Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Сара Уотерс Тонкая работа


Сара Уотерс Тонкая работа

Сообщений 21 страница 28 из 28

21

Санитары схватили меня под мышки и подняли с постели. Сестры меня так приплюснули, что теперь, когда я встала вертикально, мне казалось, я лечу. А на самом деле меня волокли под руки: на следующий день я обнаружила ссадины и царапины на пальцах ног. Но как меня тащили с нашего этажа вниз, в полуподвал, – этого я уже не помню. И как миновали «тихую» комнату, и дальше – по темному коридору – туда, где была ванна, не помню. Помню шум воды, бьющей из кранов, холод плит под ногами, по все это смутно. Но что я хорошо запомнила, так это деревянную раму, к которой меня привязали за руки и за ноги, а потом с помощью лебедки стали раскачивать над водой; я судорожно вцепилась в ремни, пытаясь высвободиться.
Еще помню, как падала, когда отпустили колесо, и как дернулась, когда его остановили, как ледяная вода сомкнулась над моим лицом, а потом хлынула в нос и в горло, едва я попыталась вздохнуть, и как выдавливала ее из себя, кашляя и задыхаясь.
Мне казалось, меня повесили.
Мне казалось, я умерла. А меня подняли из воды и снова окунули. Минута над водой, минута в воде. И так пятнадцать раз. Пятнадцать мучительных содроганий. И столько же раз я прощалась с жизнью.
А больше я ничего не помню.
...Наверное, я умерла. Я лежала в кромешной тьме. Я не видела снов. Я не думала. Нельзя сказать, что это была я, потому что я была – никто. Может, после того, что случилось, я была уже не совсем я. Потому что, когда я проснулась, все вокруг изменилось. Меня одели в прежнее платье и в прежние ботинки и отвели в прежнюю мою комнату – я шла за ними послушно, как овечка. Тело мое все было покрыто синяками, горело огнем, но я этого словно не замечала. Я не плакала. Я села и, как прочие дамы, уставилась в пустоту. Поговаривали о том, чтобы надеть на меня холстинные наручники на случай, если будет новый припадок, но я лежала так тихо, что они отказались от этой мысли. Сестра Бекон поговорила обо мне с доктором Кристи. Глаз ее был подбит, и я предположила, что, оставшись со мной наедине, она изобьет меня – но, думаю, я бы стойко выдержала побои. Но, кажется, и она изменилась, как и все вокруг. Она глядела на меня как-то странно, и когда в ту ночь я лежала, уставясь перед собой, тогда как другие дамы зажмурились, она подошла ко мне.
– Ну как, все в порядке? – спросила она ласково. Глянула на соседние кровати, потом снова на меня. – Все ничего, а, Мод? Позабавились, да? Всем нам тут время от времени нужно встряхнуться, не то с ума сойдем ...
Я отвернулась к стене. Думаю, она еще следила за мной. Но мне было все равно. Все мне теперь стало безразлично. Прежде я была постоянно на взводе. Только и думала что о побеге, и вот где оказалась в результате. Теперь же миссис Саксби с мистером Иббзом, Джентльмен и даже Мод казались мне далекими и расплывчатыми, словно в тумане. Словно мысли мои окутало дымом или кто-то задернул перед ними тяжелую штору. Когда я мысленно попыталась вновь пробежаться по улицам Боро, я поняла, что не знаю дороги. Никто здесь, кроме меня, не знал этих улиц. Если заходила речь о Лондоне, дамы вспоминали места, где проходила их светская юность, но это был какой-то другой город, о нем я понятия не имела, для меня он был все равно что Бомбей. Никто здесь не называл меня настоящим именем. Я стала откликаться на «Мод» или «миссис Риверс», порой мне казалось, что я и впрямь Мод, раз все они так считают. А иногда мне снились сны – не мои сны, а ее, а еще я вспоминала «Терновник» и то, что говорила и делала она, но так, словно это были мои собственные слова и поступки.
Сестры – все, кроме сестры Бекон, – стали со мной после ночи в ванной еще строже. Но я привыкла к тычкам и затрещинам. Привыкла видеть, как бьют других дам. Ко всему привыкла. И к постели, и к ярко горящей керосиновой лампе, к мисс Уилсон и миссис Прайс, к Бетти, к доктору Кристи. И пиявки его меня уже не так пугали. Но мне их почему-то не ставили. Он сказал, что, раз я называю себя Мод, это доказывает не то, что я иду на поправку, а что болезнь моя перешла в другую стадию и может возобновиться. Но пока не возобновилась, меня решили не лечить, так что на время меня оставили в покое. Однако поговаривали, что он теперь вообще остерегается кого-либо лечить, поскольку даму, изъяснявшуюся по-змеиному, он так прекрасно вылечил, что мать забрала ее домой, а еще две дамы скончались, а от этого денежное содержание заметно сократилось. Теперь каждое утро он щупал мой пульс, заглядывал в рот и отходил. В спальнях он теперь не задерживался, поскольку воздух там стал спертый, не продохнуть. Мы же, разумеется, проводили в них большую часть времени, я и к этому постепенно привыкла.
Одному богу известно, к чему бы еще я привыкла там. Одному богу известно, сколько бы еще меня там продержали – может быть, годы и годы. Может, столько же, сколько бедную мисс Уилсон, потому что – кто знает? – вдруг и она была не безумней меня, когда брат поместил ее сюда. Может, я и сейчас сидела бы там. При одной мысли об этом у меня мурашки бегут по коже. Я ведь могла навсегда там остаться, а миссис Саксби, мистер Иббз и Джентльмен и даже Мод – где бы они были сейчас?
И об этом я тоже задумываюсь.
Но я все-таки выбралась. Фортуна улыбнулась мне. Фортуна слепа, и невозможно предугадать, куда она повернет. Фортуна привела Елену Троянскую к грекам – так, кажется? – а принца – к Спящей Красавице. По ее велению я чуть не все лето протомилась у доктора Кристи, и вот послушайте, кого она мне послала.
С тех пор как меня окунали, прошло, думается, недель пять-шесть – на дворе еще стоял июль. Представляете, до чего я в ту пору отупела? Лето выдалось жаркое, и среди бела дня всех клонило ко сну, мы спали. Спали утром, пока колокольчик не созывал нас к обеду, а после этого дамы сидели в гостиной, клевали носом, дремали, свесив голову на грудь и пуская слюни на застиранные воротнички. Больше делать было нечего. Незачем было открывать глаза. А во сне время шло незаметно. Я тоже спала, как и все. Так много спала, что, когда сестра Спиллер однажды поутру зашла к нам в комнату и сказала: «Мод Риверс, пойдемте со мной, к вам посетитель», – им пришлось меня растолкать и снова повторить то же самое, и, когда до меня дошел смысл ее слов, я не поняла, кто бы это мог быть.
– Посетитель? – переспросила я.
Сестра Спиллер скрестила руки на груди.
– Не ожидали? Так, может, отправить его домой?
И посмотрела на сестру Бекон; та, как обычно, потирала руки и моргала.
– Плохо? – спросила участливо.
– Жалит, как скорпион, сестра Спиллер.
Та поцокала языком.
Я снова спросила:
– Посетитель? Ко мне?
Она зевнула:
– К миссис Риверс вообще-то. Вы сегодня она или как?
Я и сама не знала. Но встала, чувствуя, как предательски дрожат ноги и кровь бешено стучит в висках, потому что если посетитель – мужчина, тогда, будь я Мод, или Сью, или вообще кто угодно, он, конечно же, Джентльмен. Весь мир вокруг сжался в один этот образ, я знала лишь, что меня погубили, и виноват в этом именно он. Я посмотрела на мисс Уилсон. И вспомнила, как месяца три назад говорила ей, что, если он придет, я его убью. И я не шутила тогда. Теперь же при мысли о том, что я взгляну ему в глаза, мне вдруг стало дурно.
Сестра Спиллер заметила мою нерешительность.
– Идемте же, – сказала она, – пошевеливайтесь. Не обращайте внимания на прическу. – Я провела рукой по волосам. – Уверена, чем более безумной вы ему покажетесь, тем лучше. Не разочаруется, верно? – И посмотрела на сестру Бекон. А потом повторила: – Идем! – И я, очнувшись, заковыляла вслед за ней по коридору, а потом вниз по лестнице.
Была среда – мое счастье, хотя я тогда об этом не знала, потому что по средам доктор Кристи и доктор Грейвз садились в карету и уезжали подбирать новых сумасшедших дам и в доме было тихо. Кучка сестер и с ними двое санитаров стояли в холле перед открытой дверью, дышали свежим воздухом, у одного из мужчин была сигарета, и при появлении сестры Спиллер он спрятал ее за спину. На меня они даже не взглянули, да и я их не особо рассматривала. Я думала о том, что сейчас произойдет, и с каждой секундой волнение мое усиливалось.
– Сюда, – проговорила сестра Спиллер, кивая на дверь гостиной. Потом взяла меня под руку и потянула к себе. – И забудьте про эти ваши выходки. «Тихая» комната наготове – в такой день там только и сидеть. И не занята к тому же. А слово мое – закон, пока врачи в отъезде. Вы меня слышите?
И тряхнула меня. А потом втолкнула в зал.
– Вот она, – объявила, обращаясь к кому-то, но уже другим тоном.
Я ожидала увидеть Джентльмена. Но это был не он. Это был светловолосый голубоглазый мальчик в синей курточке, и в первую секунду, как только я его увидела, меня охватило смешанное чувство радости и разочарования, причем такое острое, что я едва не упала в обморок, потому что сперва я его не узнала и подумала, что произошла какая-то ошибка, что он к кому-то другому пришел. Потом увидела, как он удивленно вглядывается в мои черты, и тут наконец – словно имя его и облик постепенно всплыли со дна моей памяти, проступили сквозь мутную взвесь, – наконец я узнала его, хоть он и был одет не как слуга. Это был Чарльз, мальчик-слуга из «Терновника». Он рассматривал меня с удивлением, как я уже говорила, потом поднял голову и поглядел куда-то поверх меня, мимо сестры Спиллер, словно ожидая, что Мод войдет следом. И снова посмотрел на меня и округлил глаза.
И это меня спасло. За все время, прошедшее с тех пор, как я распрощалась с миссис Крем, это был первый человек, увидевший во мне не Мод, а Сью. Он вернул мне мое прошлое – и будущее тоже, потому что в тот миг, когда я стояла в дверях, смотрела ему в глаза и видела одно лишь недоумение, оторопь мою как рукой сняло, и в голове у меня сложился план. Весь как есть, до последней детали.
План был отчаянный.
– Чарльз! – сказала я. Я отвыкла разговаривать, и мой голос скорее походил на карканье. – Чарльз, меня трудно узнать. Наверное... наверное, я сильно переменилась. Но как же мило с твоей стороны, что ты решил проведать свою бывшую госпожу!
И, подойдя к нему, я взяла его за руку, по-прежнему пристально глядя ему в глаза, а потом притянула его к себе и прошептала, едва сдерживая слезы:
– Скажи, что я – это она, иначе я погибла! Я дам тебе все, что захочешь! Скажи, что я – это она. О, пожалуйста, скажи так!
Я сильнее сжала его руку, он отступил на шаг. От фуражки, которую он обычно носил, на лбу отпечатался красный рубец. В один миг все лицо его приобрело такой же цвет. Он открыл рот. И произнес:
– Мисс, я... Мисс...
Конечно же, так он должен был обращаться ко мне раньше, в «Терновнике». И слава богу, что он так сказал! Сестра Спиллер услышала его слова и произнесла с мрачным удовлетворением:
– Ну разве не чудо, как в голове-то прояснилось, стоило встретить знакомое лицо? Вот доктор Кристи порадуется!
Я обернулась к ней. Довольной ее трудно было назвать.
– Не будем заставлять молодого человека стоять тут навытяжку. Он сюда долго добирался. Да, садитесь. Только не близко, юный сэр. Неизвестно, что через минуту придет им на ум – начнутся опять истерики, с самыми тихими и то бывает. Так-то лучше. Ну а я пока тут постою, у двери, и если заметите неладное, дайте мне знать, договорились?
Мы уселись на жесткие стулья у самого окна. Чарльз все еще в замешательстве, он моргает и явно испуган. Сестра Спиллер встала перед открытой дверью. Там попрохладнее. Сложив руки на груди, она следит за нами, но время от времени отворачивается и кивает сестрам в холле, о чем-то с ними вполголоса переговаривается.
Рука Чарльза все еще в моих ладонях. Я не могу его отпустить. Склонившись к нему, дрожа от волнения, я зашептала:
– Чарльз, я... Чарльз, я никому так не радовалась, как тебе, ни разу в жизни! Ты... Ты должен помочь мне.
– Но вы ведь мисс Смит? – спросил он, тоже шепотом.
– Тише! Тише! Да. О да! – На глаза навернулись слезы. – Но здесь нельзя об этом говорить. Ты должен называть меня... – Я на всякий случай глянула на сестру Спиллер, потом продолжала, еще тише: – Ты должен называть меня «мисс Лилли». Не спрашивай почему.
О чем я в тот миг подумала? Быть может, о той даме, что говорила по-змеиному, или о двух старых дамах, скончавшихся недавно. И о том, что сказал доктор Кристи: будто болезнь моя перешла в другую стадию, но очень скоро может возобновиться. Я подумала, что, если он услышит, что Чарльз назвал меня не Мод, а Сью, врач опять примется меня лечить хуже прежнего – может, даже свяжет, посадит в «тихую», велит окунать в ванну, да и Чарльза со мной заодно. Иными словами, от страха у меня разум помутился. Но план я тем не менее придумала. И с каждой секундой я видела его все ясней.
– Не спрашивай почему, – повторила я. – Но какую же злую шутку со мной сыграли! Они придумали, что я безумна, Чарльз.
Он огляделся по сторонам.
– Это дом для умалишенных? – сказал он. – Я думал, это богатая гостиница. Думал найти там мисс Лилли. И... мистера Риверса.
– Мистер Риверс! – вздохнула я. – О, дьявол! Он обманул меня, Чарльз, и укатил в Лондон с деньгами, которые должны были стать моими. Вместе с Мод Лилли укатил! Ох, ну и парочка! А сами бросили меня здесь – умирать!..
Голос мой зазвенел от гнева, я не могла сдержаться, словно кто-то и впрямь безумный заговорил вдруг моими устами. Я сжала руку Чарльза. Так крепко стиснула, что чуть не вывернула ему пальцы. А сама с опаской поглядела на сестру Спиллер. Та как раз отвернулась – прислонясь к косяку, беседовала с другими сестрами и с санитарами, все дружно чему-то смеялись. Я снова посмотрела на Чарльза и хотела продолжить разговор. Но в лице его я заметила перемену, и это меня остановило. Лоб и щеки его из пунцовых стали белыми, и он прошептал:
– Как? Мистер Риверс уехал в Лондон?
– В Лондон, – кивнула я, – или еще куда. Хоть к черту на кулички, с него станется!
Он открыл было рот, дернулся. Потом вырвал руку и закрыл ладонями лицо.
– Ох! – проговорил он сипло, почти как я прежде. – Ох, тогда я пропал!
И, к моему великому изумлению, заплакал.
И, давясь слезами, поведал мне свою историю. Оказалось, что – как я и предполагала несколько месяцев назад – жизнь в «Терновнике» после отъезда Джентльмена показалась Чарльзу невыносимо скучной. Он начал хандрить. И так долго хандрил, что мистер Пей решил его высечь.
– Он сказал, что шкуру с меня сдерет, – пожаловался Чарльз, – да так и сделал. Боже мой, как же я орал! Но это бы еще ничего – я хочу сказать, мисс, мне бы и сотня порок нипочем, – если бы не сердечные муки.
Он так об этом сказал, что я поверила: он действительно страдал. Потом он замолк, словно представлял, что я стукну его или усмехнусь, он был готов снести любой удар. Но я ответила лишь – с горечью, конечно:
– Я тебе верю. Мистер Риверс умеет помучить.
Я в тот момент подумала про Мод. Чарльз, похоже, не заметил.
– Да! Что за джентльмен! О, разве я не прав?
Он утер нос. Потом опять принялся плакать. Сестра Спиллер поглядела на него и скривилась – и только. Может, посетители здесь всегда плачут.
Когда она снова отвернулась к собеседницам в холле, я посмотрела на Чарльза. При виде его горя у меня у самой прояснился разум. Я подождала, пока он выплачется, а потом пригляделась к нему получше. Я заметила то, что с первого раза не разглядела: шея его грязна, волосы всклокочены, как у цыпленка, местами слиплись, словно он приглаживал их, послюнив ладошку. К рукаву пристала соломинка. Брюки в пыли.
Он отер слезы и, увидев, что я изучаю его, засмущался и покраснел пуще прежнего.
Я тихо сказала:
– Расскажи мне правду, как хороший мальчик. Ты сбежал из «Терновника», да?
Он закусил губу, потом кивнул.
– И все из-за мистера Риверса? – спросила я.
Он снова кивнул. Потом вздохнул.
– Мистер Риверс все говорил мне, мисс, что с радостью взял бы меня к себе в услужение, если бы у него были деньги на нормальное жалованье. Я и подумал, уж лучше работать у него, пусть даже без денег, чем оставаться в «Терновнике». Но как отыскать его в Лондоне? Потом – вся эта заварушка с побегом. Как мисс Мод удрала, все в доме стало вверх дном. Мы решили, она к нему убежала, но наверняка никто не знал. Все охали: какой скандал! Половина девушек уволилась. Миссис Кекс тоже взяла расчет – и теперь кухаркой у других господ. Маргарет встала у плиты. Мистер Лилли в уме повредился. Мистер Пей кормит его с ложечки!
– Миссис Кекс, – повторила я, нахмурив брови. – Мистер Пей. – Эти имена были для меня как яркие огонечки: едва зажигался один, в голове тотчас становилось светлей. – Маргарет. Мистер Лилли. – А потом: – С ложечки! И все из-за... И все из-за того, что Мод сбежала с мистером Риверсом?
– Не знаю, мисс. – Он покачал головой. – Говорят, его лишь через неделю проняло, потому что поначалу он был вроде спокоен, пока не обнаружил, что кто-то повредил его книги – или что-то вроде того. Как был в библиотеке, так и упал замертво. И вот теперь даже перо в руку взять не может, а слова все забыл. Мистер Пей велел мне возить его в кресле на колесах, а я пройду десяток шагов – и в слезы! Вообще ничего делать не могу. В конце концов меня услали к тетушке, ходить за черномордыми свиньями. Говорят, – он снова шмыгнул носом, – говорят, уход за свиньями лечит от меланхолии. Хотя мне вот не помогло...
Я на миг отвлеклась от его рассказа. В голове у меня блеснул маячок – ярче остальных. Я снова взяла его за руку.
– Черномордые свиньи, говоришь? – Я впилась в него взглядом.
Он кивнул.
Тетушкой его была миссис Крем.
В деревне всегда так. Я ведь никогда не интересовалась, какая у него фамилия. Он спал в той же комнате, что и я, на том же соломенном матрасе, полном мелких жучков. Когда его тетушка принялась рассказывать про джентльмена с дамой, что приехали к ней и тайно обвенчались, он сразу догадался, кто они, но, не веря до конца своему счастью, счел за лучшее промолчать. Он узнал, что они вместе выехали в карете, а двоюродный брат, старший сын миссис Крем, который беседовал с кучером, сказал ему, как называется дом доктора Кристи и где он находится.
– Я думал, это шикарная гостиница, – повторил он, опасливо глядя по сторонам: на голые серые стены, на лампы, забранные сеткой, на оконные решетки.
Он убежал от миссис Крем три дня, вернее, три ночи назад – спал в придорожной канаве да под кустом.
– Было слишком поздно возвращаться, – сказал он, – когда я пришел сюда. У ворот я спросил мистера Риверса. Они проверили по книге и сказали: должно быть, я имею в виду его жену. Тогда я вспомнил, какой хорошей и доброй была мисс Мод, и уж если кто и может упросить мистера Риверса взять меня в услужение, так это она. И вот!
Губы его снова задрожали. Да уж, прав был мистер Пей: негоже такому большому мальчику реветь, и в другое время в другом месте я бы сама дала ему подзатыльник. Но теперь я смотрела на его слезы, и для моих измученных глаз они были как россыпи отмычек и спасительных ключиков.
– Чарльз, – сказала я, изо всех сил пытаясь казаться спокойной. – Тебе нельзя возвращаться в «Терновник».
– Еще бы, мисс, – ответил он. – Конечно нельзя! Как я вернусь? Мистер Пей с меня шкуру сдерет!
– Смею предположить, что и тетушка не очень тебе обрадуется.
Он кивнул:
– Ну да, начнет обзывать дураком.
– Тебе нужен мистер Риверс.
Он закусил губу и кивнул, не переставая плакать.
– Тогда послушай меня, – сказала я, на этот раз тихо-тихо, едва выдыхая слова, из боязни, что сестра Спиллер услышит. – Послушай меня. Я могу отвести тебя к нему. Я знаю, где его найти. Даже дом знаю. Я тебя туда отведу. Но прежде ты должен мне помочь отсюда выбраться.
Если я и слукавила, говоря, что знаю, где искать Джентльмена, то это была не совсем ложь, потому как я знала почти наверняка, что, стоит мне добраться до Лондона и заручиться помощью миссис Саксби, я быстро его отыщу. Но тогда я готова была и солгать. Думаю, и вы бы так поступили на моем месте. Чарльз уставился на меня и отер слезы рукавом.
– Помочь вам выбраться? Но как? – спросил он. – Почему вы сами не можете выйти, когда вам захочется?
Я не сразу ответила.
– Они считают меня сумасшедшей, Чарльз. Есть бумага с подписью – не важно чьей, – которая удерживает меня здесь. Таков закон. Видишь вон ту сестру? Какие у нее руки? У них тут двадцать таких же, и ручищи у них дай боже, они знают, как пустить их в ход. А теперь посмотри мне в глаза. Разве я безумна?
Он посмотрел, поморгал.
– Ну...
– Конечно же нет. Но здесь есть такие искусные безумцы, которые выдают себя за нормальных, и врачи и сестры не видят разницы между ними и мной.
И снова он огляделся по сторонам. Потом посмотрел на меня – точно так же, как за минуту до того я сама на него смотрела: как будто увидел меня впервые. Посмотрел на мои волосы, на платье, на грубые резиновые ботинки. Я поспешно спрятала ноги под платье.
– Я... я не знаю, – сказал он.
– Не знаешь – чего? В чем сомневаешься? Хочешь назад к тетушке, в свинарник? Или хочешь служить у мистера Риверса, в Лондоне... В Лондоне, заметь! Вспомни про слонов, на которых можно покататься за шиллинг. Трудно сделать выбор?
Он потупил взор. Я глянула на сестру Спиллер. Та зевнула и достала из кармана часы.
– Свиньи? – быстро проговорила я. – Или слоны? Выбирай. Ради бога, выбирай скорей.
Он пожевал губами.
– Слоны, – сказал он, помолчав немного.
– Молодец. Молодец. Слава богу. А теперь слушай. Сколько у тебя денег?
Он помялся.
– Пять шиллингов и шесть пенсов, – ответил он.
– Хорошо. Вот что ты должен сделать. Дойти до любого городка и найти слесарную мастерскую, а когда найдешь, то попросишь у них... – Я закрыла ладонью глаза. Мне показалось, что мутная вода вновь поднимается, разум затягивает пелена. Я чуть не вскрикнула от испуга. Потом пелена спала. – Попросишь у них болванку для ключа – обычного ключа, в один дюйм. Скажешь, хозяин просил. Если откажутся продавать, тогда своруешь. Не смотри на меня так! Мы им другую вернем, как только доберемся до Лондона. Когда получишь болванку, держи крепче, не потеряй. Пойдешь с ней к кузнецу. Достанешь напильник – видишь мои пальцы? – вот такой ширины. Покажи мне, какой ширины... Умница, понял. И напильник тоже храни как зеницу ока. Потом принесешь все это сюда, на следующей неделе – в следующую среду, только в среду! Ты меня слышишь? – и передашь мне. Понял меня? Чарльз?
Он уставился на меня. Я снова начала злиться. Но тут он кивнул. Потом увидел что-то за моей спиной и дернулся. Сестра Спиллер покинула наблюдательный пост у двери и теперь направлялась к нам.
– Время вышло, – сказала она.
Мы поднялись. Я оперлась о спинку стула, чтобы не упасть. Посмотрела на Чарльза – словно собиралась прожечь его взглядом. И снова схватила его за руку.
– Запомнил, что я сказала?
Он кивнул испуганно. Потупил взор. Стал высвобождать руку и отступил на шаг. Потом случилась странная вещь. Я почувствовала, как пальцы его скользнули по моей ладони, и поняла, что не могу его отпустить.
– Не уходи! – Слова вырывались из меня сами, помимо моей воли. – Не оставляй меня здесь, умоляю!
Он подскочил как ужаленный.
– Ну хватит, – сказала сестра Спиллер. – Времени нет. Пойдемте.
И попыталась отцепить меня. Ей это не сразу удалось. Высвободив руку, Чарльз сразу же прижал кулак к губам.
– Печально, не правда ли? – сказала ему сестра Спиллер, придерживая меня. Плечи мои вздрагивали. – Не обращайте внимания. Они все так. Мы говорим, лучше вовсе не приходить, чем так. Лучше не напоминать им о доме. Они от этого возбуждаются.
И крепче обхватила меня. Чарльз побрел к выходу.
– И непременно расскажите домашним, в каком плачевном виде вы ее застали, обещаете?
Он посмотрел на нее, потом на меня и кивнул.
Я сказала:
– Чарльз, прости меня. – Зубы мои стучали, трудно было говорить. – Не обращай внимания. Это ничего. Ничего страшного.
Но я же видела, как он смотрит на меня: думает небось, что я и впрямь сумасшедшая, а раз он так думает, тогда я пропала, так навсегда и останусь у доктора Кристи и никогда не увижу миссис Саксби, и никогда не смогу отомстить Мод. И благодаря этой мысли я пересилила страх. Взяла себя в руки, и сестра Спиллер меня наконец отпустила. Подошла другая сестра – проводить Чарльза до дверей. Мне разрешили посмотреть, как он уходит, и – о! – это все, что мне оставалось делать, а так ведь хотелось броситься следом за ним! Он обернулся, споткнулся на пороге и встретился со мной глазами. Вид у него был ошарашенный.
Я попыталась изобразить улыбку, но, наверное, у меня это плохо получилось.
– Помни! – крикнула я ему неожиданно для себя самой звонким и пронзительным голосом. – Помни про слонов!
Сестры так и покатились со смеху. Одна пихнула меня в бок. Силы мои иссякли, и от несильного тычка я свалилась как подкошенная. Лежала, скорчившись, на полу, а они стояли надо мной и хохотали: «Слоны, вот умора!» – и утирали слезы.
Неделя прошла ужасно. Разум ко мне вернулся, и в доме стало совсем невыносимо, и я подумала, до чего же я дошла, раз к такому притерпелась. Что, если за следующие семь дней снова привыкну? А может, я отупела? Что, если Чарльз вернется, а я с перепугу его не узнаю? Эта мысль меня едва не доконала. И я решила делать все возможное, чтобы опять не скатиться в прежнее полуобморочное состояние. Я щипала себя за руки, пока они не почернели от синяков. Кусала язык. Каждое утро я просыпалась с ужасным ощущением, что время уходит, а я его не замечаю. «Какой сегодня день недели?» – спрашивала я у мисс Уилсон и миссис Прайс. Они, разумеется, не знали. Мисс Уилсон всегда казалось, что Страстная пятница. Тогда я обращалась к сестре Бекон.
– Какой сегодня день недели, сестра Бекон?
– День наказания, – всегда отвечала та, потирая больные руки.
И еще я боялась, что Чарльз не придет больше – что я напугала его своим безумным видом или что с ним что-нибудь случится. Я представляла себе всякие, даже вовсе невероятные причины, по которым он не сможет прийти сюда: например, его поймают цыгане или воры, затопчут быки или попадутся порядочные люди и уговорят вернуться домой. Однажды всю ночь лил дождь, и я представила, как он там спит в канаве: что, если канаву зальет водой и он утонет? Потом сверкнула молния, прогрохотал гром, и я представила, как он прячется под деревом, а в руке – напильник...
Так прошла неделя. Настала среда. Доктор Грейвз и доктор Кристи укатили в карете, а чуть позже сестра Спиллер заглянула к нам и сказала, глядя на меня:
– Вот чаровница наша! Опять к вам давешний паренек, с новым визитом. Пора объявлять о помолвке, раз такое дело...
И повела меня вниз. В холле легонько ткнула меня в бок.
– Только без проказ, – предупредила она.
Чарльз на этот раз выглядел совсем запуганным.
Мы сели, как и раньше, на стулья у окна, и опять сестра Спиллер стояла в дверях и болтала с товарками в холле. Некоторое время мы сидели молча. Щеки у него были белы как мел. Я спросила шепотом:
– Чарльз, ты сделал, что я велела?
Он кивнул.
– Болванка?
Он снова кивнул.
– И напильник?
Снова кивок. Я закрыла лицо ладонями.
– Но на болванку, – сказал он жалобным тоном, – ушли почти все деньги. Слесарь сказал, что есть болванки, которые болванистее других. Вы меня не предупредили. Я взял самую болванистую.
Я раздвинула пальцы и встретилась с ним глазами.
– Сколько вы ему дали? – спросила я.
– Три шиллинга, мисс.
Три шиллинга за шестипенсовую болванку! Я снова прикрыла рукой глаза. Потом выпалила:
– Не важно, не важно. Все равно молодец.
И рассказала ему, что делать дальше. Он должен быть вечером у стены парка. Должен отыскать место, где растет самое высокое дерево, и ждать меня там. Может быть, всю ночь придется ждать, потому что я не могу сказать наверняка, сколько времени займет у меня побег. От него требуется только, чтобы он ждал и был готов бежать в любую минуту. А если я не приду, значит, что-то мне помешало, и в этом случае он должен прийти туда же на следующую ночь и опять меня ждать – и так три ночи подряд.
– А если вас и тогда не будет? – спросил он, округлив глаза.
– Если меня и тогда не будет, – сказала я, – ты вот что сделай: отправляйся в Лондон, найдешь там улицу, которая называется Лэнт-стрит, там живет одна дама по имени миссис Саксби, расскажешь ей, где я и что со мной. Боже мой, Чарльз, как же она меня любит! И тебя полюбит, раз ты мой друг. Она придумает, что делать.
Я отвернулась. Глаза мои наполнились слезами.
– Сделаешь? – спросила я наконец. – Поклянись!
Он поклялся.
– Дай руку, – сказала я потом и, заметив, как она дрожит, не решилась доверить ему тайную передачу болванки и напильника, боялась, что уронит.
Вещи лежали у него в кармане, и я вытянула их незаметно, перед тем как мы расстались, – пока сестра Бекон смотрела на нас и умилялась, как он целует меня в щеку и краснеет. Напильник перекочевал ко мне в рукав. Болванку я зажала в руке и, когда поднималась по лестнице, наклонилась, будто бы подтянуть чулок, и незаметно сунула в ботинок.
Потом я легла на кровать. Подумала о взломщиках, известных мне лично или понаслышке, припомнила, как они похвалялись. Я теперь как они. У меня есть напильник, у меня есть болванка. И дружок по другую сторону ограды сумасшедшего дома. Теперь остается только раздобыть ключ – и за короткое время выпилить копию.
И вот как я это сделала.
В тот вечер, когда сестра Бекон уселась на стул тереть пальцы, я сказала:
– Сестра Бекон, можно, сегодня я поухаживаю за вами? Вместо Бетти. Бетти это не нравится. Она говорит, что мазь воняет, как котлета.
Бетти только рот разинула.
– У-у! У-у! – заскулила она.
– О господи! – сказала сестра Бекон. – Как будто мало нам жары. Успокойтесь, Бетти! Котлетой воняет, говорите? И это плата за всю мою доброту?
– Да нет же! Не говорила я!
– Говорила. Как котлета на сковородке, – сказала я. – Позвольте, я это сделаю. Смотрите, какие у меня ловкие и нежные руки.
Сестра Бекон поглядела, но не на руки мои, а на лицо. Потом закатила глаза.
– Бетти, заткнись! – сказала она. – Какой шум, а у меня пальцы огнем горят. Мне-то все равно, кто это сделает, но лучше уж спокойная девочка, а не шумная. Вот они. – С этими словами она сунула было большой палец в карман, но тут же выдернула, морщась от боли. – Выньте их, – попросила меня.
Она имела в виду ключи. Я, помедлив немного, вытащила их. В кармане они нагрелись. Она следила за мной.
– Вот этот малюсенький, – сказала она.
Я схватила его, остальные звякнули, провиснув на цепи. Я подошла к шкафу и сняла с полки банку с мазью. Бетти месила воздух ногами и рыдала в подушку. Сестра Бекон откинулась на спину, засучила рукава. Я села рядом и стала втирать мазь в раздутые пальцы – я сотни раз видела, как это делается, и просто повторяла движения. Так я натирала ее примерно с полчаса. Иногда она морщилась, вскрикивала. Потом веки ее опустились, но она продолжала следить за мной из-под полуопущенных ресниц. Вид у нее стал мечтательный и, я бы даже сказала, счастливый.
– Не так уж и трудно, да? – пробормотала она. – Как, по-вашему?
Я промолчала. В этот момент я думала не о ней, а о том, через что мне предстоит пройти сегодняшней ночью. И если она и заметила, что лицо у меня разгоряченное, то наверняка приписала это стыдливости. Если я и казалась сегодня не такой, как всегда, то что ей до этого? Все мы здесь чудные... Наконец она зевнула, отняла руки, потянулась и во мне будто что-то оборвалось. Она этого не заметила. Я пошла относить банку обратно в шкаф. Сердце замирало в груди. На все про все у меня была лишь секунда. Ключ от шкафа торчал в дверце, на нем висела вся связка – тот, что был нужен мне, дверной, был как раз в самом низу. Красть его я не собиралась – она бы заметила. Но на Лэнт-стрит частенько заглядывали всякие типы – кто с куском мыла или воска, кто с комом замазки... Я схватила ключ и быстро, но очень осторожно сунула его в банку и придавила.
На поверхности отпечатались все щербинки бородки – лучшего и желать не надо. Я только глянула – и быстро завинтила крышку, а потом поставила банку на полку. Дверь шкафа я прикрыла, но только сделала вид, что запираю. Ключ я протерла об рукав. Отнесла его сестре Бекон, та снова, как прежде, оттопырила большим пальцем карман.
– Сюда, сюда, – сказала она, когда я опускала связку в карман. – На са-амое дно. Вот так.
Я не могла смотреть ей в глаза. Пошла к своей кровати, оставив ее сидеть и дремать, как она всегда делала, пока сестра Спиллер не придет давать нам лекарства. Я в последнее время выпивала свою порцию заодно со всеми, но сегодня выплеснула – на этот раз на матрас – и вернула пустую кружку. Потом стала ждать, что сестра Бекон будет делать дальше. Если бы она пошла к шкафу – скажем, за газетой, за печеньем или за своим вязаньем или еще за чем, если бы она пошла к шкафу и, обнаружив, что он открыт, заперла бы его, тем самым испортив мой план, я даже не знаю, что сделала бы. Убила бы ее, наверное. Но, слава богу, этого не случилось. Она просто сидела на стуле и спала. Она спала так долго, что я уж стала беспокоиться: а вдруг она вообще никогда не проснется? Тогда я покашляла, потом бросила об пол башмак, еще поерзала на кровати – так, чтобы железные ножки заскрежетали, – она все не просыпалась. Неожиданно проснулась сама: привиделось ей что-то во сне. Встала, переоделась в ночную сорочку. Я, прикрыв рукой лицо, следила за ее действиями сквозь пальцы: видела, как она стоит, почесывая живот, как озирается, вглядываясь в лица спящих, потом замечает меня, и словно ее осеняет какая-то мысль...
Но, похоже, она от этой мысли отказалась. Может быть, из-за жары. Она снова зевнула, повесила цепочку с ключами себе на шею, улеглась в постель и вскоре захрапела.
Я стала считать храпы. Досчитав до двадцати, встала. Как привидение, пошла к шкафу и достала банку с мазью.
И принялась вытачивать ключ. Не могу сказать, сколько времени на это ушло. Знаю только, что не один час – потому что, конечно же, хотя напильник был тонкий и я работала, накрывшись с головой простыней и покрывалом, чтобы не слышно было, все же скрежет железа казался мне чересчур громким, и я пилила, лишь когда сестра Бекон в очередной раз всхрапывала. Но даже и тогда я не могла пилить быстрей, потому что приходилось все время прикладывать болванку к отпечатку и сравнивать, что получилось, а еще пальцы сводило от боли и надо было их разминать, они стали потными, и болванка все норовила выскользнуть из рук. Тяжко пришлось, но нечего делать... Казалось, я чувствую, как ночь истекает, уходит, словно песок сквозь пальцы, а когда сестра Бекон не храпела, я делала передышку и ненадолго приходила в себя – переводила взгляд с одной кровати на другую, смотрела на лица спящих дам, и в комнате было так тихо, что, казалось, время остановилось и я в нем застыла навеки. В ту ночь обошлось без кошмаров, никто не кричал, не звал на помощь, колокол не звонил, всех сморил глубокий сон. И лишь одна бессонная душа была во всем доме, а может, и в целом мире, да только я знала, что и Чарльз сейчас тоже не спит – стоит по другую сторону каменной ограды, ждет меня, а за ним – где-то далеко-далеко – миссис Саксби тоже ждет: может, вздыхает обо мне, лежа в постели, или ходит взад-вперед, заламывая руки, зовет меня по имени... И от этой мысли я с удвоенной силой накидывалась на работу, и рука, державшая напильник, двигалась еще быстрее и увереннее...
Наконец настал миг, когда, поднеся болванку к банке, я увидела, что выемки совпадают. Ключ был готов. Я сжимала его, словно в полусне. Пальцы мои запачкались в железной пыли, липкой от пота, и онемели от напряжения. Надо бы перевязать платком, но я не стала. Очень осторожно встала с кровати, надела клетчатое платье, сунула ноги в резиновые башмаки. И еще прихватила гребешок сестры Бекон. Вот и все. Когда я брала его с ночного столика, она повернула голову. Я затаила дыхание, но она не проснулась. Я постояла немного, глядя ей в лицо. И внезапно почувствовала угрызения совести. И подумала: «Как она, должно быть, огорчится, когда узнает, как я ее провела!» Я вспомнила, как она обрадовалась, когда я предложила помазать ей руки.
Странная мысль, и в такой неподходящий момент! Я посмотрела на нее еще некоторое время, потом направилась к двери. Медленно, очень медленно вложила ключ в замочную скважину. Медленно, очень медленно стала поворачивать. «Боже, помоги, – прошептала я, когда ключ повернулся. – Дорогой Господь, клянусь, я буду хорошей, буду честной до конца своих дней, обещаю тебе...» Ключ заело, и он застрял. «Черт побери!» – ругнулась я. Наверное, я все-таки плохо сработала, и теперь он не проворачивался ни вправо, ни влево. «Черт! Вот дрянь какая!» Я схватилась покрепче, нажала – опять ничего – и наконец оставила попытки. Вернулась к своей кровати, взяла банку с мазью, густо смазала замочную скважину снаружи, потом вдула в нее мазь. Потом, не помня себя от страха, снова взялась за ключ, и на этот раз – на этот раз он провернулся.
После этого мне предстояло открыть еще три двери. С каждой из них было так же: сначала замок заедало, и его приходилось смазывать, – и каждый раз я с ужасом прислушивалась к скрежету металла и спешила побыстрее повернуть ключ. Но никто не проснулся. В коридорах было жарко и тихо, на лестнице и в холле не было слышно ничьих шагов. Входная дверь была на засовах, так что ее можно было открыть и без ключа. Я оставила ее открытой. Все оказалось так просто, как тогда, когда мы с Мод убегали из «Терновника», и только на аллее перед домом мне вдруг сделалось страшно, потому что, ступив на гравий, я услышала шаги, а потом голос. Кто-то тихонько позвал: «Эй!» – и я чуть не умерла на месте. Я думала, меня окликают. Потом послышался женский смех, и я увидела две мужские фигуры: это были мистер Бейтс с напарником и еще с ними была сестра Флю с косящим глазом. «Какие у вас...» – начал было мужской голос, но окончания фразы я не услышала. Они прошли за кустами, ближе к дому. Сестра Флю опять хохотнула. Потом смех оборвался, и снова все стихло.
Я не стала дожидаться, чем все это кончится. Я побежала – сначала осторожно, на цыпочках, через гравийную дорожку, потом – быстро и не таясь – по зеленому газону. На дом я даже не оглянулась. Я не думала о дамах, оставшихся там. Наверное, надо было на бегу бросить ключ на дорожку в огороженном садике, чтобы кто-нибудь из гуляющих его подобрал. Но я этого не сделала. Я спасала только себя. Мне было слишком страшно. Отыскала самое высокое дерево, еще полчаса ушло на то, чтобы взобраться по узловатому стволу, – я срывалась, падала, снова карабкалась, и в другой раз упала, и в третий, и в четвертый, но в конце концов как-то ухитрилась забраться на нижний сук, а с него уже перелезла на следующий, над ним, и так, хватаясь за трескучие колышущиеся ветви, добралась до стены... Как мне это удалось, один бог ведает. Но знаю лишь одно: мне это удалось.
– Чарльз! Чарльз! – тихонько окликнула я, перегнувшись через кирпичную стену.
Ответа не было. Но ждать я не стала. Прыгнула. Ударилась о землю и вдруг услышала вопль. Это был он. Он так долго ждал, что в конце концов заснул. Свалившись, я чудом его не задела.
От его крика залаяла собака, за ней – другая. Чарльз испуганно зажал рукой рот.
– Бежим! – сказала я.
И схватила его за руку. И мы побежали прочь.
Мы бежали по траве, ломились сквозь живые изгороди. Ночь была темной, дороги не разобрать, и я со страху решила идти напролом. Чарльз то и дело спотыкался или хватался за бок, чтобы перевести дух, и тогда я останавливалась и прислушивалась, но ничего не было слышно, разве что птичка защелкает да ветер подует или мышь прошуршит в траве. Вскоре начало светать – мы увидели светло-серую полосу дороги.
– Куда дальше? – спросил Чарльз.
Я не знала.
Когда мне в последний раз привелось выбирать дорогу? Не помню, должно быть, очень давно. Я огляделась по сторонам, и земля под светлеющим небом показалась мне пугающе широкой и необозримой. Потом я заметила, что Чарльз смотрит на меня и ждет. Я подумала о Лондоне.
– Туда, – сказала я и уверенно зашагала вперед, и страх как ветром сдуло.
Так потом и было всю дорогу: стоило нам оказаться на перекрестке двух или трех дорог, я останавливалась и мысленно представляла себе Лондон, и, словно Дика Уиттингтона,
[16]
меня вдруг осеняло, в какую сторону идти. Когда небо стало совсем бледным, послышался топот копыт и скрип колес. Конечно, лучше, если бы нас кто-нибудь подвез, но каждый раз, завидев телегу или экипаж, я опасалась: а вдруг это за нами погоня, из сумасшедшего дома? И лишь когда мы увидели пожилого фермера, выезжавшего из ворот в тележке, запряженной осликом, я подумала: уж он-то точно не из людей доктора Кристи. И мы кинулись ему наперерез, он придержал ослика, мы сели к нему и ехали так примерно час. Я расплела косы, вычесала из волос нитки, и после этого волосы у меня встали дыбом, а покрыть их было нечем, так что я взяла у Чарльза платок и повязала его на голову. Я сказала, что мы брат с сестрой, что гостили у тетушки и теперь возвращаемся обратно в Лондон.
– В Лондон, говоришь? – удивился фермер. – Сказывали, там можно сорок лет прожить и ни разу не встретить соседа. Верно это?
Он ссадил нас на обочине на подъезде к городку и показал, куда идти дальше. Мы проехали около девяти или десяти миль. Оставалось еще сорок. Было раннее утро. Мы нашли пекарню и купили хлеба, но женщина в лавке так подозрительно поглядывала на мои волосы, одежду и резиновые ботинки, что я подумала: зря мы сюда зашли, лучше уж остаться голодными. Мы уселись на траве на погосте у церкви, меж двух покосившихся надгробий. С колокольни донесся звон, и мы оба вздрогнули.
– Семь часов, – сказала я. У меня вдруг испортилось настроение. Я покрутила гребешок сестры Бекон. – Сейчас они, наверное, проснутся и увидят, что меня в постели нет. Если раньше не увидели.
– Мистер Пей начищает ботинки, – произнес Чарльз, и губы его дрогнули.
– Подумай лучше о ботинках мистера Риверса, – быстро перебила я его. – Наверняка их нужно почистить. В Лондоне с ботинками просто ужас что делается.
– Правда?
Он сразу повеселел. Мы доели хлеб, встали, отряхнулись. Мимо прошел человек с лопатой. Он посмотрел на нас примерно так же, как женщина в хлебной лавке.
– Думает, мы лудильщики, – сказал Чарльз, глядя ему вслед.
Но я представила, как люди из сумасшедшего дома рыщут по округе, спрашивают, не видел ли кто девчонку в клетчатом платье и в резиновых башмаках.
– Идем. – Я решительно встала, и мы снова свернули с дороги и пошли по тропинке, через поле.
Мы старались держаться как можно ближе к живой изгороди, хотя трава там была выше и идти было труднее.
Солнечные лучи нагрели воздух. Появились бабочки и пчелы. Я то и дело останавливалась, снимала с головы платок и вытирала потное лицо. Я никогда в жизни не ходила так далеко и таким быстрым шагом, а в последние три месяца и вовсе топталась на пятачке за каменной стеной. На пятках у меня вскочили волдыри размером с шиллинг. Я подумала: «Нет, не видать мне Лондона!»
Но каждый раз, когда я так себе говорила, я вспоминала о миссис Саксби – интересно, какое у нее будет лицо, когда я шагну за порог нашего домика на Лэнт-стрит. И еще вспомнила о Мод – где бы она сейчас ни была. Какое у нее лицо.
Хотя лицо ее мне виделось сейчас довольно смутно. И это было странно.
Я сказала:
– Скажи-ка, Чарльз, какие у мисс Лилли глаза? Карие или голубые?
Он посмотрел на меня ошарашенно:
– По-моему, карие, мисс.
– А ты уверен?
– Мне так кажется, мисс.
– Ну, наверное, ты прав.
Но все-таки полной уверенности не было. Я прибавила шагу. Чарльз бежал рядом, тяжело дыша.

0

22

Ближе к полудню мы увидели впереди ряд сельских домиков, за ними начиналась деревенская улица. Я велела Чарльзу остановиться, и мы притаились у изгороди, за кустами, чтобы получше рассмотреть окна и двери. Из одного окошка высунулась девушка – она вытряхивала тряпки, но через минуту скрылась, и окно захлопнулось. В другом окне мелькнула женщина с ведерком и тоже вскоре скрылась. Окна следующего дома были наглухо закрыты и темны, но я предположила, что за ними есть что-нибудь, что можно стащить: подойти, например, к дому и постучаться, и, если никто не выглянет, можно попытаться отодвинуть щеколду. Но пока я раздумывала, собираясь с духом, в крайнем доме послышались голоса. Мы посмотрели туда: у калитки стояла женщина, а рядом с ней двое детишек. Женщина надевала чепец и целовала детей на прощанье.
– А ты, Дженет, – говорила она старшей девочке, – приглядывай пока за малышом. Я вернусь и дам тебе яичко. Можешь пока подшить платочек, только осторожней, не уколись иглой.
– Хорошо, мама, – ответила девочка.
Она подставила щеку для поцелуя, потом залезла на перекладину калитки и стала на ней качаться. Мамаша пошла прочь, мимо нас с Чарльзом, но нас не заметила – мы спрятались за кустами.
Я проводила ее взглядом. Потом посмотрела на девочку – она теперь слезла с калитки и, держа за ручку братика, направлялась к дому. Дверь дома распахнута.
Я поглядела на Чарльза и сказала:
– Чарльз, судьба нам наконец улыбнулась. Дайка мне шестипенсовик, а?
Он пошарил в кармане.
– Нет, этот не годится. А получше у тебя нет?
Я выбрала самую блестящую монетку и для пущего блеска потерла о рукав.
– Что вы задумали, мисс? – спросил он.
– Не важно. Стой здесь. И если кто пойдет, свистни.
Я разгладила юбку, потом вышла из-за укрытия и шагнула за калитку, словно только что с дороги. Девочка оглянулась и увидела меня.
– Ну как, все в порядке? – спросила я. – Ты ведь Дженет, верно? Я только что встретила твою маму. Смотри, что она мне дала. Монетку. Правда, красивая? Она сказала: «Передайте, пожалуйста, эту монетку моей малышке Дженет и еще, что я прошу ее сбегать в лавку и купить муки». Сказала, что забыла и только что вспомнила. Ты ведь знаешь, что такое мука? Ну и умница. И знаешь, что еще твоя мама сказала? Она сказала: «Моя дочка Дженет такая умница, скажите ей, пусть сдачу оставит себе – на конфеты». Ты ведь любишь конфеты? Я тоже. Вкусные, да? Только их грызть трудно. Но ничего. Вижу, у тебя еще не все зубки выросли. А как блестят, прямо жемчужинки! Скорей беги, пока остальные не выросли! А я подожду тебя здесь и пригляжу за домом. Как монетка-то сверкает, а?! А братик твой – хочешь взять его с собой? Молодец, умница...
Это была гнусная уловка, и мне самой было противно – но что я могла поделать! Меня ведь точно так же провели. А пока я все это говорила, я украдкой поглядывала на окна соседних домов и на дорогу, но никого вокруг не было. Девочка положила монету в карман передника, подхватила на руки братца и заковыляла прочь. Проводив ее взглядом, я стрелой метнулась к дому. Жили тут бедно, но наверху в сундуке я нашла пару черных туфель более или менее мне по ноге и ситцевое платье, завернутое в бумагу. Я подумала, что это платье, должно быть, женщина надевала на свадьбу, и – видит бог! – чуть было не отложила его, но в конце концов все-таки взяла.
И еще взяла черную соломенную шляпку, шаль, пару шерстяных чулок и пирог из кладовки и прихватила нож.
И – бегом к Чарльзу, прятавшемуся за изгородью.
– Отвернись, – сказала я ему, а сама переоделась. – Теперь повернись! Ну, чего испугался, как девчонка какая! Будь она проклята, проклята!
Я, конечно же, имела в виду Мод. И думала о малышке Дженет, как она возвращается домой с мешочком муки и с кульком конфет. Подумала о ее матери, как, придя домой под вечер, она обнаружит, что платья-то свадебного и нет!
– Будь она проклята!
Я схватила перчатку Мод и терзала ее зубами, пока швы не лопнули. Потом швырнула ее на дорогу и стала топтать ногами. Чарльз смотрел на все это, и в глазах его застыл ужас.
– Не смотри на меня так, молокосос! – сказала я. – О-о-о!
Но потом я испугалась, что нас заметят. Подняла перчатку и сунула обратно за ворот, завязала ленты шляпки. Платье, которое мне выдали в сумасшедшем доме, и резиновые башмаки я выбросила в ближайшую канаву. Чулки оказались плотные, а туфли удобные, разношенные. Платье было в мелкую розочку, шляпка отделана по краю маргаритками. Я представила, как выгляжу со стороны – ну просто молочница с картинки из бакалеи.
Но в сельской местности как раз то, что надо, решила я. Мы выбрались из укрытия и вышли на проселочную дорогу, и через некоторое время нам встретился еще один старый фермер, несколько миль мы проехали с ним, потом снова пошли пешком.
Мы по-прежнему спешили, выбиваясь из сил. Чарльз всю дорогу молчал. Наконец он проговорил:
– Вы взяли эти туфли и это платье без спросу.
– И пирог тоже, не забывай, – ответила я. – И спорим, ты его съешь.
Я сказала, что, как будем в Лондоне, пошлем женщине ее платье и купим ей новый пирог, с пылу с жару. Чарльз посмотрел недоверчиво. Мы устроились на ночь в амбаре на сеновале, он повернулся спиной ко мне, и я заметила, что плечи его подрагивают. «Может, ему взбредет в голову удрать от меня, пока я сплю», – подумала я, и потому, дождавшись, когда он заснул, связала шнурок его ботинка со своим шнурком, чтобы уж точно проснуться, если он вздумает бежать. Да, с ним было хлопотно, но уж лучше с ним, чем без него, тем более что люди доктора Кристи ищут одну сбежавшую девушку, а не девушку с братом. В крайнем случае удеру от него, как только доберусь до Лондона.
Но до Лондона еще так далеко! Воздух был чистым и свежим. В какой-то момент я проснулась и увидела сплошные коровьи морды. Коровы обступили нас со всех сторон и разглядывали, и одна из них при этом кашляла, как человек. Только не говорите мне, что это нормально. Я разбудила Чарльза, он испугался не меньше моего. Вскочил, хотел бежать – и, конечно же, упал и чуть не выдернул мне ногу. Я развязала шнурки. Мы, пятясь, выбрались из амбара, потом побежали, потом пошли шагом. И увидели, как из-за холма встает солнце.
– Значит, там восток, – сказал Чарльз.
Ночь была холодная, почти как зимой, но холм оказался крутой, так что мы успели согреться, пока взбирались. Когда влезли на вершину, солнце уже поднялось над горизонтом и стало светлее. Я подумала: «Разливается заря» – и представила себе, как утро – такое огромное яйцо – разбивается, а желток разливается по всей округе. Перед нами как на ладони лежала вся наша зеленая страна – с реками, дорогами, с живыми изгородями, церквами, печными трубами, из которых тонкими струйками поднимался дымок. И если смотреть вдаль – там все выше вздымались трубы, все шире становились дороги и реки, все толще и плотнее столбики дыма, и, наконец, в самой дальней дали все это сливалось в одно темное расплывчатое пятно, серое, как уголь в камине, лишь кое-где прорезанное яркими вспышками света, – это солнечный луч взблескивал на глади стекла или выхватывал из черноты позолоченный шпиль собора.
– Лондон, – сказала я. – Там Лондон!
Глава шестнадцатая
Но добрались мы до него только под вечер того дня. Конечно, можно было найти железнодорожную станцию и сесть на поезд, но я решила поберечь оставшиеся денежки – на еду пригодятся. Поэтому мы поначалу прошлись вместе с мальчишкой, который нес на спине большущую корзину с луком: он проводил нас до места, куда приходят фуры за овощами для городских рынков. Но мы опоздали: основная развозка была с раннего утра, и в конце концов мы попросились в фургон, запряженный старой клячей, – хозяин ее вез в Хаммерсмит
[17]
фасоль на продажу. Он сказал, что Чарльз похож на его сынишку, так что я усадила Чарльза вперед, а сама села позади, там, где была фасоль. Прислонилась щекой к ящику и стала смотреть вперед, на дорогу – когда мы поднимались на горку, Лондон словно становился ближе. Наверное, можно было поспать, но я все смотрела и смотрела. На дороге тем временем становилось все больше повозок, живые изгороди постепенно уступали место частоколам, потом обочь дороги появились каменные стены, вместо листвы сплошь пошел кирпич, вместо травы – шлак и пыль, вместо канав – каменные бордюры. Когда телега наша проезжала мимо какой-то стены, сплошь уклеенной трепещущими на ветру бумажками, я протянула руку и оторвала кусочек – подержала в руках и пустила по ветру. На ней была нарисована рука, сжимающая пистолет. На пальцах остался грязный след. И тогда я поняла, что я дома.
Из Хаммерсмита мы пошли пешком. Эта часть Лондона была мне незнакома, но я все равно каким-то тайным чутьем угадывала, куда идти, – точно так же это было со мной на развилках проселочных дорог. Чарльз шел рядом, щурился и то и дело хватал меня за рукав, в конце концов я взяла его за руку, чтобы перевести через улицу, да так и не отпускала. Я видела наши отражения в широких стеклах витрин: я в капоре, он в простой курточке – ну точно придурки какие.
Наконец мы добрались до Вестминстера, где открывался хороший вид на реку, и тут я была вынуждена остановиться.
– Погоди, Чарльз, – сказала я.
Отвернулась и схватилась за сердце. Я не хотела, чтобы он видел, как я взволнована. Но потом, когда волнение чуть улеглось, я принялась размышлять.
– Нам сейчас не стоит переходить на тот берег, – сказала я, когда мы продолжили путь.
Я испугалась: а вдруг мы на кого-нибудь наткнемся? Что, если на Джентльмена? Или, скажем, он на нас? Конечно, он не станет марать об меня руки, но пятнадцать тысяч фунтов – это же целая куча денег, так что он вполне может нанять головорезов, чтобы сделали это черное дело за него. До сих пор подобная мысль не приходила мне в голову. Я думала только о том, как поскорее добраться до Лондона. А теперь я стала беспокойно озираться по сторонам. Чарльз это заметил.
– Что такое, мисс? – спросил он.
– Ничего, – ответила я. – Я только вот думаю, тут тоже могут быть люди от доктора Кристи. Давай лучше свернем.
И потянула за собой в тенистый и узкий проулок. И вдруг мне подумалось, что как раз на темной и тесной улице нас вернее всего схватят. И вместо этого – а мы как раз были у Чаринг-Кросс
[18]
– свернула на Стрэнд.
[19]
Через некоторое время мы вышли в начало какой-то улицы, где находились всего две-три лавчонки с подержанной одеждой. Я пошла к первой попавшейся и купила Чарльзу шерстяной шарф. А себе купила вуаль.
Продавец ухмыльнулся.
– А может, шляпку лучше? – спросил он. – Грех прятать такое личико.
Я протянула руку за сдачей.
– Личико обойдется, – ответила я. – И задница тоже.
Чарльз поморщился. Но мне не было до него дела. Я надела вуаль и почувствовала себя уверенней. С капором и ситцевым платьем она смотрелась ужасно, но пусть лучше думают, что я прячу шрамы или еще какое уродство. Я заставила Чарльза замотать шарф вокруг подбородка и надвинула ему кепку по самые брови. Когда он стал жаловаться, что ему жарко, я сказала:
– А если шпионы доктора Кристи схватят меня раньше, чем я приведу тебя к мистеру Риверсу, будет еще жарче!
Он посмотрел вдаль, на запруженную лошадьми и экипажами улицу на Лудгейт-Хилл. Было шесть часов вечера, в это время все куда-то едут.
– Так когда же вы меня к нему приведете? – спросил он. – И далеко ли отсюда он живет?
– Совсем недалеко. Но надо быть осторожными. Дай подумать. Найдем какое-нибудь укромное место...
Мы дошли до собора Святого Павла. Вошли внутрь. Я села на скамью, а Чарльз ходил туда-сюда и смотрел на статуи. Я подумала: «Надо только добраться до Лэнт-стрит, и тогда я спасена», но меня тревожила мысль: что наплел обо мне Ричард нашим знакомым в Боро? Что, если он настроил против меня племянников мистера Иббза? Что, если встречу Джона Врума прежде, чем увижусь с миссис Саксби? Его и настраивать не надо, к тому же он сразу узнает меня, даже под вуалью. Надо быть осторожной. Надо сперва понять обстановку в доме – и ни в коем случае не соваться наобум. Это будет трудно – осторожничать и сдерживаться, но я вспомнила о своей матери, которая не осторожничала – и что с ней в результате стало.
Я поежилась. В соборе было холодно, несмотря на июльскую жару. Краски на стеклах собора померкли – скоро и вовсе стемнеет. У доктора Кристи нас повели бы сейчас в столовую, ужинать. Дали бы хлеб с маслом и чай... Чарльз подошел и сел рядом. Вздохнул. Кепку он снял и держал в руке, и его светлые волосы блестели. Губы у Чарльза были ярко-розовые. Появились три мальчика в белых одеяниях, они стали зажигать лампы и свечи, я взглянула на него и подумала: его бы так нарядить – и неплохо бы среди них смотрелся.
Потом бросила взгляд на его курточку. Она была добротная, хотя и пыльная.
– Сколько у нас денег, Чарльз? – спросила я.
Оставалось всего полтора пенни. Я повела его в ломбард на Уотлинг-стрит, и мы выменяли его куртку на два шиллинга.
Он плакал, отдавая ее.
– Ну вот, – говорил он, – как я теперь покажусь на глаза мистеру Риверсу? Он не захочет брать мальчишку в одной рубашке!
Я сказала, что через день-другой мы заберем куртку. Купила ему креветок и кусок хлеба с маслом и еще чашку чая.
– Лондонские креветки, – сказала я. – Вкусные, правда?
Он не ответил. Когда мы снова пустились в путь, он чуть приотстал – шел, обхватив руками плечи, и глядел под ноги, на дорогу. Глаза у него покраснели – от слез, а может, песчинка попала.
По мосту Блэкфрайарз мы перешли на другой берег реки, а там, хоть и прежде я двигалась с опаской, приходилось все время быть начеку. Мы старались держаться подальше от темных переулков, поближе к людным дорогам, и в сумерках – в неверном обманчивом свете, что так на руку всяким мошенникам, лучше даже, чем ночная тьма, – нам легче было прятаться. Каждый шаг тем не менее приближал нас к цели: я начала узнавать дома и даже кое-кого из встречных, и у меня стеснило дыхание и мысли смешались – это было невыносимо. Потом мы вышли на Грэвел-лейн и на Саутуорк-Бридж-роуд, свернули к западной части Лэнт-стрит – отсюда хорошо просматривалась вся улица. Сердце мое так быстро забилось, в голове зашумело, я думала, в обморок упаду. Схватилась за кирпичный выступ в стене, возле которой мы стояли, привалилась к ней щекой и подождала, пока сердце не успокоится. Потом заговорила хриплым от волнения голосом:
– Видишь ту черную дверь, Чарльз, – в ней еще окошко? Это дверь моего дома. Там живет леди, она мне все равно что мать. Больше всего на свете мне хочется сейчас броситься к этой двери, но я не могу. Это небезопасно.
– Небезопасно? – переспросил он и огляделся по сторонам. Я думаю, эти улицы, такие милые моему сердцу, что я готова была броситься наземь и целовать пыль под ногами, в его глазах являли собой довольно жалкое зрелище.
– Небезопасно, – повторила я, – пока за нами гонятся люди доктора Кристи.
Но я посмотрела на дверь мистера Иббза, потом на окно на втором этаже. Это было окно комнаты, где я жила вместе с миссис Саксби, и искушение подойти ближе оказалось сильней меня. Я схватила Чарльза за плечи и подтолкнула вперед, так мы и пошли, а дойдя до дома с эркерами, притаились в тени меж ними. Мимо пробежала стайка детишек – они хихикали, тыча пальцами в мою вуаль. Я знала, чьи это дети: матери их жили по соседству с нами, и я опять испугалась, что меня узнают. Напрасно я подошла так близко, подумала я, а потом мелькнула мысль: «А может, просто кинуться к двери и позвать миссис Саксби?» Может, я бы так и поступила, не знаю. Потому что в этот момент я отвернулась, чтобы поправить капор, и, пока я раздумывала, Чарльз вскрикнул: «Ой!» – и зажал рукой рот.
Стайка детей, потешавшихся над моей вуалью, бросилась врассыпную, пропуская мужчину. Это был Джентльмен. На нем – старая шляпа с обвисшими полями, на шее намотан красный шарф. Волосы, с тех пор как я его видела в последний раз, заметно отросли, усы тоже. Мы смотрели, как он приближается. Кажется, он шел и насвистывал. У двери мастерской мистера Иббза он остановился. Сунул руку в карман и вынул ключ. Постучал о ступеньку ногой – сначала правой, потом левой, чтобы отряхнуть пыль, – вставил ключ в замок, оглянулся по сторонам и вошел внутрь. Все это он проделал легко и непринужденно, как будто так и надо.
Я, как завидела его, так вся и затряслась. Но нельзя точно описать, что я почувствовала. «Дьявол!» – выругалась я. Я готова была его убить, застрелить, вмазать изо всей силы по лицу. Но, завидев его, испугалась – и почему-то гораздо сильней, чем думала, – так, словно я все еще была у доктора Кристи и в любой момент меня могли поймать, связать и сунуть головой в воду. Мне стало трудно дышать. Наверное, Чарльз этого не заметил. Он все переживал, что на нем нет куртки. Он все вздыхал, как мученик, и с сожалением разглядывал свои ногти и грязные манжеты.
Я схватила его за руку. Хотела бежать – назад, туда, откуда мы пришли. Больше всего мне сейчас хотелось убежать, и я бы непременно убежала...
– Пошли, – сказала я. – Пошли быстрее.
Потом еще раз взглянула на дверь мистера Иббза, ведь там, за этой дверью, – миссис Саксби, но рядом с ней Джентльмен, стоит и ухмыляется. Дьявол, из-за него я теперь боюсь собственного дома!
– Нет уж, меня не прогонишь! – решила я. – Мы останемся здесь, только спрячемся. Иди за мной.
Еще крепче схватив Чарльза, я стала подталкивать его – но не назад, а дальше по Лэнт-стрит. Тут почти все дома с меблированными комнатами. Сейчас как раз мы и стояли у одного такого.
– Есть где переночевать? – спросила я у девушки, сидящей на пороге.
– Полкровати, – ответила та.
Полкровати нам было мало. Мы пошли к следующему дому, от него к другому. Все они были переполнены. Наконец дошли до дома как раз напротив мастерской мистера Иббза. На ступеньке сидела женщина с ребеночком. Незнакомая. И это было хорошо.
– Комната есть? – спросила я быстро.
– Может, и есть, – ответила она, вглядываясь в мое лицо под вуалью.
– С окном на улицу? – Я подняла голову и показала пальцем. – Вот эта?
– Эта выйдет дороже.
– Нам на неделю. Я сразу дам вам шиллинг, а остальное – завтра.
Она скривилась, но ей хотелось джину, я это сразу поняла.
И она согласилась.
Встала, положила ребенка на ступеньку и повела нас по скользкой лестнице наверх. На площадке лежал в стельку пьяный мужик. В комнате, куда она нас привела, на двери не было замка – только камень, чтобы припирать ее изнутри. Помещение было маленькое и темное, из мебели всего две кровати и стул. Окно, выходящее на улицу, наглухо закрыто ставнями, рядом на стене висела палка с крючком – чтобы открывать ставни.
– Это делается так, – сказала женщина и сделала шаг к окну, но я остановила ее. Я сказала, что у меня слабые глаза и солнечный свет для них вреден.
Но я сразу приметила в ставнях маленькие дырочки – для того, что я задумала, они были как раз кстати, и, когда женщина, получив шиллинг, ушла, оставив нас одних, я закрыла за ней дверь, сняла вуаль и капор, потом кинулась к стеклу и выглянула на улицу.
Смотреть, правда, было не на что. Дверь мастерской мистера Иббза была по-прежнему закрыта, а в окне миссис Саксби темно. Заглядевшись, я чуть не забыла о Чарльзе. Он стоял, глядя на меня в упор, и мял в руках кепку.
– Сядь, – скомандовала я.
И снова прижалась лбом к окну.
– Я хочу забрать свою куртку, – сказал он.
– Сейчас нельзя. Магазин закрыт. Завтра заберем.
– Я вам не верю. Вы ведь неправду сказали этой женщине, что плохо видите. И взяли без спросу платье и туфли и еще пирог. От пирога меня тошнило. Привели меня в какой-то притон.
– Я привела тебя в Лондон. Ты же сам этого хотел?
– Я думал, Лондон не такой.
– Есть в нем места получше, просто ты их еще не видел. Ложись спать. Завтра с утра мы заберем твою куртку. Тогда ты будешь как совсем другой человек.
– Как же мы ее заберем? Вы же отдали наш шиллинг той даме.
– Завтра я раздобуду другой шиллинг.
– А как?
– Не задавай лишних вопросов. Иди спать. Разве ты не устал?
– Кровать вся в черных волосах.
– Ляг тогда на другую.
– На другой рыжие волосы.
– Они же не кусаются.
Я слышала, как он садится и трет лицо. Никак, опять плакать надумал. Но через минуту он заговорил уже другим голосом.
– А вам не кажется, что усы у мистера Риверса слишком длинные стали? – спросил он.
– Кажется, – ответила я, по-прежнему глядя сквозь ставень. – И еще мне кажется, что ему нужен мальчик, который бы их подстриг.
– Нет, правда?!
Он опять вздохнул и лег на постель, прикрыл кепкой глаза. А я все не отрывалась от окна. Сторожила, как кошка у мышиной норки, – не обращая внимания на время, не думая ни о чем, кроме того, на что смотрят мои глаза. Стемнело, и улица, которая в погожий летний день была весьма оживленной, опустела, дети разбежались по домам, легли в свои кроватки, взрослые вернулись из пивной, собаки заснули. За стеной ходили люди, двигали стульями, плакал чей-то ребенок. Девушка – наверное, пьяная – хохотала и все не могла остановиться. А я все смотрела и смотрела в окно. Где-то били часы. В то время я не могла слушать боя часов без содрогания, каждый очередной удар отдавался во мне болью, наконец пробило двенадцать, потом полпервого, и я прислушивалась еще с четверть часа – не отрывая глаз от щелки, все смотрела и ждала чего-то и сама уж начала удивляться: а чего же я жду-то? Как вдруг это случилось.
В комнате миссис Саксби вспыхнул огонек, мелькнула тень, потом силуэт – да это же сама миссис Саксби! Сердце мое чуть не разорвалось на мелкие кусочки. В ее волосах появилась седина, на ней было старое черное платье из тафты. Она стояла, держа в руке лампу, отвернувшись от окна, но мне показалось, она говорит что-то, обращаясь к кому-то еще, кто был в комнате, потом этот кто-то приблизился к окну, а она ушла в глубь комнаты. Девушка. Девушка с очень тонкой талией... Я увидела ее – и меня затрясло. Она подошла к окну, пока миссис Саксби ходила по комнате за ее спиной, снимая брошки и кольца. Девушка стояла совсем близко к стеклу. Облокотилась на оконную раму, уронила голову на руку, да так и застыла. Только пальцы ее шевелились, перебирая край тюлевой занавески. Рука была без перчатки. Волосы кудрявились. Я подумала: «Это не она».
Тут миссис Саксби снова заговорила с ней, девушка подняла голову, свет уличного фонаря высветил ее лицо – и я закричала.
Может быть, она меня услышала, хотя не думаю, потому что она повернула голову и, возможно, заметила меня, почувствовала мой взгляд даже через чернильную уличную темноту, – так мы смотрели друг на друга примерно с минуту. Я, кажется, даже ни разу не моргнула за все это время. И она тоже, глаза ее были широко открыты – я увидела их и вспомнила наконец, какого они цвета. Потом она отвернулась от окна, шагнула в глубину комнаты, взяла лампу. И пока она прикручивала фитиль, миссис Саксби подошла к ней и принялась расстегивать застежки на ее воротнике.
Потом свет загасили.
Я отошла от окна. Мое собственное лицо, белое как мел, отражалось в черном стекле, свет уличного фонаря, пробивавшийся через резной ставень, рисовал на нем подобие сердца. Я отвернулась от отражения. От моего крика проснулся Чарльз, и, думаю, вид у меня был дикий.
– Мисс, что с вами? – спросил он шепотом.
Я зажала рот ладонью.
– Ох, Чарльз! – Я сделала шаг к нему и чуть не упала – так дрожали ноги. – Чарльз, посмотри на меня! Скажи мне, кто я?
– Кто, мисс?
– Да никакая не «мисс», не называй меня «мисс»! Никогда я не была мисс, хотя они и пытались меня сделать такой. О! Она все отняла у меня, Чарльз, все. Отняла все и присвоила себе назло. Теперь миссис Саксби ее любит – она ее заставила, как когда-то... О, я убью ее, сегодня же убью!
Я лихорадочно заметалась по комнате – кинулась к окну посмотреть на дом напротив. Сказала:
– Смогу я долезть до окна? Выверну задвижку, влезу и зарежу ее, пока она спит! Где нож?
Побежала, схватила нож, потрогала пальцем лезвие.
– Недостаточно острый.
Огляделась по сторонам, потом подняла с полу камень, которым припирали дверь, и стала возить по нему лезвием.
– Ну как? – спросила у Чарльза. – Теперь хорош? Как лучше точить? Ну же, шевели мозгами. Ты ведь на кухне работал, ножи точил.
Он смотрел на меня с ужасом, потом подошел ко мне, дрожащими пальцами перехватил нож и показал, как надо. Я стала скрести лезвием по камню.
– Хорошо, – сказала я. – Острым концом – прямо в сердце. – Потом что-то меня остановило. – Да, но не кажется ли тебе, что смерть от ножа – слишком легкая? Может, есть способ помучить ее подольше?
Можно задушить, подумала я, или забить дубинкой.
– У нас есть дубинка, Чарльз? Так будет дольше, и – о! – я бы хотела, чтобы она меня узнала, когда будет умирать. Ты пойдешь со мной, Чарльз. Ты мне поможешь... В чем дело?
Он вжался в стену и весь дрожал с головы до ног.
– Вы не та... – сказал он, – вы не та дама... В «Терновнике» вы были другой.
– На себя посмотри. Ты сам не тот парень. Тот парень был смелый.
– Мне нужен мистер Риверс!
Я засмеялась, как смеются сумасшедшие.
– А хочешь, скажу кое-что? Мистер Риверс вовсе не тот джентльмен, за какого ты его принимал. Мистер Риверс – дьявол и негодяй.
Он шагнул ко мне:
– Неправда!
– Да-да, я не вру. Он убежал с мисс Мод, сказал всем, что я – это она, и упрятал меня в сумасшедший дом. Кто же еще, по-твоему, мог написать расписку?
– Если он написал, значит, это правда!
– Он злодей.
– Он достойный человек! Благородный! Все в «Терновнике» так считают.
– Они не знали его так близко, как я. Он порочный и гнилой до мозга костей.
Чарльз сжал кулаки.
– А мне все равно! – крикнул он.
– Ты хочешь прислуживать дьяволу?
– Лучше так, чем... О! – Он сел на пол и закрыл руками лицо. – Какой же я несчастный... Я вас ненавижу!
– А я тебя, слюнтяй чертов.
В руке у меня все еще был камень. Я швырнула в него камнем.
Камень пролетел мимо в футе от его головы, но звук, когда он ударился о стену, а потом упал на пол, был ужасен. Меня била дрожь, Чарльза тоже. Я глянула на нож в руке, потом отложила в сторону. Дотронулась до своего лица. Щеки и лоб покрылись холодным потом. Я подошла к Чарльзу и опустилась на колени рядом с ним. Он попытался меня оттолкнуть.
– Не троньте меня! – кричал он. – Или лучше убейте! Убейте сразу! Мне все равно!
– Чарльз, послушай меня. – Я старалась, чтобы голос мой не дрожал. – Я правда хорошо к тебе отношусь. И ты не должен думать обо мне плохо. Кроме меня, у тебя ничего нет. Ты потерял место в «Терновнике», и тете своей ты не нужен. Ты не можешь теперь вернуться в деревню. К тому же ты попал в Саутуорк,
[20]
и без моей помощи тебе отсюда не выбраться. Ты только сильнее заблудишься, а в Лондоне полно жутких типов, они такое делают с потерявшимися светловолосыми мальчиками! Заманят на корабль – и очутишься где-нибудь на Ямайке. Тебе этого хочется? Не плачь, ради бога, не плачь! – Он начал рыдать. – Думаешь, мне не хочется плакать? Меня подло обманули, и человек, который это сделал, лежит теперь в моей кровати, и моя же собственная мать обнимает ее! Тебе этого не понять. Тут вопрос жизни и смерти. Глупо было говорить, что убью ее сегодня. Но дай мне день или два, и я что-нибудь придумаю. Там, в доме, деньги, и – клянусь тебе, Чарльз! – там есть люди, если им рассказать, как со мной обошлись, они с радостью отвалят кучу денег тому мальчику, который помог мне к ним вернуться...
Он затряс головой и продолжал плакать. Наконец и я тоже заплакала. Обняла его, он склонил голову мне на плечо – так мы сидели и выли в два голоса, пока кто-то из соседей не начал барабанить в стену и кричать, чтобы мы замолкли.
– Ну ладно, – сказала я, утирая нос. – Ты уже не боишься, правда? Будешь теперь спать, как хороший мальчик?
Он сказал, что попробует, только если я буду рядом, и мы с ним легли на кровать, ту, что в рыжих волосах, и он заснул, его розовые губы во сне чуть приоткрылись, и дыхание стало ровным.
Я же всю ночь не могла сомкнуть глаз. Представляла себе Мод, как она спит в доме напротив, рядом с миссис Саксби, и рот ее тоже полуоткрыт, как у Чарльза, и похож на цветок, а шея у нее тонкая, белая и беззащитная.
...Когда настало утро, я уже наполовину продумала план. Постояв у окна, я понаблюдала какое-то время за дверью мистера Иббза, но, убедившись, что никто не зашевелился, бросила это дело. Спешить некуда. Сейчас мне нужно было другое: деньги. И я знала, как их достать. Я велела Чарльзу причесаться, сделала ему ровный пробор и вывела из дома с черного хода. Я повела его в Уайтчепел
[21]
– там, как мне представлялось, вдали от Боро, я могу ходить неузнанной даже без вуали. Нашла подходящее местечко на главной улице.
– Стой здесь, – велела ему.
Он послушался.
– А теперь вспомни, как ты плакал ночью? Давай попробуй поплакать так же.
– Что? – не понял он.
Я взяла его за руку и ущипнула как следует. Он заверещал, потом зашмыгал носом. Я положила ему руку на плечо и быстро огляделась по сторонам. Несколько прохожих с любопытством на нас посмотрели. Я сделала жалобное лицо.
– Прошу вас, сэр, прошу вас, леди, – сказала я. – Я только что встретила этого мальчика, он утром приехал из деревни и потерял своего хозяина. Не дадите ли пару фартингов, чтобы он смог вернуться домой? Он тут один-одинешенек и никого вокруг не знает, заблудится еще. Курточка его осталась в хозяйской телеге. Благослови вас Бог, сэр. Не плачь, паренек! Смотри, этот джентльмен дает тебе два пенса. А вот и еще! А говорят, что в Лондоне добрых людей не сыщешь – это в деревне так говорят... Ошибаются...
Конечно же, увидев, что джентльмен дает ему деньги, Чарльз еще сильнее расплакался. Но слезы его были словно магнит. В тот первый день мы насобирали три шиллинга – и заплатили за комнату, а когда и на следующий день вышли попрошайничать, правда на другой улице, нам дали целых четыре. И мы купили еды. Оставшиеся деньги вместе с распиской за куртку Чарльза я спрятала в туфле. Я даже спала теперь в туфлях.
– Хочу куртку, – канючил Чарльз поминутно, и я каждый раз отвечала ему:
– Завтра. Обещаю. Клянусь. Еще один день...
А потом до самого вечера я стояла перед ставнями, глядя в сердцевидный глазок. Следила за домом, прикидывала, что там делается. Изучала его, как взломщик. Я видела, как приходят воры, приносят краденое мистеру Иббзу, видела, как он поворачивает ключ в замке, опускает шторку. Когда мелькали его руки, его честное, открытое лицо, я готова была разрыдаться. Думала: «Может, побежать к нему?» А потом, чуть погодя, я увидела Джентльмена, и опять меня сковал страх. Потом появилась Мод у окна. Она часто стояла там, прижавшись лбом к оконной переборке, – как будто знала, что я на нее смотрю, и насмехалась надо мной в открытую! Я видела и Неженку, которая заходила по утрам помочь ей одеться, укладывала волосы в прическу. И еще я видела миссис Саксби – по вечерам она эту прическу расплетала. Как-то раз я увидела, как она поднесла прядь волос к губам и поцеловала.
Я же могла только бодать лбом стекло, слушая скрип потревоженной рамы. А ночью, когда в доме напротив гасли огни, я брала свечу и ходила по комнате, туда-сюда, туда-сюда, от стены к стене и обратно.
– Они их всех прибрали к рукам, – бормотала я. – И Неженку, и мистера Иббза, и миссис Саксби, и даже, наверное, Джона с Филом. Как паучищи какие, оплели своими сетями. Нам надо быть осторожными, Чарльз. Да-да! Что, если они уже знают, что я сбежала от доктора Кристи? Теперь-то уж точно знают! Они выжидают, Чарльз. Поджидают меня. Вот она и не выходит из дома – еще бы, боится, небось, оставить миссис Саксби без надзора. Хотя он – он выходит. Я его видела, и не раз. Я тоже выжидаю. Хотя они об этом не подозревают. Он-то выходит. В следующий раз, как только он уйдет, мы и приступим. Я – муха, за которой они охотятся. Они меня не заловят. Мы пошлем к ним тебя. Об этом-то они и не подумали! Ну как, Чарльз?
Чарльз ничего не отвечал мне на это. Я так долго держала его в темной комнате, он маялся без дела, лицо его стало землисто-бледным, и глаза стали стеклянные, как у куклы.
– Хочу куртку, – твердил он, но как-то вяло, и думаю, он уже забыл, для чего она ему нужна. Потому что в конце концов настал момент, когда он сказал так, а я на это ответила:
– Хорошо. Сегодня ты ее получишь. Мы и так достаточно долго ждали. Сегодня – наш день.
Но вместо того чтобы радоваться, он испуганно вытаращился.
Может, ему показалось, что в глазах моих блеснул безумный огонек. Не знаю. Я же была уверена, что действую как настоящий прожженный шулер, и это впервые в жизни. Я повела его на Уотлинг-стрит и выручила из заклада его курточку. Но ему не дала. Потом посадила его на омнибус.
– Это тебе награда за мучения, – сказала я. – Поглядишь из окошка на витрины.
Я выбрала места рядом с женщиной с младенцем на руках. Курточку я положила себе на колени. Потом посмотрела на малыша. Женщина заметила, что я на него смотрю, и я улыбнулась.
– Какой милый мальчик, – сказала она. – Правда? Только вот никак не хочет спать, как мама его ни просит. Вот и вожу его на омнибусах, укачивает – и он засыпает. Мы ездили из Фулема в Боу, а теперь обратно.
– Славный, – сказала я. Наклонилась и погладила его по щечке. – Вон у нас какие реснички! Сердцеед будет, это точно!
– Да уж!..
Потом я откинулась на спинку сиденья. Когда объявили следующую остановку, я сказала Чарльзу, что мы выходим. Женщина попрощалась с нами и, когда омнибус тронулся, помахала нам рукой из окна. Но я не помахала в ответ. Потому что, прикрываясь курткой Чарльза, я ощупала ее корсаж и отцепила часы.
Это были изящные дамские часики, как раз то, что нужно. Я показала их Чарльзу. Он посмотрел на них так, словно это ядовитая змея и вот-вот его укусит.
– Где вы это взяли? спросил он.
– Один человек подарил.
– Я вам не верю. Верните мне куртку.
– Сейчас.
– Дайте мне куртку!
Мы как раз шли по Лондонскому мосту.
– Заткнись, – зашипела я, – или я брошу ее вон туда... Так-то лучше. А теперь скажи мне: ты писать умеешь?
Он не отвечал, тогда я подошла к ограждению моста и помахала курточкой над водой, он снова стал плакать, но признался, что умеет.
– Молодец, – сказала я.
Пришлось еще походить, пока не нашли разносчика, продававшего с лотка бумагу и чернила. Я купила белый чистый листок и карандаш, потом отвела Чарльза в нашу комнату, усадила его и велела писать письмо. Я стояла, держа его одной рукой за шею, и смотрела, как он пишет.
– Пиши: «Миссис Саксби», – велела я.
– Как это пишется? – спросил он.
– А сам не знаешь?
Он нахмурился, потом написал. Я осталась довольна.
– Ну а теперь пиши вот что. Пиши: «Меня посадили в сумасшедший дом этот мерзавец и ваш знакомый, так называемый Джентльмен...»
– Не так быстро, – попросил он, скребя карандашом, и повел плечом, – «...мерзавец и ваш знакомый, так называемый...»
– «...так называемый Джентльмен, и эта сука мисс Мод Лилли». И подчеркни эти слова.
Карандаш двигался, потом вдруг замер. Он покраснел.
– Не буду писать это слово, – сказал он.
– Какое слово?
– На букву «с».
– Какое такое?
– Которое идет прежде «мисс Лилли».
Я ущипнула его за шею.
– Пиши, пиши. Слышишь, что сказала? А потом пиши вот что – большими буквами и покрасивее: «ОНА ЕЩЕ ПОЧИЩЕ ЕГО!»
Он помедлил, потом закусил губу и написал.
– Вот и хорошо. А теперь дальше. Пиши: «Миссис Саксби, я сбежала и сейчас нахожусь поблизости. Подайте мне знак с этим мальчиком, его зовут Чарльз. Доверьтесь ему и верьте мне...» – о, если она не поверит, я умру! – «...как прежде, послушной и верной, как собственной дочери». А дальше оставь место.
Он так и сделал. Я забрала у него листок и написала внизу свое имя.
– Не смотри на меня! – прикрикнула я, когда писала, потом поцеловала место, где была подпись, и сложила письмо.
– А дальше вот что ты должен сделать, – сказала я. – Сегодня вечером, когда Джентльмен – мистер Риверс – выйдет из дома, ты пойдешь туда, постучишься и спросишь мистера Иббза. Скажи, тебе велели продать ему кое-что. Ты его сразу узнаешь: он такой высокий, усы аккуратно подстрижены. Он спросит, нет ли чего за тобой, и если он так спросит, отвечай, что ты чист. Потом он спросит, кто прислал тебя к нему. Скажи, что знаешь Фила. Если спросит, откуда знаешь, скажи: «От одного парня по имени Джордж». Если он спросит, о каком Джордже речь, ты должен сказать: «Джордж Джослин из «Колльера».
– Джордж Джослин из... О, мисс! Нельзя ли обойтись без этого?
– Ну, тогда тебе остаются свирепые охотники за мальчиками, не скажу, что они с ними делают, и Ямайка!
Он поперхнулся.
– Джордж Джослин из «Колльера», – отчеканил он.
– Молодчина. Потом передашь ему эти часики. Он назначит цену, но какую бы цену ни дал – сотню фунтов или там тыщу, не знаю, – скажи, что этого мало. Скажи, что часы дорогие, с женевским механизмом. Скажи, что твой отец делает часы и ты в них тоже разбираешься. Пусть подумает. А еще лучше, если отойдет в сторону – тогда ты сможешь оглядеться. И вот кто тебе нужен – там будет дама, довольно пожилая, с седыми волосами, она обычно сидит в кресле-качалке, может, на коленях у нее будет ребеночек. Это миссис Саксби, она меня вырастила. Она для меня что угодно сделает. Попытайся как-нибудь к ней подобраться и передай ей это письмо. Если у тебя получится, Чарльз, тогда мы спасены. Но послушай внимательно. Если увидишь там смуглого такого парня со злым лицом, держись от него подальше, он против нас. То же касается его рыжей подружки. А если эта гадина мисс Мод окажется поблизости, отвернись. Ты меня понял? Если она тебя увидит – это еще хуже, чем злой парень, – тогда мы пропали.
Он снова судорожно глотнул. Положил записку на кровать, сел и с ужасом уставился на нее. Стал заучивать свою роль. Я стояла у окна, смотрела на улицу и ждала. Сначала спустились сумерки, потом стало темно, а когда стемнело, появился Джентльмен, выскользнул потихоньку из-за двери мистера Иббза – шляпа набекрень, на шее намотан красный шарф. Я смотрела, как он уходит, выждала еще полчасика, для верности, потом посмотрела на Чарльза.
– Надевай куртку, – сказала я. – Пора.
Он побледнел. Я передала ему кепку и шарф, подняла воротник.
– Письмо у тебя? Отлично. Держись. И без выкрутасов. Я слежу за тобой, не забывай.
Он не проронил ни слова. Вышел за дверь, а через минуту я увидела, как он переходит улицу и останавливается перед мастерской мистера Иббза. Он шел словно на виселицу. Подтянул шарф повыше к носу, оглянулся – посмотрел на окно, за ставнем которого пряталась я. «Да не оглядывайся ты, дурень!» – подумала я. Снова схватился за шарф и наконец постучался. Мне показалось, что еще миг – и он убежит. Похоже, так он и собирался сделать. Но не успел – Неженка отворила дверь. Они поговорили, и она оставила его стоять на пороге, а сама пошла звать мистера Иббза, потом вернулась. Поглядела в один конец улицы, потом в другой. Он, как дурак, посмотрел вместе с ней, словно надеялся там тоже что-то увидеть. Неженка кивнула и отступила назад, пропуская его. Он вошел, и дверь за ним закрылась. Я представила, как она поворачивает ключ своей белой пухлой ручкой.
И стала ждать.
Прошло, верно, минут пять. А может, и десять. Что я ожидала увидеть? Может, что дверь откроется и выскочит миссис Саксби, а следом – мистер Иббз или же так: что она поднимется к себе в комнату, зажжет лампу, подаст мне знак – не знаю. Но в доме все было тихо, и, когда наконец открылась дверь, на пороге появился опять лишь один Чарльз, а за его спиной – Неженка, и, как прежде, дверь снова захлопнулась. Чарльз стоял и дрожал. Я привыкла к этой его привычке дрожать и теперь по его виду поняла – дело плохо. Я заметила, как он косится на мое окно, и решила, он подумывает о том, чтобы убежать. «Не убегай, не убегай, болван!» – сказала я и в сердцах стукнула по стеклу. Может, он услышал звук, потому что в тот же миг опустил голову и пошел через улицу к нашему дому, потом стал подниматься по лестнице. Когда он вошел в комнату, лицо его было пунцовым и мокрым от слез и соплей.
– Видит бог, не хотел я этого делать! – закричал он с порога. – Видит бог, она сама раскусила меня и заставила!
– Заставила? – переспросила я. – Что произошло? Что случилось, идиот?
Я схватила его и принялась вытрясать новости. Он закрыл лицо руками.
– Она отняла у меня письмо и прочла! – признался он.
– Кто?
– Мисс Мод! Мисс Мод!
Я посмотрела на него в ужасе.
– Она увидела меня и узнала. Я сделал все, как вы сказали. Отдал часы, и высокий дядька взял их и открыл крышку. Он заметил мой шарф и спросил, может, у меня зубы болят. Я сказал: да, болят. Он показал мне клещи, ими хорошо зубы выдирать. Шутил, наверное. Там был еще тот смуглый, вы предупреждали, он жег бумагу. Он назвал меня... простофилей. Рыжая девчонка даже не посмотрела в мою сторону. Но дама, ваша мамаша, спала, и я сунулся было к ней, но мисс Мод увидела у меня в руке письмо. Потом посмотрела на меня и узнала. Она сказала: «Подойди ко мне, мальчик, что это у тебя с рукой?» – и выхватила его у меня, никто и не заметил. Перед ней на столе лежали карты, так она под столом его прочла. Она мне чуть руку не вывернула...
Он говорил и плакал, и слова его вскоре потонули в слезах, растворяясь в них, как соль.
– Да перестань ты скулить! – сказала я. – Хоть раз в жизни перестань плакать, не то я тебя чем-нибудь ударю! Скажи мне, что она сделала?
Он перевел дух, сунул руку в карман и вытащил оттуда что-то.
– Да ничего не сделала. Только отдала мне вот это. Взяла со стола, за которым сидела. Сунула тайком, словно это секрет, а потом высокий дядька закрыл часы, и она оттолкнула меня. Он дал мне фунт, я взял, и рыжая девчонка вывела меня за порог. Мисс Мод, когда я уходил, так и прожигала меня глазами, но не сказала ни слова. Только дала вот это, я так полагаю, это для вас, и... о, мисс, можете назвать меня дураком, но я ума не приложу, что бы это значило!
И протянул мне очень маленький сверток. И лишь когда я развернула его, стало понятно, что это такое. Я перевернула предмет, потом перевернула еще раз, потом тупо уставилась на него.
– Только и всего? – спросила я.
Чарльз кивнул.
Это была игральная карта. Из «Терновника», из старинной французской колоды. Двойка червей. Грязная, потертая на сгибах, но на одном уголке все еще виден был след от ее каблука.
Я держала ее и вспоминала, как мы с ней сидели в гостиной и раскладывали карты, чтобы предсказать ее судьбу. На ней было синее платье. Она прикрыла рот ладонью. «Вы меня пугаете!» – сказала она тогда.
Как она потом, должно быть, над этим смеялась!
– Она шутит надо мной, – сказала я, и голос мой дрожал. – Посылает мне это – ты уверен, что на ней нет никакого знака, никакой приписки? – посылает мне это, только чтобы подразнить. Для чего же еще?
– Мисс, я не знаю. Она взяла ее со стола. Быстро схватила и... да, и глаза у нее сделались такие... дикие.
– Что значит дикие?
– Не могу сказать. Она словно сама не своя стала. Перчаток не надевает. Волосы у нее какие-то крученые, странно прямо. И еще рядом с ней рюмка – не хотел говорить, но, наверно, там джин.
– Джин?
Мы уставились друг на друга.
– Что же нам делать? – спросил он.
Я и сама не знала.
– Я должна подумать, – сказала я, принимаясь ходить по комнате. – Я должна подумать, что она сделает. Расскажет все Джентльмену – что же еще от нее ждать? – и покажет ему наше письмо. Тогда он попытается нас разыскать. Они не видели, в какую сторону ты пошел? Ну, кто-нибудь еще видел. Мы ведь точно не знаем. Пока что удача была на нашей стороне, теперь, похоже, она от нас отвернулась. О, если бы я не брала того свадебного платья! Знала ведь, что это не к добру. Удача как прилив: повернет назад, и ее уже не остановить.
– Не говорите так! – вскричал Чарльз, заламывая руки. – Скорей отошлите той женщине платье.
– Судьбу так просто не обманешь. Надо действовать ей наперекор.
– Как это – наперекор?
Я снова подошла к окну и глянула на дом напротив.
– Миссис Саксби сейчас там, – сказала я. – Может, ей достаточно будет одного моего слова? Когда это я боялась Джона Врума? Неженка, я полагаю, мне ничего не сделает, мистер Иббз тоже. А Мод, похоже, налакалась джину. Чарльз, дура я была, что так долго ждала. Дай нож. Мы идем.
Он застыл, раскрыв рот, и не двигался с места. Я сама взяла нож, потом схватила его за руку и вывела из комнаты, мы спустились по скользким ступенькам. Внизу какой-то мужчина и девушка стояли и переругивались, но голоса их смолкли, едва они увидели нас. Может, заметили нож. Мне некуда было его спрятать. По улице ветер носил клубами пыль и обрывки бумаги, ночь была душной. Я вышла без шляпки, с непокрытой головой. Теперь каждому встречному будет ясно, что я – Сьюзен Триндер, но поздно думать об этом. Мы с Чарльзом добежали до двери мистера Иббза, постучали, потом он остался стоять у порога, а я отошла чуть в сторону и прижалась спиной к стене. Через минуту дверь приоткрылась – на дюйм, не больше.
– Ты опоздал. – Это был голос Неженки. – Мистер Иббз говорит... Ой! Это опять ты? Что еще? Передумал?
Дверь открылась пошире. Чарльз стоял, облизывал губы и пялился на Неженку. Глянул на меня, она это заметила, высунула голову за дверь и тоже посмотрела. А потом пронзительно завизжала.
– Миссис Саксби! – крикнула я и бросилась к двери.
Неженка убежала в дом. Я схватила Чарльза за руку и втащила в мастерскую.
– Миссис Саксби! – снова крикнула я.
Подбежала к суконной занавеске и откинула ее. В коридоре было темно, я споткнулась, Чарльз тоже. Добежав до двери в конце коридора, я рывком распахнула ее. За ней было жарко, накурено, светло от ламп, и я заморгала. Сначала я увидела мистера Иббза. Он услышал крики и направлялся к двери. Увидев меня, остановился и всплеснул руками. За ним стоял Джон в своей собачьей шубейке, а за Джоном Врумом – я увидела ее и чуть не разревелась, как маленькая, – потому что это была миссис Саксби. А за столом, в большом кресле миссис Саксби, сидела Мод.
Под креслом растянулся Чарли Хвост. Он залаял, когда поднялся весь сыр-бор, и теперь, увидав меня, стал лаять еще громче и бить по полу хвостом, а потом подошел ко мне и встал передо мной на задние лапы – поздоровался. Шум поднялся ужасный. Мистер Иббз схватил пса за ошейник и осадил назад. Так осадил, что Чарли чуть не задохнулся. Я отступила на шаг и подняла руки. Все взгляды были устремлены на меня. Если они раньше не заметили ножа, то теперь-то наверняка увидели. Миссис Саксби открыла рот. Она сказала:
– Сью, я... Сью...
Потом прибежала Неженка.
– Где она? – кричала она, сжимая кулаки. Отпихнула Чарльза, увидела меня и топнула ногой. – Да как ты посмела прийти сюда! Ты, дрянь! Ты чуть не разбила сердце миссис Саксби!
– Отойди от меня, – пригрозила я, поднимая нож.
Она так и отпрянула. Лучше бы она этого не делала, потому что было в этом что-то ужасное. Потому что это была всего лишь Неженка. Нож в руке моей задрожал.
– Миссис Саксби, – сказала я, оборачиваясь. – Они вам наврали. Я никогда... Они меня... он и она... засадили в сумасшедший дом! И все это время, все это время – с мая! – я пыталась вернуться к вам.
Миссис Саксби схватилась за сердце. Может, решила, я на нее замахнулась? Она посмотрела на мистера Иббза, потом на Мод. И, кажется, начала приходить в себя. Сделала два-три быстрых шажка по кухне – и крепко-крепко обняла меня.
– Дорогая моя, – сказала она.
И прижала мою голову к своей груди. Щека моя уперлась во что-то твердое. Это была бриллиантовая брошь Мод.
– О! – вскричала я и попыталась вырваться. – Она отняла вас у меня, подкупила драгоценностями! Подкупом и ложью отняла!
– Дорогая, – опять сказала миссис Саксби.
Но я смотрела на Мод. Она не вздрогнула, не вскочила при виде меня, как сделали остальные, а только – как миссис Саксби – поднесла руку к груди. Одета она была как все девчонки в Боро, но сидела в тени, глаз не видно – этакая гордая красавица. Хотя рука ее дрожала.
– Ага! – сказала я, заметив это. – Дрожишь!
Она дернулась, будто ей трудно говорить.
– Напрасно ты пришла сюда, Сью, – произнесла она. – Надо было держаться отсюда подальше.
– Да как ты смеешь! – воскликнула я.
Голос ее был чист и нежен. Я вспомнила, когда в последний раз слышала его – во сне, в сумасшедшем доме.
– Да как ты смеешь так говорить, обманщица, змея, гадина!
– Сейчас подерутся, – обрадовался Джон и захлопал в ладоши.
– Эй! Эй! – крикнул мистер Иббз.
Он вынул платок и утер лоб. Посмотрел на миссис Саксби. Та все еще крепко держала меня, и я не видела ее лица. Только почувствовала, что хватка ее ослабла, потому что в этот момент она попыталась вынуть из моей руки нож.
– Какой острый, правда? – произнесла она с нервным смешком.
И осторожно положила нож на стол. Я протянула руку и снова его схватила.
– Не оставляйте так, – сказала я, – не то она схватит! О, миссис Саксби, вы даже не представляете, какая это дьяволица!
– Сью, послушай меня, – начала Мод.
– Дорогая моя, – снова сказала миссис Саксби одновременно с Мод. – Как все это странно... Все это так... Ну только посмотри на себя – на кого ты похожа? Настоящий – ха-ха! – солдат. – Она вытерла губы. – Может, лучше присесть, садись-садись, успокойся... А мисс Лилли мы отправим наверх, если она тебя раздражает. А? Ну а Джона с Неженкой... – она кивнула на них, – давай попросим их, давай попросим... тоже пойти наверх.
– Не отпускайте их! – закричала я, едва Неженка пошевелилась. – Ни ее, ни его! – Я замахала ножом. – Сиди здесь, Джон Врум, – сказала я. Потом, обращаясь к миссис Саксби и мистеру Иббзу: – Они побегут за Джентльменом! Нельзя им доверять!
– Совсем с ума спятила. – Джон поднялся со стула.
Я ухватила его за рукав:
– Сиди здесь, сказала!
Он поглядел на миссис Саксби. Та – на мистера Иббза.
– Сядь, сынок, – тихо произнес мистер Иббз.
Джон сел.
Я кивнула Чарльзу:
– Чарльз, встань за мной, у двери. Следи, чтобы не сбежали через мастерскую.
Он снял кепку и стоял, покусывая ободок. Потом послушно направился к двери, лицо его в тени казалось мертвенно-бледным, как у призрака.
Джон глянул на него и рассмеялся.
– Оставь его в покое, – сказала я. – Он был мне другом, не то что ты. Миссис Саксби, я бы никогда к вам не вернулась, если бы не он. Я бы никогда не выбралась из... из сумасшедшего дома.
Она поднесла руку к лицу.
– Вон как? Даже оттуда?.. – сказала, глядя на Чарльза. И улыбнулась. – Ну, тогда он хороший мальчик, мы ему непременно заплатим. Правда, мистер Иббз?
Мистер Иббз промолчал. Мод встала с кресла.
– Уходи, Чарльз, – сказала она тихо, но отчетливо. – Уходи как можно скорее. – И посмотрела на меня, как-то очень странно посмотрела. – Вам обоим нужно уйти, пока не вернулся Джентльмен.
Я выпятила губу.
– «Джентльмен», – повторила я, – «Джентльмен». Быстро ты усвоила наши привычки.
Она вспыхнула.
– Я стала другая, – пробормотала она. – Я теперь не та, что была когда-то.
– Не та, вижу.
Мод потупилась. Посмотрела на руки. И вдруг, словно спохватившись, что они без перчаток, торопливо сложила их – как будто таким образом можно было скрыть их наготу! Что-то тихонько звякнуло: на запястье у нее были два или три серебряных браслета – такие я сама носила когда-то. Она придержала их, чтобы не звякали, потом подняла голову и пристально посмотрела на меня.

0

23

Я сказала сурово:
– Мало тебе быть благородной дамой, теперь ты и наше все забрать решила?
Она не ответила.
– Ну, что молчишь? – продолжала я.
Она сделала попытку снять браслеты.
– Возьми их, – сказала она. – Не надо мне их!
– Думаешь, мне надо?
Миссис Саксби шагнула вперед, схватила Мод за руки.
– Не снимай! – закричала.
Голос ее сорвался, она хрипела. Посмотрела на меня, вымученно улыбнулась.
– Милая девочка, – сказала она, подходя ко мне, – что такое серебро в нашем-то доме? Какое серебро, когда ты к нам вернулась!
Держась одной рукой за горло, оперлась о спинку стула – от тяжести ножки заскрежетали.
– Неженка, принеси-ка мне стаканчик бренди, – попросила она. – Мне от этой чехарды что-то не по себе стало.
И точно так же, как мистер Иббз, она вынула платок и промокнула лицо. Неженка подала ей стакан, она выпила и села на стул.
– Подойди ко мне, – позвала меня. – Положи этот старый нож, хорошо? – А когда я не послушалась: – Что, боишься мисс Лилли? Но здесь я, и мистер Иббз, и твой верный друг Чарльз – мы все за тебя. Ну, садись же.
Я снова посмотрела на Мод. Я-то считала ее гадиной, но, пока наливали бренди, лампу сдвинули, и лицо ее вышло на свет, и только теперь я увидела, как она исхудала, какой стала бледной и замученной. Когда миссис Саксби закричала, она вся замерла, и только руки ее все еще дрожали; откинула голову на высокую спинку кресла, как будто держать ее прямо было ей не под силу. Лицо ее было мокрым от пота. Несколько тонких прядок выбились из прически и прилипли к вискам. Глаза ее были темнее обычного и, казалось, излучали сияние.
Я села, положив нож перед собой. Миссис Саксби взяла меня за руку.
– Со мной ужасно поступили, миссис Саксби.
Миссис Саксби покачала головой:
– Да, дорогая моя, теперь я начинаю понимать...
– Я не знаю, что они вам про меня наплели, но все это вранье! А правда то, что она была с ним заодно с самого начала. Они между собой сговорились, чтобы поменять нас местами, чтобы меня – в сумасшедший дом и чтобы все думали, что я – это она...
Джон присвистнул.
– Подмена! – сказал он. – Тонкая работа, но... – Он усмехнулся. – Простофиля ты!
Так я и знала, что он это скажет, хотя теперь какое мне дело? Миссис Саксби внимательно посмотрела, но не на меня, а на наши с ней руки. Она держала мою ладонь и не выпускала. Похоже, новость ее ошарашила.
– Нехорошо, – тихо сказала она.
– Хуже, гораздо хуже! – вскричала я. – Сумасшедший дом, миссис Саксби! Там сестры – они били меня и морили голодом! Один раз так избили!.. А еще – топили! Топили в ванне!
Она отпустила мою руку.
– Ни слова больше, дорогая! Ни слова. Я не вынесу.
– Они тебя пытали? Щипцами? – спросил Джон. – Надевали смирительную рубашку?
– Нет, мне дали клетчатое платье и ботинки из...
– Из железа?
Я поглядела на Чарльза, потом ответила:
– Ботинки без шнурков. Потому что думали, если дать мне шнурки, я удавлюсь. А волосы...
– Отрезали? – спросила Неженка, наклоняясь вперед и прикрывая ладошкой рот. На щеке у нее был пожелтевший синяк – видимо, Джон постарался. – Обрили наголо?
Я ответила не сразу:
– Пришили к голове нитками.
Глаза ее наполнились слезами.
– Ой, Сью! – сказала она. – Клянусь, я этого не знала, когда сгоряча назвала тебя дрянью!
– Ничего. Ты не могла все знать.
И снова повернулась к миссис Саксби и показала на свою ситцевую юбку.
– Это платье я украла. И ботинки тоже. И почти всю дорогу до Лондона я шла пешком. Думала только об одном: как поскорее вернуться к вам. Потому что, как бы меня ни мучили в том доме, хуже и мучительней всего была мысль о том, что наговорил вам про меня Джентльмен. Сначала я думала, он скажет, что я умерла.
Неженка снова покачала головой:
– Возможно, он об этом подумывал.
– Но я же знала, что вы тогда спросите: а где же тело?
– Еще бы! Так бы я и сделала!
– Тогда я догадалась, что он скажет. Он скажет, что я забрала деньги и всех вас надула.
– Он так и сказал, – заявил Джон. – А я всегда говорил, что у тебя не хватит духу.
Я посмотрела в лицо миссис Саксби и продолжила.
– Но я знала: вы не поверите, что такое сделала ваша собственная дочь. – Она сильнее сжала мою руку. – Я знала, вы будете искать меня, пока не отыщете.
– Милая девочка, я... О, я, разумеется, отыскала бы тебя – через месяц-другой... только, знаешь ли, я вела поиски втайне от Джона и Неженки.
– Правда, миссис Саксби? – спросила Неженка.
– Да, дорогая. Я послала одного человека, тайно...
Она вытерла губы. Посмотрела на Мод. Но Мод не сводила глаз с меня. Я думаю, мое лицо теперь тоже вышло из тени, потому что она вдруг сказала:
– У тебя больной вид, Сью.
В третий раз она назвала меня по имени. Я услышала свое имя и, сама того не желая, вспомнила о других временах, когда она меня так же называла, и почувствовала, что краснею.
– У тебя и правда вид не очень, – сказала Неженка. – Как будто неделю не спала.
– Это верно, – призналась я.
– Тогда, может быть, – миссис Саксби приподнялась, – может, пойдешь наверх и приляжешь? А завтра мы с Неженкой придем, наденем на тебя какое-нибудь твое старое платьице, причешем...
– Не оставайся здесь, Сью! – Мод, тоже приподнявшись с кресла, сделала предупреждающий знак рукой. – Тут опасно.
Я снова схватилась за нож, она отдернула руку.
– Думаешь, я не знаю, что такое опасность? Думаешь, глядя на тебя, я не вижу, где опасность? Опасно – твое лицо, фальшивое, как у актерки, и лживые и притворные губы, и глаза – карие глаза предательницы!
Слова никак не хотели слетать с языка, они были ужасны, но я должна была их выкричать, выплюнуть – не то задохнусь. Она все это время не сводила с меня глаз, в них была тревога, и уж никак их нельзя было назвать предательскими. Я повернула нож. В наточенном лезвии отразился свет лампы, и зайчик запрыгал по ее лицу.
– Я пришла сюда, чтобы убить тебя, – сказала я.
Миссис Саксби приподнялась на стуле. Мод все смотрела и смотрела на меня.
– Ты и в «Терновник» пришла за тем же.
Тогда я отвела взгляд, и нож выпал из моей руки.
Я вдруг поняла, что смертельно устала. Словно разом ощутила всю тяжесть пройденного пути, все бессонные часы, проведенные в ожидании. Но все пошло не так, как я рассчитывала. Я повернулась к миссис Саксби:
– Как можете вы вот так сидеть и слушать, как она надо мной издевается? Вы знаете, что она со мной сотворила, и позволяете ей оставаться здесь? И вам не хочется ее придушить?
Я говорила искренне, но при всем при том слова мои звучали напыщенно. Я оглядела комнату.
– Мистер Иббз, а вам? – спросила я. – Неженка, неужели тебе не хочется разорвать ее на куски – за меня?
– Хочется, конечно, – откликнулась Неженка. И, потрясая кулаком, повернулась к Мод: – Обманула мою лучшую подругу! Заперла ее с сумасшедшими, пришила ей волосы!
Мод никак не отреагировала, только слегка повернула голову. Неженка снова потрясла кулачком, потом опустила руку. Перехватила мой взгляд.
– Конечно, жуткое дело, Сью. Что мисс Лилли оказалась такой подлой и все такое. Но какая храбрая, а? Я на той неделе прокалывала ей уши, так она даже не ойкнула. А потом стала спарывать с платков нитки, будто всю жизнь этим и занималась...
– Довольно, Неженка, – быстро проговорила миссис Саксби.
Я снова посмотрела на Мод, на ее маленькие, аккуратные ушки – теперь с них свисали, на золотых проволочках, две хрустальные капли, – на завитые светлые волосы и выщипанные темные брови. А над ее креслом – раньше я почему-то не разглядела, но теперь ясно, это вещь из того же ряда, что и браслеты, и серьги, и новые кудряшки, – над креслом, подвешенная к потолку, висела маленькая клетка с желтой птичкой.
К горлу подступил горький ком.
– Ты у меня все забрала, – сказала я. – Забрала, и теперь это твое, только лучше.
– Я забрала это, – ответила она, – потому что это твое. Потому что так надо!
– Почему так надо?
Она собиралась ответить, но посмотрела на миссис Саксби, и лицо ее застыло.
– Для злых дел, – сказала она ровным голосом. – Потому что ты права: все во мне фальшивое – и лицо, и губы, и глаза... Глаза... – Она отвернулась. Голос ее задрожал, но она взяла себя в руки. – Ричард узнал, что денег придется ждать дольше, чем мы рассчитывали.
Она взяла обеими руками стакан и залпом выпила то, что в нем оставалось.
– Так ты без денег?
Она поставила стакан на стол.
– Пока да.
– Ну, это меняет дело. – Я оживилась. – Тогда я требую свою долю. Половину. Миссис Саксби, вы слышите? Они отдадут мне половину наследства. Не эти вонючие три тысячи, а половину. Подумать только, как мы с ними заживем!
Но мне не нужны были эти деньги, и, когда я говорила, сам звук моего голоса был мне противен.
Миссис Саксби ничего не ответила. А Мод выпалила:
– Бери себе сколько хочешь. Я отдам тебе все, все – только уходи скорей отсюда, пока Ричард не вернулся.
– Уйти отсюда? Только потому, что ты мне велишь? Это мой дом! Миссис Саксби... Миссис Саксби, скажите же ей!
Миссис Саксби снова провела рукой по губам.
– Знаешь, Сью, – медленно произнесла она, – мисс Лилли, наверное, права. Если речь идет о деньгах, сама знаешь, в таких делах лучше Джентльмена не задевать. Дай сперва я сама поговорю с ним. Он узнает, какой у меня характер!
Все это она произносила как-то странно, с вымученной улыбкой – как если бы Джентльмен надул ее на три шиллинга за карточным столом. Я решила, что на самом деле она думает о состоянии Мод, о том, как его лучше поделить. О, если бы она могла не думать о деньгах!
– Вы хотите, чтобы я ушла?
Я произнесла это еле слышно. И, отвернувшись от нее, оглядела кухню: посмотрела на старые голландские часы на полке, на картинки, развешанные по стенам. На полу у двери на лестницу стоял белый фарфоровый горшок, с черным глазом, он прежде стоял в моей комнате, теперь, видно, его принесли ополоснуть, да так и забыли. Я бы не забыла. На столешнице под моей ладонью было нацарапано сердечко: я сама его нацарапала прошлым летом. Каким я тогда была ребенком! Как младенец несмышленый... И еще раз удивленно огляделась. Почему-то детского плача не слышно. В кухне тихо. Все молчат и смотрят на меня.
– Так вы хотите, чтобы я ушла, снова спросила я, обращаясь к миссис Саксби, – а она осталась? – Голос у меня сорвался. – И вы им верите, что они не нашлют на меня доктора Кристи? И вы оставите ее у себя, будете подносить ей платья, вынимать шпильки из волос, целовать в щечку, уложите на свою кровать, на мое бывшее место, а мне что – кровать в рыжих волосах?
– Почему обязательно на свою кровать? – быстро переспросила миссис Саксби. – Кто тебе сказал?
– Какие еще рыжие волосы? – удивился Джон.
Мод подняла голову и прищурилась.
– Ты за нами подглядывала! – сказала она. А потом, подумав, добавила: – Из-за ставней!
– Я за тобой следила, – отвечала я, на этот раз уверенней. – Следила за тобой, паучиха! Как ты забрала себе все мое. Для тебя это интереснее – черт тебя подери! – чем спать с собственным мужем!
– Спать с... Ричардом? – Эта мысль ее, кажется, поразила. – Неужели ты думаешь?..
– Сьюзи, – сказала миссис Саксби, кладя мне руку на плечо.
– Сью, – одновременно с ней произнесла Мод, перегнувшись через стол и тоже протягивая ко мне руку. – Неужели ты думаешь, что он что-то для меня значит? Неужели думаешь, что он мне настоящий муж, не на бумаге? Разве ты не знаешь, что я его ненавижу? И в «Терновнике» так было, разве ты не заметила?
– Выходит, – я пыталась выдержать презрительный тон, – ты не по своей воле все делала, это он тебя заставил?
– Заставил. Но не в том смысле, в каком ты думаешь.
– Делаешь вид, что ты не гнусная обманщица?
– А ты?
И она снова посмотрела на меня в упор, и снова я пристыженно отвернулась. Потом, собравшись с силами, сказала уже спокойнее:
– Мне все это было противно. Я не хихикала вместе с ним за твоей спиной.
– Думаешь, я хихикала?
– А то! Ты актерка. И сейчас притворяешься!
– Неужели?
Она сказала это, по-прежнему не сводя глаз с моего лица. Свет лампы окружал нас желтым коконом, остальная часть кухни оставалась в темноте. Я посмотрела на ее пальцы. Они были грязны – а может, сбиты от работы.
Я сказала:
– Если ты его так ненавидела, почему же подчинилась?
– Выхода не было, – с грустью ответила она. – Ты же знаешь, какая у меня была жизнь. Мне нужна была ты – чтобы стать мной.
– Чтобы ты пришла сюда и стала мной!
Она не ответила, тогда я сказала:
– Мы могли бы обмануть его. Если бы ты мне все рассказала. Мы бы могли...
– Что?
– Все, что угодно. Что-нибудь бы придумали. Ну, не знаю...
Она покачала головой:
– И чем бы ты могла пожертвовать?
Взгляд ее карих глаз был строг, и вдруг я почувствовала, что миссис Саксби, и Джон, и Неженка, и мистер Иббз – все они смотрят на меня с любопытством и думают: «О чем это она?» И в этот миг я поняла, что трусливая душонка – это я, я ни от чего, ни от чего не отказалась бы ради нее. Но какое она имеет право осуждать меня?!
Она снова протянула ко мне руку. Я схватила нож и полоснула ей по пальцам.
– Не трогай меня! – Я встала. – Не троньте меня, вы, все! Слышите? Я шла сюда и верила, что здесь мой дом, а теперь вы меня гоните. Ненавижу! Лучше бы я осталась в деревне!
Я оглядела всех по очереди. Неженка плакала. Джон сидел, раскрыв рот от удивления. Мистер Иббз держался за щеку. Мод схватилась за порезанную руку. Чарльза била дрожь.
Миссис Саксби сказала:
– Сью, положи нож. Кто тебя гонит? Что за мысль!
– Я...
И вдруг замолкла. Чарли Хвост поднял голову. Из мастерской донеслось звяканье ключа, слышно было, как он проворачивается в замке. Потом – притоптывание. Потом – свист.
– Джентльмен! – сказала она.
И посмотрела на Мод, на мистера Иббза, на меня.
– Сью, – шепнула она. – Сьюзи, милая, поди наверх, а?..
Но я не отвечала, только крепче сжала рукоятку ножа. Чарли Хвост неуверенно тявкнул, Джентльмен услышал и передразнил его. Потом снова засвистел – знакомая мелодия, медленный вальс, – потом пару раз споткнулся в темном коридоре, потом распахнул дверь. Думаю, он был пьян. Шляпа съехала, щеки раскраснелись, губы сложились в гузку. Он стоял покачиваясь и, пришурясь, озирался. Свист оборвался. Он облизнул губы.
– Привет, – сказал он, приветствую тебя, Чарльз. – И подмигнул. Потом увидел меня, заметил нож. – Привет, Сью. – Снял шляпу и принялся разматывать красное полотнище, обмотанное вокруг шеи. – Я так и думал, что ты придешь. Подождала бы еще денек, я бы приготовился. Я как раз сегодня получил письмо от этого дурня Кристи. Он явно не спешил сообщить мне о твоем побеге! Наверное, надеялся поймать. Вредит репутации – когда пациентка сбегает.
Он положил красный шарф в шляпу и выпустил из рук – шляпа упала.
Вынул сигарету.
– Какое дьявольское спокойствие! – заметила я. Меня била дрожь. – А ведь миссис Саксби и мистер Иббз все знают.
Он усмехнулся:
– Ясное дело, знают.
– Джентльмен! – сказала миссис Саксби. – Выслушайте меня. Сью рассказала нам жуткие вещи. Я требую, чтобы вы ушли.
– Не отпускайте его! – крикнула я. – Он приведет доктора Кристи! – И замахнулась ножом. – Чарльз, останови его!
Джентльмен зажег сигарету, но только и всего. Обернулся посмотреть на Чарльза – тот робко шагнул навстречу ему. Погладил Чарльза по волосам:
– Так-то вот, Чарли.
– Пожалуйста, сэр... – начал Чарльз.
– Думаешь, я злодей.
Губы у Чарльза задрожали:
– Клянусь, мистер Риверс, у меня и в мыслях не было!
– Ладно, ладно. – Джентльмен потрепал Чарльза по щеке.
Мистер Иббз презрительно фыркнул. Джон вскочил на ноги и посмотрел вокруг, словно сам не понял, чего вскочил. И покраснел.
– Сядь, Джон! – приказала миссис Саксби.
Он скрестил на груди руки.
– А я хочу постоять – имею право.
– Сядь, или прибью.
– Меня? – спросил он хрипло. – Этих двоих лучше прибейте. – И указал на Джентльмена с Чарльзом.
Миссис Саксби быстро подошла к нему и влепила затрещину. Изо всей силы. Он закрыл руками голову и злобно таращился на нее из-под локтей.
– Старая корова! – огрызнулся он. – С самого рождения житья мне не дает. Только попробуй еще ударить – я тебе покажу!
Глаза его злобно сверкали, но, когда он договорил, в них стояли слезы, и он зашмыгал носом. Отошел к стене и пнул ее ногой. Чарльз задрожал и тоже заплакал. Джентльмен смотрел то на одного, то на другого, потом на Мод – и изобразил удивление.
– Неужели малыши из-за меня плачут?
– Да пошел ты, я не малыш! – сказал Джон.
– Успокойтесь! – произнесла Мод своим тихим, мелодичным голосом. – Чарльз, перестань.
Чарльз утер нос.
– Да, мисс.
Джентльмен курил, привалившись к дверному косяку.
– Итак, Сьюки, теперь ты все знаешь.
– Я знаю, что вы гнусный обманщик, – сказала я. – Но я и полгода назад это знала. Глупая была, вот вам и доверяла.
– Милая моя, – перебила меня миссис Саксби, не отрывая глаз от Джентльмена, – милая моя, нет, это мы с мистером Иббзом глупые, раз тебя отпустили.
Джентльмен вынул изо рта сигарету, чтобы подуть на кончик. Теперь же, услышав слова миссис Саксби, замер, не донеся сигарету до рта. Потом рассмеялся – невесело так – и покачал головой.
– Боже мой! – тихо произнес он.
Я решила, что она его наконец пристыдила.
– Ну хорошо, – проговорила она. – Хорошо. – И подняла вверх руки. Она стояла, как плотовщик на реке – словно, если сделает лишнее движение, пойдет ко дну. – Давайте не будем ссориться. Джон, не дуйся. Сью, положи ножик, пожалуйста, очень тебя прошу. Никто никого не обижает. Мистер Иббз. Мисс Лилли. Неженка. Чарльз, милый мальчик, сядь. Джентльмен. Джентльмен!
– Миссис Саксби!
– Никто никого не обижает. Договорились?
Он глянул на меня.
– Скажите это Сью, – буркнул он. – Она смотрит так, словно хочет меня зарезать. В данных обстоятельствах мне бы этого не хотелось.
– В каких таких обстоятельствах? – изумилась я. – То, что вы заперли меня в сумасшедшем доме и бросили там умирать, – это вы называете обстоятельствами? Да я вам башку оторву!
Он сощурился, состроил презрительную мину.
– Знаете ли вы, – сказал он, – что в вашей речи иногда проскальзывают визгливые нотки? Вам никто этого не говорил?
Я кинулась на него с ножом, но, видимо, я слишком устала и еле держалась на ногах – бросок получился слабый и неуверенный. Он смотрел не мигая на кончик ножа, наставленный прямо в его сердце. И тут я испугалась, что нож дрогнет и он это заметит. Я отложила нож. Я положила его на стол – на самый край, там, куда не доставал желтый свет лампы.
– Ну вот и хорошо, – сказала миссис Саксби.
Джон осушил слезы, но лицо его было мрачным – на одной щеке расплывалось красное пятно. Он смотрел на Джентльмена, но кивнул на меня и выпалил:
– Она только что бросалась на мисс Лилли. Сказала, что пришла ее убить.
Джентльмен посмотрел на Мод – порезанные пальцы она успела обмотать носовым платком.
– Жаль, я не видел.
– Еще она хочет половину ваших денег.
– Неуже-ели? – протянул Джентльмен.
– Джон, заткнись, – сказала миссис Саксби – Джентльмен, не слушайте его. Он все путает. Сью сказала – половину, но это сгоряча. Она немного не в себе. Она... – И, прикрыв глаза рукой, еще раз огляделась – посмотрела на меня, на Мод. Потерла глаза. – Если бы мне дали время... – вздохнула она, – подумать...
– Думайте! – произнес Джентльмен нетерпеливо и злобно. – Сгораю от любопытства, что вы такое придумаете.
– Я тоже, – сказал мистер Иббз.
Очень тихо сказал.
Джентльмен перехватил его взгляд и поднял бровь.
– Запутанное дело, не правда ли, сэр?
– Весьма запутанное, – подтвердил мистер Иббз.
– Вы так думаете?
Мистер Иббз кивнул.
Джентльмен спросил:
– Думаете, если я уйду, его легче будет распутать?
– Да вы с ума сошли?! – воскликнула я. – Вы что, не видите, что он на все готов ради денег? Нельзя его отпускать! Он пойдет за доктором Кристи!
– Не отпускайте его, – сказала Мод, обращаясь к миссис Саксби.
– И не думайте уходить, – сказала миссис Саксби, обращаясь к Джентльмену.
Он передернул плечами, щеки его покраснели.
– Всего две минуты назад вы хотели, чтобы я ушел!
– Я передумала.
И посмотрела на мистера Иббза, тот отвернулся.
Джентльмен снял пальто.
– Черт меня побери! – Он криво усмехнулся. – Слишком жарко для подобных дел.
– Да, черт вас подери! – сказала я. – Негодяй чертов. Сделаете все, что скажет миссис Саксби. Ясно?
– Вы тоже, – ответил он, вешая пальто на спинку стула. – Да. Он хмыкнул: – Бедная, несчастная шавка.
– Ричард! – Мод встала и оперлась на край стола. – Послушайте меня. Вспомните обо всех своих грязных делишках. Это будет позорнее всех, и вы ровно ничего не выгадаете.
– О чем речь? – полюбопытствовал Джон.
Но Джентльмен снова хмыкнул.
– Скажите, – обратился он к Мод, – с каких это пор вы стали такой доброй? Что вам за дело до Сью? Ага, вот и покраснели! Часом, не то, о чем я подумал? А поглядите-ка па миссис Саксби! Может, вас заботит, что она о вас подумает! Сомневаюсь. Вы такая же дрянь, как Сью. Вон как задрожали! Мужайтесь, Мод! Вспомните о своей матери.
Она стояла и слушала его, держась за сердце. А при этих его словах вздрогнула, будто ее кто ужалил. Он это заметил и, довольный, хохотнул. Потом посмотрел на миссис Саксби. Та тоже при его словах дернулась. И она, как и Мод, держала руку у самого сердца – как раз под бриллиантовой брошью. Заметив его взгляд, покосилась на Мод, и рука ее упала.
Смех Джентльмена оборвался. Он замер.
– Что? – спросил он.
– Что такое? – подхватил Джон.
– Ну хватит! – Миссис Саксби шагнула к нему. – Неженка...
– Ага! – ликовал Джентльмен. – Ага!
Он смотрел то на миссис Саксби, то на Мод, и лицо его наливалось кровью. Поправил рукой волосы, откинул прядь назад.
– Теперь понимаю, – хмыкнул он. И засмеялся. – Теперь мне все ясно!
– Ничего вам не ясно, – сказала Мод, делая шаг к нему, но глядя почему-то на меня. – Ричард, вы все неправильно поняли.
Он покачал головой:
– Какой я был дурак, что раньше не догадался! Это поразительно! И давно ты об этом узнала? Вот почему ты брыкалась! Вот почему капризничала! А она тебе все спускала! Мне всегда это казалось странным. Бедная Мод! – И он расхохотался. – И бедная миссис Саксби!
– Хватит! – отрезала миссис Саксби. – Прекратите! Я не хочу больше ничего слышать!
И тоже шагнула к нему.
– Бедная вы, бедная, – повторил он, все еще смеясь. – Мистер Иббз, сэр, а вы тоже об этом знали?
Мистер Иббз не отвечал.
– О чем речь-то? – Джон прищурился – глаза его стали как бусинки. Посмотрел на меня. – О чем это он?
– Не знаю, – ответила я.
– И нечего знать, – сказала Мод. – Нечего. Она по-прежнему надвигалась на него, и глаза ее – теперь почти черные – угрожающе сверкали. Она все смотрела на Джентльмена. Я видела, как она пошарила рукой по затененному краешку стола, словно искала что-то. Миссис Саксби тоже, наверное, это видела. А может, заметила и кое-что еще. Потому что вздрогнула и быстро-быстро заговорила:
– Сьюзи, я прошу тебя уйти. Бери своего приятеля и иди.
– Никуда я не пойду.
– Нет, Сьюзи, останься. – Джентльмен повысил голос. – Не слушай миссис Саксби. Ты и так слишком долго ее слушалась. Кто они тебе, в конце-то концов?!
– Ричард, – умоляюще произнесла Мод.
– Джентльмен, – обратилась к нему миссис Саксби, не сводя глаз с Мод. – Мальчик мой. Помолчите, а? Я начинаю бояться.
– Бояться? – удивился он. – Вы? Да вы ни разу в жизни по-настоящему не боялись. Уверен, что и сейчас ваше сердце бьется ровнехонько, как часы, под этой пышной кожаной грудью.
При этих словах лицо миссис Саксби исказила гримаса. Она подняла руку к корсажу платья.
– Тогда пощупайте! – сказала она и провела пальцами по черному муару. – Пощупайте, как бьется, а потом говорите, что во мне нет страха!
– Пощупать? – переспросил он, глянув на ее грудь. – Не думаю, что мне это надо. Лучше попросите свою дочь это сделать. Она это умеет.
Точно не могу сказать, что произошло потом. Знаю только, что, услышав эти его слова, я шагнула к нему, хотела ударить или как-нибудь еще заставить замолчать. Но Мод и миссис Саксби опередили меня. Не знаю, к кому бросилась миссис Саксби: к нему или – заметив метнувшуюся Мод – к ней. Помню, сверкнуло что-то, помню шарканье ног, шелест тафты и шелка, сиплый и резкий звук, похожий на вздох. Кажется, уронили стул. Помню, как закричал мистер Иббз.
– Грейс! Грейс! – кричал он, и даже среди всеобщей сумятицы я сообразила, что он что-то не то кричит. Только потом я догадалась, что, наверное, так зовут миссис Саксби, но никто при мне не называл ее по имени.
Так что, когда это произошло, я смотрела на мистера Иббза. Я не видела, когда Джентльмен зашатался. Но услышала его стон. Слабый такой стон.
– Вы меня ударили? – спросил он. И я не узнала его голоса.
И тогда я оглянулась.
Он думал, что его ударили кулаком. Мне сперва тоже так показалось. Зажав руками живот, он согнулся, словно баюкал больное место. Мод сначала стояла перед ним, потом шагнула в сторону, и тогда я услышала, как что-то упало, хотя выпало ли это из ее руки, или из его, или из рук миссис Саксби – этого я не поняла. Миссис Саксби была к нему ближе всех. Определенно ближе. Она держала его за плечи и, когда ноги у него подкосились, поддержала его.
– Вы меня ударили? снова спросил он.
– Не знаю. – Она покачала головой.
Думаю, никто не знал. Одежда его была темной, и на миссис Саксби было черное платье, и, пока они стояли в тени, вроде было незаметно. Но когда он наконец отнял руку от жилетки и поднес к лицу, тогда-то мы и увидели, что его белая ладонь вся темна от крови.
– Боже мой! – произнес он.
Неженка заверещала.
– Принесите лампу! – велела миссис Саксби. – Света, больше света!
Джон схватил лампу и, дрожа, держал ее на весу. Черная кровь вдруг оказалась ярко-розовой. Жилет и брюки Джентльмена пропитались ею насквозь, а тафтяное платье миссис Саксби стало красным, и там, где она прикасалась к нему, с него капало.
Я никогда не видела такого сильного потока крови. Еще час назад я была намерена убить Мод. Я наточила нож. Я оставила нож на столе. Теперь же его там не было. Я никогда не видела, чтобы кровь так хлестала. Мне стало дурно.
– Нет! – завопила я. – Нет, нет!
Миссис Саксби схватила Джентльмена за руку. Он по-прежнему держался за живот.
– Уберите руку, – попросила.
– Не могу.
– Уберите руку!
Она хотела посмотреть, глубока ли рана. Лицо его исказилось, потом он все-таки разжал пальцы. И тогда, из разреза на жилете, стали появляться пузыри – совсем как мыльные, только красного цвета, – потом хлынула кровь, плеснула на пол с шумом, какой бывает, когда из тазика выливают воду.
Неженка опять завизжала. Лампа закачалась.
– Черт! Черт! – бормотал Джон.
– Усадите его на стул, – распоряжалась миссис Саксби. – Принесите тряпок – заткнуть рану. Принесите что-нибудь, куда собирать кровь. Да принесите же что-нибудь, что угодно...
– Помогите, – просил Джентльмен. – Помогите. О боже!
Его подхватили, кое-как усадили на стул – все это с оханьем и вздохами. Усадили на стул с жесткой спинкой. Я стояла и смотрела, как они суетятся, а сама не могла двинуться – наверное, от ужаса, хотя теперь мне стыдно, что я тогда ничего не делала. Мистер Иббз снял с крючка полотенце, и миссис Саксби встала перед Джентльменом на колени и приложила полотенце к ране. Каждый раз, когда он двигался или отнимал руку от живота, кровь хлестала с новой силой.
– Подайте ведро или горшок, – сказала она снова, и в конце концов Неженка подбежала к двери, схватила ночной горшок, оставленный там по недосмотру, принесла его и поставила рядом со стулом. Звук крови, бьющей о фарфоровое дно – красное на белом, да еще этот черный всевидящий глаз – вот что было ужасней всего. Джентльмен, как услышал этот звук, испугался.
– О Боже! – сказал он. – Господи Иисусе, я умираю! – И в промежутках между словами словно захлебывался стоном – дрожащим, мучительным, нечеловеческим стоном, который он уже не в силах был остановить. – О Боже, спаси меня!
– Ничего, – сказала миссис Саксби, дотрагиваясь до его лица. – Ничего. Надо потерпеть. Я видела женщин, которые теряли столько крови при родах, и ничего, выжили и другим потом рассказывали...
– Но не так же! Не так! Меня ранили. Глубокая рана? О боже! Нужен хирург. Мне нужен хирург.
– Принеси ему спиртного, – велела миссис Саксби Неженке, но он замотал головой: – Не спиртного. Покурить, покурить хочу. В кармане, тут.
Он нагнул голову, подбородком коснулся жилета, и Джон пошарил в складках и выудил пачку сигарет и коробок спичек. Часть сигарет промокла, но он нашел одну сухую, сам раскурил ее и поднес к губам Джентльмена.
– Хороший мальчик, – сказал Джентльмен и закашлялся.
Он дернулся, и сигарета упала. Джон подхватил ее дрожащими пальцами и снова сунул ему меж губ. Джентльмен снова закашлялся. Крови под ладонями стало больше. Миссис Саксби взяла полотенце и выжала – выжала так, как выжимают белье. Джентльмена тем временем стала бить дрожь.
– Как так получилось? – сказал он.
Я посмотрела на Мод. Та не пошевелилась с тех самых пор, как отошла от него, когда он стал падать. Она, так же как и я, стояла как вкопанная и смотрела на его лицо.
– Как же это? – Он огляделся вокруг – посмотрел на Джона, на мистера Иббза, на меня. – Что ж вы стоите и смотрите? Приведите врача. Приведите хирурга!
Кажется, Неженка дернулась. Мистер Иббз ее остановил.
– Никаких хирургов, – заявил он решительно. – Никаких таких людей в этом доме.
– Каких еще «таких»? – закричал Джентльмен. Сигарета упала на пол. – Что вы мелете? Посмотрите на меня! Боже мой! Вы что, не видите? Я умираю! Миссис Саксби, вы же меня любите. Приведите кого-нибудь, умоляю.
– Мальчик мой дорогой, успокойся, – сказала она, по-прежнему прижимая полотенце к его ране.
Он закричал от страха и боли:
– Да будьте вы прокляты! Суки! Джон...
Джон поставил лампу и закрыл глаза рукой. Он плакал, но не хотел, чтобы это видели другие.
– Джон, беги за хирургом! Джонни! Я тебе заплачу! Черт!
Кровь хлынула снова. Лицо у него теперь было белое, усы – черные, заляпанные красным, а щеки лоснилась, как топленое сало.
Джон покачал головой:
– Не могу! Не просите!
Джентльмен посмотрел на меня.
– Сьюки! – сказал он. – Сьюки, меня убили...
– Никаких хирургов, – ответил мистер Иббз в ответ на мой вопросительный взгляд. – Только приведите кого-нибудь из них – и нам конец.
– Тогда вынесите его на улицу, – предложила я. – Можно же так сделать? А на улице позовем доктора.
– Рана плохая. Погляди на него. Она наведет их на след. Слишком много крови.
И правда. Горшок наполнился чуть не до самого верха. Стоны Джентльмена звучали теперь тише.
– Будьте вы все прокляты! – тихо выдохнул он. И заплакал: – Неужели никто из вас мне не поможет? У меня есть деньги, клянусь. Кто тут? Мод?
Лицо у нее было пепельным, как и у него, и губы побелели.
– Мод? Мод? – просительно произнес он.
Она покачала головой. Потом прошептала:
– Простите. Простите.
– Да черт побери! Помогите же мне! О-о!.. – И закашлялся.
Потом в уголке рта у него показался красный ручеек, а секунду спустя кровь забила струей. Он поднес ко рту слабеющую руку, увидел на пальцах свежие пятна крови, и вид у него стал дикий. Щурясь от света лампы, он судорожно задергался, словно пытался встать со стула. Потянулся к Чарльзу.
– Чарли? – позвал он, а на губах его лопались розовые пузыри.
Он вцепился в его куртку и потянул к себе. Но Чарльз как стоял, так и остался стоять. Все это время он держался в тени, в глазах его застыл ужас. Теперь же, увидев пузыри на губах и усах Джентльмена и красную скользкую руку, хватающую его за синий суконный воротник, он затрясся как заяц. Потом повернулся и побежал. Он бежал тем же путем, каким я привела его сюда, – по узкому коридору, в мастерскую мистера Иббза. И прежде чем мы успели позвать его или остановить, мы услышали хлопанье двери, а потом – пронзительный крик, чуть не девчоночий:
– Убили! На помощь! На помощь! Убили!
Тут мы все, за исключением миссис Саксби и Мод, застыли. Джон кинулся было в мастерскую.
– Поздно! – сказал мистер Иббз. – Теперь уже поздно.
Он поднял руку. Джон стоял и прислушивался. Из открытой двери лавки дунуло жаром, и вместе с порывом ночного воздуха до нас донесся звук, который я сперва приняла за эхо воплей Чарльза, но звук этот все усиливался, и я наконец поняла, что это ответный крик, может быть, из окна соседнего дома. Через секунду ему уже вторил другой такой же. Потом и третий добавился – и этот был для нас хуже всех: отдаленный звук трещотки. И он приближался.
– Фараоны! – сказал Джон. И бросился к Неженке: – Неженка, уходим!
Она постояла, подумала, потом побежала – через заднюю дверь, сорвав засовы.
– Скорей же! – крикнул он, когда она оглянулась. Но он не побежал вместе с ней, а вернулся к Джентльмену.
– Надо его унести, – сказал он миссис Саксби. Посмотрел на меня, на Мод. – Мы сможем его унести, если поторопимся.
Миссис Саксби покачала головой. Голова Джентльмена бессильно свесилась на грудь. Кровь на его губах пузырилась, пузыри лопались, потом появлялись новые.
– Сам-то беги, – сказала она Джону. – И Сью забери.
Но он не убежал, и я знала тогда – и сейчас знаю, – что все равно не пошла бы с ним. Что-то удерживало меня там. Я посмотрела на мистера Иббза. Он кинулся к стене за жаровней, и я увидела, как он вынул из нее кирпич. Только потом я узнала, что там он хранил деньги – втайне от всех, в старой коробке из-под сигарет. Он сунул коробку в жилетный карман. Потом стал быстро оглядывать предметы: фарфор, ножи и вилки, безделушки на полках, – проверял, нет ли чего, за что его могут упрятать за решетку. Джентльмена и миссис Саксби он уже не замечал; проходя мимо меня, отпихнул в сторону, чтобы достать фарфоровую чашку, а достав, тут же швырнул об пол. Когда Чарли Хвост поднялся на задние лапы и затявкал, пнул его ногой.
Тем временем крики и треск приближались. Джентльмен приподнял голову. Борода его намокла от крови, кровь была на щеках, скопилась в уголках глаз.
– Слышите? – спросил он слабым голосом.
– Да, дорогой мой. – Миссис Саксби все еще стояла перед ним на коленях.
– Что это за звук?
Она положила свои окровавленные ладони поверх его рук.
– Это глас Судьбы, – сказала она. Посмотрела на меня, затем на Мод.
– Вы еще можете убежать.
Я ничего не ответила. Мод покачала головой.
– Не от такого, – сказала она. – Не сейчас.
– Ты знаешь, что за это будет?
Она кивнула.
Миссис Саксби снова посмотрела на меня, потом снова на Мод, закрыла глаза. Устало вздохнула.
– Я тебя уже теряла однажды, девочка моя, – сказала она. – И вот теперь снова...
– Вы меня никогда не потеряете! – закричала я, и она широко раскрыла глаза, посмотрела на меня, словно не понимая. Потом повернулась к Джону.
– Они идут! – сказал он.
Мистер Иббз услышал его и побежал, но на заднем дворе его схватил полицейский и привел назад, а к этому времени двое других полицейских вошли в кухню через мастерскую. Увидели Джентльмена, полный горшок крови и то, что мы и не подумали искать или прятать, – увидели нож, отброшенный в темноту, со следами крови на лезвии. И покачали головой. Все полицейские у нас в Боро так делают, когда видят подобные вещи.
– Дело дрянь, кажется, – сказали они. – Это очень плохо. Дайте-ка посмотрим, насколько плохо.
Они взяли Джентльмена за волосы и приподняли его голову, пощупали пульс на шее, а потом сказали:
– Грязное убийство. Итак, кто это сделал?
Мод шевельнулась или шагнула вперед...
Но Джон оказался проворней.
– Она это сделала, – сказал он уверенно. Одна щека его была все еще темнее другой – след от ее удара. Он поднял руку и указал пальцем: – Она. Я сам видел.
Он указывал на миссис Саксби.
Я видела его, слышала, но не могла двинуться с места. Только губы мои произнесли: «Что?»
И Мод, кажется, тоже крикнула: «Что?!», а может: «Погодите!»
Но миссис Саксби поднялась с колен. Ее тафтяное платье промокло насквозь, а бриллиантовая брошь на груди превратилась в рубиновую. Руки ее были красными от кончиков пальцев до запястья. Она похожа была на убийцу, каких изображают на грошовых картинках.
– Я это сделала, – сказала она. – Видит бог, сейчас я очень об этом жалею. Но я это сделала. А эти девочки – невинные девочки, и ничего об этом не знают, и никому не причинили зла.
Глава семнадцатая
Меня в то время звали Сьюзен Триндер. Но время то прошло.
Полицейские всех нас забрали, кроме Неженки. Они нас забрали и посадили в тюрьму, пока переворачивали вверх дном кухню на Лэнт-стрит – искали тайники с деньгами и награбленным. Нас развели по камерам, каждого по отдельности, и, что ни день, приходили и задавали одни и те же вопросы:
– Кем вам доводился убитый?
Я сказала, что это был знакомый миссис Саксби.
– Давно ли живете на Лэнт-стрит?
Я отвечала, что с рождения.
– Что видели в ночь, когда было совершено преступление?
Тут я отвечала не сразу. Порой мне казалось, что я видела, как Мод хватает нож, а порой даже казалось, что видела, как замахивается. Я точно помню, как она водила рукой по темному краю стола и как сверкнуло лезвие. Точно знаю, что она отступила от Джентльмена, когда тот начал падать. Но миссис Саксби тоже была там, она тоже действовала быстро, и порой мне казалось, что это ее руку я видела рядом со вспышкой... В конце концов я говорила чистую правду: что я ничего не запомнила. Но это все равно было не важно. У них было свидетельство Джона Врума и собственное признание миссис Саксби. Я им была не нужна. На четвертый день после того, как нас забрали, меня отпустили.
Других продержали дольше.
Мистер Иббз предстал перед судьей первым. Суд продолжался всего полчаса. В конце концов его засудили, но не из-за краденых вещей, какими набита была кухня, – он, конечно же, счистил все клейма, – а из-за нескольких банкнот из сигаретной коробки. Они были меченые. Оказывается, полицейские больше месяца следили за мастерской мистера Иббза и наконец взяли Фила, – который, как вы, может быть, помните, клялся, что второго срока в тюрьме не выдержит, – он-то и подсунул банкноты. Мистер Иббз был обвинен в укрывательстве краденого: его отправили в Пентонвилл.
[22]
Конечно, многие из тамошних были его знакомцы, и это могло бы скрасить его дни, если бы не одно обстоятельство: воры и взломщики, которые на воле счастливы были получить от него лишний шиллинг, теперь вдруг ополчились против него, и, думаю, ему там пришлось несладко. Я навестила его через неделю после того, как его посадили. Увидев меня, он закрыл руками лицо – и вообще так изменился, выглядел таким несчастным и так странно на меня смотрел, что я не выдержала. И больше к нему не ходила.
Сестру его, беднягу, полицейские обнаружили в ее собственной постели, когда обыскивали дом на Лэнт-стрит. Мы все про нее забыли. Ее отправили в приходскую больницу. Она не выдержала переезда и вскоре умерла.
К Джону Вруму придраться было невозможно – разве что к его шубейке, – и его осудили за воровство собак. Он отделался шестидневным арестом и поркой. Говорят, он так всем не понравился в тюрьме, что надзиратели разыгрывали в карты, кому его пороть, и что к двенадцати положенным ударам добавляли два-три от себя, а он плакал, как маленький. Неженка встретила его у тюремных ворот, а он стукнул ее и подбил глаз. Хотя это благодаря ему она вовремя выбралась с Лэнт-стрит.
Я больше никогда не разговаривала с ним. Он снял для себя и Неженки комнату в другом доме и старался не попадаться мне на глаза. Один раз я его видела – в зале суда, когда слушали дело миссис Саксби.

0

24

Суд начался очень скоро. До этого я проводила ночи уже на Лэнт-стрит, лежала без сна на старой своей кровати, иногда заходила Неженка, ложилась рядом со мной, чтобы я не была одна. Из моих старых знакомых только она и приходила: потому что, конечно же, все остальные думали – из-за слухов, которые ходили раньше, – что я обманщица. Говорили, что я сняла комнату в доме напротив мастерской мистера Иббза и неделю жила там тайно, что-то вынюхивала. Зачем мне это было надо? Тогда кто-то сказал, что видел, как в ночь убийства я бежала по улице и глаза у меня были безумные. Вспоминали про мою мать, говорили про дурную кровь, которая передается... Никто больше не называл меня храброй, говорили: дерзкая. Еще: что не удивились бы, если бы именно я всадила нож, в конце-то концов, а миссис Саксби, которая любила меня как дочь, хотя я оказалась недостойной, взяла на себя мою вину.
Когда я шла по Боро, вслед мне неслись проклятия. Однажды незнакомая девочка бросила в меня камень.
В другое время я бы из-за этого страшно переживала. А теперь мне было все равно. Я думала только об одном: чтобы как можно чаще видеться с миссис Саксби. Они держали ее в тюрьме на Хорсмангерлейн. Там я и проводила все дни напролет – сидела на ступеньке у ворот, если было рано и еще не пускали, беседовала с надзирателями или с человеком, который вел ее дело в суде. Один приятель мистера Иббза нашел его для нас: сказал, что он постоянно спасает от виселицы даже самых закоренелых злодеев. Но мне честно признался, что наше дело неважное.
Самое большее, на что мы можем надеяться, – сказал он, – что судья примет во внимание ее преклонный возраст и сжалится над ней.
Я говорила ему, и не раз:
– А вдруг можно доказать, что она невиновна?
Он качал головой.
– Где доказательства? – говорил он. – Кроме того, она сама призналась. Зачем ей было это делать?
Я не знала, и мне нечего было ему ответить. После этого он оставлял меня одну у тюремных ворот – шел быстро, не оглядываясь, выходил на улицу и подзывал экипаж, а я смотрела ему вслед, сжав ладонями виски, потому что и его крик, и стук копыт, и скрип колес, и движение людской толпы, и даже булыжники под моими ногами причиняли мне боль. Все причиняло боль, казалось чересчур громким, чересчур быстрым, чересчур пронзительным. Много раз я останавливалась и вспоминала Джентльмена, как он зажимает свою рану рукой, смотрит ошарашенно на наши такие же безумные лица. «Как же так получилось?» – сказал он. Вот и мне хотелось сейчас сказать всем, каждому встречному: «Как же это случилось? Почему? Как вы можете тут стоять и просто смотреть на меня?..»
Я бы писала письма, если бы умела писать и знала бы кому. Я бы пошла к дому того человека, которого назначили в судьи, если бы знала, где этот дом. Но я ничего такого не сделала. И если и было мне какое-то утешение – то рядом с миссис Саксби и в тюрьме, хоть и была она мрачной и унылой, – по крайней мере, в тюрьме было тихо. Я проводила там больше времени, чем мне было положено, и все по доброте надзирателей: наверное, они думали, что я совсем юная и несмышленая.
– Ваша дочка пришла, – говорили они, отпирая камеру.
И каждый раз она вскидывала голову и быстро пробегала глазами по моему лицу или беспокойно поглядывала мне через плечо, словно не верила, что меня снова к ней впустили и что разрешат еще остаться. Так я думала тогда.
Она силилась улыбнуться.
– Девочка моя. Одна?
– Одна, – отвечала я.
– Ну и хорошо, – говорила она чуть погодя и брала меня за руку. – Правда? Только ты и я. Это хорошо.
Она молча держала меня за руку. Разговаривать не любила. Когда, особенно в первое время, я плакала, бранилась и просила ее отказаться от признания, от моих слов она так расстраивалась, что я начинала опасаться за ее здоровье.
– Не надо, – говорила она, лицо ее делалось бледным и словно застывшим. – Я это сделала, и точка. И больше не хочу об этом слышать.
Я помнила эту ее странность и сидела молча, только поглаживала ее пальцы. Каждый раз они казались мне все тоньше. Надзиратели сказали, что она не притрагивается к еде. Смотреть, как истончаются эти могучие руки, было мучительней всего: мне казалось, что все, что идет не так, исправится, как только руки миссис Саксби снова станут сильными и красивыми. Все деньги, какие еще оставались в доме на Лэнт-стрит, я потратила на то, чтобы найти адвоката, но все, что мне удавалось теперь выручить в долг или под заклад, я тратила на еду, которая, на мой взгляд, могла ее порадовать: креветки, например, или сервелат, или пудинг. Однажды принесла ей леденцовую мышку – думала, она вспомнит те времена, когда брала меня к себе в постель и рассказывала про Нэнси из «Оливера Твиста». Однако она, кажется, не вспомнила: взяла и не глядя отложила в сторону, сказала, что потом попробует, – она все время так говорила. В конце концов надзиратели посоветовали мне не тратить денег попусту. Всю еду она передавала им.
Много раз она брала мое лицо в ладони. Много раз целовала меня. Один или два раза даже крепко сжала и, кажется, готова была сообщить нечто ужасное, но каждый раз в последний момент переводила разговор на другое, и все забывалось. Возможно, я могла ее о чем-то спросить – возможно, меня мучили какие-то странные мысли или сомнения, – но я все равно молчала, как она. И без того сейчас трудные времена, зачем же еще ухудшать? Вместо этого мы говорили обо мне – как я живу сейчас и как думаю жить дальше.
– Ты сохранишь наш старый дом на Лэнт-стрит? – спрашивала, бывало, она.
– Еще бы! – отвечала я.
– Ты ведь не думаешь переехать?
– Переехать? Нет! Я буду беречь его для вас – до того дня, когда вас выпустят...
Я не стала рассказывать ей, как переменилось все в доме, после того как и ее, и мистера Иббза, и сестру мистера Иббза забрали. Я не стала рассказывать, что соседи перестали заглядывать ко мне, что девчонка швырнула в меня камнем, что люди – незнакомые люди – приходят и стоят часами у дверей и окон, надеясь заглянуть туда, где зарезали Джентльмена. Я не стала рассказывать, как мы с Неженкой потели, отскребая и отмывая кровавые пятна от пола, как скребли и скребли, и сколько ведер красной от крови воды вынесли, и что в конце концов мы решили оставить это, потому что, когда мы отскребли верхний слой, под ним дерево оказалось окрашенным в зловеще розовый цвет. Я не стала рассказывать ей обо всех других местах: о дверях, о потолке – и о предметах: о картинах, что висели на стенах, об украшениях на каминной полке, о тарелках, ножах и вилках, – которые тоже, как выяснилось, были забрызганы кровью Джентльмена.
И я не сказала, как, подметая и отмывая кухню, я натыкалась на тысячи мелочей, напоминавших мне о моей прежней жизни: собачья шерсть, осколки чашек, фальшивые фартинги, игральные карты, зарубки на дверном косяке, которыми мистер Иббз отмечал мой рост, – и как я плакала над каждой такой находкой, закрыв лицо ладонями.
По ночам, если мне удавалось заснуть, я видела во сне убийство. Мне снилось, что я убиваю мужчину, а потом иду по улицам Лондона и несу его тело в мешке, таком тесном, что весь он там не умещается. Мне снился Джентльмен. Я видела, как встречаю его среди могил у маленькой красной часовни в «Терновнике» и он показывает мне гробницу своей матери. Гробница на замке, и мне нужна болванка и напильник, чтобы выпилить подходящий ключ. И каждую ночь я принимаюсь за работу, зная, что должна все делать очень быстро, и каждый раз, когда работа почти окончена, обязательно случается что-нибудь странное: то ключ съеживается или разрастается до невероятных размеров, то напильник плавится у меня в руках – и мне никак не удается вовремя выпилить ключ...
«Слишком поздно», – говорит мне тогда Джентльмен.
Однажды он сказал это голосом Мод.
Слишком поздно.
Я посмотрела – а ее нигде нет.
Я ее не видела с той самой ночи, когда погиб Джентльмен. Я не знала, где она. Знала, что полицейские продержали ее дольше, чем меня, потому что она назвала свое имя, и оно попало в газеты, и, конечно же, доктор Кристи его увидел. Я узнала об этом от тюремных надзирателей. Открылось, что она жена Джентльмена и что, видимо, сидела в сумасшедшем доме и сбежала, и полицейские ломали голову, что с ней делать: отпустить на все четыре стороны либо поместить обратно в сумасшедший дом. Доктор Кристи сказал, что только ему решать, и тогда они пригласили его осмотреть ее. У меня сердце зашлось, когда я про это услышала. Я даже видеть ванну не могла без дрожи. Но что дальше-то случилось: он как глянул на нее, весь затрясся и побледнел как полотно, а потом объяснил, что это от наплыва чувств, потому что оказалось, она целиком и полностью выздоровела. Он сказал, это лишний раз доказывает действенность его методов лечения. И дал в газеты рекламу с описаниями своего дома. Таким образом он огреб кучу новых пациенток и теперь, я думаю, живет припеваючи.
Мод же после этого выпустили, и она как сквозь землю провалилась. Может, вернулась в «Терновник». Но на Лэнт-стрит больше не показывалась. Думаю, из страха – еще бы! – потому что, ясное дело, я бы своими руками ее задушила, только сунься.
И все же мне почему-то казалось, что она придет. Я хорошо представляла себе эту картину. «Может, сегодня, – говорила я себе каждое утро, – как раз сегодня она и придет». А потом, вечером: «Может, завтра».
Но, как я уже говорила, она так и не пришла. Настал день суда. Это случилось в середине августа. Все лето жара стояла несусветная, и в суде – где от зевак яблоку негде было упасть – было душно: каждый час звали человека, который разбрызгивал воду по полу, чтобы как-то охладить помещение. Я сидела рядом с Неженкой. Надеялась, что сяду на отдельную скамью рядом с миссис Саксби и смогу держать ее за руку, но полицейские рассмеялись мне в лицо, когда я об этом попросила. Ее усадили отдельно и, когда вводили в зал суда или выводили, надевали ей наручники. Серое тюремное платье слишком подчеркивало желтизну лица, зато седые волосы так и сияли на фоне темных, покрытых деревянными панелями стен. Войдя в зал и увидев всю эту толпу зевак, пришедших посмотреть на нее, она вздрогнула. Но потом отыскала среди них мое лицо, и, думаю, ей стало полегче. Время от времени, пока тянулся суд, она поглядывала на меня, и мне показалось, что она периодически пробегает глазами по залу, словно еще кого-то ищет. Но, видно, не находила.
Когда она заговорила, голос ее был еле слышен. Она сказала, что зарезала Джентльмена в порыве ярости, во время ссоры из-за денег за комнату, которую она ему сдавала.
Она зарабатывала тем, что сдавала комнаты? – спросил обвинитель.
– Да, – ответила она.
А не укрывательством краденого, не выкармливанием детей-сирот, что запрещено законом?
– Нет.
Тогда пригласили людей, которые сказали, что в разное время видели ее с разными ворованными вещами, и – что еще хуже – нашли женщин, которые поклялись, что отдали ей своих новорожденных детей и те вскоре умерли...
Потом заговорил Джон Врум. На него надели костюм как у клерка, причесали и намаслили ему волосы, отчего он стал еще больше похож на маленького мальчика. Он сказал, что видел все, что происходило в кухне на Лэнт-стрит в ту роковую ночь. Он видел, как миссис Саксби вонзила нож. Она кричала: «Ах ты негодяй, вот тебе!» И прежде чем она это сделала, он в течение минуты, не меньше, видел нож в ее руке.
– Не меньше минуты? – спросил адвокат. – Вы уверены? Вам известно, какова продолжительность минуты? Посмотрите на эти часы. Следите за стрелкой...
Мы все стали следить за стрелкой. Все замерли. Я никогда не думала, что минута тянется так долго. Адвокат снова посмотрел на Джона.
– И все это время вы видели нож?
Джон заплакал.
– Да, сэр, – сказал он сквозь слезы.
Потом вынесли нож, чтобы он подтвердил, что это тот самый. По рядам прошел ропот, и, когда Джон вытер слезы, посмотрел и кивнул, одна дама грохнулась в обморок. Нож показали всем присяжным заседателям по очереди, и адвокат попросил их обратить внимание на то, что лезвие наточено гораздо острее, чем обычно у ножей такого типа, что именно из-за этой заточки рана Джентльмена оказалась смертельной. Он сказал, что это полностью опровергает версию миссис Саксби о случившейся якобы ссоре и служит доказательством преднамеренности...
Услышав эти слова, я чуть с места не вскочила, но поймала на себе взгляд миссис Саксби. Она покачала головой и умоляюще посмотрела на меня: молчи, мол, – и я осталась сидеть. Меня ни разу не вызвали для показаний. Так никто и не узнал, что нож этот наточила не она, а я: миссис Саксби не позволила мне об этом сказать. Вызвали Чарльза, но он так рыдал и трясся, что судья объявил его негодным для дачи показаний. Его отправили к тете.
Никто не вспомнил ни обо мне, ни о Мод. Никто не упомянул о «Терновнике» и о мистере Лилли. Никто не вышел вперед и не сказал, что Джентльмен был отъявленный негодяй – пытался ограбить наследниц и еще многих погубил, продав им поддельные векселя. Наоборот, все решили, что это был весьма достойный молодой человек, которого ожидало блестящее будущее. А миссис Саксби из жадности отняла у него это самое будущее. Они даже разыскали его семью и привели родителей на суд – и вы не поверите, но все его россказни о том, что он из благородной семьи, оказались пустой болтовней. Отец его и мать держали мануфактурную лавку где-то за Холлоуэй-роуд. А сестра давала уроки игры на фортепиано. И звали его по-настоящему не Ричард Риверс и даже не Ричард Уэллс, а Фредерик Бант.
Портреты его поместили в газетах. И девчонки по всей Англии стали вырезать его портреты и носить на груди, у сердца. Так мне рассказывали.
Но когда я смотрела на картинку – и когда слышала рассказы о жестоком убийстве мистера Банта, и о гнезде порока, и о подпольной торговле, – мне все казалось, будто говорят о ком-то другом, вовсе мне незнакомом, а не о Джентльмене, которого по ошибке ранили в моей кухне, на глазах у всех моих близких. Даже когда судья отправил присяжных заседать и все стали ждать, а газетчики стояли на изготовку, чтобы бежать, как только вынесут приговор, и даже когда присяжные вернулись через час и один из них дал ответ, выкрикнул одно только слово, и даже когда судья накрыл свой конский парик черной тканью и выразил надежду, что Господь смилостивится над душой миссис Саксби, – даже тогда я не чувствовала того, что, наверное, должна была чувствовать, я просто не верила, как эти мрачные и серьезные джентльмены, монотонно бубнящие скучные слова, могут отнять жизнь, тепло и краски у таких людей, как мы с миссис Саксби.
Потом я посмотрела на ее лицо и увидела, что жизни, тепла и красок в нем почти, можно сказать, не осталось. Она тупо смотрела на гудящую толпу, я подумала: меня ищет – встала и подняла руку. Но она посмотрела на меня, и, как и прежде, взгляд ее скользнул дальше – словно она искала кого-то или что-то, и наконец взгляд ее остановился и просветлел, я проследила за ним и увидела: там, позади толпы зевак, была девушка во всем черном, она как раз опускала вуаль, – это была Мод. Я увидела ее, и это было для меня полной неожиданностью, и, честно скажу, сердце мое дрогнуло, но потом я вспомнила все, и сердце снова окаменело. Она казалась несчастной – так ей и надо, подумала я. Она сидела одна. И даже не кивнула – мне, я хочу сказать, и миссис Саксби тоже.
Потом адвокат позвал меня, пожал руку и сказал: очень жаль. Неженка плакала и без моей помощи не могла идти. Когда я снова посмотрела на миссис Саксби, голова ее упала на грудь, я оглянулась на Мод, но ее уже не было.
Неделя, последовавшая за этим, вспоминается мне как один нескончаемый день. Долгий день без сна – потому что как я могла уснуть, раз во сне нельзя было думать про миссис Саксби, которая вскоре умрет? День без вечерней тьмы, потому что в ее камере ночи напролет горел свет, и, когда я возвращалась от нее, я зажигала свет на Лэнт-стрит – зажигала все свечи и лампы, какие только могла найти или занять. Я сидела одна, уставив в пустоту горящий взор. Сидела и смотрела перед собой, так, словно она рядом. Я почти ничего не ела. Почти не меняла одежду. Если я куда шла, то быстро-быстро – к ней, на Хорсмангер-лейн, или же – медленно – плелась обратно, а она оставалась в тюрьме.
Ее, как водится, перевели в камеру смертников, и надзирательницы – по одной или по двое – теперь всегда были при ней. Они обращались с ней неплохо, но были такие же крупные и кряжистые, как санитарки у доктора Кристи, и ходили они в похожих передниках и с ключами: встретившись с ними взглядом, я вздрагивала, и все мои старые синяки вдруг давали о себе знать. Я никак не могла заставить себя полюбить их по одной простой причине: ведь правда, если они такие хорошие, почему же не откроют дверь и не выпустят миссис Саксби? Вместо этого они держат ее взаперти – ждут, когда придут тюремщики и повесят ее.
Об этом я, впрочем, старалась не думать – или же, как бывало и раньше, я поняла, что не могу думать об этом, потому что не верю в это. Думала ли об этом миссис Саксби, мне неизвестно. Я знаю, что к ней послали тюремного священника и он просидел у нее некоторое время, но она не сказала, о чем он с ней беседовал и помог ли чем. Теперь она почти не разговаривала со мной, ей достаточно было лишь держать меня за руку, и порой, когда она глядела на меня, взгляд ее затуманивался, она краснела и хмурилась, словно боролась с тягостными мыслями...
Одно только она мне сказала и велела запомнить, и это было накануне казни – в тот день я видела ее в последний раз. Я шла к ней, и сердце у меня разрывалось, и я ожидала увидеть, как она мечется из угла в угол или сотрясает прутья решетки, – но она была спокойна. Зато я плакала, и она села на тюремный стул и положила мою голову к себе на колени, потом вынула шпильки и распустила волосы. У меня не хватало духу завивать их. И казалось, никогда не хватит.
– Как я буду жить без вас, миссис Саксби? – сказала я.
Я почувствовала вдруг, что этот вопрос вызвал в ней смятение. Она не сразу ответила.
– Лучше, девочка моя, лучше, – прошептала она, – чем со мной.
– Нет!
– Намного лучше, – кивнула она.
– Как вы можете так говорить? Ведь если бы я осталась с вами, если бы не поехала с Джентльменом в «Терновник»... О, лучше бы я всегда была с вами!
И заплакала, уткнувшись лицом в складки ее юбки.
– Тише, тише, – сказала она. И погладила меня по голове. – Тише...
Грубая тюремная ткань колола щеку, жесткий стул давил под ребро, но я сидела не шелохнувшись, а она успокаивала меня, словно маленькую. И наконец мы обе замолчали. В камере было крохотное окошко, под самым потолком, пропускавшее две-три полоски солнечного света. Мы смотрели, как они перемещаются по каменным плитам пола, словно ползут. Никогда не думала, что свет может так двигаться. Как пальцы. А когда он переполз с одной стены на другую, я услышала шаги, и женская рука легла мне на плечо:
– Время истекло. Пора прощаться.
Мы встали. Я смотрела на миссис Саксби. Взгляд ее глаз был ясен, только с лицом вдруг что-то произошло: оно стало серым и дряблым, как глина.
– Милая Сью, – произнесла она, – ты была так добра ко мне...
И привлекла меня к себе, прижалась губами к самому уху. Губы ее были холодные, как у мертвеца, и дергались как в судороге.
– Милая моя... – начала она прерывистым шепотом.
Я отпрянула назад. «Не говорите этого!» – умоляла я мысленно. Хотя не знаю, могла ли я вымолвить, о чем не хочу слышать, знаю только одно: мне вдруг стало страшно. «Не говорите об этом!»
Она обняла меня еще крепче.
– Милая моя... – И продолжала жарким шепотом: – Обещай, что будешь смотреть на меня завтра. Смотри. Не закрывай глаз. А потом, если когда услышишь, что обо мне говорят дурное, а меня уж нет, вспомни...
– Обещаю! – сказала я с ужасом и одновременно с облегчением. – Обещаю.
Это были мои последние слова, которые я ей сказала. Потом, наверное, надзирательница снова тронула меня за плечо и вывела в коридор. Сейчас не вспомню. Зато помню, как шла по тюремному двору и солнце светило мне в лицо – и я вскрикнула, отвернулась и подумала: как странно, и неправильно, и ужасно все это: что солнце светит, светит даже сейчас, даже здесь...
Потом помню голос привратника. Я слышала лишь голос, слов не понимала. Он спрашивал о чем-то у сопровождавшей меня надзирательницы. Та кивнула.
– Одна из... – сказала, покосившись на меня. – Другая сегодня утром приходила...
И только гораздо позже я с удивлением вспомнила эти ее слова. А в тот момент я была такая несчастная и измученная, что ничему уже не удивлялась. Как в полусне, я дошагала до Лэнт-стрит, стараясь держаться в тени, подальше от солнечных лучей. Перед дверью мастерской мистера Иббза сгрудились мальчишки: они мелом выводили на каменных ступеньках петлю, а завидев меня, с воплями разбежались кто куда. Я к такому привыкла в последнее время и не стала грозить им вслед, но рисунок затоптала. Войдя, перевела дух и огляделась – вот слесарный верстак, весь покрытый пылью, вот инструменты и заготовки для ключей, уже потускневшие, а вот суконная занавеска, частично сорванная с колец. Когда я шла по мастерской, под ногами слышался хруст, потому что однажды – когда это было, не помню, – кто-то перевернул жаровню, и угли и зола рассыпались по полу. Навести порядок было нетрудно: угли я замела, жаровню водрузила на место, но пол и без того был безнадежно испорчен; тут и там зияли щели, потому что полицейские искали тайники и выворачивали доски. Под досками было темно и пусто, и, если посветить фонарем, на глубине двух футов виднелась земля: влажная, черная, усыпанная костями и устричными раковинами, там бегали жуки и ползали черви.
Стол был задвинут в угол. Я подошла к нему и села в старое кресло миссис Саксби. Чарли Хвост устроился у моих ног. Бедный Чарли Хвост, он так и не залаял с тех пор, как мистер Иббз дернул его за ошейник, – когда я вошла, он завилял хвостом, подошел ближе, чтобы я потрепала его за ушами, но потом лег пластом и положил голову на лапы.
Я тоже сидела тихо, и так прошел примерно час, потом зашла Неженка. Она принесла нам поесть. Мне есть не хотелось, ей тоже, но, чтобы купить еду, ей пришлось украсть кошелек, так что я достала миски и ложки и мы молча поужинали, все время поглядывая на тикающие часы – старые голландские ходики на каминной полке, – мерно тикая, они отмеряли... о, мы прекрасно знали, что они отмеряют последние часы жизни миссис Саксби! Мне они представлялись так зримо, что, если бы это было возможно, я могла бы пощупать каждую минуту, каждую секунду.
– Хочешь, я останусь? – спросила Неженка, когда пора было уходить. – Нехорошо, что ты все время тут одна...
Но я ответила, что мне так лучше, и в конце концов она поцеловала меня в щеку и ушла, и снова мы с Чарли Хвостом остались одни – одни в пустом, сумрачном доме. Я зажгла другие свечи. Представила, как миссис Саксби сидит сейчас в ярко освещенной камере. А потом представила ее не там, где она сейчас, а здесь, в нашей кухне: кормит младенца, пьет чай, подставляет мне щеку для поцелуя... Вот режет мясо, утирает губы, зевает... Часы все тикали – но только чаще, казалось, и громче, чем обычно. Я уронила голову на стол, на руки. Как же я устала! Закрыла глаза. Не удержалась. Я ведь хотела бодрствовать, но закрыла глаза – и заснула.
Я будто провалилась в черноту и очнулась от странных звуков: от шарканья ног и гула голосов, доносившихся с улицы. Еще не до конца проснувшись, я подумала: «Должно быть, сегодня праздник, будет ярмарка. Какой сегодня день?» Открыла глаза. Зажженные с вечера свечи истаяли до восковых лужиц, язычки пламени над ними стояли, как призраки, и я вдруг вспомнила, где нахожусь. Было семь часов утра. Через три часа миссис Саксби повесят. Люди, которых я слышала, направлялись в Хорсмангер-лейн – занять удобные места. Но прежде им хотелось заглянуть на Лэнт-стрит – поглазеть на дом.
Потом, ближе к полудню, их стало больше.
«Где это?» – слышала я голоса. А потом: «Да, вот то самое место. Говорят, кровь хлестала так, что все стены стали красные...», «Говорят, убитый перед смертью богохульствовал...», «Говорят, эта женщина душила младенцев...», «Говорят, он надул ее с платой за квартиру...», «Прямо жуть берет, да?», «Так ему и надо...», «Говорят...»
Они подходили, задерживались на минутку перед дверью, потом шли дальше, некоторые пробрались к заднему крыльцу и дергали дверь кухни, подходили к окну и заглядывали в щели в ставнях, но я все крепко-накрепко закрыла. Не знаю, догадывались ли они о том, что я в доме. Время от времени какой-нибудь мальчишка принимался кричать: «Впустите нас, впустите! Шиллинг – за погляд!» – или: «У! У! Я призрак убитого дядьки, я требую мщения!» – но, думаю, они это делали, чтобы подразнить приятелей, а не меня. Но все равно слушать это было противно, а Чарли Хвост, бедняжка, заслышав очередной крик или стук, жался ко мне, вздрагивал и безуспешно пытался залаять. Наконец я отвела его наверх, где не так был слышен шум.
Но потом, через некоторое время, шум понемногу затих, и это было еще хуже, потому что это означало, что все любопытствующие дошли, заняли места и приготовились смотреть на казнь. Значит, уже скоро. Я оставила Чарли Хвоста на втором этаже, а сама поднялась еще на один пролет, поднималась медленно, словно ноги у меня налиты свинцом. Остановилась у чердачной двери – боялась войти. Там стояла кровать, на которой я появилась на свет. У стены – умывальник, над ним – кусок клеенки. Когда я в последний раз заходила сюда, Джентльмен, еще живой и пьяный, отплясывал с Неженкой и Джоном внизу, в кухне. Я стояла у окна, и морозные узоры под моей рукой превращались в мутные капли... Миссис Саксби подошла ко мне и погладила по голове... Теперь я тоже подошла к окну. Подошла, посмотрела, и у меня закружилась голова, потому что улицы Боро, в тот давний вечер темные и пустынные, теперь были залиты светом и буквально забиты людьми – столько народу высыпало! Люди стояли на мостовой, перекрыв движение, на стенах, на подоконниках, сидели на фонарных столбах, на деревьях и на печных трубах. Одни поднимали вверх детишек, другие тянули шеи, чтобы лучше видеть. Загородившись ладонью от солнца, всматривались в даль. И все головы были повернуты в одну сторону.
Все смотрели на крышу тюремных ворот. Помост уже установили, веревку укрепили. Рядом прохаживался человек, осматривал люк.
Я была почти спокойна, только тошнило немного. Я вспомнила, о чем просила миссис Саксби, какие были ее последние слова. Я обещала ей. Думала, что выдержу. Казалось, это такая малость – по сравнению с ее страданиями... Человек тем временем взял веревку и проверил ее длину. Люди в толпе вытянули шеи, чтобы лучше видеть. Я начала бояться. Тем не менее подумала, что должна досмотреть до конца. «Я должна. Должна», – твердила я мысленно. Когда ее о том же просила моя мать, она выполнила просьбу, и я тоже не подведу. Что еще я могла для нее сделать? Больше ничего.
Так я сказала себе, и вот часы стали медленно, неторопливо отбивать десять утра. Человек, ходивший у виселицы, встал внизу, тюремные двери распахнулись, на крыше показался священник, потом несколько надзирателей. Я не смогла. Отвернулась от окна и закрыла лицо руками.
Я знаю, что было потом, поняла это по звукам, доносившимся с улицы. Все смолкли, когда стали бить часы и вышел священник. Теперь все засвистали и зашипели – это появился палач. Ропот растекался по толпе, как масло по воде. Когда крики стали громче, я поняла, что палач раскланивается или подает еще какой-нибудь знак. Потом внезапно гул повторился, усилился и, вибрируя, прокатился по улицам – громкое «Шапки долой!», перебиваемое взрывами дикого смеха. Должно быть, вышла миссис Саксби. Всем не терпелось на нее посмотреть. Мне стало совсем плохо, как только представила эти любопытные глаза, вылезающие из орбит, – я же не могу даже головы повернуть в ее сторону. Не могла я. Не могла повернуться, не могла оторвать от лица потные ладони. Могла только слушать. Я слышала, как смех затих, кто-то прикрикнул: «Тише!» Это священник принялся читать молитвы. Слышно было лишь, как бьется мое сердце. Потом сказали: «Аминь!», и пока это слово летало, подхваченное толпой, другая часть зрителей, кто стоял ближе к тюрьме и потому им было лучше видно, вдруг зашептались... И этот шепот усиливался, нарастал, пока не перерос в нечто, подобное стону... И я поняла, что это означает: ее вывели на эшафот и теперь связывают ей руки, закрывают лицо и накидывают на шею петлю.
А потом, потом настал миг, просто миг – короче, чем само это слово, – жуткой, жутчайшей тишины: дети не плакали, люди стояли не дыша, прижав руку к сердцу и открыв рот, кровь стыла в жилах, и в висках билась одна мысль: «Не может быть, нет, этого не будет, это невозможно». А потом – молниеносно – стук падающего люка, сопровождаемый визгом, утробное: «Ах!», когда веревка натянулась до предела, словно у толпы был общий живот и какой-то великан вдруг стукнул по нему.
Только теперь я открыла глаза, но лишь на секунду. Открыла, обернулась и увидела – не миссис Саксби, нет, вовсе не миссис Саксби, а какую-то фигуру, болтающуюся и покачивающуюся, что вполне могло быть портняжным манекеном, сделанным в виде женской фигуры, в корсете и в платье, но с безжизненно висящими руками и с повисшей головой, похожей на мешок, набитый соломой.
Я отвернулась. Я не плакала. Я подошла к кровати и легла. Звуки опять сменились, словно люди вдруг обрели дыхание и дар речи – отпустили детей, раскрыли рты и затопали и загалдели пуще прежнего, чуть не в пляс пошли. Опять раздалось улюлюканье, крики, злобный хохот и, наконец, «ура!». Я и сама раньше так выкрикивала, не понимая смысла, в дни казней. Но теперь, когда раздался этот вопль, я, несмотря на горе, поняла, что он значит. Это все равно что сказать: «Она мертва. Она умерла – а мы живы».
Вечером опять пришла Неженка, принесла ужин. Но мы не съели ни крошки. Только плакали и рассказывали друг другу об увиденном. Она ходила смотреть вместе с Филом и другими племянниками мистера Иббза и стояли довольно близко к тюрьме. Джон же заявил, что только дураки оттуда смотрят. Один человек обещал ему место на крыше, и он ушел к нему. Я подозревала, что Джон вообще не смотрел, но Неженке об этом не стала говорить. Сама же она видела все, кроме последнего – когда упала крышка люка. Фил, который даже это видел, сказал, что все прошло очень чисто. Он решил, что правду люди говорят, будто палач для женщин вяжет особые узлы. Все тем не менее согласились, что миссис Саксби была смелой и держалась до самого конца.
Я вспомнила болтающуюся портновскую куклу в тугом корсаже и в платье и подумала: если бы она брыкалась и извивалась, как бы мы это заметили?
Но об этом не следовало думать. Следовало подумать о другом. Я снова стала сиротой и, как и все сироты, через две-три недели начала, с замирающим сердцем, озираться вокруг, стала наконец понимать, что мир вокруг мрачен и неприветлив и мне придется самой пробивать себе путь, без чьей-либо помощи. Денег у меня не было. Плата за аренду мастерской и за дом выпала как раз на август: уже приходил какой-то человек и барабанил в дверь, а ушел, только когда Неженка засучила рукава и пригрозила побить его. И он с тех пор оставил нас в покое. Наверное, о доме пошла недобрая молва и никто не хотел жить в нем. Но ясно же, что потом, со временем, все забудется. Когда-нибудь, в один прекрасный день, тот человек вернется и приведет с собой других, и они взломают дверь. Где мне тогда жить? И как я буду жить, одна-одинешенька? Может, думала я, найти постоянную работу – в молочной лавке, или в красильне, или у скорняка. Но при одной только мысли об этом мне делалось нехорошо. Все в моем окружении знали, что постоянная работа значит еще и другое: обираловка и скука смертная. Лучше уж оставаться мошенницей. Неженка сказала, что знает трех девчонок из шайки карманниц в Вулвиче, и им нужна еще одна... Но она сообщила об этом, не глядя мне в глаза, потому что мы обе знали, что уличное воровство – это совсем не то, к чему меня готовили...
Но делать было нечего, и я подумала: ну и пусть. Искать что-нибудь получше у меня не было сил... У меня вообще ни на что не было сил, ничего не хотелось. Понемножку все, что еще оставалось на Лэнт-стрит, исчезло – было отдано под залог или продано. Я по-прежнему ходила в светлом ситцевом платье, которое украла у деревенской жительницы, только теперь оно смотрелось на мне ужасно, потому что я исхудала похлеще, чем была у доктора Кристи. Неженка говорила, что я тощая, как иголка, – остается только нитку продеть.
И вот, после того как я собрала вещи, которые собиралась взять с собой на Вулвич, вроде и не осталось ничего. А когда я подумала, что надо бы зайти к знакомым попрощаться, я никого не могла вспомнить. Теперь мне оставалось только одно дело: прежде чем уйти, я должна была забрать вещи миссис Саксби – из тюрьмы.
Я взяла с собой Неженку. Мне казалось одна я не выдержу. Дело было в сентябре – больше месяца прошло после суда. Лондон с тех пор изменился. Наступила осень, и дни стали прохладнее. По улицам ветер гонял пыль, солому и опавшие скрученные листья. Тюрьма выглядела еще более неприветливой и угрюмой, чем прежде. Но привратник узнал меня и пропустил. Он смотрел на меня, как мне показалось, с жалостью. И надзирательницы тоже. Они уже приготовили для меня вещи миссис Саксби – это был сверток из вощеной бумаги, перевязанный бечевкой. «Выдано дочери», – так записали в своей книге и велели мне поставить подпись. Теперь, побывав в заведении доктора Кристи, я могла не моргнув глазом написать свое имя... Потом они проводили меня, мы шли по двору, по серой тюремной земле, в которой, я знала, была зарыта миссис Саксби, и не было на ее могиле ни камня, ни надписи, и никто не мог прийти и ее оплакать. Дошли до ворот, над которыми была низкая плоская крыша – здесь тогда возвели эшафот. Каждый день тюремщики проходят под этой крышей, и им хоть бы что. Когда стали прощаться, они попытались взять меня за руку. Но я не подала им руки.
Сверток был легкий. Но все же я несла его домой с немалым чувством страха, и от страха он казался мне тяжелей, чем был на самом деле. Когда я вернулась на Лэнт-стрит, я еле стояла на ногах – быстро положила сверток на кухонный стол и встала над ним в замешательстве. Чего опасалась? Что все-таки придется открыть его и я увижу ее вещи? Я представила, что может быть внутри: туфли, чулки, вероятно до сих пор хранящие форму ее ноги, нижние юбки, ее гребень с застрявшими в зубьях волосами... «Не делай этого! – говорила я себе. – Оставь как есть! Убери! Потом когда-нибудь откроешь, не сегодня, не сейчас...»
Я села и посмотрела на Неженку:
– Знаешь, я не могу.
– Думаю, ты должна, – сказала она. – У нас с сестрой было то же самое, когда нам выдали из морга то, что осталось от матери. Мы положили этот пакет в ящик и не притрагивались к нему ровно год, а когда Джуди открыла его, платье все насквозь прогнило, а туфли и капор превратились в труху, потому что слишком долго лежали сырые. И у нас никакой памяти о маме не осталось, кроме маленькой цепочки, которую она никогда не снимала. Ну, и папаша в конце концов заложил ее, когда выпить не на что было...
Губы у Неженки задрожали. Мне не хотелось, чтобы она плакала.
– Хорошо, – согласилась я. – Ладно. Сейчас открою.
Но руки мои все еще тряслись, и, когда я придвинула сверток поближе и попробовала развязать бечевку, оказалось, что узел завязан слишком туго. Тогда попыталась Неженка. Но и она не сумела развязать бечевку.
– Нужен нож, – сказала я, – или ножницы...
Было время, после смерти Джентльмена, когда я без содрогания не могла смотреть не то что на нож, вообще на любое лезвие, и я уговорила Неженку забрать все острое и унести – так что в доме не осталось ни одного режущего предмета. Я снова принялась теребить узел, но теперь я нервничала, и руки у меня вспотели. Тогда я попыталась развязать узел зубами, и в конце концов бечевки расползлись и тугой сверток развернулся. Я отступила в испуге. На стол вывалились туфли миссис Саксби, ее нижние юбки и гребень – как раз этого я и боялась. А поверх них, черное и расплывающееся, как смола, легло старое платье из тафты.
О нем я не подумала. Почему? Эта вещь была хуже всех. Будто сама миссис Саксби лежала здесь перед нами вроде как в обмороке. На груди все еще приколота брошка Мод. Кто-то выковырнул бриллианты – это не важно, – зато на серебряных лапках все еще виднелась кровь – коричневая кровь, засохшая, ставшая почти что пылью. Тафта сама по себе ткань жесткая. А от крови совсем затвердела. Ломкие пятна по краям были обведены белым: это адвокаты на суде предъявляли платье и каждое пятно пометили мелом.
Словно очертания ее тела.
– Ох, Неженка, – сказала я, – я не могу на это смотреть! Принеси мне тряпку и еще воды, будь добра. О, как это ужасно!
И принялась тереть. Неженка тоже терла. Мы терли с тем же мрачным упорством, с каким отмывали когда-то кухонный пол. Тряпки очень быстро стали грязными. Мы начали с юбки. Потом я схватилась за воротник и стала оттирать лиф.
И как только я взялась за него, платье издало странный звук – вроде как треснуло что-то или зашуршало.
Неженка отложила тряпку.
– Что это? – спросила она.
Я не знала. Я придвинула платье поближе, и звук повторился.
– Может, бабочка? – предположила Неженка. – Попалась и трепыхается?
Я покачала головой:
– Вряд ли. Похоже на бумагу. Может, тюремщицы что-нибудь туда положили...

0

25

Но когда я подняла платье и заглянула внутрь, ничего не вылетело и не выпало, ничегошеньки. А стоило мне опять положить платье на стол – хруст возобновился. Мне показалось, что он идет из той части лифа, что когда-то располагалась у самого сердца миссис Саксби. Я осторожно пощупала это место. Тафта здесь была жесткой – но не только от засохшей крови Джентльмена, а от чего-то еще, от того, что, быть может, застряло между ней и атласной подкладкой. Что же это? На ощупь не поймешь. Поэтому я вывернула лиф наизнанку и стала смотреть швы. Один шов разошелся: атлас был рыхлый, но его подшили, чтобы не осыпался. Образовалось что-то вроде кармашка внутри платья.
Я посмотрела на Неженку, потом сунула туда руку. Снова зашуршало, она отшатнулась.
– Ты уверена, что это не бабочка? Может, летучая мышь?
Но оказалось, это письмо. Миссис Саксби там его прятала – как долго? Я понятия не имела. Сначала я подумала, что письмо предназначается мне, что она написала его, сидя в тюрьме, и спрятала, чтобы я потом прочла, после казни. От этой мысли мне стало не по себе. Да, но на письме следы крови Джентльмена, значит, его спрятали в платье еще до того, как он умер. И мне показалось, что письмо лежит там гораздо дольше, потому что, приглядевшись внимательнее, я поняла, до чего же оно ветхое. Края истрепались. Чернила выцвели. Бумага покоробилась в тех местах, где к лифу прижимались косточки корсета. Печать... Печать была не сломана.
– Неоткрытое! – воскликнула я. – Как это может быть? Почему она столько времени носила это письмо при себе, для чего берегла – и при этом так и не прочла?
Я повертела письмо в руках. Поискала адрес.
– Кому оно адресовано? – спросила я. – Ты можешь прочесть?
Неженка посмотрела и покачала головой.
– А ты? – спросила она.
Но и я не могла. Мне бы с печатными буквами справиться, а уж о письменных и говорить нечего, тем более эти – такие меленькие, скособоченные, и, как я уже говорила, письмо было потерто на сгибах и все в жутких пятнах. Я подошла к лампе и поднесла письмо чуть не к самому фитилю. И вглядывалась, вглядывалась – до боли в глазах... И мне под конец показалось, что там, на сложенной бумажке, стоит мое имя – мое собственное имя. Я совершенно ясно различила букву «С», за которой шел мягкий знак, а потом «Ю»...
Я снова заволновалась.
– Что такое? – спросила Неженка, увидев мое лицо.
– Не знаю. Думаю, это письмо – мне.
Она прикрыла рот рукой. А потом:
– От твоей родной матери! – сказала.
– От матери?
– От кого же еще? О, Сью, надо его открыть.
– Ну, не знаю...
– А что, если в нем... а вдруг там сказано, где зарыты сокровища?! И карта нарисована!
Но я не думала, что в письме будет карта. В животе у меня замутило от страха. Я снова посмотрела на письмо, на букву «С», на «Ю»...
– Открой его, – сказала я.
Неженка облизнула губы, потом взяла письмо, медленно перевернула и так же медленно сломала печать. В комнате было так тихо, что, кажется, я услышала, как сургучные крошки скатываются с бумаги и падают на пол. Она развернула лист, потом нахмурилась.
– Тут одни слова, – сказала она.
Я подошла к ней ближе. И увидела чернильные строчки – узенькие, плотные и загадочные. Чем дольше я вглядывалась, тем более загадочными они становились. Я догадывалась, что в этом письме сокрыта какая-то страшная тайна, о которой я до сих пор не подозревала, – но мысль о том, что я держу это перед собой, а сама не в силах понять, что там сказано, была ужасней всего.
– Пойдем, – сказала я Неженке, сунула ей в руки капор, нашла свой. – Пойдем на улицу и попросим кого-нибудь прочесть нам его.
Мы вышли через черный ход. К знакомым, которые поносили меня почем зря, обращаться не хотелось. Нужен был посторонний человек. Поэтому мы пошли на север, быстрым шагом, к пивоварням на берегу реки. Там на перекрестке стоял мужчина. На шее у него на веревке висел лоток: он продавал наперстки и терочки для мускатного ореха. Но он был в очках и, как мне показалось, производил впечатление знающего человека.
– Он сможет, – сказала я.
Он заметил нас еще издали и, когда мы подошли ближе, кивнул:
– Хотите терочку, девчата?
Я замотала головой.
– Послушайте, – сказала я (или попыталась сказать, потому что от быстрой ходьбы и от переполнявших меня чувств я задыхалась). – Вы читать умеете?
– Читать? – переспросил продавец.
– Письма, написанные от руки? То есть я хочу сказать – не книжки?
Тут он заметил, что в руке у меня письмо, поправил пальцем очки на переносице и гордо выпятил подбородок.
– «Открыть, – прочел он, – в осьмнадцатый день рождения...»
Я вся задрожала, едва это услышала. Но он не заметил – более того, вскинул голову и поморщился.
– Это не по моей части, – сказал он. – Буду я стоять тут с вами и тратить время на всякие письма. От этого наперстки быстрей не продадутся...
Да уж, некоторые потребуют денег даже за то, что им дадут по шее! Но что делать, я дрожащей рукой пошарила в кармане и извлекла на свет все, что удалось там найти. Неженка сделала то же самое.
– Семь пенсов, – сказала я, пересчитав общую кучку.
Он повертел их в пальцах.
– Не фальшивые?
– Нет, конечно, – ответила я.
Он снова поморщился:
– Ну да ладно.
Взял деньги и спрятал подальше. Потом снял очки и протер стекла.
– Ну, теперь давайте посмотрим, – сказал он. – Повыше держите. Тэк-с, похоже на официальную бумагу. Я раз обжегся, так больше не хочется, знаете ли... – Он водрузил очки на место и приготовился читать.
– Читайте все, что написано, – сказала я, – до последнего слова.
Он кивнул и начал:
– «Открыть в осьмнадцатый день рождения моей дочери Сьюзен Лилли...»
Я опустила руку с письмом.
– Сьюзен Триндер, – поправила я. – Вы хотели сказать «Сьюзен Триндер». Вы неправильно прочитали.
– Тут сказано «Сьюзен Лилли», – настаивал он. – А теперь поднимите повыше и переворачивайте.
– А зачем, раз вы все равно не то читаете, что там написано...
Но голос мой был тонок, еле слышен. Сердце мое как будто змея обвила и давила все туже.
– Так-так, – сказал он. – Интересненько. Давайте дальше. Что это? Завещание, что ли? «Последняя воля, – ага, вон оно что! – Марианны Лилли, записано в Саутуорке, на Лэнт-стрит, в день восемнадцатого сентября тысяча восемьсот сорок четвертого года, в присутствии миссис Грейс Саксби, проживающей...»
Он остановился. Лицо его вмиг изменилось.
– Грейс Саксби? – промолвил он потрясенно. – Это которая зарезала?.. Что, бумажка-то непростая, а?
Я ничего не ответила. Он снова посмотрел на листок – на пятна. Может, он думал раньше, что это чернила расплылись или краска такая. Теперь же сказал:
– Ну, я не знаю, имею ли я право...
Потом, должно быть, увидел мое лицо.
– Ну ладно, ладно, – сказал он. – Посмотрим. Что там дальше? – И придвинул листок ближе. – «Я, Марианна Лилли, проживающая в усадьбе...» Как это? «Терновник»? «...в усадьбе «Терновник», Букингемшир... Я, Марианна Лилли, будучи в здравом уме и памяти, хотя и в неполном здравии, настоящим доверяю мою собственную новорожденную дочь СЬЮЗЕН...» Пожалуйста, не дергайте больше – читать трудно... Так, ладно, теперь лучше... «Настоящим доверяю попечению миссис Грейс Саксби и желаю, чтобы она вырастила и воспитала ее в полном неведении об истинном ее происхождении и тайне рождения. Каковая должна быть раскрыта ей в день восемнадцатилетия, третьего августа тысяча восемьсот шестьдесят второго года, в каковой день я также желаю, чтобы ей была вручена половина моего личного состояния. В обмен на это Грейс Саксби передает мне на попечение свою собственную родную дочь МОД...» Ну вот, я же просил не дергаться! Держите ровно, говорю вам! «...родную дочь МОД и желает, чтобы ее также вырастили в неведении о ее имени и происхождении, вплоть до вышеупомянутой даты, по наступлении каковой я желаю, чтобы ей была вручена оставшаяся часть моего состояния. Настоящее письмо является подлинно верным завещанием: договор заключен между мной и миссис Саксби, вопреки воле моего отца и брата, что должно быть признано по закону. Сьюзен Лилли не должна ничего знать о своей несчастной матери, кроме того, что та хотела уберечь ее от несчастий. Мод Саксби будет воспитана как благородная дама и должна знать, что ее мать любит ее больше жизни». Все!
Он выпрямился.
– А теперь скажите, что это не стоит семи пенсов! А если газетчики об этом узнают, то и подороже. Что это с вами? Ой, только в обморок не надо!..
Я покачнулась и ухватилась за его лоток. Терки поползли к краю.
– Эй, осторожней! – сказал он сердито. – Сейчас весь мой товар раскидаете...
Неженка подхватила меня под руки.
– Извините, – сказала я. – Извините.
– Теперь получше? – спросил он, расставляя терки по местам.
– Да.
– Не ожидали?
Я покачала головой – а может, кивнула, точно не помню, – схватила письмо и на негнущихся ногах заковыляла прочь.
– Неженка, – твердила я, – Неженка...
Она усадила меня прямо на тротуар, я привалилась спиной к кирпичной стене.
– Что такое? – спросила она. – Ох, Сью, что все это значит?
Мужчина все еще смотрел в нашу сторону.
– Дайте ей воды! – крикнул он.
Но мне не хотелось пить и не хотелось, чтобы Неженка уходила. Я притянула ее к себе и уткнулась лицом в рукав ее платья. Меня сотрясала дрожь. Так сотрясается заржавленный замок, когда пружины, скрипя от натуги, подались, провернули рычаг и засов наконец отскакивает...
– Моя мать... – сказала я. Договорить не смогла. Это было почти невозможно даже подумать, не то что выговорить! Моя мама – и мать Мод! Я не могла в это поверить. Представила себе портрет красивой дамы, который видела в шкатулке в «Терновнике». Вспомнила могилу, за которой ухаживала Мод. Подумала про Мод и про миссис Саксби. А потом – про Джентльмена. «О, теперь мне все ясно!» – сказал он. Теперь мне тоже все ясно. Теперь мне ясно, о чем так хотела, но не посмела сказать мне миссис Саксби, когда я навещала ее в тюрьме. «Если когда услышишь, что обо мне говорят дурное...» Зачем же так долго хранила она эту тайну?
И почему не сказала мне правды о матери? Мать моя, оказывается, вовсе не преступница, а благородная дама. Дама богатая, и богатство свое она велела разделить...
«Если услышишь, что обо мне говорят дурное, вспомни...»
Я думала и думала – до дурноты. Поднесла письмо к глазам и застонала. Продавец наперстков все стоял неподалеку и не спускал с меня глаз, вскоре стал собираться народ – и все смотрели на меня.
– Пьяная, что ли? – донеслось до меня.
– Или припадочная? Тогда надо ей ложку в зубы, не то язык проглотит.
Слышать их голоса, чувствовать, что все на тебя смотрят, было невыносимо. Я ухватилась за Неженку и поднялась на ноги. Она обняла меня, и, опираясь на ее плечо, я побрела домой.
Она налила мне бренди. Усадила за стол. На нем все еще лежало платье миссис Саксби: я подняла его и зарылась лицом в его складки, потом закричала как безумная и швырнула на пол. Развернула письмо и снова уставилась на буквы... «СЬЮЗЕН ЛИЛЛИ...» Снова застонала. Потом вскочила и принялась ходить из угла в угол.
– Неженка, – сказала я, едва не задыхаясь. – Неженка, она знала. Наверняка знала. И услала меня с Джентльменом, зная, что в конце концов он... О! – Голос мой сорвался. – Она послала меня в «Терновник», чтобы он меня оставил у врачей, а ей бы привез Мод. Ей нужна была только Мод. Она растила, оберегала меня – и предала, а Мод, а Мод...
Но вскоре я замолчала. Я подумала о Мод, отпрянувшей с ножом. Мод, которая знала, что я о ней думаю, и молчала. Мод, которая сделала так для того, чтобы я не возненавидела кого-то другого...
И я разрыдалась. Неженка тоже, глядя на меня, заплакала.
– Что случилось? – спрашивала она. – Ты такая странная... Ох, Сью, что с тобой случилось?
– Самое ужасное, – отвечала я сквозь слезы. – Самое ужасное.
Мне это открылось внезапно и так ясно, словно молния вспыхнула на черном небе. Мод пыталась меня спасти, а я этого не понимала. Я хотела убить ее, а она все это время...
– И я ее упустила! – сказала я, вновь принимаясь ходить по кухне. – И где она сейчас может быть?
– Кто – она? – взвизгнула Неженка.
– Мод! – сказала я. – О, Мод!
– Мисс Лилли?
– Мисс Саксби, скорее! О, я сойду с ума. Я-то думала, она паучиха, что это она нам сети расставила... А я ведь ей прическу делала! Если бы я тогда... если бы она... если бы я знала, я бы ее расцеловала...
– Расцеловала?
– Расцеловала! – повторила я. – Ах, Неженка, и ты бы тоже! И все! Она – жемчужинка, жемчужинка, а я ее потеряла, я ее прогнала...
Так я говорила, а Неженка пыталась меня успокоить и все не могла. Я ходила по кухне, заламывая руки, и рвала на себе волосы. А то бросалась на пол и стонала. В конце концов я уже не могла подняться. Как Неженка ни упрашивала, что только ни делала – и водой в лицо брызгала, и к соседям за нюхательной солью бегала, – я была как мертвая. Я заболела. Заболела в одночасье – так уж получилось. Она втащила меня в мою комнату и уложила в постель. Когда я вновь открыла глаза, она рассказала, что я смотрела на нее и не узнавала, что не позволяла раздеть себя, говорила словно безумная, про какое-то клетчатое платье и про резиновые ботинки, а еще – про что-то такое, что Неженка будто бы взяла, а я без этого якобы жить не могу. Говорит, я все кричала: «Где это? Где?» И так будто бы жалобно кричала, что она стала приносить мне все мои вещи поочередно и наконец вытащила из кармана моего платья лайковую перчатку, смятую, испачканную до черноты и порванную, и что, когда она мне ее показала, я вырвала ее у нее из рук и заплакала, словно у меня сердце от горя разрывалось.
Но я этого не помню. С неделю примерно я пролежала в жару и стала такая слабая, как если бы болезнь поселилась во мне навек. Неженка выхаживала меня как могла – поила чаем, кормила супом и жидкой кашей, подсаживала на горшок, утирала со лба обильный пот. Я все плакала, ругалась и дергалась, когда думала о миссис Саксби и о том, как та меня обманула, но еще горше плакала, когда думала о Мод. Потому что все это время в сердце моем словно преграда стояла, и любви не было выхода, теперь же преграда рухнула, и любовь хлынула бурным потоком – казалось, я в ней тону... Однако, по мере того как я выздоравливала, поток чувств понемногу входил в берега. И стал поспокойнее – мне даже казалось, что никогда еще я не была так спокойна... «Я ее потеряла», – в который раз говорила я Неженке. Но сначала я говорила это шепотом, потом, со временем, когда голос немного окреп, – громче, и наконец – в полный голос. «Я потеряла ее, – твердила я, – но я ее найду. Ничего, если придется искать всю жизнь. Я ее все равно отыщу и расскажу ей все, что узнала. Может, она далеко. Может, она на другом конце земли. Может, вышла замуж. Не важно. Я ее найду и все расскажу...»
Только об этом я и думала. Только и ждала, когда достаточно окрепну, чтобы начать поиски. И наконец решила: довольно ждать. Встала с постели, и комната, которая прежде, стоило мне повернуть голову, начинала кружиться перед глазами, на сей раз даже не покачнулась. Я умылась, оделась, взяла сумку с вещами, которые намеревалась забрать с собой в Вулвич. Письмо спрятала за лифом платья. Наверное, Неженка решила, глядя на меня, что у меня опять приступ лихорадки. Я поцеловала ее в щеку, и лицо мое было холодно, как камень.
– Приглядывай тут без меня за Чарли Хвостом, – попросила я.
Она поняла, что я говорю серьезно, и заплакала.
– Куда же ты пойдешь?
Я ответила, что собираюсь начать поиски с «Терновника».
– Но как ты туда доберешься? У тебя же нет денег.
– Пешком, – ответила я.
Услышав это, она утерла слезы и закусила губу.
– Подожди меня, – сказала и выбежала из дома.
А через двадцать минут вернулась, сжимая в кулачке фунт. Это были те самые деньги, которые когда-то давно она спрятала в стене прачечной – она еще говорила, что это ей на похороны... Заставила меня взять их. Я ее еще раз поцеловала.
– А ты вообще-то вернешься? – спросила она.
Я ответила, что не знаю.
Итак, я снова покинула Боро и отправилась в «Терновник». На этот раз тумана не было. Поезд шел без задержек. В Марлоу тот же самый проводник, который посмеялся надо мной, когда я спросила про кеб, на этот раз помог мне выйти из вагона. Он меня, конечно, не узнал. Да и при всем желании не смог бы – я стала такой тощей, что, наверное, он принял меня за инвалидку.
– Приехали из Лондона на свежий воздух? – спросил он участливо. И посмотрел на мой скромный багаж. – Вам не тяжело?
А потом, как в прошлый раз, поинтересовался:
– Вас никто не встречает?
Я сказала, что дойду сама. И прошла милю или две. Потом я остановилась отдохнуть у изгороди, мимо проехала телега – в ней сидели мужчина с девушкой, они тоже, наверное, приняли меня за больную: остановили лошадь и предложили меня подвезти. Усадили на сиденье. Мужчина накинул мне на плечи свою куртку.
– Далеко ли путь держите? – спросил он.
Я сказала, что иду в «Терновник», но меня можно высадить и раньше, если им не по дороге...
– В «Терновник»! – воскликнул он. – А зачем вам туда? Там ведь нет никого, с тех пор как старик-то помер. Вы разве не знали?
Никого нет! Я покачала головой. Сказала, что слышала о болезни мистера Лилли. Что будто он не мог шевелить руками, разучился говорить и его кормили с ложечки. Мужчина кивнул: «Бедный джентльмен!» – и оба вздохнули. В таком плачевном состоянии мистер Лилли пребывал все лето – пока стояла эта жуткая жара.
– Говорят, под конец он весь провонял, – сообщили они по секрету. – А племянница его, – вздорная девица, что сбежала с одним джентльменом, – вы, наверно, слыхали?.. – Я промолчала. – Так она вернулась ухаживать за ним. Месяц назад он скончался, и с тех пор в доме никого не видать.
Так, значит, Мод вернулась и снова уехала! Если бы знать... Я отвернулась. Когда я заговорила, голос мой дрожал. Надеюсь, они подумали, что это оттого, что в телеге трясет. Хорошо бы...
– А эта племянница, мисс Лилли? – спросила я. – Что случилось... Что с ней стало?
Они только плечами пожали. Неизвестно. Кто-то говорит, что вернулась к мужу. А другие говорят – во Францию подалась...
– А вы хотели, верно, навестить кого-то из слуг? – спросили меня, поглядывая на мое ситцевое платье. – Слуги тоже все разбежались. Только один остался, гоняет теперь воров. Не хотел бы я быть на его месте. Говорят, в доме бродит привидение.
Да, это был удар. Но я и ждала ударов и была готова вынести любой. Когда меня спросили, не отвезти ли меня обратно в Марлоу, я сказала: нет, спасибо, я все-таки пойду. Я подумала, что тот оставшийся слуга, должно быть, мистер Пей. «Я его найду. Он меня узнает. И конечно же, он видел Мод. И подскажет, куда она уехала».
Меня высадили у самого начала парковой ограды, и дальше я пошла пешком. Стук копыт затих в отдаленье. Дорога была пустынна, день стоял пасмурный. Было только два или три часа дня, но казалось, сгущаются сумерки и вот-вот начнет смеркаться. Стена показалась мне сейчас длиннее, чем когда я ехала вдоль нее на двуколке Уильяма Инкера: я шла вдоль нее чуть ли не час, пока наконец не увидела арку, венчающую ворота, а за ней – крышу привратницкой. Я ускорила шаги – но вдруг сердце мое замерло. Привратницкая оказалась заперта, окна наглухо закрыты. На воротах – толстая цепь и замок, дорожку завалило сухими листьями. Подул ветер, задел чугунные прутья – и послышался звук, похожий на жалобный стон. А когда я подошла к воротам и толкнула их, они заскрипели.
– Мистер Пей! – позвала я. – Мистер Пей! Кто-нибудь!
Из кустов выпорхнула стайка птиц – они подняли страшный галдеж. Я думала, теперь уж точно кто-нибудь откликнется. Но нет: птицы все кричали, ветер все завывал, я еще раз позвала, но никто так и не вышел. Тогда я пригляделась к замку. Цепь была длинной. Но от кого она охраняет – от коров да от мальчишек?.. Я была теперь худей любого мальчишки. Я подумала: «Это ведь не противозаконно. Я же здесь работала раньше. И сейчас могла бы...» И снова толкнула ворота – надавила сильней, до отказа, образовалась щель – и я в нее пролезла.
Ворота с громким лязганьем сомкнулись за моей спиной. Снова вспорхнули птицы. И опять никто не вышел.
Я подождала с минуту, потом пошла к дому.
За стенами парка стало еще тише, чем раньше, – тише и загадочнее. Я шла по дороге. Деревья с оголившимися ветками шептались под ветром и о чем-то вздыхали. Землю устилал густой ковер из опавшей листвы, мокрые листья пристали к моему подолу. На дороге – лужицы грязной воды. Кусты разрослись, их, видно, давно не подрезали. Трава в парке тоже буйно разрослась, но высохла за лето, и теперь ее прибило дождем. Кончики былинок начали уже подгнивать, и странный шел от них запах. Наверное, там бегают мыши. А может, крысы. Я слышала, как они шмыгают в траве.
Я зашагала быстрее. Дорога пошла под уклон, потом снова в гору. Я вспомнила, как проезжала по ней вместе с Уильямом Инкером, в темноте. Я знала, что будет дальше, знала, где она повернет и что я увижу за поворотом... Знала и все равно вздрогнула – так внезапно возник перед глазами этот дом, словно вырос из-под земли, такой серый и мрачный. Я остановилась на краю гравиевой дорожки и почувствовала нечто похожее на испуг. Потому что в доме было тихо и темно. Окна закрыты ставнями. На крыше появилось еще больше черных птиц. Плющ побурел и свисал со стен безобразными космами. Парадная дверь – она и всегда была разбухшей – еще сильней покорежилась. Крыльцо завалено мокрыми листьями. Казалось, жилище это не для людей, а для призраков. Я вдруг вспомнила, что сказали мне мои попутчики – что в доме поселилось привидение...
От этой мысли я поежилась. Огляделась вокруг – посмотрела назад, на дорогу, по которой пришла, потом обвела взглядом лужайку – за ней начинался лес. Тропинки, по которым мы гуляли с Мод, заросли, исчезли. Я посмотрела на небо. Оно было серое, моросил мелкий дождик. Ветер все нашептывал что-то деревьям и вздыхал. Я снова поежилась. Дом, казалось, наблюдает за мной. Я подумала: «Только бы найти мистера Пея! Где же его искать?» – и пошла вдоль дома к конюшням, на задний двор. Ступала осторожно, потому что каждый мой шаг отдавался громким эхом. Но и за домом было так же безжизненно и тихо. Ни одна собака не залаяла. Двери конюшни открыты настежь, лошадей нет. Часы с белым циферблатом на месте, только вот стрелки – и это меня поразило более всего, – стрелки застыли и показывали неправильное время. Пока я шла, часы ни разу не прозвонили: вот почему тишина показалась мне такой непривычной.
– Мистер Пей! – позвала я тихонько. Здесь почему-то не хотелось кричать. – Мистер Пей! Мистер Пей!
Потом я увидела, что над одной из труб вьется дымок. И это придало мне сил. Я подошла к двери кухни и постучала. Никакого ответа. Подергала за ручку. Заперто. Потом пошла к двери в сад – к той двери, через которую я бежала той ночью вместе с Мод. Она тоже оказалась заперта. Я вернулась к парадному входу. Дойдя до окна, приоткрыла ставень и заглянула внутрь. Ничего не разглядеть. Загородившись ладонями, прижалась к стеклу – и, кажется, окно чуть подалось... С минуту я раздумывала, но тут полил дождь, жесткий, точно град. Я надавила сильней. Задвижка вылетела, и окно открылось. Я подтянулась, влезла на подоконник, а потом спрыгнула вниз.
И затаилась. Наверное, я слишком шумно открывала окно. Может, мистер Пей услыхал и крадется теперь с ружьем, думает, вдруг это грабитель? Я и впрямь теперь чувствовала себя взломщиком. Вспомнила о своей матери – хотя что я? Моя мать никогда не была воровкой. Она была благородной дамой. Хозяйкой этого огромного дома... Я замотала головой: трудно привыкнуть. И пошла, стараясь ступать тихо. В помещении было темно – это, должно быть, столовая. Прежде я сюда не заходила. Но всегда пыталась представить, как Мод сидит за столом прямо напротив дяди и ужинает. Перед ней на тарелке – кусок мяса, и она отрезает по кусочку... Я подошла к столу. Тут словно ждали к обеду: стояли подсвечники, лежали нож с вилкой, рядом – блюдо с яблоками, но все покрыто пылью и паутиной, а яблоки сгнили. Воздух спертый. На полу – осколки стекла: хрустальный бокал с золотой каемкой.
Дверь оказалась закрыта, и вряд ли ее в последние месяцы открывали. Но когда я взялась за ручку и надавила, она открылась совершенно бесшумно. В этом доме все двери бесшумные. На полу – пыльный ковер, он приглушал мои шаги.
Так что я шла почти беззвучно – можно сказать, скользила, как привидение. Странная мысль. Напротив была другая дверь: дверь в гостиную. И в ней я ни разу не была, так что теперь подошла и заглянула. В этой комнате тоже было темно, по углам – паутина. Возле камина разбросана зола, и никто ее не подмел. Пара кресел, где когда-то, наверное, сидели мистер Лилли с Джентльменом, а Мод читала им книги. Еще там стоял жесткий диванчик, рядом с ним – лампа: ее лампа, подумала я. Представила, как она здесь сидела. Вспомнила ее тихий голос.
Увлекшись воспоминаниями, я чуть не забыла про мистера Пея. И про мать тоже чуть не забыла. В самом деле, что мне до нее? Я думала о Мод. Надо было спуститься в кухню, но вместо этого я медленно и осторожно пошла дальше по холлу, мимо разбухшей парадной двери. И вверх по лестнице. Я хотела посмотреть на ее комнаты. Постоять, где она стояла, – у окна, прижавшись к стеклу. Полежать на ее кровати. Вспомнить все, как я ее целовала и как потом потеряла...
Как я уже говорила, я шла неслышно, словно привидение, и плакала тоже как привидение: молча, дав волю слезам, – словно знала, что слез хватит на добрую сотню лет. Я дошла до галереи. Дверь в библиотеку была приоткрыта. Рядом с ней по-прежнему висела звериная голова со стеклянным глазом и острыми клыками. Я вспомнила, как потянулась потрогать ее, когда в первый раз пришла за Мод. Я тогда ждала у двери и слышала, как она читает. И снова я вспомнила ее голос. И мне даже показалось, я почти его слышу. Словно шепот, словно дуновение в тиши огромного дома.
Я затаила дыхание. Поток речи прервался, потом полился снова. Нет, это не у меня в голове, это шло снаружи – из библиотеки... Я насторожилась. Может, и правда в доме привидение. А может, может... Я подкралась к двери, взялась за ручку дрожащими пальцами – и открыла. И застыла на пороге, не веря своим глазам. Комната стала другой. С окон соскребли краску, медный палец из паркета выломали. На полках почти не осталось книг. В камине потрескивал огонь. Я шире распахнула дверь. Письменный стол мистера Лилли был на месте. На нем стояла зажженная лампа.
И возле лампы сидела Мод.
Она сидела и писала, подперев щеку рукой. Глаз мне не видно. В свете лампы я ее очень хорошо разглядела. Нахмуренные брови. Руки без перчаток, рукава засучены, пальцы в чернилах. Я стояла и наблюдала, как она пишет. Листок перед ней был весь густо исписан. Она подняла перо и стала крутить его в пальцах, будто подыскивала слова. И опять тихонько что-то забормотала. Закусила губу.
Потом собралась макнуть перо в чернильницу. И только теперь заметила, что я на нее смотрю.
Она не испугалась. Не закричала. Не произнесла ни слова – поначалу. Только сидела, устремив на меня удивленный взгляд. Потом я шагнула к ней, и она сразу же вскочила, выронила перо, оно прокатилось по листкам и свалилось на пол. Лицо ее стало белым как мел. Она вцепилась в спинку стула, словно вот-вот упадет в обморок. Когда же я сделала еще шаг...
– Ты пришла, – проговорила она, – чтобы убить меня?
Она произнесла это жутким шепотом, и, услышав эти слова, я поняла, что побледнела она не столько от изумления, сколько от ужаса. И как только эта страшная мысль осенила меня, я отвернулась и закрыла лицо руками. Оно и так было мокрым от слез, теперь же я просто захлебывалась ими.
– О, Мод!
Никогда прежде я не называла ее по имени, я всегда обращалась к ней «мисс», и даже теперь, после всего, что случилось, мне показалось это таким странным. .. Всего минуту назад я думала о том, как я люблю ее. Я думала, что она пропала. Я готовилась искать годами. Но увидеть ее вдруг, такую живую, такую настоящую, когда я так мучительно долго о ней думала, – это было слишком.
– Я – нет... – только и сказала. – Не могу...
Она не пошла мне навстречу. Так и стояла, держась за кресло.
И тогда я вытерла слезы рукавом и заговорила спокойней.
– Есть письмо. Я нашла письмо в платье миссис Саксби...
Говоря это, я провела рукой по своему платью – документ был при мне, я его нащупала, но она ничего не сказала на это, и я подумала – и поняла по выражению ее лица, – что она знает, о каком письме идет речь и что в нем написано. И от этого на какой-то миг, не желая того, я вдруг снова ее возненавидела – всего на краткий миг, а когда он прошел, я почувствовала, что сил у меня не осталось.
Я подошла к окну и присела на подоконник.
– Я заплатила одному человеку, и мне его прочли. А потом я заболела.
– Прости, – прошептала она. – Сью, прости меня.
А сама все равно не подошла ко мне. Я отерла пот со лба.
– Меня подвезли на телеге. Сказали, твой дядя умер. И никто тут не живет, кроме мистера Пея...
– Мистера Пея? – Она нахмурилась. – Мистер Пей ушел.
– Они сказали, один слуга остался.
– Это они про Уильяма Инкера. Он действительно прислуживает мне. А его жена мне готовит. И больше никого.
– Только они и ты? В таком большом доме. – Я огляделась вокруг и поежилась. – И не страшно тебе?
Она пожала плечами, посмотрела на свои руки.
– Чего мне теперь бояться?
И то, как мрачно она это произнесла, поведало мне о многом. Так что я даже не сразу нашлась что ответить. И постаралась говорить спокойнее.
– Когда ты узнала? – спросила я. – Когда узнала все – про нас? С самого начала?
Она отрицательно покачала головой.
– Нет, не тогда. Только когда Ричард привез меня в Лондон. Тогда она... – Покраснела, но вскинула голову. – Тогда мне рассказали.
– А не раньше? – спросила я.
– Не раньше.
– Выходит, тебя тоже обманули.
Раньше мне приятно было так думать. Теперь же это стало частью той долгой, нескончаемой муки, в которой я пребывала последние девять месяцев. Какое-то время мы обе молчали. Я отвернулась и прижалась к стеклу щекой. Стекло было холодное. Дождь все лил и лил. Тяжелые струи долбили по гравию под окном, камушки подпрыгивали в лунках. Лужайка была вся какая-то побитая. Меж черных ветвей я разглядела вдали зеленые кроны тисов и островерхую крышу краснокирпичной часовни.
– Там лежит моя мать, – сказала я. – А я стояла над ее могилой и ни о чем не знала. Я думала, моя мать преступница, убийца.
– А я думала, моя мать сошла с ума, – печально произнесла она. – А оказалось...
Она не договорила. И я тоже не смогла произнести это вслух. Пока что. Но, обернувшись, я снова посмотрела на нее и, проглотив горький ком, сказала:
– Ты навещала ее в тюрьме.
Это я вспомнила слова надзирательницы. Она кивнула.
– Она говорила о тебе, – сказала она.
– Обо мне? И что же?
– Надеется, что ты никогда ничего не узнаешь. Что она лучше бы десять раз дала себя повесить, только бы ты не узнала. Еще говорила, что они с твоей матерью плохо придумали. Хотели сделать из тебя простую девчонку, а это все равно что спрятать бриллиант в грязи. Грязь засохнет и отвалится...
Я закрыла глаза. Когда я их наконец открыла, она уже была совсем близко.
– Сью, этот дом – твой.
– Мне он не нужен.
– И деньги твои. Половина материнского состояния. Если желаешь – все. Мне ничего не надо. Ты будешь богатой.
– Я не хочу быть богатой. И никогда не хотела. Мне нужна только...
Я не договорила. Сердце мое дрогнуло. Глаза ее так близко, совсем рядом... Я вспомнила, как в последний раз видела ее – не на суде, нет, а в ту ночь, когда умер Джентльмен. Глаза ее сверкали тогда. Теперь в них не было блеска. И волосы, завитые тогда, теперь гладко расчесаны и забраны сзади ленточкой. Руки без перчаток и, как я уже говорила, перепачканы чернилами. На лбу тоже чернильное пятно видно, пальцем провела. Платье на ней темное и длинное, но не до полу. Шелковое, с застежками спереди. Верхний крючок расстегнут. Я увидела, как пульсирует жилка на ее шее. И отвернулась.
Потом посмотрела ей прямо в глаза.
– Мне нужна только ты.
Она вспыхнула. Протянула руки, шагнула ко мне... Но нет, отвернулась и пошла к своему столу. Потрогала листок бумаги, подняла с полу перо.
– Ты меня совсем не знаешь. И никогда не знала. Есть вещи...
Она глубоко вздохнула и не стала продолжать.
– Какие вещи?
Она не ответила. Я слезла с подоконника и пошла к ней.
– Какие вещи?
– Мой дядя... – Она поглядела на меня испуганно. – Дядины книги... Ты думала, я хорошая. Правда? А я не была хорошей. Я была...
Казалось, она борется с собой. Обошла стол и сняла с полки книгу. Сняла, постояла, прижав к груди, потом вместе с книгой вернулась ко мне. Открыла ее дрожащими руками.
– Вот. – Она перевернула страницу. – Или нет, вот здесь.
И взгляд ее застыл. А потом, тем же ровным, невыразительным голосом, который я слышала только что, начала читать.
– «Как восхитительно, – читала она, – сияла во тьме ее прекрасная шея и обнаженные молочно-белые плечи, словно точенные из слоновой кости, в миг, когда я бросил ее на диван. Как удивленно, в диком смятении, вздымались и колыхались подо мной ее снежные всхолмья...»
– Что? – переспросила я.
Она не ответила, даже не взглянула на меня, только снова перевернула страницу и стала читать дальше:
– «Я едва ли сознавал, что делаю: все пришло вдруг в движение – губы, языки, руки, ноги, бедра, плечи, все части тела сливались в едином сладостном порыве».
Теперь настала моя очередь краснеть.
– Что? – произнесла я шепотом.
Она еще пролистала несколько страниц и снова стала зачитывать:
– «Моя дерзкая рука вскоре нашла ее тайное сокровище, несмотря на робкие протесты, которые благодаря жарким поцелуям удалось утихомирить до еле слышного нежного, в то время как пальцы мои нащупывали ход в сокрытое лоно любви...»
Она остановилась. Слышно было, как гулко стучит ее сердце. Мое тоже затрепетало. Я спросила, все еще не до конца понимая:
– Это книги твоего дяди?
Она кивнула.
– И они что, все такие?
Она снова кивнула.
– Все-все? Ты точно знаешь?
– Абсолютно.
Я взяла у нее из рук книгу и посмотрела на буковки. По мне, книга как книга, ничего особенного. И я положила ее на стол, потом пошла к полкам и взяла другую. На вид такая же. Тогда я вытащила еще одну, в ней оказались картинки. Да, такое мало кому доводилось видеть. На одной были изображены две нагие девушки. Я посмотрела на Мод, и сердце мое болезненно сжалось.
– Ты все знала, – сказала я. Это первое, о чем я тогда подумала. – Ты говорила, что ничего такого не знала, а сама...
– Я и не знала, – ответила она.
– Да знала ты все! Заставила меня целовать себя. Сделала так, что мне хотелось этого снова и снова! А сама все это время приходила сюда и...
Голос у меня сорвался. Я вспомнила те времена, когда стояла у двери библиотеки и слушала издалека ее голос. Я представила, как она читает джентльменам – и Джентльмену – вслух, а я в это время сижу и уплетаю пироги с миссис Стайлз и мистером Пеем. Я прижала руку к сердцу. Оно сжалось в комочек, и было обидно до слез.
– О, Мод! Если бы я знала! Подумать только, что ты... – Я заплакала. – Что ты и твой дядя... Ой! – Я поспешно прижала ладонь к губам. – Мой дядя! – Эта мысль была нелепей всего. – Ох...
И выпустила книгу из рук, как словно она меня обожгла.
Больше я ничего не могла сказать. Мод стояла не шевелясь, опираясь о край стола. Я вытерла слезы и пристальней посмотрела на ее пальцы в чернильных пятнах.
– Как же ты выдержала?
Она не ответила.
– А он-то каков, – сказала я, – вот сволочь! Неудивительно, что провонял под конец, и мало ему! Да, но ты опять здесь, с этими книгами!..
Я посмотрела на ряды книг – как же захотелось мне порушить все эти полки! Шагнула ей навстречу, чтобы обнять ее, но она сделала отстраняющий жест. Гордо вскинула голову.
– Нечего меня жалеть, из-за него. Он уже мертв. Но я – по-прежнему такая, какой он меня сделал. И навсегда такой останусь. Часть книг пропала – испорчены или проданы. Но я-то здесь. И посмотри сюда. Ты должна знать все. Видишь, как я зарабатываю на жизнь?
Она взяла со стола листок бумаги – это на нем она писала, когда я вошла. Чернила еще не высохли.
– Я как-то раз спросила одного дядиного знакомого, нельзя ли мне написать для него что-нибудь. А он послал меня в дом призрения для благородных дам. – Она невесело улыбнулась. – Говорят, дамы не должны писать подобные вещи. Но я же не дама...
Я все еще не понимала. Посмотрела на листок бумаги в ее руке. И сердце мое на миг оборвалось.
– Ты пишешь такое!
Она молча кивнула. Лицо ее было серьезным. Не знаю, какое лицо сделалось у меня. Думаю, я вся пылала.
– Такие же книжки! – не унималась я. – Просто не верится! Конечно, когда я искала тебя, всякое себе представляла... А ты сидишь тут, одна во всем доме...
– Я не одна. Я же тебе сказала: мне прислуживают, приходят Уильям Инкер и его жена.
– Сидишь одна и сочиняешь подобные книжки!
– А почему бы нет? – ответила она с вызовом.
Я растерялась.
– Но так же не годится, – сказала я наконец. – Такая девушка, как ты...
– Как я? Таких, как я, больше нет.
Я помолчала. Посмотрела на листок в ее руке. И спокойно спросила:
– Это приносит деньги?
Она зарделась.
– Немного, – ответила она. – Но достаточно, если писать быстро.
– И тебе... тебе это нравится?
Она еще гуще покраснела.
– Мне кажется, у меня получается... – И закусила губу. – Ты меня ненавидишь за это? – спросила она, пытаясь заглянуть мне в глаза.
– Ненавидеть тебя?! – воскликнула я. – Да будь у меня сто причин тебя ненавидеть, я все равно...
«Люблю тебя», – хотела я сказать. Но не сказала. Зачем? Если она такая гордая, то и я могу быть гордой... А впрочем, не нужно было ничего говорить, потому что она все явственно прочла на моем лице. И глаза ее просияли. Она прикрыла их ладонью. Над бровью появилось новое чернильное пятно. Я не выдержала, отвела ее руку и стала, послюнив палец, стирать чернила с ее лба. Я терла и терла, думая лишь о том, чтобы отмыть ее белую кожу, она же, стоило мне коснуться ее, застыла и больше не шевельнулась. Движение моей руки стало замедленным, как во сне. Палец скользнул по виску и ниже, по щеке. Потом все лицо ее оказалось под моей ладонью. Она закрыла глаза. Щека ее была гладкой – не как жемчуг, теплее жемчуга. Она чуть повернула голову и прижалась губами к моей ладони. Губы были мягкие. Над бровью еще оставался темный след, но, в конце концов, подумала я, это всего лишь чернила.
Когда я поцеловала ее, она содрогнулась, а мне показалось, я теряю сознание... Мы оторвались наконец друг от друга. Она поднесла руку к сердцу. Бумажный листок выпорхнул из ее пальцев и плавно опустился на пол. Я подошла, наклонилась, подняла его и расправила.
– Что тут написано? – спросила я, разглаживая листок на столе.
– Здесь написано о том, как я хочу тебя... Вот, например.
Она взяла в руки лампу. В комнате стало темнее, было слышно, как хлещет дождь по стеклу. Но она подвела меня к камину, усадила, сама села рядом. Шелковые юбки ее взметнулись и опали. Она поставила лампу на пол, расправила на коленях листок. И стала показывать мне слова, которые на нем написала, – одно за другим.
Примечания
1
Квартал на южном берегу Темзы. (Здесь и далее прим. перев.).
2
Известный в Лондоне театр с долгой историей; до середины XIX века назывался цирком. Примечателен тем, что в представлениях участвовали дети, а в кульминационные моменты на сцену выпускали дрессированных животных.
3
Лондонский квартал к северу от центральной части города.
4
Ирландская баллада «Sullivan's John» о несчастной судьбе паренька, который полюбил дочь лудильщика.
5
Уайтчепел – один из беднейших районов лондонского Ист-Энда.
6
Имеется в виду дразнилка из «Стихов Матушки Гусыни», но нельзя сказать, что речь там идет о воре, просто, наверное, Сью в детстве всех по привычке считала ворами. Стишок этот в переводе звучит так:
Чарли Хвост сел на мост.Съел пирожок, потерял кошелек.7
«Синими мундирами» называли полицейских.
8
Smith по-английски означает «кузнец».
9
Фешенебельный район лондонского Вест-Энда.
10
Коктейль с яйцом.
11
Имеется в виду поэма Джона Китса «Канун Святой Агнес», где юный влюбленный, презрев опасность, прокрадывается тайно в спальню к своей любимой, пока она спит.
12
Персонажи популярной пьесы английского драматурга Джона Гея (1685 – 1732) «Опора нищих», по мотивам которой была написана пьеса Бертольта Брехта «Трехгрошовая опера».
13
Евангелие от Иоанна, 4:34.
14
Фешенебельный район центральной части Лондона.
15
Цитата из детских «Стихов Матушки Гусыни». В переводе О. Седаковой этот стишок звучит так:
Малютка мисс БумбиСидела на тумбе,Хлебала свою простоквашку.Но выглянул вдругСвирепый паукИ спугнул нашу Бумби, бедняжку.16
Лорд-мэр Лондона, живший в конце XVIII века; о том, как он из бедного стал богатым и прославился, сложена народная сказка.
17
Район в западной части Лондона.
18
Перекресток, принятый за точку отсчета как центр Лондона.
19
Одна из главных улиц в центральной части Лондона.
20
Южная часть Лондона, где находится и Боро.
21
Один из беднейших районов Лондона.
22
Большая тюрьма в Лондоне, открыта в 1842 г.

0

26

Это моя самая любимая книга! Могу перечитывать несколько раз в год.

0

27

Книга интересная,фильм по ней снят даже.Читать одно удовольствие.Я так поняла,Мод прирезала Джентельмена,а воспитательница Сью взяла на себя ее вину-за что была казнена.(это в книге не ясно точно)В самом конце эта воспитательница оказалась родной матерью Мод-это меня пробило ,аж мурашки по коже.Сью так любила свою воспитательницу и верила ей безгранично,а воспитательница ради денег не препятствовала ее заточению в психушку,хотя вроде воспитанницу любила очень.Мне это не понравилось очень.Хорошо,Сью удалось сбежать.И любовь между девушками какая-то не настоящая.Одна другую в психушку ради денег хотела,в результате наоборот у них все получилось-Мод отплатила Сью той же монетой.И как-то вроде Сью сказала-что ради Мод она не стала чем-либо жертвовать.В конце они остались вместе,поделив деньги,но не верится как-то в большое чувство там.В книгах ищешь именно большое чувство,в этой я его не увидела.Но несмотря на это читать очень интересно и захватывающе.И как Мод бежала из дома ,где приходилось читать мужчинам  порнографические книги,а потом сама стала такое писать.Спрашивается-чего неслась куда-то? Не так уж ей было ,значит ,у дяди в доме плохо.

0

28

Начала читать и поняла. что очень знакомый сюжет. Недавно смотрела тематический фильм "Служанка". Это была экранизация
Так здорово, когда можно прочесть и понять мысли и поступки.

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Сара Уотерс Тонкая работа