Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Тихие игры

Сообщений 1 страница 20 из 131

1

[float=left]http://s6.uploads.ru/t/yIZaG.jpg [/float]

Патриархальный Неаполь, наши дни. История смелости и честности.

Можно отлично прожить жизнь в компромиссе, пока кто-нибудь не поставит подножку. И все переворачивается с ног на голову!
Лесбиянка откроет колясочнику, что женщинам надо чуть больше, чем то, что болтается у мужчин между ног. Феминистка, разоряющая мужчин, попадет в сети обаятельного ловеласа. Портовый грузчик выиграет целое состояние, разочарованный спортсмен — неуравновешенного коня.
А наша многоликая история только начинается.

Книга дописана. Выкладка будет неспешной и ежедневной: я правлю кое-какие моменты.
Спасибо Элайдже, Nat ежикуPaLeneSlavovnе, Кисуне, Лёлику за поддержку и веру в меня))

PS. Я написала историю, которую хотела бы почитать сама, рассказать ее матери, сестре, отцу, друзьям. И хочется верить, что у меня получилось) Здесь никто не спасает мир, не сражается с великим злом, но и пересказать в две строчки не получится. Но зато могу привести выдержку из отзыва:

Должна признаться, таких книг я еще никогда не бетила - и что-то мне подсказывает, что следующий раз будет нескоро)) Впервые я услышала от Сони краткое содержание ее книги и оно звучало так: "Это книга о...геях-конях-инвалидах". Мне это показалось невероятно интересной аннотацией и я сказала, что непременно хочу стать бетой))) но все, конечно, оказалось, глубже, масштабнее, человечнее. Хотя без коней не обошлось)
Светлана Гусева

 
PPS. Кто уже читал! Я изменила в последней главе сцену с героинями. Сюрпрррриз.

И как там... в лирических сериалах положено?)) Опенинг и тема всей книги!

Обложку сделали 18+

http://s8.uploads.ru/t/wu5Fi.jpg

Отредактировано Sonja Gatto (22.10.17 16:14:42)

+7

2

Пролог

Вилла герцога Фарнезе, 1997 год
Амальфийское побережье, Италия


Пожалуй, если разматывать этот цветастый клубок страстей, то начать стоит с едва заметной голубой нити, что распушилась на конце, выбиваясь из глянцевого узора кресла. Этот пушистый кончик, изъян на парчовом рисунке подлокотника, лишил аппетита и покоя герцога Фарнезе.
Как вышло, что обивка, которая радовала ещё его матушку, так быстро поистрепалась? Починить узор или заменить гарнитур? И почему он должен этим заниматься? Почему он наблюдает за этим уже неделю, и никто не доложил. Надо заменить экономку. У них срок годности восемьдесят дней, а после становятся рассеянными курицами, все пускают на самотёк — расслабляются.
В узких высоких дверях показался молчаливый дворецкий. В руках он держал серебряный поднос, и герцог благодушно кивнул. Воодушевлённый приглашением, прислуга бесшумно выступила из темноты коридора и засеменила к хозяину через большую светлую до рези в глазах столовую.
Лениво и неспешно, что было по мнению Фарнезе неоспоримым достоинством «породы», Фарнезе стянул конверт с подноса и небрежным взмахом руки отпустил дворецкого.
Стараясь скрыть нетерпение, сохранить вальяжность, вскрыл конверт серебряным ножом для масла и развернул письмо.

«Ваша светлость,
Помня об увлечение юной Франчески конными играми, мы счастливы пригласить её светлость, герцогиню Фарнезе на ежегодные спортивные игры по конкуру, которые состоятся в последнее воскресенье сентября на вилле Морицетти. Вы и ваша дочь окажут честь нашему дому и украсят это событие своим присутствием.
В ожидании скорого ответа
Искренне ваши, Альфредо и Лаура Морицетти».

«Даже писульку без жены сочинить не может…” — фыркнул Фарнезе.
Покрутил письмо, пробуя кончиками пальцев текстуру бумаги на ощупь: именное, написанное от руки, значит, количество мест лимитировано. И будут важные птицы. Фарнезе давно хотел поговорить с Морицетти с глазу на глаз о льготном заеме и, возможно, партнёрстве. Как бы герцог по крови не крутил нос от удачливого банкира с низов, тот зарекомендовал себя в бизнесе с лучшей стороны. Если вы с Морицетти — ваши финансы под надёжным контролем. В мире цифр этот ловкий малый разбирался.
Однозначно, приглашение принять надо. Только вот…
Перевёл взгляд на другой конец стола, где тише воды, ниже травы и почти не дыша, сидела юная герцогиня Фарнезе — тонкое и звонкое существо, с длинной чёлкой на пол-лица. Франческа, будто почуяла, что дело касается её, оторвалась от гипноза содержимого тарелки и вопросительно посмотрела на отца.
Фарнезе отвёл глаза: ненавидел этот невинно-открытый любопытный взгляд, царапающий его, пробирающий до пят.
— Да хватит мучить эту несчастную свинину! — не выдержал Фарнезе, когда Франческа ковырнула блюдо очередной раз и мученически взглянула в тарелку. — Можешь приступать к десерту. Или идти.
Словно из ниоткуда возникла услужливая прислуга, унесла неугодное блюдо и заменила приборы.
Франческа выбрала второе. Когда ещё на неё свалится такое благословение: быть отпущенной после обеда — свободное время! — а не бдение с отцом в библиотеке, который сажал дочь за энциклопедии, а сам усердно делал вид, что читает газету, сражаясь с послеобеденным сном.
Когда шаги юной Фарнезе утихли, герцог отхлебнул кофе и ещё раз перечитал приглашение.
Чем больше он думал о конных играх, тем больше распалялся на дочь. В том, что он наговорил Морицетти о страсти Франчески к лошадям не было его вины. Пусть Франческа боялась даже подойти к лошади, не говоря уже о том, чтобы залезть на неё. Но именно разговоры о детях — вот, что сблизило его с банкиром. Тот мог бесконечно нахваливать своих близнецов, погодок Франчески: девочку Доминик и мальчишку Джордано. А какой родитель уступит чужому ребёнку? Так что, можно сказать, что и злого умысла не было. Но забрать свои слова обратно поздно. До соревнований ещё неделя!
А если Франческа не будет принимать участие в соревнованиях? Только сопровождать отца? Да она тут же его подставит: ей палец в рот не клади, а дай с кем-нибудь поделиться своими переживаниями.
Уже слишком похожа на мать. Слишком голубые глаза, слишком большой рот, слишком тонкая шея на тощих плечах. Такая же бесполезная. С каждым днём её внешний вид приносил почти физическое недомогание, а тонкий голосок приступы мигрени. Но он же должен быть хорошим отцом.
«Бедняжка столько пережила».
А о нём кто-нибудь подумал? Изнуряющие истерики, развод, болезнь, похороны. Фарнезе дёрнул за парчовую нить, и она потянула за собой остальные, сминая цветок узора.
Ничего, он что-нибудь придумает. А пока: заменить весь гарнитур и экономку.

I ЧАСТЬ

1. Первый контракт
1997 год, последнее воскресенье сентября,
Вилла Морицетти, Неаполь

Мелкая была единственным достойным соперником. До разминки она не снизошла, а явилась прямиком на боевое поле. Но внимание Кай было приковано к её коню, Асмодею: ярко-рыжий вёрткий жеребец с сильным толчком на прыжке. Видела его раньше на выставках, читала о нём как о самом перспективном молодняке. Но чтобы так близко! Всадница уверенно завела коня на брусья, затем срезала поворот, что дало им преимущество по времени и, выровняв жеребца, свернула на препятствие. Не туда. Трибуны взвыли:
— Влево-о-о!
Поздно: жеребец оттолкнулся от земли и воспарил над выкрашенной во французский триколор жердью. Звук гонга оповестил о безрадостном финише.
— И всадник под номером пятнадцать на Асмодее дисквалифицирован за нарушение маршрута… — пробурчал судья.
«Пятнадцатая» въехала на разминочное поле вышагивать жеребца. В эмоциях рванула подбородочный ремешок, сняла шлем и повесила его на столб изгороди, рядом со шлемом Кай. Со стороны ворот к ней уже спешил конюх, в то время как сзади раздалось задорное улюлюканье:
— Принцесса проиграла! — на заборе сидел её погодка: мальчишка лет двенадцати.
«Пятнадцатая» ответила красноречивым интернациональным посылом среднего пальца и спрыгнула с Асмодея, вверяя его конюху. Кай тоже попала под раздачу колючего взгляда несостоявшегося лидера. Нет ничего позорнее, чем забыть маршрут на пути к кубку. Мальчишка лишь самодовольно хмыкнул и спрыгнул с изгороди.
— Доминика Морицети на Асмодее показала лучшее время, но снята за нарушение маршрута. Победила синьорина Франческа Фарнезе на Сегире!
Кай даже не сразу поняла, что это о ней.
— Франческа Фарнезе?! Где синьорита Фарнезе! — искал девушку главный судья среди участниц. Те сбились в стайку и шушукали между собой. Кто-то показал на Кай. Точно. Она же победила…
Кай Вельтман принимала поздравления, сидя верхом на Сегире, скромно опустив голову: выигрыш в их планы не входил, приходилось действовать по обстоятельствам. Как только непривычно длинное чествование закончилось, девочка передала кобылу конюху, а сама незаметно улизнула.
Вечером, во время шумного празднеснества, Кай невидимкой подкралась к тенту и прислушалась. Смех и мужские голоса:
— Герцог Фарнезе как вам удалось скрыть такое талантливое дитя?
— Дочка строго воспитывается в закрытом пансионе. Ну, кто ставил против?
Раздался глухой смех мужской компании. Кай готова была поклясться, что слышит, шелест новеньких купюр. Самый момент выйти из тени.
— Мы на минутку, — герцог болезненно взял Кай под локоть и силой потащил в сторону конюшен.
— Что ты здесь делаешь?! Хочешь подставить? — забрызжал толстяк слюной в лицо, когда они скрылись от посторонних глаз.
Кай отпихнула грузного мужчину:
— Мы договаривались! Я победила — платите. Иначе все узнают, что ваша племяшка даже подойти к лошади боится!
Пыхтя и потея, Фарнезе полез за кошельком, одну за другой он вытягивал банкноты. Кай придирчиво пересчитала купюры.
— Здесь не все!
— У меня больше нет!
— Дайте посмотреть!
Кай выхватила кошелёк и изощренно потормошила его. Маленькая воровка выгребла у Фарнезе все. Даже мелочь.
— У тебя там карточки остались, — отдала кошелёк взволнованному толстяку. — Если я ещё понадоблюсь, вы знаете, где меня найти. Только уговор: деньги сразу по завершению. Это на будущее.
Кай пнула мыском сапога какой-то цветок, глядя, как герцог удаляется. Когда из темноты донеслись приветствия Фарнезе, услышала за спиной приятный голос:
— Так ты не Фраческа Фарнезе!
Похоже, говорила её сверстница. Кай обернулась.
— А ещё я заглянула в твой шлем, — «пятнадцатая» показала отрезанную именную бирку. Амуниция у всех в клубе одинаковая.
— * тут был мат*…, — выругалась на выдохе.
— Идём, — рядом колыхнулись кусты, и тёмная фигура в сгущающихся сумерках уверенно пошла к конюшням.
Что ж, не все хорошо заканчивается. Юная немка решила плыть по течению. Пройдя по коридору слабо освещённой конюшни, остановились у денника. Кай бросила взгляд на табличку и обомлела: Асмодей. Молодой нарядный жеребец заинтересованно вытягивал шею к непрошеным гостям, влажным блеском сверкали большие любопытные глаза.
— Чего ты хочешь? — Кай невольно коснулась бархатной морды.
— Ты красивая.… Вблизи. А внешне так похожа на мальчика.
«Пятнадцатая» поглаживала плечо Кай, потом перебралась к длиной белой шее, в то время как конь доверчиво тыкался в ладонь Кай, легонько захватывал губами рукав редингота.
— Где ездишь? Я тебя у нас не видела.
— В Неаполитанской школе, у Скотрезе, — Кай произнесла это с такой гордостью, что «пятнадцатая» заинтересовалась.
— Это?
— Лучший тренер, а я… его лучшая ученица!
— У тебя хорошая осанка. Я сразу издалека заметила, что ты не Франческа.
— Ты знаешь Франческу?
— Как-то встречались, — в голосе проскользнула кислая интонация.
— Что она за человек?
— С ней скучно, она очень зажата… очень правильная, что ли. Нравится? — «пятнадцатая» по-хозяйски погладила Асмодея.
— Ещё бы! Он лучший.
— По нему многие с ума сходят. Лучшее к лучшему. Хочешь его?
— Издеваешься…
— Чисто теоретически, — облокотилась о дверь денника и внимательно рассматривала мошенницу. — На что ты готова ради него?
— На всё.
— Отличный ответ.
Рука скользнула на затылок Кай и потянула на себя. Случился поцелуй. Но вовсе не застенчивой, скромный, как бывает в первый раз. «Пятнадцатая» определённо знала, что делает. Кай задохнулась от неожиданности. Как будто она была героиней фильма триллера. Нет, ужасов! И все — и подмена Франчески, и стычка в саду, — всё было подстроено. Она всего лишь хотела заработать сделкой, а попала в руки несовершеннолетней маньячки. Сердце галопировало в ушах, хотя ничего страшного ведь не происходило.
Пока двери конюшни не хлопнули.
По коридору разнёсся приглушённый всхлип, и в их сторону зазвучали торопливые шаги.
— Сюда! — «пятнадцатая» впихнула Кай к Асмодею.
Ноги сами подкосились и Кай опустилась на мягкие опилки. Засов шумно задвинули с другой стороны: вот она и осталась наедине с мечтой. Асмодей компании обрадовался и стал исследовать гостью, вдыхая большими ноздрями новый запах. И можно не спрашивать разрешения у хозяйки на «угостить коня вкусняшкой».
Шаги по ту сторону двери остановились. И женский голос испуганно выдохнул:
— Святая Троица! Доминик, что ты здесь делаешь?
Любопытство пересилило, и конь поднял голову.
— Соскучилась по нашему красавцу, — Доминик погладила жеребца по морде, протягивая припасённое лакомство. Асмодей увлечённо зажевал на зависть соседям. Кто-то ударил копытом по деревянной двери.
— Ишь, нетерпеливые...
Кай слышала, как «пятнадцатая» отошла от Асмодея и направилась в сторону выхода, где от зависти выносила двери денника вороная кобылица. Через несколько минут шум прекратился.
— Родители тебя обыскались. И гостей нехорошо оставлять, — раздражённый голос женщины отдалялся.
«Гувернантка?» — гадала Кай.
— Тетя-а-а-а, — лилейно ласковые нотки внушения, — ну что вы так волнуетесь? Иду я уже. Как вам выступление?
— Синьорина Фарнезе была великолепна. Слышала, она ещё и набожная девушка. Вот с кого пример брать надо… Куда твоя мать смотрит: бегаешь по закоулкам, от людей прячешься. Перепачкалась вся, растрёпанная, опилки в волосах! Будь я твоей матерью...
Дверь конюшни захлопнулась, и Кай так и не услышала, что было бы, будь эта строгая синьора на месте матери Доминик. Обняв напоследок коня, она просунула руку между решёток и осторожно отворила засов. Выскользнула на улицу и, держась тени, проскочила через шумный гостевой вход. На основании узорной кованой ограды, что окружала владения банкира Морицетти, белесо мелькнула пачка. Сигареты! Кай цапнула находку и радостно присвистнула: чья-то последняя заначка вместе с зажигалкой: лучшего окончания дня и не придумаешь.
Прислонилась к узорной ограде в тени.
Почти не попалась. Если «пятнадцатая» наплетёт что-нибудь про них с Фарнезе, так на нее тоже компромат есть. Надо же, с Асмодеем познакомилась. А что пришлось поцеловаться с какой-то выскочкой — ерунда. Что-что, а уверенности и теоретических знаний этой девице с лихвой хватит ещё на ближайшие лет пять. Да и потом не так уж это было и противно…
При мысли о поцелуе губ коснулись мурашки.
"Да бред это!"
Кай протерла губы тыльной стороной ладони и закурила. Огонёк вспыхивал при каждой затяжке, обдавая лёгкие вяжущим жаром. Пальцы тряслись мелкой дрожью. Сигаретный дым царапал горло. Кай размазала окурок об основание ограды и поспешила домой.

***

Уши, щеки, шея, плечи нестерпимо горели. Кай прикоснулась пылающим лбом к окну, пытаясь заглушить жар от материнских побоев. В глубине души она ликовала: рукоприкладство Вельтман-старшей было куда приятнее ее моральных терзаний с театральным заламыванием рук и призывами к главе семейства разрешить ситуацию. Правда, к огромному сожалению, эта часть спектакля обязательная в семейном репертуаре. Сегодня оказалось достаточно прокуренной одежды.
«Моя дочь не будет курить!»
Кай мотнула головой, ввинчиваясь лбом в стекло: «Откуда такое убеждение? Желание? Правило? Можно подумать, Фридрих, — кинула взгляд на черно-белое фото молодого человека лет двадцати трех на письменном столе, — не брал в руки сигареты?» Сколько раз она видела как он, сидя с отцом в кабинете, раскуривал свежие самокрутки. И не было крика и истошной истерики. Кай шумно вздохнула.
— Да прими же ты, наконец, участие! — мать все еще не теряла надежды найти поддержку у отца.
— Ханна, воспитывать дочерей — женское занятие, — прокуренный и невозмутимый, голос с ноткой недовольства и разочарования в жене и дочери. Наверняка седовласый профессор Кристиан Вельтман даже не оторвался от дипломных работ студентов.
Родное нелитературное ругательство в устах учительницы немецкого языка давно перестало резать слух. Неожиданно дверь в соседнюю комнату резко хлопнула. Мать удалилась в спальню, и Кай, осторожно и тихо (будто ее могли услышать), присела на корточки, припав к стене, разделяющей детскую с родительской спальней. Застыла, вслушиваясь в тревожные шорохи по ту сторону. Так и есть — самодовольно хмыкнула — из спальни донеслось тихое, сдавленное поскуливание. Это плакала мать. Она всегда плакала после избиения дочери. И от этого было вдвойне приятно. Наедине с собой Кай могла не скрывать шальную, слегка сумасшедшую улыбку: вот она — справедливость.
Ноги затекли, но девочка не спешила отлипать от стены. Она с жадностью впитывала каждый звук. Это ее эмоциональная пища. На ней она будет держаться до следующего скандала.
Рыдания за стенкой прекратились, и Кай села на пол, вытянув затекшие ноги. Стена холодила спину. Отец — известный профессор математики Неаполитанского университета имени Фридриха II, мать — уважаемый учитель немецкого языка одной из частных школ. И их ребенок — самый лучший во всем. Она пример для подражания и причина зависти других родителей. Уравновешенная, всегда аккуратная, пунктуальная, сдержанная, вежливая, — Кай подтянула к себе колено и посмотрела на тонкие длинные пальцы, в которых держала сигарету и хмыкнула: "Ни дать ни взять: собрание немецких добродетелей".
Взгляд вернулся к фото на столе. Кай поднялась и медленно подошла к одинокому снимку в золоченой раме. Пальцы скользнули по стеклу. Фридрих Вельтман: гордость отца, отрада матери, божество сестры. Большой, умный, сильный, всепонимающий, всеразрешающий и всепрощающий. Светило немецкой физики. Застрелен при попытке пересечь Берлинскую стену[1], когда его сестре было шесть лет. Молодой человек и не предполагал, что родители договаривались о побеге на Запад. Своим необдуманным поступком Фридрих поставил их под удар. И это в то время как Вольфганг Фогель[2] вел переговоры о «перепродаже» их отца на Запад! Началось следствие и допросы. Несколько лет ада. Как только открылись Бранденбургские ворота, семья уехала в Италию, где старый друг отца предложил ему место.
Уроженка Восточного Берлина оказалась значительно взрослее итальянских сверстниц. Она смотрела на них свысока и с холодной отчужденностью. Девочки со своими куклами ей казались просто детьми. Кай ненавидела школу и командные виды спорта. Поэтому и выбрала верховую езду. Спорт для одиночки. Где все зависит от тебя. Отстоять свое желание было нелегко. Тем более — троеборье[3]. Это был вызов окружающим, себе.
«И ведь я старалась, Фридрих. Очень. Помнишь, когда ты уходил, я обещала тебе быть умницей. Я помню. Не расстраивать маму… — она рассеянно водила пальцем по снимку. — Но ведь, — отчаянно замотала головой, шумно выдыхая воздух, — я не расстраиваю ее. Понимаешь? — вопрошающий взгляд на фото. — Она сама… Сама все портит. А я… Я ведь даже эти соревнования выиграла сегодня. — Кай прислушалась к тишине родительской спальни и шуршанию листов дипломных работ в гостиной, — Ненавижу», — рука накрыла фото и перевернула его лицом вниз.
Засыпая, накрывшись одеялом с головой, Кай думала о том, что, конечно же, завтра, когда она придет домой с тренировки, фото брата будет стоять на прежнем месте. И вечномолодой и всеми любимый Фридрих Вельтман снова будет смеяться ей в лицо из своей золоченой рамки. Но это было сейчас неважно. Как впрочем, и ответ на вопрос, как самый близкий и любимый человек стал для нее злейшим врагом и источником всех бед.
На спящем лице юной фрау застыла мечтающая улыбка, причиной которой служили события насыщенного дня: кругленькая сумма, заработанная честным и тяжким трудом, странный поцелуй с зарвавшейся итальянской девицей, выкуренная до конца сигарета и, конечно, мечты об Асмодее. И последнее у нее никто отнять не сможет.

***

— Папа, я хочу лошадь, — мягко, но уверенно. И никаких просящих интонаций.
— Угу, — отозвался удачливый банкир по фамилии Морицетти, отрываясь от отчёта. Он любил, когда дети заглядывали к нему в кабинет и ценил подобные моменты.
— Пап, я хочу Асмодея, — девочка подошла вплотную к столу и добавила, как ни в чём не бывало. — Подарить.
После длительного молчания банкир понимающе кивнул. Сын шарлатана-неудачника из Штатов, жертва обстоятельств и беженец по необходимости, Альфредо Морицетти никогда не ругал своих детей. Даже если они хотели отдать даром перспективного жеребца, на котором можно было делать деньги. И не маленькие.
— Присядь. Подарить или всё-таки одолжить?
— Подарить, — чёткое, осознанное желание. — Девочке, которая выиграла состязание за Франческу Фарнезе.
Банкир откинулся на спинку кресла и захохотал.
— Она способная, — обиженно надула губы дочь. — И ещё: я дала ей слово.
— В смысле? — смех прекратился, Альфредо подался вперёд.
— Я пообещала подарить ей Асмодея, — о подробностях своего решения Доминика талантливо умолчала. — Точь-в-точь как ты обещаешь своим партнёрам что-то сделать для них — и делаешь.
— И? — в душе финансиста закипала буря. Морицетти-старший терпеть не мог ситуаций, когда приходилось выбирать между материальной выгодой и ценностями, с помощью которых он моделировал своё окружение и в которые верил сам. Но хуже всего для Альфредо были вот такие «конфликты интересов» с детьми и женой. Одно ранящее слово, один некрасивый, нечестный поступок — и всё: доверие утеряно, благополучие закончилось, взаимопонимание умерло.
Повторять судьбу отца и его ошибки финансист упрямо не желал, а потому сдерживался.
— Я… поступила как ты, — девочка уже поняла, что эта лошадь почему-то очень дорога папе, но отступать не собиралась. Только если совсем-совсем не удастся договориться… Тогда она попробует другие способы.
— Дорогая, далеко не все становятся моими партнёрами, — папа-банкир был столь же непреклонен, сколько терпелив.
— Это лучшая ученица тренера Скортезе, — Доминика пошла ва-банк. — Если она выиграла за Франческу, значит, выигрывала для себя. Значит, выиграет ещё, но уже с Асмодеем, — поток пламенных речей иссяк, голос дрогнул. — Кому от этого плохо? — полувопрос-полупросьба.
Взгляд главы семейства неожиданно потеплел. Тринадцатилетняя дочурка только что попыталась продать папке чужой потенциал и даже попросила задуматься о рисках этой инвестиции. Альфредо довольно прищурился — у него подрастала смышлёная смена.
— Хорошо, Мика. Как её зовут?
— Кай Вельтман, — с готовностью ответила дочка и тут же попросила, — мы ведь никому не скажем, что она выступила вместо Франчески? Я знаю, это нечестно…
— И незаконно, — добавил отец, соглашаясь. — Надеюсь, я первый и последний раз слышу о подобной авантюре, — Морицетти чётко обозначил границу дозволенного.
Предавать дело огласке ему не хотелось. Это было невыгодно во всех смыслах: подмочит собственную репутацию, потеряет клиентов, а в лице Фарнезе наживёт врага. «Нечистоплотен, — мелькнула мысль. — Отметить как неблагонадёжного…»
Доми послушно кивнула. Внутренний голос подсказывал, что они с папой почти договорились.
— Я подумаю, как сделать так, чтобы всем было хорошо, — продолжил финансист. — Обещаю.
Ребёнок не должен мучиться в неизвестности. А папино слово — это Слово.
Доминика давно покинула кабинет отца, а он все никак не мог сосредоточиться: сегодня его Принцесса разоблачает жуликов и дарит мошеннику перспективного жеребца, а завтра? Финансист гнал от себя неутешительную мысль о генах. В деда? Или в его самого? Пусть дочь и прикрывается «благими» намерениями, но за любимой улыбкой маленькой Принцессы в последние дни стояло что-то большее. Сложное. Как же просто с Джордано! Что же он упустил? — Альфредо растерянно катал в руках карандаш, глядя на фото с соревнований в левой части экрана. На правой половине красовался снимок юной Франчески, урождённой герцогини Фарнезе. А девочки, действительно, похожи — светловолосые, коротко стрижены, кожа у обеих бледная: слышал, что у Франчески то ли мать, то ли бабушка северная француженка. Черты не выражено правильные. А в шлеме так вообще все на одно лицо! Не сними его подставная девочка, после выступления — никто бы, пожалуй, и не догадался. И не надо, чтобы догадались. Фарнезе нужны ему. А что отец Франчески дурак, так аристократичность не есть знак равенства умственным способностям. Об этом американский беженец Вудс без рода и племени мог читать лекции.
— Мы тебя к ужину заждались, — в кабинет вошла Лаура.
Альфредо рассеянно посмотрел на супругу. Их странный порицаемый брак сулил молодым людям иллюзорную свободу с пактом о ненападении, но с рождением близнецов и переходом Банка в его подчинение все изменилось. Он хотел свободы, и она дала ему. Хотел хорошую крепкую семью, и она позволила ему создать её. Он хотел быть лучше своего отца, и она поддержала его: после заключения брака Фред Вудс принял фамилию жены, порвав с корнями и прошлым, став Альфредо Морицетти.
— Знаешь, — он отодвинул бумаги в сторону, расчищая место на столе, чтобы Лаура смола привычно присесть на краешек, — ко мне тут Мика заходила. Я начинаю волноваться...
— Волноваться надо, когда твои дети не приходят к тебе. Так что там у вас за тайны? — Лаура ближе придвинулась к мужу.
— Она просила подарить Асмодея какой-то девочке.
— Подарок подруге на День рождения? — уточнила Лаура.
— Нет. Не на день рождения. И даже не подруге.
— Незнакомой девочке?
— Девочке, которая выиграла соревнования за Франческу, — указал взглядом на снимки.
— Я поговорю с ней, — Лаура подалась вперёд, но Альфредо удержал её.
— Не стоит… я уже дал ей косвенное согласие.
— Сегодня она дарит коня, завтра — дом.
— Не запрещать же ей играть со сверстниками. У неё и так мало друзей.
— Но и забывать не стоит, что вещи стоят денег. А друзья… не приобретаются ни подарками, — она указала на экран монитора. — Ни шантажом.
— Я подумаю, как это можно обыграть.
— А я подумаю, как это в будущем предотвратить, — она поцеловала супруга и соскользнула со стола, увлекая за собой в столовую.
Детство без детства и неспокойная юность Альфредо Вудса-Морицетти сформировали поистине чудесную систему ценностей. Например, он считал, что хороший родитель обязан научить ребёнка двум важным вещам: видеть возможности и использовать их во благо. Особенные отношения сложились у банкира и с финансами: деньги — верил он — не хозяин человеку и не цель жизни, а всего лишь инструмент для достижения некоторых возможностей, товар обмена. Их нужно тратить и вкладывать — с умом, разумеется. И Морицетти вкладывал: в перспективные проекты, нестандартные, но полезные решения и в людей с горящими глазами.
Если бы пост управляющего крупным банком достался ему благодаря папиным связям, а кругленькое состояние (которое он считал удовлетворительным для жизни, но недостаточным для инвестирования всех интересующих его проектов) — по завещанию покойного дядюшки-миллионера, то, скорее всего, Италия получила ещё одного господина Фарнезе или Маринелли. И тогда богатенький мистер Вудс, а не синьор Морицетти, маниакально множил своё состояние всего с одной целью — чтобы потом потешить зажравшееся самолюбие и задобрить скрытые комплексы блэк-джеком, шлюхами и другими земными благами. Но жизнь вынужденного эмигранта сложилась куда интереснее и осмысленней.
Он научился сочетать практичность американца со щедростью итальянца. И именно эти качества помогли ему выявить справедливую закономерность делового мира: инвестор по-настоящему выигрывает, если от проекта, в который он вложился, выигрывает общество. С этой точки зрения, Фарнезе выкинул деньги в трубу и подтолкнул племянницу на лёгкий путь с тяжёлыми последствиями. Будет ли рад сам, когда придут проценты? Следуя своей логике, Альфредо решил конвертировать настойчивые детские просьбы во что-то полезное и вполне осязаемое. Он навёл справки о юной ученице тренера Скортезе (а заодно и о нём), пообщался с юристом — и порадовался, что всё сложилось как нельзя лучше.
У финансиста было двое детей, и он питал самые смелые надежды относительно их будущего. Морицетти рассчитывал, что-либо они заинтересуются его делом и продолжат его, либо выберут что-то другое и в их глазах он увидит восторг, энтузиазм и увлечённость. Поэтому текст договора на передачу Асмодея в надёжные руки отец и дочь сочиняли вместе.
— Асмодей — очень перспективный конь. С умелым всадником он станет выигрывать. Уже сейчас за него готовы предложить много денег, и представь, что будет потом. Согласись, неразумно отдавать его просто так, без всяких условий.
Довольная Доминика кивнула. Конечно, отец не знал, что Кай получает коня вовсе не бесплатно, но разве стоило об этом говорить? Нет, разумеется, нет!
— Пусть часть призовых… скажем, десять процентов… синьорина Вельтман будет переводить на счёт одного или нескольких учреждений вот из этого списка. Здесь детские больницы, сиротские приюты, очень бедные школы. Им нужна помощь, нужны деньги, и это нам всем по силам. С нашей стороны — Асмодей, со стороны синьорины Вельтман — профессиональные умения. Кстати, — банкир широко улыбнулся, — теперь ей не придётся выдавать себя за других. Не солидно.
Отец слово сдержал. Доминика была в восхищении. Совершенно неожиданно она засыпала его вопросами, из которых «Почему сиротским приютам не хватает денег?» и «Кто скидывается на призовые для победителя соревнований?» были самыми безобидными. Папа вовремя просёк, что дочь примеряет участь Асмодея на других лошадей семейства Морицетти, и тихо присвистнул.
— К каждой лошади, как и к каждому человеку, — свой подход, Мика. С одним легко, а с другим — всё сложно, — финансит мягко вывел дочурку из кабинета, чтобы «переключить» её на что-нибудь другое. — С Асмодеем и повозиться-то как следует не пришлось. Иначе не обойтись нам без юриста, — уголки губ заметно дрогнули; Альфредо предательскую улыбку сдержал.
— Юриста? — сосредоточенно переспросила Доминика. Сейчас она лихорадочно соображала, как можно воплотить в жизнь гениальную задумку. — А как им стать?

***

— Ещё три круга восьмёрок, потом перейдёшь на шаг. Отдохнёте.
— А препятствия? — кобылица Кай послушно выводила на манеже замысловатые узоры.
— На сегодня хватит, — Скортезе покачал головой и усмехнулся рвению ученицы.
— Тренер Скортезе? — в сосредоточенной тишине, незнакомый голос прозвучал почти угрожающе. Тем более выбивался из картины окружающего мира его обладатель: высокий итальянец в дорогом костюме. — Мне сказали, что я могу найти здесь тренера Скортезе. Это вы? — незнакомец обратился к тренеру, и Кай насторожилась. Лошадь повела ушами.
«На вечеринке были такие же фраера...» — скосила взгляд в сторону незнакомца, но лошадь не остановила. Молодой человек приблизился к тренеру.
— Он самый, — Скортезе сверкнул фирменной улыбкой.
Лошадь Кай сокращала дистанцию, с каждым шагом приближаясь к мужчинам: уж очень было интересно, о чём разговор. Вельтман превратилась в слух.
— Могу я увидеть вашу лучшую ученицу?
Сердце неприятно ёкнуло.
— Кого? — Скортезе был озадачен.
«Вот и за тобой пришли… И что теперь? — Кай почувствовала, как у неё опять начинают гореть уши, — ну все. Интересно, что наговорила им эта полоумная? Неужели сказала ПРАВДУ? Или может её папашка пытал? Конечно! Наверное прокололась», — ладони вспотели.
— Вашу лучшую ученицу.
— Понимаете, — тренер откашлялся, красноречиво давая понять наглецу, что он не может ему помочь. — Они все… лучшие.
Кай усмехнулась: «Ну что, съел!»
— Ладно, — молодой человек казалось, растерялся, но ненадолго. — У меня есть её фамилия, — и он победоносно улыбнулся наезднице.
«Вот дерьмо… Думай Кай, думай!»
— Хорошо, тогда, может быть, вы мне КАК ПЕДАГОГУ шепнёте, — голос тренера был тих и вкрадчив, — кого некто считает моей ЛУЧШЕЙ ученицей?
Вельтман слышала биение своего сердца в ушах, как до неё донеслось:
— Кай, — раздражённо крикнул Скортезе, — на сегодня хватит.
Она подавлено кивнула, остановилась и соскользнула с лошади.
— Кай Вельтман?
Тренер перевёл глаза незнакомца.
— Кай? Кай Вельтман? — вопросительный рефрен-пощёчина.
Замерла как вкопанная.
«Так она не лучшая? Зато самая самоуверенная!»
— Вы и есть та самая Кай Вельтман? — оживился незнакомец.
— Что. Вы. Имеете, — слова давались ей с трудом, на щеках горел румянец. — В виду?
— Неважно, что имею в виду я. А вот Доминика Морицетти просила передать вам эти документы, — он протянул папку. — Один экземпляр наш. Будьте добры, подпишите его сейчас. Если вы, конечно, со всем согласны.
Скортезе недоуменно хранил молчание, переводя взгляд с гостя на ученицу.
— О да, простите, — незнакомец спохватился и протянул свободную руку тренеру. — Луиджи Даркато, поверенный синьорины Морицетти. Поздравляю, синьорина Вельтман, с удачной сделкой.
Кай взглянула на тренера, ожидая немого разрешения. Как только мужчина принял поводья у всадницы, девочка взяла в руки папку с документами и маленькую тяжёлую золотистую ручку.
— Мне надо… ммм… — оценивающий взгляд на стопку листов с фирменным логотипом, — дать ответ сейчас?
— Да, — Луиджи небрежно глянул на массивный стильный циферблат в золотом корпусе. — У вас пять часов до окончательного решения. В противном случае Ваше молчание будет рассматриваться как отказ от сделки.
— Сделки, значит, — озадаченно помычала под нос Кай. Глаза её стали округляться, а краски отхлынули от лица.
— С тобой все в порядке? — тренер коснулся плеча девочки, но реакции не последовало. — Эй, кто-нибудь! Да заберите, наконец, лошадь! Мы закончили! — на громогласный рёв Скортезе из стороны денников вынырнула младшеклассница и увела кобылу, опасливо озираясь на троицу. Интересно, что могло вывести тренера? Вроде они неплохо справились с программой. Да и Вельтман его всегда радовала.
— Ja… Der Vertrag...
На негнущихся ногах Кай подошла к трибунам и тяжело присела на пластмассовое сидение. Сидела и раскачивалась из стороны в сторону. На коленях лежали бумаги.
«Ну же, посмотри, что там!»
Опустила глаза и зацепилась за абзац, выделенный жирным:
«Я, Доминика Морицетти, передаю Кай Вельтман принадлежащего мне жеребца Асмодея чистокровной верховой породы (родословная в...)». А дальше буквы начали прыгать перед глазами, словно преодолевая препятствия. Кай безуспешно пыталась сосредоточиться на тексте...
«передаю Асмодея»
«На что ты готова ради него? — На всё».
— А-с-м-о-д-е-й, — прошептала с нежностью, такой нехарактерной для угловатой, вспыльчивой и упрямой девчонки. На лист упала капля. Кай неловко размазала её пальцем. Что с ней? Она же счастлива. Она так стремилась заполучить его, и вот...
— Завтра, — раздался над головой голос Луиджи, — его переведут сюда. Синьорина оплатила постой в вашей школе на несколько месяцев вперёд. Соответственно, вы уже поняли, что Асмодея вам передают на определённых условиях.
Кай резко подняла голову: щёки блестели от непроизвольных слёз. От слов мужчины они ещё и запылали. В горле пересохло.
— Ха! — к ним присоединился тренер. — Вот так номер, тебе отдали золотую лошадь?! — он присвистнул. — Тогда нечему удивляться. Я бы рехнулся на месте, получи я за красивые глаза жеребчика своей мечты. А что за условия, кстати? — он заинтриговано повернулся к поверенному.
Кай попыталась подняться, но ноги её не слушались.
— Не сообщишь тренеру, на каких условиях тебе передают Асмодея?
— Эмммм...
— Вот же, — Дуиджи указал пальцем на нужную графу. — Десять процентов с призовых вы отчисляете в детские фонды и школы. Список в приложении.
— Оригинально, — тренер пробежался глазами по тексту. — На тебя сделали ставку, Вельтман. Надеюсь, не оплошаешь? Чего глазёнки выпучила? Подписывать будешь? — прошуршал страницами, вчитываясь в документ. — Все шито-крыто: Асмодей под тобой, пока ты отчисляешь процент с призовых. Согласна?
— Да! Да! Я согласна! — проорала Кай, отбирая у тренера свой экземпляр. Все это казалось ей насмешкой. Ну ничего. Десять процентов? Хорошо. Она докажет им, что лучшая. Уверенно поставила подпись. — Передайте синьорине Морицетти, что я принимаю её условия. Это все? — отдала поверенному экземпляр.
Луиджи довольно кивнул.
— Так… теперь мне надо… проветриться, — Кай зашагала к выходу.
— Не опоздай завтра на тренировку, звезда! — раздалось за спиной.
— И надо будет принять коня, — вдогонку прокричал Луиджи, затем пожал плечам и с недоумением посмотрел на Скортезе.
Тот обречённо махнул рукой:
— Девчонка! Что с неё взять!

***

— Стой! Да чтоб ты провалилась, Святая Клеопатра-девственница! Это частная территория! — невысокий толстенький итальянец катился за Кай, которая перемахнула через очередной розовый куст.
Озираясь по сторонам, Вельтман влетела в крупную итальянку.
— Ой, bambina! Осторожно. И что ты здесь делаешь? — тяжёлые руки женщины в форме прислуги легли на плечи. — Это из-за тебя Просперо носится, как ужаленный?!
— Мне надо, — Кай отступила на шаг и отчаянно посмотрела в глаза женщины, пытаясь восстановить дыхание.
— И что надо здесь, — взгляд задержался на форме, — ученице неаполитанской школы верховой езды? — любопытство одержало верх, и итальянка поманила подростка за собой, предлагая укрыться от преследователя в беседке.
Кай последовала за спасительницей, осторожно опустилась на лавку и прислушалась: ругань охранника стихла.
— Мне надо увидеть Доминику… — сглотнула. — Морицетти, — глаза с надеждой смотрели на женщину.
— Синьорину? Синьорина уехала. Слава Марии и Иисусу Христу! — итальянка всплеснула руками у огромной груди и благочестиво возвела карие очи к небу. — Хоть передохнем от её… И как синьору удалось её переупрямить! Ну да в женском пансионате её научат благочестию, терпению и уважению старших… Они отправились туда с синьориной Фарнезе. Я слышала, что эта девочка — пример для подражания. Вот было бы замечательно, перейми наша синьорина хоть малую толику её смирения, пресвятая Дева, помоги ей в этом!
— Значит, женский пансионат с Фарнезе, — Кай скривилась от услышанного и припомнила слова юной Морицетти: «С ней скучно, она не очень раскована… очень правильная, что ли». — Ну да, — Вельтман поднялась со скамьи: больше здесь делать нечего, — ей там самое место, — последнее она произнесла с болезненной озлобленностью. — Совсем забыла, а когда она… вернётся?
— Да кто ж знает эти их учения! Даст Бог, через год отпустят. Ну хоть передохнем, — снова завела свою пластинку прислуга.
— Угу. Спасибо вам. Я тогда пойду.
— А Просперо?
— А мне уже, — она неопределённо пожала плечами, — всё равно.
«Значит приду через год» — твёрдо решила Вельтман уже за воротами особняка. Правда, через год они с Асмодеем уехали в Милан на Кубок первенства молодёжи, потом — в Венецию, Флоренцию и Францию.
Поначалу это решение было моральным долгом, спустя какое-то время оно стало казаться навязчивой фантазией, а после победы в одном из этапов Кубка мира по конному троеборью — вымыслом. Встреча все больше превращалась в иллюзию, и тогда Кай придумала письма.

+5

3

Я начинала читать на другом ресурсе. Зацепило! Но тогда книга была в процессе - в неспешном, я бы сказала, процессе)
Как же я рада этой возможности! Подожду и буду глотать залпом!))

+1

4

Sonja Gatto
Здравствуйте!
Заинтересовало Ваше произведение... Буду ждать "продолжение банкета"... 8-)

+1

5

Лайт, спасибо) И мы продолжаем нашу историю))

+1

6

http://sd.uploads.ru/z8HvA.jpg
Привет! Никогда не писала писем. Наверное, ты будешь моим единственным адресатом.
Не успела тебя поблагодарить. Поэтому и пишу.
Спасибо! Спасибо! Спасибо!
Но и этого мало. В контракте написано 10%. А ведь я могу и на все 100! Поспорим?

PS. Фото демонического красавчика прилагается. Обещаю, что со мной он будет счастлив.

Кай В.
Октябрь, 1997

Отредактировано Sonja Gatto (27.06.17 02:35:46)

+1

7

2. ЗАРОК ВЗРОСЛЕНИЯ

Рим, частная школа-пансионат.
Май, 2002 год.

Школа гудела девичьим голосами. Большая перемена в самом разгаре: растрёпанные причёски; сползшие гольфы; укорочённые, с подвёрнутым в несколько раз поясом юбки выше колена; бесчисленное количество серёжек в ушах, браслетов и фенечек на руках — юный бунт против системы, серых взрослых, проба себя и поиск.
Лаура Морицетти старалась не отставать от директрисы: как сообщили накануне по телефону, дело щепетильное и безотлагательное. Шли по светлому коридору, мимо ряда классов со стеклянными матовыми дверями, и юные школьницы ловко спрыгивали с широких подоконников стрельчатых окон, одёргивали форменные юбки и поправляли съехавшие полосатые галстуки, завидев «синьору директора». К счастью, суровая женщина их не замечала.
Не сбавляя скорости, синьора директор максимально быстро вводила Лауру в курс дела: позавчера одна из воспитанниц наглоталась таблеток и находится в реанимации. Попытка подросткового суицида подняла на уши пансион. Ответственные привлечены, у детей взят анализ крови на наркотики, ведётся дознание. А вызвали синьору Морицетти, потому что её дочь, по мнению некоторых особ, является причиной и следствием проступка несчастной. И сейчас вот-вот будет дознание. Директриса открыла дверь кабинета, пропуская Лауру вперёд.
Синьора Морицетти обвела неспешным взглядом кабинет директора. Двое мужчин поднялись в приветствии — следователи.
«Вот и Доминик. Отстранённая сидит — бывает у неё такое: никого и ничего знать не хочу! — спина ровная, руки на коленях сложила, галстук лежит идеально, волосы собраны в аккуратную причёску. Обернулась. Глаза красные. Плакала?»
— Добрый день, синьоры, — Лаура плавно кивнула. — Мика, иди в комнату и жди меня.
Дочь замерла, не проронив ни слова.
— Но у нас дознание! — возмутилась директриса.
— Дознание будет у вас со мной, — Лаура открыла дверь и кивнула дочери. — В комнату!
Доминик медленно поднялась и пошла к выходу, ожидая, что в любой момент её вернут. Но мать основательно закрыла за ней дверь и села на место дочери, сложив руки на груди.
— Синьора Морицетти… — начал один из мужчин.
— Как вам известно, — Лаура в упор посмотрела на директрису, — я не давала согласие на дознание несовершеннолетней дочери.
— Нам не требуется согласие родителей… — встрял старший.
— Я пригласила вас, чтобы вы приняли участие, — попыталась сгладить острые углы общения директриса.
— Отлично. Но над ребёнком проводились какие-то тесты, и узнала я об этом по пути сюда!
— Ваш случай исключительный! Я вам попробую объяснить. Вы позволите, синьоры?
Мужчины вышли из кабинета. Директриса выдержала драматическую паузу, включила ноутбук и развернула его к Морицетти. Звука не было. Зато картинка относительно чёткая, насколько может быть чёткой видео с камеры наблюдения: время 09:15. На экране обнимаются девочки в школьной форме пансиона.
Лаура только красноречиво приподняла бровь: и это называется «исключительный случай»?
«Да чего только в момент взросления не перепробуешь».
Директриса с прижатым в волнении к губам пальцем лишь закивала: смотрите дальше.
А дальше подростки начали целоваться. И делали это явно не впервой и с удовольствием, даже позируя перед зеркалом. Одной из них оказалась Доминик. Лаура внимательно смотрела на экран, впитывая все происходящее: она не имеет права на ошибку. Вот эта белобрысая девочка пиявкой присосалась к ее дочери. Доминик рассмеялась прямо в зеркало. Девушка достала из кармана фотоаппарат, прижалась к её дочери и нацелилась им в зеркало.
Неприятно кольнуло в груди.
В отражении видела, как Доминик потянулась за фотоаппаратом, девушка начала паясничать — «Коза выше ростом! Из старшего класса?» — Доминик вырвала фотоаппарат и, покопавшись в нём, отпихивая от себя подругу, похоже удалила какие-то файлы и вернула фотоаппарат подруге. Та что-то крикнула и исчезла из кадра. Юная Морицетти наклонилась над раковиной, включила воду и ополоснула лицо. Мимо прошла какая-то девочка, и, отразившись в зеркале, скрылась в кабинке.
«Стоп!...»
— Я не считаю прогулы «исключительным случаем», — Лаура указала на время съёмки и пожала плечами. — А вот камеры видеонаблюдения в женских туалетах — да. Куда идёт запись наших детей? Что скажет родительский комитет? Мы не давали согласие на слежку, — Морицетти угрожающе поднялась над директрисой.
— Их никто не видел, уверяю вас… Просто случай и...
— В ваших же интересах, чтобы не увидели. Мы сейчас пойдём и уничтожим весь архив. А на следующей неделе я приеду с проверкой, и не дай бог, обнаружится хоть одна камера в туалете, раздевалке или душевой… — Лаура говорила спокойно и отстраненно.
… Потом они с директрисой прошлись по женским туалетам: настояла на том, чтобы камеры демонтировали тут же. Спустились в архив и при ней уничтожили записи. Пригрозив расправой от родительского комитета от мала до велика, если хоть одна камера обнаружится в неположенном месте или какая-нибудь запись всплывёт, Лаура ушла в кампус, а директриса — в личный кабинет пить успокаивающее и проводить дознание со следователями.

Жилой корпус пустовал: ученицы были на дополнительных занятиях и секциях. В общей гостиной несколько девочек разложились с тетрадками, карпея над заданием. Одна из них, погодка Доминик, оторвалась от записей и проводила Лауру взглядом.
Формальный стук дверь, и Лаура вошла.
— Чего в темноте сидим? — чиркнула выключателем. Пусть свет рассеет её опасения.
Доминик сидела в углу кровати, обхватив себя руками. Подняла на мать глаза.
«На зарёванную девицу в раскаянии не похожа».
— Извини, что не предупредила, — она пожала плечами. — Я не думала...
— Ты знала эту… — «блондинку", но вовремя осеклась. — Николь? Кажется, так её зовут?
— Не очень, — Доминик пожала плечами. — Пересекались пару раз: она в другом корпусе живёт.
«Точно старшеклассница!»
— Понятно, — Лаура подошла к шкафу, достала чемодан дочери и стала нервно кидать в него вещи.
— Ты что делаешь, мам?! — Доминик словно очнулась ото сна.
— Мы уезжаем.
— Но это бред! Уехать сейчас — всё равно, что признать себя виноватой.
— Отлично, что ты таковой себя не считаешь, — Лаура подошла к письменному столу, она понятия не имела за что хвататься. Доминик соскользнула с кровати и потянула мать к себе:
— Ты поверила им?!
Лаура обернулась. Доминик вплотную стояла к матери, держа её за руку, и вопросительно заглядывала в глаза.
— Ты поверила им? — неуверенно повторила Доминик.
Лаура провела рукой по волосам дочери, убирая прядку со лба.
— Нет… Я верю только тому, что скажет мне мой ребенок, — выжидающе смотрела в глаза Доминик. — Ведь у тебя нет основания, что-то скрывать от меня.
Доминик сглотнула и обняла мать: не хотелось, чтобы она так проникновенно заглядывала ей в глаза. Как будто читает. Мама — единственный человек, кому она ещё не умеет врать в глаза.
— Конечно, мам, — зажмурилась, не давая себе расплакаться. — Спасибо тебе, — нашла в себе силы отстраниться. — Но я никуда не поеду.
Лаура непонимающе посмотрела на дочь:
— Может, ты все обдумаешь, и мы вернёмся к этому разговору. Я сняла номер в отеле. Домой собираюсь в конце недели. Отцу ничего не рассказывала. Должны же быть у нас девичьи тайны.
— Я все решила. Позвольте мне доучиться здесь! — Доминик села на край кровати, увлекая за собой мать.
— Но все, что здесь произошло…
— Это неважно! Я не виновата, а если я сбегу, то даже те, кто не верил в мою виновность, начнут сомневаться. Мам, это же ясно как дважды два.
Лауре было это не совсем ясно: они с сестрой получили надомное образование, образование, в котором она отказала Доминик, опасаясь её излишней эксцентричности, избалованности и беспомощности Альфредо перед любимой дочерью. Доминик определили в элитную школу-пансионат для девочек — англоязычное образование, лучшие преподаватели, отличный досуг, никаких карманных расходов и все включено. И придраться было не к чему — Морицетти была лучшей на своём курсе, если не по поведению, — что предсказуемо — то по предметам.
— Но ты права, мне надо уехать. После… Я уже все продумала, — глаза Доминик горели, она прожигала мать насквозь. Лаура забеспокоилась, уж не жар ли у неё.
Доминик подскочила к письменному столу, начала торопливо копаться в бумагах.
— Вот, смотри, — выудила какую-то анкету и плюхнулась рядом с матерью.
От тоски не осталось ни следа. Новый проект поглотил ее.
Лаура посмотрела на бланк анкеты и адрес пригласительного письма:
— Это же в США!
— Я хочу учиться в США. Поговори, пожалуйста, с папой. Пожалуйста, пожалуйста, пожа-а-алуйста! — Доминик обняла мать и стала осыпать её поцелуями. — Ты попросишь?
— Ты знаешь отношение папы к Америке…
— Но ты попросишь?
— Постараюсь, — Лаура обняла дочь, касаясь подбородком макушки. Несклько секунд сидели в молчании.
— Но я всё равно опасаюсь… Как ты тут справишься?
— Раньше же справлялась… Ты с папой поговори, хорошо? А я буду тебе отчитываться о каждом дне, — Доминик чмокнула мать в щеку. — Чтобы материнское сердце было спокойно. По рукам? — протянула раскрытую ладонь.
— По рукам! — Лаура официально-шуточно пожала ладонь дочери.

…Часы кампуса возвестили об ужине. Лаура уходила нехотя. Старалась поддержать непринуждённость, которая появилась у них с дочерью. Кажется, у неё это даже получилось. На выходе из здания столкнулась рыжей девочкой. Окликнула:
— Вы из 307 комнаты?
— Да… меня туда недели две тому назад заселили, — сбивчиво объяснила кучеряшка в очках.
— Вы, случайно, не из Неаполя? — говор показался знакомым.
— Да синьора, — кивнула соотечественница и представилась, — Сара Луццато.
— Хорошо, что моя дочь будет под присмотром такой замечательной девушки, — Лаура протянула руку. — Лаура Морицетти, мать Доминик.
— Очень приятно, синьора, — девочка растерянно пожала узкую ухоженную ладонь
— Доминик сейчас нелегко, — Лаура перешла в мягкое наступление и, легонько приобняв девочку за плечи, отвела её в сторону. — Я бы хотела, чтобы рядом с ней был кто-то надёжный. Как ты, — она заглянула в глаза девочке и та рассеянно закивала. — Ты же присмотришь за ней?
— Конечно, синьора, мы же… — сказать «подруги» не получилось: Сара не была уверенна, что заносчивая Морицетти даже помнит её имя.
— Вот и отлично, — Лаура достала из клатча визитку и протянула девочке. — Звони в любое время. Хорошо?
Сара кивнула.
Сложная неделя, несчастный случай с ученицей, тесты с дознанием следователей и грядущие экзамены вымотали жителей кампуса. Этой ночью общежитие погрузилось в глубокий сон. Даже полуночные завсегдатаи балкона не выползли покурить. Над кампусом повисла душная ночь.
Забыться сном — лучшее решение. Сон лечит. И боль, и рвущую грудь недосказанность как рукой снимет. Но не тут-то было. Доминик все прокручивала в голове сцены последних событий.
«Послал же бог эту психопатку! Сама тоже хороша: раньше думать надо было. Девочки с характерными шрамами на запястьях — это не сложности переходного возраста, а ходячая проблема! Боже, чтобы она ещё когда-нибудь с кем-нибудь вот так! Ни-ко-гда! А эти экгибиционистские наклонности? Есть вещи, которые не должны выходить за пределы двух в одной комнате. Вот сука!»
Доминик села на кровати и сжала подушку между ног.
«И Франческа как назло умотала в поход, — посмотрела с тоской в сторону пустой кровати подруги. — Даже поговорить не с кем. Знала бы ты как я вляпалась. И какую фигню матери наговорила…»
В груди росла чёрной дырой холодная тяжесть, растекалась вниз к животу и скреблась вверх, подступая к глотке. Сжимала спазмом горло, просачивалась наружу слезами.
«А что я могла сказать ей? Ма, мне нравятся девочки… прости, так вышло».
Вот так легко сегодня она потеряла доверие самого близкого человека. И как раньше не получится. Теперь главное хранить это в себе, не давать просочиться. Она справится, станет незаменимой, лучшей и, в конце концов, заслужит право быть собой. И не так, как эта психопатка Николь, с которой кроме милой мордашки и фамилии родителей и взять больше нечего. Она сделает так, что её имя будут произносить с трепетом и уважением. Но для этого придётся потерпеть. Независимость и молчание. Вот ее жизненный путь. Всему своё время. Она как сестра двенадцати лебедей не проронит ни слова, будет упорно работать, пока не достигнет своей цели. И тогда это открытие не убьёт родителей, не разрушит их отношения. И может быть, она обретёт в них поддержку. Да, всему своё время. Решение найдено, но отчего же так тяжело и пусто внутри?
Доминик сложилась пополам и упёрлась лбом в подушки. Плечи мелко дрожали. Боясь разбудить новенькую, сжала зубами подушку. Ткань намокла от слюней и слез. Тело била крупная дрожь. Она будет сильной, не проронит ни слова. Как будто от этого зависит жизнь её родителей. И брата.
Тёплая рука легла на плече.
— Все хорошо, — рука поглаживала, успокаивала. — Ты ни в чём не виновата, — шептал в ухо спокойный хрипловатый девичий голос. — Всё будет хорошо.
Доминик всхлипнула и потянулась к человеческому теплу. Девочка обняла её и укрыла одеялом.
— Как тебя зовут? — Доминик не сразу узнала свой голос.
— Сара, — девочка успокаивающе гладила её по волосам. — Я новенькая.
— Угу, — шмыгнула носом Доминик.
— Всё будет хорошо, — повторила Сара, касаясь распущенных волос.
Приятное пение на незнакомом языке раздалось в комнате. Убаюкивающее, расслабляющее. Песня позвала сон.
Когда Доминик проснулась, новенькой в комнате уже не было.

Неаполь, вилла Морицетти
Май 2009 г.

Луиджи без стука вошёл в кабинет финансиста, что бывало редко, и выдохнул:
— Договор с синьориной Кай Вельтман утратил силу, она больше не связана обязательствами с вашей дочерью.
— Подожди-ка, ты слишком эмоционален. Сядь. Это та странная девочка, которой Мика подарила нашего призёра? — Альфредо взглянул на договор семилетней давности.
— Да.
— Восьмой пункт?
— Сторона освобождается от обязательств в случае смерти или тяжких физических увечий, которые не предполагают продление контракта, — Луиджи отчеканил заученые фразы и устало потёр лоб.
В кабинете повисла тишина.
Альфредо откинулся на спинку кресла и перевёл взгляд на фотографию двойняшек, которая всегда стояла у него на столе. Мика и Джо.
— Ни слова Доминик… А теперь я хочу знать подробности

+4

8

3. БОЛЬ

2009 год, графство Глостершир, Великобритания

Елена легко перекатилась через любовника и, прижавшись к смуглому бедру мужчины, сладко потянулась и положила ему голову на грудь.
— Ты всегда выбираешь неподходящий момент для своих… визитов? — буркнул в макушку Освальдо, стараясь вложить в голос нотки недовольства и пряча довольную улыбку в тёмных волосах гречанки.
В ответ она только провела пальцами по густой растительности на его груди, поднялась на локте, вдохнула мускусный запах — и задрожала от возбуждения. Он стал её наркотиком: сильный, естественный, властный, но ни разу не попытавшийся её завоевать. Завоёвывала она. Шаг за шагом. Елена ясно давала ему понять, чего хочет: его пышущее здоровьем и энергией тело, карие хитрые глаза с сеточкой морщин на смуглом лице; смех с хрипотцой, от которого, как у школьницы (и это в её-то тридцать два!) дрожали коленки; руки на её талии и… маниакальную увлечённость своим делом. Он напоминал Елене покойного супруга: одержимый, для которого она никогда не станет центром вселенной, и слишком занятой, чтобы пытаться её переделать, подчинить, контролировать.
Освальдо приобнял любовницу чуть сильнее, показывая, что она необходима ему здесь и сейчас.
— И что тебя выманило из уютной Италии? — для него это был закономерный вопрос: нежданная — негаданная, она пожаловала к нему в номер дождливой ночью. Он знал, как именно ей удалось его разыскать, но не понимал зачем.
— Доза хорошего адреналина, — по-женски уклончиво.
— А отель-то мой тут при чём?
— Он ближе всех к парку Badminton House[1].
— Тогда ты все пропустила, — глянул на настольные часы. — Состязания подходят к концу.
— Нет-нет, — Елена зажмурилась и потёрлась носом о плечо любовника, — своё я получила сполна. Я же испугалась, — призналась она, — тебе ничто не мешало развернуть меня и исполнить свой долг «болельщика». Правда? — вызывающе и нагло.
— Ничто, — лаконично кивнул. — На самом деле, не думаю, что моё присутствие необходимо. Я доверяю своему игроку. Как себе.
— А мне?
— А тебя я не настолько хорошо знаю, Елена.
Прямолинейно.
Оба задумались о своём. После шороха простыней, сбивчивого дыхания и стонов в номере повисла тишина. Ненадолго: где-то под ворохом одежды завибрировал телефон. На этот раз его услышали. Елена ловко выудила мобильный.
— Наедине с женщиной ты всегда отключаешь звук?
— Это издержки профессии, синьора, — Освальдо протянул раскрытую ладонь.
— Восемь непринятых! Надо же, — с удивлением и насмешкой. — Кажется, наш хвалёный игрок иного мнения о твоём присутствии.
— Черт, Елена! Это тебе не к лицу, — Освальдо вырвал трубку из рук и тут же набрал последний входящий. Ответили немедленно.
В монологе по ту сторону не было пауз, чтобы вставить элементарное «угу». Слова лишали речи и физических сил. Время остановилось: когда говорящий умолк, Освальдо даже не понял, что от него ждут ответа. Выдавил:
— Сейчас буду, — и нажал сброс.
— Что? Что-то не так? — такая смена настроения взволновала Елену.
— Кай… — мотнул головой.
— Что Кай?
— Кай… — с трудом подбирая слова, соврал, — сошла с маршрута.
Неожиданно. Елена прекрасно знала эту «девочку Ja» и дала ей это прозвище сразу после знакомства. Упёртое белобрысое создание слишком занимало Скортезе, и поначалу сильно раздражала госпожу Боцарис. Но, познакомившись с юной Вельтман поближе, она прониклась. Вельтман соответствовала тренеру: работала на износ, одержимо отстаивала его имя и интересы. А ещё ей везло.

Машина мчалась к парку Badminton House. Именно там проходили частные соревнования по троеборью (за солидное вознаграждение интересы известных фамилий отстаивали профессионалы). Вела Елена, Освальдо пытался восстановить цепь событий по сообщениям Кай.
«Нас не проверяли на допинг. Видимо, не считают серьёзными соперниками».[2]
«Кордова, Фарт и Ганнибал снялись с соревнований».
«Земля плохая. Наберите меня!»
«Уортон сказал, вы обо всём договорились. Вывожу Асмодея».
Освальдо поскрёб утреннюю щетину и перезвонил Вельтман. Досчитал до десяти и сбросил звонок. Понял: уже поздно.
В парке царил хаос. На обочине трассы ветеринары пытались сделать инъекцию успокоительного рвущейся с повода лошади, а её всадник размахивал руками и что-то кричал. Освальдо не мог разобрать ни слова. Под ногами хлюпала влажная после ночного дождя земля.
— Посторонним сюда нельзя! — остановил их охранник клуба, но, узнав Скортезе, натянуто улыбнулся и предложил услуги проводника.
Издалека сложный участок трассы напоминал живой муравейник. И ещё немного свалку. Почти как раскуроченный вокзал Болоньи в восьмидесятом году.[3] Возведённые наспех синие полиэтиленовые щиты скрывали пострадавших от журналистов и зрителей; вокруг стояло оцепление — охрана Badminton House. При появлении новых лиц затворы фотоаппаратов защёлкали энергичнее. Самые наглые охотники за сенсациями перелезли через ограждение.
Сзади раздался резкий голос Уортона, оплатившего выступление Кай.
— Удалите прессу!
Тяжёлый, усталый взгляд пожилого англичанина в дорогом костюме остановился на Елене Боцарис — греческой миллионерше, владеющей шипинговой компанией покойного мужа. Увлечение красивым итальянцем в их кругу никто не осуждал. Но афишировать это перед репортёрами всё равно что кормить пираний с рук.
Освальдо перехватил темпераментный австриец Отто Вайнар — ветеринар, отвечающий за этот участок трассы. Они были знакомы по кубку Европы.
— Освальдо, — крупная рука легла на плечо тренера. — Прежде чем все увидишь, я скажу. Стой, не дёргайся. Асмодей споткнулся на канаве[4], приложился шеей о забор.… повредил артерию и сломал ногу. Его не спасти. У Кай шок. Её так и не осмотрели: не даётся, — он нервно тряхнул головой. — А может быть контузия, кровотечение… Скрути ты её...
Освальдо пошатнулся. Ему не хватало поддержки. И смелости зайти за ограждение и посмотреть в глаза той, кто сегодня за него боролся и ком он счастливо забыл.
Приторно-сладкая духота забивала глотку и подкатывала тошнотой.
— Уортон сказал, что у вас все в силе, — Кай, сидела на коленях рядом с Асмодеем. Белые бриджи пропитались кровью. Ярко-рыжий жеребец лежал на боку, брюхо тяжело вздымалось; голова покоилась у ног всадницы; длинные стройные ноги нервно подёргивались. Рану на шее жеребца придавил марлевый разбухший от крови тампон, и всё равно она просачивалась, растекалась по пальцам. С другой стороны от Асмодея, нервно отмахиваясь от налетевших мух, копался в аптечке незнакомый ветврач.
— Слушай, я говорил с Вайнаром, — начал Скортезе, пытаясь улизнуть от удавки совести.
— Я знаю, — простонала Кай и коснулась лбом морды лошади. Рыжий волос щекотал лицо, могучее тело жеребца пылало, пахло солью и конским потом.
Коновал достал шприц, снял колпачок и набрал снотворное. Уколоть не успел. Асмодей дёрнулся всем телом, всхрапнул, будто стараясь захватить лёгкими как можно больше воздуха, и затих. Ветврач прижал руку к подмышке коня, оттянул веко, заглянул в остекленевшие глаза, выпрыснул раствор в траву и вышел.
— Помогите мне… — едва слышно произнесла Кай.
Освальдо опустился рядом и стал освобождать коня от снаряжения — осторожно снял уздечку, с усилием вытащил из-под тела расстёгнутую подпругу и отложил седло. Кай все гладила жеребца, что-то шептала на немецком. Они не заметили, как ветврач вернулся. Задним ходом подъехал грузовой фургон с металлическим контейнером вместо кузова. Светловолосый рабочий проворно опустил задний борт, ставший наклонным пандусом, и бросил позвякивающую цепь второму. Тот наклонился и, захлестнув цепь за задние ноги животного, кивнул блондину: задребезжала лебёдка. Цепной трос натянулся, застыл на секунду, и тело жеребца со подогнутыми передними ногами тяжело потянулось в сторону фургона, приминая и кровавя траву. Кай на коленях подалась за ним. Освальдо удержал, и она сжала в кулаках сырую траву. Асмодей волочился в темноту фургона, и Кай потеряла сознание.
Освальдо передал Кай медикам, и Елена сделала шаг навстречу, он отрицательно мотнул головой: не сейчас. Его потряхивало. Господи, он чуть не лишился Кай! Вся эта сделка была построена исключительно на его энтузиазме: он втянул в неё ученицу, наобещав золотые горы. Победа по найму — проверенный способ сорвать куш, но в этот раз не сработало. Подвели неверные приоритеты? Всего-то и надо было ответить на СМС: «ни в коем случае (и к дьяволу договорённость!) нельзя выходить на опасную трассу». Всего-то и надо было выполнить свою работу! Быть здесь, с ней, а не трахать молодую вдову.
Накатило запоздалое осознание произошедшего: чёрные точки-мушки залепили глаза, в виски словно вонзили по спице. Похолодевшими пляшущими руками тренер прикрыл лицо. «Жива! Слава Януарию![5] А конь… Появится новый. Сам достану. Куплю». Стиснул зубы, силясь сдержать неуправляемую скачку внутри.

***

2011 год, Неаполь, городская клиника

После слабоосвещенных коридоров общих палат от агрессивного, всепроникающего света у лифтов нестерпимо болели глаза. За неделю, проведённую в клинике, Кай, казалось, привыкла к повязкам, зелёной форме человеческих мясников, пластиковым стаканчикам для пилюль, ежедневным нервным срывам, грубой итальянской брани и богохульным высказываниям вперемешку с молитвенными прошениями. Но по-прежнему, как и в первый день, её ужасали искалеченные тела, отчаяние, беспомощность и бессилие.
Кай тронула колёса кресла и через несколько секунд оказалась у выключателя. Щелчок — площадка у лифтов погрузилась во тьму: её словно укутало любимым одеялом. Глаза благодарно моргнули.
Дверь на площадку хлопнула.
— Это нарушение техники безопасности, — прожурчал голос незнакомки: приятный, звонкий, юный.
Новенькая?
— Как и курение вне специально отведённых для этого местах, — Кай улыбнулась.
В полутьме возмущённо фыркнули.
— Как вы...
— Догадалась? — запрокинув голову, коснулась макушкой холодной стены. — Эти лифты, судя по всему, уже лет десять никто не использует.
— Вот и мне так сказали...
Неожиданно юный голос стих.
— Вы сделаете меня, — осторожно протянула Кай заговорщицким шёпотом, — своей соучастницей?
В темноте прыснули со смеха.
— Это похоже на шантаж! Неужели гоморра[6], — незнакомка протянула на звук сигарету, — пробралась и в наше заведение?
Налёт наигранности слетел, когда холодная рука обняла кисть медсестры, скользнула к пальцам, изучая каждую подушечку, и только удовлетворив сенсорное любопытство, приняла сигарету.
— Я предпочитаю… Огонь? — доброжелательно и вместе с тем прохладно, — работать одна, — Кай нарочито медленно прикуривала от огонька зажигалки, стараясь разглядеть ночную гостью.
Белый костюм медсестры, бейдж на пышном бюсте, тёмные волосы, убраные в аккуратный пучок, ещё не успели выбиться — только заступила на смену. Полуопущенные длинные ресницы. Она одновременно напоминала Мадонн Рафаэля и Сонечку Достоевского: покорность и смирение, отмеченные печатью греховности. Закурив, молодая женщина облокотилась о широкую оконную раму, задумчиво посмотрела на стеклоблоки, бликующие от фар проезжающих машин.
— Вы из тридцать восьмой? Это же у вас завтра операция? Я видела на двери табличку с пометкой хирурга.
Лёгкость и игривость исчезли из разговора. Гостья начала напрягать.
— Ja… — с хрипотцой и совершенно чужим голосом. Затянулась, пытаясь успокоиться. И обрадовалась, что в темноте не видно дрожащих рук.
— Что? — переспросила итальянка.
— То есть «да», — выдохнула вместе с дымом.
— Не волнуйтесь вы так, — в журчащем голосе теплилась забота. Горячая рука легла на плечо, — вам очень повезло с хирургом, — ободряюще, — он бог. И… я буду молиться за вас святому Януарию. Не знаю, как Марадона[7] относился к конникам, но ему я тоже поставлю свечку. Он ведь спортсмен, — и нельзя было понять, шутит ли она или говорит серьёзно
Кай отстраненно слушала щебетание сестры. Понимала: чуда не случится. Здесь все трассы приводили к одному финишу — инвалидному креслу, даже если операция удастся. — …он и не таких поднимал, — не унималась полуночная гостья, — ногу соберут. Будет, как прежде.
— А позвоночник?
— Я не могу вам ничего обещать, — энтузиазм угас. — Вы завтра увидитесь с доктором. Он все расскажет. У него нет основания скрывать…
— Но и говорить тоже, — получилось резко. Кай прикусила губу и затихла.
Нежная рука исчезла с плеча.
— Извините, — получилось неубедительно.
— Это нормальная реакция, — голос сестры звучал искренне, без заученных интонаций, — вы хорошо… держитесь. Я этому человеку, — кончик горящей сигареты указал в сторону палат, — честно признаться, завидую. Ему с вами повезло.
— Наверное, — облокотилась о ручки инвалидного кресла и поднялась на ноги.
— Вы не боитесь сидеть в нём? Это же плохая примета.
Суеверие медицинского работника позабавило Кай.
— Я уже в нём сидела, — закинув руки за голову, Кай потянулась на ходу.
Её ждали.
Cтараясь не шуметь, прикрыла дверь палаты с табличкой «Скортезе». Пациент находился в забытье, которое больше напоминало кому, чем безмятежный сон. В кресле у кровати, неудобно склонившись набок, с книгой на коленях спала Елена. Бессонные ночи заострили черты и без того непривлекательного лица, веки воспалились и припухли, под глазами пролегли тени, а их уголки разрезали незаметные ранее морщины. У Кай неприятно кольнуло в груди. Она осторожно тронула спящую за плечо:
— Эй…
Елена встрепенулась, осанка выровнялась, только взгляд ещё не сфокусировался:
— Кай? — резко со сна. И осознав, где она, Елена зашептала. — Извини, я тут...
— Пойдём, провожу домой, — Кай взяла книгу и помогла подняться, аккуратно подтолкнула к выходу. — Завтра ты нам понадобишься с новыми силами.
В тускло освещённом коридоре Елена тяжело опустилась на одно из кресел-колясок, хаотично расставленных вдоль стены, чтобы страховать слабонервных посетителей и болезненных пациентов.
— Елена, — Кай присела перед женщиной на корточки. Голос спокойный, отрезвляющий, — мне же не придётся тащить тебя волоком? Посмотри, во что ты превратилась. Подумай о себе. Нам нужны твои холодное сердце и трезвый ум.
Елена молчала. С Кай она могла не претворяться. Женщина отчаянно мотнула головой:
— Чертова кляча! Эта травма убьёт его!
— Посмотри на меня, — холодные пальцы накрыли сжатые в бессильном гневе кулаки.
Елена вздрогнула: ещё немного — и рыдания вырвутся наружу. Дёрнулась, прикрыла рот красивыми пальцами.
— Мы все рискуем. Конкурники расшибаются в лепёшку. Жокеи вылетают из седла на сумасшедших скоростях. Разбиваются многие, и Освальдо — не стал исключением.
— О, Кай! — Елена всхлипнула, порывисто и крепко обняла девушку. — Прости… Прости меня. Пожалуйста… за Асмодея, — бормотала, уткнувшись в плечо.
— Ти-и-ише, тише…
— Господи, как же тебе было больно…
— Это всего лишь конь. Все хорошо, — соврала в темноту.
Другого такого коня в её жизни больше не случилось. Со временем научилась контролировать эмоции и не переживать смерть Асмодея как собственную. Теперь воспоминания беспокоили только по ночам. Они вламывались кошмарами, оставались на теле испариной: кровь повсюду — на руках, бурые пятна на некогда белых бриджах; она в холодной инвалидной коляске — безвольная от транквилизаторов; жгучие пощёчины Скортезе и обжигающие слова:
«Если ты так слаба, вон из спорта! Безвольным куклам здесь не место».
«Дура неблагодарная: на теле ни царапины, а она убивается!»
— Я вызову тебе такси, — Кай моргнула, отгоняя воспоминания, и отодвинулась, помогая Елене подняться.
— Моя машина внизу.
— Меня не хватит на тебя в соседней палате, — приобняла за плечи, подбадривая.
Женские фигуры удалялись к рабочим лифтам левого крыла.
— Может, поедем ко мне? Ты и так тут вторые сутки сидишь.
— Вот именно, но уйти не могу. Я же местная достопримечательность — что-то вроде привидения. Уже узнают!

***

Елена осторожно приоткрыла дверь и проскользнула в палату. Белизна и стерильность резали глаза. Дневной свет обличал, наводил резкость и выворачивал наизнанку самые неприглядные вещи, которые скрадывал полумрак.
Сейчас отчётливо выступали, поблескивая холодом, металлические конструкции, которыми Освальдо был пригвозжён к койке. Как редкая бабочка в коллекции энтомолога. Жёсткая накрахмаленная простынь вздымалась бугром, скрывая под собой что-то жуткое.
Елена бесшумно подошла к кровати тихо позвала:
— Осва… ль…
Зов дрогнул, поплыл и затих так и не вырвавшись до конца.
Елена протянула руку — коснуться его: чёрные круги залегли под глазами, бордово-синий кровоподтёк на скуле, разбитая губа. Замерла. Вдруг она причинит ему боль? Доктор ничего не говорил о повреждении лицевых костей. Может она так разнервничалась, что забыла?
Вопросы без ответов изнуряли.
«Хватит бояться! — разозлилась она на себя. — Действуй».
Легонько коснулась линии лба, отвела слипшиеся волосы, обрисовала ушную раковину. Пусть это будут исцеляющие прикосновения. Даже если не тело, то хотя бы душу. Наклонилась и шёпотом, едва слышно, доверила своё решение:
— Мы справимся.
И мир перестал метаться в стороны. Она обрела равновесие, а вместе с ним — чёткость и ясность.
Выходя из палаты на поиски врача, Елена знала, что другого пути у неё нет.

Когда дверь за Еленой плотно затворилась, Освальдо выдохнул. Притворяться спящим было невыносимо. Треклятое тело само реагировало на её голос, прикосновения. Много ли ему теперь надо, чтобы сломать ей жизнь?
Сколько он здесь уже валяется: неделю? Две? А может быть, месяц? И каждый день она ходит к нему как к заутренней. Пора кончать с этим маразмом. А вдруг врач ошибся? Освальдо напрягся, пытаясь приподняться на локтях.
Комната задрожала, острые углы потекли на стены талым маслом.
Освальдо рухнул на спину и облизал пересохшие губы.
Во рту солонила кровь, на зубах звонко скрипел влажный песок.
— Живой? — бодрый голос.
Кай нависла над ним, придерживая молодого необъезженного жеребчика, который и не думал далеко убегать.
— Живее некуда. Надо заменить грунт, — Освальдо сплюнул кровавой слюной с песком.
— Зубы на месте? — Кай подала руку.
— Язык чуть не откусил, — хмыкнул Освальдо, поднимаясь. — Кому рассказать — обхохочешься.
— Давай я его поработаю.
— О, как раскомандовалась! Только на корде. Чтобы без выкрутасов.
— А даже если и троеборье light..., — Кай легко запрыгнула в седло.
— Ну это мы посмотрим, — Освальдо закрепил корду и, прихрамывая, вышел на середину плаца.
Объездка закончилась без происшествий, несмотря на несколько закидок, одну свечку и арсенал козлов. Но Кай держалась изо всех сил: руками, ногами. «Она и зубами вцепится, если надо!” — удовлетворенно подумал Освальдо. Под конец работы и всадник и конь были в мыле. Руки у Кай отваливались, поясницу ломило, а когда она спрыгнула, то ощутила, что ноги у неё дрожат.
— Это было… неплохо. Пусть остынет и отведёшь молодчика, — Освальдо похлопал по спине коллегу и покинул манеж.
Кишка конюшни затягивала темнотой. Распахнутые ворота служили источником света. Зима в этом году была дождливая. Снег же выпал в начале марта в таком количестве, что поставил МЧС на уши, парализовал движение на неделю, а жителей ввёл в панику. Тая, он грязно замазал окна, до которых никому, казалось, не было дела. Пока работало освещение.
Порыв ветра раскачал дверь, и она со скрипом потянулась закрываться. Освальдо словил и приладил её булыжником. Заглянул в конюшню. В лицо пахнуло сеном, навозом и духотой.
— Спасибо, что открыл. Мне не отойти, — откликнулся из глубины конюх Сезар. Он расчищал копыта жеребчику на развязках.
Освальдо зашёл внутрь и увидел покинутую в середине прохода стремянку и ящик с инструментами. Где-то вдали за ней пыхтел Сезар. Света ему оставалось совсем чуть-чуть.
— Сколько раз Вентуру говорил, не разбрасывать вещи на проходе.
— Так он лампочку вкручивал… — Сезар пытался удержать немалое копыто, размером в два мужских кулака.
Конь стоял в проходе на развязках вдали конюшни, поближе в родному деннику, чтобы нервничал меньше. Он раздражительно водил ушами, на каждый звук подёргивал кожей и дрыгал тяжёлой ногой, которую держал в руках Сезар. В отличие от своего собрата этот коник был не столько агрессивен, сколько труслив, что забавляло при его внушительной внешности: высокий, с широкой грудиной, мощной мордой. Нарядный несгибаемый тяжеловоз, настоящее укрукрашение повозки. Если бы не одно «но» — Маршал шарахался от любого звука, шороха, тени, и даже намёка. Думали придурь, пытались обучить, приучить. Потом смирились: так и стоял пугливый красавец в деннике от прогулки до прогулки, ожидая своего «того самого» хозяина. Но была ещё одна надежда: из Маршала мог получиться отличный отец-производитель.
Весенний ветерок погуливал под рубашкой Сезара, остужая потную спину.
— Хреново… — Освальдо посмотрел на молодого взмокшего парня. — Так почему не вкрутил?
Задрал голову и глянул на вскрытый пустой светильник.
— Дык это… Агр… По нужде припекло…
— Видимо, сильно припекло, — Освальдо достал из распахнутого ящика лампочку и фонарик.
— Электричество выключено?
— Д-д-должно, — пропыхтел Сезар.
Освальдо проверил устойчивость лестницы и ловко поднялся. Правое бедро простелило болью — неприятный осадочек падения. На предпоследней ступеньке включил фонарик, взял его в рот, прикусив тонкую ручку зубами, чтобы руки были свободны, и начал ковыряться в светильнике.
По-хорошему, думал он, следовало помыть окна: хоть какое-то естественное освещение и экономия на электричестве. Сегодня же сделает. Все заняты, хоть сам лезь, но раз уж вчера подписался на административную работу, делать нечего: вот-вот придёт приказ, по которому Освальдо Скортезе станет директором Неаполитанской школы верховой езды. Было волнительно. Впереди маячило сокращение тренерской работы, бумажная волокита и финансовые вопросы.
«Кому-то опять придётся учиться» — хмыкнул Освальдо, вкручивая непокорную лампочку: резьба никак не попадала в паз, то резко соскакивала, то съезжала, руки уже затекли, а толку никакого.
«Вот Елена будет смеяться: «конюх» в директорат выбился. Вполне в духе прогрессивного общества».
Резьба совпала. Лампочка со скрипом вошла в паз замерцав жёлтым светом.
«Вот редиска!» — Освальдо достал фонарик изо рта. Всё-таки Вентур не отключил электричество.
Матерный крик прорвался снизу. Опора ушла из-под ног, рука дрогнула, цепляясь за лапочку, потянула её за собой, сминая до осколков. Лестница с грохотом упала вдоль прохода…
Лампочка обжигала руки и слепила жарким светом.
Голоса роились в голове, обретая индивидуальность.
— Освальдо? Ты как? Как ты? — допытывался, задыхаясь, Сезар.
— Тренер…
— Скорая уже едет… — Диего?
— Руки-ноги чувствуешь? — кажется, Кай.
— Может его переложить? — Вентур, сука, явился.
— Что случилось? — прохрипел Освальдо.
Нелепо, как переломанная игрушка, он лежал спиной на каркасе лестницы.
— Маршал… и я… Я хотел… Не удержал, — Сезар давился словами.
— Скорая должно быть, подъехала, встреть её, — Кай властно выпроводила парня.
Удивительно, они почти погодки, но самообладания в ней больше, чем в Сезаре. А его девочка знает, когда переживать. Значит, все будет хорошо.
Невероятная усталость навалилась. Придавила. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Бывали же случаи и пострашнее. Сейчас полежит немножко, доктор вколет обезболивающее…
Медики выносили его на носилках. Саван серого неба снова прорвал аномальный снегопад. Белые мягкие хлопья неспешно вальсировали, ложась на участников процессии.
В больнице пазл сложился: Маршал, который при невнимательном Сезаре разобрал узлы на растяжках, испугался мышки. Белой мышки, которую увидел во вспыхнувшем свете! Вырвал металлическое крепление, отбил по Сезару, и, снося все на своём пути, вырвался на волю. Сезар отделался переломом ноги.
Неприятно щипала мокрая дорожка в уголках глаз. Происходящее не могло быть такой нелепостью. Он же часто падал! Во время заезда норовистых лошадей были падения и пострашнее. Конечно, он не раз думал о «том самом роковом падении», но чтобы так?
Освальдо упрямо потянулся вверх: он знает, медики ошиблись. Все ошибаются.
Тело непослушное, невероятно тяжёлое, словно мешок с овсом или какая-то нелепая пустая кукла в человеческий рост.
Ещё чуть-чуть, выше, сесть, осмотреться.
Острая боль, словно в длину позвоночного столба вогнали спицу, раздирая его надвое, пронзила от поясницы до макушки. Тело передёрнуло мышцами, стряхивая с себя ненужные впечатления, стряхивая с себя его, Освальдо, и завалилось на простыни. Обмякло. Это больше не его тело.
Освальдо отвернулся к стене. Тихий скулёж сорвался на отчаянный вой. Чтобы заглушить позорные судороги, вцепился зубами в забинтованный кулак, со злости грызя его, кусая до крови.
Не услышал, как распахнулась дверь палаты. Не почувствовал, как кто-то присел на край кровати. Вздрогнул от прикосновения к плечу: только не Елена! И облегчённо выдохнул: непонятное немецкое бормотание Кай. Она всегда начинала лопотать на своём, когда хотела успокоиться или переходила на эмоции.
— Врачи ещё не сделали заключение, — заключила на итальянском.
Кай приникла к его спине, закрывая собой, бережно укутывая. Обняла обеими руками. Освальдо затрясло мелкой дрожью. Он всхлипнул, дал волю слезам. Кай молча сидела рядом, крепко держа его в руках, сильно-сильно, чтобы не дать ему сорваться.
Совсем как тогда, когда он вытащил её из пропасти.
И если это расплата за предательство, то почему такая жестокая в своей нелепости? Почему она не чувствует удовлетворения и радости? Предатели наказаны, Асмодей отомщён. Кай глубоко вдохнула. На банальности «Главное, что ты остался жив» не хватало воздуха, и она произнесла первое, что пришло ей в голову:
— По щекам я тебя бить не буду. Пока.
Освальдо затих, стер тыльной стороной ладони влажные полосы, и вдруг засмеялся:
— А ты мстительная.
Шутка не в бровь, а в глаз.
Кай вытерла невольные слезы и отвернулась от тренера.
— А кто из нас не? — она пожала плечами.
— И кому же теперь могу отомстить я?
— Как пафосно поговаривал мой тренер, — Кай сложила на груди и с вызовом посмотрела на Освальдо снизу вверх, — жизни. И тем, кто списал тебя со счетов.
Неожиданно Освальдо стал серьёзным.
— Я хотел тебя кое о чём попросить.
— Желания — это отлично! Только три!
— Я не хочу видеть Елену. Можешь помочь?
Кай ошарашенно уставилась на Освальдо.
— Не уверена, что…
— Это важно.
— Но это ваши дела.
— Она мне не поверит.
— Скажи, что ты хочешь взять тайм-аут. Поговори с ней.
— Это ты можешь с ней разговаривать. Я же её даже видеть не могу!
— Какая метаморфоза, — съязвила Кай.
— Я больше ни о чём тебя не прошу…
— И что прикажешь мне делать? Повесить на твою палату амбарный замок? Госпожа Боцарис тут может купить все и всех. С потрохами.
— Поговори с врачом.
— Дело на пять минут, а ты раздуваешь шпионскую мелодраму.
— По-твоему, это мелодрама? — Освальдо рывком сорвал с себя одеяло, и Кай увидела синеватого оттенка безжизненные ноги, зафиксированные металлическими прутьями.
Кай невольно отвела глаза.
— Извини. Я не это хотела сказать.
— Я не могу. Не сейчас. Придёт время.
— Обещаешь?
— Честное тренерское.
— Постараюсь.
— Спасибо.
— Но для начала давай кое-что проясним, — Кай опустила глаза, глядя в пол. — Я считаю твоё решение эгоистичным. Не перебивай. В один из дней я попыталась принять вашу связь, как данность. Меня даже передёргивать перестало. Почти.
— Ты не понимаешь… Я пытаюсь…
— Ты сейчас расстроен. Имеешь право. Я сделаю все, чтобы исполнить твою просьбу, но это подло. Решать за одного человека.
Кай поднялась с кровати, и вышла из палаты не прощаясь.

Конноспортивный клуб

В тренерской едва помещался рабочий стол, диван для отдыха, тумбочка с кофемашиной и низенький приземистый шумный холодильник. Под потолок уходили полки. На них теснились и пылились золотистые и посеребренные кубки, а стены расцвечивали победные розетки лошадей. От обилия мелких деталей, которые можно было рассматривать часами, комната казалась ещё меньше.
Кай заносила в журнал данные трёхлеток[8], которые появились на этой неделе в Клубе. Как берейтор[9] она объезжала молодняк и готовила лошадей к соревнованиям. Одних коней ждало спортивное будущее, других — спокойная жизнь в частных конюшнях. А от неё все ждали результатов: и всадники, и клиенты, и даже кони. Взгляд убегал от строк к мобильному телефону, переключался на настольный календарь — и снова возвращался к журналу. При хорошем прогнозе Освальдо должны были выписать через неделю.
Дверь в комнату хлопнула.
Растерянно подняла глаза на гостя. Доброжелательную улыбку разбавили настороженные морщинки на лбу, когда без прелюдий на неё обрушился эмоциональный поток госпожи Боцарис.
— Как это понимать, Вельтман?! — Елена поджала губы. В Кай сейчас бесило все: вальяжность, расслабленность, наигранная невинность и этот карандаш во рту! — Меня не было всего неделю!
— Ты быстро справилась, — Кай попыталась заглянуть в глаза Елене, но наткнулась на холод серебра. У всех бывают сложные дни — надо разрядить обстановку. Кончик карандаша указал на дверь. — Как прошла поездка?
Елена проследила за этим жестом: да как она смеет, соплячка!
— К черту поездку! — гримаса боли и отвращения исказила лицо. — Зачем ты это делаешь?
— Извини? — улыбка замерла защитной маской: сейчас Елена подозрительно напоминала Ханну.
— Я как ненормальная сломя голову срываюсь со встречи. Лечу к нему. А мне говорят — простите, вас не ждали. Я — к лечащему врачу. И знаешь, что?! Он меня за информацией отсылает к тебе. К тебе! Ты ему кто? Сестра? Нет. Жена? Нет. Дочь? Нет. Может быть, я что-то упустила?
— Ты рехнулась?! — Кай подскочила от неожиданной интерпретации.
— Дай мне закончить, — рука небрежно толкнула Кай обратно в кресло. — Я достаточно тебя изучила, так что гетеросексуальные извращения оставим для фантазёров. Объясни мне одно: зачем ты отдаляешь его от меня?
— На полтона тише и по порядку, — проигнорировала выпад. — Пожалуйста.
О «выборе» Кай знал очень узкий круг людей, за чертой которого остались родители, коллеги, тренер и редкие друзья. Боцарис же вывела ученицу Скортезе на чистую воду быстро. Опыт?
— Нам столько времени понадобилось, чтобы оправиться. Думаешь, одной тебе сложно было? Не страдать от уколов совести при виде тебя? Попробовать ещё раз. У нас даже получилось. И вот… Не может человек так перемениться. Отказаться от своих привязанностей. Не может…, — на удивление сильная рука Елены сжала ворот рубашки Кай, — вычеркнуть меня из своей жизни. Только если ему в уши постоянно не вводят всякий бред.
— Он сказал, что не хочет тебя видеть? — Кай даже не попыталась вырваться, в бездонных голубых глазах колыхалось знание, обречённое стать тайной. Освальдо нашёл в себе силы поговорить с ней?
— О, только не говори мне, что не в курсе! Не поверю.
Кай отвела взгляд в сторону: она сегодня в роли теннисного мячика. Елена — Освальдо. Пока 0:1 в пользу тренера. Лучший ответ — молчание.
— Кай, я сделала для него не меньше твоего. А может, даже больше: я в сердце ношу его боль. Рядом должна быть Я.
— Ты не думаешь, что это осознанное решение?
— Твоё. Возможно.
— Его, Елена, — глаза в глаза, выдать правду по капле. — И его надо принять. Verstehen Sie?[10]
— Я его не потеряю! А ты, не-сестра-не-жена-и даже-не-любовница, — никто! И будь добра, сохраняй дистанцию! Пусть и с бывшим тренером, — Елена отпустила ворот и брезгливо вытерла руку о бедро. — Кстати, в связи со сложившейся ситуацией пора поискать другого. Думаю, всем будет только лучше.
— Не дождёшься! — громко в спину Елене. — Хватит мучить себя и его, — карандаш полетел в раскрытый журнал.
— Вельтман, — Елена застыла у двери и прошипела, — ты забываешься.
— Он ясно дал понять, что не хочет тебя видеть, — вскрылись старые душевные раны, и гной прыснул наружу. — Думаешь, я не поняла, чего ты волочилась за ним? Отчего он не появился на Badminton House?
— Интересно будет послушать твою версию, — язвительно отозвалась Боцарис.
— Мало кобелей вокруг тебя вилось? Захотелось племенного итальянского жеребца?
— Кай!
— Ты его и так обобрала — выжала время, силы, эмоции. Чего ещё надо? Трахать тебя он больше не сможет. Найди себе замену. Этого выбра…
«ковали…»
Закончить не получилось. Звонкая пощёчина стёрла гадкий, непроизвольный оскал с лица Кай.
— Маленькая сучка, — Елена приложила горящую ладонь ко лбу — остудить. — Теперь я знаю, что у тебя внутри плещется, — дверь захлопнуласль.
— Sehr gut[11] — Кай коснулась ноющей щеки.
«Рука тяжелее, чем у Скортезе!»
От сравнения уголок губ нервно дёрнулся.
Прикрыла глаза и опустилась в кресло. Весь рабочий настрой — к черту! Мысли возвращались к скандалу с Еленой и злополучной травме тренера. Несмотря на положительный исход операции, Скортезе отказали ноги, и врачебная комиссия поставила сопутствующий диагноз — эректильная дисфункция. Импотенция. Пожалуй, именно это и угнетало Освальдо больше всего. Жертвой его эгоизма и страха перед самим собой стала Елена. Чувственные воспоминания о времени, проведённом друг с другом, которые она в нём будила.
Потёрла виски: ведь можно было сказать иначе, менее эмоционально, выразиться отстранённым врачебным термином. Через несколько минут страх непоправимой ошибки уступил место душевному подъёму: наконец-то она выпустила наружу зверя, который подтачивал её изнутри при виде Елены.
Наконец-то обе были честны друг с другом.

Гордская клиника

Освальдо не знал, как это удалось Кай, но Елена больше не приходила. Не тревожила покой, не бередила раны воспоминанием, не дразнила, не сводила с ума до бессильного бешенства своим присутствием, обещанием невозможного, которое теперь всегда будет маячить между ними.
Кай не появлялась тоже.
Диагноз подтвердили. Падать ниже уже было невозможно: разрыв спинного мозга, паралич ног и красивый медицинский термин «эректильная дисфункция».
Освальдо всмотрелся в зеркало и поморщился: резкие черты лица из-за худобы стали жёстче, глаза впали и горели болезненным воспалённым блеском обиды.
Гребанный импотент. Ни на что ты теперь не способен, хотя бы решение правильное принял.
Коснулся подбородка, проверяя гладкость кожи после бритья. Одним взмахом бритвы так легко решить все проблемы. Но делать это стоит не в клинике. Лечащий врач, когда застал его за бритьём, сказал, что это хороший знак. Наверное. Привычки всегда имели над ним страшную силу.
В дверях появился санитар, молодой весёлый балагур, и помог ему одеться.
— Поначалу это будет занимать много времени, но вы, быстро освоитесь. Вы уже подумали над переоборудованием жилья?
Освальдо механически кивал. Две недели перед выпиской его тщательно обрабатывали, учили «самостоятельности»: обращению с инвалидной коляской, правилам личной гигиены. В последнем Освальдо решил для себя, что он будет упорно работать, чтобы свести наличие вспомогательных инструментов в своей жизни к минимуму.
В холле приёмного покоя было шумно. Деловито и быстро сновали медики, рассеянно бродили, заглядывая в кабинеты, родственники больных, сноровисто и агрессивно, как будто выполняя самую ответственную миссию в мире, размахивала шваброй, расчищая путь и пол уборщица, с грохотом передвигая за собой жёлтую стойку «Осторожно! Мокрый пол».
Освальдо ждал. Накануне он договорился со скорой, что те подбросят его до дома.
— Далеко собрался? — Кай подошла к нему вплотную.
Черт! Не успел. Не все предусмотрел.
— Не хотел отрывать тебя от тренировки.
— Ты думал я позволю тебе вот так сбежать? У тебя было одно желание. Но ты его истратил. На этот год желания закончились.
— Это что за бюрократия? — попытался замять неудобный разговор.
— Что-то вроде поощрения. Все просто. Один год — одно желание. То, чего тебе больше всего хочется.
— Только что придумала?
— Ага. Пришло моё время загадывать желание. Скорая уже уехала. Я их отпустила. Твой лечащий врач предупрежден. Ты едешь со мной, — Кай уверенно взялась за ручки спинки инвалидного кресла.
— Ну и рухлядь. Главное, чтоб по дороге не рассыпалась. И ты подписывал расписку за это? Да на ней даже самому ездить неудобно.
Освальдо молчал. Оба понимали, что за словесным потоком прячется волнение. А ещё Кай, наверное, страшно. И хотел бы он сказать, что все будет хорошо, но врать опротивело.
— Куда мы едем? — выдохнул он.
— Домой, конечно, — Кай выкатила коляску из кондиционированного холла в стрекочущее пекло лета.

2013 год, Казорате-Семпьоне (Ломбардия),
юношеский чемпионат по паралимпийской выездке

Сегодня Елена скажет, что переболела, перегорела, выжила и исцелилась. Но видит бог, как она устала искать в чужих взглядах искреннюю заинтересованность. Порой казалось, что она вязнет в слащаво-наигранном внимании как муха в меду. Ухажёры на любой вкус и цвет при каждом её появлении соревновались в остроумии, наперегонки подносили бокалы и подставляли плечо. Одна из них этих безликих марионеток привёз её на соревнования и после беглого взгляда на детей с ДЦП посепишила укрыться в ближайшем баре.
«Маякни, когда за тобой заехать», — лёгкий ни к чему не обязывающий поцелуй на прощание.
Лёгкие, ни к чему не обязывающие отношения. Все как по накатаной. Может задержится рядом с ней ещё на месяц-второй, пока поймёт, что ничего ему не светит, кроме как развлекать её разговорами и заниматься извозом за компанию.
На секунду Елене показалось это глупой затеей. Но слишком подтачивал изнутри яд обиды.
Поначалу думала, что Кай права: она сломала его жизнь. Но со временем, Елена всё больше обращалась к ним двоим. Слова Кай стирались, уступая место гипотетическим «что сказал бы Освальдо?»
Вопрос двоих. Третий лишний.
Первый этап соревнований прошёл спокойно и бескровно. Команды воодушевлялись результатами. Судьи радовались отсутствию травматизма на площадке. Врачи скорой помощи под конец дня от тоски совершенно расслабились и, покинув пост на самого юного и ответственного, резались в подсобном помещении в кости.
Судьи с интересом ждали заключительного этапа соревнований. Итальянские трибуны снова вступили в вечный спор: кто же всё-таки лучше — южане или северяне?[12]
Состав апелляционного комитета требовал от судей особого внимания и непредвзятости. Нелегко было Скортезе: он прекрасно знал лошадь соотечественника. Освальдо в который раз сверился с протоколами соревнований, куда читчик[13] под его диктовку заносил оценки и комментарии. И только затем передал копию документов коллегам.
Объявили долгожданный перерыв.
— Ну и жара! — подал голос читчик. До этого все полдня он мог говорить только по теме и с разрешения судьи. — Я за минералкой. Вам что-нибудь взять?
— Спасибо. Я сам, — Освальдо развернул инвалидное кресло и направился к открытому кафе.
— Я не задержусь! — помощник чувствовал себя неловко в присутствии молчаливого и сосредоточенного судьи, которому он ассистировал впервые.
— Спасибо, красотка! — Освальдо заигрывал с продавщицей.
— Все вы южане, одинаковые! — смеялась в ответ женщина. Инвалид не отталкивал её: он был остроумен и обаятелен, и при этом его конечности не были так причудливо изогнуты, как у многих паралимпийских спортсменов. — Какие же они молодцы! Когда я смотрю на этих ребят, у меня сердце кровью обливается. Мальчик из Неаполя совсем как вы! Видела его вчера в коляске, с ним был тренер. Мы с ними разговорились — у бедняги ДЦП.
— Этот юноша — о-о-очень сильный противник, — Скортезе улыбнулся и отпил из бутылки.
— Вы уже знаете победителя? — продавщица почти вылезла из-за кассы.
— Нет. Но думаю, нас ещё ожидают сюрпризы.
— Надеюсь, приятные, — встрял бархатистый знакомый голос.
— Чего желает синьора? — итальянка нехотя переключила своё внимание на невысокую женщину, стоявшую позади судьи. В покупательнице с пышной угольно-чёрной гривой курчавых волос, ястребиным носом и светло-верыми глазами намётанный глаз сразу определил иностранку.
Освальдо за шиворот будто вылили ушат воды, и она растеклась по телу кусачими мурашками.
— То же самое, что синьору судье, пожалуйста, «Fiuggi» — в глазах колыхнулись серебряные огоньки любопытства, губы дрогнули в заготовленной, но ещё невысказанной, остроумной шутке.
«Два года прошло, а я ничего не забыла. Не смогла. Обернись. Я больше не хочу видеть твою спину».
И он обернулся. Медленно. Нерешительно. В движениях — напряжение мальчишки, пойманного в чужом саду и готового бежать прочь сломя голову. И глаза все такие же, мальчишеские, только на висках седина. Руки сильные, натренированные. На лице — растерянная улыбка.
— Елена… — полушёпотом, на выдохе; только для неё.
И все — задрожали нервы, не выдержали проверки встречей коварные планы, сломались надежды на освобождение. Все эти годы она жила мыслью о реванше. Та, которая всегда получала от жизни все, что хочет, нуждалась в показательном выступлении: смотри, я пережила это! Переболела тобой! Елена миллион раз прокручивала этот момент в сознании, подбирала нужные слова: от торжествующих до обличительных. Как он мог быть таким… эгоистом?! Так отдалиться, отказаться от неё! Все легче, чем делить с ней и страх, и боль!
После треклятого разговора с Кай Елена навела справки, узнала о диагнозе. И безуспешно пыталась встретиться: поговорить, объясниться с Освальдо — он сделал все возможное, чтобы исчезнуть из её жизни: заблокировал телефонный номер, сменил квартиру… В конце концов, она отступила. Ушла в тень, откуда наблюдала за каждой его победой. Ждала подходящего момента.
И он наступил.
Дежавю.
Снова соревнования. Снова жара.
Как в тот день, когда её муж, друг и деловой партнёр отца, взял Елену на Кубок Европы.
— Я ждала твоего возвращения, — она зажмурилась не от солнца, а от слезинок радости в уголках глаз.
— Нет мне жизни без спорта, — улыбнулся Скортезе, бравируя. — Честно признаться, поначалу сам не ожидал.
— Кай?
— Без неё не обошлось. На этот раз мы поменялись ролями.
— Она неплохо справилась.
— Как обычно. Зачем ты здесь, Елена? Лошади тебя не интересуют, любви к подросткам с ДЦП тоже за тобой не замечал.
— А ты как думаешь?
Скортезе молчал, и она сдалась.
— Мне тебя не хватало. Знаешь, что? — Елена перевела дыхание и выпалила, — будь моим другом.
— Другом?
— Да.
— Я помню нас другими...
— Это не повод отказываться от лучшего в тебе, — Елена сильнее сжала пластиковую бутылку.
На соревнованиях Кай оказалась по просьбе Скортезе: поддержать коллегу по клубу (выступал ученик их иппотерапевта[14] на подготовленной Кай лошади), развеяться и составить компанию Освальдо за вечерней дружеской попойкой. По его мнению, последние два года Кай пахала как вол. Никому не давала спуску: ни себе, ни подопечным лошадкам, ни ученикам, — и всё больше напоминала Освальдо о лучших годах, которые он загубил работой.
По дороге к конюшням взгляд Кай выцепил коляску друга. Елену узнала бы из толпы: та передвигалась с достоинством львицы. Кай прислушалась к себе. Ничего. Никаких эмоций: ни восхищения, ни жалости, ни обиды. Перегорела. Очистилась. Излечилась. Кай спрятала улыбку — парочка вела себя непринуждённо.
«Новый старт?»


[1] Badminton House (Глостершир, Великобритания) — основная резиденция герцогов Бофортов… Здесь проводят ежегодные соревнования по конному троеборью, охотятся на лис и играют в бадминтон.

[2] На допинг обязательно проверяют потенциальных победителей.

[3] Почти как раскуроченный вокзал Болоньи в восьмидесятом году. Взрыв на вокзале в Болонье 2 августа 1980г. — один из самых крупных террористических актов в Италии после Второй мировой войны, во время которого пострадало 200 человек, среди жертв — женщины и дети. Впервые мишенью террористов в Италии стали не объекты частной собственности, как это было ранее, а мирные жители. Машин скорой помощи не хватало, и пострадавших развозили по больницам на такси и общественном транспорте. 2 августа в Италии отмечается День памяти жертв всех массовых убийств.

[4] Канава — овражек между двух барьеров.

[5] Cвятой Януарий — любимый святой Неаполя, покровитель города.

[6] В Неаполе — гоморра (каморра), на Сицилии — мафия.

[7] Диего Армандо Марадона — аргентинец, гений футбола. Он вмешался в историю соперничества Севера и Юга Италии, и гордые северяне познали горечь поражения от его ноги. За это благодарные южане до сих пор боготворят Марадону: он считается местным святым (хотя официальной канонизации не было), по популярности превосходит даже покровителя города — святого Януария. В Неаполе есть церковь имени Марадоны и его святилище, где все время горят свечи.

[8] Трехлетки — лошади в возрасте трех лет. Зачастую с этого возраста начинается объезд и активное обучение лошадей.

[9] Берейтор — лошадиный инструктор, объездчик верховых лошадей. Человек, который готовит лошадей к соревнованиям (как раз те случаи, когда спортсмены выступают на незнакомых им лошадях). От качества его работы зависит итоговая стоимость лошади при продаже; он должен уметь оценивать потенциал лошади. Обычно в работе у берейтора 3 — 4 лошади, на занятия с каждой требуется от сорока минут до двух часов.
Можно совмещать работу берейтора (обучение лошадей) и инструктора (обучение людей).

[10] Verstehen Sie? - Понимаете?

[11]  Sehr gut - Очень хорошо

[12] кто же всё-таки лучше — южане или северяне? - Противостояние Севера и Юга Италии —  историческая и политическая особенность страны. Связана с неравномерным развитием северных и южных районов — промышленно развитому Северу противостоял отсталый аграрный Юг с его низкой культурой и нищетой.

[13] Читчик — помощник судьи, который записывает все его комментарии во время соревнований.

Отредактировано Sonja Gatto (26.06.17 21:46:06)

+4

9

II ЧАСТЬ

4. ОДИНОКАЯ ЖЕНЩИНА

Частный конноспортивный клуб, Неаполь

Сверчки, прохладное пино гриджо, паста аль денте, и приятная беседа двух старых друзей. Что может быть лучше в этой буколистической картине мира. Наверное, ничего, если только эти «добрые друзья» не были заклятыми любовниками.
— Так как насчет адвоката? — Освальдо никогда не знал слова «стоп» или хватит. Когда-то Елене это нравилось, нет, даже заводило.
Елена неопределённо пожала плечами.
— Предсказуемость и серость, — заключил за нее Освальдо.
— Раз ты так все хорошо знаешь, зачем спрашиваешь, — она сделала долгий глоток, не сводя с него глаз.
— Пытаюсь вразумить тебя, — хмыкнул Освальдо, — на правах старого друга.
— Тогда что ты скажешь о капитане?
— Только непременно дальнего плавания. И чем дальше, тем лучше.
— Опять ты меня обрекаешь на одиночество, — Елена грустно улыбнулась и приступила к блюду.
Эта игра в шарады, холодно и горячо, принятая однажды как легкая шутка, как ржавчина въелась в их встречи, и разъедала их с каждым разом все больше, отравляла. Нет, внешне оба были спокойны. Только смеялись громче обычного над подколками и шутками друг друга. Как будто каждый стремился доказать — мне не больнее, чем тебе.
Я в порядке.
Я в полном порядке.
— Я сказал что-то не то? — неожиданная слабость.
— Нет, все в порядке, — Елена приняла этот пас. — Я в полном порядке.
Спасительный звонок мобильного избавил от дальнейших расспросов. Хватило слегка приподнятой брови, как вотума недоверия.
— Неужели? — Елена, ответила на звонок. — Сегодня? — и показала Освальдо три пальца — три минуты.
Так он когда-то отмечал, сколько ему осталось до конца тренировки, когда она заставала в разгаре работы. Чужая привычка, язык жестов понятный обоим, на нем они еще разговаривать, похоже, не разучились.
Освальдо участливо кивнул и закурил, рассматривая Елену.
А она погрузилась в пучину слез и печали подруги. Адель так рыдала в трубку, что Освальдо становилось некомфортно — он не мог встать из-за стола и уйти. И, стараясь уйти в свои мысли, отвернулся, чтобы невольно даже не слушать разговор Елены с подругой. Пусть она и позволила ему поприсутствовать, но была бы его воля, он бы оставил ее наедине с этим звонком. Как делал это и прежде.
— Конечно, не волнуйся, — Елена глянула на Освальдо. Тот, казалось, скучающе смотрел на сельскую идиллию, и как можно громче и веселее произнесла, — это отличная новость! Я его сама встречу. Конечно, соскучилась. Уже выезжаю.
Елена даже и слушать Адель не хотела, что еще рано, и до прилета рейса еще часов шесть. Схватилась за возможность, как утопающий засоломинку.
Отключилась и без махнула рукой официанту.
— Счет пожалуйста!
Освальдо с интересом наблюдал, медленно раскуривая сигарету, как нетерпепится ей побыстрее умчаться. Обычно она долго собиралась с мыслями, прежде, чем уйти, вспоминала какие-то забавные истории, делилась соображениями насчет того же адвоката. Сегодня же напротив, она была взволнована… Как в их первую встречу, когда она сама пришла к нему.
Все верно, старик, она сама приходит к вам. А вам только и остается, что ждать благословения.
Елена склонилась к нему в прощальном поцелуе, Освальдо окутало ароматом любимых духов.
… Как сводил их запах, тогда он рывком тянул ее на себя, сажал на колени, сцеплял ее руки своими у нее за спиной, чтобы долго и мучительно никуда не отпускать.
Елена задержалась у уха, обожгла дыханием.
— И кстати, нейрохирург. Один — ноль в мою пользу.

***

Аэропорт Каподичино, Неаполь

Елена постукивала по металлической ограде, за которой толпились встречающие. Прикрыла глаза, прислушалась к холоду перил, постепенно «оттаивающих» под её пальцами.
«Только с Освальдо этого не происходит».
Как она устала за эти месяцы — быть просто другом и немым созидателем, устала осознавать, что любая официантка получает от него больше внимания, чем она. Не тешила себя иллюзиями. Никогда у неё не было ухажёров-погодок, не знала, что значит общение со сверстниками, зато прекрасно чувствовала себя в компании людей, где все предначертано, где долг и бизнес сплетаются воедино, и чувства взращиваются и воспитываются, но никак не появляются исподтишка, лишая способности трезво мыслить.
Сейчас Елена была на себя очень зла: кажется, она совершает глупость. Зачем срываться и ехать в аэропорт встречать неизвестного человека? Пусть это и один из новых «полезных друзей» Адель?
Глянула на золотые часы-браслет: полезный друг должен уже приземлиться.
Когда Адель обратилась за помощью — «послать кого-нибудь», Елена совершала еженедельный завтрак выходного дня с Освальдо в ресторане частного конно-спортивного клуба, где итальянец читал судейские семинары. Каждую субботу Елена вставала ни свет не заря, прихорашивалась и летела, без водителя, на встречу. Долгожданные завтраки оставляли неприятный осадок: Освальдо был непреклонен.
«Нет, упрям, как ишак, осёл. Или… Или ему изначально на тебя было наплевать», — подпел внутренний голос.
А она по-прежнему терялась рядом с ним, искала в его жестах и мимике поощрение, восхищение, нежность. Дежурные вежливые улыбки, сдержанный смех шуткам — все. Даже на сообщение о том, что она поедет встречать гостя в аэропорт лично не было реакции.
Набрала номер.
— Густав? Меня зовут Елена, — уверенно проговорила по-немецки.
— Да, Адель мне сообщила, что от вас приедет человек, — ответил бархатистый, раскатистый голос.
— А приехала я. Вы где сейчас?
— Наверное, за вами.
Елена повернулась. Крупный широкоплечий мужчина, блондин, улыбка на интеллигентном лице, ослепительно белые зубы, хороший костюм, небольшой чемодан на колесиках.
— Я бы взял такси...
— Я вас умоляю, — приглашающий жест следовать за ней. — Такси в Неаполе только для ценителей острых ощущений. Тем более, когда вы не знаете итальянского.
— Но у меня разговорник! — праведное возмущение в голосе повеселило Елену.

Она была аккуратным и спокойным водителем: уверенно прокладывала путь среди потока машин, двигаясь в своём размеренном темпе и не реагируя на нетерпеливые сигналы итальянских дорожных хамов. Никакой брани и суетливости.
— Вы итальянка?! — поинтересовался Густав.
Елена неохотно вынырнула на зов нового знакомого:
— Не совсем.
— Испанка?
— Греческая островитянка.
— Не встречал. Раньше. А я, как видите, немец.
— Адель говорила, что вы ещё и замечательный доктор. В какой области?
— Хирург.
Елена улыбнулась, и он почувствовал себя увереннее. Густав хотел ещё расспросить о ней, но спрашивал о городе. Она рассказывала без энтузиазма влюблённого патриота, но с энциклопедическим и практическим знанием. Ему нравился её неторопливый голос, взвешенные слова, умеренность информации. Ничего лишнего, ничего навязчивого.
Елена же волновалась. Пусть немец и оказался приятным собеседником и слушателем, его присутствие доставляло ей почти физический дискомфорт.
Они все дальше удалялись от города, то ныряя в изрисованные граффити выщербленные и выжженные солнцем бетонные туннели, то змеились по серпантину возвышенности. А внизу слепила зеркальная гладь воды отражая. Затем выскочили на прямую дорогу и песок клубился под колёсами мазерати. Высокие кипарисы торжественно выстраивались вдоль, с каждым метром жмясь плотнее друг к дружке, пока не превратились в непроницаемую глухую стену по обе стороны, от которой веяло прохладой. Но впереди по-прежнему ничего не было видно, кроме очередного поворота.
Вдруг Густав стал различать долбящие звуки музыки и вопросительно посмотрел на Елену.
Та лишь пожала плечами: «Вот и пойми Адель: то она заливается слезами в истерике и ничего толком объяснить не может, то гуляет так, что по всей округе слышно».
— Кажется, Адель решила устроить вечеринку. Не удивлюсь, что в честь вашего приезда. Она у нас еще та выдумщица. В хорошем смысле.
Машина повернула и перед ними возникла зелёная арка, увитая диким виноградом, украшенная мигающими фонарики цветной иллюминации, а поперёк развевался флаг с надписью «Independence Day». А
— Сегодня 4 июля? — задала риторический вопрос Елена и махнула рукой: какая разница, у кого какие причуды. Если это было что-то действительно требующее её внимания, как встреча «дорогого гостя», её бы предупредили первой.
Машина въехала на брусчатую парковку, и их придавило музыкой. Густав поморщился, как от боли. А Елена лишь снова пожала плечами: «ничего не понимаю».
Успокоился Густав только когда вышел из машины. Теперь не могло быть никакого сомнения: они приехали не в студенческий кампус на отшибе, а в респектабельный особняк. Даже резиденцию. По периметру парковки стояли полуобнаженные мраморные девы-фонтаны, у ног которых переливалась, ловя свет лампочек, вода. Парадные двери в двухэтажный мраморный особняк были распахнуты и по всей территории и дому сновали какие-то разодетые люди. И никому до них не было дела.
Елена набрала Адель. Ответом были гудки. Она должна была доставить Густава к Адель, она это сделала, но не бросать же его в этом хаосе. Этому застенчивому мужчине с синяками усталости под глазами, в примятом с дороги пиджаке и расстёгнутой на первые две пуговицы рубашке больше всего сейчас хотелось принять душ и уединиться.
Она взяла растерянного Густава под руку и повела в особняк.
В сквозной мраморной гостиной было накурено. На террасе с бассейном собралось народу не меньше, чем в гостиной. А сколько ещё шарится по дому? Елена ужаснулась. Промелькнувшее лицо показалось ей знакомым: актёр? Адель, что собрала здесь весь состав театра «Сан-Карло»?
— Пахнет отнюдь не сигаретами, — заметил Густав.
— Оставьте, мы взрослые люди. Не нам их осуждать, — Елена искала глазами силуэт Адель. Но безуспешно.
Визг из бассейна выбился из ритмичного тыц-тыц-тыц, достиг апогея и завершился мощным всплеском. Гости открыли купальный сезон.
Елена и Густав обернулись на визг гостей, плещущихся в одежде, как их нагнал беззаботный голос Адель.
— А вот мой дорогой гость! — она вынырнула как будто из ниоткуда с бокалом шампанского в руке и счастливо заключила Елену в объятия.
— Спасибо тебе. Ты спасла меня!
Трёхкратный ритуальный поцелуй воздуха, и вот Адель уже схватила чемодан Густава одной рукой, второй — подтолкнула застенчивого гостя к вечеринке у бассейна.
— Чувствуйте себя как дома, Густав. О вещах я позабочусь. Сантьяго покажет вам вашу комнату.
Где найти Сантьяго и кто он такой Густав так и не понял, но несмелый шаг в яркую топу сделал. Он почувствовал необходимость остаться женщинам наедине. Выйдя на террасу тактично прикрыл за собой дверь, чтобы женщинам никто не мешал, увидел сквозь витражное стекло, как Адель театрально утирает уголки глаз, а Елена сочувственно поглаживает её по плечу...
Елена сбежала, как сказочная золушка, о её присутствии напоминал лишь недопитый бокал вина и флёр аромата. С её исчезновением Густав почувствовал себя некомфортно: слишком много незнакомых людей, музыка, шум, шутки. Вечеринка была в самом разгаре. Не успел он поставить чемодан в комнате для гостей, как Адель тут же взялась за «дорого друга». Она таскала его как диковинную зверушку от компании к компании, и объявляла с придыханием:
— Это Густав Аппель, известный нейрохирург.
Актёры, музыканты, художники, писатели — одинаково восторженно реагировали на новость, как будто все в этом саду разыгрывали по ролям пьесу. Зато второе известие Адель, что «он хочет организовать здесь школу с обучение на трупах» создавало вокруг него водоворот эмоций мнений, вопросов и рассуждений.
— Как интересно?
— А где вы будете брать трупы, Густав?
— У вас есть поставщики голов?
— А это этично?
— Я против опытов над животными. Над людьми?! Трупы? Какая мерзость.
И стоило ему вынырнуть из одного водоворота, как гостеприимная хозяйка тут же бросала его в следующий.
Под конец вечера мир воспринимался белым шумом, нескончаемые голоса этих бесполезных людей, казалось, поселились у него в голове. И говорили-говорили-говорили. Кажется, Густав начинал понимать шизофреников. Уж лучше шестичасовая операция, чем такое испытание.
Улучив момент, когда Адель потеряла его из вида, Густав улизнул в глубину сада, и закурил глядя на звёздное небо, прислушиваясь к шуму вечеринки. К ночи ритмы диджея сменились тоскливыми блюзовыми композициями, которым аккомпанировал треск цикад в саду. Яркие гирлянды фонариков мигали точками, словно сказочные светлячки.
Адель, конечно, милая привлекательная женщина, но её выбор знакомых оставляет желать лучшего. С Адель они познакомились на Мировой встрече нейрохирургов. Она была в сопровождении супруга — известного мецената и спонсора, кажется, она тогда перебрала на вечере, поскользнулась шпилькой на мраморном полу, сломала каблук, слегка вывихнула ногу. Он был единственным свидетелем её позора, и даже смог противостоять чарам этой обаятельной большеротой красотки, которая расточает своё внимание всем, кроме своего угрюмого супруга.
— А вот я вас и нашла! — Адель появилась в проёме зелёной арки с двумя бокалами наперевес в одной руке и бутылкой шампанского в другой. В уголке рта у неё тлела сигарета. — Далеко вы забрались.
— Прошу прощения, — Густав поднялся с места, проигнорировав её небрежные резкий жест, мол не вставайте. — Устал с дороги, захотелось уединиться.
— Точно, вы же с дороги, — Адель поставила бутылку на столик, и, пожевав сигарету, как человек с многолетним опытом с лёгкостью торжественно открыла шампанское, орошая белой пеной все вокруг.
Она размашисто и щедро разлила шампанское по бокалам и протянула Густаву.
— Наконец-то мы наедине. За встречу!
— за встречу! — Густав легонько прикоснулся стеклом к её бокалу, слегка пригубил сладкий прохладный напиток. Недурно.
И отставил бокал.
— Вам не понравилось, — Адель расслаблено присела на шезлонг, рядом с Густавом и заглянула ему в глаза. Снизу вверх.
«Будто она просить пришла, а не я», — подумалось Густаву.
— Вы отличный человек, Густав, — залепетала Адель. — Мы так много времени потеряли. Почему вы не приехали раньше?
— Мне надо было подготовить все документы. Чтобы схема для инвесторов была максимальна проста и понятно. Когда люди вкладывают деньги, они должны знать для чего и как это происходит. На документацию ушло времени чуть больше, чем я планировал.
Адель слегка накренилась в его сторону.
— Вы хорошо себя чувствуете?
Только сейчас он сообразил, что находится не в самом выгодном свете для будущего инвестора: почти в полночь наедине с его нетрезвой супругой.
— Без проблем, — Адель шумно и глубоко затянулась сигаретой. — А вы? — большой рот растянулся в двусмысленной улыбке и она стала перетекать к Густаву на колени.
— Уже поздно, Адель, — Густав перехватил её тонкие запястья у ширинки и она ойкнула от неожиданности: хватка у него была железная, глаза отливали металлическим блеском, а уверенность заводила ещё больше.
— Вы не выглядите усталым, — она расслабила руки, давая понять, что все поняла.
— Но так и есть, — Густав отпустил её.
— Слышала, что из-за стресса, — Адель долила себе шампанского, — к сорока годам у многих хирургов развивается импотенция.
— Я не владею статистическими данными о сексуальном здоровье медиков.
Густав потушил сигарету, и поднялся с места. Этот изначально бесполезный разговор становился ещё и неприятным.
— По поводу вашего проекта…
Наконец-то Адель начала говорить о деле! Густав наклонил голову чуть набок, стараясь не пропустить ни единого слова, которое может оказаться важным.
— Я не смогу выделить оговорённую сумму, — Адель опустила голову. Она вела себя так, будто перед ним не женщина тридцати пяти лет, а недозревшая школьница.
С этой фразой Густава покинули эмоции. Он как будто застрял в тишине вакуума. Опять провал. Словно он подступил к яме со всеми своими бедами и разочарованиями и эта чёрная дыра его вот-вот засосёт. Навалились недели недосыпа между операциями и беготней сбора документов и поручительств, ссора с супругой накануне отъезда, нагрузка перелёта, длительное ожидание.
— Муж подал на развод, и деньги мне теперь понадобятся. На адвокатов. Но мы можем остаться друзьями. Мой дом, ваш дом, — Адель улыбнулась, и Густав заметил, как блестят её глаза в полутьме: слезы? — Вы только не расстраивайтесь, пожалуйста. Мне очень жаль. Мы столько времени провели вместе… то есть я хотела сказать планировали этот ваш проект, и вот…
— Это окончательное решение? — Густав машинально достал из пачки новую сигарету, и Адель насторожилась, настолько он был собранный и отрешённый.
— Нет… То есть да. Думаю да. Ну Густав, я вас сегодня со столькими людьми познакомила! — запротестовала Адель. — Теперь у вас есть здесь полезные знакомства.
«Вольные бедные художники и хиппи, падкие до халявы", — хмыкнул про себя Густав.
— Все хорошо Адель.
— Правда? — она убрала прядь со лба и к ней вернулся заигрывающий настрой.
— Правда. Думаю, это неплохая идея!
— Кстати, об идеях, — оживилась Адель. — Как вам Елена?
Густав нахмурился. За калейдоскопом лиц этого дня он едва мог вспомнить какую-то Елену… Разве что…
— Она вас подвозила, — напомнила Адель.
— Интересный собеседник, — пожал плечами Густав.
— Если бы только! Понравилась? Насколько я знаю, она сейчас в свободном поиске, — Адель выпустила колечко дыма.
— А причём здесь я? — про факт женитьбы Густав умолчал.
— Вам нужны деньги, ей — нормальный мужчина.
— Жигало?
— Скажете тоже. Спутник. Мается, бедняжка, все после своего инвалида.
Густав напрягся, разговор стал уходить к личному белью. Его всегда приводила в тупик способность женщин обсуждать исподнее с посторонними. А Адель не унималась:
— …вот она с ним встречалась, а потом он упал с лошади, стал инвалидом и они расстались. И сейчас она одна.
— А какое это имеет отношение ко мне?
— Так она вам не сказала? Вот скрытница, — Адель вложила в руки Густава бокал. — Она владелица шипинговой компании. И одна из немногих женщин Италии, кто может выбирать, Густав!
Адель чокнулась своим и выпила до дна.
Густав задумчиво последовал её примеру. Полученная информация если меняла не все, то могла хоть как-то повлиять на ситуацию.

5. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Кабинет духовенства, Неаполь

Сухой старичок в чёрной рясе с алой окантовкой и такими же пуговицами, подпоясанный широким алым поясом сидел за громоздким дубовым столом, который, хоть и был старше своего почтенного хозяина на пару сотен лет, сохранился лучше. На посеребреных временем волосах алела плоская дзукетта — круглая кардинальская шапочка. Седые густые брови старичка тянулись вверх, что отчего на лице его блуждало комическое выражение искреннего удивления. Впрочем, кардинал любил приятно удивляться.
Белёные сводчатые стены придавали кабинету торжественность, как и стулья тёмного дерева с резными высокими спинками, обитые бордовым бархатом. Тяжёлый золочёный крест без изысков резьбы и украшений висел за спиной хозяина.
У обывателя эта скромность убранства никак не вязалась со старичком напротив, кардиналом Торини. Теодоро Торини бывал в Неаполе набегами и, как поговаривали злопыхатели, собирал дань. Сам же почтенный старец отшучивался, что скорее заинтересован в нематериальных ценностях — человеческих душах. Торини отвечал за кадровую политику Института религиозных дел, а если без ритуального лоска, то банка Ватикана.
Гости же знали, что настоящее сокровище не обязательно имеет эквивалент золотых канделябров. Обыкновенный молитвенник может вместить в себе больше ценности, чем участок на побережье Амальфи.
— Так что вы скажете? — любопытные глаза Торини изучали собеседника.
Альфредо взял со стола документы, в то время как Луиджи, помощник, пытался зацепиться за его лицо, заглянуть в глаза, словить, прочесть эмоцию, завладеть вниманием. Альфредо неопределённо пожал плечами, и перелистнул страницу договора, откинувшись в кресле он с головой ушёл в изучение документа. Раз они могут себе позволить его услуги, значит, он может никуда не спешить.
— Насколько я знаю, Ваше Высокопреосвещенство, моя кандидатура не единственная, — нарушил тишину Альфредо.
Старичок умилительно закивал.
— Но вы единственный, кого одобрил я. И ещё пятнадцать голосов.
Луиджи засиял триумфальным блеском.
— Я думал, религия старается держать свои сбережения подальше от простого люда, — Альфредо остался равнодушен к похвале.
— Старались. Но лучшее к лучшему. Вы слышали об Итане Якоби?
— Он искал поддержки у папы, чтобы лоббировать интересы евреев. Но разочаровался.
— Верно, — улыбнулся снисходительно Торини. — Не надо смешивать частное и общее, личное и…
— Но я едва ли воцерковлен.
— Если бы я хотел поговорить с вами о религии, то пригласил в собор. Или на дружественную прогулку. Права, сейчас я выбираюсь все реже. Уважите?
— И когда вам удобно? — Альфредо заинтересованно посмотрел на собеседника. Этот вариант ему нравился больше: в неформальной обстановке, с глазу на глаз, и без свидетелей. Так он сможет узнать больше о видение кардинала и своей роли.
— Сегодня мы покидаем Неаполь. Может быть, следующим месяцем, когда я снова буду здесь? Я дам вам знать. А что вы скажите сейчас? — Торини кивнул на бумаги.
— Извините, — Альфредо достал из кармана брюк мобильный. — Мне надо ответить.
Кардинал понимающе кивнул и перевёл взгляд на помощника Альфредо. Тот сдержанно улыбнулся, чувствуя себя снова маленьким мальчиком в ожидании благословения Его Высокопреосвященства.
Выслушав кого-то на том конце провода, Альфредо сдержанно согласился, поблагодарил собеседника и отключился.
— Я бы хотел взять тайм-аут. Это слишком ответственное предложение, для человека, который пытается все сделать хорошо, — Альфредо вернулся к разговору.
— Конечно. Ваша кандидатура рассматривается комиссией сорока кардиналов. Это процесс небыстрый. И я не вправе вмешиваться. Но, как вы понимаете, я заинтересован получить ответ раньше, — Торини развёл руками.
— Сколько у меня времени?
— Не хотелось бы торопить вас с ответом. Думаю, неделя.
— Это конфиденциальная информация?
Кардинал пожал плечами.
— То, что обсуждается между нами, дальше нас не выйдет. За других участников у меня уверенности нет.
— Тогда до связи на следующей неделе.
Альфредо поднялся, а вместе с ним и взволнованный Луиджи.
— Позвольте мне вас не провожать, — улыбнулся Торини и протянул банкиру руку.
— Без проблем, — Альфредо пожал сухонькую подрагивающую в его горячих ладонях холодную ручку.
— Вот, что мне нравится в американцах, они говорят кратко и по делу, — засмеялся Торини. — Вы же американец?
Вопрос застал у двери, и Альфредо изобразил на лице благодушную улыбку:
— Был когда-то.
Прохладная вода стекала по рукам, Альфредо с любопытством наблюдал за уборной. Она была под стать кабинету. Выбеленые арочные стены, тяжёлые двери из тёмного дерева, латунные бледновато золотые краны под старину, зеркала в деревянных рамах, приятно пружинящий деревянный пол.
Предложение звучало заманчиво, это как сделать шах и мат демонам из прошлого: безродный итало-мериканский эмигрант становится во главе банка Ватикана, но радости не было. Наверное реакция на звонок сына.
Альфредо стряхнул руки над раковиной и взял из корзины полотенце.
Встретить сестру вовремя. Что уж проще.
Но даже это Джордано умудрился завалить, въехав в задницу какому-то джипу. Ничего нельзя поручить. Конечно, ничего страшного не произошло, Доминик в состоянии сориентироваться в родном городе, но…
Ему уже пятьдесят пять, а дело жизни оставить не на кого. Джордано мечется между призрачными идеалами, а его партия выдвигает один идиотский закон за другим. Неужели его сын это поддерживает? Это ему интересно?
Но, может быть, Доминик втянется? У неё много знаний, разнообразный опыт, она не привыкла кичится лейблом «золотой молодёжи» и видела, как зарабатываются деньги. У неё есть понятие о финансовых потоках, и если она также будет гореть за их дело, как за свои проекты, то у него есть все шансы оставить наследника.
Тихо и тактично зашелестел сливной бачок, хлопнула дверь, из уборной вышел Луиджи.
— Ты какой-то встревоженный.
— Скорее взволнованный, — Альфредо бросил полотенце в корзинку использованных. — Сегодня прилетает Доминик.
— Вот это новость! Наша принцесса возвращается.
— Надеюсь, — Альфредо пожал плечами, придирчиво осмотрел себя в зеркале и, поставив ногу на приступку, педантично, до блеска, протёр мягкую кожу ботинка. — Знаешь, они ведь меняются.
— Красавицей, наверное, стала.
— Недурна, — Альфредо протёр второй ботинок.
— От женихов, наверное, отбоя нет, — не унимался Луиджи.
— Есть несколько заманчивых предложений.
— А что думает отец?
— Что дети не домашний скот, — Альфредо ловки движением отправил использованную бумажку в плетёное ведро. — Ты закончил?
— Конечно, — смена настроения босса встревожила Луиджи, и тот нервно полоснув руками по полотенцу вышел вслед за шефом.

***

Аэропорт Леонардо да Винчи, Рим

— Держи, — эффектная молодая брюнетка протянула спутнице кофе. — Ты какая-то бледненькая, — обеспокоенно села в кресло рядом. — Я пока курилку искала, сориентировалась на местности: у нас полно времени. Может по магазинам?
Вежливое «grazie!» прозвучало нечленораздельно и вяло. Длительный перелёт, сон урывками и пассажирка с грудным младенцем на борту жестоко саботировали итальянку — Доминик дремала под монотонный гул аэропорта. Из энергичной тирады спутницы утомлённый мозг выхватил только цифры и предложение пошоппинговать. Его она интерпретировала на свой лад:
— Посмотреть, кто здесь выставляется? Милая мысль, — небольшая разведка поможет ей хоть как-то прийти в себя, если кофе с такой задачей не справится.
Кофе и не справился, разве что отбил у Доминик желание допивать его до конца.
— Эти ребята вне конкуренции! — стаканчик полетел в корзину. — Не знаю, кем надо быть, чтобы не побояться выпустить ТАКОЕ.
— Он стоил почти 5 евро! — что-что, а свои деньги Марисса считала.
— Я же говорю, рисковые ребята! — элегантно поднялась, несмотря на усталость. — Обещаю отправить им feedback.
Марисса закатила огромные глаза цвета переспелой черешни и сдержанно — она впитала трепет и любовь к католической церкви с молоком матери — про себя, помянула всех святых.
Марисса Аврора Рамос, латиноамериканка по бабушке и дитя Большого Яблока[1], любила самолёты: быстро, комфортно, почти всегда вовремя и… немножко фатально. Последнее забавляло больше всего: найдётся ли в её жизни 11 сентября (почему-то она думала, что в жизни каждого должно быть своё 11 сентября), нужный человек на соседнем кресле, рядом с которым ей ни придётся ни о чём жалеть и бояться? Дома авиаперевозки — самый скоростной и распространённый вид транспорта, а Услугами Серых гончих[2] зачастую пользовались бывшие заключённые, неимущие и приключенцы. Две последние группы пассажиров после проекта «Дорогами Америки» у Мариссы ассоциировались с русскими студентами.
Несмотря на привычку, этот перелёт был нелёгким. Столько времени без кофе и сигарет! Неужели они думают, что она способна на работу в таких условия, в стране, где за свои маленькие слабости ты обязан расплачиваться немаленькими деньгами?[3] Хотя, сама согласилась на возможность поработать в Италии. За язык никто не тянул. Смена настроения и окружения: параноидальный, вечно спешащий разноцветный Нью-Йорк на ленивую Италию.
Доминик благосклонно принимала профессиональные ухаживания продавцов, Марисса же и не пытаться совладать с лицом.
— О Мадонна, эта шкурка стоит как половина крыла самолёта!
— Ты же снимала для них каталог, — Доминик провела рукой по материалу пончо.
— У них хватило ума не отвлекать меня ценниками!
— Так ты у нас творческая натура?
— Скорее практичная.
— Как же умудряешься быть в тренде Vogue? — Доминик посмотрела на одежду спутницы. — Твоим гардеробом точно можно накормить голодных.
— С каких пор голодные питаются тряпками? Да и наши лучше поголодают в трендовых шмотках… — Марисса пожала плечами.
— Почему бы и нет? Не жалеешь, что оставила Нью-Йорк?
Марисса задумалась. Изящные паучьи пальцы выводили на плечике бархатного платья замысловатый узор.
— Вашей сестре нужна помощь? — шепнула едва слышно продавщица, почуяв в Доминик лояльного покупателя.
— Нет, — ответили одновременно. Глаза в глаза, с авантюрным блеском.
Шопинг тоже оказался утомительным. Вернулись в зал ожидани. Марисса залегла в засаде с фотоаппаратом, развалившись на двух креслах. Посмотрела в видоискатель, прицелилась, чуть высунув и прикусив кончик языка, и щёлкнула. Сначала осторожно. Убедившись, что её действия остаются незамеченными — девочка с конским хвостом напротив увлечённо читала какую-то толстенную книгу — обнаглела. Оставила вещи на Доминик и уже беззастенчиво кружила над потенциальной моделью.
— Самолёт будет подан к выходу номер 14, — в который раз провизжали динамики.
Не отрываясь от книги, девочка поднялась с места и пошла мимо Доминик к очереди на посадку. Из тома выпал бумажный цветастый глянцевый прямоугольник и приземлился у шпильки Доминик. Закладка? Итальянка скорее из любопытства, чем из вежливости, наклонилась за ним: нет, календарь. Да такие и не делают уже. 1999 год. Яркий неразборчивый логотип на подложке и надпись внизу — Канарские острова, Испания. Небрежно перевернула календарь лицевой стороной.
На фото рыжий красавец под всадником, с точки зрения обывателя легко взлетал над барьером, даже не касаясь его копытами. Вместе они были едины — в движении и стремлении вперёд продолжали друг друга. Под фото красовалась надпись: «Первенство Европы по троеборью. I место. Катарина Вельтман и Асмодей».
Доминик прищурилась: события перед отъездом в пансионат и «взрослую жизнь»: она возвращается прохладным вечером домой из конюшни под конвоем вездесущей тётушки...
— Извините… Синьора… Это моё, — девочка с книгой указала на календарь, и осторожно поинтересовалась, — можно забрать?
— Конечно, простите… Просто… имя, — указала взглядом на календарь.
— Вы её знаете?! — враждебность сменилась восхищением.
— Приходилось встречаться. С ними.
— Асмодей… да.… Другого такого не будет.
— В смысле?
— Понимаю, Вельтман. Я бы тоже ушла, потеряв такого красавца. И Первенство Европы — это только начало. А Юношеский чемпионат? Как они увели кубок у немцев? Те аж скрежетали зубами: она же тоже немка!
— Самолёт подан к выходу номер 14… — прервал поток информации голос из динамиков.
— Мой рейс! Простите, — девочка повернулась к воротам.
— А календарь?
— Себе оставьте. У меня ещё есть! Если вы её увидите, — пошла пунцовыми пятнами и выдохнула, — передайте-что-мы-ее-поддерживаем! — и побежала к очереди.
Наблюдавшая этот аттракцион невиданной щедрости Марисса щёлкнула ещё раз затвором, запечатлев задумчивый взгляд спутницы на находку, и, придвинувшись, пошла в наступление:
— Ты знакома — взяла из рук итальянки календарик, — с сексуальной спортсменкой и скрывала это от меня?
— Был опыт.
— Вау… Сексуальный?
Доминик улыбнулась:
— Юридический. Мой первый контракт.
— Он в силе?
— Узнаем...

***

Вилла Морицетти

Доминик никогда не думала, что возвращаться так сложно. Особенно туда, где тебя ждут и любят. С ее отъезда все сохранилось нетронутым. Сколько городов она сменила? Рим — Берлин — Париж — Лондон — Нью-Йорк. Пансионы, колледжи, институты, работы со студенческой скамьи, проекты. Короткие встречи в кафе между рейсами и неделями моды; совместные новогодние праздники, равные абонементам ski-пассов; немногословные звонки и осознание — хоть комната и осталась прежней, но ее хозяйка изменилась. И ремонта здесь точно не будет.
Вопреки ожиданиям Доминик мать восприняла ее желание жить отдельно спокойно. А вот отец отреагировал так, будто это в нем текла кровь южанина. Она никогда не видела его таким уязвленным. Молча выслушав новость Альфредо уточнил: зачем она вообще вернулась в Италию? Строила бы свою карьеру в Штатах! Матери удалось усмирить его взглядом. Хотя вилка в его руках нервно вертелась еще некоторое время. Десерт влез только в Мариссу. Действительно, не пропадать же стараниям повара!
Письменный стол занимали маленькие подарки "привычки", которые везла ей семья со всех уголков мира — брелки, статуэтки, шкатулки, блокноты. Все то, что она не могла увезти с собой — да и не нужно оно было. В сторону была оставлена яркая картонная коробка, до краев наполненная поздравительными открытками и бумажными письмами. Доминик придвинула ее к себе, как в дверь постучали.
А через несколько секунд, по-свойски, осторожно открыли:
— Так и знал, что не спишь! — брат с двумя вазочками мороженого стоял в проеме.
— Как родители? — Доминик приняла десерт и залезла в высокое гобеленовое кресло с ногами.
— Сама посуди, — Джордано присел на кровать напротив и она жалобно застонала: они повредили пружины, когда прыгали на кровати. В день ее отъезда в пансион.
Придется спать на одной стороне.
Брат взял первую ложку мороженого:
— Столько лет ты моталась по свету. Вернулась. И только для того, чтобы сказать, что ты в них больше не нуждаешься.
— Ты с ума сошёл!
— Ну, ты об их версии спросила, — брат пожал плечами.
— Все иначе.
— Поэтому у тебя есть время передумать. Серьёзно, Мика… Что за бредовая идея поселилась в твоей голове? И эта чуднАя с тобой… Откуда её мама знает?
— Марисса мне помогает в проекте. Потом расскажу. А может быть, — она наклонилась к брату, — и вас привлеку, синьор депутат.
— Ладно, авантюристка, отдыхай, — Джо поднялся с кровати, забрал у сестры пустую вазочку, поцеловал её в лоб и вышел.
Доминик улыбнулась. Ведёт себя, как будто это он старший.
«И чего это она, в самом деле? Так даже удобнее. Наконец-то можно расслабиться».
Потянулась, глядя в распахнутое окно на сад, примеряя на себя образ счастливого ребёнка: вечера в библиотеке или в папином кабинете, рассказы матери о подругах и женских победах во время походов по магазинам, посиделки в кафе, званые ужины выходного дня со сливками общества, запах роз, духота вечера и юношеские соревнования… Кстати!
Достала ноут, вбила в поисковик «Кай Вельтман, Асмодей» и нажала ввод. Подруга детства оказалась «личностью довольно известной в узких кругах» и — Доминик прокрутила страницу с результатами — скандальной.
«Кай Вельтман на Асмодее выиграла юношеский чемпионат...»
«После происшествия в Badmington House Вельтман уходит из спорта...»
«Смерть чемпиона...»
Открывала все новые страницы, узнавала разные варианты истории Асмодея и его всадницы. Изощрённой ненавистью пестрили форумы противников конного спорта и защитников животных: «Лучше бы она на этой жерди осталась! Садистка… <сообщение удалено модератором>»
По кусочкам удалось воссоздать трагедию. Событие аукнулось во всём конном мире, и только чудом Доминик осталась в неведении. Хотя — захлопнула ноутбук — и вовсе это не чудо. Просто она была очень увлечена своими делами, а отец, конечно, не посчитал необходимым поставить её в известность. Но почему? Зачем утаил?

Отредактировано Sonja Gatto (27.06.17 20:08:15)

+3

10

6. ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

Девочка сидела подле матери прямо, стараясь подавить эмоции. Ведь этого так не любит прекрасная Элеонора Санчес. А сейчас Вероника должна максимально угодить матери: библейская покорность. Но так сложно быть покорным, когда речь идёт о вещах, к которым ты не безразлична.
«Интересно, в какой дисциплине выступает директриса? Я о ней ничего не слышала. Надо прогуглить. Непростительно», — Вероника окинула взглядом кабинет, который походил на филиал ботанического сада: неизвестная зелень карабкалась по стенам, топорщилась мохнатыми малахитовыми лапками, с красными огоньками цветов на конце. Все здесь цвело и благоухало, и директриса, чувствовала себя здесь как дома.
— Извините синьора Санчес, — директор вернула разрешение родителей на занятия ребёнка верховой ездой и квитанцию об оплате, — но у тренера Ревареса полный набор.
«Так меня не примут?» — Вероника коснулась умоляющим взглядом матери.
— Но мы же оплатили.
— Нашлись люди, которые оплатили ранее вас. В регистрации указано, что зачисление идёт только по поступлению денег на счёт. Таковы правила.
Бровь у Вероники вопросительно дёрнулась, нестерпимо зачесалось лицо. Девочка громко шмыгнула носом. Мать расценила это как преддверие бунта, и, чтобы предотвратить семейную сцену, скомандовала:
— Вероника, оставь нас.
Вероника отрицательно мотнула головой и сжала руками сиденье стула, пытаясь дышать ртом. Элеонора мысленно отчитала дочь за позёрство и детскую скандальность, но...
— Пожалуйста, — добавила мать тоном слаще мёда.
Директриса ободряюще улыбнулась девочке из своих зарослей. Но Вероника знала, чем слаще матушка поёт, тем ужаснее будут её поступки. Неужели люди разучились читать себе подобных? Она нехотя отлепилась от стула и вышла. Осторожно прикрыв за собой дверь, присела на деревянную лавку и громко чихнула.
«Мать всё специально подстроила. Вот и строит из себя святую простоту, — Вероника почесала кончик зудящего носа. — Полгода уламывала на подпись в разрешении, как собачка за ней бегала. И этот хор дурацкий. И три смены католического лагеря. Как здорово она всё придумала. Сейчас, наверное, с директрисой шушукается, — оглянувшись по сторонам, Вероника медленно заскользила к краю лавки. — Выражает ей благодарность за спектакль, — прильнула ухом к двери кабинета, пытаясь подслушать разговор.
Но приступ яростного чиха повторился. Вероника соскочила с лавки, и отошла от дурманного кабинета к распахнутому окну. На плацу, бликуя на солнце начищенной амуницией, занимались сверстники.
«Вот было бы здорово” — Вероника оперлась о подоконник и зажмурилась, представляя себя вон на том статном английском чистокровном.
…Дверь за спиной хлопнула. Блистательная Элеонора прошла мимо дочери, предлагая той следовать за ней, держа в руках какой-то свёрток.
— Ма-ам! ?
— Решила устроить голодовку под дверью? Мало ты меня сегодня позорила, — Элеонора остановилась, но в сторону дочери даже не посмотрела.
— Мам, я исполнила СВОЕ обещание, — Вероника сжала подоконник.
А голодовка здесь неплохая идея!
— Это не считается, — мать даже голос не повысила.
— Это не справедливо!
— Не считается, Вероника, потому что не исходило от сердца. В твоих жертвах нет искренности.
«Кто бы говорил об искренности» — Вероника вовремя прикусила губу.
— Мам…
— Я научу тебя искренности, — Элеонора обернулась к дочери и сделала примиряюще-приглашающий жест, — своим примером.
«Думаешь, поможет?»
— И для начала. Ты зачислена в школу. Как бы тяжело мне не...
Последнее Вероника уже не слышала. Она подскочила на месте и кинулась обнимать и целовать мать.
— Спасибо! Спасибо, мамочка… Это так… Они нашли место у Ревареса? Как ты добилась этого?
Элеоноре жалко было расставаться с детским обожанием в глазах, которым взрослеющая дочка делилась с ней все реже. И она чуть потянула момент.
— Нет. У Ревареса мест нет.
— Так кто мой тренер? — Вероника встревожилась: то, что мать считает за конный спорт, может оказаться второсортным прокатом.
— Не помню. Какой-то иностранец. Да и не все ли равно, когда речь об увлечении всей жизни? — Элеонора удобнее перехватила свёрток с ростком-переростком какого-то заморского фикуса и, приобняв дочь за плечи, подтолкнула её к выходу.
А Вероника шла и думала, что с таким подходом и осёл для кого-то лошадь.

***

В дыму шумного бара то и дело материализовывались размытые фигуры. Трезвому тут выворачивало желудок, а из глаз катились слезы. Это был островок добровольного суицида, немногочисленный среди начавшей борьбу за чистый воздух Италии.
— Лучше бы с мусором разобрались, — буркнул Скортезе, выпуская дым. — Как укомплектовались к летнему сезону?
Кай провела ребром ладони по шее:
— Ещё чуть-чуть и у нас просто не хватит лошадей. Думала хоть после отказницы посвободней будет, так Матильда впихнула одну.
— Как насчёт системы выбывания?
— Здесь на выбывание уйду я.
— Ещё бы, ты же не гусыня, несущая золотые яйца. Зато в отличие от других у тебя всегда есть запасной игрок, — Скортезе лукаво подмигнул Кай, которая стала при его словах чернее тучи, вспомнив о нежном мальчике Артуре: числился уже третий месяц, но на занятиях ни разу и не был.
— Эти дети не сделают тебя счастливой, знаменитой, — Скортезе равнодушно пожал плечами, — и даже богатой.
— О да, стали мы с тобой знамениты.
— Ты меня сделала счастливым, дурёха, — он взъерошил светлые волосы Кай.
— Какие честолюбивые речи, синьор тренер, — иппотерапевт Тереза присоединилась к компании, и тут же взобралась на барный стул повыше — невыская, вся круглая и воздушная. Дети её обожали. Но эта солнечная фея почти не ездила верхом. Коней работала в руках, а на объездку отдавала их Кай.
— Учитель и должен быть честолюбивым, — назидательно заметил Скортезе.
— Особенно рядом с Матильдой, — хмыкнула Тереза.
— Особенно, — Скортезе сделал глоток пива и покосился в сторону Вельтман, — в вашем клубе.
Тереза притихла, а мужчина улыбнулся.
— Что все это значит? — Кай такие загадочные разговоры вокруг раздражали.
— С возвращением в большой спорт, — Скортезе чокнулся о бокал Кай, и она вопросительно перевела взгляд на Терезу.
— Сверху дошло, что Матильда вводит аттестацию, — выдохнула взволнованно иппотреапевт.
— Твоя любовь к ботанике поистине открывает все двери, — подначивал Терезу Скортезе.
Растения Тереза любила также искренне, как и директриса. С тем отличием, что Тереза этой странной хипстерской любовью любила всё живое, а Матильда не выходила за границы своего импровизированного садика. В любом случае, точек соприкосновения у детского иппотерапевта с директором было больше, чем у нелюдимого инструктора-социофоба.
— Не вопрос...
— Не совсем верно, — вмешался мужчина, — подтверждение аттестации, курсы повышения квалификации, аттестационные соревнования, сборы...
Тереза изучающее смотрела на Кай.
— Какого хрена?!
— Или стать лучше. Или уйти, — не без удовольствия подытожил Скортезе.
— У нас треть тренерского состава не подтверждены, — Тереза обняла бокал маленькими пухлыми ручками и с печально посмотрела в глубины пива.
— Но тренер не обязан!
— Новый директор, новые требования.
— Ты или сам тренируешься, или обучаешь другого. Хочет действующих спортсменов в качестве тренеров? Пусть сокращает группы до одного двух учащихся.
— Это привлечёт клиентов. Поднимет престиж.
— И уронит уровень преподавания. Не всякий спортсмен хороший тренер. Как и хороший тренер не обязан быть действующим спортсменом, — негодовала Кай.
— У тебя получится, ты лучшая, — успокаивала коллегу Тереза. — А в себе я вот не очень уверена… иппотерапия это же не вид спорта.
У Скортезе зазвонил телефон. Он нарочито громко проговорил, глядя на Кай:
— Добрый вечер, Ханна. Кай рядом. Минуточку, — к Кай, — Ханна не может до тебя дозвониться, — протянул девушке телефон.
— Привет… — нехотя отозвалась дочь. — Конечно, я тебя слушаю. Понятно. Да. Конечно. Об этом поговорим дома. Я приеду, — сбросила.
Вернула телефон, глотнула из бокала: напиток стал горчить. Погоняв жидкость во рту, выплюнула.
С Кай Скортезе научился не задавать лишних вопросов и ценить её немногословность, которую многие принимали за хамство. Особенно старался быть тактичен в её отношениях с родителями. Сколько помнил: мать Кай, Ханна, не предвещала ничего хорошего. Скортезе не раз вызывали на личную беседу, чтобы он «повлиял на девочку». Спортивные заслуги Кай, её упорная работа над собой, рассматривались чинным семейством Вельтман как баловство и позор фамилии.
— И? — тишину прервала Тереза.
— Я поеду. Бармен, счёт пожалуйста, — Кай молча закурила в ожидании, расплатилась, одела синий пиджак, так похожий на редингот, — даже в быту, она, казалось, все ещё выходит каждый день на своё импровизированное боевое поле — вылощеная и вычищенная до блеска пижонка.
Перед тем как вынырнуть из кабака, кинула на прощание Скортезе:
— Кристиан умер.
Тот выдохнул какое-то ругательство и сжал стакан. Через несколько секунд молчания, когда дверь бара за Кай захлопнулась, Тереза нетерпеливо заёрзала на стуле:
— Кто такой Кристиан?
— Её отец.

***

Рассыпаясь в пустых соболезнованиях, делая многозначительные паузы, Матильда почти насильно выдворила Кай на недельку из школы: побыть с родными, осмыслить, погоревать. И предоставила-таки замену — расщедрилась! Хотя, по Кай уж лучше вообще без тренера, чем с такой заменой: Реварес грузил лошадей с двух бичей и злоупотреблял подбивкой, закрывая глаза на запрет оной Международной Федерации конного спорта. Особо норовистых, что ленились высоко прыгать, Реварес бил кнутом или алюминиевой палкой по ногам, резко одёргивал верхние жерди, пугая лошадь, или — если «клиент» попадался несговорчивый — мазал венчики копыт согревающей мазью с перцем и выводил на тренировку без защитных ногавок — неловкое касание-царапина о жердь вызывало жгучую боль. Именитый спортсмен международного уровня считал, что лошадь обязана вывозить. В его группе кони все как один, старательно поднимали ноги, выкатывая в ужасе большие круглые глаза на подходе к препятствию. Прыгали с запасом, а на втором, если всадник не владел «техникой грубого внушения», разносили и всадника, и препятствия. Но его имя, звание и сомнительные достижения учеников давно запудрили мозг директрисе и юным отпрыскам, дрочащим на глянцевые журналы. По статистике директорского журнала Реварес с Вельтман шли ноздря в ноздрю. Но кто ещё помнит юную Вельтман, как спортсмена? Исключительно в роли падальщика, подбирающего за Реваресом неугодный, отработанный, материал.
Кай мысленно возвращалась к школе, Реваресу, ученикам — как можно дальше от дома, скорбящей матери и этой чужой толпы. Ей не хотелось погружаться в эту реальность, пропахшую ванильным кексом, старым обойным клеем, библиотечной пылью и лекарствами. Похороны оказались мероприятием нудным и утомительным. Беготня, незнакомые скорбящие люди, ненужные слова… Апофеозом вечера стало открытие гостей: оказывается, у уважаемого профессора есть дочь.
Вздыхали, рыдали, произносили пламенные речи, клялись в любви и с печалью вспоминали раннюю кончину Фридриха, наделяя его талантами, о которых он и не помышлял и предвещая будущее нобелевского лауреата, которого никогда не было. Сплошное условное наклонение «если бы».
— Не верится, что Ханна теперь останется одна. Несчастная женщина, в чужой стране без родной крови. Страшно. В её возрасте, её положе… — изливала душу Вельтман-младшей какая-то невысокая пухлая баварка, хлеща халявное вино и раскачивая бокалом в так разговору.
Кай прикрыла глаза. Почувствовала, как кто-то осторожно взял её под руку. Ханна. Насторожилась.
— Фрау Хоффшодьц, спасибо, что пришли. Позвольте познакомить вас — Катарина. Наша дочь.
Бокал застыл в воздухе. Чем Кай и воспользовалась, взяв его из рук изумлённой женщины:
— Освежу, — ей нужен предлог, чтобы вести себя подобающе. Отошла к столику с напитками и закусками.
Преодолев столбняк, супруга пастыря покинула Ханну и присоединилась к кружку скорбящих гостей. Затем к ещё одному. И ещё… И ещё… Кружки оживали, вспыхивали, шевелились, направляя энергией любопытства и удивления. Взгляды давили на Кай, доставляя физический дискомфорт. Когда это закончится, она уедет к чертям собачьим. И не надо на неё так смотреть!
Кай подняла глаза — Ханна.
Мать стояла одна посреди гостиной, глядя на дочь. Долго. Внимательно. Болезненно.
— У Кристиана было двое детей?!
— Дочь, представляете.
— Помните историю с какой-то студенткой? Профессор пытался это дело замять. Думали племянница...

Историю с нерадивой студенткой-племянницей Кай помнила очень хорошо. В институт она, по правде сказать, и не поступала. После проигрыша на Бадминтон хаус впала в анабиоз: перестала ходить на тренировки, отказалась от интернета и телевидения. Казалось, весь мир корит ее в смерти Асмодея. Родители услужливо подкладывали белые пилюли: «доктор от нервов прописал». А Кай думала, что и нервов этих у нее не осталось, ни слез, ни желаний. Она старалась как можно меньше выходить из комнаты, не попадаться родителям на глаза. Но даже стопки книг не давали ни забвения, ни освобождения. Буквы и чужие истории были настолько лживы, что Кай порой со злости закидывала книгу в угол комнаты или засыпала над ней. Второе было наилучшим исходом, потому что будь на то ее воля, она бы больше никогда не проснулась.
Однажды в комнату зашел отец. Кай даже не знала, как реагировать — застыла лежа на кровати, сжимая в руках очередную бестолковый том, глядя на возвышающуюся фигуру Кристиана Вельтмана. Здесь отец был совсем другим: неуверенный и осторожный. Он достал из кармана очки и начал их дотошно протирать, стараясь не смотреть на дочь и царящий в комнате хаос.
— Ты зачислена на подготовительный курс в Университет. Занятия начинаются завтра в десять. Будь добра, не опаздывай, — отец закончил с очками, одел их на нос и сложил платок. — Филологический факультет. Ханна сказала, что тебе это интересно. Если обо мне спрашивать будут, скажи, племянница. В любом случае… Университет в другой части города. Контролировать я тебя не смогу. Не подведи нас.
Кристиан положил платок в жилет и вышел.
Кай задумалась. Похоже, Кристиан еще не утратил надежду «сделать из конюха человека». Интересно, сколько он отбашлял ректорату? Ради чего?
Воодушевляющее настроение Ханны утром и фраза «А вдруг тебе понравится!?» давали надежду, что после первой заваленной сессии родители от нее отстанут. А там найдет работу. Может в магазин какой. Или в отель, туристов развлекать. Они хорошо платят.
Ханна положила мелочь на проезд и карманные расходы на трюмо в прихожей. Кай неприятно царапнуло внутри. Машину, заработанную спортивным трудом, она так и не забрала из ремонта. Сдала еще до отъезда в Англию. Наверное, пеня огромная за простой набежала. А деньги родиелей она брать не будет.
Засунув руки в карманы, Кай, не прощаясь, тихо выскользнула из квартиры.
По пути на остановку рядом просигналила припаркованная в неположенном месте знакомая машина. Дверца распахнулась.
— Садись, подвезу, — раздался голос Скортезе из салона.
— Я уж сама, как-нибудь.
— Садись! Поговорить надо.
«Правило номер три: не заставляй тренера повторять дважды...» — некстати напомнило подсознание, и Кай села в машину.
Скортезе заблокировал двери и выехал на дорогу. Какое-то время молчали, привыкая друг другу. Скортезе посматривал на Кай, пытаясь понять, о чем она думает, но ученица была как отмороженная селедка, прилипшая к креслу. Хоть бы словечком обмолвилась, колкостью, или это вечное «Ja» не к месту ляпнула.
— Разговор у нас длинный, а я не хочу, чтобы ты опоздала в свой первый день, — начал Скортезе.
— Мы все уже обсудили.
— Смотрю, тебе лучше, — съязвил, радуясь, что пошла на контакт.
— Не вашими стараниями.
— Хамишь.
— Здесь направо.
— Я знаю более живописную дорогу. Решила сбежать?
— С каких пор вышка считается бегством?
— Или родителей порадовать? Они уйдут, а ты с этим выбором останешься. Жить.
Кай уставилась в окно. Не видела пейзажа, не различала дорогу. Вся она была в обиде. Некоторое время казалось, что она почти справилась с беспомощностью, ноющей, разрывающей грудь болью, спазмами страха в животе. Сидела: сжимаясь от каждого слова, вцепившись одной рукой в сумку, второй в ручку двери, готовая бежать в любой момент.
— Ты тряпка. Неблагодарная. В тебя люди вкладывались, жизнь на тебя тратили. Кони погибают, хорошо, если всадники остаются целыми. Небо благодарить должна. А она развела тут трагедию.
— Не имеете права! Это все… — Кай не хватало воздуха.
— Из-за меня? Из-за женщины? Из-за погоды? Из-за тебя?
Она прикрыла глаза: когда же они наконец приедут?
— Почти приехали. Ни один вопрос неверен. Хватит играть в жертву и искать виноватых. Ты, я, мы, каждый и в отдельности, могли все изменить. Но никто не сделал этого. Мы выбрали этот путь.
— Я ничего не выбирала. Ничего! Слышите!
— Это тоже выбор.
— Хватит! — Кай дернула за ручку, и машина резко затормозила. Кай повернулась к Скортезе. — Вы последний человек на свете, от кого я буду терпеть такие слова. Преда...
Пощечина оборвала мысль. В голове наступила звенящая тишина. Не больно, не обидно. Она просто не знала, как реагировать на это.
— Приехали, — Скортезе разблокировал дверь и под давлением Кай та распахнулась. — Ты выбираешь, Вельтман.
Скортезе вышел из машины на залитую утренним солнцем парковку у Неаполитанской школы верховой езды.
Кай колебалась — ведь она должна быть на лекции в университете — но недолго. Подхватив вещи, неуверенно пошла за тренером. Они миновали административный корпус, обошли крытый манеж, мимо плаца проскочить незамеченными не удалось. Спортсмены оживились, и Кай чувствовала их любопытствующие взгляды. Раньше ей это льстило — восхищение, зависть, поклонение. Теперь то, как, ей казалось, смотрят на нее — со злорадством, ненавистью, осуждением — угнетало. От этого сверлящего внимания пересыхало в горле, потели ладони и тело словно продиралось сквозь вязкий плотный воздух. Ноги вот-вот дрогнут, и всё — скрючится здесь, посреди двора. Закроет глаза, как в детстве — раз я вас не вижу, то и вы меня. И никуда не пойдет. А может и исчезнет. Зачем она вообще села к нему в машину?
С облегчением скрылась в конюшне: конюхам до нее нет никакого дела. Голос Скортезе оглушил:
— Диего! Я тебе подмастерья привел! Распоряжайся. Спуску не давай. Ставь на две смены. Завтра, если придет, оформишь в административке как положено. А пока дай ей сменку.
Старший конюх Диего и Кай от реплики ведущего тренера уставились друг на друга, словно впервые увидели. Конюхи спортсменов откровенно недолюбливали: те ухаживали только за своей лошадью, иногда снисходя до лошадей друзей-знакомых и часто путали коней. Что касается заносчивой Вельтман, то для нее других лошадей в принципе не существовало. И если у земли было два пупа, то это Кай с Асмодеем. Были.
Первый день Кай не забудет никогда. И дело не в мизерном заработке, который отсчитал Диего бывшей чемпионке. Она все время что-то делала: чистила, вычесывала, седлала, расседлывала, расчищала и отбивала денники, мешала корма, разносила, кормила, помогала ветеринару делать уколы и ингаляции. И все это в конюшне на пятьдесят голов, где каждая в ней нуждалась. К полудню руки, ноги, плечи, спина гудели. Тело наполнилось звенящей дрожью крайней усталости, когда включается автопилот. Диего сдержал обещание: у нее не было времени даже покурить. Когда конюхи ей предложили отобедать вместе, она предпочла помочь ветеринару: и двадцать минут держала ведро с ингаляционным раствором для захворавшей кобылы. Только после позднего ужина, к половине десятого, ей удалось перевести дух.
За сигаретами идти сил не было и Вельтман рухнула прямо на заднем дворе конюшни на тюк сена. Тело отдыхало. В голове не было ни одной мысли. Мир замер в закате солнца. Она смотрела, как гуляют силуэты лошадей в леваде, когда услышала звонкий детский голос:
— А я тебя ланьше не фидела, — на нее смотрели огромные чёрные глаза-блюдца из-под курчавой чёлки. Девочка бесстрашно раскачивалась, сидя на ограде левады. — А я Че. Мне четыле, — она почему-то показала пять пальцев и улыбнулась: передних зубов у нее не было. — Упала Че. Шесть фчела насат. Ты падафа?
Кай неожиданно улыбнулась. И кивнула. Слова застряли в горле.
— Ты катаешся? Папа скасал, если я буду лаботать, мне татут покатафся. Тебе тают? Но мне и лаботать не тают. А я могу их, — она кивнула в сторону лошадей, — столожить. У меня таже хлыстик есть! — Че нырнула с ограды в высокую траву и, пошуршав там, вытащила гладенький гибкий прутик. — Нлафится? — словила восхищенный взгляд Кай, — Я сама стелала. Хочешь, тебе стелаю? Ты покатаеф? — перешла в наступление.
— Че, опять пристаешь к людям!? — возмущенный голос Диего.
Конюх подошел к девочке и взял её на руки.
— Извините, она шустрая, — протянул Кай ключ от раздевалки. — Там можно принять душ и переодеться. Сдашь охране.
Он направился в сторону выхода с территории, как Че, сидящая у Диего на руках, взмахнула "хлыстиком" в воздухе и закричала Кай:
— Зафтла иглать плихоти!
…Горячей водой Кай старалась уничтожить все улики пребывания на конюшне — запах, пот, грязь из-под ногтей. Внутренний голос нашёптывал, что чем позже родители узнают о её выборе, тем лучше. Дома, сославшись на насыщенный событиями день, ушла спать без ужина. Как только голова коснулась подушки, Кай провалилась в крепкий здоровый сон, в котором не было место ни Асмадею, ни родительско-детским переживаниям.
Пришла она на конюшню и на следующий день. На этот раз прихватив из дома удобную сменку. Ей выделили безымянный шкафчик в комнате персонала. И она начала работать наравне с конюхами. Кай открывала для себя лошадей с другой стороны — теперь она была с лошадьми постоянно.
Вёрткая голштинка Марсельеза могла седлаться только на развязках, иначе кобыла бегала по деннику. Порой она поднимала заднюю ногу и плавно наводила прицел. Но била редко, в основном делалось это, чтобы навести страху на новичков. Роскошного вороного фриза Жоржа с вьющейся гривой любили без памяти и безответно, несмотря на хамское поведение мерина. Во время чистки он клал голову Кай на плечо и зависал всей тяжестью лоснящегося тела. Или подсовывал морду под руки и ни чистить, ни сдвинуть его было невозможно. Приходилось договариваться и подкупать лакомством. Рыжий Кипарис, идеальный под седлом, в руках превращался в буйного маньяка убийцу. Ученики до дрожи в коленках боялись его ставить в денник: в конюшню он не заходил, а влетал, срываясь в карьер и разнося всё и всех. Клацал зубами и нервно лупил ногами во все стороны. Каждую неделю плотники вставляли новую доску то в стену, то в дверь его денника. А ещё меланхоличный Опиум, активный молодой Ринальдо, отрешённая Святая Жанна, надменная Кристис (да-да, в честь аукционного дома!), старик Фрэнсис, ревнивица Гера, и многие другие. Училась любить их всех, безусловно, не ожидая спортивных результатов.
После обеда играла с маленькой Че и тайком от Диего сажала девочку на "ба-а-альфых лошаток". Че не доставала ногами даже до подтянутых на последнюю дырку стремян, но уверенно и бесстрашно «управляла». Через месяц Кай позвали на плац. Скортезе подтрунивал: думала отделаться сеном и навозом, Вельтман?! Кто-то из тренеров захворал, кто-то ушел в отпуск, а двух новичков одновременно один тренер в работу не берет. Кай выдали корду и новичка. Началось их обоюдное учение. Движение за движением Кай училась вдумчивости, терпению, поддержке. За последние полгода она не произнесла столько ободряющих слов, сколько сказала за шестьдесят минут занятий на плацу с ребёнком. Неумелая рысь не вызывала раздражения, как ранее, а напротив, рождала волну гордости и ответственности за то, что умеет этот малыш. И Кай старалась, чтобы ему понравилось, чтобы он захотел остаться, научиться, несмотря на неприятные ощущения, неуверенность и страх.
Домой Кай возвращалась воодушевлённая. Не сразу ощутила надвигающуюся бурю. Ураганом разразилось: где она пропадала целый месяц, по каким притонам шастала?! Родителям донесли заботливые коллеги Кристиана из университета: поинтересовались судьбой так и не появившейся студентки. Внутренний голос настаивал на сохранении тайны, но… Кай торжественно заявила, что видала она их университеты, а ей и так неплохо. Пусть и конюхом.
— Моя дочь лгунья! — орал раскрасневшийся Кристиан.
— Не больше вашего! — огрызнулась Кай.
Рука Кристиана взлетела вверх. Кай только оскалилась — ей тогда показалось, что две пощёчины от таких разных мужчин за месяц — это слишком. Ханна выкрикнула заклинание: «Ради памяти сына!», и Кристиан обмяк, отступил, спрятав нервно подёргивающуюся ладонь в кармане брюк.
— Больше у меня нет. Дочери, — глухо произнёс Кристиан.
— Уже как месяц, — и чтобы было больнее. — Племяннице привет.
— Катарина! — Ханна выдохнула в спину дочери.
Кай захлопнула дверь.
Спустя час она стояла на пороге дома Скортезе. Из вещей — только документы. Он разрешил остаться. Через неделю начал обучать её объездке лошадей. И уже через год Кай заезжала молодняк и обучала конников азам верховой езды, успешно сдав экзамен на берейтора и инструктора. С этим дипломом Вельтман и пошла мириться с отцом. Кристиан, к радости Ханны, не выгнал её, пригласил разделить ужин. Когда Кай вручила ему диплом, профессор задумался. Затем, отложив бумажку в сторону, сообщил, что он знал: в этой области дочь и без бумажки хороша. Хотел бы он лучшую профессию для неё и престижнее, да она свой выбор сделала. За это можно уважать. Но простить отказ от помощи, которую он предлагал, до сих пор не может.
Родители предложили дочери вернуться.
Они заключили перемирие, Кай начала паковать чемоданы. А накануне отъезда разбился Скортезе.

Поминальные гости разошлись. Они с матерью неспешно убрались. Ханна попросила Кай остаться хотя бы на ночь, и дочь уступила. Комната Вельтман — младшей выглядела так, словно она ушла из дома вчера: то же клетчатое покрывало на длинной односпальной кровати слева от стола, белесые обрывки содранного со стены фото-календаря с Асмодеем над кроватью, горка прочитанных книг на полу, даже на столе по-прежнему фото Фридриха. Кай села за стол, и больше интуитивно, по привычке, положила снимок лицом вниз. Достала из сумки сигареты и закурила, откинувшись на спинке кресла. Прикрыла глаза, вслушиваясь в дом. Запахи были те же, и ей казалось, что вот-вот заскрипит кресло в кабинете, щёлкнет включатель, зашелестят листы и заиграет «Гибель богов» Вагнера, а из гостиной ровный спокойный тихий литературный немецкий будет объяснять строение предложений.
— Огня не найдётся? — ровный немецкий Ханны прозвучал над головой.
И Кай обернулась.
Ханна босиком стояла позади, облокотившись о дверь и играла сигаретой в руках. Она все ещё была красива — ярко голубые глаза, светлые волосы, аккуратные руки. Со вкусом подобраное траурное платье-футляр с поднятым кружевным воротником скрадывало лет пять.
Кай напряглась, затем удивилась — Ханна курит?
— Конечно, — подала зажигалку и отвернулась.
За спиной раздалось несколько щелчков.
— Не работает.
— Надо будет заправить, — Кай приняла зажигалку, кинула её на стол и, — кажется, у неё была припрятана одна, — запустила руку в последний ящик.
— Что это? — Кай вытянула стопку цветастых бумаг: ксерокопии, открытки, аккуратно вырезанные новостные статьи и интервью из еженедельной, светской прессы и спортивных изданий. Вся её жизнь с того момента, когда «везунчик» получила Асмодея и до заметки о переквалификации чемпиона в инструктора.
— Что это? — повторила, извлекая оставшиеся вырезки: тренировки, соревнования, кубки, она и ученики на соревнованиях — из последних.
— Ты мне ничего никогда не рассказывала, — Ханна рассеянно смотрела на свои сокровища и пыталась увидеть сердечный отклик дочери. — Никогда… Почему ты ушла в конюхи из спорта? Тогда я попросила синьора Скортезе поддержать тебя в новом начинании. Он единственный, кого ты слушала. Но… он все сделал по-своему. Я хотела сказать… тебе.
Кай подняла руку в защитном жесте.
— Не надо, Ханна.
— …хотела сказать. Я столько лет за тобой наблюдала…
«И трусливо молчала!»
— Но решила поговорить только сейчас? — Кай обхватила себя руками, её знобило. В пальцах тлела сигарета.
— Катарина… Ты талантливая, сильная… Я горжусь тобой. Всегда тобой восхищалась.
Кай запрокинула голову на спинку стула и тихо засмеялась.
— Лучшая?! — смех стал громче и перешёл в безудержный хохот. — Поэтому вы пичкали меня антидепрессантами? Запрещали, оговаривали, стыдились. Где ты раньше была? Освободилась? Или… боишься? Остаться одна, одинокой вдовой в чужой стране при живой дочери. Не бойся, Ханна, — Кай повернулась к матери, глаза её налились кровью. — Я тебя не брошу. Уйди… Пожалуйста.
Отвернулась к столу, подтянула ноги к себе и уставилась в одну точку. Дверь за спиной тихо затворилась. Кай скрутилась калачиком в кресле, обняла себя руками, убаюкивая. Её словно выпотрошили, выскребли внутренности: на месте живота холодная пустота — заполняет её, поглощает клеточка за клеточкой. Нестерпимо захотелось припасть к стене, прислушаться и услышать очищающий всхлип чужой боли.
И куда привели их мечты? Один инвалид, вторая — неудавшаяся спортсменка. Грёбаная неудачница. Чужими слезами тут не поможешь.

7. ЧТО ТАКОЕ "НЕ ВЕЗЕТ"

Что такое «не везёт» Вероника знала не понаслышке. А вот справляться с этим пока не научилась. По жаре умудрилась подцепить ангину и пропустить первые занятия. Когда же в раздевалке услышала, что тренировал сам Реварес, готова была грызть дверцу шкафчика от досады. Девочки быстро переоделись и спешно покинули комнату. Вероника ковырялась с застёжками на накладных кожаных голенищах — крагах, когда услышала едва различимый шорох. Подняла голову: в раздевалке никого. Выглянула в коридор — только лошадиные головы с любопытством и в ожидании лакомства смотрят из денников.
— Новенькая?! Где тебя ветры носят?! — раздался на грубый мужской голос.
Вероника подпрыгнула на месте и суетливо вылетела в коридор. А может это сам Реварес?! Покружив по учебной конюшне — все денники как один! Множество одинаковых денников и лошади в них… похожи!
— Синьорине надо особое приглашение? — в открытом деннике мужчина держал за повод поседланную грациозную кобылку. На табличке красовалось «Марсельеза, голштинская, темно-гнедая». — Диего, старший конюх. В следующий раз будешь сдавать чистку и седловку тренеру. Умеешь? Сегодня у вас ещё замена, синьор Реварес.
Вероника молча кивала не столько в знак согласия, сколько от нетерпения. Загорелый Диего с длинными чёрными волосами, собранными в хвост цветным ярко-красным платком и седой щетиной, напоминал ей средиземноморского пирата. Или цыгана.
— Если занятия в четыре — это значит, что к этому времени ты должна быть уже в седле.
Вместе они вышли на плац, где семеро всадников чинно вышагивали друг за другом, вытаптывая ровную дорожку. Посреди с хозяйским видом расхаживал невысокий плотный мужчина лет пятидесяти. На солнечной лысине блестели капельки пота.
— Новенькая в центр!
Сердце Вероники ухнуло. Осторожно ведя Марсельезу под уздцы, вышла к тренеру. Реварес легко подсадил её и помог затянуть седло.
— Что умеем, спортсменка?
Девочки с любопытством смотрели на неё: кто насторожено краем глаза из-под козырька каски, кто внаглую, повернувшись всем телом.
— Шаг… смена аллюра, — лепетала прочитанные в толстой книге термины.
— Вот и шагай. Остальные — рысь. Чего думаем?! — тренер пошёл к трибунам.
Девочка отчаянно пнула пятками лошадь, но Марсельеза не сдвинулась с места, задумчиво отжёвывая трензель.
— Понимаю, что это не по правилам, — раздался итальянский со странным гортанным призвуком, и все присутствующие как загипнотизированные повернулись в сторону Вероники. Девочка почувствовала, как Марсельеза сделала несколько шагов вперёд и остановилась: лошадь держала под уздцы женщина. И как она её не заметила?
— Спасибо, синьор Реварес за замену. Поблагодарим!
Девочки захлопали в ладоши, а самая мелкая, черноволосая, даже картинно галантно поклонилась мужчине сидя в седле.
— Я так соскучилась по своим спортсменам.
— Отлично, тренер. Рад, что вы вернулись, — Реварес сдержанно кивнул светловолосой женщине, и Веронике показалось, что незнакомка определённо, чем-то не нравится синьору Реваресу. Но тот подыграл девочкам — картинно поклонился в ответ и вышел с плаца.
— Шагаем, разминаемся, — бодро приняла командование на себя женщина. — Санчес, почему без шлема?! — она повернулась к Веронике и та потеряла дар речи: рядом стояла САМА Катарина Вельтман, трижды чемпионка, звезда юношеской сборной, а теперь ушедший в тень спортсмен международного уровня. Веронике показалось, что она снова заболевает, температура возвращается, а все происходящее — бред жара. Она подалась вперёд и уставилась на тренера, опершись о холку лошади.
— И кто так застёгивает краги? Ты замки перепутала, — словно в тумане видела, как Вельтман поправляет ей краги, заново застёгивая. — Где твой хлыстик? С этой красоткой новичкам не всегда получается договориться.
— Я… боялась опоздать.
— Пошагай не спеша за девочками. Я все принесу. Че за старшую! Двигаемся!
Черноволосая девочка энергично встала головным, и, словно скинув с себя оцепение сна, смена бодро зашагала по плацу.
Первую тренировку Вероника не забудет никогда. По окончанию этого позорно мучительного часа ей хотелось сгореть, чтобы и пепла воспоминания не осталось. Единственный аллюр, который получался без травм для неё и окружающих, — шаг. Тренер постоянно её поправляла: «Не падай на лошадь, расправь плечи, не дёргай руками, не поджимай ноги, пятку вниз, пятку вниз, пятку вниз, вниз пятку!» А она подрезала чужую кобылу, которая заканчивала прыжок через брусья, чем спровоцировала драку между лошадьми, во время которой свалилась мешком с Марсельезы. Галоп так и не случился: Веронику отправили рысить па малому внутреннему кругу, и она завистливо смотрела, с какой лёгкостью девочки, почти все сверстницы, управляются с лошадьми. Но больше всех впечатлила мелкая Че. Тренер только кивнула: «Начинай!», и конь в яблоко, огромный широкогрудый першерон, грациозно поднялся в галоп, с каждым кругом наращивая скорость. Серебряная грива развивалась, гипнотизируя. Вероника залюбовалась, и не сразу поняла, что Марсельеза остановилась и задумчиво смотрит по сторонам. Плац Вероника тоже покидала последней. Вельтман помогла ей спешиться.
— Переодевайся и зайди в тренерскую. Кобылу я расседлаю.
Ноги у Вероники стали непослушными. Она хотела сказать в ответ, что непременно и с удовольствием будет там! Но только кивнула и промычала что-то в сторону. Вельтман увела кобылу в конюшни, а Вероника осталась одна на плацу. В раздевалку идти не хотелось: конечно, опытные всадники наверняка хихикают над ней. Видела, какими взглядами обменялись старшие. А та мелкая? Ей всего лишь лет семь-восемь! Но как она движется!
Сколько времени загублено на мольбы и обещания. Вероника осторожно всхлипнула, и, не выдержала, слезы уже было не остановить.
«Как они легко, а я? Ничего не умею! Руки из жопы, ноги из головы. Чудище позорное».

Бежать было поздно и глупо. Будь, что будет! Глубоко вдохнув, Вероника зашла в тренерскую.
За письменным столом, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза, сидела Вельтман. На столе лежала анкета и разрешение родителей. Веронике показалось, что тренер заснула, и она подняла руку, чтобы постучать, как насмешливый голос произнёс:
— А директриса говорила, что ты из набожной семьи, — Вельтман покосилась из-под полуопущенных ресниц в сторону девочки.
Подалась вперёд, захватив со стола анкету:
— Ты зачем соврала, а Вероника?
— Меня бы иначе не взяли к тренеру, к которому хочу я! — раскрасневшаяся Вероника выхватила лист.
— Очень хитроумный план: быть принятой, чтобы с треском вылететь из группы, — Вельтман постучала ладонью по ручке кресла. — Ты ниже среднего.
Вероника стояла не шелохнувшись. Оказалось, слова не ранили так сильно, как её погодки своим великолепным выступлением.
— Между тобой и группой — пропасть.
— Так переведите меня в другую группу! Я вообще-то учиться пришла. И не обязана показывать чудеса высшей школы верховой езды, сев третий раз на лошадь. У вас же есть другие ученики?
— Не люблю, когда врут.
— Это не ложь.
— Ты указала в анкете неверную информацию. Не продвинутый, не средний, а начинающий. У меня нет групп для новичков.
Вот теперь Вероника испугалась. Пройти такой путь, столкнуться с кумиром детства, чтобы за пятнадцать минут с позором и треском вылететь из клуба.
— Нет-нет, пожалуйста! Мне уже тринадцать! Я семь лет потратила на уговоры, — она указала на разрешение родителей, прикреплённое к анкете. — Знаете, чего мне это стоило?!
— Ты где ездить училась?
— В Будапеште. У папиного знакомого на ферме. Там, конечно, не такие лошади… И вообще… всего один… старенький, — призналась Вероника.
Вельтман молча постукивала пальцами по ручке кресла. Затем буркнув что-то на немецком, достала из ящика стола папку, а оттуда — чистую анкету, и протянула её Веронике.
— Заполняй как есть. Уровень — начинающий. В примечании: в группу Катарины Вельтман на условиях тренера. Дата как в старом варианте и подпись.
Быстро, опасаясь, что тренер передумает, Вероника заполнила анкету. Тренер приняла лист, пробежалась глазами, довольно кивнула.
— А теперь мои условия..., — Кай педантично разрывала старую анкету. — Во сколько начинаются занятия в школе?
— В девять. Но по вторникам у меня физкультура первая.
— Три дня в неделю по вечерам занятия с группой. Остаётся нам с тобой утро выходных и вторника. Можно начать с восьми. Завтра в семь я за тобой заеду, будь готова, чтобы не терять время на переодевание. Каждый триместр у нас показательные соревнования внутри школы. Иногда приглашаются соперники со стороны. И три раза в год мы выезжаем. Кажется, все рассказала. Чего ждём, теоретик? Беги домой, завтра приступим к практике!
Вероника была согласна на все, но предложение тренера затмило даже самые смелые фантазии.
— Ага! — и выбежала из тренерской.
Вельтман бережно приложила новую анкету к разрешению родителей и объединила их степлером — как будто всё так и было. Юная авантюристка снова показалась в дверях и, оглянувшись по сторонам, едва слышно произнесла «Спасибо». Ещё Веронике хотелось сказать, что она везунчик, что она восхищается Вельтман и много других глупостей, но девочка подумала, что непременно скажет их когда-нибудь. Потом.

Вельтман пунктуально заезжала за ней по утрам. С собой у тренера всегда было два вкуснейших сэндвича и кофе. Когда из дома не удавалось выскользнуть одетой по форме — а это было по вторникам — Вероника впопыхах переодевалась на заднем сидении машины. Если для отсутствия на физкультуре было достаточно официального письма из клуба, то по поводу замены утренней воскресной службы на вечернюю с матерью пришлось поторговаться. В итоге Элеонора настояла, чтобы Вероника каждый вечер приносила ей с собора программку на неделю, которые бесплатно распространялись на входе. Будто сама не могла взять утром!
Как дети учатся ходить, Вероника училась ездить. Уже после первых занятий с группой стало проще. Теперь она сносно держалась на рыси и, глядя на блестящих одногруппниц, шептала как мантру слова тренера — «Не сравнивай себя с другими. Сравнения уместным только с самим собой: где ты был вчера, и где сейчас». А не сравнивать себя с девчонками было ох как сложно!
— Как мне сесть, чтобы ничего не болело? Может есть какие хитрости, приёмы, специальное седло, посадка? — допытывалась она у Вельтман: с болью во время и от тренировок появилась мысль, что она делает что-то не так.
— Болеть будет. Будет натирать. Это неизбежное зло, — тренер шла рядом с вышагивающей на Марсельезе Вероникой.
В отличие от других тренеров, Вельтман никогда не сидела на трибунах. От её взгляда было невозможно укрыться — чаще всего тренер шла по внутреннему кругу, сопровождала ученика, следила за его посадкой, сбором и ходом лошади.
— Пока мышцы не натренируешь будет боль.
Тренироваться было интересно. С каждым занятием Вероника узнавала и умела всё больше и больше, обучалась азам верховой езды и уходу за лошадью — чистке, седловке, содержанию амуниции. А она раньше не знала, что лошадь реагирует даже на эмоции человека! Училась управлять лошадью, управляя собой — руками, ногами, эмоциями, дыханием. Училась понимать, что они единый организм, который должен работать слажено.
Но когда Вельтман вывела на плац Геру без седла, Вероника опять занервничала.
После тренировки присохшее кровавыми полосками к нежной коже нижнее белье пришлось дома отдирать с усилием и через слезы. На хлопковой ткани красовались коричневатые разводы. Вероника задумчиво отмокала в горячей ванной, кривясь на жжение в промежности. К такому повороту событий она готова не была. Красотка: вывалянная в грунте, с кровавыми ссадинами на заднице и конской гривой под ногтями. Бедная кобыла, как она только удержала такую истеричку — Вероника истошно просила тренера прекратить мучения — страшно упасть, страшно… но Вельтман, подбодрив отдышавшуюся девочку, настояла на втором круге галопа. И они «закончили на позитиве». У Вероники все получилось!
Шла третья неделя занятий. Группа по-прежнему относилась к новенькой прохладно-настороженно и получить от девчонок небрежный «Привет!» было равносильно папскому благословению. Девочки игнорировали Веронику, и имена одногруппниц она узнала подслушав в разговорах. Казалось, между собой девчонки тоже не сильно ладили. Самопровозглашенной королевой была Исабель, чья младшая сестра Лючия и слова поперёк не могла сказать, всегда была на подхвате и в услужении. С ними общалась Нанда, но по амуниции и одежде семья Нанды была богаче. Молчаливая замкнутая Симона вообще не вступала ни с кем в разговоры и оставалась для Вероники девочкой-загадкой. Но больше всего Вероника тянулась к маленькой Че. Та бесстрашно общалась с любыми лошадьми, и любила не себя на лошади, чем грешили Иса и компания, а ощущения от езды и тренировки. Пусть в технике Че уступала Исе, зато именно ей доставались самые непростые и интересные кони.
На жеребьёвке лошадей в волнующей тишине Вельтман объявила:
— Санчес — Герцог!
Вельтман считала, что хороший всадник должен уметь ездить на любой лошади, поэтому не была сторонником прикрепления ученика к одной лошади.
— Санчес чемпиона?! — это встряла Иса и тут же пожалела.
— Исабель — Марсельеза. Через десять минут на плацу, — Вельтман отпустила учеников.
Многие призовые розетки и кубки в тренерской принадлежали Герцогу. Английский чистокровный жеребец никогда не закидывался на препятствиях. Честно брал любой маршрут. Таких завистники называют «самовозами», и единственная задача всадника — удержаться. Потому что Герцог в любом случае пройдет маршрут — со всадником или без. И, конечно, сорвёт аплодисменты восхищенной публики.
Второй особенностью был его резкий высокий ход, к которому привыкали долго. Но Веронике ритм Герцога пришёлся по душе. Даже его манера резко опускать шею, выдёргивая повод у новичков, показались ей безболезненными. До галопа. На втором круге, когда она упустила момент сдержать жеребца, Герцог упёрся всей массой ей в руки, разгоняясь. Тряхнул головой и Вероника «пошла за поводом». Резкая боль в шее, из глаз посыпались искры. В тумане слышала указания тренера. А конь все разгонялся.
— Держи повод ровно. Не перетягивай. Не бросай коня. Сопровождай его, поддерживай в повороте.
Ещё один фирменный кивок от Герцога и по ладонями растёкся жар. Повод заскользил между пальцами.… Удержала.
— На вольт его, — направляла тренер.
Герцог и не думал сворачивать, пролетая мимо кобыл, заводился.
— Не тяни, не перетянешь. Он сильнее. Только разозлишь. Аккуратнее.
Веронике удалось свернуть Герцого на малый внутренний круг, сбавить скорость и по команде тренера перейти на рысь, а затем на шаг. Вельтман довольно кивнула:
— Молодец! Похвали коня. Шагаем.
Вероника отпустила повод и провела ладонью по плюшевой на ощупь шее. Неприятно липли пальцы: ладони были залитые кровью. Вместе с увиденным пришла боль.
— Что у тебя?
Вероника подняла руки. На лице — беспомощность и озадаченность. К пальцам возвращалась чувствительность, но, разодранные в кровь, они не сгибались.
— Для этого и придумали перчатки. Отшагаешь — в медпункт.
Медсестры не оказалось на месте, и раны обрабатывал Диего. Когда руки промыли Вероника мужественно отвела взгляд в сторону. Повод словно наждачкой снял эпидермис. Стёртая кожа скатывалась по краям ран клоками.
— Недельку перерыв, — подытожил конюх.
Дверь кабинета распахнулась и к ним заглянула черноволосая голова посла доброй воли.
— Ну как ты? — на Веронику с любопытством смотрела самая мелкая из группы. — Я, кстати, Че, помнишь? — девочка подпёрла косяк и сверкнула фирменной белозубой улыбкой старшего конюха. — Как она, пап?
Глаза Вероники удивлённо расширились.
— За неделю заживёт.
— Вот и отлично! Она на Герцоге ездила, — и перевела взгляд на Веронику. — Ты не переживай, на Герцога просто без перчаток нельзя.
— А почему тренер не предупредила?
— Понимаешь, — Че забавно постучала себя ладонью по голове, — некоторые истины мы должны прочувствовать сами. И потом, конник должен быть готов ко всему! Зато ты хорошо держалась. И не упала! Принцип поняла? — Че присела рядом с Вероникой. — Герцог конь добрый. И беззлобный. Он не сбрасывает всадника, не козлит, не подставляет, не проверяет. Только быстрый. Иногда порывистый. И здесь надо удержаться. И договориться. Так что, приходи в себя, спортсменка!
От обращения Че у Вероники глаза засияли. Внутри стало тепло и уютно. А ещё эта маленькая чемпионка, лучшая в их группе, верит в неё.
— На следующей неделе соревнования. Не раскисай! — это Че выкрикнула уже с порога.
…В раздевалке, наедине с собой, Вероника дала волю чувствам. Опять вляпалась! На следующей неделе соревнования, а она в бинтах. Звонко захлопнула металлическую дверцу шкафчика. Сзади послышался шорох. Обернулась. Окинула взглядом длинную раздевалку — шкафчики выстроились в одну линию и в естественном свете заходящего солнца нависали зловещими тенями. Глухо запиликал телефон за одной из металлических дверей. Вероника насторожилась: «Это не её звонок! Может девочки забыли? Но в той стороне у нашей группы нет шкафчика!»
Вероника подобрала хлыстик. Без обуви она двигалась бесшумно. Даже боль в руке перестала беспокоить. Она почти подобралась к источнику звука, как мелодия смолкла. Теперь определить, откуда шёл звук, было практически невозможно. А если распахнуть все шкафчики? Это же не воровство. Она только посмотрит.
Звонок раздался с другой стороны раздевалки. Вероника чуть не закричала от ужаса. Понадобилось секунды две, чтобы понять: звонит её телефон.
Прошлёпав по дощатому полу, Вероника вытащила орущий телефон и ответила на звонок. Никогда ещё она так не радовалась матери.
— Я тебя уже минут пятнадцать жду на стоянке. Надеюсь, ты не забыла про ужин у кузины?
О Мадонна! Конечно, она забыла. Эта кузина с непроизносимой фамилией появилась у неё не так давно. Но ужин этот имел для матери какое-то безумное значение. И это настораживало. Обычно значимые для родителей мероприятия оборачивались для Вероники катастрофой.
— Уже выбегаю, — соврала Вероника.
Сбросила звонок и начала собираться.
Конечно, она не хотела врать. Да и нет такой заповеди — «Не соври». И подкрепляла свои мысли пятой заповедью: «Почитай отца твоего и мать твою», трактуя её — не расстраивай отца твоего и мать твою. Поскольку ложь её была порывистой и искренней, то раскрываемость спонтанных врушек приводила Элеонору в глубокую печаль. Ей казалось, что её дочь лгунья. А Вероника в свою очередь делала всё возможное, чтобы уберечь мать от малейшего беспокойства. Потому что нет ничего страшнее обеспокоенной матери. И делала все в точности до наоборот.
Вероника провернула ключ в замке шкафчика и прикусила губу: надо придумать максимально безобидную историю про бинты на руках. Конечно, правда не подходит ни в коем случае.

+2

11

8. СУМАСШЕДШАЯ ПЯТНИЦА

Эрнесто Серра
Кому: Доминика Морицетти
Копия: <список адресатов, который уходит в бесконечную даль строки>

Дорогая Доминик,
Мы ознакомились с вашим проектом. Он, несомненно, имеет ценность для компании, но колы вряд ли сумеют присоединиться. Все силы брошены на открытие аграрной выставки. Что касается финансирования, бюджет распределён в начале года. Вы можете подготовить презентацию и выступить с предложением проекта на предстоящем цикловом совещании, чтобы ходатайствовать о финансировании в следующем году.

Доминик ещё раз пробежалась по письму. «Бла-бла-бла бюджет распилен и некогда нам заниматься такими пустышками» — читалось между строк. Конечно, сосланному из Милана северянину выгодно оставить все как есть и не ворошить болото. Аграрная выставка? Именно в эти даты, в другие проект просто потеряет свою значимость. Этот сукин сын знает, что она проводится раз в три года. Почти как Олимпийские игры для сельскохозяйственников. А цикловое совещание топов после. И никто не будет финансировать мероприятие вхолостую. Но у неё нет времени ждать четыре года! Глубокий вдох.

Эрнесто,
бесспорно, значение этого мероприятия для нашей компании велико. Но я хочу обратить внимание на значимость проекта в национальном и культурно-историческом контексте Италии.
Мы предложим не просто продукт — одноразовое мероприятие, но зародим идею, создадим провокацию. Я говорю об изменении мировоззрения, зарождении новых традиций. И государственных дотациях.

Письмо улетело. Глянула на часы. Она даст ему двадцать минут, а потом пойдёт тяжёлая артиллерия.
Удивительно, но миром сейчас управляют письма. Порой до восьмидесяти процентов работы — это письма. Бесконечная переписка, круглосуточная доступность под мерцание оповещения электронной почты. И покрытие почти по всему миру. Эдакая иллюзия всевластия и всеобъемлющего присутствия. Иногда это даже срабатывает.
В дверь легонько постучали и вошёл Марко-очаровашка, её помощник, планнинг, жилетка, советчик и разносчик сплетен. На стеклянном подносе с посеребряными ручками и окантовкой стояла чашка дымящегося кофе с упаковкой. Марко осторожно и демонстративно поставил ношу на стол. Доминика в задумчивости взяла чашку в руки. В предвкушении ответа Эрнесто сделала глоток кофе. И переменилась в лице. Эта мерзкая нефтяная жижа застряла на полпути: дальше она глотать не могла из-за самосохранения, плевать — из соображений корпоративного этикета. На подносе также красовался конверт от Эрнесто: личное обязательное задание. Марко, заметив замешательство Доминик, вскрыл конверт и зачитал вслух:
— Кофе "Инжой". Не похоже на счастливый лотерейный билет. Или Эрнесто думает, что ты сможешь сотворить чудо?
Доминик всё-таки выплюнула содержимое в чашку.
— Мискузи, — открыла последний ящик стола, достала бумажную салфетку и промочила губы.
— Можно воды?
— Конечно. Как закончим, — Марко очаровательно улыбнулся и открыл ежедневник. — Кого мы завтра ожидаем из компании Худший кофейный напиток тысячелетия?
— Технолога.
— А серьёзно?
— Принеси мне голову технолога.
Марио пометил в ежедневнике.
— Технолог и владелец?
Замигало оповещение в углу экрана.

Эрнесто,
мне нравится идея Доминик. Она жизнеспособна и плодовита. Что мы можем сделать?
Глава подразделения Марчелло Скарзи

Мировой чувак! Личностная характеристика Мариссы. Наверное, они слишком много времени проводят вместе. Может быть, она хотя бы заговорит по-итальянски! Должен же быть равноценный обмен.
— Но сначала я поговорю с Эрнесто, — Доминик подхватила конверт и вышла из кабинета.
Эрнесто был не один. На узком «пыточном» диване темного дерева в стиле колючей готики сидела юная Сабрина Шеон. Сабрина отличалась от корпоративных итальянок — «неряшливостью», как шептались коллеги. Марисса же определила это как наличие собственного стиля — девочка-колибри. Невысокая, с ассиметричным каре мандаринового цвета, зелёными глазами и в непременно ярких одеждах. Коллеги за спиной называли её выскочкой, цифрой (конечно, ведь самое интересное для Сабрины были цифры) и всезнайкой. Сабрина себя постоянно отстаивала. Марко, говорил, что у нее это, видимо, вошло в привычку. За ней не было богатых родителей, именитых родственников или знаменитого мужчины — ни брата, ни отца. Но жила она в мужском мире и пыталась играть по мужским правилам. Сабрина уже пять лет работала в корпорации, но её продвижение затерялось где-то на полпути. Слишком молода. Очень вызывающая. Поднаберись-ка опыта, а через годик посмотрим. Руководящие позиции отдавали менее талантливым, а ей втихомолку поднимали зарплату — пусть порадуется. И она радовалась.
Воздух между этими двумя искрился. Сабрина ровно сидела на краю дизайнерского недоразумения — хороший символ мизантропии Эрнесто. Уши и щёки молодой женщины горели. Эрнесто сидел за столом, сцепив руки в замок.
— Почему без предупреждения? — рявкнул Эрнесто Доминик, но та даже и не думала ретироваться.
— Спешу поделиться радостью назначения, — Доминик прошла через комнату и вручила Эрнесто конверт.
Он нехотя принял его, кинув взгляд на Сабрину — та сжимала в руках аналогичный конверт.
— Вы знаете правила, госзаказ не обсуждается.
— Вы видели их бюджет? — выпалила Сабрина. — Да установленного процента не хватит, даже чтобы покрыть мою страховку. Я не увиливаю от работы. Дайте рыбу покрупнее!
— Что у тебя? — заинтересовалась Доминик.
— Начинающая фарм-компания выходящая на рынок с какой-то мутью по желудку.
— А что ты знаешь об «Инжой»?
— За ценой не постоят. А у тебя? — запнулась и перевела взгляд на Эрнесто. — Вы же их мне обещали!
— А ты тоже на гонорар жаловаться пришла?! — Эрнесто посмотрел на Доминик.
— Нет. Я хочу сняться с проекта «Инжой».
— Вы же к нему даже не приступили.
— Мне хватило познакомиться с их продуктом поближе. Эта муть кофе называться не может.
— Надеюсь, вы не сказали это их маркетинговому директору.
— Не представилась возможность. Пока. Только встречу назначила.
— Принцесса не хочет замараться? — услышала в спину.
— Простите? — обернулась. — Может быть, хотите махнуться? — Доминик протянула ладонь и Сабрина вложила ей её проект, — вчиталась в текст.
— Непротив. Думаю, если мы придём к обоюдному соглашению, у руководства не будет повода для беспокойства. Что скажите? — женщины посмотрели на Эрнесто.
— Как пожелаете. Но я вам убедительно рекомендую остаться при своих проектах, — он задержался на Морицетти.
— Решено, — Доминик передала конверт Сабрине. — Удачи! Марко передаст «образцы», — и в спину уходящей Сабрине. — Только не забудьте закупить, — взгляд на бумажку с проектом, — «неорсирол».
— В смысле?
— Если у вас все получится, то язвенная хроника подскачет и… прибыль наших фармацевтов вырастет. Как и мои проценты!
Ответом ей был сдержаный смешок Сабрины.
Дверь задумчиво затворилась, и Доминик довольно обернулась к Эрнесто.
— Чтобы "неорсирол" принес прибыль должно пройти время. Хотя бы год, — спустил он ее с небес на землю.
— Я терпеливая.
— Отличное качество.
— Письмо о проекте получили?
— Да. Вот и терпите теперь, синьора. Вы только что упустили свое финансирование. В бюджете средств нет, я сделал со своей стороны все возможное, чтобы вам негласно помочь. Но… принципы! Может быть, чтобы сотворить что-то значимое, иногда стоит замараться?
— Вы не поддерживаете проект?
— Мы всей компаний за него ратуем. Но денег свободных нет.
— Хотя бы десять процентов.
— У вас были все семьдесят. "Инжой" делает предоплату вознаграждения и условия сотрудничества выгодные. Теперь, не знаю даже, — Эрнесто наигранно пожал плечами, — одолжите у папского банка что ли.
— А вот это было лишнее, — Доминик смерила его высокомерным взглядом. — Это ваше последнее слово?
— Последнее было за вами. Когда вы отдали этой «девочке» свой бюджет. На этом предлагаю закончить. Жду отчёт по первой встрече с фарм-компанией.
Говорить больше было не о чём. Доминик сдержанно, по-королевски вышла.
Эрнесто злобно воткнул ручку в стаканчик к канцелярским приборам, представляя на его месте куклу-вуду Морицетти. Переманил перспективную фамилию на свою голову. Это он лично, своим поганым языком, полгода тому назад на выставке в США сделал ей «предложение, от которого невозможно отказаться». Когда Доминик представляла их интересы удалённо, все было просто отлично. Но зачем предлагать переезд и приглашать в офис? Ему же просто престижно иметь в штате такую фамилию. Ему даже не надо, чтобы она работала. Ну зачем ей работать? Зачем ей все это с её-то возможностями? Связями? Нет, на все у неё есть точка зрения. И неплохая. Уже и Марчелло на свою сторону перетянула. И с каждым проектом становится все сложнее. Даже фотографа с собой притащила на полставки. И Марко между ними, как маятник. Да так ловко, что порой непонятно: на чьей же он стороне?
Эрнесто потёр виски: нестерпимо разболелась голова.
Доминик засатала Марко в кабинете. Он группировал бумажную корреспонденцию.
— Забегала Сабрина. Сказала, чтобы я передал ей все по «Инжой». У тебя получилось?
— Избавиться от возможности. Ты ей все отдал?
— Хотел угостить «кофе». Но она сказала, что у неё на это нет времени. А передавать детали — только после твоей письменной резолюции.
— Чертов бюрократ! — Доминик наигранно скривилась.
— Бедняжка, она ещё не в курсе, что «всё» означает лишь пять видов пачек псевдокофейного напитка.
— У нас не будет денег на проект. И… он сказал, чтобы я искала средства у папского банка.
— Эрнесто любит читать газеты. Особенно жёлтые.
Доминик оторвалась от окна и посмотрела часы: половина пятого. Если уйдёт сейчас, успеет заскочить в магазин и купить Джо их любимое супервредное мороженое.
— Предлагаю домой. Пятница ведь!

Это была сумасшедшая пятница! Доминик отвыкла от родного города, с его праздной сиестой и эмоциональными шумными вечерами.
От снующего и толкающегося народа рябило в глазах. Поиски и охота на тележку на десятисантиметровых каблуках, и вот она бодро катит перед собой трофей. Надо закупиться впрок.
Спохватилась в молочном отделе: позиционирование йогурта на этикетке, конечно, интересное, но если она с точки зрения пиара будет смотреть на каждый продукт, то никуда не успеет. Не глядя нащупала рукой тележку, поставила в неё йогурт и двинулась дальше.
— Извините, синьора. Это моя тележка.
— О, нет-нет. Это моя тележка! — обернулась к говорящему и застыла. Уголок рта нервно дёрнулся в подобии улыбки: перед ней стояла девочка, девушка с фотографии — Вельтман.
В руках она держала такой же йогурт.
— Хороший выбор! — Кай кивнула в сторону Доминик.
Доминик обернулась в поисках своей тележки. Народ деловито сновал взад-вперёд, возвращаться назад? Нет уж, только домой.
— Исчезла!
— Неаполитанцы любят это словечко. Здесь ничего не крадут, но все исчезает, — Кай улыбнулась. — Можем разделить мою.
— Спасибо. Вы не спешите? Ведь мне надо добрать исчезнувшие позиции, — Доминик с интересом рассматривала содержимое тележки Вельтман. — Я вас не задержу?
— Нисколько, — Кай толкнула тележку вперёд, и они пошли к овощам.
Доминик украдкой наблюдала за Кай. Могла её рассмотреть поближе. Познакомиться. В их первую встречу и не заметила, какие у неё необычно яркие голубые глаза, и если смотреть в лицо обязательно попадёшь в эту лазурную ловушку. Кожа такая светлая.
— А вы хорошо ориентируетесь. Давно в Италии? — включила любопытную дурочку Доминик.
«А то ты не знаешь! — съязвил внутренний голос. — Небось все медиа о ней перелопатила. Не все… И надо же с чего-то начинать. Не могу же сказать: Привет, Вельтман! Это я, Морицетти, которая отдала тебе Асмодея…»
— Достаточно. Овощи здесь! — Кай вкатила тележку в зелёную зону., и у неё зазвонил телефон.
— Идите, — Кай уступила тележку Доминик. — Я буду за вами, — и сняла трубку.
Краем уха Доминик слышала, как Вельтман на немецком отчитывается о покупках. Вот она чуть задержалась сзади, нагнала её и положила в корзинку бутылку оливкового масла.
Происходящее казалось фарсом. Захотелось скрыться поскорее, и от людей, и от Вельтман, которая, по-видимому была занята только своей персоной и говорящим. Доминик положила мороженое и решительно повернула в сторону касс. Она отчётливо поняла, что больше всего хочет, чтобы этот день побыстрее закончился.
На кассе покупки разделили на две группы — гора Вельтман впечатляла и ассортиментом и качеством. Расплатившись, двинулись в сторону стоянки. На правах «хозяйки» тележки Вельтман настояла проводить Доминик до машины. Она сдержанно согласилась. Наверняка у Вельтман кто-то есть. Это даже интересно. И пусть таблоиды не кричали о замужестве Вельтман, она что-то заметила о связи с тренером, в которой была замешана какая-то греческая миллионерша.
Они вышли на парковку и Доминик отчаянно выдохнула:
— Porca miseria!
Машина покосилась на левую сторону — колесо спущено.
Вельтман поставила пакеты и присела напротив колеса.
— Проколото в нескольких местах. Не ваш день.
— Я… вызову техпомощь… — Доминик взяла телефон и начала разыскивать номер ремонтной бригады.
Гаджет завибрировал, беспомощно хрюкнул первыми нотами прощальной мелодии и разрядился.
«Это глава в мемуарах будет называться, "Как я осталась без налички, машины и телефона". Домник стояла посреди стоянки, в деловом костюме, на шпильках, между двух огромных пакетов из торгового центра, с разрядившимся телефоном и покалеченной машиной — беспомощная в своём современном могуществе.
— Идёмте, — Вельтман подхватила пакеты.
Протестовать не было моральных сил.
Доминик ожидала увидеть какой-нибудь внедорожник, но… это был мотоцикл! Вельтман вытащила из боковые контейнеров два шлема, на их место ловко разместила все пакеты, и протянула шлем Доминик.
— Куда едем? — Кай оседлала железного коня.
Доминик с сомнением потопталась на месте. Будь что будет. Надела шлем и по-девичьи села на край (иначе не позволяла офисная юбка-карандаш) цепко обхватив Кай за поясницу.
Назвала адрес. Первый, что пришёл в голову. Не хотелось добивать вечер ненужными воспоминаниями. Или воспоминания остались только у неё?
Тяжёлый BMW заурчал, и они неспешно тронулись с места.
— Мы с вами раньше не встречались? Ваше лицо мне кажется знакомым, — донеслось через шум ветра и мотора.
«Не в бровь, а в глаз!»
— Я бы запомнила!
— Как вас зовут? — прокричала Кай.
— Мика!
— Кай! Приехали!
Мотоцикл плавно остановился у ворот, и Доминик благодарно кивнула. Вельтман помогла достать пакеты, донесла их до порога. Когда она собиралась отчалить, Доминик решилась.
— Спасибо. Зайдёте на чашечку… кофе? Чая? Должна же я отблагодарить вас.
— Нет… Разве что в следующий раз, — Вельтман достала из джинсов телефон, — Ваш номер?
От наглости Доминик опешила. Зря она себя накрутила. Если у Морицетти с Вельтман ничего не получится, то, может быть, у Мики с Кай что-нибудь выйдет? Надиктовала номер. Ещё несколько минут постояла у порога, глядя, на отъезжающую Вельтман.
С облегчением выдохнула: блеф удался. Нажала звонок.
К удивлению и счастью дверь распахнулась тут же.
— Доминик! Вот так сюрприз, — прошепелявила Сара, собирая копну рыжих волос. Во рту она держала карандаш.
— Я на пять минут. Только такси вызову. Можно воспользоваться телефоном? — не дожидаясь приглашения Доминик прошла в гостиную.

9. СЁСТРЫ

Сара никогда не задавала вопросов. Она знала: на все есть своя причина. И Доминик, неожиданно возникшая у двери, её нисколько не смутила. Безотказный друг.
Доминик посмотрела в окно: дорога стояла. Близких о возможной задержке она предупредила, но чтобы так увязнуть! Мысли возвращались к проекту. Как реализовать проект с наименьшим бюджетом? Как привлечь спонсоров? Как воплотить задуманное? В какую сторону двигаться? Что такое Италия для неё? А для других? Как она планирует объединить экспрессивный Юг и снобистский Север?
Машина плавно остановилась у будки охраны. Опоздание было безнадёжным. В её распоряжении оставался десерт и чашечка хорошего кофе. Родной дом — единственное место, где можно доверять еде. И даже если у кого-то и возникнет желание её отравить, они, по крайне мере, сделают это вкусно.
У входа в «семейную» столовую Доминик чуть помешкала, осторожно заглянув внутрь, оценивая позиции на боевом поле.

За полированным круглым столом с вертящейся второй столешницей для блюд собрались представители двух кланов: с одной стороны — Альфредо, с другой — сестра матери. Видимо, дядя был в очередной затяжной командировке, раз не смог поприсутствовать лично. Ведь последний раз семья в таком составе собиралась ещё до отъезда Доминик в пансион для благородных девиц. Кстати, тётина идея! «Чтобы усмирить нрав и укрепить волю,» — кажется так она в те годы изъяснялась.
В отличие от блистающей Лауры её сестра-близнец была подобна картинам старых мастеров: с налётом архаизма, одетая в костюм серо-голубого цвета с нехарактерным для Юга Италии длинными рукавами и закрытым воротником. Чёрные волосы с серебристой полосой седины, собраны в старомодную причёску начала XX века. На ухоженных руках из украшений — лишь обручальное кольцо. Пробирающим до костей холодком отозвалось присутствие этой женщины.
Рядом с ней сидела девочка лет одиннадцати, одетая также скромно и непритязательно: чёрная форменная юбка ниже колена, блузка с рукавом в три четверти, жилетка с эмблемой католической школы имени Пресвятой девы, длинные волосы собраны в тугую косу. Несмотря на внешнее соответствие тётушке было в ней что-то бунтарское, а обе кисти перевязаны свежим бинтом. Доминик подумалось, что это бедное дитя — очередная заблудшая душа, над которой тётушка взяла шефство. Как в своё время над ней. Один раз она даже уговорила родителей позволить провести летние каникулы у неё. Те согласились. О чём обе стороны негласно жалели до сих пор: неумелая попытка настроить дочь против отца и привести в лоно истиной церкви привела к затяжному конфликту.

Начавшийся с неловкостей семейный ужин с каждым блюдом становился непринуждённее. И вот сестры уже наперебой вспоминали детские шалости, стараясь не касаться острых тем — смерти матери, болезни отца, скоропостижного замужества Лауры и причин возвращения Эл в Неаполь. Они радовались встрече, и даже если искусно притворялись, то уже не могли отличить возникшую лёгкость и радость от наиграности. Как будто все стояли на пороге прощения. Вероника с интересом наблюдала за матерью: раскрасневшаяся от тёплого приёма, глаза блестели озорным юным блеском, как будто Эл и была не здесь, а жила воспоминаниями. И Веронике не верилось, что у её матери тоже когда-то было детство. И судя по разговорам — намного счастливее, чем её.
Лёд двинулся, холод равнодушия треснул, и река времени стала уносить тяжёлые глыбы обиды и недоверия.
Элеонора тепло посмотрела на сестру, совсем как тогда, когда они были ещё девочками и делили одни секреты на двоих. Отчуждение плавилось под теплом семейных улыбок. И Эл впервые за несколько лет почувствовала себя здесь снова дома.
— Неизменной, кажется, остаётся только родительская комната, — улыбнулась Лаура.
— Мы ничего там не меняли, — поддержал Альфредо.
— Совсем как папа ничего не трогал, — Эл подняла бокал.
— За традиции.
Гостья оттаяла. Ужин обещал новый виток в развитии семейных отношений.
Альфредо смотрел на Эл и не узнавал в ней лёгкую, наивную и невинную девушку, что летала в облаках, поджидала его как будто случайно у кабинета отца, а когда он с ней здоровался, то не решалась не то, чтобы глаза на него поднять, но даже ответить. Бормотала что-то непонятное и убегала.
Строгая, замурованная в одеяния, монументальная. Лёгкость черт уступила место резкости. Или выбраный стиль, или действительно, она стала излишне худой. Только глаза горели как два чёрных угля. Они приковывали к себе. Эл словила его взгляд. Впервые не отвела взгляд. Только было в нём что-то болезненное, отчаянное. Он как будто выжигал изнутри.
Они с Лаурой надеялись, что брак пойдёт ей на пользу, но, похоже, лучшее, что вынесла Эл оттуда — это дочь. А что произошло, стань он её супругом? Удалось бы ему сохранить ту юную невинную девочку?
Альфредо разрезал стейк и опустил глаза: неприятным мыслям не место за столом.
— Мама говорила, что ты любишь лошадей, — обратился Альфредо к девочке, и та восторженно затараторила в ответ.
С такой страстью, которой ему не хватало в Джо.
И тут зазвенел голос Доминик:
— Добрый вечер, тётя! С назначением, папочка! — с удовольствием поприветствовала отца дочерним поцелуем в щёку. — Мама, с замечательным супругом тебя! — нежно обнялась с матерью, что сидела напротив сестры-близнеца.
— С назначением? — заинтересовалась тётушка, сдержанно кивнув на приветствие.
— Да, все газеты трубят об этом! — Доминик села на место подле брата и расстелила на коленях салфетку. — Отца официально пригласили возглавить папский банк! За тебя папочка! — Доминик подняла бокал и, отсалютовав отцу, пригубила.
Вдруг она почувствовала, как Джордано предостерегающе наступил ей на ногу под столом.
Тётушка только и смогла выдохнуть многозначительное «О!» и, выдержав почти театральную паузу, продолжила:
— Я далека от мирской прессы. Не склонна ни тратить на них время ни доверять им. Но, поскольку эта информация от близкого круга — взгляд укоризненно коснулся Лауры — поздравляю!
Лаура заинтересованно кивнула, и посмотрела на мужа:
— Кажется, не только я приятно удивлена. Это окончательно?
— Спасибо Элеонора. Для меня самого это предложение стало сюрпризом.
— Такая честь! — Элеонора вспыхнула и Доминик показалась, что девочка рядом с ней закатила глаза и одновременно облегчённо приступила к десерту. — Вы собираетесь переезжать в Ватикан?
— Надеюсь, до этого не дойдёт.
— Думала, на такие должности берут только истинных католиков, — озвучила вслух свои претензии тётушка.
— Тётя, я вас умоляю! Иногда профессионализм побеждает веру, — парировала Доминик, за что на её ногу болезненно наступил Джордано: ох уж это невербальное общение.
— Кстати, — Джордано решил спасти положение, — когда ты пришла, Доминик, мы обсуждали будущее нашей юной кузины — верно, Вероника?
Девочка застыла так и не донеся до себя пирожное. Больше всего на свете она хотела оставаться на этом ужине невидимкой. Благодаря Доминик ей это почти удалось, потому что в начале вечера все только и делали, что говори о ней без её участия. Тема папского банка отвлекла мать как нельзя кстати.
— Угу… — Вероника разглядывала кузину и та казалась ей знакомой.
— Вероника совсем недавно вернулась из Будапешта. Она там родилась. Ты же помнишь нашего дядю? — не унимался миротворец Джо.
— Его перевели в Неаполь? — Доминик нахмурилась: она даже лица его не помнила.
Личность синьора Санчес была для неё скорее мифической, чем реально существущим человеком из крови и плоти, способного дать потомство.
— Нет, он все ещё в Будапеште. Но… мы решили, что для Вероники будет лучше в Италии.
— Понимаю. Но почему в Неаполь? Север, мне кажется, более подходящее место.
— Я тоже так думаю, — в кои-то веки они сошлись с тётушкой во мнении, — но Вероника настояла, а отец её поддержал. В начинании — она выбрала себе школу, и настояла. И потом, здесь семья и поддержка.
— Вероника у нас будущая чемпионка, — подмигнул Альфредо и девочка покраснела.
Она настойчиво смотрела на Доминик, чтобы та обратила внимание.
— В каком спорте?
— Верховая езда. Я занимаюсь в неаполитанской школе верховой езды, — оживилась неожиданно молчаливая Вероника. — И я вас вспомнила!
— Её тренирует европейский чемпион, мастер спорта международного уровня! На следующей неделе будут первые соревнования, но она неудачно прищемила руки, — Элеонора укоризненно покачала головой. — Надеюсь, она от меня ничего не скрывает и это не юношеские разборки и избавление от конкурентов.
— Мам, ты перепутала. Синьор Реварес только заменял, — и к Доминик. — Наш тренер та самая Кай Вельтман!
Детское радостное признание прозвучало как гром среди безоблачного неба. Доминик уловила краем глаза замешательство и уклончивую улыбку отца (он всегда так улыбался, когда кто-то или что-то причиняли ему дискомфорт), лёгкую обеспокоенность матери. Лаура нежно коснулась взглядом дочери, и она согласно опустила глаза, разглядывая рисунок на блюдце.
А тем временем младенец продолжал вещать истину:
— Мы с вами виделись в аэропорту, помните, Доминик? Она действительно классная! И как тренер и как человек.
— Она согласилась на дополнительные занятия с Вероникой и не взяла с неё денег, — поддержала дочь Элеонора.
— А она знает, что вы Морицеттти? — неожиданно спросил Альфредо.
— Не думаю, у Вероники фамилия отца. Да и с нашей женской линией она познакомилась только сегодня.
— Что ж, остаётся только порадоваться за Веронику, — подытожила Лаура. — На кого бы ты хотела обучаться? Мама просила нас с Доминик помочь тебе сориентироваться. Что тебе интересно?
Остаток ужина обсуждали Веронику и её планы на будущее. К ужасу Элеоноры оказалось, что Веронику интересуют только кони. Когда переходили в гостиную, Лаура вязала под руку сестру и они с Элеонорой удалились. Вероника подождала, когда из столовой выйдут брат с сестрой и попросила Джордано дать им с Доминик несколько минут наедине.
— И руки тебе не дверью прищемили, — улыбнулась Доминик младшей.
— Ну да, только «тссс», а то век конюшни не видать, — взмолилась кузина. — А почему мне лучше не рассказывать, что я ваша родственница?
— С чего ты взяла?
— Я не тупая, чтобы не понять таких многозначительных взглядов и покойницкой тишины за столом.
— Странно, что ты так хорошо осведомлена о Вельтман и так плохо о происхождении её чемпиона.
— Асмодей?
— Наша семья подарила синьоре Вельтман Асмодея. Вместе эта пара раскрыла свой потенциал. Думаю, для нас эта история не менее болезненна, чем для твоего тренера. И потом, многие люди завистливы и мнительны, а фамилия Морицетти порой прибавляет проблем, чем бонусов. Поэтому просто будь собой и получай удовольствие от тренировок.
— Поняла, о чём ты. Ой, — девочка смутилась, — ничего, что мы на «Ты».
— Все Ок, мы же сестры, — Доминик подмигнула Веронике.
— И у нас есть тайна!

***

В окна спальни заглядывала полная луна, обмакивая комнату в ультрамарин полночи.
Случайности не случайные, подпел внутренний голос Доминик. Подумаешь, отказали в финансировании! Она сможет привлечь ресурсы извне. На создание ролика уйдёт не больше двух месяцев. С понедельника Марисса запустит совместный проект с Сарой, план и предварительная раскадровка у них есть. Юрист свой, идейный…
В теле росло беспокойство зарождающейся идеи. Доминик сделал первый шаг, мысли её подхватили, и она закружила по комнате, как тигрица в клетке. Достигнув в сознании ясности, больше не волновалась за проект. Пазл сложился. Здесь она своего добьётся. Оставалась одна выпирающая деталь.
Она навязчиво маячила в сознании: когда Доминик просматривала контакты Вельтман, когда наблюдала за ней в магазине, когда имя немки прозвучало за ужином.
Вельтман как никто лучше подходит для съёмок. Узнаваемый персонаж с характерными чертами. Она расскажет их историю. Она сможет.
«Да неужели?» — встрял внутренний голос.
Но попробовать стоит.
И Доминик набрала телефонный номер.
Через несколько протяжных гудков послышался бодрый голос:
— У какого неблаговерного надо отсудить имущество, подруга?
— Франческа, мне жаль тебя расстраивать… Но, мне нужен контракт.
— Всего лишь.
— Не просто контракт.
— И чего ты хочешь?
— Всего лишь душу.

+3

12

10. ЗАЛОЖНИЦА

Джордано вызывался проводить гостей. Вероника уже клевала носом, а Элеонора с племянником вели непринуждённые светские беседы, как будто и не выходили из-за стола. Из драчливого задиры вырос истиный Морицетти — обаятельный, остроумный, перспективный. Сравнение не в пользу сестры: Доминик как была заносчивой в детстве, так и осталась.
К дому подъезжали неспешно, как будто крались, словно в каменных джунглях их поджидает хищник, готовый в любой момент на них наброситься.
Дом Элеоноры и был похож на архаического хищника. Громадной сгорбленной тенью он навис над улочкой, обхватывая внутренний дворик в кольцо мощных лап-пристроек. Фары мазнули по пожелтевшим морщинистым стенам, исписанными граффити, высокие зарешеченные окна первого этажа поприветствовали бликом. Ни одно не горело.
У ворот сработал датчик движения и включился свет. Желтизна здания казалось болезненной.
— Вау, говорят это были владения монахов? — Джордано с восхищением посмотрел на тёмную громадину.
— Были, — Элеонора разделяла его восторг.
Хлопнула дверь машины, и Вероника выскочила. Ей до смерти надоела вся эта светская муть. А восхищаться их домом может только тот, кто внутри никогда не был.
— Старше виллы?
— Прилично, — Элеонора словно застыла, всматриваясь в стены.
Нахлынули воспоминания: Константин привозит её с закрытыми глазами — вот его свадебный подарок. Он знает, как Элеонора ценит историю. И дом её не уступит сестре ни в чём, и будет полная чаша. Так ей думалось. Или мечталось?
— А правда, что «Святая Вероника» там?
— Мам! Ты долго там? — окликнула живая и далеко не святая Вероника, и Элеонора заторопилась:
— Конечно. Где же ей ещё быть. Спасибо, что подвезли.
Растерянно вышла из машины и пошла к тоненькой фигурке, что дожидалась мать по ту сторону ограды в свете фар. Мать обняла дочь за плечи, притянула к себе, и они вместе шагнули в лапы зверя. Даже если они включат свет, он их все равно не увидит: ничего в этом доме не предназначено для чужих глаз.

Дома попыталась поговорить с Вероникой, но она, сказавшись на вечернюю усталость и утреннюю тренировку, громыхая на лестнице, ушла наверх.
Одна в тихой пустой гостиной Элеонора рассматривала своё отражение в большом венецианском зеркале. На неё смотрела Лаура и насмехалась над ней: она обвела всех вокруг пальца, выскочив замуж по залёту за находчивого помощника отца. Он наверняка прикарманил себе часть их наследства и обвёл всех вокруг пальца. Это змея на груди, нанеся удар по которой теперь невозможно не задеть честь их фамилии. И он — руководитель папского банка! Кто бы мог подумать. А он как будто не изменился. Как мотылёк, застывший в смоле. Только волосы благородно посеребрило. Вот это мимикрия!
Звякнуло стекло, в бокал плеснули золотистую жидкость: никому не уйти от Его суда. Элеонора сделала жадный глоток — горечь обжигала горло, гася эмоции, которые сжирали душу с того момента, когда обаятельный безродный американец Альфред Вудс переступил порог их дома.
Но… Элеонора всмотрелась в зеркало: в ярких, наполненных светом и музыкой воспоминаниях — это сейчас мир стал немым кино в оттенках сепии — за её спиной висела «Святая Вероника».
Малоизвестное полотно Караваджо. Сострадательная Вероника подаёт обрез ткани Христу, во время его пути на Галгофу. Простачков картина умиляла: Вероника на картине была как две капли воды похожа на сестёр-близнецов. Успешный купец Морицетти попросил художника так запечатлеть супругу. И женская линия Морицетти всё больше брала от этой женщины, словно черпая из картины невидимую силу. Только вот — Элеонора посмотрела на стену гостиной, что хранила едва заметный выцветший рисунок очертания рамы на обоях, — картины не было.
В бешеной карусели последнего месяца ей было не до неё. Переезд — всегда стресс.
Пригубила коньяк, пытаясь восстановить цепочку событий: готова поклясться, пока они жили с мужем в Неаполе, картина была на месте. Скорый переезд в Будапешт, и она ходила среди белых саванов, которыми наспех укутали мебель и предметы интерьера. Часть таких же саванов грузили рабочие. Было шумно, людно, громко и беспорядочно.
А потом, в Будапеште, эти саваны так и стояли нераскованными. Элеонора узнала, что беременна, и все дела и мысли посвятила маленькой Веронике.
Но где же полотно теперь? Его же можно неплохо продать. Дом требует ремонта. Переоборудовать его в гостиницу: им с Вероникой не надо такое количество комнат. Лаура, конечно, будет против. Если ей что-то не нравится, она всегда может её выкупить.
Голова затуманилась от возможностей, алкоголь нежно убаюкивал, обещал, что все будет хорошо.
«Только найти полотно!” — настаивал рассудок.
«Кстати, думаешь, только Вудс тебя обобрал?” — паясничало пьяное сознание, намекая на супруга.
Константин Санчес, сын испанского посла из древнего рода, который по историческим регалиям и гербовой значимости стоял выше Морицетти, что предпочитали звонкую монету громкому имени. Элеонора сделала ставку на имя.
Константин знает ответ. У него есть ответ на любой вопрос.
Элеонора гипнотизировала телефон, качая в руках бокал. Ещё один глоток для смелости, и…
— Добрый вечер, — откликнулся глубокий голос.
На том конце играла музыка, шумели люди, наверняка горели огни. Видимо, на очередном супер-важном посольском приёме, подумала Элеонора и скривилась, окинув взглядом полутемную гостиную, из углов которой на неё лезли кошмары.
— Я вас слушаю…
Кажется, он начинал раздражаться.
— Добрый вечер, Константин, — выдохнула Элеонора.
— Эл? Боже, Эл, хорошо, что ты позвонила! Я места себе не находил.
Стало тише.
— Давай не будем об этом.
— Хорошо. А о чём ты хочешь поговорить?
Элеонора усмехнулась. Их разговор напоминал переговоры с террористом.
— Полотно с Вероникой у тебя?
— Ах, вот в чём дело, милая. Конечно
— Я просто… Не помню, что мы его перевозили.
— Вместе с Амуром. Для него не нашлось места, чтобы гармонично вписать в интерьер. Я заказал новую раму в багетной мастерской… А почему ты спрашиваешь?
— Хочу прислать за ним своим людей.
— Нет, — резко отрезал Константин.
— Эта картина принадлежит мне, — зашипела Элеонора, — и если ты думаешь…
— Милая, я не оспариваю твоё право, но без тебя я картину никому не отдам. Хочешь полотно? Пожалуйста. Приезжай за ним лично.
— Чтобы ты опять попытался сдать меня в психушку?
— Эл, не в психушку. Тебе нужна помощь.
— Со мной все отлично.
— Правда? Поэтому ты забираешь дочь и сбегаешь? Неаполь не самое лучшее место для ребёнка. Ты думала об этом, когда сажала её на самолёт?
— Я знаю, что делаю. Ей здесь будет лучше.
— Наверное.
— Ты не сможешь отобрать у меня и Веронику.
— Милая Эл, единственное, чего я хочу, чтобы ты пришла наконец в себя.
— И поэтому хотел сдать меня?
— Я хотел, чтобы тебе было лучше.
— Я этого не заметила, — Эл осеклась, прежде чем наговорить гадостей.
— Милая, ты не справляешься. Ты не сможешь дать Веронике даже необходиго. Но ты хотела от меня уйти? Я не препятствовал. Ты хотела забрать Веронику с собой? Я позволил. Не надо держать меня за идиота. Думаешь, я ничего не подозревал, когда подписывал документы на путешествие в сопровождении одного родителя? Но я в любой момент могу апротестовать это. И что ты будешь делать, Эл?
— Чего ты хочешь?
— Я напишу.
Константин отключился. Последнее слово, как всегда, осталось за ним.

11. ПЕРЕМЕНЫ

Елена то вытягивалась на простыне, подложив руки под живот, то скручивалась калачиком, подтягивая ноги к подбородку, обхватывала живот руками. На несколько минут замирала, прислушиваясь к ощущениям. Проваливалась в сон. И выныривала из него толчком боли, который разливался по низу живота...
Комната наполнена приторной сладостью гиацинтов. Ночь, гудящая цикадами в распахнутые окна, душная до липких простыней. Море застыло в зное. Только угрожающий штиль.
Елена осторожно повернулась на другой бок, поджав под себя ноги. Потёрлась ногой о горячую простыню, чтобы отвлечь внимание. Назидательно напомнила, что терпеть боль — плохая привычка. С трудом высвободилась от простыни, пошла в ванную. Выпила обезболивающее. Вдруг почувствовала себя измученной и грязной. Захотелось очиститься.
Скинула ночную футболку и нижнее белье с прилепленной использованной прокладкой и залезла в огромную ванную. Включила прохладный душ и присела, поджав под себя ноги и обхватив руками. Длинные чёрные волосы растеклись по спине и плечам. Вода охлаждала и очищала. Елена как загипнотизированная смотрела на бледно красную полосу, которая тянулась от её к стоку. Смотрела, как из неё вытекает ее кровь. Это так увлекло, что она забыла о боли. Или таблетки помогли?
Бесплодные попытки возобновить отношения с человеком, который этого не хочет, изрядно её истощили. Эмоционально. Грядущие выходные это лишь ожидание со вкусом разочарования. Опять мчаться за ним на край города, света… Какая глупость. Пусть у неё и было только двое близких мужчины, один — умер, второй — отказался от неё. Славой Богу у неё есть силы, чтобы это осознать!
Елена встала в полный рост. Капли скользили по телу, смывая пот. Елена представляла, что вместе с ними в стоке исчезает и обида.
Но это не повод ставить крест на попытке устроить личную жизнь.
Одела новое белье, просушила волосы полотенцем, обновлённая вышла в спальню. На кровати среди молочно белых сбитых простыней в лунном свете темнело пятно её боли. Раньше подобные «утечки» приводили Елену в печаль: недосмотрела, работу горничной задача, неудобно. Сейчас она спокойно стянула белье с кровати — это вещь поправимая, и — скомкав помеченную простынь — бросила на пол. Часы показывали без пяти три. Скоро рассвет. Из окон потянуло слабым ветерком. Захотелось кофе. Запахнула халат, подхватила книгу, и пошла на кухню готовить себе напиток богов.
Чтение так увлекло, что она не заметила, как стрелка настенных часов на кухне неспешно подползла к шестёрке. Сигналом к пробуждению были голоса работников, которые спешили в сердце дома — на кухню.
— Сколько я всего с ним перепробовала, — сетовала на непутёвого супруга молодая кухарка старшей подруге. — Все одно за своё. Скольких заступников просила.
— А ты к Николасу сходи.
— Он и с этим справится?
— Николасу все по плечу, и стихии и люди: моряков спасал, паралитиков излечивал. Он любимейший среди прочих, оттого и силой владеет.
На кухне потемнело: тучи заволокли небо, с моря расскатисто прорычал гром, предвестник шторма.
— Синьора! — вспыхнула новенькая младшая работница и засуетилась. — Чем мы можем быть вам полезны? — а глаза косят на часы: не опоздали ли?
Елена давно хотела себя обнаружить, да простодушные разговоры о всемогущем Николасе её забавляли.
— Елена, вы сегодня дома завтракаете? — на правах старшей поинтересовалась пожилая экономка, которая ещё помнила и отца Елены, и супруга.
— Пожалуй да, Маргарита. Не лётная сегодня погода, — Елена поднялась и скрылась за дверью.
— Ты смотри, что творится?! Первую субботу за столько времени! — провела хитрющими глазами хозяйку экономка. — Говорю же, сила у Николаса есть, — и размашисто перекрестилась, закатив огромные чёрные очи. — Спасибо тебе, святой Николас.

В загородном клубе было пусто. Тяжёлые капли били по периллам веранды, заливали столы у края, прибивали к земле пышные пионы.
— Может пересядете внутрь? — аккуратно поинтересовалась официантка у Освальдо.
— Нет.
— Ещё кофе?
— Пожалуй.
Освальдо отодвинул пустую чашечку и достал мобильный. Елена никогда не опаздывала. При любой погоде и невыносимых обстоятельствах она не пропускала их завтраки. Поначалу эти встречи были для него болезненными, потом он стал считать её чудачкой, а сейчас её не хватало до саднящей навязчивой пустоты в грудной клетке. И кто из них чудак?
Он торчит всем на смех почти полтора часа. Но ведь они ничего друг другу не обещали. Никогда.
Ещё раз нажал вызов, вглядываясь в дорогу за маревом дождя.
Безответные гудки.
Официантка поставила свежий кофе, поправила салфетки, задержалась рядом чуть больше необходимого: явно вынюхивает. Через несколько секунд звонок сбросился. И Освальдо набрал Елену снова.
Тишина. Пять непринятых. И погода ни к черту. Оттолкнулся от стола и направил коляску внутрь бара. Освальдо сноровисто подтянулся о стойку и сел на барный стул.
— Сегодня заканчиваете курс? — поприветствовал Эджидио судью, поставив напротив бокал.
— Финальный зачёт и разлетимся.
— Вернётесь в город?
Освальдо пожал плечами. Он старался не думать о возвращении. Время преподавания в судейской школе хоть и не было лучшим в его жизни, но на фоне последних событий могло считаться безоблачным и даже… счастливым. Дождь барабанил по стёклам. В баре пахло деревом и кожей.
— Нам вас будет нехватать.
Задребезжал колокольчик входной двери. В бар ввалился мокрый до нитки сезонный рабочий. Он добирался в клуб на велосипеде.
— Думал переждать, но это попахивает вторым потопом, — начал оправдываться за поздний приезд. И тут же добавил, чтобы переключить внимание. — Там такая авария на пути, машина всмятку!
Освальдо вздрогнул.
— Что за марка?
— Не было мне времени машину рассматривать. Псих какой-то гнал, мало их что ли! — рабочий кашлянул и присел за стойку. Эджидио тут же услужливо налил ему «для согрева».
— Где именно это произошло? — Освальдо соскользнул со стула в инвалидное кресло.
— Ты чё туда собрался? Не дури мужик, — рабочий глотнул из бокала.
— ГДЕ?
— На втором повороте.
— Спасибо, — Освальдо крутанул колёса, и кресло покатилось к выходу. Когда за ним медленно затворялась дверь, услышал:
— Супер-мен нашёлся. От таких только проблем ещё больше!
Дверь захлопнулась, и Освальдо не мог видеть, как тяжёлая рука Эджидио сомкнулась на вороте футболки рабочего, бармен притянул мужчину к себе, встряхнул и дыхнул в лицо перегаром:
— Слышь ты, примадонна! Ещё раз вякнешь подобное, — Эджидио резко толкнул его вперёд, и рабочий повис спиной над деревянным начищенным до блеска полом, хватаясь за руку бармена, — и тебе здесь будут не рады.
Эджидио вернул рабочего в исходное положение, и тот закашлялся. Вытер полотенцем руки и вышел из-за стойки. Рабочий настороженно скосил в сторону высокой фигуры бармена. Но второго раунда не последовало. Бармен, припадая на правую ногу, которая не разгибалась при ходьбе, вышел вслед за колясочником.
— Поедешь? — Эджидио всмотрелся в пелену дождя.
— Уже нет, — Освальдо спрятал телефон в карман.
— Может оно и к лучшему…
Эджидио докурил и ушёл в бар. Рабочего словно ветром сдуло. Только пустой стакан и плата за выпивку напоминали о его присутствии.
СМС расставило все на свои места. С Еленой все просто отлично. А о её новой привычке не ставить никого в известность он непременно поговорит. Она уже не девочка, а он не юнец, чтобы сидеть полдня цепным псом в ожидании хозяйской ласки. И с чего он взял, что в той машине может быть она? Травма сделала его мнительным. Елена аккуратный водитель. И не выехать сегодня — это единственно верное решение.

***

Дворники едва успевали расчищать лобовое стекло. Кай подумалось, что лучшее занятие в такую погоду — сладкий сон, но договорённости имели над ней почти магическую силу и она не посмела отменить обещаную Веронике тренировку.
Вместо того, чтобы ожидать тренера под козырьком остановки, Вероника стояла опустив голову, у самой дороги, под бодрящим природным душем. Она быстро заскочила в машину и затихла.
— Это первый и последний раз, когда я пускают тебя в салон в таком виде, — Кай изучающе посмотрела на отражение пассажирки в лобовом стекле. Длинная мокрая чёлка скрывала глаза.
Ответом был молчаливый кивок.
— Сэндвичи в сумке. На, глотни, — протянула Веронике горячий термо-стакан.
Девочка благодарно отхлебнула, а после закашлялась.
— Это же перец!
— Масава. Второе средство после глинтвейна. У тебя даже голос появился.
Вероника улыбнулась и сделала ещё глоток.
— С кем бы ты хотела сегодня поработать? — закинула крючок Кай.
— А можно выбрать?
— Бьюсь об заклад, сегодня почти вся клубная конюшня в твоём распоряжении.
Щёки у Вероники порозовели в предвкушении, она убрала чёлку набок, и Кай рассмотрела в отражении красные опухшие глаза.
— Локи. Можно его?
— Только если не сильно нагружать: он вчера пытался саботировать табун во время выпаса, за что и получил.
— А Марсельезу?
— Что ж, давай попробуем, — нехотя согласилась Кай.
О таких, как Марсельеза, говорят: научишься ездить на ней — справишься с любой лошадью. У неё был свой, неповторимый, стиль поведения, который сводился к основному принципу — «подставь всадника». Она била задом, виртуозно владела техникой полицейских разворотов. При этом с лёгкостью брала препятствия, отличалась плавным мягким ходом на рыси без седла и могла развивать нереальную скорость. С ней не работали договорные отношения кнута и пряника, её можно было только перехитрить. Всадник должен был принимать решения быстрее. Вероника же была все ещё новичком, который несмотря на огромное желание и видимые успехи все ещё тратила много времени в седле на то, чтобы в нём удержаться.
И финальным аккордом на галопе с фирменным разворотом Марсельезы на галопе на сто восемьдесят градусов, стало падение Вероники.
— Это не лошадь, а испытание на прочность, — Кай подсадила Веронику в седло.
В седло Вероника села уже не такая воодушевлённая, как в первый раз. На втором подъёме в галоп кобыла утянула её на противоположную сторону плаца.
По окончанию занятия Вероника шагала Вероника опустив голову. Ныли плечи, горели под повязкой руки. Она казалась себе безнадёжной. Когда спрыгнула с лошади, ноги тряслись, её водило от перенапряжения. Обиднее всего было, что за её позором внимательно наблюдал, вальяжно опершись об изгородь, черноглазый Диего. Когда она вывела Марсельезу с плаца, Диего, несмотря на протесты, забрал лошадь.
— Нет мерси у Марси, — подмигнул Диего раскрасневшейся Веронике.
— Я помогу! — едва передвигая напряжённые ноги, Вероника поплелась за Диего.
Из денника она вышла нагруженная до переносицы, пряча за седлом опухшие, полные слёз, глаза. Она тащила лошадиную амуницию — вальтрап, тяжёлое кожаное конкурное седло, уздечка свисала поводьями вниз, и Вероника кружила заплетающимися ногами, чтобы не наступить и не споткнуться со всем этим скарбом, на руке болтался бесполезный хлыстик.

Амуничник, небольшая комнатка на огромную конюшню, вмещала в себе столько всевозможных приспособлений и названий, что первое время у Вероники голова шла кругом, а на то, чтобы самой собрать к тренировке лошадь уходило столько же, сколько и на занятие. Без Че она бы в жизнь не разобралась.
По периметру деревянных стен были прикреплены кронштейны для сёдел, сухие вальтрапы клались поверху. В высоту размещалось до трёх сёдел. И чтобы достать верхнее надо было быть либо очень высоким, либо пользоваться небольшой скамеечкой. Посреди комнаты стоял высокий узкий металлический шкафчик, которыми была уставлена раздевалка. Только этот был ярко-красного цвета. Раньше Вероника его здесь не видела.
В амуничнике никого не было. Тяжело опустив седло на кронштейн, Вероника нервно разгладила вальтрап и повесила его на сушилку, трензель промыла от лошадиных слюней в небольшой колонке у амуничника и, собрав поводья, вернула их на крючок под седло.
Когда с механическими действиями было покончено, чувство жалости напомнило о себе, по-сестринский обняв девочку за плечи.
Какое же она бревно!
Всхлипнула в тишине.
Да и Марси… Шумно втянула носом воздух, из последних сил держась, чтобы не разрыдаться. Да и какой псих захочет сесть ещё раз на лошадь, которая пытается тебя убить?!
— Я хочу! — вырвалось упрямое заявление, и Вероника ударила рукой по дверце шкафчика. Тот скрипнул и распахнулся. На неё смотрели любопытные живые огромные чёрные глаза.
— А-а-а-а-а! — Вероника отпрыгнула. Дверца захлопнулась.
Вероника успокоилась — там же просто мальчишка. На психа-извращенца не похож.
— Что у тебя? — в дверях появился Диего.
— Н-н-ничего. Седло чуть не уронила.
Диего кивнул и крикнул кому-то:
— Забирайте его!
В амуничник ввалилось два огромных амбала, они подхватили ящик. И...
— А-а-а-а… Зачем вы его уносите?
Кричать о том, что в ящике сидит мальчишка, показалось плохой идеей. Тут тренера и лошади так изведут горе-учеников, что скрыться в ящике — гениальная идея.
— К частникам поставим. Лошадь новая прибыл.
У частников была отдельная раздевалка. Вероника не была там ни разу, да и не очень то и хотелось. А вот незнакомец, кажется, скоро там побывает.
Вероника смотрела вслед красному ящику, который уносили конюхи.
… Артур, покачивался в ящике и думал о том, что он её непременно нарисует — этот горящий упрямый взгляд, мокрые полосы слёз и обиды на щеках. Только бы ничего не забыть.

Вероника застала Кай в тренерской. Она что-то шумно обсуждала с иппотрапевтом Терезой.
— Это безумие!
— Зато как весело! Почти как в старые времена, — Кай сидела на краю стола, а Тереза рассматривала какие-то распечатки. — Мы одним махом убьём двух зайцев: войдём в пятёрку лучших на соревнованиях, принесём Матильде диплом действующего спортсмена для её виртуальной аллеи славы, и избежим групп повышения квалификации. Одной победы ей на полгода хватит? Ты как думаешь?
— Что было, то прошло. И не для всех хорошо, — подставила шпильку Тереза.
— Так ты не участвуешь? — Кай сложила руки на груди, и Вероника видела как натянулась рубашка на спине тренера.
— Я — нет. Слава Януарию, Матильде хватило ума не распространять это на иппотерапевтов. Я уточнила.
— Вот оно что, — голос тренера показался Веронике уязвлённым.
— А ты участвуешь?
— У меня есть выбор?
— Кай, это будут не соревнования, а избиение младенцев. Где ты, а где они?
— Должен же быть и на их улице праздник. Зря я что ли искала такие изумительные соревнования? Для тебя, между прочим.
— Это все равно не справедливо! Неспортивно.
— Я тебя умоляю, — Кай потянулась. — Относись к этому проще. Как… к практике. Ты же не хочешь со мной расстаться?
— Да Матильда придёт в себя.
— Когда святые спустятся?
— Это смешно. Я так и представляю заголовки: Вельтман посетила сельские старты, чтобы отобрать у любителей приз.
— А кто сказал, что будет легко? Да и не все равно Матильде из какого говна растут её цветы?
— Конский навоз, — Тереза невозмутимо перелистнула страницу.
— Ты уточняла?
— Да.
— Может подождёшь?
— Я уже все решила.
— Украсть старты?
— Мне нравится твоё название. Оно интригующее.
Вероника решила, что услышала достаточно. Стук о дверной косяк привлёк внимание Кай.
— Уже расседлалась?
— Мне Диего помог, — кинула взгляд на распечатку регламента. — А на следующей неделе занятий не будет?
— Будут, конечно, — улыбнулась Кай. — Никакой передышки!
Тереза только хмыкнула: и как интересно, Кай будет в двух местах одновременно?
Телефон Кай зажужжал СМС, она пробежалась глазами и хищно оскалилась. Вероника с Терезой многое бы отдали, чтобы узнать, что было в сообщении. А было это приглашение на игру закрытого карточного клуба.

12. ТАИНСТВЕННАЯ НЕЗНАКОМКА

Джордано ждал её в стеклянном видовом ресторане башни Enel. Как всегда занял лучшие места — у окна в центре. Хотя вид его нисколько не интересовал: он увлечённо читал «Республику». Доминик невольно улыбнулась. Скажи ей лет десять тому назад, что она будет любоваться и гордиться своим несносным братцем, она бы не восприняла этого шутника всерьёз.
Как мило с его стороны разделить время ланча на её территории: всего каких-то пять этажей ниже офиса. Доминик бесшумно подошла сзади и, обняв брата за плечи, поцеловала в висок.
— Бонджорно, милый, — нараспев, подражая матери, произнесла Доминик.
— Бонджорно, дорогая, — брат подарил ей свою лучшую из улыбок: искреннюю, слегка детсткую, и сложил газетную простыню.
Стол был накрыт на три персоны.
— К нам присоединится кто-то ещё? — Доминик ревностно повела бровью и села напротив
— Я хочу тебя кое с кем познакомить, — Джордано налил сестре воды в бокал, — и хрустнул пальцами.
“Волнуется?”
— Какой ты подозрительно обходительный, братец.
— Мы с тобой редко видимся. Хотя и живем в одном доме.
— Тогда подождём твоего гостя. Или гостью?
— Спасибо. Как твой проект? — Джордано скосил взгляд на часы.
— На стадии согласования.
— Моя помощь нужна? — взгляд его блуждал в направлении входа, и Доминик сделала над собой усилие, чтобы не посмотреть, кого же он там так высматривает.
— Будет день, будет пища.
Она болтала о жизни, новостях, рабочих моментах. Джордано искренне веселился, когда Доминик рассказала о своём финансовом «провале» и чудо-лекартсве, которое в будущем сведёт на нет последствия рекламной акции Сабрины. Только вот больше говорила она, а Джордано, первый балагур, растерянно слушал.
Неожиданно он поинтересовался:
— У тебя есть знакомый юрист?
Доминик чуть помедлила с ответом, мысленно перебирая кандидатур.
— Никого, кто мог бы тебе подойти. Лучше обратись к отцу. Или… как насчёт Луиджи?
— Не хочу их загружать, — Джордано резко махнул рукой сминая разговор. — Забудь. Плохая идея.
— О чем ты? — Доминик встревожилась.
Завибрировал телефон. Джордано пробежался глазами и подозвал официанта:
— — Заберите лишние приборы, пожалуйста. Мы готовы сделать заказ.
Доминик лишних вопросов задавать не стала: впервые видела брата таким задумчивым. А может и на ланч он не ради нее приехал? Все интереснее и интереснее.

***

— Заставь её почувствовать нужду, — Доминик опустила жалюзи на стены кабинета аквариума. Один раз в неделю она может себе это позволить: любопытствующие взгляды коллег начинали действовать на нервы. Ничего, когда-нибудь она научится быть на виду.
— Она так нужна тебе? — Марко поиграл серебряной ручкой и ещё раз глянул на исписанный лист бумаги на столе.
Дано: контакты некой Вельтман, на ролики с которой он убил час рабочего времени, благотворительно-утопическая социальная идея-фикс Морицетти, контракт и предложение. Сейчас он чувствовал себя как в юности, когда во время учёбы в университете пытался подрабатывать на холодных звонках.
— Начинаем? — Доминик села рядом.
Марко набрал номер и вывел телефон на громкую связь.
Первая попытка оборвалась гудками. Вторая также осталась без ответа. Третья, когда пальцы потянулись нажать сброс, отозвалась низким размеренным приятным голосом.
— Вельтман.
Доминика ободряюще кивнула Марко и придвинулась ближе к динамику.
— Добрый день, Катарина. Меня зовут Марко Руссо, компания «Унита». Мы бы хотели предложить вам сотрудничество, которое может оказаться полезным обоим сторонам.
Доминик одобрительно кивнула.
— Вам удобно сейчас разговаривать?
Вопрос застал врасплох. Кай стояла у привязанной на развязки кобылы в проходе конюшни. В руках — ведро с ингаляцией. Морда Марсельезы была погружена в ведро и дышала лечебными парами.
— Конечно, — она прижала телефон плечом и поудобнее перехватила ведро. — Что за предложение?
— Мы бы хотели пригласить вас в съёмки ролика.
— Исключено.
Доминик посмотрела на Марко: неужели придётся все брать в свои руки?
— Это не совсем то, о чём вы подумали. Наш ролик не предполагает рекламу товаров и услуг.
— То есть никаких дядей Бенсов, стиральных порошков, жевательной резинки, энергетических напитков, спортивных трусов, лекарств, автомобилей, программ страхования и кредитования...
От перечислений бровь Марко поползла вверх, а Доминик чуть не прыснула от смеха в микрофон.
—… вы неплохо осведомлены о рекламном рынке. Нет. Ничего такого.
— Что же мы будем рекламировать?
Действительно, что? Как донести рекламу идеи, чтобы на неё клюнули, согласились. Одна идея вмещает в себя множество оттенков и каждый участник команды вкладывает в неё свой сокровенный смысл.
— Конкретно вы — здоровый образ жизни.
— Звучит размыто. Что конкретно от меня требуется?
— Вы когда-нибудь принимали участие в съёмках?
— Не приходилось.
— Понятно. Значит это будет ваш первый раз.
— Я ещё не давала своего согласия, — плечи у Кай затекли.
— Конечно. Если вам будет не интересно, просто скажите "нет". Надо будет на камеру проехать галопом по полю, кое-где перепрыгнуть через препятствия. Без седла.
— Сколько предлагаете?
— Я укажу стоимость в письме.
— Сколько это займёт времени?
— Думаю, два — три дня съёмок.
— Даты уже есть?
— На согласовании.
— Место?
— Пока не разглашается. Коммерческая тайна. О ней вы узнаете по подписании контракта, — импровизировал Марко на ходу проклинаю Доминик за отсутствие информации: что нелепый эксперимент!
— А если это будет в Калькутте?
— Значит поедем в Калькутту.
— Так не пойдёт. У меня нет на это времени.
— Даже за приличный гонорар? — сблефовал Марко.
Повисла тишина, и Марко уточнил:
— Сумма будет прописана в контракте. Вам же останется только согласиться или нет. Что скажите?
— Когда я увижу контракт?
— Диктуйте электронный адрес. Можете ответ дать к 17:00?
— Без проблем. Записывайте.
— Отлично. Тогда до связи.
Марко нажал сброс и довольно посмотрел на босса:
— Это почти да!
— «Почти» хуже «нет». Держи на контроле, — Доминик встала и резким движением отпустила жалюзи ввех, впуская в кабинет рой посторонних любопытных глаз.
«Бедный Марко, теперь ему романчик с руководством гарантирован».
— И во сколько мы оцениваем её услуги?
Доминик размашисто нарисовала на жёлтом стикере внушительную сумму и тут же скомкала листок. Марко опешил:
— Она даже не звезда футбола… Где ты возьмёшь такую сумму?
— Может быть, позаимствую у папского банка.
— Ради чего? Это же социальный проект. Он должен не затратным.
— Иногда, чтобы что-то получить надо хорошенько инвестировать.
— Тогда инвестируй в меня сэндвич, пожалуйста.
— С расчётом на положительный исход сделки? С удовольствием, — Доминик выпорхнула из кабинета, прижимая к сердцу папку с контрактом.

***

Вручив Марсельезу конюху, Кай попыталась проникнуть в кабинет директора. Там был единственный на всю школу, выделенный департаментом образования, компьютер. Матильда, как назло, оказалась на месте: поливала свои джунгли, и крякнув потревоженной птицей — видеть Вельтман у себя в кабинете было в новинку — загорелась нездоровым любопытством.
Ещё бы, ведь Кай до сих пор не поведала о том, как прошли похороны.
— Тренер, что-то случилось?
— Мне надо отлучиться. Кажется, я забыла выключить утюг из сети, — сымпровизировала Кай.
Утюг Матильду впечатлил, и через четверть часа Кай влетела в узкую прихожую колодец и, громыхая, перепрыгивая ступени кованой лестницы, помчалась на второй этаж.
Где-то полтора года как Освальдо обрёл дом и самостоятельность, а она — независимость. Эти двухэтажные апартаменты Кай снимала потому что из этой точки было одинаково удобно добираться и в школу на машине, и к Освальдо за город, и к матери.
Прихожая с деревянной дверью представляла собой высоки колодец, вымощенный плиткой и с выходом в заросший сад. Винтовая чугунная лестница вела на жилой этаж где размещались — столовая с кухней и спальня-кабинет с распахнутым окном на крохотный балкон над внутренним двориком.
Кай считала, что обходятся ей эти апартаменты неоправданно дорого, и хотела было отказаться от квартиры, но Освальдо понравилась идея дома: наконец-то у Кай будет место, куда он ну никак не доберётся. И Кай уступила. За что кляла себя каждое утро — двадцать три бессмысленные ступени утром и вечером. Восторженные девицы сравнивали её квартиру с башней. А в каждой башне должна обитать принцесса. Кай же досталась роль не очень сурового дракона, а за принцессу у неё в этот раз была теннисистка Анна, её соотечественница. И, что радовало Кай больше всего, Анна дорожила своей репутацией и не болтала лишнее.
У Анны был выходной и она с самого утра зависала здесь. Кай так и застала свою деву в неглиже за столом. На голове у неё были огромные наушники — Анна приволокла их с собой. Из «тарелок» доносился клубный микс, заглушая все вокруг. В такт музыке Анна частилась с кем-то в фейсбуке на страничке очередной тусовки выходного дня.
Факт того, что Анна в квартире, да ещё и за компьютером, Кай разозлил. Ей сейчас вообще не хотелось никого видеть. Тем более отстаивать свою территорию.
Кай подошла к столу и облокотилась о него, посмотрев на Анну:
— Привет! — произнесла губами: её вряд ли услышат.
— О, сюрприз какой! С возвращением! — Анна оглушила радостью, перекрикивая ди-джея.
На письменном столе стояла пепельница с тлящей сигаретой и недопитая чашка холодного кофе. Кай взяла мышку и отключила звук на компьютере.
— Я почту проверю. Это недолго, — Кай вбила страницу почты.
Анна убавила звук, спустила наушники, и проворная рука пырнула под поло и заскользила вверх, по спине. Это могло быть приятным, если бы не тренировка на жаре и получасовое стояние в пробке с накрывшимся кондиционером. Кай не шелохнулась. Анна посчитала это за приглашение — и вторая рука нырнула под поло, обхватив поясницу, лаская живот. А Кай казалось, что она видит, как пальцы размазывают выступившие капельки пота.
Кликнула мышкой на скаченном документе «Распечатать». Как только зажужжал принтер, ловко вывернулась из лап принцессы, поцеловала её в забавный курносый нос, со словами «Мне надо бежать» надела Анне наушники и врубила громкость.
Когда летела через ступени, слышала возмущённый крик Анны. И примиряющее предложение вдогонку:
— Ты же будешь на празднике?!
— Постараюсь! — ничего не обещающий ответ перед тем, как захлопнуть дверь:
В кафе через дорогу заказала свежевыжатый сок со льдом и бегло ознакомилась с договором. Пусть звонок и показался ей чудачеством, но сделка сулила неплохой куш.

+1

13

13. ПОДАРОК СУДЬБЫ

Развлекательная яхта «Оникс» отчаливала в половину десятого вечера и сулила гостям танцы до рассвета под миксы зажигательного диджея, путешествие, расцвеченное огнями прибрежных городов. В конце всех ждало самое удивительное — рассвет. Лишь после встречи с розовощёкой Эос яхта направлялась в Неаполитанский порт, и сонные таксисты развозили гуляк по домам.
Такого опыта у Кай ещё не было: игры длились часа четыре, а после участники расходились, словно и знать не знали друг друга до следующей встречи за зелёным сукном. В этот раз предсказывали игры в яхт-клубе «Семи морей», но Хозяин превзошёл все ожидания.
Кай прибыла на зов СМС за пять минут до отправления.
«Проигравших скормят акулам?”
Уголок рта дрогнул. Кай приняла бокал с соком у стюарда и поправила бабочку. В хаотичной толпе различала знакомые фигуры, которые сойдутся сегодня за столом. Никто не здоровался. Время тянулось жевательной резинкой. Наконец, стюард подошёл к Кай и шепнул заветное: «Начало через пять минут». Стараясь скрыть нетерпение, немногие избранные потянулись в сторону широких видовых дверей кают-компании, что смотрела на безлюдную носовую палубу, отсекая вип-гостей от любопытных глаз.
Когда в кают-компании появился мужчина в инвалидной коляске, Кай почтительно поднялась.
— Давно тебе не было видно, — Освальдо поприветствовал Кай неформальным итальянским поцелуем.
— Надеюсь, ничего интересного за две игры не пропустила, — Кай села напротив Освальдо.
В последний раз они виделись месяц тому назад.
Подтягивались и другие игроки: был здесь и Орман Гурсо, которому слухи приписывали руководство мафиозной группировкой, и портовый грузчик Арсен Путье, и Карлос Альпаччо, и многие другие. «Стол» был почти в сборе, но Хозяина, который должен был открыть игру, все ещё не было и Арсен пытался разрядить ситуацию морскими шутками и прибаутками.
Но только дурак мог сердиться на Елену. Когда она появилась, кают-компания оглушили приветствия, восхищенный свист и комплименты. Хозяйка была неотразима — чёрное платье в пол струилось по фигуре, поблескивали серебром влажные глаза, руки плавно и нежно касались присутствующих в приветствии, словно благословляя на подвиги.
— Прошу минуту, — объявила Елена, когда буря восторга стихла. — У меня Гость.
Дверь каюты распахнулась. К ним вышел невысокий плотно сложенный мужчина со светлыми волосами и приятной улыбкой.
— Позвольте представить моего хорошего друга. Густав Аппель, — Елена приобняла новоприбывшего и ритуально коснулась губами его щёк в двойном поцелуе приветствия.
Освальдо отвёл взгляд. В утро завтрака вместо объяснения — молчание. Невинная извиняющаяся СМС «Проспала» принимала другой смысл.
«Не с ним ли? И избегала его. Не для того ли, чтобы представить нового фаворита? Ха… Не этого ли ты хотел? ”
Итальянцы приветственно закурлыкали, но из всего этого Густав выловил только родное «Добрый вечер!» от хорошенькой голубоглазой блондинки с бабочкой. Ей, как соотечественнице, досталась самая длинная и искренняя улыбка новичка.
— Приступим? — не выдержал Освальдо.
Елена снисходительно кивнула и села во главе стола.
Началась игра. Ставили сначала по мелочи, через два круга ставки дошли до знаковых вещиц, навыков, услуг и умений. Несколько раз Кай пасовала: её занимал процесс, а не ставка. Как и её соотечественника: Густав только улыбался, пасовал и с любопытством наблюдал за игроками.
Елена — спокойна и игрива. Его соотечественница — увлечённо и порой слишком горячо комментировала ходы противников. Нетерпеливый инвалид внимательно следил колючим взглядом за происходящим. Не ускользнуло, что более всего он останавливался на Елене, цепляясь за неё, словно рыба за крючок с наживкой. Похоже, Адель не лукавила.
На третьем часу игры, когда внимание и инстинкты притупились, Карлос объявил свою ставку — Ахалтекинец Эль Хазар.
— Хорошо, если его хотя бы на мясо возьмут. И то вряд ли: тощ настолько, что даже мне за ним не скрыться. А про дочку вы его слышали? Карлос, что не договариваешь? — Арсен хохотнул и затолкал в рот несколько цветных драже. — Из одного гипса в другой. Нет уж, я пас! — и он отбросил карты.
Над столом нависла задумчивая тишина: игроки оценивали предложение Карлоса.
— Предложение раз…, — озвучил крупье.
— В игре, — откликнулась Кай.
Освальдо выпрямился и ошарашенно посмотрел на Кай.
— В игре! — откликнулся Рауль. Ему показалось забавным заиметь неукротимое животное да ещё, по словам, очевидцев с жаждой к убийству.
Его поддержала Елена. Отдавать победу Раулю не планировала.
— В игре! — опередил начало игры Освальдо.
Больше к ним никто не присоединился: неуправляемая лошадь — удовольствие не из дешёвых, бессмысленное и беспощадное.
Карлос спасовал первым, избавляясь от ненавистной скотины. Вторым вылетел скрипя зубами и испепеляя взглядом Кай и Елену Освальдо. Словно сговорившись, дамы вытеснили Рауля. Освальдо молча и напряжённо ждал последнего круга.
— Пас! — Елена небрежно сдала карты рубашкой вверх.
— Поздравляем с победой, синьора! — обратился к Кай крупье.
Кай сидела неподвижно, не веря в происходящее. Осознание последствий нежданного выигрыша начали доходить до неё. В кают компании раздались редкие хлопки.
Освальдо подался вперёд и на глазах возмущённой публики приподнял карты Елены, чтобы масть была видна только ему.
— Что вы себе позволяете? — возмутились присутствующие.
Освальдо брезгливо сбросил карты в отбой не сводя глаз с Елены.
— Мы думали, вы умеете проигрывать, — прервал тишину Карлос. — Теперь по правилам…
Освальдо сверлил взглядом Елену, и от этого ей становилось жарко. Впервые после возобновления их отношений (пусть и дружеских), его взгляд был красноречивым, эмоциональным и небезразличным. Елена ответила вызывающей улыбкой.
— Оказывается, друг, не умею, — Освальдо почувствовал себя лишним. — Понимаю. По правилам я должен уйти, — он коснулся руками колёс коляски и двинулся на выход. — Извините за испорченный вечер.
— Раздавайте, — услышал в спину приказ Хозяйки.
Дальше игра не клеилась. Все понимали, что как прежде не будет: путь в клуб Скортезе заказан. По итогам ночи победителем стал Рауль, что чуть подсластило кислое настроение после проигрыша. За конём он видел человеческую драму, а всегда приятно быть обладателем истории, а не безликого трофея.
Кай первой встала из-за стола.
На палубе свежий ветер ударил в лицо Кай словами:
— Давай прогуляемся, — Освальдо поджидал её у кают-компании.
Не дожидаясь ответа, он развернул кресло и уверено направился к носу палубы. Здесь было безлюдно, но музыка доносилась и сюда: танцевальные ритмы сменились джазовыми композициями тоски и декаданса. Кай вдохнула, пробуя на вкус солёный морской воздух, и пошла рядом с Освальдо.
Некоторое молчали.
— Ты давно на себя смотрела в зеркало? — неожиданно спросил Освальдо.
— Это имеет значение?
— Хорошо. Мне все равно, — Освальдо дёрнулся вперёд, зло крутя колёса. Кай плелась вслед за Освальдо.
— Нет, я, пожалуй, выговорюсь, — коляска резко развернулась. — Чтобы впредь не мучиться угрызениями совести. Не для этого я в тебя вкалывал. Ты не должна ни своим гребаным пафосным родителям, в которых гонору выше крыши, ни школе… Ты мне должна.
Кай поёжилась.
— Зачем тебе ЭТА скотина?
— Ну я не знаю, у каждого есть свои ммм… пристрастия.
— Пристрастия? Посмотри на меня, Вельтман. Ты этого хочешь? Иногда надо думать головой. У тебя даже нет человека, который бы о тебе позаботился!
— Много ты знаешь, — Кай отвернулась.
Достала сигарету. Похлопала себя по карманам. И застыла. Проигралась.
Освальдо протянул ей её зажигалку:
— В подарок.
Кай недоверчиво покосилась, затем аккуратно приняла зажигалку из рук тренера. Прикурила. И обернулась, облокотившись о поручни спиной:
— Всегда ценила твои подарки. И уроки… Он мне нужен, Освальдо, — произнесла задумчиво глядя куда-то вдаль выдавила. — И у нас все получится.
— Да из него даже колбасы хорошей не будет!
— Ты мне поможешь? — словила хмурый взгляд Освальдо.
— Я подумаю.
Кай выпустила дым и окинула взглядом палубу. В тени, на выходе из каюты, маячила знакомая фигура. Елена. Кай коснулась плеча Освальдо и шепнула на ухо: «Спасибо!» он по-отцовски сжал её тонкую холодную кисть, и Кай удалилась на звук музыки. До рассвета оставалось чуть меньше получаса.
— Доволен? — Елена хищно подкрадывалась к Освальдо.
Он напрягся и отстранился. Не прыгать же в воду, ей-богу, что за ребячество.
— Зачем, Елена?
Елена с грациозностью кошки облокотилась о перила рядом.
— Думал, все должно быть по-твоему?
— К чему весь этот спектакль? Победить должна была ты.
— Считай, я вернула Кай долг.
— Полоумного жеребца который свёл в могилу двух человек и покалечил с десяток?
— Она уже взрослая девочка и в сама знает, чего хочет. Да и ей такие нравятся, — она посмотрела на мигающие огни берега.
— Дальше разговаривать бессмысленно, — Освальдо оттолкнулся от перил и поехал прочь.
Елена наклонила голову, и ветер подхватил кудри, закрывая лицо.
— Ей такие нравятся, — упрямо проговорила и тихо-тихо добавила:
— — И мне…
— Извините, — донеслось на немецком.
Елена стёрла рукой предательскую влажную полоску и подняла голову. Густав.
— Как вам игра? — вложила в голос весёлость и заинтересованность.
— Увлекательно, — Густав непринуждённо облокотился о перила рядом с Еленой и затих. На их глазах рождался прохладный рассвет. На мгновение Елене стало спокойно.
— Какие у вас планы на следующие выходные?
— Ничего определённого.
— А поехали со мной в Бари?
— Бари?
— Это небольшой городок на противоположной стороне Италии. Я хочу навестить старого друга.
— Я не буду лишним?
— Мой друг рад каждому.

Завтра приедет Хазар! Кай не находила себе места. Ещё не наступил обед, дел было сделано на тысячу, а осталось — на миллион. Она ещё раз уточнила Карлоса, не передумал ли он, договорилась с водителем коневоза, заказала пропуска на территорию, проверила денник, забронировала тренировочную леваду на вечер… Но все равно не покидало ощущение, что она что-то забыла. Что-то ускользнуло.
Со стороны могло показаться, что Кай влюбилась: воодушевлённая, улыбчивая… Её же охватило странное ощущение. Совсем не такое, как с Асмодеем. Там все было быстро, спонтанно, она даже толком и осознать ничего не успела, да и все расходы взяли на себя Морицетти. Этот «подарок судьбы» тоже был спонтанным, но в отличие от юношеской нервозности в его принятии появилась осознанность. И немножко мечтательности, что вообще было не свойственно Кай. Хотя когда-то она мечтала об Асмодее, что будет, если…
Если этот конь будет её.Они бы непременно побеждали.
И побеждали же.
От этих мыслей становилось тоскливо, и Кай переключалась на реальность, вдалбливала её в себя, проговаривая свои действия на немецком. Она выбирала во временное пользование снаряжение в амуничнике, пока они не притрутся с Хазаром друг к другу, пока не поймёт, что ему на самом деле надо. Кай отобрала уздечку, повод и стремена. Своё седло она привезёт завтра и попробует на Хазаре, но вряд ли оно ему сядет, он мальчик стройный. Скорее всего придётся искать. Или делать на заказ. Новое брать не хотелось: мороки много, пока обомнётся, уляжется — можно спину набить.
— Зелёный или красный? — она перебирала стопку разноцветных стёганных вальтрапов.
— Мне больше нравится красный, — ответили на немецком из-за спины.
Кай застыла. На конюшне никто не говорил по-немецки. И голос был подозрительно знакомый. Обернулась.
Эту гостью здесь увидеть она не ожидала. Рука лежала на дверном косяке и пальчики с французским маникюром легонько постукивали по дереву. Узкая облегающая серая юбка ниже колена эффектно подчёркивала фигуру, тонкая шелковая рубашка с бледно-голубым принтом огурцов подпоясана тонким ярким красным кожаным пояском, и ненавязчиво выделяла все прелести хозяйки, цепочка на шее показалась Кай очень тоненькой и такой короткой, что золотой крестик лежал в яремной впадине. Каштановые волосы собраны в деловой пучок. Открытый высокий лоб, смешливый глаза, и улыбка в которой один уголок рта чуть приподнят.
Та самая знакомка из супермаркета.
— Привет, — продолжила на немецком Кай и вытащила из стопки красный вальтрап. — Хороший выбор. Ты приехала позаниматься?
Самое рациональное объяснение. Кого здесь иногда только не встретишь!
— Ты всегда так затягиваешь с решением? — ошарашила Доминик.
— — Не поняла?
— Приехала узнать, что ты думаешь о контракте на рекламу?
— А как? Откуда ты знаешь об этом? — Кай удивлённо хлопала ресницами, глядя на новую знакомую, которая, кажется, была отлично осведомлена о её жизни. А о контракте ещё не знала ни одна живая душа. Ну кроме этого… Маттиаса? Марко?
— Я его составляла с одним замечательным юристом. Подумала, что будет лучше, если ты все узнаешь от меня. Так будет проще работать.
— В смысле?
— Не узнала?
— Почему же, мы встречались в супермаркете.
— И ещё лет десять тому назад.
Кай напряглась, пытаясь вспомнить. Неуверенно мотнула головой.
— Я бы запомнила.
— Асмодей, Доминика Морицетти. Веду этот рекламный проект. Лучше тебя всадника я не знаю, — умолчала, что пока и не искала. — Извини, что напоминаю.
Кай будто кто-то ударил в солнечное сплетение. Даже выдохнуть не мога.
— Ничего. И когда надо дать ответ? — выдавила из себя.
— К концу этой недели. У нас мало времени.
Кай криво усмехнулась. Точно она! Та самая Морицетти. Сразу к делу.
— И ты меня даже не поцелуешь? — стресс вырвался нервным смешком: столько лет прошло!
— Если заслужишь, — Доминик хлопнула рукой по дереву и повернулась на выход.
— Это все? — не выдержала Кай. Про письма сейчас было спрашивать бесполезно. Да и стыдно.
— Конечно. Ты даёшь ответ, и мы или работаем дальше, или…
Договорить «расходимся» не успела, Кай перебила:
— В супермаркете, ты знала? Знала, кто я?
Доминик равнодушно пожала плечами:
— Это ничего не меняет. Я всегда стараюсь знать чуть больше других. Это моя обязанность.
И она вышла из амуничника. Равномерный стук каблучков по дощатому настилу конюшни ещё долго звучал в голове Кай, отстукивая и возвращая рефреном злополучное слово — «сделка».
А ведь она так её и не отблагодарила. И даже не выполнила свою часть условий, а что если Доминик снова появилась в её жизни за этим. Опять её застали врасплох, опять горят уши, а по телу расползается непонятная дрожь. Опять все повторяется?
— Да никогда больше! — Кай швырнула вальтрап на место.

На следующий день только Кай отпустила группу и вышла за ворота плаца, как к ней подскочил один из молоденьких конюхов — бледный и встревоженный. Тот самый, с которым она договорилась, что он примет Хазара. Он пыхтел, потел, и так заикался, что понять его было сложно.
— С-синьора т-трен-нер… вас ищут синьора д-директор.
— Что-то случилось?
— Я сделал все, как вы сказали, но они…
— Хазара привезли? — Кай закрыла ворота опустевшего плаца.
— Уже ч-час к-как.
— Вот прохвост! — ругнулась Кай на водителя коневоза, который даже СМС ее предупредил.
— О-он ссказал, что у него изменилось расписание. Спешить надо.
— Ты его поставил, как мы договаривались?
— Да, но директриса… Кричит.
— Почему кричит?
— Там вещи его на проходе, и…
— С вещами привезли? Отлично! Вещи сейчас уберем, чего панику-то разводить?
— Говорит, что вы заняли, чужой денник.
— Как это чужой? — искренне удивилась Кай.
Сколько себя помнила, денники в той части конюшни отдавались в безвозмездное пользование тренерам школы. Этот когда-то был записан на Кай, но за неимением у нее коня пустовал, а потом на время был сдан в аренду. Но арендатор давно перебрался в конюшню за городом, где дышалось вольнее, да и поля рядом.
— Сейчас разберемся, — и Кай побежала в частные конюшни, оставив позади растерянного конюха.
Кай легко вошла в поворот, и влетела в конюшню. Матильда шумно распекала Диего. Тот покачивал головой и задумчиво разжевывал травинку, что торчала из уголка рта.
— Уберите этого коня! — верещала директриса.
— Я не имею права трогать чужое имущество, — невозмутимо парировал Диего. — Пусть тот, кто его ставил, тот и убирает.
— Где он?
— Не знаю.
— Чье это животное? У меня нет на него ни карточки, ни документов, ни договора аренды.
— Это мой конь, Матильда, — Кай встала рядом с Диего, напротив директрисы, и засунула руки в карманы.
Матильда смерила Кай негодующим вглядом.
— Отлично. Рада, что хозяин коня и этого барахла — взвизгнула директор — нашелся, — она ткнула в сторону вороха вещей, сваленных у денника.
Похоже, Хазара передали со всем имуществом — седло к радости Кай, уздечка, несколько штук вальтрапов, ногавки, бич, хлыст, чомбур и даже — видимо бонусом — перчатки, шлем и новенькие, похоже всего раз ношеные сапоги. Что ж, это экономит, время, силы и деньги. Надо будет отправить синьору благодарственное письмо, а пока…
— Сколько он уже стоит? — вызывающе спросила Матильда у Диего.
— Только сегодня поставили.
— Аха, конечно. У меня нет времени на препирательства, денник надо освободить сейчас же.
— Не буду.
— Отлично, Катарина, тогда оплатите в кассу постой и сборы за прививки. Заключим договор.
Кай оторопела.
— На каком основании? Эти денники всегда были тренерскими.
— Были. Но у клуба финансовые трудности, где я буду брать деньги? Прокат же вы водить не хотите. Я внесла изменения на собрании еще в начале весны. Все денники теперь сдаются в аренду. Кроме денников для учебных и прокатных лошадей.
Кай недоверчиво посмотрела на Диего и тот кивнул, мол было дело.
— Если бы вы чаще посещали внутренние собрания, уверена, такой глупой ситуации не возникло бы.
— Но в учебке нет места, — запротестовала Кай.
— К сожалению. На проходе мы его тоже поставить не можем. Но может мы что-нибудь придумаем, — Матильда заглянула в денник. — Странный какой. Он не больной? Такой тощий.
— Особенности породы.
— Особенный, значит, хм… — Матильда пожирала Хазара глазами и Кай казалось, что она его препарирует заживо и разбирает на составляющие.
— Кастрированный?
— Нет.
— Значит детей катать не может. Взрослый с ним справится?
— Матильда, я этого коня брала под себя.
— Агрессивный что ли?
Диего прыснул от смеха.
— Кай хочет сказать, что это спортивная лошадь под очень опытного всадника.
— То есть Катарина хочет сказать, что у нас таких нет?
— Я хочу сказать, что я его никому не дам. Ни в аренду, ни в пол аренды, ни на прокатиться.
— Дело ваше, Катарина, но бесплатно я его оставить не смогу.
— Цена вопроса?
От озвученной суммы лицо Кай вытянулось: не удивительно, что недавно был массовый исход частных владельцев. А Матильда добавила:
— Клуб элитный, в черте города, с историей, двумя конюшнями, большой территорией, плацом и крытым манежем, отапливаемой раздевалкой, и с именитыми тренерами, кстати.
— Без проблем. Можете вычесть это из моей зарплаты.
— Договорились, — Матильда еще раз заглянула в денник к Хазару, — страшный все-таки какой-то. И это, под вашу ответственность. Жду вас в кабинете, чтобы оформить документы. Не забудьте его документы, — благодушно улыбнулась Матильда и поплыла в сторону выхода.
— Ну и мымра, — хмыкнул Диего, помогая Кай убрать вещи.
— И когда это мы профукали наш клуб? — Кай повесила сбрую и седло в чехле на кронштейн у денника.
— Когда-когда… Когда сломался Освальдо.
— А это то тут при чём?
— Директором должен был стать он, — Диего зло сплюнул и пошел на выход.

Артур тонул в сене и представлял себя средневековым Франсуа Вийоном, поджидающим какую-нибудь красотку. Запах нагретого сена, и танцующие пылинки в лучах солнца. Только копошащиеся внизу конюхи нарушали идиллию.
— Ну и урода привезли! Видел, пучеглазый какой?! А дохлый, что фонарный столб.
— Прям Узкий!
— Хорошая кличка ему. Узкий, — засмеялся один из молодых конюхов, выкидывая из машины тюк сена.
Разговор заинтересовал. Конечно, каждая лошадь для него как поэта и живописца была прекрасна, но ни о ком ещё так эмоционально не говорили. А сегодня у конюхов и было разговоров: что за страхолюдина и как откормить эту тощую скотину. Подкупало и то, что «тощая скотина» по слухам была последним приобретением Фюрера.
Дождавшись, когда конюхи выйдут из сенника, свернул альбом с набросками фигурки девушки со сжатыми кулачками (Вероника?) и соскользнул вниз. В конюшне прошёлся по денникам — ни одной лошади, которая могла бы вызвать такой ажиотаж: сплошь тракены, гановерцы да голштинцы. Посчитав новости пьяной блажью рабочих, Артур вышел на воздух. С пригорка, на котором стояла частная конюшня открывался отличный вид на разминочное поле. Новенького он заприметил сразу: на его фоне старательные тракены смотрелись низкорослыми откормленными пони. Артур, нетерпеливой пулей понёсся вниз, к огороженной леваде, где гулял новенький.
Вороной жеребец своей продолговатой вытянутой мордой со слегка горбоносым профилем, голубыми глазами чуть на выкате, тонкой змеиной шеей без гривы, узкой грудной клеткой, тонкой талией, стройными длинными ногами среди остальных лошадей походил на инопланетянина. Движения его длинных ног были такими плавными, что Артуру казалось, конь плывёт. И плавность эта рождала в нём тоску, словно мальчик встретил давно пропавшего друга. Артур застыл у левады, пожирая черными глазами невиданное животное.
— Нравится? — ненавистный голос с немецким акцентом возник из-за спины. Фюрер стала рядом.
— Кто это?
— Ахалтекинец Эль Хазар. Из Туркменистана.
— Где это?
— Где-то в России.
— Красивый.
— Очень.
И каждый замолчал своём, заворожённый дикой первозданной красотой.
Эльф Хазар как будто чувствовал, что за ним наблюдают: гарцевал лёгкой рысью, выгибал лебединую шею, посмотреть, как там его зрители, и срывался в неожиданный скользящий галоп, рассекая воздух копытами прямо перед лицом людей: смотри, человек, как могу я!
Артур пытался запомнить игру мышц и движения поджарого тела. Кай чуть присвистнула и вытянула руку вперёд, конь лишь покосился в её сторону.
Слова Освальдо пустили корни навязчивой идеей: покажи, что ты принадлежишь ему. Тогда он станет твоим. Навсегда.
Но упрямец делал вид, что не замечает её. Для него существовал только он сам.
Кай с Артуром не заметили, как пролетело время прогулки. Очнулись, когда берейтор подошёл с просьбой освободить леваду. Кай осторожно зашла на территорию жеребца и подозвала его. Но Хазар упорно не хотел идти к ней, видя красную полоску чомбура в руках.
Артур наблюдал за попытками поймать жеребца со злорадством и беспокойством. Когда Кай повесила чомбур на забор рядом с мальчиком он лишь усмехнулся про себя: пусть конь заставит её побегать. Но фюрер неподвижно стала недалеко от ворот с вытянутой рукой, на ладони — вкусная приманка. Артур вознегодовал: запрещённый приём.
Хазар с любопытством подошёл к человеку, обнюхал ладонь и осторожно бархатными губами принял лакомство. Его широко расставленные длинные тонкие уши чутко прислушивались. Когда рука Кай легонько коснулась тонкой бархатной черной кожи, одно ухо чуть дёрнулось в сторону. Рука скользнула, поглаживая морду ниже, готовая вот-вот взять его за недоуздок, как раздался резкий голос берейтора:
— Скоро вы там?
Хазар выскользнул из рук Кай, и Артур возликовал.
— Ещё минут десять, — Кай осталась стоять на том же месте, ласково подзывая коня. Наконец, жеребцу надоело бегать и он разрешил себя поймать. Подведя его к воротам, Кай прикрепила за к недоуздку мягкий чомбур и повела его в сторону конюшен. Артур как загипнотизированный, поплёлся за ней.
Как назло на пороге конюшни, облокотившись спиной о ворота и подставив лицо солнцу, роскошным дворовым котом грелся Диего. И Артур чуть оступил, прислушиваясь и наблюдая.
— Освоился?
— Потихоньку, — Кай погладила жеребца по шее. — Разлуку он не сильно переживает.
— Тем проще тебе будет.
— Не думаю...
Диего вопросительно посмотрел на Кай.
— Тут дело в другом, — похлопала Хазара по шее — правда, красавец? — и обратилась к конюху. — Распорядись, чтобы его не поили и не кормили. Никто. Без моего разрешения. Норму сама составлю.
— Он же у тебя и без того, что жердина...
— Ты меня понял?
— Понял-понял, — Диего провёл взглядом новичка.
А вот Артур ничего не понял. Фюрер с людей на животных перекинулась. Мало ей толпы безвольных овечек, готовых стирать задницу в кровь, так она решила благородное животное голодом уморить.
«За старое взялась, психопатка. Ничего, малыш, я тебе помогу».
Мысли хаотично мешались в голове, идеи побега и избавления от Фюрера возникали в голове. И каждая была абсурднее предыдущей. Мысленно Артур уже победил Фюрера, проткнув ту шпагой и спас Эльф Хазара, умчавшись на нём в снежную Россию. Только умел бы он ездить. Но это мелочи, которые творческое воображение обходило с лёгкостью шестидесятисантиметровых препятствий.
— Ты что здесь делаешь?! Читать умеешь? «Посторонним вход запрещён». Это частная конюшня, — Диего устрашающе сплюнул на землю. — А ну дуй отсюда, пока я охрану не позвал.
Мальчик мог бы сказать, что ожидает тренера, да вот радость, быть учеником Фюрера. Ничего, он найдёт способ проникнуть внутрь. Он это так не оставит. И хмыкнув себе под нос Артур убежал в сторону учебки.
Когда Кай вышла из конюшни поблизости не было ни Артура, ни Диего. Она лишь обругала себя: вообще голову потеряла и упустила возможность поговорить с этим несносным мальчишкой. Сколько он ещё от неё бегать будет? Дед сдал его и тоже исчез: на звонки не отвечает, внуком не интересуется. Зато Матильде все уши прожужжал о важности занятий верховой ездой для мальчиков и вскружил голову рассказами о дружбе своего отца с самим Фредерико Каприлли. Благодаря этим красочным басням и звонкой монете Матильда и держала за Артуром место. Место призрака. Единицы знали, как выглядит этот странный мальчик. Со стороны Артур и вовсе не походил на отпрыска благородных итальянских военных фамилий — расхлябанный и разболтанный, больше похожий на цыганёнка — мелкий, с длинной шеей, огромными карими глазами и курчавыми тёмно-каштановыми густыми всклокоченными волосами.


14. СИЛА КОНТРАКТА

— Давай поиграем, — бархатный голос влёк из темноты, обретая форму.
Доминика Морицетти стояла в тёмно-синем деловом костюме посреди подсобки в конюшнях. За спиной её с педантичной аккуратностью были вывешены хлысты: от коротенького конкурсного хлыстика, не более пятнадцати сантиметров до длиннющего бича, скрученного в три кольца, для работы на корде.
Костюм эффектно подчёркивал итальянские прелести. Воспетая дресс-кодом юбка ниже колена обрисовывала плавный рисунок бёдер, приковывая внимание к голеням, скользя к аккуратным ступням в чёрных туфлях на невообразимом каблуке.
Кай подняла голову с усилием заставив оторвать глаза от этих ножек.
Морицетти локтем оперлась о балку, взъерошив пальцами волну каштановых волос. От этого невинного движения пиджак разошёлся в стороны, ткань сорочки натянулась, обрисовав нижнее белье и грудь далеко не первого размера. Яремная ямка у неё была необыкновенно глубокая. Дрожь нетерпения прошлась по телу Кай, и разлилась теплом внизу живота.
Доминик смеялась в глаза Кай, демонстрируя острые белоснежные зубы, играя каштановыми кудрями, в которых запуталось солнце и соломинки.
— Все готовы? — переспросила Доминик. — Начинаем! — и повелительно махнула рукой.
Вокруг зажёгся яркий свет.
— О, бог мой! — Кай спрятала лицо в подушке от слепящего утреннего света. Вечно Анна со своими играми.
— Вставать-вставать-встать, — Анна прыгнула с разбега в кровать, приземлившись на Кай. Та аж застонала от боли.
— М-м-м, а кто у нас тут такой хорошенький? — Анна полезла под одеяло с другой стороны, касаясь длинными прохладными пальцами тёплой кожи, пытаясь подлезть под грудь, захватить её. Безуспешно. — А кто это у нас такой сла-а-а-а-аденький? — Анна поддела резинку трусов и скользнула под ткань, — и мокренький… — промурчала она, устроившись на Кай верхом, прикусывая её за ухо, и прокладывая путь ниже.
Кай подпрыгнула как ошпаренная и выскользнула из-под Анны, скатившись с кровати под удивлённый возглас:
— Ты чего?
— Проспала! — ничего более умного не придумала.
«Так даже лучше, — думала Кай надёжно запирая дверь ванной на замок и включая душ». Быстро забралась в душ. Надо прийти в себя. Охладиться. Она зажмурилась и откинулась на стену. Перед глазами — темные насмешливые глаза итальянки. И вместе с ней сон входит в реальность, заполняет её собой.
«Давай поиграем», — шёпот у бёдер. Солнечный свет в волосах и отблески соломинок. Едва заметное прикосновение и сладостная судорога. Как ничтожно мало надо, чтобы потерять контроль над своим телом.
Капли воды стекали дразня возбуждённую грудь. Напряжение словно копилось и росло в ней десятилетиями, ждало кодового слова, взгляда. Оно диким зверем билось о границу тела, сотрясая его оргазмами и не находя выхода. К третьему разу Кай беззвучно плакала. Ей хотелось разорвать на себе кожу, чтобы эта неуёмная пульсирующая сила наконец-то нашла выход. Обессиленная от блаженства с привкусом досады и стыда.
Анна постучала в дверь: ей тоже нужна ванная, и Кай почувствовала себя неудовлетворённым подростком. Для пущей сходности с которым ей не хватало потрепанной вырезки Морицетти из какого-нибудь светского журнала. Подобные мысли вызвали усмешку, которой едва удалось смазать липкое неприятное чувство стыда.
— Решила никуда не ехать? — Анна проскользнула в ванную.
Заботу в её голосе Кай расценила за насмешку. Казалось, что её словили за руку.
— Похоже, я перепутала день, — провела ладонью по лицу, чтобы удостовериться, что она хорошенько истребила мылом этот предательский запах вожделения. Пахло только мылом.
— Отдыхать тебе надо! — Анна чмокнула Кай в нос. — Может съездим на городской фестиваль завтра? Подумай об этом.
Анна озорно подмигнула, и выпорхнула из ванной.

Ученики на пути Кай рассыпались в стороны, чувствуя скрытую угрозу. Никто не хотел стоять на пути и тем более, только в страшном сне можно было вообразить, кто и что могло стать причиной её гнева.
Кай отпихнула от себя дверь тренерской и та, отлетев в сторону, ударилась о стену. В мыслях было одно: «Убить этого мелкого ушлёпка!»
— Где…? — «Этот отмороженный» — спросила Диего, сидевшего напротив двери.
Он перевёл взгляд в угол комнаты, где на краю дивана храбрился, нахохлившись, бледный взъерошенный Артур.
— Кости целы. Синяк до свадьбы заживёт. А мне лучше оставить вас наедине, — травинка Диего перекочевала в другой уголок рта. — Конь твой. И мальчишка — твой. Тебе и решать. Только ты это… будь помягче что ли. А я прослежу, чтобы и вам никто не мешал, и ребята не болтали. Лишнего, — он аккуратно закрыл дверь с другой стороны.
Под «лишним» подразумевалось, что лошадь Вельтман чуть не убила её ученика, который приносит ежемесячный доход, почёт и уважение школе. При этом страсть как боится лошадей. Его и хватает только на то, чтобы наблюдать за ними с безопасного расстояния, изредка малюя что-то в блокноте, а тут…
— Зачем ты полез к Эль Хазару в денник?
— Это моё дело.
— Если бы оно так бесславно не закончилось — бесспорно.
— Я имею права не отвечать.
— Не хочешь говорить мне, будешь держать ответ перед директором: ты без спроса влез в частные конюшни. Ученикам вход туда воспрещён.
— Меня выгонят?
— Не исключено.
Артур уставился в одну точку. Ему было страшно. Он не ожидал, что Эль Хазар набросится на него. А ведь он хотел только помочь. Яблоки утащил, подкормить его. Все произошло слишком быстро! Артур только закрыл за собой дверь денника, как жеребец молниеносно развернулся. Мальчик увидел отблеск новеньких серебристых копыт. И яблоки рассыпались на опилки. Первый взмах в воздух, второй в цель: Эль Хазар отбил по Артуру. Мальчишке повезло. Удар пришёлся на бедро. И Артур чувствовал, как огромный синяк расползался по коже, обжигая её лиловым багрянцем.
На вскрик сбежались конюхи. Пацана насилу оттащили от истерично молотящих копыт Эль Хазара. И как Артур не пытался храбриться, страх непроизвольной дрожью тонких длинных пальцев рвался наружу. Окажись Эль Хазар целеустремлённым, мальчишка вряд ли бы сейчас сидел перед ней.
«Скрутить бы его тощую шею! — Кай провела ладонью по своей шее и, придвинув стул, села напротив Артура. — Не знаешь ты ещё, молокосос, как легко ломается человек».
— Повезло тебе. Сегодня.
Артур по-прежнему упрямо рассматривал точку в углу, далеко, где-то за спиной Кай. Глаза нестерпимо щипало. Но не от боли: это проходящее. От обиды. До сих пор не верилось, что это произошло именно с ним.
— Вы все равно не поймёте, — он облизнул губы.
— А ты попробуй.
— Я чувствую себя, как… Как отверженный...
Кай следила за лицом, чтобы брови не взлетели слишком высоко, и смех не вырвался из горла.
— И? Что ты имеешь в виду? — она взяла в себя в руки: этот момент искренности очень важен.
— Эль Хазар, — мальчик придвинулся к тренеру и понизил голос до благоговейного шёпота, — он же особенный. Он не такой как другие. А вы, — лицо раскраснелось и глаза загорели праведным гневом: он скажет, все, что думает об этом бесчеловечном поступке. Сейчас или никогда! — Вы его голодом морите. Запрещаете кормить. Другие лошади давно поели, а он все стоит, ждёт хозяйского благословения. А вы вот возьмёте и не приедете! Конюхи же и не ослушаются вас.
На этот раз Кай улыбнулась.
— Так ты хотел покормить «беднягу»?
— Должен же кто-то за ним присматривать.
— Ну раз уж тебе так хочется ходить за ним, — глаза Артура засветились надеждой, — тем более, надо же тебя здесь чем-то занять, пока нога не заживёт. Больно?
— Ерунда.
— Не боишься его?
— С чего вы взяли, — ущемлённая гордость подавила голос рассудка.
— Тогда пошли.
…Артур держал в руках ведро с запаренным овсом. Кай плавно открыла дверь денника и позвала коня. Жеребец обернулся и радостно всхрапнул.
— Эль Хазар, это Артур, — Кай дотронулась бархатной морды, поглаживая скулистые щёки.
Мальчик протянул навстречу тонкой марсианской морде с огромными внимательными голубыми глазами яблоко на раскрытой ладони. И Эль Хазар осторожно взял его губами, не сводя глаз с мальчишки, прислушиваясь к знакомому голосу хозяйки.
— Прежде чем зайти, позови его. Убедись, что он к тебе лицом. Когда заходишь, не делай резких движений, разговаривай с ним. Можешь высыпать корм. Делай это плавно. — Кай следила за тем, как Артур старательно высыпает овёс в кормушку, и за реакцией коня. — Можешь его погладить.
Мальчик коснулся коня и сердце забилось сильнее. Гладкий, блестящий и скользкий на ощупь.
— Как змея… Необыкновенный Эль Хазар.
— Завтрак в шесть, обед час, ужин в семь. Какое время тебе нравится? — они вышли из денника и Кай плавно закрыла дверь. — Смотри как получится. Но одному нельзя. Эта лошадь должна научиться доверять тебе.
— А почему он закрытом деннике?
Эль Хазар в отличие от многих «постояльцев» находился в деннике без окон.
— Это лошадь одного хозяина. И поскольку за последние шесть лет я у него пятая и, судя по всему, последняя надежда, мне бы хотелось, чтобы у нас с ним все получилось.
— И как в этом поможет закрытый денник? — не унимался детский пытливый ум.
— Скорее традиции воспитания породы. Этот небесный аргамак, как его называют на родине, принадлежит кочевым воинственным племенам. Конь для них был и друг, и боевой товарищ, и кормилец. Но вместе с тем важно было, чтобы у него был только один возлюбленный хозяин. Для этого люди шли на всякие ухищрения.
— Например?
— Понимаешь ли, — Кай вернула ведро на место, — времена тогда были дикие.
— Так что они делали?
— Будущий хозяин приводил жеребёнка, привязывал его посреди глубокой ямы, и оставлял там на несколько дней.
— Без еды?
— Остальные люди деревни, пока конь стоял, бросали в него камнями и грязью, пугали, дразнили.
— А что же хозяин?
— И вот в один момент, когда жеребёнок был уже без сил, хозяин приходил в нему, кормил, забирал домой, где и выхаживал.
— Но он же знал обо всем этом?
— Конечно. Таковы были правила игры. Только один человек имел право садиться на него, только для одного билось сердце небесного аргамака. И тут важно никому не дать шанса. Отсюда и преданность. Сейчас, говорят, эти кони стали другие: спесивые, избалованные и эгоистичные. Не от хорошей жизни Эль Хазар попал ко мне.
— И… вы будете учить его также? — нотки негодования послышались в голосе Артура.
— Не совсем. Мы же цивилизованные люди.
— Если вы воспитываете его под себя, то зачем взяли меня с собой? Разрешили мне кормить его?
— Я всё-таки за возможность выбора, — Кай засмеялась. — Тем более, ты единственный из всех, кто поверил в него. На ногу компресс от Диего — спроси, все расскажет. Без меня никогда не начинай кормить. Придёт ещё твоё время.
И Кай пошла в сторону административного корпуса: надо было разведать дошла ли весть об инциденте до преподавательского состава или же Диего справился и уничтожил сплетню о происшествии в зародыше.

Вечером Кай искала поддержки и сочувствия у Освальдо. Но у того на все был готов ответ. Что выбешивало еще сильнее.
Спотбар гудел. Посетители пытались перекричать диктора. Кай, чиркнула спичкой о фирменный коробок и закурила, с увлечением глядя на экран, где транслировался турнир по конкуру. Лошадь тяжело зашла на оксель, и, потеряв баланс при приземление, споткнулась, припав на одну ногу. Кай отвела взгляд, бар взревел голосами сочувствия.
— Матильда поставила мне курс повышения квалификации.
— Полезная вещь: проветришься, сменишь обстановку, познакомишься с новыми людьми… — поддержал директрису Освальдо.
Кай растянулась на столе и смотрела на золотистые пузырьки в бокале. Они гипнотизировали, заволакивали и утаскивали с собой. Как будто все идет по какому-то заранее продуманному плану — ее ведь давно тяготили отношения с Анной и посещала бредовая мысль о собственной лошади. Но почему все происходит через какую-то глубокую задницу и в одно время: тренерские занятия, лишение льгот, невозможность отдохнут от бардака дома, мальчик-призрак, девочка самоучка, и, конечно, явление Морицетти собственой персоной.
— Мне тут предложили в рекламе сняться.
— Попробуй. Это, должно быть, интересный опыт.
— О да, — Кай нервно засмеялась, затянулась сигаретой и закашлялась. — Прям незабываемый.
Сны смешались с реальностью. Последние несколько лет ей казалось, что встречу на вилле она придумала: не было никакой девочки, странного поцелуя, который будоражил воображение и тело до сих пор. Хотя вот в тот момент он показался ей дурной шуткой и полной безделицей.
Старый контракт через призму времени виделся обыкновенным договором — без подводных камней и двойного дна. Асмодей умер. Контракт разорван. Но отчего же Кай не находила себе места. Нет уж, хватит с нее договор с Доминик. Это как заключить сделку с дьяволом.
— Распорядись собой, прими решенье, хотя бы и ценой уничтоженья, [1], — проговорила Кай на немецком.
Освальдо удивленно приподнял бровь, но комментировать не стал: похоже, Кай сейчас была не настроена на проникновенные беседы.
Ей снова привиделся пылкий юношеский максимализм и непреодолимое желание обладания: «На что ты готова ради него?» — «На все».
Но ведь обещание так и не выполнено. И она как вечный должник. «Нет уж, лучше без экспериментов. А сколько ты будешь бегать от этого? Асмодей умер, а задачка так и не сложилась. Может, закрыть этот вопрос одним махом: ролик, так ролик!”
— Пожалуй, ты прав, — она отодвинула пустой стакан в сторону. — Новый опыт, новые впечатления…
— А как же работа-тренировки? — передразнил песнь нытья Освальдо.
— Без проблем. Надо лишь… поработать над приоритетами. Официант, повторите, пожалуйста, — попросила Кай молоденькой и почувствовала, как ее бьет нервная дрожь нетерпеливого ожидания. — А почему бы и нет, — она потушила сигарету и, прикрыв глаза, откинулась на стуле.
Если алкоголь и не решает проблем, то хотя бы дает сладостное забвение.

Проклятые двадцать восемь ступеней скользили под ногами, перетекали одна в другую и превращались в кошмар Эшера. Винтовая лестница кружила ее, и Кай снова и снова начинала подъем, считая вслух ненавистные ступени, соскальзывала, садилась перевести дыхание.
Кай сидела на девятнадцатой, облокотившись горячим лбом о холодные кованые перила.
«Передохну и дальше двинусь. Главное — не смотреть вниз», — пальцы до побелевших костяшек сжимали кованые стебли-столбики перил и ключи от машины. Лбу было приятно от металлической прохлады. Но очень быстро металл нагревался. Кай выдохнула, мотнула головой и подалась лбом вперед, чтобы найти новый источник прохлады. И наткнулась на пустоту.
«Что-то не то».
Кай открыла глаза и вперилась на мозаичный пол прихожей. Далеко-далеко внизу, его узор танцевал, вспыхивал и крутился, превращаясь в торнадо, и захватывая с собой сверху вниз лестницу, Кай и весь этот колодец целиком. Кай прикрыла рот ладонью, но тело сжалось в непроизвольном спазме. И Кай изрыгала содержимое желудка в центр рисунка, крепко зажмурившись. Где-то на задворках сознания маячила слабая мысль: это не я. Это просто не могу быть я. Она открыла глаза и снова окунулась в блендер. Чувствовала, как выскользнули из рук ключи от машины и с глушим стуком ударились об пол.
Когда приступ рвоты истощил ее, она осторожно вытащила голову из прутьев и облокотилась о стену. Попыталась прилечь, растянувшись на ступенях. Не чувствовала, остроты крутых литых ступеней, что упирались в спину и бедра. Хотелось просто отдохнуть.
Когда ее тело под собственной тяжестью стало с грохотом скользить вниз, Кай лишь старалась поддерживать голову, чтобы не считать затылком пройденный путь, и оттормаживала ногами, чтобы приземление в конечной точке было мягким.
Наконец, грохот затих. Кай оказалась на мозаичном полу прихожей, голова лежала на первой ступени, а высоко над ней маячили не взятые двадцать семь. Кай прикрыла глаза и сдалась беспамятству.
Пробуждение было неудобным и зябким. Тело знобило, кости ломило. На расстоянии вытянутой руки от лица расползлась подсохшая вонючая лужа блевотины, посреди которой, торчали ключи от машины.
Кай, не меняя положения, осторожно протянула руку.
Движения отдавались болью в голове. Кончиками пальцев вытащила ключи и брезгливо встряхнула их.
Застонав, положила их рядом с собой и присела на ступеньку. Мир обретал резкую, нелицеприятную ясность и резкость, бил красками по глазам и лобной доле. Она достала портсигар и закурила. После второй затяжки дурнота стала возвращаться, и Кай потушила сигарету. Хорошо, что сегодня нет тренировок. Но досаждало ощущение, что она что-то забыла. Зазвонил телефон. Понадобилось несколько секунд, чтобы его обнаружить.
Незнакомый абонент. Первой мыслью было послать всех к чертям, но Кай пересилила рефлексы и ответила.
— Ja…, — перешла на немецкий.
На нем же ей и ответили, вытягивая из лап алкогольного забвения.
— Привет! Это Доминика Морицетти. Ты подумала над нашим предложением?
"Точно! ОТвет же надо дать сегодня!"
— Ja…
— ОТлично! Тогда подъезжай к пяти сегодня к станции Capua. Мы заберем тебя на машине. Поедем смотреть площадку. По дороге я расскажу, что к чему, и подпишем необходимые документы. Ок?
— Ja…
Кай нажала сброс и посмотрела на часы. Через разбитое в хлам стекло циферблата (видимо, пострадали во время кувыркания на ступенях) едва можно было рассмотреть время — десять утра.
Что ж, она возьмет эту высоту. Тишина наверху обнадеживала: Анны дома не было. Кай поднялась на дрожащие от слабости ноги и чрез четверть часа Эверест был взят. Присела передохнуть на кушетку в гостиной.
Раскрытая коробка из-под пиццы с обгрызенными треугольниками, немытая кружка, наполовину наполненной бурдо-нескафе, в которой плавали бычки дешевого курева, яркие женские тряпки разбросанные по гостиной: видимо, Анна собиралась впопыхах. На светлую кушетку пролит тональный крем. Что ж, ее ночное дебоширство — это лишь вишенка на торте.
Дверь внизу хлопнула, и Кай сжалась как от физического удара. Снизу звонко запричитали. Топот каблучков, громыхающих по кованым ступеням.
— Боже, ну и мерзость там внизу! Я чуть не вступила! — Анна обрушилась на Кай.
— Я тоже, — Кай сидела на краю софы, многозначительно косясь на косметическое пятно на диване. Химчистка обойдется в копеечку.
— Я на минуту, — Анна сделала вид, что не поняла намека.
«Впрочем, как всегда!» — Кай положила голову на руки и прикрыла глаза.
— Ну и видон у тебя, а я хотела подхватить. На праздник, помнишь? Да ничего ты не помнишь! — Анна с обидой посмотрела на Кай. — Ладно, сбавим обороты, — Анна нависала над молчаливой Кай, расхаживая из стороны в сторону, — меня машина ждет. Вечером поговорим.
Анна подхватила какую-то накидку и сбежала вниз. Кай упала на кушетку. Ей казалось, что кто-то прокручивает кассету в обратную сторону: громыхание каблучков по ступеням, звонкие причитания, хлопок входной двери и тишина. Уткнулась лицом в диванную подушку и скривилась: та провоняла табаком. Кай швырнула ее в угол и, закинув руки за голову пролежала несколько минут, глядя в потолок, но сон не шел. Поднялась с кушетки и набрала номер.
— Добрый день, это агентство недвижимости?

+1

14

ЭПИЛОГ II ЧАСТИ

… Вероника старательно расчищала скребницей Марсельезу. Кобыла заинтересовано крутила острыми ушами, искоса поглядывая на Артура. Тот прислонился спиной о денник напротив и шуршал мягким грифелем по бумаге. Хазар, буквально вчера переведённый в открытый денник, щекотал дыханием голую шею мальчишки, выклянчивая яблока. Время от времени Вероника стряхивала щётку со скребницей и улыбалась новому другу.

… Элеонора припарковалась перед воротами частной клиники. В этом уютном райском зелёном уголке с подстриженными лужайками и ровными кипарисами вдоль главной аллеи она когда-то провела месяц. Вероника тогда была крохой. Говорили, помогло. У неё даже сохранился номер лечащего врача. Элеонора покопалась в сумочке и достала потёртую по краям визитку. Всего то и надо, что сделать звонок. Ради дочери, ради неё. И кошмар этот прекратится. Но если все так просто, почему же он не прекратился ещё когда Вероника была малюткой? Они же старались. Но она снова здесь. Ерунда. Элеонора вернула визитку в сумку, застегнула её наглухо и бросила на заднее сидение. Только Бог её слышит, помогает, поддерживает. Он Единственный. Повернула ключ зажигания, и машина тронулась прочь, оставляя позади радушную наркологическую клинику.

… В классе частного загородного конного клуба стояла непривычная тишина. Последние ученики покинули аудиторию минут десять тому назад, получив поздравления и судейские сертификаты. На доске все ещё зеленела надпись — "Судейство. Экзамен". Освальдо уже собрался. Через час его вещи вынесут в бар и он уедет в город до следующего года. Возвращаться не хотелось, остаться — невозможно.

… Елена с Густавом выехали из Неаполя. Базиликата приветствовала путников золотыми полями и разросшимися виноградниками. Через три часа они пересекут материк и поднимутся по ступеням храма. При мысли об этом Елена чувствовала ноющую сладкую боль в груди. И что она ему скажет?

… Франческа Фарнезе из последних сил старалась не потерять голову. Но не устояла перед натиском. Откидываясь на столешницу зелёной кожи, она думала, что так ещё не пробовала. Смыкая длинные ноги на бёдрах любовника, перед тем как провалиться в волшебную страну Оз, мотнула головой, глотая воздух и кусая губы, стараясь удержаться от предательского крика. Взгляд зацепился за скульптурную композицию из трёх бронзовых обезьянок, что стояли у самого лица: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу.

Заключительная музыка.

Отредактировано Sonja Gatto (02.07.17 16:48:13)

0

15

III ЧАСТЬ

15. СВЯТОЙ НИКОЛАЙ

Бари, Базилика святого Николая Чудотворца

— Вы не передумали, Густав? — Елена обернулась на пороге храма, по обе стороны от неё из стены вальяжно, по-хозяйски, выходило два белоснежных дивных каменных зверя, рождённых фантазией скульптора.
— Это не моё место. Через сколько за вами зайти?
— Через час, здесь же, — кивнула на бронзовую статую святого Николая во дворе и скрылась в дверях.
Похищенные в 1087 году из Миры Ликийской венецианскими купцами мощи святого покоились в центральной части склепа. Немноголюдная сверху базилика под землёй была переполнена: от крошечной зарешеченной площадки с мощами очередь просителей петляла по всему подземелью так, что конец хвоста определить на глаз было невозможно. Кто не мог стоять — сидели на деревянных лавках напротив.
Елена иначе представляла себе встречу со святыней. Захотелось уйти. Но внутренний ребёнок словно ухватил за руку: ну что тебе стоит? Мы ведь проделали такой путь. А вдруг это подействует? Всего-то и надо — загадать желание и прикоснуться к мощам, думая о самом сокровенном. И Елена уступила. В ответ нашёлся и замыкающий очередь, и она приняла эстафету.
Очередь двигалась разморённой на солнце гусеницей. Елена прикрыла глаза. А ведь она ради него сюда приехала.
Шаг вперёд.
Сумасшедшая идея. А разве их отношения не сумасшествие? Видела их со стороны: покойный супруг жмёт его руку, а она не может отвести глаз от тёмных колодцев, в которых все откликается смешливым эхом; он выпускает её грозовой ночью в свою жизнь, стоит в раме света открытого отеля; он — в больнице, распластан на кровати, под одеялом выступают силуэты конструкций, дыхание едва слышное, глаза закрыты и тёмно-синие тени от длинных ресниц и боли; он на их завтраках — до оглушения говорливый, деятельный и смешливый, чужой; на «Ониксе» — проницательный, злой, искренний и родной. Конечно, её желание…
Шаг вперёд, навстречу.
Но может ли она желать за других? Навязываться? Просить чего-то, тем более у третьего лица.
Обвела взглядом присутствующих — внешне прибитые, покорно ссутуленные, головы женщин покрыты платками, взгляд у просителей — восторженно молящий. Вот кому нужна помощь. Она же самодостаточная, сильная, любимица богов, как шутил супруг.
Невысокий мужчина в чёрном одеянии православного священника с редкой бородкой обеспокоенно коснулся её плеча и кольнул маленькими глазками: мол, почему очередь задерживаете?
Ещё несколько шагов вперёд.
Чудной человек был, этот Николас. Колченогий инвалид, с даром убеждения, уговоривший императора Константина отменить налог на землях Миры Ликийской, укрывавший беглецов и даривший бесценные подарки — возможности. В сознании проносились картинки прошлого, настоящего и немыслимого будущего.
Шаг — и она у каменного алтаря.
Елена опустилась на холодный шершавый каменный пол. Коснулась рукой мраморного надгробия. Надо что-то сказать. Попросить? Губы прижались к камню. Елена зажмурилась, отгоняя горячую слезу.
«Спасибо».
А свои проблемы она решит сама.
Елена поднялась. Во всем теле — звенящая лёгкость с ноткой усталости. Вышла из базилики на солнце: жизнь кипела жаром, слепила черепицей крыш, шуршала морским бризом и пела итальянской бранью. Густава увидела сразу — он внимательно читал табличку на памятнике.
— Как вам город?
— Думал вас уже вызволять, — Густав улыбнулся Елене и предложил ей руку.
Они пошли вверх по улице, знакомиться с красочным многоликим портовым городком. Ветер играл распущенными волосами Елены. Густав осторожно поддерживал её на крутых ступенях, пропускал вперёд на узких улочках и баловал, угощая домашним итальянским мороженым. Они смеялись и дурачились. Впервые Елена никуда не спешила, ничего не решала и ни за что не боролась. Они были двумя чужестранцами, дикими туристами, заброшенными в красивейший город.

***

Ехать решили по ночной свежести. Тёмная ровная пустая трасса с проблесками фонарей гипнотизировала.
— Вы верите в бога? — спросила Елена.
— Не приходилось.
— Тогда в кого верите?
— В себя, — Густав посмотрел вслед красной полоске габаритных огней, красного автомобиля, что обогнал их.
Машина слилась в сверкающее цветное пятно, в котором невозможно было различить даже марку автомобиля. Лихача нагнали на съезде в поворот. Перевёрнутый брюхом вверх красный феррари лежал на обочине. Беспрестанно крутились, задранные к звёздному небу колёса, словно машина продолжала свой путь.
Елена осторожно сбросила скорость и припарковалась чуть в стороне. Густав одобрительно кивнул и выскочил на улицу:
— Вызовите скорую! И не подходите.
Елена набрала номер. Она не сводила глаз с Густава, глядя в зеркало заднего вида. Вдруг машина рванёт? Видела такое в фильмах.
Густав склонился над водительским окном, заглядывая внутрь.
Ну же ответьте, чёрт возьми! Кто-нибудь.
— Доброй ночи.
— Авария на автостраде А14, выезд из Бари. Красный феррари.
— Синьора, очень плохо слышно. Повторите, пожалуйста.
Елена вышла из машины — снаружи должно ловить лучше. Видела, как Густав разбивает камнем окно, запускает в салон руку и шарит в темноте.
— Сколько пострадавших?
— Один. Жив, — Густав подошёл к Елене. Правая кисть его была в крови. — Нужны техники. Машину заклинило. Нам его не вытащить.
— Синьора? — заволновался диспетчер. — Не бросайте трубку. Сколько пострадавших?
— Один. Машина перевёрнута, двери заклинило. Трасса А14, как из Бари. Первый съезд на поворот.
Елена слышала, как диспетчер проговорила на том конце провода:
— Код красный, трасса А14, из Бари, первый поворот, — и вернулась к Елене. — Бригада выехала. Неподалёку есть больница. Ожидание скорой пятнадцать минут. Диктуйте ваш телефон.
Елена на автомате продиктовала номер и повернулась к Густаву:
— Пятнадцать минут?!
Мужчина чертыхнулся и вернулся к машине. Елена расхаживала вдоль своего авто, обхватив себя за плечи, и ничем не могла помочь. Ночная прохлада окутывала побережье. Единичные машины мелькали мимо, не желая останавливаться с незнакомцами ночью на трассе. А скорая все не ехала.
Когда с холма показались мигалки, Елена помахала рукой. Две машины плавно сбавили скорость.
Первые тяжёлые капли коснулись лица, и Елена смахнула их ладонью, как нежданные слезы. А затем ещё и ещё одна. Когда скорая остановилась и спасатели выскочили наружу, дождь словно плёткой хлестал Елену и Густава по плечам, одежда облепляла тело, ноги хлюпали по жиже.
Медики усадили Елену в машину, укутали в одеяло, налили горячего кофе из термоса. Через полосы дождя на стекле, Елена видела фигуры мужчин, среди которых был и Густав, что колдовали над машиной.
Подумалось, что телефон остался в машине, и Елена потянулась к выходу, как дверь скорой резко распахнулась и в салон подняли каталку с пристёгнутым телом, которое больше походило на учебный манекен медицины катастроф, что демонстрируется на выставках здравоохранения. Та же неподвижность и бордовые густые пятна на одежде. А ещё полное отсутствие лица — вместо которого развороченное месиво, покрытое блестящей сверкающей в искусственном свете салона крошкой. Выступающая часть лица, что некогда была носом, съехала набок. Века с правой стороны не было и сквозь кровавое марево на неё таращилось неприкрытое глазное яблоко. Похожие рисуют в кабинете окулистов.
«Точь в точь, как на медицинской выставке», — подумала Елена и упала на место. Из полуобморочного шока вытащил знакомый голос. Чужая речь. Настойчивый немецкий вразнобой с нетерпеливым итальянским. И оба обращались к ней.
Немецкий: Мы должны поехать с ними! Надо проконтролировать. У него есть шансы.
Итальянский: Этот мужчина его родственник?
Немецкий: Скажите им, что я поеду с пострадавшим!
— Мы поедем с вами, — собственный голос показался Елене чужим. — Этот мужчина — известный немецкий нейрохирург, и мы едем с вами.
Несчастного уже доставили на первичный осмотр в клинику под Бари, где свет был по требованию, а с потолка свисали провода, которые устал держать строительный серебристый скотч.
В клинике царил хаос. Все наперебой пытались найти какого-то Лоренцо: не было его ни в комнате отдыха, ни в ординаторской, ни в туалете. Хотя персонал эмоционально клялся и божился, что видел его. Вот прям несколько часов тому назад Лоренцо вышел из операционной. И пропал. Ситуацию усложняла отвратительная связь. Мобильные телефоны ловили через раз.
Юная девчушка с регистратуры бегала с одного места на другое, пытаясь дозвониться Лоренцо. Наконец безответные гудки в трубке словно вырвались из телефонных проводов и наполнили коридор.
— Да не звоните вы! — огрызнулся молодой врач.
Девушка застыла с трубкой в руке.
Мелодия, так ненавистная и обсмеиваемая многими коллегами, доносилась из тела на каталке.
— Он здесь, — в руках у врача были окровавленные водительские права. Свяжитесь с Пауло?
— На конференции в США, — пискнула девушка.
Елена смотрела на этот шекспировский спектакль с широко раскрытыми глазами: провода, значит, скотчем крепим, а сами на феррари гоняем.
Все происходящее очень заинтересовало Густава: он не мог понять, отчего так много шума, и нулевой результат.
— Время против нас, — напомнил он.
— Они нашли оперирующего врача. Это наш пострадавший.
— Мне нужна ваша помощь, — Густав сжал её плече.
— Вы можете его прооперировать?
— Да.
— Кто здесь главный врач? Или его заместитель? Позовите главного врача! — обратилась Елена к брюнетке.
— Доктор Лоренцо сейчас вряд ли сможет вас принять.
Трагикомедия принимала очертания абсурда. Махина осталась без головы. Но должен же кто-то принять решение.
— Его может прооперировать мой спутник! — Елена ворвалась в кабинет, где скрылся молодой медик.
— Сеньора, покиньте помещение, — её попытались вывести.
Рядом с молодым врачом стоял коллега постарше, лет шестидесяти. Совершенно седой, с клиновидной щегольской бородкой.
— Немецкий нейрохирург Густав Аппель! — выкрикнула она.
Хватка ослабла, во взгляде старшего коллеги появился интерес. И только потом — надежда.
— Вы утверждаете, что ваш спутник и есть тот самый Густав Аппель.
— И он готов провести операцию, — повторила Елена.
— Боюсь это невозможно.
— Вам же нужен врач!
— Который имеет право практики в Италии. Синьора, вы предлагаете подсудное дело. Если пациент умрёт, — а у Лоренцо шансы единичные! — наша клиника будет отвечать в суде, почему она допустила к практике не застрахованного врача.
— Все дело в страховке?
— В специальной страховке.
— Мне что, надо купить вашу клинику?! Телефон, дайте мне, — Елена приняла из рук изумлённого доктора телефон и набрала своего помощника: Елена Боцарис, страховку на право практики в Италии на Густава Аппеля подготовьте. Задним числом. Документы пришлю по почте. Ручаюсь за него я. Документы завтра к 10 утра чтобы были в клинике. Записывайте адрес.
Проговорив детали она отключилась и посмотрела на доктора:
— Мне надо подписать документы и с вашей клиникой. Юристы, полагаю, сейчас недоступны, — настенные часы показывали без пяти двенадцать. — Но я могу дать расписку и ходатайство. От своего имени, Елены Боцарис, владелицы компании морских пассажирских перевозок.
— Мы проводим доктора Аппеля в операционную.
Из кабинета Елена вышла победительницей. Густав расхаживал в коридоре из стороны в сторону. Он был собран и бледен.
— Мы победили! Вы можете оперировать! — приобняла его за плечи в порыве искренней радости.
— Мне нужна Ваша помощь. Нужен переводчик. Не волнуйтесь, вам не придётся принимать решения, — Густав улыбнулся.
— Доктор Аппель! — это звал на итальянском Густава молодой врач. — Я вам помогу подготовиться к операции.
Густав беспомощно перевёл взгляд на Елену, как бы говоря всем своим видом: «А что я вам говорил». Елена кивнула.
— Я иду буду ассистировать доктору Аппелю в качестве переводчика, — произнесла так, словно всю жизнь она только и занималась, что ассистировала хирургам во время операций. — Доктор Аппель не говорит по-итальянски. Вопрос исчерпан?
— С этого и надо было начинать, — огрызнулся врач.

— Не волнуйтесь, — Густав ободряюще улыбнулся одними глазами. Лицо скрывала хирургическая маска. — Вам всего и надо, что переводить мои команды: подай, ззажми, принеси. Вы справитесь. А если ассистенту толковые, то и без лишних слов все сделаем, — подмигнул Густав.
Они стояли в стерильное операционной под ярким холодным светом лапм. Елена чувствовала себя в этом помещении, в стерильной форме, сковывающей движения, в перчатках и маске, инопланетным захватчиком. Совсем иначе выглядел Густав. От первого впечатления неповоротливости и неловкости ничего не осталось. Он был точен, ясен, внимателен, сосредоточен. Он был в своей стихии. На чужой территории он чувствовал себя как дома. Движения рук и пальцев — как у музыканта. Особенно её поразило, когда он работал в паре с челюстно-лицевым хирургом. С обыденной лёгкостью они восстанавливали форму лица.
Операция длилась четыре часа. Когда все закончилось, оставалось ждать, уповая на время и организм.
— Спасибо за помощь, доктор Аппель, — обратился седовласый врач к Густаву. — И вам, несравненная Елена.
— Спасибо за возможность, — улыбнулся Густав в ответ.
— Ехать уже поздно и безрассудно. Беатрис, девушка с регистрации, связалась с нашей лучшей гостиницей. Вас ждут. Вот ключи от вашей машины, — врач протянул Елене брелок. — Машина уже у отеля. Вас туда отвезёт такси.
Это был благодарственный монолог, потому что ни Густав, ни Елена не могли произнести ни слова. У Елены першило в горле. И тем не менее она перевела пламенную благодарственную речь. Густав сказал, что он доволен представившейся возможностью поработать с итальянскими коллегами и протестировать их лабораторию, пусть это и внеплановое печальное событие. Даже молодой доктор оттаял. Коллеги пожали друг другу руки и разошлись.

***

В такси Густав шутил, в лицах пересказывал ситуации из операционной, которые Елене и вовсе не казались смешными, и сам же смеялся над ними. Все в его поведении было слишком — слишком открыт, слишком эмоционален. Он больше походил на пьяного пройдоху, возвращающего с гулянки и желающего уломать красотку, чем на именитого хирурга, который двадцать минут тому назад провёл сложнейшую операцию на чужой территории.
На возвышении приветственно сверкал размытыми ливнем огнями крохотная «Вилла на склоне». Стены её помнили интриги ХI века. Наполовину дом, наполовину музей, наполовину лучший отель в окрестностях.
Приветливая молоденькая девушка на ресепшен уже ждала их. Густав автоматически подал паспорт, она вбила необходимые данные и выдала ключи.
— Номер 205. Вверх по лестнице, по коридору направо, — Густав и Елена приняли ключи и умаянные пошли в номер.
Первым в номер вошёл Густав. В прихожей автоматически зажёгся свет ночника. Здесь было уютно: каменные стены, пол, потолок, балки и несущие деревянные конструкции — из добротного дерева. Огромная кровать под тёмным балдахином с золотыми кистями, у стены напротив — кушетка обитая бархатом и лакированный сверкающий от бликов из прихожей туалетный столик на причудливо изогнутых ножках, украшенный маркетри.
— Почему у нас один номер? — пришла в себя Елена.
— Сейчас разберёмся, — Густав набрал телефон ресепшен и на английском с сильным акцентом поинтересовался, почему у них один номер.
Девушка удивилась, а после некоторой паузы пояснила, что женщина из клиники заказала один номер для доктора Густава Аппеля и его супруги. Во время разговора Густав искоса посматривал на Елену, которая стояла у двери. Свет чётко обрисовывал стройную фигуру женщины. Густав буркнув «Понятно» и повесил трубку.
— Ну что там? — Елена сложила руки на груди. Хотелось скорее разрешить этот вопрос.
— А то, — Густав прошёл к бару, по-хозяйски откупорил бутылку виски и разлил его по бокалам, — что на эту ночь мне суждено стать супругом прекрасной Елены, — он подал ей бокал и легонько чокнулся. — Девушка из клиники приняла нас за супружескую пару.
— Тогда мне нужен другой номер, — Елена пригубила виски
Густав сделал глоток и посмотрел на силуэт у двери. Сейчас или никогда?
— У них нет свободных мест. В город нагрянули паломники. Только в другом отеле. Пожалуй, это мне стоит уйти.
— Не дурите, Густав. Вы сегодня столько сделали.
— Но вы должны понимать, — он коснулся ладонью кучерявых прядей (ему с момента знакомства, безумно хотелось это сделать) и нехотя отвёл руку в сторону. В темноте блестели её огромные глаза. — Я вас никуда не отпущу.
Густав обернулся: надо было за что-то ухватиться, чтобы не нырнуть в эти серебряные озёра.
— Я могу спать на кушетке. Она вполне подходит.
— Вы не будете возражать, если я первая приму душ? — Елена прошла мимо него и поставила недопитый бокал на столик.
— Нисколько. Ты голодна? Я могу заказать что-нибудь на поздний ужин, — Густав неожиданно перешёл на ты.
Идея перекусить Елене понравилась, но перед глазами все ещё стоял «манекен» Лоренцо.
— Не стоит. Спасибо.
Когда дверь в ванную за Еленой захлопнулась, Густав погасил свет и сел в бархатное кресло с высокой спинкой у окна с витражными стеклами. Блики фонарей размывались каплями дождя, а в нескольких метрах от него — одна из самых прекрасных женщин. Он сделал глоток. Какой длинный удивительный день.
Вода смывала дорожную пыль, нервный пот и двадцатичасовую усталость, бодрила и дарила ясность сознанию. Елена видела, что нравится Густаву. Он же был ей более чем приятен — умный, интересный, внимательный, и — после сегодняшнего происшествия — не то, чтобы он стал героем для неё. Нет, это была другая связь. Глубже. Опыт пережитый в операционной стал сродни первому причастию, первому шагу к познанию жизни и смерти, венчанием на чужой крови. Она чувствовала внутри силу, эйфорию. Так почему бы не позволить себе быть счастливой рядом с мужчиной, который заинтересован в ней?
Она уже почти забыла, как это наслаждаться другим человеком, отдавать и получать, умирать и возраждаться в объятиях. До этой черты все казалось очень сложным, разум подавлял желание, рисуя страшные последствия от жёлтой прессы до развала корпорации. Густав был меньшим злом, и корпорации он не навредит, а если холдинг сделает несколько вливаний в медицину, то с имиджевой точки зрения — лишь победит.
Окрылённая Елена накинула на обнажённое тело халат.
Дождь затих и теперь тихо шелестел редкими каплями. Свет был выключен и только отблески фонарей с улицы освещали номер. Густав неподвижно сидел в кресле. Когда Елена опустилась возле него на мягкую шкуру на колени, Густав даже не шелохнулся. Голова запрокинута, светлые пряди сбились, дыхание ровное, в руке сжат пустой бокал. Густав спал глубоким сном, схожим с забвением. Елена осторожно взяла из его рук бокал. Стянула с кровати бархатное покрывало с золотыми кистями и укрыла Густава.
Невольно улыбнулась. Не случилось. Но — она легонько коснулась губами его губ — «спасибо!» Он возродил в ней чувство желанной женщины. С этими мыслями Елена легла в кровать и провалилась в такой же беспробудный сон.

Мобильный телефон завибрировал, и Елена потянулась, нежась в воздушных простынях, чувствуя утро нового дня каждой клеточкой тела. Сообщение оповестило, что дело со страховкой доктора Аппеля улажено. Хотелось поделиться отличной новостью с Густавом, но его не было. Может он в душе? Прислушалась. Тишина. Елена заволновалась.
Поднялась, облачаясь в халат. На ручке кресла небрежно свесился рукавами вниз пиджак. На столике зеркального трюмо — записка. Неровный рваный почерк, как будто человек взял ручку первые: «Я в клинику проверить нашего пациента. Дождись» и подпись — выверенная, каллиграфическая, как будто, чтоб довести её до совершенства, обладатель бился не один месяц, — Густав Аппель.
Пискнул дверной замок, и Елена повернулась на звук.
— Ты вернулся? — потянулась к Густаву.
— Даже успел к твоему пробуждению, — он достал из кармана нежный бутон. Елена покраснела: ей никогда никто не делал таких утренних подарков.
— Как пострадавший?
— Стабильно, — отделался дежурной фразой Густав, и притянул Елену к себе. — Чего бы тебе хотелось?
Она и не думала сопротивляться.
Тёплое дыхание щекотало шею. Он прикоснулся губами к горячей жилке, и по телу побежали мурашки. Сопротивление бесполезно, да и ни к чему.
Густав вдохнул её запах, прижимая к себе сильнее.
— Изумительно пахнешь…
Профессиональный стук в дверь.
Елена напряглась. Густав успокаивающе улыбнулся:
— Ты же голодна?
Кивнула, и, выскользнув из объятий, открыла дверь. Невысокий смуглый паренёк в форменной одежде с бэджем отеля официально поздоровался и вкатил столик в номер. Елена вдохнула аромат кофе, тёплых круассанов и поняла, что проголодалась.
Когда паренёк был у двери, Густав вытащил кошелёк из кармана брюк, и тот, выскользнув из рук, упал разворотом вверх. Елена наклонилась за ним и застыла.
Неуверенно коснулась гладкой поверхности: добротная вещь, которой, видимо, не один год. Но смотрела она на ламинированное фото: улыбающийся Густав обнимал женщину, а их взяли в кольцо объятий дети — мальчик и девочка. Ей в лицо смеялось счастливое семейство.
Эхом слышала, как Густав отпустил официанта.
— Ты женат? — Елена держала портмоне в руках.
— Да.
— Твои дети на фото?
— Да.
— И с ними все хорошо? — уточнила она для себя: повидала разные истории встреч и расставаний.
— Да.
— Вы не в разводе, верно?
Густав кивнул. Елена медленно передала ему бумажник.
— Понятно, — только и смогла выдавить из себя.
Запахи еды теперь раздражали, лёгкость пропала, пропало чувство защищенности. Внутри как будто сводили дебет с кредитом на людей, которым можно доверять.
— Это не имеет никакого отношения ко вчерашнему, — начал Густав и осекся.
Елена не слушала. Она медленно и методично собирала вещи.
— Удели мне несколько минут, — Густав попытался коснуться её, но отступился.
Что-то пошло не так. Вчера он, кажется, потерял инвестора, а сегодня теряет что-то большее.
— Я хотел тебе сказать…
Прозвучало как-то беспомощно.
— Ну что я мог сделать? Ты красивая умная женщина, я не железный! Елена… Ты имеешь право уйти, только не так, пожалуйста. Пожалуйста, — шептал его спокойный вкрадчивый голос.
Елена побоялась обернуться. Какая-то злая шутка. Стоит ей увлечься мужчиной, он то её отвергает, то оказывается женатым отцом семейства.

Дверь закрылась тихо и сдержанно. Густав почувствовал неимоверную усталость. Что-то просмотрел, где-то сглупил, словлен с поличным как нашкодивший мальчишка. Он опасался, что она случайно раскроет его маленькую ложь о паломниках, она же вскрыла большую недосказанность о супруге.
Идиот.
Ошибка за ошибкой. Какого хрена он вообще руки при ней начал распускать. С чего решил, что это позволительно? А теперь сам все угробил. Да она тебе кислород перекроет по одному щелчку. Если захочет. О коварстве и мстительности женщин думать не хотелось. Хотелось спать. Веки смежались от усталости.
В ванной, стоя над раковиной, мысли Густава были далеко в клинике, в палате незадачливого гонщика: надо заехать после обеда. Придётся задержаться. И лучше поискать жилье поближе. Может быть, при больнице есть какой-нибудь медицинский кампус: он нескоро сможет передать бедолагу под присмотр другого врача. Густав брызнул на лицо холодной водой, а когда посмотрел в зеркало, растираясь полотенцем, заметил на стеклянной полке поблескивающий медальон. Взял в руки. Тот самый святой Николай, заключённый в серебряный треугольник. Елена купила его в храме. Густав сжал подвеску в кулаке, и вышел из ванной.
Хоть что-то у него останется на память о ней. Положил подвеску на подушку рядом и вдохнул запах Елены. Пусть она не захочет его больше видеть и они больше не встретятся, но она останется тем волшебством, которое у него не отнять. Густав нырнул в воспоминания, переживая и проигрывая каждый момент снова и снова. Он всё больше влюблялся в эту женщину, и чем больше он думал, тем больше дразнила невозможность быть рядом.

+1

16

[float=left]http://s6.uploads.ru/t/mGcTY.jpg[/float]

16. СМОТРИНЫ

В кабинет Доминик Мариса вошла во всеоружии: яркий макияж, волосы собраны в жёсткий пучок, перевязанный цветастым шифоновым платком, в ушах — огромные кольца-серьги, ярко салатовая майка в обтяжку, из-под которой нижним слоем торчала вторая — лимонная, дырявые джинсы со спущеными помочами, кожаная потёртая косуха.
— Мы же в поля едем, — Доминик задержала взгляд на лакированных алых, вырвиглаз, босоножках на высоченной шпильке.
— Вы может и в леса, а я, — Марисса надула розовый шар и смачно лопнула, — на встречу со своей страстью. Может быть. И кто бы говорил?!
— Уела, — Доминик вышла из-за стола: классическая чёрная юбка с завышенной талией и белая кружевная блуза в обтяжку без рукавов, расшитая жемчужинами. Она так и не успела переодеться.
— Не боись, шеф! Все с собой, — Марисса победоносно поправила внушительную сумку на плече.
— Значит по кочкам скакать будем вместе.
— А что у принцессы каблучки к ногам приросли? — поддела Марисса.
— У принцессы кеды в машине. Идём, — Доминик распахнула дверь кабинета, выпуская Мариссу из аквариума, и последовала за ней, спешно упаковывая папку с документами в сумку. У лифтов подняла глаза. Дыхание перехватило.
Дверь лифта неспешно распахнулась, и Доминик впихнула Мариссу в кабинку, нажав принудительное закрытие дверей.
— Больно же! — ощерилась Марисса на удар в спину.
— Это что за Калевала?! — Доминик ткнула в один из значков, что был прикреплён к спине косухи.
А было этих значков несметное количество. Подобранные по цвету и смыслу все вместе они являли собой полноценную художественную композицию, по которой можно было проследить весь жизненный путь и мировоззрение автора. Среди значков были небезызвестные слоганы ЛГБТ-движения: It’s OK to be gay! Sorry boys, I like girls! Подобранные по цветам эти вызывающие надписи формировали радужный флаг.
— О чём ты?
— Снимай сейчас же своё супермодное дизайнерское решение!
— Это моё дело, во что рядиться!
— Пока ты работаешь со мной — это и моё дело. Снимай, — Доминик нажала на лифте «стоп», и они повисли между этажами.
Марисса упрямо сжала губы и скрестила руки еа груди. В наступившей тишине зазвонил телефон. Доми ответила, не сводя глаз с Мариссы:
— Машина подъехала? Отлично. Будем через несколько минут, — нажала сброс и посмотрела на Мариссу. — Ты не подросток, а Италия — это патриархальная католическая страна. Здесь не продвинутый штат Америки, а ориентация — это не гражданская позиция. Дай им время привыкнуть к тебе, — Доминик примиряюще улыбнулась.
Марисса закатила огромные густо накрашенные глаза, сняла косуху. Чистая победа! — но в мгновение все изменилось:
— Вот дерьмо! — вырвалось у Доминик.
На голом плече Мариссы красовалась внушительная татуировка лабриса — знак древних амазонок и современных лесбиянок.
***
Манёвренный минивэн ловко петлял по улочкам Неаполя. Повезло нигде не застрять. И уже через несколько минут они подобрали Сару и даже без опозданий прибыли на станцию Capua, где их ожидала Кай. Франческа как всегда отбрехалась важными делами, а Марко тем, что его укачивает в машине. Уж не сговорились ли они?
Кай поздоровалась без энтузиазма и под любопытствующие взгляды группы, проскользнула в самый конец салона, где, прислонившись лбом к прохладному стеклу прикрыла глаза и постаралась сосредоточиться на внутреннем состоянии. Мелькать похмельной рожей перед Морицетти не хотелось.
Как вдруг пространство колыхнулось, содрогнулось и забренчало. Кто-то размашисто приземлился рядом.
— Hi! — рявкнула на ухо большеротая брюнетка.
Приветствие эхом боли отозвалось в голове Кай. А ярко накрашеная незнакомка уже распустила руки и поправила воротник белоснежного поло. По-хозяйски нагловато окинула Кай взглядом:
— You better in live!
Кай кинула беспомощный взгляд на Доминик: они вроде не договаривались, что её будут оценивать на породистость.
— Марисса, наш фотограф. И ценитель прекрасного, — представила Доминик и протянула девушкам папки. Обратилась к американке на английском:
— Марисса, пересядь пока, пожалуйста. Я бы хотела, чтобы ты тоже ознакомилась с договором.
— Сколько можно то! Я его уже читала. И могу помочь нашей восходящей звезде, — Марисса подмигнула Кай.
— Кай не говорит на английском, — пришла на помощь Доминик. — А ты уже выучила итальянский?
— О, с этого дня у меня появился стимул, — хмыкнула Марисса, и забралась с ногами на сидение через проход, как щитом прикрывшись папкой с документами.
Доминик кивнула «непременно» и перешла на итальнский.
— Марисса непосредственно подчиняется Саре, — из-за кресла взглянула рыжая конопатая особь в огромных очках и с целой канцелярией в голове: два простых карандаша и ручка держали, как шпильками копну рыжих волос.
— Сара Луццато — руководитель контент-группы.
Рыжая приветливо махнула Кай перекидным блокнотам на пружине и скрылась за креслом.
— Это основной костяк, с которым мы будем работать ближайшее время. Бумаги попрошу сдать, как приедем на место. Хорошей поездки.
Доминик села на место за водителем. Марисса, похожая в первые секунды знакомства на восторженного щенка, засунула в уши капельки наушников и и что-то яростно чиркала в листке для заметок.
В щёлку между креслами Кай видела, как к ней склонилась рыжая головка. Но разговор не могла разобрать.
— А где остановилась американка? — Сара посмотрела в сторону Мариссы.
— У меня, — Доминик была подозрительно немногословна.
— Но ей же неудобно добираться!
— Пока я могу предложить только это. Слишком много свободы — не вариант. У Мариссы талант находить приключения на пятую точку.
— Хочешь сказать, ей нужен присмотр?
— Глаз да глаз.
— Хочешь, я возьму её под крылышко?
— С каких пор ты решила стать наседкой?
— Мая квартира недалеко от офиса, и там достаточно места, чтобы принять гостей.
— Только если тебе не в тягость. Марисса очень шумная. Со страстью к правдивости. Если тебе будет комфортно, и это не повредит твоим проектам, я не возражаю.
— Отлично, — Сара тепло улыбнулась.
— Ах да, ещё у неё болезненная страсть к фастфуду.
— Ну это мы вылечим.
…Стоило машине остановиться, Кай первой вылетела на волю: вдохнуть воздуха.
С воплем: «Наша звезда забыла телефон!» за ней рванулась Марисса.
— Эта кого хочешь догонит! — восхитилась Сара
— Как всегда в своём репертуаре, — Доминик нахмурилась: Марисса не сдала контракт.
Сара подошла к месту американки и перевернула пустой листок для заметок. Улыбнулась. Персонажи были весьма узнаваемы. Образ женщины-кошки ей польстил, Вельтман была изображена в образе Россомахи. И только Доминик была набросана в окошке комикса, как «руководитель проекта», вокруг которого роился «бла-бла-бла-бла». А внизу надпись — «лицемерная сука».
Сара лишь усмехнулась изобразительному таланту Мариссы Рамос и, сложив лист, спрятала в кармане юбки. Интересная у них команда собирается.

Солнце, как боязливый юнец, сжигаемый скромностью и не решающийся показаться на глаза, сверкало сквозь деревья. Оно словно говорило: я вот-вот уйду, но разрешите мне за вами понаблюдать.
Сквозь душистый мягкий зелёный ковёр пробивались огромные подорожники. Через метров пятнадцать наступала плавная граница в полевые угодья. Пейзаж здесь сверкал золотом убранного поля, а далеко впереди были разбросаны аккуратные живописные скирды сена. А дальше — средь этого золотого океана — зелёные острова и островки с кустарниками и дубами, гнездовьем птиц.
— Что скажете? — Доминика наблюдала за участниками поездки.
Восхищение читалось на их лицах, и единственное, что сейчас требовалось — получить всеобщее одобрение, чтобы никаких шансов повернуть назад. Ради этого она и выехала на смотр площадки всю рабочую группу — незаметного оператора, шумного фотографа, дотошного сценариста в лице Сары, и, конечно, Кай.
— Мне нравится, — согласилась Сара и обратилась к Кай:
— Как ты думаешь, ты сможешь, — она задумчиво постучала ластиком карандаша по подбородку и указала на живую изгородь, разделяющую две территории. Она колюче топорщилась, нехотя пропуская лучи заходящего солнца.
— Легко, — Кай пожала плечами, и Сара беззвучно, одними губами, повторила её ответ и что-то пометила в раскадровке. Раздался щелчок затвора фотоаппарата: Марисса ловила в объектив «творящих историю».
Несколько портретов Кай крупным планом — и воображение Мариссы заняла болезненная бледность немки и свежая ссадина на лбу. В несколько щелчков запечатлела Сару, чиркающую что-то в блокноте. Марисса подметила, что Сара, где бы она ни появлялась, всегда приносила с собой блокнот, стикеры, ручки. В её присутствии канцелярские принадлежности плодились с устрашающей прогрессией. Сама же Марисса едва читала то, что ей давала их руководитель контент-группы с пометкой «к прочтению обязательно!» Все равно на месте все раз сто поменяется, так зачем тратить время?
Снимки Доминик были привычными и однотипными: принцесса в окружении свиты. Самое неформально, что позволяла себе их величество — облокотиться об автомобиль, рассматривая писанину Сары.
Марисса отвлеклась на вспорхнувших птиц и от неё ускользнуло взгляд Морицетти в сторону Кай.
А Кай боролась с первобытным желанием сорвать с себя ботинки и пройтись босиком по влажной сочной траве. Мягкий ковёр пружинил под ногами и манил.
— А без седла? — не унималась Сара.
— Конечно, — Кай засунула руки в карманы джинсов и качнулась на месте, задумчиво глядя на Морицетти. — Если лошадь сможет. Уже известно, с кем я в паре? Или мне предстоит самой брать эти высоты? В этом случае вам лучше поискать атлета.
— Когда вы хотите познакомиться с напарником? — Доминик дала компании отсмеяться.
— Чем быстрее, тем лучше. Нам надо привыкнуть друг к другу.
— У нас несколько кандидатов, — соврала Морицетти. — Возможно, потребуется ваша помощь, чтобы оставить лучшего.
— С удовольствием, — Кай вызывающе посмотрела на Доминик.
Безупречная Морицетти стояла перед ней во плоти, совсем как из сна: юбка карандаш, верхняя пуговица блузы расстёгнута, и через вырез видна яремная впадина и золотая змейка короткой цепочки. Кай всю так и подбрасывало: вот стоит вся такая чистенькая, идеальная, мутит свои проекты на папенькины денежки, имеет кого хочет. С последней мыслью краска залила лицо Кай, и она отвернулась к заходящему солнцу.
— Полагаю, мы закончили? Можем ехать… — Кай неожиданно перехватила инициативу. Доминик насмешливо улыбнулась и сделала шуточный церемонный взмах в сторону автомобиля:
— Карета подана!
Кай заняла своё место и прикрыла глаза. Где-то в затылке рождалась ноющая головная боль. Фиат плавно тронулся, убаюкивая. Но не тут-то было.
Что-то шумное рухнуло на кресло по правую руку, больно ударив её по коленке. Кай поморщилась, в надежде, что если она не будет открывать глаза, то мимолётное явление исчезнет, и постаралась сосредоточиться на тихих голосах Сары и Доминик.
— …это расположение лучше всего донесёт идею: два разных мира. Наконец-то объединённые. Два существа…
— Hangover effect?! / Похмельный синдром?! — американка участливо трясла её за плечо, изрыгая незнакомые слова. И от этого Кай становилось ещё хуже.
Кай приподняла руки, как актриса немого фильма моля всем телом оставить её в покое, но у Мариссы с языком жестов было плохо. А с личной дистанцией — ещё хуже. И она придвинулась ещё ближе.
— I am rescuing! / Я спешу на помощь! — Марисса всучила в руки Кай фотоаппарат и перегнулась через сидение, выставив на обозрение немки аппетитную попку в обтягивающих джинсах.
С закрытыми глазами стало укачивать, виляющие бедра вынужденной соседки тоже укачивали, и Кай переключилась на фотоаппарат у неё в руках. Камера была включена, и на экране застыла в оценивающей позе Морицетти. Она стояла боком, и солнце очерчивало фигуру, которая была границей света и тьмы.
Марисса вернулась на место. Забрала фотоаппарат и вложила в руки Кай прохладную бутылку минералки:
— My favorite! — Марисса быстро пролистала снимки и ткнула в один из них.
Портрет Кай крупным планом. Она часто видела себя на снимках спортивных репортёров. Там они с Асмодеем брали очередное препятствие, а лицо сосредоточенной маской или вовсе — скрыто козырьком шлема. Были и снимки с награждения: склонённая макушка целится в медальную ленту, редко — отличного качества на пьедестале в полный рост.
Здесь же весь кадр занимало её лицо: растрёпанные ветром золотистые волосы, чуть нахмуренные брови, суженые голубые глаза, и ссадина на лбу. Кай усмехнулась: не это должен снимать такой мастер как эта неугомонная. Неожиданно на ум пришла замечательная идея. Кай захотела поделиться ей с Мариссой. Но все разбилось о языковой барьер: они сидели друг напротив друга и глупо улыбались.
Наконец Кай решилась:
— Эй, кто-нибудь впереди! Помогите изъясниться с нашим фотографом!
— Конечно, в чём вопрос? — Сара опередила Доминик.
— Спросите у неё, не хочет ли она приехать поснимать соревнования моих детей? На следующей неделе. Это в ста километрах от Неаполя. От школы будет автобус. Или я могу отвезти.
Услышав предложение, Марисса согласно закивала головой и радостно объявила, на всех языках, какие только знала: «Да!»
А потом, к радости Кай, Марисса, как будто получила все, что хотела, радостно переместилась на первые ряды к Саре. Тем более та озвучила предложение пожить ближе к центру. Марисса с энтузиазмом согласилось. Только теперь, кажется, она заметила Сару.
— И когда, когда я смогу кинуть у тебя кости? — корявый английский и уличный жаргон Мариссы понимался порой с трудом, и Доминик спешила на помощь:
— Переехать?
— Да хоть сегодня, — улыбнулась Сара и осеклась. — Или завтра. Или в любой день, когда тебе будет удобно.
Сара прятала глаза за огромными солнцезащитными очками. Но румянец на веснушчатом лице не скрылся от Доминик. Кажется, подруга в последний раз так смущалась в пансионате.
— Не волнуйся, я прослежу. И её вещи доставят тебе сегодня же, — подколола Доминик подругу.

Машина въехала в город и встала. Праздничное цветастое шествие дружественных болельщиков, которое началось после их выезда, парализовало улицу и захватило весь город. Водители, ведомые навигаторами, столпились в одном месте и сигналили, стараясь перекричать друг друга и вувузелы.
Когда оказались зажаты шествием, Марисса подхватила вещи и попросила выпустить её. Обернувшись на выходе, крикнула Кай:
— I will! See you! — и, послав воздушный поцелуй, выбежала на улицу.
— Меня тоже можно здесь высадить! — подала голос Кай. — Все одно пешком быстрее.
Доминик поддержала:
— Ты с нами? — спросила Сару.
— Я на другом квартале выйду. Не люблю ходить пешком, — отмахнулась Сара.
Судя по взглядам, которые Доминик бросала на эту немку, она будет третьим лишним, а это утомительно. Жаль, американочка упорхнула. Что ж, она терпелива. Может даже и на соревнования эти детские скатается. Или…
— Спешишь куда-то? — Доминик нагнала Кай.
— Просто иду… Захотелось воздухом подышать.
— Здесь? — Доминик развела руками среди этого ацкого браняще — визжащего дорожного ада.
— Все одно лучше, чем по пробке тянуться. Тут, кстати, сквер есть недалеко.
— Я только за, — Доминик привычно взяла Кай под руку.
Через минут пятнадцать посчастливилось хахватить столик в кофейне у сквера. Столик был настолько маленький, что на нём едва помещалось две чашки кофе. Этим и пользовались влюблённые парочки, что жались друг другу, посасывая один коктейль на двоих через две соломинки. Улица засверкала фонарями, а через распахнутые окна и двери донеслась игра уличных музыкантов. Кай наконец расслабилась. Доминик наклонилась вперёд, и легонько провела кончиками пальцев по ссадине на лбу Кай.
— Не дёргайся, — насмешливые карие глаза растапливали голубые льдинки. — Должна же я оценить ущерб, — подушечки легонько касались кожи и от этих касания Кай терялась. — Я все хотела спросить, как у тебя жизнь сложилась? Бог с ними, газетчиками. Меня другое интересует...
Узнать, что интересует Морицетти Кай не удалось. Высокий женский голос перекрыл звуки музыки:
— И как быстро твои планы изменились? — взвизгнули на немецком.
— А-а-а-а-анна, — Кай и по-детски обрадовалась появлению Анны, и внутри все сжалась от предчувствия беды.
— Чем обязаны? — на итальянском и кося под дурочку поинтересовалась Доминик, медленно отводя руку.
— Это наше дело, — Анна в упор смотрела на Кай, лицо которой выражало смирение.
Для себя же Кай давно решила, что встречу эту главное пережить. Что ж, и Карфаген должен быть разрушен. Кай поднялась с места, извинилась перед Доминик и обратилась к Анне:
— Выйдем?
Та обернулась в сторону дверей, где на улице хихикала компания знакомых. Улицу заполнили крики болельщиков и визг рожков. Размалёванная толпа с флагами и в футболках цвета команд текла на улицу, сметая все на пути.
— Конечно. Только не выйдем! — прокричала Анна. — А зайдём! — она схватила Кай за плечо и с решительностью паровоза потащила за собой. Официанты едва успевали уворачиваться. Наконец, пропихнув Кай вперёд, она протиснулась у узенькую дверь.
— Теперь вижу, чем ты ТАК занята, — Анна хлопнула дверью и навалилась на неё спиной.
— Ты превосходишь саму себя, — Кай окинула насмешливым взглядом туалетную комнату. — Решать личные дела в уборной, — она внимательно осмотрела на своё отражение и провела пальцем по ссадине, которая заинтересовала Морицетти, — это так… пошло, — взгляд голубых глаз неприятно кольнул Анну.
На ручку двери нажали, но Анна не сдвинулась с места. Если бы взгляд убивал, то гореть Кай заживо! Медленно и мучительно. Наконец, от двери отступили, и Анна разразилась речью. Кай видела в отражении, как искривилось её некогда привлекательное лицо с правильными чертами лица. Анна выплёвывала немецкие слова, стараясь ударить больнее:
— Да кому ты вообще нужна, алкашка помешанная! Звезда цирка выискалась. Социопатка. Все на коней поменяла.
Кай кинула насмешливый взгляд в сторону Анны, и включила воду. На огромном зеркале среагировали датчики: раздался звук забивающего стекла и зеркало пошло виртуальными трещинами. Затем из глубины вынырнула реклама, и зеркало снова приобрело обычный вид.
Анна приблизилась.
— Ты невыносима… Смердишь, как лошадь. В одежде рабочее или крестьянское. Как твои кони только дома ещё не живут. Но это поправимо. Я ухожу!
— Театральности у итальянских коллег набралась? — Кай смотрела, как вода стекает по рукам. — Не забудь счёт за химчистку оплатить. Я пришлю. Диван от косметики оттереть — дорого стоит.
— Ты совсем рехнулась! Но я поняла, ты ведь этого и добиваешься: чтобы я САМА ушла. Ничего не хочешь сказать? Боишься? С людьми-то хлыст не работает.
— Как скажешь, — Кай устало вздохнула и подняла глаза на Анну. — Заплати за химчистку. И уходи. Я устала от тебя. Очень. Так лучше? — переспросила она у ошарашенной Анны.
— Нет. Не лучше…
Дверь хлопнула. Девушка проскользнула мимо них в кабинки.
Анна наклонилась к Кай и зашептала на ухо:
— А что, если все узнают, что из себя представляет та-самая-знаменитая-Кай-Вельтман? — когда Анна отстранилась, чтобы посмотреть в лицо Кай на губах её играла гаденькая улыбка торжества. Кажется, это было первое, что ей пришло в голову и чем она была очень довольна: достойный реванш!
Уголок губ Кай лишь дрогнул. Она наклонилась к уху Анны:
— А что, если… — начала она томным приятным шёпотом, — все узнают, что та-самая-некогда-знаменитая-Кай-Вельтман состояла в сексуальных отношениях с подающей надежды теннисисткой и мисс мужских журналов Анной фон Штейн?
Девушка вышла из кабинки, включила воду и вздрогнула от зеркальных спецэффектов. Быстро покончив с мытьём рук выскользнула.
Кай отстранилась. Лицо Анны сейчас напоминало маску.
— Ты не сможешь… — звучала Анна совсем неуверенно.
Кай лишь подняла бровь.
— Попробуем? Что потеряю я, а приобретёшь ты?
Прямая насмешка в глаза. Бессильная ярость захватила Анну. Захотелось уничтожить, растоптать это лицо, стереть с него эту гримасу насмешки. И она ударила. Размах, как при отбивании атаки противника.
Кай пошатнулась. В глазах потемнело. Комната закружилась, задвоилась, в ушах зазвенело.
«Теперь я ещё и контуженая» — подумалось с весёлым злорадством, когда она искала опору. Видела, как две Анны вылетело в раскрытые двери. И на смену им вплыло две встревоженные Доминик.
Кай покачала головой, прогоняя видение и быструю смену людей и кадров. Головная боль снова напомнила о себе. Кай приподняла руку, чтобы донести её до лба, на ладонь упали алые капли крови.
— Черт, — Кай повернулась к раковине, неуклюже задев кран. Сработал датчик и интерактивное зеркало со звоном рассыпалось 3D осколками, запуская надоедливую рекламу.
Кай наклонилась над раковиной, смывая кровь. Наконец зеркало успокоилось. А вместе с ним и весь мир. Ушла! Детская радость переполняла. В отражении увидела Морицетти. Та стояла позади и с любопытством наблюдала. Так наблюдают экспериментаторы за подопытными.
— Сломала? — Доминик кивнула отражению Кай.
— Завтра узнаю, — Кай шморгула носом и задрала голову, нарвав салфеток пыталась остановить кровотечение. — Признаться, — она тепло улыбнулась Доминик, — я никогда не умела выбирать себе подружек!
Они смотрели друг другу в глаза через отражение. И не надо слов. Губы Доминик дрогнули в улыбке. Вдруг обе засмеялись. Легко и заразительно. Когда в уборную зашла раздражённая девица в платье залитым красным вином, и стала подозрительно на них озираться, засмеялись еще громче. А потом она включила кран. Разбилось зеркало, заглушив приступ обоюдного истерического веселья.

+2

17

17. ВЫБОР

Расставшись с Доминик, Кай подхватила такси поехала к Освальдо. Вчера ей так и не хватило смелости поговорить о главном, зато напиться — легко! Похоже, Анна придала ей ускорение в нужном направлении.
Дом Освальдо лениво растёкся на прибрежных скалах Амальфийского побережья, и, отгородившись от материка глухой стеной, мечтательно смотрел в море. Эта одноэтажная постройка стояла особняком от соседей. Освальдо не жаловал праздных соседей и не принимал любознательных приглашений на увеселительные обедо-ужины.
Освальдо любил свой дом, гордился им, как художник произведением искусства. Это был эталон безбарьерной среды — просторный и светлый он успокаивал и возрождал. Кай нравилось бывать у тренера. А ещё он всегда был рад её компании.
Открыввала своим ключом: Освальдо что-то шаманил на кухне. Кай бесшумно вошла в полумрак прихожей и невольно улыбнулась: со стен на неё горделиво поглядвали фотографии, поблескивали с полок тренерские кубки, заносчиво отсвечивали золотом плакеток грамоты — Освальдо примирился с прошлым. По квартире разлился умопомрачительный аромат яблочного штруделя с корицей.
— Иди на запах! — услышала Кай бодрый голос из кухни.
Она раздвинула центральную дверь и синева моря оглушили её: до сих пор не могла привыкнуть к такому пространству и обещание свободы, что кидалось в стеклянные раздвижные стены гостиной.
Освальдо ловко лавировал на коляске среди просторного помещения. Вечерний свет заливал кухню одинокого волка, который выбрал кулинарию себе в спутницы.
— Твой любимый, — Освальдо выложил штрудель на тарелку.
— За что мне такое гостеприимство? — Кай поняла, как голодна.
— Заслужила, наверное, — Освальдо припарковался напротив. Глаза его довольно сверкали.
— Чем же это? — Кай отщипнула кусочек штруделя. — Ммм, вкуснятина. Не будь за тобой первое место занято званием тренера, я бы уступила его шеф-повару.
— Не женское это дело — на кухне ошиваться. Рассказывай, с чем пожаловала.
— Почему ты сразу подозреваешь подвох? — Кай скосилась в сторону Освальдо, который наблюдал за ней со слегка приподнятой бровью, мол, «Ну-ну, детка. Кому ты это ещё будешь рассказывать?» — Сдаюсь. Ты прав. Мне нужна твоя помощь.
— Идём только на медаль, — подбодрил Освальдо.
— Золотая, не меньше! Так ты слышал, что я участвую в соревнованиях в конце недели?
— И очень рад. Нужно сопровождение? Итоговая тренировка? Свежий взгляд?
— Да, тренировка, — произнесла Кай на выдохе в упор глядя на Освальдо. — Замени меня на воскресном занятии.
Они смотрели друг на друга, глаза в глаза. Учитель и его ученик. Упрямая в своей бредовой идее Вельтман и ошарашенные Скортезе. Первые секунды ему даже показалось, не шутит ли Кай. Но её прямой открытый взгляд, полный мольбы и уверенности, говорил об обратном.
— Давай ещё раз, ты хочешь, чтобы я заменил тебя на тренировке? — Освальдо решил прояснить ситуацию.
Кай закивала.
— Ещё раз, — в голосе Освальдо прозвучали металлические нотки, — ты хочешь, — Кай обречённо выдохнула, мол, сколько можно-то, но тренер был непреклонен, — чтобы я, инвалид-колясочник…
— Это не имеет значения!
— Не перебивай меня! Чтобы я, инвалид-колясочник, преподавал верховую езду в конноспортивной школе твоим детям?!
— Но это же мешает тебе судить! И преподавать то же судейство!
— Как ты вообще до этого додумалась? Я понять не могу… — тёмные глаза внимательно смотрели в голубые льдинки.
— Я обо всём договорилась, — Кай отвела взгляд в сторону: это поможет ей собраться и быть эмоционально не вовлечённой. Она сосредоточилась на темнеющем море за окном. — Ребята в курсе. Они обрадовались, узнав о такой возможности. Матильды не будет. Диего все приготовит. Все будет в лучшем виде, вот увидишь.
— Кай, такое чувство, что я со стенкой разговариваю.
— Ты лучший тренер из тех, кого я знаю. Хватит сидеть в подполье. Ты видишь, чувствуешь.
— ВОТ ИМЕННО! НИЧЕГО Я НЕ ЧУВСТВУЮ! — чашки с блюдцами зазвенели, готовые треснуть от ужаса: Скортезе ударил кулаком по столу.
Кай не шелохнулась, она продолжала гнуть свою линию.
— Мне больше не к кому обратиться. Реварес способен только портить.
— Ты меня не слышишь.
— Это ты меня не слышишь, — Кай посмотрела на тренера, глаза вспыхнули гневом.
— Чему пеший научит конного?
Кай улыбнулась: конники предвзято относились к людям, которые не умели ездить и не разделяли их страсть.
— Но это совсем другое, — увещевала Кай.
— Конечно, ещё хуже. Ты посмотри на меня, — Освальдо развёл руки. — Кто я?
— Тренер.
— Для тебя когда-то. А для них?
— Это первое впечатление.
— Без трепета и уважения, ничего не получится! И мой ответ — нет. А сейчас доедай и уходи.
Кай замолкла: кажется, она проиграла. Группу придётся отдать Реваресу. Штрудель доедала в тишине. Когда поднялась из-за стола, хотела отнести блюдце с чашкой в раковину, но услышала повелительный голос тренера:
— Оставь, я сам.
Ушла, не прощаясь.

Освальдо слышал, как затворилась за Кай дверь и щёлкнул замок. Сидел на кухне, вслушиваясь в тишину. Понимал: спорт требует самоотдачи, а Кай не привыкла делать что-то с серединки-на половинку. Сейчас разрывается между группой и соревнованиями. Дурак он самонадеянный, что не передал её другому тренеру, когда пришло время, когда она вышла на международный уровень. Надо было сразу, после адаптации, не слушая её не хочу-не буду. Её интровертность друзей и полезных знакомых по жизни ей не прибавила.
«Все одно, я ещё одна парочка человек — её близкий круг. Грёбаный бесполезный инвалид!»
Стол, звеня разбивающейся фарфоровой посудой и бренчанием рассыпающихся приборов, завалился набок. Чашечки рассыпались на мелкие осколки, розетка с джемом сделала сальто и брызнула малиновой кровью на светлые занавески.
Звон, казалось, застыл в голове. Освальдо очнулся и понял, что звонят в дверь.
«Как можно быть такой упрямой? — Освальдо стал крутить колёса в сторону прихожей. — Он её проучит!”
— Я же сказал, нет!
В ответ тишина. На пороге стояла Елена: бледнее обычного, юбка слегка примята, волосы наспех уложены и непослушно выбиваются из причёски, тёмные очки явно скрывают не от папарацци, а нечто большее. Весь её вид, словно говорил ему «не спрашивай». Освальдо откатился назад, кивком головы предлагая женщине зайти.
— Извини, что без приглашения, — Елена села на диван в гостиной и сняла тёмные очки. Усталые опухшие глаза.
«Плакала? Раньше госпожа Боцарис никогда и ни за что не извинялась», — звоночек беспокойства кольнул Освальдо в сердце.
— Устраивайся… Чувствуй себя…
Слова так и остались невысказанными. Потому что лишние. Освальдо загипнотизированно наблюдал, как Елена с грациозностью кошки, скинула туфли и с ногами забралась на диван.
— Подойди… — её голос прошелестел морем, и Освальдо последовал за ним, как моряк на песнь Ундины.
Он готов был поклясться, что видел это раньше. Все повторялось, только какой-то извращённой болезненностью. Освальдо застыл напротив, готовый нырнуть в бездну. Елена осторожно коснулась его лица, и опустила ресницы.
«Только не исчезай, пожалуйста…”
А ему казалось, что она слышит, как бьётся его сердце. Предательски, по-кроличьи бешено и трусливо.
Дрогнули ресницы, и Елена сделала лёгкое движение навстречу.
— Я сделаю кофе, — Освальдо резко откатился назад.
— Спасибо, — выдохнула Елена в пустоту.
На кухне Освальдо охватило чувство паники. Все совсем не так, как должно быть. Не так он представлял её явление здесь. Но она осталась себе верна — непрошена и себе на уме. Освальдо прикусил костяшку кулака, пытаясь унять внутреннюю скачку.
Хаос на кухне смущал. Не хотелось, чтобы она это видела. На борьбу с насекомыми не похоже. Под колёсами затрещали осколки.
— Давай я тебе помогу, — донёсся из гостиной хрипловатый голос Елены.
— Кофеварка мне давно покорилась.
Елена грустно улыбнулась, представив, бравирующего Освальдо. Он неисправим. С ним всегда, как в родном доме. Где бы они ни были. Она вытянулась на диване, зарывшись лицом в подушки. Тело обмякло, как будто марионетке обрезали ниточки. И жалеть себя не было сил.
А Освальдо подумал, что единственное, чем он может быть полезен — это сделать хороший бодрящий кофе. Это он уж в силах! И лучший кофе во все Италии!

***

Кай уверяла себя в хладнокровии и выдержке, мол, ей безразлично и единственное, что вернуло её на боевое поле — самодурное желание Матильды. Но по телу мурашками пробежалась внутренняя дрожь предвкушения, когда с судейского места прозвучало почти забытое:
— …готовится Катарина Вельтман на Эль Хазаре.
Она выступала последней. Приехала без опозданий, но впритык: перед разминкой, без сопровождения — не известно, как все сложится. Чем меньше глаз, тем лучше. Ей даже удалось договориться о заявке участника и оплате регистрационного взноса на месте, что всегда было преимуществом маленьких клубных соревнований, на фоне продвинутых, где все списки известны заранее и вывешиваются на обозрение букмекеров. Лучшего полигона для дебюта Эль Хазара придумать невозможно.
Главный судья соревнований, Ильяз Конте, оказался на этом посту сегодня случайно: подменял друга, который сопровождал супругу в роддом. Ильяз, тренер олимпийского резерва, откровенно скучал. Слабые всадники сражались за звание лучших среди худших, и произнесённая фамилия выдернула его из полудрёмы.
— Вельтман? У меня нет этого имени? — он пробежался глазами по списку, потеряв интерес к стартующей девушке: фотофиниш сделает своё дело, а всадницу если не протрясёт, как мешок с картошкой, то можно считать за счастье.
— Она несколько минут зарегистрировалась.
— На метр? Шутите? — принял новый список, в который от руки было вписано: «Катарина Вельтман, Эль Хазар, «Неаполитанская школа верховой езды». Никаких сомнений. Но вдруг это чья-то злая шутка? Ильяз вперился в боевое поле тяжёлым взглядом, в любой момент ожидая подвоха.
— Последний участник соревнований. Катарина Вельтман на Эль Хазаре. Неаполитанская школа верховой езды.
Небольшое боевое поле было утыкано препятствиями, подъезды к некотором на крутых виражах больше походили на круг у бочки в вестерне — лошадь надо было крутить вокруг бедра. Важно было не поскользнуться с лошадью, ровно и красиво зайти на препятствие и сохранить скорость. Вспомнились тренировки Скортезе, когда он выставлял препятствия лишь на одной половине плаца.
«Крутитесь как хотите! Но вы должны уметь выкрутиться из любой задницы!»
Кай подвела Хазара к судьям и сделала ритуальный поклон.
Гонг оповестил старт.
«Ты ничего не теряешь!»
Посыл, и сердце ухнуло и провалилось. Неожиданно стало очень тихо. Ни звука раскачивающихся качелей, ни призывного ржания жеребцов из конюшен неподалёку, ни крика детей. Дыхание лошади казалось ее дыханием. Взгляд опережал, предвещал маршрут, тело чувствовало мышцы лошади.
Раза два Хазару стало скучно и он попытался увильнуть с боевого поля в сторону выхода — микроскоращения мышц. Кай чуть подтолкнула его вперёд и они прошли этот сложный участок и опасный момент, едва заметный зрителям.
Впереди остались последние два препятствия напротив выхода — проезд: стоящие один за другим брусья. Это давало Кай фору: Хазар изучил путь домой и теперь его задача была максимально быстро добраться к воротам, а Кай — развернуть жеребца до того, как он в порыве страсти возьмёт ворота как препятствие.
Поворот налево и поддержка шенкелем.
Аплодисменты разорвали внутреннюю тишину.
— Да! Никаких сомнений! — Ильяз вскочил с места, глядя на секундомер, растеряв судейское хладнокровие и непредвзятость. — Я так и знал! Чистая победа.
— И Катарина Вельтман заканчивает маршрут с лучшим результатом на сегодня — 35 секунд! Награждение в конном стою на боевом поле…
Кай услышала это, выходя вышагивать Хазара на разминочное поле. Три всадника, что рассеянно бродили по плацу казались детьми по сравнению с ней. Старшая — моложе на лет десять её младше, вторая — пожалуй, сверстница её ходячей проблемы — Вероники Санчес. Девочки с любопытством и досадой смотрели на победителя. От этих обманутых надежд хотелось побыстрее сбежать. К своей брошеной группе. Тридцать минут на вышагивайте, пятнадцать на сборы и полчаса на дорогу — все шансы успеть к занятию, опоздав на минут пятнадцать. Мимо проходили родители, утешая своих чад, у которых были все шансы в 45 секунд, если бы не эта тётка.
Она рассёдлывала Хазара, когда услышала в спину мужской задиристый голос:
— Глазам не могу поверить! Кай Вельтман! — в голосе померещилась то ли сарказм, то ли ирония.
«Началось. Только оскорблённого родителя не хватало… Вот и ещё один плюсик в педагогическую карму».
— Победителей не судят, а проигравших не помнят, — Кай перетянула седло на руку и обернулась к говорящему. — Мы знакомы?
— По-прежнему колкая, — усмехнулся мужчина, претендующий на давнего знакомого. — Вряд ли ты меня помнишь. Но мы как-то пересекались. Больше с Освальдо.
Имя тренера подействовало магически, и Кай расслабилась. Мужчина сделал шаг навстречу:
— Отменный коник с секретом.
— Вы заметили?
— Как ты его отпустила на проезде? Я не слепой, милая. Ильяз Конте. Тренер Олимпийской сборной. Вспоминаешь?
— Да… Что-то было…, — Кай повесила седло на забор и наклонилась снять ногавки.
— Жаль, что ты не согласилась пойти ко мне, — Ильяз поглаживал спину Хазара и продолжал в пустоту, — Освальдо стоило поступить умнее, и отпустить тебя. Вовремя.
— Это был мой выбор.
— Обойти систему?
— Вы бежали так далеко за мной от зрительских трибун, чтобы сказать, что я была не права? — Кай поднялась и теперь они стояли друг напротив друга.
— Любопытство. Вот хотел спросить, что спортсмен твоего уровня делает на сельской показухе?
— А что делает здесь олимпиец?
— Ты веришь в судьбу? — Ильяз прищурился. — Я вот да. Мне кажется, она нам даёт второй шанс. Третьего ведь может и не быть, а Кай? — он достал из одного из бесчисленых карманов выгоревшей жилетки визитку и положил картонный прямоугольник в шлем Вельтман, что висел на заборе. — Подумай об этом на досуге.
— Непременно, — Кай повесила шлем на руку, подхватила седло и направилась в сторону коневозки.
Её охватило возбуждение от победы, нежданной встречи со старым знакомым и волнение за группу. Надо скорее возвращаться.
Ильяз смотрел вслед Кай. Не может же он сдаться! Всегда можно зайти с другой стороны. Он достал телефон и, покопавшись в адресной книжке, набрал почти забытый номер.
— Привет, старина, — первые лова дались с усилием. — Это Конте.
Собеседник лишь хмыкнул, предлагая Ильязу продолжить.
— Я по поводу Вельтман, звоню. Видел её сегодня на соревнованиях.
— Она вернулась? — слукавил Скортезе.
— У тебя хотел спросить, — Ильязу едва удалось скрыть удивление. — Победила.
— Тем лучше для неё.
— Не знаешь, кто её тренирует?
— Узнать?
— Буду благодарен.
— Хочешь к себе заграбастать?
— Можно попробовать, — уступил Ильяз. Тем более, Скотрезе давно ушёл из практики в теорию. А почему бы не закружиться с перспективным судьёй? — Направь девчонку, как была язвой в юности, так и осталась. Не обижу.
— Ну, если она так тебе нужна… — голос Освальдо звучал задумчиво, а внутри он весь кипел от злости: Конте, сукин сын, один раз уже пытался втихаря переманить Кай, затем пришёл к нему. Они мечтали справиться своими силами. Прибегнуть к его «помощи» только на сборах, пробиться. Он старался не давить на Кай, чтобы она приняла сама решение.
Последнее Освальдо выдавил из себя по капле:
— Я попробую.
— Спасибо, Освальдо, — Ильяз отключился.
Если Вельтман возвращается в спорт, он своего не упустит. А остальное — лишь вопрос времени.
Скоретезе чуть не рычал на телефон. В кипели страсти старых обид, злости, разочарования. На часах было без двадцати.
Без двадцати минут, чтобы войти в клетку к тиграм.

Занимались в крытом манеже. Здесь духота не ощущалась и дышалось свободно. Каменные стены с деревянными перегородками сохраняли прохладу летом. Девочки не очень любили манеж: на трибунах всегда кто-то был. В то время как на открытом пространстве нет ощущения, что за тобой наблюдают. А здесь ты на ладони. Это ко многому обязывает.
Группа сегодня постаралась: вовремя почистились и поседлались и все вместе — что было редкостью — вышли на плац, выстроившись в идеально ровную конную шеренгу, где след ступал в след впереди идущей лошади, задние копыта которой чётко были видны между ушами следующей. Редкое единодушие в чрезмерном усердии.
Возглавляла смену старшая из заносчивых сестёр — высокая Иса, за ней, подражая сестре, шествовала Лючия, третьей шла их конная подруга-всезнайка Фернанда в роскошных сапогах. Когда-то Фернанда хвалилась, что эти самые сапоги стоят побольше, чем любимец Че — белоснежный першерон. На что Че насыпала ей тараканов в голенища. Вероника до сих пор лыбилась, вспоминая, как вопила Нанда, когда мерзкие насекомые выползали из новёхоньких сапогов.
Разбавляла этот бомонд Че, важно шествуя на серебристом Себастьяне. Жеребец ступал тяжело и с достоинством, едва заметно прихрамывая на заднюю ногу. За Че ступала молчаливая конопатая Симона, в меру вежливая, в меру эмоциональная, в меру усердная. Она пришла в группу чуть раньше Вероники, но умела значительно большее. Она не вступала в сплетни, не поддерживала разговоры. В клуб приходила как по часам — на занятия. А Вероника как-то случайно услышала от восторженной матери Симоны, что девочка посещает студию языков, танцев, рисования и ходит в секцию плавания.
«Определённо, у Симоны просто нет времени на лю…» — закончить мысль не удалось. Конь споткнулся, и замыкающий выпал из стройного убаюкивающего ритма. Что не ускользнуло от головного, который в этот момент завершал поворот.
— Санчес даже по прямой пройти не может, — съязвила Иса.
Но тут же прикусила язык. В манеже был посторонний. Мужчина сидел на третьем ряду. На лице ни к чему не обязывающая вежливая заинтересованная улыбка, а глаза — цепкие, колкие. Исе казалось, он следит за каждым её движение, за каждой чёрточкой, за каждой мыслью.
«Педофил», — с тревогой подумала Иса и взглядом поискала поддержки у подруг. Сестра чуть ли не дремала от скуки, Фернанда — вот идиотка! — пялилась в новый телефон, Че открыто лыбилась новоявленному педофилу — они знакомы? Сабина старательно выполняла разминку-растяжку на шагу, а Санчес откровенно — и даже уже неприлично — пялилась на незнакомца.
— А вы можете? — спросил наглец.
Иса услышала, как самодовольно хрюкнула Че.
— Я только это и делаю, сеньор, — Иса выпрямила и без того прямые плечи и вздёрнула подбородок.
— Уже двадцать минут ходите по кругу?! Да так хорошо, что усыпили смену.
За спиной раздалось хихиканье — и это было точно не трио зануд, а самые близкие — сестра с Фернандой. Сучки! Иса почувствовала, как краснеет. А вдруг он отбирает на региональные соревнования. И здесь с проверкой? Младшую сестру хотелось спихнуть с лошади, а ржущую кобылицей Фернанду — заставить сожрать ее щегольские сапоги.
— Юная особа на Гере, — мужчина обратился к Фернанде, и та удивлённо захлопала глазами, — вы разве не расписывались в технике безопасности?
— Расписывалась.
— Выбросите телефон.
— Вы шутите?
— Бросайте!
— Если он разобьётся?!
— А если разобьётесь вы?
Фернанда замешкалась, думая, что же могло быть в технике безопасности, которую она подписывает не глядя. В наступившей тишине раздался тяжёлый скрипучий хлопок двери, и девочки с надеждой посмотрели на вход, ожидая подмоги. У двери никого не было.
— Бросаете телефон или на сегодня для вас занятия закончатся.
Телефон полетел в сторону в слепое пятно, куда не могли дотянуться копыта лошадей.
— А вы кто? — неожиданно для всех раздался обеспокоенный голос Санчес.
— Освальдо Скортезе…, — мужчина чуть наклонился вперёд, посмотреть, стоит ли кто у входа, — сегодня ваш тренер.
Дальше он мог не продолжать. О двойке Скоротезе — Вельтман Вероника знала почти все: тренер чемпиона, который ушёл из спорта вместе с Кай. На этой судьбоносном событии спортивные хроники обрывали повествование. Сердце Вероники ёкнуло — тренер знаменитого спортсмена пришёл к ним.
— Спасибо за честь.
Иса покосилась в сторону Санчес: ты что, с катушек съехала!? Фернанда закатила глаза, — отлично лизнула! Сабина задумчиво нахмурилась и вздохнула — разговоры выбивали ее из графика — им уже давно рысить пора! А Че загадочно лыбилась.
— Надеюсь, это будет взаимно. Беатричче, — Освальдо посмотрел на Че и та засверкала белоснежными зубами, — смена должна поддерживать головного.
Улыбку Че как корова языком слизала. Девочка лишь согласно кивнула: виновата, исправлюсь.
— Приступим. Все вопросы после. Если желание заниматься останется. Внимание на меня! Меняемся местами. Последовательность следующая: Аргентина, Графика, Гера, Себастьян, Сенат, Кобальт. С поворота поднимаетесь в рысь и — по моей команде — начинаем синхронно, глядя на головного, выполнять вольт по головному. Все это должно произойти одновременно. Рысь!
Лошади поднялись в рысь. Смена шла красиво и ровно. До вольта. Слабыми звеньями оказались Санчес, Лючия и Фернанда. Освоившись с этим элементом начали работать в парах. Девочки расходились и сходились по команде, совершали вольты, смену направления, восьмерки и змейку. Уже на простых парных элементах вылезли проблемы взаимопонимания: Иса на Аргентине постоянно гнала вперед, из-за чего Вероника отставала на голову.
— Куда опять выпала? Где твой партнёр?
Фернанда озадаченно вертела головой в поисках нужной лошади, в то время как Сенат норовил пристроиться за Графикой, которала только и ждала удачного момента, чтобы отбить по любопытствующему кавалеру.
— Графика бьёт, Сенат жеребцует. Держите дистанцию. Попробуйте также хорошо, как вы делали до нашего знакомства! — пытался внести ясность Освальдо.
Иса оглянулась назад — и ужаснулась: сестра вырвалась вперёд и блудила в стороне, идя параллельно Графике.
— Мы похожи на стадо коров..., — в сердцах поделилась с нагнавшей её Вероникой. — Ты знаешь его?
— Кто болтает, пойдёт пешком. Все. Шагаем. Аргентина?
— Да.
— Как тебе твоя смена?
Иса задумалась.
— Бывало и лучше.
— Во сне? В вас нет гармонии. Вы не на деревянных лошадках качаетесь. Вы себя ставите выше, чем своего партнёра. Чем своего коллегу. Головной не рассчитывает потенциал смены. Вместе с тем смена наплевательски относится к возможностям своей пары. Кто из вас танцует?
Лес рук поднялся в воздух. Кроме Че.
— Это тоже танец. Почти вальс. Вот и наслаждайтесь им. Темп и ритм. Не бросайте партнёра, работайте с ним. И со временем результат вас порадует. То же самое. На шагу.
Иса посмотрела на сосредоточенную Веронику. С сестрой у неё бы получилось, а с этой? Ладно, она ей уступит. Она придержала лошадь и впервые они поравнялись. С третьего раза что-то начало получаться не просто правильно, но и красиво: в едином темпе и с одной и той же ноги. Смены аллюра ждали с нетерпением. Во время второй рыси смеялись, подбадриваемые тренером, и хоть поначалу и путались в ногах и направлении, то к концу работы у всех начало получаться. И они с замиранием сердца ждали новой команды, чтобы красиво и слажено перестроиться, как легионеры в бою. К удивлению Фернанды особенно хороши были Иса с Вероникой и Сабина с Лючией. А в паре Че — Нанда последняя готова была поставить сто к одному, что во всех их косяках был виноват этот огромный неповоротливый першерон.
Галоп тоже делали в смене. Для слабых всадников это была прекрасная возможность почувствовать лошадь и поравняться на лучших учеников в смене. Каково же было удивление смены, когда тренер скомандовол:
— За головным — на вольт!
Иса сделала на Аргентине круг, уводя за собой смену. Поначалу многие сбивались на рысь, теряли ритм, начинали не с той ноги, но необходимость действовать заглушала ненужную рефлексию. Заходили снова и снова. Смена направления, групповые вольты…
— По команде, каждый из вас делает свой вольт на галопе! И возвращается на стенку. Держим дистанцию. Смотрим на предыдущего всадника… Вольт!
Лошади, идущие ровным галопом, аккуратно развернулись на красивый вольт. И… Запутались. Фернада слишком припустила Сената, и в нее въехала Лючия на Гере. Гера психанула и попыталась отбить по Себастьяну, который доделывал свой вольт. Тот в долгу не остался и взмахнул в воздухе копытами. Еще чуть-чуть и завязалась бы драка.
— Расходимся! Переход в рысь и шагаем. Молодцы. Неплохо для первого раза.
— Это должно быть очень красиво, если бы мы не накосячили в конце, — Вероника посмотрела на Ису.
— Ну мы отлично справились, — та равнодушно пожала плечами, скосившись в сторону Фернанды.
— Это все Нанда… — украла нашу вишенку на торте, — подмигнула подруге Лючия.
— Здесь виноват все и каждый в отдельности, — Освальдо развёл руками. — Головной, например, слишком гнал вперед. Третья пара не соблюдала дистанцию. Учитесь не только работать в команде, но и быть ей. Урок закончен.
Уходили с плаца в тишине. На этот раз Иса не спешила: впервые за столько тренировок у нее что-то не получалось. Иса видела, как Вероника, подъехала к трибунам, приблизившись к незнакомцу. Девочка некоторое время колебалась.
— Извините, синьор… А у вас была лучшая команда?
— Нет. Мы все были…, — Освальдо посмотрел в сторону Исы и отчётливо произнёс, — индивидуалистами. И проиграли. Для начала надо хотя бы научиться работать с людьми, а потом, — он задумался. — Плотом ты решишь, надо ли оно тебе. У меня все, — Освальдо кивнул, отпуская девочку.
Вероника задумчиво пошла в сторону конюшни. Она была рада тому, что ей удалось пообщаться с учителем Вельтман. Но вместе с тем и ужасно обидно, что никто из девчонок этого не слышал. Иса вряд ли что поняла. И все равно она непременно расскажет. Хотя бы Че.
Иса уходила последней. Её угнетало величественное безразличие этого тренера. Даже Реварес себе такого не позволял. Правда, у него они только бегали по кругу. И тупели с каждым днем вместе с лошадьми. Иса перехватила повод поудобнее и потянула дверь на себя. Обернулась, чтобы ещё раз взглянуть на незваного гостя. Тот как ни в чем не бывало, прикрыв глаза и выражением блаженства на лице смаковал сигарету. А за трибунами, скрытая от любопытных глаз, стояла инвалидная коляска. Иса бы и не заметила её, если бы не помедлила. Хитро придумано, ничего не скажешь! Что за дурацкий розыгрыш?! Она толкнула дверь от себя, выводя кобылу с манежа.
— Кем он себя возомнил? Как он вообще может кого-то учить? — Иса хлопнула дверью раздевалки, нагоняя девочек, что шли по широкому коридору конюшни.
— Уж поверь мне, может. И получше зазнайки Ревареса, — вступилась Че.
— Тебя не спросили. Он вообще в седле сидел?
— Тебя что-тол смущает? — хитро уточнила Че. И Иса поняла, что она все знает. Эта поганка знала все с самого начала!
— Он инвалид, дура! Глаза раскрой. Как инвалид может тебя чему-то научить. Или, может быть, ты помогала прятать его коляску?
— Инвалид не имеет права учить? — лыбилась Че.
— Имеет, но не здесь. Конный спорт — это красота и грациозность…
— И многочисленные травмы. И позвоночника в том числе, — Вероника удивилась своим словам. — Ты не думаешь, что такое может случиться даже с тобой.
— Заткнись! Идиотку не спросили.
— Чего ты истеришь? По-моему классное занятие было, — Фернанда чмокнула высунувшуюся ей на встречу морду и протянула пегой кобыле морковь.
— Мои родители платят за учителя мастера спорта между прочим, а не за лекции обиженного инвалида.
— Ах ты сучка! — Че прыгнула вперед, пытаясь навалиться на Ису.
— Я смотрю, занятие удалось: равнодушных нет, — холодный голос Кай с жёсткими нотками.
Тренер шла на встречу воспитанницам: в парадном костюме — синий редингот, белоснежные бриджи с полной леей с красноревивыми пятнышками от влажного песка, коричневы сапоги, некогда начищенные до блеска, покрыты паутинкой дорожной пыли.
Че вывернулась в полете сменила направление. Едва удержав равновесие, зацепилась за изумлённую Ису.
— Синьор Освальдо учил нас командной работе. И у нас, — Че закинула на Ису руку и приобняла за шею, — почти все получилось.
— Он у нас теперь всегда будет преподавать? — Иса терпеливо выносила кривляния Че.
— Все возможно, — Кай пожала плечами.
— Это невозможно! Он не сможет нас ничему научить, — Иса скинула руку Че.
— А я вот думаю вам стоит поучиться у него многому.
— Это чему же?
— Побеждать.

Вечером Кай проставлялась Освальдо.
— Девочки мои надолго будут под впечатлением, — она растянулась на дубовом столе, положив подбородок на сложенные руки. Она наблюдала за преломляющемся отражением в бокале. — Спасибо.
— Извини за вчерашнее. Это оказалось не так сложно, как я себе представлял.
— Не сложнее, чем со мной?
— Иса у тебя с дешёвыми амбициями.
— Знаю. Поработаем завтра в паре?
— Ильяз звонил.
— Хлыщ, — Кай сделала глоток.
— Он сделал тебе предложение?
— Ильяз разве с кем-то просто так общается?
— А может он прав?
Дома было непривычно тихо и спокойно. Коробки с вещами теснились внизу у входной двери, готовые при первой возможности покинуть башню. Кай удивилась гулкости своих шагов в пустой квартире.
Жизнь набирала обороты, шумела кровью в ушах, пьянила, дразнила. И ей это нравилось.
Кай присела на первую ступеньку, глядя на коробочный городок. Она сейчас едва помнила, что там. Даже не подписала. Так, побрасала все, что попалось под руку. Как будто, чем быстрее она вынесет отсюда свои вещи, тем быстрее башня её отпустит.
Щека от удара Анны все ещё саднила.
И больше никаких посторонних, ни в жизни, ни на своей территории…
А согласна ли она въехать в новую жизнь с этим барахлом?
Кай взялась проводить ревизию. Дело пошло бодро, и уже через четверть часа она забраковала и отставила в сторону половину коробок. Разбирая бумажные завалы, нашла жестяную коробку с десятком неотправленных писем. Маленькое сокровище души в новеньких датированных конвертах. Кто-то пишет себе, а Кай писала ей. Потому что думала, что привыкла писать ей. А потом, когда в этом отпала необходимость, поняла, что это надо ей самой. Так и лежали неотправленные письма: сжечь жалко, читать стыдно.
Кай поворошила конверты и нашла одно запечатанное, ни разу не вскрытое, с красивыми лошадиными марками и официальным шрифтом на конверте: «Олимпийский комитет Италии».
Оно лежало на столе по их возвращении из Англии. Ответ на все вопросы. Орёл или решка, затерянные во времени.
Кай вскрыла конверт:

«Уважаемая Катарина Вельтман,
Мы будем рады видеть вас и вашего коня Асмодея в составе Олимпийской сборной Италии.
До встречи,
Тренер Олимпийской сборной по конному спорту
Ильяз Конте»

18. ЧУЖИЕ МАТЕРИ

Перелома носа от профессионального удара Анны, к счастью, не случилось. Кай отделалась подозрением на лёгкое сотрясение. К соревнованиям она была как огурчик.
Солнце едва взошло, а конюхи уже расторопно кормили четвероногих спортсменов. Выезд запланировали в семь. Группа уже была в сборе: девочки шумно собирали своих лошадей. Два коневоза стояли на круглой площади, на которую выходили двери ученических конюшен. Начинало припекать. День обещал быть жарким.
Кай проскочила мимо журчащего фонтана со статуей Каприлли. На это украшательство когда-то раскошелилась команда троеборцев в юношестве Скортезе. Из фонтана часто пили сразу после тренировки взмокшие, недосмотренные учениками, лошади под брань тренеров и конюхов. Поговаривали, что фонтан этот скоро отключат, высушат, а то и вовсе — разберут и перенесут куда-нибудь во дворы.
В административном корпусе стояла приятная прохлада. Тренера принимали комплекты документов на подопечных. Ревареса ещё не было, за него суетилась одна из старших учениц. На месте Кай сидел Артур собственной персоной.
— Ты что здесь делаешь? — сейчас она меньше всего ожидала его увидеть.
— Я подумал, что вам может понадобиться помощь… — начал мальчик издалека. — Вот, кстати, и мои документы: первый сдал! — он похлопал по папке.
Кай недоверчиво полистала бумаги: справка, страховка, разрешение от близких родственников. Идеальный комплект.
«Только была бы от них польза» — пронеслась мысль в голове.
— Так вот я мог бы…
— Насчет Эль Хазара я договорилась. Так что, — она положила документы на стол и поровняла выбившиеся странички, — едешь с нами! Не пропадать же таким отличным документам!
Артур поник и скривился, а Кай указала в сторону учебных конюшен:
— Сообщи, что я на месте. Пусть подтягиваются.
Мальчик молча кивнул и нехотя поднялся с места. Вот зачем он себя так бесталанно обнаружил? Ради чего? И так глупо-глупо подставил. Какие документы! Он в седле-то едва держится: никто его на соревнования не отбирал, да и не очень-то и хотелось. А дед-то то как обрадовался. И ради чего? Просто чтобы официально улизнуть на двое суток из дому, чтобы не спрашивали не искали. Завалиться где-нибудь и рисовать — рисовать. Хорошо ещё, что у деда встреча важная и он никак не сможет присутствовать. А если и смог бы? Как будто кони не хромают в самый неподходящий момент… Никому не надо было говорить. Повыделываться захотелось. Идиот.
С этими невесёлыми мыслями, посвистывая в такт соловью, Артур зашел в конюшню. Народу здесь было уйма: носили амуницию, суетились, топотали, смеялись, шутили, кричали и даже пели. Проход был занят лошадьми на развязках. Сонные, они неподвижно стояли, давая возможность делать конюхам и всадникам с ними все, что угодно. Артур скользил под развязками, обходя коней, гладя их бархатные морды, тыкающиеся в него в поисках лакомства. Весёлый смех он услышал издалека и причиной тому было редкое единодушие — все против одного:
— Что, Санчес, из говна спортивную лошадь решила сделать, — глумились старшие девочки.
— Она и не хуже ваших будет! — Вероника протягивала жёсткую густую вьющуюся гриву.
— Не убейте там никого! — вставила свои пять копеек Иса.
— А вы к нам… не подходите, — Вероника оскалилась и провела щёткой по гриве.
Первые соревнование вспоминались болезненно, хотя Вельтман её сразу предупредила: чтобы не случилось — не расстраивайся. Ведь первый раз Марсельезу на соревнования вывозим. Главное — пройти маршрут до конца. Неважно как: первым или последним, важно — до финиша. Ещё во вовремя погрузки кобыла чуть не поубивала конюхов и грузили её час. Во время разминки сбежала с тренировочного поля, щемила конкурентов: пыталась сожрать пони и отбить по местному чемпиону. Но самое важное: маршрут они так и не прошли. Снялись на пятом препятствии из десяти. Но судьям так понравилась эта упёртая лошадь, что они разрешили им с тренером пройтись по маршруту ещё раз. Золотое исключение на память. Вот тогда у них все получилось. У Вероники до сих пор в ушах стоял вой неравнодушных трибун болельщиков: влево! Вправо! Влево!
«Ничего, — утешала она себя глотая слезы в уборной, — зато запомнили!» А это нелегко среди восьмидесяти участников! В глубине души, Веронике даже нравилось, что Марсельеза такая непростая, порывистая, доминантная и агрессивная с другими лошадьми, любящая всеобщее внимание, характерная кобыла. «Своеобразная и интересная», как она описала её матери, не вникая в подробности.
Артура Вероника заметила первая.
— Привет! Ты с нами едешь? — обрадовалась, дав очередную тему для сплетен острым на язык барышням.
— Посмотрим, — увильнул он ответа и громко прокричал для всех. — Тренер на месте! В башне доки собирает.
Выполнив задание, он выскользнул из конюшни: надо застолбить место в автобусе подальше от этих мегер. И только в догонку услышал:
— А соловушка-то твой фьють-фьють и упорхнул, Санчес!
— Зато вы так не умеете, — заступилась за Артура Вероника. Второй его талант к звукоподражанию восхищал не меньше, чем рисование. Он как будто разговаривал с птицами.
— Коневоз готов. Выводите! — это был громогласный голос Диего. Он руководил погрузкой и присматривал за спортсменами. — Не забудьте амуницию.
Выходили друг за другом, поочерёдно выводя лошадей. Последней стояла Вероникой с Марсельезой. И через десять минут наступил их черёд.
— Ну что, пойдём, красотка, — обратился Диего к кобыле, беря из рук девочки чомбур.
Вероника аккуратно пошла следом. О погрузке беспокоилась больше, чем о соревнованиях: от неё сейчас зависело, попадёт ли она на них.
Для Марси коневоз подали вплотную к выходу. Распахнутые ворота перекрывали выход во двор, пандус грузовика опустили в конюшню, образуя нечто наподобие рукава, как при посадке на самолёт. Вероника удивилась и обрадовалась находке конюхов: все одно лучше, чем гоняться за испуганной Марси по территории как в прошлый раз.
Увидя конструкцию Марсельеза напряглась, поводила ушами, несколько раз дёрнула чомбуром, выказывая озабоченность. В нерешительности перебирала ногами на места, а потом — забежала по пандусу в коневоз. Изумлённая Вероника только и успела поставить перегородку, а Диего — выскочить из коневоза с другой стороны.
— Она зашла! Сама зашла! — Вероника кинулась обнимать Диего. — Надо сказать тренеру!
— Амуницию сначала погрузи, — хмыкнул конюх, закрывая дверцы коневоза. — Отправление через пять минут!
Коневоз плавно отъехал на площадь, и Вероника побежала за седлом, вальтрапом и уздечкой. Не надеясь на доброту девчонок — Че, единственный друг, который мог её поддержать, слегла с простудой — захватила дождевую попону и щётки.
Вероника была последней, и как только она погрузила вещи на последнее свободное место и выскочила из машины, коневоз заурчал и двинулся с территории школы. С минуты на минуту должен был отправиться их автобус. А она ещё не сдала документы!
Вероника со всех ног примчалась в раздевалку. Внутри никого уже не было. Казалось, вот-вот ещё чуть-чуть и все уедут без неё. Дверца шкафчика была небрежно распахнута, спортивная сумка с формой наполовину торчала, свисая с полки. Вероника вытащила сумку, захлопнула шкафчик и побежала в административный корпус.
Запыхавшаяся, взмокшая и злая она возникла у стола тренера.
Вельтман упаковывала документы в сумку. Группы Ревареса и других уже не было. Определённо, все ждали только её. ВСЕ — это их группа в полном сборе во главе с Исой. Та ужом крутилась, вокруг тренера. Но все-таки не вытерпела:
— А вот и второе пришествие!…
Договорить она не успела, Вероника положила сумку на стол, и затараторила, сражаясь с замком:
— Марси погрузилась! Без проблем, представляете! — замок не поддавался и девочка рванула сильнее. Он уступил и расползся.
«Ничего, шнурком ручки перевяжу. И все будет отлично!» — не смутилась Вероника под насмешливым взглядом Исы и компании.
— Отлично! Посмотрим, как она поведёт себе на соревновании. Ничего не забыла? — улыбнулась Кай.
— Нет-нет! Конечно, — Вероника шарилась в сумке в поисках комплекта документов. И не находила их. — Нет!
«Богом клянусь, что брала их! В собственных руках держала в машине! Шкафчик!»
Перевела негодующий взгляд на Ису. Та стояла, слева от тренера, чуть позади, и внимательно наблюдала за Вероникой, губы её дрогнули в мерзкой улыбке. Вероника готова была поклясться, что видела, как она беззвучно произнесла ими — «УПС!»
«Ну все, сама напросилась! Кошка драная!» — Вероника холодно посмотрела в глаза Исе — терять ей, судя по всему, нечего — и сделала шаг к обидчице.
— Слава Всевышнему! Насилу вас нашла! — голос Элеоноры прозвучал разрядом грома в накалившейся обстановке. Вероника прикрыла глаза, скороговоркой досчитала до десяти — и обернулась к матери.
Элеонора вплыла в комнату, обмахиваясь бумагами. Позади стоял заинтригованный Диего.
— Ужас, просто невероятные лабиринты тут у вас. Если бы не замечательный синьор, дорогая, я бы, наверное, не успела, — она указала бумагами в сторону Диего, что подмигнул Веронике из-за двери. — Благодари его. И мать свою, — театрально вручила бумаги, счастливой Веронике.
— Спасибо! — выдавила Вероника.
Но Элеоноре этого показалось мало, и она обняла дочь, сильно прижав к себе.
— Ты молодец! Все у тебя получился!
В отличие от Вероники, её не смущали посторонние, нагловатые взгляды, во все глаза рассматривавшие синьору Санчес. Особенно веселилась Иса. Казалось, она уже смакует, как будет пересказывать увиденное: а Санчес не только лохушка, но и маменькина дочка!
— Чего ждём?! — Вельтман обратилась к девочкам и те, засуетившись, вышли из комнаты, кидая на чету Санчес насмешливые взгляды.
Вероника отдала тренеру документы и хотела уйти за группой, но мать мягко придержала её за плечи: уж очень ей хотелось разговора по душам.
— А вы, стало быть, тот знаменитый тренер? Моя дочь очень много о вас рассказывала, — начала по накатанной Элеонора и Веронику чуть не перекосило: рассказывала она не ей, а кузине. Мать просто оказалась в этот момент рядом: ну что за манера все переиначивать. Но Элеонору уже было не остановить:
— Она у меня слишком самоотверженная во всём, что касается лошадей. У неё все получается?
— Я совершенно с вами согласна, синьора, — Кай сложила документы в сумку, защёлкнула замок. — Вы сможете увидеть это на соревнованиях.
— К сожалению, не смогу. Есть обстоятельства, которые требуют моего присутствия здесь. Вероника, иди к девочкам, нам надо переговорить с тренером.
Вероника опасливо посмотрела на мать, но послушалась. В автобус не пошла, а спряталась за одним из поворотов, всматриваясь в двери.
— Я бы хотела вас попросить присмотреть за Вероникой, — начала Элеонора. — Она у меня особенная. И потом, лошади — это так опасно. Вот я и прошу вас…
— Вы же подписали согласие, — отрезала Кай.
— Да… Но… мне кажется, все дело в её отце: он ей слишком потакает. И эта страсть к лошадям у неё от него. Знаете, иногда, чтобы сделать ребёнка счастливым приходится делать вид, что тебе совсем не страшно, — Элеонора улыбнулась. — Жаль, что вы меня не понимаете. А приезжайте к нам как-нибудь на ужин. Вероника будет очень счастлива.

Вероника слышала, как мать процокала каблучками по направлению к выходу. Оттуда до неё долетел звонкий голос Диего, который, кажется, поджидал мать.
«Ничего себе, история разворачивается».
Подслушать не удалось. Поигрывая связкой ключей из кабинета вышла Вельтман.
«Сейчас или никогда!» — Вероника бросилась наперерез.
— Можно я поеду с вами?! Умоляю, тренер! Пожалуйста! Я не могу с ними.
Кай устало посмотрела на Санчес.
«Как же я устала от вашей семейки!»
Позвонила Тереза, которая сопровождала группу в качестве педагога в автобусе:
— Кай, у нас тут по спискам Санчес не хватает. Твоя?
— Прошу вас. Хотите, на колени стану? Пожалуйста, — зашептала скороговоркой Вероника.
— Хорошо. Но с одним условием, — обратилась Кай к Веронике, а Терезе чётко сказала:
— Санчес на соревнования своим ходом добирается. Все под контролем, — и сбросила звонок.
Девочка счастливо отступила, и Кай закрыла дверь на ключ.
— Обратно поедешь со всеми.
Когда они вышли во двор, автобус уже уехал. Приятно светило утреннее солнце. От шума и суеты сборов ничего не осталось. Еще час будет тихо и спокойно, пока не начнут подтягиваться ученики на утренние занятия. Порыв бриза бросил под ноги Кай какой-то листок. Вельтман наклонилась, и заинтересованно взяла его в руки и застыла — это был набросок девочки, чистящей лошадь. Такой чёткий и лёгкий, что Кай даже показалось на несколько секунд, что она знает эту девочку.
— Отдайте! — звонкий срывающийся голос прозвучал рядом. — Пожалуйста.
— Конечно, — Кай протянула Артуру рисунок.
Мальчишка сжимал альбом, весь красный, чуть ли не трясущийся. Слова давались ему с трудом.
— Я тебе помогу, — Вероника перекинула сумку через плечо и сбежала по ступенькам вниз.
— Что здесь произошло? — Кай окинула взглядом площадь: на земле валялись джинсы, футболки, зубная щётка раздавлена колёсами автобуса.
— Ничего, — мальчик выхватил лист и побежал собирать вещи. Его больше интересовали альбомные листки. Вероника собрала, кажется, их все. И перешла к одежде. Выпотрошенная сумка валялась в стороне.
— У Исы отвратительное чувство юмора, — попыталась приободрить друга Вероника. — Тренер, он же с нами поедет? — крикнула она Кай.
— У него просто нет выбора, — Кай открыла дверцу машины. — Не забываем пристёгиваться.
Под перекрёстным взглядом: взволнованным Вероники и выжидающим тренера Артур сел в машину. Он то надеялся, что происшествие сыграет ему на руку, поможет остаться в Неаполе. Но не тут-то было! Точно глупость сморозил: ведь его даже в списках не было. Теперь даже выходку Исы, с выкинутыми вещами не удалось повернуть в свою сторону. Артур вздохнул и оперся лбом о стекло. Сейчас он чувствовал и представлял себя особо опасным преступником, которого конвоируют в Алькатрасс или ещё какую-нибудь супер-тюрьму.
Они выехали за ворота школы и неспешно двигались в направлении перекрёстка, где Кай договорилась подхватить Мариссу. Вероника сидела рядом с Кай. Артур забился в угол на заднее сзади и время от времени зыркал на тренера в зеркало заднего вида. Когда их взгляды встречались, мальчик отводил глаза.
Кай молча вела машину в мыслях о Веронике, её матери, и обо всех учениках. В юности она подарком не была, но таких идиотских шуточек, как Иса себе не позволяла. Вот и разница в развитии. А с другой стороны? Может, лучше пусть над сверстниками подшучивают, чем вмешиваются в игры взрослых… Детство оно, наверное, и должно быть таким. Что ж, у них есть сутки, чтобы себя отстоять. Не получится — домой пешком пойдут. А с Артуром кончать пора. Мыкается, как беспризорник какой. Хотя и таланты и способности есть, да не туда дед вкладывается…
— Что за хрень! — Кай резко дала по тормозам, и Артур едва не влетел в водительское кресло.
Кай не сдержалась и открыла окно:
— Совсем страх потерял! — заорала Вельтман на ярко-желтое такси, что перегородило им дорогу.
— Хотите, я скажу ему, кто он? — Веронику так и распирало проораться. Просто так. А тут и повод такой.
— Нет, — отрезала Кай.
Дверцы такси распахнулись и на проезжую часть выпорхнула эффектная брюнетка в шортах мини с заниженной талией, модных высоких чёрных ботинках а-ля милитари, в белой футболке. Чёрная кепка козырьком назад. Увешана сумками, с тяжеленным профессиональным фотоаппаратом на шее, она с легкостью подошла к их машине, и звякнув браслетами на тонких запястьях наклонилась к Кай:
— Привет! Заплати за меня, — сказала она на английском с резким акцентом и кивнула в сторону ковылявшего за ней таксиста: тот, бедолага, даже оставил машину.
— Синьора обещала, что вы за неё заплатите, — обратился он к Кай на итальянском.
— Интересно как? — Кай достала из-за козырька деньги и передала счастливому водителю. Но надо признать, сегодня она даже понимала американку.
Марисса окинула машину оценивающим взглядом. На детей она посмотрела с досадой: а мог бы представиться такой случай. Ну ладно, будем импровизировать. Закинула вещи в багажник и села к Артуру.
— Трогаем! — весело взмахнула Марисса руками и лопнула огромный жевательный пузырь. — Кстати, — обратилась она к детям, — кто-нибудь хочет жвачку?
Артур с интересом смотрел на незнакомку. Короткие аккуратные ноготки покрашены в разные цвета. Чёрные, как вороново крыло, волосы, смуглая кожа, большой рот с красиво очерченными губами, глаза насмешливые и ресницы вокруг них такие пушистые и длинные, что ему показалось, что они не настоящие. Движения её резковатые, но вместе с тем неспешные.
— А вы из Pussy Cat Dolls? — спросила Вероника на английском, с любопытством пожирая незнакомку.
— Всего лишь из Vogue, — подмигнула Марисса и почувствовала со стороны детей плюс сто к карме.
Вероника с удовольствием взяла на себя функции переводчик.
«Что ж, может быть эта поездка поможет им преодолеть языковой барьер?” — оптимистично думала Марисса, громко вещая о своих делах. Вероника едва поспевала за ней переводить.
— Извини, что не предупредила. Сара помогла вас найти — помнишь, такая деловая вся из себя, все с бумажками бегает, Доминик в рот смотрит. — Насилу успела. Подумала, так лучше будет, чем я приеду на соревнования, отснимаю и уеду. Надо вникнуть в обстановку. Вот я и решила с самого начала. Жаль, не успела к приготовлениям — это должно было быть очень интересно!
— О да, это о-очень интересно! — усмехнулась Вероника.
Артур чиркал карандашом в альбоме. Щебет Мариссы доносился приятным фоном. Кай молча кивала на излияния Мариссы. Та даже ознакомилась с программой и расписанием соревнований, а Сара забронировала ей какой-то номер на территории спортивного комплекса.
Марисса поглядывала в сторону альбомных листов Артура. И ей — чёрт побери! — очень нравилось, что и как он рисовал. Хотелось познакомиться поближе с этим юным дарованием. И она направила все своё обаяние на мальчишку:
— Ты тоже захотел поехать с любимым тренером?
— Не совсем, — Артур не отрывался от линий рисунка. — Мои вещи выкинули из автобуса шутники. Пока я их собирал, автобус уехал, — голос Артура бал отстраненный, словно он и не о себе говорил. Рука продолжала вести линию.
— Всякое бывает, — Марисса пожала плечами. — Меня как-то заперли в вольере с охранной собакой. Я никогда с такой скоростью не лазила по заборам! — Марисса засмеялась, довольная, что завладела вниманием Артура.
Линия замерла, и мальчик посмотрел на неё по-другому.
— Можно посмотреть?
Артур протянул альбомный лист. Он был графически разбит на несколько неравных частей — прямоугольников и квадратов — и в каждом нарисовано действие одной лошади. С разных ракурсов и в разной позе.
— Какая динамика. Ты только коней рисуешь? — присвистнула Марисса.
— Нет, — Артур улыбнулся. — Это Эль Хазар. Я ходил с ним попрощаться, когда вещи выкинули. Это конь тренера.
— Похоже на раскадровку. Знаешь, что это такое? Это когда художник пошагово рисует со сценаристом весь фильм или ролик. Часто он схематичный. Очень упрощает жизнь. Я тоже готовлю предварительную раскадровку для своих фото. Но рисую отвратительно. Если хочешь, я могу тебя как-нибудь взять с собой, покажу эту кухню? — Марисса лопнула пузырь и посмотрела на Кай. Вероника поспешила перевести предложение Вельтман. Та лишь нахмурилась:
— Эти вопросы решает руководство проекта.
— И ты туда же! Спелись с Сарой, что ли?! — Марисса закатила глаза. — Не ссы, договоримся, — и она лукаво подмигнула Артуру.
Мальчик улыбнулся Веронике: возможно, эта поездка окажется не такой ужасной.

***

Вероника открыла глаза и посмотрела в окно автобуса: они уже подъезжали к Неаполю. Назад она, как и обещала тренеру, поехала вместе со всеми. Потому что смогла. Потому что победила. Посмотрела на пустое место рядом: Артур уехал вместе с фотографом. Кажется, они сдружились за это время.
В этот раз никто не допекал Веронику насмешками. Иса, уступившая секунду, а вместе с ней и кубок на маршруте 80 девчонке из группы Ревареса, злилась. Но… это было неплохой уступкой и компенсацией за кубок на метре. Пьедестал для начинающих, в 60 сантиметров, делили Вероника, Нанда и Симона. Сестра Исы, Лючия, на 80 была на третьем месте, уступив сестре 0,5 секунды. И, казалось, от того, что нескладная Лючия дышит Исе в затылок, сестра злилась ещё больше. Вероника стал той самой решающей песчинкой, которая сделала их группу самой успешной на этих стартах.
— Приехали! — крикнул кто-то из автобуса.
Автобус плавно въезжал на территорию школы. На парковке их ждали. Встречали с цветами, восхищенными возгласами, как победителей. Вероника с замиранием и нетерпением посмотрела на ожидающих. Среди незнакомых восторженных лиц узнала Диего и Че, которой стало легче, тренера, которая домчала раньше их до места, и даже директора.
«Может чуть дальше, — подумалось девочке. — Или заблудилась где-нибудь»
Дети хлынули из автобуса, смешались в яркой толпе. Вероника осторожно оглядываясь, ища мать. Диего подумалось, что сейчас эта девочка с небрежно перекинутой спортивной сумкой через плечо, золотой медалью на шее и грамотой в руках едва похожа на ту угловатую, неловкую и вечно рыдающую по углам новенькую.
— Поздравляю! — Че бросилась обнимать подругу. — Ты молодец!
Вероника улыбалась, слушала, кивала, а глазами все искала.
— Мы для вас приготовили праздничный стол! — радовалась Че.
— Вы мою мать видели? — перебила Вероника, глядя на Диего.
Тот отрицательно мотнул головой, и девочка рассеянно кивнула.
Толпа схлынула: все ушли праздновать победу Неаполитанской школы верховой езды. На парковке остались только Вероника, Че и Диего.
— Пошли быстрее, а то все вкусное съедят, — тащила Че Веронику.
— Да подожди ты! — Вероника покопалась в кармане и вытащила брелок с лошадкой, — это тебе!
— Суперр! — у Че этих брелоков было видимо-невидимо, но каждому она радовалась как первому и единственному.
— Я устала очень.
— Вот и отдохнёшь! — Че перехватила её сумку.
«А почему бы и нет? И потом, может быть, она просто где-то опять заблудилась. Или у неё сломался навигатор».
Вероника позволила Че увести себя. Стол накрыли на улице за манежем, вдали от конюшен и административного корпуса. Отцы колдовали над праздничным барбекю, матери ухаживали за своими и чужими детьми.
Мать Исы притягивала непокорную дочь к своему пышному телу, буквально вминала её в себя. Она так была непохожа на стройных девиц, что висели у Исы на оборотной дверцы шкафчика в раздевалке. И столько в этих руках было щедрости и любви, что Вероника невольно любовалась этой шумной пышной итальянкой, для которой любовь ко всему живому казалось такой же естественной, как дыхание.
— А вы чего в сторонке? Девочки идите сюда, — позвала она Че и Веронику к общему снимку.
Иса почувствовала угрозу, отпихнула руку матери и вылезла из объятий, лишь насмешив эту добродушную женщину.
— Ну не хочет, и ладно, — улыбнулась синьора. — Ну, фото на память?
Вероника с Че пристроились к необъятной синьоре и та обхватила их тёплыми руками, улыбулась добродушной улыбкой в камеру, которую держал счастливый лысеющий супруг. Вероника словила обозлённый взгляд Исы и невольно позавидовала: Иса была если не пупом земли для этой семьи, но его неотъемлемой частью.
— Раз, два три! — из камеры вылетело фото поляроида, помахав снимком, отец семейства тут же протянул его девочкам.
Че как всегда лыбилась на все тридцать два, а Вероника выглядела отстранённой и важной. Совсем как её мать. Неужели она такая? Замкнутая и обозлённая? Золотая медаль на шее, кубок в руках… они разве делают её лучше Исы? Да она сейчас выглядит как её копия.
— А давай мы тебя с мамой сфотографируем? — не унималась добрая синьора.
— Спасибо, но она не смогла приехать.
— Как так? — удивилась синьора, а потом спохватилась. — Ну и ничего, садись с нами. Вам дружить надо, у вас вся жизнь впереди.
Че и Веронику силком усадили за стол вперемешку с родителями и детьми. Диего сидел с тренерами на противоположном конце стола. И судя по смеху посиделки у них были явно не безалкогольные.
Первой откланялась Матильда, сославшись на важные дела. За ней, перемигнувшись друг с другом, вышли Вельтман со Скортезе. Реварес увлечённо занял родителей болтовней — никто не отбирал у него внимание.
Напротив Вероники сидела Фернанда с родителями. Те тоже приехали оба — красивые интеллигентные люди в дорогих костюмах смотрелись за самодельным столом слегка странно, если бы не та естественность с которой они себя вели. Нанда то льнула к отцу, то к матери, и они отвечали ей родительской лаской. Вероника словила себя на мысли, что даже Че она завидует. У неё нет матери, но зато отец всегда рядом и готов прийти на помощь, поддержать, да и разрешает в разы больше. Вероника хотела уже было подняться из-за стола и ускользнуть в сторону конюшен — Артур бы её понял, как коленки коснулся какой-то предмет.
Она опустила глаза и увидела початую бутылку вина. Смущённо подняла голову и осмотрелась.
— За чемпионов! — Нанда подняла бокал и по румянцу Веронике поняла, что там совсем не виноградный сок. Иса подмигнула Веронике, и та, плеснула в стакан и передала бутылку Че. Это было негласное признание.
Группа Вельтман шумно подняла бокалы.

Отредактировано Sonja Gatto (12.07.17 23:02:35)

+1

18

19. ПОБЕДИТЕЛЬ

Тем временем Артур с Мариссой в прогулочной леваде за спортивными конюшнями выдумывали для Сары новые позы для фото. Итальянка приехала в школу забрать американскую приключенку, а тут подвернулся Артур, знающий все лазейки и лошадей, и Марисса с камерой.
Прогулки чередовались снимкам, среди которых были как интересные работы, так и щелчки на память. Казалось, Сара не успокоится, пока не сфотографируется со всеми лошадями в округе. Наконец Мариссе надоело. Она за два дня работы в полях два ныли плечи и поясница, болели глаза, и она бы многое сейчас отдала за горячий душ, возможность растянуться на диване и стакан виски.
Когда держать тяжёлый фотоаппарат стало невмоготу, Марисса обратила внимание на Артура. Он восхищённо наблюдал за Сарой и её немыслимыми рожами и позами, и Марисса готова была побиться об заклад, что он сейчас её рисует — тонким штрихом линию скул, жёстче — густые брови, выразительно подводит большие глаза, украшая их густыми ресницами; плотными кольцами пишет распущенные барашки волос, прорисовывает красивые сильные руки, обхватившие массивную шею жеребца. Рукам бы она уделила особое внимание.
— Эй, иди-ка сюда! — Марисса сняла через плечо ленту фотоаппарата.
Привычка носить его всегда на ленте — заслуга моторной памяти человека, долго прожившего в неблагонадёжном квартале по принципу: если и похищать технику, то только вместе с ней! Потому что без инструмента не будет ей ни денег, ни жизни.
— Сфотографируй нас! — передала Артуру фотоаппарат и перемахнула через забор. Несколько шагов и Марисса бесстрашно стояла рядом с Сарой и лошадкой, по-хозяйски, профессионально, положив руку итальянки себе на плече:
— Так кадр будет интереснее, — заверила она Сару, которая даже примолкла. — Улыбайся! А ты снимай!
Сара улыбалась. Руки лежали на плечах американки, и она чувствовала под тканью силу этой небольшой юркой молодой женщины. Сара едва сдерживалась, чтобы не начать по-кошачьи «топтать» её плечи.
Артур всматривался в объектив. Хотелось сделать хороший кадр, но что-то в поведении двоих смущало мальчишку. Вместо того, чтобы снимать, он начал их рассматривать, то приближая, то удаляя пару.
— Заснул что ли! — засмеялась Марисса.
— У меня руки затекли, — подыграла Сара.
— Уже… Раз… Два… — Артур нахмурился, сощурившись в этот ответственный момент.

Административный корпус находился в стороне, поэтому то, что услышали Матильда, Кай и Освальдо больше походило на детскую возню.
— Зная заслуги синьора Освальдо, почему бы нам не попробовать.
Кай довольно посмотрела на тренера, с которым они будут вести группу.
— А ваше… — Матильда задумалась подбирая слова, — необычное состояние…
— Инвалидность, — поправил её Освальдо.
— Да. Думаю, ученикам это будет полезно.
— Не боитесь гнева родителей?
За этот провокационный вопрос Кай готова была его убить. Ей столько сил стоило подвести всех к этому разговору, организовать встречу.
Матильда молча посмотрела на Освальдо, одного из лучших учеников и друзей её предшественника. Сложись все иначе, он был бы на её месте, а она в богом забытом региональном нищем клубе под Казертой.
— Детям надо взрослеть, — шум за окнами нарастал, сбивая Матильду с торжественной речи. — Я возьму это на себя. — Да что там происходит!
Терпение лопнуло, и Матильда поднялась с кресла, чтобы навести чинный порядок в своих владениях. Рывком открыла окно, и с прохладным вечерним воздухом в комнату ворвался леденящий душу конника крик:
— КОНЮШНЯ ГОРИТ!
Артур обернулся на крик и картинка идиллии смазалась протяжным щёлчком.
Столб дыма валил позади троеборских конюшен, языки пламени взлетали вверх над тем местом, которое по его подсчётам должно было быть частными конюшнями.
— Хазар! — Артур бросился в сторону горящего здания.
— Эй малец! Камеру верни, — Марисса перелетела за ним через ограду и понеслась вдогонку. Сара осталась одна, обеспокоенно поглаживая лошадь.
Марисса выбежала на площадку у горящей конюшни. Тут толпились люди, кто-то носил ведра с водой, кто-то поливал из шланга. Лошади орали. Мужчины осторожно выводили животных, которые испуганно озирались по сторонам и готовы при любой возможности ушмыгнуть в горящее здание.
— Где этот придурок! — Мариса обвела взглядом площадку хаоса.
— В конюшне. Артур в конюшню побежал, — рядом словно прикованная к месту, и парализованная, стояла Вероника. В руках она держала фотоаппарат Мариссы.
— Совсем рехнулся, — американка взяла фотоаппарат, опасаясь, что только вес техники и держит девочку на месте. Вероника лишь слегка пошатнулась.
Огонь расползся по крыше, сползал ниже, облизывая деревянные балки. Конюхи наспех с криками «Дорогу!» выводили лошадей, на бегу передавая их в руки учеников, и снова исчезали в горящей конюшне на пятьдесят голов. Дети и персонал отводили испуганных животных в леваду. Время шло на секунды.
— Пожарных вызвали! Едут. Едут! — раздавалось из столпотворения.
Горящие ворота выплюнули несколько людей и лошадей. Вероника увидела знакомую фигуру и подалась навстречу:
— Артур!!!
Вместо ответа он вручил ей коня и повернулся к конюхам:
— Хазар где? — он кивнул взгляд на спасённого коня.
— Переставили в другой денник, — крикнул кто-то.
— Куда?! — Артур заметался в поисках конюха, но тот уже исчез в конюшне. Мальчик бросился за ним.
Артур вывел уже лошадей шесть, но Хазара ещё не нашёл. Он распахивал дверь в надежде увидеть его, но натыкался на другую лошадь. Во всполохах пламени и звериной панике они были неразличимы. Вместе со страхом в глубине души тлела надежда — Хазара вывели.
Когда он вышел с буланой кобылой, видел, как бегут пожарные.
— Все парень, спасибо! Хватит, пусть дальше работают профессионалы, — рабочий принял у него кобылу.
— Да пустите меня!!! — знакомый голос хрипел над толпой. Вельтман держали несколько детин, среди которых он узнал Диего.
— Еще отправьте машину! Одна машина ничего здесь не сделает! Три хотя бы, — ревел Освальдо в трубку.
— Хазар! — Артур вывернулся и бросился в конюшню.
Трещали перекрытия, шипел пластик, кричали лошади. Прикрыв лицо рукавом Артур пробирался в конец конюшни. Надо открыть вторые ворота, обеспечить запасной выход. Пару шагов — и он коснётся двери рукой. Перед глазами вспыхнул фейерверк, горящий шнур хлестнул по лицу. Справа раздалось ржание. Артур схватился за защёлку денника и рванул в сторону. Нагретый металл жёг кожу.
— Во-о-он, пошли! Во-он! — Артур распахивал двери денников, отчаянно размахивал чомбуром, уворачиваясь от копыт, и выгонял оставшихся лошадей. Пробираясь через крики и треск огня, ему уже было все равно, кто это. Главное — выжить!
— ААААААГГГРРР!!! — в агрессивном отчаянии обожжёнными руками пытался открыть денник, как почувствовал толчок с другой стороны: конь бил по двери копытами, пытаясь освободиться. Глаза застилали пот и слезы.
Под ударами соскочил засов. Артур едва успел увернуться от отлетевшей двери. Копыта мелькнули у самых глаз. Подскочивший ком страха к горлу, вырвался наружу радостным возгласом.
Хазар рванул из денника. Ища укрытия от всполохов, нырнул в тёмный рукав денника напротив, куда гудя и сжирая все на своём пути мчалось пламя.
Воздух обжигал лёгкие. Вдох давался с усилием. В мутных проблесках тёмной конюшни видел, как Хазар вертится в деннике на месте. Артур сжал чомбур и, когда конь в очередной раз повернулся к нему мордой, нырнул сбоку, перекинув чомбур, как петлю лассо, вокруг шеи коня, конец зафиксировал на запястьях — теперь только вместе! — и пнул Хазара что есть силы в бок ногой.
— ПОШЕЛ! ПОШЕЛ Я СКАЗАААА! — голос сорвался на хриплый кашель.
На вдох его не хватило. Больно сжались лёгкие. Тело показалось невесомым. Как будто ноги оторвались от земли, и он летит, летит! А подле него, рядом, верный боевой конь. И не надо ни уздечек, ни сёдел, ни шпор, ни хлыстов.
Текинец вылетел из горящей конюшни под крики пожарных «Поберегись!»
Конь промчался, рассекая толпу зевак. За ним на чомбуре, как флажок болтался, мальчишка. Ноги волоклись по земле, голова была опущена, а руки — привязаны к верёвке у шее животного.
— А-а-артур! — Вероника бежала за текинцем.
Хазар хотел избавиться от странной ноши. Он отскакивал в бок от болтающегося тела. Наконец, остановился отдышаться. Водил ушами и подрагивал телом, косясь в сторону обузы.
— Тиише, тииише мальчик! Все хорошо, хорошо, — пыталась успокоить коня Вероника, протягивая на дрожащей ладони лакомства.
Она старалась не смотреть на Артура. Глаза вперились в огромные глаза жеребца.
— Все хорошо-о-о, мальчик! — позади голос Вельтман.
Тренер держала наготове недоуздок с чомбуром. Услышав знакомый голос, Хазар вытянул ей навстречу шею. — Вот так, молодец, — Кай осторожно взялась за плотно прилегающий чомбур и протянула коню лакомство через недоуздок.
Зафиксировав Хазара, Кай кивнула Веронике: угости коня. Пока Хазар хрустел лакомством, Кай с Диего корпели над узлом. Диего словил обмякшего мальчишку и положил его на траву. К ним опасливо подкрались врачи скорой, в стороне стояла бледная как полотно Матильда, и перешептывающиеся между собой девчонки из группы и зеваки.
В наступившей тишине отчётливо раздались щелчки фотоаппарата. И только сейчас все заметили кружащую стервятником Мариссу с фотоаппаратом.
— Как вам не стыдно! Прекратите немедленно! — взвилась Матильда, грудью нападая на незваного фотографа.
— Мы уже уходим, — встряла между ними Сара, и оттащила увлечённую Мариссу подальше от негодующей толпы.
Артур все ещё не двигался. Выглядел он непривычно маленьким, ресниц не было, волосы и брови в подпалинах, по высокому лбу — полоса ожога, некогда белая рубашка грязно-серого оттенка с пропалёнными дырам, и чёрные руки его с кроваво-обожжёнными ладонями лежали на животе, а вокруг запястья выступали лилово-кровавые браслеты с ободранной кожей от чомбура. Доктор скорой опустился на колени перед мальчишкой. Мужчина коснулся холодными пальцами шеи Артура и тот сделал глубокий вдох, переходящий в давящий ненасытный кашель. С каждым вдохом кашель становился звонче: лёгкие пытались освободиться от скопившейся гадости.
— Со вторым рождением, пацан! — молодой медик помог Артуру приподняться и прокашляться поддержав слабое тело.
Первичное обследование на глазах зевак показало, что мпльчишка отделался ожогами — до свадьбы заживут! — и отравлением угарным газом. Ещё несколько ссади, но на фоне произошедшего это выглядело чудом небесным.
— Идиот! — Вероника подлетела к Артуру, поставив руки в бока. — Ты же погибнуть мог… Ты… — договорить она не смогла.
«… мой единственный друг...»
Надломилась, упала на колени в мягкую траву, сильно обхватила Артура за плечи. Тот аж поморщился от боли, но не протестовал. Раньше ему было бы чертовски неловко сидеть в объятиях девчонки посреди огромной толпы. Вероника всхлипывала и скоро плечо промокло от этих неудержимых слёз. Но он так устал.
— Хазар… Что с ним?
— Все хорошо… С ним… Лучше, чем с… тобой..
Люди нехотя расходились и вдалеке он увидел фигуру Хазара и Вельтман. Хазар прогуливался на длинном чомбуре и нервно щипал сочную вечернюю траву, а Кай смотрела в сторону Артура. Взгляды встретились. Фирюрша подняла правую руку в открытом жесте приветствия и коснулась сердца. Когда людей связывает чья-то жизнь, в словах нет необходимости. На плечах и шее Хазара алел кровоподтёк от чомбура.
В машине Марисса ещё раз пролистала фотографии, из которых складывалась мозаика последних событий. С момента, как Артур скрылся в сарае, включая спасённых им лошадей, и до того, как Хазар проволок его по территории КСК и едва уловимого почти языческого жеста Вельтман в отношении мальчишки.
— Ты никогда время не теряешь? — Сара рассматривала фото.
— Нельзя упускать момент.
— Не страшно было за этого мальчика? — Сара откинулась в кресле и посмотрела из-под полуопушенных ресниц на Мариссу.
— Он сделал, что считал нужным. Помог людям, лошадям.
— Тогда давай поможем ему. Как насчёт минуты славы? — заговорщицки протянула Сара.

20. УБЕЖИЩЕ

Электронные тяжёлые наручные часы мигали зелёным светом, отсчитывая секунды, минуты нехотя тянулись за ними, словно пытаясь вместе с Вероникой затормозить этот день. Цифры вспыхнули, секунды обнулялись — половина двенадцатого. Ещё есть тридцать минут закончить день, как говорит, тренер, на позитиве. Вероника едва слышно толкнула входную дверь. Тишина и темнота в холле. Лишь старый пол скрипит под мягкой поступью кед.
Глянула в сторону галереи, — левое крыло первого этажа они сдавали паломникам, монахиням и прочим носителям сана, которые по каким-то причинам не могли найти себе жилья — ни души: все мирно сопели, поблагодарив Всевышнего. Вероника затолкала поглубже горечь обиды: мать не видела её триумфа, не приехала за ней после соревнований, даже не позвонила поинтересоваться, как все прошло. Вероника коснулась рукой перил и, сильнее сжав сумку со было свидетельством её победы, нетерпеливо перескакивая через ступеньки, поспешила на второй этаж, в жилые комнаты.
Вот мама удивится, когда увидит золотую медаль и диплом! Кубок по правилам остался в Клубе. Но у неё есть фотография! И ещё будут — Марисса обещала. Про пожар, наверное, лучше не рассказывать. А так хочется…
Вероника отворила дверь в спальню матери. Даже постучать забыла.
— Мам… — позвала, прислушиваясь к своему голосу, стараясь удержать эмоции дня, что плескались внутри и рвались наружу радостным воплем.
Тишина. Включила свет — никого. Ушла? Она бы предупредила. В кабинете она же не смотрела! Вероника метнулась к лестнице, оставив дверь раскрытой.
Кабинет делали для отца и похож он больше на схрон. В комнату вела маскировочная, задрапированная обоями, дверь из библиотеки — не всякий и обнаружит с первого раза. Спустившись в холл, повернула в правое крыло, звонко прошлёпала пустую гостиную с чайным столиком (хотелось, чтобы её кто-нибудь обнаружил, остановил), через арку вошла в библиотеку. Всегда удивлялась: почему в библиотеку нет дверей. Из гостиной же все слышно, но это давало матери возможность, даже ведя светские беседы, наблюдать за дочерью. А наверх, в свою комнату, Вероника могла подняться только с разрешения Элеоноры. На людях все должно быть благочинно.
Кабинетом отец так ни разу и не воспользовался. Возможно, делая этот подарок молодой супруге, ссыльный дипломат уже знал, что вряд ли вернётся в Италию с семьёй. Вероника толкнула дверь, и та поддалась, бесшумно отворяясь. Желтый свет настольной лампы непривычно резанул по глазам.
Мать сидела за столом, и что-то остервенело писала на листке, протыкая его насквозь, отшвыривая, комкая и хватаясь за новый лист. Комкая, перечёркивая, комкая. Тёплым золотом бликовала жидкость в бокале.
— Ма-а-ам, — осторожно позвала, и повела плечами, стягивая сумку. С приглушённым шлепком она упала у входа. Элеонора обернулась, и Вероника шагнула к матери.
— Вероника… — Элеонора протянула к дочери навстречу красивые руки. Пальцы дрожали мелкой дрожью. Схватила подошедшую дочь и, что есть силы, сжала в объятиях.
Веронике показалось, что она задыхается в этом запахе алкоголя, ладана, материнских духов и косметики.
«Опять сорвалась, — на столе возвышалась до половины испитая бутылка коньяка: Элеонора не жаловала лёгкие напитки, — опять…»
С усилием обняла мать. Осторожно погладила её по плечам: ведь ей этого сейчас так не хватает. Убаюкивала, не вслушиваясь в сбивчивый шёпот матери:
— Одна ты у меня. Умница моя, солнышко. Гордость моя, — Элеонора отстранилась, заглянула дочери в глаза, ища поддержку, провела по выбившейся непослушной прядке.
— Это отец написал? — Вероника увидела маленький прямоугольный конверт со знакомой печатью на столе среди материнских бумаг, а рядом — измятый официальный бланк, и сердце её сжалось от страха и нетерпения.
Элеонора суетливо обернулась, задела стакан. Тот покатился по столу, лениво захватывая территорию, заливая бумаги золотистой терпко пахнувшей жидкостью. Вероника протянула руку — спасти письмо! Выхватить, чтобы бланк не испачкался. Мать удержала, снова начала обнимать, целовать, шептать какие-то глупости. Как всегда не вовремя со своей вязкой непонятной глупой любовью.
— Ерунда — это все, доча. Только ты у меня, а я у тебя. Вот что важно.
— Я знаю, что в письме, — Вероника смотрела, как жидкость стекает с соседнего листка, подкрадываясь к — прищурилась — повестке? — Просто, сделай это. И мы все станем свободны.
— Не свободны, а опозорены! Уже не маленькая, чтобы не понимать этого! Сын от какой-то секретарши родился, так все и забегали, а на дочь ему наплевать, — Элеонора положила ладонь дочери на щёку, всматриваясь в родные черты. — Не дам я ему развода. Я ещё помню своё происхождение. И ему напомню, если понадобится.
Жидкость застыла на границе с документом. Вероника выдохнула:
— Только нам хуже сделаешь. Он жил с ней и без развода, для него это формальность.
— А тебе, как я посмотрю, не знакомо чувство гордости и долга, — Элеонора брезгливо убрала руку. — Вся в отца. Может и заодно?
— Может и так! Уж лучше без гордости, и без долга вашего идиотского. Но свободной. От тебя. Его. Ты вообще заметила, — Вероника кинула взгляд на бутылку, — что сама все портишь. Ты портишь ВСЕ! Не от этого ли он ушёл?
Рука Элеоноры дёрнулась в сторону Вероники. Замахнётся?
— Если и гореть в аду, то всем вместе, — Элеонора подхватила упавший бокал и с силой запустила его в стену напротив.
Звякнул бокал, разбиваясь о книжные корешки, бесшумно осыпаясь на ковёр.
Улучив момент, Вероника выхватила повестку. Она радостно тянула к себе письмо, когда в наступившей тишине послышался звук рвущейся бумаги: Элеонора дёрнула лист в свою сторону. Документ уже не спасти, и Вероника отскочила от матери, держа в руках свою добычу — надо же, ровно пополам!
— Вон пошла! — Элеонора поднялась из-за стола, сжимая в руках свою половину повестки. — С глаз моих, — она надвигалась на дочь, Вероника упорно стояла под её взглядом и молча мотала головой. — Мне что, повторять два раза надо? — Элеонора пихнула дочь к двери. — Выметайся!
Вероника получила ещё один беспомощный толчок в спину от матери, и дверь в кабинет захлопнулась. Сила и храбрость отступили, и она сползла по стене на пол, рядом с дверью. Раскрыла оставленный у входа в кабинет сумку и аккуратно положила половину повестки в файл с грамотой. Время на циферблате обнулилось до новых суток.
«Вот и закончили на позитиве… — Вероника облокотилась о стену, прислушиваясь к событиям в кабинете. — Можно просто уйти наверх, как будто ничего не случилось. Как будто не было этого разговора. Завтра и не вспомнят о нём. Но вдруг кто-то из слуг найдёт мать в таком состоянии? Или её христиане? Лучше подождать».
Растёрла по щекам влажные горячие полосы и прикрыла глаза.
…Дверь кабинета отворилась, глухо хлопнув по стене. Вероника вздрогнула и открыла глаза, подгибая к себе ноги. Тень Элеоноры отделилась от дверного проёма и проплыла мимо Вероники, спотыкаясь о расставленные по библиотеке кресла, стулья, чайный столик.
«Главное, не дать ей присесть: фиг потом сдвинешь!» — Вероника подскочила на помощь потерянной матери, словила, подхватила за талию, положила её руку себе на плече, приняла на себя её вес. Ничего. Тут близко. Всего один этаж. Только бы с лестницей справиться. Сильнее перехватила несопротивляющуюся, что-то бормочущую мать и уверенным быстрым шагом, направилась в сторону лестницы.
— Держись за меня! — сделала внушение Вероника.
Обхватив мать сильнее одной рукой, второй схватилась за перила, и, чуть нагнувшись вперёд для устойчивости, стала подниматься наверх. На последней ступеньке мать предательски споткнулась и упала, увлекая за собой Веронику.
— Я тут немножко отдохну, — Элеонора скрутилась калачиком на лестнице.
— … не здесь, — Вероника поднялась на ноги, схватила мать за руку и потянула на себя. От тяжести тряслись ноги и ныли плечи. До комнаты рукой подать — Вероника выдохнула, зажмурилась и рывком подняла мать.
…Элеонора полулежала в кровати на огромных подушках. Токсикоз прошёл, но Вероника по-прежнему опасалась оставлять мать одну. Кажется, в этот раз она была расстроена сильнее обычного. Совсем как в тот день, когда отец с ней попытался объясниться. После этого она стала срываться. Отец пригрозил, что напишет тете Лауре, о том, что мама снова «вне кондиции», что пришло время «повторить визит к доктору». В Будапеште о том, что ее прекрасная мать злоупотребляет алкоголем, кажется, знала каждая крыса. Переезд в Италию обе, мать и дочь, отмечали, как чистую страницу в жизни: новые люди, никаких воспоминаний о прошлом. Так все и было. До встречи с тётей Лаурой. Мать в тот вечер как с цепи сорвалась. А отец? Обещал приехать, как только все наладится. Наладилось, похоже, только у него. Вероника подхватила тазик и вышла в уборную. Слила содержимое в унитаз, сполоснула, и вернулась к матери. С ногами залезла в кресло, скрутившись калачиком: самое сложное позади. Прикрыла глаза, прислушиваясь к предрассветному пению птиц.

На лоб, казалось, положили каменную руку, и она давила тяжестью: вот-вот и глазные яблоки выпрыгнут наружу. Веки поднимались с трудом. Глаза резала белизна утреннего света. В виски словно вставили по длинной спице и проворачивали их внутри. Элеонора зажмурилась. Вторая попытка осмотреться была осторожней. Даже удалось повернуть голову вбок и рассмотреть Веронику в кресле. Залезла с ногами. В кроссовках. Элеонора выдохнула и прикрыла веки.
Вечер помнила с трудом. Письмо от мужа, ссора с дочерью. Слезами нахлынуло щемящее чувство одиночества. Вероника оставила её одну. Тогда что она здесь делает? И она раздетая, в кровати. Как она здесь оказалась? Горло першило сухостью, и не было сил позвать дочь. Вытащила руку, пошарила ладонью по одеялу. Вероника встрепенулась, опустила ноги на землю и встревоженно поинтересовалась:
— Лучше? Пить хочешь?
Элеонора лишь кивнула: не стоит разговаривать с дочерью, пока она не вспомнит подробностей вечера. Вдруг Вероника что-то опять наделала? От этого так и ластится. Дочь поднесла стакан с водой, и Элеонора приняла его дрожащими руками: её знобило.
— Спасибо, — ровные красивые зубы клацнули о стекло. Хотелось сжать стакан зубами, чтобы он хрустнул, под их силой: так она делала с бумажными стаканчиками: все они были предательски погрызены. Смешно, честное слово, будто маленькая девочка.
Элеонора выпила воду и укуталась в одеяло, пряча трясущиеся руки.
— Можешь идти, — придала голосу твёрдость и закрыла глаза: свет её добьёт. И, услышав, как дочь молча направилась к дверям, вдогонку добавила, — скажи прислуге, что сегодня я пощусь. Пусть накрывают без меня.
— Как скажешь, — буркнула Вероника.
Элеонора готова была поклясться, что Вероника даже равнодушно пожала плечами. И дверь за собой прикрыла осторожно, но основательно, словно боролась с собой, чтобы не хлопнуть. Сейчас обеим надо побыть наедине, переосмыслить. Вспомнить. Память никак не желала возвращаться, заменяя воспоминания ощущениями. Это была плохая подсказка, нерациональная: снова хотелось плакать. Или кричать. Кричать так, чтобы тебя все слышали. Не прятаться по углам, от глаз чужих и близких, не закрываться на замки, не закупориваться, а выйти на площадь Данте — и кричать во весь голос. Неважно что. Элеонора прикусила одеяло, и из груди вырвался рык, переходящий в стон.
Очнулась она, когда комната купалась в нежном ласковом золоте послеполуденного часа. Часы на прикроватной тумбочке показывали без пятнадцати пять. Вдохнула полной грудью — чувствовала себя лучше, не считая вяжущего ощущения во рту. Хотелось как можно скорее очиститься. Элеонора осторожно откинула одеяло. В этот раз движения не отзывались барабанной дробью в голове. Лишь слегка покачивало.
Приняла душ и собралась быстро — боялась, что силы покинут, и она не сможет выехать. А ещё хуже — и вовсе передумает. Элеонора критически посмотрела на отражение: густые волосы собраны в низкий пучок — наследие испано-итальянской семьи супруга; синяки под глазами всё-таки проступают под косметикой, отчего карие глаза с расширенным зрачком казались ещё больше: предательски припухлые, красные, воспалённые. Прошлась румянами по бледной коже: стало хуже.
«Будто меня выпустили из больнички» — стёрла неудавшийся макияж.
Алость губ сошла на нет — подправила помадой. Так лучше. Но на фоне болезненной бледности и огромных тёмных глаз образ получился зловещим.
«Веронике бы понравилось», — усмехнулась, поправляя камею на глухом высоком воротнике коричневой шифоновой блузы: Эленора носила тёмные тона, все блузки и платья с плечиками и с рукавом — терпеть не могла голых рук, а юбки — ниже колена. Брюк она почти не носила. И в этот раз выбрала длинную трапециевидную прямую юбку ниже колена, которая шла не всем, но при её высоком росте сидела идеально, подчёркивая стройность и гибкость. Туфли на среднем каблуке, большая чёрная сумка под стать костюму — покопалась в её безднах, достала таблетку от головной боли похмелья и запаха, запила водой и шляпку с мелкой вуалью. Последний штрих: придирчиво приложила ладонь ко рту и подышала — не осталось ли этого постыдного компрометирующего запаха? Чисто. Поднялась, придерживаясь за столик — всё-таки слегка водит — и вышла из комнаты. Остановилась у спальни Вероники и осторожно надавила на ручку, бесшумно открывая дверь: дочь крепко спала в одежде поверх одеяла, будто легла отдохнуть на минуту. Элеонора прикрыла дверь.
…Успела к началу богослужения. Священник вышел на алтарь под звон колокольчиков министрантов и прихожане поднялись с мест. Зазвучало приветствие, слова о важности мессы и мессы этого дня. Элеонора от всей души пыталась погрузиться в его слова, но они так и оставались для неё набором звуков: знакомых, понятных, различимых, но они не проникали в её сердце. Неужели Бог оставил её? Иисус отказался от неё? Отвернулся от верной любящей подруги, которая готова была идти за ним хоть на край света в миссию.
Лаура с отцом говорили блажь и все пройдёт. Но если она не хочет, чтобы это проходило? С ним она чувствовала себя защищённой. Раньше. А теперь? Ни отца нет, ни сестры — все прибрал к рукам этот американский выскочка. Ни хвалёной оберегаемой чести — осталась на пороге супруга. Ни любви — родная дочь видеть не хочет. Презирает?
Вера коснулась ее сердца, когда умерла мать. Лаура веру в тот день потеряла, ожесточилась, а Элеонора напротив — приняла все со смирением. В храме чувствовала себя спокойно, уютно, самой собой, настоящей. До появления Фреда в их доме. Всем своим видом он словно искуша, нашёптывал: ты создана для другого! Все, что не надевал он на себя — сидело такой показной стильной небрежностью, что любой итальянский денди мог позавидовать. Отцу нравился этот смышлёный недоучка — сначала мелкие поручения помощника-секретаря, потом рядовые сделки, потом и вода поглубже и рыба покрупнее.
Это Фред обжёг её взглядом, посулил золотые горы и женское счастье, как только он мог: ничего не говоря, но ласково подводя Элеонору к этой мысли, незримо подталкивая её к нему. И что же произошло? Элеонора тряхнула головой, отгоняя морок прошлого. Видимо, у него было слишком мало времени и все равно, кого охомутать. Она помедлила. А сестра оказалась лёгкой добычей — нет ничего проще подобрать к рукам оступившуюся, упавшую, сыграв на лучших чувствах и желании помочь. И это в тот самый момент, когда все, казалось, отвернулись от Лауры.
В тот день Лаура опять напортачила — к этому уже все привыкли: проблемы с алкоголем, наркотиками, законом — были синонимами ее имени для сестры-близнеца. Набожная послушная любимая дочь, исчезла на похоронах, уступив место дерзкому на язык драчливому двойнику. Она была из той молодёжи, что ночи напролёт проводит на площади Триесто дель Торро, слившись с толпой и громогласно парадируя призывные речевки уличных фокусников-индусов, подтрунивая друг над другом. В тот день Лаура нарушила скоростной режим на отцовской машине взятой без спроса. Отец высказался о поведении дочери резко, не постеснявшись чужих людей, — в числе которых был Фред. Элеонора бы умерла со стыда, случись такой выговор при слугах ей, Лаура же напротив сверкала дикими злыми глазищами. Даже хотела вступить с отцом в перепалку, но слово её ловко выхватил Фред. И, казалось, поплатился. На эмоциях отец вверил Лауру заботам американца: отныне, раз он так печётся о его дочери, становится ответственным за неё…
Начался обряд покаяния, и священник торжественно продолжил:
— Братья и сёстры, осознаём наши грехи, чтобы с чистым сердцем совершить Святое Таинство.
Наступила тишина, прерываемая сопением прихожан, кашлем, где-то крикнул уже уставший ребёнок. А Элеонора все глубже погружалась в прошлое.
Ко всеобщему удивлению, Лаура тогда и вправду стала потише. В то время, как Элеонора сгорала со стыда и теряла дар речи при каждой встрече с Фредом, Лаура все свободное время проводила в кабинете помощника в его отсутствие, роясь в его бумагах. На этот раз её обнаружила Элеонора, которая незаметно для слуг проникла с запиской о свидании к Фреду в кабинет. Лауру нисколько не удивило явление сестры. На обвинительную речь та лишь равнодушно пожала плечами и сказала, что Эл «наивная дура», и предложила вместе подождать «Альфредо». Хлопнув дверью, Элеонора вылетела из кабинета. Свадьба ни в чьи планы не входила, но, видимо, ушлый пройдоха, по-своему понял «ответственность»: под венец Лаура пошла на четвёртом месяце беременности. Мысли затуманила глупая недальновидная обида и ядовитая ревность: как будто она, Элеонора, могла быть на месте Лауры! Могла. Но сестре оказалось все равно с кем спать, а её рыцарю на белом коне — все равно за кого хвататься.
Верующие разрешились громогласным:
— Исповедую перед Богом всемогущим и перед вами, братья и сёстры, что я много согрешил мыслью, словом, делом и неисполнением долга.
И Элеонора вслед за другими сжала руку в кулак, троекратно ударяя себя в грудь:
— Моя вина, моя вина, моя великая вина…
…Месса давно закончилась, люди разошлись. А Элеонора сидела, как зачарованная в храме, вслушиваясь в звуки осторожных шагов верующих у боковых часовен храма, шуршание страниц евангелия, запах ладана и нагретого за день камня.
Плеча осторожно коснулись, и Элеонора, провела ладонью по лицу — вуаль хоть и скрывает красные глаза, но потеки на щеках от слёз — непростительно. Стёрла влажные дорожки и обернулась. За спиной стоял, прикрываясь евангелием, словно щитом, её духовник, отец Лучано, епископ Дароцци. Длинная чёрная ряса в пол делала его ещё выше. В глаза бросался ярко-малиновый широкий пояс.
— Дочь моя, вам нехорошо? — встревожился он.
Элеонора отрицательно мотнула головой.
— Давайте выйдем на свежий воздух, — духовник протянул Элеоноре руку, и она, коснувшись губами перстня в почтительно-приветственном жесте, послушно последовала за духовником.
Во внутреннем квадратном дворике храма зеленел и благоухал сад. По периметру его опоясывала открытая галерея с колоннадой, выложенной майоликой, с изображением красочных картин из жизни старого Неаполя: празднества и охота, балы и морские путешествия. За колоннадой разрослись плодоносные лимонные и мандариновые деревья, под которыми ютились нагретые солнцем каменные лавки.
«Только здесь, вблизи с богом было моё спасение», — вспомнились дни в лечебнице, и рука Элеоноры дрогнула.
— Присядем? — тут же откликнулся духовник.
— Лучше пройдёмся.
— Вас что-то тревожит?
— Да… Я знаю, что, доверившись Богу, найду облегчение и прощение, но…
— Первый шаг на пути — самый сложный.
— Сколько у меня уже было этих первых шагов? — Элеонора остановилась, и убрала руку. — Что вы думаете о справедливости? — с вызовом в голосе. — Можем ли добиться справедливости на земле, не дожидаясь Небесного правосудия?
— Лишь если человеком не руководят гнев и жажда мести… Я слышал кандидатура вашего свояка рассматривается на должность руководителя Папского банка. Мои поздравления, — перевёл тему духовник.
— А я вот сочувствую…
— Синьору Морицетти? — удивился Лучано.
— Нашей церкви. И не называйте, пожалуйста, при мне его «синьором Морицетти». Это человек без рода и племени. Приблудившийся в нашу семью. Обманом и уловками завоевавший доверие моих близких. Присвоивший себе имя нашего рода. Если церковь изучит его прошлое, то наверняка найдёт много интересных моментов.
— И Петр не был без греха, но впоследствии получил ключи от Рая.
— Его спасли вера и испытания.
— Рекомендуете проверить?
— Настаиваю.
Прогулку довершили в молчании.Элеонора пожелала вернуться в храм, епископ не настаивал.

Элеонора бесшумно подошла к нише. В руках она сжимала тонкую высокую свечу. Зажгла от ярко полыхающей и дрожащими руками неловко, как будто делала это впервые, поставила в подставку и нырнула душой в дрожащий огонёк тепла. Сейчас она была вся в этой свече — тонкая, неловкая, плачущая.
С прохода повеяло сквозняком и огонёк, вспыхнул и погас. Элеонора устало прикрыла глаза: это знак! И здесь ей не найти покоя. Даже мёртвым она противна.
Вдруг кто-то за спиной протиснулся к нише с горящей свечой и зажёг от своей её свечу. Поделился теплом. Элеоноре стало спокойно и тепло на душе. И она нырнула в огонь...
Она уже давно здесь не молилась, хотя выглядело иначе. Ей просто нравилось вбирать в себя тепло огня, слушать потрескивающую, за упокой души, тишину, любоваться отблесками пламени на подсвечниках, стенах. Огонёк манил. В смятении она обращалась к этом свету и находила в нём покой и умиротворение. Элеонора подняла глаза и встретилась с печальным взглядом Христа.
Рядом кто-то вздохнул и опустился на колени, перебирая розарий. Рассматривать человека в храме ей казалось неприличным. И она последовала его примеру, опустилась рядом. Интересно, о ком он молится: о родителях или детях? У каждого своя боль. Только она, кажется, разучилась молиться. Заступничество не пришло, и терпение её удел. Но хорошо-то как сейчас. Элеонора прикрыла глаза и отпустила. Она вслушивалась в шипение плавящегося воска, тихое неровное пение детского хора, эхо шагов, покашливание посетителей, перешёптывание туристов. Она ощущала этот мир так, как никогда раньше — дуновение сквозняка, холод мраморного пола, даже терпкий чужой запах, а ещё — как будто на неё кто-то смотрит.
Элеонора распахнула глаза и повернулась.
С неподдельным интересом на неё смотрел мужчина: лет сорока пяти, глаза темно-карие, внимательные и смешливые. Удивили, но почему-то в его образе не оттолкнули — крупная пиратская серьга в ухе и татуировка на шее, которая уползала ниже под воротник белой майки, поверх которой была накинута расстёгнутая светлая рубашка с длинным рукавом. Образ показался Элеоноре приятным и даже знакомым. Как будто подтверждая её мысли мужчина медленно кивнул. Она ответила тем же и сдержанно поднялась с колен. Не оборачиваясь направилась к выходу.
Горячий воздух звенел и плавился, слепила спокойная гладь залива. Элеонора вдохнула и потянулась к террасе из белого камня. На сердце было волнительно: впервые за столько лет мужчина посмотрел на неё с интересом. Хотелось унести это ощещение с собой, лелеять его, а в сложные испытания доставать из ларца памяти и любоваться, как редким сокровищем.
— Как себя чувствует Вероника? — приятный бархатистый голос раздался за спиной.
Элеонора прикусила губу. Почувствовала себя воровкой, которую схватили за руку. Обернулась к говорящему и растерялась.
Тот самый мужчина из церкви, он небрежно снял светлую рубашку, повесил её на поручень террасы и посмотреть вдаль.
— Отличная погода для рыбалки, — и спохватившись пояснил, — синьора Элеонора, наверное, не помнит меня. Диего, работаю в клубе.
Элеонора заворожено смотрела на его татуированный рукав, который начинался от запястья и поднимался к самому подбородку. На сгибе руки вообще была дивная композиция — то ли ухмыляющийся череп, то ли рожа. И стоило Диего согнуть локоть, как череп как будто закрывал рот, а стоило раскрыть — распахивал его. А оттуда вылетала змея.
— Memento mori, — Диего проследил за взглядом Элеоноры, и, достав из джинсов бандану повязал на голове. — Вам неприятны татуировки?
— Н-н-нет, что вы, — обрела речь Элеонора. И тут же честно поправила себя. — Были. До сегодняшнего дня. Вероника хорошо, спасибо, — она наконец посмотрела ему в глаза, и не устояла, улыбнулась.
Как школьница, ей-богу.
— Па-а-ап, пап, ты идёшь там?! — раздалось внизу лестницы.
Тонкая девчушка в красном мотоциклетном шлеме, махала Диего снизу. И тот, засмеявшись, сложил руки рупором и прокричал девочке:
— Пять минут!
Девочка с любопытством всмотрелась в пару на площадке.
— Вас очень ждут, — мотнула головой Элеонора.
— Я обещал дочь свозить на рыбалку. А хотите с нами? — неожиданно и так естественно предложил Диего.
— Я не умею, — Элеонора почувствовала, как заливается краской.
— Я вас научу, — настаивал мужчина. И это было приятно.
— Не стоит. Я не самый лучший ученик. На это могут уйти годы, — засмеялась она. — Годы нервов. Извините, я наверное сказала что-то не то.
— Мне нравится, — Диего подхватил с перил рубашку. — Тогда в следующий раз?
И не дав ей возможности оставить за собой последнее слово Диего легко и непринуждённо, как школьник, поскакал, перепрыгивая через ступеньки вниз, где его ждала рассерженная дочь.
Че негодующе запустила в отца вторым шлемом, и тот со смехом словил его на лету.
— Пап, ты хоть знаешь, кто это был?
— Мать твоей подруги, — не смутился Диего.
— Тебе она что, нравится?
Этот вопрос Диего разрешил себе оставить без ответа, залившись заразительны смехом. Никаких прелюдий. С разбегу в карьер. В этом вся Че.

+2

19

21. ЧЁРНЫЕ КРЫЛЬЯ

Франческа распахнула дверь раздевалки. Подруги даже не успели облачиться в «ритуальные» халаты.
— Вот в СПА она всегда вовремя, — обнажённая Сара стояла напротив шкафчика, покачивая широкими бёдрами в такт известной только ей мелодии.
— Куда нам до их светлости простым смертным, — присоединилась Доминик. Она ещё была в чёрных трусиках и строгом бюстгальтере. — Всё-таки здорово ты придумала, — кивнула Саре, убирающей копну рыжих волос резинкой.
Франческа только хмыкнула и с гордо поднятой головой прошла, опираясь на трость, к шкафчику и начала неспешно переобучаться. На фоне подруг она казалась угловатом подростком: узкие бедра и плечи, тонкие запястья и лодыжки, короткое каре-сорванец с выбритым затылком, который так приятно холодил ветерок, и чёлкой, при кивке спадающей на большие голубые глаза с густыми мягкими ресницами, большой смеющийся рот. Не было в ней той плавной женственности, которая со взрослением раскрылась в подругах. Зато был послеоперационный шрам на колене.
Доминик являла собой классическую красоту и женственность итальянок — густые темно-каштановые волосы, яркие чувствительные губы, которые она подчёркивала помадой, ровный нос с открытыми маленькими ноздрями, и миндалевидные глаза, внешний уголок которых слегка приподнят вверх. Фигурка, как из магазина. Или отделения пластической хирургии — настолько она была выверенная.
Лучше всех пластика движений была развита у «толстушки» Сары. Вне кокона одежд в Саре было все гармонично, плавно, естественно. Грудь чуть больше среднего, а талия на удивление тонкая. Если бы не широкие бедра, вполне были бы канонические песочные часы.
Сара целилась линзой в глаз, когда словила взгляд Франчески в зеркале.
— Вот в такие моменты мне хочется надеть тебе на ноги браслеты с бубенцами, и чтобы ты танцевала, танцевала, — Франческа запихала в шкафчик джинсы и стала между подруг у зеркала.
— О да, гаремная девица Сара эль…
В раздевалке раздалась тихая мелодия мобильного. Франческа отрицательно повела головой, Сара ответила тем же, и обе вопросительно посмотрели на Доминик:
— Я занята, — Доминик снимала губную помаду. — Если что-то важное, Марко на связи.
Но звонок возобновился. Ко-то был очень настойчив. Доминик глянула на экран и… отключила телефон.
— Надоедливая поклонница-воздыхательница? Не понимает трёх языков и душит навязчивостью? — Сара похлопала глазами в линзах, привыкая к ним.
— Или явившаяся тень прошлого? Кстати, — Франческа подошла к зеркалу и, повернулась к Доминик лицом, опершись руками о мраморную столешницу: маленькая грудь с розовыми сосками вызывающе топорщилась, — помните, пансион? Мне вот поначалу было очень страшно жить с вами. Особенно с сердцеедкой Доми.
— Ой, лукавит кто-то, — усмехнулась Доминик, глядя на юное тело подруги и запахиваясь в халат.
Сара кинула полный обожания взгляд на Доминик и с упрёком покачала головой:
— Мама дорогая, кто бы говорил: Франческа, сколько тебе было, когда ты с хрычом связалась? Девятнадцать? А ему? С дедули песок сыпался. Так что, давай… Не выпендривайся тут, — Сара протянула Франческе халат.
— А твои пассы у зеркала расцениваются как провокация, — насмешливо прозвенела Доминик, направляясь в зону СПА.
— Именно! — не унималась Сара.
— И всё-таки я бы хотела сделать тебя прототипом одной из героинь. Литературную Франческу, — Сара придирчиво выбирала самое вкусненькое среди фруктов и сладостей.
Раскрасневшиеся, смореные, они отдыхали после банных процедур, укутавшись в мягкие махровые халаты. Сара сидела чуть подавшись вперёд, как коршун нависая над маленьким столиком, высматривая конфету повкуснее, Доминик залезла на плетёное кресло с ногами и разливала чай.
— Тебе обычно не надо разрешение, чтобы запихнуть кого-нибудь в роман, — озвучила Франческа мысль Доминик. — Между прочим, это подсудное дело о защите чести и достоинства. Но… Я непротив. Так что, — Франческа вытянула стройные длинные ноги и сладко потянулась на лежаке. — Можете задавать вопросы.
— Какой бы ты хотела быть героиней? — Сара выхватила сладость и поднесла ароматную чашку травяного чая к пухлым губам.
— Собой, — Франческа приняла кружку протянутую Доминик.
— Мне в любом случае нужны подробности, — Сара по привычке близоруко сощурилась, сверля Франческу взглядом.
— Валяй. Будут тебе подробности, — Франческа сделала глоток чая и, отставив чашечку, блаженно растянулась на лежаке. Сверху доносилась приглушённая музыка, вздымалась, булькая, вода в бассейне.
— Как у тебя сформировались отношения с мужчинами? Во сколько лет познала ты радости греховной любви?
Франческа лишь засмеялась:
— Сара, а то ты не знаешь?
— Не порти чистоту эксперимента, — настояла Доминик.
— Хорошо, — Франческа выдохнула и сложила руки на груди, вспоминая. — Это произошло в пансионе. Тогда Доминика меня активно склоняла учиться целоваться. Ты, подруга, тоже хороша, — Франческа открыла глаза и сверкнула в сторону сидевшей в позе лотоса Морицетти, — но с мальчиками оно как-то… лучше.
Доминика понимающе кивнула.
— И? — нетерпеливо уточнила Сара, предвкушая клубничку.
— И… — Франческа явно тянула время.
— И? — Доминик сделала пассы руками, призывая подругу наконец высказаться.
— …моим первым мужчиной был наш физик.
На минуту повисла тишина: подруги переваривали услышанное. Неспешный синьор Росси, интеллигентно седой мужчина с клиновидной бородкой в твидовых костюмах их дедушек совсем не смотрелся рядом с юной подругой.
— Как физик? Мы с Доминик думали — это был защитник соседнего пансиона для парней! — негодовала Сара.
— Ну вот так, — Франческа пожала плечами. — Тогда я бы в жизнь никому не призналась, а защитник так удачно вышел на сцену, что я позволила всем выдать желаемое за действительное.
— Но синьор Росси был женат! У него внук, кажется, почти наш ровесник… — негодовала Сара.
— Это одна из причин моего молчания, — улыбнулась Франческа.
Доминика засмеялась:
— Сара, у нас парадокс: гроза бракоразводных процессов промышляет внебрачными связами.
— Вот и мне интересно. Какие же причины побудили тебя сделать этот профессиональный выбор при твоих возможностях и имени? Стать на защиту женщин в патриархальном мире?
Франческа закатила глаза: иногда Саре свойственен излишний пафос и театральность.
— Наверное, все дело в отце и дяде. Они использовали моё имя в какой-то ерундовой затее. И эта афера доставила мне немало хлопот: меня как-то просили по старой памяти «чемпионки» сесть в седло, а вы знаете, я не фанат лошадей. И чемпионкой никогда не была. Подумала — шутка. Села. А лошадь понесла. Нога, конечно, срослась. Отец все рассказал. Повинились они с братом. Хотя и повздорили. Долго с ними не разговаривала. А потом срослось как-то. И эти мужчины, врущие жёнам, пусть и с тобой…
— То есть ты настаиваешь, что большинство мужчин изначально гнилы, и ты их просто фильтруешь, — уточнила Сара.
— В 60% защитником интересов их жён выступаю я.
— Как же тебя, должно быть ненавидят, — Сара задумчиво посмотрела в чашку и сделала последний глоток.
— Но перед этим очень страстно любят. Сходят с ума, сгорают и возрождаются. А суд — это так, мелочь: их персональный маленький ад. Расплата за растление малолетних, домашнее насилие.
— Ой, посмотрите, только на жертву, — усмехнулась Доминик.
— Я иду на это сознательно. Но ведь есть и невинные жертвы. И их большинство.
— Кстати, ты все ещё с режиссёром? — Сара подала Доминик чашку, чтобы та налила чая.
— Нет. Это было партнёра три тому назад. Живём один раз: зачем мучить себя и окружающих? Тем более, когда вот оно… Я встретила свою любовь. Идеал и надёжную стену. Бог секса и внимательный джентльмен с отменными манерами.
— Ты то же самое говорила о пожарном, — со скептической улыбкой заметила Доминик, в то время как Сара что-то считала мысленно на пальцах, глядя сквозь Франческу.
— И кто же этот бог? — Сара тряхнула руками, понимая, что отследить всех ухажёров Франчески невозможно.
— Конечно, я назову вам его имя, если… Вы назовёте своих. За справедливость! — отсалютовала чашечкой Франческа, наблюдая за Доминик.
— У меня, подруга, все по-прежнему: заводь моя необитаема и спокойна, — Сара разворачивала блестящую обёртку. — И я все ещё в поиске той единственной, заглянув в глаза которой, пойму: это судьба. Партнёрство — это ведь как служение, как религия. Выбираешь того, с кем тебе будет интересно расти и меняться.
— Кто бы мог подумать о твоей взыскательности и требовательности к партнёру? Уж точно не фанаты твоих книг.
— Сублимация — великая вещь, — засмеялась Сара.
Франческа приподнялась на локте и внимательно посмотрела на Доминик:
— Ты-то не корчи из себя святую Магдалину! Кто тебе звонил? Дай угадаю: вы уже расстались. А королева одна не бывает, ей всегда нужна свита. Значит, есть замена. Тадам! Кто же — кто же это?
— Проект, — невозмутимо ответила Доминик. — Все силы уходят, как в чёрную дыру.
— А на вашем проекте случаем нет интересных особей, способных ТАК вытягивать силы? — спросила Франческа у Сары: знала — Доминик не ответит.
— Доми привезла собой какую-то шумную американку.
— Если шума много, то точно не вариант Доми: она любит стерильность и тишину. Как настоящие маньяки.
— Здесь ты уже перегибаешь палку, — возмутилась Сара, обеспокоенно глядя на Франческу.
Доминик с молчаливой улыбкой возвышалась над подругами в позе лотоса: ровная осанка, руки сложены на коленях, выдох-вдох. Чем ещё больше бесила Франческу.
— Ага, как же, — Франческа уже завелась и не думала останавливаться. — Вот кто из нас обеих циничная сука? — она кивнула в сторону так подбешивающей фигуры буддистского спокойствия. — Всегда в белом. Выигрываешь, думаешь? Неа. Жертва репутации. Зато все тихо-крыто, Морицетти выше всех. Только бартер! Она назовёт мне имя своей любовницы — или любовника, вдруг уже все сто раз переменилось! — а я ей своего! Идёт?!
— Извини, Ческа, — Доминик спокойно посмотрела карими глазами в серые Франчески, — я не хочу гореть в аду, — и поднялась с кресла.
В запале пламенной речи Франческа даже не заметила, как к ним пришла служащая салона, приглашая поклоном следовать за ней: массажист готов.
Когда дверь за Доминик бесшумно затворилась, Франческа выпалила, глядя на Сару в упор:
— Готова поклясться, что тот суицид миловидной психопатки на совести Доми. При этом она натура страстная, огненная. Но… Ты когда-нибудь видела её пассий? Вы видели моего барончика, клерка и даже пожарного. Но её спутницы? Они призраки.
— Лучше уж с призраками, чем с суицидально настроенными идиотками, — Сара поставила чашку на столик и поднялась на приглашение следовать к массажисту.
Франческа осталась одна. Невесёлые мысли одолевали её: ох уж эти Морицетти. Так она с ними будет ходить всю жизнь вокруг да около. А может, оно и к лучшему?
Доминик расслаблялась и плавилась под умелыми руками мастера, только мысли беспокойно кружились. Ничего не изменилось: доверять никому нельзя. Сара все сунет в свои эпосы и растиражирует. Франческа сольёт первому незнакомцу, что окажется с ней в кровати. Доминик прикрыла глаза. Как же она устала.

***

Снимать начали с узнаваемых панорам Севера и Юга Италии, даже табун вписался, как по раскадровке. Чему Сара радовалась, как ребёнок: животные на съёмках непредсказуемы.
Второй день тоже прошёл гладко: Кай быстро нашла общий язык с вороной тракенкой Джорджией, послушной, удобной, степенной и хорошо выезженной кобылой. Они на отлично отработали «сцену» встречи лошади и человека, этот ритуальный круговой танец доверия, интригующий и многообещающий взгляд человека и косящий чуть в сторону — любопытствующий — лошади; игры наперегонки и напрыгивание на свободе через небольшие живые препятствия. Как только приглашённый режиссёр с клиновидной пижонской бородкой деловито скомандовал «Стоп снято!» любопытная притихшая публика вокруг съёмочной поляны рассосалась и потянулась к столику с фуршетом — время перекусить, а все самое интересное будет завтра. Только двое, казалось, не слушали команду — Кай и Джорджия — они по-прежнему дурачились по-своему, играя на отведённом пятачке в догонялки, довольная кобыла, нагнав Кай, легонько толкала её в спину мягкими губами и бодро отскакивала на всех ногах в сторону, и, подняв хвост, дефилировала мимо Кай: мол догони попробуй! Кай делала броски в сторону лошади, как будто действительно, кинется, и та, звонко заржав, убегала на несколько шагов в сторону, чтобы потом вернуться сбоку.
Доминик протянула один стакан с кофе режиссёру, став за оператором.
— Вы это сняли? — с надеждой поинтересовалась она: в съёмке никогда не бывает мало кадров.
— Снимаю, — хмыкнул довольный оператор.
Кажется, сейчас пошла самая, что ни на есть настоящая, как говорит киношная братия, “пруха”.
«Что ж, если им не повезло с режиссёром, зато оператор видящий попался» — подумала Доминик глядя на разморившегося от солнца и свежего воздуха коротышку на высоком переносном креслице.
Лучшее, что она может сделать — удалиться. Даже Марисса с вездесущим телеобъективом исчезла с горизонта. В отличном настроении Доминик пошла к фургону, который служил ей кабинетом и гримерной визажисту.
Оголодавшая команда кроме оператора и Кай столпилась у столика: на сегодня рабочий день был закончен, и Марко откупорил вино. Доминик присоединится к ним попозже.
Она склонилась над графиком.
— Можно на минуту? — в тесное помещение заглянула Марисса, и, не дожидаясь ответа, запрыгнула в фургон.
Доминик растерянно оторвалась от бумаг.
— Я насчёт нашей горячей блондинки, — Марисса многозначительно поиграла бровями.
— Опять за своё, — выдохнула Доминик, устало потерев виски.
— Ну что тебе стои-и-и-ит, — Марисса присела на откидной стульчик рядом, упираясь коленями в шкафчик напротив. — И только не говори мне, что она не тема. У неё ж на лбу все написано. Я своих за миль пять чую, ты ж знаешь!
— Я не знаю.
— Ну вдруг. Чисто теоретически? — Марисса моляще смотрела на Доминик.
— А вдруг она не хочет, чтобы её… эээ… «чуяли». Ты не думала об этом? — Доминик отложила бумаги, положила ногу на ногу и сложила руки на груди.
— Нужна же ей спутница, а я могу быть очень хорошей спутницей, — настаивала Марисса.
— У неё есть какой-то инвалид.
— Это её тренер. Я пробивала, — Марисса светилась от возможности поделиться найденной информацией. — Ну, так что, ты мне подскажешь, как подступиться к сердцу Снежной королевы?
— Ну если ты так настаиваешь, — Доминик отвела взгляд: в маленькое окошко ей была видна Джорджия, которая развалилась на брюхом вверх в мягкой траве, и сидящая на корточках у её морды Кай, — для начала тебе придётся отрастить копыта, — усмехнулась она.
— В смысле? — Марисса посмотрела в окно: Кай поднималась с колен и Джорджия лениво переворачиваясь, следовала её примеру.
— Да ничего кроме лошадей не интересует её! — Доминик облегчённо соскочила с места и тронула Мариссу за плечо. — Пошли к остальным.
Когда они подошли к столику, Марко шумно открыл вторую бутылку: Сара щебетала что-то из последних сплетен, не забывая при этом ловко раскладывать на одноразовых тарелках закуску:
— Эй, отберите, кто-нибудь камеру у оператора! Уже даже звёзды, к столу подтягиваются, — она показала в сторону Кай, которая поставила кобылу в коневоз и шла к шумной компании. — Водителю хватит!
Кай села на свободное походное зелёное кресло со спинкой, напротив Доминик. Сара что-то вещала фоном о том, как замечательно они двигаются к цели, впереди планеты всей, слагала бесконечно и неприлично длинные тосты, так, что Марко только и оставалось, что вспыхивать одобряющим Ci! Кай прикрыла глаза, чувствуя, как колыхнулся воздух по правую руку: Марко налил вина. Она кивнула, и, стараясь не поднимать глаз на Доминик, пригубила вино. Слишком велико было искушение увязнуть.
По шее провели рукой, ероша короткие волоски на затылке.
— А мне нравится… причёска, — пыталась изъясниться на корявом итальянском Марисса, наклоняясь вперёд и заслоняя собой Доминик. Но Кай лишь благодарно кивнула и улыбнулась: внутренний образ невозможно затмить. — Looks good!
Кай, продолжая улыбаться, откинулась на кресле: завтра последний день. Последняя возможность вернуть долг?
С дороги, что скрывали заросли боярышника азароль, послышался писк клаксона — приехали за Джорджией. Надо помочь с прицепом, а пока мужчины будут цеплять коневоз, постоять с кобылой. Кай и оператор с водителем пошли помогать конюху.
Доминик задумчиво сидела в кресле. Она понимала: Марисса двигается в нужном направлении, и расстояние между ей и Кай сокращается намного быстрее, чем ей этого хотелось.
— Пора и нам собираться, чего растеклись! — она поставила пластиковый бокал и решительно поднялась с места.
Последний день работали на третьей точке. Кутаясь в пледы от хмурой утренней зябкости и глуша кофе от сонливости, режиссёр, Сара и Кай разбирались с раскадровкой. Оператор расставлял камеры по периметру «площадки», чтобы заснять все движения прыжка через живую изгородь метр десять в высоту. Глазки камер прикрепили внизу под живой изгородью, две по бокам на «башенки» от изгороди, одну за всадником и впереди — важно было не упустить ни один кадр.
— …и если получится, то на прыжке будет здорово, если ты раскинешь руки, как в полете, — объясняла Сара.
Кай внимала, задавала уточняющие вопросы. С работы вырвало дельное замечание Доминик:
— Роман, — окликнула Доминик оператора. — Проверьте эти кусты ещё раз хорошенько.
— Да вроде все чисто, я пока камеры ставил, облазил все вдоль и поперёк, — Роман потряс куст. — Ничего.
Кай благодарно кивнула. Позевывая, к столику подошла Марисса и растеклась на свободном стуле рядом с Кай.
— Мне надоело снимать «ничегонеделание», — пожаловалась она Доминик на английском.
Не успела Кай осознать, что происходит, как Марисса по-ковбойски, потянулась и положила ноги на стол. Кай присвистнула, уставившись на начищенные рыжие «ковбойки», чуть потемневшие у подошвы от росы. Хороши. Марисса словила восхищенный взгляд и улыбнулась. Ещё чуть-чуть и замурчит. Самодовольно посмотрела на Доминик, словно говоря: «Вот и копыта отрастила!» Ещё в первую встречу заметила, как смотрит немка на обувь. Ценитель, ничего не скажешь. Вот пусть и оценивает.
Хлипкий стульчик скрипнул под Мариссой, откидываясь назад под гогот. Земля пошатнулась, и Марисса осознала, что падает назад. Кай словила её за шиворот и бережно вернула на место. Ноги со стола пришлось снять.
— Насколько бы ни были замечательны твои сапоги, им не место на столе, — подмигнула Кай.
Марисса вопросительно посмотрела на Доминик, ожидая услышать перевод нежной речи. Отсмеявшис, та соизволила перевести.
— Какая же ты зануда! — Марисса экспрессивно обернулась к Кай и скорчила смешную рожицу.
Проверили камеры и пяточек для прыжков, Кай накрасили, переодели в свободную светлую рубашку, полотняные брюки и разули для съемки: по замыслу должно быть почти полное единение с природой. Хотя по мнению Мариссы надо было сниматься «ню». На что Сара возразила, что если только для личного архива: на телевидение с таким роликом они точно не попадут. Да и показ на выставке будет под вопросом. Привезли лошадь. Кай размялась с ней в стороне, преодолевая искусственные невысокие препятствия. Но команды приступать не было. С тоской поглядывали на плотные тучи, которые не хотели расходиться и пропускать солнце. Ждали отмашки от Доминик.
— Я, конечно, могу подретушировать фото. Но все равно это будет не тот свет. Тем более на видео.
— Готичненько сегодня, — Сара подавала, собирающемуся визажисту кисточки.
— Про дождь ничего не было в прогнозе. Может распогодится? — Доминик коснулась бархатной морды Джорджии, что подошла к ней ведомая Кай.
— То есть чёткого времени начала у нас нет? — Кай пыталась не показывать раздражение: не так просто удержать у животного интерес к прыжкам. Они тоже утомляются, ослабевает внимание и желание работать. А потом начинают, как дети, баловаться и страдать ерундой, что вряд ли кому-то из присутствующих может понравиться.
Доминик еще раз взглянула на небо, ища подтверждение своим надеждам, и удовлетворенно кивнула — тучи начинали рассеиваться.
— Через полчаса начнем. Она похлопала лошадь по плечу и пошла к съёмочной группе.
— Главное — успеть до 16:00, а то мне надо отвезти Мариссу на какую-то съемку, — откликнулась Сара.
Солнце, как шантажист то выглядывало, то скрывалось за тучами. Как только лучи начинали пробираться через тяжёлые ватные тучи, все занимали исходную позицию старта. Длилось это минуты две и в лучшем случае можно было заснять только заход, прыжок попадал на очередное затемнение. К обеду солнцу удалось пробиться через тучную кашу. Воздух стал прозрачный, светлым, резонирующим, он словно усиливал цвета. Интуитивно все понимали, что этот подарок продлится недолго. И Кай с Джорджией снова и снова, сделав подготовительный круг, заходили на препятствие.
Джорджия не боялась, ход у неё был плавный и удобный, прыгала она запасом. С раскинутыми руками получилось даже лучше, чем ожидали. Снимали в обратном порядке: сначала галоп почёта с раскинутыми руками, затем прыжок. Стартовала Кай за изгородью, галопировала вдаль, делала подготовительный круг и заводила кобылу на препятствие.
Саре все не нравилось, чего-то не хватало. Она зашла со спины съёмочной группы и всмотрелась в видеокартинку. Одна часть лошади и всадницы были в тени. Особенно при фронтальной съёмке во время приземления. Пошарилась взглядом по площадке и вдалеке выхватила похожую изгородь. Идти минут десять — пятнадцать.
После третьего удачного «Снято!" Сара подошла к Кай:
— А что если попробовать снять прыжок не с другого ракурса, а через другое препятствие, — она закинула удочку, указывая в сторону нового маршрута и тут же переводя свою идею Мариссе.
Марисса тут же ее поддержала, затараторив Доминик на английском свои красноречивые доводы: и как мы эту площадку раньше не заметили?! И оператор с режиссером с любопытством поглядывали на лакомый кусочек.
— Ок, делаем все быстро и по той же схеме, — уступила Доминик.
Машину перегнали поближе, а Кай легкой рысцой добралась до места. С востока угрожающе подползали тучи, тенью растекаясь по полю, нагоняя и наступая на пятки. Оператор впопыхах рассовал камеры, и все заняли исходные позиции. Кай привычно сделала круг неспешного галопа, затем стартанула вдаль с распростертыми руками, и вернулась к препятствию. Джорджия отмеряя шаг уверенно, доверяя всаднику, шла на живую изгородь. Красивый галоп в три темпа, — Марисса скользила за оператором, бесшумно щелкая фотоаппаратом. Вот передние ноги оторвались от земли. Кай раскинула руки, отпуская ненужные мысли, подставляя лицо прохладному воздуху, прикрывая глаза в моменте единения, сливаясь с Джорджией, они словно стали яркой кометой.
Черные крылья взметнулись вверх, ударив Кай по лицу. Джорджия нырнула вниз, вытянув шею и силясь рассмотреть то страшное, что поджидает ее. Кай заскользила руками по гриве: поднять голову запаниковавшей коюыле, выровнять лошадь, поддержать. Джорджия приземлилась не на ту ногу, заскользила, припав на левое плечо, завалилась на бок, переворачиваясь. Кай вылетела вперед, отмечая, как сверкают у лица новенькие подковы. Прокатилась кубарем по траве и по-кошачьи сгруппировалась. Сидела на коленях, опершись обеими руками в землю.
— Охренеть! — над Кай возвышалась Марисса, щелкая фотоаппаратом.
— Как не проверил?! Как ты вообще эти камеры ставил?! — распекала режиссер оператора. — Спешил отправить их на тот свет? Проверь еще раз.
— О Мадонна, жива, слава богу! — на безопасном расстоянии присела Сара. — Ты как себя чувствуешь?
— Ну вы нас напугали. Все нормально? — это была Доминик.
Плечи Кай тяжело вздымались. Она сжимала траву, стараясь удержать дрожь в теле. Вокруг суетились, кричали, говорили, пытаясь достучаться до нее. То, что им показалось секундой, для нее длилось вечность повторяющегося кошмара. Сейчас она поднимет голову и увидит хрипящего Асмодея. Кай глубоко вдохнула, прогоняя наваждение.
— С Джорджией все хорошо, — нашла нужные слова Доминик.
Она держала за корду кобылу, что нервно подергивала кожей, и косила глазом в сторону страшной по-настоящему живой изгороди.
— Спасибо, — Кай выдохнула и посмотрела на Доминик.
Странная усмешка блуждала на ее лице.
— Со мной все хорошо, — она тяжело поднялась и покачнулась.
Сара с Мариссой кинулись на помощь, но Доминик остановила их жестом.
— Всё хорошо, — повторила Кай. — Помоги сесть…
Доминик сцепила пальцы рук замком, сделав импровизированное стремя. Узкую холодную ступню Кай обхватили горячие руки. Доминик почувствовала легкую дрожь и, когда Кай уже примостилась на спине Джорджии, обеспокоенно заглянула ей в глаза, слегка коснувшись бедра девушки. Кай отрицательно мотнула головой:
— Все хорошо, — еще попробовала убедить присутствующих, но в первую очередь себя, и наклонившись к Доминик добавила. — Надо уже закончить с этим. Верно?
Ободряюще улыбнулась и направила Джорджию к изгороди.
Они так не и поняли, сколько было этих пугливых птичек. К её возвращению оператор облазил заросли вдоль и поперёк и сам теперь походил на взъерошенную птицу, что смотрела на них встревоженно. Кай кивнула съёмочной группе и осторожно, неспеша подвела Джорджию к изгороди — пусть рассмотрит, обнюхает, изучит, поймёт, что бояться нечего. Успокоится. Когда кобыла удовлетворилась осмотром и начала меланхолично жевать листья, Кай отвела её в сторону и подняла в галоп.
Все затихли. С каждым шагом, приближающим их к изгороди, в ней разрастался страх: не справится, снова упадёт, все повторится, как тогда. Чёрным пульсирующим комом в животе, он разворачивал щупальца, хватая Кай за ладони — и те увлажнялись, — спускался по ногам легкой судорогой — и Кай сильнее сжимала бёдрами лошадь. Она не уступит.
Первая капля предупреждающе упала на щёку, вторая, настойчивее ударила по лицу. И когда Кай уже выводила Джорджию со второго круга на препятствие, чистое минуту тому назад небо заволокло. Подойдя почти вплотную к препятствию, когда вот-вот должен был совершиться решающий прыжок, Джорджия закинулась — ловко увернулась в сторону. На этом фортеле Кай, держись она слабее, сама бы спикировала в кусты, но она удержала равновесие и даже на переходе с галопа на рысь сохранила лицо. И все-таки это провал: её страх и усталость лошади — неравные противники. Кай перевела Джорджию на шаг и зажмурилась, подставляя лицо дождевым каплям.
— Все, хватит на сегодня! — Доминик объявила как можно громче, чтобы слышала вся площадка. — Попробуем завтра с этим куском. Если ребята ничего не придумают, — красноречиво кивнула оператору с режиссёром.
Сейчас ровно 16:00. Сегодня плёнку доставят режиссеру монтажа, а им остаётся только ждать и надеяться.
В глубине души Доминик радовалась дождю — форс-мажорное обстоятельство непреодолимой силы, которое сберегло им нервы и, возможно, здоровье.
Доминик смотрела, как Кай ловко накидывает дождевую попону на Джорджию и выхаживает кобылу подальше от любопытных глаз. Марисса встревоженно хотела кинуться за Кай, но Доминик болезненно перехватила вездесущего фотографа за руку и укоризненно покачала головой:
— Это не самый лучший момент, поверь мне. Иногда стоит проявить и чувство такта. Ок? — Доминик отпустила Мариссу и та, дёрнув плечом, отступила.
Через несколько минут Марисса, не попрощавшись, умчала на срочную съёмку. С ней уехали Сара, Марко и визажист. За ними отчалили под усиливающимся дождём, переговариваясь о чем-то оператор с режиссёром. Хозяину кобылы в разгар съёмок срочно понадобилось выехать в город, а Доминик ждала водителя, который должен был подъехать в течение часа и забрать фургон. Кай поставила лошадь в коневоз, там же переоделась, и пошла укрыться от дождя в фургон.

Доминик радостно и энергично разговаривала по телефону. Она кивнула входящей Кай и указала на место за откидным столиком напротив. Кай улыбнулась и присела на пол, у распахнутой двери фургона. Дождь разошёлся вовсю и за его стеной едва можно было разглядеть коневоз. Слышала, как загудела кофемашина.
Диалог Доминик показался Кай малосодержательным: она кивала, смеялась, поддакивала и рассыпалась кому-то в комплиментах. Кай терпеть не могла подобные длинные и, как ей казалось, беспредметные, разговоры: они утомляли. Да и вообще разговоры давались ей с трудом. Одно дело что-то показывать, наблюдая мгновенный результат, другое — вот так попросту трепаться. А может быть, ей просто нечего сказать?
Вдруг в фургоне наступила тишина.
— Не возражаешь? — Доминик присела рядом, касаясь бедра Кай. Протянула чашку горячего кофе.
— Спасибо, — Кай приняла и расплескала: руки дрожали.
Словно ничего не произошло, сделала глоток: сладкий и крепкий. Должно быть, как и Доминик. Отогнала от себя эти мысли и тут же сделала ещё один.
— Ничего так, получилось, — зажала горячий стаканчик ладонями, чтобы скрыть дрожь.
Доминик кивнула. Сейчас можно задать вопрос о прошлом, спросить что у них произошло за эти годы, как они изменились.
Может быть, Доминик рассказала бы о неудачной попытке с Николь, о том, как она мечется в поисках того самого нужного человека, который, как и родители, будет с ней все равно, что обе фигурки одного пазла, как продолжение друг друга.
Может быть, Кай рассказала бы о своих странных юношеских открытиях. О том, как она долго смеялась с Мартином — своим молодым человеком и немецким троеборцем, пытаясь совершить их первый "сексуальный контакт". Обессиленные смехом, голые, барахтающиеся, они в итоге просто напились, а Мартин, первый открыл ей глаза: сказал, что она или махровая лесбиянка, или ещё не встретила своего мужчину. К мужчинам Кай присматривалась долго. Им было с ней хорошо, комфортно и понятно. Ей тоже, пока они не нарушали границы дозволенного. А потом первый секс с женщиной. Кажется француженка, кажется, старше лет на пять, кажется даже на Кубке троеборья. Кай распирало это открытие: и секс может быть приятным, и даже желанным. Хотелось поделиться! И по возвращении с чемпионата она поехала на могилу Мартина: парня не стало уже как год — он с блеском проходил троеборные трассы, а погиб на дороге: в него влетел нетрезвый водитель. Больше рассказывать было некому, да и незачем. Кай не понимала массовый психоз камин-аута. Волной захлестнуло даже знакомых, что заставило ее охладеть к ним и свести контакты к минимуму — ей не нужны обезьяны с гранатой. Может быть, она бы рассказала, о том, что у неё никогда и не было серьёзных отношений. Отношений, которые требовали сил и времени, но самое важное — отношений, при которых ты подставляешь спину. Кай как от огня бегала от дискуссий на тему ЛГБТ сообщества, старалась упорно не замечать открытых лесбиянок, наподобие Мариссы, как будто говоря всем своим видом — я не такая! Но энергетика, движения, мимика и улыбка, играли против: семейные самцы подсознательно чувствовали в ней угрозу, а женщины, даже самые стойкие благоверные гетеросексуальные дамы, вели себя странно и… неадекватно — жеманно заигрывали, пытались прикоснуться к ней, вопросительно заглядывали в глаза. Может быть, Кай рассказала бы Доминик, что с того момента, как она её увидела в амуничнике, Доминик приходит к ней во снах. Такая же как сейчас, реальная, улыбающаяся. И каждое утро начинается с разрядки в душе. Но этого катастрофически мало.
Может быть, Кай рассказала бы, что миру не хватает честности, и, пожалуй, ей в первую очередь.
— Кажется, кофе остыл, — достучался до сознания голос Доминик.
— Прости, задумалась, — Кай отставила чашку в сторону. Внутренняя тряска ещё не прошла.
Доминик коснулась её плеча.
— Тебе холодно?
Кай отрицательно мотнула головой:
— Отходняк накрыл. Ничего, — Кай потёрла дрожащими ладонями лицо, словно стараясь взбодриться ото сна. — Через час отпустит. Вот ведь какое дело, когда на площадке или трассе, тебе все нипочём. Раздрай на земле начинается. Как только оказываешься в теплом уютном местечке, тут же начинаешь разваливаться. Как будто организм, сука, чувствует, что тут-то о нём наконец позаботятся… — Кай умолкла.
Кажется, она сейчас сморозила глупость. Проговорилась. Желаемое за действительное выдала.
Растерла дрожащие руки о шероховатую ткань бриджей, желая скорее избавиться от этой телесной слабости.
Доминик слушала, не сводя с неё глаз. И Кай на этот раз не отступила, ответила, и сил и желания отвести взгляд уже не было. Тёплая ладонь нежно поглаживала напряжённую спину, плечи, подбираясь к шее, и скользя вверх, к затылку. Дежавю…
Кай плавилась под умелыми руками. Доминик растворяла её сомнения, страхи, боль усталого тела.
— Рядом с тобой я перестану отличать реальность от сна, — проговорилась Кай.
— Я прихожу к тебе во снах? — шёпот коснулся тёплым дыханием ушной раковины, и по телу Кай расползлись мурашки, низ живота потянуло сладостным ожиданием.
Шум дождя заглушил слова. Доминик едва прикоснулась горячими губами к холодным Кай, потёрлась, ловя её дыхание, и только когда Кай потянулась к ней, поцеловала. Нежно, пробуя на вкус, изучая. Игриво отстранилась. И Кай перешла в наступление: усадила Доминик на колени, крепко сцепив руки на талии. Кай не могла насытиться, а длинные проворные пальцы пробирались под ткань рубашки, прохладой ласкали поясницу.
Но Доминик ускользнула от поцелуя. Захватила губами мочку уха, легонько прикусила. Губами спустилась по шее, припадая к пульсирующей венке, соскальзывая языком вниз и впилась зубами в плечо. Кай увернулась, смеясь, и крепко сжала Доминик в объятиях, обездвижила. Зарылась носом в волосы, вдыхая запах корицы и пряностей. Обе затихли приникнув друг к другу, ощущая биение сердца.
Доминик попробовала высвободиться, но не тут то было: нежность Кай сочетала в себе силу и твёрдость.
— Тебе говорили, что я приходила? — неожиданно спросила Кай, глядя в пелену дождя.
Доминик отрицательно мотнула головой. Ей до одури надоели пустые разговоры. Вот есть они рядом, сидят в объятиях друг друга, и что может быть лучше? Порефлексировать она и дома в одиночестве может. Она откинула голову назад, и по-кошачьи, поласкалась макушкой о Кай.
— А я с того момента… Сколько себя помню, хотела вернуть тебе… За Асмодея.
Кай почувствовала напряжение Доминик.
— Ты же этого с самого начала хотела? Близости, — Кай коснулась губами виска Доминик и задержалась на время. — Эта наша невысказанная «сделка». Идея фикс какая-то, отравляющая жизнь. Когда ты окончательно исчезла из Италии, я подумала — отпустило. Но тут через несколько лет — снова ты: наглая, раскованная, знающая чего хочешь, — Кай усмехнулась.
Зависимость от Доминик подбешивала. Захотелось и её выбесить, ранить. За все эти бестолковые опустошающие сны юности, странные сравнения всех встречных и поиск той-самой-совершенно на неё не похожей. Как Анна.
— Так что… позволь мне, — Кай подалась вперёд, укладывая Доминик на пол и возвышаясь над ней, — вернуть долг.
Налёт игривости слетел. По полу гулял сквозняк, линолеум фургона неприятно холодил спину. Карие глубоки глаза смотрели в глубину, которая щерилась осколками холода. Такая не согреет. Доминик со всей силы оттолкнула Кай, и выкатилась из «обятий».
— До пошла ты! — оставаться с ней наедине не было ни малейшего желания, и Доминик спрыгнула с фургона в дождь.
Сделала шаг в сторону своей машины и замерла. Остановилась под тяжёлым градом капель. Развернулась к фургону. В светлом проёме видела Кай. Та растерянно сидела на полу в бледно-синем свете энергосберегающих ламп.
— Да не нужны мне твои долги! С Асмодеем все закончилось! Ты свободна! Свобо-о-о-одна! — Доминик закружилась под дождём, подставляя лицо каплям. — И от завтрашней съёмки тоже! Аллилуйя! — она развернулась, и зло увязая во влажной траве пошла к своей машине.
Через стену дождя донесся звук мотора.
«Как была себе на уме, так и осталась, — хмыкнула Кай. — То сама лезет, то убегает. Вот и пойми её. Да пошли они!»
Машину свою Кай не брала: грозились довезти до самого дома. А теперь она заложница фургона и кобылы. Вот и пойми этих женщин. Кай стянула с седушки. Глядела на дождь, вслушивалась в его звуки, о людях думать не хотелось. От них один шум и проблемы. Вдохнула свежий влажный воздух и плотнее закуталась в плед...
— Эй, совсем отрубилась, бедолага? — её потрясли за плечо.
Вокруг стояла звёздная ночь. Над Кай возвышался встревоженный водитель.
— Пошли, в кабину пересядешь, там теплее, — мужчина помог Кай подняться и выйти из фургона.
На поляне махнул подоспевший конюх.
— А мы вот решили стихию переждать, а то в дождь соваться, только застрять.
— По дороге никого не встретили? — Кай подумалась, что вот порывистая Доминик как раз могла застрять по пути.
— Не, все чисто, — кивнул водитель фургона. — Ваши все уже по домам разъехались. Одна ты зависла. — Синьора уехала несколько минут назад.
Доминик тогда не уехала? Она все время была тут, рядом, на расстоянии нескольких шагов…
“Да ты мнительная дура!” — пристыдила себя Кай, краснея.
— Мне казалось фургон с кобылой останутся до завтра, чтобы не мотаться лишний раз.
— Так все давно переиграили, — водитель открыл дверь в салон и помог Кай взобраться в джип. — В половину пятого ещё, как начинался этот апокалипсис, синьора Морицетти дала отбой. Сказала, все у неё там сошлось, смонтировать осталось, — водитель захлопнул дверь.
Кай только кивнула. Вполне в духе Морицетти: освободить её от съёмки заранее зная, что её не будет. Какое великодушие: благородно отказаться в том, в чём ты больше не нуждаешься.
А она сама?
Кай прислушалась к себе, вглядываясь в освещённую фарами ночную дорогу.


22. СПИСОК

Кай стояла на пороге родительского дома, навьюченная пакетами из супермаркета. Уже пятница, а у неё сплошной бардак дома, в делах и голове. На новой квартире вчера была только в половине второго ночи. Переехала, а вещи толком не разобрала. Как на вокзале. Можно было бы заняться этим сегодня, но вчерашние выкрутасы дали о себе знать: мышцы плеч, спины и ног ноют, промежность горит — а она считай и почти забыла, каково это — такие нагрузки. И что она за сегодня сделала — спала до обеда, как в дурмане, пытаясь наверстать упущенный сон. А вечером по магазинам — вот и ещё один бездарно прожитый день: хотя бы успела навестить и поработать Эль Хазара с вездесущей Вероникой, которая, похоже, прописалась в конюшне.
Ханна неспешно открыла дверь. .
«Ну наконец-то, а то уж думала, стоять мне тут до второго пришествия», — Кай тяжело вошла в светлую гостиную, шурша пакетами. У неё был свой ключ, но она им не пользовалась. Ей нравился этот искусственно созданный и взлелеянный ритуал вынужденной встречи. Открывай дверь она своим ключом, Ханна, пожалуй, вряд ли бы заметила её приход: и было бы как в какой-нибудь сказке — а продукты нам приносят добрые феи. А так Ханне приходилось отрываться от уютных занятий — впрочем, все её занятия были уютны и окутаны пеленой женственности: будь то урок немецкого, чтение книги, или приготовление кекса — выныривать в грубую реальность и встречу с бесчувственной дочерью.
Ханна смотрела, как Кай против обыкновения, не разуваясь, прошла в кухню, оставляя на паркете следы от верховых сапог. Впервые видела её в рабочем: высокие рыжие сапоги, коричневые бриджи с полной леей, яркая клетчатая рубашка по обыкновению застегнутая на все пуговицы, стеганая жилетка, из карманов которой торчали перчатки для верховой езды в тон сапогам. Для полной картины, словно под окнами стоял не автомобиль, а верный конь, не хватало только хлыста, торчащего из сапога. За Кай вился аромат пота и конюшни.
— У тебя что-то случилось? — Ханна обеспокоено маячила за спиной дочери.
— Все хорошо, — Кай расставляла в холодильнике продукты.
Ханна могла бы и сама это сделать, но тогда ей придётся чем-нибудь себя занять, а это наверняка чае-кофепитие с попыткой вести задушевные разговоры. Или молча жевать кексик.
— А я кекс готовлю, — Ханна подошла к столешнице, на которой были расставлены ингредиенты.
Отсюда, ей было видно лицо дочери. Выглядела она измождённой. Кай положила овощи и, ухватившись за полку, в растерянности замерла на несколько секунд, прикрыв глаза. На лице горел нездоровый румянец. Ханна наклонилась к пакету и стала подавать продукты дочери: вдвоём быстрее закончат. Кай бы прилечь сейчас.
— Фрау Хоффшольц завтра празднует именины, она попросила испечь кексы. Говорит, у меня хорошо получается, — Ханна подала последнюю бутылку молока.
— Не просто хорошо, — Кай осмотрела набитый холодильник: на неделю Ханна обеспечена. — Твои кексы — лучшие. Я ничего вкуснее не ела.
И это было правдой. Кай захлопнула холодильник и прошла к раковине сполоснуть руки. Ханна подала полотенце. Она обеспокоено смотрела на дочь, пытаясь словить её воспалённый взгляд. Тёплые слова Кай воодушевили.
— Хорошо. Тебе я тоже приготовлю. Могу несколько. Для ваших ребят, — Ханна улыбнулась, почувствовав себя нужной. Но дочь холодно кивнула и побрела в гостиную.
Ханна сжала полотенце: ну как она так может? Сколько можно дуться?! Как маленькая.
Нагнала Кай у двери.
— Когда в следующий раз придёшь? — попробовала начать издалека.
Кай удивлённо посмотрела на мать:
— Как обычно, в пятницу. Если у тебя по списку что-то изменится, пришли сообщение. Или наберу тебя накануне.
— Может, останешься сегодня у меня?
— Меня Освальдо ждет. Мы договаривались.
— Я могу позвонить ему, скажу, что ты неважно себя чувствуешь, — Ханна упрямо смотрела на дочь. — Это ведь правда. Тебе опасно сейчас вообще на улицу выходить, не то что за руль садиться.
— Со мной все отлично. Понятно, — Кай ответила таким же упрямым взглядом.
— Ты еле на ногах стоишь! — Ханна сжала полотенце: будь у неё силы, огрела бы дочь по упрямой балде!
Кай заметила инстинктивный жест Ханны, и лишь криво усмехнулась:
— Вас фрау Вельтман даже время не исправит. Я просто курить бросила. Пройдёт, — Кай взялась за ручку двери.
И Ханна воспользовалась замешательством, выплюнула вслед:
— Не в этом дело. Ты всю себя растрачиваешь на людей, которые не в состоянии оценить ни твои старания, ни заслуги. А Скортезе вообще тебя использует. С детства!
— Уж лучше так! — Кай захлопнула дверь и быстрым шагом направилась к машине.
Ни на минуту она в этом серпентарии не останется. Каждая встреча — как серпом по яйцам. Будь у неё яйца, конечно. Лучшая защита — это нападение. Лучший разговор с Ханной — агрессивная защита. Уткнулась горячим лбом в ладони, на руле. Сейчас отдышится и потихонечку дальше покатит. Глядишь, за час доберётся.
Когда дверь захлопнулась, Ханна прислушивалась к тишине. О приходе дочери напоминали следы на полу, заботливо наполненный холодильник и саднящее чувство тревоги в груди — кажется, она со своей жизнью не справилась. Каждая попытка вызывала ещё большее противостояние со стороны Кай. Ханна села в кресло, одела очки для дальнозоркости и набрала ненавистный номер. Ответили как всегда быстро:
— Чем могу быть полезен, фрау Вельтман, — раздался голос Освальдо Скортезе.

***

Кай нравилось бывать у Освальдо. Двери его дома всегда были открыты. И неважно, есть он на месте или появится не скоро. Иногда они зависали до полуночи в обоюдном молчании, каждый занят своим делом: Освальдо ваял какой-нибудь очередной кулинарный шедевр, а Кай читала в гостиной, развалившись на диване. А самые смешные моменты непременно зачитывала ему вслух. Только здесь она чувствовала себя дома.
Привычно открыла дверь своим ключом. Поставила пакеты на черепичную плитку. Облокотилась спиной о стену, руками уперась в дрожащие колени: после вчерашнего мышцы ныли так, что она даже переодеться в клубе не смогла. Не то, чтобы разуться у Ханны. Глубоко вдохнула и посмотрела под ноги. Золотистая от солнца плитка зашевелилась, расползлась и кинулась ей в лицо, резанув солнечным бликом-вспышкой под веками.
Когда открыла глаза, в комнате было темно, голые ноги скользили по прохладной ткани, а сама она была укатана в мягкий пушистый плед. В сумерках поблескивал огонёк сигареты.
— Ты же бросил, — Кай вытащила руку из-под пледа навстречу огоньку, и застонала: резкая боль прострелила лопатку.
— Бросишь тут с вами, — огонёк погас и Освальдо подъехал к дивану.
— Ничего себе… отключилась — Кай посмотрела на широкий рукав мужской пижамы, и прикрыла глаза.
— Полихорадило немножко, — Освальдо пощупал лоб, — жить будешь.
Наклонился и в руках как будто по мановению волшебной палочки, у него появился термос. Налил настойку в чашку и протянул Кай.
— Полезнее кофе будет.
Кай глотнула и закашлялась: горячий кисло терпкий напиток драл горло.
— Витаминчики. Пей до дна… Вот и умница!
Освальдо нежно принял кружку, а затем положил тяжёлые горячие руки на плечи Кай, как будто собираясь трясти её, или душить. Неожиданно резко сжал их, буравя большими пальцами под ключицей, ввинчивая их, в мышцу, ковыряя нервы.
— Ааагр, — Кай выгнулась и застонала от боли.
Освальдо, как будто этого было мало. Перевернул её на живот и пошел ниже, вызывая нестерпимую боль в одеревеневших мышцах. Когда дошел до поясницы, скинул на землю плед и потянул болевой сидром дальше. Кай не стерпела. Освальдо ловко увернулся от попытки лягнуть. Поднял с пола покрывало, с обычной заботой укутал ее.
— Да что ж ты творишь … — Кай хотела выкрикнуть зло, но получилось жалобно. На выдохе вместе с последними силами. На лбу выступила испарина.
— Миозит, — заключил тренер. И скрылся в кухне.
Кай настороженно прислушивалась, предчувствуя недоброе. Через минуту Освальдо чиркнул ночником и в бледном свете ламп зловеще помахал тюбиком.
— На живот! — скомандовал тренер.
Когда истязания прекратились, Освальдо взмок не меньше брыкающейся Кай. Он подоткнул плед, чтобы тепло не уходило.
— Уж не засос ли на плече причина твоего бедствия? — Освальдо закурил.
Жаль, ему не видно было в слабом свете ночника, как покраснела Кай. Она инстинктивно дёрнула рукой к шее: обычно была аккуратна, и от других требовала того же.
— Не боись, больше меток нет. Все аккуратно.
— Отчасти… — призналась Кай и протянула руку за сигаретой.
Боль ушла и тело отдыхало. Кай затянулась и блаженно зажмурилась. Отдала Освальдо сигарету и плотнее закуталась в плед, словно он мог укрыть её от бед и напастей этого мира. На границе сна, проваливаясь в тёплую негу, пробормотала:
— Самая большая причина своих бедствий — я сама.
С явлением Доминик все вышло из-под контроля: четко налаженный график и быт, люди, которых она с такой тщательностью подбирала (взять, к примеру, ту же Анну). Жизнь превратилась в одну сплошную навязчивую идею.
Утренний свет резанул глаза, и Кай прикрыла веки ладонями. Призрачным эхом отозвалась вчерашняя боль в мышцах. Осязая стопой прохладную плитку, осторожно ступила, проверяя свои силы: на ногах держится. Значит и делами заняться в состоянии. Выпутавшись из объятий пледа, короткими перебежками прошлёпала в ванную.
У развилки широкого коридора задумалась — налево или направо? Постоянно путала гостевую часть дома с хозяйской. Если спальни спутать было невозможно: Освальдо спал на полу — это экономило время и позволяло начать день с физических упражнений, да и сама спальня походила больше на спортзал по подготовке супермена: шведская стенка, груша, гимнастический мяч и зеркало во всю стену.
Спальня для гостей, напротив, убрана в лучших традициях сказки: тяжёлая резная двуспальная кровать с высоким матрасом и пышным постельным бельем. Лично Кай предпочитала завалиться на диване в гостиной, а это несметное убранство, подобранное со вкусом и любовью, смущало её. Пусть Освальдо и был гостеприимным хозяином, но Кай казалось, что все это — и роскошная кровать, и инкрустированный интарсией туалетный столик предназначены для кого-то другого.
Разительно отличались просторные уборные. Комнаты-близнецы в разных сторонах дома. И комфортно и ненавязчиво оборудованы для нужд хозяина и его гостей. Для того, чтобы принять душ, не надо было залазить в кабинку. Душевая была вмонтирована в пол и ограждена от общего пространства стеклянной стеной. В неё в лёгкую могла въехать инвалидная коляска и даже развернуться там в случае необходимости. По стене со стороны «въезда» был вмонтирован поручень, а в душе можно было воспользоваться откидным стульчиком.
Значит направо, решила Кай, и, прошлёпав босиком по полу, сомнамбулой вкатилась в уборную. Включила воду, и ополоснула лицо. Что за день сегодня! Суббота! Вероника?! Стоит, небось, на остановке, чуть ли не с рассвета. Гори в аду, Морицетти! Кай, не глядя, схватила полотенце и растёрла лицо, сгоняя остатки сна.

Окончательно проснулась она, упершись взглядом в список. Потрепанный лист формата А4 закрывал часть зеркала: не спрятаться от него — не скрыться. Убористый почерк, буква к букве, отсутствие междустрочного расстояния делали его бесконечным. Некоторые пункты написаны разными чернилами. Список пополнялся, разрастался и, похоже, — Кай таращилась в некогда ненавистное имя — жил собственной жизнью. Отложила полотенце и всмотрелась в исписанный лист. Пункты не нумеровались. Каждый начинался с отдельной строки, и большая часть была вычеркнута.
Самостоятельно обходиться
Наладить быт
Самостоятельно зарабатывать
Свести уровень дохода как до травмы и преумножить его
Научиться готовить
Чувствовать себя как рыба в воде
Перестать комплектовать
Елена…
Секс
Старательно, вычеркнуто жирным (видимо, несколько раз) имя гречанки идеей фикс притягивало внимание. Как нечто недосягаемое. Все равно, что вы мечтаете о полете, и, чтобы утихомирить разбушевавшуюся фантазию и желание, покупаете себе радиоуправляемый самолет. Похоже, список составлялся в состоянии выплеснуть на бумагу как можно больше за короткое время. Эдакие игры с бессознательным. А во время редактирования — или жизненных обстоятельств? — имя было твердо вычеркнуто, и теперь бросалось в глаза неразрешённым гештальтом, не взятой вершиной. Заменить желаемого человека на секс? Казалось бы, что уж проще.
— Завтрак готов! — отвлек Освальдо.
Кай закрутила кран, еще раз промокнула лицо полотенцем и поспешила из хозяйской уборной.
На кухне Освальдо разливал свежевыжатый сок по бокалам:
— Тебе рано утром звонила твоя Вероника. Я сказал, что тебе нездоровится. Очень переживала.
— Спасибо. Я должна была с ней позаниматься.
— Все, что ты сейчас должна — это хорошо позавтракать.
Кай села на внешне грубую, устойчивую деревянную табуретку в стиле рустик и стала намазывать джем на тосты. Освальдо под протестующие вопли поставил перед ней тарелку с ароматной овсянкой, и аппетитно тающим в ней золотистым маслом. Сам ловко пересел из кресла на табурет напротив: движение — это жизнь. Это повторял он будучи тренером Кай, это же и осталось его кредо после травмы.
Кай задумчиво ковыряла овсянку: из головы все не выходил этот чертовый список. Все-таки надо было направо. Отправила первую ложку в рот. Ханна такую вкуснотищу на завтрак приготовить была не в состоянии: обычно доедали слегка подсушенные кексы выходного дня или наскоро разогретый ужин.
Травма изменила Освальдо. Он стал не таким категоричным, как раньше. Да и радоваться стал больше. Хотя свежезаваренный кофе был в его жизни и раньше. Как и сигареты. Но теперь он им радовался. Только откровенные вопросы и замечания, о физической несостоятельности, могли вывести его из душевного равновесия. В этой гонке, как бы он не старался, кажется, Освальдо с горечью понимал: здоровый человек не ровня инвалиду.
«С другой стороны, не так много адекватных мужчин среди нормальных», — ударила в голову навязчивая мысль, и Кай не выдержала:
— А что будет, когда ты вычеркнешь все пункты? — она мотнула головой в сторону списка.
— Все?.. боюсь все невозможно, — Освальдо засмеялся.
— Если заменить имя. То все станет возможным.
— Если не стремиться к невозможному, то и возможное покажется недосягаемым, — и отмахнулся. — Да ерунда это. Баловство. По пьяне написал. Забудь.
— И по пьяне выполнил 98%.
— Можешь помочь? Нет? Не суйся тогда.
— Кстати, о помощи, — Кай закатала рукава пижамной рубашки и взялась за сок, — существуют сайты, где можно подобрать спутницу… и не только на ночь.
— Ты пользуешься ими? — от вопроса в лоб Кай поперхнулась соком. — Значит, нет. А мне чего предлагаешь? Ты мне лучше вот что скажи, как человек, знающий толк в извращениях, — он очертил ее фигуру чайной ложкой точечно указав на место засоса, — как женщины сексом друг с другом занимаются. В чем кайф?
— Мне кажется это не разговор для завтрака, — Кай опустила голову над тарелкой.
— Мои потребности — тема, а твои, видите ли, не подходят. Сколько елозить будешь, Вельтман? Члена нет ни у тебя, ни, можно сказать образно, у меня, но вы же как-то справляетесь с этим, — смешливые глаза буравили Кай.
— Не думаю, что могу тебе быть полезна в этом, — Кай посмотрела на Освальдо и пожала плечами. — Честно.
Прям чистый невинный, ничем не замутненный взгляд голубых глаз.
— Давай без вашего семейного лицемерия, — вспыхнул Освальдо. — Мне в глаза уже могла бы и не врать. То я не заметил, какие шуры-муры ты крутила с француженкой на Еврокубке. На грани фола, Вельтман. Думал, проиграешь со своими любовями. Ан нет, сделала ее. И еще русская выездючка была. Вас тогда чуть в судейской не накрыли. Думаешь, кто твою жопу прикрывал? Больше конных девиц я за тобой не замечал. Но и мужчин. Так что, — Освадьдо развел руками, — все очевидно.
— Хорошо, — Кай отодвинула от себя завтрак. — У тебя есть что-нибудь покрепче?
Солнце обозначило полдень. Кай сидела на полу гостиной, опершись спиной о диван и закутавшись в плед. В руках искрился Янтарной жидкостью бокал. Освальдо курил и задумчиво слушал ученицу: и когда это они успели поменяться ролями?
— Слышал, пошлую пословицу — зачем мне мальчик, когда у меня есть пальчик! Согласна, — Кай глотнула виски, — мерзость. Но главное суть: руками ты можешь сделать больше, — Кай отставила бокал и покрутила ладонями. — Ловкость рук и никакого мошенничества. А еще языка. Женщины любят ушами, а еще им нравится кунигулис. Ты делал когда-нибудь кунигулис? — Кай вглянула на задумчивого Освальдо.
Тот делал вид, что занят очень важным делом: стряхивал пепел с сигареты в пепельницу. Но знала, остановись она, он тут же потребует продолжения.
— Ладно, проехали, — она поерзала на месте и продолжила. — Мне казалось это вам должны были объяснять на уроках адаптации, — осеклась, словив его негодующий взгляд из-подо лба. — Ок, хрен с ними. Уроками адаптации. Я не знаю, как ты строил отношениями с женщинами раньше, что все самочки от тебя были без ума априори, сейчас для этого потребуется чуть больше желания и внимания. Зато теперь ты непобедим! Почти как супер-герой. И… твоя избранница сможет испытать просто серию оргазмов. Это как эксперимент над человеком. Я готова поклясться — раз уж мы начали трещать на эту тему — что раньше два-три оргазма иссушивали тебя и лишали сил. А теперь смотри, — она начала загибать пальцы на руке, — ты контролируешь ситуацию, ты даришь партнерше удовольствие.
— Но вдруг ей тоже захочется доставить мне удовольствие?
— И захочется. Что в этом страшного?
— Я не могу ответить ей тем же.
— Это ты так думаешь. Прислушайся к себе. Ищи. Пробуй. Здесь нет универсального рецепта. Для каждого он индивидуален. Эрогенная зона плавающая. Последнее, кстати, — ткнула в Освальдо указательным пальцем и сделала глоток, — из твоего курса адаптации. Почему я штудировала ТВОИ книги?
— Я начал, но все это восторженное вступление показалось мне разговорами в пользу бедных.
— А фильтровать информацию надо, синьор тренер. И потом… о грустном. Это ведь ложь, что женщина вся такая жаждущая секса и готовая к спариванию двадцать четыре часа в сутки. Поспрашивай домохозяек? Со временем секс для них становится скорее повинностью, чем удовольствием. Никакой регулярный секс не заменит яркости спонтанного открытия и единения. Порой случайный поцелуй занимает женщину больше, чем ежедневные семейные игрища под одеялом.
Кай сделала глоток и покатала терпко-горьковатое виски по небу.
— Боже, что ты смотришь на меня, как будто я Америку открыла?
Освальдов вспоминал Елену, ее визиты к нему. Визиты за «дозой удовольствия». Спонтанные. В их встречах не было времени нежности, признаниям, словам и мечтам о будущем. После оба спешили разбежаться. Почему же после травмы, вместо того, чтобы исчезнуть из его жизни, Елена искала повод для сближения. Играла. Провоцировала.
— Так что если ей захочется мужского члена?
— Кто о чем, а вшивый о бане, — Кай застонала и уткнулась лбом в колени. Досчитала до десяти и выдохнула. — Да купи ты дилдо в секс-шопе. Цена копеешшная. А радости пока зарядки батарейки хватит. Она побольше работает, чем весь наш внутренний ресурс.
— Ты предлагаешь мне скупить магазин секс-игрушек?
— А ты выше секс-игрушек?
Освальдо неопределенно пожал плечами:
— Это все как-то…
— Богомерзко и противоестественно? — Кай цинично хмыкнула.
— Но вдруг моя женщина окажется выше этого?
— Тогда может и секс ей не нужен, и мы тут зря распинаемся, — Кай подлила себе виски.
— И все-таки,… — Освальдо пытался сформулировать мысль, — это очень деликатный момент — использование игрушек.
— Если два человека хотят договориться, то они найдут способ. И что касается женщин — с ними договориться проще. Порой достаточно просто. Начать. Говорить. И да, — это не слабость, — Кай осушила бокал залпом. И приложила руку ко лбу, на плечи навалилась усталость и хотелось одного — спать. Кажется, жар возвращался.
— Я понял, — Освальдо подъехал к ней, забрал пустой бокал и початую бутылку.
— Оргазм партнера, — Кай взобралась на диван, — это непередаваемое удовольствие. А Елена… Блажь это, — укуталась в плед. — Тебе творить надо свою жизнь, а не сравнивать. Попробуй для этого повстречаться с другой. На тебя ведь заглядываются. Я видела. Зря мы тебе что ли страничку в соцсетях сделали?
— Бесценные советы, — шутливо отозвался Овальдо, поправляя плед. И неожиданно добавил:
— С тебя адрес сайта.

Освальдо еще посидел рядом, вслушиваясь в ровное дыхание Кай, а потом осторожно, стараясь не разбудить, взял ноутбук и скрылся на кухне.
Экран излучал холодный свет спокойствия.
«То, чего ему в последнее время недостаёт».
Освальдо и полистал свою голую безликую страницу, кликнул на одного-единственного друга — Кай. И перешёл на её аккаунт.
Всмотрелся в фото Кай. И всё-таки она здесь немножко другая. Не такая замкнутая, натянутая как жизни — лучшие фото, лучшие моменты, и вот ты чуточку лучше, чем в жизни. И Кай такая же — чуточку раскованнее, смелее в общении — судя по фото с какой-то вечеринки.
Но снимков с учениками в альбоме оказалось больше, чем самой Кай. Она со свойственной ей козерожьим упрямством скрупулёзно протоколировала все победы своей группы, подписывала фотоальбомы, и вывешивала расписания занятий и объявления о субботниках. Просмотров и лайков у неё было куда больше, чем у официальной страницы Неаполитанской школы верховой езды, которая была создана одним из учеников, что исчез с концами, прихватив с собой все пароли и явки.
Для Кай соцсеть стала учебной лабораторией.
«Хитро придумано, — заметил Освальдо. — А кто в друзьях у нашей замкнутой девочки Ja?”
Сто пятьдесят четыре человека. Ничего себе. Кто бы мог подумать. Кто все эти люди?
Пролистал список друзей, всматриваясь в фотоиконки, ища знакомые лица. Большинство из них — несовершеннолетние ученики. Увидев знакомое лицо Освальдо повеселел. Хотя «встреча» была неприятной: с фото на него самоуверенно смотрел в форме олимпийской сборной Ильяз.
И тут ты…
Освальдо быстро пролистал конкурента и листал бы и дальше, если бы взгляд не…
Елена…
Как же он сразу не додумался!
Страница неспешно загрузилась. В таймленте отобразилось фото — Елена стоит у собора св. Николая в Бари с каким-то мужчиной. Фотографирующий явно был не опытен, и больше всего хотел запечатлеть собор во всей красоте, поэтому фигурки Елены и её спутника выглядели мелко, так что и лица не разобрать.
Геолокатор подсказал место и время: Бари, на следующий день после игры и ссоры на яхте.
А подпись имена: Елена Боцарис с Густав Аппель.
Незваный спутник Елены на яхте. Освальдо видел, как склонился тот рядом с Еленой, у перил “Оникса”, как шептались они о чем-то. А на следующий день сделано это фото.
Освальдо щёлкнул по ссылке на подписи. Страница грузилась слишком медленно. Освальдо захлестнуло нетерпение. Он хотел знать об этом человеке все: где он живёт, чем занимается, о чём думает, и, конечно, как сильно близок с Еленой.
Сначала он увидел почти чёткое фото — мужчина в костюме, высокий лоб, светлая кожа, голубые глаза. Почему-то вспомнились глаза Кай.
«Какой характерный ариец», — хмыкнул Освальдо и прочёл надпись под фото: Густав Аппель, нейрохирург.
И замер.
Треск цикад, ветерок гладит рапсовое поле, а Елена склоняется к нему. Тёплый игривый шёпот на ухо:
«Нейрохирург. Один — ноль в мою пользу».
Экран замер и с тихим чшш… погрузился в темноту. Освальдо нажал кнопку пуска, но ничего не произошло — ноутбук разрядился. Попытался найти заряное: на кухне нет. Осторожно въехал в гостиную и вспомнил, что оно, кажется, погребено где-то под подушкой Кай. Но та глубоко спит.
Сегодня он отступит. Но только в этот раз.
А в голове навязчивой мыслью бился вопрос: «Кто вы, Густав Аппель? Я хочу знать о вас все».

Отредактировано Sonja Gatto (16.07.17 12:56:51)

+1

20

23. ЛЕСТНИЦА В НЕБО

Диего сегодня вызвался быть личным шофером девочек. После тренировки он отвёз их к Артуру, а потом Че уговорила подвезти Веронику.
— Пошли, я тебе кое-что покажу, — Вероника потянула подругу за рукав, и Че с мольбой обернулась на отца.
— Только недолго.
— И вы пойдёмте. Все идёмте! — обрадовалась Вероника.
Диего с опаской посмотрел на угрожающий каменный особняк, похожий на крепость.
— Струсил что ли? — подначила отца Че.
— Скажешь тоже, — хмыкнул Диего.
— А может и кофе попьём вместе? А там можно и на обед остаться.
— У вас синьорина, наполеоновские планы, — Диего вышел из машины, но Вероника его уже не слышала. Заливаясь смехом, она тащила подругу к себе.
Диего зашёл в дом последний, а гостеприимная юная хозяйка бросила:
— Кухня там! — и уволокла Че наверх.
Там — это где? Диего застыл посреди гостиной. Показалось, что он попал в исторический музей. Внимание привлекло зеркало с патиной — польза сомнительная, но красота редкостная. Интересно, сколько ему лет? Он с нежностью провёл пальцами по резным цветам рамы.
— Вы всегда трогаете чужие вещи, вламываясь в дома без приглашения? — Элеонора холодно смотрела на непрошеного гостя.
Темно-коричневая простая юбка до колена, непритязательная белая блузка, первая пуговка расстёгнута, что выбивается из образа, туфли лодочки без каблука, волосы идеально уложены в пучок. В руках она держала потрепанное евангелие с закладками и жемчужный розарий.
— Почему без приглашения, — Диего улыбнулся. Эта идеальная женщина будила в нём внутреннего сорванца. А может зверя? — Меня пригласила ваша дочь. Грозилась угостить кофе.
— Вероника? — Элеонора непонимающе посмотрела на гостя. — А где же она сама тогда?
— Сбежала с моей в свою комнату.
— Вот несносная, — Элеонора подняла голову к лестничному пролёту, отчего блузка натянулась, обрисовывая прелести женской фигуры.
— Вероника! — крикнула Элеонора. — Ты мне нужна, спустись!
Ответом была громыхнувшая музыка из колонок.
— Однажды они начинают прекрасно справляться без нас, — засмеялся Диего. — Так мне уйти?
— Точно. Извините, что накинулась на вас. Кофе, говорите? С удовольствием разделю с вами компанию.
На кухне Диего удивился простоте бытовых приборов, посуде, купленной наспех в магазине дешёвых товаров. Когда оба устроились с кружками горячего кофе и пакетиком крекеров из ближайшего супермаркета, Элеонора улыбнулась:
— Хотела бы я, чтобы Вероника везде ходила со мной, как Че с вами.
— Это длинный воспитательный процесс.
— Ещё сложнее, чем рыбалка?
— Ни в какое сравнение. Я восхищаюсь женщинами. У них так легко выходят все эти воспитательные штуки, — засмеялся Диего, откусывая кусочек крекера.
— Но мужчинам удаётся превзойти нас и в этом.
— Это вынужденно. Мать Че умерла, когда той исполнился год.
— Я могу сделать для вас что-нибудь? — Элеонора переминилась в лице. Вспомнила Диего на коленях собора, поминальную свечу, и то, как он поделился с ней своим огнём.
Диего задумался, а потом неожиданно спросил:
— У вас есть глобус?
— Глобуса нет, но я могу посмотреть кое-что интереснее. Идёмте.
Элеонора поднялась. Диего поставил кружки в раковину, и заинтригованный вышел из кухни.
Спешность и летучесть походки, у Вероники, похоже, от матери. Она скрылась с глаз, как будто растворилась в этих стенах.
— В другое крыло! — донёсся голос Элеоноры. — Идите на мой голос.
Раздался металлический скрежет. На звук Диего вышел в библиотеку. Элеонора стояла на стремянке и задумчиво водила пальцем по корешкам книг на верхних полках. Прядка волос выбилась из причёски, Элеонора легонько сдула её с лица и продолжила свои поиски.
— Нашла! — она потянула за плотно утрамбованный корешок книги, и та с тяжестью поддалась.
Откинулась назад, облокотившись рукой о фолианты, которые срослись друг с другом и не желали отпускать товарища на волю.
Диего и глазом не успел моргнуть, как лестница накренилась, и начала падать. В один прыжок пересёк комнату и подхватил Элеонору, плавно осев с ней на пол. Книга, шурша страницами, тяжело упала рядом.
— Все хорошо, — Элеонора подняла глаза и встретилась с карими, глядящими в самую душу, глазами Диего.
Элеонора упёрлась рукой в грудь Диего, отстраняясь, и наклонилась за книгой.
— Слава Богу, не порвалась! — протянула Диего тяжёлый цветной фолиант «Атласа мира» — с картинками, снимками, картами… Я Веронике покупала, но лошади её интересуют больше географии, — Элеонора прислушалась к голосу, не предаёт ли, не дрожит ли?
— Ну и грохот у вас тут был! Ты ничего не сломал? — Че подлетела к отцу.
— Мам, с тобой все хорошо, — Вероника помогла подняться матери, которая пошла красными пятнами стыда.
— Ну и дырень в полу! — Че указала на дыру, в которой торчала одна из ножек стремянки. — Вы лестницу в дырку поставили?
— Не было дырки в полу, — стала на защиту матери Вероника, подбирая жемчужные чётки.
— Похоже пол прогнил, а стремянку поставили на слабое место, — Диего склонился над дырой.
— Час от часу не легче, — Элеонора обмотала чётки вокруг запястья и отошла к окну.
— Доски пола совсем гнилые, — Диего колупался в бреши. — Похоже дом разваливается изнутри. Да его ещё и сжирают древесные жуки.
— Зачем вы мне все это говорите? — Элеонора резко повернулась к Диего, глаза горели яростью.
— Потому что здесь становится небезопасно, — Диего швырнул доски на пол, протёр руки о джинсы и поднялся. — Пойдём, Че.
— Но ты же можешь все поправить? — Че посмотрела на отца как на героя.
— Если синьора нас допустит к своим сокровищам, — хмыкнул Диего.
Элеонора обхватила себя руками.
— Не такие уж это и сокровища, — Элеонора утёрла появившуюся слезинку в уголке глаза. — Извините. Я немножко испугалась.
— Присядь, мам. Я принесу воды, — Вероника посадила мать в кресло и убежала из библиотеки. Вдогонку донеслось:
— Не бегай, так пожалуйста, — Элеонора нервно хмыкнула, — ну вот, теперь я буду бояться ещё и собственного дома.
— Сколько лет зданию? — Диего сел напротив.
— Не знаю, нам подарили его на свадьбу.
— Пойду помогу Веронике, — буркнула Че и выскользнула из библиотеки.
— Вы замужем? — вырвалось нетактичное у Диего, а взгляд невольно коснулся безымянного пальца правой руки.
— Кольцо потеряла, — Элеонора пожала плечами.
— Муж не помогает вам? — Диего окинул заброшенное, не знавшее мужской руки помещение.
— У него очень ответственная работа.
— Но можно же нанять рабочих.
— Я и наняла управляющего, заплатила задаток, он проведёт ревизию здания и затем приедет с отчётом, планом перепланировки и разрешающими документами. Но это делается небыстро. И потом, у меня нет основания не доверять Льву.
— Когда он будет?
— На следующей неделе. У него разъездная работа.
— Вам сильно дорог этот пол?
Элеонора замешкалась. Вопрос поставил её в тупик.
— Я не знаю, — Элеонора растерянно пожала плечами.
— Ну с дырой посреди комнаты жить явно некомфортно. Какого числа приедет ваш долгожданный?
Элеонора удивлённо посмотрела на Диего.
— Мастер, в смысле, — усмехнулся он. — Давайте поступим так. Завтра с утра я приеду с инструментами и поставлю латку, чтобы никто больше сюда не попал. Потом встречусь с вашим мастером и мы вместе осмотрим дом. Может быть, и я смогу быть чем-нибудь полезен.
— Но у меня сейчас проблемы… — рассеянно забормотала Элеонора.
— Это за атлас. Должен же я вас как-то отблагодарить.
— Спасибо, — Элеонора подняла на него глаза с искренним восхищением и детской благодарностью. Прядка опять выбилась, но она напрочь забыла о ней.
— Вот и договорились, — Диего взял лист бумаги и ручку с круглого столика и записал свой мобильный. — Звоните, если вдруг что пойдёт не так.
— А чем вам так зеркало понравилось?
— Резьба редкая. Я когда-то увлекался резьбой.
— Хотите, я вам его подарю, — неожиданно выпалила Элеонора.
— Мне его ставить негде. Да и не стоит вот так разбрасываться цеными вещамии. Если оно вам так не нравится, его всегда можно продать.
Элеонора вся сжалась.
— Нет уж. Уж лучше я подарю, — упрямо настаивала она.
— Дело ваше, — Диего поднялся с кресла. — Но прежде чем что-то делать, дом необходимо проверить. Пока постарайтесь не бегать, не прыгать. И вообще — вам есть, куда переехать на случай непредвиденной ситуации.
— Какой ещё ситуации? — заволновалась Элеонора.
— Если дом вдруг окажется в аварийном состоянии.
— Он не окажется, — Элеонора поднялась с кресла, давая понять, что разговор окончен.
— Че, уходим! — позвал Диего и Че явилась по первому его зову с двумя бутербродами с арахисовым маслом.
— До завтра! — махнула она Веронике и вышла следом за отцом.
Элеонора смотрела вслед парочке. Мысли цепялись за злосчастную дыру в полу. Ремонт обойдётся в копеечку. Она планировала перестановку, обновление, но даже не думала о том, чтобы перекладывать полы.
Диего с дочерью пересекли двор, вышли за ворота. Че щебетала о чем-то с отцом, а тот отвечал. И, казалось, не было в их тандеме никому места. Почему у неё не так? Элеонора обернулась, ища глазами Веронику. Она сидела развалилась в кресле, закинув ноги на пуф, и листала какой-то конный журнал, что принесла с собой Че, увлечённо поедая бутерброд.
— А мне почему не сделала?
— Ты же говоришь, что арахисовое масло — вредно, — Вероника откусила кусок бутерброда и перелистнула страницу.
— Могла бы предложить.
— Ты была занята, — Вероника стряхнула крошки со страницы.
— Ты не говорила, что завтра опять поедешь в клуб.
Вероника закатила глаза: опять эти бессмысленные беспощадные разговоры:
— У меня соревнования через две недели. Надо тренироваться. Чем чаще, тем больше шансов на победу. Что он сказал? — неожиданно спросила Вероника, отложив журнал.
— Не бегать, не прыгать. Спросил, есть ли нам куда переехать.
— Все так серьёзно? — нахмурилась Вероника.
— Это всего лишь предосторожность. Все будет ясно, когда Лев сделает осмотр.
— Опять этот хмырь.
— Вероника…
— Он тут лазает, сует нос не в свои дела. В прошлый раз я его застала в своей комнате.
— Он проверяет. Дом надо ремонтировать.
— Может его вообще продать к чертям собачим? Вместе со всем этим сбродом, — Вероника кивнула в сторону крыла паломников.
— Вероника! — грозно рыкнула Элеонора.
— Знаешь, некоторые и в вагончиках ютятся, но живут при этом лучше нас.
Вероника подхватила свой скарб и вышла из библиотеки. Элеонора нахмурилась: к чему была эта фраза про вагончики? Она посмотрела на журнальный листок с телефоном Диего.

***ПЕРЕПИСАТЬ И УСИЛИТЬ****

Незаконченное дело гложило Кай. Подсознательно она давно приняла решение, но не знала, как подступиться к этому деликатному делу — отчислить Артура. Но как только она увидела прессу с красочными снимками Мариссы, пазл сложился. В этот день, наверное, семья Артура снова проснулась в славе и почёте, как несколько веков тому назад. Только не в военном деле, — их прадед отличился в кавалерии, — а во время бытового пожара на конюшне из-за неисправной электропроводки. А современный герой значительно уступал прадеду и опытом и возрастом. Поэтому не удивительно, что мальчиком и их фамилией снова заинтересовались журналисты и общественность.
Кое-как и не без помощи Сары, попросила Мариссу поехать вместе. Она с удовольствием согласилась повидаться с «cute brave boy». А увидев мотоцикл BMW завизжала от восторга и потеряла голову, как дитя малое.
Марисса покорно надела шлем, перекинула сумку с important things через плечо и с нескрываемым удовольствием крепко обняла Кай за талию, приникла к её спине роскошной грудью, щурясь довольной кошкой.
К досаде Мариссы приехали быстро. Кай припарковалась у старинного особняка солнечного цвета, по стенам которого расползались трещины и дикий виноград. Сняла шлем, подождала, пока Марисса отлипнет от неё и спешилась.
Дверь открыл такой древний дворецкий, как будто его воскресили или подняли из какого-нибудь голливудского фильма про вампиров — высокий, длинны, сморщенный, с дрожащими руками в старческой гречке.
— Вам назначено? — проскрипел он с недоверием глядя на странных девиц. Кай улыбнулась, а взгляд выцветших глаз с укором скользнул по Мариссе.
— Very important person! — Марисса достала газету с фото Артура и помахала перед носом дворецкого, поправившись, — For very important person.
— Мы к синьору Понтедра, — сказала Кай, и, словив кивок головы «ахха», мол, разговор окончен, и деловито добавила:
— Я тренер Артура из Неаполитанской школы верховой езды. Нам назначено.
На этот раз кивок был учтивым и дворецкий пригласил следовать за ним. Провёл их в тёмную библиотеку и удалился, театрально прикрыл за собой дверь, оставаясь лицом к гостям.
— Clown! — прыснула Марисса. — Look! — она указала пальцем на картину кавалериста, а потом на черно-белое фото в рамке на стене почёта над каминной полкой. — And here, and here — ткнула в бронзовые статуэтки лошадей на полке. — Looks like they crazy about horses. I’m not sure that our cute brave boy so fun about riding. But I’m ready to argue that he draws no worse than this geek, — Марисса вивнула на гравюру со всадником.
Кай больше интересовалась живыми лошадьми, и щебетание Мариссы звучало бессвязным фоном. Взгляд скользил по цветным корешкам книг. Полки уходили под потолок, и помещение от этого казалось глухим колодцем. Шекли, Метерлинк, а вот сказки братьев Гримм — забавное соседство. И Достоевский… Куда ж без него в интеллигентном семействе. Имя этого русского автора, как хроническая боль — ненужные воспоминания о том странном мире и брате, как источнике неиссякаемых идей и радости. Кай протянула руку к серому невзрачному корешку.
— Извините, что заставил вас ждать! — раздался у входа властный голос.
Седовласый мужчина вошёл в библиотеку. Но назвать его «дедушкой» у Кай с Мариссой язык не повернулся бы. Красивое возрастное лицо было расчерчено глубокими морщинами, как вытесанное из камня.
— Вы приехали повидаться с Артуром?
Кай вернула книгу обратно.
— Хтелось бы. И поговорить с вами. Будет лучше, если Артур ничего не узнает о нашем разговоре.
Марисса задумчиво наблюдала за мужчиной, поглаживая по макушке бронзовую лошадку.
— Присядем.
Гостьи расположились в креслах напротив и Кай начала.
— Позвольте представить вам Мариссу Рамос, она живая звезда современной фотографии: именитый американский фотограф, приехала в Италию по работе. Случайно оказалась в тот день на конюшне. Это она сделала те снимки, — Кай кивнула на газету в руках Мариссы. Та сидела, прислушиваясь, и интуитивно поняв, о чём речь, гордо закивала. — Но у неё очень быстрый английский с акцентом. Поэтому я не всегда могу её понять, а она в свою очередь практически не понимает итальянского.
— Не волнуйтесь, Катарина. Английский никогда не был для меня проблемой, — дедушка Артура сверкнул на удивление целыми зубами и перевёл Мариссе реплику. — Спасибо, что навестили нас. При современном ритме жизни живое общение — такая роскошь. Особенно вот так, по старинке, — и снова обратился к Кай:
— Меня всегда восхищал ваш талант и умение идти до конца, я рад, что Артур ваш ученик, с вами он… раскрывается, — синьор Понтедра умилительно взмахнул рукой, словно невзначай и в направлении цветной фотографии: Артур в парадной форме одной рукой держит под уздцы Герцога, а во второй гордо сжимает кубок. Уздечка жеребца украшена алой призовой розеткой за первое место.
Марисса, тоже молодец, подыграла:
— Brave little boy!
Кай отвела взгляд в сторону: наверняка проделки Че с Вероникой, и как Иса своего чемпиона не усмотрела? Видимо, по нужде убегала. Вот они и похитили у неё «право первой брачной ночи». С кубком ребята, конечно лоханулись: он от второго места, но вышло очень даже ничего.
— А ведь раньше и к лошадям подойти боялся, — продолжал оду внуку растроганный дедушка.
— У вас столько книг, — задумчиво протянула Кай, сцепляя пальцы рук в замок и задирая голову вверх.
— Это наше богатство и проклятье. Через них думал совсем потеряю Артура. Мальчишеским играм он предпочитал сиденье в четырёх стенах.
Дворецкий вошёл в библиотеку, позвякивая фарфоровыми чашками и блюдцами на подносе. Для гостей он демонстративно открыл бутылку вина, налил гостям и выжидающе склонил голову набок.
— Good idea! My throat is dry, — Марисса сделала шумный глоток.
Хозяин дома лишь засмеялся.
— Вижу наше вино пришлось гостье по вкусу.
— Great! — Марисса откинулась в кожаном кресле с высокой спинкой и прижала к себе бокал.
Она наблюдала за Кай. Та как дитя малое, открыв рот, рассматривала уходящие вверх стеллажи: кто бы мог подумать, что в ней такая тяга к книгам. Ни в жизнь! Марисса закинула ногу на ногу и сделала ещё глоток. Мерзкий дворецкий наконец удалился.
— Я помню ваши соревнования в…, — начал синьор Понтедра.
— Бадминтон хаус? — парировала Кай.
Марисса заинтересованно подалась вперёд. В голосе Кай ей послышалась надтреснутая ирония.
— И это. К сожалению.
— Что это за соревнования? — Кай указала на фотографию Артура с Герцогом.
Дедушка умолк, напрягаясь, а потом задумчиво произнёс:
— Я не… не помню.
— Вы так хорошо информированы о делах моего прошлого, но так мало знаете о своём внуке, — Кай смотрела в глаза старику.
— Моя задача — подобрать мальчику лучшего учителя, профессионала. А профессионализм в том и состоит, синьорина Вельтман, чтобы всё работала, как часы.
— Мне льстит ваше оценка. Но, как профессионалу, мне очень горько, что вы так ни разу и были на тренировке Артура. Я уже не говорю о соревнованиях.
— Понимаю…, — дедушка задумался, глядя в бокал и заговорил, перескакивая с итальянского на английский, чтобы и Мариссе было понятно. — У меня каждая минута на счету: я должен обеспечить мальчику лучшее будущее. Он единственный у меня. Сначала, не признавал. Мать его — туристка залётная, а сын мой аболтус был. Наобещал золотые годы, да не удержал. Видимо через золотые горы эти и поплатился — погиб во время войны в Секондильяно (прим. война мафиозных группировок).
О том, что сына сам выгнал из дома, синьор Понтедра умолчал. Умолчал и том, что до сих пор винит себя в его смерти. Но двум упрямцам не место под одной крышей.
— Мать Артура нарисовалась, когда ему пять было. Приехала погостить на летние каникулы: больше мы её не видели. А я все боюсь, вдруг она вернётся? Заберёт его? Это же моя кровиночка, подарок неба, — синьор Понтедра глоток вина и продолжил. — Хоть документы уже все давно оформил, а все равно боюсь, что отберут. А ещё, что он слабеньким будет. Понимаете? На мне же его будущее. Деньгами я его обеспечу, не обижу, а как же он сам за себя постоит? Мужчина же мужественным должен быть, смелым, как дед и прадед мой — все в кавалерии служили. Прадед даже с Каприлли знался, — он кивнул в сторону группового чёрно-белого снимка.
— По вашему мнению мальчик теперь достаточно мужественный? — Кай протянула дедушке номер газеты с фото Артура на первой полосе.
— Признаюсь, не ожидал от внука такого поступка, — синьор Понтедра с нежностью распрямил слегка помятую газету. — Считал его слишком мягким, — последнее он перевёл заинтересованной Мариссе.
— He is really hero, — Марисса со знанием дела пожала плечами и утвердительно кивнула.
— Так может не будем его испытывать? — Кай взъерошила короткие волосы и в упор посмотрела на дедушку. — Я пришла сказать, что отчисляю Артура из своего класса.
— На каком основании? Артур же очень способный ученик. У него талант! — синьор Понтедра указал на злосчастное фото.
— Предположим, — начала Кай издалека, кивая в сторону фотографии, — это случайность и стечение обстоятельств. И такое в спорте бывает. А это, — постучала пальцем по снимку в газете, — осознанный поступок. Артуру не нравится ездить верхом. А я не могу привязать человека к седлу, если он не хочет и избегает тренировок. И может потратить ваши деньги и драгоценное время на развитие талантов, которые ему даны от рождения. Доказывать что-то дальше бессмысленно. Это может привести только к трагедии. А я в этом участвовать не собираюсь.
Марисса, словила волну Кай, по жестам и настроению собеседников, поняла, о чём они, и включилась, горячо, спонтанно, американской скороговоркой:
— Артур у вас талантище. Он же художник от бога, — протянула распечатанные фото Артура в процессе работы и снимки его альбома удивлённому синьору Понтедра. — Уже сейчас он может нарисовать замечательные картины, а позже — создавать одежду или дома. Да все, что пожелает! — дедушка заинтересованно листал фотографии, вот он задумчива посмотрел на портрет девочки с экспрессией обиды и боли и на лице: до чего тонко подмечено, как схвачено! — О, это Вероника, одна из учениц Кай, кажется, она ему нравится, — улыбнулась Марисса и продолжила, словив благодарный взгляд Кай. — Вы только помогите ему сейчас. Восстановиться, определиться. Он вам же благодарен будет. За поддержку. Вы станете для внука лучшим другом, и я уверена, — Марисса коснулась и сжала тёплой ладонью сморщенную руку синьора Понтедра, — теперь то он будет делиться с вами своими делами и открытиями. Поверьте, я знаю, о чём говорю. У меня не было такого замечательного дедушки и таких, — она восхищённо окинула взглядом библиотеку, — условий. Я искала себя на улицах. Иногда в бандах и стачках между латиноамериканскими и чёрными кварталами. Но мне повезло. Скрываясь от хамоватых гопников я случайно попала на съёмочную площадку. Меня окликнул шеф — подумал, что я девочка на побегушках — и попросил принести ему кофе. И я поняла: сейчас или никогда! Я купила ему кофе за свои последние деньги. Все что у меня тогда было я вложила в стаканчик кофе. Когда все раскрылось, я уже целый день околачивалась возле него подавая всякие фотографические штуковины. Слава Марии, он-таки взял меня в команду: я по-прежнему носила кофе, правила свет, потом ретушировала, а потом и сама снимала — он научил. И помочь Артуру найти себя — это не жертва, а долгосрочный вклад. А то, что он садится в седло с бича и не переносит верховую езду, не говорит о его слабохарактерности и трусости. Никто из лучших всадников не бросился спасать лошадей, а он сделал это. Наравне с мужчинами. Если он уже пошёл за лошадью, то наверняка неспроста. Ведь от лошадей просто так не уйдёшь, — Марисса улыбнулась, и сделала большой глоток, осушая бокал.
— Марисса сейчас принимает участие в коммерческих и социальных проектах, — заполнила возникшую паузу Кай на итальянском. — Она могла бы показать Артуру, как это работает на ТВ, в глянце. Это другой мир, — Кай кивнула Мариссе, мол, все идёт по плану, а синьор Понтедра заинтересованно смотрел на Мариссу.
— Вы можете пообщаться с Артуром?
— Без проблем! Я с удовольствием покажу ему мир прикладных художников. Понимаю ваше беспокойство: каждый родитель хочет, чтобы его ребёнок и сам себя обеспечивал и приносил пользу этому миру.
Синьор Понтедра добродушно засмеялся, и только тогда Кай расслабилась и откинулась на спинку кресла.
— Это неплохая мысль, синьора… Рамос! — он долил Мариссе вина, чокнулся бокалом и посмотрел на Кай пронзительными глазами. — А вы не планируете вернуться?
— Не знаю, — Кай неопределенно пожала плечами. И она была честна в этот момент. — Объективно: мне тогда придётся отказаться от тренерства.

В дверь легонько постучали и тут же, не дожидаясь ответа, мягко отворили. Артур не успел спрятать эскизы. Его так и застали у письменного стола над разбросанными листками с бегающим взглядом. Артур резко повернулся на стуле, спиной пытаясь прикрыть, защитить, свои рисунки.
— К тебе гости, — дедушка пригласил войти две фигуры.
— Как самочувствие? — голос фюрера неприятно резанул ухо, Артур побледнел: фюрер с дедушкой — это очень-очень плохой знак.
— Hi my hero! All girls are crazy about you! Do you know? — Мариссаы вынырнула из-за спины фюрера и делала ему нелепо смешные жесты, попеременно показывая то оттопыренный большой палец, то «Ок» подводников. Она не знала, какой будет Артуру понятнее, поэтому пользовалась всем известным ей арсеналом. Артур слегка улыбнулся.
— Спасибо, хорошо, — ответил сдержанно, глядя то на дедушку, то на фюрера, пытаясь понять: зачем они здесь. — Не стоило беспокоиться.
— Я так не думаю, — фюрер угрожающе мотнула головой, и у Артура внутри все сжалось: только этого ему сейчас и не хватало! — Я приехала поблагодарить тебя за коня. И с этого дня ты освобождаешься от занятий в моей группе.
Артур настороженно переводил взгляд с фюрера на дедушку: все рассказала?! Сейчас дед выпорет ещё прилюдно, как нерадивого работника на фабрике, а потом отправит в другую школу, под личным контролем. Но Кай продолжила:
— Это наше с синьором Понтедра обоюдное решение. И мы просим больше никогда никому ничего не доказывать. Просто, — она пожала плечами, — делай, что у тебя лучше всего получается. И доказывать тогда не придётся, — она протянула мальчику руку. — Ещё раз спасибо, Артур!
Артур неуверенно, не сводя глаз с деда, пожал руку тренера.
— Синьора Рамос показала мне твои рисунки. Очень талантливо, — дедушка неуверенно присел на кровать внука. — Может, ты уже знаешь, где хотел бы учиться этому? Или… Присмотришь, пока лечишься…
Договорить он не успел. Артур кинулся ему на шею, обнимая его, пряча на плече раскрасневшееся лицо. Листки рассыпались со стола, но никто поднимать их не стал, Кай потянула Мариссу за рукав из комнаты. Прикрывая дверь, встретилась с мокрыми от слёз глазами мальчишки. Он лишь зажмурился.

24. ПРИТВОРЩИК

Официант обновил бокалы, и Кай подумала, что мотоцикл придётся доверить платной стоянке. Старалась не замечать, как жалась к ней Марисса во время дороги, щебетала что-то на своём неприлично быстром американском, смеялась, пыталась шутить через шлем, и сильнее жалась к спине Кай. Списывая это на излишнюю эмоциональность и открытость новой подруги.
Кай хотелось порадовать эту яркую необычную американку. Казалось, у Мариссы талант — и достаточно одного её присутствия, чтобы поставить все и всех с ног на голову, и при этом изменить мир к лучшему. И Кай до сих пор не могла разобраться: что это? Смелость или бестактность?
Чтобы носить на плече лабрис и открыто кричать о своей ориентации, надо иметь смелость. Или безумство. Всё-таки в Милане или Риме ей было бы комфортнее — особенно в Милане. Здесь же мужских заведений большинство, а лесбиянки особо не высовываются. Чем Южнее, тем жёстче законы и нравы. И, похоже, Мариссе, с её темпераментом нелегко здесь: таким людям сложно без единомышленников. Отчасти поэтому и в знак благодарности Кай привезла Мариссу сюда: затерянный в неаполитанском квартале тематический клуб.
Марисса кивнула сбитой коротко стриженой официантке с татуировками, и, схватив двумя руками очередной бокал, счастливо улыбнулась от уха до уха. Чувствовала она здесь себя как рыба в воде. Кай расслабленно откинулась на диванчике и закурила, глядя как Марисса с любопытством крутит головой. Явно жалеет, что нет с собой фотоаппарата. Из закутка клуб был как на ладони, в то время как они оставались в тени для всех: тёпленькое место по знакомству.
Музыканты на маленькой сцене неспешно настраивали инструменты, клуб наполнялся звуками и женщинами: вычурно женственными на шпильках в коротеньких блестящих пайетками платьях, и похожих на вечных сорванцов — коротко стрижеными, с татуировками или пирсингом, в модных джинсах, с помочами и без, в жилетках, пиджаках, рубахах нараспашку. Многообразие мелькало красками, занимало Мариссу. Она некоторое время с любопытством энтомолога рассматривала публику, время от времени переводя взгляд на Кай.
«Она лучше всех. Сильная, в меру женственная, спокойная, независимая. И не зыркает по сторонам, жадная до чужого тела и приключений. Держится с достоинством и леностью хищника. Такая сожмёт челюсти, хрумкнет тобой, разотрёт, и выплюнет, если что не по ней, и дальше пойдёт».
«Хочу ли я быть съеденной? — пронеслось у Мариссы. — Очень хочу!”
И захотелось коснуться её. Взять Кай за руки, поцеловать эти длинные тонкие пальцы, тёплые, пахнущие табаком. Рано… «Интересно, о чём она думает?”
«Хорошо с Артуром сложилось. Надо сверить расписание и договориться о замене. Если будет необходимость. Чего быка тянуть за хвост…» — Кай пожала плечами своим мыслям и поморщилась: боль возвращалась. Она осторожно положила руку на стол.
Музыканты ударили по струнам. Гости приветственно вскрикнули, и музыка вырвалась наружу, затопила клуб. С середины заводной композиции, зрители хлынули к сцене. Марисса потянулась к запястью Кай, и накрыла её руку своей. Та лишь вопросительно приподняла бровь.
Алкоголь уже опьянил обоих. Им казалось, что они могут многое, и весь мир у их ног. Благодарность к Мариссе росла с каждым глотком спиртного и Кай казалось, что она в ответ готова свернуть горы для этой чернявой. Мариссе, что она может доверить этому человеку все: сокровенные мечты и чаяния, страхи и секреты.
Музыканты сбавили звук и заиграли неспешную романтичную мелодию, и сердце Мариссы забилось быстрее.
— А знаешь, мне ведь на самом деле все надоело, — незаметно для себя Марисса перешла на испанский.
Красивый голос с хрипотцой лился под аккомпанементы гитары. И Кай улыбалась, слушая неизвестный язык как музыку. Ей нравилась речь Мариссы. Это было так непохоже на её грубоватый рваный английский. Хотелось, чтобы она говорила и говорила. И Кай кивала, поощряла. А Марисса продолжала:
— Я ненавижу свою работу в Voogue. Это тупо. Она ничего не меняет. А мама… она молится на меня, — Марисса достала из сумочки бумажник и показала фото семьи.
Крупная женщина в окружении шестерых детей: две девочки и четверо мальчишек. Мариссу Кай узнала сразу: тонкая нахохлившаяся девчушка стояла с самого краю, буравя фотографа карими глазищами. Ни капли улыбки на лице. Только детская озлобленность, колючесть, нервозность.
— Ненавижу это фото, но лучшего нет, — усмехнулась Марисса, пытаясь перейти на дошкольный итальянский. — Мама не хочет, как в глянце. Но, — сделала большой глоток, и не осознавая перешла на испанский, — при этом она собирает все — ВСЕ — мои работы. Покупает эти нелепые бесполезные журналы. Она разве что не молится на них. Потому что это не пыльно. Потому что это хорошая работа. И да, — она развела руками, мол, показывая — «вот я, посмотрите на меня!» — хорошие деньги! А мама… у неё даже других тем для разговора нет. Приедешь, а она посадит тебя рядом, мол, рассказывай. Смотрит влюблёнными глазами, не дышит почти. Слушает. А потом со всеми только и разговоров, что обо мне. Мол, и кормилица, и Сесару обучение оплачивает в кулинарном — это мой младший брат. Ему там последний год остался, и что ни журнал, то обложка. Тут она привирает. Ну ей простительно. И вот знаешь, что… — Марисса поставила пустой бокал и посмотрела горящими глазами в спокойные глаза Кай. Та даже наклонилась вперёд, заинтригованная непонятной речью, пытаясь уловить суть.
— За всем этим я не слышу себя! Эти тряпки не сделают мир лучше. Я не могу, — Марисса перешла на итальянский, а после перепрыгнула на английский, — Притворяться.
Захмелевшая Кай понимающе кивнула: конечно, она поняла. Нет ничего проще! Претворяться. Она ведь то же, тот ещё — притворщик.
— Так будь собой, — ничего более нелепого Кай в голову сейчас прийти не могло. Пусть и по пьяне. Кай приложила к губам кулак, стараясь, если и не допустить лишних слов, то хотя бы, чтобы их Марисса не расслышала. Поздно.
— Притворяться?! Действительно! — Марисса воздела глаза к небу и объятием обрушилась на Кай через стол. — Я брошу эту работу! Я не буду притворяться! Мы изменим мир. Вместе! И нам не придётся больше притворяться. Обо мне не беспокойся. Мои все знают — это не проблема! Я все устрою. Доверься мне…
Кай удивлённо смотрела на Мариссу. Винные пары затуманили сознание. Энергичная песня сменилась романтической композицией, и низкий женский голос с хрипотцой затянул:
— Hear your heartbeat
Beat a frantic pace
And it's not even seven AM
(Sleep «Poets of the fall»)
Марисса переменилась в лице, вслушиваясь: кавер американской группы «Poets of the fall» исполняли весьма талантливо. И хотелось слиться, сладко заснуть в объятиях любимой, под ласковое «Sleep, sugar». Колыхаться, в её руках, вдыхать запах. Марисса поднялась с места, беря Кай за руку и потянула её в сторону танцпола. На та ловко выскользнула и засмеялась, мотнув головой:
— Нет уж, это без меня!
— So… — Марисса улыбнулась и посмотрела в сторону танцпола: отсюда открывался вид на одно местечко недалеко от сцены. Она наклонилась к уху Кай и прошептала, — I will dance for you! — и скользнула в толпу.
Кай осталась в одиночестве и замешательстве. Что пыталась так страстно донести до неё Марисса? Она потёрла непривычно горевшую от прикосновений руку. И что это вообще, чёрт побери, было? Посмотрела в сторону Мариссы. Та очистила себе местечко среди нелепо подрагивающих девиц и со знанием дела стала двигаться под музыку. А слух у неё есть. И двигаться она умеет. Даже есть на что посмотреть.
Кай поднесла к губам бокал, но вид загородили.
— А-б-а-л-д-е-т-ь! — раздалось над самым ухом. Анна никогда не умела здороваться, и Кай лишь подняла лицо навстречу бывшей: на виду у охраны Анна не осмелится.
И выглядит как всегда чересчур: высокий голос, много косметики, короткое и блестящее платье, высокая шпилька. На корте, в поте борьбы, она нравилась Кай большее.
— Истосковалась по свежей крови, Вельтман? — не унималась Анна, в то время как пальцы Кай задумчиво барабанили по стеклу бокала.
— Пришла напомнить о счёте за диван, — Кай усмехнулась, скользнув в сторону Мариссы: там все спокойно.
— Диван говоришь, — Анна проследила за взглядом. — Быстро ты изменила корням и предпочтениям. А она ничего. Раскованная, — Анна оскалилась и направилась к танцполу, оставив на столе недопитый бокал.
Кай так и подмывало запустить его ей в голову. Она перевела взгляд на маленькую чёрную сумочку на цепочке, которая в такт шагам шлёпала Анну аппетитной заднице, и сделала глоток. Они же в общественно месте, и она всегда умела сдерживать гнев. Когда Кай снова подняла взгляд от созерцания пузырьков воздуха в бокале в сторону танцпола, то происходящее мало походило на танец: в свете неоновых огней тела двигались хаотично. Музыку перекрыл женский визг. А вместо ритмичного однообразного колыхания толпа как будто расплескалась, хлынула за края танцевального пяточка — кто-то ударился поясницей о близкие столики, отступая назад, и в бреши она с изумлением увидела, как Мариссу оттягивают от Анны.
Драка в клубе — это очень плохо. Хуже может быть только драка, устроенная иностранцами…
Опередила охранника Кай. В этот момент, сдерживающие Мариссу ослабили хватку, и та пулей выскользнула в сторону Анны, прикрывающейся за группой поддержки. Вот и встретила теннисистка свою feme fatale — бруклинскую гопницу. И Марисса была настроена серьёзно: затолкать, растоптать, удушить, разорвать. Группа поддержки Анны визжа и суетливо уклоняясь от яростных тумаков американки, самоустранилась. Марисса, одурманенная алкоголем и дракой, летела нанести Анне короткий удар в челюсть и поддать хорошего пинка, когда её бесцеремонно одёрнули назад. Невидимый противник ловко обхватил её сильной рукой под грудью, вторую пропустил подмышкой, обездвижив плечо, так, что кулак Мариссы просто мазнул воздух.
— Пришла спасти свою птичку, — Анна осанилась и гордо выпятила грудь в глубоком декольте: опасность ведь миновала. Группа поддержки снова подтянулась.
— Ах ты, су…, — Марисса задохнулась, рот ей заткнули ладонью. Над ухом послышался сдержанный громкий голос Кай, на старательном итальянском:
— Извиняемся, мы уходим, — Кай сильнее зажала Мариссе рот и сделала шаг назад, мониторя обстановку: Анна сейчас могла сработать спичкой. И она в упор посмотрела на соотечественницу:
— Нам же не нужны неприятности?
В глазах итальянцев они с Анной выглядят чужаками и вечными туристами, а Неаполь и его пригороды, никогда не были благосклонны и гостеприимны.
— Scheiße! — ругнулась Кай, когда острые зубы впились в ладонь.
— Эта сука меня лапала! — во все горло заорала Марисса, обращая на себя ненужное внимание.
— Ах ты, дрянь! — Анна метнулась в их сторону.
Кай сцепив зубы оттаскивала отбивающуюся Мариссу в сторону выхода.
— Синьорины — синьоры! — это соизволила подтянуться охрана.
— Все отлично, мы спра…
Анна нависла над Мариссой. Кай подумалось, что та сейчас огреет Мариссу по упрямой балде тяжеленной дамской сумочкой. Вспышка белого света выхватила искажённое лицо Анны: алая гаденькая улыбочка. Марисса, улучив момент, — только бы дотянуться! — пнула Анну по грудь, оставив на светлом платье отпечаток американского конверса. Анна потеряла равновесие и подалась назад, но её подхватили товарки. Девушки замешкались, закурлыкали, запричитали, кто-то нахохлидся, встал в бойцовскую позу: наших бьют!
А Марисса вдруг стала тихой и покорной. Кай ослабила хватку, и она послушно припустила к выходу: месть за поруганную честь свершилась. Гештальт был завершён.

— Если бы не охрана, нас бы разорвали, — Кай растирала саднящую от укуса Мариссы ладонь.
После клубного ора, истерии и бабской потасовки, салон такси казался раем: Неаполь подмигивал огнями, играла расслабляющая музыка. Марисса попросилась таксиста «показать Везувий и ночной город», Кай сформулировала запрос иначе: ехать по улице Позиллипо вдоль набережной, с нее перестроиться на улицу Франциска Карассиолло, объехать доки Меркато. А потом — нырнуть в район Сан Лоренцо, где Марисса снимала у Сары комнату.
Марисса прилипла к стеклу и впитывала картинку: иссиня-чёрное небо, спускалось к земле, разбавлялось индиго, выпускало перистые облака, в которые куталась яркая галогенная луна. Везувий, как в перине, тонул в пушистых облаках. Вода в Неаполитанском заливе отражала холодное касание луны, бортовые огни яхт, желтоватые набережной…
Машина въехала в тоннель без освещения. В темноте салона Кай почувствовала чужое дыхание у уха. Рука легла на бедро. Возразить реакции не хватило: Марисса впилась в губы Кай, навалилась телом, вжимая её в спинку кресла, профессионально обездвижила. Свободной рукой потянулась к ремню на джинсах.
Кай оттолкнула Мариссу на сидение. Та потянула её за собой, и Кай, потеряв равновесие, рухнула на неё сверху. Марисса обняла Кай за плечи, прижимая, лаская спину, извиваясь под ней. Губы слепо шарили в темноте, касаясь глаз, ушной раковины, подбородка. На мгновение притихли, обдав жаром дыхания шею.
«А ведь если закрыть глаза, и представить… Тот же рост, цвет волос, глаз…», — и Кай ответила.
— lieblich…
Желанная.
Марисса прижимала Кай к себе, скользя ногой вверх по бедру. Машина выскользнула из тоннеля и луч фонаря осветив блаженное лицо Мариссы, губы жадно открывались на встречу, как у рыбы, выброшенной на берег. Кай отстранилась, попыталась сесть, но Марисса снова повалила её на себя.
— Так нельзя, — Кай вынырнула из тягучих объятий.
— It’s ok… to be gay, — Марисса зашлась в смехе, хватаясь за Кай, опутывая её, вонзая короткие ноготки в плечи.
Хмель как рукой сняло. Кай схватила Маиссу за руки, сцепила их над головой, прижав к дверце машины, обездвижила.
— Сворачивайте в Сан Лоренцо, — назвала адрес.
Поездка переставала быть невинной, а бросить девушку в таком состоянии — подлость.
Под всхлипывания и смех Мариссы невозмутимый таксист послушно выбрал кратчайший путь. Ему уже давно не нравилось происходящее в салоне. Одно дело милые девичьи поцелуйчики, приводящие в волнение низ живота, другое — потасовка в салоне. Чем больше Кай сопротивлялась, и сдерживала Мариссу, тем больше та заводилась — извивалась. Футболка задиралась, комкаясь, открывая плоский загорелый живот с поблескивающей капелькой пирсинга.
— Love me… Love me, baby, — хрипло выкрикивала, улюлюкала Марисса.
Кай лишь прикрывала глаза, абстрагируясь от выходки нетрезвой Мариссы. В салоне, казалось, не хватало воздуха. Рубашка прилипла к спине. Марисса на время притихла и заинтересованно глядела на неё большими блестящими глазами.
Наконец приехали.
— Без глупостей, ок? — Кай осторожно отпустила Мариссу. — Подождите, тут пожалуйста.
— Эээ, нет. Деньги вперёд! — возмутился таксист: верить на слово в Неаполе непринято. При этом цену он назвал завышенную, но припираться не было ни времени, ни настроения, и Кай полезла в задний карман джинсов за портмоне.
Ничего! Кай растерялась.
Вытащили в клубе во время потасовке?
— Don’t worry, — Марисса по напряжению в фигуре, поняла, что произошло, и пожала плечами, копаясь в кожаной сумке унисекс. — * тут был мат* happens…, — протянула таксисту помятую купюру.
В слабом свете салона Кай поняла, что это явно больше назначенной суммы. Американка лишь взмахнула хозяйским жестом: — Tips.
Чаевые, так чаевые.
— Ожидайте, — она посмотрела в хитрющие довольные глазки, водителя и тот согласно закивал:
— Конечно, синьора. В лучшем виде.
На воздухе Мариссе не полегчало, ведомая Кай, цепляясь о неё и спотыкаясь о выбоины брусчатки, она с трудом добралась до подъезда. Чем ближе к квартире они подходили, тем меньше владела собой Марисса.
Кай осторожно прислонила её к стенке, придерживая шатающееся тело. Звонить в дверь было поздно, и Марисса протянула ей бездонную сумку:
— You find the key from my hard. Find the key from my flat, — и захихикала.
Покопавшись в миллионе женской мелочёвки — с чего она думала, что Марисса сдержаннее Анны? — Кай вытащила ключ. Попробовала. Оно! Дверь подалась и тихо отворилась, под мягким нажимом. Почти бесшумно!
— Иди-ка ко мне, — Кай раскрыла объятия, чтобы проще было втащить едва шевелящее ногами тело в квартиру. И Марисса, осчастливленная, потянулась ей навстречу, обхватила шею руками, повиснув всем телом.
В квартиру Кай втащила её на себе. А у Мариссы, кажется, открылось второе дыхание: она тыкалась в неё, дышала перегаром, сжимала ноющую спину и неотвратимо лезла целоваться. Когда её губы коснулись губ Кай, в прихожей вспыхнул свет.
Кай почувствовала себя преступником под лампами прожекторов. Напротив, завязывая пояс халата, стояла Сара — пышные волосы взлохмачены со сна, ноги босые, глаза тревожные. В этот раз на лице Сары вместо вечно всепонимающей улыбки была только тревога.
А Марисса уже запустила руки в волосы Кай.
И Кай не вынесла. Хватит с неё на сегодня: спокойно и жёстко отцепила руки Мариссы, глядя той в глаза:
— Все хорошо, ты дома, — и отпихнула на диван.
Та доверилась сразу. Даже не посмотрела, что за спиной, приняла полет как данность: раскинула руки звездой и расслабилась. Мягкий прохладный диван оказался тем, что нужно. И Мариса, принятая в его безотказные объятия, тут же забылась сном.
Кай с Сарой некоторое время наблюдали за посапывающей Мариссой в молчании. Они старались не смотреть друг на друга. Кай хотелось, чтоб Сара вообще вычеркнула этот эпизод из памяти, забыла. С какого перепугу она вообще поднялась на шум? Кай сделала шаг к двери и устало облокотилась о стену: сейчас она чуть-чуть передохнет и помчится дальше. Опять ныли мышцы при каждом движении.
— Дай мне минут пять, хорошо, — шёпотом попросила она у Сары, и прикрыла глаза.
— Тебе помочь чем-нибудь? — Сара встревоженно подошла к Кай. — Выглядишь неважно.
Кай кивнула, не открывая глаз. Казалось, что она сейчас нарушила что-то, сломала. Сделала в точности до наоборот: хотели как лучше, а получилось хуже, чем всегда.
— Воды.
Сара неслышно исчезла. А через какое-то время в руки Кай вложили прохладный стакан. Выпила жадно, залпом, с удовольствием, и вложив, пустой бокал Саре в руки почти беззвучно прошептала:
— Спасибо, — и вышла из квартиры.
В окно Сара видела, как Кай села в такси, машина замигала подворотниками и лениво отъехала. Обернулась, глядя на распластанную американскую морскую звезду. Подошла к дивану и села на краешек, стараясь не разбудить американку. Марисса смешно посапывала во сне, а на лице блуждала счастливая шальная улыбка. Вдруг она засмеялась, перевернулась набок, схватив Сару за руку, сжала её и буркнула на своём невыносимом бруклинском акценте: «Love me… Love me, baby». Сердце у Сары защемило. Она и не думала вырываться. Лёгким касанием убрала спутавшиеся пряди с лица, обрисовала любимый овал, едва коснулась пушистых ресниц.
— Бедная ты моя, бедная, — выдохнула Сара в темноту.
И непонятно было, кого из них двоих ей жалко больше: Мариссу или себя.

+2