Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Александра Соколова Просто мы разучились...


Александра Соколова Просто мы разучились...

Сообщений 21 страница 40 из 100

21

Как часто вы боялись собственных чувств? Слабых, еще не оформленных, тонкой мелодией звучащих в голове? А как часто вы понимали, чего именно боитесь? Непонимания, неприятия, невозможности сказать, боязни быть непонятым?
Когда впервые в жизнь приходит «любовь с первого взгляда», первое время ты не можешь понять, что же случилось? Ведь вокруг всё осталось таким, каким было раньше. Та же работа, те же друзья, те же мысли, тот же досуг и любимые фильмы-книги. Но в то же время что-то неуловимо меняется. Ты вдруг начинаешь… улыбаться. Всегда. Иногда – вслух, иногда – про себя, пряча улыбку за официальным и серьезным лицом. Ты смотришь на привычные вещи и понимаешь, что они остались прежними, вот только ты воспринимаешь их совсем по-другому.
Ты удивляешься. Ищешь причину – может быть, это весна? Или лето? Или новая работа? Или новый макияж? И вдруг понимаешь – нет. Причина другая. Причина в человеке, мимолетно увиденном, человеке, с которым вы обменялись всего двумя-тремя словами.
И начинается проверка. Ты пытаешься опять, а правда ли? А вдруг ошибаешься? Ты ищешь встреч с этим человеком, слушаешь его голос, и в какой-то момент точно осознаешь: попала. Да. Оно. Любовь. Волшебство. Сказка.
И тогда тебе становится страшно…
***Последние осенние месяцы проскочили в Лизиной жизни как один день. Она как будто разучилась думать. Каждое утро спешила на работу словно на праздник. Улыбалась, летала по коридорам, и всё время – неосознанно – старалась почаще бывать в административной части офиса. Видела Инну. Улыбалась, опускала глаза и торопилась убежать. Почему-то ей казалось, что всё, что она испытывает, легко можно прочитать именно в глазах – а этого совсем не хотелось… Больше всего на свете Лиза хотела продлить это ощущение сказки. Но – как это часто бывает – сказка закончилась в один миг.
В этот день погода была просто чудесная. Неожиданно потеплело, и Лиза решила сменить надоевший офисный костюм на слегка легкомысленное платье. Шла по улице, не запахивая плаща, и наслаждалась легким воздухом и свежестью.
– Привет, Лизавета, – Саша Прокофьев курил на пороге и теребил в руках мобильный телефон. Неожиданно для самой себя Лиза вдруг сделала легкий пируэт, очертив длинными волосами круг, и поцеловала друга в нос.
– И тебе привет, – почти пропела она.
– Ого… У нас хорошее настроение?
– Великолепное!
– Рад-рад… Надеюсь, я его не испорчу.
– А что такое? – продолжая улыбаться, спросила Лиза.
– Тебя Рубина хочет видеть. Просила, чтобы ты к ней зашла.
Ба-бах. Лиза замерла. Горячая волна рванулась от живота к горлу и растеклась там пугающим облаком счастья. В голове завертелись все самые безумные мысли, которые только можно было бы себе представить.
Она вызывает меня… Зачем? Хочет видеть? Поняла, как я к ней отношусь? Собирается уволить? Или признаться в…
– О Боже, – вслух проговорила Лиза и чумным взглядом коснулась Сашиного лица, – Я с ума сошла. Сань, чего ей нужно от меня?
– Понятия не имею, – пожал плечами Прокофьев, – Не паникуй. Что такого в том, что начальник вызывает к себе одного из подчиненных?
– Ничего, наверное. Я пойду, Сань.
– Ну, иди… Удачи.
Лиза скрылась за дверью офиса, оставив на улице недоумевающего Прокофьева, и начала медленно подниматься по ступенькам. Её била легкая дрожь – на грани приятного и неприятного. В висках стучало, а сердце билось где угодно, но только не в грудной клетке.
Еще несколько метров. Шагов пятнадцать, не более. Их можно растянуть на двадцать, если идти совсем медленно. А потом остановиться перед желтой дверью и взглядом поласкать табличку: «Рубина Инна Павловна». Замереть, поморгать немного и – собравшись с силами и затаив дыхание – постучать.
– Входите, – Лиза вздрогнула от звука этого грудного уверенного голоса и, судорожно вздохнув, вошла в кабинет.
– Здравствуйте, – Инна на секунду подняла взгляд от бумаг на столе и жестом указала на кресло, – Присаживайтесь, я сейчас освобожусь.
– Здравствуйте…
Только не нервничать. Только не сходить с ума. Только держать себя в руках. Не смотреть на неё. Не получается… Не получается, чёрт побери всё на свете! Она потрясающая. Рядом с ней любой почувствует себя подделкой китайского производства. Разве можно рядом с ней спокойно дышать? Молчать? Двигаться?
– Простите, что заставила ждать – прошло десять минут, прежде чем Инна закрыла папку и откинулась на спинку кресла, – Как вы себя чувствуете?
– Всё хорошо, – жалко улыбнулась Лиза, удивленная таким вопросом, – Саша Прокофьев сказал, что вы хотели со мной… поговорить.
– Да. Так и есть. Но прежде чем начать разговор, возможно вы захотите раздеться?
Горячая волна залила лицо. Сердце бабахнуло в низ живота. В глазах ускоренным кинофильмом пронеслись потрясающие в своей порочности сцены.
«Раздетьсяраздетьсяраздетьсяраздеться» – заколотило в ушах речтативом.
– Ваш плащ, – подняла брови Инна, – Здесь достаточно тепло. Вы не хотите его снять?
Плащ. Ну конечно, плащ. Лиза отчаянно покраснела, вскочила на ноги и рывками принялась сдирать с себя верхнюю одежду. Она понимала, что это безумие, что она ведет себя как полная идиотка, но ничего – совсем ничего! – не могла с собой поделать.
– Позвольте я помогу.
Тонкие пальцы коснулись ворота плаща и на секунду задели обнаженный участок шеи. Мимолетное прикосновение… Не сравнимое по силе эмоций ни с одним – даже самым потрясающим – оргазмом!
Лиза снова упала в кресло, глядя, как невозмутимая Инна вешает её одежду на вешалку и убирает в большой встроенный шкаф. Поправляет неуловимым движением волосы и оборачивается. Смотрит чуточку насмешливо в Лизины глаза и опускает взгляд ниже. И еще ниже. И еще.
Холодно. В кабинете становится нестерпимо холодно. Зрачки расширяются и снова сужаются до двух маленьких точек.
– Какой у вас срок? – бросает Инна и возвращается на свое место за столом.
– Пять месяцев, – выдавливает из себя недоумевающая Лиза, – А… Что случилось? Какие-то проблемы?
– Отнюдь.
Какой жесткий голос, какие нарочито-отрывистые движения! Боже мой, да что же происходит-то?
Пауза затягивается. Напряжение такое, что еще немножко – и начнет взрываться в воздухе миллионами искр. Взгляды пересеклись и невозможно, совершенно невозможно опустить глаза, и дыхание не успевает над вздымающейся и опускающейся грудью, и губы дрожат, и по шее вниз катится холодная капля пота.
– Я… Пойду? – не выдержала Лиза, сумела-таки прикрыть глаза.
– Идите, – снова холодно, отрывисто. А уже когда до двери остается всего полшага – вдруг еще холоднее: – Постойте.
Лиза обернулась, избегая поднимать взгляд выше уровня стола, и застыла испуганно.
– Вы поэтому так беспокоились о декрете Яковлевой? Чтобы самой подстраховаться на будущее?
Как противно. Как низко. Словно с размаху ударили в открытое нараспашку сердце.
– Конечно, – не подвела природная выдержка, спасла, сохранила, – Именно поэтому, госпожа Рубина. До свидания.
***Остаток дня прошел как в тумане. Лиза не могла работать – тупо смотрела на экран монитора и периодически срывалась на слезы. Шла в туалет, умывала опухшие глаза – и снова возвращалась к экрану.
Она знала, что ничего и никому не станет доказывать или объяснять. Бессмысленно. Глупо. Ни к чему. Но почему же так больно? Почему так ноет сердце, и тупая тошнота раз от раза подступает всё ближе к горлу?
– Ты взрослая женщина, – в сотый раз сказала себе Лиза, борясь со слезами, – Не случилось ничего особенного. И тебе плевать на то, что она о тебе думает! Ничего не изменилось. Ты по-прежнему будешь смотреть на неё со стороны, и получать от этого удовольствие. А что она там себе придумала – это только её собственные проблемы. А никак не твои.
Не помогало. Ничего не помогало. В конце концов Лизе надоело бороться со слезами и она принялась собираться.
– Поеду домой, – приняла решение, – Лёшке не буду звонить. Просто поймаю частника и поеду домой. Приму душ и лягу спать. Только и всего. И всё будет хорошо.
Но хорошо не стало. Выключив компьютер и собрав сумку, Лиза вдруг осознала, что её плащ так и остался в кабинете Рубиной.
– Чёрт побери, – выругалась она сквозь злые слёзы, – Да что ж за день сегодня такой…
Пришлось звонить Прокофьеву. Звонить и просить сходить за плащом. И придумывать объяснения, и терпеть назойливое любопытство.
– Ничего-ничего, – Лиза присела на край стола и сжалась в комочек, – Сейчас Сашка принесет плащ, и я поеду домой. Ничего… Ничего…
Стук в дверь прозвучал как избавление от ада.
– Заходи, Саш, – срывающимся голосом крикнула Лиза и ахнула, увидев как в открывшуюся дверь, с плащом, перекинутым через руку, входит… Инна.
Воздух судорожными толчками начал врываться в легкие. Дрожь снова заколотила всё тело, а предательские слезы подступили к глазам.
Невозмутимая сука… Вешает плащ на стул, смотрит удивленно, подходит медленно, рассматривая, удивляясь. И вдруг… опускает руки на плечи.
– Уходите, – прорыдала Лиза, тщетно пытаясь сдержать новые и новые слезы, – Уйдите, пожалуйста. Прошу вас.
– Конечно, – Инна одной рукой вынула из кармана пиджака платок и принялась потихоньку вытирать Лизины глаза. Другая рука осталась на плече – и как жгли эти прикосновения через тонкую ткань платья, как обжигали!
– Да что вам нужно? – выкрикнула, пытаясь сбросить чужую ладонь. – Уйдите, пожалуйста!
– Успокойся, – не дала, сжала плечо еще крепче, обняла и крепко прижала к себе, – Прости меня. Я не должна была так говорить. Прости.
Сил не осталось. Слёз тоже. Лиза вжалось в незнакомое тепло чужого тела, и всхлипывала, ощущая ласковые прикосновения ладони к волосам.
Какое волшебное чувство… Обнимать человека, которого совсем не знаешь, но который тем не менее так сильно стал тебе нужен. Как восхитительно чувствовать касание груди, бедер… Как замечательно слышать теплое дыхание на щеке и тихий шепот на ухо:
– Прости, прости меня… Я не думаю так, как сказала тебе. И никогда не думала. Прости…
– Я прощаю, – выдохнула Лиза, – Прощаю… Только отпусти меня. Иначе у меня сердце разорвется.
Инна послушалась. Медленно – нехотя – выпустила Лизу из своих объятий и кончиком пальца вытерла со щеки случайную слезинку.
Недавний холод сменился раскаляющей тело и душу жарой. Дыхание сбивалось от неловкости и ощущения безумно-тягучего счастья.
– Что же нам теперь делать? – прошептала чуть слышно Лиза.
Инна не ответила, а только пожала плечами и улыбнулась жалко и растерянно.
5
Лиза открыла глаза. В последнее время она начала бояться собственных снов – в них неизменно фигурировала Инна Рубина, и это одновременно заставляло с нетерпением ожидать каждой ночи и бояться этого.
Лёша сонно заворочался рядом, и Лиза притихла. До подъема еще целый час, нужно дать мужу отдохнуть – в последнее время он стал много работать сверхурочно и очень уставал.
Любимые тапочки мягко обхватили и согрели замерзшие ноги. Лиза накинула теплый халат и тихонько вышла из спальни. Проходя мимо ванной комнаты, не удержалась и перед зеркалом сняла одежду. Шел восьмой месяц беременности, будущая маленькая девочка уже не раз напоминала о себе толчками.
– Уже скоро, – прошептала Лиза, улыбаясь, – Еще пять недель, моя хорошая…
Пять недель, после которых на свет появится новый человек. Пять недель, после которых они с Лешей станут самыми счастливыми родителями на свете. Пять недель, после которых ей придется навсегда попрощаться с Инной.
Лиза задумчиво погладила свой живот и снова запахнула халат. Не время об этом думать. Только не сейчас, не здесь, не сегодня.
– Пойду погуляю, – решила вдруг и обрадовалась собственному решению, – Еще так рано…
Удивительно, как беременность меняет привычный ход вещей: если раньше на то, чтобы одеться, хватало пяти минут, то теперь времени требовалось в три раза больше. Наконец, Лиза вышла из подъезда и потихоньку пошла в сторону парка.
Какой заснеженный февраль… Петровская улица всё еще спала – в Таганроге мало кто начинал свой день настолько рано. Вот и кондитерская «Красный мак» – очень знаковое место. Много лет назад они встречались здесь с Лёкой – когда та еще только ухаживала, была бесконечно нежной, родной и открытой. А в ноябре здесь же, только на улице – в машине – сидели с Инной. Сидели и молчали, не зная, что сказать, и мучительно не желая расставаться.
В тот день – после объяснения в кабинете – больше не было сказано ни слова. Обеим было необходимо время подумать, осознать случившееся. Поговорили позже – неделю спустя – в том же «Красном маке», за маленьким столиком, заставленным приличествующими случаю пирожными.
Инна молчала. Она не произнесла ни слова с того момента, как зашла в Лизин кабинет и предложила тихонько:
– Поехали, поедим пирожных?
Нечего и говорить, что Лиза согласилась. И вот теперь они сидели за столом у окна и не знали, с чего начать разговор. Вернее даже не так… Они не знали, нужно ли говорить вообще.
– Мы могли бы стать друзьями, – первой прервала молчание Инна. Она странно смотрелась в обстановке студенческого кафе – красивая, ухоженная, очень хорошо одетая и… чуточку смущенная.
– Могли бы, – вздохнула Лиза, не отрывая взгляда от чашки с молоком, – Наверное…
– Со временем. Когда это пройдет.
– Когда?
– Если…
Снова замолчали. Инна потянулась и кончиками пальцев коснулась Лизиной ладони.
– Посмотри на меня, – прошептала чуть слышно.
– Я не могу…
– Почему?
– Если я посмотрю – у меня сердце из груди выскочит.
В этот день они так ничего и не решили. Обменивались ничего не значащими фразами, шептали отдельные слова и – словно случайно – встречались ладонями.
Вот и парк. Гостеприимно распахивает ворота и приглашает нырнуть в атмосферу зимней свежести и нетронутого еще случайными прохожими снега. Лиза плотнее запахнулась в огромный шерстяной шарф и шагнула на тропинку.
– Я хотела бы гулять здесь с тобой, – прошептала она, – Держать тебя за руку и сходить с ума. И молчать.
Ты – сильная. Можешь решить любую проблему. Можешь заставлять людей поступать так, как тебе хочется. Можешь одним тоном голоса свести меня с ума. Почему я не встретила тебя раньше? Где ты была всё это время? Почему…
Нет ответа. Да и некому задать этот вопрос – ни души не видно в парке, только хмурое нежное утро и скрип снега под каблуками.
Слёзы на глазах. Да что же это такое – в последнее время они как будто не высыхали, появлялись из ниоткуда и разливались по щекам непреходящей тоской.
Слёзы были везде – в уже не случайных встречах в коридорах офиса, в окошке электронной почты, в долгих вечерних прогулках и ночных молчаниях в трубку. Слёзы появлялись в любом разговоре с Лёшей – даже самом невинном – и ударялись в душу острым чувством вины. Слёзы не давали позвонить родителям или поговорить с друзьями.
И самое ужасное, что рефреном через всё это шло огромное, бесконечное чувство счастья. Украденного. Взятого взаймы. Вырванного кадрами из бесконечной кинопленки жизни.
Вот Инна держит ладони Лизы в своих и просит тихим шепотом:
– Прошу тебя… Просто посмотри на меня. Клянусь, я ничего не буду делать – просто посмотри на меня.
Вот Лиза прячет лицо на теплом мягком плече и спрашивает:
– Когда я снова смогу думать? Скажи мне… Это ведь не будет длиться вечно.
– Нет. Это было бы слишком просто. Но если бы могла – я бы хотела сойти с ума вместе с тобой. Чтобы больше никогда ни о чем не думать.
– Ни о чем?
– Кроме тебя – ни о чем…
Вот они идут по набережной, крепко держась за руки – и даже сквозь тонкую кожу перчаток чувствуется жар. Он разбегается дрожью по телу, и уже не спасает пальто, шарф и теплый свитер. Холодный жар… Сводящий с ума.
– Веди меня, – чуть слышно просит Лиза, – Я закрою глаза, а ты веди меня. Я доверяю тебе так, как никому и никогда еще не доверяла. Веди меня.
Вот ступеньки каменной лестницы. Одинокий тусклый свет фонаря. Лиза смотрит в плечо Инны и чуть шевелит губами.
– Почему ты молчишь?
– Я боюсь сказать тебе то, чего не должна говорить.
– Не должна… кому?
– Не знаю… Себе, наверное.
А вот ночное небо проникает ошметками сумерек сквозь окно кухни. Дверь плотно закрыта, и Лиза сидит на стуле, прижав к уху телефонную трубку, и глотает губами соленые слезы. А в трубке – тихое дыхание.
– Побудь со мной еще немножко…
– Столько, сколько захочешь. Всегда. Обещаю.
«Всегда». Ах, если бы всё в жизни было так просто. Если бы могли люди встречаться и выбрасывать из жизни всё, что было до этой встречи. Бывших друзей, бывших любимых, обиды и разочарования, предательство и горючие слезы. Если бы можно было вдруг откинуть всё это и снова – еще хотя бы раз! – поверить в сказку.
Ах, если бы можно было уходить, не причиняя боли. Или сразу понимать при встрече, навсегда это или всего лишь тонкий перешеек чувств, где можно передохнуть, успокоиться, залатать изношенное сердце и дождаться того – настоящего!
Дождаться… Знать бы еще, придет ли оно – или уже было, но прошло незамеченным, растворилось в недоверии и неверии в сказку.
Лиза не заметила, как дошла до конца аллеи и углубилась в сугроб. Очнулась только от настойчивого звонка мобильного телефона в сумке. Улыбнулась, поправила шарф и быстро выбралась на аллею.
– Да, Лёш, – голос мужа было очень плохо слышно через вязаную шапку, но даже так в нём можно было уловить нотки беспокойства и раздражения, – Я рано проснулась и решила погулять. Нет, одна. Хорошо, я выйду из парка и поймаю такси. Пока.
Телефон скользнул в сумку и ударился обо что-то с легким пластмассовым звуком. Лиза осмотрела измазанное снегом длинное пальто и потихоньку побрела к выходу из парка. Чувство вины снова подняло свою голову и затруднило дыхание.
Бедный Лёшка… Как тяжело ему было. Но лгать было бы подлее.
Лиза вспомнила, как произошел этот разговор. Это было в декабре – когда её чувство к Инне расцвело окончательно и занимало собой всё время и все мысли.
Они возвращались на автомобиле от родителей и в приемнике – вот совпадение – играла та же песня, что и несколько месяцев назад.
«Право выбирать – нам наказанье за мечту, которой не было у нас…»
– Лёш, как ты думаешь, право выбирать – это действительно наказание? – спросила вдруг Лиза.
– Может быть, – кивнул Лёша, – Особенно когда выбор не очевиден.
– А тебе приходилось выбирать между людьми, которые тебе очень дороги?
– Приходилось. До армии у меня была любимая девушка. Я на ней жениться собирался. А в Карелии на втором году службы другую встретил. Пришлось выбирать.
– И кого же ты выбрал? – сердце замерло и запульсировало тяжелыми толчками.
– Ту, которая ждала. Потому что с новой еще неизвестно что бы вышло – да и пацаном я сам с трудом понимал, люблю её или так… влюбился.
– А почему не женился тогда? – удивилась Лиза.
– Она замуж вышла за полгода до того, как я вернулся.
Алексей свернул на улицу Чехова и ласково погладил коленку жены. Улыбнулся.
– Я ни о чем не жалею. Женился бы тогда – тебя бы не встретил. А так – видишь, как удачно сложилось.
– Да, но ты же любил её. Как же так? Её любил, потом меня полюбил? А вдруг после меня еще кто-нибудь появится?
– Не думаю, – засмеялся, – Я теперь уже не пацан и знаю разницу между «люблю» и «хочу». И «люблю» на «хочу» никогда не променяю.
– Ты секс имеешь ввиду? – удивилась Лиза. – Но я же тебя не про секс спрашиваю…
– Да нет, секс – это отдельный разговор. Я говорю о «хочу быть рядом», «хочу целовать», «хочу завтракать вместе», «хочу чтобы вместе» и так далее.
– Так ведь это и есть любовь…
– Может и так. Но это не моя любовь. Моя другая. Моя – это тоже «хочу», но только обратное.
– Как это?
– Хочу, чтобы ты была счастлива. Хочу, чтобы улыбалась. Хочу, чтобы тебе было хорошо со мной.
– Лёшка…
Не выдержала Лиза, отвернулась к окну и замолчала, тщетно пытаясь скрыть рыдания. Боль и ненависть к самой себе затопила её и мешала дышать. Как можно предать такого человека? Любого нельзя, но будь он подлецом, это было бы не так отвратительно. Можно было бы часть вины на него переложить. Мол, это не я такая, а это потому, что ты такой. Лёшка-Лёшка… Преданный и честный. Как можно тебе врать? Кто сказал, что измена – это только секс? Вот она, измена – когда живешь с одним, а думаешь о другой. Когда с одним просыпаешься, а с другой мечтаешь засыпать.
– Прости меня, Лёшка, – прошептала Лиза сквозь слёзы.
– За что? Лизонька, что с тобой?
Остановил машину, развернулся на сиденье, обнял. Гладит по голове, успокаивает, извиняется – что разволновал, растревожил.
– Лёшка… Прости…
– Да за что простить, родная? Тебе не за что передо мной извиняться.
– Прости за то, что я тебе больно… делаю.
– Но ты не делаешь! – вспыхнул, губами коснулся холодных щек, в глаза заглянул пытливо.
– Значит, сделаю… Я влюбилась. Я предательница, Лёш… Прости меня…
Остановился. Резко вдохнул в себя воздух и ладонью взъерошил собственные волосы. На лице – никаких эмоций, а в глазах – целый ураган.
– Ничего, – кивнул и, сжав губы, коротко рассмеялся, – Ничего, Лизонька. Поехали домой. Там ты мне всё расскажешь. Только не нервничай. Тебе нельзя волноваться.
Оставшуюся дорогу они молчали. Лиза плакала, уткнувшись лбом в холодное стекло автомобиля, а Алексей до боли сжимал руль и смотрел вперед.
Дома он в первую очередь отправил жену в ванную, а сам зашел туда через двадцать минут с чашкой чая.
– Я накапал туда валерьяновых капель, – улыбнулся доверительно, – Хочешь, я принесу табуретку и посижу тут с тобой?
– Хочу, – сквозь слёзы кивнула Лиза, – Очень хочу…
6
Дома было, как обычно, тепло и пахло почему-то елкой – несмотря на то, что новый год давно прошел. Лиза повесила промокшее пальто на вешалку и привычно поцеловала мужа в гладковыбритую щеку.
– Почему ты меня не разбудила? – мрачно спросил Лёша. – Я проснулся, а тебя нет.
– Тебе нужно было отдохнуть. Ты слишком много работаешь в последнее время.
– Знаю. Но, тем не менее, в следующий раз лучше разбуди.
Алексей помог Лизе снять сапоги и примиряющее погладил её по коленке.
– Я сварил на завтрак овсянку, разогрей и поешь.
– А ты?
– Я уже ухожу. Ты на работу пойдешь сегодня?
– Конечно, – вспыхнула, – А как же иначе?
– Ну да. Замерзла? Давай я тебе ванну наберу.
– Нет, Лёшик, я сама. Ты… Собирайся.
Под пристальным взглядом мужа Лиза прошла на кухню и присела на табуретку. На неё внезапно накатила усталость. И на минутку захотелось, чтобы все вокруг исчезли – и Лёша, и Инна, и всё остальные. Слишком всё это было тяжело. Непосильная ноша.
Через двадцать минут Алексей убежал на работу, а Лиза забралась-таки в ванную. И, расслабившись в теплой воде, снова погрузилась в воспоминания.
Как же тяжело было Лёшке слушать её признания… И сбивчивый рассказ, и невольные слёзы – всё это заставляло его мрачнеть всё сильнее и сильнее.
– Ничего, – сказал он, когда Лиза наконец исчерпала весь запас больных и тяжелых слов, – Я предполагал, что когда-нибудь такое может случиться. Всё-таки когда-то ты любила женщину. Скажи, ты… хочешь уйти от меня?
– Нет! – вскинулась, расплескивая воду и взмахнув руками. – Конечно, нет, Лёшка! Просто помоги мне… Я не справлюсь с этим одна. Мне, наверное, надо перестать с ней видеться, да? И тогда… это пройдет… наверное.
– Не думаю, – Лёша сжал губы и задумчиво покачал головой, – Лизонька, если ты перестанешь её видеть – то будешь мучиться еще сильнее. А нервничать тебе сейчас совсем нельзя. Может быть, тебе наоборот стоит узнать её получше?
Лиза замерла. Она видела, как тяжело дались мужу эти слова, и физически почувствовала его боль.
– Лёшка, нет… – начала, было.
– Постой, – перебил Алексей, – Дело в том, что сейчас ты же её совсем не знаешь. И твои чувства основаны только на визуальном каком-то контакте. Может быть, если ты узнаешь её как человека – тогда это очарование развеется…
– А если нет?
Лёша снова сжал губы. Опустил глаза. Судорожно сглотнул и наконец ответил:
– А если нет – значит, нам нужно будет просто ждать. Возможно, это пройдет со временем.
– А если нет?
Снова задумался. Губы задрожали едва заметно. Моргнул раз, другой. И решился.
– А если нет – значит, это любовь. И тогда я отпущу тебя.
Лиза вздохнула, и начала потихоньку намыливать мочалку. Ах, Лёшка-Лёшка, если бы ты знал, во что выльется твое предложение узнать Инну получше – вряд ли ты бы стал предлагать. Наверное, нужно было найти другое решение. Но кто же знал… Но кто же мог подумать, что всё так выйдет.
***Они не играли в романтику. Не писали друг другу стихотворений, не отправляли тайно букетов цветов и даже – о ужас! – не завели одинаковых кулонов в форме сердца. Обменивались письмами по е-мэйлу и избегали смайликов и даже банальных «целую». Не рассказывали друг другу собственных автобиографий, но говорили о том, что действительно волновало и тревожило.
И каждый день, после работы, встречались на пороге офиса, улыбались друг другу и шли гулять. Набережная, солнечные часы, Петровская улица, улица Чехова и Главпочтамт – все эти места очень быстро стали знаковыми и любимыми.
– Я бы хотела повстречать тебя тридцать лет назад, – сказала однажды Инна, – Мы бы назначали друг другу свидания у солнечных часов, и по очереди опаздывали.
– Тебе нравится опаздывать? – улыбнулась Лиза, по обыкновению глядя куда-то вдаль.
– Нет. Но мне бы понравилось тебя ждать. Волноваться, зная, что причин для волнения нет и будучи уверенной, что ты всё равно придешь.
Они шли по узкой улице, взявшись за руки и тихонько беседуя. Лиза старательно сдерживала дрожь в голосе – от прикосновения пальцев Инны всё её тело как будто вибрировало и стремилось остановиться, развернуться, посмотреть в глаза и…
– Как ты думаешь, если бы мы жили тридцать лет назад – что бы изменилось? – спросила быстро, прогоняя наваждение.
– Ничего, – ответила Инна, – И даже если бы триста лет назад – всё равно ничего.
– Почему? – Лиза физически почувствовала на себе внимательный взгляд и испуганно прикрыла глаза.
– Потому что чувства не зависят от эпохи.
– Как возвышенно…
– Ты против? – Инна смутилась немного. – Я слишком высокопарна, да?
– Не знаю, – Лиза большим пальцем погладила теплую ладонь и вздрогнула, почувствовав ответное поглаживание, – Я не слышу высокопарности. Даже если ты начнешь рассказывать сейчас анекдоты – я услышу в них только то, что хочу слышать.
– А что ты хочешь слышать?
– Тебя…
Слово «любовь» налипало на язык и растекалось по горлу мучительной сладостью. Но было еще одно слово, которое не давало ему пролиться и получить свободу.
Нельзя.
Это слово было во всем: в осторожных прикосновениях, в полускрытых вздохах, в запретных темах для разговора, в долгом молчании у подъезда.
Нельзя говорить. Нельзя трогать. Нельзя даже думать о том, а если бы…
Ох уж это «если бы»… Сколько судеб оно разбило, скольких людей сделало несчастными и заставило жить одними мечтами о том, как бы всё могло сложиться иначе. Если бы не было мужа, если бы не было жены и детей, если бы начальник назначил своим заместителем, если бы мать и отец были богатыми и успешными, если бы старший сын выбрал себе другую жену, если бы сигареты и алкоголь никогда бы не изобрели…
Но так не бывает. И однажды доверившись этому сакраментальному «если бы», мы погружаемся в сожаления о бездарно потраченном времени и тратим впустую уже новое время – вместо того, чтобы двигаться дальше и не повторять своих – и чужих – ошибок.
***В декабре они приняли решение больше никогда не общаться друг с другом. Это произошло после одного – особенно трепетного – прощания у Лизиного подъезда. Инна тогда всего лишь протянула ладонь и погладила Лизу по щеке. И от этого невинного прикосновения обе словно сошли с ума. Тяжело дышали, глядя в пол, и сжимали руки друг друга. Боялись поднять глаза, боялись сказать хоть слово, и нежно, исступленно, яростно сплетали ладони.
До этого ни одна, ни другая не подозревали, что такие касания по силе эмоций и ярости желания могут превзойти поцелуи, ласки, секс – их руки на безумно долгие минуты зажили отдельно от хозяек. Играли в свою – бесконечно эротическую – игру, сплетались и сжимались порывами, гладили, впивались до легкой боли и отступали назад.
Позже – много позже – Лиза призналась себе, что это было самое эротическое чувство в её жизни. Но тогда это означало конец. Обе понимали, что еще немного – и сдержать себя будет просто невозможно. А этого никак нельзя было допустить.
***Вода в ванне давно остыла, когда Лиза наконец нашла в себе силы подняться и потянуться за халатом. Пора было собираться и ехать на работу. Мысль об этом приводила её одновременно в восторг и боязливый трепет.
В последние дни между ней и Инной черным флагом витала обреченность. Всего пять недель на долгие прогулки, всего пять недель на молчание в телефонную трубку, всего пять недель на бесконечные разговоры, всего пять недель, после которых они расстанутся навсегда.
В пятый – но на этот раз точно последний – раз.
***То, первое расставание, Лиза всегда вспоминала с горькой улыбкой. Она не помнила, как нашла в себе силы расцепить ладони и почти бегом рвануться вверх по лестнице. Не помнила, как прямо в одежде упала на диван в гостиной и закрыла глаза, не в силах видеть удивленный Лёшин взгляд. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее, а теплая нежность растекалась по телу порывами страстными и неконтролируемыми.
– Что случилось? – встревожено спросил Алексей. – Лиза… Тебя кто-то обидел?
– Нет, – выдохнула, не открывая глаз, – Лёшка, не сейчас, ладно? Мне нужно… побыть одной.
Муж пожал плечами и покорно ушел на кухню. А Лиза обхватила руками собственные плечи и застонала чуть слышно. В закрытых глазах мелькали картинки – сумасшедшие, сводящие с ума, полные растрепавшихся волос и жарких губ. Полные невинно-яростных прикосновений. Полные сказочной высоты, с которой так чудесно окунаться в омут.
– Нельзя, – в отчаянии прошептала она, – Нельзя, слышишь? Да что ж ты делаешь-то…
Тише. Тише. Еще тише. Несколько глубоких вдохов, помассировать пальцами виски и потереться щеками о ладони, стирая с них жар чужих прикосновений.
Тише. Нельзя. Нельзя. Не правильно.
Звук перематываемого кадра в фотоаппарате. Одна эмоция сменяет другую. Только что – страсть, и тут же – ненависть. К самой себе. И всему миру.
Потому что – нельзя.
Мобильный телефон. Да где же он? Почему в этой дурацкой сумке всегда так много ненужного хлама?
Вот. Нашла. Дрожащими пальцами набрать номер и еще раз судорожно вдохнуть в себя ставший вдруг слишком холодным воздух.
– Да, Лиза.
Нежный, слишком нежный голос. Боже мой, ну почему? Почему ты такая со мной? Почему не жестокая, не властная, почему только со мной – нежная?
Теряется решимость, от головы к сердцу снова растекается пьянящая сладость. Нет, нет! Нельзя! Решила же! Просто скажи! Просто скажи и всё!
– Лиза, что с тобой? – уже встревожено, но всё равно до безумия, до сумасшествия нежно. – Что-то случилось?
– Нам нельзя больше видеться. Слышишь? – слова вырвались из горла с глухим рыданием. – Я не могу так больше. Нельзя…
– Хорошо, – растерялась, смутилась, расстроилась, – Мы не будем больше видеться. Только успокойся, пожалуйста. Прошу тебя. Всё хорошо. Не нервничай. Я уйду из твоей жизни, и ты забудешь обо всем со временем, переболеешь. Лиза… Ты меня слышишь? Прошу тебя, не плачь.
– Я не плачу, – выдохнула, слова дались с трудом, застряли в горле и затруднили дыхание, – Прости меня. Прости.
И повесила трубку.
…Я не могу без тебя. Я не могу без тебя.
Видишь – куда ни беги – всё повторится опять.
Я не могу без тебя. Я не могу без тебя.
Жить нелюбви вопреки. И от любви умирать…
***Инна Рубина с детства была очень разумной девочкой. В то время, как её сверстники развлекались и хулиганили в меру своего возраста, Инна старательно училась, занималась в музыкальной школе и три раза в неделю ходила в секцию аэробики. Она не была нелюдимой, но всегда тщательно выбирала себе друзей и приятелей. Во многом это происходило благодаря отцу – Николаю Валерьевичу, который не жалел времени на то, чтобы объяснить дочери основную суть человеческих отношений.
– Пойми, Инчонок, – говорил он, грубой ладонью ероша волосы дочери, – В твоей жизни всегда были, есть и будут вещи постоянные. Это ты, это мы с мамой, это твой брат. Позже появится настоящий друг, который тоже станет постоянным. Может быть, навсегда, а, может, на какое-то время. Потом будет муж, и он тоже станет постоянным. Дети. Внуки. Все эти люди будут поддерживающими столбиками твоей жизни. Но кроме них будет еще очень-очень много других людей. Некоторые будут проходить мимо, кто-то будет пытаться выбить эти столбики из-под твоих ног, но если ты не позволишь этого сделать – то всё в твоей жизни будет очень хорошо.
– Почему кто-то должен пытаться разлучить меня с тобой, мамой и Костиком? – удивлялась маленькая Инна. Она не всё понимала в словах отца, но суть уловила четко.
– Разлучить можно по-разному. Можно поссорить, можно даже заставить ненавидеть друг друга. А можно просто манипулировать.
– Как это – манипулировать?
– Заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь. Заставлять так, чтобы ты даже не заметила, что тебя заставляют.
– Со мной такого никогда не случится.
– Случится, бельчонок, – ласково улыбался отец, – Это случается со всеми, но если ты будешь помнить про людей постоянных, то никому не удастся выбить у тебя из-под ног волшебные столбики.
Много лет спустя Инна не раз вспоминала слова своего отца. Вспоминала, когда лучшая подруга влюбилась в её парня. Вспоминала, когда молодая жена брата пыталась ограничить его общение с семьей. Вспоминала, когда в институте её поставили перед выбором: либо перестать общаться с главной оторвой курса – Лёлькой Иванечко, либо попрощаться с мечтой о красном дипломе. И даже когда Андрей – тогда еще только ухажер, даже не собирающийся стать женихом, уезжал на три года в Новосибирск, – вспоминала тоже.
И всё как-то вдруг… налаживалось. Лучшая подруга осталась таковой и спустя пятнадцать лет, а имя парня давно затерялось в глубинах памяти. Жена Костика со временем поняла, что разбить семью Рубиных ей не удастся. Диплом с четверкой по литературе пылился на полке, а Лёлька Иванченко была свидетельницей на свадьбе Инны. Андрей вернулся из Новосибирска и сразу же сделал ей предложение, а все те, кто пророчил разрыв и измены, остались историей – юношеской и по-юношески же жестокой.
Столбики стали одним из многих кирпичиков жизненной позиции Инны Рубиной. Еще одним – пожалуй, самым важным, была отцовская теория о чувствах.
– Со временем ты научишься различать разные оттенки чувств, – учил Николай Валерьевич пятнадцатилетнюю дочь, – И поймешь, что в любви нельзя полагаться только на себя или только на того, кто тебя любит.
– Как это? – удивлялась Инна.
– Любовь – это танец, в котором участвуют двое. И оба человека должны прикладывать усилия к тому, чтобы эту любовь сохранить. Сказки про любовь одностороннюю, дающую и ничего не просящую взамен – это лишь сказки, бельчонок. Ты можешь танцевать одна, но это будет неполноценный танец.
– Но рыцари совершали подвиги даже ради тех дам, которые вообще не знали об их существовании!
– Конечно, – мягко улыбался отец, – Но было ли это любовью?
– А разве нет?
– Не думаю… Совершить подвиг – это не так сложно, как кажется на первый взгляд. Гораздо сложнее совершать подвиги ежедневно, пусть даже они будут не настолько яркими. Вымыть посуду, погладить любимую рубашку мужа, слушать его восторженные вопли о победе «Спартака» над «Динамо» – это тоже подвиги. Но они долговечны. А один раз рискнуть жизнью ради призрачной цели – это красиво, но одноразово, понимаешь, Инчонок?
– Но рыцари хранили верность своим дамам! – возмущалась Инна. – Не надеясь на взаимные чувства!
– Возможно, – соглашался Николай Валерьевич, – Однако, надолго ли хватало этой верности? Ты можешь убедить себя в том, что тебе не нужна ответная любовь, но это будет обманом.
– Но они же хранили верность, пап!
– Не знаю, бельчонок. Может быть, кто-то и хранил. Не нужно брать исключение и делать из него правило. Верность стоит хранить во имя чего-то, понимаешь? А не просто так.
– Не понимаю.
– Всё просто. Человек хранит верность до той поры, пока ему есть что терять. Если терять нечего – то и верность хранить незачем. Есть любовь – есть и верность. Нет любви – смысла в верности нет никакого.
– А если любовь заканчивается? – спрашивала Инна. – Знаешь, пап, я не слишком верю в то, что пятидесятилетние старики любят друг друга.
– Любят, Инчонок. Только немножко иначе, чем в молодости. Об этом я и пытаюсь тебе сказать – со временем ты поймешь, какая разная бывает любовь.
Разная любовь. Всю полноту и глубокий смысл отцовских слов Инна поняла только сейчас, на пороге тридцатилетия – повстречав Лизу. Раньше тоже пыталась: училась различать любовь, влюбленность и страсть. Училась отделять искренние чувства от чувств корыстных, а тут вдруг попала в тупик.
В любовь с первого взгляда, многократно воспетую певцами и поэтами, Инна Рубина не верила. Считала, что с первого взгляда человек может воспринять всего лишь картинку, а полюбить картинку невозможно. Как оказалось – возможно и без картинки.
В первый раз Инна заметила Лизу в толпе сотрудников фирмы «Гарант Таганрог» на вечеринке. Это был её первый день в новой должности, и, естественно, она несколько нервничала. Беседовала с Игнатом – своим будущим заместителем, цедила легкое вино из пузатого – коньячного – бокала, и задумчивым взглядом обводила веселящуюся толпу.
Шумные активные сборища Инна не любила с детства – её не прельщало бессмысленное времяпрепровождение, подразумевающее собой алкогольное опьянение и безбашенное веселье, за которое с утра всем обычно становилось привычно стыдно.
– Вам как будто здесь неуютно? – заметил Игнат, в очередной раз обратив внимание на слегка приподнятые брови Инны.
– Всё в порядке, – дежурной улыбкой ответила та, – Я просто немного…
Что именно «немного» она ответить не успела. В стороне промелькнул чей-то затылок, и Инна непроизвольно прикрыла глаза. У неё возникло ощущение, словно случилось НЕЧТО. Что именно – понять было невозможно, сердце и мысли остались спокойными, но ясное осознание этого НЕЧТО заполонило собой весь разум.
– Простите… – растеряно пробормотала Инна. – Я вернусь.
Игнат пожал плечами и проводил коллегу недоуменным взглядом. Откровенно говоря, новая начальница ему совсем не понравилась – слишком высокомерная, однозначно снобка, ставящая себя выше других. У неё был лишь один плюс: внешность. Ухоженная, нарочито стильная, и очень красивая. Но Игнат никогда не обращал внимания только на визуальный ряд. В женщинах ему нравилось нечто другое. Еще раз улыбнувшись, Игнат кивнул проходящему мимо коллеге и отвернулся к барной стойке.
Тем временем Инна, удивляясь самой себе, почти выбежала в коридор и обвела взглядом собравшихся нам людей. Ничего знакомого. Вернее – никого знакомого.
Потихоньку осознание НЕЧТО отступало, возвращая на место привычный рассудок и холодность.
– Сходи проветрись, – улыбнулась про себя, – Чёрт знает что мерещится.
Позже, много позже, Инна очень четко определила для себя момент, когда всё пошло не так. Когда привычный разум и логика отказались подчиняться и уступили место юношескому восторгу и бесконечному страху. Это был момент, когда она вышла на улицу и, замерев, уставилась на уже знакомый затылок.
7
– Лиза. Лиза, просыпайся. Лиз… Пора. Лиза!
Лёшин настойчивый голос проникал прямо в глубину Лизиного сна, прерывал восхитительную картинку, и заставлял ненавидеть себя с огромной силой.
– Что?!
Лиза подскочила на кровати, сжимая мокрыми ладонями край теплого одеяла и раздраженно уставилась на мужа.
– Прости, я не хотел тебя будить, но нам нужно поговорить прежде чем я уеду.
Алексей – уже полностью одетый – присел на край кровати и с грустью посмотрел на жену. Ему предстояло сделать то, что большинство мужчин назвали бы глупостью и полным идиотизмом, но другого выхода всё равно не было.
– Что случилось? – уже нормальным голосом спросила Лиза и приподнялась повыше. – Лёшик… Что с тобой?
– Я должен уехать. Меня не будет три недели.
– Как?! – пораженно воскликнула Лиза. – Но мне же скоро рожать!
– Знаю. Прости, малыш, но у меня нет другого выхода. Если я откажусь от командировки – то автоматически потеряю работу, а ты прекрасно знаешь, как тяжело устроиться в Таганроге на такую должность.
– Я не хочу быть одна, – слёзы прорвались сквозь тщательно сдерживаемую гримасу спокойствия, – Я боюсь, Лёш…
– Одна ты не будешь. Эти три недели у нас поживет Инна.
Бах!
Трижды «Бах». Четырежды. Сто сорок восемь раз!
Безумие. Счастье. Ненависть. Вина. Снова безумие.
Слёзы потоком текут из глаз, застилая собой всё вокруг.
Ты с ума сошел! Ты не можешь так сделать!
Ты просто псих! Сумасшедший! Ненавижу тебя!
Не хочу её видеть! И тебя не хочу видеть! Убирайтесь все к чертовой матери!
Чокнутые! Просто чокнутые! Ты толкаешь меня к другому человеку!
Идиот! Сумасшедший!
Звук пощечины раздался в комнате погромче любого – даже самого страшного – взрыва. Лиза вдруг обнаружила себя лежащей ничком на кровати. Лёша стоял рядом на коленях и с силой прижимал её руки к матрасу.
А почему лицо такое мокрое? Почему вместо звуков голоса из горла раздаются только хрипы?
– Успокойся, Лизонька. Всё хорошо. Всё в порядке. Это просто нервы. Всё хорошо.
Лёша осторожно отпустил руки жены и погладил её по щеке. По его лицу ничего нельзя было прочесть – ни единой эмоции кроме беспокойства на нем не отображалось.
– Прости, – прошептала Лиза, – Прости меня… Я окончательно сошла с ума.
– Нет. Всё в порядке. Давай я тебя сейчас усажу поудобнее и принесу чаю, хорошо? А после мы поговорим.
Пока Алексей готовил чай, Лиза сидела на кровати и неотрывно смотрела в одну точку. Она чувствовала себя так гадко, как никогда до этого.
– Лёш, – закрыв глаза, сказала она, когда муж вернулся в спальню, – Лёша, нам нужно расстаться. Я больше не могу тебя мучить.
– Не выдумывай, – Алексей поставил на тумбочку чашку с чаем и осторожно присел на краешек кровати, – Мы семья, малыш. И все проблемы будем решать вместе.
– Это уже не проблема… Это безумие. Ты предлагаешь мне пожить вместе с человеком, в которого я влюблена, в нашей квартире. Ты – мой муж! – предлагаешь мне… Это нечестно. Неправильно.
Лёша открыл, было, рот, чтобы возразить, но Лиза остановила его тяжелым жестом.
– Подожди, я договорю. Я просто тварь последняя, Лёш. Вместо того, чтобы перестать видеться с ней, когда это всё только начиналось, я вылила это на тебя. И ты вынужден был все эти месяцы слушать, как я влюблена в неё и пытаться найти решение. Ты думал только обо мне… А я – только о себе. Я правда не хочу больше мучить тебя. Давай расстанемся сейчас, пока это не вылилось в еще большую бессмыслицу.
Видит Бог, Лизе было очень тяжело говорить всё это. Она мобилизовала всю свою выдержку, все внутренние ресурсы, чтобы голос звучал спокойно. В глубине души плескался не просто страх, а огромный, первобытный, ужас. Но сейчас – именно сейчас – Лиза понимала, что именно так поступить будет честно.
– Нет, малыш, – грустно вздохнул Алексей, – Расставанием мы с тобой сейчас ничего не решим. В первую очередь мы должны думать о Даше. Но быть вместе только ради неё – это тоже неверно. Я очень тебя люблю, Лизонька. А может, и не «очень». Просто люблю. Но я понимаю, что, оградив тебя сейчас от Инны, я поставлю крест на нашей семье раз и навсегда. Ты просто меня возненавидишь, и будешь думать всю оставшуюся жизнь, что именно я стал причиной твоей нереализованной любви. А она… Она любит тебя. Мне сложно это говорить, но я в этом уверен. И именно она сможет помочь тебе, пока меня не будет…
– Пусть со мной побудет мама! – вскинулась Лиза. – Или Кристина!
– Кристина не может. У неё своя семья, своя жизнь. Она не может оставить семью почти на месяц. А пригласить твою маму к нам, когда и так всё непросто – это было бы большой ошибкой.
– Почему?
– Потому что она до сих пор тебя не простила, – жестко ответил Лёша, – Ты взвинчена, нервы на пределе – из-за беременности и всего прочего. Мама в такой ситуации тебя просто добьет.
– А твоя мама? – Лиза цеплялась за каждую соломинку. – Может быть, она сможет?
– Нет. Моя мама не оставит отца на такое длительное время – ты прекрасно знаешь, что он болен и за ним нужно присматривать.
– Лёш… Но не Инна же… Как ты себе это представляешь?
– Очень просто, – Алексей улыбнулся и взял жену за руку, – Я говорил с ней, и она согласилась – при условии, что ты будешь не против.
– Ты с ума сошел… – прошептала ошеломленная Лиза. К её глазам вновь подступили слёзы. – А если я… Если мы…
– Боишься не сдержаться? Переспать с ней? Не думаю, что это случится. В последние месяцы беременности лучше не…
– Лёшка! – закричала Лиза, перебивая. – Я не о сексе говорю, родной ты мой! Я говорю о том, что прожив с ней месяц в одной квартире, возможно, я…
– Решишь меня оставить, – понимающе кивнул Алексей, – Да, такое возможно. Но выбирая между твоим здоровьем и сохранностью нашей уже полуразвалившейся семьи, я выберу первое. Пока меня не будет – с тобой обязательно должен кто-то находиться рядом. Этот вопрос решен, малыш. Поэтому Инна будет жить здесь. А как сложится дальше… Заставить тебя быть со мной я всё равно не смогу. Поэтому давай сейчас не думать о призрачном будущем – слишком в нём всё неопределенно. Сосредоточимся на настоящем. Хорошо?
Лиза затихла, тщетно борясь со слезами. Её аргументы иссякли, а в сердце, вопреки воле, поднималась волной пьянящая, восхитительная радость. Преступная и неправильная, но всё-таки радость.
– Лёшик… – прошептала она, не выдержав и ненавидя себя за этот вопрос. – А она… Как она отреагировала на твое предложение?
– Она была рада, – помедлив, ответил Алексей и улыбнулся через силу, – Очень рада, Лизонька. Очень.
Лёша уехал сразу после того, как Лиза успокоилась и перестала всхлипывать. Внешне он был абсолютно спокойным и расслабленным – только сжатые крепко пальцы выдавали напряжение.
Едва захлопнув за мужем дверь, Лиза с силой зажала рот обеими ладонями. Она боялась закричать и разорваться от переполняющих эмоций. С одной стороны – чувство вины. С другой – радость. С третьей – снова вина.
– Успокойся, – скомандовала она сама себе, – Немедленно возьми себя в руки. Выпей пустырника и… обед приготовь, чтоли.
Идея оказалась вполне здравой. Действительно, чем еще может успокоить себя молодая беременная женщина? Только хлопотами по домашнему хозяйству.
Через час в разогретой духовке уже весело подрумянивался пирог, а на плите булькал пузырями наваристый куриный бульон. Лиза острым ножом нарезала помидоры, улыбаясь яркому зимнему солнцу, проникающему через прозрачный тюль на окнах.
Звонок в дверь раздался так громко в тишине полупустой квартиры, что Лиза вздрогнула и уронила нож на пол.
Инна? Лёша вернулся? Соседка зашла одолжить немного муки? Грабители? Работники социальной службы?
Звонок повторился, на этот раз еще более настойчивый.
– Старая параноидальная дура, – обругала себя Лиза и пошла открывать дверь. По дороге подскочила к зеркалу и нервными движениями поправила на висках пряди волос, – Курица… Ненакрашенная. Курица.
Звонок прозвенел третий раз. Лиза замерла перед дверью и попыталась несколькими глубокими вдохами успокоить всполошившееся сердце. Одернула на себе халат. Пригладила волосы. Нервно облизнула пересохшие губы. И, наконец, открыла.
– Ломакина, ты охренела?
Ураган из коричневой шубки, черных волос и кокетливых сапожек на шпильках обрушился на удивленную Лизу и пронесся чуть дальше – к вешалке.
– Звоню-звоню, ты не открываешь, я уж было подумала, что вы с Лёшкой совершили акт двойного самоубийства.
Пока Кристина раздевалась и, возмущаясь, расчесывала растрепанные волосы, Лиза стояла, прислонившись к стене и поддерживая руками живот. Она была рада подруге, но, положа руку на сердце, на её месте хотелось видеть сейчас совсем другого человека.
– Ну что смотришь, Ломакина? Я, конечно, понимаю, что ты ждала в гости Папу Римского, но, может быть, моя скромная особа заслуживает хотя бы банального «здравствуйте»?
– Прости, Крысь, – отмерла Лиза, – Я настолько тебе обрадовалась, что даже дар речи потеряла…
– Врешь ты всё, – засмеялась Кристина, – Сознавайся, кого ждала? Любовника?
Не в бровь, а в глаз, как говорится. По вытянувшемуся и испуганному лицу Лизы сразу стало понятно, что Кристина угадала. Или почти угадала.
– Ломакина… – странно серьезным голосом протянула она. – Пошли-ка, девочка моя, на кухню. Я чувствую, твои новости мне лучше будет слушать сидя.
Пока Лиза доставала приборы и разливала по тарелкам суп, Кристина напряженным взглядом обводила некогда уютную, а теперь по-странному изменившуюся кухню. Нет, здесь по-прежнему царил идеальный порядок, но тем не менее за ним не стояло чего-то самого главного. Души, наверное.
Обед прошел спокойно и тихо. Кристина молча ела суп, откусывала маленькими кусочками хлеб и слушала Лизу. А та, забыв о еде, рассказывала. То равнодушно-отстраненно, то истерически-радостно.
– И тогда я ей позвонила и сказала, что нам не надо больше видеться. Я и раньше понимала, что совершаю подлость, но тут стало совсем страшно – вдруг не смогу с собой справиться? А она… Знаешь, она просто согласилась. Ничего не возражала, не спрашивала – давала понять, что решать мне, а она поддержит любое решение.
На мгновение Лиза застыла, черты её лица разгладились и приняли мечтательное выражение. Но только на долю секунды. Мимолетом счастье, и вдруг снова – равнодушие.
– В тот раз меня хватило на два дня. И то потому, что это были выходные и я, даже если бы поехала на работу, не смогла бы её там застать. А в понедельник проснулась и как будто с ума сошла. В офис приехала к шести утра, села на стул у её кабинета и ждала. А когда она пришла наконец… Видела бы ты её, Крысь! Шла по коридору такая суровая конторная служащая, у которой ко всему прочему были тяжелые выходные, и вдруг – раз! – и превратилась в молоденькую девочку, счастливую и не верящую своему счастью. Она даже извинений моих слушать не стала. Я распиналась там, что-то говорила, а она улыбалась и – уверена! – ни одного моего слова не слышала. Мы потом еще не раз расставались… Таким же образом. Я говорила: «Всё, нам нельзя больше видеться», она соглашалась, я выдерживала день-два и всё возвращалось на свои места. Я знаю, что ты сейчас думаешь. Что я полная дура и ломаю свою жизнь. Может ты и права, но это… это неконтролируемо, понимаешь? Стоит мне о ней просто подумать – и всё остальное становится неважным. Она всё собой заслонила.
– Даже ребенка?
Голос Кристины прозвучал резко и осуждающе. Лиза даже сжалась немного под его напором.
– Нет! Нет, Крысь. Дашу не заслонила. Даша на первом месте всегда.
– Что-то не похоже.
Кристина кусочком хлеба собрала с тарелки остатки салатного соуса, отложила в сторону вилку и, упершись локтями об стол, исподлобья посмотрела на подругу.
– Послушай, Ломакина, ты мне уже полчаса рассказываешь о том, какая твоя Инна прекрасная и чудесная, но я еще ни слова не услышала о твоем муже и твоем ребенке. Отсюда я делаю вывод, что эта красавица действительно заслонила собой всё, и в первую очередь твои мозги. Ты соображаешь, что делаешь? От Лёшки хочешь уйти – валяй, дело твое. А вот ребенку вредить не смей.
– Я ему не врежу, – вскинулась Лиза.
– Да что ты? Полагаешь, вся эта нервотрепка пойдет ему на пользу? Ты же последние месяцы живешь как зомби – из тумана в туман перемещаешься. Дергаешься, страдаешь, ревешь, в конце концов. А потом что? По поликлиникам с Дашей бегать будешь? Что-то я сильно сомневаюсь, что твоя драгоценная Инна будет тебя сопровождать.
– Ты ошибаешься!
– И что? Девочка моя, мы говорим о здоровье твоего ребенка. Очнись ты, наконец! В любовь поиграть захотелось? Не могла подождать, пока родишь?
– Как будто это от меня зависит, – горько прошептала Лиза и отвернулась.
Несколько минут Кристина молча смотрела на побледневшую женщину, сидящую рядом с ней. Её сердце дергалось от жалости в болезненном ритме, а руки сами рвались утешить, погладить по голове, но при этом она понимала, что молчанием и сочувствием сейчас не поможешь.
Бедная девочка. Недолюбленная в детстве родителями. Изломанная Лёкой. Так долго отрицающая свою суть, и так долго с нею борющаяся. Кристина давно поняла, что если бы не Лизины родители – возможно, всё сложилось бы совершенно иначе. С самого детства Лизавета постоянно была вынуждена «держать марку». Отличница в школе, прекрасная спортсменка, вежливая, опрятная, никогда не обманывающая. Друзья – только те, которые нравятся маме и папе. Платья – только выбранные всей семьей. Книги – только правильные и сеющие «вечное». Медаль – только золотая. Диплом – только красный. Молодой человек – только после знакомства с родителями.
Не всякий выдержит такую жизнь. А Лиза – выдерживала. Слишком рано ей объяснили, что любовь родителей нужно заслужить. Вот она и старалась. Да только вот беда – мама с папой почему-то воспринимали её старания как должное. Хорошо учишься? Чудесно. Но не жди за это похвалы – ведь все дети обязаны хорошо учиться. Не пользуешься косметикой? Прекрасно. Но что тут особенного? Красота девушки – в естественности. Перестала дружить с Павликом? И правильно. Мама давно тебе говорила, что он – разгильдяй и угроза для общества.
Зато на наказания родители не скупились. Они никогда не были сторонниками физической расправы, но вот унизить морально были большими мастерами.
Естественно, после всего этого Лиза была свято уверена, что её нельзя любить. Потому что не за что. Потому что, сколько бы она ни старалась – всё равно не могла достичь той планки, что установили однажды мама и папа.
И вот когда уже казалось, что ничего не изменится, и состояние «недотягивающего урода» останется с ней на всю жизнь, Лиза встретила Лёку. А той даже делать особенно ничего не пришлось. Окружить вниманием, увлечь обаянием, сделать пару комплиментов – и всё, мир у ваших ног. А вместе с ним и удивленная, влюбленная и удивительно счастливая Лиза.
Кристину порой интересовали две вещи: что бы было, если бы на месте Лёки оказался парень, и почему Лиза смогла, пройдя через все перипетии родительского воспитания, остаться открытым, добрым и теплым человеком?

+1

22

Если второй вопрос до сих пор оставался загадкой, то ответ на первый со временем стал ясным. Ни один парень не смог бы сделать того, что сделала Лена. Просто потому, что мужчинам иногда тяжело понять женскую душу, и многое в ней им до конца остается недоступным. Только женщина могла интуитивно почувствовать, что Лизе нужно только одно: чтобы её хвалили. Чтобы признавали. Чтобы подчеркивали её достоинства и не обращали внимания на недостатки. И Лёка своим полузвериным чутьем это четко уловила. И всего за несколько месяцев изменила Лизину жизнь.
– Лиз, скажи, ты всё-таки лесбиянка, верно? – спросила вдруг Кристина, выныривая из своих мыслей.
– Наверное, – Лиза вытерла влажные глаза и коснулась ладонью руки подруги, – Крысь, я не знаю. Я любила Лену. Я влюблена в Инну. Я люблю Лёшку, но люблю иначе. Как друга. Как брата. Не знаю…
– А что сам Лёша говорит по поводу всего этого?
– Ничего… О себе он вообще молчит. Думает только обо мне и Даше. И говорит только о нас. Он так меня любит, а я такая тварь…
– Подожди! – Кристина встревожено заглянула подруге в глаза. – Ты не тварь. В конце концов, ты ему не изменила.
– Да как же не изменила?!
– Не изменила! – жестко припечатала. – Если бы врала – это была бы измена. А раз честно сказала – то никакая ты не тварь, а просто влюбленная женщина.
– Ты не понимаешь, Крысь… Он уехал сегодня. В командировку. И сказал, что пока его не будет, со мной здесь поживет… она.
– Что?! – Кристина приподнялась на стуле и приоткрыла от удивления рот. – Вы что, тут вместе с ума сошли?
– Нет… Просто он меня любит… И такой акт самопожертвования может совершить только очень любящий человек.
– Это не акт самопожертвования. Это акт идиотизма. Оставить жену дома с потенциальной любовницей – это сильно, Ломакина… Откровенно говоря, я просто в шоке.
Лиза промолчала. Возражения вертелись на языке, но за годы дружбы с Кристиной она уже успела изучить это упрямое выражение лица, словно кричащее о том, что спорить бесполезно.
На кухне снова воцарилась тишина. Женщины не смотрели друг на друга. Лиза уставилась в заснеженное окно, а Кристина – в сторону раковины. Она пыталась понять, что сказать, и нужно ли говорить вообще. Через пару минут слова нашлись сами собой. Тяжелые, но, наверное, необходимые.
– Ладно, Лиз, давай тогда подумаем о будущем, – вздохнув, сказала Кристина, – Как ты его себе видишь?
– Как и раньше, – неожиданно твердо ответила Лиза, – Как только родится Даша, я навсегда попрощаюсь с Инной.
Надо сказать, задавая вопрос, Кристина ожидала именно такого ответа. Она не уставала поражаться, откуда в этой молодой хрупкой девочке бралась такая сила? Казалось бы – закомплексованный ребенок, слабый, нежный, открытый. Однако, когда было необходимо, Лиза как будто включала все свои внутренние резервы. Первый раз это случилось, когда она призналась родителям в своей связи с Лёкой. Кристина хорошо помнила состояние подруги после разговора с мамой – она была подавлена, расстроена, но удивительно тверда. Еще тогда стало очевидно, что Лиза была готова пожертвовать отношениями с родными ради Лёки. И это было так поразительно…
Но не менее поразительным Кристина считала их разрыв. Недаром она была свидетелем практически всех Лёкиных отношений. Видела растоптанную Ксюху, уничтоженную и униженную Женьку, растерзанную Юльку. Все эти люди расставались с Лёкой очень долго, болезненно. Не по одному разу. И всегда – по инициативе Лены. А тут – слабая Лиза вдруг нашла в себе силы и сама бросила всесильную и несгибаемую Лёку. И – более того – рассталась с ней с первого раза и насовсем. Не звонила, не «передумывала», не старалась вернуть прошлое. Страдала – да. Мучилась – да. Но решения своего не меняла.
– Ты уверена, что так и нужно поступить? – спросила Кристина. – Не пожалеешь?
– Откуда мне знать? – горько прошептала Лиза. – Может, и пожалею. Но Лёшку не оставлю. Он любит меня.
– А Инна?
– У меня была уже одна такая «Инна». И также я была влюблена, летала, сходила с ума… А что в итоге? Большая часть страстных романов, начинающихся как сказка, заканчиваются ничем, Крысь.
– Но тогда ради чего всё это? – не выдержав, закричала Кристина. – Зачем ты мучаешь себя, Лёшку, её, в конце концов? Зачем причиняешь вред своему ребенку? Чтобы в итоге просто забыть обо всем этом?
– Нет, – грустно ответила Лиза, – Затем, чтобы еще хотя бы немножко побыть счастливой. Я не понаслышке знаю, что такое ответственность, Кристин. И я умею находить в ней радость. Радость, но не счастье. А с ней… С ней я чувствую себя счастливой. Знаю, о чем ты сейчас думаешь. Что я подлая тварь – делаю больно всем вокруг только ради того, чтобы еще немножко ощутить это счастье. Но я ничего не могу с собой поделать. Я люблю её. И пусть всё это иллюзия, но до рождения Даши я хочу еще чуть-чуть пожить в этой иллюзии. И сейчас мне почти неважно, какой ценой…
Сжались нервно губы, по щеке прокатилась еще одна слезинка, но Кристина этого не заметила. Её как будто волной накрыла горечь Лизиных слов.
– Лиз… – прошептала она чуть слышно. – Но тогда, может быть, тебе нужно уйти от Лёши к ней? И быть счастливой?
– Нет, – горько улыбнулась Лиза, – Я не могу так поступить с человеком, который любит меня и верит мне. Ничего не изменить, Крысь. Даже если бы мы с ней встретились до Лёшки – это тоже ничего бы не изменило. Я больше не доверяю женщинам. Любовь мужчины постоянна – если, конечно, это любовь, а не что-либо другое. А любовь женщины – это призрак. Сейчас ты его видишь и чувствуешь, а через мгновение – уже нет.
– Но ведь Лёка – не показатель…
– Я знаю. И я не о ней сейчас говорю. Просто женщины гораздо хуже умеют отличать любовь от страсти, чем мужчины. Любовь женщины – это «я хочу тебя». А любовь мужчины – «я хочу, чтобы ты была счастлива». Я останусь с Лёшей. Я так решила.
– Подожди, – Кристина судорожно сглотнула и потерла ладонями налившиеся болью виски. Ей почему-то вдруг стало нестерпимо тоскливо и грустно. Как будто безнадежностью повеяло, – Ты говоришь сейчас о себе, Лёше и Инне. А как же ребенок? Его ты в расчет не берешь?
– Перестань, – Лиза пожала плечами и вздохнула, – О Даше я думаю в первую очередь. Потому и не говорю – ведь это само собой разумеется. Но она не влияет на выбор.
– Почему?
– Потому что никакого выбора нет.
Помолчав, Кристина поднялась на ноги и принялась убирать со стола посуду. Она мучительно искала слова, которыми можно было бы растопить всю эту обреченность и боль, но никак не находила. А ведь поначалу всё казалось так просто: ну, загуляла подруга, бывает. Поорать, вразумить – и всё встанет на свои места. Ан нет… Как оказалось – всё гораздо глубже. Глубже, чем даже можно было себе представить.
– Ладно, – вымыв посуду, сказала, наконец, Кристина, – Я всё поняла, кроме одного. Где эта Инна, черт побери, и почему она не здесь?
– Крысь… – Лиза рассмеялась неуверенно. – Я вообще не знаю, когда они успели с Лёшкой договориться и о чем. Он только сказал, что она поживет у нас, пока его не будет, потому что ты не сможешь, а родители… Родители тоже не смогут.
– Понятно, – Кристина проглотила вертевшееся на языке «я бы смогла». – Я даже боюсь задумываться о том, почему Лёха так сделал. Но послушай…
И снова звонок в дверь нарушил покой квартиры. Лиза вздрогнула и подобралась. Её сердце снова заколотилось в безумном ритме.
– Ломакина… – подозрительно пробормотала Кристина. – Если это она, то я хочу с ней поговорить.
– Нет! – вскинулась, перекрывая возгласом второй звонок. – Не надо, Крысь!
– Это не обсуждается.
Твердым шагом Кристина отправилась в прихожую. Лиза кинулась следом, но не успела – всего два поворота ключа, и дверь распахнулась. А на пороге стояла, конечно, она. И тут уже Лиза просто не смогла ничего сказать. Обессилено прислонилась к косяку двери и прикрыла глаза, наслаждаясь разлившемся по телу теплом.
А она – такая красивая, такая розовая с мороза, одетая в длинное черное пальто и смущенно теребящая в руках кожаные перчатки, вдруг сделала шаг и оказалась в квартире.
– Здравствуйте, – улыбнулась неуверенно, – Я Инна.
– Кристина. Будем знакомы.
Поздоровавшись и пожав Кристине руку, Инна сделала шаг вперед и остановилась перед застывшей Лизой.
– Привет, – прошептала она чуть слышно и дрожащими пальцами смяла в ладонях перчатки, – Как ты?
– Здравствуй.
Кристина молча смотрела, как на лице Лизы появляется неуверенная улыбка. Как Инна молча улыбается в ответ, не отводя взгляда от её глаз. Как в воздухе почти физически скапливаются электрические заряды.
Вот одна из перчаток упала на пол, никем не замеченная. Вот Инна протянула руку и кончиками пальцев коснулась Лизиной ладони. Вот прядь волос упала на щеку, и тут же улетела в сторону, откинутая мягким движением головы.
– Прошу прощения, – от звука голоса женщины даже не пошевелились. Возникало впечатление, что они просто не услышали.
– Простите, – чуть громче повторила Кристина.
Бесполезно. Прерывистое дыхание скрыло от Лизы и Инны все другие звуки. Скрещенные взгляды не допускали в глаза посторонних картинок. И даже когда скрипнула вешалка для одежды, вжикнула молния сапог и хлопнула закрытая дверь, это осталось незамеченным.
***Кристина вылетела из подъезда быстрее ветра. Ей не было неловко, или стыдно, но почему-то ощущение острого вмешательства в то, что тебе недоступно, не покидало всю дорогу домой.
Она шла пешком по улице Чехова, автоматически улыбалась проходящим мимо симпатичным мужчинам, и мучительно старалась ни о чем не думать. Бесполезно. Разные мысли лезли в голову, и выкинуть их оттуда не представлялось возможным.
Может быть, действительно, права Лиза? Может, ради такой любви и вправду стоит помучиться самой и помучить других? Или всё же крепкий брак, стабильная семья – это вернее? Хотя кто говорит о верности… Вот она, Кристина, ни разу не изменяла мужу. Толик же гулял напропалую, было время, когда она всерьез намеревалась уйти от него с тем, чтобы больше никогда не возвращаться. Однако постепенно всё изменилось, и теперь их семья любящая и крепкая. Но ведь Толя изменял. Может быть, потому, что и ему в этой жизни не хватало… сказки? Может быть, потому, что между ними никогда не возникало тех электрических зарядов напряжения, которые Кристина только что видела между этими двумя сумасшедшими? Да, электричества не было, но было другое! Ответственность, тепло, взаимопомощь. Дружба, наконец. И любовь тоже. Пусть не такая яркая, но ведь любовь же.
Внезапно Кристина остановилась, пораженная пришедшей в голову мыслью. А может быть, она просто расслабилась? Может быть, успокоенная стабильностью отношений, она перестала искать в них приключение? Может быть, именно за приключениями Толя уходил из семьи?
Когда в последний раз они выезжали куда-то вдвоем? В студенческие годы. Позже – ни разу, и не потому, что не было денег или возможностей – просто всегда находились причины, чтобы этого не делать. В отпуск – по очереди, ведь добиваться одинаковых отпускных дней – слишком хлопотно и долго. В выходные – либо на диван у телевизора, либо в гости, либо в парк с мелким. На праздники – весь день носиться колесом, убирая квартиру, приготавливая угощения и переругиваясь для острастки.
А секс? Нет, здесь как раз всегда всё было нормально. Благо, темпераменты совпадали. Три-четыре раза в неделю как минимум. Даже после ссор любили помириться в постели. Вот только… Если задуматься – даже секс был очень постоянным. Слишком постоянным. Душ, ночной крем для тела, сексуальная ночнушка – и в кровать. А там уж либо Толик обнимал и принимался за поцелуи, либо сама Кристина укладывалась на него сверху. А вот так, чтобы внезапно, среди дня, с разбрасыванием одежды, с хохотом, с падениями с дивана… Так уже давно не было. Да и зачем? Ведь в кровати гораздо удобнее, и одежду не нужно потом подбирать по всей комнате, и душ можно перед действом принять. Хотя – странное дело – в студенческие годы идеальная чистота тела не имела основополагающего значения для секса. Не липнет? Не пахнет? Ну и прекрасно. Кровати нет? Зато есть подоконник. Одежда помнется? Да и черт с ней, в самом-то деле.
Да, именно сейчас Кристина начала вдруг понимать все свои ошибки. Нет, она догадывалась и раньше, но гнала от себя эти мысли – в конце концов, ведь они с Толей живут так же, как все! А раз всех это устраивает, значит и их должно.
Идиотка. Просто идиотка. Теперь понятно, почему муж уходил искать развлечений на стороне – ему просто радости захотелось. Простой банальной радости. А сама-то? Сколько раз об этом думала – и что надоело всё, и что другого хочется. Вот только изменить совесть не позволила. А может, и стоило бы. Может, тогда раньше поняла бы.
***Обуреваемая новыми для себя выводами и сомнениями, Кристина ворвалась домой как ураган. Скинула прямо на пол шубу и, не разуваясь, прошла в гостиную.
– Толь, ты дома? – прокричала, не щадя легких.
Толик появился из ванной стремительно, не успев даже пену для бритья с лица смыть. Встревоженный, полуголый – в одних трусах, и очень-очень родной.
– Что случилось? – подскочил он к Кристине.
– Где Женька? – выпалила в ответ та.
– У мамы моей… Кристин, что с тобой? Отец с мамой его еще вчера забрали, ты что, забыла?
Нет, она не забыла. Но хотела убедиться, прежде чем рывком привлечь к себе мужа и впиться в его губы страстным поцелуем.
Губы соприкоснулись, ладони скользнули по обнаженным плечам и сомкнулись на затылке. Толик вздрогнул от неожиданности и тоже крепко обнял жену.
А Кристина словно обезумела. Тряхнула головой, рассыпая по плечам локоны темных волос, и быстрыми движениями стянула с себя пиджак. Ей показалось вдруг, что все прожитые годы куда-то испарились, растаяли, словно их и не было никогда. И стал неважным отросший живот мужа, и собственные морщины у глаз, и злосчастный целлюлит превратился в гладкую нежную кожу.
Скрипнул под напором двух тел диван, ногти впились в обнаженные плечи, и согнутые в коленях ноги тщетно попытались найти положение поудобнее.
– Толик… – простонала Кристина, хватаясь рукой за спинку дивана. – Толька, осторожнее…
Куда там! Толя сделал еще несколько движений, со вздохом ухватил Кристину за руку, ноги окончательно потеряли опору и под общий вопль муж и жена рухнули с дивана прямо на твердый пол.
– Ты живой?
– А ты?
Вопрос прозвучал синхронно, и также одновременно они потянулись друг к другу снова – слишком уж заводила абсурдность ситуации и обнаженное тело «второй половины». Толик опрокинул Кристину на спину, навалился сверху и, постанывая, принялся целовать ей ухо. А через секунду неловко двинул руками и ударился локтем о ножку стола.
– Твою мать! – заорал он сквозь смех и покатился по полу, прижимая к себе ушибленную руку.
– Толька… – Кристина тщетно попыталась удержаться от смеха. Не получилось.
Отхохотавшись и прислонившись спинами к дивану, они взялись за руки и попытались восстановить сбитое дыхание.
– Кристь, а пошли в кровать, а? – предложил вдруг Толя. – Я очень тебя хочу, но для таких приключений уже староват.
– При одном условии, – улыбнулась в ответ жена.
– Всё, что угодно!
– Вот как? Тогда догоняй!
Кристина подскочила и со всех ног кинулась в спальню. Толик рванул за ней.
Через два часа, когда довольный и разнеженный муж спал, Кристина аккуратно выключила загодя поставленный будильник и теснее прижалась к обнимающей её руке.
– К черту ваши сказки и приключения, – прошептала она чуть слышно, – Нам и без этого очень неплохо живется.
8
Когда Инна и Лиза смогли оторваться друг от друга и с удивлением обнаружили отсутствие Кристины, стрелки на часах уже неумолимо приближались к цифре «12».
– Хочешь кофе? – предложила смущенная Лиза, стремясь побыстрее прервать момент неловкости и подозревая, что таких моментов будет еще ой как много.
– Да, конечно, – кивнула Инна, – Только давай не дома. Около мэрии есть очень славное кафе.
– Хорошо. Тогда я… Схожу переоденусь. А ты… Чувствуй себя как дома.
Выпалив всё это с запинками и с ужасающей неловкостью, Лиза скрылась в дебрях квартиры. Улыбающаяся Инна осталась в прихожей. Она подняла упавшую неизвестно когда перчатку, посмотрела в зеркало, стряхнула со щеки едва заметную пылинку и, широко открыв глаза, покачала головой:
– Ну ты даешь, Инна Николаевна. Кто бы мог подумать…
И правда – кто бы мог подумать, что разумная и правильная Инна Рубина окажется в такой ситуации. Кто бы мог подумать, что она влюбится как девчонка и окончательно перестанет контролировать собственные чувства. А самое главное – кто бы мог подумать, что мужу объекта Инниной любви придет в голову нагрянуть к ней в офис посреди рабочего дня с – на первый взгляд – диким и странным предложением.
***Он пришел без звонка, без предварительной договоренности. Для проформы пару раз стукнул в дверь и широкими шагами вошел в кабинет.
– Простите? – Инна недоуменно подняла взгляд от компьютера и посмотрела на вошедшего мужчину.
– Это вы простите. Я так стремительно ворвался, чтобы не успеть передумать. Меня Алексей зовут. Ломакин. А вы – Рубина Инна, верно?
– Да… Присаживайтесь, пожалуйста. Я так понимаю, что разговор у нас с вами будет долгим?
– Не знаю, – Лёша проигнорировал предложенное кресло и буквально упал на стул, – Всё зависит от вас.
Инна тяжело вздохнула, сняла очки и закрыла крышку ноутбука. Растерянность – вот то, что сейчас раздирало её изнутри. Она не знала, что делать и что говорить.
– Мне нужно извиниться перед вами, да? – спросила, наконец, тихим голосом.
– Нет, не нужно, – горько усмехнулся Лёша, – Вы-то тут причем… Не вы – так другая появилась бы. Я не о том говорить пришел. Мне нужно знать – вы к Лизе серьезно относитесь или для вас это только развлечение?
– Серьезно, – без улыбки ответила Инна, – Настолько, насколько это вообще возможно в такой ситуации.
– То есть?
– Не переспрашивайте. Вы меня прекрасно поняли.
Да, Алексей понял. Слишком часто он слышал в голосе жены те же самые нотки, что прозвучали сейчас – безнадежность.
– Раз серьезно – то у меня есть к вам просьба. Я должен уехать. Надолго – на три недели. А Лизе скоро рожать. И я хотел бы, чтобы пока меня не будет, вы с ней побыли.
Только Бог знает, каких трудов стоило Инне «сохранить лицо». Внешне она оставалась спокойной и отстраненной, а внутри мгновенно поднялся ураган противоречивых чувств.
Что он задумал? Или это ОНИ задумали? Нет-нет, Лиза здесь ни при чём, абсолютно точно. Значит, муж. Что скрывается за этим предложением? Ведь это не просьба, а именно предложение! И еще какое! Чего он хочет?
– Хочу быть спокойным за неё, – раздался Лёшин голос, и Инна с ужасом поняла, что последнее предложение произнесла вслух, – Так вы согласны?
– Вы осознаете последствия? – твердо спросила Инна, сумевшая быстро взять себя в руки. – Понимаете, чем это может кончиться?
– Понимаю.
– Тогда я согласна. Но только при условии, что Лиза будет не против.
– А вы полагаете, она может быть против? – горько спросил Лёша и поднялся на ноги. – Я вам позвоню после того, как поговорю с ней. И дам все инструкции.
– Инструкции? – удивилась Инна, тоже вставая.
– Естественно, – кивнул и усмехнулся уголком губ, – Витамины, прогулки, питание, режим, зарядка и так далее. Я всё вам расскажу.
– Хорошо. В таком случае я жду звонка.
– До свидания.
Лёша быстрым шагом двинулся к выходу из кабинета, но на полпути его остановил дрогнувший голос Инны:
– Алексей… И всё же простите меня.
– Конечно, – оглянулся, посмотрел исподлобья и снова усмехнулся, – Только что нам толку от ваших извинений.
Сложный это был разговор, противоречивый. Но сегодня утром Инна была готова к Лёшиному звонку и после выслушивания его многочисленных инструкций, сразу поехала к Лизе. Она прекрасно помнила о решении навсегда попрощаться после рождения ребенка. Но не очень-то в это верила. Почему-то подсознательно ей казалось, что так просто всё не закончится. И обязательно будет иметь свое продолжение.
– Я готова, – Лиза появилась из комнаты, одетая в свободный комбинезон и свитер поверх него, – Пожалуйста… Достань мне пальто.
– Конечно, – Инна с готовностью сорвала с вешалки широкое драповое пальто и помогла Лизе его надеть, игнорируя разлившееся по телу тепло от случайного прикосновения к шее, – Кстати, мы пойдем пешком, если не возражаешь.
– С удовольствием. Ты же знаешь…
– Знаю.
***Впоследствии вспоминая первые две недели, проведенные с Инной, Лиза всегда говорила только одно слово: «покой», скрывая за ним более личное – «счастье». Неловких ситуаций между ними больше почти не было: Инна ворвалась в чужую жизнь так, словно она всегда была её собственной.
По утрам она готовила Лизе завтрак, раскладывала на блюдце нужные витамины и выдавливала из неподатливой морковки сок. После обязательно следовала получасовая прогулка и посещение кино или театра. Затем – отдых, когда Лиза полулежала на кровати, обложенная подушками, и играла с Инной в нарды.
После обеда они снова шли гулять, а по возвращению делали специальную гимнастику, ужинали и – ровно в девять! – ложились спать. Иногда к этому расписанию добавлялись посещения женской консультации, закупки в магазине и прочие бытовые мелочи.
И всё было хорошо, и замечательно, и успокоилась Лиза, и перестала ночами плакать в подушку, вот только по-прежнему руки тянулись к рукам, и не было никакой возможности уклониться от нежной ладони, изредка касающейся щеки.
Конечно, обе старались исключить любую возможность лишних прикосновений. Но не всегда хватало силы воли.
– Ты уже засыпаешь? – шепотом спрашивала Инна, склоняясь над задремавшей у телевизора Лизой.
– Нет, – шептала в ответ та и судорожно жмурилась, ощущая на своем лице теплое дыхание.
– Кофе или чай? – забегала с утра в гостиную Лиза и быстро отворачивалась, сохраняя в зрачках картину полуобнаженного Инниного тела.
Лёша звонил каждый день. Бодро-веселым голосом интересовался самочувствием жены, требовал четкого отчета от Инны – что делали, где были, выполняли ли распорядок. Но за шутливым тоном ясно было слышно тоску и некоторую нервозность.
Каждый раз, повесив трубку после разговора с мужем, Лиза надолго замыкалась в себе – давило уже привычное чувство вины. Инне это не нравилось. Но ей хватало тактичности не поднимать скользкие темы, а с умением настоящего тактика и стратега обходить все острые углы.
А время шло, неотвратимо, неумолимо приближая очередную жизненную развязку, за которой – либо стабильная, «детная», семья, либо… А что «либо» Лиза даже себе самой ответить не могла.
В конце февраля, когда до родов оставалась всего неделя, в Таганроге выдался особенно солнечный и неожиданно-теплый день. Инна проснулась рано – около шести утра – и, потягиваясь, с удовольствием посмотрела на залитую нежным светом гостиную.
Странно – как быстро она смогла почувствовать себя здесь, как дома. Эта небольшая квартира неуклонно вызывала у неё ощущение возвращения в детство – как будто сейчас издалека послышится мамин голос: «Инночка, вставай, завтрак готов», и папа, проходя мимо, шутливо ущипнет за пятку, и будет долгое семейное чаепитие, бутерброды с копченой колбасой, выглаженная форма, улыбки и счастье. Тихое счастье.
Внезапно негу и расслабленность утра прервал тихий грохот и приглушенный голос: «Ах, чёрт побери!»
Инна подскочила с дивана, и как была – в пижаме – бросилась в Лизину комнату. Сердце её заколотилось как сумасшедшее, а в ушах звоном забесновалась одна мысль: «Неужели уже роды?».
– Что случилось? – выдохнула Инна, без стука влетев в комнату.
Пауза.
Тук-тук. Тук-тук. Колотится сердце о грудную клетку. Губы приоткрыты, воздух тяжелыми толчками проникает в легкие.
Тук-тук. Тук-тук. Взгляды скрестились, словно дуэльные рапиры. Расширенные зрачки, подрагивающие ресницы.
Только не отводи взгляд! Только не позволяй глазам посмотреть ниже! Пожалуйста, держи контроль, ведь я не могу, совсем не могу… Твое тело пахнет сном и нежностью – я чувствую это даже на расстоянии четырех с половиной шагов. Не допусти ошибки. Прошу тебя – только не допусти!
Как хочется тебя обнять. Как хочется выпить всю сладость твоих губ, прикоснуться к тебе, ласкать до умопомрачения, до окончательной потери рассудка. Как хочется прижать тебя к себе и послать всё к чертовой матери – да хоть бы все вокруг провалились, если я не могу этого сделать!
Нельзя. Нельзя. Нельзя. Отвернись. Отвернись сейчас же, иначе будет беда. Отвернись немедленно.
Они отвернулись одновременно. Инна прислонилась щекой к двери и закрыла глаза. Лиза осторожно присела на кровать. Что теперь делать, и что говорить не знали ни одна, ни вторая.
– Я… Дай мне минуту, – срывающимся голосом попросила Инна.
Лиза не смогла ответить. Она обеими руками обнимала себя за плечи и силилась унять жжение в солнечном сплетении. Или не жжение? Жар. Горячий, греховный и восхитительно-нежный. Самое страшное, что в эти сумасшедшие секунды она почти почувствовала, каково это – её прикосновения. Ладони горели огнем, кожа на груди пылала и плавилась, растапливая твердость сосков.
Наконец, спустя Бог знает сколько времени, Инна нашла в себе силы в очередной раз судорожно вздохнуть и выйти из комнаты. Вернулась она быстро – с мокрой головой и тесно завязанным на талии поясом халата. Постучала, вошла, неуверенно улыбаясь, и обоими глазами подмигнула Лизе:
– Нужна помощь?
– Да… – смущенно кивнула та. – Я не могу застегнуть бандаж. Не то живот еще больше вырос, не то руки уменьшились.
– Давай сюда, – до крови закусив губу, Инна протянула руки и взяла из Лизиных рук бандаж, – Ложись на кровать.
– Зачем? – и снова, снова сердце завело свой невыразимый хоровод.
– По правилам эту штуку одевают исключительно лёжа. Ты не знала?
– Нет…
Поколебавшись, Лиза как была – в ночной рубашке – прилегла на кровать. Теперь Инна возвышалась над ней и, смущенная, не знала, как быть дальше.
– Нужно подушку под бедра, – пробормотала она, сдерживая дрожь в руках, – Ты приподнимись, а я подложу.
– Хорошо.
Лиза с видимым трудом выгнулась и тут же расслабилась, опустившись на небольшую подушку.
– Мне нужно поднять рубашку, да? – спросила она, глядя куда-то в сторону.
– Неплохо бы, – улыбнулась Инна, – Если, конечно, ты не хочешь проходить в ней весь день.
Секунда – и ночная рубашка задралась вверх, открывая для жадных глаз доступ к большому гладкому животу. Инна нагнулась, снова до боли сжала губы и быстро застегнула на Лизе бандаж. Задержалась на мгновение, наслаждаясь невиданной раньше близостью, и отпрянула испуганно.
– Я чай… сделаю, – прошептала чуть слышно и почти бегом ретировалась на кухню, оставив Лизу лежать на кровати с закрытыми глазами и смущенной улыбкой на губах.
Инна успела приготовить завтрак и накрыть стол, прежде чем Лиза появилась на кухне. Они обменялись смущенными улыбками и молча принялись за еду.
– Странно, – подумала вдруг Лиза, – Как быстро я научилась с ней молчать. С Лёшкой так долго не получалось, а с ней – почти сразу.
– Что «почти сразу»? – Инна улыбнулась, глядя исподлобья, и согревая ладони о чашку с горячим чаем.
– Я почти сразу научилась молчать с тобой. Почему так?
– Потому что я много говорю и не даю тебе вставить и слова?
Лиза рассмеялась и шутливо погрозила пальцем. Говорить не хотелось. Хотелось улыбаться, нежиться в лучах солнца и… играть в снежки.
– Давай сегодня сходим в парк? – предложила она. – Слепим снеговика. Я знаю, что это глупость, но мне хочется повозиться в снегу.
– С удовольствием. Только чуть позже, ладно? Мне нужно позвонить на работу и решить несколько вопросов.
Работа… Для Лизы стало большим откровением то, с какой легкостью Инна сделала выбор между работой и ею. Сама она прокомментировала это короткой фразой: «Я взяла отпуск», но Саша Прокофьев рассказал, что этот отпуск был получен с большим скандалом и только после угрозы навсегда распрощаться с фирмой.
***Завтрак подошел к концу. Инна большим глотком допила чай и сладко зевнула, потягиваясь. Лиза смотрела на неё во все глаза.
– Я помою посуду, а ты пока приляг. Потом я доделаю свои дела и мы отправимся гулять.
– Хорошо. Знаешь, из тебя бы получилась идеальная же…
Лиза сбилась на полуслове. И замерла испуганно.
Идиотка, идиотка! Зачем ты это сказала? Что сейчас будет? Она разозлится, или будет разговаривать с тобой холодно и отстраненно. Вот сейчас встанет из-за стола, смеряет холодным взглядом и скажет: «Мне нужно работать». Идиотка!
– Однажды она из меня уже получилась, – ласковая улыбка Инны прервала это самобичевание и отозвалась очередным сумасшедшим ударом в сердце, – Жаль только, что две идеальные ячейки общества не могут существовать долго под одной крышей.
– Почему не могут? – удивилась Лиза.
– Потому что на фоне одной идеальности вторая смотрится уже обыденностью. Получается, женились два идеала, а на выходе получилась банальность.
– Это ты о своем муже? – Лиза сжала ладони, но всё-таки рискнула спросить. Её удивила та легкость, с которой Инна заговорила о своем прошлом.
– Не только, о себе тоже. Идеальными-то мы оба были. И банальностью стали тоже оба.
– А потом?
– А потом развелись и снова стали идеальными.
Инна улыбнулась в ответ на веселый Лизин смех. Боже мой, как много они еще могли бы друг другу рассказать. Целой жизни, наверное, не хватило бы даже на то, чтобы поделиться прошлым. Если бы она у них была – целая жизнь. Если бы…
– Он был твоим единственным мужем? – продолжая разговор, спросила воодушевленная Лиза.
– Да. Но, знаешь, в детстве у меня была мечта создать свою личную религию, в которой женщинам можно было бы иметь как минимум десяток мужей.
– Зачем столько? – снова засмеялась и засверкала глазами.
– А чтобы из десятка сделать один идеал. Тогда по отдельности они бы были обычными, а вместе – идеалом. И я была бы идеалом. Представляешь, какая крепкая вышла бы семья?
– Да ну тебя, – Лиза вытерла повлажневшие от смеха глаза и с усилием поднялась на ноги, – Ты только смешишь меня, а на вопросы толком не отвечаешь.
– Стиль жизни дипкорпуса – всё время что-то говорить, и при этом держать язык за зубами, – отрапортовала Инна, – Цитата из мадам Марининой. Читала?
– Нет. Я детективы не очень люблю, не могу читать про такое количество убийств. Всегда так жалко убитых делается. Глупость, правда?
– Вовсе нет, – Инна тоже вылезла из-за стола и улыбнулась, потрепав Лизу по щеке, – Ничего, мы еще займемся твоим образованием. А сейчас иди, приляг. Скоро отправимся.
И они отправились. Да так, что вскоре позабыли и о режиме, и о времени, и даже о волшебной «ответственности». Побродили по парку, слепили из тающего снега снеговика, выпили горячего чаю в кофейне, и вдруг – неожиданно – поймали такси и поехали обедать в кафе «Четыре сезона». Потом снова гуляли, смеялись, пытаясь подобрать к слову «идеал» синонимы, и строили теории счастливой семейной жизни.
Домой вернулись в одиннадцать вечера, уставшие, но очень довольные. Пока Лиза принимала душ, Инна быстро выложила в блюдечко вечерние витамины и присела у окна с тем, чтобы дать отдых уставшим за день ногам.
Долго отдыхать не пришлось – тишину вечера разорвала телефонная трель.
– Лиза, домашний звонит, – Инна нашла трубку и постучала в ванную.
– Это Лёшка, наверное. Ответь, пожалуйста, я сейчас выйду – раздался из-за двери приглушенный голос.
Инна пожала плечами и ответила на звонок.
– Слушаю.
Молчание. Настороженное молчание. Впервые в жизни Инна поверила, что через телефонную связь могут передаваться эмоции человека.
– Говорите, я слушаю, – повторила она, – Алексей, это вы?
– Детка? – раздался, наконец, в трубке недоуменный голос. – Что это с тобой? Занялась вокалом и сменила тембр голоса?
– Кто это говорит? – удивилась Инна. – Возможно, вы ошиблись номером?
– Возможно, – согласился голос, – Я так понимаю, ты не Лиза?
– Вы правильно понимаете, – акцент на «вы», – Чем могу помочь?
Голос засмеялся. Затем прокашлялся.
– Сама догадаешься? Лизу позови.
– Подождите минуту.
Инна прикрыла ладонью мембрану трубки и задумчиво посмотрела на дверь ванной комнаты. Оттуда явно слышался шорох полотенца.
– Лиза, тебе кто-то звонит, но это не Алексей, – произнесла, наконец, через дверь, – Попросить перезвонить?
– Не нужно, – распахнулась дверь, Лиза выскочила из ванной и, улыбаясь, взяла трубку, – Это Кристина, наверное. Да, Крысь! Я слушаю.
– Привет, детка. Ты что, завела себе новую любовницу?
Миллион раз Лиза слышала и читала про выражение «подкосились ноги», но никогда до конца не понимала его значения. Сегодня – поняла.
Только благодаря твердой Инниной руке она удержалась на ногах и не рухнула на пол. Ухватилась за дверь, подобралась и ответила, сдерживая разлившуюся по телу дрожь:
– Лёка?
– Она самая. Детка, а твоя любовница не слишком сообразительная. Любовник был сметливее.
– Где ты? – почти закричала, задыхаясь. – Как ты? Что с тобой? Мы почти похоронили тебя. Всё в порядке?
– Похоронили? – хмыкнул голос в трубке. – Жаль, что я об этом только теперь узнаю. А то приехала бы на похороны.
– Это не смешно! – груз прожитых лет обрушился и придавил к стене коридора. – Где ты?
– Я бы сказала, где, но это оскорбит твои эстетические чувства, детка. Так что там у нас со сменой караула? Или ты решила образовать славное трио? Не советую. Геморроя много, а приятности – чуть.
– Что ты несешь? – возмутилась Лиза. Она даже не замечала, что Инна обнимает её, помогая удерживаться на ногах, и пытается осторожно отобрать трубку. – Я беременна! Мне рожать через неделю!
– О? – голос сделал паузу и тут же ворвался в ухо ехидными интонациями. – Значит, как минимум девять месяцев назад любовник был еще актуален.
– Он не любовник, он мой муж! – закричала, вырываясь из Инниных объятий. – Ты можешь ответить мне, где ты? Лена!
Никто бы не поверил, если бы ему об этом рассказали, но Лиза физически почувствовала, как из трубки льется лед. Жидкий лед. И короткие гудки.
Обессиленные пальцы разжались. Трубка упала на пол со странным пластмассовым звуком. Лиза приникла щекой к стене и закрыла глаза.
Лёка… Ленка… Леночка… Где же ты? Что с тобой происходит? В какую еще историю ты умудрилась влипнуть, и почему не просишь друзей о помощи? Почему не возвращаешься домой, где тебя ждут и любят? Почему уехала молча, не попрощавшись? Почему? Почему? Почему?
Лиза осознала, что плачет, только когда Инна привела её в спальню и уложила в кровать. Соленые слезы расплывались по щекам и попадали на губы. Сердце сдавила горечь и невозможность что-либо изменить в этой жизни.
Всё бесполезно, всё… Не можем мы вложить другому человеку свою душу. Не можем мы помочь тому, кто не хочет нашей помощи. И счастливыми быть мы тоже не можем, потому что счастье – оно внутри, а мы всю жизнь делаем всё для того, чтобы окружить его миллионами замков и запоров – так, чтобы самим не добраться. И чтобы другие не сделали больно.
Ну почему всё так? Неужели нормально живут только те, кто смиряется с обыденностью и серостью? Неужели те, кто ищет красок и не боится быть счастливым, в любом случае становятся несчастными? Неужели нельзя открывать никому свою душу, а надо закрыть её на замок и забыть о ней навсегда?
– Нет. Нет, Лиза, нет. Можно. Можно открывать душу. Можно быть счастливой. Нужно просто научиться верить – и всё. Сегодня ты веришь в чудо, а завтра оно приходит. Сегодня ты веришь в себя – и завтра ты на вершине мира. Сегодня ты веришь в любовь – а завтра она рядом с тобой, защищает и бережет.
Инна шептала горячо, яростно, прижимая к себе рыдающую Лизу и крепко обнимая её за плечи. Она не думала о том, что слова её бессвязны, а предложения хаотичны. Она вообще ни о чем не думала.
– Сколько ни запирай счастье на замок – оно всё равно найдет способ вырваться наружу. Потому что суть человека в том, чтобы чувствовать, а не прятать свои чувства. Не испытав однажды боли, ты не познаешь радости. Они вместе всегда, рука об руку, понимаешь? Не понимаешь… Господи, да как же всё сложно! Лиза, посмотри на меня. Посмотри. Всё это неправильно и преступно, но как бы я это ни прятала, сколько бы замков ни навешала – суть останется той же. Я люблю тебя. Я очень тебя люблю.
Лиза застыла в Инниных объятиях. Как-то разом прекратили содрогаться от рыданий плечи, и высохли слёзы. Она опустила глаза вниз и задрожала.
– Я… – выдохнула Инна тихо и устало. – Прости, я не должна была говорить. Знаю, я разрушила… Прости… Знаю, я…
– Инна, – прошептала Лиза, поднимая расширившиеся глаза, – Кажется, у меня отошли воды…
– Так… так, спокойно, – голос Инны зазвучал уверенно, но чуточку испуганно, – Ты уверена, что это воды?
– Сама посмотри, – Лиза распахнула полы халата и показала светло-розовые пятна.
– Да. Да, всё верно. Сиди. Я позвоню.
Дрожащими руками Инна вытащила из кармана мобильный телефон и со второй попытки набрала номер. Она старалась не смотреть на обнаженные Лизины бедра – никакая серьезность ситуации не отменяла внутреннее восхищение и трепет.
– Здравствуйте, Сергей Валерьевич, это Рубина. У нас, кажется, началось. Да. Нет, чистые. Да. Секунду. – Инна перевела взгляд и убрала трубку от лица. – Лиза, ты чувствуешь схватки?
– Да, – прошептала, – Больно очень.
– Сергей Валерьевич, схватки начались, но я не совсем понимаю, как определять их периодичность… Да, хорошо.
Мобильный телефон улетел в кресло, Инна схватила с тумбочки часы и присела на кровать.
– Скажи, когда отпустит, – попросила она, поглаживая Лизу по побледневшему лицу.
– Уже отпускает, кажется…
Через некоторое время Инна снова позвонила врачу и сообщила, что схватки происходят с периодичностью в шесть минут. В ответ ей велели собирать всё необходимое и спокойно подъезжать в больницу.
Никто не нервничал, не суетился. Пока Лиза управлялась в ванной, Инна оделась и собрала пакет с вещами. Позвонила Алексею. Выслушала «абонент не отвечает или временно недоступен». Нашла ключи от машины. Достала из холодильника йогурт. И – не выдержав – постучала в ванную.
– Я скоро, – раздался из-за двери приглушенный голос, – Я забыла, как надо бриться.
– То есть? – Инна не смогла сдержать улыбку.
– Целиком бриться или можно… что-то оставить?
– Думаю, голову можно не брить. А остальное – сбривай начисто.
Из-за двери послышался смешок, звук падающей бритвы и приглушенное ругательство. Инна прислонилась к стене и глубоко задышала. Даже самой себе она бы не призналась, что была рада недоступности Алексея. В этом была какая-то надежда.
Через час, после долгих сборов и периодических пауз из-за схваток, обе женщины всё-таки вышли из дома и сели в машину. Лиза скрючилась на заднем сиденье, а на Инну вновь нахлынула нервозность.
– Ты уверена, что мы всё взяли? – спросила она, выруливая на улицу Ленина. – Хотя неважно, если что – съезжу и привезу. Как ты себя чувствуешь? Это очень больно?
– Терпимо, – прошипела Лиза сквозь зубы и покрепче обхватила живот руками, – Мне немного страшно.
– Ничего, всё… хорошо будет. Только не бойся и… дыши, чтоли?
– Я и так дышу. Пытаюсь.
Ровно в двенадцать Инна припарковалась возле больницы и помогла Лизе выйти из машины. Она чувствовала, что жизнь разделилась на маленькие пятиминутные отрезки: минута, еще пара, еще – и пауза, во время которой Лиза сжималась от боли, а Инна осторожно гладила её живот.
Они почти прошли по уже тающему снегу и поднялись по ступенькам к центральному входу.
Палата, в которую поместили Лизу, оказалась одноместной, светлой и очень уютной. Инна помогла её переодеться в халат и осторожно устроила на кровати.
Схватки продолжались и усиливались – пока будущая мама стонала и пыталась делать правильные вдохи, Инна меняла под ней полотенца – воды продолжали сочиться и грозили испачкать постельное белье.
Обе женщины сосредоточились на процессе и не думали ни о чем, кроме будущего ребенка. Возникало ощущение, словно они делают это не в первый раз: никаких лишних движений, никаких лишних разговоров – спокойствие и слаженность действий.
В перерывах между схватками Инна заставляла Лизу пить воду: много, очень много. И есть йогурты.
Незаметно наступило утро. Врач периодически заходил в палату, чтобы проверить раскрытие. Инна вежливо отворачивалась, но Лизину руку не отпускала.
Боль нарастала. Лиза почти кричала, а тут еще малыш принялся толкаться внутри, словно напоминая, что время настало и ему пора появиться на свет.
– Потерпи, потерпи немного, – шептала Инна, массируя через халат Лизину поясницу, – Даша уже почти здесь, еще немножко – и всё. У тебя будет доченька.
– Я… Терплю! – натужно всхлипывала Лиза. Говорить становилось всё труднее и труднее.
С Инниной помощью она перемещалась в кресло, от кресла – в туалет, и снова в кровать. Через трубочку пила воду из бутылки и снова скручивалась в пронзительной боли.
Так прошел еще час. Во время очередной схватки, в палату вошел врач – хорошо знакомый полноватый симпатичный мужчина.
– Раскрытие девять сантиметров, – сказал он после осмотра и улыбнулся Лизе, – Ну что, голубушка, будем рожать?
– Будем! – выкрикнула Лиза сквозь слезы. Она чувствовала, что схватки сливаются в одну, и не было сил терпеть эту дикую боль.
– Главное не тужьтесь, – посоветовал Сергей Валерьевич и посмотрел на Инну, – Вы хотите присутствовать?
– А можно? – растерялась Инна. – Я не… Мы не договаривались…
– Вашу мать, да когда же! – снова закричала Лиза, выгибаясь на кровати.
– Я буду, – решилась, – Куда идти?
Родовая. Впоследствии ни Инна, ни Лиза так и не смогли вспомнить, как она выглядела. В памяти остались только стоны, крики, сжатые в кулаки ладони и дикая, невыносимая боль, которая начиналась между Лизиных ног и заканчивалась в Иннином сердце.
– Тужьтесь, тужьтесь, – командовал врач.
– Держите её ногу, – руководила акушерка.
Потуга. Еще одна. Еще раз. Еще. О дыхании уже думать невозможно – всё тело наполняет ужасная, дикая боль.
– Еще! Давай еще! Сильнее! Дыши!
Три крика слились в один. Лиза откинулась назад, а через несколько секунд на её грудь опустили маленький, синюшный комочек плоти. Шевелящийся и натужно кричащий.
– О Господи, – прошептала где-то в стороне Инна, – Боже мой…
Лиза успела только мимолетно коснуться маленькой детской ножки, как ребенка тут же забрали. Обтерли пеленкой, осмотрели со всех сторон. И протянули Инне некое подобие ножниц.
– Что? – недоумевающее спросила она, и почувствовала, как Лиза сжимает её ладонь.
– Перережь её, – прошептала, – Просто перережь. Пожалуйста…
Задыхаясь и тщетно пытаясь успокоить трясущиеся руки, Инна взяла ножницы и перерезала пуповину там, где ей показали.
Дальше все события слились в одну сплошную бесконечную череду: Лиза плакала, Инна следила за взвешиванием ребенка и уже уверенно взяла его на руки.
Затем – зашивание, снова крики и сумасшедшая боль.
Позже – снова палата, уютная кровать, и – первое кормление.
Только теперь и только здесь Лиза смогла, наконец, рассмотреть собственного ребенка.
– Дашенька… – прошептала она, вынимая грудь из выреза халата и подставляя её под маленькие губы ребенка. – Дашенька…
Акушерка, стоящая тут же, улыбнулась, когда девочка сама обхватила губами сосок. Её помощь больше не требовалась.
Инна присела на край кровати и во все глаза смотрела, как ребенок ест.
– Это… Невероятно… – выдохнула она, не в силах оторвать взгляд. – Я никогда не думала, что это настолько… невероятно.
Лиза подняла глаза. Её лицо напоминало в этот момент греческую маску – заострившееся, напряженное. Она осторожно погладила дочку по голове и протянула руку. Инна сжала её ладонь своими и притихла в ожидании.
– Наклонись ко мне, – прошептала Лиза.
Ладони стали вдруг влажными. Сердце заколотилось, как никогда ранее. Инна шумно вдохнула и нагнулась вперед. Её лицо оказалось настолько близко к Лизиному, что можно было почувствовать на щеке горячее дыхание.
Поцелуй меня. Даже если захочешь потом выгнать навсегда. Даже если я тебе не нужна больше. Поцелуй меня. Просто поцелуй. Я сохраню это в памяти на всю оставшуюся жизнь. Поцелуй меня… Пускай хоть что-то останется во мне от тебя…
– Я никуда тебя не отпущу, – прошептала Лиза в приоткрытые губы Инны, – Никуда и никогда. Я не знаю, что будет дальше, и не могу тебе ничего обещать. Но я хочу, чтобы ты осталась.

+1

23

***И она действительно осталась. Да так, что через три дня стало непонятно, как они вообще собирались жить друг без друга.
Тяжело было. Без Инниной помощи Лиза даже до туалета не могла добраться: болел шов, кружилась голова, слабели ноги. Ночами она иногда просыпалась от боли внизу живота и Инна прикладывала холодные компрессы, успокаивала, усыпляла пением тихих песенок и нежно гладила по голове.
Днем – между кормлениями – они разговаривали. Обо всем на свете, избегая только одной темы: будущего. И удивлялись сами себе: как же так? Ведь уже всё ясно. Ведь признания прозвучали, и дальнейшие события во многом стали предопределены, но…
Оставался еще Лёша. Которому удалось дозвониться только спустя сутки после родов. Странный это был разговор. Лиза спокойно рассказала обо всех событиях, о весе и росте ребенка, уточнила согласие мужа по поводу имени. Равнодушно выслушала сообщение, что он приедет через пять дней. И также равнодушно попрощалась.
Да и Алексей особых восторгов не выразил. Выяснил всё, что его интересовало, и повесил трубку.
– Ну как? – спросила Инна, когда Лиза выключила телефон. Она сидела в кресле с журналом и бездумно перелистывала глянцевые страницы.
– Нормально, – пожала плечами Лиза, – Я думала, он будет более… рад.
– Не делай поспешных выводов. Я уверена, что он рад.
– Тогда почему он так сухо отреагировал?
– Может быть, потому что расстроен? Ведь он планировал присутствовать на родах.
– Возможно, – согласилась Лиза. Она сидела на кровати в цветастом халатике и пыталась пригладить растрепавшиеся волосы. – Знаешь, а мы с тобой кое-что забыли.
– Что именно? – внешне Инна осталась невозмутимо-спокойной, но сердце сладко сжалось в предчувствии.
– Позвонить Кристине.
Ах, да. Разочарование было таким острым, что с большим трудом удалось скрыть его в глубине зрачков. Инна отвела взгляд, достала из кармана рубашки мобильный телефон и набрала номер.
– Скажешь сама? – предложила с улыбкой.
– Лучше ты.
Кристина ответила после седьмого звонка.
– Где вас носит? – возмутилась в ответ на Иннино «здравствуйте». – Я звонила вчера.
– Мы… – Инна споткнулась на непривычном местоимении. – Заняты были.
– И чем же? – подозрительно спросила Кристина. – Где Лиза?
– Рядом со мной. Готовится кормить Дашу.
– Дашу?!!
Дальнейший разговор можно было охарактеризовать, как хаотичные восторженные вопли и крики. Кристина возмущалась, радовалась, удивлялась – причём всё это она делала одновременно.
– Мы сейчас приедем, – бросила она, наконец, и отключила телефон.
Лиза больше не смогла сдерживаться. Она от души хохотала, глядя на растерянное Иннино лицо.
– Ты знала, что так будет? – поинтересовалась та.
– Конечно. Я же знаю Кристю.
– Дурдом.
– Не то слово!
Они обменялись хитрыми улыбками. После небольшой паузы Инна потянулась и положила журнал на тумбочку.
– Пойду договорюсь, чтобы их пропустили в палату. Ты побудешь немного одна?
– Конечно, – кивнула Лиза, – А ты уверена, что их пропустят?
– Уверена. Отдыхай пока.
Инна подмигнула и вышла из палаты, оставив Лизу улыбающейся и задумчивой.
Порой возникало ощущение, что эта женщина может всё. Отдельная палата, заботливые медсестры, качественные лекарства и вечные улыбки персонала – всё это однозначно не свалилось с потолка. За всё это однозначно кто-то платил.
Визит Кристины и Толика прошел бурно и радостно, со всеми неизменными атрибутами: восхищением, удивлением, сюсюканьем над ребенком и пожеланиями ему здоровья и счастья в будущем.
Под конец Лиза даже устала от такого количества восторгов и была рада, когда Толик наконец-то увел жену из палаты.
– Хочешь что-нибудь покушать? – спросила Инна, проводив друзей и, наконец, закрыв дверь палаты на задвижку. – Или попить?
– Нет, – сонно улыбнулась Лиза, – Просто посиди рядом со мной, пожалуйста.
– Хорошо, – Инна аккуратно поддернула штанины брюк и присела на край кровати. Её рука привычно коснулась Лизиной ладони, а сердце замерло от теплого нежного чувства.
Несколько минут они молчали, нежась в покое и тишине. Потом Лиза вдруг перевернулась на бок и отодвинулась к самому краю кровати.
– Ложись, – беззвучно шевельнула губами.
Инна замерла, почувствовав, как по телу разбегается короткими мурашками дрожь. Она осторожно прилегла на краешек постели и облизнула внезапно пересохшие губы.
Теперь их разделяло всего лишь несколько сантиметров. Для кого-то это расстояние показалось бы мелочью, но для них оно означало целую жизнь.
Тихо-тихо вокруг. Слышно даже, как маленькие капли воды ударяются о раковину. И как на улице шелестит дождь. Теплое дыхание оседает на губах нежным привкусом слив.
Всего несколько сантиметров… И не отвести взгляд, никак не прервать этот восхитительный контакт – прикосновение не тела, но души.
Сплетаются пальцы, сжимаются в судорожном объятии, скользят, лаская – целомудренно, нежно, но как исступленно.
– Остановись, – прошептала Инна срывающимся голосом, – Прошу тебя, остановись.
– Почему? – выдохнула Лиза. – Я всего лишь держу тебя за руку…
– Я знаю. Остановись…
– Но почему?
– Пожалуйста.
Остановилась. Убрала руку. Но как убрать нежное дыхание, овевающее губы? Как уйти от тепла тела, от страсти взгляда и сладости мыслей.
– Что мы будем делать дальше? – прошептала Лиза и вздохнула тяжело. – Как мы будем жить?
– Я заберу тебя к себе после больницы, – ответила Инна тихонько, – Тебя и Дашу. И мы будем просто жить.
– Нет… – покачала головой. – Это нечестно.
– Знаю. Скажи, как ты хочешь, чтобы было? Я сделаю всё, что нужно.
– Ты отвезешь нас домой, – дрогнул голос, сорвался. – Мне нужно побыть с Лёшей и Дашей втроем.
Замерла. Застучало сердце, и боль тисками сжала жилы. Боже мой, да столько же сил нужно, чтобы сохранить лицо? Сколько раз нужно сжать себя в кулачок, чтобы не выдать ни одной из обуревающих эмоций.
– Хорошо, – проговорила Инна, – Я так и сделаю. Отвезу вас домой.
– Не спрашивай меня ни о чём пока… – на глазах Лизы выступили слёзы. – Просто будь рядом. Пожалуйста. Ты так сильно мне нужна…
Через несколько дней Лизу выписали из роддома. Встречать её приехали Толик и Кристина – с цветами и множеством воздушных шариков.
Вчетвером они привезли Дашу домой, уложили её в невесть откуда взявшуюся кроватку и тихо – по-семейному – отпраздновали.
К вечеру, когда гости уже начали прощаться, Инна вдруг отозвала Кристину в сторону и попросила твердо и четко:
– Если ты можешь – останься, пожалуйста, до приезда Алексея.
– Зачем? – удивилась Кристина. – Тебе нужно куда-то уехать?
– Нет. Но Лиза хочет встретить его сама. Без меня.
– Ты так уверена в том, чего она хочет?
– Уверена, – кивнула Инна, крепко сжав губы, – Так будет правильно.
– А может быть, ты просто не хочешь испытывать неловкость, когда тебя попросят отсюда уехать? – ехидно прищурилась.
– Может и так. Ты сможешь остаться?
– Смогу.
Больше они не обменялись и словом. Вместе вошли в комнату и улыбнулись растерянным Лизе и Толику.
– Ломакина, я поеду заберу кое-какие вещи, и вернусь, – сообщила довольная Кристина, – Ты спать не ложись пока, дверь мне откроешь.
– Почему? – Лиза удивленно посмотрела на Инну, но в ответ увидела только твердый спокойный взгляд.
– Потому что мне нужно домой, – объяснила Инна, – До приезда Лёши с тобой поживет Кристина.
Лиза опешила. Она не ждала такого, не была готова. На её глаза сами собой навернулись слёзы, и тут же пропали, убранные нервным движением век.
– Ладно, – сказала она и улыбнулась грустно, – Пусть будет так.
Прощались быстро и скомкано. Инна быстро собрала вещи, надела в прихожей сапоги и пальто, коснулась мимолетным взглядом Лизиного лица, и тут же вышла из квартиры.
– Не смей реветь, – прошептала Кристина, обнимая Лизу, – Я скоро вернусь и мы всё обсудим. Всё будет хорошо. Я знаю.
Лиза улыбалась в ответ. Но когда за гостями захлопнулась дверь, она присела на корточки у стены и заплакала – горько и отчаянно.
Вопреки обещанию, вернулась Кристина не скоро. Лиза успела прибраться на кухне, положить в стиральную машинку белье, покормить дочку и присесть на стул рядом с её кроваткой. В белоснежном одеяльце, на подушке, лежало существо, прекраснее которого просто не могло быть в мире. Её маленький ребенок. Её Даша.
– Доченька… – прошептала Лиза, осторожно касаясь щечки младенца и разглядывая маленькие – едва заметные – реснички на закрытых глазках. – Моё счастье… Моя любовь… Я буду любить тебя всегда, какой бы ты ни была, какой бы ты ни выросла. Я буду любить тебя любую. Потому что я – твоя мама.
Девочка во сне пошевелила губами, и на глазах Лизы вновь выступили слёзы.
Как быть? Что делать? Как поступить, чтобы потом не пришлось пожалеть? Что будет лучше для Даши – расти в полноценной семье, или в семье отверженной, не принимаемой и неодобряемой обществом? В семье, где мама не любит папу, или в семье, где мама счастлива?
Как жаль, что Лёши не было при родах. Но даже если бы он был – едва ли понял бы, что это такое – чувствовать, как на свет появляется новый человек… Это похоже на то, когда ты творишь великое произведение искусства, и из-под твоей руки появляется нечто вечное, незабвенное, волшебное. Это как будто ты долгие годы собираешь конструктор, а потом – в один миг – видишь готовый результат и поражаешься ему. Это так, словно ты даешь жизнь новой частичке себя. Человеку. Маленькому пока, но всё же человеку.
Невообразимо. Это нельзя объяснить, нельзя описать, нельзя рассказать – можно только почувствовать. В маленьком ребенке сосредотачивается вся вселенная. И теперь ни в коем случае нельзя оступиться, допустить ошибки. Нужно сделать всё так, чтобы девочка была счастлива. И это самое главное. Самое важное, что может быть в жизни.
Лиза вздохнула и осторожно прикрыла полог кроватки. Она больше не плакала – и, открывая Кристине дверь, чувствовала себя спокойной и умиротворенной.
9
– Не устала еще от поздравлений? – весело осведомилась Кристина, наблюдая за выключающей мобильный телефон Лизой. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и улыбалась радостно. – Удивительно, и откуда все они знают, что ты уже родила…
– Слухи быстро расходятся, – ответила Лиза и уютно устроилась в кресле, – Тем более, когда источник слухов – Прокофьев Саша. Как будто ты сама не знаешь…
– Конечно. Балабольный аппарат у этого юноши работает – дай Бог каждому.
Подруги рассмеялись и обменялись теплыми взглядами. Вчера вечером, когда Кристина вернулась к Лизе с сумкой и маленьким тортом, поговорить им так и не удалось: слишком сильна была накопившаяся усталость. Но сегодня, позавтракав и с большим трудом успокоив раскапризничавшуюся Дашу, они, наконец, присели в гостиной с тем, чтобы обсудить все наболевшие темы и вопросы.
– Ну, что скажешь, Ломакина? – усмехнулась Кристина. – Как ощущаешь себя в роли мамочки?
– Страшновато… – честно призналась Лиза. – Всё время боюсь сделать что-нибудь не так. Сегодня ночью вообще почти не спала – боялась, а вдруг Даше что-нибудь будет нужно.
– Ничего, – засмеялась, – Можешь успокоиться – по первости это у всех так. Потом привыкнешь, и меньше будешь бояться. Опять же, Лёшка приедет – будет помогать…
Не случайно Кристина упомянула Алексея, но всё же была поражена моментально появившемся на Лизином лице выражением отчаяния.
– Лиз, что с тобой? – вспыхнула, подскочила к подруге и ухватила её за руку. – Что случилось?
– Ничего. Всё в порядке, просто… Этого я тоже боюсь, Крысь.
– Лёшкиного приезда?
– Да.
Кристина вздохнула и обняла подругу, устаиваясь поудобнее на подлокотнике кресла.
– Чего ты боишься? – спросила она устало. – Того, что не сможешь с ним теперь жить?
– Нет. Того, что должна буду принять решение. И за меня его никто не примет.
– Погоди, Ломакина, – в голосе прорезались металлические нотки, рука, поглаживающая волосы, замерла на месте, – Ты ведь говорила, что расстанешься с ней после родов. Какое же тут может быть решение?
– Я передумала, – просто и обреченно ответила Лиза, – Я не хочу её потерять. И не могу.
– Тогда чего же ты хочешь? Оставить Лёшку и быть с ней?
– Да. Именно этого я хочу.
– Отлично.
Кресло покачнулось от резкого Кристининого движения: она спрыгнула с подлокотника и, сжимая кулаки, снова уселась на диван. Помолчала, прогоняя раздражение из голоса, и, наконец, заговорила.
– Поправь меня, если я ошибаюсь, Лиз. Все эти месяцы ты говорила, что даешь себе немного времени на то, чтобы побыть счастливой. Ты забила на здоровье своего ребенка, на собственное здоровье, на чувства своего мужа. Поступала так, как хотелось тебе – не принимая в расчет желания близкого тебе человека. Ты переложила на него большую часть своих страхов и сомнений. Ты заставила его мучаться и поддерживать тебя несмотря ни на что. Ты дала ему надежду. А теперь, черт тебя побери, ты хочешь его бросить?!
– Я не знаю, – прошептала Лиза с болью в голосе, – Постоянно ищу решение, но не нахожу. Наверное, потому что его просто нет – такого решения, при котором все остались бы счастливыми.
– Ломакина, у такой любви нет будущего, – воскликнула Кристина, – Ты же это понимаешь.
– Нельзя так говорить! Нельзя так думать! Если предположить, что из отношений ничего не получится – зачем тогда их вообще начинать?
– Вот и я тебя спрашиваю – зачем? Мало тебе было Лёки? Не наелась? Еще хочешь? Ломакина, ты взрослый человек, у тебя дочь! Куда тебя несет? Даже если забыть о Лёшке, подумай о том, что тебя ожидает! На что ты собираешься жить? Как ты собираешься жить? Что ты скажешь своим родителям? А соседям? А учителям своей дочери?
Лиза молчала, придавленная аргументами Кристины. Самое страшное, что она и сама понимала всё, что говорила её подруга. Но понимала при этом и другое: без Инны её жизнь теперь не имела смысла.
– Ты права, Крысь, во всем права. Но неужели лучше жить с нелюбимым человеком? Мучить и себя, и его? Если я останусь с Лёшей – несчастными будем мы все. Если я буду с Инной – только он.
– Чудная арифметика, – Кристина уже едва сдерживала злобу в голосе, – Интересно, а кто будет счастливым, когда вы с ней расстанетесь? А когда дочь придет к тебе и спросит: «Что такое лесбиянка?» – кто будет счастливым? А когда Даша задаст резонный вопрос: «Где мой папа?». А когда твоя мама спросит, куда делся Лёшка и что за баба живет вместе с тобой? А, Ломакина? Кто в таких ситуациях будет счастливым?
– Я не знаю, – выдавила Лиза, едва сдерживая рыдания, – Я ничего этого не знаю. Но жить с нелюбимым мужем – разве это лучше?
– Да, чёрт возьми, это лучше! Жила же ты с ним последние годы – и ничего! И была счастлива, и любила – пусть не как эту, но любила же! Останется Лёшка – и у Даши будет отец, а у тебя – стабильное спокойное будущее.
– Как ты не понимаешь? – Лиза вскочила на ноги и начала ходить по комнате, сосредоточенно считая шаги в тщетных попытках успокоить взбесившееся сердце. – С ней я смогу быть такой, какая я есть, а не такой, какой сделали меня родители. И она обязательно полюбит Дашу, и станет ей второй мамой. И с моими родителями мы как-нибудь разберемся. Ведь мы будем вместе!
– А ты её об этом спросила? Даже если забыть о Лёшке и обо всем остальном – она-то согласна взять на себя такую ответственность?
– Мы не… Мы не говорили об этом.
Из Лизы как будто весь пар выпустили. Она съежилась, вздохнула тяжело и вернулась назад – в кресло.
– Я понимаю, – горько кивнула Кристина, – Вы настолько утонули в своей романтике, что до обсуждения дальнейшей жизни дело не дошло. Но подумай, маленькая моя, что ждет тебя с этой женщиной, если ты даже не знаешь её дальнейших планов. Она попросила меня пожить с тобой – может быть, чтобы не мешать вашей встрече с Лёшей. А может, потому, что ей просто надоело.
– Что надоело? – спокойно спросила Лиза, едва сдерживая заколотившееся сердце.
– Всё надоело, – также спокойно ответила Кристина, – Заботиться о тебе, сопли вытирать. Играть в возвышенную любовь. Ты же с ней даже не целовалась, насколько я понимаю. Верно? Верно. Она для тебя всё делала, что могла. А в ответ получала только расплывчатые сопли и угрозы расстаться после Дашиного рождения. Так, может быть, ей действительно просто надоело?
– Нет… Этого не может быть.
– Перестань. Всё может быть, дорогая моя. И этот вариант тоже вполне реален. Я люблю тебя, Лиза. Ты это знаешь. Но превращать свою жизнь в дерьмо я тебе не позволю. Уходишь от Лёшки – уходи. Но при этом, будь добра, осознавай до конца все возможные последствия и будь уверена хотя бы в том, что тебе есть куда уходить.
***Есть люди, которые привыкли жить по идеологии поклонников «золотой рыбки» – сидеть на печи и ждать, когда же придет кто-то, кто разом решит все проблемы, исполнит все мечты, поможет осуществить самые потаенные желания. Это просто, конечно же. Проще некуда: ведь нужно всего-навсего верить, и всё произойдет само собой. Или не произойдет… Но ведь в любой теории бывают погрешности.
Инна Рубина никогда не была такой. Она верила – конечно, же! – но при этом полагалась всегда и во всем только на себя. Так было, пока в её жизни не появилась Лиза. И тут же всё пошло наперекосяк.
Хорошо быть смелой, сильной и уверенной в себе, когда это касается только тебя. А если затрагиваются чужие чувства, или – того хуже! – чужая жизнь, привычный алгоритм уже не работает. И принятое решение не обязательно будет понято и поддержано.
Как тяжело возвращаться домой после того, как твоим домом уже успело стать другое место… Другой человек. Всё кажется чужим и незнакомым, и на каждую полупривычную деталь интерьера ты реагируешь как на встречу со старым знакомым: с натянутой улыбкой, пытающимися понять глазами и легкой тоской в сердце.
Прошло уже два дня с тех пор, как Инна вернулась домой. Первые часы она занималась наведением порядка, обзвоном взволнованных друзей и попытками взять себя в руки и начать рассуждать связно и здраво.
– Это её решение, – твердила себе Инна снова и снова, – Она, и только она, имеет право сейчас решать.
Всё верно, всё правильно – но, Боже мой, до чего же больно! За дни, проведенные с Лизой, Инна вопреки собственному желанию успела привыкнуть. Привыкнуть быть рядом, быть нужной, занимать ту нишу, которую раньше занимал Алексей.
А теперь? Теперь нужно просто успокоиться и с нежностью вспоминать о тех днях, что были им подарены. Только и всего. Долг каждой женщины – родить ребенка и быть рядом с мужем. С мужем, не с женой! Но ведь с любимым мужем… Или нет? Или это уже неважно?
Долгие часы провела Инна, сидя на кровати, слушая классическую музыку и яростно, ожесточенно, размышляя. Основная сложность заключалась в том, что раньше с ней никогда такого не происходило – до Лизы она любила только мужа, и пусть с ним тоже не всё было просто, но было хотя бы… понятно. И можно было позвонить подругам, попросить совета, обратиться к литературе или психологическим руководствам. А сейчас? Позвонить Лёльке? Она, конечно же, попытается помочь – но ведь у неё банально нет опыта в таких ситуациях. Позвонить Коле? Он посоветует с мужской точки зрения, а толку от такого совета будет ноль. А если отцу? Он, конечно же, тоже не специалист, но с его опытом и знанием жизни – возможно…
Промучившись до вечера, Инна всё-таки решилась. Удобно устроилась с чашкой чаю в кресле и набрала номер родителей. Слушая длинные гудки и улыбаясь растерянно, она в очередной раз подумала, как хорошо, что есть мама и папа – родные, к которым всегда можно обратиться, пусть даже с самой нелепой проблемой.
– Слушаю, – гудки в трубке прервались низким мужским голосом.
– Привет, пап. Как вы там?
– Инчонок! – обрадовался отец. – Ты давно не звонила. У нас с мамой всё хорошо. Рад тебя слышать. Как ты?
– Всё в порядке, пап. В моей жизни произошли некоторые изменения, и я хотела попросить у тебя совета.
– Я слушаю тебя. Мама уже прилегла, так что её мы беспокоить не будем.
– Дело в том, что… – Инна замялась на мгновение. – Я полюбила. Но есть несколько деталей, в которых мне самой не разобраться.
– Позволь предположить, – улыбнулся отец, – Ты влюбилась в мальчика из соседнего подъезда и боишься, что слишком молода для него?
– Вроде того, – засмеялась, – Пап, я влюбилась в коллегу по работе. Но есть несколько проблем: во-первых, она замужем. Во-вторых, она на днях родила ребенка. И в-третьих, я не до конца уверена в том, что она тоже меня любит.
Николай Валерьевич помолчал немного – Инна слышала только его легкое дыхание в трубке телефона. Затем вздохнул и уже серьезным тоном ответил:
– Бельчон, а ты задавала ей вопрос о её чувствах?
– Нет, пап. Понимаешь, ситуация сложилась сложная, и это было бы неуместно.
Долгие пятнадцать минут Инна рассказывала отцу всё с самого начала. Николай Валерьевич слушал спокойно, изредка задавая уточняющие вопросы. Когда дочь остановилась на сцене прощания с Лизой, он подумал немного и вынес свой вердикт:
– На твоем месте я бы просто поговорил с ней.
– Но как? – с горечью спросила Инна. – Она недвусмысленно дала мне понять, что хочет быть сейчас с мужем и дочерью. Имею ли я право снова врываться в её жизнь – на этот раз без спроса?
– Вопрос не в праве, а в ответственности, – ответил отец, – Готова ли ты взять на себя обязательства заботиться о любимой женщине? Готова ли ты принять её ребенка как своего собственного?
– Да, готова.
Инна почувствовала, как отец улыбнулся на другом конце телефонного провода. Он знал эти интонации, и понял, что дочь действительно готова.
– Хорошо, – сказал он наконец, – Тогда какой совет тебе нужен?
– Знаешь, пап, я сама до конца не уверена, о чем хочу спросить. Проблема у меня одна: я не знаю, что делать дальше. Но из неё вытекает миллион других маленьких, но болезненных проблеммочек.
– Понимаю. Инчонок, мне видится основной проблемой то, что ваши отношения с этой девушкой… Как её зовут, кстати? Ты не сказала.
– Лиза. Её зовут Лиза.
– Хорошо. Итак, основной проблемой твоих отношений с Лизой я вижу то, что всё происходит слишком быстро.
– Что ты имеешь ввиду? – Инна поставила на тумбочку пустую чашку и плотнее закуталась в халат.
– То, что классическая схема построения отношений в вашем случае не удалась. Посуди сама: ты сейчас выступаешь в роли разлучницы. Обычно прежде чем человек принимает решение уйти из семьи к любовнице, этому предшествуют какие-то отношения с любовницей. Понимаешь, о чем я?
– Думаю, да. Ты прав – прежде чем менять шило на мыло, нужно убедиться, что мыло тебе понравится больше, чем шило.
– Верно, – усмехнулся в трубку отец, – Это чаще всего бывает тяжело, но, во всяком случае, человек бросающий знает, что ему есть куда прийти. В вашей ситуации Лиза, боюсь, не знает, что её ждет с тобой.
– Мы… – Инна снова запнулась. – Мы не обсуждали наше будущее, пап. В этом не было смысла, когда она говорила, что мы расстанемся. А потом… это казалось неуместным.
– Бельчонок, я всё это прекрасно понимаю. Помнишь, я учил тебя отстраняться и смотреть на ситуацию со стороны? Попытайся сделать это сейчас.
– Хорошо.
Инна глубоко вздохнула и попыталась упорядочить собственные мысли.
– Я люблю Лизу. Это стоит принять за аксиому, потому что природу этой любви и причины я объяснить не могу. Она любит меня. То есть… Я думаю, что она меня любит.
– Но точно ты знать не можешь, верно? – в голосе Николая Валерьевича прозвучало скорее утверждение, нежели вопрос.
– Верно… – прошептала Инна пораженно. – Но ведь и она не может быть уверена на все сто процентов. Однажды я сказала ей о своей любви, но момент был неудачный, и едва ли она меня услышала. То есть то, что есть константа для меня, не обязательно константа для неё. И наоборот. Не будучи уверенной в моей любви, Лиза, наверняка, не уверена в нашем совместном будущем. И есть еще немаловажный нюанс: она не уверена в том, что мы сможем быть вместе долго, потому что мы вообще не были вместе в общепринятом смысле этого слова.
– Всё правильно, малыш. Кроме эмоций, между вами ничего не было. А эмоции, как говорится, на хлеб не намажешь.
– Если ты о деньгах, то с этим не будет проблем! – вспыхнула Инна.
– Нет, я не об этом, – возразил отец, – Я о том, что твоя эмоциональность попала в одну тональность с её эмоциональностью, но у вас обеих до сих пор скрыты личные привычки, предпочтения, и прочее – всё то, что обычно называют бытовыми моментами.
– Бытовые моменты легко воспринимаются, когда есть любовь, пап!
– Конечно. Это слова шестнадцатилетней девочки, которая решила выйти замуж на шестнадцатилетнего мальчика.
– Ты прав, – неожиданно засмеялась Инна, – Я действительно думала, что эта мысль меня когда-то уже посещала.
– Вот именно. Инчонок, ты прекрасно знаешь, что совместная жизнь двоих людей подразумевает собой массу деталей, многие из которых могут быть неприятны, раздражительны и просто омерзительны. Но это факт. Посуди сама: прежде чем выйти замуж за Андрея, ты знала, каков он, когда злится, когда радуется, когда у него плохое настроение. Ты знала его с многих сторон. С какого количества ракурсов ты знаешь Лизу?
– Только со стороны своих эмоций, – прошептала Инна, – Пап… Но я люблю её.
– Верю, бельчонок. Тогда скажи мне, почему ты беспокоишься? Ты хочешь знать, как поступить, чтобы она ушла от мужа и была с тобой?
– Нет, пап. Я хочу знать, как поступить правильно.
Горечь, прозвучавшая в словах дочери, заставила Николая Валерьевича надолго замолчать. Он думал о том, как быстро взрослеют дети. О том, что не так он сделал в воспитании дочери. И о том, как вернее ответить – так, чтобы дочь осталась такой же, какая она была раньше, или так, чтобы она была счастлива.
– Тебе нужно поговорить с Лизой, – сказал он, приняв решение, – Я знаю тебя, доченька, и уверен, что ты не сделаешь ничего, чтобы оскорбить чужие отношения. Поэтому тебе нужно просто поговорить с ней и рассказать о том, как ты видишь ваше будущее. И выслушать её. Тогда она хотя бы будет знать, на что пойдет, если оставит мужа. А ты будешь знать, что ждет тебя, если она это сделает.
– Спасибо, пап, – подумав, ответила Инна. – Ты прав, конечно. Впрочем, как и обычно. Я пойду, пожалуй, прилягу. Спокойной ночи.
– Я люблю тебя, Инчонок. Спи хорошо.
10
Лёша вернулся домой точно в срок – ровно через неделю после рождения Даши. Он приехал рано утром, когда Лиза еще спала. Осторожно открыл дверь, так же осторожно поставил на пол сумку и, не разуваясь, прошел по комнатам – с замиранием сердца ожидая, когда же… когда же появится в глазах кроватка с самым дорогим и любимым человечком в мире.
И она появилась. Словно со стороны увидел Алексей эту сцену: высокий мужчина, одетый в кожаную куртку и нервно трущийся подбородком о ворот свитера, подошел к маленькой кровати и замер, не в силах отдернуть полог.
Сквозь прозрачную ткань было видно тесно завернутого в пеленки ребенка. Маленького. Ужасно – до дрожи! – маленького. И удивительно красивого.
– Моя дочь, – выдохнул, наконец, Лёша и осторожным движением медленно отодвинул полог. Он протянул руку, но так и не коснулся лица дочери.
Господи, какая она маленькая… Страшно даже дышать в её сторону, не то что потрогать. Кажется – выдохнешь сильно, и случится что-то непоправимое. Маленькая, но какая красивая! Как мило она шевелит во сне губами, как смешно подрагивают пухлые щечки.
– Лёшка! – раздался приглушенный голос от двери, и Алексей резко обернулся. В дверном проеме стояла розовая со сна, растрепанная и бесконечно любимая Лиза.
– Я тебя разбудил?
– Да, я проснулась от того, что дверь открылась. Здравствуй, хороший мой. Я так рада тебя видеть…
Обрушилась стена. Разом ушло всё то напряжение и боль, что преследовали Алексея все последние дни. Его жена снова была рядом, снова была женой: и в её объятиях, в её дыхании, в её запахе он не видел ничего фальшивого. Только радость и нежность. Только счастье, от того, что муж вернулся домой. Вернулся, чтобы быть рядом с ней и их дочерью.
Время шло. Незаметно наступил март, и совершенно неожиданно в Таганрог пришло тепло. Растаял залив, и стайки студентов снова высыпали на улицу. Прогуливаясь по набережной с коляской, Лиза улыбалась их радости и веселью. Казалось, все вокруг разом сбросили с плеч зимнюю депрессию и начали просто наслаждаться жизнью.
Заботы о дочери и муже не смогли вытеснить из Лизиного сердца память об Инне, но немного притупили её. Она даже почти не вспоминала их последний телефонный разговор.
Инна позвонила через несколько дней после возвращения Лёши. Она была привычно спокойна, уверенна и заботлива. Поинтересовалась здоровьем Даши, самочувствием Лизы. И попросила о встрече…
Многое пришлось пережить Лизе за этот короткий разговор. Тяжело было говорить, слова и звуки застревали в глотке и мешали дышать. Но всё же она отказала. И попросила – снова, в который раз! – дать ей немного времени. Инна согласилась, конечно. Но обе они понимали, что на этот раз «немного времени» растянется на всю жизнь.
Лёшка был рядом. Когда Лиза повесила трубку и посмотрела на мужа, она вдруг почувствовала, что поступила правильно. Этот мужчина – отец её дочери. Он так любит их. Так заботится. И они должны быть вместе.
– Девушка, а можно с вами познакомиться? – раздался откуда-то слева веселый голос. Лиза обернулась испуганно и тут же рассмеялась собственному страху: рядом с ней вышагивал коротко стриженный, одетый в ярко-оранжевую куртку, Саша Прокофьев.
– Ты меня напугал, бессовестный. Привет!
Они обнялись. Через Лизино плечо Саша попытался заглянуть в коляску, но наткнулся на чувствительный тычок в живот.
– Куда лезешь? Даша спит.
– Так я ж её не на танцы собираюсь приглашать, мне посмотреть только… Ну, Ломакина! Пропусти, а?

+1

24

– Ладно, смотри, что ж с тобой делать.
Довольный Прокофьев рванулся к коляске, осторожно – не дыша – отодвинул прикрывающую ткань и, открыв рот, замер. Довольная Лиза стояла рядом, уткнувшись в плечо друга.
– Лиз… А чего она такая… маленькая? – спросил, наконец, Саша.
– Дурак ты. Ей всего три недели, какой же ей еще быть?
– Ну… А почему она такая… скукоженная?
– Она не скукоженная! – Лиза захохотала приглушенно и вернула ткань на место. – Много ты понимаешь в детях. Ты вообще какими судьбами тут?
– Тебя искал. Соскучился.
– Неужели? Ну, раз соскучился – пойдем, домой меня проводишь.
– А в гости пригласишь? – Прокофьев отобрал ручку коляски у Лизы и зашагал вперед.
– Если будешь себя хорошо вести – обязательно.
Шли долго. По каменной лестнице с коляской подниматься было бы нереально, и поэтому идти пришлось через порт – кружной дорогой. Где-то на полпути позвонил Лёша и сообщил, что Кристина с Толиком сегодня заглянут в гости.
– Прокофьев, откуда у тебя такой талант появляться вовремя? – спросила Лиза, отключая телефон. – Нам с тобой нужно зайти в магазин и купить алкогольные напитки.
– А какая связь между моим талантом и алкогольными напитками?
– Тебе не понять, – засмеялась, и прибавила шаг.
11
Хрустальные бокалы, огромные плоские тарелки и серебряные приборы – всё это напоминало гостям о традициях семьи Ломакиных.
– Где вы шлялись так долго? – спросил Лёша, улыбаясь входящей в комнату Лизе.
– Гуляли, – ответила та и подмигнула Кристине и Толику, – Всем привет. Я Прокофьева привела.
– Тогда я пошла домой, – Кристина приподнялась со стула и сделала шаг к выходу, – Терпеть эту балаболку – выше моих сил.
– Сама ты балаболка, – засмеялся Саша. Они с Кристиной тепло обнялись и упали вместе на диван.
Лиза молча поцеловала мужа в макушку и вышла, чтобы уложить дочку в кроватку. Этот процесс затянулся, и когда она вернулась в комнату, там уже снова началась пикировка.
– Итак, – провозгласил Алексей, – Предлагаю выпить за Дарью Алексеевну Ломакину, нашу дочь.
– Ломакину ли? – хмыкнул Толик, заставив Лизу замереть в дверном проеме.
– Не понял… Какие-то проблемы? – Лёша так сильно сжал бокал, что еще немного – и он треснул бы.
– Никаких. Лёха, а ты не слишком ли рано присваиваешь Дарье свою фамилию и отчество?
Напряжение. Если бы оно могло быть сильнее, чем было, то, наверное, квартиру и всех присутствующих разорвало бы на части. Кристина, вспыхнув, ударила мужа по спине, а Лиза замерла, с ужасом глядя на Лёшу.
– Если у тебя есть другие предложения в плане фамилии и отчества – я готов их выслушать в частном порядке, – холодно сказал Алексей. Улыбка на его лице осталась, но выглядела, словно румянец: только подуй холодным ветерком – и вот его уже нет.
– Конечно, есть! – захохотал Толик. – Например, один вариант…
– Заткнись, – раздалось со стороны дивана, и Саша Прокофьев выпустил Кристину из своих объятий, – Чувак, тебе не кажется, что пора бы выпить кофе?
– Нет, мне не кажется, чувак, – пьяно покачиваясь, Толик поднялся на ноги и шагнул в сторону Алексея. – Я задал вопрос и хочу услышать ответ.
– Ответ? – Лёша шагнул навстречу и спокойно развел руки. – Толь, здесь не может быть никакого ответа. Ты ставишь под сомнение мое отцовство? Ты ставишь под сомнение преданность моей жены?
– Да, ставлю! – с апломбом заявил Толик. – И то, и другое!
Алексей замер на мгновение, потом вдруг улыбнулся и кивнул устало:
– Ты наш гость. Давай выпьем, Толь. Раз за мою дочь ты пить не хочешь – то за всех присутствующих, надеюсь, не откажешься?
– Не откажусь.
В полной тишине гости чокнулись бокалами и опустошили их. Лиза начала накладывать на тарелку Алексею закуски, а Кристина еще раз обожгла тяжелым взглядом мужа.
– Прокофьич, по коньячку? – предложил Лёша минуту спустя. – Лизок, включи музыку, а то как на похоронах сидим.
– С удовольствием, – оживился Саша и поднялся на ноги, – Господа, предлагаю выпить за хозяев этого дома. И пожелать им счастья, здоровья и огромного терпения. Ура, товарищи!
Это простодушное «ура, товарищи» растопило лёд, и вскоре все уже общались, как ни в чем ни бывало. Все, кроме Лизы. Она сидела на стуле у окна и, игнорируя компанию, смотрела на вечерний двор и одинокую фигуру на лавочке.
Эта фигура… Что-то смутно знакомое почудилось в ней Лизе. Большой плащ, или пальто. Опущенные плечи и голова. Осанка…
– Я сейчас приду! – воскликнула Лиза, вскакивая и убегая из комнаты. – Развлекайтесь!
Пальто. К черту! Ботинки… Заедает молния. Рывок. Еще один. К черту! Где тапочки?
Ступеньки кидаются в глаза одна за другой, сердце колотится где-то под горлом, и не вздохнуть, не выдохнуть – совсем остановилось дыхание.
Улица. «Здравствуйте, теть Тань» – соседке. Двор. Ступни вязнут в песке, так и тянет споткнуться и упасть на землю.
Лавочка. Темная фигура на ней.
Здравствуй…
– Здравствуйте, – сидящий на лавочке мужчина обернулся и недоуменно посмотрел на Лизу, – Я здесь жду одного человека, так что не стоит беспокоиться…
– Я не беспокоюсь, – медленно прошептала, – Извините… Обозналась.
Спотыкаясь и пытаясь сдержать ком в груди, поднимающийся к горлу, Лиза пошла в сторону подъезда. Нечто очень печальное и трагическое было в её опущенных плечах и сжатых в замок ладонях. Как будто из жизни разом ушла вся радость. Как будто ничего хорошего уже никогда не будет.
Мне так плохо без тебя. Я стараюсь, стараюсь держать себя в руках, не думать о тебе, я выбрасываю из памяти всё, что было с тобой связано, но я не могу… Не могу без тебя. Не хочу без тебя.
Такое чувство, словно в сердце засунули руку, сжали в кулак и вырвали оттуда всё, что поместилось в ладони. Я собираю себя по кусочкам, но даже если собрать все осколки разбитого стакана – ты получишь всего лишь жалкую его копию.
Я не могу предать своего мужа. А тебя – предала… Тебя, и себя, и собственную дочь, и Лёшку… Всех – одним махом. Одним враньем. Я попыталась убедить себя и всех вокруг, что смогу без тебя жить. И не смогла.
Я слабая, слабая… Нет выхода. Нет выбора. Ничего не осталось…
– Лиза!
Лёха… Родной мой, хороший… Выскочил на улицу, даже не одевшись толком. Обнимает, вытирает мягкой рукой слёзы, ведет домой. Утешает, шепчет что-то на ухо. Почему всё так расплывается в глазах? Я ничего не хочу. Не могу. Спать… Только спать.
Одежда куда-то падает, сильные руки опускают на кровать и укутывают одеялом. Голос рядом шепчет: «всё будет хорошо». Я не верю. Ничего хорошо уже не будет. Не может быть. Просто не может.
12
Ошибалась Лиза. Прошло время – и всё снова стало хорошо. Конечно, не сразу – слишком много было проблем с Дашей, слишком много ночей пришлось провести у её кроватки, слишком давило чувство вины и чувство отчаяния.
Но к лету всё как-то вдруг устаканилось. Лиза ожила, расцвела – как раньше – улыбкой, но понимала в глубине души, что такой, как прежде, ей уже никогда не стать.
Удивительно, но чем больше оживала Лиза, тем мрачнее становился Алексей. Нет, внешне он остался прежним – любящим, заботливым отцом и мужем. Но какая-то странная тоска прочно поселилась в его глазах…
С мая месяца он стал всё чаще ложиться спать в гостиной – молча, ничего не объясняя. Лизу это устраивало. Не то, чтобы она не получала удовольствие от близости с мужем, но… Без этого было лучше. Спокойнее. Вернее.
В остальном же всё осталось как прежде: Лёша работал, Лиза сидела с ребенком. Вечерами они втроем выходили гулять, смеялись, шутили, обсуждали старых знакомых и новости, услышанные по телевизору. Иногда заходили в кафе и ели мороженое, умиляясь Дашиным попыткам пролепетать что-то бессвязное. По выходным ездили к родителям, выслушивали многочисленные советы и наставления, и… продолжали поступать по-своему.
И все были довольны, и все были счастливы, и со стороны они казались идеальной семьей. Но так и не прошла тоска в груди, так и срывался взгляд порой на смутно знакомые фигуры, и так и не удалось забыть чувство, что прочно поселилось однажды в усталой душе…
В июне Алексей начал подолгу задерживаться на работе. Пару раз даже не пришел ночевать. Лиза не обращала на это внимания: она знала, что муж делает всё, чтобы заработать для их семьи побольше денег. В глубине души она даже рада была свободным вечерам, когда не нужно было готовить ужин, и разговаривать, и улыбаться – а можно было просто сесть в кресло у окна, приоткрыть форточку и смотреть на спящий город, гадая – где она… как она… помнит ли она…
Позже, много позже, Лиза удивлялась – где же была в то время её интуиция? Почему молчала, не предупредила, не подала сигнал? Неважно… Перемены приближались. И никто уже не смог бы их предотвратить.
В этот день Лёша пришел домой рано – засветло. Лиза вышла к нему навстречу в прихожую и молча приняла сумку.
– Что-то случилось? – спросила испуганно.
– Нет, – улыбнулся Алексей, – Я хочу поговорить с тобой, поэтому раньше пришел. Как Даша?
– Спит. Сегодня мне показалось, что она сказала «мама», но, скорее всего, это просто показалось.
– Конечно. Хотя вероятность того, что наша дочь – вундеркинд, я бы не стал так с ходу отметать.
Оба засмеялись и пошли на кухню. По пути Лиза поправила рассыпавшиеся по плечам светлые волосы и сняла фартук.
– Лёш, ужин пока не готов… Придется подождать.
– Ужин подождет. Садись и послушай.
Это было что-то новое. Раньше он никогда так с ней не разговаривал. Наверное, именно поэтому Лиза безропотно присела на табуретку и молча посмотрела на мужа.
Алексей сел напротив, нервно взъерошил собственные волосы и проговорил:
– Нам нужно развестись.
…За звезду – полжизни
За луну – свободу
Я целую небо…
А оно льет воду…
Это прозвучало так просто и обыденно, что Лиза даже не нашлась, что ответить. Она сидела в своей уютной маленькой кухне, подпирая подбородок ладонью, и молчала. Она ничего не чувствовала.
– К этому давно шло, – тем временем продолжал Лёша, – Думаю, ты и сама это видела.
– Видела, – согласилась Лиза, – Но почему именно сейчас?
– Я встретил другую женщину. Понимаешь… Я не могу так больше, Лиз. Ты не любишь меня, и я смирился с этим. Однако, жить с тобой и знать, что ты влюблена в другую – это выше моих сил.
– А если бы я была влюблена в другого?
– Тогда мне было бы легче. Мы никогда не лгали друг другу, малыш, давай не будем лгать и сейчас. Нам давно пора расстаться, но сейчас это… особенно актуально.
– Я понимаю, – кивнула Лиза и судорожно сглотнула подступающий к горлу комок, – Ты влюбился?
– Нет. Но с ней мне будет лучше. А тебе будет лучше без меня.
Помолчали. Лёша уставился на сжатые в замок ладони, Лиза же смотрела на белесую макушку мужа и тщетно пыталась сдержать слёзы.
Вот же, вот! Ты же этого хотела, детка? Ты хотела, чтобы он сам тебя бросил. Что же теперь ты молчишь так затравлено? Почему же ты чувствуешь только тоску и боль? Где твоя радость? Ты же сама хотела!
– Нам нужно обсудить… условия развода, – выдавила из себя Лиза.
– Здесь нечего обсуждать, – резко выдохнул Алексей и поднял взгляд, – Вы с Дашей остаетесь жить здесь. Я буду всячески вам помогать – как материально, так и физически. Что же касается самого факта развода… Я думаю, это лишнее.
– Почему? – удивилась. – Разве ты не хочешь…
– Нет, – отрезал жестко и тут же улыбнулся примиряюще, – Я хочу, чтобы мы официально оставались мужем и женой. И чтобы родители твои продолжали так думать. Конечно, с поездками к ним на выходные придется что-то придумать, но в остальном пусть они думают, что всё осталось по-прежнему.
– Зачем? – предательские слёзы всё-таки прорвались и залили щёки. – Зачем, Лёшка?
– Потому что так тебе будет проще.
Впервые в жизни он не бросился её утешать. Впервые в жизни не обнял, не прижал к себе и не успокоил своими сильными руками.
– Лёш… – прошептала Лиза сквозь слёзы. – Это же ты ради меня… Да?
– Нет, – покачал головой и снова спрятал взгляд, – Я это делаю ради нас. И ради себя. Лиз, я нормальный мужик. Мне нужна женщина, которая будет меня любить, которая будет спать со мной. Которая будет со мной и душой, и телом. Ты этого не можешь. Я всё еще люблю тебя, но теперь это другая любовь. Знаешь, это так странно… Как будто всё вокруг стало другим. И постепенно уходила страсть, трепет, а оставалось только чувство долга и любовь – но уже другая. Как будто к сестре. Не могу так больше, Лиз. Извини.
– Я понимаю… Ты хочешь сейчас уйти?
– Да. Ты не плачь, Лиз. Всё будет хорошо. Сходи погуляй, успокойся. Я никуда не денусь из твоей жизни, мы просто не будем вместе жить. А остальное… будет как раньше.
С этими словами Лёша поднялся на ноги, неуверенно погладил жену по плечу, вздрогнул и вышел из кухни. Через минуту в квартире раздался звук хлопнувшей двери.
***Лиза просидела дома до позднего вечера. Она автоматически делала привычные дела – приготовила ужин, сменила Даше подгузники, вымыла раковину и загрузила в машинку постельное белье. Тяжело было заставлять себя ни о чем не думать, сложно было избавиться от мыслей, что всё это не по-настоящему. Всё время казалось, что недавнего разговора не было, что пройдет еще немного времени – и Лёшка придет домой, кинет сумку на стул в прихожей и, разувшись, пойдет посмотреть на дочку.
Больно не было. Хотя, чего уж там, конечно было. И больно, и обидно, и тяжело. И – самое главное – впервые за долгое время Лиза не могла понять, что же ей делать дальше.
Всё то, о чем мечталось и грезилось в грешных ночных снах, вдруг осуществилось – она получила свободу. Вот только что делать с этой свободой…
Часам к десяти стало совершенно ясно: Лёша не придет. Никогда. Он еще переступит порог этого дома, конечно – но уже в другом статусе. И это будет другой Лёша.
Не выдержав, Лиза одела дочку, собралась и вытащила на улицу коляску. Ей невыносима была мысль продолжать сидеть дома и ждать, ждать, ждать…
Она медленно пошла по улице Ленина к заливу. Хотелось вдохнуть в себя свежий запах еще не успевшей зацвести воды, и подумать. Просто подумать.
Подсознательно, она выбрала тот маршрут, по которому зимой не раз ходила с Инной. Брела по Ленина, сворачивала на Чеховскую и снова возвращалась на Ленина. И плакала на ходу, глотая соленые слёзы.
Вот и солнечные часы… Стайки студентов как всегда проходят мимо, спешат к каменной лестнице, чтобы спуститься по полуобвалившимся ступенькам к набережной.
И вдруг – совершенно неожиданно – всплыл в памяти полузабытый образ.
Инна, стоящая около этих самых солнечных часов и смотрящая серьезно и ласково. Растрепавшиеся по плечам волосы, порозовевшие скулы, ласковые, нежные глаза. И – теплый голос.
– Я бы хотела повстречать тебя тридцать лет назад, – сказала тогда она, – Мы бы назначали друг другу свидания у солнечных часов, и по очереди опаздывали.
– Тебе нравится опаздывать?
– Нет. Но мне бы понравилось тебя ждать. Волноваться, зная, что причин для волнения нет и будучи уверенной, что ты всё равно придешь.
Всё равно придешь… Нет. Теперь уже не придет. Никогда не будет больше этих встреч, этих ночных прощаний у подъезда и восхитительно-пьянящего чувства любить и быть любимой.
Лиза не заметила, как снова расплакалась. Не заметила, как твердая ладонь опустилась на её плечо. И лишь когда обернулась и увидела полузабытые, но такие любимые глаза – только тогда она вдруг поверила.
***Кто из вас знает, что такое первый поцелуй? Нет… Это не просто прикосновение губ к губам. Это целая магия, торжество любви и нежности. Это словно встретились двое влюбленных, которым никогда не было суждено быть вместе. Это как будто одним касанием сжигаются и растворяются в небытие все грехи. Это так, словно ты никогда не дышала. И вдруг – твои легкие наполнились воздухом. А сердце – свободой.
Лиза вжималась в Иннины объятия, не смея поверить, не доверяя самой себе и умоляя Бога: пусть всё это будет правдой. Пусть она будет настоящей. Пусть она никуда больше не уйдет!
А она и не уходила. Гладила холодными ладонями растрепанные Лизины волосы, касалась губами щёк, подбородка, губ, и снова щёк. Шептала что-то сквозь соленые слёзы и не слышала сама себя.
В этих поцелуях не было страсти, одна только нежность. В них не было просьбы – одна только радость. Только счастье. Только любовь.
А в то же самое время Алексей Ломакин выгрузил из своей машины сумку с наскоро собранными вещами, поднялся по ступенькам и позвонил в дверь.
– Привет, – сказал он, переступая дверной проем.
– Привет, – грустно улыбнулась Кристина, – Заходи. Толик скоро придет.
…И, не способный на покой,
Я знак подам тебе рукой.
Прощаюсь с тобой
Как будто с легендой…

+1

25

Мы разминулись на целую жизнь...

С чего всё началось? Я не знаю…
Ты просто появилась в моей жизни. Вошла в неё без стука, без звонка – так, как ты обычно делала всё и всегда. Непредсказуемая. Удивительная. Честная. Жестокая. Открытая. Смешная. Злая. Глупая. Ты всегда была для меня закрытой книгой.
Почему закрытой? Я не понимала тебя. Не понимала твоих поступков, твоих слов, твоих выставленных среди зимы на ледяной балкон цветов, твоих глаз, сияющих сквозь темные очки в неосвещенном помещении. Твоих рук, принадлежащих всем. И твоей души, не принадлежавшей никому.
Ты очень долго шла ко мне. А я к тебе. Слишком многим были наполнены эти годы. Но я ни о чем не жалею.
Ни о слезах, пролитых в никуда, ни о телефонных трубках, изгрызенных зубами, ни об изрезанных ножницами венах, ни о боли которая словно вторая оболочка однажды вросла в мое сердце.
Я жалею только об одном: о том, что так тяжко и долго я пыталась понять тебя. Постичь. Прочитать. Ворваться туда, куда простым смертным не было дороги, туда, где всё было заперто на сотни замков.
На то, чтобы понять тебя, мне понадобилась целая жизнь.
На то, чтобы полюбить – одно мгновение.

г. Санкт-Петербург. 2006 год.
Тишина. Только с возрастом многие люди начинают ценить это уникальное явление природы. В полной тишине не хочется думать, не хочется двигаться, и уж тем более не хочется говорить. В полной тишине можно только лежать в шезлонге, смотреть на черное весеннее небо и улыбаться.
– Лёка!
И, конечно же, по всемирному закону подлости всегда появятся люди, которые будут рады эту тишину нарушить.
– Иду, – неохотно пробормотала Лёка и с усилием вытащила себя из шезлонга. Она была одета в традиционные джинсы с футболкой, а коротко остриженные волосы делали её лицо по-юношески трогательным и милым. Несмотря на морщины. Несмотря на мешки под глазами. Несмотря ни на что.
Потянувшись и размяв затекшие ноги, Лена обернулась и застонала: на веранде небольшого одноэтажного домика собралась целая толпа людей.
– Иди сюда! – прокричал кто-то из этой толпы. – Хватит бока отлеживать.
Пришлось подчиниться и подняться по ступенькам к огромному накрытому столу, вокруг которого разместилось человек десять разномастных людей.
– Вот она, наша красавица, – высокий полноватый мужчина обнял Лёку за плечи и притянул к себе, – И именинница, конечно.
– Серега, отстань, – прошипела именинница и тут же улыбнулась гостям, – Всем привет.
На веранде поднялся шум: каждый стремился первым поздравить, вручить подарок и – обязательно – поцеловать в щечку. Когда процедура была закончена и гости расселись вокруг стола, Сергей проконтролировал разлитие спиртного и взял в руки бокал.
– Итак, дорогая моя. Я прекрасно знаю, как ты всех нас ненавидишь, но сегодня тебе придется хотя бы сделать вид, что все комплименты и чудесные слова поздравлений тебе нравятся. Что бы ты ни говорила, а тридцать пять – это возраст. В хорошем смысле этого слова. К этому возрасту человек приходит с неслабым багажом. Багажом знаний, умений, опыта. А также – как ни прискорбно – страданий, нервов и…
– Геморроя, – подсказала откуда-то снизу Яна. Все расхохотались. – Сержик, кончай морализировать. Леночка, милая, за тебя. Счастья тебе, здоровья, радости! И, конечно же, любви. Мы все тебя очень-очень любим.
Под общие аплодисменты Лёка поклонилась и поцеловала недовольного Сергея и Яну в щеки. Когда утих звон бокалов и гости принялись наполнять тарелки закусками, Лена тихонько упала в кресло и задумалась, глядя на темнеющий вдали лес.
Вот и тридцать пять. Если бы в детстве кто-нибудь сказал Лёке, что она доживет до столь преклонного возраста, то в ответ услышал бы только смех. Если бы это сказали лет шесть назад – то мрачную усмешку. А сейчас… Сейчас Лёка не чувствовала в себе этого «багажа». Совсем не чувствовала.
Как быстро летит время. Казалось бы, еще совсем недавно она уезжала из Питера с тем, чтобы никогда сюда не вернуться. Ан нет, вернулась, устроилась на работу, за два года сделала неплохую карьеру. Окончательно распрощалась с наркотиками и даже курить бросила. Крепко сдружилась с «гоп-компанией» – Яной, Сережей, Максимом и Ритой. Долгое время лелеяла мечту снова встретиться с Женькой – старой юношеской любовью, но так и не встретилась. Евгения приезжала в Питер. Однажды. Лёка вернулась через день после её отъезда.
Неисповедимы пути Господни: казалось бы, что человек? Не пылинка же, не иголка в стоге сена. Ан нет, небольшая шутка судьбы – и люди разминулись. Всего на день. Или на целую жизнь?
– Елена, вы как будто бы не с нами, – посетовал сидящий рядом мужчина и заставил Лёку перевести на себя мечтательный грустный взгляд.
– Прости, Паш. Я не особенно люблю дни рождения.
– Почему?
– Она боится стареть, – провозгласил Максим с другого конца стола, – А кому ж понравится отмечать еще один год страха?
– Глупости, – хмыкнула Лёка, – Уж чего-то, а стареть я никогда не боялась.
– Тогда почему бы не отметить? – спросила Яна.
– Потому что в этом нет смысла. Отмечать еще один уходящий год. Мне больше нравится идея встречать новый.
– Отлично! – заметил Денис, Лёкин тренер по фитнесу, – Предлагаю следующий тост. За каждый новый день. За каждую новую минуту жизни. И за нашу Лену, которой я желаю побольше этих счастливых дней и минут.
После этого тосты пошли один за другим: основная масса гостей торопилась вернуться в Питер на электричке, и потому форсировала события. Лёку это устраивало: уже в одиннадцать она проводила уезжающих до станции и медленно побрела в сторону дома.
Эту дачу она купила в прошлом году – за смешные деньги и у очень смешного хозяина: он собирался переезжать в Канаду, и торопился распродать свое имущество. Как только Лёка в первый раз увидела дом, то тут же в него влюбилась: небольшой, кирпичный, покрашенный в необычный темно-синий цвет, он притягивал взгляд и заставлял улыбаться. Да и внутри всё было очень уютно и комфортно: четыре небольшие комнатки, русская печь, водопровод и газ в баллонах – от всего этого веяло аурой старо-русского быта. Аурой, не лишенной некоторого удобства, конечно же.
Дойдя до калитки, Лена помедлила, глядя на освещенную веранду: оттуда доносились громкие звуки и хохот, а веселиться ей сегодня совсем не хотелось. Но что поделаешь…
– Проводила? – Сергей прервал на полуфразе анекдот и посмотрел на грустную Лёку. – Осталась только гоп-компания, господа. Предлагаю для особенного сближения раздеться и устроить веселую групповушку.
– В другой раз, – улыбнулась Лёка и присела за странным образом уменьшившийся стол, – Янка, это ты всё убрала?
– Мы с Ритой. А что, не стоило?
Черт возьми. Миллион раз черт возьми! Как же Лена ненавидела этот страх, появляющийся порой в глазах её друзей. Сколько лет прошло – а иногда они всё же боятся её реакций.
– Конечно, не стоило. Надо немедленно запачкать посуду и вернуть её на место!
Обстановка разрядилась. Максим принялся накладывать на тарелки салаты, а Сергей разлил по бокалам вино.
– Следующий тост – за родителей, – напомнила Рита, когда бокалы были подняты. – Спасибо им за такую прекрасную, нашу Лену.
И снова зазвенели бокалы, и снова Лёка, едва пригубив вино, ушла в свои мысли.
Родители… Она не видела их много лет. Исправно звонила каждую неделю, отправляла на праздники подарки, но приехать не стремилась. Да и их предложения увидеться отметала сразу. Боялась. Боялась заглянуть в их лица, увидеть в них упрек и разочарование.
– Лёк, а ты не хочешь домой съездить? – словно отвечая на её мысли, спросила Яна. – Сколько лет ты там не была?
– Много. Нет, Ян, не хочу. Боюсь.
– Чего боишься? – удивился Сергей и подвинул свой стул поближе. – Что задницу тебе надерут, засранке?
– Нет, – улыбнулась, – Боюсь, что не переживу их разочарование.
– Дурная ты, – хором засмеялись Максим и Рита, – Они тебя уже сто раз простили. Сама же говорила, что по телефону всегда рады тебя слышать.
– Так то по телефону…
– Лёк, перестань, – Яна обняла подругу за плечи и поцеловала в щеку, – Засунь его в задницу, свое детство, и поезжай проведай стариков. Они, небось, только и думают, как бы перед смертью дочь беспутную повидать.
– И потом, ты же хотела увидеть Женьку, – добавил Сергей, – Мы ничего ей не сказали о тебе тогда, как ты и просила, но увидеться вам точно стоит.
– Ты думаешь, она в Таганроге? – оживилась Лёка.
– Не знаю, – пожал плечами, – Но ведь шанс-то есть.
Есть шанс. Добрую половину своей жизни Лена потратила на погоню за этим мифическим шансом. Так, может быть, теперь пришло время? Возможно, теперь она его найдет и увидит?
– Хорошо, – внезапно твердо сказала она, – Уговорили. Я возьму отпуск и поеду в Таганрог. В крайнем случае, хоть пива попью на любимой лавке.
г. Харьков. 2006 год.
Поезд мерно отстукивал ритм по рельсам, а за окном пролетали маленькие сказочные домики и уже начинающие покрываться зеленью деревья.
– Хотите чаю? – в купе заглянул молоденький проводник и улыбнулся симпатичной женщине, полулежащей на полке.
– Да, пожалуйста. Скажите, а я так и буду до конечной ехать без попутчиков?
– Не знаю, – снова расплылся в улыбке юноша, – Нам не передают сведения о проданных билетах. Если вам скучно – то я могу закончить работу и составить вам компанию.
Но составлять компанию не пришлось: уже на следующей станции в купе практически заполз огромный тучный мужчина, волочащий по полу тяжелый чемодан.
– Здрасте, – сказал он, втаскивая свою поклажу, – Очень приятно.
Женщина улыбнулась и неуловимо пригладила темно-каштановые волосы. Ну что ж, хоть такой попутчик – и то не так скучно будет.
Через двадцать минут мужчина, наконец, запихнул наверх свой чемодан, предварительно выгрузив из него объемистый пакет с продуктами.
– Хотите кушать? – осведомился он, выгружая на столик завернутую в фольгу курицу, яйца и овощи.
– Нет, спасибо. Я недавно была в вагоне-ресторане.
– Дорого там, наверное, – посетовал мужчина, – А вас как зовут? Куда едете?
– Зовут меня Евгения. В Таганрог.
г. Таганрог. 2006 год.
Вне зоны доступа мы не опознаны
Вне зоны доступа мы дышим воздухом
Вне зоны доступа…
вполне осознано.
Вне зоны доступа…
мы.
– Лиза! – из комнаты раздался громкий крик, который тут же сменился смехом.
– Что? – закричала в ответ Лиза, ни на секунду не переставая мешать кашу в кастрюльке. Не дождавшись ответа, она выключила радио и снова закричала. – Что случилось?
– Ты вполне можешь больше не вопить, – мягкий голос наполнил пространство, и Инна вошла на кухню, держа в руках маленького ребенка, – Можешь нас поздравить: мы снова вылезли из манежа, стащили со стола бумагу и разорвали её на мелкие кусочки.
Лиза осторожно выключила плиту, положила ложку на тарелку и, вытирая руки о фартук, поцеловала вначале Инну, а потом дочку.
– И та самая бумага, конечно, была твоим финансовым отчетом, правда?
– Нет, – Инна усмехнулась и передала Дашу в руки матери, – Всего лишь докладом на конференцию.
– Я же тебе говорила, что этап манежа давно пройден, и больше этот номер не пройдет. Дашуль, зачем ты порвала бумагу?
– Я играла, – радостно ответила Даша и ухватила маму за волосы, – Мама, я кушать хочу.
– Хорошо. Вначале кушать, потом клеить Иннин доклад.
– А что такое доклад?
Лиза с Инной переглянулись и обменялись улыбками. Для своих двух лет Даша очень хорошо разговаривала, но постоянные вопросы уже успели замучить всех окружающих её взрослых.
Кормление прошло на редкость спокойно: видимо, Дашина тяга к разрушениям была удовлетворена разорванным докладом. Вместо того, чтобы как обычно смеяться, брыкаться и отталкивать ото рта ложку, девочка послушно открывала рот и периодически облизывала губы языком.
Пока Лиза кормила дочь, Инна согрела чайник и с чашкой пристроилась у окна, прислонившись к подоконнику.
– Даш, книжку будем читать? – весело спросила она.
– Будем, – согласилась девочка и, завертев головой, добавила, – Сказки!
Лиза покосилась в сторону окна и сделала знак: «Не отвлекай ребенка». Но Инна не успокаивалась.
– Красную шапочку?
– Нет! Солнышку.
– Солнышку? – Лиза даже про ложку забыла от удивления. – Что еще за солнышка?
– Ни за что не догадаешься, – засмеялась Инна, – Солнышка – это колобок. Хватит ребенка кормить, она не хочет уже.
– Не хочу! – подхватила Даша. – Хочу читать сказки!
На этом обед был закончен. Раз уж Даша сказала «не хочу» – заставлять её лучше и не пытаться. Поэтому Лиза послушно вытерла дочке рот, поцеловала её в щеку и помогла слезть со стула на пол.
– Сказки! – радостно завопила девочка и, смешно топая, побежала в комнату.
Инна быстро подошла к Лизе, и обожгла её губы мимолетным поцелуем.
– Скорей бы ночь, – тихий шепот отдался двумя ударами сердца, – Люблю тебя…
– И я… – прошептала в ответ Лиза. – Иди. Иначе она употребит твой доклад как второе блюдо.
Я буду ждать тебя
В самолетах, поездах
В приютах у горных рек,
В приютах у гордых птиц…
На разных языках,
Чужие профиль-фас
Везде тебя найду,
А время года, знаешь ли, не важно!
Поезд прибыл в Таганрог точно по расписанию – в половине шестого утра. Заспанный проводник помог Жене вынести на перрон легкую спортивную сумку и пожелал удачного дня.
Свежий холодный воздух ошеломил и заставил дышать полной грудью. Женя застыла, глядя в след уезжающему поезду, и улыбнулась своим мыслям. Она вспомнила, как два года назад стояла на этом же перроне и плакала навзрыд.
г. Таганрог. Май 2004 г.
Слёзы никак не хотели останавливаться. То, о чем с легкой грустью вспоминалось вдалеке, вблизи вдруг произвело несоизмеримо большее впечатление. Словно удар под дых, на душу навалилось острое чувство одиночества. И возвращения домой.
Женя вытерла лицо белоснежным платком и, наконец, оглянулась по сторонам. Пятнадцать лет. Пятнадцать долгих лет.
– Носильщик надо? – темноволосый парень с тележкой не останавливаясь пробежал мимо.
– Нет… – прошептала Женя. – Не стоит.
Её путь лежал вниз по ступенькам – к трамвайной остановке. Глаза сами собой цеплялись за все изменения, которые просто кричали вокруг и указывали на себя.
Вот тут ступеньки починили… Раньше они были совсем старые, разваливались на глазах, и Виталик постоянно ругался, спотыкаясь. А вон там не было никакого магазина, на этом месте стояли бабушки с пирожками. Боже, а откуда эти огромные ларьки с цветами? И такси… Много-много автомобилей с шашечками. И телефонные автоматы совсем другие. А трамвайная остановка? Неужели её тоже теперь нет?
Но остановка оказалась на том же месте, что и раньше. Конечно, за прошедшие годы её не раз чинили и перекрашивали, но вот подошедший с грохотом трамвай уж точно не изменился: такой же обшарпанный, старый и трясущийся на поворотах.
Поездка до студгородка заняла ровно сорок минут, на протяжении которых Женя плакала, не останавливаясь. То и дело в её поле зрения попадали знакомые здания, скверы или даже дорожки. Воспоминаний оказалось слишком много – каждое из них отдавалось в сердце болезненным пинком, а в горле – новыми и новыми комками.
– Улица Александровская, – объявил металлический голос, и Женя с закрытыми глазами вышла из трамвая. Она долго стояла на остановке, прижавшись к фонарному столбу, и боялась поднять взгляд. Прямо за её спиной – она помнила, чувствовала – находилось общежитие №3. То самое, на котором пересеклись все основные точки её юношеской жизни.
Постояв еще немного и искусав до крови припухшие губы, Женя обернулась и подняла взгляд. Большое здание. Новое крыльцо. А вот лица… Лица как будто остались прежними – молодые, веселые, студенческие.
И вдруг ушли куда-то слёзы, исчезла тяжесть из сердца, и по телу разлилась огромная, беспричинная радость. Женя даже рассмеялась чуть слышно. Сейчас, именно в этот момент, она была очень-очень счастлива.
Естественно, о своем приезде Женя никого не предупредила. И потому, поднимаясь по ступенькам старого дома, немного нервничала: дома ли она? Узнает ли? Обрадуется ли?
Вот и двадцать седьмая квартира. Дверь совсем другая, да и звонок раньше был расположен с другой стороны.
– Неужели переехали? – пронеслось ужасом в голове, и Женя не стала давать себе больше времени на раздумья: просто протянула руку и нажала на звонок.
Недолгие двадцать секунд показались целой жизнью. Наконец, за дверью послышались шаги, и знакомый до боли голос спросил:
– Кто?
– Ковалева в пальто, – прохрипела Женя, борясь с сердцебиением, – Кристь… Открывай.
Грохот. Звон. Сдавленный мат. Всё это снова наполнило душу счастьем: не переехали. Женя едва успела отпрыгнуть от резко открывшейся двери и тут же утонула в объятиях совершенно незнакомой женщины, лишь отдаленно напоминающей тонкую и большеглазую Кристинку.
***Это очень странно – встречаться с друзьями после долгой разлуки. И дело даже не в том, что расставались одни люди, а встретились совершенно другие. Причина проще и прозаичнее: невозможно даже за год рассказать всё то, что прошло мимо друга, чего друг не видел и не чувствовал. Сидя на Кристиной кухне, обнимая руками чашку с горячим кофе, Женя говорила, говорила, говорила… И понимала, что многие события, случившиеся с ней, она теперь воспринимает совершенно иначе, нежели в те годы, когда эти события происходили.
Кристина слушала. Она не отрывала взгляда от лица подруги и удивлялась про себя – куда же делась Ковалева Женька? Когда и почему на смену ей пришла эта взрослая, серьезная женщина? Столько морщин… Красивая, ухоженная – да, но уже совсем не молодая. И – как ни странно – пугающая. Нет былого огня в глазах, нет страсти в голосе. Рассказывает о себе тихонько, равнодушно. Словно было-нет – совсем неважно.
Плавно и легко лился рассказ, и параллельно ему в голове возникали вдруг картинки – словно смотришь фильм, и иногда нажимаешь на паузу, чтобы рассмотреть подробнее застывшие в молчании кадры.
Вот Женя в Москве – на лавочке близ Тимирязевского парка. Плачет навзрыд, кутаясь в холодную шубейку и мысленно прощаясь со всем светлым и хорошим, что может быть в жизни.
Вот другая картинка – крупным планом классически-красивое лицо девушки. Доброе и нежное. Уголки губ дрожат в улыбке, а в глазах – всепоглощающая любовь и нежность. Олеся.
Вот южное побережье – холодное, серое. Унылый двор не менее унылого частного дома. И старый дед, протягивающий свои руки всё к той же – невинно прекрасной девушке.
Вот волевые силуэты двоих мужчин – они курят, стоя в трясущемся тамбуре вагона и перешучиваются со слегка удивленной и какой-то затравленной Женькой.
Картинки меняются, одна за другой, и заставляют сжимать губы, чтобы не заплакать: женщина, сидящая на коленях перед экраном монитора. Породистое лицо красивой, но жестокой стервы. Серость. Боль. Пустота. И – финалом – белый обелиск с золотыми буквами.
И снова пустота. Миллионы разных лиц: Реузова, Мясничный, Серега, Янка, Макс, Костик и Лена, и – вдруг Лёка…
– Как Лёка? – вскинулась Кристина. – Жень, вы что… виделись?
– Нет, – чуточку удивленно улыбнулась Женя, – Что ты… Конечно, нет. Это была не наша Лёка, Кристь. Другая.
– А… Прости. Рассказывай.
– Да нечего больше рассказывать. Из Москвы я уехала, всё бросила. Помоталась по разным городам, как-то проездом была в Ростове. А неделю назад подумала вдруг: что же я делаю? Половину России объездила, а до Таганрога так и не добралась.
– Коза ты, Ковалева, – хмыкнула Кристина, – Подумала она… Пятнадцать лет спустя.
Да уж. Странное дело – раньше Женя в любой момент смогла бы объяснить, почему не возвращалась в Таганрог. А теперь – не смогла. Проглотила упрек и поспешила перевести разговор.
– Кристь, согрей чайник, пожалуйста. Твоя очередь рассказывать.
– Ладно, – Кристина зажгла на плите газ, поплотнее запахнула халат и вернулась на стул, – Только ты заранее определись, о ком слышать не хочешь – чтобы я зазря память не напрягала.
– Ну, хоть что-то в этом мире остается неизменным, – засмеялась Женя, – Твой цинизм остался при тебе. Расскажи мне о себе, Кристь. Пока Толик с Женей не проснулись. А потом посмотрим, о ком еще я хочу послушать.
Моя лав-стори. Короче ночи. Смотрю на время.
И беспантово. Мотает счетчик. Такси на север.
И я не знаю, и я теряю вчерашний вечер.
Моя смешная, моя родная, до скорой встречи…
г. Таганрог. 2006 год.
Инна задумчиво повертела в руках компьютерную мышь и снова вернула её на коврик. С самого утра у неё болела голова – видимо, сказывалась общая усталость. Виски наливались тяжестью, и эта тяжесть доходила до самого затылка.
Селектор прозвонил пронзительным писком, и Инна даже застонала тихонько.
– Да, Катя.
– Инна Николаевна, Ломакин.
– Соедините. И больше не беспокойте меня, пожалуйста.
Разговаривать с Алексеем не хотелось совершенно, но сегодня именно он сидел с Дашей и стоило послушать – вдруг что-то случилось.
– Да, Лёш.
– Привет, работница, – радостно завопил в трубку Лёша, – Звоню порадовать. Желаешь?
– Не откажусь, если действительно порадовать.
– Мы выучили новое слово.
– Какое? – оживилась Инна. Даша в последнее время не уставала радовать всех взрослых пополнением собственного лексикона.
– Ты не поверишь, – захохотал Алексей, – Лиза ушла в поликлинику, поручила нам с Дашенькой играть в кубики. Не мне тебе рассказывать, как эта игра происходит обычно: пару минут мы кубики складываем в слова, а потом Даша их разбрасывает, а я собираю.
Он говорил, говорил, а Инна чувствовала, как в её голове боль собирается в клубок и давит еще сильнее, вызывая только раздражение.
– И, значит, вертит она эту пуговицу, вертит, и приговаривает: «Пуговичка, пуговичка, крутилась, крутилась». В финале пуговица, естественно, отрывается, Даша смотрит на неё недоуменно и выдает: «скопытилась».
– Чудесно, – Инна более не смогла сдержать раздражение, и интонации получились более чем ехидные, – Я даже боюсь предположить, где она это слово подхватила.
– Да брось ты, – снова засмеялся Лёша, – Я больше не смотрю с ней телевизор, честно.
– Значит, изящное слово «скопытилась» она подхватила из детских сказок. Лёш, я вообще-то занята.
– Да, конечно, извини, – энтузиазм в голосе угас, – Я просто думал, тебе будет интересно.
– Мне интересно, – уже мягко ответила Инна, – Просто занята. Спасибо, что позвонил. Не обижайся.
Трубка упала на базу, и звук удара отозвался очередной вспышкой боли в голове. Господи, ну когда же закончится этот идиотский день? Домой бы сейчас, прилечь на кровать и ни о чем не думать…
– Инна Николаевна, разрешите? – секретарша поскреблась в дверь и просунула в кабинет голову. – Вы просили не беспокоить, но вас хочет видеть Василий Михайлович.
– Иду. Спасибо, Катя.
Инна еще минутку посидела, бездумно глядя в потолок, и, глубоко вздохнув, встала с кресла. В ответ на это движение мобильный телефон отозвался затейливым коротким звуком.
– Ну, что еще? – простонала, и нажала кнопку.
Сквозь голубую подсветку экрана Инна разглядела всего три слова: «До скорой встречи». И совершенно неожиданно на лице появилась улыбка, а боль из висков исчезла, словно её и не бывало.
До скорой встречи… Это был их знак, их маленькая тайна. Никому более не доступная.
г. Таганрог. Июнь 2004 года.
– Я пошла.
– Иди.
– Мне, правда, нужно на работу.
– Я знаю. Иди.
– Я не могу уйти, когда ты на меня так смотришь.
– Я знаю.
– Хочешь, я останусь?
– Да.
Ровно три недели прошло с того момента, как Лёша принял решение уйти от Лизы. В тот же день Инна встретила её у солнечных часов и больше не отпускала от себя ни на шаг. Каждое новое утро становилось одновременно счастьем и трагедией: как хорошо было пить вместе крепкий чай и держаться за руки, и как тяжело было прощаться, чтобы уйти на работу.
Удивительное дело – после того, первого поцелуя, новых не последовало. Всё было также, как и до родов – Инна устраивалась спать на диване в гостиной, Лиза – в спальне. Вот только теперь к немудреному убранству зала добавилось несколько деталей: кроватка, пеленальный столик и огромные упаковки подгузников.
Даша росла прямо на глазах: ей уже не нравилось лежать, и она постоянно пыталась сесть или поползти. Пока не получалось, но было очевидно, что это лишь вопрос времени.
– Непоседа, – шутливым жестом хваталась за голову Лиза, – А уж болтушка…
Конечно, осознанно разговаривать у ребенка пока не получалось, но ведь в мире есть столько всяких звуков! Почему бы не поведать их окружающим? Даша болтала со всеми – с мамой, с кроваткой, с погремушками. И ничуть не смущалась, если ей не отвечали.
Инну это умиляло. Ей нравилось, что Даша сразу же признала её своей: гугукала призывно и тянула ручки. Нравилось укачивать девочку, успокаивать, и даже вставать ночами, чтобы сменить подгузник.
Вот если бы еще Лиза не была такой грустной… Если бы не видеть в её глазах страх каждый раз, когда звонил телефон. Если бы можно было успокоить её, придать уверенности и капельку оптимизма.
– Хочешь чаю? – спросила Инна, снимая босоножки. – Как ты думаешь, мне стоит позвонить на работу и что-нибудь соврать?
– Позвони, – улыбаясь, согласилась Лиза, – У тебя остались еще причины в запасе?
– Конечно. Сбежавший из зоопарка медведь.
Лизин смех прозвучал благодатным дождиком в тихой квартире. В порыве эмоций она обняла Инну и, не задумываясь, поцеловала её в шею.

+1

26

Пауза. Сердце колотит под сто восемьдесят. И невозможно отстраниться, сделать даже шага. И звучит в душе набатом: поцелуй её, поцелуй! Тебе ведь можно! Теперь можно всё! Нет больше никаких «нельзя», дорога открыта – целуй.
Но нет… Немеют губы, прерывается дыхание, руки вжимаются в нежную шелковистость рассыпанных по спине волос.
– Я люблю тебя, – Инна обожгла дыханием Лизино ухо, и это дыхание волной ухнуло вниз от горла, – Больше думать ни о чем не могу…
Лиза замерла на мгновение, и с еще большей силой вжалась в Иннины объятия. Её пальцы отказывались подчиняться силе разума: перебирали пряди волос, оглаживали плечи, спускались на талию и снова испуганно поднимались вверх.
К черту всё. Я всё могу. Я могу всё, что только захочу.
– Хочу тебя, – прошептала Лиза, задыхаясь и обжигая поцелуем шею Инны, – Только тебя. Ни о чем не думай. Не надо.
Инна ахнула и, наклонившись, прильнула к Лизиным губам. Страстная волна подхватила её и понесла.
Как жарко… Язык вжимается во влажную нежность рта, губы целуют, ласкают, не дают сделать вдох. Но он и не нужен, этот вдох – зачем дышать, когда от бедер к сердцу понимается яркое, восхитительное, волнующее чувство.
Девочка моя… Невозможно думать ни о чем, кроме тебя. Кроме твоей горячей кожи, твоих прикосновений, твоих рук, пытающихся справиться с пуговицами на блузке.
Задыхаясь, но не прерывая поцелуя, Лиза потянула Инну за собой. Черт возьми, где же кровать в этом доме? Или не кровать – диван. Или хоть что-нибудь.
Ноги не держат, руки отказываются отрываться от любимого тела – срывают блузку и касаются, наконец, раскаленной нежной кожи груди.
Наконец-то диван – Инна упала на него, и тут же ахнула, придавленная весом любимого тела. Она почувствовала, как губы впиваются в её шею страстным поцелуем, а твердая ладонь проникает между ног и гладит бедро.
Лизины поцелуи сместились ниже – к груди. Она нетерпеливо отодвинула кружево бюстгалтера и приникла к ареоле соска. И тут же почувствовала… Страх. Не свой, чужой.
– Инна… – ошеломленно прошептала Лиза, поднимая взгляд. – Что?…
И тут же всё поняла.
Идиотка. Идиотка! Просто полная идиотка! Что же ты делаешь? У неё ведь это впервые. Она ведь даже не знает… Идиотка! Видишь её глаза? Она же боится! Ей же неловко, чёрт побери всё на свете!
– Малыш, прости… – прошептала Инна смущенно. Она всё еще обнимала лежащую на ней Лизу, но уже неуверенно, со стеснением.
– Нет, – Лиза покачала головой, и её волосы рассыпались волнами по Инниной груди, – Не проси прощения. Я просто дура, я знаю.
Она слезла с дивана и прикусила нижнюю губу. Всё испортила. Всё, что только можно было испортить – испортила. Кретинка.
До вечера они больше не разговаривали. Лиза молча ушла на кухню и принялась готовить ужин, Инна же привела себя в порядок и присела в кресло с книгой. Им обеим было о чем подумать.
Лиза корила себя. Она автоматически натирала морковь, чистила картофель и глотала соленые слёзы. Ведь знала же, знала, что так нельзя! Такие долгие нежные отношения. И одним поступком всё разрушено. Всё должно было быть совсем не так. Но она потеряла голову. Это как будто ты целую жизнь мечтала о шоколаде, и вдруг получила его. Ты накидываешься на него, поедаешь плитками, и не задумываешься ни о чем. И только потом приходит раскаяние.
Полная дура. Привыкла, научилась выражать свои чувства физически, и совсем забыла, что всё может быть совсем иначе. Что страсть – это не любовь. Вернее, любовь – не только страсть.
Пока Лиза терзалась на кухне, Инна невидящим взглядом перебирала строчки в книге и не понимала ничего из прочитанного. В её груди всё еще клекотала недавняя вспышка страсти, но привычка думать и анализировать постепенно брала верх.
Нельзя сказать, что Инна не предполагала такого развития событий. Конечно, она понимала, что рано или поздно это случится. Готовилась. Задумывалась. Даже однажды купила эротическую кассету и просмотрела её в своем рабочем кабинете. Посмотрела, и поняла, что всё, что вытворяли две симпатичные девушки на экране телевизора – это отнюдь не руководство к действию. Более того, это было как-то мерзко и совсем не приятно.
Сегодня, когда Лиза прошептала «хочу тебя», в Инне что-то как будто взорвалось. Взрыв прошел от низа живота вверх, и это было так прекрасно, как до этого никогда не было. Но потом… Слишком быстро. Слишком резко. Слишком… пугающе. Она не знала, что делать, как реагировать в ответ на Лизины ласки. Не успевала подумать, и от того впала в панику – и всё испортила.
Бедная девочка… Сидит сейчас на кухне и, наверняка, думает, что же она сделала не так. Но как объяснить? Как рассказать о своем страхе? Как попросить? Как?
Спать укладывались также молча. Лиза, было, заглянула в гостиную, но её хватило только на тихое «спокойной ночи», после чего она быстро ускользнула в спальню, и упала на кровать.
Часы пробили двенадцать. Лиза вздохнула и, положив книжку на тумбочку, выключила свет. А еще через двадцать минут дверь в спальню тихо скрипнула и открылась.
Инна нервным движением расправила на бедрах короткую футболку и сделала еще шаг. Лиза не оборачивалась – лежала на самом краю кровати, уткнувшись носом в подушку, и тяжело дышала. Она понимала, кто пришел, чувствовала, и ненавидела себя за охватившее вмиг желание.
Инна осторожно присела на край кровати и, протянув руку, погладила Лизу по спине. Плечи, лопатки, талия, ягодицы – каждая из Лизиных мышц сжималась под этими нежными прикосновениями. Пальцы коснулись бедер, приподняли край ночнушки, и Лиза застонала чуть слышно от волны, прокатившейся по телу.
– Что ты делаешь? – хрипло прошептала она, не оборачиваясь.
– Люблю тебя, – выдохнула в ответ Инна и, наклонившись, коснулась губами затылка подруги, – Очень.
Руки скользнули вперед и обхватили талию. Ладони мягко легли на грудь и нежно сжали её. Лиза снова застонала – теперь уже громче, и, развернувшись, нашла губами Иннины губы. Жадный поцелуй… Глубокий. Язык проникает между приглашающее раздвинутых губ и впивается в жаркую влажность рта. Руки мягко ласкают спину, спускаясь на ягодицы и осторожно сжимая их.
– Я не буду, если ты не хочешь, – прошептала Лиза, на секунду отрываясь от губ Инны, – Мы можем подождать. Мы…
Слова перешли в очередной стон – Инна, не слушая, ласкала любимую, оглаживая через ткань ночной рубашки грудь и целуя шею. Её жадные губы спускались всё ниже и ниже, пока не дошли до выреза.
– Можно? – спросила она еле слышно, и тут же подол ночнушки поднялся вверх, ведомый настойчивыми ладонями, которые гладили, ласкали, вжимались в нежную кожу бедер, живота, и – наконец-то – груди.
Лиза села на кровати, увлекая за собой Инну. Одно движение – и футболка улетела на пол. Следом за ней – ночная рубашка. Женщины застыли, разглядывая друг друга сквозь полумрак и задыхаясь от желания и нежности.
– Я люблю тебя, – прошептала Лиза, опуская ладони на Иннину грудь – небольшую, крепкую, и такую красивую.
– Я тоже, – обжег взгляд, сорвалось дыхание, – Я не уверена, что знаю, как и что делать… Но я очень хочу тебя. Очень.
Вот и всё. Нет больше запретов, нет больше стены. Одно только восхищение, одна только радость, страсть, любовь. Опуститься на кровать, прижаться, в полубезумном порыве впиться поцелуем в податливые губы.
Ладони гуляют как заведенные – ласкают, впиваются, сжимают. Как сексуально ты обхватываешь ногами мои бедра. Как восхитительно чувствовать губами, ладонями, щекой твои соски. Как они напрягаются под прикосновениями, как выгибаешься ты мне навстречу.
Любимая моя… Я хочу гладить тебя, ласкать – всю тебя, не пропуская даже самых укромных мест твоей кожи. Хочу, чтобы твои пальцы впивались в мои плечи, а губы изгибались в сладостном стоне. Просто расслабься. Не надо сейчас ничего знать, или уметь. Просто почувствуй, как сильно я хочу тебя, как хочу показать тебе, что такое самое высшее наслаждение в мире.
Инна закричала, когда Лизино бедро вжалось между её раздвинутых ног, а зубы легонько царапнули кожу на шее.
– Не бойся, – прошептала Лиза. Её язык коснулся Инниного уха, а губы поцеловали нежную кожу под волосами, – Я люблю тебя. Очень люблю.
– Я тоже, – Инна повернула голову и впилась поцелуем в такие желанные губы. Она больше ни о чем не думала – чувства переполняли тело и мысли, заставляя забыть обо всем на свете.
Не прерывая поцелуя, Лиза начала двигать бедрами. Она сходила с ума от желания, но старалась не торопиться.
Нежно… Осторожно. Вверх-вниз. Вперед-назад. Соски настолько твердые, что еще чуть-чуть – и разорвутся от напряжения. Огонь внизу живота разгорается со страшной силой. Тела покрылись потом, скользят и нежатся в объятиях друг друга.
Лиза опустилась чуть ниже, поглаживая Иннины бедра. Её губы ласкали грудь, живот, язык впился в пупок, и тут же прошелся по мягким мышцам вокруг. Инна согнула ноги в коленях и сжала их как можно крепче.
– Тише, – Лизина ладонь нежно погладила бедра, ягодицы, и скользнула между ног, – Расслабься. Пожалуйста. Я так сильно хочу тебя, что мне даже больно.
Инна застонала и, не открывая глаз, раздвинула ноги. А через секунду она забыла обо всем на свете, отдавшись самому сильному в мире желанию, страсти и… любви.
***– Как думаешь, мне стоит сказать, что я никогда не испытывала ничего подобного? – сонно спросила Инна. Она лежала на боку, поджав ноги, и нежилась в Лизиных объятиях.
– Не стоит, – Лиза улыбнулась и ткнулась губами в открытый кусочек кожи на шее, – Это будет очень похоже на любовный роман. Просто скажи, что ты меня любишь.
– А это разве не будет похоже на любовный роман?
– Будет, конечно. Но на наш собственный.
Сквозь тюль на окнах, в комнату потихоньку вливался рассвет. Но спать не хотелось – было страшно спугнуть восхитительное ощущение нежности. Лиза обнимала Инну сзади за талию, горячим дыханием обжигала шею и изредка пыталась потереться ногой о бедро.
– Я чувствую себя такой беззащитной сейчас, – снова прошептала Инна, – И одновременно защищенной. Слабой и сильной. Это так странно.
– Почему странно?
– Потому что я никогда не испытывала ничего подобного.
Смех тоже был ленивым – уж очень не хотелось шевелиться. Но благодаря смешку окончательно ушел сон. Лиза подняла руку повыше и опустила её на грудь Инны.
– Что ты творишь?
– Глажу тебя. Можно?
– Ни в коем случае, – не двигаясь, ответила Инна, – Я вся мокрая, и хочу в душ.
– Я могу погладить тебя и в душе, – Лизина рука ни на секунду не прекратила легкую ласку.
– Нет. Там мокро и скользко. Ванная не предназначена для секса.
Развитие этой волнующей и интересной темы прервал настойчивый Дашин крик, донесшийся через открытую дверь в гостиную. Лиза застонала чуть слышно, а Инна подобралась, высвободилась из объятий и с видимым трудом села на кровати.
– Мы должны быть ей благодарны, – улыбнулась она, оглядываясь в поисках футболки, – Даша подарила нам целую ночь.
– Конечно, – Лиза зевнула и свернулась в клубочек, – В таком случае – передай ей мою благодарность.
К тому времени, как Инна закончила с купанием, кормлением и сменой подгузника, Лиза давно уже спала. Она так доверчиво обнимала подушку и так славно улыбалась во сне, что хотелось немедленно забыть о работе, о делах, прилечь рядом, обнять и погрузиться в волшебный сон.
Но нет – сегодня нужно было обязательно ехать в офис. Поэтому Инна наклонилась, легонько поцеловала Лизу в бедро и прикрыла её одеялом.
Перед выходом из дома она – уже одетая и накрашенная – снова зашла в спальню.
– Пока, малыш, – прошептала она, улыбаясь, и положила на тумбочку записку, в которой были написаны всего три слова: «До скорой встречи».
Впоследствии эта фраза отчасти заменила для Инны и Лизы слова «я люблю тебя». В трех обычных словах обе вдруг обнаружили неизведанное ранее волшебство. На листках бумаги, в смсках, в электронной почте, маркером на холодильнике – «До скорой встречи».
Для них это означало вечность. Вечность, которую им предстояло провести вместе.
г. Таганрог. 2006 год.
Поймать такси в Ростове оказалось почти неразрешимой проблемой. Частники, которые паслись у аэропорта, заламывали совершенно нереальные цены, а машин с шашечками видно не было. Наконец, Лёка плюнула и приняла предложение симпатичного русского парня на не менее симпатичном Фольксвагене.
Ехали долго. Одно хорошо – парень оказался сообразительным, и сразу понял, что с разговорами лезть не стоит. Настроил на приемнике «русское радио» и принялся бодро подпевать популярной эстрадной песенке.
Смотри, как я без тебя научился жить.
Видишь – я летаю…
Камнем с души.
Смотри…
Это снова ты!
Только в этот раз всё должно быть без суеты.
Какой бред. Жить он научился… Если бы научился – то не пытался бы сообщить об этом целому миру. Вот если бы Лёка научилась – она была бы настолько счастлива, что постаралась бы как можно дольше сохранить в себе чувство самодостаточности.
Сашка… Ты могла бы гордиться мною сейчас. Еду исправлять старые ошибки. Извиняться еду. Сказать бы кому – так не поверят же. Смешно всё это. Одно только тревожит – Женя. Неужели случится чудо, и мы встретимся там, где всё началось? Да нет, нет… Не может такого быть. Но она ведь наверняка пишет Кристине – и через неё можно будет узнать адрес.
А дальше-то что? Приехать? И что сказать?
– Здравствуй, Маша, я Дубровский, – пробормотала Лёка и, словно очнувшись, окинула взглядом окрестности. До Таганрога оставалось всего десять километров.
г. Таганрог. Июнь 2004 года.
– И ты так просто отказался от жены и ребенка? – спросила Женя, закуривая очередную сигарету. – Даже не попытавшись побороться?
– Было бы за что бороться, – ответил Лёша, – За мучения любимой женщины? Уволь. Не мой это случай.
Они сидели в баре на Новом вокзале, и пили коньяк, закусывая его дольками свежего лимона. Кристина познакомила их в первый же день приезда Жени. До того, как Лёша проснулся, она уже успела объяснить, кто такие Лиза, Инна и прочие. И потому Женя с большим интересом отнеслась к мужу бывшей Лёкиной девушки.
Вот уже месяц они жили все вместе: Кристина и Толик с сыном в спальне, а Лёша и Женя – на диване и кресле в гостиной. За это время успели подружиться, и найти друг в друге благодарных слушателей. Относясь с уважением к стесненным обстоятельствам друзей, они старались почаще бывать вне дома, и частенько уходили гулять вдвоем, разговаривая без перерыва.
Вот и сегодня – едва заглянув домой, Лёша переоделся и позвал Женю поужинать куда-нибудь, чтобы дать Кристине и Толику побыть вдвоем. Так и вышло, что они оказались в этом симпатичном баре, и решили выпить коньяку по случаю пятницы.
– Она уже догадалась, где ты теперь живешь? – задала еще один вопрос Женя.
– Нет. Лиза вся в новом чувстве, и ей некогда этим интересоваться. Да оно и к лучшему. Жень, объясни мне, дураку, это Лёка во всем виновата?
– Почему вдруг Лёка?
– Не знаю. Я бы хотел найти человека, на которого можно было бы тупо свалить всю вину. И мне приятно думать, что именно из-за неё Лиза стала… такой.
– Лесбиянкой? – понимающе улыбнулась Женя и отпила еще коньяку. – Лёшик, лесбиянками не становятся, ими рождаются.
– Ерунда какая, – Алексей сморщился и глубоко вздохнул, – Неужели ты думаешь, что есть ген, который будет отвечать за то, любишь ты спать с мужчинами или с женщинами?
– А ты думаешь, что быть лесбиянкой – это всего лишь любить секс с женщинами? Дорогой мой, если бы это было так – всё было бы гораздо проще. Есть еще любовь, Лёшик. И именно она определяет, с кем ты будешь. Я не могу говорить за твою жену, но я была с Лёкой, потому что любила её, а не потому что предпочитаю видеть в своей постели женщин.
– Ага, – кивнул Лёша, – Всем нравится оправдывать собственные неблаговидные поступки любовью. Мол, я ж любил – что я мог поделать?
– В тебе говорит обида. Ты сейчас не можешь понять, чем же Инна оказалась лучше тебя…
– Женя, не надо! – на Лёшин смех начали оглядываться остальные посетители бара. – Не стоит играть в психотерапевта – он мне не нужен. Инна ничуть не лучше и не хуже меня. Семью мою она не разбивала – я сам это сделал. И речь сейчас не о нашей с Лизой жизни, а о жизни в целом. Я бы мог сейчас сказать, что никогда бы не полез в чужую семью, но это было бы неправдой. Сейчас я действительно в этом уверен, но кто знает, что будет дальше? Все эти «навсегда», «никогда» эфемерны. Я старался быть Лизе хорошим мужем. Она старалась быть мне хорошей женой. Что ж, не срослось, не сложилось. Мне, естественно, хочется найти виноватого, чтобы пустить хоть куда-то скопившиеся эмоции, но при этом я понимаю, что виноватых здесь нет и быть не может. Если б она меня любила – никакая Инна не помешала бы.
Женя молча отсалютовала собеседнику бокалом и прикурила очередную сигарету. Какие простые слова, и какие правдивые. Совершенно неожиданно рефреном пронеслась мысль: какая же глупая эта Лиза, что вот так просто отказалась от такого мужчины. На Жениной памяти таких было всего двое: Сергей и Макс. И вот теперь к этому списку добавился Алексей.
– Давай дружить, Лёш? – улыбка разгладила морщинки, и в глазах заблестела радость. – Я была бы рада такому другу, как ты. Ты молодец.
– С удовольствием, – тоже расплылся в улыбке Алексей, – Ты мне нравишься. Но я бы хотел предварительно убедиться в твоей ориентации. В последнее время я как-то не очень хорошо отношусь к лесбиянкам.
г. Таганрог. 2006 г.
Инна приехала домой поздно вечером: разговор с генеральным традиционно затянулся, и вытянул как все силы, так и внимание. Для неё было неприятным сюрпризом узнать, что Лёша так и не уехал домой, а остался, чтобы присоединиться к поглощению Лизиных кулинарных изысков.
– Привет, мась, – тяжело далась эта улыбка, но всё же Инна нашла в себе поцеловать на пороге Лизу и начать высвобождаться из одежды.
– Привет. Устала? Лёшка у нас.
Лиза помогла Инне раздеться и легонько поцеловала её в шею. От этого поцелуя и почти невесомых объятий как-то сразу захотелось снова жить. Инна сходила в ванную, переоделась в домашний костюм и, потирая усталые глаза, зашла на кухню.
– Добрый вечер, – поздоровалась она, и забрала из рук Алексея Дашу, – Привет, котенок.
– Привет! – ответила девочка и схватила в кулачок прядь Инниных волос. – А мы с папой сварили суп.
– Здорово. Съедобный?
– Мась… – Лиза состроила рожицу, шлепнула Инну полотенцем по пояснице и поцеловала дочку. – Дашуль, суп прекрасный. Вы с папой молодцы.
– А еще мы умеем варить картошку! – сообщила невозмутимая Даша. – Она в супе плавает и тоже варится.
– Чудесно, – кивнула Инна. Она передала девочку в Лизины руки и присела на табуретку. Глаза слипались, всё тело налилось тяжестью, и хотелось только одного – спать.
Лиза с Алексеем всё поняли, и минуту спустя Дашины восторженные крики донеслись уже из гостиной, а перед Инной появилась тарелка, наполненная пловом, и столовые приборы. Пока она ела, Лиза тихонько остановилась сзади и принялась массировать напряженные плечи. Изредка она проводила ладонями по Инниным щекам, шее, затылку – не эротично, пытаясь снять усталость.
– Кристина звонила, – тихо сказала Лиза, когда плечи под её руками расслабились, – Не поверишь, но приехала Женя.
– Какая Женя? – Инна удивленно подняла глаза от тарелки и оглянулась. – Та самая?
– Да. Та самая.
Лиза отошла к мойке и включила воду. Следующий вопрос Инны потонул в шуме и грохоте кастрюль, и потому она принялась молча есть, благоразумно решив отложить всяческие расспросы.
Минут через пятнадцать на кухню заглянул Лёша.
– Даша заснула, – сообщил он, с опаской заглядывая через дверь, – К вам можно?
– Заходи, – Лиза улыбнулась, а следом за ней и Инна, – Будешь чай? Или покрепче чего-нибудь?
– А что, есть повод? – Алексей сразу расслабился и втиснул свое крупное тело за стол.
– Подруга твоя приехала, – сообщила Инна, – Чем не повод?
– Какая подруга?!
Лиза не смогла сдержать смеха. Лёша был так непосредственен и красив в своем изумлении.
– Женя Ковалева, – ответила она, отсмеявшись, – Помнишь еще такую?
Лёша замер. Безусловно, он помнил Женю. И всё, что происходило с ними два года назад, помнил тоже.
г. Таганрог. Июнь 2004 года.
Кристина с Толиком ссорились уже второй час. Большинство аргументов были давно высказаны, и теперь оба с удовольствием дали волю эмоциям – благо, что дома были одни, и никто не мешал.
– Мне надоел этот шалман у нас дома! – орал Толик. – Когда вы, наконец, прекратите шушукаться?
– Мы не шушукаемся! – кричала в ответ Кристина. – Мы вырабатываем план!
– Какой, на хрен…й, план? – громыхнула об стену спинка стула. – Позвоните им, расскажите правду, и поговорите обо всем!
– А ты не лезь! Это наши дела!
– Я тебя сейчас стукну, – Толик устало упал на диван и закрыл глаза. Тон его голоса моментально изменился на спокойный, – Кристь, что вы творите? Лавры Марии Медичи покоя не дают?
– Ну, как ты себе это представляешь? – Кристина прилегла рядом с мужем и примиряющее погладила его по животу. – «Здравствуй, Лиза, Лёха живет всё это время у нас, а еще приехала Лёкина старая любовь и хочет поговорить с тобой о погоде-природе»?
– А почему нет? Что вы дурью-то маетесь? Именно так и нужно сделать.
– Ну, Толь… – в голосе Кристины появились игривые нотки. Она залезла рукой под футболку и ущипнула мужа за сосок. – Так же неинтересно. Потерпи еще денек, ладно? Завтра мы всё осуществим, как надо.
– Собираешься собрать их всех у нас дома?
– Ага. А как ты догадался?
– Старая интриганка… – Толик больше ничего не говорил – он был занят тем, что прижал к себе жену и принялся стягивать с неё одежду.
Тем же вечером Лёша и Женя привели Женьку-младшего с прогулки, и, наконец-то, обсудили окончательные детали плана с Кристиной. При этом Лёша, как и Толик, очень сомневался, что именно так нужно поступить, но оказался задавленным мнением большинства. Однако, за свою жизнь он четко понял один принцип: если видишь, что женщину не переспорить – согласись, и сделай по-своему. И потому перед сном отправился выносить мусор, а по пути сделал один короткий звонок из автомата.
Инна повесила трубку и крепко задумалась. Не то, чтобы это было неожиданно, но всё же немного не вовремя.
– Ты идешь спать? – Лиза неслышно подошла сзади и обняла Инну за талию, уткнувшись носом в её плечо. – Даша спит…
– Мне нужно тебе рассказать о Лёше, – ответила Инна, вздохнув, – И о Жене.
– О какой еще Жене? – удивилась Лиза. И тут же потянулась, позевывая. – Может быть, лучше завтра?
– Нет. Идем в спальню. Нужно сегодня.
Удивленная серьезностью Инниного тона, Лиза покорно пошла следом за ней в комнату, на ходу стягивая футболку. Оказавшись в спальне, она сразу забралась в кровать и накрылась легкой простыней – из-за жары они решили на какое-то время отказаться от одеял. Инна присела на краешек кровати и улыбнулась.
– Я не могла сказать тебе раньше, потому что это была не моя тайна. Теперь могу. Лёша не ушел от тебя к другой женщине, он просто ушел и живет сейчас у Кристины и Анатолия. О том, что он это сделает, я узнала раньше, чем ты – он приезжал ко мне на работу. Он же сказал мне, где тебя искать вечером. Недавно к Кристине в гости приехала Женя Ковалева – бывшая девушка Елены. Она хочет поговорить с тобой. По этому случаю нас завтра пригласят в гости, но предполагается, что ничего из вышесказанного ты не знаешь.
Инна сделала паузу, смешно погладила себя по затылку, и добавила:
– Теперь можешь начинать меня убивать. Я вполне заслужила.
Лиза не смогла сдержать улыбки. Она потянулась вперед, обхватила Инну за плечи и повалила на кровать. Смеясь и барахтаясь, они вырывались из объятий друг друга, одновременно пытаясь дотянуться до губ губами. Наконец, Лиза победила – опрокинула Инну на спину, и победно уселась сверху на её бедра.
– Вот так! – радостно сообщила она. – Я выиграла. А теперь объясняй, пожалуйста, что за ерунда происходит в датском королевстве?
– Дай подумать, – Инна прикрыла глаза, скрывая улыбку, – Я полагаю, Кристина решила устроить нам с тобой прекрасный сюрприз и приготовить новое блюдо из замечательных ингредиентов: пары протухших новостей, одной свалившейся на голову бывшей, и бесчисленного множества задних мыслей.
– О? А мне нравится… – Лиза наклонилась и поцеловала подругу в нос. – Теперь скажи, уверена ли ты, что это была идея именно Кристины? И почему ты не рассказала мне о Лёше раньше?
– Об уверенности говорить не приходится, но идея точно не Алексея, поскольку именно он позвонил мне и предупредил о грядущем празднике. А не рассказала раньше – потому что он просил не рассказывать.
– Ясно, – Лиза смешно шмыгнула носом и, скатившись на кровать, закрыла глаза, – Теперь о Жене. Это… Лёкина бывшая девушка, да?
– Да, – мягко ответила Инна. Она по-прежнему лежала на спине и не двигалась. Только побелевшие костяшки пальцев немного выдавали напряжение.
– Хочешь, чтобы я рассказала тебе?
– Только если для тебя это не слишком тяжело.
Лиза задумалась. На самом деле, воспоминания о Лёке уже давно не вызывали такого душевного трепета, как раньше, но всё же, всё же… А тут еще Женя, бывшая одним из камней преткновения в их отношениях.
– Я мало что знаю, – наконец, сказала она, – Думаю, из всех своих многочисленных женщин Лёка действительно любила только Женю. И это чувство было взаимным. Кристина рассказывала, что Женя на протяжении нескольких лет прощала Лёке измены, была ей другом, любовницей, матерью – когда это было необходимо. А потом не выдержала и уехала из Таганрога. А у Лёки осталась татуировка на плече с её именем.
– Детство какое-то, – проворчала Инна, улыбаясь, – Она бы еще год их первой встречи на пальцах набила.
– Знаешь, я бы не удивилась, если бы так произошло, – неожиданно серьезно ответила Лиза, – Лене всегда нравилась символичность. Мась, а как ты думаешь, зачем я понадобилась Жене?
– Не знаю. Наверное, хочет узнать о Лёке.
– А что я могу о ней знать? – вскинулась на кровати, посмотрела сверху вниз на Инну. – Я сама её сто лет не видела.
– Ты жила с ней после отъезда Жени. Но суть не в том, – Инна говорила, а Лиза в который раз поражалась, насколько красивы глаза её любимой, особенно такие – серьезные, чуточку прищуренные от света. – Нужно ли нам всё это? Мы прекрасно можем отказаться завтра от приглашения, и сказать Кристине, что не хотим общаться с Евгенией.
– Нет, мась, – вздохнула Лиза. Она осторожно нагнулась и коснулась губами Инниной щеки, – Я должна с ней поговорить. Только не мы, а я, ладно? Мы же с ней в своем роде товарищи по несчастью.
– По Лёке?
– Точно.
Обе женщины рассмеялись и одновременно потянулись в объятия друг друга. Впереди у них была долгая ночь, но ни одна, ни другая даже не подозревали, что ждет их завтра.
***Женя с Лёшей сосредоточенно чистили картошку, изредка поглядывая друг на друга и негромко переговариваясь. Кристина еще утром позвонила Инне и Лизе, и они должны были прийти не позднее, чем через час.
– Боишься? – спросила вдруг Женя невпопад, и Алексей уронил нож на пол.
– Чего боюсь? – удивился он.
– Жену увидеть.
– А почему я должен этого бояться? Наоборот, я буду рад видеть Лизу.
– А Инну?
– И её тоже. Знаешь, у меня нет по отношению к ним никакой злости. Только одно гложет меня – я очень сильно соскучился по дочке. И сегодня как раз мы этот вопрос обсудим. Так что всё к лучшему. Кстати, а почему ты спросила? Сама, небось, боишься?
– Боюсь, – честно призналась Женя, – Мне почему-то кажется, что это не Лиза, а Лёка должна прийти сегодня. Вот видишь, аж руки трясутся.
Лёша кивнул, улыбаясь, и бросил взгляд на газету, расстеленную на полу. Его очистки были ощутимо тоньше Жениных.
– Долго вы будете еще возиться? – Кристина, как ураган, влетела на кухню и распахнула холодильник. – Толик с Женькой уже на стол накрыли.
– Еще минут двадцать, – ответил Лёша, – Ты дергаешься, как перед собственной свадьбой. Прекрати.
– Перед свадьбой я не дергалась, – отмахнулась Кристина и ухватила в обе руки по салатнице, – Мужем больше, мужем меньше…
С этими словами она убежала из кухни, оставив Лёшу и Женю громко хихикать.
Через час всё было готово. Кристина с Толиком сидели на диване и тихонько переругивались – больше по привычке, чем из необходимости. Лёша читал журнал «Вог», а Женя играла с Женькой-младшим в «камни-ножницы-бумаги».
Напряжение витало в воздухе, и кроме Кристины уже никто не был уверен, что всё это было хорошей идеей.
Того же мнения придерживалась и Лиза, которая в это время стояла в подъезде, уткнувшись в плечо Инны, и судорожно вздрагивала.
– Мы можем уйти домой, – уговаривала Инна, обнимая Лизу за плечи, – Давай уйдем, мась? Раз это на тебя так действует – зачем мучиться?
– Нет, нет, – шептала Лиза, – Я сейчас успокоюсь. Просто как подумаю, что там – она – и всё…
– Кто – она? Женя?
– Лёка.
Инна тяжело вздохнула и, отстранившись, взяла Лизино лицо в свои ладони. Заставила посмотреть в глаза.
– Лёки здесь нет. За дверью – твои друзья. И муж. И женщина, которая просто хочет с тобой познакомиться. А Лёка далеко. В прошлом, если желаешь. И здесь она никак быть не может.
– Я знаю, знаю, но…
– Никаких «но». – Инна наклонилась, поцеловала Лизу в щеку, покрытую розовым румянцем, и мягко улыбнулась. – Сейчас пойдем, поедим салатиков, пообщаемся с приятными людьми, дадим Кристине по голове, покаемся, извинимся, и отправимся домой.
– Думаешь, стоит? – улыбнулась Лиза смущенно. – Давай без мордобоя обойдемся?
– Договорились, – подумав, кивнула Инна и засмеялась, – Идем. Всё будет хорошо.
Звонок прозвучал неожиданно, несмотря на то, что все обитатели квартиры постоянно напряженно вслушивались. Кристина резко прекратила перепалку с Толиком, подмигнула Лёше, и пошла открывать.
– Привет, Крысь, – Лиза первая шагнула в дверной проем и тепло обняла подругу.
– Привет, Ломакина. Хорошо выглядишь, – Кристина поцеловала Лизу в щеку и обратила внимание на Инну. – Здрасте…
– Здравствуйте, – улыбнулась Инна и протянула хозяйке дома большую коробку, – Нормальные люди ходят в гости с бутылками, но мы не пьем, поэтому явились с тортом. В качестве компенсации, он сделан на коньяке.
Вопреки своей воли, Кристина улыбнулась. Инна так тепло улыбалась, так обаятельно блестела глазами и так мило поправляла растрепанные волосы, что никто, пожалуй, не смог бы сказать о ней сейчас что-либо плохое.
– Заходите, – Кристина забрала коробку и сморщила забавную рожицу, – Алкоголя у нас самих полно.
Перед тем, как пройти в комнату, Инна взяла Лизу за руку и погладила подрагивающие пальцы. И только после этого уверенно зашла в гостиную.
– Привет, – первым поднялся на ноги Алексей, – Заходите, присаживайтесь.
– Спасибо, – кивнула Инна и обратила свое внимание на Женю, – Я Инна Рубина. Эта очаровательная женщина – Елизавета Ломакина. А вы?…
– Евгения Ковалева, – Женька с трудом вынула себя из кресла и пожала протянутую руку, – Очень приятно.
Пока все разводили политес и усаживались за стол, Лиза стояла посреди комнаты, ошеломленно глядя на Женю.
Боже, как они похожи с Лёкой… Неужели никто никогда этого не замечал? Осанка, подбородок, выражение лица – гордое, открытое и… Нет, нет. Всё иллюзия. У Лёки всегда была отличительная черта, самая яркая: вечный вызов в глазах. Женя мягче. Смотрит на Лизу, улыбается одними уголками губ, а во взгляде – тепло, доброжелательность и чуточка настороженности. Интересно, сколько ей лет? Такое ощущение, что тридцать, не больше. Хотя должна быть старше…
– Мась, ты не хочешь присесть? – Иннин шепот ворвался в ухо, и Лиза словно очнулась.
– Да, конечно, – кивнула она и посмотрела на Алексея, – Лёшик… Привет.
– Здравствуй, – весело ответил муж, – Садитесь ко мне, на диван, места всем хватит.
Ужин прошел в ничего не значащих разговорах. Кристина была видимо недовольна – бомбы не получилось, никто ничему не удивился, и только легкое напряжение витало в комнате. Лиза то и дело кидала взгляды на Женю, и всё время натыкалась только на доброжелательное тепло темно-карих глаз. Алексей спорил с Инной и Толиком о политической ситуации в стране.
Спустя час ситуация изменилась: Кристина подвыпила, порядком захмелела, и решила не мытьем, так катаньем всё-таки выяснить отношения.
– Ломакина! – громко сказала она, прерывая Толика на полуслове. – Расскажи-ка нам, как тебе живется в новом браке?
В комнате воцарилась тишина. Лиза вздохнула и, кинув взгляд сначала на Лёшу, а потом на Инну, ответила:
– Прекрасно живется, Крысь. Спасибо, что спросила.
– Хорошо, – протянула Кристина, – Лёха! А как тебе живется без старого брака?
– Пока не выгоните – хорошо, – хмыкнул Алексей.
– А если выгоним?
– Тогда, очевидно, будет менее хорошо.
Инна и Женя одобрительно засмеялись. Толик тяжело вздохнул и вышел из-за стола.
– Кристин, пойдем-ка со мной на кухню, – сказал он, и тон его голоса не предвещал для жены ничего хорошего.
– Не хочу я на кухню! – возмутилась. – Я еще не всё выяснила.
– Здесь нечего выяснять, – жестко сказал Анатолий, – Сложившаяся ситуация – не наше дело. Сейчас же встань и идем на кухню.
Это было нечто новое. Супруги как будто поменялись ролями. Неожиданно для всех Кристина послушалась и, покачиваясь, удалилась из комнаты.
– Бред какой-то, – после долгой паузы прокомментировал Алексей, – Лиза, ты уже в курсе, что Женя хочет с тобой поговорить. Ты согласна?
– Да, – твердо ответила Лиза и посмотрела на Женю, – Идемте, погуляем?
– С удовольствием, – ответила немного удивленная Евгения, – Если ваша подруга не против.
– Подруга не против, – кивнула Инна, – Мась, я жду тебя дома не позже двенадцати.
– Договорились.
Лиза, никого не стесняясь, поцеловала Инну и прошептала ей на ухо:
– Масик, не сиди тут долго. Кристинка основательно набралась, и дело может кончиться плохо.
– В каком смысле? – прошептала в ответ Инна. Они стояли близко-близко друг к другу, и что-то очень нежное и уютное было в их позе.
– В смысле физиологии. Я пойду, мась… Люблю тебя.
– Я тоже. Удачи.
г. Таганрог. 2006 год.
Женя проснулась от дикого шума. Неподалеку кто-то явно работал дрелью.
– Чёрт возьми, – выругалась она, зарываясь глубже в одеяло, – Уроды.
Теперь она поняла, чем отличаются московские гостиницы от таганрогских. Даже в обычной, больше похоже похожей на общежитие, «Молодежной», никто бы не посмел проводить ремонт в восемь утра. Самое удивительное, что сайт гостиницы «Таганрог» обещал самый высокий уровень обслуживания и комфортабельные номера. На проверку, класс обслуживания заключался в хамоватой дежурной и не самом свежем постельном белье. А комфортабельность – в виде отсутствия в номере даже обычного стакана.
Женя еще полежала немного, поглаживая живот и прислушиваясь к собственным ощущениям. Она знала, конечно, что ребенку еще рано начинать шевелиться, но ничего не могла с собой поделать.
Она вспомнила, как два года назад шла с Лизой по набережной и ловила себя на мысли, что банально завидует ей.
г. Таганрог. Июнь 2004 года.
На часах уже было около одиннадцати, а разговор всё не клеился. Лиза и Женя старательно избегали упоминания о Лёке, словно забыв, что именно её хотели обсудить на этой прогулке.
– Мы тогда были настолько свободными, что аж дух захватывало, – рассказывала Женя, пытливо ощупывая взглядом легкую рябь залива и огни порта вдалеке, – После занятий убегали сюда, бродили прямо в джинсах вдоль линии прибоя, и спорили до колик. Вы же знаете – в двадцать лет каждый из нас считает себя самым умным, опытным и знающим. И, самое удивительное, это никогда не мешало дружбе. Мы искренне верили, что наша дружба – это навсегда.
– Но ведь так и вышло, – заметила Лиза, – С Кристиной вы до сих пор дружите.
– Разве это дружба? – горько улыбнулась Женя. – Мы встретились после долгой разлуки, большая часть нашей сознательной жизни прошла вдали друг от друга. И… Мы разговариваем, по-прежнему тепло друг к другу относимся, но мы другие теперь. Дружили те, старые, Женька и Кристя. А Евгения и Кристина подружиться еще не успели – слишком мало мы друг друга знаем.
– А кроме Кристины у вас еще есть кто-нибудь в этом городе?
– Нет. Только Кристя и Толик. К моменту моего отъезда здесь оставались они двое, Шурик и Лёка. Шурик теперь… не здесь.
– А Лёка? – сорвался голос, дрогнул, не смогла Лиза справиться с волнением.
– А о Лёке я хотела услышать от Вас. Давайте дойдем до порта и посидим в кафе? Кажется, там поблизости было заведение под названием «Старый Фазан».
– Просто «Фазан», – поправила Лиза, – Конечно, давайте. Я бы с удовольствием выпила чаю.
Они расположились на открытой веранде кафе. В Таганроге стояла жаркая погода, и было очень приятно подставлять лицо прохладному ветерку.
Услужливый официант расставил на столике чашки, чайник и тарелки с пирожными. Женя отвлеклась, глядя на виднеющийся вдалеке корабль – в темноте его было видно только за счет иллюминации, и почему-то создавалось ощущение, словно временная нить сместилась, и она снова оказалась в далекой студенческой юности.
– Что вы хотите знать о Лёке? – спросила Лиза. – Я не видела её несколько лет, и не знаю, что с ней сейчас.
– Расскажите с самого начала, – попросила Женя, – Не знаю, зачем мне это, но я хочу знать всё.
– Хорошо, – Лиза разлила по чашкам чай и задумалась, – Я никогда не могла сказать, что знаю её. Мы познакомились, начали встречаться, я полюбила её. А она… Поначалу была влюблена, конечно. Но потом, я думаю, ей просто было удобно со мной. Лёка работала тогда системным администратором, но основные источники её доходов были мне неизвестны – согласитесь, на зарплату сисадмина не купишь ни машину, ни квартиру. А всё это у неё было. Первый год нашей совместной жизни был чудесным. Мы жили как настоящая семья. Вот только с родителями моими были проблемы…
Лиза рассказывала, а Женя молча смотрела на неё, забыв про чай. Смотрела, и видела саму себя в прошлом. Она даже не заметила, как на глазах выступили слёзы, а к горлу подступил комок.
– И я ушла от неё. Она начала пить, опустилась, но я знала, что если вернусь – будет еще хуже. Не ей, конечно – мне было бы хуже. Но, впервые, я решила подумать о себе, а не о Лёке. Вы не представляете себе, как мне было тяжело. Потом она уехала из города. Вернулась какая-то другая, незнакомая. Нет-нет, всё не то я вам говорю, всё не так. До своего отъезда она была суровая, жесткая, эгоистка. И вернулась такой же, но начала пытаться что-то менять. Я ей поверила. Мы снова сблизились, провели даже однажды вместе ночь, но это ничего не изменило. Я знала, что если буду с ней – это рано или поздно кончится трагедией. И вышла замуж за Лёшу. А Лёка… Спустя некоторое время она снова куда-то уехала.
Как знакомо. Боже мой, как знакомо! Женя с ясной четкостью вспомнила свой отъезд из Таганрога, Москву, Петербург, Черноморье. И всегда, во всем, рефреном – Лёка.
– Она звонила мне весной. Грубила. Но мне показалось, что ей тяжело и больно. Не из-за меня, нет. Из-за чего-то другого. Больше о ней я ничего не знаю. Болит сердце за неё, но что сделаешь? Женя… Вы плачете?
– Да, – Женя улыбнулась сквозь слёзы и вытерла глаза, – Немного. Спасибо вам, что рассказали.
– Давайте уже на «ты», – пробормотала смущенная Лиза, – Получается, что заочно мы с вами знакомы много лет.
– Согласна. Кажется, наше время практически вышло. Идемте, я провожу вас домой.
По дороге они снова разговаривали. И снова. И снова. Смеялись собственным воспоминаниям и говорили наперебой.
– Ты не представляешь! Я её даже витамины насильно заставляла пить!
– Конечно, она сущий ребенок! Сколько раз домой приходила битая.
– А потом она сказала ему, что он редиска и её посадили на двое суток.
– И она проколола себе пупок! Представляешь?
– А потом еще…
Они опомнились только у Лизиного подъезда – остановились, резко прерывая хохот.
– Пойдем, – не задумываясь, предложила Лиза, – У нас переночуешь.
– Зачем? – удивилась Женя. – Я бы не хотела вам мешать.
– Да ладно тебе! Мы обе прекрасно знаем, что Кристине с перепоя всегда плохо. А еще хуже ей бывает наутро. Идем. У нас прекрасный диван в гостиной.

+1

27

Болтая и смеясь, они поднялись по лестнице и завалились в квартиру.
– Мась, я не одна, – возвестила Лиза шепотом и добавила, – Жень, главное – тихо, ладно? Даша спит.
– Я тоже не одна, – Инна появилась в прихожей беззвучно, – Заходите.
– А с кем ты? – удивилась Лиза.
– С Лёшей, мась. С Лёшей.
г. Таганрог. 2006 год.
– Меня зовут Елена Славина. Я бронировала номер в вашей гостинице.
Молодая девушка за стойкой портье неискренне, но широко улыбнулась Лёке и быстро пробежалась по клавишам современного ноутбука.
– Номер полу-люкс, заказан на неделю с возможностью продления, – сказала она несколько секунд спустя, – Оплата кредитной картой. Заполните, пожалуйста, карточку постояльца.
Сжав зубы от раздражения, Лена принялась печатными буквами заполнять анкету. Удивительно, но, похоже, в этой гостинице не знали, что такое принтер. А как хотелось поскорее принять душ и лечь в кровать, чтобы успокоить сильнейшую, противную боль в спине.
– Спасибо, – девушка проверила все бумаги и выдала Лёке какой-то листок, – Ваш этаж – четвертый. Ваш номер – четыреста восьмой. Ключ у дежурной на этаже. Добро пожаловать в гостиницу «Таганрог».
– Благодарю, – прошипела Лёка и, подхватив вещи, быстрым шагом пошла к лифту.
Каждое движение отдавалось мучительной вспышкой боли. В лифте даже дыхание пришлось задержать – иначе Лёку бы просто вырвало. Как в тумане, она дошла до столика дежурной, вырвала ключ из её рук, и через несколько минут наконец-то оказалась в номере.
Ого! Это так они понимают название «полу-люкс»? Одна небольшая комната, полутораспальная кровать, стол с парой стульев, одна тумбочка под телевизором, и еще одна – рядом с кроватью. А шторы, шторы! Из какого бабушкиного сундука они вынули это старье?
Лёка материлась сквозь зубы, ожесточенно сдирая с себя одежду и оглядывая помещение в поисках двери в санузел. В глазах темнело от боли, руки не слушались, а мозг категорически отказывался функционировать в нормальном режиме. Наконец, на пол полетели последние детали одежды, и Лёка, покачиваясь, нащупала дверь.
Слава тебе, Господи! Слава всем ангелам в мире! В этом номере была ванная. Не пошлое корыто со шлангом сверху, а настоящая, советская, белая эмалированная ванна.
Теперь быстро. Отвернуть оба крана, воду погорячее. Чёрт! Интересно, зачем ванна, если нет затычки для неё? Шипя и подвывая, Лёка вернулась в комнату, подобрала с пола трусы и вынула из сумки большой пакет молока.
Вот так-то лучше – кусок мыла, завернутый в трусы, вполне заменит пробку. А молоко можно пить прямо из пакета – ведь стаканы в этом так называемом отеле тоже отсутствуют как класс!
Лёка опустила свое тело в горячую воду и застонала в голос. Она чувствовала, как каждая мышца расслабляется, унося в прошлое невыносимую боль. Молоко довершило дело – одного литра хватило, чтобы желудок тоже пришел в себя и прекратил реагировать на каждый вздох приступами тошноты.
– Кайф, – прошептала Лёка и глубоко вдохнула. Теперь она готова была смириться со всем, с чем угодно. И пережить что угодно. До нового приступа, конечно же.
Она пролежала в ванне больше часа – пока боль не перестала напоминать о себе даже мимолетными вспышками. Пользоваться гостиничными полотенцами не решилась – вышла в комнату обнаженная, мокрая, оставляя за собой небольшие лужицы. Прямо посреди паласа встряхнула головой, словно собака, разбрызгивая вокруг капли воды. Надела халат, и забралась в постель.
Пришло время для ежевечернего ритуала. Ритуала, без которого уже два года не обходилась ни одна ночь, ни единый отход ко сну. Пришло время разговора с Сашей.
г. Санкт-Петербург. Апрель 2004 года.
Лёка задышала часто-часто, пытаясь успокоиться. Опять он лезет не в свое дело. Кто дал ему такое право? Видимо, всё это было большой ошибкой. Не нужно ей было возвращаться в этот долбаный город. Не нужно. И уж тем более не нужно было просить встретить и садиться в эту долбаную машину.
– Ты снова хочешь натворить дел? – говорил тем временем Сергей, притормаживая на светофоре. – Полжизни спустила в задницу, еще хочешь? Скажи мне, ну что такого в том, чтобы жить как все?
– То, что я не хочу жить как все, – прошипела, едва сдерживаясь.
– А как хочешь?
– Откуда я знаю?! Если бы знала – не вернулась бы просить совета.
– Чего? – изумление на лице Сергея было настолько искренним, что Лёка даже испугалась. Он говорил, не поворачивая к ней головы – смотрел только на дорогу. Но даже напряженный профиль выглядел угрожающе. – Ты что, всерьез веришь, что приехала сюда за советом? Нет, деточка, ты приехала сюда для того, чтобы снова поставить нас всех раком и показать, какая ты особенная. Чтоб мы подтвердили это. Чтобы целовали твою уникальную задницу и говорили, что твоя жизнь прожита не зря. Ты же, твою мать, уникальная!
– Я же, твою мать, запуталась! – закричала Лёка. – Ты что, не слышишь меня?
Сергей не ответил. Он нажал кнопку стеклоподъемника и опустил стекло. Закурил. И вывернул руль. Под шум клаксонов других автомобилей, «Тойота» остановилась у обочины.
– Выходи, – помолчав, сказал Сергей.
– Что? – удивилась Лёка. – Почему здесь?
– Нипочему. Просто выметайся и иди куда хочешь.
– Серега… Зачем ты так?
– За шкафом.
Лёка помолчала, вглядываясь в снующих туда-сюда прохожих. Из неё как будто запал вынули – всё, что горело и плавилось внутри, вдруг остановилось.
– Ты можешь хотя бы объяснить, за что? – тихо попросила она.
– Могу, – сказал, как отрезал, Сергей, – Но не хочу. Я же уникальный, а ты – фуфло. Я во всем всегда прав. И не буду делать того, что мне не нравится.
Долгие минуты они смотрели друг другу в глаза. Молчали. И оба боялись опустить взгляд. Наконец, Лёка улыбнулась растерянно и протянула руку.
– Мир?
– Конечно, – ответил рукопожатием Сергей и тоже расплылся в улыбке, – Поехали.
Он привез Лёку в пустую квартиру своего приятеля – тот уехал из Питера в командировку и попросил присматривать за цветами. Это была небольшая «хрущевка», с несвежим ремонтом и веселенькой люстрой на потолке единственной комнаты.
– Яна в курсе? – с порога осведомилась Лёка, осматривая немудреное убранство своего нового временного жилища.
– Нет, – ответил Сергей, – Она думает, что я уехал в Москву по делам компании.
Больше вопросов не возникало. В молчании они разулись, прошли в кухню и, не сговариваясь, предложили:
– Коньячку?
Отсмеявшись, Сергей вынул из портфеля бутылку, а Лёка нашла в навесном шкафу кружки. Молча присели. Также молча выпили.
– Рассказывай, – попросил Сергей, устраиваясь поудобнее на стуле.
Лёка хмыкнула и присела напротив. Она очень изменилась за прошедшие месяцы – появился румянец на щеках, ушла нездоровая худоба, но и морщин возле глаз добавилось.
– Я не знаю, что мне делать, – начала она, помолчав, – Думала – уеду, и всё будет иначе. Думала – останется тут вся хрень, которую я успела натворить. Но нет, не вышло. Всё свое ношу с собой, как говорится. Не знаю, что дальше. Правда, не знаю. Надо бы замуж выйти, ребенка родить, к родителям съездить. А не могу. Не получается.
– Почему?
– Потому что всё это – не моё. Когда Сашка… ушла, я ушла вместе с ней. Остался тут какой-то призрак, часть меня, который ходит, ест, спит, трахается… Но это не я. Не полностью я, понимаешь? Вы всё спрашивали, зачем мне наркотики были нужны. Затем и были… Наешься колес, уломаешь себя в срань на танцполе, или еще где-нибудь, падаешь на кровать, и чувствуешь, что разделяешься надвое – одна часть тебя свободная, счастливая, летает себе там же, где Сашка, и больше ничего не надо. А вторая лежит, скрючившись, и блюет себе под нос. И ради ощущения первой части, вторая может валяться и молчать себе в подмышку. Потому что это и есть высшее счастье на земле.
– Нет, – Сергей покачал головой и потянулся за сигаретами, – То, что ты сейчас сказала, опровергает всё то, о чем говорила тебе Саша. Ты убивала свой мозг наркотой…
– Серега, давай без моралей, а? Это всё и без тебя понятно. Вопрос мой в том, как жить дальше, а не в том, какая я дура, что ела наркотики.
– А как ты сама видишь свое будущее?
– Никак. Я столько говна людям сделала, что до страшного суда точно не дотяну – расплачиваться здесь придется, на земле. Думала уже – может, уйти в монашки? Грехи замаливать и всё такое…
– И что надумала? – не сумел сдержать улыбки Сергей, хмыкнул неосмотрительно.
– А ничего! – с жаром ответила Лёка. – Я даже верить толком не умею. Для меня что Бог, что дьявол – всё едино. А обманывать еще и высшую веру – это слишком даже для меня. Ты пойми, Серый, я не считаю себя бесом, злом, и так далее. И даже уникальной я себя не считаю. Я просто хочу быть рядом с ней. И не надо мне секса, супружества и завтраков в постель – ничего не надо! Пусть даже она будет за миллион километров от меня, пусть даже у неё будет муж и выводок детей – плевать! Лишь бы знать, что она есть… Больше мне ничего не нужно. Но это не реально. Потому что…
Лёка запнулась. С горлу подступил комок, и ладони непроизвольно сжались в кулаки.
– Потому что она ушла. А я осталась. Если бы у меня была какая-то миссия, задача, цель, или чёрт знает что еще – я бы смирилась. Я бы знала, что пройдет еще день, месяц, год, сто лет – и я выполню миссию, и уйду к ней. Но миссии нет. Задачи нет. Цели нет. А раз так – то и жить незачем.
Сергей закурил и взъерошил собственные волосы. Он понимал, что именно его сейчас Лёка призывает на роль судьи, на роль советчика, и – главное! – друга. Но при этом не знал, что сказать. Всё, о чем думала и рассуждала Лёка, было ему понятным, но… непрожитым. Не пережитым. Не выстраданным. И какое право он имел сейчас что-либо говорить?
– Почему ты себя не убила? – спросил, когда сигарета дотлела до фильтра.
– Потому что Саша этого не хотела бы, – не задумываясь, ответила Лёка, – Она не раз мне говорила, что если я так сделаю, то мы никогда больше не увидимся. Я уже сказала тебе, что не верю ни в Бога, ни в черта. Но если есть хоть малейшая вероятность, что из-за моего самоубийства оборвется связывающая нас с ней нитка – то я никогда такого с собой не сделаю. Понимаешь?
– Не знаю. Мне сложно понять.
– И слава Богу. Потому что это ад, Серег. Это нечто настолько страшное, что даже словами не передать. Похоже на то, что тебя поставили у ямы, а вокруг – решетка, через которую не прорваться, даже ценою жизни. И остается либо кружить вокруг этой ямы, либо прыгнуть… Но даже прыгнуть ты не можешь. И остается только кружить. Больше ничего.
– Может, тебе почитать книги религиозные или пообщаться со священниками? – предложил Сергей. – Если ты поверишь в загробную жизнь, то будет легче.
– Бесполезно, – вздохнула Лёка, – В мире есть только две вещи, которым нельзя заставить: это полюбить и поверить. Всё остальное можно. Можно заставить влюбиться, ненавидеть, обидеться. Даже убить – и то можно заставить. А вот поверить заставить нельзя… Либо есть вера, либо её нет. Я читала религиозные книги, Серый. И в церкви ездила. Не моё это. Не могу я поверить в то, чего не видела. Могу допускать, что Бог есть. Но допустить – не значит поверить.
– И всё же я не понимаю. Раз умереть ты не можешь, значит, надо как-то жить. Может быть, хватит уже ныть, и пора принять решение?
– Я ною при тебе потому что ты мой друг, – вспыхнула Лёка и принялась крутить между пальцами пачку сигарет, – Решение, так или иначе, давно принято: надо жить по совести. Этим я и собираюсь заняться. Но меня не покидает одна мысль: а что бы было, если бы она не ушла? Если бы была рядом со мной? Страшно представить, как много вещей вообще не произошло бы…
– Марина, например? – осторожно спросил Сергей. – Отдай сигареты, хватит тешить свой пальцевый невроз.
– Да хоть бы и Марина, – Лёка кинула пачку на стол и закурила нервозно, – Кстати, ты что-нибудь о ней слышал?
– Ничего. А ты по-прежнему тешишь свое чувство вины?
– Да пошел ты, – хмыкнула, затягиваясь, – Она была виновата не меньше моего. Я – её наказание. Она – моё. Всё честно.
Сергей потянулся за бутылкой и разлил еще по одной порции коньяка. Ему в голову пришла одна идея, но он не знал, как к этому отнесется Лёка.
– Знаешь, что, – начал он, залпом выпив коньяк, – Попробуй поговорить с ней.
– С Мариной? – Лёка вытаращила глаза и закашлялась, подавившись.
– С Сашей. Мысленно. Перед сном, например. Ляжешь в кровать – и расскажи ей, как твой день прошел. И подумай, что бы она могла тебе ответить.
– Ты склоняешь меня к шизофрении, Серый. Давай лучше еще по одной…
Лёка свернула разговор на шутку, но слова Сергея надолго запали ей в душу. Ведь в своей прошлой жизни она не раз действительно разговаривала с Сашей – но никогда не пыталась представить, что бы та ей ответила. Попробовать, пожалуй, стоило.
И она попробовала. Ревела, до крови расцарапывала собственную ладонь, но говорила. И постепенно становилось легче. С сердца словно слой за слоем сдирали налеты грязи и отчаяния. И в просветы вдруг стало видно солнце.
А когда Сергей сказал, что в Питер приезжала Женя, последние ошметки грязи пропали – словно их никогда и не было.
г. Таганрог. 2006 год.
Стрелки на часах уже давно перевалили за полдень, когда Женя, наконец, вышла из номера. Вчера вечером она позвонила Кристине, сообщила о своем приезде и предложила увидеться. Кристина разговаривала вежливо, но без энтузиазма. Что и неудивительно, учитывая события двухлетней давности.
Улыбаясь едва заметно, Женя спустилась на первый этаж и устроилась за столиком гостиничного кафе. Она чувствовала себя настолько счастливой, что готова была радоваться всем и всему вокруг. Мир казался чудесным, зеленый чай – ароматным и вкусным, а официант – самым славным парнем на свете.
После завтрака Женя сделала еще несколько звонков и, выйдя из гостиницы, поймала такси. Ей предстоял насыщенный день.
г. Таганрог. Июнь 2004 года.
Даша плакала. От её воплей разрывалось сердце, и дрожали руки. Алексей несколько раз хватался за мобильный телефон, но стоило ему набрать номер, дочка успокаивалась и хитро поблескивала глазками.
– Что же мне с тобой делать? – спрашивал Лёша, выключая телефон и принимаясь ходить по комнате. – Подгузник чистый, кушать тебе еще не пора. Делаю вывод, что ты просто издеваешься надо мной.
После каждой фразы отца Даша замолкала, словно прислушиваясь, и начинала кричать снова. К тому моменту, как Лиза и Инна вернулись домой, Алексей придумал гениальный способ успокоить ребенка: он одновременно укачивал дочку, напевал осипшим голосом песенку и выполнял неглубокие приседания. Такая амплитуда движения пришлась Даше по нраву, и она наконец-то заснула.
– Как дела? – тихонько спросила Лиза, на цыпочках заходя в комнату.
– Тише! – сделал страшные глаза Лёша. – Поверить не могу, что это чудовище – моя дочь.
– Давай, я её уложу.
Алексей с видимым облегчением передал Дашу в Лизины руки и тут же убежал на кухню. Там он увидел Инну, сидящую у окна. Она молчала, но выражение её лица говорило о том, что всё вокруг не так просто, как хотелось бы. Лёша тихо присел за стол и тоже задумался. Вчера у них с Инной состоялся непростой разговор. Очень непростой.
***Когда Лиза и Женя ушли гулять, а Толик унес Кристину в спальню, Инна совершенно неожиданно предложила Алексею поговорить. Но, естественно, не здесь, а дома. Лёша согласился. Со смешанными чувствами он поднимался по ступенькам знакомого подъезда и заходил в свою же квартиру. Молча смотрел, как Инна отпускает няню и укладывает Дашу в кроватку. Тихо прошел на кухню и сел на табуретку, сложив ладони на клеенке стола. Это был его дом, его кухня, его дочь и его жизнь. И в то же время он чувствовал себя здесь чужим…
– Что думаешь? – спросила Инна, усаживаясь за стол напротив. Она не предлагала чая, кофе или чего-либо еще. Ей нужны были ответы. И ничего более.
– Я хочу иметь возможность видеть Дашу, – ответил Алексей, – Остальное меня не волнует.
– Это не проблема. Ни о каких ограничениях и речи быть не может. Напротив, мы должны устроить всё так, чтобы ты виделся с дочкой как можно чаще.
Лёша усмехнулся. Он понял, о чем хочет сказать Инна, но совершенно неожиданно его это покоробило.
– Я понял, – сказал он, отбрасывая ненужные сантименты, – И согласен, конечно. У тебя есть какие-то соображения?
– Я предлагаю жить рядом, – судя по быстроте ответа, Инна подготовилась к разговору, – Мы можем продать твою и мою квартиры и купить две новые, на одной лестничной площадке или хотя бы в соседних подъездах. Ты хочешь оформить развод?
– Мне всё равно, – Лёша поднялся на ноги и привычным движением поставил на плиту чайник. Открыл дверцу шкафа, вынул банку с кофе и тут же спохватился и растерянно посмотрел на Инну, – Извини, я… это автоматически вышло.
– Перестань. Это твой дом.
– Да нет, уже не мой. Я согласен с тем, чтобы жить недалеко друг от друга. Но как мы будем объяснять это родителям и соседям? Вы с Лизой это обсуждали?
– Обсуждали, – Инна позволила себе улыбнуться, разливая кофе по чашкам и заправляя за уши пряди волос, – Она считает, что это наше личное дело и никому ничего говорить мы не будем.
– Ты тоже так думаешь? – удивился Алексей.
– Нет. Я знаю, что такое сплетни, и знаю, как много горя они могут принести. Для всех вокруг ты должен оставаться Дашиным отцом.
– Что значит «для всех вокруг»? – от нервного движения чашка опрокинулась на стол, расплескивая повсюду горячую жидкость. Лёша подскочил и принялся отряхивать залитые брюки. – Я её отец. И в первую очередь для неё, а не для «всех вокруг». Или ты хочешь занять мое место? Извини, но даже если ты сделаешь короткую стрижку, перетянешь грудь и начнешь носить брюки, мужчиной ты всё равно не станешь.
Инна молча улыбнулась и подала Алексею полотенце. Через несколько минут все последствия аварии были ликвидированы, а кофе разлит по чашкам еще раз. Лёша сложил руки в замок и выжидающе посмотрел на Инну.
– Ты меня не так понял, – сказала, наконец, она, – Стричь волосы, удалять грудь и отращивать член я не собираюсь, мне это просто не нужно. И заменить отца Даше я не смогла бы, даже если бы захотела. Что же касается Лизы… Ты ошибочно думаешь, что я стремилась или стремлюсь занять твое место в её жизни. Она меня любит. А ты для неё – друг. И было бы глупо с моей стороны пытаться сменить одно на другое.
– Жестоко, – помолчав, ответил Лёша, – Ты не забыла, случайно, что только благодаря мне вы вместе?
– Если в благодарность за то, что ты ушел от Лизы первым, я должна поддерживать твой мужской шовинизм – то ты обратился не по адресу. Ты ведешь себя так, словно сделал нам большое одолжение и ждешь благодарности за это. Но не забывай, что ушел ты сам. Это было твое решение.
– Знаю, – Алексей вздохнул и сделал большой глоток, – Не нужны мне благодарности. Постарайся понять – ситуация сложилась сложная, мне просто страшно и неуютно. Я жену потерял, но дочь терять не хочу. И переживаю за её будущее. Ты не можешь не понимать, сколько проблем нас всех ждет в будущем.
– А ты всё время забываешь, что эта ситуация необычна не только для тебя, но и для меня, – улыбнулась Инна, – И нам нужно вместе искать из неё выход, а не виноватых.
– Ладно. Что ты предлагаешь?
– Я думаю, вам с Лизой пока не нужно разводиться. Идеальным вариантом, конечно, было бы нам жить всем вместе, но…
– Не пойдет, – перебил Алексей, – Ты слишком многого от меня хочешь.
– Дослушай. Но раз все вместе мы жить не сможем, то нужно придумать легенду, которая бы укладывалась в стереотипы среднестатистических людей.
– А смысл? – удивился Лёша. – Проще говорить правду: мы с Лизой расстались, живем отдельно, а ты – её сестра или близкая подруга – помогаешь с ребенком.
– Не пойдет, – покачала головой Инна, – Это разумно для соседей, но не для родителей.
– Оо! Ты не собираешься им сказать? Стесняешься?
В Лёшином голосе было столько торжества, смешанного с добродушным злорадством, что Инна не смогла сдержать смеха.
– Речь не о моих родителях, а о Лизиных, – снисходительно объяснила она, – Ты ведь с ними знаком. Можешь представить реакцию?
– А то! – согласился Лёша и позволил себе ухмыльнуться. – Тебя спустят с лестницы, разорвут на куски и запекут их в пироге. Лизу отправят в психиатрическую больницу, а меня банально кастрируют.
– Тебя-то за что?
– За то, что отпустил её к тебе, а не приковал наручниками к батарее. Ладно, согласен – скандалы с Лизиными родителями никому из нас совсем не нужны. Но и ездить к ним в гости я больше не буду.
– Почему?
– Потому что терпеть мамочкины слюни в статусе Лизиного мужа – это одно, а терпеть их за здорово живешь – совсем другое.
Обстановка разрядилась, настроение поднялось, и остаток вечера Инна и Лёша провели за приятной беседой. Поэтому когда с прогулки вернулись Женя и Лиза, они застали в доме атмосферу тепла и чуточку и извращенного веселья.
***Июль в семье Рубиных-Ломакиных пролетел словно один день. Лёша и Женя с Кристиного дивана перебрались на Лизин. Нельзя сказать, что Кристине это очень понравилось – Жене даже пришлось пережить непростой разговор с подругой, который, впрочем, практически ничего не изменил. Женька объяснила, что не хочет больше доставлять неудобства Кристине и Толику, но в отеле жить ей было бы неудобно, а в свою старую квартиру возвращаться совсем не хотелось.
Кристина была недовольна, и простились они в некотором напряжении, но обе понимали истинную причину Жениного ухода: всё-таки за все эти годы от былой дружбы осталась только тень.
С Лизой Женя подружилась почти сразу же. Они вдвоем с удовольствием занимались домашним хозяйством, пока Лёша и Инна пропадали на работе и искали варианты продажи-покупки недвижимости. Алексей с радостью занимался дочкой, вечерам в компании дам пил чай, и частенько приглашал Женю сходить вместе в кино или просто погулять.
Сама же Женя тоже была довольна, но её не покидало ощущение какой-то неправильности происходящего. Она чувствовала, что пора уезжать, но не могла себя заставить это сделать. Ощущение большой крепкой семьи, радостные улыбки, детский запах в доме – всё это привязывало к Таганрогу крепче любого магнита.
И главное – она бы никогда не призналась себе в этом – но её не покидала безумная мечта и надежда увидеть Лёку.
В долгих прогулках по Таганрогу они с Лёшей несколько раз заходили в общежитие, курили у подоконника и наблюдали за студентами. Пару раз – словно случайно – прошли мимо дома Лёкиных родителей. Но это не помогало. И с каждым днем Женя всё острее осознавала, что прошлое не вернешь. Нужно было двигаться дальше. Но вот как – она и сама не знала…
г. Таганрог. 2006 год.
Лёка весь день провела в постели. Она боялась даже пошевелиться, по опыту зная, что за первым приступом всегда может последовать второй и третий. Кровать располагала ко сну, и Лёка порой впадала в полудрему, видя на обратной стороне ресниц яркие и красочные сны.
Ближе к вечеру, когда номер погрузился в сумерки, а сонливость пропала, оставив в голове противную тяжесть, Лёка всё-таки выбралась из-под одеяла и осторожно подошла к окну. Пейзаж был ей категорически незнаком: словно не в родной город приехала, а куда-то за границу.
– Пакость какая, – хмыкнула Лёка, вынимая из сумки светлые брюки и короткую футболку. Вчерашняя одежда осталась разбросана по номеру, придавая ему полуобжитой вид.
Спуская по лестнице на первый этаж, она прислушивалась к своему организму и с радостью поняла, что ничего, кроме головы не болит, а раз так – то вполне можно поужинать без вреда для здоровья.
В кафе неожиданно оказалось много людей. Молоденький официант проводил Лёку к единственному незанятому столику у окна, и вручил папку с меню.
– Бульон овощной, какое-нибудь отварное мясо или рыбу, два стакана молока, – тут же заказала Лёка, – И карту города, если есть.
– Карту? – удивился юноша. – Но у нас же…
– Я не настаиваю, – перебила женщина, – Но и торговаться не буду. Давайте в темпе, молодой человек, я сегодня весь день не ела.
И улыбнулась. Улыбнулась так, что официант восторженно моргнул, судорожно вдохнул воздух и скрылся из виду. Лёка засмеялась, провожая его взглядом: она прекрасно знала, как эта улыбка действовала на людей.
Заказ был на столе уже через пятнадцать минут. Венчала поднос большая подробная карта Таганрога.
После еды настроение Лёкино, как ни странно, ухудшилось. И дело было не в качестве или вкусе продуктов, а скорее в зеленой карте, испещренной названиями улиц. Накатили воспоминания, ностальгия, и совершенно неожиданно возникло чувство, что Женя где-то рядом, совсем близко, нужно только протянуть руку – и всё будет…
Вздохнув и залпом допив молоко, Лёка вынула из кармана брюк маленький карандаш и задумчиво написала на салфетке несколько строчек:
Я в тоске и печали под луною читаю Шуберта
Ты в тумане ночных дискотек зажигаешь под Штрауса
На обломках сиди я пишу: «
Без меня бы умер ты».
А в ответ – смски: «
Прости, мне нужна пауза».
Она перечитала написанное, прогнала из головы некстати возникшие мысли, смяла салфетку, кинула на столик несколько купюр, и широкими шагами вышла из кафе.
К черту все эти сопли, в самом-то деле. Назад пути нет. Да и никогда не было.
г. Таганрог. Июль 2004 года.
Лиза тихонько мурлыкала, чувствуя, как теплые ладони скользят по её спине, разминая уставшие мышцы. Она лежала поперек кровати на животе, уткнувшись носом в подушку, и изредка напрягала ягодицы, на которых уютно устроилась Инна. Сегодня им выпал редкий вечер в одиночестве – Лёша и Женя отправились гулять, прихватив с собой Дашу и тонну ценных рекомендаций и увещеваний.
– Полегче? – спросила Инна, наклоняясь и целуя Лизу в затылок.
– Угу, – промычала та, – Но лучше не останавливайся… Так хорошо…
До кормления осталось около часа, и Лиза собиралась использовать это время с максимальной пользой. Первое время она ужасно комплексовала из-за своей совсем не худенькой фигуры, из-за покрытых растяжками бедер и выступивших на ногах венок. Но Инна быстро справилась с этими комплексами, объяснив и наглядно показав Лизе, что её полный животик – самый лучший на свете, а полосатые бедра очень мило смотрятся как при дневном свете, так и под мягкими лучами торшера.
Ладони сместились со спины на плечи, и мурчание усилилось. Напряжение уходило вместе с мягкими поглаживаниями, а где-то в животе зарождалось сладкое ощущение неги.
– Поцелуй меня, – прошептала в подушку Лиза, сгибая ноги в коленях и касаясь подошвами Инниной поясницы.
Инна снова наклонилась, и кончиком языка провела по обнаженной шее, укутанной завитками светлых волос.
– Мне нравится твой запах, – выдохнула она, сжимая пальцами Лизины ладони, – И твоя кожа. И твое тело.
– А я тебе нравлюсь? – неожиданно Лиза вывернулась, опрокинула Инну на спину и уселась сверху на её бедра. – Или только мое тело?
– А тебя я люблю, – от серьезности интонаций у Лизы что-то ёкнуло в сердце и разлилось теплом по всему телу. Она изящным движением приподнялась и улеглась на Инну, вжимаясь губами в её щеку, губы, и сползая пониже – к шее.
– Я тоже тебя люблю, – зашептала она, пробираясь ладонями под халат и нащупывая гладкие бедра, – И если ты меня сейчас не остановишь – то выслушаешь миллион слащавых слов, которые терпеть не можешь.
– Кто это сказал? – Инна выгибалась под нетерпеливыми Лизиными ласками и тихонько постанывала. – Я обожаю миллион слащавых слов.
– Моя любимая… Самая лучшая… Нежная, родная, сладкая… Зайчик мой…
– Эй! – Инна захохотала, обхватывая Лизу руками и поднимаясь на постели. – Зайчик – это уже слишком. Давай остановимся на котике, если тебе так нравится животный мир.
– Глупая…
Лиза больше не хотела говорить. Она сидела верхом на Инниных бедрах, видела полуобнаженную грудь под распахнутым халатом, и чувствовала на шее горячее дыхание. Этого было достаточно, чтобы забыть о разговорах и отдаться более приятному занятию.
Инна не успела даже ахнуть, как оказалась снова на спине, и почувствовала, как окончательно расползаются в стороны полы её халата, а горячая кожа груди покрывается мурашками от жадных прикосновений. Лиза задохнулась от удовольствия, накрывая сосок губами и лаская его кончик языком. Она ощутила, как нетерпеливые пальцы хватают край её майки и поднимают её вверх, оставляя на спине легкие царапинки.
Через мгновение обе уже были обнажены, лежали, тесно обнявшись и вжимаясь друг в друга. Лиза гладила растрепанные волосы Инны, целовала её губы и таяла от нежности.
– Я хочу тебя, – прошептала она, – Очень-очень… Можно?
– Нет, – со стоном выдохнула Инна, ощущая, как горячая ладошка проникает между их тесно сжатыми телами и настойчиво стремится к бедрам, – Скоро ребята… вернутся.
– Мы успеем, – Лиза коленом раздвинула ноги Инны и ладонь наконец получила долгожданный доступ, – Хотя если ты настаиваешь…
– Нет… Нет…
Инна застонала, обхватывая ногами Лизины бедра и выгибая спину. Она рывком притянула Лизу к себе и поцеловала её, начиная двигаться.
Тихо… Медленно… И вдруг – быстрее и быстрее, в восхитительном, опьяняющем ритме. Губы опухают от поцелуев, кажется еще немножко – и сердце выскочит из груди… Кожа воспаленно-горячая, бедра двигаются вверх-вниз…
– Ёлки палки!
Лиза скатилась на кровать, упала на спину и зарычала сквозь зубы. Рядом, задыхаясь, пыталась нащупать халат Инна.
– Девчонки, вы где? – разнесся по квартире громкий Лёшин голос. – Пора обедать!
– Иди, – всё еще пытаясь восстановить дыхание, прошептала Инна, – Даша голодная.
Лиза, ругаясь сквозь зубы, нашла за кроватью шорты, футболку, быстро оделась и потянулась к Инне, чтобы поцеловать.
– Нет-нет! – испуганно отодвинулась та. – Дай мне минутку, а то…
Улыбнувшись, Лиза скользнула взглядом по возбужденным Инниным соскам, по трясущимся рукам, пытающимся завязать пояс халата.
– Позже, – шепнула она и кончиком пальца провела по своим губам, – Обязательно.
И выбежала из комнаты, успев услышать грохот и громкий смех за дверью.
г. Таганрог. 2006 год.
Второй Женин день в Таганроге прошел в беготне по различным учреждениям. Первым делом она посетила агентство по недвижимости и оставила заявку на покупку двухкомнатной квартиры в районе улиц Чехова или Александровской. Следующим шагом было посещение женской консультации, осмотр и долгий разговор с доктором. Затем Женя отправилась в БУМ и долго ходила по отделу игрушек, выбирая огромного белого медведя и симпатичную куклу.
И уже вечером, поймав такси и прижимая к себе пакеты с покупками, Женя поехала в гости. Туда, где – она знала! – ей обязательно будут рады.
– Привет! – растрепанная Лиза широко распахнула дверь и кинулась Жене на шею. – Как я рада тебя видеть! Заходи. Мы, правда, в своем репертуаре – ужин готов, стол накрыт, а вот себя в порядок привести не успели.
– Ничего страшного, – засмеялась Евгения, выбираясь из Лизиных объятий, – Руководи, чем помочь – я с удовольствием включусь в процесс.
– Да всё уже готово! Сейчас я волосы уложу, Инка переоденется – и всё. Проходи в зал. Лёшка задерживается немножко, но через час точно будет. А что это за пакет такой огромный?
– Подарок для Даши. Не бойся, это всего лишь медведь.
Женя прошла в гостиную, с интересом оглядываясь. Новая квартира Инны и Лизы ей понравилась гораздо больше, чем старая: здесь было просторнее, светлее, и уютнее. Большой накрытый стол в центре не занимал половину комнаты, а оставлял немало пространства для маневра.
– Дашенька, здравствуй!
Боже мой, как подросла эта девочка! Женя помнила её совсем малышкой, а теперь – смотри ты! – хоть в садик отдавай. И бежит, несется навстречу, не слишком уверенно, но ведь бежит же!
– Бу! – выкрикнула Даша, смешно надувая щеки, и запрыгнула в любезно подставленные Женины руки. – Привет!
– Как твои дела, дорогая моя?
– Хорошо! А твои?
– Жень! – раздался из соседней комнаты Лизин голос. – Последи за Дашкой, пожалуйста. Чтобы она ничего не разбила.
– Ты любишь разрушения? – поинтересовалась Женя, усаживаясь вместе с Дашей на диван.
– Я люблю мультики! – ответила девочка. – А что у тебя в пакете?
– Подарок для тебя. Откроешь сама или мне достать?
– Сама!
Тайфун, ураган, всемирное бедствие. Даша соскочила с дивана прежде, чем Женины руки успели её поймать. Через секунду она уже опрокинула стул и уселась верхом на пакет. Детские пальчики с трудом справлялись с упаковкой, но всё же вскоре медведь был извлечен из пакета, и гостиная наполнилась радостным визгом.
– Медведик! – завопила Даша, хватая игрушку за ухо и пытаясь тащить её за собой. – Мама, медведик!
– Дашка! – в гостиную влетела Инна, на ходу застегивающая пуговицы рубашки. – Жень, привет. Дашуль, давай мы медведика посадим на диван, и ты с ним поиграешь…
– Медведик! Мама! Медведик!
Восторг, в который пришла девочка, оказалось очень сложно купировать. Она радостно вопила, сжимая игрушку, но всё же позволила Инне усадить себя на диван. После этого сказала что-то благодарственное и принялась выдергивать у медведя шерсть.
– Она зовет тебя мамой? – спросила Женя, когда порядок был восстановлен, и Инна присела рядом.
– Да. Мы поначалу беспокоились из-за этого, но Лёшка нас убедил, что в этом нет ничего плохого.
– А соседи? И друзья?
– Друзья все в курсе. А соседи считают, что мы с Лизой сестры, поэтому мало удивляются. В конце концов, ребенок привык – почему бы и нет?
– А родители? – Женя с интересом смотрела на Инну. Та тоже изменилась за последние два года: немного располнела, но ей это даже шло – она казалась такой мягкой, уютной и домашней, но в то же время по-прежнему яркой и стильной. Был в ней какой-то внутренний стержень – из тех, что – Женя всегда подозревала – не хватало Лёке.
– Мои очень любят Лизу и Дашу. А её… Лиза не писала тебе?
– Нет. Вы что, всё-таки им рассказали?
– Пришлось. Хотя, знаешь… Я думала, что будет хуже. Помнишь, они звонили тогда, летом? Вот с того дня всё и началось.
г. Таганрог. Июль 2004 года.
Одного взгляда, брошенного на Лизу, хватило Жене, чтобы понять: они явились не вовремя. Но плачущий ребенок не позволял гулять дальше.
Пока Алексей мылся в душе, а Лиза кормила Дашу, Женька готовила ужин. Через несколько минут к ней присоединилась тщательно расчесанная, одетая в джинсы и белую майку, Инна.
– Как погуляли? – спросила она, отбирая у Жени лук и устраивая его на разделочной доске.
– Хорошо. Правда, пришлось чуть раньше вернуться – Даша раскапризничалась.
– Понимаю, – улыбнулась Инна. Она расслышала в её словах извинение и это ей очень понравилось, – Что готовим?
– Плов. Одна моя… старая знакомая говорила, что я готовлю его лучше всех на свете.
– Лёка?
– Нет. Другая… старая знакомая. Инна, можно задать тебе вопрос?
– Попробуй. Только дай мне ножик с коричневой ручкой, он поострее.
Женя передала нож, загрузила в казан мясо и начала натирать морковку.
– Ты в Лизу с первого взгляда влюбилась?
– Не знаю, – засмеялась Инна, – Скорее всего, да. А что?
– Просто меня поразило, как ты боролась за свою любовь. Не отступила даже перед тем, что она была несвободна.
– Это смотря с какой стороны посмотреть. Несвободна она была в любом случае – во-первых, потому что была замужем, а во-вторых, потому что жила с человеком, которого не любила. Ты спрашиваешь, потому что считаешь, что на чужом горе своего счастья не построить?
– Вроде того, – кивнула Женя, – Однажды я нарушила это правило, и дело кончилось не так хорошо, как хотелось бы. Вернее, совсем плохо.
– И ты решила, что плохой финал произошел из-за того, что ты увела человека из пары? А других причин не было?
– Были. Но я искала первопричину, понимаешь?
– Конечно, – Инна ножом переместила лук на сковородку и вытерла полотенцем заслезившиеся глаза, – Знаешь, я не верю в приметы и постулаты, навязанные другими людьми. Отец всегда говорил, что надо жить своим умом, а не брать за правило то, что кто-то там придумал. И я с ним согласна.
– Но есть же правила, одинаковые для всех. Те же заповеди…
– Заповеди тоже придумал кто-то, а не ты сама. Я считаю, что пока ты каждую из них не примешь, не прочувствуешь – толку не будет. Ты можешь каждый день по сто раз говорить мне, что убивать – не хорошо, но пока я не пойму этого сама, толку будет чуть. Также и с правилом «не разрушать чужие семьи». Я знаю, что это нехорошо. Теоретически знаю. А на практике – в нашем случае вижу одни только плюсы. Мы с Лизой любим друг друга, и мы вместе.
– А Лёша? – тихо спросила Женя. – Его ты в расчет не берешь?
– О нем я говорить не стану, поскольку то, что хорошо для меня – не обязательно хорошо еще для кого-то. И одну и ту же ситуацию мы с ним можем воспринимать по-разному. Я бы на его месте была довольна. Да, мне было бы больно и несколько неприятно, но в целом я бы считала, что всё сложилось правильно. Знаешь, почему?
– Потому что лучше быть одному, чем с человеком, который тебя не любит?
– Я бы сформулировала иначе, но в целом верно, – улыбнулась Инна.
– А как бы сформулировала ты? – поинтересовалась Женя.
– Я бы сказала, что лучше быть одной, чем заставлять страдать любимого человека.
– Я тоже так считаю, – Алексей, на ходу вытирая мокрые волосы, вошел в кухню и улыбнулся дамам, – Что будем есть?
– Плов. Сходи посмотри, как там Лиза.
– Я схожу, – вызывалась Инна, – Потом будем на стол накрывать.
Лиза уже закончила кормление и уложила Дашу в кроватку. Она молча смотрела на спящую дочку, когда почувствовала обвивающие её сзади руки.
– Я люблю тебя, – прошептала Инна, вдыхая потрясающий запах любимой женщины.
– Я тебя тоже, – Лиза протянула руки назад и погладила крепкие бедра, – Давай закроемся в спальне и скажем всем, что мы спим?
– А ужин? Женя готовит плов…
– К черту ужин.
Они целовались, сидя на диване, когда зазвонил телефон.
– Надо ответить, – прошептала Инна, ни на секунду не прерывая поцелуй.
– Вот и ответь. Что ж за день сегодня…
Лиза разочарованно откинулась на спинку дивана, а Инна дотянулась до трубки.
– Слушаю.
– Оо, возлюбленная моей девочки? – ехидно поинтересовался знакомый голос. – Ну, как поживаете?
– Мась, сходи на кухню, посмотри, как там продвигаются дела с ужином, – попросила Инна, закрывая мембрану трубки ладонью, – Я поговорю и приду.
– А кто это?
– Это меня. Старая знакомая.
Лиза послушно вышла из комнаты, а Инна, помедлив, вышла на балкон и плотно закрыла за собой дверь.
– Я вас слушаю, – сказала она.
– А я уж, было, подумала, что ты не хочешь со мной пообщаться, – пропел голос, – Позови Лизу, детка, не трать мое время.
– Нет.
Голос помолчал недоуменно. И снова ворвался в эфир ехидными интонациями.
– А ты умная. Неужели Лиза научилась выбирать себе нормальных девочек?
– Да.
– Так ты позовешь её к телефону или нет?
– Нет.
– О, понимаю, – в голосе послышалась плохо скрываемая злость, – Ревнуешь? Боишься, что она до сих пор меня любит?
– Она вас не любит, – спокойно ответила Инна, – Не звоните сюда больше, пожалуйста.
И повесила трубку.
Она стояла на балконе, плотно сжав губы, и удивлялась – откуда в этом человеке столько злости? Зачем она это делает? Неужели для того, чтобы отомстить? Но ведь столько лет прошло…
Телефон снова взорвался настойчивым гудками. Всё, это уже слишком.

+1

28

– Послушайте, – нажав на кнопку, заговорила Инна, – Я говорю вам снова: не звоните сюда больше. Лиза не любит вас. Да, любила. Но это было давно. Теперь она – моя жена. Она недавно родила дочь. И не нужно больше нарушать её покой. Если вы хотите о чем-то поговорить, или вам нужна помощь, или еще что-то – вы можете обсудить это со мной. Вы меня поняли?
– С кем я говорю? – раздался в трубке мужской голос, от которого у Инны вдруг ноги подогнулись. – Что за бред?
На принятие решения было всего несколько секунд. Что делать? Что говорить? Врать? Сказать правду? Нет, нельзя говорить правды, не обсудив это с Лизой. Но ведь раньше она принимала решение, не спрашивая её. В мелочах. А это – не мелочь. Это её родители и её жизнь.
– Куда вы вообще звоните? – спросила Инна, добавив в голос жестких интонаций. – Не занимайте линию, пожалуйста.
Она выключила телефон и метнулась в комнату, к розетке. Рывок – и белый шнур выскочил из разъема. Вот так будет лучше. Нужно обсудить всё с Лешей, чтобы он завтра позвонил Лизиным родителям и сказал, что этим вечером они были в гостях. Да, так будет правильно. Наверное…
г. Таганрог. 2006 год.
– Да, я помню этот вечер, – сказала Женя, – Все тогда удивились, почему Лиза так спокойно всё это восприняла. Знаешь, я тогда в очередной раз порадовалась за вас – она так тебе доверяла, что даже задумываться не стала.
– Ты права, – кивнула Инна, – Мы доверяем друг другу. Мась, ты закончила с прической?
Лиза вошла в комнату – ослепительно красивая, яркая, одетая в брючный костюм и туфли на низком каблуке.
– Да, – ответила она, вынимая из Дашиного рта медвежью лапу, – Дашунь, ты хочешь кушать?
– Нет! – радостно ответила девочка. – Хочу смотреть мультики. А папа когда придет?
– Скоро. Мась, включи телевизор. Жень, а ты присаживайся за стол. Лёша звонил, просил его не ждать.
– Так чем же кончилась история с родителями? – спросила Женя, когда все выпили по бокалу вина и попробовали Лизин фирменный салат.
– Они приехали навестить семью дочери, – улыбнулась Инна, – И нам пришлось им всё рассказать.
– Перестань, – Лиза сморщила брови, – Мы в тот же вечер решили им рассказать. Просто так получилось…
г. Таганрог. Август 2004 года.
Инна вошла в квартиру и с облегчением закрыла за собой дверь. Она отвезла Женю на вокзал, посадила в поезд, а на обратном пути успела заехать в магазин за продуктами. От таскания больших тяжелых пакетов у неё разболелась спина и испортилось настроение.
На кухонном столе обнаружилась записка: «Ушли гулять. До скорой встречи». Инна улыбнулась и принялась выгружать из пакетов продуктовое многообразие. Колбаса, французский сыр, пакет с сухарями, йогурты, набор морепродуктов, куриное филе… Она так увлеклась укладыванием всего этого в холодильник, что расслышала звонок только с третьего раза.
– Ключи забыла? – радостно улыбаясь, Инна распахнула входную дверь и опешила, увидев на пороге не Лизу и не Лёшу, а двух незнакомых людей.
Это были мужчина и женщина, явно пенсионного возраста. Мужчина крутил на толстом пальце брелок от ключей, а женщина теребила в руках большую старинную сумку.
– Чем могу помочь? – осведомилась Инна, видя, что гости не собираются начинать беседу первыми.
– Вы кто? – отмер мужчина. – Здесь живет моя дочь, Лиза. С мужем.
– Заходите, пожалуйста. Лиза ушла гулять с Дашей, а Алексей на работе.
Инна шагнула назад, приветливо улыбаясь и, нагнувшись, вытащила из шкафа два набора тапочек.
– Давайте познакомимся, – предложила она, распрямившись, – Меня зовут Инна Павловна Рубина. Я работаю в той же компании, что и Лиза.
– Я Пётр Игнатьевич, – мужчина видимо успокоился и перестал вертеть брелок. Он изобразил улыбку и ткнул жену в плечо. – А вот моя жена, Тамара Федоровна.
– Очень рада, – кивнула Инна, – Если позволите, давайте я предложу вам чаю, пока Лиза не вернулась?
– С удовольствием.
Помыв руки и смущенно оглядываясь, родители прошли на кухню и заулыбались, увидев на скорую руку накрытый стол.
– Прошу вас, – предложила Инна, – Присаживайтесь. Пётр Игнатьевич, Лиза много о вас рассказывала. Вы работаете инженером в «Красном котельщике», верно?
– Петя старший мастер по цеху, – с гордостью сказала Тамара Федоровна, – А я учительница, Лиза вам говорила?
– Конечно. Вы преподаете русский язык и литературу, так? В каких классах?
– В старших.
– Устаете, наверное? – посочувствовала Инна, разливая чай и пододвигая гостям блюда с печеньем и конфетами. – Профессия педагога одна из самых важных и сложных в любой стране.
Следующие полчаса были посвящены обсуждению развития педагогики в России и перспектив внедрения электронного оборудования в цеха заводов. Инна была внимательна, зажигательно смеялась, расспрашивала, и к тому времени, когда вернулась Лиза, они с родителями уже успели наладить неплохой контакт.
– А вот и Лиза с Дашей! – Инна подскочила, услышав, как открывается входная дверь. – Оставайтесь тут, пусть для неё будет сюрприз.
Пётр Игнатьевич подмигнул, а Тамара Федоровна кивнула, соглашаясь. Инна спокойно вышла в коридор, прикрыла за собой дверь и поймала Лизу на пути в комнату.
– Мась, помоги сложить коляску, – попросила та, – Замучилась я с ней.
– Тут твои родители, – шепнула Инна, целуя подругу в щеку, – Но я тебе ничего не говорила. Это сюрприз.
– Чей… сюрприз? – Лиза побледнела до синевы и схватилась за Инну, чтобы не упасть. – Что ты придумала? Зачем?
– Они приехали в гости. Я их не приглашала. Просто изобрази удивление, когда их увидишь, вот и всё. Иди в кухню и не нервничай. Они милейшие люди.
– Ты уверена, что это именно мои родители? – Лиза с трудом сделала вдох и попыталась успокоиться. – Их трудно назвать милыми.
– Ты предвзята. Я люблю тебя. И мы всегда будем вместе, ясно? Иди. Я уложу Дашу и приду к вам.
Инна скрылась в комнате, а Лиза коснулась пальцами загоревшихся от легкого поцелуя губ и потихоньку пошла в кухню. Несколько слов. Один поцелуй. И она больше ничего не боится.
Чем она заслужила такое счастье? Откуда взялась в нашем мире женщина, которая с рождения была предназначена только ей одной? Почему рядом с ней так тепло и спокойно, что не пугает даже мамина нетерпимость и папин авторитаризм? Как тепло на душе… Как будто положили за пазуху что-то горячее, похожее на свежую булку или вечный огонь. Как будто ничего плохого уже никогда не сможет случиться.
– Мама? Папа? – Лиза изобразила удивление, заходя в кухню, но почувствовала неожиданно радость. Радость от встречи с родителями.
– Лизавета!
Эх, не были привычны Лизины родители к ярким проявлениям чувств – они всего лишь подставили щеки под поцелуи и остались сидеть на своих местах.
– Почему вы с Лёшей так давно не приезжали? – строго спросила мама. – И где, наконец, наша внучка?
– Мам, ты же представляешь, сколько забот после рождения ребенка обрушивается… Времени не было.
– Это не оправдание, – вступил отец, помешивая остывший чай, – Могли бы хоть звонить почаще.
– А вот и мы! – дверь распахнулась, и кухня наполнилась упоительным детским запахом и тишиной. Инна вошла, неся на руках сладко посапывающую Дашу. – Я подумала, вы обязательно захотите сразу увидеть внучку. Только тихонько, ладно? Она только заснула.
Тамара Федоровна ахнула, а Пётр Игнатьевич, зажав ладонью рот, тяжело поднялся на ноги и подошел к Инне.
– Хотите подержать, деда Петя? – прошептала, улыбаясь, Инна. – Не бойтесь, держите… Только головку уложите на ладонь.
Отец, стараясь не дышать, осторожно принял на руки внучку. И принялся неловко её укачивать. Всё молчали. Лиза стояла у окна, заворожено глядя на дочь, а Тамара Федоровна не отрывала взгляда от мужа.
– Давайте, – несколько минут спустя Инна снова взяла Дашу на руки и подошла к Лизиной маме, – Баба Тома, теперь вы.
Пётр Игнатьевич улыбался так умиротворенно, что выглядел удивительно добрым и красивым. Тамара Федоровна гораздо увереннее взяла внучку и тоже заулыбалась.
– Хотите её уложить? – шепотом спросила Инна. – Пойдемте, я вам помогу.
Осторожно ступая, женщина унесла из кухни посапывающую Дашу, и Лиза с отцом остались одни.
– Я так рад, – коротко сказал он, – Очень рад, дочь.
– Спасибо, папа, – растроганно прошептала Лиза, – Я тоже… рада.
Пётр Игнатьевич быстро справился с собой. Он с шумом отодвинул стул и присел, похлопывая себя по коленям. Лиза осталась стоять.
– Вам с Лёшей надо переехать к нам, – сказал отец, – Ребенку нужен свежий воздух. И еще. Я рад, что ты научилась грамотно выбирать друзей.
– Ты об Инне? – Лиза проглотила замечание о переезде, по опыту зная, что лучше сейчас не начинать спорить.
– Да. Очень достойная молодая женщина. Давно вы дружите?
– Мы не только дружим, пап. Мы любим друг друга. И живем вместе.
Какая тяжелая тишина… Слышно даже, как капает вода из неплотно закрученного крана. Красивая бледная женщина стоит у окна, вцепившись пальцами в подоконник, и тяжело дышит, глядя на пожилого мужчину, сидящего за столом. Мужчина смотрит удивленно, рассерженно и одновременно осуждающе. А женщина – испуганно и в то же время твердо.
– Опять? – голос отца прозвучал спокойно, но Лиза без труда расслышала в нем угрозу и зарождающуюся ярость. Но не дрогнула.
– Не «опять», пап. Мы всегда будем с Инной. Мы любим друг друга.
Пётр Игнатьевич молчал. Он буравил взглядом стол и кривил губы. Лиза тоже не делала попыток продолжить разговор. Ей было страшно. Она боялась, что сделала неверный выбор. Может, нужно было подождать Инну? И уже с ней признаваться? Вдруг она рассердится? И скажет, что всё было сделано неправильно…
И снова, в очередной раз, распахнулась дверь. Инна с Тамарой Федоровной – улыбающиеся, притихшие и какие-то светящиеся, вошли в кухню. Одного взгляда хватило Инне, чтобы понять, что случилось. Не переставая улыбаться, она подошла к Лизе, встала рядом с ней и взяла за руку.
– Мать, – тяжело сказал Петр Игнатьевич, – Поехали домой. У нас больше нет дочери.
– Что случилось? – испугалась Тамара Федоровна. – Петя… Лиза… Что?
– Она извращенка. Пошли.
Лиза и Инна хранили молчание. Мама посмотрела на руку дочери, сжатую ладонью чужой женщины, и вдруг поняла.
– Опять? – ахнула она, и на её лице разом выступили слёзы.
– Мама… – прошептала Лиза. – Я…
– Заткнись! – закричал Пётр Игнатьевич, ударив кулаком по столу так, что задрожала посуда. – Мать, мы уходим.
Тамара Федоровна плакала, закрыв лицо руками. Инна выпустила Лизину ладонь и, распахнув дверцы кухонного шкафчика, достала пузырек с корвалолом.
– Сколько капель вы обычно пьете? – спокойно спросила она.
– Дв… Двадцать, – прорыдала женщина.
– Вот, держите, – Инна присела рядом с Лизиной мамой на табуретку, мягко погладила её по голове и протянула стопку с лекарством. От этого её жеста – по-дочерни нежного, женщина разрыдалась еще сильнее.
Пётр Игнатьевич не делал попыток подняться. Он по-прежнему смотрел только в стол, игнорируя всё происходящее вокруг.
– В этом нет ничего страшного, – сказала Инна, забирая у Тамары Федоровны пустой стаканчик и обнимая её за плечи, – Лиза и Дашенька ваши дочка и внучка. Они здоровы, спокойны и счастливы. То, что происходит, нужно просто принять. Лёша тоже никуда не делся. Он останется вашим зятем, будет рядом, когда это необходимо.
– Но вы же… Вы…
– Мы любим друг друга. Ваша дочь очень дорога мне, и со мной она обязательно будет счастлива. Неужели вы не хотите счастья для Лизы?
– Но это…
– Нет, это не извращение, – Инна одной рукой обнимала женщину, другой осторожно гладила её по седой голове, – Любовь нельзя назвать извращением, ошибкой или чем-то, достойным порицания. Лиза не лесбиянка, да и я тоже. Мы просто полюбили друг друга. Это другое… Это просто любовь.
– Но вы же… – всхлипнула Тамара Федоровна, но Инна снова не дала её продолжить.
– Да, мы занимаемся любовью, – мягко перебила она, – Люди по-разному проявляют свои чувства. Поверьте, семья, в которой нет физической близости, была бы неполноценной. А мы с Лизой – семья. Как и вы с Петром Игнатьевичем.
– Не сравнивай, – прорычал вдруг сквозь зубы отец, – Как ты смеешь?
– Я не сравниваю, – мягко ответила Инна, поднимая глаза, – Каждая семья в чём-то отличается от других.
– Ты совратила мою дочь! – не выдержал всё-таки Петр Игнатьевич, закричал со злостью, впиваясь тяжелым взглядом в Инну. – Она была замужем, она родила дочь, а ты её совратила!
– Нет, что вы. Секс – это последнее, что случилось в наших отношениях. Мы полюбили друг друга, и Лиза не изменяла Алексею.
– Как не изменяла? – Тамара Федоровна высвободилась из Инниных объятий и посмотрела на неё с надеждой. – Так вы не…
– Мама, это не твое дело, – заявила от окна бледная Лиза, – Это наша личная жизнь, и…
– Мась, подожди, – Инна строго посмотрела и покачала головой, – Не нужно так говорить. Твои мама и папа беспокоятся, они твоя семья, и мы не имеем права что-либо от них скрывать. Тамара Федоровна, дело в том, что наши отношения с Лизой долго были исключительно платоническими. Мы всеми силами боролись с тем, что с нами происходило, потому что не хотели разрушать семью Лизы и Алексея.
– Но всё же разрушили! – снова выкрикнул Петр Игнатьевич.
– Позвольте, я закончу. Мы старались. Потому что поначалу не могли знать точно, что означают наши чувства – любовь, или всего лишь влюбленность или страсть. Время показало, что это всё же любовь. И тогда – только после разрыва Лизы и Алексея – мы позволили себе быть вместе.
– И он так просто отпустил тебя? – Петр Игнатьевич вскочил на ноги и заорал, обращаясь к дочери. – Ты проститутка! Ты встречалась с ней, когда была беременна! А муж твой идиот, надо было просто дать тебе как следует и выбить эту дурь!
– Не смей так говорить! – не выдержав, закричала в ответ Лиза. Её глаза широко распахнулись, а губы скривились в гримасе. – Это из-за вас половина моей жизни пущена коту под хвост. Я всё время пыталась вам что-то доказать, добиться вашей любви, а получала только ненависть и осуждение! Инна любит меня так, как никто до этого не любил! Я для неё – самая лучшая, что бы ни делала, что бы ни натворила, ясно? И я люблю её так, как вы даже себе представить не можете. Они с Дашей моя семья, а вы – просто дураки, которые испортили жизнь своей дочери!
– Заткнись! – Пётр Игнатьевич отшвырнул ногой табуретку и под грохот продолжил кричать. – Мы с матерью жизнь тебе дали! Мы тебя кормили, одевали, выучили! Вот так ты нас отблагодарила? Тебе только деньги наши были нужны, и ничего больше.
– Какие деньги, папа? – Лиза едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться, но предательские слёзы всё-таки потекли по щекам. – Сам себя послушай! Ты упрекаешь меня в том, что я вообще родилась! Как ты можешь?
Инна появилась рядом неожиданно и как-то незаметно. Она обняла Лизу за плечи, прижала к себе и позволила спрятать лицо на своем плече. И только после этого она обратила спокойный взгляд на Петра Игнатьевича.
– Успокойтесь, пожалуйста, – мягко попросила она, – Никогда не нужно говорить слов, о которых потом можно пожалеть. Давайте присядем, выпьем чаю и всё спокойно обсудим.
– Ты думаешь, я буду с тобой разговаривать? – возмущенно, но уже сбавив тон, прищурился мужчина. – С тобой, сучкой, которая сделала это с моей дочерью?
– Не выражайтесь. И прекратите орать, вы разбудите Дашу. Говорить с нами или нет – решать вам. Поймите, ни криками, ни слезами, ни даже рукоприкладством вы не измените наших с Лизой отношений. То, что мы вместе – это константа. Вы не в силах разлучить нас. Я предлагаю поговорить только по одной причине: хочу успокоить вас и Тамару Федоровну, объяснить, ответить на все ваши вопросы. Мне бы не хотелось, чтобы вы потеряли одновременно дочь и внучку. Поймите, наконец, одно: никто не просит вашего одобрения. Мы просто хотим помочь вам понять.
Пётр Игнатьевич замолчал. Он растерялся, сбитый с толку спокойным, но уверенным тоном голоса Инны. На его лице отобразился мучительный круговорот мыслей. Он понял. Понял, что ничего не изменишь, что Инна ни капельки не похожа на ту, предыдущую, ужасную. И что на этот раз всё гораздо серьезнее.
– Это ужасно, – Пётр Игнатьевич поднял табуретку, присел на неё и закрыл глаза, как-то разом постарев и ссутулившись, – Что мы скажем друзьям? Соседям?
Инна поняла, что победила. Она мягко погладила Лизу по голове, сжала её ладонь и подтолкнула к столу. Лиза послушно присела. Она больше не плакала, но и поднять глаза на родителей боялась.
Тамара Федоровна всё еще немного всхлипывала, но, привыкшая во всем и всегда полагаться на мужа, молчала.
– Друзьям и соседям знать вовсе не обязательно, – серьезно начала Инна, – Пусть для них всё останется так, как было.
– Вот видишь! – возмущенно перебил Пётр Игнатьевич. – Ты сама признаешь, что эти ваши… отношения – извращение!
– Нет. Извращение – это довольно условное понятие. Для вас извращение – наши отношения, а для меня, к примеру, извращение – это когда люди кладут в кофе сахар, тем самым забивая его вкус.
– Каждый сам может решать, класть ему сахар в кофе или нет!
– Также как каждый может решать, кого ему любить и каким образом.
Пётр Игнатьевич замолчал, раздавленный аргументом Инны. Он сосредоточенно потер лоб и вдруг уставился на дочь.
– Ну а ты что скажешь? – жестко, даже со злостью, спросил он.
– Ничего, – не поднимая глаз, прошептала Лиза, – Я свой выбор сделала и объяснять его не собираюсь.
– А как же эта твоя… – о Тамаре Федоровне все как-то позабыли, но она, тем не менее, напряженно вслушивалась в разговор. – Её ты тоже любила? А дальше будет третья и четвертая?
– Может и так, – на мать Лиза всё-таки посмотрела, – Откуда мне знать, что будет дальше? Я верю, что мы с Инной всегда будем вместе. Но случиться может всякое.
– Как и в отношениях Лизы и Лёши, – добавила Инна, ласково поглядывая на Лизу, – Никто не мог знать, что они расстанутся. Но это случилось. Так бывает…
– Я не понимаю, – почти простонал Пётр Игнатьевич, – В голове не укладывается.
– Попробуйте поставить на мое место мужчину, – предложила сочувственно Инна, – И сразу станет понятнее.
– Но ведь ты женщина!
– А что это меняет? Мы любим друг друга, заботимся друг о друге. В чём же разница? Если в первичных половых признаках – то, поверьте, эта разница не несет определяющей роли.
Сказав это, Инна так очаровательно и лукаво улыбнулась, что обстановка в кухне вдруг стала попрохладнее, перейдя от раскаленной в более спокойное состояние.
– Как вы собираетесь жить? – задал новый вопрос Пётр Игнатьевич. – И на что?
– Я достаточно зарабатываю, чтобы Лиза могла не работать, – пояснила Инна.
– Тогда почему вы живете здесь, в квартире Алексея?
– Потому что мы хотим продать обе наши квартиры и купить две новые, располагающиеся недалеко друг от друга. Дело в том, что моя квартира находится в доме около Нового Вокзала. Сами понимаете, далековато…
– Так вы что, собираетесь жить все втроем? – испугалась Тамара Федоровна.
– Нет. Мы собираемся жить вблизи друг от друга. Даше нужен отец, а Лёша, конечно, хотел бы почаще видеть дочь. Так будет удобно для всех. Кроме того, мы подыскиваем квартиры так, чтобы вам было удобно приезжать в гости.
– С чего ты взяла, что мы будем ездить к вам в гости? – презрительно осведомился Пётр Игнатьевич. – Как ты вообще можешь предположить, что мы простим?
– А за что вы собираетесь нас прощать? – непритворно удивилась Инна. – Прощать имеет смысл, когда кто-то просит у вас прощения. Мы с Лизой не просим. И не настаиваем на том, чтобы вы приезжали в гости, но при этом собираемся купить квартиру так, чтобы, если вы вдруг решите нас посетить, вам это было максимально удобно.
Пётр Игнатьевич снова задумался. На его лице отражалась целая гамма эмоций – от клокочущей внутри ярости до… уважения.
– Это насмешка над моралью, – сказал вдруг он, видимо на что-то решившись, – Над общественными правилами.
– Наверное, – Инна не смогла сдержать смех, – Но если мораль и общественные правила настолько устарели и закостенели, то почему бы над ними не посмеяться?
– Что ты имеешь ввиду? – возмутилась Тамара Федоровна. – Скажи еще, что эти ваши… отношения надо признать официально! Есть законы, и они…
– Ничего не говорят о том, что человек не имеет права выбора, – подхватила Инна, – Более того, в определенные времена развития цивилизации отношения между людьми одного пола были уважаемы и считались практически привилегией.
– А в другие времена люди ели друг друга на завтрак, – проворчал Пётр Игнатьевич.
– Если вас с детства начать воспитывать в духе людоедства, то и вы будете есть людей, и не увидите в этом ничего плохого, – парировала Инна.
– Ты намекаешь на то, что мы Лизу воспитали… лесбиянкой?
– Я намекаю на то, что людоедство и однополые отношения – это абсолютно разные вещи.
Все замолчали. Инна ласково посмотрела на Лизу: было видно, что та устала, и хочет только одного: чтобы родители уехали, оставили их в покое и больше никогда не появлялись ни в этом доме, ни в этой жизни.
г. Таганрог. 2006 год.
– А дальше? – спросила Женя. Весь рассказ она выслушала очень внимательно, подчас покачивая головой или чуть заметно улыбаясь.
– Я посидела еще час, и спать ушла, – улыбнулась Лиза, – А Инна с папой и мамой до утра общалась. Представляешь, просыпаюсь я, выхожу в зал, а там – они спят на нашем диване.
– Простили?
– Им не за что было нас прощать. Просто как-то смирились, что ли… Успокоились. Это Инна их убедила.
Лиза нежно погладила Инну по щеке и поцеловала. Женя отвела взгляд. Ей неожиданно стало грустно.
– Так отношения наладились? – спросила она, прогоняя тоску.
– Да, – на этот раз ответила Инна, – Мы чудесно общаемся. Они действительно очень приятные люди.
– Но с твоими ни в какое сравнение не идут, – возразила Лиза, – Жень, ты себе даже не представляешь…
г. Таганрог. 2006 год.
В этот вечер Жене так и не довелось увидеть Алексея. Он, не заезжая домой, отправился в гости к приболевшему другу. В одиннадцать часов Инна вызвала такси, и Женя отправилась в гостиницу.
Она ехала молча, не глядя не по сторонам и не пытаясь вступить в разговор с водителем. На душе было тепло и очень спокойно. Откровенно говоря, тогда, два года назад, Женя совсем не была уверена, что отношения Лизы и Инны продлятся долго – уж слишком они были разные, да и любви особой между ними видно не было… Ан нет, два года прошло, и они всё еще вместе. Молодцы девчонки. Дай Бог им счастья.
– Сто пятьдесят, – огласил сумму недовольный водитель, притормозив у парадного входа в гостиницу. Женя молча расплатилась и тяжело вылезла из машины. Поднимаясь по ступенькам, она думала о том, почему не сказала Лизе и Инне про свою беременность. И мысли эти были не очень веселыми.
Из ресторана на первом этаже доносилась громкая музыка. От неё у Жени вдруг ёкнуло и быстро забилось сердце. Она проводила взглядом коротко стриженный затылок какой-то женщины, удаляющейся вглубь гостиницы и, неожиданно забыв о своем желании поспать, сменила направление и вошла в ярко освещенный зал.
– Желаете поужинать? – симпатичный молодой человек в черных брюках и белой рубашке улыбнулся Жене, помахивая черной папкой меню.
– Нет. Я бы выпила вина.
– Я вас провожу.
Все столики оказались заняты, свободным остался только один – на двоих, расположенный у окна. На нем Женя увидела два пустых стакана, тарелку и несколько смятых салфеток.
– Прошу прощения, – смутился официант, – Сейчас всё уберут. Это единственный незанятый стол.
– Ничего страшного.
Женя присела на стул и улыбнулась. Её пальцы сами собой потянулись к смятым салфеткам, а глаза неожиданно разглядели на одной из них какой-то текст.
Я в тоске и печали под луною читаю Шуберта
Ты в тумане ночных дискотек зажигаешь под Штрауса
На обломках сиди я пишу: «
Без меня бы умер ты».
А в ответ – смски: «
Прости, мне нужна пауза».
Глупость какая! На Жениных глазах почему-то выступили слёзы, а кулак в области сердца сжался еще крепче. Эти строчки… Это было что-то бессмысленное, наивное, но несущее собой нечто… Просто нечто.
Руки сами собой потянулись к сумке и нащупали простую шариковую ручку.
– Позвольте, я уберу, – уже другой официант потянулся к салфетке и попытался забрать её из Жениных рук, но она не позволила – вырвала, прижала к себе и даже посмотрела ожесточенно и яростно.
– Простите, я только хотел…
– Оставьте, – перебила Женя, – Уберите посуду и принесите мне бокал красного вина. Сухого. Хорошего.
Мальчик суетливо составил на поднос стаканы, тарелку, оглянулся на нервную клиентку и скрылся. Женя же расправила смятую салфетку и принялась писать: не думая ни о смысле, ни о рифмах, ни о том, зачем и кому она это пишет.
У меня на пластинках опять джаз поет Ахматова
Ты читаешь кино и листаешь стихи Акунина
И опять накатило, и чувствую, что виновата я.
Но тебе всё равно – ты гуляешь и пьешь под Бунина.
Дописала, поставила точку, убрала салфетку в карман, и неожиданно тихо рассмеялась.
***Как же быть? Лёка пнула ногой валяющуюся на асфальте банку из-под «Пепси» и с вожделением посмотрела на табачный ларек. Закурить хотелось просто невыносимо.
Кто бы мог подумать, что вот так всё сложится? И ведь решилась же, и даже цветы купила, и полные два пакета подарков, и приехала, и дом отыскала без проблем. А вот номер квартиры забыла…
Забыть номер квартиры собственных родителей. Да, Савина, на такое только ты способна. Думай, думай, вспоминай! Ты же тут жила! В этом дворе прошло твое детство. Вот на этих качелях ты в первый раз сломала себе руку. А вот это дерево при тебе сажал дядя Федя. Вспоминай!
Бесполезно. Лёка кинула на скамейку пакеты, пристроила сверху цветы и присела рядом. Как назло, мобильный телефон остался в гостинице. Правда, неподалеку была будка с таксофоном, но если уж она забыла номер квартиры, то о том, чтобы помнить номер домашнего телефона, даже думать не приходилось.
– Может, к Лизе в гости заехать? – мелькнула в голове шальная мысль и тут же исчезла. Извиняться перед родителями она еще была готова, а вот перед друзьями… Это может подождать.
Какой-то пацан выскочил из первого подъезда, выволок за собой велосипед и, лихо вскочив на него, сделал вираж по двору. Лёка следила за ним, не отрывая глаз. На кого-то до странности был похож этот маленький белокурый мальчишка. Или это только кажется?
На Женю. Точно. Те же плечи, та же скромная беззащитность, и скрытый глубоко внутри кураж. А ведь этот пацан вполне мог бы быть её сыном. И даже не первенцем. Во сколько лет она сделала аборт? Сложно, сложно вспоминать – слишком много наслоилось на память за эти годы, и воспоминания, похороненные далеко внутри, уже не вынуть, не достать. Давно… Лет шестнадцать назад, если не больше. Боже мой, какие мы уже старые. Женькин сын или дочь могли бы в следующем году уже заканчивать школу!
Как же хочется курить… Взять бы пивка в ларьке, пачку старых добрых «ЛД» и поболтать с этим белокурым пареньком за жизнь. Просто поболтать, не спрашивая ни о чем серьезном, – о девчонках, компьютерных играх, спорте, или чем там еще интересуется молодежь?
– Савина, у тебя едет крыша, – констатировала сама себе Лёка и с усилием подняла себя со скамейки, – Давай еще придумаем, что этот пацан – Женькин сын, что аборт она тогда не сделала, а отдала ребенка в детдом и вот теперь тебе выпала честь стать его новой мамой. Сюжетец получится в лучших традициях бразильских мыльных опер.
Пакеты и цветы остались лежать на лавочке. Лёка медленно шла к проспекту и чувствовала, как в межреберье разгорается жар, предвещающий очередную бессонную ночь, дикую боль и много-много литров холодного молока.
Да пошло оно всё к черту, в самом-то деле… Приехать сюда – с самого начала было плохой идеей.
г. Таганрог. Сентябрь 2004 года.
В сентябре все квартирные дела были закончены. Инна и Лиза стали гордыми обладательницами просторной двухкомнатной квартиры с большими окнами и видом на парк, Лёша переехал в однокомнатную в соседнем подъезде и купил новую машину.
Даша росла на удивление здоровым ребенком – терапевт в поликлинике только радостно улыбалась и разводила руками. С каждым месяцем девочка всё больше становилась похожа на Лёшу, и это его очень радовало.
В семью Ломакиных снова вернулась традиция встречаться по выходным на даче. Лёша приезжал рано утром, помогал Тамаре Федоровне с прополкой и к обеду основательно усаживался за стол с тестем и бутылкой водки. Инна, Лиза и Даша подъезжали часам к трем – с неизменным огромным тортом, букетом цветов и двумя сумками подгузников и детского питания.
Пока Лиза возилась с дочкой и помогала маме с ужином, Инну обычно отлавливал дядя Олег и, утащив в сад, принимался расспрашивать про экономическую обстановку в стране и перспективы развития инвестиционных фондов. Инна покорно усаживалась на старую скамейку и вежливо отвечала на все вопросы, изредка вспоминая, как при первом знакомстве этот же – казалось бы, добрый и славный – дядя Олег орал на неё и пытался отвесить пощечину.
Тамара Федоровна и Петр Игнатьевич всё чаще заводили разговор о том, что стоило бы познакомиться и с родителями Инны, но та неизменно отшучивалась. И только когда запас шутливых отговорок был исчерпан, пришлось набрать номер и пригласить отца в гости на выходные. На загородные шашлыки.
Лиза начала нервничать с самого утра. Накануне они с Лёшей и Инной привезли на дачу купленное на рынке свежее мясо, уложили в холодильник разномастные бутылки и даже счистили граблями опавшую листву с участка. Ночь прошла спокойно, а вот утром началось веселье…
– Масик, вставай! – Инна перевернулась на живот, зарылась носом в подушку и с трудом разбирала возмущенные Лизины слова. – Уже восемь! Мась, а твой папа любит рыбу? Мама собирается запечь карпа. Но в нем много костей. Ну, мась…
– Да, папа любит рыбу, – делать нечего, пришлось вылезать из-под одеяла и, зевая, пытаться разлепить глаза, – Лиз, мама и папа приедут только к обеду, у нас масса времени.
– Лучше сделать всё заранее, чем потом бегать. Я пойду, скажу маме, что карпа можно, а ты пока одевайся.
Инна снова зевнула, потянулась и, наконец, открыла глаза. Небольшую светлую комнату заливал утренний неяркий свет, и она неожиданно подумала, что в раннем подъеме есть своя прелесть.
После душа Инна, одевшись, спустилась вниз. На диване она обнаружила дядю Олега, укачивающего Дашу и умиленно сжимающего губы.
– Мась, ты что так долго? – Лиза появилась неожиданно, поцеловала Инну в щеку и потащила за собой. – Лёшка уже вынес в беседку стулья, а мама варит картошку. Надо помочь ей нарезать салаты.
– Чего вы так суетитесь? – поинтересовался с дивана дядя Олег. – Лизка, забери ребенка, мы с Инной пойдем покурим.
Возражать дяде Лиза не посмела. Пришлось принять на руки Дашу и проводить явно довольную Инну раздраженным взглядом. Входная дверь, не успев до конца закрыться, распахнулась снова. В гостиную влетел растрепанный Лёша.
– Там у стола сломалась ножка, – сообщил он на ходу, – Где у нас инструменты?
– В сарае, где и всегда, – раздраженно ответила Лиза, – У тебя склероз?
– У меня твоя мама, – хмыкнул Алексей, – И она нервничает. А это похуже сарая. И склероза тоже.
Суета улеглась только через час. Лиза оставила безуспешные попытки отыскать Инну и принялась кормить дочку. Лёша сидел рядом и забавлялся, строя смешные рожи и вызывая взрывы смеха у Даши и раздражение у Лизы. Тамара Федоровна спешно наводила марафет в кухне, одновременно присматривая за тлеющим в духовке карпом.
А Инна и дядя Олег, так никем и не найденные, сидели в это время на старой покосившейся автобусной остановке и лениво разговаривали, следя за редкими проносящимися мимо автомобилями. Дядя Олег уже успел рассказать Инне о своем героическом прошлом – о работе на заводе, о любимой жене, и о десятке других – таких же любимых – женщин.
– Осуждаешь меня, да? – спросил он, услышав Иннин смешок. – Подожди, я на тебя посмотрю лет через двадцать.
– Нет, не осуждаю.
– А! Так ты из тех молодых, кто за свободную любовь, или как там вы её называете?
– Точно, – улыбнулась Инна, – Вы угадали.
– Сколько у тебя баб, кроме Лизки? – помрачнел дядя Олег. На его щеках заходили желваки, а шея начала стремительно краснеть.
– Нисколько.
– А… Тогда сколько у неё?
– Тоже несколько.
– Какая же это свободная любовь?!
Инна примиряюще погладила дядю Олега по огромной ладони и, не удержавшись, зевнула.
– Когда у тебя много партнеров – это распущенность. А когда ты доверяешь своему партнеру и ни в чем его не ограничиваешь – это свободная любовь.
– А если она тебе изменит? Стерпишь?
– Пусть изменяет. Это будет её выбор, её решение.
– И ты даже её после этого не бросишь?
– Дядь Олег, – Инна, уже несколько секунд всматривающаяся вдаль, поднялась на ноги, – Если Лиза мне изменит, то в этом буду виновата я, а не она. Поэтому в такой ситуации я буду скорее бояться, что она меня бросит. Идемте. Я, кажется, вижу папину машину.
г. Таганрог. 2006 год.
Телевизор в номере сегодня выполнял целых две функции: голубовато-белым сиянием немного разбавлял мрачную тьму и создавал звуковой фон. Телеканал «Музтв» передавал какой-то то ли юбилейный, то ли старый концерт. Огромный, сверкающий искусственной улыбкой, Басков надрывался, исполняя бывшую когда-то хитом песенку.
Я для тебя не буду
Звёзды хватать в охапки,
Не потому, что трудно,
Не потому, что жалко.
Просто на этом небе,
Как бы оно ни злилось,
Нет ни одной заветной,
Чтобы с тобой сравнилась.
Лёка лежала на кровати, лицом вниз, и тяжело дышала в подушку. По смятому покрывалу были разбросаны пустые пакеты из-под молока и несколько блистеров с таблетками. Очередной приступ боли только-только закончился, и теперь можно было немного отдохнуть – от нескольких минут до получаса, смотря как повезет.
В который раз Лёка приняла твердое решение завтра же отправиться к врачу. Прямо с утра. Или вызвать врача на дом – еще лучше! А, с другой стороны, чем поможет врач? Назначит кучу анализов, будет сочувственно качать головой, строить предположения. Но менее больно от этого ведь не станет!
Правильно. К черту врачей. Нет к ним доверия. Ведь Сашку они спасти не смогли…
Я буду руки твои целовать,
Я стану грустью в улыбке твоей,
И нам никто не посмеет мешать,
И не отнимет у нас этих дней.
Я буду руки твои целовать,
Забыв, как мальчик, о смене времён,
Не торопись эту сказку прервать,
Он так хорош, мой нечаянный сон.
От стены донесся громкий стук. Забавно – видимо, соседи не любят Баскова. К черту соседей. Нет сил подняться, нет сил даже пошевелиться – слишком страшно, вдруг снова вернется боль.
Может быть, уехать отсюда? Завтра же собрать сумку и отправиться в Ростов. А там – аэропорт и Питер. Хорошая идея?
Телефон на тумбочке странно вздрогнул и разразился заунывной трелью. Лёка, застонав, протянула руку и, странно вывернувшись, взяла трубку.
– Алло, – прохрипела она.
– Ты простыла? Как ты умудрилась?
Янка. Ну, ясное дело, кто же еще! Только у них с Серегой есть этот номер.
– Я не простыла. Живот болит опять. А когда звонишь – здороваться надо, тебя в детстве не учили?
– Ты когда к врачу пойдешь? – возмутился голос в трубке, но интонации несколько смягчились. – Привет. Я звоню узнать, как у тебя дела. Была у родителей?
– Нет, – Лёка свернулась в клубочек, зажимая одной рукой трубку, а другой – собственный живот, – Я ездила, но забыла номер их квартиры.
– Идиотка. А позвонить им ты не догадалась?
– Телефон остался в номере. Ян, я сейчас умру.
– Девочка моя бедная! – голос расстроился, в нем появились явно сочувственные нотки, и через секунду тут же сменились возмущением. – Башка безмозглая! Вызови скорую немедленно и прекрати мучиться!
– Не ори, – простонала Лёка чуть слышно. Её снова скрутило, – Завтра вечером звони, я уже съезжу к ним. Банде привет.
Она резким движением отбросила трубку на пол. Ну и голос у Яны! Разносится из трубки по всему номеру – возмущенный, кричащий. Или это связь в Таганроге такая хорошая?
Словно ответом на вопрос по номеру разнесся ощутимый удар в дверь. Очевидно, соседи решили, что стучать в стену – малоэффективное занятие, и сменили метод. Лёка затаилась на кровати, пережидая еще один приступ боли. К черту соседей. Постучат – и уйдут. К черту Янку. Покричит – и положит трубку.
Стук в дверь и Янин голос исчезли из эфира практически одновременно. Лёка вытерла с лица непрошенные слёзы и снова зарылась в подушку.
***Ну что за люди! То дрель, то звуки скрипки, то – вот теперь – ужасная музыка, громыхающая даже через стены. Женя в последний раз стукнула кулаком в дверь и вернулась в собственный номер, часто моргая и поддерживая расползающиеся полы халата.
Это был действительно тяжелый день. Видимо, настолько тяжелый, что даже галлюцинации начались. За плотно запертой соседской дверью Жене явно послышался голос Яны. Приглушенный, искаженный, но очень знакомый и родной.
Красное в огонь навсегда
Белое в ладонь как вода
Слезы по щекам снизу вверх
Только не летай выше всех
Там стальные стены, там слепые вены
Слишком откровенно, а я…
Любитель Баскова сменил пластинку. Женя швырнула подушкой в стену и рассмеялась. Ну и люди! Ну и Таганрог! Два часа ночи, а вот – смотри ты, не спится кому-то. Наверное, гуляют. Отмечают что-то, веселятся. Ладно, пускай. В конце концов, не так уж и громко…
Халат плавно опустился на стул. Женя погладила собственный живот и забралась в постель. Большая подушка очень удобно уместилась в кольце рук. Так славно… Так тепло. Как будто ты – где-то рядом. Как будто я обнимаю тебя и знаю, что буду обнимать так всегда. Я люблю тебя, Леночка. Спокойной ночи.

В плену, но без тебя
Одна не насовсем
А только до утра
В последний раз
В плену, но без тебя
Зачем, зачем, зачем
Еще одна душа
Сгорит сейчас
А только до утра. В последний раз.

+1

29

г. Таганрог. Сентябрь 2004 года.
Инна не ошиблась – она действительно разглядела на узкой проселочной дороге отцовскую машину. Зеленая «шестерка» сделала вираж, нагло пересекая две сплошные, и остановилась на обочине. С водительского места вышел невысокий пожилой мужчина, с редкими остатками волос на голове и бесконечно обаятельной улыбкой. Следом за ним из машины выбралась женщина – молодая, на вид едва ли старше Инны, красивая и держащаяся очень прямо и почти аристократически.
– Николай, – отец пожал руку дяде Олегу и только после этого притянул к себе дочь, – Привет, Инчонок.
– Олег.
– Наталья, – представилась женщина, – Инночка, привет.
– Привет, – Инна выпуталась из крепких объятий отца и поцеловала Наташу в щеку, – Как доехали?
– Заблудились немножко, мне даже пришлось выступить в роли штурмана. Представляешь? Я по карте искала дорогу. Это так весело! Я уже сказала Коле, что обратно мы поедем другим путем, подлиннее. Олег, вы Лизин дядя, да? Инна про вас рассказывала. Очень приятно наконец-то познакомиться лично. А почему вы здесь нас ждете?
– Мы же не знали, что ты у нас великий штурман, – улыбнулась Инна, – Решили подстраховаться. Хотите ноги размять или доедем до дома? Тут минут пять езды.
– Поедем, – кивнул Николай Валерьевич, – Разминаться будем позже.
Возражений ни у кого не возникло, и через обещанные пять минут автомобиль уже припарковался рядом с Инниной «Тойотой» и приветливо распахнул свои дверцы. А с крыльца к забору уже медленно шла растерянная бледно-синяя Лиза.
Она смотрела, как Инна смеется чему-то, обнимая отца, и чувствовала странный холодок в коленках.
– Мась! – наконец-то, её заметили. И не просто заметили, а шагнули навстречу, ухватили за руку и даже приобняли немножко. – Знакомься. Это мои мама и папа. А это – моя Лиза.
– Рад, – коротко улыбнулся Николай Валерьевич, – Я бы с радостью предложил тебе называть меня папой, но, боюсь, возникнет путаница, поэтому предлагаю остановиться на дяде Коле. Согласна?
– Да, – противный комок ухнул из горла вниз и растворился где-то в области коленок. Лиза даже засмеялась радостно, – Очень приятно!
– А я – просто Наташа, идет? – подключилась к разговору женщина. – Тети и дяди навевают на меня страшную тоску, и потом, я за демократию.
– При чём тут демократия? – поинтересовался несколько оскорбленно дядя Олег. – Не понимаю.
– Ни при чём, – радостно ответила Наташа, – Просто из длинных слов я сейчас вспомнила только это.
Через час члены семьи Ломакиных уже и не помнили, что познакомились с четой Рубиных только сегодня: Лёша, дядя Олег и Николай Валерьевич дружно разводили огонь в мангале, пили пиво и периодически смеялись над чем-то. Тамара Федоровна и Наташа наперебой пели Даше песенки и умильно качали головами. А Лиза и Инна на кухне нарезали крупными кусками помидоры и тихонько разговаривали.
– Сколько лет твоему папе? – спросила Лиза, доставая из буфета большое блюдо и укладывая на него листья салата. – Он так молодо выглядит…
– Сорок семь. Маме – сорок один. Они и правда еще молодые.
– Но как? Не могли же они тебя в десять лет родить!
– А они меня и не рожали, – Инна улыбалась, не отрывая взгляда от разделочной доски и оглянулась лишь когда Лиза за её спиной уронила на пол тарелку, – Мась, ну какая разница? Они меня удочерили, когда мне было восемь.
– Ты никогда не говорила… – Лиза расстроено принялась подметать осколки. Она вдруг поняла, что очень мало знает о Инниной семье, и о её прошлом тоже.
– А смысл? Они мои папа и мама, других у меня нет, да и не надо. Зачем говорить?
Инна дождалась, пока Лиза уберет веник, подошла и крепко обняла её за талию.
– Я люблю тебя, – прошептала в ухо, – И доверяю тебе. Понятно?
– Тогда почему ты мне ничего не рассказываешь? – Лиза погладила Инну по спине и с наслаждением поцеловала её теплые губы.
– Просто к слову не пришлось…
Они упоенно целовались, когда от двери раздался тихий кашель.
– Девочки, простите, не хотел вам мешать, – в голосе Инниного отца не было ни грамма раскаяния, – Лиза, твой дядя отправил меня за топором, но я никак не могу его отыскать. Ты мне не поможешь?
– Конечно, – краска на щеках еще не сошла, еще горели губы от недавнего поцелуя, и Лиза резко рванулась в сторону выхода. Она не видела, как за её спиной Инна обменялась с отцом понимающими улыбками.
г. Таганрог. 2006 год.
Прошло еще несколько дней, а Лёка так и не позвонила родителям. Более того – она отключила мобильный, и выдернула шнур гостиничного телефона из розетки. Приступ язвенной болезни прошел, сменившись приступом болезни душевной. Теперь – изо дня в день – у неё болело сердце.
Телевизор – на радость соседям – больше не включался. Из номера Лёка не выходила – спустилась только раз, чтобы договориться о доставке еды в номер. Валялась целыми днями в постели, глядя в потолок, и ни о чем не думала. Или делала вид, что не думает.
Зачем она приехала сюда? Зачем? Для того, чтобы разбередить старые раны, не обязательно было возвращаться в Таганрог – шрамы и так не до конца еще зажили. А теперь Лёка чувствовала, что каждая ранка начинает кровоточить, сдаваясь под нетерпеливыми ногтями воспоминаний.
Неужели никогда ей не стать такой, как все? Неужели она никогда не сможет смотреть на мир так же, как все остальные? Неужели не будет никогда простого человеческого счастья жить спокойно. Неважно, где. Неважно, с кем. Просто – спокойно.
На исходе недели, когда лежать уже было просто невозможно – настолько ныла спина, Лёка перебралась на подоконник. Раздвинула шторы и удивилась – за окном была ночь. Надо же… А казалось, еще только утро. Или уже?
Она посмотрела в окно и, внезапно развернувшись, схватила валяющуюся в углу спортивную сумку. Решение было принято. Оставалось только собрать вещи.
К черту Таганрог. Пусть катится в тартары этот мазохизм. Жили же без неё родители столько лет – проживут и еще столько же. Кому какое дело?
Через полчаса Лёка сбежала вниз по лестнице, кинула дежурной ключи, и выскочила на улицу. Свежий ночной воздух ударил в легкие и заставил немного покачнуться. Мерзость какая! И такси не найти среди ночи… Быстрее, быстрее – к дороге, поднять руку и помахать ею призывно.
А вот и частник. Ночной охотник за сумасшедшими. На новый вокзал, шеф. И побыстрее.
Мелькают дома в окне автомобиля, ревет джазом магнитола, и ускользает вдаль всё то, что давно пора бы забыть.
Вокзал. Лёка выскочила из машины, в несколько прыжков поднялась по ступенькам и оказалась на перроне. Ни одного поезда. Купить билет, что ли? Нет, к черту. На любом попутном поезде можно доехать до Ростова, а там уже – в аэропорт.
Еще бы закурить… Нет-нет, никакого курева! С таким трудом бросала, а теперь что? Всё насмарку из-за каких-то призрачных воспоминаний? Ни за что.
Она кинула на лавочку сумку и присела рядом. В висках что-то мерзко стучало и пыталось скрипеть. Скрип-скрип, милая. Скрип-скрип. Думала, всё так просто, да? Нет, дорогая, ты еще не до конца расплатилась за всё, что сделала. Самое главное еще впереди.
Скрип-скрип…
Лёка подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как к перрону с шумом приближается поезд. Взгляд на часы. Отлично! Еще немножко – и всё кончится.
***В первом вагоне договориться с проводником не удалось – молодой парень в синей тужурке пренебрежительно надымил Лёке в лицо и отказал, сославшись на постоянные проверки. Проводник второго вагона даже не вышел на перрон. Ругаясь сквозь зубы и волоча за собой внезапно показавшуюся очень тяжелой сумку, Лёка подбежала к третьему вагону и остановилась, пропуская спускающихся вниз людей.
– До Ростова возьмете? – она поймала за рукав куртки проводницу и вдруг застыла, широко раскрыв глаза. В узком проеме ей померещилась… Нет, не может быть!
Сердце внутри сделало рывок и заколотилось о ребра. Пальцы разжались, роняя сумку на грязный асфальт перрона.
– Это… ты? – собственный хрип был последним, что услышала Лёка, прежде чем все звуки вокруг растворились в пустоте.
***Кристина злилась. Хотя обычным словом «злость» едва ли можно было передать всю гамму эмоций, клокотавших внутри.
– Зачем ты это сделал? – в сотый, наверное, раз за сегодня, воскликнула она. – Она тебе мешала? Или что?
– Она дура! – сквозь громкий рев закричал Женя. – Она первая начала!
– Я знаю, кто первый начал! Тебе папа говорил, что девочек бить нельзя?
– А ей можно?
Женя снова залился слезами. Мама тащила его за собой за руку с огромной скоростью, и он не всегда успевал переставлять ноги. Маленькая детская трагедия заставляла сердечко сжиматься от обиды. А всё из-за Светки-дуры! Кто её просил ломать робота? Сама напросилась!
– Что ж ты за наказание такое! – Кристина за руку подняла сына на первую ступеньку подъезда и в сердцах шлепнула его по попе. – Сколько мне из-за тебя выслушивать жалоб? Сейчас придем домой – будешь наказан.
Подъем по ступенькам затянулся надолго – Женька ревел и сопротивлялся, Кристина ругалась и тянула его наверх. К двери квартиры оба подошли запыхавшиеся и злые. И совсем не обрадовались сюрпризу, стоящему на пороге.
– Привет, – Женя смешалась, увидев раздраженное лицо подруги и её зареванного сына, – Я не вовремя?
– Заходи, – пробормотала Кристина, открывая дверь и проталкивая в неё ребенка, – Быстро иди на кухню, делай чай, а я разберусь с этим чудовищем и приду.
Женя послушно разулась и сбежала вглубь квартиры, чтобы не слышать криков и детского плача. Откровенно говоря, ей совсем не хотелось сюда приходить, но это было важно. И необходимо.
Кристина зашла на кухню только через полчаса – Женя уже успела дважды выпить чаю и трижды пожалеть, что выбрала такое неудачное время для визита.
– Мы помирились, – сообщила подруга, – Не дергайся. Просто этот поросенок побил девочку своим роботом, и мне пришлось выслушать массу приятных слов.
– Девочка осталась жива? – осторожно пошутила Женя.
– Да, – засмеялась Кристина, – Но если бы ты видела размеры этого робота, то удивилась бы, как она не попала в больницу… Кстати, здравствуй дорогая.
Несколько минут они молча смотрели друг другу в глаза, и Женя вдруг непостижимым образом поняла, что ей не нужно ни извиняться, ни объясняться – ничего не нужно! Что рядом с ней та самая, хоть и повзрослевшая Кристина, которую она помнит и любит.
– Кристь… – тихо попросила Женя. – Давай сначала, а? С самого. Как будто последний раз виделись, когда вы меня в Москву провожали.
– Давай, – согласилась притихшая Кристина, – Я совершенно с тобой согласна. Две старые дуры – разве не найдем общего языка?
– Ну, молодыми же находили!
Как будто камень с души упал. Забылись сразу и напряженные разговоры, и обиды, и откровенная неприязнь. Вернее, не забылись, но уползли трусливо в самые далекие уголки памяти – ждать своего часа, или исчезнуть навсегда.
Уже часы пробили восемь, давно вернулся с работы Толик, дважды заходил поцеловать маму раскаявшийся Женька, и даже истощились в пакете остатки заварки, а они всё разговаривали, и никак не могли наговориться.
– Где ты будешь рожать? – спросила Кристина, стоя спиной к Жене и роясь на многочисленных кухонных полках. – Здесь?
– Да. Я больше не хочу никуда уезжать. Таганрог – прекрасное место для малыша. Ему здесь будет хорошо. И потом, если Лёка когда-нибудь вернется – то гораздо больше вероятности встретить её именно здесь…
– Лёка?!
Бабах! Покатился по столу поваленный неловкой Кристиной чайник, и Женя даже покачнулась на табуретке испуганно.
– А что? Ты что-то о ней знаешь?
– Жень… – Кристина вздохнула, присела рядом с подругой и взяла её ладони в свои. – Тебе давно пора перестать её искать. Она очень изменилась. Вышла замуж. И, кажется, даже уже родила.
– Откуда ты знаешь? – бледность разлилась по Жениному лицу, а в груди застонала горечь вперемешку с радостью. Ну неужели? Неужели этот безумный ребенок наконец-то нашел свой дом? Неужели она теперь счастлива и спокойна? Господи, пусть это будет так!
– От её родителей – мы как-то столкнулись в магазине. Ты… расстроилась?
– Нет! – радостно вскрикнула, не осознавая даже, какая часть этой радости была наигранной, а какая – настоящей. – Кристь, я так рада. Неужели чудовище наконец-то успокоилось?
– Да, – облегченно выдохнув, улыбнулась Кристина, – Её мама сказала, что она теперь спокойная стала, семейная. И мужа любит. Представляешь, Жень? Вот и рассказывайте мне после этого, что лесбиянство – это навсегда.
– Перестань! Какая разница, лесбиянка или нет? Главное, чтобы любила и была любимой. Кристюш, я так рада… Ты себе даже не представляешь.
Женя улыбалась, глядя куда-то вдаль невидящими глазами, и ощущала только тепло, разливающееся по груди. Терпкое тепло, нежное. С тихой примесью горечи.
г. Таганрог. Сентябрь 2004 года.
Николай Валерьевич молчал всю дорогу до сарая. Лиза тоже ничего не говорила – она по-прежнему переживала и нервничала.
– Вот здесь у нас топор. Папа всегда кладет его на верхнюю полку.
– Спасибо, – Николай взвесил инструмент на ладони и улыбнулся Лизе, – Не возражаешь немного поболтать, пока нас никто не видит?
– Конечно. А о чем?
Они стояли в тесноте деревянного сарая, лицом к лицу, и Лиза чувствовала себя маленькой смущенной девочкой: Николай Валерьевич заполнял собой всё пространство, от него волнами исходила мужская сила и надежность.
– Дело в том, что у Инны скоро день рождения, и нам с Наташей хотелось бы, во-первых, устроить ей сюрприз, а во-вторых, отметить у нас дома. Как ты к этому отнесешься?
– Я… – Лиза окончательно растерялась. Она ждала серьезного разговора, может быть даже вопросов, но не таких же! – Почему вы меня спрашиваете?
– А кого же я должен спрашивать? – от мягкого смеха, казалось, даже стены покачнулись. – Хоть вы с Инной и не можете оформить свои отношения официально, но фактически вы – супруги. Гражданский брак, верно? Так это называется?
– Да…
– Итак, ты не против устроить Инне совместный сюрприз в день рождения и отметить его у нас дома? Кстати, ты ведь ни разу не бывала у нас.
– Дядя… Коля, – к Лизе вдруг вернулось самообладание. Ушел нездоровый жар со щек, и колени перестали подгибаться. Она вдруг почувствовала опасность. Опасность по отношению к своей семье, – Скажите честно, вы всё это серьезно говорите, или это какая-то хитрая игра, которой я пока не понимаю? Я никогда не поверю, что вы вот так легко и просто приняли то, что ваша дочь теперь живет с женщиной. С женщиной не работающей, недавно родившей и нуждающейся в постоянной заботе и опеке.
– Ты права.
– Тогда что вам нужно? Хотите изобразить понимание, чтобы нас разлучить? У вас не получится. Мы любим друг друга, и будем держаться за свою любовь всеми силами.
– Мне нужно узнать тебя, – спокойно ответил на Лизин взрыв Николай Валерьевич, – И понять, чем я могу помочь вашей семье.
– Я не верю.
– Это твое право, – ласковая улыбка не сходила с лица мужчины. Как ни старалась, Лиза не смогла разглядеть в ней игру или притворство, – Не нужно занимать оборонительную позицию до того, как на тебя напали. Этим ты можешь отпугнуть человека, который, возможно, и не собирался сделать тебе ничего плохого. Инна выбрала тебя. Теперь ты – часть нашей семьи. Но я хотел бы узнать тебя лучше, прежде чем смогу назвать тебя своей дочерью. Точно так же, как и ты должна узнать нас с Наташей, прежде чем назвать нас своими вторыми родителями. Кстати, как тебе больше понравится меня называть за глаза – тестем или свекром?
Николай Валерьевич подмигнул Лизе и, обняв, прижал к себе. А она заулыбалась, смаргивая ненужные слёзы, вдохнула запах терпкого одеколона и ответила тихо:
– Пока меня устроит и дядя Коля. А там посмотрим.
г. Таганрог. 2006 год.
Холодный осенний ветер проникал через щели в окно и легонько развевал волосы. Женя лежала на верхней полке плацкартного вагона и задумчиво смотрела на пробегающие мимо деревья, столбы и дороги. Снова дороги. Снова путь. Можно было бы сказать «последний», но это прозвучало бы слишком двусмысленно.
Всего неделя прошла с тех пор, как она уехала из Таганрога в Пятигорск. Тётя и дядя не узнали её на вокзале, но были счастливы увидеться. А уж когда узнали, что она ждет ребенка…
И вот теперь она возвращается домой. В город, где она была счастлива. В город, где прошла лучшая пора её жизни. В город, где никогда не будет Лёки.
В Пятигорске – общаясь с родственниками и до рези в подошвах прогуливаясь по лесопарку, Женя окончательно поняла, что прошлое осталось в прошлом. Теперь все её мысли и чувства были заняты только будущим ребенком – как часто она подходила, обнаженная, к зеркалу и гладила уже заметный живот!
Никто не узнает. Кристина не расскажет, а Лизе и Инне такая информация вовсе ни к чему. Малыш родится в Таганроге, здоровый и красивый, и он будет самым любимым ребенком на свете. Пусть у него никогда не будет папы, но будет особая мама. Мама-друг. Мама-нежность. Мама-забота. Мама-строгость. И неважно даже, мальчик родится или девочка – главное в том, чтобы была семья. И было счастье. Всегда.
А Лёка… Что ж, еще много лет назад Женя чувствовала, что Лёка – это навсегда. Чувствовала, но до конца не понимала. А теперь поняла. Пусть останется эта любовь – когда-нибудь она расскажет о ней своим внукам. Расскажет, как красивую сказку. Пусть останется в памяти эта сумасшедшая девчонка с ярко-синими глазами. И когда-нибудь Женя обязательно будет улыбаться, вспоминая её, и радоваться тому, что она была. Просто была в её жизни, подарив самую прекрасную в мире любовь.
Женя улыбалась. Улыбалась, сползая с верхней полки вниз. Улыбалась, доставая с полки сумку. Улыбалась, двигаясь в толпе людей к выходу из вагона. Сейчас она чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете. Счастливой и спокойной.
До тамбура оставалось всего несколько метров, когда Женина сумка разразилась громкими трелями. Люди сзади напирали, и вытащить мобильный оказалось очень сложно. Но всё же она справилась – достала телефон, посмотрела на экран с синей подсветкой и удивилась, увидев надпись «Алексей».
– Алло, – ответила Женя, и поставила ногу на первую из железных ступенек. Слышно было плохо – сквозь помехи она могла различить только отдельные неразличимые слова, – Алло! Лёш, я тебя не слышу!
Вторая ступенька. Надо же, уже практически ночь, а как много людей на перроне! Сзади напирают, но и спереди не дают идти быстрее.
– Это мой ребенок? – громкий голос прорвался сквозь помехи, и Женя замерла, не обращая внимания на раздающиеся сзади возмущенные вопли. – Женя, ты слышишь меня? Это ведь мой ребенок, да?
Третья ступенька. Заколотилась боль в висках, отнялся язык, и молоточки застучали где-то глубоко внутри. Из-за Лёшкиного звонка? Или?…
Перрон. Женя ступила на асфальт, сделала шаг и вдруг почувствовала себя так, словно её горячей водой с ног до головы окатили. Лёша еще что-то кричал, но мобильный, удерживаемый безвольной ладонью, уже упал вниз – к бедру.
Пятнадцать лет – долой. Илья, Марина, Лера, Сергей, Макс, Олеся, Кирилл – ничего не было. И нет больше вокруг коммерческих ларьков, город не светится огнями вдалеке. И ночь ушла, растворившись в ярком солнечном дне.
Остались только глаза – синие, смотрящие прямо в душу, и тихий шепот: «Мелкая…»
– Это… ты? – с бешеной скоростью пронеслись в глазах картинки и непридуманные еще сценарии. Летели мимо все мечты, все фантазии, все выплаканные и камнями въевшиеся в сердце слёзы. Пятнадцать лет. Пятнадцать чертовых лет.
Пятнадцать лет поисков. Пятнадцать лет обмана. Пятнадцать лет боли, счастья, ненависти, любви и памяти. Пятнадцать лет, которые понадобились, чтобы забыть. Пятнадцать лет, которые никогда не помешают вспомнить.
Пятнадцать лет, которых оказалось слишком мало, чтобы разучиться любить.
И – в противовес – одно мгновение. Одни глаза. Одна душа на двоих. И – крик – громкий, бешеный, зазвучавший ураганом в сердце и тихим шепотом вырвавшийся из губ.
– Она. Это она. Это ОНА. ОНА!!!!
г. Таганрог. Сентябрь 2004 года.
Лиза сидела в шезлонге между Инниных ног, прижималась спиной к её животу и категорически не хотела открывать глаза. Какой чудесный вечер! После ужина все разбрелись по участку – кто курить, кто общаться, а потом снова собрались все вместе. Николай Валерьевич с Наташей сидели рядом и смеялись, слушая рассказы Лизиной мамы про юношеские подвиги. Дядя Олег потягивал из высокой кружки пиво и читал газету, периодически выглядывая из-за неё и зачитывая новости Петру Игнатьевичу.
Лиза же просто дремала, и чувствовала себя абсолютно, целиком и полностью счастливой. Ей очень понравились родители Инны, а в Николая Валерьевича она просто влюбилась – особенно после того, как он помог ей укладывать Дашу спать. Будущая жизнь виделась теперь одним светлым радостным солнечным лучом. Что ж, в конце концов, они заслужили счастье.
– Я тебя люблю, – Инна прошептала это в Лизино ухо, – Не замерзла?
– Чуть-чуть. Может быть, уже спать пойдем?
– Девочки, больше двух говорят вслух, – Тамара Федоровна только что закончила рассказывать очередную смешную историю. Редко когда Лизе удавалось увидеть мать такой – раскрасневшейся, веселой, и даже приосанившейся чуть.
– Мы обсуждали грядущий отход ко сну, – откликнулась из-за Лизиной спины Инна, – Не желаете присоединиться к беседе?
– Попозже, – подал голос из-за газеты дядя Олег, – Я только дошел до спортивной колонки.
– В таком случае – спокойной ночи, – Лиза уже приняла решение, чему немало способствовали Иннины руки, незаметно поглаживающие её бедра, – Всем пока.
Родители попрощались нестройным хором и вернулись каждый к своему занятию. Вскоре Тамара Федоровна под руку с Наташей отправились готовить гостевую комнату, а дядя Олег с согласия остальных принес три бутылки пива.
– Вы знали? – спросил Петр Игнатьевич после первого глотка. Было очевидно, что он уже давно готовился к этому разговору.
– Конечно, – кивнул Николай. Он улыбнулся, и Пётр с Олегом сразу вдруг поняли, от кого из родителей у Инны такая улыбка, – Дочь рассказала мне о Лизе вскоре после того, как они полюбили друг друга.
– Петя не о том спрашивает, – мрачно перебил Олег, – Вы знали, что ваша дочь – лесбиянка?
– Если меня еще раз кто-нибудь об этом спросит – я выпущу пресс-релиз и разошлю всем заинтересованным лицам, – Николай Валерьевич сделал большой глоток, – Инна была замужем, поэтому нам с Наташей сложно было представить, что когда-нибудь наша дочь полюбит женщину. Мужики, давайте на «ты», а?
Петр Игнатьевич и Олег переглянулись. Первый ощутимо занервничал, а второй вынул из кармана пачку сигарет.
– Как ты к этому относишься? – спросил Петр.
– Как любой отец. Я рад, что мой ребенок нашел в себе силы снова завести семью.
– Это не семья, – пробормотал Олег.
– Почему же? – удивился в ответ Николай. Голос его звучал спокойно, но в нем уже можно было разглядеть усталость и оттенки недовольства, – Двое любящих друг друга людей – семья. Вы хотите знать, не беспокоит ли меня то, что моя дочь живет с женщиной? Знаете, жизнь слишком коротка, чтобы беспокоиться о такой ерунде. Гораздо сильнее меня волнует здоровье Инны, её счастье, её тревоги. До сегодняшнего дня я беспокоился сильнее, поскольку не знал Лизу. Теперь я спокоен. Посмотрите на них – разве не очевидно, что они друг друга любят?
– Она уже любила! – Петр Игнатьевич стукнул кулаком по дереву. – И доказывала, что это навсегда. Откуда я знаю, что она через год другую не приведет?
– Ниоткуда. Может быть, и приведет. Ну и что?
– И без того разговоры уже пошли, – процедил Олег, – Дальше может быть только хуже.
– Смиритесь уже, – засмеялся Николай, допил пиво и встал на ноги. Сейчас, глядя на него, можно было подумать, что этому человеку лет тридцать, не более, – Они здоровы, они счастливы. Что вам еще нужно? Любите своих детей такими, какие они есть – и никакие разговоры, пересуды и прочее не будут вам мешать. Я не хочу говорить о том, извращенки они или нет. Любой, кто назовет так Инну или Лизу получит от меня как минимум осуждение. Поэтому давайте пойдем в дом, выпьем чаю и обсудим, как наша увеличившаяся семья соберется на новый год, или рождество. Мы с Наташей были бы счастливы познакомиться с вами со всеми поближе.
На этом вечер закончился. Петр и Олег не стали спорить – идиотизм ситуации боролся в них с ощущением закономерности происходящего. И в конце концов второе чувство победило.
г. Таганрог. 2006 год.
Женя сделала шаг вперед и застыла на месте. Лёка смотрела на неё невидящими глазами и, кажется, не узнавала. Или узнавала, но не могла поверить? Кто знает… Как-то быстро вокруг практически не осталось людей – поезд давно ушел, а те, кто сошел с него, растворились в сонной Таганогской ночи. Женя чувствовала себя так, словно после долгого алкогольного опьянения проснулась и тратила время зря в попытках сообразить, где она, кто она, и что, чёрт возьми, всё это было?
Мобильный периодически напоминал о себе тревожными звонками, но эти звуки были недоступны сейчас сознанию – так же, как и шум уходящего поезда, и рокот города где-то вдалеке.
– Лена… – наконец, смогла выдавить из себя Женя. – Леночка…
А Лёка молчала. В её взгляде по-прежнему не было ни капли осмысленности – она стояла, обеими ногами крепко зажав валяющуюся на асфальте спортивную сумку, и молчала, уставившись в Женину переносицу.
Всё не так. Всё это, раз уж свершилось чудо, раз уж эта встреча произошла, всё это должно было быть совсем не так!
И Женя, испугавшись, вдруг сделала еще несколько шагов – на автопилоте, не задумываясь – и уткнулась носом в Лёкино плечо.
Всё хорошо. Всё правильно. Всё верно. Всё так, как и должно быть. Всё так, как должно было быть и год назад, и два, и десять. Теперь – наконец-то – всё правильно.
И Лёка ожила. Может быть, от прикосновения, может быть, еще от чего-то, но она вздрогнула всем телом, вытянула руки и осторожно, будто боясь обидеть, обняла Женю за плечи.
Запах… Боже мой, как много можно отдать за этот запах! Ни одна его составляющая еще неизвестна науке, да и не будет известна, пожалуй, никогда. И никто никогда не догадается, почему так кружится голова, и слабеют ноги. Почему каждое прикосновение ладоней к спине дарит невыразимое счастье. И почему в глазах становится темно, а в сердце – впервые за много-много лет – спокойно.
Почему?
***В холл гостиницы они ввалились под руку – смеющиеся и счастливые. Те двадцать минут, что заняла дорога от вокзала, пронеслись как пара секунд. Женя смеялась, Лёка вторила её смеху, а водителю оставалось только посматривать в зеркало заднего вида и удивляться.
– Пророчество сбылось, – чуточку рисуясь, говорила Женя, стискивая в темноте салона автомобиля Лёкину руку и обмирая от счастья, – Помнишь, ты говорила, что я вернусь, а ты встретишь меня на вокзале?
– Точно, – смеялась Лёка, пряча глаза и пытаясь одернуть рубашку так, чтобы не было видно складки на животе, – Только в следующий раз давай организуем нашу встречу более спокойно, ладно? А то меня чуть инфаркт не разбил.
– Я узнала тебя сразу, представляешь? Удивительно… Ты очень сильно изменилась, но я тебя узнала. Может, это судьба?
– Конечно, судьба, – как сладко касаться друг друга бедрами, как приятно и упоительно вдыхать полузабытый запах, и как страшно говорить и ощущать всё, что происходит в глубине душе, – Хотя бы то, что мы жили в одной гостинице всё это время, и ни разу не встретились…
– Чудовище! – Женя наклонила голову и потерлась носом о Лёкину шею, – В одной гостинице – еще можно поверить, а уж соседних номерах… Кстати! Когда ты слушала музыку, а я стучала в твою дверь – я слышала голос, очень тихий, но мне показалось, что этот голос мне знаком. Ты была не одна в номере?
– Я говорила по телефону. Давай это потом, ладно? Нам многое нужно друг другу рассказать.
Лёка была права. Им действительно нужно было многое друг другу рассказать. Но, перешагнув порог Жениного номера, они забыли все слова. Смущение и предсказуемость сбивали с ног, заставляя одновременно радоваться и мучиться.
– Я думаю… Не стоит торопиться, да? – спросила Лёка. Она стояла очень близко к Жене, чувствовала даже тепло её тела, но по-прежнему не могла толком рассмотреть её лицо.
– Конечно, – лучезарно улыбнулась Женя, – Только тебе придется спать на полу. Я пожертвую свое одеяло, а завтра мы всё обсудим. Хорошо?
– Конечно, – эхом повторила Лёка, усилием воли усмиряя дрожь в ладонях, – Договорились.
***Она другая. Чёрт побери всё на свете, она совсем другая. Повзрослела… Нет, не так. Постарела. Лежит на кровати, сопит тихонько в подушку, вздрагивает во сне, но она другая… Не та.
Лёка сидела на полу, обнимая собственные коленки, и смотрела на кровать. Там лежала её молодость, её юность. Человек, которого она когда-то любила. Человек, о котором она часто вспоминала, но…
Чего она ждет? Она ведь наверняка думает, что теперь мы будем вместе. А я не хочу этого, мне это не нужно. Я не хочу больше никому делать больно. Но, Боже мой, какая она… Сергей и Макс рассказывали, что у неё была тяжелая жизнь. Но так ли это? На её лице даже тени печали не видно. Она умеет улыбаться, и делает это искренне. Но она не та, не та…
– Уже проснулась? – Женя высунула нос из-под одеяла и одним глазом посмотрела на Лёку. – Сколько времени?
– Девять, – Лёка вдруг засмущалась, обнаружив, что сидит на полу в одной футболке, и поспешно натянула на себя одеяло, – Ты… как?
– Спать хочу. Есть хочу. А ты?
– Пойдем завтракать? Или будем спать дальше?
– Завтракать, – Женя выбралась из постели. Перед широко распахнутыми Лёкиными глазами появились вначале стройные ноги, потом бедра, едва прикрытые чем-то кружевным. Дальше смотреть не было ни сил, ни желания. Лёка отвернулась к окну, и поднялась на ноги только когда где-то в отдалении зашумел душ.
Нужно поговорить с ней сразу, сегодня же. Нельзя допустить, чтобы она на что-то надеялась.
Завтрак прошел в ничего не значащей болтовне и обмене обрывками информации.
– …А помнишь, как мы ездили с тобой в Ростов? И как целовались за церковью?
– …Потом я просто уехала в Москву, надоело всё, хотелось сменить обстановку.
– …На следующий день он мне заявляет, что, мол, нельзя так поступать, представляешь?
Под конец Лёка выдохлась. Она замолчала и вдруг поняла, что Женя уже несколько минут молчит и смотрит на неё с загадочной полуулыбкой.
– Что? – спросила Лёка севшим голосом. Ей стало не по себе от пронзительного взгляда. Казалось, что этот взгляд – он знающий… И что ему не нужно, да и невозможно, лгать.
– Ничего, – Женя пожала плечами и допила чай, – Серьезные взрослые тетки не любят, когда на них смотрят?
– Да нет, не в этом дело… Ты просто смотришь странно. Жень, я думаю нам надо поговорить.
– Давай, – легко согласилась Женя и замолчала.
Лёка испуганно сверкнула глазами и поежилась. Как начать разговор? О чем говорить? Какие слова нужно произнести, чтобы не пожалеть потом?
– Идем гулять, – наконец, решилась она, – Мне нужно тебе рассказать о многом.
И она рассказала. Шла рядом с Женей, смотрела исключительно под ноги, давилась подступающим к горлу комком, и рассказывала. Её речь была сбивчивой и невнятной – словно ответ у доски двоечника, словно неумелая исповедь. Она не пыталась оправдываться или объяснять свои или чужие поступки – просто говорила, говорила, говорила… Когда дошла до периода жизни с Сашей – надолго замолчала, глотая слёзы, и продолжила уже немного изменившимся голосом. Про питерских друзей говорила безлично, не упоминая имен. Про Марину не сказала вовсе.
Женя слушала молча, не делая попыток что-либо спросить. Когда Лёка рискнула кинуть на неё взгляд, на красивом улыбчивом лице невозможно было различить ни единой эмоции. Только вежливое внимание. Это сбивало, добавляло нервозности, и заставляло говорить быстрее.
Остановилась Лёка только когда уже начало темнеть. Остановилась и с удивлением обнаружила, что вокруг – парк, под ногами песок, а в лицо дует свежий соленый ветер.
– Вот и всё, – невпопад закончила и сглотнула судорожно, боясь перевести взгляд на Женю.
– Покурить бы, – вздохнув, откликнулась та, – Давай присядем на лавочку.
Свободных лавочек в пустом парке было хоть отбавляй. Они выбрали одну, поближе к главной аллее, утопающую в легком полумраке и мягком отблеске фонаря.
Лёка пальцем проверила сиденье на чистоту и только после этого присела.
– Раньше мы бы забрались на неё с ногами, – задумчиво пробормотала Женя, присаживаясь рядом, – Странно, почему в юности кажется, что сидеть на спинке гораздо удобнее?
– Ты нарочно переводишь тему? – со злостью спросила Лёка и отодвинулась. – Я это просто так всё рассказывала?
– А что я должна сказать? – Женя непритворно удивилась. – Что у тебя была тяжелая жизнь? Так это ты и сама знаешь. Что во всем, что с тобой случалось, виновата в первую очередь ты сама? Это ты знаешь тоже. Чего ты ждешь от меня?
– Я… Хочу сразу всё прояснить. Чтобы не сделать тебе больно.
– Проясняй, – улыбка промелькнула и угасла в спокойной сосредоточенности. Женя вынула из сумочки сигареты и с наслаждением вдохнула в себя сладковатый дым.
Лёка помолчала, глядя на собственные коленки, и сказала, как в воду бросилась:
– Я не умею любить, и тебе придется с этим смириться.
– Врешь, – теперь улыбку сменила усмешка, – Леночка, пожалуйста… Это просто смешно.
– Я не вру. Ты меня не так поняла. Я умею чувствовать любовь, но бытовая её составляющая мне недоступна. Я никогда не буду запоминать даты вроде «день нашего знакомства», никогда не буду умиляться ласковым кличкам. И так далее. Понимаешь?
– Понимаю, почему ж не понять, – Женя пожала плечами, стряхивая пепел и снова затягиваясь, – Ты не «не умеешь», ты просто не хочешь брать на себя лишний труд, вот и всё.
– Пусть так, – после того, как решение было принято, а первое слово сказано, Лёка словно вернула свою обычную решительность, – Подумай миллион раз – нужна я тебе такая? Ведь даже слов любви ты не будешь от меня слышать практически никогда. У тебя будет моя поддержка, моя дружба, если хочешь, но о моей любви тебе придется только догадываться, и искать её в поступках, а не в словах.
– Почему?
– Потому что слова для меня – пустой звук. Я их всяко наслушалась за свою жизнь. И сама наговорила не меньше. И плевала я на них с высокой колокольни.
– Ясно. Раз ты не веришь в чужие слова, то и другие не должны верить твоим.
– Пусть так. Как ни обзови лошадь – конем, приспособлением для езды, и так далее – она всегда останется лошадью. Это суть. И суть для меня важнее всего на свете.
Помолчали. Посидели, вслушиваясь в шум дороги где-то вдалеке.
– Забавно, – Женя с плотно сжатыми губами изобразила на лице гримасу недоверия, – Скажи, а зачем ты привела меня сюда сегодня? Чтобы предупредить на случай рецидива застарелой влюбленности?
– Теперь врешь ты, – радостно засмеялась Лёка, – Ты любишь меня до сих пор.
– Откуда тебе это знать?
Какой верный вопрос! Сама того не подозревая, Женя попала в десятку – действительно, а откуда Лене это знать? Со слов друзей, к которым информация попала от той же Жени. Но была ли она правдива, эта информация?
– Ниоткуда, – молодец, быстро справилась с собой, прогнала нотку недоверия и вернулась на прогнившую насквозь колею собственного опыта, – Скажи мне. Это так?
– А зачем тебе знать? – ласково улыбаясь, прищурилась Женя. – Ты ведь только что объяснила, что вместе нам быть не надо. Что тебе толку от моей любви или не любви?
– Но ты же хочешь быть со мной!
– С чего бы вдруг? Я прожила без тебя пятнадцать лет, Лена. С чего ты взяла, что сейчас я решу рискнуть и вновь завязать с тобой отношения? Моя любовь или не любовь уже мало к тебе относится – все эти годы мои эмоции существовали отдельно от тебя.
Помолчали. Каждая по-своему переживала этот разговор и по-своему старалась отгородиться, чтобы не сказать и не выдать самого главного. Но – как это часто бывает – главное настолько витало в воздухе, что не заметить его было просто невозможно.
– Перестань курить, – сказала Лёка, наблюдая, как Женя закуривает очередную – уже пятую за этот разговор – сигарету.
– Нет, – словно решившись на что-то, отрубила Женя, – Знаешь, Лен… Вот ты сегодня сказала мне очень много слов. Не морщись, я помню, как ты относишься к словам, но и ты должна признать, что ничего другого у нас сейчас нет. И многое было сказано, но… Ты по-прежнему не честна со мной. Если ты хочешь навязать мне какие-то правила, то это просто глупо. Если ты хочешь найти во мне свою Сашу – то это еще глупее. Ты любила её? Ты любишь её? Так найди что-то хорошее в этом чувстве и радуйся этому.
– Да что ты знаешь о любви? – горько спросила Лёка. – Вся твоя жизнь была построена на желании обладать. Ты всегда чего-то просила и требовала от любимого человека. Это не любовь.
Женя не нашлась, что ответить. Странно – но ей даже больно не было. Видимо, прошли уже те времена, когда чужое – такое наивное и глупое! – мнение могло надолго выбить её из колеи.
– Не тебе судить, Лена, – ответила она, – Ты не знаешь меня. И, уж тем более, ты ничего не знаешь о моих чувствах. Знаешь, что больше всего меня поражает в тебе? Ты говоришь о том, что никому не веришь, но при этом слепо доверяешь словам, которые попадают в твое понимание мира. Кто-то когда-то сказал тебе, что любовь просящая – это неверно, и ты поверила. Поверила, даже не задумываясь о глубине смысла этой фразы. Да, малыш, любовь просящая – это не любовь. Но не потому, что истинная любовь не просит. Истинную любовь не нужно ни о чем просить. Вот и вся правда. Но это моя правда. У тебя она другая. Что ж, я не стану спорить. В конце концов, это твой выбор.
Лёка не ответила. Она рассматривала узоры, выскобленные чьим-то перочинным ножом на скамейке, и молчала. Женя же медленно потушила сигарету, укутала шею в шарф и с видимым трудом поднялась на ноги.
– Пока, малыш, – сказала она тепло и спокойно, – Я оставлю ключи от номера у дежурной, так что возвращайся когда тебе будет это удобно.
Она успела пройти уже метров сто, прежде чем Лёка её окликнула.
– Жень, подожди!
Женя обернулась и застыла в ожидании. А Лёка… Из её головы вдруг вылетели все слова, которые она собиралась сказать, все тщательно построенные возмущенные или ехидные тирады. Она просто сидела на лавочке и любовалась тонким лунным светом, играющим в Жениных прядях волос. В темноте совсем не было видно её лица – и казалось, что время сместилось на много лет назад, и что они обе снова молодые девчонки, которые искренне уверены, что их любовь – это навсегда. И что никто и ничто не сможет это разрушить.
Как много времени нужно на то, чтобы преодолеть эти несчастные сто метров! Как тяжело бежать, чувствуя, что песок забирается в туфли и растирает кожу. Как страшно протягивать руки и касаться плеч. Но как хорошо впиться поцелуем в холодные податливые губы. Задыхаясь, не думая ни о чем, целовать, прижимать к себе, и чувствовать – впервые за много-много лет! – чувствовать, как по телу разливается блаженное тепло и удивительное счастье.
К черту всё это словоблудие! К черту взаимные упреки и попытки что-то доказать! К черту обиды, прошлое, память – всё к черту! Ведь мы так и не сказали друг другу самого главного – как хранили все эти годы те маленькие кусочки жизни, которые были у нас на двоих. Как просыпались ночами, не помня сна, но зная – чувствуя! – что именно снилось. Как плакали от отчаяния, умирали, оживали, и снова падали в омут, но при этом всегда, всегда знали, что мы есть друг у друга. Пусть незримо, пусть миллион раз вдалеке, но ты всегда была у меня. А я – у тебя.
И плевать на то, что мы едва ли теперь когда-нибудь будем вместе. Разве это важнее сейчас твоих губ, твоих рук, сжимающих мои плечи, твоих-моих слёз, сливающихся воедино на наших лицах? Нет. Самое главное – это то, что ты есть. И есть я. И есть банальное, набившее оскомину, но такое прекрасное и вечное – мы.
Мы есть. А со всем остальным мы обязательно разберемся…
***– Дашка! Да что же это такое! Лиз, убери её отсюда!
– Дарья! Немедленно иди сюда!
– Ну мааааааммм!
Лиза подскочила к письменному столу, вытащила из-под него упирающуюся дочку и подняла её на руки. Дашино лицо было полностью измазано чернилами, а кулачок сжимал нечто, еще недавно бывшее ручкой.
Увидев эту картину, Инна со стоном закрыла крышку ноутбука и вылезла из-за стола.
– Мась, давай купим клетку? – предложила она, отбирая остатки ручки и осматривая покрытое синими разводами довольное детское лицо. – Будет у нас детка в клетке. А?
– Лучше мы её в зоопарк отдадим, когда вырастет, – возразила Лиза, – Меньше разрушений будет.
Не так они собирались провести этот субботний вечер, ох, не так. Инна намеревалась поработать, а Лиза – закончить вязать большой белый свитер – подарок ко дню рождения Николая Валерьевича. Потом они собирались поужинать, почитать ребенку на ночь сказку, и спокойно лечь спать. Однако, сам ребенок решил внести некоторые коррективы в этот план: забрался под стол, утащил у Инны ручку и с удовольствием вымазал пастой всё, до чего дотянулись руки.
Пока Лиза набирала ванну и вбивала в «яндекс» запрос «как смыть с лица чернила», Инна усадила Дашу на стиральную машинку и принялась снимать с неё домашний костюмчик.
– Мама, а у меня лицо синее? – радостно спросила девочка.
– Синее, – согласилась Инна, стягивая с брыкающихся ног штанины, – Еще раз такое сделаешь – и у тебя попа будет синяя.
– Как это?
– Нашлепаю по попе – будет больно и синяк.
Девочка задумалась. За те мгновения, что она сидела спокойно, Инна успела раздеть её до конца.
– А я тебя сама нашлепаю! – наконец, сообразила Даша и показала маме язык.
– А меня за что? – удивилась Инна. Она одной рукой держала дочь за ноги (вдруг той придет в голову спрыгнуть с машинки), а другой проверила температуру воды. – По попе шлепают за плохое поведение, Дашуль. Я себя сегодня хорошо вела и ручки не ломала. А ты?
– Я не буду больше, – подумав, сказала девочка, – Я хочу как ты.
– Вот и договорились.
К тому времени, как Лиза вернулась в ванную, Дашино лицо уже приняло более-менее естественный цвет, но пол и стены оказались заляпаны пеной и водяными разводами. Абсолютно мокрая Инна стояла в центре всего это безобразия, отжимала подол халата и укоризненно качала головой.
– У нас потоп? – наученная двухлетним опытом, Лиза разделась еще в комнате, и вошла в ванную только в трусиках и бюстгальтере.
– Нет, мы играем в тайфун. Чтобы все кораблики потонули, надо было сделать шторм. Его последствия ты имеешь счастье наблюдать.
– Меньше надо «Питера Пэна» на ночь читать, тогда бы и шторм не понадобился.
Лиза поцеловала Инну в плечо и вытолкнула её из ванной. После учиненного безобразия Даша разомлела в горячей воде и успокоилась. Теперь она, блестя сонными глазками, смотрела на маму снизу вверх и неудержимо зевала.
Через полчаса купание было окончено. Лиза завернула дочку в большое махровое полотенце, унесла в комнату, усадила на кровать и достала фен с расческой. Даша уже совсем засыпала, и только поэтому послушно разрешила расчесать свои волосы.
Растет моя девочка, с нежностью думала Лиза, осторожно водя феном подальше от Дашиной головы. Волосики уже совсем темные, и зубов с каждым месяцем всё больше вырастает. Бегает, носится, всё ломает, швыряет – в такие моменты даже жалеть начинаешь, что вообще родила. А когда выкупанная лежит в своей кроватке и глазки сонные-сонные – сердце замирает от счастья, что это мой ребенок, моя радость, моя любовь.
– Мама, почитай сказку, – уже и пижамку одели, и в кроватку легли, и одеялом укутались, а Даше всё неймется – борется со сном, глаза старательно таращит, как будто боится что-то не успеть.
– Завтра, котенок, – прошептала Лиза в ответ, зажгла ночник и поцеловала дочку в едва прикрытый волосами лоб, – Засыпай.
– Сказку…
Удивительные создания – дети! Заснула практически мгновенно. Хотя это вполне объяснимо – столько подвигов за один день, тут и взрослый бы умаялся.
Лиза аккуратно закрыла дверь в комнату и, увидев со стороны кухни мягкий свет, пошла в его сторону.
За столом у холодильника сидела уже переодевшаяся в джинсы и футболку Инна. Перед ней стоял открытый ноутбук, а вокруг были разбросаны многочисленные листы любимой всеми конторскими работниками бумаги формата А4.
– Мась, а почему ты тут работать пристроилась? – Лиза подошла сзади, нагнулась и поцеловала Инну в щеку.
– Ты ужин будешь готовить, а я с тобой посижу, – лаконично ответила та, повернула голову и вернула поцелуй.
– Отлично. Только скажи пожалуйста, как я буду его готовить, если ты полностью оккупировала стол?
Вопрос остался без ответа – только пальцы по клавиатуре застучали быстрее. Лиза улыбнулась и достала из тумбочки пакет с картофелем. Без стола, так без стола. В первый раз, что ли?
Через час ужин был готов. Инна отодвинулась от компьютера, сцепила руки над головой и сладко потянулась.
– Мась, а что будем кушать? – почти мурлыча, спросила она.
– Ты же целый час тут сидишь, неужели не заметила? – засмеялась Лиза. – Картошку с грибами будем кушать. И не говори мне, что это вредная еда, и что на ночь наедаться нельзя – на тебе уже лица нет, питаешься одними салатиками да кефиром.
– Я еще даже ничего не сказала, а ты уже споришь, – улыбнулась Инна, собирая со стола свое хозяйство. Ты ничего не слышишь?
– Я и так знаю, что ты можешь мне сказать.
– Да нет, я не про то, – Инна аккуратно положила на стол стопку бумаги и прислушалась, – В дверь стучат, или мне кажется? Пойду проверю на всякий случай.
Её беспокойство было обосновано: каждый день, как только Даша ложилась спать, дверной звонок отключался. Об этом знали все друзья и знакомые.
На этот раз слух Инну не подвел: едва она открыла дверь, в квартиру стремительно влетел встрепанный и взъерошенный Лёша.
– Ребенок спит, – сочла своим долгом сразу предупредить Инна. Она боялась, что Алексей начнет кричать: настолько злое, растерянное и одновременно разъяренное было у него лицо.
Не отвечая и не разуваясь, Лёша прошел прямо на кухню, сел на стул, положил перед собой руки и только тогда поднял глаза на Лизу.
– Дай выпить.
Лиза молча вынула из шкафчика бутылку коньяка, достала бокалы и полезла в холодильник за лимоном. Когда она закрыла дверцу, Лёша уже допивал первую порцию, а из дверного проема на него тревожно смотрела застывшая как изваяние Инна.
Стукнул, ударяясь о стол, бокал. Лёша схватил бутылку и прямо из горла сделал большой глоток. После чего сморщился, занюхал рукавом куртки и выругался сквозь зубы.
– Ну и к чему вся эта демонстрация? – чуточку насмешливо спросила Инна.
– Женя беременна, – хрипло, не обращая внимания на ехидство, ответил Алексей. И добавил коротко, – От меня.
Лиза с Инной переглянулись, после чего подошли к столу, и присели рядом. Лиза нашла Иннину руку и крепко её сжала.
– Ты уверен? – тихо спросила она.
– Нет, чёрт, я не уверен, потому что она не хочет со мной разговаривать! – прошипел сквозь зубы Лёша. Было видно, что ему очень хочется закричать.
– А откуда ты тогда узнал?
– Кристина сказала.
Помолчали. Алексей налил в бокал еще коньяка и снова выпил залпом. Несмотря на то, что в кухне было тепло, а он был одет в куртку, руки его дрожали.
– Когда вы умудрились? – спросила Инна. – Она же в Таганрог приезжала последний раз два года назад, или что-то около того.
– Мы встречались с ней в Сочи, – отрубил Алексей, – Несколько месяцев назад. В поселке Лазоревское, вернее. Глаза б мои это Лазоревское не видели…
Поселок Лазоревское, 2005 год.
Шла вторая неделя одинокого спокойного отдыха, а Женя всё никак не могла до конца успокоиться и отдаться южному солнцу, соленому морю и свежему ветру в лицо. Она сама толком не знала, зачем приехала сюда – может, для того, чтобы достойно завершить поездку по «памятным местам», может, для того, чтобы вспомнить Олесю, а, может, просто отдохнуть, и подумать, наконец, как жить дальше.
Она остановилась в частной гостинице на пляже, нарочно выбрав место, в котором ни разу не бывала с Олесей много лет назад. Каждое утро выходила к морю, валялась в тени большого зонта, плескалась в воде и читала детективы, перемешанные с любовными романами.
Внутри ничего не болело. Только зудило немного желание пройти по тем местам, что она действительно помнила. С каждым днем с этим желанием приходилось бороться всё сильнее и сильнее. Нет, Женя не боялась, что её кто-нибудь узнает – ведь столько лет прошло! Она боялась новых переживаний, потрясений, слёз.
Вечерами Женя обычно сидела в кафе у моря, пила холодный коктейль и выводила в блокноте какие-то рифмованные невнятицы. В один из таких вечеров она и встретила Лёшу.
Поначалу показалось, что обозналась: слишком невероятна была эта встреча, слишком неожиданна и… желанна? Женя увидела его, прогуливаясь по пляжу: Алексей стоял на пирсе, и о чем-то разговаривал с одним из многочисленных рыбаков.
Добраться до пирса оказалось делом нескольких минут. Женя покрепче запахнула рубашку, прячась от прохладного ветерка, и, подойдя сзади, спросила:
– Молодой человек, мы с вами раньше не встречались?
Конечно, это оказался он. Обернулся испуганно, заулыбался радостно и, ухватив за руку, потащил за собой к сверкающим огням кафе.
– Я тебе такое место покажу! Посидим, вина попьем! Я тут с тоски чуть не умер! А ты какими судьбами здесь?
– Теми же, что и ты, – смеялась Женя, послушно следуя за кавалером, – Отдыхать приехала, и умираю со скуки. Знакомиться ни с кем не хочется, а делать здесь совершенно нечего.
Белые стены кафе возникли в глазах и ударили шоком по сердцу. Не зря, ох, не зря избегала Женя знакомых мест: одно из них – даже то, где они с Лесей были всего единожды, заставило колени подогнуться, а руки задрожать.
– Лёш, – почти прохрипела она, – Может, пойдем куда-нибудь еще?
– Брось, – Алексей насильно затащил Женю внутрь и усадил за столик, – Тут самый лучший шашлык на побережье. Поверь, я знаю, о чем говорю. Я все эти кафешки как минимум по три раза успел посетить.
Он смеялся, шутил, делал заказ и разливал по бокалам вино. Женя тоже что-то говорила, но чувствовала себя словно в тумане. Между прошлым и будущим.
– Как Лиза, – спрашивала она с усилием вливая в себя что-то красное, – И Даша? И Инна?
– Нормально, – весело отвечал Лёша, – Дашка растет, здоровая, активная. На меня похожа! А ты? Что у тебя-то в жизни происходит?
И Женя отвечала. Рассказывала про работу, про поездки, про старых и не очень старых знакомых. Но пока она говорила, в голове само собой созревало решение.
– Идем ко мне, Лёшик, – сказала она, когда во втором часу они, пьяные, вывалились из кафе, – У меня есть кофе и сигареты. Покажу тебе фотографии. Хочешь?
– Хочу, – на удивление трезвым голосом ответил Алексей, – Идем.
И одному, и второй было абсолютно ясно, куда и зачем они идут. Однако, в полумраке гостиничного номера оба замялись. Женя стояла близко-близко к Лёше, ощущала на лбу его дыхание, и слышала, как колотится сердце.
– Согрей меня, – решившись, шепнула она, – Очень прошу, согрей…
И была ночь. Никакой романтики, никаких откровений – только страстный, горячий, сводящий с ума секс. В какие-то моменты Женя выпадала из агонии желания, трезвым взглядом смотрела на горящие Лёшины глаза, и вновь опускалась в омут. Они заснули только когда уже начало светать, и когда не осталось сил даже на то, чтобы спекшимися воспаленными губами прошептать: «Спасибо…»
г. Таганрог. 2006 год.
– Утром мы сделали вид, что ничего не было, – закончил Алексей, – Она проводила меня на вокзал, усадила в поезд и помахала рукой.
– И всё? – удивилась Лиза. – А как ты узнал, что она беременна?
– Я же сказал, от Кристины, – в голосе Лёши снова появилась злость, – Она мне рассказала, я сразу кинулся Жене звонить. Бесполезно – она сделала вид, что меня не слышит, и повесила трубку. Вчера я к ней ездил в гостиницу. Так она мне даже дверь не открыла.
– А ты уверен, что она была в номере? – поинтересовалась Инна.
– Уверен. Ключей-то не было у дежурной – значит, в номере.
Лиза вздохнула и еще крепче сжала Иннину руку. Лёша уже перестал пить, и теперь просто сидел, обхватив ладонями голову – уставший и несчастный мужчина. Обманутый и, пожалуй, брошенный.
– Да, кстати, – сказал он через несколько минут, словно что-то вспомнив, – Лиз, как фамилия у твоей бывшей?
– У Лёки? Славина. А что?
– А то, что она здесь, в Таганроге. И живут они с Женей в соседних номерах. Так что готовь валерьянку. Похоже, что нам всем предстоит веселая неделя.

+1

30

***Женя разомкнула объятия и нежно погладила Лёку по щеке. Они стояли в темном парке, прижавшись друг к другу, и ни одна, ни вторая не хотели разрывать поцелуй.
– Поехали домой, – вздохнув, попросила Женя, пряча взгляд от вызывающе-ярких, требовательных синих глаз, – Поздно уже, да и похолодало.
Лёка ничего не ответила. Просто нашла ладонью холодную руку и пошла по аллее.
Они снова молчали. В такси Женя села на переднее сиденье – ей нужно было подумать, а для этого необходима была голова трезвая и ясная.
Вот так поворот, размышляла она, до боли сжимая собственные пальцы. Кристина обманула – нет у Лёки никакой семьи, да и не изменилась она ни капельки. Говорит о том, что боится мне больно сделать, а на самом деле переживает, как бы самой страдать не пришлось. Вот приедем мы сейчас, проведем вместе ночь, а дальше что? То ли воля, то ли неволя… То ли любовь, то ли боль очередная.
Нет, не нужно. Она-то, конечно, сейчас в меня вцепится, как в единственное светлое пятно в жизни. И какое-то время мы даже счастливы будем. А потом? Потом заскучает, привыкнет – и снова с флагом на амбразуры, искать чего-то. Нет. Была бы я одна – согласилась бы, пожалуй. А ребенку такие стрессы ни к чему.
Одна ночь. Пусть это будет только одна ночь – я ведь заслужила это, правда? Хочу заснуть в её объятиях и проснуться рядом. Нет, даже спать не буду. Просто смотреть на неё, целовать лицо, гладить непослушные волосы, впитывать в себя. Запомнить, зная, что это – последний раз.
– Какая-то мелодрама дешевая, – пробормотала Женя, мигом на себя разозлившись, и продолжила уже мысленно, – Как хорошо, что мы не встретились тремя годами раньше. Тогда я бы бросила всё и летала от счастья. Да что там говорить – я бы в обморок грохнулась, только увидев её. А теперь не так всё. Не стоит эта девчонка таких жертв. Совсем не стоит.
Смешно – их не хотели пускать в гостиницу. Вернее, Женю как раз пустили с удовольствием, а у Лёки потребовали зарегистрироваться. Рыча и ругаясь сквозь зубы, она повиновалась и сняла тот же номер, что и раньше.
В лифте попыталась поцеловать, но Женя игриво вывернулась. Она разрывалась на части и ненавидела себя за это: одна сторона её кричала от счастья, а другая лупила ржавым кулаком по голове и кричала нечто совсем противоположное.
– К тебе или ко мне? – спросила Лёка, когда они доехали до своего этажа.
Глупый вопрос. Всё – глупо. И женщина эта, стремительная, порывистая, дрожащая в предвкушении – она напоминает кого-то из юности, но она не Лёка, не Лёка…
Оказавшись в номере, Женя уже была на грани истерики. И непостижимым образом Лёка это почувствовала. Усадила в кресло, сама устроилась в ногах, подышала на холодные ладони, и попросила, сверкая синими глазами из-под челки:
– Мелкая, успокойся. Я не буду на тебя набрасываться. Давай раздевайся, укладывайся в кровать, а я пойду спать в свой номер. Благо, он у меня снова есть.
Женя глубоко втянула в себя воздух, посмотрела на любимое лицо, и всё поняла. Впервые за вечер ей стало тепло. Всё-таки Лёка. Она. Всё-таки не всё в ней умерло и исчезло. Что-то живое, родное, нежное, есть, и вот оно – блестит в глазах, звучит в извиняющемся голосе, оседает дыханием на ладонях.
Она наклонилась и пригладила непослушную прядку волос. Поцеловала мокрый лоб. Улыбнулась.
– Идем в постель, – шепнула тихонько, – Всё хорошо. Идем.
Лёка молча поднялась, ни на секунду не выпуская из руки уже согревшуюся ладонь, и потянула Женю за собой. Кружилась голова, и шаги были какими угодно, но только не уверенными.
Около кровати они остановились, утопая по щиколотку в ворсе ковра, и глядя друг другу пристально в глаза. Женя с удивлением почувствовала полузабытую дрожь в теле. Мурашки опускались от груди к бедрам и мешали ровно дышать.
– Хочешь, я тебя раздену? – всё так же, шепотом, спросила Женя и провела кончиком пальца по застежкам Лёкиной рубашки. – Или железные леди всегда раздеваются сами?
Тихий смех не помог убрать дрожь, но смелости прибавил. Лёка просунула ладони под Женину блузку и коснулась горячей кожи. Погладила – осторожно, ласково, и прошлась по животу.
– Ты располнела, – хрипло получилось, очень хрипло.
– Нет, это у тебя за эти годы поменялись эталоны красоты, – улыбнулась в ответ Женя и одним движением стянула с себя блузку, – Посмотри. По-моему, стало только лучше… Или нет?
Лёка судорожно сглотнула. Мурашки потихоньку сменялись возбуждением, и это было так необычно, так прекрасно. Она обняла Женю за талию и привлекла к себе.
– Мне нравится, – с возбуждением вернулась и смелость, – Так даже лучше, чем было. Помнишь нашу первую ночь? Сегодня ты не боишься?
– Сегодня боишься ты, – Женя показала язык, ухватила Лёку за руки и попыталась уложить на кровать, – Я буду совратительницей, искусительницей, развратницей и так далее. А ты – маленькой девочкой, невинной и испуганной.
– Тебя посадят за педофилию, – Лёка смеялась, – А меня – за развращение взрослых. Сядем вместе?
– Лучше ляжем.
Воспользовавшись секундным промедлением, Женя удвоила напор и опрокинула Лёку на кровать.
– Так, штанишки… – пробормотала она задумчиво, устаиваясь сверху на Лёкины бедра, – Предлагаю их не снимать.
– Как не снимать?! – возмущенно вскинулась Лёка, безуспешно пытаясь сбросить с себя наглое тело. – Что еще за дискриминация? Я и обидеться могу.
– Обижайся, – согласилась Женя, – Мне нравятся маленькие обиженные девочки.
С этими словами она улеглась на Лёку, обхватила ладонями её лицо и нежно поцеловала в губы. У Лёки сразу пропало всякое желание спорить. Руки уже не слушались её – сами собой опустились на обнаженную спину и скользнули по ней к ягодицам.
– Запрещенный прием, – возмутилась Женя, прерывая поцелуй и перекатываясь на спину.
– Хватит болтать, – теперь сверху оказалась Лёка. И уступать лидирующую позицию не собиралась.
Они снова растворились в жадном поцелуе. Лёкины руки быстрыми движениями исследовали Женино тело, не пропуская ни единого участка обнаженной кожи. Застежка брюк моментально сдалась под жадными пальцами, открывая доступ к всё новым и новым открытиям.
Женя откинула голову назад и зажмурилась, когда Лёкины губы отправились ниже по её телу – целовать, ласкать, и доставлять невыразимое удовольствие.
– Не торопись, – простонала она, почувствовав поцелуи уже на животе, – Я уже давно не умею заводиться с пол оборота.
– Ах, какие мы старые, – восхитилась Лёка, встала на колени и принялась стаскивать с Жени брюки, – Нужно проверить, не заросло ли у тебя там всё?
Женя ахнула от возмущения, поболтала ногами, завершая процесс стаскивания брюк, и тоже подскочила на колени.
– Затянулась бурой тиной, – продекламировала она старческим дребезжащим голосом, и резким движением разорвала на пораженной Лёке рубашку, – Гладь старинного пруда. – Рубашка улетела в сторону, а сильные руки нащупали застежку бюстгалтера, – Ах, была, как Буратино я когда-то молода.
Через секунду легкомысленный белый лифчик отправился вслед за рубашкой. Женя снова показала Лёке язык, самый его кончик, привлекла её к себе, насладилась секунду прикосновением холодной груди, и поцеловала недовольно сморщенный нос.
– Я хочу тебя, – сказала просто, но со сбивающей с ног откровенностью, – И если ты не найдешь просвета в бурой тине, то мы обязательно попросим у дежурной секатор.
– Договорились, – выдохнула Лёка и опрокинула Женю на кровать.
г. Таганрог. 2006 год.
Вопреки Лёшиным прогнозам, в ближайшую неделю ни Лёка, ни Женя никак себя не проявили. Все эти дни Лиза заметно нервничала, а Инна делала вид, что всё в порядке и ничего особенного не случилось. Однако, от неё не укрылись мелкие детали Лизиных реакций и поведения.
Скажем, в понедельник она неожиданно собрала Дашу и на весь день уехала к родителям. А во вторник – сидела дома, отключив домашний телефон. Стала рассеянной, всё чаще о чём-то задумывалась.
Инна не спрашивала. Наблюдала со стороны, тщетно пытаясь понять, что же случилось? На первый взгляд – всё понятно: приехала старая любовь, встречаться с ней совсем не хочется, тактом и скромностью «любовь» не обладает, а потому вполне способна явиться без приглашения. Это объяснение устроило бы кого угодно, но только не Инну. Она знала Лизу. И видела, что та не просто нервничает, а с ума сходит от напряжения, пряча это глубоко внутри.
Вот и сейчас – уже несколько часов неподвижно сидит за компьютером, листает какие-то окна, но просматривает их, не читая. Даже Даша заметила – притихла, спряталась между стеной и диваном, с кубиками возится. Весь дом нервозностью наполнился. Да что ж такое-то!
– Так, девочки, у меня есть предложение, – Инна захлопнула книгу, встала с дивана и с удовольствием заметила высунувшуюся из-за дивана Дарьину мордашку, – Раз уж я сегодня не работаю, как вы относитесь к тому, чтобы съездить в «Красный мак», слопать там все самые вкусные пирожные, а потом отправиться в парк, кататься на каруселях.
– Мась, Дашке нельзя пирожные, – возразила Лиза.
– Можно! – тут же завопила девочка, выскочила из-за дивана и принялась, подняв руки, бегать по комнате. – Можно! Можно! Можно!
– Опа! – Инна перехватила Дашу, покружила на руках и с размаху опустила на диван. – Попалась! Даш, а ты видела когда-нибудь живого гнома?
– Нет, – упоминание о гноме только усилило возбуждение девочки: теперь она разбрасывала подушки и кричала еще громче, – Гномичку! Мама!
Глядя на всё это, Лиза тяжело вздохнула, выключила компьютер и, старательно скрывая раздражение, подошла к дивану.
– Ладно, давайте тогда собираться.
Обещанного «гномичка» Даша получила очень скоро: в центральном парке уже который день шла рекламная акция какого-то йогурта, и по центральной аллее целыми днями расхаживал огромный, ярко раскрашенный, гном. Он с удовольствием фотографировался с восторженными детьми, а в перерывах уходил за деревья и курил там, сняв со вспотевшей головы тяжелый колпак.
После общения с гномами Даша захотела покататься на машинках. Крутить педали она, конечно, не смогла, но это было и ненужно: у каждого аппарата была большая ручка, за которую измотанные родители могли катать своих чад. Эту почетную обязанность взяла на себя Инна. Она медленно шла по дорожкам, не обращая внимания на Дашины счастливые вопли, и изредка поглядывала на Лизу. Та сидела на скамейке, задумчивая и печальная.
О чем же ты думаешь, девочка моя? Что тебя пугает и тревожит? Почему ты не хочешь поделиться со мной своими страхами? И как я могу тебе помочь?
– Мась, поехали домой, – попросила Лиза, когда вояж был закончен и Инна с Дашей подошли к лавочке, – Ужин надо готовить.
– Давай поужинаем в ресторане?
– Нет. Посмотри, Дашка устала, её надо спать уложить.
Лиза забрала дочку, прижала её крепкое тельце к себе и вздрогнула, когда маленькие ручки обвили её шею.
– Правда, Мась… Идем домой.
Инне ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Машину она вела молча, даже музыку включать не стала. Лиза первой не выдержала тишины – протянула руку, настроила радио и снова отвернулась к окну.
Птицу в облака…
Любимый голос ловит чья-то незнакомая рука
Право выбирать…
Нам наказанье за мечту, которой не было у нас
Береги себя…
Что же мы делаем? Не отрекаются, любя.
Счастья только миг. Ты не поверила. Тогда мне нечего терять.
Лиза вздрогнула так, что даже Инна почувствовала.
– Что с тобой? – спросила испуганно.
– Песня знакомая, – еле выдавила из себя Лиза, – Мась… Как ты думаешь, право выбирать – это действительно наказание?
Инна помолчала немного – задумалась. Она никому бы не призналась, но вопрос её испугал. Почему она спрашивает? Зачем ей это знать?
– Нет, – ответила спустя несколько мгновений, – Я думаю, нет.
– Почему? – Лиза, казалось, удивилась.
– Что значит «почему», Мась? Право выбирать – это одно из основных прав, что есть у человека. Как же это может быть наказанием?
– А если выбор… не очевиден?
Инна рассмеялась. Только ладони крепче обхватили руль.
– Он всегда не очевиден. Иначе это не выбор, а принятое решение. Мась, я понимаю, о чем ты хочешь спросить. Если бы выбирать не приходилось – жить было бы проще. Жизнь была бы… однозначной, что ли. Один детсад, одна школа, одни друзья, один муж, одна работа, одни коллеги. Нравится такая перспектива?
– Коммунизмом попахивает, – улыбнулась Лиза.
– Точно. Так что право выбирать – это благо. И уж никак не наказание. Мась, у тебя какие-то проблемы с выбором? Не хочешь рассказать?
Инна увидела, как Лиза крепко сжала губы, покачала головой и отвернулась к окну. У неё возникло ощущение, что в машине стало нечем дышать – так раскалился воздух.
– Лиза, – сделала она еще одну попытку, но в голосе уже появились оттенки раздражения, – Ты уверена, что делаешь правильный выбор?
– Да, – раздался в ответ тихий шепот, – Я уверена.
***– Доброе утро, – Женя обернулась навстречу вползающей в кухню сонной Лёке, – Кушать хочешь?
– Угу, – проворчала Лёка, падая на стул и блаженно закрывая глаза, – Можно я тут еще посплю?
– Только недолго. Во сколько тебе нужно быть на работе?
– В девять. Это маразм – начинать работу в такую рань. Если бы ты знала, как меня задолбал мой шеф, мои коллеги и эти ранние подъемы.
– Восемь – это не рано, дорогая. Рано – это в шесть.
Женя быстро расстелила на столе большую салфетку и установила на неё тарелку с зеленым салатом. Рядом положила вилку, кусочек черного хлеба и блюдце с сыром.
– Это что? – зловещим голосом поинтересовалась Лёка. – Завтрак старушки с расстройством кишечника?
– Если я правильно помню, еще вчера кто-то собирался худеть, – Женя поставила на стол две чашки с чаем, присела на Лёкины колени, и обняла её за шею, – Не знаешь таких?
– Не знаю, – проворчала Лёка, обнимая Женю за талию и с удовольствием вдыхая теплый запах свежевымытого тела, – Я не хочу худеть. Хочу яичницу с колбасой, бутерброд с маслом и конфету. А лучше – две конфеты.
– А потом неделю питаться молоком? – пока Лёка отворачивалась от тарелки и морщила нос, Женя взяла вилку, захватила ею немного салата и поднесла к губам подруги. – Мне всё равно, сколько ты весишь, но приступы твои – это серьезно. Забыла, как на прошлой неделе покушала у Кристины жареной картошечки? – за разговором Женя не забывала о завтраке, и, отвлекая Лёку беседой, кормила её, словно ребенка. – Кто потом корчился на диване и стонал сквозь зубы?
– А может, я по другой причине стонала? Перестань меня кормить, я наелась!
Это прозвучало так зло и грубо, что Лёка сама испугалась. А Женя даже не вздрогнула – она поцеловала пушистую макушку, отложила вилку и сползла с негостеприимных коленок. Молча села на стул, улыбнулась и принялась пить остывший чай.
– Извини, – Лёка первой нарушила пятиминутное молчание, – Я не хотела.
– Всё в порядке, – Женя снова улыбнулась и красиво сморщила нос, – Помнишь, ты когда-то говорила, что холодный чай хуже помоев? Сейчас я, пожалуй, с тобой соглашусь.
Лёка засмеялась и тоже отпила из кружки. Гримаса на её лице была красноречивее любых слов.
– Я побежала, – к сожалению, заваривать новый чай времени уже не было. Лёка с сожалением бросила еще один – «контрольный» – взгляд на часы и поднялась на ноги, – Ты сама-то пойдешь на работу?
– Конечно. Мне сегодня к четырем, практически во вторую смену.
Лёка остановилась на пороге, обернулась и пристально посмотрела на Женю. Да, она действительно располнела. Да, на её лице нет даже тени молоденькой девочки. Но какая она стала уютная, славная, нежная… Не то, чтобы Лёка когда-то гонялась за модельной внешностью, но девочек выбирала себе красивых… А сейчас, глядя на Женю, вдруг почувствовала легкий тычок в сердце и внутри как будто струйка тепла потекла – маленькая, похожая на собрание капелек, но ведь потеплело же!
– Зачем же ты вставала так рано? – удивленно спросила она, удивляясь легкой хрипотце в собственном голосе.
– Хотела тебя накормить и проводить на работу, – Женя тяжело поднялась со стула, подошла к Лёке, быстро поцеловала её в губы и шлепнула по попе, – Кыш одеваться. А то опоздаешь.
***Женя немного лукавила. Она встала так рано не ради Лёки, вернее не только из-за неё. Сегодня она наконец собиралась встретиться с Лёшей. Встретиться и всё ему объяснить.
Уже две недели они жили с Лёкой под одной крышей, в новой Жениной квартире.
– Пока я не найду себе жилье, – так объяснила Лёка, и Женя с ней согласилась.
Вместе они буквально за несколько дней обустроили квартиру, купили мебель, посадили на подоконниках цветы и сделали вид, что влюблены друг в друга по уши.
Для Жени это была своего рода игра. Нет, она, конечно, по-прежнему любила Лену, но за прошедшие годы настолько привыкла прятать эту любовь глубоко внутри, что теперь вытащить её на поверхность не представлялось возможным…
А любить так хотелось! Вокруг бушевала теплая погода, яркое солнце, свежий воздух и запах моря и молодости. Да и беременность добавляла остроты чувствам. Но – увы… Приходилось довольствоваться иллюзией любви, а не её волшебством.
Встречу с Алексеем Женя назначила на нейтральной территории – в кафе «Красный мак» на улице Петровской. Она пришла первой, купила себе молочный коктейль, и заняла столик у окна. Стакан был наполовину пуст, когда в кафе буквально влетел Лёша.
– Привет, – буркнул он, падая на стул и пытаясь отдышаться, – Извини за опоздание, на работе задержали.
– Привет, – расцвела улыбкой Женя, – Ничего страшного. Закажешь себе что-нибудь?
– Нет. У нас всего полчаса на разговор. Скажи, это мой ребенок?
– Да.
Алексей глубоко вздохнул и как будто расслабился. Опустились напряженные плечи, разжались пальцы, сжатые в кулаки.
– Давай поженимся? – предложил он спокойно. – Я не буду спрашивать, почему ты не сказала мне этого раньше. И вообще наезжать не буду. Давай поженимся, Жень?
– Зачем?
Женин вопрос огорошил Лёшу.
– То есть как «зачем»? Чтобы жить вместе и растить нашего ребенка.
– Нет, Лёшик, я буду растить нашего ребенка сама, – без улыбки сказала Женя, – Но ты…
– Можешь приходить когда хочешь и принимать участие, – продолжил фразу Алексей, – Ты за дурака меня держишь? Либо мы женимся и живем вместе, либо я забуду об этом ребенке раз и навсегда.
– Прости, Лёшик, но в таком случае тебе действительно придется о нем забыть. Я не выйду за тебя замуж.
– Какая же ты дрянь, – после небольшой паузы прошептал Алексей. Женя содрогнулась от тоски и боли, прозвучавшей в его голосе, – Сделали из меня быка-производителя…
Женины пальцы сами собой нырнули в сумку и достали пачку сигарет.
– Ты куришь? – возмутился Лёша. – Это же вредно…
– Посмотри на пачку, – Женя продемонстрировала яркую упаковку, – Это индийские сигареты, на травах. В них нет смол и никотина. Ты назвал меня дрянью…
– Извини.
– Ничего. Только, знаешь, я тебя на кровать не бросала и сверху не усаживалась. Мы взрослые люди и знали, что делаем. Пойми, я отказываю тебе не потому, что я лесбиянка. И не потому, что ты мне не нравишься. Я просто хочу быть одна. Растить своего малыша. И не мучить больше никого в этой жизни…
Теперь вздрогнул Лёша.
– Жень, – тихо попросил он, – Я так не могу… Дашка живет с Лизой и Инной. Неужели и второй мой ребенок будет жить не со мной? Это неправильно, понимаешь? Неужели я такой плохой, что заслужил это?
Женя задумалась. А ведь он прав… Чем он заслужил это? Тем, что был хорошим мужем и хорошим отцом? И – самое главное – хорошим человеком? Ему просто не повезло… Но ведь можно сделать так, чтобы он был счастлив! Для этого достаточно только согласиться на брак. И жить с мужем, растить вместе ребенка, быть семьей…
– Я… – она не успела договорить. Кинула случайный взгляд в сторону окна, нахмурилась и удивленно приподняла брови. – Лёша, посмотри, мне кажется, или это Лиза идет?
Алексей смешно помотал головой, оглядываясь, и вдруг застыл словно изваяние.
– Да, это она, – проговорил изумленно, – Что она здесь делает? И кто это с ней?
– Идем, – Женя быстро подхватила сумку, вылезла из-за стола и двинулась к выходу, – Нам пора.
Они вышли из кафе в то же самое время, как в другой вход вошли держащиеся близко-близко друг к другу Лёка и Лиза.
***Лиза очень старалась не шуметь. Она тихо открыла дверь, осторожно положила сумку на тумбочку, разулась и на цыпочках двинулась в ванную. В квартире было темно, идти приходилось медленно, держась за стены коридора.
– Включай свет, – посоветовал из кухни Иннин голос, – Я всё равно не сплю.
К черту свет. Лиза наощупь добралась до ванной комнаты, вошла внутрь и заперла за собой дверь. Как бы сделать так, чтобы не нужно было разговаривать? Чтобы не было вопросов? Чтобы просто лечь спать и ни о чем не думать.
Она даже застонала чуть слышно, снимая одежду и залезая в ванную. Острый взгляд привычно проверил состояние кожи. Лучше бы не смотрела… Несмотря на ежедневные косметические процедуры, тело едва ли становилось лучше. Вот и рожай после этого…
Как же быть? Как поступить правильно? Как принять правильное решение и не ошибиться? На одной чаше весов – привычное спокойствие, тепло… А на другой?
Чьи интересы важнее? Свои собственные или Инны? Как выбрать, как…
Она провела в ванне больше часа. А, вытираясь, надеялась только на то, что Инна уже легла спать, и не будет приставать с вопросами. Но – увы – она еще не спала.
Лиза вошла на кухню, осмотрела разбросанные на столе бумаги, и перевела взгляд на Инну. Та сидела на табуретке, одетая в клетчатую пижаму, и что-то набирала на ноутбуке.
Какая уставшая… Под глазами – то ли тень, то ли синяки, очки на носу немного ниже, чем нужно, волосы беспорядочно зачесаны назад, едва прикрывают высокий лоб. Молча работает, даже взгляда не подняла навстречу. Злится, наверное.
– Зачем ты снова тут сидишь? – спросила Лиза, наливая себе воды из графина. – В гостиной места мало?
– Даша спит, я не хотела ей мешать, – тихо, едва слышно, ни на секунду не переставая щелкать по клавишам.
– В гостиной спит?
– Нет, в детской. Но шум от компьютера вполне слышен даже через стенку.
Лиза помолчала, ожидая расспросов. Но их не последовало. Она потихоньку начала злиться.
– Как прошел день? – сделала она еще одну попытку.
– Нормально, – коротко ответила Инна.
И всё. «Нормально» – и всё. Не хочет разговаривать. Уткнулась в свой компьютер, и клацает, клацает, клацает… Как серпом по оголенным нервам.
– Подробнее не хочешь рассказать?
– Нет.
Инна сняла очки, потерла глаза и захлопнула крышку ноутбука. Лиза, всё больше и больше закипая, смотрела, как она встает на ноги и потягивается.
– Ты не хочешь со мной разговаривать? – на этот раз в голосе проявилось раздражение, и скрыть его Лиза даже не попыталась.
– Не хочу, – спокойно ответила Инна, впервые за вечер переводя взгляд на подругу, – Я иду спать.
И действительно ушла. Ну и пусть… Лиза подождала несколько минут и двинулась следом. Однако, в спальне Инны не оказалось.
Да что же это такое! Что она себе думает!
Лиза влетела в гостиную как разъяренная фурия. Полы халата разметались вокруг ног, а на лице выступили розовые пятна.
– Что это за демонстрация? – спросила она, останавливаясь около дивана. – Что ты хочешь мне показать?
– Не кричи, – Инна поморщилась, но из-под одеяла не вылезла, – Дашу разбудишь.
С Лизы будто волна схлынула. Запал прошел, раздражение сменилось чувством вины. Она присела на краешек дивана и положила ладонь на Иннину коленку.
– Прости, – попросила, – Я не думала, что уже так поздно.
– Понимаю. Где ты была?
– Я… Не могу тебе сказать, – ладонь дрогнула, но осталась на месте.
– Ясно, – Инна прикрыла глаза и снова повернулась на бок.
– Ничего тебе не ясно, – ожесточенно зашептала Лиза, – Я правда не могу тебе сказать.
Инна молчала. Она не притворялась спящей, но и говорить не хотела.
– Прости меня. Но я должна сама принять это решение.
Лиза вдруг почувствовала, как её спихивают с дивана, хватают за кисть руки и куда-то тащат. От удивления она даже не подумала сопротивляться, опомнилась только когда упала на кухонную табуретку, ударилась локтем и зашипела от боли.
– Что ты себе позволяешь? – возмутилась она, глядя на всклокоченную Инну.
– Это ТЫ что себе позволяешь? – никогда еще Инна не повышала на неё голос. Никогда до этого. – Являешься домой за полночь, ничего не объясняешь, твердишь о каком-то выборе. Дарья всю вторую половину дня проревела. А ты не соизволила ответить ни на один мой звонок.
– Я была занята…
– А мне плевать! Я не вижу ни единого занятия, которое было бы важнее нашей дочери.
– Перестань на меня кричать! – ошеломленно попросила Лиза.
– Что еще делать, если ты не понимаешь нормальных слов? – Инна прислонилась спиной к плите и скрестила на груди руки. – Я не спрашиваю у тебя, что там за выбор ты должна сделать. Но я хочу знать, в чем мы с Дашей так провинились перед тобой, что ты позволяешь себе так себя вести.
– Как я себя веду? – Лиза почувствовала, что снова наполняется злостью. – Подумаешь, один раз поздно пришла! Не каждый же день…
– Твоя дочь пла-ка-ла, – по слогам повторила Инна, – Ты понимаешь, что это означает? Это означает то, что ей было плохо. Больно, одиноко, горько – назови как хочешь. Она рыдала навзрыд. А когда слезы кончились, еще долго всхлипывала. Сходи посмотри на неё, у неё глазки опухшие и щеки до сих пор розовые. Сходи посмотри, а потом расскажешь мне про один раз и не каждый день.
– Пытаешься вызвать у меня чувство вины? Я сижу с Дашей каждый день, нет ничего страшного в том, что один вечер она провела без меня.
– Ты не понимаешь, – Инна покачала головой, – Не слышишь. Или не хочешь слышать.
Но Лиза понимала. Она сопротивлялась только из-за какого-то дурацкого чувства противоречия.
– Я не могу всю оставшуюся жизнь просидеть дома. Тем более, что ты была здесь! А у меня действительно были дела. Очень важные.
– В таком случае не нужно было рожать, – отрезала Инна, – Занималась бы спокойно своими делами, да и фигуру сохранила бы в первозданном виде.
– Тебя не устраивает моя фигура? – Лиза засмеялась истерически. – Прелесть какая! Не ты ли мне постоянно говоришь, что у меня прекрасное тело? Теперь ты передумала? О! Дай угадаю… Именно поэтому мы уже несколько недель не занимаемся сексом?
– Мы не занимаемся сексом только потому, что ТЫ этого не хочешь, – Инна больше не кричала. Её голос звучал тихо и оглушающее, – Претензии о фигуре тоже можешь оставить при себе. Она ТЕБЯ не устраивает, а не меня.
– Потому что я хочу быть красивой!
– Еще раз говорю: не надо было рожать. Говорят, аборты нынче делают за пару часов и совершенно безболезненно.
Пока Лиза ошеломленно хлопала глазами, Инна успела выйти из кухни, аккуратно прикрыть за собой дверь и уйти в гостиную.
В эту ночь они спали раздельно.
***Когда Лёка вернулась домой, Женя уже спала. Лежала в кровати, одетая в любимую ночную рубашку и укрытая теплым одеялом. Никогда до этого Лёка не видела, как спят, улыбаясь. Она присела на краешек кровати и аккуратно убрала прядку волос, упавшую на Женину щеку.
– Мелкая-мелкая… – прошептала со вздохом. – Что ж мне теперь с тобой делать-то…
– Может быть, дать мне поспать? – улыбка стала шире, распахнулись глаза, и Лёка чуть с кровати не упала от неожиданности.
– Я думала, ты спишь, – возмутилась она, – Это я тебя разбудила?
– Угу, – Женю снова неудержимо затягивало в сон. Она зевнула и укуталась в одеяло, – Ты собираешься ложиться, или как?
– Давай поговорим, а? – смущенно попросила Лёка. – Кофе попьем, или еще что…
– Лен, я спать хочу. Давай завтра?
– Ну пожалуйста…
Лёка даже сама не знала, почему ей так важно поговорить с Женей именно сегодня. Она чувствовала зачатки собственного унижения, но не могла остановиться.
– Ладно, – Женя со вздохом повиновалась. Она вылезла из-под одеяла, и потянулась за халатом, – Завари чаю тогда, что ли.
Лёку как ветром сдуло. Радуясь и приплясывая, она согрела чайник, вынула из холодильника остатки вчерашнего кекса, и даже блюдца на стол поставила. Женя появилась на кухне, когда чай уже был заварен и разлит по чашкам. Её лицо было влажным, а на халате заметны были мокрые пятна.
– Ты мылась в одежде? – съехидничала Лёка.
– Промахнулась с душем немножко, – Женя зевнула и присела за стол, – Предупреждаю сразу, максимум через час я засну прямо здесь: сидя, стоя или лежа – в любом положении. Поэтому давай рассказывай, что ты хотела рассказать?
– Ну… – Лёка замялась. – Я хотела обсудить нашу дальнейшую жизнь.
– Хочешь сказать, что уже нашла квартиру? – Женя так откровенно обрадовалась, что Лёке стало грустно и тревожно.
– Нет, – медленно ответила она, – Я её… Не ищу.
– Почему?
– Я хочу жить с тобой вместе. Жень, подумай сама – нам же очень хорошо вдвоем! Почему мы должны разъезжаться?
Женя не ответила. Она молча пила чай и лукаво смотрела на Лёку. Пауза затягивалась.
– А… – догадалась, наконец, Лена. – Ты опять будешь говорить, что я сама принимаю решения, и на твое мнение мне плевать? Но я же советуюсь…
– Мне казалось, мы обо всем договорились, – улыбнулась Женя.
– Но мы можем изменить решение, правда? Мелкая, неужели ты не хочешь жить со мной?
– Нет.
Бабах. Лёка вздрогнула, как от удара, судорожно сглотнула и уставилась в стол. Она почувствовала, что по сердцу разливается боль. Надо же, как давно она такого не чувствовала…
– Леночка, я не хочу жить с тобой или с кем-либо еще, – уточнила Женя, – Я хочу жить одна.
– Почему? Я тебя недостойна, да? Или ты… больше меня не любишь?
– Я не умею тебя не любить. Но любить и доверять – это разные вещи. Извини, малыш…
– А эти недели? Мы же жили вместе! – Лёка чувствовала себя так, будто её взяли за макушку и заставляют крутить головой в разные стороны. Её затошнило. – Я гожусь только на то, чтобы со мной спать, да?
– Ты любишь меня? – Женя перестала улыбаться и заглянула прямо в глубокие синие глаза.
Лёка замялась. На секунду ей показалось, что Женя умеет читать мысли.
– Не любишь, – резюмировала та после продолжительного молчания, – Тогда чего ж ты хочешь, милая?
– Я хочу быть с тобой, – упрямо повторила Лёка.
– А кто тебе запрещает? – удивилась Женя. – Мы можем встречаться, можем проводить вместе время, но жить я буду одна.
– Да почему же? – она не понимала. Никак не могла понять.
– Где ты провела сегодняшний вечер? – не ответив, спросила Женя. – Только не ври, скажи правду.
Времени на раздумья не было. Солгать? Но ведь почувствует же… Сказать правду? Не поймет…
– В спорт-баре, – ответила Лёка, – Смотрела футбол.
– Одна?
– Да.
Женя вздохнула, покачала головой и одним глотком допила чай. Её лицо по-прежнему оставалось спокойным и отстраненным.
– Идем спать, Леночка, – устало сказала она, – Я больше не хочу разговаривать.
И она действительно ушла. Лёка не стала её останавливать – проводила взглядом, потерла ладонью неожиданно вспыхнувшую щеку и вдруг почувствовала под пальцами влагу.
Не поверив, кинулась в ванную, к зеркалу. Да, слёзы… Надо же!
Она давным-давно разучилась плакать, а тут – смотри ж ты! – смогла. Ах, если бы сейчас уткнуться в теплое плечо и порыдать – долго, со всхлипами и потоками соленой воды из глаз.
– Сашка, – тихо попросила Лёка, поднимая глаза вверх, – Подскажи, что мне делать? Я не хочу больше быть одна, я боюсь. А Женька меня не хочет… Как мне убедить её? Она мне не верит, и никогда уже не поверит. Но я не могу одна! Мне страшно… И с людьми страшно тоже – вдруг опять сорвусь и натворю что-нибудь? Саш… Поговори там с кем-нибудь главным, а? Попроси, чтобы меня забрали отсюда… Я к тебе хочу, не хочу тут больше.
Слёзы лились уже не прекращаясь. Лёка как ребенок утиралась рукавом рубашки и боялась посмотреть на себя в зеркало. Ей было почему-то тепло и спокойно.
***Ну и запах! Наверное, только дети могут чувствовать себя нормально рядом с цветущим Таганрогским заливом. Во всяком случае, Даше специфический воздух никак не мешал – она сосредоточенно ковырялась в песочнице, наполняя маленькое ведерко песком и тут же высыпая его назад.
Кроме Инны вокруг сидело всего две мамаши. Одна вязала, а вторая с кем-то тихо разговаривала по мобильному телефону. Их малыши тоже расползлись по песочнице и что-то активно искали.
Что же случилось? В какой момент всё пошло не так? Инна точно знала, в какой – в тот, когда Елена вернулась в Таганрог. Но почему? Почему?
– Мама, дай коробочку! – закричала Даша из песочницы. Инна встрепенулась и достала из сумки упаковку для готовых обедов – с недавних пор это незамысловатое приспособление стало любимой дочкиной игрушкой.
– Даш, – сказала она, останавливаясь на краю песочницы, – Ты хотя бы головой в песок не лезь, ладно?
Просьба была необычной, но, к сожалению, актуальной: не далее чем недели две назад Даша действительно осуществила номер «ныряние в песочницу», после чего им пришлось посетить ЛОРа для того, чтобы вымыть весь песок из девочкиных ушей.
– Не буду! – поразмыслив, ответила Даша, ухватила коробку и с удвоенной скоростью начала пересыпать песок из одного края песочницы в другой.
Инна вернулась на скамейку, обменявшись улыбкой с вяжущей мамашей. «Ох уж эти дети» – читалось в их взглядах.
Не хотелось вздыхать, не хотелось задумываться, но даже такой – цветущий – залив располагал к размышлениям и легкой тоске.
Где сейчас Лиза? После вчерашней ссоры они впервые не помирились перед тем, как лечь спать. Может быть, она поехала встречаться с Еленой? Что же, оно и к лучшему – может быть, поскорее разрешится как-то эта история, закончится.
Наверное, ей действительно дорога эта женщина. Иначе как объяснить, что после стольких лет, после тяжелого расставания и неприятностей, которые она причинила, она по-прежнему нужна Лизе?
И не была ли вчерашняя ссора спровоцированной? Ведь когда Андрей начал ей изменять, он вел себя так же – злился, загорался от любого лишнего слова, и всё норовил оставить её виноватой. После каждого скандала он уходил куда-то, ничего не объясняя. Возвращался под утро, ложился спать на диване, и не делал ни одной попытки к примирению.
Боль подозрения – противная и вонючая – затопила Иннино сердце. Любовь, спокойно разливающаяся два года по телу, встала вдруг колом внутри и подступила слезами к горлу. Удивительное дело – страх перед потерей заставляет сердце биться чаще, а любовь чувствуется острее и жестче.
– Мама, хочешь пирожок? – Дашка… Любимый родной ребенок. Если Лиза решит уйти – смогу ли я тебя видеть?
– Хочу, – Инна улыбнулась и, протянув ладони, приняла в них слепленный из влажного песка «куличик». – С чем пирожок?
– С капустой! И с картошкой. А ты с чем хочешь?
– С мясом можно?
– Да! Он с мясом.
Даша вприпрыжку ускакала назад в песочницу, а Инна принялась отряхивать руки.
Не успела она полностью избавиться от «пирожка», как воздух разорвала громкая музыка. Телефон.
– Привет, пап, – ответила Инна, мельком рассмотрев фото на дисплее, – Что-то случилось?
– Нет, – раздался в трубке голос Николая Валерьевича, – А у вас?
– Немного. Мы с Лизой поссорились. Пап, может быть, я тебе позже позвоню с городского телефона, и мы поговорим?
– Тебе неудобно разговаривать?
– Нет, но зачем ты будешь тратить деньги?
Из трубки раздался добродушный смешок.
– Бельчонок, не выдумывай, – попросил Николай Валерьевич, – Рассказывай, что там у вас произошло?
Инна рассказала всё. Говорила, стараясь сдерживать эмоции, и постоянно посматривала на сидящую в песочнице Дашу.
– Выбор, говоришь… – протянул отец, когда она закончила рассказывать о вчерашней ссоре. – Инчон, а почему ты решила, что речь идет о тебе и Елене?
– А о ком еще может идти речь? – две мамаши покосились на Инну, и вернулись каждая к своим делам. – Всё это началось сразу после того, как Елена вернулась в Таганрог.
– Жаль, что ты не позвонила мне раньше… – протянул Николай Валерьевич. – Я бы сумел помочь.
– Чем, пап?
– Лиза действительно стоит сейчас перед выбором. Но с Еленой он не связан. Помнишь, я предлагал тебе уехать на три года во Францию?
– Работать с твоим старым другом? – ошеломленно переспросила Инна. – Помню…
– Так вот, я рассказал об этом предложении Лизе. Поверить не могу, что она не обсудила это с тобой.
– Подожди… Ты хочешь сказать, что всё это время она выбирала, отпустить меня во Францию или нет? – Инна сама не заметила, как немного повысила голос.
– Я не берусь утверждать, но вполне возможно. Я рассказал ей, что если ты уедешь – это будет для тебя большой шаг вперед, но взять её с собой ты не сможешь ни при каком раскладе.
– Именно поэтому я и отказалась… Папа! Ты же взрослый человек! Как ты мог?
– Инчон, я же не думал, что вы друг другу ничего не скажете. Я был уверен, что вы это обсудите.
– Да что ж такое, а? – Инна больше не сдерживалась. Она почти кричала, не в силах поверить, что все эти нервные дни были из-за такой глупости. – Пап, ты же прекрасно знаешь Лизу! Конечно, она тут же начала думать, что тормозит меня, что из-за неё я не получаю того, чего достойна, и прочие глупости… Пап, как ты мог, а?
– Инчон, – голос отца зазвучал твердо и ласково, – Ты бы лучше с женой своей разобралась. Подумай о том, почему она тебе ничего не сказала. И сделай выводы.
Они попрощались, и Инна повесила трубку. У неё было ощущение, будто она вынырнула после затяжного прыжка в воду. Вынырнула, да не до конца… А вдруг отец не прав, и причина Лизиного отчуждения не в злосчастной Франции? Вдруг это всё-таки Елена?
Она посидела еще несколько минут, покрутила в руках мобильный, и, решившись, набрала номер телефон.
– Алло.
– Привет, – мягко заговорила Инна, стараясь, чтобы голос не задрожал, – Ты где? Мы соскучились.
– Кто это – «мы»?
Боже, как холодно. Как отстраненно. Как страшно…
– Мы – это я и Даша. Ты собираешься сегодня домой?
– Не знаю.
Инна помолчала, слушая в трубке тяжелое дыхание.
– Я думаю… – начала она, и запнулась. В глазах потемнело от того, что на них опустились чьи-то мягкие ладони. Эти руки она узнает из миллиона. И запах… Запах пузырьков в ванной – воздушных и переливающихся. Улыбка осветила лицо, страх растворился в радости. – Малыш…

+1

31

Лиза убрала руки, перекинула ногу через скамейку, уселась близко-близко и, положив ладони на Иннины щёки, поцеловала её в губы долгим поцелуем.
– Привет, – сказала она через минуту, – Я тебя люблю, знаешь об этом?
– Я тоже тебя люблю, – Инна, улыбаясь, погладила обтянутые тесными джинсами Лизины бедра, – Откуда ты здесь?
– Мама! – громкий вопль не дал Лизе ответить. Даша неслась к скамейке с полными руками песка, спотыкаясь и повизгивая. Добежав, она запрыгнула на родителей и, проигнорировав болезненные вскрики, обняла Лизу за шею, – Хочешь пирожок?
– Хочу, – Лиза обняла дочку, пересадила её удобнее и начала вынимать песок из кулачков, – А с чем пирожки?
– С мясом!
Пока Лиза беседовала с Дашей, Инна подошла к песочнице, собрала совок, ведерко, коробку и улыбнулась уже не болтающей по телефону мамаше.
– Ваша? – спросила та с легким недоумением.
– Наша, – ответила Инна и неожиданно подмигнула, – Конечно, наша.
г. Таганрог. 31 декабря 2006 года.
Подготовка к новому году началась с самого утра. Лиза приехала к Кристине с большой кастрюлей оливье и сонной Дашей.
– А Инка где? – поинтересовался Толик, открывая гостьям дверь.
– На ра-бо-те, – пропыхтела в ответ Лиза. Она поставила упакованную в большую сумку кастрюлю на пол, и принялась расстегивать сапоги, – Корпоративная пьянка.
– В воскресенье?!
– Ага, – сапоги наконец-то сдались, Лиза разогнулась, отобрала у Даши чей-то ботинок, и ослепительно улыбнулась, – Это чтобы не тратить на неё рабочее время. Никогда не слышал о таком способе экономии рабочих ресурсов?
– Ты знаешь, мы отгуляли еще двадцать пятого, но на будущее учту. Дарья, Женька еще вчера про тебя спрашивал. Пойдешь с ним играть?
Даша широко зевнула, подняла на дядю Толю сонные глазки и абсолютно честно ответила:
– Я хочу спать.
Толик удивленно посмотрел на Лизу, но ничего не сказал. Подхватил Дашу на руки, и унес в комнату. А там была настоящая сказка… Не зря Кристина с Женькой трудились, не покладая рук: в углу стояла огромная зеленая елка, украшенная разномастными шариками, «дождиками», гроздьями мишуры. На шторе разместилась гирлянда, сейчас выключенная, но всё равно очень красивая. Даже стеллажи и шкаф оказались украшены самодельными кривоватыми снежинками и длинными лентами «дождя».
– А у нас тоже есть ёлка! – доверчиво сообщила Даша, утыкаясь носом в дяди Толино плечо и намереваясь заснуть. – А Дед Мороз тебе тоже куклу принесет?
– Если принесет – я её тебе подарю, – Толик уложил девочку на диван, накрыл пледом и улыбнулся, – Спи, Дарья.
Когда Толя вернулся в прихожую, Лизы там уже не было: она утащила на кухню свою сумку и вынимала из неё продукты.
– Уложил? – улыбаясь, спросила Лиза, углядев в дверном проеме пухлого, если не сказать «толстого», Толика.
– Угу, – мрачно ответил тот.
– Толь, я не морю Дашку голодом, не мешаю ей спать и слежу за её режимом. Её просто укачало в машине, поэтому и спать хочет.
Толик ничего не ответил, но заметно повеселел и принялся помогать Лизе убирать продукты.
– Вы определились с меню хоть? – спросил он, застыв перед открытым холодильником: места в нем категорически не осталось.
– Ага. А что, Кристя не поделилась с тобой своими наполеоновскими планами?
– Немножко. Она сказала, что на холодец я могу и не рассчитывать, а остальное меня не касается.
– Добрая женщина, – засмеялась Лиза, – Где она, кстати?
– Дрыхнет. Решила отоспаться перед новогодней ночью.
– Понятно. Ну, раз у вас тут сонное царство, давай пока кофейку попьем.
Пока они пили кофе, ели булочки и обсуждали развлекательную программу вечера, прошел почти час. Вначале проснулась Кристина – отекшее со сна лицо появилось в дверном проеме, подмигнуло и тут же исчезло. Потом Женька – чинно вошел в кухню, поздоровался с Лизой, налил себе чаю и отправился искать Дашу. По крикам и смеху, донесшимся из гостиной, Лиза поняла, что он её нашел. И еще как нашел!
Приготовления к ужину заняли большую часть дня. Кристина колдовала над мясом, Лиза крошила салаты, Толик пытался помогать и при этом ужасно мешал. Наконец, женщины не выдержали и отправили его в магазин за упенрюком. Что такое упенрюк не знали ни одна, ни вторая, и это давало надежду, что Толик проведет немало времени в его поисках.
– Даша раскрашивает Женькины учебники, а Женька играет в компьютер, – сообщила Кристина, проводив мужа и навестив детскую комнату, – У нас есть как минимум полчаса. После этого учебники кончатся, а компьютер надоест.
– Ясно, – засмеялась Лиза, – Тогда я, пожалуй, примусь на кальмаров.
– Ладно. Ковалева звонила?
– Да. Лёка что-то раскапризничалась, поэтому они, может, и не приедут.
Кристина недовольно сморщила нос, но комментировать ситуацию не стала. Лиза тоже не нашлась, что добавить.
***Инна стояла у окна с бокалом шампанского в руках, улыбалась едва заметно, и считала минуты до момента, когда удобно будет уехать. Судя по всему, остальные работники компании «Гарант плюс» испытывали те же чувства: каждому не терпелось поскорее оказаться дома и провести этот день с семьей, а не с надоевшими за год сослуживцами.
Тихо и незаметно к Инне подошел Саша – только ему, наверное, здесь было весело.
– Повесь на лицо какое-нибудь другое выражение, – посоветовал он радостно, – А то мышцы затекут.
– Прокофьев, вы что-нибудь слышали о таком слове, как субординация? – поинтересовалась Инна.
– А как же! – захохотал Саша. – Только у нас вечеринка, я пьяный, так что субординация может идти в…
– В куда?…
– В далеко!
Тут уж и Инна не сдержала улыбки. Она благосклонно приняла из Прокофьевских рук тарелку с бутербродом и потрепала его по вихрам на голове.
– Ты с нами сегодня вечером?
– Ну, вообще-то я приглашен на ужин к Путину… – протянул Саша, уловил едва заметное изменение Инниного лица, и добавил. – Но там и без меня справятся. Так что сегодня я весь ваш.
– Отлично, – Инна действительно была рада. Она искренне любила Прокофьева, да и всем остальным она нравился.
– А кто еще будет? Ну, кроме Кристинки и Толика?
– Ковалевы будут, Алексей и дети. Кстати, ты приведешь с собой девушку?
Саша задумался, отхлебнул виски из стакана, сделал страшную рожу, нагнулся к Инне и прошептал:
– Я приведу с собой парня.
Подумал еще и добавил:
– Двух.
– Идет, – засмеялась Инна, – В нашей компании только геев не хватает для полного счастья.
– А транссексуалы вам не нужны, случайно? – к ним подошла Юля Светлова, красивая девушка, недавно принятая на работу. – Я могу одеться в мужчину и поддержать компанию.
– Детка, ты палишь всю контору, – Прокофьев обнял Юлю за плечи, поцеловал в щеку и сообщил удивленной Инне, – Это моя девушка. Она потенциальный транссексуал, и очень хороший человек.
– Замечательно. У вас будет прекрасный шанс внести в компанию свежую струю.
Инна постояла еще десять минут, обмениваясь шутками с Прокофьевым, допила шампанское и с удовольствием откланялась. Ей предстояла еще длительная поездка по магазинам…
***Накормив детей и уложив Дашу в кровать, Кристина и Лиза присели на кухне, чтобы выпить кофе. Толик всё еще не вернулся – он пару раз звонил, чтобы уточнить название требуемого продукта, и продолжил методично объезжать Таганрогские магазины.
– Ну и погодка на улице, – лениво сказала Лиза, размешивая в кофе кубики сахара, – Снега мы сегодня не дождемся, как думаешь?
– Да хоть бы дождя не было, – ответила Кристина, – Снега точно не будет, плюсовая температура. Жалко будет, если Женька не приедет, правда?
– Зато Прокофьев будет.
– Дождя не будет, будет Прокофьев. Мне нравится такая перспектива! Слушай, Ломакина, ты мне скажешь когда-нибудь, о чем тогда говорила с Лёкой, или нет?
– Не скажу, – засмеялась Лиза, – Даже не мечтай.
Даже сам факт того, что эта встреча состоялась, не должен был дойти до Кристины. Но – как ни странно – дошел. С тех пор она мучалась неудовлетворенным любопытством. Лиза на все вопросы неуклонно отмалчивалась, и от этого зуд интереса становился всё сильнее и сильнее…
– Ладно, – недовольно сказала Кристина, – Всё равно когда-нибудь узнаю.
Она вдруг прислушалась, и мгновение спустя оглянулась в поисках источника шума. Оказалось, звонил мобильный.
– Внимательно, – сообщила Кристина в трубку, – На проводе.
Звонила Женя.
– Крысь, привет, – скороговоркой сказала она, – Мы всё-таки приедем. Говори, что нужно привезти.
– Привези свою драгоценную задницу, – коротко ответила Кристина, – Всё остальное и без тебя привезли уже.
– Ладно, – Женя даже не улыбнулась, – Мы подъедем через часик где-то.
– Ковалева, скажи, вам надо готовить отдельную комнату или как-нибудь уместимся?
– Не знаю, – голос вмиг стал расстроенным, – Посмотрим по ситуации. А Рубины уже у тебя?
– Лиза здесь, Инна скоро будет.
– А Лёшка?
– Приедет к восьми. Ковалева, хватит болтать, иди собирай свое чудовище и двигайте сюда.
Кристина выключила телефон и, улыбаясь, посмотрела на Лизу.
– Приедут, – коротко сказала она.
Лиза довольно кивнула.
***Толик вернулся домой к восьми часам. Он так и не нашел загадочный упенрюк, но зато привез три бутылки шампанского, огромный торт и несколько килограмм фруктов.
К его приезду ужин был практически готов. Кристина и Лиза накрыли в гостиной стол, вынесли на балкон десяток салатниц и начистили картошку для горячего. Между делом они успели поиграть с детьми, обрядить их в новогодние костюмы, и выпить по бокалу шампанского.
Толя упал в гостиной на диван, на него тут же забралась обряженная в лисичку Даша и принялась прыгать на большом дядином животе.
– Я лисичка-сестричка! – приговаривала она. – Сестричка-лисичка. Лисичка-сестричка.
– Дарья, оставь дядю в покое, – приказала пробегающая мимо с миской в руках Лиза.
– Пусть… – начал, было, Толик, но его прервал громкий звонок.
– Я открою, – заорала из кухни Кристина.
Она быстро прошла в прихожую, распахнула дверь и улыбнулась навстречу Женьке.
– Привет, – пробормотала та, просачиваясь в квартиру, – Только тихо, ладно? Чудовище только что заснуло.
– Давай её мне.
Кристина затаила дыхание, и приняла на руки объемный, плотно запакованный кулек. Кулек ритмично шевелился. От него исходил запах детской присыпки и нежного масла.
– Кроватку я уже приготовила, – одними губами сказала Кристина, – Иди в гостиную и скажи, чтобы не шумели там.
Женя быстро разделась, сделала несколько шагов по коридору и тихо поздоровалась со всеми присутствующими:
– Банда, не шумите, пожалуйста, – попросила она еле слышно, – Лёка спит.
Как ни странно, даже Даша послушалась: в последний раз подпрыгнула на Толином животе, скатилась на диван, спряталась за подушку и замерла, поблескивая веселыми глазками.
В полной тишине Кристина торжественно унесла ребенка в детскую и уложила в старую Женькину кроватку. Улыбающаяся Женя остановилась рядом.
– Идем, – прошептала еле слышно, – Часика два она должна проспать.
Одна за другой, они вышли из комнаты, и прикрыли за собой дверь. Кристина остановилась, притянула Женю к себе и крепко её обняла.
– Я так рада за тебя, что до сих пор не могу привыкнуть, – прошептала в ухо.
– Я тоже рада, Крысь, – Женя с удовольствием вжалась в теплые объятия подруги, – И до сих пор не могу поверить.
– Ты это заслужила. Правда. Ты точно это заслужила.
Лёка родилась несколько месяцев назад, но Жене до сих пор казалось, что это было только вчера. Роды были тяжелыми: сказался возраст, однако благодаря грамотным врачам и поддержке бледного до синевы Алексея, всё закончилось довольно быстро. Девочка родилась на удивление здоровой и крепенькой. Женя плакала от счастья, когда первый раз взяла дочку на руки. Лёша же просто растерялся, и двух слов связать не мог.
– Идем, Ковалева, – проворчала Кристина, шмыгая носом и выпуская подругу, – Надо остальных гостей встречать.
А остальные гости ждать себя не заставили. Приехала с грудой подарков Инна, следом за ней – одетый в костюм Деда Мороза Лёша. Последним явился Прокофьев – без подруги, зато с букетами для каждой из дам.
К одиннадцати часам все расселись за столом, разлили шампанское и приготовились провожать старый год. Первым слово взял Алексей.
– Проводим старый год, – он встал на ноги и улыбнулся, – Он был… всяким. И тяжелым, и добрым, и необычным… Но он был, и…
Лёша запнулся. Все молчали, глядя на него, и от тишины в комнате почти звенел воздух.
– В общем, давайте выпьем за то, чтобы старый год остался у нас в памяти, как и многие другие года. Чтобы мы вспоминали о нем с радостью. И чтобы весь негатив, что был в прошлом году, забылся прямо сейчас.
– Массовая амнезия! – громко заявил Прокофьев, поднимая свой бокал. – Мне нравится! Ура, товарищи!
Ура. Все с шумом принялись чокаться, опустошать бокалы, и обмениваться радостными улыбками.
До нового года оставался один час.
***Лёка расхохоталась, глядя на себя в зеркало: костюм ей явно был велик, а окладистая белая борода скрыла добрую половину лица.
– Готова? – спросила уже наряженная снегурочкой Нина.
– Всегда готова.
Она радостно подмигнула своему отражению, взвалила на плечо мешок, нажала кнопку проигрывателя и под бодрую музыку двинулась в актовый зал.
Публика встретила Деда Мороза громкими аплодисментами.
– Здравствуйте, детишки, девчонки и мальчишки! – микрофона не требовалось, зал был маленький, а зрителей – всего человек тридцать.
Новый год стучится в двери,
В новый год мы в сказку верим,
В новый год прекрасной феей
Чудеса приходят в дом.
От души вас поздравляем
И здоровья всем желаем
Пусть для каждого счастливым
Будет этот новый год!
Лёка декламировала громко, с выражением, с удовольствием ловя восторженные глаза детей.
– Давайте все вместе дружно скажем друг другу: “Поздравляем с Новым годом!”, – скомандовала она.
«Поздравляем с Новым годом!» – вразнобой закричали дети, подпрыгивая на стульях от нетерпения.
А Лёка продолжала. Она рассказывала стихи, водила с детьми хоровод вокруг небольшой ёлки, вместе с ними звала Снегурочку и, наконец, раздавала подарки.
Дети были в восторге. Лёка знала, о чем мечтает каждый из них, и постаралась оправдать ожидания. Кто-то получил куклу, кто-то – конструктор, кто-то – футбольный мяч. Глядя на восхищенных малышей, Лёка думала только о том, что главной их мечты она, к сожалению, исполнить не в состоянии…
Вот уже несколько месяцев она работала в этом детском доме, близ города Сочи. За это время хорошо узнала всех воспитанников, многих успела полюбить, и абсолютно всем уделить хоть крошку внимания. Жила Лёка здесь же, в учительской – не хотелось тратить время на дорогу от дома до работы и обратно. Слишком многое нужно было успеть сделать…
Она была почти счастлива. Почти – потому что слишком тяжело было смотреть порой на одиноких детей, слишком трудно было бороться с жалостью к ним, слишком невыносимой казалась их судьба. Но постепенно она привыкала. Уже не морщилась, когда детишки начинали звать её вдруг мамой, притиралась к их непростым характерам, и ложилась спать уставшей, но спокойной. Спокойной и счастливой.
Каждый день Лёка не уставала благодарить Лизу за то, что та подсказала ей решение. Они встретились в Таганроге один единственный раз, проговорили несколько часов кряду, и только после этого Лёка поняла, как ей жить дальше.
– Ты – это ты, – сказала ей тогда Лиза, – И это ТВОЯ жизнь. Просто замри на время, перестань бежать, и подумай, чего хочется именно ТЕБЕ. Забудь на время о стереотипах, чужом опыте, своем опыте, долге и всём прочем. Подумай, чего хочешь ТЫ. И сделай это. Только так можно обрести счастье.
Вначале Лёке показалось, что она хочет быть с Женей. Но показалось как-то так глупо и неуверенно, что через день даже казаться перестало… Тем более, что Женя как-то очень вяло отреагировала на предложение жить вместе.
И тогда она последовала Лизиному совету. Просто остановилась и подумала. Решение пришло так легко, что она даже удивилась – почему не поняла раньше?
Не хочет она больше приключений. Общения, новых людей, праздника, адреналина в крови – не хочет. Хочет спокойствия… И знает, где его найти.
Так Лёка и оказалась в этом детском доме. Оформилась на ставку нянечки, поселилась на продавленном диване, и вдруг… начала жить.
Сегодня, 31 декабря, она уложила детей спать, полюбовалась на их счастливые мордашки, и ушла в учительскую. Там никого не было: остальные сотрудники детского дома разбежались по домам, остался только сторож дядя Степан, дежуривший у себя в сторожке.
Переодевшись в спортивный костюм, Лёка перекрестилась, улеглась на диван, накрылась одеялом и почти моментально заснула. Ей не о чем было думать и не о чем спрашивать. Она нашла себя.
Эпилог.
Президент закончил свою поздравительную речь. По телевизору крупным планом показали кремлевские часы, и вся Россия приготовилась к бою курантов.
Есть одно старое поверье – пока бьют куранты, нужно успеть загадать желание, написать его на листке бумаги, сжечь и растворить в шампанском. И тогда желание обязательно сбудется…
Кто-то в это верит, а кто-то нет, но желание на пороге нового года неизменно загадывают все.
– Дай Бог счастья нашей семье, – загадала Лиза, – Здоровья и долголетия. Больше мне ничего не нужно.
– Пусть всё будет хорошо, – подумала Кристина.
– Чтобы на работе всё было в порядке, – попросил Толик.
– Женюсь на Юльке, – решил Прокофьев.
– Спасибо, – в унисон улыбнулись про себя Женя и Алексей, – Просто спасибо.
– Счастья нам всем, – с последним боем проговорила вслух Инна, – Огромного человеческого счастья. Думаю, все мы его заслужили.
А в это время далеко-далеко от Таганрога Лёка сладко посапывала, завернувшись в одеяло и улыбаясь во сне.

0

32

Просто мы научились жить (2010 – 2012)

Часть 1. Женя.

С чего всё началось? Я не помню. Так много времени прошло с тех пор, миллионы минут и сотни часов, наполненных событиями, чувствами, мыслями. И где-то в этих миллионах растворилась память о тебе и о том, что связало нас вместе много-много лет назад.
Я забыла тебя, как забывают о тяжелой болезни, когда она, наконец, проходит и перестает мучить. Забыла, как забывают первую любовь – обретя вторую, и третью, и сто сорок восьмую. Забыла, как забывают умерших, когда они перестают сниться в горьких снах.
И только иногда, очень-очень редко, я вдруг оглядываюсь на улице в безумном ощущении, что только что, вдалеке, видела твое лицо. В такие мгновения я понимаю, что, кажется, продолжаю тебя ждать.
Глава 1.
…Что сделаешь ты, если на пороге дома, в котором ты прожила полжизни, появится вдруг женщина, которую ты когда-то страстно любила, а затем возненавидела с не меньшей страстью?…
Голубой экран телевизора показывал плавающую заставку ДВД. На стоящем посреди комнаты диване мирно спала Женя – она лежала, согнув ноги в коленях и уткнувшись лицом в белую меховую подушку. На майке без рукавов, едва прикрывавшей её спину, красовалась надпись «Kiss my soul», а на обтягивающих попу шортах – «Hi, baby». Длинные курчавые волосы разметались по плечам и подушке, несколько прядей упали на лоб и ритмично подрагивающую ото сна щеку.
Маленькая Лёка сидела на полу, и возила туда-сюда самолет. Её уже давно перестало интересовать происходящее на экране, гораздо интереснее было отломать у самолета крылья и проверить, сможет ли он теперь взлететь. По всему выходило, что сможет, и Лёка задумчиво возила его по паласу, размышляя, что отломать следующим – хвост или, скажем, иллюминатор.
За окном быстро темнело. Сквозь синие шторы в комнату проникли последние на сегодня лучи света, блеснули, отражаясь от красивой хрустальной люстры, поиграли немного с зеркалом на стене, и исчезли, с тем, чтобы вернуться утром.
Раздался звонок. Громкий и неожиданный в вечерней тишине комнаты, он звенел пронзительно и тревожно, заставив Лёку уронить самолет, а Женю мгновенно проснуться.
– Мама! – Сказала Лёка, подняла самолет и стукнула им по полу.
– Всё хорошо, милая. Похоже, к нам гости.
Женя погладила дочку по голове, одернула майку и пошла открывать. В прихожей ей под ноги попались детские сандалии и тридцать девятого размера босоножки. Переступив через них босыми ногами и сладко зевая, Женя потянула задвижку и распахнула дверь.
В первое мгновение она не поверила своим глазам. А во второе – с размаху захлопнула дверь обратно, дернула задвижку, и, тяжело дыша, подперла дверь спиной.
Не может быть. Этого просто не может быть.
Звонок настойчиво зазвенел снова. Теперь он из простого нарушителя спокойствия превратился во врага, тревожного и пугающего. Женя заставила себя успокоиться. Если не открыть – звонок напугает Лёку. Черт. Трижды черт.
Она глубоко вздохнула, повернулась и распахнула дверь.
На пороге стояла невысокого роста женщина, одетая в не слишком соответствующий летней погоде брючный костюм и широкополую шляпу. Стройная, даже худая, красивая зрелой, очаровывающей красотой, в одной руке она держала маленькую сумочку, а другой игриво шевелила пальцами возле кнопки звонка.
– Что тебе надо? – Спросила Женя, держась за косяк двери. Сердце её бешено стучало, во рту было сухо и холодно.
– Ты даже не поздороваешься? – Голос гостьи звучал насмешливо, да и весь её вид словно говорил:
«Вот она я. И что ты сделаешь?»
.
– Здравствуй. – Тихо сказала Женя и, вздохнув, повторила уже громче и отчетливей. – Здравствуй, Марина.
***Обычным местом для «встреч в филях», как называл подобные мероприятия Толик, служила их с Кристиной квартира в доме номер сорок два по улице Ломоносова. Если инициатор встречи предупреждал заранее, то его встречал огромный чайник с заваренным чаем, бутылка коньяка и свежеиспеченный пирог. Если же предупреждения не было, то обходились водкой из магазина внизу или вообще тем, что удавалось обнаружить на кухонных полках.
Традиции этого гостеприимного дома являли собой целую историю, начиная от триста одиннадцатой комнаты в общежитии, где много лет назад точно так же собирались друзья, чтобы обсудить накопившиеся проблемы или просто повеселиться.
Но этим вечером компании было не до веселья.
– Надеюсь, ты вызвала милицию? – Кристина сидела на подоконнике, и курила в приоткрытое окно, изящно зажав между пальцами мундштук.
– Конечно, вызвала! – Отмахнулась Женя, ни на секунду не переставая ходить туда-сюда по комнате. Она обогнула кресло, в котором расположился листающий журнал Лёша, прошла мимо притихших на диване Инны и Лизы, обошла валяющийся на полу игрушечный самосвал, и начала новый круг. – Только знаешь, что они мне сказали?
Её голос изменился, и из возмущенного стал вдруг передразнивающе-вежливым.
– Извините, но эта женщина имеет полное право звонить в вашу дверь. Так же, как вы имеете полное право ей не открыть, если не хотите. Если она попробует силой попасть в квартиру, или будет шуметь после одиннадцати ночи – другой разговор. В таком случае звоните, и мы пришлем наряд.
Договорив, она изобразила плевок, и продолжила ходить. Кристина внимательно смотрела за ней, не забывая стряхивать за окно пепел.
– Ковалева, не мельтеши. Дальше что было?
– Дальше я открыла дверь и велела ей убираться к черту.
– Ага. И, я так понимаю, она тебя не послушалась?
Женя резко изменила траекторию движения, в одно мгновение оказалась около окна и, облокотившись на подоконник между Кристининых ног, заглянула в её глаза.
– Крис, ты правда думаешь, что это смешно? – Дрогнувшим голосом спросила она. – Моя бывшая любовница, повинная в смерти моего лучшего друга, находит меня в Таганроге, в доме, адреса которого она не может знать просто потому, что не может знать никогда, а тебя это забавляет?
– Меня это… удивляет, – Кристина примиряющее улыбнулась и изменила тон, – что было потом?
Потом пришлось пустить её в квартиру – иначе она просто отказывалась уходить. Уверяла, что у неё срочное и важное дело, и что просто так она бы не приехала. Видит бог, Жене этого совсем не хотелось, но Лёка и так уже перепугалась – она не привыкла к бесконечным звонкам в дверь, и продолжать пугать дочь ей не хотелось еще больше.
Это было как сон, глубокий и фантастический, в котором явь сумасшедшим образом смешалась с фантазией. Круглый стол в кухне, синие чашки с цветами, заляпанная Лёкиной кашей скатерть. И среди всего этого, реального и привычного, – Марина, сидящая на настоящем стуле у окна и пьющая кофе из настоящей, синей же, синей, чашки.
А потом она сказала, что ей нужно. И фантазия исчезла, резко и холодно превратившись в реальность, да в такую, что лучше бы её вовсе не было.
– Ты спятила? – Холодно поинтересовалась Женя, выслушав Марину до конца. Она стояла, облокотившись спиной о плиту, и сложив руки на груди.
– Нет, – так же холодно ответила Марина, и улыбнулась, поставив на стол пустую чашку. От Жениного внимания не укрылось, с какой брезгливостью она выбрала чистое место на скатерти. И эта деталь еще сильнее разозлила, как будто было еще куда сильнее.
– А, по-моему, спятила. С чего ты взяла, что я стану тебе помогать?
Марина снова улыбнулась.
– С того, что ты единственная можешь мне помочь.
– И что? Даже не думай. Слышишь? Я не буду тебе помогать, ты только зря потратишь время. На что ты вообще надеялась, приходя сюда? Что явишься, продемонстрируешь мне свои ямочки на щеках, пару раз тронешь за коленку – и вуаля, милая добрая Женя как всегда готова схватить в зубы штандарт и рвануть вперед выполнять поручения своей королевы? Так вот, милая, у меня для тебя сюрприз – кое-что изменилось. Я не собираюсь помогать тебе, не собираюсь разговаривать с тобой, и не хочу иметь с тобой ничего общего. Допила кофе? Собирай свою шляпу и вали отсюда к черту, поняла? Будем считать, что повидались, обменялись новостями, и распрощались с богом.
Женя договорила всё это, почти крича, глядя воспаленными глазами прямо на Кристину, а когда она закончила, та спросила:
– И что, ушла она?
– Нет, – выдохнула Женя, – сказала, что подождет, пока я успокоюсь, и осталась сидеть.
– Так что ей надо-то было? – Подала вдруг голос с дивана Инна. – Ты так и не сказала.
Женя перевела на неё взгляд, вздохнула глубоко и, опустив плечи, ответила:
– Ей надо, чтобы я помогла ей найти Лёку.
Гнетущая тишина воцарилась в комнате. Все замерли, пораженные.
– Ты шутишь? – Спросила, наконец, Лиза. – Жень, но это же…
– Да не мою Лёку! – Закричала Женя. – Не мою, не дочку. Лёку старшую, как вы не поймете? Савину!
И снова стало так тихо, что можно было расслышать, как в кухне из не до конца закрученного крана по одной капле капает вода. Кап-кап. Кап-кап.
– Так. – Угрожающе сказал Лёша, выбираясь из кресла. Он отложил наконец журнал в сторону и посмотрел на Женю. – А ну рассказывай всё по порядку. Что-то мне окончательно перестает нравиться вся эта история.
А история и правда вышла странная. Оказалось, что Марина приехала в Таганрог еще две недели назад, и всё это время пыталась найти Женин адрес. Помог случай – в деканате университета её отправили к секретарю, которая оказалась Жениной соседкой по подъезду и с удовольствием рассказала «бывшей однокласснице» не только как найти Евгению Ковалеву, но и как удобнее и быстрее добраться до места её жительства.
Причина же, по которой Марина потратила столько времени и сил на поиски, оказалась проще не придумаешь: Лёка.
– Да пойми ты, – сказала Женя, немного успокоившись, – она уехала отсюда еще два года назад, и я ничего о ней не знаю. Она не пишет, не звонит, не приезжает. Не думаешь же ты, что я под столом её прячу?
– Нет, не думаю. Ты знаешь, где она может быть?
– Понятия не имею. Где угодно.
Марина кивнула и снова улыбнулась. Она смотрела на Женю каким-то странным, понимающим и спокойным взглядом, и от этого взгляда будто ластиком стирались годы, стены, расстояния. Как под кистью художника проявлялись совсем другие обои – зеленые, покрытые восточным орнаментом. Чашки вытягивались вверх, превращаясь в тяжелого стекла бокалы с вином. Исчезала стена, отделяющая кухню от гостиной, и вырастал в углу комнаты мольберт и разбросанные по полу кисти. Белая занавеска с медвежатами удлинялась, превращаясь в густую темно-зеленую портьеру, а тополя за окном исчезали, открывая вид на Фонтанку. И в груди Жениной тоже что-то менялось, плавилось, становилось острее и горче, будто воск от свечи, будто красивая полузабытая музыка.
– Мама!
Женя дернулась, как от удара, наваждение исчезло мгновенно, и всё внимание захватила сонно потирающая глаза кулачками Лёка.
– А кто это у нас не спит? Кому сейчас по попе надаю? Ну-ка, быстро в кроватку.
Она подхватила дочь на руки, прижала к себе и унесла в комнату. Уложив в кровать, долго смотрела, как закрываются уставшие за день глазки, как разжимаются сжатые кулачки, и выравнивается легкое сонное дыхание.
Вернулась в кухню уже другая Женя – спокойная, собранная и знающая, что нужно делать.
– Итак, – сказала она, усаживаясь на стул напротив Марины и посмотрев ей в глаза, – Лёки здесь нет, и где её найти, я не знаю. Я могу еще чем-то тебе помочь?
– Да.
– Вот как? И чем же?
– Я хочу, чтобы ты помогла мне её найти.
Она не сразу нашлась, что ответить. Было ощущение, что её с головой окунули в какой-то театр абсурда. Как эта женщина могла предположить, что она согласится? Как она вообще осмелилась явиться сюда после всего, что случилось? Как?
– Знаешь, – Женя вылезла из-за стола, и заговорила тихим свистящим шепотом, – ты, кажется, в прошлый раз меня не совсем поняла. Я не собираюсь тебе помогать. Я пустила тебя сюда только потому, что твои звонки пугали мою дочь. Убирайся вон из моего дома.
– А если я не уйду? – Спросила Марина. Она не стала шептать, только слегка понизила голос. – Что ты сделаешь?
– Вызову милицию.
– И что они тебе скажут? Ты сама пустила меня сюда, я не заставляла тебя открывать дверь.
– Тогда я устрою адский шум, и скажу, что это ты – пришла, разбуянилась и отказываешься уходить.
– Отличная идея, котенок. Представляю, как испугается при этом твоя дочка. Милый ребенок, кстати. Очень на тебя похожа.
Женя вздрогнула и свирепо уставилась на Марину.
– Пошла. Вон. – Повторила она, по-прежнему шепча. – Или я за себя не отвечаю.
Наконец, Марина послушалась. Медленно встала, изящно надела шляпу, и прошла мимо разъяренной Жени в прихожую. Там она так же не торопясь подхватила под локоть сумочку и, уже стоя в дверях, улыбнулась.
– До завтра, котенок. Подумай о моей просьбе.
Закончив рассказывать, Женя обвела взглядом комнату. Кристина по-прежнему сидела на подоконнике, но больше не курила. Теперь она согнула ноги в коленях, обняла их руками и задумчиво склонила голову. Инна на диване перебирала Лизины пальцы. Лёша прислонился плечом к стене и постукивал ногой.
– И ушла? – Спросил он мрачно.
– И ушла.
Из Жени будто воздух выпустили – с поникшими плечами и усталым лицом она присела в кресло и откинулась в нем назад.
– Так. Ладно. – Продолжил Леша. – Я так понимаю, всё это было вчера, так? Сегодня она проявлялась?
– Чертова Ася дала ей не только адрес, но и телефон. Так что она звонила. Трижды. Пыталась убедить меня в том, что отправиться на поиски Лёки – моя первоочередная задача, и приступить к ней нужно немедленно.
– Чушь какая-то, – подала голос Кристина, – надеюсь, ты её послала?
– Да, черт возьми, я её послала. Только есть одна проблема.
Женя обвела взглядом друзей и сжала руки в кулаки.
– Она сказала, что не оставит меня в покое, пока я не соглашусь. Что будет ходить, звонить, и всячески мешать мне жить. И рано или поздно мне придется сделать то, что она хочет. Вот так.
И снова в комнате повисла тишина. Слышны были только постукивания Лёшиной ноги об пол, да поскрипывание подоконника под Кристиной.
– Ну что вы молчите? – Рявкнула Женя. – Давайте думать, что делать.
Отмерли. Лёша успокаивающе помахал рукой.
– Так. Так. Главное спокойно. Я думаю, тебе нужно сегодня же вместе с Лёкой переехать ко мне. Пусть эта чокнутая ломится в пустую квартиру.
– Это первая мысль, которая пришла мне в голову, Лёш, – вздохнула Женя, – но Ася оказалась не просто идиоткой, а феерической идиоткой. И на случай если меня не окажется дома, подсказала Марине и твой адрес тоже.
– Тогда давай я поживу у тебя, и когда она придет в следующий раз, сам с ней поговорю?
– А что это даст? Ты ей скажешь «уходи», а она не уйдет. Не будешь же ты её бить.
Он предлагал варианты один за другим, но каждый из них оказывался неподходящим. Положение складывалось отчаянное. Получалось, что выхода – нет. Кроме одного.
– Жень, – пришла вдруг на помощь Леше Инна, – мне почему-то кажется, что ты уже приняла решение.
– Что?
– Я думаю, ты всё уже решила, но почему-то не хочешь в этом признаваться.
– О чем ты? Что я решила?
– Согласиться.
Женя замерла, раскрыв рот. Она смотрела на Инну и на лбу её одна за другой выступали капельки пота.
– Ты… чего? – Сказала она, наконец. – С ума сошла?
– Почему ты отрицаешь очевидное? – Инна как всегда была совершенно спокойна, легкая полуулыбка играла на её губах, но голубые глаза смотрели очень серьезно. – Что бы мы ни говорили сейчас, решение уже принято, только ты не хочешь первая его озвучивать.
– Согласна, – подала голос с подоконника Кристина, – у меня тоже такое чувство, что решение ты уже приняла.
– Вы спятили! – Перебил уже открывшую рот чтобы ответить Женю Леша. – Я её никуда не отпущу! Жень, ты что, правда, собираешься ехать с одной сумасшедшей искать другую сумасшедшую?
Женя снова открыла рот, закрыла и присела на край кресла. Отвечать было нечего. И не потому, что Инна и Кристина были правы, а просто потому что ответа Женя не знала.
– А почему бы и нет? – Сказала вдруг молчащая до сих пор Лиза. – Лёку в любом случае неплохо было бы найти, так почему не сейчас?
– Неплохо бы найти?
Женя вскочила на ноги и повысила голос, обращаясь к Лизе и Инне одновременно.
– Легко вам говорить – неплохо бы найти! Если так скучаете по ней – идите и ищите её сами, а я-то здесь причем? Моя жизнь только-только наладилась, у меня маленький ребенок, у меня работа, в конце концов. И только-только всё пошло на лад, как здравствуйте пожалуйста, снова появляется Лёка. Если не сама лично, то опосредованно – чтобы снова, в очередной раз, всё разрушить. Ну уж нет, дамы и господа, на этот раз я ей это не позволю. Я никуда не поеду. Пусть живет там, куда сбежала, раз уж быть рядом с нами ей не понравилось.
Женя еще долго кричала, бегая туда-сюда по комнате, под внимательным Лешиным взглядом, под иронической ухмылкой Кристины, под сочуственными кивками Лизы, и чем больше бегала, тем больше понимала, что ничего уже не изменить, как ни пытайся – колесо судьбы сделало очередной поворот, и в этом повороте у неё нет иного выбора кроме как идти туда, куда её тянуло все эти годы, где еще жило и теплилось то раненное, на котором она разумом своим давно поставила могильный камень.
Глава 2.
Дверь громыхнула неожиданно громко, и ответом на этот грохот из квартиры раздался громкий плач. В прихожую выскочила красная растрепанная Лиза в махровом халате и на ходу поцеловала удивленную Кристину в щеку.
– Привет, проходи на кухню, у нас тут разборки, почти закончились, – скороговоркой проговорила она и метнулась в другую комнату. Из неё тут же раздался вопль, и следом за ним сразу смех. Пока Кристина снимала босоножки и пристраивала на тумбочку сумку, обстановка в квартире явно изменилась – из комнаты вышла смеющаяся Инна, держащая на руках зареванную Дашу, а следом за ними – нагруженная огромным пакетом Лиза.
– По какому поводу скандал? – Спросила Кристина, протискиваясь мимо процессии на кухню.
– Потом расскажу, – ответила из прихожей Лиза, и продолжила, обращаясь уже к Инне, – детка, только я тебя очень прошу, хотя бы поговори с ней, чтобы она Дашку не закармливала, ладно?
– Всё будет хорошо, – раздался в ответ по обыкновению спокойный голос, – не волнуйся.
За шумом закипевшего чайника голоса заглушились. Кристина присела на подоконник и вставила в мундштук сигарету. Вообще-то Рубины запрещали ей курить у себя дома, но раз уж Даша уезжает – можно было и рискнуть.
Кристина посмотрела вниз – там, под окном, всего в двух этажах, был виден козырек подъезда, из которого через пару минут вышли Инна и Даша. Сверху не было видно их лиц, но выглядели они достаточно довольными друг другом и жизнью – Даша висела на Инниной руке, припрыгивая и болтая ногами. В другой руке Инна держала пакет, который еще через секунду погрузила в багажник синей хонды.
– Кофе? – Кристина обернулась. Оказывается, Лиза уже была здесь – достала чашки, сахарницу и, словно взвешивая, держала в одной руке турку, а в другой пачку чая.
– Лучше чаю. Ломакина, а что происходит, а?
Лиза улыбнулась, но по тому, как дернулась её губа, Кристина поняла, что чутье её не обмануло – еще вчера, когда у них дома успокаивали Женьку и решали, как быть с Мариной, ей показалось, что не всё ладно в датском королевстве – слишком напряженными были лица, слишком наглядно выглядели сплетенные на виду у всех ладони. И назвав Лизу по фамилии бывшего мужа, Кристина подчеркнула, что задает свой вопрос как старый друг именно Лизы, а не их маленькой семьи.
– Я влюбилась, – коротко ответила Лиза, стоя спиной и наливая воду в маленький прозрачный чайничек. Чаинки в нем тут же взметнулись вверх и затанцевали завораживающими движениями.
Помолчали. Одна – наливая чай, вторая – чаще, чем нужно, поднося мундштук к украшенным коричневой помадой губах. Кристина вспоминала, как много лет назад, совсем на другой кухне, беременная Дашей Лиза теми же словами призналась ей, что влюблена в коллегу по работе Инну Рубину, и что это ничего не значит, потому что уходить от Лёши она не собирается ни за что.
Спрашивать очень не хотелось. Очень. Семья Рубиных для всех друзей была эталоном любви, победившей сложности и преодолевшей все преграды. Глядя на этих молодых прекрасных женщин, так откровенно любящих друг друга, на их чудесную дочь, все радовались и как-то начинали верить в то, что чудеса всё-таки бывают.
А оказывается – нет. Не бывает. Никаких тебе чудес.
«Любовь живет три года»
– кажется, так написал в своем романе Бегбедер. И был прав.
– В кого? – Кристина взяла себя в руки и, выбросив сигарету, пересела за накрытый к чаепитию стол.
– Да какая разница, в кого. Как будто это имеет значение. Крысь, ты не думай, я Инке сразу всё сказала, она всё знает.
Неожиданно для себя Кристина разозлилась. Опять, значит? Интересно, вырастет когда-нибудь её непутевая подруга или так и будет всю жизнь перекладывать свои проблемы на близких людей? Сразу она рассказала… Идиотка.
– Идиотка, – сказала она резко, – зачем?
– У нас нет секретов друг от друга.
– Замечательно. – Кристина даже рассмеялась резким, злым смехом. – Ломакина, ты дура, слышишь? Ты ей сказала, облегчила душу, передала ответственность и довольна? Вы по этому поводу сейчас ругались?
– Мы ругались, потому что Дашка не хотела ехать к бабушке. Крысь, я же ничего не сделала! Я не пошла ей изменять, не собираюсь уходить из семьи, ничего такого! Просто влюбилась, и честно в этом призналась.
– Похоже, кое-чего ты успела у Лёки нахвататься. Та тоже всегда пропагандировала честность. Туда честность, сюда честность, а кому лучше от этой честности – вы подумали? Тебе легче стало, в этом я не сомневаюсь, а Инне?
Лиза пила чай резкими глотками, глядя на Кристину из-за чашки и молча слушая. Её халат, её растрепанные волосы, её испуганные глаза только усиливали гнетущее впечатление. Счастливые люди так не выглядят.
– Ты похожа на пугливую кошку, Ломакина. Первые трудности – и ты начинаешь бежать. Что за бред, а? Я допускаю, что влюбленность между вами прошла, да и как ей было не пройти, это большая редкость, когда люди влюблены друг в друга всю жизнь. Но неужели больше ничего не осталось?
– Крысь… – Лиза раскраснелась еще больше. На её висках выступили капли пота. – Ты ничего не знаешь о нашей жизни. Как ты можешь меня судить?
– Я не сужу тебя. Но вы меня достали! С самого института все мои лучшие подруги так или иначе оказывались лесбиянками. Сначала Женька, потом Лёка, потом ты. И что я вижу? Никто из вас не умеет ценить того, чем обладает. Одна перекати-поле, другая всю жизнь бегает за этим полем, а когда догоняет – не может сама себе признаться, что носилась за мифом, химерой, и оставить его в покое. А третья готова разрушить всё, что создала, ради минутной слабости! Ты бросила Лёшку ради Инны. Напомнить тебе, как было больно тебе, ему, ей? Напомнить, как ты рыдала у меня на кухне? Напомнить, как клялась, что Инна – любовь всей твоей жизни? А теперь своими идиотскими поступками ты обесцениваешь всё, ради чего пошла на такие жертвы! Всё, Ломакина! Ретивое заговорило? Дай угадаю. У вас нет секса, захлестнули бытовые проблемы, влюбленность прошла, а тут появляется… кто? Он? Она? Зная тебя – скорее всего, она. Молодая, красивая, сексуальная. Вероятно, на работе, раз уж вне работы вы с Инкой всегда вместе. И у тебя ожило всё, вернулось возбуждение, и глазки загорелись. Так? И к чертовой матери жену, дочь, семью – вперед, в погоню за мимолетной страстью! И знаешь что, Ломакина? Я с Толиком всё это проходила уже триста раз. И были у нас и труднее моменты, и полегче. Но как видишь, мы всё равно вместе. И будем вместе. Потому что есть вещи в жизни поважнее, чем красивая мордашка и какое-то левое возбуждение от левого человека.
Кристина завершила свою речь, не обращая никакого внимания на полные слез Лизины глаза, хлопнула ладонью по столу, встала, и, сделав шаг, крепко обняла подругу.
– Идиотка, – пробормотала она, гладя её по волосам и прижимая к себе содрогающееся от рыданий тело, – просто идиотка.
Глава 3.
Женя сидела на пляже, глядя на море и покачивая тихонько коляску со спящей Лекой. Она пришла сюда час назад, чтобы спокойно подумать и принять решение. Да вот беда – решение никак не принималось. Отказывалось, сопротивлялось, упиралось ручками-ножками, мотало головой на тонкой шейке.
Марина за прошедшие два дня совершенно измучила – являлась несколько раз, постоянно звонила, караулила на улице. И ясно давала понять, что в покое не оставит.
Но ведь дело было не только в Марине, так? Не только.
Женя закрыла глаза и вдохнула полные легкие воздуха. В голову сами собой полезли картинки не такого уж далекого прошлого, когда на этом же пляже, на этом же (или другом?) месте она сидела с книжкой и думала о Лёке. Это были дни их самой грандиозной – наверное, потому что первой – ссоры. Дни, когда Женька думала, что Лёки в её жизни больше не будет никогда. Когда в груди прочно и насовсем поселился стеклянный человечек, толкающийся в сердце, сжимающий изнутри горло. Дни, когда ночные кошмары стали постоянным спутником, и даже днем преследовали тонкой тенью у глаз.
В один из таких мучительных дней в очередной раз проснувшаяся от кошмаров Женька решила прекратить себя истязать, и выбралась из постели с твердым намерением не возвращаться в неё, пока глаза не начнут смыкаться настолько, что будет уже всё равно, где спать, и какие сны видеть.
Воодушевленная таким решением, она отлично провела время до обеда за чтением «Генералов песчаных карьеров» и оплакиванием судьбы бедной Доры. С улицы то и дело доносился стук трамвайных колес, но погрузившаяся в чтение Женька почти его не замечала. Всё её сознание было там – в Бразилии, на песчаном берегу океана, среди опрокинутых кверху дном лодок и бетонных пакгаузов.
Дочитав до момента, когда Кот собирается на свидание к своей возлюбленной, Женька отложила книгу, пораженная внезапной мыслью: а ведь здесь, в Таганроге, тоже есть море! И рассмеялась собственной глупости – тоже мне, открытие – вот глупышка, так увлеклась, что забыла обо всем на свете, а ведь море и правда есть – конечно, не такое, как в Бразилии – не соленое, и мелкое, но пахнет оно совершенно особенно, и на опрокинутые лодки возле него вполне можно посмотреть, и по песку босыми ногами прогуляться. Всё лучше, чем сидеть в душной комнате, пронизанной насквозь жарким южным солнцем.
Не медля больше, она сменила халатик на джинсы и майку, сунула ноги в сандалии, и, прихватив с собой книгу, выбежала из общаги. Путь лежал мимо продуктового, и Женька запоздало подумала, что еще ничего сегодня не ела. В кармане было немного денег, но на полках темного холодного магазина не было ничего из того, что можно было бы на эти деньги купить. Женька с тоской посмотрела на яркие батончики «сникерсов» и зеленые пакетики с орешками. Может, и права была Лёка, когда говорила о том, что нет никакого толка в том, что…
Нет, нет, нет!
Женька как ошпаренная выскочила из магазина, перепрыгнула через две ступеньки и, дыша злостью, побежала по Свердлова вниз.
Вот же дура-то, а? Ну зачем, зачем опять про неё вспомнила? Решила же – не думать, не допускать даже на маленькую секундочку, чтобы даже духу её поблизости не было.
– Нафиг-нафиг-нафиг из моей головы, – быстро забормотала Женька любимую мантру, – нафиг-нафиг-нафиг.
Помогло. Образ метелки, выметающей из головы все ненужные мысли, сработал безукоризненно, и к морю Женька вышла уже почти спокойная. На Солнечном пляже было полно народа – большая часть отдыхающих загорала, кто-то играл в волейбол, и лишь немногие далеко-далеко от берега бродили в воде примерно по пояс.
Да уж, тут в Бразилию не поиграешь. Нужно идти дальше, к заводу, там мало кто купается, и уж точно никому в голову не придет загорать среди эллингов и старых проржавевших лодок. Так Женя и поступила – с отстраненным видом миновала отдыхающих, и уже минут через пятнадцать вышла на безлюдный кусочек пляжа.
Вот здесь было самое то! Дрожа от нетерпения, она уселась на песок, прямо рядом с одной из лодок, откинула упавшую на глаза челку, и погрузилась в чтение. Ей было очень жалко этих мальчишек, с раннего детства вынужденных жить на улице и обреченных воровать, но в то же время она получала странное удовольствие от их жизни – рисковой, динамичной и безумно интересной – особенно для человека, который даже в институте ни разу не списывал.
Задумавшись о собственной трусости, Женька отвлеклась от чтения и посмотрела на море.
– А ведь и правда, – подумала она, – что такого я совершила в жизни, о чем можно было бы потом вспомнить и рассказать детям? Я никогда не нарушала закон, не обманывала, не хулиганила, даже не курила! Конечно, это хорошо, потому что благодаря этому моя жизнь была спокойной, но ведь даже сейчас мне совершенно нечего вспомнить! Ну училась… Получила медаль. Поступила в институт. Встретила Виталика. И всё. Всё! Сколько раз Кристинка звала меня в клуб, а я каждый раз отказывалась – ведь там же одни бандиты и наркоманы. Так ни разу и не сходила. Решено! С сегодняшнего дня – другая жизнь.
Воодушевленная собственным решением, она еще раз посмотрела на море. В голове зрела идея. Искупаться обнаженной среди дня – чем не смелый поступок? Еще какой! Ведь мимо вполне может кто-нибудь пройти и её увидеть. Или еще хуже – украсть её одежду, и тогда ей пришлось бы идти домой голой.
Женька поежилась. Идея как-то перестала казаться такой уж привлекательной, но решение было принято, и отступать не хотелось.
Она разделась, аккуратно сложила одежду в стопочку, воровато огляделась по сторонам и бегом вошла в воду. Спасение от любопытных глаз казалось близким и простым, но на деле вода едва доставала Женьке до колен – об этой милой особенности азовского залива она почему-то совершенно забыла.
Соответственно закону подлости, откуда-то слева послышались людские голоса. Женька взвизгнула от ужаса и, с трудом передвигая ногами, побежала глубже в море. Когда вода поднялась до лобка, она с облегчением окунулась, встала под водой на коленки и, выдохнув, оглянулась. Берег остался далеко вдали – до него было не менее ста метров. И там никого не было.
– Я это сделала! – Тихо сказала сама себе Женька, но вопреки ожиданиям никакой радости она не ощутила. Напротив – теперь, в воде, затея показалась глупой и лишенной всякого смысла. Ну и что она теперь будет рассказывать детям? Как их мама стояла на коленях в воде в ста метрах от берега? Тоже мне, достижение.
Когда она уже почти решила встать и двигаться назад, правую ногу вдруг скрутила судорога. Женька ахнула и забарабанила руками по воде – больно было так, что слезы брызнули из глаз. Ногу как будто завернули в жгут и продолжали тянуть, ломая сухожилия и дробя кости.
Она попыталась разогнуть колено, но это вызвало только новую вспышку боли. Страх затуманил разум. Женька зарыдала, смешивая соленые слезы с пресной морской водой, и вдруг вторая вспышка боли – уже в левой ноге – заставила её закричать.
– Ааааа!!
Ноги больше не были ногами – вместо них внизу находились два мерзких сгустка боли – тяжелой и острой. Женька снова попыталась пошевелиться, и снова закричала. Тогда она передвинула корпус вперед в попытке выпрямиться над гладью воды и поплыть, но только наглоталась воды.
– Помогите, – прошептала она, и с ужасом поняла, что не может кричать.
Нет, голос был на месте, с языком ничего не случилось, и связки вполне слушались, но она всё равно не могла. Просто не могла. Допустить, чтобы кто-то, услышав её крик, пришел и увидел её в таком состоянии – нет, нет, это невозможно, так нельзя, ни в коем случае. Лучше она посидит в воде, пока ноги снова не начнут слушаться, и потихоньку поползет к берегу.
Время тянулось медленно. Женька до крови искусала губы от боли, которая то проходила, оставляя ноги бесчувственными кусками дерева, то накатывала с новой силой, впиваясь гвоздями и выжимая как мочалку. И – как будто одного этого было мало – Женька чувствовала, что замерзла. Не просто замерзла, как когда забываешь перчатки дома, и торопишься по улице, грея пальцы дыханием, а замерзла до полусмерти, жутко, до синюшной кожи, до стука в зубах и мороси на бедрах.
Самое ужасное было то, что она даже плакать не могла – то ли слезы не хотели литься от холода, то ли она просто их все выплакала, но боль, обида и отчаяние сидели внутри, никак не проливаясь наружу. Стучали в висках, давили на грудь, затрудняли дыхание. Оставалось только всхлипывать и подвывать синюшными губами.
Вспомнилась мама – очень захотелось, чтобы она оказалась жива, и пришла, вытащила из этого холода и мрака, укутала одеялкой и принесла горячего молока. Потом почему-то Лёка – именно сейчас не было сил читать мантру и представлять метелку, да и не хотелось – синие глаза, пусть даже только в воспоминании, почему-то успокаивали и становилось теплее. Женька вспомнила, как на первой неделе знакомства Лёка, не сумев договориться с вахтершей, залезла в двести тридцать четвертую через окно, и вперед неё в раме показался маленький плюшевый медведь – где она только взяла такого? Никто не видел этого, и не знал, что медведь Лёкин, а Женька каждую ночь с ним спала – сначала открыто, а потом, когда поссорились – тайком, уговаривая себя, что медведь – это медведь, и к Лёке он имеет мало отношения.
Сейчас бы в кровать, к этому медведю… Завернуться в теплое одеяло, согреться, уткнувшись носом в шерсть, и пить чай из одной кружки…
Женька закрыла глаза. Ей стало тепло, а по щекам, наконец, покатились теплые слезы. И в эту же секунду что-то тяжелое обхватило её за плечи и дернуло вверх.
– Аааааа!!!

0

33

Ноги пронзила невыносимая боль – всё, что было с ними раньше, показалось ерундой по сравнению с тысячами раскаленных ледяных железяк, впивающихся от икр до лодыжек. Колени так и остались согнутыми – сквозь пелену боли Женька видела их – синие, страшные, облепленные водорослями и покрытие красными полосками и точечками от песка. Воды Женька касалась теперь только попой – когда боль чуть-чуть отступила, стало даже смешно от ощущения брызг на собственных ягодицах. Берег неумолимо приближался. Когда до него оставалось всего несколько метров, Женька вдруг очнулась и подняла глаза. Она знала. Еще до того, как увидеть сердитых чертят, она знала, кому не было всё равно, кто неустанно следил за ней все эти летние дни, кто встревожился, потеряв из виду, отправился искать, и нашел. Наконец-то нашел, черт бы побрал всё на свете. Нашел.
И с этого момента она больше ничего не чувствовала – только ласковые ладони, разминающие её колени, отряхивающие песок, натягивающие одежду и вытирающие слезы. Только сильные руки, обхватившие её за талию и стиснувшие с недюжинной силой. И горячее дыхание на шее.
– Всё будет хорошо, мелкая, – ветерком ворохнуло где-то рядом, – я с тобой.
Женькины ноги оторвались от земли. Она инстинктивно снова согнула их в коленях, охнула от боли, и осознала, что её куда-то тащат. Куда, зачем, и кто – было неважно. Почему-то в этот момент важен был только тот ворох четырех слов, что снова и снова звучал в Женькиной голове. Она даже глаза открывать не стала, хотя страшно уже не было. Просто если бы открыла – ворох исчез бы, а так она проигрывала его опять, и опять, и с каждым словом по сердцу будто костяшками пальцев проводили, и от того оно оживало, омывалось свежей кровью, и начинало стучать сильнее и сильнее. Было сладко – ах, как сладко внутри. Будто не кровью, а нежным сиропом покрывается сердце, будто сладость током проходит от кончика языка к животу. Никогда прежде она такого не чувствовала.
Сколько минут (а то и часов) прошло, прежде чем ноги снова обрели опору, Женька не знала. Показалось: всего секунд пятнадцать, не больше. Однако, открыв глаза, она увидела, что на улице уже стемнело.
Прямо перед глазами оказалось вдруг крыльцо общаги, и его ступеньки ринулись навстречу. Сильные руки снова обхватили Женьку, не дав упасть, и ощущение в сердце вернулось.
– Хочешь, донесу тебя до комнаты? – Прозвучало сзади, и Женьку вдруг затошнило. Голос был взволнованный, испуганный, неуверенный и больной. Оборачиваться не хотелось, но выбора не было.
– Не надо, – взяв себя в руки, Женька всё-таки обернулась и высвободилась из Лёкиных рук, – спасибо за помощь.
– Не за что.
Еще секунду они стояли на крыльце и смотрели друг на друга, старательно избегая пересечься взглядами, а когда эта секунда прошла, Женька начала свое медленное восхождение по ступенькам. Она знала, что путь будет долгим и трудным, но выбора и правда не было – допустить, чтобы вся общага увидела, как Лёка тащит её в комнату, она не могла.
Ноги почти не слушались – сказалась не только боль, но и многочасовое сидение в холодной воде. Каждый шаг давался с большим трудом, а вокруг, как назло, никого не было. Даже вахтерши не оказалось на месте, а ведь сегодня дежурила Альбина, и её вполне можно было бы попросить о помощи.
Женька доковыляла до лестницы на второй этаж и заплакала, прислонившись к перилам.
– Чертова Ленка, – прошептала она сквозь слезы, – чертова Ленка…
И начала восхождение. Это была её Голгофа, её гора Моисея, её личный Эверест – она знала, что нужно просто дойти до комнаты, и потом она справится с чем угодно. Еще только шаг, еще раз подтянуться руками, еще мгновение потерпеть дикую боль в щиколотках от продолжающихся судорог. А потом еще мгновение. И еще раз. И еще шаг.
Все чувства внутри обострились и в то же время стали отстраненными и чужими, будто не ей принадлежали, а кому-то другому. В глазах поплыл туман, и в этом тумане она вдруг снова увидела Лёку – та спускалась ей навстречу и улыбалась.
Женька улыбнулась тоже.
– Привет, – сказала она еле слышно.
– Ага, – кивнула Лёка, нагнулась, взвалила Женьку к себе на плечо и потихоньку двинулась наверх..
Вот черт. Трижды черт. Сто сорок восемь раз черт! И зачем она только это вспомнила? В сердцах Женя сильнее, чем нужно качнула коляску, и конечно, маленькая Лёка моментально проснулась.
– Мама! – Сказала она, глядя на мать огромными ярко-синими глазами.
– Да, милая, – улыбнулась Женя, – всё хорошо. Всё будет хорошо.
Права была Инна. Нечего тут решать. И думать тоже не о чем.
Глава 4.
Она была готова к звонку, и всё же дернулась от него, словно обжегшись. Стопка белья выпала из рук на ноги и рассыпалась неаккуратными развалинами по полу. Сил не было даже ругаться – оставалось только вздохнуть, грустно посмотреть на развалины и идти открывать дверь.
На этот раз Марина оделась по-другому – в простые джинсы с вышивкой и белую майку, но почему-то даже в этом – проще не придумаешь – наряде умудрялась выглядеть экстравагантно и стильно.
– Привет, котенок, – сказала она, улыбаясь, – что ты мне скажешь сегодня?
Женя помолчала, рассматривая гостью. Ей вдруг начало казаться, что принятое решение на самом деле не такое уж правильное. Легко было думать об этом, сидя на лавочке у моря, рядом с дочкой, а попробуй вот так – рядом с той, кого ненавидишь, без друзей, без поддержки, черт знает где и черт знает на сколько…
– Так и будем стоять?
Новый вопрос вывел Женю из ступора, заставил посторониться и кивнуть в сторону кухни.
– Заходи.
Ей мучительно не хотелось разговаривать. Всё тело сжималось изнутри и выворачивалось наизнанку, внутренности скручивались в канаты, а в сердце – здравствуй, давно не виделись – кололо что-то, очень напоминающее старого знакомого – стеклянного человечка.
В кухне царил беспорядок – стол был завален Лекиными тарелками, чашками, бутылочками с сосками и непонятно откуда взявшимися тут игрушками. Марина присела на стул у окна, положила ногу на ногу и вопросительно посмотрела на Женю.
А та снова молчала. Включила чайник, переложила с полки на столешницу пачку салфеток, вымыла грязный нож и поставила его на подставку, достала из навесного шкафа сахарницу, выбросила в ведро под раковиной старый журнал…
Затем развернулась, посмотрела Марине в глаза так, что та вздрогнула, и сказала:
– Черт с тобой. Я согласна ехать искать её. Но есть условия, которые мы должны обсудить.
Широкая улыбка расплылась на Маринином лице, обнажая маленькие морщинки у уголков губ. Она вся подалась вперед, глаза заблестели, а пальцы, до сих пор сжимавшие край стола, расслабились.
– Какие условия, котенок?
Женя сдвинула завал на столе левее, освободив место для чашек, и принялась насыпать в них кофе.
– У тебя будет только месяц. Если за этот месяц мы её не найдем – я возвращаюсь домой. Это раз. Второе. Никаких воспоминаний о прошлом. Я не хочу знать ничего о тебе, о ваших отношениях, о том, что было с тобой после. Мне всё равно. И третье. Ни за что. Ни при каких условиях. Что бы ни случилось. Не смей ко мне прикасаться.
Она выплевывала эти фразы, не глядя на Марину, но чувствовала, как та вздрагивает от каждой. Наверное, это было жестоко – как знать? Но, в конце концов, каждый получает то, чего хочет. Ей нужна помощь в поисках Лёки – хорошо, она получит эту помощь. А Жене нужно спокойствие и душевный комфорт. И она получит его тоже.
– Ты так боишься меня, котенок?
Теперь вздрогнула Женя. Дернулась рука, и кипяток из чайника пролился на стол.
– Ах да, – сказала она холодно, – есть и четвертое. Прекрати называть меня котенком.
Марина улыбнулась. Постучала пальцами по столу и, видимо приняв какое-то решение, кивнула.
– Хорошо. Я принимаю твои условия. Нам нужно решить, с чего мы начнем.
Следующий час прошел за кофе и спорами. Они перебирали варианты, рисовали схемы, обдумывали планы. От этого Женя начинала чувствовать себя персонажем детективного романа. Марина считала, что начинать поиски нужно с Питера, сама же Женя думала, что Лёка отправилась туда, куда тянула её единственная любовь – в город, где умерла Саша.
– Ты же приехала из Питера сама, – возмущенно говорила она, – почему тогда не зашла к Яне и Сергею и не расспросила их?
– Они бы не стали со мной разговаривать, – пожимала плечами Марина, – я, знаешь ли… не самый желанный гость в их доме.
– Ну, допустим, они бы не стали. А Макс вполне бы мог – он, наверное, единственный из нас всех умеет прощать. Он, и…
Запнулась на секунду, отведя взгляд к окну – там, где за занавеской, синел кусочек Таганрогского неба, и продолжила.
– Лёке нечего делать в Питере. А с её любовью к символизму я бы скорее предположила, что она отправилась туда, где для неё однажды всё закончилось. Как назывался этот город? Я забыла.
– Он назывался Сочи, котенок, и продолжает так называться, – Марина поймала злой Женин взгляд и исправилась, – извини. Мне нужно время привыкнуть. Только я не думаю, что она там – что ей там делать? С Лёкиной страстью к жизни трудно представить её поливающей слезами чью-то могилку.
– А что ей делать в Питере? Опять устраивать стриптиз? Не думаю, что она к этому вернется. Впрочем, я могу просто позвонить Яне и спросить.
Странно, что такой вариант раньше не пришел ей в голову. Всего лишь девять цифр на экране мобильного телефона – и стирается расстояние в несколько тысяч километров, и не нужно никуда ехать, нужно только дождаться знакомого, родного, с хрипотцой, «алле», и радостно сказать:
– Здравствуй, Янка.
На том конце послышалось настороженное сопение, и от него Женя немного напряглась.
– Ян?
– Привет, Женька, – наконец, ответила. Но что с голосом? Почему он такой тихий, и как будто… смущенный?
– Янка, что случилось?
– Всё нормально, дорогая. Откуда вопрос?
Женя заулыбалась. Давненько они не созванивались, и она уже успела позабыть эту манеру подруги разговаривать, гуляя тембром голоса по всем октавам вверх-вниз, от чего у неё обычно мурашки бежали по коже.
– Яночка, я звоню по делу. Скажи, не знаешь ли ты чего-нибудь о Лёке?
Из трубки снова полилось молчание. Женя поймала на себе пытливый Маринин взгляд, и слегка покачала головой, вслушиваясь в тишину. Наконец Яна ответила.
– Дорогая… Теперь я спрошу, пожалуй, а что, собственно, случилось? Откуда вопрос?
– Я…
Растерялась, заметались по голове мысли. Как быть? Сказать правду? Но тогда Янка может не ответить – ведь права Марина, сильна еще ненависть к ней у питерской компании, ох как сильна. Неправду? Но ведь её еще придумать надо, неправду эту… Да и договорилась сама с собой уже давно – не лгать. Никому и ни при каких условиях. Чего бы ни стоило.
– Понимаешь, её тут кое-кто ищет. Так как? Вы общаетесь?
И снова пауза. На Женином лбу выступила испарина – похоже, далеко ходить не придется, и Марина оказалась права.
– Знаешь, дорогая, – закончилась наконец тишина, – я думаю, давненько ты не была в славном городе на Неве. Как считаешь?
Женя опешила. Что за черт?
– Янка, ты о чем? В каком смысле?
– Вот тут Серега рядом, он уже посмотрел рейсы, самолет из Ростова до Санкт-Петербурга летает каждый день. Так что давай дуй в аэропорт, и прилетай. Тогда и поговорим. Номер рейса скинь смской, мы тебя встретим. Пока, дорогая.
– Яна, но…
На этот раз не тишина, а короткие гудки, оставили Женю в состоянии глубокого шока. Что за черт там происходит?
– Что случилось? – Быстро спросила Марина. – Она там?
– Погоди, – Женя снова набрала номер, и стояла, слушая теперь уже длинные гудки. Дослушав до «абонент не отвечает, вы можете оставить сообщение», она бросила телефон на стол и посмотрела на Марину.
– Знаешь… Похоже что ты была права, и она действительно там. Только что-то странное происходит – Янка велела мне купить билет на самолет и лететь в Питер. Наверное, что-то случилось.
Маринины глаза широко раскрылись. Она вся подобралась, готовая сорваться с места.
– Мы должны лететь туда сегодня. Собирайся скорее!
– Успокойся, – отмахнулась Женя, – сегодня мы никуда не полетим. Мне нужно оформить отпуск, отвезти Лёку к отцу, и решить еще миллион мелких дел. Поедем завтра.
– Но как ты не понимаешь, что это важнее!
– Это тебе важнее, – отчеканила, – а мне важнее оставить мою жизнь здесь так, чтобы она не полетела к чертям, пока я снова буду мотаться непонятно куда и непонятно зачем.
Они смотрели друг другу прямо в глаза, и Женя невольно поймала себя на том, что глаза-то прежние – глубокие, коричневые, как затягивающее болото, в котором так страшно утонуть. Вот только тонуть больше не хотелось.
– Ладно, – сдалась Марина, – завтра так завтра.
– И еще кое-что, – добавила Женя, – мы не полетим, а поедем поездом.
– Ты с ума сошла? – Взвилась, вскочила на ноги, возмущенная. – Это же еще сутки!
– Да, это еще сутки. Зато в два раза дешевле. А я что-то не видела у тебя в руках чемодана, набитого деньгами.
Возразить на этот аргумент было нечего. Марина сникла, кивнула и засобиралась к выходу. Глядя на её опущенные плечи, на поникшую спину, Женя вдруг почувствовала нечто, очень похожее на жалость.
– Успокойся, – сказала она, стоя уже на пороге и готовясь закрыть дверь, – жила же она как-то без тебя эти годы. И еще пару дней поживет. Всё будет нормально. Найдем.
Марина молча посмотрела в Женины глаза, и этот взгляд она не смогла прочитать.
Смела его ресницами, и захлопнула дверь.
Глава 5.
– Позволь уточнить, – сказал Алексей, нервно теребя в руках мобильный телефон и прикусывая нижнюю губу, – хочешь сказать, ты… знала?
– Да.
Инна оставалась суть воплощенное спокойствие. Её голубые глаза смотрели на Лёшу просто, искренне и без малейшей тени волнения. Лёша же ерзал на стуле, приподнимался, опускался снова, его взгляд метался от лица Инны до меню, лежащего на краю столика, ускользал в тарелку с салатом, и снова возвращался к лицу.
– Но… как же так? – Наконец, спросил он. – Выходит, всё было зря?
– Лёша… – Инна вздохнула, и первый раз за весь разговор по её лицу проскользнула тень. – Конечно, нет, всё было не зря.
– Подожди. Я правильно понял? Лиза тебе изменяет, и ты об этом знаешь. Верно?
– Верно.
– Выходит, зря. Стоило разводиться со мной и уходить к тебе, если в итоге всё началось заново…
– Нет, Лёш. Ты не прав. Ситуация между нами в корне другая.
Подошел официант, бесшумно поменял пепельницу, поправил развалившиеся салфетки и, улыбнувшись, поинтересовался, не хотят ли «мадам и господин» пересесть на террасу. Инна улыбнулась ему в ответ, а когда он, наконец, отошел, продолжила:
– Это не «заново», да и нет никакого «заново», ведь то, что происходит с нами, всегда происходит первый раз. Это мы, глупенькие, ищем аналогии из прошлого и пытаемся действовать соразмерно им. А на самом деле всё и всегда происходит впервые.
– Так… Перестань съезжать с темы, – Лёша постучал вилкой по столу и с отвращением отодвинул тарелку – есть ему расхотелось совершенно, хотя когда час назад он уговаривал Инну на часок покинуть дачу и съездить перекусить, ему казалось, что подай ему на тарелку жареного слона – и того съест, да еще и добавки попросит, – не нравится мне вся эта история. Получается, ты готова принять то, что она спит… с кем там она спит?
– Леш, успокойся, – от веселого Инниного смеха Лешу почему-то передернуло, – какая разница, с кем она спит, да еще и не факт, что спит, кстати – может быть, только собирается.
– В смысле, ты не знаешь точно?
– Да пойми ты – для меня это не имеет никакого значения. Понимаешь?
Нет, он не понимал. Не мог понять, уложить у себя в голове – как это так? Как это может не иметь значения? Ведь это же измена, это же ужасно, когда ты знаешь, что твою женщину кто-то другой трогает, целует, ласкает. Что она любит этого… другого. Держит его за руку, теребит волосы, кофе ему наливает. Это же… конец света, так?
– Не так, – Инна перестала смеяться. Она тоже не притронулась к еде, но зато непрерывно, большими глотками, пила чай. Солнечные блики, падающие в выходящее на море окно, играли зайчиками на её белом сарафане и рассыпавшимся по загорелым плечам светлым волосам, – Лёш, я просто думаю, что любовь и отношения – это не всегда одно и то же. Мы очень любим друг друга, но, видимо, немного устали за эти годы, только и всего.
– Вернее, Лиза устала, так? Ты же не пошла налево в поисках развлечений. Или ты тоже?
– Нет, я никуда не ходила, – она снова начала улыбаться, – но это только потому, что мне не хочется никуда ходить.
– А ей, выходит, хочется?
Дурдом. Воплощенный дурдом с этими бабами. Во всех книгах, журналах и кино рассказывают, что мужчины полигамны, а женщины моногамны. Что мужчины не могут жить, не изменяя, а женщинам только одного партнера и подавай. А оказывается как? Всё наоборот?
В Леше закипала ярость. На секунду он забыл, что Лиза давно не его жена, что уже несколько лет она живет с Инной и что всё это – совершенно не его дело. Вопреки здравому смыслу он снова чувствовал себя обманутым и преданным. Так, будто вернулся домой, а там она – любимая, единственная, и с другим. Или… с другой?
– Это опять женщина? – Выпалил он. Инна не ответила, только снова улыбнулась, и улыбка эта не была такой веселой как раньше. Видимо, ей всё-таки было больно, было, еще как было! Только скрывала это старательно. Но Лешу не проведешь, слишком давно он её знает.
Ярость прошла, уступив место сочувствию. Он перегнулся через столик, неловко погладил Инну по плечу и пробормотал, что всё наладится.
– Да всё хорошо, Лёш. Правда. Я далека от идеи запереть любимого человека в клетке своей любви. Если ей захочется уйти – пусть уходит. Если захочется остаться – пусть остается. Это же Лизина жизнь, а не моя – и она имеет право строить её так как ей хочется.
– А как же ты?
– А я буду строить свою. Пойми, Лёш, невозможно обрести счастье ценой несвободы любимого человека. Верность – это когда я не хочу изменять, а не когда хочу и не делаю этого.
– Значит, ты считаешь, что нужно идти на поводу любого своего желания? – Возмутился Лёша. – Зачесалось – и вперед?
Инна поморщилась, но извиняться он не стал. Подумаешь, тоже мне, интеллигентная штучка. Слово как слово, ничего неприличного. А то что получается? Явление есть, а слова нет? Так не бывает, ясно?
– Ты готов меня послушать или хочешь просто поругаться?
Вопрос Инны застал Лешу врасплох. Он принялся наконец есть салат и задумался – а правда, чего он хочет добиться этим разговором? Сбросить пар или прояснить для себя что-то, чего, кажется, не понимает, но что понимает взрослая и умная Инна?
– Я слушаю, – подавившись и откашлявшись, наконец, сказал он, – говори.
– Хорошо, – Инна сделала рукой привычный жест, поправляя волосы и продолжила, – Лёш, я не считаю, что нужно идти на поводу у любой идеи, которая возникнет у тебя в голове. Я считаю всего лишь, что нужно следовать своим желаниям, неся при этом полную ответственность за их осуществление и соизмеряя их прежде чем выполнять.
– Что? Прости, я…
– Я объясню. Не бывает в человеке только одного желания в один момент. Это было бы слишком просто. Обычно их гораздо больше. Например, я хочу поцеловать эту симпатичную официантку и при этом хочу быть верной женой. Понимаешь? Два желания, взаимоисключающие друг друга. И я просто выбираю, какое желание для меня важнее, только и всего, и осуществляю его.
– А если они равнозначные?
– Тогда я просто ничего не делаю.
– А смысл? Что от этого изменится? – Лёша слушал зачарованно, даже про еду опять забыл.
– Измениться может многое – например, одно из желаний всё-таки станет сильнее. Или появится третье, которое пересилит эти два. Или одно из них исчезнет. Да всё что угодно может быть, на самом деле. Важно, что это будут МОИ желания и МОЁ решение. И целуя официантку, я буду знать, что вечером мне правда будет трудно смотреть жене в глаза, но это будет моя ответственность и я буду к ней готова.
С этими словами Инна поставила на стол опустевшую чашку, подмигнула Леше, и достала из сумки мобильный телефон.
– Давай расплачиваться и поехали, – сказала она, – меня беспокоит, что Даша так долго вдвоем с дедушкой – как бы они там дом совсем не разнесли в своих буйных играх.
Лёша молча кивнул и позвал официанта. Ему было нечего сказать.
Глава 6.
Даже перед родами она не нервничала так сильно. Волнение стучалось в виски, пробегало по рукам и заканчивалось в дрожащих кончиках пальцев. А после звонка Леши к волнению добавилась еще и злость.
– Я понял, что ты приняла решение, и переубедить тебя невозможно, – сказал он холодным страдальческим тоном, который так и кричал: «Ты виновата! Ты плохая мать!», – но хочу, чтобы ты знала: ты совершаешь большую ошибку.
Она не выдержала тогда, и раскричалась в ответ. О том, что если уж он всё понял и не хочет переубеждать – зачем тогда звонить и говорить все эти ненужные слова? Зачем давить на чувство вины и чувство жалости? Как будто она без него не чувствовала себя плохой матерью. Как будто она и без него не чувствовала, что совершает ошибку.
После Лёши позвонила Кристина, сообщить, что они с Толиком не смогут отвезти её на вокзал, потому что машина сломалась, и Толик повез её в автосервис. Затем – Инна, с пожеланием удачи и новостью о том, что хочет забрать Лёку на выходные на дачу, а Лёшка сопротивляется, потому что его родители не справятся с двумя активными детьми сразу. После – директор школы с сообщением, что Евгения Васильевна, конечно, оформила отпуск на месяц, но пусть имеет ввиду, что по возвращению вполне может получить уведомление об увольнении.
А когда окончательно выведенная из себя Женя в сердцах выключила мобильный и швырнула его на кровать, зазвонил городской и Марина тихим и печальным голосом сообщила, что лучше бы им было полететь на самолете, потому что на улице страшная жара и в вагоне – хоть и купейном – они умрут от перегрева.
– Ну и прекрасно! – Заорала в ответ раскрасневшаяся и растрепанная Женя. – Так ты еще быстрее найдешь Лёку – она обязательно приедет на твои похороны.
И бросила трубку.
Она стояла посреди комнаты, окруженная разбросанными по полу вещами, и намеревалась заплакать. Но многолетняя привычка сначала делать, а потом думать, взяла верх, и помогла собраться.
Сглотнув непрошенные слезы, Женя покидала в чемодан нужные вещи, остальные кое-как распихала по полкам, перекрыла воду, газ, несколько раз проверила утюг, натянула на себя старые шорты и майку, и – уже немного успокоенная – вызвала такси.
– Ожидайте, машина будет через десять минут, – сказал приятный голос диспетчера, и Женя, обессиленная, упала на диван.
Ну что ж. Назад пути нет. Похоже, что она и правда это делает – едет черт знает куда с Мариной искать свою первую любовь. Чем не сюжет для приключенческого романа?
Звонок в дверь. Кто бы это мог быть? Все, кто хотел, уже позвонили по телефону. Разве что соседка? Господи, только этого еще не хватало…
Она решительно дошагала до прихожей, и распахнула дверь. Сюрприз. На пороге стояла вовсе не соседка, а зареванная и бледная до синевы… Лиза.
– Что случилось? – От удивления Женя даже не подумала пригласить подругу войти – так и стояла в дверном проеме, раскрыв рот.
– Женька, можно я поживу у тебя, пока ты не вернешься? – Выпалила Лиза. И только теперь Женя заметила стоящую у её ног объемную дорожную сумку.
О, Господи. Этот день никогда не кончится.
Женя за руку втащила Лизу в квартиру, закинула следом сумку, и посмотрела на часы.
– Так. У меня есть ровно десять минут до прихода такси. Так что рассказывай четко, ясно, и быстро. Какого черта у вас произошло?
Лиза сглотнула, потерла глаза и растерянно уставилась на Женю – она ожидала совсем другой реакции, никак не этой.
– Я… Мне нужно побыть одной и подумать, – пробормотала она, – я не могу жить с Инкой под одной крышей и знать, что я влюблена в другого человека. Это ужасно, и нечестно.
– А она знает о твоих планах?
– Знает. Она привезла меня сюда.
Женя задохнулась от возмущения. Ох уж эти Рубины… Инка – сумасшедшая, это давно ясно. Почему она позволяет Лизе творить с собой такие вещи?
– Ладно, я поняла. Ты хочешь пожить одна. А Даша?
– Даша на даче у бабушки и дедушки. Я… Жень, я очень устала, и мне нужно разобраться в себе. Мы не разводимся, и я не собираюсь изменять Инке. Просто я устала… Очень устала…
Предательские слезы снова потекли по её щекам, но сочувствия в Жене это не вызвало ни на грамм.
– Ладно, Лиза, я не буду читать тебе нотаций и давать советов. Конечно, ты можешь пожить здесь до моего возвращения. Но ты учти, что я вернусь через месяц, а жизнь – это более продолжительное мероприятие. И может случиться так, что однажды тебе будет просто некуда убегать.
Снизу раздался сигнал. Такси.
Женя заторопилась – вручила Лизе ключи, снова открыла водопровод и газ, показала, где лежат телефоны для вызова ЖЭКа, на ходу чмокнула в щеку, и с чемоданом в руке вышла из квартиры. Вслед ей летели слова благодарности, но она их уже не слышала. Или не хотела слышать.
На Новый вокзал они приехали как раз вовремя – до отхода поезда оставалось пятнадцать минут, и Марина, уже закинувшая свои вещи в купе, прохаживалась туда-сюда по перрону, покуривая и отбиваясь от настойчивых предложений познакомиться.
– Ты попроще одеться не могла? – На ходу спросила Женя, заталкивая свой чемодан по ступенькам вверх в вагон. – Не в кругосветный круиз едем.
Марина только пожала плечами – одета она и впрямь была несколько неподходяще для дальней дороги, но кто мог её винить? Ей еще не приходилось ездить в поездах дальнего следования. Оставалось только надеяться, что голубое приталенное платье и белые босоножки на высокой шпильке переживут эту поездку и не превратятся в тряпки от грязи и копоти провинциальных вокзалов.
В купе кроме них двоих пока никого не было – наверное, другие пассажиры подсядут в Ростове, или на другой станции. Женя забросила чемодан наверх, сбросила шлепки и одним движением закинула свое сильное тело на верхнюю полку. Легла лицом к окну, отодвинула шторку, и вздохнула.
Несколько лет назад, возвращаясь в Таганрог, она давала себе слово, что больше никогда отсюда не уедет. И вот, уезжает… Нет, конечно, не навсегда, всего на месяц, но всё же, всё же… Уезжает в поисках Лёки, которая однажды пообещала ей ждать, здесь, на этом вокзале, на этом перроне. Ждать столько, сколько понадобится.
Не сбылось. Ничего не сбылось из того, что они загадывали, о чем грезили, что обещали друг другу. Жизнь всё расставила по своим местам и сделала неважным то, без чего когда-то невозможно было жить. И важным – то, от чего легко можно было отказаться.
– Поезд «Кисловодск-Москва» отправляется с третьего пути. Просьба провожающих выйти из вагона.
Голос диспетчера показался очень знакомым – наверное, они везде одинаковы, эти голоса, в любых городах и на любых станциях. И на секунду Женька подумала – а вдруг? А вдруг, через год, через десять, или даже двадцать лет, она снова приедет сюда, на этот вокзал, и увидит стоящую на перроне Лёку. И снова, как раньше, появится в груди, это звенящее, восхитительное и легкое ощущение любви и радости. И снова, как раньше, потянутся руки, сомкнутся в замок, и пузырьки счастья заискрятся в крови, поднимаясь от бешено колотящегося сердца к зрачкам. А вдруг, а? Ну, вдруг?
Скрипнула закрывающаяся дверь. Плавящийся от жары асфальт за окном пришел в движение. И застучали колеса. Сначала тихо, а потом все громче, громче, и громче…
Нет вдруга. Нет. И никогда не было.
– Сколько мы будем ехать до Питера? – Спросила Марина откуда-то снизу – наверное, села на нижнюю полку. – Сутки?
– Больше. Двадцать часов до Москвы, а оттуда еще восемь до Питера.
Женя вернулась взглядом за окно – там пробегали веселенькие летние дачи, зеленые деревья и трава. Даже в купе оглушительно пахло летом и солнцем. И вдруг ушло куда-то волнение, исчезли страхи – Женька даже заулыбалась от попавшего ей в глаза солнечного зайчика. Монотонный стук колес успокаивал, убаюкивал, и – одновременно – обещал неведомые приключения.
Где-то внизу снова завозилась Марина. Женька свесила голову со своей полки и увидела её кучерявую макушку и обнаженную спину – она стояла, наклонившись над своим раскрытым чемоданом.
– Что ищем? Курицу и яйца?
Марина испуганно дернулась и посмотрела вверх.
– Что? Ты не знаешь об этой славной русской традиции? В поезд надо брать с собой жареную курицу, вареные яйца и помидоры. И поедать всё это под водку и задушевные разговоры.
– В проспекте было указано, что здесь есть ресторан, – растерянно сказала Марина.
Женька захохотала. Она смеялась так искренне и громко, что следом за неё стала улыбаться и Марина.
– Конечно, тут есть ресторан. Но мы вряд ли сможем есть то, что там подают. Так что готовься, Маринка, тебя ждут жирные чебуреки на станции, черешня на развес и теплое пиво.
– Если ты и правда собираешься со мной при этом разговаривать, я пожалуй, пожертвую своей поджелудочной, – улыбнулась Марина.
Женька замерла. Чего это ты развеселилась, интересно? Забыла, с кем едешь, и куда? Быстро. И часа не прошло, а ты уже готова с ней беседы беседовать?
А с другой стороны – ведь вам предстоит вместе провести месяц. Целый месяц, черт бы его побрал. И если уж придется этот месяц как-то общаться – надо хотя бы сделать это общение приятным.
– Думаю, так или иначе, разговаривать нам придется, – сказала она холодно, – в пределах разумного.
– Конечно, в пределах, – кивнула Марина, – кто бы сомневался.
И снова нагнулась над чемоданом.
***Ночь нагнала поезд, когда он пересекал Украину и откидные столики купейных и плацкартных вагонов уже ломились от сахарных желтых дынь и бутылок перцовки, купленных на полустанках у веселых старушек в белых платочках.
Женя сидела на своей полке в одних трусах и футболке, задумчиво покачивая голыми ногами и внимательно слушая интеллигентную, но немножко прерывистую речь соседа напротив.
– И тогда, Женечка, мы приходим к отрицанию мира как такового через познание его же, и нам остается только признать, что мира нет. Именно потому, что он есть.
С этими словами сосед смешно потряс пальцем и подтянул съезжающие от постоянных ерзаний шорты.
– Ладно, – кивнула Женя, – допустим. Но тогда, Игнат Никанорович, я совершенно не понимаю, где вы собираетесь искать тоску отсчета, от которой и будете отмерять существование или не существование вселенной.
Снизу раздался дружный смех – настолько синхронный, будто кто-то подал команду «пора». Женя еле сдержала улыбку – настолько этот смех был искренним, добрым и каким-то детским.
– Тридцать седьмой, – отсмеявшись, заявил голос снизу, – поехали.
Следом за этим сразу раздался звенящий звук стаканов и характерное бульканье.
– Так ведь в этом же весь и фокус, – восхищенно продолжил тем временем Игнат Никанорович, успев, тем не менее, с осуждением покоситься вниз, – что как раз таки существование или не существование и зависит от принятой точки, и, что самое поразительное, голубушка, и то, и другое будет правдой.
– Как могут быть правдой две взаимоисключающие друг друга вещи?
– Очень просто, голубушка, очень просто. К примеру, совершенно невозможно доказать, что бог есть. И одновременно совершенно невозможно доказать, что его нет. Так что правдой будет и то, и другое!
Игнат Никанорович радостно захихикал, потирая ладони и почти подпрыгивая на своей полке. Женя улыбнулась ему навстречу.
– Я предпочитаю верить во вселенную, – заявила она, и словно эхом на ее слова снизу снова раздался хохот.
– Тридцать восьмой!
И звякание стаканов.
Женька засмеялась, и свесила голову вниз. Внизу, на нижней полке, Марина и еще одна их попутчица – Люда – пили водку. Причем делали они это давно, дружно и с удовольствием – Марина вся раскраснелась, волосы её, совсем недавно аккуратно собранные в пучок, рассыпались по обнаженным плечам, а сарафан задрался, бесстыдно открывая взгляду загорелые бедра. Впрочем, Люда выглядела не хуже – её короткие волосы торчали во все стороны, глаза явно «поплыли», а координация движений слегка сдала позиции.
– А вы знаете, мои золотые, что женский алкоголизм не лечится? – Тоном старого профессора спросил Игнат Никанорович, чем вызвал еще один взрыв смеха.
Ох, дядечка, да как будто это знание хоть когда-то кого-то останавливало…
– Женя, идите к нам, – слегка заплетающимся языком предложила Люда, – будем песни петь.
– И танцы танцевать, – кивнула сверху Женька, – нет уж, спасибо. Пить я не хочу, и петь тоже.
– Она когда-то очень хорошо пела и играла на гитаре, – с неожиданной грустью сказала вдруг Марина, – не так, как Лёка, но всё же…
– А я когда умывалась, слышала как кто-то играет! Сейчас…
Люда выскочила из купе быстрее, чем Женя успела опомниться. Вот же напасть, а. Манипуляторша. Девчонку за гитарой отправила, а теперь и играть придется, если принесет, никуда не денешься. Нет, всё-таки люди не меняются, совсем нет.
И через десять минут правда принесла – обычную старенькую шестиструнку, но внесла её в купе так, будто дорогущую итальянскую акустику, ни больше ни меньше. Передала Жене, пересела на нижнюю полку напротив, и восхищенно уставилась вверх.
Женька понимала: как бы и что она сейчас ни сыграла, это ничего не изменит в восхищении этой молоденькой девочки. Еще когда днем она вошла в купе – худенькая, большеглазая, с маленьким рюкзачком и кольцом на большом пальце, всё сразу стало ясно. Дальнейшее – покупка бутылки, предложение выпить, явное разочарование в ответ на отказ, только подтверждало то, что и так было очевидно.
И вот теперь она сидит – взъерошенная, возбужденная, вся в предвкушении, а напротив неё – Марина, и смотрит небось понимающим насмешливым взглядом, старая сучка. Ладно, черт с тобой. Хочешь играть? Я отобью у тебя всю охоту к таким играм.
Она прошлась пальцем по струнам, подтянула несколько, прошлась еще раз. Аккуратнее устроила гитару на обнаженном бедре, и, не обращая внимания на обиженное «неужели наша дискуссия окончена, Женечка?», запела.
Где ты была эти дни и недели, куда указала лоза
Кто согревал твое в камень замерзшее сердце
Я знаю, во время великого плача остались сухими глаза
У тех, кто звонил нам домой и сулил нам бессмертье
Господь дал нам маковый цвет дал нам порох дал имя одно на двоих
И запеленал нас в узоры чугунных решеток
И стало светло, как бывает, когда в самом сердце рождается стих
И кто-то с любовью помянет кого-то
Пальцы, вспоминая, легким перебором скользили по струнам, голос – мягкий и нежный – наполнял собой купе, растекался невыносимой грустью в груди. Люда слушала, раскрыв рот. И даже Игнат Никанорович притих на своей полке.
Так где ты была, Маришка? Где ты была все эти дни, недели, и даже годы? Я знаю, что ты не плакала тогда, не заплачешь и теперь, но я помню, помнюто время, когда слезы всё еще касались твоих глаз. Когда ты умела чувствовать, а вместе с тобою – и я.
О-о, хлопок и лен,
Сколько лет прошло – тот же свет из волшебного глаза
О-о, имя имен
Мы смотрим друг на друга, а над нами все небо в алмазах
И я могла бы напомнить тебе ту ночь на васильевском острове, когда мы пропустили развод мостов, и оказались на несколько часов отрезанными от всего мира. Ты помнишь? Была весна, и от Невы дуло прохладной свежестью, такой острой и нежной, что я не могла понять – от тебя или от неё у меня захватывает дух? Мы стояли тогда на ступеньках у самой воды, смотрели на мост, распахнувший свои крылья к небу, и не могли разомкнуть ладоней.
Так где ты была – я собрал все оружие в самый дырявый мешок
И вынес туда, где по-прежнему верят приметам
А здесь даже дети умеют вдыхать этот белый как снег порошок
И дышат на стекла и пишут, что выхода нет
Мое сердце рвалось на кусочки от переполняющей его нежности – разве она могла уместиться в одном маленьком глупом сердце? Для неё не хватило бы и целого океана, двух океанов, трех. А потом ты повернулась ко мне, положила ладони мне на щеки, и сказала: «Я люблю тебя». Просто и тихо, но это было громче и яснее, чем самая крепкая клятва.
О-о, хлопок и лен,
Сколько лет прошло – тот же свет из волшебного глаза
О-о, имя имен
Мы смотрим друг на друга, а над нами все небо в алмазах
А через две недели после этого ты переспала с моим лучшим другом. И я умерла.
Женя резко оборвала песню, ладонью прихлопнув струны. Положила гитару на полку, спрыгнула вниз – как была – в трусах и футболке – и не глядя на Марину, кивнула Люде: идем покурим.
В тамбуре никого не было. Холодил голые ноги железный пол, щекотал ноздри давно забытый запах сигаретного дыма.
– Ты так классно поешь, – восхищенно заявила Люда, прикуривая и потихоньку подвигаясь ближе к стоящей у окна Жене, – аж мурашки по коже.
– Спасибо.
Ты не плакала тогда, да тогда, наверное, ты уже не умела плакать – я разбила руки до крови об стену, прощаясь с тобой, но не проронила ни слезинки. Видимо, и я тогда разучилась плакать тоже.
– У тебя столько родинок на плече… Можно потрогать? Говорят, много родинок – это к счастью. Ты, должно быть, очень счастливая…
А потом всё ушло, и остались только воспоминания. Я пила из них силу, чтобы двигаться, говорить, смеяться, притворяться живой. Я защищала каждое из них, как драгоценное сокровище. И не было силы на земле, которая заставила бы меня тебя разлюбить. Я больше не могла быть с тобой. Но разлюбить у меня не получилось.
– Посмотри на меня… Ты такая красивая… Поцелуй меня… Пожалуйста…
Смыкаются влажные, пахнущие никотином, губы, впиваются в спину нетерпеливые пьяные пальцы, задирая футболку, вжимаясь в кожу и оставляя на ней синяки.
Я ненавидела тебя, и любила одновременно. Каждую ночь ты была со мной, и я мечтала заснуть и не проснуться больше никогда. Я помнила каждую клеточку твоего тела, каждый звук голоса, каждую мелодию чувства, которые то и дело разрядами проносились между нами. Я помнила всё, и у меня не получалось забыть.
А у девочки сильные руки… Движение – и вот уже щека, грудь, живот прижаты к холодной двери тамбура, а белье скользит вниз под жаркими движениями ладоней. Холодок на груди, жар между бедер. И что-то врывается в этот жар, остро, настырно, растекаясь легкой болью внутри и влажными поцелуями на спине, пояснице, бедрах.
Ненавижу тебя. Ненавижу всю тебя, всё, что ты делаешь, всё, чем ты являешься или кажешься мне. Ненавижу тебя как самое большое в мире зло. Будь ты проклята, несчастная и убийственная, лишившая меня всего самого важного, что есть в этом мире, самого дорогого и самого ценного. Будь ты проклята!
Дыхание сорвалось, нет сил сдерживать крик, да и к чему его сдерживать, когда снизу вверх поднимается острое, сумасшедшее, восхитительное удовольствие, энергией взрывающееся от низа живота к горлу, и дальше – к глазам.
Будь ты проклята! Ты, та, из-за которой я навсегда разучилась любить…
Женя стояла, прижавшись лицом к холодной двери. Люда всё еще обнимала её за талию, и слава богу, что обнимала – потому что отпусти она руки, и Женя наверняка рухнула бы прямо на заплеванный пол.
– Ты такая клеевая… – пронесся у уха страстный шепот, – такая…
Тяжело опершись руками о дверь, Женя наклонилась вниз и натянула на бедра белье. Потом обернулась и с улыбкой поцеловала Люду в щеку.
– Ты тоже клевая, милая. Все силы из меня вытянула. Идем спать.
И, не дожидаясь ответа, распахнула дверь.
От тамбура до купе – двенадцать шагов. Скрипит под ногами покрытый ковровой дорожкой пол, и идти легко – в такт ритмично стучащему в груди сердцу. А в купе уже и свет погасили – видимо, Игнат Никанорович совсем обиделся, и пожелал отойти ко сну. Ну и черт с ним, с Игнатом Никаноровичем, в самом-то деле.
Женя запрыгнула на полку и с удовольствием вытянулась. Душ бы, конечно, неплохо бы принять, но и без него как-то обойдемся. Внизу зашелестело что-то – это Люда расстилала постель, и забиралась под простыню. Замерла на секунду – ждала, наверное, что Женя что-то скажет. И, не дождавшись, легла.
Тихо. Тихо-тихо. Только стук колес, да поскрипывание полок.
Тихо-тихо-тихо.
Будь ты проклята.
Тихо.
Глава 7.
Поезд прибыл на Курский вокзал рано утром. Спокойная и свежая, будто не на полке вагонной спала, а в любимой кровати, Марина первой вышла на перрон. Она ни слова не сказала Жене о том, что произошло, да впрочем, даже если б и хотела сказать – не смогла: Женя снова ушла в себя и прекратила с ней разговаривать.
А чего она хотела, интересно? Подумаешь, трахнула случайную попутчицу, тоже мне событие… Тем более девочка так себе была, непонятно даже, чем она её зацепила? Хотя сам факт заслуживает внимания, конечно – святая Евгения перестала быть святой и позволила себе немного пошалить. А теперь идет рядом, мрачная как смерть, и поедом себя ест. Лишь бы не решила из-за этого обратно ехать.
Москва… Никогда Марина её не любила. После интеллигентного Питера с его мостами, дворцами, европейской культурой и аурой легкой депрессивности, Москва походила на муравейник, в который беспорядочно понатыкали домов, торговых центов, кинотеатров, и заставили бешеных муравьев бегать среди всего этого разнообразия по своим муравьиным делам.
Пока дошли до метро, их несколько раз толкнули, какой-то огромный азербайджанец наступил Марине на ногу, а странно пахнущая тетка пробормотала сквозь зубы что-то про «понаехавших».
В конце концов, Марина просто вцепилась в Женину руку и больше уже её не отпускала – раз решила ехать на метро, то пусть и руководит, потому что в этой суете не то что потеряться можно, а кажется, что зазеваешься – останешься без сумки, а то и без ног.
На станции толпа пассажиров буквально внесла их в вагон, и они оказались близко прижаты друг к другу. Спасибо Жене, хоть рожи корчить не стала – просто отвернулась в сторону, но за спину обняла, придержала на всякий случай.
А тело у неё по-прежнему желанное. Хоть и родила не так уж давно, а выглядит как раньше – стройная, летящая, сильная. Держит в одной руке сумку, ногами зажимает чемодан, а другой рукой касается Марининой обнаженной спины. И от этого касания по коже растекается жар, горячечный, сладкий. А шея Женина тоже близко, чуть-чуть потянуться губами – и можно коснуться. Красивая, белая, вокруг – воротник футболки разглаженной и пахнущей свежеглаженной тканью. А ниже – грудь, той же футболкой обтянута, и до груди этой тоже миллиметра два, не больше…
Тьфу ты, пропасть. Опять за старое. Не хватало еще возбудиться окончательно и натворить глупостей. Если она за случайный секс в поезде уже считай сутки себя поедает, можно представить, что будет, если переспит с бывшей. Катарсис, апофигей и апокалипсис. А скорее просто соберет вещи и вернется в свой задрипанный Таганрог, учеников учить и дочку воспитывать. Тьфу.
Марина повернулась, не отказав себе в удовольствии слегка потереться плечом о Женину грудь, и зацепилась рукой за поручень.
– Чего ты вертишься? – Спросила Женя, тяжело дыша – то ли от жары, то ли от Марининых манипуляций.
– Скоро мы приедем? – Марина проигнорировала выпад, подмигнула пристально смотревшему на неё юноше (будет ему о чем вспоминать сегодня ночью под одеялом), и тут не устояла на ногах, дернулась вместе с резко остановившимся вагоном и упала на Женю.
Той ничего не оставалось, кроме как подхватить её, и крепко прижать к себе.
– Да что ж ты будешь делать, – выругалась она сквозь зубы, – ты можешь спокойно стоять?
Спокойно получалось плохо. Поезд снова тронулся, но было поздно – тело уже вспомнило и эти руки, и этот хриплый голос, и едва уловимые флюиды желания, мгновенно задрожавшие в воздухе. Марина вздохнула. Ладно. Всё равно придется держать себя в руках. Наверное, впервые в жизни цель для неё была важнее удовольствия.
На Измайловской поредевшая толпа снова вынесла их из вагона. Женя – красная и злая – молча тащила сумку и чемодан, Марина уцепилась за пояс на её джинсах и семенила следом. До гостиницы было подать рукой, а на ресепшене неожиданно выяснилось, что одноместных номеров нет, а двухместный остался только один, и тот с двуспальной кроватью.
– Хрен с ним, – рявкнула Женя, – всё равно поезд вечером, спать в нем нам не придется.
Они прошли через холл к лифту и поднялись на пятый этаж. Женя шла размашистыми широкими шагами, под футболкой раздвигались и сдвигались лопатки. Она решительно подошла к номеру, открыла дверь, занесла внутрь сумки, и с размаху упала на кровать.
Марина робко вошла следом. Она не знала, как себя вести – не ложиться же рядом, в конце концов. Хотя очень хотелось – после этого ужасного метро всё тело было какое-то помятое и страшно хотелось вытянуться, разлечься, обнять, и…
Да что ж такое-то, а!
Она дернула дверь душевой, заскочила внутрь и открыла разом оба крана. Буквально содрала с себя сарафан, скинула босоножки, белье, и вошла в кабинку. Холодные струи воды ударили в тело и немного притушили пожар. Стало легче. Намокшие волосы прилипали к спине, кончиками щекоча ягодицы. Лёку бы сюда. Уж она бы придумала способ погасить пожар. Властно, нагло, сильно – как умела только она, и никто больше так и не смог.
Когда Марина вышла из душа, Женя по-прежнему лежала на кровати, даже позу не изменила – только глаза закрыла. Кажется, спала. Марина, завернутая в большое белое полотенце, осторожно присела рядом.
– Что ты хочешь?
Слова прозвучали так неожиданно, что Марина отпрянула. Выходит, не спала Женя – лежала, ждала, когда она появится.
– В каком смысле? – Переспросила Марина.
– От этой поездки, – Женя так и не открыла глаз. Только губами шевелила, лениво, медленно, – ты же прекрасно знаешь, что она не будет с тобой.
– Ничего я не знаю, – соврала Марина, – шанс всегда есть.
– Да ладно тебе, – Женя привстала, перевернулась на кровати, и легла на живот, подперев подбородок ладонями и пристально глядя на Марину, – ты не хуже меня знаешь, что у тебя нет ни единого шанса. Ленка рассказала мне, что произошло тогда между вами, я всё знаю, Марин. Даже если мы её найдем, она никогда к тебе не вернется. Она не любила тебя.
– Откуда тебе знать? – Вспыхнула Марина. Она не хотела, не хотела этих воспоминаний, но Женя словно нажала на спусковой крючок, и они потоком хлынули в память, в глаза, в сердце.
Вот Лёка сидит напротив неё на кухне, ест суши, и смотрит своими умопомрачительными синими глазищами.
– Я не помню, сколько мне лет. Где-то с двадцати пяти я перестала считать.
А вот она рядом, в постели, лица не видно в темноте, но зато чувствуется тело, руки, язык, и фантастический ураган внутри, объединяющий их на эти безумные мгновения безумной близости.
– Я не люблю тебя, и никогда не буду любить. Но сегодня ты будешь моей. Моей девочкой. Моей сучкой.
Меняются декорации, ощущения, и вот они уже стоят друг напротив друга, одетые, злые, готовые вцепиться друг другу в глотки, и Марина кричит громко, яростно:
– Я прошу тебя! Посмотри на меня! Посмотри на меня! Посмотри на меня!
И от этого слившегося в единое целое «посмотринаменя, посмотринаменя, посмотринаменя» взрывается что-то в голове, разливается слезами и адской, горькой, нестерпимой болью. А Лёка смотрит, молча, бесстрастно, и не видит. Не видит. Не видит.
– Оттуда, черт возьми, тебе знать? – Марина нечеловеческим усилием воли заставила себя вернуться в реальность. – Тебя там не было.
– Верно, – кивнула Женя, – но мне и не обязательно было там быть. Я знаю Ленку. Она не любила тебя.
Да, наверное, не любила. Но что такое, эта ваша воспетая всеми лириками и бардами любовь? И кто решает, любовь это была, или что-то другое?
Марине вдруг представился конвейер, по которому движутся бесформенные, разноцветные комки из чувств, а толстая тетка в белом халате на каждом ставит печать «Любовь», «ненависть», «дружба».
– Если так, я хочу услышать это от неё.
Женя засмеялась, снова перевернулась на спину и уставилась в потолок.
– Что? – Спросила Марина.
– Ты правда думаешь, что она тебе скажет? Тогда ты просто дура, Марин. Ленка никогда не говорит о чувствах, она давно разучилась это делать, если вообще когда-то умела. Максимум, что ты увидишь – это прищуренный взгляд и какую-то очень практическую банальность вроде «какого черта ты тут делаешь»?
– Или «как я рада, что ты меня нашла»? А, котенок?
– Вряд ли, – она продолжала рассуждать, словно разговаривая с белой побелкой наверху, а не со сжавшейся в комок, мокрой, несчастной Мариной, – если Ленка чего-то хочет – она идет и берет это. И раз за все эти годы она не нашла тебя – значит, ты ей не нужна. А раз не нужна – значит, твоему появлению она не обрадуется. И, кроме того… Марин. Ей всегда нравились женщины, которых нужно было добиваться. Получив игрушку, она сразу теряла к ней интерес. Учти это.
– Ну откуда тебе знать, а? Откуда? Может, на этот раз будет по-другому?
Женя снова засмеялась. И было что-то на редкость отвратительное в её смехе – словно спала маска, и наружу вылезла та жестокость, которой обычно стыдятся и прячут даже от себя самих.
– Тебе уже не восемнадцать лет, милая. Это в восемнадцать можно надеяться на то, что «со мной будет по-другому». Люди не меняются. И Ленка останется ровно такой, какой была пятнадцать лет назад. Ты не нужна ей. Она не любит тебя. И прогонит, когда ты её найдешь.
Марина молча слезла с кровати, и скрылась в ванной. Резко открыла краны, прислонилась к стене и только тут дала волю слезам. Она рыдала, прижимаясь щекой к холодному кафелю и царапая пальцами стенку душевой кабинки. Слезы рвались наружу толчками, горечью разливаясь по губам и впитываясь в кожу.
Черт бы тебя побрал. Как же ты не видишь очевидного, Женька?
Ну как же ты, мать твою, не видишь…
Глава 8.
– Ты не замечал, что стоит ей появиться, и сразу всё начинает идти наперекосяк?
Кристина с Толиком чистили картошку – сидели на кухне перед кастрюлей и быстро орудовали ножами. Окно ввиду летней жары было широко распахнуто, но духота всё равно растекалась вокруг, проникая в легкие и проступая на лбу каплями пота.
Толик очень изменился за прошедшие годы – волос на голове стало сильно меньше, а вот живот наоборот перещеголял объемами даже традиционное «пивное пузо». Тем не менее, он по-прежнему крепко и нежно любил свою жену, и готов был терпеть даже редко когда прекращающиеся разговоры о ее подругах.
– Нет, правда, ты подумай – в прошлый раз когда она явилась, Лиза с Инкой чуть не расстались. А в этот, похоже, расстанутся.
– С чего ты взяла? – Меланхолично спросил Толик, бросая в кастрюлю очередной белый клубень.
– Толь, ну ты дурак, что ли? Я тебе вчера рассказывала, что Лиза теперь живет в Женькиной квартире. Это, по-твоему, как бы ничего не значит?
Она вытерла руки фартуком, и крикнула:
– Женька, а ну иди сюда.
– Мам, я играю, – раздалось в ответ из глубины квартиры, и Кристина тут же забыла о Лёке, Лизе и прочих. Толик весь съежился на табуретке. Он прекрасно понимал, что сейчас будет.
– Ты слышал? Нет, ты слышал? Он играет! Сколько раз я просила выбросить к чертовой матери этот компьютер? Или хотя бы поставить на него пароль. Ребенку десять лет, а он как бы света белого не видит, сидит целыми днями перед монитором. И нет бы чем хорошим занимался, так нет же! Играет он! Женька, а ну иди сюда немедленно! Кому сказала!
Толик вздохнул, тяжело поднялся с табуретки и благоразумно переставил кастрюлю с картошкой в раковину. В разборках жены и сына он предпочитал не участвовать, но сейчас, похоже, не было выбора – Кристина стояла прямо в дверном проеме, и проскользнуть мимо в комнату не удалось бы даже очень худенькому юноше, не то что крупному Толе.
– Мам, ну чего?
Женька на коленках заполз в кухню, и Кристина не сразу его заметила. А когда заметила, вдруг сменила гнев на милость – подхватила сына подмышки, подняла и наградила шутливым шлепком.
– Еще раз увижу, что больше часа за компьютером сидишь – выброшу его с балкона, – пообещала она, подмигивая удивленному Толику – он все еще не верил, что всё обошлось. – Брысь гулять.
– Мам, а тебе тетя Лиза звонила, просила перезвонить, – стащив со стола конфету и уже удаляясь, заявил Женька, – давно еще, я забыл тебе сказать.
– Бестолочь, – возмутилась Кристина, но было поздно – сын уже проскользнул мимо и затопал тапками где-то в прихожей.
Толик, вздыхая, промыл картошку под струей теплой воды и поставил кастрюлю на плиту. Ну когда кончится уже эта жара? Сейчас бы к морю, на песочек, валяться под зонтиком и пить холодное пиво…
– Привет, Лиз. Да, мой охламон только что мне передал, что ты звонила. Что случилось?
Кристина помолчала, выслушивая ответ, и обернувшийся Толик увидел, как её лицо снова становится красным, наливаясь кровью.
– Ломакина, ты охренела? – Тихо спросила она, и от этой тишины мурашки побежали по спине. – Ты что, мать твою, делаешь?
Снова послушала, тяжело дыша.
– Ты… Как бы… Хорошо подумала?
И снова помолчала.
– Хорошо. А теперь послушай сюда.
Толик весь сжался у плиты, уставившись на жену. А та заговорила, постепенно наращивая темп и тембр голоса.
– Ты моя подруга, Лиза, но всему в этом мире как бы есть предел. Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Ты хуже Лёки, потому что та не делала вид, что пытается построить что-то серьезное, а просто и незатейливо шла по трупам. А ты… Ты хуже. Ты как бы даешь людям надежду, а потом цинично и безжалостно отбираешь её, разбивая не только сердца, а вообще отбирая веру во что-либо хорошее. Я вытирала нос Лехе, когда ты его бросила, и знаю, о чем говорю – взрослый мужик плакал как маленькая девочка, сутками лежал носом к стене и отказывался шевелиться. А теперь ты говоришь мне это… И знаешь, Ломакина, я не готова тебя поддержать. И пошла бы ты к черту со своими гениальными идеями!
Последнюю фразу она уже прокричала, а после выключила телефон и озверело уставилась на Толика.
– Даже не спрашивай, – прорычала.
– Да я и не собирался, – тихо ответил Толик и пошел мешать картошку.

0

34

***Лиза повесила трубку и, тяжело дыша, прижалась спиной к стене. Вот так, даже Кристина от неё отвернулась. Ну и пусть. Обойдемся. Ничего.
Она скользнула взглядом по светлому, под мрамор, кухонному гарнитуру, по оранжевому электрическому чайнику, по скатерти со смешариками. С отвращением посмотрела на детский стульчик. Вся эта картина очень напоминала о счастливой Женькиной семье, и еще больше – о несчастливой Лизиной.
Из кухни Лиза отправилась в гостиную – именно её она выбрала как место обитания, не рискнув посягнуть ни на Женину спальню, ни – уж тем более – на Лёкину детскую. Кровать с успехом заменил диван, а вещи она не стала вынимать из чемодана – просто доставала то, что нужно, и убирала обратно.
Впрочем, единственной вещью, привезенной из дома, которой Лиза постоянно пользовалась, был большой ноутбук, стоящий сейчас на полу и подключенный черным проводом к электрической сети, а серым – к сети интернет.
Лиза потянулась, и села на пол. Колючий ковер привычно уже обжег бедра и ягодицы – одета она была более чем легко – в трусики и короткую футболку. Она нажала на несколько клавиш, и монитор ожил.
Прямо на Лизу с него смотрела высокая рыжеволосая женщина с короткой стрижкой, одетая в лыжный костюм и поднимающая вверх руки в явном выражении восторга. Рядом с фотографией была и информация – Будина Ольга, дата рождения – 13 июля, место рождения – Санкт-Петербург. Номер телефона – по требованию.
Ниже шла целая стена из различных сообщений, песенок, статусов и прочих инструментов общения. А вот фотоальбом слева оказался закрыт.
– Только для друзей, – пробормотала Лиза, – как же, блин, попасть-то к тебе в друзья?
И это правда было проблемой. На первый взгляд, дело не стоило и выеденного яйца – под фотографией светилась ссылка «Добавить в друзья», но в реальности после нажатия этой ссылки Ольга получила бы запрос о дружбе, а вот ответила бы она на него или нет – это еще бабушка на двое сказала. Нет, Лиза не могла так рисковать. Нет.
Ой, как же она забыла! Есть ведь еще «Фотографии с…».
Дрожащими пальцами она нажала на ссылку, и чуть не подпрыгнула от радости – целых два десятка фотографий были открыты, смотри – не хочу. Дыхание сбилось, участился пульс. Какая же она красивая… Вот здесь, в коротком платье, танцующая не вечеринке. И тут – на лошади, наверное какая-то фотосессия была, уж слишком фото хорошее. А тут с каким-то мужиком. Интересно, кто это еще такой, черт бы его побрал?
Подписана фотография не была. Лиза рассмотрела мужчину внимательнее – ничего так, симпатичный. Но вот рука его на Ольгином плече… Неужели они вместе? Нет-нет, не может быть, не может быть. Она не могла ошибиться.
Впрочем, неважно, даже если и так. Всё равно она ничего не собирается делать. Просто смотреть. Но лучше бы, конечно, этот мужик оказался братом. Или другом. Или кем-нибудь еще, но только не…
Ух! У Лизы снова перехватило дыхание – какое же у неё тело красивое. В этом черном купальнике, да еще и мокром. С ума сойти.
Она досмотрела фотографии и скопировала их на компьютер – на всякий случай. А то вдруг ей все же придет в голову закрыть и этот альбом.
А когда уже была готова захлопнуть крышку ноутбука, вдруг заметила маленькую надпись, которой раньше не было – «онлайн».
Она здесь! Здесь! Прямо сейчас сидит за компьютером, и смотрит в монитор. Совсем близко, и эта близость не зависит от расстояний.
Лиза глубоко задышала, и улеглась на пол, не отрывая взгляда от заветных букв.
Побуду с тобой, милая. Пока так.
Глава 9.
– Ты без жены? – Удивился отец, открывая дверь и оглядывая Инну с головы до ног. – Что случилось?
И она не выдержала – шагнула вперед, отчаянно, будто падая в папины объятия, ища защиты и помощи в его сильных родных руках. Она не плакала, нет – просто застыла на пороге, уткнувшись лицом в его плечо, и дышала тяжело и часто.
Отец больше ничего не сказал. Только крепче обнимал, гладил по спине и целовал всклокоченную макушку. Первый раз в жизни он видел дочь в таком состоянии – даже когда разводилась с Андреем, было не так. Тогда она была растеряна, ранима, вся словно натянутая струна. А теперь всё её тело содрогалось от невысказанной горечи. И горечь эта обтекала всё – от растрепанных волос до сбитых в кровь пальцев ног.
Бедный ребенок… Сколько же она шла сюда – через весь город, пешком, босая и растерянная от случившейся беды.
Постояв так еще немного, он вытянул руку, захлопнул дверь и потихоньку повел дочь в квартиру. Из кухни выглянула испуганная мать, на ходу снимающая фартук, но он сделал ей знак – «не сейчас», и она снова скрылась за дверью.
Инна вздрагивала, но послушно дала усадить себя на диван. Она поджимала сбитые пальцы, но боли, видимо, не замечала. И когда отец заговорил, дернулась как от удара.
– Это пройдет, Инчонок. Обязательно пройдет. А пока я буду с тобой.
– Она…
Инна захлебнулась в словах. Губы её, сжатые в узкую полоску, никак не хотели размыкаться.
– Ушла?
Кивнула. Задрожала всем телом. Отец прижал её крепче к себе и начал потихоньку гладить по плечам. Вот и случилось то, что должно было случиться рано или поздно. Жаль, что сейчас. Что не раньше.
И в глубине охватившей его злобы к человеку, посмевшему причинить боль его ребенку, он сжал кулаки и зубы.
– Что она сказала?
Ответом была тишина – Инна только мотала головой, и еще сильнее поджимала сбитые пальцы. Она не могла разомкнуть губ и произнести страшных слов. Да ведь и неважно было, что это за слова – когда тебя бросают, любые слова будут страшными. И любые – последними.
Они сидели молча – отец больше не делал попыток заговорить, а только укачивал потихоньку Инну, гладил успокаивающе, кивал каким-то своим мыслям.
А мыслей было немало – после того как прошло первое рефлекторное желание отыскать Лизу и оттаскать её за косы, он вдруг вспомнил двухлетней давности разговор, после которого уже не мог относиться к жене дочери как раньше, и после которого точно понял, что рано или поздно эта женщина сделает больно его малышке.
Они тогда приехали в гости, на юбилей матери – Инна, Лиза и Даша. Сразу же развелась суета с подарками, посадочными местами за праздничным столом, радостью встречи и обменом новостями. И в этой суете он вдруг почувствовал боль в животе. Лиза заметила первая, и суета тут же сменила направление – его отвели в спальню, уложили на кровать и Лиза, выгнав всех в коридор, начала пальпировать живот.
Незаметной тенью в комнату проскользнула Даша.
– Уууу, деда! – Обрадовалась она и запрыгнула на кровать.
Лиза бросила на неё взгляд, но ничего не сказала.
– А как она называет родителей отца?
Вопрос сорвался сам собой, он не собирался его задавать, но стало вдруг очень любопытно.
– Бабушкой и дедушкой, – ответила Лиза, – знаете, я думаю, это просто изжога. Сейчас я вам принесу пару пластинок «Рении» и всё пройдет.
Она вышла из комнаты, а Даша забралась на его живот и, хохоча, начала подпрыгивать. Но это длилось недолго.
– Дашка, слезь немедленно! Ну что за наказание такое! Вот, держите. Запивать не надо, просто под языком рассосите.
Лиза взяла на руки никак не желающую угомониться дочь, а он вдруг задал еще вопрос:
– Как отнеслись бабушка и дедушка к вашему разрыву?
Она ответила через паузу.
– Никак. Это не их дело.
– А Алексей? Он уже оправился? Успокоился?
– Я… Это ведь не мое дело, верно? Он сам ушел, я его не прогоняла.
Они смотрели друг другу в глаза – молодая красивая женщина, уютная и милая, с ласковыми зелеными глазами, и пожилой мужчина – седой, с многочисленными морщинами и глубиной во взгляде, и в эту секунду он вдруг не увидел. Не увидел в ней ни сожаления, ни заботы, никаких переживаний.
Это не мое дело, верно? Он сам ушел.
– Пап?
Он даже не заметил, как Инна перестала вздрагивать и взяла его за руку.
– Да, Инчонок.
– Ответь мне. Ты же всё знаешь, ты очень умный. Ответь мне – почему?
Есть всего несколько вопросов, которых страшатся отцы. «Как мне рассказать об этом маме?», «Что мне сделать, чтобы он меня любил?» и – «Почему он меня бросил?»
В данном случае речь шла не о нем, а о ней, но это никоим образом не делало ситуацию проще и легче, а – напротив – всё усложняло. Что ей ответить? Что ответить его маленькой девочке, взвалившей на себя невыносимую ношу, и сейчас потихоньку понимающей, что это никому не нужно? Ответить ей правду, сказав, что женщина, которую она любит – недобрая, не умеющая сострадать, нищая духовно? Объяснить, что у них всё равно ничего бы не вышло, потому что Лиза любила не истину, а фантазию? Сказать, что женщина, заставившая одного человека уйти от неё, так же способна поступить и с другим?
– Я не знаю, почему, Инчонок. Когда уходит близкий человек, родной человек, последнее, что нужно спрашивать – это «почему».
– Почему?
– Потому что если ты доверяешь ему, если любишь, то будешь заботиться о том, куда он ушел, кто ждет его там, будет ли ему там хорошо, а почему… Какая разница, почему?
– Но я хочу знать, – выдохнула Инна.
– Зачем?
– Чтобы понять, что я сделала не так.
Господи, ну вот она уже и винит себя… Ищет ошибки, знаки, указания, которые могли бы, могли бы предотвратить беду. И она сейчас полжизни отдаст за такой знак. Лишь бы еще хоть ненадолго ощутить надежду.
– Милая, не ищи ошибок. Ты всё сделала так, как хотела сделать. И всё было правильно.
– Тогда почему она ушла?
Он дернулся, как от удара – впервые в жизни дочь повысила на него голос. Господи, как же ей больно, должно быть, сейчас!
– Инчонок, послушай меня. Ты была собой всё это время. Ты не притворялась, не играла, не носила масок. И было время, пока Лиза тебя любила. Но ничего не стоит на месте, малыш, все мы меняемся, и ты, и она. И новая Лиза однажды не смогла любить новую Инну. Не потому что она плоха, а просто потому что она – другая.
– Нет.
Она замотала головой, затряслись руки, заходила туда-сюда голова, и слова, вылетающие изо рта, стали вдруг хриплыми и натужными.
– Нет, папа. Так не может быть. Невозможно вчера любить, а сегодня вдруг не любить. Просто я стала другая, да… Я сделала что-то не так. И поэтому она не смогла больше жить со мной. Но я верну. Я разберусь, в чем ошибка, и верну.
– Инчонок, подожди…
– Нет, папа, – она вскочила на ноги – худая, всклокоченная словно воробей, с огромными глазами и искаженным дрожью ртом, – молчи, ничего не говори. Я найду, я пойму, я справлюсь, и она вернется, и всё будет как раньше.
Острая боль сжала его сердце. И это говорит его дочь? Его умная, светлая девочка, которая всегда знала, что есть добро, что зло, а что справедливость? Что сделала с ней эта ведьма, как она смогла сделать это с его ребенком?
– Доченька, послушай меня…
– Нет! Не буду слушать. Я верну её. Я пойду домой, сяду и буду думать. И я пойму, что я сделала не так. И я… я…
И он не выдержал.
– И что ты сделаешь? Станешь такой, какая её устроит?
Инна открыла рот, чтобы ответить, и… осеклась. Но отец не остановился. Он встал рядом, нависая над ней всем телом, и лицо его скривилось от отвращения.
– Вот что ты решила сделать со своей жизнью, доченька? Если она не любит тебя настоящую – стать той, которую она любить сможет? Это – твой выбор?
Слова, летящие в неё, были жесткими, болючими, они впивались в душу и отец видел, как инстинктивно Инна пытается уклониться от них, слегка поворачивая корпус при каждой новой фразе.
– Но если она сможет полюбить то, что ты ей покажешь, что тебе толку с того? Ведь любить она будет не тебя, а то, что ты создашь для неё.
Любитьбудетнетебя, любитьбудетнетебя, любитьбудетнетебя.
Рухнула надежда, погребенная под могильной плитой реальности. Разорвались на куски стены, пол, потолок, всё закачалось-закачалось-закачалось, и крик, застывший в горле вырвался наружу слезами.
– Нет! Нет! – слезы хлынули единым потоком, не останавливаясь, заливая подбородок и щеки, капая на футболку. – Нет!
– Да. Она не любит тебя, Инна. Прими это. Это правда и ты не сможешь этого изменить. Можно заставить влюбиться, можно заставить дружить, можно даже заставить ненавидеть, но заставить любить – нельзя.
– Я ненавижу тебя, – она подняла глаза, и в этих залитых болью зрачках он наконец увидел свою дочь: растоптанную, убитую, уничтоженную, но – не опустившую рук. В этих голубых, ясных от слез глазах, было всё – и боль, и ненависть, и любовь, и стыд, и весь спектр разнообразных чувств, которым наконец нашелся выход наружу.
– Я ненавижу тебя. Это ты научил меня, ты сделал меня такой. Если бы я жила как все, не зная, не умея, я бы могла притвориться и еще немножко побыть счастливой. А теперь… А теперь я не могу. Она не любит меня, папа. И из-за тебя мне придется с этим жить.
Он не стал ничего отвечать – молча смотрел, как она уходит из комнаты, слушал, как умывается в ванной, как захлопывает за собой входную дверь. И пошевелился только когда в комнату вошла встревоженная, растерянная, заплаканная мать.
– Зачем ты это сделал? – Тихо спросила она, обнимая его и прижимаясь щекой к плечу.
Он погладил её по спине и вздохнул.
– Ей нужно сейчас где-то разместить свою злость. На Лизу она пока злиться не может, а на себя, к счастью, не умеет. Так что пусть пока злится на меня.
Мать кивнула и прижалась к нему еще крепче.
Что ж, пусть пока так.
Глава 10.
…и даже если оно не вернется мне никогда,
и даже если ты мне никогда и письма не напишешь,
я нереально люблю наше прошлое… слышишь, да?
я знаю, что слышишь. точнее – я верю, что слышишь.
М. Яковлева.
Чух-чух поезд, чух-чух. Светлеет за окном, то тут, то там возятся сонные пассажиры плацкартного вагона. И Питер всё ближе и ближе, ближе и ближе. И одуряющая тоска сминает сердце в кулак воспоминаниями о прошлом, и никуда от них не деться, не спрятаться – рассвет их время.
И сопротивляться уже не хочется, а хочется растворяться в картинках из прошлого, которые словно кинохроника пролетают в глазах и улыбаются, а порой и плачут, и грустят, и не дают вздохнуть.
Странная штука – прошлое. Не хочет оставаться там, за горизонтом, одиноко ему там, и потому то и дело пытается пролезть в настоящее, прикоснуться к нему, слиться с ним и заставить идти по-своему, по-прошлому.
Да святится имя твое…
Надпись, нацарапанная на стенке туалета ржавым гвоздем. Религиозным фанатиком, или фанатом Куприна? Или просто разочарованным во всем на свете мальчиком-студентом, которому просто не во что больше верить, кроме как в эту, чудовищную в своей простоте, фразу.
Кто он такой, ваш бог? Да и верила ли она в него когда-нибудь на самом деле? Вот Олеся – да. Верила.
И понеслись, понеслись картинки, кадры, новые и новые, горькие и светлые, родные и удивительно ясные.
Да святится имя твое…
Вот она сидит на корточках в грязном переходе московского метро, смотрит ясными, открытыми и светлыми глазами, и улыбается навстречу хмурой Жене.
– Бог внутри, Женька! Даже если тебе кажется, что его нет, он всё равно внутри тебя, и даже если ты в него не веришь – он-то в тебя точно верит.
Да святится имя твое…
А вот её руки перебинтовывают Женины раны, ласково промывают, прилепливают пластырь, а губы – дрожащие, все в каплях от слез, шепчут:
– Женечка, всё будет хорошо, маленькая моя. Я с тобой, я рядышком, моя хорошая. Ранки пройдут, заживут, и мы поедем с тобой на море, будем купаться в волнах, играть в мяч и загорать под солнышком.
И Женя – верит. Лежит, скрюченная от боли – знатно били, сволочи – и верит каждому произнесенному слову. И чувствует, как омывается сердце свежей кровью и начинает снова, впервые за много месяцев, потихоньку биться.
Да святится имя твое…
Они смотрят друг на друга, стоя в глухом лесу – худые, голодные, уставшие и почти потерявшие мужество, и им не нужно говорить ни единого слова – и без того ясно, что если будет нужно, если возникнет необходимость, – жизни будет не жаль. Лишь бы билось. Лишь бы продолжало биться.
Да святится имя твое…
Олеся спит на полке плацкартного вагона, а Женька не может спать – она лежит и охраняет её сон. Рассматривает дорогое лицо – на нем морщинки появились, а раньше не было вовсе. Да и у самой первая седина в висках. Одеяло сбилось, и Олеся прижимает его к себе белокожей ладошкой, и кажется сейчас, что нет на свете дороже этой маленькой ладошки, так крепко и так настойчиво сжимающей шерстяной кусок тепла. Первый за много дней.
Да святится имя твое…
Питер, большой дом, мягкая постель. Они спят вместе, вжавшись друг в друга, и безопасность и любовь окутывают их с ног до головы.
Да святится имя твое…
– У тебя есть сигареты? – Женя спрыгнула с полки и нагнулась к розовой ото сна Марине.
– Ты же не куришь, – удивленно ответила та.
– Плевать. Дай сигарету.
Не обращая внимания на испуганные Маринины глаза, выхватила пачку Вога, и убежала в тамбур. Дышала часто, тяжело, неумело закуривая – за прошедшие годы отвыкла совсем.
Горький дым обжег гортань и растворился в легких. Женя закашлялась, на лоб упали непослушные пряди волос. Она курила молча, остервенело, резко сжимая губы и резко выдыхая дым. И, докурив одну сигарету, тут же закурила другую.
– А ты не такая уж сильная, Ковалева, – сказала она своему отражению в стекле двери, – уже сейчас готова рассыпаться, а что же будет дальше?
Может, ну её к черту, эту авантюру? Выйти на московском вокзале, и не сделать с него ни шага? Купить билет на поезд до Ростова, и сегодня же уехать назад, домой, в безопасное тепло родного дома, к любимой дочке, к своей, нормальной жизни?
Но кто говорил, что будет легко? И разве кто-то надеялся на легкость? Нет. Она с самого начала знала, что будет сложно. Что будет рваться на части сердце, и удастся ли собрать эти части снова – большой вопрос.
И она приняла решение. Не сдаваться. Что бы ни случилось, идти до конца.
Вернувшись в вагон, на Марину посмотрела почти с отвращением – всё-таки всколыхнули воспоминания былые эмоции, и от почти дружеского сосуществования не осталось ни следа – ненависть, глубокая и яростная, поднялась со дна сознания наверх.
– Что с тобой? – Спросила Марина.
– Ничего, – был ответ, – собирайся. Скоро уже прибудем.
И прибыли. Чух-чух поезд, чух-чух. Здравствуй, московский вокзал, здравствуйте ярко-красные, похожие на ракеты, «Сапсаны», здравствуйте плакаты «Альфабанк приветствует вас в северной столице», здравствуй, особый, яркий питерских воздух и здравствуйте особые питерские лица.
Здравствуй, дом. Такой далекий и такой забытый.
Марина едва поспевала за спешащей Женей – она в минуту пересекла вокзальный зал, спустилась по ступенькам, и выскочила на площадь восстания. И задохнулась от ощущений, стоя с открытым ртом и глядя на буквы «Ленинград» напротив, наверху гостиницы.
Что бы ни случалось с ней, куда бы её не забрасывало, Питер для неё всегда начинался здесь – с этой площади, с этих букв, с этого расходящегося в разные стороны Невского – старого и нового.
Как же я по тебе скучала, оказывается, родной ты мой, любимый и такой уже далекий. Здравствуй.
Сумки – в камеру хранения. Черт бы с ними, вернутся за ними позже. Марину – за руку, и вперед, быстрее, по Невскому, мимо старых зданий, новых вывесок, к Фонтанке, к Аничковому мосту, к коням.
Добежать, с лицом, мокрым от слез, и гладить, гладить узоры моста, опоры коней, дышать глубоко, с силой, втягивая в себя запах и свежесть воды, впитывать в себя речные трамвайчики, и хохотать от счастья.
Здравствуй, мой любимый.
И – дальше, к Казанскому собору, к грибаналу, там тоже мост, и тоже родной, знакомый, и снова запах – но уже другой, более терпкий, туристический, но всё равно свой, свой же.
Бегом до Мойки, на Дворцовую площадь, мимо Эрмитажа к набережной, бежать, закрыв глаза, потому что открыть их можно только в одном, одном месте – на ступеньках, рядом со львом, где Нева волнами и волнишками бьет о гранит, играет, здоровается…
Здравствуй, любовь моя.
Женька застыла, очарованная и заплаканная. Разулась, спустилась на ступеньку вниз. И когда холодные воды Невы коснулись её пальцев, снова захохотала, счастливая. Она дома. Она, черт бы побрал всё на свете, дома.
***Конечно, она потом долго не могла простить Марине того, что та стала свидетелем её слабости. И весь остальной день молчала – пока забирали вещи, пока устраивались в гостинице ( – Поехали ко мне? – предложила, было, Марина. Полный презрения взгляд был ей ответом), пока обедали в «Пирогах» у Аничкового, пока возвращались в номера (конечно, разные) и гасили свет.
Корить себя не стала – что было, то было. Но и радоваться больше не получалось. Уже почти заполночь позвонила Янке. И ахнула, услышав в ответ целую бурю эмоций, радости, воплей и обещаний приехать прям сейчас, немедленно, только скажи адрес.
И приехала – вот неожиданность-то, а? – влетела в номер гостиницы яркой стрелой, красивая, звенящая, громкая, кинулась на шею, затормошила, затискала, и зашептала на ухо гадости вперемешку с радостью.
Потом они долго сидели вдвоем на подоконнике, смотрели в окно на питерский двор-колодец, и разговаривали, разговаривали, разговаривали.
Янка рассказала о том, как порой тяжело ей быть рядом с Сергеем – он вошел в фазу кризиса среднего возраста, увлекся рыбалкой, и совершенно не общается с детьми. О том, как Кира скоро закончит школу, и надо поступать, а она думает только о мальчиках. О Максе и Жанне, которые по-прежнему трепетно и нежно любят друг друга, и строят дачу, и ждут второго ребенка. О том, как устроилась и устаканилась жизнь, стала иной, предсказуемой и ожидаемой. И как не хватает в ней чего-то, что раньше можно было потрогать руками, вдохнуть носом и ощутить сердцем.
Женька в ответ поведала о дочке, показала фотографии и пожаловалась, как скучает. Рассказала о нелюбимой и скучной работе, о том, как достают ученики и какими крысами могут стать пятнадцать теток, если запихнуть их в рамки одного педколлектива.
И чем больше рассказывала, тем больше чувствовала – что-то не то. Да, остановиться остановилась, да, жизнь удалась и стала спокойной, но вместе с тем ушло из неё что-то очень важное, без чего эта жизнь и не жизнь вовсе.
И когда в дверь постучали, даже обрадовалась. Потому что знала: придет. С самого начала знала – когда звонила Янке, и приглашала в гости. Знала. И не ошиблась.
Марина вошла осторожно, на цыпочках – она, видимо, ожидала застать Женьку спящей. И опешила, увидев сидящую на подоконнике Яну.
Секунду они смотрели друг на друга, а потом Женя усмехнулась и сказала:
– Девочки, постарайтесь не убить друг друга сразу, ладно? У нас есть одно общее дело.
Яна фыркнула в ответ и грациозно слезла с подоконника. Осмотрела Марину с ног до головы и фыркнула еще раз.
– А ты постарела, Кошарочка, – заявила она с ехидством в голосе, – так себе выглядишь.
Марина улыбнулась.
– Я тоже рада тебя видеть, Яночка.
Женя смотрела на них во все глаза. Она не вмешивалась – было интересно, чем же кончится эта дуэль взглядов, столкновение двух примерно равных по характеру сил.
– И что ты здесь делаешь, позволь поинтересоваться? – Спросила Яна, глядя исподлобья и улыбаясь опасной, яркой улыбкой.
Марина растерялась. Посмотрела на Женю, и снова на Яну.
– В смысле… Она тебе не сказала?
– Что не сказала?
Яна была суть воплощенное ехидство и изящество. Вот только одну бровь не приподняла – не умела, видимо. Женя продолжала молчать.
– Мы приехали искать Лёку, – сказала наконец Марина, осознав, что помогать ей никто не будет, – ты давно её видела?
Яна расхохоталась. Она смеялась долго, раскатисто, с удовольствием.
– Ты серьезно? ВЫ приехали искать Лёку? Вдвоем?
– Да.
Марине надоел этот спектакль – она плечом отодвинула Яну, прошла в номер и присела на край кровати, не отказав себе в удовольствии положить ногу на ногу, обнажив кусочек бедра. Теперь они с Женей сидели, Яна же осталась стоять. Она переводила взгляд с одной на другую, и улыбка медленно сползала с её лица.
– Жень, она правду говорит?
Женька равнодушно кивнула.
– Ну и ну. Ну и… Ну и ну.
Яна ошарашено помотала головой, и, будто приняв какое-то решение, кивнула.
– Ладно. С тобой, – она махнула в сторону Марины, – я разговаривать не хочу и не буду. Жень, а с тобой мы можем продолжить внизу в ресторане или поехать к нам в гости. Серега будет рад.
– Хорошо, – согласилась Женя, слезая с подоконника, – выбираю в гости.
И под удивленным взглядом Марины они вышли из номера и закрыли за собой дверь.
Вот так-то, милая.
Вот так.
Глава 11.
– Не понимаю я тебя, дорогая.
Яна повторила эту фразу уже трижды, а Женя всё так же не реагировала – сидела на табуретке, поджав ноги, и маленькими глоточками пила кофе. На смешных кухонных часах в виде избушки стрелки минутная и часовая сошлись на цифре «3», а электронные на микроволновке показывали «03 – 10». Кухня утопала в клубах дыма – так и не смогла себя приучить Янка разговаривать без сигарет, и без коньяка не обошлось – вот он, стоит на столе, бутылка Хеннеси, и бокалы рядом – один полупустой – Янкин, другой полный – Женькин.
– Нет, правда, зачем тебе это? Ведь она же недавно предлагала тебе руку и сердце, ты сама отказалась, а теперь едешь черт знает куда искать её. Не понимаю.
Окно открыто, и в него то и дело проникает ветер с финского – пресный, яркий, с запахом грозы и тумана. А кухня у Янки с Серегой огромная – на такой половина Жениной квартиры поместилась бы – с большим столом, вокруг которого стоит добрый десяток стульев, и с трехкамерным холодильником, и с двумя мисками для собачьего корма.
– А где твой пес? – Спросила вдруг Женька, отрываясь от созерцания мисок.
– Дорогая, – укоризненно ответила Яна, качая головой, – в три часа ночи Рексик, как и остальные члены моей семьи, мирно спит. Подозреваю, что делает он это рядом с Серегой, заняв случайно освободившееся место. И утром получит за это по первое число. Мы достаточно отклонились от темы, чтобы ты перестала убегать и ответила на вопрос?
– Достаточно, – улыбнулась Женя, – только дай мне еще кофе.
Пока Яна включала кофеварку и ополаскивала чашки, она подошла к окну и, отодвинув тяжелую штору, посмотрела вдаль. Там, освещенный ночными фонарями, виднелся кусочек парка, и если всмотреться, можно было увидеть маленькую полоску набережной. Однажды, очень давно, они гуляли там вчетвером – Макс, Сергей, Олеся и она, Женя. Приехали после работы, и бегали по траве, швыряя друг другу фрисби и бесконечно объедаясь сливочным мороженым. Наверное, тогда все прохожие решили, что они – две семейные пары, выбравшиеся на прогулку в этот чудный весенний день. Серега то и дело принимался таскать Женю на руках, угрожая сбросить в море, а Макс с Олесей бегали вокруг них и подбадривали то одного, то другую.
– О чем ты думаешь, Жень?
Она обернулась и увидела, что на столе уже стоят большие чашки с кофе, и порезанный дольками грейпфрут. А над всем этим – Яна – смотрит грустно и понимающе.
– О том, что в этом городе слишком много воспоминаний.
Кофе оказался даже вкуснее, чем первый раз – что-то такое Яна в него добавляет, от чего вкус становится мягким, и совсем не горьким. Женя сделала еще глоток, заулыбалась на подругу, и наконец ответила на её вопрос:
– Я не знаю, зачем мне это.
– Тогда почему ты это делаешь? – Удивилась Яна. – Если даже не знаешь, зачем?
– Потому что мне кажется, что пришло время перестать знать и начать чувствовать, – Женя поставила чашку на стол и громко выдохнула, – знаешь, я вдруг поняла, что слишком много знаю. Знаю, что можно делать, и чего нельзя. Куда надо идти, а куда не надо. Но за всеми этими знаниями я перестала понимать, а чего же я хочу? Ведь знать и хотеть – это совсем разное, понимаешь?
Яна кивнула. Она слушала очень внимательно, даже о коньяке забыла.
– Ты права, она многое мне предлагала тогда. Не руку и сердце, конечно же, но всё равно очень много – возможно, она предлагала максимум из того, на что была способна. А я отказалась. Отказалась, потому что не захотела снова лезть в это болото бесперспективных отношений, потому что не захотела становиться заменителем, лекарством от одиночества, и тому подобным шлаком.
– Я хорошо тебя понимаю, – заметила Яна, – дорогая, это было правильное решение.
– Возможно, – Женя кивнула, и вдруг посмотрела на подругу совсем другим, особенным взглядом, в котором было так много от старой Женьки! – Возможно. Только это не было правдой.
– Как?
– А вот так. Всё это было правильно, и мудро, и честно, и по-взрослому, но правда заключалась в том, что я просто испугалась, Янка. Я любила её пятнадцать лет. Пятнадцать чертовых лет эта чертова Ленка постоянно жила в моем сердце. И я приучилась любить её, ничего не ожидая, ни на что не надеясь. И вдруг по прошествии этих лет она снова появляется в моей жизни. И – более того – появляется с… надеждой? Нет, Ян, я не была к этому готова. Какая, к черту, надежда? Что – всё сначала? Снова позволить себе любить, открываться, чувствовать? Я испугалась как девчонка, и прогнала её от этого испуга.
– И правильно сделала. Мы обе знаем, чем бы это кончилось. Она бы ушла, а ты бы снова страдала.
– Нет, Янка. Фокус в том, что нет.
– Что нет?
– Мы не знаем. Я – не знаю. Я могу догадываться, придумывать, фантазировать, но я, черт побери всё на свете, не знаю!
Она вскочила и начала ходить туда-сюда по кухне, иногда останавливаясь и, выдыхая, глядя на Яну.
– Понимаешь? У меня был шанс снова чувствовать, снова стать живой, но я испугалась. Испугалась, потому что все прошлые разы это мое оживление кончалось очередной смертью. А вот сейчас я думаю – может, в этом и есть смысл? Может быть, без смерти жизнь вообще невозможна? И счастья без страдания не бывает?
– Дорогая, ты обалдела? Ты что, ищешь ее, чтобы снова быть с ней?
– Я ищу её для того, чтобы встретиться с ней настоящей.
Яна вздохнула и отпила еще немного коньяка. В её глазах ясно читался вопрос «Зачем тогда тебе Марина?», и он не замедлил последовать.
– Зачем ты тащишь с собой Кошару? Чтобы добавить экшена в процесс?
– Нет, – Женя засмеялась и присела на подоконник, – просто вдвоем найти её будет проще. А дальше увидим, как сложится.
– Не боишься, что захочешь быть с Лёкой, а она выберет эту…?
Женя молча посмотрела на подругу. Нет, она не боялась. Уж чего-чего, но только не этого.
– Ладно, – кивнула Яна, – я поняла. Ты хочешь правды, хочешь посмотреть на неё без страха, а дальше уже решить, так?
– Так.
– Но где ты собираешься её искать?
– Погоди, – Женька растерялась и удивленно приподняла брови, – мне казалось, ты по телефону намекнула, что знаешь, где она.
Теперь пришла очередь Яны смущенно отвернуться. Она с преувеличенным старанием полезла в холодильник, и долго искала там что-то, нагнувшись. Женька молча ждала.
– Она была здесь, – решилась, наконец, Яна, и снова села за стол, – я не хотела тебе говорить, но раз уж так – скажу. Она была здесь год назад, недолго, всего пару дней – заезжала в гости.
– Она сказала, куда поедет? – Голос Жени звучал очень спокойно, но внутри она натянулась как струна от волнения.
– Нет. Жень, дело в том, что она была… не в себе.
– Как это – не в себе?
Воображение тут же нарисовало всё страшное, что только можно представить – снова подсела на наркотики, опять начала пить, окончательно изменила себе сознание и сошла с ума?
Яна опять помялась.
– Знаешь, дорогая, она… была очень спокойна. У неё зрачки были будто внутрь повернуты, если ты понимаешь, о чем я. Она улыбалась, постоянно. И у меня было чувство, что извне в неё ничего не проникает.
Черт. Очень похоже на наркотики.
– Ян, а она была… под чем-то?
– Нет, – отмахнулась Яна, – я сразу об этом подумала, но нет. Она просто была странная, но без наркоты.
– Ладно, – выдохнула, – и куда она уехала?
– Да кто ж её знает? Погостила, погуляла по Питеру, и через пару дней прислала смс «Спасибо за всё, я отправляюсь дальше». Я спросила тогда, куда её черти несут. Она ответила – «Туда, где мое сердце». И пойди пойми, что это значит.
Значит, туда, где сердце. И оно явно не в Таганроге, потому что туда Лёка точно не возвращалась. Ну что же, это хоть что-то. Какая-то зацепка.
Глава 12.
Проснулась Женя почему-то одна, хотя точно помнила, что засыпали они на этом широком раскладном диване вместе с Янкой – трогательно взявшись за руки и отвернувшись в разные стороны.
Издалека доносились звуки утренней возни – шумела кофеварка, жужжала соковыжималка и детский голос отчаянно требовал хлопья.
– Проснулась, спящая красавица?
Не успел смолкнуть последний звук, не успел Серега закрыть за собой дверь, а Женя уже успела в два прыжка добежать до него, и запрыгнуть, обнимая за шею.
– Сережка! Сережка!
Сергей засмеялся, подхватывая Женю под ягодицы и кружа по комнате.
– Я рад тебя видеть, Джен.
Когда первый приступ радости схлынул и оба немного успокоились, Женя наконец обнаружила, что одета не слишком прилично – едва ли трусы и короткую майку можно было назвать даже более-менее подходящим случаю нарядом. Она слезла на пол, огляделась, но своей одежды не увидела.
– Моя чокнутая жена все постирала, – сообщил догадливый Сергей, – хочешь, дам тебе свою майку? Она пожалуй подлиннее будет. И пошли завтракать, все уже собрались.
Кто это «все» Женя узнала через несколько мгновений, когда в длинной Сережиной футболке вошла на кухню и увидела за столом Макса, Жанну, Киру и маленького Артема. Яна – в фартуке поверх домашнего костюма – жарила яичницу и разливала по кружкам кофе.
– Когда вы успели приехать? – Спросила Женя, обнимая Максима и целуя Жанну. – И сколько время вообще?
– Это я им позвонила, теть Жень. Здравствуйте.
Женя посмотрела на Киру – красотка выросла, да и только. Волосы белые – видимо, красит уже, сидит ровно, изящно даже, и глаза – господи, неужели накрашены? Вот так-так… Маленькая Кира превратилась во вполне себе взрослую девушку.
– Здравствуй, дорогая. Еще раз назовешь меня тетей – буду называть тебя малышкой, идет?
Кира засмеялась и кивнула. Яна через ее плечо поставила на стол блюдо с яичницей и сообщила:
– Это она смущается, Жень. За глаза ни разу еще не слышала чтоб она тебя тетей называла.
– Ну мам! – По тому, как залились краской Кирины щеки, стало понятно, что Яна права. Но развивать тему, к счастью, не стали: хозяева дома наконец-то тоже присели за стол, и Сергей, поднимая чашку с кофе, провозгласил:
– По-серьезному выпьем ближе к вечеру, граждане, а пока предлагаю чисто символически провозгласить тост за встречу.
– Поддерживаю, – заявил Максим, – за то, что все мы здесь сегодня собрались.
Все засмеялись, узнав в цитате любимую песню Макса, и принялись за еду. Женя ела молча – она уже поняла, что удрать сегодня не получится, и мучительно соображала, нужно ли позвонить Марине и рассказать новости, или же имеет смысл подождать до личной встречи.
После завтрака Сергей озвучил планы на день, в которые входили шашлыки загородом, прогулка по набережной Невы и… поездка на кладбище.
– Если ты хочешь, конечно, – уточнил Макс, – мы ездим каждый месяц, но поскольку ты приехала, можем поехать сегодня все вместе.
Все выжидающе уставились на Женю. Как же она не любила такие ситуации… Конечно, она собиралась съездить на кладбище, но хотела поехать одна. А теперь уже ничего не попишешь – придется всем вместе.
– Поедем, конечно, – вымученно улыбнулась она.
– Теть Жень, а ты надолго приехала? – Спросила Кира, вылезая из-за стола.
– А что, уже надоела, малышка? – Улыбка поменяла направление, и стала гораздо более искренней.
– Нет, – еще сильнее смутилась девочка, – просто если надолго, можешь спать у меня в комнате, а то в зале диван неудобный.
И под удивленным Женькиным взглядом выскочила из кухни.
– Ребенок влюбился, – заявил Макс.
– Ребенок влюбился еще в Адлере, – поправил Сергей, – когда мы, охламоны, занимались устройством личной жизни, а одинокая Женька таскала ребенка на плечах и играла в прятки. Кстати, Джен, я категорически не понимаю, почему ты не привезла с собой дочку.
Женя открыла рот чтобы ответить, но не успела – с другого конца стола подала голос Яна:
– Зато она вместо дочки привезла экс-любовницу.
Все присутствующие разом потеряли дар речи – кроме Артема, который продолжил с аппетитом поедать хлопья и лопотать что-то на своем, детском языке.
– Не понял, – отмер наконец Макс, – но если ты приехала с Лекой, почему не привела ее с собой?
Сергей, Жанна и Яна уставились на Женю – первые двое с удивлением, вторая – с усмешкой. Женя поежилась – ей вдруг стало очень неуютно.
– Потому что я приехала не с Лекой, – заявила она, – а с Мариной.
Сергей вспыхнул и с силой швырнул вилку на стол. Яна вся подалась в его сторону – испугалась. Следующий взгляд она кинула на продолжающего есть Артема, схватила его на руки и, приговаривая, понесла из кухни.
– Идем, мой хороший, докушаем в комнате, мультики посмотрим, а потом вернемся к папе и будем пить молочко вкусное, сладкое…
Максим вышел вслед за Яной и прикрыл дверь в кухню. Когда он вернулся, Сергей уже громыхал:
– Ты не должна была вообще с ней разговаривать! Как ты додумалась начать общаться с этой тварью?
– Я с ней не общаюсь! – Оправдывалась в ответ Женя. – У нас есть общее дело, и только.
– А что, больше Леку поискать не с кем? Надо обязательно искать ее с мразью, из-за которой погибла Олеся? Из-за которой мы тебя чуть не потеряли? Она – самая лучшая кандидатура на партнера по поискам, да?
Они орали друг на друга, возвышаясь над столом, и не обращая внимания ни на Жанну, которая была давно привычна к взрывному характеру Сергея, ни на Макса, который спокойно стоял поблизости и готовился в случае чего разнять.
– Есть другие идеи? – Спросила Женя, сжимая губы в узкую полоску и опираясь руками об стол. – Хочешь сам со мной поехать?
– Делать мне больше нечего!
– Ну а если нечего – тогда не умничай, ясно? Я ничего не забыла. Ничего, слышишь? Я ненавижу эту гадину не меньше твоего, и никогда не забуду того, что она сделала. Но сейчас у меня есть цель, и она единственная, кто может помочь мне на пути к этой цели, ясно? И вместо того чтобы орать на меня, мог бы сделать что-нибудь более конструктивное.
– Конструктивное? – Сергей задыхался от ярости. Он подошел к Жене, встал рядом и она инстинктивно отпрянула – столько злости исходило от его большого сильного тела, столько гнева излучали глаза. – На тебе конструктивное.
– Я был там, когда она тебя бросила. Я сидел рядом с твоей кроватью и видел, как у тебя из глаз не слезы катятся, а словно бетон сыплется – крошками. Я держал тебя, когда ты кровью блевала от боли, от душевной боли, твою мать! Я приезжал к тебе в больницу и мы с Максом пинками заставляли друг друга заходить в твою палату, потому что сил никаких не было смотреть на твои мертвые глаза! Она же убила тебя, убила, как ты не поймешь? Ты не помнишь себя, наверное, не помнишь, какой ты была до нее, а я помню! Помню тебя живую, и то, что ты сейчас – это нечто совсем другое, уж поверь мне. Тело твое мы спасли, а вот душу не сумели.
Он орал ей все эти слова прямо в лицо, а она стояла, растерянная, чувствуя, как ноги ее приросли к полу, не в силах даже пошевелить пальцем, рукой, отвернуть голову.
– И я был там. Я был там, когда она умирала. Леся и ее нерожденный ребенок. Я стоял под стеклянными дверьми операционной и молился, твою мать. Молился, не веря в этого дурацкого бога и не зная ни единой молитвы. Если бы надо было встать на колени – я бы встал. Если бы надо было биться лбом о пол – бился бы. Только это ни хрена не помогло! И потом вышел врач, чертов врач, и он шел ко мне, а мне казалось, что он удаляется, удаляется, удаляется, потому что я уже понимал, что он мне скажет. Не верил никогда в эту сентиментальную чушь, но понимал, черт возьми! И он сказал именно то, что я уже понял. Что Леся умерла. Ребенок умер. Из-за этой гадины мы потеряли тебя наполовину, а ее целиком, слышишь? Целиком!
– Серега, хватит! – Вмешался Макс. – Не одному тебе было больно.
– Но ее там даже не было! – Сергей обернулся и орал теперь на Макса. – Она свалила молча, убежала – как всегда. А мы остались. И мы занимались похоронами, выбирали этот чертов гроб, и забирали… Олесю. И мы, твою мать, вдвоем решали, хоронить ли ребенка отдельно или пусть лежат вместе. И мы по очереди караулили ее родителей, которые чуть не умерли от горя, а Янка сидела с близнецами и каждые полчаса пряталась в туалете чтобы порыдать, потому что не знала, не могла им объяснить, что произошло и почему у них больше нет Олеси, и что она уже никогда не вернется.
– Я не могла остаться! – Крикнула Женя, отступая и трясясь от слез. – Ты обвинил меня в ее смерти.
– Мне тоже было больно! Я потерял друга! А ты ухватилась за первую попавшуюся возможность слинять, и с успехом это осуществила.
– Ты правда думаешь, что мне было легко? – На Женином лице читался неприкрытый ужас, словно вместо ее друга рядом вдруг оказался незнакомый человек, жестокий и безжалостный.
– Я говорю, что и нам было нелегко тоже! – Сергей снова обернулся к Жене, схватил ее за руки и уже не отпускал. – Я тебя очень люблю, Джен, и мне было очень трудно простить тебя, когда ты сбежала. И я не понимаю, я не могу понять, как ты можешь теперь иметь хоть что-то общее с тварью, которая повинна в том, что произошло?
Она смотрела на него, на его руки, на выбившуюся из-под резинки штанов футболку, и чувствовала, как еще один кусочек застарелой боли зашатался внутри, откололся и всплывает наружу, царапая, оставляя синяки и кровоподтеки, и разливаясь слезами.
– Серега…
Она уткнулась в него, вцепилась в пояс и разрыдалась. И сквозь слезы чувствовала, как он крепко обнимает ее, как на ее плечи опускаются руки Макса, и уже не разобрать, чей твердый голос шепчет:
– Я с тобой, Джен. Твоя беда – моя беда, помнишь? Не забывай никогда об этом.
И мир растворился в боли, очищающей и дающей надежду.
***Когда тебе хорошо, дни превращаются в секунды, но когда тебе больно – каждый день словно бесконечность. И в этой бесконечности приходится продолжать жить – вставать утром, умываться, идти на работу и разговаривать там с людьми. И даже думать о будущем, в котором не видно ничего, кроме все той же отравляющей боли.
Инна старалась. Самым важным было, чтобы никто ничего не заметил – она держалась из последних сил, и любое сочувствие извне порвало бы струну и душа рассыпалась бы на части. Поэтому внешне все было как раньше: она приходила в офис спокойная, улыбающаяся, красивая в своей строгости, здоровалась с коллегами, проводила совещания и утверждала планы. А после садилась в машину и ехала за город, на дачу, и там долго играла с Дашей, ужинала вместе с Лешиными родителями, а то и с ним самим, и улыбалась, улыбалась, улыбалась… Она знала, что стоит прекратить улыбаться – и придет ужас. И старательно растягивала губы.
А поздно вечером, вернувшись домой, раздевалась и ложилась в постель, которую они четыре года делили с Лизой. Клала рядом ее большой махровый халат, утыкалась в него лицом, закидывала рукав от халата себе на шею, и закрывала глаза.
И приходил ужас.
Он был огромным, страшным словно медведь с когтистыми лапами, и острыми зубами, и эти зубы и когти раз за разом впивались в сердце, раздирая его на мелкие ошметки. От каждого ошметка в глаза брызгала кровь, рисуя на зрачках узоры и узорчики, прошлого и будущего, всеми силами отодвигая в сторону осознание настоящего.
Ей виделся их первый поцелуй – там, у каменной лестницы, возле солнечных часов. Первое объяснение, дрожащие Лизины пальцы. И первый завтрак вместе – обнаженными, мокрыми от жары и возбуждения, с потрясающе вкусным кофе и булочками из «Красного мака». Никогда ни до, ни после, кофе не был таким потрясающим. Никогда.
Господи, но ведь мы же любили друг друга.
Как иначе объяснить эти бесконечные ночи, в которых мы лежали, обнявшись и боялись пошевелиться, чтобы не вспугнуть это ощущение нежного и ласкового счастья. Как иначе объяснить моменты, когда я начинала фразу, а ты заканчивала ее, и говорила ровно то, что я имела ввиду.
Господи, но ведь мы же любили друг друга.
Когда мне было плохо, ты была рядом – держала меня за руки, дыханием согревала ладони и молчала когда нужно было молчать и говорила, когда без слов было уже не обойтись.
Господи, но ведь мы же любили друг друга.
Ты была моей женой, а я – твоей. Наш брак не был ни законным, ни венчанным, но он был большей силой, чем что либо иное в этом мире, потому что каждый день мы знали, что мы – друг для друга, и никак иначе.
Господи, но ведь мы же любили друг друга…
И проливались слезы. После разговора с отцом она научилась плакать, и это был выход для горечи, боли, тоски. Становилось легче – ненадолго, но все же, все же.
А утром она вставала с постели, выжимала мокрую наволочку, и все начиналось снова – работа, Даша, дом, ужас. И снова работа, Даша, ужас…
Лиза звонила редко. Она чувствовала свою вину и потому старалась максимально быстро свернуть разговор – спрашивала про здоровье Даши, про настроение Инны, и прощалась.
После каждого такого разговора Инна долго сидела, разглядывая трубку, и не задавала себе один и тот же вопрос – как же так? Но ответа не было.
И надо было как-то жить дальше, но как? Как?
Куда? И – самое главное – ради чего?
– А что будет с ребенком? – Спросила подруга Лелька, заехавшая в гости однажды вечером с бутылкой коньяка и набором шоколадных конфет «Победа». – Пока она шалается, ты им занимаешься?
Инна поморщилась. Лелин флотский юмор со времен студенчества совсем не изменился. Да и в остальном мало что поменялось: худая до невообразимости, некрасивая Лелька по-прежнему ходила в широченных штанах, красила волосы в белый цвет и курила тонкие сигареты, зажимая каждую в уголке узких красивых губ.
– Лель, ты отлично знаешь, что ребенок – не он, а она, – сказала Инна, – и прекрати курить на моей кухне, если хочешь портить здоровье – делай это в подъезде хотя бы.
– Нет, ну серьезно, Инка, – Леля, конечно, не обратила никакого внимания на заявление про сигареты, и прикурила новую, – ты занимаешься ребенком, пока она шляется?
– Формально Даша сейчас у родителей отца на даче. Но по существу вопроса – да, ею занимаюсь я. И мне не очень ясно, почему тебя это так беспокоит.
Инна встала со стула, потянулась за закипевшим чайником и разлила кипяток по чашкам. Заваривать свежий чай не было сил. Вообще ни на что не было сил. Даже спорить.
– Меня беспокоит другое, – Леля глотнула коньяка прямо из бутылки и даже не поморщилась, – ты очень привязана к этому ребенку, а прав на него никаких не имеешь. Что же будет когда твоя девка уйдет окончательно? Заберет ребенка, и поминай как звали.
Инна подняла глаза, сжимая зубы, и посмотрела на подругу.
– Не смей называть ее девкой.
Леля молча кивнула. Даже она понимала, что есть вещи, на которые нельзя посягать. Например, называть девкой женщину Инны Рубиной. Инны Рубиной, раздавленной и растерянной, но по-прежнему отстаивающей то, что ей было важно.
– И все же ответь по существу, – попросила Леля.
– У меня нет ответа. Я не знаю, что будет. Юридически я для Даши – никто, и если Лиза захочет ее забрать, я ничего не смогу сделать, кроме как пытаться убедить ее этого не делать. В нашей стране я, реально являясь ей мамой, формально не являюсь для нее никем.
Леля вздохнула, и сделала еще глоток.
– Ладно. Но ты же можешь бороться! Ты знаешь, к кому она ушла? Можно прямо сейчас поехать и набить ей морду, а твою привезти домой.
Господи, в этом была вся Лелька – схватить, побежать, набить морду, и вернуться – на щите, или под щитом, а то и вовсе без щита. Как жаль, что это невозможно.
– Почему невозможно?
Да потому что Лиза сделала свой выбор, и надавав оплеух ее избраннице, ничего не изменишь. Это ее любовь, ее чувства, и никто не может в это вмешиваться.
Зазвонил телефон. Пока Инна разговаривала с мамой и отнекивалась от предложений приехать, Леля допила коньяк, добыла из холодильника пару яиц, и принялась готовить омлет. Она включила плиту, плюхнула сверху сковородку, и ждала, пока она разогреется.
Инна даже вопросов задавать не стала – только брови удивленно приподняла. Леля очень комично выглядела у плиты – утопающая в своих странных штанах, которыми ее можно было бы обмотать раз пять, и еще бы осталось, курящая очередную сигаретку, и задумчиво морщащая лоб.
Она разбила яйца, вилкой помешала их в сковородке, не обращая внимания на Иннин возмущенный возглас – сковородка была тефлоновая, и достала из шкафа тарелку. Поставила ее перед Инной и переложила поджаренные яйца.
– Ешь, – велела.
Пахло отвратительно. Желудок весь сжался, он не хотел никакой еды, сама мысль о том, чтобы запихнуть в себя хоть кусочек, вызывала отвращение. Но Лелю было не остановить – она уже добыла кусочек хлеба, вилку, села напротив Инны и скомандовала еще раз:
– Ешь.
Инна вилкой отделила желток и, поморщившись, отправила его в рот. Леля удовлетворенно кивнула и продолжила:
– Так-то лучше. А теперь, Инка, ответь-ка мне, дуре, откуда ты знаешь, что она не ошибается?
Она чуть не подавилась. Закашлялась, нагибаясь над столом.
– О чем ты?
– Я о том, что у тебя есть идиотская привычка все решать за всех. Ты делаешь выводы, принимаешь решение – и все, тебя фиг остановишь. А если допустить на маленькую секундочку, что ты не права? Что на самом деле она свою телку вовсе не любит, а просто хочет трахнуть? Или даже не трахнуть хочет, а просто ей захотелось движухи, и она пошла искать ее на стороне? Ты ж не знаешь точно, Инка, а выводы делаешь.
– Ты сказала «она ошибается», – поправила Инна.
– А, да, – Леля всегда быстро теряла мысль, но так же быстро ее восстанавливала, – я имела ввиду, что даже если она думает, что любит ее, она реально может ошибаться. Я например часто так делаю – встречаю классного мужика, трахаю его, и думаю – все, влюбилась. А через неделю понимаю – фиг.
Вся боль, копившаяся в груди Инны, рванула наружу в радостном вопле: она права! Она права! Есть шанс! Вдруг она правда ошибается, и может еще… вернется?
Но здравый смысл рывком затолкал боль обратно.
– Перестань, – покачала она головой, – глупости. Речь не идет о том, что она чувствует, а о том, что она… ушла. И это реальность.
– Это реальность ровно до момента, пока ты разрешаешь этому быть реальностью.
Леля завелась. В ее глазах появился блеск, опасный блеск. Она отобрала у Инны вилку, и принялась кормить ее, приговаривая:
– Ты в своих доспехах сверкающих не видишь ни фига, Инночка. Ты ее любишь, и вбила себе в голову, что отпускать – значит проявлять любовь. Неправда. Проявлять любовь – это бороться за нее до самого конца, а когда конец придет – побороться еще немного. И когда уже все испробовала и не помогло – тогда уж, фиг с ним, отпустить.
Инна зачарованно слушала и послушно открывала рот навстречу каждому новому кусочку.
– Это неудачники придумали фигню о том, что надо отпускать. С фига бы я стала отпускать то, что для меня важно? Вот есть у меня деньги, например. И они мне дороги. Но я ж не отпускаю их фиг знает куда в надежде, что если они меня любят, то сами вернутся. Нет уж. Я храню их в кошелечке, глажу и нежно люблю. И если у меня их сопрут – я пойду, оторву яйца тому, кто это сделал, и верну их обратно.
– Есть разница…
– Ага, – Леля не дала себя перебить. Яичница кончилась, и теперь она кормила Инну хлебом, – пусть. Инка, ты подумай. Как твоя Лиза узнает, что ты ее любишь, если ты не попытаешься ее вернуть? Она ж сейчас думает, что ты сидишь на заднице и ничего не делаешь, потому что она тебе не слишком-то и нужна.
Инна перехватила Лелину руку и отстранила.
– Погоди… А в этом что-то есть.
И снова надежда растеклась по телу. Но на этот раз останавливать ее не стали. Инна взяла Лелю за руки, глядя на нее, сказала:
– Ты права – я даже не сказала ей, что люблю, когда она уходила. Я думала, это и так ясно. А может быть… Может и нет.
– Инка, – серьезно ответила Леля, – тебе надо хоть раз в жизни отпустить себя на волю, в пампасы. И сделать то, чего тебе правда хочется. Сказать ей что любишь, или набить морду, или еще чего там придет в твою прекрасную душу. Слышишь? Душу, а не голову. И уж по крайней мере, если она хочет бросить тебя, пусть не думает, что это будет легко.
Глава 13.
Здравствуй, Питер, ты много знаешь, ты много видел.
И все, что я могу сказать тебе, это только слова…
Женя пропала. Прошло уже больше суток с тех пор, как она уехала с Яной, и за все это время – ни одного звонка, ни одной смс, только «Абонент временно недоступен, попробуйте перезвонить позднее».
Как будто Марина без этого электронного голоса не знала, когда и кому ей звонить!
Она была в отчаянии. Наверное, Женю отговорили – Сергей и Яна, и еще один мальчик у них был… Миша, кажется. Наплели с три короба о том, что с ней, Мариной, нельзя связываться, и убедили прервать поиски. И если это так – то, черт возьми, что же ей теперь делать?
Она не выдержала, и снова набрала Женин номер. «Абонент…»
Чтоб ты сквозь землю провалился!
Телефон улетел на пол, а Марина слезла с кровати и подошла к окну. В утренних сумерках двор-колодец выглядел даже более мрачным, чем обычно. Отвратительный вид – зассанные углы, облупившийся поребрик, чьи-то старые машины и обломки деревянного стула.
Она никогда не любила такой Питер. Ее Санкт-Петербург был иным – парадным, солидным, развевающим паруса и распахивающим белые двери. Зеленым в Павловске и Петергофе, темно-синим вокруг Петропавловки, и голубым-голубым на Крестовском острове.
Что же делать, если она так и не появится? Не в Таганрог же опять за ней ехать, честное слово. Женька-Женька…
Марина открыла окно, и в номер ворвался свежий влажный воздух. Невидимые глазу капельки проникли через рот в гортань, оттуда – в легкие, и наполнили тело теплом. Когда-то очень давно она любила, как пах утренний Питер. А теперь?
А теперь все стало по-другому, и не осталось ничего из того, что было важно и дорого раньше. Нет вокруг толпы поклонников, не заводит больше с полборота любой намек на секс, не так уж прельщают ночные тусовки, модные платья и брендовые сумочки в шкафу уже далеко не такие уж модные… И только одно, только одно имеет значение и смысл. Она должна сделать то, что задумала.
Много лет назад, когда Женька ушла окончательно, Марина решила: никому больше не позволю проникнуть в свое сердце. И свято держала слово, пока не появилась Лека. И, наверное, это все же было наказанием, ее появление – наказанием за сотни разбитых надежд, десятки сломанных жизней.

0

35

Но разве мужчины, все эти мужчины, не выбирали свой путь сами? Разве она заставляла их ложиться с ней в постель? Разве лгала и обещала принадлежать только им?
Нет! Не было так никогда. Каждый всегда знал, на что он идет. Знал, что любая ночь с ней может стать последней, что будущего нет, а прошлое не имеет значения. И дальше решал для себя сам.
Конечно, ей это нравилось – словно Клеопатра, красивая и величественная, она шла по жизни, а мужчины падали к ее ногам – поверженные и покорные. И они получали то, чего хотели! Какой восхитительный секс она им дарила – не передать словами. Каждый получал именно то, что нужно конкретно ему. Кто-то – страсть на границе с яростью, другой – нежность заячьего хвостика, иные – ощущение превосходства и власти над целым миром.
И она любила каждого из них. Кого-то год, кого-то месяц, а кого-то мгновение – но любила каждого. Даже после того, как от них ничего не оставалось, продолжала любить уже память о них.
Кто бы мог подумать, что пройдет не так уж много лет, и они исчезнут как не бывало, оставив в памяти и душе только одно лицо, одни незабываемые глаза.
Марина вошла в ванную и остановилась напротив зеркала, пристально рассматривая свое отражение. Красивая… Но кому нужна твоя красота, когда да единственная, которой ты бы хотела подарить ее, не любит тебя?
– Я бы хотела родить тебе сына, – вырвалось против воли, и Марина вдруг произнесла это вслух, – я до сих пор так хочу родить тебе сына…
А что, если бы однажды все пошло немножко по-другому? Что, если бы они встретились раньше, или, наоборот, позже? А вдруг можно было бы повернуть планету другой стороной, толкнуть ее и заставить крутиться в совсем другом направлении? В направлении, где бы была семья, свой дом, двое детей – мальчик и девочка, мультики Диснея по утрам, огромная двуспальная кровать с пуховым одеялом и тяжелым покрывалом, книжка на прикроватной тумбочке, разбросанные по всему дому игрушки, мини-вэн вместо кабриолета, торжественные поездки к родителям, и тихое, спокойное, счастье?
Ну вдруг, а? Вдруг же?…
Она улыбнулась собственному отражению и подмигнула. Забудь об этом, милочка. Невозможно изменить то, что уже свершилось. Детей у тебя никогда не будет, своих так уж точно, а единственная женщина, с которой ты хочешь разделить эту придуманную жизнь, скорее всего рассмеется тебе в лицо, если ты ей об этом расскажешь. Поэтому хватит мечтать – пора подумать, где же ее искать, эту женщину.
И где найти…
***На шашлыки они, конечно, не поехали. Но и на кладбище Женя ехать отказалась: слишком много потрясений для одного дня, надо дать себе небольшую передышку, и поехать, скажем, вечером. А пока можно просто отправиться в пешую прогулку – втроем, как раньше. Пошататься по Питеру, попить кофе и поболтать.
Сергею не понравилась эта идея: он как заведенный рвался к Лесе, но Макс неожиданно поддержал Женин порыв.
– Брось, Серый, пошли погуляем. Когда ты в последний раз вынимал свою задницу из автомобиля? Скоро совсем ходить разучимся.
Дело было не в ходьбе, и все трое прекрасно это знали, но Сергей все же дал себя уговорить и, бросив машину у литейного моста, первым размашисто зашагал по набережной в сторону Невского. Весь его вид говорил о том, что лучше бы его не трогать, по крайней мере, какое-то время, иначе легко можно нарваться.
А Женька с Максом и не пытались – спокойно шли сзади, держась за руки и молча вдыхая неповторимый Питерский воздух.
И почему она не ценила этот воздух, пока жила здесь? Тогда он казался чем-то постоянным, незыблемым, что никуда не денется, и всегда под рукой. А теперь вот делся… И сразу обрел ценность.
Все-таки Питер для нее – это Марина. Не друзья, не Леся даже, а Марина – только та, старая, периода острой влюбленности и горькой любви, когда любое чувство отдавало безнадежностью, и полным отсутствием какого бы то ни было будущего.
Самое забавное, что ведь поначалу Женьке правда ничего не было от нее нужно. Она была влюблена в свою любовь – когда достаточно смотреть, изредка чувствовать запах, и знать, что она есть, существует – единственная и недоступная. Лека рассмеялась бы, услышав такое определение, конечно. Сказала бы, что единственная и недоступная – это полоска стрингов, впившаяся в попу, а любовь не может быть ни единственной, ни недоступной, иначе это не любовь, а мазохизм.
Женя засмеялась пришедшей в голову метафоре. Макс покосился на нее, но ничего не сказал. Он как раз закуривал, и одновременно убирал пачку «Кэмела» в карман спортивных штанов. Серегина спина впереди уже не выглядела такой уж злой, и Женька решилась:
– Серега! – Крикнула она, с удовольствием отмечая, с какой готовностью он обернулся. – Давайте к воде спустимся.
Макс спрыгнул первым – просто перемахнул через бортик, минуя ступеньки, и приземлился прямо на камни, в полуприсяде, пружиня на согнутых ногах. Следом за ним рядом оказался Сергей, а потом и Женя. Они захохотали, глядя друг на друга – каждый выполнил прыжок по всем правилам, и теперь они напоминали подростков, собравшихся осквернить удовлетворением своих физиологических потребностей ближайшие кусты.
Женька выпрямилась и присела на камни.
– А ведь тело помнит, да, Джен? – Спросил Макс, устраиваясь рядом.
– Да. Помнит.
Тело помнило даже больше, чем ты бы мог себе представить, Максимка. Даже то, чего давно не осталось ни в голове ни сердце, то, что защитные механизмы долгими ночами тщательно стирали резинкой, тело все еще помнило.
Женя никому не рассказывала об этом, но порой она просыпалась ночами от того, как жгло огнем ладони. И она бежала в ванную, открывала кран с холодной водой, и долго стояла так, пытаясь охладить жар, но он не уходил, оставался с ней, потому что его чувствовала не кожа, а то, что под кожей, глубже, гораздо глубже.
Ладони помнили холодную воду финского, острые камни, за которые они цеплялись, вылезая наружу – заставляя себя вылезать, не желая этого, желая только одного – смерти. Они помнили и жар другого тела, тела убийцы, к которому прикасались снова и снова, и которое так страстно желали. Тело-предатель, тело-боль, тело-ужас и мрак.
С тех пор ничего не изменилось. Все забылось и прошло, а тело все помнило.
– Может, искупаемся? – Предложила Женя.
Макс и Сергей засмеялись в унисон.
– Конечно. Если ты хочешь потом отмывать с себя бензиновую пленку.
Да, изменилась не только Женька – похоже, что и Питер изменился тоже. Было время, когда это не было бы смешно.
– Ты стала другой, Джен, – будто откликаясь на ее мысли, сказал Сергей, – я надеялся, что время вылечит тебя, но этого так и не случилось.
– Наверное, – равнодушно ответила Женя, – пожизненная рецессия застарелой болячки. Это я.
– Пожизненная регрессия, – поправил Макс, – от чего ты прячешься, Жень?
Здравствуй-здравствуй, доморощенный психоанализ, без которого не обходится ни одна задушевная встреча с друзьями. Здравствуй-здравствуй, откровенность и пытливость. И снова – как встарь – игры в бога.
– Макс. Вот ответь мне. Зачем тебе это знать?
– Я хочу помочь.
– Но ведь я не просила о помощи, – Женя улыбалась мягко и ласково, – почему ты считаешь, что мне это нужно?
– Ты бы себя видела, – вмешался Сергей, – как каменная…
– Тогда ты хочешь помочь не мне, а себе, – уточнила она, – тебе невыносимо видеть меня каменной, и ты хочешь чтобы я была другой. А ты спросил, нужно ли это мне?
– А тебе нужно?
– Нет.
Она искренне надеялась, что «нет» прозвучало достаточно уверенно, потому что из глубины души уже лезла наверх вонючая жижа, и чтобы ее сдержать, надо было немедленно прекратить все разговоры вокруг опасной темы, и свернуть на что-нибудь не менее яркое, но гораздо более безопасное.
– Вот вы все время ругаетесь, что я не приезжаю, так взяли бы сами хоть раз в гости приехали. С детьми вместе. Лека бы обалдела от счастья.
Макс усмехнулся, но правила игры принял.
– Скучаешь по ней?
– Безумно. Даже когда не думаю о ней – словно бы все равно думаю. Она постоянно в моем сердце, мое маленькое чудовище.
– А как насчет большого чудовища?
Ну понеслась… Женя откинула с лица упавшие на лоб волосы, и швырнула в Неву маленький камушек.
– А что насчет большого чудовища?
– Ты ее любишь?
Серега-Серега, прямолинейный и строгий романтик, ты единственный из нас за все эти годы сохранил веру в любовь и справедливость.
– Конечно, нет, – улыбнулась Женька, – я ее даже не знаю. Понимаешь? Когда-то думала, что знаю. А теперь – нет.
Она задумчиво посмотрела на золотой шпиль Петропавловки, сверкающий вдали, и закрыла глаза. Вы никогда не узнаете правды, ребята. Никто никогда не узнает правды.
Тогда тоже было лето. Оно было совсем другим, звенящим и легким, наполняющим и наполненным. Словно роликовые коньки по горячему асфальту, летели дни, собирая в себя полную грудь впечатлений и радостей.
Дежурила Альбина, и Леку не пускали в общагу. Поэтому каждое Женькино утро начиналось с осторожного стука в окно, с затаскивания Леки внутрь, и с долгого сладкого чаепития в пижамах, сидя на подоконнике.
Они садились друг напротив друга, ставили между собой банку с вареньем, и поедали его, залезая в банку одной ложкой на двоих и закапывая друг друга сладкими каплями. Их голые пальцы ног то и дело касались друг друга и щекотали, полные восторга и смеха.
Лека щурила свои синие глазищи и неожиданно подмигивала, а Женька заливалась от этого неудержимым хохотом и пиналась ногой.
Напившись чаю до тошноты в горле, они наряжались в одинаковые джинсовые шорты (две недели назад Лека обрезала их папиным охотничьим ножом), майки и шлепки, и шли гулять под удивленным взглядом Альбины.
На улице Ленина в полноцвет играло лето – зеленые листья вишен и абрикосовых деревьев, плавящийся под ногами асфальт, побелевшие от жары кирпичи зданий.
Они доходили до парка, не забыв по дороге потереть солнечные часы, и принимались бегать в тени среди деревьев, догоняя друг друга и поливая водой из припасенных бутылок. А потом укладывались, обессиленные, под каким-нибудь кустом, и долго спали, обнявшись.
Женька лежала щекой на Лекином плече, вдыхала запах ее кожи, футболки, одеколона, и пошевелиться боялась от переполняющей ее нежности.
А потом вернулся Виталик. И пришел ад.
– Джен, ты спишь что ли? – Женька открыла глаза, и прямо перед собой, очень близко, увидела лицо Максима. Он дул ей на лоб, сложив губы в аккуратную трубочку.
– Макс, – недовольно сказала Женя, – если ты хочешь меня поцеловать, то вспомни о том, что ты женат, а я лесбиянка. Ладно?
Он отстранился, засмеявшись, а Серега живо заинтересовался вопросом.
– Ого, так ты наконец определилась?
– О чем ты? – Удивилась. – Последний мужчина был у меня вскоре после универа, так что…
– Я о другом. Ты всегда отрицала, и бесилась, когда тебя называли лесбиянкой. Что изменилось?
– Ну… – Женя сделала вид, что задумалась. – Просто я подумала, что так не бывает – что жопа есть, а слова нет. Я сплю с женщинами, влюбляюсь в женщин, жила с женщинами. И кто я после этого? Не Чебурашка же.
Она снова закрыла глаза, и подумала, как забавно все меняется. Ведь, и правда, было время, когда слово лесбиянка заставляло ее краснеть и смущенно прятать глаза. А иногда и бить. И бить крепко.
Виталик тогда вернулся неожиданно – Женька думала, что еще как минимум месяц он будет жить дома, но в одно июльское утро ее разбудил стук не в окно, а дверь, и на пороге стояла совсем не Лека, а он – любимый, единственный и долгожданный.
Она задохнулась от счастья, кидаясь ему на шею, и зацеловывая лицо. Она верещала, обнимала, и снова принималась верещать. И совсем не заметила, как появилось, а потом исчезло в окне растерянное лицо.
– Поживем у тебя, – решил Виталик, – Алки и Ксюхи же еще долго не будет?
– Долго, – согласилась счастливая Женька. Где-то внутри ее кольнуло чувство опасности – а вдруг он рассчитывает на… И тут же исчезло под напором любимых рук и губ.
Волновалась она напрасно – Виталик вел себя безукоризненно. Держал за руку, целовал в губы, но ночью только обнимал за талию и не делал никаких поползновений на большее.
Лека исчезла. Женька несколько раз звонила с вахты ей домой, но ее мама неизменно отвечала, что дочери нет дома и «я не знаю, где она шляется». Наверное, уехала, – решила для себя Женька, и постаралась запихать поглубже неизвестно откуда взявшуюся обиду. Могла бы и зайти перед отъездом…
Однажды, когда они с Виталиком лежали на кровати поверх покрывала, и целовались, дверь вдруг распахнулась. Женька не сразу поняла, что произошло, а когда поняла, ахнула, пораженная: прямо посреди комнаты стояла неизвестно откуда взявшаяся Ксюха. И она почему-то плакала.
Виталик бросился к ней, попытался обнять, а она кинулась на него с кулаками, под удивленным взглядом ничего не понимающей Жени. Постепенно, под напором долетающих до нее обрывков слов, она начала догадываться.
– Ты говорил, что это несерьезно… говорил что любишь… говорил ненадолго… вернешься…
Ксюха захлебывалась слезами, а Виталик только твердил как заведенный:
– Я с Женькой теперь, Ксюха, я теперь с ней.
Женькино сердечко сжалось от жалости. Ксюха дралась ожесточенно, но все было бесполезно – Виталик был больше, сильнее и крепче. Он схватил ее за запястья и держал подальше от себя.
И тогда она озверела окончательно.
– Ах, ты теперь с ней? – Закричала, отталкивая Виталика дальше от себя. – Ну так я ей расскажу тогда, с кем она связалась.
Куда только делась жалость… Теперь Женя чувствовала страх – Ксюха надвигалась на нее, нависала – худая, некрасивая, лохматая, от нее веяло ужасом и отчаяньем.
– Он не любит тебя, и бросит так же как меня бросил. Он говорил, что ты только увлечение и что он скоро от тебя избавится. А еще говорил, что как только ты ему дашь – можешь быть свободна.
Женька помотала головой. Услышанное никак не хотело проникать в нее, болталось где-то на поверхности отрывками непонятых слов. То есть как увлечение? Как это – избавиться?
А Ксюха разозлилась еще сильнее – по ее щекам разлился нездоровый румянец, руки задрожали.
– Уходи отсюда, – велел Виталик, – хватит балаган устраивать!
– Ты говнюк, – отрезала она в ответ, – настоящий говнюк. Как ты мог так поступить?
– Перестань, Ксюш, – Женька вскочила на защиту любимого так, словно он был декабристом, а она его верной женой, – веди себя достойно.
– Пусть себя ведет достойно этот гондон! – Взвизгнула Ксюха. – Лживый ублюдок! И ты хороша. Отличная у нас с тобой вышла дружба, Женечка – увести чужого парня, это надо быть очень хорошей подругой.
– Он не… Он не твой парень!
– О да, конечно! Он не мой парень, он не трахал меня на этой самой кровати, и не обещал жениться. Разуй глаза, дура! Он врет тебе так же, как врал и мне!
Какой-то абсурд. Возмущенный Виталик с одной стороны – в голубых джинсах и белой футболке, агрессивная Ксюха с другой – в платье-разлетайке и кедах. А посередине – ничего не понимающая Женька, мотающая головой туда-сюда в тщетных попытках разобраться.
И вдруг до нее дошло. Она вспомнила, как начинались их отношения с Виталиком, вспомнила странные Ксюхины взгляды и ночные слезы, и все поняла.
– Ты что, встречался с нами обеими одновременно?
Виталик совсем озверел и принялся за руки выталкивать Ксюху из комнаты. И Женька поняла, что не ошиблась, и кинулась защищать подругу. Она вырвала ее из рук Виталика и оттолкнула к кровати.
– Виталь, это правда? – Спросила с надеждой.
– Я выбрал тебя, – крикнул он в ответ, – как бы ни было, я выбрал тебя!
Женька задрожала от омерзения. Значит, все то время, когда он ухаживал, говорил эти красивые слова… Он был с ней тоже. Какая гадость.
– Уходи, – велела она, – не хочу тебя видеть.
– Прекрасно! – По-видимому, терпение Виталика на этом кончилось. Он озверело глянул на Ксюху и вышел, захлопнув за собой дверь.
Женька повернулась, и то, что она увидела в Ксюхиных глазах, заставило ее отшатнуться: столько ненависти и боли сквозило в нем.
– Он всего лишь парень, – пробормотала она.
– Много ты понимаешь, – процедила в ответ Ксюха.
Женя усилием воли заставила себя вынырнуть из воспоминаний. Нельзя. Дальше вспоминать нельзя. Это даже хуже, чем… В общем, просто хуже. Нельзя.
– Черт с вами, – сказала она, вставая на ноги и отряхивая джинсы, – поехали на кладбище. Все равно, по-видимому, из прогулки ничего не выйдет.
Довольный Серега кивнул и пошел первым.
Ну и ладно. Ну и хорошо. Раз вы так хотите – пусть будет так. В любом случае это лучше, чем то, к чему вплотную подобралась память и от чего ее срочно надо защитить.
Глава 14.
Серегин «фольксваген» ехал по КАДу с средней скоростью 120 километров в час. Макс курил в открытое окно, а Женя вслушивалась в доносящиеся из динамиков звуки музыки, и молчала. Ветер трепал ее кудри, то разбрасывая их по плечам, то откидывая на спину. Вечерело – синее небо уже стало розовым, розовыми же были и облака, и даже стекла проносящихся мимо машин.
Что-то колючее и острое ковыряло изнутри Женину грудь, стягивая ее ремнем и мешая дышать. То ли предстоящая встреча с Олесей, то ли не к месту вспомнившаяся Лека?
Нет, нет и еще раз нет. Нельзя вспоминать, не смей думать об этом, не вздумай! Посмотри за окно, любуйся видом, дыши питерским воздухом, и думай о чем хочешь, даже о больном, только не…
– Как думаешь, – быстро спросила Женя с заднего сиденья, – у нас с ней был шанс?
– Очень интересно, – через паузу отозвался Сергей, – какую из своих баб ты имеешь ввиду?
Макс засмеялся, а Женя передвинулась так, чтобы оказаться аккурат между передних сидений.
– Я имею ввиду Ленку.
– Голосую против, – Сергеев затылок описал дугу, изображая, видимо, слово «нет», – мне думается, у вас бы никогда ничего не вышло.
– Почему это?
Женя вдруг заинтересовалась. Она-то как раз всегда считала, что Лека единственная, с кем у нее могло хоть что-то получиться. А тут – гляди ты, оказывается, не все так думают.
– Джен, я не хочу играть в сравнительный анализ, поэтому скажу просто: для того чтобы быть вместе, надо хотя бы разок встретиться. А вам это не грозит. Вы последний раз встречались очень давно, а с тех пор не пришлось.
– Но мы же виделись…
– Я не про «виделись», – перебил Сергей, – «виделись» тут вообще ни при чем. Можно жить в одной квартире годами, видеться каждый день и ни разу не встретиться.
– Серега, жизнь с психотерапевтом сделала тебя спецом, – хохотнул Макс.
– О какой встрече ты говоришь? – Нетерпеливо спросила Женя.
– Встретиться с человеком – значит показать ему себя настоящего и увидеть настоящего его. Понимаешь? Это как чудо, к которому нельзя подготовиться и которого нельзя предсказать. Встреча.
Женя тяжело дышала. Она съежилась вся на заднем сиденье. Вонь внутри поднялась к самому горлу и залила глаза. Все. Больше не сдержишь.
– Макс, дай сигарету, – попросила она. Закурила торопливо, отвернувшись, и закрыла глаза. Черт с вами. Включайте, раз без этого не обойтись.
И снова, который раз, будто кинопленка полетели воспоминания…
Виталик давно ушел, а Женька всё еще оставалась в той же позе, в которой была, когда начался их разговор. Её разум отказывался принимать услышанное, и судорожно искал способы сделать так, чтобы всё было как раньше – до того, как разрушилась мечта под кованым ботинком с пряжками.
Неслышимой тенью в комнату проскользнула Ксюха. Вошла, и принялась копаться в шкафу в поисках халата. Интересно, подумала Женька, ей хотя бы стыдно?
Ей так хотелось задать этот вопрос, что он неожиданно разрезал тишину и прозвучал вслух. Ксюха дернулась, как от удара, и посмотрела на Женю злыми глазами.
– А тебе? – отрезала она, и отвернулась.
– Мне? – Женькино удивление было столь велико, что даже в потухшие от испуга глаза вернулся блеск. – Почему мне-то должно быть стыдно? Это ты пыталась отбить моего парня.
Ксюха пробормотала что-то неразборчивое, и глубже залезла в шкаф – Жене были видны только её ноги, худые, костлявые, торчащие из-под коротких шортов. Ругаться не хотелось, но почему-то стеклянный человечек внутри вдруг сменил жалость на злость и ощерился острыми зубами.
– Я думала, мы друзья, – растерянно сказала Женька, обращаясь скорее к человечку, чем к Ксюхе, но ответила, как ни странно, последняя.
– Конечно, мы друзья, – она отступила от шкафа, кинула халат на стул и принялась рывками сдирать с себя рубашку, футболку, шорты, – ты же со всем дружишь. Вот и мне перепал кусочек. А ты спросила, нужна мне твоя дружба? Принцесса на горошине! Женечка то, Женечка се. Всем она нравится, все её любят. Сними розовые очки! Жизнь не такая, какой ты видишь её из своего замка.
– Ты о чем, Ксюха? – Женя удивленно уставилась на подругу. Та стояла уже посреди комнаты – раскрасневшаяся, нахмуренная. Её руки сжимали футболку, а прищуренные глаза горели то ли огнем, то ли отчаяньем.
– Я о тебе. Ты живешь так, будто вокруг тебя сказка. Придумала себе идеальную жизнь! А она не идеальна, понятно?
– Да что я придумала? – Ей стало страшно. О чем говорит Ксюха? Неужели это продолжение того, страшного, после которого ничего уже никогда не сможет быть как раньше?
– Не понимаешь? – Ксюха рассмеялась. – Ладно, я тебе объясню. Тебе кажется, что Виталик тебя любит? Да он точно так же любил еще сто сорок восемь баб до тебя. И запомни – чем дольше ты ему не будешь давать, тем дольше он любить будет. Но сильно тоже не тяни – я его знаю, он долго ждать не будет, найдет кого-нибудь посговорчивее. Тебе кажется, что Кристинка с тобой дружит, потому что ты такая золотая? Да её просто все остальные не выносят, вот она к тебе и приклеилась. А Толян за ней бегает как привязанный, поэтому и оказался в твоей свите. Думаешь, вся та толпа, с которой ты у четверки время проводишь, тебя любит? Да им просто деньги твои нужны – они же голодранцы, даже хлеба часто купить не на что. В глаза они улыбаются тебе, кивают, обниматься лезут, а за глаза смеются.
– Это неправда, – Ксюхино лицо, и тело, и даже поза, в которой она стояла, выкрикивая все эти больные обидные слова, были наполнены такой злостью, что Женька поежилась, отшатываясь. Она не поверила ни единому слову, но испугалась силе чувств, прозвучавшей в них.
– Конечно, – ощерившаяся, и вдруг успокоившаяся, Ксюха стала еще более пугающей. Она медленно подошла к столу, достала из пакета турецкий батон, взяла в руку нож и начала отпиливать кусочек. Женька смотрела на неё во все глаза. Стеклянный человечек внутри неё приплясывал в нетерпении, высунув язык и вытаращив глаза-бусинки.
– А хочешь, я скажу тебе, почему Лёка постоянно к тебе бегает? – Ксюха засунула в рот кусок батона и говорила с набитым ртом.
– Потому что мы друзья, – холодно ответила Женя, которой вмиг надоел весь этот спектакль. В её глазах яркими огнями вспыхнуло: «Не тронь».
– Нет, – крошки посыпались с губ на пол, секундами задерживаясь на груди и подбородке, – по той же причине, что и Виталик. Она просто хочет тебя трахнуть.
Стеклянный человечек внутри услышал это и заплясал. Задергал ледяными ручками-палочками, растопырил ноги в немыслимых прыжках, и замотал головой. Женька помотала подбородком ему в такт.
– Ты дура, что ли? – Скорее сказала, нежели спросила она и, встав с кровати, начала собирать со стола разбросанные тетрадки. – Лёка девушка, как и я. Она не может хотеть меня…
– Да ладно тебе! – Ксюха одним прыжком оказалась рядом, и вырвала стопку из Жениных рук. Теперь они смотрели друг другу прямо в глаза. – Сними же, наконец, свои розовые очки, идиотка! Лёка – лесбиянка, это знают все, кроме тебя. И дружит она с тобой только потому, что собирается трахнуть. Можешь у Ирки спросить – в прошлом году они с ней тоже «дружили». Хочешь, прямо сейчас пойдем и спросим?
Раньше Женька не знала, что возможно испытывать такую злость. Раньше она не понимала, что существует нечто большее, чем отвращение. Теперь поняла. Она ощутила что-то, похожее на чувство, когда раздавливаешь голой ногой земляного червяка. Только во сто крат сильнее. И обнаружила, что не умеет с этим справляться. Ей хотелось ударить Ксюху, оскорбить, уничтожить. Хотелось надавать ей по щекам, заткнуть её поганый рот, посмевший произнести такие мерзости. Но тело почему-то не слушалось, губы дрожали, но не было возможности произнести ни звука.
Увидев торжествующую улыбку на лице Ксюхи, Женя всхлипнула, развернулась и выбежала из комнаты. Стеклянный человечек у неё внутри прыгал и хлопал в ладоши. У него сегодня был удачный день.
Шагая по темной улице к Лёкиному дому, Женька спрятала руки в карманы и крепко прижала их к бокам, потому что не хотела ни к кому прикасаться, пусть даже и случайно. Впервые в жизни она ощущала себя грязной. Ксюхины слова до сих пор отдавались в висках тяжелыми ударами, от этих ударов плечи напрягались, а локти прижимались к бокам теснее и жестче.
Где же предел подлости человека? Что заставляет его лгать так мерзко и изощренно? Придумывать самое болезненное, самое ужасное и тяжелое?
«Это зависть, – подумала Женя, – самая обычная зависть. Она может быть как движущей силой развития, так и наоборот – разрушающей машиной подлости и лжи. А ложь, в свою очередь, способна разобщить. Или сблизить – если это чужая ложь».
Лёка сидела на полу, когда Женька вошла в её комнату. Она что-то клеила из тонких полосок бумаги, руки её, щеки и лоб были измазаны красной краской, а на белой футболке отпечатались невнятные сине-зеленые пятна.
– Не вставай, и не говори ничего, – велела Женя, не дав подруге и рта раскрыть, – я кое-что скажу сейчас, а ты молчи пока. И не обижайся на то, что я скажу – это несусветная чушь, но я должна сказать, потому что мы друзья и между нами не должно быть секретов.
Воспользовавшись паузой, Лёка кивнула и вытерла руки измазанной донельзя тряпкой. Она по-прежнему сидела на полу, на коленках, упершись ладонью в палас и пристально глядя на взбудораженную Женю. Чертята в синих глазах удивленно замерли и раскачивались, готовясь к неожиданностям.
– Ксюха сказала, что ты лесбиянка, – выпалила единым махом собравшаяся с духом Женька. И заговорила быстро-быстро. – Я знаю, что это неправда, и полная чушь, и прости, что я передаю тебе её слова, но мне кажется, что ты должна знать, и мы должны придумать, как прекратить эти дурацкие слухи, а то ты ведь знаешь, как Ксюха любит поболтать – не хватало еще, чтобы вся общага повторяла за ней этот бред, или – и того хуже! – весь студгородок. Надо пойти и поговорить с ней, потому что она же не просто так придумала эту чушь – видимо, она за что-то злится на тебя, или на меня, или на нас обеих вместе, или…
Она продолжала говорить, а Лёка всё смотрела и смотрела на неё, не произнося ни слова, и чертики в глазах грустно покачивали головами. Во всей её позе было что-то покорное – она будто согнулась под тяжестью невидимой ноши, и только пересечение взглядов не давало ей сломаться окончательно.
Женька поняла не скоро. Понадобилось еще несколько несвязных предложений, прежде чем она позволила себе осознать то, что было понятно с самого начала.
Всё это правда. Всё именно так, как сказала Ксюха.
Она поняла, но не остановилась. Невозможно было прервать поток слов, невозможно было отвести взгляд, потому что она знала – как только это случится, всё изменится, и никогда уже не будет как раньше. И одна продолжала говорить, а другая – смотреть.
– Знаешь, когда она мне сказала этот бред, я хотела её ударить. Сильно-сильно, чтоб не повадно было больше такую чушь нести. Но не ударила. Наверное, ты была права, и я просто маленькая. А еще я, наверное, трус, потому что не дала ей отпор, а сразу убежала сюда, к тебе. Ну и что, что я трус, правда? Теперь мы вместе пойдем к ней и скажем, что она идиотка, и заставим её прекратить говорить эти глупости. Ты же знаешь – с тобой рядом я сильная, очень сильная, самая-самая сильная на свете.
Чертики терли глаза кулачками и, один за другим, прятались в зрачках. Женькины руки безвольно повисли вдоль тела, дыхание перехватывало, но она упорно продолжала говорить.
«Только не остановиться, – молилась она про себя, – только продолжать говорить, и всё останется как раньше. Еще всего лишь несколько минут она будет прежней. Еще несколько секунд».
– Просто мне кажется, что такие вещи нельзя говорить даже если это вдруг правда. Но к тебе же это вообще никак не относится, поэтому она просто не имела права. Знаешь, думаю, я всё же скажу ей всё, что думаю об этой дурацкой шутке. Пошла она к черту с таким юмором! Пойдем, Лёк, покажем этой идиотке, где раки… зимуют.
Последнее слово далось ей с явным трудом. Она замолчала, провожая взглядом последнего чертенка, спрятавшегося в глубине влажных Лёкиных зрачков. Тяжелая тишина с силой надавила на уши, а изнутри ей навстречу ринулся, растопыривая пальцы-палочки, стеклянный человечек.
Женя почувствовала, что её щеки стали мокрыми.
«Странно, – подумала она, – я ведь не плакала».
Опустила взгляд, проверила застежки на сандалиях, и вышла. Всё кончилось, – вертелось вокруг навязчивым шепотом. Всё просто кончилось.
Но она ошиблась. Закончилось не всё. Лёка не появилась в общаге ни на следующий день, ни через неделю. Канули в лету ежеутренние прогулки к морю, и из института Женька теперь возвращалась чаще одна, реже с Виталиком. Никто не знал, что произошло – Ксюха хранила страдальческое молчание, а Женька делала вид, что ничего не случилось. Вечерами она приходила к Виталику, усаживалась на пол у его коленей, и сидела так, пока он учил лекции или решал задачи по матану.
Вопреки Ксюхиным прогнозам, в постель никто никого не тащил. Напротив – Виталик целовал Женю с особой нежностью, исключающей даже намек на большее. Запускал ладонь в её волосы, гладил, усаживал к себе на колени и укачивал, как маленькую. В эти минуты нежности они становились так близки, что было чувство, словно каждый из них – естественное продолжение другого. Сплетенные ладони являли собой единый клубок радости и неги, а в соприкосновении губ твердость встречалась с мягкостью, образуя сладкое кольцо чувственности.
– Я тебя люблю, – эти слова не единожды готовы были сорваться с Женькиных губ, но почему-то всякий раз что-то её останавливало. Стеклянный человечек втыкал палочку в сердце, ворошил, и слова пропадали, заменялись другими или исчезали вовсе.
– Мышонок, – так говорил Виталик. Очень редко, только когда они были вдвоем, – посиди тихо, мне нужно подготовиться к лабе.
И Женька послушно сползала с его коленок на пол, обнимала голени, и долго-долго сидела так, тая от тихого шелеста страниц и уже почти переставшего звучать в ушах «мышонка».
С Лекой они увиделись через две недели, когда воспоминания о разговоре с Ксюхой уже перестали вызывать мучительные вспышки боли. Столкнулись случайно. Женька шла с пары по химии из корпуса «Г», а Лёка выходила из магазина на перекрестке. Женька споткнулась и застыла. Лёка моргнула и выронила пачку сигарет. Женька отвернулась и пошла дальше. Лёка осталась стоять.
– Мы не ссорились, – только и сказала Женька на пороге триста одиннадцатой в ответ на Кристинкин вопрос, и упала на кровать, – просто не хочу её видеть.
– Ковалева, не ври мне. Просто так в этой жизни ничего не бывает.
Кристина готовила обед – чистила картошку, сидя у знаменитого расписанного красками под хохлому стола. Однако это не помешало ей скосить глаза на Женьку и увидеть раскрасневшееся лицо и горящие глаза.
– Я не вру, правда. Бывает, что дружба просто заканчивается.
– Ой, брось ты. Дружба как любовь – она может стать другой, но закончиться не может. Или это была не дружба.
Женька отвернулась и засопела обиженно. Ей очень хотелось хоть с кем-то поделиться случившимся, но было страшно. Во-первых, проговорить вслух означало бы признать, что это на самом деле произошло. А во-вторых, ужасно трудно было произнести то самое слово – постыдное, отвратительное, которое теперь будто плохо склеенный ярлык повисло на Лёке.
– Значит, это была не дружба, – заявила она минуту спустя.
– Ага, – согласилась Кристина, – вы просто провели вместе пару месяцев, не расставаясь. А в остальном – нет, не дружба. Кому ты врешь, Ковалева? Ты же с ней времени больше проводила, чем с Виталиком. А теперь она даже носа в общагу не показывает.
Женьку будто холодной водой облили. Нет-нет, не права Кристина, не может быть права! Конечно, с Виталиком они встречались не так часто, как хотелось бы, но с Лекой гуляли вовсе не чаще. Или чаще? Господи, нет, Ксюха не может быть права, это не может быть правдой, не может.
– Она лесбиянка, – почти выкрикнула доведенная собственными мыслями до отчаяния Женя, – понятно? Поэтому мы больше не общаемся.
Кристина вытерла руки о полотенце и переложила очистки от картошки с газеты в целлофановый пакет. Затем она достала разделочную доску, большой нож и принялась один за другим нарезать круглые клубни соломкой.
– Ты знала, – удивленно констатировала Женька. Вопреки ожиданиям, легче ей не стало – мысли в голове будто утроились, учетверились, и продолжали размножаться, – и не сказала мне.
– Видишь ли, Ковалева, – начала Кристина, не отрываясь от картофеля, – знала не только я. Знали все. Проблема в том, что мы не знали, как тебе об этом сказать. Иногда ты вела себя так, как будто тоже знаешь. А иногда – как будто нет.
– Все?
На Женьку было жалко смотреть – она сидела на кровати нахохлившимся мышонком – взъерошенная, с вытаращенными глазами и очень удивленным выражением лица. На контрасте с уверенной Кристининой спиной, её осанка казалась поникшей и несчастной.
– И Виталик знал? – спросила она.
– Все, Жень. Она до тебя этого особо не скрывала.
Не скрывала. Значит, считала это нормальным? Но если все остальные тоже знали, и продолжали с ней общаться – значит, тоже считали нормальным? Нет, нет. Виталик ненавидел её, и терпел рядом только ради Женьки – это было очевидно. А Ксюха? Ей будто бы было всё равно. А Кристина?
– И как ты к этому… относишься? – спросила Женя. Кристина как раз скидывала картошку с доски в кастрюлю, и ответила не сразу. Только ухватив одной рукой пакет с мусором, а другой – тарелку с тертой морковью, она велела:
– Бери сковородку и кастрюлю. И соль захвати.
Женька послушалась, Кристина заперла комнату. Нагруженные поклажей, они пошли по коридору к кухне. У триста двадцать четвертой им попался Толик.
– Картошечка, – обрадовался он, заглянув в кастрюлю и на ходу поцеловав Кристину в щеку, – я пошел допишу реферат, и приду.
И убежал дальше.
– Вот видишь как, Ковалева, – проговорила весело Кристина, грохая тарелку и сковороду на длинный железный стол, – он придет. Радуйтесь все, и ликуйте. А вот помочь – это нетушки, не мужское это дело – картошку жарить.
Кристина лукавила, и, понимая это, Женька поняла и то, что подруга просто тянет время. Ведь на самом деле в триста четырнадцатой Толик готовил гораздо чаще, чем остальные обитатели, а уж в мастерстве жарки картошки ему и вовсе равных не было.
К разговору вернулись не скоро. Женя молча смотрела, как Кристина ставит на огонь сковороду, как ждет, пока раскалится масло, как кидает картошку и отпрыгивает от горячих брызг. Она сидела поперек подоконника, вытянув ноги, и натянув на колени короткие полы халата. В кухню то и дело кто-нибудь заходил – студенты спешили приготовить ужин, чтобы после выкроить время на учебу или развлечения.
Наконец, Серега из сто сороковой забрал свою кастрюлю с пельменями, а Кристина посыпала картошку в сковороде ровным слоем тертой моркови и накрыла всю композицию крышкой.
– Так вот что я скажу тебе, подруга, – начала она, присев напротив Женьки и проигнорировав её возмущенный взгляд, – я действительно знала о том, что Лёка спит с бабами, и мне на это было абсолютно наплевать.
Ну, конечно, подумала Женька, именно поэтому ты битых полчаса молчала, делая вид, что увлечена готовкой – вместо того, чтобы просто ответить на вопрос. Накапливала аргументы? Так давай же, выкладывай, чего тянуть?
Ничего из этого она не сказала вслух, но на лице недоверие отразилось вполне ясно.
– Не веришь? – Спросила догадливая Кристина. – Зря. Мне действительно всё равно. Ведь меня она не трогает, а раз так – какая мне разница?
Женя снова ничего не сказала. Она понимала, что решающие аргументы подруга приведет в конце своей речи, и поэтому решила дослушать до конца.
– Давно пора пересмотреть закостенелость взглядов и сменить её на прогрессивность. Неформалы играют неформальную музыку и выглядят не как все – и мы с тобой воспринимаем их как данность, как срез культуры. Так почему мы должны негативно относиться к неизвестным нам проявлениям сексуальности? Она не насилует своих девушек, не принуждает, все идут на это добровольно, а ведь ключевым принципом нового времени является именно свобода выбора. Так что же, Ковалева, неужели мы с тобой будем теми ретроградами, что пытаются отнять эту свободу у других?
Кристина так очаровательно развела руками и вопросительно подняла брови, что Женька не смогла сдержать улыбки. Ей стало гораздо легче – во всей своей речи Кристина ни разу не произнесла запретного слова, и это существенно упрощало разговор.
– Не в свободе дело, – убрав с лица улыбку, сказала Женя, – а в честности. Почему никто из вас мне не сказал?
– А почему мы должны были? – Удивилась Кристина. – Терпеть не могу лезть в чужую жизнь.
– Но ты могла бы меня предупредить!
– В чем предупредить? Ковалева, не веди себя так, будто чудом сохранила невинность, проведя полгода в замкнутом пространстве наедине с маньяком. Вы дружили, у вас были прекрасные отношения, и я не понимаю твоего возмущения по поводу её личной жизни. Кстати говоря, она не слишком-то тебя и касается.
Женя всеми фибрами своей души чувствовала, что Кристина права. Но почему-то разум говорил обратное – мысли в голове вопили и впивались разъяренными птицами в виски.
– Ладно, допустим, ты не сказала, потому что не любишь лезть в чужую жизнь. А остальные? Виталик тоже знал?
– Это ты у него спроси, – Кристина слезла с подоконника и пошла помешать картошку. Снимая крышку, она неловко повернулась, обожглась и чудом успела поймать за ручку стремящуюся упасть сковородку, – Ах ты ж, черт. Куда ж ты падаешь?
Она подула на обожженные пальцы и снова повернулась к Жене.
– А почему тебя это так задело? Ведь раз за всё это время ты не узнала, значит, она не давала ни малейшего повода для подозрений. И, значит, дружба – это всё, чего она от тебя хотела. Чего ж ты так взъерепенилась-то? Или обиделась, что поползновений не было?
– Чего?!!
Женька вспыхнула, слезла с подоконника и повернулась к Кристине спиной. Её плечи дрожали от возмущения, а руки в карманах судорожно сжались в кулаки. А еще, называется, подруга! Сговорились они, что ли?
Кристина заулыбалась понимающе и обняла Женьку сзади за талию.
– Я пошутила, Ковалева, – примиряющее сказала она прямо в Женькино ухо, – не злись. Только я всё равно не понимаю, какое тебе дело до того, с кем она спит?
– Такое, – Женя резко развернулась в кольце Кристинкиных рук, и уставилась на неё возмущенным взглядом, – мне всё равно, с кем она спит. Но я не понимаю, почему она мне не сказала? Знали все, кроме меня.
– Может быть, она просто боялась?
– Чего?
– Твоей реакции. Посмотри на себя – и поймешь, что она не зря боялась.
– Но я бы всё равно рано или поздно узнала, – возразила Женька.
– Вероятно. Но видимо, для Лёки милее оказался вариант «поздно».
Слезы лились по щекам, не остановишь. Сергей и Макс поочередно посматривали в зеркало заднего вида, но тактично молчали – понимали, что сейчас вмешиваться не нужно. Женька тихо плакала, прижавшись лбом к оконному стеклу.
Она плакала не от боли, и не от горя – плакала по своей юности, по свежим и чистым чувствам, и пожалуй только сейчас – по Леке. Первый раз – по той Леке, которую помнила и которую почти забыла.
– Было время, когда я умела чувствовать, – сказала вдруг она вслух, – и тогда была способна правда встречаться с людьми. А потом все умерло, и я разучилась.
Молчание было ей ответом. Да и что говорить? И так ясно.
На кладбище они приехали уже когда совсем стемнело. С трудом нашли в темноте оградку, зашли внутрь и в молчании присели на корточки перед обелиском. С него – белоснежного – как и раньше улыбалось задорное Лесино лицо, и блестела золотом старая надпись:
«Твоя беда – моя беда
Твоя душа – моя душа
Твоя боль – моя боль
Что бы ни было
Навсегда
Вместе»
Женя больше не плакала. Она сидела, вцепившись ногтями в ладонь Сергея, и судорожно сглатывала горлом боль. Почему-то тяжело было смотреть на Лесино лицо – совсем не соответствовала веселая фотография трагичности своего расположения.
– Сколько лет? – Прохрипела вдруг она.
– Пять, – тихо ответил Макс, – пять лет, один месяц и восемь дней.
Сергей молчал.
– Прости, что не принесли тебе цветов, – сказала Женя, и оба мужчины посмотрели на нее, – мы просто торопились, и… не принесли.
Они переглянулись и поняли: не к ним она обращалась, а к Олесе.
– Я… Я помню о тебе, Леська. Каждый день я помню о тебе. И если бы ты знала, как мне тебя не хватает…
Она говорила короткими, отрывистыми фразами, и от этих фраз перехватывало дыхание и сдавливало грудь.
– Я родила дочку, знаешь? Ей уже два годика, и она чудесная девочка, я очень ее люблю. И она никогда не заменит твоего… нашего ребенка. Того, который лежит здесь с тобой. Но она есть, и… и это значит, что надежда есть тоже.
Женя подвинулась вперед и опустилась на колени, а после опустила ладонь на золотые буквы.
– Леська… – прошептала она, и голос ее дрогнул. – Я ничего не забыла, Леська. Я помню тебя, помню все что ты делала и что говорила. Я немного… отклонилась от курса, Лесь, после твоей смерти я осталась одна и не знала… не смогла справиться. Но теперь я поднимусь. И сделаю все как надо. Леська…
Она почувствовала, как сильные руки обнимают ее сзади и прижимают к себе. На плечо упали чьи-то слезы.
– Я только хочу сказать еще… Где бы ты ни была, знай, я… Мне тебя очень не хватает. И я… Я люблю тебя. Я очень тебя люблю, Лесь.
И – прорвало, вырвалось наружу, стискивая и размыкая, ударяя и отпуская одновременно. Женьку трясло всю – от кончиков пальцев до макушки, и слезы лились так, что заливали лицо.
– Почему ты ушла? – Закричала она, содрогаясь в рыданиях. – Почему ты меня бросила? Ты так нужна была мне, и до сих пор нужна. Почему, черт возьми, ты меня бросила?
Слезы перешли в вой – она обняла обелиск обеими руками, и прижалась к его холоду щекой.
– Почему ты ушла? Я не могла без тебя, я не могла, я не хотела… Почему ты ушла от меня? Почему?
И не было ответа на эти «почему», но вместе с ними откалывались от души застарелые шкурки боли, откалывались и поднимались вверх, и выходили наружу слезами, зарапая глаза и оставляя царапины.
Она долго еще плакала, уткнувшись носом в обелиск, и выла, и ругалась, и снова принималась плакать. А потом позволила друзьям взять себя за руки, поднять и повести к машине. И когда, уже у ворот, оглянулась, то увидела, как последние лучи солнца играют на обелиске, и совсем иным смыслом окрасились старые буквы:
«Что бы ни было
Навсегда
Вместе»
Что бы ни было. Где бы ни было. Как бы ни было. Смертью не заканчивается дружба. Смертью не заканчивается любовь.
Смертью начинается память.
Глава 15.
Инна Рубина катастрофически опаздывала на работу. И, конечно же, как любой пунктуальный и ответственный человек, делала она это ровно в тот момент, когда опаздывать было категорически нельзя, когда даже малейшее опоздание было смерти подобно, не говоря уж об Инниных двадцати семи минутах.
Конечно же, она не была виновата – трудно было бы обвинить ее в том, что именно сегодня утром Даша проснулась с температурой, напуганная бабушка позвонила, конечно, Инне, и пришлось ни свет ни заря нестись за город, на дачу, трясясь от плохих предчувствий и молясь, чтобы бабушка как всегда сгустила краски.
На месте оказалось, что краски сгущены, но в меньшем объеме, чем обычно – у Даши правда была температура, но не «сорок и еще масенькое деление», как причитала по телефону бабушка, а вполне вменяемые тридцать восемь. Прибывший по вызову семейный врач определил простуду, выписал приличествующие случаю лекарства, и благополучно отбыл, порекомендовав много питья и постельный режим.
Если бы именно в этот момент Инна села в машину, то как раз успела бы к началу совещания, но бледная и несчастная Даша, лежащая в окружении подушек, попросила сказку, и отказать было совершенно невозможно. Поэтому Инна прилегла рядом с дочерью и еще двадцать минут с удовольствием читала вслух про муми-папу, муми-маму и всю муми-семью.
Под успокаивающий мамин голос Даша задремала, а мама, осторожно поцеловав ее горящий лоб и выдав бабушке миллион инструкций, отправилась, наконец, на работу.
Парковаться пришлось кое-как, заехав боковыми колесами на бордюр – времени искать что-то более приличное уже совсем не было. Инна выскочила из машины, захлопнула дверь, и, зацепившись каблуком за бордюр, рухнула прямиком на горячий асфальт. Подскочила, краем глаза оценила дыру, расползающуюся на колготках, и побежала к офису. Мимо секретарши проскочила не глядя – прямиком в конференц-зал, но перед дверью на мгновение остановилась, поправила прическу и вошла внутрь твердо и уверенно, ровно держа спину.
Взгляды всех сидящих в зале устремились на нее. Кого здесь только не было – все руководители отделов, и даже их заместители, и представители рекламщиков, и даже бородатый Славик Шукшин восседал сбоку на любимом кресле с колесиками. А рядом с ним сидела – и тут Инна позволила себе на секунду задержать дыхание – Лиза.
– Добрый день, – поздоровалась эффектная красивая женщина, занимающая место во главе стола, и Инна поняла, что это и есть новая начальница – директор компании «Гарант плюс», которая сегодня приступала к своим обязанностям и, конечно, начала с общего совещания-знакомства.
– Здравствуйте, – Инна кинула взгляд на сидящих, и для нее тут же нашлось место: сразу несколько мужчин поспешили вскочить, чтобы уступить ей стул, – меня зовут Инна Рубина, я руководитель отдела продаж. Прошу прощения за опоздание, у меня были серьезные причины задержаться.
Начальница осмотрела ее с ног до головы, задержавшись взглядом на порванных колготках и спросила:
– Какие же причины могли быть достаточно серьезными, чтобы опаздывать на первое представление руководству?
Инна улыбнулась краешком губ, положила на стол портфель, присела и только после этого ответила:
– Моя дочь приболела, и я читала ей сказку.
По залу совещаний пронесся легкий шум – вроде бы никто ничего не сказал, но какой-нибудь звук тем не менее издал каждый.
Начальница выглядела удивленной, но тем не менее кивнула и обвела взглядом присутствующих:
– Ну что ж, раз чтение сказок окончено и руководитель отдела продаж к нам присоединилась, предлагаю продолжить.
Один за другим, люди вставали, называли себя, обрисовывали свой круг обязанностей и рассказывали пару слов об опыте работы в «Гаранте плюс». Инна практически не слушала – ее глаза неизменно следовали за Лизой: как она сидит, как улыбается, как расправляет на столе блокнот и гладит пальцами ручку.
Похудела. И платье новое – белое, все в огромных голубых цветах. На плечах бретельки тоненькие-тоненькие, а сами плечи загорелые – и где только успела, интересно?
Было очень странно сидеть вот так, смотреть на жену, и не иметь возможности даже ее обнять. Нет, конечно же, Инна и в прошлом не стала бы при всех позволять себе такие вольности, но само ощущение того, что это в принципе возможно, раньше было. А теперь – нет. И эта двойственность: все еще моя, но уже чужая. Все еще жена, но уже и нет. Эта двойственность сводила с ума, мешала мыслить внятно.
Хотелось встать и закричать: остановите этот абсурд! Не может эта женщина смотреть на меня так испуганно – будто на чужую! Не может мать моего ребенка улыбаться, услышав, что ребенок болен. Не может та, которую я так люблю, больше меня не любить.
– А госпожа Рубина, кажется, не считает нужным слушать своих коллег?
Инна сглотнула – в последнее время она пугающе часто стала плакать, и приходилось тщательно контролировать себя, чтобы не расплакаться при людях. Она посмотрела на начальницу, и удивленно подняла брови:
– Нет, не считает.
Теперь удивилась начальница:
– Объясните.
– Я и так знаю, как зовут моих коллег, и каков круг их обязанностей, и не считаю нужным внимательно слушать – никакой новой информации мне это не даст.
Ну наконец-то, она на нее посмотрела. Первый раз за эти полчаса – прямо в глаза, открыто и чуточку испуганно. Хорошая моя, ну почему же ты боишься меня? Я так по тебе скучаю, мне очень тебя не хватает…
И во взгляде Лизы Инна вдруг увидела блеск, который так любила и которого так давно не видела – так она смотрела, когда у них появлялись маленькие секреты, известные только им двоим и никому больше.
Она так обрадовалась, что пропустила следующую реплику начальницы, и опомнилась только осознав, что все молчат, ожидая от нее какого-то ответа.
– Простите, – сказала она, – я не расслышала вопрос.
– Я ничего не спрашивала, – заявила начальница, – я только отметила, что вы могли бы проявить больше внимания на первой встрече с новым начальством.
– Извините, – улыбнулась Инна. Эта холеная тетка даже понятия не имеет, насколько все это не имеет значения. – Я больше не буду.
Зал взорвался хохотом – смеялись все, даже те, кто недолюбливал Инну и кто высоко для себя ставил серьезность и важность сохранения статуса управленца высокого уровня. Но гораздо важнее было то, что и Лиза смеялась тоже.
– Ладно, госпожа Рубина, – Инна повернула голову и с удивлением обнаружила улыбку на лицу начальницы, – спасибо что разрядили обстановку. А то мы и правда ударились в официоз. Дамы и господа, предлагаю первое совещание-знакомство на этом закончить, с вашими отделами я буду знакомиться позже, в индивидуальном порядке. Спасибо всем, надеюсь, что мы сработаемся.
Зашумели, зашевелились вокруг стола люди – кто-то собирал бумаги в портфель, кто-то сразу полез за отключенным на время совещания мобильным, кто-то принялся общаться с соседом. Инна подхватила сумку и пошла прямиком к Лизе, но не успела: ее перехватила начальница.
– Разрешите вас на секунду, – сказала она, придерживая Инну за локоть.
– Конечно, – не смогла скрыть досаду Инна, – я слушаю.
Они стояли рядом – примерно одного роста, одинаково красивые и строгие в своей красоте, и смотрели друг на друга.
– Я хочу, чтобы вы понимали, госпожа Рубина, что ваше сегодняшнее поведение не доставило мне никакого удовольствия. И коль скоро нам предстоит вместе работать, я бы попросила вас на будущее воздержаться от столь явного проявления неуважения по отношению к своему непосредственному руководству.
Инна помолчала секунду. Что ответить? Если пытаться объяснить свою позицию, на это уйдет время, и тогда Лизу точно будет не догнать. А если не объяснять – начальница так и продолжить думать, что Инна Рубина – банальная хамка, не имеющая никакого понятия о корпоративной этике.
– Прошу прощения, – сказала она, – но дело в том, что я никогда не лгу. И поэтому если вы не готовы услышать от меня неприятного ответа – то лучше не задавать вопросов, которые могут его спровоцировать.
Брови начальницы поползли вверх.
– Никогда? – Как-то очень по-детски спросила она, и эта детскость вдруг показалась Инне очень милой.
– Никогда, – улыбнулась, – прошу прощения, но мне нужно…
– Конечно! – Кивнула в ответ начальница. – Еще мгновение, и можете идти. Из-за нашего небольшого недоразумения, мы с вами не успели толком познакомиться. Вернее, я знаю ваше имя, а вы мое – нет. Я Ольга Будина. И я рада знакомству.
– Я тоже.
Инна улыбнулась уже прощальной улыбкой, пожала протянутую руку, отметив про себя, какие ухоженные пальцы у Ольги, и повернулась к выходу.
– Постойте, – донеслось ей вслед. Обернувшись, она увидела прищуренный взгляд карих, обрамленных густыми ресницами, глаз, – а про приятное вы тоже никогда не лжете?
Инна засмеялась, и неожиданно для себя самой, подмигнула:
– Никогда.
Больше она уже не оглядывалась, но это мало помогло – Лизы нигде не было.
***Лиза выскочила из конференц-зала словно ошпаренная, подхватила под руку Шукшина, и рванула вместе с ним по коридору.
– От кого удираем? – На ходу спросил понятливый Славик. – От жены или начальства?
– От жены, – они миновали площадку для курения, поднялись этажом выше, и, окончательно запыхавшиеся, ворвались в Лизин кабинет, который она делила с тремя коллегами. По счастью, сейчас никого из них не было на месте, и можно было согреть чаю, посидеть на подоконнике и немного успокоиться.
Встреча с Инной окончательно выбила ее из колеи, несмотря даже на то, что была ожидаема, и – более того – Лиза старательно готовилась к ней, репетировала как будет смотреть и что говорить. А на деле – испугалась и убежала, как девчонка.
Ей не хотелось объяснений. Не хотелось ни о чем думать, и уж тем более – что-то говорить, потупив взгляд, и испытывая отвратительное чувство вины.
– Вы что, поругались? – Спросил догадливый Славик, когда чайник вскипел и Лиза разлила кипяток по чашкам с заваркой.
– Да, – соврала Лиза, – немного.
Слава кивнул с умным видом семьянина со стажем (год назад он все-таки женился на Юле Светловой) и изрек:
– В семейной жизни, Лизавета, надо уметь уступать другому. Тогда и ссор будет меньше, и брак крепче.
Лиза кивнула, старательно пряча усмешку. Если бы ты знал, что произошло, Славка, ты бы не был так уверен в своих словах.
В дверь постучали. Лиза, одними губами показав «меня нет», прыгнула в сторону и спряталась за шкафом с документами.
– Входите, – отозвался удивленный Шукшин, – ой, привет!
– Здравствуй, – Лиза сжалась в своем укрытии, различив Иннин голос, доносящийся от вдоха в кабинет, – Лиза на месте?
– Нет, – сокрушенно ответил Слава, – еще не приходила. Сам вот ее жду.
– Ясно.
Она почему-то не уходила. И причину этого Лиза поняла уже когда было поздно что-либо делать – прямо из сумочки, которую она все это время прижимала к груди, зазвучала громкая мелодия популярной песенки. Мелодия почти сразу оборвалась, а от двери раздался звук захлопывающейся крышки телефона.
– Пока, Славик, – сказала Инна, и пунцово-красная Лиза поняла вдруг, что она и правда сейчас уйдет. Просто уйдет и все. Но не было сил останавливать, выходить из убежища, объяснять что-либо…
– Пока, – Шукшин, закрывающий дверь, звучал очень смущенно. А когда подошел к выбравшейся из-за шкафа Лизе, смущение сменилось злостью:
– Ну и зачем так делать?
– Не твое дело, – грубо ответила Лиза, возвращаясь на подоконник к своей чашке, – спасибо за помощь.

0

36

– Нехорошо вышло, – зловеще пробормотал Слава, – некрасиво.
– Слав, – Лиза вздохнула и примиряюще потрепала его по плечу, – это не твое дело, да? Мы сами разберемся.
Славик скосил взгляд на ладонь, лежащую на плече, и вздрогнул.
– Лиз, а где твое кольцо?
Изо всех сил вдохнув воздух, Лиза отдернула руку, но было поздно – белая полоска на безымянном пальце говорила сама за себя, и прятаться дальше было невозможно.
– Я… Я его потеряла.
Она инстинктивно сжала палец в кулаке и, опомнившись, принялась перебирать документы на столе. Слава молчал, но она хорошо чувствовала спиной его взгляд – недоуменный и осуждающий.
Ну и пусть! Пусть смотрит! Пусть хоть все засмотрятся! Даже если у нее совсем не останется друзей – а к тому все идет – она все равно не отступится и будет поступать так, как считает нужным.
Глава 16.
Женька вернулась, когда у Марины уже совсем не осталось сил. Как ни в чем не бывало, зашла в номер, удивленно скосила взгляд на растрепанную кровать и горы окурков во всевозможных местах – блюдцах, стаканах, и даже в стаканчике для зубных щеток. Хмыкнула, посмотрела на растрепанную Марину, и молча достала из шкафа сумку.
Волна ужаса окатила Марину с ног до головы. Господи, неужели она?…
А она методично складывала вещи. Уложила рубашку, в которой ходила в первый день в Питере, голубые джинсы, заколку, косметичку, набор для умывания. В боковой карман отправилась книжка Маркеса, а в другой – пакет с документами.
Вжикнула, закрываясь, молния. Женя задумчиво посмотрела на девственно чистую пепельницу и скрылась за дверью ванной. Через секунду оттуда раздался шум воды.
Марину била дрожь. Она с трудом слезла с кровати, подошла к сумке и застыла. Сверху эта синяя спортивная сумка выглядела иначе, чем сбоку – и от неё исходила такая явная волна опасности, что хотелось схватить её, и выбросить в окно.
Руки сами собой потянулись, и Марина даже не заметила, как схватилась за белую ручку и затолкала сумку под кровать. Прикрыла её покрывалом, и уселась сверху. Дрожь прошла. Она была готова.
Женя вышла из душа обнаженной – только маленькое полотенце завязано вокруг бедер. Оглянулась в поисках сумки, наткнулась взглядом на Марину, и замерла.
На её плечах, груди, животе, блестели капли воды. И в каждой капле отражалось по Марининому безумному взгляду – воспаленному, яркому. Губы Марины приоткрылись, и между них показался кончик языка. Ах, как сладко было бы собрать языком каждую из этих каплей, впитать в себя, распаляясь от желания. А потом сорвать это полотенце с бедер, и погрузиться туда ладонью, утопая во влажности и вспоминая, каково это…
И будто откликаясь на это желание, Женя зевнула, откинула назад голову и потянулась, подняв руки вверх. Мокрые кудри рассыпались по её плечам, грудь приподнялась, а полотенце упало на пол, открывая взгляду точеный изгиб бедер, переходящий в лобок, а на нем – узкую черную полоску, ничего не скрывающую, а только распаляющую воображение.
Пальцы Марины впились в простынь, до боли сжимая её ногтями. Она будто вросла в кровать, не в силах пошевелиться. Внизу живота полыхал пожар такой силы, что голова отказывалась работать, тело – подчиняться, и все её существо вопило единым криком: «Чего ты ждешь?». Но она не двигалась. Дышала тяжело, но не делала ни одного движения.
Женя снова посмотрела на неё. Внимательно, изучающе. Сделала шаг. Потом еще один. И еще.
Молоточки, стучащие в Марининых висках, ускорились, принялись набивать новый мотив: идикомне, идикомне, идикомне.
И она шла. Не отводя глаз, проникая взглядом глубоко-глубоко, шла. Остановилась в нескольких сантиметрах, так, что Марина почувствовала её запах, с ума сводящий запах возбуждения и страсти.
Теперь можно было расслышать и дыхание. Сбивчивое, частое – Женина грудь поднималась и опускалась в такт ему. Она наклонила голову, и смотрела теперь чуть сбоку, прищурившись.
Марина не шевелилась. Она не пошевелилась и когда Женя коснулась кончиками пальцев обнаженной кожи её ноги. Кончиками пальцев, затем пальцами, а потом – всё ладонью. Скользнула, обхватила лодыжку, и снова замерла.
Теперь она была снизу – присела на корточки перед кроватью, и лицо её было так близко, так остро-близко, что если только наклониться, если только чуть-чуть наклониться, можно было бы охватить его ладонями, притянуть к себе, и впиться наконец в эти сладкие губы, в этот потрясающий рот…
Женя пошевелила пальцами, погладив немного Маринину ногу, и рывком отодвинула её в сторону. А потом вторую – в другую сторону.
Усмехнулась, и вытащила из-под кровати сумку.
– Собирайся, – сказала, выпрямляясь, – я взяла нам билеты, поезд через два часа.
Марина задохнулась, но ничего не ответила. Она ожидала чего-то подобного, с самого начала ожидала, но оказалась совсем не готова к тому, что это будет ТАК сильно, ТАК больно. Она с трудом разомкнула руки и увидела кровавые лунки от ногтей на ладонях.
Женя больше не обращала на неё никакого внимания – надела белое белье, сверху – джинсовые шорты и белую же футболку, вытащила из-под кровати кеды. Она спокойно сушила у окна волосы под ярким летним солнцем, и не обернулась даже когда Марина, усилием вытащив себя из кровати, проковыляла в душ – словно старая бабка, больная и едва передвигающая ноги.
Она пришла в себя только через час. Кто знает, что больше помогло – ледяная ли вода, смывающая с тела возбуждение, дыхательные ли упражнения, выгоняющие из легких боль и разочарование, а, может быть, уверенность, что ради достижения цели можно вытерпеть всё что угодно. Впрочем, уверенности этой оставалось всё меньше и меньше.
Марина вышла из душа уже одетая в легкий сарафан и босоножки. Женя сидела на подоконнике и курила в открытое окно.
– Мы опоздаем, – равнодушно сказала она, не поворачивая головы.
– Я готова, – ответила Марина, – можем ехать.
И, словно это всё решило, обе заторопились – суматошно забрали вещи, суматошно рассчитались на ресепшене, загрузились в такси, и синхронно отвернулись в разные стороны.
Марина сидела справа, и пока автомобиль ехал по загруженному машинами Невскому, смотрела на Казанский собор, дворец Белосельских-Белозерских, Екатерининский садик. Ей почему-то показалось вдруг, что всё это – в последний раз. И она больше никогда не увидит этих мест, которые почему-то стали такими родными и знакомыми.
К вокзалу они подъехали за двадцать минут до отправления поезда. Времени на вопросы вовсе не оставалось – Женя сама протянула проводнице их билеты, Марина даже не успела посмотреть, до какой же станции, черт возьми, они едут? Они загрузили сумки на полки, и вдруг оказалось, что еще есть целых пять минут. Целых пять.
Женя молча вышла из купе. Марина последовала за ней. Она по-прежнему ничего не спрашивала – стояла рядом, у вагона, и курила, сдерживая желание зареветь.
И вдруг она увидела, как меняется Женино лицо. Сигарета выпала из её приоткрывшегося рта, а голова сделала непередаваемое движение странной траектории.
– Что?… – Пробормотала она.
Марина с тревогой проследила за её взглядом и увидела, как рядом с соседним поездом стоит группа людей – женщина помоложе держала за руку другую, постарше, а рядом с ними хохоча и что-то громко рассказывая, стоял молоденький парнишка в курсантской форме.
Женя глубоко втянула в себя воздух, и сделала несколько шагов к этой компании. Её не замечали – все были поглощены друг другом. И тогда она неуверенно спросила:
– Ксюха?
Женщина помоложе дернулась, как от удара, и обернулась. Марина с удивлением увидела, как в её глазах пышным цветом расцветает злость и ярость. Было похоже на то, что встретились старые и непримиримые враги, между которыми еще остались нерешенные счеты. Это длилось всего мгновение, после которого женщина взяла себя в руки и улыбнулась приветливо, но это мгновение, это страшное мгновение, запомнилось Марине навсегда. Она еще не видела, чтобы ТАК ненавидели.
– Привет, Женька!
Они застыли друг напротив друга, и видно было, что ни одна не знает, что делать дальше. Однако, в позе, в которой та, кого Женя назвала Ксюхой, прикрыла вторую женщину, было что-то звериное и очень опасное. «Не тронь».
– Какими судьбами тут? Господи, тысячу лет тебя не видела! Мой поезд уже отходит, как жаль. Как дела у тебя?
Женя говорила быстро, торопясь успеть получить хоть какую-то информацию, а Ксюха смотрела на неё и неторопливо кивала. А когда начала отвечать, рядом с ней вдруг оказался курсантик, который положил руку ей на плечи и уставился на Женю.
– У меня всё отлично, Ковалева. А сюда мы приехали отдохнуть на выходные.
Женька, Женька, – хотелось крикнуть Марине, – уходи оттуда. Ты же видишь – там тебя не хотят, там тебя ненавидят, зачем ты это делаешь? Но она молчала.
– Господи, надо же, как странно мы встретились. Может быть, оставишь свой номер телефона, созвонимся как-нибудь, увидимся? Ты в Москве живешь? Или где?
Ксюха помолчала, продолжая улыбаться. И в секунду, когда Марина уже готова была кинуться на помощь, она подняла руку и указала за Женину спину:
– Твой поезд отходит.
И заметалось, закружилось. Женька дернулась, обернулась, и следом за Мариной рванула к поезду. Заскочила в последний момент под укоризненным взглядом проводницы, но долго еще стояла, прилипнув к двери тамбура, и силясь рассмотреть странную компанию, оставшуюся стоять на перроне.
– Кто это был? – Спросила Марина, когда они оказались в купе, и поезд застучал колесами уже в пригородах Питера.
– Старая подруга, – ответила Женя, усаживаясь на нижнюю полку. Её глаза блестели, а губы расплывались в улыбке, – еще по универу.
Больше Марина спрашивать не стала. Расстелила на полке матрас, натянула на него простыню и улеглась, отвернувшись лицом к стенке. В этот момент ей было всё равно, куда они едут, зачем, и что же будет дальше.
Сквозь стук колес она слышала, как Женя открывает бутылку с водой, пьет и включает плеер. Так громко, что даже через наушники было слышно мелодию.
Когда ты вернешься, всё будет иначе, и нам бы узнать друг друга.
Когда ты вернешься, а я не жена, и даже не подруга.
Когда ты вернешься, ко мне, так безумно тебя любившей в прошлом,
Когда ты вернешься – увидишь, что жребий давно и не нами брошен.
Стучали колеса, всё дальше и дальше на юг уходил поезд, Марина и Женя молчали, думая каждая о своем, и ни одна из них не знала, что сегодня от Лёки их отделял всего лишь короткий вопрос. Который так и не был задан.
Глава 17.
– Куда мы едем? – Раздался с верхней полки тихий голос. Женька скосила глаза наверх и посчитала царапки на сером пластике. Слева ей в лицо тыкалось сползшее одеяло.
– Нашла время, чтобы спросить, – проворчала она и, откинув одеяло, села на своей полке. Отдернула шторки на окне и налила в стакан, оставшийся после вечернего чаепития, воды.
За окном занимался рассвет – было еще очень рано, и солнце только-только окрашивало в розовый зеленые кроны деревьев. Марина тоже слезла вниз – после Ростова они ехали одни в купе, и можно было расположиться с удобством.
– Сходить за кофе? – Предложила, позевывая.
– Я сама.
Женя взяла со столика пачку сигарет, нащупала в кармане шортов зажигалку, и вышла в коридор. Через пять минут вернулась – пропахшая дымом, зато с двумя стаканами кофе в мельхиоровых подстаканниках.
– Ты слишком много куришь, – заметила Марина, сидящая на полке, по-турецки скрестив ноги.
Женя ничего не ответила. Села напротив, отхлебнула из своего стакана, и задумчиво посмотрела на Марину.
– Знаешь, кто это был, там, на вокзале? – Неожиданно для себя самой спросила она.
– Кто?
– Ксюха. Мы учились вместе в институте. И она встречалась с моим парнем. А потом она встречалась с Лёкой.
Она даже рассмеялась, видя, как расширяются Маринины глаза, и приоткрывается рот.
– Она что, тоже?…
– Лесбиянка? Нет, не думаю. После Лёки у неё женщин не было, да и с Лёкой роман был наверняка только для того, чтобы меня позлить. Когда Виталик ушел от неё ко мне, она страшно злилась, и ненавидела меня. Именно она тогда открыла мне правду о Лёке.
– Какую правду? – Маринины глаза по-прежнему были расширены, она даже о кофе забыла – внимательно слушала, внимая каждому Жениному слову.
– Что Лёка встречается с девушками.
– Но я думала, ты знала.
– Нет. Не знала.
Она улыбнулась жалко, прикрыв на секунду глаза и вспоминая, в какой кошмар превратилась её жизнь после того, как Ксюха спокойно и безжалостно сняла с неё розовые очки и растоптала подошвами грязных кроссовок. Как трудно было учиться жить без Лёки. Приучать себя к мысли, что она больше – не друг. А предатель.
– Тяжко было, – продолжила Женя, – так что Ксюха своего добилась.
– Вы поссорились?
Нет. Не поссорились. Я просто не смогла больше быть с ней рядом, не смогла видеть её, и вообще – выносить. И вычеркнула её из своей жизни. Но она не ушла, осталась незримо рядом, и пришла на помощь, когда это было так нужно.
Женина улыбка изменилась, из жалкой превратившись в мечтательную. Она вспомнила, как Лёка тащила её на себе в общагу, и потом – вверх по лестнице. Как укладывала спать, и укутывала одеялом. А потом пришло утро.
Первое, что увидела Женька, когда проснулась, были настороженные чертята, застывшие в синих глазищах на встревоженном уставшем лице. Она осторожно пошевелила ногами. Боли не было, хоть и каждое движение давалось с трудом. Женька осторожно огляделась и поняла, что лежит в собственной постели, укрытая как минимум тремя одеялами, а напротив, на Ксюхиной кровати, сидит осунувшаяся и какая-то бледная Лёка.
И стоило Женьке это осознать, как снова заныло сердце, а нос сам собой сморщился.
– Не переживай, – спокойно сказала Лёка, – я скоро уйду.
А переживала ли она? Среди мыслей, завертевшихся вдруг в голове, почему-то не было места старым обидам – слишком много другого нужно было осмыслить, продумать, разложить по полочкам.
– Почему ты мне не сказала тогда? – Спросила Женька и удивилась хрипоте собственного голоса. – Все знали, кроме меня.
Лёка сидела, не шевелясь. Ни единая черточка не дрогнула на её лице, и даже чертята, будто пристегнутые невидимыми цепями, сидели на месте.
– Я боялась, что ты уйдешь, – сказала она равнодушно, и в этом равнодушии Женька прочитала вдруг больше, чем в самом громком крике. Она боялась пошевелиться, ощущая, как на месте сердца сжимается огромный кулак.
– Ты хотела со мной… спать? – Вчера входить в воду и раздеваться было во сто крат легче. Женька не смогла выговорить приставку. Хотела, но не вышло.
Лёка помолчала. Женька знала, что она думает – соврать или нет. Знала так же хорошо, как и то, что не соврет. Не сейчас. Не сможет.
– Я хотела твоей дружбы. Я никогда бы не сделала ничего, что бы могло тебя обидеть.
И всё-таки соврала… Не впрямую, нет, нашла способ, молодец, девчонка.
– Если это дружба, если ты хотела дружить, почему не сказала?
Снова молчание. Женька смотрела на Лёку, не отрываясь, а та сидела изваянием и не делала ни единого движения. И вдруг стало понятно, почему: господи, да ведь она просто боится расплескать. Так же, как Женька вчера боялась сделать лишнее движение, чтобы не потерять ни капельки из того ощущения, что наполняло её целиком.
– Ленка… – прошептала она, чувствуя, как слезы начинают свой бег по щекам, – чертова Ленка…
И Лёка дрогнула, дернулась, было, вперед, остановила себя каким-то невероятным усилием, и выбежала из комнаты. В этот день она больше не вернулась.
Отношения налаживались тяжело. Трудно восстанавливать то, что однажды было разрушено – гораздо труднее, чем построить заново. По кирпичику, по камешку они присматривались друг к другу и наблюдали: «А можно вот так говорить? Или уже нет? А если за руку трону – не ударит ли, не пошлет? Раньше было можно, а теперь – кто знает?». Учились разговаривать, шарахались от каждого случайного прикосновения, но потихоньку привыкали друг к другу.
Не было особенной радости, и ощущения возвращения домой тоже не было – даже после того памятного дня, после Женькиного спасения и Лёкиного бегства, они не бросились в объятия друг друга, и не устроили пир на весь мир по поводу вернувшейся дружбы. Потому что не возвращается она так быстро, невозможно за несколько часов стереть груз больных слов, тяжелых дней – дней, и ночей, когда были не просто не вместе, а врозь.
Врозь. Как приговор, как проклятие, врозь – это то, что уже невозможно склеить, то, в чем нет ни тепла, ни заботы, ни желания помочь. Врозь – это значит, что больше не нужны друг другу. И нет ничего больнее в мире, чем страшное «врозь». Больнее и безнадежнее.
Несколько дней Женька чувствовала себя так, будто Лёка умерла, а теперь воскресла – но не прежней, а немножко другой. И этого «немножко» было достаточно, чтобы пугаться, прятать глаза и отдергивать руку.
Она старалась. Конечно же, они обе старались – по негласному договору всеми силами пытались воскресить дружбу, ходили в те же места, что и раньше, разговаривали на те же темы, и обменивались теми же мыслями. Старались упорно, тщательно, выбирая слова и наряды, натягивая на лица улыбки, и начиная потихоньку ненавидеть друг друга, и самих себя. Так продолжалось, пока в один день Лёка не сказала:
– Хватит.
Женька вздрогнула, подняла глаза от книжки, и снова опустила их назад.
– Что хватит? – тихо спросила.
Она сидела за столом, укутав ноги пледом, и читала Амаду – на этот раз уже не «Генералов», а историю про рыбака, который женился на дочери богатого торговца, и про их любовь. Было что-то такое в этой любви… Похожее на неё саму сейчас.
Лёка громко вздохнула, присела напротив Женьки за стол, и повторила:
– Мелкая, хватит. Слышишь? Мы пытаемся склеить то, чего давно уже нет.
Страх мелкими иголками пронзил Женькино сердце. Что же это? Она что, хочет… уйти? Ей… надоело? Она снова оставит меня… одну?
– О чем ты? – Дрожащим голосом спросила она.
Лёка сделала глубокий вдох, протянула руку через стол, и коснулась Женькиной ладони. Ладонь дернулась, но Лёка не позволила убрать руку.
– То, что было, уже не вернешь, – сказала она мягко, – мы обе это знаем. Той дружбы, что была у нас, не будет уже никогда.
Женька съежилась на стуле, невероятным усилием заставляя себя не плакать. Она ждала удара.
– И не потому, что мы не хотим. Не потому, что мало стараемся, а потому что это просто невозможно. И поэтому я предлагаю с этим покончить…
Женька неожиданно для себя крепко сжала Лёкину ладонь и закрыла глаза. Ну вот и всё. Кончено.
– …И начать с начала.
Кулак разжался. Снова заструилась кровь по сердцу, становясь с каждой секундой всё слаще.
– О чем ты? – и даже голос обрел силу – пока еще неуверенную, испуганную, но всё же силу.
Лёка погладила Женькину ладонь и чертята в её глазах насмешливо ухмыльнулись.
– Я предлагаю тебе начать заново, – сказала она, – с самого начала. Что было – то было, и того не вернешь. Надо жить дальше.
– Хочешь притвориться, что ничего не произошло? – спросила Женька.
– Нет. Мы же с тобой не трусы, мелкая, чтобы от реальности бегать. Что было – то было. Притворяться не станем. А вот дальше жить попробуем.
И они попробовали. Да так, что через неделю снова жизни друг без друга не представляли. Многое вернулось – как раньше Лёка влетала по утрам в двести тридцать четвертую и орала: «подъем!». Как раньше они уходили вечерами на пляж и мечтали наперебой о новой – будущей – жизни. Как раньше Женька то и дело находила в самых неожиданных местах конфеты, записки и маленькие рисунки. Да, многое было как раньше, но многое и осталось в прошлом – они больше не гуляли в обнимку, и по-прежнему избегали любых прикосновений друг к другу. Канули в лету и совместный сон, и валяния на кровати, и шутливые бои подушками. Они словно определили безопасное расстояние друг между другом, и старательно его соблюдали. Не подходить, не прикасаться, и – и это было самое трудное – не задавать вопросов.
Однажды Женька не выдержала. В Таганрог неизбежно приближалась осень, и оставалось всего несколько недель счастливого одиночества, после которых общага снова наполнится шумом и гамом студентов, начнутся пары, и всё опять станет по-другому.
В этот день они вернулись из Ростова – уставшие, нагулявшиеся и полные впечатлений. Сил не было даже на то, чтобы согреть чаю – ввалившись в комнату, одновременно дернулись к кровати, испугались и отпрыгнули в разные стороны. И вот тогда Женька спросила:
– Чудовище, ты что, меня боишься?
Лёка вздрогнула, заметалась, отвела глаза, и Женька поняла: точно. Боится. Да еще как боится – вон руки аж задрожали.
– Чего ты боишься? – Спросила она иначе. – Давай поговорим?
– Мелкая, сейчас не время, – умница, быстро взяла себя в руки, присела на Ксюхину кровать и улыбнулась. Только осанка выдавала напряжение. – Давай в другой раз поговорим, а сейчас просто отдохнем? Мой язык устал за сегодня, еще одного раунда он не выдержит.
И вспыхнула, осознав, ЧТО сказала.
Женька сглотнула. Ей тоже стало страшно – запретное, темное и жуткое вдруг вылезло наружу, более того – она сама его вытащила. Но раз начала – надо идти до конца. И она пошла: села рядом, и, затаив дыхание, взяла Лёку за руку.
– Видишь, ничего страшного. Я по-прежнему твой друг.
Рука была холодная и вялая. Мелко подрагивала.
– Мелкая, ты уверена, что хочешь об этом разговаривать?
Женька пожала плечами, но руку не выпустила.
– Рано или поздно всё равно придется, – сказала она, замирая сердцем, – ты же понимаешь. Невозможно жить постоянно в напряжении. Ты мой друг, чудовище, и я тебя люблю, и не хочу, чтобы от каждого прикосновения мы отпрыгивали друг от друга как прокаженные.
Вот это смелость! Куда там голой в воду… Женька бы с удовольствием поаплодировала бы самой себе, если бы не боялась так отчаянно. Но – странное дело – после сказанного ей стало легче. Будто еще несколько оков спали.
– Я никогда ничего себе не позволю по отношению к тебе, – жарко сказала Лёка, – ты можешь мне доверять.
Женька кивнула. Но был еще один вопрос, на который она хотела получить ответ. Она крепче сжала Лёкину руку и спросила:
– Ты… хотела со мной переспать тогда?
Лёка не стала переспрашивать. Наверное, если бы стала – Женька бы просто её ударила. Но она не переспросила.
– Да, – ответила, сглатывая слюну и тяжело дыша, – тогда хотела.
И почему-то опять отпустило. Еще несколько оков упало под ноги, дышать стало легче и свободней. Но был еще вопрос. Самый сложный.
– А теперь?
– Теперь – нет.
Всё. Женька расправила плечи, рассмеялась счастливо и обняла удивленную Лёку за плечи.
– Мелкая… ты чего?
– Спасибо тебе, чудовище, – сквозь смех зашептала Женька прямо в Лёкино ухо, – я тебя люблю. Спасибо.
Поезд дернулся, и остановился. Марина третий раз повторила свой вопрос:
– А как же вы помирились?
– Просто, – пожала плечами Женя, – со временем меня перестало это волновать, и мы снова начали общаться. И она начала встречаться с Ксюхой. А Ксюха… Она никогда не была лесбиянкой, понимаешь? Она сделала это мне назло.
– Знаешь, котенок… – задумчиво сказала Марина, – думаю, ты ошибаешься. Ты видела, как она смотрела на свою подругу? Так смотрят только на того, кого очень любят, всем сердцем и очень долго. Этот взгляд… Так на меня смотрел только Олег и…
– И я.
Женя отвернулась. Марина затронула опасную тему и понимала это, но не могла остановиться.
– Да. И то, как она держала её за руку – в этом был и секс, и страсть, и нежность, и защита, и уверенность… Очень много. Я думаю, они не один год вместе, котенок.
– Да перестань! – Засмеялась Женька. – Ксюха? Любит?
– Зря ты смеешься, котенок, – тон Марины стал из задумчивого нежным, – видела, как она непроизвольно шагнула, закрывая её от тебя? Это же инстинктивный жест защиты. Так самка защищает своих детенышей.
– Ой, да брось ты. Она старше её лет на двадцать.
У Жени в голове никак не укладывалось: Ксюха и какая-то тетка? Любит? Да ладно, глупости какие! Скорее можно поверить, что она любит этого мальчика, что крутился рядом с ними. Но не эту тетку.
– Марин, она не лесбиянка. Она спала с Лёкой только ради того, чтобы насолить мне.
– Не спорю. Только, знаешь, мне кажется, их отношениям много-много лет. И любит она её очень давно.
В голосе Марины прозвучало что-то, от чего Женьку передернуло. Ей вдруг стало противно.
– Много ты знаешь о любви, – пробормотала она сквозь зубы.
– Да уж наслышана, – засмеялась Марина, и от этого смеха стало еще хуже, – видела, как она защищала ее? Ради любви некоторые люди способны на многое, Женечка.
– Ну конечно, – кивнула Женя, – кому как не тебе знать, на что люди иногда идут ради секса, когда он становится самым главным в жизни.
– О чем ты? Я сказала «любовь», а не «секс».
Марина говорила спокойно, но плечи её вздрагивали, а пальцы рук, вцепившиеся в край полки, стали бело-розовыми.
– А что есть любовь для таких людей? – Возразила Женя. – Только совокупление двух или большего количества тел. А убери совокупление – и ничего не останется.
– Для каких людей? Кого ты имеешь ввиду?
– Никого в отдельности, – отмахнулась, – просто рассуждаю.
– Не ври, – на щеках Марины выступил румянец. Она вынула из сумочки пачку тонких сигарет и быстро прикурила, не заботясь о том, что находится в купе и в любой момент может зайти проводник. – Ты хочешь быть цензором? Убрать секс из отношений? Только потому, что когда-то не смогла удовлетворить любимую женщину?
– Что ты знаешь об этом? – Закричала Женя, подскакивая. – Я не виновата в том, что женщина, которую я любила, оказалась…
– Кем? Ну? Договаривай!
– Шлюхой!
Теперь они кричали обе. Выплюнутое слово растеклось между ними, моментально выстроив непроходимую стену, через которую невозможно было разговаривать спокойно, только кричать, кричать и еще раз кричать.
– Ах, шлюхой? – Марина уперлась руками в бедра. – А, может, просто сексуальной? Только не такой сексуальной, какая бы понравилась тебе, а сексуальной иначе?
– Скажи больше – извращенно-сексуальной! – Дернула подбородком Женя.
– А кто решает, что извращенно, а что нет?! Ты? Возомнила себя цензором? Так давай, расскажи мне, что есть норма и где она в нашем мире!
– И расскажу! Норма – не изменять, норма – быть честной.
– Это твоя норма! – Марина почти визжала, от её криков звенели на столике чашки и грозились обрушиться вниз. – А моя – другая! В моей, если ты не можешь дать мне то, что мне надо, я буду искать это в другом месте!
– А ты меня спросила? Ты попросила меня дать это? Ты дала мне шанс дать тебе то, что тебе было надо? Или сама за меня решила, что я не могу этого сделать, и отправилась искать это дальше?
– Да я любила тебя, идиотку! И больше всего на свете боялась причинить тебе боль!
Женя открыла рот, чтобы закричать в ответ, и захлебнулась собственным криком. Сердце её рванулось вверх, к горлу, потом дернуло вниз и растеклось горечью по жилам. Любила? Как это – любила?
– Ты что, серьезно? – Хрипло спросила она, проглатывая рвущиеся наружу совсем другие слова. – Любила?
Марина отвернулась. Она вся дрожала, даже лицо судорожно подергивалось в некрасивых гримасах.
– Любила, – глухо сказала, – можешь не верить, но правда любила. И тогда мне казалось, что таким образом я тебя берегу. Кто ж знал, что вначале Олег выступит с инициативой и полезет открывать тебе глаза, а потом случайный мальчик из клуба окажется твоим другом. Я не хотела, чтобы ты знала, Жень. Правда – не хотела.
Женька стояла молча. По щекам её катились дорожки слез, и эти дорожки прожигали, растворяли кожу, заставляли её гореть огнем и болью. Так значит… берегла?
– А Олеся? – Сказала вдруг она резко и яростно. – Она в чем была виновата? В том, что ты не смогла меня… сберечь?
– Нет, – Марина обернулась, и Женя увидела, что она тоже плачет, – Она ни в чем не была виновата. Я хотела тебя вернуть назад, Жень. Я не думала, что всё выйдет вот так. Я просто хотела, чтобы ты вернулась ко мне. Ты не представляешь, как горько и больно мне было, когда я узнала о её смерти… И когда ты обвинила в этом меня. Я… Я не хотела… Не хотела…
Она рыдала, и от этого лицо её сделалось совсем некрасивым – опухшим, в потеках слез, в размазанных полосках туши. И то, что она не сделала ни единого движения, чтобы вытереть эти потеки, вдруг заставило Женю поверить.
А ведь она и правда… не хотела.
И тогда Женя сделала шаг, ухватила Марину за плечи и изо всех сил прижала её к себе. Они стояли прямо посреди купе, обнявшись, вжавшись друг в друга, и плакали – по потерянной любви, по потерянному другу, по потерянному времени. По тому, чего уже никогда не вернешь. И никогда не заслужишь обратно.
Глава 18.
Жизнь постепенно налаживалась. Нет, Лиза не вернулась домой – она продолжала жить у Жени, но и прятаться от Инны на работе перестала. Правда, теперь она с деланым равнодушием проходила мимо, но хотя бы не убегала, сломя голову.
Даша быстро выздоровела, и потребовала, чтобы ее забрали домой. Инна с Лешей долго спорили, стоит ли это делать – отсутствие дома мамы безусловно вызвало бы вопросы, а ответов на эти вопросы взять было неоткуда.
– Мы должны сказать ей правду, – спокойно говорила Инна.
– Какую правду? – Горячился Леша. – Что ее мать – кукушка, которой она вдруг перестала быть интересна? Которая отправилась искать себе приключения на… одно интересное место?
– Нет. Что маме захотелось отдохнуть и побыть одной.
В ответ на это Леша нецензурно выразился про то, что он думает о мамах, желающих отдохнуть и побыть в одиночестве, и спор пришлось прекратить.
Инна съездила на дачу и уговорила Дашу остаться с дедушкой и бабушкой еще неделю, но она хорошо понимала, что по прошествии этой недели так или иначе придется что-то решать.
Сложно было и с Лекой, которая ужасно скучала по маме и почему-то вдруг ни с того ни с сего возненавидела сестру: стоило Даше приблизиться, как она начинала истошно вопить и бить ногами об пол. Успокоить ее мог только Леша – чем он и занимался, взяв на работе отпуск и целые дни проводя с дочками.
– Иногда мне кажется, что еще чуть-чуть – и у меня поедет башня, – жаловался он Инне, сидя с ней вечерами под кустом смородины и судорожными глотками попивая коньяк, – такое ощущение, что они обе мстят мне за поведение их мам. Странно, да? Такие разные, и так одинаково поступили.
– Женька хоть звонит по сто раз на дню, – возражала сидящая рядом на расстеленном пледе Инна, – а Лиза про Дашку даже не спрашивает.
Леша темнел лицом, и переводил тему. Говорить о бывшей жене не хотелось. Хотелось наслаждаться тишиной дачного участка, запахом свежего воздуха и смородиновых листьев, и близостью Инны – такой домашней и уютной в белых бриджах и светло-зеленой маечке на бретельках. Видно было, что ей все еще больно, но весь ее вид – такой спокойный, уверенный, успокаивал и придавал сил. Она сидела ровно, с прямой спиной, задумчиво молчала и иногда сдувала со лба упавшую прядку волос.
– Если она уйдет, я добьюсь чтобы Дашку отдали мне, – неожиданно для себя сказал Леша. Он пристально смотрел на Инну, и мучительно держался чтобы не погладить ее по голове.
– Что?
– Что слышишь, – он помрачнел, засуетился, наливая еще коньяку, и пряча взгляд от голубых Инниных глаз, – даже если придется судиться, я добьюсь, и Дашка будет со мной. Я хочу сказать, что ты… Ты ее не потеряешь в любом случае.
Молчание было ему ответом. Инна отвернулась, зарылась лицом в смородиновые листья, и долго сидела так, неподвижно, едва-едва подрагивая в такт налетающему ветру. Леша не знал, что делать. Он-то думал, что его сообщение вызовет радость, снимет напряжение, а вышло как-то совсем наоборот. Несколько раз он порывался протянуть руку, погладить по спине, но отдергивал ладонь и смущенно вытирал ее о собственные шорты.
Наконец Инна обернулась, и он с удивлением увидел следы слез на ее щеках. Она смотрела в его глаза – такая красивая и такая теплая, и столько беззащитности было в ее позе и опущенных уголках губ, что он не выдержал – протянул руки, привлек ее к себе и обнял, крепко прижимая к груди.
И все стало вдруг тепло и правильно. Словно только так и должно быть – ее щека на его плече, ее бедра рядом с его, и ее руки вокруг его талии. Он погладил ее по голове и поцеловал в висок.
– Все будет хорошо, Инка, – пробормотал неловко, – все будет хорошо.
***Она посмотрела на часы и чертыхнулась – опять приехала рано! В последнее время это вошло в привычку – переступать порог офиса задолго до того, как начался рабочий день. Но что же делать, если по утрам просто невозможно спать, если она просыпается еще до будильника, и ни секунды не может удержаться дома?
Влетела вверх по лестнице – легко и свободно, проскочила в кабинет и распахнула окна. И застыла у подоконника, раскинув в стороны руки – впитывая в себя свежесть летнего утра, запах зелени и пение птиц. Сердце пело, а вместе с ним и все тело – подрагивало от предвкушения и радости.
В кабинет залетела бабочка, и она принялась бегать за ней, пританцовывая и напевая. И не было цели поймать, ни в коем случае! Только кружиться с ней в ярком солнечном танце, затейливыми па и легкими прыжками.
– Лиза, ты чего?
Она вскрикнула от неожиданности, споткнулась об неизвестно откуда взявшийся под ногами стул, и с грохотом рухнула на пол, вопя и царапая коленки. Славик подскочил к ней, помог подняться и осмотрел со всех сторон.
– Ты чего?
– Слава, – хохоча, сказала Лиза, – ты меня убьешь когда-нибудь. Сколько раз просила не подкрадываться незаметно!
– Да я не подкрадывался, – принялся оправдываться Шукшин, – просто пришел рано и подумал – вдруг ты тоже тут, так я бы кофейку попил бы.
Лиза, не переставая хохотать, обняла его за шею и поцеловала в щетинистую щеку. А потом – в недоуменно сморщившийся нос.
– Жизнь прекрасна, – заявила она, подмигивая, – как же она прекрасна, Слав!
И он, заразившись ее настроением, заулыбался в ответ.
– Вообще ничего так, конечно, – заявил, оглядывая подругу и одобрительно кивая, – так что насчет кофе?
В Лизиных глазах заплясали огоньки.
– А давай нальем кофе и попьем его на улице, на скамейке?
– Студенческая юность в попе заиграла, – догадался Шукшин, – ну давай.
И они правда налили кофе в большие кружки, и правда спустились вниз, на улицу, и устроились на прогретой солнцем скамейке, улыбаясь и пересмеиваясь с проходящими мимо коллегами.
– Вас выгнали с работы? – Спрашивали девчонки их бухгалтерии, хихикая.
– Нет, переселили временно сюда, – отвечал степенно Славик, салютуя кружкой, – пока новые кабинеты не отремонтируют.
– А где кофеварка? Под лавкой? – Шутили продажники, останавливаясь рядом чтобы покурить.
– Она встроена в кружки, – смеялась и щурилась от солнца Лиза, – и не курите нам тут, не видите что ли знак?
Знака, конечно, не было, но разве это имело какое-то значение? Хорошее настроение переливалось через край и норовило затопить собой все вокруг.
– А что здесь происходит?
Строгий властный голос прозвучал неожиданно, и веселье вдруг разом испарилось куда-то вместе с солнечным светом, заслоненным чьей-то тенью.
Продажников как ветром сдуло – только сигаретный дымок остался напоминанием о том, что они правда здесь были, а не привиделись, не пригрезились.
Славик весь съежился и отполз на край скамейки. Лиза же смело подняла глаза и улыбнулась:
– Здравствуйте, Ольга Викторовна.
Будина кивнула, и приподняла бровь:
– Доброе утро, Ломакина. Потрудитесь объяснить все же, что здесь происходит?
Она сделала ударение на последнем слове, но мозг Лизы отметил не это, а непривычное обращение – уже несколько лет никто не называл ее по фамилии мужа, разве что Кристина в минуты душевных порывов, но и только. Для всех прочих она была и оставалась Рубиной.
– Мы пьем кофе, Ольга Викторовна, – ответила она, пряча глаза, – решили подышать.
– Это я вижу, – снова кивнула Будина. Глядящая вниз Лиза видела только брючины ее светло-серых штанов, и белые босоножки на высокой шпильке. – Я не понимаю другого: почему двое сотрудников компании устраивают цирк на улице вместо того, чтобы приступить к выполнению своих обязанностей в рамках рабочего дня, который, кстати, начался пять минут назад. Шукшин, вас это тоже касается.
Славу как ветром сдуло: он пробормотал что-то похожее на «прошу прощения» – и через секунду его спина уже мелькнула между раздвигающихся в стороны дверей офиса.
Лиза посмотрела на свои ладони и удивилась: они дрожали как на морозе. Было обидно и грустно, и хотелось размахнуться и влепить новой начальнице пощечину.
И она, видно, почувствовала это желание, потому что нога в белой босоножке двинулась вдруг назад, а голос сверху прозвучал немного иначе:
– Жду вас в своем кабинете через пятнадцать минут. И потрудитесь не опаздывать, как сегодня на работу.
Она ушла, а Лиза осталась сидеть – скрючившаяся от незаслуженной обиды и неожиданно острой ненависти.
***Если бы Инне сказали, что ее жена (а про себя она все еще продолжала называть Лизу именно так) ненавидит новую начальницу, она бы рассмеялась – как можно ненавидеть столь приятную милую женщину? Уму непостижимо.
Лучшего директора трудно было представить – Будина сразу вписалась в сложившиеся традиции компании, не спешила вносить свои установки, но править начала рукой твердой и уверенной.
С Инной они нашли общий язык сразу же: хватило двух совместных ланчей, чтобы установить общие правила игры и договориться о способах взаимодействия. Будина отдельно подчеркивала, как для нее важно повысить показатели продаж в ближайший квартал, а у Инны наконец появилась возможность предложить ряд нововведений в способы построения сети взаимодействия с ритейлерами.
Помимо несомненно отличных деловых качеств, Будина обладала и другими – не менее ценными: тактичностью, воспитанностью и умением слушать собеседника. Слушать и слышать – что для хорошо чувствующей людей Инны было чуть ли не важнее, чем даже искреннее уважение.
Неудивительно, что после недели совместной работы, они почти подружились – во всяком случае, совместные обеды вошли в привычку, и практически каждый день их можно было видеть сидящими на летней террасе ресторана «Волна» вблизи офиса и мило беседующими, порой на не слишком рабочие темы. Впрочем, честь наблюдать эту идиллическую картину, еще ни разу не была вручена никому из персонала: Будина тщательно блюла свою репутацию, и не допустила бы ни малейшего подозрения в панибратстве с отдельными подчиненными.
Неизвестно, что значили для нее эти обеды, но для Инны они были глотком свежего воздуха, возможностью на час вырваться из тоски повседневности и отвлечься от тикающих все быстрее и быстрее часов.
– Расскажи мне о своей личной жизни, – попросила однажды Ольга, когда подали десерт и все прочие темы оказались вдруг исчерпаны, – если, конечно, это не будет вторжением во что-то личное.
– Не уверена, что тебе понравится то, что ты услышишь, – улыбнулась Инна. Она сидела, положив ногу на ногу и откинувшись на спинку кресла так, что под белоснежной юбкой было видно обнажившееся колено. Несколько раз она ловила взгляд Ольги, остановившийся на крае юбки, но не была уверена, что верно понимает этот взгляд.
– Думаю, я готова рискнуть, – сказала Ольга, и снова скользнула взглядом вниз, – если, конечно, ты не какая-нибудь педофилка, некрофилка и прочая филка.
– Нет, ничего подобного в моем опыте не было. Что же тебе рассказать… До недавних пор я жила семьей с любимой женщиной, и не теряю надежды вернуть это назад. У нас есть дочь, Дарья, но о ней ты уже знаешь.
Ольга засмеялась, видимо, вспомнив обстоятельства первого упоминания об Инниной дочери. Казалось, она совсем не удивилась – только интереса прибавилось.
– Никогда бы не подумала, что ты лесбиянка, – сказала она, отсмеявшись и дождавшись, когда отойдет в сторону официант. Зачерпнула чайной ложкой подтаявшее в креманке мороженое и отправила его в рот.
– А я до сих пор так не думаю, – ответила Инна, провожая ложку взглядом, – дело в том, что это мой первый и единственный опыт такого плана.
Ольга облизнула губы и пристально посмотрела на Инну.
– Уверена?
Сделав паузу скорее из приличия, чем из необходимости, Инна кивнула.
– Алаверды, – салютнула стаканом с соком она, – твоя очередь.
– Ой, моя жизнь не настолько интересна, – отмахнулась Ольга, – пять лет замужем, никаких детей, одна сплошная карьера. Однажды на корпоративе меня спросили, как зовут мужа, и я поняла, что не помню его имя. На следующий день мы развелись.
– А после? – Инна скрыла удивление, но видимо не слишком удачно – Ольга разулыбалась, глядя на нее.
– После – миллион случайностей и ни одной закономерности. Может быть, я жду нечто особенное?
Она так сексуально приподняла бровь, и настолько неслучайно коснулась ногой Инниной лодыжки, что последние сомнения отпали.
– Ты кокетничаешь со мной? – Спросила Инна, убирая ногу и выдерживая Ольгин взгляд.
– Немножко, – похоже, что испортить настроение этой женщине не смог бы даже прямой отказ. Она снова смеялась, доедала мороженое и поглядывала из-под шикарно уложенной наискось черноволосой челки, – без далеко идущих планов.
– А с какими же?
– Ты мне нравишься, – серьезность вернулась за столик вместе с кожаной папочкой счета, – и мне нравится тебя немножко смущать. Ты очаровательно краснеешь.
Инна потрогала собственные щеки – и правда, горят, надо же, а она и не заметила.
– Мне бы хотелось сохранить наши отношения в деловых рамках, – сказала она, опуская руки, – и еще: моя личная жизнь не тайна ни для кого, но я бы не хотела, чтобы эта тема муссировалась в офисе, если ты не против.
Ольга задумчиво проводила взглядом Иннины руки, задержавшись на красивых, ухоженных пальцах, и кивнула, вставая:
– Нет проблем, госпожа Рубина. Как вам будет угодно.
И по этому «как вам будет угодно», Инна поняла: не обижается. Недовольна немного, растеряна возможно, но не обижается.
Удивительная женщина. Просто удивительная.
***– Ты так выглядишь сегодня, что у меня подкашиваются ноги, – набрала Лиза в диалоговом окне «аськи» и тут же спрятала его под файлом с отчетом.
Она сидела одна в кабинете – коллеги разошлись на обед, а она осталась наедине с экраном, стаканом кофе и разведенной кипятком лапшой «Ролтон» рядом с клавиатурой.
В правом нижнем углу замигал значок с конвертом, и это мигание отозвалось в Лизе учащением сердцебиения и дрожью в руках. Она только со второго раза попала по конверту и прочитала:
– Правда? Интересно, с чего бы.
Она зарычала вслух, и написала «рррр», не забыв снова прикрыть окно. Ответ не заставил себя ждать:
– Мне нравится, когда ты рычишь, сладкая. Хочешь меня?
Горячая волна поднялась от ног к низу живота, и Лиза тяжело задышала.
Черт! Черт! Черт! Что ответить? Правду? Но тогда игра закончится, и нужно будет переходить к конкретным действиям, а так хочется немножко продлить эту сладкую муку. А если искусственно тянуть – может кончиться заряд, и она решит, что желания больше нет…
Вот уже неделю тянулись эти сумасшедшие, яркие, сводящие с ума отношения. Стремительно и сладко развивались они с того дня, как Лиза, зажмурившись, отправила первое сообщение с предложением дружить той, что снилась ей каждую ночь и чье фото прочно поселилось на рабочем столе домашнего ноутбука.
Предложение дружить было принято практически сразу, и, уделив немного времени знакомству и приличествующим случаю формальным вопросам, они принялись наперебой кокетничать и отпускать многозначительные намеки.
С тех пор каждое утро начиналось с звукового сигнала пришедшего сообщения, и каждый вечер (а вернее ночь, потому что прощаться было совершенно невозможно, и каждая беседа затягивалась далеко заполночь) заканчивался засыпанием рядом с открытым ноутбуком.
На работе было труднее: только теперь Лиза поняла, как неудобно сидеть за столом не у стены, а посредине кабинета: ходящие за спиной коллеги, конечно, не смотрели в ее монитор, но вероятность случайного взгляда заставляла стыдливо сворачивать окно переписки и прятать за рабочими документами.
– Хочу, – решившись, написала она и, замерев, приготовилась ждать ответа. Однако, вопреки ожиданиям он пришел быстро:
– А как ты меня хочешь?
В Лизиной голове моментально пронеслась серия ярких картинок на тему «как», «где» и «каким образом». Она сжала ноги под столом, глубоко вдохнула и ответила:
– Перестань меня мучить. Если я отвечу, как, то уже не смогу работать.
– Ну и к черту твою работу, – появился ответ, – думать ни о чем не могу, кроме твоего тела, сладкая моя.
Блин! Блин! Блин!
Лиза вскочила со стула, подбежала к окну и высунулась наружу в тщетной попытке поймать хоть чуточку холодного воздуха. Но середина дня, лето лишили ее этой надежды. Пришлось возвращаться назад и отвечать:
– Я тоже только о тебе думаю. С ума по тебе схожу. Когда мы увидимся?
На этот раз ответа пришлось ждать долго. Лиза места себе не находила – отходила от компьютера, и тут же бежала обратно. Закрывала окно и открывала снова. Она даже не заметила, как вернулись с обеда коллеги и только просьба соседки перестать барабанить пальцами по столу чуть-чуть вернула ее в реальность.
– Уверена, что это хорошая идея? – Появилось в «окне». – Вряд ли у нас получится просто побеседовать.
– Плевать, – набрала Лиза, дрожа и допуская ошибки, – я хочу тебя видеть.
И снова долгая, сводящая с ума пауза, и долгожданный ответ:
– Хорошо. Завтра.
Вопль, который испустила Лиза, надолго привлек к ней внимание коллег, но ей было плевать: она вскочила на ноги, запрыгала по кабинету, напевая от счастья. Пробежалась еще раз до окна, поцеловала в макушку заглянувшего на шум Шукшина, вернулась на рабочее место и написала:
– Я самая счастливая женщина на свете. А завтра буду еще счастливее!
Улыбающийся «смайлик» был ей ответом.
Глава 19.
Что-то изменилось, но что именно – Женька никак не могла сформулировать. После ссоры и примирения с Мариной, когда они заснули, обессиленные, на одной полке, обнявшись, она проснулась среди ночи от того, что затекла рука под Марининой щекой, и больше уже не смогла заснуть.
Было странно очень пусто внутри – как будто система правил, выстраиваемая годами, вдруг дала течь и растеклась блестящей лужицей по немытому полу.
Так легко было ненавидеть все эти годы. Легко было жить, понимая, зная, кто виноват во всем, и на ком ответственность за случившееся и за все, что было после. А теперь вдруг оказалось, что все по-другому. И виноватых нет, и человек, записанный в смертельные враги, вовсе даже не враг.
Женька чувствовала физически, как рушатся в ее груди годами выстраиваемые стены и бастионы, и пугалась этого разрушения. Она скосила взгляд на Марину, сладко сопящую рядом, и дернулась от неожиданного ощущения нежности к ней. Такая маленькая, и такая красивая…
Что-то поднималось, расцветало внутри, и ощущения эти были до ужаса похожи на те, старые, еще домаринины, еще допитерские и даже доабхазские – ощущения бесконечной свободы и права выбирать то, что тебе нужно. И не просто выбирать, а желать этого всем сердцем, каждой клеточкой своего существа. И – о ужас! – идти и брать то, что тебе нужно.
Марина пошевелилась, и горячее дыхание обожгло Женькино ухо.
– Ты чего не спишь?
Руки дернулись привычно – оттолкнуть, послать, но Женя остановила их, и только крепче обняла Марину. Ее теплое тело было таким родным, таким знакомым, и – казалось – безвозвратно утерянным.
– А ты чего? – Хрипло спросила она, чувствуя, как Марина поворачивается, пытаясь уместиться удобнее на узкой полке, где вдвоем, конечно же, было безумно тесно, и как ее пальцы проходят по напряженным мышцам живота и ладонь вдруг накрывает лобок.
Перехватило дыхание, заколотилось сердце. Не было, не было в этом жесте ничего сексуального, ровным счетом ничего! Просто они всегда так спали – тогда, раньше, когда жили вместе, когда любили друг друга. Маринина голова на Женином плече, ладонь на лобке – и значит, все хорошо, все спокойно, завтра будет новый день, такой же чудесный и полный открытий, как этот.
По изменившемуся тембру дыхания Женя поняла: заснула. Не дождалась ответа на вопрос, да и был ли он, этот вопрос, осознанным или всего лишь мороком беспокойного сна – кто знает?
Она зевнула, и, успокоенная, закрыла глаза.
А утром пришла реальность. Реальность, в которой были затекшие руки, уставшие от неудобной позы мышцы спины, и смущенные взгляды, которые некуда было деть и некуда спрятать.
Марина вела себя как ни в чем не бывало – переодеваться ушла в туалет, вернулась оттуда только через час – чистая, пышущая свежестью и красотой.
– Тебя на обратном пути не растерзали остальные пассажиры? – Женька выглядела не в пример хуже, под ее глазами расплывались круги, а на лице до сих пор были видны следы подушки.
– Нет, – неожиданно серьезно ответила Марина, – они воспользовались другими вагонами. Котенок, ответь, куда мы все же едем?
Ах, да, и правда – она же так и не сказала. И теперь, когда они уже проехали Таганрог, и стало ясно, что путь их лежит дальше, придется отвечать.
Женька жестом пригласила Марину присесть, подвинула к ней стакан со свежим кофе, отпила из своего и сказала:
– Янка рассказала мне, что Лена была там, в Питере, но очень недолго. А когда уезжала – прислала сообщение, что едет туда, где живет ее сердце. Думаю, я знаю, что она имела ввиду.
От ее взгляда не укрылось, как изменилось лицо Марины во время этой тирады. Она выглядела разочарованной, и почему-то испуганной. Но быстро взяла себя в руки, и разочарование сменилось оживлением:
– И что же?
– Сочи. Она поехала туда, где провела последние дни ее единственная любовь. Саша.
Губы Марины дрогнули в гримасе, и скривились. Она задумалась, но уже через секунду кивнула:
– И как же мы раньше об этом не подумали…
– Да, – Женька сделала еще глоток и продолжила, – если вдуматься, куда еще могло понести это чудовище? Только туда, где ей было по-настоящему хорошо, где ее принимали и любили, и главное – где любила она.
– Но Жень! Сочи большой город. Где ты собираешься ее искать?
– Мы найдем больницу, в которой умерла эта ее Саша, и пораспрашиваем персонал – если Ленка там, то она наверняка заходила туда, и не раз.
– Нет, – Марина покачала головой, – начать надо не с этого. Нам нужно найти не место, где она умерла, а место, где ее похоронили. И вот там точно будут Лекины следы. Если она, конечно, там.
– Конечно.
Женька кивнула, соглашаясь, и запоздало подумала, что Марина, кажется, не такая уж дурочка, какой всегда казалась.
***Кристинин день рождения отмечали узкой и грустной компанией. За столом собрались только Толик, Леша, Инна, и сама виновница торжества. Дети, включая Женьку-младшего, были на даче, а Лизу именинница категорически отказалась приглашать, мотивируя это абсолютным нежеланием видеть «эту идиотку» у себя дома.
Первый час все еще держались и старательно веселились, гоняя официантов за новыми и новыми бутылками, и то и дело выходя танцевать под современную музыку. Но когда пить без перерыва стало уже невозможно, а глаза затуманились от количества выпитого, искусственное веселье растаяло, словно его и не было.
Толик сидел мрачный, задумчиво поглаживая живот под парадным пиджаком. Кристина ковырялась в тарелке с салатом, а Леша и Инна делали вид, что слушают очередной шедевр отечественной эстрады – что-то там про «прощай, прости навсегда».
Каждый думал про себя – ну когда же это кончится, когда же можно будет наконец вежливо попрощаться, и уйти из этого неплохого в общем-то ресторана, в котором все прекрасно – и блюда, и обслуживание, и интерьер, вот только настроения нет никакого и желания веселиться нет тоже.
Лежащий на столе телефон разразился цыганской мелодией. Кристина оживилась, схватила трубку и заулыбалась:
– Привет, Ковалева! Да, спасибо. Да. Спасибо тебе, дорогая! Счастлива, что ты позвонила! Конечно, развлекаемся – сидим в ресторане с Инкой и Лехой. Ой, ну конечно Толька здесь, куда ж я без него? А ты как? Куда?
Леша, зачарованно наблюдающий за разговором, весь подался вперед. Он ловил каждую смену выражения Кристининого лица, надеясь по ним догадаться, о чем идет речь в разговоре.
– Ой, ну не знаю, Ковалева. Мне кажется, это как-то слишком для Леки. Нет, ну тебе виднее, конечно же… Скажи мне другое, дорогая. Ты уже больше недели катаешься, домой-то когда соберешься?
Она сделала паузу, слушая ответ, и сморщила лоб.
– Да помню я все про месяц! Смотри только как бы этот месяц в год не превратился. Ладно, люблю-целую, даю трубку Лехе, а то он меня сейчас сожрет глазами.
Леша выхватил телефон, прижал к уху и, довольный, расплылся в улыбке. Галстук на его парадной белой рубашке съехал в сторону, придавая ему немножко комичный вид.
Он старательно и последовательно рассказал о том, как Лека живет, спит, кушает, играет. Перечислил новые слова, произнесенные дочкой, пожаловался, что она его совсем не слушается и постоянно зовет маму, и попрощался, удовлетворенный.
– Ну что там? – Спросил нетерпеливо Толик. – Когда она домой-то?
– Ой, а тебе ли не все равно? – Хмыкнула Кристина. – Похоже, что не скоро она домой – в Питере Ленку не нашли, едут теперь в Сочи.
– Почему именно туда? – Поинтересовалась Инна.
– А, обычные Ковалевские фантазии. Она решила, что Лека как истинный сентиментальный бегемотик отправилась рыдать на могилку своей последней любви. Но что-то лично я сильно в этом сомневаюсь. Толик, а закажи-ка любимой жене песню, и пригласи ее на танец. Зря я, что ли, новое платье сегодня надевала.
Послушный Толя немедленно встал со стула и отправился к музыкантам, а Леша и Инна понимающе переглянулись: злится Кристина, да так, что только тоненькая грань отделяет ее от настоящего, мощного, скандала. И до того чтобы эта грань прорвалась, осталось совсем немножко.
Так и вышло. Еще не успели доиграть «миллионы алых роз», не успел Толик проводить жену обратно к столику, как дверь в ресторан распахнулась, и в нее, спотыкаясь, влетел Славик Шукшин с букетом белых гвоздик в руке.
Букет, как и сам Слава, выглядел помятым и каким-то приплюснутым – словно его долго и старательно придавливали чем-то прежде чем вручить новому владельцу.
Славик подлетел к столу, оглянулся в поисках именинницы, несколькими скачками допрыгнул до нее, и, сунув гвоздики куда-то между ней и Толиком, выдохнул:
– С днем рожденья!
– Явление христа народу, – прокомментировала Кристина, выпутываясь из объятий мужа и подбирая цветочки, – ты что тут делаешь?
– Я… Мне очень надо… Я…
Слава задыхался в тщетных попытках сказать хоть что-нибудь внятное, и тогда Кристина схватила его за рукав футболки, и отвела к столику.
– Что случилось? – Встревоженно спросила Инна, привставая на стуле.
– Лиза, – выдохнул Слава, – она…
Белая краска залила Иннино лицо. Она схватилась руками за край стола и рванулась вверх.
– Что? – Крикнула. – Что с ней?
– Она… Она тебе изменяет.
Ударили в набат ударные, запиликала вдали мерзкая скрипичная мелодия, и тонкие звуки фортепьяно разлились тоской по груди.
Инна почувствовала, что ее будто в грудь ударили кулаком, и от этого удара она откинулась назад, падая на стул и испытывая – странное дело – сквозь боль бесконечное облегчение.
Леша быстро взял ее за руку под столом, но его прикосновение показалось почему-то противным и она убрала ладонь.
– Слава, тебе не кажется, что сейчас не время и не место, чтобы приносить такие новости, – холодно спросила она, глядя на краснеющего на глазах Шукшина.
– Нет-нет, почему же, – вмешалась Кристина, и по тону ее голоса Инна поняла: скандала не избежать. Грань прорвалась, и назад пути больше нет.
Но она решила попытаться.
– Кристин, это твой день рождения, и я не готова портить его обсуждением проблем моей семьи.
– Ты не испортишь, – парировала Кристина, переводя взгляд с Инны на Шукшина, – куда ж его еще портить-то. Славка, садись, чего стоишь. Рассказывай.
Выхода не было. Даже уйди она сейчас, Кристину не остановишь – она вытянет из Славы все, что тот знает, и все будут слушать, и обсуждать, и говорить свое мнение.
Что ж, Инна Рубина никогда не убегала с поля боя. Если нужно пережить и это унижение – переживем и это.
– Она… – Слава остановился, сделал глоток из поданного Лешей стакана, и продолжил. – У нее кто-то есть, в общем. Виртуальный роман, по компьютеру. Я… Случайно увидел, и решил рассказать. Потому что мне кажется, ты должна знать.
Инна сидела словно изваяние, не произнося ни слова. Зато Кристина наслаждалась.
– Как это ты случайно увидел? С кем роман?
– С какой-то бабой. Я ставил ей на компьютер новую программу учета, а там окна были открыты, ну я и… почитал.
– Да что почитал-то? – Выкрикнула Кристина.
– Все! – Слава затравленно оглянулся, нашел взглядом Инну и заговорил быстро-быстро. – Инна, она тебе изменяет, по-настоящему изменяет, слышишь? Они там и о встречах договариваются, и чуть ли не трахаются буквами. И она ей сказала, что свободна, и что у нее нету никого – не семьи, ни детей. Понимаешь? Я хотел сказать тебе, что я… Я с ней после этого даже здороваться не буду. Но ты должна, должна знать!
Каждое слово ударами вбивалось в Инну, раскидывая по телу кровавые кусочки. Больно было так, словно тебя раз за разом бьют под дых, не давая сделать вдоха перед новым ударом.
И слова-то какие, слова… Не просто влюбилась, а отреклась. Отреклась от всего, ради чего мы жили вместе не один год, ради чего отказывались от многого и многим же жертвовали.
Не пройдет и дня, как ты трижды отречешься от меня…
Вот Лиза смотрит на нее больными красными глазами, и бормочет себе под нос: «Я все равно люблю тебя, Инка, просто я влюбилась и мне нужно время», а через несколько дней – собирает сумку и деловито упаковывает ее в багажник автомобиля.
«Я поживу немного у Жени. Мне нужно подумать, чего я хочу дальше. И хочу ли чего-то вообще».
Не пройдет и дня, как ты трижды отречешься от меня…
А вот они сталкиваются в коридоре офиса, здороваются, и она идет мимо – равнодушная, чужая, незнакомая, не задавшая ни единого вопроса и не сказавшая ни единого слова.
Не пройдет и дня, как ты трижды отречешься от меня…
А вот в глазах красным светом загораются буквы, набранные торопливо в белоснежном окне: «Нет-нет, у меня нет никого, ни семьи, ни детей – я совершенно свободна».
И рушится мир, и больше незачем дальше жить.
– Слав, спасибо тебе, конечно, за заботу, – говорит Инна спокойно и строго, – но я в курсе, что у Лизы роман. Мы это обсудили и пришли к выводу, что нам лучше какое-то время пожить отдельно.
Уплывает все, уплывает куда-то далеко-далеко, и чтобы услышать голоса, надо очень напрячься – таким гулом они отдают в ушах, словно набат, словно последнее «прости».
Что-то говорит Кристина, не оставляя надежды устроить грандиозные разборки, успокаивает ее Толик, а Леша заглядывает тревожно в глаза – что он хочет рассмотреть там? Там же нет ничего, только смерть осталась.
– Прости, я не знал, что ты знаешь, – кается Шукшин, отказывается от бокала вина, и убегает, окончательно смущенный.
– Давайте продолжим праздник, – предлагает Инна, протягивая руку к своему бокалу, но хватая почему-то Лешин, – Кристина, за тебя! С днем рождения!
И все пьют, и веселятся, и радуются. И Леша тащит ее танцевать, прижимая к себе чуть больше, чем стоило бы. А потом они меняются партнерами, и уже руки Толика лежат на ее обнаженной спине. И музыка, музыка, музыка продолжает играть назойливой мелодией.
Не пройдет и дня, как ты трижды отречешься от меня…
И кажется, что все это ненастоящее, дурное, морок, странный и кошмарный сон, в котором проходит мимо какая-то тетка, и говорит своему мужу, показывая на их четверку: смотри, какие красивые пары.
Красивые и почему-то все еще молодые.

0

37

Глава 20.
Начиная с Туапсе заснуть было уже невозможно – через закрытые двери купе постоянно было слышно чей-то топот и голоса.
– Жилье в Адлере! Койко-место в Вардане! Недорого!
К ним в двери то и дело кто-то стучал, и подождав несколько секунд, убегал дальше. Вся эта немыслимая какофония звуков – стук дверей, топот ног, разномастные южные голоса, заставляла сердце биться чаще от волнения и предвкушения.
Словно тебе всего четырнадцать, и ты едешь на море, и уже несколько часов как это море должно показаться в окне вагона, но никак не показывается, и ты сидишь, прижавшись лицом к стеклу, и высунув от нетерпения язык, и ждешь, а ждать уже никаких сил нет! И пахнет вокруг жареной курицей, вареными яйцами, раздавленными в бумажной коробке абрикосами. И впереди целых две недели счастья.
У Жени с Мариной никаких двух недель не было. Да и счастья как-то тоже не ожидалось. Они деловито собрали вещи, переоделись и сидели друг напротив друга на полках – молча, избегая встречаться взглядами.
Говорить было не о чем – после всего, что произошло между ними, нужно было либо действовать, либо опустить руки и просто ничего не делать. По молчаливому согласию обе выбрали второе.
О чем они думали? Вчерашние враги, а теперь – не друзья, не любимые, никто друг другу и в то же время самые близкие сегодня. Женя смотрела в окно и вспоминала, как много лет назад на очень похожем поезде, только в плацкартном вагоне, точно по этой железной дороге они с Лесей ехали в Лазоревское. Она тогда до конца еще не поправилась после избиения, и тело ее было покрыто синяками и кровоподтеками, но все это было неважно перед лицом безграничного счастья, накрывшего ее с головой, когда в окне вагона они увидели море.
А Марина? Наверное, о Леке – о том, что они уже близко, и совсем скоро она увидит ее и сможет сказать все, что хранила и везла с собой через половину России, через все эти месяцы и годы.
Зачем ей это? Она так и не ответила на вопрос, а тот ответ, что прозвучал, не смог бы удовлетворить даже наивную девочку, а уж Женю только разозлил, не более.
– А зачем это тебе? – Ворохнулся внутри вдруг стеклянный человечек, и кольнул пальчиком-сосулькой в солнечное сплетение. – Ведь ты же тоже врешь.
– Вру, – согласилась про себя Женя, – только мне нечего пока предложить себе кроме лжи. Я не знаю правды.
И сместилась перспектива, уплыла куда-то далеко полка с опустившей глаза Мариной, и собранные сумки. И крики в коридоре стали отдаляться, становиться глуше и тише. И только перестук колес становился громче, проникая в кровь, растекаясь по телу проникновенным:
– Зна-ешь, зна-ешь, все-то ты зна-ешь.
И Женька рассердилась на этот стук, заткнула уши и помотала головой. А когда убрала ладони, звуки вернулись на свои места, и реальность снова заняла собой все пространство.
Поезд прибывал в Сочи.
На перроне они еле-еле протолкнулись сквозь толпу встречающих, таксистов и предлагающих дешевое жилье местных. Марине снова пришлось ухватить Женю за ремень, чтобы не потеряться, но на этот раз Женя не морщилась – шла вперед по перрону, словно таран выставив перед собой сумку и изредка ругаясь сквозь зубы.
Миновав здание вокзала, они вышли, наконец, к проезжей части, и смогли отдышаться.
– Такси, такси, красавицы, куда ехать, говорите, с ветерком домчим! – Какой-то низкорослый бородатый кавказец замахал прямо перед их лицами ключами и приветственно показал на видавшую виды белую шестерку.
– Гостиница «Москва», – сказала Женя, отшатнувшись.
– Тысячу рублей, красавица, только для тебя, и поедем.
Марина сделала уже шаг к машине, но остановилась, услышав громкий Женин хохот – та смеялась так заливисто и с наслаждением, что кавказец, а следом за ним и Марина заулыбались тоже.
– За тысячу рублей я до Псоу сама тебя на закорках отвезу, – отсмеявшись, сказала Женя, – двести.
– Двести пятьдесят, и поехали, – улыбка кавказца чуть потухла, но на интенсивность взмахов рук это никак не повлияло.
– Идет. Только тогда расскажешь, где тут у вас онкологическая больница и кладбища.
За те пятнадцать минут, что заняла дорога до гостиницы, водитель успел представиться Ариком, рассказать Жене о своей семье, предложить заехать к знакомому Тимуру, который комнаты сдает такие, что «Твоя Москва по сравнению с ними – как протухший инжир вместо свежего!», и порекомендовать лучшего в Сочи продавца чачи.
Но было в его бесконечной болтовне и кое-что полезное. Женя узнала, что из тридцати с лишним больниц города, им могли бы подойти только семь – онкологический диспансер, первая, вторая, третья, шестая и восьмая городские (с невообразимым количеством корпусов), и – с натяжкой – наркологический диспансер.
С кладбищами было еще проще и одновременно сложнее – в самом Сочи их было всего три, а вот под Адлером, Хостой и в Лазаревском районе – больше сорока.
– Понимаешь? – Спросила Женя, когда они наконец распрощались с преувеличенно любезным Ариком и остановились перед входом в гостиницу. – Если она похоронена не здесь, мы потратим вечность на то, чтобы ее отыскать.
– А если здесь, поиски будут очень короткими, – ответила Марина.
– Тогда начнем с этих трех кладбищ. И если там ее не найдем, переключимся на больницы.
На том и порешили. Заселение в гостиницу обошлось без эксцессов – им выделили двухместный номер на седьмом этаже, чистый и с кондиционером. И Женя и Марина были счастливы оказаться в прохладной комнате после удушающей уличной жары.
– Чур я первая в душ, – заявила Марина, едва переступив порог, и немедленно двинулась в ванную, на ходу скидывая с себя легкий сарафанчик. Женя проводила взглядом ее обнаженную спину, и, присев на край кровати, огляделась.
Странно даже, почему эти номера класса «стандарт» во всей стране выглядят совершенно одинаково? Две неширокие кровати, покрытые тяжелыми покрывалами, две тумбочки, светильники над каждой из кроватей. Письменный стол, в недрах которого скрывается маленький холодильник, а над столом – обязательно зеркало (хотя кому нужно смотреть на себя во время работы?). Слева на столе – телевизор, тоже маленький, и обязательно LG. И, конечно, пульт, обмотанный скотчем везде, где только можно.
Казенный уют, пристанище отдыхающих из Сибири и Урала, и командировочных из Москвы.
Женька зевнула и откинулась на спину. Ничего, надо думать, надолго они здесь не задержатся. До Леки осталось совсем немного – она хорошо это чувствовала. Пройдет час, они пообедают, и отправятся на первое кладбище из списка. Если повезет – успеют сегодня и на второе, но в самом худшем раскладе завтра все три кладбища будут проверены. И – Женя была в этом уверена – они найдут следы.
Ленка-Ленка… Как же так странно вышло, что любовь к символизму и красивые жесты, в которые Женя была так влюблена в молодости, сейчас вдруг стали казаться дешевым позерством. Со странной тоской в груди она подумала, что на могиле Саши наверняка будут каждый день появляться новые цветы, причем какие-нибудь особенные, памятные. Или камни – по числу пролитых слез. Или еще что-то – такое же красивое и бессмысленное.
Да уж, любила Ленка привлечь к себе внимание. Вспомнить хотя бы, как они познакомились – сценарий для плохого кино можно было бы написать.
Был май, и жаркое лето уже вовсю стучалось в окна и души таганрожцев. Женька спешила домой – преподаватель по электромеханике заболел, и радостные студенты разбежались кто куда, торопясь за образовавшиеся свободные полтора часа переделать все срочные и не слишком дела, а то и просто урвать лишний часок сна.
Но Женьку манил не сон, хотя она только под утро закончила курсовик, и успела вздремнуть совсем немножко, прежде чем мерзкий Сергеич задребезжал из-под кастрюли, и ответственная за побудку Алла зажгла свет.
Она спешила к книге. Это была особая книга, не какая-нибудь там проходная, или учебная. Мало того, что эту книгу дал ей Виталик (а ведь уже одно это добавляло книге пару очков!), мало того, что её написал американский автор, так она еще и была интересной! Всё это вместе побуждало бежать со всех ног к общаге, не обращая внимания на тяжелую сумку, бьющую по спине, и всё норовящие соскочить с ног сандалии.
– Здрасте, теть Альбин, – на ходу прокричала Женька, взлетая по ступенькам на первый этаж и пробегая мимо вахтерши, – у меня пару отменили.
Ответа она не услышала: перепрыгивая через несколько ступенек сразу, добежала до второго, повернула налево и с размаху влетела в двести двадцать четвертую комнату, даже не успев сообразить, что дверь открыта, хотя никого, по идее, дома быть не должно.
Что-то большое и теплое поймало Женьку на лету и обняло за плечи. От неожиданности она вскрикнула и отпрянула назад.
Прямо на неё, с расстояния не более пары ладоней, смотрели угольно-черные зрачки, утопающие в голубых кружочках глаз. Женька могла бы поклясться, что на мгновение разглядела маленького чертенка, подпрыгнувшего в правом кружочке и тут же растворившегося в синеве.
– Ты кто? – спросила она, обращаясь скорее к чертенку, чем к существу, которое по-прежнему было не разглядеть в полумраке.
– Лёка, – ответило существо и сделало шаг назад. Теперь его можно было рассмотреть, и Женька заулыбалась, разглядывая высокую девчонку, одетую в белую рубашку с черными джинсами и настолько непричесанную, что короткие пряди на голове торчали во все известные науке стороны.
– Что ты здесь делаешь? – поинтересовалась Женька. Она всё еще тяжело дышала, и вдруг с удивлением обнаружила, как быстро и глухо бьется в груди сердце.
Вместо того чтобы ответить, Лёка хмыкнула, отвернулась, прошла вглубь комнаты и полезла через стол на подоконник. Там она устроила свои ноги вдоль открытого окна и принялась делать самолетик из исписанного синими чернилами листа бумаги.
Пожав плечами, Женька заперла дверь и полезла в тумбочку за книгой. За год учебы в Таганрогском Радиотехническом она привыкла ничему не удивляться – общежитие есть общежитие: раз пришла, сидит так уверенно, самолетики пускает, значит, так и нужно.
Книга оправдала возложенные на неё ожидания: уже через несколько минут Женька напрочь забыла о гостье, полностью погрузившись в перипетии приключений американской девчонки. Опомнилась она, лишь почувствовав зверский голод и с удивлением унюхав, как в комнате оглушительно вкусно запахло едой.
Причина столь соблазнительных запахов обнаружилась сразу – ею оказалась огромная сковородка жареной картошки, стоящая на столе на железной подставке. Рядом со сковородкой Лёка резала батон. Никогда еще в своей жизни Женя не видела, чтобы так обращались с хлебом – Лёка пилила его ножом наотмашь, прижав гладкий конец батона к животу.
– С ума сошла? – Женьку будто ветром сдуло с кровати. – Порежешься! – Она отобрала у Лёки батон, достала тарелки и с вожделением посмотрела на сковородку, полную порезанной кубиками, золотистой, поджаристой до умопомрачения картошки.
Ели молча. Лёка то и дело прищуривалась на Женьку, а та отводила взгляд, смущаясь и не понимая причины этого смущения. Наконец, Лёке надоело молчание, и она заговорила.
– Короче. Ты меня не помнишь, это я уже поняла. Но мы один раз встречались. На прошлой игре. Ты была королевой эльфов, а я – смотрителем Мордора. Помнишь?
– А-а… – Женькины глаза поневоле расширились от внезапно пришедшей в голову мысли.
– Ага. Ешь давай. И не бойся, из того, что про меня болтают – половина неправда.
А болтали, действительно, много. Женя вспомнила, как еще на первом курсе ей показали симпатичную девчонку с коротким хвостиком на затылке, одетую в камуфляж, которая сосредоточенно перебирала струны на гитаре, и напевала что-то несильным, но приятным голосом. И отрекомендовали: «Ты к ней близко не подходи. Она ненормальная». Чуть позже появилось другое слово: «извращенка». Еще позже – «психованная».
Поговаривали, что Лёка в свои шестнадцать успела насолить половине города, а до второй половины еще просто не дошла очередь. Когда же Женька спрашивала, в чем именно заключается её психованность, все многозначительно хихикали и отводили глаза. Сама же Лёка на слухи эти не обращала никакого внимания, и её частенько можно было видеть в общаге, с неизменной гитарой за плечами и невозмутимым взглядом.
– Эй! Не спи, замерзнешь! И расслабься – я не маньяк, на девчонок не нападаю, только иногда прихожу к ним в комнату и расчленяю в ванной! А потом по кусочкам в окно выкидываю! – Лёкины глаза так откровенно смеялись, что Женька вдруг почувствовала себя легко и спокойно, как никогда в жизни.
Улыбаясь, она доела картошку, по студенческой привычке вытерла сковородку кусочком хлеба, и вдруг задумалась. Сковородка была большой, глубокой и красной. И абсолютно незнакомой.
– Лёк. – Спросила она, начиная догадываться, – а где ты взяла эту сковороду? Это же не наша.
– На кухне, – пожала плечами Лёка, – знаешь, один из слухов, которые ходят по общаге, абсолютная правда. Я очень люблю жареную картошку, но совершенно не умею её готовить.
Несколько мгновений Женька молча смотрела на Лёку, чувствуя, как поднимаются от живота к горлу веселые смешинки, прорываясь наружу и цепляясь за чертиков в голубых глазах.
– Ладно, чудовище, – сказала она, отсмеявшись, – пойдем долг возвращать. Доставай мешок из-под кровати.
Так они подружились. Потом, несколько месяцев спустя, Женя узнала, что в этот день Лека оказалась в комнате неслучайно, но тогда, в мае, она была полна свежих и незнакомых ранее чувств, в которых влюбленность в Виталика смешивалась с нежностью к Леке – такой родной и близкой, и очень хорошей.
– Ты плачешь, котенок?
Женя дернулась от звука Марининого голоса, открыла глаза и с удивлением обнаружила, что по щеке и правда скатилось несколько слезинок.
– Это все кондиционер. Продувает.
Не глядя на Марину, она достала из сумки шорты, и отправилась в ванную. Ей вдруг захотелось не прерывать, не останавливать воспоминания, а наоборот погрузиться в них с головой, чтобы еще один разочек почувствовать себя той Женькой – юной, летящей, с открытым сердечком и широкой душой.
Ведь – вот как странно – тогда тоже бывало больно! Куском мармелада с зефиром жизнь не была никогда, и плакать приходилось, и стонать в подушку, а не спать ночами от тоски. Но всегда приходило утро, и солнышко светило в правый глаз, и становилось снова хорошо и тепло, и люди опять виделись чудесными и родными.
А время было тогда смутное, тяжелое было время. Самое начало девяностых – с прорвавшимся в стану призраком капитализма, с отчуждением всего старого и хлынувшим потоком нового, с которым никто, совершенно никто, не умел обращаться.
Конечно, они тогда радовались – ведь наступили новые времена! Вечерами у четвертого общежития собиралась целая компания таких радующихся – в косухах, джинсах и с гитарами они пели песни Аквариума и ругали опостылевший «совок». Конечно, Лека была среди них, а вместе с ней и Женя – приходили каждый вечер, усаживались на лавочку, пили портвейн из железных кружек, курили шикарные сигареты с фильтром или – чаще – «Приму», и чувствовали, что весь мир здесь – под их ногами, на горячем асфальте под подошвами новых кроссовок «Адидас».
Виталик с ними не ходил – для него вся эта неформальная братия была чуждой и странной, его компанией были толкинисты и прочие ролевики. Но Женьку отпускал спокойно – знал, пока она с Лекой, никто ее не тронет и не обидит.
Иногда, когда Виталик был на парах, а идти в четверку было рано или просто не хотелось, Лёка уводила Женьку гулять. В такие вечера они стороной обходили октябрьскую площадь, чтобы не нарваться на знакомых и не зависнуть случайно с пивом на лавочке, выходили на Греческую и брели вдоль деревьев с вишнями и абрикосами к каменке.
– Наперегонки? – предлагала Лёка, и через секунду редкие прохожие с удивлением шарахались от двух молний, летящих вниз по ступенькам.
– Берегись! – вопила Женька, перепрыгивая сразу через две и рискуя споткнуться и пересчитать их собственными косточками.
– Дорогу!
Внизу первой всегда оказывалась Лёка. Достигнув финиша, она оборачивалась, ловила несущуюся Женю, и они долго хохотали, пытаясь отдышаться.
– В следующий раз будем бегать на спор, – заявила Лёка после одной из таких пробежек, – а то так нечестно – я всякий раз выигрываю, но мне за это ничего не достается.
– Ах ты, корысть! – Возмутилась Женька. Они уже отдышались, и шли рядом вдоль линии залива, к порту. – Если будешь во всем искать выгоду – превратишься в бездушного капиталиста.
– Ты что, мелкая? Я полностью верна делу и принципам коммунистической партии Советского Союза.
Впервые за всё время дружбы Женька уловила такие нотки в Лёкином тоне – в нем прозвучало… что? Грусть? Нет. Это не было грустью, скорее даже радостью. Тоска? Тоже нет. Не может тосковать человек, так улыбающийся, так потряхивающий короткими прядками волос, так бодро и весело идущий рядом. Боль? Тоже нет. Так не болеют.
– Чудовище, – Женя внезапно остановилась. Лёка по инерции сделала несколько шагов, потом резко обернулась и вопросительно уставилась на Женьку. А та смотрела в знакомые синие глаза, не в силах поверить осенившей её догадке, – ты что… сомневаешься?
По тому, как вздрогнула Лёка, как на секунду спрятала взгляд, стало сразу понятно: сомневается. И не первый день сомневается, и, скорее всего, не первую неделю – только скрывала, возможно, даже от самой себя скрывала, не в силах поверить в страшную догадку.
– Мелкая, идем, – попыталась перевести тему. Глупенькая. Женька быстро ухватила её за руку, пытливо заглянула в глаза, и заулыбалась успокаивающе.
Лёка снова вздрогнула, но на этот раз дрожь прошла по всему её телу, остановившись в кончиках пальцев. Испугалась?
– Просто лучше не становится, – быстро-быстро заговорила она, вырывая руку и засовывая ладони в карманы джинсов, – понимаешь? Теть Катю мою помнишь, соседку? Она уехала в Болгарию за какими-то колготками и чулками. А дядя Толик этими колготками на рынке торгует. Отец сидит еще на своем красном котельнике, но зарплату уже третий месяц не получает. А из его друзей кто в Турцию за дубленками ездит, кто в Грецию за шубами. Все торгуют, все бегают, только и мыслей – как бы долларов побольше заработать. Помешались все на долларах.
– Зато Турция, Лёк! – Женька аж зажмурилась, представив себе далекую заграницу. – У людей появилась возможность ездить!
– У людей появилась возможность сдохнуть, – выпалила Лёка со злостью. На её высоком лбу выступили капельки пота, – либо от работы, либо от голода. Понимаешь, мелкая, всё это как-то неправильно. Ну да, у меня теперь есть возможность поехать за границу, купить себе легальные джинсы и завести дачу не шесть соток, а хоть сто. Ну и что? Где, интересно, я возьму на это деньги?
– Заработаешь. Вот выучишься, пойдешь работать, и заработаешь. Я не говорю, что всё вокруг легко и просто, Леночка. Но мы получили то, чего хотели – свободу. Свободу делать, свободу думать, свободу говорить. Тебе ли не знать, как это важно!
Женька говорила восхищенно, восторженно. Почему-то в этот момент она напоминала юную пионерку, торжественно рассказывающую о борьбе за дело Ленина, к которой, как водится, все всегда готовы. Вот только текст был иным, слова другими, а в остальном – полное сходство.
– Почему тогда я не чувствую никакой свободы?
Лёка неожиданно сделала пируэт, обежала Женьку справа и запрыгнула на лавочку. Её джинсы задрались, обнажая узкие щиколотки в полосатых носках и язычки кроссовок «Адидас».
– Что мы вообще знаем о свободе? – Заговорила она, взволнованно двигаясь туда-сюда – то по спирали, то в каком-то бешеном хаотичном порядке. – Никто и никогда не мог запретить мне думать, мелкая, и в этом я всегда была свободна. А теперь? – Лёка оказалась вдруг на краю лавочки и наклонилась. Теперь её лицо было всего в десяти сантиметрах от Женькиного, и можно было рассмотреть возмущенных чертят, прыгающих и летающих в синих глазищах. – А теперь меня заставляют думать! Куда ни плюнь – везде бабки, везде доллары, везде бизнес. И я не хочу об этом думать, не хочу, но у меня не получается! – Она снова развернулась. Женька во все глаза смотрела на этот странный танец. Ей чувствовалось, что из Лёки потоками исходит энергия – сильная, яростная. – Я хотела джинсы? Я получила джинсы. Но это еще не всё, мелкая! Мне недостаточно такой свободы, в которой все только и делают, что ищут, где заработать и что купить. Я хочу свободу другую.
– Какую? – Сумела, наконец, вставить свой вопрос в монолог Женька. – Какая свобода тебе нужна, чудовище?
Из Лёки будто воздух выпустили. Она дернула головой, будто отгоняя непрошенную мысль, вздохнула и спрыгнула с лавочки. Затем вынула из кармана платок, тщательно вытерла все следы от своих кроссовок, и только после этого ответила.
– Я не знаю, мелкая. Пока не знаю.
Больше она ничего не говорила. Молча дошла с Женькой до порта, молча поднялась по лестнице наверх, молча проводила до общаги, и так же молча ушла.
Женя долго стояла на крыльце, провожая взглядом ссутуленную несчастную спину. Она чувствовала себя ненужной и одинокой. Наверное, Лёка ждала других слов – ведь есть же слова, способные её успокоить, утешить, объяснить, как теперь устроен мир и как теперь нужно в нем жить. Конечно, они есть, вот только одна беда – Женька сама этих слов не знала. А как бы они пригодились им обеим! Да и не только им, а всему студгородку, всему городу, всей стране, наконец. Найти бы их, и раздать всем-всем – просто так, бесплатно, безо всяких долларов. Раздать и сказать: «Живите, люди! Вот новая правда, берите её себе и делайте с ней то, что хотите!». И смотреть, как возвращаются улыбки, как оживают лица, как снова по выходным на набережную выходят семьи с детьми и воздушными шариками. Ведь права Лёка, абсолютно же права – тяжело стало жить в Таганроге. Всё изменилось, и что-то незаметно, чтобы долгожданная свобода принесла хоть немного радости. А ведь должна была – иначе какая же она свобода?
Чьи-то ладони опустились на Женькины плечи. Она вздрогнула и обернулась. Виталик. Улыбается, тянется губами, а изо рта – резкий алкогольный запах. Опять.
– Привет, мышонок.
– Привет.
Всё-таки Женька ответила на поцелуй. Наверное, у него просто был тяжелый день – кто же откажется от бокала пива после трудного дня на лекциях?
– Цырулик? – Спросила она, пряча лицо в складках не слишком свежей Виталиковой рубашки.
– Он самый. Достал, урод. Скоро, говорит, коллоквиум, готовьте доклады. Три лабы, курсач, а теперь еще и доклад. Козел.
Бедненький. Женька участливо погладила Виталика по голове, положила ладони ему на щеки и подула, охлаждая усталый лоб.
– Пойдем гулять, Витась? – Предложила ласково. – На море воздух такой сегодня, что все проблемы мигом выветрит.
– Обалдела? – Женьку аж покачнуло от грубости его голоса. – Мне к лабам надо готовиться – сказал же.
– Но я думала, это завтра…
– Она думала! – Виталик разозлился всерьез. Он оттолкнул Женьку и возмущенно уставился на неё, размахивая руками. – Я же русским языком сказал: Цырулик достал. Не понимаешь, что ли?
– Понимаю, – залепетала Женька, – я всё понимаю, только успокойся.
– А что ты меня успокаиваешь? – Не помогло. Виталик разозлился еще сильнее. – Блин, как меня всё это достало. И не делай щенячьих глаз! – Заорал он, разглядев на Женькином лице слезы. – Иди, поучись слушать, что тебе говорят.
С этими словами он с грохотом скатился по ступенькам и широкими шагами отправился в ту же сторону, где всего двадцать минут назад скрылась Лёкина спина.
Женька осталась рыдать.
Сейчас стоя под душем в сочинской гостинице Москва и упираясь руками в горячий кафель, она не плакала. Вода, стекающая по ее щекам к груди и плечам, была просто водой.
И только теперь, спустя столько лет, она поняла – наверное, тогда все и изменилось. В эти теплые дни, когда Лека начала впервые задумываться, а что же такое для нее эта самая, воспетая всеми, свобода.
Глава 21.
– Ну хорошо, допустим, Таганрог для тебя и правда столица мира, но хотя бы Италию ты любишь?
Ольга элегантно поправила разметавшуюся под порывом летнего ветра юбку, обогнала Инну и заглянула ей в глаза.
– Ну любишь же? Любишь?
Инна засмеялась и только покачала головой. Ольга обиженно надула изящно очерченные помадой губы и снова пошла рядом.
– Ладно, хорошо. Москва тебе не нравится, Санкт-Петербург не нравится, Франция – так себе, Италию не любишь, в Америке не была. Зато Таганрог – прямо-таки средоточие вселенских достоинств. Ну вот посмотри. Посмотри на этот ужас. И это называется Дворец Культуры. Трехэтажный сарай, да и только!
Инна послушно повернула голову и посмотрела на ДК. Выбеленный в начале лета в белоснежный цвет, он смотрелся нарядной невестой среди зеленой листвы лип.
Но Ольга не понимала. Для нее красотой была строгость линий старинных соборов, картины Лувра, аллеи центрального парка Нью-Йорка. И уж никак не Таганрог с его простоватым, полурусским, полуукраинским лицом. Лицом не старика и не юноши, а каким-то средним – кое-где испещренным морщинами, а где-то блестящим юным блеском зеленых как море глаз.
– Если тебе так не нравится Таганрог, как ты здесь оказалась? – Спросила Инна, когда они дошли до ворот парка, и повернули обратно. – Жила бы себе в Италии, или Москве.
– О, милая, пути карьеры неисповедимы. И чтобы стать директором в Москве или Италии, порой приходится побыть директором в таком вот маленьком городке.
На мгновение Инне показалось, что на Ольгином лице проступило что-то, раньше никогда не виденное – что-то очень человеческое. Так могла выглядеть уставшая от неопределенности женщина, больше всего на свете мечтающая уткнуться носом в плечо друга. Но – мгновение прошло, и она снова стала прежней – воздушной, летящей, звенящей браслетами на тонких руках и улыбающейся очаровательной до дрожи улыбкой.
Бретелька от ее майки сползла по плечу, но Ольга не спешила ее поправлять. Шла рядом с Инной, постукивая каблучками, и жмурилась навстречу солнечным лучам.
– Давай как-нибудь съездим в Италию, – предложила она, – многое ведь зависит от того, с кем едешь. Думаю, я смогу влюбить тебя.
Инна улыбнулась, и ничего не ответила. Спас звонок – она вынула телефон из кармана легких брюк и посмотрела на экран. А прочитав смс, расхохоталась, привлекая внимание проходящих мимо прохожих.
– Что случилось? – Ольга шагнула ближе, пытаясь рассмотреть экран.
Инна отстранилась, не переставая смеяться.
– Дашка освоила мобильный телефон, и теперь периодически шлет мне смски с бабушкиного. Получается очень забавно.
– Твоя дочка? Когда ты меня с ней познакомишь?
Этот вопрос застал Инну врасплох. Она убрала мобильный обратно в карман, и, продолжая улыбаться, посмотрела на Ольгу. Та больше не делала попыток подойти поближе – стояла на расстоянии двух шагов и ждала ответа.
Ох уж этот наклон головы, ох уж этот слегка прищуренный взгляд, ох уж эта лукавая улыбка – сколько сексуальности в вас, сколько жаркого шепота и таинственных обещаний. И не вязалась почему-то эта поза, эта улыбка, этот взгляд с желанием познакомиться с Дашей. Не совпадали они, противоречили друг другу, сопротивлялись.
– Зачем тебе с ней знакомиться? – Спросила наконец Инна. – Мне казалось, тебе интересна я, а не моя дочь.
Ольга задумалась на мгновение, сделала шаг вперед и слегка потерлась носом об Иннину щеку.
– Мне интересно все про тебя, – шепнула, – слышишь? Все про тебя.
Это «про тебя» с протяжным «я» в конце, в котором слышалось и придыхание, и вздох и даже почти стон… Инна почувствовала, как ее тело качнулось. Она резко выдохнула и сделала шаг назад.
– Ты играешь с огнем, – сказала, буравя взглядом Ольгины глаза, – осторожнее.
И снова получила улыбку, но уже другую – еще откровеннее, еще более страстную.
– А я люблю, когда горячо. И не боюсь пожаров.
***– Так, а потом что?
– Ничего, вернулись в офис и продолжили работать.
– Я поняла, Инка. Она просто хочет тебя трахнуть.
Инна дернулась, глазами показала Леле «Ты что творишь?», и обернулась назад к Даше. Они сидели на песке, на Солнечном пляже, и строили замок. Снаряд прошел мимо – Даша не обратила никакого внимания на тети-Лелины слова – ее гораздо больше интересовала правая башня, которая никак не хотела получаться, и то и дело норовила расползтись под руками.
Тетя Леля, конечно, не угомонилась – ей по барабану была вся эта возня с замком, она лежала рядом на полотенце, подставив солнцу голый бок, и представляла себе, как Инку соблазняет классная баба.
Лиза ей никогда особо не нравилась – ни рыба, ни мясо – непонятно, что в ней Инна нашла? Муженек ее, правда, тоже был так себе, но хотя бы фактурный. А эта – никакая, только и радостей, что борщ вкусный варила.
Так что перспектива пристроить подругу к бабе поинтереснее Лелю весьма вдохновляла. Да, положа руку на сердце, к кому угодно пристроила бы – лишь бы закончилась эта тоска неземная, в которой Инка уже третью неделю плавает. Виду не показывает – гордая, но ведь видно же! Чахнет, и болеет. Только с мелкой своей и оживает.
Леля никогда не могла понять, как можно получать удовольствие от возни с детьми? А Инка, похоже, кайфует – всерьез строит эту хреновину из песка, воду таскает в ведерке и обсуждает с Дашкой даже, как лучше ров вырыть. Будто они одного возраста, честное слово.
И – вот странность – если бы не знала точно, Леля голову могла бы дать на отсечение, что Дашка Инкина дочь, а никак не этой никакущей Лизы. Они даже внешне похожи – черты лица строгие, нос прямой, а ямочки на щеках – совершенно одинаковые. И брови щурят похоже.
– Инка, а вы с Дашиным отцом внешне похожи?
Инна подняла брови, ответила:
– Вообще не похожи. А что?
Леля не успела даже рта открыть, как вмешалась Даша.
– Мама, а почему тетьлеля не строит с нами замок?
Инна спрятала улыбку, ковырнула совком песок и предложила:
– А ты сама у нее спроси.
– Тетьлеля, а почему ты не строишь с нами замок?
Леля перевернулась на живот и посмотрела на Дашу. И через секунду прямо ей на голову упал ком мокрого песка. Плюх!
Бам! Хвать! И вот уже Даша заливается смехом, барахтается в Лелиных руках, так и норовя пнуть тетю куда-нибудь в живот, но промахиваясь и не попадая. А рядом хохочет Инна, не делая ни малейшей попытки вмешаться.
Вдоволь набарахтавшись, Леля отпустила Дашу, и потрясла головой.
– Моя голова накушалась песка, – заявила она, – вот поэтому я и не люблю строить замки.
– Это у нас с раннего детства любимое занятие, – улыбнулась Инна, – только раньше мы сами в песок головой ныряли, а теперь взрослых заставляем. Да, Дарья?
– Да! – Даше очень нравилась вся эта возня, и тетя Леля, вытряхивающая песок из прядей. – А когда мама Лиза приедет?
Инна и Леля переглянулись.
– Зайка, иди сюда, – Инна подхватила дочь и усадила к себе на колени так, чтобы видеть ее перепачканную в песке мордашку, – я не знаю, когда мама приедет. Но если хочешь, мы можем ей позвонить.
Она поймала предостерегающий Лелин взгляд, но не остановилась.
Само собой, Даша тут же пожелала сама набрать номер, что с успехом и осуществила. Леля смотрела на нее, сосредоточенно прижимающую к уху трубку телефона, и чувствовала, как сжимается от жалости что-то внутри. Бедный ребенок.

0

38

– Мама! – Завопила вдруг Даша, подпрыгивая в Инниных руках, – привет!
Она смеялась, прыгала и столько счастья было в ее глазах, что «что-то» сжалось еще сильнее. Леля глянула на Инну и покачала головой – на ту было жалко смотреть: вся аж потянулась к телефону, ушами и всем телом. Идиотка.
– Мы строим замок с мамой и тетьлелей, – говорила тем временем Даша, – а бабушка сегодня будет печь пироги с картоплей. Мама, а что такое картопля?
По дрогнувшему Инниному лицу, Леля поняла, что этот вопрос сегодня уже звучал, и причина того, что он произносится еще раз, вовсе не в желании узнать ответ.
– Мама, а когда ты приедешь?
Даша выпятила нижнюю губу, слушая ответ. Инна обняла ее крепче, прижала к себе, но она не могла остановить порыв, с которым в следующую секунду Даша закричит в трубку:
– Мамочка!
И заревет горючими слезами.
Телефон упал на песок, но на него никто не обратил внимание – Инна обнимала дочь, гладила ее спину, голову, целовала макушку, шептала утешающие слова, но все тщетно – Даша рыдала так, будто в ее маленькой жизни стряслась настоящая, большая, непоправимая беда.
Леля затряслась от бессилия. В ней зрела бешеная, сумасшедшая злость на Лизу. Ну что за гадина такая, а? Бросила ребенка и в ус не дует. Сучка.
– Зайка, я с тобой. Я всегда буду с тобой, моя маленькая. Я тебя очень люблю и никогда тебя не оставлю. Доченька моя милая, хорошая. Я с тобой, моя заинька.
Инна шептала и шептала, и потихоньку Даша стала успокаиваться – она уже не рыдала горючими слезами, а тихо всхлипывала в маминых руках. Пока не затихла, обессиленная, уткнувшись в ее шею.
– Поехали? – Предложила Леля, собирая полотенце и как попало кидая в сумку Иннины вещи.
Инна молча кивнула, встала на ноги, с трудом удерживая Дашу на руках, но не желая ее отпускать, и пошла к машине.
Леля шла следом, глядя на то, как, едва передвигая ноги от тяжести, подруга все же тащит этого чужого в сущности ребенка, и думала о том, что похоже, родители – не те, кто родил и не те, кто воспитал. А те, кто просто любит и готов быть всегда рядом.
***– Я не хочу к бабе, – заявила Даша дома, когда едва стоящая на ногах Инна выкупала ее в ванной и уложила в кровать, – я хочу с тобой.
– Конечно, зайка. Сегодня останешься со мной здесь.
– Нет! – Девочка села на кровати, вцепилась в Иннину руку и глаза ее снова налились слезами. – И завтра тоже! И совсем!
Инна колебалась недолго.
– Хорошо, доченька. Совсем так совсем. Завтра поедем к бабушке, заберем твои вещи, и поедем домой, хорошо?
Даша легла опять, но руку не отпустила. Улеглась на левый бочок, зевнула и уже сквозь сон сказала:
– И куклу заберем, и лошадку.
– И лошадку, – Инна наклонилась, поцеловала дочку в висок, – спи, моя хорошая. Пусть тебя снятся сладкие-сладкие сны.
– Как шоколадка? – Прошептала Даша.
– Как самая вкусная шоколадка.
Инна подождала, пока дыхание дочки станет совсем ровным, прикрыла ее простыней, и только тогда вышла из комнаты.
Зашла на кухню, выпила стакан воды, постояла молча у окна.
И пошла звонить Ольге.
Глава 22.
Первое из списка кладбищ встретило их разочарованием. Оказалось, что в нужном году на нем не было похоронено ни одной женщины с именем Александра. Замороченная и испуганная женщина из конторы, куда отправил их кладбищенский сторож, долго всматривалась в экран старенького монитора, водила туда-сюда мышкой, но в решении своем осталась непреклонна: ни одной.
Женька злилась, требовала посмотреть еще раз, и отстала только когда женщина разрешила ей самой перелистать список. Ни одной.
– Перестань, это же только первое, – утешила Марина, когда они вышли наконец на улицу.
Но со вторым все оказалось еще хуже. Там было целых четырнадцать Саш, и по какой-то неведомой причине похоронены они оказались в разных концах кладбища.
Очередная женщина за несколько зеленых купюр выдала им список с номерами могил, и вдвоем они долго бродили среди крестов и обелисков в поисках нужных.
Стояла жара. Ноги то и дело выскальзывали из шлепок и ударялись о потрескавшуюся и спекшуюся землю. Номера шли не по порядку, а как-то очень странно, а на некоторых обелисках их и вовсе не было.
Марине было еще хуже, чем Жене – она опрометчиво надела босоножки на шпильках, и они соскальзывали с мокрых от пота ног, так и норовя вывернуться и отломать каблуки.
– Господи, если б ты только знала, на ЧТО я ради тебя иду, – думала Марина, рассматривая очередной обелиск в поисках номера. Ей было не по себе – столько свидетельств чужой беды кругом, и хорошо если на фотографии старик или старуха, а ведь попадались совсем молодые, и даже дети!
– Все, – Женька махнула рукой и присела на скамейку около очередной могилы, – привал.
Она уперлась локтями в колени, опустив голову низко-низко, так, что кудри упали на лоб и скрыли лицо. А потом подняла голову и посмотрела на стоящую Марину.
– Мне кажется, нам надо кое-что прояснить.
Марина оцепенела. Она ждала, что однажды это случится, но не сегодня, не сейчас, не так!
– Что именно? – Голос ее дрогнул.
Женя сжала губы, и вдруг протянула руку и сплела пальцы с Мариниными. Потянула к себе, и усадила рядом. Теперь она была совсем близко.
– Посмотри на меня, – попросила мягко.
И Марина выполнила просьбу. Их взгляды пересеклись, встречаясь, и утонули друг в друге.
Глупое, глупое сердце, ну почему же ты так стучишь, куда так рвешься?
– Чего ты боишься? – Спросила Женя, продолжая смотреть. И от этого ее взгляда мурашки пробежали по Марининой спине. – Не думай, просто ответь – чего?
– Что у нас не получится, – быстро ответила Марина.
– Чушь. Чего ты боишься на самом деле? Почему ты приехала за помощью именно ко мне? Зачем ты ищешь Ленку?
Вопросы сыпались один за другим, и взгляды продолжали проникать друг в друга точнее и жестче, чем сложенные в замок руки. И Марина не смогла солгать.
– Я боюсь остаться одна.
– Что? – Женя встала со скамейки, и опустилась на колени перед Мариной, заглядывая снизу вверх в ее глаза. – Как?
– Это мой последний шанс, Жень. Другого у меня уже не будет. Мы же встречаем очень многих людей в жизни, и каждый занимает свое место. Кому-то ты отдаешь свое тело, кому-то кусочек души, кому-то часть разума. А взамен тебе отдают что-то другое. И не бывает так, что ты меняешь душу на душу, а тело на тело. Нет. Ты отдаешь сердце, а получаешь разум. Ты получаешь душу, а отдаешь тело. И это не может продолжаться вечность, потому что рано или поздно тебе становится много того, что отдают тебе. И мало того, что отдаешь ты. И ты идешь искать недостающее. А потом снова, и снова, и снова. А потом появляется та, которой ты отдаешь все. Разум, тело, душу. И получаешь взамен то же самое. Целиком. Это сравнимо по ощущениям с вечностью, если, конечно, она вообще существует. И я хочу испытать это снова. Знаю – я потеряла это сама, это было мое наказание, мой крест за все, что я сделала. Но я так же знаю и то, что я уже расплатилась по счетам, и готова бороться до последнего, лишь бы не упустить этот шанс. Шанс снова стать счастливой.
– Но ты же понимаешь, что шансов почти нет, – сказала Женя, продолжая смотреть снизу вверх.
– Понимаю. Вот только это не имеет значения. Если ты умираешь и знаешь, что точно умрешь, нет никакой разницы, сколько шансов выздороветь от необычного лечения. Это просто шанс. И он теряет ширину, глубину и количество. Важным становится, что он просто есть.
Уже договаривая, Марина знала, что будет дальше. Знала, что она скажет последнее слово, и Женя встанет на ноги, наклонится и обнимет ее за плечи. Знала, что в этих объятиях будет новая для них обеих, и очень важная встреча. Встреча их – других. Настоящих.
И будет тепло, и забудется кладбище и тоска, льющаяся от серых обелисков. И будут теплые руки на спине, и крепкое плечо под щекой. Будет ровно и спокойно биться сердце, и память снова отпустит тиски и ослабит свою суровую хватку.
А потом, через много минут, они будут идти вдвоем по дорожке, держась за руку. Улыбаться и разговаривать о Леке.
***Мир вокруг рушился. Стены потихоньку осыпались, покрывая все вокруг белесой строительной крошкой и запахом ветхого дерева. Женя не могла поверить в то, что слышала, но, кажется, это все же было правдой.
Первый звоночек – тот разговор, где она позволила сомнению закрасться в сердце – был только первым. Тогда она усомнилась в своей уверенности, тогда – на секунду – ей показалось, что она ошибалась, и Марина совсем другая, нежели она себе представляла. Теперь, после этого разговора на кладбище, она была почти уверена.
И зашевелилась где-то внутри маленькая и глупая обида – как же так? Я ведь так сильно любила ее, а растопить ее сердце смогла другая. Ленка.
Но – с другой стороны – ведь именно она, Женя, заложила ту искру, которую потом предстояло раздуть другой. Именно она первая показала Марине, что это такое – отдавать себя без остатка, растворяться в любви и любимой. И нет ее вины в том, что она тогда не умела собирать себя обратно, выходить из растворения и растворяться снова. Она отдавала себя всю, а забрать назад – не получалось.
– Тебя было слишком много, – сказала Марина, отвечая на незаданный вслух вопрос, – а ее – слишком мало. Твоя любовь давила, многого требуя. А она не хотела ничего. Вы как две полярности, две стороны одной и той же медали, одного и того же явления.
– Вот как, – хмыкнула Женя, скрывая обиду, – а мне казалось, все дело в том, что она лучше трахается.
Она почувствовала, как Марина крепче сжимает ее пальцы. Глупая. Неужели боится опять?
– Помнишь, как тебя раздражало это слово? Забавно, как все меняется в жизни.
– Оно меня не просто раздражало, – Женя перешагнула через слишком большой камень, и помогла перебраться через него Марине, – оно было грязным. Мне казалось, что оно оскверняет мою любовь к тебе. Теперь я понимаю, что, наверное, это было слишком…
– Слишком чистым для меня, – подхватила Марина, – ты сделала из меня ангела, поставила на пьедестал и воспевала своей любовью, а я… Я была обычной женщиной, Женька. Со своими плюсами и минусами. Черт, когда мы начали жить вместе, я долго боялась в туалет ходить, когда ты дома – вдруг ты узнаешь, что я тоже писаю, и это оскорбит твои чувства!
Женя расхохоталась, чувствуя, как разливается по щекам краснота. Марина даже не догадывалась, как была права. Наверное, ту ее это и правда оскорбило бы.
– А она была настоящая, живая. Сука, конечно, та еще, но рядом с ней не надо было притворяться, казаться лучше, чем ты есть. Она будто говорила: эй, эгегей, ты что? Я вижу тебя насквозь. Ты грязная, корыстная, развратная и туповатая. И именно такой я тебя и хочу. И это было… Невообразимо. Встретить человека, с которым можно быть без грима, без косметики. Который не ударит, не осудит, а примет тебя такой, какая ты есть.
– О, ну ладно тебе. Не ударит… Напоследок Ленка неплохо тебе врезала.
Марина помолчала немного, и даже сбавила шаг, глядя себе под ноги.
– Да. Врезала. Столкнуть меня лбами с твоим призраком – это было очень жестоко. Но я справилась, знаешь?
– Справилась? – Женю разобрал смех. Она не понимала, почему, но волнение наполнило все ее тело, отдаваясь дрожью в руках. – Хлопнуть дверью и смыться – это ты называешь «справилась»?
– Что? – Маринины глаза округлились. Она остановилась, развернула Женю лицом к себе и заглянула ей в лицо. – О чем ты? Что значит «хлопнуть дверью и смыться»?
– Ну а как это еще назвать? Она позвала тебя в гости, ты пришла, там были ребята из банды, ты увидела их, развернулась и убежала.
Женя договаривала, видя, как после каждого ее слова у Марины размыкаются губы и все шире открывается рот. Изумление было настолько очевидным, что Женя засомневалась вдруг в своем психическом здоровье. Но она ясно помнила, как Лека в Таганроге рассказывала все именно так!
– Это она тебе рассказала? – Спросила Марина, хватая Женю за футболку и часто моргая. – Она?
На ее лбу выступили капли пота. Женя втянула в себя воздух и ответила:
– Она.
– Черт! – Крикнула Марина, отпуская футболку и всплескивая руками. И вдруг засмеялась. – Вот же чертова сучка! А говорила – «никогда не вру»!
– Подожди, – теперь пришла очередь Жени хватать Марину за руку, – хочешь сказать, все было не так?
Конечно, все было не так. Совсем не так. Не было ни приглашения в гости, ни «случайной» встречи с бандой, ни побега. Все было совсем по-другому.
Лека позвонила утром, сообщила, что репетиция с пятницы переносится на воскресенье, и предложила вместе пообедать.
В ресторане она была на удивление задумчивой – совсем не слушала щебетание Марины, ковырялась вилкой в салате и рассматривала столовые приборы. К моменту когда принесли десерт, Марина окончательно выдохлась и замолчала – смотрела на Леку, пытаясь поймать взгляд ее синих глаз, и наслаждалась теплом, проникающим в каждую клеточку тела.
Она была совершенно расслаблена, спокойна и благостна, и тем неожиданнее для нее прозвучал Лекин вопрос:
– Откуда ты знаешь Яну?
Ее будто ушатом холодной воды обдало. Это имя – «Яна» – было из другой, старой жизни, в которой были Олег, Женя и все то, что Марина давно и старательно пыталась забыть.
– К…какую Яну? – Запинаясь, спросила она.
– Ты знаешь, какую.
Лека взяла в руки вилку и принялась крутить ее между длинными красивыми пальцами. Весь ее вид выражал собой крайнюю степень напряжения – губы, сжатые в полоску, плечи под рубашкой, и сама поза – сжатая, настороженная.
– Мы дружили, – Марина решила отделаться дежурным ответом, – я не хочу об этом вспоминать.
Иногда это срабатывало. Лека, тщательно берегущая собственные границы, с уважением относилась к чужим. Но сегодня, похоже, ей было наплевать.
– Придется, – сказала она, и в ее голосе Марина расслышала грусть, – потому что дальше я спрошу про Женю.
– П…про… Женю? – Изумилась Марина. – Про какую Женю?
Стук сердца был слышен громче самого сурового грохота. Марина вцепилась в стул руками и боялась поднять на Леку глаза.
– Странная штука жизнь, – произнесла та, – чем дальше живу, тем больше изумляюсь. Веселая шутница. Знаешь, я бы выпила сейчас, если бы было можно.
Марина молчала, продолжая смотреть в стол.
– Женя Ковалева, Марусь. Моя первая настоящая любовь. Ты спрашивала про татуировку? Это ее имя наколото у меня на плече.
– Погоди, погоди, – перебила Женя, – Ленка называла тебя Марусей?
Они стояли у кладбищенской ограды, спрятавшись в тени огромной пальмы, курили одну на двоих сигарету, и Женька могла бы поклясться, что Марина врет и рассказывает чушь. Но что-то, маленькое, странное, мешало ей это сделать.
– Да, – кивнула Марина, затягиваясь, – не всегда, конечно, очень редко, но называла. А что тебя удивляет?
Женя помотала головой и отобрала сигарету.
– Продолжай, – попросила.
И она послушалась.
– Откуда ты знаешь? – только и нашлась что спросить Марина. – Я имею ввиду, откуда ты знаешь, что это та самая?…
– У Янки дома есть фотографии. Милые ребята показали мне, как славно проводили время со своими старыми друзьями. Забавно, правда – тебя нет ни на одной из них.
Лека ухмылялась, но Марине было наплевать – ее мозг лихорадочно работал, восстанавливая в памяти цепочки и соотнося все, что рассказывала ей Женька, с тем, что она поняла сейчас.
– Значит, ты – та самая Лека? Которую она любила всю свою жизнь?
– Да.
И соединилось вдруг все в единое целое, собралось и встало на свои места.
– Где она? – Марина вся подалась вперед, упираясь грудью в стол и проникая взглядом в синеву Лекиных глаз. – Ты знаешь, куда она делась? Она жива? С ней все в порядке?
Лека не спешила отвечать. Она достала из пачки сигарету, задумчиво прикурила, сделала несколько затяжек. Томила, сучка.
– Кто ж знает. Янка и прочие не видели ее с тех пор, как умерла эта ее подруга. А я не видела ее гораздо дольше.
Вот так. Показали фантик, и тут же отобрали назад. Сегодня не твой день, детка, ох, не твой.
Марина разочарованно откинулась обратно на диван. Лека молчала. Ну и черт бы с ней, пусть молчит дальше!
И – вот чудеса-то, а? – заговорила.
– Я уезжаю завтра, Марусь. Нам… Не нужно больше встречаться.
Бог троицу любит, да? Марину третий раз окатило. Да что ж такое-то, а? Ну почему если наваливается – то все сразу?
– Почему? – В отчаянии крикнула она, не обращая внимания, как оглядываются на них остальные посетители ресторана.
– Потому что во всем этом больше нет никакого смысла.
Лека потушила сигарету и сделала глоток из стакана. Когда она вздохнула и продолжила, Марине показалось вдруг, что перед ней восьмидесятилетняя старушка – печальная от груза прожитых лет.
– Я тебя не люблю, Маруся, и ты хорошо это знаешь. Я использую тебя для того, чтобы пощекотать себе нервы и таким образом хоть что-то почувствовать. Потому что обычные, нормальные эмоции мне уже давно недоступны. А теперь, когда я все узнала про тебя, и про Женьку… Это нечто, через что я не смогу переступить. Она светлая, я – темная. И это нельзя смешивать. Особенно в тебе.
– Стой! Стой! Стой! – Женя схватила Марину за плечи и потрясла. – Скажи, что ты врешь. Немедленно скажи, что ты врешь и что все было не так!
– Жень, Жень, ты чего? Успокойся!
Но она не могла успокоиться. Господи, да что же это такое, а? Получается, все – вранье? Все – неправда? Что за волк в овечьей шкуре приезжал тогда в Таганрог и рассказывал все эти красивые истории, с трагедиями, заламываниями рук и литрами слез? Не могла Ленка ТАК врать! Не могла!
– Что было потом? – Спросила она, не опуская рук. – Говори!
– Да ничего не было! – Марина явно испугалась Жениного напора и попыталась вырваться. – Мы поругались страшно – я понять не могла, почему она так поступает со мной. А потом она сказала, что ей наплевать на то, понимаю я, не понимаю или понимаю, но не все. И ушла. Просто ушла. С тех пор я ее больше не видела.
Женя наконец выпустила Марину и закрыла лицо руками. Мир продолжал рушиться, так и норовя похоронить ее под обломками.
– Жень, – тихо сказала Марина, – она что… рассказывала тебе другое?
Другое? Другое? Женя истерически рассмеялась.
– Она рассказывала не просто другое! Она рассказывала мне кинофильм с собой в главной роли! Завязка! Кульминация! Катарсис! Аплодисменты! Туш! – Женя выплевывала слово за словом, сквозь зубы, сжимая кулаки. – Зрители плачут! Актеры плачут! Ленка, твою мать! Актриса фигова!
– Да погоди ты, успокойся! Что она рассказывала?
– Да наплевать, ЧТО, понимаешь? – Женино искаженное от злости лицо приблизилось к Марине. Теперь она кричала прямо ей в щеки, обдавая своим дыханием. – Какая разница, ЧТО она врала, ведь она же врала! Честная и настоящая Ленка сказала неправду, понимаешь? Она ли вообще это была? Или кто-то другой?
– Котенок, что она сказала?
– Да не скажу я тебе, ЧТО она сказала! Не скажу, ясно? Думаешь, я не понимаю, почему ты спрашиваешь? Лелеешь мечту о том, что в ее рассказе было место для любви к тебе? Так вот – не было! Ни хрена там не было! Только Ленка Савина – в главной роли раскаявшейся грешницы! А я-то, дура, уши развесила – изменилась Леночка, осознала… Как же! Осознала она!
Женя изо всех сил пнула ногой ограду, и согнулась от боли, пронзившей большой палец.
– Да что ж за блять-то, а! – Завопила из последних сил.
– Блядь у нас – это я, – грустно заявила Марина, присаживаясь рядом на корточки.
Женя повернула голову, посмотрела на нее – растрепанную, кареглазую, смущенную, и начала смеяться.
– Блядь, – сквозь смех бормотала она, – да теперь уже черт его знает, кто из вас больше заслуживает такого названия…
Через секунду они хохотали обе. Сидели на земле, у ограды центрального кладбища города сочи, и смеялись до слез.
Первый день поисков был окончен.
Глава 23.
Инна лежала на кровати, свернувшись калачиком, и слушала доносящиеся из кухни звуки скандала. Леша выяснял отношения со своими родителями – они не понимали, как можно учитывать желание ребенка жить в городе с мамой, если «тут такой воздух, и она под присмотром». Леха поначалу пытался объяснить, но уже через полчаса разговор перестал быть хоть сколько-нибудь интеллигентным и крики стали звучать гораздо чаще, чем спокойные слова.
Рассеянно подумав – как хорошо, что Даша с Лекой играют во дворе и не слышат всего этого, Инна переключилась мыслями на собственных родителей, и это заставило ее и без того болезненное сердце сжаться еще сильнее.
Она не разговаривала с отцом три недели, но слова, что он сказал тогда, до сих пор набатом звучали в ушах:
– Она не любит тебя, Инна. Прими это. Это правда и ты не сможешь этого изменить. Можно заставить влюбиться, можно заставить дружить, можно даже заставить ненавидеть, но заставить любить – нельзя.
Самое ужасное, что она понимала – да. Да, это правда. И каждое папино слово было правдой. И именно поэтому, потому что даже в такую минуту он не стал лгать, она чувствовала сейчас это невообразимое сочетание любви и ненависти одновременно.
– Ты мой отец, и я люблю тебя, – прошептала она в потолок, – но даже сейчас ты не стал меня жалеть. И за это я тебя ненавижу.
Так было всегда, и во всем – он был рядом, да, конечно, был. И на него можно было опереться, и он никогда не лгал ей. Но иногда ей очень хотелось, чтобы ее просто пожалели. Посидели рядом, поплакали над сломанной куклой или двойкой за экзамен. Без объяснения ситуации, без понимания, без правды – просто с чувствами. Но – увы. У нее был самый лучший в мире отец. Но правду он ставил выше любви.
И Инна росла такой же. Собранной, открытой для общения, но закрытой для близости. И – парадокс – Лиза стала первой, с кем она по-настоящему сблизилась. Даже с Андреем было иначе. С кем угодно было иначе.
А теперь пришла расплата. То, о чем Инна подозревала всегда, ударило ее посильнее самого сильного удара в мире: оказалось, что за близость платить приходится болью.
И конечно, это очевидно – ведь чем сильнее пускаешь человека в душу, тем больнее он может тебе сделать, но одно дело знать это в голове, а другое – ощутить вот так, всем сердцем, каждой подушечкой пальцев, каждой слезой и каждым вдохом. Когда не остается сил ни на что, когда нет надежды, и одна боль заполняет собой все пространство.
Позвонила Леля. После того, как она проводила тогда Инну с Дашей до машины, и поехала домой, взяла за моду звонить по два раза в день – спросить, как дела, и «не вытворила ли еще чего-то эта…». Продолжение фразы Леля благополучно проглатывала – Лиза все еще оставалась женщиной Инны Рубиной, и употреблять в ее адрес эпитеты, следующие за «этой», было строго запрещено.
– Страдаешь? – Сегодня Лелин голос звучал глухо – простыла она что ли?
– Страдаю, – согласилась Инна, продолжая лежать на кровати и смотреть в потолок, – Леха с родителями доругается сейчас, и домой поедем. А ты? Болеешь?
– А я, Инка, курю! – Почему-то это прозвучало так гордо, что Инна даже засмеялась.
– И что? Ты куришь последние лет двадцать, безостановочно. Что в этом необычного?
– Необычного в этом то, что я курю не нормальные сигареты, а правильные, без никотина!
– Травку что ли? – Инна перевернулась на живот и согнула ноги в коленях. В открытое окно комнаты залетел ветерок и принялся гулять по ее голой спине.
– Да не травку! – Возмущению Лели не было предела. – Ну такие, электронные сигареты, никогда не видела что ли?
– Нет.
– В них камфара, амфара, еще какая-то дрянь, в общем, я с их помощью курить бросаю.
Ветерок погулял и снова исчез куда-то. Инна молчала. Она хорошо знала, что Леля бросает курить примерно раз в месяц, и пробует все, что чисто теоретически может ей в этом помочь – начиная от пластырей и заканчивая книжкой Аллана Карра, которую Леля, вдохновленная заявлением автора «не бросайте, пока не дочитаете книгу» читала ровно два года.
– Ну чего молчишь? – Поинтересовалась Леля и видимо постучала сигаретой о трубку – такой раздался странный звук. – Все страдаешь?
– Лель. Тебе что нужно, а?
В трубке замолчало, постучало, и замолчало снова.
– Да я так, просто… Потом позвоню.
И положила трубку.
Инна с удивлением послушала гудки, и тоже выключила телефон. Странно, что это на нее нашло? Обычно уж кто-кто, а Лелька за словом в карман не лезла, и уж чтобы она не могла чего-то сказать – такого никогда не было.
За стенкой что-то громыхнуло, и вскоре в комнату ворвался взъерошенный Леша.
– Поехали, – кинул он, – собирай детей.
– Почему детей? – Удивилась Инна, поднимаясь и закутываясь в простыню. – Ты хочешь Леку тоже забрать?
– Да.
Он развернулся на сто восемьдесят, и выскочил. Где-то вдалеке слышались причитания, перемешанные с матом. Причитал женский голос, матерился мужской.
Попрощавшись с надеждой уехать спокойно, Инна быстро оделась, зашла в детскую, побросала в сумку тонны игрушек и летние вещи детей, и по ступенькам спустилась вниз, во двор.
Даша и Лека дружно ревели, сидя у клумбы, Лешины родители продолжали тянуть каждый свое, а сам Леша быстро пристраивал на заднее сиденье Инниной машины два детских кресла.
Инна решила не добавлять в антураж еще свой голос, и потому молча покидала сумки в багажник, взяла на руки Леку, подтолкнула Дашу к машине, и принялась устраивать их в креслах.
– Ой, да что ж это такое делается… – затянула Лешина мама, но ее уже никто не слушал: красный как рак Леша прыгнул за руль, и машина выскочила на дорогу, чуть не сбив по дороге забор.
Они неслись по трассе, дети сзади быстро успокоились, но Инна решилась заговорить только когда впереди уже показалась окраина Таганрога.
– Достали? – Тихо спросила она и, протянув руку, погладила Лешу по ноге.
– Не то слово, – нездоровая краснота уже сошла с его лица, но глаза все еще горели злым огнем, – вообще русского языка не понимают. Делай по-ихнему, или никак. А если никак – ты нам не сын, и пошел нафиг, но детей все равно оставь. Все мне припомнили, блин. И Лизу, и Женю. Отец опять сказал, что я не мужик, а баба среди вас всех.
– Леш, но ты же знаешь, что это неправда.
– Знаю, – кивнул, – а что толку? Они правы в чем-то – две жены, и обе непутевые какие-то. Бросили детей, и ходу. Знаешь, что мама сказала?
– Догадываюсь, – вздохнула Инна.
– Нет, ни за что не догадаешься. Она меня подбивает на тебе жениться. Вот, говорит, и тебе будет жена, и дочкам мать хорошая. А непутевых чтоб на порог не пускать. Ну нормальный человек вообще?
Инна не смогла сдержать улыбки. Да, логика Лешиных родителей не выдерживала порой никакой критики.
– Стой! – Вдруг сказала она. – Остановись пожалуйста.
Леша удивился, но послушался – съехал на обочину.
– Сдай назад.
Машина проехала несколько десятков метров задним ходом и поравнялась с красной «Селикой», стоящей на обочине с открытым капотом.
Леша уже все понял – поставил машину на ручник, вышел и полез в багажник за инструментами. Инна же оглянулась на мирно спящих в своих креслах детей, и тоже вылезла на улицу. Около «селики», отмахиваясь от дымящихся внутренностей машины, стояла Ольга. И улыбалась Инне навстречу.
***С палубы прогулочного корабля набережная Сочи выглядела как новогодняя елка – нарядная и переливающаяся сотнями огоньков. Пока выходили в море, огоньки потихоньку меняли размер, а когда остановились – перестали.
Было прохладно, и легкие наполнялись такой потрясающей морской свежестью, что кружилась голова. Из динамиков неслась тихая красивая мелодия, а над головой – будто продолжением берега – сияли тысячи звезд.
Их столик был у самого борта, чуть в стороне от всех остальных. Он был накрыт белой скатертью, и украшен свечой в пластиковом колпаке – чтоб не задул ветер.
– Давай выпьем шампанского, – предложила Марина, когда к ним подошел официант.
– Тут впору не шампанское, а водку пить, – проворчала Женя куда-то в сторону. Она весь вечер была такой – задумчивой, мрачной и молчаливой.
Но Марина не послушалась.
– Давайте бутылку шампанского, – велела она, – и фрукты.
Когда официант отошел, она придвинулась вместе с креслом поближе к Жене и взяла ее за руку.
– Котенок, что с тобой?
Вопреки ожиданиям, Женя ладонь не убрала. Так и осталась сидеть – лицом к берегу, кудрявым затылком к Марине. И тогда она придвинулась еще ближе, наклонилась и шепнула в Женино ухо:
– Думаешь о ней?
Женина голова сделала движение сверху вниз, и пушистые волосы защекотали Маринин нос. Она разомкнула губы и немного подышала в Женину шею. Сработало – та наконец обернулась, и целую секунду они смотрели друг на друга на расстоянии всего нескольких сантиметров.
А потом Женя отодвинулась и откинулась на спинку кресла.
– Расскажи мне о ней. О ваших отношениях. О том, как все было…
Она не сказала «на самом деле», но – Марина была уверена – подразумевала именно это. И, конечно, она ждала этого вопроса, и думала над тем, что можно рассказывать, а чего нельзя. И еще там, на кладбище, решила говорить только правду. Как бы горька, возможно, она ни была.
– Зачем тебе это? – Марина закурила, наблюдая краем глаза как официант расставляет бокалы и открывает бутылку. – Ты же все равно не узнаешь, кто из нас врет.
Женя пожала плечами.
– Я звонила Яне. Пока что у твоей версии ровно на 4 очка больше, чем у Ленкиной.
Ах, да. Об этом Марина как-то не подумала. Ну и пусть. Значит, будет еще проще.
– Давай выпьем, – предложила она, поднимая бокал.
– Давай, – согласилась Женя, – за то, чтобы наши поиски скоро закончились.
– Аминь.
Звон хрусталя отозвался в ушах легкой музыкой, а шампанское с первого же глотка заставило кровь разгорячиться. Маринин взгляд скользнул с Жениной шеи ниже – в вырез сарафана, и задержался там ненадолго.
Рассказывать не хотелось. Хотелось наклониться, и зарыться туда носом, вдыхая запах и тепло.
– Ты будешь рассказывать или продолжать пялиться? – Ехидный Женин комментарий вернул ее к действительности. Она медленно поднялась взглядом от груди к шее, от нее – к подбородку, от подбородка – к губам, и только потом заглянула в глаза.
– А как тебе больше хочется, котенок? – Спросила, и заулыбалась, не дожидаясь ответа. – Ладно, не злись. О чем ты хочешь услышать?
– О ней. Как вы познакомились, как начали встречаться, как вообще все это было.
– Это было очень по-разному, котенок. Познакомились мы в очередном средней паршивости клубе, куда я пришла устраиваться на работу. Она была там администратором, а я стала ведущей. Как начали встречаться? Однажды засиделись допоздна за сценарием, и она просто и незатейливо меня трахнула.
– Средней паршивости? – Удивленно переспросила Женя. – Я думала, Ленка ставила шикарные шоу.
– Шикарные? – Теперь пришла очередь Марины округлять глаза. – Ну может, они и были шикарные для такого уровня клубов, но на вип уж точно не тянули. Помнишь «Эгос»? До него мы так и не доросли.
– Ясно, – Женя кивнула и опила из бокала еще немного, – давай дальше.
– А что дальше? С ней было трудно, это правда. Настроение менялось как погода в осеннем Питере. Сейчас она тебе улыбается, а через минуту – посылает на три веселые буквы и уходит в себя на час, а то и на несколько дней. Секс с ней был прекрасным, это правда, но внутрь она долго меня не пускала.
– Внутрь… в смысле…
– И в этом тоже, – Марина заулыбалась, глядя, как разливается краска по Жениной шее и лицу, – но больше в душевном. Она была закрытой книгой. Ничего о себе не рассказывала, ничего не спрашивала обо мне. Стоило проскочить между нами хоть чему-то, похожему на близость – она тут же отталкивала, и уходила. Иногда надолго.
– А история про Катю? Это хоть правда?
– Про девочку из труппы? Ну, она залетела, родила. Лека ей помогала материально, но вроде бы никакой истории там не было.
Женя мрачно кивнула и снова сделала глоток. Марина заколебалась, стоит ли говорить дальше, но решила продолжить.
– Я думаю, по-настоящему она любила только тебя, Жень. Все, что было после… Все мы… Это было не про любовь, а про что-то совсем другое.
– Откуда тебе знать?
– То, что рассказывала мне о ней ты, и то, что я видела собственными глазами – это были два разных человека. Думаю, только с тобой она была настоящей.
Один бог знает, как трудно и больно было Марине сказать это, но раз уж решила идти до конца – надо идти. А Женьку так жалко… Сидит насупленная, бокал за бокалом пьет, а в уголках глаз – слезы.
– Знаешь, Марин… Мне сейчас кажется, что я совсем ее не знаю. И никогда не знала. Что я видела только то, что она мне показывала, но это было только верхушкой айсберга.
Вот так, Марусенька. Маленькая Женька за несколько дней поняла то, на что у тебя потребовались годы. Да, конечно, верхушка айсберга – в этом и было все дело. Показательные выступления. Але-оп, тигры выходят на арену, зал аплодирует, аплодирует, аплодирует… А что за кулисами – никто не знает.
Корабль качнуло. Музыка на минуту прервалась, а потом заиграла новая мелодия – что-то безумно красивое и проникающее глубоко-глубоко. Может быть, за кулисы?
И Марина решилась. Встала, одернула на бедрах короткое платье, и протянула руку к Жене. Та посмотрела вверх, и ничего не сказала. Поднялась, взяла Марину за руку, и притянула к себе.
Они танцевали прямо возле столика, тесно прижавшись друг к другу, и в каждом движении Марина чувствовала, что улетает далеко-далеко.
…Я отдам тебе своё сердце и душу
На каждой дороге, по которой пойду
Я всегда готов отдать тебе всё
И я подарю тебе свою жизнь
…Сердце и душу
Все исчезло, растаяло – не было больше всех этих лет, всей этой боли и тоски, и отчаяния, и невозможности. Остались прежними руки, обнимающие мягко, и теплый живот, и сильное плечо, к которому можно просто прижаться щекой и ни о чем не думать.
Каждый день, каждый год
Мы будем видеть мильные столбы
Мы будем двигаться вперёд вместе
… Сердце и душу
Она подняла голову и посмотрела в Женины глаза. Кружилась голова, ноги едва-едва были способны двигаться, и в висках билось только: «сердце и душу».
В этих глазах ничего невозможно было прочитать, но Марина читала – каждый день, прожитый врозь, каждое слово, сказанное другому, каждая боль, пережитая в одиночестве. Все смешалось, и стало другим, новым, невозможным.
Нет пути назад
Мы должны двигаться дальше
Мы будем бороться, будем жить
И никогда не сдадимся
Опасность исходит отовсюду
И всё обращается в пыль
Я смотрю на твоё лицо
И вижу, что ты нуждаешься во мне
Ее кожа горела огнем, встречаясь с другой – такой же горящей. И хотелось кричать от разрывающих все существо чувств. Женя разомкнула губы, выдохнула, и теплый ветерок ее дыхания коснулся Марининого рта. И она поймала этот ветерок, вбирая его в себя, лаская языком и втягивая глубже и глубже.
Ее ладони скользнули на Женину шею, оттуда – на затылок, погладили волосы и замерли так. Сквозь ткань своего платья и ее сарафана она чувствовала, что не была одна в этом возбуждении, в этом сводящем с ума желании.
Без борьбы нет смысла
Сражаться со всем
Дальше будет тяжелее
Но я клянусь своей жизнью
…Я отдам тебе своё сердце и душу, сердце и душу
…Я отдам тебе своё сердце и душу, сердце и душу
Музыка взорвалась, врываясь через каждую клеточку тела в самый центр, и Марина задохнулась, почувствовав, как обхватили крепче ее Женины руки, как горячие губы коснулись виска и расплавили его дыханием. Она закружила ее в танце, приподнимая над палубой и опуская снова, забирая и отдавая, сводя с ума.
Что-то разливалось внутри, и собиралось в единое целое. Они и были сейчас единым целым – невозможно было бы сказать, где начиналась одна, и заканчивалась другая.
Я клянусь
…и всё, что у меня есть
…и всю себя
… я клянусь своей жизнью
…я отдам тебе своё сердце и душу
Я отдам свое сердце и душу.
Музыка закончилась, корабль начал свой путь обратно к берегу. И десяток пассажиров – все как один – замерев смотрели, как стоят на палубе две женщины, слившись в самых тесных в мире объятиях, и шепчут друг другу что-то искусанными в кровь губами.
Я отдам тебе свое сердце и душу…

0

39

Глава 24.
– Оль, отнеси сумки на кухню. Леш, тащи детей в спальню. Да слушаю я тебя, слушаю! Не самый удобный момент, честно говоря!
Инна одной рукой держала у уха мобильный, другой пыталась снять с себя босоножки. Из глубины квартиры доносились громкие крики – это выспавшиеся в пути Даша и Лека соревновались в том, кто кого переорет.
– Инна, пакеты разобрать или оставить так?
В многоголосье влился Ольгин голос, и стало совсем невыносимо. Захотелось сесть на кровать и принять участие в соревновании детей.
– Так. Кристин, подожди секунду, – велела Инна, убрала трубку от щеки и наконец смогла разуться. Дальше она прошла в кухню, за плечи усадила растерянную Ольгу на стул в углу, отодвинула подальше пакеты, и проследовала в спальню. Там она схватила одной рукой Дашу и Леку одновременно, повалила на кровать, защекотала, и заявила, – предлагаю конкурс. Кто быстрее переоденется и отправится играть в веселые игры, тот получит вкусное мороженое, сказку на ночь и мультик про золушку.
Сработало – дети немедленно возжелали переодеваться, более того – Даша принялась помогать Леке.
– Мама, – сказала она, стягивая с сестры комбинезон, – а давай она будет жить с нами?
Инна бросила тревожный взгляд на Лешу, поймала такой же – не менее тревожный, и, вздохнув, ответила:
– Я подумаю, зайка. Давайте переодевайтесь и брысь играть. Я попью чаю с папой и тетей Олей и приду к вам с мороженым и сказкой.
Под радостные детские вопли она вышла из комнаты, и только тут вспомнила о молчащей до поры до времени трубке. Вздохнула и поднесла ее к уху.
– Я здесь.
– Что у тебя там за дурдом? – Поинтересовалась трубка Кристининым голосом.
– Мы забрали детей с дачи, и они немного возбудились. Кристина, я, честно говоря, очень устала, поэтому если у тебя ничего срочного…
– Эй! Не смей от меня избавляться! Я от тебя недалеко кстати – хочешь, заеду?
Инна не хотела. И честно сказала:
– Нет, не хочу.
– Категорически? Или полчаса выдержишь? Я ж все равно не отстану, ты знаешь – не живьем, так по телефону придется со мной поговорить.
На нее было невозможно сердиться – со своей убийственной откровенностью, Кристина могла вызвать только улыбку.
– Ладно, – решила Инна, – но только учти, через полчаса ровно я уйду к детям, и развлекайтесь сами как хотите.
– О, ты не одна? Отлично! Через пять минут буду.
Усталость огромным шкафом упала на Иннины плечи.
Ничего. Ничего. Еще полчаса, и все кончится.
Она прошла на кухню, улыбнулась сидящей в углу Ольге, и принялась разбирать сумки. Следом на кухне появился Леша – уже одетый.
– Уходишь? – У Инны не осталось сил даже удивляться.
– Поеду домой, надо убраться и подготовить все к Лекиному приезду. Я не самый расторопный хозяин, ты знаешь… Ольга, рад был познакомиться. Ин… Завтра я ее заберу, ладно?
– Ладно.
Он помахал рукой, и вышел. Через секунду Инна услышала звук захлопнувшейся двери. Услышала и даже не дернулась – стояла перед включенным чайником, оперевшись руками о столешницу, и набиралась сил.
Мягкие пальцы, опустившиеся на плечи, застали ее врасплох, и, не давая опомниться, принялись разминать уставшие мышцы. Она почувствовала горячее дыхание на своем затылке, и едва заметное касание груди к спине.
Сопротивляться не было никакой возможности, и она просто расслабилась, чувствуя, как постепенно утекает усталость под этими сильными умелыми пальцами.
Постепенно руки Ольги сместились ближе к шее, убрали в сторону волосы, и начали свои мягкие движения от ушей вниз. Грудь прижалась к спине чуть сильнее, чем следовало бы, а дыхание – Инна слышала – немного сбилось.
– Спасибо, – строго сказала она, уворачиваясь от нового прикосновения, и отходя к холодильнику, – мне гораздо легче.
Их взгляды встретились. Ольгин – недоуменный, возбужденный и злой одновременно. И Иннин – холодный и спокойный. Несколько секунд продолжалась молчаливая борьба, а после Ольга кивнула, и вернулась на свое место – за стол.
– У тебя славная дочь, – заявила она, будто продолжая прерванный разговор, – очень на тебя похожа.
– Спасибо, – улыбнулась Инна. Она уже потянулась за вскипевшим чайником, как раздался протяжный звонок в дверь.
Кристина.
– Должна тебя предупредить. Это моя подруга, и она бывает… несдержана на язык. Заранее прошу прощения.
Она прошла в прихожую, открыла дверь и посторонилась, пропуская стремительную и растрепанную Кристину.
– Привет, милая. Кто у тебя? Леха?
– Нет, – на руки Инны упала сумка, сверху – пакет, а еще сверху – коробка с печеньем.
– А кто? – Кристина на секунду прекратила разуваться и уставилась на подругу снизу вверх.
– Коллега по работе. Так что веди себя прилично.
– О, я просто верх приличия, милая. Где дети?
Не дожидаясь ответа, она забрала пакет, и проследовала в детскую, откуда незамедлительно раздались приветственные вопли.
Инна пожала плечами и вернулась на кухню. Ольга уже успела разлить по чашкам чай, и курила, сидя на подоконнике. Пришлось подходить к ней, отбирать сигарету и, затушив, выбрасывать в ведро.
– В нашем доме не курят, – объяснила Инна в ответ на возмущенный взгляд.
– Да? А чего еще не делают в вашем доме? – Ольгин палец нахально опустился на Иннину ключицу и провел дорожку вниз – вдоль выреза футболки. Инна отпрянула, и спиной налетела на неслышно вошедшую в кухню Кристину.
– Так-так-так, – протянула та, – интересно.
– Знакомьтесь. Кристина, Ольга. Кристина – моя подруга. Ольга – коллега по работе.
– Очень приятно, – само изящество, Ольга спрыгнула с подоконника и протянула руку.
– А уж мне как приятно, – хмыкнула Кристина, – Рубина, вынимай печенье и дай мне чаю. Ведь день в бегах – присесть некогда было.
Инна послушно подала чашку. Кристина уселась справа – у подоконника, Ольга снова расположилась слева. Они буравили друг друга насмешливыми взглядами, и Инна чувствовала себя между двух огней. И это при том, что общались обе исключительно с ней, но не друг с другом.
– От жены есть известия? – Спрашивала Кристина, старательно отслеживая на лице Ольги реакцию на слово «жена».
– Нет, – коротко отвечала Инна.
– Ты планируешь возвращаться на работу? – Ненавязчиво интересовалась Ольга.
– Да.
– Дети теперь будут жить у тебя?
– Нет.
– Хочешь, сходим как-нибудь все вместе в цирк?
– Да.
– Женька звонила?
– Нет.
– Отец твоей дочери – Алексей?
– Да.
После второй чашки чая терпение Инны лопнуло.
– Дамы, я прошу прощения, но мне нужно к детям. Если хотите – предлагаю вам продолжить общение без меня.
Как и следовало ожидать, Ольга тут же начала прощаться. Как и следовало ожидать, Кристина решила остаться. И не успел на щеке Инны остыть прощальный поцелуй, не успел стихнуть звук захлопнувшейся двери, как она приступила к допросу.
– Ну и как это понимать?
– Никак, – пожала плечами Инна, – Кристин, от твоих тридцати минут осталось десять. О чем ты хотела поговорить?
– Что происходит? Кто эта шикарная женщина, которая так откровенно к тебе клеится?
– Это коллега по работе.
– Это я уже слышала, – от Кристины так просто не отстанешь, – ты с ней спишь?
– Нет.
Инна демонстративно открыла входную дверь и кивнула в ее сторону.
– Мои десять минут еще не прошли! – Возмутилась Кристина.
– Верно, но лимит хамских вопросов на сегодня исчерпан. Брысь.
Возмущаясь и стеная, Кристина послушалась. Инна закрыла за ней дверь, прошла в гостиную и взяла в руки фотографию в рамке, на которой были сняты они втроем – она, Лиза и Даша.
Все трое выглядели удивительно счастливыми, да ведь и были такими, были.
Инна вздохнула, коснулась губами Лизиного лица на фото, и, сглатывая слезы, прошептала:
– Мне очень тебя не хватает, моя девочка. Очень.
Поставила фото на место и пошла кормить детей мороженым.
***– Где у вас тут вход в онкологическое отделение? – Женя за рукав поймала пробегающую мимо медсестру.
– Налево, вдоль тополей, и вниз, – на ходу ответила та, и побежала дальше.
– Замечательно, – проворчала Марина, – лесом, полем, полем, лесом, третий справа от луны.
Женя молча кивнула и пошла в указанном направлении.
За сегодня они уже седьмой раз спрашивали дорогу, но к цели так и не приблизились – возникало ощущение, что при строительстве этой огромной больницы у инженеров была отдельная задача – сделать так, чтобы некоторые отделения было просто невозможно найти.
Они бродили вокруг, внутри, по коридорам, шли через соединяющие разные здания перешейки, но увы – им попадались какие угодно отделения, кроме нужного.
– Смотри, тополя! – Марина схватила Женю за руку, и тут же отдернула, будто обжегшись. После вечера на корабле они по негласной договоренности избегали касаться друг друга – ограничивались только словами, без рук.
За тополями обнаружился пригорок, у подножия которого высилось небольшое трехэтажное здание, которое на поверку и оказалось онкологическим отделением.
Сердце Жени тревожно забилось. Они были близки к цели как никогда. Она осматривалась кругом, пытаясь представить, как жила здесь ее Ленка. Вот по этим аллеям она гуляла, на этих лавочках курила. А в какой-то из этих палат – спала.
– Идем же! – Видимо, Марина тоже почувствовала, что конец поисков близок. Она первая зашла в холл, поискала взглядом кабинет завотделением, и, постучав, решительно вошла внутрь.
Когда запыхавшаяся Женя вошла следом, Марина с пожилой толстой женщиной в белом халате уже листали вместе больничный журнал.
– Са-ви-на, – бормотала заведующая, перебирая фамилии, – да, есть такая. Лежала на третьем этаже, в триста второй палате.
– Как лежала? – Удивилась Женя. – Она не могла здесь лежать.
Марина не дала ей продолжить – схватила за руку, и потащила к выходу из кабинета, на ходу благодаря заведующую.
– Ну ты чего? – Возмущалась она всю дорогу наверх, на третий этаж. – Ей же надо было где-то спать, так? Значит, лежала конечно.
Об этом Женя как-то не подумала. Думалось вообще плохо – мысли отказывались выстраиваться в стройные цепочки, зато чувств было столько, что в груди не помещались.
На третьем этаже в их ноздри пахнул запах больницы – спирта, бинтов и лекарств. Марина пробежалась по коридору, отыскала сестринскую, и шагнула внутрь. Женя последовала за ней.
– Здравствуйте, – сказала Марина, останавливаясь перед заваленным бумагами и папками столом, – мы ищем Лену Савину.
– Леку? – Раздался из-за папок тонкий голос, и от того, что сказал этот голос, и КАК он это сказал, Женя чуть не рухнула в обоморок.
Нашли. Нашли, черт побери все на свете! Нашли!
– Да, Леку, – Маринина рука, вцепившаяся в Женину, дрожала как осиновый лист на ветру, – вы ее знаете?
– Кто ж ее не знает, – индифирентно заметил голос, – только почему вы ее тут ищете? Она у нас давно лежала, уж несколько лет как.
– Понимаете, – включилась в разговор Женя, – мы подумали, что она может сюда приходить, ну, по старой памяти…
– По старой памяти, девочки, на кладбище ходят, а не в больницу. Чего ей тут делать-то?
– На кладбище мы были… – Начала Марина, но Женя перебила:
– Понимаете, когда Саша умерла, это сильно на нее подействовало. И мы подумали – может быть, она ходит на могилку. Но саму могилу найти не смогли. Может быть, у вас сохранились записи, где ее похоронили?
За бумагами раздалось шебуршание, несколько папок упало на пол, и на свет божий появилась маленькая – метр с кепкой, не больше – девушка в белом халате и чепчике. Она посмотрела сначала на Женю, потом на Марину, шмыгнула носом и задала самый неожиданный вопрос, который только можно было себе представить в этой ситуации:
– Какая еще Саша?
Женя почувствовала, как у нее вскипает в голове что-то, путая и без того бессвязные мысли.
– Ну Саша. Александра. Женщина, которая лежала здесь одновременно с Лекой, у нее был рак, и они очень дружили. А потом она умерла, и…
– Вы чего, женщина? – Перебила малышка, покачивая чепчиком. – Лека тут вообще ни с кем не общалась. Какая еще Саша?
У Жени закружилась голова. Что за черт? Что за черт побери? Что за хрень, в конце концов, тут происходит?
Она сопротивлялась, но Марина все равно за руку вытащила ее из кабинета.
– Жень, пошли, Жень, – приговаривала она, спускаясь по лестнице, – пошли на улицу.
– Да какая улица? – Бормотала ничего не понимающая Женька. – Что за хрень происходит? Что она несет? Как это она ни с кем не общалась? Куда ты меня ведешь, мы же не распросили толком!
Но Марина не слушалась – силком вытолкала Женю на улицу, прижала к стене, и срывающимся от волнения голосом, сказала:
– Я все поняла, Жень. Я все поняла.
– Да что ты поняла? – Сорвалась на крик. – Что?
Правда – страшная, ужасная, дикая, уже стучалась в краешек ее сознания, но она не могла, не хотела ее впускать.
На глазах Марины выступили слезы. Она до крови впилась ногтями в Женину руку.
– Не было никакой Саши, – сказала, – понимаешь? Не было.
И распахнулась дверь, и правда потоком хлынула внутрь.
Женю откинуло назад, к небрежно оштукатуренной кирпичной стене. Она прижалась к ней спиной, задышала тяжело и часто, а в голове, перед глазами, в глубине зрачков закрутились, связываясь в единое целое, картинки и события.
Значит, не было. Не было Саши, больной раком. Не было долгих бесед о смысле жизни. Не было великой Ленкиной любви. Но как же так? Как?
– Она была здесь совсем одна, – с ужасом прошептала Марина, и мозаика сложилась окончательно.
Это все она. Она – ее маленькое чудовище, маленькая глупая Ленка. Глупая и запутавшаяся, не сумевшая полюбить себя целиком и потому выделившая часть себя в другого, другого, другого человека – такого, какого она смогла бы полюбить. Отдавшая этому человеку все самое хорошее, что было в ней самой, и чего она не могла в себе принять – верность, веру, преданность, сочувствие, понимание…
– Боже мой… – шептало где-то рядом. – Боже мой…
Маленькая одинокая Ленка – совсем одна в этом суровом мире, не умеющая просить о помощи, выдумала себе друга. Выдумала себе того, кто принял ее целиком и полностью, кто поддерживал и помогал среди долгих месяцев борьбы…
Женя едва успела отвернуться и наклонить голову. Ее рвало – спазмами, судорожными толчками.
Это у Ленки был рак. Это ОНА лежала здесь, совсем одна, совсем одна ходила среди тополей и искала смысл. Смысл, который позволил бы ей захотеть жить дальше, захотеть бороться.
И она нашла его – сильное, сильное и сумасшедшее чудовище. С какими муками родился в ней этот смысл, и как много пришлось заплатить, чтобы он появился на свет. Умертвив образ, умертвив Сашу, она похоронила все самое хорошее, что в ней было, для того, чтобы возглавить крестовый поход памяти этому хорошему.
Боже мой…
Теперь она рыдала. Сжалась в комок, отталкивая Маринины руки, и не давая ей приблизиться.
Леночка, Леночка… Ленка…
И никого из них не было рядом. Через весь этот ад она проходила сама. А они? Что они? Кивали головами, рассказывали ей, как надо жить, как правильно поступать и как обращаться с людьми. Покачивая умными головами, поблескивая умными глазами, порицали, наказывали, давали направление.
И, черт возьми, никого из них не было с ней рядом!
Она задыхалась от боли, разрывающей изнутри. Она видела Леку, лежащую одну в палате – кривящуюся от боли, вычесывающую выпадающие волосы, морщащуюся от яркого света в окно, которое некому, некому зашторить!
Она видела Леку, в одиночестве бродящую среди деревьев, бормочущую что-то себе под нос, вырезающую символы на скамейках, едва передвигающую ноги.
– Кто я? Ты лучше всех можешь ответить на этот вопрос. Кто я? Зачем я живу? 
??
Она видела Леку, рыдающую от непонимания и невозможности, разговаривающую с собой, с деревьями, с небом – потому что, черт бы побрал все на свете, больше было не с кем!
И боль – ударами в виски, и чувство вины набатом. Леночка, Леночка, Леночка…
– Мне боль застилает глаза! Ты что, не понимаешь? Мне хочется орать, скрежетать зубами и кого-нибудь убить! Прямо сейчас! Я готова отнять жизнь у другого человека, чтобы спасти твою! Я готова отдать свою жизнь ради того, чтобы ты жила!
???? ? чтобы возглавить крестовый поход памяти этому хорошему.
Она видела Леку, отчаявшуюся. День за днем убивающую в себе все хорошее, что только можно было там найти. Добро, свет – к черту. К дьяволу. Пусть провалится сквозь землю. Растворится.
Иначе, если это останется, если не уйдет… Зачем тогда ей будет жить?
Леночка моя…
Она видела, как Лека выдирала это из себя с кровью, с криками, ведь это непросто – взять и уничтожить то, из чего ты состоишь, что отрицаешь, но в глубине души без чего не можешь жить.
Леночка…
Я хочу всего лишь сказать, что я люблю тебя! Я буду тебя ждать. Ждать столько, сколько понадобится. И я объясню всем этим людям, где истина! Они увидят, поймут, слышишь? 
сделаю то, чего не смогла сделать ты. Я изменю этот мир! Я покажу им правду! И к черту истину, к черту ложки, я объясню так, что они поверят!
Моя Леночка…
Женя не помнила потом, сколько еще лежала вот так – скрючившись у стены больницы. Не помнила, как везла ее Марина в гостиницу, как приходил врач, как ее снова рвало, и как лились безостановочно из глаз слезы.
Все еще существо, все ее сознание было пронизано болью.
Сегодня она умирала вместе с Лекой.
Глава 25.
– Я еду домой.
Марина ожидала этих слов, но почему-то они все же застали ее врасплох. Она не знала, что сказать, и что сделать. Все рухнуло в один момент и непонятно было, как собирать, да и стоит ли.
Женя курила, сидя прямо в кровати. Финальный визит доктора, сообщившего, что ее здоровье вне опасности, но «никаких потрясений больше», закончился меньше минуты назад, и вот теперь она заявила, что собирается домой.
– Котенок… – Начала Марина и осеклась. Женин взгляд – потухший, больной, не дал ей продолжить.
– Не надо, – сказала она, – просто не надо, ладно? Я хочу домой.
Это означало только одно – Марине придется продолжить поиски самой. Но где? Как? Единственная зацепка, которая вызывала так много надежд, оказалась пустышкой. Все оказалось пустышкой и… неправдой.
Впрочем, сомнения все же были. Марина не рискнула сказать вслух, но что-то было в этой истории, что не давало ей окончательно поверить в Лекино помешательство. Не складывалось это с ее характером. Она могла придумывать, могла, конечно, но настолько?
– Я совсем ее не знала, – вырвалось из Марининых губ, – похоже, я просто ее не знала.
И неожиданно именно эти простые слова нашли отклик в Женином сердце. Она закурила новую сигарету и тяжело вздохнула.
– Да. Похоже, что мы обе ее просто не знали.
Марина присела рядом на кровать. Женька – бледная, растрепанная, в своей дурацкой футболке с микки-маусом, сидящая по-турецки поверх одеяла, вызывала сейчас столько нежности и тепла, что очень хотелось уложить ее голову к себе на колени, запустить руки в волосы и гладить, гладить, успокаивая и прогоняя боль.
Эти страшные дни, когда Женя металась в своей горячке, когда ее то тошнило, то выкидывало в беспамятство, они были близки как никогда. Марина чувствовала, что словно отдает какой-то старый долг, вытирая Жене губы и обнимая ее трясущееся тело. Это не было расплатой, но глубже извинений невозможно было бы себе представить. То, что однажды разделило их, сблизило их снова.
И Женька больше не шарахалась от прикосновений – вот и сейчас она доверчиво прислонилась щекой к Марининому плечу и затихла со своей сигаретой, подавленная и растерянная.
– Ты больше не хочешь ее видеть? – Спросила Марина тихонько.
– Кого – ее? – Марина скорее догадалась об ответе, чем услышала его – настолько тихо он прозвучал.
– Леку.
– А кто это – Лека? – В ее голосе больше не было злости, но столько обиды в нем Марина не слышала никогда. – Кого мне искать, Мариш? Что из того, что я знаю о ней – правда? Что из того, что я чувствую, я чувствую к ней, а что – к фантазиям? Своим, ее, общим? Я больше не знаю, где истина. И кажется, не хочу знать.
– Хочешь, котенок, – ладонь Марины мягко прошлась по Жениной спине, – конечно, хочешь. Иначе тебе бы не было сейчас так больно.
Она смотрела сверху вниз на Женину макушку и чувствовала такую грусть и тоску, что хоть вешайся. Больше не было запретов – можно было делать все, что хочешь, и говорить, что хочешь. Вот только «хочешь» больше не было.
– Я не буду настаивать, – сказала она, – это твое решение, и я понимаю, как сильно тебе хочется домой, к любимым людям, к дочери. Я продолжу поиски одна.
– Зачем тебе это? – Женя вскинула голову и близко-близко заглянула Марине в лицо. Ту даже отшатнуло немного от этого порыва. – Зачем? Ты знаешь теперь, что все это было неправдой. Ты знаешь, что она совсем, совсем другая. Зачем тебе искать ее?
– Для того, чтобы узнать правду, – ответ вырвался сам собой, Марина не успела остановить его, не успела сомкнуть губы, и вот теперь он разливался между ними лужицей, разделяющей снова.
– Тебе недостаточно той правды, что мы уже узнали? – Женины глаза сузились. Злится. Ох как злится, но пока еще старается не показать виду.
– Недостаточно. Я хочу узнать ЕЕ правду. Я хочу узнать, зачем она это делала, что ее заставило, почему она поступила именно так. И потом, котенок, ты забываешь одну важную деталь – МНЕ она никогда не лгала.
Вот так. И она своими руками забила последний гвоздь в крышку отчуждения. Она знала, что Жене будет больно это слышать. Но это была правда.
Женя кивнула, глядя в пол, отодвинулась и, спрыгнув с кровати, достала из шкафа сумку. Марина смотрела на ее спину, сильные ноги, на свалявшиеся на затылке волосы.
Она понимала – время уходит, последние минуты, после которых уже невозможно будет ничего изменить, и ничего сказать. Она чувствовала себя так, будто это «последний день моей жизни», в который хочется так много успеть сделать и сказать.
– Вы очень похожи, – проговорила она Жениной спине, – ты даже не представляешь себе, насколько.
– В чем? – Женя даже не обернулась, продолжая запихивать в сумку вещи.
– Прямо сейчас – в трусости, котенок. Ты такая же трусишка, как и она.
И вот тут она обернулась, вот тут ее проняло! Глаза загорелись возмущением, и даже пальцы затряслись.
– Что?!
– Ну конечно, котенок. Конечно, такая же. Ты осуждаешь Леку за то, что она постоянно бегает, а сама делаешь ровно то же самое. Ты осуждаешь еще за ложь, а сама бежишь от правды.
– Я встретилась с правдой. Теперь я ее знаю! Что тебе еще? – Заорала Женя. Ее лицо раскраснелось, и Марина вдруг испугалась. «Никаких потрясений» – вспомнила она.
– Тшш, – успокаивающе улыбнулась она, – я не нападаю. Все хорошо.
– Отвечай.
Женины черты лица будто заострились. Она стояла, и ее поза – воинствующая, сжатая, так смешно не соответствовала футболке с мышонком, что Марине стоило больного труда сдержать улыбку.
– Просто ты говоришь одно, а делаешь другое, котенок. Пятнадцать лет вы были врозь, и ты говоришь, что мечтала о том, чтобы снова с ней встретиться. А сама уже не первый год делаешь все для того, чтобы встреча не произошла.
Она видела, как меняется Женино лицо – глаза дернулись влево и вниз, губы судорожно вдохнули воздух.
– Да, мы что-то о ней узнали. Да, она не всегда была честна с тобой. Ну и что? Разве это важнее твоих чувств, твоего стремления к ней? Разве эти пятнадцать лет, за которые ты не смогла ее забыть, не стоят того, чтобы увидеть ее снова, посмотреть ей в глаза и сказать, как сильно ты по ней скучала? Ты говоришь, что не знаешь ее больше. Убегая, ты лишаешь себя возможности узнать.
– Да я не хочу ее знать больше! – Голос Жени снова сорвался на крик. – Я не хочу ее видеть, слышать и что-либо иметь с ней общее! Стоит ей появиться в моей жизни – хоть напрямую, хоть косвенно, и все начинает идти наперекосяк!
– Да потому что ее появление возвращает тебя настоящую, – мягко парировала Марина, – как ты не понимаешь? Ну сидела ты в своем Таганроге, в болоте по уши. Чего ты добилась? Телевизор купила? На дачу ездить стала? И это – твоя жизнь? Не смеши меня, котенок. Пусть я Леку совсем не знаю, но тебя-то я знаю очень хорошо. Эта домашняя глупая жизнь – не про тебя! Твоя жизнь – это взлеты, это прыжки, это падения, после которых ты поднимаешься, и идешь дальше! Это – ты.
– Есть падения, после которых невозможно подняться.
– Чушь. Невозможно подняться – это про смерть, котенок. От всего остального подняться можно – и это твой выбор, подниматься или нет. Когда умерла Олеся, ты упала очень сильно и очень больно. И почему-то выбрала остаться лежать.
– Я пыталась!
– Значит, плохо пыталась! – Марина не заметила, как тоже начала повышать голос. – Придумала себе, что жизнь на этом кончена, поселилась в каких-то дурацких фантазиях, и жила в них не один год. Может быть, хватит? Может быть, пора наконец повзрослеть?
– Да что ты знаешь о моей жизни? – Женя схватила Марину за плечи и тряхнула. – Что?
– Достаточно! – Теперь они кричали друг другу в лицо. – Ты трус, Женя! Самый настоящий трус! Ни одной минуты в этой жизни ты не боролась за то, что тебе дорого! Шла на поводу у обстоятельств, свешивала лапки и говорила – ну ладно, значит, такая судьба. Но судьба есть только у тех, кто в нее верит! А остальные люди – сами себе судьба, ясно? Ты все эти дни в бреду повторяла ее имя. Все эти дни я слушала, как тебе жаль и как ты ее любишь. Так выпусти это на свободу, твою мать! Позволь себе сделать то, чего ты по-настоящему хочешь! Забудь об ограничениях – нет никаких ограничений, нет никаких обстоятельств, есть только ты и твоя жизнь!
Женя смотрела на Марину и чувствовала, как теряет контроль. Что-то огромное и сильное внутри нее разрослось до такой степени, что грозило вырваться наружу. Все горами сдерживаемое и скрываемое забурлило, закипело, затряслось.
Все несделанное, несказанное, недолюбленное, недопрожитое свелось в единый ком чувств и желаний.
– Да пошла ты знаешь куда! – Заорала Женя, и ком вырвался на свободу.
Она запустила ладонь в Маринины волосы, намотала их на кулак и дернула к себе. Ударилась носом о скулу, издала невообразимый звук, больше похожий на рык, и впилась поцелуем в горячие губы.
Чувства – невообразимое количество чувств – залили ее с головой. Она перестала ощущать собственное тело – все сосредоточилось только на губах и руках.
И в острой, яростной попытке, куда-то деть эти чувства, сделать так, чтобы они перестали, перестали выливаться таким кипящим, бурлящим потоком, она зубами сжала Маринины губы и только почувствовав на языке кровь, пришла в себя.
За волосы она толкнула Марину к кровати. Сунула руку под бретельку сарафана и дернула, оставляя полосы на коже и обнажая грудь. Это тело… Господи, это тело осталось таким же, каким она его помнила. Та же белоснежная нежная кожа, те же ярко-розовые, возбужденные соски, та же впадинка пупка, те же руки, ноги, плечи…
Марина не двигалась. Ее опухшие губы были разомкнуты, и тяжелое дыхание сбивало с ног. И взгляд, взгляд, черт бы побрал все на свете, исподлобья, яростный, страстный, не оставлял времени подумать, остановиться.
– Только посмей, – прохрипела она, каким-то чудом угадывая Женькины мысли, – только посмей, твою мать.
И она не остановилась. Рывком швырнула Марину на кровать, упала сверху, ударяясь коленями, соприкасаясь всем телом, всей кожей, и языком проникла между распахнутых губ.
Они вжимались друг в друга, в одном порыве, в одном безумии. Полетела на пол разорванная Женина майка, а за ней – и белье. И наконец грудь приникла к груди, живот к животу, сердце к сердцу.
Марина кричала, царапая длинными ногтями Женину спину. А Женя не могла, не могла заставить себя остановиться, быть нежнее, спокойнее – все это вдруг потеряло смысл, и руки сами собой стремились туда, где так давно, так бесконечно давно, не были.
Она поднялась на колени, не обращая внимания на болезненный Маринин стон, и рывком перевернула ее на живот. Невозможно, невыносимо было видеть это лицо, эти глаза, эти искаженные от страсти губы.
Ладони прошлись по спине, до синяков сжали ягодицы, отодвинули в сторону кружево трусиков, и коснулись влажной нежности между ног.
– Женькаааа, – Марина изогнулась под ней, выгибая спину, впиваясь ногтями в подушку, – пожалуйста…
Женя опустилась на нее сверху, сосками прошлась по нежной коже спины, коснулась ими ягодиц, и снова поднялась наверх. Марина под ней извивалась и было видно, как кусает она губы в тщетной попытке сдержать стон.
Пальцы Женины гладили, ласкали вокруг центра желания, дразнили, но не проникали внутрь. Она наклонилась еще ниже, языком касаясь Марининого уха, и прошептала:
– Скажи мне.
– Что? – Выдохнула Марина, двигаясь попкой навстречу Жениной руке.
– Скажи, что ты хочешь, чтобы я с тобой сделала.
Возбуждение волнами накрывало ее тела – она уже не понимала, где начинается Марина и где заканчивается она сама. Контроля больше не было. Ничего больше не было.
– Возьми меня, – простонала Марина, и закричала, когда Женин язык прошелся по ее спине вниз – к ягодицам.
– Плохой ответ, – шепот снова обжег ее ухо, и пальцы, едва-едва погрузившись внутрь, вернулись к своим дразнящим ласкам, – подумай лучше.
Стон перешел в рычание, Марина сгибала ноги, пытаясь перевернуться на спину, но вес Жениного тела не дал ей этого сделать.
– Скажи, – велела она снова, – что ты хочешь, чтобы я с тобой сделала?
И она победила. Марина изогнулась еще раз, закинула голову, раскидывая по спине длинные волосы, и закричала, срываясь на хрип:
– Трахни меня. Пожалуйста, трахни меня!
И не успели звуки ее голоса застыть у потолка, как единым порывом Женя вошла в нее сразу тремя пальцами, одновременно прикусывая зубами мочку уха, и лаская ее языком.
– Так? Так, ангел мой?
– Да!!!
Марина окончательно обезумела – вытянула руки назад, обхватила Женины бедра, и задвигалась ей навстречу. Все, что было до этого, показалось детской игрой – настолько сексуальным и настолько яростным было их слияние, их движения.
– Плохая девочка, – шептала Женя, снова и снова проникая в пальцами между Марининых ног, – сучка. Настоящая сучка.
И это слово сделало, казалось бы, невозможное – в вопле Марины слились и стон, и хрип, и крик блаженства.
– Женькааа!!!!
Она задвигала бедрами сильнее и сильнее, насаживаясь на Женины пальцы, заставляя их проникать глубже и глубже.
– Нравится, девочка моя? Нравится, когда я трахаю тебя вот так – как маленькую похотливую сучку?
Ее пальцы ощущали каждое сокращение мышц внутри Марины. Каждый из маленьких оргазмов. Она чувствовала, как сжимаются влажные стеночки, обхватывая ее и отпуская снова.
– Котенок… Котенок… Пожалуйста… Еще…
И она дала еще. Всей ладонью с силой провела по влажным Марининым губам, перевернула ее на спину, и замерла на секунду между ее раздвинутых ног.
На лицо Марины было невероятно трудно смотреть – казалось, стоит окунуться в этот безумный взгляд и невозможно будет сдержать уже собственный оргазм. А Женя не хотела – так.
Словно в тумане, она увидела, как поднимается Маринина нога, как опускается ей на плечо, открывая взгляду все, что раньше было скрыто. И – неосторожно – все же заглянула ей в глаза.
Ее будто током пронзило. Желание – сладкое, тягучее, вязкое, пролилось между ними, не давая возможности отвести взгляд.
– Девочка моя, – ссохшимися губами прошептала Марина, – иди ко мне.
И рухнули остатки стен, сметая все на своем пути. И снова слились два тела в единое целое, в одну любовь, в одну сущность. Женя двигалась в Марине, не отводя взгляда от ее глаз. Покрывая поцелуями губы. Сминая языком бессвязный шепот.
И вдруг почувствовала, как Маринина ладонь касается ее лобка и идет дальше.
– Я хочу с тобой, – выдохнула она, – пожалуйста…
И проникли внутрь пальцы, и взорвалось все внутри единым взрывом – от низа живота к сердцу, от сердца – к глазам.
Они задвигались вдвоем, в одном ритме, в одном темпе.
– Хочу тебя, хочу тебя, хочу тебя, – шептала Марина.
– Тебя… Тебя… Тебя… – откликалась Женя.
– Выеби меня так, как никогда и никого.
– Никогда и никого…
– Люби меня. Люби меня. Люби.
Просьба-требование, просьба-закон. Женя выгнулась, она не могла больше сдерживаться.
– Сейчас, – крикнула, – пожалуйста. Вместе.
И Марина ускорила темп, изгибаясь из последних сил, искривляя губы в крике, проникая в самую глубину, в самую сущность.
– Женькааааааа!!!
Вместе. Вместе. Вместе!!!
Сжался мир до одной маленькой точки, взрываясь и растворяясь в ней до последней капельки. И фонтан блаженства залил их с головой – мокрых, напуганных, обессиленных.
Из последних сил Марина вцепилась в Женины плечи, обхватила ее руками и ногами, и зашептала в искусанное ухо:
– Только посмей сказать, что это ничего не значило. Только посмей.
И Женя – не посмела. Потому что это было неправдой.
Это значило очень много. Это значило почти все.
Глава 26.
Для вечера четверга в клубе было очень многолюдно. Танцующие парочки едва помещались на танцполе, а к бару невозможно было протолкнуться. Клубы дыма, окутывающие возвышения со столиками и «стаканы» с танцовщицами go-go, добавляли в атмосферу легкой таинственности и вседозволенности.
Две девушки в кожаных брюках и белых футболках целовались на диванчике чуть в стороне. Одна практически возлежала на другой, забираясь руками под майку и выгибая попу в такт музыке.
– Закрой рот, – велела Инна Рубина, – и объясни мне, наконец, зачем ты меня сюда привела?
Было похоже, что девушка внизу устала от активности своей подруги и предприняла несколько попыток сменить положение. Но не тут-то было – верхняя просто ухватила ее руки, завела за спину и держала так, продолжая целоваться.
– Лелька, закрой рот! – Инна повысила голос и щелкнула Лелю по подбородку кончиком пальца. – Это просто неприлично – так пялиться!
Обалдевшая Леля перевела взгляд от девушек на диване к Инне и сально ухмыльнулась.
– Инка, я кажется начинаю понимать, почему ты больше не спишь с мужиками. Стой тут, я принесу что-нибудь выпить.
Инна только рукой махнула, и под громкую электронную музыку, разрывающую клуб, Леля двинулась к бару. Шла легко, с удовольствием рассматривая девушек вокруг и подмигивая самым симпатичным. Даже среди клубной молодежи она выглядела слегка экстравагантно в новых брюках-хаки, держащихся даже не на бедрах, а на верхней части ягодиц, и присобранных снизу, около икр, в клетчатой майке без рукавов швами наружу и клетчатой же, под Олега Попова, кепке. Рядом с ней Инна, одетая как всегда в строгий белый сарафан смотрелась как натуральная женщина, решившая сопроводить свою подругу-лесбиянку в ее первом походе в гей-клуб.
С трудом пробившись к бару, Леля растолкала двух мужского типа дамочек и подмигнув бармену попросила два коктейля. Пока бармен (или вернее было бы сказать, барвумен) смешивала в шейкере ром, лаймовый сок и мяту, Леля закурила и нетерпеливо постукивала пальцами. Она едва успела отклониться, когда у кончика ее сигареты стремительно вспыхнул огонек.
– Эй! – Возвопила она возмущенно. – Обалдела?
Источником потенциальных неприятностей оказалась – кто бы мог подумать – Ольга. Убравшая зажигалку и недоуменно приподнявшая брови.
– Она же электронная, – объяснила Леля и оглядела Ольгу с ног до головы, – давно ждешь?
– Нет. Но у меня очень мало времени, и, по-моему, пора объяснить, в чем собственно дело и почему это дело нужно обсуждать именно здесь, а не в более тихом месте.
Из-за шума вокруг, им приходилось почти кричать. Леля отвечать не спешила – втянула в себя пахнущий лекарствами дым, и еще раз оглядела Ольгу.
– Ну? – Поторопила та.
Бармен поставила перед ними коктейли. Ольга посмотрела, как Леля отпивает глоток из своего бокала, и потеряла терпение.
– Всего доброго, – сказала она, улыбаясь, и царственным жестом отодвинула кого-то из напиравшей сзади толпы.
– Я ее привела, – сказала Леля ей вслед, и Ольга остановилась. Оглянулась. Подняла брови.
– Кого?
– Рубину, кого же еще, – она сунула Ольге второй бокал, притянула ее за рукав атласной блузки к себе поближе, и швырнула сигарету в пепельницу, – слушай. Я хочу, чтобы ты помогла ей забыть эту ее отвратительную бывшую. Поэтому я тебе позвонила и позвала сюда. Инка стоит сейчас возле колонны, слева от входа. Пойди и сделай так, чтобы ей больше не было больно.
Вблизи она заметила, как красиво взметнулись вверх и опустились обратно Ольгины ресницы, и как потянулись вверх уголки аккуратно накрашенных губ.
– Ты меня с кем-то перепутала, деточка, – ласково сказала Ольга, – и зря потратила мое время. Счастливо.
С этими словами она отстранила Лелю, и пошла прочь. Было видно, как расступается перед ней сначала очередь в бар, затем – танцующие. Вокруг нее будто образовался невидимый шар, в который люди боялись вступить, и потому отпрыгивали в сторону.
Леля, высунув от удовольствия язык, продолжала наблюдать.
– Дай сигарету, – бросила она в сторону, и почувствовала, как гладкий фильтр касается губ. Вспыхнула спичка, и настоящий дым от настоящей сигареты проник в легкие.
– Подержи-ка меня, – снова скомандовала Леля, опираясь на чью-то руку и вскарабкиваясь с ногами на барный стул.
Так ей было лучше видно, как Ольга подходит ко входу, и останавливается, наткнувшись на стоящую прямо у двери Инну. Выражений их лиц невозможно было рассмотреть так издалека, но то, что они разговаривали – было точно. Леля считала про себя от двадцати к нулю, загадав, что если продержатся до того, как она назовет «три» – то все получится как задумано.
Музыка продолжала громыхать, Ольга наклонилась к Инне очень близко, и что-то сказала ей на ухо. В ответ на это Инна помотала головой, словно кого-то разыскивая, и что-то ответила.
– Эй, ты собираешься слезать? – Послышалось снизу, но Леля не обратила внимания – она досчитала уже до десяти, и радостное возбуждение накрыло ее с головой.
Инна достала из сумки телефон, посмотрела на него и убрала обратно. Ольга зачем-то похлопала ее по плечу.
Пять.
Они застыли, глядя друг на друга, что-то сказали одновременно, и, засмеявшись, пошли к выходу рука об руку.
Два. Сработало. Сработало, елки с палками! Еще как сработало!
Леля ухватилась за поданную руку, спрыгнула со стула и оказалась прямиком в чьих-то тесных объятиях.
Прямо на нее горячо дышала обладательница женского лица, короткой стрижки и проколотой в трех местах брови. Руки обладательницы уже вовсю орудовали на Лелиных ягодицах, прижимая их к себе поближе.
– Тебя как зовут? – Оригинальней вопроса было бы трудно придумать. Леля ухмыльнулась, боднула обладательницу в подбородок лбом и заявила:
– Утром разберемся. Поехали ко мне. Я собираюсь проверить, чем секс с тобой будет отличаться от того, что было у меня раньше.
***В то время, как Леля на своей «хонде» увозила новую подружку из гей-клуба домой, Инна и Ольга медленно шли по безлюдной ночной улице и тихо разговаривали.
– Я бы убила, если бы кто-то из моих друзей решил проделать такой фокус, – сказала Ольга, беря Инну под руку.
– Именно этим я завтра и займусь, – улыбнулась та, – но знаешь, это странно. Совсем не в Лелькином стиле. Ее жизненное кредо – это то, что каждый человек волен издеваться над своей жизнью так, как ему это нравится. Поразительно просто, что она решила вмешаться. Да еще таким странным способом.
– Да уж, выкрасть у тебя из сумки мою визитку, назначить встречу в гей-клубе, и предложить мне стать твоей новой пассией… У вас прекрасные друзья, госпожа Рубина.
Инна рассмеялась.
– Гораздо интереснее, почему вы согласились, госпожа Будина.
– О, – теперь пришел черед Ольги хохотать. Она остановилась, пальцем повернула к себе Иннино лицо, и сказала шепотом, – просто я из тех, кто любит все новое и необычное.
Они стояли под фонарем, и желтый мягкий свет заливал их лица, волосы, плечи. Инна вдруг подумала, что в Ольгиной красоте есть что-то очень мягкое и родное, едва проглядывающее сквозь маску уверенности и вседозволенности. Она подавила в себе желание поцеловать ее в висок.
– Гей-клуб для тебя – это необычно? – Спросила, увлекая Ольгу за собой в спасительную темноту улицы. Здесь, на этом участке, вдруг оглушительно запахло летними вишнями – наверняка источником запаха были деревья, в изобилии растущие вдоль дороги.
– Скорее необычно для меня общение с такими людьми, как твоя Леля. Она же даже не объяснила, что ей нужно – только сказала, что у нее есть информация, которая может меня заинтересовать.
– Как в кино, – улыбнулась Инна.
– Вот именно, – Ольга отстала на шаг, чтобы коснуться обнаженных Инниных плеч ладонями, – ты совсем замерзла.
И – обняла, сомкнув ладони в районе солнечного сплетения, и прижимаясь к спине грудью. Это было так похоже на недавнюю сцену на кухне, с той лишь разницей, что сегодня бежать было некуда. Да и не хотелось.
Инна позволила себе расслабить на секунду плечи, наслаждаясь лаской, и дыханием на шее, но все же спросила:
– Чего ты добиваешься?
– А разве так непонятно? – Ольгины губы коснулись шеи в том месте, где только-только начинали расти волосы, тоненький пушок. И это было место, от прикосновения к которому у Инны всегда подкашивались ноги.
Она растерялась. Волны разнообразных чувств захлестнули изнутри, смешивая сознание. Ощущение поцелуев на шее было таким сладким, и таким забытым. И хотелось большего.
– Ты меня соблазняешь? – Срывающимся голосом спросила она, понимая, как глупо это звучит, но не могла не спросить!
– По-моему, я тебя уже соблазнила, – Инна ахнула, почувствовав и увидев, как Ольгины ладони накрывают ее грудь, пропуская между пальцами соски, и сжимают нежно, поглаживая. Ей до боли захотелось откинуть голову назад, взять эти ладони в свои и направить туда, где разгорался неудержимый огонь и пламя.
Но вместо этого она мягко убрала Ольгины ладони прочь и отстранилась. Понадобилась всего секунда, чтобы взять себя в руки и обернуться. И увидеть, что Ольге эта секунда не помогла – ее глаза были пьяными от желания, а кожа разгоряченной.
– Что? – Спросила она, не делая попыток снова сблизиться, и Инна видела, какого труда ей стоило это. – Почему?
– Я так не могу, – Инна отошла еще на шаг, и теперь плохо различала в сумерках Ольгино лицо, – прости, но мой брак все еще жив, и я не готова нарушать свои клятвы.
Ольга сделала несколько вдохов, чтобы успокоиться, убрала за спину руки и кивнула.
– И что? Долго ты собираешься… держать эти клятвы?
Как бы она ни сдерживалась, по тону стало понятно – злится.
– Всегда, – просто ответила Инна, – во всяком случае, до тех пор, пока жив мой брак.
– Что ж. В таком случае, дай слово, что позвонишь мне первой, когда он скончается окончательно.
С этими словами она повернулась, и, перейдя улицу, скрылась между домами. Инна вздохнула, глядя ей вслед. И потихоньку пошла домой.
***– Зайка, я приеду уже совсем скоро. И привезу тебе классного нового слоника. Нет, малыш, он серый. С ушами и хоботом. Что такое хобот? Ну это такой длинный-длинный нос. Спроси у папы, милая, он тебе покажет на картинке. Ну а с Дашей вы не деретесь? У кого жить? Я поняла, зайка. Мы решим это, когда я вернусь, ладно? Я тебя люблю, доченька. Пока.
Марина скосила взгляд, глядя как Женя убирает в карман трубку сотового. Только что закончился ежедневный сеанс связи «мама-дом», во время которого она могла часами разговаривать со своей драгоценной дочкой. И о чем, черт возьми, можно говорить так подолгу с трехлетним ребенком?
Женя не видела, что Марина на нее смотрит. Она размяла мышцы, потянулась, и надолго застыла перед зеркалом, изучая что-то на своем лице. На ней не было футболки – только джинсы и бюстгалтер, и Марине было прекрасно видно обнаженную спину, всю испещренную красными полосами и царапинами.
Где-то ниже, под джинсовой тканью, были еще и синяки. И кровоподтеков парочка осталась. И следов от укусов. Да и сама Марина выглядела не лучше – сидеть до сих пор было больно.
– Что мы будем делать дальше? – Спросила она, когда Женя закончила изучение себя в зеркале (и чего она там не видела?), и присела на соседнюю кровать.
– У меня есть одна идея. Но не уверена, что она сработает.
– Какая? – Марина оживилась, и присела поближе.
Но дальнейшие Женины слова ввели ее в состояние ступора.
– Что если нам отправиться в интернет-клуб и поискать ее там?
Отличная идея. Просто класс.
– Ты что, котенок? – Возмутилась она. – Во-первых, с чего ты взяла, что она будет проводить время в интернет-клубе? А во-вторых, даже если и так, знаешь, сколько их в Сочи? Сотни! Если не тысячи.
Женя усмехнулась и, потянувшись, потрепала Марину за щеку.
– Бестолочь, – ласково сказала она, – я имею ввиду всего лишь социальные сети.
Краска залила Маринино лицо. Черт! Как она сама не подумала? Ведь это было самым простым и верным способом, учитывая массовую увлеченность людей различными «одноклассниками» и тому подобными сайтами. Весь Питер сидел на них, словно на наркотиках, и кто сказал, что и она не может тоже?
Радостная волна подхватила Марину и понесла. Она собралась рекордно быстро, натянула на себя шортики, топик, влезла в босоножки и за руку вытащила Женю из номера.
Им повезло – на первом этаже гостиницы был конференц-зал, в уголке которого примостился отгороженный закуток с тремя компьютерами, подключенными к интернету.
Один из них они и заняли. За клавиатуру уселась Женя. Она зашла на одноклассники.ру, ввела свой логин и пароль и выполнила поиск.
«Савина Елена»
– Что это? Что? – Марина от нетерпения чуть не подпрыгивала, дергая Женю за рукав футболки.
– Список Савиных Лен со всего мира, – хмыкнула Женя, – кажется, у нас проблемы.
И у них действительно были проблемы. Потому что список состоял из нескольких тысяч человек.
– Подожди, – осенило Марину, – задай возраст.
Это помогло сократить список до сотен. Рассудив, что точно смогут узнать Леку по фотографии, они просмотрели каждый из аккаунтов. Но их ждало разочарование – ни в одном из них ничего похожего на Леку не было.
– Как жаль, – сетовала Марина, когда они расплатились и вышли из гостиницы, чтобы где-нибудь перекусить, – отличная идея была.
– Да, – согласилась Женя, – и еще больше жаль, что других у меня нет.
Перспектива под названием «Женя возвращается домой» снова замаячила с пугающей близостью. Марина заволновалась, взяла Женю за руку и сказала успокаивающе:
– Давай пообедаем, и подумаем. Может, что-то еще придет.
Но – увы – ничего не пришло. Они долго сидели в ресторанчике на набережной, ели форель, запивая ее «сан-пелегрино» из хрустальных бокалов (Женина идея, как ни странно – она вдруг разом перестала экономить и захотела красивой жизни), и перебирали варианты, которых было до безумия мало.
– В общем, она может быть где угодно, – резюмировала Женя, когда официант принес десерт, – и это значит…
– Нет! Не говори этого.
– Ну а какая альтернатива? – Ее брови взметнулись вверх. – Что ты предлагаешь?
Мысли Марины беспорядочно заметались.
– Может, в Москве? – Быстро сказала она. – Там мы еще не искали.
– Марин, в России несколько тысяч городов. Ты предлагаешь искать ее в каждом? Кроме того, она вполне может быть и в Сочи – город-то большой, черт ее знает.
– Мы могли бы хотя бы обойти местные клубы, – пришла спасительная мысль, – может быть, она снова ставит шоу?
– Ну да, – ехидно засмеялась Женя, – конечно. А еще опять нюхает наркотики и пьет алкоголь. Нет уж, Марин, я не думаю, что она бы к этому вернулась.
– Почему?
– Да потому что видела бы ты ее, когда она вернулась в Таганрог! От нее ж места живого не осталось – одна усталость и тоска бесконечная.
Женя отломила кусочек торта, понюхала и с отвращением бросила на тарелку. Отвернулась, посмотрела на море, а когда снова вернулась к Марине, глаза ее были влажными и больными.
– Как бы там ни было, что бы с ней ни случилось на самом деле, это ее здорово поломало. От той Ленки, что я знала, осталось только имя. Она даже спать нормально не могла – то и дело просыпалась от кошмаров и уползала в кухню, сидеть на подоконнике и пить чай. Не знаю, в курсе ли ты, но у нее была язва, да еще и в жесткой форме – стоило ей съесть даже что-то выбивающееся из диеты, как два дня страшных болей было обеспечено. Какие уж тут клубы?
– Жень, но если вспомнить ее – ту, какой ты ее знала. Подумай! Просто пофантазируй, ну куда она могла податься?
Женя думала, кусая губы. Марина молчала, глядя на нее – боялась спугнуть. Ждала.
– Если представить, – неуверенно начала Женя, – ну если отталкиваться от ее слов и вообще…
– Ну?
Марина вся подалась вперед.
– Я бы сказала, что она поехала творить добро.
Она моргнула – раз, другой, и откинулась назад на спинку стула.
– Какое еще добро?
– Откуда я знаю? – Возмутилась Женя. – Но просто представь. Если она пошла по пути раскаяния и всего такого, то, зная Ленку, следующим шагом должно было бы стать искупление. Не знаю, что конкретно. Детский дом, инвалиды, старики. Да что угодно на самом деле!
Марина задумалась, пытаясь представить себе Леку, работающую в детском доме. Получалось плохо.
– Котенок, – мягко сказала она, – мне кажется, это очень… фантастично.
– Ну извини. Других идей у меня нет.
Они замолчали надолго. Сидели, любуясь на морской прибой, на чаек, на гладкую гальку, покрывающую побережье. Официант принес счет. И пока Женя подсчитывала, кто из них сколько должен, Марина против воли прислушалась к разговору мальчишек за соседним столиком.
Там сидела семья – мама, папа и двое братьев лет четырнадцати. Все обгоревшие до красноты и счастливые. Родители степенно поглощали обед, а мальчишки трепались, и Марина включилась вдруг в их разговор, уловив знакомое слово.
– Одноклассники – отстой, – говорил один, глотая прямо из банки «Спрайт», – это для стариканов. Самая ништячная тема – это вконтакте. Все нормальные люди сидят там.

0

40

– Ага, – согласился с ним брат, – на лепре был смешной пост про одноклассников и их фотки на фоне ковров. Мам, а почему так много людей вашего поколения любят у ковра фотографироваться?
Ответа мамы Марина уже не слышала. Ее мозг лихорадочно работал, а тело наполнила волна возбуждения. Сунув в папочку деньги, она схватила недоумевающую Женю за руку, и потащила за собой.
До гостиницы они добрались почти бегом – Марина не отвечала на вопросы, только мчалась, повторяя про себя: «все нормальные люди», «все нормальные люди».
За компьютер на этот раз села сама.
– Да что такое ты творишь? – Орала Женя ей в ухо, но она была занята – открывала упомянутый мальчишками сайт.
– У тебя есть тут аккаунт? – Спросила, когда синий интерфейс наконец загрузился.
– Нет… – протянула Женя и присела рядом. Она начала понимать.
– Так. Регистрация… Фамилия, имя, телефон… Б…! Зачем им мой телефон? Ладно, черт с ним. Телефон. Мэйл. Город. Так.
Через несколько минут аккаунт был создан. Марина поискала кнопку «искать по людям», не нашла.
– Вот же, поиск! – Подсказала Женя, тыкая пальцем прямо в монитор.
Окно поиска открылось, рядом с ним оказались поля для параметров.
– Елена Савина, – продолжила подсказывать Женя, – город не указывай. Да возраст, возраст укажи!
224 человека. Всего лишь. Марина лихорадочно крутила колесом от мышки, просматривая аккаунты.
Нет, нет, нет… Ничего похожего. И снова не она.
На последнем она в сердцах подняла мышку и ударила ею об стол.
– Б…! – Выругалась. – Чертова Б…!
– Эй, мы кажется, договаривались, что блять у нас – это ты, – пошутила Женя, обнимая Марину за плечи успокаивающим жестом. Но та сбросила ее руку, схватила мышку и быстро начала набирать что-то на клавиатуре.
Женя заглянула через ее плечо и обомлела.
– Ты что… Ты что делаешь?
В окне поиска значилось теперь: «Лека Ковалева». И по этому запросу был найден только один аккаунт, с заглавного фото которого на них смотрела молодая, загорелая, синеглазая… Лека.
Марину словно ушатом воды окатили. Она колебалась, прежде чем открыть аккаунт. Сердце закололо, и невозможно было смотреть на эту фамилию, на это фото, на все, что там было.
– Да открывай же! – Крикнула Женя ей прямо в ухо.
Легко ей говорить… Это же ее фамилию выбрала эта сумасшедшая девчонка.
Марина вздохнула и нажала на ссылку. Аккаунт открылся.
– Так-так… – Женя тяжело дышала прямо Марине в ухо, касаясь грудью ее плеча. – Возраст, цитаты, увлечения… Господи, сколько всякой хрени! Марусь, город где? Не вижу.
И от этого «Марусь» вдруг стало еще больнее, еще острее кольнуло в груди. Но Марина решила не обращать внимания и заметалась взглядом по странице. А когда увидела наконец – не поверила своим глазам.
– Смотри, – хрипло сказала она, показывая пальцем в строчку, – ты видишь то же, что и я?
Она почувствовала, как ахнула и отстранилась назад Женя.
В Лекином аккаунте, в строчке «Место жительства», было написано всего лишь два слова:
Бали. Кута.
Глава 27.
Все утро Леля не отвечала на телефонные звонки. А ближе к обеду появилась на пороге Инниной квартиры – растрепанная, не до конца протрезвевшая и, кажется, под кайфом.
– Инночка! – Завопила она радостно, переваливаясь через порог. – Ты просто открыла мне другой мир, детка!
«Детка» означало, что она не просто под кайфом, а под кайфом в стадии эйфории. Инна покачала головой, пинком проводила подругу на кухню, и велела сидеть тихо.
– Почему тихо? – Возмутилась Леля во весь голос. – У меня душа поет!
– У тебя душа поет, а у меня ребенок спит. Сиди тихо, а то выгоню.
Прикрыв за собой дверь, Инна прошла в детскую и тихонько заглянула за полог кроватки – Лека спала как младенец.
– Мам, – подала голос Даша, – хочешь со мной дом строить?
Только вчера папа привез ей новый конструктор «Лего», и это оказалось спасительной находкой – вот уже второй день Даша была погружена в строительство.
– Нет, милая, – Инна присела на корточки и поцеловала дочку в лоб, – к нам тетя Леля пришла, я буду пить с ней чай. Хочешь с нами?
Даша только головой помотала и вернулась к строительству.
Ну что ж. Лека будет спать еще минимум час, Дашка со своим домом тоже вряд ли освободится раньше – значит, у нее есть шестьдесят минут на разговор с подругой.
Инна решительно вернулась на кухню, и как раз вовремя – Леля устроилась на подоконнике у распахнутого окна и закуривала тонкую сигаретку.
– Я триста раз, – Инна отобрала сигарету и выбросила ее за окно, – просила тебя этого не делать. Ты меня не слышишь?
– Инка, – Леля расплылась в улыбке и потянулась, чтобы обнять, – ну ты чего?
Инна сделала шаг назад, отстраняясь. Ее взгляд оставался спокойным, но не сулил ничего хорошего.
– Сядь на стул, – велела, – поговорим.
Кривляясь и пританцовывая, Леля слезла с подоконника и забралась с ногами на табуретку. Глядя на ее расширенные зрачки и глупую улыбку, Инна вдруг почувствовала, как улетучивается куда-то злость и раздражение.
О чем с ней можно говорить в таком состоянии?
Вздохнув, она включила кофеварку и спросила:
– Как прошел твой вечер?
– За-ме-ча-тель-но, – пропела Леля, укладываясь щекой на стол и ласково поглядывая на Инну, – а твой?
Это протяжное «твоооой» окончательно рассмешило, и Инна перестала злиться совсем.
– А «моооой» – передразнила она, ставя перед Лелей большую чашку с кофе, – мог бы пройти и лучше, если бы не ты со своим дурацким сводничеством.
– Дурааацким? – Удивленно протянула Леля, шумно отхлебывая из кружки и продолжая улыбаться. – Так вы что, не трахались?
– Нет, конечно. А вы?
Глупый вопрос, конечно – ответ читался в самом Лелином виде, и поведении.
– А мы, конечно, дааа! И еще как! Инка, это было что-то с чем-то!
– Конечно, это было что-то с чем-то, раз уж ты до сих пор в себя не пришла, – подумала Инна, – кокаин с амфетамином, скорее всего.
А вслух сказала:
– Ты же не лесбиянка, Лель.
– Ты тоже, – засмеялась Леля, и сделала еще глоток, – ой, Инка, это такое чудо! Ни один мужик в жизни еще не додумался полизать меня в…
– Нет! – Инна отвернулась, зажимая уши. – Умоляю, избавь меня от подробностей.
Леля расстроенно скривила лицо, но тут же снова расплылась в улыбке.
– Ладно! Тогда ты мне расскажи! Ну она хотя бы к тебе приставала?
– Приставала, – пришлось признать.
– А ты что?
– Объяснила ей, что мой брак для меня очень важен, и ушла домой.
– Тьфууууу, – Леля издала протяжный булькающий звук разочарования, – она же тебя бросила! За кем ты опять замужем вдруг?
Инна почувствовала, как начинает возвращаться злость. Господи, ну почему им всем так важно влезать в ее жизнь?
– Леля, – сказала она жестко, – если ты еще раз посмеешь сделать нечто подобное тому, что было вчера, ты потеряешь меня навсегда. Я люблю Лизу, и не собираюсь ни с кем ей изменять. Я очень надеюсь, что мой брак еще можно спасти, и ни в коем случае не хочу идти на поводу у каких-то мимолетных эротических желаний.
– Так ты все-таки ее хочешь! – Обрадовалась Леля, видимо, пропустив остальную часть Инниной тирады. – Да?
– Да.
***– Нет, нет и еще раз нет! Даже не думай об этом, твою мать! Выкинь эту идею из своей головы и забудь навсегда!
Женя металась туда-сюда по набережной, перекрикивая шум волн и музыку из прибрежных кафешек. Марина бегала за ней, не поспевая, и спотыкаясь на особенно резких поворотах.
– Да что ты себе возомнила, блять! – Орала Женя, поддевая ногами гальку и раскидывая ее в разные стороны, рискуя в темноте зарядить каким-нибудь особенно метким камнем в какого-нибудь особенно невезучего отдыхающего. – Ты думаешь, что один хороший секс – и ты можешь руководить, куда мне ехать и что мне делать? Ты хорошо видела, что у нее там написано? Она НА БАЛИ, твою мать! А БАЛИ – это остров, а не пригород в ростовской области! Это остров в ОКЕАНЕ! В огромном, невероятно далеком, океане! И я ни за что туда не поеду с одной придурочной искать другую придурочную!
Она пнула очередной камень, развернулась, и зашагала в обратном направлении – к порту. Какие-то случайные прохожие отшатнулись, когда она пронеслась мимо них, и от греха подальше ушли на тротуар.
Марина по-прежнему семенила следом, стараясь держаться на безопасном расстоянии.
– Но мы же прошли такой путь, – сказала она сзади, – а до Бали лететь от Москвы всего-то двенадцать часов…
– ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ! – Вырвалась из Жени новая порция крика. – ДВЕНАДЦАТЬ ДОЛБАННЫХ ЧАСОВ! Ты представляешь себе, сколько будет стоить такой перелет? Ты представляешь себе, как придется лететь? И даже если предположить, что у меня совсем поедет крыша и я соглашусь – где, во имя всего на свете, мы возьмем на это деньги? И где мы будем там ее искать? Это же БАЛИ! Азия! На другом конце света! Ты знаешь английский? Я вот не знаю. А балийский?
Марина только головой крутила.
– Ну конечно не знаешь! И вот прилетели мы туда, после ДВЕНАДЦАТИ ЧАСОВ! И что? Ходим по улице, и спрашиваем, где бы нам найти Леку?
– Ты видела фото – она занимается серфингом. Мы могли бы начать с этого…
– Искать иголку в стоге сена! Черт возьми, да если тебе так хочется с ней поговорить – напиши ей сообщение, договоритесь о встрече, когда она вернется в Россию, и встречайтесь себе на здоровье!
Женя устала орать, и присела на камни. Марина примостилась рядом, погладила ее трясущееся тело и спросила:
– А если я найду деньги?
Женя только отмахнулась.
– Где ты их найдешь? Это не десять тысяч, и даже не двадцать.
– Я знаю. Но если найду. Ты поедешь со мной?
Больше всего на свете она боялась именно этого вопроса. Потому что ответа на него не было. А тот, который был, ее не устаивал.
Поразительно дело, как сильно может измениться жизнь за каких-то несколько дней. Еще неделю назад ответ был бы прост и очевиден – «пошла к черту, я возвращаюсь домой». А сейчас?
У Жени до сих пор стояли в ушах Маринины слова о том, что спокойная жизнь не для нее, и чем больше она об этом думала, тем больше понимала, что, кажется, это правда, и она действительно продала душу за спокойствие и стабильность.
В этой новой жизни было все – уверенность в завтрашнем дне, друзья, работа, ребенок, интересы. Вот только самой жизни не было. Ни драйва, ни эмоций, ни риска, ничего. Не жизнь, а сплошной яблочный пудинг в гладкой баночке с блестящей крышечкой.
Но и альтернатива не устраивала ее тоже. Лететь на Бали, черт знает куда… И зачем? Везти одну свою бывшую (а теперь уж и неизвестно, бывшую ли) любовницу к другой? Чтобы они там радостно слились в экстазе и жили долго и счастливо? Нет, этого она совсем не хотела.
А чего же ты тогда хочешь? – Сам собой возник разумный и резонный вопрос, да вот беда – ответа на него так и не было.
Марину? После той ночи и правда многое изменилось – из Жени полезло наружу многое из того, что она считала давно похороненным и забытым. Но на их отношения это мало повлияло. Да, секс. Да, эмоции. Да, где-то глубоко внутри по-прежнему оставалась любовь, но «любовь» и «быть вместе» – это далеко не всегда одно и то же, а в данном конкретном случае так уж точно нет.
Леку? Но какую Леку? В которой что ни грань – так все непонятно, то ли правда, то ли ложь, то ли очередная иллюзия.
А если ни ту, ни другую – тогда зачем?
Не было ответа. И было бы легко и просто, если бы альтернатива – «домой» – не вызывала такую ядерную смесь тошноты и воодушевления. Потому что, положа руку на сердце, скучала Женя только по дочери. На все остальное ей давно стало наплевать.
– Я много лет не чувствовала себя такой живой, как сейчас, – сказала она Марине, – но я боюсь идти дальше.
– Чего ты боишься, котенок?
– Наверное, того, что однажды уже не смогу вернуться.
И это было правдой. Это пугало больше всего – а вдруг следующий шаг окажется именно тем, за которым пути назад просто не будет?
Легко было до сих пор играть в свободу – потихонечку погружаясь в нее, оставаясь в безопасности, потому что на другой стороне всегда удерживал груз семьи, ответственности, друзей. А если однажды нить натянется так сильно, что груз оторвется. И что тогда?
– Может быть, тогда просто жить? – Спросила Марина.
– Как жить? – Горько усмехнулась Женя. – Мне уже не двадцать, и не двадцать пять. Я не могу как раньше просто слоняться по городам и весям в поисках истины. У меня ребенок, семья.
– Никто не просит тебя отказываться от Леки, – это прозвучало двусмысленно и обе обратили на это внимание, – я всего лишь хочу сказать, что ты в одном шаге от обретения себя. И это действительно страшно и рискованно. Но это – настоящая жизнь. А разве не о ней ты мечтала?
Женя потянулась за сигаретами. Вот она – настоящая жизнь. В которой снова появились нервы, вопли, драки. Такой ли жизни она хотела?
– Где ты собираешься взять деньги? – Спросила она, затягиваясь.
– Тебя не должно это волновать, – быстро ответила Марина, – я добуду их в Москве.
– Допустим, – кивнула Женя, – но еще остается вопрос с билетами, жильем, языком.
– Ты заинтересована в моем языке, котенок? – Улыбнулась Марина. – Давай решать проблемы по мере их появления. Завтра летим в Москву, а там посмотрим. С билетами проблем не будет – любая турфирма оформит нам путевки за деньги. А с языком что-нибудь придумаем. В конце концов, там наверняка есть переводчики.
Черное море с шумом разбивалось о прибрежные камни. Женя и Марина молча сидели, вслушиваясь в морской ропот. И обе понимали, что то, что они собираются сделать – это одновременно начало и… начало конца.
***Леля мирно спала на диване в гостиной, а Даша и Лека рассматривали татуировку на ее щиколотке и изредка вздрагивали от молодецкого храпа, разлетающегося по комнате.
– Девочки, давайте ужинать, – позвала Инна.
– Мама, а что это означает? – Спросила Даша, продолжая осмотр.
Смирившись с тем, что слушать ее, видимо, сегодня никто не будет, Инна подошла к дивану, и мгновенно покраснела. Это было нечто новенькое – раньше такой тату у Лели не было.
– Зайка, – улыбнулась она, – это… символ плодородия в древности.
– А что такое плодоротие? – Тут же спросила Лека.
– А про плодородие расскажут только тем, кто быстро помоет руки и сядет за стол!
С громким топотом дети унеслись в ванную, а Инна накинула на подругу плед и покачала головой.
Уложить ее спать было непросто – после признания в том, что Инна правда испытывает желание к Ольге, Леля захотела подробностей. Потом она захотела есть. Потом выпить. И только после борьбы позволила наконец уложить себя на диван, и моментально заснула.
После ужина приехал Леша и забрал сонную Леку. Расстроенная этим фактом Даша долго не могла уснуть, капризничала, потребовала почитать две сказки вместо одной, и наконец закрыла глазки только после клятвенного обещания завтра всем вместе отправиться в парк на аттракционы.
Прикрыв дверь в детскую, и кинув взгляд на спящую Лелю, Инна вышла на кухню и, усталая, присела с чашкой кофе на подоконник. Оглушительная тишина была благословением, но длилась недолго – ее вскоре прервала трель телефонного звонка.
– Слушаю, – сказала Инна в трубку.
– Что именно? – Поинтересовался веселый голос. – Оперу?
Инна почувствовала, как убегает куда-то усталость, уступая место радости. Она пересела поудобнее на подоконнике.
– Нет, Оль, опера на сегодня, к счастью уже закончилась. А ты по делу звонишь или просто так?
Ей так хотелось, чтобы было «просто так»! И Ольга оправдала ожидания.
– Госпожа Рубина, – сказала она со смешком, – даже я не звоню своим подчиненным по делу в десятом часу вечера. На самом деле, я хочу пригласить тебя на свидание.
У Инны даже руки опустились. Ну что же это за период такой – никто не хочет ее слушать!
– И чего мы молчим? – Раздалось из трубки. – Безусловно, я имею ввиду исключительно дружеское свидание. Не беспокойся, твоя невинность останется ненарушенной, а брак целым.
– Давай не сегодня, – попросила Инна, – что-то у меня совершенно нет сил.
– Конечно, – согласилась Ольга, – прощаемся?
Инна не хотела прощаться. Ей нравилось слышать этот мягкий сексуальный голос, нравилось тепло, разливающееся по телу от этого голоса. И это было так… безопасно, и так спокойно.
– Представляешь, – сказала вдруг она, – моя дочь так любит свою сводную сестру, что сегодня не хотела ее отпускать.
И Ольга – удивительно – включилась в разговор так, словно они знают друг друга уже триста лет, и возобновили давно прерванный диалог.
– Ее отец забрал, да? – Спросила она.
– Да. И Дашка даже плакала, представляешь? Она так возилась с Лекой эти дни – играла с ней, ухаживала, опекала. Однажды я даже видела, как Лека рыдает в тоске по маме, а Дашка объясняет, что мама выполняет важную миссию и обязательно скоро приедет обратно.
– Тебе это незнакомо? – Удивился в трубке Ольгин голос. – Неужели ты не делала так же в детстве?
– У меня не было сестры, – Инна слезла с подоконника и принялась готовить себе чай. Посмотрела на пакетики, решительно задвинула их на полку, и достала пачку настоящего чая, – есть брат, и я очень его люблю, но таких отношений у нас никогда не было. Если мне было плохо или грустно – я шла к отцу.
– Папина дочка?
– Абсолютно, – она присела на табуретку, положила подбородок на сомкнутые руки и стала смотреть, как распускаются чаинки в прозрачном чайнике с кипятком, – папа научил меня всему самому важному, что я знаю. И даже нет, не так… Не научил. Просто помог раскрыть.
Она налила чай в любимую чашку и сделала глоток. Упоительный запах корицы проник в ноздри и согрел изнутри. Инна отпила еще немножко и продолжила:
– Он никогда не пытался дать мне то, к чему у меня не было интереса. И всегда говорил, что все ответы у меня и так есть – надо только научиться себя слушать, и все получится. В семь лет мы учились называть чувства вслух. Я прибегала к нему, описывала то, что чувствую, и мы давали этому названия. В десять он рассказал, как отделять свои желания от навязанных извне. В четырнадцать – как нести ответственность за сделанный выбор. И что поразительно, в нашей семье родители всегда были примером. Если мама говорила, что смотреть телевизор вредно, то вредно это было для всех, а не только для детей.
– Прямо-таки идеальная семья, – мягко сказала Ольга, и у Инны мурашки пробежали по спине от ее тянущего «мм», – в моей было по-другому.
– Расскажи, – попросила.
И Ольга начала рассказывать. Инна слушала, прислонившись спиной к прохладной стене, рассматривая в окно верхушки зеленых деревьев и вдыхая потрясающий аромат летней ночи. Первый раз за много месяцев ей было абсолютно спокойно. Все мысли улетучились, и тепло – ласковое словно котенок, заползло за пазуху.
– Моя мама считала, что я должна быть лучшей во всем, – журчал Ольгин голос, – лучше всех учиться, лучше всех выглядеть, лучше всех играть в волейбол и бегать. И когда это удавалось – не было дней лучше: меня любили, хвалили, в мою честь устраивались праздники и дарились подарки. Но стоило однажды принести даже «четверку» – и вся любовь заканчивалась. Я превращалась в парию, позор семьи, ничтожество. Мать могла не разговаривать со мной днями, а отец только поддакивал ей из-за экрана телевизора.
Молодого человека мне выбрала мама, институт – тоже она, но тут что-то произошло.
– Догадываюсь, что именно, – рассмеялась Инна.
– Правильно догадываешься, – хмыкнула в трубку Ольга, – девочка вышла из-под контроля и понеслась по накатанной. Я собрала вещи, среди ночи ушла из дома, и вернулась туда только через пять лет, с дипломом и свидетельством о браке в кармане.
– Ты не шутишь?
– Ни секунды. Правда, диплом был не того института, а брак не с тем человеком, но маме пришлось смириться.
– А папа? – Спросила Инна.
– А папа из-за телевизора опять ничего не заметил.
В глазах Инны ясно и четко возникла эта картина: молодая Будина приезжает домой, ее встречает высокая строгая женщина с пучком на затылке и в блузке с жабо, смотрит снисходительно сверху вниз, пряча за уголками глаз радость. А на заднем плане – затылок лысого мужчины, едва выступающий над спинкой дивана, и звук работающего телевизора.
– Ты вышла замуж по любви?
– Тогда казалось, что по любви, – в голосе Ольге появился оттенок грусти, – потом оказалось, что нет.
– Как ты поняла это?
– На мой вкус, любовь – это когда я восхищаюсь другим человеком, обожаю какие-то его качества, когда он становится центром. А мой муж был центром очень недолго, и восхищаться им я перестала очень быстро.
– Как быстро?
Инна увлеклась вопросами и пропустила ответный смешок.
– Госпожа Рубина, – засмеялась Ольга, – вам не кажется, что допрос затянулся? Ответь мне лучше – ты скучала по мне?
Вопрос поставил Инну в тупик. Она вздохнула, посмотрела на потолок, скользнула взглядом к холодильнику, и только тогда ответила:
– Да.
Теперь замолчала Ольга. И в их молчании было больше слов, чем в самом длинном диалоге. Инна слушала дыхание, представляла Ольгины губы, и наслаждалась каждой секундой происходящего.
– Я могу приехать к тебе прямо сейчас, – сказала Ольга, а Инна отметила, что, кажется, знает, какие сейчас у нее глаза – глубокие и пьяные.
Ей хотелось сказать «да». Очень хотелось. Так просто – «Да», и так сильно изменится жизнь.
– Нет, – сказала она, успокаиваясь, – извини.
Ольга долго молчала, переваривая ответ.
– Я подожду. Я терпеливая, знаешь?
Инна улыбнулась, выключая в кухне свет. И уже в темноте ответила:
– Извини, но… Я тебе не верю.
И повесила трубку.
Глава 28.
Вот уже несколько часов Инна не могла найти себе места. Она ходила туда-сюда по залитому солнечным светом кабинету, заламывала руки, пила воду, но успокоиться никак не получалось.
День выдался совершенно безумный. Все утро она успокаивала Лешу, который от Жениной новости под заглавием «ищи Леку на Бали» сначала взбесился, потом расстроился, а потом просто с лица спал. Затем пришлось выдержать получасовую телефонную атаку от Кристины, которая, не особенно выбирая выражения, комментировала ту же новость. После этого пришел мэйл от Ольги, которая сообщила, что понимает, что у «госпожи Рубиной» длительный отпуск по семейным обстоятельствам, но рабочие обстоятельства настоятельно требуют сегодня присутствия вышеупомянутой госпожи Рубиной в офисе.
Дальше события понеслись одно за другим – Леша не смог посидеть с Дашей, и пришлось брать ее с собой на работу. На работе она категорически отказалась посидеть у мамы в кабинете, и отправилась бегать по коридору, где была немедленно отловлена Славиком Шукшиным, который тут же клятвенно пообещал подбежавшей запыхавшейся Инне не рассказывать об их визите Лизе, но надежды на его слово было, честно говоря, маловато.
И – как будто мало было всего этого – Инна совершенно не могла взять себя в руки и заставить зайти к Ольге в кабинет. Предательское тело несколько дней кряду выполняло такие фортеля, что хоть волком вой. Стоило Будиной так или иначе показаться в поле зрения, как ноги сами собой сжимались, а соски становились неприлично твердыми.
Для Инны Рубиной все это было в новинку – до сих пор единственной женщиной, к которой она испытывала сексуальное желание, была Лиза. И она совершенно не понимала, как же теперь быть с этими предательскими чувствами.
А Будина – как назло – то писала, то звонила, то вот теперь велела приехать в офис.
– Мама! – Даша влезла в Иннино кресло и крутилась на нем туда-сюда. – А когда мы пойдем есть?
– Зайка, я сейчас схожу к своей начальнице, с тобой посидит Алла, ладно? А потом мы поедем в кафе.
Сообщение об Алле Даша проигнорировала напрочь, зато идею с кафе восприняла с бешеным энтузиазмом – слезла с кресла и принялась туда-сюда скакать по кабинету. И, конечно, чуть не сбила с ног вошедшую секретаршу.
– Будина звонила, просила вас зайти чуть позже, – сказала Алла, поймав Дашу за талию и с трудом поднимая над полом.
– Чуть позже меня здесь уже не будет, – ответила Инна, – Аллочка, посидите с Дашкой, пожалуйста. Это максимум на полчаса.
Под Дашины вопли, она покинула кабинет и быстрым шагом пошла по коридору.
– Просто обсудишь с ней рабочие вопросы, и отправишься с ребенком обедать, – думала она, минуя одну за другой двери, – можешь же ты тридцать минут просто держать себя в руках, никак не показывая своих желаний. Это просто влечение, и оно пройдет.
Пройдя мимо стойки, где обычно сидела секретарша Ольги, Инна успела подумать – странно, обычно она всегда на месте, постучала в дверь, и тут же ее распахнула.
– Привет!
Она стояла в дверном проеме – улыбающаяся, собранная, а мир вокруг стремительно сужался до одной маленькой-маленькой точки.
Оглушительная тишина проникла в уши, разрывая их изнутри грохотом и воем. Где-то вдали было слышно, как капает вода из неплотно закрытого крана.
Кап-кап-кап.
– Прошу прощения, – сказала Инна, – я не хотела мешать.
Ей не было видно ни стен кабинета, ни окна, ни пола – только огромный стол, уставленный аккуратными папками, на краю которого полуголая Ольга Будина обнимала ее жену.
На Лизе одежды было побольше – Инна узнала голубые джинсы, они вместе покупали их прошлой осенью. И эта блузка… Лиза называла ее парадно-выходной, и хвасталась, что она выгодно подчеркивает грудь. Сейчас блузка была расстегнута, джинсы тоже, и внизу, в разрезе молнии, все еще оставалась Ольгина рука.
Лизино лицо застыло ужасной маской. Волосы растрепались, и часть из них – потных – прилипла к щекам. Ольга переводила взгляд с Лизы на Инну, но Инна вдруг поняла, что не верит этому взгляду.
– Я зайду позже, – сказала она, и аккуратно прикрыла за собой дверь.
От кабинета до кабинета, наверное, сотня шагов. Но сотен нет больше, и десятков не бывает тоже. У нее остались только самые маленькие, простые числа. Один-два. Один-два.
Шаг, второй. Здравствуй, Игорь. Нет, я в отпуске – заехала по просьбе Будиной. Привет семье. Один-два. Один-два.
Автомат для кофе дрожит, пытаясь кинуться ей под ноги, но пока есть цифры – этого не случится, и она огибает автомат.
Мир по-прежнему сужен, она не видит стен, дверей – только узкое окошко где-то посередине, в которое попадают не лица, а туловища людей, и она узнает их – по туловищам.
Где-то вдалеке слышны звуки – кто-то что-то говорит, другие отвечают. Вот заскрипел копир, зажужжал принтер. Телефонные звонки – от обычного офисного до настойчивых мобильных трелей.
Один-два. Один-два.
Перед дверью в свой кабинет Инна глубоко вдохнула, усилием расширяя окно обзора. И мир послушался – раздвинул границы чуть шире.
Один – и она опускает ручку двери.
Два – улыбаясь, входит внутрь.
Алла с Дашей сидят на полу и рисуют что-то на листах офисной бумаги.
– Будина занята, – говорит Инна в ответ на удивленный взгляд, – но я не могу ждать. Дарья, мы едем обедать.
Взгляд из удивленного становится обеспокоенным. И Даша почему-то притихла. Инна расширила мир еще немного. Вот. Так, пожалуй, годится.
Она покидала в сумку какие-то вещи, взяла Дашу за руку и еще раз улыбнулась Алле. Обеспокоенность пропала, сменившись чем-то другим, не поддающимся разгадке.
– Мама, а куда мы поедем? – Дашу не узнать, так тихо она никогда не говорила.
– Сюрприз, – улыбнулась Инна, – попрощайся с тетей Аллой и поехали.
– Пока, тетя Алла.
Один-два. Вышли из кабинета и пошли по коридору. Дашина ручка в ладони – как последний якорь, прочнее которого нет ничего на свете.
– Инна!
Чей-то громкий крик сзади не остановил ее ни на секунду. Нельзя прерывать счет. Если прервать счет – прервется и все остальное, а этого ну никак нельзя допускать. Один-два. Один-два.
Но не удалось, не вышло. И чьи-то руки схватили Инну за плечи, развернули под удивленными взглядами любопытных коллег, и Ольга – аккуратная, по виду и не скажешь, чем занималась несколько минут назад, встряхнула ее, приблизилась лицом, и сказала:
– Я не знала. Слышишь? Клянусь тебе, я не знала.
Инна улыбнулась, сжала слегка Дашину руку и ответила:
– Я тебе не верю.
Она повернулась, и пошла дальше по коридору, молясь про себя, чтобы Ольга не стала ее догонять. И бог услышал – она и правда не стала.
***Самолет тряхнуло, и Марина снова вцепилась в Женину руку.
– Господи, – прошептала она, – почему ты не отговорила меня от этой затеи?
– Отговорила? – Хмыкнула Женя. – Хотела бы я посмотреть на человека, который бы смог тебя остановить.
С момента их отъезда из Сочи прошло всего три дня – события развивались стремительно и мгновенно сменяли друг друга.
В Москву они прилетели на самолете. Остановились в гостинице, и Марина исчезла куда-то на целые сутки. Вернулась она уже с деньгами, а на вопрос «откуда» только отмахнулась – «лучше тебе не знать». И Женя подумала, что, пожалуй, в этот раз она права.
Дальше были длинные переговоры по телефону с Лешей, Кристиной и снова Лешей. Чего только Женя не наслушалась о себе! «Мать-ехидна» было самым мягким определением из всех, что наградили ее друзья.
Затем они встречали поезд из Таганрога, и забирали у проводника Женин загранпаспорт (Передала его, конечно, Лиза – все остальные просто отказались помочь), оформляли билеты, заказывали отель.
Финалом истории стало путешествие на аэроэкспрессе от Павелецкого вокзала до аэропорта Домодедово, и посадка в самолет.
Москва-Денпасар. Женя то и дело доставала корешок билета и еще раз смотрела на сделанную латиницей надпись. И все равно не могла поверить. Москва-Денпасар. С ума сойти. Она летит на другой конец земного шара. Через реки и горы, моря и океаны.
– Женька, смотри, – возбужденно зашептала Марина, указывая на монитор, встроенный в спинку переднего кресла, – мы летим над океаном!
Женя тут же приникла к иллюминатору, но в него ничего не было видно, кроме облаков. Она повглядывалась в белое покрывало, укутывающее небо, и снова откинулась в кресле.
– Марусь, – сказала она, глядя на маленький самолетик на экране монитора, – когда мы прилетим… Что мы будем делать?
Она почувствовала, как Марина кладет руку на ее колено и легонько сжимает. Стало тепло.
– Нет, правда, – продолжила она, – мы сразу поедем в отель, да?
– Наверное…
– А потом бросим вещи и разделимся? Как ты думаешь, сколько серфинговых школ на Бали? Вряд ли больше десятка?
– Женька…
Маринина рука с колена переместилась на Женину щеку, надавила, поворачивая лицо. Теперь они смотрели друг на друга. Марина потянулась, и поцеловала Женю в уголок губ. По-сестрински поцеловала, очень заботливо.
– Успокойся, – сказала она, – мы ее найдем, обязательно.
Женя кивнула и отвернулась. Руки сами собой полезли в карман за мобильным телефоном – вот уже несколько дней кряду в нем не закрываясь жила Лекина страничка вконтакте.
Она изучила ее всю – посмотрела фотографии, почитала надписи на «стене», прослушала музыку. И с каждой знакомой песней ей казалось, что километры, разделяющие их, становятся меньше и меньше, тают на глазах.
Там было все – и «Сплин», и «Нау», и такие любимые и болючие «Снайперы». Там была Янка Дягилева и «Кино». Там было «Зимовье зверей» и Кинчев. И там была Лека – та, старая Лека, которая как будто вынырнула из Жениного сердца и расплылась по экрану соцветием букв и звуков.
Лека, которая не боялась ничего и никого, которая напролом шла туда, куда хотела и брала то, что ей нужно, никого не спрашивая. Лека, способная бросить, и Лека, помчавшаяся бить морду парню, обидевшему ее друга.
Лека, написавшая в графе «О себе» – «Редкостное чудовище», а в любимых цитатах – «Настоящая свобода начинается по ту сторону отчаяния».
Она была здесь – совсем близко, только протяни руку. Но Женя знала всегда, а теперь видела точно – протянешь руку, и уткнешься в холодное стекло экрана телефона.
Не получалось простить. Хотелось, но не моглось – как она посмела ТАК врать? Как посмела скрывать от нее ТАКОЕ важное? Как?
Как могла смотреть в глаза, плакать, рассказывая про Сашу, когда все это было враньем от первого до последнего слова?
– Не спеши, котенок, – сказала вдруг Марина, и Женя поняла, что она снова – который раз – умудрилась прочитать ее мысли, – дай ей шанс объяснить.
– Тут нечего объяснять, – отмахнулась Женя, выключая телефон, – мы найдем ее, ты поговоришь с ней, и мы отправимся обратно.
Или обратно отправлюсь я одна.
***Самолет приземлился в Денпасаре утром. Еще до посадки Женю было не отлепить от иллюминатора – облачности не было, и она целый час могла любоваться на бесконечную синеву океана, укрытую тонкими белыми «рябушками», на маленькие острова, на точечки, которые скорее всего были кораблями.
Сказать, что она была в восторге, значило бы не сказать ничего. Сердце билось как бешеное, и дыхание перехватывало от предвкушения.
Самолет садился, и было ощущение, что он садится прямо в океан – впереди и вокруг было только синее-синее водное пространство.
– Дамы и господа, добро пожаловать в Денпасар, – объявил командир корабля, – температура в аэропорту прибытия плюс тридцать пять градусов, желаем вам хорошего отдыха на Бали.
Бали! Бали! Бали!
Женя не могла поверить своим ушам, глазам, рукам. Она в числе первых выскочила из самолета, и задохнулась от влажности и сладости воздуха. Он был совсем не таким, как в Москве, и Таганроге, и Питере – терпкий и вязкий.
– Женька, идем! – Заторопила Марина. – Надо оформить визы!
Пока оформляли визы и стояли в очереди на контроль, Женя крутила головой туда-сюда. Она еще никогда такого не видела – стены аэропорта были украшены индонезийскими фресками, то тут, то там стояли деревянные статуи богов, а весь персонал (преимущественно мужчины) был одет в белые одеяния и затейливо завернутые тюрбаны.
То тут, то там слышалась англоязычная речь. Туристов было много – они стояли в очереди к деревянным стойкам контроля, переговариваясь и перелистывая проспекты.
– Я тоже такое хочу! – Заявила Женя, и Марина жестом указала ей на стойку с бесплатной бумажной раздаткой. Женя тут же набрала себе огромную гору.
Чего там только не было! И Спа, и экскурсии, и школы серфинга, кайтинга, виндсерфинга. И зоопарк, и сафари, и сплав на лодках!
У Жени голова пошла кругом. Ей захотелось всего и немедленно.
– Сколько школ? – Она даже не поняла сразу, о чем спрашивает Марина, а когда поняла – встряхнулась и немного пришла в себя. Перелистала проспекты.
– Восемь, – улыбнулась, – всего-то, подумаешь.
Марина покачала головой, но ничего не сказала.
Через час они прошли, наконец, контроль, забрали багаж и смогли выйти на улицу. Жене на шею тут же надели гирлянду из красивых и потрясающе пахнущих белых цветов. Вторая досталась Марине.
Поискав среди толпы встречающих табличку с надписью «Kovaleva» они наконец встретили своего гида, и погрузились в просторную машину.
– Вот ваши сим-карты, – на ломаном русском рассказывал гид по дороге, – а вот мой номер. Вы можете звонить по любому поводу. Например, если захотите экскурсию. Самое главное в целях безопасности – не пейте воду из-под крана, пейте только из бутылочек. Не давайте слишком больших чаевых. Не обращайте внимания на нищих. Желаю вам прекрасного отдыха!
Машина ехала по маленьким улицам, то и дело застревая в пробках. Марина ворчала, а Женя радовалась возможности все осмотреть. Это было так необычно! Маленькие домики соседствовали с современными высокими зданиями, то тут, то там попадались пальмы, и буквально на каждом шагу продолжали встречаться статуи!
– Ваш отель находится недалеко от океана, – продолжал гид, – вы можете взять в аренду мотобайк и передвигаться на нем, или арендовать машину, или же пользоваться услугами такси.
– Дорого ли стоит мотобайк? – Тут же поинтересовалась Женя.
– От двух долларов в день, – улыбнулся гид, – аренда машины обойдется в десять раз дороже.
– Слышала, Марусь? – Женя аж подпрыгивала на сиденье. – Всего два доллара в день! Я хочу байк!
– Конечно, котенок. Скажите, а как много серфинговых школ на Бали?
– О, их очень много, – ответил гид, – на каждом шагу вы встретите одну из них. А Кута – место, куда мы едем и где находится ваш отель – это центр сбора всех серферов. Отличные волны для новичков!
Марина и Женя переглянулись. Интересно, за это время Лека осталась новичком, или успела отправиться дальше? Им предстояло это выяснить.
Отель оказался двухэтажным, чистеньким и очень красивым. В номер их проводил симпатичный индонезиец в белом наряде, показал санузел, торжественно выдал пульт от телевизора, и, с благодарностью приняв доллар на чай, вышел.
– Двуспальная кровать, – вздохнула Марина, – вот бестолочи.
– Какая теперь уж разница.
Жене правда было все равно. Бояться было больше нечего – все, что могло случиться, уже случилось, и прятаться от этого было бы глупо.
Она бросила чемодан в угол, быстро переоделась в белые шорты, и, схватив Марину за руку, потащила ее за собой.
На улице их снова чуть не сбил с ног оглушительно сладкий запах. Они шли от отеля по дорожке вперед, любуясь свисающими из-за забора пальмовыми листьями и радуясь каждому прохожему. За две минуты, которые понадобились чтобы дойти до пляжа, они встретили пять человек с досками.
Пляж находился близко – перейти однополосную дорогу, пройти через ворота в высоком каменном заборе, и вот он – огромный, бесконечный, шумный… океан.
Женя замерла с открытым ртом, любуясь громадой и бесконечностью океана. Он был… сильным. Он был… бесконечным. И он был… родным.
– Здравствуй, милый, – пронеслось у нее в голове, – вот и я.
Метровые волны вздымались то тут, то там, с шумом обрушиваясь в воду. Женя сняла шлепки и босиком прошлась по песку к полосе прибоя. Отсюда стало видно серферов.
Их было очень много – не меньше тридцати человек, каждый с доской. Некоторые сидели на досках прямо в океане, другие только заходили в него, а какая-то девушка в белой обтягивающей водолазке скользила на оранжевой доске вдоль огромной волны.
– Смотри, – ахнула Женя, – Маруся, смотри!
Девушка сделала поворот, еще один, играя с волной, проехала еще немножко и упала в воду. Женя с волнением ждала – вынырнет ли? Вынырнула, улеглась на доску, и поплыла обратно в океан.
Она смотрела во все глаза: как девушка подплывает к группе ребят в таких же водолазках, только другого цвета, садится на доску и начинает что-то им объяснять.
– А вот и школа, – услышала Женя рядом. Оглянулась и увидела задумчиво смотрящую в ту же сторону Марину, – видишь надписи?
Теперь Женя и правда увидела – на каждой водолазке красовалось «Surf school». А эта девушка, наверное, была инструктором.
Женя подавила в себе желание немедленно кинуться в океан, подплыть к группе и попросить: возьмите меня, возьмите с собой, я тоже хочу покорять волны!
Вместо этого она ласково потрепала Марину по плечу и сказала:
– Давай искупаемся, Марусь. И займемся поисками.
***В то же самое время, как Женя и Марина в Куте любовались волнами океана, Инна Рубина сидела на песке Солнечного пляжа города Таганрога, и утирала соленые слезы.
Солнце уже клонилось к закату, и людей на пляже почти не было – под железным зонтиком сидела какая-то парочка, и одна семейная пара торопилась увести домой расшалившихся детей.
Брюки промокли, плечики от футболки съехали набок, но Инне было все равно. Она обнимала себя за плечи, покачивалась туда-сюда, и изредка вытирала ладонями щеки.
Было больно. Больно и как-то… странно. Перед глазами то и дело вставало Лизино лицо – совершенно чужое, отстраненное, с глазами, полными желания, предназначенного уже не Инне, а другой. Инна знала: все что угодно сможет она забыть, но этих глаз не забудет никогда.
Что же ты натворила, девочка моя? Что же ты наделала?
Дышать было тяжело, воздух тисками сжимал легкие и не хотел выходить наружу. Тело сопротивлялось самой жизни, стремилось покончить с ней раз и навсегда.
Неужели она ее любит? Господи, но как же это может быть? Невозможно, невыносимо, нереально. Как можно вчера любить одну, а сегодня – уже совсем другую?
– А другую ли? – Прозвучал где-то в ушах голос, и Инна даже оглянулась, но никого не увидела.
Она всхлипнула, и крепче обхватила руками собственные плечи.
Что же делать, боже мой, что же делать? Она привыкла всегда и во всем полагаться на себя, на свою интуицию, чутье, здравый смысл, но сегодня все трое хранили сосредоточенное молчание. Говорила только боль. И не говорила даже, а кричала, вопила, хрипела:
– За что? Что я сделала не так?
– Ничего.
На этот раз Инна не стала оглядываться, и зря – через секунду чьи-то руки обхватили ее сзади, прижали к себе и начали укачивать, как маленькую.
– Ничего, Инчонок. Ты все сделала правильно.
И тогда она прижалась к отцу и разрыдалась уже в полную силу – захлебываясь в слезах, хрипя и задыхаясь. А он только крепче прижимал ее к себе, дожидаясь, когда закончится приступ.
– Почему? – Кричала Инна, ногтями впиваясь в папину руку. – Почему ТАК? Она ведь даже ее не знает! Она не могла узнать ее так быстро. Так почему ТАК?
Сорвалась на тоскливый скрип и умолкла.
Тогда отец достал носовой платок и начал вытирать ее мокрые щеки. Потом поднял, усадил к себе на колени, и снова обнял.
– Маленькая моя, – нежно сказал он, – все это пройдет. Как бы ни было больно сейчас, это пройдет.
– Что мне делать, папа? – Спросила Инна сбившимся голосом.
– А что ты хочешь делать?
Она уткнулась носом в сильное плечо и замолкла. Желаний не было. Боль и слезы выжгли внутри все, и ничего не осталось.
– Ничего, – прошептала она, – я не хочу ничего.
– Тогда ничего и не делай.
Солнце зашло окончательно, и о присутствии рядом моря уже можно было догадаться только по шуму прибоя. Инна чувствовала, как успокаивается внутри нее боль, усмиряется, укладывается плотно в отведенное для нее место. Она знала, что это не пройдет – боль просто будет лежать там, тихо, до следующего взрыва.
– Как ты меня нашел? – Спросила она, первый раз за сегодняшний день посмотрев на отца. – И зачем искал?
– Позвонила Леля, сказала, что говорила с тобой по телефону и что что-то явно случилось. И мы отправились тебя искать. Мне повезло раньше.
– То есть Леля сейчас ищет меня где-то в районе порта?
Она почувствовала, как отец засмеялся – его грудь затряслась.
– Нет, уже не ищет. Хочешь, пойдем домой? Мама сделает чай с мятой, посмотрим вместе какое-нибудь кино.
– Нет, папа, – каждое слово отзывалось горечью, – я хочу побыть тут еще немного. Мне нужно… подумать.
– Хорошо, милая.
Он и не подумал уходить, и Инна была рада, что он остался. Его руки давали уверенность в том, что несмотря на то, что мир рухнул, развалился на кусочки, есть что-то, что осталось.
– Ты тогда специально сделал так, да? – Спросила она. – Чтобы мне было на кого злиться?
– Да. На нее ты тогда злиться не могла. А сейчас – можешь?
Инна прислушалась к себе. Боль была, надежно уложенная в паз. Горечь была – растекалась по груди. Обида была. И страх. И тревога. А злости – почему-то не было. Во всяком случае, не к Лизе.
– Она спит с моей начальницей. И вот на нее я могу злиться.
Стало легче. Как будто бурлящие в груди чувства нашли выход, и бурным потоком полились в сторону Ольги.
Дрянь. Мерзкая актриса, возомнившая себя богиней. Она пыталась соблазнить Инну, а когда не вышло – соблазнила ее жену. Зачем? Не важно, зачем. Важно другое. Зная, как она умеет это делать, как красиво и тонко соблазняет – неудивительно, что Лиза соблазнилась.
И если так, то у них еще есть шанс. Если только она не любит ее, если только для нее это всего лишь увлечение – то у них действительно еще есть шанс.
Надежда в Инне смешалась с разочарованием. И не было понятно, чего больше, но точно было ясно, что важнее.
– Ты нашла выход? – Спросил отец.
– Да, – ответила она, – я должна понять, любит ли она ее. И если нет – то я буду бороться.
– А если…
– А если да, то я отпущу ее. И пусть будет счастлива.
Она вытерла со щек остатки слез, и с трудом, но все же поднялась на ноги. Следом за ней поднялся и отец.
– Сможешь ли ты простить ее? – Спросил он, снимая пиджак и накидывая его Инне на плечи.
– Я не знаю, – просто ответила она, – но я точно собираюсь попытаться. Наша любовь, и наша семья… Все это очень важно для меня, папа, и я не собираюсь отказываться от этого так легко. Если она не любит ее, если она просто увлеклась – я сделаю все, чтобы помочь ей это понять. Я уберегу ее от боли разочарования. А если не смогу уберечь – помогу эту боль пережить. И только после этого я буду думать, осталось ли хоть что-то от моей любви к ней. И если останется – мы будем вместе.
В темноте она увидела, как отец кивнул, взяла его за руку и пошла вдоль пляжа к светящимся вдали огонькам.

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Александра Соколова Просто мы разучились...