Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Александра Соколова Просто мы разучились...


Александра Соколова Просто мы разучились...

Сообщений 41 страница 60 из 101

41

Боль внутри мирно покачивалась в такт и напевала тихую песенку.
Я теряю тебя в этой мутной толпе.
Я теряю тебя по крупицам, по клеткам.
С каждым мигом, пронесшимся на высоте,
Теплота уступает паутинам и сеткам.
***Прошла неделя. Для Инны она была наполнена множеством хлопот – заканчивался отпуск, и нужно было решать, как быть с Дашей – она немного успокоилась, и была готова оставаться с няней или даже вернуться к бабушке с дедушкой, но няню еще нужно было найти, а с дедушкой и бабушкой – помириться.
Путем долгих и мучительных переговоров, мир был восстановлен, и Даша с Лекой-маленькой вернулись на дачу к вящей радости дедушки и бабушки, и даже Лешиной, потому что за неделю, проведенную наедине с дочкой, он совершенно измучился.
– Как ты с ними справлялась одна? – Спрашивал он, выгружая сумки с детскими вещами и игрушками из машины. – Они же ни секунды на месте не сидят!
– Очень просто, – улыбалась Инна, – разрешала им не сидеть.
Вернувшись домой, она пообедала с зашедшей в гости Кристиной, поведавшей о похождениях Женьки-младшего, устроившего очередную пакость, и, утомленная, легла спать. Но долго спать не пришлось – громкий звонок раздался в квартире, и Инна, ворча, накинула на себя легкий халат и отправилась открывать.
Дверь распахнулась. На пороге стояла Лиза.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, потом Инна посторонилась, приглашая ее войти.
Лиза выглядела смущенной. Разулась, аккуратно поставила босоножки на полку для обуви, автоматическим движением коснулась зеркала.
– А где шкаф?
– Я его выбросила, – ответила Инна, – давно хотела. Чаю хочешь?
Чаю Лиза не хотела – с самого утра кусок в горло не лез, но пришлось кивнуть и проследовать на кухню – без чая предстоящий разговор выглядел бы деловой встречей, а этого ей очень не хотелось.
Она все ожидала – ну когда же екнет что-то в душе? Ведь это ее дом, в котором она не была так долго. Это место, где расцветала их с Инной любовь, где росла Даша. Но – увы. Внутри было пусто и гулко от нарастающей тревоги.
Единственное, что она чувствовала в этой пустоте – это жалость. Шла за Инной, и отмечала, как сильно та похудела, как опустились ее плечи, и потускнели волосы. От ее глаз не укрылись и дрожащие руки, которыми она разливала чай.
– Где Даша? – Спросила Лиза, чтобы хоть как-то начать.
– У бабушки с дедушкой, – Инна присела напротив, – я думаю, нам нужно обсудить, как мы будем жить дальше. Она очень скучает по тебе.
Чувство вины – противное и тягучее поднялось и затопило собой всё. Лиза глубоко вдохнула и усилием прогнала его. Не время еще.
– Конечно, – сказала она тяжело, – но сначала я хотела поговорить о другом.
Она видела, как непроизвольно сжалась Инна, готовясь к удару, и защищаясь от него. И – ударила.
– Я влюблена в неё. Мне жаль, что ты видела то, что видела, но… Я ничего не могу с собой поделать.
Господи, из чего же сделана эта женщина? Из титана? Железа? Ни одна черточка не дрогнула на ее лице, только плечами пожала – мол, это для меня не новость.
Лиза заторопилась.
– Я знаю, что мы договаривались подождать и посмотреть, что будет, но я не готова больше тебя обманывать – я не думаю, что это пройдет. Мне кажется, это просто что-то очень важное и ценное.
– Ты больше не любишь меня? – Тихо спросила Инна, и Лиза почувствовала, как жалость и чувство вины снова затапливает ее с головой. Невозможно было это выносить, просто невозможно! Но больше – ничего не было.
– Я не знаю, – сказала она честно.
Инна встала и подошла к окну. Лиза смотрела на ее спину, на бедра, на стройные красивые ноги, и не могла понять – ну как? Как то, что было так дорого, от чего срывалось дыхание и сжималась грудь, могло стать таким неважным и ненужным?
– Чего ты хочешь? – Спросила Инна, не оборачиваясь.
Лиза растерялась. У неё не было ответа.
– Я… не знаю.
– Но ты же зачем-то пришла сюда сегодня, – вот теперь она обернулась, и Лиза поежилась, увидев на её лице презрение, – не для того же, чтобы сообщить мне, что ты влюблена в другую. Это я и так знаю.
А правда – зачем она пришла? Шла, понимая, что что-то надо решать, но надеясь, что Инна – такая умная и знающая – придумает решение, которое всех устроит. Своего решения у Лизы не было.
А Инна вопреки обыкновению не торопилась предлагать выход. Выжидающе смотрела на Лизу и молчала.
– Я… Я хочу забрать Дашу.
Вот это её проняло! Еще как проняло! Взметнулись брови вверх, скулы как будто заострились, а руки непроизвольно сжались в кулаки.
– Куда забрать? – И даже голос стал низким и пугающим.
– Пока к Жене, а потом я что-нибудь придумаю, – быстро заговорила Лиза, – или мы можем разменять нашу квартиру, или еще что-то…
Она видела, как тяжело вздымается и опускается Иннина грудь, как расширяются её зрачки, и окончательно испугалась.
– Инка, ну я не вижу другого выхода, – вырвалось у неё, – если ты видишь – предложи его, в конце концов!
– Я не понимаю, – покачала головой Инна, и голос её, чтоб ему пусто было, остался спокойным и размеренным, – ты ставишь крест на нашей семье? Ты рушишь всё вот так – из-за мимолетного увлечения?
– А что ты предлагаешь?
Она ни за что не призналась бы в этом, но про себя молилась – только бы она предложила ничего не менять, только бы она предложила оставить всё как есть. Только бы…
– Я предлагаю тебе сделать выбор, – сказала Инна, – между увлечением и семьей. И если ты выберешь семью, то попытаться спасти то, что еще можно спасти.
– О чем ты? Я же сказала – я влюблена в…
– Я помню, – перебила, – Лиза, каждый из нас за свою жизнь влюбляется не единожды. Вопрос не в том, что ты чувствуешь. Вопрос в том, что ты с этим чувством делаешь.
– Ты хочешь, чтобы я…
– Я хочу, чтобы ты сделала выбор, – каждое слово звучало как удар биты по колоколу, отдаваясь гулом в Лизиной голове, – порой для того, чтобы сохранить что-то важное, приходится отказываться от каких-то своих желаний. Я готова быть с тобой рядом в этом, поддерживать и помогать.
– Иными словами, ты хочешь, чтобы я бросила Ольгу и вернулась домой, – резюмировала Лиза, вставая, – и продолжала испытывать свои чувства вдали от неё.
Инна не ответила, но было видно – да, именно этого она и хочет.
Лизино лицо раскраснелось. Замечательная идея, детка. Я должна отказаться от своих чувств, от своих желаний, и прийти туда, где давно ничего не радует, где одна сплошная бытовая тоска с утра до вечера, и пытаться это спасать? Ради чего, черт возьми? Ради мифического шанса, что когда-нибудь всё станет как раньше?
– Как раньше не будет никогда, – сказала Инна, и Лиза в очередной раз поразилась еще способности угадывать мысли, – но мы можем попытаться построить что-то новое, другое.
– Я не хочу, – сказать это было трудно, но Лиза сказала, – прости, но я не хочу.
Инну будто по лицу ударили – она побледнела, но не сказала ни слова. Только кивнула.
– Я хочу забрать дочь, – продолжила Лиза, – сегодня же.
– Нет.
И снова удар колокола. Что значит – нет?
– Даша не игрушка, чтобы таскать её туда-сюда, – объяснила Инна, – тебе некуда сейчас её забирать.
– Но у Жени…
– Женя может вернуться в любой момент. И что тогда? Ты повезешь её к родителям? Или к Ольге?
Это имя прозвучало первый раз – до сих пор обе старательно делали вид, что речь идет о какой-то мифической влюбленности, к мифическому, незнакомому человеку. А теперь слово «влюблена» обрело вдруг совсем иной смысл.
Лиза поежилась. Она и представить не могла даже мизерной возможности подойти к Ольге с этим. У них и отношений-то толком еще не было, какое уж тут «к Ольге».
– Что ты предлагаешь? – Спросила она.
– Если ты точно решила, что развод – единственный выход, то будем разменивать квартиру, – ответила Инна, – до тех пор Даша будет со мной. А дальше… нам нужно обсудить, как быть дальше.
– Что тут обсуждать? – Удивилась Лиза. – Я согласна подождать до размена, но потом я заберу Дашку.
– А я?
Это прозвучало так горько, что у Лизы слезы навернулись на глаза. Инна на секунду показалась такой родной, что захотелось кинуться в её объятия и прижимать к себе, успокаивая. Но через секунду чувство прошло, сменившись недоумением.
– А что ты? Ты по-прежнему останешься её второй мамой, и сможешь приезжать в гости и забирать её иногда на выходные.
Она не понимала, что тут вообще можно обсуждать?
– В конце концов, Даша моя дочь. Я её родила.
Инна пожала плечами и снова отвернулась.
– Я позвоню риэлтору завтра, – глухо сказала она, – а сейчас прошу тебя уйти. Мне нужно подумать.
Лизе даже стыдно стало за то облегчение, что волной прокатилось по её телу. Слава богу, обошлось. Без скандала, без истерики, без выяснений. Всё просто и четко. Как и всегда было с Инкой.
– Прости меня, – сказала она Инниной спине, – я не хотела чтобы так вышло.
– Я знаю, – ответила та, не оборачиваясь, – захлопни за собой дверь, пожалуйста.
Лиза вышла из кухни, быстро оделась и выскочила на лестничную площадку.
Вот же железная женщина, а! И не заплакала ни разу, хотя Лиза на её месте уже давно бы всю кухню слезами залила. А ей словно всё равно – даже не дрогнула ни разу.
Лиза восхищенно покачала головой, спустилась по ступенькам на улицу, и, улыбаясь летнему солнышку, отправилась звонить Ольге.
Глава 29.
Жизнь на Бали оказалась настоящей мечтой. Каждое утро Женя просыпалась с улыбкой, вылезала из Марининых объятий, и, босая, бежала к океану. В столь ранний час на пляже почти никого не было, и Женя с наслаждением делала зарядку прямо на прохладном песке, а затем неслась в океан, окуналась, играла с волнами, и выбегала обратно на берег.
На байк она так и не села: взяла в аренду симпатичный Suzuki, и даже выехала на нем на дорогу, но уже через несколько километров поняла, что никогда не привыкнет к бешеному стилю езды местных и туристов, не соблюдающих никаких правил. Поэтому байк был сдан обратно, а вздохнувшая с облегчением Женька с тех пор начала пользоваться услугами такси.
С уроками серфинга тоже пока не очень складывалось. Женя решила совместить приятное с полезным, и брала по уроку в каждой из школ, куда она наведывалась в поисках Леки. Конечно, такие бессистемные занятия не могли принести пользу, и за неделю, проведенную на острове, Женя еле-еле научилась вставать на доску. О том, чтобы катиться на ней, пока даже речи не было.
Вернувшись в отель, Женя обычно принимала душ, и только после этого будила Марину. Одевшись, они вместе шли к бассейну завтракать, а затем разделялись и продолжали поиски.
Сегодня очередь дошла до школы с незатейливым названием «Surf School», расположенной на территории зеленого отеля. Женя заранее посмотрела в проспекте расписание занятий, и пришла пораньше.
Девушка на ресепшене приветливо улыбнулась ей и предложила помощь.
– Я хочу записаться на занятия, – заявила Женя, – и кое-что узнать.
– На какие занятия? – Поинтересовалась девушка на чистом русском. Это было приятной неожиданностью – до сих пор русских школ Жене не попадалось.
– Ой, вы говорите по-русски! – Обрадовалась она. – Как здорово! На занятия по серфингу, конечно же! А у вас есть еще какие-то?
– Конечно. Мы проводим занятия по серфингу, кайтингу и, кроме того, каждый день на закате наш инструктор проводит занятия йоги. Так куда вас записать?
– Все-таки серфинг, – решила Женя, – и еще я бы хотела попробовать йогу.
Пока девушка вносила ее в списки, Женя огляделась. Территория у школы была невелика – всего лишь ресепшен, комната за ним, два дивана под навесом и огромная стойка с досками. В углу на стойке стоял старенький компьютер, на котором слайдами сменялись фотографии занятий.
– Завтра в 11 утра, – резюмировала девушка, – подходите сюда, снаряжение мы вам выдадим. А занятие по йоге будет сегодня вечером, если хотите, могу вас записать.
– Да, конечно, – согласилась Женя, – а как вас зовут?
– Света.
– Скажите, Света, а вы всех учеников школы помните в лицо и по имени?
Света рассмеялась, и Женя рассмеялась вместе с ней – таким заразительным был смех этой загорелой светловолосой красавицы.
– Конечно, нет, – сказала она, – у нас бывает по сорок учеников в день, разве ж всех упомнишь.
– Еще бы, – кивнула Женя, – но тех, кто занимается долго, вы помните, правда? Дело в том, что я ищу одну старую подругу – есть вероятность, что она занималась в вашей школе. Ее зовут Лека. Савина Лека.
Света посмотрела вверх и задумалась.
– Нет, не помню такую, – наконец, сказала она, – имя необычное, я бы запомнила.
– Жаль, – огорчилась Женя, – у меня есть ее фотография с занятий, но, к сожалению, логотипа школы на водолазке не видно.
– Водолазке? – Света снова рассмеялась. – Это называется не водолазка, а лайкра.
После этого они еще немного поболтали, и Женя узнала, что серферы катаются в лайкрах с длинным рукавом и длинных шортах, чтобы не поранить тело о шершавое покрытие доски. Новички катаются на огромных досках-баржах, на которых проще удержаться, покрытых специальным мягким покрытием. «Потому что новенькие то и дело получают по лбу доской», – пояснила Света.
На каждом занятии учеников снимает фотограф школы, после чего он заливает фотографии на компьютер, и каждый ученик может отобрать себе в папку понравившиеся снимки, а в конце обучения записать их на диск.
– А как долго хранятся фото? – Спросила в порыве озарения Женя.
Ответ ее не разочаровал. Фотографии в этой школе хранились годами.
Посмотрев на часы и распрощавшись со Светой, Женька кинулась бегом к заранее оговоренному месту встречи. Марина уже ждала ее на пляже.
Женя увидела ее издалека – цветом загара Марина уже практически сравнялась с местными, а белые шорты и майка только подчеркивали коричневый цвет кожи. Она стояла по колено в воде, смотрела вдаль, и волосы ее красивыми волнами падали на плечи и спину.
У Женьки вдруг дыхание перехватило от этого зрелища – так трогательно и хрупко выглядела Марина на фоне огромного, бесконечного океана.
Она тихонько подошла сзади и положила руки Марине на плечи.
– Что скажешь? – Спросила.
– Пусто, – грустно сказала Марина, – ее никто не видел. А у тебя?
– По имени не узнали, но у меня возникла новая идея.
– Расклеить объявления «потерялась Лека»?
– Нет. В школе, где я была сегодня, снимают учеников и хранят фото. Если бы мы пересмотрели эти фотографии – возможно, нашли бы ее.
– И что нам это даст? – По-прежнему не оборачиваясь, спросила Марина, но голос ее дрогнул.
– Это даст зацепку – будем знать, где она была. Кроме того, поищем тех, кто занимался одновременно с ней – возможно, они что-то о ней знают. И по дате фотографий и спискам записавшихся на занятия сможем узнать, где она живет. У меня спросили адрес, когда я записывалась, например.
Женя излагала так четко и ясно, что даже сама удивлялась. Но новая идея казалось настолько логичной, что ее поражало, почему же она не додумалась до этого раньше.
– Почему бы тогда просто не проверить записи? – Спросила Марина, и наконец обернулась. Ее дыхание теплым ветерком коснулось Жениных губ и растаяло на них.
– Потому что нам их никто не даст, – пожала плечами Женя, – а фотографии в открытом доступе, смотри – не хочу.
– Хорошо, давай попробуем так.
Марина сделала шаг, обняла Женьку за талию и положила голову ей на плечо.
– Хоть какой-то шанс…
Женины руки сами собой потянулись обнять. У нее почему-то вдруг защемило сердце – Марина была в этот момент удивительно трогательной и родной. Как будто волнами океана смыло вдруг время и расстояние, и они снова стояли на набережной Невы, прижавшись друг к другу и замерев от счастья.
– Знаешь, я очень любила тебя, – сказала Женя, – так, как тебя, наверное, никого не любила, даже Ленку. Но только сейчас я, кажется, начала тебя хоть немножко видеть. Ты правда не ангел. И ангелов нет. Ты просто Марина. И я рада, что здесь мы вместе.
– Я тоже, – послышалось снизу, – только не называй меня просто Мариной, а то рискуешь получить подзатыльник.
Они засмеялись, довольные друг другом. Женя была рада, что Марина прервала этот пафосный момент и свела все к шутке.
– Пойдешь со мной на йогу? – Спросила она.
– Нет, котенок. Я хочу сегодня успеть проверить еще одну школу. Но ты иди, встретимся вечером за ужином, в «Родине».
И она действительно ушла. А Женя осталась наедине с океаном, шумом волн и ощущением покоя и правильности происходящего.
***– Мне кажется, нам не стоит больше встречаться.
Лиза произнесла это громко и четко, на выдохе. Но легче не стало – только тревожнее забилось сердце, и вспотели моментально ладони.
Завтра Инна привезет Дашу, и это будет означать, что их разрыв окончателен и бесповоротен. И еще несколькими днями раньше Лиза бы радовалась тому, что закончится, наконец, эта агония, но теперь, когда до долгожданного события осталось меньше суток, она поняла, что боится.
Сколько она себя помнила, самые счастливые моменты ее жизни, были связаны с Инной. Именно от нее Лиза всегда получала ровно столько любви, поддержки, дружбы, нежности, сколько ей было нужно. Только рядом с ней она могла быть собой, зная, что именно такой ее и любят. И теперь приближался момент, когда это должно закончиться навсегда. И ради чего? Ради женщины, в которую она влюблена, но с которой даже секса толком ни разу не было? Которая не отвечает на вопросы, и то и дело отстраняется? Которая сегодня согласилась встретиться только после получаса уговоров, десятка грустных «смайликов» и откровенной манипуляции? Которая сидит сейчас напротив, ест свой салат, и посматривает исподлобья своим сумасшедшим, сексуальным, волнительным взглядом?
– Что случилось, детка? – Спросила Ольга. – Ты снова решила меня бросить?
В ее голосе звучала насмешка, но в этой насмешке Лиза расслышала неутоленное желание. И разозлилась.
– Я хочу определенности, – сказала она мрачно, – невозможно больше вот так.
– Как – так? – Ольга лениво потянулась, вытягивая вперед красивые длинные руки и демонстрируя обнаженные плечи.
Лиза сглотнула. Все продуманные заранее и выстроенные слова вылетели из головы, и осталось только пьянящее чувство в животе и выше – в груди.
Так было с самого начала. С первых же фраз, которыми они обменялись вконтакте, между ними возникло что-то волнующе-сексуальное. Потом была первая встреча, когда Лиза краснела, бледнела, дрожала и не могла связно сказать ни одной фразы. И Ольга – насмешливая, возбуждающая, насмехающаяся, и дразнящая. С каждым днем их слова становились все откровеннее, а прикосновения – все случайнее.
– Я просто не понимаю, что происходит, – со злостью сказала Лиза, глядя в стол, – и я устала от того, что… ну, что не происходит на самом деле ничего.
Она скорее почувствовала, чем увидела, как Ольга поднимает брови и делает глоток из бокала с вином.
Господи, как же Лиза успела возненавидеть за этот месяц все эти кафешки, рестораны и кофейни, где они встречались! И как ей хотелось хотя бы один вечер провести по-настоящему вдвоем.
Ольга то приближала ее к себе, то отдаляла. Стоило появиться хотя бы намеку на близость, как она делала что-то, от чего Лизино желание улетало куда-то в район пяток, покрываясь с ног до головы отчаянием.
Единственный раз, когда это было не так, был в тот день, когда их застала Инна.
Лиза тогда пришла в Ольгин кабинет по работе. Кроме нее, здесь же присутствовал начальник отдела логистики, который был недоволен срывом сроков печати раздаточного материала, и пытался срывать свою злость на Лизе.
В процессе обсуждения она вдруг почувствовала прикосновение под столом. Кто-то касался ее ноги своей. И этот самый «кто-то» посматривал на нее своим сексуальным и чарующим взглядом. Лодыжка горела огнем от прикосновения нежной кожи, от щекотки пальцами, от намека на бесстыжие удовольствия и тайны.
Словом, к концу совещания Лиза уже была заведена до предела. И когда Ольга, проводив начальника отдела логистики, распахнула дверь и перед Лизой, она буквально озверела.
С силой захлопнула дверь, оттолкнула Ольгу к столу и, глядя ей в плечо, сказала:
– Прекрати это делать.
– Что делать? – Недоуменно спросила Ольга, делая шаг назад. Но Лиза не отставала.
– То, что ты делала только что.
– А ты не забываешься? – Металл в ее голосе мог бы обмануть кого угодно, но только не Лизу. Она уже знала цену этому металлу.
Они стояли уже у стола – Ольга опиралась на него ягодицами, Лиза же положила на него руки слева и справа, практически обнимая ее. Стало горячо и жарко, будто в комнате разом включили солнце и выключили кондиционеры. Ольга тяжело задышала.
Больше всего на свете Лизе хотелось сейчас ее поцеловать, но она только смотрела. На подбородок, на губы, на щеки… Избегая встретиться взглядом.
– Я ничего не делала, – сказала Ольга, и от этих слов Лиза буквально озверела.
Ах, не делала? Ну и пошла ты!
Она вспыхнула, развернулась и широкими шагами пошла к выходу, на ходу махнув рукой в жесте, означающем «иди ты к черту». Вышла из кабинета, захлопнув за собой дверь, и, кипя от ярости, пошла по коридору.
Звук пришедшей смс застал ее уже на лестнице.
– «Вернись пожалуйста» – было написано на экране.
Лиза заколебалась. По-хорошему, конечно, возвращаться не стоило, и она хорошо это понимала. Но что-то внутри как магнитом потянуло ее обратно.
Когда она вошла в кабинет, все еще кипя от злости, Ольга подошла и сразу взяла ее за руку.
– Это что еще за фокусы с хлопаньем дверьми?
Все Лизины мысли унеслись туда, где касалась ее руки мягкая кожа. Она забыла слова, забыла все, о чем думала еще секунду назад.
– Ничего я не хлопала, – сказала она голосом обиженного ребенка.
И вот тогда это случилось. Ольгины руки опустились на ее щеки, погладили их, и через секунду она ощутила прикосновение мягких губ.
Они вжались друг в друга, целуясь, сплетаясь языками и ладонями, и тяжело дыша от возбуждения. Ольга подтолкнула Лизу к столу, рывком усадила на него и, не отрываясь от поцелуя, расстегнула ее блузку. Кожа груди, живота сразу откликнулась на горячие ласки, и Лиза совсем потеряла голову.
Сбывалось то, о чем она мечтала в горячечных снах, в безумных фантазиях. Она почувствовала, как Ольга расстегивает молнию на ее джинсах, и подалась бедрами вперед, чтобы ей помочь. И в этот момент все закончилось. Ольга вдруг остановилась, и Лиза чуть не закричала от разочарования, а в следующий миг повернулась и увидела стоящую на пороге Инну.
Она не сразу узнала ее – первой мыслью было: «господи, что за тетка нам помешала?», а дальше думать уже не было возможности. Ольга убрала руку, потом другую. Инна вышла, закрыв за собой дверь и, кажется, что-то сказав.
Лиза поняла, что продолжения не будет. Ольга стала какой-то странной, наверное, испугалась, потому что быстро принялась приводить себя в порядок, совершенно не глядя на Лизу.
– Твою мать, – только и сказала она, – твою ж мать…
И выскочила из кабинета.
После этого случая прошло уже несколько дней, но близости между ними так и не случилось. Они встречались, пили кофе, разговаривали (хотя трудно было назвать это беседами – они скорее молчали и наслаждались обществом друг друга), но ничего не происходило.
И Лиза не могла понять, почему. Ведь это ее жена застала их в неудобной ситуации, ее, а не Ольгина! Так почему тогда она так себя ведет? Неужели ей настолько стыдно?
– Почему все так? – Спросила вдруг она, отпивая из чашки и давясь кофе.
– Как – так?
Ольга была само очарование. Уютно расположилась на диванчике, изящно пила кофе, по кусочку отламывала бисквитный торт с блюдца. Иногда Лизе казалось, что она ее просто ненавидит.
– Почему ничего не происходит? – Она решила идти до конца.
– Не знаю, – пожала плечами Ольга, – ты ответь, почему.
И вот снова этот тупик, из которого нет выхода! Потому что прямого отказа не было, но и возможности что-то сделать не было тоже! Лиза зарычала про себя от бессилия.
– Оль, – сказала она жестко, – ты что, не хочешь меня?
В этой паузе, которая понадобилась Ольге для ответа, перед Лизиными глазами вся жизнь пронеслась.
– Иногда хочу, иногда нет.
– Но почему тогда ничего не происходит?
Разговор пошел по кругу, Лиза это видела, но ничего не могла поделать. Она хотела ответов.
– Лиза, что ты хочешь от меня? – Спросила Ольга, жестом подзывая официанта, и от этого жеста у Лизы снова сердце в пятки ушло – неужели она собирается расплачиваться и уходить? Нет, только не это!
– Я хочу встречаться, – глупо ответила она.
– Но мы же и так встречаемся, – пожала плечами Ольга.
– Я хочу встречаться по-другому!
И снова ей захотелось кричать от бессилия. Ну что же это такое, а? Как эта женщина умудряется так повернуть разговор, что Лиза чувствует себя совершенной идиоткой?
Официант подошел неслышно, Ольга попросила у него еще кофе. И сразу стало легче дышать.
– Так что тебе мешает встречаться со мной по-другому? – Спросила Ольга, когда официант отошел к барной стойке.
Что мешает, что мешает… Так и хотелось крикнуть: да ты же мешаешь, ты! Но что-то останавливало Лизу, возможно, то, что инстинктивно она чувствовала: так говорить нельзя.
– Но ничего же не происходит, – пробормотала она, – это и мешает.
Ольгу, по-видимому, очень забавлял этот разговор. Лиза чувствовала на себе ее внимательный взгляд, но встретиться с ней глазами не решалась.
– По-моему, ты все ждешь, чтобы что-то начало происходить с моей стороны, – сказала Ольга, – вместо того, чтобы что-то сделать самой.
– Я делаю! – Возмутилась Лиза. – Но ты не откликаешься.
– А разве я должна?
И снова тупик. Снова этот чертов, проклятый тупик. Лиза замолчала, уткнувшись в кофе, и поглядывая искоса как Ольга берет в руки телефон и набирает на нем какое-то сообщение.
И снова ярость поднялась к самой макушке.
Господи, как же Лизу раздражали эти бесконечные смс! Она не знала, кому Ольга их пишет, и не знала, ЧТО она пишет, но ей казалось, что во время свидания каждые пять минут лезть в телефон – это как минимум неприлично. Но Ольга, по-видимому, так не считала.
Ее лицо вдруг изменилось: видимо, прочитала что-то неприятное. И тут же свидание закончилось. Она попросила счет, и сказала Лизе:
– Если хочешь, могу отвезти тебя домой.
Выхода не было. Эта встреча тоже закончилась полным фиаско.
***– Что ты ей написала? – Инна едва расслышала Лешин вопрос. В ее висках гудело так, что не было слышно даже проезжающих под окном машин, и свиста чайника совсем близко.
Усилием воли она взяла себя в руки и ответила:
– Написала, что не хочу с ней разговаривать.
– А она? – Подала голос Кристина, помешивающая в кастрюльке кашу.
– А она просит прощения и хочет поговорить.
– А ты? – Снова спросил Леша.
– А я не хочу.
Инна закрыла глаза ладонями и откинулась на стуле. В Кристининой кухне было маловато места для них троих, и потому она забилась в угол, и думала о том, как было бы здорово просто побыть одной. Но одной быть было нельзя – в одиночестве она глубже и глубже скатывалась в боль и депрессию, и боялась скатиться так глубоко, что уже и выбраться не получится.
– Сука она, – заявил Леша, копаясь в холодильнике в поисках колбасы, – пусть остается с Лизой. Они друг друга стоят.
Кристина пробормотала что-то соглашающееся, а Инна только вздохнула.
Все ее мысли были заняты приближающейся разлукой с Дашей, и только об этом она могла думать.
Квартиру разменять она, конечно, еще не успела, и ни за что не согласилась бы отвозить Дашу к Жене, если бы не одно обстоятельство: Даша так захотела сама. Конечно, она хотела, чтобы мама вернулась домой, но раз уж мама не может вернуться – то хотя бы поехать к ней самой. В ее детской головке пока никак не укладывалось, что обретя одну маму, она скорее всего лишится второй.
– Почему ты отдаешь ей ребенка? – Спросила Кристина, будто отзываясь на эти мысли. – Я не понимаю тебя, Рубина. Она же ехидна, а не мать, и Дашке с ней будет плохо.
– Даше с ней будет хорошо, – через силу произнесла Инна, – она ее мать. И тут ничего не поделаешь.
Она увидела, как переглянулись Кристина и Лешка, и поняла, что сейчас будет идея. Предложение. Вариант.
Так и вышло. Кристина выключила плиту, Леша заглотил остатки бутерброда, и оба присели за стол напротив Инны.
– Вам нужно пожениться, – заявила Кристина, – и тогда она не сможет отобрать у тебя Дашку.
После всех разговоров-намеков примерно такого поворота Инна и ожидала, и была бесконечно тронута заботой и доверием друзей, но…
– Это нечестно, – сказала она, – и бесчеловечно по отношению к Даше. Она хочет быть с мамой.
– Она хочет быть с двумя мамами, если уж на то пошло, – сердито сказал Леша, – но из-за одной из них, это невозможно.
– Да Рубина, похоже, все еще надеется, что все можно вернуть, – заявила Кристина, – так?
– Так, – устало согласилась Инна, – надеюсь, что можно.
– Сильно сомневаюсь, – Леша зашмыгал носом, – вряд ли она вернется, только если та ее не бросит. А если бросит – зачем она тебе нужна будет? Инна, я предлагаю тебе не настоящий брак, фиктивный. В нем ты получишь хоть какие-то права на Дашу.
– Лешка, милый, – Инна протянула руку и погладила Лешу по щеке, – спасибо тебе, мой золотой, но я не могу принять это предложение. Я не играю в фиктивные браки и фиктивную жизнь. Я с самого начала знала, что если Лиза захочет забрать Дашу – она это сделает. И если бы Даша не хотела к ней ехать, я бы нашла способы бороться. Но она хочет быть с мамой, и тут уж ничего не поделаешь.
– А что будет если она передумает? – Спросила Кристина. – А Лиза будет не столь толерантна к ее желаниям.
– Я… – Инна осеклась.
На самом деле, она не знала, что тогда будет.
Инна Рубина никогда не жила в иллюзиях, и очень реально смотрела на мир. Она понимала и видела, что ее любимая женщина далеко не так трепетно относится к искренности и честности как она сама, но это не мешало ей любить ее. Она видела, что Лиза слабая, ведомая, увлекающаяся. Что не умеет и боится принимать решения. Но в ракурсе Даши она никогда об этом не думала. А теперь? Теперь приходилось учитывать и это. И, положа руку на сердце, Инна знала: Лиза не будет учитывать желания Даши, если эти желания пойдут вразрез с ее собственными.
– Вот если это случится – тогда и вернемся к разговору о браке, – сказала она, – а до тех пор я не хочу даже думать об этом.
Леша и Кристина снова переглянулись, но спорить не стали. У них была еще одна тема для обсуждения с Инной.
– Хорошо, допустим, так. А как ты-то собираешься дальше жить?
На этот вопрос ответа тоже не было. Инна не знала. Она встречалась с риелторами, планировала размен квартиры, но дальше этого ее мысль не шла. Было очень страшно представить, что она окажется одна, в каком-то совершенно новом доме, и в этом доме не будет ни Даши, ни Лизы.
Как она будет жить? Как-то будет, конечно, но про что и зачем будет эта жизнь – она пока не понимала.
– Как-то буду, – сказала она вслух, – развод – тяжелое испытание, но не смертельное. Выживу.
– А почему ты не хочешь встретиться с этой Ольгой? – Спросила Кристина. – У тебя же есть к ней какие-то чувства.
Леша ткнул Кристину под столом ногой, и она возмущенно вскрикнула. На самом деле, все ее интриги были шиты белыми нитками, и Инна хорошо это понимала. Кристина злится на Лизу и хочет оставить ее проигравшей, а лучший способ для этого – свести Инну с той, в которую Лиза так страстно влюблена. И Инна будет счастлива, и Лиза несчастна. Чем не сценарий?
– У меня было к ней сексуальное влечение, – сказала Инна, – сейчас его нет. Обсуждать нечего.
Перед ее глазами снова возникла сцена в кабинете, и ее чуть не стошнило. Тяжко было представлять, как твою любимую женщину трогает совсем другой человек, да еще такой подлый.
Зазвонил телефон. Инна посмотрела на экран: «Ольга Будина».
– Настырная, – с сожалением произнесла она и выключила звук.
Но Ольга на этом не остановилась, и через несколько секунд прислала смс:
– Я стою около твоей машины. Выйди на улицу пожалуйста, нам нужно поговорить.
Инна повернулась к окну и посмотрела вниз. Рядом с ее автомобилем действительно стояла машина Будиной.
– Как она меня нашла? – Удивленно спросила она.
– Кто? – Среагировал Леша.
– Будина. Посмотри вниз, вон она стоит.
Кристина и Леша разом кинулись к окну, отталкивая друг друга свесились наружу.
– Пойдешь? – Спросила Кристина, когда они убедились, что глаза Инну не обманывают.
– Нет, – пожала плечами та, – но мне интересно, откуда она узнала, что я здесь.
Ответ пришел сам собой. И через мгновение Инна набрала на телефоне номер, дождалась ответа и сказала спокойно, но так, что даже в глубине нее завибрировало что-то жестокое:
– Леля. Если еще один раз ты посмеешь сообщить кому-то о моем местонахождении, настроении или желаниях, я больше не стану дружить с тобой, встречаться и отвечать на звонки. Имей это ввиду, когда в следующий раз тебе позвонит Будина или кто-то подобный.
Повесила трубку и выключила телефон.
Кристина включила кофеварку и снова зажгла под кашей огонь.
– Ты правда не будешь с ней разговаривать? – Спросила она.
– Правда.
– Почему?
– А о чем мне с ней говорить? – Удивилась Инна. – Я достаточно видела, мне не нужны детали.
– Но может быть она правда не знала? – Вклинился Леша.
– Это не имеет значения. Понимаете? Я не верю, что она не знала, но это совершенно неважно. Она нравилась мне, это верно, и я чувствовала по отношению к ней влечение, но играть в трио, треугольники и прочую чушь я не хочу и не стану. Я люблю Лизу, это никуда не делось, и осталось во мне. Встречаться с женщиной, в которую она влюблена, не вижу смысла. Мне это не нужно.
Впервые за все время знакомства Кристина и Леша не нашлись что сказать. Болтая об отвлеченной ерунде, все дружно выпили кофе, съели кашу, и, убедившись, что машина Будиной исчезла, распрощались.
Инна и Леша вышли из подъезда рука об руку, и опешили, когда из-за ближайшего дерева к ним навстречу выскочила Ольга.
– Нам нужно поговорить, – сказала она, преграждая Инне дорогу.
– Я не хочу разговаривать с тобой, – ответила Инна, пытаясь пройти дальше. Но Ольга не дала.
– Дай мне две минуты, я просто хочу объяснить тебе, что произошло!
– Нет.
Леша стоял в стороне и не вмешивался, и Инна была этому рада – она ненавидела сцены и публичные скандалы.
– Я правда не знала. Клянусь тебе. Если бы я…
– Ольга, нет.
В голосе Инны зазвучал металл, и Ольга вдруг замолчала.
– Уйди с дороги. Я не хочу иметь с тобой ничего общего.
И тут она увидела, как в Ольгиных глазах загорается нечто, ранее не виденное.
– Зря ты так, – процедила она, – я не прощаю тех, кто унижает меня, да еще и прилюдно.
– Ты унижаешь себя сама. Оставь меня в покое.
С этими словами Инна отстранила наконец Ольгу и пошла к машине.
Долгий день. Трудный и долгий день.
Глава 30.
– Жень, что происходит? – Раздался в тишине номера громкий голос, и Женька от испуга чуть не свалилась прямо на пол.
– Черт! – Выругалась она сквозь зубы. – Черт! Ну нельзя же так!
– А так – можно?
Марина включила торшер, и села на кровати. Она, видимо, все же успела поспать – ее лицо было немного помятым, волосы растрепанными, а комбинация – мятой.
Женька быстро стянула с себя мокрые шорты, скинула майку и, совершенно голая, прошествовала в душ. Маленький гикон приветствовал ее со стены громким криком.
Она влезла в ванную, открыла воду и застонала, когда холодные струи ударили в плечи, спину и голову. Хороший день. Очень хороший день. Да что уж там – восхитительный.
– Потереть тебе спину? – Дверь ванной распахнулась, впуская горячий воздух, и в проеме появилась Марина. Она стояла, подняв руки и задрав тем самым подол комбинации, из-под которого виднелись стройные красивые ноги.
– Нет, спасибо, – Женя выключила воду, вылезла из ванны и, встряхнувшись словно собака, обрызгала Марину с ног до головы.
– Женька! – Взвизгнула Марина и выскочила из ванной. Женя последовала за ней, хохоча и протягивая мокрые руки.
– Иди сюда, злобное чудовище! Я несу возмездие во имя луны!
Марина запрыгнула на кровать, подскользнулась, и упала в простыни. Женя свалилась на нее сверху, уселась на бедра и победно подняла руки вверх.
– Так-то, детка! – Заявила она. – И нечего мне тут.
И осеклась, осознав, что до сих пор голая, что соски ее весьма возбуждены, как и место, которым она касается обнаженного Марининого бедра.
Снизу почувствовалось шевеление, и Женя двинулась в такт этому движению. Ей нравилось скользить вперед-назад по бедру, сжимая его и держа Маринины ладони руками.
– Котенок, – простонала Марина, – если ты не собираешься меня трахнуть, тебе лучше остановиться прямо сейчас.
– А что, если собираюсь? – Выдохнула Женька, постанывая.
– Собираешься трахнуть? – Марина приподняла бедра, выгибаясь. – Меня или ее?
Секунду они смотрели друг другу в глаза, а потом Женя вздохнула, слезла с Марины и упала мокрой головой на подушку.
– Как ты догадалась? – Спросила.
– Только дурак бы не догадался, – послышалось рядом, – помнишь, что я спросила сегодня с самого начала? Напоминаю: я спросила, что происходит.
– Это не ответ.
– Котенок, – Марина прилегла рядом, положив голову Жене на плечо и кусая ее в шею, – ты влюбилась, это видно невооруженным взглядом. Ты целыми днями пропадаешь в этой школе, на йоге, рядом с Дианой. Ты больше не ищешь Леку.
Последняя фраза прозвучала как обвинение, и Женя начала защищаться.
– Это не в ущерб, Марусь. Я просто немного… увлеклась.
Увлеклась – это было именно то слово. Все началось с самого первого занятия, когда Женя пришла в школу, и увидела ее – темноволосую, черноглазую, и такую улыбчивую…
– Кто на йогу? – Спросила она, потягиваясь. – Идемте.
Женька, и еще двое девушек, последовали за ней – обогнули школу, вышли на полянку, и синхронно скинули тапочки.
– Меня зовут Диана, – господи, какой у нее был голос! Низкий, волнующий, ласковый, – и сегодня я проведу вас в мир познания себя, своей души и своего тела. В бесконечный мир йоги.
Она выгнулась, откинулась назад, встала на мостик, и подняла одну ногу. Затем другую – и стояла теперь на руках. Ни единая мышца ее лица не выражала напряжения – напротив, только покой и комфорт.
Женя во все глаза смотрела, как снова опускаются ее ноги, выгибается спина, и как она поднимается вверх – да так, словно и не проделывала всего этого только что, а максимум покачала головой.
– Вот так вы сможете всего через несколько лет тренировок, – улыбнулась Диана, и Женя поняла, что пропала. Эти черные глаза, темные волосы, это красивое точеное тело и сумасшедше сексуальный голос…
– Ковалева, остановись, – скомандовала она себе, – ты здесь не за этим.
Но тело отказывалось слушаться. Тренировка прошла как во сне – Женя автоматически повторяла ассаны за Дианой, не отрывая от нее взгляда и радуясь, что можно смотреть на нее вот так, пристально, и никто ничего не заподозрит. Когда все закончилось, и все легли на коврики в шавассану, Женька долго не могла расслабиться, думая только о том, как бы познакомиться, пообщаться и хоть немножко продлить этот момент блаженства в груди.
За этими приятными мыслями она не заметила, как отключилась, и, когда открыла глаза, над поляной уже сгустились сумерки, а Диана и остальные ученики стояли над ней со свернутыми ковриками и радостно хихикали.
– Доброе утро, – сказала Диана, – пора вставать.
Женя, краснея как помидор, неловко поднялась и, скрутив коврик, передала его Диане.
– А завтра будет… занятие? – Спросила она, запинаясь.
– Конечно. Если не придет дождь и не испортит нам полянку.
– Здорово, – кивнула Женя, – спасибо…
Она передала Диане плату за урок, обулась и следом за всеми пошла к дороге. Сердце ее билось радостно и счастливо.
С тех пор ее тянуло в школу словно магнитом. Она приходила утром, записывалась на урок, и оставалась «посидеть». За время посиделок и общения с администратором Светой она выяснила, что Диана и была той самой девушкой-инструктором, которую они видели в первый день на Бали. Инструктором, профессиональным серфером, учителем йоги, и – удивительное дело! – известной фигуристкой в прошлом.
– Она была второй в одиночном катании, – делилась информацией словоохотливая Света, поедая принесенные Женькой фрукты, – почти как Слуцкая. Соревнования, показательные выступления, все дела… А потом приехала сюда, и бросила фигурное катание ради серфинга.
– Ради серфинга? – Улыбалась Женя. – И как зовут этот «серфинг»? Леша? Валера?
– Да какой там Леша! – Хихикала Света, не подозревая, какое облегчение вызывает в Женьке своими словами. – Не было никакого Леши – она из океана не вылезала. Я даже ходила ее выгонять, когда школу закрывала, чтоб она доску обратно отдала. Она же на школьных каталась.
– И давно она здесь живет?
– Три года. Видишь – уже сама учит. Клевая, правда?
– Правда, – Женька замерла, намереваясь задать самый главный вопрос, – ну а сейчас-то она нашла себе какого-нибудь местного красавчика?
– Да нет никакого красавчика, – отмахнулась Света, и следующего ее взгляда Женя не смогла разгадать, – нет и не надо.
Был шанс. Был! Женя чувствовала это. У нее нет парня, она увлечена спортом – и значит, все возможно! Надо только поближе начать общаться, может быть, даже подружиться.
– И что, подружилась? – Марина прервала поток Жениных воспоминаний.
– Да так… Не особенно, – сникла Женька, – она не слишком идет на контакт, Марусь. Ничего не спрашивает, сама тоже не много рассказывает. Конечно, она теперь знает, как меня зовут – но это единственное пока мое достижение.
– Господи, котенок, ну какая ты еще маленькая! – Улыбнулась Марина. – У тебя есть ее номер? Позвони ей и пригласи на свидание.
Женю аж подкинуло на кровати.
– Ты что? – Возмутилась она. – А если она откажет?
– Господи, милая, сколько тебе лет? И куда ты дела мою Женьку? Моя Женька была смелой, и не боялась рисковать. Ну откажет и откажет – вспомни, сколько раз я тебе отказывала. Это же тебя не остановило.
В ее голосе Женя уловила грусть, но не стала обращать на это внимание. Марина была права: попытаться, безусловно, стоило. Сейчас? Но на часах – три часа ночи. Но Диана точно не спит – полчаса назад, когда Женя уехала из бара, она все еще была там – сидела на диванчике с друзьями, пила коктейли и заливисто смеялась.
– Давай, котенок, – Марина принесла телефон и кинула на кровать, – позвони ей.
– Я… Я лучше напишу! – Пальцы Жени тряслись, а сердце билось где-то в горле, когда она начала набирать смс. – Что мне написать, Марусь?
– Господи, какой же ты еще ребенок, – засмеялась Марина, – напиши, что зовешь ее поужинать вместе. Или позавтракать.
– А как она поймет, что это я? – Засомневалась Женя. – Глупо выйдет.
– А она, что, не знает твой номер?
Нет, Женин номер Диана не знала. Более того – она и не знала, что ее номер есть у Жени. Благодарить за это нужно было, конечно, Свету, которая легко отреагировала на дурацкое вранье о друге, который мечтает познакомиться с экс-известной фигуристкой, и по большому секрету выдала номер.
– Пиши давай, – скомандовала Марина, – и оденься, ради бога, смотреть на тебя невозможно.
И снова в ее голосе зазвучало что-то такое… От чего сжалось на секунду Женино сердце.
Она ухватила простынь, завернулась в нее по самую шею, и снова схватила телефон.
– Привет, Диана, – написала, – могу ли я пригласить тебя пообедать вместе завтра?
– О, господи! – Марина отобрала телефон у возмущенной Жени. – Вот теперь я тебя узнаю. Котенок, не думаешь же ты, что это может сработать! Все эти твои высокопарности и выспренности. Проще надо быть, легче.
– Да как легче?!
– Смотри. Пишу. Привет, Ди. Это Женька. Мне очень нравятся твои уроки. Подробности завтра за кофе.
– Нет!! – Закричала Женя, наваливаясь и пытаясь вырвать телефон. – Ты что?! Так нельзя писать!
– Почему? – Марина боролась, но телефон не отдавала. – Это же правда!
– Ну и что? – Женя выкрутила ей руки, но никак не могла преодолеть крепкую хватку. – Нельзя так писать!
– Поздно!
Марина вылезла из-под Женьки и продемонстрировала ей надпись «Отправлено» на экране мобильного. От этого простого слова у Жени все упало в коленки.
– Черт, – пробормотала она, – что же ты наделала…
– Котенок, перестань, – Марина обняла ее за плечи и поцеловала в макушку, – вот увидишь, это сработает лучше, чем твои выспренные фразы. Она согласится, честное слово.
– А если нет? – Женя чуть не плакала. – Так у меня хоть шанс был, а так…
– А так у тебя не будет шанса сделать вид, что ты имела ввиду совсем другое, – жестко сказала Марина и неожиданно угадала, – и придется признать, что хотела ты именно то, что сделала.
Она была права, и от этой правоты Жене стало еще обиднее. Да, все так, конечно. Но способ с красивыми длинными фразами всегда работал. Побольше вежливости и аристократизма – и потом всегда можно сказать, что на самом деле звала на свидание из вежливости, да и не свидание это должно было быть, а просто дружеский обед, или даже не дружеский…
Звякнул телефон, оповещая от пришедшей смс, и Марина с Женей дружно уставились на его мерцающий в темноте экран.
– Ну? – Сказала Марина. – Давай.
Женя молчала, не в силах пошевелиться. А если там отказ? Господи, она не переживет этого.
– Ну давай же!
Протянув руку она осторожно, будто это не телефон, а раскаленный булыжник, взяла сотовый в ладонь и положила палец на кнопку.
– НУ!!
Палец дернулся, и на экране высветился ответ:
– Извини, Жень, но не думаю, что моему парню это понравится.
Женька перечитала это снова, и еще один раз. Положила телефон на кровать. И удивленно заметила, что вовсе не умерла, а продолжает сидеть на кровати, завернутая в простыню, дышать и даже может видеть сидящую рядом смущенную Марину.
– Ничего, – сказала она, – зато никаких недомолвок.
Марина кивнула и, ухватив Женю за плечи, опрокинула на кровать.
– Давай спать, котенок, – сказала, – завтра все будет хорошо, я тебе обещаю.
И все действительно стало хорошо. Женя не могла понять, что такое происходит: стоило ей прийти в школу, как Диана улыбнулась ей навстречу, и подмигнула. А потом вдруг подошла и позвала присоединиться к серф-тренировке, по дороге на которую шла рядом, шутила и оживленно болтала на отвлеченные темы.
Женя, конечно, поддерживала беседу, но чувство недоумения в ней росло и крепло. Что же она делает, интересно? И зачем? Из чувства вины? Или правда хочет общаться?
На следующий день все повторилось. Улыбки, внимание, индивидуальные советы на йоге. И только после того как Диана вручила ей книжку «Познай себя» и сказала, что это подарок, Женя решилась:
– Послушай, – сказала она, – я хочу тебя отблагодарить. Угостить кофе. Просто в благодарность за подарок. Можно?
– Конечно, – улыбнулась Диана, и от этой улыбки у Женьки сердце в пятки ушло, – хоть сегодня после тренировки.
– Идет.
Занятие снова прошло как во сне. Женя была одновременно счастлива и озадачена. Она не могла понять – то ли Диана передумала, то ли она не поняла тогда, от кого именно была смс, то ли мир просто сошел с ума и стал каким-то совсем другим. Как иначе объяснить этот всплеск дружелюбия и согласие на кофе?
По дороге обратно в школу Женька перестала задаваться вопросами. И как раз вовремя, потому что там ее ждало новое удивление: рядом со стойкой, за компьютером, сидела Марина, вокруг которой стайками вилась вся мужская часть персонала школы.
– Я переоденусь и приду, – заявила Диана, – подождешь?
– Конечно, – кивнула Женя, заходя Марине за спину, – Марусь, что ты тут делаешь?
Она не удивилась, и даже не обернулась, и тогда Женя глянула на экран и увидела фотографии с занятий. И тогда она все поняла. Сказать, что ей стало стыдно, значило бы не сказать ничего.
– Марусь…
– Все нормально, Жень, – не поворачивая головы, сказала Марина, – развлекайся. Я поищу пока сама.
Присутствующие ребята мигом оттеснили Женю в сторону и наперебой принялись давать советы, где лучше искать. Глядя на их накачанные загорелые спины и ягодицы, выглядывающие из-под шортов, Женя подумала, что, пожалуй, ее вина не так уж велика. Ведь за кофе будет возможность расспросить Диану – вдруг она в отличие от Светы все же видела или знает Леку.
– Я готова, – Диана выпорхнула из подсобки, распространяя кругом пьянящий запах духов. Она переоделась в короткий сарафанчик, едва прикрывающий ягодицы и выгодно облегающий грудь. – Поедем на мне?
Женя судорожно сглотнула и кивнула, еще не зная, на что соглашается. Поняла она это только когда они подошли к белоснежному Дианиному байку и та заняла свое место за рулем.
Господи, мне же придется ее обнять!
Женька, молясь всем богам одновременно, взгромоздилась на байк и, едва касаясь, взялась за Дианину талию.
– Держись крепче, – скомандовала та, – а то упадееешьь!!
Это раскатистое «ееее» раздалось уже на ветру – они стартовали с огромной скорости, и с еще большей понеслись по дороге. Женя наслаждалась каждой секундой поездки, и была страшно разочарована, что этих секунд оказалось так мало.
Уже через несколько минут Диана припарковалась рядом с невзрачной кафешкой в тени пальм и слезла с байка.
– Идем, – скомандовала, увлекая Женю за собой, – тут лучший кофе.
В кафе было всего четыре столика, около каждого стояло по нескольку мягких стульев. Они расположились за одним из них – ближе ко входу, и заказали кофе. Кроме них двоих, посетителей в кафе не было.
– Не самое популярное место, – заметила Женя.
– Только для своих, – отозвалась Диана, и от ее улыбки у Женьки снова мурашки пробежались по спине, – тут бывает довольно шумно и многолюдно, но туристы сюда не ходят, это правда.
– Спасибо, что привела меня сюда.
– Не за что. Ну давай, рассказывай свою историю.
Молодая индонезийка принесла кофе и апельсиновый сок, и пока она расставляла чашки на столе, у Жени было несколько секунд подумать. Интересно, какую историю она имеет ввиду?
– Я ищу одну женщину, – неожиданно для самой себя сказала она, – мы были вместе и любили друг друга, но это было очень давно. И теперь я хочу снова ее увидеть.
– А почему на Бали? – Диана, казалось, совсем не удивилась.
– Я знаю, что она здесь. Только не знаю, где точно…
Она сделала глоток и удивилась – кофе и правда был вкусным.
– Как ее зовут и как она выглядит? – Продолжила расспросы Диана. – Может, я ее видела?
– Ее зовут Лека. А как выглядит… Самое запоминающееся в ней – это глаза. Синие-синие, глубокие и яркие.
Сердце Женьки дрогнуло от воспоминания. Она вдруг очень ясно увидела эту синеву и задиристых чертят в ней.
– А зачем ты ее ищешь?
Она с трудом вернулась к Диане. И снова ухнуло что-то в груди прямо в живот, расцветая там разноцветными бабочками.
– Не знаю, зачем, – сказала Женька, – вернее… я теперь уже не уверена. Может быть, для того, чтобы сказать ей, что все еще люблю ее.
Диана вздрогнула и опрокинула чашку с недопитым кофе. Поднялась суета, прибежали двое официанток и принялись вытирать стол, Женя кинулась им помогать, но, кажется, только мешала. В этой суете она и думать забыла о Дианином вопросе, о своем ответе, и о том, что последовало за ним.
Когда все успокоилось, и порядок был восстановлен, Женя попросила:
– Расскажи мне о себе.
И Диана послушалась. Она рассказывала о карьере, о детстве, о родителях. Потом – о любви, о любимом, об океане. О предательстве и разрыве. О дружбе и счастье.
К ночи, когда она наконец привезла Женю домой и помахала ей на прощание, Женька уже была окончательно и бесповоротно в нее влюблена.
***День икс настал, и, готовя Даше завтрак, Инна отчетливо понимала, что этот завтрак – последний.
Даша сидела за столом, в нетерпении болтая ногами, и бурно радовалась предстоящей встрече с мамой.
– А бабушка и дедушка сказали, что мама ехидна, – заявила она, – мама, а что такое ехидна?
– Это такое животное, – ответила Инна, и поставила перед дочкой тарелку с кашей, – ешь, Дашуль, нам с тобой еще вещи надо дособирать.
А про себя подумала: странно, что бабушка с дедушкой не сказали чего покрепче…
Конечно, они были в шоке. Только-только получили обратно обеих внучек, и вот уже одну из них снова забирают, да куда! К Лизе, которую в их семье ненавидели лютой ненавистью. Оба плакали, глядя, как скрывается в машине Дашина светловолосая головка, и Инна их очень хорошо понимала.
Она спокойно собирала вещи, упаковывала Дашины игрушки, любимое одеяло, пледик, книжки, и чувствовала, как назревают в груди горючие слезы.
Жить у Жени им предстояло недолго – час назад позвонил риелтор и сказал, что все участники размена дали свое согласие, и в течение недели сделка будет завершена. Одна однокомнатная и одна двухкомнатная. Однокомнатная – Инне, двухкомнатная – Лизе и Даше. Слово «развод» окончательно стало реальностью.
– Мама, а когда мы опять будем жить все вместе? – Спросила вдруг Даша. – Когда вы помиритесь?
Она все чувствовала, и многое понимала, но на некоторые из ее вопросов у Инны просто не было ответа.
– Я не знаю, солнышко, – сказала она, обнимая дочку, – но мы с тобой будем видеться очень часто, это я тебе обещаю.
– А кто будет читать мне сказки на ночь?
– Мама Лиза, конечно, – хотя в глубине души Инна вовсе не была уверена, что это будет именно так, – а если она не сможет, я буду приходить к вам в гости и делать это сама. Хорошо?
– Ладно, – кивнула Даша, – а потом я уговорю маму, и ты с Лекой будешь тоже жить с нами.
Инна улыбнулась, увидев, как легко у Даши в голове разрешился такой клубок невообразимых вопросов. Действительно, все же просто. Если люди любят друг друга – они должны быть вместе.
Все Дашино имущество в итоге уместилось в четыре большие сумки. Мебель и Лизины основные вещи Инна собиралась перевозить уже на их новую квартиру, а на неделю должно было хватить и этого.
По дороге к Жениному дому, она то и дело смотрела в зеркало заднего вида, торопясь насмотреться, надышаться, и понимала, что все равно не сможет.
Встреча Даши с мамой прошла бурно и громко – девочка кинулась Лизе на шею, обхватила ее ногами и громко заревела. Инна смотрела на это, и сама еле сдерживала слезы. Лиза плакала тоже.
Ах, если бы можно было обнять их сейчас, таких любимых девчонок, усадить их в машину и увезти домой… и чтобы все было как раньше.

+1

42

Даша угомонилась не скоро. Инна распаковывала вещи, а она бегала по квартире, прыгала у Лизы на коленях, рассказывала ей свои новости про друзей, про бабушку и дедушку, про папу, и главное – про Леку. Потом обедали, потом читали книжку. Словом, когда Даша наконец позволила себя уложить, на улице уже сгустились сумерки.
И Инна почувствовала, что пора. Последний шаг перед окончательным разрывом.
– Я пойду, – сказала она Лизе, – позвоню тебе завтра по поводу квартиры.
– Подожди. Давай хотя бы чаю попьем?
Это было неожиданно, но Инна ухватилась за эту возможность еще немножко продлить мгновение, и побыть с любимой женщиной. Она согласилась бы и на мышьяк, честно говоря, не то что на чай.
Устроились в гостиной на диване. Молчали. Пили из фарфоровых чашек.
– Я скучаю, – сказала вдруг Лиза.
– По чему?
– По тебе. По нашей семье. По дому.
В ее голосе прозвучала тоска, и Инна забеспокоилась.
– У тебя что-то случилось? – Спросила она.
– Да, я… Я наверное просто устала. И все чаще думаю – зачем мне все это? Острые чувства, порыв, полет… А по факту – ничего.
Инна помолчала немного.
– Я не понимаю, – сказала она, – объясни.
– Отношений не получается. Ольга то притягивает меня к себе, то отталкивает. А отношений нет. Вообще ничего нет.
Лиза заплакала, и вдруг уткнулась носом в Иннино плечо. А Инна обняла ее за плечи и начала укачивать, как маленькую. Острая жалость и любовь затопила ее с головой.
– Ничего, малыш, – говорила она, покачивая, – это все пройдет. Все будет хорошо.
Лиза всхлипывала, не произнося больше не слова, только вжималась в Инну и подставляла под гладящую руку свою голову.
Вот тебе и «любовь»… Нет там никакой любви, конечно. Теперь Инна поняла это абсолютно точно. Увлечение, влюбленность – есть, а любви нет. И не так важно даже, дает ли это шанс их семье, или нет. Сейчас нужно помочь Лизе пережить разочарование. А то, что разочарование будет – в этом Инна не сомневалась ни на секунду.
Они сидели так допоздна – не говоря ни слова, не обменявшись ни взглядом. А когда Лиза, успокоенная, заснула, Инна поцеловала ее в лоб и вышла из квартиры, захлопнув за собой дверь.
Ничего, девчонки. Все пройдет. Все будет хорошо.
Забирай. Все, что дороже, оставляю
Не мне всю жизнь ходить по краю
Да вот сподобился опять.
Убереги. В потоках лет я заклинаю
Что дальше, я и сам не знаю.
Авось увидимся опять…
***Поиски зашли в тупик. Пока Женя продолжала бегать на уроки йоги и сутками торчала в школе, Марина обошла все остальные серф школы и вынуждена была констатировать, что ни в одной из них Лека не появлялась.
Оставалась надежда только на Женину идею, и потому теперь Марина ежедневно приходила в surf school, садилась к компьютеру и с упорством маньяка перебирала фотографии.
На самом деле Женя, конечно, не теряла надежды, и все еще хотела найти Леку. Но новая влюбленность захватила ее с головой, и заняла все мысли.
Она ни на что не рассчитывала, ни о чем не думала – радовалась только каждой возможности увидеть Диану, поговорить с ней, побыть рядом.
Она ходила на все мероприятия школы, а когда мероприятий не было – просто сидела на заборе поблизости, и смотрела, в надежде, что Диана все же появится.
После того кофе в кафе «для своих» (где теперь Женя обедала, завтракала и ужинала) у них больше не было возможности побыть наедине. Женя не решалась предложить, а Диана, видимо, не стремилась. Но, несмотря на это, Женя все равно была счастлива.
Ей очень хотелось посмотреть на Дианиного парня. Она не видела в нем соперника (это было бы, конечно, крайне глупо), но посмотреть хотела.
И однажды, после йоги, не пошла домой, а задержалась на любимом заборе, чтобы посмотреть, куда Диана отправится дальше. А дальше все было словно во сне.
Вот Диана выходит из школы и подходит к стоянке. Смотрит на часы, и чего-то ждет, не садясь на байк.
Из-за шлагбаума появляется черный мотоцикл, двигающийся на огромной скорости, делает вираж, и останавливается аккурат перед Дианой. Она смеется, обнимает сидящего на мотоцикле парня, и костяшками пальцев стучит по визору его шлема.
А дальше счет пошел на миллисекунды.
Первая. Парень тянется к шлему и отстегивает ремешок.
Вторая. Хватается ладонями за края и тянет вверх.
Третья. Кладет шлем на колено.
Четвертая. Встряхивает неожиданно длинными волосами.
Пятая. Целует Диану.
Шестая. Кивает назад.
Седьмая. Хохочет, сверкая огромными синими глазищами.
Восьмая. Девятая. Десятая.
Оказывается Лекой.
***Прошло уже несколько часов с момента как Диана и Лека скрылись в облаке пыли, а Женя все сидела на том же заборе, и никак не могла прийти в себя.
Так, значит, Дианин «парень» – это Ленка? Но почему она тогда не сказала об этом? Господи, да ясно, почему – кому же захочется помогать потенциальной сопернице? А она сама хороша… «Сказать ей, что все еще люблю». Но откуда она могла знать? Как могла предположить?
Голова кружилась, ее то тошнило, то начинало сосать под ложечкой.
Господи, что же теперь делать-то?
Ясно, что у Дианы не спросишь адрес. Раз до сих пор не сказала – и после не скажет. Попытаться проследить, куда они ездят? Не получится – за ними не угнаться.
И говорить ли Марине?…
Это было самым главным и самым трудным, пожалуй, вопросом. Потому что уже несколько недель назад Женя сформулировала для себя, что однозначно хочет поговорить с Лекой первой. Зачем – она не знала, но чувствовала, что это именно так.
Она оглянулась и заметила, что сидит в полной темноте. Но сил подняться не было.
Что же делать? Что?
Итак, Марине она расскажет после того, как сама поговорит с Ленкой. Теперь надо придумать, как это осуществить. За все время Лека первый раз заехала за Дианой, или Женя просто этого не видела раньше? Скорее всего правда первый раз, потому что до сих пор Диана передвигалась на собственном байке.
Интересно, они встречаются или живут вместе?
И как давно это у них?
Мысли путались всклокоченными клубками, мешая дышать. Женя уже не могла понять, кого к кому ревнует, и ревнует ли вообще. Одно она знала точно: нашла. Наконец-то нашла.
Прошел еще час прежде чем она смогла слезть с забора и потихоньку пойти в отель. Болели ноги, болела спина, а главное – ныло что-то глубоко в душе.
С Мариной разговаривать не стала. Равнодушно выслушала очередной упрек о слабом участии в поисках, приняла душ и легла спать.
А утром проснулась с идеей. Вопреки обыкновению, зарядку сделать не стала и к океану не пошла. Вызвала такси и поехала к школе.
В такую рань на ресепшене была только Света. Но именно она и была Женьке нужна.
– Светик, – сказала она, усаживаясь на стойку и внимательно глядя прямо в глаза, – помнишь наш первый разговор о Леке?
Света смутилась, но взгляд не отвела.
– Помню.
– Скажи мне, где они с Дианой живут.
Удар попал точно в цель – Света заметалась, начала перебирать бумажки, думала, что ответить.
– Мне нужно с ней поговорить, – сказала Женя, – Свет, пожалуйста. Ты же знаешь: я не сделаю ничего плохого, клянусь. Просто мне нужно ее увидеть.
– Жень, я не могу…
– Светка, я не видела ее много лет. Она мой самый старый и самый лучший друг. Ты же знаешь, что Ди никогда не скажет – она слишком боится ее потерять. А мне очень нужно ее увидеть.
Она била наугад, но видела, что интуитивно попала. Света заколебалась.
– Я не скажу ей, откуда узнала адрес, – нанесла последний удар Женя, – клянусь.
И Света сдалась.
– Ладно, – сказала она, – но только чтобы она не знала! Записывай.
Женькины руки тряслись, когда она писала адрес. Простой адрес, на простой бумажке.
– Когда у Ди сегодня уроки? – Спросила она дрожащим голосом.
– Первый уже идет, и она сегодня весь день здесь. Жень, смотри… Обещала.
– Спасибо, Светка, – она перегнулась через стойку и поцеловала Свету в щеку, – я тебя люблю. Клянусь, от меня она ничего не узнает.
И побежала в такси.
– В семиньяк, – скомандовала таксисту, – вот адрес.
И вжалась в кресло.
Сердце стучало как заведенное, в голове бились молоточки. Господи, неужели всего через несколько минут я ее увижу? Почему же так медленно идет машина, почему тут вечно такие пробки? И как жаль, что нельзя выскочить и побежать бегом, скорее и скорее… к ней. К Ленке.
Женя вся извелась, пока такси наконец доехало, поплутало по улочкам, и остановилось у невысокого забора, из-за которого виднелся классический в индонезийском стиле двухэтажный дом.
Она отдала водителю деньги, выскочила из машины, и преодолела последнее препятствие.
Нашла. Нашла. Нашла.
Глава 31.
Женька третий раз подняла руку, чтобы постучать в дверь и третий раз опустила. Вот уже несколько минут она стояла на пороге красивого двухэтажного дома и никак не могла решиться.
Говорят, что когда мечта сбывается, чаще всего чувствуешь, что она тебе уже не нужна. С Женей было не так. Она чувствовала, что находится в одном шаге от исполнения, и трусила как девчонка. Миллионы мыслей роились в голове – начиная от «а вдруг она будет мне не рада» и заканчивая «что если я увижу ее и ничего не почувствую».
Она снова подняла руку, и удивилась, увидев, как дрожат сжатые в кулак пальцы.
– И долго ты собираешься так стоять?
Голос раздался откуда-то сверху, и Женька чуть в обморок не упала от ужаса. Она отдернула руку, отпрыгнула и, по-детски открыв рот, задрала голову.
На балконе второго этажа, прямо на широких перилах, сидела Лёка.
Женя молча смотрела на неё, позабыв обо всем на свете. Она выглядела такой молодой, даже юной, и каждая черточка ее лица с радостью отзывалась воспоминанием в сердце. Загорелая, с выгоревшими на солнце волосами, свободно спадающими на плечи, с насмешливым выражением лица – Боже, как давно Женька не видела такого! – она была ровно такой же, как много лет назад, в Таганроге, в их самую первую встречу.
Тонко-тонко забилась вдруг в животе жилка, и потекло по ней самое искреннее, самое светлое, какое только можно себе представить.
– Здравствуй, чудовище, – прошептала Женя, глупо улыбаясь.
– Привет, мелкая, – Лёка одним движением перекинула тело через перила, свесилась вниз и спрыгнула, приземлившись аккурат рядом с Женей.
Теперь между ними было всего полметра, и Женя могла бы дотронуться наконец до этой кожи, до этих рук, щек, спины. Но она только улыбалась, и молча смотрела.
Лёка улыбалась тоже, да так, что у Жени мурашки побежали по спине – давно она не видела настолько открытой, искренней и доброй улыбки. Похоже, дежурное «рада тебя видеть» в данном случае было более чем реальностью.
И – боже мой, как замечательно она выглядела! Красавица в фиолетовых шортах по колено и короткой майке, из-под которой виднелась полоска загорелого живота. Весь её вид лучился здоровьем и счастьем.
– Зайдешь? – Спросила Лёка, и чертята в её темно-синих глазах затейливо подпрыгнули несколько раз, кувыркаясь через голову и играя в чехарду.
– Зайду, – кивнула Женя.
Внутри Лекин дом выглядел так же красиво, как и снаружи – в зале, куда с порога попала Женька, царил азиатский уют – выбеленные стены, множество пуфиков на полу, плетеная мебель. В углу стоял столик с выключенным ноутбуком, а посередине комнаты – еще один, пониже, с чайником и затейливыми чашками.
Лёка босиком прошлепала к столику, подняла крышку чайника, осмотрела содержимое, и, жестом указав Жене на пуфики, скрылась в одной из трех дверей, ведущей в кухню.
Через секунду до Жени донесся звук включенной воды, а затем – тихое посапывание чайника. Она огляделась, присела на один из пуфиков, и посмотрела на свои руки.
Дрожат. Надо же… Казалось, что волнительнее, чем то, что она пережила в путешествии до этого, уже не будет. Ан нет – оказалось, можно волноваться еще сильнее, особенно теперь – когда цель достигнута, но, боже мой, как же сильно она модифицировалась в дороге, эта цель. Ехали искать Лёку для Марины, а нашли для Жени. Иначе и не скажешь.
Из кухни донеслись приглушенные звуки голоса – наверное, Ленка разговаривает по телефону. Может быть, даже с Дианой – объясняет, кто у неё в гостях, и обещает что «ничего такого не будет».
По мелким деталям, замеченным в комнате, Женя сразу поняла – они не просто встречаются, они живут вместе. Ну не может этот легкий сарафан, небрежно брошенный на стул, принадлежать Лёке. И едва ли Лёка стала бы с такой аккуратностью и тщательностью развешивать на стенах фотографии в красивых рамках. Да и две доски для серфинга, стоящие на специальных подставках на улице под навесом, говорят о многом.
Женя не могла понять, как могут в одном маленьком сердце уживаться такие разные и такие огромные чувства. Там было всё – и радость встречи, и ревность (кого к кому только?), и зависть, и многое-многое другое.
– Знаешь, я думала, меня в этой жизни уже ничего не удивит, – заявила Лёка, возвращаясь в зал с заваренным чайником, – но тебе удалось.
– Могу сказать тебе то же самое, – улыбнулась Женя, – в жизни столько не удивлялась, как в последний месяц.
Лёка разлила чай в маленькие пиалки, и упала на пуфик, поджав под себя ноги. Зевнула, потягиваясь, и прищурилась на Женьку.
– Давай же. Поведай мне свою удивительную историю.
Женя не знала, с чего начать. Эти синие глаза, чертята в них, сила, пронизывающая насквозь – всё это рывками возвращало её в прошлое, окунало в негу, покой и радость. И было страшно своими словами испортить момент, очернить. И было страшно, что это может закончиться.
– Я назвала дочь твоим именем, – сказала вдруг она, и интуитивно угадала. Лёкины глаза вспыхнули, а на лице разлилось непередаваемое выражение восторга.
– Правда? Мелкая, я… Ух.
И от этого маленького «ух» что-то внутри Женьки лопнуло, как натянутая донельзя струна, и разлилось по телу тепло и счастье.
Она больше не думала. Сама не поняла, как произошло, но через секунду уже сидела на Лёкиных коленках, обнимала её за шею, и дышала в ухо.
– Чудовище…
А Лёка смеялась, и не могла остановиться. Она крепко-крепко прижимала Женьку к себе, фыркала в ответ на слишком сильное задувание в уши, и хохотала до слез.
– Мелкая, ну прекрати! Хватит!
Они барахтались на пуфике, то щекоча друг друга, то вдруг снова начиная обниматься. И тепло как будто перетекало из одной в другую, а потом назад, и снова, и снова. Наконец, Лёка победила – скрутила Женьку в кольцо, зажала руками и ногами и победоносно укусила за нос.
– Так нечестно, – заявила Женя, – ты пользуешься тем, что ты сильнее.
– Дело не в силе, мелкая, – хмыкнула Лёка, – а в умении её использовать.
Они замерли, уставившись друг на друга. Чувство возвращения домой было таким острым и трепетным, что мешало дышать. Синева Лёкиных глаз плескалась так близко и так ярко, что Женя теряла разум. Она видела, как наклоняется Лёка ближе и ближе, и вот уже можно почувствовать её запах на губах, её сбитое дыхание, тепло её кожи…
В последний момент она изменила направление, и коснулась губами Женькиной щеки. А затем – разомкнула объятия.
– Ты собиралась поведать мне удивительную историю, – заявила она смущенно, – по-моему, самое время это сделать.
Женя даже не пыталась скрыть разочарование. Она слезла с Лёки, улеглась рядом с ней, положив голову на её обнаженный живот, и, глядя в потолок, сказала:
– Ладно. Но сразу предупреждаю – многое из того, что ты услышишь, тебе не понравится.
Она рассказывала долго, подробно и обстоятельно. На Лёку не смотрела – по-прежнему её взгляд был устремлен в украшенный затейливыми узорами потолок. Иногда чувствовала затылком движения Лёкиного тела – когда та вздрагивала, или дергалась, или смеялась.
Потом, когда рассказ дошел до появления Марины на её пороге, Женя перевернулась на живот и теперь уже не сводила глаз с Лёкиного лица.
– Я открыла дверь и обомлела: на пороге стояла Марина. Это было первым сюрпризом из миллиона последовавших за ним. Она сказала, что хочет, чтобы я помогла ей найти тебя.
Лёкины глаза округлились. Она оглянулась, и, приподняв брови, посмотрела на Женю, словно задавая безмолвный вопрос.
– Да. Она тоже здесь. Прямо сейчас, думаю, она продолжает искать твои фотографии в базе школы Surf School.
– Не понимаю, зачем я ей?
– Я думаю, будет лучше, если она скажет тебе сама.
Жене вдруг стало неприятно и грустно. Она вспомнила Сочи, и свои сомнения, и свою боль. И она спросила, как с плеча рубанула:
– Ленка. Зачем ты мне врала?
Удивление Лёки выглядело вполне искренним. Она с недоумением посмотрела на Женю сверху вниз:
– О чем ты?
Что-то очень противное и колючее сжало горло. Она собирается продолжать врать. Ну что ж, значит, пора покончить с этим раз и навсегда.
– Я о той истории, что ты поведала мне, когда мы встретились в Таганроге. О твоем бурном клубном прошлом, о Марине и о… Саше.
Лёкины скулы дернулись и как будто заострились. Женя почувствовала, как на неё пахнуло холодом. Она только и успела подняться и сесть на колени, как Лёка уже отодвинулась и вся словно ощерилась:
– О чем ты, черт возьми?
Она была похожа сейчас на волка, оскалившего зубы и готового атаковать при первой опасности. Женя испугалась.
– Ленка… Я просто хочу знать правду, вот и всё.
– Какую правду? – Голос звучал спокойно, но слова вылетали сквозь зубы словно плевки.
– О том, что было с тобой на самом деле. Я много разговаривала с Мариной в этот месяц, и она многое мне рассказала. А кроме того… Лёк, мы были с ней в той больнице, где ты лежала. И были на кладбище. И я… Я всё знаю. Я знаю правду. И хочу понять, зачем ты мне врала?
Лёка долго молчала, и синева её глаз полыхала яростью. Женю трясло изнутри, она уже жалела, что завела этот разговор. Происходило именно то, чего она больше всего боялась.
– Марина рассказала тебе что-то, – Лёка наконец заговорила, и в каждом её слове звучал металл, – и ты решила, что это правда. Скажи, мелкая, а чем её правда лучше моей? Тем, что тебе она больше нравится?
Женя вздрогнула, как от удара. Господи, как же она жалела…
– Нет, не этим. Её правду подтвердила Янка.
– А чем Янкина правда лучше моей?
Она не спрашивала, о какой именно правде идет речь, и именно это вдруг зародило в Жене сомнения. А вдруг?
– А Саша? – Выкрикнула она. – Я была там, была в этой больнице сама лично! И там не было никакой Саши, а была только ты! В онкологии! Зачем ты выдумала её? Почему солгала? Что скрывала?
Она кидала вопрос за вопросом, в суетной надежде, что всему этому есть простое объяснение, и оно сейчас, сейчас произойдет. И с каждым словом видела, как сильнее и плотнее закрывается Лёка, уходя куда-то вглубь себя, растворяясь и пряча блеск из глаз.
Она не ответила ничего. Несколько минут сидела, раскачиваясь, а потом поднялась на ноги и ушла вглубь дома.
Женя осталась сидеть. В этот момент она ненавидела саму себя – за то, что приехала, за то, что искала, за то, что рискнула задать все эти вопросы. Она не понимала, что теперь делать – нужно было, конечно, вставать и уходить, потому что было ясно – Лёка не вернется. Она больше не хочет с ней разговаривать, не хочет её видеть.
Но ноги почему-то отказывались слушаться. Женя с удивлением обнаружила, как подступает к горлу забытая уже тошнота.
– Смотри, – Лёка появилась неожиданно, и волна облегчения накрыла Женьку с головой. Она удивленно смотрела, как Лёка садится рядом, как бережно кладет на колени альбом с фотографиями.
На первой из них Женя узнала саму себя – молодую, красивую, в драных донельзя джинсах и косухе, с немыслимой прической на голове.
– Это после майской демонстрации, помнишь? – Улыбнулась Лёка. – Мы гуляли тогда с тобой и Кристей, и она сделала несколько снимков.
На второй фотографии было уже несколько человек – Женька, сидящая на коленях у Лёки, рядом – Шурик, Светка и Кристина с Толиком.
– Это «База», какая-то дискотека. Не помню уже, какая.
Дальше было несколько фотографий с игры, в костюмах, и несколько – простых, бытовых, общажных.
Лёка листала альбом, улыбаясь, и рассказывая что-то про каждый снимок, а Женя, притихшая, сидела рядом и поверить не могла в то, что всё обошлось.
Она ахнула, увидев на следующей фотографии Ксюху на сцене, в окружении огней светомузыки. Новый образ так мало соответствовал старой знакомой Ксюхе, что Женя едва её узнала.
– А это я, – Лёка ткнула пальцем в худюшую светловолосую девушку, стоящую рядом с Ксюхой, и Женя не поверила своим глазам, – мало похожа, да? Рассвет моей женской привлекательности, прошедший под знаком кокаина.
Она листала фотографии, одну за другой, и все они были похожи – яркие огни, яркие девушки, сцена, клуб, и снова сцена, и снова девушки. А Женька, замерев сердцем, ждала, что же будет дальше. И дождалась.
Лёка. В больничном халате. Бледная как смерть, и такая же худая. Но глаза снова синие, цвет вернулся в них. А рядом с ней – на лавочке – женщина, по виду сильно старше, тоже одетая в халат и повязавшая на голову косынку. Они сидят рядышком, держась за руки, и Лёка, хоть и смотрит в объектив, но видно, что все её мысли и чувства направлены не вперед, а вбок – туда, где улыбается потрясающе красивой и доброй улыбкой эта женщина.
– Это единственный раз, когда меня приехала проведать одна из девчонок, танцевавших в шоу. И сфотографировала нас. Я отказывалась, боялась, что это может стать плохим знаком, но она захотела, и я… согласилась.
Женя слушала, и не замечала, как по её щекам одна за другой катятся слезы. Она смотрела на Лёкин профиль, на то, как трепетно она держала в руках это фото, и боялась, что сердце просто не выдержит.
– Она умерла через неделю после того, как был сделан этот снимок, – просто сказала Лёка, и от этой простоты стало вдруг еще больнее и горче, – а еще через два дня мне привезли готовую фотографию.
– Почему они сказали мне, что ты лежала в этой больнице?
– Потому что это правда. Я плохо помню первые дни после её смерти. Кажется, я кричала, дралась. Мне было даже не больно. Это было что-то, что невозможно вынести и невозможно изменить. И они оставили меня там, на какое-то время. Пока я не смогла… идти дальше.
То, что она говорила, было так просто и звучало так буднично, но за этой простотой скрывалось столько горя, что Женя уже не смогла больше сдерживать слез. Она обняла Лёку за шею, и прижалась к ней так тесно, как только смогла.
– Она, наверное, пришла позже, эта медсестра, – прошептала она, озаренная внезапной догадкой, – и поэтому не знала… Сашу.
Похоже, что Лёка её не услышала. Она продолжала с нежностью смотреть на фото, так, будто Жени тут вообще не было. И только насмотревшись вдоволь, перевернула страницу альбома.
– А вот уже Питер. Никаких наркотиков, никакого алкоголя. Работа, работа, и только работа.
Женя смотрела на фотографии, и думала – и эти клубы Марина назвала третьесортными? То, что было изображено на снимках, было действительно высшим классом.
– Вот Янка, и вся банда. Это мы ездили в Петергоф на выходные. А это мы с Катей и её ребенком. Тут мы уже помирились, кажется.
– Подожди, – Женя положила руку на альбом и заглянула Лёке в лицо, – скажи мне еще вот что. То, что ты рассказывала о том, как закончились ваши отношения с Мариной. Ты ничего не выдумывала?
– Нет, – пожала плечами Лёка, – я никогда не вру.
– Но Марина рассказала мне совсем другое.
– И её правда понравилась тебе больше.
– Да нет же! Но пойми, я звонила Яне, и она подтвердила, что никакого скандала не было…
– Мелкая, – Лёка убрала альбом и взяла Женю за руки, – послушай меня. Ты пришла просить у меня правды. Я дала тебе её – такую, какая у меня есть. Я не знаю, какая правда у Марины, и какая у Яны, и я не готова отвечать за их правду. Если тебя не устраивает моя – что ж… Другой у меня нет.
Она смотрела так искренне и так трогательно, что у Жени снова выступили слёзы на глазах. Боже мой, что же она наделала? Ведь это она, она, маленькая Ленка, честная и открытая. Причиняющая боль, и бегущая от расплаты, но никогда не сказавшая ни слова лжи. Как она могла в ней усомниться?
– Я строила стены, – сказала Женя тихонько, – и настроила их столько, что перестала из-за них видеть людей. Я принимаю твою правду, чудовище. Я тебе верю.
И тогда Лёка притянула её к себе, обняла крепко-крепко и, как раньше, как много лет назад, задышала в макушку:
– Я тебя люблю, мелкая. И я рада, что ты вернулась.
***А потом была жизнь. И события в ней летели одно за другим так, что – только успевай оглядываться.
По иронии судьбы Марина нашла Лёкину фотографию ровно в тот момент, когда Женя и Лёка, уже успокоившиеся, пили остывший чай и дурачились, вспоминая юность. Они были поражены, когда в дверь неожиданно забарабанили, и на пороге оказалась Марина.
Женя скрепя сердце оставила их наедине, но разговор долго не продлился – уже через час Марина вернулась в гостиницу и молча собрала вещи.
– Хочешь, я отвезу тебя в аэропорт? – Предложила Женя.
– Не надо, я уже заказала такси. Посиди со мной на дорожку.
Они присели на краешек кровати, которую так много дней делили друг с другом, и крепко обнялись.
– Я буду скучать, – сказала Женя, и это было чистой правдой, – и я бы хотела еще когда-нибудь…
– Вы должны быть вместе, – перебила Марина, – мне больно это говорить, котенок, но, черт возьми, это правда. Вы действительно две стороны одной медали, и можете полноценно существовать только рядом. Она любит тебя, а ты любишь её. Боже мой, да вы даже влюбляетесь в одних и тех же баб. И я прошу тебя – не упусти своего счастья.
– Марусь…
– Не надо, – она высвободилась из Жениных объятий и мокрыми глазами посмотрела на неё, – прощай, котенок. Может быть, когда-нибудь…
И, подхватив чемодан, вышла из номера.
Женя вышла на балкон и долго провожала взглядом машину, увозящую Марину в аэропорт.
Вот и закончился еще один кусок её жизни. Важный, и нужный кусок. И заболела внутри застарелая ранка, но заболела уже по-другому – будто содрали с неё, наконец, многолетний нарыв, и стала она чистой, безопасной, хоть и болезненной пока, но с большими шансами на заживление.
Не успела Марина купить билет на рейс Денпасар-Бангкок-Москва, как Женя уже была у Лёкиного дома. Она неслась на такси, уговаривая водителя поторопиться и сама не понимая, почему так спешит.
И только заколотив в дверь, испугалась – а вдруг откроет Диана? Эта влюбленность, глупая, детская, испарилась без следа, и осталась только ревность и опаска – а вдруг?
Но повезло – открыла Лёка. Молча пригласила зайти.
Было странно – с момента Жениного ухода прошло всего несколько часов, и чайник с чашками остались стоять на столике в том же порядке, но внутри было чувство, словно пролетело несколько дней, а то и недель.
– Она уехала в аэропорт, – Женя не нашла ничего лучшего, кроме как сказать это.
Лёка кивнула, усаживаясь на пуфик.
– О чем вы говорили? – Не отставала Женя.
– Присядь, мелкая, – задумчиво попросила Лёка, – я хочу тебе кое-что сказать.
Женя села напротив, вся сжавшись в комочек. Ну что же. Бей!
– Знаешь… Я думаю, она искала не меня.
Лёкины слова лишь всколыхнули то, о чем Женя сама уже давно догадалась, но услышать это всё равно было горько.
– Она искала тебя, мелкая. И, судя по всему, так и не смогла найти.
– Ты ошибаешься, Лен, – тяжесть растеклась по Жениным венам, и ранка снова принялась болеть, – она нашла. Но не сумела остаться.
Грустная улыбка исказила Лёкины губы.
– Давай завтра поедем кататься? – Предложила она. – Я хочу показать тебе одно место на острове. Тебе должно понравиться.
– А как же… Диана? – Дрогнув, спросила Женя.
– Это не твоя проблема. Только согласись – и всё будет так, как мы захотим.
И всё действительно стало так.
Женя не знала, рассталась ли Лёка с Дианой, или нет, но уже через несколько дней заметила, что часть вещей из дома таинственным образом исчезла. Нельзя сказать, что её это не обрадовало, но это открытие было только одной радостью из целой череды сумасшедших, чарующих, волнующих событий.
Каждое Женькино утро теперь начиналось с вопля с улицы:
– Мелкая, выходи!
Один бог знает, как Лёка умудрялась так рано вставать, но с рассветом она неизменно оказывалась под окнами Женькиного номера.
Вместе они бежали к океану, делали зарядку, и, прихватив доски, выплывали на лайн-ап.
– Греби, греби! – Орала Лёка, подгоняя Женьку и хохоча, когда ту накрывало волной.
– Молодец! – Подбадривала, когда удавалось встать на доску.
– К берегу! – Командовала, видя, как лайн-ап смещается в сторону.
Океан принял их как своих, как лучших друзей и самых трепетных любовников. Он играл с ними волнами, подкидывал пеной, гладил гребнем волны.
Он разукрашивался в малиновый рассветный цвет, и приветствовал их утренней радугой.
С Лёкой Женька наконец исполнила свою мечту и ездила на байке – правда, только в роли пассажира, но её это совершенно устраивало. Они пристегивали доски к Лёкиному мотоциклу, надевали шлемы, Женя обнимала Лёку за талию, и не успевала оглянуться, как начинал свистеть в ушах ветер и перехватывать дыхание от скорости.
Они объездили так весь остров – и северную его часть, и южную. Побывали на пляжах с черным вулканическим песком, в Убуде – городе мастеров. Были и на вулкане, и в лесу обезьянок, и в глухих балийских деревнях, где и по-английски-то никто не разговаривал.
Лёка была совершенно своей в каждом месте, куда бы они ни приезжали. Легко и свободно разговаривала в местными то на английском, то на индонезийском, о чем-то договаривалась, смеялась. Их то и дело приглашали в гости, угощали жутко острой местной пищей (чаще всего рисом с морепродуктами), и приглашали приезжать еще.
Уроки серфинга тоже не были забыты – Женя уже довольно сносно стояла на доске, но больше всего ей нравилось сидеть на лайнапе, и любоваться открытым океаном и открывающимся видом на берег острова.
И было счастье. Каждый день, каждую секунду, проведенную вместе. Звенела в ушах молодость, свобода, и бесконечная близость. Сбылось то, о чем Женя исподволь мечтала, еще в Москве и позже – в самолете – слушая песни с Лекиной страницы вконтакте. Сбылось всё. И даже больше.
А вечерами, когда темнело и народ разбредался по клубам и кафешкам, они приходили на пляж, и долго сидели в обнимку на песке, слушая музыку прибоя и тихонько разговаривая о вечном.
Лёка много говорила о свободе. О том, как долго и трудно шла к себе, и каким счастьем было для неё обрести себя снова.
– Мне всё казалось, что можно обтесать, – говорила она, – взять то, что мне не нравится, и убрать это. Оставить только то, что нравится. И только здесь я поняла, что это глупо. Что мои черные стороны – это тоже я. И избавляясь от них, я избавлялась от себя самой. Без тьмы не было бы света. Без света не было бы тьмы. И без достоинств и недостатков не было бы меня.
Женя слушала, не перебивая. Она чувствовала, что это именно та правда, которую она так хотела и так искала.
– Я поняла, что не видела людей. Я задавала вопрос и придумывала ответ до того, как услышу его. А если не могла придумать – вовсе не задавала. Мнила себя богом, который вправе решать, что тот или иной человек хочет мне ответить. Бог Елена Савина. Как тебе? Звучит?
– Грустно звучит.
– Не то слово! Богом вообще быть трудно, мелкая. Много ответственности, и еще больше вопросов. И когда я поняла, что я вовсе не бог, стало настолько легче, ты даже представить себе не можешь. Теперь он управляет миром, а я просто живу. И отвечаю только за свою жизнь, а не за все вокруг.
– Ты очень выросла, Ленка.
– Смешно, правда? Взрослая тетка, открывающая для себя вечные истины, – Лёка подула Жене на макушку, растрепывая её кудряшки, – но думаю, это никогда не поздно для себя открыть. Правда, у этого есть и обратная сторона. Я больше не медный пятак, и не нравлюсь всем вокруг. Но я перестала продавать душу дьяволу, а это гораздо важнее.
– Душу дьяволу? – Удивилась Женя. – О чем ты?
– Я хотела быть лучшей во всем и для всех, понимаешь? И это возможно, но в процессе обтачки теряется основа. Это как будто ты изначально полено – такое, каким тебя бог создал. Со своими изгибами и заворотами. Но вот ты встречаешь кого-то, и начинаешь себя под него обтачивать. Нравится ему такой изгиб – и ты вытачиваешь изгиб. Нравится чтоб сучков не было – убираешь сучки. А потом встречается другой человек, и у него уже другие вкусы, и ты продолжаешь обтачивать… Пока ничего не остается вовсе.
– По-моему, кое-что всё-таки осталось, – Женя ущипнула Лёку за бедро и захихикала, когда та возмущенно вскрикнула.
– Нет, мелкая, – отсмеявшись, сказала она, – на самом деле, не осталось ничего. Всё, что ты видишь, я буквально выращивала заново. С самого-самого начала. С семечка, если хочешь.
– А что стало этим семечком?
– Я расскажу тебе об этом, мелкая. Но не сегодня.
– А когда?
– Когда-нибудь. У нас впереди еще очень много времени.
Но Лёка ошибалась. Времени почти не было. Женя изо дня в день откладывала разговор о будущем, но само будущее неумолимо приближалось, словно огромная волна, и грозило затопить их – такое хрупкое – счастье.
Пора было возвращаться домой. Лёка-маленькая снилась Женьке каждую ночь, и она всей душой стремилась к дочери. Но в то же время, вторая часть её души была накрепко привязана к Лёке-старшей, и что с этим делать – было совершенно непонятно.
Ясно было одно: Лёка с острова не уедет. А раз так – Жене придется уезжать одной. И скоро.
Лежа ночами без сна в огромной кровати, она смотрела в потолок и одну за другой перемалывала тяжелые мысли. Она знала, что как раньше – уже не сможет. А как по-другому – пока не могла понять.
Время пришло, и нужно было что-то решать, но решение никак не хотело приниматься.
И тогда Женя выходила на балкон, включала телефон и тихонько подпевала доносящимся из него словам:
Вот и настало время скитаний,
Время дневных и безгрешных свиданий,
Время спасения вечной души,
Время сказать: потерпи, не спеши
Время для тихой неузнанной песни,
Время на время быть врозь, а не вместе,
Время скрываться от правды и фальши,
Время понять: что ближе, что дальше
Сомнений не было: она любила Лёку. Любила как никогда раньше, сильно и страстно. Не раз в эти дни между ними возникало что-то… что могло бы всё очень изменить. И обе хотели и боялись этого.
Каждый вечер, останавливаясь на пороге Жениного номера, Лёка смотрела на неё своими синими глазищами, и молча ждала. И Женя наслаждалась этим мгновением – когда есть шанс, есть маленькая, но всё же надежда, что все те безумства, которые каждую секунду сияют в их зрачках, могут сбыться. Что снова может быть горячо, жарко, и страстно.
И она прощалась, и закрывала дверь. Прислонялась к ней с внутренней стороны, сползая на пол и шептала:
– Нельзя. Нельзя. Нельзя.
Это «нельзя» было горьким, но в нем было и спасение. Или так только казалось?
На следующее утро Женя поехала в аэропорт и купила билет. Она долго рассматривала этот кусок картона, который простыми цифрами “10.08.11” вызывал столько разнообразных чувств.
– Мэм, могу я вам помочь? – Обратился к ней на английском индонезиец в форме.
– Нет, – улыбнулась она, – спасибо. Боюсь, мне сейчас никто помочь не сможет.
Вернувшись в отель, она обнаружила сидящую на ступеньках Леку, весело болтающую с местным мальчишкой.
– Привет. А я тебя потеряла, – заявила она, вставая и за руку прощаясь с собеседником. Тот что-то сказал на индонезийском, выслушал ответ и, довольный, удалился, по дороге восхищенно прицокнув языком на Женьку.
– Что ты ему сказала?
Лёка, продолжая улыбаться, спустилась, поцеловала Женю в нос и только после этого ответила:
– Сказала, что мне нужно поговорить с моей невестой.
Краска расплылась по Жениным щекам. Сердце заколотилось, а синева внимательных Лекиных глаз стала вдруг темной и пугающей.
– Ленка…
Она не знала, что сказать. Кусок картона в кармане шортов горел огнем, словно готовясь прожечь ткань насквозь. И этот пожар не давал сделать то, чего очень хотелось – кинуться на шею, и поцеловать наконец прямо в губы, долго, и глубоко, и сильно.
– Идем завтракать, – Лёка по-хозяйски ухватила Женю за руку и потащила её за собой, – я хочу манговый фреш и что-нибудь вкусное. Например, Наси горенг. Или том-ям какой-нибудь на худой конец.
Женька видела только её затылок – Лёка шла впереди, очень быстро, не отпуская руки. Её сильные ноги в шлепанцах с цветами шаркали по дороге, оставляя на ней пыльные полосы. Из-под рукава майки виднелась чуть потускневшая от времени старая татурировка.
– Ленка, подожди, – взмолилась она, – прошу тебя, постой.
– Нет-нет, мелкая, нам нужно идти.
Она шла, и шла, и шла, и Женька уже почти бегом бежала следом, и наконец, почувствовав, как устали её ноги, она дернула Лёку за руку изо всех сил, останавливая и притягивая к себе, отшатнулась, когда та чуть не упала на неё, обняла и с сильной прижала к себе.
Они стояли прямо посреди улицы Бенесари, и молча вжимались друг в друга.
– Пойдем домой, – сказала Женька, когда Лёкины руки немного ослабили хватку, – или к океану. Всё равно ни одна из нас не сможет сейчас есть.
Она почувствовала плечом, как Лёка кивает, взяла её за руку и медленно повела к пляжу. Со всех сторон на них смотрели удивленные местные.
***– Покажи мне его, – попросила Лёка, сидя у кромки воды и рисуя пальцами ног узоры на влажном песке.
Женька молча отдала ей билет. Она долго рассматривала его прежде чем вернуть.
– Два дня, – сказала тихо.
– Да.
Женя ждала продолжения, но Лёка молчала. Налетевшая волна смыла узоры с песка и намочила им ноги. Остров грустил – несмотря на то, что было утро, небо было серым и затянутым тяжелыми тучами. На горизонте оно практически сливалось по свету с океаном.
– Ты не будешь уговаривать меня остаться?
– Нет. Если бы ты могла остаться, ты бы осталась. Раз уезжаешь – значит, не можешь.
И это было действительно так. В своих бессонных ночах Женя перебрала все варианты, даже самые безумные, и поняла, наконец, что здесь просто придется сделать выбор.
– Я не знаю, как буду жить дальше, – с тоской произнесла Женя, и обрадовалась, ощутив, что Лёка тут же взяла её за руку и легонько сжала, – всё было таким простым и ясным раньше. Скучным, унылым, но простым. А теперь… А теперь я просто не знаю. Как я смогу вернуться в Таганрог, выйти на работу, преподавать? Покупать кефир домой и варить борщ на два дня? Как, Ленка? Ведь теперь я точно знаю, что я совсем другая. И не такой жизни я хочу.
– Мелкая… – Лёкины плечи поднялись и опустились обратно. – Думаю, ты должна быть благодарна Марине за то, что она вытащила тебя в это путешествие. Потому что найти себя – это огромное счастье. А что ты будешь с этим счастьем делать – дело второе.
Женя резко развернулась на девяносто градусов, схватила Лёку, и повернула её к себе. Она глубоко-глубоко вдохнула в себя запах океана, песка, влажности, ладонями взяла Лёкино лицо и, приблизившись максимально возможно, не отрывая взгляда от испуганных синих глаз, сказала:
– Я люблю тебя.
И разомкнулись Лёкины губы, и эхом раздалось в ответ тихое:
– Я люблю тебя.
Их губы наконец встретились. Это был поцелуй – радость, поцелуй – нежность, поцелуй – горечь. Женя вдыхала в себя Лёкин запах, ладонями гладила её щеки, шею, затылок, торопясь ощутить, запомнить, насладиться.
Она ахнула, почувствовав на своих губах Лёкин язык, и доверчиво распахнула их. Горячая волна поднялась в ней, распускаясь цветами на изнанке век, мурашки бабочками запорхали по спине. И через секунду она уже ощутила, как её укладывают на песок, почувствовала на себе вес Лёкиного тела, обхватила её рукам и ногами, и углубила поцелуй.
Не хотелось и не моглось ни о чем думать – только бесконечная нежность губ, только сладкая шершавость ладоней, только бедро, зажатое между ног и грудь, прижавшаяся к груди.
– Я люблю тебя, – шептала Лёка между поцелуями, – люблю…
В этом “люблю” было так много лет, так много боли, так много горечи и непонимания, и всё это сейчас стиралось, улетало куда-то в небытие под искренней встречей двух любящих друг друга людей.
Лёка оторвалась от Жениных губ, приподнялась на локте, и улыбнулась. Её волосы упали каскадом вниз, щекоча щеки.
– Я хочу поехать с тобой, – у Жени дыхание перехватило от того, как просто было это произнесено, – раз уж ты не можешь остаться.
…Время расставить всё чётко и мётко
Время познаний – кто птица, кто клетка,
Время на время меняться местами,
Время молчать, пока нас не застали…
Она ошеломленно молчала. Нельзя сказать, что этот вариант не звучал в её голове ни разу – звучал. Но он был из тех, на которых она старательно кровью выписывала “бесперспективно”.
И это было действительно так. Женя понимала, что многое в этой жизни ей недоступно и до сих пор неясно, но одно она знала точно: Лёка и покой – несовместимые понятия. И она не то что не захочет… Она просто не сможет.
– Милая моя, – прошептала она грустно, поднимая руку и гладя Лёку по щеке, – я была бы счастлива, если бы это было возможно.
– Я могу сделать это возможным.
– Да, наверное, – Женя опустила глаза, – только надолго ли? Теперь ты знаешь себя лучше, чем когда либо, и ответь – сможешь ли ты жить в Таганроге, жить спокойной семейной жизнью?
Она знала ответ. Да что там – они обе знали. Но Лёка не готова была сдаться так просто. Скатившись с Женьки на песок, она села по-турецки и взяла её за руки:
– Ты знаешь, что будет завтра? – Спросила резко, и вдруг в её зрачках Женя разглядела забытый, давно не виденный огонь. – Я не знаю. Про послезавтра я не знаю тем более. И мой ответ будет именно таким: я не знаю. У меня был опыт семейной жизни, и он мне не понравился. Но тогда я была другой. У меня нынешней такого опыта нет.
– Чудовище, – Женька рванулась ближе, – но ты же заскучаешь через месяц! Здесь у тебя серфинг, океан, байк – ты живешь той жизнью, о которой мечтала. А что тебя ждет в Таганроге?
– А в Таганроге, мелкая, меня ждет то, что я сама для себя создам.
Она звучала очень спокойно, но, боже, какая сила чувствовалась в этом спокойствии!
– Ты не можешь дать мне гарантий, милая, – сказала Женя.
– Ты не можешь дать их мне тоже, – парировала Лёка, – но мы можем попытаться. В конце концов, неужели ты так привязана к Таганрогу? Почему бы нам не поехать туда, не забрать оттуда твою дочь и не вернуться сюда, домой?
А вот этот вариант был ошеломительным, волнующим, и совершенно не реальным. Маленького ребенка тащить на остров? А чем зарабатывать на жизнь? Где жить? Как?
– Ты мечтательница, – грустно улыбнулась Женька, – а мне уже не девятнадцать лет, чтобы устраивать для себя такие авантюры.
Это было окончательным, жестким и непоправимым. И Лёка почувствовала это, и поняла – уговаривать бессмысленно. Женя действительно всё решила.
– У нас есть два дня, – сказала она, – как ты хочешь их провести?
Женька испугалась такого поворота. Слишком резко Лёка сменила тему, чтобы можно было поверить в то, что она действительно удовлетворилась ответом. Тем не менее, она ответила:
– Я хочу быть с тобой. Каждую секунду из этих дней. Давай сделаем вид, что впереди у нас – вечность.
– Мелкая, – Лёка обняла Женю и поцеловала её в лоб, – как ты не понимаешь. Нам не нужно делать вид, что впереди у нас вечность. Потому что, как бы там ни было, это чистая правда.
Вот и настало время разлуки,
Стрелы в колчан и разомкнуты руки –
Время бежать в одиночку от стужи,
Время понять, что ты больше не нужен
Время настроя прицелов на точность,
Время проверки на гибкость и прочность,
Время просвета и время пути,
Время подняться и просто идти!
Неотвратимость расставания сводила с ума. Женя то и дело смотрела на часы, отмеряя каждый ушедший час, каждую минуту. Они с Лёкой почти не разговаривали больше – только тянулись руками, губами, всем телом. По молчаливой договоренности, дальше нежных поцелуев не заходили. Боялись.
Было так больно и так тяжело, что общее ощущение счастья воспринималось насмешкой. Глупой и бессмысленной.
После обеда они доехали до Лёкиного дома, побросали на балкон пуфики, легли на них и долго-долго целовались, сводя друг друга с ума и сдерживаясь до слёз. Гладили, трогали, вдыхали. Прощались.
А вечером Женя первый раз за все эти дни не уехала в отель. Лежала рядом с Лёкой в кровати, чувствуя на талии сильную руку, а спиной – грудь, вслушивалась в легкое дыхание на затылке, и кусала губы чтобы не зарыдать. Больше всего на свете ей хотелось развернуться, впиться губами в любимые губы, сорвать к черту всю эту дурацкую одежду, и любить, любить, любить…
Но было нельзя.
Как ни стралась Женя тянуть время, утро пришло неотвратимо и ярко. Лёка слезла с кровати первой, и по лицу её, и по синякам под глазами, Женя поняла: она тоже не спала. Делала вид, что дремлет, чтобы дать поспать Женьке. А сама не спала.
Волна нежности затопила её с головой. Она схватила Лёку за руку, обняла её горячее тело и, не в силах иначе выразить свои чувства, с силой поцеловала в висок.
И Лёка поняла. Грустно улыбнулась, вернула поцелуй и пошла готовить завтрак.
Весь день прошел у них в печальной суете. Собирали вещи, отвозили обратно в прокат Женину доску, по дороге не выдержали и последний раз сплавали на лайн-ап.
Погуляли в Куте вдоль океана, гладили его ладонями, брызгались и пытались веселиться. Женя очень хотела зайти попрощаться с Дианой, Лёка пыталась её остановить, но не смогла. И уже вечером Женя одна появилась на пороге Surf School в любимых шортах и с ковриком подмышкой.
Диана была там. Сидела на стойке, рассматривала что-то в телефоне и улыбалась. Но улыбка слезла с её лица, когда она увидела Женьку. Слезла, для того, чтобы в одну секунду вернуться обратно.
– Привет, – сказала она, изящно спрыгивая на пол, – ты на йогу?
Женя кивнула, удивленная таким приемом. Диана вела себя так, словно ничего не произошло, словно к ней просто пришла еще одна ученица.
– Сегодня нет никого, – продолжила она, – подождем минут десять, и если никто не придет – будем заниматься вдвоем. Не против?
И подмигнула.
Ошарашенная, Женя снова кивнула и присела на один из диванов. Она смотрела, как Диана снова лезет в телефон, потом скрывается в подсобке, потом подходит к душу и поливает свои черные волосы, расчесывая их пальцами.
Десять минут истекли. Никто не появился.
Диана снова ушла в подсобку, и появилась оттуда уже в костюме для йоги и с ковриком в руках.
– Идем, – улыбнулась.
Женя шла за ней следом. Господи, неужели она правда не злится? Как можно не злиться на ту, которая вот так легко и просто увела твою девушку? Как можно общаться с ней так – словно вообще ничего не случилось?
И – как обухом по голове – её пронзила мысль: а вдруг Ленка ей просто ничего не сказала?
Эта мысль крутилась в голове юлой, пока делали разминку, пока расстилали коврики, пока вставали в первую ассану.
Если не сказала – что это значит для неё, для Жени? По большому счету, ничего – ведь какая разница, к кому ушла Лёка, если с Дианой они всё равно расстались.
А если… Если они вовсе не расстались? Она же не сказала «расстались», а всего лишь сказала – «не думай об этом». Женя и не думала до сегодняшнего дня. А теперь задумалась – а вдруг они действительно не расстались, а всего лишь разошлись на время, что она здесь, чтобы потом сойтись вновь?
– Очнись, дорогая, – прозвучал в голове холодный голос, – тебя это не касается. Завтра днем ты улетишь в Москву, а оттуда – в Таганрог. А Ленка останется. И безусловно, не будет жить монахиней.
Женя следом за Дианой перешла в позу «Собака мордой вниз» и попыталась пониже опустить плечи. Ей было немножко видно Диану, и она вдруг поняла, что смотрит на нее теперь как на разлучницу, соперницу. Более удачливую, и не из-за каких-то своих качеств, а просто потому что она здесь, а Жени завтра уже здесь не будет.
– Это не совсем справедливо, – снова зазвучало в голове, – эта девочка сама приняла решение изменить свою жизнь и уехать сюда. А ты просто выбираешь иное. И этим она действительно лучше тебя.
Позвоночник выгибался, мышцы тянулись, и в новой ассане Женя и Диана оказались вдруг лицом к лицу – натянутые словно две струны, и такие же звонкие в пересечении взглядов.
– Я завтра уезжаю, – сказала вдруг Женька, и поймала тень удивления в Дианиных глазах, – а она остается.
Диана молчала, но губы ее немножко шевелились.
– И ты остаешься тоже, – продолжила Женя, – не могу сказать, что я этому рада, но… Наверное, так будет лучше.
– Наверное, – она наконец заговорила, но это слово было последним из тех, что услышала от нее сегодня Женька.
В полной тишине они закончили занятие, полежали в шавассане, скрутили коврики и ушли в разные стороны с тем, чтобы не встретиться больше никогда.
Женя проводила взглядом Дианину спину, и вышла к шлагбауму, отделяющему школу от дороги. Там – на байке, и в шлеме с драконами, ее ждала Лека.
Было так странно – ровно тут Женя впервые увидела ее. Она сидела так же, на том же мотоцикле, в том же шлеме, в тех же шортах по колено и майке-алкоголичке. Даже поза была той же. Вот только тогда, в тот раз, за ней села Диана. А теперь – Женя.
Она просто появилась и прервала естественный ход вещей, но уже завтра… Завтра все вернется на круги своя. Женя – в Таганрог, Диана – к Леке.
Лека завела мотор сразу же, как Женька села сзади и схватилась за ее талию. Байк рванул с места и на бешеной скорости понесся по дороге. Погода хмурилась, солнце так и не показалось из-за туч ни разу за день, а теперь и вовсе зашло, оставив ощущение безнадежности еще более сильным, чем днем.
Женя не пыталась понять, куда они едут и зачем – она прислонилась всем телом к Лекиной спине и сглатывала слезы, надеясь, что к приезду они сами собой закончатся.
Через двадцать минут они влетели в Джимбаран, проехали по серпантину, и остановились у сети кафешек на пляже. За прошедшие дни Лека не раз привозила сюда Женю.
– Будем ужинать? – Спросила она, слезая с байка и снимая шлем.
Женька только кивнула. И они действительно отправились ужинать – прямо на пляже, в двух метрах от полосы прибоя, под огромным зонтиком и со свечами на столе.
Ели молча – Жене кусок в горло не лез, но она старательно жевала, не отрывая глаз от Леки. Было ощущение, словно они разговаривают друг с другом вот так – молча, зрачками и радужками, и всем сердцем.
– Что же будет с нами дальше? – Спрашивала Женя.
– Я не знаю, малыш. Наверное, будет сентябрь.
– Но какой же сентябрь сможет мне заменить твои руки?
– Если б только ты знала, насколько мне больно и жаль.
– Я стараюсь не думать об этом… о скорой разлуке.
– Я тебя никогда не увижу, ведь правда?
– Конечно же, нет.
– Я тебя никогда не смогу разлюбить.
– Я боюсь этих мыслей.
– Я искала тебя двадцать долгих, мучительных лет.
– Я искала тебя сотни долгих, мучительных жизней.
– Ты навеки.
– Ты глубже.
– Люблю.
– Не смогу без тебя я.
– Ты сумеешь.
– Ты справишься.
– Ты остаешься во мне.
– Я люблю тебя.
– Ты навсегда.
– Ты моя.
– Дорогая…
– Без тебя невозможно.
– Я знаю.
– На этой земле.
– Без тебя не пройти даже шага, не сделать ни вздоха.
– Без тебя не заснуть, не проснуться, и глаз не открыть.
– Мне так горько, ведь я без восьми с половиной часов одинока.
– Мне так больно, ведь я не смогла научиться любить.
– Ты смогла! Ты же любишь, я вижу, и чувствую это.
– Не смогла. Слишком мало, и трудно, и слишком не так.
– Ты смогла! Ты открыла так много, что было запретным.
– Я открыла так много, мой нежный мучитель и враг.
– Я уеду.
– Я знаю.
– И мы не увидимся снова?
– Это будет зависеть…
– От нас?
– Ну конечно, от нас.
– Я вернусь.
– Может быть.
– Когда буду на это готова.
– Я люблю.
– Я люблю.
– Я хочу быть с тобою
– Сейчас.
Полетели на стол купюры, полетели на песок опрокинутые стулья. Полетели вверху по склону держащиеся за руки, дрожащие, Женя и Лека. Полетел по дороге байк, полетели мимо деревья, и океан, и люди. Полетела распахнутая дверь дома, и полетела на пол срываемая одежда.
И полетела жизнь…
Вот и настало время разлуки
Сердце в колчан, и разомкнуты руки…
Время сказать: не держу, отпускаю
Сердце в кулак, а ладонь разжимаю
Сердце в кулак, а ладонь разжимаю
Время сказать: не держу, отпускаю.

+1

43

Самолет набрал скорость, затрясся и, выгнувшись навстречу небу, взлетел над океаном. Женя сидела у окна, прислонившись к нему лбом, смотрела, как отдаляется внизу набережная острова, как становятся все менее и менее различимыми дома, деревья, горы, и горько, безудержно, рыдала.
Она знала, что там, внизу, так же плачет, сжимая губы, стоящая у аэропорта Лека, и провожает взглядом ее самолет.
Она знала, что далеко-далеко за океаном ждет ее маленькая девочка и тоже плачет, но ее плач скоро закончится. А Женин – не закончится никогда.
Она возвращалась другой. Многое из того, что раньше было скрыто и спрятано, и заглушено, и вытеснено, вышло теперь наружу, и дальше нужно было как-то с этим жить. А как жить – было непонятно.
Она возвращалась домой, но скучала совсем по другому дому, который оставался сейчас внизу, под крылом самолета.
Ночь, проведенная с Лекой, оставила глубокий след в самой глубине души. Это не было сексом, это не было оргазмом, это было слиянием двух душ в единое целое, в одно пульсирующее без конца счастье, счастье быть вместе еще хотя бы несколько секунд.
И теперь счастье кончилось. И что было впереди – не смог бы предсказать никто.
Вот и настало время разлуки,
Стрелы в колчан и разомкнуты руки –
Время бежать в одиночку от стужи,
Время понять, что ты больше не нужен
Время настроя прицелов на точность,
Время проверки на гибкость и прочность,
Время просвета и время пути,
Время подняться и просто идти!
Время летать в самолетах из стали,
Время любить, когда нас перестали,
Время немых, бестелесных ночей,
Время сказать себе: снова ничей!
Время сказать: не держу, отпускаю!
Сердце в кулак, а ладонь разжимаю,
Сердце в кулак, а ладонь разжимаю,
Время сказать: не держу, отпускаю!
Но, не отрекаются любя…
Помнишь? Не отрекаются любя!…
Она отпустила ладонь.
– Лети, любимая.
– Лечу.
Часть 2. Лека.
Глава 1. Сомнения.
…Что сделаешь ты, если окажется, что те, кто любил тебя, оказались неспособны любить тебя настоящую?…
Декабрь… Еще один декабрь, как и несколько десятков декабрей до этого. Почему-то за столько лет ни один из них так и не стал особенным.
Лека закуталась в теплую куртку и поерзала на лавочке. Было холодно, мерзли под джинсами бедра и ягодицы, но уходить не хотелось. От всего вокруг – голых деревьев, покрытых снегом клумб и голубого-голубого неба исходил покой.
До нового года оставалось всего десять дней, и детский дом захватила предпраздничная суета. Дети вместе с воспитательницами украшали комнаты, коридоры, развешивали гирлянды и готовили праздничную программу. Атмосфера радости и предвкушения овладела всеми без исключения, и только Лека почему-то грустила.
Невозможно было понять, почему – казалось, что все хорошо и причин для грусти нет. Два года она здесь, два года занимается любимым делом, общается с прекрасными людьми, заботится о детях. Но все же что-то неуловимое царапало грудь изнутри и намекало: «нет-нет, милая, не так уж все в порядке в датском королевстве».
В конце аллеи показалась чья-то фигура. Лека наклонила голову и, улыбаясь, попыталась угадать кто это.
– Ставлю две конфеты на Аллу, – подумала она.
И не ошиблась.
Алла приблизилась неспешно и встала рядом с лавочкой.
– Леночка, ну нельзя же так, – сказала она укоризненно, – ты же отморозишь себе придатки. Идем немедленно в помещение!
– Мне не холодно, – возразила Лека, улыбаясь про себя.
– Допускаю, что это так. Сейчас. Но когда ты захочешь родить ребеночка, то это «не холодно» может стать серьезным препятствием!
Аллочка-Аллочка… Милая светловолосая девочка с лицом ангела и не менее ангельским характером. С самого первого дня она взяла опеку над Лекой, и с тех пор так и повелось – Алла заботилась о своей «подружке-синеглазке», а сама «подружка-синеглазка» делала вид, что без Аллочкиной заботы и дня не протянет.
Они дружили так, как способны дружить только маленькие дети – держась за руки, играя в веселые игры, трогательно отдавая друг другу самые вкусные кусочки за обедом.
Вот и сейчас Аллочка быстро сняла с себя теплый шарф и намотала его Леке на шею, а, закончив, поцеловала в холодный лоб и заявила:
– Немедленно в столовую! И выпей не меньше двух кружек чаю!
Лека послушно слезла со скамейки и, обхватив Аллочку руками, приподняла ее над землей.
– А кто мне сделает чай?
– Ну конечно же, я! Если ты немедленно поставишь меня на пол!
Но не тут-то было. Лека обхватила подружку удобнее, и, хохоча, потащила ее к зданию, оставляя за собой цепочку следов и приговаривая:
– В самые трудные моменты я тащил тебя на закорках!
Алла смеялась в ответ, дергаясь и вырываясь – без особого, впрочем, энтузиазма. Шутка про «закорки» была ей очень и очень знакома.
Прошлым летом Лека собрала старшую группу и повела в поход. Пятеро мальчишек и столько же девчонок были в восторге от перспективы ночевать в палатке и петь песни у костра, но оказались совершенно не подготовлены к долгим переходам с рюкзаками. И когда они все вместе подошли к ручью, выяснилось, что переправляться готовы всего лишь двое из десятерых.
Недолго думая, Лека перетащила их по одному на себе. Естественно, к концу переправы она уже еле передвигала ноги, и, перенеся последнюю девочку, упала прямо на камни и срывающимся от усталости голосом рассказала детям притчу о том, как господь беседовал с путником в пустыне.
– Видишь рядом две цепочки следов? Это я шел рядом с тобой, когда тебе было плохо. «Но, господи, – сказал путник, – в самые трудные моменты моей жизни тут только одна цепочка следов. Значит ты покинул меня?». «Нет, – ответил господь, – в эти дни я нес тебя на руках».
Детей очень впечатлила притча, и, когда поход закончился, и они вернулись в детдом, то первым делом кинулись к Аллочке рассказывать, какие приключения с ними случились. И помимо прочего, рассказали про переправу.
– Не поверишь, что они мне сообщили, – говорила Аллочка позже, найдя Леку в учительской и хохоча без остановки, – по сути, из их сообщения следовало, что они не могли перейти ручей, и боженька перенес их прямо на закорках.
С тех пор шутка про «закорки» стала одной из любимых. И всякий раз, таская Аллочку на себе, Лека напоминала, что сегодня она – за боженьку.
Они ввалились в здание, чуть не падая, быстро разделись и пошли в столовую за чаем. По пути встретили Игоря из старшей группы.
– Стоять, – скомандовала Лека, хватая его за руку и поворачивая к себе лицом, – это еще что за украшение?
Игорь попытался вырваться, но не тут-то было.
– Аллочка, иди, я догоню, – велела Лека, увлекая мальчика к подоконнику, – ну?
– Что «ну»? – Огрызнулся Игорь.
– Откуда фонарь? И давай сразу без художественного свиста.
– Больно надо…
На самом деле, упоминать об этом было лишним – дети Леке не лгали никогда. Знали: что бы они ни натворили, она всегда поможет решить проблему, а вот за вранье вполне можно было лишиться ее дружбы. Дружбу же Лекину ценили все – от самых маленьких до самых взрослых.
– Так откуда? – Спросила она еще раз, рассматривая синяк на скуле. Похоже, били кулаком, да сильно.
– С местными подрались, – сквозь зубы ответил Игорь, – они опять на нашу территорию залезли.
Лека вздохнула и потрепала Игоря по стриженной макушке. С этими «местными» вечно были проблемы – поселковых мальчишек как магнитом притягивал детдом, но вместо того, чтобы подружиться, они нападали на «детдомовских», портили их уличные поделки, и всячески пакостили.
– Что сделали? – Поинтересовалась Лека.
– Крепость сломали. Видела, мы вчера построили? Такая классная была, с горкой и с пещерой.
Лека крепость не видела. Но глубину мальчишеской обиды понимала хорошо.
– Дальше что было?
– Ну я дал в ухо этому, рыжему… А он мне. Сама видишь.
Игорь вздохнул и опустил глаза. Ему, такому смелому и задиристому, невыносимо было признаваться в поражении.
Лека все поняла, и, похлопав его по плечу, сказала:
– Проигранное сражение не означает, что война тоже проиграна. Уверена, мы им еще покажем.
Игорь поднял на нее глаза и Лекино сердце дрогнуло, когда она увидела, как дергается вверх уголок его рта. Улыбка почти расплылась на губах, но все же он ее спрятал.
– Иди, – улыбнулась Лека, – я попозже к вам зайду.
Она проводила взглядом убегающего мальчика, и продолжила свой путь в столовую. Аллочка была уже там – сидела за столом перед двумя дымящимися кружками и тарелкой с печеньем. Кроме нее в столовой никого не было – время обеда давно прошло, а полдник еще не наступил.
– Что случилось? – Спросила Аллочка, когда Лека уселась напротив нее и с удовольствием сделала глоток чая.
– С местными опять подрались. Надо что-то делать, мне уже начинают надоедать эти постоянные войны.
Аллочка захлопала глазами от расстройства.
– Может быть, поговорить с их родителями? Пусть объяснят своим детям, что нельзя выяснять отношения кулаками.
– Отношения выяснять можно как угодно, – возразила Лека, – но бить человека только за то, что у него нет родителей – это уже перебор. Не думаю, что разговоры помогут, тут нужно что-то другое. И, кажется, я знаю, что.
Она подмигнула Аллочке, одним глотком допила чай, и встала из-за стола.
– Ты куда? – Возмутилась та. – Я хотела еще с тобой поговорить.
Лека послушно села обратно.
– Теть Кать, сделай мне еще чаю, – попросила она, повернувшись в сторону раздаточного окошка.
– Хорошо, Леночка, сейчас налью, – донеслось оттуда.
Дождавшись, пока Лека заберет свой чай, и вернется за стол, Аллочка взяла ее за руку и пощекотала ногтями ладонь.
– Ты чего подлизываешься? – Хмыкнула Лека. – Тоже чего-нибудь натворила?
Аллочка захихикала, но щекотать не перестала.
– Я хочу тебя спросить.
Удивительно было видеть Аллочку настолько смущенной – она вся порозовела, даже кончики ушей, выглядывающие из-под светлых прядей волос, стали красными. Пальцы, продолжающие щекотать Лекину руку, дрожали.
Лека молча повернула руку и взяла Аллочкину ладонь в свою, стараясь вложить в это пожатие всю нежность и тепло, что чувствовала к подруге. Взгляд синих глаз встретился со взглядом зеленых, и что-то было в этой встрече, от чего у Леки сильнее обычного застучало сердце.
– У тебя было много мужчин?
Вот так-так. От неожиданности из Леки сам собой вырвался нервный смешок. Она ожидала чего угодно, но только не этого. Аллочка, как и все остальные в детском доме, ровным счетом ничего не знала о Лекином прошлом, и рассказывать им истории своего падения в Лекины планы никак не входило.
До сих пор никто просто не задавал вопросов – с пониманием относились к нежеланию Леки говорить о прошлом, и сами для себя сделали совершенно справедливые выводы, что видимо было что-то травмирующее в этом прошлом, о чем ни в коем случае не стоит вспоминать.
И вот теперь этот вопрос… Лека не знала, что на него ответить. Сказать правду, как и всегда? Но неизвестно, как Аллочка к этому отнесется, а терять ее дружбу Леке не хотелось совершенно. Солгать? Но одна ложь безусловно потянет за собой другую, а другая – третью, и не успеешь оглянуться, как придется придумывать себе новую, совсем другую, жизнь, которая, может быть, и позволит сохранить дружбу, но при этом камня на камне не оставит от прежней Леки.
– Нет, – ответила она, решившись, – в моей жизни было немного мужчин.
Полуправда, полуложь… Какой наивной она была, когда думала, что это сработает.
– А был тот, о котором ты до сих пор вспоминаешь? Ну тот, которого ты любила по-настоящему? – Взволнованно спросила Аллочка.
Не сработало. Лека отвела взгляд, не отпуская Аллочкиной руки.
– Нет, такого мужчины в моей жизни не было, – сказала она, – а почему ты спрашиваешь? – Синие глаза снова встретились с зелеными, улыбка расплылась на Лекином лице, и симметрично улыбке она прищурилась. – Аллочка! Ты влюбилась?
Теперь Аллочка уже была красной как помидор. Лека чуть не расхохоталась, глядя как трогательно по-детски надуваются ее губы, прячется взгляд, начинают трястись плечи.
– Правда? Влюбилась? Это же прекрасно! – Она подскочила, одним прыжком перемахнула через стол, и, присев на его краешек, крепко обняла Аллочку и прижала к себе. – Рассказывай немедленно, кто он? Как это произошло?
Аллочка неразборчиво бурчала что-то, уткнувшись носом в Лекин живот, и пришлось разомкнуть объятия, чтобы хоть что-то услышать.
– Его зовут Миша, он продавец в салоне связи – в том, который через два дома от нас, знаешь?
Лека напрягла память. Она не один раз заходила в этот салон, но никакого Миши, конечно, не помнила.
– Он такой высокий, рыжий и замечательно улыбается.
Вот теперь она вспомнила. Высокий и рыжий, с постоянной улыбкой на круглом лице. Точно. Почему-то вместе с воспоминанием пришла и тревога, но Лека не стала обращать на нее внимания.
– Так, – сказала она, – значит, ты в него влюбилась. А он в тебя?
– Я не знаю! То есть он, конечно, мне всегда улыбается, и позвал в кино, но я про это и хотела спросить – как понять, влюбился он в меня тоже или нет?
– Аллочка… – Лека поцеловала подружку в лоб, – просто сходи с ним в кино и посмотри, что будет дальше. Какая тебе разница сейчас, влюбился он или нет? Ты хочешь проводить с ним время – у тебя есть такая возможность. По-моему, для начала более чем достаточно.
По лицу Аллы она поняла, что это еще не все. Что дальше будет следующая просьба, и она не замедлила последовать.
– Я просто подумала… Может быть, ты сходишь с нами?
О, Господи. Ну просто восьмой класс средней школы. Последний раз именно в этом возрасте подруга просила Леку сходить с ней и ее парнем на свидание, чтобы посмотреть со стороны, любит он ее или нет. Тогда это кончилось не очень удачно, и у Леки были большие подозрения, что и в этот раз ничего хорошего не выйдет.
– Аллочка, но это же глупо, – вырвалось из нее, – он позвал тебя, чтобы вдвоем побыть, провести время, поболтать, а ты собираешься притащить меня с собой. Он точно этому не обрадуется.
– А я ему скажу! – Аллочка вся подалась к Леке, схватила ее за руки и посмотрела умоляющим взглядом. – Он точно не откажет! Леночка, пожалуйста! Я не ходила на свидания триста лет, и без тебя я… просто не пойду.
Лека чуть не расхохоталась. Господи, ну что же это такое. Милая юная девочка не может пойти без тебя на свидание. Цирк, да и только.
– Ладно, – кивнула она, – только при одном условии.
– Каком? – Радостно закивала Аллочка.
– Пусть возьмет с собой какого-нибудь друга, чтобы мы пошли вчетвером.
Пережидая последовавшие за этим восторги, Лека подумала вдруг, что все это правда напоминает школу, и школьные шалости. А еще она подумала, что уже очень давно, а может быть и никогда, ни для кого такого не делала.
Аллочка долго благодарила, радовалась, и снова благодарила, а когда она убежала звонить Мише и договариваться о друге, фильме и времени встречи, Лека подошла к окну столовой, посмотрела вниз, на покрытые снегом кусты, и вдруг поняла, что ее зацепило в Аллочкиной просьбе больше всего.
Не сама просьба, нет – это было пустяком, и даже не ее собственная реакция на эту просьбу.
Просто в момент, когда Аллочка спросила, был ли кто-то, о ком она до сих пор вспоминает, кого она по-настоящему любила, она почему-то подумала не о Саше, а о Жене.
***– А потом Бабай отправился выручать принцессу. Принес ей голову дракона, бросил у порога, и сказал: «Я одолел его ради тебя, ради тебя я прошел через бои и сражения, через приключения и опасности. Будь моей женой!»
Дети слушали, затаив дыхание. В темноте Лека видела их горящие глазки, и сжавшие края одеяла ручки. Она сидела посередине комнаты, чтобы никому не было обидно, и рассказывала очередную, сто тысяч сорок восьмую, сказку.
– И принцесса кинулась Бабаю навстречу, поцеловала его крепко и сказала: «Конечно, я стану твоей женой, Бабай!».
Она сделала паузу, и тут же из угла комнаты донеслось тихое:
– А потом?
– А потом была свадьба, да такая, что все государство о ней потом полгода вспоминало и удивлялось, какая красивая была невеста, да какой статный жених, да сколько было явств и всяких угощений! А танцевали и веселились гости так, что чуть не проломили пол во дворце! Так и поженились они, и жили долго и счастливо.
– А что такое явства, тетя Лена? – Снова тот же голос. Валечка Симонова, пятилетняя малышка, очаровательная принцесса и проказница.
– Явства – это праздничная еда. Конфеты, торты, пироги, салаты.
– Как у нас было на дне рождения?
– Да, зайка, именно так.
Лека не стала дожидаться дальнейших вопросов, встала и прошлась по комнате, целуя в лоб каждого из малышей и желая спокойной ночи. Некоторые уже спали, а некоторые обнимали ее за шею и обдавая детским дыханием, целовали в ответ.
Валечка долго не хотела отпускать Леку. Обхватила ее своими маленькими ручками, прижалась и лежала так.
– Спи сладко, зайка, – сказала Лека ей на ухо, – пусть тебе снятся медвежата, и конята, и маленькие утята.
Ручки разжались, Лека поплотнее укутала девочку одеялом, и тихо вышла из комнаты.
Младших она всегда укладывала первыми, выдумывала очередную сказку (известные кончились где-то на втором месяце ежедневного рассказывания), целовала на ночь, и шла в старшую группу, где никто еще даже не думал ложиться.
У девочек в этот вечер был локальный праздник – Маша Пахмутова получила письмо от родной мамы, отбывающей срок где-то в Мордовии, и по этому поводу решено было устроить маленькую вечеринку. Лека разрешила, и – более того – удостоилась чести быть приглашенной на праздник.
В честь необычного вечера она решила сходить к себе в комнату (а жила она теперь не в учительской, а в отельной комнатушке на втором этаже), и сменить джинсы на парадные брюки и белую футболку.
Еще только открывая дверь, Лека поняла: в комнате кто-то есть. И не ошиблась – на стуле у окна сидела Аллочка, и аж подпрыгивала от нетерпения.
– Завтра, – кинулась она навстречу Леке, стоило той перешагнуть порог, – вечером идем в кино! Он согласился, и возьмет с собой чудесного парня, своего лучшего друга! Он не женат, и у него никого нет! Здорово, правда?
– Да. Аллочка, ты своих уложила? Мне надо переодеться и идти к девчонкам в старшую, там Машка письмо от мамы получила.
– Ой, и правда, меня же она тоже приглашала! – Аллочка быстро поцеловала Леку в лоб и выскочила из комнаты, крича на ходу. – Там и увидимся!
А на Леку вдруг накатила тоска. Она достала из-под узкой кровати сумку, вынула брюки и майку, посмотрела на них и, вздохнув, убрала обратно. Наряжаться не хотелось, веселиться не хотелось, хотелось лечь в кровать, и проспать как минимум двое суток, а лучше – пару недель.
Десять дней до нового года. Даже уже почти девять. И настанет новый… А станет ли он новым? Или будет точно таким же, как предыдущий, и еще несколько до него?
Поколебавшись, она достала со дна сумки альбом с фотографиями и, сев прямо на пол, раскрыла на первой странице.
– Привет, мелкая, – улыбнулась.
С фотографии на нее смотрела юная улыбающаяся Женька. Тонкая, летящая, с рассыпавшимися по плечам кудряшками и теребящая дырки в рваных джинсах. Это фото Лека сделала сама, жарким летом, когда ублюдок Виталик бросил беременную Женьку и уехал из Таганрога, а сама Женька, сделав аборт и ничего не сказав об этом Леке, приехала на игру, и там, наконец, открылась вся правда.
Леке и сейчас приятно было вспомнить эту драку – Виталика она тогда здорово отделала! Но еще приятнее было, что вскоре после этого они с Женькой, наконец, признались друг другу в любви, и начали встречаться.
Она вместе с альбомом отползла по полу к батарее, прислонилась спиной к ее горячим звеньям, и перелистнула страницу.
А вот здесь они уже вдвоем – обнявшись, стараются не улыбаться, чтобы сохранить серьезность момента. Это уже их общий дом, где они начали жить вместе, и фото сделала зашедшая в гости Кристина.
Боже мой, сколько любви, сколько счастья было тогда у них! Казалось, оно неисчерпаемо и бесконечно – наслаждайся сколько душе угодно, и будет его все больше и больше… Но оказалось, что ничего бесконечного не бывает.
Что ж. Лека захлопнула альбом и встала на ноги. Она сама все потеряла. Даже не так… Все, что она потеряла в жизни – она отдавала сама. Все, кроме…
В дверь забарабанили. Лека быстро убрала альбом в сумку, достала брюки, молниеносно переоделась, и под Аллочкины вопли: «Выходи!» выскочила в коридор.
– Я уж думала, замок сломался, – пожаловалась Аллочка, – дверь закрыта, а ты не открываешь.
– Переодевалась, – объяснила Лека, – идем?
И они пошли. Аллочкины пальцы быстро нашли Лекину ладонь, и если бы кто-то видел их сейчас со стороны – можно было бы предположить, что это семейная пара торжественно идет на празднование дня рождения, или годовщины, или еще какой памятной даты. И жена нарядно одета в красивое платье, а муж ради такого случая сменил обычные джинсы на отглаженные брюки.
Но все это, конечно же, было не так. Никакой семьи, никакой жены – одни только воспоминания.
Длинные коридоры детского дома зимними вечерами выглядели довольно мрачно – два окна в разных концах коридора давали очень мало света, а искусственный только добавлял мрачности. Стараниями детей все стены были украшены новогодними гирляндами и картинками, кроме того на двери каждой комнаты были рисунки, представленные на конкурс Дедов Морозов.
– Я вот не подумала, надо было что-то купить в подарок Маше, – посетовала Аллочка, когда они почти подошли к комнате старших девочек.
– Я купила, – улыбнулась Лека, доставая из кармана маленький пакетик, – серебряные сережки. Подарим вместе.
Аллочка за руку дернула ее к себе, и на секунду они смотрели друг другу в глаза – высокая Лека и низенькая Алла. А потом вторая встала на цыпочки и поцеловала подругу в уголок губ.
– Ты чудесная, – сказала она, – никогда об этом не забывай.
И что-то дрогнуло в Лекином сердце, разливаясь теплом, и отступила куда-то грусть и тоска, уступая место тихой радости.
Она молча кивнула и толкнула дверь, из-за которой уже доносились звуки музыки и веселья.
А девчонки и правда веселились вовсю. Нарядные, ярко накрашенные, они танцевали в центре комнаты под доносящуюся из колонок компьютера музыку.
– И где наша именинница? – Громко спросила Лека, оглядывая комнату. – Иди-ка сюда!
С радостным визгом Маша кинулась ей навстречу, Лека схватила ее на руки, покружила по комнате, и, поставив на ноги, сказала:
– Мы с Аллочкой приготовили тебе подарок в честь такого важного события. Но не знаем даже, понравится ли он тебе, и думаем – может, не понравится? Так лучше тогда и не отдавать?
– Ну тетя Лена! – Возмущенно затянула Маша.
– Леночка, ну что ты, – включилась в игру Аллочка, – я думаю, Машеньке конечно понравится наш подарок, а если она его не увидит, то мы никогда об этом не узнаем.
Лека сделала вид, что задумалась, а потом полезла в карман и достала пакетик.
– Ну ладно, – кивнула она, передавая пакетик Маше, – держи и носи с удовольствием!
Маша, взвизгнув от радости, достала из пакетика сережки, тут же их надела, и кинулась на шею сначала Леке, а потом Аллочке.
– Спасибо! Просто супер!
И убежала к зеркалу.
Праздник продолжался. Через полчаса пришли мальчики из старшей группы – принесли пряники и бутылку пепси-колы, и присоединились к танцам. Медленных не танцевали – только быстрые, скачущие, бодрые.
Развеселившаяся Лека плясала вместе со всеми – попрыгивая и подпевая незнакомым песням, а Аллочка с группой девочек уселась к кому-то на кровать рассматривать фотографии новых нарядов в женском журнале.
Почувствовав, что уже задыхается от долгих плясок, Лека, помахав рукой, присела на подоконник, где с самого начала вечеринки прятался хмурый Игорь.
– Чего надо? – Мрачно спросил он, когда Лека села рядом.
– Ничего. Устала танцевать, посижу.
– Что, больше посидеть негде?
– Есть где. Я здесь хочу.
Он отвернулся и замолчал. От всей его позы, напряженной спины, сжавшихся в кулаки ладоней, веяло злостью и агрессией. Вряд ли дело только в драке с местными, похоже, что здесь было что-то еще.
– Гарик, – позвала Лека, и спина мальчика дрогнула, – что еще произошло?
Он долго молчал, и это молчание было еще тяжелее от разлетающейся вокруг веселой музыки. Лека боролась с желанием протянуть руку и погладить его по коротко стриженной макушке.
– Не хочу говорить, – сказал он наконец, продолжая стоять лицом к окну.
– Ладно, – кивнула Лека, – если захочешь – только свистни, я готова послушать.
Тоска вернулась, и танцевать больше не хотелось. Помахав рукой Аллочке и попрощавшись с детьми, Лека вышла в коридор и отправилась в свою комнату.
Что-то было не так. Что-то было ОЧЕНЬ не так, а что именно – она никак не могла понять.
Глава 2. Предчуствие.
Где-то в глубине души Лека понимала, что это плохая идея – устраивать двойное свидание, половинка из которого еще и будет вслепую. Но Аллочкины горящие глаза, порхающая радость и общий энтузиазм, лишали всякой возможности переменить решение.
Она собиралась весь день – то и дело забегала к Леке в разных нарядах, демонстрируя то брючный костюм, то отрытое платье. Лека все наряды одобряла, но к вечеру уже потихоньку начала злиться, и когда Аллочка забежала двадцатый раз, она вывела ее в коридор, заглянула в глаза и сказала внушительно:
– Остановись. Если ты ему нравишься – то ему понравится любой твой наряд. А если нет – никакой наряд не поможет.
Сама она начала собираться за пятнадцать минут до выхода. Прошлась расческой по коротким волосам, надела джинсы и синий свитер, сверху – теплую куртку, шапку с ушами, и, подумав, подкрасила губы.
Из корпуса они вышли вместе, под руку, и направились к центральному входу.
– Я хорошо выгляжу? – Сотый раз спросила Аллочка.
– Да, – сто первый раз кивнула Лека, – смотри, вон они стоят.
Они и правда были уже на месте – высоченный рыжий Миша и его друг, примерно такого же роста, довольно симпатичный, одетый в длинную дубленку и без шапки.
Почему-то Леке он сразу не понравился. Может быть, дело было в том, что мужчины в длинных дубленках напоминали ей Юрия Никулина в пальто, а может, на него она спроецировала общее недовольство ситуацией. Но ради Аллочки решила держаться.
Все перезнакомились. Мишин друг оказался – Лека чуть не расхохоталась, услышав – Юрой, ее же саму представили как Елену.
Помявшись в неловкости, все наконец двинулись к кинотеатру.
Лека подхватила своего кавалера под руку и нарочно вместе с ним немного отстала, чтобы дать возможность Аллочке и Мише поговорить наедине, но вскоре поняла, что еще немного – и начнет хохотать прямо ему в лицо.
Он шел и рассказывал ей о своей жизни, о работе (профессия у него оказалась очень увлекательная – главный бухгалтер), о даче, на которой он летом сажает хризантемы, и о бывшей жене, с которой развелся потому что она изменила ему, пока ездила в санаторий по путевке от предприятия.
И вроде бы все было ничего – нормальный мужчина с нормальной жизнью, но от этой нормальности хотелось немедленно завыть и что-нибудь сломать.
– Прекрати, – скомандовала сама себе Лека, – у тебя есть шанс наконец-то построить нормальные отношения с нормальным человеком. Он же очень хороший, это сразу видно. Понятное дело, тебе бы больше подошел наркоман, или извращенец, или просто редиска, но попробуй хоть раз в жизни обратить внимание просто на хорошего человека.
– Расскажи о себе, – попросил Юра, наговорившись, и Лека вдруг испугалась. А что, собственно, она могла рассказать ему, этому хорошему парню?
Рассказать, как в двадцать лет уехала из Таганрога путешествовать? Как трахала все, что шевелится? Как предала единственного человека, который по-настоящему ее любил? Как отпустила этого человека и попрощалась с ним, хотя хорошо понимала, что только вместе они могут быть счастливы? Как стала алкоголичкой и наркоманкой? Как ездила по России со стриптиз-шоу, не запоминая ни имен, ни дней, ни событий? Как пыталась покончить с собой и лечилась от передоза? Как потеряла ту, кто смог увидеть ее – настоящую? Как на много лет заморозила все свои чувства, и жила словно робот, не позволяя себе ощутить ни радости, ни боли, ни счастья, ни страдания? Как вернулась в родной город зализывать раны, и как поняла, что никому там не нужна?
ЭТО она могла ему рассказать?
– Я тоже люблю цветы, – улыбнулась Лека в ответ на вопросительный Юрин взгляд, – а еще книги. В детстве я как-то мало читала, максимум – то, что требовалось из списка литературы на лето, а сейчас читаю очень много. В основном детям – они очень любят, когда я читаю вслух.
Если Юра и удивился такому ответу, то виду не подал, и всю оставшуюся дорогу до кинотеатра они вдвоем с удовольствием обсуждали литературу.
В какой-то момент Лека даже поймала себя на том, что ей по-настоящему приятно и интересно идти по зимней улице под руку с этим мужчиной, и разговаривать о фантастике, о любовной лирике, о философских трактатах.
– А что, если у меня правда получится? – Подумала она. – Что, если я смогу полюбить его? Без страсти, конечно, но просто такой дружеской, крепкой любовью? Мы поженимся, усыновим нескольких детей из нашего дома, и будем жить как все – спокойно и тихо, по выходным ездить на нашу дачу и сажать хризантемы. И дети будут расти, идти в школу, приводить домой своих любимых, а мы будем стареть рядом – и точно будем знать, что мы есть друг у друга…
– У тебя есть дети? – Спросила она Юру, когда они уже вошли в зал и заняли свои места.
– Нет, – улыбнулся он, – но обязательно будут.
Они обменялись взглядами, и Лека вдруг снова почувствовала себя легко и спокойно.
Начался фильм, но она почти не видела сюжета. Просто сидела, плечом чувствуя Юрино плечо, и погружалась глубже и глубже в свои мысли.
– Но будет ли это честно по отношению к нему? Я не смогу рассказать ему о своем прошлом. Любой нормальный человек, услышав о таком, бросит меня, и будет прав.
И вдруг она почувствовала осторожное прикосновение к своей руке. Юра брал ее за руку медленно и нежно, словно спрашивая разрешения. И она позволила. Расслабила ладонь, позволяя ему обхватить ее своими пальцами, и перестала думать.
Из кинотеатра выходили парами. Аллочка и Миша шли в обнимку, а Лека и Юра держались за руки.
– Девушки, может быть, зайдем в кафе и попьем кофе? – Предложил Миша.
– Нам детей нужно укладывать, – с искренним сожалением отказалась Лека, – давайте в другой день?
И они действительно сделали это в другой день. Каждый день до нового года они встречались вчетвером, шли или гулять, или пить кофе, или снова в кино. Чуть поодаль друг от друга, держась за руки, и улыбаясь.
Леке было хорошо. Она почти не говорила – только слушала – и в этом ее молчании было столько спокойствия и тепла, сколько не было никогда до этого.
Юра не делал попыток сближения – казалось, ему тоже достаточно этого тихого рукопожатия, и спокойных прогулок рядом.
Неотвратимо приближались праздники. Окончательно потерявшая голову Аллочка собиралась встречать новый год вдвоем с Мишей, а Юра – вполне ожидаемо – пригласил Леку встретить новый год с ним вдвоем.
И в этот момент она впервые испугалась. Одно дело гулять вчетвером, держаться за руки и говорить о литературе, и совсем другое – оказаться наедине с мужчиной у него дома, в романтической обстановке. Но отказаться – значило бы струсить, а трусом Лена Савина не была никогда.
– Хорошо, – сказала она, – только одно условие: никакого алкоголя.
Юра радостно согласился.
А вот дети в Лекиных группах далеко не так радостно услышали новость, что любимой воспитательницы не будет с ними в новогоднюю ночь.
– Но почему? – Чуть не расплакалась Маша. – Мы думали, ты будешь с нами!
– Я и буду с вами, почти до половины двенадцатого.
– Но это же совсем не то! Куда ты уходишь?
Лека колебалась недолго.
– Мужчина, с которым я встречаюсь, предложил мне встретить новый год с ним, и я согласилась.
– Он дороже тебе, чем мы?
– Нет, – Лека покачала головой, – вы дороже. Но если я откажусь, у меня не будет возможности продолжить с ним отношения. А мне это действительно важно.
На это детям возразить было нечего, и пообижавшись еще немного, они поняли, что для Леки это действительно важно.
Последние два дня перед праздниками были наполнены суетой больше чем остальные – Лека бегала по городу, выбирая подарки для детей, и занималась подготовкой праздничного концерта, а между делом еще успевала поговорить с Аллочкой, которая то и дело прибегала к ней советоваться о том, что приготовить на новогодний ужин, да что подарить Мише, да что ей следует надеть на праздник…
И вот наконец праздник наступил. Отгремел концерт, закончился торжественный ужин, Лека выложила под елку подарки, и, пожелав всем счастливого нового года, вышла из корпуса, где прямо у дверей ее уже ждал Юра.
– С наступающим, – сказал он, передавая ей замерзшую розу в целлофане.
– И тебя, – улыбнулась в ответ она, – пошли?
И они пошли. До Юриного дома было недалеко, всего минут десять, но все эти десять минут Леку аж трясло от волнения. Они практически не разговаривали – кроме первых двух фраз, обменялись еще от силы двумя.
А вот наконец и нужный дом. Подъезд, пахнущий всеми видами физиологических выделений сразу, исписанные надписями стены, каменная лестница наверх, на третий этаж.
Дверь совершенно обычная, и два замка, открытые Юрой один за другим.
Тесная прихожая, старенькие обои, куртка, висящая на крючке и многочисленная обувь, вповалку наваленная на полу.
– Проходи в комнату, – пригласил Юра, – там елка, и все остальное.
Лека разулась и прошла. Елка действительно была – маленькая, зеленая, наряженная старыми советскими игрушками. И стол был – накрытый на двоих, заставленный вазочками с салатами и большой, накрытой подушкой, кастрюлей.
– Сам готовил? – Спросила она, чувствуя, как усиливается дрожь.
– Нет, мама, – ответил Юра. Теперь, когда он разделся, Лека могла видеть, как он подготовился к празднику – на нем был надет серый костюм-двойка, а под костюмом виднелась белоснежная рубашка и галстук. Надо сказать, ему очень шел этот наряд, он делал его одновременно солиднее и почему-то моложавее.
Сама Лека чувствовала себя немного скованно в платье, но признавала про себя, что наряд выбрала удачно.
Они присели за стол. Юра включил телевизор, по которому уже шло поздравление президента. Алкоголя на столе, как и договаривались, не было, зато стояло две бутылки минеральной воды и одна – газированной.
– Что тебе налить? – Спросил Юра.
– Минеральной.
От вида как он разливает минералку в высокие бокалы, Лека чуть не расхохоталась, но заставила себя оставаться серьезной. Ощущение, что «что-то не так» усилилось, но и его она подавила.
– А как ты хотела? – Подумала. – Это же первый раз у тебя. Конечно, будет и глупо, и неловко. Другие женщины это все проходят в четырнадцать, так что не жалуйся.
Между тем, президент закончил речь, и под звук курантов Юра встал и произнес:
– За нас. Чтобы этот новый год был нашим первым в череде многих.

+1

44

Лека улыбнулась, и тоже встала. Они соприкоснулись бокалами и выпили.
Далее Юра принялся ухаживать. Наложил Леке на тарелку разнообразных приготовленных мамой закусок, и принялся есть да нахваливать.
А она злилась. Все, что происходило, почему-то создавало ощущение натянутого ботинка на размер меньше, чем нужно. Вроде и ходить можно, но давит так, что хоть волком вой. И чем дальше – тем хуже.
Поев, Юра включил музыку и пригласил ее танцевать. Когда его руки сомкнулись на Лекиной талии, и животом она ощутила его живот, стало чуть легче. Приятно было чувствовать себя защищенной в этих крепких объятиях, и тихонько покачиваться в такт мелодичной музыке.
…А я нашел другую. Хоть не люблю, а целую.
А когда я ее обнимаю, все равно о тебе вспоминаю…
Музыка играла, мелодичный голос выводил слова, они танцевали.
И вдруг мелодия изменилась, и зазвучала совсем другая песня. Юра не отпустил Леку, с явным намерением продолжить танцевать, а ее словно ушатом горячей воды окатило. Ноздри наполнились мужским запахом парфюма и чистого тела, а сердце – воспоминаниями.
Я запомню тебя, ты себя сбереги
В равнодушие тем, кто плюет нам в сердца
Я тебя сохраню как последний патрон
Каскадерам любви не положен дублер
И запах, совсем другой, запах брезентовой палатки, запах Женьки, запах ее тела, доверчиво сжимающегося в Лекиных объятиях, соль ее слез на щеках, и горячий шепот:
– Я с тобой, мелкая. Я тебя никогда не оставлю.
И новый, 1998 год, вместе, только вдвоем, и любовь – такая, что сердце сжималось в судорогах счастья, и не хотелось шевелиться, настолько было хорошо и чудесно. И первая близость, такая трепетная, будто держишь в руках новорожденного котенка, и боишься случайным прикосновением навредить, испугать…
…Время года – зима, время года – терять
Ты уже потерял, но еще не остыл ко мне
Время года – зима, мы рискуем не встать
Мы рискуем растаять без сопротивления…
Она почувствовала, как Юрины губы касаются ее губ, и распахнула их навстречу его поцелую. Они были холодными и влажными, но это не имело никакого значения.
…Возвращаюсь домой
Начинаю курить
Сигаретной смолой
Выжигаю любовь
Начинаю цедить
Южные коньяки…
Кружилась голова, стучало сердце, и прошлое сливалось с настоящим, разбиваясь на осколки, круша и ломая все на своем пути.
…Время года – зима. Время года – не сметь…
Что-то пришло, накрыло с головой, и будто ластиком стерло все то, о чем Лека думала и мечтала.
Она вырвалась из Юриных объятий, отошла в сторону, и отвернулась. Все ее тело била дрожь.
– Это не я, – прошептала она тихо, – прости, но это не я.
– Что не ты? – Он подошел сзади, положил руки ей на плечи, но она вырвалась.
– Все это – не я. Я так не могу.
– Да чего ты не можешь?!
Она не ответила – бросилась в прихожую, схватила наугад пальто, ботинки и выскочила из квартиры. Босиком бежала по холодным ступенькам, молясь про себя – только бы он не стал догонять, только бы не стал! Почему-то объясняться с ним не было никакой возможности, никаких сил.
Только пробежав половину расстояния, отделявшего Юрин дом от корпуса детдома, Лека остановилась наконец, обулась и надела пальто. И было уже не понять, отчего бьет ее дрожь – то ли от внутреннего напряжения, то ли от холода.
…Каскадерам любви не положен дублер…
Ни одной мысли не осталось в голове, все ушло в дрожь. Она еле-еле добрела до корпуса, с трудом поднялась в свою комнату, и, не раздеваясь упала на кровать. И почти сразу услышала из коридора свист.
Встала, скинула пальто, и открыла дверь. Кивнула Игорю, и посторонилась. Сил разговаривать по-прежнему не было.
Они сели на пол, прислонившись спинами к горячей батарее, и молчали, не глядя друг на друга в темноте.
– У тебя есть тайны? – Спросил вдруг Игорь, когда Лека уже подумала, что обойдется без разговора. Не обошлось. И как это обычно бывает, тема разговора оказалась ровно той, которая волновала и Леку тоже.
– Есть, – кивнула она, по-прежнему глядя только впереди себя и не поворачиваясь к Игорю.
– И у меня есть. Но я боюсь, что если мою тайну узнают, они не захотят больше дружить со мной.
Лека вздохнула. Дрожь немного спала, но нервы все равно пошаливали, и, откровенно говоря, она понятия не имела, что сказать мальчику.
– И чего ты хочешь? – Спросила она.
– Понять, стоит ли им говорить.
Вот тебе и выбор, Елена Борисовна… Отвечай давай, чего замолчала? Расскажи ему о правде, о том, как важно оставаться собой. Расскажи, как по сути врешь всем этим людям уже несколько лет, ибо что есть умолчание правды, как не такая же ложь?
– Чем ты рискуешь, Гарик? – Спросила она.
– Если они узнают – они могут не захотеть больше дружить со мной. Объявят бойкот, и я останусь один.
– Тогда зачем им говорить?
Он повернулся к ней, и даже в темноте было видно, как блеснули глаза.
– Потому что так получается, что они дружат не со мной. Они же меня не знают, получается. А я, получается, подлец и лгун.
Лека откинула голову назад, глядя в потолок, и чуть не застонала. У нее не было ответов. Более того – она могла бы задать Игорю ровно те же вопросы, что он задавал ей.
Но он был маленьким, а она большой. И ответы положено было давать ей.
– Я думаю, это просто выбор, Гарик, – сказала она, – что для тебя важнее? Чтобы они знали тебя настоящего, или чтобы они дружили с тобой любой ценой? И если первое – лучше сказать им, понимая, что ценой этого знания может оказаться потеря дружбы. А если второе – тогда молчи, понимая, что цена этого – боль от того, что ты не можешь сказать правду.
– Всегда есть цена, да? – Спросил Игорь.
– Всегда.
Они долго молчали, каждый по-своему обдумывая Лекины слова.
– А что, если я скажу тебе? – Задал он вопрос, которого Лека боялась больше всего. – А ты скажешь, стоит ли им говорить?
Вот тебе, большая и взрослая… Не заметила, как доросла до того, что подростки хотят переложить на тебя хотя бы часть своей ответственности. Этого ты хотела, когда так стремилась повзрослеть?
– А ты не боишься, что я тоже отвергну тебя, если узнаю? – Спросила она.
– Ты же взрослая. Ты поймешь.
В этом был смысл, конечно же был, но, возможно, его было чуть меньше, чем способен был увидеть Игорь в свои неполные пятнадцать лет.
– Взрослые не всегда понимают, – вздохнула Лека, – и даже тут у тебя не будет гарантий.
Она повернула голову и посмотрела на профиль Игоря. И в том, как он сжал губы, как напряглись его скулы, как уставились в одну точку глаза, она увидела вдруг себя – старую, непримиримую, принципиальную. Куда все это делось? Куда пропало?
– Я мало знаю о взрослых, – сказал Игорь, – наверное, у нормальных детей больше шансов как-то их узнать, а нам остается только ждать, пока мы сами станем взрослыми.
От горечи этих слов Леке окончательно стало не по себе. И снова захотелось погладить Игоря по голове, и сказать ему хоть что-то, что могло бы его утешить. Но таких слов не было. Может быть, для этого Лека сама еще была недостаточно взрослой.
– Значит, никогда нет гарантий? – Спросил он.
– Никогда. Ты просто делаешь и смотришь, что получится, вот и все.
И тогда он задал второй вопрос, которого Лека боялась не меньше, чем первого.
– А какой выбор сделала ты?
Вот тебе, детка! Получай. Ну и что ты будешь отвечать этому мальчику? Хватит ли тебе духу сказать правду, понимая, что за этим последует, или солжешь, давая ему ложный пример?
– Я выбрала молчать.
Он посидел еще немного, и молча ушел, едва кивнув на прощание. Лека же осталась у батареи до утра. Она не знала, чего ждать от следующего дня, и не хотела от него ждать.
В эту ночь она и правда выбрала молчать.
Глава 3. Гроза.
За завтраком Лека была молчаливой и мрачной, Аллочка же щебетала без умолку:
– А потом мы танцевали, и он меня поцеловал, и мы стояли на балконе и смотрели на салюты! Такая красота! И он меня обнимал, и было так хорошо, так хорошо, Леночка!
Лека слушала все это, изредка кивала и ковыряла вилкой в тарелке с омлетом. Она выпила уже три чашки кофе, и все равно хотела спать – сказывалась бессонная ночь на полу у батареи.
Иногда она оглядывала столовую в поисках Игоря, но тот не показывался. Она уже совсем было решила поискать его в комнатах после завтрака, как он появился на пороге, прошел мимо, кивнув, и сел за стол к друзьям.
Вот так, большая и взрослая. Помогла мальчику сделать выбор. Только правильный ли?
Настроение стремительно портилось, хотя, казалось бы, портиться ему уже некуда. Лека пропустила Аллочкин вопрос и включилась только на ее недоуменный взгляд.
– Прости, что ты сказала? – Спросила.
– Я спросила, как прошел твой вечер с Юрой, – обиженно сказала Аллочка, – но ты меня совсем не слушаешь.
– Я отвлеклась всего на секунду, – возразила Лека, – извини. Вечер прошел хорошо, но, думаю, я больше не буду с ним встречаться.
– Почему? Что произошло? Он был груб? Он приставал к тебе?
Лека чуть не расхохоталась. Ну что же это такое? Что за мир такой, где наивные девочки считают, что поводом для прекращения отношений может стать такая глупость, как проявление сексуального желания мужчиной?
– Нет, просто я поняла, что никого не хочу сейчас.
– Леночка, но ты одна уже так долго… – Алла взяла ее за руку. – Я понимаю, что было в твоей жизни что-то, что сильно травмировало тебя, но кажется, пришло время зализать раны и начать заново.
– Это не тебе решать, – сказала Лека, отдергивая руку.
Секунду обе молчали – одна ошеломленно, другая испуганно. Да что же это такое? Лека ошарашенно посмотрела на свою руку, перевела взгляд на обиженную Аллочку, и вылезла из – за стола.
– Извини, я… – пробормотала, – что-то со мной…
И практически выбежала из столовой.
Что за черт? Что за чертовщина с ней происходит? Как она посмела обидеть Аллочку? И не просто обидеть – в какой-то момент ей захотелось ногтями вцепиться в ее лицо, расцарапать в кровь, избить.
– Я схожу с ума? – Думала Лека, лихорадочно шагая по коридору. – Определенно, я сошла с ума. Что-то случилось вчера с Юрой, после чего у меня совсем поехала крыша.
Срочно нужно было чем-то себя занять.
– Лена, – послышался сзади голос. Директриса. Черт! Трижды черт! Сто сорок восемь раз черт! – Задержитесь за секунду.
Лека послушно задержалась, сосчитала про себя до десяти, и к моменту, когда директриса подошла близко, она уже была готова по крайней мере сходу не вцепиться ей в глотку.
Обернулась, улыбаясь, и готовясь выслушивать указания.
– Лена, у меня к вам просьба, – сказала директриса, – из-за этих длинных каникул совершенно нечем занять детей, а запланированный приезд театральной группы сорвался из-за проблем с транспортом. Я бы хотела, чтобы вы придумали что-то массовое, в чем можно было бы занять весь состав дома, и что требовало бы немалой подготовки.
– Хорошо, – ответила Лека, почти не слыша того, что ей говорят, и мечтая только об одном – убежать, спрятаться туда, где никто не сможет ее увидеть, – я все сделаю, Валентина Михайловна, не беспокойтесь.
Улыбнулась, и пошла по коридору, сумасшедшим усилием заставляя себя не бежать.
Ворвавшись к себе в комнату, Лека одним движением заперла ее изнутри на ключ, и подскочила к зеркалу.
– Ну что ты творишь? – Спросила громко. – А? Что?
Синие глаза в отражении горели огнем. Волосы растрепались, и даже губы были воспаленно-красными.
– Ты что, хочешь все испортить? Все, за что так долго я боролась, к чему стремилась? Ты хочешь испортить всю мою нормальную, спокойную жизнь? Я не дам тебе это сделать. Не смей. Поняла? Не смей! Я хочу, чтобы Сашка гордилась мной, и она будет гордиться, ясно? И никто не сможет мне помешать. Я теперь другая. Я изменилась. Я пойду сейчас и придумаю мероприятие, в котором будет принимать участие весь детский дом, а потом я пойду к Аллочке и извинюсь перед ней, а потом… потом… нет, Юре я звонить не буду – это была слишком плохая идея. Я просто пойду к Аллочке и все ей объясню.
С каждым словом сердце билось все тише и тише, тремор потихоньку уходил, и дышать становилось легче. Через полчаса Лека была уже в порядке – присела на кровать и глубоко вздохнула. Но когда она посмотрела на свои руки, то увидела, что все пальцы изгрызены в кровь. И тогда ей снова стало страшно.
***Конечно, она помирилась с Аллочкой. Даже ходить никуда не пришлось – Аллочка сама поскреблась к ней в дверь, вошла и долго сидела рядом на кровати, гладя Леку по голове и успокаивая.
– Нет-нет, я совсем не обиделась, что ты! Просто это на тебя так непохоже, что я очень-очень испугалась, Леночка!
Ее прикосновения успокаивали гораздо больше, чем слова, и Лека не особенно слушала. Потом, окончательно успокоившись, они отправились гулять с детьми, и пока те развлекались, строя новую крепость и играя в снежки, тихо беседовали на лавочке, обсуждая указание директрисы.
– Если театральная группа не приехала, давай устроим свой театр, – предлагала Аллочка.
– За неделю не успеем, а там уже и занятия начнутся, будет не до того. Я так поняла, что главное – это найти всем занятие на ближайшие семь дней.
– Ну тогда можно какие-нибудь соревнования.
– Их не надо готовить.
В Лекиной голове зрела идея, но пока она никак не могла оформиться в слова. Она слушала Аллочку, смотрела на ребят, поневоле выискивая взглядом Игоря, и размышляла.
Озарение пришло внезапно.
– Послушай, – сказала она, – я знаю, что мы сделаем. Мы устроим не просто соревнования, а настоящую зимнюю олимпиаду – с церемонией открытия, собственно соревнованиями и церемонией закрытия. Но – что самое главное…
Она выдержала паузу, наслаждаясь вниманием Аллочки, подавшейся вперед.
– Что самое главное – мы пригласим участвовать в соревнованиях местных детей.
– Что? – Удивилась Аллочка. – Зачем?
Лекина идея не особенно ее впечатлила, но саму Леку было уже не остановить. Она с ногами влезла на лавочку и принялась ходить туда-сюда, волнуясь и проговаривая вслух носящиеся в беспорядке мысли:
– Смотри. Отчего все эти постоянные стычки с местными? Во-первых, детям некуда деть энергию, а во-вторых, местные мало что про наших знают, и в их глазах они какие-то враждебно настроенные, да еще и несчастненькие дети, обиженные судьбой. А как дети относятся к обиженным судьбой, ты сама знаешь. Моя идея решает обе проблемы – во-первых, они все перезнакомятся и увидят, как мы живем. А во-вторых, будет куда слить энергию.
Она спрыгнула с лавочки и схватила Аллочку за руки, заглядывая ей в лицо.
– Это будет здорово, вот увидишь!
– Ну не знаю, – засомневалась Аллочка, – надо рассказать Валентине Михайловне и послушать что она скажет… И потом, а как ты собираешься собирать местных? У них же тоже каникулы!
– Это как раз элементарно, – улыбнулась Лека, – схожу на местное радио и уговорю их сделать объявление. После этого дети сами сбегутся!
Ее энтузиазм оказался настолько заразительным, что уже в тот же день директриса утвердила идею, и детский дом начал готовиться к соревнованиям. Лека носилась туда-сюда, то составляя текст объявления, то утверждая виды соревнований, то следя за тем, как готовится праздничная программа открытия.
Как она и подозревала, местные дети восприняли идею с энтузиазмом – им тоже было нечем заняться в эти длинные каникулы, и они стайками шли к детскому дому записываться на соревнования. Каждому записавшемуся Лека выдавала повязку с номером, и наскоро отпечатанную на принтере программу мероприятий.
И вот наконец день икс настал. С самого утра в актовом зале девочки накрыли столы с фуршетом – расставили красиво блюда с печеньем и конфетами, перемежая их бутылками газировки. Трибуну жюри украсили красными лентами, а для спортсменов поставили две широкие скамьи.
Несколько воспитателей во главе с директрисой торжественно заняли места на трибунах, а в зал хлынули зрители – родители приглашенных местных детей, детдомовские, не занятые в соревнованиях, персонал и просто друзья и знакомые.
Когда все расселись и немного утихомирились, Лека вышла к микрофону и объявила:
– Дамы и господа! Я рада приветствовать вас на открытии первых в истории нашего дома зимних олимпийских игр! Прошу вас аплодисментами встречать спортсменов!
Под бравурный туш и аплодисменты зала, вошли спортсмены – все были одеты в одинаковые (детдомовские) спортивные костюмы и разномастные кроссовки. Десять человек представляло детский дом, и десять было из местных.
Они расселись по разным скамейкам, и начали называть свои имена в подносимый Лекой микрофон.
Когда она подошла к Игорю, сидевшему третим на детдомовской скамье, он вдруг улыбнулся и подмигнул ей.
– Итак, – сказала она, когда представление спортсменов было окончено, – начинаем открытие первых зимних олимпийских игр!
Первыми на открытии выступили девочки из старшей группы – они в русских-народных нарядах сплясали веселый танец. Затем дети из младшей читали стихи. Маша спела песню, а маленький Кирюша показал брейк-денс.
Каждого артиста зрители встречали и провожали аплодисментами, а когда один из ребят внес в зал импровизированный олимпийский огонь в виде электического факела, зал просто взорвался.
В первый день соревнований было решено устроить командный забег на лыжах. Все – и зрители, и участники, одевшись, высыпали во двор, но тут Лека преподнесла всем сюрприз.
– Поскольку наши игры, безусловно, являются дружескими, – сказала она, стоя с судейским свистком, – то команды будут сборными. Делиться будем честно: я отвернусь, каждый из участников будет подходить и хлопать меня по плечу, а я рукой буду показывать, в какую команду он попадает. Только предупреждаю – не бейте слишком сильно, если не хотите остаться без судьи.
Громкий хохот был ей ответом.
– А если я не хочу с детдомовскими в одной команде?
Лека обернулась на голос, и посмотрела на высокого мальчишку в белой шапке и лыжном костюме. Он стоял, независимо отставив ногу и ухмыляясь, видимо довольный произведенным эффектом.
– Тогда ты можешь войти в третью команду, состоящую из тебя одного, – тихо, чтобы слышал только он, сказала она, – едва ли кто-то захочет присоединиться к человеку, не уважающему товарищей.
Улыбку с мальчишки как водой смыло.
– Как тебя зовут? – Спросила Лека.
– Славой, – нехотя ответил он.
– Слава имел ввиду, что не хочет быть рядовым участником сборной команды, а предлагает себя на роль капитана, – громко объявила Лека, – думаю, мы предоставим ему такую возможность.
После этого проблем с распределением не возникло. Пока делились на команды, пока раздавали и надевали лыжи, Леку не покидало ощущение, словно за ней кто-то пристально наблюдает. Но сколько бы она ни оборачивалась, наблюдателя засечь не удавалось.
Первый день соревнований прошел интересно и спокойно – победила сборная команда, капитаном которой стал Игорь, но Славина команда не теряла надежды отыграться. Лека и Аллочка искренне радовались, наблюдая, как запросто общаются между собой детдомовские и местные дети, поедая после забега печенье и запивая его газировкой.
С песнями и весельем хозяева проводили гостей до ворот и отправились отдыхать.
Лека и Аллочка, предоставив уборщицам возможность вымыть актовый зал, заперлись в учительской, чтобы обсудить детали второго дня соревнований. Ожидалось перетягивание каната на льду и фигурное катание.
– Я просто боюсь, как бы они себе лбы не поразбивали, – волновалась Аллочка, – давай может посыплем дорожку песком?
– Тогда это уже не будет перетягиванием каната на льду! – Возмущалась Лека.
– Но ты же не хочешь травм!
Травм Лека не хотела, и потому на следующий день все зрители покатывались от хохота, когда на лед вышли участники соревнований, с ног до головы наряженные в защиту местной хоккейной команды. Особенно красовались капитаны во вратарских ботинках.
На этот раз с перевесом в два очка выиграла команда Славы, и счет сравнялся. Фигурное катание было скорее показательным выступлением, и потому все с нетерпением ждали третьего – решающего – дня соревнований.
Но жизнь внесла свои коррективы, и совершенно неожиданно с самого утра в детском доме разгорелся скандал.
Все началось с того, что Леку разбудила вбежавшая, вся в слезах, в комнату Маша. Из сбивчивых рыданий девочки стало понятно, что она проснулась утром и решила надеть подаренные Лекой сережки, но – вот беда – сережек на месте не оказалось.
– Маш, подожди, – успокаивала Лека, спешно одеваясь, – может быть, ты их просто в другое место положила?
– Я их всегда кладу только в шкатууулкуууу, – рыдала Маша, – их кто-то украл!
Такие случаи у них уже бывали. Но случались они только после прихода новеньких – красть у своих никто из долго проживших в детском доме не стал бы.
Лека даже застонала про себя, предвидя новый виток международного конфликта – и вчера, и позавчера ребята приглашали гостей в свои комнаты, и подозрение безусловно падет в первую очередь на них.
– Идем, – велела она, натянув, наконец, джинсы, – поищем еще.
Она не теряла надежды, но – увы – поиски успехом не увенчались. Приходилось признать: сережки и правда украли.
По уставу детского дома, о таких случаях следовало немедленно сообщать директрисе. И, как Леке ни хотелось этого делать, пришлось поступить именно так.
Валентина Михайловна поговорила с Машей и велела шум не поднимать, дождаться окончания соревнований, но тут воспротивилась Лека.
– Валентина Михайловна, – возмутилась она, – вы же знаете, что через час об этом будет знать весь дом. Как вы думаете, с каким настроением дети будут праздновать? Давайте перенесем соревнования на завтра, и разберемся с этим делом сейчас же.
– Лена, а как вы собираетесь сейчас же с ним разбираться? – Удивилась директриса. – Совершенно очевидно, что факт кражи совершен гостями. Это нужно милицию вызывать, и разбираться с ними – и это, по-вашему, не испортит праздник?
– А что, если это кто-то из наших? – Спросила Лека. – Маша и девочки никого не приводили к себе в комнату, они это единогласно подтверждают.
– И как вы собираетесь искать вора?
– Для начала поговорю со старшими детьми. Может, он признается сам.
Конечно, надежды на это было очень мало, но Лека все равно надеялась. Ее разбивала злость на человека, из-за которого срывалось такое удачное и затратное по силам мероприятие.
Через полчаса она собрала в комнате девочек всю старшую группу и прямо задала вопрос:
– Кто это сделал?
Молчание было ей ответом. Мальчики смотрели в пол, девочки отводили глаза.
– Вы знаете, кто, – догадалась Лека, – но играете в свои игры «умру, но не выдам». Детский сад какой-то, честное слово. Я думала, вы уже взрослые ребята, а вы, оказывается, еще не доросли до того, чтобы с вами нормально разговаривали.
Злость выливалась из нее через край, расплескиваясь повсюду. Глаза горели, когда она одного за другим осматривала с ног до головы детей из своей группы.
И когда дошло до Романа Харькова, все и произошло.
– Я знаю, кто это, – сказал он, – не точно, но… Больше некому.
– Ну? – Рявкнула Лека.
– Он.
Она проследила взглядом за его указывающей рукой, и почувствовала, как заболело вдруг тяжелой болью сердце и застучала кровь в висках. Рука указывала на Игоря.
А самым ужасным было то, что сам Игорь молчал – не кидался на Рому с кулаками, и не опровергал обвинений. Просто молчал, глядя в пол.
– Он раньше был вором, – нехотя продолжил Роман, – он сам мне признался. Его к нам отправили из детской колонии, где он сидел за воровство.
Лека посмотрела на Игоря, тщетно пытаясь поймать его взгляд, и сказала:
– Это еще ничего не доказывает.
– Но больше некому, – зашумели наперебой дети, – местных тут не было, а мы бы не стали.
– Да, мы бы не стали!
– Если он и раньше воровал, ему ничего не стоит…
– Да кто еще! Конечно!
– Пусть он сам скажет!
– Молчать! – Рявкнула Лека, доведенная до крайности в своей злости. – Каждый из вас раньше не умел вытирать себе попу, но это не значит, что теперь каждые грязные трусы в прачечной принадлежат вам, так?
Несколько неуверенных смешков были ей ответом.
– Игорь! – Продолжила она. – Посмотри на меня и скажи, это ты сделал?
Он поднял глаза и глянул на нее потухшим взглядом.
– Нет.
Секунду они смотрели друг на друга, а потом Лека сказала спокойно и внятно:
– Я тебе верю.
Повернулась к остальным детям:
– А вы ведете себя подло. Вместо того, чтобы искать вора, готовы навешать всех собак на того, кого давно знаете.
– Откуда мы знаем? – Возмутился Рома. – Он же нам врал! Если бы он сразу сказал про колонию…
– Ну, как минимум тебе он сказал, – возразила Лека, – и ты тут же обвинил его в воровстве. Может быть, именно поэтому он не говорил так долго? Может быть, именно поэтому он не сказал остальным?
Стыдливое молчание было ей ответом. Дети избегали смотреть друг на друга, а Маша снова разрыдалась.
И вдруг Леку осенило.
– Маш, – сказала она, положив руку девочке на плечо, – скажи честно. Они правда пропали?
Новый взрыв рыданий был ей ответом. Дети заволновались, зашевелились. И постепенно выяснилась правда.
Конечно, они никуда не пропадали, эти сережки. Маша, которой не дали петь песню на закрытии игр, обиделась, и решила, что раз так – закрытия не будет вовсе. Но она и предположить не могла, что все пойдет вот так, и в краже обвинят Игоря. Надеялась спихнуть все на местных, а потом «случайно» найти сережки где-нибудь во дворе.
Все разрешилось. Лека сходила к директрисе, и, узнав, что та еще не успела перенести игры, предложила ничего никуда не переносить. И отдельно попросила Машу не наказывать.
– Сейчас для нее это урок, – сказала она, – а если накажем – она запомнит не урок, а наказание.
На том и порешили.
В финальном соревновании победила команда Игоря. Многие дети выглядели смущенными, но постепенно лед растаял, и на закрытии снова царило веселье и смех. Одной Леке было не по себе. Она то и дело смотрела на Игоря, ловила его благодарный взгляд, и думала о том, что юный мальчик оказался гораздо смелее и сильнее, чем она сама.
Когда все закончилось, и награжденные победители, перемешавшись с награжденными проигравшими, отправились делать торжественный круг вокруг детского дома, Лека вдруг отстала от всех и потихоньку пробралась в свою комнату. Упала прямо поверх одеяла, и лежала так, закинув руки за голову, пока не пришла Аллочка.
Она села на край кровати, деловито потрогала Лекин лоб, и похвалила игры.
И тогда Лека приподнялась, присаживаясь, взяла Аллочку за руку, и рассказала ей всю правду.
На следующий день эту правду знал в детском доме каждый.
Глава 4. Ненастье.
Дверь кабинета была старой, выкрашенной в ярко-голубую краску, и за полчаса сидения перед ней Лека изучила ее от верха до низа. Из-за двери то и дело доносились голоса – глухой и низкий Валентины Михайловны, и громкий и звонкий – Аллочкин.
Лека даже не пыталась вслушиваться в то, о чем они говорят – сидела на корточках, прижавшись спиной к стене, и ни о чем не думала.
Самое трудное для нее уже закончилось – и колотящееся бешено сердце, и глухая боль, и разочарование, и горечь. Все это было вчера, а сегодня не осталось ничего – только пустота и безразличие.
Она даже не вздрогнула, когда дверь распахнулась. Посмотрела снизу вверх на выходящую Аллочку, и ничего не сказала, даже когда та молча смерила ее взглядом и ушла прочь.
Почти сразу за ней вышла директриса и жестом пригласила Леку зайти. И та зашла, разминая затекшие ноги, села на стул, и принялась смотреть на маленький глобус, стоящий на полке шкафа.
– Алла Дмитриевна настаивает на том, чтобы немедленно тебя уволить, Лена, – слова директрисы долетали словно через вату, глухо и гулко, – остальной персонал не столь категоричен.
Лека пожала плечами. Ей было все равно.
– Скажи, есть ли хоть малейшая возможность вашего примирения?
И тогда Лека закрыла глаза, и в пустоту полились картинки, одна за другой, ранящие и разящие в самое сердце.
…Женька была моей первой настоящей любовью, – говорит она, и Аллочка отдергивает руку.
…Я согласилась, и мы вместе стали ставить стрип-шоу, – Аллочкины губы кривятся, а каждая клеточка на лице выражает отвращение.
…Были и наркотики, и алкоголь, и беспорядочный секс…
…А потом она умерла…
…И я сломалась…
Она рассказывала, уже понимая и видя, как слово за словом утекает из ее жизни Аллочкина любовь и дружба. Она рассказывала, зная, что будет больно, что своими словами перешагивает ненаписанную, но очень четкую черту, за которой притворяться больше будет невозможно. Она рассказывала, и видела перед собой строгий взгляд Игоря, и это давало ей силы.
Она говорила долго, подробно, ощущая, как обваливается с кожи бархатная кожура Леночки Савиной, обнажая горящую кровавую плоть Леки. Леки, которая знала, всегда знала, что она одна и никого нет рядом, но находила в себе смелость не бояться этого.
Леки, которая никогда ни под кого не подстраивалась и всегда являла себя миру в своем настоящем виде, каким бы отвратительным он ни был.
– Я думаю, такой возможности нет, – ответила наконец она, вспомнив, как встала после окончания ее рассказа Аллочка, как посмотрела на нее, и как оглушительно звенела до сих пор в ушах ее пощечина.
– Понятно. Лена, формально мне не за что тебя увольнять, но я все же хочу спросить: возможно, теперь ты захочешь уйти сама?
И снова, как раньше, как много лет назад, перед ней в полный рост встал выбор. Лека видела его так ясно и так четко, что, казалось, его можно потрогать рукой. Она может сказать «да», собрать вещи и тихо уйти, оставив все это позади, просто пойти дальше. А может ответить «нет» и бороться до конца. И в первом случае ей просто нужно будет зализать раны, и убедить себя в том, что еще не все потеряно. А во втором – собрать все силы, весь арсенал, всю смелость и лицом к лицу встретить адское количество боли, страха и отвержения.
Так что же сделаешь ты, когда выбор стоит – сдаться или идти войной на тех, кто еще вчера любил тебя, а сегодня начал ненавидеть?
Лена Савина сдалась бы. Лека не сдавалась никогда.
– Нет, – сказала она, чувствуя как сжимаются между собой пальцы рук, – сама я не уйду.
Валентина Михайловна посмотрела на нее с жалостью.
– Но ты же понимаешь, что тебя ждет?
Она понимала. Но снова и снова перед ней ставало лицо Игоря.
– Я справлюсь, Валентина Михайловна. За меня не беспокойтесь.
– Ну хорошо. Собрание педколлектива я назначаю на завтра, чтобы у тебя было время подготовиться.
Директриса сделала пометку в ежедневнике, а Лека на ватный ногах встала со стула и пошла к выходу.
Подготовиться… В данном случае это означало – всего лишь отложить казнь.
***Идя по коридору к своей комнате, она ожидала чего угодно, но только не того, что увидела – рядом с дверью стояла целая делегация, возглавляемая Машей. Девочки смущенно переминались с ноги на ногу, но глаз не отводили – смотрели на приближающуюся Леку, взволнованно дыша. А когда она подошла к двери и вопросительно подняла бровь, Маша первая шагнула ей навстречу и сказала громко:
– Мы хотим сказать, что нам все равно. Мы тебя все равно любим, и не хотим чтобы ты уходила.
Остальные девочки заговорили разом, соглашаясь, обступили Леку со всех сторон. И она улыбалась, чуть не плача, и кивала, не в силах сказать ни слова.
Потом они ушли, а она вошла в комнату и, обессиленная, прижалась спиной к двери. ТАКОГО она не ожидала. Все, что угодно, но только не это.
Дети оказались готовы любить ее такую – с темным прошлым, с неизвестным будущем… настоящую.
До вечера она просидела в комнате, на подоконнике, глядя, как гуляют на улице дети, как проходят взрослые. Несколько раз видела Аллочку, но та ни разу не подняла взгляда наверх.
И вспомнилось то, что она сказала несколько дней назад здесь же, у этого подоконника – «Все и всегда имеет свою цену». Так оно и было.
На ужин решила пойти – села одна, за свой обычный стол, смело глядя в глаза всем любопытствующим, и невольно ища взглядом Аллочку. Рядом не присел никто – обходили, будто прокаженную, и избегали встречаться глазами.
Еда не лезла в горло – Лека еле-еле протолкнула в себя пару ложек каши, запила их кофе, и, прокашлявшись, встала из-за стола. Отнеся посуду в раздатку, она посмотрела на повариху. Но и та отвела взгляд.
Злости не было. Горечи – сколько угодно, а злости не было вообще. Лека равнодушно наблюдала, как отваливается от нее весь так тщательно и любовно выстроенный мирок, обнажая за собой гнетущую пустоту.
Как в тумане, дошла она до комнаты младшей группы, но и там ее ждал сюрприз – на пороге, с книжкой в руках, стояла Аллочка.
– До завтра тебе запрещено приближаться к детям, – сказала она, глядя в сторону и всем своим видом выражая отвращение.
– За что ты так со мной? – Вырвалось у Леки против воли. – Что я тебе сделала?
– И ты еще спрашиваешь! – Фыркнула Аллочка, и через секунду скрылась в комнате, плотно закрыв за собой дверь.
– По крайней мере, она с тобой разговаривает.
Лека обернулась в поисках голоса, который сказал это, и никого не увидела. Она даже не удивилась – доведенная до крайности, напряженная, со злыми слезами на глазах, развернулась через левое плечо и побежала к себе в комнату.
Самое ужасное было в том, что ТАК уже было. И теперь пришло снова.
Тогда, много лет назад, она не говорила правды по той же причины, что и теперь. Обретя друга, сестру, верного товарища – и все это в одном и том же человеке, она безумно, до остервенения, боялась потерять. И потеряла.
Лека не стала зажигать света. Разделась в темноте, забралась в постель и с головой укуталась в одеяло. Было холодно, но холод шел словно и снаружи, и изнутри, и согреться было невозможно.
Она закрыла глаза и погрузилась в воспоминания.
***Женька говорила и говорила, не останавливаясь ни на мгновение, а стоящая на коленях Лека смотрела на нее, и чувствовала, как будто карточный домик рушится к чертовой матери ее мир. Ее маленький мир, который она так любила и так берегла.
Слово, еще слово, еще слово… Глаза в глаза, так близко и так ясно, будто это последний раз. Впрочем, это и было последний раз.
А потом она ушла. Потухла взглядом, развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Они не разговаривали несколько месяцев.
Самым ужасным было то, что Лека ничего не могла исправить. Если бы Женя обиделась на какой-то ее поступок – можно было бы просить прощения, исправиться, загладить… Но она обиделась не на поступок. Она оказалась не в силах принять Леку… такой.
Сказать, что она скучала, значило бы не сказать ничего. Просыпалась утром, и закрывала в бессилии глаза: ей больше незачем стало вставать с кровати. Женька не разрешила бы больше себя провожать, но она все равно провожала – только теперь тайно. Приходила к общаге, ждала, пока она появится, и скрытно шла следом.
Сердце ее рвалось от того, какой грустной выглядела Женька, но когда она попыталась подойти, ответом было всего лишь полное безразличия «привет».
Пришлось признать: все это правда. Не плохой сон, не страшная глупость, а самая настоящая правда… ТАКАЯ Лека Женьке не нужна.
И она попыталась жить дальше. Перестала провожать, постаралась переключиться, но ничего не выходило. День за днем она всего лишь сильнее и сильнее скучала.
А потом пришла злость.
Была суббота, и Леке совершенно нечего было делать. Она по привычке прошла, было, мимо четвертой общаги, но без Женьки там было скучно и грустно, и потому она отправилась дальше – к пятерке. Встретила по дороге Кристину и Толика, и от них узнала, что на «Базе» сегодня дискотека.
– Женька там будет? – Прямо спросила она.
И по тому, как оба разом отвели взгляды, поняла: будет.
– Ну пока, – сказала, и пошла дальше.
Идти или нет? Повидаться, попробовать еще раз, попросить прощения? А за что? За то, что от нее все равно не зависит?
Лека дошла до пятерки, поздоровалась со знакомыми ребятами, сидящими на лавочке у вахты, попросила закурить.
– Портвершок будешь? – Предложил Юра из триста одиннадцатой.
Она присела рядом и глотнула из протянутого стакана.
– На базу идете? – Спросила, закуривая.
– Попозже.
Так – за портвейном и сигаретами – скоротали час. Лека молча слушала рассказ Юры о пересдаче лабораторной, и вяло кивала на особенно экспрессивные высказывания.
С каждым выпитым глотком, росла ее злость, плавно переходя в ярость.
Ну и черт с ней! Пошла она! Если ради того, чтобы не потерять ее дружбу, надо притворяться другой – Лека не будет притворяться! Она такая, какая есть, и иной не будет.
Жизнь продолжается и без Женьки. И найдется еще человек, который полюбит Леку такой, какая она есть.
– Пошли на базу, – сказала она, когда сгустились сумерки и из корпуса «А» донеслись звуки громкой музыки.
Но ребята отказались – у них была еще одна бутылка, и ее общество казалось им более приятным, чем общество однокурсников.
Пошла одна. В вестибюле посмотрела на себя в зеркало, расправила на голове бандану, а на джинсах – рваные дырки, и, кивая на ходу знакомым, отправилась в зал.
В огнях и переливах бахала музыка. Народа было еще мало, и Женьки среди них не было.
Лека пустилась танцевать. Она двигалась быстро, активно и жестко, надеясь таким образом немного выпустить пар и перестать злиться. Какое-то время это работало, а потом, после трека Моби, диджей вдруг поставил «Снайперов». И все изменилось.
Где-то есть корабли… У священной земли.
И горячие губы твои.
Катастрофически тебя не хватает мне,
Жгу электричество, но и не попадаю я
Воздух толчками и пульс нам трещет, та-та.
Пришла Женька. Лека ее не видела в темноте, но знала совершенно точно: она здесь, стоит у входа и тоже вслушивается в эту песню.
Бессилие и горечь затопили ее до самых краев. От несправедливости бытия захотелось упасть на пол и выть, долго и протяжно, как воет на луну волчица, потерявшая детеныша в случайном капкане.
Лека оглянулась. Боль требовала выхода, мечтала о нем, и выход нашелся.
Она подошла к девчонке, имя которой не помнила, но точно знала, что у нее есть парень, и этот парень сейчас здесь. Завязался разговор. Лека улыбалась, подмигивала, и флиртовала. Чертики в ее глазах показывали языки и манили пальчиком.
Лека спиной чувствовала, как нарастает напряжение в этом углу танцпола, затылком ощущала на себе взгляд, но ее было уже не остановить.
Ее ладонь уже лежала на бедре девушки, и смещалась к ягодице, когда напряжение переросло критические размеры, и кто-то сзади схватил ее за плечо.
…Бьет в переносицу, я знаю, все знаю, но
Катастрофически тебя не хватает,
Мне катастрофически тебя не хватает…
Ее били по лицу, она отвечала хлесткими ударами, и плакала, не скрывая слез и радуясь возможности поплакать. Физическая боль будто забивала глубже внутрь боль душевную, и она становилась не такой острой, не такой сильной.
Она смотрела по сторонам в безумной надежде – а вдруг Женьке все же не все равно? Вдруг ей не наплевать и она придет, чтобы ее спасти.
Не пришла. И с привкусом крови на губах, с помрачающимся сознанием, мучительной ясностью пришло осознание, что она не просто не пришла, но и не придет уже никогда, и что ничего уже не изменить и не исправить.
***Чем отличается чувство вины от чувства стыда? Почему второе по сравнению с первым так ужасно, и так фатально? Потому что чувство вины мы испытываем за поступки, а чувство стыда затрагивает личность. «Я поступил плохо» и «Я плохой». Первое можно исправить. Второе исправить нельзя.
Лека проснулась рано – в череде ужасающих тревожных снов образовалась брешь, и она была счастлива открыть глаза. Ровно секунду, пока сознание не напомнило о том, насколько явь ужаснее и горче.
Она с трудом заставила себя слезть с кровати и сходить в душ. Потом оделась. Долго смотрела сверху вниз на расстёгнутый ремень прежде чем затянуть его на крайнюю дырку.
Зачем я делаю это? – Думала Лека, присаживаясь на подоконник и борясь с желанием раздобыть где-нибудь сигарету и закурить. – За что воюю? И с кем? Аллочкиной дружбы мне не вернуть, это ясно. Работать спокойно тоже не получится – такую обстановку устроят, что всех отравят, не одну меня. Надо разворачиваться и уходить отсюда к чертовой матери.
Но что-то не давало просто развернуться и уйти.
Она оделась, натянула шапку, наглухо застегнула «молнию» куртки и вышла из корпуса, оставляя следы на свежевыпавшей полоске белого снега.
Некстати вспомнилось, что завтра начнутся занятия, и она обещала Рите из старшей группе помочь с математикой. Усилием прогнав эти мысли, Лека вышла за ворота и зашагала по улице.
Дойдя до автовокзала, она уже точно знала, что ей делать. Взяла билет, забралась в автобус и дремала, пока водитель не выкрикнул «Остановка кладбище».
Памятники и обелиски тонули в сугробах – зима выдалась на удивление снежная, и завалило все вокруг. Надписей и фото не было видно, но Лека и с закрытыми глазами нашла бы нужную могилку. Она присела на колени и рукавом счистила снег с круглой рамки фотографии.
– Привет, Саш, – сказала, улыбнувшись.
И разрыдалась.
Она плакала долго, не сдерживая рыданий, всхлипывая и обнимая сама себя за плечи. Слезы катились по щеками, заливая подбородок и холодили губы. Но с каждой слезой – как и всегда бывало – становилось легче.
– Что мне делать, Саш? – Спросила она, когда слезы были выплаканы, а в груди снова поселилась пустота и грусть. – Кажется, я снова зашла куда-то не туда, и наделала ошибок… Я думала, отдав себя служению, я смогу успокоиться и обрести себя, а получилось, что себя я только потеряла. Я настолько привыкла играть эту красивую роль, что уже даже не помню, что из всего этого – я?
Она закрыла глаза ладонями и вздохнула. И снова посмотрела на фотографию.
– Я пошла по твоему пути. И снова облажалась. И теперь… Сашка, я не знаю, что мне делать. Я попробовала все, любые варианты. У меня больше нет выбора, некуда идти.
Налетел ветер, и натрусил снега с веток деревьев. Снег попал на лицо, губы, за шиворот.
– Я трус, да? Я знаю, что я трус… Мне страшно посмотреть правде в глаза и искать, куда хочу идти я. Проще убедить себя в том, что я больше ничего не хочу…
Она снова заплакала. И снова обхватила себя руками. Как бы ей хотелось, чтобы это были не ее руки, а руки друга.
– Я скучаю по ней, Саш. Но я не могу вернуться. Таганрог – закрытый город для меня теперь, а Женьке я просто не нужна… А больше я просто никуда не хочу.
Она вспомнила, как долго и трудно налаживались отношения между ней и Женькой тогда, после их размолвки. Как тяжело было строить все заново, с самого начала, и учиться принимать друг друга настоящими.

+2

45

– Она все говорила о том, что дело было в моей лжи, а не в том, кем я оказалась. Но это была не вся правда, Саш. Ей было трудно, и мне было трудно тоже. Это как первый раз увидеть друга не в парадном костюме, а сидящим на унитазе и мучающимся от поноса. Или плюющимся от ярости. Или воющим от одиночества. В настоящести нет ничего красивого, но только она сближает людей по-настоящему. Она увидела меня – лесбиянку. Я увидела ее – способную бросить. И нам обеим было тяжело принять это друг в друге.
Я все думала – а что бы было, если бы ты не ушла? Ведь я знала тебя только с одной стороны, и ты тоже. А если бы однажды я захотела потрогать тебя, и не просто обнять, а по-настоящему потрогать? А если бы однажды ты мне отказала? Что бы было тогда с нами, и было ли что-нибудь вообще?
Я люблю тебя, и всегда буду любить, но ты – словно ангел, бесплотный ангел, которого любить очень просто. Ты никогда не предашь меня и никогда не обманешь. Не поставишь перед сложным выбором. Ты просто была, и… будешь во мне.
А она – есть. И самое горькое, что она могла бы быть рядом. Но я испортила все сама. Условиями, рамками, требованиями. Вместо того, чтобы радоваться тому, что мне предлагают, я начала просить больше и больше. И проиграла.
Лека встала на ноги и кончиком пальца провела по Сашиному лбу на фотографии.
– Спасибо, Сашка. Теперь я знаю, что мне делать.
И она действительно знала.
В детский дом вернулась около пяти вечера, и по свету, горящему в актовом зале, поняла: началось. Не раздеваясь, вошла внутрь, улыбнулась директрисе и присела на стул.
– Мы уже думали, ты не придешь, – сказала Валентина Михайловна. По ее лицу нельзя было понять, рада она, что ошиблась, или наоборот, но это было уже неважно.
Лека провела взглядом по линейке воспитателей, сидящих за столом, словно судьи какого-то соревнования, готовые казнить, но не собирающиеся миловать. На Аллочке ее взгляд остановился дольше чем на остальных. Она смотрела на свою недавнюю подругу, почти сестру, и чувствовала только благодарность. За все, что было. За все, что могло бы быть. За все, что не сбылось.
– Я пришла, – сказала она в ответ на покашливание директрисы, и замолчала.
– Лена, – начала Валентина Михайловна, – сложившаяся ситуация такова, что коллектив нашего детского дома не хочет дальше работать с тобой вместе. При этом формально я не могу тебя уволить, а сама уйти ты не хочешь. Я вижу тут два пути решения: или мы находим компромисс, в ходе которого ты остаешься, или же нам потребуется убедить тебя в том, что лучшее решение для нас всех – это твой добровольный уход.
Лека дослушала до конца, и только потом встала. Скинула куртку, шапку. И вдруг изящным пируэтом повернулась, запрыгнула бедрами на стол, и ухмыльнулась, исподлобья оглядывая собравшихся.
Задорные чертята заплясали в ее синих глазищах, показывая кулаки и отбивая ногами чечетку.
– Валяйте, – весело сказала Лека, – ищите.
Это было так неожиданно, что присутствующие на несколько секунд потеряли дар речи.
– Лена, что ты себе… – начала, было, Валентина Михайловна, но Лека не дала ей закончить:
– Что я себе позволяю? Это я не себе, это я вам позволяю. Вы что-то говорили о компромиссе? Ищите, я не собираюсь вам мешать.
– Но и помогать не собираешься тоже?
– Нет, – хмыкнула она, продолжая сидеть на столе, – не собираюсь. Это у вас со мной проблемы, а не у меня с вами. Лично меня все устраивает.
– Да как ты смеешь! – Неожиданно сорвалась с места Аллочка, срываясь на крик. – Делаешь вид, что ничего не происходит! На твоем месте я бы давно собрала вещи и ушла отсюда! Будь у тебя хоть остатки совести – ты бы так и сделала.
Лека смотрела на нее во все глаза и тихонько улыбалась. Правым плечом она чувствовала дуновение холодного ветерка из неплотно закрытого окна, и этот холод поддерживал и давал силы.
– Мне жаль, что я тебя разочаровала, – сказала она, – но ты казнишь меня не за то, что я сделала сейчас, а за то, что я сделала когда-то. Та, старая Лека, не имела к тебе никакого отношения, и у тебя нет права осуждать ее.
– Ты скрывала правду!
– Да, – кивнула, – но эта правда не имела и продолжает не иметь к тебе никакого отношения.
– Не хватало еще, чтобы ты и ко мне начала приставать! – Возмущенно выкрикнула Аллочка.
Лека снова усмехнулась, на этот раз грустно.
– За все годы, что мы дружили, у меня бездна возможностей, так? Я не воспользовалась ни одной.
– Я думала, ты другая! А ты наркоманка, проститутка и… и…
– Ну? Продолжай!
Она спрыгнула со своего стола, подошла к Аллочке вплотную и уставилась ей в лицо таким взглядом, после которого в Таганроге обычно начинали бить.
– Давай, говори!
– И лесбиянка! – Закричала Аллочка, покрываясь пунцовыми пятнами.
– Допустим! – Крикнула в ответ Лека. – А теперь ответь мне, милая, каким боком это касается ТЕБЯ? До того, как я тебе рассказала, ты не видела ни малейшего признака ни моей наркомании, ни моей проституции, ни ориентации. И я знаю ответ, можешь не говорить ничего. Ты не можешь простить мне вовсе не все вышеперечисленное! Все гораздо проще. Ты не можешь простить мне то, что я оказалась другой. Не той, которую ты себе навоображала. Небось думала, что меня – такую хорошую девочку – бросил нехороший мальчик, и я из-за этого замкнулась? Или что злые родители выгнали меня из дома? И теперь, когда выяснилось, что все вовсе не так, тяжело признать, что твои фантазии остались всего лишь фантазиями, да?
– Ты меня предала! – Аллочка уже рыдала навзрыд, но никто не вмешивался – все смотрели на нее и Леку молча, подавшись вперед.
– Это ТЫ меня предала! – Рявкнула Лека. – Я думала, мы друзья, а оказалось, что мы друзья только на словах, и только до первых трудностей. Ты забыла все, что было между нами в реальности, и видишь теперь только то, что было со мной до тебя. И знаешь, детка… Мне не нужна твоя дружба. Я хочу чтобы рядом был человек, который будет любить меня такой, какая я есть, а не такой, какой он себе меня придумал. Тебе так хочется, чтобы я ушла? Чтобы не было живого напоминания твоей ошибки, так? Ведь светлая и добрая Аллочка не может дружить с наркоманкой и лесбиянкой – нет-нет, что вы! И наркоманка и лесбиянка должна уйти, чтобы светлая добрая Аллочка сделала вид, что ничего не было, дружбы не было, отношений не было.
Она кричала, видя, как гвоздями впивается каждое слово в Аллочкину душу, с каждым рывком что-то ломая в ней и вызывая новый приступ слез. Но ей не было ее жалко. Она мстила, и была жестока в этой мести.
– И я уйду, – уже спокойно сказала она, запечатывая этим окончательно свою речь, – но не потому, что тебе так хочется все спрятать и забыть. Я ухожу по другой причине. Все эти несколько лет я думала, что если я буду стараться, если я буду хорошей – меня полюбят, и я смогу забыть о старом, и жить как все – нормальной жизнью. А теперь я поняла, что это не сработало. Я – это просто я. Не Леночка, не бутерброд с кремовой розочкой, а просто я. Такая, какая есть. И если такая я вам не нужна – что ж, пойду искать место, где буду нужна. Не стоит ваша нормальная жизнь того, чтобы предавать себя и разукрашивать цветными красками.
Я благодарна вам за все, что было со мной здесь. Вам, Валентина Михайловна. И тебе, Аллочка. Пожалуй, это все. Не знаю, такого ли компромисса вы хотели, но другого у меня нет.
Она подождала секунду – может быть, кто-то захочет ответить? Но никто не захотел.
И уже выходя из актового зала, подумала вдруг: надо же, впервые в жизни мне действительно не хочется, чтобы меня останавливали.
На то, чтобы собрать вещи, ушло всего пятнадцать минут. И вот Лека уже стоит на пороге, одетая в джинсы и куртку, с рюкзаком за плечами и мобильном на шнурке, надетом на шею.
И все как раньше, много лет назад. И впереди снова долгий путь. Но на этот раз не погоня за мифическим счастьем, и не попытка забыться в бесконечных скитаниях. На этот раз она знала, куда отправится.
– Куда ты пойдешь? – Раздалось от двери, и Лека, рывком схватив Игоря за руку, прижала его к себе, крепко обняла и поцеловала в макушку.
– Искать себя, – ответила просто, – я всю жизнь убегала от себя, Гарик. Пришло время пойти к себе навстречу.
– Удачи, – кивнул он, и ей показалось вдруг, что он по-настоящему понял.
– Спасибо, – улыбнулась, – и прощай.
И ушла, раздвигая плечами январскую ночь.
Глава 5. Поиск.
…Что сделаешь ты, если однажды, посмотрев в зеркало, увидишь там совсем не то, что привыкла видеть каждое утро?
Поезд с шумом остановился на перроне Московского вокзала и зашипел, отфыркиваясь. Лека первая выскочила из вагона, и поправила на плече лямку рюкзака. В лицо ударил ледяной Питерский ветер, колючками впился в губы и ноздри, и затруднил дыхание.
– Привет, малыш, – улыбнулась Лека, – я скучала.
Она быстрым шагом прошла к зданию вокзала, миновала его огромный вестибюль, и, пройдя через площадь Восстания, повернула на Невский.
Идти ей было некуда, и она не понимала до конца, куда идет. Ноги сами выбрали направление – к Аничковому мосту, к Фонтанке, к Неве. Скрипели теплые ботинки, терлись друг о друга бедра, обтянутые джинсами, и давили на плечи лямки тяжелого рюкзака. Лека поплотнее натянула на уши оранжевую вязаную шапку и крепче замотала шарф.
Питер тревожил, дергал за нервы, заставлял утопать в воспоминаниях, но почему-то эти воспоминания были вовсе не о нем, а совсем о другом, далеком и потерянном городе, городе детства и городе любви.
Дойдя до Фонтанки, Лека равнодушным взглядом окинула дворец Белосельских-Белозерских, кивнула коням Клодта, и, окончательно замерзшая, шагнула в первую попавшуюся кафешку, окнами выходящую на реку.
– Что будете заказывать? – Симпатичная официантка в малиновом фартуке подскочила сразу, кинула на стол меню и приготовилась записывать.
– Кофе и булку, – даже не прикасаясь к затейливо переплетенной папке сказала Лека, – кофе крепкий, а булку вкусную.
Изобразив свое «фи» клиентам, которые заказывают так мало и так незатейливо, официантка удалилась, а Лека, стянув с головы шапку, уставилась в окно. На другой стороне реки в изморози и тумане виднелись старые Питерские дома. И она вдруг вспомнила, что где-то здесь, неподалеку, много лет назад жила ее Женька.
Маленькая и родная, сложная и простая одновременно. Сумевшая принять Леку во всем ее несовершенстве, защищающая ее ото всех и вся, и хранящая верность их дружбе.
Как же это было тогда? Они помирились, и отношения наладились вроде, и стало проще и легче дышать, и снова можно было видеться. А потом пришла осень, вернулись в общагу друзья, и началась война, но уже другая, война, в которой против Леки ополчился целый свет.
Кажется, первым тогда вернулся Виталик. Или Кристина? Но, как бы там ни было, ни один из них не обрадовался возвращению их дружбы.
Виталик выражал свое недовольство молча. Он демонстративно не замечал Леку, не здоровался с ней и не отвечал на вопросы. Кристина же, верная своим принципам, сохраняла нейтралитет, но периодически отпускала такие шпильки, от которых волосы вставали дыбом.
Но это было ерундой, и Леке было почти плевать на их мнение, если бы не странное чувство в груди, которое то и дело возникало при виде Виталика и Женьки вместе. Она ревновала, и отказывалась признать в себе эту ревность.
А где-то рядом, очень близко, ревновал еще кое-кто. Для остальных это было незаметно, но Лека видела, как сходит с ума Ксюха, как сжимаются порой до крови ее пальцы и на глазах выступают соленые слезы.
Однажды они сидели все вместе в Женькиной комнате, пили чай, и болтали. Лека как всегда забилась в угол, и смотрела оттуда злыми глазами как Виталик сажает Женьку к себе на колени, а та кормит его с рук печеньем.
– Кто едет на июльскую игру? – Спросила вдруг Кристина. – Давайте только без отмазок на этот раз!
– Никаких отмазок, – отозвалась Алла, – едем все.
Виталик с Женькой ничего не ответили – они поедали вдвоем одно печенье, практически касаясь губами и обнимаясь.
– Схожу за пряниками, – сказала Лека, опасаясь, что еще немного – и она вцепится ему в горло и разорвет его ногтями до кровавых ошметков.
– Я с тобой, – засобиралась Кристина.
– А я кружки помою, – вызвалась Алла.
Они вышли втроем, и разошлись по коридору: Алла направо, к умывалке, а Лека и Кристина – вниз, на вахту.
Шли молча. И только на площадке между первым и вторым этажом Кристина остановилась.
– Усмири свой пыл, – сказала она Леке, глядя на нее исподлобья, – из тебя только что искры не летят. Не надо портить Женьке жизнь.
– О чем ты?
– Ты знаешь, о чем. Я прекрасно вижу, как ты на них смотришь, и все остальные тоже видят. Виталик пока не очень понимает, но однажды поймет, и будет скандал. Оставь их в покое, Женька из-за тебя и так достаточно наревелась.
Лека вспыхнула, но ничего не ответила. Пошла вниз по лестнице, шаркая ногами в великоватых ей тапочках. Кристина осталась позади.
– Привет, теть Альбин, – сказала Лека, наклоняясь в окошко вахты, – дайте пряников.
– А что ты тут опять делаешь, Елена? – Поинтересовалась вахтерша, но пряники дала. – Опять через окно залезла?
Лека только подмигнула ей, и, подхватив пакет, пошла обратно.
У двери комнаты ее ждал сюрприз – дверь распахнулась, и прямо на нее вылетела зареванная Ксюха. Лека обхватила ее руками, прижала к себе и начала реанимировать, оттаскивая к подоконнику в конце коридора.
– Что случилось? Ксюха? Что?
А та захлебывалась рыданиями.
– Он говорил, что не любит ее, – кричала она, – что это только увлечение! Что он вернется, и будет со мной! А теперь, теперь… Теперь он сказал, что они вместе, и будут вместе.
– Тише, тише, – Лека обнимала ее за плечи и гладила спину, – ну что ты. Успокойся. Не стоит того этот козел. Найдешь себе и получше, нормального парня, который будет тебя любить, и которого будешь любить ты. Посмотри на себя! Он тебя просто не заслуживает. Ты вон какая красивая, и умная, и добрая, и глаза у тебя чудесные, и руки…
Она говорила невпопад, несла чушь, надеясь, что это поможет, и упустила момент, когда эти руки вдруг оказались у нее под рубашкой, а горячие слезы сменились на не менее горячий шепот.
– Ксюха, ты чего? – Она попыталась отодвинуться, но Ксюха не дала – вцепилась крепче, тыкаясь губами в шею и неловко тиская грудь.
Она ничего не отвечала, только продолжала целовать, и вдруг Лека почувствовала, что ее тело отзывается на ласки, возбуждение расплывается по плечам, спине, ягодицам.
Как в тумане всплыли в памяти слова Кристины «…однажды он поймет, и будет скандал… она достаточно из-за тебя наревелась…»
А Ксюха уже расстегнула джинсы, и забирается ладонью ниже и ниже, и видно, что она этого правда хочет, и пусть в этом нет ничего кроме секса – какого черта?
И Лека сдалась. Схватила Ксюху за руку, и утянула за собой в умывалку, на ходу задирая на ней футболку и впиваясь пальцами в горячую кожу.
Там она и трахнула ее первый раз – прислонив к подоконнику, практически при свете дня, не боясь, что кто-то может зайти и увидеть, и впервые в жизни идя на поводу у ничем больше не подкрепленного желания.
С этого дня они начали встречаться. Кристина ничего не сказала, а Виталик вдруг начал с ней здороваться, и разговаривать, да и Женька стала спокойнее и как будто счастливее.
И Леке было хорошо. Они теперь всюду ходили вчетвером – двумя парами, танцевали, обнимались, пели песни под гитару, и – самое главное – она могла постоянно быть рядом с Женькой, не боясь, что та исчезнет.
О Ксюхе она не думала совсем. Было приятно, что есть рядом кто-то, кто с обожанием смотрит на тебя, и ловит взгляд, и готов сделать что угодно, только попроси. И было сладко заниматься любовью не от случая к случаю, а каждый день. И спать на одной кровати, зная, что на соседней лежит Женька и слышит – ну конечно, слышит! – их возню под одеялом, и приглушенные звуки поцелуев, и стоны, и ласки.
И это желание что-то показать, эта ревность, казались Леке удивительными и странными – ведь саму по себе Женьку она не хотела. Быть рядом – хотела. Дружить – хотела. А любить – нет.
Но за ее любовь, за свет в ее глазах, за ее дружбу, была готова отдать полжизни. А может, и побольше, если бы потребовалось.
Официантка принесла кофе, и Лека с наслаждением сделала несколько глотков. Усмехнулась про себя:
– Стареешь, мать. Единственный наркотик, который тебе еще доступен – всего лишь кофеин.
Она скосила взгляд на шум рядом. Там сидела дружная туристическая семья – папа, мама и трое детей в сноубордических брюках и с рюкзаками громко спорили над картой, выбирая маршрут на сегодняшний день.
Леку охватила тоска. Она подумала вдруг, что если завтра умрет, то никто об этом даже не узнает. Никто ее не хватится, никто не будет искать… Подумают: ах, занесло ее опять куда-то в неведомые дали, устанет – вернется. А она не вернется уже никогда.
С последним глотком кофе и последним куском булки, она помахала официантке – принеси, мол, счет, и снова посмотрела на семью напротив.
– Вот и цена, – подумала, – ты обретаешь свободу, но теряешь возможность иметь по-настоящему близких людей. Или обретаешь людей и теряешь часть свободы.
Так было и тогда, в конце девяностых. Ей никто не был особенно нужен, и это было правдой, но это была еще не вся правда. И напевая под гитару грустные песни, чувствуя спиной Ксюхину щеку, Лека чувствовала – есть что-то еще. Что-то, чего ей пока не дано понять.
«Что-то еще» явилось в образе Юльки Светловой – красавицы, умницы, аспирантки с Женькиной кафедры. Лека увидела ее один раз, и почувствовала, как земля уходит из-под ног, и сердце жахает раскаленными ударами. Как во сне, она шла за Светловой по коридору, глазами лаская ее светлые волосы, точеные плечи, удивительно женственную походку и ходящие туда-сюда под легкой маечкой лопатки.
А когда Юля скрылась за дверью аудитории, чуть не завыла от разочарования.
Ох уж это «что-то еще»… От него Лека словно потеряла разум. Все ее мысли сосредоточились только на желании обладать этим чудом, забрать его себе и никогда не отпускать больше. Беда была только в том, что чудо быть забранным категорически не желало, более того – бежало от Леки как от поганой метлы.
Официантка принесла счет, Лека расплатилась, подхватила рюкзак, и снова вышла на Невский. После тепла кафешного воздуха, питерский ветер показался ей еще более холодным и пронзительным, но от воспоминаний внутри что-то согревало, будто теплую булочку засунули за пазуху.
Шагая к Дворцовой площади, она вспомнила, как первый раз подстерегла Светлову у корпуса «А», подошла к ней – краснея, смущаясь, и вручила букет цветов.
Юля не поняла. Она подумала, что Лека – ее студентка, и дарит цветы по какому-то сугубо академическому поводу. И тогда она сказала:
– Я Лека. Ты мне очень нравишься. Идем гулять?
И в этот момент впервые увидела себя глазами другого человека. Она стояла – высокая, растрепанная, с короткими волосами и в драных донельзя джинсовых шортах. С десятком фенечек на левой руке, и одной – вплетенной в прядку волос. С тремя сережками в правом ухе, и проколотой бровью. Стояла, и смотрела на Юлю, съежившись в ожидании вердикта. И он не замедлил последовать.
– Ты что? Я, и… Господи, конечно, нет! Как ты могла себе представить, что я?…
Больше слов у нее не нашлось, и как бы в подкрепление им, она размахнулась и швырнула букет. Он попал прямо в Лекину грудь, ударился и упал на асфальт.
Лека стояла тогда и слушала удаляющийся стук Светловских каблуков, и жар стыда и унижения затапливал ее с головы до ног.
– Сколько я тогда унижалась перед ней – не сосчитать, – улыбнулась она, переходя Невский у Казанского собора, чтобы пойти по левой стороне, – она в меня и букетами швырялась, и к черту посылала, и убегала, завидев меня на улице. А мне было наплевать. Почему же потом мне вдруг стало не наплевать?
Кажется, тогда она впервые усомнилась. Подумала – а вдруг я правда недостойна ее? Вдруг я действительно хуже, и не заслуживаю такого прекрасного человека?
И от этой мысли стало так горько, как не было с ней никогда до этого. Спасла Женька. Она разделила с ней эту печаль, безнадежность, отчаяние, держала за руку и давала сил. Осталась рядом.
Лека устала. Рюкзак уже ощутимо давил на плечи, и ноги ощущали всю его тяжесть. Надо было решать, куда идти дальше, а решать не хотелось. Ничего не хотелось делать, ни о чем думать, только с головой уйти в воспоминания и остаться там навсегда – там, где светило солнце, и даже среди туч рядом был кто-то.
Ей вдруг до боли захотелось, чтобы зазвонил телефон, и родной голос сказал: «Привет, чудовище. Я скучала». Но это было невозможно – даже если бы она захотела, даже если бы решилась, она не знала Лекиного номера. Да и никто не знал.
Присев на парапет у Мойки, Лека достала телефон из кармана и задумчиво пролистала контакт-лист. Всего лишь восемь фамилий, восемь имен. И только одного – самого важного – там не было.
Позади послышался смех. Лека обернулась, и увидела двух женщин – одну постарше, другую примерно ее возраста. Они кидались друг в друга какими-то шариками и хохотали, уворачиваясь.
– Недельный запас витаминов! – Завопила та, что была помоложе, и Лека вдруг ее узнала. Это была повзрослевшая, изменившаяся до неузнаваемости, Ксюха.
Миллион мыслей пронеслись в Лекиной голове. Что это? Случайность? Закономерность? Или ответ вселенной на то, о чем она думала весь день, да что там день – всю прошедшую неделю? И что теперь делать с этим подарком – спрятаться и сделать вид, что не узнала, или подойти, окликнуть?
– Ксюха! – Неожиданно для самой себя крикнула она.
Ксюха обернулась, секунду вглядывалась в Лекино лицо, и по изменившемуся выражению Лека поняла: узнала. Расплылась в улыбке, шагнула навстречу.
Они обнялись.
– Вот это встреча, – сказала Ксюха, – кто бы мог подумать.
Лека кивнула, и скосила взгляд на стоящую в стороне вторую женщину.
– Это кто? – Спросила зрачками.
– Ась, иди сюда, – от Лекиного взгляда не укрылось, с какой нежностью Ксюха взяла эту женщину за руку, и уже не выпускала ее ладони, – знакомьтесь. Это Лека, я тебе о ней рассказывала. А это Ася.
Темноволосая, кареглазая, немного полная – той полнотой, которая случается после сорока даже с очень стройными женщинами. Короткая шубка и джинсы удивительно шли ей, подчеркивая мягкость линий тела, его соблазнительные изгибы. И весь ее облик был таким же – мягким, расслабленным, теплым.
– Очень приятно, – грудным глубоким голосом сказала она.
Лека кивнула в ответ и перевела взгляд на Ксюху.
– Я тебя еле узнала.
– Это хорошо, – улыбнулась та, – я много сил приложила к тому, чтобы так было.
Это звучало загадочно, и вызывало много интереса.
– Выпьем кофе? – Предложила Лека.
Ася посмотрела на Ксюху, ожидая ее решения. А та задумалась на секунду прежде чем кивнуть.
– Давай. Только не сейчас, вечером. У нас пока свои планы.
Лека улыбкой скрыла разочарование.
– В восемь часов, здесь?
– Восемь тридцать. До встречи.
Ася помахала рукой, и они ушли дальше по Невскому, тихо о чем-то переговариваясь. А Лека вынула телефон и набрала Янин номер.
***– Ты просто засранка, Савина.
Яна сидела на подоконнике своей огромной кухни и смотрела, как Лека с жадностью поедает борщ из глубокой тарелки. Она ела так вкусно и так быстро, что хотелось немедленно налить ей еще, а потом еще наварить кастрюлю пельменей и их предложить тоже.
Она кивнула между двумя ложками, и продолжила есть. Изменилась. Худая, долговязая, волосы до плеч, и общий вид какой-то неряшливый, неухоженный. Джинсы – Яна проверила – не стираны неделю точно, а видавший виды рюкзак хорошо бы сразу выбросить.
Ну это ничего, скоро придет Серега – выберем ей что-то из наших вещей, отмоем, отчистим… Главное другое – глаза снова синие, и жизни в них много, хоть и повернуты они совершенно точно не наружу, а внутрь.
– Где ты шлялась? – Спросила Яна, когда борщ был съеден и Лека приступила к чаю с печеньем.
– В детском доме работала воспитателем, – пробормотала та, заглатывая чай огромными глотками.
– Там что, вас не кормили? – Удивилась. – И помыться негде было?
Лека рассмеялась, захлебнулась чаем, закашлялась. Яна спрыгнула с подоконника, чтобы похлопать ее по спине, да так и присела рядом на стул.
– Я несколько дней в пути, – сказала Лека, откашлявшись, – соскучилась по нормальной еде.
– Позвонила бы заранее, я бы пирог испекла, – проворчала Яна, – и вообще, дорогая, что за привычка звонить раз в два месяца, а потом опять пропадать?
– У меня были дела.
– Знаем мы эти дела, – она отхлебнула из Лекиной кружки, – рассказывай по порядку.
Лека рассказывала, Яна слушала. Иногда охала, иногда ахала, иногда вставала, чтобы включить чайник и налить еще чаю. В целом Лекина история ее ни капли не удивила – скорее даже обрадовала.
– Перестать изображать из себя то, чем ты не являешься – первый шаг к тому, чтобы освободиться, – сказала она, – так что все, что произошло – к лучшему.
– Я тоже так думаю, – кивнула Лека, и подмигнула, – Янка, мне срочно нужен психоаналитик? Будешь меня лечить?
Яна засмеялась и стукнула ее по носу.
– Дурочка. Нельзя брать в клиенты друзей. И мне кажется, тебе нужен не психоаналитик, а кое-что другое. Вернее, кое-кто.
И подмигнула тоже.
Лека вздохнула, но взгляд не отвела.
– Как дела у кое-кого? Ты в курсе?
Яна задумалась. Конечно, она была в курсе – в отличие от Леки, Женька звонила часто. Но что из ее новостей можно было рассказать? О Леке маленькой Лека старшая точно не знала, но было ли это тайной – вот вопрос?
– Не можешь сказать, да? – Догадалась Лека. – Просто скажи, у нее все хорошо?
– Да, – на этот вопрос Яна могла ответить, – более чем.
Ей стало неловко – нелегко знать что-то, что для другого человека жизненно важно, но не иметь возможности об этом сказать.
Подумалось вдруг, что если бы Лека узнала – это многое изменило бы.
– Какие планы? – Спросила она, отмахиваясь от ненужных мыслей.
Лека улыбнулась, грустно и задумчиво.
– Никаких. Сегодня вечером встречусь со старой подругой, а дальше пока не знаю.
Яну будто ветром смахнуло, она вскочила на ноги и возмущенно спросила:
– С какой еще старой знакомой? С Кошарой?
– С Кошарой? – Удивилась Лека. – Нет, зачем мне с ней встречаться? С подругой по универу, с Ксюхой.
Отлегло. Но за секунду до этого в Яниной голове пронеслось несколько тысяч картинок о том, как Лека возвращается к старой жизни, и катится по наклонной.
А причина этих переживаний вдруг одним глотком допила чай и засобиралась в путь.
– Ты вернешься? – Только и успела спросить Яна.
– Не знаю, – был ей ответ.
***В половине девятого она была на месте – встала на мосту, глядя на нагромождение льдин внизу, в Мойке, и долго смотрела на них не отрывая взгляда. Ждала.
Ксюха появилась неожиданно – подошла сзади, обняла за шею и, обойдя Леку, заулыбалась.
– Раньше ты никогда не опаздывала, – сказала Лека.
– Все меняется, – ответила Ксюха.
Вопреки ожиданиям, Аси с ней не было. Они вдвоем прошли по Невскому, выбрали сверкающую огнями «Идеальную чашку», и заняли столик у окна.
Лека молча наблюдала, как Ксюха аккуратно вешает на плечики стильное пальто, распутывает белоснежный шарф, поправляет идеально уложенные волосы. Рядом с ней любой почувствовал бы себя засаленным пацаном, только вернувшимся с прогулки, а уж Лека в ее грязных джинсах – и подавно.
Она смотрела на эту – теперь уже женщину – и недоумевала, куда подевалась угловатая девчонка, запутавшаяся и рыдающая по поводу и без? Куда подевалась ее напускная бравада, циничность, прячущая добрую душу? И главное, куда подевалась их общая молодость?
– Кто такая Ася? – Лека задала мучивший ее вопрос сразу же после того, как официантка принесла им кофе в красивых белоснежных чашках.
Ксюха немного помедлила прежде чем ответить, но Лека видела – это не более чем позерство. Желание добавить еще немного стильности в их встречу.
– Женщина, которую я очень люблю, – просто сказала она, и простота этих слов смазала все остальное.
Нельзя сказать, что Лека не ожидала чего-то подобного, но все же была удивлена.
– И давно ты ее любишь? – Вырвалось у нее.
Ответ ошеломил еще больше.
– Практически всю жизнь.
Это все меняло, это рушило все представления Леки о мире, о людях, о Ксюхе и обо всем, что было тогда.
– Но ты же… А как же Виталик?
Ксюха опустила глаза, по щекам ее разлился румянец.
– Виталик был попыткой доказать себе, что я нормальная. Я много сил вложила в эти отношения – наверное, именно поэтому разрыв был настолько болезненным.
У Леки голова пошла кругом.
– Но как же так? А остальные твои мужики? Я никогда не могла подумать, что ты на самом деле… Ладно я, со мной все понятно. Но ты?
– Лека, – Ксюха протянула руку поверх стола и накрыла Лекину ладонь, – милая, мне было очень хорошо с тобой и в роли любовницы и в роли друга позже. Но, прости конечно, ты ни хрена обо мне не знала. Никто из вас не знал.
За этим должна была последовать, наверное, исповедь – долгий рассказ о том, как есть на самом деле, как было и как могло бы быть, но ничего такого не произошло. Ксюха сменила тему и начала распрашивать Леку о ее жизни. Та не возражала.
Она рассказала ей все. О Питере, Марине, наркотиках. Рассказала о Саше и обо всем, что было после. И о Жене рассказала тоже.
И стоило ей упомянуть ее имя, как дернулся уголок Ксюхиного рта, а на лбу появилась складка.
– Что? – Спросила Лека, толком не понимая даже, о чем спрашивает.
– Господи, – Ксюха засмеялась, но видно было, что ей ни капли не смешно, – если бы ты знала, КАК я ее ненавидела.
– За что?
– За то, что у нее было все, о чем я могла только мечтать. Ей так легко все давалось! Ее любили, с ней дружили, и она знала, чего хочет. Она получила Виталика, она получила Кристину, она получила тебя.
– Ксюх, – Лека сделала глоток и покачала головой, – я понятия не имела, что тебе все это было нужно.
Ксюха отсалютовала чашкой и кивнула:
– Я же сказала: никто из вас ни хрена обо мне не знал.
Лека посидела немного, вслушиваясь в музыку в зале и глядя на холодный Невский.
– Как вы встретились с Асей? – Спросила.
– Мы встречались сотни раз, – ответила Ксюха. Она вдруг сделалась задумчивой и грустной, – встречались, и прощались, прощались и встречались… Две тысячи разных Ксюш и две тысячи разных Ась. И каждый раз это было навсегда. По крайней мере для меня.
Это звучало до одури загадочно, но переспрашивать не хотелось. Леку вдруг пронзила безумная надежда – а вдруг?
– Ксюха, – она вся подалась вперед над столом, – как тебе удалось?
– Что именно? – Удивилась Ксюха.
– Как тебе удалось найти свой путь? Ты же счастлива, я вижу. Скажи мне, как?
На этот раз она долго молчала – смаковала кофе, разглаживала складки на пиджаке. Отвлекалась на приходящие смс. Лека ждала. Все ее тело пронизывало током нервозности, даже нога под столом слегка подергивалась.
– Я много раз ошибалась, – наконец, ответила Ксюха, – и много раз думала, что сошла с пути, что иду не туда, куда хочу, что все это бессмысленно и глупо. А потом…
– Что? – Вырвалось у Леки.
– А потом я действительно с него сошла. И поняла, что все эти пути – хрень собачья. Знаешь, почему?
– Ну?
– Потому что они ни на метр не приближали меня к тому, что снилось мне в детстве.
Она отвернулась и снова принялась набирать смс. Лека сидела, ошеломленная. И это – все? Это – смысл? Это – правда?
– Это моя правда, – ответила на незаданный вопрос Ксюха, – возможно, твоя будет другой.
Тупик. Снова тупик. Лека ощутила его всем телом – будто плечами уперлась в стены, а лбом – в еще одну. Отчаяние и тоска захлестнули ее с ног до головы и впились иголками в сердце.
Ксюха наверное почувствовала – потому что отложила телефон, пересела поближе к Леке и обняла ее за плечи.
И стало так тепло и хорошо, как не было уже давно. Лека уткнулась в Ксюхину шею, расслабила мышцы и задышала легко и спокойно. Их ее глаз полились слезы, но она не обращала на них внимание.
– Помнишь нашу осень? – Тихо зашептала Ксюха прямо в ухо. – Мы с тобой, Виталик и Женька? Такие молодые и такие счастливые. Ты вечно таскала с собой гитару, а я обожала сидеть рядом с тобой, и обнимать тебя, и ни о чем не думать. А помнишь, как мы с тобой постоянно пытались уединиться, и не получалось, потому что к тебе было нельзя, а в нашей комнате вечно болталась Женька, при которой ты отказывалась заниматься любовью. Но когда удавалось – это было чудесно, и ты была такая нежная, и страстная. Ты открыла во мне сексуальность, знаешь об этом? Помогла понять, что все это – не извращение, а что-то чудесное и волшебное.
– Что – это? – Всхлипнула Лека.
– Любовь к женщине, – Ксюхино дыхание согревало ухо, а руки гладили плечи, – знаешь, Лек, об этом ты тоже не знала, но первой моей женщиной была не ты.
– А кто?
– Ирка. Помнишь Ирку? Да помнишь, конечно, ведь она тоже прошла через список твоих побед. Она была первой.
Лека почему-то даже не удивилась. Этот вечер был наполнен открытиями, но сейчас Ксюхин голос просто успокаивал, убаюкивал и не давал возможности поражаться и округлять глаза.
– Она трахнула меня практически силой, и это было прекрасно, но наутро я испугалась до безумия. Для меня то, что люди вокруг узнают, было таким кошмаром, что ты даже представить себе не можешь. Я оттолкнула ее, а потом сделала то, за что мне до сих пор стыдно.
– Подожди, – Лека отодвинулась и посмотрела Ксюхе в глаза, – так это была ты? Ты распустила эти слухи?
Она не отвела взгляда, только складка у губ стала жестче.
– Я. То есть технически не я, а Виталик, но ему сказала именно я.
И все-таки ей удалось. Лека была поражена.
Ирку тогда было очень жаль: против нее ополчилась вся общага, да что там – весь студгородок. Ярлык приклеился намертво, и насмешки преследовали ее несколько месяцев. Единственная, кто тогда продолжил общаться с ней, была Лека.
Значит, все это – Ксюха. Вот тебе и тихая девочка с доброй душой.
– Я пережила все это тяжело, – сказала она, отстраняясь от Леки, – поэтому если хочешь меня осудить – валяй, но это ничего не даст. Самым суровым обвинителем я себе уже была, теперь предпочитаю роль защитника.
Вместе с креслом она отодвинулась назад. Говорить было не о чем – все вопросы были заданы, и ответы прозвучали, даже больше чем вопросы. Но уходить не хотелось – слишком тепло и спокойно было рядом, слишком умиротворенно и ласково.
Зазвонил телефон. Лека метнулась взглядом, но тут же вздохнула. Ксюхин.
– Да, Ась, – заговорила та в трубку, – мы уже заканчиваем, скоро будем расходиться.
Помолчала, слушая.
– Я поняла. Не понимаю только, почему его фокусы до сих пор тебя так беспокоят.
Лека смотрела на нее внимательно, но ни единая черточка не дрогнула на красивом лице.
– Я не собираюсь бегать и искать его по Питеру, – продолжила Ксюха, – и тебе не разрешу. Попадет в беду – позвонит, не первый раз же.
Она снова помолчала.
– Понимаю. Но пока ты поддерживаешь эту игру, он будет в нее играть.
И тут невидимая Ася сказала что-то, от чего вдруг лицо Ксюхи разгладилось, а глаза стали мягкими-мягкими, словно растаявший воск.
– Хорошо, – сказала она, – возьму машину и поедем. Позвони пока этому юноше, как бы его там ни звали, и спроси, куда понесло наше великовозрастное чудовище. По крайней мере, будем знать, с чего начинать.
Она положила трубку и посмотрела на Леку.
– Тебе пора, да? – С грустью спросила та.
– Да. Лек, я была очень рада тебя увидеть, и надеюсь увидеть тебя еще не раз. Я знаю, что не помогла тебе, но ты должна понимать, что в том, где ты сейчас находишься, кроме тебя самой, тебе никто не сможет помочь.
– О чем ты?
– Ты ищешь ответы снаружи. А все они находятся внутри. Ты ищешь людей, надеясь через них найти себя, но это бессмысленно, пока ты будешь продолжать убегать. Остановись. Ты спрашивала меня, как мы встретились с Асей. Прежде чем я смогла встретиться с ней, мне пришлось встретиться с собой – и, поверь, это была не самая приятная встреча в моей жизни. Но только так, увидев себя, приняв себя, избив себя месяцами уничижения и обласкав годами любви, ты сможешь узнать, кто ты и зачем ты.
Лека слушала все это с бешено колотящимся сердцем. А Ксюха спокойно встала, надела пальто, расправила шарф, и, нагнувшись, легко поцеловала ее в губы.
– Я желаю тебе удачи. И верю, что все будет хорошо. Звони мне, когда захочешь.
Положила на стол визитку, и ушла, овеваемая полами пальто и шлейфом духов.
Лека осталась сидеть.
Глава 6. Память.
Лека провела в Питере две недели. С Ксюхой больше не встречалась – видела их с Асей в магазине на Невском, но подходить не стала. Издали полюбовалась, как они вместе выбирают что-то на вешалках, смеются, смотрят друг на друга счастливыми глазами, и пошла своей дорогой.
Яне звонила, но на все предложения встретиться отвечала отказом. Сторонилась людей, дни проводила в бесцельных прогулках, а ночи – на подоконнике своего дешевого гостиничного номера на Черной речке.
Она больше не гнала от себя воспоминаний – напротив, погружалась в них целиком, заново проживая то, от чего когда-то убегала и пряталась.
Самым тяжелым было вспоминать о Женьке. Светлова, вошедшая вдруг в память, никак не хотела оттуда уходить, и все бы ничего, но ее появление тянуло за собой новые и новые волны мыслей и чувств, далеко не каждое из которых было приятным и радостным.
В тот месяц они уже давно жили с Женькой семьей. Леке нравилось засыпать и просыпаться вместе, нравилось читать одну книгу на двоих и ходить в магазин за продуктами. И все же что-то тянуло и томило ее, она не могла признаться себе в этом, но, кажется, просто начинала скучать. Все было таким размеренным, спокойным, уютным и… ужасно скучным.
Одинаковые дни, одинаковые ночи. Когда на пороге их квартиры появилась Юля – это было неожиданно и волнующе. Лека смешалась, скомкано поздоровалась, и сбежала вглубь квартиры, прекрасно понимая, от чего так бьется сердце и боясь этого.
Позже, вечером, они со Светловой вдвоем сидели в подъезде на холодных ступеньках, курили и разговаривали, избегая коснуться даже локтями.
– Как ты живешь? – Спросила Юля, и у Леки мурашки побежали от затылка к бедрам.
– А ты?
Юля достала еще одну сигарету, и жестом попросила прикурить. Лека щелкнула зажигалкой, и, замерев, смотрела, как Светлова ковшиком накрывает ее ладони, защищая огонек от ветра, которого здесь не было, да и быть не могло.
Она прикуривала на несколько секунд дольше обычного, так что кончик сигареты уже начал гореть, потом отстранилась, втянула дым и выпустила его тонкой струйкой между приоткрытых губ.
– Сходим куда-нибудь? – Предложила тихим голосом.
– Куда? – Лека прикурила тоже, и тут же закашлялась. Она чувствовала себя неловким угловатым подростком, сидящим рядом с женщиной из собственных эротических фантазий. Ей казалось, что на фоне красивой Светловой она мало того что некрасивая. Так еще и резко поглупела.
А Юля тем временем повернулась к Леке лицом и сказала:
– Ко мне в гости. Кино посмотрим.
Сбывалось то, о чем Лека бредила и мечтала, сбывалось стремительно и ярко, и от этого было немного страшно.
Мелькнула мысль «а как же Женька», но что такое эта мысль по сравнению со сбывающейся мечтой, до которой осталось только дотянуться рукой, и которая сама постучалась в твою дверь.
Потом они шли по Таганрогу, вдвоем, и Светлова вдруг взяла Леку за руку – сама взяла, и не убрала руку до самого подъезда, и гладила ладонь, и перебирала пальцы.
И дул легкий ветер, и играла с ногами пыль на асфальте, и в ушах звучала музыка, а запах духов так опьянял, что остатки разума покинули Лекину голову, и больше уже не возвращались.
Они пили что-то у солнечных часов – кажется, шампанское, и целовались, и не хотели размыкать объятий. И губы Светловой были такими сладкими и нежными, как может быть сладкой и нежной только несбывшаяся и чудом вернувшаяся к тебе мечта.
А поздно вечером, ввалившись домой, вдруг засмущались и неловко топтались на пороге комнаты, пока Лека не поняла, что все изменилось – теперь главная она, и от нее зависит, что будет дальше, и будет ли вообще.
Ощущение могущества и силы опьянило ее сильнее шампанского, по телу затанцевали огоньки страсти и счастья. Она помедлила, прежде чем поцеловать Юлю, и долго смотрела на нее пристальным и проникающим взглядом.
В этом взгляде было все – ожидание, воспоминания о былом, предвкушение и обещание того, что уже скоро, очень скоро случится здесь, в этой комнате, на этой кровати, а может и не только на кровати, а где угодно, как угодно, но – без сомнения – долго и страстно.
Она раздевала Юлю медленно, нежно, целуя живот, грудь, бедра. Гладила, щекоча пальцами, и шептала ласковые слова. Ее тело оказалось точно таким, как мечталось – гладким, теплым, с чудесными впадинками и изгибами, со следами от загара и маленькими родинками.
И был секс, в котором Лека вела, а Юля отдавала себя целиком – постанывая, изгибаясь и двигаясь навстречу умелым рукам. Она обнимала Леку за шею, горячо дышала ей в ухо, и шепотом – тихим-тихим – просила еще. Она пыталась брать инициативу в свои руки, но не сопротивлялась, когда Лека не отдавала, прижимая ее руки к постели и нависая сверху.
Кончая, она отворачивалась и сжимала губы в тонкую полоску, не издавая ни звука, а потом прижималась к Леке – горячая, мокрая, и отдыхала на ее плече, успокаиваясь и предвкушая продолжение.
Утром они вылезли из кровати, и отправились в душ, в котором все продолжилось, а вечером Лека съездила к родителям, забрала остатки своих вещей и снова уехала к Светловой.
Думала ли она в эти дни о Женьке? Нет. Ни единой мысли о ней не пробралось в ее голову – все там было занято ощущением полета и счастья. Говорили ли они о ней? Не говорили, предпочитая проводить время в тесных объятиях, для которых не нужно никаких слов.
Светлова ничего не говорила, но Лека начала задумываться о будущем. Ей хотелось дотянуться, стать на равных, и потому она отправилась узнавать насчет поступления в институт и устраиваться на работу.
Денег катастрофически не хватало – пока жили с Женькой, тратили мало и разумно, а теперь Лека постоянно носила домой то цветы, то шампанское, то еще что-то приятно-женское.
С Женей они столкнулись на пороге общаги, когда Лека выходила, с очередной заемной суммой и размышляла, в какое кафе сегодня поведет Юлю.
Встреча эта была неожиданной, и пугающей. Лека стояла, смущенная и придавленная появившимся вдруг откуда-то чувством вины, но Женька вела себя так, словно ничего не случилось – распросила про дела, рассказала про свои. Лекины глаза не хотели, но все же замечали и ее затравленный взгляд, и осунувшееся лицо, и заплаканные глаза. Что-то внутри кричало приглушенно, издалека: господи, это же Женька! Мелкая Женька, маленькая и твоя. И ей плохо! И виновата в этом ты, и только ты!
И она развернулась и ушла. Ушла от этого взгляда, от этого крика, от этого чувства.
Шла и говорила себе:
– Я не виновата. Чувства приходят и уходят, это жизнь и ничего тут не поделаешь. Мы были вместе пока любили, а теперь это прошло и нужно идти дальше.
Но как бы то ни было, червячок сомнения с этого дня плотно поселился в ее сердце. Ощущение всемогущества уходило, и вдруг оказалось, что кроме него больше ничего нет. Разговаривать со Светловой ей было не о чем, а секс после первых нескольких раз стал скучным и однообразным.
– И я пошла искать могущество в других местах, – жестко сказала себе Лека, прогуливаясь вдоль Фонтанки со стаканом горячего кофе в руках, – Светлова, кажется, так и не поняла, почему я ее бросила, да я и сама тогда не понимала. Глупая девчонка. Уехала в командировку, и понеслось – каждый день новая девушка, желательно натуралка, потому что с ними ощущение могущества было острее, много работы, много алкоголя, много драйва и сотни разбитых сердец. Господи, какой же тварью я была, и какой стала после…
А после она вернулась в Таганрог и с удивлением обнаружила, что жизнь здесь продолжалась и без нее. Оказалось, что Женька встречается с Шуриком, Светлова тоже себе кого-то завела, и никто по ней здесь не скучал и не ждал тоже.
Утешилась быстро – новая работа, новые девушки, новые победы. И только все чаще проходила мимо Женькиного дома вечерами, смотрела в окна, видела свет, и долго стояла, глядя на него и не понимая, зачем стоит.
В новогоднюю ночь напилась. Смотрела на друзей, на Женю, на Светлову, и ощущала как что-то липкое и противное поднимается от живота к горлу, растекаясь по нему мерзкой рвотой.
Что-то пошло не так. Что-то в ее чертовой жизни просто пошло не так.
И от этого стало так страшно, что она рванулась вглубь квартиры, посмотрела на комнату, где раньше спали они с Женей, и где теперь жила Кристина, и вдруг услышала из ванной сдавленные всхлипы.
Плакала Женька – тихо, уткнувшись носом в махровый халат. И Лека сделала то, чего никак нельзя было делать, невозможно было, запретно, и все же сделала – обняла ее и начала целовать, не обращая внимания на протестующие всхлипы.
Эту ночь она запомнила плохо. Не было ни особенной страсти, ни нежности. Женька отдавалась ей с отчанием обреченного, очень грустно и горько, и от этой горечи было еще больнее. С ней было по-другому, но, черт возьми, с ней всегда было по-другому. Больно и сладко, горько и как будто по любви. И когда она заплакала в конце, отвернувшись от Леки и утыкаясь в подушку, на нее стало невозможно смотреть – эта подергивающаяся голая спина, эти лопатки, напряженные плечи, спутанные волосы, все это избивало Леку таким чувством вины, которое оказалось ей не под силу.
– И я сбежала. Утром на нее вообще было невозможно смотреть, и я сбежала, как трус, как самый худший предатель.
Но убежать навсегда не смогла. Ее как магнитом тянуло к Женьке, к ее рукам, губам. И она пришла снова. Ночью, когда все спали. Молча кивнула и за руку потянула в постель. Женя не сопротивлялась. И тогда она стала приходить снова, и снова, и снова.
– Я не думала тогда, чего это стоит ей, моей маленькой Женьке. Я просто хотела и брала то, что хотела. Говорила ей, что не люблю ее, что все это несерьезно, просто дружеский секс. И сама не понимала, что творю.
Но настал день, когда от чувства вины и неправильности происходящего оказалось невозможно больше прятаться. И Лека сбежала снова.
Решила строить свою жизнь, отдельную, и вся отдалась этому строительству. Вот только гуляя с кем-нибудь, все чаще выбирала маршрут, проходящий мимо Жениного дома, и все чаще останавливалась покурить или просто просила: «давай посидим немного, посмотрим».
– Не раз и не два я думала о том, чтобы вернуться, но страх потерять свободу был сильнее. Мне все казалось, что она в этом и есть – жить как хочешь, спать с кем хочешь, не быть привязанной ни к кому и ни к чему. Наверное, я просто уже тогда чувствовала, что Женя – это навсегда, и сопротивлялась этому как могла.

+1

46

Лека сама не заметила, как дошла до старой Голландии. По щекам ее текли слезы, и остывали ледяными комочками. Столько лет прошло… Столько чертовых лет. А она по-прежнему не понимает, куда идет и чего, черт побери, хочет.
Живот скручивало в узел. Она понимала теперь, ЧТО натворила тогда, и от этого понимания хотелось умереть.
– Какая же я тварь, – сказала Лека, глядя на голые деревья острова и железные трубы, – что же я натворила…
Она не помнила, как добралась до гостиницы, как вошла внутрь. Опомнилась только, обнаружив себя сидящей на полу с сигаретой в руках и плачущей навзрыд.
Глава 7. Боль.
Она пришла утром, стоило Леке открыть глаза и сделать глубокий вдох. Рывком поднялась из груди к глазам и затопила собой все. Та секунда, маленькое мгновение между сном и явью, в которое она не успела вспомнить, не успела почувствовать и осознать, на многие дни осталось для нее единственным якорем, удерживающим ее в этом мире.
Пачка сигарет на столе оказалась пустой, зато стакан – полным. Лека вынула из него самый длинный окурок и закурила, втягивая в себя горький дым. Желудок отозвался горькой болью и резью, но Лека была этому рада – боль была искуплением, наказанием, хоть и недостаточным.
Она села на пол, спиной к батарее, и закрыла глаза.
– Какое же ты, оказывается, дерьмо, Савина.
Вот теперь она с непоколебимой ясностью поняла, о чем говорила Ксюха. Нет более жестого обвинителя, чем ты сам, когда осмеливаешься посмотреть на свою жизнь широко раскрытыми глазами.
Можно обмануть кого угодно, но начав говорить правду себе – уже не остановишься, и не вернешь время назад.
– Что было потом? – Сама себя спросила Лека. – Потом я дошла до ручки. Очередная девушка оказалась очень похожей на Женьку, и я сдалась. Пошла к ней и попросила вернуться. Несла какой-то бред, уговаривала, обещала, но она отказалась. Моя маленькая Женька оказалась сильнее меня в сто раз и честнее в триста. И тогда я сделала еще одну ошибку.
Это было снова побегом. Тогда она этого не понимала, а теперь понимала точно. Побег от одиночества, которого, как оказалось, она боялась больше всего на свете.
И она пришла к Светловой, и принесла ей цветы, и говорила ей те же слова, что и Жене днем раньше. Разница была только в том, что Юля согласилась.
И они снова начали встречаться. Лека ждала момента, когда об этом узнает Женя, со смесью предсказания и страха. Но ничего не произошло. Женя тепло поздравила их, и только. Зато в глазах Шурика Лека ясно увидела облегчение.
Чертов ублюдок! Как она ненавидела его тогда…
Они часто стали гулять втроем – они с Юлей и Женя со своим ублюдком. Устраивали вечеринки, ездили на шашлыки. Лека с мстительным удовольствием рассказывала, как они с Юлей живут, как собираются покупать квартиру, как сделали ремонт. Но Женя не реагировала. Вернее, она улыбалась, кивала, радовалась, но это было совсем не то, чего хотелось Леке. И ей снова стало скучно.
Как-то ночью они с Толиком здорово напились. Он поругался с Кристиной и жаждал реванша, а Леке просто хотелось уйти куда-то из дома от надоевшей Светловой. И они отправились в один бар, потом в другой, потом в третий. Ближе к утру познакомились с парнем-татуировщиком, и Лека немедленно захотела себе наколку. Когда встал вопрос, что набивать, думала недолго. И с этого дня расцвела на ее плече птица, держащая в руках имя той, кого так и не удалось выкинуть из сердца.
С Юлей расстались тем же утром. До сих пор в ушах Леки стоял ее полный отчаяния крик и залитое слезами лицо. А перевезя вещи, она отправилась к Жене.
– Думала, она обрадуется. Чертова дура. Совсем не понимала тогда, что она просто не умеет радоваться чужой беде. Как она смотрела на меня… Я знала, что любит. Видела это. И все же она отказалась…
Они попытались дружить. Но невозможно было находиться рядом, и не иметь возможности прикоснуться, поцеловать. Леку тянуло к ней как магнитом, и однажды игры в дружбу кончились.
Снова был секс, и будто в бреду, снова и снова, повторяла Лека, что не любит, не любит, не любит, зная, что это не так и боясь признаться в этом самой себе.
– Как же звали эту девочку? – вспоминала Лека, выползлая из гостиницы в сторону ларька с сигаретам, корчась от рези в животе и поминутно останавливаясь передохнуть. – Яна, кажется. Я даже не была влюблена в нее, просто снова искала повод сбежать и нашла.
Женька отнеслась понимающе. Поддерживала, успокаивала, советовала. А Лека соблазняла Яну и понять не могла, зачем. Соблазнила – и бросила. И снова пошла к Женьке.
– Откуда в ней такая способность прощать? – Спросила Лека у зеркала, вернувшись в номер. – На ее месте любая послали бы меня к черту триста раз, а она прощала, и прощала, и прощала…
Только на этот раз было по-другому. Женька приняла букет, выслушала предложение и обещания, но лицо ее было каким-то другим.
А потом она поцеловала Леку и сказала:
– Я люблю тебя, но в мире есть много других вещей, кроме моей любви к тебе.
И ушла. И впервые тогда Лека почувствовала, что, как бы она себе ни врала, конец все-таки близок.
Он стал еще ближе, когда пришла Женька и сказала, что влюбилась и собирается хранить верность своему мужчине. Лека выслушала ее молча, не оборачиваясь и вцепившись пальцами в клавиатуру, чтобы не выдать волнения. Она испугалась. Она по-настоящему испугалась.
Несколько недель не виделись. Лека сходила с ума, не находила себе места. Глаза ей открыла Кристина. Сказала: «Дура! Ты просто ее любишь, вот и все». И оказалась права. Понять это было одновременно трудно и просто – как вернуться домой. Вот только дома ее больше никто не ждал.
Она предприняла еще одну попытку, она говорила, что любит, плакала, убеждала. Тщетно. Все было кончено. Она опоздала.
Женька уезжала поездом. Лека пришла на вокзал с Шуриком, улыбалась, пыталась шутить, но молоточками в ее висках звучало: «навсегда, навсегда, навсегда». Она теряла Женьку навсегда.
И обнимая ее последний раз, совершила, пожалуй, единственный честный поступок в своей жизни. Не стала просить остаться. Попросила вернуться. Когда-нибудь. Просто вернуться назад.
Она рыдала, лежа на полу около наваленной кучи окурков. Рыдала взахлеб, навзрыд, сердце словно вспомнило все, что чувствовало тогда, и теперь воспроизводило это снова.
– Я так сильно любила тебя, что думала – так будет всегда. – Шептала она сквозь слезы. – что ты всегда будешь в моей жизни, и будешь ждать, и верить. Я должна была тогда взять тебя в охапку и не отпускать. Унести домой, и быть с тобой, всегда быть с тобой. И не честностью я руководствовалась, когда отпускала. Трусостью. Я продолжала бояться, а ты продолжала жить, моя маленькая честная девочка. Все, что я сделала – я сделала сама. Это я потеряла тебя. Потеряла навсегда.
Она лежала так, пока над Питером не сгустились сумерки. Корчилась, рыдала, стонала, выпускав из себя всю боль, все отчаяние и разочарование собственной жизнью. А когда настал вечер, встала, и, покачиваясь, пошла к двери.
Теперь она знала, что ей нужно сделать.
Глава 8. Прощание.
…и свое отраженье в мутной глади воды
Я прицельно разрушу белой пеной слюны…
Ты приходишь в этот мир чистым, и все, что ты делаешь потом – покрываешь себя грязью, и пытаешься от нее отмыться.
Лека все поняла. Она превратилась в сомнамбулу, парящую между явью и памятью. Теперь она знала, что должна быть одна, чтобы не осквернить никого своей грязью, своей болью. Она знала так же и то, что за осознанием обычно следует освобождение. Но освобождения не было. И это означало, что до дна она еще не достала.
Она больше не искала ответов, теперь для нее пришло время искать вопросы. Часами она сидела перед зеркалом, разговаривала с собой, то и дело срываясь то в крик, то в слезы.
– Зачем мне нужна была Лиза? Чтобы не бить одной, чтобы спрятаться от темноты и страха. Я никогда не любила ее, но она была той, кто будет рядом, кто никогда не бросит.
– И кто никогда не сможет заменить мне Женьку.
– Но я пыталась. Снова начала лгать себе, старательно изображая из себя пай-девочку. Вела себя прилично, шла домой после работы и умирала от тоски и бессмысленности.
– Зачем была Светка?
– Затем же, зачем и все прочие Светки до нее и после. Я никто, пока мною не восхищаются. Сама по себе – я никто. Я есть только когда есть кто-то, говорящий мне, что я хорошая, умная, красивая. Это как наркотик – попробуешь раз, и невозможно остановиться.
– А еще она была нужна для побега. Я снова испугалась, и снова того же – а вдруг я привяжусь по-настоящему? А вдруг Лиза станет по-настоящему мне нужна? Я не была к этому готова.
Вся жизнь псу под хвост. Вся жизнь – беготня за теми, кто сможет объяснить, кто я и зачем я. Полжизни прожито, а рядом нет ни единого человека, которому я была бы дорога и который был бы дорог мне. Я сбежала от всех.
Потому что мне не нужны были трудности. Я не хотела их, я хотела только чтобы мне рассказывали, какая я. Ни в одном человеке я не видела человека. Кроме нее. Кроме нее одной.
Она знала, что должна сказать дальше. Слова нависали на губах будто пули, готовые выстрелить, и размозжить все в кровь, в хлам, в пепел. Она знала, но не могла сказать. Не могла заставить себя произнести это вслух, потому что произнеси – и вторая часть жизни тоже останется бессмысленным фарсом и погоней за химерой.
И все же она произнесла.
Сжав зубы, изжевав губы в кровь, распухшим языком:
– Даже…
Запнулась и все же продолжила.
– …даже Саша была всего лишь функцией.
И зарыдала опять, царапая пальцы, надрывая кожу на ладонях, подвывая и крича от подступившего горя.
Даже Саша. Даже она. Даже она была нужна не сама по себе, а как проводник, учитель, черт знает кто еще…
А следом пришла еще одна мысль, не менее страшная.
– …наверное, если бы она не умерла, ее я бы тоже бросила…
Пережевав и выплюнув. Взяв от нее все, что она могла дать. Выбросила бы на помойку и забыла навсегда.
О Марине Лека даже не вспомнила. С ней все было честно – обе использовали друг друга в равной степени. А вот все остальные заставляли сердце то и дело обливаться кровью. Открытия были сделаны, встреча случилась, и – черт, пророчица Ксюха, Леку не обрадовало то, что она увидела.
Сколько прожито лет, сколько прожито дней?
Это кто как считает, для кого как важней.
Что-то сделано мною, или сделано что-то
И что для себя, ну а что для кого-то…
Оставалось решить, что делать дальше. Больше всего на свете Леке хотелось просить прощения, но она понимала, что это снова будет бегством. Она решила испить свою чашу до самого дна, пройти до конца и муки совести, и чувство вины, и отчаяние.
Но она понимала – это займет немало времени. Теперь, когда острая боль прошла и теперь только вспышками пронзала тело, отвлекая от ноющей тоски, Лека знала: это надолго. Возможно, даже навсегда.
И она начала думать, где бы ей хотелось провести это «навсегда». Таганрог, Питер, Москва отметались сразу. Никаких знакомых – она должна быть одна в своей боли. Совсем одна, без никого.
Значит, заграница. Но какая? Куда она хочет поехать? Это было самым сложным.
Лека попыталась вспомнить, о чем мечтала в детстве, пока еще не обросла грязью с ног до головы и не превратилась в чудовище.
Стать космонавтом? Милиционером? Не то, не то… Звездой? О, ею она уже была, и назад не хотела совершенно точно. Что же тогда?
Серфинг. Это слово пришло в голову неожиданно, будто ниоткуда. Да, серфинг и правда был мечтой – еще со времен просмотренного в юности «на гребне волны». Но реальности в этой мечте было чуть…
– Какого черта? – спросила себя Лека. – вопрос не в том, реально ли это. Вопрос в том, чтобы сделать это реальным. Если это правда то, чего я хочу.
Ровно через 5 дней она улетела в Денпасар.
Глава 9. Встреча.
Лека шла на свой первый урок со смешанными чувствами. Первый раз за месяц ей предстояло разговаривать с людьми, да еще и с русскими.
Весь этот месяц она провела в снятой комнате на улице Бенесари, выходя утром из дома чтобы дойти до океана и возвращаясь вечером обратно.
Целые дни она сидела на песке у океана, смотрела на величественные волны, вслушивалась в гул, разговаривала с ним. Океан стал ее лучшим другом, союзником и одновременно любимым мужчиной. Лека чувствовала: он живой, он все понимает. И он действительно понимал.
За этот месяц ей стало немного легче. Боль притупилась, уже не пронзала на части, остатки ее плескались на самом дне сердца, и Лека знала: эти остатки будут самыми болючими, но время для них еще не пришло.
Сегодня она продлила на месяц визу. Ей ясно дали понять, что этот месяц будет последним – дальше нужно или оформлять рабочую визу, или улетать с острова. И она решила отправиться навстречу своей мечте.
Школу выбрала по вывеске – просто ту, что оказалась ближе всего, взяла с собой остаток сбережений и пошла записываться на занятия.
– Привет, – расплылась в улыбке девочка-администратор, – чем могу помочь?
Лека вздрогнула и отшатнулась. Русская речь звучала инородно и странно, но мало того – нужно было еще и отвечать!
– Я… Хочу научиться серфингу, – выдавила Лека.
Девочкина улыбка чуть потухла.
– Сегодня будет группа первого уровня, через час. Подождете?
– Я… Да.
Девочка записала ее имя и фамилию и махнула рукой в сторону дивана, стоящего напротив ресепшена. Лека с облегчением плюхнулась на него и обхватила свои колени. Сердце билось как бешеное, и хотелось немедленно убежать домой, и больше никогда ни с кем не разговаривать.
Школа постепенно наполнялась людьми. Приходили ученики, записывались, общались. Появились и инструкторы – двое спортивного вида парней в серферских шортах, держащихся на бедрах. Все веселились, смеялись, обменивались впечатлениями, и только забившаяся в угол Лека чувствовала себя чужой на этом празднике жизни.
Наконец, появилась еще одна девушка – черноволосая, красивая, она влетела в школу, бросила на стойку ключ от байка и расцеловала инструкторов.
– Кто первый уровень? – Обратилась к ученикам. – Одевайтесь!
Лека неловко слезла с дивана и следом за всеми пошла к шкафчикам с одеждой. Ей выдали длинные – по колено – шорты и обтягивающую лайкру с длинным рукавом. Она быстро натянула все это поверх купальника. Лайкра плотно обтянула тело, а шорты – видимо, это была местная мода, сразу вползли на бедра.
– Идемте выбирать доски! – Скомандовала инструктор.
Размер досок ошарашил Леку. В фильме показывали маленькие и плоские, а эти были огромными, обтянутыми чем-то мягким. Она всерьез засомневалась, на тот ли серфинг попала.
К счастью, не одну ее взволновал этот вопрос.
– А почему они такие огромные? – Спросил кто-то из учеников.
– Они же учебные, – рассмеялась девушка, – это чтобы вы сами не убились, и друг друга не поубивали.
Ответ Леку удовлетворил. Она подошла за своей доской последняя.
– Десяточку, пожалуй, – загадочно сказала девушка, и выдала Леке доску. Их взгляды встретились. Девушка улыбнулась. Лека отвернула голову.
Обхватив доски руками, ученики отправились на пляж. Лека тащила свою подмышкой, придерживая рукой. Было тяжело, от жары она обливалась потом.
На пляже стало легче – океан приветственно пошумел Леке навстречу и она подумала, что эти три часа занятия надо просто выдержать, а потом она снова придет сюда одна, и сядет на песок, и все будет хорошо.
– Итак, меня зовут Диана, и я буду сегодня вашим инструктором, – начала девушка, – вначале положите свои доски на песок, и садитесь на них, начнем с теории.
Она долго рассказывала о том, как образуется волна, каких видов они бывают, и чем отличаются друг от друга доски.
Лека слушала краем уха. Взгляд ее был обращен к океану, и все существо – тоже.
– А если вы не готовы слушать, вам лучше сразу отправиться домой, – Лека уловила раздражение в голосе Дианы, и нехотя повернула голову. Вся группа смотрела на нее, взгляды впивались копьями в кожу и мешали дышать.
– Извините, – пробормотала Лека, – я слушаю.
Настроение Дианы менялось, похоже, как направление ветра на пляже. Она снова улыбалась, но Лека не ответила на улыбку.
Следом за группой она улеглась на свою доску и начала отрабатывать вставание.
Легли, руки в локтях, уперлись, ногу на ребро, оттолкнулись, встали.
Диана ходила между досок и давала советы. Подошла и к Леке.
– Перемещай центр тяжести вперед, когда встаешь, – сказала она, и, взяв Леку за талию, показала, как.
От этого прикосновения по ее телу прошел заряд молнии. Она дернулась, отшатнулась и неловко упала на колени.
– Поняла? – Улыбнулась Диана.
Лека едва сдержалась чтобы не ударить ее ногой. Поднялась, легла на доску и продолжила упражнение. Она уже знала, что это будет ее последний урок – по крайней мере, в этой школе точно.
Наконец, тренировка кончилась и Диана скомандовала: «все в океан!». Ученики подхватили доски, привязали их к ногам резиновыми жгутами, и рванули в полосу прибоя. Лека зашла последней. Она опустила доску на воду и погладила налетевшую волну. Ее охватил восторг и радость.
– Привет, мой хороший, – сказала она шепотом, и следом за всеми пошла по песку, раздвигая ногами водную гладь.
Диана остановилась на глубине по пояс, и принялась распоряжаться:
– Сейчас все ложимся на доски, подальше друг от друга, и ждем, пока разобьется волна и покатит перед собой пену. Инструктора будут подталкивать вас сзади, и как только почувствуете, что доска едет – начинайте пробовать вставать. Ничего не бойтесь – большие волны так близко не подходят, так что вам ничего не угрожает. И не бойтесь падать – по началу это будет случаться с вами очень часто.
Так и вышло. Стоило Леке почувствовать, что доска начинает стремительно двигаться вперед, как она упиралась ладонями, ставила ногу на ребро, отталкивалась, и… Падала в воду.
Через час бесплодных попыток она почувствовала, что жутко устала. От постоянного хождения в океан через волны, болело все – ноги, руки, спина.
В очередную попытку рядом вдруг оказалась Диана. Она встала рядом с лежащей на доске Лекой и прищурилась.
– Ты слишком далеко ставишь переднюю ногу. Ставь ближе и выравнивайся сразу как встанешь. И лежишь неправильно.
Она ухватила Леку за ноги и потянула к краю доски. И снова от пяток к затылку прошел заряд тока. Лека вздрогнула и инстинктивно дернулась. В следующую секунду доска вместе с ней рванулась вперед, она уперлась ладонями, отжалась, выбросила ногу и вдруг встала.
Восторг охватил ее, и понес вместе с волной. Это было так восхитительно, как будто целый мир на удивительно долгие мгновения стал принадлежать ей одной, как будто океан из друга и любимого превратился в самого трепетного союзника и проводника.
Она неслась вперед, и уже в полосе прибоя, падая с доски в воду, почувствовала, что, кажется, счастлива.
После урока все вместе тащили доски в школу, мокрые, возбужденные, усталые. Громко обменивались впечатлениями, смеялись. И снова Лека шла позади всех – обессиленная, едва передвигающая ноги, и почему-то вдруг счастливая.
В школе она встала под струю пресной воды, бьющей из крана, и с наслаждением закрыла глаза. Вода смыла соль с кожи и оставила лишь легкую усталость.
– Кто хочет, приходите вечером на йогу, – услышала она, – занятия йогой очень помогают подготовить тело к серфингу.
Лекины мышцы отозвались на это сообщение сладкой болью. Она сдала одежду и, ни с кем не прощаясь, ушла.
То, что эти мысли были ошибкой, она поняла, едва переступив порог школы. Никакой толпы не было, на диване сидели две девочки, и еще одна, перегнувшисьлш через стойку ресепшена по пояс, что-то искала на полке.
– Готовы? – девушка из-за стойки перегнулась обратно, и Лека с неудовольствием узнала в ней Диану. – Разбираем коврики, и вперед.
И снова умолимое желание сбежать чуть было не сорвало Леку с места, и снова она сдержала порыв. Взяла резиновый коврик, следом за девочками обогнула здание школы, и оказалась на зеленой, спрятанной среди деревьев, полянке.
За свою жизнь Лека ни разу не видела такой красоты – белые цветы магнолий украшали сочные зеленые листья деревьев, трава была словно ковер – ни единой сухой травинки, только зелень и свежесть. Запах стоял такой, что умереть можно было от сладости с легкой кислинкой.
Диана, а следом за ней и девочки, расстелили свои коврики и встали рядом с ними.
– Тянемся к солнышку.
Все подняли руки вверх и начали тянуться. Затем Диана показала несколько ассан, и Лека послушно выполняла их вместе со всеми. Мышцы растягивались, легкая боль не мешала, а лишь добавляла удовольствия.
Краем глаза она посматривала на Диану, и против воли восхищалась ее гибкостью – казалось, что ее тело сделано из каучука, и способно согнуться как угодно, да хоть в два раза сложиться.
Учителем она оказалась хорошим – мягко исправляла ошибки, помогала, и все с улыбкой, с теплом.
– Нагибаемся, тянемся к ногам, глубоко дышим. Когда будете серфить на больших волнах, это будет хорошим подспорьем. А кто не собирается серфить на больших волнах, сможет поразить гибкостью своего мужчину.
Когда пришло время ассаны, в которой нужно было лежа на животе обхватить лодыжки ладонями и тянуться, Лека уже выдохлась. Диана помогла и ей – взяла за голени и потянула.
– Давай, давай, – подбадривала, – тянись сильнее.
Лека старалась изо всех сил. И в какой-то момент вдруг почувствовала: получилось! Мышцы расслабились, боль ушла, и по телу разлилось блаженное тепло.
– Молодец, – сказала Диана, похлопала Леку по бедру и отошла к другим девчонкам.
С этого дня йога прочно вошла в Лекину жизнь. А серфинг стал ее основой.
Теперь каждое утро она делала зарядку и шла на занятия. Училась правильно грести, различать волны, вставать на доску. Инструктора постоянно менялись, но почему-то только Диана неизменно привлекала Лекино внимание и заставляла испытывать эти странные волнующие чувства от любого прикосновения.
А прикосновений было много. Если на серфинге инструктора менялись, то йогу неизменно преподавала она, Диана. И, исправляя ошибки, то и дело касалась то ноги, то руки, а то и бедер и талии.
Лека не думала об этом, и не искала смысла – она просто жила, стараясь не размышлять о будущем, а оставаться в настоящем.
Хуже становилось ночью, когда она лежала без сна в своей узкой кровати, и рассматривала комнату под визги варанов и шебуршание невидимых глазу животных снаружи. Обычно взгляд ее останавливался на плетеной цыновке, висящей на стене, с красивым орнаментом и торчащими травинками соломы.
Она смотрела и погружалась снова и снова в свою горечь, свою боль, свою память.
Тяжело было простить. Еще тяжелее было простить себя.
Женькино лицо – не то, каким она видела его последний раз, а другое, юное, любимое, постоянно вставало перед глазами. Лека сползала с кровати, вынимала из сумки альбом с фотографиями, и перелистывала его снова и снова.
Единственное фото с Сашей пролистывала, закрыв глаза. С этой виной она не готова была встречаться.
Как-то вечером получила смс от Ксюхи. Та писала, что они с Асей едут в Гоа, и предлагала после этого приехать к ним в гости. Лека ответила пространной смс и отказалась.
Через две недели занятий Лека впервые отправилась в серф-трип, на настоящий большой спот. Диана говорила, что набережная Куты, где они занимались все это время, это рай для новичков, но настоящие волны надо ловить не там. И ранним утром группа из пяти человек загрузилась в школьную машину с тем, чтобы отправиться на Серанган.
Из окна машины Лека смотрела, как Диана надевает смешной красный шлем с бабочками, садится на свой скутер, и, заложив вираж, первая выезжает на дорогу.
Ехали долго. В окно были видны балийские красоты – рисовые поля, огромные, словно терассы, океан вдали, леса и маленькие деревеньки.
Чем ближе подъезжали к Серангану, тем меньше было видно местных, и тем больше – серферов, едущих на байках, с привязанными сбоку досками.
Машина миновала шлагбаум, доехала до маленького кафе и остановилась на обрыве, под которым – величественный и ласковый – разливался океан.
Пока инструктора снимали доски и раскладывали оборудование, Лека любовалась волнами. Они были гораздо больше, чем в Куте, и немного пугали.
– Боишься? – Неслышимо подошла Диана и встала рядом. Лека посмотрела на нее и ничего не ответила.
Разобрали доски, сделали разминку, и, наконец, поплыли. Лека гребла последняя, ориентируясь на пятки впереди плывущего. За две недели занятий мышцы ее окрепли, и грести было легко. На лайнапе она привычно села на доску и опустила ноги в воду. Океан приподнял ее случайной волной и опустил снова. Здоровался.
Диана одну за другой оседлала две волны. Ученики жались в кучу и ощутимо трусили. Лека же всем сердцем глотала соленый воздух, широко раскрывала рот и скользила взглядом по берегу вдалеке. Ощущение счастья снова пронзило ее насквозь.
– Лека, давай! – Услышала она Дианин голос, обернулась и увидела большую волну, идущую прямо в ее сторону.
Все мысли ушли, уступив место сосредоточенной четкости движений.
Она развернулась вместе с доской, легла, проверила положение ног и начала разгребаться. Почувствовав, как волна подняла доску, сделала еще несколько сильных гребков, и почувствовала, как быстро скользит вниз. Отжалась, выкинула ногу вперед, и встала в стойку.
Все, что она чувствовала до этого, показалось детским лепетом по сравнению с пьянящим ощущением скорости и полета. Она неслась над океаном, крича от счастья, и не помня саму себя. Брызги волны ореолом светились вокруг ног, в ноздри бил ветер, и развевающиеся волосы щекотали шею.
Волна рассыпалась в пену, и Лека упала вместе с ней, пьяная от восторга и счастья. Вынырнула, обернулась и, найдя взглядом Диану, закричала сквозь шум океана;
– Я ехала! Ты видела? Я ехала!
Диана показала большой палец, и оседлала следующую волну. А Лека взгромождалась на доску и снова поплыла в океан.
В этот день она поймала волн десять, не меньше. Смеялась от счастья, захлебывалась водой, когда не успевала перемахнуть через волну, и снова и снова гребла вперед.
Когда Диана скомандовала «на берег», Лека чуть не заплакала. Но уже выбравшись на песок, чуть не упала – тело ныло от усталости.
Дошла до машины, жадно выпила бутылку воды и присела на порожек, обессиленная.
– Тебе уже пора учиться поворачивать, – Диана присела рядом, и ее мокрый локоть коснулся Лекиного бока, – едешь прямо, а не вдоль волны. Научишься – будешь ехать и дольше, и приятнее.
– Хорошо, – ответила Лека, – буду учиться.
Диана странно посмотрела на нее, но ничего не сказала. Посидела рядом, допила воду и встала с тем, чтобы уйти. Но, словно вспомнив что-то, обернулась вдруг и спросила:
– На йогу придешь?
Лека смотрела в ее глаза, и подумала, что за этим вопросом стоит что-то еще. Но что именно, не смогла разгадать, и поэтому просто кивнула.
Как-то вечером гуляла по Куте, уворачиваясь от со всех сторон несущихся байков, и обходя стороной туристов. То тут, то там приветливые балийцы зазывали попробовать текилы, посмотреть в баре футбол, попробовать магических грибов. А Леке вдруг захотелось перемен. Она вошла в первый попавшийся спа-салон и подошла к ресепшену.
– Что хотела мадам? – По-английски спросила молодая балийка, одетая в длинный зеленый наряд и с затейливой прической на голове.
– Мадам хочет изменений, – так же по-английски ответила Лека.
Через полчаса она уже сидела в удобном кресле, одна девушка стригла ей волосы, две другие делали педикюр, а четвертая покрывала тело какой-то грязью с шоколадным запахом.
Она покорилась обстоятельствам, расслабилась и ни о чем не думала. Из блаженной дремоты ее вырвал голос с соседнего кресла:
– Вам не скажется, что все это отдает возвратом к рабовладельческому строю?
Лека повернула голову и увидела высокого крупного серфера, налысо бритого и с огромной татуировкой, судя по чистоте языка – иностранца. Над ним тоже трудились две балийки – намазывали кремом руки от ладоней до плеч.
Она не хотела отвечать, но странная процедура обмазывания рук привлекала внимание и разбудила любопытство.
– Что с твоими руками? – Спросила по-английски.
– О, это все серфинг! Решил покататься в майке без рукавов, вот итог – начисто обгорели руки. Эти милые девушки обещали, что завтра мне будет уже не больно.
Милые девушки тем временем закончили с обмазыванием и теперь оборачивали руки серфера огромными банановыми листьями.
– А что происходит с вами? Решили сменить стиль? Я Грег Майн, кстати.
– Лека Савина, – она сама не заметила, как втянулась в разговор.
К тому времени как ее прическа приобрела новый вид, а ногти аккуратность, они с Грегом уже болтали вовсю. Лека прислушивалась к себе и с удивлением замечала, что совсем его не боится. И слова лились настолько легко и свободно, что Лека радовалась про себя тому, что внимательно относилась в школе к урокам английского.
– Я родился в Австралии, – рассказывал Грег, – и приехал сюда впервые десять лет назад. С тех пор приезжаю каждые несколько месяцев, катаюсь, отдыхаю и набираюсь энергии.
– Разве в Австралии нет серфинга? – Удивлялась Лека.
– Конечно, есть! Только там все иначе, совсем другие споты, другие волны, и много-много акул.
– А я приехала из России, и занимаюсь всего пару недель.
На сообщение о России Грег отрреагировал с восторгом. Впрочем, он на все реагировал с восторгом, этот большой шумный австралиец, почему-то не пугающий Леку.
Он рассказал все, что слышал о России, поудивлялся, когда оказалось, что из всех его знаний правды было на стопку водки, не более. Потом показал Леке фотографии детей и пригласил ее в гости.
Наконец, все закончилось: Лека встала с кресла, подошла к зеркалу и заулыбалась, довольная увиденным. Ей сделали яркую креативную стрижку – сверху коротко, сзади длинно. Прическа сбавила ей лет десять и добавила шкодной детскости.
Грег восторженно зааплодировал, когда она повернулась к нему лицом и потрясла головой.
– Пока, – сказала она, – было приятно поболтать.
И ушла, унося с собой знание, что общение может быть очень приятным, даже такое дурацкое и глупое.
Глава 10. Кто ты?
Срок действия визы неумолимо заканчивался, и нужно было что-то решать. Лека не знала, как быть, но она точно знала, что не готова уезжать. Впервые за много лет она чувствовала себя целиком и полностью дома.
Она полюбила этот зеленый остров, полюбила океан, полюбила серфинг. И была еще одна причина остаться – как бы ни трудно ей было это признавать, но она по-настоящему привязалась к Диане.
Верная собственному слову больше не лгать себе, Лека отчетливо понимала, что во многом именно Диана является причиной того, с каким удовольствием они каждый день ходит на йогу, и именно благодаря Диане улыбка все чаще расплывалась на Лекином лице.
Они не общались, нет. Ограничивались приветствием, прощанием и замечаниями во время уроков. Но Леку неумолимо тянуло к этой приветливой, но совершенно закрытой для нее девушке.
Не один день провела она, пытаясь понять, что это – симпатия к Диане или очередная попытка найти инструмент, поддерживающий ее самооценку? По всему выходило, что скорее первое. Ей нравились Дианины глаза, голубые как самый чистый океан. Нравились иссиня-черные волосы, почему-то никогда не выгорающие на солнце. Нравилось, как она двигается и как говорит.
И несмотря на то, что ее прикосновения по-прежнему волновали, Леке совершенно не хотелось с ней переспать.
– Я хочу узнать ее, – решила она для себя. Просто узнать, и все.
Но просто это было только на словах. На деле Лека совершенно не понимала, как это сделать.
Она с чувством зависти смотрела на тех, у кого получалось легко и просто болтать с Дианой до и после занятий. Сама она так не могла. И потому, после нескольких дней мучений, не нашла ничего лучшего кроме как выпросить у Светы Дианин номер телефона и написать ей смс.
В шесть часов вечера, как обычно, зашло солнце. Лека проводила его, сидя на своем любимом месте на пляже, и отправилась домой, полная решимости сегодня обязательно придумать это злосчастное смс, и, безусловно, отправить его адресату.
В своей комнате она уселась с ногами на кровать, и принялась сочинять.
– Привет, Диана! – Написала и задумалась. Дальше было сложнее.
– Давай как-нибудь вечером погуляем по пляжу?
Нет, плохо. Эдак она может решить, что это приглашение на свидание.
Лека еще подумала, и вместо «погуляем по пляжу» написала «сходим в кафе».
Вспомнила, что денег осталось совсем мало, и вернула первоначальный вариант.
Что бы она ни писала, все равно выходило так, будто это свидание. И Лека задумалась, а когда она вообще последний раз приглашала кого-то на романтическую встречу?
Выходило, что давно. Еще в Таганроге. Все, что было после, это сначала наркотики и секс, а потом просто секс.
Но все же, как она это делала? Тогда, когда еще могла?
Цветы в зубах через окно, «я люблю тебя» мелом на асфальте, безумные поступки, рыцарские жесты…
Ничего из этого не годилось.
– Да я же не на свидание ее зову! – Разозлилась вдруг Лека. – Просто поболтать!
Интересно, а когда последний раз ей хотелось с кем-то просто поболтать?…
Окончательно разозлившись, Лека перечитала первоначальный вариант смс и нажала «отправить». Если она не дура, то поймет. А если нет, то… Тогда я придумаю что-то еще.
В ожидании ответа Лека приняла душ и рассмотрела свое тело на предмет повреждений. Новых синяков не было, и это значило, что она становится настоящим профессионалом серфинга!
Она с радостью обнаружила, как подтянулись за это время мышцы, и в восторге принялась прыгать по комнате, исподняя безумный зажигательный танец.
Прямо посреди этого танца ее и застал звук пришедшей смс. Она остановилась с поднятой ногой, замерла, опустила ногу и прочитала ответ.
А через секунду бросила телефон на кровать, и, расстроенная, присела рядом.
Она все-таки дура. Как жаль…
Полученное смс гласило: «я бы с удовольствием, но, боюсь, моему парню не очень понравится эта идея». Первым порывом Леки было написать в ответ «я имела ввиду исключительно дружескую встречу». Она даже набрала это на экране телефона, но затем стерла и закрыла крышку.
Пусть все будет как будет. Пусть думает что хочет. По большому счету, это не имеет никакого значения.
Подумала так, и удивилась сама себе. И вырвались слова, обращенные к небу:
– Сашка, я, кажется, учусь наконец быть одна и не умирать от этого.
Сказала, испугалась. Первый раз за все это время она сказала вслух это имя. Первый раз обратилась к ней.
Воздух тяжелыми толчками вошел в легкие. Лека потянулась и достала альбом, наугад открывая его и точно зная, что не ошибется.
С фотографии, глубокие и родные, смотрели на нее Сашины глаза.
И рухнул мир, и хороводом завертелись осколки, и в этом хороводе кружилось и опадало то бесценное и важное, что раньше было скрыто.
Да, она была учителем. Да, она была проводником. Да, она была нужна, чтобы показать путь. Но было и что-то еще, все это время было что-то еще – забота, нежность, радость. Прикосновение ладони, трепет и привкус горечи. Занавеска на окно, чтобы не било солнце, и крепкая рука, поддерживающая за локоть.
– Я любила тебя, – вырвалось вместе со слезами, – как бы там ни было, я любила тебя.
Она плакала, целуя Сашины глаза на фото, но это больше не было слезами боли, это с каждой каплей вытекало и растворялось горе, оставляя за собой лишь память. Память, и бесконечное чувство любви, не зависящее ни от каких преград, любви, побеждающей все вокруг. Даже смерть.
Только сейчас, в эту минуту, в маленькой комнате Куты, Лека наконец поняла, что пыталась объяснить ей Саша. Она поняла всем сердцем силу и тепло всепоглощающего чувства, которое существует само по себе, ничего не прося взамен.
– Я больше не требую, чтобы ты вернулась, – прошептала Лека, – я больше не злюсь, что ты ушла. Я только надеюсь, что там, где ты сейчас, тебе хорошо и ты счастлива.
С фотографии на нее смотрели родные и нежные глаза. Как будто та Саша, сидящая рядом с совсем другой Лекой, на секунду отвлеклась от нее, чтобы сказать Леке нынешней: «Все хорошо, малыш. И я люблю тебя тоже».
И тогда Лекин взгляд сместился правее. Она смотрела на худую, бледную как смерть, растрепанную и несчастную себя, и испытывала только глубочайшую нежность и сочувствие.
– Ничего, Ленка, – через годы и километры прозвучал ее голос, – ты главное держись, и все обязательно наладится. Сейчас ты мне не поверишь, и пошлешь меня к черту, но все же знай: стоит пройти то, что ты проходишь, и будешь проходить потом, чтобы оказаться там, где я сейчас, и стать такой, какой я стала.
Люби ее. Будь рядом. И цени каждую секунду, в которую это возможно. Потому что дальше, черт побери все на свете, тебе придется учиться жить без нее.
Ей так хотелось погладить по голове этого нахохлившегося воробушка на фотографии… Так хотелось дать ему хоть немножко тех сил и того знания, которым она теперь обладала… Но в этом и состояла правда жизни: каждый должен был дойти до этого сам.
Лека еще раз посмотрела на Сашу. Попрощалась с ней, и, перевернув страницу, коснулась губами Женькиного лица.
– Только две женщины по-настоящему живут и будут жить в моем сердце. Ты и она.
Закрыла альбом и через минуту уже крепко спала. Первый раз за много лет ей снились хорошие теплые сны.
Глава 11. Прощание.
Деньги стремительно заканчивались. Соперничать с ними могли только дни, которых оставалось все меньше и меньше. В один из дней, сидя на доске на лайнапе, Лека придумала план. Она решила вернуться в Москву, найти работу, не требующую постоянного присутствия в офисе, и вернуться сюда, домой.
Идея пришла как будто извне, и показалась единственно верной. Другого выхода Лека не видела.
И тогда она начала готовиться к отъезду. Договорилась с хозяином комнаты, что вернется через месяц, собрала вещи, съездила на прощальный обед с Грегом, и оплатила последний урок йоги.
Шла на него со смешанными чувствами грусти от предстоящего расставания, и радости, что сейчас снова увидит Диану.
За прошедшие дни они по-прежнему толком не разговаривали, но после той злополучной смс Диана как будто стала внимательнее к Леке – чаще подходила во время занятий, чаще посмеивалась над ней, чаще смотрела странным, не разгаданным Лекой взглядом.
В школе почему-то не оказалось никого, кроме Светы.
– А что, йоги не будет? – С упавшим в пятки сердцем спросила Лека.
– Бууудет, – как всегда растягивая букву «у» ответила Света, – Ди попала в пробку, и звонила, что задерживается.
Отлегло. Лека присела на диван и привычно уставилась в потолок.
– А я завтра уезжаю, – неожиданно для себя самой сказала она.
Света бросила ноутбук, на котором что-то увлеченно печатала, и перегнулась через стойку, вытаращив на Леку глаза.
– Куда?
– В Москву. Виза закончилась, и надо решить несколько вопросов с работой.
Удивительно, но ей показалось, что Света расстроилась. Это было очень и очень странно, потому что за все это время они не обменялись в общей сложности и сотней слов.
– Но ты же вернешься? – Спросила она с надеждой в голосе.
Удивленная до крайности, Лека не успела ответить. В школу стремительно влетела Диана – растрепанная, запыхавшаяся и раздраженная до крайности. Она бросила на стойку ключи, громыхнула шлемом, и выпалила:
– Предлагаю сделать Бали закрытым островом! Скоро без пробок вообще никуда нельзя будет проехать!
Света согласно закивала, а Диана, скользнув взглядом по школе, заметила Леку.
– Привет! Что, больше никто не дождался?
Лека ответила:
– Да никого больше и не было, – а сама снова испугалась, что вот сейчас Диана отменит занятие. Она молилась про себя: «Пожалуйста, пусть мы будем заниматься вдвоем!»
– Значит, будем заниматься вдвоем, – сказала Диана, – бери коврик и иди, я сейчас быстро переоденусь.
Обрадованная донельзя Лека ухватила коврик и побежала на полянку. Душа ее пела, а тело было готово к любым подвигам.
– Приглашу еще раз, – решила она, в ожидании рассматривая магнолии на деревьях, – вслух ей будет сложнее отказать.
Но стоило Диане появиться перед ее глазами, как вся решимость мигом сошла на нет.
– Глупо, – подумала Лека, вставая в первую ассану, – если раз отказала, откажет и второй. Забудь об этом.
Сегодня они начали делать несколько новых упражнений. Уже привыкшее к нагружаем тело снова заныло от боли и отказывалось гнуться. Тогда Диана как раньше подошла к Леке, и своей рукой потянула ее в нужном направлении.
Лека вся взмокла. Показалось, или ладонь задержалась чуть больше, чем нужно? Показалось, или Диана и правда посмотрела на нее этим странным, необычным взглядом?
Лежа в шавассане, она сегодня не расслаблялась. Каждой клеточкой кожи чувствовала присутствие Дианы рядом, и сходила с ума. А когда пришло время складывать коврики, вдруг сделала шаг и выпалила:
– Я завтра улетаю.
Диана метнулась взглядом ей навстречу, и Лека растаяла словно воск. Эта голубая глубь завораживала, проникала в самое сердце.
– Куда? – В точности как Света, спросила Диана.
И Лека ответила ей теми же словами. Добавив только:
– Давай попьем кофе сегодня вечером? Хочу отблагодарить тебя за все, чему ты меня научила.
Не успела она испугаться собственных слов, как Диана тут же ответила:
– Конечно! Куда ты хочешь поехать?
Куда я хочу поехать? Куда я хочу поехать? КУДА Я ХОЧУ ПОЕХАТЬ?!!!
Лекины мысли стаей встревоженных птиц заметались в голове. Она понятия не имела, куда хочет поехать, и не была готова к ТАКОМУ вопросу и ТАКОМУ ответу.
– Я не знаю, – пробормотала она, краснея, – куда угодно.
К счастью, Диана ничего не заметила. Задумалась на мгновение и предложила: «Поехали в старбакс. Давно я там не была».
И они действительно поехали. Лека села за спиной Дианы на ее байк и ухватилась руками за задние ручки. Байк с ревом сорвался с места, пронесся по Бенесари, вывернул на Легиан, и уже через три минуты они были на месте.
Заходя в кафе, Лека задержалась на мгновение, чтобы посмотреть на свое отражение в стеклянной витрине. Высокая, подтянутая, с новой стрижкой и в новых же коротких шортах, она показалась себе очень симпатичной. Улыбнулась своему отражению, и нырнула в кондиционированную прохладу кафе.
Диана уже успела заказать кофе и занять столик у окна, и активно махала Леке рукой.
Та помедлила, подошла к стойке, и мысленно подсчитывая остатки денег в кармане, заказала маленький эспрессо без сахара. После этого она улыбнулась официантке, и только потом присела напротив Дианы на мягкое кресло.
Нужно было что-то говорить, но слова решительно не шли.
– Когда ты вернешься? – Спросила Диана, как о чем-то давно решенном.
– Думаю, через месяц, – откликнулась Лека. И говорить снова стало не о чем.
Даже принесенный кофе не спас – Диана молча пила его, поглядывая на Леку поверх кружки, а Лека молчала. Ненавидела себя, и продолжала молчать.
– Ну давай, – первой не выдержала Диана, – рассказывай свою печальную историю.
Этого Лека никак не ожидала, не была готова к такому вопросу, да и не собиралась она, конечно же, ничего рассказывать.
– Лучше ты, – выдавила. И Диана вдруг послушалась.
Она рассказывала долго. Говорила о детстве, юности. О спорте, о великих победах и великих поражениях. Рассказала о своей первой любви, и упомянула последнюю.
Лека слушала, кивая и мыча в нужных местах, но в ней росло странное чувство недоумения и разочарования. Вот же оно! Вот то, чего ты хотела. Вот то, чего ты так долго добивалась и о чем мечтала! Но увы – исполнившееся не приносило сейчас ничего кроме раздражения.
В какой-то момент Лека даже перестала слушать. Сидела, улетев мыслями куда-то далеко, и мерно покачивала головой в такт Дианиному рассказу. В эти секунды она была рада, что уезжает.
А потом все кончилось. Диана завершила историю, Лека сказала «ну ничего себе», и они, скомкано попрощавшись, разъехались по домам. Уже садясь на байк, Диана вдруг сказала: «Приходи в Лавбаз вечером. Будет весело». И унеслась, не дожидаясь ответа.
Лека шла домой вдоль пляжа, и ее обуревала сотня мыслей и миллион сомнений. Она не могла понять, что же произошло с ней в этом кафе, рядом с этой женщиной? Ей не просто было неинтересно, ей было неинтересно до тошноты, до скуки, до зевоты в сведенных челюстях.
И самое главное – это предложение… Что оно значило? Желание продолжить разговор? Или просто любезность? Или что-то другое?
В Лавбаз хотелось и не хотелось одновременно. Лека много слышала об этом известном баре, популярном среди серферов всех мастей и рангов. Грег рассказывал, что там самые крутые вечеринки и самые вкусные коктейли.
– Вот и чего я туда попрусь? – Спрашивала сама себя Лека, уйдя с набережной на улицу Попиес. – Я там никого не знаю, общаться мне там не с кем. И она наверняка пригласила меня просто из вежливости – видимо, в их тусовке так принято. Приглашать друг друга в Лавбаз.
– А с другой стороны, сколько можно жить отшельником? – Возразила она, поднимаясь по ступенькам в свою комнату. – Пора бы уже начать общаться с людьми, коль уж я собралась вернуться сюда навсегда.
До вечера она добрый десяток раз изменила свое решение, и, вконец измученная, натянула длинный белый сарафан и буквально выскочила на улицу.
– Пойду, – бормотала себе под нос, – пойду, и наплевать, что будет.
Вдоль улицы Легиан, по которой и шла рассерженная сама на себя Лека, то тут, то там стояли ряды мотобайков, предлагающихся в аренду. Раньше она никогда не задумывалась о байке, но теперь, разозленная, вдруг подошла к одному из балийцев и за несколько минут оформила сделку. Сутки аренды обошлись на удивление дешево – в переводе на нормальные деньги, всего пару долларов. Балиец показал Леке, как управлять байком, и она взгромоздилась на его удобное сиденье.
Стартовала вопреки предупреждениям балийца сразу и резко. Влилась в безостановочно гудящий поток, крича от страха и возбуждения. Хотя скорость была не больше сорока километров в час, Леке показалось, что она несется неимоверно быстро.
– Извините, – орала она по-русски подрезаемым балийцам. – Ой, простите, – кричала прохожим, пытающимся перейти дорогу. И самые громкие вопли: «Посторонись!» раздавались, когда кто-то вдруг преграждал ей путь.
Поворот на Бенесари она пропустила в запале. Пришлось сделать еще круг, и снова: «извините», «пропустите», «простите». Словом, когда мотобайк остановился наконец у Лавбаза, платье можно было выжимать, а ладони так вцепились в руль, что оторвать их удалось лишь активно постаравшись.
Поставив байк и трясущимися руками вынув ключ, Лека сделала несколько шагов и застыла на пороге бара. Она ожидала увидеть совсем другое.
В маленьком пространстве – не более двадцати квадратных метров – стояло всего четыре столика, вокруг которых были разложены матрасы. На матрасах восседали и возлежали люди в серферских шортах и с выгоравшими до белизны волосами. Все остальное пространство занимала стойка бара, за которой кучерявый балиец разливал коктейли.
Делать было нечего – пришлось разуваться на порожке и под взглядом не менее десятка пар внимательных глаз идти к бару. Лека шла словно на голгофу. Она спиной чувствовала эти взгляды, и ей казалось, что она самозванка, явившаяся на закрытую встречу, и сейчас ее с позором изгонят прочь.
Дойдя до стойки, она с облегчением прислонилась к ней и попросила у бармена редбул. Глубоко вдохнула, выдохнула. Сердце билось как сумасшедшее, и хотелось немедленно бежать отсюда, забыв и про байк, и про тапки, и про, будь она проклята, Диану.
Она решительно не понимала, что делать. В старые времена она немедленно выпила бы коктейль, расслабилась и отправилась бы знакомиться вон с той компанией, сидящей у самого входа. Они бы быстро подружились, выпили по стаканчику волшебных грибов и дальше все бы понеслось по накатанной…
Но сейчас этот способ Леку больше не устраивал. Она еще раз огляделась. И снова остро ощутила себя чужой на этом празднике. Желание общаться прошло, желание увидеть Диану – тоже. Лека подумала, что не переживет, если та придет и просто вольется в одну из компаний, не обращая на нее никакого внимания.
Она быстро кинула на стойку деньги, отодвинула недопитый редбулл и практически бегом выскочила из бара.
Пока садилась на байк и заводила мотор, разразилась гроза. Как всегда бывает зимой, с неба немедленно полились плотные струи воды. Лека стартовала и понеслась по Бенесари, чувствуя, как облепляет тело мокрое платье и как вода стекает со лба, застилая глаза.
Она ехала, обгоняя, сигналя всем подряд, и ругаясь сквозь зубы.
– Ну и куда ты поперлась, идиотка? Разве ты не знаешь, что все это – уже давно не твой формат? На что ты вообще рассчитывала? Что зайдешь в бар, и к тебе сразу кинутся с предложением присоединиться к компании? У них у всех своя жизнь, отдельная, и ты им нафиг не нужна. И Диане тоже.
Она сама не заметила, как доехала до набережной. Бросила байк одиноко стоять под дождем, и рванула к океану. В темноте и сквозь ливень его почти не было видно, но гул слышался вполне отчетливо.
– Почему? – Крикнула Лека в гущу воды. – Почему, черт возьми, все это так сложно? Я же готова, я хочу друзей, я хочу общения, так почему же, черт побери все на свете?
Она знала ответ. Конечно же, она знала. И злилась на целый свет за то, что все именнно так и никак иначе.
– Просто еще не время, – прошумел океан, – тебе нужно еще немного подрасти.
– Но я устала быть одна! – Кричала Лека. – Я хочу по-другому.
И снова океан ответил то, что она и так знала:
– По-другому станет тогда, когда ты научишься жить так, как есть прямо сейчас.
И следом за этим пришел новый ответ. Лека поняла. Поняла, почему злилась тогда, в кафе. Поняла, почему злилась сейчас.
Она бегом добежала до байка, доехала до дома, и с порога бросилась к телефону.
«То, что ты рассказывала – ты рассказывала мне?», – написала она.
– Или тебе все равно было, кому это рассказывать?
Диана ответила на этот раз быстро. И даже сквозь буквы Лека ощутила, как она удивлена и обижена.
– Конечно, тебе. Я абы кому такие вещи не рассказываю.
Этого было достаточно, этого должно было стать достаточно, но Лека не угомонилась. Неведомая сила распирала ее изнутри, и она написала снова:
– Просто мне показалось, что меня там вообще не было.
– Как не было? – Пришел ответ. – Я же говорила с тобой.
Лека задумалась. Пожар в груди немного поутих, и разум вернулся на место.
– Что ты творишь? – Тихо спросил он. – Ты же понимаешь, что просто отталкиваешь ее этим.
И тогда пришел страх. Лека снова взяла телефон и написала торопливо:
– Тогда прошу прощения. Похоже, это просто мои заморочки.
Диана прислала смайлик.
– Видимо, еще не со всеми демонами я справилась, – написала Лека.
Диана ответила:
– Что ж, справляться с демонами не просто. Я желаю тебе удачи.
– Боюсь, я не вправлюсь сама, – уже в отчаянии отправила она.
Ответом ей было только молчание, и пустая синева телефона.
Глава 12. Лети.
Часы на стене зала отлета показывали двенадцать пятнадцать. Лека сидела на своем рюкзаке, прислонившись спиной к стене и изнемогала от жары. Хотелось есть, пить и спать – все одновременно, но отсутствие денег делало невозможным все вышеперечисленное.
Она постоянно попадала взглядом на стрелки часов, но от этого время не шло быстрее, а напротив – растягивалось будто жеванная не единожды жвачка во рту.
На душе было тоскливо. Вчерашний порыв дорогого стоил ей, и теперь одолевали сомнения – правильно ли она поступила, вот так, практически напрямую, попросив о помощи? Видимо, неправильно, раз уж Диана даже не ответила.
Она долго пыталась понять, что чувствует, но за ощущением униженности ничего невозможно было различить.
– Только бы теперь не скатиться в неумение просить о помощи вообще, – подумала Лека, – если отказала Диана, это не значит, что не стоит просить в принципе.
Глубоко в сумке запищал телефон. Кто бы это мог быть?
Лека вытряхнула из рюкзака вещи прямо на пол, и достала мобильный.
«Одно новое сообщение», – высветилось на экране, и чуть ниже – «Диана».
Диана. Она. Лека вздохнула и прочитала сообщение.
– Леночка, счастливого пути тебе и мягкой посадки. Возвращайся скорее.
Сердце Лекино радостно заныло. Все-таки, ей не все равно!
Она принялась соображать, что бы такое ответить. Понятное дело, спасибо, но нужно еще обращение, так? Дианочка? Фу. Глупо и как-то слишком лично. Ди? Нет, не пойдет, уж очень по-свойски получается. Милая? Не так поймет.
В конце концов, она традиционно разозлилась на саму себя, и написала просто «спасибо». Подумала, и добавила смайлик.
Полет прошел быстро и без приключений. После спокойной балийской тишины Леку ошеломил аэропорт «Домодедово». Она растерялась, и не знала, куда бежать. И страшно обрадовалась, услышав откуда-то издалека громкое:
– Лена!
Из-за терминалов к ней стремительно неслась Ксюха, держащая в одной руке телефон, а в другой – объемный пакет. Они обнялись.
– Я уж боялась, что опоздаю, – прошептала Ксюха в Лекино ухо, – пробки.
В пакете у нее оказалась теплая куртка, ботинки с мехом и шапка.
– Какая ты умница, – улыбнулась Лека, – а я как раз думала, что до машины придется бегом бежать.
– Да уж, вид у тебя точно не для Московской зимы.
Лека натянула куртку поверх майки, джинсы заправила в ботинки, а шапку надела поверх новой стрижки. Теперь вид вполне соответствовал, и люди перестали удивленно на нее таращиться.
– Это твои вещи?
– Кирилла. Мои были бы тебе малы, а Асины велики.
Ксюха взяла Леку под локоть и повела к выходу. Лека шла, озираясь по сторонам и думая, что еще за Кирилл?
Ответ она получила уже в машине. Они загрузились в просторный синий ситроен, и влились в поток.
– Кирилл – это Асин сын, – объяснила Ксюха, – надеюсь, тебе не придется с ним столкнуться. Ну а если придется – не обессудь.
– Сложные отношения? – Понимающе покачала головой Лека.
– Нет, ничего сложного. Абсолютная атмосфера ненависти и презрения друг к другу.
Ксюха явно не хотела развивать тему, и Лека не стала настаивать. Она отвернулась и под тихие звуки радио принялась любоваться огнями пролетающей мимо заснеженной Москвы.
Мелодия блюза проникала в нее и растекалась по венам. Она думала о Женьке – а вдруг каким-то чудом та окажется в Москве, и они столкнутся где-нибудь на улице, или в метро, или в магазине? Как было бы чудесно просто на несколько секунд увидеть ее, почувствовать ее запах, и услышать голос.
Она думала о Диане – наверное, сейчас она ведет очередную группу учеников к океану, и касается кого-то совсем другого, не Леку.
Она думала об океане – утром, когда прощалась с ним, глаза ее были полны слез, а сердце грусти. И он отвечал тем же – словно норовистый жеребец кидался волнами, фыркал, и уворачивался от прикосновений.
– Я вернусь, родной, – обещала ему Лека, и точно знала, что сдержит слово.
У Ксюхи зазвонил телефон.
– Да, Ась, – заговорила она, одной рукой держась за руль, – встретила, едем, все хорошо.
Убрала на мгновение трубку, и повернулась к Леке:
– Она спрашивает, ешь ли ты лук?
– Ем, – согласно кивнула Лека. Ее сердце наполнилось радостью – давно ее нигде не встречали с таким гостеприимством, с такой радостью.
– Нет, Ирка на даче с мелким, а Неля вроде уехала в какую-то командировку, – продолжила отвечать на неслышимые вопросы Ксюха, – и я думаю, не стоит никого звать. Посидим сами, по-семейному.
Выслушала ответ и добавила:
– Ладно, буду осторожно. До скорого.
Она сунула телефон в держатель, и повернулась к Леке.
– Давай сразу обсудим дела. Я все думала, какую же работу тебе подыскать, чтобы ты могла работать с острова, и чтобы было интересно. И нам с Асей пришла мысль. Как ты смотришь на то, чтобы поучиться снимать?
– Что снимать? – Удивилась Лека. Она не ожидала такого внимательного отношения к собственной судьбе, все это – и предложение встретить, и возможность пожить в их доме, и вот теперь работа – ошеломило ее.
– Видео, – как ни в чем не бывало продолжила Ксюха, – не кино, конечно, но чтобы на этом зарабатывать, все должно быть на должном уровне.
– Как на видео можно зарабатывать?
– А ты представь. Мы сделаем видео блог «о жизни в раю», и будем выкладывать туда видео зарисовки о серфинге, природе, красотах, и обо всем интересном, что там происходит.
Это было похоже на мечту. Лека сразу представила, как ездит по острову с камерой, выискивав самые интересные кадры, и монтирует их в единый сюжет.
– Я готова, – сказала она, – но по-прежнему не понимаю, как на этом можно зарабатывать.
– Рекламой, – пожала плечами Ксюха и резко свернула с трассы на дорогу поменьше, – я нашла спонсора, который готов вложить изначальный капитал на технику, за процент. А дальше, когда эта история раскрутится, будем продавать рекламу туристическим агентствам.
Лека не верила своим ушам.
– И все это ты сделаешь для меня?
– Да.
– Но почему?
Ксюха сунула в рот зубочистку и свернула на садовое кольцо.
– Лен, не ищи в этом подтекст, – сказала она, – считай, что я просто хочу помочь другу, вот и все. Моя жизнь вполне состоялась, и теперь мне хочется дать что-то не только себе и своей семье, но и миру в целом.
Машина пронеслась по набережной, в окне мелькнули огни Кремля, и через десять минут они уже проехали в закрытый дворик, где Ксюха и припарковала машину.
Странно было ступать из тепла салона в морозный воздух, и не менее странно было касаться ногами не песка, а огромных сугробов.
Ксюха посмотрела наверх и улыбнулась чему-то своему.
– Идем, – скомандовала, – ужин стынет.
Ася встречала их на площадке третьего этажа. Она сначала обняла Ксюху, поцеловала ее в белую от мороза щеку, и только потом перевала взгляд на Леку.
– С приездом, Леночка, – сказала она, – как долетела?
– Хорошо, – улыбнулась в ответ Лека. Она слегка смешалась, не зная, как обращаться к Асе – по имени или отчеству? На «вы» или на «ты».
– Ну что мы стоим? Проходите! Ксюшка, ты иди переодевайся, а я покажу Леночке ее комнату. И немедленно ужинать, а то все стынет.
Квартира их оказалась большой и очень уютной. Все в теплых тонах, много книг, много маленьких ковриков и фотографий на стенах. На одной из них Лекино внимание привлек молодой парень в военной форме.
– Это мой сын, – объяснила Ася, – он сейчас в Санкт-Петербурге, учится в военном училище. В его комнате ты и будешь жить.
Она миновала огромный фикус в кадке, и распахнула дверь.
Кровать, стол, кресло, стеллаж с книгами.
– Располагайся. Надеюсь, тебе здесь будет удобно. Полотенце вот я тебе положила, и зубную щетку тоже. У тебя есть чистая одежда, или дать тебе что-то из Ксюшиного пока?
– Нет, спасибо, Ась, все отлично.
Ася вышла из комнаты, и Лека наконец осталась одна. Ей было немного неловко от такой теплой встречи, но вместе с тем и очень приятно.
За ужином она сидела и наблюдала за Ксюхой. Та сидела, ровно держа спину, и ела странное блюдо из пареных овощей. Леке Ася подала итальянскую пасту с отбивной и луковым соусом.
– Адски вкусно, – сказала Лека, протягивая тарелку с просьбой добавки.
– Да, Ась, ты готовишь замечательно, – откликнулась Ксюха.
Лека не стала задавать вопросов, но ей вдруг подумалось, что все здесь очень мило, и красиво, и по-доброму, но в то же время было что-то неживое парило между этими двумя. Как будто замороженное.
– Я позвонила Кристине, – сказала Ксюха за чаем, – с Женей все в порядке, она живет в Таганроге, работает учителем, растит дочь.
Сердце Лекино сделало кульбит.
– К…как дочь? – Запинаясь, спросила она.
– Ты не знала, да? Женя родила дочь, ей уже два года. Кстати, у них с ребенком твоей бывшей общий отец.
– Леша? – Лека лихорадочно считала. Получалось, что когда они были вместе в Таганроге, Женька уже была беременна. И ничего ей не сказала. Что ж, поделом.
– Она вышла замуж?
– Нет, – Ксюха налила всем еще чаю, – я так поняла, что он просто помог сделать ребенка, и теперь активно участвует в его воспитании.
– Что еще рассказала Кристина? – Задала вопрос Ася.
– Лиза, Лекина бывшая, так и живет со своей Инной, все у них хорошо. Сама Кристина сделала дреды и ругается с сыном. В общем, ничего интересного.
Лека могла бы спрашивать еще, но сообщение о ребенке убило ее наповал. Молодец Женька. Умница. Строит свою жизнь так, как считает нужным.
Со следующего утра Лека приступила к учебе. Заняла у Ксюхи денег и отправилась на краткосрочные курсы режиссеров-операторов. По ее прикидкам, учеба должна была занять четыре недели, а это значило, что уже через месяц она вернется домой.
Но жизнь, как это часто бывает, решила иначе.
Две недели Лека жила у Ксюхи с Асей, проводила дни за учебой, а вечера за тихими посиделками с чаем. Иногда Ася читала вслух что-то из классики. Лека слушала, Ксюха рядом за ноутбуком занималась делами.
Это была спокойная и уютная семейная жизнь, полная тепла и уважения. Пока в один из дней все не рухнуло.
В это утро Лека как всегда собиралась на занятия. Она уже купила себе видеокамеру, штатив, свет и теперь таскала все это в огромной сумке.
Уже одевшись, она подхватила вещи, распахнула дверь и опешила. На пороге стоял парень с фотографии – Кирилл, и выглядел он очень пьяным и очень злым.
– Ты еще кто? – Спросил он, отталкивая Леку с дороги и проходя в квартиру. – Где мать и ее сучка?
Лека опешила.
– А ты, собственно, кто такой?
– Какая тебе разница? Где мать, говорю?
Он прямо в ботинках прошел в квартиру, и через секунду голос его донесся уже из комнаты.
– Какого х…я? Чье барахло здесь накидано?
Когда Лека вбежала в комнату, он уже разбрасывал ее вещи по полу, пиная их ногами.
– Ты что делаешь, придурок? – Она кинулась, пытаясь отобрать у него сумку с аппаратурой, но он оказался сильнее, и жахнул сумкой прямо об пол.
Что-то закипало в Леке, разливалось по жилам яростью и такой первоклассной ненавистью, от которой вдруг резко сузились зрачки.
Она опустила взгляд, а когда подняла, это был уже совсем другой взгляд, и совсем другая Лека. Она ударила снизу, в челюсть, как учил когда-то Виталик, и одновременно сделала подсечку. Кирилл свалился на пол мешком, накрыв телом сумку. Попытался подняться, но Лека нанесла новый удар. А потом еще один. И еще.
Она била на уничтожение, наповал, сдирая в кровь костяшки пальцев и ломая кости.
С шумом отворилась дверь, и кто-то за волосы оттащил Леку в сторону. Полными ярости и крови глазами, она смотрела, как Ксюха лупит Кирилла по щекам, ощупывает его лицо, тело. Он не сопротивлялся. Лежал на полу и тихо стонал.
– Закрой дверь, – скомандовала Ксюха, обернувшись, и Лека сквозь пелену поразилась спокойствию в ее голосе, – на замок закрой. И не вздумай орать.

+1

47

Пока Лека выполняла приказ, она снова склонилась над Кириллом, вытащила у него из-под спины сумку, и, взяв с тумбочки графин с водой, полила на окровавленное лицо. Кирилл зафыркал, и открыл глаза.
– Скажешь хоть слово – и я тебя убью, ублюдок, – тем же спокойным голосом сказала Ксюха. – Сейчас спокойно встаешь и ложишься на кровать. Молча и тихо. Действуй.
Кирилл послушался. Тихо постанывая, прилег поверх старательно заправленного Лекой полчаса назад покрывала, и закрыл глаза.
– Жить будешь, – резюмировала Ксюха, еще раз осмотрев его лицо. Основная часть повреждений пришлась именно на него, но сломано ничего не было.
Тогда она кинула ему на грудь пачку влажных салфеток и велела:
– Обтирайся.
И подошла к Леке.
– Дай посмотрю, – сказала ласково, протягивая руку к Лекиным ладоням.
Первое же прикосновение причинило адскую боль. Лека стиснула зубы, чтобы не закричать.
– Пальцы сломаны. Ну ты и сильна, Ленка!
Ксюха на секунду остановилась посреди комнаты и задумалась. И приняла какое-то решение, после чего снова принялась распоряжаться.
– Значит, так. Сейчас ты (взгляд в сторону Кирилла) отмываешь лицо, и очень тихо выходишь на улицу. А ты (к Леке) закутываешь руку шарфом и выходишь следом. Так, будто ничего не случилось. Ничего этого не было. Никто никуда не приезжал, и никто никого не бил. Всем все ясно?
Лека кивнула. Кирилл издал стон согласия.
Ксюха вышла первой – через секунду вернулась и сделала рукой знак: «идите». Кирилл и Лека на цыпочках прокрались по коридору и вышли в подъезд.
Оба молчали, пока садились в машину – Лека на переднее сиденье, Кирилл на заднее.
Ксюха завела мотор и выехала на дорогу. Лека краем глаза смотрела на нее и поражалась: как можно вести себя столь невозмутимо? Сидит, крутит руль, грызет зубами зубочистку и даже головой покачивает в такт музыке из радио. Железная тетка.
Сама Лека немного остыла, но что-то в ней теперь стало другим. Она пока не понимала, что именно, но точно знала: что-то вернулось. Может быть даже она сама.
Доехали до больницы. Все вместе вошли в травмопункт, а когда врач закончил накладывать гипс, Ксюха встречала ее уже одна.
– Где Кирилл? – Спросила Лека.
Ксюха не ответила. Осмотрела повязку на ее руке, присвистнула, и сказала:
– Красиво.
После чего пошла к машине. Обратно тоже ехали молча. И снова эта музыка, и зубочистка в зубах.
– Ксюха, остановись, – попросила Лека, увидев на обочине какое-то кафе, – я хочу поговорить.
Машина послушно скользнула вправо и припарковалась. Сели за столик, заказали кофе.
– Что происходит? – Спросила Лека.
– Ася не должна знать, – в Ксюхином взгляде она увидела металл, – ясно? Я прошу тебя.
Это «прошу тебя» прозвучало почти умоляюще.
– Конечно, я ей не скажу. Но ответь, что у вас происходит? Как ты живешь? Я ничего не понимаю.
– Я ее люблю. Больше тебе ничего знать не надо.
– Но я же вижу, что что-то не так! – Вспылила Лека. – Почему ее сын смеет так себя вести? Почему он называет тебя сучкой? Почему ты отпрыгиваешь от Аси, когда она трогает тебя за бедро, и при этом спишь с ней в одной постели?
Ксюха молчала, опустив взгляд в чашку с кофе. На лице ее всеми прожитыми годами растекалась усталость.
– Нам тяжело дались наши отношения, – наконец сказала она, – это никогда не было легко, и только недавно мы смогли наконец немного отдохнуть. Ася… Она очень устала. И я сделаю все, чтобы сохранить ее покой и счастье.
– Это не ответ на мой вопрос.
– Знаю, – их взгляды пересеклись и разбились друг о друга, как лед и вода, как огонь пламя, – но это максимум, что я готова ответить. Что до Кирилла – поверь, у него есть причины меня ненавидеть. И отчасти поэтому какие-то вещи я спускаю ему с рук. Жаль только, что это коснулось и тебя.
Лека потерла здоровой рукой повязку.
– А я рада, что коснулось, – сказала она, – знаешь, я только сейчас, кажется, по-настоящему вернулась назад, к себе.
Ксюха криво усмехнулась, и этой усмешки Лека не смогла понять. Она продолжила:
– Надо придумать легенду о моей сломанной руке. Я хочу пожить у вас еще пару дней, если ты не против.
Брови Ксюхи взлетели вверх.
– Я уезжаю домой, – объяснила Лека. – Хватит прятаться, хватит искать стабильности и уверенности. Пора бы мне снова научиться рисковать.
– Но как же твоя учеба?
– Если Кирилл не разбил камеру, я заберу ее с собой и доучусь самостоятельно. Если разбил – найду, как купить новую. Проект состоится, Ксюх. Более того, теперь я знаю, о чем будет первый фильм.
– И о чем же? – Первый раз за это утро на Ксюхином лице появилась улыбка.
Лека хмыкнула, посмотрела еще раз на повязку, и ответила тихо и жестко:
– О преодолении, детка. И только о нем.
Глава 13. Возвращение.
Улетай. Этот город уже обречен.

Все гуляют, и никто ни при чем.

И только что почем на умах.
Улетай. За бессильем часто прячется страх,
И неправда заблудилась в словах.
И слишком много папах,

И рубаха на больших головах.
Дела навалились как снежный ком, и полетели по минутам и часам, подпрыгивая на рытвинах и сваливаясь в ямы. Лека отвезла в ремонт разбитый объектив камеры, встретилась со спонсором фильма, положила на карточку полученные от него деньги, купила ноутбук и билет до Денпасара. Собрала вещи, и половину из них отнесла на помойку.
В день отъезда приехала домой к обеду, и, наскоро проглотив приготовленный Асей суп, сказала:
– Сядь. Мне нужно с тобой поговорить.
Ася испуганно поставила на плиту незаконченный чай, и присела на краешек стула. Лека уставилась на нее пристально, осмотрела с ног до головы. Красивая женщина, черт возьми. Как она умудрилась такое с собой сотворить?
– Она тебя очень любит, – Лека удерживала глазами Асин взгляд, – но она страшно устала. Ты сильная женщина, это видно, и даже если однажды она тебя сломала, ты еще можешь подняться и стать ей партнером, а не обузой.
– Я не… – в уголках Асиных глаз появились слезы, но Леке было все равно.
– Молчи, дослушай. Я не знаю, чего там у вас произошло, и знать не хочу. Но я знаю Ксюху. Она за тебя жизнь отдаст, и даже с того света найдет способ подставить плечо и руку. Но пойми, она не железная. И держится сейчас на честном слове. Что бы там с тобой ни случилось, как бы тебя жизнь ни размазала, найди силы подняться. И тогда вы будете вместе. А иначе она просто сдохнет, только и всего.
Ася рыдала, положив голову на сложенные замком руки. Лека смотрела на ее опущенные плечи, дрожащую спину, и ей ни капли не было ее жаль.
У каждого свой путь, и требуется немало сил и мужества чтобы идти по этому пути. Но нужно в сто крат больше сил, чтобы подняться после оглушительного падения. Вот только есть одно «но», которое все меняет. Если все же поднимешься, если сможешь это сделать – дальше идти по жизни будет гораздо легче.
Лека не стала больше ничего говорить. К тому времени как приехала Ксюха, Ася уже привела себя в порядок и ничто на ее лице не выдавало недавних слез. Она тепло попрощалась с Лекой, и Ксюха повезла ее в аэропорт.
Улетай. От промозглой холодной зимы.От ползущей с востока войны.От чужой вины на плечах.Улетай.В аэропорту Лека крепко обняла Ксюху.
– Спасибо, – сказала искренне и тепло, – за то, что ты сделала для меня. И за то, что смогла стать такой.
– И тебе спасибо, – голос железной Ксюхи дрогнул, – ты принесла что-то новое и свежее в мою жизнь, и я рада тому, что ты была здесь.
Они улыбнулись друг другу на прощание, и одна отправилась на посадку, а другая – к выходу.
Через тринадцать часов Лека была дома.
***Она выскочила из самолета первой, сбежала вниз по трапу и полной грудью вдохнула горячий сладковатый балийский воздух.
Паспортный контроль пролетела быстро. С рюкзаком за плечами выскочила на парковку, и рванула к стоянке байков.
– За сотню до Куты! – Крикнула курящим в стороне балийцам, и через пять секунд уже мчалась на байке, обнимая за талию водителя и сходя с ума от счастья.
Сердце колотилось как сумасшедшее. На кута-бич она спрыгнула с байка, сунула водителю сотню, и бегом побежала к океану, не обращая внимания на бьющийся на спине рюкзак.
Бросила его на песок, рванулась вперед, и прямо в джинсах по колено зашла в воду.
– Привет, милый. Я вернулась.
Океан раскинулся перед ее глазами бесконечным простором и яркостью красок. Полоса прибоя сместилась, убегая от Лекиных ног.
– Прости, родной. Я пыталась приехать раньше, но не смогла. Прости, что я так долго.
Океан фыркнул и брызгами ударил Леку в лицо. Она не сопротивлялась.
– Знаю, малыш. Я тоже скучала.
И тогда подбежала к ее коленям ласковая волна, коснулась кожи под джинсами, и погладила нежно.
– С возвращением.
Не час и не два плескалась Лека в полосе прибоя. Падала на песок, поднималась и снова бросалась в волны. Умывалась соленой водой и смешивала ее со слезами радости. Все было хорошо. Все действительно стало хорошо.
В тот же вечер она сняла дом. Маленький, с двумя спальнями, кухней и большим залом. Ее привлекло то, как уютно было внутри, и огромный балкон на втором этаже, заваленный подушками.
– Спасибо, – сказала она небу, стоя вечером на этом балконе и слушая музыку ветра, – большое тебе спасибо.
От Семиньяка, где ей теперь предстояло жить, до Куты было всего несколько километров, но Лека на следующее утро отправилась на улицу и взяла в аренду черный мотоцикл – новый, с хромированными крыльями и ярко-зелеными полосами на сиденье. В придачу к мотоциклу здесь же купила черный шлем, и защитную куртку – легкую, продуваемую ветром.
В новом наряде забралась на байк и рванула с места. Скорость за пару секунд выросла до 90. Лека уверенно лавировала между машинами, обгоняла местных на их скутерах, и добралась до Куты всего за пару минут.
Завтрак в любимом варунге показался ей райской пищей. Она долго и медленно поедала национальное балийские блюдо наси-горенг, пила маленькими глотками кофе и запивала его апельсиновым фрешем. А когда на часах высветилась цифра 12, позвонила в школу.
– Школа серфинга слушает, чем могу помочь? – Это была Света, Лека узнала ее протяжный голос, но не подала вида.
– Добрый день. Я хочу записаться на урок по йоге, – сказала она, слегка картавя.
– Конечно! На какой день вас записать?
– На сегодняшний, конечно. Меня зовут Лена.
– Хорошо, записываю. В шестнадцать тридцать ждем вас в школе. Адрес знаете?
– Нет.
Света назвала адрес, и попрощалась. До встречи оставалось менее четырех часов.
Эти часы Лека провела с пользой – съездила в крупный магазин одежды, выбрала пару новых шортов, несколько маек, бандану. Купила и кроссовки черного цвета, и брюки. Затем заехала в другой магазин и приобрела коврик для йоги. Отвезла покупки домой, и отправилась в школу.
Первый раз она въезжала сюда на байке, а не шла пешком. Первый раз смело смотрела в глаза охранникам, и нахально бросала шлем прямо на мотоцикле. Первый раз не стала входить в здание, а вместе с ковриком сразу пошла на полянку. Села, одетая в широкие индийские штаны и футболку, скрестила ноги. Ждала.
В ушах играла самая прекрасная музыка, и в такт этой музыке билось под майкой сердце.
Я скажу тебе, что люблю тебя, и мир будет принадлежать только нам двоим.
Я скажу тебе, что прекраснее глаз я не видел на всем белом свете.
Я скажу тебе, что в моем сердце нет места ни для кого другого.
Я скажу тебе, что в моей памяти вечно живешь только ты.
Диана шла первой. Она смеялась, поправляя на ходу свои черные волосы, свободно спадающие на плечи. Она несла подмышкой коврик, а в руках – бутылку с водой. И она увидела Леку, лишь ступив голой ногой с дорожки на траву.
Я скажу тебе, что любовь слишком тонкая штука, чтобы быть старой.
Я скажу тебе, что все вокруг меркнет, когда ты появляешься в моих глазах.
Я скажу тебе, что прощание больше не имеет смысла, потому что ты никуда не уйдешь.
Я скажу тебе, что ты – и есть мое сердце.
Они смотрели друг на друга и улыбались. Так улыбаются друзья, встретившись в миг, когда надежды на встречу больше не осталось. Так улыбаются любимые, увидев друг друга на целых пять минут раньше задуманного. Так улыбается небо, ранним утром встречая из океана солнце. Так улыбается мир, и так улыбается жизнь.
– Когда Светка сказала, что какая-то Лена записалась на йогу, я так и думала, что это ты. Но она сказала, что ты не знала адреса, и я засомневалась…
Я скажу тебе «здравствуй», и мир рассмеется нашей радости.
Я скажу тебе «помню», и ты будешь знать, что я говорю правду.
Я скажу тебе, что для любви нет меры и нет границ.
Я скажу тебе, что на самом кончике моего счастья живут мысли о тебе.
Шел урок, Лекино тело послушно принимали нужное положение, и вставало в ассаны. Диана как раньше показывала, и исправляла ошибки. Но только то и дело срывался в сторону взгляд, встречался с другим – таким же синим, отличающимся лишь оттенком, и погружался в него, приглашая к красивому нежному танцу.
И в ассане, которая никогда толком не получалась, Лека не оборачиваясь почувствовала, как ложатся на ее плечи сильные руки, и тянут, впиваясь пальцами а кожу.
И скорее угадала, чем услышала, едва различимый шепот над ухом:
– Я рада, что ты вернулась.
***Прошло два месяца. Отгремел дождями февраль, и словно галантный кавалер уступил место весне.
Лека больше не ходила на занятия – теперь под навесом ее дома на специальных держателях стояла ее собственная доска – белоснежный лонгборд с черным иероглифом, выгравированным посередине, и означающим слово «счастье».
Йогой она теперь занималась на заднем дворике, два раза в день – с первыми и последними лучами солнца. Там же, на заднем дворике, теперь стоял металлический каркас, увешанный осветительными приборами, и покрытый березентом на случай дождя. Грег называл это сооружение Савина-пикчерс, и неизменно доказывал, что все великие режиссеры должны начинать именно с такой студии.
На втором этаже Лека оборудовала монтажную. Там у нее стоял огромный монитор, к которому подключался ноутбук, маленький декодер и стеллаж с валяющимися вперемешку деталями оборудования.
Сегодня снимали любовную сцену. Лека с самого утра установила свет, подготовила разметку на земле и отформатировала карточку фотоаппарата. Идея снимать видеокамерой была забыта как страшный сон – на новом Лекином кэноне картинка получалась лучше, и монтаж шел гораздо быстрее.
Из-за ворот побибикали. Лека быстро собрала в хвост отросшие волосы и отправилась открывать.
– Где тут самый великий режиссер всех времен и народов?
Ну конечно, это был Тони. Он всегда приезжал раньше всех, развивая на своей ямахе нешуточную скорость, и начинал острить прямо с порога.
– Стоит на полке, между Спилбергом и Джоссом Уэддоном, – ответила Лека, обнимая Тони за шею и с удовольствием целуя его чисто выбритые щеки, – костюм привез?
– Ритец привезет. Обещала даже погладить.
– Вы меня в могилу сведете, – пожаловалась Лека. Иди пей свой кофе и учи текст.
– А можно сначала кофе, а потом текст? – Тони умоляюще заглянул в Лекины глаза и захлопал рестницами.
Та развернулась и отвесила ему увесистый пинок.
– Брысь, вымогатель! Там того текста три строчки, а ты еще жалуешься.
Одна проводила взглядом скрывшегося за дверью дома Тони, и выглянула за ворота. Там, в конце улицы, поднимались огромные клубы пыли. А вот и Рита.
И это была действительно она – на огромном джипе пролетела мимо дома, затормозила, и, поднимая еще большее облако и вызвав лай соседских собак громким шансоном, доносящимся из колонок, сдала назад.
Лека улыбалась, глядя как она выпрыгивает из машины, вытягивает следом чемодан и костюм на плечиках, и важно шествует к воротам.
– Ты без представлений не умеешь, да?
Они обнялись. Чемодан стукнул Леку по спине, и заставил отпрыгнуть назад.
– Ой, ты не представляешь, как я ехала! – Тряся рыжими дредами, затараторила Рита.
– На скорости двести километров в час и разбивая по пути стекла своей музыкой? – Перебила Лека. – Ну как же, вполне представляю.
– Да нет! – Рита сунула Леке в руки вешалку. – Держи костюм. В общем, на Легиане куча балийских ментов в сапогах, они всех останавливают и требуют права.
Прав у Риты не было никогда. Она научилась водить машину сама, по распечатанной инструкции из интернета, и всегда говорила, что ниже ста пятидесяти ездить – так лучше просто пешком ходить.
– Ну я остановилась, а он чешет мне что-то на балийском, и не отстает. Я под дурочку, а он ни в какую. Ну я и стартовала на сто восемьдесят. Где уж им с их стадвадцатью кубами за мной угнаться! А Тоник тут уже?
Лека только глаза закатила.
– Тоник-дальтоник, – заорала Рита, – свари мне кофе!
– Хамкам не подаю, – голова Тони высунулась в окно, и была немедленно зацелована, – ладно, так и быть, сексуальным хамкам подам.
Кофе пили на балконе. Валялись на пуфиках, курили кальян и то и дело друг друга подначивали. Лека еще успевала в перерывах между кальяном просмотреть сценарий сегодняшней съемки и сделать несколько пометок.
– А когда же приедет главная героиня? – Спросил Тони, когда с кофе было покончено.
– Тоник-мнемоник соскучился по нашей красотке? – Рита съехидничала, за что и была немедленно наказана дружеским подергиванием за дреды.
– Идите гримируйтесь, – скомандовала Лека, – я включаю аппаратуру, и начнем.
И ушла вниз, спиной чувствуя провожающие ее взгляды.
Шум байка за воротами раздался в момент, когда Рита закончила работу, и Тони – в костюме, с толстым слоем грима на лице, спускался вниз по лестнице.
Распахнулась калитка от осторожного подталкивания, и во двор вошла ослепительно красивая, одетая в короткое вечернее платье, Таня. Она как всегда тихо поздоровалась, и как всегда подошла к Леке и заглянула снизу вверх в ее глаза.
Они поцеловались.
– Как ты, малыш? – Шепотом спросила Лека, замирая от невесомой нежности.
– Теперь хорошо, – Таня немножко подержала ее за руку и отпустила, – готова работать.
Работа закипела. Вначале отсняли короткий диалог, затем сцену флирта, и далее – поцелуя.
– Тони, не увлекайся! – Ругалась Лека из-за объектива. – Мы делаем стилизацию, и совершенно не нужно целоваться взасос. Просто отвернитесь немного, и коснитесь щеками.
– Тем более, что Танька-ружбайка из-за твоих поцелуев моментально краснеет, – включалась Рита, выскакивая на площадку и поправляя Тане грим.
– Танюш, порядок? – Лека взволнованно ловила ее взгляд.
– Да, все хорошо, – еще сильнее смущалась Таня, и съемка продолжалась.
Когда, наконец, закончили, солнце уже вовсю клонилось к закату.
– Снято! – Сказала Лека, выключая аппаратуру. – Все молодцы.
Тони немедленно усвистал в душ, Рита отправилась складывать грим, а Таня тихонько подошла к Леке.
– Останешься? – Спросила та. – Мне нужен час на йогу, а потом можем поболтать.
– С удовольствием.
Выполняя ассаны, Лека отрешилась от всего. Она точно знала, что Таня уже переоделась в ее футболку, едва прикрывающую бедра, и сейчас готовит внизу легкий ужин.
Лежа в шавассане, вдруг мимолетно подумала о Диане. Пронесся перед глазами ее образ и растаял, словно его и не было.
Затем был душ, и чистые свежие шорты, и майка на тонких бретельках. И накрытый столик на балконе, где Таня уже сидела на пуфике, стыдливо прикрывая голые колени.
– Как ты, зайка? – Лека уселась рядом и обняла ее за плечи.
– Мне очень нравится то, что у тебя получается. Отличный выйдет фильм.
– Не у меня, а у нас. Но я спрашивала о другом. Как ты?
Таня отвела глаза. Она всегда смущалась, когда Лека смотрела на нее вот так – в упор. С самой первой встречи.
Они познакомились у океана. Лека шла по пляжу, играя с прибоем в веселые игры, и вдруг заметила впереди ореол светлых волос. В темноте ей показалось, что это ангел спустился с небес и сидит одиноко на камне, скучая по небу.
Она подошла и присела рядом. Ангел даже не пошевелился. И долго-долго они сидели и молчали каждый о своем, пока ангел не прошептал нежным женским голосом: «До завтра, родной»и не заорал истошно, обнаружив рядом Леку.
– Эй, Эй, успокойся, все хорошо! – Ангел так припустил по пляжу, что Лека едва поспевала следом. – Ну куда ты? Да постой же!
Они бежали так, пока ангел не выдохся. Тогда Лека наконец смогла заглянуть в его лицо и обнаружила молоденькую девочку, очень красивую, с такими тонкими чертами лица, что они казались совершенно прозрачными.
– Ты чего испугалась? – Спросила она. – Меня Лека зовут.
Ангел молчал, испуганно таращась и задыхаясь от долгого бега.
– Я тебя напугала, да? Прости. Я не думала, что ты меня не замечаешь.
– Я говорила с океаном, – тихонько сказал ангел.
Выяснилось, что ангела зовут Таней, что она живет на Бали всего две недели, и очарована красотой и величием океана не меньше Леки.
Так они и подружились. Лека научила Таню ездить на байке, дала несколько уроков серфинга, и свозила в Убуд. А Таня летела глазами ей навстречу, завороженно ловила каждое слово, и могла бесконечно говорить о том, каким для нее сегодня был океан, и какими были волны.
– Так как ты? – Третий раз повторила Лека свой вопрос.
– Мне немного грустно, – склонила голову Таня.
Лека вздохнула. Она прекрасно знала причину этой грусти, но вместе с тем знала и то, что мало чем может Тане помочь. Поэтому просто потрепала ее светлые волосы и продолжила пить чай.
– Ты видишься с Дианой? – Спросила Таня несколько минут спустя. Она старалась скрыть всю гамму чувств, скрывающихся за этим простым вопросом, но не смогла.
– Практически нет. А когда вижу… Лучше б не видела.
Это было абсолютной и совершенной правдой. За прошедшие месяцы Лека видела Диану раз пять, и ни один из них не принес никакого удовольствия.
Первый раз они столкнулись на Легиане, в спортивном магазине, где Лека выбирала плавники для своей новой доски. Она увидела Диану за соседним стеллажом, и подошла, улыбаясь и радуясь встрече.
– Что ты здесь делаешь? – Подняла брови Диана в ответ на Лекино «привет», и от тона, которым это было сказано, улыбка немедленно сползла с лица, а скулы напряглись.
– Плавники покупаю, – Ответила все же Лека.
Она не ожидала такой реакции, но дальнейшее было еще более неожиданно.
– Разве ты уже выросла из детских штанишек и катаешься на профессиональной доске? – Ехидно пропела Диана, и ушла, не дожидаясь ответа.
Лека осталась стоять – ошарашенная и расстроенная до глубины души.
Следующий раз был не лучше. Она заехала в школу повидаться со Светой, а нарвалась на Диану, которая сидела на стойке и насмешливо заявила:
– Пришла еще поучиться? Боюсь, в твоем случае это пустая трата денег.
И еще раз, и еще, и еще.
Лека недоумевала – с чего вдруг такая неприязнь? Но про себя решила видеться с Дианой как можно реже – тем более, что съемки фильма и общение с новыми друзьями захватили ее с головой и не оставляли времени ни на что другое.
Но говоря так, она интуитивно чувствовала – им с Дианой еще предстоит столкнуться, и не раз. Так оно и вышло.
Глава 14. Вместе.
На этот раз идея встретиться исходила от Дианы. Лёка даже глазам своим не поверила, когда, выйдя из душа, прочитала на экране телефона «Если предложение погулять еще в силе, я готова его принять». И что бы это значило, интересно? Всё же два месяца прошло, да и манера их общения за эти месяцы оставляла желать лучшего. Может, «друг» ушел в отставку? Или не с кем провести вечер?
Она зафыркала, вытирая голову и мучительно размышляя, что ответить. А правда – что? За эти месяцы остыла, перегорела, и даже если сильно прислушаться – внутри ничего не екает больше. А с другой стороны, как-то глупо отказываться от подарков, за которые потом расплачиваться не придется. Но зачем всё, зачем?
Бросив полотенце на кровать, Лёка как была – обнаженная – вышла на балкон и медленно, с удовольствием, потянулась. Судя по редким облакам на небе, погода сегодня будет отличная – можно на байке съездить в Убуд, сделать индонезийский массаж с ароматическими маслами, поваляться в теплом бассейне с видом на океан, и покормить обезьянок в манки-форесте. Она даже замурчала от открывающейся перспективы, еще раз потянулась и, вернувшись в дом, написала в телефоне: «Увы, обстоятельства изменились, как-нибудь в другой раз». Подумала, добавить ли ироничное «привет другу», и не стала. Нажала «send» и отправилась одеваться.
День продолжился даже лучше, чем планировалось – по дороге в Убуд Лёка заметила на обочине у варунга с экзотическим даже для Бали названием «Клешня краба» знакомую ямаху, принадлежащую Алексу Ямму, норвежцу, который в прошлую встречу обещал показать ей тайный норвежский спот с шикарными волнами. Войдя в варунг, она сразу его увидела: сидел себе, высоченный загорелый красавец, в гордом одиночестве и один за другим пил из высоких стеклянных стаканов фреши. Брал губами трубочку, делал мощное движение щеками, и – вуаля – стакан оказывался пуст.
– Лёка! – Алекс так обрадовался, увидев, как она заходит в варунг, что мигом превратился из красавца-серфера в суетливую старушку: вскочил, опрокидывая стакан, кинулся навстречу, обнял и принялся хлопать по плечам и спине.
– Привет, Алекс, – Лёка ответила по-английски, и с удовольствием прекратила эти похлопывания: она терпеть не могла такую форму приветствия, – Ты что здесь делаешь? Помнится, в прошлую нашу встречу ты говорил, что не приедешь до июля.
– О, Лёка! – Он расхохотался, обнажив белоснежные ровные зубы. – Я так соскучился, что не мог дождаться лета. И, кроме того, я привык выполнять обещания. Сейчас я немедленно расплачусь по счету, и мы отправимся кататься.
Он всегда так выражался: немного высокопарно, тщательно подбирая слова, будто английский не был его родным языком. Лёка засмеялась.
– На чем кататься, Алекс? Я еду в Убуд, у меня и доски-то с собой нет.
– Разве ты не видела две прекрасные доски, прикрепленные к моему мотоциклу? Я с удовольствием одолжу тебе одну из них. Поедем, Лёка!
Вот уж правду говорят о серферах: и захочешь день провести без волн, так волны тебя сами нагонят. Лёка задумалась только на мгновение. В конце концов, в Убуд можно и завтра, а сегодня – черт его знает, вдруг и правда этот тайный спот окажется круче Балангана и Бату-болонга.
– Ладно, Алекс, – радостно сказала она, – едем.
И они поехали. Он, на ямахе, впереди. Она, на своем мотоцикле, сзади. Ехали долго – по Лёкиным расчетам, не меньше часа, и после поворота на Джимбаран, дорогу она уже узнать не могла.
А когда приехали – ахнула: вот так тайный спот! Сверху, со скалы, где они оставили байки, открывался прекрасный вид на небольшую бухточку, белоснежный пляж и пальмы, будто тянущиеся с этого пляжа к воде своими огромными зелеными листами.
Лайнап был далековато – Лёка едва разглядела пять или шесть серферов, сидящих на своих досках далеко в океане. Алекс быстро отвязал от байка доски, натянул на сильное тренированное тело лайкру и, подмигнув, по маленькой тропинке повел Лёку вниз. На берегу они сделали разминку и через узенький коридор между рифами поплыли к лайнапу.
Из двух досок Алекса Лёке достался лонгборд – длинная белая доска с изображением акулы и салатового цвета лишем. Она подошла точно по ростовке – грести было легко, гораздо легче чем на шортборде, к которому Лёка пока так и не привыкла.
Еще не добравшись до лайнапа, она с предвкушением оценила волны – пожалуй, они и впрямь хороши: высокие, не пологие, даже есть шанс проехаться в трубе. Убуд был забыт. Прохладная нежность океана, наваксенная поверхность доски, привычное напряжение в мускулах рук заслонили собой всё, заняли все мысли и чувства.
– Лёка! – Алекс первым оказался на лайнапе и уже махал ей оттуда загорелой рукой. – Сюда!
Приближалась волна. По-хорошему, стоило бы, наверное, сделать переворот, спрятаться под доской и пропустить её, но Лёка решила иначе. Она быстро развернулась лицом к берегу и мощными движениями принялась разгребаться. Рывок, еще, еще – и вот волна подхватывает её борд снизу, поднимает выше. Еще несколько гребков, и доска словно санки с горы несется вниз. Отжаться, прыжок, стойка.
Лёка корпусом развернула доску вдоль волны и расхохоталась от счастья – всё её существо наполнилось восторгом и радостью. Она сделала еще один разворот и пригнулась пониже.
Она не успела осознать того, что произошло дальше. В одно мгновение что-то тяжелое ударило её сзади в спину, ноги подкосились, доска улетела куда-то в сторону, и всё вокруг исчезло под водой.
Месило так, что Лёка всерьез испугалась: утонет. Её перевернуло через голову, потом снова, и снова. В один из разговоров она ногой шкрябнула по чему-то шершавому и скорее почувствовала, чем догадалась: риф. Риф, черт побери всех на свете!
Через секунду замес кончился, и Лёка вынырнула на поверхность. Она задыхалась, отплевывалась и ошарашено мотала головой. А сзади тем временем уже поднималась новая волна. Лёка дернула за лишь, но доска была слишком далеко. Пришлось грести в океан, в надежде успеть перевалить через волну до того, как она разобьется и снова замесит – на этот раз точно на рифах.
К счастью, получилось – волна приподняла Лёку на себе, и тем самым привела её прямиком к лайнапу. Теперь оставалось только притянуть к себе доску, забраться на неё, сесть и улыбнуться встревоженному Алексу.
– Лёка, ты окей? – Спросил он, улыбнувшись чуть кривоватой улыбкой.
– Окей, – кивнула она, – всё в порядке.
– Как же иначе? – Раздался сзади веселый голос. – Кругом не права, а сидит улыбается. И не стыдно?
Еще только оборачиваясь, Лёка уже знала, кого увидит. Кто еще может так ехидно и одновременно серьезно и доброжелательно произносить такие вещи?
– Привет, Диана.
– Здравствуй. Быстро же ты забыла мои уроки.
– Так себе значит уроки были, – парировала Лека и, оглянувшись, улеглась на доску с намерением разгребаться.
– Смотри за лишь не зацепись, – донеслось ей вслед насмешливое.
Кипя от злости, Лека сделала несколько сильных гребков, но не дотянула, и волна уехала дальше, оставив ее рядом с сидящей на доске и хохочущей Дианой.
– И это наша ученица, – сказала она сидящему рядом парню, – что же, в любой работе случается брак.
День, начавшийся так хорошо, превратился в кошмар. Стоило Леке дождаться хорошей волны и лечь на доску, как Диана снова принималась отпускать едкие комментарии, а то и откровенно подначивать. Лека старалась не обращать внимания, но уровень злости в ее крови вырастал с каждым новым сказанным словом, и из-за этого она и правда стала совершать дурацкие ошибки.
То недогребет, то зароется носом в волну, то попадет под замес.
– Тебе еще учиться и учиться.
В конце концов даже Алекс заволновался.
– Ди, ты говоришь Леке под руку, – сказал он, – перестань это делать.
– Если у кого-то язык как помело – это уже диагноз, – добавила пропустившая еще одну волну Лека.
– По крайней мере, я использую его по прямому назначению, – Диана красиво разгреблась и боком проехала прямо перед носом окончательно выведенной из себя Леки.
Лека проводила взглядом ее спину, мокрые волосы, красивое, идеальное тело, плюнула и принялась грести к берегу.
– Лека, ты куда? – Закричал ей вслед Алекс, но она лишь рукой махнула.
Выплыла на берег, поднялась к байку, бросила рядом доску, и – как была – мокрая, села на мотоцикл.
– К черту все, – рычала она сквозь зубы, выезжая на трассу и выжимая за сотню, – к черту Диану. К черту эту сучку. К черту.
Она все увеличивала и увеличивала скорость, но злость увеличивалась вместе с ней. Вместо поворота на Куту, взяла левее и еще прибавила. Неслась как сумасшедшая, обгоняя местные машины и байки, виляя из полосы в полосу и тщетно пытаясь успокоиться. Только когда совсем стемнело, поняла – бесполезно – и повернула назад.
К лавбазу Лека приехала вне себя от ярости. До сих пор в ушах звучало Дианино «тебе еще учиться и учиться». Да что она возомнила о себе, черт бы ее побрал? Сучка.
Настоящая сучка.
Она чуть не уронила мотоцикл, ставя его на подножку, и от этого разозлилась еще больше. Скинула тапки, бросила на матрас у входа шлем, даже не посмотрев, кто там сидит, и рванула к бару.
– Нолан! – Крикнула она, перегибаясь через стойку. – У меня был адски плохой день! Тащи сюда свою балийскую задницу и дай мне мой редбулл.
– Хамло, – услышала она где-то рядом знакомый голос, и чуть не застонала сквозь зубы.
Опять она. Да что ж такое!
От мучительной смерти Диану спасло только появление Тони.
– Миссис Спилберг! – Он схватил ее за плечи и потащил куда-то. – совсем зазналась – прошла мимо и даже не поздоровалась.
Оказалось, что шлем Лека бросила аккурат в центр компании друзей. Вокруг него сидели и Рита, и Родик, и Ник.
– Лека-в-ухе-поволока, – пропела Рита, – что случилось?
– Эта идиотка меня достала, – пожаловалась Лека, втискиваясь между ней и Родиком, – да подвиньтесь же, поотрастили задницы, скоро доски побольше придется покупать.
– Чем достала? – Поинтересовался Тони, ставя в центр бокал с редбуллом.
– Да всем, – Лека взорвалась и теперь источала ярость, – постоянно меня цепляет, сучка.
– А слабо ее трахнуть?
Она не сразу поняла, кто это сказал, а когда поняла – вытаращила глаза.
– Родь. Ты перегрелся на солнце?
– Вовсе нет, – Родик похлопал Леку по ноге и возбужденно продолжил, – спорим, не сможешь? Ставлю пять сотен.
– Рупий? – Потянула Рита. – Родик-наркотик, это даже не смешно.
– Долларов. Пять сотен долларов.
Лека посмотрела на него и усмехнулась. Интересно. Очень интересно. В то, что Родя вот так просто готов рискнуть такими деньгами, она не верила ни на секунду. Значит, или точно уверен в победе, или есть у него еще какой-то интерес, скрытый.
Она повернула голову, чтобы видеть Диану. Та пила коктейль и вовсю флиртовала с каким-то парнем.
– Тысяча, – предложила Лека, смеясь про себя. Посмотрим, сколько Ди готова заплатить за сомнительную радость отвергнуть Леку еще раз.
– Идет, – Родик протянул руку и Лека подумала, что, похоже продешевила. Но возможность повеселиться никуда от этого не делась.
– Танька-встанька недовольна, – прокомментировала Рита, и Лека внутренне согласилась с ней.
Но это не имело значения. Бабочки внизу живота уже проснулись и вовсю махали крылышками, предвкушая развлечение. Лека взяла свой стакан с редбуллом и слезла с матраса.
– С места в карьер? – Похоже, что Тони тоже был недоволен.
Она ничего не ответила. Расправила на бедрах короткие шорты, ухмыльнулась и танцующей походкой отправилась к компании, в центре которой веселилась Диана.
Подошла и встала рядом, дожидаясь, когда на нее обратят внимание.
Ждать пришлось долго – Диана преувеличенно громко рассказывала какую-то историю, хихикая и перебивая сама себя. Остальные внимательно слушали. Но Лекин внимательный и насмешливый взгляд сделал свое дело: то один посмотрел на нее, то второй, и вскоре уже история была забыта, все таращились на Леку, и Диане волей неволей пришлось посмотреть тоже.
– Ой, а я тебя и не заметила, – сказала она. Лека внутренне посмеялась, но сохранила лицо.
– Есть разговор.
Диана сделала вид, что задумалась. Лека знала, что она откажет, и все же следующие слова ножом резанули по нервам:
– С хамками не разговариваю.
Диана очень старалась произнести это насмешливо, но голос дрогнул и получилось немного неловко. Лека поймала ее взгляд и кивнула, сохраняя серьезное выражение лица. Отвернулась и пошла к друзьям.
Ее встретили тихим смехом и встревоженными взглядами.
– Облом, Ленка-стенка?
– Облом, – согласилась Лека, забираясь поближе к Тане и обнимая ее за плечи. Улучила момент и шепнула: «Не расстраивайся. Все это не по-настоящему».
Веселье продолжалось полночи. Приехал диджей Лайт, сыграл несколько треков драм-эн-бэйса и наблевал в туалете.
Судя по тому, что видела краем глаза Лека, Диана была уже на грани того, чтобы к нему присоединиться – количество выпитых ею коктейлей уже давно перешагнуло все разумные пределы.
Часам к четырем утра Лека осталась в одиночестве. Сначала уехала Рита, затем Тони повез домой Таню, а после и Родик еле-еле взобрался на байк и отчалил, напоследок сообщив, что сроку у Леки три дня на все про все.
Наконец, в баре осталось всего четыре человека – Лека, уставший насмерть Нолан, и Диана, лыка не вязавшая, но продолжающая флиртовать с каким-то парнем.
– Видимо, сегодня уже ничерта не получится, – подумала Лека и отправилась в туалет, планируя сразу после отправиться домой. Но звезды снова решили иначе.
Стоило ей зайти внутрь, как рядом из ниоткуда появилась Диана.
– Я первая, – заявила она, пошатываясь.
– Черта с два, – спокойно ответила Лека и осталась стоять. Туалет в лавбазе был узким донельзя, и они занимали собой все пространство.
– Дай мне пописать, блин, – Диану качнуло, то ли от выпитого, то ли от злости.
– Я первая сюда зашла. Выйди и дай мне закончить.
– А я хочу первая!
Диана размахнулась и неловко толкнула Леку в плечо.
И Лека рассвирипела окончательно.
– Пошла ты к черту! – С яростью сказала она и вышла.
К дьяволу спор. К дьяволу Диану с ее заморочками. К дьяволу всю эту идиотскую затею!
В баре никого не было. Света не было тоже. Металлические жаллюзи, выполняющие здесь роль двери, оказались закрыты.
– Ой-ей-ей, – пронеслось в голове, – ой, мамочки.
– Нолан! – Заорала Лека во всю силу своего голоса. – Где ты, черт бы тебя побрал?
Только тишина была ей ответом.
Что-то больно толкнуло Леку в спину, она пролетела по инерции вперед и больно ударилась о стойку.
– Что за… – выругалась в темноте Диана.
Лека обернулась, ища в темноте ее лицо.
– Сама ты это самое слово! Из-за тебя Нолан подумал, что тут никого нет, и запер бар!
Она кипела от ярости. Очень хотелось размахнуться и залепить оплеуху прямо по этому улыбающемуся лицу.
А хозяйка лица нащупала в темноте матрас и с удобством разлеглась на нем, видимо, намереваясь поспать.
– Что ты делаешь? – Возмутилась Лека. В ответ она услышала только тихое посапывание. Диана заснула сразу же, едва приняв горизонтальное положение.
Лека проверила дверь. Нечего было и думать о том, чтобы открыть ее изнутри без ключа. Прошла в подсобку и выругалась, не обнаружив там окон. Поискала, где включается свет, и поняла, что выключатель тоже на улице.
Она металась словно раненый зверь, не желая ни минуты проводить в обществе Дианы. Но выхода не было.
Стукнув кулаком по стойке и тем самым выплеснув остатки злости, Лека нашла себе матрас подальше от Дианы, и легла на него. Если нет выхода – чтож, придется пользоваться тем, что есть.
Через несколько минут она уже крепко спала.

0

48

Разбудил ее звук ударов. В первую секунду она даже не поняла, где находится, почему спит в одежде, и что, черт побери, здесь происходит? А когда вспомнила – чуть не завыла сквозь зубы.
Диана молотила руками в жалюзи. Выглядела она отвратительно – лицо отекло, косметика размазалась, а волосы превратились в спутанный ком.
– Чего ты стучишь? – Лека слезла с матраса, раздумывая, удастся ли сварить кофе без электричества. – Знаешь же, что Нолан приходит только к двум.
– Лека! – Дианино лицо стало вдруг растерянным и жалким. – Во имя всего святого, как я здесь оказалась?
Она выглядела сейчас такой маленькой и напуганной, что Лекина злость вдруг куда-то улетучилась.
– Пить меньше надо, – проворчала она на остатках, – пока мы с тобой были в туалете, Нолан запер бар и ушел.
На лице Дианы явственно проступил ужас.
– Мы с тобой? То есть мы?…
– Нет, – Лека полезла за стойку в поисках кофе, – твоя честь осталась при тебе, не беспокойся.
Она нашла банку чего-то растворимого и кружки. К счастью, розетка работала, и ей удалось вскипятить воду. Когда она поставила кружки на стол, из-за закрытых жалюзи уже просовавши солнечные лучи и слышался шум Бенесари.
Диана вышла из туалета, когда Лека уже допивала вторую кружку кофе. Она привела себя в порядок, и выглядела теперь как обычно хорошо. Присела напротив, взяла протянутую кружку, и спросила:
– Почему ты меня так не любишь?
Более идиотского вопроса и придумать нельзя было. Лека пристально посмотрела на Диану, дождалась пока та отведет взгляд и ответила:
– С чего ты взяла такую глупость?
Она не ожидала, что Диана начнет объяснять.
– Ты больше не ходишь ни на йогу, ни на серфинг. Не разговариваешь со мной. Мне казалось, что я тебе нравлюсь.
– Очень трудно разговаривать с тем, кто постоянно над тобой издевается, – вырвалось у Леки.
Диана с шумом поставила кружку на стол.
– А что еще мне оставалось делать? Так ты хотя бы на меня смотришь!
Это прозвучало почти как признание в любви. Обе смутились и разом отвели глаза. Стало тепло. Будто отворили дверь, и полилась наконец между ними энергия и смущенная радость.
– Я же звала тебя встретиться, – продолжила Диана, – ты отказалась.
– Ну вот и встретились, – мрачно вырвалось у Леки, и обе принялись вдруг смеяться, осознав весь комизм ситуации.
– Да уж, свидание – то, что надо, – сквозь смех сказала Диана.
Лека вздрогнула и прервала смех. Ее сердце сладко заныло.
– Так ты звала меня на свидание?
Она смотрела в голубые глаза Ди и растворялась в них без остатка. От макушки до пят она ощущала легкую приятную дрожь.
Диана отвернулась и опустила голову.
– Ответь, – попросила Лека, и едва расслышала тихое-тихое:
– Да.
Улыбалась душа, улыбался мир, улыбался гекон на стене, и радость вместе с лучами солнца исполняла на крышках столов свой затейливый танец.
– Это ты попросила Родика со мной поспорить? – Спросила Лека.
И еще до ответа, поняла: нет. Не она.
– О чем ты?
– Вчера он поспорил со мной на тысячу долларов, что я не смогу затащить тебя в постель.
Диану словно по лицу ударило. Она отшатнулась, и на лице снова проступил тот надменный вид, который так бесил и выводил из себя Леку.
– Так вот почему ты вчера подошла ко мне? – Процедила она.
– Дура. Если бы было так – разве стала бы я тебе об этом говорить? И между прочим, вчера, когда я подошла, ты послала меня к черту.
Очарование утра растворилось в новой вспышке злости, но теперь Лека знала: это пройдет. И будет другое. Совсем другое.
– Я надеялась, что это ты его попросила, – призналась она, и глаза Дианы вспыхнули.
– Тысяча долларов за ночь с тобой? Не многовато?
– Тысяча долларов за то, чтобы сделать мне еще больнее. В самый раз.
Они молча смотрели друг на друга. Но когда Лека решилась протянуть руку, Диана вскочила и побежала искать за баром чай.
До прихода Нолана они старательно избегали друг друга. Пили чай, что-то ели, о чем-то разговаривали, боясь пересечься взглядами.
Нолан явился как избавление. Посетовал на досадное недоразумение, долго извинялся, и наконец выпустил их на свободу.
Спустились по ступенькам, остановились, не зная, что делать дальше.
И Лека вдруг снова это почувствовала. Как тогда, в драке с Кириллом, в ней проснулось что-то, от чего она долго и старательно пряталась.
Она сняла мотоцикл с подножки, надела шлем и кивнула Диане: «Садись».
Что-то, наверное, было такое в ее голосе, от чего Диана сразу послушалась, и влезла на мотоцикл. Ее руки обняли Леку за талию, а грудь прижалась к спине.
И ударил ветер в лицо, и зашлось сердце – может, от скорости, а может, от ощущения этих маленьких рук, и этих бедер, и этой щеки, доверчиво уткнувшейся в плечо.
Она привезла Диану в Джимбаран, и, едва поставив мотоцикл, взяла за руку, и повела за собой на пляж. Шла молча, перебирала пальцы, и ни о чем не думала.
Там, на пляже, они долго купались в прибрежных волнах, а потом валялись на песке, строили замок и хохотали взахлеб.
– Мне было трудно, – рассказывала Лека позже, когда солнце почти село, и они расположились в одной из множества Джимбарановских кафешек на пляже, – я приехала сюда в период, когда жизнь свалилась на меня пыльным мешком, и зеркало четко дало понять, что я полное дерьмо, и вся моя жизнь не стоила ничего. На то, чтобы прийти в себя, понадобилось немало времени.
– А теперь? Поняла, что не такое уж дерьмо?
– Нет. Поняла, что оплакивая то, что было раньше, не даю себе возможности жить прямо сейчас. И начала учиться жить заново.
– Что же такого ужасного ты совершила? – Диана улыбнулась и сжала под столом Лекину ладонь.
– Много, – серьезно ответила та, – на то, чтобы рассказать все, понадобится не один месяц.
– А я никуда не тороплюсь, – совершенно по-киношному ответила Диана, и Лека поняла, что это правда.
Солнце зашло. Они шли по пляжу, подбрасывая ногами песок, в отблесках света от многочисленных кафе и в тишине, разбавляемой лишь шумом прибоя.
И то и дело срывалась в случайную ласку рука, и пальцы сжимались вокруг пальцев, и бедра случайно касались друг друга.
– Ты была самой талантливой из моих учениц, и самой закрытой.
– А ты была самой ненавистной и самой сексуальной учительницей.
– Когда ты ко мне прикасалась…
– Меня било током.
– Мне хотелось…
– Касаться тебя снова и снова.
Диана споткнулась, а может, только сделала вид, что споткнулась, но Лека подхватила ее подмышки, прижала к себе, и уже не отпустила.
Близко-близко. Глаза в глаза. Дыхание в дыхание.
Она чувствовала, как поднимается и опускается Дианина грудь, касаясь ее собственной. Она чувствовала ладонями дрожь ее спины, а бедрами – ее бедра.
– Поцелуй меня, – прошептала Диана, и Лека послушалась.
Губы в губы, так нежно и так сладко. И кружится голова, и язык приникает в рот, лаская и завоевывая. Ладони на щеках, плечах, везде.
Лека вдохнула в себя Дианин запах, и углубила поцелуй. Ее губы звали и приглашали к любовным играм. Она почувствовала ладонь Дианы на своей груди и ошалела от позабытого возбуждения, накрывающего с головой и сбивающего с ног. Когда пальцы Дианы нащупали сосок через майку и сжали его, Лека отстранилась.
– Остановись, – прохрипела, – пожалуйста.
– Почему? – Диана потянулась за новым поцелуем, но Лека расцепила объятия.
– Просто остановись.
Она взяла Диану за руку, и повела по пляжу. Дорога к мотоциклу протянулась вечностью.
– Куда мы едем? – Спросила Диана дрожащим голосом, усаживаясь сзади.
– Ко мне, – донеслось до нее сквозь шум заводящегося мотоцикла.
Глава 15. Свидание.
Каким бы ты хотела, чтобы он был, наш первый секс? Может быть, легким и быстрым, будто дуновение ветерка в жаркий день? Или горячим и жарким, всепоглощающим, отключающим рассудок и взрывающимся от страсти? А, может, ласковым и долгим, нежным, глубоким, проникающим в самую душу, и остающимся в ней навсегда?
А, может, ты хочешь, чтобы мы лежали на постели, обнаженные, прижавшись друг к другу и целовались – столько, сколько выдержим. Пока не разгорится внутри так ярко, что и потушить уже будет нельзя. Да и зачем тушить то, что так красиво горит, тревожит душу и тело, ласкает ум? Пусть горит, пока бьется сердце.
Они на цыпочках вошли в комнату, держась за руки и улыбаясь – пьяные друг от друга, распаленные, счастливые. Стоило двери за ними закрыться, как Диана схватилась за Лёкину рубашку и начала расстегивать пуговицы.
– Я так хочу тебя, – шептала она в темноте, раскрасневшаяся, большеглазая, с растрепанными волосами и приоткрытыми губами, – если бы ты меня не остановила, я бы трахнула тебя прямо на пляже.
– Если бы я знала, не стала бы останавливать.
Лека откликалась на каждое движение, каждую ласку, новой и новой вспышкой желания. Она прижала Диану к себе и поцеловала так, как давно хотела – впиваясь в непослушный рот, покусывая губы и ласкаясь языком.
Руки ее вовсю гуляли внизу, расстегивая шорты, поднимая полы блузки.
Лёкины ладони легли на бедра, сжали, погладили. Она не хотела спешить – хотела медленно стягивать с упругих ног шорты, целовать колени, бедра, выпирающие косточки над ними. Дразнить, касаясь языком живота. И, поднявшись, целовать – так глубоко, как только можно выдержать.
Её сердце оставалось спокойным, а в животе разгорался пожар. Дианино тренированное тело текло и плавилось под её руками. Слышно было, как вылетают тихие стоны из приоткрытого рта.
Лёка прижала Диану к себе и коснулась губами её шеи, потихоньку двигаясь к кровати. Но жар внутри добрался вдруг до сердца, и ждать стало невозможно.
Они упали на пол, на тоненький индийский палас, и Диана спиной оказалась на плетеном коврике. Лека легла сверху, сплетаясь ногами, руками, бедрами.
– Хочу тебя, – шептала она сквозь поцелуи, – моя девочка…
Она сорвала наконец мешающую блузку, и губами накрыла Дианину грудь, чувствуя, как она выгибается навстречу, и сходя с ума от ее стона.
Ее ладони гладили, ласкали, наслаждаясь каждой клеточкой этого сильного загорелого тела, этой бархатной кожи, этих блестящих от желания глаз.
Диана болтала ногами, помогая снять шорты и белье, и обняла ими Леку, прижимаясь крепче и окончательно сводя с ума.
И грянул гром, и разлетелись границы, и они соединились, наконец – пальцами, губами, сливаясь в одно и сходя с ума от страсти. Диана обхватила ногами Лёкины бедра и двигалась ей в такт. Её голова откинулась назад, глаза закрылись, а губы то и дело шептали: «Еще… еще…»
Милая, милая, милая… Как сладко в тебе, как горячо. Как изгибается доверчиво твое тело, подлаживаясь под мои движения, и как же оно волшебно просит больше и больше. Как томительно сексуальны твои глаза, и как сладко и жарко обладать тобой – еще недавно такой ненавистной, а теперь такой желанной.
Как трогательно и нежно ты шепчешь: «пожалуйста»… И как громко и яростно твое тело кричит: «еще…»
И от этого «еще» пожар внутри Леки разгорелся ярче и слаще, и уже не сдержать приближающегося счастья, и сливается в одном крике синева одних глаз с другими, и жар одного тела с другим.
И только маленькие часы на стене по-прежнему отбивают секунды над распластанными на полу телами. Секунды, в которых каждая капелька – новое счастье.

Наступило утро. Лека проснулась первой – как всегда, с первыми лучами солнца. Улыбнулась, поцеловала спящую Диану в горячее плечо, и, потягиваясь, отправилась в дворик заниматься йогой.
Душа ее пела, и утро пело вместе с ней – и трава пахла не как всегда, а по-особенному, и ассаны давались легче чем обычно, и ветерок как ласковый любовник ласкал обнаженный Лекин торс.
Она ни о чем не думала – ощущение спокойствия и счастья было таким трепетным и ласковым, что к нему нечего было добавить, и не о чем просить. Все сбылось. Все, и даже больше.
Закончив с йогой, Лека приняла душ и отправилась готовить завтрак – как была, в коротких шортах и без футболки. Ей хотелось успеть до пробуждения Дианы, но звезды решили иначе, и когда завтрак был почти готов, сок выжат и разлит по стаканам, а магнолия срезана и поставлена в вазу, сонная Диана появилась на кухне, заставив Леку уронить на пол пустую чашку и сделать шаг назад.
Она была совершенно обнаженная, даже полоски трусиков не было на ее загорелом теле. Теле, которым Лека обладала всю ночь, и так и не смогла насытиться.
– Иди сюда, – хрипло сказала она, протягивая руку.
– Зачем это? – Игриво улыбнулась Диана, покачивая бедрами. – Я всерьез опасаюсь за свою невинность.
– Ммм, невинность? – Протянула Лека, медленно, словно хищник, огибая стол и не отрывая взгляда от Дианы, – По-моему, с невинностью было покончено еще вчера.
– У меня осталось еще много невинности, – Диана тоже начала огибать стол, с другой стороны, – есть за что опасаться.
– Неужели? – Лека облизала губы кончиком языка и с нарастающим желанием увидела, как розовеют Дианины щеки. – В каком же месте живет эта невинность? Мне казалось, я проверила все.
– Выходит, что не все.
Они кружились вокруг стола, будто охотник и добыча, не сводя друг с друга горящих возбуждением глаз.
– У тебя соски, – сказала вдруг Лека, упираясь руками в столешницу и продолжая двигаться.
– А что с ними? – Подняла брови Диана, тоже не желая останавливаться.
– Посмотри, что.
И в секунду, когда она опустила взгляд, Лека одним движением перемахнула через стол и схватила Диану в тесные объятия.
– Это нечестно! – Крикнула та, вырываясь.
– Конечно, – согласилась Лека. Ее руки уже сжимали Дианину попку, а губы впились в шею. Не обращая внимания на слабые попытки сопротивления, она посадила Диану на стол, и опустилась перед ней на колени.
– Что ты… – Только и успела сказать Диана, и больше уже говорить не могла.
Лекины пальцы впились в бедра, а язык и губы – во влажный пожар между ними. Она почувствовала, как Диана упирается пяткой в ее плечо, и ускорила темп. Сверху доносились только несвязные звуки, и стоны.
– Так что там с невинностью? – Спросила Лека, на секунду подняв голову, и едва не потеряла сознание от возбуждения, охватив глазами всю открывшуюся перед ней картину. Потрясающе красивая, сексуальная женщина сидела перед ней, полностью раскрывшаяся, мокрая, с растрепавшимися по плечам и груди волосами, и лицо этой женщины кричало только одно: «твоя я».
Твоя… Лека снова опустилась вниз, забыв о нежности, впиваясь, царапая, и забирая то, что принадлежало ей по праву. Она была варваром, насилующим прекрасную деву, и хищником, поедающим свою жертву.
Она не дала Диане кончить. Почувствовала языком приближающийся оргазм, и, поднявшись на ноги, стащила ее со стола. Развернула спиной к себе, и, не слушая протестов, снова впилась губами. Ласкала все, до чего доставал ее жадный язык. Держала руками извивающиеся бедра, и ласкала снова. Сверху уже доносились только животные звуки, смысл которых было невозможно разобрать, но этот смысл читался в каждом движении, каждой пульсации тела.
И когда ждать стало уже невозможно, Лека вскочила на ноги, обняла Диану сзади, царапая ее спину своими сосками, и резко, жестко, вошла пальцами. Губы ее почувствовали крик на Дианиной шее, и зубы сжали кожу. Она не знала, что это был за крик, но трясущееся в судорогах тело под ней, говорило обо всем.
Они упали на пол вместе – без сил, трясущиеся, мокрые. И Лека притянула Диану ближе, и поцеловала ее так нежно, словно маленького котенка. Диана силилась что-то сказать, но Лека не дала. И долго-долго лежала рядом, успокаивая поцелуями и нежными поглаживаниями.
В это утро Лека поняла, что пропала.
В это утро она почувствовала, что влюблена.
Глава 16. Просто.
Она лежала на боку и смотрела. Ни о чем не думала, ничего не хотела – просто смотрела. Спутавшиеся черные волосы, загорелые плечи, ямочки под выпирающими ключицами. И закрытые веки, под которыми – необъятная синева и глубь, так похожая на ее собственную.
А на плече – маленькая родинка, похожая на елочку.
Тепло и нежно, ласково и спокойно.
Она перевела взгляд левее, зацепилась им за лежащие на тумбочке два телефона. Еще вчера они разрывались от звонков – то вместе, то поочередно, а сегодня примолкли, сдались. Рядом с телефонами – беспорядочная куча пустых бутылок из-под воды, какие-то пакетики и бумажные обертки. Все это, кажется, тоже было вчера – поиски хоть чего-то съестного, и поедание одной шоколадки на двоих, и поливание водой, и снова, снова безудержный секс, не оставляющий ни времени, ни желания хоть на секунду остановиться и подумать. Вчера. А вчера ли?
Лека повернулась на живот и языком пощекотала Дианину спину – от ягодиц к шее, по позвоночнику. Тело под ней шевельнулось, выгибаясь навстречу. Эта покорность, эта готовность сводила с ума и расплавляла ум и сердце.
– Ммм, – Лека языком уловила вибрацию на нежной коже, и лишь потом услышала звук, – хочу…
– Ненасытная моя, – улыбнулась она, просовывая руки под Дианино тело и укладывая их так, чтобы грудь уместилась в ладонях, – эдак я скоро умру от истощения.
– По-моему, прекрасная смерть.
Диана выгнулась, в попытке отыскать Лекины губы, но в секунду, когда она почти дотянулась, тишину дома пронзила громкая трель звонка.
– Не открывай, – попросила Диана, лбом упираясь в подушку и двигаясь под Лекиными губами.
– Я и не собиралась.
Но звонивший был настойчив. Через несколько минут постоянные трели начали раздражать. Пришлось вылезать из постели и, не обращая внимания на Дианин протестующий стон, идти открывать.
Она распахнула дверь, намереваясь сразу же послать к черту того, кто посмел их прервать, но совершенно не ожидала увидеть на пороге ошарашенного, с округлившимися глазами, Тони. И только когда он совершенно по детски открыл рот и замер так, Лека осознала, что стоит перед ним совершенно голая, да мало того – с явными следами бурной ночи на теле. А еще через мгновение она заметила стоящую за Тониным плечом Таню.
– Ну? – Грубо сказала Лека, уже понимая, что сказке, кажется, пришел конец, но по-детски отказываясь в это верить. – Чего надо?
Губы Тони сомкнулись с щелкающим звуком, кажется даже подбородок завибрировал.
– Мы тебя потеряли, – сказал он, неудержимо краснея и наконец догадавшись отвести взгляд от голого Лекиного тела.
– Могли бы… – начала Лека, и замолчала. А что они, собственно, могли бы? Позвонить? Так наверняка часть из вчерашних телефонных трелей и была попыткой дозвониться.
– Антон, идем, – послышалось сзади, – мы мешаем, разве ты не видишь?
Она чуть не завопила сквозь зубы. Таня. Милая, славная девочка Таня уже повернулась спиной чтобы идти к воротам, и на этой спине ясно читалось желание немедленно застрелиться, как только эти ворота будут захлопнуты.
И – как будто всего этого было мало – из глубины дома послышались шаги, и кто-то до ужаса обнаженный и желанный ухватил сзади Леку за ягодицу и, дыхнув в ухо, пробормотал: «Куда ты пропала?»
Рот Тони снова открылся. Танина спина перестала уходить. Лека мысленно завыла.
– Так. Тань, прекрати убегать. Тони, закрой рот. Идите в магазин и принесите какой-нибудь еды. А мы пока поставим чайник.
С этими словами она развернулась, своим телом закрывая Диану от чужих глаз, и потащила ее внутрь дома. Диана сопротивлялась.
– Ну чего ты? – Ворчала она, будто пьяная, то и дело пытаясь поймать Лекины губы. – Ну их всех к черту, идем обратно в постель.
– Ди.
Лека добавила в голос металла, и это вдруг помогло. Она развернула Диану лицом к себе, крепко держа за плечи и, старательно отводя взгляд от красных отметин на ее груди, плечах, ключицах, сказала:
– Ты понимаешь, что завтра о нас будет говорить вся Кута?
Она с грустью увидела, как меняется Дианин взгляд, как стекает из него поволока и туман, уступая место страху.
Вот так, Леночка. Сказки кончились, и теперь начинается жизнь.
– Если не хочешь, чтобы так было, нужно немедленно одеться, привести себя в порядок и придумать внятное объяснение, почему ты у меня дома, голая и в таком… Потрепанном виде.
Диана смотрела на нее, молчала. Господи, ну почему так трудно соображать, когда эти голубые глаза так близко, так глубоко?
– Скажем, что занимались йогой и покусали друг друга в порыве энтузиазма? – Со злостью сказала Диана, и Лека отпрянула от этой злости. – Еще можно сказать, что волны научились оставлять засосы, и мы – прямое тому доказательство. Поверит твоя подружка такой версии?
Подружка? Какая, к чертовой матери, подружка?
Диана наступала, тыкая кулаком Лекино плечо и сверкая глазами. Лека пятилась.
– Ты о чем? – Возмутилась она. – Какая еще подружка? При чем тут это?
– Та самая, которую ты отправила в магазин! – Крикнула Диана, и снова ударила. – С которой ты везде за ручку ходишь! Кто она? Девушка твоя, да?
И тут до Леки дошло. Смех пришел сам собой, остановить его она не успела, и расхохоталась прямо в злое Дианино лицо. И только увидев, как по этому лицу плевком растекается обида, поняла, что смеяться не стоило.
С неожиданной легкостью, неизвестно откуда взявшейся, она схватила вознамерившуюся уйти Диану в охапку, и, не обращая внимания на ее попытки вырваться, потащила в спальню.
– Отпусти меня! – Вопила Диана, но Лека только смеялась.
– Ты ревнивая дурочка, – заявила она, опускав Диану на кровать и уворачиваясь от пощечины, – Танька влюблена в Тони, Тони влюблен в Риту, а я влюблена в тебя.
И тут же ей все-таки прилетело – не успевшая остановиться Дианина ладонь с силой хлопнула по ее щеке, заставив отшатнуться.
Диана застыла, пораженная.
– Правда? – По-детски спросила она, глядя на Леку испуганными глазами.
– Теперь уже не уверена, – пробормотала Лека, потирая щеку, – дерущихся женщин я не слишком жалую.
А дальше снова было волшебство. Диана целовала Лекины щеки, смеясь и плача одновременно, и каялась, и снова целовала. И, конечно, они пропустили момент, когда в дверь снова начали звонить, а когда осознали – Лека спрыгнула с кровати, натянула на голое тело шорты и майку, и поспешила вниз, на ходу порекомендовав Диане надеть на себя что-нибудь, и приходить на балкон.
Тони и Таня смущались, Лека шутила, и все вместе они быстро накрывали на стол. Судя по ассортименту блюд в пластиковых коробочках, ребята успели съездить в один из местных варунгов, а по дороге еще захватили воды в магазине.
Диана появилась когда все молча сидели на пуфиках и пили кофе. Она была прекрасна, и даже более чем обычно – настоящая черноволосая богиня в белом Лекином сарафане и изящно-босая.
Вошла на балкон, улыбнулась, прошествовала прямиком к Леке и села на пуфик между ее раздвинутых ног. Все было понятно без слов, и от этого в груди поднимался такой восторг, какого Лека не чувствовала очень давно. Она обняла Диану за талию и нежно поцеловала в голое плечо.
– Тони, закрой рот, – уже привычно сказала, поднимая глаза, – вы вроде лично не знакомы? Диана, этот красавец с открытым ртом – мой друг Тони. А неземной ангел, отказывающийся на меня смотреть – моя подруга Таня.
– А как ты меня представишь? – Спросила шепотом Диана, кивнув на невнятное «очприятно».
– А как ты хочешь? – Сердце Лекино сделало кульбит.
– Попробуй угадать.
И снова риск. И никаких гарантий. И только вера в то, что все будет так, как хочется, как мечтается.
– А это Диана, – твердо сказала Лека, – моя девушка.
Наградой ей был уже привычно открывшийся рот Тони, улыбка Тани и удовлетворенный вздох той, что так сладко прижималась сейчас спиной к ее животу.
И снова стало легко. Сначала они долго пили кофе и ели рис с морепродуктами, потом вдруг все вместе решили отправиться в лав баз, и произвели там фурор – войдя в обнимку под удивленными взглядами друзей и знакомых. Потом была встреча с Родиком, без слов отдавшим выигрыш, но категорически отказавшимся признаться, кто надоумил его на этот спор. А дальше – ночной пляж, бесконечные поцелуи под звездами, один байк на двоих и огромное счастье быть вместе.
***Наступило лето, толпы курортников в Куте поредели, а океан вдруг стал ласковым и спокойным. Лекин фильм был закончен, и большая часть ночей проходила теперь в переговорах то с Ксюхой, то со спонсором, и в последующих внесениях правок.
– Мне не нравится финал, – в один голос твердили Ксюха и спонсор, – они не должны расставаться. Нужен хэппи энд.
– Но тогда это будет сказка, – сопротивлялась Лека, – весь смысл в том, чтобы они расстались.
Ее ломало, и скручивало, и было невыносимо. Диана помогала как могла, но она даже не знала, о чем фильм, и в конце концов, доведенная до крайности отчаянием Леки, потребовала, чтобы та хотя бы рассказала сюжет.
– Я хотела показать тебе итоговый вариант, – отказалась Лека.
– Такими темпами до итогового варианта мы не доживем, – Возразила Диана, – рассказывай, сил уже нет смотреть, как ты маешься.
И она рассказала.
– Главный герой – бывший наркоман, тусовщик, разбивающий сердца и не задумывающийся ни о чем. Он приезжает на Бали сломанным и раздавленным, собираясь провести остаток жизни в покаянии. Но со временем понимает, что мертв.
– Как мертв? – Диана сидела рядом и гладила Лекину руку.
– А вот так. Мертв, заморожен, анти-жив. Ничего не чувствует, ничего не хочет. И он начинает искать путь к себе, путь к тому, чтобы снова жить. Сначала он ищет его вовне – ищет учителя, занимается медитациями.
– И йогой? – Улыбнулась Диана.
– И йогой. Но со временем понимает, что и это – не то. И в его жизнь приходит серфинг. Он тяжело ему дается, он жутко боится воды, океана, волн, но каждый день через преодоление выходит на воду. И в один из дней у него рвется лишь, и доска уплывает, а он остается один в центре океана. И тут он понимает то, чего не понимал раньше – невозможно найти себя одному. Невозможно уйти от людей и жить. Его спасает девушка, катающаяся неподалеку, и у них начинается роман.
– Ммм, роман. Как мило.
– Да. Она учит его, что смысл не в том, чтобы брать, а в том, чтобы отдавать. Что не вырастив в себе чувство любви, невозможно ни отдавать его, ни принимать. Что для того чтобы быть рядом с кем-то, чтобы суметь показать кому-то себя настоящего, нужно не меньшее мужество, чем когда ты один на один со стихией. И постепенно что-то в нем меняется. В один день океан становится другом, а девушка вдруг становится ему важнее, чем он сам. И вот тут-то у нас и происходит засада.
– Какая? – Удивилась Диана. – Мне все очень нравится.
– Финал. В моей версии он уходит. Уходит от девушки, уходит от этой любви, потому что понимает, что останься он – и его путь к себе будет остановлен. А спонсор хочет хеппи-энд.
Диана помолчала, задумавшись.
– Лек, – спросила она серьезно, – а ты правда думаешь, что на этой точке он не сможет дальше идти к себе?
– Да. Потому что если кто-то становится для тебя важнее, чем ты сам – дальше ты словно делишься надвое, одну половину себя отдавая любимому, и лишь вторую сохраняя себе.
– У тебя так было?
Лека дернулась, как от удара. Вот поэтому она и не хотела рассказывать, не могла, не была готова.
– Когда ушла Саша, я чуть не умерла. В один миг мне оказалось незачем жить дальше. Если бы я была более глубокой, если бы сохранила большую часть себя, этого бы не случилось.
– Ты уходишь в крайности, – Возразила Диана, – можно любить, и сохранять себя.
– Можно, – кивнула Лека, – но мой герой пока так не умеет.
Она обняла Диану и поцеловала ее в хмурый лоб. Диана продолжала смотреть в одну точку – задумалась.
– А как было с Женей? – Огорошила вопросом. О Жене они не говорили никогда.
– Татуировка, – ответила на незаданный вопрос Диана.
– С Женей было… – Лека прислушалась к себе и удивилась: боли не было. Господи, неужели прощение наконец пришло? Неужели она смогла себя простить? – С Женей было так же. Только с обратной стороны. Я так сильно боялась привязаться к ней, так сильно боялась отдать ей часть себя, что натворила много плохого.
– Что?
– Я убегала каждый раз, когда чувствовала, что она становится важнее. А потом возвращались снова. И снова. И снова.
– Ты все еще любишь ее? – Тихо спросила Диана.
И Лека ответила. Ответила, зная, что причинит боль.
– Я всегда буду ее любить.
Диана убрала руки и отвернулась. Лека смотрела на ее затылок, и силилась найти слова, но не могла. Как объяснить то, что было с тобой всю сознательную жизнь? Как описать то, что часть твоего сердца навсегда принадлежит другой женщине, и что в эту часть ей, Диане, никогда не будет доступа?
– Когда-нибудь ты бросишь меня ради того чтобы быть с ней.
Бесконечная боль. Предчувствие беды. Леке нечего было ответить.
Через несколько недель в поведении Дианы появились новые нотки. Она стала больше времени проводить с Лекой дома, запретила ей приезжать в школу, и сопротивлялась любым попыткам съездить в Лавбаз. Ночами как раньше отдавалась громко, страстно, но в том, как она прижималась к Леке, как обнимала, чувствовалось что-то отчаянное.
Лека как могла успокаивала, поддерживала, окружала заботой и лаской, но предчувствие перемен завладело и ею тоже. Иногда она просыпалась, и видела в темноте голубые Дианины глаза.
– Почему ты не спишь? – Спрашивала, сжимаясь от нежности в комок.
Диана не отвечала. Целовала, обхватывала руками, вжималась, словно пытаясь раствориться без остатка.
Слова, такие верные и острые, витали между ними, но никак не могли сорваться с губ. И только однажды, проснувшись, и еще не открыв глаз, Лека разобрала в тишине ночи шепот «любимая…»
Она не открыла глаз. Утром подушка была влажной от слез.
А потом пришла Женя.
Глава 17. Мы.
Диана уехала в школу, а Лека осталась заниматься монтажом. Вчера спонсор поставил жесткое условие – в течение двух недель нужно определиться с финалом. И если их не устраивает ни его вариант, ни вариант Леки, то нужно искать третий.
Перебрав в голове триста вариантов, и не найдя ни одного подходящего, Лека, заварив чай, вышла на балкон. Денек выдался солнечным и жарким. Она подошла к бортику, и опустила взгляд.
Сердце шарахнуло от груди в пятки и вернулось обратно. В горле пересохло.
Она стояла и смотрела. Так буднично и так просто. Две реальности, вдруг соединившиеся в одну.
– Ну и долго ты будешь так стоять? – Спросила она, и не узнала собственного голоса.
Перемахнула через бортик, и приземлилась прямо перед Женей.
– Здравствуй, чудовище.
Женя. Женька. Мелкая. Маленькая и любимая Женька. Кудрявый ребенок в серферских шортах. Мысли путались, мешали, набатом отдаваясь в сердце. И такое трогательное, такое знакомое обращение – «привет, чудовище». Сколько лет ее так никто не называл…
На ватных ногах она вошла в дом, предложила присесть, и убежала в спасительное одиночество кухни. Захлопнула дверь и сползла по ней на пол.
– Что она тут делает? Что, во имя всего святого, она тут делает? И что теперь делать мне?
Взгляд упал на фотографию, в рамочке стоящую на холодильнике. С фотографии блестела голубыми глазами и белоснежной улыбкой Диана.
– Не буду ничего говорить, – подал голос трусливый червячок внутри, – придет домой и сама увидит.
Лека вздохнула и, взяв телефон, набрала номер.
– Привет, Светик, – сказала секунду спустя, – Ди на воде? Нет? Дай ей трубку.
И прислонилась к столу, чтобы не упасть.
– Что случилось? – Встревоженная, родная, чудесная. Господи, что же мне теперь делать? – Лека, что случилось?
– Женька здесь.
Ахнула и замолчала. Через километры Лека чувствовала, как бьется ее сердце. Бьется в такт ее собственному.
– Не уберегла, – прошептала Диана, – все-таки не уберегла…
– Ди, я…
Она не знала, что сказать. Никто из них не знал.
– Ты не ходи больше на воду сегодня, – попросила Лека.
– Не пойду, – согласилась Диана. – Я приеду вечером. Поздно.
Они помолчали еще, вслушиваясь в дыхание друг друга, и одновременно повесили трубки. Лека смахнула ресницами случайные слезы и с чайником в руках вернулась в комнату.
– Ну, – весело сказала она, – давно меня никто так не удивлял. Рассказывай.
Женя рассказывала, Лека смотрела, и чувствовала, как кожурками слезает с ее сердца остатки накипи, освобождая что-то теплое, светлое, давно и безнадежно забытое. А когда Женька сказала, что ее дочку зовут Лекой, спала последняя преграда. Лека плохо помнила, как так вышло, но вот уже она обнимает ее, тормошит, и тело под руками – Женькино, и запах Женькин, и чувства все – про нее, про Женьку.
Стерлась грань, и словно не было этих – теперь уже почти двадцати – лет. И ничего не было, и ничего уже не будет после. Только любовь – осязаемая и сильная, разливающаяся между ними двумя.
Они были близко, слишком близко, ее щеки, ее губы, ее маленькая, едва заметная морщинка на подбородке. Так близко, что сердце бухало под самое горло, а губы сами собой потянулись к губам. Но в последнюю секунду, когда поцелуй стал, казалось, неизбежен, Лека остановилась. Ее словно по голове ударило острым и ясным: «Не смей».
– Ты собиралась поведать мне удивительную историю, – сказала она, – по-моему, самое время это сделать.
Она почувствовала, как Женька отстраняется, отодвигается, но не позволила ей уйти – положила руки на плечи и уложила рядом с собой. И вздрогнула, услышав:
– Ладно. Но сразу предупреждаю – многое из того, что ты услышишь, тебе не понравится.
Это оказалось правдой. Лека слушала молча, закрыв глаза, словно смотрела кинофильм, кадрами врывающийся в сознание и мысли.

0

49

Вот Женька в Таганроге, с маленьким ребенком на руках – уставшая, не выспавшаяся, укачивает и поет тихую песенку.
Вот она в гостях у Кристины, а рядом – Лиза, Инна и Леша. Друзья.
А вот работа – ученики, коллеги, учебные планы, простые очки на кончике носа и строгий костюм.
Пауза. Лека почувствовала, как Женя перевернулась на живот и ощутила на себе ее взгляд. И кино продолжалось.
Словно застывший кадр – Марина на пороге, ее глаза, ее слова, и Женькин шок и ужас.
Леку словно камнем по голове ударило. Она даже веки подняла, пораженная.
– Зачем я ей понадобилась?
– Я думаю, будет лучше, если она скажет тебе сама.
По Леке холодок прошел от ее тона, и от выражения лица. Сама не зная, почему, она вдруг испугалась.
И окончательно замерла, услышав страшное:
– Зачем ты мне врала?
Врала? Как врала? Вот уж нет – сколько бы дерьма она ни совершила в жизни, единственное всегда оставалось неизменным – она не обманывала. Уходила – да. Причиняла боль – да. Но не врала.
– О чем ты?
Женя отвернулась, и отодвинулась дальше. Холод усилился.
– Я о той истории, что ты поведала мне, когда мы встретились в Таганроге. О твоем бурном клубном прошлом, о Марине и о… Саше.
И пришла боль. Она буквами разбилась о сердце и осколки впились изнутри в живот. Она едва слышала, что продолжает говорить Женя – так было больно, и так горько.
До ее ушей доносились обрывки слов о том, что она хочет знать правду, или даже уже знает, и ей нужно подтверждение, или знает, но не хочет знать…
А в душе набатом стучало: «она мне больше не верит».
И настал момент, когда Лека заговорила – только чтобы заглушить набат, только чтобы выключить эту безумную какофонию звуков.
– Марина рассказала тебе что-то, и ты решила, что это правда. Скажи, мелкая, а чем её правда лучше моей? Тем, что тебе она больше нравится?
Она била наугад, но видела, что удар достиг цели.
– Нет, не этим, – Женя отвела взгляд, – ее правду подтвердила Янка.
– А чем Янкина правда лучше моей?
Что они ей наговорили? Безумная сучка и любимая, но слишком любящая влезать в чужие судьбы, подруга? Что, черт возьми, они ей наговорили?
– А Саша? – Женькин крик кровью растекся по жилам. – Я была там, была в этой больнице сама лично! И там не было никакой Саши, а была только ты! В онкологии! Зачем ты выдумала её? Почему солгала? Что скрывала?
Она кричала, наседая на Леку, требуя от нее ответов на вопросы, которых та не понимала. Но видела, как важно и нужно эти ответы дать. Только как? Рассказав ей снова то, что уже рассказывала – с болью, с кровью, выплевывая ошметки слов и заржавелых чувств?
Лека остановила поток вопросов, молча встала и ушла в спальню. Она вдруг поняла, что делать. Достала из тумбочки альбом и, прижимая его к животу, вернулась обратно вниз.
Женька сидела, сжавшись, как нахохлившийся воробушек, и смотрела на нее снизу вверх заплаканными глазами. Леку затопила волна нежности к этому воробушку. Она села рядом и одной рукой обняла, а другой принялась листать альбом.
И снова было кино, кино про их жизнь, про их прошлое, но на этот раз они смотрели его вместе.
Рссматривая фотографии, Лека каждую секунду ощущала рядом горячее тело, и нежную кожу, и частую дрожь.
Сашка. Саша. Сколько десятилетий должно пройти, прежде чем можно будет смотреть на нее без боли, без огромного, затапливающего душу горя, без бессилия?
Это фото, эти глаза на нем будто говорили теперь: я была. Я была рядом с тобой. Я была в этом мире. А теперь тебе нужно идти дальше.
– Это единственный раз, когда меня приехала проведать одна из девчонок, танцевавших в шоу. – Сказала Лека. – И сфотографировала нас. Я отказывалась, боялась, что это может стать плохим знаком, но она захотела, и я… согласилась.
Она не видела сейчас ничего вокруг, и ничего не чувствовала. Она была сейчас там, в этом больничном дворике, рядом с той, за кого не задумываясь отдала бы жизнь. Она дышала с ней одним воздухом, и жила одной жизнью. Жизнью, которой вскоре предстояло закончиться.
– Она умерла через неделю после того, как был сделан этот снимок, – Лекин голос звучал для нее самой незнакомо и тихо, – а еще через два дня мне привезли готовую фотографию.
– Почему они сказали мне, что ты лежала в этой больнице? – Женя посмотрела на нее, и глаза ее были полны слез.
– Потому что это правда. Я плохо помню первые дни после её смерти. Кажется, я кричала, дралась. Мне было даже не больно. Это было что-то, что невозможно вынести и невозможно изменить. И они оставили меня там, на какое-то время. Пока я не смогла… идти дальше.
Она ощутила, как овивают ее шею ласковые руки, как приживается грудь к плечу и щека к щеке, и это вдруг помогло вернуться. Вынырнуть оттуда, с новой болью, с новой грустью, но теперь уже не такой колючей, не такой острой.
Лека все еще смотрела, в безумной надежде снова, еще на мгновение, вернуться туда, где еще была Саша, где еще оставалась жизнь. Но момент прошел, и рядом снова была Женя, и ноздри ощущали не осенний холод черноморья, а сладкий запах балийского воздуха. И Лека перевернула страницу.
– А вот уже Питер, – сказала она. – Никаких наркотиков, никакого алкоголя. Работа, работа, и только работа.
– Вот Янка, и вся банда. Это мы ездили в Петергоф на выходные. А это мы с Катей и её ребенком. Тут мы уже помирились, кажется.
– Подожди, – Женя положила руку на альбом и заглянула Лёке в лицо. Она больше не плакала, но следы дорожек на щеках остались немым свидетелем, – скажи мне еще вот что. То, что ты рассказывала о том, как закончились ваши отношения с Мариной. Ты ничего не выдумывала?
– Нет, – равнодушно ответила Лёка, – я никогда не вру.
– Но Марина рассказала мне совсем другое.
– И её правда понравилась тебе больше.
– Да нет же! Но пойми, я звонила Яне, и она подтвердила, что никакого скандала не было…
– Мелкая, – Лёка убрала альбом и взяла Женю за руки, – послушай меня. Ты пришла просить у меня правды. Я дала тебе её – такую, какая у меня есть. Я не знаю, какая правда у Марины, и какая у Яны, и я не готова отвечать за их правду. Если тебя не устраивает моя – что ж… Другой у меня нет.
Это была правда, и она была готова биться за эту правду до конца, но этого не понадобилось. Еще до того, как прозвучали слова, Лека поняла: все вернулось. Все снова как раньше. Она снова мне верит.
– Я строила стены, – услышала она тихое, – и настроила их столько, что перестала из-за них видеть людей. Я принимаю твою правду, чудовище. Я тебе верю.
И рухнул забор, забор длинною в десятки лет, отделяющих их друг от друга. И руки сами потянулись к рукам, и тело к телу, а душа к душе.
И обнимая Женьку, прижимая к себе, и вдыхая ее запах, Лека подумала вдруг:
– Все правильно, мелкая. Все верно. Все было не зря.
***– А помнишь, как ты залезла к нам в комнату снаружи, вся промокшая, и мы тебя отогревали? Я тогда вообще, совсем не могла на тебя смотреть…
– А помнишь как мы решили сделать пельменный пирог, разморозили пельмени и размазали их по сковородке?
– А помнишь, как Кристинка орала на меня и обзывалась исчадием ада?
Стук в дверь прервал очередное «а помнишь?» на полуслове. Они одновременно посмотрели на дверь – испуганные, словно их застали за нехорошим делом рано вернувшиеся родители.
– Диана, – пронеслось в голове, – не выдержала…
Лека встала и на ватных ногах пошла открывать. И уже распахивая дверь, вспомнила, что у Ди есть ключи, и она не стала бы стучать.
Открыла и опешила. Прошлое продолжало врываться в ее жизнь, захлестывая с головой, сводя с ума – ну не так же! Не так! Дайте хоть отдышаться, передохнуть.
– Марина.
Она вошла в дом – загорелая, красивая, и с такими больными глазами, что хотелось немедленно завыть.
– Я пойду пока, – сказала Женя, и ее прощальный взгляд Лека не смогла понять.
Они сели друг напротив друга. И молчали.
– Ты ее любишь? – Спросила Марина, и Лека чуть не расхохоталась от безумия, сумасшествия ситуации. Но то, КАК Марина сказала это, то, КАК она смотрела Жене вслед, вдруг причинило боль.
– Зачем ты здесь? – Спросила Лека.
– Ты любишь ее? – С напором повторила Марина, и сила в ее глазах изумила Леку. И впервые за все время она подумала:
«А может, я ошибалась? Может, она не так проста, как кажется?»
Лека молчала. Не потому что не знала ответа, а потому что чувствовала – от того, каким он будет, зависит так невыносимо много, как не зависело еще никогда.
– Подумай хорошо. Если ты ее любишь, правда любишь, я уйду. Но если у тебя есть хотя бы тень сомнения – я буду бороться за нее до конца.
Она говорила правду, Лека чувствовала это всем своим существом. Она видела перед собой сильную и одновременно слабую, мужественную до безумия женщину. Женщину, готовую на все ради своей любви.
– Я люблю ее, – сказала Лека, и где-то вдали послышался звук бьющегося стекла. Звук боли. Звук разбитых надежд.
Марина кивнула, и уже не поднимала головы. Грудь ее ходила ходуном, и видно было, как тяжело ей держать сейчас себя в руках.
– Зачем ты врала ей про нас? – Задала Лека мучающий ее вопрос. – Про меня?
Марина не поднимая головы пожала плечами.
– Я не врала. Я рассказала ей свою правду, только и всего.
Словно старушка, она с трудом поднялась на ноги и посмотрела на Леку. Разомкнула губы, намереваясь что-то сказать, и не смогла. Развернулась и ушла, тихо закрыв за собой дверь.
Лека как во сне прошла на кухню. На полу у холодильника она увидела десятки осколков. И в центре их – улыбающееся Дианино лицо.
Эта улыбка была последней, увиденной Лекой. Когда Диана поздно вечером переступила порог их дома, она не улыбалась. Вошла, избегая встречаться взглядом, вздохнула, и – усталая – прислонилась к стене.
– Что ты решила? – Прошелестел еле слышно звук ее голоса.
Лека стояла рядом, и мысленно била себя по рукам, которые словно с ума сошли – сами собой тянулись обнять, привычно погладить макушку, прижать плечо к плечу.
Но было нельзя. Ей все на свете теперь было нельзя.
– У меня нет решения, – сказала она, не двигаясь, – мне нужно время, Ди.
– Время чтобы провести его с ней?
– Да.
Это прозвучало очень похоже на «ад», и, наверное, для Дианы было именно им. Она так и не подняла глаз, только резко вдохнула в себя воздух и выдохнула так же резко.
– Я знала, что так будет. Но не ожидала, что настолько скоро.
Леке нечего было ответить. Сердце ее разрывалось от чувств, которые у нормальных людей всегда взаимоисключают друг друга, но, черт возьми, разве когда-нибудь, хоть раз в этой жизни, она была нормальной?
Она оказалась совершенно не готова к тому, что Диана сразу же начнет собирать свои вещи. Их недолгая совместная жизнь была упакована в две небольшие сумки, и три пакета. Фотографию с кухни Лека не отдала. Силой отобрала у плачущей навзрыд Дианы и спрятала за пазуху.
Не было разговора – говорить было не о чем. Не было прощальных объятий – Диана не дала Леке приблизиться. Зато была боль – оглушающая, тупая, не оставляющая ни малейшего шанса.
Ворота закрылись. Звук уезжающего байка стих за поворотом. Лека посмотрела на небо.
И боль прошла.
***– Ты неправильно ставишь ногу, – терпеливо повторила Лека, стоя по пояс в океане на оживленном пляже Куты и держа за нос Женькину доску, – она должна стать ближе к носу и чуть боком. А так получается, что вес распределяется неверно, и вся конструкция заваливается.
– Вся конструкция заваливается потому что на ней не серфер, а медведь, – ворчала Женька, – а еще потому что этому невозможно научиться.
Лека на жалобы не реагировала. Заставляла пробовать снова и снова. Женька старательно училась, падала в воду, отфыркивалась, ругалась, и пыталась опять.
Она была такой молодой и непосредственной со своими мокрыми кудряшками, в обтянувшей тело лайкре и коротеньких шортах, что хотелось немедленно зацеловать ее губы, загладить спину и залюбить до безумия.
Наконец, усилия ее увенчались успехом, Женька встала на доску, и проехала на ней несколько метров. Удивилась, и от удивления немедленно упала в воду, где и была подхвачена ликующей Лекой.
– Видишь! – Хохотала та, целуя Женькины щеки. – Ты уже без пяти минут серфер!
– Как? Это еще не все? – Испугалась Женя.
– Конечно, нет! Завтра будем кататься уже на волнах, а не в пене. Увидишь разницу!
Она отцепила с Женькиной ноги лишь, и повела ее к берегу, не обращая внимания на причитания о том, что Женя – мать, и вообще уже немолода, и, может, ну его, этот серфинг, лучше полежим на пляже?
А уже ступив ногой на сухой песок, Лека вдруг почувствовала укол под лопаткой. Обернулась, и увидела чуть левее группу учеников, борющихся с досками и пеной. Немного в стороне от них стояла и смотрела на берег Диана.
Лека подняла руку, чтобы махнуть ей, и не стала. Перевела взгляд на Женю и повезла ее обедать.
***Она не могла понять, что происходит, и как ей теперь с этим быть. Проводила дни с Женей в веселой болтовне, в катании на досках, в бесконечных прогулках, но чувствовала, как сосет что-то под ложечкой и покалывает иногда настойчивыми напоминаниями.
С друзьями Женю не знакомила. То ли делиться не хотела, то ли еще почему… Металась.
Много говорила о прошлом. Каялась, просила прощения, и снова заводила тот же разговор.
– Я все понимаю, Лена, – отвечала Женька на ее просьбы о прощении, – ты боялась близости, боялась стать ответственной не только за себя, и за другого человека. И сбегала сразу как только начинала привязываться. Я давно простила тебя, ведь теперь знаю – у каждого свой предел переносимости, каждый сам решает, насколько он готов приблизиться.
Говорили и о Марине.
– Я совсем другими глазами увидела ее за этот месяц. И по-другому посмотрела на все, что было между нами. Думаю, по-своему она правда любила меня. Но слишком разная у нас была любовь.
– Она все еще любит тебя, – мрачно сказала Лека однажды. Они сидели на песке и смотрели на серферов вдали.
Женя коснулась взглядом Лекиного лица и грустно улыбнулась.
– Я знаю. Но остаться она не смогла. И это значит, что ее любви мне по-прежнему недостаточно.
– Что это значит? – И снова кольнуло иголкой под лопатку. Лека поморщилась. – Хочешь сказать, если бы она не уехала, у нее был бы шанс?
– Я не верю больше в шансы, чудовище. Я верю в выбор. Марина свой выбор сделала.
Лека задумалась и улеглась спиной на песок. А она? А ее выбор?
Вот Женька – рядом, живая, теплая, любящая. Почему же в голове то и дело всплывает Дианино лицо? Почему вокруг постоянно мерещится ее голос? Не потому ли, что выбор сделан… Неправильно?
– А как же Олеся, и все, что было? – Спросила вдруг Лека. – Неужели ты ей все простила?
По Жениному лицу птицей скользнула тень. Она замерла, ни единый мускул не пошевелился на ее теле.
– В смерти Олеси виноваты мы обе, – глухим, незнакомым голосом сказала она, – и пока я не прощу за это себя, ее я не смогу простить тоже.
Лека кивнула и отвернулась. Слово прощение камнем застыло в ее груди, придавливая к земле и мешая дышать. Казалось бы, как просто… Взять и простить. Но все внутри отказывается, кричит, стонет – нет. Нет. Еще не искупила. Еще не заслуживаешь. Еще слишком больно.
Вечером она как обычно отвезла Женю в отель. У дверей они остановились и долго смотрели друг на друга. В Женькиному взгляде, во всей позе тела читалось: заходи. И – видит бог – ей хотелось зайти. Но она лишь пожелала спокойной ночи и с топотом сбежала вниз по ступенькам.
Мотоцикл встретил ее привычным блеском хрома и теплотой кожи. Она надела шлем и выехала на Легиан, привычно разгоняясь и не понимая, куда едет.
– Все-то ты понимаешь, – кольнуло иголкой в обычное место, – все-то ты, милая, понимаешь.
Обгоняя редкие для ночного времени байки и машины, Лека свернула с трассы на Баланган и припарковалась у маленького домика с смешными выкрашенными желтой краской воротами.
Села на траву и стала смотреть.
В тишине и прохладе ночи она чувствовала себя одной в огромной вселенной, и лишь шум океана вдали говорил, что это не так.
На втором этаже вдруг зажегся свет. Лека вся подалась в сторону этого света, и разочарованно вздохнула, разглядев в окне Светку.
Свет погас, и темнота накрыла ее с головой.
С этой ночи так и повелось. Дни Лека проводила с Женей, а вечером, попрощавшись, ехала к этому маленькому домику, и, с замершим сердцем смотрела в его то темные, то загорающиеся светом окна.
Она чувствовала: конец близок. До сдачи фильма оставалось всего несколько дней, и решения ей предстояло всего два, хотя ей все чаще казалось, что решение на самом деле одно, и… Все-то ты знаешь. Все-то ты, милая, знаешь.
День, когда Женька купила билет на самолет, стал отправкой точкой.
– Когда? – Только и спросила Лека.
– Послезавтра.
И это «послезавтра» стало последним гвоздем, последним камнем, разбивающим лицо в кровь и отнимающим надежду на отсрочку.
– Я хочу поехать с тобой, – сказала Лека, и испугалась собственных слов, – раз уж ты не можешь остаться.
Они смотрели друг на друга, и любовь – острая, осязаемая, потоком кружила от одной к другой, разворачивалась вихрем и начинала кружить снова.
– Я люблю тебя, – говорила Женька сквозь соленые поцелуи. И это было правдой.
– Я люблю тебя, – откликалась Лека, и это было правдой тоже.
Они лежали на песке, обнимаясь, вжимаясь друг в друга каждой клеточкой уставших от разлуки тел, и словно пытались надышаться друг другом перед новой, новой и новой разлукой.
А потом была ночь, в которой Лека никуда не уехала. Она лежала без сна, глядя на Женькин затылок и сжимая зубы чтобы не позвать, не окликнуть, не прекратить к чертовой матери эту агонию, эту тоску и предчуствие расставания.
– Я нашла тебя, нашла наконец, и теперь должна отпустить, – думала она, мысленно касаясь губами Женькиных волос и затылка, – ты всю мою жизнь была рядом, даже когда тебя не было. И после стольких лет мы наконец-то встретились. Чтобы снова расстаться. Это несправедливо, слышишь? Это не должно быть так, не должно, не может…
Она плакала беззвучно, боясь разбудить, потревожить. И утром встала первой, чтобы успеть смыть следы слез на лице.
А потом был день, в котором они не могли оторваться друг от друга. Решали какие-то дела, собирали вещи, и боялись даже на секунду разомкнуть ладони.
Вечером приехали в любимый Джимбаран. Заняли столик, но есть не получалось. Смотрели друг на друга и молчали. Но в этом молчании было так много слов, и так много чувств, что от этого заходилось сердце и сжималось в маленький – словно бы детский – кулачок.
– Мне страшно.
– Я знаю. Мне страшно, конечно же, тоже.
– Чего ты боишься?
– Того, как мне жить без тебя.
– Боишься, не сможешь?
– Наверно, боюсь, что не сможем.
– И снова решим
– Что уж лучше совсем не любя.
– Не бойся разлуки, за ней будет новая встреча
– Тебя это греет?
– Наверное, все-таки да.
– Я думаю, время – оно может что-то и лечит.
– Но только не нас?
– Между нами года-города.
– Мне больно.
– Я знаю. Мне больно, конечно же, тоже.
– Останься.
– Не надо. Ты знаешь, что если б могла…
– Я знаю. Не можешь. Конечно, конечно, не можешь…
– Но если б могла – никуда б от тебя не ушла.
– Мы встретимся снова?
– Конечно, мы встретимся снова.
– Когда?
– Я не знаю. Мы обе не знаем, когда.
– Наверно, когда будем обе на это готовы.
– А если не будем готовы уже никогда?
– Останется память. Останется дружба и счастье.
– Какое же счастье?
– Любить до последней доски.
– Любить, отдавая. Любить, размыкая объятья.
– Любить, вспоминая. Любить и суметь отпустить.
Лека протянула ладонь. И Женя приняла ее. И больше не нужно было слов, и слез не нужно было тоже.
Она привезла ее домой, и целовала на пороге, и раздевала, и гладила. Чувствовала – сегодня ей можно все. И Женька открывалась под ее поцелуями, распахивала тело и душу, и откликалась, и ласкала в ответ.
Но ведя языком по ее бедрам, зарываясь в пушистый треугольник между ног, Лека чувствовала, как мало в этом сексуальности, и как много любви. Как мало желания, и как много… Прощания.
Она любила сейчас не эту взрослую женщину, а ту – юную, летящую, которую не единожды обретала и предавала не один раз тоже. Она ласкала Женьку, которая жила все это время в ее сердце, и, лаская, отпускала ее, выпускала из себя на свободу – с криками, стоном, шепотом.
Она вела ладонью по спине, целовала и чувствовала вкус соли на губах – соли океана, и соли собственных слез.
Она не думала ни о чем, и не вспоминала, не мучилась. Прощалась.
А утром не прятала опухших глаз. И в аэропорту, целуя Женькины слезы, с удивлением чувствовала, как дрожат руки и как заходится от тоски сердце.
– Я люблю тебя, – сказала она у стойки паспортного контроля, последний раз прижимая к себе Женю.
– Я люблю тебя, – услышала она, последний раз ощущая на губах ее губы.
И самолет улетел. А она осталась.
…Но сейчас отпускаю тебя, улетай. Улетай.
И среди облаков мои мысли читай.
Знай, что мне тяжело, я глазами в небе твой самолет ищу…
Отпускаю тебя. И, наверное, не отпущу.

Глава 18. Научились.
Приехав домой, Лека сразу позвонила в Москву.
– Вы выиграли, – сказала после короткого приветствия, – они останутся вместе. Мне нужна неделя чтобы доснять и смонтировать новый финал.
После короткого молчания она услышала участливое Ксюхино:
– Лен, что случилось?
– В двух словах не расскажешь, – честно призналась она.
В трубке послышался шум, а после приглушенное:
– Алла, перенесите совещание с пиар отделом на завтра, и ни с кем меня не соединяйте.
И уже громче, Леке:
– Рассказывай.
Лека с телефоном в руках вышла на балкон, упала на один из пуфиков и закрыла глаза. Мучительно хотелось курить.
– Последние дни я провела здесь с Женькой, – сказала она, – и теперь она улетела, а я приехала домой, и не знаю, что мне делать.
– Вы что, снова сошлись?
В Ксюхином голосе ясно звучал сарказм, да и слово она выбрала – хуже не придумаешь. Сошлись… Как будто из милицейских протоколов – гражданка Л. попрощалась со своей сожительницей Е. Навсегда.
– А как же Диана? – Не получив ответа на один вопрос, Ксюха задала новый.
– Не знаю. Мы не виделись эти дни, и не разговаривали. Ксюша, скажи, как ты поняла, что Ася – единственная для тебя?
Она почти увидела, как Ксюха там, в жаркой Москве, улыбается и пожимает плечами.
– Никак. Она всегда была единственной. Даже когда были другие, единственной была и оставалась она.
– Я чувствую нечто похожее, – призналась Лека, – словно Женька – это навсегда, но…
– Но?
– Но не для жизни, понимаешь? – Сказала, словно в омут бросилась. – Я люблю ее, но…
– Но жить ты хочешь с Дианой. – Ксюха усмехнулась в трубке. – Наконец-то, ты повзрослела, Ленка.
– О чем ты?
– О том, что ты готова теперь, похоже, любить живого человека, а не свои фантазии. Посуди сама – обе твоих великих любви всегда были и остаются малодоступны. А это – отличное поле для фантазий, страданий и представлений, как бы все было, если бы. А Диана – живая, рядом, и хочет быть с тобой. Это пугает, правда?
– Да, – Лека закрыла глаза. – Правда.
– Ты дошла с ней ровно до того места, в котором раньше всегда сбегала, и теперь чуть было не сделала то же самое.
Она была права, совершенно права, и от этой правоты сводило скулы.
– Всегда есть выбор, – продолжала тем временем Ксюха, – можно каждый раз находить нового человека, и начинать сначала, а можно остаться, и пройти с одним все стадии отношений. И решать, как всегда, тебе.
– Вы с Асей прошли все?
Ксюха захохотала.
– Надеюсь, еще не все, – сказала она. – Потому что последняя стадия – это расставание. И к этому я совершенно не готова.
В голосе ее ясным маячком зазвучала грусть. Лека вдруг ясно вспомнила их с Асей руки, сплетенные под столом, и испуганные глаза обеих.
– Ты боишься потерять ее?
– Скажем так… – В трубке послышался треск. Наверное, Ксюха перетащила языком свою зубочистку из одного уголка рта в другой и погрызла ее зубами. – Я знаю, что однажды это случится. Но сейчас… Да. Я боюсь ее потерять.
– Я не понимаю, – Лека перевернулась и теперь лежала на животе, согнув в коленях ноги, – у вас такие близкие отношения, и ты все равно боишься.
– Лен, – рассмеялась Ксюха, – прости, но ты ничерта не знаешь про наши отношения. И потом, если ты решила поговорить обо мне – давай прощаться, потому что на это у меня совершенно нет ни времени, ни желания.
В этом была вся Ксюха. Ни слова о себе, о своих желаниях, чувствах, мыслях. Только холодная голова и трезвый взгляд. Может, в этом и была их проблема?
– А тебя не беспокоит момент возвращения к Диане с точки зрения того, что ты ей фактически изменила? – Ксюха вернулась к старой теме легко и непринужденно, и – что особенно поразило – говорила о возвращении как о решенном факте.
– Откуда ты знаешь, что я изменила? – Глупо спросила Лека.
Громкий хохот был ей ответом.
– Ленка, ты чудо, честное слово. Неужели ты думаешь, что я поверю в то, что ты несколько дней провела со своей драгоценной и ни разу ее не трахнула?
Лека вдруг разозлилась.
– Поосторожнее с выражениями, – сухо сказала она, – не думаю, что тебе понравится, если я в таких же эпитетах начну говорить о твоей драгоценной Асе.
– Туше, – согласилась Ксюха, – а по существу ответишь?
– По существу отвечу. Формально я не сделала ничего плохого – не лгала ни одной, ни другой. А реально меня от себя тошнит, и как показываться на глаза Диане, я понятия не имею.
– А что если просто прийти и сказать, что выбрала ее?
– Что значит «выбрала»? – Возмутилась Лека. – Она что, вещь, чтобы ее выбирать? Я сделала ей больно, и боюсь сделать еще больнее.
– Тогда для начала тебе надо определиться, какого черта ты хочешь, а потом уже морочить людям голову. Определишься – звони.
И повесила трубку.
Лека швырнула телефон на пол и закрыла глаза. Легко сказать – определиться, чего хочешь. Разве это не было всегда самой большой ее проблемой? Выбор… Ехать в Таганрог за Женей? Но она была права – после всего, что произошло, Лека едва ли сможет бросить свой дом, друзей, любимое дело, ради того, чтобы в очередной раз попытаться.
Она представила себе серую таганрогскую зиму и застонала сквозь зубы. Слишком высока цена. Но разве она была когда-нибудь маленькой? Нет.
Остаться здесь, на Бали? Но Ксюха права – Лека понятия не имеет, как дальше строить отношения с Дианой. Она не может, не умеет, и кто может дать гарантию, что она не бросит ее через пару месяцев ради новой симпатичной девочки с пляжа? Нет такой гарантии. И быть не может.
Она перегнулась через столик и нашла телефон. Набрала номер.
– Помоги мне, – попросила, – я не знаю, что мне выбрать.
В ответ послышался смешок.
– А между чем и чем ты выбираешь?
Лека озвучила все аргументы, толкающиеся у нее в голове, но Ксюху такой ответ не устроил.
– Чепуха, – сказала она, дослушав, – такое ощущение, что ты выбираешь, где тебе жить. А это в твоей ситуации вторичный вопрос. По идее, выбор должен происходить между Женей и Дианой, а не между Таганрогом и Бали.
Лека задумалась. Она была права, конечно, права, но это было еще сложнее.
– Женю я люблю, – начала, было, она, но Ксюха перебила:
– Подожди. Я не хочу слушать твои за и против. Невозможно выбрать себе партнера, написав на бумажке его положительные и отрицательные стороны. Ответь просто: без кого из них ты не сможешь дышать? Без кого твоя жизнь будет унылой и безрадостной?
И пришел ответ, от которого Лекины волосы встали дыбом.
– Я смогу жить и без одной, и без другой.
– Это понятно, – хмыкнула Ксюха. – Будь это не так, и выбирать бы не пришлось. Вот только без Жени ты прекрасно прожила пятнадцать лет, а к Дианиному дому каждую ночь мотаешься. Подумай об этом.
И снова повесила трубку.
Лека молчала, оглушенная. Все так. Все триста раз так. Она отпустила Женю, как отпускала много лет назад, а смогла бы она так отпустить Диану?
Минута ушла на то, чтобы спуститься бегом на первый этаж, еще минута на вывод мотоцикла на улицу, и целых пятнадцать понадобилось чтобы на бешеной скорости, обгоняя даже самых смелых балийцев, влететь в ворота серф школы.
Мотоцикл на подножку, шлем на траву, пронестись мимо бассейна, кивнуть на ходу ошарашенной Свете, и наконец схватить в охапку ту, без которой если и можно дышать, но не полной грудью, без которой сердце хоть и бьется, но ровно и потихоньку, и без которой жизнь хоть и продолжается, но совсем не так, как с ней.
Глава 19. Прощать.
Лека едва успела увернуться, но это не помогло – ее левую щеку обожгло сильным ударом. И еще раз. И еще.
– Да что ты творишь? – Закричала она, хватая Диану за кисти рук и пытаясь удержать.
– Это ТЫ что творишь? – Лицо Дианы исказилось от гнева, голубые глаза стали почти синими и сверкали яростно. – Как ты вообще посмела прикасаться ко мне после того, что сделала? Ты что, думаешь, со мной так можно? Бросить, на моих глазах обжиматься с другой женщиной, а потом явиться как ни в чем не бывало? Да за кого ты меня принимаешь?
Она вырвала правую руку и снова ударила Леку по лицу. И, как будто этого было мало, Лека увидела, с каким вниманием на скандал взирают Света, пятерка учеников и кто-то из местных.
– Давай поговорим в другом месте, – сквозь зубы сказала она, уворачиваясь от новой пощечины.
– Да что ты? Вспомнила о приватности? А то, что вся Кута уже две недели обсуждает наш с тобой разрыв, тебя не беспокоило? А целоваться со своей любовью на глазах у всех моих друзей – это, значит, можно, да?
Лека почувствовала, как по лицу разливается жар. И не только от оглушительных пощечин, а от оглушительности Дианиной правды.
– Что, улетела она? – Продолжала кричать Диана. – Не захотела с тобой остаться, так ты решила обо мне вспомнить? Ну конечно, милая Ди же спит и видит, когда же прекрасная Лека нагуляется и вернется, чтобы милостливо продолжить с ней отношения!
Это звучало ужасно, унизительно, и, что самое кошмарное, было совершенной правдой.
– Ди, это не так! – Лека попыталась приблизиться, но получила ногой по колену и согнулась от боли. – Ты просто не понимаешь!
Было очень больно, но еще больнее была мысль, которая вдруг пронзила все ее существо.
Она не простит. Женя бы простила. Диана не сможет.
– Это ТЫ не понимаешь, – Диана с силой отпихнула Леку подальше. Она вдруг успокоилась, пригладила растрепавшиеся волосы. И голос, голос стал ледяным и отстраненным. – Мне наплевать, как это для тебя, потому что как это для меня – я уже сказала. Ты выбросила меня на свалку, унизила, и причинила боль. Я не желаю больше тебя видеть. И прекрати сидеть под моим домом ночами – мне это неприятно и противно.
Каждым. Словом. Впечатывался. Смысл.
Леку заколотило изнутри. Господи, что она делает?
– Пошла вон, – резюмировала Диана и повернулась к зрителям. – Удовлетворены? Можете спешить, рассказывать друзьям, как растоптанная, брошенная какой-то бабой Ди, устроила истерику при всей школе. Мне наплевать.
Она перепрыгнула через стойку и скрылась в подсобке. Через секунду за ней последовала Света.
– Если хоть кто-то из вас, хоть один раз раскроет рот, – встряхнувшись, обратилась Лека к стоящим с распахнутыми глазами ученикам, – если хоть одна живая душа узнает о том, что здесь произошло, найду каждого и устрою такое, что это надолго останется самым ярким воспоминанием вашего отпуска.
Больше она ни на кого не смотрела. Как во сне, добрела до мотоцикла, завела мотор и выехала на улицу. Ехать было некуда. Все кончилось, и что делать дальше, Лека понятия не имела.
Ди не простит никогда. Не простит. Не простит.
Это дурацкое «простит» тарахтело в висках в такт стуку мотора, и болью проходило от пяток к груди. Еще вчера Лека была уверена, что прощать ее не за что. А сегодня поняла, что наделала. Не успев искупить старые грехи, принялась творить новые.
До сих пор в ушах звучало холодное «пошла вон», и где-то в глубине души Лека радовалась этому – словно Диана одним махом отомстила ей за все, что было до. За Женины слезы, за Лизину боль, за Маринин страх.
– Но и они не будут вместе тоже, – вспомнив о Марине, прошипела сквозь зубы, – пусть Женька улетела, но улетела она не к ней.
А, может, честнее было бы сказать ей об этом? Написать письмо, сказать, что путь свободен?
Нет. Нет, нет, и еще раз нет. Потому что пока Женя одна – у них еще есть шанс. А если будет не одна – никакого шанса больше не будет.
Шанс… Как часто в жизни мы лезем на амбразуры, прикрываясь флагом шанса. Как часто совершаем глупости, маскируя их под смелость? Не переспи она с Женей, Диану можно было бы вернуть. Одна ночь. Ценой в целые отношения.
Лека повернула на перекрестке в сторону Балангана. Где-то там, на пляже, должен был быть Тони. И Таня. И вся банда. Ей вдруг захотелось просто и без затей рассказать все друзьям. Поплакаться на собственную глупость, и услышать ободряющее «все будет хорошо».
Она бросила мотоцикл у закусочной и, утопая лодыжками в песке, дошла до кромки воды. На коврике для йоги Таня и Рита играли в карты. Рядом валялась перевёрнутая доска.
– А где Тони? – Спросила Лека вместо приветствия, усаживаясь на доску.
– В душе.
Таня не отрывала глаз от карт, Рита же пристально посмотрела на Леку. Такой взгляд она видела впервые.
– Что случилось, Рит?
– Где ты была? – Вопросом ответила Рита, и от того, что она не добавила свою обычную присказку, у Леки мороз по коже пошел.
– У Дианы. Просила вернуться. Она меня послала.
Рядом тяжело вздохнула Таня, и по этому вздоху Лека поняла, что, похоже, никакого «все будет хорошо» не случится. И не будет хорошо. Не будет.
– Нахрена ты это сделала? – Спросил сзади мужской голос. Лека обернулась. Тони в мокрых шортах и с полотенцем на плечах мрачно смотрел на нее.
– Что именно?
– Пошла к ней после всего что случилось.
Она начала злиться.
– А с каких это пор вас это волнует? – Спросила срывающимся от злости голосом. – Вы не забыли, чьи вы друзья?
Рита кинула карты на коврик и хмыкнула.
– Подлость. Фу. Терпеть не могу.
Лека вскочила на ноги.
– Да что происходит, черт возьми? Какое право вы имеете меня осуждать?
Осеклась. Замерла.
– Подождите. А откуда вы вообще знаете, что произошло?
– Светка звонила, – сказала Рита, собирая карты обратно в колоду, – попросила, чтобы мы держали тебя подальше от Ди.
Она складывала карту к карте, ровняла стопку, а когда закончила – поднялась на ноги и кивнула:
– Я ответила, что не собираюсь этого делать. С подлыми людишками мне не по пути.
Лека смотрела на нее, раскрыв рот. Она боялась посмотреть на Таню. А Тони смотрел на нее сам.
– Мне тоже, – сказал он, вытягивая из-под Лекиных ног доску. – Тань, ты идешь?
Вот сейчас. Сейчас она встанет, скажет что-нибудь ужасное, и пойдет вслед за ними по пляжу – гордая и уверенная в своей правоте.
А я? А как же я?
Лека вся сжалась в комок, готовый разразиться безудержными слезами. Ждала.
– Дурак, – прозвучало вдруг снизу, и это было подобно самому громкому грохоту. Таня? Ангел выругался? Да так не бывает!
– Вы оба дураки, – продолжил ангел, и комок немножко разжался, – если дружба для вас – это пить пиво в лавбазе, то мне вас просто жаль.
Тони смотрел на нее во все глаза. Рита молча развернулась и пошла по пляжу. Тони последовал за ней. И стоило их спинам удалиться на несколько десятков метров, как пружина в Лекиной груди разжалась. Она кулем осела на песок и наконец разрыдалась.
О чем она плакала? О Женьке, которую больше никогда не увидит? О Диане, которую больше никогда не получится обнять? О себе, которая в одну минуту потеряла все, чем дорожила? Она не знала. Просто сидела на коленях, зажав руками лицо, и рыдала, выплескивая из себя всю боль, и горечь, от которых было больше некуда спрятаться.
Она чувствовала щеку Тани на своей спине, и была благодарна ей за это. Наверное, впервые в жизни она плакала не одна, а с кем-то, готовым разделить с ней эту боль.
– Это пройдет, – прошептала Таня, когда всхлипывания прекратились, и Лека сердито вытерла лицо ладонями, – дай им время. И себе тоже.
– Я такое дерьмо, Тань… – с отчаянием выдохнула Лека. – ты даже не представляешь себе, какое я дерьмо.
Она почувствовала, как овивают ее шею теплые руки, как прядь тонких волос щекочет щеку.
– Ты не дерьмо, – прошептала Таня, – ты дурочка. Разве было бы лучше, не проведи ты с Женей этих дней? Ты бы до конца жизни себе не простила.
– Я могла с ней не спать.
– Могла. Но решила иначе. И на это решение наверняка были веские причины. Почему ты сейчас-то о них забыла?
Лека повернулась, уткнулась носом в Танино плечо и засопела.
– Я обидела Диану.
– Чем? – Удивление в ее голосе было звонким и ярким. – Тем, что правду сказала? А зачем тебе человек, наказывающий за правду?
– Я сделала ей больно!
– Она сама себе сделала больно.
Странно было слышать такие вещи от ангелоподобной Танечки, но Лека цеплялась за ее слова, как утопающий держится за последний обломив корабля.
– Как это сама?
– Лена, она сама не понимает, чего хочет. Ты ушла, сказав, что тебе надо побыть с Женей и разобраться. Ты выгоняла ее при этом из вашего дома?
– Нет.
– Вот именно. Она ушла сама. Выбрала боль, понимаешь? А сегодня, когда ты пришла к ней, она выбрала злость.
– Господи, тебя послушать, так я вообще ни в чем не виновата, – улыбнулась Лека.
– А ты и не виновата. Посмотри на меня.
Лека подняла голову. Танины глаза смотрели спокойно и ласково.
– Ты шла за своими чувствами, за своими желаниями. Никто не виноват, что на какое-то время ваши желания стали разными. Было бы хуже, если бы ты стала ей врать. Но ты же не стала?
– Нет. Не стала.
– А раз так, то никто не виноват в случившемся. Просто так произошло, и все.
– Скажи это им, – обида вдруг поднялась из живота к груди и сжалась там в комочек.
– Зачем? – Удивилась Таня. – Тебе нужны такие друзья?
Леку знобило. Она слушала и понимала, что все это она уже знает, более того – она сама говорила похожее, только годы и годы назад. И сейчас, слушая все это из уст маленькой Танечки, только сейчас, глядя на ее уверенный взгляд, Лека начала понимать, что во всем этом как будто не хватает чего-то очень важного. Все верно, да, и все это правда, но как будто не вся правда.
– Да. Они мне нужны, – сказала вдруг Лека, пораженная. – И такие они нужны мне тоже.
Так вот в чем все дело? Может, в этом и была разница? Не пытаться прощать себя, а научиться вначале прощать других? Не требовать, чтобы ее принимали любой, а принимать их любыми тоже? Вот такими – глупыми, злыми, жестокими. Обиженными и расстроенными. Оскорбляющими и бьющими наотмашь.
– Я бы на твоем месте просто не стала с ними больше разговаривать, – Лека едва расслышала Танины слова. Они долетали до ушей отголосками эха.
Да, милая. Еще несколько лет назад я тоже не стала бы с ними разговаривать. Послала бы к черту и нашла себе новых. А потом еще новых. И еще. Потому что очень тяжело прощать, когда у тебя просят прощения, но еще тяжелее, когда не просят. Потому что легко дружить, когда в глазах друга ты идеален, и тяжело, когда он впервые в тебе разочаровывается.
А еще тяжелее признать, что тебе очень нужен кто-то, кому совсем не нужна ты.
– Я тебя люблю, Тань, – сказала Лека тихо, – спасибо, что ты осталась со мной.
…И полетели дни. Один за другим, растворяясь в ранних балийских ночах, и возрождаясь с первым лучом рассветного солнца.
Лека закончила фильм, отправила копию в Москву, и накрыла оборудование чехлами. Она чувствовала себя так, словно выложилась полностью, отдала фильму всю свою энергию, и теперь ходила по побережью печальная и пустая.
С друзьями не виделась – они не приезжали, а она не ездила туда, где могла их встретить. Даже Танечка, милая Танечка, проутешав Леку несколько дней, вдруг стремительно собралась и улетела в Санкт-Петербург, пообещав скоро вернуться и не собираясь сдержать слово.
Лека осталась одна. Дни проводила в океане, а вечерами по-прежнему приезжала к Дианиному дому и смотрела на черные квадраты окон, ни о чем не думая и ни на что не надеясь.
– Ну конечно, теперь ты ее любишь, – сказала обо всем этом однажды Ксюха, – ведь теперь она стала тебе недоступна.
И Лека перестала звонить и Ксюхе тоже.
С каждым прожитым днем она все острее и горче погружалась в апатию и тоску.
Даже электронные письма, одно за другим летящие из Таганрога от Женьки, не приносили успокоения. Она писала о каких-то бытовых делах и заботах, о том, как скучает и помнит, но для Леки все это было немым укором, немым напоминанием о том, КАК она все разрушила.
Наступила осень. Балийская осень, мало чем отличающаяся от лета, разве что новым свеллом, пригоняющим к берегу огромные и яростные волны.
И случилось то, что обязательно должно было однажды случиться, и чего Лека всегда исподволь боялась.

0

50

Этим утром она отправилась на Баланган, с шорт-бордом, намереваясь попрактиковать скольжение с разворотами. Доехала до берега, бросила мотоцикл, и застыла, очарованная громадой океанских волн.
– Может, не стоит? – Шевельнулся внутри червячок страха, но Лека привычно проигнорировала его и полезла в воду.
В этот час на лайнапе никого не было. Ранний рассвет только-только окрашивал гладь воды в оранжево-малиновый. Лека легла на доску и принялась грести. Уже на полпути червячок стал активнее подавать голос – грести было тяжело, волны здесь, в океане, оказались еще больше, чем казались с берега. Но Лека упорно продолжала двигаться к цели.
И в момент, когда до лайнапа оставалось всего несколько метров, пришла она. Громадная, яростная, возникла из ниоткуда и разбилась прямо над не успевшей нырнуть Лекой.
Мир исчез, его поглотила невероятной силы мясорубка, крутящая, заглатывающая, не дающая вздохнуть. Лекино тело крутило под водой, выворачивая и ломая кости. В какую-то секунду она почувствовала ногой острую грань рифа и поняла: это конец. И стало вдруг так спокойно, как не бывало еще никогда. Лека открыла глаза, желая в последнюю секунду все же встретиться с мутной толщей воды, и вдруг месить перестало, и в легкие хлынул воздух перемешанный с пеной.
Она забарахталась в воде, все еще не веря, что спасена, и задыхаясь и отплевываясь одновременно. Рука привычным жестом схватилась за лишь, чтобы подтянуть к себе доску, но нащупала лишь обрывок.
– Ой-ей-ей, – Пронеслось внутри и сердце накрыло леденящим страхом, – ой-ей-ей…
Такое с ней случилось впервые. Она часто слышала об историях, в которых серферы теряли или ломали доски в открытом океане. И хорошо эти истории заканчивались только если рядом кто-то был. Все остальные кончались плохо. Очень плохо.
А волны продолжали поднимать и опускать Леку вниз. Она развернулась лицом к едва видному вдали берегу, и принялась грести. Руки болели, ужасно саднило в груди, но выхода не было, и Лека, превозмогая боль, заставила себя успокоиться и двигаться размеренно и плавно.
– Помоги мне, – шептала она океану, – помоги выбраться.
Но он словно решил не отпускать ее – каждая новая волна, казалось, сводит на нет все ее попытки доплыть до берега, и отодвигает дальше и дальше.
И как новая, самая сильная волна, пришла мысль:
– Я хочу жить. Господи, как же я хочу жить!
Эти простые слова придали сил, и наполнили мускулы энергией. Лека задышала полной грудью, глотая ошметки пены и работая руками.
– Я люблю жизнь, я люблю этот мир, я хочу жить в нем, жить как все и со всеми. Я хочу влюбляться, любить, хранить верность и совершать ошибки. Я хочу дружить и прощать. Жить! Пожалуйста! Только жить!
Она гребла и гребла, почти теряя сознание, но острое чувство любви ко всему живому снова и снова не давало ей пойти на дно. И когда с последним рывком ее нога коснулась песка, а прибрежная пена окрасилась выплеснувшейся из ноздрей кровью, она была абсолютно и полностью счастлива.
Выползла на берег и упала без чувств.
Кто знает, сколько прошло времени прежде чем ласковая волна коснулась Лекиной пятки и пощекотала ее. Лека открыла глаза и выплюнула набившийся в рот и ноздри красный песок. Встала на колени, и умыла лицо.
– Спасибо, – прошептала, или скорее продумала она синему небу и яркому солнцу над собой, – спасибо.
Каждое движение все еще причиняло боль, но она нашла в себе силы дойти до мотоцикла и завести мотор. Дорога показалась бесконечно долгой, но Лека мужественно терпела, сжимая до крови рукоятки руля и стараясь не дышать – чтобы уменьшить боль в груди. И уже на повороте к Кута-бич, когда какой-то балиец подрезал ее, не справилась с управлением, и завалилась с мотоциклом на бок, сдирая кожу на голени, и плече, и обжигаясь об раскаленный металл радиатора.
Кто-то из местных, охая и причитая, поднял мотоцикл, и Лека пошла дальше пешком, не слушая несущихся ей вслед воплей.
Шла, шаг за шагом, метр за метром, ни о чем не думая и ничего не замечая кругом.
– О господи, – ахнула Светка, когда окровавленная Лека вползла в школу, – что случилось?
Но она смотрела не на нее. Взгляд поймал синие испуганные глаза и уже не мог от них оторваться. Лека доковыляла до Дианы и начала говорить. У нее не было заготовленных фраз, и она не знала, ЧТО нужно сказать, но чувствовала, что если не скажет прямо сейчас, сию же секунду, то немедленно умрет.
– Мне жаль, – прошептала она, и почувствовала, как мокро стало щекам, – мне так жаль. Я хотела любить тебя, а причинила боль. Предала, надеясь, что ты примешь меня потом обратно. Выбирала, как будто ты вещь, и тебя можно выбрать из других. Обманывала честностью, которая была ложью. Я не прошу прощения. Я только хочу чтобы ты знала – мне так жаль, и так больно, что я сделала это с тобой. И мне очень больно оттого, что я ничего не смогу исправить. Просто хочу чтобы ты знала – я знаю, что виновата.
Ее шатало и крутило, и взгляд, взгляд все время убегал куда-то в темноту, а она хваталась за него как за последнее спасение.
– Я могу без тебя жить, – сглатывая и удивляясь соли собственной слюны добавила она, – но не хочу жить без тебя. И если бы я могла вернуть все обратно, я бы сказала, что мое сердце принадлежит разным людям, но душа и тело – только тебе одной. Мне жаль, Ди. Мне так жаль.
Она сделала еще вдох и пошла к выходу, шатаясь и цепляясь руками за стену. Она не ждала, что Диана остановит – не за тем приходила. Не ждала, что окликнет – даже боялась этого. Она поняла теперь: за любой виной следует искупление. И это то, что она должна будет пройти одна.
На улице Лека с трудом подняла руку и, всунувшись на заднее сиденье такси, назвала адрес.
– Может к врачу? – Спросил водитель.
– Может, – кивнула Лека, пытаясь улечься так, чтобы хоть немножко уменьшить боль.
Они ехали, машину потрясывало на кочках, а Лека лежала и думала, что все было правильно.
– Не наказание, а искупление, Саш, – прошептала она вдруг, – наверное в этом и есть вся разница.
Наказание – это легко. Тебя наказали, и вы словно в расчете, и все вычеркнуто, забыто. А искупление – это долго-долго жить с пониманием, ЧТО ты сделала, и что этого не справишь, и не вернешь назад. Боль на боль никогда не даст отсутствие боли. Она даст лишь двойную боль.
Лека почувствовала, как машина остановилась, и поняла, что все деньги остались в бардачке мотоцикла – в мокрых, облепивших тело шортах, даже карманов не было.
– Подожди тут, – сказала она водителю, – я вернусь, доедем до дома, и там заплачу.
– Не надо, – раздался впереди знакомый голос, – я сама ее отвезу потом.
Чья-то рука отдала водителю деньги, и распахнула заднюю дверь.
– Вылезай, – скомандовала Диана.
Лека выползла из машины и упала на Дианины руки.
– Ты… – начала она, но Диана перебила:
– Если ты думала, что я оставлю за тобой последнее слово, то ты глубоко ошибалась. Сначала мы вылечим твои раны, потом ты расскажешь мне, как умудрилась их заработать, дальше я расскажу тебе все, что я о тебе думаю, а уже потом мы подумаем, как нам жить дальше. Поняла?
Лека кивнула, глупо улыбаясь, и, опираясь на Дианино плечо, заковыляла к больнице.
Наказание… Искупление… Или… Прощение?
Может быть, в нем и было все дело.
Как знать.
Часть 3. Жизнь.
Глава 1. Возвращение.
…Что сделаешь ты, если прожив полжизни поймешь, что все, что ты делала, и к чему стремилась, было большой ошибкой?…
– А потом красная шапочка, мама и бабушка сели пить чай с пирожками, и жили долго и счастливо.
Женя откинула со лба мокрые волосы и посмотрела на две спящие мордашки, выглядывающие из-под легкой простынки. Поцеловала по очереди оба детских лобика, и, выключив ночник, вышла из комнаты.
– Заснули? – Спросила Кристина, когда Женя вошла на кухню. Она сидела за круглым столом и смотрела на нетронутый стакан холодного чая.
– Да. Эта жара кого хочет доконает, а дети, по-моему, еще тяжелее ее переносят.
Женя вытерла мокрое лицо полотенцем и тоже присела за стол. Вопреки надеждам, открытое окно не прибавляло свежести, а лишь впускало в квартиру еще больше влажного горячего воздуха.
Эта влажность очень напоминала балийскую, но не было в ней сладковатого аромата, и океанской соли, и многого-многого другого.
– Это Лиза тебе Дашку подкинула? – Спросила Кристина, сворачивая для себя сигаретку.
– Да. Крис, только не начинай курить, и без того дышать нечем.
Женя присела рядом с Кристиной и обняла ее за плечи.
– Ну здравствуй, наконец.
Она вернулась в Таганрог две недели назад, но за навалившимися делами и заботами у них так и не нашлось времени спокойно поговорить. Женя бегала между работой и домом, успокаивала ставшую очень капризной Леку, тщетно пыталась найти свободных установщиков кондиционеров, а по ночам тихонько плакала, в редко удающихся попытках заснуть.
Ей казалось, что она вернулась не в свою жизнь, а в чью-то совсем чужую, и от мысли, что эту – чужую же! – жизнь ей придется доживать еще долго, впадала в отчаяние.
– Давай рассказывай, – велела Кристина, – с подробностями.
– Сначала ты, – отказалась Женя, – мне нужно собраться с мыслями.
Кристина все же закурила, переместившись на подоконник и отдернув штору.
– Двух недель не хватило чтобы собраться? Ладно, начну я. Тем более, что рассказывать особенно нечего. Инка с Лизой разъехались, но это ты и сама уже знаешь. У Лехи по этому поводу коллапс – он хочет отобрать у Лизы Дашку, считает, что с Инкой ей будет лучше.
– Как… Отобрать? – Поразилась Женя.
– По суду. Лишить родительских прав. Правда, Толик считает, что это безнадежно – в нашей стране родительских прав лишают только заядлых алкоголичек, и я думаю, совершенно зря.
– Но как же так, Крис? Отобрать ребенка у матери?
– Да, у, мать ее, матери! – Кристина повернулась на подоконнике, лицо ее, красное от жары, пылало гневом. – У суки, которая бросила свою семью и свою дочь, погнавшись за симпатичной юбкой! Ты бы ее видела, Ковалева! Стояла передо мной и лепетала, что ей стало скучно и что ее постигла великая любовь. А на Инку до сих пор смотреть страшно – как натянутая струна, того и гляди, лопнет.
– Значит, они расстались окончательно… – Женя грустно посмотрела на большую фотографию, висящую на стене в рамке. Это был снимок празднования нового года, и на нем Инна и Лиза улыбались, держа друг друга за руки.
Ничто не вечно, подумалось вдруг ей. Господи, ну почему же ничто не вечно?
– Да, расстались. Самое смешное, что баба, ради которой Лиза бросила семью, это их новая начальница, и она положила глаз на Инку.
Это звучало как описание какого-то дешевого сериала. Женя покачала головой, и потянулась за сигаретами.
– Потом Инка застукала их, и теперь с этой начальницей не общается, – продолжила Кристина, – но если хочешь знать мое мнение, ей стоило бы ее трахнуть.
– Чтобы отомстить Лизе? – Понимающе кивнула Женя. Похоже, что страсть к интригам у подруги с возрастом не прошла.
– Да. Но Инка у нас же благородная, блин. Поэтому продолжает ходить на работу и делать вид, что ничего не случилось.
Кристина изобразила губами плевок и отвернулась. А Женя в очередной раз позавидовала несгибаемости характера Инны. И подумала, что самые трудные испытания бог посылает самым сильным.
– Еще какие новости? – Спросила она.
– Леха завел себе девушку, очень милая, я ее видела два раза. Но у него, кажется, паранойя – подозревает ее то в изменах, то в том, что она просто от него ребенка хочет.
– Его можно понять, – Грустно улыбнулась Женя.
– Наверное. Ладно, Ковалева, ты достаточно собралась с мыслями? Давай рассказывай, хватит уже меня мучать.
Женька потушила сигарету, сделала глоток воды, и, не глядя на Кристину, рассказала ей все. Говорила долго, как-то глухо, перечисляя факты и не давая прорваться эмоциям.
Кристина слушала с широко раскрытыми глазами, иногда ахала, иногда смеялась. А в конце, когда Женя сказала: «Мы попрощались в аэропорту, и я улетела», вся подалась вперед.
– А дальше? Дальше что?
– Дальше ничего, – пожала плечами Женя, – я улетела, она осталась. Конец истории.
– Но как же так? – Кристина была поражена. – Вы всю жизнь любили друг друга, так долго искали, а теперь, когда нашли, ты просто уехала?
Женя вздохнула и помолчала немного.
– Крис… Многие вещи, которые происходили между мной и Леной, трудно понять. Я люблю ее, и всегда любила, и буду любить. Но есть что-то еще… Всегда было что-то еще. Вспомни, какими мы были в юности? Мы же дружили, мы долго дружили, и были друг другу роднее всех на свете. А потом стали любимее всех на свете. А потом все перевернулось с ног на голову, и я перестала понимать, кто мы друг для друга. Знала, что люблю. А что с этим делать – не знала.
Она говорила горячо, горько, и чувствовала, как льются по щекам теплые слезы.
– И эти дни вместе… Мы словно вознаграждали себя за все то время, что были врозь. Но мы слишком долго были не вместе, Крис! Слишком долго!
Женя почувствовала, как на ее плечо ложится теплая рука, и разрыдалась, утыкаясь в Кристинину шею. Слова толчками вырывались из ее груди, и вместе с ними по капле вытекала сдавленная в животе боль.
– Наши жизни шли параллельно, не пересекаясь. Меня не было рядом, когда она теряла любимых, ее не было рядом, когда я рожала Леку. Мы рассказали друг другу все, но каждую секунду, проведенную вместе, я помнила – ее никогда не было рядом! Никогда, Крис! Она жила в моем сердце, но всегда была далеко от меня.
– Но ведь теперь вы можете быть рядом, – тихо сказала Кристина, поглаживав Женю по голове.
– Не можем! – Вскинулась та, сверкая заплаканными глазами. – Как можно быть вместе с человеком, которого не знаешь? Это безумие – не знать ту, которую любишь, но это правда! Я люблю в ней ту молодую Ленку, которой она была пятнадцать лет назад, а она любит во мне ту Женьку, которую помнит. Но ведь мы теперь совсем другие! Я – другая. И она тоже.
– Но почему ты не дала вам шанс узнать друг друга?
– Да потому что невозможно вычеркнуть эти годы! Невозможно забыть о них, уговорить себя не помнить. Те, кто говорит «давай начнем сначала», говорят чушь! Потому что сначала можно начать только с тем, с кем не было этих лет, этих лет не вместе.
Она вытерла глаза и глубоко втянула в себя воздух. Боль тисками сжимала горло, и слова вырывались наружу с усилием.
– Это так ужасно, когда есть любовь, но нет близости. Когда она такая родная, но такая незнакомая… Когда она есть, и одновременно ее просто нет. Просто нет. Нет.
Сорвалась на тоскливый скрип и замолкла. Тихо плакала, слушая, как тикают на стене часы, и капает вода из плотно закрытого крана, разбиваясь тоской.
Кап-кап. Кап-кап.
– Ну а Марина? – Спросила вдруг Кристина, и от ее вопроса Жене вдруг стало холодно, и – будто это было возможно! – еще больнее.
– Марина сделала свой выбор. Я не просила ее уехать. Она уехала сама.
Слова были правильными, верными, но было что-то за ними, что заставило Кристину усомниться.
– Неужели ты ничего к ней не чувствовала? За все это время?
Женя закрыла глаза. Всякий раз, когда она думала о Марине, в груди становилось тепло и одновременно горько. Словно изжога, словно так и не зажившая рана.
– Я узнала ее за эти дни совсем другой. Оказалось, что многое, что для меня было истиной, на самом деле таковой не являлось. Оказалось, что она… Любила меня.
– И?
– И ничего, Крис. Ничего.
Женька вдруг повысила голос.
– Я устала гоняться за миражами, понимаешь? Устала бороться в одиночку! Если бы она правда любила меня, то не уехала бы никуда, и продолжала бороться. А раз так легко отказалась – значит, не так уж сильно я была ей нужна.
– Не знаю, – Кристина принялась сворачивать еще сигарету, – судя по всему, она затеяла все это мероприятие чтобы побыть с тобой. Это ты называешь «легко отказалась»?
Женя замолчала надолго, уставившись в стол. А потом подняла на Кристину полные боли, красные и злые глаза.
– Где они, Крис? Где каждая из них сейчас? Из них обеих? Если они любят меня, почему, черт возьми, я опять одна? Почему никого из них снова нет рядом?
Последние слова она уже выкрикивала.
– Почему когда мне нужна поддержка, рядом оказываешься ты, или Лешка? Но никто из них. Почему?
Кристина молча курила. Ответить ей было нечего. Всю взрослую жизнь рядом с ней был Толик, и она не помнила даже, каково это – быть одной. Женька же была одна всегда.
– В общем, – сказала Женя, немного успокоившись, – меня больше не интересуют ничьи чувства. Не знаю, случится ли когда-нибудь в моей жизни человек, способный не только говорить о любви, но и быть рядом, но это точно не будет ни Лека, ни Марина.
– Угу, – кивнула Кристина, – а что ты вообще собираешься делать дальше, Ковалева?
– Не знаю. Правда не знаю, Крис. Мне нужно время подумать, чего я хочу. Потому что, как оказалось, есть разница между «я хочу»и «я думаю, что хочу».
– О чем ты?
Женя встала и подошла к окну. Посмотрела куда-то вдаль, словно надеясь сквозь тысячи километров дотронуться взглядом до океана.
– Я думала, что хочу покоя, – сказала она, – но оказалось, что никогда в жизни я не была так счастлива, как в этот месяц. Никогда.
Об этом ей и предстояло подумать.
Глава 2. Вдребезги.
– Женька вернулась.
– Я в курсе.
Инна никак не отреагировала на новость. Впрочем, она в последнее время на все так реагировала – вяло, глухо, равнодушно.
Леша проводил взглядом деревянную лошадку, на которой по кругу с визгом пронеслась Лека, и вздохнул.
– Ничего нового?
Инна только плечами пожала. Она с отсутствующим видом смотрела на карусель, и казалось, что смотрит она не вокруг, а внутрь себя.
Да и вопрос был глупым, по правде говоря, и Леша хорошо это понимал. Что могло быть нового, если Лиза ушла и забрала Дашу? После первой ночи в новой квартире и новом – забытом уже – одиночестве, Инна стала другой. Молчаливой, замкнутой и бесконечно спокойной. Со стороны могла бы показаться высокомерной, но близкие видели – ей просто очень и очень больно.
– С Ольгой видишься? – Сделал еще одну попытку Леша.
Инна качнула головой.
Она так и не согласилась поговорить с Будиной. На работу ходила, в совещаниях участвовала, а разговаривать наедине не соглашалась. Молча слушала одну-две тирады, и так же молча уходила в свой кабинет.
– А она?
А она виделась. Сидела с ней в кафе, приглашала в театр, дарила цветы и почти каждый вечер жаловалась Инне, что ничего не выходит. Она словно забыла, что еще совсем недавно они были женаты, и рассказывала о своих горестях так, словно они просто друзья. И всегда были друзьями.
Да и кому еще ей было жаловаться? Он, Леша, эту гадину даже на порог не пустил бы. Кристина тоже. А других друзей у нее не было. И только Инка, бедная, каждый вечер таскается к ней домой, ужин готовит, Дашке сказку читает, а потом до глубокой ночи сидит и слушает: Оля то, Оля се… Оля посмотрела, да Оля сказала… Тьфу. Мерзость какая.
А попробуй скажи хоть слово – посмотрит своим пустым взглядом, пожмет плечами и продолжит делать то, что делает. Мол, моя жизнь – как хочу, так и живу. А самой даже поплакать не с кем.
Карусель остановилась, Леша снял дочку с лошадки и, прижимая к себе, вдохнул детский теплый запах. Лека восторженно ворковала что-то ему в ухо, из чего он разобрал только «папа», «лошадка»и «еще».
– Милая, еще завтра покатаемся, ладно? Мама дома ждет.
– Мама! – Взвизгнула Лека, и немедленно возжелала идти домой. Леша и Инна переглянулись.
С тех пор как Женька вернулась, Лека от нее ни на шаг не отходила. Засыпала только положив под щеку мамину руку, ела только из маминых рук, и даже в парк с папой согласилась пойти только после долгих уговоров.
Каждый рабочий день превращался для нее в трагедию – она рыдала, вцепившись в мамины ноги, и отказывалась слышать, что «маме надо на работу».
– Хочешь, я вас отвезу? – Предложила Инна. – Заодно Дашу заберу.
– Опять к ней поедешь? – Недовольно спросил Леша, сажая дочку на плечи. – И не надоело тебе?
***Нет, ей не надоело. Она просто однажды запретила себе думать о том, что Лиза больше не ее жена, что они больше не вместе. Принимала то, что ей давали, и не ждала ничего большего. Иногда ей казалось, что сердце ее – еще недавно такое живое и теплое – остановилось, притормозило свой бег, и бьется теперь ровно столько, сколько нужно чтобы не умереть, и ни ударом больше.
Она знала, что думают об этом друзья – у Леши все было на лице написано, а Леля откровенно ругалась, звоня по телефону – но ей было все равно. Ей даже больно не было. Просто никак. Пусто, глухо и никак.
Припарковавшись, Инна вылезла из машины и вытащила из детского кресла Леку.
– Побегу, – сказал Леша, – поцелуй Дашку за меня.
Она только кивнула и пошла к подъезду.
– Тетя Инна, а почему ты такая грустная? – Спросила Лека, обдавая теплым дыханием Иннину щеку.
– Потому что мне грустится, малыш, – через силу улыбнулась та, – у тебя бывает так, что просто грустится?
– Да, – неожиданно серьезно ответила Лека, – тогда я плачу и все проходит.
Инна только вздохнула и нажала на звонок. К сожалению, ей этот способ никак не подходил.
Дверь открыла Женька – растрепанная, одетая в короткие балийские шорты и майку.
Лека немедленно завизжала от радости и рванулась к ней.
– Кофе будешь? – Предложила Женя, забирая дочь и краем уха слушая ее восторженные вопли.
– Нет, Дашу заберу и поеду. У меня еще дела сегодня.
Инна увидела, как округляются Женькины глаза, и все поняла.
– Она уже забрала ее, да?
– Да. Она не позвонила тебе?
– Нет. Ладно, Жень. Мне пора.
Развернулась и побежала вниз по ступенькам, силясь унять заколотившееся вдруг сверх нормы сердце, и усмирить горечь, разлившуюся по венам.
Добежала до машины, села за руль, и сидела так, глядя впереди себя и ничего не видя, пока вокруг не сгустились сумерки. А потом завела мотор и поехала к Лизе.
***Лиза выключила звук у настойчиво звонящего телефона, и исподлобья посмотрела на Ольгу. Ей очень хотелось сделать взгляд сексуальным, а получился он скорее растерянным и жалким.
– Что ты хочешь этим сказать? – Спросила она.
– Только то, что сказала, – улыбнулась Ольга, – сколько бы ни думала об этом, никак понять не могу, зачем я с тобой встречаюсь.
Лиза сглотнула. Она не знала, что отвечать, да Ольга, похоже, и не ждала ответа – пила свой латте, курила тонкую сигарету и смотрела на Лизу тем волнующим взглядом, от которого ей всегда немедленно хотелось отвести глаза.
– Мне хорошо с тобой молчать, – продолжила она, – когда мы начинаем говорить, получается какая-то ерунда и пошлость.
– Это потому что ты отказываешься отвечать на мои вопросы, – вспыхнула Лиза.
– А я думаю, это потому что мои ответы тебя не устраивают.
Лиза дотянулась до пачки и закурила тоже. Под вечно насмешливым и тонким Ольгиным взглядом она вечно чувствовала себя толстым глупым прыщавым подростком.
– Бросала бы ты курить, – улыбнулась Ольга, – тебе совсем не идет сигарета.
– Знаешь, что?…
Лиза вскочила на ноги и рывком бросила недокуренную сигарету в пепельницу. Она вся полыхала гневом. Опять она издевается! Опять насмешничает! Опять!
Губы ее разжались в попытке что-то сказать, но под внимательным взглядом слова не шли, и тогда Лиза схватила сумку и выбежала из кафе, приговаривая себе под нос:
– Хватит! Все! Пошла ты к черту!
Она почти дошла до Чехова, когда в сумке зазвонил телефон. Даже не глядя на экран, она поняла, кто звонит.
– Что? – Рявкнула в трубку.
– Куда ты ушла? – Раздался голос, от которого ее сердце рвануло вниз, а по телу разлилась сладкая истома. – Вернись.
– Зачем? Чтобы ты снова начала надо мной издеваться?
– Нет. Просто вернись.
Она захлопнула крышку телефона и глубоко задышала. А потом повернулась и пошла назад. Ничего. Ничего. На это раз все будет иначе. Конечно, будет.
***– Хочешь, принесу тебе кофе? – Славик смотрел так жалобно и умоляюще, что Инне ничего не оставалось кроме как согласно кивнуть.
Он стремительно подорвался с места и кинулся в приемную, захлопнув за собой дверь.
Работа сегодня не ладилась с самого утра. Инне предстояло вскоре ехать в Москву, отвозить аналитический отчет за первое полугодие, но сначала этот отчет предстояло утвердить у Будиной, и это и было самой большой проблемой. Не придумав, как обойти правило утверждения всех главных документов у генерального, Инна просто тянула время. Но сегодня поняла, что дальше тянуть некуда – если не утвердить его сегодня, поездку можно смело отменять: в сроки она не уложится.
Инна покачалась в кресле и посмотрела на темно-синюю папку с отчетом. Покачалась еще.
– Вот! С молоком, как ты любишь, – Славик бухнул перед ней на стол чашку из белого фарфора, от чего она вдруг пошла трещинами и под пораженным Инниным взглядом рассыпалась на куски, зашивая документы коричневой жидкостью.
– Ой, – прошептал Славик и кинулся в туалет за тряпкой, а Инна сидела и смотрела, как коричневые потоки стекают по столу, огибая синюю папку и не оставляя на ней даже капель.
– Иди, – сказала она себе, – просто встань и иди.
Поднялась на ноги, поправила на бедрах задравшуюся юбку, одернула майку, и вышла из кабинета. Мимо секретарши, мимо Славика с тряпкой, мимо отдела технического обеспечения, прямиком к обитой серым двери.
– У себя? – Спросила Инна у секретарши, дождалась кивка, постучала и вошла внутрь.
Ольга сидела на краешке стола и листала какие-то бумаги. Она подняла голову и улыбнулась.
– Привет.
– Добрый день, – Инна прикрыла за собой дверь и сделала шаг вперед, – я принесла отчет за первое полугодие. Нужна твоя виза.
– Конечно.
Ольга отложила документы, подошла к Инне, взяла из ее рук папку, и вдруг стремительно шагнула к двери, заперла ее на ключ и под ошалевшим Инниным взглядом спрятала ключ куда-то за пояс юбки.
Инна молчала, глядя на это представление. Она молчала, пока Ольга возвращалась к столу, пока кидала папку на кресло – словно ненужную вещь! – и пока доставала из ящика стола бутылку коньяка и два бокала.
– Теперь тебе придется меня выслушать, – сказала Ольга, разливав коньяк и залпом опустошая свой бокал. Когда она поставила его на стол, капли коньяка остались на накрашенных губах, придавая им томно-сексуальный вид.
И тогда Инна заговорила. Тихо, едва сдерживаясь, чтобы не закричать.
– Я не хочу с тобой разговаривать. Открой дверь и прекрати этот спектакль.
– Нет уж, дорогая. Тебе придется меня послушать. Впрочем, у тебя есть и альтернатива – можешь залезть ко мне в трусы и забрать ключ.
Ольга снова присела на край стола и взяла в руки второй бокал. Инна осталась стоять. Ситуация была настолько унизительной, что она просто не понимала, как быть. Не драться же с ней, в самом деле!
– Я познакомилась с ней в интернете, – сказала Ольга, делая еще глоток, – она была просто симпатичной девочкой, написавшей мне милое сообщение, и все. Я ответила и мы начали общаться.
Видит бог – Инне до боли не хотелось все это слушать! Она сжала зубы и не двигалась с места.
– Потом наше общение стало более сексуальным, она была такой славной и такой заводной, что мне захотелось немножко пошалить. Кто ж знал, что милые интернет шалости выльются в то, что однажды я встречу ее в коридоре нашего офиса и узнаю, что, оказывается, мы вместе работаем?
Она сделала еще глоток.
– Не буду лгать – она показалась мне сексуальной и в реальности. Я приближала ее к себе, потом отдаляла, потом снова приближала. Это было весело и забавно. Пока не появилась ты.
Инна почувствовала, что ее сейчас стошнит, но осталась стоять. Теперь уже ей нужно было дослушать до конца. В том, что говорила Ольга, было много мерзости, но был и шанс.
– С тобой играть мне не хотелось. Честно говоря, сначала мне хотелось тебя прибить. Ты была слишком самоуверенна и слишком холодна. Но потом мы стали общаться, и я…
Этого Инна слушать уже не хотела. Она подошла к замершей Ольге, взяла из ее рук бокал, поставила на стол. Посмотрела прямо в глаза. И рывком запустив руку ей под юбку, вытащила ключ.
Ольга дернулась, но Инна схватила ее руки и прижала к столу. Теперь они были так близко друг от друга, что могли различить даже запах дыхания.
– Посмей только еще раз так сделать, – тихо и холодно сказала Инна, – и ты узнаешь всю глубину моей самоуверенности.
Отбросила от себя Ольгины руки, открыла дверь и вышла вон.
Бедная Лиза. Она даже не представляет, насколько все плохо.
***Женька шла с работы, едва передвигая ноги. Эти летние занятия с отстающими учениками выматывали похлеще чем обычный учебный процесс – каждое утро она теперь просыпалась с тоской, понимая, что предстоит еще один трудный рабочий день.
– Кому ты врешь, – прозвучал внутри голос, до боли похожий на Лекин, – ты просто не хочешь больше этим заниматься.
Женька помотала головой, прогоняя голос, и продолжила путь. К черту. Пора возвращаться в реальность. Бали, серфинг и путешествия остались в прошлом. Ей нужно работать, нужно растить дочь, и перестать мечтать о небесных кренделях.
Но о кренделях почему-то мечталось… Проходя мимо каменной лестницы, она вдруг неожиданно для себя свернула и пошла вниз по ступенькам, к заливу.
– Ну что, большая и старая? – Снова прозвучал голос. – Долго еще будешь себе врать?
Она задыхалась в этом городе. Задыхалась в этой – старой и привычной, но такой скучной жизни. Задыхалась дома, задыхалась на работе, задыхалась с друзьями. Словно после возвращения на ее грудь натянули железный обруч, сковывающий и движения, и даже дыхание.
Залив встретил ее зеленоватым блеском и криками чаек. Она остановилась у парапета и закурила, откинув назад сумку с тетрадями.
Все здесь было не так. И солнце не то, и море – не океан, и она – не она, а кто-то совсем другой.
– Привет, Жень, – Женька обернулась и увидела Лизу, – не помешаю?
– Нет, – пожалуй, она была даже рада компании. Разговор вслух хотя бы ненадолго заглушил бы надоедливый голос, – а ты чего не на работе?
– Отпустили пораньше, – Лиза тоже достала сигареты и встала рядом, глядя куда-то вдаль, – Жень, скажи, ты тоже меня ненавидишь?
Вопрос не был неожиданным, и ответ уже был готов давно.
– Нет, Лиза, я тебя не ненавижу.
– Почему?
А вот это уже было глупо. Неужели она таким образом хочет найти себе оправдания? Раз уж кто-то ее не ненавидит – значит, она и не виновата ни в чем?
– Лиз, если ты хочешь поговорить – давай поговорим. Но не проси меня делать тебя из плохой хорошей.
Лиза вздохнула и кивнула.
– Ты права… Я действительно хочу поговорить. Со мной в последнее время мало кто разговаривает, только Инка, а ей я не могу рассказать всего…
Женька вскинула брови.
– Да-да, Жень, не такая уж я тварь, как вам всем кажется. Я очень стараюсь не ранить ее, правда.
– Так себе получается, – хмыкнула Женя.
– Знаю. Но как могу.
Женька повернула голову и посмотрела на Лизу. Выглядела она, как и Инна, так себе – синие круги под глазами, бледная. Видимо, маловато счастья принесла ей новая любовь.
– Ладно, – решительно сказала Женя, – давай пройдемся и ты мне все расскажешь. Помощь не обещаю, но выговориться тебе, похоже, и правда надо.
Они пошли вдоль пляжа, к порту. Женька курила и слушала, поражаясь про себя, какие зигзаги иногда выделывает жизнь.
– С ней очень трудно, и легко одновременно, – грустно говорила Лиза, – она непростая и, видимо, совсем не верит в то, что ее можно любить. Стоит между нами возникнуть хоть тени близости, как она меня отталкивает. А стоит мне уйти – зовет вернуться. Я уже не знаю, как еще ее обогреть. Я приносила ей цветы, оставляла кофе под дверью, писала стихи, окружала заботой и лаской, но ничего не меняется…
– А секс у вас есть? – Спросила Женя.
– Нет. Мы и целовались-то раза три, не больше. И знаешь, в интернете она совсем другая – более раскованная, более теплая. Пишет нежности. А потом встречаемся – и опять лед и холод.
– А ты спрашивала, чего она хочет от ваших отношений?
– Да я постоянно об этом спрашиваю! – Всплеснула руками Лиза. – А она уходит от ответа. Максимум что говорит «не хочу чтобы ты уходила». А у меня уже сил нет вот так болтаться между небом и землей.
Женя сочуственно посмотрела на Лизу. Все это напоминало ей старую историю с Лекой – когда та была то ли подругой, то ли любовницей, то ли любимой – пойди разбери…
– А ты сама чего хочешь?
– Отношений, – не задумываясь, ответила Лиза. – Хочу растопить ее сердце, обогреть и сделать счастливой.
Женька только головой покачала. По ее опыту выходило, что хочет Лиза невозможного. Но как знать – может, у нее и получится?
– Слушай, – сказала она, – прости, что спрашиваю, но… А как же Инка? Неужели ты ее совсем разлюбила?
От ответа зависело многое. Очень многое. Женя даже замерла в ожидании.
– Нет, – ответила Лиза, – не совсем. Но сейчас я хочу быть не с ней. И это больно, я знаю, но хотя бы честно.
Женька кивнула. Такой ответ ее вполне устраивал.
– Ладно, – сказала она, останавливаясь, – пойдем ко мне. Попьем чаю и подумаем, что делать с твоей снежной королевой.
Счастливый взгляд, полный благодарности, был ей ответом.
Глава 3. Затишье.
Тихой поступью, осторожно и медленно в Таганрог пришла осень. Забегали по улицам школьники с огромными ранцами и сумками, потянулись к общежитию веселые студенты, и незаметно набережная укрылась желтизной не песка, но опавших листьев.
И казалось, что все хорошо, что жизнь вошла в привычную колею, но по-прежнему давило под ложечкой странное чувство – то ли тоски, то ли сомнения…
Женька каждое утро ходила на работу. Отказалась от классного руководства, оставила себе только уроки русского и литературы, но зачастую посреди урока замолкала вдруг и под удивленными взглядами учеников подолгу смотрела в окно.
Теперь вечерами она часто сидела с Лизой за чашкой чаю – пока их дети играли в комнате, или смотрели мультфильмы. Говорить было особенно не о чем, но они все же говорили – лениво, грустно, в тысячный раз обсуждая одни и те же мысли и чувства.
Ольга так не сдавала оборону – она по-прежнему принимала от Лизы приглашения в театр или кино, по-прежнему была нежна в интернете и холодна в реальности. Лиза же не уставала надеяться, и снова и снова то сбегала от нее, то возвращалась вновь.
Инна теперь почти не общалась с ней – виделись на работе, кивали друг другу, и расходились каждая в свою сторону.
И было во всем этом что-то неправильное, глупое и нелепое, но такое, на какое до поры до времени все почему-то закрывали глаза.
Иногда Женька писала письма. Сочиняла стихи, короткие нелепицы, и отправляла Леке – почти не надеясь на ответ, потому что отвечала та редко и односложно. Да и не приносили радости эти ответы, как не приносило ее теперь ничего вокруг.
Время как будто стерло свои границы, и иногда казалось, что за окном снова девяностые, и снова юная и несчастная Женька идет по улицам, грустя и напевая под нос тогда еще любимых «снайперов».
Я не знаю, кто ты
Я не знаю, кто ты
Мне и не надо…

0

51

Как-то в октябре Женька сидела рядом с кроваткой спящей Леки, смотрела на ее лицо, волосы, аккуратные красивые брови, и думала: как хорошо, что ты есть у меня. А то…
Что «а то» додумать не успела – в дверь позвонили, и на пороге оказалась – кто бы мог подумать – Лиза.
– Я решила, – заявила она, влетая в квартиру и стряхивая с плаща дождевые капли, – я все решила!
– Не ори, сумасшедшая. Иди на кухню, там расскажешь, что еще за безумство пришло в твою неутомимую голову.
Лиза фурией пронеслась мимо, влетела на кухню, уселась на подоконник и заявила:
– Я решила ее бросить.
– Кого? – Удивилась Женька.
– А ты что, не понимаешь? Ольгу, конечно.
Женя только головой покачала. На ее памяти, Лиза принимала это решение раз двести, и ничем хорошим это до сих пор не заканчивалось. Нет, она, конечно, в каком-то смысле и правда ее бросала… До первого звонка.
– На этот раз я правда это сделаю, – возбужденно продолжила Лиза, – я скажу ей, что либо что-то меняется, либо я ухожу.
– Это не называется «бросить», – заявила Женя, забирая у нее сигарету и поворачиваясь чтобы включить чайник, – это называется «шантажировать».
– А мне наплевать!
Похоже было, что ей и правда наплевать. Женька только одного не понимала – зачем? Ну зачем? Зачем бегать за человеком, которому ты, совершенно очевидно, совсем не нужна? Зачем?
– Напишу ей прямо сейчас, – решила Лиза за чаем, и немедленно принялась строчить смс.
Женька только головой покачала.
– Что ты пишешь-то хоть?
Лиза нажала еще несколько кнопок и поднесла экран телефона к Жениному лицу.
Я больше так не могу. Устала. Если я правда тебе нужна – приезжай немедленно и забери меня отсюда. Если нет – то прощай навсегда.
– Лиз… Я бы после такой фигни точно никуда не поехала.
– Ну и пусть.
У Лизы на лице появилось знакомое ранее и почти забытое упрямое выражение. Словно она за секунду сбросила тень тряпки, которой была все эти месяцы, и вернулась к себе старой.
– Сколько можно мне голову морочить? – Возмущенно спросила она. – Хватит уже. Пусть что-то решает, или идет к чертовой матери.
Телефон запищал, оповещая о пришедшем сообщении. И куда только делась Лизина смелость? Она замерла, напряглась и дрожащими пальцами открыла крышку. Женька подошла сзади и заглянула в экран.
Ты ставишь мне ультиматумы? Зря.
– Убедилась? – Сочувственно сказала Женька. – Убери телефон и хватит уже этого цирка.
– Ну уж нет.
Это не ультиматум. Но раз ты так это видишь – то иди к черту. Хватит с меня.
Лизину пальцы ударяли по кнопкам, лицо раскраснелось, и даже шея из-под воротника блузки казалась красной.
– После этого точно стоит убрать телефон и успокоиться, – сказала Женя.
Но, не успела она договорить, как сигнал снова прозвучал. На этот раз сообщение было коротким: «где ты?»
Лиза торжествовала победу. Написала Ольге Женькин адрес, и то и дело выглядывала в окно в ожидании знакомой красной машины. И когда наконец увидела – выскочила из квартиры, забыв попрощаться, и понеслась по лужам навстречу своему счастью.
***Ольга встретила ее молчаливо-холодным взглядом. Стоило двери захлопнуться, как она завела мотор и рванула с места. Глядя на ее ледяной профиль, Лиза побоялась и рта открыть. Ее целиком переполняло волнение и предвкушение. Она знала, что это произойдет. Сегодня или никогда.
Машина неслась по лужам, поднимая тучи брызг, радио наигрывало какой-то блюз, и только когда Лиза различила за окном знакомые пейзажи, ее осенило:
– А куда мы едем?
– К тебе, – коротко ответила Ольга.
Это была плохая, очень плохая идея. Правда, квартира была свободна – Дашу еще утром забрал Алексей, но бардак, оставшийся после сборов, Лиза так и не собралась убрать, намереваясь сделать это вечером. Конечно, будь это Кристина или Женька, проблем бы не было, но приглашать Ольгу в такой беспорядок показалось ей просто кощунственным.
– Но я… У меня там… В общем, я не готова пригласить тебя в гости.
Ольга ничего не сказала – только скорость увеличила. Лиза почему-то снова боялась на нее смотреть. Уставилась на ветровое стекло и вся сжалась от страха и предвкушения.
Наконец, машина остановилась у подъезда. Лиза сидела молча, в ожидании, но Ольга не двигалась.
– Скажи мне, – заговорила вдруг она, – что у тебя происходит с Инной?
Лиза вздрогнула. Об Инне они до этого ни разу не говорили. Кроме того, все шло как-то не так. Совсем не так, как предполагалось и как надеялось.
– Почему ты сейчас меня об этом спрашиваешь? Разве нам больше нечего обсудить?
– Спрашиваю то, на что хочу услышать ответ.
Лизу начало трясти. Дрожь прошлась от кончиков пальцев к ладоням и начала распространяться по всему телу.
– Она твоя бывшая, так ведь? – Снова спросила Ольга.
Почему-то это слово по отношению к Инне ее покоробило. Как это «бывшая»? Что значит «бывшая»?
– Мы… Мы сейчас не вместе.
– Почему?
– Это сложно объяснить.
Лиза открыла сумку и начала рыться в ней в поисках сигарет. Она и правда не знала, что ответить. Почему они не вместе? Потому что прошли чувства? Но это было не совсем правдой. Потому что появилась Ольга? Но и это было не совсем правдой тоже. Проблема была в том, что всю правду она сказать не могла.
– Иди, – велела Ольга, так и не дождавшись ответа.
Лизу будто ушатом воды окатило.
– Что?
– Иди домой. Мне нужно ехать.
Она щелчком разблокировала двери и переключила волну радио. Вела себя так, будто Лизы уже не было в машине, а может, и в ее жизни тоже.
– Зачем ты это делаешь? – Лиза повернулась на сиденье и взяла Ольгу за руку. – Ответь, зачем?
Их пальцы сплелись, и принялись нежно поглаживать друг друга. Ольга вдруг наклонилась вперед и прилегла на руль.
– Погладь меня по спине, – глухо попросила она.
Левая рука Лизы скользнула на ее спину, и погладила – осторожно, только самыми кончиками пальцев. Она потрогала острые лопатки, впадину между ними, пощекотала ногтями шею и запустила ладонь в волосы на затылке.
Она слышала, как участилось Ольгино дыхание, как забилось ее сердце. Она была очень нежной – ласкала затылок, пропуская волосы между пальцами, гладила за ушком, щекотала основание шеи. Горячая волна прокатилась по ее телу. Она наклонилась и поцеловала Ольгино плечо – прямо через шелковую ткань рубашки.
Тут уже и Ольга не смогла сдержаться – откинулась назад, взяла Лизину руку и опустила себе на грудь, в глубокий вырез. Лиза ахнула, ощутив под пальцами твердость сосков и мягкую нежность белья. Она нежно погладила идеальную окружность груди, все еще боясь поднять взгляд и посмотреть Ольге в глаза.
И вдруг все кончилось. Ольга отстранилась, застегнула рубашку, и положила руки на руль.
– Иди, – хрипло сказала она, – ничего не спрашивай, просто иди.
И Лиза не смогла ослушаться. Вылезла из машины, махнула на прощание рукой, и только и успела, что заметить, как автомобиль красным вихрем пронесся мимо, унося в себе женщину, от которой сейчас так билось сердце и такими тяжелыми стали ноги.
***– Откровенно говоря, они меня немного…
– Достали? – Понимающе усмехнулась Женька. – Называй уж вещи своими именами.
– Да, – согласно кивнула Инна, – я немного от них устала. Каждый почему-то считает, что гораздо лучше чем я знает о том, как мне жить и что мне делать.
Женька улыбнулась, подавая Инне поднос с очередной партией пельменей. Сегодня утром Инна позвонила с сообщением, что у нее день рождения, и она вопреки всему собирается созвать друзей, чтобы отпраздновать. Женька тут же рассыпалась в извинениях и предложила во-первых устроить праздник у нее («в твоей маленькой квартирке и трех человек не соберешь»), а во-вторых, налепить настоящих сибирских пельменей к столу («сколько можно уже собираться под Оливье и селедку под шубой?»).
И вот теперь они все утро возились на кухне, краем уха слушая, как маленькая Лека крушит что-то в своей комнате.
– У Кристины в этом плане вообще тормозов нет, – продолжила Женя, раскатывая пласт теста, – но вот Леха меня удивляет. Не замечала за ним склонности лезть в чужие дела.
– Он беспокоится, и это естественно, – пожала плечами Инна, – но я правда от этого очень устаю.
– А в чем хоть суть их претензий?
Инна разложила по заголовкам комочки мяса и откинула со лба светлые пряди волос. Она казалась совсем измученной и вялой.
– Понимаешь, они почему-то считают, что мне пора выходить из траура и начинать жить какой-то новой жизнью.
– А ты с ними не согласна?
Инна рассмеялась вдруг.
– Женя, и ты туда же? Скажи, когда ты теряешь близкого человека – какая в этом случае самая естественная реакция?
– Страдать, – не задумываясь, ответила Женя.
– Вот я и страдаю. Любую потерю нужно отгоревать, отплакать, и лишь потом у тебя появятся силы и желание жить дальше. Слова Кристины и Леши очень похожи на предложение станцевать лезгинку на могиле погибшего друга.
– Но может быть, они имеют ввиду, что твое страдание затянулось?
– Ох, Женя…
Инна вытерла руки полотенцем, снова поправила волосы и посмотрела на Женьку своим обычным спокойным взглядом.
– Оно затянулось только для них, потому что очень тяжело находиться рядом с другом, который горюет. Это почти непереносимо – видеть, как близкий человек страдает, и не иметь возможности ему помочь. Но сколько горевать и сколько страдать – может решить только тот, кто страдает. Понимаешь?
– Да, – Женька сглотнула подступивший к горлу комок, – от чужого страдания хочется убежать так же как от своего собственного. Наверное, это высшее проявление дружбы – быть рядом с тем кому плохо, и не пытаться ничего изменить. Просто быть рядом.
Ей вдруг вспомнился Питер. Как забирали ее из больницы Сергей и Макс, как неслышной тенью каждую ночь и каждый день была рядом Олеся. Как они приезжали вечерами, наливали чай, и держали за руку. Кто знает – может, если бы потом они не сдались, все сложилось бы иначе…
– О чем ты задумалась? – Спросила Инна.
– О Марине, – ответила вдруг Женька, – знаешь… Я почему-то вспоминаю о ней гораздо чаще чем о Леке.
– Наверное потому, что за время вашего путешествия, ты смогла ее узнать. А Леку так и не сумела.
Женька только кивнула и вернулась к тесту. Да, Инна была права – наверное, дело было именно в этом. А, может, и в чем-то еще – в чем-то, в чем она до сих пор боялась себе признаться.
– Лиза придет сегодня? – Спросила она, чтобы отвлечься от непрошенных мыслей.
– Думаю, да. Я ее пригласила.
– А не боишься, что ей здесь устроят варфоломеевскую ночь?
Инна снова засмеялась.
– Жень, ну что ты как ребенок, честное слово? Почему меня это должно волновать? Это мой день рождения, и я хочу видеть на нем самых родных и близких, а дальше уж им решать – смогут ли они вести себя адекватно, или захотят испортить праздник. Лиза большая девочка, и сама решит, приходить ей или нет.
– Но ты же понимаешь, что Кристина захочет?
– Ну и пускай. Это будет на ее совести.
Инна накрыла марлей очередную порцию пельменей и кинула взгляд на часы.
– Думаю, пора накрывать на стол. Осталось два часа.
– Давай. А я пока дорежу салаты.
К разговоры они вернулись позже – когда стол украсился приборами и бокалами, а замотанная приготовлениями Женя усадила Леку на стульчик и принялась кормить кашей.
– Скажи мне, – попросила она, отправляя дочке в рот очередную порцию, – после всего, что произошло… Неужели ты все еще ее любишь?
– А что тебя удивляет? – Инна, в халате и с накрученными на бигуди волосами, сидела рядом и пила чай. – Ты же любишь Лену, несмотря на все, что она тебе сделала?
– Но это же другое…
– Почему? Жень, кому как тебе не знать, что любить бочонок с медом – это очень легко и приятно. А любить его, обнаружив в нем несколько ложек дегтя – вот это, по-моему, и есть самая суть любви.
– То есть ты все про нее понимаешь, и все равно любишь?
– Конечно, – Инна сделала еще глоток, – я знаю, что Лиза слабая, увлекающаяся, и что она способна на ветренные поступки. Ну и что? Думаешь, я идеальная?
– Думаю, да, – честно ответила Женька, чем вызвала новый приступ смеха и бурное веселье Леки.
– Ты ошибаешься, – отсмеявшись, сказала Инна и встала из-за стола, – знаешь, думаю, мне пора одеваться.
Женька кивнула, провожая взглядом ее спину. Она снова впала в знакомое в последнее время состояние задумчивости. А что, если Инна права? А что, если суть любви и правда просто в том, чтобы любить и плохое, и хорошее? Любить настоящего человека, а не пасхальную открытку? А что, если…
Она уже закончила кормить Леку, когда на кухне снова появилась Инна.
– Ну как? – Спросила, остановившись в проходе.
Женька только рот раскрыла. Она была… Нет, не то чтобы даже красивой, и не то чтобы даже сексуальной… Она была обворожительна, волшебна, словно принцесса из детской сказки. По открытым плечам рассыпались белые кудри завитых волос, тонкие бретельки белого же платья плавно переходили в изящный вырез на груди, а стройные бедра облегала мягкая нежная ткань, заканчивающаяся на середине голени. Изящные кисти рук были украшены браслетами, а на безымянном пальце – словно в пику всем несчастьям – красовалось платиной обручальное кольцо.
– Ты потрясающая, – искренне сказала Женька, глядя прямо в огромные, мягко накрашенные, голубые глаза, – правда, ты… У меня нет слов.
Инна улыбнулась своей теплой, мягкой улыбкой, и в этот момент в дверь позвонили.
– Иди открывай, – кивнула Женька, прогоняя мурашки, рассыпавшиеся вдруг по спине, – думаю, это гости.
И это были действительно они. Первым пришел Леша – с огромным букетом белых роз, и в галстуке. Он так обалдел от непривычного вида Инны, что двух слов связать не мог. Следующей принеслась Леля – с новой татуировкой на плече и корзиной хризантем. Она сходу принялась очаровывать Лешу, от чего он скоро забился в самый угол стола и перестал вообще подавать голос. Следующими приехали Иннины родители с Дашей – их сопровождал почему-то Славик, он же и нес за ними сразу три букета и три коробки с подарками. И, наконец, приехала Лиза.
Она неуверенно вошла в квартиру, улыбнулась смущенной улыбкой, и вдруг изо всех сил обняла Инну, что-то шепча ей в ухо. Наблюдающая за этой сценой Женька подумала вдруг, что не все у них так уж просто. И, может быть, на самом деле ничего еще не кончено.
Она смотрела, как они стоят, обнявшись – долго-долго, крепко-крепко, как доверчиво придирается Лизина щека к плечу Инны, как нежно гладит она ее спину, и это было так трогательно и так тепло, что Женька тихонько ушла в комнату и прикрыла за собой дверь.
– Кто там пришел? – Спросил из своего угла Леша. На одном его колене уютно устроилась Лека, а на другом Даша, и обе они с удовольствием дергали папу за уши.
– Лиза, – задумчиво ответила Женька и увидев, как сверкнули его глаза, встрепенулась, – Леш, я очень тебя прошу – веди себя прилично. Это праздник Инны, и не надо его портить.
Леша буркнул в ответ что-то неразборчивое, и принялся играть с дочками в «ехали по лесу».
Женька поправляла салфетки, когда в комнату наконец вошли Инна и Лиза. Удивительное дело – они держались за руки, и Инна словно защищала ее собой от всех присутствующих. Лиза тихо поздоровалась и села за стол. И начался праздник.
Веселье било фонтанами брызг смеха и радости. Леля и Славик непрерывно шутили, Иннин папа произносил красивые тосты, Леша играл с детьми, и только Лиза молчала и – как показалось Женьке – держала под столом Иннину руку. А потом были пельмени, и снова тосты, и еще порция безудержного веселья.
А потом пришла Кристина.
Она ввалилась в квартиру с Толиком под руку и Женькой-младшим подмышкой, громогласно извинилась за опоздание, вручила имениннице очередной букет и коробку, смерила презрительным взглядом Лизу, и полезла за стол.
– Штрафную! – Заявила Леля немедленно. – Славик, давай налей им. И тост! Требуем тост!
Женька внутренне сжалась, когда Кристина поднялась на ноги, взяла бокал и снова – с непередаваемым выражением лица – сморщилась на Лизу.
– Инночка, наша семья поздравляет тебя с днем рождения. Мы желаем тебе в первую очередь поскорее забыть о недостойных тебя людях, выйти из своей депрессии, и найти себе достойную женщину. А мы всегда будем рядом и поможем, если что.
Мучительно-красная Лиза не знала, куда себя деть. Она вместе со всеми соприкоснулась бокалами и принялась пить мощными глотками. А довольная собой Кристина уселась обратно и принялась за пельмени.
Женька во все глаза смотрела на Инну. Та улыбалась, медленными глотками цедила вино, но рука ее по-прежнему была под столом, а во взгляде – вопреки всему! – ясно читалось «не тронь».
Прошел час, веселье стало затихать, Леля уже активно клеилась к Славику, и настал момент, когда алкоголь в крови побудил начать серьезные, важные разговоры.
Солировала, конечно, Кристина.
– Не надо сопротивляться обстоятельствам, – вещала она, одной рукой обнимая Толика, а другой – бокал коньяка, – зачем биться лбом о стену, если можно поискать другой путь?
– А если за стеной скрывается нечто важное, к чему иначе не добраться? – Спросил Иннин папа.
– Тогда стоит поискать себе другую цель. Вот бросил тебя человек, например. Кинул. Предал. И можно, конечно, пытаться его вернуть любой ценой, но есть ли смысл? Проще найти другого, не такого предателя.
– Кристина, у вас интересный подход, – улыбнулся папа, – но что вы будете делать, если и новый человек вас бросит? А за ним новый, и новый? Снова искать другого? Зная, что ни минуты не потратили на то, чтобы сражаться за свою любовь?
– Минуту потрачу, – Возразила Кристина, – неделю – возможно. А больше – увольте.
– Даже если вы любите?
– А как можно любить предателя?
– Кристин, не нужно, – попросила Инна, – не скатывайся на личности. Если я верно тебя слышу, речь идет вообще о том, стоит ли прикладывать усилия к тому, чтобы добиться цели. И где грань между усилием и битьем головы о стену. Так?
– Так, – Кристина недовольно кивнула.
– А если так – мой ответ таков: если ты действительно чего-то хочешь, если это правда тебе очень нужно – иди до конца. Бейся ногами, руками, ищи обходные пути, но помни: путь к чему-то важному никогда не бывает прост. Можно всю жизнь бегать от стенки к стенке, отказываясь от борьбы, а можно проломить одну, и идти туда, куда зовет тебя твое сердце.
Женя, ошеломленная, смотрела, как Инна переглянулись с отцом. Дальше она уже не слушала. Господи, как просто. Как просто и сложно одовременно. Идти туда, куда зовет тебя сердце. Боясь, сомневаясь, разбивая в кровь кулаки, но идти. А не бегать от одной стены к другой.
Она вдруг все поняла. И голос, столько месяцев шепчущий что-то, превратился в крик.
«Забери меня отсюда. Я хочу к тебе. Просто к тебе. Прижаться губами к твоим волосам и ни о чем не думать. К черту будущее. К черту прошлое. Есть только один момент, момент, в котором я хочу быть рядом с тобой. И это и есть то главное, чего желает мое сердце».
Спор продолжался – Женька видела, как Кристина доказывает что-то Инне и ее папе одновременно, как продолжает то краснеть, то бледнеть Инна, но ей было уже все равно.
Мысленно она уже собирала вещи.
Глава 4. Поток.
Лека лежала на спине, широко раздвинув ноги и зажмурившись. Она вся замерла в предвкушении, и через силу из ее губ вырвалось:
– Ну давай же!
И Диана не подвела. С силой дернула пластырь, и сняла повязку, оставляя на коже красные воспаленные участки.
– Больно? – Сочувственно спросила она у сжавшей зубы Леки, легла рядом и поцеловала ее вспотевший лоб. – Бедненькая моя.
– Давай дальше, – прошипела Лека, – лучше уж все сразу.
Диана хмыкнула и, смочив бинт в растворе, принялась обрабатывать рану. Шрам на Лекином бедре выглядел уже не так страшно, как в первые дни, но все равно один его вид заставлял поежиться.
– А все потому что ума у кого-то вообще нет, – завела Диана старую пластинку, – надо ж было додуматься – после такого еще на байк залезть!
Со дня, как она забрала Леку из больницы и привезла домой, песня эта повторялась регулярно. Диана то ругала, то жалела, а то и все вместе.
– Может, хоть сегодня останешься? – Попросила Лека, когда перевязка была закончена. – Я не буду приставать, честное слово.
– Еще чего, – фыркнула Диана, – мы, по-моему, все это уже обсудили и нечего повторять снова.
Сложила лекарства, бинты, помахала на прощание рукой, и уехала.
Лека с трудом дошла до балкона и улеглась на пуфик, морщась от боли в ноге. Ей хотелось успеть проводить взглядом Дианин байк, но пока добиралась, он уже скрылся вдали.
Она вздохнула и прикрыла глаза. Ничего, Ленка. Скоро тебе снимут швы, оставшиеся ссадины заживут, и ты снова сможешь кататься. А там, глядишь, и остальное наладится…
А налаживаться было чему. Несмотря на то, что времени прошло немало, и история о Лекиных приключениях облетала всю Куту, никто из друзей почему-то не спешил заехать и поинтересоваться ее здоровьем. Заезжала только Диана – готовила еду, перевязывала раны, сидела рядом, но ночью неизменно уезжала домой. Лека прекрасно помнила их первый после больницы разговор – даже если б хотела, не смогла бы забыть.
Диана тогда сидела на краю ее кровати и серьезным взглядом пронизывала насквозь.
– Не думай, что все забыто, – говорила она жестко и волнительно, – я не простила, и не уверена, что когда-нибудь смогу простить. Но я собираюсь попытаться. Это не значит, что я буду с тобой спать, жить или делать что-то подобное. Это значит, что мы будем общаться, будем дружить, а дальше увидим, что из этого выйдет и выйдет ли вообще.
Лека тогда была рада и этому. А теперь… Невыносимо было каждый день видеть ее рядом и не иметь возможности прикоснуться – всякий раз, пытаясь, она получала жесткий и суровый отказ. «Убери руки» было самым мягким из того, что она слышала в ответ на свои попытки.
– Не спеши, – по телефону советовала Ксюха, выслушав историю о Лекиных приключениях, – дай ей время осознать все, что случилось. На то, чтобы получить прощение, иногда времени нужно очень и очень много. А иногда оно не наступает вовсе.
В этих словах точно была какая-то, лично Ксюхина, потаенная боль, но, как обычно, говорить об этом она не захотела.
Спустя неделю Леке наконец сняли швы, и Диана в очередной раз привезла ее домой.
– Давай кино посмотрим? – Предложила Лека.
– Нет уж, я хочу сегодня еще покататься, – отказалась Диана, – мы со Светкой договорились.
– Передавай ей привет, – сказала, и осеклась. Света была одной из тех, кто так и не простил ее.
– Не морщись, – усмехнулась Диана, – она уже не так уж злится на тебя.
– А ты? – Это вырвалось само собой, но оказалось самым важным. Лека Протянула руку, закрывая Диане выход и заглядывая ей в глаза. – Ты еще сильно злишься?
– Прямо сейчас – очень, – Диана ладонью очистила себе проход, – руки убери и иди ложись. Увидимся завтра.
И уехала.
Леку чуть не стошнило. Она и так чувствовала себя кругом виноватой, а теперь в перспективе замаячил еще один одинокий вечер. Постонав, она достала ноутбук и открыла почту.
Одно новое сообщение. От Женьки. Наверное, снова смешные четверостишия и прочая чушь, – подумала она.
Но то, что она прочитала, заставило захлопнуть крышку ноутбука и положить ладонь на забившееся в истерике сердце.
Не может быть. Господи, этого просто не может быть!
***Обычно сотрудников компании Гарант Плюс поздравляли с днем рождения целыми отделами, но для Инны Рубиной Ольга решила сделать исключение. Договорившись с головным офисом, она выделила деньги на целый банкетный зал в ресторане «Якорь», распорядилась о том, чтобы пригласили музыкантов, чтобы обслуживали праздник лучшие официанты.
Зал украсили шарами и гирляндами. Все сотрудники офиса получили приглашения с указанием: «форма одежды – вечерняя». И только Инна не пришла.
Когда прошло два часа, и стало ясно, что она не придет, Ольга словно взбесилась. Через силу, сдерживая ярость, объяснялась с топ-менеджерами, игнорировала вопросительные взгляды сотрудников, и в десятом часу, разозленная и изрядно накачавшаяся коньяком, села за руль.
Новый Иннин адрес она узнала из личного дела. Ехать было всего ничего – минут десять, но разозленная Ольга потратила всего пять. Разъяренной фурией выскочила из машины, взлетела, стуча каблуками, на второй этаж и вдавила звонок.
– Какого черта ты себе позволяешь? – Прошипела сквозь зубы, вталкивая открывшую дверь Инну в квартиру и шагнув следом. То, что Инна была в домашних шортах и майке, разозлило еще больше.
– Как ты посмела не явиться на собственный день рождения?
– Свой день рождения я отпраздновала вчера, – спокойно ответила Инна. – А в твоем приглашении не было указано, что для всех сотрудников явка обязательна.
– Но я устроила все это для тебя! – Закричала Ольга, не в силах больше сдерживаться. – Ты хоть понимаешь, в какое положение меня поставила?
Она вся полыхала гневом, и видеть Инну невозмутимой и бесстрастной было невыносимо. Казалось – еще секунда, минута, и она просто ее ударит.
– Успокойся, – в голосе Инны прозвучало презрение, – не понимаю, зачем ты сюда пришла?
– Мне нужны объяснения!
Они стояли в тесной прихожей и смотрели друг на друга: одна – яростно, другая – спокойно.
– Ты их получила. Всего доброго и спокойной ночи.
Инна развернулась, чтобы уйти, но Ольга не дала – схватила ее за локоть, повернула к себе и, приблизившись лицом, пошипела:
– Ты пожалеешь об этом. Клянусь, ты очень скоро об этом пожалеешь.
Инна скосила взгляд на вцепившиеся в ее локоть Ольгины пальцы, и сказала голосом, от которого в животе вдруг заструился страх:
– Отпусти.
Ольга разжала хватку.
– Пошла вон.
Они смотрели друг на друга в воспаленной ярости, и Ольга сдалась. Выскочила из квартиры и побежала вниз по ступенькам. Она заплатит. Она за все заплатит. Скоро.
***Лиза уже ложилась спать, когда телефон зазвенел сигналов пришедшей смс.
«Спускайся, я жду тебя внизу», – прочитала она, и не поверила своим глазам. О господи, неужели на этот раз все сбудется? Неужели произойдет?
Минута ушла на то, чтобы натянуть джинсы и блузку, еще две – на то, чтобы выскочить из квартиры, радуясь, что Даша сегодня ночует у отца и не станет помехой.
Она почти добежала до подъездной двери, когда со всего размаху налетела на поднимающуюся по лестнице Ольгу.
– Что случилось? – Испугалась Лиза, глядя на сумасшедшие Ольгины глаза. Всего час назад они виделись на вечеринке, и вот теперь она здесь. Почему?
– Идем к тебе, – Ольга схватила Лизу за руку, и потащила вверх по лестнице. Кажется, сбывались самые потаенные Лизины фантазии, но вместе с тем ей почему-то стало страшно. Дрожащими руками она открыла дверь и пустила Ольгу внутрь.
– Мило, – коротко прокомментировала та, заходя прямо в обуви в комнату и оборачиваясь к Лизе. – Раздевайся.
– Что?…
Она не так себе все это представляла, ох, не так.
– Я сказала: раздевайся, – повторила Ольга, и Лиза не посмела ослушаться.
Она расстегнула блузку, аккуратно повесила ее на стул. Следом повесила джинсы. И в момент, когда ее руки взялись за резинку трусов, Ольга схватила ее за плечо и толкнула на кровать, падая сверху.
Она рывком стянула вниз белье, коленом раздвинула Лизины ноги, и вошла пальцами – сильно, рывком, причиняя почти невыносимую боль. Лиза уткнулась лицом в ее плечо, сдерживая крик. Ее сердце билось как заведенное, а пальцы впились в покрывало, ломая ногти.
Ольга трахала ее яростно, сильно, отвернув лицо в сторону и царапая кожу тканью платья. А когда решила, что достаточно – откатилась в сторону, задыхаясь, и оставила Лизу лежать.
– Где у тебя ванная? – Спросила, глядя в сторону. И, дождавшись неуверенного жеста, пошла мыть руки.
Лиза, словно пьяная, покачиваясь, слезла с кровати и накинула на плечи блузку. Ей вдруг страстно захотелось спрятать свою наготу, спрятаться целиком, скрыться.
– Кто это разрешил тебе одеться? – Спросила вернувшаяся Ольга, на ходу вытирая руки и бросая полотенце на пол.
И Лиза бросилась к ней навстречу с мольбой:
– Поцелуй меня. Пожалуйста, поцелуй меня.
– Раздевайся и в кровать, – скомандовала Ольга, через голову стягивая платье, а следом за ним – чулки и белье. Она дождалась, пока обнаженная Лиза присядет на покрывало, вынула из ее джинсов ремень, и подошла ближе.
– Иди сюда, – ухмыльнулась и, сделав петлю, накинула ремень ей на шею, – сегодня я научу тебя взрослым играм, девочка.
Дальше все было словно в тумане. Кожа ремня, сдавливающая шею, жесткие пальцы, вонзающиеся вглубь, холод и мрак безразличного взгляда.
– Целуй сюда, – командовала Ольга, и Лиза подчинялась.
– Встань на колени и раздвинь ноги, – и она подчинялась снова.
А когда все закончилось, и Ольга снова пошла мыть руки, лежала, обессиленная, на кровати и не понимала – почему комок в груди не выходит слезами? Почему так давит и так бьет изнутри? Почему?
Ольга вернулась и быстро оделась. Села в кресло, положила ногу на ногу и закурила тонкую сигарету.
– Ты хотела знать, что я к тебе чувствую? – Спросила она. – Я расскажу тебе. Поначалу ты была маленькой глупой поклонницей, с которой забавно было поиграть. Потом я начала чувствовать, что в тебе бездна секса, еще нереализованного, и стала тебя хотеть. А потом появилась твоя жена. До того как она нахамила мне на совещании, я вообще не собиралась тебя трахать. А потом подумала: а ведь это может быть забавно – переспать с вами обеими, и посмотреть, что будет. Все равно в этой дыре больше совершенно нечем заняться. Но был один момент: ее я хотела трахнуть первой. Поэтому я то отдаляла тебя, то приближала. Ждала удобного случая, а он все никак не представлялся. Она узнала о нас, и все пошло не по плану.
Лиза слушала все это, словно в тумане. Ольгино лицо расплывалось, а голос звучал глухо и еле слышно. Она не понимала половину из того, что та говорила, но второй половины было достаточно.
– Но ты миленькая, – закончила Ольга и потушила сигарету о ручку кресла, – трахнуть тебя оказалось довольно возбуждающе.
Лиза, не говоря ни слова, сползла с кровати и поискала взглядом свое белье. Все уплывало, ускользало, рассыпалось на части. Она натянула джинсы на голое тело, накинула блузку, и пошла к двери.
И полетела назад в комнату, откинутая сильной рукой.
– Куда ты собралась? – Рявкнула Ольга. – Немедленно ложись в постель.
– Нет, – то ли сказала, то ли прошипела Лиза, – мне надо уйти. Сейчас.
– Куда ты пойдешь, дура? Час ночи на дворе. Иди в кровать.
Ольга вышла в прихожую и заперла дверь на ключ. Спрятала его куда-то, и, вернувшись в комнату, принялась раздеваться.
– Давай ложись, – уже мягче сказала она, – утром я уйду, а ты останешься.
Лиза сидела на полу и мотала головой. Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Она не понимала ничего и ни о чем не думала.
Потом она не помнила, как Ольга укладывала ее в кровать. Запомнила только ее руку, лежащую на ее животе, и бесконечно длинную ночь без сна, каждую секунду которой ей хотелось отгрызть эту руку зубами.
Лиза встала как только за окном забрезжил рассвет. Долго сидела под душем, уставившись в одну точку, и поливая себя холодной водой. Когда она вышла из ванной, Ольга была уже одета и смотрела на нее пристально и мрачно.
– Одевайся, я отвезу тебя на работу, – сказала она.
Лиза послушно натянула джинсы, связала волосы резинкой, и следом за Ольгой вышла на улицу и села в машину. По дороге она слышала, что та что-то ей говорит, но не понимала ни слова. Когда машина остановилась на парковке у офиса, она почувствовала Ольгину ладонь на своей руке, и отдернула руку. Неожиданно вернулся слух.
– Мне жаль, – услышала она, – Лиза, мне правда жаль. И я хочу попробовать все исправить.
Она ничего не ответила. Глядя в пол, вылезла из машины, и пошла на работу.
***Женька ходила по Таганрогу счастливая. Время для нее из медленно-тягучего стало быстрым и стремительным, летящим куда-то на крыльях и зовущим за собой. Уволилась она всего за два дня. Еще три ушло на то, чтобы найти квартирантов и собрать вещи. Самым сложным оказался разговор с Лехой, но и он в итоге закончился полной Женькиной победой.
– Может, ты права, и так действительно будет лучше, – откричавшись вдоволь, сказал Леша, – да и кто я такой, чтобы тебя останавливать…
– Ты мой друг, – Женя мягко обняла его и поцеловала в щеку, – и Лекин отец. И всегда им останешься. Просто поверь, что я не могу по-другому.
И он смирился. Все оставшиеся дни жил у Женьки, стараясь как можно больше времени провести с дочкой. Прощался.
Совсем иначе отреагировала Кристина.
– Ковалева, – тихо и холодно сказала она, – опять?
– Крис…
– Подожди. Я просто хочу понять. Ты снова это делаешь?
– Да что я делаю? – Вспылила Женька.
– Убегаешь.
Ее словно на кусочки разнесло от злости. Да что же это такое-то?
– Крис, – едва сдерживаясь сказала она, – почему ты называешь это бегством? Таганрог – не единственный город во вселенной, и…
– Господи, да ты с ума сошла! – Закричала Кристина, мгновенно выходя из себя. – Ты слышишь, что говоришь? Тебя жизнь ничему не научила, да? Ты забыла обо всем, что она тебе причинила? И снова прешься за ней в неведомые дали? А ребенок? Опять оставишь тут?
– Лека поедет со мной.
– Потрясающе. Отличная идея, Ковалева. Просто замечательная. Давай, валяй, беги за своей мечтой недостижимой, чтоб она снова плюнула тебе в рожу и растоптала ногами! А мы что? Мы люди маленькие. Останемся тут жить сои дурацкие жизни и беспокоиться, и ждать звонка, а потом и тебя – потому что ты вернешься, слышишь? Опять приползешь как побитая собака, и мы тебя примем, куда денемся!
Женька тяжело дышала, в упор глядя на подругу.
– Правда примете? – Вдруг вырвалось у нее.
– Куда мы денемся, – с горечью повторила Кристина.
И вдруг стало легко. Легко и радостно, как много лет назад.
– Знаешь, Крис, – Женька, преодолев слабое сопротивление, обняла подругу и посмотрела на нее счастливыми глазами, – вы – это самая большая победа в моей жизни. И теперь мне больше не будет страшно. Потому что если что… Если что-то пойдет не так… То я буду знать, что вы никуда не денетесь.
Остаток вечера они провели вдвоем. Сидели на подоконнике, лицом друг к другу, пили чай и хохотали, вспоминая прошлое. И, смеясь и радуясь, Женька против воли думала о том, что, кажется, погорячилась когда-то, сказав, что на этом ее странствия закончились. Впереди снова был путь. И, может быть, на этот раз верный…
Глава 5. Не жаль.
Женьку провожали рано утром. Леша тащил здоровенные чемоданы, Толик нес сумки, Женька Леку, а Лека большого плюшевого медведя. Она непрерывно болтала и интересовалась:
– Мама, а где мы будем жить? А там есть такие большие медведики? А Даша поедет с нами?
Мама на вопросы не отвечала, но Леке ответы и не были слишком нужны – она недоумевала, почему тетя Кристина плачет, а папа такой грустный, а мама постоянно всех целует и оглядывается по сторонам.
– У меня дежавю, – заявила Кристина, стоя на перроне в ожидании поезда, – не хватает только Шурика, и…
– Не хватает Инны и Лизы, – перебила ее Женька, – ты им звонила?
– Инка трубку не берет, – вмешался Леша, – а этой… Ей я не звонил.
– Ну да бог с ними, – решила Женька. – Передайте им привет и скажите, что я буду писать.
– Свежо предание, – пробормотала Кристина, и была немедленно зацелована расхохотавшейся Женькой.
Подошел поезд. Мрачный Леша отнес чемоданы и сумки в купе, и, спрыгнув с подножки, взял Леку на руки и зашептал что-то ей в ухо. Лека слушала очень внимательно, и в конце серьезно кивнула. Тогда он передал ее в руки матери, поцеловал в щеку и ушел, не оборачиваясь.
– Я вас очень люблю, – грустно сказала Женька, обнимая друзей.
– Не злись на Леху, – попросила Кристина.
– Ну что ты…
Они торопились сказать друг другу все важное, что нужно было сказать до отъезда, и им все казалось, что они непременно что-то забыли, и сейчас поезд тронется, а самое главное так и не прозвучит.
– Поезд отправляется, – объявил проводник в синем пальто, и Женька последний раз обняла Кристину.
– Береги себя, – прошептала та, – и возвращайся, когда захочешь.
Женька кивнула и залезла в вагон.
Поезд «Таганрог-Москва» тронулся.
Мы смотрим фильмы, или снимся нам самим,
А если снимся – это сон с тяжелого похмелья.
Я знаю, я останусь цел и невредим,
Когда взорву все города, и выкурю все зелье.
Стук дверь, удар в лицо, молчит городовой.
Возможно, от того, что он с пробитой головой
Я не хочу, я не хочу, я не хочу домой!

0

52

***…В грудь упором.

Разнес на части.
Я больше не верю тебе.
Здравствуй…
Она поставила себе только одну задачу: дожить до вечера. Дожить до момента, когда можно будет положить вещи в сумку, надеть плащ, сесть на трамвай, и проехать пять остановок. Потом пройти три минуты пешком, подняться по ступенькам, открыть дверь и лечь в кровать.
Положить вещи в сумку, надеть плащ, сесть на трамвай…
Эти слова стали ее молитвой, ее мантрой на сегодняший день. Положить вещи в сумку, надеть плащ, сесть на трамвай…
Загорелся желтым цветок «аськи».
– Ты здесь?
И она выключила аську.
Запиликал телефон пришедшей смс. И телефон она выключила тоже.
…Упираться в острый угол стола бессмысленно
Мне бы только дожить до постели
И все будет проще. Пошли? Полетели?…
Она водила глазами по кругу, от низа монитора влево, затем вверх, вправо, и снова вниз. Положить вещи в сумку…
Закрывать глаза было нельзя. Потому что закроешь – и на обратной стороне век картинками цветного кино снова начнется ад.
Положить вещи в сумку…
…где-то рядом летает правда
Что она значит в нашей жизни?
Ничего. Ровным счетом ничего.
Но мы ведь ее и не звали, и не просили…
На шее – незаживающая алая рана. Словно след от тернового куста, обвившего и сдавившего горло. А внутри еще одна – другая.
Сесть на трамвай…
…зачем она, эта правда? Кому нужна?
Лучше просто, легко и без памяти
Лететь, отрываясь пятками.
Притвориться, что мы еще живы…
Кто-то подошел и говорит какие-то странные слова. Они звучат абракадаброй – не разобрать, просто бессмысленный набор букв. Но нужно кивнуть на всякий случай и улыбнуться.
Только не закрывать глаза…
…Живы? Живы? Врешь! Врешь!
Заухало, закричало: врешь, собака, врешь!
Оглянись и подумай – куда идешь?
Вперед. Красотой навылет.
Духи, чулки, платки
Тушью в глаза, в покат помадой
Хотела? На!

Не падай, не падай!
Стой, где стоишь, и смотри! Хотела?
На! Безликое, мертвое тело.
А ведь красиво… Какого черта.

Хотела? На! Забирай. Мертвое – не жаль.
Не жаль…
– Лиза! Лиза!
Кто-то машет рукой перед лицом, бьет по щекам, брызгает водой. Положить вещи в сумку, сесть в трамвай…
– Лиза! Слава, черт, да помоги мне!
Только не закрывать глаза. Ее тащат куда-то подмышки и под коленки, несут, а в ушах – только не закрывать, только не закрывать.
Низкий потолок, темные стены. И чей-то крик вдалеке – приглушенный, жалобный.
Надеть плащ, сесть на трамвай, взять сумку…
И темнота.
***– Папа! Слава богу, ты ответил, – Инна чуть не расплакалась от облегчения, – помоги, папочка! Я не знаю, что мне делать!
– Инчонок, возьми себя в руки и успокойся, – прозвучал в трубке спокойный голос отца, – мне приехать?
– Я… Нет. Нет. – Инна сделала глубокий вдох, затем выдох, и заставила себя перестать метаться по комнате. – Просто скажи, что мне делать.
– Что произошло?
– Это Лиза… Ей стало плохо на работе. Врач только что уехал, он сказал, что у нее серьезнейший шок, и сделал ей укол. Папа, она лежит там, в комнате, с открытыми глазами! – Инну сорвало на крик. Из глаз ее брызнули слезы. – А я не понимаю, что мне делать!
– Тише, Инчонок, тише. Дыши. Сейчас просто дыши. Что сказал еще врач?
Инна посмотрела на свою руку, сжимающую трубку, и без удивления поняла: дрожит. И тут же дрожь прошла по всему телу – словно она стояла не в теплой квартире, а на морозе.
– Папа, я…
– Инна, сосредоточься. Дыши. Что сказал врач?
– Он сказал… Сказал, что придет утром. А сейчас пусть она просто лежит. Но я не могу ее просто там оставить!
– Инчонок, слушай меня. Сейчас ты идешь на кухню. Иди прямо сейчас. Идешь, и делаешь горячий чай. Поняла?
Инна послушно, словно робот, дошла до кухни и включила чайник. По кнопке попала только с пятого раза – до того тряслись руки. Так. Чайник. Что-то еще, кажется…
– Достань чашку, – велел в трубке отец, – достала?
– Да, – сказала Инна, глядя на рассыпавшиеся по полу осколки. И достала другую.
– Теперь насыпь заварки, сахара и налей воды.
Она справилась и с этим. Вода разлилась по всему столу, сверху высыпались остатки заварки.
– Да, папа. Что теперь?
– Теперь подойди к двери.
Инна на каменных ногах прошла в прихожую и сквозь вату в ушах расслышала стук. Распахнула дверь и упала в объятия отца.
– Папа… Папа… – она рыдала, словно девчонка, уткнувшись лицом в его шею, – папочка…
– Тише, малыш. Тише. Где твой чай?
Отец убрал сотовый в карман брюк, вошел в квартиру и через минуту усадил Инну на диван и заставил сделать несколько глотков сладкой как сироп жидкости. Инна глотала, заливая чай своими слезами.
– Папа…
– Инчонок, возьми себя в руки, – велел отец, глядя ей в глаза, когда чай был выпит и дрожь немного утихла, – ты нужна своей жене. Нужна сильной и собранной сейчас. Случилась беда. И кроме тебя у нее никого нет.
Слова проникали в самое сердце, в самую суть. Неимоверным усилием воли Инна заставила себя встать на ноги.
– Заткнись, – велела она бьющемуся в крещендо сердцу, – сейчас просто заткнись.
– Что я должна делать? – Спросила она и снова посмотрела на руки. Дрожь прошла, словно ее и не было.
– Сейчас просто ляг рядом с ней, обними и разговаривай. Все равно о чем. Рассказывай сказки, анекдоты, песни – что угодно, никак не связанное с ее жизнью. А к утру мы посмотрим.
Инна кивнула и ушла в спальню.
– Папа, – обернулась вдруг, – позвони маме. Пусть заберет Дашу у Лешиных родителей.
Отец согласно махнул рукой, и Инна заставила себя войти в комнату.
Лиза лежала в той же позе, что и с самого начала – на спине, словно покойница, уставившись в потолок и не шевеля ни единым мускулом тела.
Инна сжала руки в кулаки и тихо легла рядом. Обняла ее, поразившись, как крепки замершие мышцы, и поцеловала в щеку.
– Жили были дед и баба, – начала она ровным, спокойным голосом, – и была у них курочка ряба…
***– Лека, ну что ты творишь, прекрати!
Диана, хохоча, обогнула стол и попыталась скрыться в комнате, но Лека не дала – нагнала, задрав вверх руки и истошно воя.
– Тебе не скрыться от моего вездесущего ока!
Все ее тело было обмотано бинтами – с головы до пят они свисали неаккуратными лентами, делая ее и правда похожей на зомби.
– Иди сюда, – продолжала выть она, – и испытай на себе всю мощь моей… Моего…
– Твоего чего? – Покатилась от смеха Диана. – Ну? Чего твоего?
Она схватила Леку за бинты и быстро замотала так, что руки той оказались сзади крепко прижаты к телу.
– Так нечестно, – жалобно сказала Лека, – я еще не успела придумать.
– А тебе никто не говорил, что к порабощению мира надо некоторым образом готовиться? – Диана продолжала заматывать бинты, пеленая Леку как ребенка.
– В кино же злодеи не готовятся.
– Ну, в кино и ужин за пять минут готовится. Вуаля. Теперь, мадам, вы полностью в моей власти.
Диана толкнула Леку в грудь, и та упала на груду пуфиков, набросанных на пол. Поерзала, пытаясь устроиться удобнее, и осталась лежать. Она была очень красива сейчас – бледная, с упавшей на лоб челкой темных волос, и горящими яркими-яркими красками синими глазищами.
– Недолго я так выдержу, – подумала Диана и аккуратно уселась на Лекины бедра.
Она видела, как это ее заводит, как под майкой яственно проступают пуговки сосков, а в манящей глубине глаз появляется чарующая темнота.
– Ди, слезь с меня, – хрипло попросила Лека.
– А то что?
Она откровенно издевалась, и наслаждалась этим. Медленно вытащила футболку из-за пояса шортов, и немного подняла, обнажая загорелую полоску живота.
– Ди, – Лека уже шипела, – не играй с огнем.
– А я и не думала играть, – усмехнулась Диана, заправляв майку обратно и поднимаясь на ноги, – это тебе моя месть за это утро.
Она немного кривила душой, и обе это прекрасно понимали, но тем не менее доля правды в ее словах все же была: утро выдалось то еще! Когда она вошла в дом, в нем, обычно таком светлом, царила темнота. И вдруг из этой темноты на нее двинулось что-то страшное, белое, подвывающее. Диана не растерялась, схватила стул и кинула его прямо в источник звука, оказавшийся в итоге, конечно, расшалившейся Лекой.
– Как твой фильм? – Спросила Диана, меняя тему, но снова присаживаясь – теперь уже на Лекин живот. Ответом ей была самая сексуальная и угрожающая усмешка в мире.
– Ты серьезно думаешь, что я могу говорить о кино, когда ты сидишь вот так?…
– Видишь ли, дорогая… Тебе придется, – Диана подмигнула, – если, конечно, ты хочешь, чтобы я когда-нибудь тебя развязала.
Лека одарила ее полным яростного желания взглядом. В этом взгляде читалось все, что она собиралась сделать с Дианой сразу же как только освободится.
– Фильм в порядке, – сказала она хрипло, – Ксюха сказала, что на днях он появится в сети. И мы увидим, что из него вышло.
– Уверена, что все будет отлично, – промурлыкала Диана, кончиками пальцев проводя по Лекиным губам, – ты очень талантливая девочка.
– Ди!
Она расхохоталась от того, сколько возмущения было в этом коротком восклицании.
– Кстати, – добавила, – завтра я приеду не одна. Так что постарайся без таких сюрпризов.
Слезла с Леки, достала из тумбочки ножницы, бросила их на пол, и, улыбаясь, вышла из дома.
Вслед ей неслись возмущенные вопли.
***Поезд прибывал к станции назначения. Женька с Лекой на коленках сидела у окна и смотрела на осенние пейзажи, мелькающие мимо.
– Мама, а где мы будем жить? – Тысячный раз за эти сутки спросила Лека. – А у меня там будут новые игрушки? А когда приедет папа?
– Зайка, погоди, вот приедем – и ты все узнаешь.
Женька с бешено стучащим сердцем поцеловала дочку в нос. Она почувствовала, как поезд замедлил ход, а вскоре и вовсе остановился.
– Держись за меня крепче, – скомандовала она Леке, подхватила сумку, и пошла к выходу из вагона. Раз купе, два купе, три купе. Несколько ступенек вниз.
– Женька!
Серега подхватил ее вместе с Лекой на руки и закружил, не обращая внимания на остальных встречающих и пассажиров.
– Макс, тащи вещи!
Максим, расталкивая народ, протиснулся в поезд, и через десять минут сумки уже были погружены в багажник автомобиля, Лека усажена в детское кресло, а Женька, Макс и Сергей обнимались втроем, стоя у передней двери, и никак не могли разомкнуть объятий.
– Едем! – Наконец, скомандовал Сергей и сел за руль. – Капитан садится спереди, Макс сзади охраняет ребенка, и если мы поторопимся, то есть маленький шанс, что Янка нас не убьет.
Машина выехала с площади восстания на Невский и покатила к дворцовому мосту.
Женька закурила, глядя в приоткрытое окно.
– Знакомые пейзажи? – Улыбнулся Сергей.
– С возвращением домой, – добавил сзади Макс.
Было воскресенье, и до дома они доехали быстро, без пробок. Янка – такая же быстрая и стремительная как раньше, на ходу чмокнула Женю в щеку и, ухватив Леку на руки, потащила ее в детскую.
– Яныч, куда ты дела моего ребенка? – Засмеялась Женька полчаса спустя, когда Яна явилась на кухню уже одна.
– Твой ребенок отказался от еды и спит на руках у моей старшенькой, – ответила Яна, – ну иди сюда, дорогая, дай тебя обнять.
Женя с удовольствием прижалась к теплому телу подруги, счастливая и довольная.
– Мы освободили вам большую комнату, – сказала Яна за чаем, – поставили туда диван для тебя и кроватку для Леки. Серега, ты закинул туда вещи?
– Ага, прямо на середину, – профырчал Сергей из недр шкафчика, и вынул оттуда две бутылки коньяка и четыре бокала, – товарищи, вы как хотите, а я считаю, что это дело надо обмыть!
– Я целиком и полностью за! – Неожиданно для себя самой согласилась Женька.
Они расселись за столом, Яна подала закуску, и первый тост был, конечно, за встречу.
– Ну? – Яна улеглась грудью на стол и подмигнула Женьке. – Мы жаждем подробностей.
– Про путешествие я вам уже рассказывала по телефону, – Женя стянула с тарелки огурец и аппетитно захрустела им, – а дальше все было просто. Я вдруг поняла, что скучная и размеренная жизнь больше не по мне. Я хочу активности, событий, приключений, такой жизни, чтоб от нее дух захватывало. А тихое вязание перед телевизором оставлю, пожалуй, для пенсии.
– И чем ты собираешься заняться? – Спросил Макс.
– Я собираюсь вернуть себе себя.
Она улыбнулась недоуменным взглядам друзей.
– У меня нет плана, ребята. Сейчас я хочу просто пожить в Питере, надышаться им, нагуляться по любимым местам, и подумать, чего же я на самом деле хочу.
– Твое место в компании все еще тебя ждет, – серьезно сказал Сергей.
Женя была тронута до глубины души.
– Спасибо, ребята. Но мне правда просто нужно время подумать.
– Хорошо, – Яна подняла свой бокал, – лично меня такой ответ вполне устраивает. Можешь жить у нас столько, сколько захочешь – мы только рады. С возвращением, дорогая. Добро пожаловать домой.
И она действительно вернулась домой. Оставив Леку играть с Кирой, уезжала в центр и подолгу бродила по улицам, заглядывая в дворы-колодцы и пиная ногами осенние листья. Гладила ладонями перила аничкового моста, целовала сфинксов, разговаривала с Невой на стрелке Васильевского. Доезжала до черной речки и вдруг срывалась на крестовский остров – гулять по парку и кормить уток в прудах.
Сочиняла стихи, напевала песни, и ни о чем не думала.
Мысли пришли позже – через несколько дней, когда она, проходя вдоль фонтанки, вдруг – случайно ли? – добрела до своего старого дома. Посмотрела на окна, улыбнулась красным занавескам, и пошла дальше, тихая и задумчивая.
– Я была здесь счастлива, – думала Женька, вышагивая новые и новые метры и вдыхая в себя питерскую влажность, – я была здесь несчастна. Я была здесь радостной и грустной, веселой и больной. Я была здесь разной… И, наверное, это единственное место в мире, где я по-настоящему была живой.
Прав был Серега, говоря тогда, что какая-то часть ее умерла в этом городе, этой больнице, на этом кладбище. Умерла, так и не сумев возродиться. Но теперь – Женька знала, чувствовала это, на ее месте могло вырасти что-то новое. Раньше не могло. А теперь…
Теперь она знала, что все, что происходит в ее жизни, она делает сама. Теперь у нее наконец-то появился выбор.
Поймав такси, Женька поехала на кладбище. Первый раз ехала туда одна, с букетом белых хризантем, и первый раз не боялась. Прибралась на участке, поставила в воду цветы, и, пачкав джинсы землей, встала на колени перед фотографией на обелиске.
– Привет, Леська, – улыбнулась сквозь слезы, – я скучала.
Она рассказала ей все. Про себя, про Марину, про Леку. Говорила так, словно Леся жива и слышит. И впервые в жизни для нее это было именно так.
– Я достаточно наказала себя за твою смерть, – сказала она, прощаясь, – какая-то часть меня будет всегда лежать здесь, вместе с тобой. Но остальное я заберу с собой. Для того, чтобы научиться жить. Научиться жить так, как я хочу. Научиться быть счастливой. Я люблю тебя, Олеся. Навсегда. Вместе.
Она шла, не оглядываясь, прямиком к такси, и спину ее согревало тепло осеннего солнца. А, может быть, это было тепло Олесиной улыбки. Кто знает…
Вечером они все вместе отправились в клуб. И были танцы, и алкоголь лился рекой, и знакомые по старым временам лица то и дело попадались в толпе, но в этот раз все было иначе. Женька была другой, и все вокруг было другим тоже.
Ее осенило ночью, когда она лежала без сна, прислушиваясь к мерному дыханию дочки. Осенило так ярко и четко, что она подскочила на постели, и едва не сорвалась с места.
Теперь она знала. Теперь она все поняла.
Глава 6. Беда.
Утро после бессонной ночи никогда не похоже на утро. По-другому светит солнце, по-другому бьется сердце. Не утро, а какое-то междувременье – то ли ночь еще не закончилась, то ли день еще не начался.
Инна встала около восьми, когда Лизины глаза наконец закрылись и она заснула.
Отец тоже не спал – сидел на кухне и пил кофе из большой кружки.
– Привет, пап, – севшим голосом поздоровалась Инна.
– Доброе утро, Инчонок.
Доброе. Как же.
Она сходила в душ, долго поливала себя ледяной водой, а потом растиралась полотенцем. За кофе посмотрела на телефон. Пять неотвеченных от Лехи, и четыре от Кристины. Где ж вы были вчера, дорогие мои, когда мне так нужна была ваша помощь?
– Как ты? – Спросил отец. Под его внимательным взглядом Инне немедленно захотелось расплакаться. Но было нельзя.
– Нормально. Всю ночь читала ей сказки, и теперь она, по-моему, спит.
– Это хорошо. Жаль, что не удалось вчера найти психолога, который согласился бы приехать ночью. В таких ситуациях первую помощь лучше оказывать до первого сна.
– В каких ситуациях, папа? Мы даже не знаем, что произошло.
– Мы знаем, что кто-то ее или очень сильно напугал, или очень сильно обидел. А кто и как – вопрос второй. Психотерапевт смог бы снять первые симптомы травмы, а теперь это будет немного сложнее.
– Пап… – Инна помедлила. Ей было страшно спрашивать. – Ты считаешь, что все настолько серьезно?
Отец покачал головой.
– Я не врач, но ты же сама ее видела…
Инна рывком отодвинула чашку с недопитым кофе и вышла из кухни. Она вдруг подумала, что есть способ узнать, кто и что сделал с ее девочкой. Хотя она и без того догадывалась, но хотела знать точно.
Она нашла валяющуюся в прихожей Лизину сумку, выудила оттуда мобильный, краем глаза отметив, что на заставке все еще стоит их общая фотография, и открыла сообщения.
Самые худшие опасения подтвердились. Будина. Будина, черт бы ее побрал!
– Пап, ты сможешь побыть с Лизой? – Инна, сдерживаясь изо всех сил и стараясь быть спокойной, вошла в кухню уже одетая. – Мне нужно съездить на работу.
Если отец и удивился, то никак не подал виду. Только кивнул и успокаивающе погладил дочь по голове.
– Езжай, конечно.
Инна выскочила из квартиры, на ходу запихивая ключи от квартиры в карман тесных джинсов. Села в машину, и нажала на газ.
Никогда в жизни она так не гнала – нарушая правила, объезжая по тротуару пробки, изо всех сил сигналя зазевавшимся водителям.
Бросила машину поперек парковки, и побежала в офис.
Пролетела мимо удивленной секретарши и без стука вошла в кабинет Ольги.
Та была уже на месте и, казалось, совсем не удивилась Инниному появлению. Сидела за столом, отложив бумаги, и молчала.
– Что ты с ней сделала? – Холодно спросила Инна.
– С кем? – Изогнула бровь Ольга.
– С Лизой. Что между вами произошло позавчера ночью?
Она ждала ответа, и знала, что получит его, чего бы ей это ни стоило.
– Между нами произошел секс, – усмехнулась Ольга, – а что такое? Твоя дорогая так впечатлилась, что отправила тебя выяснять со мной отношения?
Инна смотрела на нее и не верила своим глазам. Как она могла? Как могла стремиться к этой женщине, хотеть ее? Ведь она же гадюка, самая настоящая ядовитая гадюка – сидит, улыбается, о господи, стереть бы эту мерзкую улыбку с этого отвратительного лица!
– Только секс? – Спросила она. – Или что-то еще?
Ольга нагнулась, изгибая плечи, и от этого стала еще больше похожа на змею – ядовитую и опасную.
– А что еще? Ах, да. Еще она задавала мне вопросы, а я на них отвечала. Кстати, а почему ты не спросишь ее саму?
Инна сжала кулаки. Вся ее ярость ушла в кончики пальцев, так ее хоть как-то можно было сдерживать.
– До свидания, – сказала она все тем же ровным голосом и, выйдя из кабинета, закрыла за собой дверь.
По дороге домой она обзвонила всех знакомых, нашла координаты хорошего психотерапевта, и договорилась с ним, что привезет к нему Лизу как только та проснется. Затем набрала Женин номер, выслушала очередное «абонент недоступен», и позвонила Леше.
– Где ты была? – Возмутился он в трубку. – Я звонил тебе раз десять.
– Не десять, а пять. Леш, мне нужна твоя помощь.
– Что случилось? – Его голос из возмущенного тут же стал встревоженным.
– Случилась беда. Мне нужно, чтобы ты съездил к Лизе домой, взял оттуда ее вещи, я напишу список, что именно, и привез ко мне. Далее я хочу чтобы ты забрал Дашу у моей мамы и побыл с ней несколько дней.
– Вы что… Опять сошлись?
– Леша! – Не выдержали нервы, прикрикнула все же Инна. – Ты слышишь, ЧТО я тебе говорю?
– Я все понял, – отозвался он, – сейчас приеду, готовь список и ключи.
Дома все было без изменений – Лиза спала, лежа в той же позе, в которой Инна ее оставила, а отец сидел рядом с ее кроватью и листал журнал.
– Езжай, пап, – сказала Инна, – дальше я сама.
– Уверена?
– Да. Я думаю, что когда она проснется… Будет лучше, если тут буду только я.
– Хорошо, – отец сложил журнал и обнял Инну, – звони сразу, если я буду нужен.
И уехал.
К вечеру Леша привез вещи. Лиза все еще спала, и Инна не пустила его в спальню – в двух словах объяснила, что случилось, и выпроводила за дверь. А потом легла рядом с Лизой, уставшая и вымотанная до крайности, и мгновенно заснула.
Проснулась она от резкого толчка. И встретилась глазами с Лизой.
– Привет, милая, – как можно мягче сказала Инна, но от звука ее голоса Лиза шарахнулась назад, едва не скалившись с кровати.
– Тише, тише, малыш. Все хорошо. Это я. Это просто я.
Лиза смотрела на нее затравленным волчонком, но убегать больше не пыталась. Ее губы дрожали, а растрепанные волосы упали прямо на лицо.
– Тшшш, – Инна, стараясь двигаться как можно медленнее, осторожно коснулась рукой Лизиного плеча и, не встретив сопротивления, обняла ее за плечи, – Тшшш… Все будет хорошо. Это все пройдет. Я с тобой, малыш. Я с тобой.
Постепенно она смогла обнять ее удобнее, и теперь укачивала, словно ребенка, уложив себе на колени и обхватив руками. Лиза не сопротивлялась, она снова смотрела в одну точку и молчала.
– Это все пройдет, милая. И будет снова хорошо. Будет легко и радостно. Мы возьмем Дашу и пойдем в парк, и будем гулять там пока не устанем…
При упоминании Даши Лиза вскинула голову. Ее глаза сверкнули тревогой.
– Тшшшш, Тшшш, все хорошо, – успокаивающе проговорила Инна, – ее забрал Леша, она в порядке. Давай-ка мы умоемся, милая? Хорошо?
Она взяла Лизу на руки и понесла ее в ванную. Нести безвольное тело было очень тяжело, но она справилась. Почему-то ей показалось, что вода сможет сейчас помочь.
Она осторожно раздела Лизу, и помогла ей опуститься в наполненную ванну. Взяла шампунь и начала мыть как ребенка – осторожно промывая запутанные волосы, спину, шею.
Ее внимательный взгляд отметил, конечно, розовую полосу на Лизиной шее, но до поры она запретила себе об этом думать. На внутренней стороне бедер тоже были ссадины – Инна успела увидеть их до того, как Лиза зашипела кошкой и оттолкнула ее.
– Тише, малыш. Тише. Все хорошо. Я не буду тебя там трогать. Все хорошо.
Так, приговаривая успокаивающие слова, она ополоснула Лизу душем и принялась вытирать, накинув ей на плечи полотенце. Сердце ее превратилось в один болезненный комок, кровоточащий и тихо воющий навзрыд. Она видела каждую клеточку любимого тела, и желала только одного – принять на себя хоть каплю, хоть толику той боли и отчаяния, что ему пришлось пережить.
Вода помогла – в комнату Лиза смогла идти сама, поддерживаемая Инной подмышки и спотыкающаяся на каждом третьем шаге. Уложив ее обратно в кровать, Инна присела рядом.
– Милая, – мягко сказала она, – сегодня приедет доктор и посмотрит тебя, хорошо? А пока лежи, я сделаю чай и покормлю тебя.
– Нет! – Это были первые слова, произнесенные Лизой за все эти ужасные сутки. Она схватила Инну за руку и прижала ее ладонь к своей щеке. В глазах ее был такой ужас, такой страх, что Инна немедленно легла рядом, обняла и снова принялась успокаивать.
– Ничего, милая… Ничего. Я рядом, я никуда не уйду. Все будет хорошо.
Но хорошо стало не скоро. Только на следующее утро Лиза согласилась выпить немного чаю и съела из рук Инны несколько ложек каши. Общаться с психологом она отказалась категорически – схватила Инну за руку, и так замотала головой, что Инна испуганно отбросила эту идею.
И снова они лежали вдвоем на кровати, обнявшись, и тихонько дремали, уставшие. А потом еще день. И еще. И настал, наконец, момент, когда Лиза смогла говорить.
– У меня болит, – сказала вдруг она, лежа в тесном кольце рук, – вот тут.
И показала на сердце.
– Как у тебя там болит, малыш?
Инна поцеловала ее в лоб и, поднявшись на локте, тревожно посмотрела в глаза.
– Очень.
Лиза втянула губами воздух и сделала глубокий вдох.
– Прости, – прошептала она.
– Я люблю тебя, – просто ответила Инна, – и что бы ты ни сделала, я с тобой. Девочка моя, ласточка моя, родная…
Она снова наклонилась и осторожно коснулась губами Лизиной щеки.
– Что произошло, малыш? Кто тебя обидел?
Лиза вздрогнула всем телом и задрожала.
– Никто… – она проговорила это с таким отчаянием, с такой тоской, что Инна чуть не разрыдалась. – Я сама виновата.
– Это она, да? Она сделала тебе больно?
– Нет, она… Она нет. Это я. Это все я.
Она выпуталась из кольца Инниных рук и села на кровати.
– Я сама, все сама.
Инна не знала, что делать. Было похоже, что Лиза пришла в себя, но безумие снова вернулось в ее глаза.
– Где мой телефон? – Спросила она, оглядываясь. – Мне нужно позвонить Даше.
– Не надо звонить Даше. Она у Леши, с ней все хорошо.
– Все равно. Дай мне телефон.
Пришлось послушаться, слезть с кровати и принести трубку. И сидеть смотреть, как Лиза лихорадочно проверяет пропущенные звонки и смс.
– Только не звони, – молилась Инна про себя, – умоляю тебя, только не звони.
И будто откликаясь на ее мольбу, телефон разорвался трелью. Лиза посмотрела на экран, потом на Инну, и ответила на звонок.
– Да, – сказала она в трубку, – нет, нормально. О чем? Хорошо, приезжай вечером, если хочешь. Пока.
Инна смотрела во все глаза. И не могла им поверить.
– Ты… Разговариваешь с ней? После того, что она сделала?
– Я сама была виновата, – Лиза слезла с кровати и судорожно начала одеваться. Ее движения выглядели безумными, хаотическими, полными тревоги, – она тут ни при чем, это все я, я…
– Лиза, остановись! – Инна подошла ближе и взяла ее за руку. – Посмотри на меня. Пожалуйста, посмотри на меня.
Лиза послушалась, но, боже мой, это снова был чужой, незнакомый взгляд.
– Инна, прости меня, но мне надо ехать. Мне нужно к ней немедленно.
– После всего, что она сделала?!
– Ты не понимаешь, – воскликнула Лиза громко, – я люблю ее!
И это стало последней каплей. Все напряжение, вся ярость, скопившаяся в кончиках пальцев за эти дни, больше не была под контролем. Она вышла наружу и затопила собой все.
– КОГО ты любишь?!! – Закричала Инна, хватая Лизу за плечо и разворачивая к себе лицом. – Посмотри на меня! Кого ты любишь?
Лиза дернулась, пытаясь вырваться, но Инна не дала. Схватила ее за волосы, наматывая их на кулак, и потащила за собой, в другую комнату.
Лиза визжала, кричала, но ей было все равно. Она подошла к столу с ноутбуком, открыла крышку, нажала несколько клавиш.
– Кого ты любишь, черт бы тебя побрал? КОГО?
Она схватила ее за волосы, дернула, снова наматывая на кулак, не обращая внимания на ужас в глазах, на воспаленный крик. Рывком швырнула на стол, к экрану ноутбука, на котором – открытое фото Ольги – носом ткнула, и еще, и еще:
– Это ее ты любишь?! Ее?
Лиза попыталась вырваться, изогнулась, она кричала не переставая уже, но Инна держала крепко, не давая даже взгляда отвести:
– Смотри на нее! Смотри на нее, твою мать! Это ее ты любишь? Ее?
Молотками звучали вокруг звуки, запахи, ощущения. Волосы вырывались из головы с болью, а глаза смотрели и не хотели смотреть одновременно. Инна снова дернула, и слезы посыпались из глаз, и невольно расширились зрачки, глядя на экран:
– Это ее ты любишь?!! Открой глаза, смотри, смотри на нее, слышишь? Вернись в реальность, вынырни из своих чертовых фантазий! Это ее ты любишь?!!
Лиза задыхалась от ужаса и шока, она не могла себе представить никогда, что Инна может быть такой, что может так кричать, так бить, так делать больно. Она невольно смотрела на Ольгу и видела ее словно по-новому – худая, очень худая, на щеках местами следы от застарелой ветрянки, губы тонкие и сухие, глаза маленькие и пустые какие-то. Господи, да та ли это женщина, о которой она мечтала, которую любила, к которой стремилась… Похожа, но нет. Не она. Не она, черт возьми.
Инна дернула еще раз, и с очередным взглядом Лиза вдруг взвыла, но не от внешней боли, а от догадки, кулаком ударившей под дых: это же она!
То чудовище, которое измывалось над ней, притягивая и отталкивая снова. Гадина, соблазняющая и отвергающая вновь и вновь. Никогда не говорящая правды.
Вой перешел в визг, Лиза рухнула на пол и забилась в попытках спрятаться куда-нибудь, убежать, скрыться, но Инна не дала – схватила в охапку, прижала к себе, придавила всем своим весом к полу и зашипела в ухо:
– Не закрывай глаза, не закрывай глаза, смотри!
Но Лизе уже не нужно было открывать глаза – преграда рухнула, и от реальности больше невозможно стало спрятаться. Она увидела все, что происходило с ней в эти месяцы, с ясной четкостью и строгостью линий.
Кафе, кофе, взгляды, полунамеки, за которыми скрывалась откровенная игра, полукасания, за которыми пряталось стремление подчинить себе. Шутки, издевки, звонки и полуфразы…
И монолог, тот последний монолог, который так и не смогла она забыть, от которого так стремилась убежать, рухнул сверху, накрывая собой все это нагромождение реальности и правды.
– Мне нужно было где-то греться, пока твоя благоверная не сдавала позиций, а ты со своей любовью была очень кстати – и поэтому я держала тебя поблизости. А когда ты пыталась убежать – возвращала, давая тебе кусочек тепла. Но как только ты снова оказывалась рядом, я предпочитала снова брать, только брать. Я не любила тебя ни секунды, и даже влюблена не была. Я просто грелась.
Она кричала теперь. Кричала, пока эти слова и воспоминания ядом растекались по крови, отравляя ее и превращая из красной в кислотно-зеленую. Слишком быстро, слишком быстро, слишком быстро…
И эта ночь, в которой она не ушла, а осталась лежать рядом с этой женщиной, женщиной, которая не любила, которая пользовалась, которая протянула свою руку и обняла, и не было, не было сил и возможности скинуть эту руку, отгрызть ее к чертям, прокусывая кость, выплевывая кусочки мяса и кожи, но она лежала, лежала без сна – сколько? – пять часов, шесть, семь, лежала не шевелясь и почти не дыша. Умерла. Нет, дышит.
И утро, в котором она везла ее на работу, сидела рядом и пыталась разговаривать, будто ничего не произошло, ничего не случилось, и все еще можно исправить. В котором она взяла за руку и сказала, что хочет все изменить, поправить все, поправить, поправить, поправить…
ЭТУ женщину ты любишь?
И изогнулся мир, разлетаясь на сотни миллиардов кусков, и собираясь обратно, но нескольким кускам не хватило места, и они полезли наружу, полезли, выходя из горла отвратительной рвотой, царапающей горло и разъедающей язык.
Лизу рвало прямо на палас, Инна держала ее за живот, гладила по голове, и помогала освободиться окончательно.
А когда все кончилось, и глаза сами собой закрылись, и обмякли руки, подхватила ее под коленки и за спину, и унесла в спальню. Уложила на кровать, салфеткой обтерла испачканный рот, подула на горячий лоб, и ушла замывать пол.
Глава 7. Надежда.
Лиза спала. Она лежала на кровати, свернувшись клубком, и ровно дышала, а Инна сидела рядом на полу и кусала костяшки пальцев, чтобы не закричать.
Что я наделала? Господи, что я наделала?
Она больше не могла плакать – за те десять часов, что Лиза спала, она успела выплакать все слезы, и теперь рыдания выходили из горла сухими всхлипами.
Что я наделала?
Потеряла контроль, отпустила ярость, и вместо того, чтобы исправить одну беду, сотворила новую. Никогда в жизни ей не забыть чувство великой злости, наполняющей все тело и затмевающей рассудок. Никогда не забыть ощущения волос в кулаке и крови, капель крови, так и оставшихся на паласе.
Боже мой, что же я наделала?
Она кусала пальцы, словно надеясь наказать себя так, причинить себе такую же боль, как та, что испытала Лиза, и знала, что это невозможно.
Проще всего было сейчас сбежать. Позвонить Леше, Кристине, да хоть кому! И бежать отсюда куда глаза глядят, подальше. Она знала это, и продолжала сидеть.
Но сидеть было невыносимо. Вина – тягучая и липкая – требовала выхода, осуждения, наказания.
И Инна вышла в другую комнату, села на диван, дотянулась до телефона и позвонила Жене. Она знала уже от Леши, что они с Лекой уехали в Питер, но Женя была сейчас единственной, кто мог ей помочь. Просто послушать. Не осуждая. И не добивая окончательно.
Женька ответила сразу, несмотря на ночь, и сразу спросила, что произошло.
И Инна рассказала. Все, без утайки, не пытаясь преуменьшать ужас случившегося.
– А теперь она там спит, а я понятия не имею, что мне делать, – закончила она, исчерпав весь запас болючих и горьких слов.
– Бери ее в охапку и увози оттуда к чертовой матери, – недолго думая ответила Женя, – если, конечно, она тебе еще нужна.
Это было неожиданно. И очень странно.
– Жень, убегать – это не мой способ…
– Твой способ – это смиряться, – Женя перебила, и голос ее из сочувственного мигом стал жестким, – может, пора научиться бороться?
– Каким образом? Бегством?

0

53

– Да что вы пристали ко мне с этим бегством? – Заорала вдруг Женя, да так, что Инна вздрогнула и отодвинула трубку от уха. – Вас послушать, так любое действие, идущее вразрез с планами – бегство. А по-моему, это просто жизнь. Слышишь, Инка? Жизнь! В которой после такого объяснения как у вас, надо хватать жену за косы и увозить ее к чертям из города, где все это произошло. Подальше от этой твари, дальше о воспоминаниях, и поближе к себе!
– Но…
– В задницу твое «но»! Я знаю все, что ты хочешь сказать – наслушалась уже и про ваши квартиры, и стабильность, и работу, и прочую хрень, за которую вы держитесь как за круг спасательный, но только непохоже, чтобы это сделало вас хоть чуточку счастливей!
– Не перегибай палку, – наконец, смогла вставить слово и Инна, – мы были счастливы.
Но Женю было не остановить.
– Именно, – припечатала она, – были. А теперь нет. Давно нет. И ты не пытаешься построить новое счастье, Инка. Ты пытаешься воскресить старое. Думаешь – соберу по кусочку, подожду, смирюсь, и оно вернется. Нет. Не вернется. Заруби себе на носу – как раньше, уже никогда не будет.
Инна тяжело дышала. Ее била дрожь, и каждое Женино слово эту дрожь усиливало. Словно она влезла Инне под кожу и вбивала туда гвозди – один за другим.
– Хочешь, расскажу тебе почему Лиза ушла к этой бабе?
– Откуда тебе знать? – Вырвалось у Инны.
– Оттуда. Я единственная из всех, кто от нее не отвернулся, кто с ней разговаривал. И я точно знаю, что она любит тебя до безумия, но она устала. Слышишь, Инка? Ты чудесная, замечательная, теплая и поддерживающая, но, черт возьми, ты же при этом каменная и предсказуемая как программа телепередач. Ты точно знаешь, как правильно, как честно, как ответственно. А знаешь ли ты, как спонтанно? Как безумно? Как порывисто? Разуй глаза! Ты всегда делаешь только то, что считаешь верным, и не делаешь того, чего просто хочешь.
Она орала уже на максимальной громкости, и от этого крика щеки Инны заливала белизна. Что? Что она говорит?
– Ты позволила себе один раз, ОДИН чертов раз наорать на жену, за дело наорать, и винишь себя уже сутки, и будешь винить еще долго. Слышишь ты меня или нет? Ты винишь себя за то, что сделала то, что хотела! Всего лишь то, чего хотела, а не то, что было правильно! И теперь ты собираешься оставаться в Таганроге и снова вести себя как мать Тереза. Воспитывать чужого ребенка, извиняться перед предавшей тебя женщиной, и застилать ей постель, когда ей приспичит снова трахнуть эту мерзкую телку. Так? Ведь так?
– Не так! – Крик вырвался из Инны вместе со слезами. – Женька, я не могу больше. Я больше не могу.
Она сползла с дивана на пол и разрыдалась, забыв об упавшей на пол трубке. В голове кругами носилось: «немогубольшенемогубольшенемогубольше». И от этого невозможно было спрятаться, скрыться. Немогубольшенемогубольшенемогубольше.
Не могу быть хорошей. Не могу быть правильной. Не могу смотреть, как чужая тетка целует мою любимую, и молча закрывать дверь. Не могу знакомиться с любовницей мужа и встречаться с ней на его дне рождения. Не могу сохранять лицо и достоинство. Немогубольшенемогубольшенемогубольше.
Не могу улыбаться в ответ на хамство, не могу учитывать желания всех вокруг, не могу дружить без оглядки, не могу забывать о себе. Немогубольшенемогубольшенемогубольше.
Ее лицо раскраснелось, заплыло слезами. Боль штопором крутилась в межреберье, а всхлипы мешали дышать ровно и спокойно.
Да и пошло оно к чертовой матери, это спокойствие! К чеертовой, мать ее, матери!
– На хрен, – вдруг вслух сказала Инна, и прислушалась к себе. Странно… Мир не рухнул, все не развалилось на куски. Она просто это сказала.
– На хрен.
Вскочила на ноги, и широкими шагами пройдя в спальню, включила в ней свет. Лиза спала, свернувшись в клубок на краю кровати, накрытая одеялом и вздрагивающая даже во сне. Волна нежности затопила Инну от головы до пят.
– Вставай, – громко сказала – нет, не сказала – велела! – она.
И, не дождавшись реакции, повторила еще громче:
– Лиза, вставай!
– Что? – Светловолосая голова вскинулась над подушкой, и испуганные глаза – любимые, такие любимые, и знакомые, вспыхнули навстречу.
– Вставай и собирай вещи. Я еду за билетами. Утром мы уезжаем в Питер.
***Женька выключила телефон и в сердцах бросила его на пол.
– На кого ты так орала? – Подняла нос из-за книги Яна.
– На подругу. У нее совсем крыша поехала. Зла не хватает.
Яна захлопнула книгу и с интересом посмотрела на Женю.
– Расскажешь?
– Инка увела Лизу у мужа, несколько лет назад. Феерическая была любовь, сказочная. Жили вместе, счастливо жили, и тут у Лизы башня поехала. Влюбилась в свою начальницу, ушла из семьи и принялась бегать за этой начальницей как умалишенная. А Инка все терпела. Возилась с их дочкой, Лизе сопли вытирала и страдала себе потихоньку. А несколько дней назад эта начальница Лизу трахнула, да в такой жесткой форме, что врагу не пожелаешь. Лиза в трансе, Инна в трауре, принялась ее выхаживать. Выходила. И знаешь, что эта идиотка сделала как только очухалась?
– Пошла звонить начальнице, я полагаю, – Яна откровенно хихикала, глядя как взбешенная Женя мечется по комнате. После ее слов она резко остановилась и оглянулась.
– Откуда ты знаешь?
Теперь Яна уже откровенно смеялась.
– Женька, ну что ты как дите малое? Есть такой тип людей, которые легко впадают в такие отношения. Дай угадаю – у нее наверняка были очень авторитарные родители, не дающие ей воли ни в чем?
– Точно, – прошептала пораженная Женя.
– Ну и чему ты удивляешься? У нее в крови сидит две потребности: быть наказанной за своеволие и одновременно разорвать круг подчинения. Она неосознанно находит себе партнеров, с которыми сможет реализовать оба сценария.
– Но Инка не такая! Она не руководила Лизой! И не наказывала!
– Правильно, вот она сама себя и наказала, – хмыкнула Яна, – ушла из семьи, чем не наказание? Завела себе какую-то пакость, огребла по полной – вуаля, сценарий пройден, все счастливы.
Женя, как сдувшийся шарик, присела рядом с подругой.
– Янка, ты страшно цинична, – грустно сказала она.
– Да я таких историй по пять на дню слушаю, – парировала Яна, – так на кого ты орала-то?
– На Инку. Представляешь, у нее наконец сдали нервы, и она устроила Лизе варфоломеевскую ночь. Тыкала ее лицом в фото начальницы и заставляла внуться в реальность. А теперь сидит и страдает.
– А чего страдает? – Снова хмыкнула Яна. – Очень правильно сделала.
– Правильно?
– Конечно. Единственный способ разорвать порочный круг – это вернуть человека в реальность, чтоб он увидел, что то, что он принимал за любовь – это любовь к фантазии, мороку, мифу. Тогда есть шанс, что все встанет на свои места. А твоя подруга молодец, соображает. Не каждый бы додумался.
Женя только кивнула согласно. Ей тоже казалось, что Инна поступила правильно, и она надеялась, что та внимет ее совету и пойдет дальше.
– Я поеду в центр, – сказала она, помолчав, – разнервничалась, надо успокоиться.
– Валяй, – Яна снова взялась за книгу, – Кира за мелкими присмотрит, не переживай.
И Женя уехала.
***– Женя уехала в Питер, – сказала Лека в трубку.
Ответом ей было недоуменное молчание. Мол, а я тут при чем? Зачем ты мне об этом говоришь?
– Ксюша…
– Ладно, ладно, – засмеялась, – просто мне уже немного надоело слушать про Ковалеву. Только я обрадовалась, что ее больше не будет в моей жизни никаким боком, так на тебе. Ну, уехала она в Питер. И что?
– Ну… – Лека помялась. – Это же значит, что она уехала к Марине.
– И что?
А правда – и что? Почему ее это так удивило, так разозлило и выбило из колеи? Уехала и уехала, скатертью дорога. Ан нет, не скатертью, и не все равно ей вовсе.
– Я жуткое дерьмо, да, Ксюха? – Грустно спросила Лека. – Похоже, что я так и не смогла ее отпустить.
– Погоди, – Ксюша насторожилась, – мне казалось, ты выбрала Диану.
– Да, но сомневаться от этого я не перестала.
– Ой, Ленка. Странный у тебя способ принимать решения.
Она сказала эту загадочную фразу и замолчала. Лека задумчиво посмотрела в окно в ожидании продолжения, но так и не дождалась.
– Объясни.
– Когда я принимаю решение, я тоже сомневаюсь. Долго думаю, взвешиваю, решаю. Но когда решила – все. Других вариантов, кроме выбранного, и быть не может. Иначе какое это решение?
Лека задумалась. У нее было совсем не так. Она вроде бы решала, но от этого не переставала сомневаться.
– А вдруг ты выбрала не правильно?
Ксюха засмеялась.
– Лен, тут нет неправильно. Есть то, что ты выбрала. Остального не существует. Иначе это был не выбор, а самообман. Чем ты, похоже, успешно и занимаешься.
– Я люблю Диану…
– Ой, нет, – перебила Ксюха, – избавь меня от новой порции страданий мозга, я больше не могу это слушать. Думаю, твоя Ди – умная девочка, и понимает, что ни хрена ты на самом деле не выбрала, поэтому и не возвращается к тебе и близко не подпускает. В общем, иди и решай. А решишь – сразу перестанешь морочить голову себе и окружающим.
После этого она по всем законам жанра должна была повесить трубку, но почему-то не повесила – Лека продолжала слышать ее дыхание и хруст зубочистки.
– Ты хочешь сказать мне что-то еще? – Спросила она.
– Да, – Ксюха заговорила твердо и жестко, жестче чем обычно, – я говорила со спонсором. Твой фильм провалился.
Лека ахнула и ухватилась на стену чтобы не упасть. Провалился? Как? Как это могло случиться?
– А как это обычно случается? – Хмыкнула Ксюха. – Народу не понравилось, всего лишь несколько сотен просмотров вместо ожидаемых сотен тысяч. Так что мне жаль, но вот так вышло.
У Леки закружилась голова. На глазах выступили слезы от обиды и огорчения.
– Но как же так?
– Лена, – твердо и словно маленькому ребенку начала объяснять Ксюха, – далеко не всегда бывает так, что мы получаем то, что хотим. Я так понимаю, это твоя первая неудача в жизни? Ну так поздравляю. Ты взрослеешь и возвращаешься в реальный мир.
– Да делать-то мне чего теперь? – Крикнула Лека, захлебываясь слезами.
– Понятия не имею, – ответила Ксюха и повесила трубку.
Лека долго смотрела на нее и слушала гудки, не веря своим ушам. А потом размахнулась и изо всех сил шарахнула трубкой о стену.
– Ну и пошла ты к черту!
– Вот это у тебя способ встречать гостей, – раздался сзади насмешливый голос, – мы звонили, звонили, а ты тут оказывается трубками швыряешься.
Лека обернулась, не обратив внимания на это «мы», и ахнула, увидев рядом с Дианой Светку, Риту и Тони. Они стояли, слегка смущенные, и немного удивленные Лекиным видом. А удивляться было чему – от резких движений через повязку на бедре выступили коричневые пятна, а лицо явно было лицом только что рыдавшей женщины.
– Привет, – мрачно сказала Лека, – идите на терассу, я умоюсь и приду.
Она скрылась в туалете и начала разматывать повязку.
– Дай я, – сказала вошедшая следом Диана, – чего ты размахалась-то? Врач же сказал – без резких движений.
– Зачем ты их привела? – Спросила Лека сурово и горько.
– Они сами хотели прийти, – пожала плечами Диана, – так что случилось?
Она стояла перед Лекой на коленях, и разматывала бинт, и глядя на ее черноволосую макушку Леке вдруг стало так грустно и так жаль себя, что поневоле вырвалось:
– Мой фильм провалился.
– Как? – Диана вскинула голову, и в ее глазах, голубых, чудесных глазах, было столько тепла и сочуствия, что Лека не выдержала – упала рядом на пол и разрыдалась, уткнувшись в теплое плечо.
– Он провалился, понимаешь? – Слова выплескивались из нее вместе со слезами. – Вся работа, многомесячная работа впустую! И самое ужасное, что со мной никогда так не было. Все, что я делала, было хорошо! А он взял и провалился. Я сделала дерьмовое кино, Ди.
Диана слушала, гладила по голове, обнимала.
– Послушай, – сказала она, когда Лека умолкла, – посмотри на меня.
Лека посмотрела.
– Когда я пришла в фигурное катание, первое что мне сказали – это «чем больше раз ты упадешь, тем больше у тебя шансов добиться успеха».
– Но им не понравился мой фильм!
– Да. Да, дорогая, им не понравился твой фильм. И это значит что ты возьмешь себя за задницу, вытрешь сопли, и сделаешь второй. А потом третий. И десятый. И каждый из них будет лучше чем предыдущий. Понимаешь, фокус же не в том, сколько раз ты упадешь. Фокус в том, сколько раз ты поднимешься.
Лека все еще всхлипывала, но потихоньку до нее доходили Дианины слова.
– А еще подумай вот о чем. Вложила ли ты в этот фильм всю свою душу, все свои силы? Показывала ли ты действительно то, что хотела показать? И в чем причина провала – в том, что ты показала неправильно или просто в том, что ты показывала не то.
– Я не справлюсь одна, Ди, – вырвалось у Леки.
Диана улыбнулась, уже мягко, и обняла Леку за шею.
– Однажды ты мне это уже говорила. Вернее, писала. Помнишь?
Лека кивнула.
– Тогда я не ответила, а сейчас отвечу. Ты не одна, и одна не будешь.
Их глаза встретились. В Лекиных яркой вспышкой прозвенел вопрос. И словно отвечая на этот вопрос, не заданный, но такой очевидный, Диана легонько поцеловала ее в губы.
– Идем, – сказала она, вытирая Лекины щеки, – нас ждут друзья.
И стало легко. Легко, как никогда в жизни. От одного осознания, что совсем не обязательно быть идеальной. Что можно ошибаться, и пробовать снова, и еще раз, и еще.
И просто жить. Просто. Жить.
***Женька шла по парку возле Исаакия. Шуршали под ногами листья, и все вокруг было наполнено золотом – купол, переливающийся, блестящий, и деревья, и листва под ногами. Все было таким теплым и мучительно золотым.
И тянула сердце какая-то добрая и нежная грусть, наполняла до краев и выплескивалась новыми и новыми шагами.
И уже казалось неважным, что занесло ее снова в этот волшебный город, и почему она здесь, и как скоро уедет, да и уедет ли вообще… Важным было только это всеобъемлющее тепло и, пожалуй, наверное счастье.
– Женька! – Отзываясь эхом, раздался сзади чей-то крик, и как много в нем было веры, и неверия. Отчаяния и надежды на чудо.
Как много мгновений нужно, чтобы обернуться и найти ее глазами. Как много секунд потребуется чтобы сделать всего лишь несколько шагов. Секунд, сливающихся в одно чувство, в один крик, в одно счастье.
Она обняла ее так, словно не виделись целый век. Она зарывалась лицом в ее волосы, дышала осенним запахом духов, и держала, держала руками, чтобы больше никогда-никогда не отпускать.
– Как я скучала по тебе, – шептала Марина, прижимаясь сильнее и сильнее, хотя, казалось, сильнее уже просто некуда, – боже, как же я по тебе скучала, котенок…
А Женька молчала, и только губы ее шевелились возле Марининого уха в беззвучном и бесконечном «люблю».
Она гладила ее волосы, и снова зарывалась в них лицом. И плакала, кажется – поняла это, только почувствовав соль на губах. А следом за солью – ее губы.
Они целовались, стоя у фонтана, посреди золотой и чудесной питерской осени, и никакая сила не смогла бы оторвать их друг от друга.
– Я нашла тебя, – шептали одни губы в другие, – наконец-то я тебя нашла…
Им предстояло о многом поговорить, и не все из этих разговоров станут приятными и спокойными, и много слез еще будет выплакано, и много обвинений они выкрикнут друг другу, но сейчас им казалось, что все это совсем неважно. Важным было то, что через годы и километры боли они наконец-то сумели встретиться.
– Идем со мной, – попросила Женька, когда стало возможно разомкнуть объятия, – идем.
И они пошли – счастливые, влюбленные, держащиеся за руки и не верящие своему счастью.
Дошли до дворцовой, спустились на набережную, и там Женя сделала то, о чем чаще всего вспоминала, о чем больше всего мечтала – обняла Марину сзади, укутывая в свою куртку, зарылась лицом в волосы на ее затылке, и снова, уже который раз, беззвучно прошептала: «люблю».
Они стояли так до самого заката, и не хотели уходить. А потом, когда солнце зашло и они, счастливые до головокружения, проводили его взглядами, пришла ночь, полная новых открытий и новых чудес.
Марина за руку привела Женьку в свой дом. И целовала ее в лифте, в коридоре, в прихожей, на ходу стаскивая одежду и не давая сделать ни вдоха. Утянула в спальню, и там они, наконец, соединились – обнаженные, горячие и пьяные от любви и друг от друга.
И была нежность. Так много нежности, что от нее перехватывало дыхание и кожа покрывалась мурашками. И была страсть – сильная, яростная, оставляющая царапины на теле и восторг в душе. И было так, как было раньше. И так, как не было до этого никогда. И содрогаясь в оргазме, Марина снова – как много лет назад – сжимала бедра и кричала: «Женька! Пожалуйста… Женькааа!»
И как много лет назад, засыпая, Женя чувствовала ее руку на своем лобке и рассыпавшиеся пряди волос на плече. Только на этот раз она не сомневалась, а знала точно.
Глава 8. Питер.
Как жаль, что тебя не застал летний ливень
В июльскую ночь на Балтийском заливе
Не видела ты волшебства этих линий…
– Дождь идет.
– Ну и пусть себе идет, лишь бы нам никуда идти не надо было.
– Ты же знаешь, что мне надо.
– Знаю. Но оставшиеся минуты дай мне притвориться, что это не так.
Марина зарылась носом в Женькины волосы и покрепче обняла горячее обнаженное тело. В приоткрытое окно веяло свежим мокрым воздухом, он врывался в комнату, совершал круг почета и таял на раскаленной от желания и счастья коже. Марина боялась пошелохнуться, ей все казалось, что все происходящее – начиная от вчерашней случайной встречи у Исаакия, и заканчивая сегодняшним, полным нежности, утром – всего лишь сон, морок, навеянный вечерним бокалом коньяка или чересчур обострившимися от невыполнимости мечтами.
Женькино тело под ее руками, Женькин шепот, полуобморочные крики – все это ни капли не убеждало в реальности происходящего, а лишь делало страх проснуться еще более осязаемым и сильным.
– Как думаешь, куда мы дели мое белье? – Лениво спросила Женька, чуть приподнимая голову с подушки, и Марине вдруг стало очень весело.
Господи, в этом была вся она, вся ее родная и любимая Женька, рыцарь в сияющих доспехах, который, конечно, ни в коем случае не может употребить в постели женщины пошлое и грубое слово «трусы». Какие трусы, что вы? Белье! Ну максимум «трусики».
– Что смешного я сказала?
Она повернулась лицом к Марине и прищурилась на нее усталыми от бессонной ночи глазами.
– Ничего, – Марина зарылась лицом в подушку, чтобы скрыть новые вспышки смеха, но тут же почувствовала, как Женькины пальцы самым бессовестным образом начинают щекотать ее спину, и ягодицы, и добираются до подмышек.
– Аааййй, – взвизгнула она, вырываясь и перекатываясь на кровати, – так нечестно!
– А смеяться надо мной честно?
Теперь они катались по постели обе – хохоча, пинаясь, каждая старалась оказаться сверху.
– Я смеялась не над тобой. – Заявила проигравшая Марина, оказавшись наконец внизу. – А просто так!
– Ну конечно, – не поверила Женька, – а то я тебя не знаю…
И осеклась. Взгляд ее вдруг стал из смешливого серьезным, а руки перестали удерживать Маринины.
– Ответь, – требовательно, и даже властно сказала она, – ты же не хотела искать Леку, да?
Марина вздрогнула. Кажется, пробуждение оказалось даже ближе, чем она боялась.
– Да.
Она пристально смотрела на Женькино лицо, ища в нем следы разочарования, или злости, или ненависти, и не находила. На нее смотрели взволнованные карие глаза, теплые, но в них совершенно ничего невозможно было прочитать.
– Почему ты просто мне не сказала?
И она вздрогнула снова. Втянула в себя воздух, и ответила:
– А разве ты бы мне поверила?
Она могла бы поклясться, что видела, как в Женькиных зрачках одним махом пролетает вся их прошлая жизнь. Олег, измены, и снова измены, и снова…
– Нет, – тихо сказала Женя, – не поверила бы.
Она слезла с Марины, и принялась ходить по комнате, собирая одежду. Марина с замершим сердцем провожала ее взглядом и молилась про себя: прошу тебя, господи. Только не конец. Пусть это не будет концом. Я умоляю тебя, заклинаю всем святым, что есть в этом мире, пусть это не будет концом.
Наконец Женька оделась, и, застегнув ремень на джинсах, присела на край кровати.
Марина замерла в ожидании.
– Я приглашаю тебя на свидание, – сквозь шум в ушах услышала она, и не поверила собственным ушам.
– Что?
– Я приглашаю тебя на свидание, – терпеливо повторила Женька и улыбнулась, – завтра. В семь. Согласна?
Слезы рывком кинулись из груди к глазам, и лишь неимоверным усилием удалось не дать им пролиться. Марина кивнула, боясь, что если скажет хоть слово – точно заплачет.
– Значит, встречаемся у фонтана перед Казанским в семь, – сказала Женька и, взяв Маринину ладонь в свои, коснулась ее губами.
На секунду Марине показалось, что она все видит, и все понимает.
А еще через секунду она ушла, и рыдания вырвались на свободу.
***Машину бросили на стоянке у аэропорта в Ростове. Всю дорогу – а ехать пришлось около двух часов – Инна молчала, а Лиза делала вид, что спит, отвернувшись к окну и прикрыв глаза. Ей было очень стыдно, до такой степени, что при одной мысли о том, что однажды им все же придется поговорить, щеки наливались краснотой, а губы – дрожью.
То, что делала сейчас Инна, было неожиданно и… Странно. Разбудила ни свет ни заря, велела собирать вещи, и тут же уехала за билетами. Вернувшись, быстро выпила кофе и тут же понесла сумки в машину. И все это молча, ничего не объясняя.
Несколько раз за время пути в Лизиной сумке пиликал телефон, но она боялась вынуть его и посмотреть. Только в аэропорту, украдкой, пока Инна отошла за кофе, вынула и посмотрела.
Пять смс. Все от от Ольги.
Лиза вздохнула, и удалила все пять.
– Идем, – сказала неожиданно появившаяся за спиной Инна, – кофе нужно выпить до контроля.
И они принялись пить кофе. Не глядя друг на друга, обжигаясь глотками, уставшие и растерянные.
Выстояли очередь, прошли досмотр, и, поднявшись по ступенькам на второй этаж, присели на кресла в зале ожидания. Лизе очень хотелось взять Инну за руку, но было страшно. Она никак не могла забыть, какими жестокими были эти руки прошедшей ночью, как больно и яростно они врывались в Лизин маленький мир и возвращали к реальности.
– Ты договорилась с Лешей? – Не выдержав молчания, решилась Лиза. – Даша побудет у него?
– Да.
Инна сидела, прикрыв глаза. Черты ее лица были острыми в эти минуты, и бледность покрывала их от лба до подбородка. И первый раз за все эти безумные месяцы Лиза вдруг подумала, как тяжело ей пришлось.
– Пассажиров рейса 148 – 12, Ростов-Москва, просьба пройти на посадку.
И тут случилось чудо. Инна встрепенулась, повернулась к Лизе и, улыбнувшись, взяла ее руку в свою.
– Идем.
И так ласково, так тепло это прозвучало, что Лиза чуть не расплакалась от нежности к этой волшебной, чудесной, доброй, и такой родной женщине.
Как ребенок, вцепившись в ладонь, она шла следом, стараясь заглянуть в глаза и прижаться поближе. А в самолете, пристегнувшись, уже ничего не боясь, положила голову ей на плечо и задышала в шею. Задышала, чувствуя носом осенний запах духов, свежесть кожи, и бесконечное тепло, исходящее от нее.
Полет прошел быстро – только взлетели, только разнесли завтрак и кофе, как уже металлический голос командира объявил о скорой посадке. И вот уже Питер – суетливый аэропорт, багаж, такси, и пролетающая мимо, врывающаяся в окна машины, осень.
Лиза смотрела во все глаза – особенно когда выехали на центральную улицу, полную старых домов, украшенных затейливой лепниной и статуями.
– Это Невский проспект, – сказала Инна, легонько сжимая Лизину ладонь, – на нем и наша гостиница. Я расскажу тебе про него, когда пойдем гулять.
И снова стало тепло, и расхотелось о чем-либо спрашивать, и телефон, настойчиво пиликающий в сумке, уже не вызывал желания посмотреть, что там.
Гостиница – маленькая, уютная, располагалась на углу Невского и Рубинштейна. Приятный администратор выдал им ключи, сообщил, что завтрак завтра с семи до десяти, и отнес чемодан в номер. Лиза застыла на пороге, с удивлением и разочарованием глядя на кровати. Две кровати. Отдельные.
– А чего ты хотела? – Ехидно прозвучало внутри. – После всего что ты сделала…
Она вздохнула и ничего не сказала. Принялась распаковывать вещи, развешивая их на вешалки в большом дубовом шкафу и косясь на Инну, которая достала из сумки карту, и, разложив ее на кровати, начала планировать маршрут.
– Пройдем по Невскому до Фонтанки, оттуда вдоль нее – до Мойки, дальше Марсово поле и по набережной к Эрмитажу…
Вдруг она замолчала. Лиза обернулась, глядя на нее, и удивилась – подумав о чем-то мгновение, Инна смяла карту в неаккуратный ком и весело посмотрела на Лизу:
– А впрочем, к черту! Куда захочется – туда и пойдем, верно?
И они пошли. До одури гуляли по Питеру, рассматривая старые дома, сворачивая в переулки и радуясь, когда удавалось случайно выйти к набережной. У коней Клодта вдруг не сговариваясь шагнули к пристани и сели на речной трамвайчик, кутаясь в пледы и вдыхая неповторимый речной воздух.
Вечером забрели в какой-то итальянский ресторан, голодные и уставшие, заказали тонну еды, и поглощали ее, улыбаясь и запивая вином.
И обе понимали, что надо, очень нужно поговорить, но так хотелось еще хотя бы ненадолго сохранить этот кусочек спокойствия, радости и, пожалуй, счастья.
Спали раздельно. Лиза долго лежала без сна, вслушиваясь в мерное дыхание Инны, и в душе ее зрело решение. Такое, от которого сердце сжималось в маленький кулачок и тарахтело как заведенное. Такое, от которого покрывались потом ладони и сжимали в бессилии подушку. Такое… Наверное, просто правильное.
И на третий день, когда они вышли из театра, и остановились перед ним, подняв головы вверх, Лиза взяла Инну за руки и, сжавшись в комок, заглянула ей в глаза.
Стояла молча, собираясь с духом, и никак не могла собраться.
– Инка, – наконец, выдавила она, – родная моя…
И заплакала, не в силах сдерживать рвущиеся наружу слезы. Смотрела на Инну, видела, как дрожат ее губы, как ходят туда-сюда напряженные скулы, как сужаются и расширяются зрачки.
– Я должна, – снова попыталась Лиза, и снова дрогнул голос, срываясь. Но она втянула в себя воздух и неимоверным усилием закончила. – Должна тебя отпустить.
Инна молчала. Ее грудь под плащом поднималась и опускалась вниз, а руки, которые крепко держала Лиза, стали вдруг очень холодными.
– Я очень… Очень. Но я чувствую, что должна.
И через мгновение оказалась в крепких объятиях – теплых, родных, и, наверное, последних. Они вжимались друг в друга, плача, и скрывая собственные слезы. Лиза гладила ладонью Иннину шею, и волосы, и плечи, и сердце ее разрывалось на миллион маленьких осколков.
Инна отстранилась через минуту. Последний раз ее голубые как небо глаза, полные слез, коснулись Лизиного взгляда. Последний раз ее теплые руки сжали ладони. И холодными как лед губами она последний раз коснулась мокрой Лизиной щеки.

0

54

– Я пойду, – сказала тихо и отчаянно.
Лиза кивнула, и, словно приросшая к земле, смотрела, как уходит, уходит не оглядываясь, уходит молча и быстро, самое важное и самое дорогое, что было в ее жизни. Перед ее глазами, за удаляющимся силуэтом, мелькали картинками кусочки тех дней и лет, что были у них на двоих. Свидания у солнечных часов – невинные, наполненные до краев любовью и горечью. Слияние рук, запретные ласки пальцев и ладоней. И Даша, Даша – маленький теплый комочек, а потом вдруг – ее первые слова, и первые шаги, и первые синяки и обиды. Сказки на ночь, теплые руки на плечах, безудержный секс в ванной – пока дочка спит, и не может услышать. Одно мороженое на троих в парке в выходной, рождественская ярмарка и новогодние подарки. И свечи, и вкусный ужин, и маленькие открытки друг другу, спрятанные в карманах одежды.
Лиза рыдала уже не останавливаясь. Инна давно скрылась в темноте, а она все стояла, обняв руками фонарный столб, и понимала, что первый раз за долгие годы никто не стоит за ее спиной, и на плечи ее больше не опустятся родные руки, и что дальше ей предстоит идти одной. Только одной.
Осколки мира вдруг застили взор.
Зачем мне мир, в котором все, что нужно.
Но нет тебя. Я отпустила. Вон.
Заслуженно. Заслуженно. Заслужно…
***Женьку закрутил водоворот дел. Два дня она носилась по городу, мысленно благославляя Серегу, одолжившему ей машину, и пытаясь успеть неуспеваемое.
Проще всего оказалось с квартирой – уже к вечеру первого дня она оформила договор на уютную двухкомнатную квартиру, всего в квартале от Яниного дома, и выходящую окнами на приморский парк. Читая «долгосрочный договор аренды», она улыбалась. Долгосрочный. Вот так-то.
Потом пришлось отстоять длинную очередь в налоговую, затем ехать на другой конец города в фирму, помогающую оформлять ООО, затем в банк, и снова в налоговую.
– Какого черта ты там задумала? – Каждый час звонила ей любопытная Яна, но она неизменно отвечала: «Вот сделаю – тогда и расскажу».
К пяти часам вечера второго дня Женька доехала до дома, еле передвигая ноги, приняла душ, сообщила, что завтра переезжает, и бросилась одеваться. Нечего и говорить, что Яна последовала за ней.
– Давай колись, – велела она, усевшись на диван, пока Женька искала в шкафу черные брюки и пиджак, – куда ты сейчас-то собираешься?
– На свидание, – промычала Женя, натягивая белую футболку и оглядываясь в поисках ремня.
– Ого! – Восхитилась Яна. – И с кем?
– Янка! Ты же как психолог точно должна знать, что не надо задавать вопросы, на которые не готова услышать ответ.
Женька улыбалась, но заметила, как посерьезнела разом подруга.
– Да ладно? – Протянула она с сомнением. – Ты что? Спятила?
– Яночка, – Женька бросила на стол флакон с духами и присела на диван, – поверь мне, я знаю, что делаю. Знаю и то, что никто из вас этого не одобрит. Но делаю все равно. Понимаешь?
– Понимаю, – зловеще прошептала Яна, – мир совершил очередной оборот, и история повторяется с небольшими отступлениями в сторону. Ты хоть понимаешь, что Серега тебя прибьет и будет прав?
– Понимаю, – в тон ей ответила Женя, – и все равно поступаю так, как считаю нужным.
Она снова улыбнулась и накинула на плечи пиджак.
– История не повторяется, Янка. Это новая история. И от меня зависит, какой она будет.
В переходе на Невском она купила цветы. Посмеялась про себя – взрослая тетка, а туда же, но удержаться не смогла. Почти бегом дошла до Казанского собора, нырнула в водоворот зелени и встала у фонтана, поглядывая на часы.
– Ты еще в кусты залезь, – прошептал в голове кто-то до ужаса ехидный, – как в юности, помнишь? Залезь и жди, чтоб первой не приходить, но и чтоб не опоздать при этом.
Марина появилась ровно в семь – подбежала, красивая, восхитительная, летящая. Поцеловала в щеку, обдавая нежным ароматом духов, и забрала из рук цветы.
– Знаешь, котенок, я уже много лет не ходила на свидания, – призналась она.
– Я тоже, – улыбнулась Женька, рассматривая ее с ног до головы, – ты чудесно выглядишь.
И это было действительно так. Марина, похоже, весь день готовилась к вечеру – настолько гладким и красивым выглядело ее синее платье, высокие сапоги, уложенные в замысловатую прическу волосы.
– Куда пойдем? – Спросила она, поводя легонько плечом.
– Не пойдем, а поедем! – Женька взяла ее под руку и повела к машине. – И не спрашивай, куда – если бы я хотела сказать, то назначила бы встречу прямо там, на месте.
Она с наслаждением завела мотор и поехала по Невскому к Дворцовой набережной. Ласкал зрение вечерний Питер, ласкал уши блюз из магнитолы, и – как много лет назад – ласкала колено нежная и мягкая Маринина ладонь.
Машину бросили напротив Исаакия, дальше пошли пешком – Женька закрывала Марине глаза и хохотала, слушая заявления о том, что таким образом та вряд ли дойдет до места, а если и дойдет, то точно переломает себе ноги.
Она привела ее в место, в котором давно хотела побывать – ресторан на палубе стоящего у причала корабля. И только дойдя до столика, богато украшенного цветами и свечами, убрала от глаз ладони.
– Женька, – ахнула Марина восхищенно, – это же…
– Если уж ходить на свидания, то по всем правилам, – улыбнулась Женя и подвинула стул.
Официант разлил шампанское, и вспенилось оно, запузырилось в бокалах, отдаваясь в виски кусочками маленького счастья. И был удивительный вечер, и тихий блюз, и легкие блюда, и оглушающий сознание запах воды и нежности.
– Ты удивительная, – прошептала Марина, заглядывая в Женькины глаза и кончиками пальцев рисуя узоры на тыльной стороне ее ладони, – я все еще не могу поверить, что все это правда.
– Почему? – Улыбнулась Женя, и увидела, как стало вдруг серьезным Маринино лицо, как быстро промелькнула по нему тень.
– Я просто не понимаю, почему ты здесь, а не там.
Женя вздохнула.
– Не там – это не с Леной? – Скорее сказала, чем спросила она. И тут же ответила. – Потому что как бы мы ни любили друг друга, для жизни вместе одной любви оказалось недостаточно.
В глазах Марины прозвенел новый вопрос, но она не успела его задать.
– Да, я все еще люблю ее. И похоже, что это никогда не пройдет. Но для того чтобы быть вместе, надо верить, что это возможно. А с ней… Я не верю. Больше не верю.
– А со мной? – Выдохнула Марина.
– А с тобой я хочу попытаться. За те месяцы, что мы провели вместе, я поняла, что совсем не знала тебя раньше. Помнишь? «Ты выдумал меня, такой на свете нет». Да, я выдумала тебя и полюбила то, что придумала. Но кроме этого было что-то еще, что-то едва уловимое, что осталось до сих пор и никогда не переставало быть. Может быть, это и есть любовь. А может быть, я снова что-то себе придумываю. Но то, что я чувствую, когда ты рядом, стоит того, чтобы попытаться.
– И ты не боишься? – Покачала головой Марина.
– Я устала бояться, – Усмехнулась Женька. – Может быть, ты снова сделаешь мне больно. А может, я тебе. А может, мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день. Я не знаю этого, и никто не даст мне гарантий.
Она встала, прислушиваясь, и протянула ладонь.
– Я приглашаю тебя на танец.
Так легко уступить Напору дня, Когда угар безумного мира Не касается нас.
В этот волшебный миг Я словно открытая книга: Этому неутомимому воину достаточно Просто быть с тобой.
Они словно танцевали втроем – где-то рядом, едва слышно, разливался голос вечного и тягучего Элтона Джона. Марина запустила руки под Женькин пиджак, и сомкнула их на талии, прижимаясь ближе и ближе.
Ты чувствуешь мою любовь сегодня?
Это то, чем мы живем сейчас.
Этому очарованному страннику достаточно того,
Что мы смогли зайти так далеко.
Ты чувствуешь мою любовь сегодня?
Она сладко спит рядышком.
И королю, и бродяге только это и нужно,
Чтобы верить в возможность счастья.
Они шептали друг другу что-то в приоткрытые губы, они не открывали глаз, боясь, что с приходом света растает сказка. В эти секунды они верили обе.
Для каждого наступит свой час,
Если только он поймет,
Что этот вечно меняющийся калейдоскоп
Играет нами по очереди.
Вольная жизнь
Обретает свой ритм и смысл,
Когда сердце этого подлунного бродяги
Бьется с твоим в унисон.
– Ты чувствуешь мою любовь сегодня? – Одними губами спросила Женька.
– Ты чувствуешь мою любовь сегодня? – Одними губами откликнулась Марина.
Они смотрели друг на друга, близко-близко, рядом-рядом, и, уносясь вдаль, вместе с музыкой, шептали вместе, чуть слышно, только одно, но самое главное, слово.
Да.
Глава 9. Были-не были.
Лека сидела, стиснув зубы и сжав ладони в кулаки. Рука Антуана крепко держала ее за бедро, впиваясь до синяков.
– Терпи, – весело сказал он, на секунду поднимая глаза, – по шраму всегда больнее.
И продолжил работу.
Под маленькой иглой машинки расцветал на бедре затейливый яркий узор, переплетение линий и ничего не означающих символов. Обсуждая с Антуаном будущий рисунок, Лека твердо решила: эта татуировка не будет значить ничего. Но она все равно значила.
Значила, что болезнь закончилась, оставив за собой только шрам и несколько царапин. Что теперь ей можно снова кататься, что в океане ее ждут волны, а за дверями салона – Ди. А еще это значило, что пришло время подумать о новом фильме.
Это решение нелегко ей далось, но неожиданная поддержка Дианы и друзей сделала свое дело, и она решилась.
Сжав зубы, Лека вспомнила тот тихий вечер, когда Ди впервые привезла их всех к ней домой.
Они сидели на пуфиках и пили пиво – все до единого, и Тони, и Рита, и Светка. И даже Родик покуривал маленькую самокрутку, свесившись с балкона.
– Привет, – сказала Лека, усаживаясь рядом и поеживаясь от внимательных взглядов. Выглядела она тогда еще не ахти – места, которые уже не были забинтованы, отсвечивали синяками всех форм и размеров.
– Ленка-беспределка, – прокомментировала Рита, – зачем ты так себя поранила?
– Это не она, это океан в тесном содружестве с асфальтом, – заявил Тони, – одного не пойму: нафиг было садиться на байк в таком состоянии?
– Если боженька ума не дал, то об инстинкте самосохранения тем более и речи не было, – внесла свою лепту Света, – слава богу хоть ума хватило до школы доехать.
Они говорили, и говорили, и говорили, пряча смущение и растерянность, а Лека улыбалась, глядя на них и с гордостью посматривала на Диану: вот, мол, смотри! Видишь? Им стыдно. Им стыдно, а это значит, что несмотря ни на что, у меня все еще есть друзья!
А потом было много смеха – Ди в лицах изображала, как окровавленная Лека вползала на порог школы, извиваясь в стонах. И много радости, когда напряжение спало и стало возможным болтать как раньше – не задумываясь, что говорить и как это будет услышано. И много-много идей о новом фильме, о собственной киностудии, и даже о многочисленных премиях Оскар, которые, конечно же, когда-нибудь тоже станут реальностью.
Разъехались друзья уже в сумерках – махали руками, обнимались, и обещали обязательно приехать завтра. А Диана неожиданно осталась.
Лека глазам своим не поверила, когда она вместо того чтобы сесть на байк, завела его под навес и пристегнула шлем к ручкам руля. А затем вошла в дом, и улеглась животом на пуфик, внизу, в гостиной. Лека осторожно подошла и присела рядом.
– Вот видишь, – глухо сказала Диана снизу, – все было не так уж страшно.
– Благодаря тебе.
Она медленно положила руку на Дианину спину и погладила между лопатками. Диана полежала секунду, но вдруг вывернулась, и села на колени, близко-близко и в то же время до ужаса далеко.
– Я много думала о наших отношениях, – начала она, и Лека поежилась. Конечно, это не укрылось от внимательного Дианиного взгляда, – чего ты?
– На моей памяти такое начало еще ни разу не принесло ничего хорошего, – мрачно ответила Лека, – если хочешь меня бросить – так и скажи, без долгих предисловий.
– Нет, – покачала головой Диана, – я совсем не хочу тебя бросать. Но и как быть с тобой я не знаю тоже.
– А как со мной быть? – Пожала плечами Лека. – Я обещала тебе верность, и собираюсь сдержать обещание.
Диана запустила ладонь в свои волосы и растрепала их на макушке. Для Леки она была сейчас притягательной более чем когда-либо, но страх, страх сделать что-то лишнее, не давал пошевелить и пальцем.
– Дело не в обещании, Лек. Дело в том, что тебе постоянно нужен какой-то надрыв, полет, безумие. Спокойная жизнь не для тебя. Подожди, – махнула она рукой на открывшую рот Леку, – я договорю. Но даже черт бы с ним, с надрывом. Проблема скорее в том, что ты не можешь сейчас дать мне никаких гарантий, что не уйдешь.
– А ты можешь? – Взволнованно вспылила Лека. – Откуда тебе знать, что завтра ты не встретишь кого-то, кто западет тебе в душу сильнее чем я? В кого ты влюбишься, с кем захочешь быть рядом?
– Ниоткуда, – Дианин взгляд схлестнулся с Лекиным в молчаливой дуэли, – но прямо сейчас я всей душой верю, что ты – это навсегда. Что мои чувства к тебе не пройдут, а станут только крепче. И что ничто этого не изменит. А ты? Веришь ли ты в это сейчас?
Лека отвернулась, пряча взгляд. Чертята в ее синих глазах погрустнели, повесили головы и зачесали затылки. Она знала правду. Знала всегда, а сейчас эта правда оказалась облечена в слова.
И еще не прозвучало это «нет», еще не было сказано вслух ничего, а Диана уже все поняла.
– Вот видишь, – вздохнув, сказала она, – вот тебе и реальность.
Она встала на ноги, с тем, чтобы уйти, но Лека в порыве схватила ее за руку и притянула к себе, обнимая за плечи и заглядывая в глаза взволнованным донельзя взглядом:
– Я не хочу такую реальность, – выдохнула она, – я хочу, чтобы было иначе, правда, очень хочу!
Дианины руки легли на ее щеки, а губы скривились в подобие улыбки.
– Я тоже хочу, чтобы было по-другому, Лека. Но не в наших силах менять то, что есть. Ты влюблена в меня, или была влюблена – черт тебя знает уже с твоим переменчивым настроением… Но мне этого мало. Слышишь? Мне мало того, что ты можешь мне дать. Мне просто нужно больше.
Ее губы обожгли Леку поцелуем, и вдруг она стала стремительно отдаляться – у Леки даже голова закружилась от этой стремительности. Она хотела, видит бог, очень хотела ее остановить, но не знала, как.
И Диана ушла. Ушла, оставив за собой запах молодости и категоричности, свежести и легкости океанского бриза. Ушла, оставив Леку совсем одну.
– Да что же это такое? – В сердцах крикнула Лека, когда дверь захлопнулась и только крик гекона остался ее спутником в эту одинокую ночь. – Ну что я опять сделала не так?
В сердцах она пинала пуфики, разбрасывала их по комнате, била ногами.
– Я предложила много, максимум того, что вообще могла дать! А этого опять мало! Что, мать вашу, вы все от меня хотите? Чтобы я стала другой какой-то, которая будет вас устраивать? Но я уже не стану другой! И что мне делать? Всю жизнь оставшуюся провести одной?
Кипя от злости, она подскочила к стене и изо всех сил ударила кулаком. И завыла, целуя ушибленные пальцы.
– Фиг тебе! – Завопила она в потолок. – Поняла? Фиг тебе! Я не откажусь так просто, и не подниму лапки. Один раз я тебя уже завоевала, завоюю и еще раз, и триста раз – пока ты будешь мне нужна. А ты мне очень нужна! Потому что ты отличаешься от всех, потому что есть в тебе такая сила и своеволие, за которые я душу продам, не пожалею. Мне нужна твоя нежность, твоя дружба, твоя поддержка. С тобой я МОГУ быть. И буду. Увидишь.
И Диана увидела. Всего через несколько дней Лека появилась в школе – в шортах и лайкре, с доской подмышкой.
– Светик-семицветик, – улыбнулась она, усаживаясь на стойку, – скажи, а учат ли у вас в школе старых больных теток делать прыжки на шортборде?
Света засмеялась, нагибаясь навстречу Леке.
– Рита-Маргарита, – хихикнула она, – как-то ты необычно сегодня выглядишь.
– Светик-пистолетик, – Лека с загадочным видом зашептала Свете на ухо, – дело в том, что какие-то привычки передаются в наше время не только половым путем, но и воздушно-капельным.
И подмигнула ошарашенно смотрящей на все это Диане.
– Ну так как? – Спросила уже серьезно. – Учат?
Света растерянно пожала плечами и вопросительно глянула в сторону.
– Лек, – Диана кинулась на выручку. – Ты чего сюда пришла, а?
– Ди, – Лека развернулась на стойке и поджала ноги по-турецки, – я пришла продолжить занятия, а то в последнее время прогресс мой несколько замедлился. Ну так как? Будет тут меня кто-нибудь учить, или нет?
– Ты хорошо знаешь, что трюкам учат на индивидуальных занятиях, – вскипела Диана, – а их сейчас веду только я!
– Вот и славно, – невозмутимо ответила Лека, – когда начнем?
Она кайфовала про себя, глядя на пышущую гневом Диану, на ее горящие синевой глаза и сжатые губы. От любви до ненависти, говорите? А как насчет наоборот?
– Уверена, что тебе это будет не по карману, – заявила Диана, – сто долларов в час немаленькая сумма.
– Не волнуйся, – ухмыльнулась Лека, – я устроилась на работу, так что деньги есть. Так когда начнем?
От ее взгляда не укрылось, как переглянулись Диана и Света.
– Давай я тебя запишу, – сдаваясь, сказала последняя, и Лека поняла, что победила.
Они начали заниматься в тот же день, перед самым закатом. Встретились на набережной и присели на доски.
– С чего начнем? – Лека просто лучилась довольством, чего нельзя было сказать о Диане.
– Начнем с того, что ты объяснишь мне, зачем это делаешь, – просто и спокойно сказала она.
Лека повернулась и посмотрела ей в глаза. Она вдруг стала очень серьезной.
– Затем, что ты мне нужна, – коротко сказала, – любой ценой.
Диана долго молчала, переваривая услышанное, а потом встала на ноги и невозмутимо начала урок.
Весь час она была сама невозмутимость – скользила на доске по волнам, показывала, объяснялась и поправляла ошибки. Избегала прикосновений, стараясь все объяснить словами. Демонстрировала личным примером, и даже когда у Леки получалось – реагировала сухо и отстраненно.
А закончив урок, выплыла на берег, вежливо попрощалась и пошла к школе, держа доску подмышкой.
– Ничего, – посмотрела ей вслед Лека, – это только начало, милая. Только начало.
***Лиза возвращалась в Таганрог одна – Инна улетела еще вчера – вернувшись в гостиницу, она не нашла ни ее саму, ни ее вещей. Только обратный билет на самолет сиротливо лежал на подушке, поблескивая зеленью полосок.
Она проплакала всю ночь – лежа на Инниной кровати, и вдыхая остатки ее запаха с постельного белья. Какая-то часть ее не могла поверить, что все кончено, а другая с упорством смертника твердила: «Ты отпустила ее. Отпустила сама».
Утром Лиза отправилась в аэропорт и, поменяв билет, улетела домой. Невыносимо было оставаться одной в этом городе. И, хорошо понимая, что в Таганроге едва ли будет лучше, она все же спешила вернуться. Ни на что не надеясь, и в то же время надеясь на многое.
У подъезда ее ждал сюрприз – на лавочке под навесом сидела Ольга, куря одну сигарету за другой и заметно нервничая. Она поднялась Лизе навстречу, и от этого движения Лиза отпрянула, шагнула назад. Ей вдруг захотелось убежать, спрятаться, скрыться очень и очень далеко.
– Не убегай, – мягко попросила Ольга, – я ничего тебе не сделаю, клянусь. Я хочу поговорить.
Дрожь покрыла все тело пеленой. Лизу затрясло, она тяжело задышала, но все же придержала дверь подъезда, давая Ольге пройти.
– Что ж, рано или поздно это все равно придется сделать, – подумала она, – пусть это будет сейчас.
Войдя в квартиру, она инстинктивно кинула взгляд на кровать, и душа рванулась от страха куда-то вглубь, а перед глазами мелькнули картинки: ремень на шее, ехидная улыбка, и руки, руки, чертовы руки…
Закрыв глаза, Лиза рванулась на кухню, рывком включила чайник и упала за стол. Она тяжело дышала, не замечая, как Ольга прошла следом и села напротив.
– Мне очень жаль, – сказала она, пытаясь поймать Лизин взгляд, – я… Не хотела.
Лиза сделала глубокий вдох и подняла глаза. Как в объектив фотокамеры, увидела она бледное лицо, растрепанные немного волосы и сжатые в узкую полоску губы. Господи, как я могла? Как я могла ее любить? Кого там можно было любить, господи?
– Зачем ты это сделала? – Выдавила из себя Лиза. – Ответь мне честно. Зачем?
Ольга разжала губы и потянулась за сигаретами. Сунула руку в сумку, порылась, и вдруг резко высыпала все содержимое сумки на стол, дрожащими пальцами вынимая из кучи пачку и зажигалку. Закурила, с силой втягивая в себя дым, и заговорила:
– Я скажу, только выслушай, потому что это будет нелегко. Я начала влюбляться, и испугалась этого. Иногда мне казалось, что в тебя. Иногда – что в нее. Иногда что в вас обеих. Это было ужасно, мою голову разрывало на мелкие осколки, потому что так не должно было быть, я этого не хотела и не планировала! Мне не нужны были привязанности, максимум – легкий секс, а легкого как раз и не получалось! Не знаю, кому я мстила в эту ночь, но это была не я, Лиза! Я не такая, клянусь тебе, совсем не такая!
– Ты даже… Ты даже не поцеловала меня, – сквозь слезы прошептала Лиза, – и мыла руки, как будто я грязная, как будто ко мне неприятно… Неприятно…
Ольга застонала сквозь сжатые зубы и одной затяжкой докурила сигарету.
– Мне жаль, – выкрикнула она, – если бы ты знала, как мне жаль!
И Лиза поверила. Она молча смотрела в стол, и понимала – да, это правда. Ей действительно жаль. Жаль настолько, что все эти дни она не знала, куда себя деть, и даже караулить ее приехала под подъезд – сидела тут целый день и курила одну за другой.
Но это ровным счетом ничего не меняло.
– Мы с Инной расстались, – сказала Лиза, сглатывая слезы и слушая, как закипает рядом чайник.
Ольга вспыхнула глазами ей навстречу и тут же погасла, услышав:
– Но не потому что я хочу быть с тобой. Я не хочу. Я совершила огромную ошибку, я причинила много боли той, кого люблю больше жизни. И после этого я просто не имею права быть с ней вместе.
Ольга открыла рот, чтобы что-то сказать, но Лиза не дала. Откинула со лба ставшую вдруг мокрой прядь волос, и продолжила:
– Единственное, чего я сейчас хочу – спрятаться куда-нибудь далеко-далеко, и плакать там потихоньку, чтобы никто не видел, и даже не думал утешать. Потому что в том, что случилось, виновата только я, и больше никто.
Она встала и выключила закипевший чайник. Повернулась к Ольге.
– Ты пришла сюда за прощением? Забирай. Забирай его с собой и уходи. Потому что кроме прощения мне тебе дать больше нечего.
Отвернувшись, Лиза достала с полки чашку и принялась заваривать чай. Через несколько секунд до нее донесся звук захлопнувшейся двери.
Глава 10. Не отрекайся.
Машина въехала через арку во двор и остановилась у подъезда. Женькины глаза отметили, как сильно здесь все изменилось за прошедшие годы. В прошлый раз, когда Марина привела ее к себе, обращать на это внимание было некогда, да и не хотелось, а вот теперь обратила.
– В этом подъезде столько всего случилось, – улыбнулась Женя задумчиво, – даже страшно подумать.
Здесь она сидела на ступеньках, зная, что всего в нескольких метрах, за дверью, Марина спит с Олегом. Здесь она провела ночь после того, как просмотрела эти ужасные видео и узнала правду. Здесь выбрасывала вещи в мусоропровод и разбивала кулаки в кровь, когда Марина переспала с Шуриком. Все было здесь, и все было так давно.
– Не подъезд, а прямо средоточение вселенского зла, – грустно сказала Марина, и Женька поняла, что и она думала сейчас о том же.
Она опустила стекло и закурила.
– Мариш, расскажи мне о том, как ты жила эти годы, – попросила вдруг.
Марина вся съежилась на сиденье, и тоже полезла в сумку за сигаретами.
– Ты уверена, что хочешь знать?
– Да.
Она не просто хотела, она должна, должна была узнать, восполнить эту брешь между ними, наполнить ее событиями и чувствами. И Марина послушно стала рассказывать.
– С Шуриком мы жили не долго. После того, как Лека уехала, я выгнала его к чертовой матери. Он пытался вернуться, и не единожды, но я не хотела. Впала в депрессию, бросила работу, сидела дома и думала, думала, думала.
Она стряхнула пепел и посмотрела на Женьку.
– Все никак понять не могла, по кому я скучаю – по тебе ли, по ней, или по обеим сразу. Я же правду тебе сказала тогда – вы с ней очень похожи. Две стороны одной и той же медали. Только ты лечишь, а она убивает. Ты любишь, а она владеет. И потихоньку я начала понимать, что любила в ней тебя. Связь с тобой, связь с тем, кем ты для меня была.
Марина сделала еще затяжку и отвернулась. Женька видела, как она дрожит, как трясутся ее ладони.
– Я всегда была дерьмом, Женька, – с горечью продолжила она, – и зная это про себя, смирилась и даже кайфовала от этого, не замечая, как тяжелее с каждым годом становится убеждать себя в том, что это нормально. Ты первая увидела во мне что-то иное. Тебе нужно было не мое тело, а моя душа. Я – целиком. Все остальные хотели тело.
Она помедлила секунду, и сказала, решившись:
– Они были и после Леки, Жень. Мужчины, женщины… Я смеялась про себя, говоря, что вы с Лекой расширили мой диапазон половых партнеров, а сама каждый день медленно умирала. Ты показала мне тогда совсем иную жизнь, иные отношения. И я, напуганная, решила, что мне это не нужно. Понимаешь? Поверить в то, что это возможно, значило бы тогда обречь себя на громадный риск лишиться всего этого.
– А потом?
– А потом все закончилось. Не вдруг, и не в один день, это длилось месяцы, но в итоге этих месяцев настал день, когда я поняла, что уже второй вечер сижу дома, одна, и не хочу никуда идти, не хочу никому звонить, и вообще ничего не хочу.
Она выбросила сигарету за окно и тут же прикурила новую.
– С тех пор у меня никого не было. По началу я пыталась завести себе нормальные отношения, но не выходило – в конце первого свидания люди сразу тащили меня в койку, а как раз койка мне и не нужна была. И, знаешь, тогда я вдруг вспомнила о тебе. О том, что ты кричала мне, когда нашла те видеозаписи. Помнишь?
Женька помнила. Ее затошнило при мысли о том, что она видела тогда.
– Ты кричала, что они просто меня используют, что они даже имени моего не знают, что я для них – всего лишь тело. Тогда мне казалось, что это нормально. Теперь я поняла, что больше так не хочу.
– И тогда ты решила найти меня?
– Нет, – Марина криво усмехнулась, – тогда я задумалась о том, как же мне жить дальше. И поняла, что я не знаю. Вся моя прошлая жизнь оказалась разрушена, а новую я построить еще не успела. У меня не было друзей, никогда не было. Отношения с родителями оказались испорченными. И вдруг стало ясно, что никому я в этом мире не нужна, кроме всей этой толпы посягающих на мое тело.
Она замолчала, и Женя протянула руку и коснулась ее ладони. Их пальцы сплелись.
– Это было страшно и тяжело, – продолжила Марина, – но я старалась. Нашла нормальную работу, стала общаться с людьми, регулярно звонить родителям. А потом нашла вот это.
Свободной рукой она залезла в сумку и вытащила оттуда фотографию. Маленький кусочек картона, на котором поместились всего два лица – ее и Женькино. Улыбающиеся, счастливые, любящие.
– Помнишь? Это мы ездили с тобой в Петергоф, а потом я обрезала эту фотографию, чтобы она поместилась в кошелек. И увидев тебя на ней, а потом себя, я поняла – не прощу себе, если не попытаюсь. Всю жизнь буду жалеть. И попыталась.
Она убрала фото, и, перегнувшись через Женьку, отодвинула ее кресло назад. А затем изящным и легким движением вдруг оказалась у нее на коленях. Она сидела, положив ладони на Женькины плечи, и молча обводила взглядом ее лицо. Внимательно, медленно, прежде чем наклонить голову и коснуться губ легким поцелуем.
– Люби меня, – прошептала она, – прошу…
Женька выгнулась под ее руками, прижала крепче и поцеловала так, как мечтала поцеловать весь вечер – сильно, крепко, врываясь языком и покусывая губы. Ладонями она забралась под Маринино платье и погладила – от бедер до подмышек, от спины до ягодиц.
– Девочка моя, – шептала она между поцелуями, – моя девочка…
И ахнул гром, и на ветровое стекло обрушились потоки осеннего питерского дождя, и за пеленой его скрылись сплетенные в тесных объятиях фигуры.
– Не могу, не могу, – шептала Марина искусанными губами, – пожалуйста…
Она взяла Женькину ладонь в свою и опустила вниз. Волосы ее, растрепавшись, рассыпались по плечам, упали прядями на лоб, а глаза горели тем особенным светом, которого Женька никогда не видела раньше.
Маришка, любимая моя девочка. Рука, опущенная между твоих ног, не находит никакого белья – только жар, раскаленный, любовный, сладкий. И ты опускаешься на мои пальцы, медленно, до остервенения медленно, вращая бедрами и не отпуская моего взгляда ни на мгновение.
– Смотри на меня, – выдохнула Марина, сверкнув глазами, – я хочу, чтобы ты трахала меня медленно, очень медленно. Я хочу видеть каждую секунду, как ты это делаешь. Как ты меня любишь.
Они стали единым целым, и огонь растекался по венам одной, перетекая в другую. Женька держала Марину за талию, помогая ей подниматься и опускаться снова, и смотрела, смотрела, сливаясь в одно, безумное, кричащее от наслаждения, дрожащее тело.
Ей казалось, что прямо сейчас достаточно было бы и взгляда – они могли бы просто смотреть, и одним этим возноситься высоко-высоко, и снова пылать, сплетаясь в объятиях.
Губы Марины, приоткрытые, сухие, через которые было видно кончик языка, стали сосредоточением всех желаний в мире, всех чаяний. Раз за разом шептали они:
– Я твоя… Я только твоя… Я хочу принадлежать тебе целиком и полностью, всем телом и душой, каждой клеточкой моей и каждой мыслью.
– Я больше не могу, – откликалась в ответ Женька, – пожалуйста…
– Нет, – губы Марины изгибались, а бедра двигались еще медленнее, – каждую капельку, каждое мгновение хочу чувствовать тебя в себе. Скажи мне мое имя.
– Марина, – едва сдерживаясь, выдыхала Женя.
– Скажи еще.
– Марина. Любимая моя. Марина.
Женька почти кричала, сжав зубами губы, и неимоверным усилием заставляя себя не шевелиться. Она знала – одно движение, одно быстрое движение, сильное и страстное, и они обе забьются в судорогах наслаждения, сливаясь еще сильнее, еще крепче.
Ее тело горело огнем, даже через брюки она ощущала жар обнаженных Марининых бедер, даже через футболку – твердость ее сосков и мягкость груди. Но она не смела, не могла отвести взгляда, чтобы увидеть это, увидеть своими глазами.
– Я тону в тебе, – прошептала Марина, опускаясь снова, – тону в тебе, любовь моя…
И содрогнулся мир, а вместе с ним – все вокруг, и внутри, от пяток к сердцу, от ягодиц к глазам, и не стало больше отдельных взглядов, отдельных тел, отдельных людей – а только одна, бесконечная, всепоглощающая и разрывающая на кусочки любовь.
Любовь залила их потоком, подхватила ветром, и сделала возможным все на свете, и даже вне света все стало возможным тоже.
Сквозь новый поцелуй Женя опустила кресло назад, и, перелезая на заднее сиденье, потянула за собой Марину. Она рывком содрала с себя футболку, а следом за ней – Маринино платье. И прижала к себе ее тело, горячее, влажное, пахнущее сексом и страстью.
Марина изгибалась в ее руках, сжимала бедра, шептала что-то полуобморочно, тихо. Ее грудь под Женькиными губами наливалась тяжестью, а живот втягивался для того, чтобы через мгновение выгнуться навстречу.
Она вырвалась вдруг, и встала на колени, спиной к Женьке, и, оборачиваясь, одними глазами попросила:
– Возьми меня. Возьми, как ты одна умеешь, забирая себе всю меня, до остатка, до капельки.
И Женя обняла ее сзади, прижалась к мокрой спине, и, целуя шею, наконец выпустила свои желания на свободу. Она брала ее сильно, яростно, вминая в спинку сиденья, и не давая вырваться. Шептала на ухо: «Моя», и брала снова. Впивалась зубами в плечо, и снова, снова, снова.
Они двигались в такт шуму дождя, ударяющегося о крышу машины. Марина тянула руку назад, и запускала ладонь в Женькины волосы. Прижималась, отзывчиво, страстно, выгибалась навстречу.
И когда до конца оставалось совсем немножко, когда сил сдерживаться уже не осталось вовсе, Женька повалила Марину вниз, развернула лицом к себе и, наклонившись, поцеловала туда, где все еще оставались ее пальцы.
Ее язык поймал каждую судорогу оргазма, каждый вопль, каждое движение. И погладил, успокаивая.
Марина схватила Женьку за щеки и потянула к себе. Обняла, охватывая ногами, руками, прижалась крепко и поцеловала – уже нежно, ласково, касаясь языком искусанных губ.
– Что это было, Женька? – Спросила она хрипло и испуганно. – Так сильно…
– Это любовь, Маришка. Наша с тобой любовь.
Она поцеловала ее щеки, мокрый лоб, и снова губы. И затихла в объятиях, уставшая и спокойная.
– У тебя на губах мой запах, – шепнула Марина ей на ухо.
– У тебя теперь тоже.
Они лежали так долго-долго, молчали и прислушивались к дыханию друг друга. Марина пошевелилась первая.
– Котенок, – сказала она, улыбаясь, – не то чтобы я этого хотела, но тебе придется слезть с меня, иначе я рискую остаться без ног и рук.
Они засмеялись синхронно, и Женька принялась искать футболку.
– Поднимешься? – Спросила Марина, натягивая платье на бедра. – Если я не ошибаюсь, а мне бы очень не хотелось ошибаться, в душ нужно не только мне.
Женька подняла назад сиденья, и перелезла вперед. Ей очень хотелось курить.
– Я бы с радостью, – сказала она, поднося зажигалку Марине, – но нужно ехать к Леке, а если я поднимусь – кое-кто вряд ли меня отпустит.
– Намекаешь, что я могу тобой воспользоваться? – Возмущенно воскликнула Марина, в глазах которой Женька рассмотрела целую тонну смешинок.
– Именно, – кивнула она, и неосторожно задержала взгляд.
Ее словно током пронзило, а руки сами собой потянулись вперед.
– А ну брысь, – скомандовала она, – а то я за себя не отвечаю.
– Когда мы увидимся? – Марина выбросила сигарету в приоткрытое окно и взяла Женю обеими руками за щеки. – Скажи, что скоро!
– Очень скоро, Мариш, – улыбнулась Женька, – обещаю.
Они слились в поцелуе, полном любви, нежности и предвкушения. Женька едва смогла оторваться.
– Иди, – простонала она, – я же не железная в конце концов.
– Пока, котенок, – довольная Марина выбралась из машины, на ходу не забыв продемонстрировать всю красоту своих стройных ног. А, выбравшись, нагнулась, и сказала уже серьезно:
– Люблю.
И убежала, захлопнув за собой дверь.
Женька закурила еще одну сигарету и завела мотор. Один бог знает, какая сила воли потребовалась ей, чтобы не рвануть сейчас следом за той, кто уходил, унося с собой кусочек ее сердца.
***– Что за херня? – Возмутилась Леля, глядя на Инну через окуляр Дашиного калейдоскопа. – Что значит «она меня отпустила»?
Инна застонала, закрыв голову руками. Она уже битый час пыталась заставить подругу уйти, но ничего не выходило. Леля приехала рано утром, и то пила чай, то заказывала пиццу, а между этим требовала объяснений, которых у Инны не было.
– И ты как овца развернулась и пошла? – Этот вопрос она за сегодня задавала уже трижды.
– Лель, – жалобно попросила лежащая на диване Инна, – иди отсюда, а? У меня очень болит голова и я не хочу разговаривать.
– А я хочу! – Калейдоскоп полетел на пол, а Леля принялась ходить по комнате, волоча по паласу обшлаги своих длинных цветастых штанов. – То есть твоя начальница все-таки трахнула твою бабу… Тьфу, то есть женщину, – поправилась она, поймав брошенную Инной подушку. – Потом она впала в кому, ты ее из этой комы вывела, надавала по щам, увезла в Питер, а потом она тебя… Отпустила? Так, что ли?
– Так, – сказала Инна, решив не обращать внимания на Лелины эпитеты. – И что?
– Да то, что это чушь какая-то! – Возмутилась Леля. – Так. Давай приводи себя в божеский вид, я звоню Кристине.
– Зачем? – Вскинулась на подушке Инна.
– Затем, что меня затрахали эти ваши непонятности, – отрезала Леля, – херней какой-то занимаетесь, а потом ты страдаешь. Соберем бабсовет и подумаем, что делать дальше.
Проигнорировав Иннино «не надо», Леля удалилась на кухню. Но не успела она вернуться, как во входную дверь позвонили.
– Лежи, я открою! – Скомандовала Леля, а Инна подумала, что скорость Кристины в этот раз превзошла сама себя. Но это оказалась не Кристина.
После удивленного вздоха, донесшегося из прихожей, в комнату вошла… Ольга.
– Вот и славно, – радостно заявила Леля, – практически все участники в сборе.
– Привет, – Ольга смотрела только на Инну, – мы можем поговорить?
– Конечно, можете! – Ответила Леля. – Вот все вместе и поговорим.
Инна отвернулась и зарылась носом в подушку.
– У вас собрание? – Услышала она холодный Ольгин голос. – Тогда я зайду позже.
– Ну уж нет.
Инна услышала странные звуки и, подняв голову, увидела, как Леля с гордым видом прячет ключ от квартиры куда-то в недра своих широких штанов и торжествующе улыбается.
– Слабо залезть ко мне в трусы? – Спросила она ошарашенную Ольгу. – Инка рассказывала, что ты с ней такой фокус однажды проделала, так что спасибо за науку.
– Инна… – беспомощно начала Ольга, и, осекшись, вдруг что-то решила для себя и удобно устроилась в кресле. – Ну хорошо. Если ты хочешь цирк – пусть будет цирк.
А Инне было все равно. Она лежала и понимала, что сил у нее больше нет совсем. Их не было даже на то, чтобы прекратить этот балаган и выгнать всех из дома.
– Позвони Леше, – только и сказала она, – я хочу чтобы он приехал.
Но раньше приехала Кристина. Она совсем не удивилась, увидев Ольгу, и Инна поняла, что Леля по телефону ей все рассказала.
– Ну? – Спросила Кристина, сворачивая самокрутку и залезая на подоконник с ногами. – По какому поводу банкет?
– Оля трахнула Лизу, Лиза очень расстроилась, Инка надавала ей по щам, увезла в Питер, а там Лиза ей заявила, что хочет ее отпустить, – оттарабанила Леля, – теперь Инка страдает, а мне это надоело. Конец истории, прошу высказываться.
– По чему ты ей надавала? – Раздался вдруг в тишине пораженный Ольгин голос. – По… Щам?
Первой начала смеяться Кристина. Она хохотала, завалившись на подоконник и забыв про сигарету. Потом Инна. И через секунду смеялись уже все.
– Леля… – Сквозь хохот простонала Инна. – Ты неподражаема. Твои эпитеты… Это ж надо было такое придумать!
Леля хихикала с гордым видом, а когда все успокоились, повторила:
– Прошу высказываться.
– Позвольте мне, – Ольга немного приподнялась в кресле и посмотрела на Инну, – я пришла поговорить с тобой, но раз так – могу при всех. Мне очень стыдно за то, что я сделала, и я сегодня просила за это у Лизы прощения. Она меня простила.
Инна вздрогнула, как от удара. До сегодняшнего дня ей казалось, что больнее быть уже не может. Оказалось – может.
– Нет, – покачала головой Ольга, заметив, – ты не так поняла. Простила – не значит, что мы вместе, да я и не хотела никогда с ней отношений. Но если быть до конца честной, то я сказала ей, что влюблена, а она меня прогнала.
Иннино сердце забилось часто-часто.
– Так, – перебила Леля, – выходит, Лизина влюбленность свою актуальность потеряла. Ну хоть эту проблему решили.
– Позвольте мне договорить, – в голосе Ольги зазвучал металл, – Инна, мне правда очень жаль, что все так вышло. Я запуталась и наделала глупостей.
– Зачем ты ее обманула? – Тихо спросила Инна. – Ты же никогда не была в нее влюблена.
Ольга усмехнулась, и от этой усмешки все присутствующие вдруг поежились.
– Я сказала то, что считала нужным сказать в сложившейся ситуации. Считай это ложью во благо, если так тебе удобнее.
– Она никогда не оказалась бы в такой ситуации, – подала голос Леля, – так что…
– Закрой рот, – жестко велела Ольга, на мгновение повернувшись к Леле. – Я разрешила тебе слушать, но не встревать.
Она присела на краешек Инниного дивана и заглянула ей в лицо.
– Дай мне шанс, – уже мягко попросила она, – я не такая, какой ты меня видишь сейчас. Ведь у тебя точно что-то ко мне было, я это видела и чувствовала. Дай мне шанс все сделать иначе, и, возможно, у нас получится?
Боль в висках стала уже просто невыносимой. Инна с трудом села на диване и спросила:
– Это Лиза тебе сказала, что мы расстались?
– Да, – кивнула Ольга.
– Что еще она тебе сказала?
Ольга сжала губы в тонкую полоску. Было видно, что она решает – говорить, или нет.
– Скажи, – попросила Инна, – пожалуйста.
– Она любит тебя, – решившись, отрезала Ольга.
Волна облегчения прокатилась по телу Инны с головы до пят. И снова в полную силу застучало сердце.
– Спасибо, – сказала она, глядя Ольге в глаза. И та все поняла. Вздохнула, пожала плечами и улыбнулась вдруг жалко и растерянно.
– Ты самый непостижимый человек, которого я встречала в своей жизни, – сказала она, – дорого же я отдала бы за то, чтобы ты любила меня так, как любишь ее.
Инна кивнула и коротко спросила:
– Отвезешь меня?
– Да.
Под пораженным взглядом Лели они вышли из квартиры, открыв незапертую дверь – красивая, хорошо одетая Ольга и растрепанная, накинувшая прямо на спортивный костюм плащ, Инна.
– Как я рада, что смогла поучаствовать в разговоре. – Подала вдруг голос с подоконника Кристина. – Зачем ты вообще меня звала?
Леля подошла к ней и, вынув из рук сигарету, сделала пару затяжек.
– Как думаешь, что все это значит?
Кристина пожала плечами и слезла на пол.
– Это значит, что придется мириться с Лизой, только и всего.
Она вышла в коридор, обулась, и вдруг предложила:
– Слушай, Лелик. А пошли напьемся? За все, что хорошо кончается.
И они действительно напились.
Глава 11. Снова.
Ноябрь на Бали ознаменовался сезоном дождей. Веранду стало заливать, и пришлось перетащить все пуфики в дом и обосноваться на первом этаже. Там, полулежа с ноутбуком на коленях, Лека целыми днями писала новый сценарий.
Занятия с Дианой теперь случались не чаще раза в неделю – когда выдавался погожий денек, и океан приносил ровные, красивые волны. Их отношения застыли на точке, однажды поставленной Дианой, и категорически не двигались дальше. Много раз Лека пыталась то обнять, то пригласить на свидание, но все эти попытки заканчивались провалом.
Много сил отнимала работа – Лека устроилась администратором в спа-центр в Нуса-дуа, и теперь каждое утро ездила туда на байке, отмахивая тридцать километров в одну сторону, и столько же в другую.
Иногда вечерами заезжала в Лав-баз – выпить кофе с друзьями или покурить кальян, смотрела, как веселится Диана в своей компании, и вспоминала их первое объяснение здесь, на этих матрасах, в утренней тишине балийского воздуха.
– О чем твой сценарий? – То и дело спрашивали ее друзья, но она молчала. Решила для себя, что пока не закончит – не покажет никому, и крепко выполняла решение.
В конце ноября оказалось вдруг, что нужно снова продлевать визу и, поколебавшись, Лека позвонила Ксюхе.
– Я хочу тебя видеть, – сказала она в трубку, слушая привычный хруст зубочистки, – позвонила спросить, готовы ли вы пригласить меня в гости?
– Приезжай, – после паузы ответила Ксюха, – только поскорее, потому что времени осталось очень мало.
Лека не стала спрашивать, почему мало, и на что нужно это время – она просто собрала вещи и позвонила Свете сообщить, что на завтра занятие отменяется.

0

55

Байк бросила на стоянке у аэропорта Денпасара, и только пройдя регистрацию, решилась позвонить Диане.
– Светка сообщила, что ты улетаешь, – сказала та после обмена приветствиями.
– Да, – согласилась Лека. – Сегодня.
– Возвращайся скорее, и счастливого тебе пути.
Обе молчали, но трубки не вешали, и заговорили одновременно:
– Ди…
– Лека…
Засмеялись.
– Давай ты, – великодушно предложила Лека, и Диана сказала:
– Я хотела предложить… Если ты не против, то я готова после возвращения заниматься с тобой бесплатно. По-дружески.
– Что значит «по-дружески»? – Спросила Лека, кинув взгляд на табло. У нее оставалось не больше пяти минут.
– Это значит… Лек, помнишь нашего серф инструктора Ромку? Лысый такой, весь в татуировках? Мы теперь встречаемся.
Лека вдохнула и выдохнула. Нельзя сказать, что удар был неожиданным – рано или поздно это бы точно случилось, но сейчас ее будто ведром ледяной воды окатили.
– Я рада за тебя, Ди, – честно сказала она, – и надеюсь, он сможет дать тебе то, чего ты достойна.
– Я в это верю, – Лека представила, как на том конце связи Диана растягивает губы в мечтательной улыбке. – А что ты мне хотела сказать?
– Сказать? – Удивилась Лека, и вдруг вспомнила. – Ах, да. Я хотела сказать, что ты очень важный человек в моей жизни, и я бы не хотела тебя терять.
Подумала и добавила:
– Так или иначе.
Они распрощались, и Лека, выключив телефон, пошла на посадку. Она думала о том, что вот и еще один важный человек научился и сумел жить дальше. Получится ли это когда-нибудь у нее?
Самолет взлетел, оставляя далеко внизу океан, и прибрежные волны, и горы.
Лека посмотрела в иллюминатор, вынула ноутбук и начала писать.
***Лизы дома не оказалось. Инна последний раз нажала на кнопку звонка и вышла на улицу. Запахнула покрепче плащ, и присела на лавочку.
– Что же мне делать? – Подумала растерянно.
По дороге они с Ольгой разговаривали, и в этом разговоре Инна вдруг острее стала понимать и ее, и себя, и Лизу.
– Жизнь без драйва для некоторых людей бессмысленна, – говорила Ольга, глядя на дорогу, – это ты уникум, способный находить радость в простых вещах, а другим нужен полет, возбуждение, адреналин и взрывы. Я для себя их создаю сама, а Лиза, похоже, еще не научилась.
– Ваш секс – это и был такой драйв? – Спрашивала Инна.
– Да брось ты, – смеялась Ольга, – это даже сексом не было. Так, легкая месть за твою победу надо мной. Если бы я знала, что ей это будет так тяжело пережить – ни за что не стала бы этого делать.
Инна и верила, и не верила. Все ее мысли и чувства стремились туда, где плакала сейчас в одиночестве ее маленькая любимая жена.
– Звони мне, – сказала Ольга, прощаясь у подъезда Лизиного дома, – не по работе, а просто так. Может, я тебя хотя бы в друзья заполучу со временем.
Подмигнула и умчалась, оставив Инну наедине с собой и своими мыслями.
Она сидела долго, но Лиза не появлялась. Из церкви неподалеку доносился колокольный звон, и вдруг, повинуясь безотчетному порыву, Инна поднялась и направилась туда, где, видимо, был праздник, а, может, еще и покой.
Она купила на входе косынку, и повязав ее на голову, зашла в храм. Батюшка что-то читал громыхающим голосом, хор исполнял псалом, а Инна подошла к огромной иконе божьей матери и неумело перекрестилась.
– Помоги мне, – попросила шепотом, – пожалуйста, пусть все это закончится.
Подняла глаза, и увидела Лизу.
Та стояла в толпе верующих, одетая в длинную юбку и с белой косынкой на голове. Стояла, покачиваясь, и, кажется, плакала.
Инна подошла к ней сбоку, и взяла за руку. И в глазах, полных слез, обращенных навстречу, она увидела все, что они так и не смогли до сих пор сказать друг другу. Все секунды, проведенные вместе, и годы, проведенные врозь. Все ошибки и сожаления, мечты и надежды.
Ты заповедал повеления Твои хранить твердо.
О, если бы направлялись пути мои к соблюдению уставов Твоих!
Тогда я не постыдился бы, взирая на все заповеди Твои:
Я славил бы Тебя в правоте сердца, поучаясь судам правды Твоей.
Буду хранить уставы Твои; не оставляй меня совсем.
Всем сердцем моим ищу Тебя; не дай мне уклониться от заповедей Твоих.
Под громкое пение, проникающее прямо в душу, Инна сняла с пальца обручальное кольцо и положила на Лизину ладонь. Они смотрели только друг на друга, не видя никого кругом, и говорили глазами.
– Будь моей женой, – говорила одна, – снова и навсегда. Верю тебе, принимаю тебя и люблю. Люблю в боли и счастье, в горе и радости, в предательстве и прощении.
– Будь моей женой, – отвечала другая, – снова и навсегда. Берегу тебя, радею за тебя и храню тебя как самый ценный подарок, который даровал мне Господь. Люблю тебя сейчас, любила раньше и всегда любить буду.
Инна почувствовала, как дрожащими пальцами Лиза надевает ей на палец кольцо. И через секунду ей в ладонь легло другое.
– Будь моей женой. Клянусь тебе быть верной и понимающей, честной и прямой, любить тебя до скончания дней и забрать любовь с собой в иной мир.
– Будь моей женой. Клянусь защищать тебя, и оставаться верной. Беречь наш дом как самое дорогое, и наших детей как самое главное, продолжение нас самих.
Инна надела кольцо на палец Лизы, и поднеся к губам, коснулась поцелуем.
– Навсегда? – Глазами спросила она.
– Навсегда, – ответил ей полный любви взгляд.
Они уходили из храма молча, держась за руки, пораженные и восхищенные тем таинством, что случилось между ними сегодня. Словно сам Господь спустился на секунду на землю, чтобы наградить их за терпение и благословить на долгую и счастливую жизнь.
***– Ну и что? – Перекрикивая телевизор, завопила Женька в телефон. – Тебе-то какое дело?
Послушала ответ и, отведя трубку в сторону, крикнула:
– Лека! Или ты немедленно приглушишь звук, или с завтрашнего дня телевизора у нас больше не будет!
Дождалась, когда станет потише, и снова поднесла трубку к уху.
– Крысь, я правда тебя не понимаю. Ну помирились и помирились, тебе-то что до этого?
– Так это значит мне надо опять с ней мириться! – Донесся до нее возмущенный Кристинин голос.
– А ты чего боишься? – Спросила Женька. – Того, что мириться надо, или того, что она тебя не простит?
– Дура ты, Ковалева, – сообщила трубка и разразилась короткими гудками.
Женька засмеялась, бросая телефон на стол, и пошла в детскую. Там она обнаружила Леку, стянувшую со стола книжку, и упоенно рвущую ее на мелкие кусочки.
– Где это мой зайчик? – С порога начала Женька, делая страшную рожу. – Сейчас его будет есть серый волк!
Лека залилась счастливым смехом, барахтаясь в маминых руках. В последнее время им не так уж много времени доводилось проводить вместе – Женька носилась колбасой между дочкой, Мариной и работой, но времени все равно категорически не хватало. Спасибо еще что Кира соглашалась посидеть с Лекой, и частенько подменяла няню, услуги которой с каждым днем было оплачивать все труднее и труднее.
Все требовали внимания. И Марина, и Лека, и друзья, и только зарождающийся бизнес. Это приводило к тому, что вечерами Женька просто падала на кровать и засыпала, едва успев сомкнуть глаза.
Стоило им расстаться, как Марина тут же начинала писать смс, да такие, от которых Женьке хотелось все бросить и немедленно вернуться обратно. Иногда она так и делала, и тогда няня оставалась на ночь, а Женя приезжала утром с красными, но счастливыми глазами.
– Мама, пойдем в парк! – Заявила Лека, когда игра в серого волка и зайчика, собирающих обрывки литературы, была окончена.
– А пойдем, – неожиданно согласилась Женька. Было воскресенье, стояла солнечная прохладная погода, и сам бог велел наведаться, наконец, на набережную и погулять по скверам.
Одетая в теплый комбинезон и шапку, Лека немедленно начала бегать по дорожкам за голубями, а Женька медленно шла следом и с наслаждением дышала морским свежим воздухом.
Телефон ворвался в их идиллию звуком пришедшей смс.
– Котенок, я лежу в кроватке, и мне тебя очень не хватает, – писала Марина, – мои пальчики никак не могут заменить твоих, чудесных.
Женька застонала сквозь зубы, и тут же огляделась – не видел ли кто. Перед ее глазами ясно встала картина обнаженной Марины, раскинувшейся на кровати, с призывным взглядом и согнутыми в коленках ногами.
– Детка, я не могу, – написала она, – мы с Лекой гуляем в парке. Хочешь – приезжай к нам.
И нажала «отправить». Марина откликнулась сразу же:
– Скоро буду.
Женька улыбнулась. До сих пор они не обсуждали идею знакомства с Лекой, Марина как-то не стремилась, а Женька просто не хотела торопиться. Но то, с какой скоростью Марина отреагировала, говорило о том, как это для нее важно.
Она приехала через час – одетая в джинсы, сапоги и короткую курточку, с убранными в хвост волосами и счастливым лицом. Издалека помахала Женьке, подбежала и коснулась ее губами.
– Да ты замерзла, котенок, – шепнула, – тебя давно пора согреть.
И Женька не смогла удержаться – млея от счастья, обняла Марину и зарылась лицом в ее воротник.
– Идем, – сказала, оторвавшись, – будем знакомиться.
Лека прибежала по первому зову – ее давно интересовало, что это за тетя стоит рядом с мамой и так ее обнимает.
– Привет, – сказала она, задирая голову.
– Привет, – не успела Женька сказать и слова, как Марина присела на корточки и Протянула руку, – я Марина. А ты?
– А я Лека! – Заявила девочка, изо всех сил тряся протянутую руку. – А почему ты обнимаешь мою маму?
И снова Женька не успела вмешаться.
– Потому что я очень ее люблю, – ответила Марина серьезно, – и соскучилась по ней.
– А, – махнула рукой Лека, – ну тогда ладно.
И убежала обратно к голубям.
Марина обняла Женю за плечи и улыбнулась.
– Ну что ты застыла, котенок? Все хорошо, никто никого не убил, видишь?
– Да, – пробормотала в ответ Женя, – знаешь… А мне кажется, ты ей понравилась.
Они гуляли до самого вечера – играли в мяч, носились по дорожкам, лечили ударившуюся об асфальт коленку и ели мороженое. По пути домой Лека уже смело держала Марину за руку, и делилась с ней своими маленькими секретами.
– А Даша – это моя сестра, – обстоятельно объясняла она, – только я дочка мамы и папы, а она папы и тети Лизы с тетей Инной. Только она говорит, что папа ее больше любит, а я думаю, что одинаково. А ты как думаешь?
– Я тоже думаю, что одинаково, – улыбалась Марина.
– И мама так думает, но я еще не придумала, как узнать точно. Даша скоро приедет ко мне в гости, тогда мы вместе придумаем!
Когда подошли к подъезду, Лека Маринину руку не выпустила – подергала снизу и предложила:
– Хочешь я тебе своих машинок покажу?
– Милая, не своих машинок, а свои машинки, – вмешалась Женька.
Марина вопросительно посмотрела на нее, но она только улыбнулась.
– Хочу, – решилась Марина, и все втроем они отправились наверх.
Потом Женька готовила ужин, слушая доносящийся из детской хохот, перемежаемый взвизгиванием, и думала о том, что, кажется, это и есть счастье.
Она накрыла на стол, и пошла звать девочек (как уже про себя окрестила Марину и Леку) к ужину. В детской царил полный разгром – Лека вытащила из ящика все свои игрушки, раскидала их по полу и занималась тем, что выдавала Марине по одной и требовала назвать, как это называется.
– Женька, спаси меня, – взмолилась Марина, – твой ребенок никак не хочет поверить, что это вертолет!
– А папа говорил – самокат! – Выкрикнула Лека, и стукнула вертолетом по полу.
– Зайка, это действительно вертолет, – засмеялась Женька, и, присев на пол, вытащила из кучи игрушек одну, – а вот это самокат. Давай-ка быстро убирай все в ящик, и идемте ужинать.
– И я? – Спросила Марина.
– Конечно. Я уже достала для тебя детский стульчик.
Пока Лека собирала игрушки, Марина сходила в ванную помыть руки, и вошла на кухню. Стоящая у плиты Женька почувствовала, как она обнимает ее сзади и целует в шею.
– Это был волшебный день, котенок, – шепнула она, – спасибо тебе за него.
Женька развернулась в кольце рук, и коснулась губ Марины поцелуем.
– Спасибо будет недостаточно, – улыбнулась она, – подаришь мне взамен волшебную ночь?
Марина опешила, и заморгала часто-часто.
– Ты… Ты хочешь, чтобы я осталась? – Дрогнувшим голосом спросила она.
Вместо ответа, Женька привлекла ее к себе и обняла крепко-крепко.
Такими их и застала Лека.
– Хватит обниматься! – Капризно заявила она. – Лучше пошли еще играть!
Через мгновение они все уже сидели за столом, и Женька раскладывала по тарелкам пюре и котлеты.
– Играть будем завтра, – говорила она, – сейчас кушать, сказку и спать.
– А какую сказку? – Интересовалась Лека, тут же испачкав рот в картошке. – Про муми троллей?
И была сказка про муми-троллей, и вечерний душ, и тремор в кончиках пальцев – впервые за все это время Марина ждала ее в спальне, с погашенным светом, под одеялом.
И было безудержное счастье войти в комнату, замотанной в полотенце, сбросить его на стул, и полезть в постель, навстречу любимым рукам, и губам. Навстречу горячему телу и жарким ласкам.
И была любовь – осязаемая, разливающаяся по постели и впитывающаяся в кожу. И шепот, и приглушенные крики в подушку, и – наконец-то – счастье заснуть вдвоем, обнявшись, и чувствуя биение сердца на своем боку, и руку внизу живота.
Глава 12. Любовь.
Москва встретила Леку ледяным дождем и пронизывающим насквозь холодом. Ксюха на этот раз не смогла за ней приехать – прислала водителя, который без улыбки закинул Лекину сумку в багажник и понесся по ленинградскому шоссе, обгоняя всех подряд и поднимая вокруг себя тучи брызг.
Лека отвернулась к окну, и задумалась. Вот опять, опять она здесь, в этом чужом и незнакомом городе, среди улиц, которые никогда не нравились и людей, которых никогда не любила. Сколько раз еще ей придется возвращаться туда, откуда с позором она уехала годы и годы назад? Сколько раз еще придется начинать с самого начала?
Она скучала по Диане. Скучала по тем коротким дням, в которых они были вместе и любили друг друга. По ночам, наполненным нежностью и вечерам, наполненным смыслом.
Она скучала по Женьке. Невыносимо было думать, что она сейчас всего в тысяче километров, с маленькой дочкой и чужой женщиной… Как же так? Неужели она счастлива там? Без меня…
Но больше всего она скучала по Саше. Любовь, которую она ей показала, которой научила, до сих пор грела и разгоняла по жилам тепло. Жаль только, что дарить такую любовь Лека так и не научилась…
Ксюха и Ася жили почти в самом центре Москвы, и дорога не заняла много времени. Лека сама вытащила сумку из багажника, кивнула водителю и поднялась вверх по ступенькам. Усмехнулась, глядя на кокетливую кнопку звонка и медную табличку, прибитую чуть выше: «Ксения Ковальская», и позвонила.
Дверь распахнулась, выпустив в подъезд потрясающе вкусные запахи и звуки музыки, а через секунду Лека оказалась в крепких Асиных объятиях.
– Здравствуй, Леночка! Как я рада, что ты приехала!
– У вас праздник? – Лека с трудом выбралась из обнимающих ее рук и шагнула следом за Асей в квартиру.
– А Ксюшка тебе не сказала? У нас юбилей.
Ася забрала у Леки сумку и велела раздеваться. Снимая куртку, Лека осмотрелась по сторонам: ничего не изменилось за прошедшие месяцы в этой квартире – все так же висели на стенах фотографии в рамках, стояли на полках цветы и витал в воздухе запах уюта. Правда, сейчас еще пахло каким-то мясом, и Лека, с утра ничего не евшая, с удовольствием подумала о том, как ее сейчас будут кормить.
Мысленно сожалея о том, что даже цветов по пути не купила, она вошла в большую комнату и остановилась на пороге.
Первой увидела Ксюху – та сидела на стуле во главе стола и исподлобья смотрела на похожую на мальчишку женщину, что-то воодушевленно ей рассказывающую. Рядом с этой женщиной цедила вино из бокала высокая красавица, в которой Ксюха с удивлением узнала одну из своих бывших подружек Иру. Напротив нее сидел смутно знакомый мужчина, явно с женой, и еще одна пара – тоже наверняка семейные. А с другого конца стола – да неужели? – Лека увидела Кирилла. Да, да, того самого Кирилла, об лицо которого она когда-то сломала пальцы на руке, и который сейчас был совсем не побитым, и даже – да ладно? – улыбался, обнимая за плечи какую-то девушку, самую молодую из всей компании.
Лека с удовольствием разглядывала бы их всех дальше, но вернувшаяся Ася подтолкнула ее вперед.
– Ксюшка, смотри, кто приехал! – Весело сказала она, и Ксюха, которая, Лека зуб давала, заметила ее с самого начала, лениво вылезла из-за стола и полезла обниматься.
– Привет, – сказала она в Лекино ухо, – прости за это сборище. Скоро они разойдутся, и сможем поговорить.
Но разошлись не скоро. Сначала Ася шумно ее со всеми знакомила. Потом ее заставили сказать тост, потом что-то съесть, потом спеть песню под гитару… И только после длительного рассказа о серфинге оставили в покое и позволили откинуться в кресле уставшей спиной и немного помолчать.
Ася была очень веселой и радостной. Она суетилась, стараясь, чтобы у всех в тарелках была еда, а в бокалах вино, чтобы всем было весело. А Ксюха мрачнела на глазах – она сидела с прямой спиной, исподлобья глядя на гостей и грызла свою неизменную зубочистку.
– Покурила бы ты уже что ли, – тихо сказала ей Лека, перебираясь поближе, – а то только зубы стачиваешь.
Ксюха хмыкнула, но ничего не ответила. И вдруг – Лека глазам своим не поверила – к ней подошел Кирилл.
– Ксюш, – тихо сказал он, – можно тебя на два слова?
Она подумала, прежде чем согласиться – позерка! Но извиняюще пожала плечами в сторону Леки и вышла из комнаты.
– Интересно, узнала ли меня Ирка? – Подумала Лека, оглядывая оставшихся гостей. – Видимо, нет – даже не смотрит в мою сторону, никакого интереса. А ведь когда-то говорила, что наш секс был лучшим в ее жизни. Вот и верь после этого женщинам…
Краем глаза она смотрела на балкон, где лицом к лицу Ксюха разговаривала с Кириллом. Они махали друг на друга руками, эмоционально жестикулировали, а потом – о боже! – обнялись, и стояли так, прижавшись друг к другу, целую вечность.
– Леночка, может, ты хочешь лечь? – Ася неожиданно появилась слева, и Лека дернулась от ее голоса.
– Ась, – закипая от злости начала она, – а что у вас тут происходит?
Асины глаза дернулись в сторону балкона, и стали очень грустными.
– Идем, – сказала она, – поможешь мне на кухне.
Лека была уверена, что это только предлог, но Ася и правда поручила ей помогать – нарезать гигантский торт и разложить кусочки на блюдо. Сама она занялась завариванием чая.
– Я скоро уезжаю, Лена, – сказала она, отвечая на вопросительный Лекин взгляд, – и все мы немного из-за этого нервничаем.
– Куда уезжаешь? Надолго? – Лека начала понимать, о каком «времени» шла речь, но ответ еще больше сбил ее с толку.
– В Краснодар. Скорее всего навсегда.
Ася сполоснула чайник горячей водой и насыпала заварки. А Лека застыла с ножом над тортом и боялась пошевелиться. Значит, у них тоже? Значит, и они не смогли?
– Вы что, расстались? – Грубо спросила она. – Мне казалось, что уж вы-то точно никогда…
Ася долила воды под самое горлышко и, будто силы разом ее покинули, села на стул. Только сейчас Лека заметила, какое уставшее и печальное у нее лицо.
– Помнишь, ты говорила мне, что Ксюша устала все делать сама? Что мне нужно снова стать сильной, подняться после удара? Вижу, что помнишь. Именно это я сейчас и делаю – расправляю плечи, чтобы дать возможность Ксюше жить полноценной жизнью, встретить любимого человека и быть счастливой.
– Но ты же любишь ее! – Воскликнула Лека.
– Очень, – просто ответила Ася, – и именно поэтому уезжаю.
Больше она ничего не сказала – велела нести блюдо в комнату, и ушла, прихватив с собой чашки.
А Лека уже не хотела ничего праздновать. Она решительно не понимала, что происходит, и разговор с Асей только добавил вопросов. Если любит – почему уезжает? Может, Ксюха ей изменила? Или разлюбила? Да нет, едва ли – Лека видела, как та на нее смотрела: так смотрят только на самых важных, самых любимых, без которых и жизнь не жизнь.
– Где тортик? – В кухню просунулась Ирина голова. – Народ требует сладкого.
– Уже несу.
За чаем Лека еще более внимательно наблюдала за Ксюхой и Асей. Они вели себя так, словно ничего не происходит, словно все хорошо и чудесно – улыбались, смеялись, поддерживали беседу, и в то же время – Лека теперь знала это точно – медленно умирали.
– Как давно вы вместе? – Спросила вдруг она, на полуслове перебив вещающего какую-то чушь мужчину.
Ксюха только зубы оскалила, а Ася ответила:
– Практически всю жизнь.
И вернулась к разговору.
Три миллиона разных «почему» носились в Лекиной голове. Она едва дождалась, когда разойдутся гости, и Ася отправится на кухню мыть посуду, чтобы затащить Ксюху на балкон и вцепиться в нее мертвой хваткой.
– Не смей меня посылать, – сразу предупредила она, – все равно не отстану. Какого лешего у вас тут происходит?
Ксюха сузила глаза и достала из кармана джинсов зубочистку.
– Ася уезжает скоро, – сказала она, прикусывая кончик, – вот и все.
– Но почему она уезжает? – Не отставала Лека. – Вы так любите друг друга, и расстаетесь – почему? Почему ты ее отпускаешь?
– Именно потому что люблю.
– Бред какой-то, – потрясла головой Лека, – я не понимаю, правда…
– А кто ты такая, чтобы понимать?
Лека шагнула назад, испуганная. Ксюха наступала на нее – сильная, властная, холодная.
– Что ты знаешь о нашей жизни? Обо мне, о ней, о том, через что нам пришлось пройти?
Она цедила все это сквозь зубы, будто выплевывая.
– Ты была там? Была в моей шкуре, в ее? Что ты вообще можешь знать?
Лека сверкнула глазами и шагнула навстречу.
– Я не знаю только по одной причине: ты не хочешь рассказывать! – Вызывающе заявила она. – За все это время не ответила ни на один вопрос!
– А тебе не приходило в голову, что я не хотела отвечать? – Подняла бровь Ксюха. – Кто ты мне? Мать, сестра, подруга? С какой радости я должна быть откровенной с тобой?
– Но я была…
– Это был твой выбор. А мой – не доверять тем, кто еще не заслужил доверия. А с тебя вообще спрос особый – как и со всех, кто предавал.
Она говорила медленно, постепенно повышая голос. И вскоре они почти кричали друг на друга.
– Когда я тебя предавала? – Округлила глаза Лека.
Ксюха расхохоталась, и от этого смеха у Леки мурашки по коже пошли.
– А ты забыла? – Процедила она. – Вспомни институт, и твою любимую Светлову. Что ты мне тогда сказала? «Поигрались и хватит»? Что это по-твоему?
– Но я…
– Ты всегда и во всем видела одну свою любимую Женечку. Женечка то, Женечка се. Женечку обидели. Женечку бросили. Когда ты от нее ушла – мы вокруг нее сутками прыгали, вытаскивали. А кто вытаскивал меня? Когда ты МЕНЯ бросила? Никто. Правильно – какое вам дело было до нас, обычных людей… У вас же драмы, трагедии, надрывы. А мы так – в сторонке порыдали, кулаки покусали, да и успокоились со временем.
Она била сильно, наотмашь, и знала – Лека видела, знала – что делает очень больно.
– Так что не надо иллюзий, Лена. Я вижу тебя насквозь, всю твою натуру. Подлую, эгоистичную, жестокую. Ты переступаешь через людей как через игрушки. Как маленький капризный ребенок. И я не доверяю тебе. Ни на грамм.
– Почему…
– Почему тогда я пустила тебя в свой дом? Почему начала помогать? Потому что ты, как и любой человек, заслуживаешь помощи. Но нет, тебе захотелось большего. Ты начала лезть в мою жизнь. Ты хоть раз услышала, когда я сказала, что НЕ ХОЧУ ничего рассказывать? Нет. Ты перешагнула через это, и начала распрашивать дальше. Ты полезла к Асе. Ко мне. А зачем, Лена? Зачем тебе лезть в наши отношения? Зачем тебе знать, что и почему у нас происходит?
– Я хотела помочь, – прошептала Лека.
– А кто тебя об этом просил? – Отрезала Ксюха. – Ты как маленький ребенок, лезешь туда, куда тебя не просят, и обижаешься, когда не пускают. Хочешь помочь? Дождись, когда тебя попросят о помощи, а не суй эту помощь людям под нос. Да и не в помощи дело, я полагаю. А скорее просто в том, что, не умея строить отношения, ты постоянно, неуклонно, лезешь в чужие. Так вот, милая. Предупреждаю последний раз.
Она нагнулась к Леке вплотную, сверкая яростными глазами.
– Не лезь.
– Но вы же любите друг друга! – В отчаянии закричала Лека.
– Любим? – Угрожающе воскликнула Ксюха. – Да что ты знаешь о любви? Ты хотя бы раз делала что-то не для себя, не для своего комфорта и радости, а для любимого человека? Ты хотя бы раз отдавала себя без остатка, ни на что не надеясь взамен? Ты ждала кого-нибудь хотя бы год, два, три? Не для того чтобы дождаться, а просто так! Просто так, слышишь? Потому что любишь! Ты отказывалась от самого важного, что есть в твоей жизни, лишь бы любимый человек был счастлив? Да ты понятия не имеешь, что такое любовь. Только носом крутишь всю жизнь. Одна тебе не подходит, вторая, третья, сто сорок восьмая. Разве это любовь? Любовь – это верить. Любовь – это отдавать. Любовь – это прощать и верить снова. И отпускать. Сжав зубы, разбив в кровь кулаки, отпускать, потому что любишь. Вот что такое любовь, Лена. И не нужно говорить мне о том, чего не знаешь.
Повернулась, и вышла с балкона.
В тот же день Лека ночным поездом уехала в Питер.
Сидя внизу, на полке плацкартного вагона, она смотрела в окно, а в ушах ее набатом продолжали звучать Ксюхины слова.
Нет, нет, все это неправда, не могло быть правдой. Да, она, конечно, совершала неверные поступки. И предавала, и делала больно. Но ведь было же и что-то хорошее! Зачем-то ведь все эти люди хотели быть с ней.
И любовь… Разве то, что она чувствовала к Женьке – не любовь? А Саша? Разве не отпустила она ее? Да, через годы после ее смерти. Да, может быть, не до конца, но отпустила же, отпустила…
Она сидела, пока за окном не забрезжил рассвет, и не показались снаружи пригороды Питера. И чем больше сидела, тем яснее и четче перед ней во весь рост становилась правда. Неприкрытая ничем, голая. Правда на грани отчаяния.
В Питере ее никто не встречал – наверное, Яна не получила ночную смс, или просто не захотела приехать. И Лека поехала сама – на метро, сунув в уши наушники от плеера и покачиваясь в такт движению вагона.
Вышла на станции Комендантский Проспект, и долго шла пешком, обдуваемая холодным питерским ветром. Внизу, у подъезда, остановилась, и вытащила телефон – забыла номер квартиры. Но не успела нажать и кнопки, как дверь подъезда распахнулась, и прямо навстречу ей выскочила… Женька.
***– Да потому что я не хочу так! – Крикнула Марина, хватая со стола чашку и изо всех сил швыряя ее в стену. – Не хочу так, слышишь? Не хочу!
Она кричала, и по щекам ее катились слезы. Волосы растрепались, домашний фартук съехал куда-то в сторону.
– Почему опять? Ну почему опять? Только все стало налаживаться, и ты снова собираешься это сделать!
Женька стояла у подоконника молча, ей нечего было сказать. С момента когда позвонила Яна прошло два часа. С момента как Марина начала кричать – полтора. И все эти часы она не знала, что ей сказать.
– Зачем она приехала? О, я знаю, знаю, зачем. Опять устала быть одна, опять вспомнила о тебе, сволочь, и помелась через полконтинента тебя искать. Ну сколько же можно, а?
Она рыдала, уперевшись руками в стол, и оттолкнула протянутую Женькой руку.
– Я же знаю, знаю, как все будет. Она позовет тебя опять. Опять к себе. И ты согласишься, потому что что я могу противопоставить этой вашей вечной любви? Свою? Но она проще, она спокойная, она другая. Куда там нашим двум неделям против ваших пятнадцати лет! Куда там моей любви против ее страстей и яростных эмоций. Что стоит моя любовь по сравнению с ее? Что стою я по сравнению с ней?
И Женька не выдержала. Сделала шаг, еще, и тихо-тихо сказала:
– Мариш. Остановись.
Марина сглотнула и послушалась. Она смотрела на Женю глазами, плавающими в слезах, дрожащая, словно маленький детеныш, напуганный кем-то жестоким.
И Женька обняла этого детеныша, притянула к себе и обняла, укрывая руками от всех бед и невзгод, от всех несчастий.
– Глупыш, – шепнула она, чувствуя, как продолжает дрожать в руках любимое тело, – твоя любовь стоит все. И ты для меня – все. Моя девочка, моя любимая девочка.
– И ты не уйдешь к ней? – Марина подняла лицо, и столько надежды было в ее теплых глазах, что у Жени защемило сердце.
– Нет, – просто сказала она, – я никуда не уйду.
Села на стул, усадила Марину к себе на коленки и начала укачивать как маленькую.
– Ленке плохо, – говорила она тихим голосом, – наверняка плохо, иначе она едва ли вот так бы приехала. Пойми – она дорога и важна для меня, и я не могу оставить ее без помощи, без поддержки. Но я больше не хочу с ней любви, я хочу только дружбы.
– Правда? – Всхлипнула Марина.
– Правда, – улыбнулась Женя, целуя ее в подбородок, – я с тобой, только с тобой, всегда с тобой, слышишь? А Ленка… Ее кусочек в моем сердце остался за ней. Но это больше не значит так много, как значило раньше. А ты значишь много. Почти все.
– Хорошо, – Марина развернулась на коленях и уже не плача посмотрела Женьке в глаза, – иди, если считаешь, что это нужно. А я буду тебя ждать. Здесь. Хорошо?
– Я вернусь, – кивнула Женя, – очень скоро вернусь.
До Яниного дома дошла пешком – хотелось немного проветрить голову, и успокоиться. Марина разбередила что-то в ней этим утром, растревожила. Впервые она видела ее такой ранимой и напуганной.
Дверь ей открыла Кира, с маленькой Лекой на плечах.
– Мама! – Немедленно завопила Лека. – А я уже не сплю!
Женька взяла дочь на руки и проследовала на кухню. Там, с чашкой кофе и сигаретой, уже сидела облеченная в халат Яна.
– А Лека где? – Спросила она хриплым со сна голосом.
– То есть? – Не поняла Женька.
– Лека. Ты что… Ее не встретила?
Минута ушла на то, чтобы разобраться, кто виноват и почему так вышло, что Леку никто не встретил. Еще одна – на то, чтобы уложить дочь в кровать. И вот уже Женька понеслась вниз по ступенькам, сжимая в кулаке ключи от Яниной машины и ругаясь сквозь зубы. Выскочила из подъезда, и со всего маху налетела на Леку.
Они долго обнимались, стоя под холодным ветром и моросящим дождем. Женька улыбалась, гладила Леку по щекам, плечам, всматривалась в ее губы и синие глаза, в которых по-прежнему можно было различить маленьких чертят. Вот только грустными они были сегодня, эти чертята. Грустными и печальными.
– Пойдем где-нибудь посидим, мелкая, – предложила Лека, когда они наконец смогли сделать шаг друг от друга, – я так рада тебя видеть.
– Я тоже рада, чудовище. Но сидеть мы пойдем к Янке, не зря же она встала в такую рань. Леке к Янке идти не хотелось, но она подчинилась. И улыбалась, и здоровалась, и умилялась Леке-младшей, а потом с видимым облегчением уселась на кухне и покосилась на закуривающую Женьку.
– Опять куришь? – Спросила с неодобрением.
– Опять, – согласилась Женя. – Давай так. Пока Яна одевается, рассказывай то, что при ней нельзя, а то потом поздно будет.
– Почему поздно? – Удивилась Лека. – Посидим тут, и пойдем к тебе, там и расскажу.
Женька только засмеялась.
– Нет, чудовище, ко мне мы сегодня не пойдем. Я, видишь ли, тебя не ждала, и у меня совсем другие планы.
Лека молча сглотнула и хмыкнула про себя.
– Ну так что? – Спросила Женька. – Как твои дела? Как Диана? Ты мне совсем мало писала, бессовестная.
– Диана так и не смогла меня простить, – сказала Лека, пожимав плечами и ероша собственные волосы. Она почему-то смотрела куда угодно, только не на Женю. – Фильм провалился, друзья от меня отказались за то, что я такой предатель… Вот в двух словах и все.
– Подожди… – Удивилась Женька. – Как отказались? Все?
– Все.
Лека слезла со стула и села на пол, положив голову на Женькины колени. Вздохнула глубоко и тяжко. И Женька запустила ладонь в ее волосы, и стала гладить, потихоньку перебирая пряди.
– Ничего, чудовище. Все это пройдет. Все обязательно будет хорошо.

+1

56

Глава 13. Тринадцать.
В кухню вошла заспанная, с красными глазами и наскоро умытым лицом, Яна. Посмотрела на Леку, сидящую на полу у Женькиных ног, и с наслаждением зевнула.
– Ну что, дорогая? Приехала отбивать подругу у старой любви?
Женька улыбнулась даже, настолько двусмысленно это прозвучало. А Лека вспыхнула и, разозлившись, вползла на стул.
– Если ты о Марине, то она никогда не была моей любовью. И не собираюсь я никого отбивать.
– А чего приехала тогда? – Спросила Яна, и принялась разливать кофе. Женька видела, что она тоже сердится, но почему-то впервые в жизни ей было наплевать. Хотят злиться – пусть злятся. Она их успокаивать и мирить не собирается. Поболтает, попьет кофе, заберет Леку и отправится домой, где нервничает и носится по квартире Марина, и где лежат билеты в аквапарк, три маленьких пластиковых листочка, по одному на каждую.
– Приехала, потому что соскучилась, – услышала Женя, и вздрогнула – а тут, я вижу, мне не слишком рады?
Ощущение дежавю было острым и пугающим, Женька даже оглянулась испуганно, не сидит ли рядом Шурик, не морщит ли лоб Кристинка, и не улыбается ли ехидно Ксюха.
– Дура, – коротко ответила Яна, – наоборот, я буду даже рада, если ты вправишь этой идиотке мозги и объяснишь, в какую задницу она снова лезет.
«Идиотка» на это только вздохнула. А Лека, встрепенувшись, с удовольствием включилась в разговор.
– Я уже писала ей письмом, что это идиотская идея. Марина – это средоточение всех людских грехов в одном человеке, и надо было безумной, чтобы после всего что случилось, снова начать с ней отношения.
– Вот и я о том же, – кивнула Яна, – это еще Серега с Максом не знают.
– Вы, вроде, говорили о том, почему Ленка приехала, а не почему я с Мариной, – лениво заметила Женька, – предлагаю продолжить.
– Мелкая, погоди, – Лека развернулась на стуле и схватила Женю за руки, – просто скажи мне: почему? Ну почему?
Женя смотрела на нее и молчала. Синие глаза, выгоревшие на солнце волосы, морщинки в уголках глаз, и около губ. Таких любимых и таких далеких. И глядя на нее, глядя на дорогие черты, она вдруг поняла: не поймет. Что бы она сейчас ни сказала – не поймет. И не потому что не захочет понять, а просто потому что не услышит, не захочет услышать.
– Хочешь познакомиться с тезкой? – Ласково улыбнулась она вместо ответа. – Она скоро проснется.
Лека заволновалась, занервничала, заморгала глазами.
– Конечно, – быстро сказала она. И повторила еще раз, – конечно.
И Женя снова мучительно поняла: не хочет. Не интересует ее Лека, да и вообще Женькина жизнь ни капли не интересует. Не за этим она приехала, ой не за этим.
– А ты надолго приехала? – спросила вдруг она.
– Не знаю, – пожала плечами Лека, – поживем-увидим.
И в эту секунду Женьке стало страшно.
За пустой болтовней они допили кофе, Женя разбудила дочку, и, забыв об идее знакомства, не прощаясь уехала домой. Встретила улыбкой вопросительный взгляд Марины, и после быстрого завтрака увезла обеих в аквапарк.
Катая Леку на горках и плескаясь в бассейне, она не могла отделаться от навязчивой мысли: что-то не так. Что-то царапало сердце, мешало мыслить внятно и получать удовольствие от выходного. И только когда Лека, утомленная, заснула в шезлонге у бассейна, а Марина грациозно нырнула в воду, поняла. Поняла, и нырнула следом.
– Скажи, – попросила она, выныривая и останавливаясь рядом, – скажи.
Сердце ее колотилось как заведенное, а близость полуголого, мокрого Марининого тела, только добавляла шума в ушах и тяжести в сжатых висках.
– Что сказать, котенок?
Вспышка ярости пронзила ее с головы до пят.
– Почему? Скажи мне – почему?
– Что почему? – Испугалась Марина. Ее рука легла на Женино плечо успокаивающим жестом.
– Почему ты была с ней?
Дрогнула рука, соскользнула с плеча в воду, и Марина тяжело втянула в себя воздух.
– Почему ты спрашиваешь об этом сейчас? – Спросила она, пытаясь выиграть немного времени.
– Просто ответь, – сквозь сжатые губы приказала Женька, – я хочу знать.
Марина оглянулась по сторонам, но вокруг никого не было, и не было возможности как-то сослаться на отсутствие интимности, на присутствие рядом чужих людей. Она молчала, а Женя чувствовала: от того, что она сейчас скажет, будет зависеть очень многое, если даже не все.
– Я была влюблена в нее, – выпалила Марина, – сначала я просто играла, мне нравилось ее дразнить. А потом влюбилась.
Женька кивнула, чувствуя, как ледяной кулак разжимается, отпуская сердце.
– Я говорила уже тебе, – продолжила Марина, – вы с ней очень похожи. Наверное, я искала тебя в ней. Не могла забыть, не получалось – вот и нашла…
– Но почему ты не искала тогда меня? – Вырвалось у Женьки с болью. – Столько лет, Марина! Столько лет врозь, вместо того чтобы быть рядом. Если ты любила, если ты помнила – почему не искала?
– Господи, да как ты не понимаешь? – В голосе Марины зазвучала плохо скрываемая злость. – Думаешь, это так просто – понять, принять, уговорить себя рискнуть? Ты ушла тогда от меня, ты меня бросила, ты ушла к другой женщине и жила с ней, а меня оттолкнула, когда я попыталась все исправить! Думаешь, после этого мне было легко решиться?
– С какой другой женщиной я жила?
– С Олесей! – Марина уже почти кричала. – Я приезжала несколько раз к Яниному дому и видела вас вместе! Думаешь, это было легко? Видеть, как ты ее обнимаешь, целуешь, улыбаешься? Представлять, как спишь с ней ночью?
Она наступала на Женьку прямо по дну бассейна, мокрая, горячая, растрепанная. А Женя делала шаг за шагом назад, к бортику, и мысли в ее голове метались вспуганными птицами.
– А потом я решилась, все равно решилась, и нашла тебя, и просила вернуться! А ты сидела в этой своей дурацкой машине, холодная и чужая, и твердила про одну Олесю, да про вашего ребенка. Что я могла тогда сделать? С этой твоей новой любовью? Что?
– Да я любила всегда только тебя! – Не выдержав, заорала Женька. – И с Олесей я никогда не спала! Она была моим другом, только другом, и она выталкивала меня из ада, в котором я оказалась, всеми силами выталкивала! Ты хоть понимаешь, что после тебя у меня фактически никого не было?
– Как? – Ахнула Марина.
– А вот так! – Глаза ее налились слезами, губы дрогнули от боли и злости. – Я не жила после тебя, а тащила себя по жизни, делая вид, что все еще будет. Но ничего не было! Невозможно жить без огромной части себя, а моя часть навсегда осталась в Питере, с тобой! Хочешь расскажу, сколько раз после тебя у меня был секс? Просто банальный секс? Несколько раз с Лерой – по-дружески, для здоровья, пока я не поняла, что она влюбилась в меня. Пару раз с Лекой – когда она приехала в Таганрог замаливать старые грехи и раны зализывать. Один раз с Лешкой – по пьяной лавочке, по дури, от огромного, ужасного одиночества. И снова с Лекой – там, на Бали. Не секс даже, не любовь, а прощание, обычное прощание с мечтой. И все, Марина! Видишь? И все! Никаких отношений, никакой любви, никакой радости. Мое сердце осталось здесь, с тобой, и все эти годы было здесь!
Теперь они плакали обе. Не рыдали, не всхлипывали, просто смотрели друг на друга полными слез глазами.
– Но я же этого не знала! – Крикнула Марина. – Откуда мне было знать? Я думала, ты забыла меня, ты живешь, ты счастлива…
– Счастлива? – Перебила Женька. И расхохоталась. – Счастлива? О да, я была очень счастлива! Как зомби ходила на работу, с работы, общалась с друзьями и воспитывала дочку! А сама каждое утро думала – сколько часов осталось до вечера? До вечера, когда можно будет перестать делать то, что надо, и начать то, что хочется – залезть с головой под одеяло и выть в подушку, до утра, пока все не начнется по новой.
– Но если так, – теперь перебила уже Марина, – если все это так, почему ты не вернулась сама? Почему не нашла меня?
– Потому что я тебя ненавидела! – С яростью закричала Женя. – Я была уверена, что ты не любила, а всего лишь играла со мной. Что ты виновата в смерти Олеси. Что вся твоя любовь была фикцией и сказкой.
Она кричала, разрывая легкие и взбесившееся сердце, и в первую секунду не поняла, что Марина – плачущая Марина – подошла к ней совсем близко и взяла ладонями за щеки.
– Тише, – попросила она, – посмотри на меня.
Женька, все еще задыхающаяся от ярости, вдруг послушалась. Посмотрела.
– Я тоже боюсь, – шепнула Марина прямо в ее дрожащие губы, – правда, очень. Но я хочу сделать все, чтобы у нас получилось. Потому что я очень, очень сильно тебя люблю. Очень.
– Но мы… – начала Женька, но Марина не дала ей закончить.
– Вот именно, мы. Мы вместе, мы здесь, мы хотим одного и того же. И мы знаем, что это будет нелегко.
Женька вдохнула и почувствовала, как успокаивается безумное сердце, снова пуская в себя тепло и нежность любви.
– Марусь, – хрипло сказала она, – а что если у нас не получится?
– Получится, – Марина обняла ее за шею и поцеловала в мокрую щеку, – обязательно получится. Наши чувства сохранились через столько лет и такой боли, котенок. Они дорогого стоят. Закаленный металл, понимаешь? Он уже закалился. Осталось только выплавить из него то, что мы хотим.
– И она не разлучит нас? – Всхлипом вырвалось у Женьки.
– Нет, котенок, – улыбнулась Марина, – раньше я сомневалась, а теперь знаю точно: не разлучит.
И стало легко. Женька обняла Марину, и, прижимая к себе ее мокрое тело, закрыла глаза.
Какое счастье, что рядом есть человек, с которым можно говорить. Какое счастье, что рядом есть человек, который боится так же, как и ты. И какое счастье, что вместе бояться гораздо, гораздо легче…
***– А почему вы не купите снова большую квартиру? – Спросил Леша, делая глоток коньяка из бутылки и закусывая его сыром. – Боишься, как бы снова разменивать не пришлось?
Инна взяла из его рук бутылку, и тоже отпила немножко. Они сидели в кустах, на которых уже практически не было зелени, сидели прямо на земле, постелив одеяло, и периодами испуганно поглядывали в сторону дачного домика. А там вовсю шло веселье – праздновали юбилей Лизиного отца, и по этому поводу собрали всех друзей и знакомых, включая Лешиных и Инниных родителей.
Лиза исполняла роль послушной дочери – помогала подавать закуски, относила на мусорку пустые бутылки и через силу улыбалась отцу, а Леша с Инной, едва поздоровавшись с гостями, ухватили бутылку коньяка, кусок сыра, и сбежали в любимые кусты – подальше от шумного застолья.
Оба сидели, одетые в джинсы и куртки – приближалась зима, и дыхание осени уже не согревало, а холодило голые пальцы.
– Ну так как? – Не дождавшись ответа, снова спросил Леша.
– Не торопи, – попросила Инна, – я думаю, отвечать тебе, или нет.
Леша поморщился и сделал еще глоток. С тех пор как Инна с Лизой помирились, с ней творилось что-то странное: она как будто еще глубже ушла в себя, и светилась не счастьем, но легкой туманной теплотой, происхождения которой Леша никак не мог понять. Лиза везде ходила за ней хвостом, не отпуская ни на секунду, если бы могла – и сейчас бы с ней сидела, наверное. Но что-то было между ними, что-то новое, непонятное.
– Я приехал тогда, когда мне позвонила твоя подруга, – сделал он еще одну попытку, – но тебя уже не было дома.
– Знаю, – улыбнулась Инна, – Ольга увезла меня к Лизе, и я забыла тебе позвонить. Прости.
– Да нет, не в этом дело. Я просто хотел знать – что тогда произошло?
Инна раскинула руки и потянулась.
– Думаю, мы обе многое поняли тогда, – тихо сказала она, – как дороги и важны друг другу, как связаны сильными и глубокими чувствами, и самое главное – что любовь это еще не все.
– В смысле?
– Понимаешь, Леш, мы на каком-то этапе словно успокоились, остановились, замерли. Дошли до какой-то точки, сочли ее комфортной для обеих, и решили в ней остаться. А жизнь тем временем продолжала развиваться, меняться, двигаться. И Лиза двинулась за ней первой.
– Инна, пожалуйста, – воскликнул Леша, – не начинай не оправдывать!
– А мне не в чем ее оправдывать. Ответственность пополам, Леш. Половинка ей, половинка моя.
– И в чем же твоя, интересно?
– В том, что я увлекалась движением внутри, и не учла, что Лизе нужно совсем иное движение. Я не мастер ухаживать, Леш, и не мастер устраивать сюрпризы. Но теперь я понимаю, что не это ей было нужно.
– А что? – Леша вздрогнул всем телом. – Что?!
Инна мечтательно посмотрела на небо и расплылась в улыбке.
– Полет. Тайна. Загадка. Влюбленность. Жизнь, Лешка. Просто жизнь.
Это совершенно ничего не объясняло, и Леша попытался снова.
– И как ты собираешься ей это дать?
– Думаю, мы дадим это друг другу. Она ведь тоже была во многом права, Леш. Я немного увлеклась своими правилами и четко выстроенными задачами. Я всегда знала, что хорошо, и что плохо. А теперь…
– Теперь?
Инна повернулась и просмотрела на него светящимися, детскими глазами, полными веселья и радости.
– А теперь я понятия не имею, как правильно, Лешка. И даже думать об этом не хочу. Знаю, чего мне хочется, знаю, чего хочется моей жене и моей дочери. И этого достаточно.
– Но получается, что ты меняешься ради нее, – снова попытался Леша.
– Вовсе нет. Я меняюсь, потому что созрела на то, чтобы измениться. В том числе и с ее помощью тоже. И она меняется рядом со мной.
Леша поморщился и пожал плечами. Он-то как раз никаких изменений в Лизе не увидел, но Инне виднее, конечно.
– И все же, почему вы живете у нее, и не продаете квартиру?
Инна еще раз внимательно на него посмотрела и смущенно опустила глаза.
– Мы собираемся ее сдавать, Лешка. Я решила уйти на какое-то время с работы, и нам нужны будут деньги.
Чего-чего, а этого Леша совсем не ожидал.
– И ты собираешься оставить ее на работе с бабой, которая пыталась вас разлучить? – Возмутился он. – С ума сошла?
– Я собираюсь родить ребенка, – просто сказала Инна, и Леша порадовался, что сидит. Если бы стоял – наверное, свалился бы прямо на землю.
– От кого? – Глупо спросил он, и Инна рассмеялась, обнимая его за шею и целуя в небритую щеку.
– Не от тебя, не волнуйся, – шепнула на ухо, – я найду донора, и сделаю все цивилизованным способом.
Леша так и сидел, обалдевший, пока Инна рассказывала ему о своих планах, и не мог понять, почему его так расстроила эта новость. Потому ли, что вместе с ней улетала последняя надежда? Или потому, что отцом будет не он?
– А может… – Неуверенно начал он.
– Нет, Лешка, не может. – Инна выпустила его из своих объятий и посмотрела серьезно и строго. – Ты очень хороший, и я знаю, что ты сейчас скажешь. Но, Леш, для тебя это будет слишком тяжело. Третий ребенок, и снова живущий в чужой семье. Подумай, готов ли ты на это?
Нет, он не был готов. Совсем не был. Новость просто ошеломила его и спутала мысли.
– А что она говорит про это? – Спросил он.
– Она говорит, что счастлива, – раздался сзади голос, и Лиза – румяная, слегка растрепанная, пробралась через кусты и присела рядом с Инной. Их пальцы сплелись, и Леша невольно поморщился, глядя, как Лиза подправляет ворот Инниной куртки.
– Помнишь, как мы были тут, когда я была беременна Дашей? – Мечтательно спросила Лиза. – Ты тогда так здорово защищал меня от родителей…
Он помнил. Слишком хорошо помнил – и то, как защищал, и то, что случилось после. Странно – как быстро Инна из врага превратилась в друга, а из друга – в нечто, в чем он до сих пор боялся себе признаться.
Поднялся на ноги и сказал:
– Пойду за колбасой.
И действительно ушел, оставив их в кустах – обниматься и смотреть друг на друга любящими глазами.
***– Паршиво он воспринял нашу новость, – сказала Лиза, согреваясь в Инниных объятиях.
– Не так уж и паршиво. Могло быть и хуже.
Но Лиза все равно осталась при своем мнении – не зря же Лешка, ушедший в дом, не возвращался уже целых полчаса. Она понимала, что для него все это мероприятие вдвойне мучительно: возможно, прямо сейчас кто-то из родни открыто поносит его за то, что не удержал жену, и не образумил ее вовремя.
Поразительно – как бы ни любили мама и папа Инну, все равно часто в их разговорах звучит тоска по «нормальной» дочери с «нормальным» мужем.
– О чем ты думаешь, малыш? – Спросила Инна, целуя Лизин затылок и покрепче укутывая ее вместе с собой в куртку.
– О том, как мне повезло с тобой, – честно сказала Лиза, – а еще о том, что я, кажется, совсем тебя не заслуживаю.
– Ерунда какая, – фыркнула Инна, – это киношное что-то, мне кажется – заслуживаю, не заслуживаю… Вопрос просто в желании, и все. Или мы хотим быть вместе, или, – поморщилась, – нет.
– Знаешь, – подумав, сказала Лиза, – я часто думаю, смогла бы я вот так, как ты, простить весь тот ужас, что я натворила. И мало того – пережить его вот так, с достоинством, сохранив себя.
Она действительно часто об этом думала, и не находила ответа. Представить, чтобы Инна однажды начала вести себя подобным образом, чтобы она влюбилась в кого-то, ушла из семьи… Это было невероятно.
– Я не идеальная, Лиза, – услышала она, – я же говорила тебе: у меня тоже было сексуальное влечение к Ольге.
– Да, но ты ничего с ним не делала! – Она развернулась в Инниных руках и посмотрела ей в лицо. – А я…
Вздохнула и опустила взгляд.
– Ты еще научишься этому, – улыбнулась Инна, – не торопись. Умение проживать все свои чувства приходит со временем. Ведь вопрос же не в том, что ты чувствуешь, а в том, что ты делаешь с этими чувствами. Часто люди, ощутив что-то запретное, пугаются и начинают давить это в себе, заглушать, и тогда чувства, не находящие выхода, накапливаются, словно фонтан, заткнутый пробкой. И рано или поздно эта пробка прорывается, и человек делает то, о чем после жалеет.
Это было очень похоже. Так похоже, словно Инна забралась в Лизину голову, и, осмотревшись, в мгновение все там прочитала.
– Мы вместе не один год, милая, и будем вместе еще очень долго, – продолжала Инна, – и нет ничего плохого в том, что каждая из нас будет иногда что-то чувствовать к другим людям. Просто нужно позволить себе это, забыть о том, что это неправильно, вот и все.
– Но ведь это действительно неправильно! – Вспыхнула Лиза.
– Кто тебе сказал? Это было бы неправильно, если бы ты могла это контролировать. А ты не можешь, проверь мне. Контролировать действия можно, чувства – никогда.
Лиза притихла и задумалась. Инка была права, как всегда права – разве можно запретить себе чувствовать? И так ли уж плохи эти чувства, если за ними ничего не следует?
– Почему ты не бросила меня? – Задала она еще один вопрос. – Я же передала, и вела себя как последняя сволочь.
– Потому что я очень тебя люблю, – тихо ответила Инна и поцеловала Лизу в висок, – и я умею прощать. Только и всего.
Когда вернулся Леша, они так и сидели рядом – обнявшись, тесно прижавшись друг к другу и замирая от счастья.
И посмотрев на это, он спрятал за спину палку колбасы, и молча ушел обратно в дом.
Глава 14. Прибой.
Лека металась по Питеру испуганным зверьком. Она окончательно перестала понимать, что здесь делает, зачем приехала, и когда ей уезжать. Сценарий был забыт, дни проходили в бесцельных шатаниях по центру и ночных разговорах с Яной.
Женька за прошедшую неделю не встретилась с ней ни разу – отговаривалась какими-то дурацкими причинами, а когда Лека просто пришла к ней домой, ей никто не открыл дверь.
– Ну почему, Янка? Почему? – Вопила Лека, ударяя кулаками по столу и расплескивая кофе и коньяк. – Почему она выбрала ее? Разве она не большее дерьмо, чем я? Разве она не была причиной стольких несчастий? Ну почему, а?
Яна только смеялась в ответ.
– Потому что ты, дура, в свое время ее не выбрала, вот почему. А теперь выбираешь по остаточному принципу. А мы, женщины, отлично это чувствуем.
– По какому еще остаточному принципу? – Возмущалась Лека. – Я вообще никого не выбираю, я просто понять не могу – почему?
И снова громкий хохот был ей ответом.
Лека боялась себе в этом признаться, но, похоже, ей очень не хватало Ксюхи. Уж она бы сумела разложить все по полочкам, объяснить причины и предсказать следствия. Но после этого ужасного прощания в Москве нечего было и думать о том, чтобы ей позвонить.
– Ну хорошо, я дерьмо, – сказала Лека однажды, сидя на подоконнике и наблюдая как Янка готовит ужин, – но ведь за что-то они все меня любили, так?
– Угу, – промычала Яна, зажимая зубами край полотенца, другой стороной которого она сушила овощи.
– Значит, во мне есть и что-то хорошее, так?
– Безусловно, – это у нее получилось как «бежушловно».
– Но почему тогда они перестали видеть это хорошее? Почему видят только дерьмо?
Яна выплюнула полотенце и подошла к Леке. Положила руки на ее колени и усмехнулась.
– Хочешь правду?
Лека кивнула.
– Потому что сколько я тебя знаю – ты все время пытаешься стать кем-то, кем вовсе не являешься.
И вернулась к овощам.
– Нет, нет, подожди! – Лека спрыгнула с подоконника и пошла следом. – Объясни, что ты хочешь этим сказать?
– Только то, что уже сказала, – пожала плечами Яна, – ты вбила себе в голову, какой ты должна быть, и пытаешься такой стать, упуская, что все эти люди любили тебя настоящую, а не придуманную.
– Но я ушла из детского дома, я уехала к океану, я искала себя настоящую!
– Ой, зайчик, не смеши меня, – Яна принялась шинковать овощи, не глядя на Леку, – ничего ты не искала, а просто примеряла на себя разные костюмы. Костюм хорошей девочки, костюм верной девочки, костюм одинокой девочки. А где во всем этом ты? Где ты, я тебя спрашиваю?
– Так ведь все это – я! – Возмущенно воскликнула Лека. – Янка, да брось ты этот нож, поговори со мной!
Она вся дрожала от переполняющих ее эмоций.
– Я и так разговариваю, котик. А если я брошу нож, то мой возвращающийся из долгой командировки муж останется голодным.
Она ссыпала овощи в сковороду и принялась за мясо.
– Так вот. То, что все это – ты, я даже отрицать не стану. Ты, конечно, кто бы спорил… Но тут есть принципиальный момент.
– Какой? – Лека вся подалась вперед, укладываясь грудью на стол.
– Очень простой. Какие свои части ты прячешь, выпячивая ту одну, которая прямо сейчас нравится тебе больше других?
Лека поморгала и опустилась на стул.
– В смысле? – Глупо спросила она.
– Когда ты выбираешь свой кусочек, – начала Яна, нарезая мясо маленькими ломтиками, – и делаешь его большим, это происходит за счет других кусочков, потому что общий объем всегда один и тот же.
Она отрезала от куска мяса кусок поменьше и показала его Леке.
– Вот смотри, это, например, кусочек под названием «хорошая девочка». Ты берешь его, и начинаешь всячески увеличивать. На самом деле он такой, а ты делаешь его в два раза больше. А за счет чего? Правильно! За счет остального куска. И получается, что в счет «хорошей девочки» отжирается часть веселой, часть умной, часть сильной.
Лека только кивала, завороженная.
– Но самое смешное даже не это. Вот вырастила ты эту хорошую девочку, оттяпав от себя остальные части, и встретила человека. И он – надо же! – эту хорошую девочку полюбил. А что ты делаешь потом? Потом ты решаешь, что быть хорошей девочкой не круто, а круто быть, скажем, свободной. И – фьюить. Хорошей девочки больше нет, есть свободная и несчастный человек, который на эту свободную вообще не подписывался.
Яна бросила мясо и посмотрела на Леку.
– Понимаешь? Никто не полюбит тебя настоящую, пока ты эту настоящую им не покажешь. Всю, до капельки. Хорошую и плохую, злую и добрую, я не умею не оскорблять и девственницу. Всю.
– Да кому я нужна, настоящая, – с болью произнесла Лека.
– Может, и никому, – пожала плечами Яна, – только мне кажется, шанс что все же нужна, стоит того, чтобы попытаться.
Она кинула мясо на сковородку, высыпала следом овощи, и прищурилась на Леку.
– Кстати, в честь возвращения блудного мужа и блудного друга мы сегодня устроим маленький банкет. И я позвала Женьку.
– Одну? – Испугалась Лека.
– Нет, конечно, хмыкнула Яна, – со всем семейством. Пора Сереге и Максу узнать, что за дела творятся в датском королевстве.
***А в датском королевстве творились шумные скандалы и споры. Женька с самого утра пыталась убедить Марину отправиться вместе на ужин. Марина сопротивлялась.
– Ты понимаешь, ЧТО это будет? – Спрашивала она обреченно. – Они меня живьем сожрут и не подавятся!
– Не сожрут, – улыбалась Женька и продолжала кормить Леку кашей, – я им не позволю.
– Но они до сих пор винят меня в смерти Олеси, и вряд ли будут готовы простить.
Марина сидела на стуле – поникшая и несчастная, держала в руках Лекиного мишку и с грустью вертела его вверх-вниз.
– Я тоже не позволю, – отталкивая ложку, заявила вдруг Лека, – тетя Марина, не бойся, я тебя защитю!
– Зайка, не «защитю», а защищу, – поправила Женька, – давай ешь, нам еще надо успеть платье твое погладить и косички заплести.
Лека снова принялась за кашу, а Марина с нежностью посмотрела на ее подвижный затылок.
– Марусь, – улыбнулась Женька, – ты не сможешь вечно от них прятаться. Ты моя женщина, они – мои друзья. Вам все равно придется как-то вместе существовать.
– Но, может быть, просто не сейчас? – Жалобно попросила Марина. – А позже? Когда они увидят, что я изменилась?
– Дорогая моя, а как, интересно знать, они увидят, что ты изменилась, если не увидят тебя саму?
На этом патетическом месте у Женьки зазвонил телефон. Она взяла трубку и передала ложку Марине, жестами показывая «покорми ребенка».
– Слушаю, – сказала в трубку.
Звонили по работе. Женька долго слушала отчет о результатах рекламной кампании, и мрачнела лицом.
– Нет, – сказала она, поглядывая, как хохочущие Лека и Марина справляются с кашей, – нет, меня это не устраивает. Сайт уже давно в сети, а продаж так и нет. И мне неинтересно слушать про сезонные коэффициенты – в моем бизнесе это не сработает.
Снова послушала и закончила:
– Просто дайте мне результат, выражающийся в прямых продажах, вот и все.
И повесила трубку.
– Плохо? – Спросила Марина, отправляя Леке в рот еще одну ложку каши.
– Плохо, – Женька устало уселась на стул и посмотрела в окно, – если так и дальше будет, то мой бизнес закончится, не успев толком начаться.
– Если тебе нужны деньги…
– Марусь, – твердо прервала ее Женька, – не начинай сначала. Я уже триста раз говорила: либо у меня получится все на ту сумму, которой я располагаю, либо нет. Третьего здесь не дано.
– Но вы могли бы хотя бы переехать ко мне, чтобы не платить за квартиру такие бешеные деньги, – сказала Марина, – почему ты оказываешься?
– Потому что не хочу торопиться.
Марина помогла Леке слезть на пол, проводила взглядом ее убегающую спину, и присела на корточки рядом с Женькой, снизу вверх заглядывая в ее глаза.
– Ты не доверяешь мне, да? – Грустно спросила она.
– Милая моя…
Женька нагнулась, целуя Марину в лоб, глаза, щеки.
– Доверяю. Конечно, доверяю. Но я хочу, чтобы все было как надо, понимаешь? Ты сама сказала, что мы обе боимся, и это правда. А у меня еще есть Лека, для которой все тоже пройдет проще, если будет идти медленно.
– А мне показалось, я ей нравлюсь…
– Ну конечно, ты ей нравишься, – засмеялась Женька, – просто дай мне еще немного времени, ладно? Совсем чуть-чуть.
Марина кивнула и забралась на Женькины колени. Обняла, укутывая волосами, прижалась.
– Коть, – прошептала она между поцелуями, – а давай мы сегодня просто никуда не пойдем?
– Да что ж это такое?! – Женька вскочила, сбрасывая Марину со своих колен, сердитая до крайности. – Мы же это уже обсудили! Сколько можно одно и то же повторять?
– Но мне страшно! – Тоже повысила голос Марина. – Как ты не можешь этого понять?
– Я понимаю! Но я понимаю так же и то, что твой страх не пройдет ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю. Он пройдет только тогда, когда ты встретишься с ним лицом к лицу.
Женька в сердцах стукнула ладонью по столу и отвернулась. Через секунду она почувствовала дыхание Марины на затылке, и ладони на талии.
– Не злись, – шепнула Марина, – мне просто страшно, вот и все.
– Я уже все сказала по этому поводу, – проворчала Женя, не оборачиваясь.
– Ты не поняла. Я боюсь не их реакции. Я боюсь другого.
Женька замерла в ожидании, и услышала:
– Боюсь, что они убедят тебя, что я – это твоя ошибка.
Голос Марины дрогнул, и Женька вдруг поняла: это правда. И не просто правда, а ужасная правда, которая не дает ей спать ночами и спокойно жить. Снова и снова она прокручивает в голове этот – такой возможный для нее – сценарий, и пытается успокоиться. Но ничего не помогает.
– Марусь, – Женька обернулась и положила ладони на Маринины щеки, – мы пойдем туда сегодня, хорошо? Вместе. И уйдем оттуда тоже вместе. Я тебе обещаю.
На нее доверчиво и испуганно смотрели такие карие, и такие любимые глаза. И она вдруг подумала, что карий для нее всегда был символом тепла и нежности. Вопреки синему – глубокому, но такому опасному.
– Моя девочка, – уже тише, успокаивающе, шепнула Женька, – мой ангел…
И вспыхнули глаза, и налились слезами, и руки сжались в тесном объятии. Марина плакала у Женьки на плече, а над ними – который раз – проносился мимо старый Питер, Олег, Олеся, Венеция и снова, и снова, и снова Питер.
Уносился навсегда, чтобы остаться, наконец, в прошлом.
Вечером они втроем – нарядные, с пирогом в коробке, отправились в гости. Женька одной рукой держала Марину, другой – весело болтающую Леку, и поеживалась, представляя себе реакцию друзей.
Перед дверью в квартиру они остановились, Марина поправила на Женьке воротничок блузки, и тяжело вздохнула.
– Я тебя люблю, – одними губами сказала Женька, и нажала на кнопку звонка.
– Тетя Женя! – Дверь открыла красавица Кира, и тут же бросилась Женьке на шею.
– Тетя Кира! – В тон ей воскликнула Женя и, хохоча, ответила на объятия. – Папа приехал?
– Они с тетей Леной и Максом пьют коньяк в гостиной, – сообщила Кира, краснея, – Лека, пойдем со мной, я тебе покажу новую игру на компьютере!
И ушла, ведя за собой за руку маленькую Леку. А Женька, снимая туфли, и расправляя на коленях складки длинной юбки, подумала вдруг, что время и правда ушло безвозвратно, и вот теперь Лека – это тетя Лена, а маленький смешной комочек стал Лекой.
– Коть… – Испуганно шепнула Марина, но Женька, не слушая, взяла ее за руку и повела за собой в гостиную. Рывком распахнула дверь и остановилась на пороге.
– Привет, народ, – громко и уверенно сказала она, дождалась, пока взгляды всех остановятся на ней, и без паузы продолжила:
– Знакомьтесь. Это Марина. Моя жена.
Пауза повисла такая, что ее можно было зачерпывать ложкой. Яна ухмыльнулась, сидящий рядом с ней Сергей молча поставил на столик бокал. На лице Макса невозможно было что-либо прочитать, настолько он замер и застыл. И только Лекины глаза, безумные глаза, округлившись, стали еще более синими, и в них Женька увидела такую первоклассную ненависть, что даже восхитилась на мгновение ее силой.
Все молчали. Женька сжимала в руке влажную Маринину ладонь, и чувствовала себя сильной как никогда.
– Ну так как? – Спросила она через несколько секунд. – Нам уйти, или мы можем остаться?
И тут поднялся Сергей. Он встал, подошел к Женьке, и сказал:
– Можно тебя на два слова?
Марина испуганно сжала ладонь, но Женя смотрела только на Сергея.
– Конечно, – ответила, – Марусь, присаживайся. Мы покурим, и вернемся.
Усадила Марину в кресло, поцеловала в макушку, и следом за Сергеем вышла на балкон.
Первые несколько секунд они курили молча, глядя друг другу в глаза. Затем Сергей заговорил.
– Она немедленно уйдет из моего дома, – сквозь зубы сказал он, – иначе я выставлю ее сам.
– Нет, – коротко ответила Женька, и сделала еще одну затяжку.
– Да. Она уйдет. И тогда я забуду о том, что сегодня ты притащила ее сюда.
– Тогда мы уйдем вместе.
Сергей сверкнул глазами и тяжело задышал.
– Как ты могла? – С горечью спросил он. – Как?
– Если ты готов меня выслушать, я расскажу, как, – ответила Женька, – но только если правда готов.
Сергей надолго задумался, прикурил еще одну сигарету, и кивнул.
И тогда Женька заговорила. Она рассказала ему все – о том, как Марина нашла ее, о том, что происходило между ними в поездке, о том, как многое она понимала неправильно и поняла только теперь.
– Я люблю ее, – закончила она, – и тебе придется с этим смириться.
– Знаешь, Джен, – Женька вздрогнула, услышав свое старое прозвище, – все это мне понятно. Но твои выводы строятся на постулате, что она изменилась. А по мне, так люди не меняются.
– Ты плохо слушал, – Возразила Женя, – я не сказала, что она изменилась. Я сказала, что не так уж она была виновата.
И снова скрестились в беззвучном поединке взгляды, и снова сердце ухнуло под ребра.
– Не виновата? – Переспросил Сергей. – Тебе напомнить, ЧТО она сделала?
– Напомни, – кивнула Женька, стискивая зубы.
– Она изменяла тебе! Она трахнула твоего друга!
– И что? Я простила ей это. И у нее были на то причины.
– Она сделала тебе очень больно!
– Это Я сделала себе очень больно! Вначале обожествив ее, а потом низвергнув в тартарары!
– Из-за нее умерла Олеся!
– Олеся умерла из-за меня! Это МЕНЯ не было в тот день рядом! Это Я жила с ней, не любя, только чтобы зализать раны, это Я дала ей надежду, которой не было.
Они орали друг на друга, схватившись за грудки, и сблизившись максимально близко. Орали громко, отчаянно.
– Это Я, понимаешь ты? Я! Не она, а Я все это сотворила. И это Я, черт побери, сбежала, когда она умерла! Мой грех, ясно? Мой, не Маринин. Она просто жила как могла, как умела. В чем ее вина? В том, что я хотела видеть ее другой?
– Я же спал с ней! – Отчаявшись найти другие аргументы, крикнул Сергей. – Лека спала с ней! Да половина Питера спала с ней!
– А с Лекой – другая половина! – Заорала в ответ Женька. – И половина Таганрога впридачу. Но ей ты готов это простить, ее ты не гонишь прочь. Почему так?
– Потому что она не причиняла боль моему другу!
– Правда? – Женька истерически расхохоталась, хватая Сергея уже за воротник рубашки. – Правда не причиняла? Да десяток Марин не сделали бы мне так больно, как сделала это она. Она бросила меня, молча, как вещь, даже не найдя нужным объясниться. Она на моих глазах завоевывала другую, а когда не получалось – приходила ко мне, и трахала, трахала тайно, под покровом ночи, и приговаривала, что не любит меня. Я тогда научилась плакать беззвучно, чтобы она не видела! А потом? Сколько раз она уходила и возвращалась, возвращались и уходила снова. Так почему ей ты готов это простить, а Марине нет? Почему?
Она рыдала, и била Сергея кулаками по груди, а он, растерянный, уже ничего не кричал, а только пытался ее успокоить.
– Почему ей вы прощаете все? – Снова крикнула Женька. – Даете шансы, тысячу, миллион шансов. А мне не даете ни одного? Я люблю эту женщину. Я все эти годы любила только ее. И, черт возьми, если я смогла ее простить – почему вы не можете?
Сергею наконец удалось захватить ее руками, и крепко сжать. И она забилась в его объятиях, слезами выплескивая накопавшуюся обиду и горечь. И в эту секунду дверь распахнулась, и на балкон влетела Марина.
– Не смей ее обижать! – Крикнула она, отталкивая Сергея от Женьки и закрывая ее своим телом. – Я уйду, уйду, и ты больше меня не увидишь, только не смей больше ее обижать!
Она стояла перед ним – маленькая, растрепанная, но готовая грудью защищать самое дорогое, что у нее было.
– Ты ее правда любишь? – Устало спросил Сергей, махнув рукой.
– Да, – услышала Женька.
– С блядством покончено? – Задал он еще один вопрос. Женька дернулась, но Марина остановила ее ответом:
– Покончено.
Он помолчал еще, вздохнул и стукнул кулаком по стеклу.
– Черт с вами, – выдохнул, – жена так жена. Ты права – раз уж ты смогла ее простить, то смогу и я. Наверное.
Женя стояла и не верила своим ушам. А потом и глазам – когда Сергей сгреб их обеих в охапку и вытолкнул в комнату.
– Идемте пить коньяк, – сказал он, – а тебе, Джен, еще предстоит объяснять все это Максу.
Но Максу объяснять ничего не пришлось. Едва они вернулись в комнату, как он посмотрел на Сергея, на Женьку, и пожал руку Марине.
– Жена моего друга – это большое слово, – сказал он, – надеюсь, ты будешь его достойна.
Марина кивнула, держась другой рукой за Женькину ладонь, и вместе с ней полезла за стол. А сама Женька смотрела только на Леку. Та сидела на диване, застывшая, словно изваяние, прямая как стрела, со сжатыми в полоску губами.
– Ну а ты, чудовище? – Спросила Женька, глядя прямо в ее синие глаза. – Готова ли ты дать мне шанс на счастье?
Лека откашлялась, прежде чем ответить, и пока она размыкала губы, случилось неожиданное. Дверь распахнулась, и в комнату, хохоча, влетела Лека-младшая, сжимающая в руках пластмассовую игрушку.
– Тетя Марина! – Завопила она, с разгона запрыгивая на Маринины колени. – Скажи ей, что это не стрекоза, а стрекозел! У стрекозы же не может быть таких усов, они бывают только у мальчиков!
Женька переводила взгляд с дочери на Леку, и обратно. И впервые в жизни поразилась, как сильно они похожи. Те же синие, безумные, глаза. Та же упрямая складка рта, те же плечи и те же повадки.
Она снова просмотрела на Леку и глазами, одним взглядом попросила: «Отпусти. Прошу тебя, отпусти меня навсегда. Это моя семья. Это мой шанс. Шанс быть счастливой».
И Лека поняла. Она не стала ничего говорить, а только едва заметно кивнула.
И рухнули оковы, упали на землю цепи длинной в добрых двадцать звеньев, и зазвучала в сердце легкость и радость.
И был вечер, полный улыбок, и нежности. Полный Лекиного задора и Марининого смущения. И обнимая за столом своих девчонок за плечи, Женька чувствовала: вот оно. Произошло. Случилось. Счастье.
А когда весь коньяк был выпит, торт съеден, разговоры плавно сошли на нет, а Сергей отправился включать музыку, у Женьки зазвонил телефон. И после короткого разговора она взяла в руку чашку с чаем, и заявила:
– Друзья, у меня есть тост. Вы много раз спрашивали меня, чем же я собираюсь заниматься в Питере, но я молчала. Так вот. Сегодня у туристического агентства «крэйзитур» появился первый клиент. С чем я нас всех и поздравляю.
Громкие аплодисменты были ей ответом.
Глава 15. Жизнь.
А дальше была жизнь. Не все в ней было легко и просто, и многие дни были наполнены сомнениями и беспокойствами, но было в ней и самое главное – любовь, дружба и безусловно близкие, родные люди рядом.
Солнечным августовским днем Инна Рубина родила сына. Из роддома ее приехали забирать друзья – Леша с молодой женой, Кристина с Толиком, безумная Леля, и, конечно, бесконечно счастливые Лиза и Даша.
Стоя на пороге роддома, заглядывая в пищащий кулек на Инниных руках, всех интересовал один вопрос: как назвали ребенка?
– Мишей, – наконец, открыла секрет счастливая мать, – в честь моего прадеда.
На крестины из Питера приехала семья Ковалевых – загорелая от частых поездок заграницу Женька, немного располневшая Марина, и неожиданно быстро подросшая Лека.
С шумом и гамом заселились они в гостиницу, не забыв наведаться в давно проданную Женькину квартиру, и с удовольствием принимали участие в праздничных мероприятиях.
Лека сама познакомила Марину с сестрой.
– У меня теперь тоже две мамы, – гордо заявила она при встрече, – мама Женя и мама Марина.
– Ну и что? – Парировала Даша. – А у меня теперь брат!
– А у меня тоже скоро будет!
Лека показала сестренке язык, а Женька крепче обняла Марину и погладила ее еще едва заметный живот.
Всей компанией они дружно проводили время в Таганроге – выезжали на дачу, гуляли с детьми с парке, купались в море. Однажды к ним присоединилась Ольга Будина – приехала прямо на набережную, сморщившись, посмотрела на маленького Мишу, поцеловала Инну в щеку, и отбыла, изящно покачивая бедрами.
И уже никто не вспоминал, как долго и трудно все они шли к своему счастью. Забыты были несколько неудачных попыток забеременеть Инны, два выкидыша Марины, Лешины сомнения в отношении невесты, и последовавшие одна за другой болезни детей. Выпали из памяти и неудачи Женькиного бизнеса, в результате которых она чуть было не стала банкротом, но все же вырулила маленькую лодочку и успела построить из нее устойчивый катер.
И Лелин передоз, и почти развод Кристины с Толиком, и очередная влюбленность Лизы, растаявшая как сон, и не принесшая никаких неприятностей, и проблемы с деньгами, и ссоры, и одиночество – одно на двоих.
Многое принес этот год, и многое унес за собой. Оставив только память, и искреннюю веру в то, что все они наконец-то научились жить.
Жить как всегда хотели, как всегда мечтали.
Просто жить.
Эпилог.
А что же было дальше? И чем все закончилось? Да ничем, наверное…
Вернулась на Бали, снова стала ездить на работу и писать сценарий. Встречалась с друзьями, иногда виделась с Дианой, но все больше и больше времени проводила в океане, сидя на доске и покачиваясь на волнах.
И давно зажила в сердце рваная рана, и перестала болеть. И только иногда, ночью, под сигарету, выкуриваемую на балконе, ныли в душе застарелые воспоминания, и приходили снами, и улетучивались с рассветом.
И уже не вспомнить, когда это случилось, и как, но однажды я поняла, что совершенно перестала искать. Мой взгляд больше не останавливался на каждом человеке, проходящем мимо, моя душа не рвалась к нему в попытке обнаружить в нем кусочек тебя. Я отпустила Женьку. А ты отпустила меня.
И я научилась жить сама, жить для себя, жить настоящим и радоваться каждому приходящему дню и каждой уходящей ночи.
Жить так, как всегда хотела. И никогда не могла.
И так и не остановился паровоз времени, а лишь быстрее и быстрее разводил пары. Но теперь в мелькании дней я больше не видела проклятия, а видела только покой и нежность. Мою нежность.
***Лека сидела на пляже, и, уставившись в ноутбук, с упоением колотила по клавишам. Сценарий сегодня писался на удивление легко и быстро – она еле успевала записывать приходящие в голову мысли. Не хватало времени даже на то, чтобы сунуть в рот сигарету – хотя пачка их, родимых, с момента возвращения на Бали, всегда лежала рядом. Она даже не заметила, как на нее упала тень, и кто-то присел рядом.
– Странно, правда? – Раздался слева незнакомый голос.
– Что странно? – Не поднимая головы, недовольно промычала Лека.
– Все эти люди думают, что они покоряют океан. А на самом деле океан покоряет их.
Предложение осталось недописанным, мысль улетела куда-то в сторону, и растворилась в прибое. Лека шмыгнула носом и повернула голову. Рядом с ней сидела женщина – неопределенного возраста, коротко стриженная, одетая в индийское сари и с ярко красной точкой на лбу.
– Ты кто? – Спросила Лека.
– Какая разница? – Мягко улыбнулась женщина. – Как будто мое имя сможет что-то рассказать тебе обо мне.
– А что сможет?
Женщина пожала плечами и повернулась к Леке.
– Читай по глазам, – тихо сказала она, – что прочтешь – то твоим и останется. А что не сможешь прочесть, я оставлю себе.
И Лека начала читать. Она молчала, секунда за секундой погружаясь в этот глубокий, полный неведомого, взгляд удивительно красивых карих глаз, и не могла пошевелить ни единым мускулом.
Она читала о далеких путешествиях, о других мирах, о преодолении и сомнениях, о боли и радости, о секундном счастье и секундном отчаянии. И чувствовала, как в ответ читают ее.
Они сидели так долго, что солнце успело спрятаться за горизонтом, а плечи словно мягким пледом укрыли сумерки. И когда женщина поднялась с тем, чтобы идти дальше, и разомкнула связь, Лека остановила ее взглядом.
– Я хочу еще, – честно сказала она.
– Завтра, – улыбнулась женщина, и скрылась в темноте.
Всю ночь Леке снились эти глаза. Она то погружалась в них до самого дна, то выныривала на поверхность. И когда настало утро, она схватила ноутбук и отправилась на пляж – ждать.
Теперь они встречались каждый день. Садились друг напротив друга и смотрели, молча разговаривая, молча рассказывая друг другу истории своих жизней. И не было в этом ни грамма осуждения, да и поощрения не было тоже. Они принимали как данность все, что происходило с ними раньше, и то, что начало происходить сейчас. И купались в этом, словно маленькие дети, нашедшие, наконец, успокоение.
Только через месяц заговорили. Назвали друг другу свои имена, и рассмеялись, потому что в них и правда не было никакого смысла. Вдвоем – на одном байке – ездили по острову, сидели под деревьями в джунглях, стояли на коленях в индуистских храмах, и по-прежнему долго молчали.
А когда однажды ночью случилось то, о чем они уже давно читали в глазах друг друга, каждую клеточку Лекиного существа ежесекундно пронзала любовь и нежность. Она изучала ее тело, и позволяла ей изучать свое. Она целовала каждый шрамик и каждую складочку. Она нашла каждую из множества родинок и изучала их тоже.
Она спрашивала себя: смогу ли я теперь без нее жить? И понимала: смогу. И это будет тоже хорошая жизнь, тоже ласковая и родная, просто немножечко – совсем чуть-чуть – другая.
Они провели вместе два долгих года. И по истечении этих лет Лека решилась показать ей свой сценарий. Они читали его вдвоем – сидя на пляже, страница за страницей листая правдивую сказку о настоящих, совсем обычных людях. Об их сомнениях и страхах, об ошибках и победах, о находках и горьких потерях.
И когда Лека перевернула последнюю страницу и посмотрела, в ожидании ответа, она услышала:
– Это сама жизнь. Не придуманная, а настоящая от первого до последнего слова. Но ты не сможешь сделать из этого фильм. Ни один фильм не расскажет о том, что они чувствовали, и о чем думали. А это стоит того, чтобы рассказать.
Лека молчала, ошеломленная и поникшая. А потом услышала снова:
– Напиши о них иначе. Напиши романом, повестью, длинным рассказом. Расскажи о том, как они боролись и побеждали, как страдали и учились любить, как учились прощать, и самое главное – учились жить.
И снова полетели дни. Дни, в которых по-прежнему было много нежности и много тепла. Но теперь в них появилось и кое-что еще. Цель, обычная цель, которая вдруг в одночасье стала смыслом.
И настал день, когда на стол легла стопка рукописных листов, на титульной странице которых было написано:
«Просто мы научились верить»
И – ниже, помельче:
«Александре. Единственной женщине, которую я люблю. Единственной женщине, которая меня этому научила».

©

0

57

Так. Наконец-то выложились все шесть книг. Я не стал запихивать их в отдельные темы, просто выделил жирным названия. Читайте. Разбирайтесь в хитросплетениях.

с уважением, Дихоуп

+1

58

Действительно..........................................очень хитрые........................сплетения.................

Кто ещё читал? Мне много времени понадобилось. Кусочками.. месяца 4 точно. Времени мало было. Думаю... завтра же начну сначала. Думаю... я смогу читать это ещё много раз заново...

0

59

Читала я их, тронули до глубины души http://s3.uploads.ru/LA6tY.gif 
dhope
Спасибо, что выложили.

0

60

Очень понравилось! Сразу вспомнила свои студенческие годы, то же время, те же мысли, музыка, дурь в голове. Но мне кажется, реально в жизни могли быть первые две вещи, остальное какой-то "бразильский сериал", особенно последняя часть "Просто мы научились жить", ну просто выдуманная и нереальная, ну не могут люди столько раз ошибаться, хотя очень за душу трогает. Спасибо!

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Александра Соколова Просто мы разучились...