Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » fem_books » Айвазова С.Г Русские женщины в лабиринте равноправия


Айвазова С.Г Русские женщины в лабиринте равноправия

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Русские женщины в лабиринте равноправия (Очерки политической теории и истории.

ВВЕДЕНИЕ

О женщинах любят говорить все. О правах женщин, об особенностях их существования в истории - совсем немногие. Между тем, эта тема заслуживает обсуждения. И обсуждения серьезного, разностороннего. Она не только дает возможность глубже понять современных женщин, но и позволяет с этой точки зрения оценить способность того или иного общества к обновлению, модернизации - переходу от традиционного уклада к современному либерально-демократическому. Ведь права женщин как неотъемлемая составная часть прав человека - один из основных параметров модернизации, в спорах о которой в последние годы ломают копья лучшие умы отечественной и мировой науки. Ломают копья, пытаясь ответить и на вопрос, возможен ли в принципе в России переход к демократии, способен ли российский человек принять и усвоить идеалы, нормы, ценности демократии, будь то в западном ее варианте или в какой-то особой форме.

Похоже, что первым российским деятелем, который интуитивно почувствовал взаимосвязь темы женского равноправия, женской эмансипации и модернизации, был Петр Великий, приказавший женщинам покинуть терема, являться на придворные "ассамблеи", и не абы как, а одевшись и причесавшись по-европейски, да еще, желательно, разбираясь в том, что происходит в жизни двора и мира.

Глубинный, сущностный смысл этой взаимосвязи всерьез интересовал русского персоналиста Н.А. Бердяева, писавшего, что "женская эмансипация, конечно, является симптомом кризиса рода, надлома в поле... Глубокие потрясения пола упреждают наступление новой мировой эпохи"1.

К числу главных проявлений модернизации общества - наряду с промышленной революцией, урбанизацией, развитием образования - относил выдвижение на первый план проблематики прав женщин один из основателей современной социологии, немецкий философ Георг Зиммель2

О чем же они вели речь? О гигантском социальном сдвиге, суть которого заключается в радикальном пересмотре одного из базисных принципов общественного устройства. Тысячелетиями мир и порядок, включая отношения мужчин и женщин, брак, семью, любовь, покоились на принципе иерархического подчинения сакральному мужскому авторитету - авторитету Отца-вседержителя, будь то монарх, Отец нации или глава семейства. И вдруг с конца XVIII века этот устоявшийся порядок вещей начинает рушиться под натиском великих буржуазных революций. Они провозглашают наступление новой эры - эры прав человека, отрицая тем самым незыблемость полного и якобы освященного небесами всевластия монарха - над подданными, мужчины - над женщиной. И в противовес заявляют о свободе и равенстве всех (подчеркнем - всех!) людей перед законом.

Такой подход в интенции предполагает пересмотр самой совокупности властных отношений. Из отношений господства-подчинения, или субъект-объектных отношений, они должны превратиться в отношения субъект-субъектные. Проще говоря, это значит, что любой властитель - монарх, начальник, хозяин или муж - "развенчивается": он перестает быть и (что тоже очень важно) ощущать себя властителем подчиненных, которые при традиционном укладе принадлежат ему душой и телом. Он превращается в простого исполнителя определенных функций в совершенно иной системе разделения труда, предусматривающей не владение другим человеком, а управление конкретным процессом. Его взаимодействие с подчиненными - в конечном счете, всего лишь согласованное распределение ролей, обязанностей между различными, но равными субъектами. В этом - в изменении характера власти и одновременно ее разделении, т. е. перераспределении полномочий между различными ветвями власти, между государством и гражданским обществом, между мужчинами и женщинами, по большому счету состоит суть модернизации общественных систем, суть их демократического устройства.

Таким образом, с постановки вопроса о правах человека, о равенстве всех людей перед законом начинаются перемены во взглядах на назначение женщин, в оценке их роли в обществе, наконец, в их статусе, который при традиционном порядке держится на их функции продолжательниц рода. Эти перемены происходят трудно, мучительно. И до сих пор о правах женщин говорят либо как о проблеме "секса", либо как о "женском вопросе". На самом деле - это проблема возникновения совершенно новой, по определению известного современного мыслителя Б.М. Парамонова, "не-репрессивной культуры", которая, как он справедливо отмечает, стала "подлинной темой двадцатого века, вне всякого сомнения, переходящей в двадцать первый"3. Возникновение "не-репрессивной культуры" как бы завершает процесс формирования устойчивой базы демократии. Или, согласно принятому сегодня понятию, "консолидации демократии" - включения в демократический процесс всех без исключения членов общества, а значит, и женщин.

В таком историческом контексте на протяжении XIX-XX веков складывается движение за права женщин, которое чаще всего принимает формы женского движения. Его концептуальным обоснованием занимается феминизм. Существует множество его форм и традиций. Если условно свести их к общему знаменателю, то феминизм можно назвать философией или идеологией даже не столько собственно женского равноправия, сколько освобождения личности из-под репрессивной власти рода, отделения, автономизации индивида от родового начала.

Одна из задач этой книги - проанализировать, каким образом тема прав женщин возникает и осваивается в России в ходе медленного, сложного и противоречивого процесса модернизации, ставшего более или менее значимым примерно с середины XIX века и определившего содержание ее истории в XX веке. Эту задачу было бы трудно решить, не учитывая фактических данных и методологических подходов к этой проблематике, которые накоплены в русле феминистских исследований, существенно окрепших в 70-80-е годы. В числе общепризнанных достижений - концепция "гендера", которая будет использована в данной работе.

Что означает это понятие? В буквальном переводе с английского "гендер" - это "род", "пол", но применительно к названной концепции более адекватным по смыслу будет русское словосочетание "социальные отношения пола" или "социально организованные отношения между полами", "социальный пол". С момента своего возникновения концепция претерпела определенное развитие. Сегодня "гендер" понимается как одна из важных граней социальных отношений и включает три группы характеристик: биологический пол, полоролевые стереотипы, распространенные в обществе, а также "гендерный дисплей" - предписанные обществом нормы мужского и женского действия и взаимодействия во всем многообразии их проявлений4.

Концепция "гендера", или "гендерных отношений", стала первой политической и социологической концепцией, рассматривающей женщину не в ее "природном", "естественном" качестве, не как биологическое существо, судьба которого предопределена его физиологическими особенностями, но как человека, т. е. существо социальное, со своими особым статусом, особыми социальными интересами, запросами, потребностями, стратегией социального поведения. Иначе говоря, как представительницу определенной социальной страты, социального слоя, способную - или нет - действовать сообща с другими.

Такой подход кажется автору наиболее плодотворным для раскрытия темы этой книги. Он дает возможность иначе подойти к определению места и роли женщины в истории страны, позволяет вывести женщину из ее тени, окутывающей ее в традиционном обществе. Ведь в этой истории мужское начало доминирует даже тогда, когда российским государством управляют женщины. Так было, скажем, в XVIII веке при обеих Екатеринах и Елизавете. Императрицы правили, представляя систему власти, выстроенную на мужском авторитете, и не собирались посягать на него, изменять отношения господства-подчинения с учетом общих женских интересов. Чтобы понять, почему так происходило, необходимо определить специфику гендерных отношений в России, показать ее зависимость от особенностей русской культуры и истории, от природы российского государства, которое культуролог и историк М.Я. Гефтер точно квалифицировал как "социум власти"5 Следовало бы только добавить - мужской власти.

Другая задача книги - описать движение за права женщин в России во всей его полноте и многообразии. В частности, проанализировать женское движение как особую форму политического и социального действия, направленного на принципиальные изменения в традиционных отношениях власти - на политическую модернизацию общества.

Такое понимание задач определило структуру книги. Она состоит из двух частей. Первая часть - "Российские женщины в лабиринте равноправия" - включает три очерка по политической теории и истории развития идей женского равноправия и их практической реализации в нашей стране с середины XIX и на протяжении XX века. Очерк 1 посвящен периоду 1861-1917 годов. Это - пореформенная Россия, где медленно вызревают предпосылки либерально-демократической модернизации, которая, едва начавшись, прерывается социалистической революцией, и где распространяются представления о правах женщин, ведутся поиски их достижения. Очерк 2 охватывает период 1917-1985 годов. Это время социалистического строительства и "развитого социализма", когда лозунги женской эмансипации широко используются для становления и упрочения советского государства, которое стремится выхолостить их освободительный смысл. Очерк 3 посвящен периоду 90-х годов. Это этап так называемого перехода к рыночной экономике и демократическому правовому государству. Для данного этапа характерны одновременно как резкий дисбаланс в социальных позициях мужчин и женщин, так и возрождение женского движения в качестве самостоятельной общественно-политической силы, претендующей на особую роль в обществе, на участие в принятии решений, на включение женщин в структуры государственной власти.

Вторая часть книги "Русский феминизм: Забытые тексты" состоит из документальных материалов. Здесь представлены лучшие образцы отечественной феминистской мысли дореволюционного времени, много более богатого, чем наши дни, сочинениями такого рода.

Открывает эту часть предисловие феминистки "первого призыва" М.К. Цебриковой к русскому изданию книги Дж.С. Милля "О подчиненности женщин", появившееся в 1870 году. Читатель сам оценит достоинства этой блестящей работы.

Далее следуют выдержки из ставших архивной редкостью "Трудов Первого всероссийского женского съезда. 10-16 декабря 1908 года", сгруппированные и разбитые по разделам в соответствии с повесткой дня съезда. Что поражает в них сегодня? Острая актуальность споров, зрелость и широта суждений, гражданственность позиций. Русский феминизм дореволюционной поры предстает здесь во всем многообразии подходов, оценок, определений. Судя по этим материалам, I Всероссийский женский съезд был, прежде всего, съездом просветительниц, озабоченных отстаиванием прав женщин, распространением идей феминизма, укреплением общегражданских позиций женщин.

Те же задачи по-своему решали и женские журналы. Здесь приводятся статьи из самых популярных ежемесячных изданий тех лет - "Союза женщин" (его выпускал в Москве "Союз равноправности женщин"), и "Женского вестника", выходившего в Санкт-Петербурге под редакцией М.И. Покровской. Оба издания - наглядный образец добротного женского журнализма начала века, который не ограничивался сугубо женскими сюжетами, умел вписать их в общие проблемы национальной жизни.

Заключает подборку речь одной из самых авторитетных представительниц либерального феминизма предреволюционной поры А.В. Тырковой на Первом всероссийском съезде по женскому образованию, проходившем в 1914 году. В этой речи А.В. Тыркова подводила итоги развития женского самосознания в XIX веке и намечала перспективу полнокровного участия женщин в жизни общества в XX столетии. Насколько сбылись ее прогнозы, определит читатель.

Понятно, что это лишь самый верхний пласт документов из истории движения за права женщин в России. Публикуя их, автор книги не претендует ни на полноту охвата, ни на тщательную обработку представленных материалов. Со временем историки сделают и то и другое. Сегодня важно ввести эти материалы и в научный оборот, и - что, пожалуй, даже важнее - в качестве аргументов в общественные споры о нашем прошлом и настоящем. Движение за права женщин вновь набирает силу в России, оно испытывает потребность в самоутверждении - в обретении своих корней, своей самобытности, специфики. В таком случае всегда обращаются к истории.

Автор надеется на то, что сопоставление обеих частей книги убедит внимательного читателя в том, что движение за права женщин, феминизм как в конце XIX, так и в конце XX века означают лишь одно - стремление женщины обрести всю полноту человеческого существования.

ОЧЕРК 1. ФЕМИНИСТСКАЯ ТРАДИЦИЯ В РОССИИ

1. Равноправие женщин как проблема перераспределения власти

Первичное разделение труда между мужчиной и женщиной - один из самых загадочных фактов истории. Почему это разделение труда поставило женщину в неравное, зависимое от мужчины положение? Ведь именно женщина всегда обладала самым ценным качеством - способностью воспроизводить жизнь. Как это ни парадоксально, но, похоже, что именно эта способность и была причиной, которая предопределила характер неравнозначного распределения ролей между мужчиной и женщиной. За мужчиной было закреплено право на "внешнюю" деятельность, на освоение мира и господство над ним, а значит - на роль субъекта истории, а за женщиной - право на рождение и воспитание детей, на обустройство дома, быта, т. е. Право на то, что в новое время определяют как жизнь в сфере "частной". И здесь, в доме, в "частной" сфере женщина тоже оказалась подчиненной мужскому авторитету, стала объектом его власти. Может быть, дело в том, что в этом разделении труда участвовала еще и третья сторона - род, стремившийся полностью контролировать поведение того существа, от которого зависело его воспроизводство? Она-то, эта третья сторона, и поддержала мужчину в его претензии на превосходство, на власть? Современная канадская исследовательница О'Брайен отмечает, что "идеология мужского превосходства находит свое оправдание и обоснование не в конкретных сексуальных отношениях, а в глобальном процессе человеческого воспроизводства"6.

Для закрепления и освящения такого распределения ролей, установившего между мужчиной и женщиной отношения иерархической соподчиненности, сложились мифы о "природном назначении" каждого пола, об особенностях "мужского" и "женского" характера, о "тайне пола". Правда, древнейшие из них, пересказанные греческими философами, несли в себе какой-то зародыш сомнения относительно подлинности этой "тайны" - зерно будущей ереси. Они говорили о первичной андрогинности - целостности человека, будь то мужчина или женщина: в каждом из них в равной мере присутствуют оба начала - и "мужское", и "женское". И о грехопадении человека, повлекшем за собой его распад на две половины. С тех пор обе половины единой прежде души бродят в мировом пространстве, силясь отыскать друг друга и обрести утраченную полноту. В нем, в этом обретении, якобы залог бессмертия и блаженства. В этих мифах не сказано ни слова ни о "природном назначении" мужского и женского полов, ни об особенностях "мужского" и "женского", они говорят только об их взаимосвязи-взаимозависимости. Но это - доисторические мифы.

Мифология исторического времени фиксирует строгую соподчиненность в отношениях между полами: мужчина - полноценный человек, субъект истории, существо мужского пола; женщина - существо женского пола, жена своего мужа, объект его власти - власти рода, рода патриархального, где наследование идет по мужской линии. Идеальный принцип такого порядка вещей: "Жена да убоится мужа своего". Убоится - значит подчинится, согласится с его властью над ней. Это власть мужчины над женщиной определяется как власть патриархатная.

Согласно этому принципу, мужское и женское - два не взаимосвязанных, а противоположных начала: первое - основное, положительное, активное; второе - производное, пассивное.

Женщина при таком подходе - существо не только подчиненное, но еще и весьма подозрительное. Скажем, раз в месяц она больна и в эти дни нечиста, а любые контакты с ней опасны. В ее присутствии превращается в уксус вино, скисает молоко, увядают цветы, опадают листья, гибнет урожай. Ее кровь - знак будущей жизни, но и знак смерти. Смерти, угрожающей мужчине: она - поглотитель его энергии, плакальщица на его похоронах. Вообще, она - олицетворение хаоса, ночи: слышит и понимает голоса ветра, деревьев, трав. Сивилла, пифия - прорицательница, медиум, гадалка.

Грек Пифагор уверенно заявлял: "Существует положительный принцип, который создал порядок, свет, мужчину, и отрицательный принцип, который создал хаос, сумерки и женщину". Аристотель добавлял: "Женщина - это самка в силу определенного недостатка качеств... женский характер страдает от природной ущербности... женщина есть только материал, принцип движения обеспечен другим, мужским началом, лучшим, божественным".

По традиции, идущей от Ветхого Завета, мужчине полагается в молитве благодарить Бога за то, что он не сотворил его женщиной. Женщине - за то, что Господь сотворил ее по Своей воле... Мудрец Платон, воскресивший древнейшую легенду об андрогине и понимавший смысл мифа о "тайне пола", благодарил богов за то, что они даровали ему свободу, а не рабство, создали мужчиной, а не женщиной7.

Христианство - великая религия искупления, религия личностная, снимает с женщины часть языческих подозрений, облегчая давление родовых сил. Оно объявляет, что жизнь и смерть человека зависят не от "злой" женской природы, а лишь от воли Божией. Оно в принципе усложняет взгляд на человека, выделив в нем духовную и физическую субстанции, душу и тело. По Евангелию, там, в горних высях, уравнены будут все души, "и эллина, и иудея", и мужчины, и женщины. Но путь от иерархического неравенства, закрепленного сначала родом, а потом и обществом, к потенциальному личностному равенству во Христе долог и крут. А пока земная женщина вовсе не ровня мужчине. Она греховна, как греховна ее праматерь Ева, сообщница дьявола, орудие темных сил, обрекших человека на изгнание из рая. Все, что связано с плотью, для истинного христианина греховно, и вместилище греха - женщина.

Но то же христианство предлагает и другой подход к определению сути женского начала - предлагает, превознося образ Богоматери. В той же мере, в какой Ева - символ любви-искушения, Дева Мария - символ любви-спасения. Лик Марии осиян чистотой, Ее имя благословенно. Она возвеличена как Мать Своего Сына, Дева непорочная, добровольно преклоняющая колена перед Ним. В этом акте женственность обретает, наконец, черты святости и вечности. Означала ли эта символика, что только отречение от плоти, от греховного соблазна - практически отрицание пола - есть путь к спасению от греха, избавление от давления рода, путь к возможному личностному воплощению женщины в Боге?

Как бы то ни было, христианство противопоставило образу Евы, природно-родовой женственности, образ Девы Марии - женственности духовной, просветленной, личностной и вечной. Культ Девы Марии со временем развился в романских странах юга Европы в культ Прекрасной Дамы. Этот культ предвещал возможность преображения отношений между мужчиной и женщиной; он снимал с их любви проклятие греха, опрокидывал иерархию в отношениях господства-подчинения: рыцарь поклонялся и подчинялся даме, она была его госпожой. Благодаря этому культу любовь индивидуализируется - другой человек и связанное с ним чувство признаются ничуть не менее значимым основанием для индивидуального бытия, чем существование рода или Божественного начала. Это лишь один из признаков того, что связь человека с родом становится опосредованной, что интересы рода оказываются вытесненными интересами конкретной семьи, сначала большой, подобной роду, затем все меньшей и меньшей.

По мнению французского социального психолога Ж. Менделя, к XVI веку в Западной Европе возникает совершенно новый тип человека - человека, отделившегося от рода, от своего сообщества, возникает индивид, с собственным самосознанием, с тоской, любовью и одиночеством8. Это и есть "кризис рода, надлом в поле", о котором напишет Н.А. Бердяев9. А французский философ Симона де Бовуар отметит: "Чем сильнее индивидуализируется особь мужского пола, чем выше потребность мужчины в такой индивидуализации, тем скорее он будет признавать и за своей подругой право на индивидуальность и свободу"10.

Симона де Бовуар увязывает общий процесс индивидуализации человека с процессом его эмансипации от груза патриархатных обычаев и традиций. Ведь что такое эмансипация? Это автономное действие субъекта, действие направленное, творящее собственное освобождение. Именно этот процесс привел к вызреванию в западноевропейском обществе демократического идеала "свободы, равенства, братства".

Развитие цивилизации, культуры, техники и технологии, медицины и образования изменили потребности общества. Оно нуждалось отныне не столько в грубой силе, агрессивности, натиске, сколько в интеллекте, интуиции, совершенствовании культурных навыков - в свободной личности, в ее предприимчивости. А чуть позднее - в массовой рабочей силе, и мужчин, и женщин. Идеалы демократии, переведенные в триаду "свобода, равенство, братство", фиксируют и обозначают эти потребности, обозначают в качестве новых ценностей, диктующих новые нормы поведения.

Рационализм эпохи Просвещения идеологически оформляет эти новые общественные запросы и ценности и противопоставляет божественному авторитету Церкви и абсолютной монархии авторитет "естественного права". Идея "естественного права" ставила в центр истории Человека, любого человека, независимо от его происхождения, положения, богатства, и объявляла его сувереном, гражданином своего общества, равным всем другим перед лицом Закона. Так, по словам М. Вебера, происходило "расколдовывание мира", его высвобождение из-под власти природно-родовых начал, пусть даже освященных авторитетом Церкви. В общую картину рационализации, расколдовывания мира М. Вебер совершенно справедливо включал и расколдовывание, "очеловечивание" отношений между полами, которые превращаются в отношения "взаимной ответственности", или в отношения "сознающей свою ответственность любви"11. Становление женской личности, ее эмансипация - обязательная часть этого процесса.

Уже в XII-XIV веках появляются новые, странные женские фигуры, еретички романского Юга, объявляющие о своем праве на особую интерпретацию Учения Христа, о своем мессианстве. А позднее - первые писательницы, актрисы, затем - светские дамы, фаворитки, весьма озабоченные политической жизнью и развитием науки. В начале XVI в. Корнелий Агриппа, автор сочинения "Декламация о благородстве и превосходстве женского пола над мужским", убеждал читателя в том, что природные задатки женщины ничуть не менее совершенны, чем мужские, просто они - иные.

В XVII-XVIII веках вспыхивает целое созвездие королев, цариц, правительниц. Само их существование ставит под сомнение миф о "природном назначении" женщины, пусть даже речь идет как бы об "исключении из правил". Тогда же, в XVII веке, разворачивается теоретический спор о положении женщины в обществе. Появляются серьезные сочинения, опровергающие традиционные взгляды на женщину и обосновывающие ее право считаться таким же полноценным человеком, как мужчина. Сторонник женского равноправия Пулен де ля Барр в эссе "О равенстве обоих полов" доказывал, что неравенство полов есть результат подчинения женщины грубой мужской силе, а вовсе не предписание природы12.

Просветители в целом разделяли этот подход: Вольтер обличал несправедливость женской доли; Дидро полагал, что униженное существование женщины есть следствие определенных гражданских законов и обычаев; Монтескье считал, что женщина может и должна участвовать в общественной жизни; Гельвеций доказывал, что гражданская непросвещенность женщины вызвана недостатками ее воспитания, а то и вовсе отсутствием такового, и т.д.

Разоблачив абсурдность мифа о женщине как о существе второго сорта, органически неспособном быть равным мужчине, просветители воздержались, однако, от признания ее гражданской состоятельности - ее способности выступать в роли субъекта истории. Более того, именно исходя из идеи "естественного права" они отказали ей в этом признании.

Особую роль сыграл здесь знаменитый "защитник вольности и прав", глава школы эгалитаризма Ж.Ж. Руссо. Развивая идею "естественного права" применительно к женщине, Руссо включил в ее состав миф о "природном назначении" пола и тем самым способствовал закреплению надолго прежнего сексуального разделения труда между мужчиной и женщиной. Первому он отвел роль хозяина дома, главы семьи, который уважает и содержит жену и детей, надзирает за их поведением, второй - роль подруги, добровольно подчиняющейся власти мужчины, терпеливо относящейся к его несправедливостям и капризам13.

Невольно возникает вопрос, почему же тогда современники Руссо отмечали, что он занимал в сердцах женщин то же место, которое в умах мужчин принадлежало Вольтеру? И почему его порой даже относят к числу сторонников женского равноправия? Дело в том, что Руссо полагал необходимым внести коррективы в положение женщины, но ориентировался при этом на взгляды и предпочтения усредненного европейского буржуа. Он вполне учитывал, что такой гражданин, хотя и оглядывается на новые нормы поведения, распространявшиеся под воздействием идеала "свободы, равенства, братства", еще не готов признать жену, свое "второе я", существом равновеликим и, тем более, поделить с ней власть поровну в семье и в обществе. Что же оставалось делать в таком случае? Руссо нашелся - и со всей страстностью обрушился на феодально-сословный брак. Заключавшийся по воле родителей жениха и невесты, он больше походил на финансово-экономическую сделку, чем на таинство. Вместо брака по расчету Руссо призвал женщину вступать в брак по любви, стал проповедником "союза сердец", в заключении которого должна участвовать сама невеста, как свободная личность, без чьего-либо принуждения. И сверх того Руссо признал за женщиной право на семейное счастье, на уважение в семье, на толику "женского" образования. Он воспел в своих бесконечно длинных романах живое чувство женщины, воспел любовь, материнство, сострадание - т.е. узаконил за той, что называли "вместилищем греха", право на всю полноту человеческих чувств. Короче, Руссо сделал какой-то шаг вперед к идеалу свободы и равенства.

Но для предреволюционной эпохи этого уже было мало. Время обогнало мыслителя, чтобы позднее, с откатом революции вернуться к его идеям. Женщина в его стране вполне сложилась в человека, готового бросить вызов традициям и объявить миру: "Я существую и претендую на свое место в обществе".

Не дожидаясь специальных декретов, женщины почувствовали себя свободными и равными. Историк и романистка Д. Годино писала, что к началу Великой французской революции, несмотря на формальное непризнание, женщины принимали активное участие в жизни общества: огромная масса женщин работала на себя и обладала экономической независимостью, простолюдинки свободно посещали публичные места, светские дамы руководили из своих салонов придворной жизнью, диктовали моду не только на платье, но и на идеи14. Женщины разных сословий имели свои представления не только о семейном счастье, но и об общественном благе, об идеях свободы, равенства, независимости, счастья человечества. И это было общепризнанной нормой поведения.

Больше того, в канун и в первые годы революции в общем хоре требований свободы от деспотического гнета зазвучали и голоса женщин. Они добивались признания их прав на гражданскую жизнь - в форме ли права на труд или права на образование, права на уважение в семье и обществе. Постепенно возник целый поток авторских и анонимных брошюр, статей в женских газетах и журналах, особых, "женских", наказов. Это и брошюра мадам де Суаси "Женщины, как их следует видеть", и брошюра мадам де Гакон-Дюфур "Памятка по поводу женского пола", и анонимные брошюры "Крик честной женщины", "Очевидная истина".

Целый ряд документов говорит о том, что с первых же дней революции француженки выступили с требованием предоставления им и политических прав. Появляются "Протест французских женщин" против созыва Генеральных Штатов без их участия, "Увещевания и вопли французских женщин". В этих документах француженки не противопоставляли себя сильному полу, но обращали внимание на свое бесправие. Они не отделяли себя от всей нации и ждали от революции, что принципы "свободы, равенства, братства" преобразят и их жизнь, ждали признания своей гражданской полноценности. Не случайно все историки революции 1789 года с легкой руки Ж. Мишле пишут о "коллективном участии" женщин в ее битвах, иначе говоря, о стихийном стремлении женщин к гражданской активности, и о стихийном же признании нацией их права на гражданство.

Главный документ этой революции "Декларация прав человека и гражданина" торжественно провозгласил: "Все люди рождаются свободными и равными в правах...". Его обращение "les hommes", "люди", - а во французском "l'homme" означает одновременно "мужчина" и "человек", но никак не "женщина", - имело оттенок двусмысленности. Было очевидно, что в общепризнанную категорию "свободных" и "равных" попадают мужчины, но оставалось непонятным, попадают ли в нее женщины. Их право на гражданство вообще никак не оговаривалось - ни в форме признания, ни в форме исключения. И это была не случайность или небрежность законодателей. Это была позиция умолчания. Революционные власти придерживались ее на протяжении всего периода революции. Они не могли ни принять политических требований женщин, ни открыто отклонить их. С одной стороны, на них давили женские толпы, женские массы, организованные в смешанные и "женские" клубы, собрания и готовые на женские бунты, женские походы, подобные походу на Версаль, резко ускорившему ход событий революции. Эти бесспорные факты показывали, что женскую гражданскую активность, вполне зрелую, нельзя было вдруг перечеркнуть законодательным актом, исключающим женщин из общественно-политической жизни. С другой стороны, сильно ощущается груз неизжитых патриархальных традиций, преобладание крестьянского населения, влияние католической Церкви, все то, что вскоре даст о себе знать в Вандее и будет противостоять революционному Парижу. Тут было над чем призадуматься!

Революционные законодатели так и не признают за женщинами права быть включенными в категорию "свободных" и "равных". И этот отказ, сначала в виде умолчания, а затем явный, юридически оформленный, приведет к возникновению совершенно нового общественного явления, феминизма (от франц. "femme" - "женщина"), - движения в защиту политических и гражданских прав женщины. К числу его родоначальниц можно в равной мере отнести француженку Олимпию де Гуж, англичанку Мери Уолстонкрафт, американку Абигайл Адамс. Но первым документом феминизма, бесспорно, стала вышедшая в 1791 году из-под пера Олимпии де Гуж "Декларация прав женщины и гражданки". И заголовок, и содержание "Декларации" звучали вызовом, пощечиной всем сомневавшимся и не решавшимся признать за женщиной право называться полноценным человеком. В ней де Гуж объявляла, что женщина ничуть не менее мужчины способна к отправлению основных гражданских прав - на свободу, владение собственностью, сопротивление деспотизму. Единственной преградой для реализации этих "естественных прав" является "тирания сильного пола". Но законы природы и разума призваны оградить женщину от этой тирании и установить равноправие обоих полов.

"Декларация" О. де Гуж вызвала в обществе бурю негодования, особенно не понравилась фраза, которая впоследствии станет крылатой: "Если женщина имеет право взойти на эшафот, то она должна иметь право взойти и на трибуну"15. Фраза оказалась еще и пророческой. В ноябре 1793 года Олимпию де Гуж по ложному доносу отправили на гильотину. Почти тогда же была казнена и другая знаменитая участница революции Манон Ролан - жена министра внутренних дел в двух правительственных кабинетах жирондистов, которая не просто направляла деятельность своего супруга, но стремилась наложить руку на весь ход государственных дел, правда, оставаясь в тени мужа. Манон Ролан скептически оценивала лозунги женской эмансипации. Она писала: "Я не верю, что наши нравы позволят женщине проявить себя. Женщины должны вдохновлять на добрые начинания, а не конкурировать с мужчинами на политическом поприще"17. Как показали события, идейная осмотрительность Манон Ролан была оправданной. Но ее собственное поведение тоже опрокидывало патриархальные представления о назначении женщины. Это хорошо понимали ее противники, казнившие "королеву Жиронды" еще и как лицо, преступившее черту дозволенного, пренебрегшее традиционными нормами. Показательны комментарии газет, писавших о жизни Манон Ролан в беспощадно нравоучительном тоне: "Имея дочь, она пожертвовала долгом и чувством матери, чтобы возвыситься, а желание быть ученою заставило ее забыть добродетели ее пола. Эта опасная забывчивость довела ее до смерти от руки палача"17.

+2

2

Газеты отражали в данном случае состояние усредненного общественного мнения. Видимо, учитывая его, Конституция 1791 года установила различие между "активными" и "пассивными" гражданами и отнесла женщин ко второй категории, лишив их права избирать и быть избранными. Поборницы полноценного женского гражданства встретили это решение в штыки. Подготовка Конституции 1793 года проходила при живейшем обсуждении темы об "активных" и "пассивных" гражданах. Но и эта новая Конституция безоговорочно лишала женщину политических прав.

Установления Конституции попыталось оспорить самое радикальное женское общество периода революции - "Общество женщин революционных республиканок". Под его нажимом 9 ноября 1793 года впервые в истории орган официальной власти - Комитет общественного спасения - решал вопрос об участии женщин в революции, т. е. об участии женщин в общественно-политической деятельности. Революционные республиканки, известные своими боевыми заслугами перед революцией, были потрясены, услышав выступление делегата Амара, заявившего от лица Комитета следующее: "Политические права любого гражданина предполагают, что он может участвовать в принятии решений, затрагивающих государственные интересы... Имеют ли женщины моральные и физические силы, необходимые для того, чтобы пользоваться такими правами? Всеобщее мнение признает, что нет... Каждый пол призван заниматься тем, что назначено ему природой"18.

В пылу борьбы революционные республиканки не заметили, что революция вступила в новый этап. Она пошла на спад, общество стремилось к стабилизации. В таких условиях пыл и азарт радикалок становились крайне опасными для властей, раздражали их. И власти решались, невзирая на былой авторитет женских объединений, наложить запрет на их деятельность. С этой точки зрения выступление Амара звучало как предостережение. За предостережением последовали вскоре и конкретные меры - в ноябре 1793 года Конвент принял постановление о закрытии всех женских клубов и ассоциаций. Весной 1795 года был издан еще более суровый декрет, запрещавший женщинам присутствовать на любых политических собраниях, вообще собираться группами в общественных местах.

Окончательно отрезвил француженок обнародованный в 1804 году Гражданский кодекс Наполеона, в котором объявлялось, что женщина не имеет никаких гражданских прав и находится под опекой своего мужа. Теперь уже даже слабоумному было ясно, что демократический лозунг "свободы, равенства, братства" предназначен для регулирования отношений только среди мужчин.

Впрочем, кроме Кодекса Наполеона в историю к тому времени уже навсегда вошел такой документ, как "Декларация прав человека и гражданина", который объявил об универсальности демократических идеалов и не предусматривал в своем тексте никаких исключений - ни по признаку расы, ни по признаку пола - перед лицом закона: "Все люди рождаются свободными и равными в правах..."

В сущности, весь XIX век для женщины - это поиск ее социальной идентичности в границах, обозначенных этими полярными законодательными актами, между признанием и отрицанием ее права быть личностью (субъектом), гражданкой, полноценным членом общества. Жермена де Сталь, писательница, философ, но вовсе не феминистка, писала в 1800 году: "Существование женщины в обществе не предопределено никакими принципами: ни естественным порядком вещей, ни порядком социальным"19. Наполеон, ярый противник Ж. де Сталь, ненавидевший в ней ее аристократизм и просвещенную утонченность, фактически утверждал своим Кодексом, что женщина без мужа - ничто, она не может ни распоряжаться своими доходами, ни отвечать перед законом, ни вообще считаться полноценным индивидом.

Философы, историки, идеологи всех мастей - от консерваторов Бональда и де Местра до либерала Мишле - вслед за ним хором твердили о гражданской несостоятельности женщины. Они взывали к традициям и ссылались на добрые старые правила, основанные на представлениях о "природном назначении пола", об "умственной ограниченности женщины". В их глазах женщина слишком отягощена материнством, она часто больна, хрупка, нервна и склонна к истерии. Женщины в общественном месте, на собрании, митинге, в толпе - неконтролируемы и опасны. От женской толпы исходит угроза коллективного психоза. Кроме того, женщины недостаточно образованны, склонны к мистике, фантазиям, полностью подчинены Церкви. Короче говоря, на новом витке истории в очередной раз воспроизводился миф о "тайне пола" в разных его вариациях.

Лишь крайние чудаки решались оспорить его. Один из них, Шарль Фурье, в 1808 году в своем труде "Теория четырех движений" писал: "В целом прогресс и смена исторических периодов происходят в результате движения женщины по пути свободы, а регресс социального порядка означает уменьшение свободы женщины. Расширение прав женщины есть общий принцип всякого социального прогресса"20. Этот "системный мечтатель" выстроил на бумаге общество будущего и назвал его Гармонией. Он противопоставил Гармонию существующему порядку Цивилизации, пронизанному ненавистью и презрением к человеку. В его проекте строй Гармонии предполагал отношения взаимного уважения и равенства всех - мужчин, женщин, детей. Иными словами, Ш. Фурье был первым в истории философом, рассматривавшим социальные отношения пола в качестве основы властных отношений и понимавшим, что гендерная гармония есть необходимая основа гармонизации общественных отношений.

Другой чудак, Анри де Сен-Симон, умирая, оставил в наследство своим ученикам загадочную фразу: "Мужчина и женщина - вот социальный индивид"21. Ученикам не оставалось ничего другого, как заняться ее расшифровкой, или разработкой аргументов для социального обоснования женской субъектности. Правда, перед ними стояла еще одна задача - отыскать возможности для успешного сочетания в социальной практике идеалов свободы, равенства, братства и социальной справедливости. Время, истекшее с момента провозглашения "Декларации прав человека и гражданина", доказало, что принцип свободы иногда, если не всегда, противоречит принципу равенства, принцип равенства - принципу социальной справедливости, принцип социальной справедливости - принципу свободы. Чтобы снять эти противоречия, а также отыскать оправдания для возвращения женщины в историю, ученики Сен-Симона разработали свою теорию общественного развития, назвав ее "новым христианством".

Главная идея "нового христианства" - возрождение христианской проповеди любви к ближнему на новой основе позитивного знания. Эта проповедь была призвана обеспечить мирную реорганизацию жизни всего человечества и заменить авторитет грубой силы, агрессивность и милитаризм авторитетом знания, искусства. Вместо "отрицательного" понятия свободы и идеи ложного равенства сенсимонисты вводили понятия гармонической ассоциации, социального блага и справедливости, которые положат конец двум недостойным явлениям - эксплуатации труженика и угнетению женщины. В Шестой лекции "Изложения учения" Сен-Симона его ученики доказывали, что преобразование отношений между полами станет одной из основных задач ассоциации: "Женщина, сначала рабыня, или, по крайней мере, в положении, близком к рабству, мало-помалу становится товарищем мужчины и с каждым днем приобретает все большее влияние в социальном строе... причины, обусловливающие до сих пор ее подчиненное положение, постепенно ослабевая, должны, наконец, просто исчезнуть и унести с собой владычество мужчины, опеку, вечное состояние несовершеннолетия, в котором еще держат женщин..."22

В главном, в признании идеи освобождения, эмансипации женщины ученики Сен-Симона были едины. "Новая" женщина для них - гарант морального оздоровления человечества. Но в выборе средств расходились решительно. Именно этот вопрос вызвал сначала раскол, а затем и развал сенсимонистской школы. Более умеренные проповедники женской эмансипации, такие, как А. Базар, считали, что эмансипация вовсе не предполагает "упразднения священного закона о браке, провозглашенного христианством". Напротив, равенство супругов в браке означает "выполнение этого закона", "его новую санкцию"23. Более радикальные, и первый из них П. Анфантен, настаивали на разрушении христианского брака с его лицемерием, с его презрением к женской плоти, к чувственной стороне половых отношений, а значит, к самой женщине. Обличая христианские предрассудки, Анфантен возводил чувственность в культ, настаивал на том, что только через реабилитацию женского тела лежит путь к подлинному освобождению женщины. Его религиозность была пронизана чувственно-мистическими мотивами: для него женское начало - сила, вдохновляющая мужчину, оплодотворяющая мужской рационализм, стимулирующая социальный прогресс. И это потому, что Всевышний имеет два равнозначных лика, две ипостаси - "Он" и "Она", "Отец" и "Мать". Анфантен доказывал, что для реализации сенсимонистских идей нужна "новая церковь" во главе с первосвященной парой: "Жрец" и "Жрица", которые будут руководить делом освобождения женщины, складыванием новых отношений между мужчинами и женщинами сначала среди "прихожан", затем, постепенно расширяя круги влияния, в обществе в целом. Опыты "верховного жреца" Анфантена и его проповеди были столь экстравагантны, что привлекли к себе внимание не только сторонников школы, прессы, но и судебных властей, которые предъявили ему обвинение в оскорблении общественной нравственности. Суд приговорил Анфантена к году тюрьмы и навсегда закрепил за ним славу проповедника идеи "общности жен". Вслед за ним эта слава перешла и на всех социалистов.

Это был "последний" аргумент в спорах о назначении женщины, резко усиливавшихся по мере того, как разворачивались два разных, но в равной степени значимых и для общества, и для женских судеб процесса - массового распространения женского труда и постепенного установления контроля над рождаемостью.

Начиная с 30-х годов XIX века, капитализм стремительно врывается в жизнь Западной Европы и буквально взрывает ее уклад. Складывается крупная промышленность, начинается концентрация больших городов, исход в них крестьянства, распад ремесленного труда и т.д. Прогресс промышленности был оплачен разорением мелких хозяйств, разрушением традиционных семейных связей, ростом городской нищеты с присущими ей чертами: проституцией, увеличением числа незаконнорожденных и подкидышей, абортов и детской смертности. Распространение массового женского наемного труда сопровождается кризисом семьи в самых низших слоях городского общества. Кроме того, оно превращает женщину в конкурента мужчине на рынке труда, обостряя напряженность в социальных отношениях между полами.

Идеальные проекты гармонизации общественной жизни, предложенные Фурье и Сен-Симоном, были продиктованы предчувствием этого гигантского социального сдвига, стремлением скорректировать этот процесс. Их прозрения пришлись как бы на стык двух этапов женского движения - первого, начального, когда на волне освободительных идей Великой французской революции женщина заявила о себе: "я существую", и второго, наступившего вместе с промышленной революцией XIX века, когда женщина с полным основанием утверждала: "Я работаю, значит, я существую". Это утверждение стало в XIX веке опорой для феминизма, который развивался, осваивая новые идеологические и политические формы, идеи, лозунги. Но какие бы формы он не принимал, его отправной посылкой оставались две фразы. Одна совсем короткая: "Мужчина и женщина - вот социальный индивид", произнесенная Анри де Сен-Симоном. Другая более развернутая: "Расширение прав женщины есть общий принцип всякого социального прогресса", - сформулированная Шарлем Фурье.

Великие утописты двумя фразами в сущности создали основу для переворота в общественных представлениях о существе гендерных отношений. Они вышли за пределы суждения о "природном назначении" женщины, нисколько на него не посягая и не оспаривая. Тем самым появилась возможность говорить о том, что помимо репродуктивных, природных функций, у женщин могут быть еще и другие - социальные, гражданские функции, и что все эти функции способны не отрицать, а дополнять друг друга. Отныне речь шла уже не столько о "естественном", сколько о социальном праве женщины, праве на свободу, равенство, братство.

Этот теоретический фундамент упрочил все феминистские идейные конструкции.

К началу XX века их было довольно много: активно действовали суфражистки, отстаивавшие политико-правовое равенство женщины; социалистки, защищавшие идеи равной оплаты женского труда, участия женщин в профсоюзах; радикальные феминистки, пропагандировавшие идеи сознательного материнства и контроля над рождаемостью; возникали женские благотворительные общества, а на их основе - христианский феминизм. Все эти направления, каждое на свой манер, помогали женщине, так или иначе, осваиваться с новой для нее ролью субъекта истории. В результате медленных, "ползучих" завоеваний в конце XIX - первой половине XX века женщинам удалось добиться права на образование; на равный с мужчинами труд и заработную плату, позднее - получить право голоса и право быть избранными, сначала в местные, затем в высшие эшелоны власти, право входить в профсоюзные организации и политические партии, право на развод, кое-где - на применение противозачаточных средств и на аборт; право на государственную помощь по беременности и родам, на отпуск по уходу за ребенком и т.д. Так, медленно и постепенно, начинались сдвиги в социальных отношениях пола, происходило завоевание женщинами права на власть, а затем - и самой власти.

Особую роль в этом процессе сыграли марксисты. Прежде всего, им удалось преодолеть антифеминистскую реакцию, поначалу преобладавшую в рабочем движении. Самым типичным, самым крупным представителем этой реакции был П.Ж. Прудон. Он категорически отрицал идеи женского равноправия, право женщины на участие в гражданской жизни. В 1848 году от имени общественной морали и самой справедливости он протестовал против выдвижения кандидатуры известной французской феминистки Жанны Деруан на выборах в парламент - Национальное собрание.

А через десять лет, в 1858 году, Прудон выпустил в свет свой многотомный труд "О справедливости в Революции и Церкви"24, где среди прочего попытался обосновать и свои антифеминистские позиции. Споря с сенсимонистами и фурьеристами, чьи взгляды к тому моменту уже сложились в определенную социалистическую традицию, он доказывал, что только мужчина заслуживает определения "социальный индивид". Женщина может жить лишь как приложение, дополнение к мужу, но никак не в качестве независимой личности.

Да, мужчина и женщина вместе - это андрогин. Но он не распадается на две равные половины. Вне супружеской пары, отдельно от мужа женщина не имеет никакой ценности. Поэтому внутри четы устанавливаются отношения не партнерства, но любви, симпатии, союз неравный, неравноправный. По всем данным, физическим, интеллектуальным, моральным, женщина уступает мужчине. Прудон приводил даже арифметическую формулу этого неравенства. Соотношение физических, умственных, моральных способностей женщины и мужчины, на его взгляд, составляет: 2х2х2 и 3х3х3, т.е. 8 к 27. Единственная возможность подтянуть женщину к мужчине, единственная доступная в этом случае форма эмансипации для женщины - брак.

Брак, по Прудону, есть слияние мужской мощи и женской красоты, преобразование любви в справедливость, наконец, второе - социальное - рождение женщины. Судя по письмам Прудона, понятие справедливости в браке он толковал вполне обыденно, не как великий социальный мыслитель, а как вчерашний крестьянин: "Молодой человек, - обращался он к своему адресату, - если ты задумал жениться, то нужно усвоить, что первое условие успешного брака - это превращение мужчины в хозяина дома, господина над женой... Если твоя жена начнет тебе откровенно перечить, следует обломать ее любой ценой"25. За столь жесткую позицию Прудон расплатился собственной семейной жизнью. Он был женат на очень простой, не обремененной знаниями женщине, которая практически всю жизнь страдала жестокими мигренями. В одном из писем историку Мишле, своему другу, Прудон жаловался: "Дни, наполненные невыносимыми страданиями, бессонные ночи... Порой она вскрикивает: "За что такие муки!", - плачет или разражается жалобами: "У Вас есть Ваши идеи, а чем занята я! Когда Вы на работе, а дочь в школе, что остается мне?""26.

Эти "мелочи" частной жизни Прудона очень точно передают атмосферу морального кризиса, который переживали, начиная с середины XIX века, не отдельные лица, не отдельные семьи, а массы рабочих, мелких и средних служащих, представители городских низов. Этот кризис происходил на фоне сшибки традиционных патриархальных установок с новыми индивидуализированными формами морали, с новыми требованиями к поведению супругов, которые утверждались по мере проникновения демократических норм "свободы, равенства, братства" на уровень повседневной жизни, быта рядовой городской семьи. Кризис переживался одинаково трудно обоими супругами. Мужчина утрачивал столь привычное положение хозяина дома, главы семьи, господина своей жены, женщина - роль объекта его власти. Медленное, постепенное обретение женщиной своего "я", выход за пределы дома - "частной" сферы - в сферу общественного производства требовали усилий от обеих сторон, на каждую из которых слишком давил груз традиций и правил патриархата.

Марксисты окрестили весь этот узел противоречий "женским вопросом" и предложили на него свой ответ.

У К. Маркса нет специальных работ, посвященных эмансипации женщин. Есть множество отдельных замечаний о роли и месте женщины в семье и обществе. Обобщенный труд на эту тему принадлежит перу Ф. Энгельса, это его работа "Происхождение семьи, частной собственности и государства". Она до сих пор входит в "золотой фонд" феминистской литературы. Маркс разделял концепцию книги - она была совместно выработанной и продолжала традиции Сен-Симона и Фурье. Но в отличие от своих предшественников Маркс и Энгельс обращались не столько к индивиду, будь то женщина или мужчина, сколько к массам. К массам женщин, втянутых в наемный труд, к их мужьям, тоже наемным труженикам. Им они объясняли, что за "таинством" пола скрываются своего рода "производственные отношения" - отношения воспроизводства человеческого рода. Они являются одновременно и природными, и социальными отношениями. Еще - это отношения социального неравенства, вытекающие из неравного разделения труда, при котором жена и дети являются рабами мужа. А рабство, в сущности - первая форма собственности, порожденная возможностью распоряжаться чужой рабочей силой27. Любая форма традиционной семьи воспроизводит отношения господства (подчинения), отношения власти. Это был еще один шаг на пути формирования концепции "гендера" - социальных отношений пола.

Основоположники марксизма доказывали, что в эпоху развитого капитализма, с характерным для нее использованием массового женского и даже детского труда, проституцией, отношения в семье подчиняются закону купли-продажи. Рабочий продает не только собственную рабочую силу, он вынужден продавать рабочую силу жены и детей. Он выступает как "торговец рабами". Крупная промышленность наносит непоправимый удар по традиционной семье: она "разрушает вместе с экономическим базисом старой семьи и соответствующего ему семейного труда и старые семейные отношения"28. Отношения неравного, подневольного существования женщины. И в этом - позитивный смысл наемного женского труда, который создает необходимые экономические предпосылки для независимости женщины, для ее освобождения. Кроме того, положение женщины - наемной труженицы есть положение классовое. Она принадлежит к пролетариату. Поэтому задача ее освобождения совпадает с более общей задачей освобождения пролетариата. Уничтожение любых форм эксплуатации и угнетения - общая цель пролетария и женщины. Только в обществе, свободном от эксплуатации и угнетения, возможны равноправные отношения между мужчиной и женщиной. Так, связав "женский вопрос" с вопросом социальным, основатели марксизма отыскали женщине место в общем потоке истории. И сделали это весьма убедительно.

Их концепция освобождения женщины была адекватна своему времени, его явлениям и нормам. В центре ее - тема женского труда. Но это и главный факт "из жизни женщины" второй половины XIX века. Под давлением этого факта эмансипация - тема личностная - рассматривалась в марксизме преимущественно сквозь призму социально-экономических явлений. Под его же давлением происходило и другое замещение: на место традиционной, разрушающейся семьи предлагалось поставить "семью" нового типа - в виде класса пролетариата. Концепция, бесспорно, опиралась на демократический идеал "свободы, равенства, братства", но упор в ней был сделан скорее на сюжеты равенства и братства, а уж потом, через них, посредством их реализации, она обещала достижение свободы. Впрочем, в работах Маркса и Энгельса содержательное обоснование этой концепции выглядит достаточно сбалансированным, баланс нарушат их последователи.

И все-таки у нее был существенный изъян. Его заметят позднее, столетие спустя. Подводя итоги развитию идей женского равноправия, французский социолог Э. Морен напишет, что попытка рассмотреть проблему угнетения женщины с помощью категорий классового анализа является упрощением. Эта проблема сложилась в доклассовую, а может быть и доисторическую, эпоху и имеет не столько социологический, сколько антропосоциологический характер29.

Тем не менее, концепция отвечала потребностям определенного исторического момента, особенно в совокупности с другими феминистскими идеями. Беда была в другом: марксисты, убежденные, что их главная задача "изменять", а не "объяснять" мир, свой подход к освобождению женщины считали единственно верным и решительно размежевывались со всеми остальными поборниками женского равноправия. Особенно досталось от них традиционным феминисткам, добивавшимся в первую очередь распространения на женщин гражданских, политических прав. Марксисты видели в их требованиях акт признания буржуазной политической системы, а потому наградили и эти требования, и сам "классический" феминизм определением "буржуазный". И повели с ним как с частью буржуазной системы ожесточенную борьбу.

В ходе этой борьбы идеи классиков в целях популяризации подверглись определенному упрощению, вульгаризации: тема личностного становления женщины как основы эмансипации была практически вытеснена темой коллективной борьбы женских масс за дело пролетариата, "уравнивания женщины перед лицом народного хозяйства" в качестве "трудовой силы" с трудовой силой мужчины30. Очевидно, что от идеи освобождения женщины из-под власти мужчины, включавшей момент ее личностного развития, при таком подходе не оставалось и следа. А с исчезновением понятия "женская личность" исчезала и проблема становления женщины в качестве субъекта истории. Ведь "женские массы", отстаивающие дело пролетариата, решают задачи освобождения пролетариата, а не задачи освобождения женщин. Или, возможно, какие-то иные задачи, но уже как силы, превращенные в объект чьей-то манипуляции, движимые не собственной, а чужой волей.

Однако долгие годы многие западные феминистки, даже такие проницательные, как Симона де Бовуар - французский философ-экзистенциалист, были убеждены в плодотворности марксистского подхода к освобождению женщин - освобождению посредством труда. А потому марксистское решение "женского вопроса" находили вполне достаточным для преодоления патриархатных норм, традиций, властных отношений. Или почти достаточным. Похоже, что у Симоны де Бовуар, несмотря на изначально святую веру в дело социализма, все же были определенные сомнения в самодостаточности марксистского подхода к преобразованию отношений между полами. Эти-то сомнения и побудили ее написать специальную работу о положении женщин - двухтомный труд "Второй пол"31.

Книга вышла в свет в 1949 году сначала во Франции, а чуть позже практически во всех странах Запада. Ее успех был ошеломляющим: только в США книготорговцы распродали 1 млн ее экземпляров, и спрос при этом остался неудовлетворенным. Книга сделала имя Симоны де Бовуар не менее знаменитым, чем имя ее мужа, Жана Поля Сартра, которого много лет звали "властителем дум" интеллектуальной Европы. Три поколения западных женщин выросли на этой книге, почитая ее за новую Библию.

О чем же писала в ней Симона де Бовуар? Не вступая в прямую полемику с марксистской трактовкой "женского вопроса" и продолжая считать, что победа социализма способна освободить женщину, изменить ее положение в обществе, она переносила акцент с проблемы коллективной борьбы как гарантии такого освобождения на проблему личностного становления женщины в качестве субъекта. То есть восстанавливала тему эмансипации в ее истинном значении. Это было естественно для философа-экзистенциалиста, в системе суждений которого понятия свободы воли, свободы выбора, самореализации личности и ее подлинного существования занимают основное место. Для Симоны де Бовуар единственно очевидная реальность бытия сам человек, в природе которого нет ничего заранее заданного, предопределенного, нет никакой "сущности". Эта сущность складывается из его поступков, она является результатом всех совершенных им в жизни выборов.

Именно поэтому в центре ее внимания - не "женские массы" и их "коллективная борьба", а женская личность и ее "ситуация" в истории, заданная физиологией и анатомией, психологией и социальными нормами и правилами. Симона де Бовуар рассматривает эту "ситуацию", используя концептуальную схему Сартра с ее понятиями трансцендентности/имманентности, автономии, самореализации через "проект". Она сосредотачивает свой анализ главным образом на теме межличностных отношений мужчины и женщины - отношений "Одного" и "Другого", увиденных сквозь призму "подлинного бытия" - бытия субъекта, способного к трансценденции, т.е. к конструированию, полаганию собственных смыслов и целей. С этих позиций Симона де Бовуар перечитывает заново мифы и легенды о "тайне пола", "предназначении женщины", "загадке женской души". Для нее, очевидно, что такой загадки в принципе не существует. В пылу полемики она формулирует свой знаменитый тезис: "Женщиной не рождаются, женщиной становятся". Тезис предельно спорный, провокационный, который вызовет шквал критики как со стороны убежденных антифеминистов, так и со стороны феминистов.

Что же она все-таки хочет сказать? Разумеется, она не отрицает биологического различия между мужчиной и женщиной, вообще - "мужским" и "женским" как природными началами. Она отрицает непосредственную зависимость между разными уровнями человеческой жизни, отрицает З.Фрейда с его тезисом "анатомия - это судьба". И доказывает, что биологическое различие между мужчиной и женщиной вовсе не предполагает их экзистенциального и социального различия, когда один является господином, а другой - его рабом. Такое распределение ролей не задано заранее, не предопределено раз и навсегда, а навязано вполне определенными социально-историческими обстоятельствами. Оно произошло на заре истории, когда за мужчиной была закреплена сфера "конструирования смысла жизни" - сфера культуры, а за женщиной - сфера воспроизводства самой жизни - сфера "природы". На этой основе со временем возникают стереотипы общественного сознания, отождествляющие с мужчиной культуру, а с женщиной природу.

Симона де Бовуар подчеркивает, что, поскольку именно мужская деятельность сформировала понятие человеческого существования как ценности, которая поднимает эту деятельность над темными силами природы, покоряет саму природу, а заодно и женщину, то мужчина в обыденном сознании всегда представал и предстает как творец, создатель, субъект, хозяин. Женщина же - только как объект его власти, как часть природных сил. Против этого предубеждения и направлен тезис "женщиной не рождаются, женщиной становятся". Симона де Бовуар стремится рассеять таким образом любые сомнения в том, что изначально в женщине заложены те же потенции, те же способности к проявлению свободы воли, к трансценденции, к саморазвитию, что и в мужчине. Их подавление ломает женскую личность, не позволяет женщине состояться в качестве человека. Конфликт между изначальной способностью быть субъектом и навязанной ролью объекта чужой власти и определяет особенность "женского удела". Но Симона де Бовуар убеждена в том, что этот конфликт понемногу разрешается. Стремление к свободе одерживает верх над косностью, имманентностью женского бытия. Подтверждение тому - появление крупных женских личностей в истории, развитие идей женского равноправия, самого женского движения.

Почему же тогда в этой книге Симона де Бовуар избегает заносить себя в ряды убежденных феминисток? Прежде всего, потому что сомневается в способности феминизма быть значимой социальной силой. По ее мнению, феминизму недостает каких-то смыслообразующих начал: у женщин нет, например, ни собственного коллективного прошлого, ни коллективного настоящего, они не могут сказать о себе "мы", как это могут сделать пролетарии. А раз это так, то надежды на преодоление "женского удела" Симона де Бовуар связывает и с социалистическим обновлением общества, и с развитием личностного начала в женщине, с ее "экзистенциальной перспективой".

Здесь нет никаких противоречий. Ведь книга "Второй пол" задумывалась ею как продолжение размышлений философа-экзистенциалиста над судьбой человека, а вовсе не как специальное феминистское исследование. Но история любит парадоксы: книга принесла ей славу родоначальницы современного феминизма и его крупнейшего теоретика. И славу заслуженную. До сих пор "Второй пол" остается самым полным историко-философским исследованием о положении женщины, так сказать, от сотворения мира и до наших дней. Здесь подведены итоги просчетов и достижений женского движения прошлых лет и подготовлена основа для его дальнейшего развертывания, развертывания в качестве "инобытия" центральной идеи книги - идеи о свободной, "автономной" женской личности, способной "присвоить" свою собственную жизнь, начав с присвоения своего "тела".

Современницы Симоны де Бовуар не осмелились превратить эту идею в исповедание веры. Осмелились их дочери. Ее голос был услышан сразу, не сразу дошел смысл призыва, его нужно было осознать, освоить. Известный французский психолог и феминистка Элизабет Бадинтер так писала об этом процессе: "Симона де Бовуар освободила миллионы женщин от тысячелетнего патриархатного рабства... Несколько поколений женщин откликнулось на ее обращение к ним: поступайте, как я, и ничего не бойтесь; завоевывайте мир, он - ваш. Взмахом волшебной палочки Симона де Бовуар рассеяла догму о естественности сексуального разделения труда. На нее ополчились консерваторы всех мастей. Но прошлого не вернуть. Ничто не заставит нас вновь поверить в то, что семейный очаг - наше единственное назначение, домашнее хозяйство и материнство - непреложная, обязательная судьба. Все мы, сегодняшние феминистки, ее духовные дочери. Она проложила нам дороги свободы"32.

Феминистки 60-х годов, духовные дочери Симоны де Бовуар, обязаны ей в первую очередь тем, что они стали оценивать себя и свою жизнь новыми мерками - мерками свободного человека. Пробуждение социального женского самосознания или, иначе говоря, формирование самосознания женщины в качестве полноценного социального субъекта - основное достижение неофеминизма.

Неофеминизм сложился на волне мощного студенческого движения 60-х годов как один из потоков этого движения. Позднее участники бунта тех лет признают, что женская революция была главным результатом их движения. Она расширила горизонты демократии. Общественные силы, вдохновленные лозунгом "Если женщина имеет право на половину рая, то она имеет право и на половину власти на земле!" вынудили власть имущих потесниться и впустить, наконец, женщин во все властные структуры общества. Эта революция в принципе изменила общественные представления о содержании демократии, заставила увидеть многогранность, многоликость, "пестроту" социального пространства, которое держится в напряжении не одним - центральным - конфликтом, не одним противоречием, а множеством разных конфликтов, разных противоречий, по-разному и разрешаемых. И один из этих конфликтов, едва ли не самый древний - конфликт между мужчиной и женщиной, возникший в момент первоначального неравного "социального и сексуального" разделения труда.

Это признание "пестроты", многоликости, разнообразия общественных явлений и противоречий, роднящее неофеминизм с философией постмодернизма33, позволило заговорить о наличии и возможном сосуществовании разных форм субъективности. Не все неофеминистки оказались готовы до конца следовать за Симоной де Бовуар и видеть в женщине существо аналогичное мужчине. Часть из них, например, француженки Люс Иригарей, Элен Сиксу, отстаивают идею об особой женской субъективности, специфике женского начала. На этой основе они говорят о праве женщины не копировать мужской стандарт социального поведения, а жить в истории на свой манер, сообразно женской натуре, иначе говоря, отстаивают право на отличие.

Для сторонниц Симоны де Бовуар, убежденных в принципиальной схожести, даже равенстве экзистенциального начала в человеке, будь то мужчина или женщина, подобной женской "сущности" в принципе нет и быть не может. По их мнению, быть женщиной - это не призвание, не назначение. Женщина должна быть способна реализовать себя как человек - в труде, в творчестве, в саморазвитии. Сторонницы "права на отличие" доказывали, что вся предшествующая история и культура выстроена в соответствии с мужским видением мира, с мужскими вкусами, предпочтениями - мир "маскулинизирован". Поэтому, входя в историю, женщина должна противопоставить стандартам и стереотипам мужчины свои, женские. Без утверждения своего особого взгляда на мир, на историю и культуру женщины рискуют потерять самобытность и просто раствориться, исчезнуть в "мужском" обществе34. Наследницы Симоны де Бовуар, "эгалитарные" феминистки упрекали своих оппоненток за то, что они все свои заключения выводят на уровень

сексуальности и ее проявлений, что для них "признак пола - главный и повсеместный"35.

Спор между феминистками очень быстро вышел за пределы их "семьи", в него оказались втянутыми представители всех наук о человеке - биологи, физиологи, психологи, антропологи, этнографы, философы, историки, филологи. Это произошло еще и потому, что с середины 70-х годов под напором феминисток в западных университетах повсеместно возникали центры "женских", "феминистских" исследований с особыми программами. Основная задача таких центров - выявить и определить особенности - или отсутствие таковых - женского "начала", женского взгляда на мир, женских ценностей. С развитием этих исследований спор не только не разрешился, но окончательно развел в разные стороны исповедников "эгалитарного" и "дифференцированного" подходов к определению женской самобытности. Свой выход из тупика этого спора предложили исследователи, строившие анализ исходя из сравнительных характеристик "мужского" и "женского" начал.

В центре их анализа стояло понятие "gender", "гендер". Ввод понятия "гендер" в научный оборот преследовал несколько целей: перевести анализ с "биологического" уровня на уровень "социальный", раз и навсегда отказаться от постулата о "природном назначении полов", показать, что понятие "пола" принадлежит к числу таких же основополагающих категорий, как "класс", "раса". Одна из виднейших представительниц "гендерного" подхода, американский историк Джоан Скотт, отмечала, например, что "понятие "гендер" имеет первоочередное значение при описании отношений власти... Концепция социально организованных отношений пола структурирует как восприятие, так и конкретную, а на ее основе - символическую, организацию любой формы социальной жизни"36.

Широкое распространение "гендерных" исследований в США, Канаде, Скандинавских странах оказало самое значительное воздействие на эволюцию общественных норм и представлений об отношениях между полами и назначении женщины. Об этом говорят самые простые примеры, в частности, скажем, такие: 56% американок открыто признают себя сегодня феминистками, один из десяти американских служащих в армии - женщина, министр обороны в Финляндии - женщина, половина постов во всех структурах управления в Норвегии принадлежит женщинам. Дело, разумеется, не сводится только к распространению "гендерных" исследований и их пропаганде в обществе. Главное заключается в векторе, направлении общественного развития. Но научные знания, со своей стороны, стимулируют перемены в массовом сознании, способствуют утверждению определенных ценностей и норм, определяют содержание новых законов, способствуют изменению нравов, традиций, институтов. И спор о назначении женщины, начатый небольшой группой феминисток, заявивших миру в конце 60-х годов: "я мыслю, значит, я существую", сегодня получил завершение в принятых международным сообществом документах, таких, как Конвенция ООН о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин (1979 г.), где женщина признается таким же полноценным субъектом истории, как и мужчина. А неофеминистский лозунг "Мое тело принадлежит мне!", под которым развернулась гигантская кампания за легализацию абортов, в этих же документах переведен в положение о том, что рождение детей - это право, а не обязанность женщины. Иначе говоря, личность женщины оценивается сегодня международным правом выше, чем ее "природное назначение", природная функция.

В известном смысле - это знак реализации демократических принципов свободы и равенства в отношениях между мужчиной и женщиной в современном обществе. Есть и другие такие же - впрочем, пока символические - знаки: здесь и признание права на свободу за сексуальными меньшинствами, возможности хирургического вмешательства и перемены пола, возникновение техники искусственного деторождения. Кстати, один из крупнейших специалистов в этой области, французский биолог Жак Тестар, обсуждая тему "мужской беременности", вполне доступной технически, отмечал: "Мы больше никогда не сможем на традиционный манер рассуждать о "мужском" и "женском" началах. Недавний прогресс биологии, эволюция социальных отношений между мужчинами и женщинами приводят меня к мысли, что отношения между полами есть континуум, в глубине которого нет подлинной дуальности"37.

Мысль Тестара лишает всякого основания традиционное разделение труда на "мужской" и "женский", а вместе с этим традиционные отношения власти, когда мужчина является "господином", а женщина - занимает подчиненное положение. Французский биолог, таким образом, подводит "естественную" базу под отношения партнерства между полами, которые все шире утверждаются во всем мире, образуя прочный фундамент для развития секуляризированных функциональных отношений власти, характерных для современной демократии - демократии участия, или консолидированной демократии.

Демократия участия обеспечивает женщинам не просто конституционные гарантии их равноправия, но также дает им в руки рычаги контроля над их соблюдением: конституционные законы, как правило, подкреплены подзаконными актами, в которых прописаны механизмы реализации этих законов. Кроме того, демократия участия обучает навыкам владения гражданскими правами - обучает, используя массовые движения и ассоциации, низовые структуры партий и организаций.

Вот почему уже в 80-е годы, благодаря этим навыкам и процедурам, женщины на Западе активно осваивают хозяйственно-экономические области, а также практически все общественные сферы, включая ранее самые недоступные из них, традиционно державшиеся на "мужском" авторитете. Они осмеливаются вторгаться даже в такую прочно резервированную для мужчин сферу, как крупный бизнес, финансовый мир, причем порой на самые его верхи. Не случайно в 80-е годы в США среди лиц, открывавших новые предприятия, было в пять раз больше женщин, чем мужчин; женщины покупали 50% автомобилей, треть домов, предназначенных к продаже38. А данные социологических обследований подтверждали, что женщины обладают ничуть не меньшими, а иногда и большими способностями, чем мужчины, к роли менеджеров39.

Под воздействием этих перемен социологи стали утверждать, что на Западе в положении и сознании женщин происходит настоящая революция, которая, похоже, означает конец эры патриархата. И факты это подтверждали. В частности, начался настоящий прорыв женщин в сферу политики. Женщины берут под свою опеку работу местных органов власти, становятся мэрами городов, муниципальными советниками, депутатами региональных советов, депутатами парламентов, главами правительств и даже президентами.

Женщины не просто пытаются освоить все пространство политики, но заявляют о своем намерении в корне изменить ее правила. Например, дважды возглавлявшая правительство своей страны норвежка Гру Харлем Брундтланд убеждена в том, что женщины призваны морально совершенствовать, сделать более гуманными существующие в политике отношения. Она неоднократно подчеркивала, что "правительства, в составе которых много женщин, не похожи на все остальные, так как женщины склонны к сочувствию... Их решения отличаются от тех решений, что принимают мужчины"40. Взгляды Брундтланд разделяет живущая на другом конце Европы, в гораздо более консервативном в культурном отношении обществе Португалии, известная политическая деятельница левокатолических убеждений Мария де Лурдес Пинтасильго. Она тоже доказывает, что вхождение женщины в политику способно обогатить политическую жизнь, разнообразить и совершенствовать ее; что женщина-политик обязана с особым пристрастием "отстаивать все живое, будь то природа или человек"41.

Итальянские социологи говорят о массовом присутствии женщин в политике как о составной части "битвы за новую цивилизацию, новый мир, новую культуру" и оценивают его в категориях "революционной по содержанию, интеллектуальной и моральной реформы современного общества"42.

Впрочем, до завершения этой реформы, похоже, пока еще далеко. Так что у западного женского движения, более слабого, чем в бурные 60-е годы, но достаточно влиятельного, все еще есть свои задачи. Вот что пишет об этих сегодняшних задачах Мари Виктуар Луи, активистка и теоретик французского феминизма: "Лично я борюсь не за феминистское общество, а за общество, свободное от сексизма, от патриархата, где будут созданы условия для свободы всех гражданок и граждан и где вопросы, которые сейчас называют "женскими", станут волновать всех и вся. А это, конечно, требует глубокого преобразования всей совокупности социальных отношений"43.

Тем не менее, очевидно, что эти преобразования происходят.

+2

3

2. Права женщин в контексте русской культуры

Возникновение нового отношения к женщине в западном обществе, зарождение феминистского сознания, появление женщин необычного типа - все эти признаки нового времени уже в начале XIX века стали известны в России. Еще и потому, что здесь исподволь начинался сходный процесс - процесс пробуждения в женщине личностного начала, а вместе с тем - рефлексия на эту тему. За примерами далеко ходить не нужно. Достаточно вспомнить знаменитую поэму А.С. Пушкина "Цыгане". Пушкинисты давно и верно отмечают, что в тексте поэмы очевидна прямая перекличка с идеями родоначальника теории "естественного права" Ж.Ж. Руссо. Ее герой, Алеко, выписан по стандарту "естественного" человека. Он ищет воли, свободы, свободной любви. Того же ищет и героиня поэмы, Земфира. Но она ведет себя уже совсем не по предписаниям Руссо, который открыто сомневался в способности женщины к нравственному выбору - этой естественной основе гражданственности, сомневался и назначал женщине хранить верность своему избраннику, рожать и воспитывать его детей. По Пушкину, все не так: либо естественное право для всех, значит и для женщин; либо всеобщее подчинение авторитарной власти - "Медному всаднику". С этой точки зрения поэма "Цыгане" - документ эпохи, прямое свидетельство начавшегося в России освоения темы женской эмансипации.

А.С. Пушкин первым вступает в спор со своим веком о праве женщины на свободу, о ее способности к нравственному выбору и поведению. Его Татьяна Ларина - идеальный образец русской женщины, личности нравственной, ответственной за себя и свои поступки, самая совершенная героиня нашей литературы. Пушкину же принадлежит заслуга историка нравов, ранее других засвидетельствовавшего сдвиги в сознании русских женщин, изменений в их вкусах и предпочтениях. В частности, его маленькая повесть "Рославлев" рассказывает о том, как московское высшее общество с восторгом встречало в канун нашествия Наполеона одну из самых больших знаменитостей века - французскую писательницу и мыслителя Жермену де Сталь. Эта женщина рискнула бросить вызов грозному покорителю Европы, и Бонапарт признал в ней настоящего врага. Под ее ногами горела земля, ей не было места там, куда вводил он свои войска. Он гнал ее по Европе и загнал в Москву. А Москва рукоплескала ей. Сам Пушкин был ее горячим поклонником и во многом разделял взгляды этой убежденной сторонницы английской конституционной монархии, пытавшейся в годы Великой французской революции повернуть в то же русло и историю своей страны. И героиня Пушкина, молоденькая русская аристократка, тоже "была без памяти от славной женщины, столь же добродушной, сколь и гениальной". Русскую девушку-дворянку пленяют в г-же де Сталь вовсе не традиционные женские добродетели. Она покорена ее удивительной способностью "иметь влияние на общественное мнение", "смелостью ума и души", "патриотизмом" в высшем его смысле44.

Десятилетие спустя история заставила пушкинских героинь выдержать серьезное испытание, когда сложился определенный нравственный канон, исполнения которого с этого времени стало ожидать от женщин общество. Наступил роковой для России 1825 год. Женщины не вышли на Сенатскую площадь, но они сумели понять и поддержать своих братьев и мужей в трудные дни расправы над декабристами. Самые верные отправились вслед за ними в страшную сибирскую ссылку, а оставшиеся хранили память и об этих женах, и об их мужьях, что тоже требовало гражданского мужества. Позднее справедливо скажут, что декабрьское восстание выиграли женщины, выиграли, не бунтуя, не протестуя, а исполняя долг, следуя своему традиционному назначению45. На этой основе в общественном мнении возник характерный для России чуть ли не по сей день своеобразный "архетип" женского героизма (как нормы долженствования) - героизма самоотречения, на который натолкнется русский феминизм, русское женское движение.

Этот женский героизм, или образцовое женское поведение, трактовали по-разному. А.И. Герцен, вспоминая в своих мемуарах "Былое и думы" о высокой нравственности, проявленной декабристками, размышлял таким образом: "Вообще женское развитие - тайна: все ничего, наряды да танцы, шаловливое злословие и чтение романов, глазки и слезы - и вдруг является гигантская воля, зрелая мысль, колоссальный ум. Девочка, увлеченная страстями, исчезла, и перед вами Теруань де Мерикур, красавица-трибун, потрясающая народные массы"46. Судя по мемуарам Герцена, в сознании передового русского человека его времени представления о таком женском героизме сплавлялись воедино с представлениями о мятежном бунтарстве героинь Французской буржуазной революции 1789 года, мечтавших о свободе и равенстве. Тут же, в "Былом и думах", Герцен описывает свою зарубежную встречу с одной из соотечественниц и называет ее за воинственный пыл и истовую веру в свое предназначение влиять на судьбу отечества "мирной Шарлоттой Корде" или "Шарлоттой Корде из Орла"47. На такой "сплавленной" символике шло, похоже, воспитание женщин его поколения - поколения революционных демократов, которое можно считать также и поколением первых отечественных феминисток и феминистов.

Но более распространенной в России была другая трактовка женского долженствования, связанная с образами героинь Л.Н. Толстого. Толстой всю жизнь истово настаивал на том, что женщина тем совершеннее, чем меньше в ней личностного начала, чем полнее она способна раствориться в детях, в муже, в семье. Открыто, откровенно - в письмах, более тонко, художественно - в романах и рассказах. В романе "Анна Каренина" есть одна сцена, вроде бы проходная, предназначенная служить фоном для события значительного - повторного сватовства Константина Левина к Кити Щербацкой после их разрыва, на самом деле принципиально важная для автора. Речь в ней идет о спорном в ту пору вопросе женского образования, а вслед за тем - о свободе женщин, их "правах" и "обязанностях". Стива Облонский, герой скорее отрицательный, горячо вступается за право женщин быть образованными, независимыми, за их стремление взять на себя исполнение традиционно мужских обязанностей. Его жена Долли, героиня идеальная, столь же горячо возражает ему, доказывая, что основное дело любой женщины - в семье, своей или чужой. Ее поддерживает любимец автора, старый князь, и заявляет, что все эти новомодные женские притязания абсурдны, равнозначны тому, "что я бы искал права быть кормилицей...". А в это время в стороне от разговора главные герои сцены, Константин Левин и Кити Щербацкая, заняты своим особым "каким-то таинственным общением"48. Именно в этом таинственном общении, по Толстому, разгадка спора: любовь, семья, продолжение рода - здесь и только здесь все "обязанности" и все "права" женщин, здесь - поле для ее героизма. Это - ключ к роману "Анна Каренина". Это - позиция Толстого. Он подтвердит ее четверть века спустя, в 1899 году, откликаясь на очаровавший его рассказ "Душечка", который будет толковать совершенно иначе, нежели сам А.П. Чехов. Толстой напишет тогда, что высшее назначение женщины даже не столько в воспитании и кормлении детей, сколько "в полном отдании себя тому, кого любишь"; и подчеркнет: "Удивительное недоразумение весь так называемый женский вопрос, охвативший, как это должно быть со всякой пошлостью, большинство женщин и даже мужчин!"49

Между тем, это недоразумение всерьез занимало Л.Н. Толстого. И роман "Анна Каренина" был задуман им, в том числе и в качестве противоядия по отношению к очень популярной в ту пору в русском обществе книге английского социального философа Дж.С. Милля "Подчиненность женщины". Книга вышла в России в 1869 году, мгновенно разошлась, была несколько раз переиздана. О ней шли бесконечные споры. Толстой живо интересовался полемикой известного критика Н.Н. Страхова с Миллем. На статью Страхова "Женский вопрос", появившуюся в журнале "Заря" (1870 г.), он откликнулся специальным письмом, в котором, рассуждая уже о судьбе одиноких женщин, в числе прочего замечал: "Никакой надобности нет придумывать исход для отрожавшихся или не нашедших мужа женщин: на этих женщин без контор, кафедр и телеграфов всегда есть и было требование, превышающее предложение. Повивальные бабки, няньки, экономки, распутные женщины. ...Женщина, не хотящая распутничать душой и телом, вместо телеграфной конторы всегда выберет это призвание, - даже не выберет... а сама собой... впадет в эту колею и с сознаньем пользы и любви пойдет по ней до смерти". И настойчиво подчеркивал: "Вы, может быть, удивитесь, что в число этих почетных званий я включаю и несчастных б... этот род женщин нужен нам... этот класс женщин необходим для семьи при теперешних усложненных формах жизни"50. Быть "б...", или "магдалиной", по Толстому, нравственнее и честнее, чем быть телеграфисткой, служащей, врачом, ибо "магдалина" служит высшей цели - по-своему способствует продлению рода. Только в этом - назначение женщины. А ее высший "героизм" - в готовности понять и признать это назначение. Как принимают его Наташа Ростова, Долли и Кити Щербацкая. Трагедия Анны Карениной - в притязании на свое собственное "желание", на любовь, не связанную с семейным долгом, на личное счастье. По Толстому, такое притязание равнозначно безнравственности, или утрате нравственной опоры, что, собственно, и обрекает Анну на смерть.

Толстой убежден, что "идеал совершенства женщины не может быть тот же, как идеал совершенства мужчины. Допустим, что мы не знаем, в чем этот идеал, во всяком случае, несомненно то, что не идеал совершенства мужчины. А между тем, к достижению этого мужского идеала направлена теперь вся та смешная и недобрая деятельность модного женского движения, которое теперь так путает женщин"51. Эти слова Толстой пишет в самом конце XIX века. Пушкин в начале того же века и по тому же поводу - в преддверии становления нового женского сознания, новых норм в отношениях между полами, пишет прямо противоположное: "Не смешно ли почитать женщин, которые поражают нас быстротою понятия и тонкостию чувства и разума, существами низшими в сравнении с нами! Это особенно странно в России, где царствовала Екатерина II и где женщины вообще более просвещенны, более читают, более следуют за европейским ходом вещей, нежели мы, гордые Бог ведает почему"52.

Между этими двумя подходами к женщине и к отношениям между полами, между этими двумя нормативными полюсами русского общественного мнения, а точнее даже, в создаваемом ими поле напряжения, в России в середине XIX века возникает феминизм, складывается русское женское движение. Оно, с одной стороны, формируется в ответ на вызов времени и вслед за "европейским ходом вещей" со всеми его закономерностями, а с другой - вызревает в лоне очень мощной национальной культуры, что придает его облику ощутимое своеобразие.

Это своеобразие во многом объясняется общей спецификой развития России, которую по традиции, идущей от Н.А. Бердяева и развернутой многими современными отечественными исследователями, в особенности А.С. Ахиезером, принято называть "расколотым обществом"53. Речь идет об обществе, в котором сталкиваются полярные системы ценностей, полярные представления о нравственности, нормах поведения, социальных отношениях, где в определенные моменты истории соседствуют разные типы "цивилизаций". Причем такой "раскол" характерен не только для общественного организма, но и для отдельной личности. Сущность раскола, по словам А.С. Ахиезера, "в смешении логик, отрицающих друг друга"54 Такое "смешение логик" очень ярко, очень отчетливо проявилось в истории российского феминизма, российского женского движения. Проявилось оно еще и потому, что возникало на стыке этих логик, при переходе от традиционного типа "цивилизации" к либеральному.

Модернизация в самом широком смысле этого понятия - центральная проблема России на протяжении всего XIX века вплоть до 1914 года. Первая попытка реформ в этом направлении была предпринята еще Александром I. Ее неудача, мятеж 1825 года, николаевская реакция задержали Россию у их черты. Позор Крымской войны обрек страну на глубокое реформирование и хозяйственного уклада, и общественных отношений. Речь шла, прежде всего, об отмене крепостного права, а затем о конституционно-демократическом переустройстве страны. Затягивание реформ накаляло ситуацию, раскалывало Россию на два лагеря - правительственный и оппозиционный, лагерь освободительного движения. Иногда они шли на недолгое перемирие, но чаще вели между собой войну, войну на физическое уничтожение. Немногим хватало трезвости для медленной вдумчивой работы в условиях постоянного напряжения, в предчувствии обвала, катастрофы. Но как раз в результате этой работы и шло реформирование - освобождение от рабства миллионов крестьян, освоение новых экономических отношений, развитие промышленности, земского и городского самоуправления, судебная реформа, рост народного образования.

Начиналось и втягивание женщин в общественное производство. На первых порах речь шла о "дворянском" и "разночинном" женском "пролетариате", т.е. о девушках из стремительно разорявшихся дворянских семей и представительницах разраставшегося разночинного слоя, вынужденных зарабатывать себе на жизнь самостоятельным трудом, которых Л.Н. Толстой воспринимал в категориях "не нашедших мужа" и "отрожавшихся женщин". Именно эти "благородные девицы" вошли тогда в число "новых" русских людей, готовых служить России, но не прислуживать власть имущим. Они-то и стали основательницами женского движения в стране.

Их занимало все - и проблемы изменявшегося положения женщин, женской солидарности в преодолении трудностей, и проблемы общества в целом. Вот что вспоминал об этой начальной поре русского женского движения известный художественный и музыкальный критик В.В. Стасов, брат одной из родоначальниц этого движения, Надежды Васильевны Стасовой: "В начале второй половины 60-х годов нынешнего столетия для лучших и интеллигентнейших русских женщин, а вместе с ними для моей сестры, пришла пора самой крупной, самой плодотворной для нашего отечества деятельности, пора самой могучей инициативы их по части освобождения женщины от тысячелетних цепей и принижения. По всему мужскому нашему миру шли тогда перемены и перевороты, которым ничего подобного не было во всей прежней нашей истории, в эти же самые минуты выросшие вдруг и расцветшие духом и волей существа женского нашего мира, вся вторая половина русского народа, тоже почувствовала свою прежнюю болезнь... встали и пошли"55.

Первой проблемой, которую попытались решить активистки этого движения, а в его ядро входил знаменитый триумвират - Надежда Васильевна Стасова, Мария Васильевна Трубникова, Анна Павловна Философова, была проблема женского труда и женского образования. Они решали ее, с одной стороны, откликаясь на нищенское положение целого слоя женского "помещичьего пролетариата", а с другой, - исходя из принципиальной убежденности в том, что мужчины и женщины должны иметь равные обязанности в этой жизни. Обо всех этих мотивациях свидетельствует замечательное письмо М.В. Трубниковой к английской феминистке Ж. Бутлер, датированное 13 апреля 1869 года. В нем подчеркивалось, в частности: "У нас в России, с одной стороны, значительное множество женщин, ищущих труда, с другой стороны, полный недостаток в школьных учителях, врачах, деревенских аптекарях, арендаторах, просвещенных земледелах, всякого рода специалистах. Все эти факты доказывают, что специальное образование не есть фантазия, а истинная настоятельная потребность... кроме специалистов по призванию или по необходимости, есть масса женщин, жаждущих общего образования... которых влияние в обществе и семействе будет столь же благодетельно... как и влияние женщин, посвятивших себя специальностям. Но мы желали бы, чтобы всякий человек имел право выбирать себе дорогу, без всякой помехи, ни загородки"56.

Благодаря усилиям этих сподвижниц, к началу XX века Россия стояла на одном из первых мест в Европе по числу женщин, получивших высшее образование57. Но прежде того эти усилия по достоинству оценил Дж.С. Милль, в котором первые русские феминистки видели "великого представителя и двигателя женского освобождения в Европе". Милль счел необходимым обратиться с письмом к "дамам, организаторшам высшего образования в С.-Петербурге", в котором говорилось: "...Я узнал с чувством удовольствия, смешанного с удивлением и почтением, что в России нашлись просвещенные и мужественные женщины, решившиеся ходатайствовать, для своего пола, об участии его в разнообразных отраслях высшего образования... Это именно то, чего требуют с постоянно возрастающей настойчивостью, но до сих пор все еще не достигают все просвещеннейшие люди других стран Европы. Благодаря вам, милостивые государыни, Россия может быть скоро опередит их; это доказало бы, что нации сравнительно новейшей цивилизации воспринимают иногда ранее прежних великие идеи усовершенствования"58.

Беда была в том, что власти не доверяли этим женщинам, как не доверяли всем мыслящим, образованным людям, обладавшим повышенной чуткостью к общественным проблемам. И женщины тоже входили в категорию "неблагонадежных", в которую попадали все, кто позволял себе открыто заявлять о нуждах народа, страны, критиковать правительство. Любопытным образцом отношений русских феминисток с властями является история "Открытого письма" Марии Константиновны Цебриковой императору Александру III.

Мария Константиновна Цебрикова - сотрудница радикальных "Отечественных записок", автор блестящего предисловия к русскому изданию книги Дж.С. Милля "Подчиненность женщины", получила всемирную известность после публикации этого "Открытого письма". Оно было написано в один из самых мрачных периодов России - после покушения на Александра II в марте 1881 года. 80-е годы XIX века в России называли полосой безнадежной тоски, глубокого презрения к человеческой личности. Против него-то и осмелилась открыто взбунтоваться эта тогда уже немолодая женщина. Монарх, до которого усилиями самой Цебриковой письмо дошло, в ответ на него задал лишь один недоуменный вопрос: "Ей-то что за дело?"59. В письме Цебриковой был ответ на этот вопрос. Она говорила здесь: "Мои личные мотивы - это право раба протестовать... и в древней Руси были единичные протестанты. ... XIX век принес одно новое, что протестовала женщина". Русская феминистка в своем письме, появившемся в открытой печати в Европе и в списках в России, протестовала против официальной политики властей, против царя. Протестовала, ломая стереотип "женского героизма", женского долга. Что же ею двигало? Ее страшило предчувствие, что слепое неприятие общественного мнения, общественного стремления к переменам толкает Россию к гибели, к революции: "Я прямо говорю, - заявляла Цебрикова, - я боюсь революции, боюсь крови. Я могу умереть, но не помогать смерти. Наше правительство делает для ее вызывания гораздо больше, чем могут сделать все красные вместе"60. Письмо датировано 19 января 1890 года. Оно потрясает своей искренностью, болью и точностью предчувствия.

Характерная фигура автора письма - шестидесятницы, активистки первой волны женского движения, которая пришлась на рубеж 50-60-х годов XIX века, представительницы дворянской интеллигенции, перешедшей на позиции служения народу и выбравшей лагерь демократии, но демократии умеренной, о которой известно много меньше, чем о демократии революционной. В комментарии к письму, опубликованному в России уже в 1906 году, Цебрикова так объясняла мотивы своего поступка: "...Я находила, что Россия слишком дорого платит за развитие революционного дела выпалыванием лучших всходов молодых поколений... Я удерживала молодежь от красного знамени... Лучшие молодые силы уходили в снега Сибири, а на обыденную работу мирного прогресса оставались умственные и нравственные оборвыши... Мелькнула мысль написать царю письмо. Это был единственный исход для меня. ...Личность задавленная имеет право протеста, не только за всех, за кого она мучилась, но и за себя одну"61.

Император спрашивал разбиравшую дело Цебриковой комиссию, нельзя ли запереть ее в монастырь. Эта мера пресечения женского своеволия, практиковавшаяся московскими царями, в конце XIX века была признана невозможной. Цебрикову сослали в Вологодскую губернию.

Характерен и адресат М.К.Цебриковой, как характерна и его реакция на это письмо. Реакция абсолютного монарха, который даже в конце XIX века не может усомниться в том, что подданные почитают его как Бога. Так оно и было - ведь речь идет о глубоко патриархальной, по преимуществу крестьянской стране. Народ, к которому апеллировали передовые люди, хранил веру в Царя. Радикальный критик самодержавия М.А. Бакунин, которого трудно заподозрить в неверии, нелюбви к народу, подчеркивал: "Патриархальность есть то главное историческое, но, к несчастию, совершенно народное зло, против которого мы обязаны бороться всеми силами"62.

Эта патриархальность, против которой поднимался русский феминизм, согласно Бакунину, создает в России особый тип социальной жизни. Ее отличительная черта - "поглощение лица миром", подчиненность личности общине, артели. "Мир" для русского человека - естественное продолжение его семьи, он до седин покорен родителям в своей семье, общине, миру, покорен царю, который стоит над всеми общинами как всеобщий патриарх и родоначальник, "отец всей России"63. М.Я. Гефтер примерно так же описывает этот тип социального устройства, отмечая в нем такие черты, как "сопричастность власти ко всем актам жизни... и втянутость в это всех людей, зараженность их всех этой причастностью"64. Отсюда его определение России как "социума власти".

Эти заключения во многом перекликаются с теми наблюдениями над особенностями русской жизни и характером русского народа, которые обобщил в работе "Русская идея" Н.А. Бердяев. Бердяев, во-первых, подчеркивал, что "соборность, коммюнитарность" - особые свойства русского народа, а во-вторых, выделял то обстоятельство, что "за внешним иерархическим строем, русские в последней глубине всегда были анти-иерархичны, почти анархичны". "У русских, - писал Бердяев, - нет таких делений, таких классификаций, группировок по разным сферам, как у западных людей, и есть большая цельность"65. Она-то, эта "цельность", и создает основание для продления дней "социума власти". Такой традиционный социум не предполагает разделения на сферы "общественной" и "частной" жизни, которое произошло в буржуазной Европе. Такой социум не создает условий для самостояния индивида. Эта властная "цельность" стала одной из главных причин, тормозивших продвижение страны по пути модернизации.

В патриархальной России не было места, где могла бы формироваться независимая личность, не было пространства для автономии индивида, а без автономного индивида не могла сложиться новая либеральная цивилизация. Подчеркнем вслед за Бакуниным, что семья, главная ячейка патриархального уклада, держалась в России не на авторитете взрослого мужчины, а на авторитете его родителей, причем обоих - отца и матери. Значит, эта семья не позволяла мужчине чувствовать себя взрослым, совершенно самостоятельным и независимым существом. А уж о женщине и говорить нечего. Но зато когда женщина переходила на роль бабушки, ее влияние в доме резко возрастало.

Характерный для русской культуры культ бабушки говорит о каких-то остаточных элементах материнского права в русской семье. О том же свидетельствует и сохранявшееся за женщиной право на участие в жизни общины, мира, если муж отбывал на заработки, или в случае ее вдовства; а также право русской женщины на раздельное владение своим имуществом в браке. Можно предположить, что, несмотря на глубокую патриархальность русской жизни, а может быть именно вследствие этой патриархальности, женщина не была существом абсолютно зависимым от мужчины. Скорее напрашивается другой вывод. Поскольку и мужчина, и женщина находились под опекой мира, общины, государства, в значительной мере взявшего на себя еще и функции рода, то между ними существовало некое подобие равенства в рабстве - в рабской зависимости от всех этих властных структур.

И в силу того, что уже с начала XIX века потребность освобождения от этой зависимости становится главной для мыслящего русского человека, представители обоих полов с равным пониманием воспринимали идеи феминизма, освобождения женщины, женского движения. Феминизм рассматривался в России в первую очередь как движение за освобождение человеческой личности - любой, будь то женщина или мужчина, - из-под опеки рода. На эту сторону феминизма, в частности, обращал особое внимание Н.А. Бердяев, подчеркивавший, что "новый человек есть, прежде всего, человек преображенного пола, восстанавливающий в себе андрогинический образ и подобие Божье, искаженное распадом на мужское и женское в человеческом роде"66.

Феминизм довольно быстро и легко распространялся в передовом российском обществе примерно с середины XIX века, причем в основном в гуманистической своей версии, и никогда не впадал в крайности вроде объявления "войны полов". Уже на рубеже 50-60-х годов передовое русское общество, которое к тому времени стало определять вкусы, предпочтения, даже вырабатывать нормы социальной жизни, полностью стояло на стороне женской эмансипации, женского движения. Автором первого манифеста русского феминизма стал литературный критик М.Л. Михайлов67, первым горячим проповедником женского образования - знаменитый хирург Н.И. Пирогов, его поддерживали такие крупные ученые, как И.М. Сеченов, П.Ф. Лесгафт, Н.И. Костомаров.

Символом веры для шестидесятников был роман Н.Г. Чернышевского "Что делать?". Чернышевский поднял в нем тему эмансипации до уровня наиболее значимых проблем русской жизни. Для него гуманизация отношений между полами - обязательная основа радикальных перемен в обществе. Он рассматривал эмансипацию как процесс двусторонний, в равной мере необходимый и мужчине, и женщине. В знаменитом "четвертом сне" героини романа Веры Павловны появляется таинственная "светлая красавица". Прежде чем научить героиню новым принципам жизни, она раскрывает загадку своего происхождения: "Мужчина становился разумнее, женщина тверже и тверже осознавала себя равным ему человеком, - и пришло время, родилась я. Это было недавно". Любому шестидесятнику было ясно, что "светлая красавица" - символ свободы и равенства, возвещенных недавней французской революцией, и еще - символ новой женщины, ее обобщенный образ. У недоверчивого читателя пропадали последние сомнения на этот счет, когда на следующих страницах романа он вчитывался в суждения "светлой красавицы" о грядущем царстве свободы и справедливости, которые она призвана утвердить. "Новое во мне, - заявляла "светлая красавица", - равноправность любящих, равное отношение между ними, как людьми... Когда мужчина признает равноправность женщины с собой, он отказывается от взгляда на нее, как на свою принадлежность... Из него, из равенства, и свобода во мне, без которой нет меня"68. Чернышевский был убежден, что в преобразовании отношений между полами, в установлении партнерства, равенства, взаимного доверия и уважения, мужчина должен быть не просто активным началом, но, если нужно, и началом страдательным - ведь на нем лежит вина за многовековое рабство женщины. Чернышевский предлагал что-то вроде мер по "дискриминации" мужчины - его повышенной ответственности за перестройку отношений между полами, и в первую очередь семейных отношений.

Именно поэтому центральное место в его романе занимает тема любви, новых, свободных форм брака - тема необычайно популярная в то время. Новые люди - представители передового русского общества не просто поддерживали идеи преобразования патриархальной семьи, но в реальной жизни противопоставляли этой семье либо свободные союзы, либо фиктивные браки, заключавшиеся по идейным соображениям во имя освобождения женщины. Вступив в фиктивный брак, женщина получала свободу из рук мужа-единомышленника. Этот брак позволял ей, имея разрешение мужа, поступать на службу, учиться, уезжать за границу для получения диплома о высшем образовании, пока такие дипломы не стали выдавать в России, и т.д. Общество легче мирилось с такими союзами, чем с самостоятельностью одинокой женщины. Вообще, новые люди искренность и глубину чувств ставили выше закона, любовь, справедливость, добро - даже выше права, а чувство человеческого достоинства скорее связывали с искренностью самовыражения, чем с самоутверждением. Может быть, поэтому в России так прижились фиктивные браки, а потом и свободные союзы, которые на какое-то время стали чуть ли не нормой жизни даже в крестьянской среде. А возможно, это произошло еще и потому, что демократическая оппозиция воспринимала традиционную семью как оплот патриархальности, который следует разрушить в первую очередь, и разрушить до основания. Тот же Н.А. Бердяев считал, что патриархальная семья в России представляет собой еще более страшную тиранию, чем тирания самого государства, и писал: "Иерархически организованная, авторитарная семья истязает и калечит человеческую личность, и эмансипационное движение, направленное против таких форм семьи, имеет глубокий персоналистический смысл, есть борьба за достоинство человеческой личности"69.

Роман Н.Г. Чернышевского, при всей его художественной слабости, стал событием в русской идейно-политической жизни. На него, так или иначе, откликнулись практически все крупные мыслители: Ф. Достоевский, Л. Толстой, В. Соловьев, Н. Бердяев, В. Розанов, Н. Федоров, С. Булгаков, П. Флоренский, С. Франк и др. Кто-то из них склонялся к защите устоев патриархата, кто-то заговорил о вечной женственности и мировой душе, о равнозначности Софии и Логоса. Показательно еще и то, что эти философы, поднявшие тему эмансипации на самый высокий уровень анализа, видели в Н.Г. Чернышевском своего прямого предшественника. Н. Бердяев прямо говорил об этом: ""Что делать?" Чернышевского художественно бездарное произведение... Но социально и этически я совершенно согласен с Чернышевским и очень почитаю его. Чернышевский свято прав и человечен в своей проповеди свободы человеческих чувств... В его книге, столь оклеветанной правыми кругами, есть сильный аскетический элемент и большая чистота... У этого нигилиста и утилитариста был настоящий культ вечной женственности..."70

Уже на рубеже XIX-XX веков представители русской философии развернули тему шире и повели спор о "тайне пола", тайне жизни, смерти, любви, о преходящем значении патриархатного деления социальных ролей на "мужские" и "женские", о конечной андрогинности совершенного человека. Вершиной этого спора стала статья В. Соловьева "Смысл любви". В ней Соловьев, в сущности, впервые в истории христианской мысли поднял вопрос о том, в чем в принципе заключается смысл любви между полами, чему служит человеческая любовь. Для него оправдание любви - не в деторождении, не в продолжении рода, а в совершенствовании самой личности, в "соединении неба с землей", "духовного с телесным", "божеского с человеческим", а сама любовь - "процесс богочеловеческий"71.

В этом высоком философском споре речь шла о процессе эмансипации, или автономизации, как об освобождении каждого человека от "рабства принуждающей объективности", "от власти общего, родового", оформленного в нормы патриархата, и, что особенно важно, об освобождении через любовь, посредством любви - духовной и телесной. Для России такой поворот проблемы означал попытку выйти за пределы ее традиционной культуры, заглянуть за ее горизонт, по крайней мере, в том, что касалось обоснования роли и назначения женщины, новых отношений между полами.

Задача была трудной. Ведь традиционная культура возвышала женщину в первую очередь как силу родовую, животворящую, как мать. Мать-прародительница, мать-земля, Богородица - вот набор "архетипов" этой культуры, обозначающих место и функцию женщины. Индивидуальные качества, качества духовные женщина обретала здесь лишь в роли бабушки - сексуально нейтрального или даже асексуального существа. Почему это так? Даже при самом поверхностном анализе русской архаики - сказок, фольклора - возникает впечатление, что стихия женского природного начала слишком долго была в России необузданной, неукрощенной, поэтому культура табуировала эту стихию гораздо строже, чем на Западе. Запад, скажем, знал эпоху средневековых трубадуров и менестрелей с их культом Прекрасной Дамы, культом земной приближенной Мадонны, Мадонны Боттичелли и Рафаэля, одухотворивших обнаженную плоть. В России всего этого и близко не было. Русская иконография помыслить не могла об образе Богородицы с обнаженной грудью. На русской иконе Богоматерь всегда тщательно окутана Покровом, это сила Надмирная, Заступница перед Богом, Покровительница.

"Чур меня, чур", - восклицает русский человек, сталкиваясь с обнаженной женственностью, женственностью и чувственностью полной, неприкрытой. Все творчество Л.Н. Толстого именно об этом, а "Крейцерова соната" - уж просто крик души, зовущей укротить страсть, укротить желание жестким регламентом, продиктованным потребностями рода, и не больше. В культуре строгой до ханжества его призывы к растворению, самоотречению женщины в материнстве, в служении семье, мужу, детям, а не к самообретению, как у В.С. Соловьева, звучали органично и убедительно. Настолько убедительно, что многие русские феминистки прельстились этими призывами. Они почитали Толстого за провозвестника нравственности, за ее высший авторитет. В.В.

Стасов приводит в своей книге отрывки из дневника Надежды Васильевны Стасовой, написанные в момент ее знакомства с "Крейцеровой сонатой", где говорится следующее: "Прочла "Крейцерову сонату"! Правда, правда, род человеческий погибнет, если только будут обоюдно гоняться за джерсеями; пора поднять немного идеал любви, отойти немного от животного... Много женщин сами виноваты... Зачем одни вечно разыгрывают паву, а другие от этого чувствуют омерзение! Скажу про себя, что с молодых лет поняла весь ужас и отвращение ко всему подобному... Для меня исчезло очарование семьи, своей собственной, я почувствовала любовь ко всемирной семье; это стало моим идеалом, я с ним и умру!"72.

Характерен и эпизод, связанный с созданием "Русского женского взаимно-благотворительного общества", одним из главных инициаторов которого была Н.В. Стасова. Ее брат вспоминает, что, полная заботы о его основании, Надежда Васильевна решилась написать письмо великому писателю, где высказывала свои надежды и опасения по этому поводу и просила как бы санкционировать ее начинание. Толстой ответил ей таким письмом: "Простите, пожалуйста, Надежда Васильевна, если то, что я скажу вам по случаю вашего Общества будет вам неприятно. Никогда не видал, чтобы из общества с уставом и т.п. выходило бы что-нибудь настоящее, и потому думаю, что и из вашего Общества ничего не выйдет. То, что по отношению женщин и их труда существует много очень вредных... предрассудков, совершенно справедливо, и еще более справедливо, что надо бороться против них. Но не думаю, чтобы общество в Петербурге, которое будет устраивать читальни и помещения для женщин, было бы средством борьбы..."73 Неизвестно, как реагировала на ответ писателя Н.В. Стасова, показала ли она этот ответ своим единомышленницам. Через три недели после его получения она скончалась. А еще через месяц, 25 октября 1895 года, было открыто самое влиятельное в истории России "Русское женское взаимно-благотворительное общество".

Судя по воспоминаниям современников, до конца своих дней поклонялась Толстому и другая великая русская феминистка, Анна Павловна Философова, чье имя, кстати, было столь же популярно в России на рубеже веков, как и имя писателя. Она высоко ценила толстовские идеи о необходимости внутреннего совершенствования личности, о ценности каждой отдельной человеческой души, о ее воспитании в добре74.

Для женщин этого поколения был немыслим прямой откровенный разговор обо всем том комплексе представлений, норм и традиций, который связан с репродуктивными функциями женщин. На Западе к тому времени феминизм уже формулирует идеи "сознательного" материнства, рождения только желанных детей, предохранения от беременности, возможности ее прерывания, вообще "присвоения" женщиной своего тела в качестве необходимого условия ее свободы. В России даже слухи об этих идеях вызывали настоящий шок. А роман М. Арцыбашева "Санин", появившийся в начале XX века и вполне невинный с точки зрения современной морали, встретил бурю негодования в обществе только потому, что автор робко заговорил в нем о тех ловушках, которыми чревато для женщины

сексуальное желание, страсть.

Именно этот барьер, не просто отделяющий женскую личность от общего, родового, но и противопоставляющий в определенный момент эту личность роду, пытался взять в начале нынешнего века русский феминизм. Его одолению мешало многое: традиции архаичной в глубинных своих пластах социальной культуры, задавленность "лица - миром", общества - государством.

Мешало и то, что русский феминизм, русское женское движение развивалось не в горниле буржуазной революции, а только на подступах к ней, растянувшихся на добрые полвека. Мешало, наконец, само положение феминизма в освободительном движении страны. Женское движение входило в него составной частью, но отнюдь не самой важной. И вопросы решало, как тогда полагали, не самые важные. Самым важным считалось освобождение России от феодально-абсолютистского строя. Освобождение как можно более быстрое, полное, радикальное, а взамен него - построение нового общества, общества подлинного равноправия и свободы, некоего "Града Грядущего". Русский максимализм, устремленность к концу - черты русского характера, подмеченные Н. Бердяевым, - в полной мере давали о себе знать в освободительном движении. Женщины шли в него потоком, и потому, что оно обещало им личное, женское освобождение, и потому, что оно обещало освобождение России.

Революционный радикализм также можно считать особым фактором, воздействовавшим на женское движение страны. Уже в 70-е годы XIX века женщины, по самым приблизительным подсчетам, составляли пятую часть активистов революционного крыла демократического движения. Эта доля оставалась почти неизменной на протяжении всего XIX века. Советская историография доказывала, что женщины-революционерки были наиболее последовательными сторонницами равноправия полов - ведь они добивались "равного с мужчинами права на каторгу и смертную казнь"75. История женщин в революционном движении была достаточно полно освещена в этой историографии.

В тени оставался умеренный, либеральный поток женского движения, который собственно и решал его задачи. Медленно, постепенно, но успешно. В начале XX века в передовом слое русского общества женщины чувствовали себя не менее полноценными людьми, чем мужчины. Во многом благодаря усилиям первых русских феминисток - Надежды Васильевны Стасовой, Анны Павловны Философовой, Марии Васильевны Трубниковой и многих-многих других их сподвижниц. Любопытное свидетельство тому оставила в своих воспоминаниях "На путях к свободе" феминистка уже второго призыва, Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс. Она писала: "Мы были равны не перед законом, а перед общественным мнением, особенно в тех кругах, где я жила... Мне уступали дорогу, придвигали стул, оказывали те мелкие знаки внимания, которые благовоспитанные люди привыкли оказывать женщинам. Но это нисколько не нарушало полного равенства, прелесть которого я оценила, только попав в Англию. Там я наблюдала, как при внешнем почтении, несравненно большем, чем отдавали женщинам в России, англичанок держали за чертой, в своего рода женском гетто, которого не поколебали ни избирательные права, ни появление женщин в парламенте"76.

Перемены в нравах, в нормах поведения - процесс долгий и сложный. Русские феминистки сумели воздействовать на него уже в первый период развития женского движения - от реформы 1861 года до революции 1905 года. Это было время, когда женское движение вставало на ноги, приспосабливало общие установки и задачи феминизма к конкретной ситуации в России, когда решались самые практические и самые насущные вопросы женского труда, его оплаты, образования; когда женщины учились поддерживать друг друга в коллективных действиях - в ассоциациях, артелях, группах, коммунах. Подводя итоги этого периода, А.Н. Шабанова, возглавлявшая "Русское женское взаимно-благотворительное общество", в числе его несомненных завоеваний называла открытие Высших женских курсов в 1878 году, в котором участвовали все "звезды" Петербургского университета (на них сразу же записалось 800 слушательниц), и открытие "женских врачебных курсов" при Медико-хирургической академии в Петербурге в 1871 году. Как отмечала Шабанова, деятельность первых женщин-врачей была настолько самоотверженной и эффективной, что привлекла "сочувствие русского общества к делу врачебного образования". Женщины-врачи получили крещение в войне с Турцией, работали в земствах, в глухих деревнях и в городах, преподавали, участвовали в научных исследованиях.

К началу XX века почти во всех больших городах России существовали женские курсы, как высшие, так и медицинские, а также политехнические, сельскохозяйственные, архитектурные и др. Они были рассадниками образования для женщин. Своим возникновением практически все эти курсы были обязаны частной и общественной инициативе и влиянию женщин77. А.Н. Шабанова справедливо отмечала, что "борьба русских женщин за образование, за знания, стремление к самосовершенствованию... принесла результаты. Некоторые пути открыты, женщина может учиться и в некоторых областях прилагать к жизни свои знания"78. Вопрос о гражданских и политических правах женщин в этот период не вставал - не вставал уже потому, что этих прав в России не имел никто.

Революция 1905 года совершенно изменила ситуацию в стране. Мужская половина населения после публикации Манифеста 17 октября получила определенные гражданские и политические права и свободы. Женщины гражданского признания не получили. И сразу же начали требовать, добиваться его. К этим требованиям они были подготовлены всем предыдущим опытом. С этого момента наступает второй период в развитии женского движения - период его организационного оформления.

Это пора его зрелости, правда, недолгая - с 1905 по 1917 годы. Женское движение крепнет за счет расширения и обновления социальной базы. В России набирает силу промышленная революция, появляется настоящий женский пролетариат, который также, как прежде представительницы дворянства и разночинной среды осваивает идеи феминизма. Женское движение становится гораздо более разнообразным, многосоставным, усложняются его идейные формы. Однако цель у всех его потоков одна - уравнивание женщин в гражданских и политических правах с мужчинами перед лицом закона. Этим озабочены и самое крупное, самое влиятельное "Русское женское взаимно-благотворительное общество", и "Союз равноправности женщин", и "Женская прогрессивная партия", и "Российская Лига равноправия женщин", и др.

Рассказывая о конкретных формах борьбы за женское гражданское признание, А.Н. Шабанова перечисляет следующие требования "Русского женского взаимно-благотворительного общества": освобождение женщин от паспортных стеснений, уравнение прав, касающихся наследства, участие женщин в городском и земском самоуправлении, допущение их в университеты и расширение области их труда. В 1905 году по инициативе А.Н. Шабановой это общество обращается в кабинет министров с письмом, в котором "возбуждает ходатайство о привлечении женщин к участию в предстоящем "собрании уполномоченных" по рескрипту от 18 февраля"79. Рескрипт говорил о "привлечении достойнейших, доверием народа облеченных, избранных от населения людей" к делам управления страной. Ответа на это письмо не последовало. Но закон от 6 августа 1905 года лишил женщин избирательных прав, приравняв их к несовершеннолетним, слабоумным и состоящим под судом. Затем появился Высочайший манифест от 17 октября 1905 года, распространявший избирательное право на новые категории лиц. А.Н. Шабанова от имени "Общества" обратилась к главе кабинета графу С.Ю. Витте с запросом: причисляются ли женщины к избирательным классам или половина населения России лишена права голоса? Граф Витте отвечал, что при подготовке Манифеста вопрос о предоставлении женщинам избирательных прав не обсуждался. Тогда совет "Общества" направил в кабинет министров новое ходатайство о необходимости распространить закон от 17 октября и на женщин, но и оно осталось без ответа. "Русское женское взаимно-благотворительное общество" решило испробовать другой путь и стало собирать подписи под обращением от лица всех русских женщин в Государственную Думу. За три месяца собрали более 5000 подписей. А 3 мая 1906 года А.Н. Шабанова вручила "Обращение русских женщин к представителям народа" депутатам Государственной Думы И.Е. Кедрину и Л.И. Петражицкому80. Так начиналась история борьбы российских женщин за свои политические права - история обращений, прошений, петиций, широкой агитации, манифестаций.

Подшивки газет того времени рассказывают о женских митингах и собраниях, о заявлениях и требованиях политического равноправия, которые служили основой организационного оформления женского движения той поры. Популярная женская газета "Союз женщин" в своем первом номере за 1907 год, в частности, сообщала: "При "русском женском обществе" под председательством А.Н. Шабановой образовалась комиссия избирательных прав женщин, которая организовала в своем помещении ряд заседаний по этому вопросу. В конце зимы в Петербурге открыл свои действия клуб женской прогрессивной партии. Собирались раз в неделю для чтения докладов и сообщений по женскому вопросу. Весной в Москве открылся женский клуб в собственном помещении и на более широких началах. На открытии и собраниях присутствовали члены Государственной Думы. Председательницей клуба избрана В.А. Морозова. Цель его - соединить всех, стремящихся к достижению равноправия. Возникают клубы и в провинции. В Ростове-на-Дону в феврале открылся женский клуб с 200 членами; формируется таковой и в Нахичевани. В Таганроге при политическом клубе образовалась комиссия по женскому вопросу, устраивающая доклады. В Астрахани организуется общество равноправия женщин; приглашаются участвовать женщины всех слоев общества... Мусульманки начинают увлекаться женским движением: жительницы Оренбурга послали своему депутату заявление, что им необходимы права. В Казани мусульманки обсуждали это заявление. В Баку интересовались этим заявлением..."81.

В этом же номере "Союза женщин" - органа "Союза равноправности женщин" - передовая статья определяла задачи этой активности: "Перед нами должна стоять задача популяризировать идею участия женщин во всеобщем избирательном праве. Для женщин мы ставим эту задачу, вместе со всем западным миром твердо веря, что до проведения этой идеи в жизнь не могут быть осуществлены ни демократизация общества, ни коренные социальные реформы. Только такое народное представительство, при котором женщина-законодательница станет рядом с законодателем мужчиной, может сбросить ярмо социального рабства и освободить от него человечество"82. Фактически в этом тексте сформулирована идея паритетного представительства женщин в структурах власти, которую отстаивает современное женское движение, и если не знать, когда он был написан, его вполне можно было бы принять за обращение к нынешним избирателям и общественности.

"Союз равноправности женщин" выделялся радикальной заостренностью своих позиций на общем фоне женских организаций. Он шел "до конца" в пропаганде идей равноправия. Его активистки, обращали, например, особое внимание на пропаганду идей равноправия среди крестьян. Для этого издавалась и распространялась специальная литература по "женскому вопросу", ее рассылали повсюду, включая и медвежьи углы. Специальная комиссия "Союза" следила за этим распространением, устанавливала контакты с активистками по всей стране, получала и анализировала письма с мест о том, как проходила эта работа. Вот выдержки из некоторых писем, которые приводила газета "Союз женщин". Из письма учительницы К-ской губернии: "Книги читаются нарасхват. Вчера на чтении "Женской доли" Кайдановой народу было - не протолкаться". Из письма деревенской девушки С-ской губернии: "Я чувствую, что необходимо нужно достигнуть женщинам прав. Да в одиночку ничего не поделаешь. Вокруг меня другие тоже чувствуют, да не знают, как взяться за дело... Надо нам такие книжки присылать". Книги посылали и священникам. Газета приводила ответ одного из них, писавшего об угнетенном состоянии женщин в деревнях, об ужасающих фактах обращения с ними, которые сделали его "поборником равноправия женщин"83.

Важно и то, что еще на пути отстаивания требований женского гражданского равноправия, участницы женского движения доказывали, насколько эффективно женщины могут работать в области обсуждения и создания российского законодательства. Характерный пример - обсуждение хода знаменитой столыпинской реформы. Юридическая комиссия "Русского женского взаимно-благотворительного общества" тщательно анализировала ее отдельные компоненты еще на уровне законопроектов. Видный юрист, одна из первых обладательниц диплома о высшем юридическом образовании в России, г-жа Ефименко подготовила специальный доклад по поводу правительственного законопроекта "Положение о крестьянах". В нем она подчеркивала, что основной целью законопроекта является устранение прежней сословной обособленности крестьян и их подведение под "общие законоположения". Самое важное в данном законопроекте, по мнению докладчицы, заключается в том, что он предполагает уничтожить понятие "семейной собственности": "Каждый домохозяин по общему положению становится личным собственником, может завещать, чего не знал старый сельский обычай. Законопроект вовсе не думает о женщинах, но создаваемый порядок породит для них последствия: жена может стать домохозяином по завещанию мужа и в этом звании выступать на сельском сходе, что положение как бы молча допускает"84. Этот анализ с полным основанием можно квалифицировать как "гендерную экспертизу" законодательства, к широкому использованию которой стремится нынешнее женское движение в странах с развитыми демократическими нормами и процедурами.

Кульминационным моментом развития женского движения в эти годы стал I Всероссийский женский съезд - событие уникальное в общей истории женского движения России. Это свидетельство зрелости женского движения, несмотря на все его своеобразие, обусловленное российским традиционализмом, свидетельство накопления в нем норм, идей, ценностей, свойственных уже не традиционным, а либерально-демократическим порядкам и отношениям.

Съезд проходил в Санкт-Петербурге с 10 по 16 декабря 1908 года. Инициатива его проведения принадлежала "Русскому женскому взаимно-благотворительному обществу". Он собрал более 1000 участников - делегаток от различных женских организаций, объединений, групп, от женских фракций в политических партиях, а также исследователей, журналистов, представителей общественности, политических и государственных деятелей. Русский феминизм был представлен на съезде во всем многообразии его подходов, оценок, определений. На съезде высказались все: и те, кто был занят благотворительностью или просвещением; и те, кто отстаивал право женщин на труд и социальную защиту; а также те, кто формулировал самые крайние лозунги гражданского и политического равноправия женщин. Высказались представительницы умеренного, или, как его стали в ту пору называть, "буржуазного", феминизма и их ярые противницы - пролетарки, старательно увязывавшие "женский вопрос" с вопросом социальным. И параллельно - сторонницы единого женского движения, направляемого одним центром, и представительницы женских секций в различных партиях. Последние говорили о своей озабоченности не только женскими, но и общеполитическими проблемами и потому не были склонны к безоговорочному единению всех и вся. Обсуждали вопросы социально-политического статуса женщин, их экономического и правового положения в семье и обществе, говорили об итогах и задачах женского движения, о перспективах социального освобождения женщин. Это отвечало задачам съезда: представить картину деятельности женщин в сферах общественной, просветительско-научной и экономической, содействовать объединению женщин в одном стремлении - к завоеванию прав.

В соответствии с этими задачами одним из центральным вопросов съезда был вопрос о создании национального совета, способного объединить под своим "зонтиком" все женские организации России, чтобы продвинуть вперед, сделать более эффективной и скоординированной их деятельность, обеспечить представительство российского женского движения на международном уровне - в Международном союзе женщин. Вопрос поставила старейшая деятельница российского женского движения А.П. Философова, ее горячо поддерживало "Русское женское взаимно-благотворительное общество", а также другие крупнейшие женские объединения страны. Против выступало молодое "пролетарское" женское движение, представленное незначительным меньшинством делегаток съезда. Но выступало настолько энергично, что провалило инициативу объединения. Вот что вспоминала о развернувшейся на съезда полемике вокруг этого вопроса возглавлявшая "пролетарок" А.М.Коллонтай: "Всероссийский женский съезд, объединивший самые разнородные слои женского населения (от дам-благотворительниц и до нашей "хулиганской", по мнению феминисток, группы работниц), открылся в начале декабря. На предварительных совещаниях в клубе женского взаимно-благотворительного общества д-ра Шабанова, Философова и др. пытались склонить нас на соглашение, сговориться об условиях, на которых мы могли бы войти в "блок" с феминистками. Должна сказать, что у меньшевичек была склонность к "блокированию" и что в этом отношении я всецело опиралась на непримиримую стойкость большевичек. Е.Д. Кускова с несколькими приверженцами пожелала примкнуть к "группе работниц", но именно она-то и ее друзья вносили дух соглашательского хаоса и грозили сорвать намеченную нами четкую разграничительную классовую линию поведения на съезде, которая неминуемо должна была повести к нашему уходу со съезда, что я и считала логичным... Мои выступления вызвали самые горячие дебаты... Когда был поставлен вопрос об образовании в России "внеклассового" женского центра, группа работниц покинула съезд, осуществив свою задачу и выполнив намеченный нами план. Это сознание давало мне громадное удовлетворение"85. А.П. Философова ушла в этот день со съезда с чувством глубокой горечи.

На этом фоне казалась почти незаметной та дискуссия, что предвосхитила споры нашего времени, споры, типичные для неофеминизма конца XX века. Это дискуссия между сторонницами эгалитарного феминизма и поборницами феминизма "отличия". Естественно, что в тот момент, когда русские женщины только добивались гражданского признания, сама ситуация делала более убедительной позицию сторонниц эгалитарного феминизма, феминизма равенства. Они говорили о всеобщих ценностях демократии на языке привычном, общепринятом и настаивали на признании женщины в качестве такого же полноценного и полноправного субъекта, каким к тому моменту считался мужчина. Общие интересы демократического движения России они отождествляли с интересами женского движения, больше того, считали задачи становления общедемократического движения более значимыми для жизни России, чем задачи женского движения. Им казалось, что специфика российской жизни - потребности борьбы с самодержавием и монархией, этой основой российского традиционализма, оправдывают их позиции. В этом сходились и "буржуазные" феминистки и "пролетарки".

Как же звучали их аргументы? Типична в этом отношении речь А.Н. Шабановой на открытии съезда. Она говорила, что съезд "должен положить начало объединению женских сил в одном стремлении - достижения справедливости, в признании за женщинами их человеческих прав для полного участия в культурной жизни страны". Шабанова доказывала, что "права не могут составлять привилегии только одной половины народонаселения, в то время как другая половина признается неправоспособной... Основной принцип общего учения о социальной справедливости состоит в том, что нормы права должны быть одинаковы для всех... Поэтому съезд должен стать первой попыткой самостоятельной организации женщин, выступающих не для борьбы с мужчиной, а для защиты своих прав"86.

А.В. Тыркова, представлявшая на съезде женскую фракцию Партии народной свободы (конституционные демократы), понимала задачи женского движения таким образом: "Русская женщина, двигая дело своего освобождения, в то же время помогает и всему освобождению России... только там, где все женщины участвуют в жизни страны, создается свободная жизнь... России необходимо сознательное, свободное содружество свободных женщин, без которых современная демократия, может быть, не была бы защищена"87.

Замечательный доклад представила одна из руководительниц влиятельной "Лиги равноправия женщин" С. Тюрберт, освещавшая тему "Женский вопрос и политический строй". Она подчеркивала, что становление и развитие женского движения является составной частью развития современной демократии - демократии участия, которая возникает там и тогда, где и когда появляется "свободная и разносторонне развитая индивидуальность", "политически сознательная личность", или "человек социальный", будь то мужчина или женщина. Особые условия российской действительности, отмечала С. Тюрберт, ставят перед отечественным женским движением особые задачи: неразвитость форм демократической жизни требует специальных усилий не столько по реализации целей самого женского движения, сколько по реализации общедемократических целей и задач. Главное для него - "ясное понимание и самоотверженное служение общей для всего общества цели"88.

На другом языке, чуть ли не постмодернистском, почти непонятном тогда, говорили на съезде те, кто сомневался в универсалиях, в том числе и в универсальности права, видел во всеобщем равенстве проявление неравенства. К ним примыкали те, кто считал, что для признания женской субъективности необходимо подчеркнуть ее превосходство над субъективностью мужской. Впрочем, в пылу полемики сторонницы феминизма "отличия" разошлись между собой: одни звали вперед - к обретению женской субъективности через присвоение индивидуальности во всей ее полноте, включая и присвоение тела, через свободу сексуальных отношений, с помощью контрацепции или даже аборта; другие, напротив, настаивали на отречении от "греха" плоти, на ее нравственном обуздании, строгом подчинении сексуальности интересам рода.

Особенно полно и зрело идеи феминизма "отличия" были изложены в докладах О. Клириковой, М. Янчевской, С. Исполатовой, О.Шапир. О. Клирикова, представлявшая на съезде русскую провинцию, в своем докладе опиралась на новомодные в ту пору суждения немецкого социального философа Г. Зиммеля, которого западные феминистки открыли для себя лишь в 70-80 годы XX века. Ссылаясь на его работы, О. Клирикова ставила перед съездом необычные для того времени вопросы: станет ли от освобождения женщины богаче по содержанию сфера культуры? Чего добиваются женщины, подражания и копирования или действительно творчества? Вслед за немецким социологом Клирикова доказывала, что "культура человечества имеет совершенно мужской характер" и что весь смысл женского движения заключается "в дифференцировании, в развитии специфически женского, в освобождении женского творческого элемента"89.

С. Исполатова в докладе "Самосознание женщины как фактор обновления общественного строя" предложила на обсуждение тезис о социальном характере половых различий, который, по ее мнению, является "корнем" всей общественной жизни, т.е. о "гендере", и подчеркнула следующую мысль: "Оба пола одинаково нужны и одинаково ценны, но именно постольку, поскольку они разны, поскольку самостоятельно действуют, не уклоняясь от своей природы. Ибо только взаимодействие этих двух разнородных сил может дать в результате то, к чему человечество стремится, т.е. возможное счастье для всех людей"90.

Последнее слово на съезде получила писательница Ольга Шапир, возглавившая позднее работу по подготовке к изданию материалов состоявшейся на съезде дискуссии. Она впрямую сформулировала само понятие "равенство при различии", подчеркнув, что только такое равенство обеспечит действительную независимость, автономию женщины.

Вот что она говорили: "Готовясь выйти на широкую дорогу равных обязанностей и равных прав, современная женщина не должна забывать того, что равенство в точном значении этого понятия не может быть в функциях организмов, созданных различно. Это не только непоправимо, как всякий закон природы, но в этом заключена ее мудрость, которую нужно понять. Жизнь - не математика. Равенство при различии не только может вполне удовлетворить чувство справедливости, но именно оно-то и должно дать впервые полноту и гармонию в проявлениях двуликой человеческой души"91.

И далее, отвечая сторонницам Л.Н. Толстого, тем, кто продолжал призывать к героизму самоотречения и самопожертвования, со всей убедительностью звала сменить привычный "архетип" женского долга: "Пора нам перестать стыдиться самое себя. Это было понятно, пока борьба велась за случайные частичные уступки от не поколебленных еще мужских монополий, но этому не должно быть места в вопросе личных прав, даруемых самым именем человека. Пора перестать доказывать, что она может быть совершенно такой же, как он: нет! Прежде всего, она должна быть сама собой и должна приложить все силы к тому, чтобы развивать собственные индивидуальные возможности. И тогда-то, слиянием двух различных психик в дружном строительстве жизни, впервые создается то общее, что должно быть нашим идеалом. Не подчиняться или преклоняться, а дополнять, умерять одна другую в творческом синтезе двух сил... Женщина достаточно созрела для независимого самоопределения"92. Это был шаг "за горизонт" традиционной русской культуры.

Доклад О. Шапир как бы подводил итоги дискуссии на I Всероссийском женском съезде. И одновременно бросал свет в будущее, пытался отвести грозящую опасность.

В то время, в 1908 году, мало кто оценил прозорливость писательницы. Но очень скоро история подтвердила ее правоту, подтвердила тогда, когда началась эмансипация женщин с помощью государства.

Всего десятилетие спустя в России произошел тот срыв в революцию, против которого предостерегала М.К. Цебрикова. Отчего он произошел, от бунта ли носителей "традиционализма" и недостаточной укорененности ростков новых либерально-демократических порядков, или от чего-то иного, - не вопрос данной работы.

Здесь важно подчеркнуть, что в канун революции 1917 года в России шел процесс накопления социальных и культурных сил для либерально-демократической модернизации страны, и женское движение принимало в нем активное участие. Оно обеспечило такой запас прочности идеям, требованиям и лозунгам, под которыми выступааставило новую власть, возникшую в ходе революции, считаться с этими идеями и даже включить их в программу построения нового общества.

0

4

1. Идеология "новой женщины": Смена вех

Установка на достижение свободы и равенства женщин была одной из главных в программе строительства социалистического общества с того момента, как в октябре 1917 года в России начинает формироваться советский общественный строй. Нынешние радикальные критики социалистической системы в ее советском варианте, оценивая развернувшийся в соответствии с этой установкой процесс "эмансипации женщин", называют его "сплошной мифологией". В такой оценке много справедливого. И все-таки в ней - не вся истина.

Еще меньше истинного можно обнаружить в тех бесчисленных научных и художественных описаниях успехов реального социализма в области женского равноправия, которые массовыми тиражами появлялись в свет вплоть до начала 90-х годов и отличались лишь одним - отшлифованным до совершенства "новоязом" - языком официальной идеологии. Реальное положение женщин в Советском Союзе было сложнее и противоречивее прошлых и нынешних идеологических схем.

Большевики стали, пожалуй, первыми в истории правителями, которые создавали свой строй, или даже свой мир, реформируя базисные человеческие отношения - социальные отношения между полами, а также связанные с ними представления и символы. Декретами, принятыми в декабре 1917 года, они предоставили женщинам всю полноту гражданских прав и свобод, уравняв их с мужчинами перед лицом закона. Этого, по их логике, было достаточно для обеспечения реального равенства женщин в обществе. Или почти достаточно. Идеологи пролетарского женского движения А. Коллонтай, И. Арманд, Н. Крупская, К. Самойлова и др. рассчитывали совершить в стране еще одну революцию - изменить быт человека, окончательно ликвидировав сферу "частной жизни" и ее главную нишу - семью в качестве источника социального неравенства и несвободы женщины.

Основная заслуга в разработке нового взгляда на социальные отношения между полами, которые должны сложиться в социалистическом обществе, принадлежала признанному теоретику большевиков в этом вопросе Александре Коллонтай. Александра Коллонтай - фигура значимая не только в истории советского марксизма, но и в истории феминизма. Вплоть до наших дней западные феминистки почитают ее за провозвестницу, ставя ее имя в один ряд с именами Олимпии де Гуж, Симоны де Бовуар. Между тем, А. Коллонтай всю жизнь решительно боролась с феминизмом, видя в нем явление "буржуазное", классово чуждое. В ряды "буржуазных феминисток" Коллонтай записывала всех, кто пытался "перенести борьбу за равноправность женщины" в область борьбы двух полов, кто выдвигал не "общеклассовые требования, из которых, естественно, могли бы вытекать и требования, обеспечивающие права женщин, а узко женские лозунги, всюду, кстати и некстати, провозглашающие равноправность"93.

Именно Коллонтай предлагает и добивается включения в число запрещенных новой властью общественных организаций еще и всех независимых женских объединений - якобы за их ненадобностью в новом обществе. Вместе с этим были запрещены все феминистские газеты и журналы, а затем под запрет попало и само понятие "феминизм". И все-таки по своему складу, темпераменту, образу жизни Коллонтай, конечно, сильно тяготела к феминизму. Ее работы - это причудливая смесь, эклектика марксистских и феминистских подходов, в которых задачи преобразования социальных отношений пола подчинены задачам преобразования всей системы социальных отношений.

В годы революции у нее возникает фантастический замысел полной перекройки социума. С этой точки зрения, особый интерес представляет одна из последних работ А. Коллонтай по "женскому вопросу" "Труд женщины в эволюции народного хозяйства", которая является свободным курсом лекций, прочитанных ею в 1921 году для передовых работниц в Университете им. Свердлова. Она взялась в то трудное время за чтение лекций, с тем чтобы упрочить идейное влияние большевиков на женские массы, просветить женский актив, изложив марксистское видение перспективы женского освобождения и противопоставив его классическому феминизму, все еще сохранявшему влияние в женской среде.

В этих лекциях Коллонтай, прежде всего, стремилась доступно объяснить природу неравноправного положения женщины в обществе. Она шла от общих марксистских установок, но старалась как можно полнее адаптировать их к тематике, обозначаемой как "женский вопрос". В ходе этой работы у нее были и свои прозрения - она, в частности, вплотную подошла к формулированию концепции "гендера". Для нее, например, было безусловно, что возникновение иерархически соподчиненных отношений между мужчиной и женщиной, авторитет мужской власти, бесправие женщин "не вытекают из особенностей пола", "вовсе не связаны с особыми природными свойствами женщины"94. Коллонтай убеждена в том, что в истории был период, когда женщина не знала рабства и зависимости и была окружена почетом и уважением. Этот "золотой век" приходится на эпоху первобытного коммунизма, при котором женщина "привлекалась к производительному труду на весь общественный коллектив".

Эволюция хозяйственных отношений, возникновение частной собственности и разделение на классы, по словам Коллонтай, сводят на нет роль женщины в производстве. Утрата роли "производительницы" в хозяйстве и есть главная причина женского бесправия. Коллонтай говорит: "Порабощение женщины связано с моментом разделения труда по полу, когда производительный труд выпадает на долю мужчины, а труд подсобный - на долю женщины"95. Это и один из основных тезисов современной концепции "гендера" - тезис о социальном характере разделения труда между полами.

И все же, между концепцией "гендера" и установками Коллонтай существует принципиальное отличие, даже противоречие. Оно заключается в логике идейных конструкций. Для сторонников концепции социальных отношений пола, патриархатная власть есть первооснова сложного сочленения разнообразных неравных отношений в пестром, множественном пространстве противоборства различных социальных сил, где перемены в социальных отношениях между полами происходят в результате столь же сложной перестройки всех разнообразных сфер социального пространства. В нем, в этом пространстве, социальные отношения пола взаимодействуют с другими социальными отношениями - классовыми, национальными, расовыми; взаимодействуют по-разному, но не сводятся к ним.

У Коллонтай же патриархатная власть есть результат отчуждения женщины от коллективного производительного труда, поэтому возвращение женщины в производство означает также и уничтожение основы социального разделения труда между полами. Коллонтай убеждена в том, что власть в обществе является властью единой, неделимой, централизованной, обусловленной определенными классовыми отношениями. "Женский вопрос" - вопрос неклассовый - зависает у нее где-то вне этих отношений и требует своего обоснования. Чтобы сохранить последовательность анализа, Коллонтай включает "женский вопрос" в более общий - социальный контекст, объявляя вслед за основоположниками марксизма, что втягивание женщины в промышленное производство в эпоху капитализма имеет позитивный смысл. Крупное капиталистическое производство якобы наносит непоправимый удар по традиционной семье - этой опоре патриархата. Оно разрушает и экономику семейного производства, и семейный уклад, оно уничтожает и неравные отношения между мужем и женой, выводя женщину из подчиненного состояния, закладывая экономические предпосылки независимости женщины. И поскольку женщина - наемная труженица принадлежит к классу пролетариев, то ее положение в обществе есть положение классовое. Задача ее освобождения является составной частью более общей задачи освобождения пролетариата.

Подведя под "женский вопрос" столь прочный классовый фундамент, Коллонтай, вопреки собственным же наблюдениям над исторической эволюцией социальных отношений пола, убежденно заявляет: "Женский вопрос возник как результат противоречий, созданных капитализмом, противоречием между ростом числа женщин, втянутых в народное хозяйство, и отсутствием их равноправности в обществе, в браке, в государстве". И дальше, главное: "Отдельного, самостоятельного женского вопроса не существует; противоречие, которое при буржуазном строе угнетает женщину, является неотъемлемой частью великой социальной проблемы борьбы труда и капитала"96. Коллонтай не смущает, что таким образом она практически снимает "женский вопрос" как отдельный, особый с повестки дня истории. Марксист побеждает в ней феминистку. Судя по ее "Автобиографии", такая победа далась Коллонтай нелегко. Ведь тема женской личности, женской автономии была темой ее жизни, ее судьбой. И все же марксист берет в ней верх.

Как марксист она исходит из необходимости не просто "объяснять", но главное - "изменять" мир. Изменять его революционным путем, разрушая и стирая грани между "частным" и "общественным", заменяя традиционную патриархальную семью семьей нового типа - свободным браком и новой общностью равноправных людей. Эта общность - класс пролетариата. Одна из его основных задач - изжить социальное разделение труда между полами. "Уравнивание женщины в качестве трудовой силы с трудовой силой мужчины", коллективная борьба женщин за дело пролетариата - таковы, по Коллонтай, предпосылки социального освобождения женщины. Выступая как архитектор, или творец новых социальных отношений между полами, Коллонтай подробно описывает смысл и характер грядущих преобразований.

Она считает, что контуры этих новых отношений очевидны для всех: новый общественный строй "подорвал корни векового бесправия женщин"97. Он вовлек в общественное производство с помощью "трудповинности" массы женщин. Осталось сделать немногое - организовать на новых, коллективистских началах быт граждан, чтобы окончательно подавить инстинкты и навыки "частной" жизни, возникшие в результате социального разделения труда между полами. Коммунистический быт - это питание в общественных столовых, стирка в прачечных, воспитание детей в детских садах и школах, уход за стариками в домах для престарелых и т.д. Брак в таких условиях - брак без быта, когда "трудовой коллектив постепенно поглотит и растворит в себе прежнюю буржуазную семью"98. Это и условия для становления подлинной любви между мужчиной и женщиной, свободной "от всякого привкуса материального расчета, выгоды". Что же в таком случае будет отличать женскую роль в обществе от мужской? Только одно - материнская функция. Но и она претерпит изменения, станет функцией социальной.

Коллонтай особенно настаивает на том, что брак в новом обществе будет делом личным, как бы несущественным для общества, тогда как материнство "вырастет в самостоятельную социальную обязанность и обязанность важную, существенную"99. Подводя итог своим лекциям, Коллонтай подчеркивает: "Труд - мерило положения женщины: труд в частном семейном хозяйстве ее закрепостил; труд на коллектив несет с собой ее освобождение... Брак переживает эволюцию, семейные скрепы слабеют, материнство превращается в социальную функцию"100.

Свою окончательную форму новая конструкция социальных отношений между полами получает у Коллонтай в ее романе "Любовь трудовых пчел" - произведении художественно слабом, но программном. Коллонтай написала его в 1922 году101. Сюжет романа внешне примитивен: Она и Он, их любовь и новый, свободный брак, затем - любовный треугольник, и героиня романа остается одна, она ждет ребенка. Ждет не со слезами отчаяния, как это было в таких случаях в прошлом, а с надеждой и радостью. В чем тут дело? В принципиально иной общественной ситуации: она - фабричная работница, член партии, участница революционных боев и строительства социалистического общества. Все ее помыслы - о новом быте, о жилищном кооперативе, который она создала, о фабрике, на которой она работает, о детских яслях, которые она собирается открыть. Любовь - лишь одна из сторон ее жизни, в которой много других смыслов. Поэтому она уступает любимого той, для которой любовь - все. Героиню поддерживает трудовой коллектив и партийная ячейка - это ее настоящая семья. Герой романа - тоже активный участник революционных событий, тоже большевик, но большевик "с уклоном", подверженный то анархистским, то буржуазным влияниям, в нем еще силен инстинкт частного собственника. Партия осуждает его за неразборчивость в политике и любви. Этот герой неспособен оценить качеств "новой" женщины в своей возлюбленной. Он уходит к другой, типичной представительнице прошлого буржуазного быта, содержанке и хищнице.

Вот и все. Но за незатейливостью сюжета проступает грандиозный замысел общественного переустройства. Разделение труда между мужчиной и женщиной принимает здесь невиданные формы: в нашей паре женщине отводится ведущая роль - ведь она не только "производственная единица", труженица, работающая на благо общества, но еще и мать - носительница социальной функции воспроизводства, т. е. "единица", дважды полезная обществу. Кроме того, у нее как у "единицы", недавно втянутой в производство, нет инстинктов частнособственнического прошлого, она легко и радостно принимает идею партии о том, что трудовой коллектив - это ее семья. У нее нет нужды в другой семье, той, что предполагает частную жизнь, отдельную и отделенную от партии, от государства. Мужчина же в этой паре - лицо второстепенное, более того, сомнительное, его потребность в особой, частной жизни много сильнее, чем у героини, он с колебаниями относится к установкам партии/государства, задумывается, рассуждает и размышляет, вместо того чтобы принять их на веру. Главное заключается в том, что в принципе можно обойтись и без него, оставить его с тенями прошлого или вообще в прошлом. Ведь рядом с героиней трудовой коллектив, партийная ячейка. Они - гаранты новой жизни, гаранты будущего и для нее, и для ребенка, которого она ждет.

Бесспорно, что для Коллонтай эти радикальные перемены быта означали прежде всего совершенно новый расклад связей в треугольнике "мужчина - женщина - государство". Коллонтай предлагала революционному государству сделать ставку на женщину как на привилегированного партнера при создании новых форм общежития, нового коммунистического уклада. В цикле лекций "Труд женщины в эволюции хозяйства" Коллонтай прямо говорит: "Там, где партия уже взрыхлила почву среди населения, коммунизм имеет среди крестьянок более горячих сторонниц, чем среди крестьян. Это и понятно, крестьянин, прежде всего, хозяин-собственник; ему важен привычный уклад хозяйства... Крестьянкам же, наоборот, коллективистские формы хозяйства несут непосредственное и практическое облегчение в жизни и труде..."102 Ненадежность, или, точнее, неблагонадежность мужчины как агента новых социальных отношений для Коллонтай очевидна. Поэтому она упорно подчеркивает мысль об общности интересов женщины и нового государства: "Советская власть, первая в мире власть, которая взяла мать и ребенка под свою защиту". И здесь же: "История движения работниц сливается с движением нашей партии"103. Таким образом, Коллонтай предлагала новой власти искоренить саму систему патриархатных отношений. Ее гендерная конструкция устанавливала взамен старой новую асимметрию социальных ролей.

Идеи Коллонтай вызвали бурную дискуссию в обществе: кто-то их поддерживал, кто-то опровергал. Говорили даже о немилости "верхов" к ней. Как бы там ни было, в страшное время, когда миллионы людей исчезали бесследно, она прожила долгую жизнь. А идейные нападки лишь способствовали пропаганде ее установок. Последние были необходимы государству на этапе его становления. Коллонтай как бы предугадала его запрос и помогла подвести под него фундамент из почти феминистских идейных конструкций. Интересно, с этой точки зрения, свидетельство французской феминистски Мадлен Пеллетье, бывавшей в ту пору в Москве и встречавшейся с Коллонтай. Пеллетье писала: "Сейчас она (Коллонтай) сосредоточила свою деятельность на пропаганде женского дела, которой она руководит. Она написала книгу. Приближенные к ней женщины находят эту книгу слишком передовой и советуют мне не пропагандировать ее во Франции. Я же, наоборот, считаю, что ее нужно пропагандировать, она посвящена

сексуальной свободе, говорит о праве на аборт и о воспитании детей государством"104.

В 70-е годы тот комплекс идей, который отстаивала Коллонтай, стал оцениваться в кругах самых продвинутых феминисток с иных позиций. Показательна точка зрения философа-постструктуралиста Юлии Кристевой. Она высказала ее в интервью, которое дала авторитетному феминистскому журналу "Кайе дю Гриф": "Признано, что женская борьба поначалу более или менее бессознательно тяготеет к бунту против Закона, против Имени Отца. В этом смысле я была поражена некоторыми текстами Лакана 1938 года, в которых описана трансформация западной семьи: обесценивание функции отца и возвышение материнской функции, что создает кризисную ситуацию... Внезапное возвышение подавленного существа, именно в силу того, что оно было подавленным, может привести лишь к оспариванию отцовского закона, а потому к вспышке анархизма, возврату к абсолютной власти матери архаической (без другого, без отца), то есть к регрессии, даже безумию"105. По словам Кристевой, это бунтующее существо - существо бесполое, но с прежними "отцовскими" авторитарными замашками.

В нем можно узнать определенный женский тип - тип освобожденной "сверху", по рецептам Коллонтай, советской женщины. Из нее и ее подруг, согласно этим рецептам, десятилетиями "выковывали" "армию работниц и крестьянок", выковывали, манипулируя одновременно феминистскими лозунгами и обращениями к традиционным "архетипам" их сознания и поведения, например, к "героизму" самопожертвования или еще более архаичному культу материнства. В конечном счете все государства, подобные советскому, использовали идеи перестройки социальных отношений между полами для расправы над личностью - любой, будь то мужчина или женщина, - для формирования системы тотального господства. В момент сдвига в социальных отношениях между полами верх одерживала третья сила - государство-партия или даже государство-род. Иными словами, происходила некая коррекция форм патриархатного господства: патерналистское государство, тяготевшее к тоталитаризму, возлагало на себя функции "отцовской власти", отчуждая от нее конкретного мужчину, мужа, отца, чтобы лишить его самих основ мужской идентичности.

Такое государство стремилось полностью подчинить себе индивида, уничтожив формы его личной, интимной жизни - любовь, семью. Не случайно знаменитые антиутопии XX века - от романа русского писателя Е. Замятина "Мы" до романа англичанина Дж. Оруэлла "1984", главной сюжетной темой делают тему любви, любви-сопротивления регламентациям, налагаемым на нее властью. И не случайно Сталин больше прочих своих величаний любил обращение "Отец народов". Он старательно обыгрывал эту роль, выстраивая под нее свой имидж и даже исполнял прямые отцовские функции - по обеспечению женщин и детей продовольствием, жильем, по воспитанию детей. Он поддерживал "новую" женщину с помощью особых, назначенных ей за общественнополезный труд льгот и привилегий, охранял их законность; он общался с ней через правительственные комиссии "по охране материнства и детства". При этом из официальных бумаг напрочь исчезли понятия "отец" и "отцовство". Женщина имела право обратиться к Нему через его представителей на местах - парткомы, профсоюзы, администрацию и пожаловаться на мужа, с тем чтобы Он призвал его к порядку, если муж паче чаяния задумал с ней развестись, изменил ей, если он ее бьет или пьет.

Верховная власть вникала во все мелочи жизни, решала вопросы рождений и абортов, браков и разводов. Ее главным поднадзорным был мужчина, отец семейства. Его унижали и уничтожали - массовыми арестами, каторжным трудом, минимальной заработной платой, почти постоянным дефицитом продовольствия, страхом, существованием на грани выживания. Но также жила и женщина, для нее это был бесконечный бег с препятствиями, постоянная борьба с трудностями, которую называли "бытом" - особым советским образом жизни. Такой образ жизни сам по себе выравнивал отношения между полами - мужчина и женщина в равной мере были заложниками, если не рабами, одной и той же системы властных отношений. О "стирании" граней между полами свидетельствовала, в частности, такая, казалось бы, мелочь, как форма обращения к другому. Нормой языка стало обращение "товарищ". Оно не предполагало различий по признаку пола, как не предполагал их и жизненный уклад. Великий поэт О. Мандельштам описал то время как эпоху, которой нет дела до человека, которая использует его как кирпич, как цемент и строит из него, а не для него106. Наш современник Б.Парамонов предложил для этого времени свое определение. Для него Россия тех лет - "солдатка" или "брошенная жена"107.

Так формировалась новая советская реальность. В соответствии с изначальными идейными установками официальной пропаганды женщине отводились в ней две роли - "труженицы" и "матери". На протяжении всех лет существования социализма эти роли оставались для нее обязательными. Они обеспечивали ей статус гражданки. Однако интерпретация этих ролей менялась от этапа к этапу социалистического строительства, получая соответствующее закрепление в нормах права, в конституционных уложениях, декретах и указах.

Скрытой пружиной перемен была потребность так или иначе создать условия для совмещения этих ролей.

Дело в том, что вплоть до сего дня идеально совместимыми они могут быть разве что на бумаге, в реальности же профессиональная активность женщины зачастую противоречит ее материнским обязанностям и наоборот. Семья, ее уклад либо снимают это противоречие, либо делают его предельно острым. Заявив, что традиционная семья есть институт, где закладываются неравные отношения между полами, и что труд на благо общества гарантирует свободу и равенство каждого гражданина независимо от его пола, социалистическое государство противопоставило семье другой институт - трудовой коллектив. Государство провозгласило намерение обеспечить женщинам и детям "социальную защиту" - вместо той, что давали прежде семья и ее глава, отец, муж. "Товарищеская солидарность" трудового коллектива, заменяя традиционные семейные отношения, должна была позволить женщине легче совмещать эти противоречивые роли и обязанности.

В этом ключе трактовали новые социальные отношения между полами первые советские законодатели. Уже через месяц после революции женщины России были свободны от всех ограничений в отношении детей и имущества при расторжении брака. Они получили право свободно избирать профессию, место жительства, получать образование, а также право на равную оплату за равный с мужчинами труд. Принятая в июле 1918 года первая советская Конституция закрепила политическое и гражданское равноправие женщин и мужчин. В 1920 году было легально признано право женщин на аборт. Гражданский кодекс РСФСР 1918 года, а вслед за ним Закон о браке, семье и опеке 1926 года устанавливали в качестве единственно законного брак гражданский. И это в России, где до того времени юридическую силу имел только церковный брак. К тому же, по новым правилам акт регистрации сводился к сугубо статистической операции по учету вступающих в брак. Столь же простой предусматривалась и процедура развода. Это была действительно революционная перетряска всех основ общественной жизни, совершенно необходимая новой власти для ее самоутверждения.

Но уже во второй половине 20-х годов эта тенденция начинает меняться, правда, очень медленно и постепенно. Наступало время индустриализации, коллективизации, "великих строек" социализма, которому нужны были дешевые рабочие руки женщин. И страна их получила. Женский труд стал символом этой эпохи. Но государство не сумело оплатить взятых на себя обязательств ни по развитию социальной инфраструктуры, а вместе с ней - службы быта, ни по воспитанию детей. Не сумело, в том числе, и по сугубо экономическим причинам. И потому власти постепенно стали приходить к выводу о необходимости пересмотреть прежние подходы к семье, а следовательно, и к роли и назначению женщины в обществе. К этому подталкивало и другое обстоятельство: ослабление семейных устоев отрицательно воздействовало на демографическое сознание, что вело к резкому снижению рождаемости и угрожало нормальному воспроизводству населения. А первое и поначалу единственное в мире социалистическое государство с момента своего возникновения жило ожиданием войны и потому не могло позволить себе резкого падения рождаемости. К середине 30-х годов ситуация в этом плане становится критической, что сразу же находит отражение в законодательстве.

В 1936 году знаменитая сталинская Конституция торжественно провозгласила: "В СССР решена задача огромной исторической важности - впервые в истории на деле обеспечено подлинное равноправие женщин". Она гарантировала: "Женщине в СССР предоставляются равные права с мужчиной во всех областях хозяйственной, государственной и общественно-политической жизни. Возможность осуществления этих прав обеспечивается предоставлением женщине равного с мужчиной права на труд, оплату труда, отдых, социальное страхование и образование, государственной охраной интересов матери и ребенка, государственной помощью многодетным и одиноким матерям, предоставлением женщине при беременности отпусков с сохранением содержания, широкой сетью родильных домов, детских яслей и садов". Конституция особо подчеркивала: "Женщины пользуются правом избирать и быть избранными наравне с мужчинами"108.

Параллельно с Конституцией 27 июня 1936 года был принят документ иного характера и иной направленности. Речь идет о постановлении ЦИК и СНК СССР "О запрещении абортов, увеличении материальной помощи роженицам, установлении государственной помощи многосемейным, расширении сети родильных домов, детских яслей и детских садов, усилении уголовного наказания за неплатеж алиментов и некоторых изменениях в законодательстве об абортах". Это постановление фактически подводило черту под прежней практикой и теорией "свободной любви" и "свободной семьи". Государство начинало брать под свою опеку семью "как ячейку общества". Это был знак стабилизации социалистического строя. Овладевшее обществом государство нуждалось в прочной опоре, в устойчивых социальных связях и отношениях, которые всегда и везде обеспечивает семья. С началом второй мировой войны эта необходимость становится первоочередной потребностью, и, чтобы удовлетворить ее, 8 июля 1944 года Президиум Верховного Совета СССР принимает указ, согласно которому "только зарегистрированный брак порождает права и обязанности супругов"109.

Этот указ значим во многих отношениях. Прежде всего, он фиксировал уже происходивший в государственной политике решительный поворот в подходе к социальным отношениям между полами, к семье и браку. Указ предельно жестко обозначал неравенство женщины в том случае, если она решалась на внебрачную связь и свободную любовь, которую до того времени почти четверть века культивировала социалистическая идеология. Запрещалось даже добровольное установление отцовства в таких союзах, и вся ответственность за внебрачную близость, вся тяжесть ее последствий целиком и полностью ложилась на женщину и рикошетом - на рожденных ею детей. Кроме того, все свободные фактические браки приравнивались к внебрачным связям. Государство, отказываясь признать их, снимало с себя обязательства по социальной защите таких семей.

Ряд дополнительных мер, принятых после указа, в развитие его духа, резко усложнил процедуру развода и изменил отношение к нему. Развод стал считаться признаком "моральной неустойчивости" гражданина. Он влек за собой неприятные последствия, такие, например, как административные или партийные взыскания, а иногда и исключение из партии, что означало конец любой карьеры. Эти обстоятельства, с одной стороны, резко ускорили процесс институционализации советской семьи, а с другой - скорректировали гражданский статус женщины. В обмен на признание ее свободы и равенства государство отныне ожидало от женщины исполнения ролей не только труженицы и матери, но и основной воспитательницы своих детей, хранительницы советской семьи, верной жены, берущей на себя все бремя забот о доме.

Таким образом, провалившее курс на "революцию быта" государство перекладывало на плечи женщин заботу об этом "быте" и легализовало "двойную нагрузку", которую и без того уже несла "свободная и равноправная" женщина. Правда, государство обещало всемерно способствовать развитию социальной инфраструктуры. Но не "здесь и сейчас", а "со временем", постепенно, после осуществления других первоочередных задач, стоящих перед обществом: индустриализации страны, коллективизации сельского хозяйства, восстановления народного хозяйства после Великой Отечественной войны 1941-1945 годов, реформ 60-х годов и т.д. А пока в качестве компенсации за двойную нагрузку женщинам предоставлялись дополнительные, "охранные" права и льготы, такие, в частности, как оплачиваемые отпуска по беременности и родам, пособия на детей.

Анализируя последствия этого "виража" социалистического законодательства, важно отметить, что после принятия новых ориентиров советская семья осталась асимметричной, в ней рельефнее обозначилась фигура матери, функция которой многократно усложнилась. Мать отвечает за рождение и воспитание детей, за быт семьи, несет на себе весь домашний труд и, помимо этого, материально поддерживает семью своей зарплатой. В большинстве советских семей зарплаты мужа было недостаточно, чтобы обеспечить даже минимальный прожиточный уровень. Реформа школьного образования, осуществленная в военном 1943 году и предусматривавшая раздельное обучение мальчиков и девочек, еще откровеннее обнаружила радикальные перемены в подходе государства к социальным отношениям между полами. Отныне государство считало нужным уже со школьной скамьи растить и воспитывать детей в соответствии с "естественным" назначением каждого пола: мальчик в этой новой парадигме должен был быть готовым исполнять функции "бойца" - на фронте и в тылу, а девочка - "матери" и "сознательной воспитательницы" детей. "Отец народов" И. Сталин лично руководил этой реформой. Впрочем, реформа никак не повлияла на изменение пропагандистского курса государства ни в отношении гражданских свобод и равноправия женщин, ни в отношении семьи как части большого трудового коллектива, открытой для любого вмешательства государственных институтов. Государство не считало нужным устранять очевидные противоречия в своих пропагандистских установках, которые к этому времени уже обрели форму веры и, как всякий символ веры, могли быть противоречивыми и даже плохо совместимыми.

Только после смерти Сталина этот откровенно патриархатный крен в государственной политике начинает выравниваться, а противоречия в законодательстве о социальном статусе женщин постепенно сниматься и отчасти загоняться внутрь. Как подчеркивала официальная наука, "концепция решения женского вопроса в СССР... базируется на том, что определяющим фактором равноправия женщин в обществе и семье является их участие в общественном производстве". Это участие обеспечивает их экономическую самостоятельность и "служит основой формирования у женщин социально значимых качеств: ответственности за свои действия и за дела коллектива, понимания гражданского долга, ощущения своего единения с обществом, социальной активности. Все это формирует женщину как личность, укрепляет ее престиж в семье"110.

Сформулированная таким образом установка обязывала законодателей решать проблему совмещения принципа свободы и равенства граждан того и другого пола с принципом защиты и укрепления социалистической семьи как базовой ячейки общества. В ответ на этот запрос был предложен целый веер решений, часть из них учитывала опыт законотворчества в этой сфере в "братских" социалистических странах Восточной Европы.

Самыми продвинутыми и последовательными оказались законодатели Германской Демократической Республики. В принятой здесь в 1968 году Конституции статья 20 формулировала положение о равенстве мужчины и женщины во всех областях общественной жизни, а также о том, что государство берет на себя обязанность способствовать повышению профессиональной квалификации женщин. Параллельно статья 38, посвященная охране брака, семьи и материнства, предусматривала помощь многодетным семьям, будь то семья с одной матерью или одним отцом; и независимо от обстоятельств - медицинскую и материальную помощь по беременности и родам. Это была единственная в социалистических странах конституция, отказавшаяся от дифференциации семейных обязанностей по признаку пола. Ее положения были согласованы с действовавшим с 1966 года Кодексом законов о семье. В § 9 этого Кодекса говорилось: "Супруги равноправны. Они живут вместе и ведут общее домашнее хозяйство. Все вопросы совместной жизни и развития каждого решаются супругами с обоюдного согласия". § 10: "Оба супруга принимают участие в воспитании детей и ведении домашнего хозяйства"111.

В годы "оттепели", сменившей сталинскую эпоху, в том же направлении стало развиваться и советское право. Реформа образования, предпринятая в 1954 году, восстановила смешанное образование; в 1955 году вновь был легализован аборт, а в 1965 году - значительно облегчена процедура развода, в 1967 году - отрегулировано положение с алиментными обязательствами. А в 1968 году был принят новый, более общий документ - "Основы законодательства Союза ССР и союзных республик о браке и семье".

Впервые в истории советского законодательства этот документ говорил не столько о долге и обязанностях женщин, сколько об их "правах", и подчеркнуто акцентировал такие понятия как "счастливое материнство и детство", "поощрение материнства" и т.п. Документ настаивал на том, что "советской женщине обеспечиваются необходимые социально-бытовые условия для сочетания счастливого материнства со все более активным и творческим участием в производственной и общественно-политической жизни". Специальная, третья, статья заявляла о "равноправии женщины и мужчины в семейных отношениях". Между тем, эта статья вступала в определенное противоречие с пунктом четвертым статьи первой, где говорилось об особой, "всемерной охране интересов матери и детей", а также со статьей пятой, посвященной более детальной расшифровке этого положения. В этой статье государственная помощь семье трактовалась как помощь "женщине-матери"112.

Итогом законодательных поисков, шедших в этом направлении, стала Конституция СССР, принятая в 1977 году после предварительной широкой дискуссии в обществе. В соответствующих статьях Конституции утверждалось, что статус любого советского гражданина, независимо от его пола, определен двумя его главными функциями - "труженика" и "семьянина". Поэтому одной из центральных тем этой дискуссии стала тема равномерного распределения семейных обязанностей между супругами, т. е. тема эгалитарной, партнерской семьи. Положению о свободе и равноправии женщин была посвящена статья 35, положению о семье - статья 53. Статья 35 провозглашала: "Женщина и мужчина имеют в СССР равные права. Осуществление этих прав обеспечивается предоставлением женщинам равных с мужчинами возможностей в получении образования и профессиональной подготовки, в труде, в вознаграждении за него и продвижении по работе, в общественно-политической и культурной деятельности, а также специальными мерами по охране труда и здоровья женщин, созданием условий, позволяющих женщинам сочетать труд с материнством; правовой защитой, материальной и моральной поддержкой материнства и детства, включая предоставление оплачиваемых отпусков и других льгот беременным женщинам и матерям, постепенное сокращение рабочего времени женщин, имеющих малолетних детей"113.

Первая строчка этой статьи в выдвинутом на обсуждение проекте Конституции была представлена в другой редакции: "Женщина в СССР имеет равные права с мужчиной". В ходе дискуссии данная редакция была подвергнута критике за то, что права мужчины здесь взяты за эталон, к которому подверстываются права женщины, а потому изменена.

Критики проекта отмечали, что положения статьи 35 о поддержке материнства и детства и льготах женщинам, имеющим малолетних детей, противоречат тексту статьи 53, согласно которому "в семейных отношениях женщина и мужчина имеют равные личные и имущественные права"114. Кроме того, они предлагали дополнить этот текст положением о "равных обязанностях" супругов, однако авторы проекта сохранили в окончательном варианте первоначальный противоречивый текст. Он соответствовал противоречиям общественной жизни и фактической модели советской семьи, которая перестала быть чисто патриархальной, но еще не стала эгалитарной, партнерской.

Для перехода к этому типу семьи следовало одолеть два барьера в официальной идеологии и сформированном ею общественном сознании: отказаться от "классического" советского понятия "женщина-мать", т. е. увидеть, наконец, в женщине полноценную гражданку, для общественного признания которой не нужны никакие дополнительно обозначенные функции, а с другой стороны - признать в мужчине полноценного члена семьи, отца, имеющего те же, что и женщина, права, связанные с рождением и воспитанием детей. Конституция 1977 года, также как и принятые до нее Основы законодательства о браке и семье, этих барьеров не одолела.

Понимая необходимость создать хотя бы внешнюю видимость увязки всех глав и положений Конституции и прочих законодательных актов, трактовавших принцип свободы и равенства женщины, правоведы поясняли, что "равенство женщин и мужчин де-юре никогда не рассматривалось и не рассматривается в Советском государстве как тождество их правового статуса. Простое уравнивание прав не обеспечивает еще подлинного равенства женщин, которые, выполняя в обществе те же функции, что и мужчины, осуществляют еще и свою специфическую функцию - функцию материнства. Отсюда следует, что подлинное равенство женщины с мужчиной возможно лишь тогда, когда женщины, имея все те же права, что и мужчины, наделены еще и дополнительными правами и льготами"115.

Так формировалось советское законодательство, призванное решить женский вопрос и обеспечить подлинное равноправие и свободу женщин в социалистическом обществе. Это было "охранное", льготное законодательство, т.е. по сути законодательство дискриминационное. Но когда в 1979 году ООН принимала Конвенцию о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин, советские пропагандисты с гордостью заявляли: "В нашей стране все меры этой Конвенции уже давно полностью осуществлены... Советское законодательство полностью им соответствует, даже значительно превосходит установленные нормы"116.

Как претворялось это законодательство в повседневную жизнь?

2. От теории к практике: "контракт работающей матери"

Все официальные пропагандистские советские издания, учебные пособия и научные исследования в один голос утверждали: "Главным, определяющим моментом фактического равноправия женщины в обществе является ее участие в общественном труде. Труд - это основа эмансипации женщины, ее экономической независимости. Труд способствует развитию личности женщины, повышает ее роль в жизни общества и семье, дает ей моральное удовлетворение"117. Представление о том, что женщина может и не трудиться в общественном производстве, напрочь исчезло из советского общественного сознания. Именно на этом основании, определяя характер гендерных отношений в советский период, сегодняшние социологи единодушно квалифицируют его как "контракт работающей матери".

Важно отметить, что втягивание женщин в общественное производство диктовалось не столько потребностями эмансипации, сколько нуждами

модернизации советской экономики, ее перехода из фазы аграрной в индустриальную. Следует еще раз напомнить, что любая модернизация, даже если она происходит в порядке естественной эволюции, сопровождается общественными потрясениями. Это процесс конфликтный, мучительный, особенно тогда, когда естественную эволюцию подменяет планируемая революция, как это было в СССР.

Начиная с 20-х годов удельный вес женщин в составе наемной рабочей силы все время повышался. Правда, в рамках этой устойчивой тенденции имели место и определенные колебания, обусловленные изменениями в запросах экономики: в период нэпа, в послевоенные годы, в начале и середине 60-х годов, когда разворачивались реформы А.Н. Косыгина, занятость женщин снижалась. И наоборот, в 30-е годы - в момент форсированной индустриализации страны, в годы Великой Отечественной войны, в 70-80-е годы происходит рост доли женщин в общей численности рабочих и служащих.

Доля женщин в общей численности рабочих и служащих

в 1922-1970 гг, %118

1922 г. 1926 г. 1940 г. 1945 г. 1950 г. 1955 г. 1960 г. 1970 г.

25  23  39  56  47  46  47  51

В 70-е годы доля женщин в общей численности рабочих и служащих, достигнув 51%, удерживается на этом уровне вплоть до конца 80-х годов. Все это двадцатилетие 70-80-е годы 92% советских женщин трудоспособного возраста работают и учатся. Главной сферой приложения женского труда была промышленность. Она занимала первое место по абсолютному числу используемых женских рабочих рук, при этом численность занятых там женщин росла быстрее, чем численность мужчин. В результате удельный вес женского труда в промышленности достиг к 1974 году 49%, в сельском хозяйстве женщины составляли 45% работников совхозов, подсобных хозяйств, других сельскохозяйственных предприятий. Женщины составляли большинство среди работников здравоохранения и социального обеспечения (84%) просвещения (74%); культуры (70%) связи (68%) торговли и общественного питания (76%) 119. Иначе говоря, женщины работали во всех отраслях народного хозяйства и всюду играли огромную, часто решающую, роль, во многих случаях решающую роль, в качестве основной рабочей силы.

Количественные показатели женской занятости, значимые для описания процесса модернизации общественного уклада, недостаточны для выводов о воздействии женской трудовой активности на достижение свободы и равенства женщин в обществе. Гораздо важнее здесь показатели качественные, свидетельствующие о характере и содержании женского труда. Что происходило с этой точки зрения? Социологи отмечали, что менялись сами типы женской занятости: с 30-х по 70-е годы практически вдвое сократилось число женщин, занятых в сельском хозяйстве, в основном в результате общего процесса перехода сельского населения в города. В те же годы в 4 раза возросла доля женщин, занятых трудом промышленного типа, а также трудом по информационному обеспечению производства и управления120. Иначе говоря, можно утверждать, что рост общей численности женщин, работающих в народном хозяйстве, или общей доли женского труда, сопровождался ростом его квалификации.

Вместе с тем, спецификой профессиональной занятости женщин в СССР многие годы оставался неквалифицированный или малоквалифицированный труд, преимущественно ручной, крайне тяжелый, не требовавший какой-либо профессиональной подготовки. По официальной статистике, таким трудом к началу 80-х годов было занято около 40% женщин, в то же время для всех занятых этот показатель приближался к 30%121. Это значит, что женщины составляли основной контингент работников тяжелого физического труда: около половины промышленных, строительных и сельскохозяйственных рабочих, занятых ручным физическим и маломеханизированным трудом, 70% складских рабочих, 90% занятых на конвейере, 97% занятых ткачеством в легкой промышленности, 98% уборщиц, сиделок, нянь122.

Огромное число женщин трудилось в условиях вредного производства: свыше миллиона человек - при неблагоприятном температурном режиме, около миллиона - при повышенном уровне шума и вибрации и столько же - при большой запыленности и загазованности рабочих мест, почти 700 тыс. - при недостаточной их освещенности. Доля занятых женщинами рабочих мест, не отвечавших требованиям норм и правил охраны труда, в начале 80-х годов составляла: на предприятиях химической промышленности - от 20 до 50%, радиопромышленности и приборостроения - по 46, лесной и бумажной промышленности - 34% 123.

Социологи, исследовавшие эту проблему, отмечали, что женщины с низкой квалификацией сознательно шли на вредное производство - оно обеспечивало более высокую оплату труда, сокращенный рабочий день, ранний выход на пенсию. С их добровольного согласия руководители предприятий предпочитали не вспоминать о действующем законодательстве об охране женского труда, которое было достаточно хорошо развито в тот период.

В социалистическом обществе равная оплата за равный труд изначально была закреплена законом. Действительно, и в промышленности, и в других сферах занятости женщина получала за равный труд ту же заработную плату, что и мужчина. Проблема была в другом: во-первых, происходила "феминизация" низкооплачиваемых работ; во-вторых, по мере того, как женщины осваивали ту или иную профессию, эта профессия становилась непрестижной и низкооплачиваемой. Так возникали межотраслевые и внутриотраслевые различия в заработной плате. Они были свидетельством реального неравенства в оплате женского и мужского труда, но свидетельством скрытым, неявным.

Отраслями по преимуществу "женского" труда к началу 80-х годов были торговля и общественное питание, здравоохранение и социальное обеспечение, народное образование и культура. Здесь средняя заработная плата была гораздо ниже, чем в целом по народному хозяйству, и уступала оплате труда в промышленности, строительстве и на транспорте. Если принять за 100% оплату труда в промышленности, то в эти годы среднемесячная заработная плата в торговле и общественном питании составляла 71%, в здравоохранении и социальном обеспечении - 64, в народном образовании - 69, в учреждениях культуры - 56%124. Но и в промышленности, в тех ее отраслях, где преобладали женщины, - а это легкая, пищевая, швейная, фармацевтическая, - средняя заработная плата была почти на треть ниже, чем в целом по стране. Этот разрыв существовал и внутри одной и той же профессии, здесь точно так же средний заработок женщин составлял менее двух третей заработной платы мужчин125.

Социологи были склонны объяснять разрыв в оплате мужского и женского труда отставанием женщин-работниц в уровне профессиональной квалификации от работников-мужчин. Эти объяснения звучали парадоксально, особенно рядом с другими статистическими данными - данными об уровне образования женщин.

Уровень образования женщин в СССР служил знаком особых достижений социалистической системы. На всех женщин распространялся закон об обязательном общем среднем образовании. Начиная с середины 60-х годов женщин-специалистов с высшим и средним образованием было в стране 59%. В 1981 году женщины составляли 52% студентов в высших учебных заведениях, 56% учащихся в средних специальных учебных заведениях126. В общем составе специалистов - инженеров, агрономов, врачей, педагогов - женщин было больше, чем мужчин. Это свидетельство важного места женщин в системе общественного труда и их огромной роли в жизни страны. Настолько огромной, что в случае их всеобщей забастовки, особенно там, где их большинство, народному хозяйству грозил бы хаос, а то и полный крах. Ведь женщины - это 66% врачей, 74% учителей, 60% инженеров, 87% экономистов и бухгалтеров, 45% агрономов и зоотехников, 40% научных работников127.

Чем объяснить эту тягу советских женщин к высшему образованию? В первую очередь, завоеваниями русского женского движения прошлого века и начала нынешнего столетия. Благодаря этим завоеваниям, уже в 1913 году в составе студентов, обучавшихся в Петербурге, числилось 37% женщин128.

Другой фактор - потребность общества в максимальной мобилизации женских трудовых резервов. Высокая образованность и профессиональная подготовка женщин должны были стать реальной основой их равноправия в труде и его оплате. Официальная наука не без оснований подчеркивала, что "решение проблемы общего образования и развертывания на его основе среднего специального и высшего образования дает женщине все возможности стать квалифицированной работницей, специалистом и руководителем в народном хозяйстве"129.

Но этого не происходило. Почему? Откуда возникало неравенство в оплате труда, трудности в реализации профессиональных навыков, барьеры в продвижении по службе, недопредставленность женщин на руководящих должностях и сверхпредставленность на низкостатусных работах, для которых характерны либо низкая оплата, либо тяжелые условия труда, - т. е. все то, что было типично для положения основной массы трудящихся женщин и что социологи называют сегрегацией в профессиональной сфере по признаку пола?

Все эти проблемы, ярко проявившиеся в сфере труда женщин, были вызваны во многом еще и тем, что существовавшая модель их занятости была сформирована как слепок с модели мужского труда. В этом случае профессиональная активность женщин оказывалась плохо совместимой с другой их функцией - матери и воспитательницы детей, хозяйки дома, исполнения которой также ожидало от них общество. Ведь ее позиции в обществе определял "контракт работающей матери", который не случайно относят к числу гендерно рассогласованных контрактов.

* * *

Юные девушки, оканчивая среднюю или высшую школу и получая профессиональную подготовку, вместе с ней усваивали и принцип равенства мужчин и женщин, который был заложен в основу социалистической системы образования. Как правило, вслед за этим, а зачастую и в момент учебы, они выходили замуж и рожали детей. В СССР, по данным статистики, на долю молодых матерей (до 30 лет) приходилось к началу 80-х годов 3/4 всех рождений130. Создание семьи, рождение детей вносили глубокие изменения в их жизнь. Гораздо более глубокие, чем в жизнь их партнера по браку. В этот момент они, как правило, впервые обращали внимание на неравное положение полов, на дискриминацию женщин, с которой они не сталкивались прежде, дискриминацию, вызванную, по всеобщему мнению, естественной спецификой их пола. Скажем, молодая пара, оба с университетскими дипломами, в начале своей карьеры и семейной жизни поровну делят домашний труд, работают на схожих должностях с равным усердием и обладают равными способностями. Спустя 9 месяцев она рожает ребенка и остается с ним дома. Он продолжает работу. Профессиональная карьера женщины вынужденно прерывается. На время. И в это время она берет на себя помимо хлопот о ребенке еще и всю нагрузку по дому. Муж, со своей стороны, чтобы компенсировать ее домашнюю загруженность, а также недостаток ее заработной платы, чтобы поддержать семью материально, интенсивно работает. Начинается стремительный рост его карьеры, продвижение по службе. Растут его знания, навыки и одновременно заработная плата. Его время становится более "дорогим", чем ее. Когда ребенок подрастает и женщина выходит на работу, груз домашних обязанностей сохраняется за ней - ведь ее время "дешевле", чем время уже продвинувшегося в карьере мужа. Разрыв между ним и нею углубляется и закрепляется: ему - карьера, ей - домашние заботы, воспитание детей и профессиональный труд "между делом".

Сохранившиеся в обществе патриархатные традиции и воззрения, которых она не замечала, пока училась, теперь давят на нее, сдерживают ее вольный или невольный протест против такого порядка вещей. Протест, сопротивление женщин проявляется, прежде всего, в сокращении рождаемости. Ведь женщина еще может как-то поправить свою профессиональную карьеру после перерыва, связанного с рождением первого ребенка, но рождение второго - в том случае, если ей никто не помогает, -наносит непоправимый удар по ее профессиональным притязаниям. И никакие пособия по материнству, никакие охранные льготы этого противоречия снять не могут. Более того, они его усугубляют, если законодательство распространяет пособия, связанные с рождением детей, не на семью, а на одну только мать. Размеры той категории женщин, которые на время прерывали свою трудовую деятельность после рождения ребенка были, судя по статистике, незначительны в Советском Союзе, в отличие от других социалистических стран.

Именно в этих странах для преодоления неблагоприятных тенденций в воспроизводстве населения, возникающих как следствие сложностей совмещения женщинами профессиональной активности и материнских обязанностей, государство стало проводить активную демографическую политику, что затем стало влиять и на демографическую политику в СССР. Главная ставка в этой политике была сделана на оплачиваемые отпуска для женщин по уходу за ребенком и надбавки на детей. В Венгрии с 1967 года была введена выплата работающим женщинам ежемесячных пособий по уходу за ребенком до достижения им 3-х лет. В Чехословакии с 1971 года устанавливается оплачиваемый отпуск по уходу за ребенком до 2-х лет. В СССР работающие женщины имели тогда же право на частично оплачиваемый (112 дней) отпуск до достижения ребенком возраста 1 года131.

В официальных речах подчеркивалось, что подобные меры имели неоценимое значение для женщины-матери и для ребенка, поскольку они якобы свидетельствовали об общественном признании материнского труда. На самом деле речь шла о другом: частичная компенсация семье материальных издержек по воспитанию детей и предоставление работающей женщине возможности прерывать профессиональную деятельность на время ухода за ребенком способствовали, с одной стороны, стимулированию рождаемости, т.е. улучшению демографической ситуации, а с другой - укреплению семьи.

И то и другое, разумеется, очень важно и для общества, и для государства. Отчасти эти меры решали и проблему совмещения профессиональной активности женщины с ее семейными и материнскими обязанностями. Но только отчасти, и только тогда, когда эти пособия были ощутимыми, сравнимыми хотя бы с размерами минимальной заработной платы. В других случаях женщины были вынуждены прерывать свой отпуск и выходить на работу. В середине 70-х годов, по данным социологических обследований, проводившихся на предприятиях Москвы и ряда городов Дальнего Востока, далеко не все матери малолетних детей использовали полностью отпуск без сохранения заработка, который позволял им не работать до достижения ребенком 1 года. Из общего числа обследованных, 17% женщин использовали от 4 до 6 месяцев этого отпуска, 14 - 7-9, 63 - 9-12 месяцев и 6% оставались с ребенком до 1,5 лет. Отвечая на вопрос о том, почему они не использовали отпуск полностью, большинство из них ссылалось на материальные трудности в семье и невозможность прожить на заработную плату мужа132.

Широко включив женщин в общественное производство, государство было вынуждено пойти также и на развитие сети дошкольных и школьных учебных заведений. Вплоть до 1960 года ситуация с дошкольными учреждениями в СССР была напряженной: на начало 60-х годов только 12,6% детей дошкольного возраста посещало детские сады и ясли. К 1980 году ситуация улучшилась - уже более 45% детей находилось под опекой детских учреждений, пока их матери работали133.

Помимо этого у работающих женщин существовали еще и проблемы с заболевшими детьми, с летним детским отдыхом, а также проблемы жилья, питания, уборки - т. е. все то, что требовало их домашнего труда. Социалистическое государство, изначально обещавшее женщинам снять с них груз этого труда, не торопилось выполнять свое обещание. Даже в такой относительно благополучной стране, как ГДР, где были созданы наиболее благоприятные для работающих женщин условия, последние должны были расходовать на выполнение домашних работ в семье, состоявшей из четырех человек, 47,5 часов в неделю. По данным Института физиологии в Дортмунде, энергетические затраты домашней хозяйки, применяющей современные технические средства, и рабочего, занятого тяжелым физическим трудом, примерно равны.

В СССР, где всегда существовала "организованная бедность" населения, нужда и перебои во всем, что требуется для жизни семьи135, женщины испытывали сверхперегрузки. Особые трудности советского быта были обусловлены помимо прочего еще и задачами строительства социализма в огромной, по преимуществу аграрной стране, в короткий срок ставшей военной сверхдержавой за счет систематического ограбления собственного населения. Над средней советской семьей постоянно витала тень бедности, помноженная на постоянный дефицит абсолютно всех товаров. Чтобы советская семья могла существовать, приходилось работать и мужу и жене, даже при наличии очень маленьких детей. Домашнее хозяйство в основном вела женщина. В итоге ее обычный день складывался из 8 часов работы вне дома, не включая поездок от дома до работы (а в Москве на них приходилось в среднем 1,5 часа) и времени, отведенного на работу по дому. В начале 60-х годов последнее составляло от 6 до 7 часов136.

За этими цифрами и фактами скрывался феномен "двойной" нагрузки, типичный для положения женщин, занятых общественным трудом, во всем мире. Бремя этой нагрузки легче там, где благодаря специальным программам хорошо развиты сфера обслуживания и механизация домашнего труда, а также там, где в домашнем труде в равной мере участвуют все члены семьи. К пониманию этого постепенно приходили участники многочисленных дискуссий, охвативших к концу 70-х годов все страны так называемого развитого социализма. Эти дискуссии то вспыхивали, то затухали, а потом снова разгорались с удвоенной силой. В центре обсуждения находились темы о "назначении" каждого из полов, о роли и месте женщины в обществе, о традициях и их влиянии на современную семью. Публицисты призывали "хранить семью", "беречь мужчин". В массовом сознании прочно бытовали стереотипы, сводившие женскую индивидуальность либо исключительно к материнству, либо к роли передовой труженицы. Но и эта роль увязывалась с нуждами и потребностями семьи, ее благом.

И почти никто не говорил о той проблеме, что стояла за всем этим, - о реальных противоречиях, возникающих при реализации принципа свободы и равенства женщин в условиях социалистического общества, о том, как складываются повседневные отношения между женщиной и окружающим миром, когда она выходит в него со своим собственным набором интересов и требований. Но иначе и быть не могло в обществе, где интересы "рода" в лице социалистического государства ставились выше интересов личности - женщины и мужчины. В собственных интересах "род" сохранял за ними традиционное разделение труда: ей - дом, ему - все, что вне дома. Такое разделение труда ущемляло и женские, и мужские интересы. Наиболее прозорливые наблюдатели осмеливались говорить об этом, наталкиваясь на стену общественного непонимания. Так, известный чешский социолог Иво Можни, оценивая характер гендерных отношений в социалистических обществах, отмечал: "Семья гораздо менее доступна мужчине, чем сфера наемного труда женщине"137. Это точное и справедливое замечание.

Гораздо менее очевидным был тот факт, что определенные сферы общественного труда оставались практически недоступными для женщины. Речь идет в первую очередь о сфере управления государством. Полное отсутствие женщин там, где принимались реальные политические решения, камуфлировалось широкими декларациями о политическом равенстве женщин и их активном участии в строительстве социализма, а также набором женских лиц в президиумах съездов, официальных собраний, показателями их численности в местных и верховных органах законодательной власти. В официальных речах ссылались на указания В.И. Ленина о том, что "без привлечения женщин к самостоятельному участию не только в политической жизни, но и к постоянной, поголовной общественной службе нечего и говорить не только о социализме, но и о полной и прочной демократии"138. И как свидетельство полной и прочной демократии в СССР приводили такие данные: численность женщин - депутатов местных органов власти уже в 1939 году составляла 33,1% от общего числа депутатов, в 1971 году - 45,8%; численность женщин - депутатов Верховного Совета СССР в 1952 году составляла 26%, в 1970 году - 31%139. При этом подчеркивалось, что советские женщины широко используют свое право избирать и быть избранными: 99% женщин голосует во время выборов, женщины участвуют в выдвижении кандидатов в депутаты, ведут агитационную работу в их поддержку, сами баллотируются во все органы власти.

Если сравнивать показатели участия советских женщин в жизни общества с соответствующими показателями того времени в странах Запада, то разница будет значительной. Но сопоставлять эти показатели не корректно. Хотя бы потому, что законодательную власть в СССР не выбирали, за нее голосовали - голосовали за того единственного кандидата, которого предварительно отбирали партийные органы. Кроме того, советский парламент никакой реальной властью не обладал, он представлял собой сугубо декоративное учреждение, собираемое время от времени для того, чтобы одобрить уже принятые партийные решения. В такую структуру власти можно было допустить и женщин, допустить без конкурса, по разнарядке в виде специальной квоты, которая менялась по усмотрению властей.

Как же обстояло дело с реальной властью в стране, сосредоточенной в руках коммунистической партии? КПСС, которая считалась сначала "передовым отрядом рабочего класса" (Устав ВКП(б) 1934 года), затем "боевым союзом единомышленников-коммунистов" (Устав 1952 года), наконец, "авангардом советского народа" (Устав 1961 года), насчитывала в своих рядах, по официальным данным, 3 млн женщин. Много это или мало? И в какой мере эти 3 млн коммунисток могли влиять на принятие партийных решений? В общем составе населения в 1966-1967 годах мужчин было 45,8% и женщин - 54,2%; в составе партии - соответственно 79,1 и 20,9; в составе центрального комитета партии - 97,2 и 2,8; в политбюро и секретариате ЦК партии мужчин 100%. Таким образом, в тех органах партии, которые фактически руководили страной, женщин не было. Ничтожно малое количество женщин находилось на руководящих постах в районных, городских, областных комитетах партии, направлявших текущую жизнь страны140.

Вообще, в любой сфере управления, чем выше была ступень социальной лестницы, тем меньше оказывалось на ней женщин. Скажем, в составе научных работников, числившихся в штате Академии наук СССР, на 1 января 1966 года женщины занимали такие позиции: 51% среди младших научных сотрудников, 23% среди старших научных сотрудников, 8,8% среди академиков и профессоров141. Если взять сферу образования, то среди учителей начальных классов женщины составляли 87%, среди учителей 9-10 классов - 68, среди директоров начальных школ - 74, среди директоров средних школ - 21%142. В промышленности на 1 декабря 1961 года женщинами были 6% директоров предприятий, 12% начальников цехов, 24% начальников участков, 37% инженеров, 59% техников143. Та же картина в сельском хозяйстве. В газете "Известия" за 26 ноября 1967 года в статье "Труд крестьянки" можно было прочитать следующее: "Вспоминаются десятки колхозных бригад, где рядовыми, как правило, женщины, но бригадиром - непременно мужчина". В Российской Федерации в 1965 году среди председателей совхозов женщины составляли немногим более 1%, а среди директоров колхозов - около 2%144.

Очевидно, что замысел основателя первого социалистического государства В.И. Ленина "научить кухарку управлять государством", "втянуть в политику женщин"145 оставался нереализованным. Другой руководитель этого государства Н.С. Хрущев в начале 60-х годов, сетуя на то, что среди руководящих работников страны практически не видно женщин, демагогически заявлял: "Выходит, если руководить - тогда мужчины, а когда работать - тогда женщины"146. Н.С. Хрущев был по сути прав.

Женщины, несмотря на существование массовых общественных организаций, женсоветов и женских комиссий, были отстранены от реального участия в процессе принятия решений. Те структуры власти, что реально разрабатывали внутреннюю и внешнюю политику, были закрыты для женщин. Это была "мужская" политика, которую проводило патерналистское государство. И женщина являлась ее объектом, а не субъектом. С этой точки зрения показательно, например, выступление генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева на XXV съезде партии, где он говорил: "Партия считает своим долгом проявлять постоянную заботу о женщине, об улучшении ее положения как участницы трудового процесса, матери и воспитательницы детей и хозяйки дома"147.

Но ведь женщины, вроде бы, и не требовали иной власти, кроме власти матери и жены. Развернувшееся в 60-70-е годы на Западе мощное женское движение, казалось, не коснулось страны Советов. Так только казалось.

* * *

Во второй половине 70-х годов на волне правозащитного движения, отчасти под воздействием западного неофеминизма, но в основном как реакция на "советскую эмансипацию", в стране началось возрождение феминизма.

К этому времени женщины были активными участницами правозащитного движения. Они выполняли самую черновую работу - как машинистки, корректоры, переплетчицы; они же выступали с инициативами, новыми идеями. Заметный след в правозащитном движении тех лет оставили Наталья Горбаневская, Людмила Алексеева, Мальва Ланда, Татьяна Ходорович и многие, многие другие. В их числе были и ленинградские правозащитницы Юлия Вознесенская, Татьяна Горичева, Татьяна Мамонова, Наталья Малаховская. Они-то и стали основательницами феминистского направления в правозащитном движении.

В 1979 году в Ленинграде существовало несколько так называемых самиздатских журналов, ориентированных главным образом на проблемы неофициальной культуры и религии. Самыми популярными из них считались журналы "37" и "Часы". Эти журналы с большой неохотой сотрудничали с теми, кто писал на "женские" темы, считая их слишком острыми и злободневными, выпадающими из общей тональности ленинградского самиздата - принципиально-отчужденной, философски-рефлектирующей. Но именно авторы, близкие этим изданиям, - женщины-авторы настаивали на необходимости обращения к "женским" темам. После отказа со стороны редакций они решились основать собственный журнал, посвященный только этим отвергнутым темам. Цель издания - "развенчать миф о беспроблемности женской судьбы в СССР", рассказать как можно больше правды о положении женщин, для того чтобы изменить это положение148.

0

5

Почему именно ленинградки пришли к мысли о необходимости такого издания? Может быть, потому, что в этом городе правозащитное движение было тесно связано с движением против официальной культуры, в котором участвовало много больше женщин, чем в других городах. Недаром тогда говорили о "феминизации" ленинградской культуры. Может быть, потому, что в Ленинграде быт диссидентских семей сильно отличался от московского. Это был город нищеты и неустроенности, где женщина взяла на себя двойное бремя - бремя борьбы за свободу и в то же время повседневные изнуряющие заботы о хлебе насущном. А еще потому, что, как тогда говорили в правозащитных кругах, в Ленинграде невозможно встретить ни одного настоящего мужчины, кроме женщин.

Группа таких настоящих женщин, в которую кроме Ю. Вознесенской, Т. Горичевой, Н. Малаховской, Т. Мамоновой вошли Е. Дорон, Л. Васильева, Г. Григорьева, Н. Лазарева, А. Лауза, Д. Левитина, Н. Лукина, Т. Михайлова, К. Романова, А. Сарибан, С. Соколова, Г. Хамова (позднее к ним подключились и другие), в очень короткий срок уже к концу 1979 года подготовила к печати альманах "Женщины и Россия". Сразу же, практически на выходе альманах был арестован КГБ. Но правозащитницы получили поддержку со стороны западных феминисток и приступили к выпуску другого журнала - "Мария". Вокруг него-то - и под тем же названием - возник первый советский феминистский клуб. Уже в 1981 году вышел в свет первый номер журнала "Мария". Номер открывало обращение "К женщинам России". В обращении говорилось: "Мы на краю гибели: духовной, нравственной, физической. Чудовищная волна нигилизма и отупения сметает все ценности культуры и духа: распадаются семьи, народ утопает в пьянстве, катастрофически растет преступность и снижается рождаемость... Русская женщина страдает в этих условиях не меньше, а больше остальных. Она по-прежнему остается рабой раба, и петля на ее шее затягивается каждый раз вдвое больнее, чем на шее мужчины... Человечество, устремленное на приобретение внешних благ, кончает банкротством, как на Западе, так и на Востоке. Но мы в России сделали еще один шаг: мы попытались ценой кровавой революции достичь справедливости на земле, мы убили Бога, мы замучили миллионы лучших людей и вот теперь пожинаем плоды - обезображена, искромсана наша жизнь, нет в ней света, нет утешения... Если человечество не отвратит свой взор от экспансий и войн, если оно не обратится к попираемым ныне "женским" ценностям, его ждет неминуемый распад и гибель"149.

Солидный по объему, насыщенный информацией журнал являл собой документальный срез мятущегося женского сознания, ищущего духовную опору в бездуховном пространстве. Поиск шел во всех возможных направлениях - от религиозно-теоретического до конкретно-житейского.

Ленинградские феминистки заявляли о себе как о принципиально "новом демократическом сообществе в действии"150, о сообществе, которое отрицает любую иерархию и любое подчинение. Именно на иерархии и соподчинении, по их убеждению, покоится здание тоталитаризма - воплощение Зла на земле. Зла, составляющего суть коммунистической системы. Эта система, в их глазах, сильна тем, что проникает во все поры общества, пронизывает повседневные человеческие отношения. Ее метастазы разлагают даже правозащитное движение: "Группы правозащитников и творческие объединения "второй культуры" заражены этой болезнью: жажда лидерства со всеми ее пороками и жажда иметь лидера впереди себя, чтобы было за кем идти, кому слепо подчиняться, нетерпимость ко всякому инакомыслию (и среди инакомыслящих), строгая требовательность к низшим по рангу и полная бесконтрольность и всевластие гегемонов, догматизм и демагогия, - все тот же сон!"151

Группа представляла себя еще и как "феминистическое содружество", близкое западному феминистскому движению и одновременно отличное от него. Близость - в ориентации на "женские" ценности ненасилия и созидания. Отличие - в ином отношении к мужчинам: "Мы не рассматриваем наше движение как антимужское, мы не испытываем ненависти к другому полу. Но гермафродитизм как средство формирования "государственного человека" мы отрицаем и объявляем ему войну. Рабству большевистского гермафродитизма мы противопоставляем развитие женщины во всей полноте и красоте ее пола. Мы не отрицаем традиционного союза между мужчиной и женщиной, но считаем его реальным только между свободным мужчиной и свободной женщиной"152.

Итак, журнал "Мария" появился как феминистское, просветительское, правозащитное издание, основанное во имя "религиозного возрождения России как братства на основе христианской любви" и для распространения "альтернативной марксизму христианской культуры". Иначе говоря, журнал одновременно ориентировался на установки феминизма и на духовные ценности православия, считая их символом образ Богородицы - "силы вечно женственной, надмирной и милосердной".

Такой резкий крен в православную ортодоксию, странный для демократического по сути своей феминизма, сложившегося в борьбе с освященной христианством патриархатной системой, был, конечно, далеко не случаен. Он был инспирирован вульгарно-материалистическими подходами и приемами эмансипации, утвердившимися в официальной политике и культуре советского общества. Но система ценностей, которая противопоставлялась им, базировалась на том же традиционном "архетипе" женского героизма и самопожертвования, только в иной его версии - не социалистической, а православной. Выступая на первой теоретической конференции, организованной редакцией журнала, Т. Горичева говорила: "Несомненно нужно бороться за политические и социальные права женщин, нужно требовать равноправия и равенства, но нельзя забывать, что это равенство может обернуться равенством одинаково бесправных рабов, что никакая социальная революция не освободит женщину, если она одновременно не будет революцией духовной"153. В этой революции, по замыслу ленинградских феминисток, женщине суждено сыграть главную роль. Она призвана принести в мир и утвердить в нем женские ценности - способность любить и жертвовать всем ради любви, во имя любви, жить сердцем, а не рассудком. В таком жертвенном самоутверждении они видели путь к освобождению - личностному и общему.

Этот путь предполагал поиск "духовной истины", разоблачение официальной лжи о "труде и быте" советской женщины. Анализируя и описывая реалии этого труда и быта, журнал, единственный в стране, собирает и публикует огромный фактический материал: статьи о разводах и абортах, о положении в детских домах и больницах, о женской бездомности и проституции, наркомании, алкоголизме, инцесте - словом, обо всех проявлениях социального насилия над женщиной. Феминистки Ленинграда были первыми из тех, кто в полный голос заговорил о насилии над женщиной и ее полной беспомощности в советском обществе. Их прогноз был достаточно пессимистическим: "Положение женщины, - говорилось в журнале, - вряд ли может измениться к лучшему: больше пьянства, преступлений, все более адской становится повседневность". На что же надеялись издательницы журнала? "В плане духовного состояния женщины, мы ждем перемен, - заявляли они, - все больше растет в ней чувство внутренней свободы, все сильнее жажда вырваться из прижизненной могилы"154.

Журнал "Мария" освещал и общеполитические темы. Он писал о роли и месте женщин в правозащитном движении, о глубоком политическом кризисе, охватившем СССР на рубеже 80-х годов. Авторы журнала были в числе тех немногих отчаянно смелых, кто открыто объявил о своем возмущении войной в Афганистане и выразил протест против нее: "Феминистическое движение возглавило протест матерей против войны, одной из главных своих целей оно полагает цель борьбы за мир, разъяснение матерям того факта, чем действительно является война в Афганистане, призыв к ним рвать повестки и предложить своим сыновьям почетную тюрьму вместо позорной смерти солдата-агрессора"155.

Естественно, что такая позиция вызвала моментальную ответную реакцию властей. За каждой из издательниц пристально следили, их "опекали" круглые сутки. И вскоре после выхода первого номера журнала "Мария" им предложили покинуть страну. Отказ грозил длительным тюремным сроком. Ю. Вознесенская, Т. Горичева, Т. Мамонова, Н. Малаховская выехали из СССР, оставшиеся продолжали сбор материала и подготовку следующих номеров. Несмотря на их усилия, к концу 1982 года журнал "Мария" прекратил свое существование. По свидетельству Н. Малаховской, в самиздате появилось шесть номеров журнала. Три из них при поддержке западных феминисток были изданы за рубежом. И уцелели, дошли до нынешнего читателя. Где находятся остальные три, сказать трудно. Так же трудно, как проследить судьбу оставшихся в России членов клуба "Мария".

Судьба этих первых советских феминисток оказалась трагичной. Едва развернув свою деятельность, они столкнулись не только с гонениями со стороны властей, но и с неприязнью общественного мнения, которое видело в них лишь нелепых, скучных, неженственных неудачниц с несостоявшейся личной жизнью156.

Между тем, ленинградские феминистки подали пример сопротивления государственно-бюрократической эмансипации, превращавшей женщину в робота, лишенного признаков пола, в некий механизм, запрограммированный на выполнение производственных и воспроизводственных "социальных функций". Они говорили о живых конкретных людях, о повседневной жизни своих соотечественниц, чрезвычайно далекой от мифа о самых свободных и самых равноправных женщинах в мире.

Возрождение феминизма в стране можно считать свидетельством подспудно, несмотря ни на что шедшего процесса эмансипации женщин. Он с трудом пробивался сквозь железобетон официальной мифологии, сквозь навязываемые женщинам роли - "труженицы" и " продолжательницы рода".

Что вызывало этот процесс к жизни? Стремление женщин понять, как существовать в новом для них мире общественного труда, как отстаивать свое человеческое достоинство, как быть полноценным и полноправным человеком, субъектом, а не объектом истории. А вместе с этим, размышления над тем, как совместить работу и домашний труд, воспитание детей и продвижение по службе, как строить новые партнерские отношения с мужем и, наконец, как влиять на процесс принятия решений в обществе, изменять мир, в котором они живут. Это - основа для созревания нового женского сознания, социального сознания пола - единственной гарантии достижения реального равенства и свободы.

Новое женское сознание, возникавшее "из-под глыб" коммунистической идеологии, получало подпитку из источников неофициальной культуры и контркультуры, не исчезавших даже в самые страшные годы сталинского террора, отсюда - обращение к "традиционным" православным ценностям. С другой стороны, его появление по-своему стимулировали короткий период "оттепели", а вслед за ним годы поисков "социализма с человеческим лицом", поставившие вопрос о живом, конкретном человеке в качестве высшей ценности и главном критерии любой социальной системы. Изменились даже приемы официальной идеологии, которая в ответ на эти поиски все чаще стала использовать знаменитую формулу Ш. Фурье: "Расширение прав женщины есть общий принцип всякого социального прогресса". В ответ на это правозащитное женское движение заявило, что реализация равных прав невозможна без реализации равных возможностей. Таким был итог претворения в жизнь принципов свободы и равенства женщин с помощью методов государственного вмешательства в отношения между полами.

Подводя итоги просчетов и достижений этого периода, следует подчеркнуть, что именно женское образование и женский труд, как это ни парадоксально, были не только предпосылками повышения статуса женщины в обществе, но и источником несмотря ни на что продолжавшегося процесса женской эмансипации. Этот процесс, в числе прочих, готовил почву для перехода общества в другое состояние.

0

6

Очерк 3. Реформы 90-х годов:

равные права - разные возможности

1. Гендерная асимметрия российской повседневности

Все минусы и плюсы государственной эмансипации довольно скоро сказались на положении женщин, когда страна вступила в период нынешних реформ. Период, казалось бы, неизбежный, но "смутный", без четкой ориентации: сначала реформаторы двигались в сторону "социализма с человеческим лицом", затем заговорили о становлении рынка и рыночной экономики, в какой-то момент перенесли акцент на лозунги построения демократического правового государства и гражданского общества. Даже серьезные аналитики до сих пор не могут придти к общему мнению о том, какие же задачи решались в 90-е годы. В самом общем виде можно утверждать лишь, что страна вступила в очередную фазу процесса модернизации, который длится в России уже по меньшей мере со времен Петра Великого и все еще далек от своего завершения. На этом этапе, по идее, обществу необходимо было осуществить либерализацию экономической и политической жизни, что, как правило, сопровождается дифференциацией и усложнением общественных и властных структур157, повышением социальной активности граждан, массовыми масштабами проявлений личной инициативы в сфере труда, экономики и социально-политической жизни, "переходом к новому типу воспроизводства на основе нового менталитета"158.

Как правило, в таких ситуациях общество на какой-то момент оказывается в состоянии культурной и ценностной неопределенности, размытости перспектив социального развития, до той поры, пока тем или иным образом не завершится скрытое и открытое противоборство сил традиционалистских и модернистских. В нашем случае очевидно было одно - социалистическое государство распадается, исчезает, на его месте возникает что-то другое, пока неявное, не явленное. Такие времена тяжело переживаются рядовыми гражданами, но в них есть одно преимущество - многое зависит от воли, от выбора самих граждан.

Социальные отношения пола в этот момент претерпевают существенные перемены - иной становится их конфигурация. Государство фактически перестает оказывать женщинам свою поддержку. Правда, на уровне текущего законодательства сохраняются его патерналистские функции, но сохраняются номинально - в казне нет средств для обеспечения женских "льгот" и "привилегий" хотя бы на прежнем уровне. Кроме того, меняется и идеологическая подоплека взаимодействия государства со своими гражданками и гражданами. Но меняется, опять же, невнятно. С одной стороны, скажем, М.С. Горбачев еще на заре перестройки говорит о необходимости "дать женщинам возможность больше быть дома". С другой стороны, он же вводит в святая святых "мужской" власти, в политбюро ЦК КПСС, женщину, чтобы она на самом высоком уровне курировала вопросы, связанные с положением советских тружениц. Причем вводит действительно специалиста по этим вопросам, главного редактора самого популярного в ту пору женского издания, журнала "Крестьянка", Галину Семенову, которая начинает разрабатывать новую программу повышения социального статуса женщин. Она успевает прослужить на этом посту меньше года, добивается за это время создания Комитета по делам семьи и женщин в ранге министерства в кабинете министров под председательством В. Павлова. Августовский путч 1991 года обрывает эту деятельность.

В 1992 году новое российское государство делает окончательный выбор в пользу либерализации экономики. Для женщин этот курс означает конец всей прежней системы отношений с государством. Но откровенно государство об этом по-прежнему не говорит, никто не покушается на конституционные положения, гарантирующие охрану материнства и детства. Меняется лишь объективная ситуация: возникает частный сектор, более динамичный, с высокооплачиваемым трудом, который отторгает женщин как невыгодную рабочую силу. Ведь действующая система законодательства возлагает на предприятия всю материальную нагрузку, связанную, в частности, с обеспечением "льгот", отпущенных на материнство и детство, с выплатой пособий по уходу за детьми, которые получает женщина.

Частный предприниматель, естественно, не желает нести эти издержки. Женщина моментально становится невыгодным товаром на рынке труда - слишком дорогостоящим и менее надежным работником. Поэтому ставка на рыночную экономику разделяет рынок труда на два сектора: один - новый, рыночный, "мужской", престижный и высокооплачиваемый, другой - традиционный государственный, "женский", с сохраняющимся чисто внешне высоким статусом социальных занятий, но с низкой оплатой труда. Как отмечают социологи, наиболее высока доля женщин среди работающих в сфере образования (79%), здравоохранения и социального обслуживания (83%), торговли, общественного питания (76%), связи (71%), культуры и искусства (72%)159.

На конкурентоспособности женщин на рынке труда начинает остро сказываться и разрыв в уровне квалификации женщин и мужчин. Разрыв, как уже отмечалось, парадоксальный, так как работающие российские женщины все еще имеют более высокий уровень образования, чем мужчины. Социологи приводят такие данные: 47% работающих женщин и 34% работающих мужчин имеют высшее, среднее специальное и техническое образование. Женщины преобладают среди лиц с высшим и средним специальным образованием. Мужчины - среди лиц с общим средним, неполным средним и начальным образованием160. И при этом, несмотря на более высокий уровень образования и профессиональной подготовки, женщины составляют около 2/3 всех работников промышленности, имеющих минимальные разряды161.

С чем это связано? В первую очередь, с домашней загруженностью, не позволяющей женщинам заниматься повышением квалификации, т.е. приспосабливаться к меняющимся запросам экономики. По официальным данным, в 1990/91 году на курсах повышения квалификации занималось 6% работавших женщин и 20% работавших мужчин. Контраст разительный. Но еще разительнее другое: по тем же данным, женщины, прошедшие обучение на курсах повышения квалификации, не отметили существенных перемен в своем служебном положении: - 9 из 10 остались на прежнем рабочем месте и с тем же разрядом, меньше двух из десяти получили прибавку к зарплате162. Что не могло не отразиться отрицательно на стремлении повышать квалификацию, на закреплении данной мотивации.

Концентрация женщин в традиционных, бюджетных отраслях экономики и углубляющаяся сегрегация в сфере труда сопровождаются для них целым рядом негативных последствий. Первое в их числе - увеличение разрыва в заработной плате мужчин и женщин. По официальным данным, в среднем по народному хозяйству заработная плата у женщин почти на 1/3 ниже, чем у мужчин163. На парламентских слушаниях в марте 1994 года приводились другие данные: "До перехода к рынку средний уровень оплаты женского труда составлял 70% от соответствующего уровня оплаты труда мужчин, на сегодня этот показатель составляет менее 40%!". Здесь же пояснялось, что такой огромный разрыв связан еще и с динамикой оплаты труда в "женских" и "мужских" отраслях экономики. Скажем, в 1992 году в "мужских" - электроэнергетической и нефтедобывающей отраслях промышленности среднемесячная оплата труда была в 2-4 раза выше, чем в "женских" - легкой и текстильной164.

В Пятом периодическом докладе Правительства Российской Федерации "О выполнении в Российской Федерации Конвенции о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин" (1998 год), который оно раз в четыре года обязано представлять в специальную Комиссию ООН, отмечалось в связи с этим, что "за последние годы наблюдается тенденция сокращения доли женщин в таких отраслях, как торговля, общественное питание, кредитование, финансы, страхование, ранее считавшиеся отраслями с преимущественной занятостью в них женщин". И далее давалось пояснение, почему это происходит: "Преимущественное вовлечение мужчин в данные сферы деятельности объясняется тем, что в этих отраслях происходит наибольший рост заработной платы работников, а соответственно, вытеснение женщин". Иными словами, речь идет об очевидном проявлении гендерной сегрегации, которая представляется государственным чиновникам процессом естественным, не требующим вмешательства, корректировки со стороны государства.

Здесь же приводились такие достаточно красноречивые данные об общем экономическом положении российских женщин: "В 1997 году около 7% российских женщин, имевших в начале 90-х годов доступ к финансовым и другим видам ресурсов, имеют доход от собственности или предпринимательской деятельности, обеспечивающий им попадание в группу наиболее обеспеченных слове населения". Для сравнения - в целом по стране, по данным экспертов, в число "богатых" и "состоятельных" людей попадают около 20% населения165. Читаем доклад дальше: "Около 60% российских женщин... составляют группу наемных работников, для которых заработная плата является основным, а подчас и единственным источником дохода, который, в свою очередь, не намного превышает прожиточный минимум". По тем же экспертным данным, очевидно, что этот показатель полностью с совпадает с процентом "малообеспеченных" и "бедных" в целом по стране, к которым также принадлежит 60% населения. "Около 30% российских женщин составляют безработные, малоимущие и одинокие, нуждающиеся в конкретных формах социальной поддержки. Доходы данной категории населения во многом ограничиваются предоставляемыми социальными выплатами, и, как правило, они живут за чертой бедности". Всего по стране к категории лиц, живущих за чертой бедности, относят 10-12% населения166. За всеми этими данными просматриваются контуры явления, которое определяют как "

феминизация бедности" в России.

Впервые об этом явлении стали говорить международные эксперты, наблюдающие за динамикой социально-экономических показателей в нашей стране в ходе ее реформирования. В частности, эксперты Европейской экономической комиссии еще в начале 90-х годов с тревогой отмечали, что в России в общей численности работающих женщин доля относящихся к группе лиц с низким уровнем доходов (ежемесячная заработная плата ниже 150 руб.) составляла 43%, в то время как аналогичный показатель для мужчин равнялся 16%167. А также и то, что женщины составляют непропорционально высокую долю в числе бедных - их большинство в основных группах "риска": среди пенсионеров женщин в два раза больше, чем мужчин; 94% неполных семей возглавляют женщины; в большинстве многодетных семей женщин и мужчин примерно поровну, но в 81% неполных многодетных семей нет отца; наконец, среди студентов женщин чуть больше, чем мужчин - 54%168.

Одна из предпосылок "феминизации бедности", как уже говорилось, - низкая заработная плата. Другая предпосылка - безработица. Безработица стала бичом, источником постоянного страха и напряженности для многих и многих женщин, как молодых, так и предпенсионного возраста. К середине 1992 года доля женщин среди всех зарегистрированных безработных равнялась в среднем по стране 78%. Причем этот показатель мог быть еще и заниженным - ведь использовались только данные биржи труда. И ни для кого не секрет тот факт, что большинство незарегистрированных безработных - как раз женщины169. В конце 1997 года ситуация несколько улучшилась, но тем не менее безработные женщины, зарегистрированные в органах службы занятости, по-прежнему составляют большинство - 62,9% в общей численности безработных170. То есть тенденции остаются прежними.

Главная особенность женской безработицы, или, как пишут лихие журналисты, "безработицы с женским лицом", заключается в том, что это - безработица квалифицированная. В начале 90-х годов более половины - 59,9% безработных женщин имели высшее или среднее специальное образование171. Данные на 1997 год еще хуже: женщины составляют 67% среди безработных, имеющих дипломы о высшем образовании; 75% - среди безработных со средним специальным образованием и лишь 48% - среди безработных с неполным средним образованием172.

Сложность ситуации для безработных женщин во многом обусловлена тем обстоятельством, что качественный состав безработных и наличные в службе занятости вакансии не совпадают: в структуре вакансий 90% мест приходится на рабочие профессии. Может быть, еще и поэтому безработные женщины устраиваются на новую работу труднее и дольше, чем мужчины. Например, в 1993 году уровень трудоустройства безработных мужчин равнялся 36%, а женщин - 23%173. В конце 1994 года средняя продолжительность безработицы у женщин составляла 5,7, у мужчин - 5,2 месяца; а в 1997 году соответственно - 7,5 и - 6,9 месяца174.

Нельзя не обратить внимания и на то, что официальная, зарегистрированная безработица - это только надводная часть айсберга, с которым столкнулась страна при переходе к рынку. Гораздо более значительными были масштабы "скрытой", вынужденной безработицы, когда работников не увольняют с производства, а отправляют в отпуск без сохранения содержания или с минимальной оплатой. Широко практиковались в эти годы и такие меры, как сокращенный рабочий день. А в 1995 году типичным явлением для работников государственного сектора экономики, для бюджетников, большинство среди которых составляют женщины, стали невыплаты заработной платы. По мнению независимых экспертов, скрытая безработица в стране начиная с 1994 года охватывает более 30% занятых175.

Среди проблем, связанных с безработицей, одной из самых острых является поиск нового рабочего места женщинами в возрасте до 30 лет, доля которых в 1994 году составила 37,4% от числа всех безработных женщин. Примерно половина из них - 48% имеют детей до 16 лет, из этих 48% одинокие матери составляют 11%, многодетные - 10%176. На начало 1997 года среди безработных молодых людей в возрасте до 18 лет доля девушек равнялась 58%, в возрастной группе от 18 до 24 лет - более 70%, в группе 25-29-летних безработных - 66%177. При этом предприятия, представляющие заявки в службу занятости или публикующие объявления о приеме на работу, отдают явное предпочтение мужчинам. Пол работника, а наряду с ним наличие и количество детей становятся определяющими характеристиками при приеме на работу.

Ситуацию, в которой оказываются женщины на рынке труда, усугубляет то обстоятельство, что государство практически не вмешивается в отношения женщин-тружениц и частных нанимателей из рыночного сектора экономики, где не действуют какие-либо социально-правовые гарантии охраны труда женщин, особенно беременных и возвращающихся из отпуска по уходу за ребенком. Зачастую при найме на работу в этой сфере женщин вынуждают писать заявления с обязательствами не заводить детей в течение того или иного срока, не требовать больничного листа в случае болезни ребенка и т.д. Как отмечают специалисты, статус женского труда много ниже в развивающемся секторе рыночной экономики, чем на предприятиях государственного сектора. В первом случае женщины занимают, как правило, нижние ступени должностной иерархии, их труд отличается исполнительским, нетворческим характером.

На женщинах в основном сказываются и издержки, связанные с пересмотром прежней политики социального обеспечения. Предприятия, ранее бравшие на себя заботу об обеспечении детей своих работников детскими дошкольными учреждениями, о медицинском обслуживании, содержании пионерских лагерей, выплате пособий по беременности, родам и прочих, отказываются от этой нагрузки. Часть ее обязаны брать на себя органы местного управления, часть - государство. Обязаны, но не всегда и не везде делают это. В результате происходит массовое закрытие детских дошкольных учреждений, а также резкое повышение стоимости их услуг. По официальным данным, численность детей, посещающих дошкольные учреждения, сократилась с 1994 по 1997 год на 23% ( на 1,4 млн человек)178.

Женщины, имеющие в основном более низкую зарплату и уровень квалификации, чем мужчины, вынуждены в таком случае оставлять работу и заниматься воспитанием детей, переориентироваться на дом, домашний труд, работу в подсобном хозяйстве или на садовом участке. Иными словами, происходит выталкивание женщин из сферы общественного производства. А это, в свою очередь, закрепляет тенденцию к расширению масштабов бедности в стране. Семьи с детьми, лишаясь одной из двух зарплат родителей, практически неизбежно попадают в разряд малоимущих. Эксперты Европейской экономической комиссии утверждают, что в середине 90-х годов 77% российских семей проживало в условиях бедности179.

На положении женщин сказывается и медленное возникновение ориентированных на рыночные отношения систем социальной защиты и социальной инфраструктуры. В результате чего в этот период резко вырастают элементарные физические нагрузки, ложащиеся на женщин в сфере домашнего труда. Только с 1994 по 1997 год сеть предприятий службы быта сократилась в стране на одну треть; уменьшилось количество химчисток (на 3,5%) и прачечных (на 27,8%). По данным на 1997 год, 63% из общего числа предприятий службы быта находятся в негосударственном секторе, где цена услуг значительно выше. В результате фактического разрушения социальной инфраструктуры, абсолютного сокращения бытовых услуг и их резкого подорожания вся тяжесть выполнявшейся здесь ранее работы легла в первую очередь на женщин. Существовавшая и прежде проблема совмещения профессиональной деятельности с домашними обязанностями стала еще более острой для основной массы женщин.

Одним из болезненных проявлений очевидной асимметрии в отношениях между полами следует считать насилие над женщинами, принявшее самые разные формы: изнасилование, в том числе в условиях вооруженных конфликтов, насилие в семье, принуждение к проституции, торговля живым товаром, садизм, убийство на сексуальной почве. К этому следует добавить все отрицательные последствия, связанные с проживанием женщин в зонах вооруженных и межнациональных конфликтов, со статусом беженцев и вынужденных переселенцев - проблемы трудоустройства, приобретения жилья, потери прежнего жилья и прежних источников доходов и т.д.

Представляя "Национальную Платформу действий по улучшению положения женщин РФ" на национальной конференции "Женщины и развитие: права, реальность, перспективы" (13-14 декабря 1994 года), министр социальной защиты РФ Л. Ф. Безлепкина объясняла всплеск насилия над женщинами следующими обстоятельствами: "Политическая, экономическая и личная свободы, рождающиеся в стране, не знавшей гражданского общества, цивилизованного права и индивидуальной свободы, не могут не вызывать произвола, как личного, так и государственно-административного"180. С этим утверждением трудно спорить, но оно верно лишь отчасти.

Насилие над женщинами провоцируется еще и тем общим подходом к ней как к существу второго сорта, который все прочнее утверждается в последние годы и проявляется в конкретных фактах и цифрах. Так, по данным Генеральной прокуратуры, в 1993 году было зарегистрировано 332 тыс. преступлений, жертвами которых стали женщины, в их числе - 14 тыс. изнасилований. В семейных баталиях погибло 15 тыс. женщин, а 56 тыс. получили тяжелые телесные повреждения. Но это - официальная статистика, она весьма далека от реальной картины, так как большинство жертв насилия не обращаются в правоохранительные органы. К тому же, до судов доходит лишь 68,5% от общего числа зарегистрированных случаев изнасилования. Фактически не работают и статьи закона, карающие за принуждение женщин к вступлению в половую связь с лицом, от которого женщина зависит по службе, а также за принуждение женщины к вступлению в брак. Число осужденных по этим статьям ежегодно не превышает двух-трех десятков человек.

Закон бездействует и в том, что касается похищений и перепродажи девушек и молодых женщин в притоны, интимклубы, стриптиз-шоу, их вербовки за границу с теми же целями и т.д.181 Больше того, в стране отсутствует официальная статистика о незаконной переправке за границу женщин и девушек. При этом всем известно, что торговля женщинами входит в число трех самых доходных отраслей бизнеса наряду с торговлей оружием и наркотиками. Эти показатели - едва ли не самое очевидное свидетельство "разных возможностей" для женщин и мужчин в годы реформ.

"Разные возможности" - знак функционирования гендерной системы, основанной на почти полном устранении женщин из сферы принятия решений, будь то экономических или политических. Женщины не участвуют в эти годы в сражении за передел собственности и власти в стране. Их - считанные единицы в числе представителей крупного бизнеса. Характерны, например, данные, приводимые газетой "Интерфакс-АиФ" в номере за конец октября 1998 г. В списке 50-ти самых влиятельных представителей отечественной бизнес-элиты значится только одна женщина, и та - на 30-31-ой позиции182. Зато на женщинах держится бизнес "челночный" - самый мелкий и рискованный, в первую очередь страдающий при тех или иных финансовых потрясениях.

При явном преобладании женщин среди специалистов с высшим и средним образованием, их число среди руководителей предприятий незначительно: 8-11% среди первых руководителей хозяйственных органов, 8% среди их заместителей. Среди государственных служащих федерального уровня в начале 1997 года женщины составляли 56%. Однако руководящие должности занимали только 9% из них, а остальные были заняты на должностях, не требующих принятия решений.

В пирамиде государственной власти женщины представлены таким образом: осенью 1998 года одна женщина, правда, в ранге вице-премьера, вошла во вновь сформированное правительство страны. Ни одной женщины никогда не было в Совете Безопасности при Президенте РФ - органе, который принимает важнейшие стратегические решения. В законодательном собрании страны на протяжении 90-х годов их представительство менялось таким образом: в составе Верховного Совета РФ в 1990-1993 годах женщин было 5,6%, Федерального Собрания РФ в 1993-1995 годах - 11,4183, Федерального Собрания РФ, избранного в 1995 году, - около 10%.

Эти показатели входят в разительный контраст с данными о том, как были представлены женщины в структурах законодательной власти в эпоху социализма, когда существовала специальная система квот, гарантировавших женщинам треть мест в парламенте страны и половину - в структурах местной власти. В 1989 году она была отменена, вместе с ней рухнул декоративный фасад активного женского участия в делах общества. Более того, оказалась скомпрометированной сама идея этого участия, а вместе с ней - и идея женской эмансипации, которую стали выдавать за составную часть даже не левой, а большевистской политической культуры. В это время считалось дурным тоном говорить об общественных нуждах женщин, об их политических запросах и карьерных притязаниях. Патриархатные настроения начинают преобладать в общественном мнении во всех его вариантах - от крайне правого до демократического.

Газеты, радио, телевидение распространяют пространные речи и суждения о необходимости восстановить "естественную" иерархию в отношениях между полами, нарушенную тоталитарным государством. Утверждается, что подобное нарушение "естественных" отношений между полами чревато гибелью культуры и что чуть ли не оно является причиной всех пороков прежней системы отношений. Далее следуют призывы к женщинам свято исполнять свое природное назначение продолжательницы рода, матери и воспитательницы детей. Популярность этих рассуждений обеспечивается и усталостью нескольких поколений женщин от эмансипации "по-советски", обернувшейся для них многократно увеличившейся нагрузкой, и другими более сложными процессами.

Показательна в этом плане позиция известного писателя В. Распутина, глубоко убежденного в том, что когда-то прежде, а точнее, вплоть до середины XIX века, Россия была Домом Богородицы. "Светлость" женщины обеспечивала гармонию в стенах этого Дома. А затем началась злокачественная мутация женщин. Главным образом из-за какого-то порочного их влечения к гражданской службе и общественной деятельности, то бишь - из-за эмансипации. Женщина потеряла себя на поприще гражданской деятельности. Вслед за этим потеряла себя и страна. Отсюда призыв: "Ищите женщину!" "Настоящую женщину", которая помнит о своем "естественном" предназначении и благодаря этому способна спасти и мужчин и страну.

В 1995 году Ассоциация женщин-журналисток проводила специальное исследование на тему "Образ женщины в российской прессе". Для анализа были выбраны самые представительные издания, такие, как "Известия", "Сегодня", "Аргументы и факты", "Московский комсомолец" и еженедельник "Я молодой". Вот к каким выводам пришли аналитики: солидная газета "Известия" посвящает "женской" теме 1% от публикуемых материалов. Это - информация о социальной сфере, здравоохранении и образовании, о помощи семье. Причем явное предпочтение газета отдает такому женскому типажу, как домохозяйка, правда, не всякая, а в основном жена бизнесмена. В публикациях "Известий", как правило, подчеркивается, что семьи крупных российских бизнесменов - крепкие и устойчивые, жены в них - советчицы своих мужей. Зато "Аргументы и факты" специализируются на материалах о частной жизни кинозвезд и звезд шоу-бизнеса, а также о женщинах-маргиналах - проститутках, наркоманках, бомжах. Газета "Сегодня" печатает материалы о женщинах ярких и деятельных, будь то Брижитт Бардо или Белла Куркова. Правда, в ее разделе "Мнение" ни разу не звучал голос женщины - автора или собеседника. Скандальная хроника о женщинах - конек "Московского комсомольца". В целом же его позицию по отношению к женской половине общества четко сформулировал журналист А. Аронов, заявивший: "Мы тут не в Индии, женщину во власть никогда не выберем"185.

Общественное мнение вовсе не случайно так упорно призывает женщин "не высовываться", а еще лучше "вернуться в семью". Женщина на рынке труда в условиях рыночной" экономики стала конкурентом мужчине. При росте безработицы лишних конкурентов с рынка лучше убрать. Начинают со слабых - со "слабого" пола.

Столь разительное неравенство шансов для женщин в нынешнем российском обществе определяется социологами понятием гендерной асимметрии. Речь идет о явном перекосе в социальных позициях и возможностях мужчин и женщин, о том, что женщины оказались в более сильном проигрыше от обозначившихся в 90-е годы перемен, чем мужчины. Специалисты подчеркивают, что для женщин издержки переходного периода сопряжены как с меньшими возможностями на рынке труда, товаров и услуг, так и с их общей невостребованностью в определении целей и задач реформирования страны186. Эти заключения, как и весь предшествующий анализ, невольно наводят на мысль о том, что в период реформ вместо модернизации системы гендерных отношений или наряду с ней происходит их архаизация. Именно в традиционных культурах роль женщин в обществе ограничиваются с такой очевидностью и подчеркнутостью. Хотя при этом за ними сохраняются чуть ли не главенствующие позиции в доме, семье.

* * *

Но и статус семьи в нашем обществе начал меняться. Как показывают многочисленные социологические обследования, семья стала выделяться в особую, автономную сферу, независимую от государства и общества. Это - явление типичное, характерное для ранней стадии любого буржуазного общества. В России, где результаты буржуазных революций 1905 и 1917 годов были перекрыты революцией социалистической, сфера частной жизни по большому счету так и не сложилась. И при монархии, и при социализме государство беззастенчиво вторгалось в частную жизнь граждан.

В советское время, как уже говорилось, глава семьи - отец был фактически вытеснен из нее. Для мужчины семья перестала быть "своей" сферой жизни. Для женщины семейные обязанности превратились в тяжелую ношу. С этой точки зрения разделение сфер частной и общественной жизни, наметившееся в последние годы, в целом можно оценивать как явление позитивное, помогающее индивиду обрести независимость и самостоятельность. Однако это - явление двойственное и противоречивое. Оформление сферы частной жизни, как показывает исторический опыт, связано с закреплением авторитета отца семейства, мужа, мужчины в доме, в том числе и за счет подчинения ему, причем полного и безоговорочного, остальных членов семьи - жены и детей, за счет закрепощения или привязки к этой сфере женщины. Семья периода классического капитализма не случайно считается венцом патриархата. Характерным для нее является

гендерный контракт, который определяют как "контракт домохозяйки" для женщины и "контракт кормильца, добытчика" для мужчины. Семья такого типа - институт авторитарной мужской власти. Но именно она, как правило, формирует навыки свободного, автономного поведения мужчины. Формирует ценой несвободы другого - женщины. Об этом по-своему свидетельствуют и отношения, складывающиеся сегодня в некоторой части семей "новых русских", где жены не работают, а занимаются домом и детьми.

Однако можно ли всерьез говорить о массовой женской покорности в сегодняшней российской семье? И что вообще в ней происходит в нормативном плане? Безусловно, крайне противоречивые процессы российской истории так или иначе сказываются на тех нормах и ценностях, которые определяют ее повседневную жизнь этой семьи. Социолог, пытающийся разобраться в этой повседневности, похож на археолога, бережно снимающего пласты культурного слоя и реконструирующего по найденным обломкам тех или иных предметов культуру в целом. Какие же пласты можно обнаружить сейчас в структуре гендерных отношений на микроуровне власти - в семье?

Специалисты, занимающиеся проблематикой современной российской семьи, по-разному оценивают главные тенденции ее развития. Кто-то увязывает эти тенденции с общей "патриархатной направленностью" нынешней российской культуры187, прочное первенство в которой держат "фундамендалисты". Кто-то, напротив, считает, что интерпретация положения российских женщин в семье и обществе в терминах "патриархата", "угнетения" и "подавления" по признаку пола входит в диссонанс с действительностью, что традиция, институты и дискурс задают здесь особые направления интерпретации женской идентичности188.

Одни признают: "Фундаментальной особенностью современной нам эпохи является постепенный переход от семьи с мужской доминантой к семье, построенной на модели партнерства"189. Другие, интерпретируя результаты социологических опросов, говорят и о том, что для массового сознания и поведения российских женщин и мужчин характерна "противоречивая смесь различных идеологий, где представления о равенстве полов прекрасно уживаются с патриархальными стереотипами". И о внутрисемейном матриархате - о том, что "российские женщины берут в семье реванш за гендерный дисбаланс в обществе"190.

Далее мы попытаемся соотнести все эти оценки с данными, полученными в ходе двух больших социологических обследований, которые были проведены в 1995-1996 и 1997-1998 годах и включали вопросы о гендерных отношениях в российских семьях191. Прежде всего, эти обследования позволили выявить некоторые отличия между базовыми характеристиками советской и сегодняшней российской семьи192. Была обнаружена тенденция к вытеснению "государственного" российского человека - человеком "приватным". А также тенденция к четкому разграничению сфер государственной и частной жизни.

Сегодня семья начинает рассматриваться нашими согражданами как институт, который находится как бы вне сферы вмешательства государства. На вопрос, что значит для них семья, чаще всего они отвечают: "Мой дом - моя крепость". Эта тенденция позволяет надеяться на ограничение иждивенческих настроений, связанных с политикой государственного патернализма и проявляющихся, по меткому замечанию аналитиков, во всеобщей "неистребимой тяге к льготам", которая вступает в прямое противоречие с дискурсом прав человека193.

Какие порядки царят в средней российской семье? Судя по полученным данным, в ней, по большому счету, отсутствуют авторитарно-иерархические отношения - нет жесткого подчинения одного пола другому. Причем нет ни бесспорного, как бы формализованного признания авторитета отца194, ни полного контроля над жизнью семьи со стороны матери.

Почти две трети опрошенных убеждены в том, что их семейные отношения покоятся на взаимных правах и обязанностях. Эти данные, похоже, свидетельствуют о том, что начавшееся отделение частной сферы от публичной происходит у нас иначе, чем в свое время на Западе - не путем утверждения авторитарной власти отца семьи, а, скорее, за счет поиска равновесия или равенства в отношениях между ее членами. Однако пока такое равновесие, или равенство, не найдено. Ответы на более конкретные вопросы доказывают, что равенство является для наших сограждан скорее "декларируемой", "знаемой", чем рутинной нормой, которая определяет их повседневное поведение. Ведь в большинстве семей основная доля домашней нагрузки по-прежнему приходится на женщин.

Домашний труд остается женским уделом во многом потому, что в сознании наших сограждан прочные позиции удерживает традиционное представление о "естественном" разделении мужских и женских ролей в семье, когда мужу принадлежит роль главного добытчика, кормильца, а жене - роль хранительницы очага, воспитательницы детей. Значительная часть опрошенных считает, например, что ответственность мужчин за материальное благополучие семьи выше, чем ответственность женщин.

Знаком сохраняющегося традиционализма в гендерных отношениях - со свойственной последнему закрытостью "мужского" и "женского" миров - можно считать и уровень общего недоверия между полами. Из ответов на вопрос о доверии к лицам противоположного пола выясняется, что женщинам склонна доверять лишь одна треть мужчин. Число женщин, доверяющих противоположному полу, несколько выше - около 40%. Такое взаимное недоверие мешает формированию договорных отношений между членами семьи, тормозит переход от предписанного традициями поведения к поведению, основанному на согласовании взаимных интересов, учете взаимных прав.

Вместе с тем, другие параметры, такие, скажем, как степень подчиненности индивида семье или степень участия в принятии решений, говорят о постепенной демократизации внутрисемейных отношений. С другой стороны, данные этих опросов позволяют предположить, что нынешнее кризисное состояние на рынке труда, общая социально-экономическая нестабильность, наряду с другими факторами, невольно вынуждают российскую семью отказываться от четкой ориентации на традиционное разделение семейных функций в пользу иных, более современных и гибких правил поведения, в частности, демократического правила "взаимозаменяемости" всех семейных обязанностей. К сходным выводам пришли и социологи, проводившие в 1997 году в г. Рыбинске обследование по проекту "Права женщин в России". Они отмечают, что сегодня "экономическое положение людей настолько тяжело, что на практике они готовы меняться гендерными ролями, выполняя то роль добытчика, то роль няни или воспитателя для ребенка, только бы дожить до завтрашнего дня"195.

В отличие от коллег, мы связываем эту тенденцию еще и с общей демократизацией внутрисемейных отношений - с переменами в хозяйственных функциях семьи, в первичном разделении труда внутри семьи, в мотивациях исполнения семейных обязанностей, в появлении представлений о правах человека в семье. По нашим предварительным данным, примерно треть российских семей ориентирована на такие ценности, как закон, права человека, неприкосновенность частной собственности, невмешательство в личную и семейную жизнь, личная неприкосновенность, т. е. на ценности индивидуалистические. Взаимоотношения в этих семьях предполагают учет интересов "другого" - уважение к другим членам семьи, стремление облегчить их семейную ношу и т. д. В этих взаимоотношениях начали проступать черты, типичные для

гендерного контракта демократического типа, - контракта равных прав и возможностей для женщин и мужчин.

Это - важный плацдарм общей перестройки гендерных отношений, хотя бы потому, что семья выдвигается в последние годы в число наиболее значимых для наших соотечественников институтов. Во многом верное суждение высказывает по этому поводу французская исследовательница Ш. Курильски-Ожвэн, которая утверждает, что высокое место семьи в иерархии ценностей и молодых и взрослых россиян обусловлено тем, что семья была и остается едва ли не единственным местом в этой стране, где человек "ощущает свою значимость и может что-то контролировать"196. В другой своей работе исследовательница обращает внимание еще на одно важное обстоятельство: семья сохраняет наиболее высокий авторитет среди других институтов российского государства постольку, поскольку последнее плохо стимулирует участие российских граждан в общественной жизни197. Это верно.

* * *

Российское государство действительно не стимулирует в 90-е годы участие граждан в общественной жизни. Но оно и не мешает им в этом, а иногда даже уступает давлению новых гражданских инициатив. В том числе и женских гражданских инициатив, женского движения. Более того, государство оказывается вынужденным считаться с его требованиями, менять свои установки, обновлять государственную политику, направленную на обеспечение прав женщин.

Другим серьезным фактором этих перемен становятся международные обязательства, взятые на себя Россией в качестве правопреемницы Советского Союза. Согласно действующим международным стандартам, выравнивание статусов мужчин и женщин - обязательный элемент всех социальных стратегий и программ любого демократически ориентированного государства. Эти стандарты закреплены во многих официальных документах международного сообщества, которые Россия подписала и по которым периодически обязана отчитываться. Это побуждает власти менять в 90-е годы свои подходы к политике по обеспечению прав женщин.

Суть начатых преобразований в этой сфере, коротко говоря, сводится к отказу от прежнего патернализма в отношении женщин - патернализма, строившегося на парадоксальном сочетании их скрытой дискриминации и демонстративной опеки, - в пользу политики равных прав, свобод и равных возможностей для женщин и мужчин. В идеале этот новый курс должен был гарантировать не только формально-юридическое, но и фактическое равенство шансов для женщин и мужчин.

Первым шагом на этом пути стало включение в Основной Закон страны новой нормы, определяющей принципы подхода к гендерным отношениям в российском обществе. Статья 19, пункт 3 действующей с декабря 1993 российской Конституции устанавливает, что "мужчины и женщины имеют равные права и свободы и равные возможности для их реализации".

К числу основных правовых актов государственной власти, развивающих эту норму, следует отнести прежде всего два указа Президента страны. Первый из них появился 4 марта 1993 года под заголовком "Об очередных задачах государственной политики в отношении женщин". Второй был издан в канун второго тура президентских выборов 1996 года под многообещающим названием "О повышении роли женщин в системе федеральных органов государственной власти и органов государственной власти субъектов Российской Федерации". К этим важнейшим актам исполнительной власти следует добавить Постановление Правительства РФ от 29 августа 1996 года "Об утверждении Национального плана действий по улучшению положения женщин и повышению их роли в обществе до 2000 года". Во всех этих документах исполнительная власть брала на себя обязательства по претворению в жизнь конституционного принципа равных прав и равных возможностей для женщин и мужчин.

Свой вклад в обеспечение правовых условий для реализации этого принципа постаралась внести и законодательная власть. Ее самыми важными акциями в эти годы стали ратификация Конвенции № 156 МОТ "О равном обращении и равных возможностях для трудящихся мужчин и женщин: трудящиеся с семейными обязанностями" и принятие "Концепции законотворческой деятельности по обеспечению равных прав и равных возможностей мужчин и женщин".

Если бы эти документы заработали в полную силу, то в перспективе появилась бы возможность качественно изменить статус женщин в российском обществе - преодолеть существующую гендерную асимметрию, или неравенство шансов женщин и мужчин. Но все они страдают одним серьезным изъяном: по существу они представляют собой некий набор благих пожеланий. В них конкретно не определены ни ресурсы, ни способы и механизмы реализации намеченных мер, ни санкции против тех, кто действует вразрез с государственной политикой в области равноправия. Таким образом, весь этот набор нормативно-правовых актов, пожалуй, можно отнести к компонентам того "призрачно-показного существования", столь типичного для России 90-х годов, о котором, анализируя ход реформ, точно пишет А. Солженицын198.

Для практической реализации обновленного курса постепенно создается особый национальный механизм. Начинают действовать его отдельные составные части, правда, не всегда согласованно и целенаправленно. Этот механизм включает: Комиссию по делам женщин, семьи и демографии при Президенте РФ, Комиссию по вопросам улучшения положения женщин при Правительстве РФ, Департамент проблем семьи, женщин и детей в Министерстве труда и социального развития, Комитет по делам женщин, семьи и молодежи в Государственной Думе РФ. Можно было бы сказать, что слабое финансирование всех этих органов обрекает и их на "призрачно-показное существование", если бы не одно обстоятельство. В рамках этих структур исподволь развивается совершенно новое для страны явление - диалог между государственными органами и женскими неправительственными организациями как элементами нарождающегося "третьего сектора", или гражданского общества.

Такой диалог проходит и в рамках работы самих этих комиссий и комитетов, и в рамках проводимых совместными усилиями государственных и общественных структур всероссийских конференций и конгрессов по актуальным проблемам женского труда и занятости, участия женщин в управлении обществом и т.д. Что их отличает от схожих мероприятий, проводившихся в советское время? Большая раскованность и острота дискуссий, а главное - постепенное освоение гендерной проблематики в ее современном звучании, как проблемы не только равных прав, но и равных возможностей для женщин и мужчин. Причем, точно такой же диалог разворачивается и в различных регионах страны, где создаются общественные или женские палаты (комиссии, советы) при губернаторах или главах администраций , в рамках которых обсуждаются конкретные проблемы положения женщин.

С этой точки зрения даже чисто декларативное признание принципа равных прав и равных возможностей главным принципом государственной политики в отношении женщин следует считать определенным шагом вперед. Оно позволяет всем общественным силам - как женским организациям, так и политическим объединениям - добиваться от государства выполнения взятых им на себя обязательств. Главной пружиной этих перемен становится так называемое независимое женское движение.

0

7

2. Независимое женское движение:

попытка типологической характеристики

Первые женские группы, которые стали относить себя к независимому женскому движению, появляются на рубеже 80-90-х годов на волне общей демократизации страны. Они возникают в разных формах и на разной основе. Но роднит их одно - решимость избавиться от роли "приводных ремней" партии власти, роли, обязательной для общественных организаций советского времени; стремление существовать не за счет благой воли начальства, а в качестве самостоятельной общественной силы. И в этом качестве - отстаивать права женщин в обществе. Отсюда и само понятие "независимое женское движение".

В принципе эта установка типична для многих общественных структур, которые заявляют о себе тогда же как о структурах "третьего сектора", или "гражданского общества". Сегодня действуют десятки тысяч таких объединений - от жилищных товариществ и потребительских союзов до экологических групп и политических клубов. Но до сих пор и российские ученые, и сами активисты этих движений спорят о том, существует ли в России гражданское общество. Действительно ли движения, претендующие на роль независимых от государства объединений, "созданных свободными и ответственными индивидами для защиты своих интересов"199, являются таковыми? Или они тоже принадлежат к атрибутам общего российского "призрачно-показного существования"?

Пока специалисты приходят к неутешительным выводам и говорят о том, что "в отличие от стран Запада, такого общества в России нет... Его полноценное развитие достаточно проблематично". А то множество объединений, наличие которого приходится признать, определяют в осторожных понятиях - "зачатки", "отдельные, неустойчивые элементы" гражданского общества и т.д. Что смущает социологов? В идеале институты гражданского общества формируются не по указу свыше, а по доброй воле граждан, которые действуют как независимые, социально ответственные индивиды, способные соизмерять свои интересы с интересами других, учитывать интересы других, вступать с ними в отношения на основе "доверия", причем не только с теми, кого хорошо знаешь, но вообще со всеми. Как подчеркивают специалисты, лишь на основе "социального капитала взаимного доверия возникают "длинные" социальные связи, добровольные ассоциации, типичные для гражданского общества"200. В российском обществе такого "социального капитала" пока действительно нет. Точнее - не было. Но, может быть, он все же начинает накапливаться, хотя и не соответствует требованиям "идеальной модели"? О чем в этом плане свидетельствует феномен независимого женского движения?

Разберемся, прежде всего, в самых очевидных его проявлениях: какие группы относят себя к независимым женским объединениям, сколько их, во имя чего и как они действуют. К 1998 году Министерство юстиции зарегистрировало более 600 женских объединений. К ним нужно приплюсовать объединения, зарегистрированные на региональном и местном уровнях. В каждом крупном российском городе, как правило, бок о бок работают от 10 до 40 женских организаций - официально зарегистрированных и не зарегистрированных201. Часть из них придерживается тактики "малых дел" и постепенного преодоления тех негативных последствий реформ, которые касаются женщин. Другая часть делает упор на выстраивание стратегии выравнивания возможностей для женщин и мужчин в результате развития демократии участия. И то и другое по-своему обеспечивает динамику движения.

Весь этот пестрый конгломерат объединений можно структурировать самым различным образом - используя в качестве критерия их тактику и стратегию, размеры и масштабы, направления и характер деятельности и т.д. С первого взгляда, например, выделяются организации, имеющие общефедеральный и международный статус или статус межрегиональный и местный. Если классифицировать женские объединения по степени распространенности типа деятельности202, то в этом случае на первом месте оказываются правозащитные женские организации. Это приблизительно 3/5 от общего числа женских объединений. Они занимаются как защитой прав женщин, так и защитой прав других групп граждан, например, призывников и солдат.

Вслед за ними идут объединения, целью которых является борьба с дискриминацией женщин на рынке труда, при этом во главу угла ставится их переподготовка, профессиональное обучение и переобучение. Примерно такое же количество женских объединений озабочено проблемой преодоления насилия над женщинами. Два следующих направления - информационное и просветительско-образовательное, которое включает и группы, занимающиеся гендерными исследованиями. Далее идут объединения, оказывающие все формы поддержки семье и занимающиеся благотворительностью; а за ними - те, что специализируются в области развития и поддержки женского предпринимательства. Очень немногие женские организации заявляют о себе как о сугубо политических объединениях203.

Специалисты условно обозначают несколько пиков в развитии независимого женского движения, учитывая интенсивность возникновения женских объединений - 1990, 1992 и 1994 годы204. На этом основании, а также с учетом других параметров, таких как содержательная сторона или общая направленность деятельности, весь период 90-х годов - опять же условно - можно разделить на три очень короткие фазы: 1989-1992 годы; 1993-1995 годы; 1995 год - настоящий момент. Зачем это деление? Оно позволяет точнее проследить эволюцию независимого женского движения, которая происходила в эти годы - годы стремительных перемен, когда каждый день был непохож на другой и требовал от субъекта социального действия немедленной реакции.

Отличительная черта первой фазы - саморефлексия, определение задач и целей деятельности. Отличительная черта второй - поиск форм взаимодействия со структурами государственной власти и партийно-политической системой. Отличительная черта третьей - самоопределение в контексте гражданского общества, освоение его приемов и способов действия. Поиск идентичности - собственных целей и способов влияния на общество, собственной "мечты" связывает эти фазы воедино. Вот как писала о целях независимого женского движения, о его "мечте" одна из самых активных участниц процесса: "Мы пытаемся идти путем понимания демократических преобразований через обращение к самоактивизации тех, кто помещен на обочину жизни; пытаемся показать, что необходимо самим дискриминируемым группам строить то, что не очень удачно называют "гражданским обществом"... Демократизацию было бы естественно понимать как возможность осуществить изменения, производимые самими гражданами, как попытку дать людям поверить, что от них что-то зависит. И если уж те, кто считает себя "первым эшелоном" демократии, всячески стремятся убрать женщин с политической сцены, "перекрыть кислород" женским инициативам, то это свидетельствует только о недопонимании ими своих же собственных целей"205.

Итак, изначально независимыми женскими объединениями ставится задача развития у женщин навыков самостоятельного социального творчества - задача, вполне соответствующая критериям формирования развитой гражданственности, демократии участия, мобилизационные возможности которой идеолог женского движения оценивает выше, чем туманный идеал "гражданского общества".

Встав на этот путь, практически сразу же активистки независимого женского движения натолкнулись на барьер, который невозможно взять одним наскоком. Суть дела заключается в том, что прежде всего им необходимо было объяснить нашим соотечественницам, что последние принадлежат к особой социальной группе - группе "дискриминируемых" членов общества и что такое положение вещей следует изменить, опротестовать, обращаясь к понятию "прав человека". Но, как оказалось, с одной стороны, наши соотечественницы глубоко убеждены в своей равноправности с мужчинами и не имеют обыкновения связывать повседневные трудности жизни с дискриминацией по признаку пола. А с другой - сама идея прав человека не слишком занимает их, особенно в ситуации глубокого экономического кризиса, поиска средств к существованию206.

Именно поэтому деятельность по пробуждению социального самосознания женщин сразу же оказалась в центре внимания независимых женских объединений. Например, таких из них, как "Женский политический клуб" подмосковного г. Жуковский, московский клуб "Преображение", группа САФО и др. В этом же направлении стремился в то время работать и старательно менявший свой "имидж" Комитет советских женщин, на базе которого в 1991 году возник Союз женщин России.

Женские организации активно проводят семинары, конференции, форумы с привлечением зарубежных специалистов и экспертов, на которых бурно обсуждаются вопросы дискриминации женщин в российском обществе, разрабатываются программы, направленные на их адаптацию к новым рыночным отношениям, на развитие новых форм женской деловой активности, становление женского индивидуального производства и мелкого женского предпринимательства. Можно сказать, что новые или обновляющиеся женские объединения решают задачу, которую выдвигают в этот момент социологи, пытающиеся объяснить обществу, как ему следует действовать, чтобы успешно одолеть барьеры, препятствующие

модернизации страны. Последние советуют, в частности, повышать "уровень массовой рефлексии, как на личностном уровне, так и на основе перестройки всех институтов общества"207.

Переходя во вторую фазу своего развития, независимое женское движение переносит акцент с "саморефлексии" на политическую активность, которую можно квалифицировать как попытку ввязаться в процесс "перестройки всех институтов общества". Заметим, что поначалу женские организации стоят в стороне от политических баталий, митингов и демонстраций. Хотя на рубеже 80-90-х годов в них втягиваются массы женщин. Их было много в клубах избирателей, в дискуссионных клубах, среди доверенных лиц кандидатов в депутаты, среди тех, кто занимается самой черновой работой, распространяет информацию о митингах и демонстрациях, а также среди участников этих митингов. Таким образом, казалось, что они со своей стороны обеспечивают развитие политического плюрализма в стране.

С разных флангов и разных позиций. На левом - железная Нина Андреева держала в своих руках большевистское "Единство". На правом - несгибаемая Валерия Новодворская возглавляла "Демократический союз". Среди первых свободно избранных депутатов союзного и российского парламентов появилось тогда сразу несколько ярких женских фигур - Галина Старовойтова, Казимира Прунскене, Ирэн Андреева, Людмила Арутюнян, Белла Куркова. Ни одна из них не обозначала специального интереса к "женской" проблематике, не видела необходимости в защите особых социальных позиций, запросов и проблем, связанных с положением женщин в стране. Это вскоре впрямую отразилось на их политической карьере - некоторые из них сошли с политической сцены, другие удержались на ней, но пересмотрели свои подходы к женской проблематике и начали даже заигрывать с женскими организациями.

Между тем, участницы независимых женских объединений, двигаясь в общем демократическом потоке, тоже все шире начинают использовать политическую риторику, все стремительнее втягиваются в политический процесс. Столь быструю политизацию молодого еще движения, перед которым стояло множество социальных задач, можно объяснять совершенно по-разному. С одной стороны, вполне допустимо предположить, что эта едва возникшая социальная сила испытывает неудобство от самостояния и стремится вернуться в материнское лоно государственной власти, по укоренившейся в прежнее время привычке слиться с "социумом власти" или хотя бы прильнуть к нему. С другой стороны вполне оправданными выглядят и те аргументы, которые сами участницы женского движения используют для объяснения своих политических притязаний. Они настаивают на том, что кому-то следует взять на себя ответственность за выражение социальных интересов российских женщин в политике, что какая-то представительная сила должна отстаивать эти интересы при разработке нового российского законодательства. И лучше будет, если это сделают представительницы независимого женского движения. Трудно сказать, какое из этих объяснений ближе к сути дела. Возможно, что по-своему верно каждое из них.

На нескольких крупных женских встречах проблема "прорыва" в сферы политики стоит в центре дискуссии. О ней в основном шла речь на I и II Независимых женских форумах, проходивших в Дубне в 1991 и 1992 годах. О ней же говорили на конференции "Женщины России: от дискриминации к равным возможностям", которую в конце 1992 года организовал Союз женщин России. В документах по подготовке II Независимого женского форума, в частности, подчеркивалось, что стране "необходима политика, которая была бы ориентирована на интеграцию женщин в новую экономическую систему, а не на исключение из нее"208.

Участницы конференции "Женщины России: от дискриминации к равным возможностям" в принятом на ней итоговом документе отмечали, что "общество, его институты... воспроизводят и поддерживают механизмы дискриминации женщин... Необходимо создание государственного механизма, призванного формировать государственную политику по положению женщин в обществе". Далее следовал призыв к "партиям парламентского типа" - обратить внимание на "обеспечение равных шансов для участия женщин в политике" при подготовке программ к новым парламентским выборам. Тем из них, кто будет "выступать за то, чтобы женщины на равных с мужчинами участвовали в политической жизни страны", была обещана поддержка на этих выборах209.

И хотя заведомо было понятно, что ни одна из зарегистрированных на тот момент политических партий России не откликнется на него, этот документ разослали во все. Позднее с представителями каждой состоялись еще и специальные встречи, на которых обсуждались проблемы положения женщин и их участия в политической жизни обновляющейся России, говорилось и о необходимости разработки новых законодательных актов, направленных на выравнивание статуса обоих полов.

На начало 1993 года Министерство юстиции России зарегистрировало около 40 политических партий. Все 40, как и предполагалось, остались глухи к женским требованиям. Как отмечали специалисты в области права, анализ партийных документов той поры "оставлял впечатление, что партиям сделали прививку против основной ценности демократии - равенства и равноправия... Проблема решения женского вопроса вообще отсутствует в программных документах партий... Проблема на политическом уровне не осознается и, следовательно, не ставится"210. Иными словами, этот диалог между активистками женского движения и представителями политического мира имел отрицательный результат. Последние отказались признать наличие особых социальных потребностей и интересов у женщин страны, которые следовало бы специальным образом обозначить в партийных программах, а затем - и в политическом курсе.

Отрицательный результат - тоже результат. Когда зашла речь об участии в подготовке проекта новой Конституции, женские организации уже понимали, что для выражения интересов своих соотечественниц они сами должны работать над определением новых правил жизни общества. И пошли на переговоры с авторами различных вариантов проекта будущей Конституции, с тем чтобы выяснить, каков в содержательном плане подход законодателей к регулированию социальных отношений между полами и их закреплению в будущих конституционных нормах. В ходе этих встреч выяснилось, что разработчики Основного Закона страны вообще не считают вопрос об этих отношениях сколько-нибудь значимым, рассматривают его как атавизм, дурное наследие социалистического прошлого. Долгие споры были подготовительным этапом Конституционного Совещания. Затем, уже во время его работы, удалось добиться главного - включения в текст Конституции такого норматива, который позволял решать проблему равноправия полов на принципиально новой основе. Так в ныне действующей Конституции появился пункт 3 статьи 19, провозглашающий принцип строгого равенства между мужчинами и женщинами как в обладании гражданскими правами и свободами, так и в их реализации. Этот пункт дополняет статья 7, где объявляется о "государственной поддержке семьи, материнства, отцовства и детства", и статья 38, где подчеркивается, что "забота о детях, их воспитание - равное право и обязанность родителей".

Взятые в совокупности эти статьи можно на полном основании рассматривать как своего рода революционный поворот в подходе к гендерным отношениям в стране. Они создают четко очерченные рамки нормативно-правовой базы для преодоления существующей в обществе гендерной асимметрии. Подчеркнем, что они были включены в Конституцию благодаря политической воле, проявленной сразу многими участницами независимого женского движения, которые понимали, что проиграть здесь им нельзя. Такой проигрыш мог обернуться консервацией обозначившейся гендерной асимметрии на долгие годы.

Но чтобы эти нормативы не остались значимыми лишь на бумаге, необходимо было, во-первых, закрепить их в положениях текущего законодательства, а во-вторых, отработать механизмы их воплощения в жизнь. Такие задачи можно было вполне эффективно решать в том случае, если бы за их реализацию сразу же взялась вполне конкретная политическая сила. Этот аргумент подкрепил позиции тех участниц женского движения, которые настаивали на необходимости непосредственно включиться в политический процесс.

К осени 1993 года, когда стало очевидно, что близятся очередные парламентские выборы, женское движение страны оказалось сбитым в три крупных блока: один формировался вокруг Союза женщин России, второй образовали организации, объединившиеся в "Женскую лигу", третий сложился из активисток двух Независимых женских форумов. Каждое из этих объединений по-своему оценивало перспективы женского участия в предстоящей избирательной кампании и потому выбрало разные избирательные стратегии.

Независимый женский форум принял решение о поддержке нескольких избирательных объединений, в том числе блока "Яблоко". "Женская лига" начала переговоры о включении своих кандидатов в списки объединения "Отечество" на принципах паритетного представительства. Союз женщин России предложил ряду женских организаций образовать коалицию и выйти на выборы в качестве независимого женского политического движения, получившего название "Женщины России".

В декабре 1993 года впервые в истории страны женщины вышли на выборы в качестве самостоятельной общественно-политической силы, сделав тем самым заявку о намерении добиться серьезных изменений в структуре отношений "женщины - власть". Эта заявка по-своему обнаружила "гендерную" окраску власти, которая до той поры претендовала на нейтральность и универсальность, но оставалась по сути властью "мужской". Поначалу никто не воспринял женские политические притязания всерьез. Однако "Женщины России" добились успеха. Они получили на выборах 8,13% голосов избирателей, поданных за партийные списки, а вместе с этим - возможность сформировать в Государственной Думе свою собственную фракцию.

Что же, по большому счету, обеспечило победу "Женщинам России"? На этот вопрос трудно ответить, не напомнив об особенностях избирательной кампании 1993 года. Она началась сразу же после событий 3-4 октября - разгона Верховного Совета и расстрела Белого дома, в обстановке, близкой к гражданской войне. В этих условиях часть избирателей сделала ставку на силу новую, не замешанную в предыдущих столкновениях, на силу спокойную - с материнским лицом. "Женщины России" в ходе кампании очень точно просчитали этот запрос и выиграли. Выиграли не благодаря притязаниям на перестройку гендерных отношений, хотя эти притязания присутствовали в их лозунгах, а благодаря апелляции к архаичным пластам массового сознания.

Сформированная в результате этой победы женская парламентская фракция начала свою деятельность в Государственной Думе, имея в своем багаже крайне противоречивые программные установки. С одной стороны, они говорили о защите прав женщин в качестве составной части прав человека, т. е., рассматривали эти права в рамках дискурса современного, модернистского. И одновременно, с другой стороны, - о "материнской" заботе, милосердии, сострадании ко всем "униженным и оскорбленным", т. е., использовали вполне традиционалистские архетипы. Именно этот акцент на архетип "женского милосердия" в конечном счете и подвел "Женщин России". Когда разразился чеченский кризис, от них ждали большего, чем от других парламентских фракций. Ждали отчаянного материнского протеста, какого-то необычного акта, способного остановить войну. В распоряжении "Женщин России" таких средств просто не было. И они проиграли следующие парламентские выборы в 1995 году, хотя вовсе не на них лежала вина за развязывание военных действий в Чечне.

Противоречивость, невнятность идейного выбора не могли не отразиться и на парламентской деятельности первой женской фракции. В этой деятельности были и свои достижения, и свои просчеты. В числе достижений, например, постановка в повестку дня важного для развития российской политической культуры вопроса о центризме. Фракция объявила о своей центристской позиции задолго до того, как центризм оказался козырной картой в политической игре всех и каждого. Свой центризм фракция определяла как компpомисс и диалог, поиск точек соприкосновения между соперниками, признание за оппонентом права на несогласие, права на конструктивную оппозицию.

Важной составной частью этой ориентации была работа над законами о Конституционном суде и об Уполномоченном по правам человека. Одним из приоритетных направлений в деятельности Уполномоченного должна была стать и защита прав женщин, прав детей.

Фракция попыталась приступить и к разработке основ общей концепции законотворческой деятельности по обеспечению государственной политики равных прав и равных возможностей для женщин и мужчин, работа над которой была завершена уже следующим составом Государственной Думы. Частью этой деятельности можно считать и инициативу по ратификации в России уже упоминавшейся нами выше Конвенции № 156 МОТ "О равном обращении и равных возможностях для трудящихся мужчин и женщин", что в итоге было осуществлено тоже 6-ой Государственной Думой.

Оценивая в целом законотворческую деятельность фракции, можно занести в ее актив участие в разработке 209 из 325 законов, утвержденных парламентом. В пассив - затягивание с разработкой таких значимых для положения российских женщин нормативных документов, как законопроекты о равных правах и равных возможностях для женщин и мужчин, о предотвращении насилия в семье, о репродуктивных правах граждан.

Несмотря на то, что "Женщины России" не сумели добиться победы на парламентских выборах 1995 года, они оказали определенное воздействие на их ход. Показателен, в частности, тот факт, что практически все крупнейшие политические объединения и блоки включили в 1995 году в свои списки женщин. Кроме того, если в избирательной кампании 1993 года в списках кандидатов в депутаты от различных избирательных блоков и объединений женщины составляли 7%, то в 1995 году - уже 14%, т. е. вдвое больше211.

Такими результатами заканчивается вторая - "политическая" фаза в истории независимого женского движения России. Фаза очень важная. В эти годы независимое женское движение одерживает ряд внушительных побед. В их числе, прежде всего, закрепление в новой Конституции принципа равных прав, свобод и равных возможностей для женщин и мужчин. Но тогда же в этом движении начинают отчетливо проявляться все те противоречия российской социальной истории, о которых шла речь в нашей книге. Это "раскол", "смешение логик, отрицающих друг друга", столкновение противоположных ценностей и норм поведения - модернизм и архаика. Действуя скорее интуитивно, участницы женского движения пытаются преодолеть эти противоречия на уровне практического действия, что зачастую сопровождается поражениями и расколами.

С конца 1995 года - после парламентских выборов в России и IV Международной Конференции по улучшению положения женщин, проходившей под эгидой ООН в Пекине, в работе которой участвовала представительная группа наших соотечественниц, началась нынешняя фаза независимого женского движения. Что ее отличает? В условиях обострения социально-экономического кризиса женские организации ориентируются в основном на очень конкретные социальные задачи. И начинают приобретать навыки очень конкретного участия в их решении. Даже не столько под лозунгами преодоления дискриминации женщин, сколько с требованиями положить конец повсеместному нарушению прав человека.

Они как бы "наращивают мускулы" гражданственности, осваивают технологии социального партнерства во взаимоотношениях со структурами власти и партнерами по "третьему сектору", учатся заключать социальные соглашения и создавать "длинные цепи" гражданских инициатив. Причем по самым острым социальным проблемам, на решение которых у государства не хватает ни сил, ни доброй воли. Это такие проблемы, как насилие, включая насилие в семье, и изнасилование, детская беспризорность, наркомания, торговля женщинами и детьми и т.п. Над этими проблемами работают как уже хорошо известные в стране женские организации, в частности, Информационный центр независимого женского форума, Консорциум неправительственных женских организаций, Союз женщин "Ангара", "Конгресс женщин Кольского полуострова", так и организации, мало пока известные, только что возникшие, такие, скажем, как движение "Матери против наркотиков".

Подводя итоги, попробуем ответить на вопрос, что же представляет собой независимое женское движение в целом, как некое явление российской жизни? Каковы его основные особенности?

Первая, и едва ли не главная из них, заключается в том, что оно действует, опираясь на конституционные нормы равенства прав, свобод и возможностей женщин и мужчин и в общественной, и в семейной жизни, на принятии которых сумело настоять.

Следующая особенность состоит в том, что женское движение развивается в новом пространстве - в обширном "третьем секторе", среди других общественных и некоммерческих организаций, возникающих параллельно с женскими и формирующих горизонтальные структуры, горизонтальные связи, которые со временем, возможно, обретут качества гражданского общества. Его создание - их общая сверхзадача. Поэтому все организации этого типа действуют в первую очередь как "школы", обучающие основам "гражданственности" - демократического участия в жизни страны.

Третья особенность: ориентация на активное взаимодействие с государственными структурами как на федеральном, так и на местном уровнях, стремление заставить их обновляться, двигаться в сторону согласования интересов с представителями "третьего сектора". Эта особенность отличает женское движение от других, параллельно возникающих инициатив, поэтому остановимся на ней чуть подробнее.

Социологи отмечают, что характерной чертой действующих в стране социальных движений можно считать ориентацию на "негативный социальный проект", который складывается под воздействием вполне определенной, консервативно окрашенной мотивации. Она в значительной мере сводится к трем предложениям: "сохранить, уберечь, выжить"212. "Негативный социальный проект" нацелен на то, чтобы отыскать способы избежать худшего. В его задачу не входит обозначение параметров новой социальной практики - он развернут в прошлое, а не в будущее. Понятно, что ориентация на "негативный проект" напрямую связана с кризисным состоянием российского общества. Ни одно социальное движение не может не считаться с этим решающим фактором сегодняшней жизни. Его учитывают и участницы женского движения. Но делают это иначе - предлагая новые, еще не освоенные формы социального действия и взаимодействия, такие, например, как социальный заказ, социальное партнерство. В этом тоже можно видеть знак пробуждающейся гражданственности, социальной ответственности.

Четвертая особенность: плюрализм мнений и подходов. Качество новое, осваиваемое с трудом. Почему? Нынешнее женское движение только учится стоять на своих ногах, не опираясь на спущенные сверху указания, без каких-либо навыков самостоятельности, без привычки оценивать, выбирать, намечать свои цели и добиваться их реализации.

Пятая особенность: "групповая" ориентация, осознание специфики интересов женщин в качестве интересов определенной социальной общности, которые необходимо отстаивать и отдельно представлять на политической сцене. И это тоже далеко не случайно. Особенности российского социума, который социологи почти единодушно определяют как социум "властецентричный" или как систему, где первичными являются властные отношения, как бы провоцирует выход новых субъектов социального действия в сферу власти, в сферу политики на всех ее уровнях.

Именно поэтому некоторые женские организации, с одной стороны, уже обрели опыт участия в различного рода избирательных кампаниях и даже опыт парламентской деятельности; а с другой - они же ведут интенсивный и небезуспешный идейно-теоретический поиск. Некоторые из них всерьез продвинулись по пути программного обеспечения своих действий. Вместе с тем, эти поиски трудно свести к какому-то общему знаменателю. Есть женские организации, ни в коей мере не оспаривающие в своих программных документах традиционной стратификации полов, не посягающие на существующую гендерную систему. Но ряд женских организаций развернуто обосновывает необходимость ее радикальной трансформации в пользу реального гендерного партнерства, или "паритетной демократии".

Шестая особенность состоит в том, что проблема соответствия повседневной внутренней жизни женских организаций их собственным идеалам и ценностям остается самой сложной для них. Да, в интенции независимое женское движение нацелено на утверждение подлинно демократических ценностей и норм в российском обществе. Но может ли оно в реальности справиться с этой задачей? Ведь в нем участвуют наши соотечественницы, прошедшие социализацию в прежнее, советское время, повседневные нормы которого далеко не совпадали с демократическими образцами. Не случайно, скажем, наиболее влиятельные женские организации России подходят под определение "персонифицированных". Они в основном создавались - и создаются - "под" лидера. В этом проявляется не столько "умысел" их учредительниц, сколько особенности нынешнего российского социума, в котором все общественные связи, нормы и правила игры определяются "персонами", конкретными фигурами, лидерами. Понятно, что в таком случае организация выстраивается вовсе не на демократических основах, предполагающих равноправие ее членов.

Другая, тесно связанная с предыдущей, уже даже не особенность, а проблема: в чьих интересах в конечном счете существуют те или иные женские общественные объединения? В интересах конкретных "потребителей" их услуг, помогая им преодолевать те или иные конкретные трудности, отстаивая их права, служа тем или иным общественным целям? Или, решая задачи собственного выживания, обслуживая некую "персону"? Дилемма "служения или обслуживания" стоит сегодня перед каждой организацией "третьего сектора". И от того, какое решение предпочтут активистки женских организаций, зависит не только будущее женского движения, но и будущее демократии в России.

Еще одна проблема связана с тем, что деятельность женских организаций, как, впрочем, и многих других объединений "третьего сектора", находится вне зоны пристального интереса и внимания средств массовой информации. СМИ не пропагандируют ни целей и достижений женских неправительственных организаций, ни их ценностей и норм. Это всерьез осложняет как диалог этих организаций с обществом, так и их диалог с государством, уменьшает их шансы получить одобрение со стороны общественности, которое само по себе является позитивной ценностью. Может быть поэтому женские организации пытаются создать собственное информационное пространство. И успешно используют с этой целью компьютерные сети. Но для подключения к ним у многих, особенно молодых объединений, пока нет финансовых средств.

И, наконец, последнее. Государственная поддержка не только женских объединений, но вообще всех организаций "третьего сектора", способного всерьез облегчить ношу государства, а главное - обеспечить стабильность российской демократии, все еще очень несущественна и неадекватна очевидным общественным потребностям. В идеале должна была бы существовать специальная государственная программа развития "третьего сектора", которая могла бы избавить последний хотя бы от части его нынешних трудностей.

Развитие женских гражданских инициатив, женского движения в годы реформ можно считать одним из признаков медленной и подспудной демократизации российского общества. Но это только начало пути. Продвижение по нему осложнено не просто чьей-то злой волей, а гораздо более серьезными факторами, такими, например, как неизжитые стереотипы общественного сознания, традиционные предрассудки, т. е. всем тем, что относится к ценностно-нормативной базе повседневного человеческого поведения. Она не меняется в одночасье - декретами и конституционными уложениями, сколь бы важными они ни были. Она меняется в практике социальной жизни, включая практику женского движения.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Если смотреть на российскую историю с точки зрения постепенного расширения гражданских прав женщин, открываются новые, ускользавшие прежде от внимания аналитиков ее пласты. Например, то, что уже в первой половине XIX века в российском обществе появляются сомнения относительно незыблемости традиционных норм и форм гендерных отношений. А на протяжении всего XIX века идет их медленная трансформация. Может быть, слишком медленная, поскольку социальные отношения между полами все еще отягощены неразорванными связями индивида с родом, функции которого взяло на себя государство. В силу этого государство оказалось настолько тяжелым, что задавило собой и общество, и индивида. В таких условиях затянулся процесс личностной автономизации не только женщин, но и мужчин. Вот почему и мужская, и женская части передового российского общества с равным вниманием отнеслись к распространению в России феминистских идей, которые были восприняты здесь как дополнительное обоснование для оформлявшегося тогда освободительного движения.

Свою роль в трансформации традиционных общественных отношений играло и женское движение. Благодаря его активности и напору уже в начале XX века российское общество признает за женщинами право на труд, на высшее образование. Параллельно общество нормативно осваивает перемены в статусе женщин, что не может не воздействовать на перемены в самой структуре социальных отношений пола и одновременно - отношений власти. К началу революции 1905 года женщина считается в передовых слоях российского общества таким же полноценным индивидом, как и мужчина. И начинает требовать признания своих гражданских прав. На это нацелена деятельность многочисленных женских организаций самого разного плана, так или иначе пытавшихся вывести Россию из состояния "расколотого общества", в частности, путем развития широкой сети народного образования и просвещения, включения женщин в социальную деятельность, в политическую жизнь.

После революции 1917 года часть идей женского равноправия, правда, в иной, "превращенной" форме, встраивается в программу социальных преобразований, намеченных советской властью. Принцип равноправия полов - равноправия не столько перед законом, сколько перед властями - используется для утверждения нового государства, тяготеющего к тоталитаризму, и становится частью механизма контроля над рядовым человеком.

Гендерные отношения в этот период приобретают форму своеобразной симметрии, обеспеченной не взаимным признанием права на самореализацию для мужчин и женщин, а их равно жестким подчинением "социуму власти". В такой системе отношений обязательным для хорошей гражданки было исполнение сразу двух ролей - "труженицы" и "матери", ролей, которые считались равноценными. Законодатели бились над задачей непротиворечивого юридического обоснования подобного статуса, но так и не сумели этого сделать: трудно доказать полноправность такого члена общества, для признания которого требуется специальное исполнение назначенных обществом (государством) ролей. Советское законодательство в отношении женщин отличалось скрыто дискриминационным характером. Предусматривавшаяся им система "льготных", охранных мер "по защите материнства и детства" не только подрывала правовой статус женщин, но имела еще и другую подоплеку. Практически вытесняя мужчину из семьи, она позволяла открыть пространство частной жизни, сделать его доступным для государственного вмешательства и контроля.

Лозунги женской эмансипации широко использовались в ту пору и в целях обеспечения дополнительных трудовых резервов для проведения индустриализации страны. Экономика советского времени максимально эксплуатировала женскую рабочую силу - на самых неквалифицированных и низкооплачиваемых должностях, на вредном производстве. Противоречие между достигнутым уровнем высшего и среднего технического образования и общей низкой квалификацией женской рабочей силы было свидетельством трудностей в повседневной жизни женщин, во многом вызванных совмещением этих двух предписанных ей законодателями ролей.

Вместе с тем, именно женское образование и женский труд, как это ни парадоксально, были не только предпосылками повышения статуса женщины в обществе, но и источником несмотря ни на что продолжавшегося процесса женской эмансипации. Этот процесс, в числе других, готовил почву для перехода общества в другое состояние.

Волна реформаторства, пришедшаяся на рубеж 80-90-х годов, спровоцировала очередное нарушение равновесия в структуре гендерных отношений: переход к рыночной экономике практически разрушил прежнюю, основанную на льготном законодательстве систему отношений государства с женщинами. Для этой системы просто не осталось финансовых возможностей. Вместе с нею рухнули декоративные достижения государственной эмансипации, в том числе обеспечивавшие женское представительство в структурах законодательной власти. Женщины стали потерпевшей стороной в переделе собственности и власти, происходившем в эти годы. На основании этих и других фактов можно говорить о явной гендерной асимметрии в нынешнем российском обществе, для обоснования которой возникают новые или срочно реанимируются прежние, архаические стереотипы, используемые для определения мужской и женской ролей в обществе. Женщин усиленно вытесняют в сферу частной жизни, освобождая от них поле экономики и политики.

Однако откровенный "мужской" реванш наталкивается на активное "женское" сопротивление. Это сопротивление - едва ли не главная предпосылка возникновения независимого женского движения в стране, актуализации женских политических требований и притязаний. Они по-своему свидетельствуют о неоднозначности гендерных отношений, о подспудно происходящей их ломке. Она заметна и в отказе одного пола от жесткого и безусловного подчинения другому, и в общей десакрализации отношений власти - будь то в семье или в государстве.

В заключение хочется напомнить читателю замечательную мысль М.Я. Гефтера, который считал, что основная задача наших сограждан в эти годы состоит в обеспечении "предварительных условий" для возникновения "материальной, очеловеченной основы реформирования, строительства чего-то нового, в отношении которого мы еще твердо не знаем, чем оно будет. Но мы знаем, что тут мы сможем войти в мир, не теряя самих себя"213. Женщины, включаясь в общественную жизнь, поднимая вопрос о необходимости утвердить в отношениях между людьми, а значит, в обществе, в государстве, ценности компромисса, диалога, сотрудничества, равного партнерства, со своей стороны создают предпосылки для такого обновления России.

В ответ на это читатель может совершенно резонно спросить, сколько их, таких женщин? Немного. Но именно они, "думающие, ответственные граждане", способны со временем найти широкую поддержку и с ее помощью изменить мир. Да и особого выбора у них нет. Они ведь осознают, что "наблюдаемый всемировой развал, наблюдаемое вырождение в большинстве стран есть следствие векового разновесия, подчинения и угнетения женского начала.

0

8

lenzz, ооочень интересно!  :cool:  Случайно ткунал и попала на эту книгу - спасибо, что выложили! Буду читать!

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » fem_books » Айвазова С.Г Русские женщины в лабиринте равноправия