Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Алана Инош "Повести о прошлом,настоящем и будущем" Книга 2.


Алана Инош "Повести о прошлом,настоящем и будущем" Книга 2.

Сообщений 21 страница 28 из 28

21

– Уж как он с ней любезничал, как стремился показать ей себя во всей красе и лучших качествах! Когда она приходила, как рьяно он тут же принимался нянчиться с моими отпрысками! Дескать, видишь, как я с детишками управляюсь? Буду, мол, тебе хорошим мужем и замечательным отцом твоих малышей.
   – И как? – хмыкнула Темань. – Клюнула твоя сестрица?
   – Не устояла, – рассмеялась Хаград. – Теперь у меня уже племяшки подрастают, младшему – годик, старшей – пять. Так что смотри, осторожнее с этими присмотрщиками! Очарует тебя какой-нибудь красавчик-прохвост! Эти ребята все с... гм, далеко идущими планами.
   Назначенного Владычицей пособия хватало на все нужды с лихвой, но, понимая, что не сможет вечно сидеть дома с ребёнком, Темань всё-таки задумывалась о найме помощника. Она даже заглянула в одну такую контору – просто присмотреться, разузнать, что и как. Руководительница сего предприятия тут же познакомила её с несколькими кандидатами – очень приятными, изящными и гибкими юношами с безупречными манерами, не говоря уж о внешности. Впрочем, взгляд у этих ребят был цепкий, смотрели они на Темань с малышкой на руках прямо-таки как на лакомый кусочек – ей даже не по себе стало. Или ей после рассказов Хаград это мерещилось? Как бы то ни было, вышла она из конторы вся в сомнениях, так пока никого и не наняв.
   А между тем поход Дамрад на Явь начался – об этом Темань узнала из «Обозревателя». Шла переброска многочисленных войск Владычицы через проход между мирами; впрочем, достаточное количество воинов оставалось дома – для обороны рубежей созданной Дамрад огромной империи. Этой войне предстояло стать по своему размаху не сравнимой ни с одним из предыдущих походов Владычицы, а целью его полагалось завоевание обширных земель для переселения навиев из их трещавшего по швам мира. Тревога и тоска лишали Темань сна, мысли летели вслед за Севергой – далеко, в чужие края; она долго стояла перед белой каменной волчицей в храме, беззвучно моля её хранить супругу везде, куда бы её ни занесла эта война – вопреки всем предчувствиям и предсказаниям.
   «Спаси и сохрани её, мать Маруша... Верни её живую домой», – летела её сердечная просьба в затянутую тучами небесную даль.
   Задумчиво шагая по городскому саду с Онирис на руках, она вдруг услышала взволнованный оклик:
   – Госпожа Темань!
   По другую сторону высокой кованой ограды, вцепившись в стрельчатые прутья, стоял Тирлейф – в мундире и с причёской воина: его золотая грива была стянута в пучок тонких косиц, схваченный сзади чёрной лентой, и подбрита по бокам головы. Темань даже не сразу узнала его в этом воинственном облике.
   – Тирлейф! Ты ли это, дружок? – И она приблизилась к молодому навию, хмурясь от тягостного чувства.
   – Прости, госпожа, что нарушаю условия договора! – Юноша не сводил напряжённого взгляда со свёртка на руках у Темани, стараясь разглядеть крошечное, утопающее в кружевах личико. – Я не удержался и отыскал тебя, прошу меня простить. Меня отправляют на войну... Не знаю, вернусь ли я живым. Мне хотелось хотя бы раз, хоть одним глазком посмотреть на малютку!.. Если ты позволишь, конечно...
   – Кто посылает тебя? Твоя матушка? – В груди Темани снова поднимался жгучий ком ненависти, от которого даже дышать было тяжко.
   – Да, это распоряжение Великой Госпожи. – Рука Тирлейфа просунулась сквозь прутья ограды, робко протянувшись к одеяльцу. – Кто это? Сын или дочка?
   – Дочка. – Темань, подойдя совсем близко, сама просунула руку сквозь прутья и коснулась немного колючего виска юноши. – Ты не для войны был рождён, это не твой путь... Какое же зверство – посылать тебя туда!
   Теперь Тирлейф рассмотрел личико малышки, и его пухло-чувственные, налитые молодыми соками губы дрогнули в улыбке.
   – Как её зовут?
   – Онирис, – с горькой хрипотцой проронила Темань.
   Она направилась к воротам, чтобы обойти преграду, а Тирлейф по ту сторону не отставал ни на шаг, не сводя с ребёнка полных тёплого лазоревого света глаз. Его рука скользила по прутьям. Так они и шли, пока забор не кончился.
   – Хочешь подержать? – улыбнулась Темань, совсем не думая о договоре. Он лежал где-то среди прочих бумаг, подписанный ими обоими, но для неё его сила была так же ничтожна, как сорванный с ветки жёлтый лист.
   Тирлейф протянул было к малышке руки, но оробел.
   – Прости, госпожа, это нарушение обязательств, которые я подписал...
   – Да к драмаукам договор! – вздохнула Темань. – Возьми.
   Тирлейф, поколебавшись пару мгновений, принял в объятия свёрток и бережно прижал его к груди. Улыбка не сходила с его простодушного лица.
   – Какая красавица... Вся в тебя, госпожа.
   – В ней и от тебя немало, – улыбнулась Темань. – Давай прогуляемся в саду, если у тебя есть время.
   – Увы, я должен идти, госпожа, – погрустнев, молвил Тирлейф. – Я вырвался совсем ненадолго, надо спешить, а то накажут за опоздание... – И, осторожно поцеловав Онирисв кругленькую щёчку, прошептал: – Я буду думать о тебе, моя крошка. Расти красавицей и умницей.
   Возвращая малышку Темани, он как будто с кровью отрывал её от сердца: пушистые ресницы печально вздрогнули, губы горько сжались. Нахлобучив форменную треуголку, онпочтительно поклонился и устремился прочь широкими, быстрыми шагами – только полы его чёрного плаща покачивались, чуть приподнятые ножнами сабли.
   В тот же день Темань получила письмо от Леглит.

   «Драгоценная г-жа Темань! («Моей милой» не смею тебя звать: ты уже более не моя).
   Пишу тебе эти строки, дабы засвидетельствовать моё почтение и сообщить об отбытии из Нави. Моя наставница г-жа Олириэн вместе с прочими зодчими отправляется в Явь на поселение и предложила мне присоединиться к ним. Я, поразмыслив, приняла её предложение. С тех пор как я имела несчастье навлечь на себя твою немилость, ты для меня потеряна навеки. Таким образом, здесь меня более ничто не держит, а на новом месте у нас, без сомнения, будет немало работы по возведению жилья для наших соотечественников-переселенцев. Оставаться в Нави или перебираться в Явь – решать тебе, но я не советовала бы делать это прямо сейчас: поначалу там может быть небезопасно в связи с военными действиями. Когда обстановка станет более или менее спокойной, можно будет подумать и о переезде. Я же еду вне зависимости от обстановки по соображениям своего долга. Желаю тебе и твоей дочурке всего наилучшего.
   Засим остаюсь преданной тебе всем сердцем вопреки расстояниям и разлукам. Леглит».

   – Только ты у меня и осталась, моя радость, – сдавленно и горько вздохнула Темань, прижимая к себе тёплое тельце дочки. Та цеплялась ручками за её серьги и тянула, но Темань даже не чувствовала боли в мочках ушей. – Ты, Онирис, только ты одна, единственная. Моё главное сокровище. Ты для меня – больше, чем что-либо на свете.
   На следующее утро дом доложил о приходе гостя – некого мужчины, представившегося Кагердом. Темань, только что поднявшаяся с постели и наскоро умывшаяся, занималась дочкой, а потому не могла немедленно выйти к посетителю.
   – Дом, впусти этого господина и попроси его немного подождать в гостиной, – сказала она. – Предложи ему чашечку отвара и завтрак – сырные лепёшечки, ореховое печенье, яйца всмятку, булочки с маслом и мёд. Я скоро буду.
   «Слушаюсь, госпожа».
   Покормив Онирис, она переложила её из колыбельки на огороженную перильцами площадку, полную мягких игрушек. Малышка уже ползала и хватала всё, что попадалось ей под руку. Места в этом вольерчике для её игр было достаточно, а перелезания через высокие перильца Темань не опасалась: Онирис ещё не умела пользоваться хмарью в качестве ступенек и мостиков. Убедившись, что дочка занята игрушками и может некоторое время побыть одна, Темань спустилась к раннему гостю.
   Тот сидел за столом и маленькими глотками прихлёбывал отвар, но к угощению не притрагивался. При появлении Темани он встал на ноги.
   – Доброго утра тебе, госпожа. Прости, что беспокою тебя в столь ранний час...
   Одет был гость в чёрный кафтан, из-под которого белел воротничок рубашки с небольшими и скромными кружевами. Покрой самый простой, но ткани хорошие, недешёвые: судяпо всему, утренний визитёр умел одеваться и обладал недурным вкусом. Уж в чём в чём, а в этом Темань разбиралась. Светлая, с тёплым рыжеватым отливом волнистая гриваспускалась ему до самого пояса и поражала своей густотой. На кончиках заплетённых в косицы передних прядей поблёскивали подвески-зажимы с голубыми топазами – какраз под цвет прозрачных, прохладных глаз незнакомца. Возраст? Темань определила бы его как зрелый: гость был отнюдь не стар, статен и широкоплеч, с густыми бровями вразлёт и тонким носом с чуткими ноздрями. Губы уже начинали утрачивать юношескую пухлость и сочность, но рот его ещё носил признаки былой чувственности. На щеках и подбородке он позволял себе однодневную щетину, которая золотилась едва заметной дымкой.
   – Моё имя – Кагерд. Не требуется ли тебе помощник для присмотра за ребёнком?
   Темань озадаченно нахмурилась. На юношей из той конторы по подбору нянек гость не походил: он был существенно старше их, да и слащавостью его внешность не отличалась. Хорошее, мужественное лицо с пристально-пронзительными, честными, совсем не хищными глазами... Одет отменно, подвески на косицах недешёвые, опять же: топазы великолепные, чистейшей воды. Перстни на холеных пальцах. Няньки таких не носили, не по карману этим молодым навиям были драгоценные украшения.
   – Что-то мне подсказывает, что ты – не присмотрщик за детьми, – молвила Темань, чуть двинув бровью.
   Кагерд улыбнулся, отчего его приятное, открытое лицо стало ещё привлекательнее.
   – Ты проницательна, госпожа. Да, ты права, я не из этих ребят. Но я знаю, что у тебя есть малышка, и хотел бы взять на себя часть забот о ней, дабы ты в скорейшем временимогла вернуться к работе.
   – Позволь, но откуда ты знаешь об этом и почему именно мне ты предлагаешь свою помощь? Мы разве знакомы? – недоумевала Темань.
   – Извини, госпожа, я не представился полностью, – молвил Кагерд. – Я – отец Тирлейфа, а значит, твоя девочка мне некоторым образом не чужая.
   Так вот откуда эта простая изысканность и вкус, дорогие украшения... Тирлейф упоминал, что его отец – один из наложников Дамрад.
   – Это Владычица послала тебя? – с некоторым напряжением спросила Темань.
   – Нет, я с недавнего времени отпущен ею на все четыре стороны, – спокойно и просто ответил Кагерд. – Великая Госпожа расщедрилась на приличное приданое, чтобы я мог прийти в дом возможной супруги не с пустыми руками. Не беспокойся, в мужья тебе я не набиваюсь, – добавил он с усмешкой. – Просто хочу сказать, что обузой я не стану,и тебе не придётся кормить меня на средства из своего кармана. Всё, чего я хочу – это быть рядом с крошкой, с родной кровинкой моего сына. Никакой платы мне за это не нужно.
   Разговаривал он приветливо и мягко, с чуть приметным намёком на улыбку в уголках губ, но в глубине его светлых глаз таилась печаль. Глядя на него, становилось ясно, в кого Тирлейф такой славный парень. И откуда печаль, Темань тоже догадывалась...
   – Прошу тебя, присаживайся, – пригласила она гостя. – И не стесняйся разделить со мной завтрак. Я должна немного подумать...
   – Благодарю, сударыня, – поклонился Кагерд.
   Сев на своё место, он взял с блюда сырную лепёшечку, а Темань подлила ему в чашку ещё отвара и предложила сливки. Кагерд учтиво отказался: он пил без добавок.
   О чём думала Темань, вынимая ложечкой из крупного яйца вкусный текучий желток и поедая его вприкуску с булочкой с маслом? Ей думалось, что судьба всё же не так безжалостна и способна не только отнимать. Она отняла у неё книгу, но подарила дочку. Забрала Леглит, но сдружила с Хаград. Самая невыносимая потеря ещё не состоялась, но уже рвала ей душу своей близостью и возможностью. Каждый день, открывая глаза, она молила Марушу о том, чтобы не сбылись предчувствия, гвоздями вбивала в призрак утраты твёрдое «нет, этого не будет». Теперь ей хотелось, чтобы и на сердце Кагерда никогда не легла кровоточащая рана.
   Она подвела его к огороженной площадке, где Онирис трепала и жевала плюшевого птицеящера. Вынув малышку вместе с игрушкой, она передала её Кагерду, и в его больших тёплых руках девочка не испугалась – даже не пикнула, только уставилась с любопытством в лицо незнакомца. Печаль растаяла в топазовой синеве его глаз, улыбка расцвела широко и белозубо.
   – Ах ты, радость моя родная... Как на Тирлейфа похожа!
   Кагерд обращался с ребёнком умело, ласково, и Онирис не боялась его, хотя обычно настороженно относилась к незнакомым. Часто приходившую в гости Хаград она принимала в круг друзей постепенно, понемногу, а Кагерда почти мгновенно признала своим, будто чуяла родную кровь. Когда на её личике засияла улыбка от уха до уха, у Темани не осталось сомнений.
   – Что ж, думаю, ты можешь остаться, – сказала она. – Буду очень признательна тебе за помощь. Тирлейф пришёлся мне по душе, и я рада познакомиться с его отцом.
   – Я счастлив, госпожа, – чуть поклонился Кагерд, бережно и нежно прижимая к широкой груди внучку. Онирис просто утопала в его могучих объятиях, тянулась к его гриве, норовя уцепиться и дёрнуть за косицы.
   – Береги волосы, она хватается за всё, что не приколочено, – засмеялась Темань.
   Ей вдруг стало легче, как будто незримое крепкое плечо послужило ей опорой. Оставшись одна, она вынуждена была искать и черпать силы внутри себя – сквозь стиснутыезубы и загнанные вглубь груди невыплаканные слёзы. Она и сейчас брала силы из своей души, но теперь чувствовала, что их стало больше.
   Поселившись в доме, Кагерд почти всё своё время посвящал Онирис, чем существенно облегчал жизнь Темани. В его заботливых руках малышка не капризничала и легко переносила прорезывание зубов. Вскоре Темань вернулась к работе. Грудное молоко она сцеживала, чтобы Кагерд мог кормить девочку из рожка в её отсутствие.
   Темань понемногу вновь втягивалась в рабочую колею. Благодаря подробным отчётам Хаград она оставалась в курсе всех дел, которые заместительница вела, к слову, образцово. Возвращалась вечером домой Темань с тёплой радостью на сердце: там её ждала соскучившаяся дочка. Поначалу Онирис тосковала и плакала, подолгу не видя матушку, и вечером не слезала с её рук, но, подрастая, понемногу привыкла. Темань чуть увеличила продолжительность своего рабочего дня: уходила она уже не в пять вечера, а в семь, но приходила по утрам по-прежнему в десять, не будучи большой любительницей раннего подъёма. Ночные кормления взял на себя Кагерд, и теперь она отсыпалась, выкарабкиваясь из-под плющившей её незримой каменной плиты – накопившейся усталости. Теперь она могла позволить себе роскошь спать всю ночь, а по утрам и вечерам возилась с дочкой с гораздо большим удовольствием и новыми силами. Ей всё ещё было не до творчества: всё свободное от работы время она посвящала Онирис, которая, проводя все дни с дедом, вечером встречала матушку так, словно та вернулась по меньшей мере из кругосветного путешествия.
   – Вот и я, – объявляла Темань, вешая плащ и шляпу на вешалку.
   Вскоре появлялся Кагерд с Онирис на руках. Да, стоило возвращаться домой, чтобы видеть сияющие глазки и чувствовать объятия детских ручек... Вся усталость рабочего дня таяла.
   – Хоть кто-то рад меня видеть, – с усмешкой вздыхала Темань.
   – Ещё как рад, госпожа, – с задумчивым теплом во взгляде заверял Кагерд. – Мы ждём матушку, как праздника!
   Наигравшись, Онирис засыпала в объятиях Темани у камина. Невидимому гостю, одиночеству, стало нечего делать в соседнем кресле: на него никто не обращал внимания.
   Кагерд всегда был учтив и приветлив, одет опрятно, с иголочки. Содержал он себя сам, в ежедневные бытовые расходы вносил свои средства, так что Темань не могла сказать, что он жил нахлебником в доме.
   – Расскажи, как ты попал к Дамрад? – однажды спросила она, жестом приглашая его занять место у камина. – Вы с ней совсем разные... Неизмеримо далёкие.
   Малышка посапывала, положив золотистую головку ей на плечо, огонь уютно потрескивал, а за окнами медленно падали крупные хлопья снега. Кагерд опустился в кресло и взял предложенную чашку отвара.
   – Я приехал из маленького окраинного городка в столицу, чтобы заниматься науками – прежде всего, историей, – поведал тот. – Великая Госпожа увидела меня в главнойгородской библиотеке. Она заговорила со мной, я рассказал о себе. Владычица сказала, что хотела бы нанять меня в качестве учителя истории для её дочерей. Так я попалк ней во дворец... Вскоре стало ясно, что государыня имеет на меня виды. Впрочем, в супруги она меня брать не собиралась, предпочитала просто время от времени проводить со мной ночь. Потом родился Тирлейф. Владычица кормила его чуть более недели и отдала мне... Пришлось вскармливать его молоком домашнего скота. Сыном она совсем неинтересовалась, для неё были важнее дочери от законных мужей – наследницы. Я воспитывал его сам, как умел. Сам обучал наукам, привил любовь к истории и изящной словесности. Тирлейф рос в осознании того, что он для своей матушки мало что значит... Если бы не проступавшее всё сильнее год от года внешнее сходство, она так и не обратила бы на него внимания. Впрочем, даже познакомившись с ним поближе, Великая Госпожа не почувствовала к нему особой привязанности. По её словам, он мало к чему пригоден.
   Его губы скривились, в глазах проступил колкий блеск. Видно, он хотел сказать что-то ещё, но зажал готовые вырваться слова за зубами.
   – Давай-ка прогуляемся на свежем воздухе, – поднимаясь с дочкой на руках с кресла, шепнула Темань. – Онирис лучше спать будет.
   Вскоре они шли под тихим снегопадом по пустым дорожкам городского сада. Укутанная в тёплое одеяло Онирис спала у Кагерда в объятиях.
   – Скажи мне, что ты думаешь о Дамрад? – спросила Темань. Глаза Кагерда настороженно блеснули, и она усмехнулась: – Не опасайся. Со мной ты можешь говорить начистоту. Я сама, знаешь ли, не на хорошем счету у Владычицы... Я враг государства.
   – Ты – враг? Но почему? – недоумевающе нахмурился Кагерд.
   – Да вот довелось мне одну книжку написать... Она не понравилась Дамрад, и с тех пор я считаюсь опасной – способной сеять смуту в умах через своё творчество. Слишкоммного думаю для безропотного винтика в государственном механизме. – Темань хмыкнула, горько скривив рот.
   Некоторое время слышался только скрип шагов по снежному покрывалу. Наконец Кагерд промолвил:
   – У Дамрад внутри – пустота. Бездонная дыра, которую ничем нельзя заполнить. Она пожирает всё новые и новые души, подчиняет себе новые земли, играет властью, как своей любимой игрушкой. Она живёт ради власти. Это её единственная страсть... Дамрад была нелюбимой дочерью у своей родительницы. Матушка её ни во что не ставила, считала ни на что не пригодной – такой же, каким Дамрад теперь считает моего сына. Всю свою юность будущая повелительница Длани пыталась доказать матери, что она более достойна её благосклонности, чем прочие дети. Увы, тщетно. А тем временем приближённые Владычицы Брендгильд затеяли государственный переворот. Они хотели уничтожить её и её главных наследниц, чтобы посадить на престол Дамрад. Дамрад же, окончательно отчаявшись завоевать любовь своей матушки, возненавидела её и возжелала занять её место. В ходе смуты Брендгильд и её старших дочерей заточили в темницу и заставили отречься от престола в пользу Дамрад. Бунтовщики полагали, что Дамрад станет ихпослушной марионеткой и будет выполнять их волю, но жестоко ошиблись. Взойдя на престол, молодая Владычица первым делом уничтожила тех, кто её на этот престол и посадил. Одного за другим она казнила заговорщиков, а взамен их окружила себя верными слугами, которых сама подобрала. Мать и сестёр она тоже велела казнить, но по-тихому, не делая из этого шума. Никто до сих пор не знает, где их могилы – если таковые вообще существуют. Ну а дальше... Дальше Дамрад только увеличивала своё могущество, захватывая земли и покоряя народы. Забавно, но закономерно: сама придя к власти путём переворота, больше всего она боится заговоров против себя, потому-то и держит огромную сыскную службу, призванную вынюхивать малейшие признаки бунта.
   Снежинки падали на его плечи, цеплялись за пушистую каёмку из перьев на полях его шляпы, а малышка безмятежно спала, прильнув щёчкой к его сильной груди. Помолчав, он заключил:
   – Душа Дамрад не может излучать тепло, свет и любовь, она пуста. Она способна только поглощать – ненасытно и бесконечно. Это бездна, пожирающая новых и новых подданных. Когда я был учителем её дочерей, я пытался не только преподавать им историю. Я старался их как-то изменить, привнести что-то светлое в их сердца, но увы – они уже успели стать такими же, как их мать. Моему сыну повезло, что Владычица не обращала на него внимания: она стремится превратить всех и вся в собственное подобие или заставить жить по её правилам.
   – Да уж, – с задумчивой усмешкой проронила Темань. – Как ты до сих пор не стал врагом государства, как и я – остаётся только удивляться. Наша Владычица не любит думающих. Она предпочитает туповатых и исполнительных.
   – Приходится быть осторожным, – двинул бровью Кагерд. – Нося маску туповатой исполнительности.
   – Соблюдай особую осторожность в стенах дома, – многозначительно молвила Темань, считая своим долгом предостеречь его, как когда-то её саму предупредила Леглит. – У них есть уши.
   – Благодарю, госпожа, я знаю, – кивнул тот, и это знание горьковато отразилось в топазовой глубине его глаз.
   А между тем вместе с первыми шагами Онирис открыла в себе звериную ипостась. Вернувшись однажды вечером домой, Темань чуть не была сбита с ног пушистым вихрем с мокрым языком. Упав в кресло, она могла лишь со смехом заслоняться от этого всюду достающего, слюнявого недоразумения, стремившегося облизать её с головы до ног. Восторженно сияя щенячьими несмышлёными глазами, тявкая и подпрыгивая на крепеньких мохнатых лапах, волчонок пытался заскочить к Темани на колени.
   – Мы научились перекидываться, – добродушно сообщил Кагерд, подхватив юную непоседу под пушистое пузо и отстранив от обалдевшей, задыхавшейся от смеха Темани. – Онирис, детка, ну разве можно запрыгивать на матушку с лапами? Будь почтительнее.
   Но Темань сама раскрыла объятия навстречу своему родному зверёнышу, чесала и гладила его густой мех и целовала в смешную, совсем щенячью мордашку.
   – Умница, радость моя, – изливала она своё переполненное нежностью сердце на дочку. – Какая ты у нас красавица! Ах вы, ушки-лапоньки-хвостик! – И она покрывала жаркими поцелуями любовно перечисленные части тела, а Онирис-волчонок норовила лизнуть её в ответ в самые губы.
   Девочке так понравилось звериное обличье, что она целыми днями скакала в нём по комнатам, добавляя заботливому Кагерду хлопот. Чтобы избежать дома беспорядка и разрушений, он стал брать Онирис за город, чтобы там, на природе, она вволю набегалась и напрыгалась.
   Донесения из Яви шли сперва регулярно, и каждую неделю на первой полосе «Обозревателя» печатались новости о ходе войны. Войско Дамрад одерживало победу за победой; Воронецкое княжество сдалось почти без боя, сопротивление оказывали лишь отдельные города. Затем в дело вступило секретное оружие Владычицы – Павшая Рать, поднятая силой волшбы со дна Мёртвых топей. Белые горы, зажатые в тиски с востока и запада, должны были вот-вот пасть... Но внезапно донесения прекратились. Вскоре стало известно, что проход между мирами закрыт.
   Это вызвало бурю волнения. Означало ли закрытие прохода, что Дамрад с войском и переселенцами просто бросила остальных своих подданных? Дабы прекратить панику, младшая дочь Владычицы, Свигнева, обратилась к жителям Длани со страниц новостных листков:
   – Я прошу вас сохранять спокойствие и не строить догадок. Закрытия прохода потребовали обстоятельства, возникшие в ходе войны. Великая Госпожа не могла нас бросить, об этом и речи не может быть! По всей вероятности, проход был закрыт для предотвращения вторжения иномирных войск в Навь. Не нужно волноваться и бояться за нашу Владычицу и находящуюся вместе с ней дочь Санду: путь для возвращения домой у них есть. Между Явью и Навью имеется ещё один, древний проход, который сейчас запечатан, но может быть открыт в любое время при необходимости. Поэтому я призываю всех просто набраться терпения и ждать. Я более чем уверена, что всё будет хорошо.
   Это обращение первым выпустил «Столичный обозреватель», а следом слово в слово перепечатали и другие издания. Слова Свигневы успокоили навиев лишь отчасти, тревожные разговоры всё равно шли, домыслы строились, и отсутствие донесений из Яви лишь нагнетало обстановку тягостного ожидания.
   Свигнева оказалась права лишь в одном: именно из второго, древнего прохода потянулось обратно в Навь изрядно потрёпанное и основательно поредевшее воинство Дамрад. Возвращалось оно с вестями о поражении. И поражение это обошлось Длани дорогой ценой: самой правительнице уже не суждено было вернуться домой, она пожертвовала собой, запечатывая следом за войском проход между мирами. Погибла в Яви и Санда. Возвращавшиеся остатки войска несли в столицу всё, что сохранилось от них: парадную саблю и жезл Владычицы, а также белогорскую стрелу с запёкшейся кровью её дочери на наконечнике... Свигнева объявила по всей Длани траур, после которого ей предстояловосшествие на престол. На целый месяц были повсеместно запрещены светские приёмы увеселительного свойства, а всем жителям империи Дамрад предписывалось в течение названного времени носить одежду только чёрного цвета и избегать смеха. Смех в общественном месте до истечения срока траура карался денежным штрафом и публичной поркой плетьми.
   «Штраф и порка за смех... Какой бред. Будущая правительница изо всех сил старается не отставать в своих указах от матушки», – подумала Темань про себя, прочтя распоряжение, высланное ей канцелярией Владычицы для обнародования в «Обозревателе». И вздрогнула: не сказала ли она это вслух?.. Нет, стены её рабочего кабинета в редакции не услышали крамолы с её уст.
   Ей предстояло целый месяц из номера в номер печатать в память о Дамрад восхваляющие её статьи: так распорядилась убитая горем владелица издания, госпожа Ингмагирд. Первую статью, написанную собственноручно, она уже вручила Темани и распорядилась напечатать. Сильно изменять текст она не велела – так, подправить самую малость. Читая, Темань морщилась: с превознесением Владычицы и скорбным надрывом градоначальница хватила лишнего... Очень лишнего. Но Темань была обязана разместить это напервой полосе.
   Она носила маску скорби, но испытывала облегчение. Ни капли не жалея о Дамрад, она вынуждена была поддерживать этот траур и на страницах «Обозревателя», и на своём лице, и в одежде. Всё, чего она ждала сейчас – это возвращение Северги. Призрак потери чёрной птицей раскинулся над ней, своим криком заставляя душу леденеть, но Темань надеялась из последних сил. Ведь она так просила Марушу сохранить супругу, так молилась белой волчице!.. Богиня не могла не внять её мольбам – таким жарким, таким исступлённым, шедшим из глубины её поверженного в прах, сдавшегося на милость недуга сердца...
   Вечером вернувшись домой, она была радостно встречена дочкой. Какие запреты, какие штрафы, помилуйте! Если это золотоволосое чудо хотело смеяться, оно смеялось – просто оттого, что матушка пришла домой и сейчас будет с ним играть.
   «Поступила почта, госпожа», – объявил дом.
   Прижав к себе и расцеловав Онирис, Темань временно передала её в объятия Кагерда.
   – Погоди чуточку, радость моя... Матушке надо прочитать почту, выпить чашечку горячего отвара, а потом она с тобой поиграет, – сказала она ласково, устало опускаясь в кресло.
   Конверт был мятый, запятнанный, со следами грязных пальцев... От него веяло воздухом другого мира, битвами, кровью и смертью.

   «Уважаемая г-жа Темань!
   Обращаюсь к тебе по поручению Её Величества Владычицы Дамрад. С прискорбием сообщаю, что твоя супруга, пятисотенный офицер войска Её Величества г-жа Северга, погибла в Яви. Так как смерть её не была связана с выполнением боевой задачи, денежная выплата в данном случае не производится в соответствии с законом «О выплатах членамсемьи воина». Однако по личному распоряжению Великой Госпожи тебе будет перечислено единовременное пособие в размере годового жалованья пятисотенного офицера г-жи Северги. Также с сожалением вынуждена уведомить, что её останки возвращению на родину не подлежат. Приношу глубочайшие соболезнования в связи с утратой.
   Личный помощник-письмоводитель Её Величества,
   г-жа Одилейв».

   Листок выпал из помертвевших, скованных могильным холодом пальцев. Только не кричать, не выть, не пугать Онирис. Пусть откричит, отплачет эта боль молча, за стиснутыми зубами, пусть вопьются когти в ладони, пусть в кресле напротив навеки воссядет этот невидимый гость с чёрными провалами глазниц.
   – Госпожа Темань, что-то случилось?
   Это Кагерд обеспокоенно склонился к ней. С её губ не могло сорваться ни звука, все силы разом вытекли, оставив только хрупкий, словно вытесанный из льда остов.
   – Ты позволишь? – Не дождавшись ответа, Кагерд вопросительно дотронулся до письма.
   Темань не запрещала ему взять его, и он пробежал глазами по строчкам. Его рука сдержанно и учтиво, но тепло опустилась ей на плечо, и Темань была ему благодарна за то, что он не произносил слов соболезнования – ненужных, нелепых, раздражающих. Если бы он что-то сказал, она бы швырнула в него подносом. На последнем, к слову, лежало ещё одно послание в знакомом узеньком конверте. Бумажка, после предъявления которой Темани должны были выплатить в казначействе деньги... Сколько она получала бумажек в таких конвертиках? По ним можно было сосчитать ранения Северги. За каждое ранение – от месячного до трёхмесячного жалованья, в зависимости от тяжести. Смерть оценили в годовое.
   Письмо легло обратно на поднос, бережно сложенное Кагердом. Последний привет от Дамрад... Не личный, через секретаря. Даже будучи раздавленной своим самым страшным поражением, Владычица вспомнила о Темани – наверно, когда отдавала последние распоряжения...
   «Смерть её не была связана с выполнением боевой задачи». Теперь уже не узнать, как именно погибла Северга, но сердце Темани и не желало этого знать. Оно уже не кричало, а тихо стонало, замирая.
   Полумёртвая, разбитая вдребезги, она ни о чём не думала, едва дышала. Всё остановилось в ней: кровь, мысли, чувства, желания, жизнь. Вдруг – топот маленьких ног, и на колени к ней вскарабкалась Онирис. Сама почувствовала или Кагерд ей подсказал побежать и успокоить матушку? Дочкины пальчики что-то вытирали с холодных щёк Темани, идуша оживала – постепенно, толчками, вместе с глухими рыданиями, вырывавшимися из груди. Мягкие, лёгонькие объятия детских ручек – и тёплые слёзы покатились градом. Тугая, тяжёлая безжизненность под рёбрами отпускала её, уходила, и становилось легче – до мурашек, до исступлённо-сладких судорог. Онирис по-своему, по-детски утешала, что-то лепеча, и Темань, прижав её к себе с отчаянной нежностью, согревалась и таяла... Сердцу было ради кого биться, выдержать, победить эту боль, выжить.
   – Всё, родная, я уже не плачу, – шептала Темань, вороша пальцами золотые кудряшки дочки.
   Малышка уже видела десятый сон, а Темань, распахнув шкаф, всё перебирала одежду Северги. Хоть дом отстирывал все вещи начисто и перекладывал их мешочками с сухими благовониями, но ей мерещился запах супруги. Больше Северга не наденет эти рубашки, эти жилетки, кафтаны и штаны... Что с ними делать? Избавиться? Или пусть лежат и хранят её дух? Соскользнув по дверце шкафа, Темань осела на ковёр с зажатыми в кулаке кружевами рукава. Северги больше не было, но недуг оставался. Он крепко держал сердце, которое обливалось слезами от одной мысли... Выбросить? Нет, невозможно! Темань сгребла сразу несколько рубашек и прижала к себе комком.
   Безумие стучало в висках: нет, этого не могло случиться. Скоро Северга приедет и скажет: «Ну, вот и всё, крошка. Отвоевала я своё. Теперь можно и в отставку». Завтра Темань вернётся домой с работы, а супруга будет сидеть у камина, потягивая хлебную воду и закусывая сыром. Сумасшедшая вера во всё это пружинисто подняла её на ноги, заставив на миг захлебнуться воздухом... Письмо секретаря Дамрад, бумажка на получение денег? Всего лишь очередной сон – один из многих, после которых Темань пробуждалась в слезах, но пасмурный свет нового дня нёс ей надежду, что не случится, не сбудется...
   Случилось, сбылось. Дом положил перед Теманью перевязанный чёрной ленточкой свиток.
   «Завещание госпожи Северги. Ознакомься, госпожа Темань».
   Строчки плыли в пелене слёз.
   – Я не могу это читать, домик. – Темань села на край кровати, прижав к себе подушку, которая, как ей казалось, тоже пахла Севергой.
   «Госпожа Темань, остались кое-какие условности. Прикажешь исполнить их сейчас или, быть может, позднее?»
   – Какие условности, домик? – Да... Даже сквозь чистую, пахнувшую свежестью наволочку Темань улавливала этот запах. Он въелся накрепко.
   «Необходимо изменить тебе положение с Жильца на Хозяйку. Это не займёт много времени. Изменение положения необходимо, чтобы ты получила всю полноту управления своим жилищем».
   – Хорошо, домик, давай сделаем всё сейчас. – Темань отложила подушку – источник памяти, источник недуга по имени Северга.
   «Как скажешь, госпожа. Пожалуйста, приложи свою ладонь к любой стене и не убирай её некоторое время, пока я вношу изменения».
   Темань поднялась и положила ладонь на стену спальни.
   – Так?
   «Совершенно верно. Начинаю внесение изменений. Опознание: госпожа Темань, положение – Жилец. Изменение: повышение положения до Хозяйки. Основание для изменения: завещание госпожи Северги. Внимание, идёт повышение положения. Госпожа, не убирай руку. Идёт повышение положения... Изменения успешно внесены. Опознание: госпожа Темань, положение – Хозяйка. Ограничение прав управления домом снято. Объём прав: полный. Добро пожаловать, госпожа Темань. Повышение положения завершено. Можешь убратьруку».
   Ладонь соскользнула с холодной стены, Темань вернулась к подушке и комку рубашек на кровати. «Как это жестоко, Северга, – думала она. – Умереть и оставить меня по-прежнему больной тобою. Пройдёт ли когда-нибудь этот недуг? Разожмётся ли хватка на горле? Или моё сердце до конца жизни будет носить вдовий траур?»
   «Ты что-нибудь желаешь, госпожа?»
   – Да, пожалуй, я хотела бы прилечь и отдохнуть... Наполни купель и приготовь постель.
   Так привычно: купель и постель. Только Северги ни в той, ни в другой уже не будет... Дикость этой мысли прозвенела льдом в жилах, накрыв Темань безысходностью и холодной жутью, от которой ей снова стало трудно дышать. Она зажмурилась, цепляясь за воздух и впиваясь скрюченными пальцами в покрывало на кровати.
   «Будет сделано, госпожа. Что-то ещё?»
   Темань выдохнула. Она пыталась вытолкнуть с выдохом это невыносимое сиротство из груди. Ничего, утром она встанет и снова прижмёт дочку к себе. Только ручкам Онирис было под силу прогнать эту лишающую дыхания тоску. Нужно только потерпеть ночь, а утро принесёт облегчение.
   – Домик, меня всегда занимал вопрос: а чьим голосом ты говоришь?
   «Голос принадлежит моей создательнице и первой Хозяйке, госпоже Вороми. Высота его звучания была изменена по мужскому образцу».
   – То есть, получается, что ты – женщина? – усмехнулась Темань. – А Северга называла тебя «дружище» и «старик».
   «Я одушевлённый, но у меня нет пола, госпожа. Это только голос. Ты можешь называть меня так, как привыкла. У тебя есть ещё какие-то пожелания?»
   Привычный озноб окутал Темань своими незримыми объятиями, и она поёжилась.
   – Домик, а ты не мог бы стать чуточку теплее? Я почему-то всегда мёрзну здесь, особенно ночью.
   «Да, госпожа, это возможно. Уровень теплосохранения напрямую связан с личными особенностями владельца. Госпоже Вороми была важна прохлада, особенно во время сна. Госпожа Северга не сочла нужным ничего менять, поэтому значение уровня теплосохранения оставалось по умолчанию даже при усилении отопления. Сейчас оно будет подогнано под твои особенности, госпожа Темань. Мне жаль, что тебе приходилось мёрзнуть. Теперь всё изменится».
   Озноб отступал, рубашки снова ровной стопкой улеглись в шкафу, и дверцы закрылись, пряча отголоски памяти.
   – Это хорошо, – кожей чувствуя, как воздух прогревается, вздохнула Темань. – Да, я теплолюбивая.
   «Купель готова, госпожа».
   – Благодарю, домик.
   «Всегда рад служить».
   – Да, и ещё, – добавила Темань, уже забираясь в объятия тёплой, душистой пены. – Это унизительное ограничение на выдачу мне хмельных напитков снимается. Я и без этого могу держать себя в руках.
   Под сердцем поселилась острая, настойчивая иголочка. Если на работе, при дочке и Кагерде Темань успешно загоняла слёзы вглубь, то наедине с собой не плакать было трудно. Недуг по имени Северга превратился в боль по имени Северга, которая была вечно с ней, как неотступная тень – рядом с сердцем, всегда готовая подбрасывать образы из памяти. По утрам Темань не всегда могла сразу принять новую действительность – без Северги в ней. В первые мгновения после пробуждения неизбежное и свершившееся отступало за дымку сна, а порой сквозь дрёму ей мерещился лёгкий, как прохладный ветерок, поцелуй... Она вздрагивала от звука шагов, сердце вопреки всем правдам и смертям ждало Севергу, но то оказывался Кагерд, и Темань, очнувшись от грёз, погружалась в холодный омут действительности.
   Ну, а на работе приходилось работать, задвигая боль в дальний ящик стола. Истинные причины поражения Дамрад всячески замалчивались, у высших военных чинов нельзя было раздобыть никаких сведений. Но двум особо изворотливым и настойчивым сотрудникам «Обозревателя» всё же удалось подкараулить в кабаке одного тысячного. Напившись вдрызг, он разболтал им, что причин поражения было две: рассеивание покрова туч и роковая ошибка с оружием из твёрдой хмари.
   – Эта четвёрка... Четверо сильных или как их там! Они закрыли проход между мирами, и после этого тучи рассеялись. Небесное светило Яви слишком яркое для наших глаз, иднём сражаться стало решительно невозможно. Но это ещё полбеды. Самая главная беда – то, что наше новое оружие нас подвело. Оно растаяло, как только проход закрылся! А ведь твёрдая хмарь прошла все испытания, она не должна была себя так повести... Её даже оставляли под лучами Солнца Яви – и ничего подобного не происходило! А вот растаяла и всё... Всё войско было снабжено именно этим новым оружием, старого взяли с собой совсем немного. Вот это-то нас и погубило. Я им кричал... Я всем им талдычил, что надо брать больше! Но разве меня кто-то послушал?! Так и напишите в своей статейке, что я, тысячный офицер Альдор, предупреждал господ главных военачальников! Я имтак и говорил: новшества новшествами, но подстраховаться никогда не помешает. Испытания испытаниями, но как себя покажет оружие впоследствии в настоящем деле – этого никто предсказать наверняка не сможет. А мне велели заткнуться и выполнять приказ.
   Пьяному до слёз и соплей тысячному было уже всё равно, что с ним сделают за этот рассказ. Он только что подал в отставку и «праздновал» сие событие в кабаке.
   Темань решилась выпустить об этом небольшую заметку в рубрике «Мнение»: печатать на основании слов пьяного офицера основательную статью было как-то несерьёзно. Но, как известно, хмель нередко даёт дорогу правде, и вскоре она в этом убедилась. В редакцию пришли два господина в чёрном и вежливо попросили в следующем номере напечатать опровержение и извиниться перед читателями за введение их в заблуждение непроверенными сведениями. Похоже, Свигнева отчаянно старалась заставить всех себябояться, как боялись её матушки, но у неё это получалось пока не очень хорошо. Её немного опасались, но лишь потому что не знали, чего от неё ожидать: до сих пор она держалась в тени Дамрад. Но, как Темань помнила из рассказа Кагерда, та в юности тоже была никому не известной нелюбимой дочерью своей родительницы. Однако в последующие несколько дней в других новостных листках появились похожие заметки, а «Зеркало событий» пошло дальше всех и разместило довольно большую разоблачительную статью – разумеется, клеймящую недальновидных военачальников, а Дамрад всячески превозносящую и изображающую её жертвой их непростительной ошибки. Эта изворотливость и спасла «Зеркало» от неприятных последствий.
   – Вот хитрецы, а?! – хмыкнула Темань, читая эту нашумевшую статью за обеденной чашкой отвара с Хаград. – Ловко выкрутились!
   – Полагаю, своей цели достигли и они, и мы, – рассудительно молвила заместительница, отхлёбывая отвар вприкуску с любимым всей редакцией ореховым печеньем, запасыкоего приходилось пополнять весьма часто. – Если отбросить риторику, все эти уловки и громкие слова, взглянув на изложенные сведения трезво и пораскинув своими мозгами, всё предельно ясно. Разумному – достаточно.
   Тому, кто умел «пораскинуть своими мозгами», было понятно, что Дамрад пала жертвой не столько ошибки своих военачальников, сколько собственной самоуверенности. Нокто осмелился бы написать так? Свигнева – не Дамрад, но она старалась, как могла, поддерживать её образ, а созданный её матушкой огромный механизм для удушения вольнодумства в зародыше всё ещё работал. Получив нагоняй от госпожи Ингмагирд за ту заметку – но не за сам факт её публикации, а за то, что подана она была не так искусно, как похожая статья в «Зеркале», Темань ехала домой. Отягощённые душевной усталостью плечи поникли и ссутулились, а где-то по сумрачным закоулкам плыла мысль, что сегодня ей было некогда думать о Северге и своей боли, хотя в последнее время все только и говорили, только и писали, что об этой неудачной войне. На работе Темань каждый день «варилась» в этом, а война и Северга были для неё всегда прочно связаны. Как тут избежишь боли? Но днём, в суете, иголочка под сердцем притуплялась, а вечером снова впивалась остриём, и глаза щекотала солёно-едкая, пронзительная близость слёз. Впрочем, вечером её спасало родное, золотоволосое лекарство по имени Онирис, только дочурка и вносила смысл в возвращение домой – без неё Темань дневала и ночевала бы на работе, только бы не окунаться опять в раздирающее душу эхо своего неисцелимого недуга. Думая о крошке, которая ждала её дома и всегда радостно встречала, она согревалась душой и сердцем, и горько опущенные уголки её губ невольно поднимались в грустновато-ласковой улыбке.
   До встречи с дочкой оставалось всего несколько шагов. Дом открыл ей ворота ограды, и Темань ступила на плитки дорожки, которая вела к крыльцу, когда вдруг за спиной послышалось:
   – Сударыня...
   Голос коснулся её слуха и души мягко – знакомое касание, от которого внутри ёкнуло: не сон ли? Нет, не сон. За прутьями ограды, как и тогда, в городском саду, стоял Тирлейф в мундире. Война оставила на нём свои отметины: отсутствие правого глаза скрывала чёрная повязка, а левую щёку от уголка рта до уха пересекал грубый шрам.
   – Ну, хоть тебя эта война не унесла, – сорвалось с губ Темани.
   Несколько мгновений она смотрела на него с затянутой тёплыми слезами улыбкой. Тихая радость занялась ласковой зарёй на беспросветно тёмном небе, заполняя Темань. Боль утрат никуда не делась, но на мгновение стала слабее.
   – Здравствуй, дружок. – Она приблизилась к ограде, через прутья дотронулась до здоровой щеки Тирлейфа; шершавая ткань повязки попала ей под большой палец.
   – Прости, госпожа, я опять нарушаю условия договора, – сказал тот. – Но мне поручено передать тебе письмо от одной госпожи, которую ты знаешь.
   Те же пухло-чувственные губы, та же лазоревая синь уцелевшего глаза, но лицо – уже не детское, покорёженное войной. Исковеркана ли душа? Только время покажет. Темань сама открыла ворота и впустила Тирлейфа. Хотелось крепко его обнять, вцепиться, согреть тем теплом, что осталось на дне её души, но она отчего-то не решилась, ограничившись тем, что приветливо взяла юношу под руку и провела в дом.
   Кагерд и Онирис, как всегда, вышли ей навстречу. Малышка, завидев огромного незнакомца с чёрной повязкой и шрамом, до Темани не добежала – замерла на полпути, а потом робко спряталась позади Кагерда. Последний тоже на мгновение застыл с дрогнувшими губами и влажным блеском в глазах. Тирлейф, сняв треуголку, улыбнулся:
   – Здравствуй, батюшка.
   Отец и сын крепко обнялись, из-под зажмуренных век Кагерда просочилась и скатилась по щеке слеза. Темань подхватила оробевшую Онирис на руки; та испуганно уставилась на Тирлейфа во все глаза, но не плакала. Когда тот наконец перевёл на неё взгляд, малышка спрятала личико, уткнувшись Темани в шею и вцепившись в неё ручками. Тирлейф был сдержан, скованный договором, но пожирал девочку взором. Темань сама передала дочку ему – не могла иначе, повинуясь порыву сердца.
   – Возьми её, – сказала она. – Забудь о той бумажке, которую ты подписал.
   Онирис, вытаращив в ужасе глаза, пискнула и захныкала, но оправившийся от волнения Кагерд успокоительно зашептал ей:
   – Не бойся, детка, всё хорошо... Мы с тобой. Видишь? Матушка здесь и я тоже. А это твой батюшка Тирлейф.
   Настала очередь Тирлейфа волноваться, таять и дрожать губами. Оставив сдержанность, он жарко расцеловал личико Онирис, а та отворачивалась: видно, её пугала чёрнаяповязка.
   – Крошка моя... Кровинка, – шептал он между поцелуями. – Не бойся, родная, я тебя не обижу... Я очень тебя люблю. Я был на войне очень далеко отсюда, но ты всегда была в моём сердце. Я думал о тебе каждый день... Каждый.

   «Дорогая г-жа Темань!
   Пишу тебе из-под Зимграда, столицы Воронецкой земли, что лежит в Яви. Мне посчастливилось встретить этого юношу, Тирлейфа, и я не могла не воспользоваться случаем и не передать тебе весточку – если тебе, конечно, ещё есть дело до меня. Я жива и здорова, у меня всё благополучно. Война Владычицей проиграна, но я считаю это справедливым исходом для всех. Около трёх тысяч наших соотечественников приняли решение остаться в Яви, в их числе – моя наставница г-жа Олириэн и я. У нас очень много работы по восстановлению разрушений, и мы приложим все возможные усилия, чтобы загладить тот ущерб, который эта война нанесла жителям Яви. Остатки войск Дамрад отступают по направлению к второму, древнему проходу, что лежит за Мёртвыми топями, и к тому времени, когда моё письмо дойдёт до тебя, он, скорее всего, будет тоже закрыт, и всякое сообщение между Навью и Явью прекратится. Это означает, что мы будем отрезаны от родины навсегда, и я уже более никогда не увижу тебя, дорогая Темань. Если бы я могла, я бы вырвала тебя из своего сердца, но это невозможно. Оно останется верным тебе до конца моих дней.
   Кстати, Рамут тоже здесь. Я видела, как она самоотверженно спасала жителей разрушенного Зимграда из-под завалов и лечила их, безукоризненно исполняя свой долг врача.
   Кланяюсь тебе. Всей душой желаю тебе счастья, покоя и благополучия. Ты всегда останешься в моих мыслях. Леглит».

   *
   На столе перед Теманью лежало новое приглашение во дворец Белая Скала, и снова – по поводу её книги. Той самой, рукопись которой она позволила поглотить пламени камина, но теперь восстановила из черновиков и по ходу дела существенно переработала, после чего отправила в издательство.
   Её вызывала к себе новая владелица «Обозревателя» и издательства, княжна Розгард, и на сей раз Темань ждала встречи отнюдь не с ужасом.
   В обновлённом, гладком, как зеркало, куполе неба сияла ослепительная Макша, и не было больше жутковатой воронки, уродовавшей его, как шрам. Но обошлось это обновление жителям Нави ценой огромного ужаса и потрясения с последовавшим беспорядком во власти...

   ...
   День, когда воронка в небе начала вращаться быстрее, словно бы стремясь всосать в себя и вывернуть весь мир наизнанку, Темань вспоминала с содроганием. Кошмар застал её в редакции. Свет вдруг померк, и все ощутили дрожь пола под ногами. За окнами бесновался невиданной силы ветер, от которого деревья в городском саду ломало и выворачивало с корнем, а тех, кто оказался в этот миг на улице, подхватывал и отрывал от земли безумный вихрь.
   – Всем оставаться на местах! Не выходить из здания! – распорядилась Темань, похолодевшая от ужаса, но старавшаяся своим примером успокоить сотрудников и не допустить паники.
   Миг – и тяжёлые железные ставни на всех окнах опустились, в противном случае ветром повышибало бы стёкла. Темань могла думать только об Онирис, оставшейся дома с Кагердом... Она молилась, чтобы дом успел таким же образом защитить окна, а дочка и её дед не были сейчас на прогулке.
   Стены и пол дрожали, слышался стальной скрежет еле выдерживавших напор ветра ставней. Темань зашла к Хаград: та сидела в кресле с бледным, но спокойным лицом и потягивала маленькими глотками хлебную воду.
   – Ну, вот и всё, – сказала она, чуть улыбнувшись. – Похоже, Нави приходит конец. Не выдержала старушка.
   Её жутковатое спокойствие окатило Темань мертвящим холодом. Конец... Собственная смерть её не так страшила, она несла облегчение от боли по имени Северга, но Онирисещё только начинала жить. Только бы они с Кагердом были дома... Только бы дом защитил их. Замирающим комочком билась эта безумная надежда в груди Темани, рвалась из сковывающей клетки понимания: если мир гибнет, в доме не спастись.
   Лучи слепящей вспышки прорезались сквозь тонкие щели ставней, тряска и ветер прекратились так же внезапно, как начались. Сердце стучало, мурашки окутывали тело. Темань и Хаград смотрели друг на друга, ожидая смерти; Темань протянула руку, и заместительница сжала её. Ничего не происходило: воздух не улетучивался и не превращался в огонь, здание не трещало по швам и не рассыпалось по кирпичикам, просто в щели струился свет.
   – Мы ещё живы или уже умерли? – пробормотала Темань.
   – Пока не очень понятно, – отозвалась Хаград.
   Они долго не решались открыть окна. Снова отправившись в обход по редакции, Темань обнаружила её опустевшей, будто все сотрудники испарились в буквальном смысле.
   – Эй, есть кто живой? – звала она, испуганная этой картиной запустения ничуть не меньше, чем недавним ветром и тряской.
   Сначала никто не отзывался, но вскоре она поняла, в чём дело. Струхнувший народ понемногу вылезал из-под столов и из шкафов, а половина из них, как выяснилось, пряталась в подвале.
   – Госпожа главный редактор, что это было? – посыпались вопросы. – Что делать?
   – Не высовываться на улицу, – только и могла ответить Темань. – Без моего приказа ничего не предпринимать! И не покидать здание до тех пор, пока мы не убедимся, что снаружи безопасно.
   Легко сказать – убедиться! Ещё бы знать, как это сделать, если при приближении к окружённым светящимися щелями ставням Темань начинало потряхивать от страха. Что это за свет? Не обратит ли он их в горстку пепла? Но как-то выяснить обстановку было необходимо, и Хаград решилась осторожно приоткрыть одно из окон. Внутрь остро хлынуло сияние такой слепящей силы, что они с Теманью тут же захлопнули ставни. Как будто не одна Макша, а целых десять небесных светил обрушивали на город густо-белый поток своих лучей...
   – Что же там творится? – пробормотала Темань, прижавшись спиной к прохладной стене.
   Главный вопрос, который их волновал – что с родными? Живы ли они? Каждый рвался домой, но как выйти из здания в эту ослепительную неизвестность?
   – Госпожа Темань!
   Примчался Тирлейф. Выйдя в отставку, он выучился на наборщика и теперь работал в печатне, которая располагалась в пристройке. Чтобы попасть из неё в редакцию, нужнобыло пройти по коридору без окон.
   – Госпожа Темань, что это? – волновался парень. – Что там, снаружи? Надо скорее домой... Там же отец и Онирис!
   – Я тоже за них беспокоюсь, дружок, – сжав его могучие плечи, сказала Темань. – Но что происходит на улице, я не знаю. Вроде всё стихло, но свет слишком яркий.
   Поселив Тирлейфа под крышей своего дома вместе с его отцом и дочкой, она пока не знала, как быть с ним дальше. Взять в мужья? Темань испытывала к юноше лишь тёплое родительское чувство без тени телесного влечения. Всё равно что вступить в брак с собственным сыном... Кагерда в качестве супруга она тоже не рассматривала. В её душе всё ещё не стихла боль по имени Северга, никто не мог с нею сравниться, и мало-помалу Темань свыкалась с мыслью, что больше ни с кем не свяжет свою судьбу. Главным смыслом, главным достоянием в её жизни стала Онирис. Так и жили отец и дед её малышки в её доме – то ли члены семьи, то ли друзья, то ли хорошие соседи... Так она к ним и относилась – как к отцу и деду своей дочки. Наверно, они всё же стали для неё семьёй.
   Тирлейфа невозможно было удержать, он рвался к Онирис и Кагерду. Из здания он вопреки приказу Темани всё-таки выскочил, но тут же вернулся, держась за свой единственный глаз. Судя по всему, дышать снаружи было можно, но свет ослеплял. Побывав на крыльце всего пару мгновений, кое-что Тирлейф всё-таки успел разглядеть.
   – Небо! – потрясённо бормотал он, с горем пополам проморгавшись. – Такое... чистое, светлое. Голубое... Воронки больше нет. А Макша... Она светит в сотню раз ярче!
   Выйти на улицу можно было только завязав глаза тонкой тканью чёрного шейного платка: предметы сквозь неё виднелись достаточно, чтобы не натыкаться на них, а задерживала она больше половины этого безумно яркого света. Не только яркого, но и жаркого: тело обнимали струи сухого, горячего воздуха.
   – Друзья мои, завяжите глаза шейными платками и расходитесь по домам, – сказала Темань сотрудникам. – Я понимаю, как вы все встревожены и напуганы, как беспокоитесь о своих родных. Сейчас расходитесь, а вечером, после захода Макши, я попрошу вас всё-таки собраться в редакции. Может, к этому времени нам удастся выяснить, что произошло и как нам всем вести себя дальше. Запомните, работу нам с вами бросать нельзя ни при каких обстоятельствах. Наш долг – рассказывать читателям о происходящем. Номер должен выйти в срок, и в нём должно быть спокойное освещение событий и внятное их объяснение. Какой бы хаос ни творился вокруг, «Обозреватель» обязан выходить, как обычно! Это успокоит людей. Если новостные листки выходят – значит, всё в порядке, мир не рушится.
   С этим напутствием Темань распустила всех по домам, раздав и задания по разведке и выяснению обстановки:
   – Семьи навестить, но сведения – кровь из носу, а добыть! К вечеру жду от вас готовые материалы. Не знаю, как вы это сделаете, но завтрашний номер должен выйти. Встретимся после заката.
   С шейными платками на глазах они с Тирлейфом добрались до дома. Пришлось идти пешком: Извозный Двор не работал. Изрядно потрёпанный ураганом город выглядел, как после опустошительной войны: каменные здания устояли, но многие остались без крыш. Городской сад со сломанными и вывороченными с корнем деревьями представлял собой ужасное зрелище. Всюду лежали раненые – те, кого ветер застиг на улице, подхватил и расшвырял. К ним уже спешили врачи из Общества – тоже с повязками из шейных платков на глазах. Они выполняли свой долг бесстрашно, невзирая на слепящий свет и жару.
   Первое, на что обратила внимание Темань, едва войдя в ворота ограды – это наглухо законопаченные ставнями окна.
   – Молодец, домик, догадался, – пробормотала она с некоторым облегчением.
   К счастью, Кагерд с Онирис были дома, живые и здоровые, но порядком напуганные – впрочем, как и все. Темань сгребла дочку в объятия и упала в кресло, прижав к себе, а Тирлейф обнял отца.
   – Всё хорошо, батюшка... Главное – мы все целы.
   Что же произошло? «Обозреватель» одним из первых напечатал обращение жриц столичного храма Маруши.

   «Не бойтесь, жители Нави. То, что произошло, называется Великий Переход, который был предсказан ещё очень давно, века назад. Равновесие силы, сдерживавшей небесную воронку, было нарушено, вследствие чего наш мир едва не погиб. Но в эти тяжёлые мгновения, которые могли стать для всех нас последними, случилось чудо: Верховная жрицаМахруд, пребывавшая в многовековом покое в храме Чёрная Гора, пробудилась от своего сна. Могучим лучом Марушиной силы она закрыла воронку, и наше небо стало таким, каким оно было когда-то очень давно. И наше дневное светило, Макша, пробилось наконец к нам своим истинным светом.
   Что Великий Переход будет означать для нас? Отныне мы вступаем в новую эру – эру любви. Мы находимся на заре зарождения нового народа – народа светлых навиев, подготовка к появлению которого постепенно шла уже не один век. Душа нашей богини Маруши, став всепроникающей, окутывающей всё и вся хмарью, впитывала любовь из всех миров, всех уголков Вселенной, дабы исцелить Навь и поднять её на новый уровень. Откройте свои души и впустите подарок нашей богини! Только те из нас, кто признает любовь главной движущей силой и божеством Вселенной, смогут выжить в этом новом мире – мире, наполненном Светом. Тех же, кто отвергает любовь, этот Свет погубит, тем самымочистив мир от них.
   Не нужно страшиться, нужно принять Переход как великий дар Маруши, стремящейся сделать сотворённый ею мир лучше. Пусть страх покинет ваши души, и да наполнятся они любовью. Будьте готовыми к смутам, неразберихе и волнениям и не страшитесь их; смутное время не продлится вечно. Оно нужно, чтобы отсеять тех, кому не место среди нового поколения навиев. Да пребудет с вами любовь!»

   После захода Макши взошло другое светило, которого Навь не видела уже много веков. Древние летописи приводили его имя – на старонавьем языке оно звалось Миррева, что означало «ночной свет». На новый лад оно должно было произноситься и писаться как Мерева. Свет от него был намного слабее, чем от прежней, тусклой Макши, и имел нежно-розоватый оттенок. Макша сияла невыносимо ярко, поэтому всем пришлось перейти на ночной образ жизни, а днём отдыхать с закрытыми ставнями. Примечательно, что тонкий слой хмари, покрывший все растения, предохранял их от ожогов, и они первыми приспособились к новым условиям. Сгустки хмари, приложенные к глазам, также спасали их от повреждения, но сам свет не приглушали, поэтому тем, кому всё же требовалось выйти на улицу днём, приходилось носить повязки из полупрозрачной чёрной ткани. Но даже сквозь неё яркие лучи Макши кололи глаза, поэтому повязки оказались худо-бедно пригодным, но всё же не безупречным средством, да и видно сквозь ткань было плохо. Стекольные мастерские начали выпускать щитки для глаз из цветных стёкол – круглые, соединённые на переносице перемычкой оправы. Цветное стекло хоть и приглушало свет, но всё же недостаточно для чувствительных глаз навиев. Со своей задачей такие очки справлялись плохо, но это не помешало им стать новым видом украшений и войти в моду. Жрицы призывали понемногу приучаться к свету Макши, выходя из дома на рассвете или на закате.
   Неимоверно яркое светило – ещё полбеды, но вскоре среди навиев начал распространяться недуг, который поражал сперва рассудок, а потом и тело. Сумасшествие выражалось приступами страха и бешенства и длилось около месяца, а в течение следующего месяца тело просто иссыхало, превращаясь в живой скелет. Умирал больной от истощения. Как ни бились врачи, спасения от этой хвори они найти не могли. Жрицы неустанно, терпеливо объясняли происходящее:
   – Великий Переход отсеивает тех, кто отверг любовь, кто оказался неспособен к ней. Ничем таким больным помочь нельзя, они обречены.
   Настали тяжёлые времена. У Темани в редакции заболело пятеро сотрудников, также захворала сама владелица «Обозревателя», госпожа Ингмагирд. Бразды правления перешли к её супруге, но ненадолго: вскоре и её скосил недуг. Место учредительницы поочерёдно занимали дочери умершей градоначальницы, одна за другой последовав за родительницами... Лишь самая младшая дочь выжила, оставшись наследницей родительского имущества. С «Обозревателем» она не пожелала возиться и просто продала его госпоже Эйнерд, богатой владелице сети столичных харчевен, занимавшейся поставками еды в дома жителей Ингильтвены. Как Темань сама не сошла с ума, пока творилась вся эта чехарда с переходом издания из рук в руки – это и для неё осталось загадкой. У «Обозревателя» начались перебои со всем, что только возможно: с бумагой, краской для печати и, конечно, с деньгами. Номера стали выходить не еженедельно, а реже: сперва раз в две недели, а потом и раз в месяц. Лишь когда «Обозреватель» перешёл к состоятельной Эйнерд, обладавшей хорошей деловой и хозяйственной хваткой, перебои закончились, а сотрудники снова стали регулярно получать жалованье.

0

22

Но худшее было впереди. Страшный недуг обнаружился и у молодой Владычицы Свигневы, недавно сменившей свою родительницу Дамрад на престоле. Как только стало понятно, что она не жилец, началась борьба за власть: у руля государства пожелали встать правительницы удельных княжеств, входивших в состав Длани. Многие из них состояли с Дамрад в родстве, а потому претендовали на престол небезосновательно. Они стягивали к Ингильтвене свои войска, и всем верным Свигневе полкам пришлось подняться на защиту столицы от посягательств. Бои шли неделями, кровь лилась реками, в городе начались перебои с пищей: претендентки на престол Длани хотели взять Ингильтвену измором, перекрывая пути снабжения. Жители растягивали старые запасы, как могли. Было введено строгое распределение: столько-то снеди на одно домохозяйство – и не более того. Темань, Тирлейф и Кагерд обделяли себя во всём, чтобы Онирис не почувствовала тяжести лишений.
   В эти нелёгкие времена Темань не покидала свой редакторский пост ни на день. Выход «Обозревателя» в его обычном виде был временно приостановлен, вместо пухлой газеты теперь печатались ежедневные четырёхстраничные выпуски малого формата с самыми свежими новостями. Известия подавались коротко и сжато: бумагу жёстко экономили. Сотрудники нередко рисковали жизнью, добывая сведения.
   Недуг не щадил никого, в том числе и самих властолюбивых правительниц, решивших воцариться в столице. Когда заболели сразу две из них, стало полегче: их войска вынуждены были отступить, и с севера открылись пути сообщения. В город начало поступать съестное. Но тут Свигнева после долгих мучений скончалась, и те из удельных княгинь, кого смертельная хворь пока миловала, засуетились и полезли на столицу с удвоенным рвением. Верные Свигневе войска сражались на последнем издыхании, пока не пришло подкрепление от княгини Седвейг.
   Темань возвращалась из редакции пешком: Извозный Двор сейчас работал только пять часов в сутки, и она не успела до его закрытия. Так уж вышло, что рабочий день (а точнее сказать, ночь) Темани теперь не поддавался ограничениям. Работала она на износ, но при этом мало ела, отдавая большую часть своего пайка дочке, и в итоге вся одежда болталась на ней. Если бы не туго затянутый поясной шнурок, брюки сваливались бы с неё на ходу. Её пошатывало от слабости: от скудного завтрака в желудке не осталось и воспоминаний, а в обед она лишь выпила чашку жиденького отвара тэи с сухариком.
   Она падала от усталости, мечтая поскорее рухнуть в постель часа на три: больше ей редко удавалось отдохнуть. Не только из-за работы, но и от изнуряющей нервной бессонницы, лишавшей её покоя – не лежалось ей, тревога пружинкой подбрасывала её, звала куда-то бежать... Ни тело, ни душа уже не выдерживали такого ритма, нередки стали обмороки и повысилась зябкость. Озноб стал её привычным состоянием, руки и ноги никогда не согревались. Сейчас ступни немного потеплели от быстрой ходьбы, но из моросящего сырого сумрака на неё надвигался какой-то многоголосый, многоногий гул. Чудовище с тысячей рук и клинков заполнило собой всю улицу.
   – Да здравствует госпожа Сиймур! – рычало оно.
   Значит, войска княгини Сиймур ворвались в город... Темань, точно гонимая ветром былинка, успела только вжаться в ограду спиной, чтобы этот вопящий поток не смёл её, как лавина. А наперерез ему мчался другой поток, и они схлестнулись друг с другом. Лязг клинков, рёв и брызги крови, срубленные головы и развороченные ударом меча тела... Очутившись посреди уличного боя, Темань кралась вдоль ограды куда глаза глядят – лишь бы подальше от кровавого месива, а животный ужас выворачивал её и без того пустой желудок.
   – Ээээарррр!..
   На неё с диким воплем мчался воин, занося для удара меч, и Темань окаменела: всё... Но в налитый яростью глаз вонзилась стрела, и воин упал, не добежав до неё нескольких шагов. Скользя спиной по кованым прутьям забора, Темань сползла на корточки; сердце загнанно билось где-то в горле. «Онирис, Онирис», – стучало оно. Только бы не оставить дочку сиротой.
   – Сударыня!
   Свежим ветром прилетел этот молодой, звонкий голос, перекрывая гвалт и лязг битвы. Кто-то подхватил Темань на руки и понёс бегом. Дверца повозки, сиденье, какая-то синеглазая госпожа со строгим и пристальным взглядом, затянутая в чиновничий кафтан с золотыми наплечниками.
   – Трогай!
   Повозка помчалась, унося их от опасности. Бережно обнимая одной рукой Темань за плечи, а другой сжимая её пальцы, молодая спасительница приговаривала:
   – Всё хорошо, не бойся. Ты в безопасности.
   Синеглазая незнакомка сказала девушке:
   – Розгард, ты рисковала жизнью.
   – Я не могла иначе, матушка, – отозвалась та.
   На губах Темань ощутила вкус вина с пряностями; пролившись в пустой желудок, оно обдало его приятным жжением. Розгард убрала фляжку и улыбнулась – будто лучик сверкнул сквозь тучи, согрев сердце Темани.
   – Ну вот, всё в порядке. Не нужно бояться.
   Красивые, тёмные и пушистые брови, большие и чистые, небесно-льдистые глаза, ровный ряд зубов с остренькими клыками, бархат ресниц... Лицо спасительницы сияло молодой свежестью и силой, внушая безотчётное доверие. Устало прильнув к её плечу, Темань расслабилась в её объятиях. Она почему-то знала: пока эти руки обнимают её, с ней ничего не может случиться. Дурнота накатывала на неё жужжащим мороком, грозя вот-вот лишить сознания, и Розгард, чувствуя слабость Темани, поддерживала её ещё крепче и заботливее. Сила её рук не могла сравниться с непобедимой сталью Северги, но обхват их был твёрдым и уверенным,успокаивающим.
   Синеглазая незнакомка в наплечниках оказалась княгиней Седвейг, троюродной сестрой Дамрад, а Розгард приходилась ей дочерью. Княгиня привела в Ингильтвену свои войска, чтобы защитить город от набегов и снять с него осаду.
   – Кого мы имели честь спасти? – спросила она, снимая чёрную шляпу с белым оперением с гладко зачёсанных тёмных волос.
   – Я Темань, главный редактор «Столичного обозревателя».
   – Очень приятно познакомиться, госпожа Темань, – чуть кивнула Седвейг. – А то, что ты главный редактор новостного листка – это весьма удачное для нас стечение обстоятельств. Вскоре нам потребуется обнародовать кое-какие известия. Мы можем сделать это через «Обозреватель»?
   – Разумеется, госпожа, буду рада вам служить, – сказала Темань.
   «Жива», – стучало сердце, оттаивая от смертельного ужаса уличного боя. И Онирис не останется сироткой... Онирис!
   – Госпожа! – воскликнула Темань, спохватившись. – Я направлялась домой, у меня там маленькая дочка. Нельзя ли отвезти меня туда?
   – Да, разумеется. Однако сейчас в городе начнутся бои, будет небезопасно. Предлагаю твоей семье на время укрыться во дворце Белая Скала.
   Темань начала было из вежливости отказываться, но Седвейг настояла, а улыбка её дочери снова ласковым лучом скользнула по сердцу. Тирлейфу и Кагерду не требовалось много времени, чтобы собраться, а сонную Онирис Темань закутала в одеяло и вынесла к повозке на руках.
   Княгиня прибыла в Ингильтвену не просто так: к ней обратилось временное правительство советниц Свигневы, когда та ещё лежала на смертном одре, отсчитывая свои последние дни в удушающих когтях недуга. В обмен на помощь в защите столицы советницы соглашались признать первостепенное право Седвейг на престол Длани. Переговоры велись уже давно и наконец увенчались успехом.
   Седвейг располагала самым многочисленным и сильным войском среди всех удельных правительниц, и её помощь пришлась очень кстати. Жители спасённой столицы с радостью признали её Владычицей, а мятежных княгинь, рвавшихся к власти, осталось всего двое: остальных покосил недуг. На стороне Седвейг были сосредоточены гораздо большие силы, и смутьянкам пришлось склонить перед ней голову.
   Темань не раз встречалась с синеглазой княгиней: та избрала «Столичный обозреватель» своим главным рупором и часто размещала в нём свои заявления и обращения. Новая Владычица не внушала страх, от неё веяло спокойной уверенностью, царственным достоинством и строгой, но обаятельной властью, которой хотелось подчиняться с радостью. Вскоре она перекупила «Обозреватель» у Эйнерд для своей дочери, и встречи Темани с улыбчивой ясноглазой княжной стали чаще. Впрочем, сторонний наблюдатель заметил бы, что деятельная и энергичная Розгард была, в целом, скорее серьёзна, а улыбка на её лице расцветала только в присутствии Темани.
   Розгард не ходила – она будто стремительно и легко летала, не касаясь ногами пола. Благовониями она не пользовалась, её всегда окружало только лёгкое, ненавязчивое облачко свежести и чистоты, в котором Темань улавливала отголоски аромата своего любимого мыла. Тёмные, шелковисто блестящие волосы Розгард носила убранными в гладкую строгую причёску, но изредка позволяла себе отпустить на плечи и спину несколько завитых прядей. Помогая матери в государственных делах, она занималась её связями с общественностью. Наследница престола ведала новостными листками и книжными издательствами, а также вопросами образования. Она оказалась не так юна, как Темань подумала поначалу: такое впечатление на неё произвела сияющая молодостью улыбка Розгард. Княжна была ровесницей Леглит. Темань всё чаще ловила себя на том, что от одной мысли о ней её губы радостно вздрагивали, а каждой их встречи она ждала с теплом в груди... Тут было над чем задуматься.
   Седвейг потребовалось несколько лет, чтобы навести порядок в своих владениях. Недобрые языки предсказывали распад империи Дамрад, но этого не случилось. Новая Владычица не строила воинственных планов, с соседями уживалась мирно, налаживая деловые связи. В Яви осталась её воспитанница Гледлид, жившая некогда в её доме на правах дочери.
   Понемногу навии вернулись к дневному образу жизни. Их огромная живучесть и способность к быстрому восстановлению проявилась и в том, что их глаза перестроились под яркий свет. Произошло это не мгновенно, потребовалось время, но в конце концов они смогли оценить красоту лазоревого небосвода, не искажённого воронкой, очарование страстно-багровых закатов и чистоту нежно-розовых рассветов. Изменился и облик земель: таяли ледники, моря поглотили часть суши, и прибрежные жители переселялись из затопленных городов сотнями тысяч.

   ...
   ...Розгард ожидала Темань в дворцовой библиотеке – так же, как когда-то Дамрад. И повод был тот же самый – рукопись книги под названием «Небо свободы». Когда-то это её выстраданное детище называлось «Плачь и молчи», но после возрождения из пепла и переработки многое изменилось. Нашли в книге отражение и недавние события.
   Княжна сидела за столом, откинувшись на спинку кресла и увлечённо читая рукопись. Сегодня она отошла от обычной строгости в прическе: её волосы были уложены пышнойкороной из атласных завитков, несколько прядей падали тугими пружинками ей на плечи. Заметив Темань, она блеснула своей чарующей улыбкой, и та ощутила щекочущую беспомощность в сердце и слабость в коленях.
   – Здравствуй, – проговорила Розгард приветливо и многозначительно, окутывая Темань пристально-ласковым, внимательным взглядом.
   Это приветствие без добавления учтивого обращения «госпожа Темань» прозвучало по-особому, согревая душу тёплым дыханием и волнуя искорками затаённой нежности в зрачках.
   – И тебе здравия, многоуважаемая княжна, – проронила Темань, ощутив бархатное касание этого голоса и взгляда сердцем. – Вижу, у тебя моя рукопись... Что-то не так?..
   Ещё жила в ней память о той роковой беседе, ставшей началом множества невзгод, и тревожный холодок всколыхнулся в ней. Уж очень похоже было всё: и место встречи, и повод. Только наделённая властью собеседница – другая.
   – Ну отчего же сразу «не так»? – Розгард вышла из-за стола и остановилась перед Теманью – рослая, с длинными и стройными ногами, красиво подчёркнутыми голенищами щеголеватых сверкающих сапогов. И, заглянув Темани в глаза с глубокой и неравнодушной серьёзностью, заметила: – Ты как будто напряглась... Почему?
   – Да так... Вспомнился один разговор, который начался при точно таких же обстоятельствах и имел для меня не очень приятные последствия, – покривила Темань губы в невесёлой усмешке. – Впрочем, это дело прошлое.
   – Тебе нечего опасаться. – Розгард дотронулась до запястья Темани и тут же отняла руку, как будто пожалев о своём слишком горячем порыве. – Могу я узнать, что это был за разговор и о каких неприятных последствиях идёт речь?
   Темань вкратце поведала о своих злоключениях, связанных с этой многострадальной книгой. Умолчала она только о домогательствах Дамрад: при воспоминании об этом к горлу подступал гадкий комок. Розгард выслушала, сурово сдвинув брови.
   – Печально слышать об этом, – молвила она наконец. – Нет, дорогая Темань, ничего не бойся. Все препятствия для твоего творчества остались в прошлом, я не допущу в отношении тебя никаких притеснений. И пригласила я тебя вовсе не для того, чтобы ругать твою книгу или заставлять тебя что-то менять в ней – напротив, я хотела выразить тебе самое глубокое восхищение. Эта вещь более чем достойна выйти в свет и иметь как можно больше читателей.
   Она произнесла это с таким искренним и горячим чувством, что уголки глаз Темани кольнула предательская влага. Горло солоновато сжалось, взволнованное дыхание вырвалось из-под её власти. Темань изо всех сил попыталась совладать с рвущимся из груди всхлипом, но не смогла.
   – О нет... Ну что ты! – тихо и огорчённо проговорила Розгард. – Я расстроила тебя? Прости...
   Она усадила Темань на своё место и велела дворцу подать воды. После нескольких глотков та справилась с собой, смахнула слёзы и улыбнулась.
   – Нет, уважаемая княжна, я не расстроена... Я очень тронута. Благодарю тебя за добрые слова.
   Через месяц она держала «Небо свободы» в руках – в прекрасной обложке и на самой лучшей бумаге. Кагерд занимался науками и преподавал историю, Тирлейф из наборщиков выбился в корректоры, а потом возглавил печатню «Столичного обозревателя». Оба были безгранично преданы Онирис, и в отношении Темани к ним ничего не изменилось: они стали ей родными. Боль по имени Северга ещё напоминала о себе временами, и Темань не связывала себя узами брака, не в силах преодолеть усталость сердца.

   *   *   *
   Не успела Бенеда одеть свою долгожданную дочурку Збирдрид, стучавшую зубами после купания, как на берегу Одрейна показалась вдова Северги с дочкой. Темань, приехав в летний отпуск с Онирис, привезла с собой и Тирлейфа с Кагердом. Бенеда бы и рада припрячь их к работе, да толку от этих парней по хозяйству было мало, поэтому они прохлаждались в доме костоправки на правах гостей. Рыжий красавец Кагерд – какой-то учёный, а его сынок, с чёрной повязкой и шрамом – тоже чистенький, руками трудиться не приученный. Одним словом, городские неженки. Но Тирлейфа Бенеда жалела: на войне парень побывал, там и глаза лишился. Выжить там, где он был, дорогого стоило.
   – Как водичка? – спросила Темань, заслоняя глаза козырьком ладони от ярких лучей Макши и ставя на траву корзинку со снедью.
   – Это Одрейн, голубушка, сама знаешь, – хмыкнула Бенеда. – Холодная в нём вода. Какой же ей ещё быть-то... Ну, не такая студёная, как в прежние времена, но всё ж не тёпленькая, хоть Макша и пригревает нынче – будь здоров...
   А Темань предложила своей дочурке:
   – Хочешь искупаться?
   Онирис, золотоволосая и синеглазая, чуть постарше Збиры, запросилась в воду. Но где ж ей, городской девочке, с сильным течением сладить! Для них с Теманью пришлось подыскать тихую заводь. Плавали они тоже чудн? – переодевшись в купальные наряды, состоявшие из коротких штанов с рюшечками и рубашек. Накупавшись всласть и развесив на кустах плавательную одёжу для просушки, они принялись за припасы из корзинки.
   – Проголодались? – усмехнулась Бенеда. – Верно оно, конечно... Как поплаваешь – голод-то разыгрывается!
   – Ещё какой, тётя Беня! – блеснула в улыбке белыми зубами Темань, впиваясь в булку с холодным мясом.
   О том, что Северга сложила голову в Яви, а Рамут осталась в том мире насовсем, Бенеда узнала из её рассказа. Легли эти новости на её сердце горьким грузом, но суровые глаза костоправки остались сухими. Только вздыхала и кряхтела она в постели, перед тем как отойти ко сну после трудового дня. Всё же надеялась она, что Рамут ещё, быть может, вернётся, но теперь, когда оба прохода между мирами закрылись, последняя надежда угасла остывающим угольком.
   – Тётя Беня! Госпожа Темань!
   Это мчался к ним соседский парнишка, Элехар – пострелёнок с чёрной, всклокоченной и вечно спутанной копной волос, падавшей ему на глаза. У него вошло в привычку сдувать пряди с носа, когда они ему мешали. Оттопыривал нижнюю губу и – «фрр!» Как-то по-лошадиному у него это получалось. Из-под прядей поблёскивали небольшие и широко расставленные светло-карие глаза, хитрые и озорные.
   – Чего прибежал, как ошпаренный? Чего там стряслось? – строго спросила костоправка.
   Отдышавшись, парнишка поведал, что Темань разыскивает какая-то важная госпожа, приехавшая на повозке с гербом. Ну а он, значит, побежал вперёд, дабы скорее донести эту весть и предупредить. Темань сразу изменилась в лице, смутилась вроде, а потом дала Элехару монетку за старания. А тот и рад:
   – Ух, благодарю покорнейше, госпожа хорошая!
   Вскоре показалась и сама повозка – светло-серая с серебристыми накладными узорами и бахромой. Из неё выскочила на траву молодая, красивая и синеглазая госпожа в сверкающих сапогах и кафтане с двумя рядами пуговиц, какие носили обычно государственные чиновницы. Судя по богатым наплечникам, пост она занимала не по годам высокий. При виде Темани госпожа вся разулыбалась и сняла шляпу, блеснув шёлком гладко зачёсанных тёмных волос. Она ласково поздоровалась с Онирис, и та ей ответила хорошо разученным светским поклоном – совсем как взрослая. Видимо, девочка неплохо знала эту госпожу. Улыбка её Бенеде понравилась – хорошая, светлая, искренняя. А Темань ещё пуще смутилась, но держалась церемонно.
   – Здравствуй, уважаемая княжна. Не ожидала тебя здесь увидеть.
   Молодая незнакомка оказалась наследницей престола Длани – вот откуда были такие наплечники. Смотрела она на Темань распахнутыми, горящими глазами. Бенеда усмехнулась про себя: как пить дать, влюблена.
   – Мне сообщили, что ты уехала в Верхнюю Геницу, дорогая Темань... Чуть ли не на всё лето. А у меня к тебе важный разговор, который не терпит таких долгих отлагательств... Вернее, один вопрос. А это, должно быть, госпожа Бенеда? – Княжна Розгард перевела свой синеглазый взор на костоправку.
   – Она самая, сударыня, – поклонилась знахарка.
   – Рада с тобой познакомиться, – кивнула княжна. – Собственно, отчасти мой вопрос и к тебе. Темань рассказывала о тебе много хорошего и говорила, что ты ей как вторая матушка.
   – Кхм, – крякнула Бенеда. – Не то чтобы я взяла эту голубушку к себе в дочки, но... Некоторым образом она мне не чужая. – И усмехнулась, проницательно прищурившись: –Уж не свататься ли ты приехала, твоё многоуважаемое высочество?..
   Теперь настала очередь Темани хмыкать и крякать, а княжна улыбнулась и ответила подкупающе просто и прямо:
   – Ты не ошиблась, госпожа Бенеда. Я люблю Темань и хочу, чтобы она стала моей супругой. И прошу у тебя её руки.
   Темань явно нуждалась в опоре: она пошатывалась, а её рука искала что-то в воздухе. Лицо у неё сделалось – хоть стой, хоть падай. Будто её палкой по маковке огрели. Бенеда рассмеялась:
   – Ну, так женитесь себе на здоровье, мне-то что!.. – И спохватилась, взглянув на шатающуюся Темань: – А избранницу-то ты уже спросила, хочет ли она? Уж больно она... гм... удивлённая.
   Тут и Розгард заметила состояние Темани. Обеспокоенно кинувшись к ней, она подхватила её под руку.
   – Дорогая моя!..
   – Мне надо... пройтись, – пробормотала та с широко распахнутыми, застывшими глазами.
   – Прогуляйтесь, побеседуйте, – ухмыльнулась костоправка. – Вон, хоть по берегу речки. Места у нас тут красивые, в самый раз для... кхм.
   Она чуть не отпустила пошловатую шуточку, но при детях сдержалась. Розгард увела Темань, поддерживая её так бережно, будто та была сделана из хрусталя, а Бенеда сказала девочкам:
   – Ну, чего рты пораскрывали? Муха залетит! Давайте, приканчивайте, что у нас в корзинках осталось. Ешьте как следует, до ужина ещё далеко!
   Ждать пришлось довольно долго. Когда парочка вернулась, Темань была вся зарёванная – аж нос покраснел. Не понять, то ли «да» она сказала, то ли «нет», но хмельные от счастья глаза Розгард говорили красноречивее слов.
   – Родственничков-то своих куда денешь? – полюбопытствовала Бенеда, имея в виду Тирлейфа и Кагерда.
   Темань заморгала мокрыми ресницами и спрятала лицо на плече у княжны, а та ответила вместо неё:
   – Конечно, отец и дедушка Онирис останутся при девочке. Даже речи не может быть о том, чтобы разлучить их. Милая, ну что ты... – Розгард подняла лицо Темани за подбородок и ласково заглянула в её заплаканные глаза. – Всё будет прекрасно, обещаю тебе.
   Крякнув, Бенеда обратилась к дочке:
   – Так, Збира... Твои ножки порезвее наших – беги-ка вперёд нас домой и скажи Дуннгару, чтоб ужин готовили праздничный. Столы пусть во дворе ставят.
   Збирдрид как ветром сдуло, а Онирис Бенеда велела собирать их с матушкой одёжку, что сохла на кустах, да не забыть корзинки из-под снеди.
   Ужин вышел знатный, даже соседи заглянули на дымок жарившихся под открытым небом мясных туш. Бенеда, недурно побаловав себя горячительным, подобрела и отяжелела от уютного хмелька. Темань на крепкое не налегала, весь ужин цедила лишь пару чарочек; она сидела рядом с княжной с задумчивым, грустновато-мягким отсветом заката в глазах и тихо, умиротворённо и ласково с нею переговаривалась. Счастлива ли была она? Бенеда не бралась ответить для себя на этот вопрос, но знала, что её путь к этому дню выдался долгим и непростым.
   Синева сгущалась, закат дотлевал багровой полоской, в воздухе над столами ещё витал призрак дыма с ароматом копчёностей, а окна усадьбы зажглись уютным жёлтым светом. Бенеде вспомнились Северга и Рамут, и её взгляд затянулся влажной пеленой. Эти места впитали их дух, и костоправке очень их обеих не хватало. Но в её мыслях и сердце они были здесь, вместе со всеми за столом... И Бенеда, налив себе чарку, выпила за них, не чокаясь ни с кем.

   Часть 9. Моё сердце всегда с тобой

   Ветер тревожно ворошил кусты у входа в пещеру, и в каждом его вздохе Северге чудилось холодящее, тоскливое сожаление... О многом, очень многом. Ещё час назад она шагала по лесной тропинке, и под сапогами чавкала размокшая от дождя земля, а сейчас её сморила усталость. Закрывая глаза, навья проваливалась в головокружительную пустоту.
   Пусто было на сердце – пусто до звенящей боли, до холодка по жилам. Мягким призрачным крылом её щеки касалась птица-сова – Голуба... Северга, встрепенувшись, поднимала измученные бессонницей веки, но на душу камнем ложилось осознание: это – всего лишь марево тяжёлого, выпивающего силы сна. Струнка утраты вспарывала тишину: не вернуть, не воскресить милую девочку, тёплый живительный дар которой навья жадно выпила на берегу ручья в тихом ельнике. Наматывая бесприютные вёрсты по дорогам чужбины, Северга порой проваливалась в горькие грёзы наяву, а высокие звёзды дышали отголосками их с Голубой прощальной ночи на крыльце. Поцелуев там было больше, чем этих недосягаемых небесных блёсток.
   Приоткрыв глаза и окинув блёклым, мутным взором сумрачные своды пещеры, Северга перешла к прощупыванию другого шрама на сердце – шрама по имени Ждана. Далёкая и непокорная, как Белые горы, колола она душу звёздными лучиками своей улыбки, и Северга хмурилась: эта звезда зажглась слишком дерзко, слишком ярко... Не следовало позволять ей затмевать путеводный свет единственной и драгоценной Рамут. Ведь Северга поклялась когда-то, что ни одна женщина не заставит это чувство отодвинуться в тень, не заглушит собой этот тихий, измученный, но неизменный пульс... «Больше, чем что-либо на свете» не терпело рядом с собой соперниц, и Северга противилась, гнала от себя призрак глубоких карих глаз и мысленно отталкивала тонкие пальцы вышивальщицы, что льнули к ней в снах.
   Горькая усмешка кривила сурово сжатые губы навьи: вот она, та женщина, которую ей хотелось бы назвать своей женой. Единственная достойная... Та самая, к ногам которой можно бросить весь мир, всю свою жизнь – вернее, её остатки. Жалкие медяки, оставшиеся от сверкающих золотых богатств юности. Темань со всеми её нервными вспышками, творческими метаниями, белокурой лёгкостью, слезами и ревностью блёкла перед молчаливым, гордым величием кареглазой княгини. Грустной искоркой в душе Северги тускловато мерцала многолетняя, привычная привязанность к супруге, которая стала для неё, по сути, ещё одним ребёнком, о котором приходилось заботиться. Они не были равными, и не могла Северга склониться перед Теманью в порыве уважительного трепета, который охватывал её от бездонного, пристально-испытующего и вместе с тем мягкого взгляда Жданы.
   Северга не сразу распознала в себе этот мощный, пронзительный зов. Сперва Ждана была её заданием, «ценным грузом», который надлежало доставить в Белые горы; Вук с Дамрад задумали какой-то коварный план, в подробности которого навью не посвящали, а она и не горела любопытством. Доставить – значит, доставить. Но с самого начала всё пошло не так...
   Тот осенний день был слишком ослепительным, солнце Яви резало Северге глаза. Во время своих долгих разведывательных заданий в этом мире она почти привыкла к его яркости, но в ясные дни ей приходилось тяжело. Бродя по рынку с корзинкой яиц (Ждана должна была узнать её по этому знаку), Северга то и дело прикрывала глаза ладонью, приставляя её к бровям, как козырёк. Фигуры людей плыли в радужной дымке, веки сочились едкой пеленой слёз, которую невозможно было ни сморгнуть, ни промокнуть – жгучая влага набиралась снова и снова, мешая зрению. В очередной раз смахнув её и прокляв всё на свете, в следующий миг Северга застыла как вкопанная: среди толпы горделиво шагала бывшая жена Вука. Не шла – плыла уточкой. Навья для пущей верности сравнила её с портретом, набросанным рукой зятя. Рисунок хоть и неплохо передавал сходство, но не выражал и десятой доли грустновато-пронзительной, зрелой, янтарно-глубокой красоты этой женщины. Одета она была богато, и народ почтительно расступался перед нею, а она как будто искала кого-то глазами. Несомненно, она ждала провожатого, которому предстояло отвезти её в Белые горы...
   – Господин хороший, купи бублики! – раздалось вдруг под ухом Северги.
   Приземистая и крепкая, румяная девица с сочными губами, вся увешанная связками бубликов, нахваливала навье свой сдобный товар:
   – Свежие, мягкие, тают во рту, аки пух!.. Сладкие, медовые, маковым семенем сдобренные!.. Отведай, господин, не пожалеешь!
   – Благодарю, не нужно, – сдержанно отказалась Северга, стараясь не упустить из виду Ждану.
   Вдали от дома и от Рамут зверь просыпался в ней с неукротимой силой, безжалостный и жестокий, привыкший брать всё, что пожелает, в том числе и женщин. Тёмные очи княгини Воронецкой обожгли его, и он, точно вытянутый плетью по спине, вздыбился. Он хотел эту женщину сейчас, немедленно, и Северге стоило огромных усилий удерживать его в узде. Её ноздри раздувались, а груди стало тесно в доспехах: дыхание взвилось ураганом, сердце зажглось жадным огнём. Зверь сперва подумал, что Ждана – лишь одна из многих красоток, которыми он овладевал в военных походах в кратчайшие сроки, не тратя времени на ухаживания. Впрочем, сразу стало ясно: княгиня – особенная; можносказать – самый ослепительный перл в ожерелье из покорённых Севергой дам... Её зрелая краса клонилась в ладонь тяжёлым, наливным, душистым яблоком, а янтарная глубина тревожно-тёмных очей будоражила нутро так, что рёбра врезались в раздувшиеся от бурного дыхания лёгкие. Ни одна женщина в обоих мирах не пробуждала в навье такого бешеного желания...
   – Ну купи бублики, господин!.. Ох и хороши, и вкусны же они! Сама вставала ранёхонько, сама тесто ставила да пекла их людям добрым на радость!
   Северга, свирепо дёрнув верхней губой и обнажив клыки, отмахнулась от назойливой торговки. Впрочем, девица сама была как сдобный бублик, только что вынутый из печи:кругленькие щёчки, которые так и хотелось укусить, играли смешливыми ямочками, глаза блестели солнечными искрами... Взыгравший в навье зверь, не успевший перевестидух от встречи с Жданой, бросился на эту невинную прелесть и впился в её улыбчивый ротик жёстким, ненасытным поцелуем – девушка только пискнуть смогла... Сколько она ни колотила Севергу по одетым в доспехи плечам, из её стальных объятий ей было не вырваться.
   – Эй, а ну, руки от неё убрал, злодей!
   На помощь к девице бежали мужики, человек пять-шесть. Пришлось отпустить торговку и вступить в бой... Впрочем, это и боем-то назвать язык не поворачивался: от одного удара кнутовищем наземь легли трое, от второго – ещё столько же. Перепуганная торговка, прижав пальцы к губам, попятилась: все её защитники валялись в осенней грязи без чувств.
   – Господин... Не убивай меня, пощади! – пролепетала она. Задорный румянец сбежал с её щёк, и на них стали резко видны бледно-коричневые веснушки.
   Северга, вспомнив о задании, обернулась и досадливо рыкнула: она таки потеряла Ждану. Но дело было поправимым: княгиня оставляла за собой след, который ни с чем не спутаешь. Хмарь разбегалась от неё в стороны, точно шипованным кистенём разорванная, и ещё долго не смыкалась. По этой борозде можно было безошибочно понять, что Ждана прошла здесь.
   – Да не нужна ты мне, дура, – процедила сквозь клыки Северга помертвевшей от ужаса торговке. – А вот товар твой мне пригодится, пожалуй.
   Она бесцеремонно забрала у девушки все бублики и бросила ей под ноги золотую монету крупного достоинства: просто мельче не нашлось. Блеск золота подействовал на торговку волшебным образом: схватив деньги и отряхнув их от грязи, она растянула ещё подрагивавшие от недавнего испуга губы в подобострастной улыбке:
   – Ой, господин, у меня нет столько сдачи...
   – Оставь себе, – хмыкнула навья.
   Идя по следу, она нашла перевёрнутую корзину и кучу разбитых яиц, а ещё ей ударил в ноздри запах оборотня... Впрочем, местных Марушиных псов Северга за полноправных соплеменников не считала; трудно было сказать, кто они такие... уже не люди, но и ещё не навии. Так, серединка на половинку. В осенней грязи хорошо читались следы колёс... Похоже, Ждана уехала с этим оборотнем. Зверь ревниво оскалился – ненасытный собственник. «Она моя!» – рыкнул он неведомому сопернику. Задание было на грани провала, и чтобы поскорее исправить положение, Северге следовало поспешить – пока след не растаял.
   Дым был привязан в ближайшем леске. По дороге навья подкреплялась сырыми яйцами, закусывая их бубликами, угостила и своего могучего чёрного коня. Ему бублики пришлись по вкусу – особенно с солью, и он сжевал три связки кряду. Яиц в уже не нужной корзинке оставалось ещё много; взять с собой – побьются в пути и вытекут... Северга развела костерок и отварила их в походном котелке. Всё сгодятся заморить червячка.
   На её удачу, вскоре солнце скрылось за тучами, и глазам полегчало. Вскочив в седло, Северга пустилась вдогонку за княгиней – благо, след в пространстве висел чёткий. Какой же силой обладала эта темноокая чаровница, что хмарь бежала от неё прочь, как мрак от луча света? Не иначе, какие-то белогорские штучки... «Надо быть с нею начеку», – подсказывала Северге осторожность, в то время как раззадоренный зверь звал её вперёд, и она гончим псом мчалась по следу.
   Днём приходилось ехать осторожно: глаза Дыма были более чувствительны к свету, и он спотыкался на ровном месте. Боясь, как бы конь не переломал себе ноги, навья сбавляла ход, делала привалы в тени, а когда темнело, снова пускалась вскачь. Это давало сбежавшей княгине преимущество, но Северга не беспокоилась, что упустит шуструю Ждану: ноги Дыма были быстрее, чем у простых лошадей, он скакал по слою хмари, что ускоряло его бег в разы. Всадница знала: встреча неизбежна.
   Она нагнала беглянку в околдованном осенним туманом лесу, на подступах к какой-то деревеньке. С Жданой ехали её сыновья, а лошадьми правил тот самый оборотень, запах которого Северга почуяла на рынке. Он оказался на удивление маленьким и щуплым, с виду – мальчишка-подросток. Однако, подъехав поближе, Северга разглядела миловидное личико с пронзительно-синими, дерзкими глазами, смотревшими настороженно и враждебно. Девчонка в мужской одежде – вот кто умудрился увезти у навьи из-под носа её объект... Впрочем, плевать на задание – её добычу, её женщину.
   – Эй! – нелюбезно окликнула навью девчонка-оборотень. – Кто таков? Что тебе надо? А ну, пошёл прочь! Не зли меня – разорву в клочья!
   Глаза Жданы в оконце колымаги вновь хлестнули Севергу, как плеть – аж всё нутро ёкнуло в предвкушении. В их глубине мелькнул страх, но ненадолго: княгиня подобралась и посуровела, готовая защищать своих детей до последнего издыхания. Да, она была не робкого десятка, но зверь и не таких строптивиц укрощал. «Ты моя», – как бы говорил указательный палец навьи, нацеленный в оконце.
   Она немного отстала от колымаги, но не упускала её из виду. Ждана постучалась в один из домов, и хозяйка, нестарая и недурная собою женщина с яркими и сочными губами,впустила гостей. Судя по тому, что от неё за версту несло травами, она была знахаркой. Выждав чуть-чуть, чтоб путники расслабились, Северга решила, что настала пора брать их тёпленькими.
   Бескровно взять Ждану не удалось: Дым испугался колдовской вышивки на рубашке вышедшей из дома лекарки, и даже плётка с успокоительным соком конского корня не помогла. Конь ударил копытами, и травница упала с разбитой головой. К ней с криком бросилась белокурая девушка и какой-то старичок, а Ждана, смертельно бледная, но обворожительная в своей отчаянной смелости, выскочила на крыльцо и выломала из плетня заострённый кол, собираясь, видимо, пырнуть им коня в брюхо. Непримиримая, жгучая вражда горела в этих прекрасных очах... Дорого бы Северга дала за их благосклонный взор! Увы, приходилось довольствоваться ненавистью. Ну ничего, зверь имел обширный опыт в обламывании коготков царапучим кошечкам.
   На помощь к Ждане выскочил старший из мальчиков, волоча меч едва ли не длиннее себя самого. Северга, неторопливо соскочив с седла, легко обезоружила его: кнут свистнул и взвился, цепко обмотался вокруг клинка и вырвал его из руки парнишки. А тут подскочило это синеглазое недоразумение – оборотень-девчонка.
   – Тебя же предупреждали – не лезь к нам! – прорычал этот взъерошенный комочек волчьей злости, скаля весьма серьёзные клыки.
   Северге не хотелось убивать её. Что-то по-летнему светлое в ясных бесстрашных глазах цепляло струнки сердца, и это «что-то» хотелось пощадить. Зверёныш в ней был ещё совсем юный, совсем щеночек-молокосос... И Северга сдержала руку, когда наносила удар хмарью этой боевой и дерзкой на язык синеглазой нахалочке. Она лишь отправила её в глубокое беспамятство, чтоб не путалась под ногами. Рука княгини Воронецкой потянулась к оброненному колу... Эти тонкие и гибкие пальцы не были созданы для драки, им много больше пристало держать вышивальную иглу.
   – Ты смелая, Ждана, – молвила навья, стараясь смягчить свой холодный и резкий голос. – Там, где иной воин сдался бы, ты продолжаешь сражаться... Моё имя – Северга, это я по просьбе Вука должна была сопровождать тебя до Белых гор, но ты ухитрилась от меня сбежать с этой девчонкой. За неё не бойся, я не убила её. Полежит и встанет... Правда, не так скоро, как хотелось бы.
   В доме удушливо и ядовито пахло отваром яснень-травы – у Северги аж ком в горле встал, а нутро сжалось, будто железной перчаткой сдавленное.
   – Убрать, – велела она.
   Кривой старичок покорно кинулся к горшку с отваром и унёс его. Двое младших сыновей Жданы прятались на печной лежанке. Малыш лет трёх тяжко хворал, и, судя по его ввалившимся глазам, смерть уже осенила его своим крылом. Он отсчитывал свои последние хриплые вздохи.
   – Твой сын слишком тяжело болен, княгиня, знахарка всё равно не сумела бы его спасти, – проговорила Северга, усаживаясь за стол. – От трав, которыми она собиралась его лечить, толку не будет, он угаснет за два-три дня. Но я могу сделать так, чтоб он выжил.
   – Так сделай это, – проронила Ждана.
   Она что-то нащупывала под одеждой... Что-то маленькое и острое: Северга нутром чуяла смертоносную силу и коварство этого крошечного оружия. Ей не раз доводилось близко подбираться к Белым горам, и она хорошо помнила их дыхание – неумолимое, как закалённая сталь, и холодное, как далёкие снежные вершины. И сейчас из складок платья княгини веяло этим смертельным белогорским холодом, а в её зрачках мерцала эта ледяная непримиримость. Будучи в положении просительницы, Ждана пыталась обуздать ненависть, но эти колкие искорки выдавали её с головой. Северга много раз видела этот взгляд – так смотрели женщины из захваченных Дамрад земель. Они ничего не могли сделать, просто уничтожали навью глазами. Но зверь всё равно обламывал им коготки.
   – Просишь о помощи, а сама думаешь о том, как убить меня, – хмыкнула Северга, тешась своей властью над гордой красавицей-княгиней. – Сначала я хотела помочь тебе просто так, но теперь... даже не знаю. Придётся всё-таки взять с тебя плату. Я долго преследовала вас, устала и проголодалась. Пусть истопят баню, а ты, Ждана, попаришь меня. – И навья добавила с усмешкой: – Думаю, мало кто на свете может похвастаться, что банщицей у него была сама княгиня Воронецкая!
   Рамут не видела всего этого, а если бы увидела, то ужаснулась бы этой стороне зверя-убийцы. Он находил извращённое удовольствие в наблюдении за тем, как готовая на всё ради сына мать глотает жгучий ком гордости, давит в себе достоинство – только бы спасти жизнь своего ребёнка.
   «Ты не чудовище, матушка, я не верю. Ты не такая». Сердце зверя ёкнуло: даже с затянутого серыми тучами неба Яви ему в душу смотрели вездесущие глаза Рамут. Нигде не скрыться от их вопрошающего, укоризненного взгляда, и зверь, пристыжённый и раздавленный, припал на брюхо, как провинившийся пёс. «Ведь ты тоже ради меня готова на всё, матушка... На её месте ты поступила бы так же».
   «Да, детка, – прохрипел зверь чуть слышно. – Ради тебя я вытерплю самую жестокую пытку, самое горькое унижение... Я жизнь отдам ради тебя».
   Навья уже знала, что в бане зверь не тронет Ждану, а вот та пока ещё не подозревала об этом, а потому готовилась к худшему. Однако судьбе было угодно, чтобы меч Северги обагрился кровью местных жителей: деревенское мужичьё с кольями, топорами и вилами окружило Дыма, а когда Северга вышла на крыльцо, принялось насмешничать над нею.
   – Гляди-ка, да это баба! Баба в доспехах...
   Мужики были не из хилых, но где уж землепашцам выстоять против обученного воина-оборотня... От клинка навьи пал и кривой старичок, который сперва разыграл покорность, а потом привёл с собой подмогу. Он Северге сразу не понравился: уж больно плутовской у него был прищур, сразу видно – себе на уме.
   Весь двор был усеян трупами – привычное для навьи-воина зрелище. Вырезав у одного из убитых кусок мяса посочнее, Северга вернулась в дом и велела двум старшим мальчикам топить баню. Малыш надрывно кашлял на печке.
   – Умоляю, спаси его, – прохрипела Ждана, которую едва не вырвало при виде куска кровоточащей человечины, шмякнувшегося на стол.
   – Спасу, – сказала Северга. – Всему свой час.
   А знахарка-колдунья оказалась живёхонька – только кошкой обернулась. Неприметный и тихий мальчик – видимо, сын лекарки – выпустил кошку из объятий, и та пушистым чёрным клубком метнулась за дверь.
   К бане Ждану пришлось вести под руку: увидев изрубленные тела во дворе, она зажмурилась. Когда с княгини соскользнула одежда, а тёмные, с первыми ниточками седины косы упали на её обнажённую грудь, зверь в Северге взревел... Он мысленно ласкал языком женственные изгибы бёдер, кусал нежную кожу на шее, впивался в коричневато-розовые соски; он жаждал этого тела, но он обещал глазам Рамут, что не тронет княгиню. Это не помешало ему, впрочем, всласть поприставать к ней и получить по морде банным веником, что только раззадорило его. Зверь скалил зубы и хохотал, а Ждана отбивалась, пока от пара ей не стало худо. Ковш холодной воды привёл её в чувство.
   На выходе из бани Севергу ждала встреча с вдовами убитых ею мужиков. Среди рыдающих женщин выделялась статная красавица в ярких бусах на лебяжьей шее... Неудовлетворённый, злой и голодный зверь не удержался и впился поцелуем в губы красивой вдовы, податливо раскрывшиеся от неожиданности. Это было влажно и сладко – Северга охмелела разом, будто влила в себя целый кувшин хлебной воды на голодный желудок... Сунув в руку женщины все деньги, что у неё были, Северга хрипло проронила:
   – Ничем не могу помочь, могу только уплатить головщину. Тут не всё, но больше у меня с собой нет. Возьми, сколько есть.
   Вдова денег не приняла, швырнула кошелёк Северге под ноги. Поворачиваться к ней спиной не следовало: комок навоза вляпался навье прямо между лопаток. Бабы будто с цепи сорвались – в Севергу полетел целый навозный град. Навья, укрываясь от обстрела, еле успела заскочить назад в баню, а последовавшая за нею Ждана хохотала с откровенным торжеством, блестя зубами и глазами. Она даже по стене сползла на корточки – так её одолело это вызывающее, дерзкое веселье.
   – Что смеёшься? – пробурчала Северга. – Ведь парить меня заново и стирать мой плащ придётся тебе.
   – Ну уж нет, – выдохнула Ждана, обессиленно откидываясь затылком на бревенчатый сруб стены. – Я свою плату внесла, твоё требование выполнила... А насчёт второго раза уговора не было. Мойся сама и приходи лечить моего сына.
   Зверь сперва гневно вскинулся, оскалив кровожадные клыки, но по болезненно-звенящему надрыву в голосе Жданы и безумному блеску её глаз Северга поняла: это не веселье, это истерика. Подняв княгиню за горло, она рявкнула:
   – Знай своё место, дрянь... Будешь мне перечить – сдохнешь вместе со своим отродьем.
   Это говорила не Северга, это выплёскивалась злость зверя, не получившего то, чего он хотел. Придушенная княгиня кашляла и натужно, почти до рвоты втягивала в себя воздух, зато приступ нездорового хохота у неё прекратился.
   Задавив в утробе звериный рык, навья снова помылась и почистила заляпанные доспехи, а Ждана тем временем постирала её плащ.
   – Всё, пойдём, – сказала Северга. – Ну, что встала? Ступай наружу, сына твоего лечить будем.
   Она знала только один способ вырвать маленького княжича из лап смертельной хвори – оцарапать его своим когтем, впустив в него крохотное зёрнышко силы оборотня. Ноу всякого спасения своя цена, и человеком Ярославу предстояло оставаться только до первой серьёзной раны... Иного выхода Северга не видела: все доступные людям способы лечения были здесь уже бесполезны.
   Ждана толкнула дверь – та не поддалась: видно, была подпёрта снаружи. Смекнув, в чём дело, Северга вышибла эту хлипкую преграду плечом и мощным ударом снесла поджигателю голову. Не успело его тело с хлещущей из разрубленной шеи кровью коснуться земли, а горящий светоч, которым тот так и не воспользовался, уже был в руке у навьи. Ещё немного – и баня заполыхала бы вместе с Севергой и Жданой внутри... Сообщники поджигателя кинулись наутёк – только пятки засверкали, но навья не собиралась за ними гнаться. Ей пришло в голову кое-что другое.
   Побледневшее лицо Жданы будто разом выцвело, превратившись в каменную маску, только её пальцы шевелились – ворошили волосы прижавшегося к ней Радятко. Тот пытался сказать злоумышленникам, что в бане – княгиня Воронецкая, но они его не слушали – остервенело делали своё дело... Остекленевший взор Жданы был прикован к алой, блестящей луже, которая растекалась и ширилась на земле.
   – Ну вот, княгиня, а ты их жалела, – хмыкнула Северга. – Народец ещё тот. Ты понимаешь, дурочка, что они тебя вместе со мной сжечь хотели? А уж ты-то им ничего худого не причинила.
   Мысль вспыхнула мгновенно, как пламя, оставалось только обмотать стрелы паклей и привязать горящий светоч к шлему.
   – Ступай с детьми в повозку, – коротко бросила навья Ждане. – Езжай, а я догоню. Дальше в Белые горы вас буду сопровождать я.
   Уже через считанные мгновения навья скакала по деревне с привязанным к своему шлему светочем и пускала в крыши огненные стрелы. Возмездие бушевало пожаром, дышалогарью и смертью. Горящий человек живым вопящим факелом кинулся наперерез Северге, распространяя вокруг себя вонь горелого мяса и волос, но она безжалостно сшибла его конём. Тяжёлое копыто раздавило бедняге череп, прекратив его мучения.
   Колымага, подпрыгивая и скрипя на колдобинах, неслась прочь от деревни с самой большой скоростью, на какую только была способна. Похоже, испуганные лошади понесли... Глаза у болтавшегося на козлах Радятко округлились от ужаса: сколько он ни дёргал вожжи, с охваченными страхом животными он справиться не мог. Ясное дело, эта бешеная скачка продолжалась бы только до первой канавы: попадись кочка покрупнее – и повозка на такой скорости перевернётся вместе со всеми седоками. Северга пришпорила коня и помчалась наперерез. Навья выхватила у испуганного мальчика вожжи, и лошади, почуяв твёрдую руку, мигом успокоились. Однако навью ждал сюрприз в лице оклемавшейся после удара хмарью девчонки-оборотня: та сидела в повозке напротив княгини, блестя во рту розовыми от крови зубами. О том, чтобы продолжать путь вместе с ней,и речи быть не могло, и в туманном ельнике, оставив пожар далеко позади, Северга остановила повозку. Маленький княжич лежал в объятиях среднего брата, охваченный смертельным жаром.
   – Малец жив ещё? – спросила Северга. – Давай его мне. Я сделаю, что обещала.
   Они колебались, будто предчувствуя оборотную сторону медали... Мал вцепился в братишку, и Ждане с трудом удалось разнять его судорожно сжавшиеся руки, а девчонка-оборотень добавила свою каплю в чашу сомнений:
   – Добра не жди, государыня, от лечения с именем Маруши на устах.
   – А ты помалкивай, – огрызнулась в её сторону Северга. – Много бы ты понимала в лечении... Княгиня, выбирай сама путь для своего сына – жизнь либо смерть. Не дашь егомне сейчас – обречёшь его на гибель. Дорога и холод его добьют. Детишки от глотошной как мухи мрут. Решай сама.
   И Ждана приняла решение – отдала горячего, как уголёк, мальчика в руки Северги. Одна царапина – и крошечный, с маковое зёрнышко, зародыш силы оборотней попал в кровь ребёнка. Это сразу вернуло его к жизни – малыш очнулся и недоуменно заморгал.
   – Утром будет здоров, живучесть оборотней спасёт его. Но в будущем береги его: человеком он останется до первой раны, – предупредила Северга бледную до желтизны Ждану.
   – Что ты натворила... Будь ты проклята! – простонала княгиня.
   – Отчего же? – Навья холодно вскинула бровь. – Я выполнила своё обещание, твой сын будет жить. А другого способа его спасти в этих обстоятельствах не было, так что уж не обессудь. Я сделала, что смогла.
   Девчонке-оборотню этот способ лечения тоже не понравился – видно, у неё с этим было связано что-то личное. Она была ещё слишком слаба, чтобы драться, и Северга отшвырнула её, хорошо приложив о ствол дерева. Без промедления навья вскочила в седло и повлекла за вожжи четвёрку лошадей. Ждана в колымаге отчаянно металась:
   – Стой! Мы её не оставим!
   Ревнивый зверь-собственник вздыбил шерсть на загривке: чем эта синеглазая нахалка так зацепила княгиню за сердце, что та была готова выпрыгнуть из повозки на ходу?Лишь много позже, склонив голову на колени Жданы в лесном домике, Северга постигла всё неохватное, ширококрылое величие её души... Но до их второй и последней встречи оставались долгие месяцы борьбы с костлявой девой – смертью, а сейчас навья подхватила выскочившую из повозки княгиню к себе в седло и помчалась с нею в бешеной скачке... Эту отчаянную женщину нужно было обезвредить, лишить её белогорского жала, которое она прятала под одеждой.
   Позади стоял стеной лес, впереди раскинулась серая сталь речной глади. Не похоть руководила Севергой, когда она, раскинув на холодной земле пропахший гарью плащ, навалилась на желанное, мягкое тело Жданы и нырнула взглядом в янтарную глубину её широко распахнувшихся, жгучих глаз... Она мяла княгиню в грубых объятиях, чтобы та наконец выхватила своё оружие – сейчас, под внимательным присмотром Северги, а не когда-нибудь позднее, предательски-неожиданно. Ждана не отбивалась, предсказуемо изображая покорность – совсем как тот хитрый дедок в деревне. Навья, про себя усмехаясь, наблюдала за её игрой: притворяться княгиня умела плохо, бешеное биение нежно-голубой жилки на шее выдавало её. Запах её тела усилился, из медово-сладкого и чарующего став острым, по-осеннему пряным, и Северга, вдыхая его, боялась потерять голову и не уследить... Но от неё не ускользнуло движение изящной руки, нырнувшей под складки платья. Вот оно! Северга больно стиснула тонкое запястье и торжествующе вытащила руку Жданы с игольницей.
   – Не выйдет, моя дорогая. – И игольница полетела с обрыва.
   Самое маленькое белогорское оружие кануло в стальные волны, и зверь, которому слишком долго зажимали пасть, сорвался с цепи. Он уже не видел глаз Рамут, сиявших путеводным маяком совести: всё затянула жаркая, ослепляющая пелена желания. Как сладостно было сжимать мягкую, податливую женщину – самую восхитительную из когда-либо встреченных Севергой!.. Владеть ею целиком, целовать запястья с голубыми жилками под прозрачной кожей, пить огромными жадными глотками карминный хмель её уст, насыщать волчий голод живительным теплом её тела...
   Зверь поплатился за этот безрассудный порыв. Слишком поздно Северга заметила взмах руки Жданы, и в следующий миг тонкая, но смертоносная белогорская сталь вонзилась ей в ладонь – последняя игла, припрятанная в головном уборе отдельно от игольницы. Ослепляющая боль полыхнула пожаром по жилам, рука навьи отнялась, побледнела иподёрнулась сеткой фиолетовых жилок. Древесный корень спас Севергу от падения в воду, а Ждана, свесившись над краем обрыва, смотрела сверху – победительница не со злорадством, но со скорбью во взоре.
   ...Северга открыла глаза. Дождь всё так же шелестел снаружи, а в пещере было сухо. Пёстрые от лишайников камни молчаливыми слушателями внимали воспоминаниям усталой путницы; Воронецкая земля пала, сдавшись почти без боя, войска Дамрад держали основные города и дороги – железная хватка Владычицы сомкнулась на горле княжества. Нередко Севергу останавливали свои, но стоило ей назваться и сказать, что она находится при исполнении особого задания Дамрад, как ей тут же оказывали всяческую помощь – снабжали едой и давали приют. Северга шла медленно: то и дело в груди бушевала боль, от которой темнело в глазах,а лопатками навья чуяла холодящее дыхание костлявой девы. Видимо, осколок иглы уже близко подошёл к сердцу...
   Она держала путь к проходу в Навь, не подозревая, что все усилия ради освобождения от службы военным врачом для дочери оказались тщетными. Поправку к закону о призыве отменили вскоре после начала похода на Явь, и Рамут с детьми уже была здесь, в этом мире... Не зная об этом, Северга возвращалась домой, но дорога её затянулась.
   И дело было не только в частых приступах сердечной боли, во время которых навья не могла ступить и шагу, но и в странном отупении после них. Когда боль разжимала свои тиски, Северга долго не могла прийти в себя и сообразить, кто она, где и зачем. А главное – куда ей идти дальше. Ослабевшая, трясущаяся, будто вечно с похмелья, она терялась в этом чужом мире, а тот словно играл с нею в прятки, и даже составленные ею самой карты не всегда помогали. Она не узнавала местность, хоть убей. Мозгом овладевала какая-то непроходимая тупость, Северга путала север и юг, могла тут же позабыть название города или деревни, едва оторвав взгляд от карты. В прорытые Марушинымипсами подземные ходы она больше не спускалась: хоть их благодатный мрак и давал отдохновение глазам в ясный день, но Северга в своём нынешнем состоянии боялась вообще оттуда не выбраться.
   Так она плутала, то погружаясь в полную растерянность, то во время коротких просветлений делая прорывы в своём продвижении. Встретив по дороге ставку тысячника Куграя, она и имя-то своё с трудом вспомнила. Забавно, но собственный офицерский чин всплыл в её памяти первым... Куграй, приземистый, со свирепой челюстью и маленькими, каменно-холодными глазками, принял её в своём просторном, оснащённом всеми удобствами шатре. Рассматривая грубые, словно высеченные парой-тройкой небрежных ударовиз гранитной глыбы черты лица военачальника, Северга вдруг подумала: а ведь большинство высоких военных чинов навьего войска – записные уроды, ни одного мало-мальски приятного лица, на кого ни глянь – одни жуткие образины. Раньше она как-то не обращала на это внимания, а тут отчего-то бросилось в глаза.
   – Позволь узнать, какого рода задание ты выполняешь? – спросил Куграй.
   – Господин тысячный, ты же понимаешь... особое задание Её Величества не подлежит разглашению, – ответила Северга, сомлевшая от тепла жаровни и осоловевшая от мяса и хлебной воды, которой она не пила уже целую вечность.
   – Понимаю, понимаю, – кивнул Куграй, подливая хмельного в её чарку. – Успешно?
   Северга влила в себя жгучую жидкость, закусила ломтиком поджаренного на углях мяса, пахнувшего дымком. Голова гудела набатом, и мысли в ней крутились нелепые и странные: а если хмельное сделает её кровь более жидкой, и это поспособствует продвижению осколка иглы?.. Да нет, пустое. Кажется, наоборот – хмельное должно кровь сгущать...
   – Боюсь, что не очень, господин тысячный. И по состоянию здоровья я уже не годна к сколько-нибудь приличной службе, – проговорила она.
   – А что с тобой? – Куграй запихал в рот кусок мяса с дрожавшими на нём желтоватыми комками поджаренного сала.
   – Осколок белогорской стали, который невозможно извлечь из моего тела. – И навья, стянув перчатку, показала свою искалеченную руку.
   – Мда-м, – промычал тысячный, жуя. – Это скверно. Но ты не думай, что государство бросает на произвол судьбы доблестных воинов, подорвавших своё здоровье. Никак нет!.. За ранение, повлекшее за собой пожизненную негодность к службе, ты имеешь право на получение ежемесячного пособия в размере половины твоего жалованья. Деньги невеликие, но уж не обессудь: расходы казны в связи с войной и без того огромные. Обратись к моему письмоводителю, он составит все нужные бумаги.
   Северга смотрела в его жующую харю. Ни один мускул не дрогнул на ней в ознаменование каких-либо чувств, одни лишь челюсти размеренно двигались, усердно перемалываяеду. Вся боль, которую навья пережила каждой частичкой своего тела, все месяцы противостояния с белой девой для него были очередной бумажкой, одним из многих безликих приказов на денежное довольствие. Да, конечно, Длань не бросает своих героев.
   – У меня есть опасение, господин тысячный, что поддержка государства в скором времени может мне уже не понадобиться, – мрачно хмыкнула Северга и утёрла губы, решивбольше не притрагиваться к угощению. Фиолетовые жилки на руке бились могильным предчувствием.
   – Ну, что за упаднические настроения? – Куграй криво ухмыльнулся и, перегнувшись через походный столик, похлопал навью по плечу. – Выше нос, любезная Северга! Ты ещё потопчешь новую, завоёванную нами землю!
   Всей пользой, которую Северга извлекла из пребывания в его ставке, был небольшой отдых и возможность привести себя в порядок – помыться и переодеться. Ещё она разжилась съестными припасами в дорогу – сухарями и жёстким, как подошва, копчёным мясом. Также Куграй велел нацедить ей во фляжку отборной хлебной воды из своих личныхзапасов; сам он, надо сказать, кушал горячительное весьма изрядно, и уже ко второму завтраку его можно было увидеть под приличным хмельком. Но хоть и пил тысячный, как конь, службу свою он всё же помнил: опьянение не влияло на его способность чётко мыслить и принимать необходимые решения. Про него говорили, что командовать войском он мог в любом состоянии, а в нужный миг умел протрезветь молниеносно. Впрочем, жарких боёв, которые требовали бы большого напряжения ума и сил, сейчас и не было, навии легко подчинили Воронецкое княжество и лишь готовились к схватке с Белыми горами – вот Куграй и расслаблялся. Можно сказать, отдыхал впрок.
   Вскоре после того, как Северга покинула лагерь Куграя, её настиг новый приступ. Сердце тряслось студнем, чуя близкую кончину, но навья, сцепив зубы, двигалась – сперва на четвереньках, а потом и ползком. Грязь, за которую она цеплялась скрюченными пальцами, была плохой опорой, а накрывшее Севергу следом за болью расстройство ума опять выбило её из колеи. Снова перед её взором перемешались восток и запад, небо и земля, «направо» и «налево»... Увязая в грязи по щиколотку, она брела вслепую, пока не очутилась в этой лесной пещере. В закрытых пространствах было легче пережить помутнение: когда кругом стены,  заблудиться особо негде, вот она и осталась здесь на передышку. Всех её способностей сейчас хватало лишь на то, чтобы время от времени выуживать из вещевого мешка сухарь, а после оглушительно хрустеть им – так, что грохот отдавался под сводом черепа.
   – Эй! Ты кто? Как тебя звать? Что тут делаешь?
   Кто-то бил навью по щекам, и она, не до конца очнувшись от сонного забытья, привычно пробормотала имя и звание:
   – Пятисотенный офицер Северга...
   Её по-прежнему трясли чьи-то руки – как ей показалось, тонкие, но сильные.
   – Не пойму, на каком наречии ты лопочешь!
   Северга огромным усилием поставила мозги на место. Пахло оборотнем, но язык звучал местный. Навье сразу вспомнилась та нахальная девчонка с васильковыми глазами, и щупленькая фигурка, сидевшая над нею на корточках, выглядела похожей... Вход в пещеру светился мутно-серым пятном, выхватывая из полумрака всклокоченную копну коротких русых волос и миловидное лицо с резкими, упрямыми очертаниями скул и подбородка – как Северге показалось, мальчишечье. Лохматые пряди падали на большие, прохладно-серые, как весенний лёд, глаза.
   – Северга меня зовут, – ответила навья молоденькому оборотню на его языке. – Что я тут делаю? Отдыхаю. Устала сильно.
   – Так ты женщина? – Серые глаза рассматривали навью внимательно и цепко, а проворные пальцы с любопытством ощупывали доспехи.
   – А ты? – вопросом на вопрос ответила Северга, отметив на тонкой шее отсутствие кадыка.
   Сероглазый оборотень как будто немного смутился.
   – Девка я так-то. Птахой меня звать. А ты из этих... из навиев?
   – Из них. – Северга, кряхтя и морщась, начала приподниматься, чтобы принять хотя бы полусидячее положение с опорой на камни.
   Птаха наблюдала за её неловкими, медленными движениями некоторое время, а потом весьма проницательно отметила:
   – Ты ранена?
   – Есть такое дело. – Навья кое-как села, отчего череп опять загудел, а верх снова чуть не поменялся местами с низом.
   – Где у тебя рана? Покажи. – Проворные пальцы девушки принялись без спроса искать и расстёгивать пряжки доспехов.
   – Руки убери, – проворчала навья. – Моя рана уже затянулась снаружи, но подтачивает мои силы изнутри. Ты мне ничем не поможешь.
   Прикосновения лёгких и быстрых, как бабочки, рук прекратились. Девушка-оборотень немного отстранилась, всматриваясь в лицо Северги; её глаза, и без того неулыбчивые, подёрнулись ледком печали, губы сжались.
   – Да. Вижу. Прости, – проронила она.
   Она не спрашивала, друг Северга или враг, не относила её к своим или чужим. Она смотрела в сердце и видела там боль, которую все живые существа чувствуют одинаково; крошечное стальное семя белогорской победы тянулось смертоносными ростками к устало бьющемуся комочку.
   – Пойдём со мной, – сказала Птаха, подумав и почесав переносицу. – Я помогу тебе дойти. Тут недалеко Кукушкины болота, там мы живём.
   – Вы – это кто? – Северга поморщилась: от неудобного положения ныла поясница. Встать явно будет трудновато.
   – Мы – Стая. Но на дорожку тебе не помешает подкрепиться. Погоди, я скоро вернусь.
   Птаха выскользнула из пещеры. Северга успела заметить, что носила та кожаные портки, такие же чуни с обмотками и безрукавку, грубо скроенную из заячьих шкурок. Открытые до плеч руки – довольно тонкие, но сильные, с небольшими, но хорошо прорисованными мускулами. Издали не отличишь от мальчишки, а движения – мягкие, как у хищного зверя.
   Долго ли, коротко ли – Птаха вернулась не с пустыми руками. Она добыла тетерева. Северга оживилась: свежей дичи у неё не было во рту уже... впрочем, счёт времени она потеряла. Навья предложила свою помощь в разделке птицы, но Птаха лишь отмахнулась. Помощь ей и в самом деле не требовалась, управилась она с тушкой ловко и быстро.

0

23

– Сырьём будешь или поджарить? – спросила девушка. И тут же сама решила: – Поджарим лучше. Ты слаба, сырое мясо твоему нутру будет трудно переварить.
   Вскоре в пещере весело затрещал костерок. Птаха, насадив мясо на палочки, жарила его над огнём. Для Северги она выбирала самые мягкие кусочки, себе оставив ноги, крылья и потроха.
   – Кушай давай, тебе силы надобны, – потчевала она навью.
   В рыжих отблесках пламени её льдисто-серые глаза потеплели, лицо смягчилось, стало больше похоже на девичье. Сидела она, скрестив ноги калачиком, и грубоватыми, резкими движениями рвала зубами тетеревиную ножку. Потроха она поджарила на углях.
   – Печёнку хочешь? – предложила она.
   – Ешь сама, я уже сыта. – Северга откинулась на изголовье из опавших листьев – не беда, что влажное и пахнувшее прелью и сыростью, главное – голове и плечам мягко.
   А Птаха, жуя, рассказывала:
   – У нас в Стае вожак – Бабушка. Так-то её Свумарой зовут, но все привыкли её Бабушкой кликать. Лет ей уж много – никто не знает, сколько. Но сил у неё ещё хоть отбавляй. А главное – мудрая она. И грядущее видеть умеет. Она говорит, что не всякое будущее можно исправить, не всякую беду – отвести. Знала она и то, что война будет.
   – А чьей будет победа, она не сказала? – хмыкнула Северга.
   – Не припомню, чтоб говорила. – Птаха обглодала косточку дочиста, кинула в дотлевающий костёр. – Она мало говорит, но каждое её слово весит как тысяча.
   После еды Северга вздремнула, и это было не привычно мучительное, хрупкое и полное бредовых видений полузабытьё, а хороший, полноценный отдых. Давно она так не спала. И давно не чувствовала себя так бодро после пробуждения. Оглядевшись, навья не нашла в пещере Птахи, но не беспокоилась, отчего-то зная, что та скоро вернётся. Так ислучилось: девушка-оборотень принесла в кожаном бурдюке свежей, холодной родниковой воды.
   – Испей.
   Северга напилась вволю и умылась. Лицо и руки горели от ледяной воды, зато жизнь, как говорится, заиграла красками. С глаз навьи будто серая пелена упала, и она разглядела на шее у Птахи ожерелье из сушёной рябины, а в ушах – серёжки в виде деревянных бусин с пучочками из белых пёрышек.
   – Вижу, полегчало тебе, – молвила Птаха с намёком на улыбку в уголках сдержанных губ. – Можем и в дорогу отправляться. Тут недалече – полдня пути.
   Когда-то для Северги полдня пути равнялись именно полудню, но это было вечность тому назад, до Жданы, до иглы. Сейчас эта дорога грозила затянуться дня на два.
   – Ты что, по хмари идти не можешь? – удивилась Птаха.
   – Увы. – Северга опустилась на поваленный ствол, чтобы перевести дух. – Во мне сидит осколок белогорской иглы. Его, заразу, нельзя вынуть... Он-то и мешает мне. Приходиться плестись своим ходом – ногами по земле. Намучаешься ты со мной...
   – Ничего, дойдём, никуда не денемся, – сказала Птаха твёрдо.
   – Хотелось бы верить, – невесело усмехнулась Северга.
   Впрочем, всё оказалось не так плохо и безвыходно. Девушка проявила изобретательность: наломав елового лапника, она сделала из него что-то вроде носилок и поместилаих на полосу из хмари. Северге оставалось только на ходу вскочить на них и расположиться там с удобством, а Птаха потащила это ложе за собой. Скользило оно по хмари легко и быстро, и это значительно сократило путешествие.
   Не зря Стая расположилась на болоте: хоть и дух там стоял тяжёлый, влажный, да зато пробраться к ним не мог никто чужой – ни зверь, ни человек. Непроходимы были болота. Может, и пролегали там какие-то сухие тропки, но о них знали лишь члены Стаи. Тишина в этих местах стояла жутковатая, засасывающая, как трясина... Зато клюква здесь брызгала соком прямо из-под ног – даже ступать жалко.
   – Ну, вот мы и дома, – сказала Птаха.
   Лесные оборотни не знали ни деревянных, ни каменных домов – жили в шатрах из шкур. Пространство меж деревьев над стойбищем было затянуто настилами из прутьев и мха– на случай солнечной погоды, так как глаза оборотней Яви тоже не любили яркого света. Будучи в человеческом обличье, они покрывали тело одеждой из меха и грубо обработанной кожи. Причём волчий и лисий мех они не использовали, считая этих зверей своими меньшими братьями, а брали для этих целей шкуры копытных и зайцев. Головы они обильно украшали разнообразными плетёными ремешками, бусами, перьями, пушистыми заячьими хвостиками, женщины носили многорядные ожерелья из сушёных ягод рябины.Севергу провожали настороженными взглядами, но ничего не говорили.
   Птаха жила в собственном маленьком шатре на окраине стойбища. Места в нём хватало ровно настолько, чтобы в тесноте, да не в обиде разместиться двоим. Посередине имелся обложенный камнями круглый очаг, а вторую лежанку Птаха соорудила для гостьи из свёрнутого старого одеяла.
   – Вот тут пока и спи. Потом придумаем что-нибудь получше.
   – Одна живешь? – Впрочем, вопрос был излишним: Северга, окидывая взглядом маленькое холостяцкое жильё девушки, не видела признаков присутствия кого-то ещё.
   – Одна. – Птаха уселась на свою лежанку, запустила руку в висевший на крючке мешочек и достала оттуда горсть орехов. – Хочешь?
   Северга из вежливости угостилась. Птаха прибилась к Стае пять лет назад, после того как её семья погибла в междоусобной грызне двух племён – Приморских Рыбоедов и Древесных Крикунов. Сама она была из Рыбоедов и родилась у Северного моря. Здесь она слыла странной девушкой: замуж не выходила, от парней ничего, кроме дружбы, не принимала.
   – Вот потому я и живу на отшибе, – усмехнулась Птаха, с хрустом раскусывая орешек за орешком не белоснежными, но крепкими и ровными зубами. – На меня посматривают косо, но не гонят. Я охотница хорошая, за что и уважают.
   Весь день Севергу никто не беспокоил, но после наступления сумерек ей велели явиться в шатёр Бабушки. По грубоватому, мужеподобному лицу Свумары невозможно было понять её возраст, да и тело дряхлым не выглядело: короткая юбка из оленьей кожи не скрывала её сильных и подтянутых ног. Она удобно расположилась на ложе из шкур, опираясь локтем на подушку. Голову её венчал пышный убор из перьев – как и полагалось вождю стаи. Раскосые глаза под припухшими веками смотрели и на Севергу, и как бы сквозь неё. Тяжёлый это был взгляд – точно сама звёздная бездна разверзлась перед навьей и затягивала её в свои холодные неизведанные глубины. Северга поклонилась, а Свумара указала ей на место по правую руку от себя.
   – Когда Бабушка сажает гостя справа, это значит, что она принимает его дружелюбно, – шёпотом пояснила навье Птаха.
   Свумара жила в просторном шатре, способном вместить несколько семей. У каждого из семейств было своё пространство, отгороженное плетёными из травы полотнищами. Все обитатели собрались в середине шатра, чтобы посмотреть на чужестранку и послушать, что скажет Бабушка.
   – Я знаю, кто ты, откуда и зачем, – молвила Свумара, и голос её прозвучал на удивление молодо. – Ты могла бы быть врагом, но ты им не станешь. Ты можешь оставаться у нас столько, сколько понадобится.
   – Благодарю тебя, почтенная Свумара, – снова поклонилась Северга. – Но я, вообще-то, держу путь в Навь, к дочери...
   – Тебе не нужно туда, – пронзая навью тьмой своего всевидящего взгляда, сказала Бабушка. – Твой путь и твоя судьба – здесь.
   Удивлённая Северга раскрыла было рот, чтобы возразить, но Свумара кратким, властным взмахом руки словно бы собрала в тугой пучок готовые вырваться слова и не дала им прозвучать. Навья ощутила лёгкое удушье, которое через миг отступило, только звон в ушах остался. Что-то в старой волчице было от тётушки Бени... Только та ловила чужую боль в кулак, а Бабушка, как показалось Северге, могла этак остановить кому угодно сердце. В груди у навьи тяжко бухнуло, словно камень о рёбра изнутри ударился.
   – Гостью никому не обижать, – сказала Свумара. – Нелёгок её путь, а в груди скрыто величайшее из сокровищ.
   На этом приём у Бабушки был окончен. Северга вернулась с Птахой в её тесное жилище.
   – Видала, какой у нас вожак? – с горделивой улыбкой молвила девушка. – Вот потому-то никто и не смеет напасть на Стаю с Кукушкиных болот: все боятся Бабушку... Старики сказывают, что случались раньше и стычки, но Бабушка встречалась с вожаком враждебной стаи, и у него просто разрывалось сердце. Вот так. Ну, ладно... Пора мне на охоту, а ты тут пока отдыхай. Орешки можешь грызть, коли захочется. А вон там, в туеске под рогожкой – клюква с лесным мёдом.
   Охотились в Стае самые сильные и опытные оборотни, добывая пропитание для всех остальных. Судя по тому, что Птаху они брали с собой, её охотничьи навыки действительно оценивались ими по достоинству.
   Перекусив своими сухарями и орешками из мешочка Птахи, а также попробовав клюквы с мёдом, Северга сняла доспехи и устроилась на отдых. Едва она сомкнула глаза и начала покачиваться на зыбких волнах дрёмы, как полог шатра откинулся и внутрь вошёл кто-то с охапкой дров под мышкой. «Что-то быстро Птаха вернулась», – проплыло в сонной голове навьи, но затрещавший в очаге огонь замерцал, отражаясь в бездне колдовских глаз Бабушки. Кутаясь в шерстяное одеяло, она невозмутимо уселась на пустую лежанку Птахи. Северга хотела почтительно подняться, но старая волчица знаком разрешила ей лежать. Впрочем, из уважения к Бабушке навья села.
   Ночь с искрами улетала в дымовое отверстие шатра, горча в горле.
   – Мне осталось недолго, Бабушка, – сказала Северга. – Поэтому я хотела бы напоследок увидеть свою дочь. Оттого я и иду в Навь...
   – Ещё раз говорю: там тебе делать нечего, – ответила Свумара, глядя на огонь. – Я вижу кое-какие картины из твоей судьбы... Ты встретишься со своей дочерью здесь. Ей будет грозить опасность... И ты сможешь её спасти.
   – Какая опасность? – встрепенулась Северга, ощущая ледяную тяжесть тревоги на плечах.
   – Смерть, – сверкнув грозной тьмой в зрачках, сказала Бабушка. – И чтобы отвести от неё беду, понадобится твоё сердце.
   Утопая в огненных искрах, отражавшихся в глазах Свумары, Северга чувствовала себя скованной по рукам и ногам... У неё будто разом выдавили из лёгких весь воздух. Бабушка говорила страшные слова, от которых хотелось отмахнуться, как от бреда сумасшедшей, но не поверить было невозможно – так же, как навья не могла не верить Бенеде.
   – Я готова вырезать у себя сердце и отдать ей, – прохрипела она. – Только бы спасти её...
   – Об этом не беспокойся, – вздохнула Бабушка с задумчивой печалью. – Вырежут и отдадут. Но для этого разыщи женщину, которой ты хочешь подарить охапку подснежников...
   – Ждана, – сорвалось с мертвенно похолодевших губ Северги.
   Это имя куском янтаря упало в огонь и затрещало... Нет, это Свумара подбросила дров в очаг.
   – Разыщи её и возьми у неё чёрный цветок возмездия. – Веки Бабушки отяжелели, словно в каком-то жутковатом полусне, а глаза из-под них смотрели мутно, страшно. – Передай цветок оборотню с двумя душами, имя которого она тебе назовёт. Встреча с ним принесёт тебе погибель, но только так твоя дочь сможет получить твоё сердце, которое оградит её от беды.
   Это действительно звучало как бред. Оборотень с двумя душами, чёрный цветок возмездия... А с глаз Бабушки вдруг упала мутная пелена, и она взглянула на навью совершенно ясно и здраво.
   – Думаешь, это бредни выжившей из ума старухи? – усмехнулась она. – Верить или нет – решать тебе. Та, кого тебе не помешали произвести на свет даже изломанные кости, ждёт встречи с тобой. Ей будет тяжело отпустить тебя, ведь она поклялась никого не любить сильнее, чем тебя... – Свумара закрыла глаза, и её суровый рот тронула улыбка. – Я вижу одинокую сосну на полянке... У неё – твоё лицо. А на её ветках качаются две маленькие девчушки, очень похожие на тебя.
   Сон, который Северга увидела в объятиях Голубы у ручья в ельнике, проворной рыбкой вынырнул из памяти с выпуклой, жизненной яркостью. Руки-ветви, ноги-корни... Кровь – смола. И внучки в душистых объятиях хвои. Откуда Свумара знала про этот сон?
   Жутковатое онемение понемногу отступало, выпуская тело Северги из мурашчатых объятий. У неё был только один вопрос:
   – Когда?
   – Не сейчас, – ответила Свумара. – На излёте зимы. Ты сама поймёшь. Когда ты научишься преодолевать сто вёрст за один шаг, тогда и настанет пора.
   – Ты хочешь от меня невозможного, Бабушка, – не удержалась от горькой усмешки Северга. – Сто вёрст за один шаг... Так умеют только дочери Лалады, а мне при всём желании никогда не стать женщиной-кошкой, так как я уже родилась навьей.
   Рука Свумары легла ей на грудь, и под рёбрами кольнуло.
   – Всё становится возможным, когда Маруша и Лалада соединяются в одном сердце, – устало улыбнулась старая волчица. – Ладно, притомилась я что-то... Пойду.
   Этот разговор ещё долго ёкал в груди Северги. Может, она всё ещё спала в той пещере после сытного обеда тетеревиным мясом, и ей снились эти мрачные болотистые места,вольное племя лесных оборотней и древние, как звёздное небо, глаза Бабушки? Маруша и Лалада в одном сердце... Северга приложила руку к груди. Где-то там засел обломокбелогорской иглы.
   – Нет, Ждана, – прошептала навья, натягивая одеяло. – Даже когда твоя игла остановит моё сердце, оно всё равно будет принадлежать Рамут, потому что она – единственная. Так было всегда, и никто и ничто этого не изменит. Даже ты, сумевшая пробраться в него глубже, чем кто бы то ни было.
   Охотники вернулись спустя два дня. Дожидаясь Птаху, Северга питалась остатками своих сухарей, орехами и медово-ягодной смесью. Когда девушка-оборотень вошла в шатёр и опустила у своих ног увесистый, запятнанный кровью мешок, распространявший запах свежего мяса, Северга усмехнулась:
   – Прости, я съела все твои орехи и клюкву с мёдом.
   – Ничего, сейчас пообедаем кое-чем получше, – ответила та. Похоже, она никогда не улыбалась в полную силу – только уголки губ едва заметно вздрагивали.
   Нарезав мясо тонкими полосками, часть она зажарила для ослабленного желудка Северги, а свою долю съела сырой, лишь присыпая мелко наструганным диким хреном. Соли лесные оборотни, по-видимому, не знали, для придания еде яркого вкуса используя коренья и травы. Северге вспоминался дом тёти Бени: там бытовал похожий обычай. Дорого бы она дала, чтобы снова оказаться в Верхней Генице и услышать зычный голос костоправки, покрикивающей на своих мужей... И снова танцевать с Рамут тот свадебный танец, «украденный» у молодожёнов.
   Сомкнув усталые веки, она очутилась в знакомых и родных местах. Её ноги крепко обхватывали крутые бока Дыма, а его грива чёрным шёлком лоснилась и реяла на встречном ветру. Рамут скакала рядом на одном из жеребцов Бенеды, и луговая трава стелилась волнами, сама похожая на взъерошенную конскую гриву. Счастье летело где-то рядом, неуловимое и грустное, с лёгкой горчинкой ореховой кожуры и кислинкой клюквы в меду.
   Луговой простор схлопнулся, замкнулся меж стенками тесного шатра, и Северга, лёжа с закрытыми глазами, мучительно трогала горькие струнки души, певшие: «Рамут, Рамут...» Наваждение по имени Ждана посторонилось, давая дорогу этой песне.
   – Кто такая Рамут? – послышался во мраке голос Птахи. – Это твоя дочь?
   Навья вздрогнула, холодок коснулся висков зимним дыханием. Как будто сквозняком повеяло... Но полог шатра был плотно закрыт.
   – Я не говорила тебе её имя, – пробормотала она.
   – Ты во сне звала её. – Птаха, приподнявшись на локте, смотрела на Севергу, и её глаза мерцали жёлтыми искорками строптивой волчьей свободы. – Ты стонала: «Рамут... Только ты одна, единственная...» Если б ты не сказала там, в шатре у Бабушки, про дочь, то я бы подумала, что ты зовёшь... ну... кхм... – Голос Птахи прервался смущённой хрипотцой. – Подругу.
   – Рамут больше, чем дочь. – Северга, чувствуя ледяные щупальца озноба, от которого не очень-то спасали одежда и одеяло, закуталась поплотнее и поджала ноги. – Больше, чем кто-либо на свете.
   «Подруга». Смущение и глуховатая осиплость голоса... А Птаха, похоже, не понаслышке знала, о чём говорила. Чтоб поскорее проскочить неловкое мгновение, девушка подползла к Северге и пощупала её лоб.
   – У тебя не жар ли?
   – Знобит как будто немного. – Навья поёжилась, не припоминая, когда её вот так болезненно морозило.
   – Давай-ка я тебе клюквы с водой сделаю, – вызвалась Птаха и, не дожидаясь согласия или отказа, выскользнула из шатра.
   Вернулась она скоро: клюквы тут росло несметное множество. Пока на очаге подогревалась вода в походном котелке Северги, Птаха разминала ягоды деревянным пестиком.От терпковато-кислого питья навья передёрнулась:
   – Бррр...
   После него она согрелась и уснула крепко, без сновидений.
   Разговор с Бабушкой не шёл у неё из головы ни днём, ни ночью. Приступ боли в сердце вновь отнял у неё силы и спутал сознание; разумеется, в таком состоянии она не могла добывать себе пропитание сама, и приходилось ждать подачки от охотников Стаи, а точнее, от Птахи. Севергу тяготило это зависимое положение, но она понимала, что, даже более-менее оправившись после приступа, она не сможет потягаться с лесными оборотнями. Они были здоровыми и полными сил, а главное – им помогала хмарь. Почувствовав себя лучше, Северга отправилась-таки на охоту; она целый день бродила по лесу, но так ничего и не добыла. То ли чутьё ей изменяло, то ли она совсем растеряла навыки... Это был конец, полнейший упадок.
   Птаха ждала её с вкусным ужином – жареными оленьими лопатками и нежной, сочной печёнкой.
   – Ну что, добытчица? – с усмешкой встретила она Севергу. – Пустая пришла? Ничего, бывает. В следующий раз больше повезёт.
   Но Севергу не грело её утешение. Измученно опустившись на свою лежанку, она не сразу смогла приняться за еду: её мучил стыд и усталость. «Докатилась, – горько думала она. – Даже сама себя прокормить не могу».
   О том, что ей когда-нибудь станет лучше, и мечтать не приходилось. Могло стать только хуже – как, собственно, и происходило день ото дня. Охотиться навья могла только на клюкву да бруснику, но даже это спокойное и несложное занятие выматывало её. Птаха показала ей тропинки среди болот, но ходить всё равно приходилось осторожно, с палкой, прощупывая почву перед каждым шагом. А однажды, бродя с корзинкой по ягодным местам, Северга увидела Птаху с какой-то девушкой из Стаи. Пепельно-льняные волосы та носила распущенными, только плетёное очелье из кожаных ремешков с подвесками из бусин и перьев украшало её голову. Притаившись за толстым стволом, Северга диву давалась: она никогда не видела Птаху такой весёлой и озорной. Вместе с белокурой девушкой она бегала, прыгала, резвилась и хохотала, и их смех перекликался светлым звоном в туманной чаще. Вдруг Птаха, прижав девушку к дереву, накрыла её губы своими. Подруга не противилась поцелую, но потом мягко отстранилась, держа Птаху за плечи.
   – Нет, не здесь... Здесь могут увидеть. Если матушка узнает, может не поздоровиться и мне, и тебе!
   Раздосадованная Птаха не заметила Севергу, а её белокурая приятельница стрельнула светлыми, серовато-голубыми глазами в сторону навьи. В её взгляде не было ни страха, ни удивления, только молодое любопытство и озорные искорки.
   Вскоре девушка сама явилась к ним в шатёр, и не с пустыми руками – с берестяным ведёрком местного дурманящего напитка – медово-ягодной бражки пополам с отваром повалень-корня.
   – Моё семейство посылает тебе, уважаемая гостья, это угощение, – всё с теми же лукавыми искорками в глазах поклонилась она. – Отведай, согрей душу и развесели сердце! А звать меня Свея.
   Ох, как Птаха зыркнула на неё!.. Но тут же напустила на себя небрежно-равнодушный вид, как будто между ней и светловолосой красавицей ничего «такого» и не было никогда.
   Питьё и правда согрело Севергу. Забористым оно оказалось, да ещё покрепче, чем хлебная вода... Навью потянуло на разговоры и воспоминания, и в лице Свеи она нашла благодарную и внимательную слушательницу. Птаха, немного выпив, как будто расслабилась, но держалась всё равно на почтительном расстоянии от девушки. Когда та ушла, сославшись на дела, они с Севергой допили зелье вдвоём.
   – Да ладно тебе... Хорош прикидываться, – ухмыльнулась навья, дружески ткнув Птаху в бок кулаком. – Ясно теперь, отчего ты на парней не смотришь... Подруга твоя сердечная?
   Та сперва побледнела, а потом отчаянно покраснела, провела по лицу ладонью.
   – Будет, будет тебе. – Северга ободряюще похлопала её по лопатке. – Давай – откровенность за откровенность? Я сама женщин предпочитаю. У меня в Нави жена осталась... – И вздохнула: – Намаялась она со мной. Хоть бы у неё с этой Леглит всё срослось, что ли... Или ещё с кем-нибудь. Да неважно, с кем... Лишь бы её любили и заботились о нейтак, как она того заслуживает.
   Птаха вскинула на неё глаза – огромные, потемневшие.
   – Вон оно как, – пробормотала она наконец. – Да, я люблю Свею и она любит меня... Но открыться всем и жить, как ты со своей женой, мы не можем. Она боится, что её семья этого не одобрит, а я не могу её принуждать... – И Птаха, издав то ли вздох, то ли хмельной всхлип, снова умылась ладонями.
   – И долго вы с нею так... дружите? – полюбопытствовала Северга.
   – Уже полтора года, – призналась Птаха.
   «Похоже, тут кое-кто кое-кому морочит голову», – хотелось Северге сказать, но она удержалась: жаль было отравлять душу влюблённой Птахи своим цинизмом бывалой сердцеедки. Не то чтобы Северга совсем не верила в оправдания Свеи – мол, маменька не одобрит, но слишком уж недвусмысленно и бесстрашно эта девица стреляла глазками в её сторону, будто не видела никакой беды в том, что Северга их с Птахой застукала за поцелуями. Нет, не в страхе перед семьёй тут дело. И как пить дать, никакая маменька её к ним не посылала, а угощение было только предлогом...
   – Ладно, сестрёнка, назюзюкались мы с тобою обе – будь здоров, – подытожила Северга, опрокидывая вверх дном опустевшее ведёрко. – Давай-ка спать... Как тут у вас говорится, утро вечера мудренее.
   Захмелевшая Птаха стонала и всхлипывала во сне, бормоча имя Свеи, а Северга не могла уснуть от неприятного, тошнотворного головокружения. Нехорошее оказалось зелье, не по нутру ей... Даже от целого кувшина хлебной воды у неё такого не было. С горем пополам протрезвев через несколько часов, Северга задремала, и не приснилось ей ничего хорошего: то война, то скитания по раскисшим дорогам, то внезапно Вук, заносящий над нею меч. «Оборотень с двумя душами»... «Тьфу, зараза, больше ни за что не будупить эту дрянь», – решила она. Только мысли о Рамут приносили ей покой.
   «Моё сердце всегда будет с тобой, детка. Даже превратившись в камень, оно будет любить тебя».
   Северге был по душе простой, первобытный, почти дикий уклад жизни лесных оборотней. Чем они занимались? Охотники ходили на промысел, добывая пищу для Стаи; излишки мяса вялили и коптили про запас. Некоторые добытчики приносили речную и озёрную рыбу, которую Марушины псы ели не менее охотно, чем мясо. Отсутствовали они по несколько дней, так как угодья Стаи были обширны. Встречали кормильцев всегда радостно, со смехом и песнями. Все, кто не участвовал в охоте, хлопотали по хозяйству и собирали прочие дары леса – ягоды, грибы, орехи, птичьи яйца, дикий мёд. Так и проходили дни в постоянной заботе о пропитании... По торжественным случаям оборотни собирались вокруг большого костра, плясали и пели песни. Северга стала свидетельницей нескольких свадеб. Иногда женились соплеменники, а порой искали себе пару в других, дружественных стаях. Для праздничного украшения шла в ход цветная глина и ягодный сок: оборотни разрисовывали кожу узорами. В конце праздника все обязательно перекидывались в волков, дружно выли и устраивали состязания в быстроте и ловкости. Увы, Северга больше не могла принимать облик зверя, но он жил у неё внутри и всякий раз беззвучно присоединялся к общим песням...
   Ей была по нраву такая простая жизнь. Здесь никто никому не навязывался: хочешь побыть один – побудь, тебя не станут беспокоить, покуда сам не пожелаешь общества сородичей. Стайный дух был крепок, но и личное пространство каждого члена общины уважалось и ценилось. Никто не лез к Северге с расспросами и разговорами, ни в чём не обвинял, ни за что не преследовал. Её не упрекали, если она из-за плохого самочувствия не делала ничего полезного – не собирала ягоды или не заготавливала дрова, к примеру; все знали, что гостья больна, но навья не замечала на себе жалостливых взглядов. Впрочем, Северга старалась в меру сил быть полезной.
   Знакомство со Свеей, к слову, не закончилось: не проходило и дня, чтобы девушка не попадалась навье на глаза. Намеренно или случайно это выходило, Северга не знала, но часто ловила на себе заинтересованный взгляд белокурой красавицы. Иногда Свея приходила к ним с Птахой в шатёр, чтобы послушать рассказы Северги о Нави, а однажды явилась в отсутствие своей подруги: та отлучилась вместе с прочими охотниками на промысел. Навья в это время, вскипятив воды в котелке, развела её в долблёном деревянном корыте с холодной и вылила туда крепкий древесный щёлок, чтобы постирать свою рубашку. Совсем уж беспросветными грязнулями лесные оборотни, к слову, не были: у каждой семьи имелась складная купель для мытья. Она представляла собой непромокаемое кожаное полотнище, которое краями крепилось к деревянному каркасу, а дном касалось земли, и в получившуюся ёмкость наливалась вода. В Стае даже существовали особые дни, посвящённые очищению тела: вода грелась в сделанных без единого гвоздикабольших деревянных бадьях с помощью увесистых раскалённых валунов, и каждый брал себе кипятка, сколько нужно, чтобы у себя в шатре смешать его с холодной. Летом, по-видимому, мылись без этих ухищрений: ведь чтоб нагреть воды на всю Стаю, сколько дров надо сжечь! Происходило всеобщее омовение примерно раз в две седмицы. Ну, а если кому-то понадобилось срочно помыться сверх расписания, то приходилось довольствоваться холодной водой или греть её в собственном корытце камушками поменьше. Единственный, невесть как добытый оборотнями медный котёл стоял в шатре Бабушки, ну и ещё Северга оказалась обладательницей котелка, в котором можно было кипятить воду прямо на очаге, не раскаляя для этого камни.
   Покалеченная рука слушалась плохо, и навья колотила рубашку круглой деревяшкой. Сменную она ещё не достала из вещмешка и возилась над корытом раздетая по пояс. Гостей она не ждала. Когда полог немного откинулся и раздался нежный голосок Свеи, просивший разрешения войти, Северга не стала суетиться.
   – Обожди немного, я не одета, – отозвалась она.
   Ещё слегка поколотив замоченную рубашку, навья потянулась за мешком со сменой, но с ним вышла заминка.
   – Какой рукожоп так по-дурацки затянул этот узел? – проворчала она себе под нос, возясь с завязками.
   Ответ был очевиден: она сама и затянула, а теперь вот поди распутай... С единственной здоровой рукой задача усложнялась, пришлось пускать в ход зубы. Северга, в общем-то, недурно наловчилась вязать узлы и одной рукой, но в этот раз, похоже, что-то намудрила.
   – Давай, я помогу...
   Северга вскинула взгляд: незваная гостья с распущенным по плечам и спине белокурым плащом волос уселась перед нею на пятки. Глазищи – два голубых озера, подёрнутых сероватым туманом, на розовых губах – игривая улыбка.
   – Я же сказала, что не одета, – довольно нелюбезно буркнула Северга.
   – Это ничего, – не сводя с неё взор этих туманных омутов, молвила Свея.
   Тонкими ловкими пальцами она распутала узел, но не спешила отдавать мешок навье. Её рука протянулась к Северге и заскользила по её коже – от левого плеча к правому через грудь.
   – У тебя столько шрамов... – Подсев поближе, девушка отложила мешок и принялась трогать старые боевые рубцы уже двумя руками. – Я никогда не видела, чтобы у кого-то было столько следов от ран...
   Она была уже слишком близко – Северга чувствовала тепло её дыхания. Прежде близость прекрасного, налитого молодыми соками девичьего тела мгновенно будоражила зверя в навье – казалось бы, не так уж давно он дрожал от желания, когда Голуба сидела на коленях у Северги... Но, видно, осколок белогорской стали делал своё разрушительное дело: теперь зверь даже не шелохнулся. То, без чего навья когда-то не представляла своей жизни, будто отсохло, став ненужным. Только досада и ворохнулась лениво медведем берложным...
   – Ты зачем пришла? – спросила Северга холодно.
   – Захотелось тебя увидеть, – проворковала Свея, а сама всё ластилась, всё гладила ладонями, подобравшись к навье теперь уже со спины. – Нравишься ты мне... Хочу тебя.
   – И для чего я тебе понадобилась? – хмыкнула навья, терпя эти поглаживания. – У тебя же Птаха есть.
   – Да, есть, – мурлыкнула девушка, касаясь тёплым дыханием её плеча. – Птаха – она хорошая, добрая, любит меня. Но она – простая слишком... Как полено. А ты – необыкновенная. Я таких, как ты, никогда прежде не видела.
   – На новизну тебя потянуло, стало быть, – усмехнулась Северга. – Вот только не понимаешь головкой своей молоденькой и глупой, что такими, как Птаха, не разбрасываются. «Как полено!» Слышала бы она, как ты о ней за глаза отзываешься, рассыпалась бы в прах вся её вера в любовь твою. Что ж это за любовь такая, ежели с ней по лесам прячешься, а на меня готова запрыгнуть чуть ли не под носом у своей матушки, неодобрения которой ты якобы так боишься? Нет, голубушка, ступай-ка ты отсюда. Во-первых, не могу я так подленько поступить с Птахой после всего, что она для меня сделала, а во-вторых... – У Северги вырвался вздох. – Во-вторых, не жилец я. Недолго мне землю топтать осталось, нечего за меня и цепляться. Ну, всё, всё... – Северга мягко подталкивала обескураженную девушку к выходу. – Иди, откуда пришла, и больше таких глупостей не делай.
   Свея обиженно фыркнула и вышла, напоследок царапнув Севергу взором, который вмиг из ласкового стал колким, как голубая ледышка. Но навью не волновали её обиды. Невысокое мнение, которое она составила об этой девице в самую первую встречу, оказалось верным. Птаха была достойна лучшего.
   Охотники вернулись с хорошей добычей. Перепало свежего мяса и Северге. Ожидая возвращения Птахи, она занималась сбором ягод и наварила клюквенного морса. Похолодало, ночами землю схватывал хрусткий морозец, и ягоды не портились. Бродя по окрестностям с палкой, чтоб не увязнуть в топи, Северга вдыхала посвежевший, предзимний воздух, холодивший щёки и нос, и большими зябкими глотками пила своё неприкаянное одиночество. Гулким оно было, как лесное эхо, странным и кривобоким, как вон то старое изогнутое дерево-уродец. Согнуло его в три погибели, выкрутило винтом, и торчали его ветви, как узловатые, вывернутые палачом на дыбе руки, а дупло зияло, будто разинутый в мучительном крике беззубый рот. Так и Севергу скрючило... Так скрючило и прижало, что не вздохнёшь.
   – Вот, значит, как ты за добро платишь!.. – раздалось вдруг за спиной.
   Навья обернулась. Птаха, расставив ноги, сжав кулаки и пригнув голову, глядела на неё исподлобья с неожиданной враждебностью. Вся её поза выражала угрозу и готовность напасть.
   – Ты чего? – удивилась Северга. – Что случилось-то?
   Но вместо ответа ей прилетел такой удар сгустком хмари, что её отбросило на несколько саженей и шмякнуло о ствол дерева. Словно шаровая молния под дых врезалась – не встать, не набрать воздуха в грудь... Бок и хребет болели от удара, но были, видимо, всё же целы, а вот дух из навьи едва не вышибло вон.
   – Что случилось?! Ты ещё спрашиваешь?! – прорычала Птаха, до неузнаваемости разъярённая – и клыки торчали, и глаза звериные горели угольками, а зрачки дышали такой злобой, что у Северги от этой разительной перемены нутро обледенело.
   – Ты всегда сперва бьёшь, а потом объясняешь, в чём дело? – хрипло хмыкнула Северга. Не то чтобы пошутила, а так – высказала наблюдение.
   – Это ты мне объясни, как это понимать! Это такая, стало быть, у вас, у навиев, благодарность за сделанное добро? – Птаха грозно нависла над Севергой, гневное дыханиевырывалось из её дрожащих ноздрей со свистом.
   – Слушай, да ты о чём вообще? – В груди кольнуло, и Северга поморщилась. Похоже, приступ был не за горами... – Убить ты меня всегда успеешь, но мне хотелось бы знать, чем я это заслужила. А то так помру – и даже не буду знать, за что.
   Она пыталась встать, но ослабевшие колени подгибались, и Северга неловко барахталась, то и дело впечатываясь локтями в мокрую, чавкающую землю под травяным покровом. Наверно, жалкий у неё был сейчас вид... Птаха, подрагивая верхней губой, сначала созерцала это зрелище со смесью злости и презрения, а потом сгребла навью за грудки и сильным рывком поставила на ноги – у той только голова мотнулась, да зубы клацнули.
   – За что? – дохнула ей в лицо Птаха. – А ты сама не понимаешь?
   – Прости, никакой вины за собой не чувствую, – развела руками Северга. – И понятия не имею, за что ты на меня так взъелась. Что стряслось-то?
   – Свея сказала, что ты домогалась её, когда я была на охоте, – рыкнула Птаха, холодно сверкая волчьими искорками в зрачках. – Стая приютила тебя, а ты ведёшь себя... даже не знаю, как кто! Я едва ли не на своём горбу волокла тебя из той пещеры, разделила с тобой шатёр, кормила тебя, а ты!..
   С каждым словом Птаха встряхивала Севергу, а в конце с остервенением приложила её спиной о дерево снова.
   – Да хватит меня колошматить! – прокряхтела навья, морщась не только от ломоты между лопатками, но и от нарастающей боли под рёбрами: приступ таки начался. – Понимаю, у тебя нет оснований верить мне, но девицу твою я не трогала и пальцем. Уж не знаю, зачем она наплела тебе небылиц... Наверно, обиделась за то, что я выставила её из шатра. Да, она заходила ко мне, пока тебя не было. И это не я её домогалась, а она вешалась на меня.
   – Да как у тебя язык поворачивается так врать?! – Птаха скривилась, её лицо исказилось смесью горечи, злости и презрения. – Перекладывать свою вину на девушку – последнее дело! Ты... комок грязи, недостойный даже того, чтоб его топтали ногами!
   На носу Северги повис плевок. Деревенеющими пальцами она стёрла тёплую слюну со своей холодной от осеннего воздуха кожи. Боль под рёбрами ворочалась когтистым зверем, мертвенная пелена застилала глаза, но навья из последних сил старалась устоять на ногах, упираясь спиной в ствол дерева.
   – Боюсь, ты плохо знаешь свою драгоценную Свею, сестрёнка, – прохрипела она. Слова падали глухо и отрывисто, шелестя умирающими листьями. – Сама подумай: ну, какие мне сейчас девицы? Я одной ногой в могиле... Да, прежде я была ненасытной до плотских утех. А теперь – всё, отбегалась. Впрочем, как знаешь... – Северга безнадёжно махнула рукой. – Мне всё равно не достучаться до твоего разума, он ослеплён любовью.
   Птаха, конечно, не желала слушать.
   – Врёшь! – рявкнула она.
   У навьи уже не было сил отбиваться: боль захватила её полностью – грозный, роковой предвестник конца. В груди будто комок раскалённой лавы пылал, а град ударов бросал её тело из стороны в сторону, заставляя корчиться и всхлипывать. Сперва Птаха била руками и ногами, а потом, сорвав с себя одёжу, перекинулась в зверя. Увидев летящую на неё клыкастую пасть, Северга устало закрыла глаза: ну, вот и всё... Сейчас вопьётся в шею, рванёт челюстями – и голова с плеч. Закончатся мучения...
   «Бух, бух, бух», – грохотала в груди тяжёлая поступь смерти. Нет, нельзя. Не сейчас! Она ещё должна спасти Рамут...
   «Моё сердце всегда будет с тобой...»
   Из груди что-то вырвалось – золотистый тёплый сгусток света, совсем не похожий на хмарь и не имевший отношения к Маруше. Это была иная сила из неведомого источника,вставшая над Севергой упругим щитом – и Птаха-зверь, ударившись об него, упала. У неё вырвался полный боли и недоумения скулёж, но она, не поверив или не поняв, что произошло, кинулась вновь... И снова отлетела, будто от незримой зуботычины, хотя Северга и пальцем не пошевелила – просто не могла. Второе столкновение было сильнее, и Птаха покатилась кубарем. В коварную топь она провалилась уже в человеческом обличье. Болото с чавканьем засосало её сразу по пояс, а через мгновение уже и по грудь.
   Превозмогая боль и щупая перед собой почву, Северга поползла к ней на выручку. Земля так качалась под навьей, что невозможно было понять, твердь это или уже трясина...
   – Хватайся, – прохрипела Северга, протягивая руку.
   – Я сама! – И Птаха, ухватившись за петлю из хмари, выбралась на твёрдую землю.
   – Ну... Сама так... сама... – Это были последние слова, которые невнятно и скомканно сорвались с полубесчувственных, помертвевших уст Северги. А дальше была полная боли тьма.
   Всё двоилось и троилось в глазах, треск пламени в очаге оглушительно бил по слуху. К губам прильнул горячий край глиняной чашки, и в горло пролилась травяная горечь.
   – Пей, пей, дитятко... Станет легче.
   Звёздная бездна глаз, облако из перьев... Эту пристальную, словно бы прощупывающую нутро живую тьму Северга узнала бы в любом состоянии.
   – Бабушка... – А вот собственный хриплый голос навья не узнала. То ли на тихий треск умирающего дерева он походил, то ли на шелест ветра.
   Боль действительно скоро отступила, оставив в груди после себя остывающее пепелище. Череп, словно пустая пещера, гудел от малейшего шороха. Только одна мысль порхала там обгоревшим мотыльком: «Рамут... Спасти Рамут». Северга пыталась куда-то ползти, но всё время натыкалась на чьи-то сухие ладони. Слабая, как новорождённый щенок,она только ворочалась с боку на бок, от одной ладони к другой.
   – Да лежи ты тихо! – потрескивал очаг добродушным смешком Бабушки.
   Прошла вечность – гулкая, беспокойная, полная попыток выбраться, прежде чем Северга начала понимать, где она и что с ней. Она лежала в шатре Свумары, но вокруг неё никто не суетился – его обитатели вели свою обычную жизнь: ели, спали, разговаривали об охоте.
   – Ну что, полегчало? – Над Севергой склонилась Бабушка, и её взгляд уже не казался навье тяжёлым. Она отдыхала в нём душой, будто покачиваясь на волнах чёрного бархата. – Крепко же тебя скрутило, сердешная...
   Приступ в самом деле выдался сильнейший, ещё никогда Северга не проваливалась в такую бескрайнюю, безысходную и опустошающую боль. Выжатая досуха, выгоревшая до лёгкого скелета, выбралась она из этого горнила, способного расплавить тело и душу. Даже бунтовать против собственной немощности уже не было сил, оставалось смириться с тем, что дальше будет только хуже. Единственная цель светилась звёздочкой на печальном небосклоне – спасти Рамут от грозившей ей смертельной опасности. Толькоради этого и трепыхалось ещё сердце, хромое и истерзанное, с осколком белогорской иглы под боком... Дожить бы, додышать, доползти.
   Ей казалось, что она не доползёт, умрёт на полпути, и от бессилия к глазам подступало что-то колкое, солёное, а в груди барахталось раненым зверёнышем рыдание. Так странно было ощущать эти нелепые судороги, заставлявшие дыхание прерываться... Это был удел Темани – плакать. Ей это прощалось, а себя Северга и не помнила проливающейслёзы. Но вот так уж вышло, что теперь плакала, уткнувшись мокрым лицом в колени Бабушки, а та приговаривала:
   – Ничего, ничего, дитятко... Тяжко тебе, знаю. В муках рождается сокровище, которое ты в груди своей носишь. – И гладила тёплой, сухой ладонью волосы Северги, когда-товороные, а теперь – тронутые горестным инеем.
   – И за что только судьба послала мне тебя напоследок? – бормотала навья, ловя эти руки и прижимаясь к ним щеками. – Даже не знаю, с кем сравнить тебя... Наверно, только с тётей Беней.
   Бабушке не нужны были ни объяснения, ни оправдания, и после разговоров с ней у Северги легчало на душе. Поведала она Свумаре и свою уже почти отболевшую, но временами пробуждавшуюся скорбь о Голубе. Увядшим сорванным подснежником лежала в сердце навьи память о ней.
   – Ведуньи эти и сами погибли, и её ни за что загубили, – вздохнула Северга. Чудилось ей порой, что призрачные совиные крылья раскидывались над нею, словно оберегая её сон.
   – Не всякое грядущее можно исправить, не всякую беду отвести, – молвила Свумара, вороша дрова в очаге, чтоб равномернее прогорали. – Был тут у меня ещё один такой... Тоже войну хотел предотвратить. Хотел в Навь пробраться, чтоб вашу Владычицу убить. Говорила я ему: чем больше об этом думаешь, тем крепче становятся цепи на душе твоей. Убив чудовище, сам станешь им.
   – И что с ним стало? – Северга тёрла точку меж бровей: она не могла отделаться от чувства, что речь шла о ком-то знакомом. Он как будто тенью за спиной мелькал, но навья всё никак не могла разглядеть его лицо.
   – Ушёл он в Навь, – вздохнула Бабушка. – Не послушал меня. Суждено ему было стать чудовищем. Но знаешь... – Сведённые брови Свумары вдруг расправились, суровые черты смягчились улыбкой. – Порой и обречённую битву можно выиграть.
   Отлежавшись после приступа в шатре Бабушки, Северга оказалась в затруднении – куда теперь податься? Отношения с Птахой были испорчены: та, поверив клевете Свеи, вряд ли приняла бы навью назад, а Северга слишком устала, чтобы бороться за восстановление правды. Всё, что не касалось её последней и главной цели – спасти Рамут, – стало неважным, даже собственное доброе имя. Да и было ли оно когда-нибудь добрым? За плечами Северги тянулась призрачная вереница всех тех, кто имел основания поминать её лихом. Птахой больше, Птахой меньше – не всё ли теперь равно?
   Вооружившись своим походным топориком, она срубила в лесу несколько кривеньких молодых деревьев с тонкими стволами, очистила их от ветвей и поставила каркас для шатра на окраине стойбища – как раз с противоположной от жилища Птахи стороны. Это оказалось не слишком трудно, а вот со шкурами дело обстояло не так просто. Слишком ослабела навья для охоты, а попрошайничать не позволяла гордость. В качестве временного решения она соорудила что-то вроде шалаша из веток, елового лапника, жухлой травы и мха. Пол в нём она выстлала всё тем же лапником, а постель себе сделала из горы опавших листьев, поверх которой накинула свой видавший виды плащ – вот и всё ложе.
   От Бабушки она ушла с небольшим запасом копчёного мяса, которое теперь подходило к концу. Как кормиться дальше? Собравшись с силами, Северга решила всё-таки снова попытать удачи на охоте. Лёг первый снег, и следы зверей хорошо читались на чистом, холодном покрывале, скрипевшем под ногами.
   Звериный облик стал Северге недоступен, поэтому она могла полагаться только на лук со стрелами. Бродила она по угодьям целый день – благо, небо было затянуто тучами и валил снег, а потому глаза чувствовали себя неплохо. Навье повезло: она подстрелила молодую лесную козочку – скорее, благодаря счастливой случайности, а не своему охотничьему искусству. Добытчица из неё сейчас была никакая. Утомлялась Северга быстро, то и дело приходилось садиться и переводить дух. Слишком много времени теперь уходило на некогда простые и обыденные дела... Разделав тушу на месте, она поленилась разводить огонь и наелась сырого мяса. Добычу домой она кое-как дотащила, но тут же пришлось снова срочно удаляться в лес: в животе началось что-то очень нехорошее. На ходу развязывая поясной шнурок штанов, она морщилась от тянущей боли и бурчания, накатывавших приступами.
   Расстройство унялось к утру, и больше навья решила не рисковать и не есть сырого. Ударил мороз, и мясо не должно было испортиться. Присыпав его снежком и прикрыв лапником, Северга улеглась в своём шалаше: пронесло её – будь здоров, до сих пор руки-ноги дрожали, и она посчитала разумным немного поголодать. Хотя бы денёк, чтоб нутро чуток успокоилось.
   Несколько дней прожила Северга в шалаше. Раньше ей и холод был нипочём, а теперь, ослабленная, она зябла. Спалось плохо. Греться получалось только ходьбой и кое-какими упражнениями, которыми навья когда-то укрепляла мышцы для военной службы. Силы были уже совсем не те, и после каких-то несчастных двух-трёх подходов по пятнадцать-двадцать повторов у неё темнело в глазах. Костлявая дева в белом стояла за плечом, усмехаясь оскаленным черепом: «Зачем это теперь? Уже совсем скоро ты будешь моей...»
   – Я знаю, – пыхтела навья, отжимаясь от заметённой снегом стылой земли. – Буду, буду, не беспокойся. Но сделай одолжение – не указывай, чем мне заниматься в мои последние дни на земле.
   Перед нею вдруг шлёпнулась свёрнутая вчетверо потёртая оленья шкура. Северга прервала упражнение и вскинула удивлённый взгляд на рыжеволосого оборотня, бросившего её, а тот сказал:
   – Это тебе на шатёр. Шкура старая, но целая. Сойдёт.
   Позже подошли ещё несколько соплеменников с точно таким же подарком – Северга не успевала благодарить. Оборотни отвечали:
   – Не стоит благодарности.
   Для них это было необременительно: одна ненужная шкура могла отыскаться в хозяйстве у каждого, а на маленький одиночный шатёр много и не требовалось. Это на семейное жильё уходило до тридцати-сорока шкур, а Северге, чтобы обтянуть деревянный каркас её холостяцкого убежища, вполне хватало дюжины. Кое-какие попадались рваные, но навья их латала и пускала в дело. Потом она соорудила себе новую лежанку – на остов из толстых веток натянула лосиную шкуру. Получилось что-то вроде кровати, довольно грубой и кургузой, но не в красоте было дело, а в удобстве, да и спальное место теперь располагалось повыше над холодной землёй.
   А однажды утром, когда Северга поджаривала ломтики мяса на завтрак, в шатёр заглянула невысокая, крепко сбитая девушка с пухлым серым свёртком. Красавицей её назвать было нельзя: широкое скуластое лицо, тёмные, немного раскосые глаза, нос с горбинкой, мрачноватые густые брови.
   – Бабушка велела тебе передать, – сказала она, кладя свёрток перед Севергой.
   Это оказалось толстое валяное одеяло, плотное, почти как войлок – настоящее сокровище, ничего теплее которого и выдумать было нельзя. Верхнюю его сторону украшалинашитые узоры из кусочков кожи.
   – Передай Бабушке от меня благодарность, – усмехнулась навья. – Как звать-то тебя?
   Девушку звали Свелла, и она приходилась Свумаре праправнучкой. «Вот в кого у неё такие глаза», – подумалось Северге. Некрасивое лицо с грубоватыми чертами казалось угрюмым, но стоило девушке улыбнуться, и это впечатление пропало. Не наделила её природа изящным, тонким телосложением, как у Свеи, вся она была крепенькая, коренастая, как белый гриб, и плотная, как это одеяло.
   – А что ты от Птахи ушла? – полюбопытствовала она.
   – Не поладили мы с нею слегка. – Северга бросила в рот полоску поджаренного мяса, вспомнила о гостеприимстве и предложила: – Садись. Хочешь?
   Свелла от мяса отказалась, но к очагу присела и принялась греть руки. Огонь отражался в её глазах, таких же загадочно-бездонных, как у Свумары, а навье подумалось: вопрос о Птахе явно проистекал не из праздного любопытства, что-то за этим крылось. Что-то особенное.
   – А почему ты о ней спрашиваешь? – поинтересовалась навья. И подмигнула: – По сердцу она тебе?
   Свелла колко блеснула взором.
   – С чего ты взяла? Вовсе нет. Просто так спросила...
   Северга не стала больше давить на эту точку, но усмешка ещё долго пряталась в уголках её губ. Такое «вовсе нет», немножко сердитое, подчёркнуто отрицательное, как пить дать означало «да».
   – Ежели ты от хвори худо себя чувствуешь, я тебе еду носить стану, – помолчав, сказала наконец Свелла. – У Бабушки только спросить надо. Но она разрешит, я знаю. А ещё вот...
   Развернув одеяло, она достала из него тёплые меховые чуни.
   – Это тоже тебе, но уже от меня. Я сама сшила. Чтоб ноги твои не зябли, когда спишь.
   А Птаха, оплетённая белокурыми чарами Свеи, и не замечала рядом с собой такое сокровище.
   – Благодарю тебя, добрая девушка, – усмехнулась навья. – Непривычна мне такая забота. Даже не знаю, что и сказать...
   – Принимать помощь тебе мешает гордость, – мягко молвила Свелла с проницательным блеском в глазах – совсем как у Свумары. – Оставь её, это ложное чувство. Не верю, что ты за свою жизнь никому не помогала. Считай, что это плата от судьбы за добрые поступки, совершённые в прошлом.
   Печаль холодным туманом опустилась на сердце. Северга поворошила дрова в очаге.
   – Боюсь, в жизни я совершала мало добрых поступков, – вздохнула она. – А вот причинять боль и убивать – это как раз по моей части.
   – Если б ты была так плоха, как думаешь о себе, разве твоему сердцу суждено бы было стать одним из редчайших на свете чудес? – улыбнулась Свелла, и Северге снова почудилось прикосновение звёздной бездны к своей душе – такое же, какое она испытывала при взгляде в глаза Бабушки. – Мало кому удаётся познать такую любовь, какая живёт в нём...
   С Птахой Северга старалась лишний раз не встречаться, но не потому что боялась нового нападения: просто не хотелось натыкаться на колкие искорки вражды в её глазах, а потом успокаивать в себе всколыхнувшуюся горечь. Строго говоря, навья не могла назвать их отношения до этой стычки дружбой, но что-то похожее на неё у них начало складываться, пока подлость белокурой девицы всё не разрушила. Свею Северга вообще вычеркнула из своих мыслей как существо, недостойное того, чтобы о нём думать, и как по волшебству её глаза перестали замечать девушку. Может, та просто сама избегала встреч с навьей, а может, взгляд Северги подёрнулся этакой пеленой избирательного восприятия, которое она сама настроила.
   А однажды, прогуливаясь по замёрзшим болотам, превратившимся в мерцающее зимнее царство, навья услышала за плечом хруст снега и знакомый голос:
   – Северга...
   Её нагоняла Птаха. Поравнявшись с навьей, девушка-оборотень тронула её за руку. Злость и враждебность на её лице сменилась смущённым и даже виноватым выражением.
   – Тут... это... – начала девушка скомканно. – Свея призналась, что соврала насчёт твоих домогательств. Она сказала, что ревновала меня к тебе, представляешь? И хотела, чтоб я выгнала тебя. Ты уж прости, что так вышло...
   Эта новость вызвала у Северги смешанные чувства, которые отразились на её губах кисловатой усмешкой. Свея сказала лишь часть правды, но и на том спасибо. Большего Северга от неё и не ждала, жаль только было Птаху, которая беспробудно пребывала под льняным обаянием этой обманщицы. Свея врала, как дышала – как можно было верить в искренность её чувств к Птахе?
   – Ладно, забудем, – только и проронила Северга, оставив свои размышления при себе. – Недоразумения случаются. Ну, и что? Простила ты её за этот обман?
   – Простила, куда ж я денусь, – улыбнулась Птаха то ли грустно, то ли смущённо. – Это ж она из-за ревности... Смешно даже. Меня – к тебе!
   – А что, я не в твоём вкусе? – С вялой шутливостью навья приподняла бровь и уголок губ.
   – Да не то чтобы... Ну, как сказать... – Птаха засмеялась, потирая щёки от неловкости.
   – Ладно, замнём, – усмехнулась Северга, легонько тронув её за плечо. – Я рада, что между тобой и мной снова мир. Признаться, на душе полегчало.
   – И у меня тоже, – серьёзно сказала Птаха. И перевела разговор в другое русло: – А к тебе, я вижу, Свелла ходит?
   – Ну да, заглядывает в гости... – Северга присела на корточки, выковырнула из-под снега клюкву, бросила холодные, прихваченные морозом ягодки в рот. – Только не для того, о чём ты подумала.
   – Я ничего и не подумала. – Птаха тоже присела и принялась ковырять клюкву из-под снега. – Её вообще трудно в чём-то таком заподозрить... У неё тоже дар есть, как у Бабушки. Вот она и ходит вся этакая... нездешняя. Ни на кого не глядит, ни с кем не дружит. Из-за дара это, конечно.
   Свелла навещала Севергу довольно часто и всегда приходила не с пустыми руками – то кусок мяса поджаренного приносила, то дров для очага, а порой помогала навье по хозяйству. Говорила девушка мало, а если Северга к ней обращалась, отвечала кратко, но всегда старалась возместить свою немногословность скромной и приветливой улыбкой. Много в ней было от Бабушки: и черты лица, и звёздная бездна в глазах, и несвойственная для её молодых лет мудрость... Её чарующая, как тихая озёрная гладь, невозмутимость осеняла Севергу грустноватым умиротворением, помогала воспрянуть духом; да, костлявая дева в белом теперь неотступно следовала за навьей по пятам, ожидая своей дани, но Северга уже привыкла к ней. Ожидание кончины присутствовало во всём – в хрусте снега под ногами, в морозной свежести воздуха, в гулкой тишине древесных стволов, но сердце Северги ожидало встречи с осколком иглы спокойно. То, что Свелла не была склонна к болтовне, навья считала большим достоинством. Порой они просто сидели и молчали рядом, но молчание это стоило беседы длиной в десятки тысяч слов.
   Зимой навья нашла способ худо-бедно добывать себе пропитание самостоятельно: она пристрастилась к подлёдной рыбалке. До реки, где водилась отменная стерлядь, быловёрст двенадцать, но Северга наловчилась туда добираться на лыжах, которые сделала сама из ели, обтянув кожей. Такое приспособление для ходьбы по снегу она подсмотрела у северян, когда в прошлый раз была в Яви на разведке. Больших сил рыбалка не требовала – в самый раз для ослабевшей навьи, а упорства ей было не занимать. Закутавшись в плащ из оленьих шкур, она сидела над лункой, а её ногам не давали замёрзнуть сшитые Свеллой меховые сапоги. Возвращалась она всегда с уловом – когда маленьким, когда большим, но пустой не приходила ни разу: изобильна была река. По берегам её тёмными стенами стояли ели – островерхие стражники морозной тишины, а серый полог зимних туч то и дело сыпал на землю белые хлопья снега. Порой, выловив много рыбы, навья тащила добычу за собой на саночках, тем облегчая себе усилия.
   Однажды по дороге с рыбалки её накрыл приступ. Земля качалась, лес гудел похоронным звоном, и Северга, рухнув на колени в снег, скрючилась, снедаемая изнутри зубастым, огнедышащим чудовищем-болью. Костлявая дева раскинула над ней полог своего белого балахона: «Засыпай... Засыпай...» Снежная перина сковывала бескрайним смертельным покоем, и уже не полагалась Северга на врождённую живучесть навиев: слишком мало в ней осталось сил, дотлевали они и угасали свечкой на ветру. До стойбища оставалась ещё половина пути – огромная, непреодолимая половина...
   – Вставай... Вставай, замёрзнешь! – перезвоном инея прозвучал нежный девичий голос.
   Её тормошили чьи-то настойчивые руки. Сквозь марево боли Северга не могла разобрать лица, но сердцу мерещилась Голуба, и ёкнуло оно, заплакало от памяти о том зимнем дне, когда дочь Вратены отхлестала её прутиком.
   – Что, в груди больно опять? – Звёздная бездна тревожно смотрела на Севергу, и навья узнавала молодую Бабушку. – Сейчас... Сейчас попробую помочь.
   Тёплая ладошка нырнула под одежду и легла напротив изгрызенного болью сердца. Повеяло свежим, морозно-чистым воздухом, который остудил жжение под рёбрами, и взор навьи прояснился. Над нею склонилась обеспокоенная Свелла; уж какими судьбами она тут оказалась, оставалось лишь гадать.
   – Ну как, легче? – вперив зимний мрак своих пристальных глаз в навью, спросила девушка. – Вижу, легче. Так, попробуем встать...
   Кое-как с её помощью Северга поднялась, но земля всё ещё качалась под ногами. Настала та дикая слабость, которая охватывала её в первые часы после приступа. Облапив девушку и тяжко, загнанно дыша ей на ухо, навья глухо прохрипела:
   – Умница моя... Хорошая моя. Не дойти мне... Не смогу.
   Та поглаживала Севергу по лопатке, шепча:
   – Сможешь... Ради дочери ты сможешь всё.
   Она знала, как подхлестнуть в навье дух преодоления. Совсем было угасший, он ожил, расправил крылья над вершинами елей. Объятия разомкнулись, но лишь на миг: Свелла закинула руку Северги себе на плечо.
   – Давай...
   Увы, через несколько шагов Северга опять сползла в снег: душа еле держалась в слабом теле, дыхание бабочкой рвалось покинуть грудь навеки. Но Свелла не сдавалась и не позволяла сдаться ей.
   – Ладно, сделаем иначе, – сказала девушка решительно.
   Нацепив лыжи Северги и привязав верёвку от санок с добычей к своему поясу, она взвалила навью себе на плечо. Сильная и крепкая, она только крякнула под тяжестью безвольного тела, а уже в следующий миг заскользила по слою хмари – у Северги от скорости в ушах засвистело. Оставшиеся шесть вёрст пропели выпущенной стрелой, и вскоре Свелла опустила Севергу на лежанку.
   – Ух, рыбы-то сколько, – пыхтела она, складывая добычу навьи у шатра и присыпая снегом. – Славный у тебя улов.
   Она сварила в котелке Северги рыбную похлёбку с кореньями. От очага веяло теплом, хлопочущая Свелла отбрасывала на стенки шатра беспокойные тени, и навья медленно,но верно согревалась. Боль ушла, провалилась в мягкий сумрак глаз девушки, и навья, с трудом разомкнув сухие губы, проговорила:
   – Благодарю тебя, милая...
   Свелла ничего не ответила. Она напоила навью рыбным отваром, а куски стерляди вынула из котелка, чуть остудила и очистила от костей. Отщипывая ломтики мяса, она клала их Северге в рот.
   – Тебе сейчас горяченького надо, – приговаривала она. – Кушай, набирайся сил.
   Вместо боли внутри разливалась сытая тяжесть, от которой склеивались веки, и Северга провалилась в дрёму.
   Полог туч не рассеивался ни днём, ни ночью. До Кукушкиных болот не долетали отголоски войны, но Северга знала, что она идёт. Временами она улавливала ногами дрожь и стон земли, а в тишине зимнего лесного царства ей мерещился далёкий гул, похожий на крик несущегося в атаку войска.
   Силы таяли, как вешний лёд. Однажды, возвращаясь с рыбалки, Северга ощутила такую мертвящую усталость, что вынуждена была сесть на снег возле санок с добычей. Она лишь хотела немного перевести дух и продолжить путь, но, едва сомкнув веки, тут же уснула. Снилось ей что-то светлое и грустное: кто-то звал её ласково, а вокруг пахло хвоей. Сосны, дыша горьковатым смолистым покоем, манили её к себе: «Встань рядом, сестра, будь с нами. Твоё место ждёт тебя». Тихо шелестели их мудрые, сдержанные голоса в голове у навьи, минуя слух.
   Открыв глаза, Северга обнаружила, что под нею и санками образовалась проталинка, и вокруг дружными пучками вылезли подснежники. «Пора», – подумалось ей. Взялось это знание само, ниоткуда – просто постучалось в сердце мягкой лапкой весны. Полюбовавшись цветами, Северга не стала их рвать. Вспомнились слова Жданы из сна: «Если тысорвёшь их, они умрут». Больше нигде подснежники сейчас не росли: слишком рано было для них.Лишь спящую Севергу окружил этот островок весны.
   А пространство перед нею колыхалось, точно гладь воды, потревоженная рябью. Её влекло туда неодолимо, до щекотной дрожи, и она шагнула... Холодок обнял тело, лёгкое жужжание пеленой скользнуло по ушам, и Северга очутилась возле своего шатра. Ошеломлённая таким перемещением, навья ощутила дрожь в коленях, а сердце тяжко бухнуло: «Вот оно... Преодолевать сто вёрст за один шаг». Сбывалось предсказание Бабушки... Под рёбрами кольнуло, отголоски разлетелись по всему телу стальными белогорскими молниями: совсем близко был осколок иглы, счёт шёл уже не на дни, а на часы.
   Полог шатра откинулся, и вышла Свелла. Она не видела той проталинки с подснежниками, но в её глазах отразилось понимание. Впрочем, оно всегда в них было. Не говоря нислова, девушка лишь коснулась щёк Северги – ласково, совсем по-родственному.
   А в шатре у очага сидела Бабушка. Она тоже молчала, глядя на огонь, и Северга не решилась нарушать тишину. Так они и молчали втроём, собравшись вокруг пламени, и навья знала: это прощание. Ей хотелось повидаться с Птахой, но Свумара, будто услышав её мысль, качнула головой: «Уже слишком мало времени».
   Северга вышла из шатра вместе со Свеллой. Мгновения, скатываясь в снежный ком, летели с неумолимой быстротой лавины.
   – Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, – только и смогла проронить навья.
   На что девушка ответила с искорками улыбки в уголках глаз:
   – Будет. Иди.

0

24

Северга шагнула в проход наугад с мыслью о Белых горах. Граница хорошо охранялась, кошки чуяли малейшее её нарушение, но навья стояла у замёрзшего водопада – и ничего не происходило. Никто не хватал её, вокруг звенела ледяная тишина, а огромные сосульки, в которые превратились струи, озаряли это место сказочным бирюзовым сиянием. Навья помнила чувство тяжести во всём теле, которое охватывало её всякий раз при приближении к Белым горам, но сейчас ей было хорошо и спокойно на этой земле. Клубы тумана вырывались из ноздрей, а грудь втягивала белогорский воздух с наслаждением. Лучшего места, чтобы умереть, нельзя было и придумать.
   Северга бродила по заснеженным горам, ныряя из прохода в проход, и ей невольно вспоминалась Верхняя Геница – дивный и любимый край, но величие этих гор превосходило всё когда-либо виденное навьей. Она не чувствовала в их тишине враждебности, древние вершины будто удивлялись ей – странному существу, носившему в своём сердце Навь и Явь, Марушу и Лаладу. Мир не делился на врагов и друзей, на чёрное и белое, в его жилах струилось единство всего сущего, и осознание этого щекотало Севергу шершавым прикосновением инея. Блёстки падали с веток, стоило только тронуть...
   Она ни разу не столкнулась с дочерьми Лалады. Точнее, издали она приметила отряд кошек-пограничниц, но вот они её не почуяли. Может, в ветре было дело, а может, она просто слилась с этой землёй, став её частью. Она восхищалась издали кошками-воинами, рослыми, в светлых кольчугах; одна ледяная блёстка инея щекотала ей сердце острием, но оно не испытывало ни страха, ни ненависти. Что за глупость – война... Как она устала от кровопролития! Найти бы полянку, полную подснежников, улечься и уснуть навеки... Но Северга ещё должна была встретиться с Жданой, чтобы исполнить предначертание.
   Наверно, зов сердца привёл её обратно к тому бирюзовому водопаду, струи которого застыли огромной причудливой бородой сосулек. Ничем иным Северга не могла объяснить то, почему проход открылся именно в это место. Зимняя сказка тихо мерцала здесь, и Ждана тоже любовалась ею.
   Она ничуть не изменилась, эта женщина. Всё такими же глубокими были её карие очи, такими же янтарно-тёплыми, как и год назад, но теперь в них застыла боль и тоска, и сердце Северги ёкнуло в колком, точно острие иглы, сострадании. Слишком близко Ждана подошла к краю водопада...
   – Красота бывает опасной. – Навья взяла её за локоть и оттянула прочь.
   Грустно и забавно было наблюдать удивление, которое отразилось на лице Жданы. Губы Северги не дрогнули, но в душе она улыбалась – более всего оттого, что не видела в её взоре неприязнь, только безграничное недоумение.
   – Ты, наверно, и думать обо мне забыла, княгиня, – молвила Северга наконец. – А я дышала нашей встречей. Я мечтала подарить тебе охапку подснежников, но, увы – не сложилось... Так что уж не обессудь – я с пустыми руками.
   Да, Ждана узнала её, но почему смотрела так удивлённо? О своих внешних изменениях Северга не думала; скорее всего, выглядела она сейчас скверно. Ещё бы: костлявая дева вытягивала из неё силы столько времени... Нет, не во внешности было дело. Ждана смотрела глубже.
   – Ты озябла, княгиня, – сказала Северга. – Морозец хороший... Неподалёку я видела лесной домик, там можно растопить печь и погреться. Шагай за мной.
   И Северга нырнула в проход. Ждану настолько поразил способ её передвижения, что она не с первого раза последовала за навьей – пришлось возвращаться. Та всё так же стояла, будто громом поражённая.
   –  Этого не может быть, – пробормотала она. – Кто ты?
   Сняв перчатку с пострадавшей руки, навья ответила:
   – Я та, кому ты оставила подарок на память – кончик иголки. Он движется к сердцу, и как только они встретятся, мне конец.
   Ждана испуганно закрылась вышитым рукавом: видно, она решила, что Северга пришла мстить. Похоже, всё-таки не до конца она разглядела изменения в ней, раз допускала такую мысль... Либо просто не верила своим глазам.
   – Боюсь, княгиня, тебе от меня не спастись, – горьковато усмехнулась навья. – Ни иголки, ни вышивки на меня больше не действуют, ваши пограничные отряды меня тоже не чуют как чужака. Этот твой подарочек что-то сделал со мной, как видишь. Это и в самом деле огромный, бесценный подарок... С одним лишь «но»: дав мне так много, он и отнимет у меня всё – вместе с моей жизнью. Ну, что мы стоим-то? Пойдём, погреемся, что ли.
   Ждана носила теперь волшебное кольцо, а потому смогла перенестись сквозь проход следом за Севергой. Эту лесную избушку-зимовье та приметила, гуляя по Белым горам; заранее осмотрев всё внутри и удостоверившись, что там никого нет, а дров полно, она выбрала её как место своего будущего разговора с Жданой. Сейчас оставалось только затопить печь, что Северга и сделала. Огонь уютно затрещал, отбрасывая на бревенчатые стены рыжий отсвет.
   Янтарь глаз Жданы мерцал какими-то новыми мыслями, Северга чувствовала их ход, но не торопила её. Немного согревшись, та произнесла:
   – Я не верю в случайности. Ты искала меня?
   Да, её сердце всё понимало верно – быстрее, чем разум. Княгиня и жила сердцем;  Северге оставалось лишь положиться на его мудрость и открыть ему навстречу своё.
   Она рассказывала без утайки обо всём: о своей вечно далёкой, холодной матушке Вороми, о школе головорезов, о том роковом походе, искалечившем её тело, о Гырдане, подарившем ей дочь... На доверчиво раскрытых ладонях Северга показала Ждане то самое «больше, чем что-либо на свете», и руки княгини бережно легли сверху, ограждая его, словно  хрупко мерцающий огонёк. Не огонёк – маленькую вселенную, что сияла в чаше из двух пар рук. Слетели с уст Северги и скупые слова о её пребывании у ведуний, о костлявой деве в белом, о гибели Голубы. Голос, приглушённый болью, дрогнул, к горлу подступил солёный ком, но слёзы за навью выплакала Ждана. Они катились крупными каплями, сверкая в отсвете печного огня, а Северга смахивала их пальцами, устало улыбаясь.
   – Не плачь, княгиня... Всё уже прошло.
   – Ты излучаешь свет Лалады... Ты знаешь об этом? – Дрожа влажной от слёз улыбкой, Ждана поймала и накрыла пальцы навьи своими.
   – Наверно, это всё твоя иголка виновата, – хмыкнула Северга. – Я уже не навья, но и ещё не женщина-кошка... Сама не знаю, кто я теперь.
   В заключение она рассказала о жизни на Кукушкиных болотах: о Бабушке, об отзывчивой Птахе и доброй Свелле, одиноко носившей бремя своего дара, а Свею навья сочла недостойной упоминания. Это было удивительно – лежать головой у Жданы на коленях, чувствуя прикосновение её пальцев к волосам. Северга и мечтать не могла о таком, но это происходило наяву: наяву Ждана слушала её душой и сердцем, наяву сострадала, наяву её ладони мягко, по-матерински ласкали холодное лицо женщины-воина. Склоняясь над Севергой, Ждана окутывала её покоем, и ей не требовались оправдания и мольбы о прощении. Всё уже было понято и прощено.
   – Я не изменилась, не стала лучше или хуже, – охмелев от её тепла, промолвила Северга. – Я, как всегда, ни в чём не раскаиваюсь и ни о чём не сожалею. Я просто люблю тебя, княгиня – вот и всё, что со мной случилось. Эта любовь убивает меня, но она стоит того, чтобы от неё умереть. Лалада, Маруша – это всё имена, это лишь звуки. Любовь – настоящий бог. Больше всего на свете мне хотелось бы умереть на твоих руках. Вот так, как сейчас... Лучшего и пожелать нельзя. Ты – величайшая из женщин и идти рука об руку должна только с тем, кто равен тебе по величию. Ни Вук, ни князь Вранокрыл не смогли удержать тебя, потому что им не место рядом с тобой.
   При упоминании имени Вука Ждана потемнела лицом, её взор затянулся горьким холодом, заблестел гневной сталью.
   – Моим мужем был не Вук, а Добродан, лучший княжеский ловчий и просто хороший человек, – глухо молвила она. – Вуком он стал потом. Навь преобразила его – и изменила его имя, и вселила в него новую душу.
   «Оборотень с двумя душами», – ёкнуло в груди Северги. Вот оно что... И Рамут пыталась спасти не Вука, а Добродана. Можно ли выиграть битву, исход которой обречён? Бабушка сказала, что иногда можно.
   – Тому, что сделал Вук, нет прощения, – сказала Ждана, мерцая этой непримиримой сталью во взоре; «горе тому, против кого обратится этот клинок!» – подумалось навье. А княгиня поведала: – Чтобы отомстить мне и моей супруге, он не пожалел родного сына. Жизнь Лесияры повисла на волоске... Она лежит сейчас раненая, с оружейной волшбой в сердце. А Радятко Вук хотел бросить на съедение этим паукообразным тварям, через которых он им управлял. Мне удалось очистить сына от этих тварей, но... Я не хочу прощать того, кто сделал с ним такое, это выше моих способностей к прощению. Мне даже имя его трудно произносить: оно жжёт мне сердце.
   Северга поднялась, чувствуя поступь предречённого – грозные, гулкие шаги судьбы.
   – Мне знакомо это чувство. Ты сама вряд ли сможешь дотянуться до Вука, но до него могу добраться я, – сказала она.
   Ресницы Жданы трепетно вскинулись, сталь в её взгляде затуманилась тревогой, влажно поплыла.
   – Я не могу просить тебя об этом. Я не хочу, чтобы пролилась твоя кровь.
   – Ты знаешь какие-то бескровные способы? – усмехнулась навья.
   Похоже, Ждане был известен один такой способ. Её брови сосредоточенно сдвинулись, из складок платья снова появилась игольница – ножны самого маленького белогорского оружия. Всё, что ей требовалось – это кусочек ткани и нитки.
   Северга думала, что «чёрный цветок возмездия» – это просто образное выражение, некое загадочное иносказание Бабушки, но он воплощался в самом буквальном смысле. Ждана вышивала его на платке – метала стежок за стежком, и они ложились уверенно и грозно, как удары меча. Когда вышивка была готова, она протянула платок Северге.
   – Вот... Отдашь его Вуку при встрече со словами: «Умрёшь от родной крови».
   Откуда Ждане было известно о древнем навьем проклятии чёрной кувшинки? Тот, кто получал в подарок такую вышивку, умирал от руки кровного родственника.
   – Я сама не знаю, откуда, – пробормотала Ждана, устало ёжась возле печки. – Этот цветок просто распустился во мне. Я соприкасалась с Вуком, когда пыталась вытеснитьего из Радятко; может, и с Навью соприкоснулась каким-то образом. Ведуньи ведь как-то выудили через тебя заклинание для закрытия Калинова моста...
   Они прощались на пороге домика: внутри трепетало печное пламя, а снаружи выла метель. Тёплая глубина глаз Жданы окутала Севергу крепче и нежнее любых объятий.
   – Прошу тебя, только не вступай с ним в поединок! Просто отдай ему платок и спасайся! Пообещай мне, что ты так и сделаешь!
   Она не знала, что не столько ради неё Северга делала это, сколько ради Рамут. Сердце устало отбивало свои последние удары, готовое принять в себя обломок иглы и стать чудесным целительным самоцветом, а губы навьи накрыли уста княгини в прощальном поцелуе.
   – Обещай, что выживешь... – Просьба отчаянно и горько прозвенела лопнувшей стрункой, но уже ничего не могла изменить.
   – Ты уже подарила мне бессмертие. – Искалеченную руку покрыла перчатка, и чёрные негнущиеся пальцы коснулись тёплой щеки Жданы.
   Белый полог вьюги сомкнулся, отделив их друг от друга.
   «Свою жизнь я отдам за тебя, Ждана, а сердце останется у Рамут. Пусть его любовь хранит её от бед и опасностей. Так уж вышло, что оно с самого её рождения принадлежалоей, я не могу отнять его у неё... Это сильнее меня. И больше, чем что-либо на свете».

   *
   В первую послевоенную весну Птахе пришлось нелегко: Свея покинула Стаю на Кукушкиных болотах, чтобы выйти замуж. Жить ей предстояло в племени мужа. Родители девушки получили за неё большой выкуп – пятьдесят оленьих шкур.
   – Как же так, Свея? – с горечью допытывалась Птаха, встряхивая её за изящные плечи. – А как же наши чувства? И всё то время, что мы были вместе? Для тебя оно ничего не значит?
   Свея мягко сняла её руки со своих плеч.
   – Пташечка... Ты чудесная, верная, добрая, и с тобой мне было прекрасно... Но бесконечно это продолжаться не могло. Я хочу семью. Настоящую, как у всех!
   Птаха не стала мешать свадьбе. Зачем? Белокурая волшба Свеи пала, словно разрубленная мечом Северги, и осталось только разбитое, сожжённое в прах и растоптанное сердце... «Навья верно сказала: я была слепа. И почему я не хотела верить ей? – с болью думала Птаха. – Я видела только то, что хотела видеть, а правду не замечала». Вот только не укладывалась эта правда ни в голове, ни в душе; лес дышал памятью их со Свеей встреч, каждый листок и каждая травинка напоминали о её глазах, словно подёрнутых дымкой прохладного тумана... Но там, за этой дымкой, не было и капли любви.
   От боли Птаха стала злой, замкнутой, пропадала вместе с прочими охотниками на промысле седмицы напролёт. Но нехорошая это была злость, не добавлявшая ни точности броску, ни остроты чутью. Неудача постигала Птаху за неудачей.
   – Что-то ты сама не своя, – замечали опытные охотники. – Гложет тебя будто что-то... Ежели этак продолжится, то проку от тебя мало будет. Приведи-ка сперва мысли и духв порядок, а там уж и делом можно заниматься.
   Легко сказать – привести в порядок дух! Как, к какому порядку можно было его призвать, если он день и ночь неустанно летал в их со Свеей прошлое, в котором, как Птахе казалось, всё было хорошо... Хорошо, да не очень-то. Ведь не любила Свея её. Выходит, притворялась?.. И снова до скрежета Птаха стискивала зубы, а сердце горело в груди злым угольком, и оттого дыхание вырывалось натужно, отрывисто и громко – любой зверь за версту услышит и убежит от такой охотницы.
   Миновала весна, а там и лето подошло. Пусто было в разбитом сердце Птахи, рана вроде схватилась, но заживать до конца не хотела. Нет-нет да и набухал рубец горячей болью, и солоно становилось в горле, вот только глаза оставались сухими, бессонными, ожесточёнными. На охоте Птаха стала собранной, загоняя чувства в дальний уголок души, а когда возвращалась в свой холостяцкий шатёр, подкатывал к её сердцу немой крик. Расслышать его мог только мудрый лес, но лишь сочувственно качал макушками старых елей – и на том спасибо. Не было рядом ни друга близкого, ни души родственной – одна Птаха осталась. Матери семейств поучали:
   – Мужа тебе надобно да детушек. Где такое видано, чтоб девица бирюком жила?
   Тошно Птахе становилось от таких наставлений. Детишек она, может, и хотела бы воспитывать, но только не с мужем.
   Бродила однажды Птаха по лесу, передумывала свои невесёлые думы уже в который раз. Ночь звенела колдовством, под каждой травинкой прятался лесной дух-светлячок: шаг ступишь – и огоньки в стороны разлетаются. Гулять бы в такую ночь за руку с возлюбленной, но у Птахи было только её одиночество и шрам на сердце.
   Заметив странное пятнышко света, Птаха озадаченно остановилась. Это был венок, сплетённый из крупных цветков белокрыльника и жёлтого болотного ириса; лесные духи облепили его со всех сторон, путешествуя на нём по воде.
   – Ишь ты, – усмехнулась себе под нос Птаха. – Устроились и плывут, как в лодочке...
   Но если есть венок, то должны где-то быть и руки, которые его сплели. Выловив его из воды, Птаха принюхалась в надежде узнать по запаху, кто его сделал. Хм... Что-то знакомое, но сразу припомнить имя она не смогла.
   Впрочем, разгадка ждала её через двадцать шагов. У воды сидела лесная колдунья с изящно-раскосыми глазами и огромной, белоснежной кувшинкой, воткнутой за ухо. Шелковистая чёрная коса падала ей на плечо, а грудь прикрывало что-то вроде занавесочки из серебристых перьев цапли. Живот девушки оставался открытым, а короткая кожаная юбочка не прятала крепких, сильных ног в чунях с ремешками, вперехлёст оплетавших голени. Лесные духи стайкой огоньков окружили её, толклись вокруг суетливым облачком, а девушка пересыпала их с ладони на ладонь. Их свет озарял её лицо с высокими скулами, но он не шёл ни в какое сравнение с сиянием её улыбки.
   Их с Птахой взгляды встретились, и ночной мрак глаз девушки отразил тысячи искорок – будто звёздное небо из них смотрело. Ошалевшая Птаха стояла с разинутым ртом, а девушка проворно вскочила и скрылась за деревом.
   – Эй! – Птаха, опомнившись, выплюнула «светлячка», залетевшего в рот, и бросилась вдогонку. – Погоди, куда ты?
   Во тьме за стволами призывно мелькнула кувшинка, и Птаха, входя в охотничий пыл, рванула следом. Но девушка оказалась вёрткой и быстроногой: по дороге преследовательница успела два раза споткнуться, зарывшись носом в землю, и один раз провалиться в топь. Выбравшись на сухое место, она долго отряхивалась и шипела под нос ругательства, пока совсем рядом не прозвенел тихий смешок. Птаха напряжённо застыла, на слух определяя местоположение «добычи». Пружинистый и точный бросок ловкой охотницы – и девушка с кувшинкой забилась в её объятиях.
   – Попалась! – засмеялась Птаха, ласково прижав её к себе.
   – Пусти! – отбивалась та. – Синяков наставишь мне...
   – Свелла? – Узнав «лесную колдунью», Птаха разжала руки. – Ты, что ли?
   Та, поправляя на груди растрепавшиеся перья, отвернулась, а Птаха не могла отвести глаз от её нагой спины и плеч. Рука так сама и тянулась провести ладонью по мягкойдевичьей коже, но как бы не получить за это по морде – вот в чём вопрос! Свелла слыла недотрогой; она унаследовала дар от Бабушки, и уже сейчас в Стае к ней относились с уважением. Оборотни-холостяки опасались к ней приставать: никто не сомневался в том, что она умела одним взглядом останавливать сердце, как Свумара.
   – Ну да, я, – нехотя проговорила Свелла, глянув через плечо. – А что? Я люблю гулять одна, когда никто не видит.
   – Я тоже, – усмехнулась Птаха. – В этом мы с тобой похожи.
   Что-то долго Свелла возилась с перьями, и Птаха решила глянуть, что там случилось. Заскочив спереди, она увидела, что часть «занавески» отлетела от слишком крепких объятий, и открылись соски – коричневато-розовые, стоячие. Птаха глянула на свои пятерни: нет, чтоб обхватить эту грудь, ей рук явно не хватит. Грудь Свеи как раз помещалась в ладошке, а это богатство нужно было держать двумя – каждую. Но где взять четыре руки?
   Хлоп! – от пощёчины Птаха отшатнулась, держась за горящую щёку.
   – Что уставилась? – Свелла, сердито блестя глазами и рдея румянцем, принялась распускать косу, чтобы прикрыть прореху в своём наряде. Волосы волнистым чёрным шёлком окутали её до пояса – хватило бы на нескольких девушек.
   – Прости, я... – Птаха, чувствуя, что сама пылает маковым цветом, вмиг охрипла. – Кхм, гм... Я тебя даже не сразу узнала. Просто ты сегодня... Э-э... Такая... – Слов не хватало, и она дорисовывала впечатления от встречи руками в воздухе.
   – Какая?
   В глазах Свеллы как будто всё ещё поблёскивали сердитые огоньки, но вместе с ними там мерцало что-то этакое – слов не подобрать. Глянешь чуть глубже – и пропадёшь.
   – Красивая, – сипло выдохнула Птаха, протягивая руку к чёрным прядям – осторожно, в любой миг готовая её отдёрнуть. – Особенно... гм... глаза.
   – Да ну тебя...
   Свелла, кутаясь в волосы, зашагала прочь, но Птаха уже не могла её отпустить – ни за что на свете. Догнав девушку, она мягко тронула её за локоть.
   – Слушай, а я и не знала, что ты улыбаться умеешь, – сказала она. – Почему я раньше этого не видела? Как я вообще ТЕБЯ не разглядела?
   Ответ был ясен обеим: потому что раньше взор Птахи застилал светлоглазый морок Свеи. А на ночном небосклоне сияла луна – такая же белая, как кувшинка в чёрных волосах Свеллы.

   *   *   *

   – Матушка, а это что за дерево?
   Драгона и Минушь, задрав головы, разглядывали стройную белоствольную красавицу. Жёлтые листья с каждым порывом осеннего ветра срывались с ветвей, словно яркие бабочки.
   – Оно зовётся берёзой, родные мои, – ответила Рамут, сидевшая на пеньке.
   Навья набрасывала в пристроенной на колене записной книжке кое-какие мысли. Прибыв с дочками на место, выбранное Вуком, она довольно скоро поняла, что как военному врачу ей здесь делать чуть более, чем нечего: войска Дамрад быстро подчинили Воронецкую землю, почти не понеся потерь, и пока больших кровопролитных сражений не велось. Люди оказались не в состоянии противостоять навиям, и те захватили владения князя Вранокрыла буквально в считанные дни. В Звениярском царила тишь да гладь; Рамут исполняла свои обязанности по отношению к соотечественникам, что называется, для галочки: иного и не требовалось. Каждый день она посещала размещённый в палаточном лагере полк под командованием тысячного Адальроха с единственным вопросом:
   – Жалобы есть?
   Жалоб почти не было. Лишь изредка случались мелкие неприятности: то отправленный на разведку в лес взвод объелся местных грибов и схватил расстройство желудка, то господина тысячного сразило похмелье, и ему требовалось лекарство от головной боли... Всего один раз Рамут пришлось оказывать хирургическую помощь воину, пострадавшему в схватке с медведем. Зверь отвесил незадачливому охотнику такую оплеуху, что тот остался почти без лица, но Рамут знала своё дело. Несколько часов работы – и воин был спасён от участи навсегда остаться уродом.
   Свободного времени выходило даже слишком много, и Рамут, не привыкшая сидеть без дела, искала себе занятия. За неимением работы по лечению соотечественников она обратила своё внимание на местных жителей, но сначала нужно было изучить особенности людей, ведь разница между ними и навиями требовала и разного подхода к исцелению. Рамут поразило огромное количество недугов, которым было подвержено человечество – несоизмеримо большее, чем у её сородичей. И, что хуже всего, люди зачастую сами не умели их лечить. Врачебная наука здесь находилась на плачевно низком уровне,смертность была огромной. Рамут не сразу удалось добыть сколько-нибудь годные описания человеческих хворей: если врачебные книги в Яви и существовали, то явно не вэтом захолустье... Библиотеки следовало искать в крупных городах, и Рамут вынуждена была обратиться к Вуку с просьбой поискать какие-нибудь труды в княжеском хранилище в Зимграде. Тот хмыкнул:
   – Что за блажь? Для чего тебе лечить людишек? Они всё равно подлежат уничтожению.
   По чудовищному замыслу Дамрад, основная часть населения захваченных земель должна была подвергнуться истреблению. Потрясённая размахом этой жестокости, Рамут пробормотала:
   – Я не хочу участвовать в этом кровавом ужасе ни в каком качестве. Прошу освободить меня от исполнения моих обязанностей.
   – Может, заодно и подданства тебя лишить? – блеснул Вук беспощадными льдинками в глазах. – Ты забыла, что как военный врач ты приносила присягу, дорогая? А кто не с Владычицей, тот против неё. А значит, тоже будет неизбежно уничтожен.
   «Пропади ты пропадом», – подумалось Рамут. Вук был отвратителен ей до тошноты, до душевных судорог, а голубые ледышки его глаз схватывали инеем сердце. Но вопреки всему в ней тлела безрассудная, ни на чём не основанная вера в то, что Добродан жив – просто заточён где-то там, в чёрной темнице сущности Вука. Она всё ещё посылала ему силы своей души по тёплой золотой ниточке, конец которой утопал в этой мрачной бездне. Ей хотелось верить, что это поддержит Добродана и не позволит Вуку его окончательно погубить. Рамут не оставляла надежд, что обречённую битву можно выиграть.
   Паучок-толмач в ухе позволял ей понимать местную устную речь, а такая же крошечная тварь в глазу – письменную. Паучков этих создали жрицы Маруши; делом их же рук был покров туч на небе Яви, предохранявший глаза навиев от слишком яркого солнца. Но Рамут знала, какое оно светлое и прекрасное – из своих видений, в которых она купалась в бескрайнем море белых цветов с жёлтыми серединками. Не дождавшись содействия от супруга, она отпросилась на несколько дней у тысячного и отправилась в Зимград. Дочек ей было не с кем оставить, а потому пришлось взять их с собой. Усадив девочек в колымагу, Рамут сама правила лошадьми.
   Столица Воронецкой земли показалась ей похожей на большую деревню: каменных домов было мало, в основном город состоял из деревянных построек. На каждом шагу ей приходилось показывать воинам пропуск, выписанный Вуком от имени Дамрад. Чтобы попасть в княжеское книгохранилище, она сочинила небылицу, что выполняет особое поручение Владычицы. На её удачу, ей поверили. Имя её супруга открывало перед нею все двери.
   – Что ты ищешь, госпожа? – спросил смотритель библиотеки, сухонький старичок с серебристой и лёгкой, как пух, бородкой и печальными глазами. – Может, я смогу подсказать?
   – Я хотела бы найти какие-нибудь книги по врачебному искусству, – с некоторым трудом подбирая слова, ответила Рамут (паучки хорошо делали своё дело, но она ещё не вполне уверенно изъяснялась устно).
   – У нас есть списки с трудов еладийских учёных, – ответил смотритель, забираясь на лесенку и роясь на полке. – Ежели ты понимаешь по-еладийски, госпожа, то изволь –отыщу для тебя.
   – Давай, – сказала Рамут. – Разберусь как-нибудь.
   Старичок принёс ей несколько пыльных свитков и одну тяжёлую книгу с пергаментными страницами. Усевшись за стол, Рамут сказала дочкам:
   – Родные мои, посидите тихонько. Матушке нужно поработать.
   Добрый старичок нашёл для девочек занятие: он дал им по восковой дощечке с писалом и показал, как ими пользоваться. Острым концом писала наносились на воск рисунки и письмена, а другим, в виде лопатки – заглаживались, что было, очевидно, весьма удобно при обучении грамоте. Драгоне с Минушью это показалось занятным, и они с увлечением принялись рисовать каракули, шёпотом переговариваясь и хихикая.
   Время было ограничено, и Рамут спешила, как могла. Всматриваясь в текст на чужом языке, она с удивлением обнаруживала, что понимает его: паучки и тут не подвели. За незнакомыми буквами проступал смысл, словно крошечный незримый переводчик сидел в мозгу Рамут. Достав записную книжку и карандаш, она принялась кратко набрасывать суть читаемого. В Еладии, видимо, врачебная наука была развита несколько лучше, чем в Воронецкой земле; в этих трудах Рамут нашла подробный перечень болезней, способы их лечения и рецепты целебных снадобий. Ещё старичок-смотритель принёс ей травник, ценный тем, что лекарственные растения были там весьма недурно нарисованы.
   – Матушка, мы кушать хотим, – заныли девочки.
   – Возьмите там, в корзинке, – рассеянно отозвалась Рамут, торопливо строча карандашом.
   Она взяла с собой достаточно припасов: лепёшки с сыром, варёные яйца, морковь, яблоки и подслащённую мёдом воду. У неё самой от голода подвело живот, но она продолжала увлечённо работать, махнув рукой на позывы желудка. Понимая, что дочитать всё прямо на месте не получится, Рамут спросила разрешения взять книги с собой, чтобы поработать на дому.
   – Я обязуюсь через две седмицы вернуть всё в целости и сохранности, – пообещала она. – А в залог оставлю это.
   И она положила на стол кошелёк, в котором звякнуло золото. Старичок глянул на неё светлыми, лучисто-проницательными глазами, усмехнулся в усы, а денег не тронул.
   – Забери назад, – сказал он. – Я и так знаю, что вернёшь. – И добавил с осенней усталостью во взоре: – Твои сородичи ведь на погибель нашу пришли – перебить нас хотят, чтоб себе землю расчистить... А ты людей – обречённых-то! – лечить собралась. И вот что я думаю: ежели среди вашего племени есть ещё такие, как ты, то для людей не всёпотеряно.
   – Как тебя звать, дедушка? – спросила Рамут, не зная, что ответить.
   – Радояром меня кличут, – молвил тот. – Без малого пять десятков лет здесь служу.
   О своём голоде Рамут вспомнила только в пути. Сидя на козлах колымаги, она жевала лепёшку, а перед глазами у неё всё стоял этот старичок-смотритель – весь лёгкий, будто бы из серебристого света сотканный.
   Дома она уже с удобством продолжила изучать книги. Еда доставлялась ежедневно воинами полка, к которому Рамут была прикреплена в качестве врача, и о пропитании беспокоиться не приходилось. Дочки стали уже совсем самостоятельными девочками: жизнь у тёти Бени пошла им впрок. Зачастую не Рамут звала их обедать, а они, накрыв на стол, кричали:
   – Матушка, кушать пора!
   Рамут, встряхнувшись и протерев утомлённые чтением глаза, с улыбкой шла на зов:
   – Да, засиделась я что-то за книжками...
   Через четырнадцать дней на рабочем столе у неё лежали три пухлые тетради со сжатым изложением содержания изученных ею трудов. Изображения лекарственных растений из травника она также перерисовала себе, сопроводив каждое кратким описанием целебного действия. Снова отпросившись у тысячного, Рамут поехала в Зимград – возвращать книги в библиотеку.
   В хранилище её встретил уже другой смотритель – долговязый, нескладный человек средних лет с суровыми, глубоко посаженными тёмными глазами и крупным, как птичий клюв, носом. Длиннополая одёжа болталась на нём, как на огородном пугале. Выслушав объяснения Рамут и приняв привезённые ею книги, он сказал:
   – Уж не знаю, госпожа, кто тебе их дал, потому как старик Радояр помер. Прошлой весной ещё...
   Рамут так и села, точно громом поражённая. Прошлой весной? Но ведь она явственно видела старичка, он влезал на вот эту лесенку – она, к слову, так и стояла на том же месте... И собственноручно выдавал ей книги, а дочкам – восковые дощечки. И Драгона с Минушью его тоже видели, без сомнения!
   – Радояр всю жизнь отдал книгам, – сказал смотритель. – Видно, дух его не хочет покидать место, где он прослужил пятьдесят лет.
   Немного оправившись от потрясения, Рамут спросила, нет ли в хранилище других врачебных трудов. Смотритель поискал, поискал, но вернулся с совсем небольшим уловом – единственным коротким свитком, посвящённым описанию операции по удалению глазного бельма. Написан он был каким-то еладийским учёным-путешественником, которого занесло в далёкую страну под названием Бхарат; автор поражался тому, как умело тамошние врачи выполняли это вмешательство. Он подробно записал его ход и приложил изображения инструментов. Изготавливались они, по его словам, из самой лучшей стали и оттачивались необычайно остро.
   – А всё не так уж плохо, как показалось поначалу, – пробормотала Рамут. – Похоже, люди Яви кое-что всё-таки умеют.
   Прочитав этот свиток, она попросила у смотрителя карту мира. Таковая нашлась, и Рамут узнала расположение обеих стран – Еладии и Бхарата. Первая находилась к западу от Воронецкой земли и лежала на маленьком изогнутом полуострове, а вторая – к юго-востоку. Страна, где искусно выполняли глазные операции, также занимала собой целый полуостров – огромный, треугольным клином выступающий в океан.
   Она вернулась в Звениярское. Вук, как и прежде, занимался государственными делами в столице: он стал наместником Дамрад в Воронецкой земле. Семью он навещал редко, но Рамут по нему и не скучала. Обходя дворы, она говорила:
   – Я врач. У вас есть больные? Я могу помочь.
   Местный народ был настроен враждебно и настороженно. В одних дворах Рамут даже не пускали на порог, в других ограничивались коротким ответом:
   – Никто не хворает. Ничего не нужно.
   Рамут уже отчаялась преодолеть эту недружелюбную закрытость, когда ей всё-таки подвернулся случай доказать селянам свои добрые намерения. Это был хромой мальчик, у которого неправильно срослись кости ног после переломов. С огромным трудом Рамут удалось уговорить мать отпустить парнишку к ней; второй немаловажный вопрос состоял в том, подействует ли на людей внушение-обезболивание. К счастью, оно сработало, и Рамут поставила кости на место. Всё прошло успешно, только мальчику пришлось пролежать в доме навьи-врача два месяца: заживление у людей занимало гораздо больше времени.
   Сидя на пеньке и набрасывая в записной книжке мысли для новой статьи, Рамут не заметила, как Драгона исчезла за деревьями. Когда она оторвала взгляд от страницы, дочка тащила за руку упирающуюся девушку.
   – Вот! Это моя матушка. Она врач. Она тебе поможет! – успокаивала девочка молодую селянку.
   Одного взгляда на незнакомку Рамут было достаточно, чтобы понять: перед ней очень любопытный и сложный случай. И не просто случай, а искалеченная уродством судьба... Девушка носила крупную опухоль: правая сторона лицевой части черепа казалась как бы раздутой изнутри. Новообразование захватывало собой глазницу, скулу и висок.
   – Не бойся, дорогая, позволь мне тебя осмотреть, – сказала Рамут, поднимаясь с пенька. – Как тебя зовут?
   – Нечайка, – пробормотала та.
   Усадив девушку на пенёк, Рамут обследовала опухоль. Та располагалась не только под кожей, но также поразила кость и проникла внутрь черепа. Давя на мозг, она вызывала головные боли, а сжатый и оттеснённый ею глаз почти не видел.
   – Давно ли у тебя это? – спросила Рамут.
   – С детства, – ответила Нечайка. – Матушка говорит, что сперва просто пятнышко было, а потом шишка начала расти.
   Девушка уже смирилась с мыслью, что замуж её с таким уродством никто не возьмёт. Здоровая часть её лица отличалась правильными и тонкими чертами, а глаза были красивого светло-голубого цвета – более тёплого, чем у Рамут, нежно-весеннего.
   – Батюшка говорит, что когда я родилась, он Маруше жертву не принёс, – вздохнула Нечайка, теребя кончик светло-русой косы. – Вот богиня и осерчала... И отняла у меня красоту.
   – Думаю, Маруша тут ни при чём, – проговорила Рамут, просвечивая взглядом её череп и оценивая сложность возможного вмешательства. Часть кости явно придётся удалять. Трудность представляла и близость лицевого нерва: повредишь его – и лицо девушки станет неподвижной маской.
   Семья Нечайки жила небогато, ютясь в небольшом доме. Её старший брат уже привёл жену, и они воспитывали двух маленьких дочек. При виде Рамут все поднялись из-за стола, не сводя с гостьи напряжённых взглядов.
   – Матушка, батюшка, это госпожа Рамут, она лекарь, – сказала Нечайка родителям. – Она говорит, что может мне помочь.
   – Благодарствуем, госпожа, но помощи нам твоей не надо, – сказал отец семейства, огладив седеющую бороду и пошевелив кустистыми бровями.
   – Я понимаю, почему вы так настроены, – молвила Рамут терпеливо и мягко. – Мои сородичи напали на вашу землю, и вы считаете меня врагом... Но поверьте, война мне не подуше, моё призвание – лечить и помогать. Прошу вас, не отказывайтесь! Я попробую избавить вашу дочь от опухоли, которая мучает её и причиняет боль. Скорее всего, в дальнейшем она будет только расти и давить на мозг всё сильнее. Во-первых, это страшная боль, а во-вторых, могут не выдержать кровеносные сосуды в голове. Это не просто уродует её, это несёт опасность для её здоровья. Девушка может потерять речь и способность двигаться. Лечение необходимо!
   – Нам всё равно нечем заплатить тебе, – хмуро проговорил отец. – Значит, судьба у дочки такая...
   – Её судьба может измениться, – убеждала Рамут. – Мне ничего не нужно от вас, я просто хочу помочь. Так велят мне мои душа и сердце.
   – Мы слышали про то, как ты исцелила сына Рыницы, – вставила слово мать, такая же светлоглазая, как Нечайка. – Парнишка бегает вовсю, а раньше ведь едва ходил... Да, отец, и клыки у него с тех пор не выросли, и на луну он тоже не воет, – добавила женщина, закрыв рот мужу, который собрался что-то возразить. – Ну и что же, что госпожа – навья? Ежели она и впрямь хороший лекарь, то пускай и нашу дочку вылечит.
   В итоге родители согласились отпустить Нечайку на лечение. Рамут предупредила их, что операция предстоит рискованная, девушка может потерять много крови; всё будет зависеть от её собственных сил и живучести. Подготовив инструменты и погрузив Нечайку в обезболивание, Рамут приступила к делу. Она старалась по возможности уменьшить кровотечение, прижигая мелкие сосуды и перевязывая крупные. Поражённые кости, утолщённые и разросшиеся, походили внутри на заполненную жидкостью губку; удалить пришлось весьма большой кусок. Когда в ведёрко упала окровавленная виновница головных болей Нечайки, Рамут тихонько выдохнула и принялась придавать лицу девушки здоровые очертания. Глазное яблоко встало на место, также Рамут поработала над восстановлением зрительного нерва, а потом лечебным воздействием начала создавать на образовавшихся «дырках» костную сетку. У навиев отверстия в черепе зарастали за сутки-другие, а Нечайке предстояло ждать от месяца до двух. Рамут опасалась, чтона людях её целебный дар её не сработает, но всё оказалось не так плохо. Ей удавалось значительно подстёгивать восстановление костей и нервов, хотя человеческое тело было не так отзывчиво к лечению. Хрупкость и уязвимость людской плоти заставляла Рамут работать осторожнее и бережнее, а ещё дело осложнялось тем, что она не могла прибегнуть к помощи хмари. То, что для неё самой и её сородичей являлось источником силы и жизни, людям наносило лишь вред.
   Девушка перенесла операцию стойко. Кровопотеря была большой, но не смертельной; Рамут не стала сразу выводить Нечайку из обезболивания, решив подержать её в таком состоянии денька три-четыре. Работала Рамут за запертой дверью, чтоб дочки случайно не заскочили; когда она выносила девушку из комнаты, из сумрака раздался голосокДрагоны:
   – Матушка... Ну, как она?
   Девочка сидела под дверью, обхватив руками колени, и у Рамут ёкнуло сердце: ждала, переживала, как за родную... Устало улыбнувшись, она ответила:
   – Всё будет хорошо, она поправится. Не волнуйся, детка. Иди спать.
   Ей и самой не помешало бы вздремнуть: напряжённая работа вымотала её до дрожи под коленями, но негромкий стук в дверь возвестил, что отдых откладывается. Рамут, сбросив с себя окровавленный передник и умывшись, пошла открывать.
   Это были взволнованные родители. Брови резко выделялись на бледном лице отца, а мать прижимала к груди узелок.
   – Как там Нечаюшка? Жива ли хоть?
   – Жива, жива, всё хорошо, – успокоила Рамут. – Ваша дочка перенесла лечение благополучно.
   Оба родителя с облегчением выдохнули. Глаза их радостно заблестели, а мать даже завсхлипывала, вытирая слёзы краем платка.
   – А можно её увидеть? Мы тут ей одёжку сменную принесли и съестного...
   – Она сейчас спит, – сказала Рамут. – И будет спать несколько дней.
   Она всё-таки проводила родителей к девушке, которая лежала, тепло укрытая одеялом. Многослойная повязка окутывала её лицо, виднелись только ноздри, рот и один глаз.Мать, присев на край постели, с блёстками тревоги во влажных глазах всматривалась в Нечайку.
   – Ох, доченька... – Склонившись ближе, она вслушалась. – Дышит... И правда живая!
   – Тише, мать, не буди её, – прошептал отец, опустив широкую ладонь на плечо жены.
   Позволив им немного побыть с дочерью, Рамут вывела их из комнаты.
   – Одежду оставляйте, пригодится, а о питании не беспокойтесь. У неё будет всё необходимое, – заверила она.
   – А завтра... завтра можно к ней прийти? – волновалась мать.
   – Приходите, если хотите, но Нечайка всё ещё будет погружена в сон. Это нужно, чтобы она не чувствовала боли. – Усталость наваливалась тяжёлой пеленой, даже язык еле ворочался во рту у Рамут.
   Проводив родителей, она сползла по стене на корточки. Давно, очень давно она так не выкладывалась... Даже в Обществе врачей в Ингильтвене Рамут не работала так напряжённо, как сегодня – вдали от дома, на чужбине, окружённая терпящими военное бедствие людьми. Она вкладывала в каждое движение пальцев весь свой дар, всё вдохновение и мастерство, всё отчаянное, как натянутая струнка, желание помочь этой девушке. Такое непростое вмешательство требовало хотя бы одного, а лучше двоих помощников, но Рамут каким-то чудом справилась одна.
   Лёгонькая ладошка Драгоны опустилась на её плечо.
   – Идём, матушка... Тебе надо покушать и отдохнуть.
   Рамут улыбнулась дочке сквозь пелену мертвящей усталости.
   – Для еды уже поздновато, детка. Я лучше сразу в постель... Минушь уже спит?
   – Нет, она тоже волнуется за Нечайку. – И Драгона прильнула к Рамут, обхватив её шею тёплым кольцом объятий.
   – Не надо волноваться, она поправится. – Рамут закрыла глаза, скользя пальцами по шелковистым и чёрным, как у неё самой, волосам девочки. – Ты откуда её вообще притащила-то?
   – Она воду из ручья брала, – поведала Драгона. – Как только я её увидела, я сразу поняла, что эта работа как раз для тебя.
   – Да, работку ты мне подбросила ого-го какую, – засмеялась Рамут. – Пришлось здорово попотеть... Но думаю, что получилось в самый раз.
   Встать уже не выходило: силы окончательно покинули её. Драгона проворно сбегала за подушкой и одеялом.
   – Спи прямо тут, матушка. Я с тобой побуду.
   – Вот ещё выдумала, – пробормотала Рамут плохо повинующимися, бесчувственными губами. – А ну-ка, быстро в свою постельку...
   Утро выдалось суетливым. Шатающаяся спросонок Рамут первым делом направилась проверить Нечайку; погружённая в сон девушка тихо и размеренно дышала, её кожа была умеренно тёплой, что говорило об отсутствии опасного для жизни воспаления. Дочки уже накрыли стол к завтраку и разливали по чашкам отвар листьев тэи, которые Рамут захватила с собой из Нави. Взяла она и несколько мешочков любимого бакко, а также конвертик с семенами этого растения – подарок Реттгирд, полученный по почте за несколько дней до отбытия в Явь. Выпив чашку отвара и выкурив трубочку, Рамут ощутила тёплый и бодрящий ток жизни по жилам. Если закрыть глаза, то казалось, будто она с дочками и не уезжала никуда...
   Не успела Рамут толком насладиться этими домашними ощущениями, как снова раздался стук: явились родители Нечайки. Едва она их впустила, как примчался десятник из полка.
   – Госпожа Рамут, ты срочно нужна! Чрезвычайное происшествие!
   Оставив Драгону за старшую, Рамут помчалась в расположение полка. Навии, купаясь в ручье, пострадали от какого-то зелья, которое кто-то выплеснул в воду чуть выше потечению. Злоумышленник был осторожен и быстро скрылся, оставшись незамеченным, а шестнадцать воинов получили ожоги разной степени тяжести. Относительно повезло лишь троим – тем, кто успел только по колено войти в воду и тут же выскочить обратно на берег. Четверо скончались в судорогах на глазах у Рамут, пуская изо рта белую пену, прочих она закутала в пузыри из хмари. Их состояние было тяжёлым, а исход – пока неясным.
   – Что это за зелье, госпожа врач? Что за отрава? – спросил тысячный, бешено свистя носом и сверкая глазами.
   Страница из травника сразу встала в памяти Рамут. Похоже, то была яснень-трава – растение с сильнейшим для людей целительным действием, но для оборотней-волков – смертоносный яд.
   – Полагаю, отвар яснень-травы, – молвила Рамут.
   Разъярённый рык тысячного прокатился над лагерем:
   – Обыскать всё село! Всех, у кого обнаружится яснень-трава – казнить без суда и следствия незамедлительно!
   Воины из карательного отряда, направленного в Звениярское, не знали, как эта трава выглядит, но весь лагерь хорошо запомнил удушливый, выворачивающий нутро наизнанку запах отвара. Эту вонь ни с чем нельзя было спутать, от тел умерших воинов до сих пор несло ею. Переносить их на погребальный костёр пришлось в перчатках: сослуживцы рисковали обжечь руки, прикоснувшись к ним.
   – Господин Адальрох, а нельзя ли обойтись без крайних мер? – глухо, сквозь ком тошноты в горле, проговорила Рамут.
   Тысячный метнул в неё взор-молнию, дрогнув зверино-чуткими ноздрями.
   – Не лезь не в своё дело, госпожа врач! – рявкнул он. – Занимайся своими прямыми обязанностями, а мы уж как-нибудь сами разберёмся!
   Он приказал ей неотлучно находиться при пострадавших, а сам отправился в село во главе отряда. А в голове Рамут вертелась, оводом жалила мысль: только бы в доме у Нечайки не нашлось запасов этой травы... Обожжённым воинам она ничем помочь не могла, оставалось только уповать на целебную силу хмари и их собственную телесную крепость. Однако вскоре стало ясно, что и хмарь не спасёт: она сползала с них клочьями, впитавшийся в кожу отвар просто отталкивал её. Предсмертные судороги, пена изо рта – и ещё девять воинов отправились на погребальный костёр. Их сослуживцы, получившие лёгкие ожоги ног, тряслись от ужаса, но Рамут чувствовала, что им опасность не грозила.
   – Вам повезло, – сказала она им. – Только кожа облезет, а в целом – жить будете.
   Она поспешила в Звениярское, где уже вовсю орудовал отряд под предводительством тысячного. Врываясь в дома, воины вышвыривали за порог жильцов, чтоб те не мешали им переворачивать всё вверх дном в поисках смертоносной травы. До семьи Нечайки очередь ещё не дошла: они жили на отшибе.
   Едва переступив порог, Рамут почуяла эту вонь – значит, недавно здесь готовился отвар. Худшие опасения подтвердились: Млога, молодая жена брата Нечайки, трясущимися руками пыталась засунуть в топку печи какой-то мешочек. Родители, видно, всё ещё находились у постели поправлявшейся после операции девушки.
   – С ума сошла, дура? – Рамут выхватила у Млоги из рук мешочек. – Из трубы же сейчас дым повалит с этим запахом! Это всё равно что выйти на середину села и крикнуть воинам: «Идите к нам, мы это сделали! Хватайте нас!»
   Та прислонилась спиной к тёплому боку печи. В её взгляде из-под мертвенно полуприкрытых век мерцала обречённость, красивое темнобровое лицо стало землисто-серым.
   – Я в твоих руках, навья, – глухо проговорила она, едва шевеля бескровными губами. – Да, я это сделала. Иди, зови этих зверей... Пусть хватают меня, но детей пусть не трогают. Они тут ни при чём!
   Рамут ничего не сказала на это. Спросила только, кивнув на мешочек:
   – Это всё?
   Ответил брат Нечайки:
   – Да, это вся трава. Больше нет.
   – Сидите тихо, – коротко процедила Рамут. И добавила, поморщившись: – И отворите окна, чтоб запах выветрился.
   Спрятав мешочек под плащ и запахнувшись, она вышла из дома и неспешным шагом направилась к себе. По дороге ей встретился Адальрох; гарцуя на коне, он негодующе окликнул её:
   – Госпожа врач, ты почему здесь? Я же приказал не покидать пострадавших!
   – Моя помощь там уже не требуется, – ответила Рамут со сведённым до каменной неподвижности лицом. – Все умерли – все, кроме троих везунчиков, не успевших толком войти в воду. Их жизнь вне опасности.
   Адальрох рыкнул, приподняв верхнюю губу и обнажив клыки, сжал кулак.
   – Проклятье... Самолично удавлю человечишку, когда отыщем его! – И вдруг вздрогнул  ноздрями, принюхиваясь: – Что-то травой этой воняет... Или мне уже чудится?
   – Ты нанюхался в лагере, господин тысячный, – сказала Рамут. – У меня этот запах тоже в горле стоит до сих пор.
   Тысячный ещё посопел, поводил носом, с подозрением щурясь, а потом тронул коня с места.
   – Да, наверно, мерещится. До конца своей жизни буду эту вонь помнить...
   Рамут не стала заходить домой с травой; она вышла за пределы села, углубилась подальше в берёзовую рощу и там, бросив мешочек наземь, вынула огниво и выбила искру. На ткани заплясали огоньки. Не дожидаясь, когда ядовитый дым повалит вовсю, Рамут бросилась прочь – только белые стволы мимо мелькали. Направление ветра она тоже учла: дым не должен был долететь до лагеря, его уносило в противоположную сторону.
   Вступая в село, Рамут перешла с бега на размеренный шаг. Увы, она ничем не могла помочь всполошённым жителям, успокаивало только одно: причина всего этого тарарама уже была уничтожена. Адальрох, поставив всех вокруг на уши, носился с одного конца села на другой на взмыленном, задравшем хвост и вздыбившем гриву коне. Он и сам выглядел под стать скакуну: глаза – как плошки, полные гневного огня, раздутые ноздри, свирепый оскал... Только хвоста задранного не было, поскольку господин тысячный пребывал в человеческом облике.
   Родители Нечайки сидели у постели дочери притихшие, испуганные: отголоски устроенной навиями суматохи до них уже докатились.
   – Госпожа врач, а что там стряслось-то? Что за переполох? Пожар, что ли?
   – Обыск, – коротко ответила Рамут, подхватывая на руки подбежавшую к ней Минушь. – Яснень-траву ищут.
   Мать девушки, побледнев, привстала с места.
   – Так ведь у нас же был мешочек...
   Рамут опустила руку на её плечо.
   – Уже нет, госпожа Добрица. Уже нет.
   Женщина села, будто тяжестью придавленная, глядя перед собой застывшим взором. Сморгнув оцепенение, она снова вскочила, заметалась.
   – Отец, беги скорее домой! Там же ребятишки... Эти звери их перепугают! А я тут, с Нечаюшкой, побуду...
   – Идите спокойно домой оба, – сказала Рамут. – Вам ничто не угрожает. А с вашей дочерью ничего не случится, я присмотрю за ней.
   Добрица сжала её руки и встряхнула – со слезами на глазах.
   – Не знаю уж, как и благодарить тебя, госпожа...
   Обыск ничего не дал, больше ни у кого из жителей яснень-травы не обнаружилось. Выйдя на крылечко с трубкой бакко, Рамут видела, как отряд покидал село. Замыкал вереницу воинов злой, взъерошенный, недовольный тысячный. Он был таким надутым, что казалось, ещё чуть-чуть – и из ушей у него повалит пар. Увы, совсем без крови не обошлось: так ничего и не найдя, обозлённые воины убили ровно тринадцать ни в чём не повинных человек – в отместку за то же число своих погибших товарищей. Эти смерти холодным грузом легли на сердце Рамут, в душе нарастала дикая, отупляющая, подкашивающая усталость. «Мне стыдно быть единоплеменницей этих извергов», – записала она в своём дневнике.
   Также она подробно описала в нём случай Нечайки, изложила ход операции и отмечала малейшие изменения в состоянии девушки. Она не спешила выводить её из сна, чтобы избавить от сильнейшей боли после вмешательства. Время от времени Рамут клала пальцы на повязку и устремляла луч целебной силы в рану; созданная ею костная сетка утолщалась, становилась гуще, появлялись новые очаги окостенения, и это давало надежду на то, что отверстие в черепе девушки благополучно зарастёт.
   На четвёртый день после операции заглянула Млога – якобы навестить родственницу. Посидев у постели Нечайки, она вышла следом за Рамут во двор. Её тёмные, опушённыегустыми ресницами глаза смотрели пристально с бледного лица, с тонких поджатых губ был готов сорваться вопрос, но она как будто не решалась.
   – Всё, что ты хочешь сказать, услышу только я и этот сад, – молвила Рамут, и почти облетевшие яблони вторили ей чуть слышным усталым шелестом.
   – Почему ты сделала это? – спросила наконец Млога. – Почему не выдала воинам, не донесла? Ведь я убила твоих сородичей, а ты спасла меня.
   – Любой мой ответ не удовлетворит тебя, – выпустив в зябкий осенний воздух струйку тёплого дыма, сказала Рамут. – Потому что глубоко в душе ты не доверяешь мне и всё ещё считаешь врагом. Поэтому я отвечу так: я сама мать, и мне было жаль твоих детей. Не хотелось, чтоб они остались сиротами. – И добавила с тяжёлым вздохом, вспоминая о тринадцати невинных жертвах: – Но, увы, сиротами остались другие дети...
   На пятый день Рамут сняла обезболивание, и Нечайка проснулась. Издав тихий стон, она пошевелила пересохшими губами, но не смогла выговорить ни слова – из горла вырывалось только сипение. Осторожно приподняв её изголовье, Рамут напоила девушку с ложки водой, бережно протёрла слипшийся здоровый глаз влажным платком.
   – Не могу... дышать носом, – прогнусавила Нечайка.
   – Это отёки, – сказала Рамут. – Скоро они спадут. Носовые перегородки я не трогала, туда опухоль не проникла, так что всё должно быть в порядке. Задышит твой носик, никуда не денется.
   Нечайка ощупала повязку, постучала по виску. Гипс отозвался глухим звуком.
   – Твёрдо...
   – Поражённые опухолью кости пришлось удалить, так что там у тебя дырка, – объяснила Рамут. – Поэтому повязку в этом месте пришлось сделать твёрдой. Дырка зарастёт – тогда и снимем её. А пока придётся походить так.
   Она подержала девушку у себя ещё немного, наблюдая за её состоянием. Самочувствие Нечайки день ото дня улучшалось, головных болей не было, только под повязкой чесалось.
   – Потерпи, – говорила ей Рамут. – Новая кость ещё совсем тоненькая, её можно легко повредить. Повязка её защищает.
   Костная сетка срослась в сплошную корочку, но толщина этого покрова была ещё недостаточной. Рамут, как могла, усиливала его рост лечебным воздействием своих пальцев, заодно стараясь разгладить и шрамы, оставшиеся на коже. Ей и самой не терпелось увидеть итог своей работы, но приходилось ждать.
   Отпустив Нечайку домой, она строго наказала ей повязку не снимать, даже если под нею будет сильно чесаться.
   – А я буду красивой? – спросила девушка, глядя на Рамут доверчиво, с надеждой.
   Что та могла ответить? Главное – на мозг больше ничто не давило, угроза здоровью Нечайки была устранена. А красота... В сердце теплилась искорка веры: да, всё получилось. Но Рамут сказала сдержанно:
   – Ты будешь выглядеть намного лучше, детка. А ещё сможешь видеть обоими глазами.
   Белые горы вступили в войну, начались бои по всей Воронецкой земле. Полк Адальроха остался на месте: ему и ещё нескольким полкам было приказано удержать столицу любой ценой, если придут дочери Лалады. В сердце Рамут зрело, ожесточаясь, решение: если бои докатятся до Звениярского, она и пальцем не шевельнёт, чтобы помогать воинам Дамрад. Стонали от них жители: навии забирали припасы, насиловали девушек и просто убивали всякого, кто им чем-нибудь не угодил. А не угодить можно было даже косым взглядом – и голова летела с плеч. У семьи Нечайки выгребли из амбара почти весь хлеб и увели половину скотины; красивая Млога боялась лишний раз высунуть нос из дома, и тяжёлые вёдра с водой таскала Нечайка: её, с перевязанным-то лицом, навии не трогали. Узнав, что им скоро станет нечего есть, Рамут ощутила сердцем жаркое дыхание негодования. Половину всей еды, которую ей выделяли от полка в качестве платы за службу врачом, она отдавала семье девушки. Ей с Драгоной и Минушью даже особо затягивать пояса не пришлось: снабжали их щедро, даже с избытком – вот этими излишками она и делилась с семейством своей подопечной.
   – Ну что ты, госпожа врач, зачем? – пыталась отказаться Добрица. – Тебе ж дочек кормить надо...
   – А тебе – внучек, – отвечала Рамут. – Нам хватает, не беспокойся.
   Когда настала пора снимать повязку, она еле сдерживала дрожь пальцев. Нарочно к этому случаю она принесла Нечайке в подарок стеклянное зеркальце в красивой оправе– сказочную роскошь для Воронецкой земли, где в ходу были медные пластины, а простые люди так и вовсе в миску с водой гляделись.
   – Ну, сейчас посмотрим, что у нас получилось, – проговорила Рамут, разрезая бинты.
   Вся семья собралась вокруг Нечайки. Добрица, ещё не видя нового лица дочери, бормотала со слезами в голосе:
   – Красавица, Нечаюшка... Ты красавица.
   – Да погоди хвалить, матушка! – воскликнула девушка, хватая зеркальце.
   Рамут придирчивым взором оценивала свою работу. На виске осталась крошечная вмятинка, на верхнем веке пострадавшего глаза виднелась чуть заметная складочка-морщинка, а сам глаз сидел как будто чуть глубже другого, но не косил. Вот, собственно, и все недочёты, которые она заметила. Учитывая, как сильно опухоль уродовала лицо девушки, итог операции можно было считать превосходным.
   – Оба глаза видят? – спросила она.
   Нечайка не сразу смогла ответить: от охвативших её рыданий она чуть не выронила зеркальце. Мать подхватила подарок:
   – Тихонько!.. Держи... Ещё не хватало этакую дороговизну расколотить!.. – И сама размокла, завсхлипывала: – Красавица! Ну, скажи ведь, отец?!.
   Её супруг хотел утереть дрожащим пальцем скупую слезу, но не поймал – та канула в бороду. Все плакали и обнимались, потом кинулись обнимать и благодарить Рамут; высморкавшись и немного опомнившись, Добрица обратилась к дочери:
   – Госпожа врач ведь спросила тебя, Нечаюшка! Обоими глазками видишь-то?..
   – Обоими, матушка, – просияла девушка залитой счастливыми слезами улыбкой.
   Она не могла наглядеться на себя в зеркало. Тех небольших изъянов, которые примечала требовательная к своей работе Рамут, для неё не существовало: новый облик не шёл ни в какое сравнение с тем, что она привыкла видеть – как небо и земля. Больше никто не мог ткнуть в неё пальцем и сказать: «Уродина!» Она была обладательницей чудесных ясных глаз, весенне-лучистых и добрых, с ресницами-бабочками, а также точёного носика и милой, согревающей сердце улыбки.
   – Кто не влюбится в тебя без памяти – тот или слепой, или дурак, – от всей души молвила Рамут.

   *
   Когда настала самая страшная ночь в жизни Рамут, ей было плевать на присягу, плевать на Адальроха и на весь его полк. Она желала ему провалиться в междумирье и растаять там без следа. Крик, вырвавшись из её горла, смолк, но душа ещё долго кричала в пустоту холодного неба.
   Окаменевшая от боли, она хоронила себя вместе с матушкой, а синеглазый чёрный зверь взвился в ней на дыбы с одним только желанием – убивать. Растерзать это чудовище с ледышкой вместо сердца, вспороть ему брюхо, вырвать печень и подвесить его на собственных кишках. Но золотая ниточка, жалобно звякнув, хлестнула зверя-убийцу между лопаток, и он, заскулив, припал на хвост. Ведь если он убьёт Вука, с ним умрёт и Добродан, и битва будет проиграна. Никогда не сбудется мечта о поле с бело-жёлтыми цветами и ослепительном небе, о раскинутых крыльями руках и ласковых словах на ухо... Всё, ради чего Рамут вступила на тропу этой борьбы, будет убито одним ударом.
   Она оставила Вука лежать в доме безоружного, с переломанными костями, а сама, побросав в дорожную сумку походный набор инструментов, трубку и кисет с бакко, детскиевещи и кое-какую еду, схватила дочек в охапку и пустилась в бегство. Будь проклята война, пусть войско Дамрад провалится в бездну. Сердце зверя гремело погребальнымколоколом, когда он лапами царапал мёрзлую землю, роя могилу для матушки – вернее, для того, что от неё осталось.
   Ночь раскинулась безжалостным чёрным пологом – не докричаться, не дозваться до родной души, которая теперь была уже недосягаема. Не обнять за шею, как в детстве, незаплакать: «Не уходи на эту войну...» Небо смотрело на женщину-оборотня, окутанную густым плащом чёрных волос; она стояла голыми коленями в снегу, воздев судорожно скрюченные пальцы в немом крике. Ни звука не вырывалось из её стиснутого горла, лишь маска вопля застыла на её лице.
   Одиночество было ей ответом. Не побежать, не зарыться лицом в грудь тётушки Бени, не обнять степенного Дуннгара, не запустить пальцы в гриву Пепла. Не дождаться матушки из очередного похода, не обмереть, утопая в ледяном озере её сурового взгляда...
   Рамут плакала, как маленькая растерянная девочка, осиротевшая в один миг. Холодом и пустотой окружал её мир, душил жестокостью и безучастием. Куда ни кинься – везде гулкая бездна, ни одной близкой души, ни одного крепкого плеча-опоры, всё рухнуло, всё кануло в пропасть этого сиротского вопля. Она, взрослая и сильная, мать двоих дочерей, плакала, как испуганный ребёнок на пепелище родного дома, в одночасье лишившийся всего.
   Одиночество захлестнуло горло петлёй безысходности – страшное, настоящее и полное.
   «Моё сердце всегда будет с тобой».
   Эхо слов тронуло её ласковым ветерком по лопаткам, и она вздрогнула, подобрав со снега неказистый чёрный камень. Алыми червячками на нём тлели трещинки, и озябшие ладони Рамут согрелись. Слеза, прокатившись по её холодной щеке, упала на камень, и чёрная скорлупа лопнула, открыв взгляду Рамут светлое, как радуга, и чистое, как хрусталь, чудо.
   От этого чуда расступалась пелена зимы и холода, а удушающее одиночество ослабляло свою хватку на горле. Вскинув голову, зверь огляделся. Да, одна. Сама. Не на кого положиться, кроме себя. Пережившие испуг и усталые дочки спали под опашнем, и Рамут, устроившись рядом, сгребла их в объятия. Уж если ей, взрослой, так страшно, то каково им, маленьким? Мама для них – единственная твердыня, защитная стена, опора и источник тепла. А для неё самой таким источником был этот камень. Сердце её матери...
   Теперь они были неразлучны навеки. Больше никакие войны не встанут между ними, больше не придётся ждать матушку из похода. Теперь она – всегда рядом.
   Они проснулись на островке весны: полянка вокруг одинокой сосны очистилась за ночь от снега, и через неё протекал ручей с удивительно тёплой водой. Умывшись и вскинув голову, Рамут увидела лицо матушки, проступавшее из древесной коры. Драгона с Минушью устроились на ветках, как в гнёздышке, а те обнимали девочек, точно руки.
   Да, теперь они – вместе навсегда.
   Дочки жевали лепёшки с сыром и заваливали Рамут вопросами:
   – А что с батюшкой Вуком? Почему он был такой злой и мечом замахивался? А когда мы пойдём домой?
   Обняв их за плечи, Рамут вскинула туманящийся слезой взгляд к озарённому неземным покоем лицу сосны.
   – Дядя Вук – не ваш настоящий батюшка, родные мои. Вашего настоящего отца звали Добродан... Они с дядей Вуком были братья-близнецы – с лица одинаковы, да душою разные. У вашего батюшки душа была добрая, а у дяди Вука – злая. Он своего брата в темницу заточил... Далеко-далеко, глубоко-глубоко томится душа вашего родителя. Верю я, чтокогда-нибудь она вырвется на свободу и расправит крылья.
   Слишком малы дочки, не понять им всей горькой правды, думала Рамут. Не сейчас. Когда-нибудь...
   А тучи рассеялись, и с неба хлынули лучи такой слепящей силы, что глаза Рамут словно расплавились и потекли по щекам тёплыми ручейками. Слишком яркой оказалась мечта – гораздо ярче, чем в видениях с бело-жёлтыми цветами. Не помещалась она ни в глазницах, ни в сердце, да что там – целого мира ей было мало. Хоть плачь, хоть смейся. Рамут сделала и то, и другое – рыдания вместе со смехом вырывались из её груди. Только раскинутых рук не хватало да щекотного шёпота на ухо: «Ладушка...»
   – Матушка, мы ничего не видим, – захныкали дочки испуганно.
   Словно плетью огретая, Рамут опомнилась и на ощупь бросилась к детям. Рукой с зажатым в ней сердцем-самоцветом она вытерла глаза, и они вдруг прозрели. То ли небесное светило убавило яркость своих лучей, то ли глаза Рамут как-то приспособились к нему... А может, дело в камне?..
   Ошеломлённая догадкой, Рамут приложила камень к глазам Драгоны и Минуши, и с ними произошло то же самое. Лучи ласково струились сквозь радуги ресниц, и она, вытирая дочкам мокрые щёки, улыбалась:
   – Это Солнце, родные... Благодарите сердце бабушки Северги за то, что мы с вами можем видеть всю красоту и краски этого мира.
   Она отдала девочек в объятия смолистого чуда – сосны с лицом матушки, а сама, обняв ствол и прильнув к нему щекой, прошептала:
   – Я никогда тебя не покину. Твоё сердце – со мной, а моё – с тобой. Ты моя, а я твоя. Никто и ничто этого не изменит.
   Это прозвучало как клятва у алтаря, и лес-свидетель отозвался весенним солнечным звоном, а к ногам Рамут прильнули белые цветы. Пробивая слой прошлогодней травы, они дружно устремлялись к солнцу, и скоро вся полянка ощетинилась ростками.
   – Матушка, что это за цветочки? – Драгона с Минушью слезли с сосны и протянули руки к белым бутонам, но не рвали их, а просто гладили.
   – Подснежники, – с тёплыми слезинками, колко проступившими в уголках глаз, улыбнулась Рамут. – Ваш батюшка Добродан рассказывал мне когда-то о них... Он родом из этого мира. Эти цветы – привет вам от него. И от бабушки Северги.
   Припасы в дорожной сумке кончились, и чёрный синеглазый зверь, чтобы прокормить детей, вышел на охоту. Иного выхода не было. Много лет Рамут не брала в рот мяса и никогда не убивала животных, чувствуя их боль, как свою, но дочки просили есть. Не собирать же по дуплам беличьи заначки и не выковыривать клюкву из-под снега, дрожа над каждой ягодкой! О возвращении в Звениярское Рамут пока и думать не могла: перед её глазами вставал распластанный на полу Вук, и сердце ёжилось от ледяного дыхания. Снова подсадив девочек на сосну, она наказала:
   – Не слезайте, пока я не вернусь. Надеюсь, приду не с пустыми руками.
   Чёрной волчицей она рыскала по лесу, бесшумно и быстро несли её лапы, а обострившееся в зверином облике чутьё улавливало малейший запах. Весной пахло в лесу, горьковато и терпко бил в ноздри её призрачный дух, хоть и сверкало ещё нестерпимо вокруг снежное одеяло.
   Ей встретился длинноногий, сильный зверь с горбоносой мордой – лось. Он глодал кору дерева и общипывал тонкие веточки. Залюбовавшись им, Рамут чуть замешкалась, а вскоре выяснилось, что она не одна имела на зверя виды: из-за деревьев показалась стая волков. Рамут насчитала двенадцать серых морд с голодными пастями. Несколько мгновений она стояла в растерянности, а необходимость принимать какое-то решение пела натянутым нервом. А лось, заметив опасность, бросился бежать. Его широкие копыта служили ему снегоступами, и он не проваливался глубоко. Долговязый и быстрый, он рванул от волков, спасая свою жизнь, но и серые хищники бегать умели.
   Рамут, не придумав ничего дельного, просто последовала за ними. Волки загнали добычу на край обрыва и обступили со всех сторон: тут либо вниз прыгай, либо принимай смерть от острых зубов. «Надо что-то делать», – подумала Рамут и выскочила на волков сзади. От её рыка упал снег с еловых лап, а хищники обернулись, возмущённые таким наглым вмешательством в их охоту.
   «Милостивые государи, я прошу прощения, но позвольте вам заметить – я первая нашла этого зверя», – учтиво обратилась к ним Рамут. Она понимала, что это просто животные, а не оборотни, но мыслеречь вырвалась у неё невольно, по привычке. Впрочем, её намерения были истолкованы волками вполне верно. Поражённые её нахальством, они опешили, а лось, съежившийся на краю обрыва, вздрогнул от её рыка, потерял равновесие, поскользнулся и рухнул вниз. Разозлённые волки бросились на Рамут. Двенадцать оскаленных пастей были готовы вцепиться ей в шкуру, но клацнули, поймав лишь пустоту.
   Рамут не сразу разобралась, как это получилось. Ей просто хотелось исчезнуть, улизнуть, а пространство вдруг приняло в этом поединке её сторону и странным образом изменило свои свойства. Она провалилась в колышущийся, как водная поверхность, проход и очутилась у волков за спинами. Удивляться было некогда, в мозгу лишь сверкнуло безотчётное понимание того, как новый способ передвижения работает: нужно просто захотеть оказаться в каком-то месте. Не успела стая сообразить, в чём дело, как Рамут нырнула в новый проход и выскочила уже внизу, на обледеневших камнях, рядом с разбившимся лосем. Впереди раскинулась безжизненно-ледяная гладь замёрзшей реки, а волки с бессильной злобой смотрели сверху...

0

25

«Охотница из меня – не очень, – думала Рамут, переводя дух возле бездыханной туши. – Мне просто повезло. Дуракам всегда везёт». Сердце от пережитого волнения бухало в груди так, что в ушах звенело. Всё получилось как-то странно, нелепо, кувырком, но что она имела в итоге? Лось разбился сам, ей даже не пришлось его убивать, а облапошенные, оставшиеся ни с чем волки щёлкали зубами наверху. Дурацкая вышла охота, но добыча лежала перед ней самая настоящая – целая гора мяса.
   Разделав тушу острыми клыками, как ножом, она по частям перетаскала мясо на полянку, где её уже заждались дочки. Снова и снова ныряя в проход, она мысленно благодарила чудесный камень: сердце подсказывало ей, что именно он подарил ей новую способность. «Ты всегда с нами, матушка, – умываясь тёплыми слезами и прижимаясь к смолистому стволу сосны, думала Рамут. – Будь я проклята, если хоть на миг забуду о тебе».
   Она опасалась оставлять дочек надолго одних, но разведать обстановку было необходимо. Ночью она перенеслась в Звениярское и постучалась в дом Нечайки.
   – Кого там в такую пору принесло? – послышалось за дверью ворчание Добрицы.
   – Это я, – сказала Рамут.
   – Ох, госпожа врач! – всплеснула руками женщина, распахнув дверь. – Где ж тебя носило-то? Тут столько всего случилось!.. Ох, ко времени ты! Ох, кстати... Беда у нас, беда: внученьки захворали...
   Всё семейство бодрствовало, и было отчего: маленькие племянницы Нечайки кашляли, метались в жару и бреду. Млога, сама болезненно осунувшаяся, с воспалёнными от бессонницы глазами, сидела над дочками. Нечайка, завидев Рамут, вскочила с лавки и прильнула к её груди.
   – Ох, госпожа врач, мы уж не знали, каким богам молиться, чтоб ты вернулась...
   С особенным теплом в сердце Рамут погладила девушку по волосам и поцеловала в лоб.
   – Рада тебя видеть, детка. Я посмотрю, что можно сделать.
   Едва склонившись над девочками, она увидела в их груди очаги смертельной хвори. Не помогали здесь ни отвары трав лекарственных, ни примочки, ни банный жар. Хрупкие детские жизни угасали. Сжав рукой мешочек с камнем-сердцем, который она носила на шее денно и нощно, в зверином и в человеческом облике, Рамут всматривалась в лица малышек. Ей представлялись на их месте Драгона и Минушь, и душа плакала бесслёзно. Вдруг в руке что-то стукнуло – будто и впрямь сердце живое забилось.
   – Что? Что ты хочешь сказать мне, матушка? – пробормотала Рамут, вынимая камень.
   Самоцвет сиял переливами радуги у неё на ладони и слегка жёг кожу. Причём стоило поднести его поближе к девочкам, как свечение и жар тут же усиливались многократно.Повинуясь безотчётному, как дыхание, наитию, Рамут приложила камень к груди сперва одной сестры, а потом – другой. Она хорошо помнила, как сердце матери исцелило еёсобственные глаза от жгучей боли, когда исчез покров туч; что, если и здесь чудесный камень мог помочь?
   Долго ждать не пришлось: в считанные мгновения запредельный жар у детей спал, исчезли хрипы и кашель, и они погрузились в глубокий, восстанавливающий силы сон. Млога, растерянно моргая, щупала лбы дочек.
   – Они не горят больше, – сипло пробормотала она, вскинув на Рамут полный недоумения и робкого, беспомощного счастья взгляд. – Как такое возможно?
   – А я верила, я знала, – торжествующе улыбнулась Нечайка. – Госпоже Рамут всё под силу! Она – самая лучшая на свете.
   Тихая, чуть усталая радость наполнила молодую навью, окутывая её надёжными объятиями. Ей стало тепло, будто кто-то бесконечно родной встал незримо позади и обхватил то ли руками, то ли крыльями, то ли сосновыми ветками... Прижав камень к губам, она спрятала его в мешочек и накрыла ладонью – как раз напротив собственного сердца. Она явственно чувствовала живое биение, размеренное и ласковое: «Тук-тук, тук-тук...» Два сердца бились одновременно, удар в удар.
   Бабушка девочек плакала от радости. Несмотря на глубокую ночь, она выставила на стол всё, что было: квас, ржаные пироги с сушёными грибами да кашу пшённую.
   – Чем богаты, тем и рады потчевать, госпожа врач... Не побрезгуй, угостись! А не хочешь, так дочкам возьми. Где ж ты обретаешься-то теперь?
   – В хорошем, светлом и надёжном месте, – улыбнулась Рамут, вспоминая полянку с сосной. – За угощение благодарствую, мы с дочками не голодаем.
   А Добрица уже спешила выложить ей новости. Дочери Лалады освободили Звениярское от навиев, полк тысячного Адальроха был разбит, и селяне вздохнули свободно. А Нечайка нашла свою судьбу: одна из кошек-освободительниц сделала ей предложение.
   – Обещала она, как война закончится, в жёны Нечаюшку нашу взять. А пока вон – колечко подарила!..
   На пальце девушки и впрямь сверкал перстень с великолепным голубым топазом – как раз под цвет её глаз.
   Свой пустой дом Рамут не хотела навещать: ей необъяснимо казалось, будто Вук всё ещё там. Много осталось вещей и тетрадей с записями, но она не могла заставить себя переступить порог. Вокруг неё сразу до кома в горле, до приступа удушья вставала та страшная ночь: окровавленный, безумный супруг и мешок с головой и сердцем матушки... Брат Нечайки вызвался сбегать в дом и захватить всё, что госпожа врач попросит, но Рамут, собравшись с духом, решила:
   – Нет, всё-таки сама схожу.
   Вука в доме не оказалось, а сломанный клинок так и валялся в углу комнаты, куда она его отшвырнула. Ёжась и озираясь, Рамут не расслаблялась ни на миг: а если муж подкарауливал её здесь? Но даже если и так, то ей ничего не стоило повторить то, что она с ним уже проделала – переломать ему все кости. «Теперь ты сильнее его, – билось сердце-самоцвет в мешочке. – И тебе незачем его бояться». Расправив плечи и выдохнув, Рамут выпрямилась и принялась собирать всё то, что она в спешке забыла в прошлый раз. В основном это были инструменты, шовный материал, коробочки с лекарствами, одежда дочек и, конечно, её рабочие записи. Уже собравшись выходить, Рамут вспомнила о конвертике с семенами бакко. Как она могла его оставить?.. Отыскав своё сокровище в одном из сундучков, она сунула его за пазуху, во внутренний карман кафтана.
   Она поставила на полянке шалаш, в котором раскинула захваченную из дома постель. На её с дочками островке весны царило такое тепло, что спать можно было даже без одеял; мылись они в горячих струях ручья, и его вода очищала до скрипа, так что и мыло не требовалось. От одного её глотка в теле разливалась медово-сладкая благодать и сила свободной цветущей земли. Луговыми цветами пахла вода, и запах этот ещё долго оставался на коже и волосах.
   Временами Рамут наведывалась в Звениярское: недуги косили измученных войной людей. Ещё никогда лечение не давалось ей так легко, ведь одно прикосновение сердца-самоцвета ставило хворых на ноги в мгновение ока. В награду за спасение люди стремились дать Рамут что-нибудь из своих скудных запасов съестного, но не всегда она могла принять эту благодарность, глядя на худеньких детишек с голодными глазами. Наступив своим убеждениям на горло, она охотилась и ловила рыбу ради выживания, и как раз во время охоты-то ей и встретился отряд женщин-кошек.
   Женщины-воины с кошачьими глазами окружили Рамут, нацелившись в неё из луков.
   – Стой! Перекинься в человека и назови своё имя!
   Молодая навья поднялась на ноги в человеческом виде – обнажённая, закутанная лишь в волосы, чёрным шёлковым плащом ниспадавшие почти до середины бёдер.
   – Моё имя – Рамут, – сказала она. – И я не имею враждебных намерений, просто живу.
   Какая-то из кошек, впечатлённая её нагими прелестями, присвистнула, а обладательница сурового голоса, приказавшего Рамут остановиться, шагнула вперёд, одновременно снимая шлем, и на покрытые кольчугой плечи упали русые кудри. Большие голубые глаза смотрели строго и внимательно, с искоркой любопытства; их цепкий взор окинул навью с головы до ног – будто пушистым хвостом пощекотал. И тут сердце-самоцвет вдруг бухнуло, да так сильно, что Рамут невольно потянулась к мешочку на шее. Заскрипела тетива луков, а начальница отряда предупреждающе вскинула руку:
   – Стой! Что у тебя там?
   – Я не ношу оружия, – улыбнулась Рамут. – Только сердце моей матери.
   – Медленно доставай, очень медленно! – приказала женщина-кошка. И добавила, угрожающе выгнув бровь: – Одно резкое движение – и кто-нибудь может выпустить стрелу... нечаянно.
   Радужный самоцвет выскользнул из мешочка на ладонь Рамут, и вечерний лес озарился ярким сиянием. Заплясали на стволах деревьев быстрые блики, замерцали доспехи и глаза женщин-кошек, и по слежавшемуся, напитанному весенней влагой снегу пробежали волны хрустального блеска.
   – Ты в самом деле навья? – изумлённо пробормотала начальница отряда.
   – Да, я навья, – усмехнулась Рамут. – А что, по-твоему, со мной не так?
   – Ты держишь в руках свет Лалады, – был ответ. – А такого просто не может быть!
   – Лалады это свет или чей-то ещё – я не знаю. – Рамут спрятала камень, ласковым и оберегающим движением накрыв мешочек ладонью. – Я знаю только то, что это свет сердца, любившего больше, чем кто-либо на свете.
   – Этот свет сияет и в твоих глазах. – Женщина-кошка, не сводя с Рамут задумчивого, заворожённого взгляда, приблизилась ещё на шаг. – Хм, Рамут. Что-то знакомое... Не ты ли навья-врач, исцелившая девушку по имени Нечайка?
   – Да, это я, – кивнула та. Вспомнив о своей бывшей подопечной, теперь уже полностью выздоровевшей, она улыбнулась, но не губами, а сердцем. – Ты знакома с этой девушкой?
   – Она – моя невеста, – сказала начальница отряда. – Необычная у меня суженая – на западе нашлась... И ты тоже удивительная.
   С этими словами женщина-кошка трижды расцеловала Рамут в щёки и отступила назад.
   – Что бы это ни было, оно спасло тебя, – сказала она напоследок, кивнув на сердце-самоцвет в мешочке. – На существо, в чьих глазах такой свет, нельзя поднимать руку. Ступай, ты свободна. Может, ты в чём-то нуждаешься?
   – Благодарю, у меня всё есть, – чуть поклонилась Рамут.
   С этой охоты она вернулась ни с чем, решив отдохнуть и попытать удачу на следующий день. А утром она с дочками обнаружила подарок – большую корзину со съестным. Чего там только не было! Пироги, ватрушки, горшок каши, блины с рыбой, масло и творог, калачи и кувшин молока... Едва уловимый запах – кошачий, белогорский – окутал Рамут, и она усмехнулась, вспомнив вчерашнюю встречу в лесу.
   – От кого это? – удивлялись Драгона с Минушью, жуя по куску калача с маслом.
   – Это от Нечайки гостинцы, – сказала Рамут. – У неё скоро свадьба...

   *
   Рамут три дня толком ничего не ела: на охоте что-то не везло, а объедать жителей Звениярского, которые и сами держали зубы на полке, ей не хотелось. Она отдавала оставшиеся припасы дочкам, а сама лишь воду пила да растягивала горстку орешков, которыми её угостили исцелённые ею люди.
   Если бы не чудесная вода из ключа, слабость одолела бы её гораздо быстрее. Влага эта была поистине живительна: всего несколько глотков вселяли бодрость и силы на некоторое время, даже жжение в желудке притупляли. Уже в который раз обманув таким образом голод, Рамут задремала под нежное журчание чудотворных струй.
   ...И вдруг очутилась посреди грохочущего кошмара. Брёвна и камни катились по улицам, дома разваливались, погребая под обломками своих жильцов, люди бежали и кричали...Земля тряслась под ногами, будто хотела треснуть и разверзнуться бездной, и со всех сторон надрывно выла смерть. Рамут застыла над детским тельцем, полная бесслёзной боли и ужаса. «Остановитесь! Что вы делаете?! Вы убиваете детей!» – хотелось ей крикнуть разрушителям, но горло стиснулось, а те продолжали швырять сгустки хмари. Седая от пыли, Рамут разгребала обломки, чтобы достать придавленную ими женщину. Ярость удесятеряла силы, и она расшвыривала брёвна, в три раза превосходившие её собственный вес. Увы, грудная клетка женщины была раздавлена, жизнь уже покинула её тело.
   – Матушка, мы кушать хотим...
   Голос Драгоны вторгся в кошмар и вернул Рамут в журчащую водными струями действительность. Величественно молчала сосна на полянке, зарумяненная утренними солнечными лучами, а у её подножья ещё стлался зябкий туман. В черепе звенело, руки тряслись, будто с похмелья: страшный сон высосал остатки сил.
   – Всё кончилось... Корзинка пустая, – пожаловалась дочка. – В животе уже урчит...
   – Ладно, – прокряхтела Рамут, поднимаясь. – Попробую раздобыть что-нибудь для наших животов. Полезайте с Минушью на сосну и ждите меня там, как всегда.
   Но странное дело: отправилась-то она на охоту, а проход привёл её к развалинам города – тем самым, по которым она бродила во сне. Окутанные утренним туманом руины оглашались женским плачем – надрывным, погребальным... Только по уцелевшему мосту узнала Рамут Зимград.
   Дыхание кошмара приводило душу в оцепенение. Рамут трясла головой, била себя по щекам, пытаясь проснуться, но наваждение не уходило. Значит, это была явь, а не сон. Страшная, полная горя, обездоленности и тоски явь, которую хотелось разорвать в клочья.
   Вместе с людьми завалы разбирали и женщины-кошки. Одна из них, русоволосая, в богатой кольчуге, склонилась над маленькой девочкой, которую она, видимо, только что освободила из-под придавившего её бревна. Жизнь в маленьком переломанном тельце ещё теплилась, и это стряхнуло с Рамут пелену оглушённости и горестного ошеломления. Сила тепло забилась в жилах, готовые к действию пальцы хрустнули суставами, разминаясь перед работой. Рамут вспомнила, кто она и что должна делать.
   – Не шевели её, у неё хребет сломан, – сказала она женщине-кошке, собравшейся поднять девочку.
   Их взгляды встретились. Серые глаза, зрачки с золотыми ободками, волевые очертания нижней челюсти, а губы – суровые, почти как у матушки... Они дрогнули, и с них слетело недоуменно:
   – Олянка?
   Видимо, женщина-кошка принимала Рамут за какую-то свою знакомую. Сердце навьи вдруг тепло ёкнуло и словно в пушистый кошачий мех упало, но времени прислушиваться к этому чувству не было, и Рамут незамедлительно занялась девочкой. На ней живого места не осталось. Чтобы исцелить все её многочисленные переломы, навья-врач привлекала и свой дар костоправки, и силу сердца-самоцвета – быстро, чётко, кость за костью, рану за раной. Она по крупицам собирала эту маленькую жизнь, которая чуть не оборвалась в самом своём начале.
   Вскрикнув, девочка открыла мутноватые, ошеломлённые глаза.
   – Матушка! – заплакала она, царапая худенькими, слабыми руками развалины дома. – Там матушка с батюшкой, сестрицы и братец!
   Женщина-кошка, изумлённо наблюдая за исцелением ребёнка, стояла как вкопанная. Опять Рамут ощутила кошачьи объятия на сердце... Что же в этом широком, угловато-честном, смелом и ясноглазом лице так цепляло её? Чем оно отличалось от прочих приятных и привлекательных лиц? Некогда было разбираться.
   – Ну, что стоишь? – грубовато окликнула навья кошку. – Помогай!
   Судя по роскошной кольчуге, добротным чёрным сапогам с кисточками и богатой золотой вышивке на подоле рубашки, незнакомка занимала высокое положение, а Рамут как-то не особо церемонилась с нею... Но даже для смущения по этому поводу не осталось ни места, ни времени, кругом кипела работа, и они вместе влились в общее дело. Рамут брала бревно или балку за один конец, кошка – за другой; обе были наделены силой оборотней, обеими двигал один и тот же порыв – спасать. Слова не требовались, они словно читали мысли и намерения друг друга, и оттого всё получалось быстро, чётко и слаженно. Даже дышали они, наверно, в такт... В считанные мгновения они вдвоём раскидали руины дома, под которыми обнаружились несколько тел. Снова Рамут пустила в ход камень; удалось вернуть к жизни родителей девочки, одну из двух её сестрёнок и годовалого братца, но смерть всё же взяла свою дань с этой семьи – одного ребёнка они недосчитались. Боль солёной каплей просочилась на щёку Рамут, и она устало смахнула её пальцами.
   – Надо собрать все шатры, ковры и одеяла – все, какие только найдёте в округе, – сказала она. – Люди остались без крова, им надо где-то ночевать и обогреваться.
   – Погоди... Ты откуда взялась-то, умная такая? – Женщина-кошка отряхивалась и вытаскивала занозы от брёвен из ладоней. – И почему твои глаза не боятся дневного света? Ты ж вроде навья...
   – Дай, помогу. – Рамут, порывшись в карманах, нашла острый пинцет и принялась вынимать занозы им. Так было гораздо удобнее, нежели ковырять ногтями, и дело пошло на лад. – Почему, почему... Я приложила этот камень – сердце моей матери – к глазам, и они стали видеть днём.
   – Сердце? – Женщина-кошка склонилась над самоцветом, которым Рамут сразу же залечивала кровоточащие ранки на её ладонях. – Кем же была твоя матушка, что её сердце – такое чудотворное?
   – Она была воином, – ответила Рамут, вытащив одну особо крупную занозу.
   У неё самой руки тоже были изрядно потрёпаны – все в ссадинах, грязи и пыли. Женщина-кошка, нагнувшись, вдруг коснулась её ладони губами – обжигающе-мягко, с задумчиво-хмельной нежностью в затуманившихся глазах.
   – Как тебя зовут, целительница? – спросила она.
   – Рамут, дочь Северги, – пробормотала навья, огорошенная этой непрошеной нежностью до оцепенения.
   – А я – Радимира.
   Воздух между их сблизившимися лицами стал жарким, золотые ободки зрачков Радимиры тепло сияли, будто бы смыкаясь вокруг сердца Рамут. Земля под ногами качнулась раз, другой, третий, а потом слабость взяла навью в ласковые объятия, закружила, зачаровала, осыпала бубенцовым звоном и опутала дымкой...
   Она не совсем потеряла сознание, действительность просто на мгновение поплыла, ушла за мутную пелену, а когда чёткость вернулась, ноги Рамут не касались земли: Радимира держала её в крепких объятиях. Глаза – близко до будоражащей оторопи, дыхание целовало губы навьи лёгким касанием. Обхватив женщину-кошку за шею, Рамут чувствовала под жёсткой кольчугой сильные плечи. А ведь её уже целую вечность не носили на руках... И она почти забыла, как это приятно.
   – Ты что? Что с тобой? – Радимира не сводила с Рамут обеспокоенного взгляда – честного такого, теплого, искреннего.
   Вслед за щекочущим приятным чувством навью обуяло смущение и стыд – за свою внезапную слабость.
   – Не знаю, – пробормотала она, пытаясь выбраться из этих надёжных объятий и спуститься наземь. – Как будто устала немного. Я три дня без еды. Ну, точнее, горсть орешков у меня только и была... И я её пыталась растянуть... как могла.
   В ответ на барахтанье и брыкание Рамут Радимира только крепче прижимала её к себе.
   – Да отпусти ты уже меня! – Навья слегка стукнула женщину-кошку по плечу кулаком. – Мне полегчало.
   – Не отпущу, – ответила Радимира, глядя на неё с улыбчиво-хмельной пеленой во взгляде.
   Она с подчёркнутой неторопливостью прошагала к куче брёвен, будто бы стараясь растянуть мгновения объятий, усадила Рамут, опустилась рядом на корточки и спросила:
   – Точно полегчало?
   Куда деться от этого внимательно-нежного, пристального, заботливого взгляда? Он вливал в сердце Рамут сладкое волнение, и оно сжималось под рёбрами в щемящем отклике, а когда тёплая рука женщины-кошки накрыла её пальцы, этот трепещущий комочек в груди ухнул вниз, точно с ледяной горы скатившись.
   – Да точно, точно. – Впрочем, навья не была уверена, что не пошатнётся, если встанет: слабость всё ещё одевала тело плащом нервной прохлады.
   – Надо тебя накормить, – сказала Радимира, поднимаясь. И окликнула одну из кошек-воительниц: – Эй, Дрёма! Поди-ка сюда, поручение для тебя есть.
   Она велела принести чего-нибудь съестного, да побыстрее:
   – А то у нас тут госпожа целительница в голодные обмороки падает!
   Пока дружинница исполняла приказ, Радимира присела рядом, не сводя с Рамут этого вгоняющего в смущение взгляда. Откуда взялось это светлое, молодое волнение, отчего так легко стало на душе, будто за спиной выросли сильные и широкие крылья? Что за ерунда творилась с сердцем навьи? Оно то принималось стучать, как сумасшедшее, то вдруг замирало в предобморочном холоде...
   – Откуда же ты взялась, синеокая такая? – задумчиво проговорила Радимира, и её ресницы дрогнули, затуманив на мгновение взгляд. – Ни у кого таких очей не видела... Вернее, видела но... очень давно.
   – У кого же? – усмехнулась Рамут.
   А Радимира вдруг как будто загрустила и примолкла, глядя вдаль – как бы сквозь годы. Что или кого она пыталась рассмотреть через их седую дымку? Тень печали пролегла меж её сведённых бровей, омрачила высокий, благородный лоб и горчила в изгибе твёрдого, энергичного рта. Сморгнув эту мимолётную кручину с ресниц, словно слезинку,женщина-кошка вновь взглянула на Рамут и светло улыбнулась.
   – Это долгий и грустный рассказ. Не хочу огорчать тебя... Только радовать.
   Дружинница обернулась быстро, одна нога – в проход, вторая – из него. Она вручила Рамут корзину с пухлым пшеничным калачом, обсыпанным маковым семенем, и крынкой холодного молока. Что могло быть проще, вкуснее и питательнее?
   – Подкрепи силы, – сказала Радимира. – Работы ещё много.
   Как Рамут могла уплетать всё это, когда у неё дочки сидели голодные? Она же отправилась на поиски пропитания, а вместо этого застряла в потерпевшем бедствие городе...
   – У меня же там Драгона с Минушью! – встрепенулась она.
   Шаг в проход – и навья очутилась на полянке с сосной, а Радимира последовала за ней. С удивлением осматриваясь, женщина-кошка остановила взор на исполненном величественного покоя лице, проступавшем из сосновой коры. Не живое оно было, а будто вырезанное на стволе. Трещинка-шрам пересекала его наискосок.
   – Родные мои, идите, покушайте! – позвала Рамут дочек. – Простите, что задержалась, там в столице беда случилась...
   Девочки немного оробели при виде незнакомки, и Рамут представила им гостью:
   – Это госпожа Радимира, мы с ней вместе в городе завалы расчищаем. Не бойтесь, она не обидит вас.
   Дочки слезли наземь из объятий сосны, пропищали хором «здравствуй, госпожа Радимира» и жадно накинулись на белогорский хлеб с молоком. Ох и вкусно им, наверно, былоуминать за обе щеки пышный калач с румяной корочкой и хрустящими зёрнышками мака!.. Впрочем, с голоду всё покажется вкусным. Минушь даже поперхнулась немного, торопясь набить рот до отказа.
   – Не спешите, никто у вас еду не отнимет, – сделала им замечание Рамут. – Хоть в лесу вы, хоть дома за столом, а есть нужно так, как подобает воспитанным девочкам.
   – Голодные, бедняжки, – молвила Радимира. И спросила, снова подняв взгляд к величаво-суровому лику сосны: – Кто это?
   – Это моя матушка, – кратко пояснила навья. – Она охраняет девочек, пока я добываю нам пищу.
   – Но как это возможно? – недоумевала Радимира.
   Рамут, немного отойдя в сторону от насыщавшихся дочек и понизив голос, ответила:
   – Её останки покоятся под этим деревом. А лицо... Оно проступило из ствола само собой, я не вырезала его. Матушка погибла от руки моего мужа, Вука. И это тоже... долгий и печальный рассказ.
   Сострадание отразилось в посерьёзневших глазах женщины-кошки. Несколько мгновений она уважительно молчала, словно бы разделяя с Рамут скорбь, а потом осмотрела скромное жилище, построенное из веток и прикрытое мхом и сухой травой с полянки.
   – Значит, вот тут вы и живёте?
   – Да, – кивнула Рамут. – Но дочки чаще любят спать на ветвях их бабушки-сосны, как пташки в гнёздышке. Они там в безопасности.
   Подснежники кивали белыми головками: Радимира с улыбкой касалась их пальцами, присев на корточки.
   – Чудо какое... В самом сердце Воронецкой земли – будто островок Тихой Рощи.
   – А что это – Тихая Роща? – в свою очередь полюбопытствовала Рамут.
   – Это место упокоения дочерей Лалады. Там тоже всегда тепло и бьют подземные ключи с чудотворной водой. – Радимира выпрямилась, любуясь полянкой с проступавшим в её взоре светлым удивлением и восхищением. – Как-нибудь потом я покажу тебе её. Это прекрасное и благодатное место.
   Девочки допивали молоко, по очереди беря крынку. Радимира с ласковыми лучиками в уголках глаз улыбнулась:
   – Сладкое любят?
   – Перед отбытием в Явь мы с ними жили у тётушки Бенеды в деревне, там сладостей почти не бывало... Мёд только иногда. – И Рамут невольно затаила вздох, вспомнив родные сердцу места.
   – Ну, значит, тихорощенским медком надо их угостить. Им понравится. – И Радимира ещё раз обвела тёплым взглядом полянку.
   Отдав и калач, и всё молоко детям, сама Рамут только выпила чудесной воды из источника. Та снова облегчила голодную боль в желудке – будто маслом нутро ласково смазала. Живот затих, успокоился, только звенящая слабость предупреждала о том, что тело служило Рамут уже из последних сил.
   – Ты ведь так и не поела, – заметила Радимира озабоченно. – Ты погоди, я сейчас ещё что-нибудь принесу.
   – Некогда, надо людей в Зимграде спасать, – встряхнувшись и снова приведя себя в готовность к действию, сказала Рамут. – А девочки тут не пропадут с матушкой... Драгона, Минушь! – Присев, навья обняла дочек за плечи, поцеловала каждую. – В городе очень много раненых, надо им помочь. К ночи постараюсь вернуться и обязательно принесу покушать. Посидите тут ещё немножко одни, ладно? Никуда не убегайте и от бабушки далеко не отходите!
   – Хорошо, матушка, – в один голос ответили дочки. Им было не в первой ждать её возвращения под «присмотром» Северги-сосны на этом островке покоя...
   Снова и снова камень своим сиянием излечивал искалеченных жителей. Слух о чудесной целительнице, мгновенно возвращавшей к жизни тех, кто только что был при смерти,уже разлетелся по обращённому в руины городу, и со всех концов к Рамут устремлялись мольбы о помощи. Навья была нарасхват. Её звали ко множеству пострадавших, буквально рвали на кусочки, хотя и женщины-кошки обладали целительским даром. Они также лечили людей, делая одно с Рамут дело, но у неё это получалось быстрее: одно касание – и человек встал на ноги. И везде она была нужна срочно, незамедлительно! Кому помочь в первую очередь – истекающей кровью молодой женщине с размозжённой головойили ребёнку, у которого в нижней половине тела не осталось ни одной целой косточки и кишки вываливались наружу? Рамут металась от одного страждущего к другому; выбрать ребёнка – умрёт женщина, выбрать женщину – погибнет малыш... Навья хваталась за голову, ей выть хотелось от этой кошмарной кровавой круговерти. Нервы пели натянутыми струнами и были готовы лопнуть, а едкие слёзы высыхали на ветру, но выступали вновь и вновь.
   – По очереди, не все сразу! – раскатисто, властно звучал рядом с ней хорошо слышный, строгий, спокойный голос Радимиры. – Целительница не может разорваться и помочь всем одновременно!
   Часть больных она брала на себя или распределяла к другим дочерям Лалады, трудившимся не покладая рук. Когда Рамут, измученная, задёрганная, сходящая с ума от бесконечной вереницы искорёженных тел, опустилась на хрустящие обломки и обхватила руками голову, женщина-кошка присела рядом и обняла её за плечи сильной и уверенной рукой.
   – Держись, хорошая моя... – И шепнула, коснувшись тёплым дыханием лба навьи: – Тебя саму б кто полечил... Ты же с ног валишься.
   Рамут, подняв обморочно похолодевшее, бескровное лицо, пробормотала:
   – Я не успеваю всех спасти... Они умирают...
   – Тш-ш... – Пальцы Радимиры смахивали с её щёк слёзы. – Знаю, голубка, знаю. Нельзя помочь всем, но ты помогаешь многим, очень многим! Всё, больше такого бедствия не будет точно. Войне конец, вашу Владычицу пленили. Зимград был её последним безумством.
   Знала ли Рамут несколько месяцев назад, изредка выдавая воинам лекарства от поноса и избавляя тысячного Адальроха от похмелья, что когда-нибудь нырнёт с головой в пучину настоящей работы – жуткой, нескончаемой, засасывающей, разрывающей на части? Она простодушно думала, что готова ко всему... Ага, готова. Как бы не так. То, что обрушилось на неё сейчас, и не снилось молодой «восходящей звезде» Общества врачей Ингильтвены; желторотым птенцом она тогда была, сущим ребёнком, лишь игравшим во врачебное искусство. По-взрослому всё началось только теперь.
   «Соберись!» – приказала она себе. Отвесив по собственным щекам несколько ударов, встряхнувшись и зарычав, Рамут поднялась на ноги. Колени подкашивались, в ушах стоял неумолчный звон, но она опять устремлялась туда, где была нужна.
   – Так, всё, передышка, – твёрдо сказала Радимира, когда после новой череды исцелений небо над Рамут закружилось и зазвенело колоколами, а почва превратилась в топкое болото. – Ежели ты свалишься замертво, ты больше никому не сможешь помочь.
   Рамут снова очутилась в её нерушимых объятиях и перенеслась в них в тихий закоулок. Усадив измотанную навью внутри полуразрушенного дома и прислонив к стене, Радимира поднесла к её губам фляжку с водой.
   – Вот, испей, переведи дух. Водичка из Тиши мигом усталость снимет...
   Обломки хрустели под ногами, а под ногтями Рамут запеклась чужая кровь. Вымыть руки было негде, нечем и некогда.
   – Хорошая моя... Чудо моё. – Губы Радимиры оставались суровыми, но глаза улыбались с искорками нежности и восхищения. – Ну-ну...
   Уткнувшись носом в её плечо, Рамут сдавленно всхлипнула. Дыханию стало тесно в груди до ломоты в рёбрах, глаза намокли, и она не могла с этим совладать. Похоже, нервам пришёл конец.
   – Ну-ну, голубка моя... Волшебница прекрасная, – шептала Радимира, касаясь дыханием лба Рамут. – Устала, знаю... Отдохни.
   – Это не я волшебница... Это сердце моей матери творит чудо исцеления. – Ёжась от щекотного шёпота женщины-кошки, Рамут не могла оторвать отяжелевшую голову от её плеча.
   – И ты, синеокая моя. И ты тоже чудесная, – улыбнулась Радимира золотыми ободками зрачков, приподняв лицо навьи за подбородок.
   Её руки обнимали Рамут тепло и непоколебимо, и хотелось сидеть так целую вечность, но с улицы уже нёсся зов:
   – Врач! Где госпожа врач?
   – Я здесь! – отозвалась Рамут: иначе она не могла.
   От усилия, которым она подняла себя на ноги, её душа чуть не рассталась с телом, но Рамут устояла, ухватившись за стену.
   – Ещё немного – и тебя вынесут отсюда вперёд ногами, – обеспокоенно нахмурилась Радимира, заглядывая ей в глаза.
   – По-другому – никак. Я не могу их бросить. – И Рамут оттолкнулась от стены, шагая на подгибающихся ногах навстречу тому, кто звал её.
   – Побереги себя – и для людей в том числе, – сказала Радимира, подхватывая её под руку, и вовремя: Рамут оступилась на обломках и чуть не растянулась.
   Лишившихся крова жителей размещали за чертой города в шатрах. Печально тянулась по дороге вереница телег: люди ехали вместе с извлечённым из-под развалин скарбом. Колёса вязли в тающем снегу, вещи падали в лужи при тряске, а в лагере ставились новые шатры, собранные всем миром. Беженцы грелись у костров – унылые, растерянные и растрёпанные.
   – А это чья такая роскошь? – спросила Рамут, указав на большой, расшитый золотом шатёр, возвышавшийся среди прочих, как белокаменный дворец среди деревянных избушек.
   – Это государыня Лесияра одолжила, – сказала Радимира.
   У женщины-кошки было много работы: требовалось наладить доставку горячей пищи в лагерь и начать возведение временного жилья для зимградцев, в котором те смогли бы разместиться, пока город отстраивается. Застучали топоры: люди и дочери Лалады работали плечом к плечу. Радимира появлялась то тут, то там – следила за тем, чтобы всё делалось как следует, и раздавала распоряжения. Руководить она умела. Всюду, где развевался на ветру её плащ и мерцала дорогая, украшенная золотыми узорами кольчуга, работа спорилась, и каждый знал, что ему делать.
   – А кто она вообще такая – госпожа Радимира? – поинтересовалась Рамут у одной из кошек-дружинниц, присевшей на бревно рядом с нею для короткой передышки.
   – Радимира-то? – Кошка отхлебнула воды из фляги и оторвала зубами кусок калача. – Так известно, кто... Старшая Сестра она, советница государыни Лесияры, княгини нашей. В крепости Шелуга она начальствует.
   Рамут смущённо кашлянула, кутаясь в опашень. Однако, высокий пост занимала сероглазая женщина-кошка! А навья с ней держалась запросто, временами даже непочтительно... Как-то закрутилось всё вихрем, понеслось – не до вежливости было. Свесив между колен усталые руки с набрякшими под кожей жилками, Рамут скиталась по округе рассредоточенным, туманным взглядом. Много среди дочерей Лалады встречалось пригожих лиц и статных фигур, а Радимира была не самой рослой и не самой красивой, но отчего именно она запала Рамут в душу? Почему сердце рвалось следом за нею, почему вздрагивало и щемило при виде реющих на ветру волос, величаво поднятого подбородка и светлых, спокойных глаз?
   Покачиваясь на волнах раздумий, Рамут позволила себе расслабиться без дела. Она уже потеряла счёт исцелённым ею людям и спасённым жизням; усталость на время забылась, словно тело навьи было выковано из стали, но теперь Рамут охватила неповоротливость и слабость. Желудок уже давно смолк под напором нервного напряжения, и оставалось только гадать, откуда брались силы. Увы, они были не бесконечны, и Рамут казалось, что сейчас её уже ничто не сможет сдвинуть с места. Ноги вросли в землю, руки повисли, а на плечи давила тяжесть незримого купола, отгородившего её от мира...
   – Уморилась... Ты ведь за весь день крошки хлеба не съела.
   Сердце снова засияло тёплым огнём: около Рамут присела Радимира, улыбаясь лучиками-ресницами. Что за беспричинная радость опускалась лёгкой паутинкой на душу при её приближении? Окружённая разрухой, отрезанная от родины, измученная, голодная, бездомная, чему навья могла радоваться сейчас? Но искорка мерцала в груди, и её свет прогонял тоску и усталость. Рамут сама не заметила, как их с Радимирой пальцы соприкоснулись и переплелись, и вздрогнула, отдёрнув руку. Женщина-кошка как будто тожесмутилась.
   – Давай-ка я соберу съестного, чтоб и тебе, и дочкам хватило, – сказала она, поднимаясь.
   На сей раз набор в корзинке оказался посолиднее: пирожки, блины, горшок каши и снова эти изумительные белогорские калачи с маком. От их тёплого, доброго духа у Рамутотчаянно заурчало в животе. «Нет, больше ты не заставишь меня замолчать водичкой», – как бы говорил желудок. Услышав эти звуки, Радимира улыбнулась.
   – Вот-вот, и я о том же.
   Ещё она велела подать письменный прибор и набросала несколько строк. Протянув грамоту Рамут, она сказала:
   – Это тебе. Теперь тебя никто не тронет и не прогонит.
   «Предъявительнице сего, навье Рамут, дочери Северги, повелеваю не чинить вреда и обид, свободу её не притеснять и с места не гнать. Сие есть награда за великие заслуги во время спасения народа зимградского в городе разрушенном. Радимира, Старшая Сестра», – гласила бумага.
   – Прости, госпожа, что я с тобой так неподобающе обошлась, – проговорила Рамут. Упоминание титула женщины-кошки воскресило в ней забытую было неловкость. – Я заставила тебя таскать брёвна, а твоё высокое положение вовсе не обязывает тебя этим заниматься...
   – В тот миг мне даже в голову не пришло не повиноваться. – Радимира приблизилась, и пространство между их лицами снова начало разогреваться. – Положение значения не имеет, когда на кону чья-то жизнь. Думаю, и государыня Лесияра сделала бы то же самое.
   Рамут вернулась на полянку в синих вечерних сумерках. Поставив корзинку со съестным наземь, она сама в изнеможении опустилась рядом.
   – Ваша матушка смертельно устала, – сказала Радимира подбежавшим девочкам. – Её сей же час нужно накормить да спать уложить! Но сперва ей надобно ополоснуться. Есть у вас мочалка?
   Драгона живо достала из мешка всё необходимое: мочалку, сменное бельё и одежду. У Рамут не осталось сил даже на возражения, и она позволила дочкам стянуть с себя сапоги. Когда очередь дошла до рубашки, она вскинула глаза на Радимиру, пристально-ласковый взгляд которой окутывал её жаром смущения.
   – Я отвернусь, ежели хочешь, – улыбнулась женщина-кошка.
   Она отправилась бродить по полянке, не глядя в сторону Рамут, которую одевал только сумрак. Усевшись прямо в ручей и убрав волосы наверх, навья поёжилась от уютных мурашек: тёплые струи окутали её с почти материнской нежностью, унося боль в гудящих ногах и ломоту в хребте. Дочки усердно растирали её мочалкой и обливали, а она, прикрыв глаза, чуть покачивалась от нажима их рук.
   – Волосы мыть, матушка?
   – М-м, – простонала Рамут сквозь склеивающую и веки, и мозговые извилины истому. – Они долго сохнуть будут. Не ложиться же с мокрой головой... Завтра сама помою, а сейчас уже сил нет.
   В душе она благодарила Радимиру за правильную мысль – ополоснуться. И не только потому что действительно нужно было смыть с себя следы этого тяжёлого дня, но и чтобы отдать чудотворным струям безумную усталость тела и души. После купания кожа пахла чистотой и луговым цветом – призраком запаха, отголоском солнечного белогорского лета: уж такая необыкновенная вода текла в этом ручье.
   Что за блаженство – просто помыться, переодеться и поесть! Дочки уплетали кашу из горшка, черпая ложками по очереди и вылавливая кусочки мяса, а Рамут жевала блины,окуная их в клюкву с мёдом. Кисло-сладкое лакомство, заготовленное с осени, пахло прохладой болот и отдавало терпкостью земной силы, напитавшей эти ягоды соками. Ещё бы чашечку горячего отвара тэи... Увы, листья тэи давно закончились, но кое-какие здешние травы были весьма недурны на вкус и запах – душица, чабрец, мята.
   – Ну вот, совсем другое дело, правда? – Радимира накинула на корзинку тряпицу и обвязала края, отставила в сторону. И сказала девочкам: – Всё, пташки, забирайтесь в своё гнёздышко – и спать. Матушке тоже пора отдыхать.
   Драгона с Минушью вскарабкались на своё привычное место – на ветки Северги-сосны, а Рамут растянулась в шалаше головой к входу: ей нравилось, засыпая, видеть над собой звёзды.
   – Вот так, голубка... Распрями, вытяни ножки свои усталые и спи сладко, – шептала Радимира, поправляя ей одеяло и подтыкая его со всех сторон. – Пусть ночь принесёт тебе отдых. Завтра встанешь с новыми силами.
   Рамут верилось в каждое её слово и хотелось закутаться в её голос, как в меховой воротник. Пальцы женщины-кошки почти невесомо касались её волос, порхали бабочками вокруг лба и щёк, причёсывая прядки, и от этой нежности звёзды начинали плыть в дымке слёз, а сердце сжималось солоновато-сладко.
   – Не уходи, – шепнула Рамут.
   – Я с тобой. Спи, спи, горлинка. – Губы Радимиры шевельнулись в одном миге от поцелуя, но скользнули дыханием вверх и коснулись лба.
   Вышло так, как сказала женщина-кошка: утром Рамут пробудилась без тени усталости, пружинисто-упругая, полная сил и готовая свернуть горы. Денёк начинался пасмурный, но на душе плясали солнечные зайчики. А всё отчего? Оттого что Рамут, выбравшись из шалаша и потянувшись до хруста в костях, вспомнила серые глаза с золотыми ободками и улыбнулась... Стоило нарисовать в мыслях этот запавший в душу образ, как мир заискрился, посветлел, раздвинул границы, открывая перед Рамут непочатый край жизни.
   Что же это такое? Что случилось с ней?
   Дочки посапывали в своём гнёздышке на смолистых «руках» у сосны, а над ними маской-оберегом застыл в утреннем тумане древесный лик, недосягаемо-величественный и суровый. Улыбка угасла на губах Рамут, уступив место грустной задумчивости, а грудь приподнялась в тихом вздохе.
   – Ты – главная в моём сердце, матушка, – прошептала она, обняв ствол. – И всегда останешься главной. Ты – моя, а я – твоя.
   Позавтракав вместе с дочками, она собралась в лагерь зимградцев: там ещё много кому предстояло помочь, много кого вылечить. А Драгона и Минушь уцепились за неё:
   – Матушка, возьми нас с собой! Мы не будем тебе мешать! Мы будем хорошо себя вести. Пожалуйста... Мы хотим с тобой!
   Дочки в самом деле немало времени проводили одни, и Рамут всем сердцем хотелось исправить это упущение. Но, с другой стороны, ей предстояло сосредоточиться на деле,а тут ещё и за ними присматривать придётся.
   – Родные, я возьму вас, но только при условии, что вы не будете доставлять никому хлопот, – сказала она.
   Девочки клятвенно пообещали быть тише воды, ниже травы. Взяв их за руки, Рамут шагнула в проход.
   – Держитесь поблизости, далеко от меня не убегайте, – наказала она, когда они очутились в палаточном лагере.
   Строительство временного жилья шло полным ходом: стучали топоры и визжали пилы. Из брёвен воздвигали большие общественные дома – довольно грубые и неказистые, но тут уж было не до внешней красоты: люди не могли вечно жить в шатрах, а потому следовало спешить. От Зимграда не осталось камня на камне, а отстроить целый город – дело нешуточное и не быстрое.
   – Госпожа целительница! – услышала Рамут, едва ступив на землю палаточного городка. – Как же хорошо, что ты здесь! Просим, иди скорее, нужна твоя помощь!
   Людей, которым посчастливилось не пострадать при разрушении города, подкашивали недуги уже после всего случившегося. Сказывалось и пережитое потрясение, и промозглый весенний холод... Особенно страдало юное поколение зимградцев – почти в каждом шатре, на каждом шагу были хворые дети. Потом Рамут позвали к женщине, у которой ещё вчера начались схватки; прошли уже сутки, а она всё не могла разродиться. Дитя пришлось вынимать через разрез, мать после перенесённой операции была очень слаба, но сердце-самоцвет исцелило её вмиг. Встречались среди зимградцев и несчастные, чей рассудок не вынес пережитого; Рамут пыталась лечить камнем и их, но, видно, тот мог исцелять только телесные повреждения.
   Погружённая в работу, Рамут на какое-то время упустила дочек из виду. Она обнаружила их на стройке: девочки увлечённо помогали взрослым в меру своих сил – в должности «подай-принеси».
   – Умницы у тебя дочурки... Все в свою матушку – такие же отзывчивые к чужой беде, – раздался улыбчивый голос.
   Обернувшись, Рамут увидела и саму улыбку, сиявшую лучиками в уголках серых глаз.
   – Здравствуй, госпожа Радимира, рада тебя видеть, – поклонилась она.
   Не сводя с неё серьёзного, внимательно-нежного взгляда, женщина-кошка приблизилась.
   – В самом деле рада?
   Сердце будто в меховой карман проваливалось, солнечное волнение наполняло его искорками. Вложив пальцы в протянутую руку Радимиры, Рамут дрогнула губами в улыбке.
   – Да.
   Это «да» прозвенело каплей и всколыхнуло пространство между ними. Тягучая немота сковала язык навьи, а Радимира завладела второй её рукой.
   – А для меня видеть тебя – счастье.
   Короткая передышка – и Рамут вновь устремилась на зов: «Госпожа врач!» Дочки тоже были заняты делом, и она о них не беспокоилась; всё вышло намного лучше, чем она думала. Такое времяпрепровождение для Драгоны с Минушью было в любом случае полезнее, нежели одиночество на полянке.
   На обед они были приглашены в шатёр Радимиры. Сероглазая женщина-кошка и её ближайшие помощницы сидели вокруг разостланной скатерти, полной самых простых, но сытных кушаний: начальница Шелуги присылала Рамут и девочкам то же, чем питалась сама. Таких крепких напитков, как хлебная вода, здесь не водилось – из горячительного пили брагу и хмельной мёд. Последний по пьянящему воздействию мог сравниться с лёгким вином. Любили в этих землях также квас и травяные отвары. К травам Рамут пристрастилась, пытаясь заменить ими тэю; более всего ей пришёлся по вкусу отвар кипрея, особым образом обработанного.
   Прогуливаясь после обеда, Рамут достала кисет и набила трубку.
   – Что это за зелье? – полюбопытствовала Радимира.
   – Бакко, – пояснила навья. – Здорово помогает сосредоточиться и бодрит.
   – А ну-ка... – Радимира протянула руку к зажжённой трубке.
   – Осторожно, – забеспокоилась Рамут. – А если он окажется для тебя таким же губительным, как для нас – яснень-трава?
   Её опасения не оправдались, к счастью, но и впечатления на женщину-кошку дым не произвёл: видно, таким особым образом он действовал только на навиев. А вот у людей дымок вызывал сильную сонливость – это Рамут выяснила давно, ещё во время своего проживания в Звениярском.
   Она стала наведываться в лагерь зимградцев-переселенцев каждый день, как на работу. Это и была её работа – спасать жизни и прогонять недуги. Денег Рамут за это не получала, но ежедневно дружинницы Радимиры приносили ей и дочкам корзину со снедью. К восстановлению столицы Воронецкой земли подключились навии-зодчие; всем своим соотечественникам, пожелавшим навсегда остаться в Яви, Рамут помогла приспособиться к солнцу посредством сердца-самоцвета. Это произошло не без содействия Радимиры, которая представила навью правительнице Белых гор, княгине Лесияре. В награду за это повелительница женщин-кошек распорядилась построить для Рамут с дочками добротный домик вместо шалаша, и полянка огласилась стуком топоров.
   С каждой встречей образ сероглазой женщины-кошки прорастал в сердце Рамут всё глубже. День, когда они плечом к плечу боролись за жизни пострадавших зимградцев, далначало взаимному притяжению между ними, и если Рамут пыталась сдерживать свои порывы, то Радимира восхищения и нежности не скрывала. В одну из встреч она показала Рамут и девочкам Тихую Рощу, и навья, увидев лица сосен, поняла, почему Радимиру так поразило дерево на полянке: матушка упокоилась точно так же, как дочери Лалады.
   – Воды Тиши в этом месте ближе всего подходят к поверхности земли, – вполголоса рассказывала Радимира. – Оттого-то здесь всё и цветёт круглый год. Ключ, который забил на твоей полянке – это ведь тоже Тишь...
   Покой этого места был лучезарен, хрустально-чист и сладок, как рассыпанная здесь повсюду земляника; Драгона с Минушью обрадовались ягодам и протянули к ним руки. Рамут, охваченная светлым благоговением, хотела было остановить дочек, но Радимира сказала с улыбкой:
   – Пусть угощаются. Ягоды для того и нужны, чтобы их ели.
   А ещё девочки получили в подарок туесок драгоценного тихорощенского мёда – прозрачного, как вода. Его чарующую цветочную сладость оттеняла хвойная терпкость – отголосок светлой грусти, наполнявшей сердце при мысли об ушедших на вечный покой близких и любимых. Сунув пальчики в туесок и облизав их, Драгона и Минушь пришли в восторг.
   – М-м, как вкусно! Это самый вкусный мёд на свете!
   – Ну, ещё бы! – с улыбкой молвила Радимира. – В Тихой Роще и мёд особенный.
   А когда дочери уже спали на печной лежанке в новом доме, Рамут тоже обмакнула палец в мёд и попробовала капельку. Они с Радимирой сидели на ступеньках крыльца под звёздным шатром ночного неба, и сердце навьи с утра ныло в предчувствии чего-то прекрасного. Да, это был необычный день. И мёд – особенный, и взгляд Радимиры... А женщина-кошка, подцепив на палец каплю тихорощенской сладости, намазала ею губы Рамут, после чего мягко накрыла их своими. Рамут застыла, впитывая душой и телом это простое и искреннее чудо – поначалу лёгкое и щекотно-ласковое, но с каждым мигом набиравшее глубину и пылкость.
   – Я люблю тебя, целительница моя синеокая, – тепло выдохнула Радимира, оторвавшись от губ Рамут и окутывая её хмельным, звёздно-туманным взором. – Да ты, наверно, и сама уж давно догадалась... Моих чувств не увидел бы только слепой. Я вся перед тобой, как на ладони... Отдаю тебе моё сердце. Оно в твоих руках отныне, прекрасная навья.
   Второй поцелуй бабочкой порхнул на губы, а его нежность мёдом пролилась в грудь, зазвучала песней. Рука Рамут скользнула по плечу женщины-кошки, обвилась вокруг её шеи, а потом за нею последовала и вторая, замыкая кольцо. Больше ничто не разделяло их, раскалённое пространство между ними сжалось до толщины волоска и с пружинистой силой толкнулось им в сердца. Не осталось места для раздумий, колебаний и сомнений, для доводов рассудка: взаимное притяжение достигло своей вершины и переплело их в тесных объятиях.
   – Нет, нет, не в дом, – только и смогла прошептать Рамут, очутившись на руках Радимиры. – Дочки могут проснуться...
   Опашень раскинулся на прохладной траве, росинки с куста лещины порой падали на горячую кожу. Звёзды тихонько звенели над колышущимися макушками деревьев, а Рамут до отказа заполнялась сладостью, чувствуя в себе её живое биение и жаркую пляску. С тихим стоном Радимира прильнула к ней и замерла – с хмелем во взгляде и перламутрово-беловатыми каплями на губах. Подобрав одну капельку, Рамут понюхала её, попробовала на вкус.
   – Что это?
   Женщина-кошка пока была не в силах ответить, её грудь вздымалась от глубокого дыхания, а веки трепетали. Звёзды плыли в её зрачках лесными светлячками.
   – Хм, кажется, я догадываюсь... – Рамут уткнулась ей в плечо и закрыла глаза, вдыхая запах разгорячённой кожи.
   Она была уверена: у кошек и псов не родятся детёныши, слишком эти звери разные. Не могут два мира, Навь и Явь, слиться воедино: слишком долго они шли разными дорогами.
   – Скажи, а ты меня любишь? – приподнявшись на локте, спросила Радимира.
   Ободки вокруг её зрачков мерцали тёплым золотом, на лице проступало щемяще-нежное, вопросительное выражение, доверчивое и почти умоляющее. Скажи Рамут «нет» – и сердце кошки разобьётся на тысячу осколков...
   – Ты вросла в мою душу корнями, – запуская кончики пальцев в её волосы, ответила навья. – Ты всегда в моих думах. И даже когда тебя нет рядом, я чувствую твой взгляд...
   Палец Радимиры лёг ей на губы.
   – Ответь просто: да или нет?
   Душа на миг похолодела: не придётся ли потом жалеть о сказанном и лить горькие слёзы? «Слишком много я копаюсь в себе, – с досадой подумала Рамут. – Хватит уже». И она отпустила с губ лёгкой пушинкой ответ:
   – Да.
   Короткое слово отразилось в глазах Радимиры солнечным золотом. Это счастье стоило того, чтобы отбросить сомнения, и сердце Рамут подпрыгнуло до звёздного неба. Уткнувшись своим лбом в её лоб, Радимира замурлыкала, и от этого звука навью охватило щекотное чувство – будто пушистый шарик в груди заворочался, потянулся, зевнул и превратился в котёнка.
   А следующий миг перед ней задрала мохнатый хвостище огромная кошка с белыми «носочками» на лапах. Урча и жмурясь, зверь потёрся носом о нос Рамут, и его глаза сузились золотыми щёлочками. Желание обнимать и тискать это пушистое чудо завладело навьей незамедлительно и неукротимо, и она прыгнула на кошку, обхватив её сильное горячее тело руками и ногами. Под густой меховой шубой у зверя шевелились стальные шары мышц.
   – Ррр... мррр, – урчала кошка, подставляя бока и живот чешущим и ласкающим рукам Рамут.
   Навья засмеялась и чмокнула кошачью морду, а в ответ получила шершавую ласку широкого языка. Пушистые лапищи с розовыми подушечками обняли её, и она чуть не задохнулась под весом зверя.
   – Ты меня задушишь, – сквозь хохот выдохнула она.
   Непоседливый клубок радости, нежности и счастья рвался из груди, и Рамут сама не заметила, как перекинулась. Кошка и чёрная синеглазая волчица несколько мгновений стояли друг напротив друга, почти соприкасаясь мордами и обнюхиваясь. Кошка лизнула волчицу в приоткрытую пасть, та ответила тем же, и языки сплелись во взаимной ласке. Волчица вдруг отскочила, весело тявкнув, а потом помчалась прочь. Кошка огромными прыжками бросилась вдогонку.
   Если бы навья хотела скрыться, она нырнула бы в проход, но вместо этого замедляла бег. Позволив кошке себя догнать, она повалилась на траву, и два зверя, переплетённые клубком, покатились по земле. Это была не схватка, а игра с покусываниями, лёгкими шлепками лап и поистине медвежьей силы объятиями. В состязании «кто кого переобнимает» у них вышла ничья: ни одна не хотела уступать.
   – В зверином облике только одно худо: целоваться неудобно, – сказала Радимира, когда они перекинулись в людей и прильнули друг к другу – глаза в глаза.
   Их колени упирались в упругую, прохладную подушку мха, присыпанного прелой листвой, деревья-великаны раскинули над ними полог ветвей, сквозь который мерцали любопытные звёзды. Руки Радимиры пробрались под чёрный плащ волос Рамут и заскользили по спине.
   – А сейчас удобно? – Навья по-звериному потёрлась носом о нос женщины-кошки.
   – В самый раз, – мурлыкнула Радимира, сверкнув колдовским золотом вокруг зрачков.
   Губы вновь соединились крепко, жадно; женщина-кошка главенствовала в поцелуе, навья гибко подстраивалась, усыпляя её бдительность, а потом легонько, но ощутимо куснула Радимиру за губу.
   – Ах, вот ты как! – Женщина-кошка засверкала шальными искорками в зрачках и повалила Рамут наземь. – Ну, сейчас я тебе задам...
   Заострённые уши навьи вышли из этого единоборства изрядно покусанными, а губы от поцелуев зацвели маками и припухли, став чувствительными. Радимира с удвоенной жадностью набрасывалась на них, целуя то глубоко и страстно, то тягуче и нежно. Это сделало своё дело: желание снова ярко вспыхнуло, заныло, и пальцы Радимиры заскользили в призывно выступившей влаге. В последний миг подменив пальцы языком, она оказалась внутри во второй раз.
   Лёжа в её объятиях, Рамут отпускала все сомнения к звёздному пологу над вершинами леса. Тело было отягощено ласковой истомой, а в мыслях царила приятная пустота и лёгкость. Все тревоги и заботы отступили, душа словно в обезболивание погрузилась. Её волос хватало, чтобы окутать их обеих, и Радимира, играя чёрными прядями, шептала:
   – Самая прекрасная... Радость моя, счастье моё, лада синеокая...
   Им обеим было мало этой ночи, и за нею последовали новые. Они не могли насытиться, утопая друг в друге телом и душой, а в разлуке тосковали. Соскучившись по сероглазой кошке, при встрече Рамут видела в её взгляде точно такой же голод. Этот взгляд, жадный и сверкающий, как бы говорил: «А вот и ты! Наконец-то я вижу тебя. Ты здесь, ты моя...» «Твоя», – сжималось сердце навьи в ответ.
   Дождливый сумрак шелестел в лесу, и тьму на полянке безуспешно пыталась разогнать только мерцающая на подоконнике лампа. Дыша сырой свежестью, Рамут поджимала ноги в вышитых домашних чунях, чтоб на них не попадали капли, падавшие с навеса над крыльцом. Чуни эти, милые и уютные, украшенные лебяжьим пухом и бисером, ей подарила Радимира, которая сидела рядом, обнимая её за плечи. Они делили один плащ на двоих.
   – О чём задумалась, волшебница моя? – заглянув навье в глаза, с улыбкой спросила женщина-кошка. – Что за думы тебя снедают? Ты как будто где-то далеко витаешь...
   Дождь шелестел, капли падали: «Олянка, Олянка...» Это имя прилетело вдруг к Рамут из дня их с Радимирой первой встречи, село на окно белой голубкой, растревожило душу. Вот уже несколько дней ей не давал покоя вопрос: что за Олянка такая? Какое место она занимала в жизни Радимиры? Отвлекаясь на ежедневные дела и заботы, Рамут на время забывала об этом, но порой со дна души поднималось тяжкое, мрачное чувство – то ли ревность, то ли... Она сама не могла дать ему названия.
   – Олянка, – проговорила Рамут, взглянув на Радимиру прямо и испытующе. – Кто она такая?
   Брови женщины-кошки дрогнули и нахмурились, лицо посуровело.
   – Отчего ты спрашиваешь? – Её голос прозвучал глухо, сдержанно, в глазах отразилась тень далёкой тоски.
   – Ты назвала меня этим именем, помнишь? – С каждым словом этого разговора сердце Рамут билось всё тяжелее, тревожнее, но назад было уже не повернуть. – Когда мы встретились в разрушенном Зимграде, ты сказала: «Олянка?» Почему? Я напомнила тебе её?
   Радимира долго молчала, глядя во влажно шепчущий мрак леса. Отсвет лампы бросал крошечные искорки в её глаза. Наконец, испустив всей грудью глубокий, решительный вздох, она проговорила:
   – Ну, коли тебя это так беспокоит, расскажу. Олянка – суженая моя, с которой у нас любовь так и не сбылась когда-то. Вся беда в том, что жила она на западе, а после войны между Воронецкой землёй и Белыми горами пролегла пропасть отчуждения. Условия мира были таковы: ежели кто пересечёт границу, это будет считаться объявлением новой войны. С той поры – никаких торговых сношений, никаких браков между представителями двух народов. Когда-то дочери Лалады искали себе невест и в западной стороне, но великое кровопролитие наложило свой отпечаток и на рисунок наших судеб... Запад будто отрезало от нас. Словно огромным топором пресеклись ниточки-связи, тянувшиеся из Белых гор к сердцам западных дев. Пресеклись, да видно, не все. – Вздохнув, Радимира горько улыбнулась, вскинула взгляд к вершинам деревьев, тонувшим в дождливойтьме. – Вот меня и потянуло туда. Знаки были, сны. Вечер снился, закат. А закат – значит, запад. Снилась дева синеокая, с чёрной, как вороново крыло, косой... Да, совсем как у тебя. Обратилась я к государыне за разрешением отправиться на запад, чтоб найти суженую, но она такого разрешения не дала. Условия мира следовало блюсти, чтоб новая война не разразилась. Сказала мне княгиня тогда: «Не кручинься, судьба твоя всё равно тебя найдёт – не в этот раз, так в другой. Без суженой не будешь». Только и оставалось мне, что видеться с Олянкой в снах... Горько и больно мне было. Не стала Олянка моей, отдали её замуж, а вскоре она умерла. Так и жила эта боль в душе моей, как рана незаживающая.
   Даже дождь как будто притих, слушая этот печальный рассказ. А лицо Радимиры посветлело, сквозь полог скорби пробились золотые лучики улыбки.
   – Не очень-то поверила я тогда княгине, а зря. Доказательство правоты её слов сидит сейчас передо мной – судьба моя, ещё более западная, чем первая. И знак у тебя был... Помнишь, ты в обморок упала? Мы тогда подумали с тобой, что от голода, ан нет. Так бывает, когда суженые встречаются. Ну вот, я всё и рассказала. – Радимира прильнулагубами ко лбу Рамут, крепче сжала в объятиях. – Пусть это тебя более не мучает.
   Всю ночь Рамут провела почти без сна – наедине с прошлым Радимиры. Странное тяжёлое чувство не покидало её, напротив – только нарастало, из слегка беспокоящего комочка распухнув до огромного кома, с которым Рамут еле смогла встать с постели. Утром её вдруг накрыло, точно снежной лавиной, леденящим осознанием: не Олянку ли Радимира видит в ней? Если так, что значит для женщины-кошки она сама, Рамут? Быть чужим отражением, призраком из прошлого было слишком обидно и больно. Выходит, все нежные слова, все признания и страсть не ей предназначались, а давно умершей возлюбленной, на которую она лишь похожа?
   Рамут в полной мере ощутила значение выражения «руки опускаются». Руки висели тяжело и безжизненно, ушло из них целительское вдохновение, а сердце то начинало бешено стучать, то затаивалось в груди, время от времени давая о себе знать покалыванием под рёбрами. За завтраком она сидела сутуло, свесив меж коленей кисти с взбухшими жилками под кожей, и не могла заставить себя улыбнуться дочкам.
   – Матушка, что случилось, почему ты грустная? – беспокоились Драгона с Минушью.
   – Ничего, мои родные, ничего не случилось, – глухо выдавила из себя Рамут, кое-как приподняв уголки губ в бледном подобии улыбки. – Просто немного устала.
   Не было ни сил, ни желания чем-либо заниматься, и Рамут осталась дома, о чём, впрочем, вскоре пожалела. От безделья горечь одолевала только сильнее, и навья рьяно схватилась за хозяйственные хлопоты: затеяла уборку, потом стирку, а дочки были рады ей помочь. Они пытались её развеселить, как могли: Минушь принялась скакать на метле, а Драгона, завернувшись в старую рубашку, предназначенную для вытирания пыли, запрыгнула на лавку.
   – Я – госпожа Радимира!
   Рубашка, должно быть, изображала плащ. Драгона выпятила челюсть, стараясь сделать своё лицо как можно шире, и серьёзно сдвинула брови; в итоге получилась такая уморительная рожица, что Минушь захихикала. При всей преувеличенности сходство с выражением лица Радимиры действительно было; Рамут выдавила блёклую, чахлую улыбку и погладила дочку по голове, а душа отозвалась болью. Зверь тоскливо выл.
   Отпустив девочек поиграть на полянке, она без цели и смысла листала свои тетради. Здесь были заметки о свойствах человеческого тела, описания разнообразных случаев, ход операций... Неплохо бы всё это упорядочить, слишком уж вразнобой, вразброс шли записи. Материала хватило бы на несколько хороших статей, вот только Рамут уже несуждено было блеснуть ими в светлых залах Общества врачей Ингильтвены: проходы закрылись, и всякое сообщение между двумя мирами прекратилось. Среди навиев-зодчих,трудившихся над восстановлением Зимграда, Рамут встретила Леглит; та полностью сосредоточилась на работе и отказалась от мысли о создании семьи. Она бодро улыбалась, воодушевлённо рассказывала об успехах, о замыслах, даже показывала наброски будущего облика отстроенной столицы. Зодчие задумали воссоздать Зимград по образуи подобию городов Нави, а княгиня Лесияра решила посмотреть, что из этого выйдет, и дала добро.
   – Матушка, матушка! Вот, это тебе!
   Дочки вбежали в дом, принеся с собой весёлый ворох солнечных зайчиков. Драгона, положив на стол перед Рамут перстень с сапфиром, торжественно объявила:
   – Госпожа Радимира велела передать тебе это. Она просит тебя стать её женой.
   Пальцы Рамут задрожали, накрыв перстень. Осень царила у неё в сердце, горечь и боль пронизывали его, как холодный ветер. Зажав кольцо в руке, она вышла из дома.
   Радимира, облачённая в нарядный белогорский кафтан и озарённая солнцем, улыбалась, но стоило ей увидеть Рамут, как радость растаяла и сменилась тревогой.
   – Лада, что с тобой? На тебе лица нет... Что случилось?
   Вместо ответа Рамут взяла её руку и положила кольцо на ладонь.
   – Прости, я не могу, – проронила она, и её голос дал сиплую слабину, сдавленный комом в горле. – Не могу сказать тебе «да», пока ты не поймёшь, кого ты во мне любишь – меня или Олянку. Ты говоришь, что я похожа на неё... Так может, ты вовсе и не меня видишь, а её? Разберись в себе, я не стану торопить тебя. Нужно время, чтобы всё понять.
   Радимира горько покачала головой.
   – Зачем я только рассказала тебе это... Лада, я давно всё для себя решила, а если б не решила, то не пришла бы сейчас к тебе с этим кольцом. Не знаю, какие тебе ещё нужныдоказательства моей любви... Ты или веришь мне, или нет.
   – Я не знаю, во что верить. – Голос Рамут дрогнул солоноватым отзвуком слёз, но она удержалась, только уголки глаз увлажнились.
   Рамут окинула её печальным, горьковато-нежным взглядом.

0

26

– Слушай своё сердце, лада. Это не мне нужно время, а тебе... Научись слушать сердце.
   Она шагнула в проход, а навья где стояла, там и осела на землю. Лик сосны дышал покоем, далёкий от земных страстей; о, если б матушка услышала, если б отозвалась на молчаливый крик души, который рвался из груди Рамут!..
   – Прости, родная моя, – прошептала Рамут, уткнувшись лбом в ствол и приложив к шершавой, тёплой коре ладони. – Какой-то угар нашёл на меня... Какой-то морок. Ведь ты в моём сердце главная, только ты!..
   А спустя несколько дней из прохода на полянку шагнула кареглазая женщина – не кошка и не белогорская дева, а представительница рода человеческого. Её красота былапечально-одухотворённой, и, несмотря на моложавый вид, чувствовался в ней большой, горький и непростой опыт жизни. Кожа была гладкой, а возраст выдавал взгляд. Рамут, сидевшая на траве с дочками, поднялась и поздоровалась.
   – Здравия и тебе, и твоим деткам, – ответила незнакомка. – Ты целительница, я знаю... Но я не ради исцеления пришла. Я искала могилу твоей матушки, а нашла...
   Женщину звали Жданой, и, судя по тому, какими влажными глазами она смотрела на сосну, их знакомство с матушкой было далеко не шапочным. Сердце кольнуло, зверь зашевелился, растревоженный догадкой.
   – В её теле засел обломок белогорской иглы, который убивал её, продвигаясь к сердцу, – сказала Ждана. – Она передала Вуку от меня платок с проклятием чёрной кувшинки. Когда-то его звали Доброданом, и он был моим мужем...
   Мир сжимался с бешеной, свистящей в ушах скоростью. Он стал размером с эту полянку, на которой помещалась только Рамут, эта женщина, матушка и Добродан-Вук – четыре сплетённые в тесный клубок судьбы. А Ждана шептала, уткнувшись лбом в ствол сосны:
   – Как же так?.. Ты же обещала выжить. Чем я заслужила такой дар от тебя? Такой великий, выстраданный, как твоя дочь... Как я буду носить его в своём сердце? Он слишком огромен, слишком ослепителен. Не существует слов благодарности, достойных его величия. Пусть твой светлый покой, Северга, вознаградит тебя за всё, а я буду помнить тебя до скончания своих дней.
   Зверь ревниво вздыбил шерсть на загривке. Рамут предпочитала не думать о мимолётных связях матушки, случавшихся далеко от дома, но Ждана не походила на женщин такого рода. Для любовницы на одну ночь слишком глубокой и искренней была её скорбь, а в словах сквозило сокровенное переживание – часть жизни матушки, неизвестная Рамут. «Женщины приходят и уходят, а ты остаёшься всегда. Ты, только ты одна, Единственная. Это больше, чем любовь. Больше, чем что-либо на свете. Ты – моя, я – твоя, помнишь?» Рамут помнила до настоящего дня, но тут появилась Ждана – не одна из тех, кто приходит и уходит, а особенная. Откуда взялось это знание? Но ведь ради случайных подружек не жертвуют жизнью, а матушка пожертвовала, отдав этот проклятый платок и пав от руки Вука. Неужели она всё-таки полюбила по-настоящему – так, как не любила ни Темань, ни всех тех, кто побывал в её объятиях на протяжении её военной стези?
   – Северга рассказывала о тебе очень много, – улыбнулась Ждана, наконец оторвавшись от сосны. – Так уж вышло, что мне выпало передать тебе последний привет от неё... Такой любви, какая жила в её сердце, я не видела никогда и ни у кого... Это больше, чем что-либо на свете – так она говорила.
   Камень в мешочке бухнул, словно отзываясь на эти слова, и горло Рамут неистово стиснулось. Сердце рыдало, но губы были сжаты, как у матушки.
   – Я слышала о волшебном самоцвете, которым ты исцеляешь людей. – Взгляд Жданы был прикован к мешочку, и в нём снова набрякли блестящие капельки. – Можно взглянуть на него?
   Молча Рамут достала камень; он сиял в её ладони и так раскалился, что стало трудно его держать. Ей было до крика, до удушья страшно даже на миг расстаться со своим сокровищем, но она всё же передала его в подставленные руки Жданы.
   – Ой, горячий! – Та, подержав самоцвет, с дрожащими губами вернула его навье. – Значит, обломок иглы дошёл до её сердца. Сила Лалады, заключённая в белогорской стали, слилась с силой Маруши... И получилось такое чудо. Но самое главное чудо – это, конечно, любовь. Благодаря ей и стало возможным это слияние.
   Снова сжав камень в руке, Рамут испытала облегчение. Тепло попрощавшись, Ждана ушла, а навья упала на летний цветочный ковёр и закрыла горящее лицо ладонями. Ей было стыдно за своего зверя – за его ревность, за враждебно вздыбленную шерсть... «Моё сердце всегда будет с тобой», – шелестело в каждом вздохе ветра. Рамут прижала камень в мешочке к груди и улыбнулась сквозь тёплые слёзы. «Какое тебе ещё нужно доказательство того, что ты – единственная? – билось сердце-самоцвет под ладонью. – Ведь я – с тобой. Так всегда было, есть и будет».
   Ежедневно посещая зимградцев, Рамут исцеляла захворавших и принимала роды – словом, работы всегда хватало. С Радимирой она старалась не встречаться, но если они случайно виделись, сердце было обречено на молчаливые слёзы: женщина-кошка больше не подходила, не здоровалась, не улыбалась ей, только смотрела с затаённой в серых глазах нежной печалью. После этих кратких встреч Рамут была готова выть на луну от тоски. Когда дочки засыпали, она сидела на крыльце, а на подоконнике, как в ту дождливую ночь, мерцала лампа, вот только Радимиры не было рядом... Сумрак дышал тревогой и горько шептал, что она делает что-то гибельно неправильное.
   Её начали одолевать недомогание и тошнота, особенно плохо было по утрам. Не всегда Рамут удавалось удержать в желудке завтрак, да и с прочими приёмами пищи раз на раз не приходилось: нутро бунтовало, привередничало, то принимая еду, то отторгая её. Даже просто оторвать голову от подушки стало для неё подвигом: силы вдруг исчезли, даже чудесная вода из источника на полянке слабо помогала. Рамут вообще не вылезала бы из постели, если б не необходимость ежедневно исполнять врачебный долг, который она считала своей самой первой и святой обязанностью – своим предназначением. Толком есть из-за дурноты не получалось, и она, должно быть, стала плохо выглядеть, потому что заглянувшая в гости Ждана, увидев её, обеспокоилась:
   – Что-то ты сама не своя, голубушка Рамут... Исхудала, осунулась. Ты не захворала часом?
   – Не знаю, что со мной творится, – пробормотала навья. – Ничего есть не могу, тошнит...
   – Тошнит, говоришь? – Ждана отчего-то заулыбалась – загадочно, тепло, с солнечно-янтарными искорками в зрачках. – А самоцветом чудесным лечиться не пробовала?
   – Не помогает, – вздохнула Рамут, запуская пальцы в растрёпанные и распущенные по плечам и спине волосы.
   Негоже было встречать гостью в неприбранном виде, но навья сегодня поздно проснулась и ещё не успела причесаться. Встав с постели, она попеняла дочкам, что те не разбудили её вовремя, но Драгона сказала: «Матушка, ты так устаёшь... Тебе надо больше отдыхать, вот мы и не стали тебя будить».
   А Ждана всё улыбалась – лукаво-ласково, бархатно, с добрыми лучиками в уголках глаз.
   – Неудивительно, что камень не помогает... Ведь лечить-то нечего! Ты и не больна вовсе, – сказала она, чем окончательно привела Рамут в недоумение. И спросила со смехом, накрыв руку навьи тёплой ладонью: – Ты ведь уже дважды мать, неужто сама не догадалась?
   Сердце опять провалилось в кошачью мягкость, слова прыснули в стороны солнечными зайчиками – рот Рамут ошеломлённо раскрывался, но с губ не слетало ни звука. Нет, этого быть не может... просто потому что не может быть.
   – Это исключено... Так не бывает, у кошек и псов не родятся дети, – скомканно, потрясённо сорвалось с её уст.
   – Навь и Явь, Маруша и Лалада слились в сердце твоей матери, – сияя мудрым светом в глубине тёмных, как крепкий отвар тэи, глазах, молвила Ждана. – И стало возможно всё.
   Рамут, чувствуя слабость в коленях, похолодевшей рукой сжала камень, и он отозвался ласковым жаром сквозь ткань мешочка. Он уже подарил ей дневное зрение и способность перемещаться сквозь проходы, как дочери Лалады, и вот теперь – ещё один подарок. Но как? Как она, мать уже двух дочерей и к тому же врач, проморгала?.. Впрочем, с Драгоной и Минушью Рамут ничего подобного не испытывала, обеих девочек она выносила легко и с таким жутким недомоганием сталкивалась впервые. Может быть, всё-таки из-за того, что этот ребёнок – от кошки?
   – Тут у вас источник есть на полянке, водица из Тиши должна хорошо помогать и сил придавать, – заметила Ждана. – И мёд тихорощенский в таких случаях спасает.
   – Увы, вода не очень помогает, а мёд из Тихой Рощи был у нас, но давно закончился, – уронив голову на руки, простонала Рамут. – Драгона с Минушью быстро его слопали.
   – Я добуду тебе ещё, – пообещала Ждана. – Может, сегодня вечером и занесу, ежели всё удачно сложится.
   Крутившаяся за порогом Драгона сообщила:
   – Мёд вкусный! Его нам госпожа Радимира подарила. Она ещё колечко с синим камушком матушке хотела подарить, но матушка не взяла. – И девочка вздохнула, будто огорчённая сим обстоятельством.
   Под понимающим взглядом Жданы краска смущения жарко залила щёки навьи.
   – А ну-ка ступай отсюда, ты, находка для соглядатая! – зашипела она на дочку. – Иди играть! Нехорошо подслушивать, когда старшие разговаривают, а тебя не зовут.
   – Так вот оно что, – промолвила Ждана задумчиво. – И отчего же ты колечко от Радимиры не берёшь? Тем более, что дитя уже под сердцем...
   Встав из-за стола, Рамут собрала свою встрёпанную гриву и принялась плести косу. Пальцы нервно подрагивали, волосы путались, пряди не слушались и норовили рассыпаться.
   – Послушай, Ждана, это наше с нею личное дело. За мёд буду благодарна, но отвечать на сей вопрос, с твоего позволения, не стану. – Прозвучало неприветливо, но Рамут ничего с собой поделать не могла: неловкость оттого, что всплыло сокровенное, заставляла её зверя ощетиниваться.
   Ждана не обиделась на неласковый ответ. Легонько коснувшись плеча навьи, она сказала:
   – Что ж, не буду лезть к тебе в душу. Не хочешь говорить – не надо. Туесок постараюсь вечером занести.
   Мёд неплохо помог справиться с недомоганием. Его грустноватая сладость обволакивала горло отзвуком тихорощенского покоя, окутывала цветочной нежностью вечного лета Лалады, а хвойная горчинка прогоняла сонную слабость и тошноту. Одна маленькая ложечка с утра натощак – и вот уже завтрак благополучно оставался на месте, и Рамут спешила на работу, чувствуя себя намного бодрее. Сил заметно прибавилось, ноги снова пружинисто толкали землю, а в руках заструилось вдохновение, и можно было уже не думать о том, что это дитя убьёт её, как осколок белогорской иглы – матушку. Но как быть со второй родительницей этого ребёнка, Рамут по-прежнему не знала. Отвергнутый перстень незримо, призрачно чувствовался в руке, и сердце вздрагивало от сожаления; однако стоило рассказу об Олянке всплыть в памяти, как яд сомнений вновь отравлял кровь и заставлял зверя мрачно, тяжело дышать.
   Лето шелестело цветочным плащом, утешало небесной синью и тревожило душу тихими вечерними зорями. Рамут вернулась из-под Зимграда домой к ужину; Драгона с Минушью суетились, накрывая на стол, а она расслабленно сидела и с теплом думала о том, какие у неё растут умницы. Девочки уже умели читать и писать не только по-навьи, но и на здешнем языке. Рамут всегда старалась выкраивать время для дочек, какой бы усталой себя ни чувствовала. А после часа, проведённого с ними, усталость куда-то сама собой улетучивалась, дети словно подпитывали её силами.
   Не успели они съесть по первому кусочку, как из прохода шагнула Ждана. Янтарная тьма её глаз влажно блестела, и Рамут тут же ощутила укол тревоги.
   – С недобрыми вестями я, – молвила гостья тихо. – Рамут, твоя помощь нужна незамедлительно!.. Радимиру ранил осколок твёрдой хмари, при смерти она. Её уж в Тихую Рощу отнесли, чтоб сосна приняла её, покуда она ещё жива... Но верю я, что самоцвет твой чудесный сможет спасти её!
   Мертвящий мрак и холод опустился на душу. Поднимаясь из-за стола на разом ослабевших ногах, Рамут глухо пробормотала:
   – Как он её ранил? Откуда этот осколок взялся? Что произошло?!
   – Долго рассказывать, – устало молвила Ждана. – Но ежели коротко, то отправилась Радимира с дочкой моей, Дарёной, на Озеро потерянных душ – Младу выручать, душу её из плена спасать. Шумилка в зеркало из застывшей хмари выстрелила, вот осколок и отлетел.
   – Все эти имена мне ни о чём не говорят. – Рамут сдавила пальцами виски, в которых стучала, шумела кровь. В глазах потемнело, силы разом вытекли куда-то в землю. – Но это я виновата... Это из-за меня...
   Вина удавкой захлестнула горло, закогтила сердце, печально-нежный взгляд Радимиры встал перед глазами навьи. Это из-за неё, из-за её глупого, ненужного «нет» Радимира пустилась в какое-то опасное дело, где её настиг смертоносный осколок. И что самое горькое, случилось это после окончания войны.
   – В чём может быть твоя вина, голубушка? Не возводи на себя напраслины, не казнись попусту. – Ждана прохладными пальцами погладила Рамут по щекам, и что-то материнское, проникновенно-нежное было в этом движении. – Ступай лучше со мной скорее, медлить нельзя! Каждое мгновение на счету.
   Пробормотав растерянным дочкам: «Подождите меня, я скоро вернусь», – Рамут шагнула следом за Жданой в проход. Её нога ступила на благоухающую землю Тихой Рощи, пронизанной косым золотом вечернего солнца; лучи его мягко сияли на седых волосах княгини Лесияры и окутывали рыжеватым ореолом длинные пряди стройной служительницы Лалады. А у могучей сосны стояла Радимира, привязанная к стволу простынями: видно, уже не могла она сама держаться на ногах. К её плечу прильнула кареглазая девушка, чертами лица напоминавшая Ждану – наверно, это и была Дарёна. Такими же янтарно-влажными были её очи, смотревшие на женщину-кошку с болью и чистым, искренним состраданием. Как мать оплакивала на полянке Севергу-сосну, так дочь страдала душой о Радимире – похожие как две капли воды, и даже не столько лицами, сколько сердцами.
   – Пусти-ка, – сказала Рамут, мягко отодвинув в её сторону.
   Тень тихорощенского покоя уже смежила веки Радимиры, оплела её ресницы зеленоватым, похожим на мох, пушком. Неужели родному лицу суждено стать древесным ликом, исполненным величавой отрешённости, а любимым рукам – ветвями, устремлёнными к белогорскому небу? Нет, не бывать этому! Рамут вытряхнула самоцвет на ладонь. Если сила двух богинь слилась воедино в любящем сердце, то ему подвластно всё – даже смерть подвинется в сторонку...
   Вспышка ослепила её на миг, а когда зрение вернулось, вокруг раскинулась чудесная горная местность. Прохладный купол чистого неба сиял недосягаемой синевой, сверкали шапки вершин, а к ногам ласкался цветочный ковёр... «Белые горы», – стукнуло сердце Рамут.
   По краю пропасти брела Радимира, прижимая к себе охапку цветов. Кому они предназначались – навье или той ушедшей возлюбленной? Рамут сейчас было всё равно, лишь бы сероглазая женщина-кошка жила, лишь бы её сердце билось и дальше.
   – Что ты делаешь здесь, навья? – Голос Радимиры отдался прохладным горным эхом, прозвучав немного отчуждённо и с удивлением. Ещё бы – Рамут шагнула за грань, где обычная жизнь перетекает в вечную.
   – А что делаешь тут ты, кошка? – Рамут протянула руку, подзывая родную душу поближе, чтоб поймать в объятия и вернуть на землю. – Не рановато ли ты вступила на тропу смерти?
   – Смерти нет, навья.
   Радимира приблизилась, и Рамут обхватила её запястья. «Попалась, – подумала она с внутренней, сердечной улыбкой. – Теперь уж не ускользнёшь...» А женщина-кошка, с далёкой, неземной серьёзностью глядя на неё поверх цветов, проронила:
   – Смерти нет, есть лишь светлый покой в Лаладином чертоге. Моему сердцу остались несколько последних ударов, оно больше не может гнать кровь по жилам и поддерживать моё тело живым.
   Рамут поиграла на ладони светлым и росисто-чистым камнем.
   – Это – моё сердце. Возьми его взамен твоего, умирающего.
   – Разве это не сердце твоей матери? – Серые глаза смотрели удивлённо.
   – Нет, это моё. – И Рамут вложила самоцвет в грудь женщины-кошки.
   Он вошёл внутрь легко, будто рёбра Радимиры были сотканы из воздуха. Та вздрогнула, и её зрачки вспыхнули острыми лучиками, которые, вылетев, растворились в горном просторе.
   – Теперь моё сердце – в твоей груди, кошка, – усмехнулась Рамут. – И хочешь ты того или нет, тебе придётся с ним жить.
   Детский смех прозвенел крошечным озорным колокольчиком, прокатился солнечным зайчиком по снежным склонам. Утопая ножками в цветочном покрывале, на них смотрела маленькая девочка с вьющейся копной вороных волос, а в серых глазах у неё мерцали золотые ободки. Радимира уставилась на малышку в немом потрясении, а потом перевела ошеломлённый взор на навью.
   – Ты... Рамут, так ты...
   Тихорощенское солнце медовым питьём струилось меж стволами, а привязанная простынями к сосне женщина-кошка рвалась, пытаясь освободиться от пут. Не пришлось тащить её на землю, она сама захотела назад, а главное, у неё теперь были и силы, и причина жить. Устало улыбнувшись, Рамут выскользнула из набиравших крепость объятий и шагнула в проход.
   ...И попала в своё видение, которое многократно манило её белогорской мечтой. Вокруг колыхалось море белых цветов с жёлтыми серединками – пупавок... Солнце с мягким вечерним теплом обнимало Рамут за плечи, а горные вершины сияли чистой белизной. Она просто стояла и тихонько дышала, боясь спугнуть это долгожданное, выстраданное чудо.
   – Рамут! – ворвался в луговой покой взволнованный, сильный голос.
   Руки женщины-кошки крепко обхватили навью, а губы защекотали лицо.
   – Лада... Ладушка моя, радость моя, волшебница моя синеокая, – отрывисто выдыхала Радимира. – Голубка, горлинка моя... Судьба моя...
   Рамут жмурилась под градом поцелуев.
   – Ну вот, другое дело, – усмехнулась она. – А то всё – «навья», «навья»...
   Радимира счастливо засмеялась, сверкнув белыми клыками, а потом смолкла с нежным хмелем во взгляде. Её ладонь легла Рамут на живот.
   – Лада, что ж ты ничего не сказала про дитя? Ежели б я знала, ты б у меня сразу под венец Лаладиного света пошла – без всяких разговоров!
   – Крута ты на расправу, – хмыкнула Рамут, но насмешливость эта была напускной, шутливой: сердце мурлыкало от тёплой радости. – И моего мнения не спросила бы?
   – Не следовало тебя отпускать ни на день, ни на миг... – Объятия Радимиры стали крепче, губы грели дыханием лоб и брови Рамут.
   Лёгкая тень скользнула по их головам, и они подняли взгляды к небу: над ними парила птица. Зверь Рамут вздрогнул, дыша сомнением и болью, а птица опустилась на руку Радимиры – белая, как вершины гор, голубка. С задумчивой улыбкой женщина-кошка несколько мгновений бережно держала её, грея ладонями, а потом подкинула в небо. Птица, забив полными солнечного света крыльями, вспорхнула и помчалась на закат.
   – Лети, – сказала ей вслед Радимира. – Отпускаю тебя, несбывшаяся моя.
   А Рамут не могла оторвать полный тёплых слёз взгляд от полупрозрачной, сияющей голубоглазой фигуры, стоявшей неподалёку среди цветов. С её уст был готов сорваться горестный оклик, но Добродан с улыбкой приложил палец к губам.
   «Проклятие чёрной кувшинки сбылось, но теперь я свободен, – прозвучало в голове Рамут. – Благодаря тебе, мой светлый воин. Ты победила, выиграла обречённую битву».
   Его пальцы ласкали золотую нить, которая тянулась от его сердца к груди Рамут. Та самая, по которой она отправляла ему, заключённому в темницу души Вука, силы.
   «Теперь свободна и ты», – и с этими словами Добродан мягко оборвал нить, и она поползла по цветам, скручиваясь, а спустя несколько мгновений растаяла. Согрев Рамут напоследок ласковым взглядом, Добродан развернулся и заскользил по цветам вдаль, пока солнечные лучи не поглотили его полностью.
   – Ладушка, целительница моя прекрасная, ну что же ты плачешь? – Поцелуй защекотал ухо Рамут, женщина-кошка прильнула сзади и обняла.
   – Я видела всё это много раз. – Рамут обводила вечернее море цветов затуманенным влажной пеленой взглядом, и капельки ползли ей на губы, делая улыбку солоноватой. – В мечтах и снах. Меня обнимали любящие руки, а на ухо звучали ласковые слова, но я не понимала языка. Теперь понимаю...
   И она добавила последний штрих – раскинула руки в стороны, подставляя всю себя ласке солнечного света, а ветер доносил до неё терпковато-травяной запах пупавок.

   *
   Маленькая Лада спала на руках у Радимиры, сидевшей на крылечке домика на полянке. Женщина-кошка, принаряженная в расшитый золотом чёрный кафтан с алым кушаком, с нежностью в серых глазах смотрела в личико дочки, а Рамут, прислонившись плечом к стволу сосны и глядя в светлое вечернее небо, мечтала о пьянящем дыме. Увы, на время кормления ребёнка любимую трубку пришлось спрятать в ларчик вместе с кисетом. Из семян под белогорским солнцем вырос отличный бакко; Рамут высушила и измельчила листья, но пока не пробовала свежий урожай, отложив мешочек до поры. Они с Радимирой кормили Ладу по очереди; малышка родилась не с заострёнными, как у оборотней, ушками, а с круглыми, но в её человеческом сердце соединялись два мира – Навь и Явь, и две богини, Маруша и Лалада, были правой и левой рукой.
   Рамут вспоминала, как она боялась отдать сердце-самоцвет на огранку: ей было страшно расстаться с ним даже на миг, а пришлось жить без него две седмицы.
   – Ладушка, не бойся, – успокаивала Радимира, бережно и уважительно держа камень в руках. – С сердцем твоей матушки ничего плохого не случится, Искра знает своё дело. Она – лучшая мастерица. Зато тебе больше не придётся носить самоцвет в мешочке, он получит достойную оправу.
   Спустя означенный срок женщина-кошка вручила Рамут преображённый камень на цепочке, огранённый в виде сердечка и оправленный в белое золото. Надев его навье на шею, она поцеловала её в лоб и в губы.
   – Ну вот, а ты волновалась. Смотри, как хорошо вышло!
   Рамут, воссоединившись с драгоценным сердцем матушки, ощутила солёную дымку слёз. Она прижимала кулон к груди обеими ладонями, а Радимира, смеясь, вытирала пальцами мокрые дорожки с её щёк.
   – Ну, ну, ладушка...
   Сердце-самоцвет, побывав в руках мастерицы золотых дел, не перестало биться, излучать свет и тепло. Оно было живо и откликалось на зов Рамут ласковым стуком.
   – У меня есть для тебя ещё кое-что, – молвила Радимира, и её лицо посерьёзнело, став торжественным.
   На её ладони мерцал перстень – тот самый, с сапфиром или, как этот камень здесь называли, синим яхонтом.
   – Я снова спрашиваю тебя, милая: ты станешь моей женой?
   Перстень скользнул на палец Рамут. Бросив взгляд на сосну, навья вздрогнула: ей померещилась на устах древесного лика чуть заметная улыбка. А Радимира, повернув её лицо к себе, молвила:
   – Дай же ответ, горлинка... Да или нет?
   – Ты знаешь мой ответ. – Голос Рамут дрогнул, и она зарылась лицом в расшитый кафтан женщины-кошки.
   – И всё-таки? – Руки Радимиры обнимали крепко – не вырваться, но Рамут и не хотелось размыкать эти объятия.
   – Да, – шепнула навья, касаясь щекой щеки своей возлюбленной.
   Подбежали Драгона с Минушью, и Радимира подхватила обеих девочек на руки.
   – Ну вот, колечко там, где и должно быть – на пальце у вашей матушки, – подмигнула она Драгоне.
   После свадьбы Рамут с дочками переселились в Шелугу – в покои начальницы крепости, но полянку с одинокой сосной навещать не переставали. Домик всегда был готов принять их: в поленнице не переводились дрова, а в лампах не кончалось масло. Лада появилась на свет в первый день весны именно там, и с первым криком новорождённой у подножия сосны начали вылезать зелёные ростки. Когда сияющая от счастья Радимира взяла дочку на руки, подснежники подняли белые головки уже по всей полянке. Лесной ветерок дышал влажным, пронзительно-зовущим, чуть тревожным весенним духом.
   Сейчас Рамут и Радимира ждали гостей. Драгона и Минушь весело носились между деревьями, играя в догонялки, но когда из прохода показалась Ждана, навья призвала дочек к порядку, и те чинно встали рядом с ней. Ждана явилась не одна: следом за нею на полянку шагнули её с Доброданом дети – Дарёна и Радятко с Малом. Ярослав, рождённыйот другого отца, тоже пришёл с ними.
   – Это ваши сестрицы, – сказала Ждана своим детям и протянула руку к Драгоне и Минуши, чтоб те подошли.
   Справа от неё стояли люди, а слева – оборотни, но в их жилах текла родная кровь.
   – Как и Северга, Добродан умудрился соединить Навь и Явь, – молвила Ждана, привлекая к себе в объятия обе части этой семьи. – Оба они стали мостиками между двумя мирами.
   – А как это получилось у них, матушка? – спросил Радятко.
   – А это нам расскажет Рамут, – улыбнулась Ждана. – Ей есть что поведать.
   – Это долгий и грустный рассказ... – Рамут переглянулась с супругой, а та ободрила её ласковым взглядом; проснувшаяся Лада пискнула и захныкала, но мурлыканье родительницы быстро убаюкало её.
   – А мы никуда и не спешим, – сказала Ждана с янтарным теплом в глазах.
   – Ну, тогда лучше присядем у огня. – И Рамут распахнула дверь дома, где потрескивало печное пламя. – А то вечереет уж... Зябко становится.
   Сосна стояла, одетая вечерней синевой, и свет окон лежал на её коре золотистым пятном. А над полянкой плыл крылатый, сильный голос Дарёны:

   Твоя боль – это больше, чем боль,
   А любовь твоя больше любви.
   Сохнут слёзы, и горькая соль
   Молчаливо вскипает в крови.

   Твой рассвет – это тысячи зорь,
   А закат – как костёр до небес,
   Седина стала шапками гор,
   Тьмой плаща накрывается лес.

   Твоя жизнь – это больше, чем путь:
   Не измерить и тысячей лет,
   Не свернуть, хоть и горя хлебнуть.
   Ну, а смерть... А её просто нет.

   Глубже бездны и крепче кремня
   Твои корни мне в сердце вросли...
   Дольше вечности, жарче огня,
   Выше неба и шире земли.

   Время написания: ноябрь 2015 –сентябрь 2016 гг

0

27

Северга...Мой любимый персонаж... Какая мерзавка сначала, а в конце книги я в неё влюбилась.

0

28

Blamage
И я эту героиню по-своему очень люблю) Рада, что она и вас зацепила)

+1


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Алана Инош "Повести о прошлом,настоящем и будущем" Книга 2.