Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Алана Инош "Повести о прошлом,настоящем и будущем" Книга 2.


Алана Инош "Повести о прошлом,настоящем и будущем" Книга 2.

Сообщений 1 страница 20 из 26

1

ДОЧЕРИ ЛАЛАДЫ. ПОВЕСТИ О ПРОШЛОМ, НАСТОЯЩЕМ И БУДУЩЕМ

Книга вторая
Больше, чем что-либо на свете

Скачать в формате fb2   http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

   Примечание
   В связи с этой повестью внесены кое-какие изменения в главу 11 первого тома «Дочерей Лалады»: исправлены некоторые реплики, не стыкующиеся с этим сюжетом. Также  изменения внесены в главы 3, 4 и 7 третьего тома. В процессе углубления в этот мир оказалось, что всё несколько сложнее и неоднозначнее, чем мне представлялось на этапе создания первой книги...

   Часть 1. Не привязывайся ко мне

   Река ослепительно сверкала в лучах Макши, а горные вершины тянулись белыми шапками к безупречно чистому, спокойному небу – новому небу Нави. Его непоколебимый купол, гладкий, как стекло, уже не тревожили никакие воронки. Множество красок открывалось взгляду: лес – зелёный, водная гладь – синяя, заплетённая в косу непослушная грива Бенеды – чёрная с проседью. А глаза костоправки – золотисто-янтарные, как медовые топазы, и упрямо-пристальные, проницательные, волчьи. Они уже привыкли к яркому свету, а вот тело обливалось потом в летнюю жару. Ведь Макша, став ярче, и пригревать начала сильнее.
   Бенеда сидела на берегу, подстелив кафтан. Рядом стояла корзинка с лепёшками и холодным жареным мясом, а Збирдрид боролась с сильным, ледяным течением, переплывая горную реку. Костоправка не волновалась: девчонка сильная, вся в свою матушку, одолеет бурную воду.
   Долгожданная дочка родилась у неё уже после разгорания Макши – от нового мужа, которым она пополнила поредевшие ряды своих супругов (трое из них не выдержали перемен в Нави и отдали Маруше душу). Не получалось у них наследницу ей сделать, а этот молодчик попал куда надо с первого раза, не целясь. Волею судьбы вышло, что семейство у неё было сплошь мужское. Чтобы держать в кулаке всю эту ораву оболтусов, нужно было иметь нрав Бенеды – крутой, как эти горы, и несгибаемый, как они же. Дашь им послабление – на бок улягутся и в потолок плевать начнут. Приходилось гнать этих оглоедов на работу каждый день. А работы было всегда много. Поля – за день не объехать, скотины – пятьсот голов. Часть своих земель Бенеда сдавала внаём, получая доход. Трёх старших сыновей она весьма удачно пристроила в брак: двух – вторыми мужьями, а одного – первым. Рабочих рук в семье стало меньше, и костоправка взяла взамен четырёх новых мужей, а вскоре – ещё одного, пятого – красивого огненноволосого юношу, годного ей даже не в дети, а во внуки. Вот его-то свежее, молодое семя и подарило Бенеде её ненаглядную Збиру. Зачем ей вообще было столько мужей? А потому что хозяйство большое – вкалывать, едрить твою за ногу, надо! Наёмным рабочим изволь денежку платить, а муж – он и есть муж. Ежели этого говнюка хорошо кормить и любить досыта, а крепкое словцо чередовать с ласковым, он и так работать станет. Жаловаться в доме Бенеды на голод и холод никогда не доводилось ни родным, ни гостям, а сил у ненасытной знахарки хватало на всех этих охламонов – никто неудовлетворённым не уходил из её спальни. Ещё и просили пореже любовью одаривать. Зажрались гадёныши, в общем. Избалованные.
   Лишь грудь, выкормившая многих детей, и отличала эту суровую навью от мужчины. Рослая, ширококостая, с лицом грубой лепки, она носила высокие сапоги и кнут за поясом. Её чёрная с проседью грива распространялась и на щёки, образовывая что-то вроде бакенбард, которые приходилось время от времени подравнивать, чтоб не превращались в лохматую бороду. На левой щеке у неё гордо красовалась коричневая бородавка. Свои владения она объезжала верхом на чудовищном пепельно-сером коне с могучими, толстыми ногами, и все, кто видел её скачущей на нём, кидались врассыпную в ужасе. Страшной и грозной была тётка Бенеда, и боялись её все в округе. И уважали, а как же! Каким же образом она выбирала себе спутников жизни? Да очень просто.
   – Эй, ты, красавчик! – не сходя с седла, зычно окликала она. – Да, ты, с упругой попкой. Повернись-ка... Ну, и мордочка у тебя тоже не подкачала, ага. Давай-ка, помойся и приоденься поприличнее. Завтра с тобой к Марушиному алтарю пойдём. Мужем мне будешь. Ну, чего хвост поджал? – Раскатистый, точно гром в горах, смех, подмигивание. – Не трусь, малыш. Всё будет, как надо.
   И всё. Счастливчик, на которого пал её выбор, обречённо шёл в баню, не зная, радоваться ему или трястись от страха. На брачном ложе Бенеда всегда была сверху, выжимая из супруга все соки.
   Если мужчин знахарка имела в хвост и в гриву – и в постели, и в работе, то к своему полу была не в пример мягче и ласковее – особенно к девочкам и юным девушкам. Им она покровительствовала, опекала их по-матерински, а кроме выправления костей занималась и родовспоможением. Любая роженица, попавшая в её чудотворные руки, могла быть уверена: она и сама останется жива, и дитятко благополучно на свет появится. Коли роды не шли естественным путём, Бенеда доставала ребёнка через разрез. Ещё ни одна женщина не умерла от этого вмешательства, выполненного её умелыми руками. И ни одна даже не пискнула: боль Бенеда забирала в свой могучий кулак.
   Костоправка всегда мечтала о дочке – наследнице, которой она передала бы своё лекарское мастерство, но получались всё время мальчики. Рожала она сама, не допуская к себе никого. В родах никогда не кричала – только зверски рычала, как ящер-драмаук, которому прищемили хвост. Завидев у новорождённого младенца крошечный членик, досадливо морщилась:
   – Опять парень! – И ругалась на своих мужей: – Ну, что ж вы за засранцы-то такие, а? Сговорились, что ли, без девки меня оставить?! У вас что, в яйцах сидят только такие же обалдуи и бездельники, как вы сами?
   Впрочем, девочка в её семье всё-таки появилась. Её родила не она сама, а Северга – женщина-воин, искалеченная и телесно, и душевно. К появлению на свет Рамут приложилруку, а точнее, свой детородный уд непутёвый племянник Бенеды – Гырдан. Способности к целительству у него были, и костоправка одно время даже подумывала избрать его наследником своего дела, но он подался в воины. А вот с Рамут осечки не вышло: и умница, и красавица уродилась, а по своему дарованию могла потягаться с самой Бенедой... Вот только материнской ласки ей очень не хватало. Бенеда, как могла, заменяла ей матушку, а в её обучение вложила всю душу. Жаль только, что Дамрад втюхала ей в мужья этого Вука – засранца из засранцев, настоящего подонка.
   Збира тем временем выбралась из воды и подбежала к Бенеде, стуча зубами от холода. Она переплыла реку туда и обратно три раза. Костоправка принялась любовно растирать её полотенцем досуха, чмокнула в розовые озябшие ступни. Обе детские ножонки ещё умещались у неё в одной руке. Дочка прильнула к ней всем голеньким тельцем, греясь, и Бенеда в порыве нежности крепко обняла её, щекоча поцелуями. Сыновей костоправка воспитывала сурово, а поздней, долгожданной доченьке отдавала всю нерастраченную ласку. Перед её глазами ещё стоял горький, надрывающий сердце пример Рамут и Северги. Любя друг друга до умопомрачения, они, тем не менее, выражали свои чувства косо и криво, просто никуда не годно. У Рамут, правда, получалось всё-таки получше, но Северга так и осталась искорёженной, как разбитое молнией дерево.
   – Красотка моя, красотуля, – осыпала Бенеда дочку ласковыми словами. – Матушка у тебя страшная, а вот ты вырастешь – просто загляденье. Не зря я батюшку пригожего тебе выбрала...
   – Матушка, ты не страшная! – Збира обняла Бенеду за шею, покрывая её лицо быстрыми чмоками и утыкаясь носом в чёрные с проседью бакенбарды. – Ты у меня самая лучшая,самая добрая... Я тебя люблю!
   – Радость ты моя нежданная, – растроганно промолвила знахарка.
   – А почему нежданная? – спросила девочка.
   У неё были медово-карие глаза, как у матери, и тёмно-рыжие волосы, как у отца. Чёрная масть не перебила светлую, и дочка родилась яркой и тёплой, как лучик новой Макши.
   – А потому что я уж и не ждала, что у меня девица-красавица родится, – раскатилась Бенеда грудным и низким, как гул большого колокола, смехом. – Куча братьев у тебя, а ты – единственная сестричка.

   *   *   *

   – Твоя матушка – воин, – рассказывала тётя Бенеда маленькой Рамут. – Она всё время воюет, потому и не может быть рядом с тобой.
   Воинов девочка видела: их нередко привозили к костоправке, искалеченных и обездвиженных. Бенеда лечила их, и те возвращались в строй как ни в чём не бывало. Деньги они платили хорошие, но четверть дохода уходила на налоги. (Поборы Дамрад установила нещадные, и большая часть этих средств шла на содержание войск). Мрачные, усталые,с холодом в глазах, воины блестели доспехами и издавали запах грязного тела. Чистоплотная Рамут не могла находиться рядом с ними: смердели они просто зверски. У Бенеды они отмывались, одёжа отстирывалась.
   – А! Толку-то, – безнадёжно махнув рукой, говорила костоправка. – Вернётесь в войско – опять такими же будете. Бедолаги вы...
   Она рассказывала Рамут, что однажды к ней вот так привезли и её матушку – изувеченную и вдобавок к этому беременную.
   – Только-только понесла она тебя под сердцем. Неделька ещё первая была. А весь таз у неё разбит вдребезги и бёдра – тоже. Знаешь, будто бы глыба тяжёлая на неё упала.Срослось худо-бедно, но ходить – какое там... Дитятко уж после срастания завелось в ней, конечно. Не могла я её править, пока не родит. Вот и мучилась твоя матушка девять месяцев, тебя вынашивая. Больно ей было, каждый день муку терпела, на костылях ковыляла. Оттого тебя так и зовут – Рамут. «Выстраданная», значит. А когда срок пришёл, вырезать мне тебя пришлось из её чрева. Сама б она не родила. Знаешь, как она тебя называла? «Козявочка». Это любя, конечно. Кормила грудью до шести месяцев, пока еётело заживало и поправлялось, а потом её на войну опять призвали.
   – Кто призвал? – спросила Рамут, чувствуя смутный ропот негодования на эту неведомую власть, которая разлучила её с матушкой.
   – Дамрад, конечно, кто ж ещё, – мрачно ответила Бенеда. – Три годика тебе исполнилось – побывала твоя матушка тут в отпуске. Помнишь?
   В памяти девочки лишь смутно проступал образ кого-то очень высокого, в чёрных одеждах. Как чернокрылая птица, которая подхватывала её своими жёсткими, когтистыми лапами... «Лапы» – латные перчатки, конечно же. А крылья – плащ. Но лицо расплывалось мутным пятном, словно Макша за зимними облаками.
   – Ну, где ж тебе помнить... Мала ты была совсем. И вправду – козявка.
   Теперь Рамут была уж не маленькой. Десять лет ей стукнуло, а три года назад прорезался у неё дар – видеть тело насквозь. Костяк будто просвечивал через плоть, стоило только настроиться на нужный лад. Бенеда понемногу учила её. Она подводила Рамут к больным, спрашивала:
   – Ну, где тут неладно?
   Рамут говорила или показывала пальцем. Если ответ был верный, костоправка кивала, а если девочка ошибалась, предлагала:
   – А ежель повнимательнее глянуть?
   Но ошибалась Рамут редко. Чего она только не повидала! Трудно её было уже чем-то удивить или испугать. Но страдание и боль этих несчастных пронзали её ледяными осколками, и потом мерещились ей в снах искорёженные тела. Оттого приучала её Бенеда к делу понемногу, постепенно. На самом лечении присутствовать девочке было ещё не положено; она разучивала пока названия костей и внутренностей. От больного тётушка выходила измученная, с блестящими на побледневшем лбу капельками пота.
   – Тяжко это, моя милая, – устало улыбалась она девочке. – Много сил уходит.
   А вот посмотреть итог лечения она Рамут разрешала, чтоб та имела представление о том, как следует складывать костные отломки. Места сросшихся переломов были чётко видны, как шрамы. Соединяла Бенеда кости всегда ровно, без смещения. Это была филигранная работа. Заживало у навиев всё быстро – за день-два, но случалось, что и дольше – у ослабленных больных. Таких Бенеда выхаживала терпеливо, до полного выздоровления, никого не долеченным не выгоняя.
   К роженицам она чаще всего отправлялась на дом, по зову. Но случалось, что женщины приходили и сами, будучи на сносях. Бывало, в доме гостили сразу две-три будущие матери в ожидании родов. Порой они тревожились, плакали, но ко всем тётушка Бенеда была ласкова и добра, ни на одну из них не прикрикивала, даже когда те начинали слишком уж привередничать. Если с сыновьями и мужьями костоправка обходилась круто, отвешивая подзатыльники, шлепки, тычки и оплеухи только так, то с беременными она была сама нежность и само терпение.
   Дом всегда содержался в безупречной чистоте, необходимой для больных; влажная уборка делалась ежедневно, а когда у знахарки жили будущие мамочки, то и дважды в день. В ведро с водой для мытья полов добавлялся отвар, освежавший воздух и убивавший заразу. Обязанности по уборке лежали на младших сыновьях, а готовили все мужчины по очереди. Хлеб пекла только сама Бенеда, выгоняя всех с кухни во время сего священнодействия. Лишь Рамут дозволялось к нему приобщаться. Для хлеба предназначалась отдельная печь, больше ничего в ней не готовили. Тесто в большой бадье ставилось рано утром, ещё до восхода; когда оно подоспевало, Бенеда убирала волосы под колпак, надевала безукоризненно чистый передник и трижды мыла руки. Повернувшись вокруг своей оси несколько раз, костоправка со всего размаху швыряла кусок теста на покрытую мукой столешницу, и он – шмяк! – расплющивался в лепёшку с одного удара. Так умела одна тётушка Бенеда, Рамут пока только могла разминать тесто пальцами. Лепёшкиотправлялись в печь десятками. Каждый взрослый член семьи съедал в день по три-четыре; пеклись они запасом на два-три дня и хранились в особом хлебном ларе, который тоже содержался в чистоте. Не заводилась там ни плесень, ни насекомые, а лепёшки оставались свежими долго.
   Питались просто, но добротно. На столе всегда было мясо, рыба, овощи и злаки, но Рамут отдавала предпочтение двум последним видам блюд, а из животной пищи не отказывалась только от сливочного масла, молока, яиц и сыра. Чуткая к страданиям любых живых существ, девочка однажды лишилась чувств на скотобойне и с тех пор не могла смотреть на мясное, хотя во рту у неё блестели волчьи клыки, а заострённые уши поросли шерстяным пушком. Мужья и сыновья Бенеды подсмеивались над нею, называли травоядной, но костоправка всегда сурово пресекала эти шуточки.
   – Уважать надобно любые нравы и вкусы, – говорила она.
   Так как усадьба стояла на отшибе, то и колодец был у них во дворе свой – чтоб к общему не ходить; там никогда не переводилась вкусная и чистая, холодная вода. Однаждызимним утром Рамут, расчистив крыльцо от выпавшего за ночь снега, захотела напиться; мороз был хороший, и руки прилипали к стальной дужке ведра. Вытаскивая его, Рамут краем глаза приметила: кто-то входил во двор. Кто-то высокий, в чёрном...
   – Красавица, дай напиться, – услышала девочка.
   Голос – холодный, как клинок на морозе. Мужской или женский – не поймёшь. Поскрипывая по снегу окованными в стальные чешуйки сапогами, к колодцу шёл рослый воин в чёрном плаще и тёмных доспехах. Шлем он нёс в руке, и гладко зачёсанные чёрные волосы лоснились, словно маслом пропитанные. Лицо воина пересекал шрам, а глаза... Это была светлая, ледяная и острая сталь, жуткая и пронзительная. Сплав безумия и бесстрашия, жестокости и насмешливости холодно вонзался в душу, и колени подкашивались, словно на краю пропасти. Морозные искорки мерцали в мрачной глубине зрачков, прорастая тонкими ледышками в сердце. Рамут попятилась, вжавшись спиной в каменную колодезную стенку. Воин зачерпнул воду ковшиком из ведра, отпил несколько глотков, а остатки выплеснул на снег. Рука в чёрной кожаной перчатке приподняла лицо Рамут за подбородок.
   – Не поздороваешься?
   – Здр... Здравствуй, господин. – Язык девочки прилипал к нёбу, как только что – руки к дужке ведра.
   Жёсткие губы воина с пронзительными глазами чуть покривились в усмешке – одним уголком.
   – «Господин», – хмыкнул он. – Совсем, что ли, не узнаёшь?
   Сильные руки подхватили Рамут, и страшные, снежным бураном выстуживающие душу глаза оказались совсем близко – до обморочной слабости, до колкой боли под сердцем. Девочка зажмурилась, ощущая ладонями холодную сталь доспехов, а щекой – тёплое дыхание гостя.
   – Посмотри на меня. – Короткий, отрывистый приказ кольнул сердце иголочкой.
   Рамут не могла заставить себя разомкнуть веки и снова встретиться взглядом с этими пугающими глазами. Сердце совсем зашлось в груди, а морозный воздух резал горло.Девочка закашлялась.
   – Открой глаза. Ну? – Снова приказ, уже более нетерпеливый. Неповиновение грозило леденящей опасностью...
   – Не убивай меня, господин, прошу тебя, – пискнула Рамут еле слышно, вжав голову в плечи и по-прежнему не открывая зажмуренных век.
   Её щеки коснулся вздох.
   – Никто тебя не собирается убивать, глупая козявка.
   Это слово – «козявка» – прорезалось из глубин памяти светлой искрой, и глаза Рамут распахнулись сами навстречу разящей стали этого непереносимого взора. Воин смотрел без улыбки, пристально, и острие его взгляда пластало душу Рамут на лепестки.
   – М-м... – только и смогли промычать слипшиеся губы девочки.
   Не спуская её с рук, воин прошёл в дом. Младшие сыновья Бенеды мыли полы, старший муж растапливал камин. При виде гостьи он поднялся с корточек.
   – Здравствуй, Северга. В отпуск?
   Воин молча кивнул и опустился в кресло. Рамут оказалась зажатой между его коленями. Стащив перчатки, он уже открытыми, тёплыми ладонями взял лицо девочки и опять обжёг леденящим взором.
   – Ну, может, так оно и лучше, если ты не станешь привязываться ко мне, – загадочно проговорил он. – Ладно, ступай.
   Ощутив свободу, Рамут убежала под лестницу и вскарабкалась на сундук с домашней утварью. Из этого относительно безопасного места она могла исподтишка наблюдать за женщиной-воином по имени Северга. Это имя, чёрный плащ, а ещё «козявка» – всё это рвалось с трясущихся губ Рамут невразумительным «м-м-м» – первым звуком самого родного слова. Северга же задумчиво смотрела на огонь, словно потеряв к девочке всякий интерес. Её больше обрадовала чарка горячительного, которую гостеприимно поднёс ей Дуннгар. Выпила она с удовольствием – единым духом и до дна, утёрла губы и со стуком поставила посудину на поднос.
   – О, вот это очень кстати. Мороз такой, что кишки в ледышки превращаются.
   – Ага, зима нынче суровая выдалась, – поддержал разговор о погоде квадратно-кряжистый, темнобровый и сероглазый старший муж хозяйки дома. – И снега много. Но это –к урожаю.
   Севергу урожай, очевидно, мало волновал. Она спросила:
   – Тётя Беня – как? Здорова?
   – А что ей сделается? – хмыкнул Дуннгар. – К соседям вот отправилась, роды принимать.
   – М, – кивнула Северга. – Понятно. Всё тут по-старому, значит.
   – Точно так, – поклонился Дуннгар. – Живём, хлеб жуём. Доченька вот твоя подрастает. В Бенедином искусстве костоправном уже кое-что смыслить начинает. Видит недугикостяные.
   Рамут под лестницей замерла, сжавшись в комочек: неужели этот вынимающий душу взгляд, полный смертоносной остроты, снова обратится на неё? Нет, обошлось. Северга знаком попросила ещё выпить, и Дуннгар вновь наполнил чарку.
   – Обед скоро будет, – счёл он необходимым сообщить. – Госпожа Бенеда велела её не ждать сегодня, ежели роды затянутся.
   – Вы не обращайте на меня внимания, – кивнув, проронила гостья. – Занимайтесь своими делами. Я посижу пока, отдохну.
   – Может, разоблачишься от доспехов-то? Удобней отдыхать будет, – услужливо предложил Дуннгар. – Будь как дома.
   – Благодарю.
   Северга поднялась, сбросила плащ на его руки, и он бережно повесил его на гвоздик, поближе к теплу камина – чтоб просыхал. Под доспехами у неё была чёрная приталенная куртка-стёганка, из-под горловины которой виднелся кружевной воротничок рубашки – некогда белый, а теперь засаленный до желтизны. Несмотря на это, чувствительный нос Рамут не уловил от неё той жуткой вони, которая обычно исходила от воинов, не мывшихся порой месяцами. Северга принялась цедить хмельное из чарки медленно, задумчиво глядя на огонь, а Дуннгар вернулся к своим хлопотам. Проходя мимо лестницы, он увидел Рамут и нагнулся.
   – Ты чего тут? Пока госпожа Бенеда в отлучке, ты ж за хозяйку у нас... Мне недосуг, обед подавать надо, а ты иди, займи разговором гостью, что ль. – Дуннгар принялся мягко спроваживать Рамут с насиженного местечка, похлопывая и подталкивая. – Ну-ну... Ты чего оробела? Матушка ведь это твоя. К тебе она приехала, не к нам же! Мы-то ей на кой сдались? Даже не родня... К тебе, кровинке своей. Давай, давай, вылазь.
   Как девочка ни упиралась, он всё же вытащил её из укрытия, и Рамут очутилась на неуютном, открытом пространстве гостиной. Недоумение повисло неловким грузом молчания: оказывается, матушка приехала к ней... Что же теперь делать с этой странной и страшной, непостижимой ни уму, ни сердцу гостьей? О чём разговаривать, если даже от одного её взгляда душа Рамут уходила в пятки? Если в присутствии Дуннгара было ещё сносно, то теперь, оставшись с Севергой наедине, юная навья совсем утонула в холодящей растерянности. Она присела на краешек другого кресла.
   Северга сидела расслабленно, откинувшись и вытянув к огню ноги – длинные, сильные, в облегающих кожаных штанах и грубых, окованных сталью сапогах. Из-под рукавов куртки волнисто топорщилось пожелтевшее кружево, синие жилы выпукло бугрились под кожей кистей, когти хищно впивались в чарку, которую Северга время от времени подносила ко рту. Что-то злое, хлёсткое проступало в её облике, пронзительное, как зимний ветер, и мрачное, как гулкая глубина колодца. Не такой себе представляла Рамут матушку в своих мечтах и снах, совсем не такой... Она рисовала её себе похожей на тётушку Бенеду. У той лицо было хоть и грозное, но за ним чувствовалась душа – простая и суровая, но открытая, как широкий луг. А здесь... Снаружи – холодный панцирь, а внутри – непостижимый мрак, в котором и с огнём заблудиться можно. Горное ущелье, дна у которого не видно.
   Матушка, казалось, не обращала на Рамут никакого внимания. Ей никто не был нужен – только огонь в камине и хмельное в чарке. Допив всё до капли, она подозвала самого младшего сына Бенеды – гибкого, как ящерка, зеленоглазого Гудмо, который прибежал с ведром и тряпкой, чтобы помыть подоконники:
   – Эй, малец... Принеси-ка мне ещё этой настоечки. Разбавляете вы её зря, конечно... Ну да ладно.
   – Сейчас, госпожа, – отозвался мальчик и, бросив тряпку, умчался.
   К Рамут матушка с этой просьбой не обратилась: «подай-принеси» – это было не для заместительницы хозяйки дома. Впрочем, сама заместительница толком и не знала, что в своей должности делать. Все слова улетели к заснеженным вершинам, оставалось только сидеть в кресле, как истукан. Но Севергу, видимо, молчание не тяготило. Существовала ли для неё Рамут? Или, быть может, она даже не заметила бы её исчезновения? Девочка осторожно сползла с сиденья, намереваясь просочиться за дверь, но ноги ей сковал морозный звон голоса-клинка:
   – Стоять.
   Даже не видя этих жутких глаз, Рамут ощущала на себе их власть. Её ноги сами замерли на месте, словно влипли в разлитую на полу лужу смолы.
   – Кругом.
   Незримая сила развернула Рамут за плечи – лицом к креслу, которое она покинула. Застыв в студёной пустоте, она повисшим на ниточке сердцем ждала новых приказов.
   – На место, пожалуйста.
   Это «пожалуйста» щёлкнуло, точно застёжка, и петля власти соскользнула с шеи девочки. Сползала она с кресла струйкой киселя, а взбиралась обратно ослабевшим раненым зверьком. Тело повиновалось с трудом, словно кто-то вынул пробку, и все силы утекли в землю.
   – Коль уж ты за хозяйку, то будь ею.
   Слова падали коротко, но весомо, голос Северги звучал ровно и беззлобно. В нём раскинулась бескрайняя зимняя даль. Северга совсем не смотрела на Рамут: Гудмо как раз принёс кувшин с настойкой и блюдце с сырной нарезкой. Ничем, кроме кивка, матушка его не поблагодарила. Наполнив чарку, она одним махом опрокинула её в себя и зажевала тонкий, просвечивающий ломтик сыра. А в груди у Рамут горячо растекалась горькая дурнота осознания своей ошибки, в которую её ткнули носом: исполняя обязанностихозяйки, она не должна была бросать гостью в одиночестве. Вот вернётся тётушка Бенеда – тогда сколько угодно можно прятаться по углам. Но сейчас – ни-ни. Это были тонкости правил приличия, которым её понемногу, исподволь учили, но которые напрочь улетучились из головы, стоило Рамут попасть в мертвящий луч стального взгляда. Тяжёлый ком дурноты пускал свои щупальца по всему телу, а к глазам посылал солёные лучики влаги. Комната поплыла в мокрой пелене.
   – Тебе холодно? – Северга, подбрасывая поленья в огонь, заметила трясущиеся на коленях руки Рамут.
   Девочка только мотнула головой, боясь постыдным образом разреветься. Матушка подвинула её вместе с креслом поближе к огню, сняла с гвоздя свой плащ и укутала им Рамут, как пледом. На плечи юной навьи словно опустилось снежное бремя горных склонов, пропитанное запахом далёких пожаров, кровавых полей сражения и ещё чего-то такого, чему она не могла дать называния. Тоскливый это был запах, тяжёлый и тревожащий.
   – Выпей глоток.
   Северга поднесла к её губам свою чарку, и в желудок девочки будто пролился жидкий огонь. Пальцы матушки тут же сунули следом ломтик пахучего сыра, не дав Рамут закашляться и выплеснуть крепкое питьё назад.
   – Вот так. Успокойся.
   Слова Северга тратила скупо, отпуская только самое необходимое. В пустом животе разлился жар, который заструился по жилам, и слёзы Рамут скоро высохли. Матушка не требовала занимать себя разговором, по-видимому, неплохо себя чувствуя и в обществе выпивки с закуской, но досидеть с нею до обеда Рамут пришлось. От тётушки Бенеды прибежал какой-то чумазый мальчонка, на вид – не старше Рамут и Гудмо:
   – Госпожа Бенеда просила передать, чтоб к обеду её не ждали. Она задерживается. Дома будет ближе к ночи.
   Квадратный Дуннгар со стройными Ремером и Свиглафом накрывали на стол: чинно расстилали скатерть, выносили блюда, расставляли безупречно чистые приборы, а Рамут всё так же сидела в кресле у почти прогоревшего камина. Северге в отсутствие хозяйки предложили сесть во главе стола – как старшей из присутствующих женщин, но она отказалась:
   – Нет уж, я здесь на правах гостьи.
   С этими словами она подошла к Рамут. Военный щелчок каблуками отдался гулким эхом и заставил девочку вздрогнуть и выйти из задумчивости: матушка стояла около её кресла, протягивая ей руку.
   – Сударыня, извольте занять своё законное место за столом.
   Это обращение – «сударыня» и на «вы» – прокатилось волной тоскливого, отчуждённого холода по сердцу. Рамут вложила вмиг озябшие пальцы в тёплую руку Северги и поднялась на одеревеневших от долгого сидения ногах. Проводив её к столу, матушка отодвинула для неё стул и помогла усесться. Было в этой подчёркнутой учтивости что-то насмешливое, хотя лицо Северги оставалось непроницаемым.
   На плечи Рамут обрушилась новая тяжесть: замещать хозяйку дома ей предстояло ещё и за столом. А это включало в себя отдачу распоряжений: убрать грязные тарелки, подать чистые, разложить по ним новое блюдо, подать напитки... На первый взгляд – вроде бы, ничего особенного, всё это Рамут наблюдала ежедневно, но сейчас вдруг запуталась. Когда следовало разливать напитки – до блюда или после? Когда распоряжаться насчёт подачи нового угощения – дождавшись, когда все съели предыдущее, или произвольно, как самой заблагорассудится? Девочка лихорадочно вспоминала, как всё это делала тётушка Бенеда, дабы снова не ударить в грязь лицом перед матушкой. Показать себя невоспитанной – что могло быть позорнее? Если у тётушки всё получалось легко и непринуждённо, то Рамут сейчас покраснела от натуги, но всё-таки с горем пополам вспомнила порядок. Дуннгар по доброте душевной пытался ей тихонько подсказывать, но она, напустив на себя чопорный вид, проговорила негромко:
   – Благодарю, Дуннгар, я знаю.
   Самой ей кусок не лез в горло. Матушка вроде бы смотрела в свою тарелку, а не на неё, но к спине Рамут как будто всё время был приложен холодный меч.
   – Дуннгар, – обратилась вдруг Северга к старшему мужу Бенеды, – скажи, Рамут всегда так плохо ест? Она совсем не притронулась к мясу, да и всё прочее едва поклевала.
   – Гм, госпожа, Рамут у нас... кхм, травоядная, – с осторожно-вкрадчивым смешком ответил тот. – Ну, то есть, мяса и рыбы она совсем не кушает. Не по нутру ей они. Так... кашку, овощи, хлеб... Ладно ещё хоть, что от молока не отказывается.
   – Это скверно. – Северга промокнула губы кусочком лепёшки, съела его, отодвинула свою тарелку. – Наша милая хозяюшка ещё растёт. Кушать ей надобно всего понемногу.
   – Ну... такие уж у неё убеждения, уважаемая госпожа, – развёл руками Дуннгар. – Наша супруга, госпожа Бенеда, не велит её насильно мясным кормить. Мол, пусть кушает то, что хочет.
   – Наличие убеждений само по себе – не плохо. Но – смотря каких и смотря когда. – Матушка выпила последнюю чарку настойки и пронзила Рамут стальным клинком взора, сейчас уже изрядно затуманенного хмельком. – Сударыня, с вашего позволения, я переберусь на своё место. Устала чуток.
   Она вернулась в кресло – к камину, в котором уже дотлевали угольки. По мановению её руки белокурый и голубоглазый Свиглаф поворошил их кочергой и подбросил новые поленья, раздувая огонь. Вскоре рыжие язычки объяли дрова с весёлым треском.
   – Вы доедайте, – сказала Рамут тётушкиным мужьям и сыновьям. – А я уже сыта.
   Она возвратилась на свой пост – в другое кресло. Как ни тяжела была гостья, но второй раз оплошать девочке не хотелось. С виду задремавшая Северга, не открывая глаз,проронила всё тем же спокойным и ровным голосом, безупречно чётким и трезвым вопреки количеству выпитого:
   – Если ты устала, я тебя не задерживаю.
   Рамут и хотелось бы с честью завершить исполнение своих обязанностей, но подаренной свободой она воспользовалась с облегчением. Она ещё не дочистила двор от снегаи вернулась к этому занятию с такой радостью и удовольствием, каких уже давно не испытывала. Легче было десять раз расчистить двор, чем вытерпеть хотя бы час под этим взглядом...
   Тётушка Бенеда вернулась уже в глубоких, подёрнутых снежным бураном потёмках – усталая, в залитой кровью рубашке.
   – Ничего, ничего, родные, не пугайтесь, – успокоила она младшеньких – Рамут и Гудмо. – Резать бабёнку пришлось. Обошлось благополучно. И матушка живая, и дитятко здорово. Баньку бы мне... – Заметив Севергу, она выпрямилась с задумчивым прищуром. – У нас, я гляжу, гости? Ну что ж, гостья любезная, не побрезгуй в мыльню со мною сходить. Тебе с дороги очиститься надобно.
   Вилась вьюга за окнами, выла, бесновалась непогода – толку-то, что Рамут чистила двор? Уже на следующее утро всё будет опять заметено по пояс... После бани Северга достала из вещевого мешка сменную рубашку – новёхонькую и безукоризненно белую. Кружева на её воротничке и рукавах стояли жёстко, проглаженные с пшеничным крахмалом. Распущенные по плечам и спине влажные пряди волос струились чёрными змеями.
   – Одежду мою постирать бы, – сказала она. – Эту стёганку и штаны я полгода не меняла.
   – Постираем, чего ж не постирать, – молвила Бенеда. – Сменное-то платье есть?
   – Найдётся, – кивнула Северга.
   – Ну, вот когда спать пойдёшь, так и отдашь кому-нибудь из моих охламонов, – сказала костоправка. – Они всё сделают, не изволь беспокоиться.
   Разбирая вещмешок, Северга поставила на стол деревянную резную шкатулочку.
   – Я, вообще говоря, не с пустыми руками, – усмехнулась она. – Тут для Рамут подарок... Не знаю, захочет ли она взять.
   В шкатулочке на алом шёлке сверкало сапфировое ожерелье и такие же серьги. Чистота камней потрясала глаз, ослепляя благородной синевой, и у Рамут, никогда не видевшей такой красоты, невольно раскрылся рот. Бенеда нахмурилась.
   – Ежели сие есть награбленное добро, с кого-то силой снятое, не надо девочке таких подарков, – сурово покачала она головой.
   – Не бойтесь, – хмыкнула матушка. – Ничьей крови на камушках нет, не краденые они и с мёртвого тела не снятые. Достались они мне честно – в дар. Мне они ни к чему, я украшений не ношу. Рамут тоже рановато пока. Может, когда вырастет, наденет. Ну? – Северга двинула бровью, устремляя на девочку пронзительный взор. – Возьмёшь?
   Она поманила Рамут к себе, и та, не смея ослушаться, приблизилась, но от ледяной стали взгляда Северги по-прежнему прятала глаза.
   – Благодарю тебя, матушка, – пролепетала она.
   – Смотри прямо, когда разговариваешь со мной. – Снова ровный, как заснеженная долина, голос. Жёсткие пальцы повернули её лицо за подбородок. – Почему ты отводишь взгляд? Неужто я такая страшная?
   Матушка читала её мысли, и Рамут оставалось только боязливо кивнуть и тут же вжать голову в плечи в полумёртвом ожидании гнева родительницы. Но Северга не рассердилась.
   – Охотно верю, – усмехнулась она. И добавила с какой-то грустно-пронзительной, задумчивой, усталой и почти ласковой хрипотцой: – А ты – красавица. Не лишай меня радости смотреть в твои глаза. Эти камни им подходят.
   Рамут замерла, вслушиваясь в странное эхо этих слов в себе – и колкое, и бархатно ласкающее, какое-то обречённо-нежное. А Бенеда согласилась:
   – Ладно, пусть лежит до поры твой подарок. Я сохраню его.
   Ночью Рамут не спалось. За окном бесновался буран, наметая новые сугробы и новую работу для лопаты, а в душе девочки таяли отголоски этого слова: «Красавица». Они щекотали, дразнили, будили какие-то спавшие в ней доселе струнки... Эта надломленная, усталая хрипотца как-то по-новому тронула душу Рамут, смутила её и разлила внутри непонятный, тревожный и сладкий жар. Губы матушки были на пороге улыбки, но так и не улыбнулись; глаза почти расцвели нежностью, но внутренний свет не пробил корочку льда. Не улежав в постели, Рамут зажгла лампу и села к настольному зеркальцу. Оттуда на неё смотрело озарённое тусклым светом личико с синими, как те камни, глазами в обрамлении густых пушистых ресниц. Да, тётушка Бенеда не раз называла Рамут «красавицей», но так она всего лишь ласково обращалась к ней; из уст матушки это слово прозвучало совсем иначе, растревожив душу. «Я – красивая? – думала Рамут, всматриваясь в своё отражение в потёмках. Сумрак обрамлял её лицо, делая его задумчиво-таинственным... – Неужели правда красивая?»
   – Бесконечно красивая. Самая красивая на свете девочка, – раздалось вдруг за плечом.
   Рамут от неожиданности вскрикнула и обернулась, зеркальце со стуком упало плашмя на стол – к счастью, не разбилось. Северга, проникшая в комнату с бесшумностью призрака, отступила на шаг назад. Её заправленная в кожаные порты рубашка белела в сумраке, высохшие волосы лоснящимся шелковым плащом окутывали её фигуру. Если бы не косой шрам и не этот безумный, исступлённо дрожащий краем стального лезвия блеск в жестоких очах – тоже была бы красавицей.
   – Ну-ну... Это всего лишь я, – усмехнулась она уголком жёстких губ. – Хотела вот пожелать тебе сладких снов, но, похоже, затея была так себе. Мне лучше уйти. Спи крепко.
   Конечно, полночи Рамут провела в странной, нервной бессоннице. События этого дня крутились роем белых снежинок, душили и давили, расстилались лоскутным одеялом: липнущая к рукам дужка ведра превращалась в услужливую улыбку Дуннгара, рыбина на блюде посреди стола разевала рот и желала проглотить шкатулочку с украшениями, а потом перед Рамут раскидывался чёрный плащ Северги, от которого пахло битвами, снегом и кровью. Он превращался в пропасть, на краю которой девочка шаталась, словно подвешенная на готовой оборваться ниточке... «Стоять, – раздалось вдруг. – Кругом!» Спасительный приказ незримой рукой властно повернул её лицом к матушке, и Рамут влетела в её раскрытые объятия. «Красавица моя. Самая красивая на свете», – щекотали губы Северги её лицо...
   Эта изматывающая цепь полусонных образов оборвалась бесцеремонным стуком в дверь:
   – Рамут, вставай! Тебя матушка Бенеда зовёт. Хлеб печь! – хрипловато проорал голос Гудмо.
   Девочка колобком скатилась с постели, плохо соображая, где она, кто она и как сюда попала. Она трясла головой, и сны высыпались из ушей искрящимися и жужжащими струйками звёздного песка.
   – Бррр...
   Утренняя мгла снежной лапой скреблась в окно, а за дверью издевательски кукарекал  братец:
   – Раму-у-ут! Встава-а-а-ай!
   – Да встаю я, встаю, не ори, – окончательно проснувшись, крикнула ему девочка. – Не делай так больше! С кровати из-за тебя, дурака, упала...
   – Гы-ы-ы, – раздалось за дверью довольное ржание. – Зато сразу проснулась! Хы-хы!
   – Дур-рак, – тихо прорычала Рамут.
   Вскочить, натянуть одежду, убрать волосы, высунуться в колючую утреннюю тьму и быстренько растереть лицо снегом, чтобы прогнать остатки наваждения – на всё это у неё ушли считанные мгновения. Кажется, кто-то сидел в кресле у камина: Рамут успела мельком заметить рукав кафтана с широким отворотом и красным кантом, а также высокий, начищенный до великолепного глянца чёрный сапог. Но девочка слишком торопилась на зов тётушки Бенеды, а поэтому не стала задерживаться и сразу молнией рванула на кухню.
   Хлебное священнодействие уже началось: костоправка шмякнула кусок теста о стол, и он превратился в лепёшку. Рамут трижды вымыла руки, вытерла их чистым полотенцем.Колпак и передник уже ждали её на гвоздике.
   – Долго сегодня изволила почивать, сударыня моя, – усмехнулась Бенеда.
   – Прости, тётушка, – пробормотала девочка, отрывая и разминая пальцами свой кусок теста, чтоб он стал плоским и круглым. – Полночи что-то мне не спалось, а потом каквдруг уснула... Пока этот придурок Гудмо не разбудил.
   – Чего ж тебе не спалось, дитятко? – Бенеда шмякнула о стол вторую лепёшку – точно рядом с первой.
   – Сама не знаю, – вздохнула Рамут. – Просто день вчера был такой...
   – Какой? – Костоправка раскрутилась и шарахнула третью лепёшку, да с такой силой, что стол пошатнулся. Ещё б чуток посильнее – и столешница треснула бы пополам.
   Рамут пожала плечами. Слова не подбирались, а мысли летели к камину, где сидел кто-то в красивом (наверно) кафтане и великолепных сапогах. Уж не матушка ли? А Рамут так спешила, что даже не поздоровалась с ней...
   Лепёшки были готовы. Часть Бенеда отложила на большое блюдо, а остальное оставила в хлебном ларе. Сняв передник и колпак, она открыла дверь и позвала:
   – Дуннгар! Завтрак! Накрывай на стол...
   Камин весело озарял комнату уютными отблесками пламени, а из кресла навстречу Рамут поднялась матушка, но какая!.. Её стёганка и штаны ещё не высохли, и ей пришлось облачиться в парадный мундир – приталенный красно-чёрный кафтан с двумя рядами пуговиц, укороченный спереди и длинный сзади, тёмно-красные штаны с золотыми кантами в боковых швах и зеркально блестящие сапоги выше колена. Ало-золотые наплечники блестели бахромой, а крахмальный воротничок рубашки был подхвачен белым шёлковым шейным платком, жёстким краем почти упираясь Северге в подбородок. Кафтан сидел великолепно, подчёркивая её подтянутое, сильное тело и безукоризненную воинскую выправку. Вчера вымытые волосы снова были строго убраны в косу и лоснились от укладочного масла. К этому облачению полагалась ещё треугольная шляпа; она висела на гвоздике вместе с плащом, отделанная по краям белым пухом и пёрышками. Мрачные, тёмные доспехи и грубые сапожищи, окованные сталью, предназначались для ратного поля, а в этом щегольском наряде воинам Дамрад предписывалось появляться на смотрах, в присутственных и общественных местах. Тщеславная Владычица не жалела средств на красивую форму для своего войска.
   От всего этого военного великолепия у Рамут отвисла челюсть, и она в полном ошеломлении не могла вымолвить ни слова. «Матушка, какая ты сегодня... потрясающая!» – требовало сказать сердце, но язык у девочки просто отнялся. Впрочем, и в красивом мундире глаза у Северги оставались прежними – двумя морозными клинками, способными одним взглядом-ударом разделать душу на тонкие пластики. Напоровшись на них, Рамут опять обмерла и потупилась. Плохо слушающимися губами она пролепетала:
   – Матушка, доброе утро. Прости, что не поздоровалась.
   Ответ был кратким и сдержанным:
   – Доброе утро, детка.
   На завтрак обычно подавались остатки вчерашнего ужина, но ради гостьи мужья Бенеды расстарались и наготовили свежей снеди.
   – Всё с пылу-жару, госпожа, кушай, – потчевал Дуннгар.
   Рамут рано утром редко бывала голодна и обходилась обычно половинкой лепёшки с маслом и чашкой горячего, янтарного отвара листьев тэи. Ни один мускул не дрогнул набесстрастном лице Северги, но рука протянулась, взяла тарелку девочки и положила на неё кусок жареной рыбы и пару отварных земляных клубней.
   – Завтрак должен быть основательным, иначе к обеду ноги таскать не будешь. Поверь мне, я кое-что в этом понимаю.
   Политые растопленным маслом золотистые клубни испускали соблазнительный парок. Земняки Рамут любила, но только свежие и горячие: остывая, они становились скучными, клейкими и противными. Эти, к счастью, были свежайшими и рассыпчатыми, и девочка их одолела без особого труда, а вот кусок рыбьей плоти не вызывал у неё приятных чувств.
   – Рыбу я не ем, матушка, прости, – сказала она, не поднимая глаз от тарелки.
   Она боялась, что от взгляда Северги треснет посуда, но ничего такого не произошло. Матушка лишь спросила спокойно:
   – И почему же?
   – Ну... это для меня то же самое, что есть, к примеру, твою жареную руку, – сказала Рамут.
   Она подобрала это «невкусное» сравнение, чтобы доходчиво донести свои чувства, и у неё это получилось как нельзя лучше. Все перестали жевать.
   – Буэ, – высунул язык и скорчил рожу Гудмо.
   Впрочем, желудок и нервы у него были покрепче, чем у иного взрослого. Этот обжора съел бы что угодно, когда угодно и с чем угодно. И в любой обстановке. Сейчас он только красноречиво выражал всеобщие впечатления от слов Рамут.
   Северга осталась невозмутима, как заснеженная вершина.
   – Думаю, детка, ты говоришь о том, чего не знаешь. А рука – это далеко не самая лучшая часть, – молвила она, отправляя в рот кусочек очищенной от костей рыбы. – Жилы одни да кости. Мне доводилось есть поджаренные сердца и печёнки врагов – вот это уже кое-что. Но печёнку лучше употреблять сырьём. Так она полезнее.
   За столом повисла такая тишина, что Рамут слышала биение собственного сердца. А Бенеда молвила, крякнув:
   – Мы охотно верим, Северга, что ты знаешь толк во вкусной и здоровой пище. Но эти разговоры... кхм... немного не к столу.
   – Прошу прощения, если разговор свернул в неприятное русло. – Уголок губ матушки приподнялся, но глаза оставались жёсткими, ледяными и острыми. – Я лишь хотела показать Рамут, что говорить следует только о том, что испытано на собственной шкуре. Всё прочее – сотрясение воздуха словами, за которыми ничего не стоит. Всё, я умолкаю.
   Завтрак продолжился, но уже как-то вяло. В груди у Рамут снова стоял ком дурноты, но не от разговоров о печёнке врага, а оттого, что матушка опять одержала победу. Ужене имела значения сама отправная точка этой познавательной беседы – рыба, кусок которой так и остался нетронутым на тарелке. Матушку невозможно было ничем «пробить», впечатлить, удивить или напугать. Всё самое страшное она уже видела и испытала на себе.
   Дни потекли в привычном русле. Бенеда приняла нескольких покалеченных, ознакомив Рамут с их случаями до и после лечения; девочка помогала за ними ухаживать, снова окунувшись в чужую боль до стука в висках и темноты в глазах. В её душе зрел новый, прочувствованный и выстраданный ответ на вопрос о том, почему она не ест мяса, рыбы и птицы, но интересовал ли он матушку? Та уходила гулять в одиночестве, а возвращалась с добытой в горах и лесу дичью. Если же она оставалась дома, то предпочитала кресло у камина и кувшин с настойкой. Пила она, пока её взгляд не становился стеклянным, но на чёткость речи и собранность движений это почему-то никак не влияло.
   Пару-тройку раз они выпивали с тётушкой Бенедой вдвоём – как правило, уже поздно вечером, когда все отправлялись спать.
   – Северга, прости, ну не могу я тебя понять, – сказала костоправка, приняв «на грудь» полкувшина крепкого зелья. – Это же твоя родная кровинка, твоя выстраданная девочка – и ты её даже не обнимешь ни разу, не прижмёшь к себе, не поцелуешь, слова ласкового не скажешь... Как так можно?
   – Тётя Беня, я воин, – ответила Северга, подбрасывая в огонь поленья. – Чем меньше её привязанность, тем меньше будет боли, когда вам принесут весть о том, что я убита. А вам её рано или поздно принесут. Чем меньше она прольёт слёз обо мне, тем лучше.
   Грудь Бенеды от тяжёлого вздоха всколыхнулась.
   – Дорогуша, привязанность уже есть. И дальше она будет только крепнуть. Девчонка уже тебя любит, тянется к тебе. Где это видано, чтоб дитё матушку не любило, даже такую непутёвую, как ты?
   – Особой любви я в её глазах не вижу, только страх, – усмехнулась Северга, наполняя чарки вновь. – Но пусть уж лучше боится, чем любит. Зато сожалеть обо мне не будет.
   – А я вот вижу в её глазах совсем другое. – Крякнув, Бенеда выпила, утробно отрыгнула воздух. – И Гырдан тоже хорош... Ни разу своё дитятко не навестил, скотина такая.Ну, что с него взять... Охламоном был, охламоном сдохнет.
   – Уже. – Северга посуровела, её тёмные брови сдвинулись в одну грозную черту на побледневшем лице, скулы взбугрились желваками. Пить она не спешила, сжимая чарку в руке.
   – То есть? – Теперь нахмурилась и Бенеда, подавшись всем телом вперёд.
   – Уже сдох, тёть Беня. Погиб. Нет его больше. – Северга медленно, с натугой влила в себя хмельное, занюхала рукавом, блеснула клыками в коротком ожесточённом оскале.
   – Да неужто?! – охнула костоправка, откидываясь назад. – Ох, чешуя драмаука мне в рот... Огорошила ты меня, дорогуша, огорчила вестью... Непутёвый был тоже, а всё-таки племяш мой родной. Жалко засранца. – И Бенеда провела рукой по потемневшему, вытянувшемуся от хмеля и сокрушения лицу. – Как же это вышло-то?
   – Неважно уж теперь. – Северга снова оскалилась, словно у неё занемело лицо, и она пыталась его размять. – Убили его.
   Они не подозревали, что Рамут слушала их разговор в тени лестницы, зажимая себе рукой рот и задыхаясь от рвущих грудь рыданий. Когда матушка с Бенедой разошлись по комнатам, девочка проскользнула к себе и бросилась на постель.
   Она плакала полночи, выла в подушку и грызла наволочку клыками, пока не порвала. Выплёвывая перья, она размазывала слёзы по лицу, а в груди колоколом гудела боль. Под утро Рамут начала одолевать дрёма, и в солёном полусне ей мерещилась мужская фигура, которая склонялась над нею в сумраке. Она пыталась поймать её, но руки хватали пустоту.
   Надо было вставать, а отягощённая скорбной бессонницей голова Рамут сама клонилась на порванную подушку. Грядущий день нависал неподъёмной глыбой, давил и угнетал. Нет, не подняться... Хоть ложись и умирай. Надеясь, что умывание снегом её хоть немного взбодрит, Рамут направилась во двор; в гостиной у растопленного камина уже сидела матушка – в серой атласной безрукавке и белой рубашке с шейным платком. Щегольские сапоги от парадного мундира мерцали, ловя отблески пламени. В утреннем зимнем сумраке её лицо казалось мертвенно-бледным, даже тени залегли в глазницах. Выпили они с тётушкой вчера немало, но матушка была опрятно одета и причёсана – ни одной расстёгнутой пуговицы, ни одного выбившегося из косы волоска.
   – Доброе утро, матушка, – быстро поздоровалась Рамут, собираясь проскочить мимо.
   Но проскочить не получилось: снова её ноги захлестнула незримая петля власти.
   – Рамут, подойди, – раздался строгий голос.
   Девочка застыла перед матушкой в зимнем ожидании. Камин горел жарко, но вокруг неё словно завывала метель, а мороз щипал тело и душу.
   – Посмотри на меня. – Снежно-ровный голос, а каждое слово – как точный бросок кинжала.
   Взглянуть в эти глаза было всё равно что добровольно насадиться грудью на пику, но Рамут сделала это – заколола себя о стальные клинки, отшлифованные вьюгой.
   – Ты плакала, – сказала Северга. – Что случилось?
   – Нет, матушка, я не плакала, – быстро и глухо пробормотала Рамут, не выдержав поединка взоров и сдавшись первой.
   – Я не люблю, когда мне врут. – Из снежной равнины голоса Северги грозно поднялась ледяная лапа, готовая к пощёчине. – У тебя глаза красные, будто ты несколько ночей не спала и рыдала. Говори правду, пожалуйста.
   Ком дурноты разливал струи слабости из груди по всему телу. Стоять стало тяжело, но опоры не было, а глаза снова предательски затянуло влажной солёной болью.
   – Вчера я услышала голоса и проснулась... Вы с тётушкой разговаривали... Ты сказала, что мой батюшка умер. Что его... убили.
   Слова вырывались из груди тугими сгустками крови, слабые ноги уже не держали Рамут, и она зашаталась. Матушка видела каждое её движение, ловила каждое слово: неистовая сталь её глаз жадно впитывала душу Рамут.
   Жужжащая пелена медленно сползла. Каким-то образом девочка очутилась в кресле: видно, матушка усадила её на своё место, а сама теперь стояла рядом, заложив руки за спину. Рамут видела лишь её расставленные ноги в блестящих сапогах, не в силах поднять залитый слезами взгляд выше.
   – Что ещё ты слышала? – спросила Северга.
   Что могло ответить мёртвое, недвижимое горло? Рамут вся ссутулилась тающим снеговиком, смыкая холодеющие веки. Какое-то звяканье донеслось до её слуха; матушка присела около неё, поднося к её рту чарку, из которой пахло резко, пряно и крепко.
   – Только один глоток.
   Внутрь пролился жидкий пожар, кашель сдавил горло, нутро судорожно подпрыгнуло. Матушка задрала Рамут голову за подбородок.
   – Подыши глубоко.
   Пожар улёгся, превратившись в уютный, укрощённый огонь – как в камине. Дурнота отступала, даже руки согрелись.
   – Так что же ты ещё слышала? – повторила свой вопрос матушка.
   То, что Рамут слышала ещё, выпускать наружу не следовало: слишком больно, как удар туго скатанным до каменной твёрдости снежком. У неё хватило сил соврать:
   – Больше ничего.
   – ПРАВДУ! – хлёстко грянуло на всю комнату.
   Занесённая в ожидании снежная лапа обрушилась на Рамут, и она застыла ледяным изваянием, покрывшись трещинками. Внутри тлел уголёк, который не давал ей промёрзнуть полностью, но кровь отхлынула от лица, рук и ног, и они стали хрупкими и бесчувственными. Наверно, Рамут вся побелела, как простынка, потому что послышался вздох матушки. Видно, она сожалела о своей резкости. Снежная лапа опустилась, улеглась, снова став белой зимней равниной.
   – Девочка... Просто скажи, как есть.
   – Больше ничего. – По оттаивавшим щекам Рамут ползли тёплые слёзы.
   Матушкины сапоги заблестели: она прошлась вдоль камина – от кресла до кресла.
   – Ну ладно, допустим, я тебе верю. – Снежно-ровный голос звучал устало, в нём снова слышалась эта шершавая нотка, делавшая его уже не таким холодным, гладким и острым, как сосулька. – Но ведь ты совсем не помнишь отца. Ты не можешь его помнить: он держал тебя на руках всего раз, сразу после твоего рождения. Как можно оплакивать незнакомца? Ты даже не знаешь, каким он был... Плохим или хорошим.
   – Он был хорошим, я верю... Я знаю. – Закрывая глаза, Рамут снова видела тень мужской фигуры. Она не угрожала, а склонялась ласково, словно бы желая обнять.
   Слёзы уже струились щекотно и безудержно, она ничего не могла с ними поделать. Пусть снежная лапа голоса бьёт, пусть клинок взгляда рубит и колет – неважно.
   – Ты права, – задумчиво проговорила матушка, останавливаясь у огня и опираясь о каминную полку. Пламя плясало в её глазах, но теплее они от этого не становились. – Он был достойным. Пожалуй, единственным из мужчин, которого мне хотелось уважать.
   Рамут вытирала слёзы краешком рукава, и матушка, вскинув острый взгляд, спросила:
   – Где твой платок?
   Сказать было нечего: носовой платок Рамут частенько забывала брать с собой. Северга достала из нагрудного кармашка свой – накрахмаленный с солью до блеска, приложила его к мокрой щеке девочки.
   – На, возьми.
   – Благодарю, матушка, – пролепетала Рамут. Юркой пташкой с языка сорвалось: – И ты – хорошая.
   Это сердце пискнуло, обходя острые преграды в виде сосулек, ощетинившихся со всех сторон. Но его смешной и глупый голос утонул в ледяной бездне.
   – Ты меня не знаешь. Я – тварь, каких ещё поискать надо. Лучше не привязывайся ко мне.
   Лицо матушки застыло жёсткой, высеченной из камня маской, от которой веяло холодом и безжалостной жутью. Рамут словно под лёд провалилась, в тёмную зимнюю воду. Но сердце тлело тёплым угольком и шептало: «Верь...»
   – Нет, ты хорошая, – еле слышно повторила она. – Ты не сделаешь мне ничего плохого, я знаю.
   Подобие усмешки прорезало уголок неподатливых, каменных губ Северги.
   – Лучше не пытайся погружаться во мрак моей души. Но одно ты снова угадала верно: тебе я не причиню зла никогда.
   Она провела у Бенеды ещё дней десять. С Рамут они изредка встречались взглядами, и каждый раз это было непростое испытание. Но внутри росло что-то новое – властное, непобедимое, в тысячи раз сильнее самого острого стального клинка. Сердце Рамут резалось о него в кровь, обмирало снова и снова, то покрывалось инеем, то варилось в кипятке, но прежним быть уже не могло и обратной дороги не знало.
   Опять навалило много снега, и Рамут, расчищая эту девственную перину, не удержалась от соблазна плюхнуться в неё с разбега. Это был чистый, холодящий восторг, в котором она купалась с головы до ног, а забытая лопата торчала в сугробе. Балуясь, Рамут не замечала ничего и никого вокруг себя, а поймав на себе царапающую сталь знакомого взгляда, застыла от смущения. Северга стояла на крыльце, опираясь о косяк, и наблюдала, как она барахталась. Как давно? Рамут не имела понятия, но ей вдруг стало дожаркого румянца неловко, что её застали за таким легкомысленным делом. Северга вышла под лучи Макши в одной рубашке с безрукавкой, даже не набросив плаща. Седой паррвался из её ноздрей, сапоги скрипели по свежерасчищенной тропинке, которую проложила Рамут по двору, прежде чем увлечься снежным купанием.
   – Бесполезный труд, – молвила она, покачав черенок лопаты. – Не сегодня – завтра всё опять занесёт. Впрочем, можно хотя бы размяться.
   С этими словами она закатала рукава, выдернула лопату из сугроба и принялась раскидывать снег огромными кусками, прокладывая тропку дальше, к колодцу. Выпрямившись, чтобы перевести дух, она устремила взгляд к горным вершинам. Шрам на морозе побелел, пересекая её лицо наискосок, через лоб и щёку. Глаза Северги, ловя дневной свети снежный отблеск, сами стали почти белыми, жгуче-леденящими. Рамут вдруг до невыносимой, крылатой тоски захотелось вызвать на этих жёстко сложенных, твёрдых губахулыбку.
   – А Гудмо, когда был маленький, писался в постель, – сама не зная, зачем, рассказала она. – С ним и сейчас это порой случается.
   – Хм... Ну, и к чему мне эти сведения? – Северга снова налегла на лопату, расшвыривая снег то в одну сторону, то в другую.
   – Ну... Не знаю, – смутилась от этой неуютной, непробиваемой серьёзности Рамут. – Это смешно, наверно.
   – В выставлении чужих недостатков напоказ нет ничего смешного, – ответила матушка, продолжая работать.
   Рамут снова ощутила комок дурноты в груди – так было всякий раз, когда она осознавала свой промах. Впрочем, сейчас она скатала его внутри себя, как снежок, а потом сплющила о рёбра. И попыталась опять:
   – А хочешь, покажу, какая морда бывает у драмаука, когда он несёт яйца? – И Рамут сделала вид, будто тужится, корча при этом уморительнейшую, на её взгляд, рожу. – Ы-ы-ы...
   Этой шуткой они с Гудмо когда-то смешили друг друга до упаду, но с Севергой она почему-то не сработала. Матушка выпрямилась, глядя на Рамут сверху вниз пронизывающим, как горный ветер, взглядом, от которого девочка словно в сугроб провалилась.
   – Опять говоришь о том, чего не знаешь. Никто никогда не видел этого, потому что драмауки никому не позволят увидеть себя во время кладки. А если кто-то подобрался слишком близко – всё, он покойник. Когда попадаешь в лапы к драмауку, он сжимает тело так, что рёбра ломаются и вонзаются в лёгкие. Обломки кромсают твои внутренности,как ножи. Если какой-то из них проткнёт тебе сердце и ты умрёшь сразу – считай, повезло. Если не повезло – тебя будут душить долго, а потом сбросят с высоты на скалы. Мы охотились за их яйцами и видели этих тварей вблизи. Многих хороших ребят недосчитались. Так что когда берёшь в руки баночку с каким-нибудь снадобьем на основе яицдрамаука, каждый раз вспоминай, что она оплачена чьими-то жизнями.
   На сей раз ком дурноты обездвижил Рамут основательно и надолго. Северга была этаким тугим сгустком холодной силы, напичканным острыми шипами. Нажми беспечно на какое-то место – и изнутри с лязгом выдвинется стальной штырь, пронзив ладонь насквозь. Это отбивало охоту шутить с ней, но Рамут, до слёз закусив губу, искала хоть какой-то способ вызвать наружу тот свет, который, возможно, жил где-то глубоко под этой колючей, отпугивающей оболочкой.
   – Матушка, – окликнула она Севергу.
   Не успела та снова выпрямиться и обернуться, как Рамут с разбегу прыгнула на неё белкой-летягой, и они вместе плюхнулись в снег. По погоде одетой девочке такие «купания» были нипочём, а вот матушке, вышедшей во двор в одной рубашке и жилетке, эта выходка не показалась забавной. На Рамут обрушилась убийственная волна клыкастой звериной ярости.
   – Никогда так не делай! – сверкая побелевшими, как ледышки, глазами, рявкнула Северга.
   Этим рыком Рамут сдуло с ног. Повалившись на дорожку, она сжалась в комочек; ей померещилось, что снег под нею стал мокрым и жёлтым – не иначе, с ней вышла та же неприятность, что и с Гудмо. Впрочем, так ей лишь показалось. В следующий миг она оторвалась от земли, подхваченная Севергой, а ухо ей тепло защекотал шёпот:
   – Не делай так, потому что я могу жестоко отомстить.
   И Рамут с визгом полетела в самый большой и пышный сугроб. Толщина снега была огромной, и о землю она, конечно, не ударилась, но на несколько мгновений её охватила колюче-льдистая смесь ужаса, восторга и удушья. Снег лез за шиворот, в рот, в нос и уши, в его холодных объятиях перепутались верх и низ, правое и левое, и Рамут долго бултыхалась, прежде чем смогла с горем пополам выбраться – запыхавшаяся, с рдеющими щеками и разрывающейся от хохота и крика грудью. Матушка тем временем невозмутимо отряхивалась: изваляла её Рамут в снегу основательно. Подобрав и воткнув лопату, она сказала:
   – Ладно, это твоя работа. Продолжай.
   Улыбка Рамут уже была готова угаснуть, а хохот умереть под рёбрами, так и не родившись, но Северга, направляясь по дорожке к дому, обернулась через плечо и подмигнула. С неулыбчивым ртом и каменно-суровым лицом, но подмигнула! Она скрылась в доме, а Рамут, обессиленная, но счастливая, рухнула и растянулась поперёк дорожки. Сегодня был великий день. И последний день отпуска матушки.
   Рано утром юная навья проснулась от тоскливой пустоты в груди. За окном темнело морозное звёздное небо с воронкой, бесприютно простираясь над матушкиной дорогой внеизвестность. Острыми когтями в сердце впилась боль: переступив порог дома, она могла уже никогда не вернуться – как отец. Охваченная всеобъемлющим отчаянием, Рамут выскочила на лестницу в ночной рубашке и босиком.

0

2

Северга, уже с мешком за плечом, вложила тётушке Бенеде в руку увесистый, туго набитый кошелёк. Костоправка нахмурилась.
   – Это ещё зачем?
   – На девочку, – ответила Северга. – Ты ведь за свой счёт её кормишь-поишь.
   – Она как-никак родня мне – племяша Гырдана дочурка, – отрезала Бенеда, возвращая кошелёк. – Не объела она меня, не опила. Так что оставь свои кровавые деньги себе.
   На скулах Северги заходили суровые желваки, в глазах замерцал зимний блеск. Задели её, наверно, тётушкины слова, но в ответ она ничего не сказала. Дуннгар, стоявший тут же, осмелился супругу поправить:
   – Не кровавые, матушка, а кровные. Разница есть.
   На правах старшего мужа он иногда перечил жене, вставляя своё мнение; младшие за это получили бы, самое меньшее, подзатыльник, а Дуннгару сходило с рук и не такое. К нему знахарка прислушивалась, звала его «отец» и относилась дружески. Сейчас она ему лишь бросила мрачно и досадливо:
   – Цыц. – И, заметив на лестнице Рамут, вздохнула: – Ты уж не обижайся на матушку, родная... Не хотела она тебя будить. Прощаться – дело тягостное.
   – Не надо оправданий, тёть Беня, – сказала Северга, вскидывая и поворачивая голову в сторону девочки.
   В комнатах было тепло, но на лестнице всегда почему-то гуляли сквозняки. Рамут трясло – то ли от зябкого веяния в спину, то ли от выдирающей нутро когтями тоски. Могучими лапами драмаука стискивало грудь эхо слов: «...тем меньше будет боли, когда вам принесут весть о том, что я убита...» «Убита» тупым ножом втыкалось под сердце.
   – Ну, что ж вы обе столбами-то встали, а?! – воскликнула Бенеда. Не утерпев, она схватила Рамут, поднесла к Северге и всунула ей на руки. – На! Пока не поцелуешь её, не отпущу! Даже не надейся.
   Матушка не спешила выполнять её пожелание-приказ, просто смотрела на Рамут – как всегда, неулыбчиво и испытующе. Прижатая к её груди, девочка до душевной крови, до нервного изнеможения насаживала себя на стальной штырь взгляда. Она отбрасывала все свои «боюсь» и «не могу выносить», ведь это мог быть последний раз, когда она видела эти глаза – страшные, но родные. Так уж выходило, что других у неё не было. Дрожь усиливалась, тряслись теперь даже губы, и ими Рамут неловко ткнулась в прохладную щёку матушки.
   – Если уж целуешь – целуй по-настоящему, – сказала Северга.
   Рот Рамут сплющился под сухими сомкнутыми губами, твёрдыми, как каменный край колодца. Это и обжигало, как глоток хмельного, и повергало в холод отчаянного, прощального надлома. Рамут в первый миг захлебнулась, провалившись в омут онемения.
   – Только так. – Нет, голос матушки не дрогнул, просто осип. Не от чувств ли? Нет, это хмурое, как серые скалы, лицо и эти ранящие до крови глаза никогда не выражали ничего нежного.
   Ещё несколько приступов дрожи мучительно дёрнули Рамут – и с её пересохших губ слетело:
   – Прощай, матушка...
   – Может, ещё и свидимся, – задумчиво проронила Северга. – Ты хочешь этого? Если да, я сделаю всё возможное и невозможное.
   Кто-то незримый жестоко перекрутил Рамут горло, искорёжил плечи и грудь, напрочь лишив возможности не только говорить, но и толком дышать. Она пыталась всё выразить взглядом, но, наверно, у неё плохо получалось.
   – Ну... Прощай так прощай. – И матушка поставила Рамут на ноги.
   – Да хочет она, хочет! И будет тебя ждать! – вскричала Бенеда, воздевая руки. – Ну что ж вы обе за недотёпы-то косноязыкие такие, а?! Толком изъясниться не можете... Сил моих нет на это смотреть!
   – Уж какие есть, – хмыкнула Северга.
   – Когда в следующий-то раз нагрянешь? – желала знать костоправка.
   – Как отпуск снова дадут, так сразу, – коротко бросила матушка.
   Рамут только переминалась на босых озябших ногах, глядя ей вслед. «Оглянись, оглянись», – неслось из груди с каждым вздохом. Зимний звёздный мрак был уже готов проглотить Севергу, но на пороге она обернулась. Её губы не дрогнули, храня суровое молчание, но глаз подмигнул кратко и быстро, почти незаметно... И тугие цепи на сердце Рамут лопнули, а по жилам заструилось тепло.

   Часть 2. Дочь врага

   С тёмного вечернего неба валил крупными хлопьями снег, отделка зданий излучала молочно-серебристый свет, и городские улицы окутала зимняя сказка. Поскрипывая сапогами по пушистому покрывалу на мостовой, Северга в чёрно-красном мундире шагала под снегопадом. Золотые канты и галуны на её форме мерцали, блестели голенища сапогов, а горло обнимал жёсткий воротничок с белым шейным платком. Чёрный плащ развевался и мрачно колыхался, и его край приподнимала парадная сабля. Под мышкой навья несла широкую коробку со сладостями и ещё две коробочки поменьше – подарки.
   Рукой в белой перчатке Северга поправила треуголку, надвинув её чуть глубже на лоб. Из-под полей холодно мерцали её стальные глаза. У ворот своего особняка она остановилась и сказала в звуковод:
   – Дом, это я.
   Дом отозвался серебристо-хрустальным перезвоном и тотчас впустил хозяйку.
   «Добро пожаловать, госпожа Северга. Госпожа Т?мань – дома. Она вернулась час назад».
   – Хорошо, дом, благодарю.
   В прихожей к навье тут же подплыла вешалка – принять у неё плащ, перчатки и шляпу. Её шаги гулко отдавались в мраморных коридорах.
   Темань томно возлежала на подушках, окружённая прозрачной, как белый туман, занавесью балдахина над постелью. Заслышав звон, оповещавший о прибытии Северги, она непреминула принять соблазнительную позу и красиво распустила длинные золотые волны волос по плечам – будто так и было. Её прикрывал лишь короткий шёлковый халатикна голое тело, прихваченный на одну пуговицу.
   – Здравствуй, любимая. – Северга поднялась по ступенькам к роскошной кровати, разложила на простыне коробки. – Тебе.
   – М-м! – Темань с любопытством открыла сначала самую большую, увидела сладости и сама расплылась в медовой улыбке: – О, ты знаешь, что я люблю!
   В двух других коробочках были новейшие духи, пудра, румяна, краска для губ и душистое масло для тела, а также усыпанные алмазами гребни для волос – закалывать и украшать причёску.
   – О, какая прелесть! Благодарю тебя тысячу... нет, десять тысяч раз! – Темань перебрала, внимательно рассмотрела все подарки, после чего гибкой кошечкой поднялась с ложа, скользя ладонями по кафтану Северги. – Ты великолепна, моя храбрая воительница... Когда ты в торжественном облачении, это напоминает мне день нашего знакомства! Это так заводит...
   Избитые, но отточенные слова ложились на свои места-выемки без зазора, без задоринки, а в чисто-голубых глазах красавицы горел настоящий жар страсти. Темань тёплой змейкой-соблазнительницей обвивалась вокруг холодной, только что зашедшей с мороза Северги.
   – Я так соскучилась, – ворковала она в горячей близости от твёрдого рта навьи.
   Если дочку Северга целовала в губы крепко, но целомудренно, то пухлый, спелый рот любовницы она обхватила со всей полнотой власти и погрузилась в его горячую, шёлковую и сладкую глубину. Темань отвечала на поцелуи с ноткой подобострастия, самозабвенно и старательно. Её язычок был проворен, ласков, игрив: то изображал из себя испуганную жертву, то сам вдруг бросался в страстное нападение. Пускаясь в приятную охоту за ним, Северга отбрасывала мысль о том, что со стороны любовницы всё это – хорошо разученное, отработанное до последнего движения, вздоха, взгляда. Она играла то, чего Северга хотела, иногда даже перебарщивая. Впрочем, порой Темань проявляла все признаки увлечённости этой странной игрой, но холодный стерженёк робости и неуверенности, запрятанный глубоко под слоями и наигранного, и искреннего, всё-таки чувствовался. Тонко, едва заметно. Но иногда забывался.
   Руки Темани уже расстёгивали на навье красные форменные штаны, намереваясь забраться внутрь. Северга чуть расставила ноги, позволяя шаловливым пальчикам делать своё дело; пока они умело орудовали там, её веки блаженно подрагивали, губы кривились в подобии усмешки, а подбородок вскидывался. Ротик Темани влажно дышал, скользилпо её нижней челюсти, захватывал шею, горячо шептал на ухо пошлые до тошноты нежности, но их Северга терпела как вынужденно-необходимое сопровождение телесной услады. Что-то ей, впрочем, не понравилось, царапнуло ухо, и она процедила:
   – Лучше молчи.
   Та покорно замолкла. Работать телом у Темани получалось лучше, чем говорить слова. В словах игра чувствовалась сильнее. А тело – всего лишь тело. Набор сладострастных точек, одну из которых любовнице успешно удалось ублажить. «Разряжаясь», Северга коротко рыкнула, оскалив белые клыки, и толкнула Темань на постель, поддёрнула и застегнула штаны. Сладости в обёртках рассыпались из коробки по простыне. Женщина-воин отошла к окну, переводя дух – снегопад был сейчас кстати.
   – Кушай, кушай, моя пташка, – рассеянно бросила она Темани через плечо. – Это всё тебе. Я, ты знаешь, сладкое не ем.
   Темань разлеглась на животе, болтая согнутыми в коленях ногами, развернула пирожное и откусила. При этом она так недвусмысленно и развратно разевала рот, что сомневаться не приходилось: ротик этот способен на многое. Опять переигрывала. Не такая она была на самом деле. Конечно, совсем не такая.
   А перед глазами Северги стоял далёкий ясный день, полный света Макши, и барахтающаяся в снегу Рамут. Это было давно, не в эту зиму. Она долго жила воспоминаниями об этом дне, пока снова не приехала в отпуск. Разгоревшиеся зимним румянцем щёчки хотелось целовать бесконечно, но навья давила в себе ростки нежности. Ни к чему взращивать это. Путь воина – путь смерти, это она усвоила ещё со школы головорезов Дамрад. Жизнь могла оборваться в любой миг. Хорошо ещё, если её сожгут сразу, никого не оповещая, а если тело погрузят для сохранности в хмарь и отправят на похороны в Верхнюю Геницу? Она указала эту деревушку в бумагах как место жительства родственников на случай своей смерти и теперь жалела об этом. Следовало поставить прочерк. Ещё не хватало дочке увидеть её мёртвой и испугаться. Лучше было бы вообще никогда не навещать Рамут, как и поступил Гырдан – без сомнения, правильно. Девочка немножко поплакала и успокоилась, потому что отца никогда в жизни не видела и привязаться не успела...
   Но тоска по ней – почти телесная, выкручивающая нутро – выла в Северге диким зверем и звала туда, в горы, словно они с Рамут всё ещё были связаны пуповиной. И Северга не удержалась. Там она и оставила своё сердце: на войне оно ей было всё равно ни к чему, а Темани хватало и тела.
   – О чём ты думаешь, радость моя? – промурлыкала Темань, сладострастно изгибаясь на широкой, готовой для утех постели.
   – Не твоё дело. – Ответ Северги был груб и резок – из-под дёрнувшейся в оскале верхней губы. Мысли о дочке следовало беречь и держать в чистоте.
   – М-м, – надулась сожительница. – Ну, иди уже ко мне! Что там, на улице, такого? Ведь я же лучше вида из окошка, не так ли?
   У неё было безукоризненное, грамотное произношение: Темань получила прекрасное образование – не Северге чета. То, как она выговаривала каждый звук, одновременно изатрагивало похотливые струнки, и вызывало желание угостить эту смазливую мордашку пощёчиной. Не потому что навья ненавидела тех, кто учился лучше неё, нет. Теманьпросто иногда нарывалась – норовила побольнее ткнуть Севергу, уколоть обидой, прощупывая чувствительные места.
   Северга подошла к постели, возвышаясь над Теманью. Та потянулась к её парадному оружию, ощупала рукоять, скользнула пальцем по ножнам.
   – Какая у тебя... большая сабля!
   Ну, не умела она обойтись без пошлых намёков, когда входила в образ этакой распутницы, жадной до плотских утех. Северга вынула клинок из ножен – светлый, суровый, остро заточенный. Им можно было бы располовинить красотку Темань с одного удара, но Северга отбросила мысль о подобном. Нет, рука не поднималась на такую прелесть.
   – Достаточно большая для тебя? – хмыкнула она, забираясь острием под полы халатика.
   Темань, многообещающе улыбаясь, раздвинула колени, и Северга пощекотала мягкие влажные складочки – осторожно, чтоб не порезать.
   – Вся войдёт и ещё место останется. – Темань облизнулась, выгибаясь и двигая тазом так, словно хотела бы насадиться на клинок. Хорошо, что у неё хватало ума делать это понарошку, а то кровищи была бы полная кровать.
   Северга скользнула саблей по плоскому, поджарому животу Темани и подцепила пуговичку, на которой полы едва держались. Чпок! Та отлетела, и взгляду навьи открылось изящное, дышащее соблазном тело. Взгляд любовницы стал томно-бархатным, без блеска, а рот приоткрылся словно бы в предчувствии наслаждения. Северга наколола на саблю пирожное и протянула ей. Темань его медленно съела, смакуя каждый кусочек, а потом принялась облизывать клинок.
   – Порежешься же, дурочка, – усмехнулась Северга.
   Но язык Темани мягко, шелковисто обвивался вокруг опасно острой стали, и это заводило самым подлым и сладким образом. Он ласкал саблю, а горячие толчки радости между ног ощущала Северга. Эту связь женщины-воина с её оружием Темань нащупала сама, без подсказки, и стала при случае умело использовать в постельных играх. Ей удалось довести Севергу до высшей точки второй раз, при этом даже не касаясь её тела. Выдохнув, Северга резко бросила саблю в ножны, и Темань охнула, будто в неё кое-что глубоко заправили. А всё потому, что использовали они в постели и хмарь как особый чувствительный проводник: тонкая ниточка радужного вещества, обвиваясь вокруг клинка, каждым из своих концов прорастала в их тела. Северга начала двигать саблей в ножнах, и Темань откинулась со стонами, словно орудовали прямо у неё внутри. Это опосредованное соитие окончилось ещё одной яркой и сладостной разрядкой.
   Темань между тем сползла с постели, обвиваясь вокруг сапогов Северги – так и напрашивалась на унижение.
   – Ну, как ты тут себя вела? Изменяла мне? – Северга толкнула любовницу на пол, поставила на неё ногу.
   – Как ты можешь даже думать о таком, госпожа моя! – Та ласкала ладонями начищенный сапог, подошва которого плющила её мягкую грудь.
   В дом она, конечно, не могла привести никого со стороны: тот всегда предоставлял отчёт хозяйке. На работу Темань уходила к девяти утра, а возвращалась в семь вечера; о частых и подозрительно долгих задержках дом тоже доложил бы, если б Северга пожелала знать.
   Впрочем, и это тоже было игрой – в провинившуюся девочку и её строгую госпожу. Все эти игры Северга придумывала, чтобы раскрепостить Темань, потому что настоящая она была помесью бревна и сгорающей со стыда девственницы. Этакое тоненькое, изящное брёвнышко, которое снова и снова приходилось с горем пополам лишать невинности.
   – Ладно, верю. – Северга убрала ногу, и Темань опять принялась жадно оплетать её, будто плющ.
   Навья приказала дому наполнить купель: хотелось смыть дорожный пот. Темань собралась было юркнуть следом за Севергой в воду, чтоб там продолжить их сладострастныеигры, но та коротко бросила:
   – Уйди, золотце, а? Хочу просто помыться.

   *
   Найти убийцу Гырдана было нетрудно: у той драки имелись свидетели. Они и рассказали, что у отца её дочери как будто вдруг сердце забарахлило, и он потерял сознание, а его противник этим подло воспользовался. Увы, он был мужем начальницы одного западночелмерского города, и ему всё сошло с рук. Северга всё выяснила о нём и его семье, но сразу врываться в дом не стала, решила действовать изощрённее. Их любимая дочурка, Темань, подвизалась на чиновничьей стезе, работая в городской управе – под матушкиным крылышком, и именно к ней Северга сперва подобралась.
   В тёплый осенний день их знакомства она действительно была в парадном мундире: Темань, как она выяснила, млела от военных. С этим Северге просто повезло. Девица любила после работы прогуляться в общественном саду, любуясь цветами и водомётами, бродя по тенистым дорожкам и присаживаясь на скамейки. Северга, стоя за деревом, любовалась молодой красавицей. Маленькая изящная треуголочка сидела чуть-чуть набекрень на золотых волосах, уложенных в причёску; строгость служебного двубортного кафтана разбавляли великолепные серьги и ожерелье на открытой шее. Тёмно-серый деловой наряд выгодно подчёркивал все достоинства её сложения: тонкую талию, красивую осанку благовоспитанной барышни, соблазнительно-изящную линию плеч. Сапожки она носила невысокие, открывавшие обтянутую чулочками верхнюю часть голени. Ну, а всё, что выше, пряталось под брючками до колен, украшенными бантиками и блестящими пуговицами. Под мышкой у неё была маленькая сумка-чемоданчик для бумаг, а концом прогулочной тросточки девушка передвигала камушки и древесные шишки, складывая их на земле в какой-то узор. Служила она секретарём у собственной матушки.
   От щелчка каблуками Темань вздрогнула и подняла на Севергу глаза. Та стояла перед нею навытяжку, протягивая на обтянутой белой перчаткой ладони изумительный перстень с рубином.
   – Прекрасная госпожа, это не ты потеряла?
   Глазки у Темани блеснули при виде дорогой побрякушки, но она вежливо покачала головой, чуть-чуть улыбнувшись.
   – Очень красивый... Но это не моё.
   – Жаль, очень жаль, – молвила Северга с хорошо разыгранным огорчением. – Такая красота подходит только тебе.
   – А, я поняла, – усмехнулась Темань, стреляя томным взором. – Это такой способ завязывания знакомств?
   – Ты меня вмиг раскусила, мудрая госпожа, – осклабилась Северга в обольстительном волчьем оскале. – Ты разрешишь присесть рядом?
   – Что ж, прошу, – был милостивый ответ.
   Расположившись подле Темани на скамейке, Северга запечатлела на ручке красотки почтительный поцелуй, а та спросила, разглядывая её с плохо скрытым удовольствием (любила она форму, что поделать):
   – И часто ты знакомишься с девушками таким смелым образом? (Обращение на «ты» в Нави было общепринятым, а «вы» выражало подчёркнутую холодность и даже вражду).
   – На такую смелую наглость мне довелось решиться только при виде тебя, – ответила Северга.
   Сперва Темань приняла её за мужчину, а узнав правду, немного смутилась – впрочем, лишь совсем немного. Понятие об учтивом светском обхождении Северга имела, будучивсё-таки дочерью знаменитой зодчей, но чтобы ухаживать за образованной девушкой, требовалось кое-что большее, чем просто личное обаяние. Навья не была начитанной, не любила стихов – чем же она могла очаровать утончённую барышню? Северга решила не мудрствовать и просто быть собой, то есть – лихим воякой, побывавшим на множестве кровавых ратных полей. Следовало лишь смягчить жёсткие грани, о которые Темань могла порезать свою нежную душеньку и испугаться. Предварительно кое-что узнав о девушке, навья предполагала, что такой образ ей понравится, и не прогадала. Рассказы о битвах (разумеется, без излишних кровавых подробностей) увлекли Темань до блескав глазах, а дальше всё пошло как по маслу. Привлекало девушку и оружие, и она подолгу с удовольствием любовалась саблей Северги. Та подмигнула:
   – Если хочешь, могу научить.
   Это предложение тоже попало в цель. Рука у Темани была, конечно, для оружия слабовата, но кое-каким приёмам Северга её обучила – всё в том же саду, где они встречались в одно и то же время. Когда они поцеловались поверх скрещенных клинков, навья поняла: очаровательная золотая головка вскружилась.
   – Воин из меня, конечно, не получится, – проговорила тогда Темань, пожирая Севергу туманно-нежным, испуганно-очарованным взором. – Но всё это так безумно увлекательно...
   Сабли были скрещены у них под подбородком; одно неосторожное движение вверх – и клинки могли бы разрезать потянувшиеся друг к другу губы, как ножницы.
   – Даже не знаю, что меня больше волнует и притягивает – то, что ты воин, или что женщина, – сказала Темань, бурно дыша после долгого, глубокого и нежного поцелуя. – Яникогда не видела подобных тебе. То есть, я хочу сказать, таких же... великолепных.
   Одним точным и звонким ударом Северга выбила из её руки саблю, а в следующий миг девушка очутилась в её крепких объятиях.
   – Поверь, и то, и другое сочетается во мне в такой сплав, который тебе ещё нескоро приестся, – не без доли самоуверенности проговорила она.
   И эти нескромные слова несли в себе правду. Темань была готова к следующему шагу, всё в её сияющих глазах говорило об этом, но Северга не спешила тащить красотку в постель. Настало время для исполнения второй части её замысла.
   Убийца Гырдана (имя его Северга вымарала из своей памяти; имени он был недостоин) слыл большим любителем гульнуть в питейных заведениях. А где винные пары, там и склоки-драки. До сих пор этот прожигатель жизни выпутывался из последствий своих поединков с помощью высокопоставленной жёнушки, но – не на сей раз. Северга зашла в злачное место, где он щедро угощал всех направо и налево; глядя на этого красивого, ухоженного щёголя, она невольно с неприязнью вспоминала отца. На какой-то должности этот бездельник значился, но чисто условно. Жалованье ему начислялось, но время своё он проводил не в полезном труде, а в пирушках и поединках. Веселье гудело, все пили и шумели, а Северга сидела молчаливая, мрачная и трезвая, всем своим видом выбиваясь из общего хмельного угара. Чтобы разжечь в недруге драчливый пыл, нужен был самый незначительный повод: пролить на его щегольские штаны напиток, задеть плечом, наступить на ногу, да даже просто косо посмотреть. Именно косой, а точнее, пристальный взгляд и стал искрой, разжёгшей пламя боя.
   – Эй! Чего уставился? – спросил этот засранец, задиристо прохаживаясь около столика Северги. – Ты что, не знаешь, что воспитанные люди не пялятся на других?
   – У меня с воспитанием всё в порядке, – ответила навья с каменным лицом. – А вот у ВАС, милейший, оно хромает. Лезть с пьяной рожей к незнакомым людям и дышать им в лицо перегаром – далеко не образец безупречного поведения.
   Гадёныш проглотил наживку. Ноздри его раздулись, глаза засверкали воинственными искорками, он засопел-засвистел носом – одним словом, чувства его распирали изнутри.
   – Значит, вам не нравится моё дыхание и моё лицо? – тоже переходя на враждебное «вы», прорычал он. – Что ж, в таком случае нас рассудит только оружие.
   Северга поднялась и учтиво щёлкнула каблуками.
   – Извольте. Я к вашим услугам, – ответила она с холодным кивком-поклоном.
   Поединок разразился прямо под крышей заведения, среди столов. Полетели на пол черепки битой посуды, посетители прыснули в разные стороны, но увлекательное зрелищепропускать не хотели – глазели, прижимаясь к стенам. Свидетели были Северге только на руку. Бездельник-забияка владел саблей недурно, но как гражданское лицо; где уж было ему тягаться с выпускницей школы головорезов, мастерицей военного дела, закалённой во множестве битв... Удары хмарью он использовал слабо и неумело, полагаясь, в основном, на клинок. Не обошлось, конечно, без лихих прыжков по столам, качания на люстре и прочих дешёвых приёмчиков, рассчитанных на зрительские впечатления. Северга дала противнику покрасоваться и потешить толпу, а потом одним ударом обезоружила его и сбила с ног. Придавив ему грудь сапогом и приставив острие сабли к горлу, она усмехнулась:
   – Сударь, вы проиграли. Следующим ударом я вас обезглавлю. Впрочем, у вас есть право выкупить свою жизнь, и я не хочу лишать вас его. Пусть всё будет по правилам, а не так, как вы иногда грешите с иными противниками.
   Последнее она произнесла с особым ударением и значительностью. Хмелёк, конечно, плавал у мерзавца в голове, но соображал он сносно. До него дошло, что повод у поединка был не так прост, как казалось на первый взгляд, и корни его тянутся в какое-то неприятное прошлое.
   – Кто ты? – вскричал он, извиваясь под ногой Северги и перескакивая вновь на единственное число в обращении. – О чём ты говоришь? Что тебе нужно на самом деле?
   – Сообразил, мразь, – оскалилась в ледяной ухмылке Северга. – Что ж, я освежу тебе память. Ты убил достойнейшего из воинов, убил подло, использовав его слабость и нанеся удар вместо того, чтобы подать руку. Благородные и ВОСПИТАННЫЕ люди так не поступают, милейший. Но смерть для тебя была бы слишком лёгким выходом. Поэтому откупайся, падаль, предлагай! А я посмотрю, какую цену от тебя принять.
   – Бери всё, что хочешь! Я на всё согласен! Я всё отдам! Выбирай! – заскулил поверженный убийца.
   – Всё? – Северга склонилась ниже, изогнула бровь. – Отлично, я выберу. Твоя дочь Темань меня вполне устроит.
   – Нет! Нет! – завыл подлец. – Только не её! Только не мою девочку!
   – Ну, нет так нет. – И Северга занесла саблю для последнего удара.
   – Стой, стой! – забился, заголосил убийца. – Подожди! Я не решаю такие вопросы, обратись к моей супруге, она всё уладит!
   – Конечно, уладит. – Северга убрала саблю в ножны и сняла ногу с груди негодяя. – Куда ж она денется...
   Оплатив заведению нанесённые убытки, Северга отправилась в другое. Не мешало и на самом деле выпить. С собой она прихватила парочку свидетелей поединка и составила письмо супруге своего врага, в котором объясняла суть дела и обращалась с требованием о выкупе. Свидетели, получив щедрую награду, поставили подписи, заверяя получательницу письма в том, что всё так и есть. Так того требовал свод правил поединков – закон, который надлежало исполнять всем неукоснительно. Отступления от него карались и телесно, и имущественно, а в особо тяжёлых случаях и жизнью можно было поплатиться.
   В семь утра Северга уже звонила у ворот особняка градоначальницы. Её впустили. Госпожа Раннвирд была ухоженной, но весьма упитанной женщиной с большой грудью – властной матерью семейства. Светлые с проседью волосы она носила в пышной причёске, а сапогам предпочитала чулки и туфли с пряжками. Впрочем, её далеко выступающий круглый живот под свободным кафтаном не являлся особенностью телосложения: супруга врага вынашивала дитя.
   – Я получила ваше письмо, – сказала она. – И признаю правомочность ваших требований. Муж уже всё мне рассказал. Свидетелей около сотни, всем рот не заткнёшь, всех не подкупишь, увы. Я так и знала, что однажды пристрастие моего непутёвого супруга к разгульной жизни приведёт к чему-то непоправимому, но сейчас речь не об этом. Ваше требование очень суровое, сударыня. Не могли бы вы удовольствоваться денежным выкупом? В средствах мы не стеснены. Вы будете обеспечены на всю оставшуюся жизнь.
   Северга не повышала голоса и была безупречно вежлива, щеголяя выправкой, но с каждым её словом лицо матери Темани вытягивалось всё больше, а в глазах проступала мерцающая смесь горя и сдержанного гнева.
   – Госпожа Раннвирд, моё требование не может быть изменено, – сказала Северга холодно. – Денег я не приму, они не могут участвовать в разрешении дела чести, коим является мой с вашим супругом поединок. Я пришла за девушкой и уйду только с нею. За свою дочь можете не бояться, её жизни и здоровью ничто не угрожает. Она по-прежнему будет жить в сытости, холе и неге, но уже не в вашем, а в моём доме.
   – Но в каком качестве она станет там жить? – с трясущейся челюстью спросила госпожа Раннвирд.
   – В качестве моей жены, если так можно выразиться, – поклонилась Северга. – Дело в том, что мужчинам я предпочитаю женщин – уж такова моя суть.
   Градоначальница ловила воздух ртом.
   – Но... Но... – чуть ли не со слезами забормотала эта обычно властная, а сейчас растерянная и потрясённая госпожа. И вдруг разразилась исступлённым рыком: – Вы – мерзавка! Заберите лучше меня, делайте со мной всё, что угодно, только оставьте в покое Темань!
   – Ну что вы, госпожа моя! – серьёзно проговорила Северга. – Я хоть и отъявленная мерзавка, но и у меня есть рамки, которых я не переступаю. Женщина в положении – святыня, на которую я не смею покушаться. От души желаю вам благополучно разрешиться от бремени. Пусть это будет девочка.
   – У вас нет души, – процедила госпожа Раннвирд сквозь нервно дрожащие, до судорог стиснутые челюсти.
   – Матушка, всё в порядке, – раздался в гостиной весёлый, звонкий голосок, и в комнату вбежала вприпрыжку Темань – в жемчужно-сером наряде, такого же цвета сапожках и с украшенной перьями причёской. – Я согласна стать выкупом! Пусть батюшка не беспокоится за свою жизнь, она останется при нём.
   – Дочь! Что значит – ты согласна? – обратила на неё градоначальница выпученные глаза. – Как это понимать?
   – Так и понимать, матушка. – Темань прильнула к Северге, просовывая руку ей под локоть. – Я сама этого хочу, не волнуйся. Я уже большая девочка и могу решать свою судьбу. Пусть мне приготовят повозку, а я пока пойду собирать вещи. – Её губки коснулись уха Северги, и навья услышала еле уловимый шёпот: – Ты неподражаема!
   Вещей у неё набралось немало, пришлось для них отвести отдельную повозку. В тёмно-коричневом дорожном наряде, который оттенял лишь белый шейный платок с драгоценной брошью и белые пёрышки на шляпе, Темань была свежа, юна и обворожительна.
   – Отнеси меня в повозку на руках, – потребовала она томно.
   Похоже, она принимала всё происходящее за любовное похищение. Северга не спешила её в этом разуверять, так было даже удобнее. Подхватив девушку, она медленно спустилась по лестнице, и никто не чинил ей препятствий, а Темань тёплым полукольцом руки обнимала её за шею.
   – Сударыня, – обратилась Северга к бледной госпоже Раннвирд, вышедшей следом за ними с непокрытой головой. – Последняя просьба: напишите, пожалуйста, расписку о том, что отпускаете дочь в соответствии с положением свода правил поединков «О выкупе». Так будет надёжнее и правильнее с точки зрения закона.
   Получив сию бумагу, Северга вскочила на сиденье рядом с Теманью и крикнула носильщикам:
   – Трогайте!
   Повозка мягко понеслась по улице, а Темань с возбуждённым смехом повисла у Северги на шее. Её переполнял упругий и звонкий восторг, красивые голубые глаза сияли счастьем и влюблённостью, и навье даже стало немного жаль рассеивать её заблуждения.
   – Это потрясающе, просто потрясающе! – всплёскивая руками, смеялась девушка. – Твоя находчивость не знает границ! Это ж надо было такое выдумать! Выкуп... Ох, я сейчас умру! Какое у матушки было лицо... Ох, не могу!
   Северга хранила холодное, непроницаемое молчание, и её глаза мерцали стылыми клинками из-под полей надвинутой на лоб шляпы. Смех Темани смолк, словно схваченный морозом этого взгляда цветок.
   – Что с тобой? Отчего ты такая мрачная? – растерялась она. – Всё же было замечательно! Мне безумно понравилось...
   – Что тебе понравилось, моя крошка? – Северга пронзала девушку льдисто блестящим взором, показывая своё истинное лицо – без любезной, обольстительной маски, которую она носила в начале их знакомства.
   – Ну... Ты же устроила всё это ради меня? Ты нарочно затеяла поединок с моим отцом, чтобы меня забрать в качестве выкупа за его жизнь, ведь так? – пролепетала Темань. И неуверенно возобновила свои восторги: – Это был просто верх изобретательности с твоей стороны! Я сама давно хотела сбежать из-под матушкиной власти. Она меня душила и угнетала, не давала мне проявлять себя так, как мне того хотелось. Только я не знала, как всё это осуществить... Но тут на моё счастье пришла ты, моя избавительница! – Сцепив пальцы нервным замком и взбудораженно дыша, Темань опять рассмеялась: – Это просто безумие какое-то! До сих пор не могу поверить, что это случилось со мной!
   Начал накрапывать дождь, и ноги носильщиков шлёпали по лужам. Навья опустила стёкла в дверцах повозки, чтобы вода не брызгала внутрь.
   – Нет, моя милая, всё немного не так, как ты себе представляешь, – сказала Северга, с усталым прищуром наблюдая за косыми струйками. – Поединок с твоим отцом был ради тебя лишь отчасти. На самом деле твой батюшка убил того, кто был мне очень дорог – отца моей дочери и достойнейшего из воинов. Убил нечестно и поэтому должен был за это ответить. Смерть – слишком лёгкая кара для него. Поэтому я забрала у него дорогое сокровище – тебя. Своё наказание в этом обрела и твоя матушка: нечего было потворствовать этому тунеядцу. Ненавижу таких засранцев. Таких сразу давить надо, а не баловать и лелеять. – Северга сурово сжала губы, вновь вспоминая отца.
   Мертвенная тень медленно набегала на бледнеющее хорошенькое личико Темани, глаза застыли тающими льдинками, роняя огромные капли.
   – Значит... всё это – обман? Всё, что у нас было? И все твои прекрасные слова о чувствах... просто ложь? – Звонко-нежный голос девушки осип, поблёк, превратившись в сдавленный хрип.
   – У нас с тобой ничего толком и не было ещё. Ну, кроме поцелуйчиков, – усмехнулась Северга. – Не волнуйся, будет. Всё будет, дорогая.
   Глаза Темани сверкнули звериным огнём, красивое лицо исказилось в яростном оскале.
   – Ненавижу тебя! – низко, хрипло прорычала она – куда только делся её утончённый лоск! – Дрянь, тварь... Мерзавка!
   – Ого! Однако! – изогнула бровь Северга, невольно залюбовавшись этой переменой. – А ты у нас, оказывается, горячая красавица! И зубки есть... Вот только ругаться совсем не умеешь.
   – Гадина! – выплюнула Темань, шумно дыша.
   – Ну, это уже получше. – Северга, откинувшись на спинку сиденья, от души забавлялась, хотя тонкая струнка неуместного сочувствия всё-таки постанывала где-то в необозримой глубине души. – Да, милая, давая мне сии лестные определения, ты попала в точку все четыре раза. Я дрянь и тварь – что есть, то есть. Но любовь твоя мне и не нужна, меня всё и так устраивает. Я воин, моя жизнь – битва, и мой путь – это путь смерти. На нём нет места привязанности. Всё правильно, лучше испытывай ко мне ненависть. Зато не огорчишься, когда меня убьют – напротив, порадуешься. Уж этого-то удовольствия я тебя не лишу, будь уверена!
   – Я тебя сама убью! – рычала девушка, скаля беленькие, острые и хорошенькие клыки. – Проклятье на весь твой род!
   – О, какие изысканные выражения! – Северга щурилась насмешливо-ласково, но в глубине её глаз всё равно мерцали блёстки инея. – Тебе таки удалось меня впечатлить.
   Не зная, что ещё предпринять, Темань попыталась выскочить из повозки на ходу.
   – Помогите! – кричала она. – Я похищена!
   Северге пришлось слегка применить силу, чтобы усадить её на место.
   – Вот ты у меня забывчивая! Всё ведь по закону, дорогая. – И Северга похлопала себя по правой стороне груди. За пазухой захрустела бумага – за подписью и печатью самой госпожи Раннвирд.
   Темань бросилась на Севергу в попытке достать и уничтожить расписку, и тут уж навья была вынуждена успокоить её ударом хмари. Она не усердствовала, всё-таки учитывая, что перед нею – девушка, а не вражеский воин, но Темани и совсем лёгкой «оплеухи» хватило, чтобы закатить глазки в беспамятстве. А может, и прикидывалась. Во всяком случае, на некоторое время возня в повозке стихла.
   – Отдохни, моя хорошая. Уж больно много шуму от тебя. – Северга потёрла горящие на щеке следы коготков красотки.
   Она бережно приподняла бесчувственно откинувшуюся золотоволосую головку и поцеловала будущую «супругу» в приоткрытые губы. Та не дёрнулась – значит, и правда была без сознания.
   Дорога заняла пять с половиной дней; два раза приходилось останавливаться в гостиницах, дабы и носильщикам дать отдых, и самим выспаться в постели, а не сидя. Северге приходилось не спускать со своего драгоценного «выкупа» глаз, чтобы тот что-нибудь не учудил – например, вроде попытки побега. Впрочем, бежать Темань не пыталась, но Северга всё равно была настороже и спала вполглаза. Погода совсем испортилась: то и дело шёл дождь со снегом, и в повозке стало холодно. Выносливую Севергу это не беспокоило, а вот Темань зябла, но гордо молчала.
   – Замёрзла, крошка? Давай, погрею тебе руки, – предложила Северга.
   – Не трогай меня, – последовал угрюмый ответ.
   Темань сжалась в комочек в углу сиденья.
   – Не жмись к дверце, там дует, – посоветовала навья-воин. – Лучше иди ко мне.
   На Темани был плащ, но она и в нём дрожала, и Северга укутала её сверху своим. Девушка не противилась, а ночью, когда повалил снег, позволила Северге завладеть её руками. Растирая и грея их дыханием, навья усмехнулась:
   – Ну, вот так-то лучше. А то – «не трогай», «не трогай»...
   А Темань проговорила:
   – Значит, у тебя есть дочь? В это трудно поверить...
   Северга усмехнулась, дыша на её холодные пальцы.
   – Есть. Всякого, кто попытается причинить ей вред или отнять её у меня, я убью без раздумий. И поэтому-то я знала, что просить в качестве выкупа, а вернее – кого.
   Темань отняла у неё свои руки, спрятав их под плащом.
   – У тебя нет сердца, – проронила она. – Ты чудовище.
   – Я знаю. – Северга невозмутимо откинулась на спинку сиденья, откручивая пробку фляги.
   – Такие гадины, как ты, не должны рожать детей, – процедила девушка, колюче сверкая глазами в сумраке.
   – Я и не собиралась рожать. – Северга отхлебнула глоток горячительного. – Так получилось. Но я не жалею, что на пятнадцать месяцев выпала из жизни войска, вынашивая, а потом кормя дочь грудью. И у меня нет сердца не потому, что я тварь, а потому что я оставляю его с ней. Женщине оно никогда не будет принадлежать.
   На место они прибыли поздно вечером. Утомлённая дорогой Темань не отказалась от купели с тёплой водой и душистым мылом, но в её глазах блестела тревога. Северга, впрочем, в самую первую ночь её трогать не стала: нужно было дать девушке отдохнуть и освоиться.
   В завоеваниях Дамрад в то время настало некоторое затишье, и служба Северги проходила весьма условно – по месту жительства. В основном это были военные учения и охрана общественного порядка в городе. Жалованье за это, конечно, начислялось существенно меньшее, чем за боевые действия, но нужды Северги всегда были скромны. Она даже успела скопить неплохие сбережения – разумеется, не так много, как ей обещали за Темань, но на несколько лет хватило бы. Однако с появлением новой обитательницы вдоме её траты возрастали: на одни лакомства уходила целая прорва денег. А девушка привередничала и бунтовала – то отказывалась от еды, то требовала самых изысканных блюд, испытывая терпение Северги. Но терпением навья обладала.
   Возникали с Теманью и иные хлопоты. Однажды Севергу вызвали к главе города – по поводу девушки, которую она якобы силой держала у себя дома. В приёмной у градоначальницы навья увидела саму виновницу своей головной боли: Темань сидела в кресле раскрасневшаяся, сверкая очаровательными возмущёнными огоньками в синеве своих очей. На стол главы города легла расписка, и та, пробежав бумагу глазами, сказала:
   – Прости за беспокойство, Северга, у меня больше нет вопросов. Не смею тебя долее задерживать. – И добавила с поклоном, обращаясь к девушке: – Госпожа Темань, всё законно. Весьма сожалею.
   Из приёмной они возвращались вместе – пешком, под ручку, почти как образцовые супруги. Заплаканная Темань хотела ехать, но слуг-носильщиков с повозкой навья постоянно не держала, а в случае редкой необходимости пользовалась наёмными. Темань всхлипывала и нервно вытирала глаза, но Северга её не утешала.
   В ту же ночь она решила, что дала Темани достаточно времени опомниться. Когда Северга распахнула дверь гостевой спальни, девушка съёжилась в комочек, натягивая на себя одеяло.
   – Не бойся, красавица, – усмехнулась навья. – Испробовав удовольствие, которое я могу тебе подарить, ты забудешь все свои слёзки и станешь просить добавки. Я умею доставлять наслаждение, поверь мне.
   – Не надо, пожалуйста, – пролепетала Темань. – Я не хочу.
   Каблуки сапогов Северги гулко стучали по мраморному полу спальни, а потом вступили на мягкий, поглощающий звуки ковёр.
   – Зато я хочу, моя милая. У тебя было время отдохнуть и успокоиться.
   Она сорвала с себя рубашку, открыв своё сильное, покрытое тугими, лоснящимися мускулами туловище. Его украшал жестокий, но завораживающий рисунок шрамов. Раздетая лишь до пояса, Северга прямо в обуви заскочила на постель, а Темань, вжавшись в изголовье, оскалилась и зарычала.
   – Предупреждаю... Если тронешь меня, то...
   – То – что? – Северга медленно надвигалась, собираясь поймать этого ясноглазого волчонка в объятия.
   – То я убью тебя!
   Темань бросилась в гостиную и схватила со стены дорогую наградную саблю, ножны и рукоять которой сверкали золотом и россыпью драгоценных камней. Это было настоящее произведение искусства, пожалованное Северге Владычицей Дамрад за один из успешных военных походов. И камни, и оскаленные клыки Темани, и налитые яростью глаза сверкали – ледяные и прекрасные. Северга, безоружная, подошла к ней вплотную. Ладони она держала открытыми и повёрнутыми к девушке, дабы показать, что в них ничего нет.
   – Убей меня, милая, – сказала она, подставляя холодно сверкающему клинку обнажённую грудь. – Я не боюсь смерти и не цепляюсь за жизнь. Но если мне предложат выбор, когда умереть – сейчас, от руки прекрасной женщины, или позже, от вражеского меча, я выберу первое. Убей меня, но только прошу: сделай это нежно.
   Острие сабли упёрлось ей в кожу, продавив ямку. А Темань уже тряслась всем телом – губами, ресницами, руками и слезами. Они катились из её глаз, налившихся страдающей сапфировой синью, а рука дрожала всё сильнее: не пошли впрок уроки в городском саду. Северга двинулась вперёд, и из-под острия поползла алая струйка – пустяковый укол, но на Темань он произвёл ошеломительное впечатление. Сабля со звоном упала, и девушка с коротким рыданием прижала пальцы к губам. Изнеженная барышня никогда не видела настоящей крови и настоящих смертельных ран, но ей было простительно.
   – Ну всё, всё. Пойдём.
   Уже ничто не помешало Северге подхватить Темань на руки, отнести обратно в спальню и медленно, торжественно и нежно водворить в постель. Унимая дрожь девушки, навья покрывала её поцелуями и одновременно раздевала донага, а та уже не сопротивлялась – только зажмуривалась и роняла слёзы. Когда поцелуй коснулся её губ – пробный, осторожный – она замерла, но впустила Севергу. Руки Темани бездействовали, и навья шепнула:
   – Обними меня. Не бойся шрамов: они уже отболели.
   Ладошка девушки заскользила по плечу Северги; дрожь у Темани уже почти прошла, только остались мерцающие отголоски в зрачках.
   – Смелее, родная. – Навья упивалась губами Темани, налитыми соком молодости, нежно покусывала их и посасывала, не обходя лаской ни один уголок.
   Первое впечатление должно было остаться незабываемым по своей сладости; только такое будет способно утопить в себе всю последующую возможную боль. Северга делалавсё для того, чтобы сладость перебивала всё остальное. От поцелуев девушка то замирала, то вздрагивала, то вдруг начинала задыхаться. Она словно охмелела, её глаза затянулись дурманной дымкой, а Северга добавляла ещё своих стальных чар, от которых Темань растекалась в её руках мягким воском – лепи всё, что хочешь.
   Навья вошла в неё хмарью, по которой влила в девушку вспышку своего острого желания. Темань ахнула и замерла, а потом выгнулась с широко раскрытыми глазами, будто её пронзили мечом. Северга начала медленные толчки, вонзаясь всё глубже и ускоряясь, и по хмари к ней покатился от девушки сгусток наслаждения – осязаемый, горячий, бьющийся, невыносимо-лучистый. Навье-воину даже не нужно было раздеваться до конца, чтобы всё ощутить в полной мере: хмарь проникала в неё радужной пуповиной.
   Это нужно было впитать, усвоить, переварить, и они на некоторое время застыли в покое. Ноги Северги в сапогах были широко разбросаны по постели, а Темань прильнула кней, поджав свои. Медленно, словно во сне, ладонь девушки с подрагивавшими, растопыренными пальцами ползла по плечу Северги в сторону груди. Глаза Темани, то ли задумчивые, то ли ошарашенные, затерялись взглядом в пустоте.
   Северга с удовольствием вздохнула, расправляя лёгкие, приподнялась на локте и склонилась над девушкой.
   – Ну что, милая? Хочешь ещё?
   Темань очнулась от своей неподвижности, и в её взгляде проступила смесь жалобного недоумения, сладостного потрясения и страха. Нет, она боялась не Северги, она боялась умереть от наслаждения, входившего в неё клинком.
   – Мне на службе надо быть в шесть утра. – Северга блаженно прильнула к её губам, словно отпила глоточек чего-то вкусного и пьянящего. – Но с тобой я хоть всю ночь готова не спать.
   – Все эти слова про расплату... Расписка, выкуп... Всё кажется бредом, – пробормотала Темань как бы в полусне. – Когда ты делала это со мной, я видела и чувствовала прежнюю тебя... Ту, которая была вначале. К чему ты сказала всё это жестокое, злое?.. Я не верю в это. Оно исчезает, когда ты так сладко целуешь меня. А когда ты внутри меня, я верю... Нет, я знаю, что ты любишь меня... Любишь!
   – Родная моя, не путай телесное с душевным. – Быстро и сухо чмокнув её, Северга поднялась: пожалуй, поспать перед службой всё-таки стоило. – Я просто доставляю тебе и себе удовольствие, а всё остальное – твоё богатое воображение.
   Нужно было искоренять эти девичьи бредни о любви, и на следующую ночь Северга потрясла и напугала Темань жестокостью. Девушка тряслась мелкой дрожью, вся искусанная, а на шёлковых простынях алели кровавые пятна. Входила Северга на сей раз уже не хмарью, а пальцами – безжалостно и грубо, и Темани пришлось туго.
   – Всё ещё веришь в мою любовь? – рычала она девушке в ухо.
   С полными слёз глазами Темань рявкнула и сама впилась зубами Северге в плечо. Навья заревела раненым зверем, но не ударила девушку, хотя желание шмякнуть её о стенку на миг защекотало ей нутро.
   – Прости... прости меня, – тут же залепетала красавица.
   – Не проси прощения за то, что считаешь правильным! – рыкнула Северга и впилась ей в шею кровавым засосом. Нет, зубами оцарапала лишь немного, но пятен багровых наставила – будь здоров.
   Чтобы в шесть быть на службе, вставать приходилось в полпятого. Голова звенела тяжестью: не выспалась. Северга промыла глаза ледяной водой, забралась в купель, но долго нежиться не стала. Мерзкое чувство вины заползало в пищевод, горело там изжогой. Собрав на поднос завтрак, она добавила к нему изысканное пирожное в крошечной коробочке с шёлковой ленточкой, завязанной в виде сердечка: нежным, чувствительным девицам такие знаки внимания должны были нравиться. Навья проскользнула в спальню и тихонько оставила поднос на столике рядом с кроватью. Темань мило, беззаботно и сладко спала уже на чистом белье, и тени от её пушистых ресниц на щеках защекоталисердце Северги – мягкие, детски-невинные. Шарахнувшись от этого чувства, навья отправилась одеваться. Дом уже всё заботливо приготовил – и свежую, пахнущую чистотой рубашку, и мундир, и начищенные до блеска сапоги. Завязывая перед зеркалом шейный платок, Северга заметила краем глаза тень. К ней шла Темань в ночной сорочке, зябко кутаясь в шерстяной плед. На отопление навья, грешным делом, частенько скупилась, а уж зима была на пороге: лужи на улице подморозило.
   – Рань такая... Чего вскочила? Иди, вздремни ещё. – Северга избегала встречаться с девушкой взглядом, но слова прозвучали буднично, просто. Как-то... по-родственному, что ли.
   – Доброе утро, – проворковала Темань со смущённой улыбкой, протирая очаровательно заспанные глаза. – Благодарю за завтрак, это так мило с твоей стороны.
   – Не стоит благодарности, – проронила Северга, проверяя, все ли пуговицы застёгнуты и ровно ли висит сабля. Это на поле боя можно было не обращать внимания, даже если штаны порвались на заднице: в пылу драки – не до опрятности, выйти б живой. А в мирное время изволь быть начищенной и подтянутой. Из рядовых Северга уже давно выбилась в сотенные офицеры и сама драла подчинённых в хвост и в гриву за неряшливость.
   – Знаешь, я подумала... Ты можешь быть разной. – Темань робко льнула к плечу Северги, заглядывая вместе с нею в зеркало. – Такой бесконечно, обволакивающе нежной... Колдовски-нежной, сладко-нежной. И... такой, как вчера. Ты боишься, что тебя полюбят, и сама боишься любить. Поэтому ты хочешь казаться страшной, бессердечной, злой. Но ты не такая.
   – Не рисуй себе красивых образов, милая. Чтоб потом не было больно, когда они разобьются.
   Северга сдвинула брови, сухо отстранилась, надела плащ, надвинула шляпу, натянула перчатки. Наверное, за вчерашнее всё же стоило извиниться и на словах, а не только пирожным, но рот сам сомкнулся – упрямый, жёсткий и холодный, слова ласкового не вытянешь. Глаза из-под шляпы – как два кинжала, да ещё шрам этот – жуткая образина. Нерадивых подчинённых припугнуть – самое то, а вот девушку целовать – уже сомнительно... Впрочем, целовались ведь, и Темани, кажется, нравилось. Но с этим тоже не следовало усердствовать: от поцелуев у самой Северги что-то таяло внутри, растекаясь сладенькой жижей, а быть ей надлежало несгибаемым ледяным клинком.
   – Всё, детка, я спешу. До вечера. Не скучай тут. – Прощание вышло сухим и прохладным, и в глазах девушки замерцала грусть, но навья запрятала нежность в дальний карман.
   Приказав дому топить в два раза жарче, Северга вышла в утренний морозный сумрак. Лёд луж хрустел под каблуками.
   Впрочем, чтобы Темань не скучала, торча целыми днями дома, следовало её чем-то занять. Прискорбные последствия безделья Северга слишком хорошо знала, два ярких примера сразу вставали перед глазами – их с Теманью отцы. То ли дело – мужья Бенеды! С утра до ночи вкалывали, но у знахарки в хозяйстве каждому находилось применение. Там по-другому было просто нельзя, не выжить. А городские хлыщи так и норовили сесть на шею состоятельной или просто трудолюбивой, деловой супруге. Пустив в ход свои связи, оставшиеся ещё от матери, Северга договорилась насчёт должности для Темани – сходной с прежней, секретарём-письмоводителем в городской управе. С главой города навья была на короткой ноге; та пообещала всё устроить наилучшим образом.
   – Опять эта серая, скучная, невыносимая служба! Перебирание бумажек... – сморщилась Темань. – Матушка тоже меня туда в своё время засунула, хотя это мне совершенно не по душе.
   Над городом кружился снег, и в доме, несмотря на усиленное отопление, всё равно было прохладно: построившая его Воромь не любила жару и, видимо, заложила в нём какие-то ограничения по накоплению тепла. Северге было всё равно, а вот мерзлячка Темань не вылезала из пледа и пила горячее молоко и отвар тэи чуть ли не вёдрами. Сейчас она, стоя у окна, грела руки о чашку с отваром и жевала печенье. За стеклом чернело вечернее небо, а отделка домов излучала приглушённый, холодно-лунный свет – в городе никогда не было полной тьмы. Остановившись у девушки за плечом, Северга спросила:
   – А что тебе по душе?
   О таких вещах они почему-то не разговаривали ранее. Северга не любила, когда к ней непрошенно лезли с «задушевными» беседами, и сама старалась не приставать к другим ни с чем подобным. Но тут волей-неволей приходилось спрашивать.
   – Я люблю живопись и изящную словесность, – немного повернув голову, сказала Темань. Она словно не открывалась Северге до конца, защищаясь пледом и этим полуоборотом плеча.
   – М-м... Значит, картины и стишки, – проговорила Северга.
   – Книги, – поправила Темань.
   – Ладно, пусть книги. Ну так рисуй, пиши, кто ж тебе не даёт! – пожала навья плечами.
   – Из-за службы у меня совершенно не оставалось ни времени, ни сил на это, – вздохнула девушка. – Приходилось выбирать что-то одно. А матушка не одобряла моих занятий. Говорила, что всё это глупости, которые меня не прокормят.
   – Хм. – Северга потёрла подбородок, борясь с желанием развернуть Темань к себе лицом и хорошенько заглянуть ей в глаза – так, чтоб у той душа в пятки ушла, как у Рамут. – Твоя матушка права, этим не очень-то проживёшь. Я, если честно, в искусстве ни в зуб ногой.  Красивая картина или мазня – для меня всё едино, не отличу. А книг я прочла всего с десяток за всю жизнь, так что тут я тебе не советчик, уж прости. Есть у тебя там какой-то дар или нет его – судить не возьмусь, ибо рассуждать надо только отом, в чём сам разбираешься. Но ты подумай, милая: а вдруг у тебя творчество не задастся? Что делать будешь, м? А служба, какая ни есть – скучная, серая – худо-бедно кормит.
   – Ты сейчас говоришь, как моя матушка, – поморщилась Темань.
   – Ну, уж прости, что напоминаю тебе её, – усмехнулась Северга. – Я вот сегодня с тобой, а вдруг завтра опять война? С нашей государыни станется. Её хлебом не корми, дай повоевать... Одна останешься, без средств? Или к матушке опять под крылышко? Нет, ты пойми, мне денег не жалко, хоть и кровью мне они достаются. Красной такой, тёплой. Той, что в жилах у меня течёт. Но зато они мои, понимаешь? Мои, а не чужие. Бумажки ей неохота перебирать... Каждый делает то, что умеет. Я воюю, ты бумажки перекладываешь. Но мы ни от кого не зависим. Ни от матушки с батюшкой, ни от супруга, ни от любовников-любовниц. Тебе охота, что ли, стать такой, как твой отец? У меня похожий был – тоже тунеядец. Кончил плохо: сдох с перепоя. Не люблю таких... Нутро моё не терпит их. Как блохи: кровь сосут, а пользы никакой. Нет, золотце моё, иди и работай. – Северга приподняла за подбородок уныло скривившуюся мордашку Темани. – И рожи мне не корчи тут кислые... Иди и ничего не бойся, я уже обо всём договорилась. Прямо завтра и ступай, тебя ждут. А книжки... Ну, на досуге пиши, что ли. Что ещё остаётся?..
   – Договорилась, а меня даже не спросила, хочу ли я, – буркнула Темань.
   – Так, отставить. – В голосе Северги опять звякнула военная сталь; дочка всегда пугалась, услышав её – вот и плечи Темани вздрогнули. Смягчая резкость, навья слегка прижала эти красивые, покатые плечики, погладила. – «Хочу», «не хочу»... Жизнь плевала на наши хотелки. Ты ж вроде «большая девочка и сама свою судьбу решать можешь», нет? За ручку тебя водить я не буду. Я сделала, что могла, дальше сама крутись. Ну что, пойдёшь завтра насчёт должности?
   Темань вздохнула. Северга легонько встряхнула её за плечи:
   – Не слышу!
   – Хорошо, пойду, – проронила девушка.
   – Вот и умница. – Северга всё-таки развернула её к себе и поцеловала в тёплые и влажные от отвара губы.
   – Ты чувствуешь себя в ответе за меня, – хмурясь, проговорила Темань. – Не стоило так беспокоиться, я бы сама как-нибудь...
   – Вижу я, как ты «сама», – хмыкнула Северга. – Пока тебя не пнёшь, ты с места не сдвинешься.
   Темань нахохлилась и прильнула к её груди усталой пташкой, и навья с недоумением и досадой поморщилась: так ведь и впрямь за добренькую можно сойти. Искусать её, что ли, в постели хорошенько? Нет, ей завтра насчёт должности идти, ещё не хватало всяких нательных «украшений». Сегодня, пожалуй, сладкая нежность.
   Позже, окутанная прохладой ночи (после десяти вечера в доме наставала пронзительная зябкость – по каким-то неведомым неизменяемым настройкам, заданным Воромью), Северга любовалась обнажённой спящей девушкой. Та во сне сжимала ноги вместе, словно желая подольше удержать в себе эхо наслаждения, которое Северга долго и основательно плела ловким языком, но не словесно, а «поцелуями» ниже пояса – самозабвенными, безотрывными. Соединив себя с Теманью жгутом из хмари и лаская ртом этот лакомый кусочек, навья тут же получала сладостную, ослепительно-щедрую отдачу. Доведя Темань до полного изнеможения и измучившись сама, Северга зачем-то поцеловала заснувшую девушку в лоб. Что-то покровительственное, неуместно-родительское было в этом. «Неужели я люблю тебя, дочь моего врага?» – думалось ей.
   Нет, сердце навсегда осталось в Верхней Генице – в жарко натопленной комнате, под подушкой у Рамут, и дочкины ладошки держали его крепко и единовластно.

   *
   Выбираясь из остывшей воды, Северга чувствовала приятную тяжесть в теле. Полотенце растирало кожу, а в купели осталась вся усталость и грязь, душевная и телесная. Чистейшая, пахнувшая сухими благовониями крахмальная рубашка уже ждала её, а к ней – жилетка, шейный платок, штаны и мягкие чёрные сапоги с отворотами. Гражданский наряд, но дома сойдёт и такой.
   – Дом, помоги облачиться, – попросила она. – Коли уж я в кои-то веки здесь, так окружи меня полной заботой, старик.
   «С удовольствием, госпожа».
   Рубашка взмахнула рукавами и скользнула на тело. Навье оставалось только просовывать руки и ноги – одежда сама обволакивала её, словно незримый слуга с чуткими и ласковыми пальцами помогал ей.
   – М-м, благодарю, дружище, – с теплом молвила Северга. – Ты безупречен. Ты – чудо.
   «Всегда рад служить, госпожа».
   Дрова пылали в камине, отбрасывая рыжий отсвет на лицо навьи; в глубине её задумчиво застывших глаз горели пляшущие огоньки. В хрустальном кувшине янтарно золотилась хлебная вода. Её глотки охватывали горло Северги приятным жжением, а внутри разливался расслабляющий жар. Он струился по жилам и живительно прорастал в каждом уголке тела. Пьянила эта «вода» крепко, вдвое быстрее, чем та настойка, которую навья пила в доме у Бенеды. Кусочки холодного жареного мяса служили ей закуской.
   – Даже не ужинала – а сразу за чарку, – укоризненно молвила Темань, присаживаясь в соседнее кресло, по другую сторону столика. Она опять куталась в плед.
   – Выпей со мной, – предложила Северга.
   – Я эту гадость жгучую не люблю, – поморщилась та. – Для тебя только и держу. Мне бы что-нибудь полегче и послаще.
   – Дом! – Северга щёлкнула пальцами. – Вино для прекрасной госпожи.
   На столик встало тёмно-красное плодовое вино и вторая чарка, на закуску – горячие лепёшечки с сыром. Навья наполнила чарку до краёв.
   – Прошу.
   Темань изящно пригубила, откусила крошечный кусочек сырной лепёшечки.
   – Всё мёрзнешь? – усмехнулась Северга.
   Темань поправила плед на плечах, закуталась поплотнее.
   – Ничего не могу поделать, зябну. Холодный дом... Но с тобой мне теплее.
   Год назад матушка Темани выгнала её отца, не простив ему истории с поединком, которая привела к отъезду дочери с Севергой. Так и не научившись зарабатывать, он примкнул к шайке разбойников, и его повязали на первом же деле, а госпожа Раннвирд не стала его вытаскивать. У самой Темани дела шли по-прежнему: служила она всё в той же должности, не стремясь к продвижению вверх, что-то писала, что-то рисовала, водила дружбу с творческими кругами. Даже издала какую-то книжечку. Заработать не заработала – так, потешила самолюбие.
   – Ну, зато теперь ты можешь считать себя состоявшейся творческой личностью, – проговорила Северга, вливая в себя обжигающе-сладкий глоток «воды жизни».
   – Да уж, – усмехнулась Темань. Она уже сбросила свою роль, из развратницы снова став тонкой барышней. – Ну, а ты? Где ты сейчас воюешь?
   – Ой, долго и скучно рассказывать, – махнула рукой Северга.
   – Ну почему же? – Темань снова отхлебнула вино, и её губы влажно заалели. – Я люблю слушать твои боевые рассказы. Я, можно сказать, и влюбилась в тебя так – ушами.
   – Хочешь слушать про выпущенные кишки и отрубленные головы? – мрачно хмыкнула Северга. – Нет на войне ничего доблестного и красивого, дорогая.
   – А может быть, я хочу написать об этом книгу. – Темань откусила от лепёшечки, вернула её на тарелочку. – Кого же мне расспрашивать, как не тебя?
   Северга всколыхнула красиво переливающиеся в хрустале остатки хлебной воды, допила и вновь наполнила чарку.

0

3

– Читала я как-то одну книжку про войну. Вернее, начинала читать... Уж не помню, как писателя звали. Слог у него ничего, бойкий. Но вот правды в той книжке не было ни одной растреклятой капельки, одно краснобайство и красивые сказки. Тот, кто не был на войне, никогда правды не напишет. А тот, кто там был, писать не станет. Так что мой тебе совет, золотце: лучше не берись. Иначе получится ещё одна такая лживая книжонка, которую станут читать и восхвалять те, кто правды и не нюхал.
   – Какая-то ты сегодня злая, – пряча взгляд в тени опущенных ресниц, улыбнулась Темань.
   – Я всегда такая, пташка моя. Ты разве не заметила? – Северга ополовинила чарку, но не закусила, а только занюхала.
   – Мне кажется, ты не в духе, – вздохнула Темань, напряжённо выпрямляя спину и глядя куда-то в сторону, в темноту окна. – И ты многовато пьёшь.
   От стука чарки, которую Северга припечатала на столик, она вздрогнула. Голос навьи-воина прозвучал совершенно ровно, но от него Темань вжалась вглубь кресла.
   – Не указывай мне в моём доме, сколько мне пить, милая.
   Губы Темани начали кривиться, как два алых червячка, уголки глаз увлажнились, но подбородок она держала гордо поднятым, а смотрела подчёркнуто мимо Северги.
   – Извини, – сказала она негромко, чеканно, вся – олицетворённая обида.
   – Ну-ну-ну, – миролюбиво усмехнулась Северга. – Не дуйся... Иди лучше ко мне. Я сегодня очень даже в духе. И в настроении целоваться. Иди сюда, крошка.
   Темань для порядка поломалась, но потом пересела из кресла на колени к Северге.
   – Фу, от тебя хмельным пахнет, – привередливо поморщилась она.
   – А ты выпей тоже – и не будешь чувствовать, – засмеялась навья.
   – Не надо, не хочу... – Темань отворачивалась от чарки с крепким зельем, махала рукой.
   – Давай, давай, – посмеивалась Северга.
   Забавляясь, она таки заставила Темань выпить, а на «закуску» предложила свои губы. Впрочем, когда подруга была сама собой, её поцелуи Северга находила пресноватыми, в них чего-то не хватало – то ли пресловутого огонька, то ли вкуса. Темань зажималась, уходила в себя, как будто пугаясь.
   – Ну, что с тобой? – Северга, теряя надежду, заглядывала ей в глаза.
   – Не знаю. – Темань отвернулась, впитывая полумрак комнаты ищущим, влажным взглядом. – Не знаю, что чувствую к тебе. Иногда кажется, что люблю. Иногда – что ненавижу. А порой – то и другое вместе. Это мучительно...
   – Книжку напиши, – усмехнулась Северга. – Про войну – не надо, у тебя не получится. А вот про страсти всякие – запросто. Расхватают, как горячие пирожки.
   Темань морщилась, словно у неё ныли все зубы разом.
   – Почему ты считаешь, что книга о войне у меня не выйдет? Думаешь, дешёвое чтиво «про страсти» – потолок моих возможностей? Ты даже не читала того, что я пишу. Как ты можешь судить о том, на что я способна? Помнится мне, кто-то говорил, что рассуждать надо только о том, в чём сам разбираешься...
   Северга вздохнула. В творческих метаниях Темань становилась несносной – нервной, взвинченной, дрожащей на грани слёз и горячки. Голос её, будто настойчивый смычок, ездил Северге по стрункам души.
   – Радость моя... В писанине я – ни бум-бум, это правда, но вот в войне кое-что понимаю, – заправляя золотистую прядку волос подруги за её раскрасневшееся ушко, сказала навья. – Чтоб писать правдиво, предмет надо знать изнутри, это тебе даже дитя скажет. Не обижайся, родная, но ты ни в жизнь не напишешь о войне так, чтобы я, прочитав, сказала: «Да, верю». Ни один писака – уж прости мне это слово! – не выдержит и полчаса на поле боя. А среди нас, вояк, писателей я не встречала. Поэтому и не советую тебе браться за это. Не гонись ты за войной, детка. Далась она тебе! Пиши лучше про дела сердечные, это – самое то для такой нежной девочки, как ты, моя сладкая. Зачем писать про кровь, страдания, смерть? Чтоб кто-то прочитал и огорчился? Лучше описывать что-нибудь приятное.
   Неторопливо, ласково говоря всё это, Северга поглаживала и почёсывала волосы и ушко Темани, успокаивая её взвинченность, но та всё равно оставалась натянутой, как тетива.
   – Книги существуют не только для развлечения читателя, – запальчиво возразила она, дрожа слезинками на ресницах. – Книга должна заставлять думать. Она должна будоражить умы и души, делать людей мудрее, лучше! А если люди станут лучше, станет лучше и мир...
   – О, как ты далеко замахиваешься! – уважительно покачала головой Северга. – Аж прямо мир лучше сделать. Благая цель, не спорю. Верю я, что ты умница и даровитая писательница. Пиши ты о чём хочешь, родная! Только не плачь.
   Северга нежно чмокала Темань в ушко, в шею, в скулы и лоб. По её жилам вместе с хмельком струилась небывалая доброта; виной тому, видно, была хлебная водица, а также малое количество закуски.
   – Сладкая моя, красавица моя, – шептала она. – Успокойся, успокойся. Наслаждайся приятным вечером, который скоро перетечёт в не менее приятную ночь... Если я, конечно, не напьюсь, – добавила она со смешком.
   Темань понемногу успокаивалась, расслабляясь в объятиях Северги.
   – А сколько у тебя дней отпуска нынче? – спросила она, водя пальчиком по плечу навьи.
   – А он уже подходит к концу, – вздохнула Северга. – Через шесть дней мне надо быть в войске, так что завтра я отбываю. У дочки я побывала, провела в Верхней Генице восемь дней.
   В глазах Темани заблестели колючие искорки, алые губы поджались, и вся она подобралась, как пружинка.
   – И почему, любопытно мне знать, ко мне ты заскочила на денёк, а к дочурке – на целых восемь? – спросила она, враждебно щурясь.
   – Потому что она моя дочь, – ответила Северга – пока ещё спокойно.
   – Хм... – Темань продолжала выводить каракульки на плече навьи, но под её ресницами прятались полные холодного яда огоньки. – Позволь спросить, а я для тебя – кто? Так, девица для постельных утех?
   – Не начинай, дорогая. – Северга поморщилась и мягко спровадила подругу с колен, чувствуя сквозь тепло хмеля царапающие иголочки досады. – Не надо портить такой хороший вечер.
   – Значит, я порчу вечер. Прекрасно. – Темань упала в кресло, картинно запрокинув голову и сверкая широко раскрытыми глазами, полными слёз. Они стекали по её щекам, но она их не вытирала – роняла новые и новые. Откуда они только брались!..
   – Драгоценная моя, давай обойдёмся без этого дёрганья, времени у нас и так мало. Лучше провести его приятно, не огорчая друг друга. – Северга перепутала кувшины и плеснула себе вина, плюнула и долила в чарку хлебной воды. И зря: получилась ещё та гадость, сладкое пойло навья не любила. Раздосадованная, она выплеснула всё в камин и наполнила чарку чистой «слезой зерна» – на два пальца, поскольку чувствовала, что пора сбавлять обороты.
   – Дом, лёд, – приказала она.
   Тут же подлетело ведёрко с колотым льдом и щипцами. Северга бросила себе три кусочка и отпустила ведёрко. Позволяя льду таять и разбавлять забористый напиток, она приложила чарку ко лбу, а Темань порывистым, нервным движением налила себе не вина, а хлебной воды. Выпив залпом, будто бы для храбрости, она зажмурилась и зажала рот.Похоже, представление ещё только начиналось, устало подумалось Северге.
   – Вот ты говоришь о том, что твой путь – это путь воина, и привязанностям на нём нет места, – слегка приглушённо выговорила Темань, преодолевая рвотные позывы. – Нознаешь, твоя привязанность к дочери мне кажется какой-то... странной, что ли. Чрезмерной! Когда ты говоришь о ней, у тебя глаза сверкают такой страстью, какой не всякий влюблённый может похвастаться...
   – Тебя несёт не туда, дорогая, – предупреждающе перебила Северга, ощущая, как нутро сжимается и каменеет. – Остановись.
   Но Темань как будто не слышала. Подрагивая тонкими ноздрями и барабаня холеными коготками по деревянному подлокотнику, она продолжала гнуть своё:
   – Ты говоришь, что твоё сердце никогда не будет принадлежать женщине, потому что ты оставляешь его с ней. То есть, получается, что твоя главная женщина – она! Послушай, это противоестественно! Я всё понимаю, конечно... У вас тут свободные нравы, но мне, родившейся в Западной Челмерии, трудно это принять. Пример Владычицы Дамрад разрешает и узаконивает такие отношения, но всё-таки не во всём следует подражать правителям.
   Ярость ледяными осколками вонзились в душу Северги, посылая приказ клыкам скалиться, впиваться в горло и драть плоть. Хрустальная чарка лопнула в её неистово стиснувшейся ладони, и ковёр запятнала кровавая капель, но боли навья даже не ощутила. Темань испуганно уставилась на порез.
   – Ой... Ты поранилась...
   А в следующий миг окровавленная рука навьи с удлинившимися когтями вцепилась ей в волосы и заставила подняться из кресла.
   – Ай, пусти! Ты делаешь мне больно! – закричала подруга.
   – А что делаешь ты?! – обдал её тугой волной гнева рык Северги – низкий, хриплый, звериный. Несколько вдохов, и навья овладела голосом – он стал ровным, как безупречно выкованный клинок, и каждое слово негромко, но чеканно падало тяжёлым топором. – Не смей порочить Рамут! Она – юная невинная девочка. Я никогда не трону её и не позволю тронуть никому – даже в мыслях. И если я услышу от тебя, дрянь, хоть одно оскорбительное слово, хоть один грязный намёк о ней – клянусь, я вырву твоё ядовитое жало изо рта и зажарю его. – И, приблизив клыкастый оскал к уху Темани, Северга добавила: – Она не главная. Она – единственная.
   Хорошо, что сердце Северги осталось далеко, под подушкой у дочки. Там ему, невредимому, было тепло и уютно, а язвительным зубкам Темани достались лишь холодные обрывки души. Ничего, как-нибудь впитают яд и переварят его, им не впервой. Навья слишком близко подпустила Темань к себе, вот и получила укус. Боль мертвила, кромсала грудь, а рука сжимала мягкие, как шёлк, волосы подруги. Глаза Северги сверкали обжигающим калением белого льда, губа приподнялась, открывая клыки, способные выдрать горло врага одним смертоносным рывком, а отчётливо проступивший шрам хлёстко очерчивал эту ярость неистовым росчерком.
   – Пусти! Больно! – пищала, вырываясь, Темань.
   Северга отпустила её с толчком, и та чуть не налетела на кресло. В ней тоже проснулась волчья злость, и она рыкнула:
   – Я не боюсь твоих угроз! Можешь делать со своей единственной всё, что хочешь, это меня не касается! Но только после этого не приходи ко мне в постель...
   От удара она отлетела и покатилась по ковру. Сознания она не лишилась, но разбитая губа вспухла и заблестела раной, а на костяшке кулака Северги осталась кровавая отметка. Навья стояла, медленно дыша и утихомиривая в себе зверя, вздыбившего шерсть и готового рвать на части всех, кто попадётся на пути. «Успокойся, – говорила она ему. – Это всего лишь ревность – тупая, самочья. Способ уязвить нас она выбрала грязный, но убивать мы её за это не будем. Это не стоит того». Пережить, простить, отпустить? Пока такая возможность скрывалась за кровавой пеленой. Так больно Севергу ещё не кусали – в самое святое.
   – Это очень глупо с твоей стороны – ревновать меня к моему ребёнку, – проговорила она, удивляясь тому, как внятно и спокойно звучал её голос. И приказала: – Дом, подай ей лёд.
   Ведёрко встало на ковёр рядом с трясущейся от рыданий Теманью.
   – Приложи к губе, – бросила Северга. – А я пойду, подышу воздухом. Тут мне невыносимо находиться.
   Небрежно набросив плащ, она вырвалась под снегопад. Зайдя в первое попавшееся питейное заведение, Северга швырнула на прилавок туго набитый кошелёк и сказала:
   – Всем выпивка за мой счёт.
   Управляющий почтительно поклонился, обрадованный такой выручке, а посетители приветствовали щедрую благодетельницу восторженным воем и стуком кружек о столы. В этом рокочущем гуле навье слышались знакомые звуки – запугивающие противника дружные удары клинков о щиты, и ей на миг почудилось, что она на поле боя. С рыком она опрокинула в себя полный кубок хлебной воды – дешёвой и вонючей, но ей сейчас было всё равно, что пить. Она хотела только забыться.
   Она окунулась в хмельной угар. Сначала вокруг были одни друзья и обожатели, но, основательно набравшись, навья с кем-то поссорилась. В мутной пьяной дымке уже не имел значения повод: кулаки чесались, клыки жаждали крови. От её тумаков выпивохи разлетались во все стороны, а не участвовавшие в драке зрители подвывали в упоении от зрелища. Давно они не видели такого великолепного и неистового бойца.
   Севергу обступила кучка поклонников её боевого искусства, и вместе с ними навья всю ночь путешествовала по злачным местам города. По дороге приятели как-то незаметно рассасывались, терялись и отваливались, и пришла Северга в себя в сугробе оттого, что её тормошили стражи порядка. До рассвета она отдохнула в тепле – за решёткой в каталажке, пока выясняли её личность; когда разобрались, кто она такая, блюстители общественного покоя перед ней извинились и даже не стали выписывать денежное взыскание. Тяжкий хмель сползал медленно, оставляя после себя дурноту, сушь в горле и дрожь в теле, разукрашенное лицо горело, а рубашка доблестно алела следами битвы. Северга съела немного снега и поплелась домой, не особенно задумываясь о том, в каком виде предстанет перед Теманью. О ней она вообще не думала. В её гудящей головеизмученно ползла мысль, как всё это глупо, пошло и затёрто до дыр. Напиться, подраться... Как самый распоследний тунеядец и гуляка, которых она презирала с детства. Уже на подходе к дому её взъерошенное, похмельное, опрокинутое в грязь достоинство отряхнулось и выпрямило стан, и к навье вернулась её воинская стать и выправка, сейчас несколько несуразно сочетавшаяся с её потрёпанным видом.
   Дом впустил её с приятным перезвоном и приветствием, и Северга была ему безмерно благодарна за неизменную сдержанность. Уж он-то её никогда ни в чём не упрекал, не заливался слезами, не заламывал рук – просто предложил купель с душистым мылом, чашку горячего отвара с молоком и сырные лепёшки на завтрак.
   – Я провела безумную ночь, – всхлипывала Темань. – Глаз не сомкнула... Металась – где ты, что с тобой...
   – Со мной всё в порядке, – сухо сказала Северга. – Дражайшая моя, прошу тебя: дай мне позавтракать в тишине. После этого, с твоего позволения, я прилягу отдохнуть. Будь так любезна меня не дёргать некоторое время.
   Подавленная, несчастная, заплаканная Темань убежала в свои покои, хлопнув дверью, и навья выругалась шёпотом: резкий звук отдался в её и без того гулком черепе.
   Встала Северга далеко за полдень – с головной болью и мерзостным, как скользкий ком слизи, чувством в груди. Темань к столу не вышла, и обедала навья в одиночестве. Делать здесь было больше нечего.
   – Дом, закажи мне к шести вечера повозку. Я отбываю, – сказала она, вставая из-за стола и перебираясь в кресло к камину. – Поездка дальнего следования.
   «Будет сделано, госпожа Северга».
   Умные дома были устроены таким образом, что могли связываться друг с другом по деловым вопросам. Заказ Северги дом передал Извозному Двору, а вскоре оттуда пришёл ответ: повозка будет стоять у ворот ровно в шесть.
   В половине пятого, когда Северга собиралась в дорогу, вышла Темань – как всегда, закутанная в плед. Её лицо разом осунулось, поблёкло от слёз, веки припухли, но даже сейчас она умудрялась оставаться щемяще-красивой, цепляясь занозой за душу. Остановившись за плечом навьи, она спросила:
   – То есть, ты вот так уедешь?.. Не сказав ни слова?
   – А о чём говорить? – Северга затянула узел шейного платка, приподнимая подбородок, надела форменный кафтан и застегнулась на все пуговицы. – Ты всё сказала. Более, чем достаточно.
   За спиной послышался всхлип, и Темань прильнула к лопатке Северги, исступлённо гладя красно-золотой наплечник.
   – Прости меня... Прости, пожалуйста. Я не знаю, что на меня нашло...
   Северга молча, с каменным лицом ждала, когда это закончится. Не добившись в ответ ласки, Темань отошла к окну, за которым снова падал снег.
   – Если ты уедешь, не простив меня, я умру, – сказала она.
   – Красивые слова оставь для своих книг, – мрачно проговорила Северга. – Там они хорошо звучат, а в жизни – как-то... слишком громко.
   Повозка прибыла ровно в шесть, как и было обещано. Северга вышла под снегопад, проскрипела стремительными шагами по заметённой дорожке и вскочила внутрь крытого кузова, не взглянув на сиротливую фигуру в окне.
   Темань лежала в купели с чаркой плодового вина, не вытирая текущих по щекам слёз, а Северга облачалась в тёмные доспехи. Парадную саблю сменил тяжёлый меч, а щегольскую шляпу – шлем в виде жуткого звериного черепа.
   Золотоволосая навья в служебном кафтане работала с бумагами за своим столом и принимала посетителей, записывая их имена в большую тетрадь, а глаза Северги льдистосверкали из прорезей шлема. Её меч ударял о щит в едином грохочущем ритме.
   Темань шагала по вечерней улице, направляясь после службы домой, когда около неё остановилась повозка градоначальницы. Дверца распахнулась, и оттуда выглянуло приветливо улыбающееся, румяное лицо главы города.
   – Позволь тебя подвезти домой, дорогая Темань. Сегодня холодно.
   – Благодарю, госпожа, – учтиво улыбнулась та. – Я люблю ходить пешком.
   И она продолжила путь, поскрипывая сапожками по снежному накату на мостовой. В это время Северга, воздев меч к серым тучам, рычала белозубой пастью:
   – Вперёд, ублюдки! Ни шагу назад! Кто побежит – того сама порешу!
   И бойцы с рёвом мчались вперёд, сшибаясь с противником грудь в грудь. Брызгала кровь, кучно ложась пятнами на доспехи Северги и её отчасти прикрытое щитками шлема лицо. В перерывах между битвами, сидя у костра, она читала отчаянные, длинные, красивые письма от Темани с мольбами о прощении, но оставляла их без ответа – бросала в огонь.

   Часть 3. Три запретных слова

   Северга казалась недосягаемой и неуязвимой, но вражеское оружие однажды настигло её.
   – Везите меня в Верхнюю Геницу, к тётке Бенеде, – шевеля мертвенно-серыми губами, прошептала она. – Там и дочка моя живёт... Испугается девочка, конечно, но что поделать...
   Перелом позвоночного столба с разрывом спинного мозга сделал её тело чужим и бесчувственным ниже пояса. Там были просто два бревна, которые хоть руби, хоть пили, хоть стругай – ничего не почувствуют. Сослуживцы прикрывали её от дождя плащами, а над Севергой ползло бесконечное холодное небо Нави. Ночь сменялась днём – навья сбилась со счёта, сколько раз.
   Когда вокруг поплыли горные вершины, а в груди разлилось умиротворяющее тепло, она поняла: Рамут близко. Вскоре над нею склонилось суровое лицо костоправки – чернобровое, с бакенбардами:
   – Ну вот, опять тебя угораздило, дорогуша...
   А сердце светло ёкнуло от звонкого голоска:
   – Матушка! Что с тобой?
   Северга растворилась в этом неземном, сияющем личике, утонула в этих глазах – чудесных, сапфирово-чистых, в обрамлении густых ресниц. Рамут начинала превращаться из ребёнка в очаровательную девушку, и навья вдруг замерла в немом восхищении, забыв о дыхании: «Боги, как она прекрасна. Неужели это моё дитя?» А Бенеда, обняв Рамут за плечи, подбадривала не то её, не то Севергу:
   – Сама видишь, ранена твоя матушка. Но ничего, поставим её на ноги. Бегать будет, как миленькая.
   Рамут, выскользнув из объятий тётушки, бросилась к носилкам Северги, упала ей на грудь и прильнула к губам в поцелуе – таком же крепком, с каким навья когда-то прощалась с нею, десятилетней, ранним зимним утром. Только сейчас было лето, а Рамут недавно исполнилось пятнадцать.
   – О... Прекрасная госпожа, что же ты делаешь со мной, несчастной? Я ведь теперь у твоих ног до конца своих дней... Твоя навек.
   Дурацкая, наверно, была шутка, но ничего другого не пришло смертельно измученной Северге в голову – само сорвалось с пересохших губ. Этот поцелуй был сильнее удара, который лишил её половины тела, чище и мощнее летней грозы, светлее и нежнее весеннего цветения. Он дарил жизнь.
   – Ну вот, половина лечения уже есть, – добродушно усмехнулась Бенеда. – Коли болящая шутит – значит, дело к поправке.
   Товарищей Северги она велела накормить обедом, а саму навью приказала положить спиной на доску с ремнями и перенести на постель. Рамут, не сводившая с Северги напряжённых, пристально-синих глаз, спросила вдруг:
   – Тётя, можно я сама буду лечить матушку? Я смогу!
   Бенеда вскинула на неё внимательный, задумчиво-строгий, оценивающий взгляд, потом склонилась к навье:
   – Ну что, дадим девочке попробовать силы? Она тут у нас уже на людях понемножку учится, так что не думай, что это совсем первый раз. Я рядом буду, ежели что – поправлю.
   Северга вкладывала в свой взгляд всю щемящую ласку, всю свою жадную тоску, но лицо, словно тоже наполовину отнявшееся, не одолело улыбки. Только губы шевельнулись:
   – Давай, детка. Я верю в тебя.
   Рамут склонилась над нею, а к Бенеде подошёл пригожий, зеленоглазый и кудрявый юноша, в котором навья с трудом узнала Гудмо, и что-то зашептал костоправке на ухо. Он отвлёк её этим, а Рамут уже приступила: её лицо стало сосредоточенно-серьёзным, самоуглублённым, глаза потускнели и потемнели, а челюсти сжались. Её руки лежали на коленях и даже не касались навьи, но что-то страшно хрустнуло у Северги в спине, и боль накрыла её горным обвалом, раздавила, оглушила и ослепила. «Если больно – значит, тело живо и сможет выкарабкаться из бесчувственности», – изломанной молнией блеснула мысль. Из помертвевшего горла вырвался не крик, а хрип, и Рамут, ахнув, отшатнулась. Бенеда тут же накинулась на неё:
   – Ты что творишь-то, раздолбайка? Думаешь, коли она ног не чувствует, то и обезболивание делать не надо?! Ты ж ей хребет на живую сломала! – С этими словами костоправка занесла руку, но влепила подзатыльник не Рамут, а Гудмо: – А ты пшёл вон, бездельник! Не мешайся тут...
   В узком окошке посередине искрящейся пелены Северга видела побледневшее, потрясённое лицо дочки. Рамут била дрожь, по щекам катились слёзы. Жутким усилием отправив к губам приказ двигаться, Северга простонала:
   – Бенеда, не пугай девочку. Не кричи. Рамут... Ничего, детка. Всё хорошо. Продолжай.
   – Матушка, прости меня, прости, – бормотала дочь, трясущимися руками гладя Севергу по плечам. – Я... Я сейчас. Сейчас всё пройдёт. – Её рука зависла над лицом Северги, словно желая обхватить его растопыренными пальцами, а голос прозвучал уже увереннее, с расстановкой: – Матушка. Смотри мне в середину ладони. Твоя боль... у меня... вот здесь!
   И кулачок Рамут сжался. Так же, как годы назад, боль со свистом улетела в него, и тело Северги провалилось в полную пустоту. Только голос Бенеды прогудел где-то под небесами:
   – Ну вот, другое дело. Торопыга ты... Так, теперь давай, сначала соединяй жилу хребетную, потом кости составляй и сращивай.
   – Я знаю, тётушка, – ответила девочка.
   – Знает она, – хмыкнула знахарка. – Работай давай, не спеши. Я смотрю.
   Сквозь бесчувственность к телу Северги начало пробиваться тепло, которое нарастало, охватывая всё большую площадь. Очаг приятного жжения зародился в пояснице, постепенно растекаясь по всей спине.
   – Так, хорошо, – сказала Бенеда. – Теперь позвонки.
   Опять что-то задвигалось внутри, но больно не было, просто странно и неловко, будто какая-то часть позвоночника Северги ожила и хотела выбраться из неё.
   – Правее. Ровнее ставь, – отрывисто руководил голос знахарки. – Так, всё. Закрепляй швом, чтоб не разъехалось всё обратно.
   Тело Северги стянули ремни, и зрение вернулось к ней. Рамут сидела около неё, сама – бледнее простыни, с ввалившимися полузакрытыми глазами, и сердце навьи тронул холодок тревоги за неё.
   – Девочка... – Сухой шёпот сорвался с губ, а пальцы правой руки дрогнули в сторону дочери в стремлении прикоснуться, поддержать, но сил было слишком мало. Рука так и не доползла, упав на одеяло.
   Рамут устало подняла глаза.
   – Всё хорошо, матушка. Мы всё сделали.
   – Ты умница. – Улыбаться Северга могла только взглядом, но получалось плохо. Тогда она улыбнулась сердцем, и на губах дочери дрогнула ответная улыбка.
   Бенеда, пообещав скоро вернуться, куда-то умчалась по делам, а Рамут осталась сидеть с Севергой. Она держалась из последних сил – на грани падения в обморок.
   – Отдохни, детка. – Северга всё-таки добралась до её руки пальцами.
   Дочь вскинула клонившуюся на грудь голову, подняла измученные веки.
   – Нет, матушка, я тебя не оставлю.
   – У тебя же глазки совсем закрываются. Иди, поспи. – Какое-то подобие улыбки у Северги получилось выдавить, но очень кривое и страшноватое, изломанное, больше похожее на оскал боли.
   Она сама вскоре провалилась в тёплую дрёму, такую же мягкую, как ручка Рамут, которую Северга держала в своей. Проснулась она, когда день уже уходил в прошлое: закатные лучи Макши озаряли снежные вершины холодным серебром. Рамут дремала сидя, каким-то чудом не падая.
   – Детка, иди в постель немедленно. Это приказ. – Сталь в голосе навьи затупилась, будто покрывшись ржавчиной. Этак не заставишь слушаться.
   – Я пойду, матушка, но чуть позже, – отозвалась Рамут, откидывая ножной край одеяла и ощупывая ступни Северги. – Чувствуешь что-нибудь?
   Навья ощущала прикосновения тёплых ладошек, и по телу бежали счастливые, сладостные мурашки. «Брёвна» проснулись, ожили, хотя заставить их сдвинуться или шевельнуть хотя бы пальцами пока не получалось. Но, по крайней мере, по ним заструился сок жизни.
   – Да. Твои руки чувствую, – выдохнула Северга. – У тебя получилось.
   Какой радостью сверкнули сапфировые глаза! Все на свете драгоценности можно было отдать за их счастливый блеск, а вот слёзы, покатившиеся из них по щекам, хотелось осушать поцелуями. Рамут, загораживаясь ладонью, вздрагивала плечами.
   – Ну-ну... Что ты. – Северга и хотела бы заключить дочь в объятия, но не могла даже немного приподняться, будучи стянута ремнями; только руки были свободны, но и от них не предвиделось особого проку.
   – А пошевелить можешь? – спросила Рамут, вытирая мокрые дорожки на щеках и блестя сквозь слёзы улыбкой.
   – Пока нет, детка. Но и это не за горами, я чувствую, – сказала Северга.
   – Надо ещё немного дополнить лечение, – решительно засверкала глазами дочь. – Они зашевелятся уже сегодня, я обещаю!
   – Ни в коем случае. Отдыхай! – уже в который раз повторила навья, всеми силами пытаясь остудить этот юный пыл: дочь еле на ногах держалась, какое могло быть дополнительное лечение!
   Но Рамут, видимо, считала, что если матушка прикована к постели, то слушаться её не обязательно. По сути, Северга была сейчас полностью в её руках – в очень заботливых, тёплых и нежных, следовало признать. От их прикосновения внутри что-то таяло, совсем как от поцелуев.
   Влив в Севергу ещё немного приятного жжения, Рамут подняла на неё ласковые, замутнённые обморочной дымкой, почти умирающие глаза.
   – Ну вот... Теперь всё, – пробормотала она, а в следующий миг рухнула на пол.
   – Доченька! – вырвалось у навьи.
   Она проклинала своё ранение, свою слабость и ремни, которые её держали – впрочем, и без них она вряд ли смогла бы встать сейчас. И голосу, как назло, не хватало сил – даже никого на помощь не позовёшь. Оставалось только скалиться от натуги и хрипеть:
   – Сейчас, Рамут... Сейчас, детка. Я что-нибудь придумаю.
   Она не могла оставить дочь лежащей на полу. На мысленный призыв к ней отовсюду потекла хмарь, и Северга поймала два длинных тяжа. Приказав им стать продолжением её рук, она опутала Рамут свободными их концами и перенесла её на постель – головой к себе на плечо. Похлопывая прохладную щёку дочери, Северга тихонько звала:
   – Рамут... Ну же... Давай, приходи в себя.
   Ресницы дочки затрепетали, и Северга с облегчением впитала сердцем её ещё слегка туманный, но ласковый взгляд.
   – Всё хорошо, детка. Я с тобой, – шепнула навья. – Лежи, лежи. Набирайся сил. Больше не трать их на меня столь щедро и неразумно. Я не стою таких жертв.
   – Ты стоишь... Стоишь всего, матушка. – Рамут поудобнее уткнулась ей в плечо, устало и блаженно закрывая глаза.
   Дочь заснула, и Северга просто тихо наслаждалась тяжестью её головки у себя на плече, слушала её дыхание и ловила её родной, чистый и сладкий запах. Вскоре вернулась с пастбища Бенеда, сочувственно склонилась над девочкой.
   – Красавица моя... Вымоталась девка, выжала себя досуха. Ну-ка...
   И она осторожно, бережно подняла спящую Рамут на руки – только длинная коса скользнула по постели шёлковой чёрной змеёй. Северга встрепенулась:
   – Оставь, тёть Беня... Пусть побудет.
   – Нет уж, у неё своя постелька есть, – возразила костоправка. – Да и тебе покой нужен.
   Рамут слов на ветер не бросала: пошевелить пальцами ног Северга смогла действительно в тот же вечер, а точнее, уже почти ночью. Это получилось неожиданно и просто, как дыхание, и у навьи вырвался тихий, сиплый смешок. Но вскоре спина заныла тягуче и изнурительно: Севергу накрыла «отложенная боль». Она промучилась до рассвета, а потом всё-таки кое-как забылась рваной и томительной дрёмой.
   Измотанная и ослабленная, выздоравливала Северга медленнее, чем хотелось бы – восемь дней вместо одного-двух. Рамут не отходила от неё, кормила с ложечки мясным отваром, и Северга молчаливо любила её – каждым пристальным и жадным взглядом, каждым вздохом, каждым биением сердца. Эта любовь была сильнее, чем любовь к дочери или к женщине; она поднималась выше, чем горы, и раскидывалась шире, чем небо. Она была больше, чем что-либо на свете. Больше, чем сама Навь. Северга никак не определяла эточувство, не давала ему названий, просто вручала себя ему. Когда нежные руки касались её, сердце шептало: «Ты, только ты одна, Рамут. Единственная. Дыхание моё, кровь иплоть моя, душа моя, жизнь моя». У неё плохо получалось выражать это, а точнее, не получалось никак; Рамут всё ещё порой смущалась от её взгляда, но всё чаще освещала сердце Северги улыбкой. Неподатливые, суровые губы навьи всякий раз вздрагивали, словно пробуждаясь от многолетней спячки под снегом. Это было мало похоже на ответную улыбку, но Рамут умела читать между строк.
   Руки Рамут поддерживали Севергу, когда она делала первые шаги. Закинув руку навьи себе на плечи, юная целительница подбадривала:
   – Давай, матушка... Шагай. Я тебя держу.
   Это было похоже на то, как Северга училась ходить без костылей после тех самых трудных и самых светлых девяти месяцев в её жизни; только та, кого навья тогда вынашивала в себе, теперь помогала ей, спасая своим теплом и сиянием своих глаз. Они кое-как доковыляли до колодца, и Северга села на его холодный каменный край, переводя дух. Спина ныла и надламывалась, ноги дрожали, сердце рвалось из-под рёбер, но пело от счастья, потому что можно было сжать чудотворные руки юной спасительницы и молча, взглядом говорить ей «люблю». Да, колко и неуютно, да, со стальным блеском, но по-иному Северга не умела.
   – Идём домой, матушка, – сказала Рамут. – Понемножку надо втягиваться.
   – Знаю, детка. Доводилось восстанавливаться после увечий. – Северга с усталым наслаждением подставляла лицо ветру, а над её головой шелестело тёмно-зелёной листвой медовое дерево лет пяти. Его маленькие сочные желтовато-белые плоды с косточкой внутри поспевали во второй половине лета. Посадили его здесь те же руки, которые сейчас навья сжимала в своих.
   Вскоре Северга уже ходила без поддержки, но хромала. Сразу после ночного сна по ногам ползали холодные мурашки онемения, которые исчезали после некоторой разминки.
   – Это скоро пройдёт, – заверила её Бенеда. – Разминайся только, чтоб кровь не застаивалась. – И предупредила: – Ещё воспаление может разыграться, по нервам разойтись. Но с ним твоё тело само справится, просто перетерпеть надо чуток. Оно необходимо для выздоровления. Поглядим, как пойдёт. Ежели сильное будет – подлечим ещё маленько.
   А потом в Верхнюю Геницу прибыл почтовый гонец. Он вручил Северге письмо от главы её родного города, непосредственной начальницы Темани. Гласило оно следующее:

   «Многоуважаемая г-жа Северга!
   Не будучи точно уверенной в твоём местонахождении, пишу наугад сюда, в Верхнюю Геницу, где ты, насколько мне известно, обыкновенно бываешь в отпуске. Обращаюсь к тебе по делу, касающемуся г-жи Темани. Со дня твоего отъезда в войско она пребывала в расстроенных чувствах и тоске, не получая от тебя ответов на её письма. Твоё молчание дало ей повод полагать, что тебя нет в живых. Доведённая душевными страданиями до крайности, она покусилась на собственную жизнь. В связи с этим настоятельно прошу тебя, если ты жива и здорова, без промедления откликнуться, а лучше всего приехать домой.
   С поклоном и уважением,
   Брегвид, управительница города Дьярдена».

   Листок с хрустом превратился в руке Северги в комок. Грудь медленно наполнялась каменным холодом, а на плечи ложился стальной панцирь, под которым стало трудно дышать. Из письма не следовало явственно, жива ли Темань или мертва... «Покусилась на собственную жизнь...» А вот чем кончилось это покушение? Была ли в том оплошность г-жи Брегвид или её умысел – так или иначе, новость эта обрушилась на Севергу тягостным, тоскливым грузом, разом выбившим у неё почву из-под ног. Как бы скверно они с Теманью ни расстались, положа руку на сердце, смерти ей навья не желала. Ушла за туманную пелену прошлого боль от «укуса», нанесённого ей Теманью; перед огромным, холодящим и мрачным призраком смерти все дрязги и обиды стали незначительными. «Неужели умерла? – думала Северга, хмурясь и стискивая зубы от саднящей тоски. – Дурочка... Зачем она это сделала? Чтобы уязвить меня ещё больнее, взвалив мне на душу вину за свою гибель? Впрочем, это вполне в её духе».
   – Что стряслось? – спросила Бенеда, подсаживаясь рядом. – Тревожные вести?
   – Не то слово, тёть Беня, – проговорила Северга, сжимая комок письма. – Домой вызывают. Не знаю даже толком, что там случилось... Бред какой-то.
   – Как это – не знаешь? А в письме что сказано? – нахмурилась знахарка.
   – Да непонятно там сказано! – рыкнула Северга, швыряя комок себе под ноги. – Впрочем, в любом случае всё равно придётся ехать.
   – Ну, коли надо, то езжай, что поделать... – Бенеда подобрала скомканный листок, бережно расправила на колене и протянула Северге. Та отмахнулась, и знахарка пробежала строчки глазами. – А кто она тебе, эта госпожа Темань, если не тайна? Родня?
   – Роднее не бывает. – Северга смолкла, раздумывая, стоило ли посвящать тётушку Бенеду в тонкости своей личной жизни. Костоправка уже и сама стала ей почти как родная матушка; пожалуй, она была достойна знать правду, и Северга сказала: – Она – моя женщина.
   Чёрные брови Бенеды сдвинулись, отражая и недоумение, и догадку одновременно.
   – Это в том смысле, что вы с нею... – Костоправка покрутила указательными пальцами, как бы сматывая ими невидимую нить.
   – Да, – устало вздохнула Северга. – В постели я предпочитаю свой пол. К мужчинам меня никогда не тянуло, из всего мужского рода уважала только отца Рамут. Мы с Теманью нехорошо расстались, а теперь вот...
   Навья выпрямилась с каменной спиной: прильнув к дверному косяку, на пороге стояла Рамут. Вне всяких сомнений, она слышала всё до последнего слова. Развернувшись, она стремительно бросилась в свою комнату, а Северга осталась с двойной тяжестью на сердце.
   – Ну, с кем ты там в спальне кувыркаешься, это только твоё дело, – вымолвила наконец Бенеда. – Ни меня, ни твоей дочки это никак не касается. Ты как была ей матерью, так и остаёшься, а всё прочее – дело десятое. Зазнобу твою жаль, конечно. Ежели вы с обидами друг на друга расстались, а она померла, это скверно, дорогуша. Не завидую тебе и врагу такого не пожелаю. Ну... Езжай, коли такая нужда спешная. Да напиши мне потом как-нибудь, что ли, чем дело-то кончилось, а то ведь беспокоиться буду.
   – Напишу, тёть Беня. – На сердце у Северги немного потеплело от такой родственной заботы, и она от души пожала мощную руку костоправки.
   До ближайшего городишки, Раденвеница, было всего три часа пешего пути, и обычно выносливая Северга резво добиралась туда бегом по слою хмари или скакала верхом на одном из коней знахарки. Коня она потом отпускала, и тот возвращался домой, а навья в городе нанимала носильщиков для дальнейшего пути. Но сейчас её спина ещё не окрепла ни для пешей, ни для конной дороги, и Бенеда велела снарядить для неё повозку, которую предстояло тащить её сыновьям. Рамут где-то пряталась, и навья не навязывалась ей, хотя в груди засела острая ледышка печали. Когда настала пора выезжать, Северга всё-таки заглянула в комнату к дочери.
   Рамут сидела на постели, прижав к себе подушку, и смотрела в окно. При появлении Северги она учтиво поднялась на ноги и тут же отвела взор, спрятав его в тени ресниц.
   – Я уезжаю, детка. – Северга остановилась в паре шагов от дочери. – Зашла попрощаться.
   – До свиданья, матушка, – проронила Рамут, не глядя на Севергу.
   Губы навьи скривились в подобии горькой усмешки.
   – При встрече поцеловала, а сейчас, значит, не хочешь? Ладно, как тебе угодно... Я благодарю тебя за всё, девочка. Ты спасла меня и поставила на ноги. Ты – чудесная целительница.
   – Не стоит благодарности, матушка. Я делала то, что должна была, – проронила дочь, всё так же пряча взгляд.
   – Может, хотя бы руку дашь на прощание? – Северга протянула ладонь к Рамут.
   Прохладная ладошка робко легла в неё, и навья, склонившись, прильнула поцелуем к пальцам дочери. Они вздрогнули и смущённо выскользнули из её руки.
   Раденвениц был совсем маленьким городком, чуть больше деревни. Плохие, выщербленные мостовые имелись не на всех улицах, а лишь на главных, а прочие, не мощёные, после дождя и по весне до безобразия раскисали: пройдёшь – и сапоги в грязи до самого верха. Отпустив сыновей Бенеды, Северга заказала повозку. Заказ приняли, но сказали,что придётся ждать примерно два дня. Единственная гостиница оказалась закрыта, и в её здании теперь размещались какие-то торговые конторы; в прошлый раз она, кажется, ещё работала, но хозяйка, видно, решила, что дело убыточное. Навья была вынуждена ютиться в сумрачной комнате ожидания в отделении Извозного Двора. От долгого сидения спину сводило болью и судорогой, и Северга, разминаясь, с кряхтением поднималась и принималась хромать взад-вперёд. В груди висело унылое, как осенняя грязь, чувство, что всё, будто нарочно, складывается самым издевательским образом: и эта боль в спине, и туманные выражения в письме г-жи Брегвид, и закрытие гостиницы, и задержка с повозкой...
   Завезли свежие новостные листки – гладкие, хрустящие, ещё пахнущие краской. От нечего делать Северга купила один и уселась с ним поближе к окну. Передовица была посвящена новому указу Владычицы Дамрад: отныне в Длани разрешались браки между лицами одного пола. Северга хмыкнула. Где-то в глубине души загорелась искорка одобрения, которая сменилась грустью при мысли о Темани. Прочие статьи навья просмотрела наискосок.
   Она проголодалась. В отделении Извозного Двора подавалась кое-какая еда, но выглядела и пахла она сомнительно, и Северга не стала рисковать.
   – Где в городе можно прилично поесть? – осведомилась она.
   Служитель, обиженный тем, что гостья побрезговала их обслуживанием, хмыкнул:
   – Ежели не хочешь кушать у нас, любезная госпожа, то тебе в кабак. Там тоже кормят. Но не думаю, что еда там существенно лучше.
   Северга всё-таки решила попытать удачи. В кабак пришлось идти закоулками, и чтобы её сапоги не покрылись брызгами грязи, она попыталась проскакать по островкам из хмари, но с больной спиной ловкости у неё поубавилось. Навья соскользнула с островка и едва не искупалась в грязной жиже целиком, но каким-то чудом приземлилась на ноги, отделавшись лишь испачканной обувью. Изображая из себя вышеописанным образом горную козочку, в довершение всех неприятностей Северга обронила в лужу свои белые перчатки и досадливо рыкнула. Постирать их в этой дыре было, скорее всего, негде, и навья махнула рукой. Проще и дешевле было где-нибудь по дороге купить новые. Перчатки остались лежать в луже, а она, чавкая шагами по непролазной слякоти, направилась к единственному в городе питейному заведению с дурацкой вывеской «Три пьяных драмаука». В какую похмельную головушку пришла мысль так назвать кабак, Северга боялась даже предположить. Жалкая потуга к остроумию увенчалась нелепостью: кто и где видел пьяных птицеящеров?! В иных обстоятельствах Северга за версту обошла бы заведение с таким названием, но в этом захолустье выбор был, мягко говоря, невелик.
   Заведение оказалось на удивление чистеньким и вполне пристойным. Северга ожидала увидеть отвратительную, вонючую, грязную корчму, но пол здесь подметать не ленились, а посуду мыли до блеска. Посетителей было немного. Едва она села за свободный столик, покрытый белой скатертью, к ней тут же подскочил вёрткий, как уж, служитель:
   – Чего изволите, господин? – Он принял Севергу в мундире за мужчину.
   – Госпожа, братец, госпожа, – поправила навья. – А чего сам посоветуешь?
   – У нас сегодня мясо по-северному – м-м, пальчики оближешь! – чмокнул холуй.
   Чем уж отличалось «мясо по-северному» от всех прочих способов, Северга судить не взялась. Мясо как мясо: средней прожарки, с пряностями, коричневато-красной подливкой и распаренными почти в кашу маслянистыми овощами. Явно переусердствовали с их готовкой, и навья откинула эту склизкую гадость в сторону.
   – У нас к еде заказ выпивки обязателен, – предупредил служитель. – Что прикажешь подать, госпожа?
   Северга не стала мудрствовать и попросила хлебную воду: уж она-то подавалась всегда и везде. Напиток принесли в небольшом хрустальном кувшинчике. Цвет Северге понравился: золотисто-янтарный, тёплый. На вкус – тоже ничего; не высший сорт, конечно, но и не гадкая дешёвка.
   – Мы наших уважаемых гостей абы чем не поим, – похвалился служитель. – Хоть городок у нас и невелик, но стараемся держать доброе имя заведения на должном уровне.
   – Вывеска вот только подкачала, – хмыкнула Северга.
   – А что? – пожал плечами служитель. – По-моему, весёленькая.
   – Ну, если вы поставили цель рассмешить посетителя, то вам это, пожалуй, удалось неплохо. – И Северга выпила первую чарку.
   На закуску принесли бочковые грибы, но Северга их не любила и попросила лучше отварных земняков с маслом и слабосолёной рыбой. Клубни оказались сладковаты – не иначе, подмороженные, но под хлебную воду сошло и так. Когда по телу заструился приятный, тёплый хмелёк, боль в спине притупилась весьма существенно, и это натолкнуло Севергу на мысль прикупить живительной водицы в дорогу: сидеть ей предстояло очень долго – поясница просто отвалится и ноги занемеют.
   – Братец, а вы напитки на вынос продаёте? – полюбопытствовала она.
   – А как же! – поклонился тот. – Сколько угодно, сударыня. Но только в ваш собственный сосуд.
   Ей нацедили полную флягу объёмом в три таких же кувшинчика, какой стоял на столе. Северга его уже почти прикончила, но второй заказывать не стала. Напиваться в стельку она не собиралась, хотела лишь притупить боль в спине и в сердце. Последняя, увы, от хмеля только усугублялась.
   Навья вернулась в комнату ожидания. Повозка ещё не прибыла, и мучительное для спины сидение продолжилось. Если б не лёгкое обезболивание хлебной водичкой, которая плескалась в Северге и грела её изнутри, ей бы пришлось весьма туго. Время от времени навья разминалась, прохаживаясь хромой, прыгающей походкой от окна к окну. Боль отдавала то в одну ногу, то в другую, распространяясь по задней стороне бёдер к коленям и ниже, к ступням; похоже, началось то самое воспаление, о котором предупреждала Бенеда. Садясь и откидываясь затылком на холодную стену, Северга думала: «Темань, девочка, зачем? Нет, я не умру сразу же следом за тобой, у меня иная судьба, но тебеудалось подкосить меня. Этот удар ещё побольнее того: ты совершенствуешься в этом... Впрочем, быть может, я и заслужила всю эту боль. Тебе я причинила её не меньше».
   При извозных отделениях принимали и переписку, и Северга, пользуясь возможностью, составила послание-заявление своему непосредственному начальнику, пятисотенному Вертверду. Она просила о внеочередном отпуске – начиная со дня своего ранения и с открытой конечной датой, но в целом – не более сорока пяти дней. Восемнадцать изних уже истекло. Северга надеялась, что так её хотя бы не сочтут самовольно отлучившейся; Вертверд был несколько вспыльчивым, но разумным и ей благоволил, а потому Северга не очень беспокоилась. В письме она обтекаемо упоминала чрезвычайные и уважительные семейные обстоятельства, из-за которых ей и приходилось отлучаться, а также выражала надежду на то, что г-н пятисотенный войдёт в её положение.
   Северге доложили, что повозка её ждёт. С ворчанием: «Наконец-то! В этой дыре умереть можно», – навья поплелась во двор, где её ждал крытый кузов и четверо дюжих носильщиков. Ребятушки эти были раза в два больше Северги; мускулистые, огромные, с блестящими бритыми черепами, гружёный седоками и скарбом кузов они поднимали, как лёгкую коробчонку. На эту работу брали только самых сильных и выносливых мужчин. На случай нападения разбойников они были вооружены; впрочем, Дамрад довольно успешно боролась с преступностью в своих землях с помощью многочисленной сыскной службы, и разбойничьих шаек на дорогах орудовало мало. Смертную казнь Владычица применяла широко, считая, что содержать заключённых в тюрьмах годами слишком затратно, да и страх перед высшей мерой поубавит прыти у наглецов. И это, в целом, работало. Трупы повешенных грабителей болтались вдоль дорог, пока полностью не истлевали – в назидание остальным.
   – Красавцы, – присвистнула навья, окинув взглядом дюжих носильщиков.
   – Других не держим, – усмехнулся главный смотритель отделения. – Распишись, госпожа, в бумаге, что заказ исполнен.
   Северга поставила закорючку и вскочила на сиденье. Имущества у неё с собой было немного – один вещмешок. В дороге она время от времени прикладывалась к фляге, и боль отступала, но в теле постоянно плавал умеренный хмель. Северга поддерживала этот уровень опьянения, который не затрагивал ясности разума, только уменьшал чувствительность. Ночами, правда, приходилось иногда выпивать больше: спина начинала ныть сильнее. Носильщики строго придерживались расписания и заходили во все города и сёла по назначенному пути следования, подбирая седоков; в отделениях Извозного Дома можно было привести себя в порядок, поесть или что-либо купить. Северга почистила сапоги и снова наполнила флягу хлебной водой, на сей раз получше качеством, а когда вернулась, в повозке сидели попутчицы – женщины в чёрном. Одна была совсем юной девушкой, с шелковистыми тёмными волосами и глубокими чёрными глазами, тонкими чертами свежего личика и невинным ротиком; сопровождала её госпожа зрелых лет, очевидно – её матушка. Ехали они, по странному совпадению, на похороны какой-то родственницы. Северга невольно залюбовалась красивой девушкой, но наткнулась на суровый взгляд её матери.
   – Сударь, так откровенно разглядывать незнакомых людей – неприлично, – заметила госпожа строго и поучительно. – Уважать женщин вас не учили?
   – Прости, досточтимая госпожа, – усмехнулась Северга, подчёркивая дружелюбие обращением на «ты». – У меня и в мыслях не было обидеть ни одну из вас. Женщин я уважаю, потому что и сам... то есть, сама в некотором роде принадлежу к этому полу.
   Чопорное лицо старшей из попутчиц удивлённо вытянулось.
   – Кхм... Вот как! Честно говоря, ваш мундир ввёл меня в заблуждение. Прошу прощения за ошибку.
   После выяснения настоящего пола необычной попутчицы девушка посмотрела на неё с некоторым любопытством. Может быть, оттого что за свою юную жизнь ещё не видела женщин на военной службе, а может, что-то в облике Северги её привлекало. Они с матушкой обсуждали вполголоса какие-то свои семейные дела, а у Северги некстати заныла спина, и ей пришлось отхлебнуть из фляжки. Мать царапнула её своим неприветливым взглядом, острым, как птичий коготок.
   – Простите, а вы не могли бы воздержаться от этого?
   – Чем это тебе мешает, госпожа? – Северга закрутила пробку и убрала флягу.
   – Пьяные попутчики – не очень приятное соседство, – последовал ответ.
   Северге пришлось собрать в кулак всё своё терпение и навыки светского обхождения, чтобы не рявкнуть этой занудной матушке в лицо. Самым мягким, самым вежливым и извиняющимся голосом она объяснила:
   – Прости, госпожа. Я ещё не совсем оправилась после тяжёлого ранения в спину, поэтому вынуждена принимать это немудрящее обезболивающее средство. Путь я держу домой, и тоже, как и вы, по не очень весёлому поводу, к сожалению. Дорога долгая, приходится всё время сидеть, и спина начинает меня сильно беспокоить. Если ты боишься, чтоя начну буянить и безобразничать, то напрасно. Ничего подобного не будет, не волнуйся.
   Старшая попутчица издала горлом «кхм, кхм», а её дочка, проникнувшись к Северге сочувствием, начала:
   – Матушка, пусть госпожа...
   Она слегка запнулась и всмотрелась в наплечники навьи, пытаясь понять её чин, и Северга подсказала:
   – Сотенный, сударыня.
   – Благодарю, – улыбнулась девушка и продолжила: – Пусть госпожа сотенный офицер принимает своё обезболивающее. Поверь, нас это совершенно не касается и никоим образом не мешает нам.
   Матушка лишь высокомерно изогнула бровь и ничего не ответила, а Северга едва приметно приподняла уголки суровых губ:
   – Благодарю, милая госпожа. Ты очень добра.
   – Меня зовут Рамут, – блеснула девушка в улыбке белыми зубками.
   Один звук этого имени, ворвавшись в унылое, тесное пространство повозки, сделал его теплее и подхватил Севергу мягкой улыбчивой волной.
   – Надо же, – проговорила навья. – Какое совпадение. Одну... хм, очень дорогую мне особу зовут точно так же. Ты позволишь?
   Северга протянула девушке руку, и та дружелюбно вложила в неё свою. Навья приложилась губами к гладкому чёрному шёлку перчатки, сквозь который чувствовалось щемяще-нежное тепло. А про себя она думала: «Рамут... Ты и здесь меня поддерживаешь, спасительница моя светлая». Ей казалось, будто это её дочь каким-то своим непостижимым волшебством послала ей в попутчицы эту милую барышню, доброта которой согревала сердце. Навья мысленно улыбалась этому нежданному и приятному привету издалека, но на её жёстких губах, как обычно, ничего не отражалось.
   Рука задержалась в руке слишком долго для вежливого приветствия: Северга замечталась, попав под тёплые чары юной тёзки своей дочери, а девушка тоже отчего-то не спешила прерывать рукопожатие. Она тоже глядела на навью, как заворожённая, пока мать не толкнула её локтем в бок.
   Дорога стала для Северги значительно светлее и приятнее, даже боль в спине как будто забылась. Девушка вовлекла её в лёгкую, занимательную беседу обо всём подряд; навье нравился ход её мыслей и живой, цепкий ум, а также самостоятельность суждений. Где-то навье не хватало знаний для поддержания разговора, но юная попутчица, словно чувствуя эти неловкие загвоздки, мягко сглаживала их и переходила к следующей мысли. Слушая её и любуясь ею, навья опьянела сильнее, чем от хлебной воды. «Что с тобой? – возмущался внутренний голос, трезвый и до тошноты правильный. – Темань, возможно, мертва... Возможно, ты едешь, чтобы развеять её прах. Какие девицы? О чём ты?» Но если Северга пользовалась хмельным напитком для уменьшения боли в спине, то девушка-попутчица стала для неё средством против тоски и боли сердечной.
   Во время остановки в Церевинде они все вместе вышли в тамошнем отделении Извозного Двора: матери с дочерью надо было что-то купить и припудрить носики в уборной, а Северга в очередной раз пополнила свои запасы «обезболивающего». Пудрой и прочими средствами красоты она никогда не пользовалась, а потому зашла в уборную по самому прямому её назначению. Старшая попутчица задержалась у торговой лавки с перчатками, шейными платками и шляпами, а её дочка мыла руки перед большим настенным зеркалом. Увидев в нём отражение Северги у себя за спиной, она немного вздрогнула, но тут же улыбнулась. А Северга закрыла дверь уборной и защёлкнула изнутри на засов. Наверно, взгляд навьи подействовал на Рамут устрашающе, потому что она попятилась.
   – О нет, не бойся, – промолвила Северга тихо и мягко, с бархатной, притягательной хрипотцой, которая неизменно воздействовала на девушек каким-то волшебным образом, заставляя их воском растекаться в её руках. – Я не сделаю тебе ничего плохого. Как я могу причинить зло такой прекрасной юной госпоже? От встречи со мной может пострадать только мужчина, с которыми я и воюю с тех пор, как окончила школу головорезов Дамрад. Женщине в моих объятиях бояться нечего. Женщин я только люблю, целую и ношу на руках.
   Темноокая Рамут смотрела на неё большими, заворожёнными глазами, будто слова Северги повергали её в какое-то сладкое оцепенение. Северга сняла шляпу и повесила на крючок, а в следующий миг уже ласкала стан девушки, прижимая её к себе. Нет, навья не стремилась овладеть ею: юная красавица пахла девственностью. Она должна была лишиться её на шёлковых простынях, а не в общественной уборной. Её мягкие губки податливо раскрылись, но сразу стало ясно, что целовалась она в первый раз в жизни. Это было так трогательно, что Северге захотелось чмокнуть её в носик, как ребёнка, что она и сделала.
   – Ты моя прелесть юная, – шепнула она ласково. – Нет, дорогая, не так. Ты в дороге развлекала меня умными и познавательными беседами, благодаря тебе я узнала много нового, расширила свой кругозор. Разреши и мне научить тебя чему-то... Например, целоваться. Ну, не робей, обними меня. Давай сюда свой язычок...
   Ученица схватывала всё быстро. Её руки поднялись и обвили плечи и шею Северги, а навья ныряла в её ротик жадно и глубоко, но при этом старалась не напугать девушку слишком яростным напором. Нежность, только нежность – самая сладкая. Для первого в жизни раза – самое то.
   От стука в дверь девушка вздрогнула, и поцелуй прервался.
   – Рамут, дитя моё, ты там? Почему ты заперлась изнутри?
   – Не обращай внимания, продолжаем. – И Северга вновь овладела этими неискушёнными, девственными губками, ещё влажными от предыдущего поцелуя.
   Может быть, она переусердствовала с обезболивающим хмелем и хлебнула лишнего из фляги... Имело ли значение имя? Нет, Северга никогда не нарушила бы чистоты даже своих мыслей о дочери, а всякому, кто посмел бы осквернить эту молчаливую, выстраданную, оплаченную девятимесячной болью нежность подозрением в «подражании Дамрад», она срубила бы голову без суда и следствия – и пусть бы её саму потом судили. Это будило в ней зверя, готового убивать – чёрного волка с холодными глазами. Сейчас её просто безотчётно потянуло к красивой попутчице, к её юности и неиспорченности, свежей и чистой, как едва раскрытый на утренней заре цветок. Это было словно подарок свыше, пусть совсем мимолётный, бесследно тающий в дорожном тумане, но такой чудесный, сладкий и трогательный... Он вливался в грудь глотком живительного воздуха перед близившимся погружением в тёмную, непроглядную скорбь под названием «смерть Темани». Северга не могла им впрок надышаться, впиваясь в губы девушки снова и снова, и настойчивый стук в дверь только спускал тетиву этих поцелуев.
   В заключение она коснулась губами высокого и чистого лба красавицы, шепнув:
   – Благодарю тебя, милая. Это было лучшее обезболивающее на свете. Выходи сперва ты, а я чуть позже последую за тобой. – И добавила с коротким смешком: – Иначе твоя матушка может подумать... что-нибудь дурное.

0

4

Глаза девушки светились по-иному – каким-то осознанием новых для неё ощущений, чувств и граней бытия. Её мир рухнул, а на его обломках воздвигалось нечто совсем другое. Так светился взгляд Темани после их с Севергой первой ночи...
   Ну, вот и всё, кончилась светлая сказка. Навья окунулась в боль, провожая взглядом изящную фигурку в чёрном, которая выскользнула из уборной. Северга стояла, прислонившись спиной к стене – так, чтобы в приоткрытую дверь её никто не мог заметить.
   – Что ты там делала так долго? – накинулась мать на дочь. – Зачем заперлась?
   – Матушка, я кое-что мыла. Думаешь, было бы хорошо, если б меня за этим кто-нибудь застал? Не вгоняй меня в краску такими вопросами...
   Это «кое-что» Северга с удовольствием бы угостила сладкой нежностью на шёлковых простынях, но... Сказкам всегда приходит конец. Она подождала немного, а потом вышла– настолько непринуждённо, насколько ей это позволяла хромая походка и больная спина. Задержавшись у шляпной лавки, купила пару чёрных перчаток и чёрный шейный платок, а также пару белых – взамен упавших в грязную лужу. Тут же, перед услужливо предложенным зеркалом, повязала новый платок и натянула чёрные перчатки, кивнула торговцу и направилась к повозке.
   Они снова тронулись в путь. Заметив перемену в её наряде, девушка спросила тихо, с грустной догадкой:
   – Значит, у тебя тоже кто-то умер? Прими наши соболезнования, госпожа Северга.
   Навья молчала, жёстко сжав губы и приподняв подбородок. Сказка закончилась, возврата к ней не было... Девушка скорбно потупилась, а Северга открутила пробку и сделала несколько обжигающих глотков из фляги.
   Попутчицы сошли в Бейдвермере – городке в одном дне пути от дома Северги. Дождь пузырился на лужах, всё затянула бескрайняя, тоскливая, острая сырость. Сапоги Северги шлёпнули по воде около повозки; она встала у дверцы и подала руку тёзке своей дочери, помогая ей сходить: мундир обязывал ухаживать за женщинами. Высокомерной мамаше навья даже не подумала помочь. Пусть сама выкарабкивается со своими узлами.
   – Ну, вот мы и на месте, – неуверенно и грустно улыбнулась девушка. – Тут мы расстаёмся. Дальше ты поедешь без нас, госпожа Северга. А куда направляешься ты?
   – Подними наголовье плаща, дитя моё, – занудно вмешалась мать. – Дождь такой! Вымочишь шляпу и волосы!
   – Схожу в Дьярдене, на следующей остановке, – сдержанно, без улыбки ответила Северга. – Всего тебе хорошего, дорогая Рамут. Было приятно познакомиться и скоротать часть этого нелёгкого и невесёлого пути в твоём обществе.
   Когда они прощались рукопожатием, Северга почувствовала, как что-то просунулось ей под перчатку. Уже в повозке она достала оттуда белый прямоугольничек из плотнойбумаги, украшенный витиеватыми узорами и надписью золотым тиснением. Имя, город, улица, дом. Хм, девочке понравилось целоваться, и она хотела продолжения? Брови Северги сдвинулись, губы затвердели. «Что ж вы все во мне находите, милые создания? – думалось ей. – Я ведь страшная, с тяжёлым взглядом и шрамом на лице. Бежать вам надо от меня без оглядки, а не лететь, как мотыльки на огонь... Почему хорошим девочкам нравятся безжалостные твари?»
   В родной город она прибыла рано утром. Чем ближе она подъезжала, тем тягостнее, холоднее ложилась на душу тоска по имени Темань, и Северга прикладывалась к фляге чаще, а выпивала больше. Когда повозка остановилась у ворот дома, снова шелестел серый дождь; навья вышла, слегка пошатнувшись, но расставила ноги и устояла. Устремив взгляд к окнам, она сама не знала, что ждала там увидеть. Живую Темань или её призрак? Под перчаткой что-то мешало... А, карточка той девочки. Северга разорвала её и бросила под ноги, на мокрую брусчатку. Шаг к воротам – и сапог наступил на обрывки.
   – Сказки не будет, милая. Ради твоего же блага.
   Дом приветствовал её звоном, услужливая вешалка приняла шляпу, перчатки и плащ, и Северга захромала в гостиную, где, как ей казалось, слышалось какое-то движение. Там горел камин, а в кресле пила отвар тэи с молоком госпожа Брегвид. Она поднялась Северге навстречу – рослая, холеная, с гладким и здоровым, румяным лицом, но с припудренными сединой светло-каштановыми волосами. Часть их, уложенная крупными локонами, складывалась в венец на голове, а остальные спускались вдоль спины объёмной косой.
   – Здравствуй, Северга. Рада видеть тебя живой.
   На рукопожатие навья ответила, но присаживаться не спешила – насторожив все чувства, пыталась понять, что здесь творилось и почему ей казалось, что в доме есть ещё кто-то.
   – Вижу в твоих глазах недоумение, объясняю. – Брегвид снова отхлебнула глоток отвара. – Темань опасно оставлять одну, она может... повторить попытку. Я наведываюсь к ней, проверяю.
   Тёмная стена скорби рассыпалась кирпичиками, оставляя Севергу отягощённой долгим дорожным хмелем, подкошенной болью в спине и до смешного одураченной. Глупо, смехотворно севшей в лужу.
   – Так она жива? – Хрип прорвался из горла вместе с хохотом, который зарождался в груди раскачивающим, мучительным вихрем.
   Звуки этого смеха странно раскатывались в тихой, наполненной утренним сумраком гостиной – с гулким, царапающим эхом. Брегвид ждала, когда этот приступ неестественного веселья кончится; Северга, упав в кресло, продолжала трястись, и градоначальница обратилась в пространство:
   – Дом, подай своей хозяйке воды. У неё, кажется, припадок.
   – Не надо, – слабо взмахнула рукой Северга, давясь чёрными обрывками этого изнуряющего содрогания внутренностей. – У меня своё обезболивающее.
   Отхлёбывая из фляжки, она поперхнулась и вновь затряслась.
   – Жива... Гадина, дрянь, крошка моя, детка... За эти пять растреклятых долбанных дней в дороге я похоронила её тысячу долбанных раз... – И Северга откинулась на спинку кресла, запрокинув голову и пытаясь ладонью стереть судорожный оскал с лица.
   – А сколько раз она похоронила тебя? – В янтарно-карих, выпуклых глазах Брегвид блестели колкие искорки осуждения. – Ты всего несколько дней пребывала в тягостномневедении, а она – с самого твоего отъезда в войско. Признаюсь, я нарочно написала тебе расплывчато, чтобы ты на своей шкуре поняла, каково это. И чтобы испытала хоть малую толику того, что Темани довелось перенести из-за твоего молчания.
   – Ну, знаешь ли, госпожа Брегвид... – Северга понемногу оправлялась от трясучки, помогая себе хлебной водой. – На войне не всегда есть возможность вести переписку. Да и письма в действующее войско не всегда доходят.
   – Если есть желание, возможность всегда найдётся, верно? – Брегвид тоже присела, поставив на столик пустую чашку и плеснув себе в чарку вина из кувшинчика. И спросила: – Твоя походка... Ты была ранена?
   – Да. – Северга надолго присосалась к фляжке, зажмурилась и уткнулась себе в рукав. Голос её прозвучал глухо и сдавленно от хмельного жжения в горле. – Сорвалась домой, не долечившись. Думала, она умерла. А эта дрянь жива.
   Брегвид с каменной маской холодного неодобрения на лице молвила:
   – Северга, настоятельно прошу тебя не называть Темань оскорбительными словами. Эта восхитительная женщина перенесла много страданий... по твоей вине, к сожалению.
   Северга припечатала флягу о столик так, что тот едва не раскололся пополам. Брегвид, впрочем, не дрогнула: не из робких была и на своём ответственном посту видала всякое.
   – При всём моём уважении к тебе, госпожа градоначальница... Ты здесь гостья, поэтому не указывай мне в моём доме, какие слова мне говорить! – Навья, захлёбываясь, снова неистово смяла рукой лицо – пыталась свернуть шею этому нервному оскалу, до боли растянувшему мышцы. Голос прерывался, ломался, мучительно выкручиваемый удушьем. – На совести у Темани тоже кое-что есть, но пусть это остаётся там... Ей... как восхитительной женщине... простительно. Мне, как... не такой восхитительной – нет. И я целиком... и полностью готова ответить... за свои поступки, если в них есть какая-то вина.
   Брегвид невозмутимо потягивала своё вино. Её голос был ровен и отчётлив, каждое слово маленьким ударом клинка отдавалось под лепниной потолка и падало в камин, сгорая там с треском.
   – Северга, я думаю, после всего, что было между тобой и Теманью, тебе следовало бы поступить, как подобает благородным и порядочным людям. То есть, взять её в жёны. Теперь такая возможность есть – благодаря новому указу Владычицы Дамрад. Он уже вступил в силу. Женщине не пристало быть наложницей, это ниже достоинства прекрасной Темани! Я лично засвидетельствую ваш брак и выдам соответствующую бумагу. В противном случае последствия для тебя могут быть не слишком приятны, мягко говоря. Я более никогда не пожму твоей руки, а также, будь уверена, позабочусь о том, чтобы в этом городе от тебя отвернулись все.
   – Да имела я твой город... Я бываю здесь раз в год от силы. И не вращаюсь в этом твоём... треклятом высшем обществе!.. – Голос зверски хрипел, оскал не уходил, сколько Северга ни пила, сколько ни терзала себе лицо.
   – Что ж, – холодно молвила Брегвид, поднимаясь. – Как ВАМ будет угодно, госпожа Северга. Честь имею откланяться. Извините, у меня сейчас дела... Оставляю Темань вашим заботам. Она сейчас спит, лучше её не беспокоить. И прошу, – добавила она, показывая на флягу, – не усердствуйте с этим. Хотя бы ради Темани, которой сейчас нужен покой и присмотр.
   Градоначальница села в свою личную повозку и уехала, а Северга осталась со своим вывернутым, кровоточащим нутром и гнетущим хмелем, навалившимся на неё с мрачной ивластной силой.
   «Госпожа Северга, прикажешь наполнить купель и подать завтрак?»
   – Благодарю, старина, чуть позже. Надо посмотреть на это спящее дитя и поцеловать его в лобик. – Навья поднялась, пол качнулся под ногами, но в том не было вины дома: это она сама вдруг надрызгалась за короткое время беседы с гостьей так, как ей не случалось за всю нелёгкую дорогу.
   Спина не беспокоила, но походка оставалась хромой и шаткой. Северга остановилась на пороге спальни, всматриваясь в лицо той, ради кого она проделала весь этот мучительный путь и вытерпела щедрую меру боли. В глаза ей бросилась белая повязка на шее Темани.
   Темань, конечно, уже не спала, разбуженная звоном дома. Она просто лежала в постели, откинувшись на подушки с кружевными наволочками и пряча руки под пуховым сугробом одеяла. Её чудесные золотые волосы разметались волнистыми прядями, и даже болезненная бледность и голубые тени у глаз не портили её тонкой, одухотворённой красоты. Её глаза медленно наполнялись слезами, глядя на Севергу, а губы дрогнули в улыбке.
   – Ты жива... Ты здесь...
   Подходя к ней, Северга захромала сильнее обычного: ногу свело тягостной судорогой, и она невольно поморщилась. Слабость обнаруживать не хотелось, но было слишком поздно.
   – Что с тобой? – Голос Темани прозвучал нежной тревогой и состраданием. – Ты хромаешь...
   – Я после ранения. Ничего, пройдёт скоро. – Навья села на край постели, ища для ноги удобное положение и не находя его.
   Дрожащие пальцы гладили ей лицо, дыхание щекотало губы, а влажные глаза Темани были до жаркой оторопи близко.
   – Я знала... Я чувствовала, что с тобой что-то случилось. Но, к счастью, ты жива и снова со мной... – Страстно дыша совсем рядом с лицом Северги, Темань учуяла запах, но лишь тихонько, со счастливым исступлением засмеялась: – Пьяная немножко, но живая.
   – Да, я пила всю дорогу. – Северга осторожно, не грубо, но твёрдо отводила её руки от своего лица, уклоняясь от поцелуев. – Приходилось глушить боль в спине... Ну, и скажи мне, дорогая, зачем ты всё это учудила? Наши личные отношения стали достоянием общественности, а госпожа градоначальница намекает... да нет, какое там намекает – говорит открыто, что я, дескать, обязана на тебе жениться.
   – Она была так внимательна ко мне... – Темань всё равно лезла с ласками – не к лицу Северги, так к её плечам, выводила там какие-то узоры пальчиками. – Если б не её поддержка, не знаю... Может, мы с тобой сейчас и не разговаривали бы.
   – Весьма любезно с её стороны, – хмыкнула Северга. Она боролась с судорогой, которая тянула ногу, будто бы желая выкрутить её жгутом, но эта борьба проходила под каменной маской обычной непроницаемости, только мышцы возле рта порой чуть вздрагивали. Кричать и стонать при Темани она не могла себе позволить. – Вот только посвящать её в нашу жизнь не стоило.
   – Так получилось, прости, – виновато проворковала Темань. Погружённая в свои переживания, она не замечала внутренней борьбы Северги с судорогой.
   – А ведь я уже было похоронила тебя, – процедила навья, холодным прищуром сдерживая льющуюся из глаз боль. – Как последняя дура мчалась, чтоб припасть к твоему хладному трупу... Ловко же вы с Брегвид меня на... тянули. – Северга хотела употребить вместо «натянули» более грубое слово, но решила пощадить нежные ушки подруги.
   Темань засверкала слезинками, вся напряглась тетивой, задрожала губами – знакомая картина готового вот-вот разразиться «представления».
   – Ну, уж прости, что разочаровала тебя, оставшись в живых, – сдавленно выговорила она. – Я могу это исправить.
   – А вот этого не надо мне тут. – Судорога вдруг отпустила, и прищур Северги облегчённо распахнулся, устремляя на Темань поток суровой стали. – Я тебе смерти не желала и не желаю. Этим ты ничего не добьёшься. Уходить надо достойно и в свой срок, а не хлопать дверью, как последняя кликуша. Ничего, кроме жалости и презрения, такие поступки не вызывают. Тебя уважать должны, а не жалеть.
   Темань надломленно всхлипывала, пряча лицо в ладонях.
   – Не бей меня словами... Мне и так больно...
   – Мне тоже больно, милая. Ты не представляешь, как. – Северга сверлила её сквозь ладони взглядом. Без сомнения, та чувствовала его и оттого так ёжилась и дрожала. – Ты даже не подозреваешь, как больно ты умеешь делать – ты, такая нежная, красивая, утончённая. Мне, головорезу и убийце, до тебя далеко.
   Темань открыла лицо, мокрое от слёз и озарённое исступлением. Выскочив из постели, она бросилась перед Севергой на колени и припала к её сапогам.
   – Прости меня! Прости за всю боль, которую я тебе причинила... Если я в чём-то виновата, я каюсь...
   – «В чём-то»... Каяться надо, чётко осознавая, в чём. – К хмелю добавлялась непреодолимая усталость, и Северга закрыла глаза. – Встань, встань. Ещё не хватало... Женщина не должна стоять на коленях ни перед кем.
   – Не встану, пока ты не простишь меня, – плакала Темань, неосознанно используя вместо платка форменные штаны Северги. Одно колено уже промокло.
   – Крошка, на полу холодно. Ты озябнешь, сопельки потекут. Давай, вставай. – Эти будничные слова сводили на нет накал страстей и пригибали к земле все выспренние, громкие речи, сказанные до этого. Измотанная Северга сейчас больше всего хотела упасть в постель, и на пути к этой цели ей надо было одолеть последнее препятствие – плачущую Темань.
   Темань заулыбалась сквозь слёзы, лучистая синь её глаз согрелась растроганностью. В ответ на заботливые слова Северги она тут же устремилась к ней на колени. Если обычно тёплую тяжесть тела красивой женщины навья и за тяжесть не считала, с удовольствием держа на коленях и кружа на руках, то сейчас её неокрепшая спина и воспалённые нервы отозвались такой острой болью, что она не сдержала крика – едва у самой слёзы из глаз не брызнули. Темань в ужасе вскочила.
   – Ничего, ничего, – проскрежетала зубами навья. – Не пугайся. Сейчас пройдёт.
   – Прости меня, прости, прошу тебя... – Темань принялась покрывать её лицо поцелуями, от которых Северге было уже не отвертеться.
   – Повременить придётся с этим, – глухо выдохнула Северга, прислушиваясь к себе и не зная, сможет ли она сейчас вообще встать. – У меня хребет был разбит вдребезги. Кое-как на ноги поставили, ещё не до конца оправилась, воспаление там какое-то. Если это дело затянется, не знаю даже, как воевать буду... Не прыгай пока на меня, крошка,а то, боюсь, как бы у меня там что-нибудь опять не... хрястнуло.
   Темань вся тряслась от сострадания и ужаса, её похолодевшие ладони быстро гладили Севергу по щекам, а губы бормотали «прости, прости». Она крутилась около навьи, незная, как подступиться, что сделать, как помочь. Толку от её суеты было мало, и Северга проворчала:
   – Да успокойся ты, не мельтеши. Мне в кроватку бы... Устала смертельно – хоть в гроб ложись. Сейчас как-нибудь попробую встать.
   С поддержкой Темани встать удалось, кинжальных ударов боли больше не было. Северга с облегчением выпрямилась, расставив для устойчивости ноги.
   – Отпустило вроде. Ладно, милая, я – баиньки. Дорога тяжёлая была, ночью глаз не сомкнула, да ещё выпила лишку. И ты у меня ещё тут живая оказалась... В общем, с меня на сегодня хватит.
   На купель уже сил не осталось: тут бы хоть как-нибудь раздеться и улечься... Постель была слишком мягкой, спина на ней начинала ныть ещё хуже, чем в сидячем положении,и Северга постелила себе свёрнутое одеяло на полу. Согнув ноги в коленях, она кое-как нашла удобное положение и закрыла глаза.
   Протрезвление было мучительным. Встала она лишь вечером – разбитая, с ноющей поясницей и отвратительной вонью в пересохшем рту. Опохмелившись чарочкой хлебной воды, Северга повисела на прикрученной к стене перекладине, подтянулась несколько раз до полного касания подбородком. Слегка отвыкшее от нагрузок тело отзывалось дрожью, но мышцы начинали приятно гореть. Усердствовать не следовало, дабы не нанести вреда, но Северга попробовала ещё чуть-чуть размяться – приняв упор лёжа, осторожно сделала десять отжиманий кряду. Первой пятёркой она прорвалась через боль, а потом стало чуть легче. Северга чувствовала, как горячая кровь быстрее бежит по жилам, вымывая из больной области всё дурное. После разминки даже хромота стала меньше. Отжавшись ещё десяток раз, навья приказала:
   – Дом, приготовь купель. Помыться всё-таки надо.
   «Будет сделано, госпожа Северга».
   Где-то в кишках сидела иголочка беспокойства: Темань. Как она там? Не учудила ли опять что-нибудь? Но Северга неторопливо, от души понежилась в купели, промыла волосы. Приятно было облачиться в чистую одежду. Вещи она надела домашние, гражданские, оставив только форменные сапоги. Нужды в скорбном чёрном платке больше не было, но навья повязала его снова: с белым воротничком он смотрелся строже. А строгость Темани сейчас была нужна. Чтоб не раскисала.
   Есть с похмелья не хотелось, даже подташнивало, но навья знала, что горячая пища будет полезнее. Темань вышла к ужину причёсанная и принаряженная, глазки у неё блестели, и Северга, заметив эти изменения к лучшему, кивнула:
   – Другое дело. Ты обворожительна, крошка.
   После ужина Северга расположилась в кресле. Нутро согрелось, даже захотелось ещё немножечко выпить, но уже не ради обезболивания, а так, в своё удовольствие. Впрочем, навья понимала, что горячительным лучше не злоупотреблять. Пьянчуга – не воин. Она и так основательно приложилась к фляжке в дороге, а потому отказалась от чарочки у камина. Довольствуясь чашкой отвара, она чувствовала себя недурно, даже спина как будто угомонилась наконец.
   Темань присела в другое кресло. Ей явно хотелось на коленки, но она боялась снова причинить Северге боль. На шее у неё всё так же белела повязка, и навья спросила:
   – Что у тебя там?
   Вопрос этот смутил и напряг Темань, она потупилась и потемнела лицом. Догадка дохнула Северге в сердце холодком огорчения и досады.
   – Резала?
   Темань кивнула, нервно прижав руку к повязке, прикрывавшей шрамы.
   – Это тебе напоминание... о твоём неумении прощать, – проронила она.
   – Нет, крошка, это напоминание тебе – о твоей глупости. И только. – Северга с хрустом разгрызла солёный сухарик, отхлебнула душистый отвар. – Взяла и испортила красивую шейку, дурочка.
   Глаза Темани опять угрожали развести сырость, от которой у Северги начинали ныть зубы.
   – Ну-ну, – миролюбиво, успокоительно молвила она. – Будет тебе, детка. Повезло ещё: одеждой прикрыть можно. У меня вон, – навья обрисовала в воздухе овал вокруг своего пересечённого шрамом лица, – вся красота на виду. И не спрячешь уже никак. Одно утешает: он хотя бы боевой, носить вроде как не зазорно. А у тебя – по дурости. Ну ладно, ладно, – добавила она, видя, как Темань на глазах раскисает снова, – ты же меня и такую любишь, со шрамами. И когда целуемся, носик не воротишь. Будем и с тобой придерживаться такого... – Северга кинула в рот новый сухарик, захрустела, – подхода.
   Темань улыбнулась сквозь слёзы дрогнувшими губами, прошептала:
   – Северга... Можно тебя обнять?
   – Ну, давай, – усмехнулась навья. – Только осторожно. Не запрыгивай с разбегу.
   Она встала, и Темань щекотно прильнула к её груди. Огонь в камине уютно трещал, отбрасывая тёплые рыжие отблески, их дыхание смешалось, глаза оказались в ошеломительной близости. Поцелуй получился нечаянно, сам по себе – неуверенный и короткий, как бы прощупывающий почву. Чувствуя, что опять попадает в пьянящий плен золотоволосых чар, навья встряхнула головой.
   – Стой, стой. Попридержи своего коня, крошка. У меня ещё не зажила не только спина.
   Темань сникла, но Северга ничем не могла её утешить. Они снова расселись по креслам, поговорили о том, о сём. Подруга заметно налегала на вино; когда она в очередной раз потянулась к кувшину, Северга придержала её руку.
   – Будет, будет. Ещё не хватало, чтобы ты у меня тут пьянчужкой стала. Так не пойдёт. – И добавила: – Дом, убери вино. Горячительное Темани отпускать, пока я здесь, только с моего разрешения. После – не более одной чарки в день. Не считая гостей, конечно.
   «Слушаюсь, госпожа».
   Кувшин улетел. Темань поморщилась:
   – Северга, ну мы же взрослые люди...
   – И со взрослыми людьми всякое случается. – Навью вдруг одолело тягостное беспокойство: то, что она увидела сейчас, было лишь верхушкой морской ледяной глыбы. Что тут происходило в её отсутствие? Надо будет спросить у дома отчёт о расходе напитков.
   Ограничение домашнего употребления хмельного она считала разумной мерой: в кабак Темань, без сомнения, не пойдёт, считая посещение подобных заведений ниже своего достоинства, а напиваться в гостях постыдится. Следовало с этим что-то делать, пока всё не зашло слишком далеко.
   Ночью они легли раздельно. Наверняка Темани кой-чего хотелось, но Северга не могла поручиться за свои силы, да и бросаться с головой в омут прежней страсти она не спешила. Она ещё не разобралась, что чувствует к подруге – и чувствует ли вообще. Сохранилось ли что-нибудь после того разрушительного укуса, рана от которого зарубцевалась, но шрам не изгладился полностью?
   Разработкой спины Северга занялась не на шутку. Утро она начинала с разминки, постепенно увеличивая количество движений в каждом упражнении, вечером перед погружением в купель тоже занималась. Тело понемногу входило в прежнюю силу, боль таяла, хромота осталась совсем незначительная. Она не мешала и обещала скоро исчезнуть совсем – и этого Северга добилась всего за шесть дней. Выздоровление шло полным ходом: природа навиев, в которой было заложено быстрое восстановление после повреждений, всё же брала в Северге верх.
   Они прогуливались с Теманью по улицам, заходили в общественные сады. Встречая знакомых, подруга сердечно и учтиво здоровалась, а Северга, не зная большинство из них, лишь холодно кивала и дотрагивалась до шляпы. После приветствия люди начинали перешёптываться у них за спиной, и в их косых взглядах было что-то липкое и неприятное – досужее любопытство, что ли. Северге было плевать, а вот Темань это расстраивало.
   – Мне не нравятся эти шепотки, – вздыхала она, затравленно озираясь.
   – Плюнь, крошка. Плюнь и разотри, – сказала Северга. – На меня всю жизнь косо смотрят – ничего, жива как-то до сих пор.
   – Тебе легко говорить, – зябко ёжась, куталась Темань в плащ. – У тебя на душе уже нарос непробиваемый панцирь, а кожа загрубела.
   – Ну, не такой уж непробиваемый на самом деле, – прищурилась Северга. – От тех, кого я впускаю внутрь, он меня не спасает.
   – Я уже сбилась со счёта, сколько раз я просила прощения! Сколько можно уже колоть меня этим... – заморгала Темань увлажнившимися глазами. – Северга, ты здесь почти не живёшь, бываешь наездами, а я живу постоянно! Меня весь город знает. И мне всё это не нравится.
   – Благодари за это многоуважаемую госпожу Брегвид, которая пообещала мне общественное осуждение в высших кругах, – холодно усмехнулась Северга. – И себя саму – за то, что своими чудачествами привлекла внимание и выставила нашу жизнь напоказ. Теперь то, что должно касаться лишь нас двоих, не знает и не обсуждает только ленивый.
   – Если бы ты ответила хотя бы на одно моё письмо... – начала Темань.
   – Довольно, милая. Война – не самое удобное место, чтобы писать письма. – Северга жёстко вскинула подбородок и довольно быстро двинулась дальше по дорожке общественного сада, вынуждая и Темань ускорять шаг. – А бумага... Знаешь, если бы мне пришлось выбирать – написать письмо или подтереть зад, я бы предпочла второе. Уж прости за неприглядные подробности, на войне как на войне.
   Самой Северге было не привыкать плевать на мнение окружающих, в жизни города она всё равно не участвовала, но Темань была устроена иначе. Всё это для неё имело решающее значение, она не могла жить вне общества. Однажды серым дождливым утром она спросила Севергу:
   – Всё-таки, что ты думаешь насчёт свадьбы?
   Они заканчивали завтракать: Темань вяло ковыряла ложечкой яйцо всмятку, а Северга допивала отвар, стоя у окна и глядя на изменчивый рисунок дождевых струй.
   – Что именно я должна думать насчёт неё? – хмыкнула она.
   – Когда ты забирала меня от матушки, ты сказала, что я буду жить в твоём доме на правах супруги. – Темань нервно передвигала по столику то чашку, то блюдце, то солонку. – Тогда ты не могла назвать меня женой по закону, а теперь – можешь: есть указ Дамрад. Думаю, это будет правильным шагом.
   – Тебе так важна бумажка с печатью и закорючкой? – Северга одним глотком допила остывший отвар, поставила чашку.
   – Да, – сказала Темань с нажимом. В её голосе звенела напряжённая струнка.
   Навья прошлась из стороны в сторону, поскрипывая новенькими сапогами и теребя подбородок. Остановившись около подруги, она вздохнула.
   – Как там это делается-то? Вроде, как-то так. – С этими словами она опустилась на колено и, сквозь насмешливый прищур глядя на серьёзную, неулыбчиво-напряжённую на грани слёз Темань, произнесла: – Милая! Мы с тобой прошли долгий путь, на нём встречалось и хорошее, и плохое. Мы делили с тобой кров, пищу и постель. В последней ты, кстати, огонь, моя девочка – если в ударе... Так вот, что я хотела спросить? А, да. Дорогая Темань, ты согласна взять в супруги такую жестокую, колючую и во всех отношениях неудобную гадину, как я? И согласна ли сама стать супругой вышеназванной неприятной особы, которая вдобавок состоит на военной службе и может в любой день вернутьсяк тебе в гробу?
   По щеке Темани скатилась слеза.
   – Ты издеваешься надо мной? – еле слышно проронила она.
   Северга невозмутимо поднялась, плеснула себе полчашки отвара.
   – Это, как я понимаю, означает «нет»? – Она отхлебнула, пожала плечами. – Ну, нет так нет.
   – Я согласна. – Темань спрятала лицо в ладонях, облокотившись на край стола. Непонятно было, собралась ли она заплакать или просто приняла одну из своих картинных поз, к которым временами питала слабость.
   Северга остановилась у неё за спиной, заскользила ладонями по её плечам.
   – Хм... Дорогая, я как-то иначе представляла себе твой ответ, – усмехнулась она. – Я думала, «да» говорят радостно, а не с таким убитым видом... а вернее, с видом, которого вообще нет, потому что кто-то спрятал личико и даже не смотрит на меня.
   Руки Темани упали на колени, и её лицо открылось – грустно улыбающееся, мокрое от слёз. Вскочив и прильнув к груди Северги, она проворковала:
   – Ты это делаешь, потому что любишь меня?
   – Крошка, мне не нужны бумажки и печати, – сказала Северга задумчиво, без улыбки. – Ты уже давно моя жена. Но если тебе так важно считаться ею и по закону, что ж... Ради тебя – всё, что угодно.
   Губы Темани исступлённо вжались в губы Северги несколькими крепкими, звонкими поцелуями подряд. Навьей владела грусть, но она не могла не ответить на них – столь же крепко, почти до боли. Счастливую, обжигающе прекрасную женщину хотелось целовать просто так: счастье заразительно, и Северга со смешком ловила губами неистовые чмоки.
   Решено было устроить помолвку пышной, а саму свадьбу – скромной. Темань рассылала приглашения и всё улаживала – заказывала, покупала, суетилась. Северге пришлось тряхнуть своими сбережениями. То и дело приходилось остужать пыл невесты, которая в предсвадебном угаре была готова накупить кучу дорогих и ненужных вещей.
   – Милая, я всего лишь сотенный офицер, денег на торжество с княжеским размахом у меня нет, – посмеивалась Северга. – Тебе важно заставить всех умереть от зависти или всё-таки получить заветную бумажку?
   – И то, и другое, любовь моя! – звонко хохотала в ответ Темань, кружась в торговой лавке перед зеркалом в очередной шляпе.
   Подготовка была делом хлопотным и напряжённым, учитывая то, что сроки поджимали, отпуск Северги истекал. Темань так нервничала с этой круговертью забот, что почти ничего не ела и не спала, и это закончилось глубоким обмороком в лавке драгоценных украшений, где они с Севергой выбирали друг другу кольца на помолвку. Навья едва успела подхватить падающую невесту на руки; домой они ехали в повозке, которую пришлось ждать в лавке целый час. Северга сдерживала раздражение и досаду, понимая, чтоидти с ослабевшей Теманью и кучей покупок пешком – невозможно.
   Вся эта пустая суета была не нужна ей, будь её воля – она сходила бы с Теманью прямо к градоначальнице за брачным свидетельством, а потом отбыла бы в войско – сразу же после первой брачной ночи. Весь свой телесный чувственный голод она вынуждена была сдерживать и приберегать: пока восстанавливалась спина, Северга не хотела рисковать. Неудача в постели сильно ударила бы по её самолюбию, поэтому она не спешила уединяться с Теманью в спальне, и они всё это время продолжали спать в разных комнатах.
   – Дорогая, а если у меня в самый ответственный миг спину скрутит? – с усмешкой отвечала Северга на заигрывания невесты. – Я ж умру со стыда. Нет уж, лучше подождать и набраться сил, чтобы в праздничную ночь быть во всеоружии. Потому что когда дойдёт до дела, я должна буду не осторожничать и беречься, а любить мою женщину так, чтобискры из глаз сыпались и кровать трещала. Обещаю, из спальни ты выползешь такая за... любленная, что... вообще оттуда не выползешь.
   – О, заранее трепещу и боюсь! – чувственно прикусывала губку Темань, обжигающе стреляя глазами и прижимаясь к плечу Северги.
   – Трепещи, крошка. Ибо тогда я отведу душу. Ох, отведу!..
   Ненужная суетная кутерьма, воздержание, вымотанная до нервного истощения Темань и нависшее смутное опасение, что с отлучкой-отпуском может не всё срастись гладко – всё это приводило Севергу в мрачное расположение духа. Она снова выпустила свои стальные шипы, и Темань о них поранилась. Не то чтобы это была ссора – так, спор из-за какого-то пустяка, но невеста убежала в спальню в слезах, а Северга ещё какое-то время сидела у камина, потягивая хлебную воду со льдом. Хоть по своей навьей природеона была волком, но на душе скребли кошки.
   Темань лежала одетая на постели, обняв подушку и вперив застывший взгляд в пустоту. Северга остановилась у окна, скрестив на груди руки.
   – У меня такое чувство, как будто всё это нужно только мне, – проронила Темань. – А ты меня вообще не любишь. Но зачем-то участвуешь в этом.
   Северга вздохнула, глядя на серебристое сияние вечернего города.
   – Радость моя, всё это – только ради тебя. Твоё счастье – моё счастье. Если это сделает тебя счастливой – пусть будет так. Так, как ты хочешь.
   – Почему только мои желания? А ты? Что сделает счастливой тебя? И чего хочешь ты сама? – Темань приподняла немного растрёпанную золотую головку от подушки, села.
   Северга помолчала. Брови отяжелели от дум, неповоротливо-безнадёжных и неподъёмных.
   – Трудный вопрос, детка. Я не знаю. Но вся эта суматоха тебя измотала, да и у меня уже в печёнках сидит... Я себе это представляю так: завтра мы идём за этой бумажкой, потом я швыряю тебя на кровать и люблю ОЧЕНЬ крепко... – Северга даже зажмурилась и встряхнула головой при слове «очень», дабы подчеркнуть его размах. – А потом сразу отбываю в войско, потому что сердце у меня что-то не совсем на месте, если честно. Задницей чую, ждёт меня там что-то оч-чень весёлое.
   – То есть? – сразу встревожилась Темань, бледнея. – Что должно случиться? Что там? Это опасно?
   – Да ты не пугайся так... Вопросик один нерешённый. – Северга чмокнула её в макушку. – Написала начальству прошение об отпуске, перед тем как к тебе рвануть, но не лично в руки отдала, а письмом отправила. Не знаю, утрясётся или нет. Если нет... В лучшем случае плетьми отделаюсь, ну, а в худшем – разжалуют в рядовые. Ладно, не беда. Где наша не пропадала... Не бери в голову, сладкая. – Северга тихонько поцеловала Темань в испуганно приоткрытый ротик. – Отдыхай лучше. Замоталась ты совсем... Смотри, на свадьбе в обморок не упади.
   Все, кто шушукался у них за спиной, присутствовали на помолвке – ели, пили и поздравляли виновниц торжества. Темань, в тёмно-голубом, расшитом золотом наряде с высоким, закрывающим шею воротником, сияла счастьем и принимала их заверения в вечной дружбе с ослепительной улыбкой, а губы Северги оставались каменными. Она знала цену этой «дружбе».
   – Поздравляю тебя, Северга, – сказала госпожа Брегвид. – Рада за вас обеих. Ты поступаешь правильно.
   Северга учтиво поклонилась, но клинком сверкнувшая на её лице улыбка-оскал была язвительно-холодна.
   – Благодарю, госпожа градоначальница, за поздравление. А уж твоё одобрение мне прямо как целебная мазь на раны! Что б я без него делала!
   Брегвид язвительность уловила, но, видно, не нашла, что сказать в ответ.
   Высылали приглашение и госпоже Раннвирд, но она не появилась ни на помолвке, ни на свадьбе дочери: видимо, не желала встречаться с Севергой.
   Всего было вдоволь на этом празднике: угощений и напитков, музыки и танцев, светских разговоров и торжественных слов. Северга, в своём щегольском парадном мундире и зеркально сверкающих сапогах, была грозой юных девушек: от её взгляда они трепетали и смущались, а их матушки хмурились. Когда приём уже подходил к концу, Северга сТеманью вышли подышать воздухом во двор. Темань устало опиралась на руку Северги, обмахиваясь шляпкой.
   – Ох... Ну и денёк! Хорошо, что свадьба будет скромнее. Второго такого торжества мне просто не вынести! Но всё славно получилось.
   Она была счастлива и довольна, чего Северга не могла сказать о себе. Её грудь заливал ледяной сплав презрения, усталости, досады, раздражения. Вечерний прохладный сумрак вливался ей в сердце, сквозняком выстуживая его и опустошая.
   – Что ты опять хмуришься? – Темань прильнула к её плечу, тревожно заглядывая в глаза. – Когда у тебя такой взгляд, я боюсь...
   – Чего ты боишься? – Северга без улыбки всматривалась в её безупречное, озарённое пронзительной красотой лицо с чертами тонкой, изысканной лепки, будто выточенными из розового мрамора.
   – Что ты скажешь что-нибудь... такое... – Темань поёжилась с робкой улыбкой. – Неприятное.
   – Ты не ошибаешься. Скажу. – Северга устремила взгляд к окнам, в которых ещё сновали тени гостей. – Всё-таки хорошо, что я редко бываю здесь. Это не люди, это стая шавок. И их мнением ты дорожишь? Их осуждения боишься? Жаждешь их признания и одобрения? Их уважение нужно тебе, как воздух? Для них были все твои старания в эти дни? Чтобы угодить им? Впрочем, отвечать не трудись, эти вопросы того не требуют.
   Глаза Темани влажно заблестели, блуждая по чернеющим острыми копьями прутьям забора и ловя отблески праздничных огней.
   – Зачем ты всё это говоришь, Северга? И зачем тогда участвуешь в этом, если так презираешь это общество?
   – Потому что ТЫ не сможешь жить по-другому, детка. – Суровая сталь в голосе Северги сменилась пронзительной вечерней печалью. – Я понимаю это и не могу вырвать тебя из твоей среды, а в иной ты не приживёшься. Чтобы обходиться без общества и плевать на него, нужно быть таким же нелюдимым и свирепым зверем, как я. Все не могут быть такими.
   – Зачем тогда я тебе вообще? – с горечью спросила Темань, не вытирая мокрых ручейков со щёк. – Я, боящаяся шавок и стремящаяся им угодить? Почему ты терпишь то, что тебе так противно, и играешь по правилам тех, кто тебе чужд?
   «Наверно, потому что в некотором роде люблю тебя и делаю это ради тебя». Нет, эти слова не прозвучали в вечернем пространстве, лишь повиснув дрожащим призраком несбыточной надежды. Могли ли они сорваться с угрюмых губ Северги или, быть может, Темань так желала их услышать, что сама в своём воображении произнесла?
   – Ты в своём сердце не такая, как они. – Рука Северги легла на грудь Темани, а потом скользнула выше и потеребила её округлый изящный подбородок. – Никто из них не способен полюбить меня и принять. Они либо боятся меня и бегут прочь, либо нападают. А ты каким-то образом смогла привязаться ко мне, моя нежная девочка. Уж не знаю, чтоты во мне нашла... Но есть опасность раствориться в стае без следа и слиться с нею, утратив то драгоценное, что отличает тебя от неё. Не потеряй это.
   Темань закрыла глаза. Приятная усталость и довольство сменились на её лице душевной мукой. Северга уже почти сожалела о сказанном. Коснувшись вздохом щёчки невесты, навья проговорила:
   – И вот этой вот бессердечной гадине, норовящей сказать что-нибудь неприятное и испортить тебе праздник, ты хочешь отдать себя в супруги, крошка. Я тебе не завидую, если честно.
   Глаза Темани сверкнули алмазными каплями и исступлёнными лучистыми искорками, и она прижалась к Северге, отчаянно вцепившись в неё.
   – Потому что я эту бессердечную гадину люблю, люблю, люблю, – сквозь стиснутые зубы простонала она.
   Северга лишь вздохнула, заключая её в объятия и щекоча дыханием её лоб, золотистый густой шёлк бровей и точёные скулы.
   На следующий день состоялось само бракосочетание. Сперва в храме Маруши они обошли вдвоём вокруг статуи белой волчицы, а потом жрица в чёрном плаще с алой подкладкой потребовала пожертвовать богине свою кровь. Темань вздрогнула и побледнела.
   – Не бойся, милая невеста, нужна всего лишь капелька из твоего пальчика, – клыкасто улыбаясь, успокоила служительница Маруши.
   Две тяжёлые густые капли упали в кубок с вином – от Темани и от Северги. Жрица опорожнила сосуд в жёлоб алтаря у подножья статуи, и жертвенная смесь растеклась, заполняя собой узор, вырезанный в каменной глыбе. Преодолев свой путь по затейливо свивающимся желобкам, жидкость стекала струйкой в золотую чашу с другой стороны алтаря. Служительница протянула её Северге с Теманью:
   – Испейте и причаститесь к Духу Маруши. Ваша кровь стала её кровью.
   Губы Темани дрожали, когда она подносила к ним чашу. Сделав судорожный глоток, она затряслась, зажмурилась и передала остатки напитка Северге, и та последовала её примеру. Она ожидала ощутить сладковатый вкус нелюбимого ею вина, но вместо этого ей в горло пролилось что-то тёплое и солоноватое. Северга не спутала бы этот вкус ни с каким иным: на войне ей доводилось не только есть сердца и печёнки врагов.
   – И в самом деле, кровь, – хмыкнула она, улыбкой оскалив розоватые клыки.
   – Отныне вы – супруги перед ликом Маруши, – объявила жрица, окуная палец в кубок и ставя новобрачным метки между бровей. – Ваш брак освящён её силой, кровью и духом. Ступайте, дети, и пусть ваша жизнь будет счастливой.
   У храма их уже ждала повозка. Вскоре они подошли к дверям приёмной госпожи Брегвид. Градоначальница приняла их без очереди.
   – Ну что ж, я поздравляю вас обеих с этим важным шагом, – сказала глава города. – Скрепим ваши освящённые в храме узы силой гражданского закона. Ради соблюдения порядка должна задать обычный в таком случае вопрос... Согласна ли ты, Северга, взять в супруги Темань и быть ей опорой до конца своих дней?
   Северга уже не могла сказать, что с удовольствием созерцала румяное, сытое лицо градоначальницы – гладкое, с откормленными щёчками и пущенными на них завитыми прядями волос. Когда-то их отношения были неплохими, но теперь незримый клинок отчуждения пролёг между ними. Навья поймала взволнованно-влажный, блестящий взор Темани.Круглая метка алела меж её бровей, а на розовых губах дрожала распускающимся бутоном робкая улыбка. Что Северга могла ответить, глядя в эти полные ожидания глаза?
   – Да, госпожа Брегвид. Согласна. Куда ж я теперь денусь?
   Тот же вопрос был задан Темани, и её ответ негромко прозвенел нежным серебром:
   – Да.
   Помощница госпожи Брегвид сделала запись в большой толстой книге, и новоиспечённые супруги заверили её своими подписями. Свёрнутое трубочкой и перевязанное золотой ленточкой свидетельство легло в руку Северги.
   За дверями приёмной она вручила выстраданную, долгожданную бумагу Темани.
   – Держи. Ну, детка, довольна?
   Та, приняв свиток и бережно прижав его к груди, подняла вопрошающий взор на Севергу:
   – Я счастлива. А ты?
   – Ну, вот и умница. Радуйся. – Навья щекотно и многообещающе поцеловала Темань в ушко. – А мне больше ничего и не нужно.
   И вот – закончилось ожидание и воздержание. Спина Северги чувствовала себя хорошо, и её возможности навья проверила, внося Темань в дом на руках. Ни судорог, ни боли не последовало, а супруга обвивала жаркими и жадными объятиями её плечи и сияла лучистыми искорками в счастливых глазах.
   В первую брачную ночь Северга набросилась на Темань зверем, как и обещала.
   – Ты прямо голодная, – засмеялась та, когда они отдыхали – нагие, переплетённые в объятиях.
   – У меня уже целую вечность женщины не было, – хмыкнула навья. – Оголодаешь тут.
   – Значит, ты была мне верна... Это так мило! М-м... – мурлыкнула Темань, растроганно прильнув к навье и ласково поддев её щёку носом.
   – Я-то – да. – Северга дёрнула губы оскалом. – А вот госпожа Брегвид уж очень восторженно и нежно о тебе отзывается... восхитительная женщина. – Северга скользнула пальцем по шелковистому подбородку новобрачной.
   – Уж не думаешь ли ты... Фу, как тебе только в голову пришла такая пошлость! – обиделась Темань. – У госпожи градоначальницы, вообще-то, если ты забыла, три мужа.
   – Ну, мужей заводить никто не запрещал, – пожала плечами Северга. – Но при этом любить и женщин.
   Глаза Темани уже в который раз наполнились слезами, и она отвернулась в сторону, прижав к себе подушку.
   – Любить тебя – это сплошная боль, – сдавленно проговорила она. – Сердце всё в крови от вонзающихся в него... шипов.
   – Ну, тереться о меня тебя никто не заставляет, – спокойно сказала Северга. – И слова «я согласна» из тебя никто клещами не тянул.
   Плечи Темани вздрагивали, слышались всхлипы. Навья досадливо поморщилась.
   – Ну-ну, не разводи тут сырость, крошка. Промочишь постель, а я ещё не утолила свой голод. Иди ко мне. – Северга обожгла плечико Темани влажным поцелуем, развернула ксебе и впилась в губы.
   Слёзы Темани быстро высохли, и совсем скоро она извивалась под Севергой, стонала и повизгивала. Северга соединила её с собой нещадно толстым жгутом хмари и люто всаживалась в неё, орудуя, как мужчина, а ноги Темани сомкнулись вокруг неё жадным обхватом. Её «да, да», «ай, ай» и «ещё, ещё» звучали пошловатым, но неизбежным сопровождением к постельному действу. Вся досада, вся горечь и злость Северги, накопившаяся за эти полные тщеты и суеты дни, выливалась в этот способ соития, и она прибегала к нему снова и снова, поворачивая Темань к себе то передом, то задом. Супруга хотела было забраться наверх, но Северга ей не дала.
   – Лежи и раздвигай ноги, – рыкнула она ей на ухо. – Ещё не родилась та сучка, которая будет на мне сверху.
   – Мне иногда нравится твоя грубость... а-а-ай! – Темань выгнулась, запрокидывая голову.
   – Наслаждайся, дорогая, – проскрежетала Северга сквозь стиснутые клыки, ускоряя толчки.
   Она велела хмари уплотниться, и жгут немедленно откликнулся на приказ, став почти оружием. От этого оружия у Темани лились слёзы и выпучивались глаза, и непонятно было, отчего она кричит – от боли или наслаждения. В довершение Северга ещё раз перевернула её на живот и устремилась жгутом в узкую дырочку между круглыми ягодицами. Коварная хмарь сначала приняла вид тонкого длинного пальца, а внутри снова раздулась здоровенным детородным удом, и Темань завопила.
   – Ай, что ты творишь?! Ай, больно, пусти, не надо!
   – Ну, ты же любишь грубость, – хищно осклабилась Северга. – Попробуй наивысший вид удовольствия, который моя грубость может принять.
   Этот «вид удовольствия» она дополняла вторжением пальцев в соседнюю, горячую и влажную дырочку. Ей возвращались ощущения Темани, но она пила эту боль, как огненнуюводу, как сладкий смертельный яд, насаживаясь на её острый клинок всем нутром. А потом по хмари потекло бешено-сладкое исступление. Они начали кричать одновременно: Темань – высоко и тонко, а Северга – хриплым, звериным рёвом. Когда выплеснулась последняя яростная вспышка, спалив дотла всю Навь, раздался хруст, кровать покачнулась и резко стала ниже. Сначала обе замерли, а потом Северга разразилась раскатистым, остро-зазубренным хохотом, к которому присоединился нежный, серебристый смешок Темани. Ножки кровати не выдержали неистовой страсти и подломились. Навья-воин смеялась, широко открывая плотоядную, белозубую пасть, а её золотоволосая супруга, раскинувшись на постели, гладила её сильное, упруго-стальное тело раскрытой ладонью с растопыренными пальцами – жадно и собственнически, будто бы говоря: «Вся эта неистовая гора силы и страсти – моя. Теперь и по закону».
   – М-да, пожалуй, более яркую точку нам сегодня поставить вряд ли удастся, – со стихающим эхом смеха в голосе сказала Северга, расслабленно растягиваясь и позволяя Темани собой любоваться.
   – Утолила голод? – Темань водила пальцем по плечу Северги, упирая локоть в подушку.
   – На сегодня – да. – И Северга приказала: – Дом, выпить! Мне – хлебную воду, жене – так уж и быть, это сладенькое пойло, которое зовётся вином. Ради праздника – разрешим ей.
   Дальше они только пили и целовались. Темань уже не играла никакой роли и не перевоплощалась в развратницу, но в её поцелуях появилась та самая искорка, которой Северге всё время не хватало. Жена стала изощрённой, ненасытной, смелой, настойчиво-жадной.
   – Ну-ну, лизунчик мой, погоди, дай роздыху, – усмехнулась Северга, на миг отстраняясь, чтобы перевести дух. – Ты меня проглотить хочешь?
   – Хочу, – горячо дохнула ей в губы Темань.
   Они снова ринулись в борьбу не на жизнь, а насмерть. Язык Северги, конечно, был сильнее, он ловил и прижимал язычок Темани, который то и дело запальчиво нарывался на сладкое наказание, неугомонный и юркий. Хмелёк окутывал их, снова распаляя желание, но уже не жестокое и неистовое, а более мягкое, задумчиво-тягучее, томное. Голова Темани непринуждённо оказалась между ног Северги, и пока её влажный ротик творил сладкую нежность, навья потягивала хлебную воду и ворошила золотой шёлк её волос. Вблагодарность за этот подарок Северга ублажила жену тем же способом, но более продолжительно и изощрённо, доводя её до грудных стонов и глубоких, прерывистых вздохов. Она приказала дому подать ей чашку отвара и отхлёбывала между делом, чтобы Темани было приятнее и горячее.
   Жена уснула у Северги на плече, обняв её руками и ногами, словно боялась потерять. Остаток ночи промелькнул, как падающая звезда; завтракали они в постели, то и дело целуясь, и навья закармливала супругу пирожными. Потом было совместное мытьё в купели, где сладкая нежность повторилась.
   – В попку пока больше не надо, ладно? – краснея и смущаясь, попросила Темань. – Побаливает...
   Северга расхохоталась и потеребила её за подбородок.
   – Ладно, отдохни.
   Дом услужливо подал ей пахнущую свежестью крахмальную рубашку и всё остальное платье. Пока Северга облачалась, Темань в лёгком халатике поглаживала ей лопатки и ягодицы, ловя под одеждой изгибы её сильного подтянутого тела. Уцепившись за пояс штанов Северги, она поддёрнула их и сама застегнула. Навья посмеивалась, позволяя ей себя одевать:
   – Ты, похоже, тоже здорово проголодалась, крошка. Что, дорвалась до моих прелестей?
   – Мы обе дорвались друг до друга, – жарко шепнула Темань, шаловливо скользя рукой Северге между ног.
   Это была уже не роль, Северга чувствовала это живым, жарким сгустком желания. Хоть скидывай всю одежду снова и прыгай в постель... Впрочем, навья сдержалась, тем более, что уже подходило время полдника. Он состоялся за маленьким столиком, за которым невозможно было не сталкиваться ногами, обжигаясь близостью тел.
   – Я счастлива, как никогда, – мечтательно и расслабленно призналась Темань. – А ты?
   Северга не знала, могла ли она сказать о себе то же самое. В постели Темань ей никогда не приедалась, поговорить с нею тоже было иногда увлекательно; временами в этих беседах Северга любила поставить умную, образованную писательницу и светскую госпожу Темань в тупик – так, чтобы весь её ум и образование не могли ей помочь. Но сердце хранило верность Рамут, и эту верность нельзя было победить никакими кольцами, никакими брачными свидетельствами, она могла умереть только вместе с Севергой. Впрочем, и после смерти она жила бы – на вершинах гор, в рассветных лучах, в белизне снега и дыхании весны, в поцелуях ветра.
   – Я рада, что счастлива ты, – задумчиво сказала Навья, погладив жену по щеке.
   Увы, счастье оказалось недолгим. «Нерешённый вопросик» сам нагрянул к Северге домой через два дня после свадьбы в лице воинов из её полка – сотенного Сидерига в сопровождении двух десятников, которых она знала в лицо, но не помнила по именам. Как навья и опасалась, в войске её потеряли: то ли письмо не дошло, то ли начальство не приняло прошение. Темань наряжалась к обеду, и Северга успела переговорить с сослуживцами с глазу на глаз.
   – У нас приказ доставить тебя в расположение полка для решения о наложении взыскания, – сказал Сидериг – белокурый, светлоглазый красавец, с которым у Северги были неплохие дружеские отношения. И добавил уже по-приятельски, без казённых выражений, дохнув на Севергу застарелым перегаром: – Ты что ж это, сбежать вздумала? Не ожидал от тебя такого, старушка. Верт рвёт и мечет.
   Северга пробежала глазами приказ: там стояла подпись только пятисотенного Вертверда. Значит, наверх не пошло, и то ладно. Если б дошло до вышестоящего начальства, Северге бы несдобровать, но Вертверд разбирался со своими подчинёнными сам.
   – Сид, ты же меня знаешь как облупленную. По своей воле я бы никогда не сбежала, – сказала она. – Я Верту прошение об отпуске письмом посылала – видно, бродит ещё где-то. Обстоятельства у меня чрезвычайные образовались, понимаешь? Что ранили меня, ты сам видел. (Сидериг, слушая её, кивнул). А у Бенеды меня письмо из дома нашло. Приезжай, мол, пишут, тут беда стряслась. Ну, пришлось мчаться.
   – Что за беда-то? – спросил Сидериг участливо. – Помер кто-то?
   – Да сгустили краски малость, – усмехнулась Северга. – Нет, все живы. Зазноба моя только захворала чуток.
   – Ну и что, и что? – желал знать неравнодушный Сидериг, проникаясь сочувствием. – Как сейчас здоровье твоей милашки? Чем дело-то кончилось?
   Северга с подчёркнуто унылой миной показала руку с перстнем – подарком Темани на помолвку.
   – Да свадьбой всё кончилось, – хмыкнула она. – Окольцевали меня, дружище. Ну, ты про указ Дамрад слышал, да? Вот... Супруга она мне теперь по закону.
   – Ах-ха-ха-ха! – клыкасто расхохотался Сидериг, хлопнув Севергу по плечу. – Вот это ловко! Вот это попала ты в переделку так попала! Мда-а-а... Это, етить-колотить, грамотная засада, по всем правилам! Ну, что? Мои поздравления, как говорится!
   – Да не говори, братец, – поддерживая этот развязно-дружеский, шутливый тон, усмехнулась Северга уголком мрачного рта. – Обложили со всех сторон.
   – Ну, где там жёнушка-то твоя? Нельзя ли хоть глазком на неё глянуть? – полюбопытствовал Сидериг, многозначительно поигрывая бровями и подмигивая.
   – Отчего нельзя? Можно. Мы сейчас как раз обедать собирались, присоединяйтесь, – пригласила Северга. – Только, ребятушки, давайте мы с вами новобрачную пугать не будем, лады? Вы меня не под стражу брать пришли, а просто поздравить, договорились?
   – Да о чём речь? Запросто! – согласился Сидериг. – А отобедать – это мы завсегда с удовольствием.
   Темань вышла к столу в чёрном, изящно облегающем фигуру кафтане с голубым атласным воротником и отворотами рукавов. Шея её пряталась под голубым платком с драгоценной брошью. Увы, теперь она не могла позволить себе открытые на груди наряды, но восполняла это изысканностью причёски, в которой сверкал алмазный венец и целая россыпь жемчужных шпилек.
   – У нас гости? Добро пожаловать! – обольстительно-радушно улыбнулась она, приветствуя изящным поклоном сослуживцев Северги.
   Сидериг слегка ошалел от её ослепительной красы и, не сводя с неё зачарованного взгляда, чуть не сел мимо стула.
   – Кхе, кхм, – закашлялся он. – Прости, госпожа... Ты столь прекрасна, что я... Гм, гм... В полном оху... э, восхищении.
   Этот проглот в одну белокурую клыкастую морду сожрал почти половину всего, что было на столе. До сотенного он дослужился исключительно благодаря своим боевым качествам, а по воспитанию как был простолюдином, так и остался. В присутствии утончённой красивой госпожи он себя держать не умел: говорил с набитым ртом, отпускал непристойные шуточки и сам же над этими шуточками ржал во всю белозубую пасть. При этом он, видимо, искренне мнил себя милейшим остряком и душой общества. Северга с удовольствием отвесила бы ему хорошую дружескую затрещину, но при жене приходилось сдерживаться.
   – Дорогая, увы, сегодня мне придётся отбыть в свой полк, – сказала она. – А эти весёлые господа скрасят мою скуку в дороге.
   Собственно, источником искромётного веселья был только старина Сид, а десятники произнесли едва ли пару слов за весь обед, налегая на угощения и выпивку. Услышав об отъезде, Темань сдержала слёзы, но побледнела так, что Северге было впору бросаться к ней и ловить в объятия. Может быть, супруга вспомнила разговор о «нерешённом вопросе», а может, её опять посетила неизбежная мертвящая мысль о том, что она могла видеть Севергу в последний раз. Навья садилась в повозку, чувствуя на себе её печально-пристальный, жадный взгляд.
   Когда они тронулись, Сидериг, развалившись на сиденье, протянул:
   – Да-а... Жёнушка у тебя, конечно... уххх! – И подмигнул, дружески ткнув Севергу кулаком в плечо: – Тебе б сейчас к ней под бочок, да? И – туда-сюда! (Он непристойно изобразил пальцами совокупление). Хорошенько, досыта, разочков этак... пять за ночь! Да я б с такой красотулей из постели вообще не вылезал, хвост драмаука мне в глотку! Ты уж прости, сестрица, что приходится тебя разлучать с твоей ненаглядной: приказ есть приказ, чтоб его сплющило... Такая вот житуха несправедливая. Эх!
   По дороге ребята пили, не просыхая: а когда ж ещё расслабиться бедному вояке? На войне не до того будет. А Северге даже горячительное в горло не лезло, и она лишь для виду выпивала глоток-другой. Настроение было кисловато, о будущем думать не хотелось, и только глаза Рамут, пробиваясь голубыми лучами сквозь тучи, наполняли сердцелёгкой и светлой тоской.
   В последний день пути пить однополчане бросили – приходили в себя, дабы не ударить в грязь лицом и в переносном, и в самом прямом смысле. Раздобыли бочонок воды и дули её втроём, борясь с похмельной сухостью. Сидериг приоткрыл дверцу и облил себе голову.
   – Знаешь, я тебе даже благодарен, сестрёнка, – фыркая и разбрасывая брызги, проговорил он. – Пока за тобой ездил, будто в отпуске побывал.
   – Твоя печень тебе ещё ручкой не помахала на прощание? – усмехнулась Северга. – Досыта накалдыкался?
   – Ой, до тошнотиков, брр, – пропыхтел Сидериг. – А моя печень готова свернуть мне шею. Теперь долго капли в рот не возьму!
   На туманных полях пахло сыростью и кровью. Кровь уже не впитывалась, земля пресытилась, и Северга, ступая по ней, чувствовала её мучительную дрожь и стон. Всё это было знакомо ей и давно не ужасало: ни намотанные на меч кишки, ни насаженные на пики головы, ни втоптанные в грязь выбитые зубы. Крик птиц-падальщиков стал привычным звуком, под который ей хорошо думалось. Она вошла в шатёр Вертверда и чеканно встала навытяжку.
   – Желаю здравия, господин пятисотенный.
   Вертверд, коренастый коротышка с большим лбом, широким ртом и маленькими выпученными глазками-угольками, сверкавшими из-под нависающих чёрными кустиками бровей, сидел за походным столом и что-то строчил.
   – А, это ты, – бросил он сухо и негромко, лишь на миг подняв взгляд на Севергу.
   Но навья знала, что под этой маской спокойствия бурлит готовый выплеснуться кипяток. У котелка уже срывало крышечку: под столом начальник постукивал ногой. Закончив писать, он отдал бумагу десятнику-секретарю и поднялся.
   – Ну что, мерзохвостка? – рыкнул он. – Потрудись объяснить, что всё сие значит! Плесень ты злоебучая, мухоблудка недодавленная, хандрыга нечёсанная, елдыжка дырожопая, болдопырка брыдлая, какашка ты драмаука сушёная и поперёк кишки засунутая!
   Коротышка вдохновенно изрыгал ругательства сногсшибательным потоком снизу вверх, и Северга с восхищением слушала, прижмурив глаза, словно от пыльного ветра. Вот уж кто умел браниться в полку, так это пятисотенный – представитель старой школы сквернословия! То, что он выдавал и загибал, уже мало где звучало... Воистину, все прочие срамословцы казались рядом с ним убогими мямлями. За ним надо было записывать, что некоторые желающие пополнить свой словарный запас порой и делали. Его грудь выпячивалась колесом, ноздри приплюснутого носа раздувались. Когда струя изысканных выражений иссякла, навья коротко и чётко дала объяснения, упомянула письмо, отправленное из Раденвеница.
   – Я ничего не получал, – раздражённо бросил Вертверд. – Это может быть как правдой, так и твоей выдумкой в своё оправдание. О твоём ранении и отправке в Верхнюю Геницу мне доложили; восемь дней на выздоровление – ладно, ещё пару-тройку дней на окончательную поправку – допустим. А что у тебя там за обстоятельства, это меня не волнует. Ты нужна здесь, и ты была обязана немедленно вернуться в свой полк!
   Северга достала из-за пазухи свёрнутый новостной листок, купленный ею на второй день пути в Вельвильде, и протянула начальнику.
   – Господин пятисотенный, вот статья, которая прольёт некоторый свет на события.
   Вертверд почти вырвал у неё листок, поднёс к глазам.

0

5

– Хм... ну и что тут? Колонка светской жизни? «Одна из первых свадеб, ставших возможными благодаря указу Владычицы Дамрад», – прочёл он заголовок. – «Г-жа Северга, сотенный офицер войска Её Величества Владычицы Дамрад, и обворожительная г-жа Темань, представительница мира книжного искусства города Дьярдена, выздоровевшая после произошедшего с нею несчастного случая... сочетались браком...» Хм! – Вертверд вскинул брови и выпятил подбородок, вперившись в Севергу жгучими буравчиками своих глаз, которые сейчас выпирали из глазниц, будто пятисотенному прищемили кое-что. – Это что выходит, ты у нас... вышла замуж? Или женилась? Тьфу, даже не знаю, как обозвать-то сей странный обряд...
   – Господин Вертверд, не советую высказываться с пренебрежением о плодах указов нашей повелительницы, – молвила Северга со сдержанно-прохладным предостережениемв голосе. – А как государыня поступает с недовольными, ты знаешь не хуже меня. Меня можешь не бояться, я не доносчица, но и стенки этого шатра могут иметь уши.
   Пятисотенный слегка вжал выпяченную грудь, окинул взглядом вокруг себя.
   – Кхм. Ну, что ж... Я тебя, конечно, поздравляю с сим счастливым событием. Это и есть твоё «уважительное обстоятельство»?
   – Не совсем, господин Вертверд. Обрати внимание на оборот «выздоровевшая после произошедшего с нею несчастного случая», – сказала Северга. – Вот у тебя есть особа, которая тебе... ну, скажем так, небезразлична?
   – Ну, допустим, а что? – хмыкнул начальник.
   – А если бы ты узнал, что с нею случилась беда, но при этом неясно, жива эта особа, мертва или лежит при смерти? Разве у тебя не оборвалось бы сердце, а душа не рванулась бы туда, к ней, хоть даже через тридевять земель?
   Говоря так, Северга взывала к чувствительным стрункам Вертверда, которые, несмотря на внешнюю суровость пятисотенного, у него имелись. Возлюбленная у него тоже была, но восхищался он ею на расстоянии. Что-то у них там не клеилось: то ли она не отвечала взаимностью, то ли он, будучи военным, не хотел связывать себя узами брака.
   – Хм... – Вертверд потёр тяжёлый подбородок, рассечённый, словно шрамом, глубокой ямкой. – Возможно, возможно. Но я на твоём месте, без сомнения, выбрал бы свой воинский долг!
   – Осмелюсь заметить, господин пятисотенный, ты не был на моём месте, а потому не можешь доподлинно знать, как поступил бы, – сказала Северга.
   – Молчать! Довольно! – вспылил Вертверд, раздувая щёки и огненно сверкая глазами. Не любил он, когда доставали наружу его потаённые чувства. – По-хорошему, надо бы подать наверх прошение о твоём разжаловании... Впрочем, ладно. Ради такого радостного события – так и быть, гуляй в наплечниках. Но пощады не жди, отрыжка ты драмаука!Отправишься в самое жестокое, самое страшное кровавое месиво. Останешься жива – ну, считай, что искупила вину.
   – Благодарю, господин пятисотенный! – Северга снова образцово вытянулась – не придрался бы даже самый суровый наставник по строевой подготовке. – Кровавое месиво – это моя работа!
   – Ну так иди и делай свою работу! – сердито махнул рукой Вертверд.
   – Слушаюсь!
   Вошёл десятник и вручил Вертверду письмо. Сев за стол, пятисотенный сломал печать и развернул послание.
   –  Свободен, – отпустил он десятника. И щёлкнул пальцами: – Так-так... А тебя, Северга, я попрошу остаться.
   Навья, уже направившаяся к выходу, замерла и лихо развернулась кругом, припечатав каблук. А Вертверд уже читал:
   – «Чрезвычайные и уважительные обстоятельства... прошу предоставить мне отпуск... не более сорока пяти дней...» Пхах! А вот и письмецо твоё заблудившееся. – И Вертверд протянул Северге листок.
   Навья узнала собственный почерк. А Вертверд молвил, качая большой лобастой головой с копной косичек, схваченных сзади чёрной лентой:
   – Вот так и полагайся на эту доставку писем... Думаю, им на своём гербе следует изображать не крылатого волка, а улитку. «Почта Длани – доставим быстрее молнии». Хах!Уж лучше бы: «Нас только за смертью посылать».
   – В следующий раз учту, господин пятисотенный! – отчеканила Северга.
   – Я, вообще-то, надеюсь, что следующего раза не будет. – И Вертверд показал навье мощный, как булава, кулак.
   Но просто так отпускать Севергу он медлил. Прохаживаясь вокруг неё, безупречно вытянутой в струнку, он разглядывал её с головы до ног.
   – Хм, хм, что-то мне ещё не понравилось... Хотел сделать тебе замечание и забыл. А, вспомнил! Причёска у тебя – не по уставу. Совсем распустилась, дерьмодавка ты вислозадая!
   – Исправлюсь, господин пятисотенный! – гаркнула Северга, вскидывая подбородок.
   – Может, ещё письмом своё обещание отправишь? – съязвил Вертверд. – Нет уж, родная, давай, прямо при мне исправляйся.
   – Виновата, господин пятисотенный, бритвенного прибора при себе не имею, – ответила навья.
   Вертверд со стуком припечатал к столу футлярчик с бритвой, помазком и мыльным порошком.
   – Возьми мой. А чтоб не брезговала, вот так сделаем. – И пятисотенный ополоснул холодно блестящее лезвие хлебной водой повышенной крепости. – После себя тоже обмоешь. Приступай!
   – Слушаюсь!
   Пока позванный в шатёр десятник держал зеркальце, Северга приводила в порядок причёску. Она расплела косу, отделила пряди по бокам головы, а всё остальное снова заплела. Свободные пряди она решительно обрезала, а потом твёрдой рукой смахнула остатки бритвой. Размер предназначенных для бритья областей измерялся охватом ладони: в высоту – от углового выступа нижней челюсти до кончика мизинца, в ширину – начиная от височного края волос до среднего пальца.
   – Так-то лучше, – проворчал Вертверд. – Всё, ступай.
   Сидериг, не на шутку озабоченный судьбой Северги, поджидал её за кустами. Когда она вышла от пятисотенного, он тут же кинулся к ней:
   – Ну, что там Верт тебе впендюрил? Прощай, наплечники?
   – Да так, поорал маленько и к причёске придрался. – Северга скользнула пальцами по голубоватому свежевыбритому виску.
   – Везёт же некоторым счастливым засранкам! – озадаченно покачав головой, хмыкнул Сидериг. – Будь на твоём месте кто-то другой – точно б наплечники полетели. Готовпобиться об заклад, что ты у него в любимицах. – И подмигнул: – Что, опять ругался? До меня долетело кое-что. Правда, так – обрывки...
   – Да уж, выдал целое ведро отборных словечек, – хрюкнула от смеха Северга. И попыталась припомнить: – Как там было-то? «Мухоблудка недодавленная»... «Елдыжка дырожопая», «болдопырка» ещё какая-то там. А, вот! Вот это мне больше всего понравилось: «Какашка ты драмаука сушёная и поперёк кишки засунутая»!
   – О-о! – восхищённо загоготал Сид. – Какашку надо запомнить. Самое главное в ней то, что она твёрдая и поперёк жопы, ха-ха-ха! Это ж надо такое выдумать! Да-а, Верт сегодня просто в ударе! Значит, елдыжница ты у нас хитрожопая! – И он ткнул Севергу кулаком в бок.
   – Не хитрожопая, а дырожопая, – поправила навья. И не осталась в долгу: – А ты мудосос, драмауками задрюченный.
   И они, дабы закрепить пройденное, ещё немного поупражнялись в ругательствах – без обид, от души хохоча после каждого выражения.
   Северга постаралась выжить в кровавом месиве. Её бросали на самые безнадёжные участки, затыкали ею все «дыры», и она вывозила, вытаскивала, спасала положение, снова и снова делая победу из ничего. Если где-то появлялась она со своим мечом и громовым рёвом «вперёд, ублюдки!», можно было не сомневаться: победа уже у неё в кармане. Не раз вставал вопрос о её повышении, но большие начальники решили, что давать ей пятисотенного пока рано. Молода ещё, не исчерпала запасы своей неиссякаемой боевой ярости, да и просто была безупречно, до мурашек хороша именно на своём нынешнем месте и в нынешнем чине. За то ранение ей, к слову, выплатили изрядное вознаграждение, и она четверть этих денег выслала в Верхнюю Геницу, а остальное отправила жене. Почему именно в таком соотношении? Навья была уверена: Бенеда всё равно не примет её «кровавых» денег. Изыскав-таки время между боями, она написала два письма – Темани и костоправке. Вышли они короткими. Супруге Северга писала:
   «Не волнуйся, крошка. Со мной всё хорошо, жива и здорова покуда. Целую тебя крепко, а в какие местечки – это ты сама придумай. Приеду – воплощу все твои мечты».
   Бенеду Северга также кратко успокоила, прибавив, что обзавелась супругой, но сообщать дочке об этом пока не нужно. Она собиралась сама всё объяснить, приехав в очередной отпуск. В конце она написала:
   «Ну, на этом прощаюсь. Передавай привет Рамут».
   Выводя это короткое слово – «привет», перо Северги хотело написать намного больше, но так и не решилось. Оно не сумело бы вложить в строчки чувство, обнимавшее крыльями всю истерзанную войнами землю, парившее над лесами и полями и покорной ручной птицей ложившееся к ногам единственной, ни с кем не сравнимой, незабвенной и нужной, как воздух, бесконечно боготворимой Рамут. Перо навьи ограничилось закорючкой и точкой, потому что боялось напугать дочку неистовой силой этого чувства, которое было больше, чем что-либо на свете. Сжимая жёсткие губы, Северга берегла его в глубине своего сердца от посторонних, чтобы те не обклеили его пошлыми ярлыками, не осмеяли, не смешали с грязью. Она прятала его и от самой себя порой, потому что оно смягчало её, а она не могла позволить себе быть мягкой. Её работой была война – кровавое месиво. Навья иногда до странной, суеверной дрожи боялась, что если она скажет эти три слова вслух – нежно, глядя в глаза и держа за руку: «Я люблю тебя», – она больше никогда не сможет убивать.

   Часть 4. Палач

   Снова настало затишье: Дамрад не вела никаких больших войн, и Севергу, как всегда в таких случаях, перевели в её родной город Дьярден – на скучноватую, хоть и спокойную службу. Она снова переоделась в щегольской мундир и каждый вечер возвращалась домой, к супруге.
   – Ах, если бы так было всегда! – вздыхала Темань. – Такое счастье, когда ты дома...
   Будучи большой любительницей поваляться в постели, она не всегда была в силах подняться в полпятого утра, чтобы проводить Севергу на службу и позавтракать вместе с ней. Порой она пыталась затащить супругу на какие-то светские встречи, но Северга не любила этих сборищ и не соглашалась устраивать приёмы в своём доме.
   – Радость моя, ты же знаешь, мне нет дела до стаи шавок, – холодно усмехалась она. – Они встречаются, чтобы позлословить и перемыть друг другу косточки – что мне в этом?
   – Ну нельзя же быть таким волком-одиночкой, – убеждала Темань. – Хоть видимость хороших отношений с людьми надо поддерживать ради приличия...
   – Отношения должны быть либо настоящими, либо никакими, – отрезала Северга. – А видимость – это лицемерие. Если ты можешь вращаться в стае лицемеров без отвращения – пожалуйста, сколько угодно. Но – без меня, крошка.
   У них даже случались размолвки на этой почве, и после одной из них Северга, пользуясь отпуском, уехала в Верхнюю Геницу, чтобы успокоить своё сердце возле Рамут. Но с покоем и отдыхом в этот раз Северге не повезло: похоже, тут случился какой-то переполох, вооружённые вилами селяне около усадьбы костоправки что-то возбуждённо обсуждали. В доме навью встретила мрачная и тоже какая-то взъерошенная Бенеда. Бакенбарды у неё стояли торчком, глаза мерцали жёстким блеском, а губы были сжаты едва ли не суровее, чем у Северги.
   – Вовремя ты, дорогуша, – сказала она. – На жизнь твоей дочурки покушались.
   Чёрный волк в Северге вздыбил шерсть и оскалил клыки, готовый рвать в клочья врагов и пить их кровь.
   – Что?! – вскричала она, охваченная ледяным огнём ярости. – Кто посмел? – И спустя несколько острых, как клинок, мгновений сипло выдохнула: – Что с ней?
   – Да ты не волнуйся, жива она и здорова. – Бенеда потрепала Севергу по плечу и добавила с усмешкой: – Одного гадёныша огрела хмарью по башке и рёбра сломала, а другому колени вывихнула. Не промах твоя девчонка, ой, не промах! Себя в обиду не даст.
   Волк спрятал клыки на время, но ещё тяжело дышал и пружинил ноги, готовый броситься в бой в любой миг. Нападение, как поведала Бенеда, произошло не ранее, чем сегодняутром. Злодеев было двое, они пытались не только убить Рамут, но сперва изнасиловать, подкравшись к ней, когда та собирала в лесу травы. Ученица костоправки не растерялась – наградила их парочкой переломов и вывихов, а сама бросилась домой. Негодяев задержали тут же, по горячим следам. Сейчас они сидели в сарае, обездвиженные: чтоб не рыпались, Бенеда погрузила их в обезболивание, внушив им при этом, что они не могут пошевелиться.
   Северга остановилась на пороге комнаты дочери. В своё семнадцатое лето Рамут расцвела ошеломляющей, пронзительной красотой; прозрачная синь её очей смотрела в душу светлым лучом, а коса отливала чёрным шёлком ночного неба. Ласковый взмах её пушистых ресниц и живительная улыбка повергали на колени, в сладкий плен её девичьих чар. Как на неё, такую ясноокую, такую невинную, полную сострадания и любви, у кого-то поднялась рука? Каким чудовищем нужно было быть, чтобы покуситься на её чистоту, на её дыхание, на биение её любящего сердца?
   На это могла решиться только самая последняя мразь.
   Рамут сидела на постели, по детской привычке отгородившись прижатой к груди подушкой. Её глаза горели сухим синим огнём, а когда встретились взглядом с Севергой, их затянула влажная пелена.
   – Детка... – Навья остановилась перед дочерью, пожирая её жадным взором.
   Рамут вскочила, бросаясь к ней. То ли у неё подвернулась нога, то ли от волнения охватила слабость – Северга еле успела её подхватить, а Рамут тесным кольцом объятий обвила её плечи и зажмурилась. Из-под крепко сомкнутых век просочились слезинки. На руках у Северги был уже не ребёнок – рослая, хорошо развитая, опьяняюще-красивая девушка, но навья не чувствовала тяжести её тела, она просто держала её в ограждающих, защитных объятиях, шепча на ухо:
   – Я с тобой. Больше тебя никто не тронет. Никогда. Обещаю.
   – Матушка, – лепетала Рамут прерывающимся голосом, – они хотели убить меня... За что? Что я им... сделала?
   – Ты никому не причиняешь зла, детка, у тебя просто не может быть врагов, – сказала Северга. – Так что это либо просто похоть с их стороны, либо привет от кое-каких моих недоброжелателей. Но я разберусь. Всё будет хорошо. Побудь пока тут, а я пойду, взгляну на них.
   – Матушка, не уходи, не оставляй меня!
   Рамут, дрожа, цеплялась за неё, льнула всем телом и обнимала за шею, и Северге эти тёплые объятия сладко, но крайне некстати размягчали сердце, а нужно было собраться и снова стать разящим клинком. Оставляя нежности на потом, навья мягко расцепила руки дочери.
   – Ну-ну... Ничего не бойся, девочка. Пока я здесь, ты в безопасности. Я скоро вернусь.
   Несостоявшиеся убийцы сидели в сарае среди вязанок соломы: один – рыжий, с хищным изломом тонких бровей и маленькими бакенбардами, второй – чернявый, с длинным крючковатым носом и огромными, с трудом помещающимися во рту клыками. Руки их были связаны за спиной, но это и не требовалось, пожалуй: внушение Бенеды обездвиживало их полностью.
   Северга задрала голову темноволосому, заглянула в чёрную пустоту его глаз.
   – Твоё имя? – Её голос отдался ледяным гулом удара меча о щит.
   – Гридлав, – пробормотал тот. Язык шепеляво путался меж клыками.
   – Ты? – Суровый взор Северги обратился на рыжего.
   Тот только оскалился и сплюнул.
   – Ну, как тебе будет угодно, – сухо сказала навья. – Я буду звать тебя недоноском.
   – Зови как хочешь, – хрипло рыкнул рыжий.
   – Кто вас послал? – возвышаясь над ними, спросила навья.
   Но Гридлав и его рыжий приятель быстро раскалываться не хотели. Северга обратилась к костоправке:
   – Слушай, тёть Беня, а их этим твоим обезболиванием разговорить никак нельзя?
   Та развела руками.
   – Я уж спрашивала – не называют имён, заразы. Это, понимаешь ли, дело тонкое – в мозгах-то ковыряться. Я, дорогуша моя, тело лечу. А к мозгам иной подход нужен.
   Знахарка показала, как пробовала допрашивать злодеев. Растопырив перед лицом Гридлава пальцы, она сурово приказала ему смотреть в середину ладони, а потом сжала кулак. Тот икнул и замер с остекленевшим взглядом.
   – Говори, кто тебя послал? Имя! – потребовала Бенеда.
   С губ клыкастого сорвалось бормотание:
   – Если пророните хотя бы слово обо мне, лишитесь голов... Да, госпожа...
   Он бормотал ещё что-то бессвязное, перескакивая с одного на другое, но никаких имён не произносил. Без сомнения, это были отрывки разговора с заказчицей нападения. Ничего существенного Северга из них понять не могла, кроме того, что послала этих ублюдков какая-то женщина, облечённая властью. Но ни чинов, ни титулов, ни должностей чернявый не выдал.
   – Ну, видишь? – Бенеда поднялась с корточек, обескураженно цокнула языком. – Вот так и бормочут, а чтоб имя сказать – ни-ни. То ли их кто-то крепко застращал, то ли мне умения не хватает.
   Из рыжего тоже не удалось выудить ничего полезного. Он был даже покрепче Гридлава и сказал ещё меньше.
   – Так, ладно. – Северга хрустнула пальцами и размяла плечи, словно перед решающей дракой. – Знаю я один беспроигрышный способ развязывания языков... Сделай-ка этим ребятам внушение, что они не чувствуют своего тела от шеи до пят, кроме члена. Член пусть чувствуют.
   – Зачем это? – усмехнулась костоправка.
   – Надо так, – коротко процедила навья.
   Названное внушение было сделано, и Северга проверила чувствительность, крепко сжав и выкрутив одному из наёмных убийц яйца. Судя по тому, как он выпучил глаза, всё получилось, как надо.
   – Помоги-ка мне их в седло усадить, – попросила навья. – Прокачусь с ними в лес.
   – Пытать станешь? – нахмурилась Бенеда.
   – Они мне и без долгих пыток всё скажут. – И Северга взвалила себе на плечо чернявого.
   Чувства мешали холодной работе разума, и она давила их в себе – обуздывала ярость и не давала вырваться гневу, который так и просился из груди звериным рыком, когдаперед её мысленным взором вставали полные слёз, испуганные глаза дочери. Нужно было во что бы то ни стало узнать имя этой женщины, найти и обезвредить её, чтобы Рамут без опаски выходила из дома. Пока эта тварь дышала, Северга не могла быть спокойна за дочь, даже если бы её день и ночь охранял целый взвод воинов.
   Они с Бенедой усадили Гридлава и рыжего на коней, а чтоб те не соскальзывали, Северга прикрутила их ноги к стременам, а руки – к сёдлам. Навье Бенеда дала своего мышасто-серого зверюгу по кличке Пепел. Чтоб поберечь мундир, Северга переоделась в боевое – стёганку и кожаные штаны. Натянув плотные перчатки с длинными раструбами, она вскочила в седло, а костоправка привязала двух других коней вожжами к Пеплу.
   Из дома вышел Дуннгар.
   – Госпожа Северга, там твоя дочка тебя зовёт, что-то сказать хочет.
   – Ну, так пусть подойдёт, – сказала навья, не слезая с седла.
   – Пока эти двое тут, – муж Бенеды покосился на злоумышленников, – она выйти боится.
   – Ничего, она храбрая девочка, я знаю. Тем более, что этой падали можно уже не опасаться. – Северга с холодным презрением бросила даже не взгляд – полвзгляда в сторону двух выродков.
   Дуннгар со вздохом ушёл в дом. Вскоре он показался вместе с Рамут: он вёл её, ободряюще обнимая за плечи. Девушка, завидев злодеев, застыла как вкопанная.
   – Не бойся, детка, – сказала Северга. – Они сейчас не опаснее червяков. Я здесь, тебе ничто не грозит. Что ты хотела? Слушаю тебя.
   Рамут, стараясь не смотреть в сторону Гридлава и рыжего, приблизилась к Северге и подняла на неё большие, напряжённо-пристальные глаза.
   – Матушка... Я их прощаю. Не делай им ничего, не надо. Они же не причинили мне вред...
   Рука девушки, дрожа, тянулась к Северге. Навья, склонившись с седла и сжав перчаткой её тонкие пальцы с блестящими коготками, сказала:
   – Прощать своих убийц, пусть даже несостоявшихся – это сильно. Немногие на такое способны. Но дело в том, детка, что мне нужно у них кое-что узнать. На свежем воздухепамять у них, надеюсь, заработает лучше. Я только поговорю с ними и отпущу. Не переживай. – И добавила, обращаясь к Бенеде. – Если разговор затянется, не беспокойтесь. Я вернусь.
   – Внушение будет действовать, пока не щёлкнешь пальцами, – предупредила Бенеда.
   Северга поблагодарила кивком. Пришпорив Пепла, она тронулась в сторону леса. Два других коня послушно бежали на вожжах позади, везя Гридлава с сообщником к месту их последнего разговора. Сжатые губы Северги выражали жестокую, холодную решимость, которую уже никакое светлое и святое прощение Рамут не могло поколебать. Эта мразота не заслуживала такого великодушного подарка, как жизнь.
   Заехав вглубь леса примерно на пару вёрст, Северга нашла большое старое дерево с крепкими нижними ветками и превратила одну из них в виселицу. Не снимая злодеев с сёдел, она подвела их коней под ветку и набросила петли рыжему и чернявому на шеи.
   – Значит, так, ребятки. Если вы мне назовёте имя пославшей вас госпожи, я вас просто повешу. Если продолжите играть в молчанку, перед смертью вам будет больно. Я будумедленно отрезать вам причиндалы, которые вы нацеливали на мою дочь. Сначала одно яйцо, потом второе. Потом головку, потом буду снимать стружку со ствола – кусочек за кусочком. Море крови и боли я вам обещаю.
   – Да пошла ты, сука, – опять сплюнул рыжий.
   Плевок попал Северге на мысок сапога. Брезгливо вытирая его о траву, навья процедила:
   – Да что у тебя за недержание слюны такое, а? Ладно, говнюк, если ты такой храбрый и стойкий, то прямо с тебя и начнём.
   Слабину в Гридлаве она определённо уловила, а потому выбрала его товарища для воздействия на него. Вскочив на Пепла, она поставила его бок о бок к коню рыжего.
   – Ты только стой спокойно, малыш, не вертись, – сказала она, похлопав серого красавца по шее.
   Расстегнув штаны рыжему, она достала его хозяйство рукой в перчатке, оценивающе взвесила.
   – Тут кожи на целый кошелёк хватит, пожалуй. – И усмехнулась: – Что так съёжился, приятель? Не надо было мне грубить и плеваться.
   Пока она делала кончиком ножа надрезы, рыжий скулил и кусал губы, а когда начала снимать кожу, заорал и заругался от боли, обливаясь соплями и слезами. Гридлав, глядя на всё это, трясся, смертельно бледный – даже губы посерели. Северга подъехала к нему и поднесла окровавленный лоскуток кожи к его выпученным от ужаса глазам.
   – Ну как, память ещё не освежилась? Как насчёт имени? Или хочешь подарить мне второй кошелёк? Поймите, ребятушки, вы всё равно сдохнете. Вам нет выгоды в молчании, а вот облегчить себе смерть вы можете.
   Гридлав давился, раздувал щёки и таращил глаза. Наконец его вырвало – Северга едва успела уклониться от струи блевотины.
   – Уф-ф... бррр-ф-ф, – пыхтел он, захлёбываясь и роняя с губ тягучую слюну. – Я скажу... Я всё скажу!
   – Трус! – проскулил рыжий.
   – Да пошёл ты в  лес! – плаксиво тявкнул в ответ Гридлав. – Охота мучиться – так мучься, а мне это даром не надо. Госпожа, мы имени не знаем! Она не назвалась. Но я могу описать, как она выглядела...
   – Давай, – кивнула Северга.
   – Э-э... – Гридлав закатил глаза, вспоминая. – Тучная такая, в теле. Как бочка. С сись... то есть, с грудью большой. Волосы светлые, седовата чуть-чуть, причёска пышная...Глаза блестящие, навыкате, губы пухлые, а брови чёрные, подведённые. Ходит в туфлях и чулках. Туфли с пряжками такими большими... Кем она служит, не знаю, но точно большой начальницей: разговаривает уж больно властно. Заплатила хорошо. Обещала ещё столько же после исполнения.
   – Где вы с нею встретились? – спросила Северга.
   – Не знаю, нам глаза завязали, когда к ней везли, – проблеял Гридлав. – А когда увозили, опять завязали. В каком-то сарае разговаривали.
   – Город, местность? – потребовала навья.
   – Не знаю, у нас долго глаза были завязаны!
   – Сами вы откуда будете?
   – Из Лельбры. Это городок такой недалеко от Берменавны. Пригород её.
   Этого описания было достаточно, чтобы Северга узнала госпожу Раннвирд, матушку Темани и градоначальницу в Берменавне. Всё молниеносно складывалось в картину мести: за то, что Северга отняла у неё дочь, та решила поступить так же с её дочерью, вот только ответ её был несоразмерен. Ведь Темань-то была жива, здорова и состояла в законном браке. И отчего госпожа Раннвирд так долго вынашивала свой мстительный замысел, зачем ждала несколько лет?
   Впрочем, всё это не имело значения. Важно было лишь то, что теперь Северга знала, от кого исходила угроза. Вот только подступиться к этой дряни было не так-то просто: глава города – личность заметная, так просто не убьёшь. Тут следовало хорошенько подумать.
   – Вот и молодец. – Северга похлопала Гридлава по плечу. – Я вас, наверно, огорчу, но платить вам эта госпожа больше не собиралась. Если она показала вам своё лицо, значит, вас должны были просто убрать после исполнения – и концы в воду. Довольно, я знаю, о ком ты говоришь. Всё, ребятки, я узнала, что хотела. Прощайте и да примет Маруша ваши души.
   – Пощади, госпожа, пощади, – заскулил Гридлав, всхлипывая.
   Северга с ледяной усмешкой покачала головой.
   – Извини, приятель, это исключено. Сам понимаешь. Вы всё равно обречены: не я, так ваша заказчица. Таких свидетелей в живых не оставляют.
   Навья развязала обоих наёмников, освободила их ноги из стремян, немного отступила и резко, пронзительно свистнула. Кони вздрогнули и сорвались с места, и горе-насильники повисли в петлях.
   – Всё, всё, мальчики, – успокоила Северга коней, поймав их под уздцы. – Молодцы.
   Чтобы умереть от удушья, навиям требовалось не менее получаса, и Северга терпеливо ждала. Злодеи уже не мучились, потеряв сознание, но сердца их ещё бились, а мозг жил. Благородной смерти от оружия эти гады не заслужили, поэтому она выбрала казнь через повешение.
   Спустя полчаса Гридлав был окончательно и бесповоротно мёртв, а вот в его рыжем сообщнике ещё теплилась его никчёмная жизнь. Этот пройдоха, чтоб хоть как-то спастись, успел втянуть в лёгкие немного хмари, и она поддерживала его. Северга поманила из его груди радужные пузырьки, и они вылетели наружу, лишив рыжего последней надежды на выживание. Вскоре после этого и он стал трупом.
   – Прости, доченька, – хрипло проронила Северга, обрезая у повешенных петли. – Я не могла выполнить твоё пожелание. А твоё прощение... Что ж, пусть оно принесёт пользу тебе самой.
   От тел следовало избавиться основательно, чтоб никто не нашёл концов. Способ Северга уже продумала – довольно опасный, но ничего более надёжного на свете не существовало. Погрузив трупы на сёдла, она снова привязала коней к Пеплу. Её путь лежал на Мёртвое Нагорье – логово драмауков.
   Ехала она три дня, время от времени давая коням Бенеды отдохнуть, напиться и пощипать травы, а сама порой прикладывалась к фляжке с хлебной водой, закусывая сухарями. Без привалов на дорогу ушло бы не более двух дней, но навья берегла тётушкиных животных. Горячительное на почти голодный желудок остро и властно ударяло в голову, но трезвая, холодная чёткость мыслей от этого не страдала. Погода стояла летняя, и трупы уже начинали смердеть, но Северга нюхивала в своей жизни и не такое.
   Вечером третьего дня перед ней раскинулось серое нагорье – со скудной растительностью, сухое и пустынное. Свет Макши к закату приобрёл совсем холодный серебристый оттенок, и местность выглядела мертвенной. Северга остановилась на краю обрыва, с которого открывался вид на долину пересохшей реки. В закатных лучах её лицо приобретало ту же неживую, каменную жёсткость, что и скалы вокруг. Похолодало, и Северга вдыхала полной грудью посвежевший воздух.
   В небе над вершинами виднелись крылатые маленькие фигурки. Северга подождала, когда на неё обратят внимание, но драмауки не спешили замечать её. Тогда навья свистнула. Чудовища обладали способностью не только видеть добычу на расстоянии нескольких вёрст, но и слышать точно так же; вскоре одна из крылатых тварей повернула в сторону Северги, а той только того и нужно было.
   Это была самка: Северга опознала её по тёмным полосам на чешуйчатом брюхе. Во внешности драмаука две когтистые птичьи лапы сочетались с кожистыми крыльями летучего ящера, треугольный змеиный череп блестел холодными жёлтыми глазами и крючковатым, гладким клювом. Птицедракониха описывала над Севергой широкие круги с предупреждающим клекотом: она защищала своих детёнышей.
   – Иди, малышка, иди сюда, – манила её навья, похлопывая по трупам. – Иди, красавица...
   Желтоглазая «красавица», размах чьих перепончатых крыльев охватил бы средний городской особняк, приземлилась на каменистый уступ, с любопытством рассматривая тотрупы, то саму Севергу. Её гнездо находилось на безопасном расстоянии, а потому она не спешила нападать, но и не очень-то доверяла – присматривалась к незнакомке, низко пригнув покрытую чешуёй голову на длинной змеиной шее и тараща огромные выпуклые глаза.
   – Крошка, – молвила Северга с такой же лаской в голосе, с какой она обратилась бы к красивой девушке, – я пришла с миром. Твоим деткам ничто не грозит. Я знаю, ты мать... Я – тоже мать, а значит, мы поймём друг друга. Ты защищаешь своих малышей, я поступаю так же. Моего ребёнка пытались убить вот эти двое. – И она кивнула на трупы.
   Доподлинно никто не знал, понимали ли драмауки речь. Поговаривали, что разум их ничуть не уступал разуму навиев, а разнообразный клекот представлял собой особый сложный язык. Говорили также, что эти исполинские летучие твари умели читать мысли. Самка птицеящера повернула голову к телам и пристально всмотрелась; её щелевидные зрачки распахнулись чёрными дырами.
   – Мне нужна твоя помощь, красавица, – продолжала Северга, сбрасывая трупы с сёдел наземь и отводя подальше напряжённых и напуганных близостью опасного чудовища коней. – Тела необходимо уничтожить, чтобы никто никогда не нашёл их. Прошу тебя, возьми их и унеси в своё гнездо. Сожри сама или накорми своих маленьких. Пусть не останется даже косточек. Поможешь?
   Падаль драмауки очень любили: трупный яд действовал на них, как горячительный напиток. Самка птицеящера, неуклюже переваливаясь на когтистых лапах, приблизилась, потрогала клювом тела, вдохнула запах мертвечины и издала довольный урчащий клекот, что-то вроде «гррр-ак, гррр-ак»: подношение пришлось ей по нраву. Взмыв в воздух, она на бреющем полёте подхватила в каждую лапу по трупу и умчалась в закатную даль неба.
   – Благодарю тебя, – проговорила Северга, и уголок её губ сдержанно прорезала улыбка. Глаза, впрочем, оставались холодными, полными отблеска прощального серебра Макши.
   Она двинулась в обратный путь налегке. Голод давал о себе знать, и Северга, раздевшись и перекинувшись волком, поймала лесную козочку и наелась до отвала. Остатки мяса она разделала на куски, подкоптила над костром, обернула широкими листьями и сложила в мешок.
   В усадьбу Бенеды она вернулась поздним дождливым вечером, в шелестящих сырых сумерках. Члены семейства целительницы, окончив дневные труды, отправлялись на отдых;догорал камин, а Бенеда в кресле задумчиво потягивала хмельную настоечку. Звякая шпорами, Северга подошла и остановилась перед ней. У костоправки вырвался вздох облегчения.
   – Ну наконец-то, – молвила она. – Что-то ты долго разговоры свои разговаривала, дорогуша. Уж отряд снаряжать хотели на твои поиски... Рамут с ума сходит! Все глаза выплакала...
   – Всё в порядке, – коротко и устало проронила навья. – Я же предупреждала, что могу задержаться.
   – А эти двое где? – спросила Бенеда.
   Северга не успела ответить: в сумраке лестницы показалась стройная фигура в ночной рубашке.
   – Матушка!
   Столько в этом голосе было отголосков тревоги, столько звонкой радости и трепетного облегчения, что сердце навьи словно упало в чьи-то ласковые ладошки. Она устремилась навстречу Рамут, и они почти столкнулись на ступеньках. Северга подхватила повисшую у неё на шее дочь на руки и понесла вверх по лестнице.
   – Куда выскочила? Пошла спать – так оставайся в постели.
   Нарочитая грубоватость её тона скрывала под собой усталую нежность – вымотанную до предела, выпитую досуха, исцарапанную и избитую. Взволнованное дыхание Рамут щекотало ей лицо, руки цепко и судорожно обнимали, и Северга обречённо понимала: поздно сдерживать привязанность, поздно отталкивать и отпугивать. Любовь уже свершилась, и боль от грядущей потери была неизбежна, как ни пыталась она уберечь дочь от неё.
   – Матушка, где ты пропадала? Я так беспокоилась... Мы все беспокоились!
   Северга уложила Рамут в раскрытую постель, укрыла одеялом. Холодное звяканье её шпор кололо и царапало уютную тишину дочкиной спальни.
   – Больше не о чем беспокоиться, детка. Всё хорошо.
   – Я думала, с тобой что-то случилось...
   – Помилуй, что со мной может случиться в этой тихой, скучной глухомани? Это же не поле боя. Тут даже разбойники не водятся. А если и водились когда, тётя Беня их всех в мужья себе забрала.
   Тихий серебристый смешок Рамут, снова тишина.
   – Но почему так долго? Тётушка уже хотела тебя искать...
   Северга вздохнула.
   – Дельце было одно. И вообще... Много будешь знать – скоро состаришься. Всё, спи. Я дома. Всё в порядке.
   – Ах, матушка, какой мне сон!.. Я все эти дни от тревоги не спала, а теперь от радости не усну! – Рамут приподнялась, облокотившись на подушку и сверкая широко распахнутыми, восторженными глазами.
   – Так, я кому сказала?.. – нахмурилась Северга. – Угомонись. Начинаю считать до тридцати. Когда я скажу «тридцать», чтоб дрыхла мне и десятый сон видела, поняла?
   – Ты побудешь со мной? – Рамут прильнула щекой к подушке, поглядывая на навью одним прищуренным глазом.
   Когда-то она испугалась, увидев в своей комнате Севергу, всего лишь пришедшую пожелать ей спокойной ночи, а теперь сама не отпускала её от себя. И навья укладывала её, будто маленькую девочку, наслаждаясь этой капелькой вернувшегося детства до тонкой, как игла, боли в сердце.
   – Побуду. Давай, сладких снов.
   Колышущийся свет лампы разгонял сумрак, отбрасывая на щёки Рамут длинные, пушистые тени от ресниц и озаряя усталое, пересечённое шрамом лицо Северги с тёмными насупленными бровями и жестокими, беспощадно-грозными очертаниями рта. По бокам от него уже закладывались две суровые, неизгладимые складки. Слушая ровное дыхание дочери, навья думала о том, как подобраться к госпоже Раннвирд – и чтоб самой не попасться, и чтоб Темань не узнала, чьих рук это дело. То, что это мать её жены, навью не останавливало. Ни о каком родственном примирении речи быть не могло. Северга увезла Темань, чтобы в итоге сочетаться с нею законным браком, а госпожа Раннвирд с не дрогнувшим сердцем подослала к Рамут убийц и насильников... Получалось не око за око, а целая голова за око. «Дочь будет в безопасности только тогда, когда сердце этой гадины остановится навеки», – думала Северга. Она сидела на краю постели Рамут, сосредоточенная, ожесточённая, холодная, а её мысли работали, крутились, искали способы и прикидывали возможности.
   Отцепив шпоры, чтоб не гремели, Северга погасила свет и тихонько вышла: Рамут спала. Бенеда ещё сидела у погасшего камина и, казалось, дремала, но при приближении Северги тут же вскинула голову.
   – Ну что, успокоилась девчонка?
   Северга кивнула, присаживаясь в другое кресло. Бенеда, наполняя чарки, проговорила с задумчивой усмешкой:
   – А куда б она делась – в матушкиных-то объятиях... А то ведь прямо беда с нею была: не спала, не пила, не ела, всё о тебе переживала, куда, мол, ты запропастилась, не убили ли тебя эти подонки... Навыдумывала сама себе страхов. Ну... Давай-ка вздрогнем!..
   Они выпили. Закуски не было, но Севергу это не заботило. Эту разбавленную настоечку, строго говоря, можно было и не закусывать: не хлебная вода, даже близко к ней не стояла. Кстати, о согревающей водице... Северга плеснула в обе чарки из фляги.
   – Попробуй, тёть Беня.
   – Это что? Слеза зерновая? – Костоправка понюхала, сморщилась, от души крякнула. – Хорошая вещь, но по мне – забористая уж больно. Тяжко по мозгам бьёт. Ну ладно, коли угощаешь – выпьем.
   Она опрокинула в свой большой рот чарку «огненной воды», зажмурилась, встряхнула головой, зарычала:
   – А-а, гр-р, бр-р! Ух, едрить!.. Крепкая, зараза, аж колом встала... И без закуси мы что-то нынче. Ладно, на сытый желудок – ничего, проскочит. После ужина-то...
   Звериное в облике костоправки проступало всегда очень ярко – быть может, из-за мохнатых, гривастых щёк, которые она даже не думала брить («Вот ещё, буду я скоблиться... Охламонам своим я и в таком обличье жару в постели задаю!»), а может, из-за её кряжистой, плотной и свирепой силы – жаркой, сверкающей в волчьих пронзительных глазах.
   – Тебе б помыться с дорожки, – угадывая мысль Северги, проговорила она. – Да нет сил уж баню топить, поздно, легли уж все. Коли хочешь, так ополоснись.
   Северга кивнула. А Бенеда вдруг спросила:
   – Ну, так что с этими гадёнышами?.. Сказки про «поговорить и отпустить» ты девчонке рассказывай, а мне правду можно. Что ты с ними сделала?
   Северга выпила ещё чарку – последнюю на сегодня – и коротко ответила:
   – Вздёрнула. Тела драмаукам скормила.
   – Вон оно как... – Бенеда потеребила подбородок, насупившись. – Так вот куда тебя носило так долго! Это ты, что ль, в Мёртвое Нагорье таскалась? Мда-а... Сурово. А кто их послал, выведала?
   Навья опять кивнула.
   – Что, и эту госпожу тоже порешишь? – пронзая её пристальным взглядом из-под набрякших бровей, спросила знахарка.
   – Иного выхода нет, – устало и сухо сказала Северга. – Пока она жива, Рамут в опасности.
   – А из-за чего каша-то эта вся? Насолила ты ей чем-то, что ли? – Бенеда мрачнела всё более, становясь похожей на угрюмого взъерошенного волка.
   – Можно и так сказать. – Северга поднялась из кресла, бледная от невыносимой усталости. – Ладно, пойду я, ополоснусь. И отдохнуть не помешало бы. Спокойной ночи, тёть Беня.
   – И тебе сладко спать-почивать, угрызений совести не знать, – промычала себе под нос костоправка, щурясь в темноту за окном.
   Губы Северги покривились в ухмылке, но взгляд обдавал морозом.
   – Это мне не грозит. Ублюдки получили то, что заслужили. Я убийца по призванию и по природе, тётушка. Каких решений и поступков можно от меня ждать? И я буду уничтожать всех, кто посмеет угрожать Рамут. Всех до единого, без сомнений, жалости и угрызений.
   Наскоро помывшись холодной водой, Северга упала в постель, несколько дней ожидавшую её. Уснула она быстро и крепко, без кошмаров.
   Разбудило её прохладное прикосновение чего-то влажного к губам. За окном брезжил рассвет, а на краю постели сидела Рамут с полной миской свежевымытых плодов медового дерева и водила по рту Северги «двойняшками» на сросшихся ножках. Навья несколько мгновений делала вид, что продолжает спать, а потом резко щёлкнула зубами, ухватив сразу обе сладкие костянки. Рамут вздрогнула, но в следующий миг тихонько засмеялась:
   – Фу, матушка, напугала...
   Северга села. Одеяло сползло с неё, открыв нагое туловище, и девушка смущённо отвела взгляд – то ли от шрамов, то ли от обнажённой груди Северги. Когда она ухаживалаза навьей после лечения сломанного хребта, она ещё и не такое видела, а тут вдруг смутилась отчего-то.
   – Дай-ка мне чистую рубашку из моего мешка, – попросила Северга. – Ну, и штаны уж заодно подай, коли ты здесь.
   Рамут подала всё требуемое. Северга накинула рубашку, всунула ноги в штанины, встала, поддёрнула и застегнула, обулась. Рамут стояла с миской у наполовину открытого окна и задумчиво ела желтовато-белые костянки, а косточками стреляла во двор. Северга остановилась у неё за плечом, стащила из миски сочный плод, бросила в рот. Её косточка улетела дальше раза в два.
   – Учись, как надо, – усмехнулась она. И запоздало поздоровалась: – Доброе утро, детка. Благодарю тебя за приятное пробуждение.
   Рамут протянула ей костянку на ладони, согревая лаской своего лучистого взгляда. Задумчивая нежность коснулась сердца Северги, и она, склонившись над рукой дочери, взяла губами костянку, при этом невольно поцеловав мягкую ладошку. Она не очень любила растительное, но не попробовать плоды дерева, посаженного руками Рамут у колодца, не могла. Из этих нежных, тёплых рук она ела бы всё.
   Северга провела в Верхней Генице ещё лишь один день: она торопилась, потому что за оставшееся время отпуска нужно было успеть что-то решить с госпожой Раннвирд. Рамут расстроилась почти до слёз, узнав, что она уезжает уже на следующее утро.
   – Матушка, ты совсем мало побыла... Неизвестно, когда мы в следующий раз увидимся... и увидимся ли вообще.
   – Мне жаль, что так получается, – вздохнула Северга. – Очень важное и спешное дело.
   Вечером, когда навья уже собиралась лечь в постель и разулась, но рубашку и штаны снять ещё не успела, к ней в комнату постучались.
   – Матушка, можно? – раздался за дверью голосок Рамут. – Ты ещё не спишь?
   – Не сплю, детка, – ответила Северга. – Входи.
   Рамут в длинной сорочке проскользнула внутрь, кутаясь в шерстяной плед. Её коса пряталась под кружевной ночной шапочкой. Северга сидела на раскрытой постели, откинувшись на подушки, и девушка робко опустилась на краешек. В руках она теребила потрёпанный, мятый листок, преодолевая какую-то внутреннюю муку – то ли боялась заговорить, то ли просто стеснялась.
   – Ну, что такое? – Северга мягко приподняла её лицо за подбородок.
   – Я... – Рамут, ужасно смущаясь и избегая смотреть в глаза, протянула ей этот листок. – Я хотела спросить... вот про это.
   Северга узнала своё письмо – то самое, в котором она сообщала о своей свадьбе и просила пока не рассказывать об этом Рамут.
   – Не сердись на тётушку, она выполнила твою просьбу и не давала письмо мне, я сама взяла, – быстро пробормотала девушка, потупившись.
   Северга и забыла об этом; точнее, она собиралась поговорить с дочерью, но в этот приезд события вокруг покушения на Рамут закрутили её и унесли в сторону от разговора. Было просто не до того. Может, она так и не вспомнила бы, если бы Рамут сама не пришла с этим вопросом.
   – Да, я хотела тебе всё объяснить, – проговорила Северга, подбирая слова и с досадой чувствуя, что они идут туго, получаются кривыми и неуклюжими, какими-то кособокими и рваными, как неудачные лепёшки. – Это правда, я люблю женщин. Что поделать, такая у тебя матушка. В моей жизни был только один мужчина – твой отец. Случилось это не по какой-то там страсти, Гырдан меня просто лечил вот так... Странный способ, но это и правда чуть-чуть сработало. Ну, и вдобавок получилась ты.
   Ресницы и губы Рамут задрожали, и она еле слышно пробормотала:
   – Значит, это было... просто случайно? И ты меня не хотела? Не хотела, чтоб я рождалась?
   Настежь открытое, трепещущее, готовое вот-вот разбиться сердце дочери лежало сейчас в руках Северги. Зачем Рамут было знать, что её горе-матушка пыталась от неё избавиться по дурости – падала, поднимала тяжести и применяла прочие уловки? Узнай она – и её любящее сердечко раскололось бы на кусочки, вдребезги, и не склеить ничем,не залечить, не спасти.
   – Иди сюда, – хрипло проговорила пересохшими губами Северга, притягивая дочь к себе и заставляя забраться на постель с ногами. – Иди ко мне и слушай. Да, это было неожиданно для меня. Я отстала от войска, и это была просто беда, просто караул. Так я думала тогда. Не знаю, чем бы всё кончилось, если бы не тётя Беня. Я была изломана, искорёжена. Девять месяцев я носила тебя в искалеченном теле. Это были девять месяцев сплошной боли и мучений. Самые трудные, самые ужасные месяцы. Я была дурой. Тупицей, которая не понимала, что на самом деле это лучшие девять месяцев в её жизни. Что это было счастье. Понимание пришло только спустя долгие годы. Понимание того, что если б не было тебя, мир был бы беспросветен. Жесток, туп и безнадёжен. Достоин только страданий и войны. И рек крови. Он заслужил это... – Северга перевела дух, отдыхая от этих слов-ударов, слов-сгустков, которые выходили из груди со сладкой болью. И продолжила с призраком улыбки на жёстких губах: – Но в нём есть ты. И миру повезло. Ондаже не подозревает, как.
   Объятия Рамут обрушились на Севергу, будто горный обвал. Пискнув, девушка бросилась на неё и стиснула с такой силой, что навья с хриплым смешком похлопала дочь по лопатке:
   – Ну-ну... Детка, ты меня задушишь.
   – Прости, матушка. – Руки Рамут разжались, и она уселась рядом – смущённая, но уже от счастья.
   И, утонув в этом синеглазом счастье, Северга одним махом опьянела. Такой пьяной она себя не чувствовала даже после той непростой дороги в Дьярден, к пытавшейся свести счёты с жизнью Темани; впрочем, тот хмель был тягостным, а этот дарил крылья.
   – Скажи, а... Ну... – Рамут опять была во власти неловкости – кусала губу, водила пальцем по одеялу, опускала глаза. – Помнишь, когда я была маленькая, ты сказала, что я красивая?
   – Я и сейчас не изменила своего мнения. – Северга, зная, что смутит этим Рамут до обморока, всё-таки заглянула ей в глаза – так нежно, как только могла. Но, видно, получалось опять как обычно – то есть, странно и пугающе.
   – Нет, ты скажи мне не как матушка, а как... – Рамут споткнулась, очаровательно краснея. – Ну... ты понимаешь, как кто.
   – Нет, не понимаю. Скажи без ужимок. – Северга вроде бы шутила, но опять доводила этим Рамут до оцепенения. Она в тысячный раз проклинала свои глаза, холодные то ли от природы, то ли от тех рек крови, в которых ей довелось искупаться. – Ну, детка, скажи, не стесняйся. Это моя природа, моё нутро. Если ты этого стыдишься, значит, ты меня не принимаешь.
   Рамут выдохнула и посерьёзнела до смертельной бледности, вскинула на Севергу большие, полные страха и решимости глаза.
   – Как... как женщина, которая любит женщин, – выговорила она.
   – Ну вот, сразу бы так. – Навья и рада была бы отвести взгляд и не мучить им дочь, но не могла не любоваться ею. Приблизив губы к уху Рамут, она ласково, бархатно выдохнула: – Да. Красивая. Ты не осознаёшь этого и не пользуешься этим, и это делает тебя ещё прекраснее.
   Щёчками Рамут можно было растапливать камин вместо огнива: дрова загорелись бы вмиг. Северга сдержала порыв нежности и не поцеловала ни одну из этих дивных щёчек. Она почему-то опасалась, как бы Рамут не приняла материнскую ласку за что-то иное – то, что, как казалось Северге, и смутило дочь утром, когда одеяло упало. Чёрный волк-страж, который стерёг чистоту их отношений, рыкнул теперь на саму Севергу. Похоже, в голове помутилось и у него, и у навьи. Письмо, будь оно неладно, внесло эту путаницу. Нет, в себе Северга не сомневалась ни капли – она мучительно боялась напугать Рамут.
   А дочь опять разглаживала мятый листок, строчки на котором Северга писала у ночного костра, подложив на колено какой-то плоский обломок – то ли дощечку, то ли ещё что-то. Бой кончился, на её доспехах ещё бурели пятна крови, а она выводила пером: «Передавай привет Рамут». Письменный прибор ей тогда одолжил десятник-секретарь – бегун по поручениям у пятисотенного.
   – Матушка, скажи, а она... – Рамут выделила голосом это слово, «она», и опять потупилась. – Она значит для тебя так же много, как я? Или больше?
   Если Северга повергала дочь в трепет взглядом, то та с лихвой отыгрывалась за это, обстреливая её этими вопросами. Для ответа на каждый из них требовалось вывернуть душу, и это было сладко и больно одновременно. Соперничала ли Темань с Рамут в её сердце? Пожалуй, жена владела чем-то другим, какой-то иной частью навьи, а сердце лишь издали смотрело, то хмурясь, то улыбаясь, на эту возню. Стараясь быть правдивой, Северга сказала:
   – Она – лишь женщина, с которой я... провожу ночи. С ней иногда и днём приятно побеседовать, она по-своему славная и нравится мне... Но ты – это совсем другое. Я жизнь отдам за тебя. Я уничтожу всякого, кто хотя бы в мыслях вознамерится причинить тебе вред.
   Идя за правдой, Северга оступилась и упала на колено в обжигающий вопросительный холод скорби и боли, с которыми на неё вскинулись глаза дочери. Зверь-убийца выглянул наружу, показал своё истинное лицо, и Северга осадила его, но было слишком поздно.
   – Значит... ты их убила, да? – проронила Рамут.
   Рассказывать сказки про «поговорить и отпустить» теперь уже было бесполезно. Как она не уследила, как позволила этому сорваться с языка? Это могло перечеркнуть всё – страшным, кровавым порезом, новым шрамом. Это могло изувечить всю нежность, всю изнанку души и то драгоценное «больше, чем что-либо на свете»... Могло, но отступать стало некуда.
   – Да. Я не могу лгать, глядя тебе в глаза. – Губы Северги снова затвердели, а взгляд подёрнулся льдом, и она не могла ничем это смягчить и исправить. Оставалось лишь надеяться, что Рамут выдержит, что не убежит в слезах и не отвергнет зверя-убийцу, готового валяться у её ног покорным щенком. – Эти подонки заслужили смерть. И тот, кто их послал, тоже.
   В глазах Рамут сиял грустный свет, и зверь-убийца сжался в робкой надежде: может, всё-таки не придётся ему умирать от тоски по Ней и рваться навстречу гибели, потому что Она отвергла, оттолкнула, прокляла? Может, Она и протянет руку... И погладит жёсткую гриву.
   – Матушка, ты убила их не потому, что тебе нравится это делать, – вздохнула Рамут с нежной болью во взгляде, от которой Северге хотелось и выть волком, и целовать ей руки. – А потому что ты хотела защитить меня. Ты думала, что они могут вернуться и попытаться снова. Я знаю, что ты убиваешь на войне. Тетушка Бенеда говорит, что деньги, которые ты присылаешь, пахнут кровью – и твоей, и чужой. И она права... Я чувствую страдания живых существ... Чужую боль. Она есть там, эта кровь, хоть её и не видно. Но это твой путь, с которого тебе уже не свернуть.
   Когда Рамут смолкла, зверь распластался на брюхе у её ног, всем своим видом говоря: «Я – твой. Твой навек. Только в твоих объятиях я живу, а вне их – убиваю». Глаза Северги были закрыты, губы сжаты, но сердце падало в мягкие руки Рамут без страха быть разбитым. Ни одной слезы не просочилось наружу, она просто не умела плакать, но душа вскрикнула, когда пальцы дочери коснулись щёк и погладили шрам. И это был крик не боли. Совсем нет.
   – Да, война – это моя работа. – Северга открыла глаза, по-прежнему холодно-пристальные, но верила, что Рамут знает истинное их выражение – то, которое молчаливо сияло в душе, невидимое для посторонних и предназначенное ей одной – Ей, Единственной. – Тётя Беня лечит и спасает жизни, а я калечу и отнимаю их. Вот такие вот шутки у судьбы. Может быть, и правильно, что тётушка не хочет принимать от меня помощь. Но я не знаю, что я ещё могу сделать для тебя.
   Дыхание Рамут тепло коснулось щеки Северги. Девушка придвинулась ближе, прильнула, и навья, не веря своему счастью, осторожно обняла её за плечи. Только бы не напугать, только бы не ошибиться снова, не ляпнуть что-нибудь лишнее.
   – Ты уже сделала, – кротко улыбнулась Рамут. Невозможная, непостижимая, недосягаемая в своей светлой красоте. – Я благодарю тебя.
   Голос Северги осип, горло пересохло, а под рёбрами жгло; никто, ни одно существо на свете не могло вот так бросать её от чувства к чувству – то в ослепительно светлые выси блаженства, то в холодную тьму отчаяния. Только она, только Рамут.
   – Я ничего не сделала, детка. Ничего, за что можно быть мне благодарной.
   Ответ качнул Севергу и бросил в горячие объятия хмеля:
   – Просто за то, что ты есть у меня.
   Больше навья не сдерживалась. Словно в пьяном угаре она прошептала:
   – Ты моя. Только моя, детка. Даже когда у тебя будут мужья, ты останешься моей. Ты – мой воздух, моя душа, мой свет. Твои глаза согревают меня издалека и не дают окончательно превратиться в холодную тварь, в чудовище, способное лишь убивать. Ты держишь меня, не даёшь уйти за грань... Если ты отвернёшься от меня, мне останется только умереть.
   Родные глаза были рядом, грели и спасали, они были неспособны предать и вонзить нож в открытую настежь душу.
   – Я никогда не отвернусь от тебя, матушка, – прошептала Рамут совсем близко от губ Северги. – Я твоя... А ты?
   – И я – твоя. – Пьяная до полной потери всех холодных разумных рамок, Северга произнесла это как клятву, сама возлагая на себя наказание за нарушение: смерть. Она ещё плохо умела улыбаться так, чтобы получалось что-то, не похожее на пугающий оскал, но она хотя бы попыталась. Зверь-убийца был нелеп в роли щеночка, но пусть Рамут смеётся над этим лохматым чудищем, пусть. Лишь бы видеть её улыбку и пить её свет огромными, животворными глотками. – Я твоя, Рамут, и больше ничья. Все эти женщины... Они не могут завладеть мной безраздельно, хотя – да, мечтают и не скрывают этого. Одной даже удалось затащить меня в Марушин храм, к алтарю. Она хранит в шкатулочке бумагу, где чёрным по белому значится, что я принадлежу ей по закону. Не верь бумажкам, детка. Их пишут люди. Я – твоя, и это прописано в моём сердце высшими силами, высечено на нём и не сотрётся никогда.
   Пальцы переплетались, щека касалась щеки, дыхание сушило губы, слова срывались с уст, словно в бреду – тихо, приглушённо-нежно, до дрожи и мурашек, до воспламеняющего хмеля в жилах, до пробегающего по телу озноба. Но Северге было плевать, что она говорит дочери слова, которые могла бы шептать возлюбленной; Рамут и была её Любимой Женщиной – женщиной, которую она сама родила и которой отдавала сейчас все движения ожившей, проснувшейся души. У этого чувства не было имени, не было принадлежности и предназначения, оно разрывало рамки уместности или неуместности, дозволенности или недозволенности. Оно парило над всеми и над всем. Над бытием, над суетой и кровью, над войнами и перемириями, над обретённым и над потерянным. И Северге было всё равно, что её голос сейчас ложился чувственными складками бархата, от которого так млели девушки; Рамут просто по-детски нежилась в нём, грелась, как в тёплой постели. Он ограждал её, защищал от холодного ветра боли, от жестокого мира и злых людей... И от собственного леденящего панциря Северги, при прикосновении к которому отходила кожа от обмороженных ладоней. Слов «я люблю тебя» Северга не произносила, ноэто единение было чище, чем свет всех звёзд, тише, чем вздох самого лёгкого ветра, и всеохватнее, чем мысли богов.
   Рамут уснула у навьи на плече, и Северга осторожно уложила её в свою постель, укрыв одеялом. Склонившись над ней, она любовалась её чистым личиком, озарённым мягким внутренним сиянием; её губы скользили в воздухе над ним, не смея целовать и лишь удалённо лаская дорогие сердцу черты. Они зависли над губами девушки, ловя тёплое дыхание и согревая их своим, а потом прильнули ко лбу и не отрывались от него очень долго. Уступив Рамут кровать, Северга постелила плащ на полу, взяла одну из подушек иулеглась.
   Пробуждение было грустным, полным тоски и колющей боли.
   «Что же ты наделала со мной, Рамут! Зачем ты впрыснула мне в кровь эту сладкую нежность? Ты ослабила меня так некстати... Теперь, вместо того чтобы быть безжалостной холодной тварью и зверем-убийцей, я твой ручной щеночек».
   Так думала Северга, поднимаясь со своей жёсткой постели. Дочь ещё спала, и она не стала её будить. Плащ с подушкой остались на полу, а навья пошла к колодцу умываться. Плеская себе в лицо пригоршни холодной воды, она фыркала и отдувалась, ловила прищуром мокрых ресниц первые лучи Макши. Нет, она должна убить госпожу Раннвирд, хоть вездесущие глаза Рамут и говорили укоризненно: «Она – мать Темани». Эти глаза заменяли ей совесть, но она не могла сейчас позволить себе роскошь быть совестливой: это поставило бы жизнь дочери под угрозу. Госпожу Раннвирд в её мщении могла остановить только смерть.
   И Северга надела доспехи на сердце. Подбежавшую к ней Рамут она поприветствовала сдержанно и сухо, почти холодно; ветви медового дерева, отягощённые плодами, клонились к лицу девушки, касаясь её щёк. «Самая прекрасная, самая светлая и удивительная», – так мог бы сказать восхищённый зверь-убийца, но сейчас ему следовало снова стать самим собой – неистовым, беспощадным и непоколебимым. Ради неё же, ради Рамут. Быть её слугой, её защитником – неласковым, страшным на вид, но лишь для того, чтобона жила и ничего не боялась.
   – Опять ты... будто каменная, – грустно вздохнула Рамут. – Как будто и не было всего, что мы сказали друг другу вчера.
   – То, что было сказано между нами, останется в моём сердце, – без улыбки сказала Северга. – Мне сейчас нужно сосредоточиться на деле. Я уже мыслями там.
   – А мне ты совсем не оставишь ничего, никаких мыслей на прощание?
   В обрамлении плодоносящих веток Рамут сияла, словно какая-то богиня света и земной красоты. Её лицо приближалось и тянулось к Северге, но зверь не мог снять броню ради этого. Он уже застегнулся на все пуговицы. Коснувшись губами лба дочери, Северга проронила:
   – До свиданья, детка. Всё будет хорошо. Ни одна тварь тебя больше не тронет, я обещаю.
   Бенеде навья наказала не отпускать Рамут из дома без сопровождения, пока она не сообщит в письме, что всё в порядке. Куда бы девушка ни пошла – за травами ли, за ягодами или ещё куда-то, всюду с ней должен был находиться кто-нибудь из мужчин, а лучше – хотя бы двое. И желательно с оружием.
   – Сделаем, – коротко кивнула костоправка.
   Прибыв в Берменавну, где госпожа Раннвирд была градоначальницей, Северга к своему удивлению и досаде узнала, что матушку Темани несколько дней назад заключили подстражу по обвинению в подготовке государственного переворота и покушения на Владычицу Дамрад. Почему к досаде? Над госпожой Раннвирд нависла грозная тень смертного приговора, и Северга жалела, что эта тварь умрёт не от её руки, а под мечом палача. В гостинице она неожиданно столкнулась с Теманью. Судя по лицу жены, в последние дни она очень много плакала. Увидев Севергу, она упала ей на грудь, даже не задавшись вопросом, какими судьбами ту сюда занесло.
   – Матушку... Матушку схватили, – рыдала Темань. – Это какая-то ошибка... Недоразумение... Я не верю, не верю, что она могла что-то там готовить... заговор, покушение... Это бред какой-то!
   Приобняв её и похлопывая по лопатке, Северга бормотала:
   – Ну-ну... Держись, держись, крошка.
   – Я просила о свидании, но меня к ней не пускают! – пожаловалась Темань навзрыд. – Я её дочь, родственников должны пускать! Я не понимаю...
   – Я попробую разузнать, что и как, – пообещала Северга.
   В гостинице Темань была вынуждена поселиться оттого, что роскошный особняк взятой под стражу градоначальницы, в котором она выросла, заняла Владычица Дамрад, потеснив живущую в нём семью. Государыня лично прибыла в Берменавну для свершения правосудия.
   Северга добилась приёма у Великой Госпожи. Дамрад приняла её в полвосьмого утра, любезно усадив за накрытый к завтраку стол. Владычица сегодня была без своего рогатого шлема, в строгом тёмно-сером чиновничьем кафтане – из дорогого сукна и безупречно пошитом. Её белые волосы были гладко зачёсаны и убраны в узел, а высокомерные брови и холодные пристальные глаза чуть подведены тёмной краской, иначе лицо повелительницы было бы совсем блёклым.
   – Всегда рада тебя видеть, Северга, – сказала она. – Выражаю твоей супруге своё искреннее сожаление. Государственным преступникам не полагаются свидания, но ради твоих заслуг я могу сделать исключение и позволить твоей жене увидеться с матушкой один раз. В следующий раз она сможет увидеть её только на казни.

0

6

– То есть, это уже дело решённое? – спросила Северга.
   – Вполне, – кивнула Дамрад. – Вина Раннвирд доказана полностью, тянуть с исполнением приговора не вижу смысла. Её деятельность давно была под наблюдением, под нашим колпаком. Доказательства собирались долго и тщательно. В её шайку были внедрены мои верные люди. Как ни таилось это сборище по подвалам, по деревням, по сараям – их всё равно вычислили. И все их грязные замыслы раскрыты. Всё записано до последнего словечка. Под грузом неопровержимых доказательств она признала свою вину. Учитывая это обстоятельство, позорная казнь через повешение ей заменена на отсечение головы мечом. Одна только загвоздка у нас сейчас: в Берменавне, оказывается, нет палача. Пригласили из Гамалля... Если к пятнице не успеет прибыть, придётся казнь переносить, а это – хлопоты.
   Зверь в Северге зарычал, чуя кровь, а нутро вздрогнуло в предвкушении единственной возможности покарать гадину своей рукой.
   – Владычица, ничего переносить не придётся, – сказала она. – Палач из Гамалля, скорее всего, к пятнице не успеет. Я могу взять на себя это неблагодарное, грязное, но необходимое для государства дело. Никакого вознаграждения за это мне не нужно: я почту за радость свершить правосудие. Я сумею, будь уверена. Мечом я владею весьма изрядно, ты знаешь.
   – В твоём искусстве я не сомневаюсь, Северга. – Дамрад с поклоном-кивком приподняла подкрашенную бровь, улыбнулась уголком губ. – Но работа палача – дело нечистое, ты права. Не всякий за него возьмётся. И тем выше я ценю твоё рвение и твою преданность государству. Я с благодарностью принимаю твоё предложение. Начало – в девятьутра. К восьми тебе следует прибыть на главную площадь города. В помещении под помостом тебя снабдят всем необходимым и дадут указания. Ну, а прочие участники заговора уже дождутся палача из Гамалля, так что и для него работа найдётся – не зря приедет.
   Северга поднялась и звучно щёлкнула каблуками.
   – Всё будет исполнено в точности, государыня. Одна только просьба: моя жена не должна знать, что приговор её матушки приведу в исполнение я.
   Дамрад понимающе кивнула.
   – Разумеется, Северга. Личность палача останется в тайне.
   Вернувшись в гостиницу, навья нашла жену в обеденном зале. Она проводила время в обществе её здешних старых приятельниц; те, как могли, утешали её, подбадривали, поддерживали и живо обсуждали происходящее. Пили за столом отвар с молоком и вино. Северга нахмурилась, заметив, что супруга налегает на последнее. Ограниченная в горячительном дома, тут она, похоже, отводила душу. Квохчущие голоса сливались в непрерывное бормотание.
   – Представляете, палача нет! Ну нет у нас в Берменавне палача. Так вот сложилось. Уволился.
   – И что теперь? Думаешь, не сыщут? Откуда-нибудь вызовут... Глупо думать, что всё отменится из-за этого... Увы, увы... Хотелось бы верить, но...
   – Дорогая Темань, это просто ошибка, я уверена. Скоро во всём разберутся...
   – Какое «разберутся», о чём ты... Казнь уже назначена...
   – Ну и что ж, что назначена? Могут разобраться в самый последний миг, такое бывает.
   – Хотелось бы ради утешения дорогой Темани согласиться с тобой, но жизнь показывает...
   – Я слышала, казнь может откладываться, если осуждённая беременна. Позволяют произвести дитя на свет, а потом сразу же...
   – Так вроде бы, госпожа Раннвирд уже давно не...
   – Ну, а вдруг?..
   – Темань, а сколько лет твоей младшей сестричке? Ах, ещё совсем дитя... Бедненькая...
   – Сударыни, давайте ещё выпьем.
   – Темань, твоё здоровье. И здоровье твоей матушки.
   – На мой взгляд, последнее звучит как-то издевательски...
   – Ну что ты, что ты, я с самыми искренними...
   Северга подошла к столу, щелчком каблуками поприветствовала присутствующих «сударынь». Под сердцем повис кислый ком презрения. Собравшись для поддержки Темани, они при ней же трепали языками, как досужие сплетницы, а та сидела смертельно бледная, убитая горем, роняя слёзы в чарку с вином. Нет, сердце Северги не было высечено из камня. Но что поделать, если Темани досталась такая матушка?
   – Здравия желаю, сударыни, – поклонилась навья. – Да, вы правы: отсутствие в этом городе постоянного исполнителя смертных приговоров не станет поводом для отмены казни. Палач уже найден.
   Повисла трепещущая тишина, слышались только голоса за соседними столами, звон посуды и шарканье ног. Темань вскинула на Севергу такой взгляд, что той на миг захотелось опуститься на колени и попросить прощения за все пролитые ею слёзы. Нежная жалость к супруге, впрочем, не отменяла беспощадной неизбежности, с которой карающиймеч должен был опуститься на шею госпожи Раннвирд в эту пятницу.
   – Я только что от Дамрад, дорогая, – сказала Северга. – Мне удалось выбить для тебя одно свидание с матушкой – завтра в полдень. Ты сможешь её увидеть и поговорить с нею.
   Из-под зажмуренных век Темани сочились слёзы. Клуши опять сочувственно заквохтали – неуместно, глупо, раздражающе. Оставить Темань с ними? Мало того, что проку от их так называемой поддержки, как от дырявой фляги, так ещё и напиться она могла тут – с её-то опасной невоздержанностью, которую Северга заподозрила в ней уже давно. Такие чувствительные, творческие, склонные к душевному исступлению личности, как Темань, более всего рисковали скатиться на дно пагубной страсти, если их не держать в разумных рамках.
   – Дорогая, тебе лучше пойти к себе в комнаты, – мягко молвила навья. – Я рядом. Ты можешь выплакаться на моём плече.
   – Да... – Темань поднялась из-за стола, пошатнувшись, и Северга тут же заботливо подхватила её под руку. Прильнув к плечу навьи, жена вздохнула измученно: – Как хорошо, что ты здесь, любимая... Без тебя я, наверно, сошла бы с ума.
   Северга всегда терпеть не могла двуличие и редко кривила душой, но тут поневоле приходилось. Темань не должна была узнать, кто палач, иначе – конец всему. Весь день навья  служила плечом для слёз, подносчицей носовых платков, подавальщицей отвара тэи и успокоительных капель, а также усталой, но ласковой и терпеливой слушательницей и кивальщицей головой. К вечеру Темань была в полном изнеможении – и телесном, и душевном, и Северга отнесла её в постель на руках. Её саму этот день тоже изрядно вымотал.
   Утром супруга еле смогла открыть глаза. Ею владела слабость, кружилась голова, тошнило и мутило. Возникали сомнения, что она вообще была в состоянии встать сегодня с постели.
   – Я должна, я пойду к матушке, – шептала Темань, зеленовато-бледная, с бескровными губами.
   – Милая, ты совсем больна, – вздохнула Северга, чувствуя себя чудовищем. Впрочем, она и так им себя считала всю жизнь, но нечто похожее на угрызения совести из-за этого испытывала впервые.
   – Нет, нет, я пойду, – слабым голосом упорствовала жена. – Это единственное свидание... Ведь мне больше не дадут с нею увидеться!
   – Да, увы. – Северга наливала супруге отвар, подавала тазик для умывания, полотенце, пудру. – В следующий и последний раз её можно будет увидеть только на помосте для казни.
   Эти слова – «помост для казни» – вызвали у Темани всплеск рыданий. Умываться и пудриться пришлось заново. Северге было её жаль до надрывной тоски, до мрачного, леденящего чувства собственной чудовищности, но госпожа Раннвирд свою меру наказания заслужила вполне.
   – Пусть мы с нею не всегда сходились во взглядах, пусть она порой давила на меня своей властью, но она – моя матушка! – смывая слёзы и пудрясь уже в третий раз, бормотала Темань. – Нет, я отказываюсь верить в её виновность... Это какой-то поклёп, клевета врагов! Её оговорили, я уверена.
   Она уцепилась за эту мысль, как утопающий хватается за соломинку. Никакие объяснения, что доказательства вины госпожи Раннвирд были не подделаны, а долго и кропотливо собирались тайной надзорной службой Дамрад, не убеждали её в обратном. С горем пополам они собрались и сели в повозку. С собой Северга на всякий случай взяла целую кипу носовых платков, успокоительные капли и флягу с водой.
   Госпожу Раннвирд держали в крепости, в одиночной камере. Едва вступив в мрачное, гулкое пространство тюрьмы, Темань затряслась и прильнула к плечу Северги.
   – Как здесь ужасно, – прошептала она. – Бедная, бедная матушка...
   Их встретил начальник крепости, своей мощной клыкастой челюстью напомнивший Северге главного наставника школы головорезов Боргема Роглава Четвёртого.
   – Свидание – только в присутствии надзирателя, – сказал он им.
   Темань начала робко умолять его позволить им с матушкой побыть наедине, но начальник был непреклонен.
   – Сударыня, таковы правила, – отрезал он. – Только в присутствии офицера.
   – Господин начальник, – вмешалась Северга. – Я – офицер. Разрешите мне исполнить обязанности надзирателя. Так мы и правил не нарушим, и позволим матери с дочерью побыть вместе без посторонних лиц.
   – Вы – родственница, госпожа, – возразил начальник. – Это исключено.
   – Поверьте, я умею разделять родственные чувства и служебный долг, – заверила Северга.
   В итоге ей удалось его убедить – не безвозмездно, конечно. Навье дали подробные указания, за чем она должна следить: никаких прикосновений, объятий, также запрещено что-либо передавать. Их с Теманью впустили в маленькую тесную каморку, разделённую напополам толстой решёткой, по обе стороны которой стояло по столику и стулу. Пока оба были пусты.
   – А где матушка? – робко озиралась Темань.
   – Не волнуйся, – сказала Северга. – Должно быть, сейчас придёт. Присядь пока. – И она отодвинула стул, помогая жене усесться.
   Ждать пришлось не очень долго. С лязгом открылась вторая дверь по другую сторону решётки, и в комнату для свиданий вошла, гремя цепями и шаркая грубыми башмаками, нелепая особа в тюремной рубахе и штанах. Северга с трудом узнала в ней градоначальницу Берменавны. Пышную причёску ей сняли наголо в знак позора, и теперь на черепе у госпожи Раннвирд прорастала полуседая светлая щетина. Находясь в заключении довольно непродолжительное время, отощать она пока не успела и была всё так же бочкообразна. Несколько мгновений они с Теманью смотрели друг на друга молча, а потом Темань со слезами бросилась к решётке, чтобы просунуть руку сквозь прутья. Северге пришлось остановить её, придержав за плечи:
   – Нет, милая.
   Госпожа Раннвирд, сверкнув своими выпуклыми глазами («навыкате», как весьма точно описал Гридлав), презрительно скривила мясистый рот:
   – А ты что, здесь надзирателем служишь? Нашла местечко...
   – Матушка, Северга уговорила господина начальника позволить ей побыть вместо охраны, – поспешила объяснить Темань с залитой слезами улыбкой. – Чтобы мы с тобой встретились без чужих.
   – Без чужих всё равно не получилось, – хмыкнула бывшая градоначальница.
   – Матушка, – огорчённо вздохнула Темань. – Северга – не чужая, она моя супруга. Мне жаль, что ты не приехала на нашу свадьбу... Хотя бы сейчас не надо ссориться и враждовать, умоляю! Примиритесь, прошу вас обеих!
   – Это невозможно, дитя моё, – отрицательно качнула госпожа Раннвирд обритой головой. – Если ты позвала меня на свидание только за этим, то я лучше пойду.
   – Любимая, ну хотя бы ты! – Темань перевела полный слёз, умоляющий взгляд на Севергу.
   Навья оставалась неподвижна, сжав губы и сдвинув брови.
   – Боюсь, твоя матушка права, примирения не получится, – проронила она наконец. – У меня тоже есть кое-какие причины. Но не будем о печальном. Беседуйте, прошу вас. Необращайте на меня внимания, как будто меня нет.
   – Лучше бы никогда и не было, – процедила госпожа Раннвирд.
   Темань спрятала лицо в ладонях и начала всхлипывать, сильно вздрагивая плечами. Северга слегка прижала их, шепнула:
   – Дорогая, не надо. Не огорчай матушку, ей и так нелегко.
   Верхняя губа госпожи Раннвирд враждебно дёрнулась: видно было, что она еле терпит присутствие Северги. Темань, однако, усилием воли взяла себя в руки и смахнула слёзы, заставила себя улыбнуться. Она попыталась вести беседу о пустяках, рассказать о своей жизни, но мать слушала её щебет, досадливо морщась.
   – Какая же ты недалёкая дура, – проговорила она наконец. – Меня послезавтра казнят, дорогая. Мне нет дела до твоих книжек. Живи, как умеешь, ты сама избрала свой путь... Не без помощи этой особы, конечно. – И она бросила неприязненный полувзгляд в сторону Северги.
   По щекам Темани безостановочно струились слёзы, губы тряслись.
   – Матушка... Зачем ты говоришь такие злые слова? Ты ведь так не думаешь. Ты не можешь простить мне моего отъезда? Но я не могла иначе... Я люблю Севергу и она любит меня. Мы счастливы, поверь! Я занимаюсь тем, что мне по душе. Если это не совпадает с твоим пониманием блага для меня, то виноватых в этом нет! Это моя жизнь, и я постараюсь прожить её так, чтобы тебе не было за меня стыдно.
   – Мне уже давно стыдно, – скривилась госпожа Раннвирд. – И исправить ты уже ничего не успеешь.
   Глаза Темани заблестели колючими искорками отчаяния; она нервными пальцами смахнула слёзы, пытаясь совладать со своим дыханием.
   – Хорошо, матушка, – проговорила она сдавленно. – Если ты не рада меня видеть, я не стану более навязываться тебе. Ответь мне только на один вопрос: это правда, в чёмтебя обвиняют?
   Госпожа Раннвирд сжала пухлые кулаки, и цепи загремели о край столика.
   – Да! – рыкнула она, ударив по столешнице. – Я ненавижу Дамрад! С тех пор, как наша прекрасная, свободная земля, наша Западная Челмерия оказалась под её сапогом, я только и думала о том, как сбросить эту дрянь с престола. И нашлись единомышленники, которые разделяли мою ненависть к захватчице и любовь к родному краю. Я не сожалею ни о чём! Всё, что я сделала, я бы повторила ещё тысячу раз! Ты удовлетворена моим ответом?
   Темань поднялась из-за столика с помертвевшим лицом и неподвижными глазами, в которых застыло потрясение.
   – Прощай, матушка, – пробормотала она.
   Она повернулась и, шатаясь, побрела к выходу. Северга взяла её под руку и собиралась уже дать знак охране, как вдруг позади раздался надтреснуто-усталый, тихий голос госпожи Раннвирд:
   – Темань... Подожди.
   Встрепенувшись, та обернулась, готовая броситься к решётке. А бывшая градоначальница мрачно процедила, обращаясь к Северге:
   – Ты, надзирательница... Один поцелуй.
   – Правилами не разрешено, – качнула головой Северга.
   Умоляющие глаза Темани обожгли ей сердце:
   – Я прошу тебя... прошу! Ведь ты не чужая, не будь же, как они все, жестокосердной!
   На сердце навьи были доспехи, но и сквозь них царапалась жалость. Северга, сохраняя внешнюю суровость, коротко кивнула:
   – Хорошо. Но только один. И руками касаться нельзя.
   Темань стремительно бросилась к решётке, а мать встала навстречу ей, и их губы встретились между прутьями. Уговор тут же был нарушен: они начали покрывать друг другу лица поцелуями – насколько могли дотянуться. Вся напускная злость слетела с госпожи Раннвирд, нарочитая жёсткость лопнула.
   – Я приду на площадь, – пообещала Темань, обливаясь слезами.
   – Не надо, дитя моё, это слишком тяжело, лучше простимся сейчас... Если Ремингер с Треймом не потянут расходов, пусть Ирмрид удочерит кто-нибудь из твоих старших сестёр. Она ещё совсем мала. Об одном только жалею – что не увижу, как она растёт...
   И в комнате для свиданий снова раздавались звуки поцелуев. В соответствии с возложенными на Севергу обязанностями надзирателя, ей следовало прервать это, она и так позволяла Темани с матушкой слишком много, но язык не поворачивался сказать «довольно», а руки не поднимались оторвать их друг от друга.
   Наконец она всё-таки мягко взяла Темань за плечи и отстранила от решётки.
   – Ну, всё... Всё, милая. Пора.
   Когда они покинули комнату для свиданий, Темань затряслась от рыданий и начала сползать на пол. Её выражение чувств всегда было немного картинным и преувеличенным, но сейчас даже привыкшей к этому Северге стало не по себе. Подхватив супругу, она отнесла её в повозку на руках.
   В ожидании пятницы Темань почти не вставала с постели, то и дело начиная тихо плакать. От еды она отказывалась, пила только отвар тэи с молоком, и Северге приходилось почти силой заставлять её съесть хоть кусочек. Рано утром в пятницу она чувствовала себя так дурно, что ни о каком посещении площади не могло быть и речи.
   – Дорогая, там будет толпа, – отговаривала жену Северга. – Толкучка, давка. Ни к чему это тебе... Да и само зрелище – тягостное. Зачем тебе смотреть, как твою матушку обезглавливают? Лучше запомни её живой.
   – Я должна увидеть её в последний раз, – тихо затряслась Темань, заламывая руки.
   – Нет, крошка, не спорь, – твёрдо сказала Северга. – Ты останешься здесь, а я, пожалуй, схожу. Если получится, передам ей от тебя последний привет.
   Темань уткнулась ей в плечо.
   – Передай... Скажи ей, что я её люблю...
   – Непременно.
   Зеваки начали собираться на площади задолго до начала казни. Высокий помост, покрытый чёрной тканью, оцепляли воины с обнажёнными саблями. Небо хмурилось, грозясь разразиться дождём, но время от времени сквозь низкие тучи проглядывал светлый луч. Точно в назначенное время Северга, закутанная в плащ с поднятым и надвинутым на лицо наголовьем, проскользнула за чёрный полог и очутилась под помостом. Там, озарённый тусклым зеленоватым светом пузыря глубоководной рыбы-зубастика, её ждал голубоглазый незнакомец в чёрном кафтане, чёрных сапогах и таком же плаще. Шляпы он не носил, тёмно-пшеничные кудри падали ему на плечи пружинистыми прядями.
   – Моё имя – Вук. Я помощник Её Величества по особым поручениям.
   Что-то в нём было примечательное. Хорош собой он был бесспорно, но даже не красота и голубоглазая, золотоволосая стать привлекала в нём. Его глаза напоминали Северге её собственные – пронзительные, холодные. Он был не из презираемых Севергой лизоблюдов, в нём проступало достоинство и какая-то цепкая, хлёсткая сила. Сила нездешняя: что-то в нём чувствовалось чужое, иномирное. Может, оттого, что он не красил глаз чёрной тушью, в отличие от большинства мужчин Нави, а может, что-то в его выговоренастораживало Севергу. Почему-то ей показалось, что он говорит на неродном для себя языке, хотя ошибок он не допускал и произносил всё чётко и правильно. Пожалуй, слишком правильно, даже образованной Темани было до него далеко.
   – Слушай порядок казни. Сначала осуждённой зачитают приговор. Её спросят, раскаивается ли она в содеянном. Потом ей дадут последнее слово. Пока будет продолжаться вся эта говорильня, ты должна будешь стоять около плахи вот так. – И Вук расставил ноги чуть шире плеч, опираясь на рукоять длинного и тяжёлого двуручного меча. – Стой спокойно, расслабленно. Ты представляешь собой власть. Сильная власть всегда спокойна. Когда осуждённая закончит последнее слово, её подведут к плахе и поставят около неё на колени, ты нагнёшься к ней и скажешь: «От имени Дамрад прощаю тебя. Умри с миром». Она должна положить голову на плаху. Если замешкается, помоги ей, уложи сама, но только вежливо. Грубость с осуждёнными в их смертный час недопустима, они уж натерпелись. В объятия смерти их провожать надо мягко и учтиво.
   – А ты сам, часом, не из палачей будешь? – усмехнулась Северга. – Всё так досконально знаешь...
   – Нет, я не палач, – чуть улыбнулся Вук, показывая острые белые клыки. – Но по долгу своей службы обязан разбираться и в этом. Я, как ты помнишь, помощник Владычицы по особым поручениям, а поручения всякие бывают. Так вот... Самое главное: отрубить голову нужно с одного удара, чтоб бедолага не мучилась. Сможешь?
   Северга хмыкнула. На поле боя она только и делала, что упражнялась в этом.
   – Ещё спрашиваешь...
   – Я обязан спросить, – сказал Вук с любезной улыбкой, но от этой любезности мороз пробирал по коже. – Ты всё-таки женщина... Женщину в качестве палача я вижу впервые.
   Глухое раздражение зарокотало в груди рыком. Северга оскалилась:
   – Слушай, приятель... Я не женщина, я – воин. – И она распахнула плащ, под которым был мундир. – Окончила школу головорезов Дамрад. Слыхал про такую? А потом участвовала в стольких войнах и заварушках, что уже со счёту сбилась. Так что засунь себе свои вопросики в задницу, красавчик.
   – Понял, – усмехнулся Вук с поклоном. – Прости, если обидел. Так вот... Когда голова отрублена, надо поднять её и показать толпе. Если есть волосы, то за волосы. Наша осуждённая пострижена, так что бери за уши, она уже не обидится. Потом тело с головой положат в гроб, но это уже не твоя работа. Твоя работа окончена, можешь спускаться сюда, переодеваться и идти домой.
   – А что будет с телом? – полюбопытствовала навья.
   – Сожгут, – ответил Вук. – Обычно родственникам отдают, но с государственными преступниками всё иначе. Они уже изгои даже для своей семьи. Ну что ж, вот твоё рабочее орудие, – Вук вручил Северге меч, – а вот одёжа. Мой долг выполнен, наставления тебе даны, так что всего доброго и прощай.
   – Честь имею кланяться, – чуть нагнула голову Северга.
   Всё облачение палача было чёрным: жёсткие перчатки с раструбами почти до локтя, кожаные штаны и короткая приталенная куртка со стоячим воротником, высокие сапоги и маска-колпак с прорезями для глаз, полностью скрывавшая голову и шею. Поверх неё надевалась простая чёрная треуголка без перьев. Переодевшись во всё это и спрятав волосы, Северга вскинула меч на плечо и неспешно поднялась на помост. Толпа заговорила, зашушукалась:
   – Палач... палач...
   Навья встала на своё место и приняла позу «спокойной власти». Была только половина девятого, осуждённую ещё не привезли. От нечего делать разглядывая толпу, Северга вздрогнула: в первых рядах она увидела Темань в чёрной шляпке с пышными чёрными перьями. Бледность её лица просто пугала, она была на грани падения в обморок, но каким-то чудом держалась на ногах. Порой она закрывала глаза, словно ею овладевали приступы дурноты. Северга окаменела с одной только мыслью: «Крошка, ну зачем?» Жене было трудно стоять, но сидячие места предназначались только для высокопоставленных лиц и самой Дамрад – в стороне от толпы, на возвышении справа от помоста. Владычица тоже была здесь – и тоже вся в чёрном, только белые перья на её шляпе колыхались на ветру. Когда Макша выглядывала из-за туч, голенища сапог государыни сверкали, точно зеркала. Она сидела в окружении своих мужей и громил-охранников. По правую руку от неё расположилась её старшая дочь Санда; неизменные восемь кос на её голове были на сей раз уложены в виде корзины, которую венчала маленькая шляпка. Жемчужно-серый наряд открывал соблазнительную грудь, украшенную сверкающим ожерельем. Красива была дочь Владычицы, но какой-то стервозной, сволочной красотой, змеино-ядовитой и вызывающей.
   Впрочем, Северге было не до прелестей наследницы престола. Она не сводила взгляда с жены, которая еле стояла, то и дело закатывая глаза. Навья под маской скалилась икусала губы: не подойти, не подхватить. Почему-то Темань не взяла с собой никого из своих приятельниц – может, не догадалась, а может, те сами не захотели пойти. Вот ився цена их дружбы. Темани даже опереться не на кого было.
   Зря навья так буравила супругу тревожным взглядом: та, будто что-то почувствовав, тоже посмотрела на неё. Разумеется, она не узнавала Севергу в облачении палача; её бледное, но прекрасное лицо выражало такое ледяное, пронзительное презрение и смертельную ненависть, что Севергу невольно охватило дыхание мороза среди лета. Конечно, вся ненависть Темани была предназначена палачу, который собирался лишить жизни её матушку, но стоило лишь снять маску – и то же самое получила бы сама Северга. «Если она узнает, я потеряю её», – давила на грудь угрюмая, лохматая, как волк, боль.
   Вот показалась наконец повозка с осуждённой. На свидании госпожа Раннвирд держалась бодрее, а сейчас её круглое лицо как-то разом осунулось, глаза мертвенно ввалились, став тусклыми, пустыми. Это была печать смерти, печать обречённости. Северга неотступно следила за Теманью; у той при виде матушки градом покатились по лицу слёзы. Начали зачитывать приговор, но Северга не вслушивалась. «Только не падай, крошка, только не падай, – мысленно молила она жену. – Я не смогу тебя подхватить».
   Она стояла, расставив ноги и опираясь на рукоять меча, непоколебимая, как гора, и неумолимая, как правосудие. Когда взгляд Темани задерживался на ней, в нём проступал ужас. Осуждённая между тем отказалась от последнего слова, а на вопрос о признании своей вины ответила так:
   – Я не считаю себя преступницей. Я считаю себя борцом за свободу своего родного края от удушающего гнёта нынешней власти.
   Лицо Дамрад осталось каменным, глаза ледышками сверкали из-под шляпы. Она чуть приметно взмахнула рукой в чёрной перчатке, и госпожу Раннвирд поставили на колени перед плахой. Настало время Северге говорить положенные слова, а она опять не могла оторвать взгляда от Темани, которую, похоже, охватил какой-то припадок: она то задыхалась, ловя ртом воздух, то зажмуривалась, то широко распахивала глаза. Да, не подозревала Северга, замышляя покарать госпожу Раннвирд своей рукой, что это будет так трудно. Если б Темань осталась в гостинице, всё было бы проще, и душа навьи не рвалась бы в клочья. Она не могла бросить меч, сойти с помоста и обнять жену, ей оставалось только мысленно молить: «Темань, девочка, держись, прошу тебя».
   За плечом Северги раздалось чьё-то «кхм», и она вспомнила о своих обязанностях. Склонившись к уху осуждённой, она проговорила вполголоса, но внятно, чеканя каждое слово – так, чтобы слышать могла только бывшая градоначальница:
   – Госпожа Раннвирд, вам привет от вашей дочки Темани. Она вас очень любит, чего я не могу сказать о себе. К счастью, моя дочь, смерти которой вы так страстно желали, жива и невредима, а подосланные вами убийцы получили по заслугам. Как сейчас получите и вы. Ваша борьба против власти меня не касается. Я караю вас только за то, что вы посмели поднять руку на чистое, невинное создание, юное и прекрасное, не сделавшее зла никому в своей жизни.
   Глаза госпожи Раннвирд выпучились и безумно засверкали.
   – Ты?.. – прохрипела она. – Так это ты...
   Рука Северги неумолимо уложила её наголо остриженную голову на плаху. На затылке госпожи Раннвирд собрались жирные, покрытые щетиной складки. Меч уже взвился в воздух, как вдруг над толпой вспорхнувшей птицей пронёсся пронзительный крик:
   – Нет! Матушка!
   Осуждённая вскинула голову, Северга устремила взор на звук. Случилось то, чего она и боялась: Темань лишилась чувств и упала в толпе.
   – О нет... Темань, детка! – вскричала госпожа Раннвирд. Она сама бросилась бы к дочери, но мешали кандалы. – Да помогите же ей кто-нибудь! Её же растопчет проклятая толпа! – И, вскинув на Севергу сверкающий жгучей ненавистью взор, прорычала сквозь клыки: – Ты, чудовище! Сделай что-нибудь!
   Северга вонзила меч в плаху и под всеобщее изумлённое «ах!» спрыгнула с помоста – стройная, сильная, как гибкий чёрный зверь. Она и без просьбы госпожи Раннвирд бросилась бы к Темани без колебаний. В толпу она врезалась неистовым вихрем, раскидывая всех направо и налево, и нашла жену... Та лежала, безжизненно раскинув руки и подогнув ноги, а из её ноздрей текла тонкая струйка крови. Северга помертвела: неужели кто-то из этих тупых зевак ударил её, лежащую, ногой? Или наступил на неё? Поворот головы был ужасающе глубок – так обычно бывало, когда шея свёрнута... Бросаясь к ней и поднимая её на руках, она хриплым, неузнаваемым шёпотом бормотала:
   – Детка, нет, нет... Девочка моя... – Вынося её из толпы, навья уже только шевелила губами без звука: – Живи, крошка. Прокляни меня, убей... Только живи.
   Перед нею очутилась Владычица Дамрад – видно, сошла со своего зрительского помоста. Заглядывая Темани в лицо, она проговорила деловито:
   – Дай-ка, я её осмотрю. – Стянув перчатку, Дамрад прощупала на шее сердцебиение, кивнула. – Ничего, всё хорошо, прелестная госпожа Темань жива. У неё всего лишь глубокий обморок от переживаний, а кровь пошла носом от них же.
   Севергу кольнуло то, как она сказала это: «Прелестная госпожа Темань» – с нежным придыханием и ядовитой лаской во взгляде. В женской красоте государыня толк понимала, хоть и содержала несколько мужей и кучу наложников. Она любила и тот, и другой пол. Впрочем, сейчас это было неважно: от облегчения сердце Северги словно провалилось куда-то в живот. Жива, это главное. А Темань вдруг открыла глаза, в течение нескольких мгновений смотрела на Севергу, потом перевела взгляд на Дамрад и тут же снова бесчувственно запрокинула голову.
   – Дай её мне, – сказала государыня, заботливо протягивая руки к Темани. – Я подержу её, а ты возвращайся к своим обязанностям.
   Изящно сложенная Дамрад не выглядела могучей, но Темань приняла на руки легко, будто дитя:
   – Иди ко мне, – приговаривала она ласково. – Вот так... Всё хорошо.
   Северга была вынуждена оставить жену с нею и вернуться на помост. Госпожа Раннвирд по-прежнему корчилась у плахи: подняться на ноги ей не позволяли, и она переминалась с колена на колено. Ёрзала она не только от волнения за дочь, но и оттого, что ей с её весом просто больно было так стоять на твёрдом.
   – Что с Теманью? Как она? – желала она знать.
   – С ней всё хорошо, – коротко проронила Северга, выдёргивая меч из временного пристанища – плахи. Её голос из-под маски прозвучал неузнаваемо – низко, холодно и гулко.
   Осуждённая закрыла глаза. Её лицо разгладилось, снова принимая на себя печать смерти. Опуская голову на плаху, она проговорила глухо и обречённо:
   – Делай своё дело, палач.

   *
   Темань кто-то держал на руках. Толпа тошнотворно колыхалась, расстилаясь, как море. Едва сознание забрезжило в ней, она всем сердцем устремилась к матушке. Как её ужасно изуродовали в этой проклятой тюрьме – обрили голову, одели в нищенское рубище... Какие жестокие слова она говорила на свидании... «Дура недалёкая». А потом целовала через решётку с безумной страстью. Эти поцелуи врезались Темани в сердце навсегда.
   Какая-то госпожа с холодными глазами и ядовито-сладким изгибом губ говорила ей:
   – Ну, вот и очнулась. Ничего не бойся, милая Темань. Со мной ты в безопасности.
   Её волосы прятались под шляпой, виднелись только серебристые виски, но то была не седина, а природный цвет. Темань попыталась вырваться, но от слабости голова поплыла в облако колокольного звона.
   – Не надо, дорогая, тебе рано вставать на ноги. Ты слаба.
   – Госпожа, тебе тяжело, – пролепетали пересохшие губы Темани.
   Та улыбнулась – ядовито-сладко.
   – Ну что ты. Красивая женщина – не тяжесть. Мне только приятно.
   Было в ней что-то от Северги. Слова о красивых женщинах... Но на этом сходство и заканчивалось. Сердце заныло: Северга... Где она? Потерялась в толпе? Темань долго искала её, придя на площадь, но так и не нашла.
   Сердце ёкнуло чёрной болью: помост, плаха. Палач... Страшный, в длинных перчатках и высоких сапогах. Он так долго, пристально, жутко, леденяще смотрел на неё. А потом, кажется, нёс в объятиях... Почему он это сделал?
   Матушка!
   Луч Макши сверкнул на занесённом мече – огромном, холодном. Клинок опустился на плаху... Хрясь.
   Всё оборвалось: сердце, душа, дыхание. Просто это короткое, глухое и тупое: хрясь. Один удар, уверенный и неумолимый.
   Луч, пробившийся сквозь тучи, слепил Темань. Палач что-то поднял в руках – что-то круглое. Он стоял, широко расставив ноги, и показывал это толпе. А из груди рвался вой – низкий, почти звериный. Это кричала она сама, Темань.
   – Ну-ну... Ну-ну, – приговаривала госпожа. – Не смотри туда, не надо.
   Она отвернулась так, чтобы Темани не было видно помоста и плахи. Кто-то обратился к ней:
   – Государыня, приговор приведён в исполнение. Твои распоряжения?
   Госпожа ответила:
   – Всё как обычно.
   Темань застыла в скорбном ужасе. Душа рвалась в небо, по лучу-лестнице, следом за матушкой, но слово «государыня» пригвоздило её к земле. Государыня! Вот эта изящнаясветловолосая госпожа, державшая её на руках – Дамрад?!
   – Не надо так пугаться, милая Темань, – ласково проговорила та, щекоча дыханием ей ухо. – Страшна я только тем, кто идёт против меня и нарушает законы, а такому дивному созданию, как ты, бояться нечего. Всё кончено, пора домой – отдыхать. Позволь, я отвезу тебя.
   Луч-лестница, объятия туч, кровавая плаха и палач, страшный меч и «хрясь» – всё осталось позади, а Северга где-то потерялась... Лишь к ней рвалась Темань, только её звала надрывающимся в крике сердцем, а её уносили прочь и сажали в роскошную повозку, обитую изнутри красным бархатом.
   – Моя супруга... Там...
   – Не волнуйся, твоя супруга никуда не денется, – успокаивала Дамрад.
   Она выговаривала слова чуть-чуть жеманно, как бы сквозь зубы, с обольщающей сладостью. Впрочем, с подчинёнными она общалась иначе – властно, чётко, коротко, хлёстко:
   – Трогай! – Как удар кнута. И снова сладко и обволакивающе – Темани: – Прелестная моя, дивная, не плачь, умоляю... Твои слёзы – слишком драгоценная вещь. Я понимаю: для меня Раннвирд – преступница, а для тебя она всегда будет матушкой. Увы, она сама избрала свой путь. Безнадёжный, потому что все заговоры будут раскрываться неизбежно. Всегда.
   – Северга, – плакала Темань, с тоской устремляя взгляд в оконце. – Я потеряла её в толпе...
   – Да не беспокойся ты так о ней, – нежно мурлыкнула Дамрад, завладевая её рукой. – Найдётся, не иголка. Ни о чём не волнуйся, всё будет хорошо.
   – Умоляю, государыня, отпусти меня... – Темань отстранялась в угол сиденья от этих хищных глаз, от этого сладкого яда улыбки.
   – О нет, не надейся просто так уйти от меня, – рассыпалась чувственным, бархатисто-низким смешком Дамрад. Её губы тепло щекотали руку Темани поцелуями. – Ни одна прелестная женщина ещё не ускользала от Владычицы Дамрад. Не надо, не надо бояться. Я уважаю твоё горе. Дай мне лишь полюбоваться тобою, чаровница.
   Темань откинулась на мягкую, удобную спинку сиденья, закрыла глаза. Горе. Этот зубастый зверь, который выл внутри, выгрызая сердце... «Хрясь», – всё ещё отдавалось в ушах, заставляя рваться душой в небо.
   – Мне отдадут тело матушки? – Сухой, хриплый голос царапал горло, а перед мысленным взором стоял этот жуткий палач. Нашёлся всё-таки, проклятый.
   – Тела государственных преступников обычно не выдаются родным, – ответила Дамрад, по-прежнему увлечённая поцелуями пальцев Темани. – Но для тебя, обворожительная моя, я готова сделать исключение. Если желаешь, тебе отдадут прах твоей матушки после сожжения. Преследования не бойся. Ты передо мною как книга, я вижу тебя... Ты неспособна плести интриги: у тебя не хватит ни смелости, ни – прости! – ума на это, очаровательная моя. – Дамрад, словно извиняясь за низкую оценку способностей Темани, нежнейшим образом перецеловывала все пальцы на обеих её руках. – Участие членов твоей семьи в заговоре тоже не доказано, у твоей матушки хватило совести не втягивать их.
   Только об одном думала Темань: чтобы Северга поскорее нашла её. Сил не осталось даже на горе, она всё выплакала в ожидании казни, и душа осталась иссохшей, измотанной. Это страшное «хрясь» что-то обрубило внутри.
   – Завидую Северге, – продолжала обольстительно мурлыкать Дамрад. – Несомненно, у неё прекрасный вкус... А ведь стоит мне только захотеть – и ты будешь моей, изумительная Темань! – Глаза Владычицы зажглись опасным огнём, в улыбке сквозило что-то змеиное. – Мне ничего не стоит отправить на плаху кого угодно, в том числе и твою доблестную супругу... Её голова упадёт с плеч, а ты упадёшь в мои объятия.
   Рваной раной закровоточила душа, зверь-горе завыл, и Темань затряслась, не вытирая тёплых солёных ручейков со щёк. Никто не мог прийти на помощь, она была один на один с могущественной, властной силой, способной корёжить и убивать, брать всё желаемое, не оставлять мокрого места от неугодных. Не было от неё спасения.
   – Нет... нет, только не её... Лучше убей меня сразу, государыня, лучше сразу казни и меня, – в голос рыдала Темань.
   Она очутилась в объятиях Владычицы, слишком слабая, чтобы отбиваться от поцелуев в шею. Руки государыни казались тонкими, но обнимали крепко – не вырваться. Почти как у Северги.
   – Ну что ты, что ты, не бойся! Нет, конечно же, нет! – жарко зашептала Дамрад, обжигая её влажными жадными ласками и подбираясь к губам. – Я этого никогда не сделаю. Таких, как Северга, надо ценить и поощрять. Их мало, и они на вес золота! Пока она служит мне верой и правдой, она в безопасности. Я всего лишь пошутила, моя милая, не надо плакать, молю тебя! Ах, что же я за чудовище – напугала и довела до слёз несравненную Темань... Нет мне прощения! Тише, тише! Ну, не надо...
   Дамрад успокоительно гладила Темань по волосам и вытирала ей щёки холеными пальцами. Хватка когтистых лап птицеящера драмаука и то была бы не столь ужасна.
   Повозка остановилась. Темань не двигалась, обессиленная, изнасилованная – не телесно, но душевно. Дамрад вышла и открыла дверцу с её стороны, протягивая к ней руки.
   – Позволь помочь тебе, дорогая.
   – Я могу передвигаться сама, государыня, благодарю, – мертвенно прошелестели губы Темани. Тело на самом деле уже дышало из последних сил, на движение ушли бы их остатки – вместе с сознанием.
   – Нет уж, никаких «сама!» – засмеялась Дамрад. – Я хочу баловать и нежить тебя. А за то, что я заставила тебя плакать, я обязана носить тебя на руках вечно!
   Темань уже не видела, куда её несли. Чёрной птицей над нею реял, клевал душу единственный вопрос: почему тот палач так смотрел и почему она оказалась у него в объятиях? Две части этого вопроса раскинулись крыльями, закрывая небо и лишая её воздуха.
   Придя в себя в собственной комнате, Темань не поверила, что жива. Быть может, она умерла и душой унеслась в прошлое? Здесь она выросла, здесь прошли её детство и юность, здесь была жива матушка... А может, матушка и сейчас здесь? И жива? Безумная мысль заставила Темань встрепенуться и подняться на локте, упираясь в подушку.
   – Как долго ты спала, дорогая Темань! Я ждала твоего пробуждения, как рассвета.
   Проклятый сладко-ядовитый голос, втекающий в душу тонкой холодной струйкой. И снова эта назойливая, опротивевшая щекотка поцелуев на пальцах... Над нею склонилась Дамрад – уже без шляпы, с гладко зачёсанными и убранными в узел белыми волосами. Ничего в ней не было приятного, несмотря на правильные черты лица; этот пронзающий, высасывающий душу холод глаз убивал всё красивое, что могло бы быть. Страшные глаза, страшная ласка, и ещё неизвестно, что смертоноснее – её гнев или её милость. Гнев обезглавливал, а милость отравляла.
   – Да, моя дорогая, ты в своём доме, – молвила государыня, словно прочитав мысли Темани. – Гостиницы в этом городе убогие, даже самые лучшие комнаты оставляют желать, мягко говоря. Пришлось мне немного потеснить твою семью. Но это ненадолго. Как ты себя чувствуешь?
   – Благодарю, государыня, мне лучше, – проронила Темань. Что за ужасная, невыносимая необходимость – отвечать ей! Быть учтивой, почтительной с этим чудовищем.
   – Ну, вот и славно. – Дамрад присела рядом, снова поцеловала ей пальцы. – Ты пережила потрясение, и отдых тебе был нужен, как воздух.
   – Где моя супруга? Я могу вернуться к ней? – Только это сейчас и снедало Темань, а кровожадные призраки разговора в повозке воскресали вокруг крылатыми тенями. А что, если Северги нет так долго потому, что Дамрад и её велела казнить?! – Или... Или ты её – тоже?
   Дамрад вздохнула, нежно сжимая руку Темани в своих.
   – Дорогая моя... Это называется «сама придумала, сама испугалась». О, священная кровь Маруши! Конечно же, нет. Твоя супруга жива и здорова, она уже здесь. Скоро подадут обед, и я надеюсь, что ты выйдешь к столу. Мы с Севергой тебя ждём. Покидаю тебя, чтоб ты могла одеться и привести себя в порядок.
   Северга была здесь, и жизнь вернулась в тело и в душу. Не оборвалась с коротким «хрясь», не распласталась подстреленной птицей, и не страшна стала даже Дамрад с её домогательствами. Оставшись в комнате одна, Темань откинула одеяло и села. Кто-то заботливый переодел её в ночную сорочку, а одежду бережно сложил на мягком стуле у кровати. Даже сумочка каким-то чудом не потерялась в этой жуткой круговерти. Неужели сама Владычица? От этой мысли Темань передёрнулась... Или кто-нибудь из домашних? Два мужа матушки и младшая сестричка должны были находиться где-то здесь, если Дамрад их не выгнала на время своего пребывания. Старшие сёстры уже жили своими семьями отдельно.
   Одевшись, причесавшись и припудрив лицо, на котором под глазами виднелись красные следы едких слёз, Темань вышла в трапезную. Дамрад сидела во главе длинного стола, рассчитанного на сотню гостей, а по правую руку от неё – Северга в своём безупречном мундире. Как всегда, собранная, суровая и сдержанная, бесконечно дорогая и любимая... Увидев её, Темань уже больше ничего вокруг не видела и не помнила.
   – Ну, ну... Я с тобой, крошка. Как ты?
   Родные сильные руки обнимали её, и Темань нежилась в них, обвив шею Северги исступлённо-нежными объятиями.
   – Мне было так плохо, так ужасно, – измученно простонала она. – Где ты была?
   – Похоже, разминулись мы с тобой, милая, – сказала Северга. И прибавила, сурово хмурясь: – Зачем ты пошла на площадь? Мы же решили, что ты будешь отдыхать в комнатах.
   Темань могла только прильнуть к её груди и застонать. Протянув Северге губы, она получила ласковый, но сдержанный поцелуй – из-за присутствия Дамрад, конечно.
   – Какое трогательное и умилительное воссоединение, – вторгся в их с Севергой кокон нежности кисловато-сладкий ручеёк голоса Владычицы. – Очаровательно.
   Подали обед. Умный дом всё подносил сам, оставалось только есть. Оба мужа матушки были за столом, Темань их просто не заметила сразу, забыв обо всём при виде Северги.А в дверях показалась хорошенькая светловолосая девочка лет шести-семи. Увидев Владычицу, она застыла на пороге. Дамрад, поднимаясь из-за стола, протянула к ней руки:
   – А это что за прелесть? – с улыбкой замурлыкала она. – Это что за чудо сладкое? Иди ко мне, малышка, не бойся... Ну же, подойди.
   Обманчивая приветливость околдовывала, оплетала цепкими чарами, и девочка, заворожённая змеиными кольцами этого голоса, приблизилась. Государыня подхватила её на руки и чмокнула в щёчку. Переводя взгляд с девочки на Темань и обратно, она проговорила:
   – Как две капли воды... Вырастешь такой же обворожительной, как твоя сестрица. – И добавила, вздохнув: – Жаль, безумно жаль. Вместо того, чтобы растить и воспитывать тебя, милое дитя, твоя матушка погрязла во всех этих... нехороших делах. Не тем она занималась, не тем. Ну... Беги на своё место, кушай.
   Она отпустила Ирмрид, и та уселась рядом со своим отцом. После первого блюда Дамрад сказала:
   – У меня душа болит за это дитя. Я приняла решение установить для неё пособие по потере кормилицы, которое будет выплачиваться ей до достижения ею совершеннолетия.Много выделить не смогу, расходы государственной казны и так велики, но бедствовать девочка не будет.
   – Государыня, мы от всей души благодарны тебе, – подал голос Ремингер, отец девочки. – У нас с Треймом имеется свой доход, так что Ирмрид и так не бедствовала бы. Но и твоя доброта лишней не будет. Ещё раз благодарим.
   Матушка обеспечила своих мужей скромными должностями, и те, в отличие от отца Темани, от службы не отлынивали и жалованье своё получали не даром. И этому доходу в ближайшее время предстояло стать единственным в семье: все деньги осуждённой матушки, согласно закону, уходили государству, а мужьям оставался только этот огромный дом. Его можно было продать и перебраться в маленький особнячок, а вырученных средств хватило бы на несколько лет сытой, почти роскошной жизни.
   – Притеснений вам не будет, обещаю, – сказала Дамрад. – Можете не бояться ни за свои жизни, ни за доходы. За вами никакой вины не обнаружено, поэтому и причин вас преследовать у нас нет. Преступников и врагов государства я караю безжалостно, но невинные страдать не должны. В том, как я полагаю, и состоит суть справедливости.
   – Ты, безусловно, мудрейшая и справедливейшая из правительниц, государыня, – почтительно поклонился Ремингер. – Суровая, следует признать... Но без строгости не будет и порядка.
   – Верно, – усмехнулась Владычица, щупальцами своего пристально-зачаровывающего взгляда оплетая его душу и как бы проверяя на искренность. – Я рада, что мои подданные это осознают.
   Ремингер с Треймом не поднимали глаз на повелительницу, держались покорно, верноподданически. А что оставалось устрашённым супругам казнённой преступницы? Жестокая правительница обходилась с ними ещё вполне милостиво, и им не приходилось бояться за старших дочерей и младшенькую, которой предстояло расти без матушки.
   – Всё это вызывает во мне печаль, – проговорила Дамрад, осушая кубок вина. – Так бездарно окончить жизнь, так позорно... Такое горе для родных.
   Темань улучала каждую возможность, чтобы приложиться к горячительному. Кроме вина стояла на столе и куда более крепкая хлебная вода, и она, дабы быстрее ощутить приятное тепло и успокоительный, лечащий душу хмелёк, хлопнула пару жгучих чарочек. Обычно она предпочитала лёгкие и сладкие напитки, но сейчас приходилось спешить. Северга, заметив, строго нахмурилась.
   – Милая, не увлекайся.
   До конца обеда Темань не смела больше прикоснуться к напиткам. Вместе с лёгким хмелем по жилам струился жгучий стыд. Но душа бунтовала: почему Северге можно было расслабляться у камина и «приговаривать» целый кувшинчик, а ей – не более одной чарки в день? Впрочем, Северга в последнее время почти не пила при ней, словно бы не желая вгонять её в соблазн. А соблазн был велик... Хмель грел сердце, раскрепощал думы, и они летели на крыльях, а не ползли по земле. Творческая мысль работала, неслась, появлялась глубина, точность образов, яркость, необычность... Темань воспаряла над обыденным, а перечитывая потом написанное, удивлялась силе своего слога и зрелостисуждений. Опасность существовала, да. Подстёгивая таким образом творческий полёт, можно было втянуться и пропустить ту роковую грань, за которой расцвет сменяетсяупадком. Такова была цена у работы на «волшебном топливе» – высокая и губительная. И самое печальное – когда она кого-нибудь останавливала?..
   После обеда Северга откланялась.
   – Благодарю за гостеприимство, государыня. С твоего позволения, нам с супругой пора.
   – Скорее уж, это твою восхитительную спутницу жизни следует благодарить, потому что это её дом. – Дамрад остановилась перед Теманью, пронзая её цепким, вонзающимся в сердце острыми крючками взглядом. – Мне жаль расставаться с тобой. Пообещай мне, что я увижу тебя снова, прекраснейшая из прекрасных.
   Темань пробормотала какие-то учтивые слова, и они с Севергой сели в повозку. Прильнув к плечу супруги, Темань растворялась в её жёсткой силе, которая, несмотря на всю свою неуютность и колкость, держала её на плаву, как крепкая, надёжная рука. По дороге она задремала, и ей снилась матушка за решёткой – но не в тюремном тряпье и с бритой головой, а такая, какою Темань её всегда знала. Она умоляла матушку не уходить, но та говорила: «Мне пора, дитя моё», – и целовала её сквозь холодные прутья разделяющей их преграды снова и снова. «Матушка, ты бросилась в эти заговоры, потому что я от тебя уехала? – спрашивала Темань. – Потому что я тебя покинула?» Матушка только смотрела на неё печально и ласково, уходя в светлую дверь.
   Темань проснулась, горячо рыдая в зажимающую рот собственную ладонь. За оконцем повозки расстилалась ночная тьма. Они ехали где-то вне времени и пространства, и пальцы Северги смахивали с её щёк слёзы.
   – Ну, ну, крошка... Я с тобой.
   – Это я виновата, – выдыхала Темань жаркими, отчаянными толчками невыносимую боль. – Мне не следовало оставлять матушку...
   Вздох Северги коснулся её лба.
   – Ни в чём ты не виновата, девочка. Уж ты-то – точно ни в чём.

   *
   На первой же остановке в отделении Извозного Двора Северга отправила короткое письмо в Верхнюю Геницу.
   «Здравствуй, тётя Беня! Всё кончено, Рамут в безопасности, охрану можно снимать. У меня всё в порядке. Письмо сразу же по прочтении сожги, чтобы дочь не увидела. Северга».
   Навья не знала, что письмо это сперва попало в руки Рамут, которая жадно ждала хоть весточки, хоть знака от матушки. Догадавшись, на какое «дело» Северга так спешила, уезжая от неё, Рамут заплакала. Её чувствительная к боли душа рвалась на части. Вытерев слёзы, она осторожно отклеила сломанную печать, растопила её и повторно налила на бумагу – будто так и было. И тётушка Бенеда, не обратив внимания на мелкие следы этой уловки, со спокойной совестью сожгла письмо, думая, что девушка ни о чём не догадывается. Но Рамут знала всё. И всё равно любила и ждала матушку всем сердцем, всей душой.
   Темань пребывала в скорби и носила чёрный с головы до ног наряд. Она надолго выпала из светской жизни, не посещала встреч, не ходила в гости; Северга не наблюдала дома подозрительной убыли в запасах горячительного, но от жены частенько вечерами попахивало хмельным, да и язык заплетался. При этом она клятвенно уверяла Севергу, что не пила ни капли. Враньё в глаза и отрицание очевидного выводило навью из себя, но у неё всё же не хватало духу вытряхивать из Темани правду: при малейшем проявлении жёсткости жена начинала рыдать и биться в припадке.
   – Оставь меня в покое! – заламывая руки, кричала она. – У меня горе... Как ты можешь! Впрочем, какое тебе дело до меня... Ты меня никогда не любила...
   В гости жена не ходила, домашних запасов не трогала – значит, оставалась только одна возможность доступа к выпивке. Северге пришлось взять на службе однодневный отгул, чтобы проследить за Теманью. Догадка подтвердилась: супруга покупала хмельное в кабаке на вынос. Делала она это, набросив на шляпу наголовье плаща и завязав нижнюю половину лица шёлковым чёрным платком – ни дать ни взять разбойница. Стыдилась, значит, и боялась, как бы кто-нибудь из знакомых не застал её за этим неприглядным занятием. Она уронила изящную, оправленную в золото фляжечку, когда Северга преградила ей дорогу. Темань ахнула и отшатнулась, а навья подобрала булькающий сосуд, открутила пробку и понюхала. В нос ей резко ударило запахом хлебной воды.
   – А говорила, что не любишь жгучую гадость, – усмехнулась Северга.
   Переход Темани на более крепкое зелье был понятен: лёгкое вино нужно было пить долго и в больших количествах, чтобы захмелеть, а она как-то успевала быстренько наклюкаться по дороге от кабака до дома.
   – Как я низко пала, – пробормотала супруга, картинно растирая пальцами виски. – Какой позор...
   – Хорошо, что ты это хотя бы понимаешь. – Северга убрала фляжку в карман, взяла жену под руку. – Удивительно, как тебя со службы ещё не... попросили.
   – Я на своём служебном месте не имею никаких нареканий, – кашлянув и заносчиво вздёрнув голову, заявила Темань.
   – Но перегарчиком-то попахивает, детка, – вздохнула Северга. – Не стыдно перед посетителями и начальством?
   Темань заслонилась ладонью, забормотала что-то неразборчиво сквозь слёзы.
   – Ладно, пошли домой. – Северга мягко подтолкнула жену, направляя вперёд. – Шагай, шагай.
   По дороге они застряли: жена уцепилась за прутья ограды городского сада и принялась плакать.
   – Дорогая, ну, пойдём, – тянула её Северга. – Прохожие уже смотрят, прекрати это представление.
   – Никто на нас не смотрит, никому я не нужна, – прорыдала Темань. И, на мгновение перестав плакать, прищурила мокрые ресницы: – Представление?! Как ты можешь! У меня горе... – И тут же снова разразилась слезами.
   Кое-как оторвав жену от ограды, Северга повела её под руку дальше, но прошли они немного: следующая заминка случилась у каменных ворот. Прислонившись к ним спиной, Темань опять зарыдала в ладони.
   – Да что такое! – теряя терпение, воскликнула навья. – Беда мне с тобой... Хоть на руках тебя неси. – И прибавила, найдя это единственным выходом: – Наверно, придётсятак и сделать, а то мы, чувствую, никогда домой не придём.
   На руках у Северги Темань понемногу успокоилась, обняв её за плечи. Переступив порог, Северга велела дому приготовить холодную купель и бултыхнула жену в воду прямо в одежде. Та с визгом забарахталась, поднимая брызги. Погрузившись с головой, она вынырнула и принялась отфыркиваться.
   – Вот так, приходи в себя, – процедила Северга.
   Спустя короткое время Темань дрожала с мокрыми волосами, кутаясь в плед и прихлёбывая горячий отвар тэи у камина.
   – Ну что мне с тобой делать, а? – Северга грела над огнём тёплые носки, чтоб надеть на озябшие босые ступни супруги, упиравшиеся в подушечку на полу. – Нет, дорогая, так не пойдёт. Вот что я тебе скажу: если не возьмёшь себя в руки, спать мы будем раздельно. К пьянчугам меня, знаешь ли, не тянет.
   – Ах, мне сейчас вообще не до этого! – сморщилась Темань.
   – Сейчас не до этого – потом захочешь. – Носки прогрелись, и Северга, опустившись на колено, напялила их Темани на ноги, а сверху обула домашние войлочные туфли. – Имей в виду, крошка: пьянство ещё никого не украшало. Очень скоро твоё милое личико опухнет и перестанет быть милым. Со службы попросят, а в твоём драгоценном высшем свете будут судачить о тебе – словом, позора не оберёшься. Ну а я... Я, детка, с тобой возиться не буду. Да и не смогу, скорее всего: Дамрад новый поход готовит, через месяц-другой нас опять под боевые стяги – и вперёд, левой-правой...
   Темань вздрогнула, вскинула тревожно распахнувшиеся глаза на Севергу.
   – Опять на войну? Да когда же это кончится...
   – Пока Дамрад жива – никогда, – хмыкнула навья-воин. – Она, видно, мечтает стать Владычицей всея Нави. Мировое господство Длани засело у неё в голове.
   – И до каких пор ты будешь во всём этом участвовать? – Темань допила отвар и поставила дрожащей рукой чашку.
   Северга пожала плечами.
   – Тоже – пока я жива. И пока мне денежки платят. Работа у меня такая, золотце моё: воевать там, куда пошлют. Ничего другого я не умею. А насчёт выпивки... Я в детстве на своего батюшку насмотрелась – вот так! – Навья чиркнула пальцем по горлу. – Как только матушка к камням своим ушла навсегда, я его тут же из дома выперла, согласно завещанию. Так что смотри у меня: если увижу, что ты на дно опускаешься, нянчиться с тобой, тащить и спасать не буду. Всё в твоих руках, крошка. Думай, как быть.
   Губы Темани задрожали, скривившись, глаза наполнились слезами.
   – Тебе именно сейчас надо всё это говорить? Когда мне так... трудно?
   – А когда ещё, дорогая? – В голосе Северги звенела заиндевевшая сталь, взгляд сверлил жену пристально и сурово. – Я уважаю твоё горе, но то, как ты пытаешься его топить на дне фляжки, меня не радует, мягко говоря. Приглядывать за тобой мне осталось недолго, на войну скоро отправят... Не знаю, что ты тут будешь вытворять одна. И эта неизвестность мне тоже приятных чувств не дарит.
   – Ничего я не буду вытворять, – нервно и обиженно вытирая слёзы, сказала Темань. – Ты так говоришь, будто я уже конченная пьяница... Я держу себя в руках и меру знаю!
   – Ты – из тех, кто эту меру быстро теряет, – покачала головой Северга. – Тебе надо держаться от выпивки подальше, пойми это. Просто – подальше.
   – Хорошо, я буду держаться подальше! – раздражённо огрызнулась Темань.
   – Посмотрим.
   На том воспитательная беседа и закончилась. Северга отнесла супругу в постель – прямо в носках и пледе, укутала одеялом. Лето кончилось, повеяло сырой промозглостью и холодом; в Верхней Генице сейчас, наверно, было красиво, а вот в городе осень давила своей серостью. Ночами улицы озарялись серебристым светом зданий, но сквозь пелену дождя и тумана он казался размытым и мерклым.
   – О, великий дух Маруши! – вздохнула Темань, ёжась под одеялом. – Когда я перестану мёрзнуть в этом холодном доме?
   Пристыжённая, она стала воздерживаться от хмельного, как будто действительно усовестившись и взяв себя в руки. По вечерам от неё больше не пахло, зато ночи стали тревожными: Темань часто металась, стонала во сне, а порой и просыпалась с криком. Прижавшись к Северге, она подолгу дрожала и роняла слёзы. Ей снилась казнь, отрубленная голова её матушки и палач.
   – Он так смотрел на меня, – шептала она с застывшими от пережитого во сне ужаса глазами, нахохлившись и прильнув к плечу навьи. – Видела б ты его... Он такой страшный! У меня просто всё нутро леденело от его взгляда. Почему он на меня смотрел? Хотел намекнуть, что я – следующая?
   «Волновался за тебя. Хотел лишь убедиться, что ты не упадёшь там, в толпе», – мысленно ответила Северга, а вслух только вздохнула, коснувшись дыханием лба супруги.
   – А потом мне стало дурно... Мне было так плохо! – Темань зажмурилась, вновь переживая всё случившееся на площади. – А когда я очнулась, он держал меня на руках! В егообъятиях было так страшно, так холодно! Я думала, что он несёт меня на помост, чтобы отрубить голову и мне...
   – Он только вынес тебя из толпы, чтоб тебя не затоптали, – проронила Северга.
   – А ты откуда знаешь? Тебя ведь не было там, ты не стояла рядом, не подхватила меня! – встрепенулась Темань, нервными пальцами цепляясь за рубашку Северги.
   – Мне Дамрад рассказала, – вздохнула навья. – Прости, милая. Я, вообще-то, думала, что ты осталась в гостинице, поэтому даже не подозревала, что ты на площади, пока неуслышала твой крик... Но, увы, я стояла слишком далеко от тебя, чтобы немедленно помочь. А потом тебя увезла Владычица. Я, конечно, бросилась следом, но меня к тебе не пустила охрана Дамрад – сказали, что ты спишь и тебя нельзя тревожить. Пришлось ждать почти целые сутки.
   Темань содрогнулась, будто вспомнив что-то неприятное.
   – Не говори мне о ней... Она страшнее того палача. – Из глубины её глаз поднималось тёмное, горькое облако боли и ужаса, а слова срывались с губ отрывисто, сипло, устало. – Матушка была смелая... А я – нет. Я боюсь стаи шавок. И угождаю ей. Живу по её законам. Я – раб. И мыслю как раб. Мне в этих рамках удобно. Я привыкла. И боюсь что-то менять. Законы... Правила. Они описывают всё, предписывают, что и как делать, что думать, что говорить. Облегчают жизнь. Но ты уже не свободен... И уже – не ты. Я хотела бы написать об этом... Но знаю, что нельзя. Это – то, о чём нужно писать, о чём нужно кричать! Но... Я никогда не осмелюсь. Потому что я трусливый раб. И им останусь. Я буду писать «про страсти» и дела сердечные. – Рот Темани растянулся в горькой улыбке-оскале. – «Не думай, не говори, не пиши» – эти заповеди следует исполнять, чтобы остаться в живых. Ну, а если думаешь, говоришь и пишешь, не удивляйся, если кончишь жизнь на плахе.

0

7

– То есть, это уже дело решённое? – спросила Северга.
   – Вполне, – кивнула Дамрад. – Вина Раннвирд доказана полностью, тянуть с исполнением приговора не вижу смысла. Её деятельность давно была под наблюдением, под нашим колпаком. Доказательства собирались долго и тщательно. В её шайку были внедрены мои верные люди. Как ни таилось это сборище по подвалам, по деревням, по сараям – их всё равно вычислили. И все их грязные замыслы раскрыты. Всё записано до последнего словечка. Под грузом неопровержимых доказательств она признала свою вину. Учитывая это обстоятельство, позорная казнь через повешение ей заменена на отсечение головы мечом. Одна только загвоздка у нас сейчас: в Берменавне, оказывается, нет палача. Пригласили из Гамалля... Если к пятнице не успеет прибыть, придётся казнь переносить, а это – хлопоты.
   Зверь в Северге зарычал, чуя кровь, а нутро вздрогнуло в предвкушении единственной возможности покарать гадину своей рукой.
   – Владычица, ничего переносить не придётся, – сказала она. – Палач из Гамалля, скорее всего, к пятнице не успеет. Я могу взять на себя это неблагодарное, грязное, но необходимое для государства дело. Никакого вознаграждения за это мне не нужно: я почту за радость свершить правосудие. Я сумею, будь уверена. Мечом я владею весьма изрядно, ты знаешь.
   – В твоём искусстве я не сомневаюсь, Северга. – Дамрад с поклоном-кивком приподняла подкрашенную бровь, улыбнулась уголком губ. – Но работа палача – дело нечистое, ты права. Не всякий за него возьмётся. И тем выше я ценю твоё рвение и твою преданность государству. Я с благодарностью принимаю твоё предложение. Начало – в девятьутра. К восьми тебе следует прибыть на главную площадь города. В помещении под помостом тебя снабдят всем необходимым и дадут указания. Ну, а прочие участники заговора уже дождутся палача из Гамалля, так что и для него работа найдётся – не зря приедет.
   Северга поднялась и звучно щёлкнула каблуками.
   – Всё будет исполнено в точности, государыня. Одна только просьба: моя жена не должна знать, что приговор её матушки приведу в исполнение я.
   Дамрад понимающе кивнула.
   – Разумеется, Северга. Личность палача останется в тайне.
   Вернувшись в гостиницу, навья нашла жену в обеденном зале. Она проводила время в обществе её здешних старых приятельниц; те, как могли, утешали её, подбадривали, поддерживали и живо обсуждали происходящее. Пили за столом отвар с молоком и вино. Северга нахмурилась, заметив, что супруга налегает на последнее. Ограниченная в горячительном дома, тут она, похоже, отводила душу. Квохчущие голоса сливались в непрерывное бормотание.
   – Представляете, палача нет! Ну нет у нас в Берменавне палача. Так вот сложилось. Уволился.
   – И что теперь? Думаешь, не сыщут? Откуда-нибудь вызовут... Глупо думать, что всё отменится из-за этого... Увы, увы... Хотелось бы верить, но...
   – Дорогая Темань, это просто ошибка, я уверена. Скоро во всём разберутся...
   – Какое «разберутся», о чём ты... Казнь уже назначена...
   – Ну и что ж, что назначена? Могут разобраться в самый последний миг, такое бывает.
   – Хотелось бы ради утешения дорогой Темани согласиться с тобой, но жизнь показывает...
   – Я слышала, казнь может откладываться, если осуждённая беременна. Позволяют произвести дитя на свет, а потом сразу же...
   – Так вроде бы, госпожа Раннвирд уже давно не...
   – Ну, а вдруг?..
   – Темань, а сколько лет твоей младшей сестричке? Ах, ещё совсем дитя... Бедненькая...
   – Сударыни, давайте ещё выпьем.
   – Темань, твоё здоровье. И здоровье твоей матушки.
   – На мой взгляд, последнее звучит как-то издевательски...
   – Ну что ты, что ты, я с самыми искренними...
   Северга подошла к столу, щелчком каблуками поприветствовала присутствующих «сударынь». Под сердцем повис кислый ком презрения. Собравшись для поддержки Темани, они при ней же трепали языками, как досужие сплетницы, а та сидела смертельно бледная, убитая горем, роняя слёзы в чарку с вином. Нет, сердце Северги не было высечено из камня. Но что поделать, если Темани досталась такая матушка?
   – Здравия желаю, сударыни, – поклонилась навья. – Да, вы правы: отсутствие в этом городе постоянного исполнителя смертных приговоров не станет поводом для отмены казни. Палач уже найден.
   Повисла трепещущая тишина, слышались только голоса за соседними столами, звон посуды и шарканье ног. Темань вскинула на Севергу такой взгляд, что той на миг захотелось опуститься на колени и попросить прощения за все пролитые ею слёзы. Нежная жалость к супруге, впрочем, не отменяла беспощадной неизбежности, с которой карающиймеч должен был опуститься на шею госпожи Раннвирд в эту пятницу.
   – Я только что от Дамрад, дорогая, – сказала Северга. – Мне удалось выбить для тебя одно свидание с матушкой – завтра в полдень. Ты сможешь её увидеть и поговорить с нею.
   Из-под зажмуренных век Темани сочились слёзы. Клуши опять сочувственно заквохтали – неуместно, глупо, раздражающе. Оставить Темань с ними? Мало того, что проку от их так называемой поддержки, как от дырявой фляги, так ещё и напиться она могла тут – с её-то опасной невоздержанностью, которую Северга заподозрила в ней уже давно. Такие чувствительные, творческие, склонные к душевному исступлению личности, как Темань, более всего рисковали скатиться на дно пагубной страсти, если их не держать в разумных рамках.
   – Дорогая, тебе лучше пойти к себе в комнаты, – мягко молвила навья. – Я рядом. Ты можешь выплакаться на моём плече.
   – Да... – Темань поднялась из-за стола, пошатнувшись, и Северга тут же заботливо подхватила её под руку. Прильнув к плечу навьи, жена вздохнула измученно: – Как хорошо, что ты здесь, любимая... Без тебя я, наверно, сошла бы с ума.
   Северга всегда терпеть не могла двуличие и редко кривила душой, но тут поневоле приходилось. Темань не должна была узнать, кто палач, иначе – конец всему. Весь день навья  служила плечом для слёз, подносчицей носовых платков, подавальщицей отвара тэи и успокоительных капель, а также усталой, но ласковой и терпеливой слушательницей и кивальщицей головой. К вечеру Темань была в полном изнеможении – и телесном, и душевном, и Северга отнесла её в постель на руках. Её саму этот день тоже изрядно вымотал.
   Утром супруга еле смогла открыть глаза. Ею владела слабость, кружилась голова, тошнило и мутило. Возникали сомнения, что она вообще была в состоянии встать сегодня с постели.
   – Я должна, я пойду к матушке, – шептала Темань, зеленовато-бледная, с бескровными губами.
   – Милая, ты совсем больна, – вздохнула Северга, чувствуя себя чудовищем. Впрочем, она и так им себя считала всю жизнь, но нечто похожее на угрызения совести из-за этого испытывала впервые.
   – Нет, нет, я пойду, – слабым голосом упорствовала жена. – Это единственное свидание... Ведь мне больше не дадут с нею увидеться!
   – Да, увы. – Северга наливала супруге отвар, подавала тазик для умывания, полотенце, пудру. – В следующий и последний раз её можно будет увидеть только на помосте для казни.
   Эти слова – «помост для казни» – вызвали у Темани всплеск рыданий. Умываться и пудриться пришлось заново. Северге было её жаль до надрывной тоски, до мрачного, леденящего чувства собственной чудовищности, но госпожа Раннвирд свою меру наказания заслужила вполне.
   – Пусть мы с нею не всегда сходились во взглядах, пусть она порой давила на меня своей властью, но она – моя матушка! – смывая слёзы и пудрясь уже в третий раз, бормотала Темань. – Нет, я отказываюсь верить в её виновность... Это какой-то поклёп, клевета врагов! Её оговорили, я уверена.
   Она уцепилась за эту мысль, как утопающий хватается за соломинку. Никакие объяснения, что доказательства вины госпожи Раннвирд были не подделаны, а долго и кропотливо собирались тайной надзорной службой Дамрад, не убеждали её в обратном. С горем пополам они собрались и сели в повозку. С собой Северга на всякий случай взяла целую кипу носовых платков, успокоительные капли и флягу с водой.
   Госпожу Раннвирд держали в крепости, в одиночной камере. Едва вступив в мрачное, гулкое пространство тюрьмы, Темань затряслась и прильнула к плечу Северги.
   – Как здесь ужасно, – прошептала она. – Бедная, бедная матушка...
   Их встретил начальник крепости, своей мощной клыкастой челюстью напомнивший Северге главного наставника школы головорезов Боргема Роглава Четвёртого.
   – Свидание – только в присутствии надзирателя, – сказал он им.
   Темань начала робко умолять его позволить им с матушкой побыть наедине, но начальник был непреклонен.
   – Сударыня, таковы правила, – отрезал он. – Только в присутствии офицера.
   – Господин начальник, – вмешалась Северга. – Я – офицер. Разрешите мне исполнить обязанности надзирателя. Так мы и правил не нарушим, и позволим матери с дочерью побыть вместе без посторонних лиц.
   – Вы – родственница, госпожа, – возразил начальник. – Это исключено.
   – Поверьте, я умею разделять родственные чувства и служебный долг, – заверила Северга.
   В итоге ей удалось его убедить – не безвозмездно, конечно. Навье дали подробные указания, за чем она должна следить: никаких прикосновений, объятий, также запрещено что-либо передавать. Их с Теманью впустили в маленькую тесную каморку, разделённую напополам толстой решёткой, по обе стороны которой стояло по столику и стулу. Пока оба были пусты.
   – А где матушка? – робко озиралась Темань.
   – Не волнуйся, – сказала Северга. – Должно быть, сейчас придёт. Присядь пока. – И она отодвинула стул, помогая жене усесться.
   Ждать пришлось не очень долго. С лязгом открылась вторая дверь по другую сторону решётки, и в комнату для свиданий вошла, гремя цепями и шаркая грубыми башмаками, нелепая особа в тюремной рубахе и штанах. Северга с трудом узнала в ней градоначальницу Берменавны. Пышную причёску ей сняли наголо в знак позора, и теперь на черепе у госпожи Раннвирд прорастала полуседая светлая щетина. Находясь в заключении довольно непродолжительное время, отощать она пока не успела и была всё так же бочкообразна. Несколько мгновений они с Теманью смотрели друг на друга молча, а потом Темань со слезами бросилась к решётке, чтобы просунуть руку сквозь прутья. Северге пришлось остановить её, придержав за плечи:
   – Нет, милая.
   Госпожа Раннвирд, сверкнув своими выпуклыми глазами («навыкате», как весьма точно описал Гридлав), презрительно скривила мясистый рот:
   – А ты что, здесь надзирателем служишь? Нашла местечко...
   – Матушка, Северга уговорила господина начальника позволить ей побыть вместо охраны, – поспешила объяснить Темань с залитой слезами улыбкой. – Чтобы мы с тобой встретились без чужих.
   – Без чужих всё равно не получилось, – хмыкнула бывшая градоначальница.
   – Матушка, – огорчённо вздохнула Темань. – Северга – не чужая, она моя супруга. Мне жаль, что ты не приехала на нашу свадьбу... Хотя бы сейчас не надо ссориться и враждовать, умоляю! Примиритесь, прошу вас обеих!
   – Это невозможно, дитя моё, – отрицательно качнула госпожа Раннвирд обритой головой. – Если ты позвала меня на свидание только за этим, то я лучше пойду.
   – Любимая, ну хотя бы ты! – Темань перевела полный слёз, умоляющий взгляд на Севергу.
   Навья оставалась неподвижна, сжав губы и сдвинув брови.
   – Боюсь, твоя матушка права, примирения не получится, – проронила она наконец. – У меня тоже есть кое-какие причины. Но не будем о печальном. Беседуйте, прошу вас. Необращайте на меня внимания, как будто меня нет.
   – Лучше бы никогда и не было, – процедила госпожа Раннвирд.
   Темань спрятала лицо в ладонях и начала всхлипывать, сильно вздрагивая плечами. Северга слегка прижала их, шепнула:
   – Дорогая, не надо. Не огорчай матушку, ей и так нелегко.
   Верхняя губа госпожи Раннвирд враждебно дёрнулась: видно было, что она еле терпит присутствие Северги. Темань, однако, усилием воли взяла себя в руки и смахнула слёзы, заставила себя улыбнуться. Она попыталась вести беседу о пустяках, рассказать о своей жизни, но мать слушала её щебет, досадливо морщась.
   – Какая же ты недалёкая дура, – проговорила она наконец. – Меня послезавтра казнят, дорогая. Мне нет дела до твоих книжек. Живи, как умеешь, ты сама избрала свой путь... Не без помощи этой особы, конечно. – И она бросила неприязненный полувзгляд в сторону Северги.
   По щекам Темани безостановочно струились слёзы, губы тряслись.
   – Матушка... Зачем ты говоришь такие злые слова? Ты ведь так не думаешь. Ты не можешь простить мне моего отъезда? Но я не могла иначе... Я люблю Севергу и она любит меня. Мы счастливы, поверь! Я занимаюсь тем, что мне по душе. Если это не совпадает с твоим пониманием блага для меня, то виноватых в этом нет! Это моя жизнь, и я постараюсь прожить её так, чтобы тебе не было за меня стыдно.
   – Мне уже давно стыдно, – скривилась госпожа Раннвирд. – И исправить ты уже ничего не успеешь.
   Глаза Темани заблестели колючими искорками отчаяния; она нервными пальцами смахнула слёзы, пытаясь совладать со своим дыханием.
   – Хорошо, матушка, – проговорила она сдавленно. – Если ты не рада меня видеть, я не стану более навязываться тебе. Ответь мне только на один вопрос: это правда, в чёмтебя обвиняют?
   Госпожа Раннвирд сжала пухлые кулаки, и цепи загремели о край столика.
   – Да! – рыкнула она, ударив по столешнице. – Я ненавижу Дамрад! С тех пор, как наша прекрасная, свободная земля, наша Западная Челмерия оказалась под её сапогом, я только и думала о том, как сбросить эту дрянь с престола. И нашлись единомышленники, которые разделяли мою ненависть к захватчице и любовь к родному краю. Я не сожалею ни о чём! Всё, что я сделала, я бы повторила ещё тысячу раз! Ты удовлетворена моим ответом?
   Темань поднялась из-за столика с помертвевшим лицом и неподвижными глазами, в которых застыло потрясение.
   – Прощай, матушка, – пробормотала она.
   Она повернулась и, шатаясь, побрела к выходу. Северга взяла её под руку и собиралась уже дать знак охране, как вдруг позади раздался надтреснуто-усталый, тихий голос госпожи Раннвирд:
   – Темань... Подожди.
   Встрепенувшись, та обернулась, готовая броситься к решётке. А бывшая градоначальница мрачно процедила, обращаясь к Северге:
   – Ты, надзирательница... Один поцелуй.
   – Правилами не разрешено, – качнула головой Северга.
   Умоляющие глаза Темани обожгли ей сердце:
   – Я прошу тебя... прошу! Ведь ты не чужая, не будь же, как они все, жестокосердной!
   На сердце навьи были доспехи, но и сквозь них царапалась жалость. Северга, сохраняя внешнюю суровость, коротко кивнула:
   – Хорошо. Но только один. И руками касаться нельзя.
   Темань стремительно бросилась к решётке, а мать встала навстречу ей, и их губы встретились между прутьями. Уговор тут же был нарушен: они начали покрывать друг другу лица поцелуями – насколько могли дотянуться. Вся напускная злость слетела с госпожи Раннвирд, нарочитая жёсткость лопнула.
   – Я приду на площадь, – пообещала Темань, обливаясь слезами.
   – Не надо, дитя моё, это слишком тяжело, лучше простимся сейчас... Если Ремингер с Треймом не потянут расходов, пусть Ирмрид удочерит кто-нибудь из твоих старших сестёр. Она ещё совсем мала. Об одном только жалею – что не увижу, как она растёт...
   И в комнате для свиданий снова раздавались звуки поцелуев. В соответствии с возложенными на Севергу обязанностями надзирателя, ей следовало прервать это, она и так позволяла Темани с матушкой слишком много, но язык не поворачивался сказать «довольно», а руки не поднимались оторвать их друг от друга.
   Наконец она всё-таки мягко взяла Темань за плечи и отстранила от решётки.
   – Ну, всё... Всё, милая. Пора.
   Когда они покинули комнату для свиданий, Темань затряслась от рыданий и начала сползать на пол. Её выражение чувств всегда было немного картинным и преувеличенным, но сейчас даже привыкшей к этому Северге стало не по себе. Подхватив супругу, она отнесла её в повозку на руках.
   В ожидании пятницы Темань почти не вставала с постели, то и дело начиная тихо плакать. От еды она отказывалась, пила только отвар тэи с молоком, и Северге приходилось почти силой заставлять её съесть хоть кусочек. Рано утром в пятницу она чувствовала себя так дурно, что ни о каком посещении площади не могло быть и речи.
   – Дорогая, там будет толпа, – отговаривала жену Северга. – Толкучка, давка. Ни к чему это тебе... Да и само зрелище – тягостное. Зачем тебе смотреть, как твою матушку обезглавливают? Лучше запомни её живой.
   – Я должна увидеть её в последний раз, – тихо затряслась Темань, заламывая руки.
   – Нет, крошка, не спорь, – твёрдо сказала Северга. – Ты останешься здесь, а я, пожалуй, схожу. Если получится, передам ей от тебя последний привет.
   Темань уткнулась ей в плечо.
   – Передай... Скажи ей, что я её люблю...
   – Непременно.
   Зеваки начали собираться на площади задолго до начала казни. Высокий помост, покрытый чёрной тканью, оцепляли воины с обнажёнными саблями. Небо хмурилось, грозясь разразиться дождём, но время от времени сквозь низкие тучи проглядывал светлый луч. Точно в назначенное время Северга, закутанная в плащ с поднятым и надвинутым на лицо наголовьем, проскользнула за чёрный полог и очутилась под помостом. Там, озарённый тусклым зеленоватым светом пузыря глубоководной рыбы-зубастика, её ждал голубоглазый незнакомец в чёрном кафтане, чёрных сапогах и таком же плаще. Шляпы он не носил, тёмно-пшеничные кудри падали ему на плечи пружинистыми прядями.
   – Моё имя – Вук. Я помощник Её Величества по особым поручениям.
   Что-то в нём было примечательное. Хорош собой он был бесспорно, но даже не красота и голубоглазая, золотоволосая стать привлекала в нём. Его глаза напоминали Северге её собственные – пронзительные, холодные. Он был не из презираемых Севергой лизоблюдов, в нём проступало достоинство и какая-то цепкая, хлёсткая сила. Сила нездешняя: что-то в нём чувствовалось чужое, иномирное. Может, оттого, что он не красил глаз чёрной тушью, в отличие от большинства мужчин Нави, а может, что-то в его выговоренастораживало Севергу. Почему-то ей показалось, что он говорит на неродном для себя языке, хотя ошибок он не допускал и произносил всё чётко и правильно. Пожалуй, слишком правильно, даже образованной Темани было до него далеко.
   – Слушай порядок казни. Сначала осуждённой зачитают приговор. Её спросят, раскаивается ли она в содеянном. Потом ей дадут последнее слово. Пока будет продолжаться вся эта говорильня, ты должна будешь стоять около плахи вот так. – И Вук расставил ноги чуть шире плеч, опираясь на рукоять длинного и тяжёлого двуручного меча. – Стой спокойно, расслабленно. Ты представляешь собой власть. Сильная власть всегда спокойна. Когда осуждённая закончит последнее слово, её подведут к плахе и поставят около неё на колени, ты нагнёшься к ней и скажешь: «От имени Дамрад прощаю тебя. Умри с миром». Она должна положить голову на плаху. Если замешкается, помоги ей, уложи сама, но только вежливо. Грубость с осуждёнными в их смертный час недопустима, они уж натерпелись. В объятия смерти их провожать надо мягко и учтиво.
   – А ты сам, часом, не из палачей будешь? – усмехнулась Северга. – Всё так досконально знаешь...
   – Нет, я не палач, – чуть улыбнулся Вук, показывая острые белые клыки. – Но по долгу своей службы обязан разбираться и в этом. Я, как ты помнишь, помощник Владычицы по особым поручениям, а поручения всякие бывают. Так вот... Самое главное: отрубить голову нужно с одного удара, чтоб бедолага не мучилась. Сможешь?
   Северга хмыкнула. На поле боя она только и делала, что упражнялась в этом.
   – Ещё спрашиваешь...
   – Я обязан спросить, – сказал Вук с любезной улыбкой, но от этой любезности мороз пробирал по коже. – Ты всё-таки женщина... Женщину в качестве палача я вижу впервые.
   Глухое раздражение зарокотало в груди рыком. Северга оскалилась:
   – Слушай, приятель... Я не женщина, я – воин. – И она распахнула плащ, под которым был мундир. – Окончила школу головорезов Дамрад. Слыхал про такую? А потом участвовала в стольких войнах и заварушках, что уже со счёту сбилась. Так что засунь себе свои вопросики в задницу, красавчик.
   – Понял, – усмехнулся Вук с поклоном. – Прости, если обидел. Так вот... Когда голова отрублена, надо поднять её и показать толпе. Если есть волосы, то за волосы. Наша осуждённая пострижена, так что бери за уши, она уже не обидится. Потом тело с головой положат в гроб, но это уже не твоя работа. Твоя работа окончена, можешь спускаться сюда, переодеваться и идти домой.
   – А что будет с телом? – полюбопытствовала навья.
   – Сожгут, – ответил Вук. – Обычно родственникам отдают, но с государственными преступниками всё иначе. Они уже изгои даже для своей семьи. Ну что ж, вот твоё рабочее орудие, – Вук вручил Северге меч, – а вот одёжа. Мой долг выполнен, наставления тебе даны, так что всего доброго и прощай.
   – Честь имею кланяться, – чуть нагнула голову Северга.
   Всё облачение палача было чёрным: жёсткие перчатки с раструбами почти до локтя, кожаные штаны и короткая приталенная куртка со стоячим воротником, высокие сапоги и маска-колпак с прорезями для глаз, полностью скрывавшая голову и шею. Поверх неё надевалась простая чёрная треуголка без перьев. Переодевшись во всё это и спрятав волосы, Северга вскинула меч на плечо и неспешно поднялась на помост. Толпа заговорила, зашушукалась:
   – Палач... палач...
   Навья встала на своё место и приняла позу «спокойной власти». Была только половина девятого, осуждённую ещё не привезли. От нечего делать разглядывая толпу, Северга вздрогнула: в первых рядах она увидела Темань в чёрной шляпке с пышными чёрными перьями. Бледность её лица просто пугала, она была на грани падения в обморок, но каким-то чудом держалась на ногах. Порой она закрывала глаза, словно ею овладевали приступы дурноты. Северга окаменела с одной только мыслью: «Крошка, ну зачем?» Жене было трудно стоять, но сидячие места предназначались только для высокопоставленных лиц и самой Дамрад – в стороне от толпы, на возвышении справа от помоста. Владычица тоже была здесь – и тоже вся в чёрном, только белые перья на её шляпе колыхались на ветру. Когда Макша выглядывала из-за туч, голенища сапог государыни сверкали, точно зеркала. Она сидела в окружении своих мужей и громил-охранников. По правую руку от неё расположилась её старшая дочь Санда; неизменные восемь кос на её голове были на сей раз уложены в виде корзины, которую венчала маленькая шляпка. Жемчужно-серый наряд открывал соблазнительную грудь, украшенную сверкающим ожерельем. Красива была дочь Владычицы, но какой-то стервозной, сволочной красотой, змеино-ядовитой и вызывающей.
   Впрочем, Северге было не до прелестей наследницы престола. Она не сводила взгляда с жены, которая еле стояла, то и дело закатывая глаза. Навья под маской скалилась икусала губы: не подойти, не подхватить. Почему-то Темань не взяла с собой никого из своих приятельниц – может, не догадалась, а может, те сами не захотели пойти. Вот ився цена их дружбы. Темани даже опереться не на кого было.
   Зря навья так буравила супругу тревожным взглядом: та, будто что-то почувствовав, тоже посмотрела на неё. Разумеется, она не узнавала Севергу в облачении палача; её бледное, но прекрасное лицо выражало такое ледяное, пронзительное презрение и смертельную ненависть, что Севергу невольно охватило дыхание мороза среди лета. Конечно, вся ненависть Темани была предназначена палачу, который собирался лишить жизни её матушку, но стоило лишь снять маску – и то же самое получила бы сама Северга. «Если она узнает, я потеряю её», – давила на грудь угрюмая, лохматая, как волк, боль.
   Вот показалась наконец повозка с осуждённой. На свидании госпожа Раннвирд держалась бодрее, а сейчас её круглое лицо как-то разом осунулось, глаза мертвенно ввалились, став тусклыми, пустыми. Это была печать смерти, печать обречённости. Северга неотступно следила за Теманью; у той при виде матушки градом покатились по лицу слёзы. Начали зачитывать приговор, но Северга не вслушивалась. «Только не падай, крошка, только не падай, – мысленно молила она жену. – Я не смогу тебя подхватить».
   Она стояла, расставив ноги и опираясь на рукоять меча, непоколебимая, как гора, и неумолимая, как правосудие. Когда взгляд Темани задерживался на ней, в нём проступал ужас. Осуждённая между тем отказалась от последнего слова, а на вопрос о признании своей вины ответила так:
   – Я не считаю себя преступницей. Я считаю себя борцом за свободу своего родного края от удушающего гнёта нынешней власти.
   Лицо Дамрад осталось каменным, глаза ледышками сверкали из-под шляпы. Она чуть приметно взмахнула рукой в чёрной перчатке, и госпожу Раннвирд поставили на колени перед плахой. Настало время Северге говорить положенные слова, а она опять не могла оторвать взгляда от Темани, которую, похоже, охватил какой-то припадок: она то задыхалась, ловя ртом воздух, то зажмуривалась, то широко распахивала глаза. Да, не подозревала Северга, замышляя покарать госпожу Раннвирд своей рукой, что это будет так трудно. Если б Темань осталась в гостинице, всё было бы проще, и душа навьи не рвалась бы в клочья. Она не могла бросить меч, сойти с помоста и обнять жену, ей оставалось только мысленно молить: «Темань, девочка, держись, прошу тебя».
   За плечом Северги раздалось чьё-то «кхм», и она вспомнила о своих обязанностях. Склонившись к уху осуждённой, она проговорила вполголоса, но внятно, чеканя каждое слово – так, чтобы слышать могла только бывшая градоначальница:
   – Госпожа Раннвирд, вам привет от вашей дочки Темани. Она вас очень любит, чего я не могу сказать о себе. К счастью, моя дочь, смерти которой вы так страстно желали, жива и невредима, а подосланные вами убийцы получили по заслугам. Как сейчас получите и вы. Ваша борьба против власти меня не касается. Я караю вас только за то, что вы посмели поднять руку на чистое, невинное создание, юное и прекрасное, не сделавшее зла никому в своей жизни.
   Глаза госпожи Раннвирд выпучились и безумно засверкали.
   – Ты?.. – прохрипела она. – Так это ты...
   Рука Северги неумолимо уложила её наголо остриженную голову на плаху. На затылке госпожи Раннвирд собрались жирные, покрытые щетиной складки. Меч уже взвился в воздух, как вдруг над толпой вспорхнувшей птицей пронёсся пронзительный крик:
   – Нет! Матушка!
   Осуждённая вскинула голову, Северга устремила взор на звук. Случилось то, чего она и боялась: Темань лишилась чувств и упала в толпе.
   – О нет... Темань, детка! – вскричала госпожа Раннвирд. Она сама бросилась бы к дочери, но мешали кандалы. – Да помогите же ей кто-нибудь! Её же растопчет проклятая толпа! – И, вскинув на Севергу сверкающий жгучей ненавистью взор, прорычала сквозь клыки: – Ты, чудовище! Сделай что-нибудь!
   Северга вонзила меч в плаху и под всеобщее изумлённое «ах!» спрыгнула с помоста – стройная, сильная, как гибкий чёрный зверь. Она и без просьбы госпожи Раннвирд бросилась бы к Темани без колебаний. В толпу она врезалась неистовым вихрем, раскидывая всех направо и налево, и нашла жену... Та лежала, безжизненно раскинув руки и подогнув ноги, а из её ноздрей текла тонкая струйка крови. Северга помертвела: неужели кто-то из этих тупых зевак ударил её, лежащую, ногой? Или наступил на неё? Поворот головы был ужасающе глубок – так обычно бывало, когда шея свёрнута... Бросаясь к ней и поднимая её на руках, она хриплым, неузнаваемым шёпотом бормотала:
   – Детка, нет, нет... Девочка моя... – Вынося её из толпы, навья уже только шевелила губами без звука: – Живи, крошка. Прокляни меня, убей... Только живи.
   Перед нею очутилась Владычица Дамрад – видно, сошла со своего зрительского помоста. Заглядывая Темани в лицо, она проговорила деловито:
   – Дай-ка, я её осмотрю. – Стянув перчатку, Дамрад прощупала на шее сердцебиение, кивнула. – Ничего, всё хорошо, прелестная госпожа Темань жива. У неё всего лишь глубокий обморок от переживаний, а кровь пошла носом от них же.
   Севергу кольнуло то, как она сказала это: «Прелестная госпожа Темань» – с нежным придыханием и ядовитой лаской во взгляде. В женской красоте государыня толк понимала, хоть и содержала несколько мужей и кучу наложников. Она любила и тот, и другой пол. Впрочем, сейчас это было неважно: от облегчения сердце Северги словно провалилось куда-то в живот. Жива, это главное. А Темань вдруг открыла глаза, в течение нескольких мгновений смотрела на Севергу, потом перевела взгляд на Дамрад и тут же снова бесчувственно запрокинула голову.
   – Дай её мне, – сказала государыня, заботливо протягивая руки к Темани. – Я подержу её, а ты возвращайся к своим обязанностям.
   Изящно сложенная Дамрад не выглядела могучей, но Темань приняла на руки легко, будто дитя:
   – Иди ко мне, – приговаривала она ласково. – Вот так... Всё хорошо.
   Северга была вынуждена оставить жену с нею и вернуться на помост. Госпожа Раннвирд по-прежнему корчилась у плахи: подняться на ноги ей не позволяли, и она переминалась с колена на колено. Ёрзала она не только от волнения за дочь, но и оттого, что ей с её весом просто больно было так стоять на твёрдом.
   – Что с Теманью? Как она? – желала она знать.
   – С ней всё хорошо, – коротко проронила Северга, выдёргивая меч из временного пристанища – плахи. Её голос из-под маски прозвучал неузнаваемо – низко, холодно и гулко.
   Осуждённая закрыла глаза. Её лицо разгладилось, снова принимая на себя печать смерти. Опуская голову на плаху, она проговорила глухо и обречённо:
   – Делай своё дело, палач.

   *
   Темань кто-то держал на руках. Толпа тошнотворно колыхалась, расстилаясь, как море. Едва сознание забрезжило в ней, она всем сердцем устремилась к матушке. Как её ужасно изуродовали в этой проклятой тюрьме – обрили голову, одели в нищенское рубище... Какие жестокие слова она говорила на свидании... «Дура недалёкая». А потом целовала через решётку с безумной страстью. Эти поцелуи врезались Темани в сердце навсегда.
   Какая-то госпожа с холодными глазами и ядовито-сладким изгибом губ говорила ей:
   – Ну, вот и очнулась. Ничего не бойся, милая Темань. Со мной ты в безопасности.
   Её волосы прятались под шляпой, виднелись только серебристые виски, но то была не седина, а природный цвет. Темань попыталась вырваться, но от слабости голова поплыла в облако колокольного звона.
   – Не надо, дорогая, тебе рано вставать на ноги. Ты слаба.
   – Госпожа, тебе тяжело, – пролепетали пересохшие губы Темани.
   Та улыбнулась – ядовито-сладко.
   – Ну что ты. Красивая женщина – не тяжесть. Мне только приятно.
   Было в ней что-то от Северги. Слова о красивых женщинах... Но на этом сходство и заканчивалось. Сердце заныло: Северга... Где она? Потерялась в толпе? Темань долго искала её, придя на площадь, но так и не нашла.
   Сердце ёкнуло чёрной болью: помост, плаха. Палач... Страшный, в длинных перчатках и высоких сапогах. Он так долго, пристально, жутко, леденяще смотрел на неё. А потом, кажется, нёс в объятиях... Почему он это сделал?
   Матушка!
   Луч Макши сверкнул на занесённом мече – огромном, холодном. Клинок опустился на плаху... Хрясь.
   Всё оборвалось: сердце, душа, дыхание. Просто это короткое, глухое и тупое: хрясь. Один удар, уверенный и неумолимый.
   Луч, пробившийся сквозь тучи, слепил Темань. Палач что-то поднял в руках – что-то круглое. Он стоял, широко расставив ноги, и показывал это толпе. А из груди рвался вой – низкий, почти звериный. Это кричала она сама, Темань.
   – Ну-ну... Ну-ну, – приговаривала госпожа. – Не смотри туда, не надо.
   Она отвернулась так, чтобы Темани не было видно помоста и плахи. Кто-то обратился к ней:
   – Государыня, приговор приведён в исполнение. Твои распоряжения?
   Госпожа ответила:
   – Всё как обычно.
   Темань застыла в скорбном ужасе. Душа рвалась в небо, по лучу-лестнице, следом за матушкой, но слово «государыня» пригвоздило её к земле. Государыня! Вот эта изящнаясветловолосая госпожа, державшая её на руках – Дамрад?!
   – Не надо так пугаться, милая Темань, – ласково проговорила та, щекоча дыханием ей ухо. – Страшна я только тем, кто идёт против меня и нарушает законы, а такому дивному созданию, как ты, бояться нечего. Всё кончено, пора домой – отдыхать. Позволь, я отвезу тебя.
   Луч-лестница, объятия туч, кровавая плаха и палач, страшный меч и «хрясь» – всё осталось позади, а Северга где-то потерялась... Лишь к ней рвалась Темань, только её звала надрывающимся в крике сердцем, а её уносили прочь и сажали в роскошную повозку, обитую изнутри красным бархатом.
   – Моя супруга... Там...
   – Не волнуйся, твоя супруга никуда не денется, – успокаивала Дамрад.
   Она выговаривала слова чуть-чуть жеманно, как бы сквозь зубы, с обольщающей сладостью. Впрочем, с подчинёнными она общалась иначе – властно, чётко, коротко, хлёстко:
   – Трогай! – Как удар кнута. И снова сладко и обволакивающе – Темани: – Прелестная моя, дивная, не плачь, умоляю... Твои слёзы – слишком драгоценная вещь. Я понимаю: для меня Раннвирд – преступница, а для тебя она всегда будет матушкой. Увы, она сама избрала свой путь. Безнадёжный, потому что все заговоры будут раскрываться неизбежно. Всегда.
   – Северга, – плакала Темань, с тоской устремляя взгляд в оконце. – Я потеряла её в толпе...
   – Да не беспокойся ты так о ней, – нежно мурлыкнула Дамрад, завладевая её рукой. – Найдётся, не иголка. Ни о чём не волнуйся, всё будет хорошо.
   – Умоляю, государыня, отпусти меня... – Темань отстранялась в угол сиденья от этих хищных глаз, от этого сладкого яда улыбки.
   – О нет, не надейся просто так уйти от меня, – рассыпалась чувственным, бархатисто-низким смешком Дамрад. Её губы тепло щекотали руку Темани поцелуями. – Ни одна прелестная женщина ещё не ускользала от Владычицы Дамрад. Не надо, не надо бояться. Я уважаю твоё горе. Дай мне лишь полюбоваться тобою, чаровница.
   Темань откинулась на мягкую, удобную спинку сиденья, закрыла глаза. Горе. Этот зубастый зверь, который выл внутри, выгрызая сердце... «Хрясь», – всё ещё отдавалось в ушах, заставляя рваться душой в небо.
   – Мне отдадут тело матушки? – Сухой, хриплый голос царапал горло, а перед мысленным взором стоял этот жуткий палач. Нашёлся всё-таки, проклятый.
   – Тела государственных преступников обычно не выдаются родным, – ответила Дамрад, по-прежнему увлечённая поцелуями пальцев Темани. – Но для тебя, обворожительная моя, я готова сделать исключение. Если желаешь, тебе отдадут прах твоей матушки после сожжения. Преследования не бойся. Ты передо мною как книга, я вижу тебя... Ты неспособна плести интриги: у тебя не хватит ни смелости, ни – прости! – ума на это, очаровательная моя. – Дамрад, словно извиняясь за низкую оценку способностей Темани, нежнейшим образом перецеловывала все пальцы на обеих её руках. – Участие членов твоей семьи в заговоре тоже не доказано, у твоей матушки хватило совести не втягивать их.
   Только об одном думала Темань: чтобы Северга поскорее нашла её. Сил не осталось даже на горе, она всё выплакала в ожидании казни, и душа осталась иссохшей, измотанной. Это страшное «хрясь» что-то обрубило внутри.
   – Завидую Северге, – продолжала обольстительно мурлыкать Дамрад. – Несомненно, у неё прекрасный вкус... А ведь стоит мне только захотеть – и ты будешь моей, изумительная Темань! – Глаза Владычицы зажглись опасным огнём, в улыбке сквозило что-то змеиное. – Мне ничего не стоит отправить на плаху кого угодно, в том числе и твою доблестную супругу... Её голова упадёт с плеч, а ты упадёшь в мои объятия.
   Рваной раной закровоточила душа, зверь-горе завыл, и Темань затряслась, не вытирая тёплых солёных ручейков со щёк. Никто не мог прийти на помощь, она была один на один с могущественной, властной силой, способной корёжить и убивать, брать всё желаемое, не оставлять мокрого места от неугодных. Не было от неё спасения.
   – Нет... нет, только не её... Лучше убей меня сразу, государыня, лучше сразу казни и меня, – в голос рыдала Темань.
   Она очутилась в объятиях Владычицы, слишком слабая, чтобы отбиваться от поцелуев в шею. Руки государыни казались тонкими, но обнимали крепко – не вырваться. Почти как у Северги.
   – Ну что ты, что ты, не бойся! Нет, конечно же, нет! – жарко зашептала Дамрад, обжигая её влажными жадными ласками и подбираясь к губам. – Я этого никогда не сделаю. Таких, как Северга, надо ценить и поощрять. Их мало, и они на вес золота! Пока она служит мне верой и правдой, она в безопасности. Я всего лишь пошутила, моя милая, не надо плакать, молю тебя! Ах, что же я за чудовище – напугала и довела до слёз несравненную Темань... Нет мне прощения! Тише, тише! Ну, не надо...
   Дамрад успокоительно гладила Темань по волосам и вытирала ей щёки холеными пальцами. Хватка когтистых лап птицеящера драмаука и то была бы не столь ужасна.
   Повозка остановилась. Темань не двигалась, обессиленная, изнасилованная – не телесно, но душевно. Дамрад вышла и открыла дверцу с её стороны, протягивая к ней руки.
   – Позволь помочь тебе, дорогая.
   – Я могу передвигаться сама, государыня, благодарю, – мертвенно прошелестели губы Темани. Тело на самом деле уже дышало из последних сил, на движение ушли бы их остатки – вместе с сознанием.
   – Нет уж, никаких «сама!» – засмеялась Дамрад. – Я хочу баловать и нежить тебя. А за то, что я заставила тебя плакать, я обязана носить тебя на руках вечно!
   Темань уже не видела, куда её несли. Чёрной птицей над нею реял, клевал душу единственный вопрос: почему тот палач так смотрел и почему она оказалась у него в объятиях? Две части этого вопроса раскинулись крыльями, закрывая небо и лишая её воздуха.
   Придя в себя в собственной комнате, Темань не поверила, что жива. Быть может, она умерла и душой унеслась в прошлое? Здесь она выросла, здесь прошли её детство и юность, здесь была жива матушка... А может, матушка и сейчас здесь? И жива? Безумная мысль заставила Темань встрепенуться и подняться на локте, упираясь в подушку.
   – Как долго ты спала, дорогая Темань! Я ждала твоего пробуждения, как рассвета.
   Проклятый сладко-ядовитый голос, втекающий в душу тонкой холодной струйкой. И снова эта назойливая, опротивевшая щекотка поцелуев на пальцах... Над нею склонилась Дамрад – уже без шляпы, с гладко зачёсанными и убранными в узел белыми волосами. Ничего в ней не было приятного, несмотря на правильные черты лица; этот пронзающий, высасывающий душу холод глаз убивал всё красивое, что могло бы быть. Страшные глаза, страшная ласка, и ещё неизвестно, что смертоноснее – её гнев или её милость. Гнев обезглавливал, а милость отравляла.
   – Да, моя дорогая, ты в своём доме, – молвила государыня, словно прочитав мысли Темани. – Гостиницы в этом городе убогие, даже самые лучшие комнаты оставляют желать, мягко говоря. Пришлось мне немного потеснить твою семью. Но это ненадолго. Как ты себя чувствуешь?
   – Благодарю, государыня, мне лучше, – проронила Темань. Что за ужасная, невыносимая необходимость – отвечать ей! Быть учтивой, почтительной с этим чудовищем.
   – Ну, вот и славно. – Дамрад присела рядом, снова поцеловала ей пальцы. – Ты пережила потрясение, и отдых тебе был нужен, как воздух.
   – Где моя супруга? Я могу вернуться к ней? – Только это сейчас и снедало Темань, а кровожадные призраки разговора в повозке воскресали вокруг крылатыми тенями. А что, если Северги нет так долго потому, что Дамрад и её велела казнить?! – Или... Или ты её – тоже?
   Дамрад вздохнула, нежно сжимая руку Темани в своих.
   – Дорогая моя... Это называется «сама придумала, сама испугалась». О, священная кровь Маруши! Конечно же, нет. Твоя супруга жива и здорова, она уже здесь. Скоро подадут обед, и я надеюсь, что ты выйдешь к столу. Мы с Севергой тебя ждём. Покидаю тебя, чтоб ты могла одеться и привести себя в порядок.
   Северга была здесь, и жизнь вернулась в тело и в душу. Не оборвалась с коротким «хрясь», не распласталась подстреленной птицей, и не страшна стала даже Дамрад с её домогательствами. Оставшись в комнате одна, Темань откинула одеяло и села. Кто-то заботливый переодел её в ночную сорочку, а одежду бережно сложил на мягком стуле у кровати. Даже сумочка каким-то чудом не потерялась в этой жуткой круговерти. Неужели сама Владычица? От этой мысли Темань передёрнулась... Или кто-нибудь из домашних? Два мужа матушки и младшая сестричка должны были находиться где-то здесь, если Дамрад их не выгнала на время своего пребывания. Старшие сёстры уже жили своими семьями отдельно.
   Одевшись, причесавшись и припудрив лицо, на котором под глазами виднелись красные следы едких слёз, Темань вышла в трапезную. Дамрад сидела во главе длинного стола, рассчитанного на сотню гостей, а по правую руку от неё – Северга в своём безупречном мундире. Как всегда, собранная, суровая и сдержанная, бесконечно дорогая и любимая... Увидев её, Темань уже больше ничего вокруг не видела и не помнила.
   – Ну, ну... Я с тобой, крошка. Как ты?
   Родные сильные руки обнимали её, и Темань нежилась в них, обвив шею Северги исступлённо-нежными объятиями.
   – Мне было так плохо, так ужасно, – измученно простонала она. – Где ты была?
   – Похоже, разминулись мы с тобой, милая, – сказала Северга. И прибавила, сурово хмурясь: – Зачем ты пошла на площадь? Мы же решили, что ты будешь отдыхать в комнатах.
   Темань могла только прильнуть к её груди и застонать. Протянув Северге губы, она получила ласковый, но сдержанный поцелуй – из-за присутствия Дамрад, конечно.
   – Какое трогательное и умилительное воссоединение, – вторгся в их с Севергой кокон нежности кисловато-сладкий ручеёк голоса Владычицы. – Очаровательно.
   Подали обед. Умный дом всё подносил сам, оставалось только есть. Оба мужа матушки были за столом, Темань их просто не заметила сразу, забыв обо всём при виде Северги.А в дверях показалась хорошенькая светловолосая девочка лет шести-семи. Увидев Владычицу, она застыла на пороге. Дамрад, поднимаясь из-за стола, протянула к ней руки:
   – А это что за прелесть? – с улыбкой замурлыкала она. – Это что за чудо сладкое? Иди ко мне, малышка, не бойся... Ну же, подойди.
   Обманчивая приветливость околдовывала, оплетала цепкими чарами, и девочка, заворожённая змеиными кольцами этого голоса, приблизилась. Государыня подхватила её на руки и чмокнула в щёчку. Переводя взгляд с девочки на Темань и обратно, она проговорила:
   – Как две капли воды... Вырастешь такой же обворожительной, как твоя сестрица. – И добавила, вздохнув: – Жаль, безумно жаль. Вместо того, чтобы растить и воспитывать тебя, милое дитя, твоя матушка погрязла во всех этих... нехороших делах. Не тем она занималась, не тем. Ну... Беги на своё место, кушай.
   Она отпустила Ирмрид, и та уселась рядом со своим отцом. После первого блюда Дамрад сказала:
   – У меня душа болит за это дитя. Я приняла решение установить для неё пособие по потере кормилицы, которое будет выплачиваться ей до достижения ею совершеннолетия.Много выделить не смогу, расходы государственной казны и так велики, но бедствовать девочка не будет.
   – Государыня, мы от всей души благодарны тебе, – подал голос Ремингер, отец девочки. – У нас с Треймом имеется свой доход, так что Ирмрид и так не бедствовала бы. Но и твоя доброта лишней не будет. Ещё раз благодарим.
   Матушка обеспечила своих мужей скромными должностями, и те, в отличие от отца Темани, от службы не отлынивали и жалованье своё получали не даром. И этому доходу в ближайшее время предстояло стать единственным в семье: все деньги осуждённой матушки, согласно закону, уходили государству, а мужьям оставался только этот огромный дом. Его можно было продать и перебраться в маленький особнячок, а вырученных средств хватило бы на несколько лет сытой, почти роскошной жизни.
   – Притеснений вам не будет, обещаю, – сказала Дамрад. – Можете не бояться ни за свои жизни, ни за доходы. За вами никакой вины не обнаружено, поэтому и причин вас преследовать у нас нет. Преступников и врагов государства я караю безжалостно, но невинные страдать не должны. В том, как я полагаю, и состоит суть справедливости.
   – Ты, безусловно, мудрейшая и справедливейшая из правительниц, государыня, – почтительно поклонился Ремингер. – Суровая, следует признать... Но без строгости не будет и порядка.
   – Верно, – усмехнулась Владычица, щупальцами своего пристально-зачаровывающего взгляда оплетая его душу и как бы проверяя на искренность. – Я рада, что мои подданные это осознают.
   Ремингер с Треймом не поднимали глаз на повелительницу, держались покорно, верноподданически. А что оставалось устрашённым супругам казнённой преступницы? Жестокая правительница обходилась с ними ещё вполне милостиво, и им не приходилось бояться за старших дочерей и младшенькую, которой предстояло расти без матушки.
   – Всё это вызывает во мне печаль, – проговорила Дамрад, осушая кубок вина. – Так бездарно окончить жизнь, так позорно... Такое горе для родных.
   Темань улучала каждую возможность, чтобы приложиться к горячительному. Кроме вина стояла на столе и куда более крепкая хлебная вода, и она, дабы быстрее ощутить приятное тепло и успокоительный, лечащий душу хмелёк, хлопнула пару жгучих чарочек. Обычно она предпочитала лёгкие и сладкие напитки, но сейчас приходилось спешить. Северга, заметив, строго нахмурилась.
   – Милая, не увлекайся.
   До конца обеда Темань не смела больше прикоснуться к напиткам. Вместе с лёгким хмелем по жилам струился жгучий стыд. Но душа бунтовала: почему Северге можно было расслабляться у камина и «приговаривать» целый кувшинчик, а ей – не более одной чарки в день? Впрочем, Северга в последнее время почти не пила при ней, словно бы не желая вгонять её в соблазн. А соблазн был велик... Хмель грел сердце, раскрепощал думы, и они летели на крыльях, а не ползли по земле. Творческая мысль работала, неслась, появлялась глубина, точность образов, яркость, необычность... Темань воспаряла над обыденным, а перечитывая потом написанное, удивлялась силе своего слога и зрелостисуждений. Опасность существовала, да. Подстёгивая таким образом творческий полёт, можно было втянуться и пропустить ту роковую грань, за которой расцвет сменяетсяупадком. Такова была цена у работы на «волшебном топливе» – высокая и губительная. И самое печальное – когда она кого-нибудь останавливала?..
   После обеда Северга откланялась.
   – Благодарю за гостеприимство, государыня. С твоего позволения, нам с супругой пора.
   – Скорее уж, это твою восхитительную спутницу жизни следует благодарить, потому что это её дом. – Дамрад остановилась перед Теманью, пронзая её цепким, вонзающимся в сердце острыми крючками взглядом. – Мне жаль расставаться с тобой. Пообещай мне, что я увижу тебя снова, прекраснейшая из прекрасных.
   Темань пробормотала какие-то учтивые слова, и они с Севергой сели в повозку. Прильнув к плечу супруги, Темань растворялась в её жёсткой силе, которая, несмотря на всю свою неуютность и колкость, держала её на плаву, как крепкая, надёжная рука. По дороге она задремала, и ей снилась матушка за решёткой – но не в тюремном тряпье и с бритой головой, а такая, какою Темань её всегда знала. Она умоляла матушку не уходить, но та говорила: «Мне пора, дитя моё», – и целовала её сквозь холодные прутья разделяющей их преграды снова и снова. «Матушка, ты бросилась в эти заговоры, потому что я от тебя уехала? – спрашивала Темань. – Потому что я тебя покинула?» Матушка только смотрела на неё печально и ласково, уходя в светлую дверь.
   Темань проснулась, горячо рыдая в зажимающую рот собственную ладонь. За оконцем повозки расстилалась ночная тьма. Они ехали где-то вне времени и пространства, и пальцы Северги смахивали с её щёк слёзы.
   – Ну, ну, крошка... Я с тобой.
   – Это я виновата, – выдыхала Темань жаркими, отчаянными толчками невыносимую боль. – Мне не следовало оставлять матушку...
   Вздох Северги коснулся её лба.
   – Ни в чём ты не виновата, девочка. Уж ты-то – точно ни в чём.

   *
   На первой же остановке в отделении Извозного Двора Северга отправила короткое письмо в Верхнюю Геницу.
   «Здравствуй, тётя Беня! Всё кончено, Рамут в безопасности, охрану можно снимать. У меня всё в порядке. Письмо сразу же по прочтении сожги, чтобы дочь не увидела. Северга».
   Навья не знала, что письмо это сперва попало в руки Рамут, которая жадно ждала хоть весточки, хоть знака от матушки. Догадавшись, на какое «дело» Северга так спешила, уезжая от неё, Рамут заплакала. Её чувствительная к боли душа рвалась на части. Вытерев слёзы, она осторожно отклеила сломанную печать, растопила её и повторно налила на бумагу – будто так и было. И тётушка Бенеда, не обратив внимания на мелкие следы этой уловки, со спокойной совестью сожгла письмо, думая, что девушка ни о чём не догадывается. Но Рамут знала всё. И всё равно любила и ждала матушку всем сердцем, всей душой.
   Темань пребывала в скорби и носила чёрный с головы до ног наряд. Она надолго выпала из светской жизни, не посещала встреч, не ходила в гости; Северга не наблюдала дома подозрительной убыли в запасах горячительного, но от жены частенько вечерами попахивало хмельным, да и язык заплетался. При этом она клятвенно уверяла Севергу, что не пила ни капли. Враньё в глаза и отрицание очевидного выводило навью из себя, но у неё всё же не хватало духу вытряхивать из Темани правду: при малейшем проявлении жёсткости жена начинала рыдать и биться в припадке.
   – Оставь меня в покое! – заламывая руки, кричала она. – У меня горе... Как ты можешь! Впрочем, какое тебе дело до меня... Ты меня никогда не любила...
   В гости жена не ходила, домашних запасов не трогала – значит, оставалась только одна возможность доступа к выпивке. Северге пришлось взять на службе однодневный отгул, чтобы проследить за Теманью. Догадка подтвердилась: супруга покупала хмельное в кабаке на вынос. Делала она это, набросив на шляпу наголовье плаща и завязав нижнюю половину лица шёлковым чёрным платком – ни дать ни взять разбойница. Стыдилась, значит, и боялась, как бы кто-нибудь из знакомых не застал её за этим неприглядным занятием. Она уронила изящную, оправленную в золото фляжечку, когда Северга преградила ей дорогу. Темань ахнула и отшатнулась, а навья подобрала булькающий сосуд, открутила пробку и понюхала. В нос ей резко ударило запахом хлебной воды.
   – А говорила, что не любишь жгучую гадость, – усмехнулась Северга.
   Переход Темани на более крепкое зелье был понятен: лёгкое вино нужно было пить долго и в больших количествах, чтобы захмелеть, а она как-то успевала быстренько наклюкаться по дороге от кабака до дома.
   – Как я низко пала, – пробормотала супруга, картинно растирая пальцами виски. – Какой позор...
   – Хорошо, что ты это хотя бы понимаешь. – Северга убрала фляжку в карман, взяла жену под руку. – Удивительно, как тебя со службы ещё не... попросили.
   – Я на своём служебном месте не имею никаких нареканий, – кашлянув и заносчиво вздёрнув голову, заявила Темань.
   – Но перегарчиком-то попахивает, детка, – вздохнула Северга. – Не стыдно перед посетителями и начальством?
   Темань заслонилась ладонью, забормотала что-то неразборчиво сквозь слёзы.
   – Ладно, пошли домой. – Северга мягко подтолкнула жену, направляя вперёд. – Шагай, шагай.
   По дороге они застряли: жена уцепилась за прутья ограды городского сада и принялась плакать.
   – Дорогая, ну, пойдём, – тянула её Северга. – Прохожие уже смотрят, прекрати это представление.
   – Никто на нас не смотрит, никому я не нужна, – прорыдала Темань. И, на мгновение перестав плакать, прищурила мокрые ресницы: – Представление?! Как ты можешь! У меня горе... – И тут же снова разразилась слезами.
   Кое-как оторвав жену от ограды, Северга повела её под руку дальше, но прошли они немного: следующая заминка случилась у каменных ворот. Прислонившись к ним спиной, Темань опять зарыдала в ладони.
   – Да что такое! – теряя терпение, воскликнула навья. – Беда мне с тобой... Хоть на руках тебя неси. – И прибавила, найдя это единственным выходом: – Наверно, придётсятак и сделать, а то мы, чувствую, никогда домой не придём.
   На руках у Северги Темань понемногу успокоилась, обняв её за плечи. Переступив порог, Северга велела дому приготовить холодную купель и бултыхнула жену в воду прямо в одежде. Та с визгом забарахталась, поднимая брызги. Погрузившись с головой, она вынырнула и принялась отфыркиваться.
   – Вот так, приходи в себя, – процедила Северга.
   Спустя короткое время Темань дрожала с мокрыми волосами, кутаясь в плед и прихлёбывая горячий отвар тэи у камина.
   – Ну что мне с тобой делать, а? – Северга грела над огнём тёплые носки, чтоб надеть на озябшие босые ступни супруги, упиравшиеся в подушечку на полу. – Нет, дорогая, так не пойдёт. Вот что я тебе скажу: если не возьмёшь себя в руки, спать мы будем раздельно. К пьянчугам меня, знаешь ли, не тянет.
   – Ах, мне сейчас вообще не до этого! – сморщилась Темань.
   – Сейчас не до этого – потом захочешь. – Носки прогрелись, и Северга, опустившись на колено, напялила их Темани на ноги, а сверху обула домашние войлочные туфли. – Имей в виду, крошка: пьянство ещё никого не украшало. Очень скоро твоё милое личико опухнет и перестанет быть милым. Со службы попросят, а в твоём драгоценном высшем свете будут судачить о тебе – словом, позора не оберёшься. Ну а я... Я, детка, с тобой возиться не буду. Да и не смогу, скорее всего: Дамрад новый поход готовит, через месяц-другой нас опять под боевые стяги – и вперёд, левой-правой...
   Темань вздрогнула, вскинула тревожно распахнувшиеся глаза на Севергу.
   – Опять на войну? Да когда же это кончится...
   – Пока Дамрад жива – никогда, – хмыкнула навья-воин. – Она, видно, мечтает стать Владычицей всея Нави. Мировое господство Длани засело у неё в голове.
   – И до каких пор ты будешь во всём этом участвовать? – Темань допила отвар и поставила дрожащей рукой чашку.
   Северга пожала плечами.
   – Тоже – пока я жива. И пока мне денежки платят. Работа у меня такая, золотце моё: воевать там, куда пошлют. Ничего другого я не умею. А насчёт выпивки... Я в детстве на своего батюшку насмотрелась – вот так! – Навья чиркнула пальцем по горлу. – Как только матушка к камням своим ушла навсегда, я его тут же из дома выперла, согласно завещанию. Так что смотри у меня: если увижу, что ты на дно опускаешься, нянчиться с тобой, тащить и спасать не буду. Всё в твоих руках, крошка. Думай, как быть.
   Губы Темани задрожали, скривившись, глаза наполнились слезами.
   – Тебе именно сейчас надо всё это говорить? Когда мне так... трудно?
   – А когда ещё, дорогая? – В голосе Северги звенела заиндевевшая сталь, взгляд сверлил жену пристально и сурово. – Я уважаю твоё горе, но то, как ты пытаешься его топить на дне фляжки, меня не радует, мягко говоря. Приглядывать за тобой мне осталось недолго, на войну скоро отправят... Не знаю, что ты тут будешь вытворять одна. И эта неизвестность мне тоже приятных чувств не дарит.
   – Ничего я не буду вытворять, – нервно и обиженно вытирая слёзы, сказала Темань. – Ты так говоришь, будто я уже конченная пьяница... Я держу себя в руках и меру знаю!
   – Ты – из тех, кто эту меру быстро теряет, – покачала головой Северга. – Тебе надо держаться от выпивки подальше, пойми это. Просто – подальше.
   – Хорошо, я буду держаться подальше! – раздражённо огрызнулась Темань.
   – Посмотрим.
   На том воспитательная беседа и закончилась. Северга отнесла супругу в постель – прямо в носках и пледе, укутала одеялом. Лето кончилось, повеяло сырой промозглостью и холодом; в Верхней Генице сейчас, наверно, было красиво, а вот в городе осень давила своей серостью. Ночами улицы озарялись серебристым светом зданий, но сквозь пелену дождя и тумана он казался размытым и мерклым.
   – О, великий дух Маруши! – вздохнула Темань, ёжась под одеялом. – Когда я перестану мёрзнуть в этом холодном доме?
   Пристыжённая, она стала воздерживаться от хмельного, как будто действительно усовестившись и взяв себя в руки. По вечерам от неё больше не пахло, зато ночи стали тревожными: Темань часто металась, стонала во сне, а порой и просыпалась с криком. Прижавшись к Северге, она подолгу дрожала и роняла слёзы. Ей снилась казнь, отрубленная голова её матушки и палач.
   – Он так смотрел на меня, – шептала она с застывшими от пережитого во сне ужаса глазами, нахохлившись и прильнув к плечу навьи. – Видела б ты его... Он такой страшный! У меня просто всё нутро леденело от его взгляда. Почему он на меня смотрел? Хотел намекнуть, что я – следующая?
   «Волновался за тебя. Хотел лишь убедиться, что ты не упадёшь там, в толпе», – мысленно ответила Северга, а вслух только вздохнула, коснувшись дыханием лба супруги.
   – А потом мне стало дурно... Мне было так плохо! – Темань зажмурилась, вновь переживая всё случившееся на площади. – А когда я очнулась, он держал меня на руках! В егообъятиях было так страшно, так холодно! Я думала, что он несёт меня на помост, чтобы отрубить голову и мне...
   – Он только вынес тебя из толпы, чтоб тебя не затоптали, – проронила Северга.
   – А ты откуда знаешь? Тебя ведь не было там, ты не стояла рядом, не подхватила меня! – встрепенулась Темань, нервными пальцами цепляясь за рубашку Северги.
   – Мне Дамрад рассказала, – вздохнула навья. – Прости, милая. Я, вообще-то, думала, что ты осталась в гостинице, поэтому даже не подозревала, что ты на площади, пока неуслышала твой крик... Но, увы, я стояла слишком далеко от тебя, чтобы немедленно помочь. А потом тебя увезла Владычица. Я, конечно, бросилась следом, но меня к тебе не пустила охрана Дамрад – сказали, что ты спишь и тебя нельзя тревожить. Пришлось ждать почти целые сутки.
   Темань содрогнулась, будто вспомнив что-то неприятное.
   – Не говори мне о ней... Она страшнее того палача. – Из глубины её глаз поднималось тёмное, горькое облако боли и ужаса, а слова срывались с губ отрывисто, сипло, устало. – Матушка была смелая... А я – нет. Я боюсь стаи шавок. И угождаю ей. Живу по её законам. Я – раб. И мыслю как раб. Мне в этих рамках удобно. Я привыкла. И боюсь что-то менять. Законы... Правила. Они описывают всё, предписывают, что и как делать, что думать, что говорить. Облегчают жизнь. Но ты уже не свободен... И уже – не ты. Я хотела бы написать об этом... Но знаю, что нельзя. Это – то, о чём нужно писать, о чём нужно кричать! Но... Я никогда не осмелюсь. Потому что я трусливый раб. И им останусь. Я буду писать «про страсти» и дела сердечные. – Рот Темани растянулся в горькой улыбке-оскале. – «Не думай, не говори, не пиши» – эти заповеди следует исполнять, чтобы остаться в живых. Ну, а если думаешь, говоришь и пишешь, не удивляйся, если кончишь жизнь на плахе.

0

8

– Во тётя Беня наяривает, – прошептала Северга. – Я не устаю поражаться ей: столько выпить за столом и после этого – проспаться и ещё что-то смочь! Зверь, просто зверь...
   Кряк! Что-то резко грохнуло и стукнуло, и звуки стихли. Северга с Теманью одновременно фыркнули и затряслись от смеха, уткнувшись друг в друга.
   – Этот звук я не спутаю ни с чем, – сдавленно просипела Северга.
   – Почему ножки у кроватей такие хлипкие? – вторила ей Темань. – Надо же учитывать все возможные нагрузки...
   Утром в доме слышался стук молотка: Дуннгар с Ремером чинили пострадавшую во имя любви мебель. Бенеда отправилась в баню – ополоснуться прохладной водой, а её новый супруг вышел к завтраку смущённый. Один из мужей костоправки, хитроглазый, коренастый и улыбчивый Дольгерд, присвистнул одобрительно-развязно и шлёпнул парня по заду, вогнав его в пунцовый румянец.
   – Живой остался? Молодец, крепкие у тебя орехи!
   Костоправка перед завтраком опохмелилась одной чарочкой, не более: предстоял рабочий день. Её щёки снова сияли гладкостью, и она, усевшись на своё место, постучала себе пальцем по правой.
   – Ну-ка, малыш, давай, – подмигнула она Верглафу. – Сам просил – целуй теперь.
   Молодожён склонился и чмокнул супругу, а та так ущипнула его за зад, что тот подпрыгнул и опять залился отчаянным румянцем.
   – Сладкий мой, – осклабилась Бенеда, издав страстно-томный рык.
   На работу она своего «сладкого» погнала в первый же день после свадьбы: отшумел праздник, начались будни. Темани хотелось прокатиться верхом: в прошлый раз она немного обучилась держаться в седле.
   – Едем с нами, Рамут, – предложила Северга.
   Дочь согласилась не сразу – что-то сковывало её. Впрочем, вскоре они уже скакали втроём: Северга – на вороном Громе, Темань – на пегой кобыле Милашке, а Рамут взяла себе игреневого молодого Огонька. Лучше всех был, конечно, Пепел, но на нём уехала по делам сама Бенеда. В седле девушка была великолепна: встречный ветер надувал парусом её рубашку, трепал толстую чёрную косу, а пряжка её широкого кожаного пояса сверкала в утренних лучах. Темани не повезло с Милашкой: лошадь оказалась с норовом, не хотела слушаться – то останавливалась, то начинала скакать как бешеная.
   – Она меня сбросит! – нервничала Темань, натягивая поводья и всеми силами стараясь удержаться в седле.
   – Ну, пересядь на моего, он спокойный, – предложила Северга.
   Но Гром был слишком «большой и страшный», а вот молодой жеребец Рамут показался Темани лучше и покладистее, и она попросила девушку поменяться с нею.
   – Что ж, изволь, – пожала плечами Рамут, спешиваясь и отдавая поводья Темани. – Но дело часто бывает не в коне, а в седоке. Ежели зверь почует слабину, нетвёрдую руку– пиши пропало, слушаться не будет.
   Стоило ей только сесть на Милашку, как норовистая кобылка стала будто шёлковая, а у Темани возникли трудности и с Огоньком: совершенно послушный в руках Рамут, со сменой всадницы и он начал шалить, беря пример с Милашки.
   – Похоже, действительно, дело в седоке, – усмехнулась Северга.
   У неё самой загвоздок с лошадьми никогда не возникало: животные чуяли её власть. У Темани то ли воли не хватало, то ли она заражала коня своей нервозностью – как бы то ни было, самой ей никак не удавалось справиться с Огоньком, и Рамут, подъехав, взяла жеребца под уздцы. Тот, едва почуяв её руку, сразу угомонился.
   – Спокойно, спокойно, – сказала Рамут Темани. – Он чует твоё настроение. Не бойся и не дёргайся сама – и конь не будет дёргаться. Ему твёрдость нужна и ласка. Ты хозяйка, а не он. Он должен это чуять.
   Рядом с Рамут успокаивались не только животные. Вскоре Темань начала чувствовать себя увереннее и даже получать удовольствие от поездки. А Севергу грело то, что они обе рядом – и даже вроде как ладят друг с другом. Лошади пощипывали травку, а впереди открывался головокружительный вид на горную долину – неохватный, привольный простор, который и взором не объять, и душой не впитать... Да, этим горам было всё равно, во что они одеты: под немыми взглядами седых вершин нутро становилось открытойкнигой. Северга протянула руки к дочери и жене.
   – Идите сюда, девочки.
   Рамут прильнула с одной стороны, Темань – с другой, и навья, стоя на скалистой круче и глядя в горную даль, обняла обеих за плечи.
   У супруги с непривычки после долгой прогулки верхом разболелось всё тело. Бенеда прописала ей горячую баню, а Северга вечером основательно размяла её руками. Темань блаженно стонала и вскрикивала; за дверью послушать – так можно было подумать, что они занялись кое-чем погорячее... До этого, впрочем, дело не дошло: Темань сморило, и она уснула с устало-счастливой улыбкой на губах.
   На ночном небе сияла завораживающая россыпь звёзд – глубокая, бездонная. Сладкой свежестью веял ветерок, шелестя в кроне медового дерева, весенний наряд которого источал пьянящее облако аромата. Мысли летели к Рамут, посадившей его. Губы навьи оставались суровыми, но внутренняя улыбка согревала сердце. Эта ночь была создана для свиданий, поцелуев и любовных речей.
   – И тебе не спится, матушка?
   Рамут, кутаясь в короткую шерстяную накидку, подошла к колодцу.
   – Я в твои годы спала как убитая, – усмехнулась Северга. – Это сейчас только порой бессонница стала одолевать. Битвы снятся, кровь, кишки... Ты-то чего полуночничаешь?
   – Есть о чём подумать, – вздохнула Рамут.
   Северге хотелось прижать её к себе, укутать своими объятиями. Что могло беспокоить и снедать эту юную душу?
   – И какие же думы гонят от тебя сон? – спросила она.
   – Да так... Всякое. – Рамут приблизилась, прильнула к Северге тёплым доверчивым комочком. – Тётя Темань говорит, что ты её не любишь.
   В её глазах отражалась звёздная бесконечность. В очертаниях пухлого, свежего и яркого рта было что-то детское, удивлённое, а вот эти очи разверзались какой-то вселенской глубиной.
   – Она так сказала тебе? – Северга укутала дочь полами своего плаща, и та уютно устроилась у её груди.
   – Да. Знаешь, я заметила: ты боишься произносить вслух слова о любви, – вздохнула Рамут. – Ты никогда никому не говоришь «я люблю тебя».
   – Мне почему-то кажется, что если я скажу это, я больше никогда не смогу воевать, – призналась Северга. Этим звёздным очам можно было доверить все тайны, и признаниесамо выскользнуло из приоткрытой души. – На войне надо убивать... А я просто не смогу. И что мне прикажешь делать? Я ж ничего больше не умею в жизни. Война – моё ремесло.
   Рамут ласково потёрлась носом о подбородок навьи.
   – Ты можешь молчать, матушка, твои глаза могут не выражать нежности, но твои дела говорят сами за себя. Твоя забота... Твоё стремление защитить и спасти тех, кто тебе дорог. Тот, кто имеет сердце, увидит и почувствует твою любовь, даже если ты будешь отрицать её и называть ненавистью.
   – И откуда ты только взялась такая умная? – Губы Северги насмешливо приподнялись уголком, но душой она тонула в ночных чарах, погружаясь в глаза дочери. – Всё-то тывидишь, всё знаешь...
   – Видеть нетрудно, – улыбнулась Рамут. – Было бы сердце зрячим.
   Они помолчали немного в звёздной тишине, слушая шелест ветра. Цветы медового дерева источали сладкий запах, более всего напоминавший Северге запах девичьей невинности. Наконец Рамут нарушила молчание.
   – Матушка... Я хотела тебя спросить... или, вернее, попросить.
   Это было похоже на начало разговора о письме, в котором Северга сообщала о своей свадьбе: дочь так же стеснялась, мялась и прятала взгляд. Выдавливая из себя слова, она проговорила:
   – Я просто больше не знаю, кому довериться... Тётя Бенеда... она не поймёт. Тётю Темань я просить об этом не могу – не знаю, как она к этому отнесётся. В общем... Это насчёт предпочтений в постели.
   – Слушаю тебя, детка. – Северга настороженно ловила каждое её слово, кожей ощущая холодок.
   – Я... В общем, я долго думала, к кому меня больше влечёт: к мужчинам или к... – Рамут спотыкалась, сильно волнуясь, и даже в ночном сумраке было видно, как её щёки покрываются плитами румянца. – Или к своему полу. К парням я отвращения не чувствую; думаю, я смогла бы иметь мужа. А вот когда думаю... кхм... о женщинах, я... Мне кажется, они мне тоже... кхм. Нравятся. Но я не уверена. А как проверить это, даже не знаю. Матушка, я хотела тебя попросить... Наверно, просьба странная.
   Лицо Рамут приближалось – с широко распахнутыми, полными звёздных отблесков глазами и приоткрытыми губами.
   – Поцелуй меня, – вместе с прерывистым, взволнованным дыханием сорвалось с её уст. – Но не как матушка, а... А как женщина, которая любит женщин. Я хочу проверить... что я почувствую.
   Целовать эти юные, спелые губки Северга почла бы за счастье, если бы они не принадлежали её дочери. Чёрный волк-страж вздыбил шерсть на загривке и предупреждающе оскалился: Рамут шла по той же опасной тропинке, что и Темань когда-то.
   – Не проси меня об этом, – приглушённо и хрипло прорычала Северга, чувствуя, как зверь в ней напрягает мышцы и готовится к прыжку.
   Ледяные пальцы дрожи плясали по её спине и плечам, а грудь наполнялась раскалённой яростью. Она разжала объятия и отстранилась, но дочь обвила её шею жарким кольцом рук.
   – Но у меня нет никого ближе тебя, матушка. – Дыхание Рамут касалось губ навьи, а в глазах вместе со звёздным светом плескались и страх, и любопытство. – Никого, кто понял бы меня правильно. Тётя Беня – она... не такая. А тётя Темань мне не так близка, как ты. А кого ещё попросить, я не знаю.
   Её соблазнительный в своей сладкой непорочности ротик приближался, приводя зверя в слепящее, исступлённое бешенство. Приподняв верхнюю губу, Северга процедила сквозь обнажившиеся клыки:
   – Рамут, остановись. Или я за себя не ручаюсь.
   Как в своё время и Темань, Рамут не услышала предупреждения, и Северга ощутила на своих губах робкий влажный поцелуй. Будь это чужая девица, а не родная кровь, навья с наслаждением впустила бы эту сладкую прелесть и обучила бы её целоваться во всех тонкостях; та встреча в пути с тёзкой дочери была пророческой, вспыхнула мысль. Северга не хотела выпускать зверя на единственную и ненаглядную хозяйку своего сердца, она всеми силами пыталась его удержать, но он вырвался сам.
   – Ай!
   Вскрикнув, Рамут от удара не устояла и упала на траву. На её щеке темнели две кровавые царапины – следы от удлинённых яростью когтей, а Северга глухо, угрожающе и хрипло рычала с тяжко вздымающейся грудью и застланным алой пеленой взором. Рамут тронула царапины, взглянула на окровавленные подушечки трясущихся пальцев, и из её груди вырвалось рыдание. Вскочив, она бросилась прочь от Северги.
   Навья не видела, куда скрылась дочь: она присела на край колодца, переводя дух и успокаивая чёрного зверя-стража. А потом её удушающим скорбным пологом накрыло осознание того, что она наделала: она подняла руку на свою маленькую девочку, выстраданную и обожаемую, она ударила ту, кому хранило верность её сердце. Этот удар мог перечеркнуть всё, разбить вдребезги и убить наповал – и больше никогда Рамут не прильнёт доверчиво, не потрётся носиком и не обнимет так сладостно за шею. Навье довелось испытать немало объятий, но эти были самыми прекрасными, самыми дорогими и нужными. Без них теряло смысл всё, оставался лишь мёртвый костяк мрачного, беспросветного мира.
   Дрожащими руками Северга достала из колодца ведро холодной воды и окунула в него голову, встряхнулась и издала громовой рёв. Ручейки воды струились по лицу, намокшие брови набрякли каплями, а грудь втягивала ночной воздух, чтобы остудить скорбный жар сердца. Земля качалась под ногами, но Северга брела по следу дочери: нужно было её найти и спасти хоть что-то – каплю любви, крупицу доверия.
   Она нашла Рамут в дровяном сарае: та сидела, прислонившись спиной к поленнице и обхватив колени руками. Её сотрясали неукротимые рыдания.
   – Рамут, – позвала Северга, не узнавая своего осипшего голоса.
   Дочь вздрогнула и забилась ещё дальше в угол, продолжая рыдать.
   – Рамут, встань и повернись ко мне, я должна видеть твои глаза. – Северга пронзала взглядом мрак сарая, в котором еле различала очертания фигуры дочери, сжавшейся горестно и беззащитно.
   Девушка не пошевелилась, только ещё горше плакала. Зверь ещё не улёгся совсем, он раскидывал мохнатыми лапами все чувства и мысли, и Северга, находясь в его яростной власти, рявкнула:
   – Встать!
   Это было неправильно и жестоко, но сработало: Рамут, цепляясь за поленья и роняя их, кое-как поднялась на ноги. Северга медленно приблизилась и осторожно, но крепко сжала её трясущиеся плечи.
   – Детка... Прости меня, – проговорила она с усталым, хриплым надломом, и зверь ещё тяжело дышал и скалился в ней, заставляя верхнюю губу дёргаться. – Мы не должны переступать эту грань. Нельзя её переступать! Владычица Дамрад может, а я – нет. Ты – самое прекрасное, самое чистое в моей жизни, и никому не дозволено осквернять это чистое ни словом, ни делом, ни намёком. Даже тебе самой.
   Рамут вздрагивала сильно, судорожно, заглатывая воздух и давясь им. Северга сжимала её плечи, медленно привлекая к себе.
   – Прости меня, – продолжала она сиплым полушёпотом. – Это... больное место. Когда кто-то попадает в него, я теряю над собой власть и становлюсь зверем. Я пыталась тебя предупредить, но ты не услышала... И зверь вырвался. Он напугал тебя... Ты ненавидишь меня? Я чудовище в твоих глазах? Да, это я, детка. Я – такая. Поэтому я и не хотела, чтобы ты слишком сильно любила меня. Потому что я – опасный зверь-убийца. И могу тебя ранить.
   Расстояние меж ними сокращалось. Северга со всей бережностью собирала осколки своего сокровища, сгребала в кучку и притягивала к себе. Чем их склеить, она пока не знала, просто скользила пальцами по коже Рамут, касаясь её мокрых щёк и грея их своим дыханием.
   – Что мне сделать, чтобы ты меня простила? – шептала она, шевеля губами около ушка дочери. – Я сделаю всё, только скажи. Если ты считаешь, что зверь должен умереть зато, что он сделал, он пойдёт и примет смерть, не дрогнув. Это просто. Всего лишь не надеть доспехи в бой – и всё, меня нет. Нет чудовища, которое посмело поднять на тебя руку.
   Рыдания снова прорвались бурным потоком, но теперь уже по другой причине, и Северга чуть не задохнулась в объятиях Рамут, неистово стиснувших её шею.
   – Нет, матушка, нет! Только не умирай...
   Севергу шатало, будто под шквалистым ветром: это Рамут качала её, обнимая так, что рёбра трещали. А девица-то сильная вымахала, подумалось навье. В зверином облике –без сомнения, красотка-волчица с чёрной лоснящейся шерстью, длинными стройными лапами и завораживающе синими глазами. В росте дочь лишь немного уступала Северге. Навья придушенно крякнула – это у неё вырвалось вместо смешка.
   – Детка, мне даже доспехи снимать не придётся – ты меня сама прямо сейчас задушишь, – прохрипела она. И добавила с осипшей, сдавленной нежностью: – Но зверь будет рад умереть не на поле боя, а в твоих объятиях. Самая сладкая смерть.
   – Матушка, скажи те слова, которые ты так боишься произносить, – ослабляя хватку и всматриваясь сквозь мрак Северге в глаза, всхлипнула Рамут. – Скажи их мне! Это всё, о чём я прошу!
   Северга зажмурилась и зарычала, проводя ладонью по лицу.
   – Когда ты родилась, я хотела назвать тебя «мучительницей», а не «выстраданной»... Надо было так и сделать, но твой отец меня переубедил. Что ж ты делаешь-то со мной, а? То зверя дразнишь, то душу наизнанку выворачиваешь...
   Сердце навьи зябко вздрогнуло: удушающе-крепкие, но такие желанные и спасительные объятия разжались, Рамут печально и замкнуто отвернулась и прислонилась к дверному косяку, озарённая светом звёзд.
   – Тогда я не прощу тебя...
   Она неумолимо ускользала под полог ночного неба с воронкой, и Северге хотелось выть, рвать, метать. Она швырнула в стенку сарая полено, топнула ногой, саданула кулаком по дверному косяку.
   – Рамут! – вскричала она вслед.
   В её охрипшем голосе прозвучала мольба, обречённость, нежная тоска и пронзительно-печальное обожание. Девушка остановилась и обернулась – грустная, с полными звёздного ожидания глазами. Северга приблизилась, сдавшаяся, поникшая головой и готовая на всё, лишь бы снова увидеть улыбку дочери и встретить грудью ураганные объятия.
   «Я. Люблю. Тебя», – ласково подсказывало медовое дерево у колодца.
   «Я. Люблю. Тебя», – умоляюще шептали, отражаясь в ведре с водой, звёзды.
   «Я. Люблю. Тебя», – с надеждой мерцала росой трава.
   Легко им было говорить! А Северга будто стояла на краю туманной пропасти, собираясь прыгнуть вниз. Но глаза Рамут ждали, и зверь с отчаянной, предсмертной сладостьюв душе исполнил их приказ – прыгнул.
   – Я люблю тебя, – тихо проронила Северга. – И это больше, чем весь мир... Больше, чем что-либо на свете.
   Зверь не разбился о дно пропасти: руки любимой хозяйки не дали ему погибнуть – подхватили и крепко стиснули. Прильнув щекой к щеке Северги, Рамут прошептала:
   – И я тебя люблю, матушка. Прости меня, пожалуйста... Я сделала глупость, рассердив тебя. – И добавила со вздохом: – Ну вот, теперь ты не сможешь воевать...
   – Мне уже всё равно. – Северга закрыла глаза, ощущая щекой нежность кожи Рамут и прижимая дочь к себе. Осколочки склеивались, она чувствовала это тёплой щекоткой в груди. – Ты, Рамут, только ты одна, единственная. Лишь ты в моём сердце.
   Та, не размыкая объятий и глядя на Севергу торжественно и серьёзно, произнесла:
   – Я тоже обещаю не любить никого сильнее, чем тебя, матушка. Моё сердце принадлежит только тебе.
   – Нет, детка... – Навья вздохнула, прильнув губами к её лбу. – У меня уж так получилось и по-другому быть не может. Но ты ничего мне за это не должна. Более того, ты своё сердечко вольна отдать кому угодно. Ты свободна в этом.
   – И у меня не может быть по-другому! – воскликнула Рамут.
   Северга усмехнулась над её юной пылкостью.
   – У тебя ещё всё может быть. Какие твои годы... – И добавила, устало смежив веки и касаясь щекой виска дочери: – Бурная выдалась ночка... Кому-то, кажется, сейчас лучшепойти и всё-таки поспать.
   Рамут раскинула руки в стороны, словно приглашая звёздное небо упасть в её объятия.
   – О, я не хочу, не могу спать! Посмотри, как ярко светят звёзды... Как пьянит воздух! Как загадочно молчат горы... В такую ночь хочется думать о чём угодно, только не о сне!
   Северга задумчиво прищурилась, вскинув взгляд к звёздному шатру.
   – Пожалуй, ты права. Спать в такую дивную ночь – просто преступление. Хорошо, детка. Эта ночь – твоя. Пусть будет так, как ты захочешь. Как ты прикажешь. – Последние слова навья дохнула на ушко Рамут, приблизившись к ней сзади.
   Рамут с шальной и хмельной, звёздно-искристой улыбкой принялась раздеваться. Сначала Северга нахмурилась, а потом кровь толкнулась в виски жарким осознанием: та хотела перекинуться. Зов зверя, бег зверя, дух зверя. И пальцы навьи тоже принялись расстёгивать пуговицы.
   Две чёрные волчицы мчались вперёд: одна – со шрамом на морде и холодно-стальными глазами, мощная и широкогрудая, а вторая – стройная, изящная, с прекрасными сапфирами ясных очей. Сперва они бежали наперегонки, но поняли, что в быстроте не уступают друг другу. И тогда они просто стали наслаждаться скоростью, своей силой и песнейветра в ушах.
   Перед ними открылось озерцо: зеркало воды отражало ночную мерцающую бездну. Волчицы заскользили по тонкой плёнке хмари, оплетая друг друга прыжками, обвивая хвостами – они будто танцевали. Это было продолжение того танца на свадьбе Бенеды, только в волчьем обличье.
   Они спрыгнули на берег, и изящная волчица чуть пригнула голову и прогнулась на передних лапах – приглашала к игре. Волчица со шрамом приглашение приняла, и они сцепились в шутливой схватке, толкая друг друга, покусывая и катаясь по траве. Мать оказалась внизу, а дочь торжествующе стояла над ней – красивая, длинноногая победительница. Но вместо того чтобы утверждать своё превосходство, она лизнула «противницу» в нос. А та, извернувшись змеёй, прыгнула и повалила синеглазую красавицу, придавила её собой, вырвав победу.
   «Матушка, так не честно! Я же уже победила!» – Синеглазка стучала хвостом о землю, сучила лапами и трепыхалась. Но прижимали её крепко.
   «Не теряй бдительности, детка. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним». – И победительница лизнула проигравшую в уголок пасти.
   Дальше была уже не борьба, а тёплая истома единения душ. Они лежали рядом, тёрлись мордами, и сапфировые глаза сузились в ласковые, полные довольства и нежности щёлочки.
   «Какая же ты у меня красавица, Рамут. Даже когда ты волк, ты всё равно самая красивая на свете девочка. А я – чудовище».
   Стальные глаза не умели быть нежными. Зверь-убийца был холоден, свиреп и страшен своим обликом, его пересечённая шрамом горбоносая морда отталкивала и пугала: плоский, приплюснутый лоб, леденящий душу взгляд из-под низко нависающих бровей, а челюсти – смертоносное, жуткое в своём совершенстве орудие для убийства. Синеглазая волчица немного смутилась и пригнулась, положив голову между лап.
   «Не бойся меня, детка. Этот зверь не причинит тебе зла. А если посмеет обидеть тебя, сам себе вынесет смертный приговор».
   «Я не боюсь, матушка. Я люблю тебя... И это больше, чем что-либо на свете».
   «Ты – моя, Рамут. И я – твоя».
   Все самые жаркие, самые страстные ночи любви, проведённые ею в объятиях женщин, Северга была готова швырнуть в обмен на эту ночь – без колебаний и сомнений, радостно и легко. Она стоила того – и даже больше. Этот бег, эта пляска по хмари над звёздной бездной озера и эти три слова, отпущенные из сердца на свободу – всё это стоило целой жизни, брошенной на плаху, под меч палача, или отданной в кровавом месиве боя. Умирать можно было хоть завтра: счастье свершилось, и счастливее, чем сейчас, Северга уже стать не могла.
   Держали её, заставляя цепляться за жизнь, лишь объятия Рамут: «Нет, матушка, нет! Только не умирай...»
   Вернулись они домой уже под утро. Одежда лежала там, где они её оставили. Взяв лицо дочери в свои ладони и касаясь её лба губами, Северга прошептала со смешком:
   – Давно я не совершала таких безумств... На сон времени уже нет, но я не жалею.
   Темань, распаренная в бане и промятая руками Северги, благополучно проспала всю ночь, даже не заметив отсутствия супруги; когда навья тихонько забралась под одеяло, она только сонно застонала. Спать оставалось каких-нибудь полчаса – час, но Северга не чувствовала ни гнетущей тяжести век, ни усталой дрожи в теле. Глаза оставались свежими и ясными, а душа и разум – бодрыми.
   Видно, задремать ей всё-таки удалось: душа поплавком выскочила из сонной дымки на поверхность яви. В дверь кто-то настойчиво и всполошённо стучал.
   – Матушка! Матушка, проснись... Тётя Бенеда очень сердится...
   Северга вскочила, будто и не спала ни мгновения, и принялась быстро, по-военному, одеваться. Пробудившаяся Темань зевала, потягивалась и сонно спрашивала:
   – Кто там? Что случилось? Что такое?..
   Через мгновение Северга была уже за дверью. К ней прильнула испуганная, смертельно бледная Рамут.
   – Матушка... Тётя Беня на тебя очень сердится! Я... Она узнала, что ты меня ударила. Я бросила рубашку в корзину с бельём для стирки, а там оказались пятна крови с тех царапин... Я, наверно, схватилась за воротничок пальцами. Свиглаф, когда разбирал бельё, увидел и показал ей. Она стала меня спрашивать, откуда кровь, где я поранилась...Я пыталась соврать что-то, мол, когда катались верхом, зацепилась за ветку... Но тётю нельзя обмануть, она враньё чует. Пришлось сказать правду... Я только не стала говорить, почему ты это сделала. Сказала просто, что рассердила тебя.
   – Это неважно. – Северга успокоительно гладила дочь по плечам, чувствуя её мелкую дрожь. – Не волнуйся, детка. Всё будет хорошо. Иди к себе.
   Сами царапины уже зажили со свойственной для навиев быстротой, на щеке Рамут остались только едва заметные розовые полоски новой кожи, но и они были достаточной уликой. Северга, внутренне собранная до каменной твёрдости, спокойно вышла к колодцу, чтобы умыться свежей холодной водой. Звёздные россыпи растаяли на светлеющем рассветном небе, и ветерок бодрящим дуновением обнимал мокрое лицо навьи.
   – Вот ты где, дорогуша...
   Бенеда стояла в нескольких шагах, грозно насупленная, и засучивала рукава рубашки. За поясом у неё чернел свёрнутый кнут.
   – Я сама никогда не поднимала руку на Рамут и тебе не позволю, хоть ты и мать, – прорычала костоправка. – Этого не было, нет и никогда не будет в моём доме!
   Северга, не дрогнув лицом, скинула форменный кафтан, опустилась на колени и закатала рубашку на спине.
   – Секи меня, тёть Беня, – сказала она спокойно и покорно. – Кнут – это самое меньшее, что я заслуживаю за это.
   – И высеку, – процедила сквозь оскаленные клыки знахарка.
   Кнут свистнул в воздухе и жарко вытянул навью по спине наискосок. Северга не крикнула, только сцепила зубы.
   – Тётушка! Что ты делаешь?! Не надо! – вспорол утреннюю тишину отчаянный голос Рамут.
   – А ты не лезь! – рявкнула на неё Бенеда.
   – Матушка... Матушка!
   Упав на колени перед Севергой, Рамут рыдала и гладила дрожащими пальцами её лицо. Жгучие удары хлёстко свистели, и от каждого дочь вздрагивала всем телом. Северга могла только улыбаться ей страшным, кривым оскалом, впитывая это истерзанное сострадание; не столь болезненна была сама пляска кнута по спине, сколь рвали ей сердце слёзы и боль Рамут.
   – Ничего, детка, ничего... Я получаю по заслугам, – проскрежетала зубами навья. – Так надо, родная.
   Взмах – свист – удар – алая полоса на коже... Но боль уже не чувствовалась: спина была словно замороженная. Северга терпела без крика, принимая наказание, а вместо неё вскрикивала и содрогалась Рамут, не переставая рыдать – словно это её били. Сердце навьи облилось жарким, отчаянно-нежным осознанием: «Девочка ведь чувствует всё! Бенеда сечёт и её вместе со мной!»
   Нового удара не последовало: рука Северги, развернувшейся к Бенеде лицом, перехватила кнут и намотала на кулак. Сцепив зубы, навья поднялась на ноги, и расправившаяся рубашка прилипла к окровавленной, иссечённой крест-накрест спине.
   – Довольно, тётя Беня. Я это заслужила, но Рамут – нет.
   А девушка, склонившись вперёд и уткнувшись лбом в землю, тряслась от сильных, разрывавших ей грудь рыданий. Хоть её и не касался кнут, но под её рубашкой на спине проступала кровь – точно так же, как у Северги. Вот почему навья вдруг перестала чувствовать боль: Рамут забирала всё себе. Почему она не сжала кулак и не сказала: «Твоя боль у меня – вот здесь»? Может, была слишком потрясена, и у неё не получилось... Зверь-убийца с рёвом взвился на дыбы, и Северга вырвала у Бенеды кнут, отшвырнув его в сторону. Но на кого бросаться, кого рвать зубами за боль дочери, чудовищный волк не знал. Если уж на то пошло, то ему следовало отгрызть лапу самому себе – ту самую, которая поднялась на Рамут. Он сам был виноват во всём. Теперь – не только в том ударе, но и в этой порке, которую заслужил он, – он, а не Рамут, не его самоотверженная, любящая девочка.
   Бенеда сперва застыла в немом потрясении, а потом бросилась к девушке:
   – Красавица моя! Доченька! Что ж ты... Ах ты... Зачем же ты...
   Рамут, рыдая, вздрагивала так, будто кнут продолжал охаживать её по спине. Отталкивая руки Бенеды, она крикнула:
   – Не трогай меня! Я тебя не прощу, тётушка! Ты жестокая... Я не держу на матушку зла, я сама виновата, что рассердила её! Не прощу тебя... Я не останусь в этом доме! – И девушка, повиснув на шее Северги, с рыданием выдохнула: – Забери меня отсюда, матушка, возьми с собой...
   – Что тут происходит? – раздался голос Темани.
   В отличие от Северги, быстро одеваться она не умела, а потому вышла во двор только сейчас. Увидев на спине супруги кровь, Темань ахнула и побелела до синевы под глазами.
   – Северга... Тётушка Беня... Что это такое? Что случилось?! – бормотала она со слезами.
   – Меня слегка высекли, дорогая, – усмехнулась навья. – За дело, конечно. А вот Рамут в стремлении меня защитить перестаралась.
   – Забери меня, матушка, – дрожала дочь, прижимаясь к Северге. – Возьми с собой, прошу тебя... Если не заберёшь, я всё равно сама уйду...
   На Бенеду было жалко смотреть: её лицо помертвело, как мраморная маска, и на щеках на месте сбритых бакенбард ярче проступила синева.
   – Рамут... Доченька, не покидай меня, – глухо пробормотала она. – Ты же моя радость, мой свет в окошке... Как же я без тебя?
   Но Рамут лишь тряслась и цеплялась за Севергу, и той пришлось на руках отнести её в комнату и уложить в постель. Всё ещё испуганная и заплаканная, но на удивление быстро взявшая себя в руки Темань принялась хлопотать около них обеих, обмывая кровь; на повязки она пустила две своих чистых рубашки, безжалостно разодрав их на полоски. У Северги на исхлёстанной спине во многих местах лопнула кожа, а у Рамут ран не оказалось. Откуда же тогда взялась эта алая телесная жидкость, Северга могла лишьдогадываться. Ей вспомнился рассказ дочери о том, как кровь хлынула у неё горлом, когда навья получила одно из своих тяжёлых ранений с почти смертельной кровопотерей.
   – Детка, так нельзя, так не должно быть, – шептала она, склоняясь над Рамут и нежно запуская кончики пальцев в волосы над её лбом. – Зачем ты сделала это, девочка? Зачем взяла моё, заслуженное?
   – Потому что люблю тебя, – коснулся её губ усталый выдох. – И ты это не заслужила...
   Северга могла только уткнуться лбом в её лоб.
   – Я – заслужила, – вздохнула она. – А вот тебе перепало зря. Эта связь... Она бьёт по тебе слишком сильно. А если меня убьют, что будет с тобой?
   – Тогда мне будет незачем жить, – слетело с посеревших губ Рамут.
   – Нет! – рыкнула Северга, сжимая её лицо ладонями. – Не смей даже думать так. Для чего тебе дана жизнь, по-твоему? Чтобы жить! Даже когда меня не станет. – И добавила тише и нежнее, с усталой хрипотцой: – Переживать своих родителей – это естественно. Так со всеми бывает. И надо жить дальше. А от тёти Бени не уходи, не надо. Это будетударом для неё. Ты дорога ей, очень дорога, детка.
   – Матушка... – Рамут тихо заплакала, и её руки, поднявшись тонкими плетьми лозы, обвили Севергу за плечи и шею. – Я так устала быть с тобой в разлуке... Я хочу быть с тобой всегда...
   – Если опять разразится война, разлука неизбежна, – вздохнула Северга, прижимая её к груди. – Хоть здесь ты будешь меня ждать, хоть там, в моём доме... Никакой разницы, если не считать того, что тебе будет ещё и неуютно у меня, детка. И холодно. Ты не привыкла жить в городе.
   – Я привыкну, я ко всему привыкну! – жарко шептала девушка, вцепившись в Севергу с отчаянной тоской. – Возьми меня с собой, прошу тебя! Или я сама к тебе сбегу всё равно!
   – Вот что мне с тобой делать, а? – Северга закрыла глаза, прильнув щекой к нежной щёчке дочери.
   Сейчас оставалось только переодеть Рамут в чистую рубашку и ласково успокаивать её. На пороге комнаты показалась Бенеда – растрёпанная, бледная, растерянная и совершенно разбитая потрясением. Опустившись около постели Рамут на колени, она гладила девушку по плечам, по голове, пыталась целовать руки, а когда та отняла их и отвернулась к стене, сжавшись калачиком, знахарка стала целовать ей косу.
   – Дитятко моё... Доченька! Не уходи, не оставляй меня, – сокрушённо бормотала Бенеда. – Прости меня... Прости, что так вышло. Не ждала я, не думала, что ты вот так... подставишься! Ни одного из этих ударов ты не заслужила, счастье моё!
   – И матушка не заслужила! – садясь и загораживаясь подушкой, сверкнула глазами Рамут. – Ей и без того хватает боли и ран на войне! После всего, что она вынесла... После всей крови, которую она пролила... Никто не должен бить её! Что произошло между нами – только наше, и никто не имеет права судить матушку – ни ты, ни я!
   – Ежели ты уйдёшь – умру с тоски, – только и смогла проронить Бенеда.
   Спотыкаясь и шатаясь, как пьяная, она ушла, а Рамут уткнулась в подушку, и её плечи затряслись. Темань присела рядом и принялась ласково её утешать; у неё это хорошо получалось – намного лучше, чем у Северги. Оставив дочь заботам супруги, Северга отправилась верхом в Раденвениц – заказывать повозку к воротам усадьбы. Много быловещей – тащить в город неудобно, а мужей и сыновей Бенеды Северге обременять не хотелось. Повозку пообещали выслать сегодня к полуночи.
   Обязанности хозяина пришлось взять на себя старшему мужу Бенеды, Дуннгару: костоправка с горя напилась в дровяном сарае. Пришлось её там и оставить, потому что при попытке отвести её в постель она начинала буянить и драться.
   Рамут не выходила из своей комнаты даже к столу. Темань принесла ей обед, но девушка ни к чему не притронулась.
   – Тебе не жалко тётю Беню? – Северга присела рядом, пытаясь заставить её съесть хоть ложку каши и растёртых отварных земняков с солёными овощами. – Она тебя очень любит. Да родная ведь она тебе... По сути, она выполняла мои обязанности и заменяла меня.
   – Тебя мне никто не заменит, матушка! – Рамут вжалась Северге в плечо, вздрагивая и всхлипывая. И прошептала обжигающим эхом той звёздной ночи: – Ты, только ты одна,единственная...
   – И ты оставишь её в таком горе? Не знаю, как ты, а у меня сердце в клочья рвётся. – Северга сдержала тяжёлый вздох, который распирал грудь при мысли о лежащей в сараекостоправке. Никогда ещё навья не видела её в таком состоянии.
   Рамут заплакала ещё горше. Видно, сердце у неё тоже обливалось кровью, но решение она уже приняла.
   – Милочка, ты хотя бы не уезжай от тётушки со словами «не прощу тебя», – вздохнула Темань, нежно обнимая девушку за плечи и смахивая тонкими пальцами слёзы с её щёк.– Это очень, очень жестоко – оставлять её с такой тяжестью на душе. Поверь, я знаю, о чём говорю.
   Северга удержала на лице каменную маску, но глухая боль из их с Теманью прошлого поднялась, заворочалась разбуженным зверем. Увы, разговаривать с Бенедой сейчас было бесполезно: она напилась просто вдрызг, мертвецки. К ней и подходить-то никто не решался, ибо даже в таком состоянии она не утрачивала своей дикой звериной силы – дралась, не разбирая, кто перед ней.
   – Я оставлю ей письмо, – решила Рамут. – Только я не знаю, как всё это сказать... Слова все куда-то разбежались... И ком в горле.
   – Я помогу тебе выразить твои мысли, моя дорогая, – сказала Темань.
   Уж в чём в чём, а в этом она была сильна, следовало отдать ей должное. Прохаживаясь по комнате, она диктовала, а Рамут прилежно поскрипывала пером. У них вышло длинное, примирительно-проникновенное письмо, призванное смягчить боль расставания и убедить Бенеду хотя бы в том, что Рамут её неизменно любит и не держит обиды.
   – Это лучше, чем уезжать молча. Тётушке всё равно будет тяжело, но так она хотя бы будет знать, что между вами всё по-прежнему, и груз на её сердце хоть немного, но облегчится. Поверь, моя милая, это очень, очень важно. А часто это имеет решающее значение. – Темань взяла листки, пробежала по строчкам глазами и кивнула, удовлетворённая написанным.
   Рамут так ничего и не съела за весь день. Темань находилась с ней неотлучно, а Северга только заглядывала время от времени, бродя по окрестностям в мрачном расположении духа. Ей самой хотелось напиться, но позволить себе расклеиться сейчас она не могла. С одного бока сердце грела нежная радость – теперь она сможет видеть Рамут каждый день, целовать её утром и перед отходом ко сну, а с другого терзала ледяная печаль и тревога. До волчьего воя было жаль Бенеду, да и мысли о будущем ворочались тёмными осенними тучами: каково будет Рамут в городе – без любимых гор?
   Повозка прибыла даже немного раньше обещанного – в половине двенадцатого. Пока сыновья Бенеды помогали грузить вещи, Рамут обводила вокруг себя тоскующим, влажносверкающим взором. Северга, сжимая её руки, тихо спросила:
   – Ты уверена, детка? Не пожалеешь ли ты о своём решении? Я-то буду безмерно счастлива видеть тебя рядом постоянно, но будешь ли счастлива ты? Ты здесь выросла, это твой дом. Город – это не твоя среда.
   – Я буду счастлива везде, где рядом ты, матушка, – сказала Рамут с тяжелой дрожью слёз в голосе.
   Когда пришло время садиться в повозку, над усадьбой раздался громовой рёв тоскующего зверя:
   – Рамут!
   Это кричала хмельная Бенеда. То ли ей кто-то сказал, то ли она сама почувствовала отъезд... Рамут затрясло, по лицу градом хлынули слёзы, и она зажала рукой растянувшийся в немом вопле рот. Впитывая неукротимую дрожь её тела своими объятиями, Северга сипло проговорила:
   – Я не могу увозить тебя, детка. Это выше моих сил.
   Дочь неистово стиснула её, прильнула в исступлённом порыве единения, сильная даже в своём горе.
   – Я не могу без тебя, матушка... Это больше, чем что-либо на свете... – Девушка покрывала поцелуями всё лицо Северги, её дыхание судорожно рвалось и билось раненой птицей.
   Навья поймала её губы своими, подхватила на руки и отнесла в повозку. Темань уже ждала внутри – с бледным скорбным лицом, не вытирая медленно катившихся слёз.
   – Трогайте, – кратко и глухо бросила Северга носильщикам, усадив Рамут и вскочив в повозку.
   Дрожь продолжала трясти Рамут, не давая её плечам расслабиться ни на миг. Северга сперва полагала, что это – от слёз и разбушевавшихся чувств, но на подъезде к Раденвеницу стало ясно, что всё намного серьёзнее. Пощупав лоб девушки, Темань охнула:
   – Северга, она вся горит... Она больна!
   Рамут бил озноб – без сомнения, озноб горя. Недуг схватил её в свои лапы быстро, скрутил мощно и беспощадно. Припоминая, Северга понимала: начался он ещё там, в усадьбе, когда дочь услышала крик Бенеды и задрожала всем телом. Сейчас, через каких-то три часа езды, она уже падала на плечо Темани в бредовом забытьё.
   – Иди-ка на моё место, а я сяду с ней, – сказала навья жене, поддерживая Рамут.
   Дочь бессознательно льнула к ней и цеплялась, будто утопающая. Северга хотела укутать её своим плащом, но у теплолюбивой и предусмотрительной Темани было с собой кое-что получше – толстое шерстяное одеяло. В него Рамут и завернули, под ноги ей подставили платяные дорожные ящики, а сверху – узлы для мягкости. Места в повозке не хватало, чтоб устроить Рамут лёжа, можно было лишь обеспечить её ногам вытянутое положение – с одного сиденья на противоположное. В Раденвениц они прибыли в четвёртом часу утра, и Северга сразу побежала на поиски горячих отваров – тэи и мясного. Удалось раздобыть тот и другой. Впрочем, мясной Темань сразу забраковала, сказав, что он как-то подозрительно пахнет. Северга понюхала: вроде ничего, кислятиной не несло. Но рисковать не стала, дав дочери только отвар тэи.
   На следующей остановке Рамут немного пришла в себя, открыв глаза. Северга на руках отнесла её в уборную в отделении Извозного Двора.
   – Давай, детка, не стесняйся... Что естественно, то не безобразно.
   В чане нашлась горячая вода, и Северга бережно обмыла Рамут ниже пояса. Та мучительно краснела, но навья шептала ей на ушко:
   – Ничего, моя сладкая. Когда-то ты была совсем кроха, и я делала всё это каждый день. Мыла тебя, вытирала твою попку... Просто представь, что ты маленькая. Доверься мне, матушка с тобой. Всё будет хорошо.
   На следующей остановке сердобольный начальник отделения предложил им пересесть из обычной повозки в удобную – со спальным местом. За удобство, конечно, пришлось доплатить – как и за постель с пуховым одеялом. Её предварительно прогрели бутылками с горячей водой и только потом уложили Рамут. Темань безошибочно выудила из узла (как она помнила, где у неё что лежит?!) тёплые шерстяные носки и надела девушке. Она сидела у её ног, а место у изголовья дочери бессменно занимала Северга.
   Темань сморило, и она прикорнула, поникнув головой на изножье постели. Привалившись к подушке дочери, Северга смотрела на супругу с усталым теплом под сердцем. Эта совместная забота о Рамут сближала, соединяя их незримыми новыми узами. Темань озябла во сне, и Северга укутала её сложенным вдвое шерстяным одеялом.
   Весенняя ночь дышала тревогой и холодом – опять бессонная. Северга уже сбилась со счёту, которая подряд – то ли третья, то ли четвёртая... Всё перепуталось, слилось в одну мучительно длинную ленту дороги. Голова сама клонилась на подушку, рядом с головой дочери; как Темань когда-то, Рамут дрожала под одеялом, и Северга была готова отдать всю свою кровь до капли, всё тепло своего тела, всё своё дыхание, чтобы согреть её.
   Отдать всё, повернуть время вспять, исправить то, что уже исправить нельзя.
   Снег лепестков превратился в обычный – хрусткий, белый и холодный. Он скрипел под ногами, а от мороза смерзались ноздри. Доспехи ледяным панцирем сковывали грудь. Маленькая девочка расчищала заметённое за ночь крыльцо, а потом захотела пить: пересохло в горле от жаркой работы. Проворно достав ведро воды из колодца, она уже хотела зачерпнуть ковшиком, но увидела Севергу.
   Дочка не узнала её, испугалась. Далеко не все взрослые выдерживали взгляд навьи, а девочка уж тем более обмерла, вжавшись в каменную кладку колодезной стенки. Северга выпила несколько глотков воды.
   – Не поздороваешься? («Хоть словечко мне скажи, козявочка моя... Ну же, не обмирай!»)
   У Рамут всё слиплось в горле, и она выдавила, жмурясь под ледяным взором страшного воина:
   – Здр... Здравствуй, господин.
   – «Господин»... – Кривая усмешка морозно-стылых, неподатливых губ. – Совсем, что ли, не узнаёшь? («Ну неужели твоё сердечко тебе ничего не подсказывает? Когда тебе было три годика, я приезжала к вам. И тётя Беня, наверняка, рассказывала тебе про меня...»)
   Если взять её на руки – узнает или ещё больше испугается? А может, так лучше? Пусть лучше боится, чем любит. Не больно будет терять. Гырдан правильно поступил – не навещал её вообще, чтоб не привязывалась. «Ты совсем о ней не думаешь?» – спросила однажды Северга. «Стараюсь не думать, – ответил он. – Если я буду думать о ней, я проложу между нами связь, мостик, по которому однажды и её мысли побегут в мою сторону. И тогда я не выдержу, брошусь к ней. И всё, пиши пропало. Если её ручонки хоть раз обнимут мою шею – это конец. Я буду принадлежать не битве, а ей. Я уже не смогу сражаться так же яростно, не жалея жизни, я буду беречь себя ради неё, я стану слабаком. Скоро меня не станет, старушка. Чую задницей, недолго мне осталось топтать землю. Ей будет легче пережить мою смерть, если мы никогда не увидимся. Того, кто никогда не был живым перед её глазами, легче отпустить. Мой тебе совет: не навещай её. А если всё-таки навестишь, не касайся её, не обнимай, не ласкай. Не сближайся». «Тебе легко говорить, – скривилась Северга. – Ты не кормил её грудью шесть месяцев. Не купал её, не укладывал спать, не гладил её маленькое пузико, когда у неё колики. Она ни разу не написала на тебя. И не разу не срыгнула тебе на плечо. И не цеплялась ручкой за твой палец. Она не была у тебя в брюхе, Гырдан! И не стучала тебе изнутри по почкам своими крошечными кулачками. Всё, что ты сделал – это вставил своего дружка в меня».
   А Гырдан, глядя на неё льдинками своих бесстыже-насмешливых глаз, протянул: «Мда-а, старушка... А советы-то мои опоздали. Ты у нас уже пропащая. Сердце твоё – уже в ручонках этой маленькой красотки навсегда. Не обижайся, детка, но ты уже не воин».
   «Да пошёл ты!» – рассердилась тогда Северга.
   С той поры она всем доказывала, что она – воин и больше никто. И себе – тоже. Как ей казалось, успешно.
   Но Рамут дрожала. Это не мороз пробрался к ней под одежду, это озноб горя сотрясал её тельце, и Северга должна была спасти её. Если она сейчас не возьмёт её на руки, не будет этой звёздной ночи, этого волчьего бега и звериной пляски. Не будет этих трёх мучительно-страшных и таких сладких слов. Прошлое, настоящее, будущее – всё сошлось в одной точке, единое и неразделимое, легко перетекающее одно в другое. Подхватив Рамут, Северга коснулась дыханием её щёчки.
   – Открой глаза. Посмотри на меня. («Больше всего я боюсь, что тебе придётся меня хоронить, малышка. Но это – такая же неизбежность, как эти три слова. Рано или поздно ты вытянула бы их из меня: зверь-убийца в твоих руках всегда превращается в щеночка. Я хотела бы уберечь тебя от боли, но, видно, уже не получится. Вот такая цена у этихслов, милая».)
   Рамут тряслась – то ли от озноба, то ли от страха, а может, от того и другого вместе.
   – Не убивай меня, господин, прошу тебя...
   Чтобы спасти её, нужно было сказать другие слова – не те, которые Северга сказала тогда. Их было очень трудно произносить: суровые губы не гнулись, полотно нежностирвалось – свадебный наряд уже не сшить, но перевязать раны – сойдёт.
   – Козявочка... Я – твоя мама. Как я могу убить тебя, о чём ты говоришь! Я думала, что нам лучше не видеться, но...  Я по тебе соскучилась. Не могу без тебя.
   Как порой дождь может идти при лучах небесного светила, так и у Рамут рыдания мешались со смехом – с каким-то недетским исступлением, надломленным и усталым, но светлым. Так не могла смеяться десятилетняя девочка; из её глаз лились слёзы нынешней Рамут – той, что лежала сейчас в повозке, охваченная недугом.
   – Матушка... Я так ждала этих слов. Мне так плохо сейчас... Так холодно!
   Да, прошлое и настоящее слились, и плод их слияния Северга прижимала к себе – дрожащий, обнимающий её за шею, заплаканный и измученный.
   – Прижмись ко мне, – шепнула она. – Я согрею тебя. Прошу тебя, поправляйся. Ты нужна мне... Нужна, как никто на свете!
   Она внесла её в дом. Дуннгар растапливал камин, присев на корточки.
   – Здравствуй, Северга, – поприветствовал он, поднимаясь. – В отпуск?
   – Нет, у меня дело поважнее, – сказала навья, подходя с дочкой к креслу.
   Она сняла выстуженные морозом доспехи, чтобы Рамут могла прильнуть к живой и тёплой груди. Но этого тепла было мало, и навья попросила мужа Бенеды подкинуть дров в камин. Тот выполнил её просьбу, но поленья отчего-то не разгорались.
   – Старина, ты что, раздувать огонь не умеешь? – досадливо и раздражённо бросила Северга. – Рамут надо срочно согреть – не видишь, её трясёт?
   А Дуннгар улыбнулся хитровато-загадочно.
   – Так ведь огниво-то у тебя, госпожа Северга. – И он постучал себе пальцем по груди – напротив сердца.
   Всё происходило со сказочной причудливостью сна и ощутимым, осязаемым правдоподобием яви. Северга поднесла к своей груди ладонь, и оттуда к ней в горсть выскочила колючая, горячая искорка – непоседливый лучистый шарик. Рамут с улыбкой тронула его пальчиком, ойкнула.
   – Жжётся...
   Упав на поленья, шарик заставил их затрещать и вспыхнуть с такой силой, что Северга с дочкой даже подались назад от жаркого дыхания огня. Рамут, прильнув щекой к лицу навьи, блаженно жмурилась и уже не дрожала, а Северга, обнимая её хрупкие плечики, не верила своему счастью. Неужели недуг прошёл?
   Глаза Северги открылись навстречу поднимающимся ресницам Рамут. Их головы лежали на одной подушке; навья, видно, задремала, прикорнув на изголовье дочери. За окошками повозки брезжил рассвет, а в ногах у Рамут скрючилась Темань, укутанная свёрнутым одеялом. Во сне она его бессознательно придерживала рукой, чтоб не соскальзывало.
   – Доброе утро, матушка, – прошептала Рамут с улыбкой, кроткой, как сама заря.
   – Доброе утро, милая. – Северга села прямо, размяла затёкшую шею и только после этого заметила, что дочь больше не трясётся. Корка тревоги на сердце покрылась трещинками, сквозь которые сладко и тепло заструилась радость. – Девочка, как ты? Тебе лучше?
   – Лучше, матушка.
   Рамут повернулась на бок, не сводя с Северги ласкового взгляда, от которого навья впадала в глуповато-нежное, хмельное состояние. Зверь по-щенячьи радовался и своими прыжками разносил повозку в щепки. А Рамут, выпростав руку из-под одеяла, коснулась груди Северги:
   – Огниво у тебя в сердце.
   Самая короткая продолжительность озноба горя насчитывала в среднем десять дней, но Рамут справилась с недугом за пять. На пятый день пути у неё остались лишь слабость и головокружение, и из повозки Северга выносила её на руках – закутанную в одеяло, хотя дочь больше и не мёрзла. Но навья перестраховывалась. В самой тёплой из гостевых комнат она водворила Рамут в постель, укрыла и велела дому приготовить для неё чашку свежего отвара тэи и завтрак – молочную кашу и сырные лепёшечки. На мясной пище она решила не настаивать. Себе и Темани она заказала открытые пирожки с мелко рубленной смесью мяса и крутых яиц, посыпанные тёртым сыром.
   – Дом, – сказала она. – Запиши Рамут не как гостью, а как жильца. Это моя дочка, теперь она будет жить с нами.
   «Слушаюсь, госпожа Северга. Госпожа Рамут, добро пожаловать».
   Рамут была потрясена способностями одушевлённого дома-слуги.
   – Как-то немного неуютно, – смущённо улыбаясь, сказала она. – Как будто кто-то всё время наблюдает...
   – Пусть тебя это не беспокоит, – усмехнулась Северга. – У дома нет зрения в обычном смысле. Наше местоположение в комнатах он определяет другими способами. Так что, – добавила она, подмигнув, – можешь раздеваться смело, никто за тобой не подсматривает. А если тебе что-то понадобится, просто попроси: «Дом, сделай то-то и то-то». Ивсё.
   Кусочек масла золотисто таял в тарелочке с кашей, отвар янтарно дымился в чашке, а Северга, упиваясь тихим счастьем, не могла отвести от Рамут глаз – сидела на краю постели и смотрела, как дочь ест. Та улыбалась, прятала глаза и жевала всё более вяло – словом, опять смущалась.
   – Да, я знаю, у меня такой взгляд, что кусок в горле застревает, – вздохнула навья. – Кушай, детка, не буду тебе мешать. Как доешь, просто прикажи дому убрать столик с посудой. И отдыхай, ты ещё слаба.
   Поцеловав Рамут в макушку, она сама отправилась за стол, где её ждала Темань. Супруга уже успела переодеться из дорожного в домашнее.
   – И всё-таки, что между вами произошло? – спросила она, когда они заканчивали завтракать. – Что Рамут должна была сделать, чтобы довести тебя до белого каления?
   Успокоившийся было зверь-убийца заворочался внутри, заворчал, приподнимая губу и показывая клыки.
   – Не будем об этом, дорогая, – сухо сказала навья. – А то ты тоже преуспеешь в доведении меня до этого состояния. Лучше не ищи новой встречи со зверем. В прошлую, мне помнится, вы не очень поладили.
   – Как скажешь. – Темань вежливо улыбнулась и чуть кивнула, колко и нервно блеснув разом похолодевшими глазами. – Нарываться – опасно, это я хорошо усвоила.
   – Вот и умница. – Северга, смягчая острый угол, чмокнула супругу в щёку и поднялась из-за стола. – Всё, что меня беспокоит сейчас – как устроить Рамут. Она уже не дитя, ей нужно либо учиться, либо работать. Думаю, она предпочла бы второе, но боюсь, чиновничьи препоны не дадут ей заняться врачеванием в городе. На эту деятельность нужно разрешение, а без свидетельства об образовании его не получишь.
   – У меня есть кое-какие связи, – подумав, молвила Темань. – Но не уверена, что удастся всё провернуть. Не исключено, что Рамут придётся учиться, чтоб соответствовать требованиям закона.

   Часть 6. Помощник по особым поручениям

   Возможность уладить вопрос с разрешением на врачебную работу за определённую сумму была, но Рамут сама не пожелала прибегать к нечестным путям. Всякая кривда претила её чистой душе, а учиться она любила, и деньги, которые Северга была готова пустить на взятку, пошли на оплату её учёбы в Высшей врачебной школе города Дьярдена. Рамут решила осваивать сразу два направления врачевательной науки – родовспоможение и хирургию, общую и костную. Было в этой школе и отделение военных лекарей, но туда брали в основном мужчин: для женщин война считалась в Нави слишком грязным и неподобающим делом. Неугомонная и жадная до наук Рамут хотела сунуться и туда, но Северга сделала всё, чтобы её от этого отговорить.
   – Детка, я не понаслышке знаю, что такое война, – сказала она. – Нечего тебе там делать, уж поверь мне. Записавшись на это отделение, ты станешь военнообязанной. И в случае чего тебя могут призвать. Ты представляешь себе, что такое быть военным лекарем? Боюсь, что слишком смутно. А вот я, когда валялась со своими бессчётными ранами, повидала этих ребят немало. Они подвергают свои жизни опасности наравне с воинами. И их тоже могут убить, хоть и существует на войне неписанный закон – врачей не трогать, даже вражеских. Но законы законами, а на деле бывает всякое. Они тоже гибнут. Я не хочу для тебя такой судьбы. Кто угодно, только не ты!
   Всю свою отчаянную нежность, весь страх за дочь, всю свою страсть, которая была больше, чем что-либо на свете, Северга вкладывала в эти слова, сжимая плечи Рамут и пронзая её испытующе-стальным взором. Ответом ей стала ясноокая, ласковая улыбка и крепкие, пьянящие объятия.
   – Сокровище моё, – прошептала навья, закрывая глаза и растворяясь сердцем и душой в этих объятиях. – Не суйся в кровавое месиво, прошу тебя. Я запрещаю тебе это, слышишь? Если с тобой что-то случится, я умру. Тут же. Ты для меня – всё. Этот проклятый мир не стоит ни одной капельки твоей крови. Если в нём не станет тебя, моя жизнь будет кончена.
   Щёчка Рамут прильнула к её лицу, а объятия стали ещё крепче, и Северга сладко задыхалась в них, гладя чёрный шёлк волос дочери.
   – Я тебя тоже очень-очень люблю, матушка, – согрел ей ухо нежный шёпот.
   Жажда Рамут объять необъятное удивляла преподавателей. Они сомневались, сможет ли она, выросшая в деревне и получившая самое скромное домашнее образование, осилить такое количество дисциплин высшего учебного заведения, учась сразу на двух отделениях. Они не знали, что эта ученица уже почти всё постигла на деле под руководством тётушки Бенеды, а также обладала необыкновенным даром видеть тело насквозь, ломать кости, ставить их на место и сращивать, не касаясь больного и пальцем. Практические навыки ей оставалось только соединить с теорией, и она обнаружила в ходе учёбы ещё одну яркую способность – невероятную, бездонную память. Лишь пробежав глазами страницу учебника, она запоминала её наизусть. Но это была не тупая зубрёжка, Рамут усваивала всё осознанно, а в некоторых вопросах даже осмеливалась спорить со светилами врачевания, написавшими эти учебники, доказывая, что кое-где они ошибаются. Это юное дарование, не признающее ничьих авторитетов, стало настоящей головной болью для наставниц. На третьем году обучения Рамут осмелилась изложить собственные взгляды в довольно объёмной работе, озаглавленной «Некоторые заблуждения современной врачебной науки». Работу не пропустили в печать, а саму Рамут едва не исключили. Получение разрешения на врачевание было под угрозой, и Темань уговариваладевушку:
   – Ну не спорь ты с ними! Зачем тебе это? Вот окончишь школу, получишь свидетельство – тогда и вороти всё, что хочешь.
   – Тётя Темань, у меня просто нутро не выносит заучивать как непреложную истину то, что на самом деле ошибочно! – горячилась Рамут.
   А Северга втайне гордилась дочерью, видя в ней своё отражение и продолжение. Страсть, бунт, упрямство – всё это было близко, знакомо и родственно её сердцу, её собственному нутру и нраву. «Моя кровь», – думала она, с нежностью глядя на Рамут, и светлое торжество единения возгоралось в ней к самым небесам – большее, чем что-либо на свете.
   – Ты умница, детка, – сказала она. – Но пока ты не получила свидетельство об образовании, будь всё-таки поосторожнее. Не спеши, всему своё время. Ты заткнёшь всех этих закосневших «светил» за пояс обязательно! Непременно сотрёшь в порошок, я не сомневаюсь ни мгновения. Твоей светлой головке всё по силам. Но пока ты ещё птенчик. Вот окрепнут крылышки – тогда и полетишь. И подымешься выше всех. Но помни: птица, которая летит выше всех – одинокая. За всё приходится платить, милая.
   Дамрад не вела войн с соседями, наращивая силы и готовясь к большому походу на Явь, и Северга снова несла службу дома. Темань вставала утром не раньше восьми, а Рамут и в городе оставалась ранней пташкой. Она запросто поднималась в полпятого, освещая утренний сумрак сиянием своих глаз и улыбки. Совместный завтрак с нею и неизменный поцелуй перед выходом из дома стал для Северги такой же необходимостью, как купель, дыхание, пища, но она не могла не видеть, что Рамут тоскует по местам, ставшимдля неё родными, и по семье, в которой она выросла. Бросаясь в учёбу с головой, она пыталась глушить эту тоску, но печальная искорка мерцала в её глазах даже при улыбке. В первый год она написала в Верхнюю Геницу несколько писем, но ответов не последовало.
   – Почему тётя Беня не отвечает? – изводилась Рамут. – А если с ней что-то случилось? А вдруг она... умерла?
   «Умру от тоски по тебе», – эти прощальные слова Бенеды, должно быть, сейчас резали её хуже острого ножа.
   – Детка, не накручивай себя, – успокаивала Северга дочь. – Если б с тётушкой что-то случилось, нас бы уже давно оповестили. Она ещё нас всех переживёт.
   Но это молчание доводило Рамут до слёз, что вкупе с напряжённой учёбой могло привести её на грань новой болезни. Не в силах больше смотреть на это, Северга сама написала в Верхнюю Геницу, но не Бенеде, а её старшему мужу, Дуннгару.

   «Дружище Дуннгар,– писала она, –если можешь, черкни пару слов. Как там тётя Беня? Жива, здорова ли? Рамут очень переживает из-за её молчания. Расставание было тяжёлым и для неё, и по дороге в город она у нас заболела ознобом горя. К счастью, с недугом она справилась быстро, но сейчас держится из последних сил. Если тётушка обижена, пусть не отвечает, если не хочет. Нам важно лишь знать, что с нею всё в порядке».

   Вскоре пришёл ответ от Дуннгара.

   «Многоуважаемая г-жа Северга! Дорогая душенька Рамут!
   Наша драгоценная супруга г-жа Бенеда жива, вполне здорова и бодра. Вкалывает, как проклятая, несмотря на то, что по благословению богини нашей пребывает на сносях: Верглаф, новенький наш, постарался. Но дома её не удержишь, сами знаете. Так что обидами себя изводить некогда ей. А что не отвечали на письма, за то просим великодушно простить нас! Пусть дражайшая голубушка Рамут не переживает и ни в коем разе не болеет. Здоровья ей крепкого, сил и ума цепкого для учёбы. Скучаем мы все тут по ней, шлём привет и поклон».

   Рамут тихо роняла слёзы облегчения на подушку, прижимая письмо к груди.
   – Ну, вот видишь, ничего с тётушкой не случилось плохого, – молвила Северга, поглаживая её по волосам. – Всё хорошо. Вон, даже пополнение в семействе ждут... Так что зря ты себя изводила, детка.
   А уже спустя два дня после получения этого письма, поздним дождливым вечером дом оповестил их о прибытии гостьи. Рамут, напившаяся на ночь успокоительных капель, даже не проснулась от звона, и Северга, набросив плащ, вышла в сырой полумрак двора. Из повозки неуклюже выкарабкивалась сама Бенеда – в свободном, мешковато сидящем кафтане. Его полы распахнулись, открыв огромный живот под складками просторной рубашки.
   – Тётя Беня! – вскричала Северга, подскакивая и подавая ей руку. – Зачем же ты ехала – на сносях-то? Написала бы...
   Бенеда, пыхтя и отдуваясь, вылезла. И сразу, без приветствий и предисловий, спросила:
   – Где Рамут? Что с ней?
   – Так дома, в постели, где ж ей быть ещё в такой час! – ответила навья, с улыбкой любуясь округлившейся, необъятной Бенедой, даже в своём глубоком «интересном положении» не утратившей звериной неуёмной силы и напора. Лохматые бакенбарды снова топорщились на угрюмо-встревоженном лице костоправки. Северга живо представила себе,как вся семья отговаривала её от поездки, но если тётушка Бенеда что-то решила, остановить её не мог никто. Даже готовое вот-вот родиться дитя.
   Пришлось проводить её в дом. Шагала Бенеда вразвалочку, но споро, от поддержки отказалась:
   – Чай, не хворая я, сама ходить могу покуда.
   Остановившись на пороге комнаты Рамут, она долго смотрела на спящую девушку, а потом шумно выдохнула с облегчением. Северга испытала укол совести: зря она обмолвилась в письме о болезни дочери – это, наверно, и заставило Бенеду сорваться в город, к ней. Но откуда ж навье было знать, что тётушка – в ожидании очередного отпрыска?
   – Дитятко ты моё, – вздохнула костоправка, присаживаясь на край постели и склоняясь над Рамут.
   Глаза девушки открылись и несколько мгновений смотрели на гостью, медленно наполняясь слезами, а потом Рамут села и порывисто, судорожно обняла Бенеду.
   – Тётя Беня... – заплакала она.
   – Чего ревёшь-то? – Зычно-грудной, сильный голос костоправки дрожал от глубинного волнения. – Чего сопли-то развела?.. Ну-ка, перестань! Перестань, кому сказала... А то я сейчас сама с тобой зареву!..
   Глаза у неё и правда увлажнились и усиленно моргали: гладя племянницу по голове, знахарка старалась удержать слёзы.
   – Прости меня, тётя Беня, – всхлипывала Рамут, уткнувшись тётушке куда-то в шею.
   – Всё, всё. – Костоправка успокоительно похлопывала её по лопатке. – Прощать нечего, дитятко. Кто я, чтоб держать тебя? Вольна ты жить где хочешь и с кем хочешь. Тем более, не с чужими людьми – с матушкой родной. – И, подцепив пальцем подбородок Рамут, спросила с усмешкой: – Учишься тут, что ли?
   – Да, тётушка, – вытирая слёзы, улыбнулась девушка. – Тут без этого никак. Если хочешь врачеванием заниматься – предъяви бумажку, что ты этому учен. Да не у кого-нибудь, а во врачебной школе.
   – Придумают же в городах мороку! – хмыкнула знахарка. – Я как-то всю жизнь без бумажек обхожусь – и ничего. Никто ничего не проверяет, хоть и знают обо мне многие.
   – Ну, сёла редко проверяют, а в городе с этим строго, – вздохнула Рамут. И спросила с робкой улыбкой: – Можно потрогать?
   – Да трогай, гладь, – усмехнулась Бенеда, прикладывая её руку к своему животу. – Верглафова работа. Всё надеюсь девку родить... А ежели опять мальчонка будет – ну, я не знаю тогда!.. Не судьба, значит.
   – Ой, тётя Беня, зачем же ты ехала в такую даль! – покачала головой Рамут. – Тяжело же...
   Бенеда взяла её лицо в свои ладони и чмокнула в обе щеки.
   – А чтоб ты, родная, меня своими глазами увидала – живую и здоровую. И ничего не придумывала себе, глупостей всяких в голову не вбивала. И не вздумай мне хворать тут!.. Поняла? Не вздумай.
   Рамут бросила укоризненный взгляд на Севергу и обняла тётушкин живот. На пороге тем временем показалась Темань – в шёлковом домашнем халате, но с уложенными волосами, припудренная и в украшениях. Увидев обнявшихся Рамут и Бенеду, она растрогалась до слёз.
   – Ох, тётушка Беня, тебе надо скорее устраиваться на отдых! – захлопотала она вокруг беременной знахарки. – Ехать в такую даль на таком сроке – это безумие! Разве можно так?
   – Ничего, ничего, – прокряхтела Бенеда. – Мне б только как-нибудь помыться...

0

9

– Нет ничего проще! Дом, приготовь тёплую купель и чистые полотенца! – велела Темань.
   Как и Рамут в своё время, костоправка подивилась такому обслуживанию со стороны чудо-дома.
   – Ну у вас тут и чудеса! – качала она головой. – Это что, вот сюда залезать надобно? – Она показала на мраморную купель, полную воды с душистой мыльной пеной и благовонной солью.
   – Именно так, тётушка, – засмеялась Рамут. – Я тоже привыкнуть долго не могла, но оказалось, что жить в таком доме очень удобно! Он сам всё делает: и стирает, и готовит, и посуду моет, и обед подаёт, и сам себя убирает.
   – Мда... Час от часу не легче, – пробормотала Бенеда.
   После омовения знахарка переоделась в чистое и улеглась в постель. Она покряхтывала и морщилась, и Рамут встревожилась:
   – Что такое, тётя Беня? Схватки?
   – Да так, ноет слегка – может, с дороги... Ничего, родная, не беспокойся. Может, и ложная тревога. У меня уж было такое дней семь назад. – Костоправка долго не могла угнездиться, проваливаясь в перину. – Ух, мягко-то как... Непривычно. А у меня поясница, будь она неладна, побаливает...
   – Ну, не на полу же тебе ложиться, тётушка! – Темань заботливо укрывала знахарку одеялом. – Спокойной тебе ночи и сладких снов!
   – И тебе, дорогуша. – Бенеда откинулась наконец на подушку. И, поманив к себе пальцем Рамут, шёпотом спросила: – А где у вас тут... Ну... это... Нужник? Я так, на всякий случай...
   – Рядом с купальной комнатой, – улыбнулась девушка.
   Но тревога оказалась не ложной. Не успели все в доме улечься, как из гостевой спальни послышались громкие стоны и рык. Все бросились туда – кто в чём: Северга на ходу натягивала штаны и рубашку, Темань куталась в халат, не попадая в рукава, а Рамут, как оказалось, вообще не раздевалась. Видно, своим чутьём она предугадывала, что ночь выдастся бессонная.
   – Кажись, и впрямь рожаю я, – прорычала костоправка сквозь звериный оскал. – Где у вас тут можно устроиться-то? Кроватку жалко, кровища сейчас будет... Или тюфячок хоть какой соломенный подстелить... А то перину потом только сжечь и останется.
   Тюфяков не нашлось, но Рамут придумала выход: устроить тётушку в купели, подложив ей под спину подушки и усадив на свёрнутые в несколько слоёв полотенца. Едва усевшись, Бенеда взревела и загнула такое многоэтажное нечто, что даже самому пятисотенному Вертверду не снилось. Был бы жив – восхитился бы. Темань сперва покраснела, а потом начала бледнеть – видно, при мысли о предстоящей «кровище». Бенеда зыркнула на неё.
   – Чего посерела, как глиста? Топай-ка отсюда, пока в обморок не хлопнулась. – И добавила, обращаясь к Рамут и показывая на её дорогую рубашку: – Кружавчики-то сними, сейчас ведь с головы до ног уделаешься...
   Рамут переоделась в свои простые вещи, привезённые из Верхней Геницы, и закрылась с тётушкой в купальной комнате.
   Ни о каком сне, конечно же, не могло быть и речи. Из купальной то и дело доносился хриплый, низкий рёв, будто там билось в смертельных муках какое-то огромное чудовище. Темань сидела на постели бледная и грызла ногти.
   – Может, стоит вызвать врача? – дрожащим голосом проговорила она.
   – Справятся, – уверенно кивнула Северга. – Тётушка сама всю жизнь роды принимает, а Рамут – её ученица, уже почти готовый врач.
   Бенеда тем временем так заревела, что стёкла в доме вздрогнули, а в глазах Темани студнем задрожал ужас. Северга усмехнулась:
   – Всё ещё хочешь стать матерью?
   – Уже не уверена, – пробормотала супруга.
   Навьи обычно рожали быстро, управляясь за два-три часа, но дело уже шло к утру, а в купальной что-то застопорилось. Костоправка перестала не только рычать, но и стонать, а между тем крика младенца не было слышно. Наконец показалась Рамут – сосредоточенно-бледная, с высоким, как звонкая струна, напряжением в широко распахнутых, застывших глазах.
   – Тётя Беня не может разродиться, – сказала она. – Мне придётся делать разрез. Матушка, помоги немного, ладно?
   – Я в твоём распоряжении. Говори, что делать. – Навья поднялась, закатывая рукава.
   Темань осталась в спальне нервничать в одиночестве, а Северга с Рамут вошли к измученной роженице. Глаза Бенеды ввалились, словно у умирающей, осенённые усталыми тенями, пряди волос липли к покрытому испариной лбу. Впрочем, в тёмных зрачках у неё по-прежнему горел неукротимый, неугасимый огонёк, колюче-звериный и упрямый. Она не собиралась сдаваться.
   – Застряли мы, – проскрежетала она зубами. – Схваток нет... Дольше ждать нельзя, будешь резать, Рамут... Ничего другого не остаётся. Вот только внушение на меня не действует, в том-то и беда... Придётся так.
   «Так» – то есть, без обезболивания, в полном сознании бороться с клыкастым зверем-врагом, терзающим тело. Кто был на это способен? Какой силой нужно было обладать, какой выдержкой и волей к жизни, чтоб вытерпеть такое? Рамут так побелела, что Северга уже хотела бросаться к ней и ловить в объятия, но девушка устояла, лишь закусив губу и глядя неподвижно перед собой потемневшими глазами, полными ужаса и решимости. Бенеда похлопала её по руке.
   – Ну-ну... Ничего, дитятко, я сдюжу. Выпила б хмельного, да нельзя. Ты, – обратилась она к Северге, – принеси деревяшку какую-нибудь или что у вас там есть – в зубы мне вложить. И держать меня будешь.
   Деревяшки не нашлось, Северга толсто обмотала носовыми платками столовый нож. Рамут тем временем развернула мягкий чехол с инструментами и ополаскивала хлебной водой скальпель и ножницы, бросила в чарку нить с иглой. Тем же напитком она обмыла Бенеде низ живота и свои руки до локтей. Поднеся лезвие к телу, она на миг закрыла глаза.
   – Тётушка... Я не знаю, смогу ли, – пробормотала она сипло. – Мне проще принять роды у десяти незнакомых женщин подряд, чем у тебя... вот так...
   – Ты знай режь, доченька, а как боль побороть – это моя забота, – подбодрила её Бенеда. – Давай... Всё, как я тебя учила. Ты всё знаешь, всё умеешь.
   Она кивнула Северге, и та вложила ей в рот обмотанный тканью нож, а потом крепко обхватила костоправку, придерживая её под мышками. Тёмные брови Рамут сосредоточенно сдвинулись, резко выделяясь на бледном лице, но рука её не дрожала, когда она повела холодно блестящим лезвием первый надрез. Лёгкое, плавное движение по коже – и капли крови выступили алыми бусинами. Лезвие углублялось в ткани, осторожно рассекало жёлтую жировую прослойку, мышцы. Должно быть, девушка сейчас каким-то образом отключала свою восприимчивость к чужой боли, потому что иначе просто упала бы без чувств. Зато Северга чувствовала всё – по каменному напряжению тела Бенеды, по её загнанно-сиплому дыханию. Крик мог напугать Рамут, лишить её руку твёрдости, и костоправка не издавала ни звука, только закусывала нож, зажмуривала глаза и откидывала голову Северге на плечо.
   Края раны Рамут сразу обкладывала кусочками хмари, чтобы унимать кровотечение и уменьшать боль. Вскрыв брюшную полость, она добралась до матки и сделала надрез в ней, точно так же обложив его хмарью, а излившуюся в рану кровь промокала полотенцами. Последних рядом с нею на столике лежала целая стопка, а использованные падали одно за другим на пол. Северга закрыла глаза и просто дышала вместе с Бенедой.
   Когда она их открыла, в руках у Рамут уже пищал младенец. Улыбаясь трясущимися губами, девушка показывала его Бенеде. Та, взглянув, разжала зубы и уронила нож себе на грудь.
   – Опять парень... Да что ж за наказание... – И прибавила сипло, с надтреснутым отголоском ласки: – Здоровячок... Ну, всё... Молодец, доченька... Отделяй послед и шей.
   Мальчик был крупным, с тёмной головкой и таким же пушком по всему телу. Рамут перевязала и отрезала пуповину, отнесла малыша на туалетный столик и очистила ему ротик и носик, а Северга вернула Бенеде в зубы нож. Тот оказался погнутым в двух местах – вот с какой силой стискивали его мощные челюсти костоправки. Нужно было быть могучим зверем, как она, чтобы вынести всё это, ни разу не потеряв сознания.
   Швы были наложены образцово, опрятно, стежочек к стежку. Для лучшего заживления и уменьшения боли под брюшную стенку Рамут впустила несколько пузырьков хмари, и они вместе с Севергой начали поднимать Бенеду. Та зарычала:
   – Своими ногами дойду, не надрывайтесь!.. Не вывалится из меня ничего, зашито хорошо. Малого не купать! Обтереть только слегка...
   Мать с новорождённым были водворены в постель. Морщась, Бенеда держала кроху у груди и властно распоряжалась, куда и как ей подложить подушки, что подать, где взять.Одёжку для младенца она предусмотрительно захватила с собой, предвидя любое развитие событий.
   – Молодец, что тут скажешь, – крякнула она, устраиваясь удобнее и ойкая от боли в ране, частично снимаемой хмарью. – Всё сделала как надо, не придерёшься. Чему учить-то её в этой школе, не знаю... Работать ей уже надо, так не дадут ведь крючкотворы-чиновники.
   Рамут обморочно-слабо улыбалась: похвала от Бенеды была для неё значимее, чем высший балл от преподавателей. Смыв кровь и переодевшись в чистую рубашку, она шепнула Северге:
   – Матушка... Я сейчас, кажется, потеряю сознание. Как-нибудь уведи меня от тёти Бени, чтоб не волновать.
   Как Бенеда своей невероятной звериной мощью сладила с тяжёлым противником – болью, так и Рамут проявляла чудеса выверенного до мгновения самообладания. Незримые,натянутые до предела струнки нервов, на которых она держалась во время извлечения младенца, лопались – выдержки хватило только до двери. Едва дверь прикрылась, как Рамут обмякла в руках Северги. Но от костоправки ничего не укрылось.
   – Что там? Что такое? – раздался её хрипловато-встревоженный голос. – Рамут!
   – Лежи, тётя Беня! Всё в порядке, – крикнула ей Северга, подхватывая дочь на руки. – Я сейчас!
   У неё самой подрагивали и подкашивались ноги, будто это не Бенеде, а ей самой только что вскрывали живот без обезболивания. Рот пересох, нутро ёкало, и до скрежета зубов хотелось надраться в лоскуты. Сквозь этот сумасшедший комок дрожи пробивался тёплый лучик гордости, восхищения и уважения: какая же Рамут умница!.. Расклеиласьчуть-чуть напоследок, но это было простительно. Безумная мысль горячо впилась под сердце: уж не брала ли Рамут часть боли себе?.. Нет, вряд ли. Тогда её руки не смогли бы двигаться так твёрдо и умело, с такой хладнокровной точностью и искусством.
   Неся Рамут в её спальню, по дороге Северга чуть не столкнулась с Теманью. Та, зажимая себе рот, пущенной стрелой вылетела из купальной: видно, дом ещё не успел убратьвсе кровавые следы. Супруга метнулась в уборную, и через мгновение оттуда донеслись звуки рвоты. Да, весёлая ночка выдалась.
   Когда Рамут пришла в себя, Северга почти силой влила в неё чарку хлебной воды и поцеловала.
   – Молодчина, – прошептала она, держа её медленно розовеющее лицо в своих ладонях. – Ты просто молодчина, детка. Всё, отдыхай теперь.
   Она вернулась к Бенеде. Та, полулёжа на подушках, покачивала у груди сына, а тот даже не думал кричать – только позёвывал.
   – Как ты, тёть Беня? – спросила Северга, присаживаясь рядом. – Уж прости, что так вышло. Не надо мне было тебя тревожить, писать о том, что Рамут болела у нас. Но я ж незнала, что ты...
   – Да ладно тебе, – поморщилась костоправка. – Все живы-здоровы. Охламон, вон, новый прибыл. – Усталый взгляд Бенеды, устремлённый на маленького, мерцал сквозь ласковый прищур. – Нет чтоб в батюшку своего уродиться, беленьким, так он в меня пошёл. Ну, ладно... Какой уж есть.
   Бенеда прогостила у них два дня, оправляясь после родов. Её сынуля-крепыш оказался молчуном, и дом ни разу не огласился пронзительным детским воплем. Малыш только покряхтывал и попискивал, давая знать, что голоден или намочил пелёнки. Купальня уже сверкала безупречной чистотой и пахла благовониями, но Темань ещё долго не моглатуда зайти: ей мерещились кровавые полотенца на полу и детское место в ведёрке – синюшная сосудистая лепёшка с белым шнуром обрезанной пуповины.
   В обратный путь Северга заказала для Бенеды повозку повышенного удобства – для женщин с маленькими детьми, оснащённую кроваткой для младенца и спальным местом для матери. Обслуживали такую повозку носильщики, обученные особо плавному бегу. Стоило это удовольствие вдвое дороже обычной повозки, в которой прижимистая в денежных тратах Бенеда приехала сюда.
   После этого визита Рамут с тётушкой обменивались письмами без молчания с какой-либо из сторон. В год получалось по пять-шесть писем.
   Рамут искала любые возможности подрабатывать – служила помощницей у разных врачей. Свои особенные способности она поначалу старалась не выставлять напоказ, но их, как и шило в мешке, нельзя было утаить: в некоторых случаях их просто приходилось пускать в ход. Преподаватели недолюбливали её за отличающиеся от общепринятых взгляды, а работающие врачи, напротив, стремились заполучить её в помощницы: больные к ней тянулись, и она повышала выручку своих наставниц, сама получая при этом лишь небольшую долю. Эта работа считалась частью её учёбы, и основной «доход» шёл ей в виде драгоценного опыта.
   Однако ей удалось таким образом накопить на оплату одного года обучения на дополнительном направлении – военно-врачебном. Второй год тайком оплатила Темань, а на третий и последний Темань и Рамут скинулись в складчину. Исключительные способности к учёбе позволили девушке успешно пройти в эти три года полный пятилетний курс.Об этом Северга узнала лишь из её свидетельства о врачебном образовании, в котором значилось, какими подвидами лечебной деятельности Рамут могла заниматься.
   – Я ведь просила тебя туда не соваться. – Держа в руке долгожданную бумагу, Северга вонзала в дочь клинок тяжёлой, холодяще-тревожной боли, грузом опустившейся ей на сердце.
   – Матушка, так я смогу быть рядом с тобой и на войне, – лучисто сияя обезоруживающе-ясным взором, улыбнулась Рамут. – Если тебя ранят в бою, не исключено, что я буду лечить тебя.
   – Тебе. Там. Нечего. Делать! – чеканя каждое слово с льдисто-стальным звоном, рыкнула Северга. – Понятно?
   – Нет, матушка, непонятно. – Рамут, не сводя с неё этого светлого, непобедимого взгляда, приблизилась вплотную. – Если ты забыла или не заметила, я уже совершеннолетняя и могу сама выбирать, что мне делать в жизни. Если снова будет война, я не стану отсиживаться. Призовут полевым врачом – пойду. – И добавила, смягчая решительныйи твёрдый звон в голосе самозабвенной нежностью: – За тобой!
   Северге оставалось только яростно, отчаянно рявкнуть: впервые глаза дочери не опускались под её взглядом – более того, они побеждали его своей сиятельной силой. А тем временем в гостиной показалась супруга.
   – Дорогая, поздравляю тебя с этим знаменательным событием! – с чарующей улыбкой сказала она, целуя Рамут в обе щеки.
   – А с тобой я ещё поговорю, – глухо прорычала Северга. Грозный хрипловатый рокот в её горле не предвещал ничего хорошего.
   – О чём это ты? – изогнула Темань изящную тёмно-золотистую бровь.
   – А то ты не знаешь, – прошипела навья, ткнув пальцем в одну из строчек свидетельства, где чёрным по белому значилось: «Военный врач». – Ты помогала ей оплачивать это, не уведомив меня!
   – Дорогая, девочка должна сама выбирать свой путь, а наш долг – поддерживать любой её выбор, а не делать его за неё, – молвила Темань сдержанно, но твёрдо.
   Быть бы ссоре, но Рамут применила запрещённый приём – встала вплотную и закинула тёплое кольцо объятий на шею Северги, одновременно беря в сладкий плен нежной слабости её сердце.
   – Матушка, такое событие было бы неплохо отметить, – лукаво улыбнулась она. – Предлагаю пойти в кабак и напиться.
   – Мне на службу вставать в треклятую рань, – буркнула навья. Зверь терял волю с каждым синеоким мигом, с каждым взмахом ресниц Рамут, становясь ручным и укрощённым.– Не может быть и речи.
   – Ну, – пожала плечами Рамут, – тогда я и одна схожу. Там сегодня наши ребята гуляют. Гудеть будут всю ночь, так что к завтраку, боюсь, ждать меня не придётся.
   – Ни на какие пьянки-гулянки ты ходить не будешь, – нахмурилась Северга. – Ещё не хватало!
   Темань тоже не одобряла этот способ празднования; по её мнению, гораздо лучше было посидеть за столом дома, пропустив чарочку-другую, раз уж Рамут так хотелось выпить горячительного. От Северги не укрылся блеск предвкушения в глазах супруги, и она процедила сквозь стиснутые клыки:
   – Хорошо, я схожу с тобой, но ровно в полночь мы пойдём домой.
   Будущие военные врачи гуляли с размахом, занимая несколько отдельных больших столов. Рамут, единственную девушку на направлении, они приветствовали вставанием; компания за каждым столом звала её к себе, и Рамут рассмеялась, не в силах сделать выбор. На неё посыпались поцелуи – в ручку и в щёчку; с развязанных горячительным языков срывались слова с намёками на грани приличия.
   – Кхм, полегче с этим, ребятушки, – пресекла эти поползновения Северга, становясь за плечом у дочери.
   – Прости, а ты кто? – захохотали поддатые выпускники. – Её ухажёр?
   – Я, с вашего позволения, Северга, сотенный офицер войска Её Величества Владычицы Дамрад и мать вот этой юной госпожи, – сурово представилась навья. – Если замечу малейшее неуважение к ней – полетите отсюда вверх тормашками и без зубов. Это я обещаю.
   – Ого! – вскричали однокашники её дочери. – Рамут, вот так матушка у тебя! Почтём за честь лечить её на поле боя!
   За общий стол Северга не села: тогда ей пришлось бы вливаться в разговор, а хмельной трёп этих юнцов не представлял для неё интереса. Весь вечер она сидела у стойки и цедила один-единственный стакан хлебной воды со льдом, приглядывая за Рамут. К навье прицепился какой-то пьяный забияка – дескать, она заняла его место, и никакие разумные доводы на него не действовали. Северга, не стесняясь в выражениях, указала ему направление, по которому ему следовало пойти сегодня.
   – Поединок! Немедля! – оскорблённо вскукарекнул тот, вытаскивая саблю.
   Поймав испуганный взгляд Рамут, Северга ободряюще подмигнула, а в следующее мгновение любитель подраться уже без памяти валялся у стены вверх ногами, снесённый мощным ударом хмарью.
   – Ну и хватит с тебя, – хмыкнула навья, допив остатки разбавленной талым льдом хлебной воды на дне своего стакана.
   – И это было правильно, господа! – пьяненько воскликнул кто-то из выпускников, вскинув вверх палец. – Выпьем за это! Госпожа Северга, за тебя!
   Раз уж тост провозглашался в её честь, навья вынуждена была подойти к столу и с поклоном опрокинуть чарочку вместе со всеми.
   В полночь она отволокла икающую Рамут к заранее заказанной повозке, закинув её руку себе на плечо. На сиденье дочь провалилась в беспамятство, а Северга хмуро размышляла о том, как добиться того, чтобы Рамут в случае войны не призвали. Устав и военные законы навья знала назубок; покопавшись в памяти, она извлекла на свет положение об освобождении от службы для женщин с несовершеннолетними детьми – одним и более, до достижения ими соответствующего возраста. Сама Северга, родив Рамут, освобождением так и не воспользовалась. Впрочем, в разные годы это положение то отменяли, то вновь возвращали.
   Нужно было побыстрее подыскивать Рамут мужа. «Да уж, задачка, – кусала губы Северга, обнимая и поддерживая спящую у неё на плече дочь. – Легче сказать, чем сделать...» Навязывать девочке брак? От мысли об этом в груди всё каменело, а брови нависали угрюмой тенью. А между тем из повозки Рамут пришлось выносить на руках: ту совсем укачало и развезло, и она впала в глубокое хмельное забытьё.
   Впрочем, вопрос решился сам собой: брачное предложение пришло уже спустя месяц от Владычицы Дамрад. Она приглашала Севергу с Рамут в свой дворец на смотрины жениха.
   «Поверь, дорогая Северга, из всех возможных соискателей руки твоей дочери этот – достойнейший», – писала государыня.
   Рамут в это время только начала самостоятельное обслуживание нуждающихся в помощи. В городе её уже хорошо знали со времён её подработки помощницей врача, и вызовы поступали не так уж редко, как это обычно случалось у начинающих лекарей. На воротах дома висела табличка, и каждый день кто-нибудь звонил, а порой и среди ночи дом докладывал:
   «Госпожа Рамут, к тебе пришли по поводу лечения».
   Вскочив с постели, Рамут быстро одевалась, хватала свой чемоданчик с инструментами и снадобьями и садилась в ждущую у ворот повозку посетителя. Можно сказать, она была нарасхват. Чаще всего её звали на роды, но порой попадалась и работа для её способностей костоправки. Несколько раз ей довелось пришивать отрубленные в поединках руки и ноги и заштопывать вспоротые животы, а младшему сыну градоначальницы она приживила на место отхваченный в драке нос, причём очень тонко, без шрама. Плату сразу после исполнения работы от этого молодого забияки, «золотого мальчика», она получила возмутительно маленькую, но несколько дней спустя ей прислали кошелёк с деньгами, живые цветы в горшке, дорогое вино и коробку пирожных – благодарность от матушки драчуна.
   – Но я не хочу сейчас обзаводиться мужем! – воскликнула Рамут, норовисто вскидывая подбородок. – Я хотела подождать ещё несколько лет, пока мой заработок не станет более-менее сносным и постоянным, а уж потом...
   – Детка, я всё понимаю и рассуждаю примерно так же, но... «Хочу – не хочу» – это не те слова, которые уместны в данном случае, – вздохнула Северга. – Если за дело берётся Владычица, существует только одно слово – «надо». Надо ехать, милая. Ты не расстраивайся заранее... Кто знает, может, он тебе и понравится.
   В приглашении упоминалась и супруга Северги, но Темань и слышать не желала о том, чтобы ехать к Дамрад.
   – Нет, ни за что, – передёрнула она плечами. – Я не хочу встречаться с ней, меня от неё ужас берёт!
   – Дорогая, приглашение от Владычицы равняется вызову в приказном порядке. – Северга скользнула ладонями по зябко поёжившимся плечам жены.
   – Мне всё равно, чему оно там равняется. Езжайте вдвоём, я не поеду. – И Темань, нервно сбросив руки Северги, вышла.
   Новый щегольской кафтан – чёрный, с золотыми пуговицами, бархатными лацканами и отворотами рукавов – сидел на красавице Рамут безупречно; свою единственную драгоценность, сапфировое ожерелье с серьгами, она везла с собой в шкатулке, опасаясь надевать в дороге. Светлые брюки цвета отвара тэи с молоком украшали пышные шёлковые банты у колен, а жемчужно-серые полусапожки совпадали оттенком с перчатками. Одета Рамут была со всем возможным городским лоском, вот только счастливого света это её глазам не прибавляло.
   Дворец Белая Скала встретил их вычурным мраморным холодом своих огромных покоев – последнее творение зодческого гения Вороми. Леденящим, трепетным касанием он задевал нервы Северги, будя воспоминания о матери. Рамут озиралась с благоговейным любопытством во взоре и приоткрытым от восхищения ртом.
   По величавым изгибам лестницы к ним спускалась Дамрад в белом наряде. Волосы серебристо и свободно струились по её плечам и спине, спускаясь ниже пояса, лишь две передних пряди были изящно заведены назад и схвачены на затылке усыпанным алмазами гребнем. Волна холода катилась впереди неё, ледяными стрелами разбрасывались её сверкающие глаза, а каблуки цокали, словно морозные молоточки. Когда Владычице оставалось несколько ступенек, Северга образцово вытянулась в воинском приветствии, а Рамут, словно охваченная оцепенением, застыла столбом с остекленевшим взглядом. Это была вопиющая непочтительность, но Северга уже не могла помочь или подсказать: до кивка государыни полагалось держать стойку и хранить молчание. Дамрад же не сводила своего сковывающего душу морозом взора с девушки. Учитывая особенную страсть повелительницы к красивым женщинам, Рамут сейчас находилась в самом средоточии её опасного, бритвенно-острого внимания.
   – Дитя моё, что с тобой? – засмеялась государыня оскольчато-звонко и, не дождавшись от Рамут поклона, пощёлкала перед её лицом пальцами. – Отомри же!
   Рамут вздрогнула и согнулась в запоздалом поклоне, а Дамрад поцеловала её в лоб, ещё раз окинув тягуче-ласковым, сладострастно мерцающим взором.
   – Дивное создание! Просто дивное, – проговорила она, приветственным кивком позволяя Северге встать вольно. И мурлыкнула с ядовито-медовой улыбкой: – М-м... Признаюсь откровенно, мимо такой девушки я и сама не прошла бы... Но у нас для неё есть иное предложение. Впрочем, об этом чуть позже. Ты, кажется, под впечатлением от дворца, моя дорогая? – Дамрад окинула взглядом необъятное, тоскливо-гулкое пространство парадного зала. – Это – творение даровитых рук твоей бабушки. Хочешь на неё взглянуть? Идём, я покажу тебе.
   Рамут с Севергой оставалось только следовать за государыней к месту последнего упокоения знаменитой зодчей. В тихой, сумрачной нише застыло в каменном плену стены изваяние женской фигуры; мраморный лик был исполнен неземного покоя, а сквозь щели сомкнутых век просачивался далёкий, зачаровывающий свет. Тем же светом мерцали жилки на скрещенных руках.
   – Это Воромь, дитя моё, – негромко, но с торжественной отчётливостью сказала Дамрад, беря Рамут под руку и подводя поближе. – Матушка Северги. Дар её был столь велик, что и по сей день во всей Длани не сыщется равных ей. Да и во всей Нави, думаю.
   Они постояли немного в благоговейном молчании. Северга, созерцая навеки окаменевшее лицо матери, вновь ощущала сердцем призрачное томление скорби. Всё-таки этот дворец слишком цеплял нервы, он подавлял каким-то немыслимым сочетанием монументального величия, художественной вычурности, холодного пространства и одинокой тоски, звенящей в каждом мраморном изгибе, в каждой колонне, в каждой балясине перил. Это была лебединая песнь матушки – песнь-памятник, песнь – вызов небу, крик тоскующей души.
   – Это чудесно, что вы приехали, но я не вижу прелестной Темани, – заметила вдруг Дамрад. – Отчего она не прибыла?
   – Государыня, моя супруга почувствовала себя нездоровой, – пришлось соврать Северге, дабы хоть как-то оправдать отказ жены ехать к повелительнице. – Она передаёт свои глубочайшие извинения.
   – Что ж, мне не остаётся ничего иного, как только с сожалением и огорчением принять их, – молвила Владычица. И добавила с жутковатым, горьковато-морозным мраком в глазах: – Но сдаётся мне, что под нездоровьем кроются иные причины. Просто твоя несравненная супруга почему-то не хочет меня видеть, и это меня весьма печалит. Заслужить её неприязнь – несчастье для меня, ибо я питаю к ней лишь искреннее восхищение, и видеть её здесь сегодня почла бы за великую радость. Ну что ж, – подытожила она, переходя с грустно-задумчивого тона на сдержанно-сухой и деловой. – Очень жаль. Перейдём к делу, ради которого я вас и пригласила.
   Эта проницательность пробирала мурашками и леденила душу. Северга не нашла, что ответить, а Дамрад знаком велела им с Рамут следовать за ней.
   В просторной, неуютной гостиной с высокими стрельчатыми окнами и огромным камином (впрочем, определение «неуютный» подходило ко всему дворцу) их ожидал светловолосый мужчина в чёрном. Он сидел в кресле, глядя на огонь, а при появлении Дамрад с гостьями поднялся на ноги и замер в позе почтительного внимания, как бы говорившей без слов: «Я к вашим услугам». Северга сразу узнала его: это был Вук, помощник Её Величества по особым поручениям, посвящавший навью под помостом для казни в тонкости работы палача.
   Но вот странность: в его глазах, показавшихся Северге в прошлую встречу такими же холодными, как у неё самой, при виде Рамут проступило мечтательное восхищение, словно он стоял на пороге влюблённости. Темань с присущей ей склонностью к красивым выражениям сказала бы, что он был в одном взмахе ресниц от этого глуповато-счастливого, сладкого состояния души.
   – Ну вот, собственно, и наш соискатель, – сказала Дамрад, останавливаясь рядом с Вуком и окидывая его хозяйским взором. – Прошу любить и жаловать, как говорится. Зовут его Вук, и он служит у меня помощником по особым поручениям. Весьма ответственная должность – и недурно оплачиваемая, к слову, если вас беспокоит вопрос благосостояния будущей семьи. Он не будет сидеть на шее у супруги, напротив – сможет сам прокормить и её, и деток, если таковая необходимость возникнет.
   Вук поклонился Северге и отдельно – Рамут, сопроводив свой поклон светлой и открытой улыбкой. Эта улыбка ворвалась неожиданным лучом в сумрачное пространство гостиной, осветив его тёплыми бликами, мягко толкнулась в душу Северге и изумила её. Нет, что-то здесь было определённо не то. Внешне – всё тот же Вук, один в один, но в его глазах проступало нечто новое и странное. И это странное почему-то нравилось Северге. Она не могла дать этому названия, но с удивлением понимала, что оно некоторым образом родственно самой Рамут. И доказательством стала ответная улыбка, озарившая лицо дочери и сделавшая его поистине прекрасным. Жених и невеста стояли и улыбались друг другу, словно забыв о существовании Северги и Дамрад. Владычица хитро подмигнула навье:
   – Ты тоже замечаешь? Кажется, между этими двоими уже что-то происходит, да?
   Вук будто опомнился и стёр улыбку, и её отражение тут же угасло и на лице Рамут. Мелькнувшая было искорка спряталась, и в комнате как будто стало темнее и холоднее.
   – Почему твой выбор пал именно на нас, государыня? – спросила Северга, пытаясь понять, какие чувства вдруг заворочались в ней, разбуженные этой искоркой.
   Дамрад кивнула Вуку.
   – Расскажи сам.
   – Слушаюсь, Владычица, – поклонился тот. – По долгу своей службы мне доводилось встречаться с госпожой Севергой. Тот же долг обязывал меня узнать о ней основные сведения – в том числе и то, что у неё есть дочь по имени Рамут. Я сперва не придал этому значения, но потом те же служебные дела занесли меня в Высшую врачебную школу Дьярдена. И там я увидел её. – «Её» он произнёс ласково и смело, вскинув искрящийся взгляд на девушку, и тут же с некоторым смущением поправил себя: – То есть, госпожу Рамут. Она меня не видела, так как была занята беседой. Я узнал, кто она... Когда государыня завела речь о моём браке и спросила, не имею ли я сам кого-нибудь на примете, ябез колебаний назвал её имя.
   – Ну, а я ответила, что против выбора Вука не имею возражений, – закончила Дамрад. – Теперь дело за малым – выяснить, как к этому относится наша дорогая Рамут. Но мне кажется, её взгляд и улыбка сами всё за неё сказали, м-м? – И Владычица многозначительно двинула бровью.
   – Мне... Мне нужно подумать, – смущённо запнувшись, пролепетала девушка.
   – Конечно, подумай, взвесь все за и против, – кивнула Дамрад. – В качестве одного из доводов «за» я приведу неплохое приданое: золото в количестве пяти сундуков и большой особняк в столице со всей обстановкой.
   – В столице? – нахмурилась Рамут. – То есть, я должна буду покинуть Дьярден?
   – Видишь ли, дорогая, я хотела бы, чтобы Вук остался при мне – то есть, на своей нынешней должности. Я очень ценю его как моего слугу и слугу государства, а потому не хочу терять. Иными словами, это моё обязательное условие. – Поцокивая каблуками, Дамрад прошлась вокруг девушки, смахнула незримую пылинку с её плеча.
   – Государыня, боюсь, мне будет трудно освоиться на новом месте, – проговорила Рамут слегка дрогнувшим, приглушённым голосом. В ней боролись робость перед Владычицей и её собственная воля. – Я ещё не очень давно служу врачом, но в Дьярдене уже заработала кое-какое имя. Меня многие знают и обращаются ко мне. А в столице... кто я буду такая? Придётся начинать всё с нуля.
   – Милая моя, если ты толковый врач, доброе имя ты сможешь заработать всегда и везде, – медоточиво улыбнулась Владычица, обхаживая её кругом и приближая подкрашенные губы почти к самому её уху. – На это, конечно, потребуется некоторое время, но оно стоит того. Став столичным врачом, ты сможешь зарабатывать совсем другие деньги. Если тебя волнует, на что вы будете жить, пока ты осваиваешься и завоёвываешь доверие здешних жителей, то об этом можешь не беспокоиться: как уже было сказано, Вук придёт к тебе не с пустыми руками, а с приданым и собственным доходом. Он у нас отнюдь не бездельник, а большой трудяга. И денежки свои получает не зря.
   С этими словами Дамрад похлопала своего помощника по плечу.
   – Благодарю за высокую оценку моих скромных усилий, Великая Госпожа, – чуть поклонился тот.
   – Хорошо, государыня, с этими доводами я согласна, – тихо молвила Рамут. – Время, упорство и трудолюбие помогут мне добиться положения на новом месте. Но... Мне очень не хотелось бы разлучаться с матушкой. Ведь если я уеду, видеться нам будет трудно.
   Глаза Дамрад заблестели и сузились до мерцающих щёлочек, а уголки губ тронула нехорошая улыбочка, от которой Северга вздрогнула, ощутив жаркий толчок в груди: там ворочался, просыпаясь, зверь-убийца.
   – Ах, вот оно что, – промурлыкала Дамрад, кивая. – Понимаю, понимаю... Кому, как не мне, понять!
   Её палец скользнул сперва по плечу Рамут, а потом чиркнул, будто огниво, по парадному наплечнику Северги. Тяжёлая пелена ярости накрывала навью, кровь кипела и стучала в висках, а сердце превратилось в пылающий кусок угля, и она вынуждена была прилагать невероятные усилия, дабы удержать зверя в узде. Это было просто проклятие какое-то. Сколько ей ещё придётся защищать её хрустально-чистое сокровище от посягательств и домыслов?
   – Что ж, это тоже не очень сложно и вполне решаемо, – приподняла Владычица один уголок губ и одну бровь, встав у Рамут за плечом и выстрелив оттуда в Севергу дразнящим зверя взглядом. – Всего-то нужно перевести твою матушку на службу сюда. Ну, а заодно можем и повысить её – в качестве подарка на твою свадьбу. Как насчёт новых наплечников, Северга? Ты проявила себя как выдающийся воин, и я думаю, тебе уже по плечу стать военачальником старшего звена.
   – Великая Госпожа, я благодарю тебя за оказанное доверие, но на высокой руководящей должности мне будет не по себе. – Северга всеми силами старалась говорить, а не рычать, а также сдерживать пульсирующую дрожь сжатых кулаков, но голос её всё же хрипло подрагивал. – Не потому что не разбираюсь в этом – я знаю всю эту кухню изнутри и службу пятисотенного потянула бы при необходимости. Просто водить в бой сотню мне привычнее, это моё место, на котором я себя чувствую... ну, как рыба в воде. И лучше будет, если я на нём останусь.
   – Дорогая моя Северга, на привычном месте всегда удобнее, разумеется. – Дамрад подошла к навье и вкрадчиво-ласково взяла под локоть. – Но не задержалась ли ты на нём? Подскажи, сколько уже лет ты носишь наплечники сотенного?
   – Двадцать лет, Великая Госпожа, – ответила Северга, а зверь от прикосновения руки Владычицы хрипел и бешено топорщил шерсть на загривке.
   – Ну вот! – Государыня подцепила пальцем бахрому наплечника, покрутила Северге пуговицу. – Наша дорогая Рамут, перебравшись из вашего захолустного Дьярдена в Ингильтвену, повысит свой уровень, давай-ка и ты вместе с нею осваивай новые высоты. Расти надо над собой, моя дорогая, совершенствоваться. Да, высокий пост – высокая ответственность. А как ты думала? Но я более чем уверена, что ты справишься. Если тебе дорог твой дом, то можно переехать в столицу вместе с ним – для этого потребуются усилия всего одного зодчего и дюжины рабочих. Всё будет устроено наилучшим образом и не доставит тебе никаких хлопот, я всё возьму на себя. Поверьте, дорогие мои, непреодолимых препятствий нет, всё можно решить и всё уладить.
   А Вук опять затеял игру во взгляды и улыбки, и пожалуйста – Рамут снова растаяла, на её щеках вспрыгнули ласковые ямочки, а глаза заблестели.
   – Ну... Если всё можно уладить – и матушку перевести, и даже дом сюда переправить, то... – начала она неуверенно, то и дело поглядывая на жениха. Вук ободряюще улыбнулся, и девушка закончила: – То я, наверно, согласна.
   – Ну, вот и замечательно! – Дамрад торжествующе соединила их руки, вся сияя довольством.
   Зверь дышал, роняя пенную слюну; ему нужно было выбросить свою ярость на свободу, иначе его сердце просто не выдерживало, готовое лопнуть, как переспелый плод. На Дамрад он своё бешенство обрушить не мог, поэтому вперил тяжёлый взгляд в Вука и прорычал хрипло:
   – Погоди-ка, Владычица, разреши мне устроить своё испытание жениху.
   – Изволь, – ответила Дамрад, двинув бровью. – И что же это за испытание?
   – Для него потребуется просторное помещение и парочка мечей. – Северга приблизилась к Вуку вплотную и как бы случайно задела его плечом.
   Это был вызов, и Вук его уловил, но не струсил, не отвёл смелого и ясного взгляда. Покачнувшись от толчка, он посторонился и снова сверкнул широкой улыбкой.
   – Хочешь в бою моей силы попытать, госпожа? Изволь! Готов с превеликой радостью, – сказал он.
   – Хм, как любопытно! – молвила Дамрад заинтересованно. – Зрелище обещает быть захватывающим! Зрелища я люблю. Что ж, пожалуйте в оружейную палату: там и места достаточно, и клинки любых видов к вашим услугам.
   Губы Рамут испуганно задрожали, она в миротворческом порыве шагнула навстречу Северге, пытаясь встать между нею и Вуком.
   – Матушка, Вук... Не надо, прошу вас.
   – Не бойся, милая Рамут, – ласково сказал жених. – Мы с твоей матушкой просто шутим.
   – Я бы не сказала, что шучу, – процедила Северга. Но, не выдержав умоляющего взгляда дочери, добавила мягче: – Детка, смертоубийства не будет, обещаю.
   Оружейная палата раскинулась вширь и ввысь необъятным, мраморно-зябким пространством, полным отблесков стали. Оружие всех видов висело на стенах и сверкало у колонн на подставках, а пустые доспехи казались призрачными фигурами убитых воинов.
   – Неплохое собрание, правда? – Дамрад прошлась вдоль стены с мечами и кинжалами, окидывая богатства взором, в котором отражался морозный, безжалостно-стальной отсвет. – Выбирайте то, что вам по руке.
   Северга вынула из подставки средней длины меч, не слишком тяжёлый, на вид острый и прочный. Зеркальный блик холодно пробежал по клинку, когда навья вынула его из ножен.
   – Ну, красавчик, защищайся, – усмехнулась она.
   Вук длинным тяжом из хмари захватил на стене меч и притянул его к себе – лихой приём, но на многое повидавшую Севергу он впечатления не произвёл.
   – Кого ты хочешь удивить, приятель? – холодно оскалилась она. – Я такой петлёй тебя за шею подвешу.
   – Ну, надо же мне перед невестой покрасоваться, – белозубо и незлобиво рассмеялся Вук. – Тебя, может, и не удивит, но девушек впечатляет.
   Навье мерещилось в нём что-то от Гырдана, как ни странно. Тот тоже был хлёсток на язык – мог и над собой посмеяться, и Севергу дружески поддеть. Но зверь жаждал проверить на прочность этого синеглазого пройдоху, и навья с рыком бросилась в бой. Зазвенели клинки; Вук отбивал удары с силой и умением опытного воина, но в его движениях чувствовалось уважение и какая-то подкупающая прямота и искренность. Он не юлил, не делал обманных выпадов, был честен и предсказуем. Впрочем, он, скорее, благородно и грамотно позволял угадывать и просчитывать свои действия. Он сдержанно и хладнокровно вёл не смертельный, а показательный поединок, и Северга это тоже оценила.
   – Ты сражаешься не как гражданский, – заметила она, отступая после отбитого Вуком удара. – Ты был воином?
   – Кем я только не был в жизни, – ответил тот, отсалютовав мечом.
   Северга выхватила из ножен свою саблю:
   – Усложняем задачу.
   Вук не растерялся и петлёй из хмари сорвал со стены второй меч; на сей раз это красивое движение было оправдано: Северга мчалась на него с двумя клинками сразу. Скорость поединка тоже возросла вдвое, удары сливались в один сплошной лязг, сыпались искры, противники крутились, вертелись и скакали по хмаревым лесенкам. Непосвящённому и слепому к хмари наблюдателю показалось бы, что они бьются, летая в воздухе.
   – Мне это померещилось, или ты какой-то другой? – Северга сделала сальто, зацепившись рукой за хмаревую петлю, и подсекла мечом ноги Вука.
   Тот ловко увернулся, и его ступни остались целыми. Голубые глаза излучали светлую, иномирную силу, тёплую и полную достоинства.
   – Возможно, – сказал он.
   Северга обладала не только наблюдательностью и хорошей памятью на лица, но и чутким ухом на голоса. «Возможно» прозвучало выше, мягче, светлее и как-то моложе, что ли... Это был совсем другой Вук, не тот, который давал ей наставления перед казнью. Или, может, она тогда его плохо разглядела? Освещение-то под помостом было не ахти...
   Перекувырнувшись в воздухе и приземлившись на пол, она припала на колено и отбила удар Вука скрещенными клинками, закрутилась в бешеном вращении и нанесла несколько сокрушительных ударов подряд, точно лопастями мельницы. У противника подвернулась нога, и он упал. Северга приставила острие меча к его горлу.
   – Всё, приятель, бой окончен, ты убит. Но в целом было недурно.
   Она помогла Вуку подняться, убрала саблю в ножны, а меч вернула на место. Объятия Рамут тут же горячо сомкнулись на её шее:
   – Матушка...
   – Великолепно, великолепно! – хлопая в ладоши, воскликнула Дамрад. – Благодарю, потешили вы меня отменно! Вы оба блистательны. – И мурлыкнула обольстительно-сладко, скользнув пальцем по щеке прильнувшей к Северге Рамут: – Милая, ты зря так испугалась. Видишь, никто не пострадал, всё в порядке. Твоя матушка и будущий супруг вовсе не собирались убивать друг друга. Это была небольшая проверка. Разведка боем, так сказать.
   Северга и сама не знала, зачем ей был нужен этот бой. Сбросить напряжение и ярость? Вероятно. Зверь как будто немного выдохся и свернулся клубком, но одним глазом ещё поглядывал, в любой миг готовый снова подняться. А ещё она получше рассмотрела будущего зятя, и он ей понравился со второго взгляда больше, чем в тот раз. Ничто так не раскрывает личность во всей красе, как поединок, и Северга осталась приятно удивлена увиденным.
   Потом был обед и развлекательное зрелище – пляски красивых девушек и наложников Владычицы. Северге было не особенно интересно смотреть на мускулистые, лоснящиеся мужские тела, извивавшиеся перед нею, её глаз больше привлекали девицы с гибкими фигурками, едва прикрытыми откровенными нарядами. Среди них по-особому выделялась красотка Санда; её чёрно-серебристое танцевальное облачение состояло из верхней и нижней части, а живот оставался голым. Отплясывала наследница престола так, что просто глаз не отвести – срамота и красота. Если б к её вихляющим бёдрам привязать метлу, подумалось Северге, она вымела бы весь пол в трапезной палате дочиста. Дочь Дамрад сладострастно извивалась, обжигая гостей роковым блеском очей, а навье вспоминались неторопливо-чинные, старинные пляски на свадьбе Бенеды... И танец с Рамут, нёсший их на радужных крыльях в звёздную бесконечность.
   Бешеная пляска похоти кончилась, и её сменил один из тех старых медленных танцев. Девушки в уже пристойных, пышно-складчатых нарядах закружились по залу с изящными, гибкими молодыми навиями.
   – Разреши тебя пригласить, милая Рамут, – поклонился Вук.
   Он увлёк её на середину трапезной, а прочие пары образовали около них круг. Танцевали жених с невестой красиво и слаженно, будто всю жизнь вот так кружились, отрабатывая движения. Ноги Рамут не плясали – они порхали, а Вук придерживал её за талию бережно и почтительно, но уверенно – твёрдой, но ласковой рукой. Наблюдая за дочерью в объятиях мужчины, Северга ловила себя на ревнивом жжении под сердцем, но она была готова на всё, лишь бы война никогда не коснулась Рамут, не обожгла и не покалечила тело и душу.
   Поймав испытующе-многозначительный взгляд Дамрад, Северга вновь ощутила в себе тяжёлое дыхание зверя: на коленях у Владычицы устроилась её обожаемая дочурка. Государыня играла с её длинными чёрными косицами-змеями, ласкала подушечками пальцев гладкую кожу открытых плеч, и намёки ядовитыми иглами вонзались зверю под кожу, заставляя его хрипеть в удушающем бешенстве. Северга влила в себя огромный бокал хлебной воды и со всего размаху разнесла его об пол на тысячу хрустальных брызг.
   – Пусть это будет меньшим из зол, которое встретится на твоём пути, детка, – хрипло проговорила она, вперив взгляд в подошедшую Рамут. – И пусть твоё сердце никогдане разобьётся, как этот кубок.
   Её примером заразились все, и в течение некоторого времени вокруг только и слышалось, что «дзинь-дзинь-дзинь». В заключение сама Дамрад, выпив до дна, разбила свой кубок.
   – Счастья будущим супругам, – произнесла она.
   Видно, ей нравилось злить зверя. Пользуясь своей властью, она то давала ему вздохнуть, то опять всаживала иглы под шкуру, а напоследок просто обварила его кипящей смолой. Рамут и Северге отвели одну гостевую спальню на двоих – с одной широкой кроватью. Навья попыталась потребовать либо раздельные комнаты, либо одну, но с двумя кроватями, но ей сказали, что таково распоряжение Владычицы. А сама государыня уже ушла отдыхать.
   – Издевательство, – прорычала Северга, срывая с себя в спальне саблю и сбрасывая сапоги. – Готова спорить, она нарочно это делает!
   – О чём ты, матушка? – Рамут раздевалась задумчиво и неторопливо, бережно складывая и вешая одежду на стул. Из дорожного узелка она достала ночную рубашку и шапочку.
   – Да о том! – Северга присосалась к горлышку фляжки, зажмурилась от хмельного огня в горле. – Она хочет, чтобы мы переступили грань. Ну ничего, мы ей этого удовольствия не доставим.
   Навья хотела улечься на пол, но не тут-то было: тот оказался таким ледяным, что спать на нём, подстелив лишь плащ, не представлялось возможным. Холод, которым он дышал, наполнял всю спальню, превращая её в зимний промёрзший склеп.
   – Матушка, ну, как-нибудь уместимся на одной кровати, – вздохнула Рамут, ёжась. – Что-то холодно очень...
   Северга вынула саблю из ножен и положила на постель, разделив её пополам.
   – Там твоя половина, а тут моя, – сказала она. – Одеяло возьми себе, я плащом укроюсь.
   – Как-то... страшновато. – Рамут косилась на оружие, отодвигаясь от него подальше к краю.
   – Не бойся, лезвие смотрит в мою сторону, – сказала Северга. – Не порежешься. Это знак целомудрия.
   Лечь пришлось в одежде, сняв только кафтан и обувь. Рамут в ночнушке и шапочке закуталась в одеяло и прошептала:
   – Спокойной ночи, матушка.
   – Спокойной ночи, детка, – отозвалась Северга.
   Впрочем, вскоре стало ясно, что никакой спокойной ночи не предвидится. В спальне стало так холодно, что дыхание вырывалось седым паром из их ноздрей, будто они лежали зимой на стылой земле под открытым небом. Вода в кувшине на прикроватном столике быстро подёрнулась ледком. Одеяло оказалось довольно тонким, и Северга услышала слева стук зубов дочери.
   – Проклятье, – прошипела навья. И обратилась к творению рук своей матушки: – Дворец! Ну, хватит уже издеваться! Я – ладно, мне и на снегу доводилось спать, но девочку хоть не морозь!
   Никакого ответа от дворца не последовало. Рамут тряслась от холода по другую сторону сабли, а Северга мучительно пыталась придумать выход. Ничего не приходило в голову иного, как только согреть дочь теплом своего тела.
   – Рамут, – тихонько позвала навья. – Иди сюда. Прижмись ко мне, так будет теплее.
   Она убрала из постели саблю, но черта целомудрия оставалась – незримая, охраняемая зверем. Рамут придвинулась и робко прильнула к Северге под одеялом, но та шепнула:
   – Крепче, детка. Как можно крепче.
   У самой Северги горел внутри комочек хмельного тепла – от хлебной воды, а у Рамут руки и ноги стали совсем как ледышки. Навья грела дыханием пальцы дочери.
   – Дыши под одеяло, – посоветовала она.
   Но одеяло, мало того что тонкое, так ещё и оказалось коротковатым – на голову уже не натянуть, только ноги спрятать, укрывшись по плечи. Они попробовали перекинуться в волков, но Дворец на эту хитрость ответил усилением мороза, который даже в зверином облике терпеть было тяжело – пожалуй, ещё тяжелее, чем тот более лёгкий холод,терзавший их человеческие тела. Вода в кувшине застыла совсем, и сосуд треснул. Возможности у Дворца были, похоже, не ограничены ничем; в его морозильных складах запасы еды могли храниться десятилетиями. Северга с Рамут перекинулись обратно в людей, и мороз смягчился. Как видно, цель у всего этого была определённая – заставитьих льнуть друг к другу.
   – Просто издевательство, – шёпотом прорычала Северга. – И самое поганое – то, что жаловаться нельзя. Дамрад лучше не злить. Вот такое у нашей Владычицы гостеприимство. И ничего требовать мы не имеем права, мы тут в гостях... Что хозяйка предоставила, тем и изволь довольствоваться.
   – Это, наверно, тоже какое-то... испытание. – Рамут холодным носиком уткнулась навье в шею.
   Северга прижимала её к себе, отдавая каждую каплю тепла. Так крепко она, наверно, не обнимала ни одну женщину после бурной ночи любви – руками и ногами, всем телом. Если б навья могла, она сама превратилась бы в одеяло, чтобы укутать Рамут собой.
   – Ну, как ты? Теплее тебе хоть немного?
   – Да, матушка... Ноги только мёрзнут очень...
   – Ты носков шерстяных с собой не взяла?
   – Нет...
   Откуда ж дочери было знать, что им предстоит попасть в такой переплёт? Конечно, тёплых носков она из дома не захватила, и Северге пришлось укутать ей ноги своим свёрнутым плащом. Не тем, которым она когда-то укрыла десятилетнюю Рамут у камина в Верхней Генице – тот уж сносился давно, но тоже плотным и чёрным, из добротной, хорошо сохранявшей тепло шерсти. За каждый колкий и неуютный взгляд, за каждое сурово сказанное слово Северга сейчас просила прощения у той девочки, стараясь защитить её своим телом от наползающего со всех сторон мороза.
   – Ну что? Согрелись ножки?
   – Немного... Благодарю тебя, матушка. Тебе самой не холодно?
   – Ничего, детка. Я к холоду вынослива. На войне всякое доводилось пережить. И в снегу спала – жива как-то осталась и ничего не отморозила. Нас в школе головорезов, знаешь, как закаляли? Ух, тебе и не снилось такое... Вот где было издевательство над живой плотью!.. По сравнению с этим мы сейчас с тобой в роскошных условиях. Ну, давай, попробуй всё-таки поспать, что ли. Если получится.
   – Ты такая горячая, матушка... – Руки Рамут обхватывали Севергу судорожно и плотно, дыхание щекотало шею.
   – Вот и грейся. Спи. Я с тобой.
   Холод давил, манил закрыть глаза и провалиться в смертельное, чёрное Ничто, уснуть и больше не просыпаться никогда, но Северга не уходила на глубину, чутко держась у поверхности. Она следила, чтоб одеяло не сползало, чтоб плащ укутывал Рамут ноги шерстяным коконом; если дочь начинала сильно дрожать, Северга тут же просыпалась иискала, что и где поправить, какую щёлочку устранить. Так они и промучились, пока под утро вдруг не согрелись. Может, это в спальне потеплело, а может, тело просто приспособилось, но Северга не спешила отпускать Рамут из объятий: мало ли, какие неожиданности их могли ещё подстерегать.
   Впрочем, никаких «испытаний» больше не последовало. Утром в спальню влетел столик с завтраком и встал на постель.
   «Доброе утро, уважаемые гости», – поприветствовал их дворец.
   – С уважаемыми гостями так не обращаются, – выплеснула ему свою злость Северга, наливая дочери чашку горячего отвара тэи и намазывая для неё масло на лепёшечки. – Ты гад и засранец. И сам знаешь об этом.
   «Прошу прощения, сударыня».
   Северга пощупала нос Рамут – тёплый. Ноги тоже согрелись.
   – Давай, поешь.
   Девушка тёрла слипающиеся глаза. Под утро она так сладко уснула, пригревшись, но этот завтрак в постель её некстати разбудил. Северге хотелось расцеловать эти с трудом просыпающиеся глазки, но она сдержала нежность: все ласковые порывы отравляло и делало неуместными воспоминание о Дамрад с Сандой на коленях. Навья только налила тонкой струйкой в чашку дочери сливки. Рамут с благодарной улыбкой взяла отвар и сделала глоточек, впилась белыми зубами в лепёшечку. Северга сердито поглощала хрустящие тонкие полоски грудинного мяса, окуная их в сладковато-пряную подливку, негодующе уплетала яйца всмятку и безжалостно уничтожала жареный сыр. Голод не нашутку разыгрался: после долгой борьбы с холодом тело требовало подкрепления сил. Лепёшечки и масло она оставляла дочери, а та не притрагивалась к мясу и яйцам, съела только немного сыра, зато выпила две чашки отвара со сливками. Ещё на столике обнаружился сладкий подарок – пирожное в коробочке с сердечками и золотой надписью со смыслом: «Для двоих».
   – Я не сластёна, – хмыкнула навья. – Ты будешь?
   Рамут отрицательно качнула головой: она тоже не была любительницей сладостей, в Верхней Генице такого и не ели никогда. В городе она к нежно обожаемым Теманью пирожным так и не пристрастилась. В этом они с Севергой были похожи.
   – Ну, вот пусть Владычица со своей дочуркой его и делят пополам, – заключила навья, сыто отвалившись на подушки. Она окинула взглядом пустую посуду на столике и вдруг ощутила укол совести: – Ты наелась, детка? А то я почти всё сожрала и не подавилась. Оголодала что-то.
   – Я сыта, матушка, не беспокойся, – улыбнулась Рамут. – Утром я почти никогда не хочу есть.
   – Я помню, – усмехнулась Северга. – Вечно приходится тебя заставлять... Надо утром кушать как следует, надо. Тебе как учёному врачу должно быть это известно.
   – М-м... Благодарю тебя за неустанную заботу, – проворковала Рамут, чмокая навью в щёку.
   Проклятая Дамрад... Теперь даже нежность дочери будоражила зверя, больно задевала его натянутые струнами нервы и ещё не зажившую после вчерашнего шкуру, и навья непроизвольно дёрнула губой, обнажая клыки.
   – Что, матушка? – В глазах Рамут проступило недоумение.
   Конечно, она ни в чём не была виновата и не заслужила оскала в ответ на свою ласку.
   – Ничего, всё хорошо. – Северга, исправляясь, прижала к губам её согревшуюся руку, вскользь коснулась щеки тыльной стороной пальцев.
   Владычица приняла их в парадном приёмном зале, восседая на троне с огромной, вытянутой к потолку спинкой. Сегодня она красовалась в великолепном мундире главнокомандующего, к которому полагалась строгая причёска – зачёсанные назад и убранные в гладкий узел волосы. Рядом на ступеньках стоял Вук.
   – Доброе утро, дорогие мои, – ухмыльнулась Дамрад. – Как спалось?
   Она ещё спрашивала!.. Размазать бы то пирожное по её морозно-красивому, жестокому лицу, но Северга могла только заковать себя в суровый панцирь воинского приветствия. Рамут уже не растерялась и поклонилась вовремя. Дамрад кивнула, и Северга разомкнула ноги, встав вольно.
   – Благодарю за необычайно тёплый приём, государыня, – со стальным звоном отчеканила она, выделив голосом слово «тёплый».
   Владычица расхохоталась, показав острые клыки. Смех её прозвучал торжествующе и издевательски, раскатившись по залу зубастыми зверьками – шерстяными комочками со злыми глазками.
   – Ну, простите мне мою маленькую шалость, – сказала она. – Считайте, что это тоже было... своего рода испытание на прочность. Я заглажу свою вину всеми возможными способами, обещаю! Сейчас я предлагаю поподробнее обсудить будущую свадьбу и все сопутствующие дела, потом отобедать, ну а после вы вольны поступить по своему усмотрению. Если хотите, можете погостить ещё немного, а можете отбывать домой. Вас доставят на моей повозке самые быстрые носильщики в Длани.
   Дом, в котором предстояло поселиться будущим супругам, представлял собой изысканный трёхэтажный особняк, отделанный светящимся камнем, огромный и просторный, с множеством богато обставленных комнат и небольшим садом со скамеечками и тенистыми дорожками. Во дворе бил фонтан, а из окон открывался вид на столицу. Дом располагался на холме, и город раскидывался перед ним во всём своём беломраморном, холодном богатстве. Вдалеке ледяной глыбой виднелся дворец Белая Скала; туда Вуку предстояло ходить на свою службу, а порой и разъезжать по всей Длани, исполняя поручения Великой Госпожи. Очень занятой супруг доставался Рамут, но это и к лучшему, подумалось Северге. Пусть лучше носится, взмыленный, по служебным делам, чем сидит дома и кормит-поит ораву приятелей, как когда-то её бездельник-отец.

0

10

Потом они выбрали место для дома Северги – в другой, нижней части города, ближе к окраинам: там была не такая плотная застройка.
   – Ну, вот здесь, к примеру, можно втиснуть ваш дорогой уютный домик, – сказала Дамрад. – С зодчим и рабочими я договорюсь, скоро они прибудут к вам, чтобы сделать всенеобходимые замеры. Вам это не будет стоить ничего, все расходы я беру на себя.
   Дом предстояло переправить из Дьярдена и поставить на заранее подготовленный фундамент. Разбирать его для этого не требовалось: в дар зодчего входила огромная подъёмная сила, позволявшая ему ворочать каменные глыбы, не касаясь их руками.
   – А как же быть с Теманью? – задумалась Северга. – Ей ведь тоже придётся, как и Рамут, начинать всё с начала на новом месте.
   – Ни о чём не беспокойся, – заверила её Владычица. – Нерешаемых вопросов для меня не существует. Чем у нас твоя изумительная супруга занимается?
   – Она пишет книги и ведёт колонку светской жизни в новостном листке, – сказала навья.
   – Ну так в чём беда? Здесь для неё работы – непочатый край! – усмехнулась Дамрад. – Пусть выбирает любое место, любую должность, пусть только покажет своим прелестным пальчиком – и место тотчас будет принадлежать ей, даю слово Владычицы. Здесь её ждёт настоящая жизнь и настоящий высший свет! Это – столица, а не ваш Дьярден.
   Приказ о повышении Северги Владычица подписала в тот же день, и домой навья ехала уже в новом мундире с наплечниками пятисотенного. Всё на ней было новым – от пышной шляпы с белоснежной опушкой до зеркально сверкающих сапогов и перчаток с алмазными пуговицами. Роскошная повозка, обитая изнутри алым бархатом, неслась с быстротой мысли, а Рамут, убаюканная её плавным ходом, дремала на мягком сиденье, склонив голову Северге на плечо. Приоткрыв сонные глаза, она нежно улыбнулась.
   – Ты моя и я твоя, матушка, – прошептала она. – Так будет всегда.
   Вот так и уладился вопрос с мужем, а всё остальное для Северги не имело значения. Лишь бы Дамрад не двинулась в свой поход на Явь в ближайшие пару лет, и Рамут успела родить. Навья так и сказала Вуку с глазу на глаз перед отъездом: «Не тяните с детьми. Понял, красавчик?» А тот ответил, лучисто сверкнув своей обезоруживающей улыбкой: «Так точно, госпожа!»

   Часть 7. Одна тетрадь на двоих. Убить чудовище

   Повозка мчалась по весенней распутице, но бездорожье носильщикам не было помехой: слой хмари делал их бег быстрым и плавным, а ноги не пачкались. Земля освобождалась из-под ледяной корки; блестящие ручьи, вязкая грязь, мутная талая вода – всё как всегда. Тревожный дух весны свежим дыханием касался лба Рамут, высунувшейся из оконца, и сушил её мокрые от слёз ресницы.
   Повозка была удобной – для женщин с детьми. В детской кроватке спала младшая дочка, Минушь, а Драгона, сидя на постели, прильнула к окошку, как заворожённая. Её даже занимать и развлекать в пути ничем не приходилось: виды за окном были для неё лучшим развлечением. Как прилипла – так и не отрывалась всю дорогу от прямоугольного застеклённого отверстия над спальным местом. Едва просыпалась – и сразу к окошку, чтобы посмотреть, где они ехали сейчас. Виды, впрочем, были довольно однообразные, весенне-слякотные, но для Драгоны это не делало их менее интересными.
   – Мам, смотри! Деревья! Деревья! – восклицала она время от времени. – А вон кустики! Речка!
   Деревья – вроде бы такие же, как в общественном городском саду и вместе с тем – совсем не такие. И кусты другие, и небо совершенно иное, огромное и широкое. И снег – тающий, превратившийся в смёрзшуюся корку. И Макша – удивительно яркая! Такая яркая, что свербело в носу чихательной щекоткой – будто жучок в ноздрю заполз. Или, может быть, яркой она казалась просто оттого, что зимой – долго, целую вечность – она пряталась за тучами, а тут вдруг выглянула и как давай топить этот надоевший снег! Светило было таким же, как всегда, просто Драгона по нему соскучилась. И с удовольствием чихала. Для её коротенькой жизни зима казалась чем-то нескончаемым, давящим и громадным, как глыбы городских домов. Но теперь ей, похоже, пришёл конец.
   Рамут ехала с дочками в Верхнюю Геницу. То и дело на её глаза наворачивалась мучительная пелена слёз при мысли о муже... Ах, если бы матушка была здесь! Но Северга находилась на каком-то опасном разведывательном задании в другом мире – в Яви.
   «Ты не можешь мне помочь, родная. Потому что, как бы ты ни пыталась, ты меня не любишь...»
   В горле стоял ком, а под сердцем надрывалась струнка боли. И того, чьи слова сейчас гулким эхом отдавались в груди, звали совсем не Вук.

   *
   «Он чем-то напомнил мне твоего отца», – сказала матушка, и Рамут всей душой, всем сердцем ухватилась за эти слова.
   Она ехала в столицу на встречу с женихом с тяжестью на сердце, размышляя, как всё это некстати, не вовремя; она только начала работать и ещё не встала крепко на ноги, а ей уже навязывали мужа. Каким он будет? Трудягой, как мужья тётушки Бенеды, или, быть может, лентяем и щёголем? В городе ей часто встречались именно такие. Они стремились найти супругу и жить у неё на содержании припеваючи. Сынок градоначальницы, которому Рамут успешно пришила подчистую отрубленный в поединке нос, жил и развлекался за счёт баловавшей его матушки, а потом, без сомнения, собирался перебраться на шею супруги и вести примерно такой же образ жизни. Нос Рамут ему сделала хорошо, применив свои целительские способности – впоследствии даже шрам должен был полностью рассосаться, не нанеся урона красоте его смазливого личика, столь важной для него: ему ж ещё будущей супруге предстояло понравиться. В качестве оплаты за эту тонкую работу он бросил ей какую-то нищенскую подачку – так мало она не получала, даже подрабатывая помощницей врача. Парень просто не понимал, что шрам исчезнет позже, он хотел немедленного чуда, а потому разозлился и разразился воплями, увидев себя в зеркале. Он так голосил и трясся, что Рамут пришлось прекратить припадок пощёчиной, после чего извиниться и дать воды с успокоительными каплями. Парень ушёл в гневе и слезах, швырнув несколько монет – хватило бы только один раз поесть и выпить в каком-нибудь недорогом заведении. Потом, правда, госпожа градоначальница попыталась загладить это – цветком, дорогущим вином, пирожными и тугим кошельком, на содержимое которого можно было жить около месяца: шрам рассосался и конечный результат стал виден. Сладости Рамут отдала Темани, вино они с матушкой «приговорили» вечером у камина (сей напиток Северга не любила, но первый серьёзный заработок дочери не могла не отпраздновать), а пышный розово-белый цветок в горшке поселился на подоконнике. «Дом, поливать», – распорядилась Рамут. Девушка хмурила в повозке брови, думая о том, что ей, молодому врачу с пока ещё небольшим заработком, было не по карману содержать такой «подарочек» в виде муженька-лоботряса. Цветок-то достаточно просто поливать, а вот на какие шиши кормить и одевать это чудо в перьях? Не потянуть ей таких расходов... Кого собиралась предложить ей Владычица? Если вот такого красавчика, но баловня и бездельника, то это станет для неё просто неподъёмной обузой.
   Но деньги – ещё полбеды. Владычицу не беспокоило, будет ли Рамут испытывать к этому незнакомцу хоть какие-то чувства, она просто хотела всучить его ей: хочешь – люби, а хочешь – мучайся. Оттого-то девушка, щегольски одетая, с сапфировым ожерельем и серьгами в шкатулочке, и огорчала родительницу своим мрачным, несчастным лицом, когда они ехали в Ингильтвену. Впрочем, для себя она давно решила, что никакие брачные узы не смогут перевесить в её сердце любви к матушке.
   Рамут ожидала увидеть кого-то вроде этого маменькиного сынка, которому она восстановила нос, но навстречу ей поднялся из кресла ясноглазый мужчина – как ей показалось, ещё молодой, но уже приближающийся к зрелым годам. Его тёмно-золотые волосы тепло блестели в отсвете огромного камина, а глаза были какого-то нездешнего оттенка – очень светлые, мягкие, как летний полдень. Он был старше её – и годами, и жизненным опытом. Этот опыт читался в его взгляде – лучистом, проникающем в душу и мягко берущем сердце на тёплую ладонь. Одет он был полностью в чёрное; наряд его смотрелся бы мрачно, если бы не... он сам. Никакая чернота не могла затмить свет его улыбки и восхищённо-ласковых глаз.
   Рамут лишь раз взглянула в них – и пропала в их согревающей, какой-то родной синеве. Он как будто знал её прежде и давно ждал, а она не могла припомнить, где могла еговидеть.
   «Милая Рамут», – обратился он к ней, и когда он так говорил, слёзы светлыми иголочками подступали к её глазам. Никто и никогда не касался её души так просто, так мягко и бережно, с таким восхищением.
   Он защищал её от ледяного, страшного дыхания Дамрад, рядом с ним она обретала смелость говорить с ней и даже возражать. Он просто стоял рядом, а её окутывало тепло камина, струилось по жилам и отогревало её испуганный, загнанный в грудь голос. Они ещё не касались друг друга, но Рамут чувствовала его ладонь – на своём сердце. «Не бойся, – говорил его взгляд. – Ничего и никого. Я с тобой и не позволю никому тебя обидеть».
   Он сказал, что видел её во врачебной школе, а Рамут не могла вспомнить, встречала ли его там, но почему-то верила. Она поверила сразу – в каждое его слово, в каждую улыбку. Но у неё не укладывалось в голове, что такой, как он, мог быть доверенным слугой Дамрад: её холод и его тепло были слишком разными – из разных миров. Они выросли под разными небесными светилами и просто не могли так близко сойтись. Что он делал здесь? Ради какой цели служил этой страшной женщине?
   Она почувствовала его тепло, а он ответил ей взглядом: «Я тоже тебя чувствую. Ты – самая прекрасная».
   Он был из другого мира, и Рамут ощутила отголоски его родины. Яркий свет, слепяще-лучистый, и огромное поле – колышущийся ковёр цветов. Белые цветочки с жёлтыми серединками... Он протягивал к ней руки и звал туда с собой, и Рамут не могла не шагнуть следом. Они упали вместе на этот ковёр, и жаркие лучи обнимали их. Тёплая земля пела под ними, травы горьковато пахли. Рамут не могла разомкнуть век: слишком яркий мир, слишком ослепительное небо – чистое, без воронок... Она поняла, что за оттенок у его глаз. Они были цвета этого неба.
   Ей почему-то всё время хотелось плакать, но слёзы мешались со смехом. Странный, рвущий душу сплав – предчувствие какой-то боли в грядущем... Рамут стояла, зажмурившись, в лучах этого необычайно яркого светила – не Макши – и смеялась-плакала, раскинув руки крыльями. А он обнимал её сзади и шептал что-то на незнакомом языке. Что-то ласковое, она это чувствовала сердцем. Сердцем, которое уже знало: будет боль. Но Рамут шагнула навстречу судьбе.
   – Я согласна, – сказала она.
   Его глаза сияли ей в ответ: «Я счастлив!» И не было радости теплее и слаще, чем видеть его счастливым, потому что он уже пережил много боли. За его плечами реяли призраки потерь и какая-то вечная, неисцелимая тоска. И Рамут, не раздумывая, шагнула ему навстречу, чтобы вылечить эту тоску. Она ещё не знала, сможет справиться или нет, но жаждала вступить в бой и отвоевать его счастье у прошлого. Он благодарил её взглядом, в котором мерцала ночная печаль: «Тебе не победить, милая Рамут».
   Она не хотела верить, что борьба обречена на поражение. Нет, слишком прекрасно было это поле, пусть свет и слепил глаза, и ей хотелось увидеть этот жаркий и яркий мирвоочию.
   Но там будет боль, и это она тоже знала. Но она должна была хотя бы попытаться. А вдруг в чёрном пологе этой обречённости всё-таки светилась крошечная прореха, сквозь которую пробьётся луч спасения?
   «Ты – необыкновенная», – улыбались ей его глаза, даже когда губы были сурово сомкнуты.
   «Я помогу тебе, я обязательно верну тебе счастье», – стучало её сердце.
   Он придерживал его биение рукой, устало закрыв глаза.
   «Нет, милая. Ты – искорка света на моём пути... последняя. Ты – светлый воин, ты боец, но тебе не победить это. Но я счастлив, что встретил тебя. И буду счастлив назватьтебя любимой. Нам обоим будет больно, но я не в силах отказаться от тебя. Ты – мой глоток воздуха».
   Это был её долг – долг целительницы, спасительницы. Она сделала всё, чтобы поставить на ноги матушку, приложила все усилия, чтобы пролить свет в душу Темани, а сейчас наставало время для очередной битвы, перед неизбежностью которой у неё холодело под коленями, как на краю пропасти. Битва была неотвратима, как смерть, и она дышала мраком страшных, останавливающих сердце потерь. Кто даст ей силы, кто выкует для неё доспехи? Рамут не знала, но вложила свою руку в ладонь Вука, когда он пригласил её на танец.
   Этот танец не мог сравниться с тем, «украденным» свадебным танцем, не мог затмить его, но дополнял его и помогал лететь, как одно крыло помогает второму. Битва началась.
   Когда они ехали домой, на матушке был новый мундир и наплечники, а доспехов Рамут не видел никто, но она уже облачилась в них.
   – Знаешь, он чем-то напомнил мне твоего отца, – усмехнулась матушка. – Что-то есть в нём... такое.
   Какое – она и сама не могла толком сказать, но сердце Рамут ёкнуло давней болью, от которой она, десятилетняя, рвала зубами подушку, услышав: «Нет его больше. Убили его». Её не было рядом с отцом, и смерть забрала его – она не смогла его спасти... Сейчас она была должна – обязана! – сделать всё, чтобы исправить это. Душа Вука сказала ей, что битва уже проиграна, но она вступала в неё, чтобы изменить это. Разбить неизбежность жаром своего сердца, сделать невероятное, объединить два мира, вдохнутьзапах тех цветов и ощутить тепло той земли, не теряя при этом всего того, что она впитала и чему научилась здесь.
   Именно поэтому Рамут и решилась оставить Дьярден, где она как врач уже была на хорошем счету, и начать всё сначала в столице. Перевод для матушки она просто выпросила: Дамрад почему-то хотела этого брака и легко согласилась... А может, она согласилась по другой причине, от которой матушка скалилась и еле сдерживала рык, а потом положила между собой и Рамут обнажённую саблю, когда им пришлось спать в одной постели. Впрочем, причины Дамрад не имели значения. Рамут чётко прощупывала в сердце лишь свои и только за ними следовала.
   Они приехали домой поздно вечером. Темань только что вернулась с какого-то светского приёма и собиралась сесть за написание новой заметки в свою колонку, но, заслышав звон дома, спешно бросилась их встречать – прямо с пером за ухом.
   – Ну, что? Я уж и не чаяла дождаться вас живыми...
   – А что так? – усмехнулась Северга, снимая шляпу и стягивая перчатки. – Не на войну же мы отбывали, а только к Владычице.
   – На войну – не так страшно, поверь, – молвила Темань, и уголки её губ горько и неприязненно дёрнулись.
   – Всё в порядке, дорогая. – Матушка поцеловала супругу в щёку.
   А Темань, зоркая на предмет нарядов, сразу приметила изменения в облачении матушки: и шляпа пышнее, и мундир другой, а сапоги – ослепнуть можно. И перчаток с алмазными пуговицами матушка раньше не носила... Всмотревшись в наплечники, она заулыбалась:
   – Если не ошибаюсь, госпожа пятисотенный офицер?
   – Так точно, – прищёлкнула матушка каблуками. Но получилось у неё как-то немного устало, горьковато-шутливо.
   – Это надо обмыть! – воскликнула Темань. И добавила со смешком: – Дорогая, ты разрешишь мне махнуть две чарочки вместо одной?
   – Погоди, это ещё не все новости, – сказала матушка.
   Она села к камину и выпила чарку хлебной воды без закуски, зажмурилась на несколько мгновений. Темань переводила встревоженно-недоумевающий взгляд с неё на Рамут и обратно.
   – Да что такое-то? Рамут, это как-то связано с этим женихом?
   Рамут замялась, а матушка как раз собралась с мыслями для ответа.
   – В целом, да. В мужья Рамут достаётся помощник Её Величества по особым поручениям... Вук. Признаюсь, я ожидала худшего, но он недурён. Но Дамрад поставила условие: сослужбы он не уходит и остаётся в столице, а Рамут переезжает к нему. Ну и... Так уж вышло, что меня тоже переводят служить в Ингильтвену.
   Лицо Темани вытянулось маской каменного напряжения, резче проступили скулы, глаза колко сверкнули.
   – То есть как – переводят?.. Ты уезжаешь?
   Северга протянула к ней руку.
   – Иди сюда.
   Темань, натянутая стрункой, шагнула к креслу, и матушка сжала её пальцы.
   – Не я, а мы, милая. Ты – моя жена, не будешь же ты жить отдельно... Мы переезжаем вместе с нашим домом, его переправят рабочие с зодчим. Местечко, куда его поставить, мы уже присмотрели. Насчёт работы для тебя – считай, что тоже всё улажено. Выберешь по своему вкусу – и должность твоя, Владычица дала слово. Начинать всё сначала на новом месте – непросто, но... так уж вышло. Я не просила о повышении, Дамрад сама настояла.
   Темань медленно опустилась в соседнее кресло с таким выражением, будто завтра её должны взять под стражу, а вскоре казнить. Не спрашивая разрешения, она налила себе полную чарку хлебной воды и залпом вылила в себя, а следом – вторую. Северга придержала её за руку.
   – Эй, эй, сладкая... Полегче.
   – Я хочу напиться, – подрагивая и шевеля посеревшими губами, еле слышно пробормотала Темань. – В хлам. В... В полную... жопу.
   – Я думала, ты и слов-то таких не знаешь, – усмехнулась матушка. И устало пошутила: – Ты в каком обществе вращаешься в последнее время? Наверно, не в таком уж высшем, судя по выражениям... Нет уж, прости. Не надо этого делать, тебе нельзя пить, моя родная.
   – Да мне плевать! – пронзительно вскрикнула Темань, зажмурившись и вскинув руки, словно бы для удара по подлокотникам, но не ударила, а лишь вцепилась – так, что костяшки побелели. Её трясло мелкой дрожью.
   Её крик отозвался звоном в ушах у Рамут, а матушка только сурово и ожесточённо сжала челюсти до желваков. Поднявшись на ноги, она остановилась перед супругой.
   – Дорогая, встань, – сказала она.
   Рамут хорошо знала этот подчёркнуто спокойный тон, в котором раскинулась снежная равнина. Это был приказ первой степени. До второй – и это Рамут тоже знала по своему опыту – дотягивать не следовало. Темань, всецело погружённая в свою нервную тряску, не повиновалась.
   – Встань! – резко лопнула морозно-стальная струна – вторая степень.
   Темань вздрогнула всем телом, испуганно побледнев, и поднялась. Теперь у неё тряслось всё: и губы, и пальцы, и слёзы на глазах. Она ждала, очевидно, пощёчины, но матушка раскрыла ей объятия.
   – Иди ко мне, – сказала она уже другим, оттаявшим голосом, не оставлявшим сомнений в её намерениях.
   Темань бросилась ей на грудь так, будто это были их последние объятия в жизни. Рыдающее дыхание срывалось с её губ, из-под зажмуренных век просачивались слёзы, а матушка поглаживала её по спине, приговаривая:
   – Ну, ну... Всё, всё.
   – Я не хочу... Пожалуйста, только не туда, не к Дамрад, – дрожа, шептала Темань. – Я боюсь её, я очень боюсь... Добром это не кончится!
   «Просто твоя несравненная супруга почему-то не хочет меня видеть», – эхом отдались слова Владычицы в ушах Рамут.
   – Она спрашивала обо мне? Спрашивала, почему я не приехала по её приглашению? – Плечи и шея Темани напряглись так, что ямки под ключицами провалились, будто у истощённой, а глаза стали совсем затравленными, несчастными.
   Матушка, поглаживая её, пыталась эти напряжённые плечи расслабить, унять дрожь. Рамут думала, что она сейчас солжёт во имя успокоения супруги, но матушка проронила:
   – Да, спрашивала. Мне пришлось соврать, что ты нездорова. Владычица сказала, что огорчена... Крошка, она ничего тебе не сделает, не бойся. Всё будет хорошо.
   Она произнесла это приглушённо и твёрдо, но сама, похоже, не очень верила в свои слова. Темань снова вцепилась в неё, бледная, словно перед казнью.
   – Ты бессильна, Северга, мы все бессильны... Она может уничтожить тебя, меня, Рамут... Кого угодно! Так же, как она сделала это с моей матушкой. Северга... Пожалуйста, разреши мне напиться... Или давай напьёмся вместе. Мне страшно!..
   Матушка обняла её, поглаживая и покачивая, будто ребёнка, поцеловала в ухо.
   – Нет, милая. Напиваться мы не будем. И бояться тоже.
   Позже Рамут заглянула в рабочий кабинет Темани: та сидела за письменным столом и что-то строчила, устало подпирая ладонью лоб. Перо застопорилось вдруг, и Темань начала нервно черкать написанное, а потом и вовсе скомкала листок тонкими пальцами с холеными коготками. Швырнув комок в корзину, она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.
   – Не могу работать, – глухо проговорила она. – Мне заметку в утренний выпуск сдавать, а я совсем ничего не соображаю. И слова как будто разучилась в предложения составлять.
   Рамут присела около стола и просто смотрела на Темань с улыбкой. Хотелось взять её на руки, как дитя, и качать, качать, пока она не заснёт... Хотелось пригладить эти встрёпанные нервы, разгладить несчастные морщинки между жалобно приподнятыми бровями. Темань как-то разом осунулась, будто после долгого голодания.
   – Мне не дают покоя слова... Дамрад. – Имя Владычицы она произнесла с натугой, точно оно застревало у неё в горле, цепляясь острыми краями. – Что она ещё сказала насчёт моего отсутствия? Твоя матушка явно не всё мне говорит – не хочет, наверно, ещё больше расстраивать...  Хотя куда уж больше. Меня всё это просто подкосило. Рамут! Ты была там и слышала. Что она говорила? Мне нужно знать, понимаешь? Чтобы быть готовой... – Темань вперила в девушку тревожно-измученный, умоляющий взгляд.
   Рамут тоже не хотелось точно передавать всё сказанное Владычицей: нервы Темани и без того дрожали на предельном натяжении.
   – Ну... Жаль, что ты не приехала... И что ей очень хотелось тебя увидеть, – ответила она. – Что-то в таком духе, я точно не помню.
   «Она знает, что ты её боишься», – этим словам Рамут не дала сорваться со своего языка.
   – И это всё? – Темань рвала листок бумаги на мелкие клочки дрожащими пальцами, и напряжение опять затаилось в тени её надключичных ямок. Её шея была открыта, и старые шрамы белыми полосами пересекали изящное горло.
   Рамут накрыла её холодную руку своей, тёплой.
   – Я правда уже не помню, тётя Темань. Это было в самом начале нашей встречи, потом Владычица представила нам с матушкой Вука, была долгая беседа... Потом ещё много всего. То, о чём ты спрашиваешь, как-то затерялось во всей этой куче... впечатлений. Я помню лишь смутно.
   Темань с долгим усталым вздохом снова откинулась в кресле, взяла новый листок и принялась выводить на нём каракули.
   – Я не могла поехать, – качая головой и испепеляя листок взглядом, проговорила она. – У меня при одной мысли о ней всё нутро каменеет и мертвеет. Я бы просто упала там замертво. Я не могла, просто не могла. И она наверняка запомнила это... И может ещё припомнить мне!
   – Тётя Темань, не накручивай себя, – вздохнула Рамут. – Я не думаю, что это такое уж великое преступление, за которое надо жестоко карать.
   Взгляд Темани зажёгся горькими, болезненными искорками.
   – Я дочь преступницы, понимаешь? Моя матушка – заговорщица! И кончила свою жизнь на плахе. Дамрад... – Темань опять споткнулась на этом имени, – обещала, что членов её семьи преследовать не будет, но... От неё можно ждать всего. Поэтому я должна сидеть тихо и не высовываться. И подальше от Владычицы. Чтоб она забыла обо мне! Но она, похоже, не хочет забывать. И этот переезд... У меня такое чувство, что это – начало конца. Впрочем, ладно, – оборвала она себя, встряхивая волосами. – Довольно об этом. Рамут, послушай, у меня маленькая просьба... – Темань растянула губы в улыбке, заискивающе гладя руку девушки. – Твоя матушка ограничила меня в хмельном, дом не выдаёт мне больше одной чарки в день и держит закрытым винный погреб. До сегодняшнего дня я не думала о выпивке и не хотела её. Я думала, это ушло в прошлое, но жизнь, как видишь, опять толкает меня на эту тропинку. Не могла бы ты принести мне бутылочку вина? Мне очень нужно... Просто чтобы успокоиться. Мне надо работать, а я не могу расслабиться. Хлебной воды не надо, она слишком крепкая, я быстро напьюсь, а мне необходимо только немного ослабить этот тугой узел. Я просто... дышать не могу. Вот здесь всё стоит. – И Темань поднесла скрюченные пальцы к горлу, будто пыталась достать оттуда незримый комок.
   Эта просьба легла печальной тяжестью на плечи Рамут. Она мягко высвободила руку.
   – Тётя Темань, не надо. С этим шутки плохи. Не проси меня, я не стану помогать тебе губить себя.
   – Мне просто надо чуть-чуть расслабиться! – плаксиво вскричала Темань, стукнув кулаками по столу и уронив голову на руки.
   – Иди к матушке, – шепнула Рамут с улыбкой. – Пусть она тебя обнимет.
   – Она уже спит, – простонала Темань. – Это не поможет... Мне нужно сосредоточиться и что-нибудь написать! Мне надо работать! Я должна что-то из себя выдавить к завтрашнему утру! В восемь придёт посыльный забирать статью в набор, а я что ему сдам? Пустые листки?! Или вот это?! – Темань достала из корзины смятый черновик, швырнула в угол.
   – Ты так шумишь, сладкая, что тут даже если и захочешь – не уснёшь. – На пороге кабинета показалась матушка – в длинном подпоясанном халате, надетом поверх рубашкис шейным платком. – Пойдём-ка и в самом деле в кроватку, м? Выдавливать из себя можно только... сама понимаешь, что. Утром пораньше встанешь и на свежую голову за час управишься. Пошли.
   – Северга, я должна работать сейчас... Утром я не успею! – Темань упиралась, сопротивляясь рукам, которые ласково, но твёрдо вынимали её из кресла.
   – Всё ты успеешь, ты у нас умница. – Матушка подхватила супругу на руки и понесла прочь из кабинета. В дверях она обернулась и подмигнула Рамут. – И ты иди отдыхать, детка. Спокойной ночи.
   Дни потекли в обычном порядке, Рамут снова окунулась в работу. За день она получала три-четыре вызова, ночами тоже случалось работать. Женщины как будто все сговорились рожать именно в тёмное время суток, а врачом хотели видеть непременно Рамут. Что ж, сама виновата: расклеила по городу рекламу своих услуг. «Г-жа Рамут, врач. Безболезненные роды, обработка ран, наложение швов с полным рассасыванием шрамов, устранение лицевых повреждений с сохранением внешности, лечение переломов, вывихов и костных изъянов, полное восстановление подвижности после перелома позвоночного столба. Безлекарственное обезболивание». Темань тоже в меру сил помогла, на светских приёмах распространяя визитки Рамут. Скоро её дела непременно пошли бы в гору, но теперь приходилось всё бросать.
   Приехала женщина-зодчий с рабочими – для замеров. Сероглазая, щуплого телосложения, со строгой причёской и в скромном коричневом кафтане, госпожа Леглит совершенно не производила внушительного впечатления. Просто не верилось, что она была способна в одиночку поднять большую каменную постройку. Однако работала она быстро: каких-нибудь полчаса – и она уже набросала чертёж дома в разрезе со всеми размерами. Спускалась она и в погреб, и в подвал, осматривала всё и опять чертила, рисовала, записывала колонки цифр и одной лишь ей понятных обозначений. Матушка осведомилась:
   – Всё будет точно? Дом встанет на место?
   Госпожа Леглит, неразговорчивая и угрюмоватая, с вечно сведёнными тёмными бровями и остреньким лицом, хмыкнула.
   – Сударыня, я как раз этим и занимаюсь... Забочусь о том, чтобы дом сел на новый фундамент, как на родной. Не изволь беспокоиться, всё встанет точно. Погреб будем делать такой же или желаешь расширить? Возможность есть.
   – Да ни к чему расширять, наверно, – подумав, ответила матушка.
   – Хорошо, оставляем такой же, – промычала себе под нос женщина-зодчий, что-то записывая. – Водоснабжение и водоотвод уже будут проложены, останется только подсоединить дом после установки. Ну, а в городскую сеть одушевлённых домов он впишется сам, и вы сразу же сможете заказывать доставку еды, вызывать повозку и пользоваться прочими услугами, требующими связи дома с городскими учреждениями обслуживания.
   – А примерно в какие сроки всё будет готово? – спросила матушка. – Меня через месяц переводят на службу в столицу, и если вопрос с домом подвиснет...
   – В течение месяца всё будет сделано. Даже раньше. – Госпожа Леглит что-то считала, и из-под её карандаша вылетали стройные столбики цифр. – Наша работа уже оплачена Её Величеством.
   Чем ближе был день переезда, тем сильнее нервничала Темань. Она уволилась из новостного листка, сказав:
   – Всё равно я ни о чём не могу думать. Даже работа опротивела. Люди опротивели, всё опротивело. Такое чувство, что жизнь кончилась.
   Она не то что раскисла – разваливалась на части. Раздобыв в кабаке горячительное на вынос, она выпила всё на улице, но не рассчитала – перебрала до потери сознания.Матушка была на службе, а Рамут как раз вернулась с очередных родов и ополаскивалась в купели, когда раздался звон, и дом доложил:
   «Госпожа, прибыли представители охраны общественного покоя».
   Встревоженная, Рамут поспешно набросила халат и спустилась в переднюю. На крыльце мялся страж порядка, блестя пуговицами чёрного мундира.
   – Сударыня, доброго вечера... – козырнул он. – Госпожа Темань здесь проживает?
   – Здесь, но её сейчас нет дома, – ответила Рамут, чувствуя леденящее дыхание тревоги. И спросила глухо: – Что случилось?
   – Дык... А дома её нету, потому что она некоторым образом... это самое... имела несчастье упасть без чувств на улице, находясь в... э-э... как это ни прискорбно, нетрезвом состоянии.
   Страж докладывал смущённо, словно произошедшее вызывало у него искреннее и глубокое сожаление.
   – За решётку-то её сажать – ну никак... рука не поднялась. Госпожа – такая уважаемая, такая... Кхм... Красивая. Ну, нельзя её было к этим всем засранцам – э-э, то есть, прошу прощения, нарушителям порядка – засовывать. Подумали сперва, что дурно с нею сделалось от нездоровья какого, а приподняли – пахнет... нетрезво так. Ну, и решили домой её доставить. Карточка вот у неё из кармана выпала. – Страж мял в пальцах визитку Темани. – Может, беда у неё какая, раз она так... кхм... набраться изволила. Да если ещё и за решётку загреметь... Неудобство может выйти. Не к лицу госпоже в этакие-то переплёты попадать.
   У ворот стояла повозка, из которой второй страж выносил на руках бесчувственную Темань – в испачканной одежде, без шляпы, растрёпанную и с синяком под глазом. Расстроенной до леденящей дрожи Рамут оставалось только поблагодарить стражей, отнесшихся к Темани с такой чуткостью и пониманием, а саму незадачливую пьянчужку переодеть в чистое и уложить в постель. Судя по обширным мокрым пятнам на одежде, та валялась в какой-то грязной луже.
   Пришлось обо всём рассказать вернувшейся со службы матушке. Слушала она молча, и с каждым словом её лицо суровело и каменело. Склонившись над спящей Теманью, она тяжело вздохнула. Ужинать она не стала, только выпила у камина чашку отвара тэи, влив в неё полчарки хлебной воды – согреть нутро. Долго сидела, устало заслонив лицо рукой.
   – Матушка... – Рамут тронула её за плечо. – Ну, может, всё-таки съешь что-нибудь?
   – Не хочется, детка. – Северга щурилась, будто от головной боли. Вздохнула: – Хуже всего то, что я не могу её ни ругать, ни отчитывать. Помочь и успокоить – тоже. Я не знаю, что нам с нею делать. У неё есть причины бояться Дамрад, и чем меньше расстояние между ними, тем этот страх будет сильнее. Скажи мне, Рамут, что я должна была сделать, когда Владычица вызвала нас к себе? Как поступить? Отказаться? Отвергнуть повышение, порвать подписанный приказ?
   – Это я, наверно, виновата. – Осознание накрыло Рамут, как выстуженный морозом панцирь, сковало ей грудь. – Если б я не сказала, что не хочу расставаться с тобой...
   Матушка вяло взмахнула пальцами, поморщилась.
   – Не надо, не вини себя ни в чём. Этот приказ был готов ещё до нашего с тобой приезда, там число стояло – не день подписания, а день составления. Так что... Ты тут ни при чём, девочка. Всё уже было решено. Слушай... А ты как-нибудь своим внушением не можешь ей в мозги втемяшить, что пить хмельное – плохо? Ну, или сделать так, чтоб она к нему испытывала отвращение? Чтоб её от него рвало, к примеру?
   – Я попробую, матушка, но не знаю, получится ли у меня, – сказала Рамут. – Я ничего подобного никогда не делала.
   Как назло, ночью её опять вызвали на роды, и домой она вернулась только в семь утра – вымотанная до слабости в ногах и зябкой дрожи нервов. Матушка уже ушла на службу, а Темань, подавленная и болезненно бледная, пила в постели отвар тэи. Её тусклый, мутновато-усталый, как осеннее небо, взгляд выражал обречённость. Синяк уже сходил, осталась лишь небольшая желтизна с носовой стороны глазницы.
   – Ты где приложиться-то так умудрилась? – Рамут присела рядом, осматривая остатки фингала.
   – Не помню... Ударилась, наверно, обо что-то. О столб, кажется. – Чашка нервно звякала о блюдце в руках у Темани. – Ну, не в драке же я его получила, в самом деле! Я кулаками не машу... и не умею.
   Слушая рассказ Рамут о том, как её вчера доставили домой заботливые стражи порядка, она прикладывала к щекам пальцы и загнанно шептала: «Какой позор... Как низко я пала...» Однако предложение о внушении она сразу отвергла.
   – Нет, я не позволю ничего делать с моими мозгами. Даже из лучших побуждений. А уж если ты раньше этим не занималась, то тем более. Чем это может кончиться – неизвестно. Может, я вообще с ума сойду после этого...
   Рамут оставалось только мягко успокаивать Темань – точно так же, как тогда, во время её болезни. Ничего особенного она не делала, просто сидела рядом, пропуская межпальцев прядки её золотых волос, и веки Темани постепенно наливались тяжестью, а ресницы трепетали, готовые сомкнуться. Ничего внушать молодая целительница не пыталась, просто старалась снять это нервное напряжение, от которого у супруги её матушки твердела шея и углублялись ямки под ключицами. «Она пьёт от страха и беспокойства. Может быть, если она успокоится и расслабится, то и пить ей не захочется», – рассуждала про себя Рамут.
   Темань задремала, и Рамут ещё некоторое время побыла с ней, мысленно развеивая незримое облако тревоги вокруг неё. Усталость одолевала её саму, и Рамут решила, что хоть пару часов отдыха стоило попытаться выкроить. Не тратя времени на купель, она упала в постель и провалилась в крепкий сон.
   Вздремнуть удалось не более часа: Рамут поднял звонок дома, оповещавший о новом посетителе. Ощущение было такое, будто острый крюк подцепил её за рёбра и выдернул из зыбкой и вязкой трясины. Несколько мгновений Рамут приходила в себя, попутно обнаружив, что легла спать не раздеваясь. Одежда помялась, конечно, но она могла встретить больного незамедлительно. Наскоро приведя в порядок волосы, Рамут устремилась по лестнице вниз.
   Её помощь требовалась очередной жертве поединка. Бледного и забрызганного кровью, трясущегося златокудрого красавчика вели под руки двое его пьяных приятелей.
   – Госпожа врач... Ик! Пришей ему, пожалуйста, руку!
   Запястье пострадавшего было перетянуто ремнём, а отрубленная кисть торчала у него из кармана. Рамут устало поморщилась: эти праздные забияки не вызывали у неё ничего, кроме глухого раздражения, но лечить она была обязана всех обратившихся без исключения.
   – Проходите в кабинет. Сюда, пожалуйста, – пригласила она учтиво.
   Приятели, выписывая ногами кренделя, кое-как помогли златокудрому бедолаге вскарабкаться на операционное кресло.
   – Держись, старик, – подбадривали они его. – Сейчас тебе госпожа врач всё пришьёт...
   – Выйдите за дверь, – холодно велела Рамут. – И ждите в гостиной.
   Пострадавший, едва оказавшись в кресле, блеванул на пол: как и его дружки, он был изрядно пьян. Рамут с каменным лицом велела дому убрать за ним, а сама принялась готовить всё необходимое для пришивания руки.
   – Святая печёнка Махруд, как больно!
   Рамут сделала обезболивание, и пострадавший затих с остекленевшим взглядом. Наложив тонкую плёнку хмари на срез запястья для остановки крови, она взялась за дело. Недосып сказывался гулом в голове, наползал звенящим колпаком, но Рамут было не впервой так работать. Сосредотачиваться она умела.
   Способность навиев к восстановлению после повреждений была столь велика, что не требовалась даже большая тщательность при соединении тканей. Нервы и кости Рамут сращивала своим целительским воздействием, крупные сосуды схватывала парой-тройкой стежков, а сеть мелких должна была заново вырасти сама. Кисть между тем оживала:мертвенная бледность уходила, уступая место здоровому цвету. Убедившись, что кровообращение в конечности восстановилось, Рамут наложила последние швы на кожу и немного пошлифовала будущий рубец пальцами, чтобы он рассосался без следа, после чего покрыла руку плёнкой хмари и наложила гипсовую повязку. Сняв увеличительные окуляры, она опустилась в изнеможении на стул. Щелчок пальцами – и оцепенение обезболивания покинуло тело больного.
   – Готово, – сказала Рамут дуэлянту, похлопывая его по бледноватым щекам. – Повязку не трогать. Через сутки – ко мне, будем снимать.
   Денег ни у самого пострадавшего, ни у его друзей с собой не оказалось: видно, всё пропили-прогуляли.
   – Хорошо, счёт за лечение я вышлю на дом, – вздохнула Рамут. – Назови место своего проживания, любезнейший.
   Счета обычно оплачивались либо супругами, либо матушками этих бездельников. Свернув и запечатав бумагу, Рамут вложила её в щель домашнего почтового ящика и отдалараспоряжение:
   – Дом, отправить.
   «Будет сделано, госпожа».
   Счёт ушёл по письмоводу в городское почтовое отделение. Нетрезвого пострадавшего после обезболивания окончательно развезло, и Рамут пришлось вызывать для него повозку. Дружки, пошатываясь, рассыпались в благодарностях, а целительница про себя думала не без досады о том, что придётся, пожалуй, завтра самой навещать этого шалопая, чтобы снять гипс. Сейчас он вряд ли что-то услышал и запомнил.
   Вечером у матушки состоялся серьёзный разговор с супругой. Огонь потрескивал в камине, отражаясь угрюмо-колючими искорками в её льдисто-светлых глазах, отвар тэи янтарно золотился в чашках.
   – Дорогая, если в тебе сохранилась хоть капля достоинства, ты больше не будешь так поступать.
   Сквозь спокойствие снежной равнины в голосе матушки морозной звёздочкой звенела усталая печаль. Темань потирала круговыми движениями виски, уставившись застывшим, безжизненным взором на пламя.
   – Я уже не знаю, что от меня осталось, – пепельно-горестным, севшим голосом пробормотала она. – Иногда мне кажется, что меня уже нет.
   – Милая... – начала матушка.
   – Нет, Северга, не надо. – Темань измученно зажмурила глаза, накрывая сомкнутые веки дрожащими пальцами. – Не утруждайся успокаивать меня и обнадёживать. Заверения в том, что всё будет хорошо, звучат глупо и жалко. Ничего хорошего впереди не предвидится. У меня вот здесь ледяной ком предчувствия какой-то беды. – Ладонь Темани легла на грудь, зарывшись в кружева.
   Лицо матушки застыло, сурово заострилось, под сведёнными в одну тёмную линию бровями залегла мрачная тень, а складки у губ обозначились резко и горько. Она не могланичем утешить Темань, не находила для неё ободряющих слов.
   – Ладно, пошли спать, – только и смогла она проронить. – Поживём – увидим.
   Предчувствие беды поселилось в доме призраком с большими тревожными глазами, который таился в каждом углу, дышал тоской и осенней бесприютностью. Темань больше ненапивалась, но целыми днями просиживала в кабинете за рабочим столом, ударившись в сочинение стихов. Нервные, скачущие строчки были исполнены тягучей безысходности и безнадёги, из них таращила свои пустые глазницы смерть. Комкая листки, Темань швыряла их в корзину, запускала тонкие, беспокойные пальцы себе в волосы и подолгу сидела за столом с застывшим взглядом. Оттаяв, снова принималась строчить, грызла перо, расхаживала по комнате... А порой, возвращаясь с очередного вызова, Рамут заставала её плачущей, с неубранными волосами, беспорядочно распущенными по плечам и спине. Неугомонная жажда помогать страждущим заставляла целительницу забывать усталость и бросаться к ней на выручку. Её чудотворные руки мяли плечи Темани, чуткие пальцы рвали густые леденящие нити незримой паутины, окутавшей голову матушкиной супруги: так Рамут чувствовала эту тоску. Слёзы Темани высыхали, она грустно и благодарно улыбалась, пила отвар тэи – чашку за чашкой, со сливками и без. И снова строчила и строчила без конца. Свои стихи она называла унылой слякотью, а однажды сгребла листки в кучу и швырнула в камин. Матушка склонилась над нею, плачущей в кресле, поцеловала в золотистую макушку.
   – Ну, зачем же ты так? Писала, писала – и вот, здрасьте вам...
   – Ничего светлого и прекрасного в моём бумагомарательстве нет, – надломленно и устало ответила Темань, зябко и угловато поводя плечами. – Никакой художественной ценности, одна тоска и нытьё. Туда им и дорога...
   Рамут было некогда тосковать, вызовы шли один за другим: отрубленные конечности, расквашенные лица, вспоротые животы и бессчётные роженицы. Для каждой из этих женщин радость материнства была больше, чем что-либо на свете; у первородящих в глазах плескался страх и боль, будто они переживали нечто, чего не случалось до них ни с кем и никогда. И они не могли понять, почему Рамут так невозмутимо, непробиваемо и непоколебимо спокойна, будто увенчанная снежной мудростью гора. Ответ был прост: её, видевшую таинство деторождения не одну сотню раз, уже ничто не могло впечатлить. Каждые четвёртые роды приходилось завершать разрезом; свою сноровку в этой операции Рамут отточила до совершенства, а особый способ обезболивания женщинам очень нравился. Довольные мамочки советовали Рамут своим подругам и знакомым как «чудо-врача, которая забирает всю боль в кулак».
   Наконец настал день переезда. Госпожа Леглит с рабочими пришла рано утром; пока эти ребята отсоединяли трубы в подвале, женщина-зодчий не отказалась выпить чашечку отвара тэи с круглым сахарным печеньем.
   – Вы можете не покидать дом во время передвижения, есть и спать как обычно, – сказала она. – Дорога займёт не более пяти-шести дней.
   Во дворе рабочие соорудили из досок что-то вроде плота, на который водрузили две огромные ёмкости – цилиндрические баллоны размером с небольшую комнату. Помост прикрепили к стене дома.
   – Это переносное устройство водоснабжения замкнутого вида, – пояснила госпожа Леглит. – Оно предназначено для использования домами во время передвижения на большие расстояния. Из одной ёмкости вы будете потреблять воду для своих нужд, а во вторую будет сливаться отработанная. Пройдя через несколько очистителей, она снова поступит в начальную ёмкость. Насчёт чистоты не беспокойтесь – кристальная. Парни будут следить за работой очистителей и поддерживать качество вашей воды на должном уровне. Всё необходимое для этого у нас есть.
   Очистители были встроены в трубу, соединявшую ёмкости, а в качестве фильтров в них использовалась сгущённая хмарь. Задача рабочих состояла в своевременной их замене и очистке на протяжение всего переезда. Одушевлённый дом успешно подключился к водяному устройству, испытал насосы – всё работало исправно. В кладовке-охладителе хранился недельный запас пищи – можно было отправляться в путь.
   – Готово, госпожа Леглит, – сказал заглянувший в дом рабочий. – Можешь подымать дом.
   Это было впечатляющее зрелище. Женщина-зодчий, с виду совсем не казавшаяся могучей, встала на дорожке перед домом, и её лицо стало сосредоточенно-замкнутым, брови нахмурились, веки сомкнулись. Рамут, наблюдавшая в окно за её действиями, услышала какой-то треск и хруст, и пол дрогнул у неё под ногами. Руки госпожи Леглит сделали рубящее движение по горизонтали, и Темань от громкого «крак!» вздрогнула и охнула.
   – Не пугайтесь, это дом отделился от фундамента, – успокоила госпожа Леглит, вскакивая на крыльцо.
   Стоя на крыльце с непроницаемым лицом, она легонько взмахнула руками вверх, и дом действительно начал подниматься. Темань боязливо зажмурилась, вжавшись в кресло, а Рамут с матушкой с любопытством наблюдали, как земля удалялась, а соседние дома уходили вниз. Помост с водяными ёмкостями, поддерживаемый подушкой из хмари, двигался на том же уровне.
   – Милая, ну что ты там съёжилась? – усмехнулась Северга, оборачиваясь к оробевшей супруге. – Подойди, глянь в окошко: мы летим!
   – Нет, я не встану из этого кресла, пока мы не окажемся на земле, – пробормотала та, бледная от страха.
   – Трусиха, – хмыкнула матушка.
   Они летели над городом. Дом плыл со скоростью повозки с носильщиками, и его движение отличалось ровным, нешатким ходом: можно было спокойно ступать по полу, не опасаясь крена. Госпожа Леглит, подложив подушечку, сидела на ступеньках и задумчиво глядела вдаль. Казалось, будто она просто любуется видами, но на самом деле неулыбчивая женщина-зодчий в строгом коричнево-сером наряде сосредоточенно управляла полётом дома. Стояли тёплые осенние деньки, и входная дверь оставалась открытой. Рамут захотелось ощутить полёт вплотную, чтобы ветер трепал волосы и гладил лицо, и она остановилась в дверном проёме.
   – Я не помешаю, если присяду рядом? – спросила она у госпожи Леглит.
   – Ничуть, – коротко проронила та.
   – Осторожно, не упади! – встрепенулась Темань в своём кресле.
   Рамут только засмеялась. Выросшая среди гор, высоты она не боялась, а потому наслаждалась щекочущим, будоражащим чувством полёта, сидя на ступеньках рядом с Леглити подставляя лицо мягким струям встречного воздуха. Матушка остановилась у них за спинами.
   – Я много чего в жизни повидала, но прямо в доме ещё не доводилось путешествовать, – проговорила она.
   Они летели уже за пределами города: внизу серела лента дороги. Госпожа Леглит время от времени сверялась с картой, а предложенный ей полдник съела, не отрываясь от управления. Она придерживалась проложенных дорог, не поддаваясь соблазну срезать путь, дабы не сбиться с курса.
   Дом опускался на землю, только когда госпоже Леглит требовалось посетить уборную или поспать. Для сна ей хватало трёх часов.
   Темань в первый день и правда не вставала с кресла очень долго – сидела, вцепившись в подлокотники. Она смогла только выпить пару чашек отвара тэи и съесть несколько печений. Матушка подтрунивала над ней:
   – Ничего, по нужде захочешь – встанешь.
   Темань лишь возмущённо таращила глаза от её грубоватых шуток, но Северга оказалась права: когда Темани потребовалось в уборную, встать всё-таки пришлось. Сперва она очень осторожно приподнялась и долго стояла в таком скрюченном положении, боясь оторвать руки от подлокотников, и вид у неё при этом был несчастный и испуганный.
   – Смотри, не сделай со страху все дела прямо тут, – ухмыльнулась матушка.
   – Ах, прекрати свои неприличные шуточки! – поморщилась Темань, пробуя разжать руки и отпустить кресло.
   Движение дома было почти незаметным, если не смотреть в окно. Пол не накренялся под ногами, и Темань, медленно выпрямившись во весь рост, сделала первый неуверенныйшажок. Её взгляд упал в окно, за которым плыл лесок, и тут же Темань зашаталась.
   – Ах, у меня кружится голова!
   Северга откровенно потешалась над ней, покатываясь со смеху, а Рамут, сострадая её мучениям, подошла и поддержала Темань под руку.
   – Не бойся, – сказала она. – Представь, что мы просто едем в огромной повозке.
   – Повозку несут носильщики, – прошептала Темань, жмурясь и вцепившись в руку Рамут судорожной хваткой. – А дом летит... сам по себе! Мой разум не может этого постичь.
   Она стояла в уморительной позе – на полусогнутых ногах, с далеко отставленным задом, плотно зажмурив глаза. Матушка беззлобно похохатывала, наблюдая за полётом у окна.
   – Не смешно, Северга! – плаксиво простонала Темань.
   – Хватит уже трястись, дурочка, – хмыкнула матушка.
   Сжалившись, она просто подхватила супругу на руки и отнесла туда, куда той было надобно.
   Они пообедали и поужинали в обычном порядке. На ночь госпожа Леглит опустила дом на землю – среди луга, у обочины дороги. Рабочие разместились на ночлег в гостевых спальнях, а Темань наконец вздохнула свободно, ощутив себя на твёрдой почве.
   В постели Рамут думала о предстоящей свадьбе, о будущей жизни в Ингильтвене, о Вуке. Его глаза напоминали об ослепительно-голубом небе того, другого мира, откуда он был родом, и у Рамут сладко щемило в груди от удивительной чистоты этого небосвода. Это чувство чем-то напоминало полёт – такое же щекотное и будоражащее. Иногда её мысли, беспорядочно блуждая, переключались на госпожу Леглит; сквозь замкнутость, сухость и строгость в её облике всё же проступало что-то приятное. Женщина-зодчий нравилась Рамут своей увлечённостью и преданностью работе, своё дело она явно знала превосходно и отдавала ему всю себя.
   Леглит вся словно бы состояла из углов – от твёрдых, острых черт лица до сухощавой, подтянутой фигуры, но то мягкое спокойствие и уверенность, с которыми она управляла домом, передавались даже нервной Темани, и понемногу страх падения у матушкиной супруги прошёл. Она выкарабкалась из состояния испуганно сжатого комочка и начала оказывать Леглит всяческие знаки заботы и гостеприимства: то подносила чашечку отвара тэи, то беспокоилась о том, не утомилась ли женщина-зодчий, и не пора ли сделать привал. Как-то проснувшись ночью, Рамут услышала голоса: Темань и Леглит беседовали. Супруга матушки растягивала свой единственный бокал вина, разрешённый ей всутки, а управительница «воздушного судна» пила отвар: во время выполнения своих обязанностей она от горячительного воздерживалась. Разговор шёл о какой-то книге – о её достоинствах и недостатках, об идеях и вопросах, затронутых в ней. Леглит в своих рассуждениях проявляла глубину и проницательность ума, в каждом её высказывании отражался широкий кругозор и учёность, и в глазах Темани сияло нескрываемое удовольствие. Она нашла достойную собеседницу – утончённую, образованную, умную.
   – Ох, что-то заболтались мы, – со смешком молвила Темань, поблёскивая в глубине глаз тёплыми отсветами каминного пламени. – Уже второй час ночи, а я легкомысленно отнимаю время у твоего отдыха!
   – Беседуя с тобой, госпожа Темань, я и так отдыхаю, – молвила женщина-зодчий в ответ с учтивым кивком. – Приятный и содержательный разговор – чем не отдохновение?
   – На разговоры тоже затрачиваются силы. И ничто их так не восстанавливает, как сон. – Темань поднялась на ноги, глядя на Леглит с лёгкой, чарующе-ласковой улыбкой.
   Она была сама собой – впервые с того дня, когда прозвучало тревожащее известие о переезде. Стоило ей забыться, расслабиться – и её изящное, обволакивающее, голубоглазое и золотоволосое очарование пробудилось, подняло голову и раскрылось, точно цветок. И оно свершило маленькое чудо: также встав со своего кресла, серьёзная и хмурая Леглит улыбнулась в ответ. Улыбка очень красила её лицо, озаряла отблеском мягкого обаяния, да что там – просто преображала весь облик трудолюбивой, собранной и строгой женщины-зодчего. Ярким лучом она высветила ранее невидимое взгляду, а именно – то, что Леглит была в целом весьма недурна собой, просто привычка к каменно-суровому выражению набрасывала холодную тень на её лицо, омрачая его и лишая привлекательности.
   – Я могла бы беседовать с тобой бесконечно, госпожа Темань, – сказала она с поклоном. – Но ты права: отдых действительно необходим. Прежде всего – тебе. А я себя не чувствую особенно уставшей и уступаю лишь потому, что в сне нуждаешься ты.
   На этом они и распрощались, разойдясь по постелям. Матушка в это время, приняв на грудь кувшинчик хлебной воды, крепко спала. Её саму не особенно радовал ни этот переезд, ни повышение по службе; она словно бы принимала это как неизбежное зло, как навязанную ей правительницей Длани обузу. Ради чего она терпела это и заключала сделку с собственным несгибаемым, цельным, строптивым «я»? Ответ был очевиден: ради неё, ради Рамут – чтобы не разлучаться с нею. По словам Северги, наплечники пятисотенного ей были «как волку второй хвост», она отлично себя чувствовала в своём предыдущем чине, но раз уж вся эта затея со свадьбой так обернулась, ничего не поделаешь.Угнетённое настроение Темани не прибавляло ей радости, и она, не зная, как утешить супругу, сама пребывала в мрачном расположении духа. Ограничивая Темань в горячительном, она обычно и сама старалась не злоупотреблять в присутствии супруги, но тут у неё внутри что-то дрогнуло, и на протяжение всей дороги Северга изрядно налегала на хмельное. По её признанию, оно помогало ей уснуть.
   А Темань как будто действительно взяла себя в руки. Даже вредный пример Северги не сбивал её с пути истинного, и она ни разу не попросила у Рамут тайком бутылочку – видимо, держала лицо в присутствии женщины-зодчего. Северга в их с Леглит беседах почти не участвовала, больше слушала, да и то вполуха, хмуро и рассеянно, окутанная мрачным облаком своих мыслей. Леглит обмолвилась, что училась основам зодчества по учебнику, написанному Воромью, и только это вызвало в глазах матушки некоторое оживление. Рамут показалось, что Северге было приятно это услышать.
   Склонившись однажды над матушкой, лежавшей на постели во власти хмельной дрёмы, девушка ощущала сердцем тревожный холодок сомнения: а нужно ли это всё? Правильно ли, если все от этого решения не особенно-то счастливы?.. Тоскливым эхом неизбежность гулко отдавалась в груди: назад уже не повернуть. Приказ о переводе матушки в столицу подписан, приготовления к свадьбе шли полным ходом... А кроме того, Рамут не могла подвести Вука. Она не могла предать мечту о ярком мире с голубым небом и бесконечными полями бело-жёлтых цветов. Долг целительницы звал её в битву за душу Вука; будущий супруг сказал, что всё уже предрешено, всё давно проиграно, но Рамут не помышляла о том, чтобы сдаться заранее, даже не попытавшись. В эти странные, по-осеннему бесприютные, тягуче-тревожные дни она понимала ясно, как никогда ранее: вот для чего она была рождена. Изменить неизбежное, победить непобедимое.
   – О чём задумалась, детка?
   Матушка, пробудившись, глядела на неё из-под тяжело набрякших, усталых век. Душа Рамут отозвалась нежным, острым беспокойством: под силу ли матушке то, что на неё возлагали? Она казалась утомлённой, выдохшейся, придавленной незримой тяжестью... Какой-то постаревшей даже. Снесёт ли она новое бремя? В порыве сострадания Рамут коснулась ладонями матушкиных щёк, ласково склоняясь над нею.
   – Я должна это сделать. Должна его спасти, – прошептала она, выплёскивая тёплый, влажно-солёный ком своих чувств. – В нём есть какая-то боль, матушка. И я должна попытаться эту боль исцелить. Вук... он не совсем такой, каким кажется на первый взгляд. В нём – живая, страдающая душа. Он не верит в то, что я могу ему помочь, но я считаю иначе. Он не зря потянулся ко мне! Не зря наши с ним пути пересеклись! И я должна сделать всё... Всё, что в моих силах. Всё возможное... И невозможное тоже.
   – Ты всё делаешь верно, милая. – Усталая полуулыбка тронула суровые губы матушки, а жёсткие пальцы в ответ на ласку Рамут коснулись её щеки. – Хоть я и пытаюсь оградить тебя от военной стези, но в душе ты – боец, как и я. Не думай о том, победишь ты или проиграешь. Просто делай то, что велит тебе сердце. Иногда вера творит чудеса.
   Две тёплые слезинки упали из глаз улыбающейся Рамут на матушкины щёки.
   – Матушка... Я знаю, ты делаешь всё ради меня... Я тебя никогда не покину, никогда не забуду. Ты – моя, а я – твоя, помнишь? – Губы шевелились вблизи губ, дыхание смешивалось, ласкающие пальцы встречались и вздрагивали, сталкиваясь. – Так будет всегда, вечно! Никто не сможет затмить в моём сердце тебя!
   В жарком сердечном порыве, охватившем душу яркой вспышкой, Рамут покрывала лицо матушки исступлёнными поцелуями, а та, приподнявшись на локте, отвечала ей тем же. Дыхание Северги горьковато отдавало хмельным, но для Рамут это не имело значения. Она и сама будто опьянела от чувств.
   – Я люблю тебя, – шептала матушка, пригибая голову Рамут к себе и вжимаясь жёсткими губами в её щёки, лоб, брови. – Я уже не боюсь говорить это, ты отучила меня бояться, укротила зверя, и он теперь – твой ручной щеночек... Я люблю тебя, детка. Только ты, ты одна, моя единственная... Люблю тебя...
   Рамут, купаясь в этих быстрых, щекотно дышащих «люблю», плакала и смеялась, получала поцелуи и сама целовала в ответ. А в дверях спальни, прислонившись к косяку, стояла Темань.
   – Кхм... Простите, я, наверно, не вовремя, – проговорила она. – Я лягу в гостевой спальне.
   Неестественно прямая, точно аршин проглотила, матушкина супруга развернулась и ушла. Северга зарылась лицом в волосы Рамут, рыкнула.
   – Как меня бесит это её кривлянье и показушная ревность! Дура... Иного слова не могу подобрать. Учёная, образованная, но – дура.
   Рамут вздохнула, уткнулась в её лоб своим.
   – Матушка... Просто скажи хоть раз и ей, что любишь.
   Дом стоял на земле, пока госпожа Леглит давала себе небольшой отдых – сидела в библиотеке с книгой и чашкой душистого отвара тэи. При появлении Рамут она собраласьбыло учтиво встать, но та, присев в другое кресло, с улыбкой махнула рукой: сиди, мол. На весь дом раздался громовой рёв Северги:
   – Темань! Какая, к драмаукам, гостевая спальня?! Ты моя жена, и твоё место – в моей постели!
   Та что-то отвечала ей невнятно и плаксиво-нервно, но вскоре воцарилась тишина. Женщина-зодчий, озадаченно пошевелив бровями и отставив в сторону пустую чашку, закрыла книгу.
   – Кхм... Мне это показалось, или многоуважаемая хозяйка дома грубовато обращается со своей супругой? – молвила она.
   – Не обращай внимания, госпожа Леглит, – улыбнулась Рамут. – Такая уж у них любовь.
   Они прибыли в столицу на шестую ночь путешествия. Моросил осенний дождь, и госпожа Леглит, стоя на крыльце, куталась в плащ с поднятым наголовьем. Из-под низко надвинутых полей шляпы она всматривалась в излучающие прохладно-молочный свет улицы. Перед Рамут раскинулся огромный город, озарённый ночным сиянием, и сердце холодило дыхание неизвестности. Как примет её столица? Уж наверняка не с распростёртыми объятиями. Придётся завоёвывать доверие этой своенравной, пресыщенной красавицы, изобиловавшей величественными зданиями, исполинскими статуями и множеством великолепных, разбитых с изысканной правильностью общественных садов. Вот где раздолье для приятных прогулок! Город пересекала петлёй холодно блестящая излучина реки; по огороженной набережной прохаживались жители – Рамут видела свысока крошечные фигурки.
   – Ну, вот мы и почти на месте, – пробормотала себе под нос госпожа Леглит задумчиво.
   – Ингильтвена – твой родной город? – полюбопытствовала Рамут.
   – Нет, я родилась далеко от столицы, в маленьком городке, похожем на Дьярден, – ответила женщина-зодчий. – А учиться приехала сюда. Выучилась, осталась работать. Возможности для раскрытия себя тут большие – гораздо шире, чем в окраинных городишках. Но и крутиться надо: Ингильтвена не принимает ленивцев и небокоптителей, любящих поваляться в постели полдня. Тут или работаешь на пределе своих сил, или окажешься на дне жизни. Впрочем, как и везде, наверно... Просто столица – более жестокая, непрощает ошибок и расхлябанности. Процветают в ней те, у кого есть ум и деловая хватка. Но, думаю, ты не из неудачниц. Тебе понравится здесь.
   – Не знаю, – поёжилась Рамут, тоже запахнув плащ поплотнее. – Я выросла в деревне, а в городе мне неуютно. Но, как и тебя, учёба и работа увели меня далеко от родной усадьбы. А в столицу я перебираюсь из-за свадьбы – к будущему мужу.
   – Поздравляю с этим счастливым событием, – проронила Леглит с кратким поклоном-кивком. – А я из-за своей работы вряд ли когда-нибудь обзаведусь семьёй... Дело отнимает все силы и время.
   – А если влюбишься? – улыбнулась Рамут.
   Леглит стрельнула взглядом из-под вскинувшихся ресниц. В глубине её зрачков зажглась беспокойная искорка, словно Рамут задела в её душе какую-то потаённую струнку. Погасив её нарочито сосредоточенным прищуром, женщина-зодчий хмыкнула:
   – Если это и случится, то, скорее всего, как-нибудь... нелепо. И ничем хорошим не кончится. – И оборвала себя: – Ну, полно, ни к чему думать об этом. Мы уже приближаемся к новому «месту жительства» вашего дома.
   Матушке с Теманью предстояло поселиться на тихой окраине, чем-то похожей на Дьярден. Ничто здесь не напоминало о том, что это спокойное захолустье – тоже часть столицы. Особняки стояли далеко друг от друга, окружённые небольшими садами, а на свободном участке зиял навстречу небу новый фундамент, выполненный по точным меркам. Дом завис над ним, и госпожа Леглит соскочила с крыльца. Рабочие перекрыли трубы и отсоединили передвижное водоснабжение, быстро покрыли фундамент скрепляющим раствором, и женщина-зодчий ловко и точно посадила дом. Рамут почувствовала лишь краткую дрожь пола под ногами да услышала лёгкое звяканье чашки о блюдце: дом встал на своё место.
   – Милочка, пусть твоя матушка с супругой поднимутся с постели, им нужно присутствовать при завершающей части работ. И подписать акт сдачи-приёмки, – обратилась Леглит к Рамут.
   Темань, как все нервные натуры, проснулась мгновенно, едва ощутив толчок при опускании дома на каменное основание. Когда Рамут поднялась наверх, она уже выходила из спальни, затягивая пояс халата. Севергу пришлось тормошить и расталкивать.
   – Уже всё? Приехали? – хрустнув шейными позвонками, спросила она спросонок.
   – Да, сейчас ведутся завершающие работы, – сообщила Рамут. – Тебе с тётей Теманью надо подписать бумагу.
   Матушка оделась и вышла. Леглит показала ей едва заметный шов – место соединения дома с фундаментом; также они осмотрели подвал, после чего матушка поставила подпись в знак того, что нареканий к качеству выполнения работ у неё нет. Дом успешно подключился к сети одушевлённых домов Ингильтвены, и его можно было считать полностью «прижившимся» на новом месте. Темань, ёжась во дворе на осеннем ветру, смотрела в тёмное небо с воронкой. Оно отражалось в её глазах тревожной бездной.
   – Госпожа Темань...
   Леглит подошла к ней, чтобы попрощаться. Золотоволосая матушкина супруга сморгнула из взгляда грустную растерянность и подарила женщине-зодчему обворожительную улыбку.
   – Было приятно познакомиться с тобой, любезная Леглит, – молвила она, с поклоном подавая ей руку. – Мы несказанно благодарны тебе за проделанную тобой работу. Не откажись отужинать с нами! Впрочем, нам ещё предстоит освоиться тут... На это уйдёт некоторое время. Как насчёт будущего вторника?
   – Хм... – Леглит озадаченно тронула подбородок, чуть улыбнулась. – Благодарю за приглашение. Думаю, я смогу. Но если что-то не получится, я заранее сообщу.
   Она задержала руку Темани в своей несколько дольше необходимого, будто замешкавшись, и в её глазах проступило задумчивое восхищение. Матушка, словно не заметив этого, обменялась с женщиной-зодчим рукопожатием и заверила, что будет рада видеть её за своим столом. Кажется, она в память о своей родительнице питала ко всем зодчим особое отношение.
   Несколько дней прошли в суете и хлопотах новоселья. Матушка вступала в новую должность, Темань знакомилась с новыми соседями, то приглашая их на чашечку отвара, то нанося ответные визиты. Рамут, не желая оставаться праздной, сразу же принялась прощупывать почву насчёт работы. Конечно, следовало заявить о себе. Первым делом она посетила врачебное общество Ингильтвены, располагавшееся на первом этаже большого конторского здания в деловом центре города. Общество располагало несколькими помещениями: научной библиотекой, залом для лекций, хирургическими залами, приёмным покоем для больных (с отдельным крыльцом), а также клубом для отдыха. Проходя мимопоследнего, Рамут в открытую дверь увидела расположившихся в креслах женщин-врачей, которые проводили время за неспешной беседой и втягиванием дыма курительной смеси. В Дьярдене Рамут только слышала об этом зелье: в их с матушкой маленьком городе достать его было невозможно. Кашлянув от царапанья в горле, Рамут привлекла к себе внимание рослой сероглазой госпожи, выделявшейся среди остальных чувственно-красивым, волевым лицом и звучным бархатистым голосом. Сидела она, закинув одну длинную ногу на другую, и голенище её щегольского сапога блестело, покачиваясь. Пальцами правой руки она нетерпеливо барабанила по подлокотнику – видно, спешила куда-то или просто не любила подолгу сидеть без дела. Безупречно накрахмаленное кружево рукавов и воротника сияло свежестью утреннего инея, а пепельно-русые волосы падали мягкими волнами на её плечи. Красота её не была жеманно-слащавой – она дышала силой, решительностью, жаждой деятельности. Смутившись от пронзительно-умного, испытующего взгляда незнакомки, Рамут поприветствовала её кратким полупоклоном и поспешила дальше.
   – Госпожа, позволь представиться: меня зовут Мервинг. Можно узнать твоё имя и цель прихода? – осведомилась белокурая девушка-секретарь, поднимаясь из-за стола в уютном уголке, огороженном шкафами.
   – Меня зовут Рамут, я врач, – представилась молодая целительница. – Я только что приехала в Ингильтвену и хотела бы засвидетельствовать своё почтение этому Обществу и вступить в него. Ну, и оставить сведения о себе, если можно.
   – О, добро пожаловать, сударыня! – блеснула Мервинг молочно-белыми клыками в любезной улыбке. – В таком случае необходимо завести личное дело на тебя. У нас такой порядок. В дело заносятся личные сведения и врачебные достижения каждого члена Общества.
   Она достала из ящика шкафа большую чистую тетрадь с плотными корочками и записала на первой странице имя, место рождения и проживания Рамут.
   – Я вскоре сменю место жительства, – предупредила та. – Мне предстоит свадьба и переезд в новый дом.
   – Поздравляю, сударыня! – опять блеснула улыбкой секретарь. – Благодарю за предупреждение! Все изменения мы внесём своевременно, как только ты сама соизволишь о них сообщить.
   Секретарь внесла в дело учебное заведение, которое окончила Рамут, а также краткие сведения о её рабочем опыте в Дьярдене.
   – М-м, весьма солидно для молодого врача! – уважительно покивала она головой.

0

11

Для вступления в Общество Рамут следовало заплатить небольшую сумму, а также уплачивать ежемесячные взносы. Размер зависел от опыта и заработка. Молодые врачи платили меньше, опытные и хорошо зарабатывающие – больше.
   – Я оповещу Общество о пополнении его рядов, – благодушно и приветливо поклонилась Мервинг. – В течение трёх-пяти дней мы отметим твоё вступление на общем собрании, и ты получишь ленточку – знак принадлежности к нашему союзу. Собрания проходят раз в семь дней, на них читаются доклады, лекции, происходит обмен опытом. Каждый член Общества должен выступить за год не менее семи раз. Посещение собраний обязательно для всех. Частые пропуски без уважительной причины будут расценены как неуважение к сотоварищам по науке. Ну, а заглядывать в наши стены можно в свободном порядке. Лучше, конечно, почаще, – Мервинг приподняла уголки хорошеньких розовых губ в маленькой улыбке. – Чтобы узнавать новости и поддерживать общение.
   Закончив дела с секретарём, Рамут задержалась у стойки с расписанием мероприятий Общества. Выполнено оно было изящным, чётким почерком с округлыми, крупными буквами. Доклады, лекции, защиты научных работ, показательные операции – на месяц вперёд.
   – Кхм, – раздалось вдруг у Рамут за спиной. – Доброго дня, сударыня!
   Обернувшись, она увидела тех самых женщин-врачей из курительной комнаты – во главе с представительной сероглазой незнакомкой в блестящих сапогах. Пропитанные горьковато-дурманящим запахом дыма, они приблизились к Рамут. Каждая носила на лацкане кафтана маленькую круглую брошь с тёмно-синей шёлковой ленточкой. Видимо, точно такую же предстояло получить и Рамут.
   – Сударыня! – обратилась к ней эта яркая, обаятельно улыбающаяся госпожа. – Ты поприветствовала нас и убежала куда-то, даже не дав нам возможности должным образом ответить! Позволь представиться: меня зовут Реттгирд.
   Не заметить её было невозможно: раскаты её сочного, звучного голоса отдавались под сводами потолка, серый кафтан с чёрными бархатными лацканами и золотыми пуговицами сидел на ней безупречно, а покрой брюк подчёркивал достоинства её длинных красивых ног. Черты её лица были благородно правильны, и даже довольно крупный нос с горбинкой не портил их. Реттгирд сразу затягивала собеседника в сети своих приветливых чар, и тот уже не мог оторвать взгляда от высокого, умного лба без единой морщинки, ямочки на подбородке и чёрных ресниц изумительной густоты. Рамут сразу поняла: перед ней, несомненно, яркая личность.
   – Здравствуйте, госпожа Реттгирд, здравия и вам, сударыни, – поклонилась она всем сразу. – Прошу прощения, что прошла мимо: я спешила записаться у секретаря. Моё имя – Рамут, я только что приехала из Дьярдена и намереваюсь остаться в столице. Буду очень рада, если уважаемое Общество примет меня в свои ряды.
   – В таком случае добро пожаловать! – в ответ поклонилась Реттгирд, окутывая Рамут мурашчатым теплом доброжелательно-любопытного взгляда. – Не откажись выкурить с нами по трубочке бакко.
   Рамут, никогда не пробовавшей этого зелья, было немного боязно брать в руки гладкое, зеркально отшлифованное курительное приспособление в виде чашечки с изогнутой полой трубкой. В чашечку помещалась щепоть бакко, поджигалась, а дым следовало втягивать через трубку в лёгкие. После первой затяжки Рамут закашлялась, и Реттгирд со смехом похлопала её по лопатке.
   – Ничего, ничего, это просто с непривычки. Дым бакко обладает многоступенчатым действием: сначала он расслабляет и успокаивает, затем дарит весёлое расположение духа, а потом необычайно проясняет ум и способствует сосредоточению. Здорово помогает взбодриться при недосыпе, а это, как ты знаешь, частое явление при нашей работе... Однако злоупотреблять курением не советую, это чревато перевозбуждением нервов и бессонницей. Употреблять бакко лучше не чаще одного раза в два-три дня, действиякак раз хватает на этот промежуток.
   В груди Рамут разлилось немного саднящее тепло, а комната с лёгким звоном поплыла вокруг неё. Тело на пару мгновений потеряло устойчивость, но потом небольшая тяжесть наполнила руки и ноги, и Рамут ощутила себя словно прилипшей к своему месту. Госпожа Ульвен, рыжеволосая, с водянисто-голубыми выпуклыми глазами, добавила:
   – Да, и ещё: если собираешься обзаводиться ребёнком, за месяц до зачатия лучше начать воздерживаться от курения.
   Стоил один мешочек этой мелко растёртой сухой травы недёшево – на эти деньги можно было жить неделю. Продавался бакко только в Обществе и только его действительным членам. При вступлении каждый соискатель давал обещание не распространять его за пределами Общества и брать только для собственного потребления. За нарушение обещания могли и исключить из союза врачей.
   Затянувшись ещё несколько раз, Рамут ощутила то самое расслабление: тело мягко растекалось в кресле, а рассудок воспарил к чистым снежным вершинам. Казалось, начнисейчас рушиться крыша здания, Рамут не шевельнула бы и пальцем. Дымок согревал и развязывал язык, будто вино.
   – Расскажи немного о себе, Рамут, – предложила Реттгирд, снова закидывая одну ногу в блестящем сапоге на другую. – Очень любопытно узнать тебя поближе! Дьярден – это где? Никогда там не была.
   Рамут принялась обстоятельно рассказывать, где это, и Реттгирд слушала, кивая: «Да, да, я понимаю». Поведала молодая целительница и о своей жизни в Верхней Генице у тётушки-костоправки – бесхитростно и откровенно. При упоминании о народных целителях на лицах женщин-врачей появились усмешки, и только Реттгирд слушала уважительно и серьёзно, без предубеждения.
   – Мне не терпится увидеть воочию хотя бы одну из тех способностей, о которых ты заявляешь, любезная Рамут, – молвила она. – У нас в Обществе проводятся показательные операции. Думаю, ты могла бы проявить перед всеми нами, на что способна. Очень, очень любопытно.
   В её тоне Рамут не слышала и тени насмешливости и недоверия, а тепло от дыма бакко окутывало душу и тело приятной истомой. В сердце появилась какая-то светлая, искрящаяся лёгкость, и всё, что омрачало мысли Рамут, вдруг показалось незначительным и смешным. Волшебство серых глаз и ясной улыбки Реттгирд сплеталось с этой дурманной дымкой в колдовской узор, и Рамут блаженствовала. Замечательный сегодня день! Приятное общество сестёр по науке, уютная комната, дивная погода... Она непременно вольётся в союз врачей, заслужит уважение его членов и будет полезной тем, кто нуждается в помощи. Она будет много, очень много работать, находя в этом удовлетворение ирадость. Это её призвание, её стезя – помогать, исцелять, спасать. Свадьба? Ну что ж... Ничего плохого в том, чтобы обзавестись мужем, нет. И Вуку она обязательно поможет, прольёт в его усталое сердце каплю счастья и лучик света. И матушка непременно станет ею гордиться, а Темань найдёт себе в столице применение, и всё у них будет хорошо.
   Рамут плыла на укачивающих волнах этих приятных, умиротворённых мыслей, выпуская изо рта струйки сизовато-седого дыма. Её – уже в который раз! – поздравили с будущим бракосочетанием, а когда узнали, что её избранник – помощник Её Величества по особым поручениям, смолкли на пару мгновений, впечатлённые.
   – Недурно для новичка в столице, – со смешком молвила Реттгирд.
   К слегка едкому, раздражающему лёгкие дурману бакко добавился греющий хмелёк от пары чарок хлебной воды с грибной закуской. Совершенно удачный день! Рамут уже совсем освоилась и чувствовала себя легко, смеялась шуткам и задавала вопросы без стеснения.
   – А я о прелестях сельской жизни только мечтаю, – сказала Реттгирд, щуря глаза с пушистыми ресницами и глядя вдаль сквозь дымную завесу. – Уехать бы в глушь, отдохнуть, порыбачить... Но я люблю этот город, проклятый и прекрасный одновременно. Он чарует, поглощает силы, высасывает душу. И цепляет на крючок вечной суеты, с которого не так-то легко соскочить.
   Реттгирд была потомственным врачом, продолжая семейный обычай. Будучи красивой, притягательной женщиной в самом расцвете, она, тем не менее, отклоняла все брачные предложения и сама не стремилась связать себя семейными узами. По её словам, ей и так было хорошо. Работа стояла на первом месте в её жизни, а что до плотских утех, то она их и без этой кутерьмы под названием «свадьба» могла найти. Остальные врачи тоже что-то о себе рассказывали, но Рамут, слушая, тут же забывала: Реттгирд забирала всё внимание, приковывала к себе все мысли, она царила и главенствовала в разговоре. Рассказы сестёр по науке она сопровождала шутливыми замечаниями, остроумными и не обидными, но порой довольно-таки ехидными. Присутствующих она хорошо знала и могла парой метких слов описать их личности. Никто с ней не пререкался, все лишь посмеивались. Беседа перешла с личных тем на научные. Рамут, как и подобало новичку, больше слушала, чем говорила. Реттгирд громила критикой новые статьи, представленныена прошлом собрании, и Рамут невольно ёжилась, представляя себя на месте авторов.
   – Погоди, дорогая Реттгирд, постой, – пытались не соглашаться собеседницы. – Кое в чём ты права, а кое-где цепляешься не по делу. Тебя хлебом не корми – дай поспорить!
   – И в чём же я, позвольте спросить, цепляюсь не по делу? – с озорным вызовом щурилась Реттгирд, блестя острыми искорками в глазах, и её лицо приобретало задорное, азартное выражение. – А ну-ка, ну-ка! С этого места – поподробнее!
   Спорщицей она и вправду была заядлой, цепкой и зубастой – легко не отделаешься. Рамут предстояло на церемонии вступления в Общество выступить с речью, в которую входил рассказ о себе и небольшой научный доклад; неотъемлемая часть последнего – вопросы к докладчику. Вот этой-то части Рамут и опасалась. Если Реттгирд будет «цепляться» с таким же жаром, какой она показывала сейчас... Быть беде! Впрочем, после пары затяжечек бакко Рамут вспомнила, что сама не из робкого десятка, и расслабилась в кресле, дружески улыбаясь своей будущей оппонентке. А та, взглянув на часы, воскликнула:
   – О, сударыни мои, уже два пополудни! Самое время отобедать. Да и о работе не следует забывать.
   Обед они вкусили прямо здесь – за одним из накрытых белыми скатертями столиков трапезного зала. Реттгирд ушла раньше всех, пожав руку Рамут с какой-то, как показалось девушке, особой сердечностью и многозначительным взглядом. Прочие собеседницы ещё оставались некоторое время за столом. От них Рамут узнала, что в лице этой красивой сероглазой госпожи имела честь познакомиться с молодым восходящим светилом врачебных кругов столицы и единственной в Ингильтвене обладательницей дара обезболивания при помощи внушения. Вернее, единственной она была до приезда Рамут.
   – Так что, любезная наша сестра по науке, готовься! – Рыжеволосая Ульвен развязно заиграла бровями. – Реттгирд этого так не оставит. А ещё будь осторожна: она тот ещё ходок!
   – В смысле? – слегка опешила Рамут.
   – По женщинам, – понизив голос, подмигнула Ульвен. – Особенно – по красивым, вроде тебя. Думаю, внушение она время от времени использует... кхм, не по врачебному назначению.
   От таких намёков Рамут стало вдруг жарко, по щекам разлился сухой огонь румянца, но почему-то она совсем не удивилась.
   Они уже собрались было разъезжаться по домам, когда в трапезный зал вошла секретарь. Выискав глазами Рамут, она снова улыбнулась ей розовыми губками.
   – Сударыни! – обратилась она к сидящим за столиком. – В приёмном покое ожидают двое больных с супругой. Срочно требуется хороший лицевой хирург.
   Рамут, не раздумывая ни мгновения, поднялась со своего места.
   – Я готова.
   – Второго возьму я, – сказала Ульвен. И подмигнула Рамут: – Говоришь, умеешь без шрамов? Вот и посмотрим, у кого работа выйдет тоньше!
   В просторном чистом зале с зеркально гладким полом и мягкими диванчиками помощи дожидались двое взъерошенных и потрёпанных забияк – супругов светловолосой, величавой госпожи в чёрном кафтане с белым шейным платком. Они подрались между собой, и в итоге у одного красовались кровавые следы когтей через всё лицо, а у второго вдобавок к фингалу под глазом и таким же глубоким царапинам было откушено ухо, а точнее, половинка ушной раковины. Последнюю супруга драчунов принесла завёрнутой в носовой платок и, брезгливо морщась, протянула врачам.
   – Сударыни, можно ли что-нибудь с этим сделать? Эти безобразники поцапались.
   Оба супруга были ещё молоды – совсем юнцы. Сидели они надувшись, как пойманные за проказами мальчишки, и не глядели друг на друга. Ульвен хмыкнула, окинув беглым оценивающим взглядом последствия потасовки.
   – Недурно поцапались!.. Рамут, ты кого берёшь?
   – Вот этого господина с откушенным ухом, – улыбнулась девушка.
   К её услугам была надраенная до блеска, белоснежная операционная комната, превосходный шовный материал и самые лучшие инструменты, какие ей только доводилось видеть. Пострадавших разместили на соседних креслах, а врачи вымыли руки и облачились в чистые халаты, фартуки и шапочки. Обоим больным Рамут сделала обезболивание своим привычным способом.
   – Впечатляет, – молвила Ульвен. – Реттгирд обычно долго над этим колдует, а ты – раз, и готово!
   Прислушавшись к себе, Рамут поняла, что пребывает после курения бакко в стадии ясности ума – звонкой, как хрусталь, и всеохватной, как небесный купол. Тёплая хмельная дымка улетучилась, мозг работал чётко, а пальцы были готовы к тончайшим движениям. Первым делом она принялась за ухо. Пришить его было парой пустяков. Подушечкамипальцев молодая целительница прогладила шов, чтобы тот зажил без шрама, а тонкие нитки не требовалось вынимать: они поглощались тканями тела без следа. Затем она бережно и тщательно зашила глубокие борозды от когтей и точно так же погладила пальцами.
   Ульвен, работая над своим больным, время от времени поглядывала в сторону Рамут.
   – Значит, вот так – просто пальцами? И шрамов не останется?
   – Да, – кивнула девушка.
   – Слушай, сделай и моему так же, – подумав, попросила Ульвен. – А то ведь жалко парня, вся мордаха в рубцах будет...
   Рамут обработала своим лечебным воздействием наложенные ею швы, после чего они перевязали больных, подложив под бинты плёнку из хмари для лучшего заживления и снятия боли. Рамут вывела драчунов из состояния обезболивания, и они с Ульвен вернули их ожидавшей в приёмном покое супруге.
   – Пожалуйте завтра на снятие повязок, – сказала Ульвен, заполняя два счёта за лечение – на своё имя и на имя Рамут. – Личико не мочить, не чесать – в общем, не трогать никоим образом.
   – Да, госпожа врач, разумеется, – кивала супруга. – Твои указания будут выполнены в точности. А шрамы большие останутся?
   – Не должно остаться никаких, – ответила Ульвен, бросая взгляд на Рамут. – Сегодня к нам прибыла вот эта молодая госпожа, которая владеет искусством разглаживать рубцы. Вот завтра и увидим, действительно ли она такая мастерица.
   Увидев сумму, проставленную в счёте, Рамут придержала рукой челюсть, чтоб не отвалилась. Столько за одну несложную операцию она не получала никогда! В Дьярдене за эти деньги ей пришлось бы пахать недели две. Вот что значит – столица... Супруга двух забияк спокойно расплатилась по счетам, и в кошельке у Рамут брякнули звонкие монеты – её первый заработок в столице.
   – Если тебе ещё не сказали, то у нас в Обществе принято по очереди дежурить в приёмном покое, – сказала Ульвен. – Вообще больными могут заниматься любые врачи, которые в это время присутствуют здесь – как мы с тобой сейчас. Но на случай, если никого не окажется или все будут заняты, и существуют дежурные. Дежурства – по расписанию. Обычно – сутки, пару раз в месяц. После церемонии вступления тебя внесут в расписание.
   Только они с Рамут собрались по домам и уже вышли на крыльцо под хмурые лучи осенней Макши, как у ступеней остановилась повозка. Дверца распахнулась, и показалась испуганная молодая женщина с огромным животом. По её лицу градом катились слёзы.
   – Ой, ой, больно! – всхлипывала она. – Помогите!
   Подняться по ступенькам она уже не могла, и Рамут с Ульвен кинулись к ней. Сиденья повозки были забиты покупками из торговых лавок.
   – Ну, и куда это мы, позвольте спросить, потащились, сударыня? С этаким-то бременем! – с лёгким укором молвила Ульвен. – Коли на сносях пребываешь, мужа за покупками надо посылать!
   – Муж не купит то, что нам с малышом надо! – всхлипнула беременная. – Перепутает всё... Я лучше сама...
   – Ну, и на кой он тогда нужен, если всё сама? – проворчала Ульвен, подхватывая женщину под локоть.
   – Он хороший, – хныкала та. – Он пяточки мне чешет...
   – Ну, если пяточки чешет, тогда – да, – хмыкнула Ульвен. – Хоть на что-то годен.
   А беременная опять разразилась стонами. Она потянулась к Рамут: наверно, бессознательно ощутила к ней доверие.
   – Я рожаю, да?
   – Да, милочка. – Рамут с ласковым состраданием подхватила синеглазую красавицу с детски-пухлым ртом на руки.
   – Ну вот, а я только что забрала от портного новый кафтан для беременных! – с досадой поморщилась женщина.
   – А по срокам прикинуть не догадалась, голубушка? – усмехнулась Ульвен. – Ну ничего, следующее дитя понесёшь – ещё наденешь.
   – К тому времени его покрой уже устареет, – хныкнула беременная.
   – Ну, так новый сошьёшь, что за беда! – фыркнула Ульвен.
   Она была немного ворчлива: торопилась домой, к маленькой дочке. Рамут кивнула ей:
   – Ты езжай, я сама справлюсь.
   – Ладно, удачи, – улыбнулась Ульвен.
   У женщины оказался узкий таз, естественным путём она разродиться не могла, и Рамут, погрузив её в обезболивание, выполнила разрез. Достав из утробы двух младенцев вместо одного, она не удержалась от смеха:
   – Двойная радость, сударыня! У тебя близняшки. Мальчик и девочка. Если в самом скором времени вы с супругом не пойдёте за третьим, то плакал твой новый кафтанчик!..
   В общем, день выдался хлопотливый. Рамут отправилась в Общество врачей только для того, чтобы записаться и разузнать, что да как, а оказалась вовлечена в работу в первый же день. И дела всё время прибывали – то одно, то другое... Всюду требовались её целительные руки. Вошла она в эти стены около полудня, а выйти смогла только спустя восемь часов. Когда Рамут проходила мимо секретарского стола, Мервинг молвила с уважением и одобрением:
   – Ну, госпожа Рамут, ты и даёшь! Едва пришла, не успела ещё и ленточку получить – и сразу же трудиться! Вне всяких сомнений, Общество будет радо такому пополнению.
   Обменявшись с секретарём прощальными поклонами, Рамут отправилась домой. Повозки, надо сказать, всегда сновали около Общества в изобилии, развозя врачей, и трудностей с поисками средства передвижения у Рамут не возникло. Стоило ей поднять руку, как свободный экипаж оказался рядом с ней.
   – Куда едем, госпожа врач?..
   Рамут объяснила. Её домчали в мгновение ока; возле дома стояла роскошная, мерцающая золотыми узорами повозка с гербом, а щегольски одетые носильщики, устроившись внутри, развлекали себя игрой «задумай слово»: видно, гость сидел уже долго. И гость, судя по всему, не простой – высокопоставленный. Узнав герб Её Величества Дамрад, Рамут ощутила сердцем тревожный холодок.
   Дыхание этого холода захлестнуло её прямо с порога. Зверь с морозно-синими глазами, опасный и сильный, смотрел на неё, и волчья сущность Рамут невольно вздыбила шерсть внутри неё, а верхняя губа приподнялась в оскале. Человеческий облик был лишь внешней оболочкой гостя: Рамут чуяла в нём безжалостное чудовище со сгустком мракавместо сердца. Каждая шерстинка её собственного «внутреннего волка» поднималась во враждебном напряжении, и девушка застыла на пороге гостиной.
   – Моя дорогая невеста, рад тебя видеть! Оказывается, вы уже несколько дней как приехали, а мне – ни слова, ни весточки! Я в возмущении, моя драгоценная госпожа!
   Синеглазый человекозверь, подойдя, почтительно облобызал руки Рамут, а она со сжавшимся в холодный комочек сердцем пролепетала:
   – Здравствуй, Вук. Прости, что не дали тебе знать о нашем прибытии. Было очень много дел в связи с переездом.
   Её язык еле ворочался, а душа обмерла, покрывшись инеем горестного недоумения: куда делся тот Вук, которого она видела во дворце Дамрад? Когда грустноватое затаённое тепло успело смениться мертвящим морозом? Внешне он нисколько не переменился: то же лицо, то же тёмное золото волос, тот же чёрный наряд, но глаза и голос... Стужей веял его взгляд, а голос звучал ниже и жёстче, гулкими и грозными, неприятно будоражащими раскатами. Осенняя буря грохотала в нём, и слышались отзвуки беспощадной, как далёкая битва, беды.
   Темань сидела у камина неестественно прямо, стиснув на коленях руки. В её неподвижных глазах застыл ледяной глазурью отблеск ужаса, словно всё самое страшное, что могло случиться с нею, уже обрушилось неистовой волной на её сердце. Было ли тому виной присутствие Вука или какое-то дурное известие? Пустые чашки на столике означали, что матушкина супруга оказала Вуку должное гостеприимство, но теперь она сидела в оцепенении, словно тот высосал из неё всю душу.
   – Тётя Темань! – Рамут, опасливо косясь на Вука, подошла к ней и тронула за плечо.
   Супруга матушки вздрогнула от прикосновения и вскинула на Рамут полный пульсирующего страха взгляд.
   – Где ты была так долго? – сдавленным, ломающимся голосом спросила она. – Господин Вук... Он ждёт уже два часа.
   – Прости, я задержалась в Обществе врачей. Думала, что только осмотрюсь там, запишусь и задам пару вопросов, а пришлось сразу же работать. – Рамут встала у кресла Темани, опасаясь поворачиваться к Вуку спиной: звериная настороженность превращала её в сжатую пружину.
   – Моя госпожа сколь прекрасна, столь же и трудолюбива, – сказал Вук, приближаясь мягкой поступью хищника.
   Даже в далёком детстве, встретив у зимнего колодца высокого воина с холодными глазами, Рамут так не обмирала. Ей, маленькой девочке, матушкин взгляд тогда казался самой страшной, невыносимой вещью на свете... Сейчас она видела перед собой гораздо более жуткое, опасное, непредсказуемое и непостижимое существо. Рамут искала в ледяной, как междумирье, бездне его взгляда ту усталую, но светлую душу, которая разговаривала без слов с её душой, и не находила. Яркий мир, бело-жёлтые цветы... Где это всё? Где ласковый шёпот трав, где незримое прикосновение тёплой ладони к сердцу? Всё исчезло, словно канув в тёмную бездонную прорубь. Неужели тогда ей всё пригрезилось, а сейчас перед нею предстала вся правда без прикрас? Или Вук оплёл её сладкими чарами, а теперь показал своё истинное лицо – а вернее, кровожадную звериную харю, наводящую ужас? Волчья морда клыкастой оскаленной маской проступала сквозь человеческие черты, делая красоту жёсткой, как холодный камень. Мороз бежал по коже от пронзительной, недоброй пригожести этого лица.
   – Я пришёл, чтобы сообщить тебе, что всё уже почти готово для нашей свадьбы, моя бесценная избранница, – сказал Вук, с отчётливым ледяным призвуком выговаривая каждое слово. – Торжество состоится через месяц во дворце Её Величества. Я принёс примерное описание церемонии. – Он развернул перед Рамут папку с исписанными листками. – Вот здесь изложен ход праздника. Просмотри и утверди его, а если желаешь, можешь внести свои предложения. Её Величество обязательно их рассмотрит.
   У него было вкрадчивое, подобострастное обхождение опытного царедворца, змеёй вползающее в душу, оплетающее клейкими тенётами витиеватой учтивости и лести. Мягкоон стелил, но не окажется ли постель жёсткой? Рамут рассеянно скользила взглядом по строчкам, заполненным чётким, холодно красивым почерком, но суть читаемого ускользала от неё. Да не всё ли равно, что будет на этом торжестве? Вся эта навязанная роскошь давила на душу, как стальные кандалы. К чему это всё, если видение яркого мира с голубым чистым небом поглотил зловещий мрак? Рамут не могла взять в толк, отчего Вук так изменился, это ошеломило её и навалилось обездвиживающим недоумением. Какой Вук был настоящий – тот, с тёплой улыбкой, или этот – сладкоречивое чудовище с ледышкой в груди? Непонимание мучительно разрывало разум. Страницы с шелестом вздохнули и закрылись.
   – Вук, прости, день сегодня был насыщенный... Ужасно устала и решительно ничего не соображаю, – проронила Рамут, возвращая папку.
   Рука Вука мягко, но настойчиво надавила в противоположном направлении.
   – Ты можешь оставить это у себя, госпожа. Если я пришёл в неподходящее время, прошу меня простить. – В поклоне глаза Вука коротко зажглись морозными искорками. – Прочти, когда тебе будет удобно, а я приду за ответом позже. Но помни, что сделать это нужно к определённому сроку, потому что если ты захочешь что-нибудь изменить, это должно быть известно заблаговременно, а не в самый последний день.
   Вук стоял близко, но не касался Рамут, не пытался обнять или взять за руку. Он был безупречно учтив – чужой, холодный, непонятный.
   – Сколько у меня времени на размышления? – спросила Рамут, растерянно вертя в руках папку.
   – Будет замечательно, если ты примешь решение и поставишь подпись в течение пяти дней, моя несравненная госпожа, – ответил помощник Дамрад. – К этому сроку, если позволишь, я и приду за ответом. В котором часу тебе будет удобно меня принять? Чтобы и я не ждал понапрасну, и ты не была усталой и грустной...
   При последних словах кривоватое подобие улыбки тронуло твёрдые губы Вука, но в его взгляде по-прежнему блестел непроницаемый иней. Плечи Рамут невольно свело дрожью, будто от дуновения сквозняка по голой коже.
   – Я сама пока не знаю точно, чем и как я буду занята через пять дней, – проговорила она. – Я сейчас вступаю в Общество врачей, мне нужно подготовить доклад... Ума не приложу, как я успею и то, и другое. Но я постараюсь.
   – Если не успеешь, не страшно, – подумав мгновение, сказал Вук. – Два-три дня сверх названного срока не сделают погоды. Но не позднее, дражайшая владычица моего сердца! После вносить изменения будет уже слишком поздно. Тебя устроит, если я приду за ответом около семи утра? Ты ведь будешь ещё дома?
   Конечно, он тоже был весьма занятым господином, и точное время встречи имело для него значение. Если Рамут ещё толком не знала свой распорядок на ближайшие дни, то уВука все дела были, безусловно, расписаны по часам.
   – Я постараюсь быть дома в это время, – вымученно согласилась девушка.
   – Ну, вот и прекрасно. – Вук взглянул на часы. – Ну что ж... Я бы почёл за огромное счастье лицезреть твою несравненную красоту и дальше, моя милая суженая, но мне пора на доклад к моей непосредственной начальнице. – С этими словами помощник Дамрад многозначительно двинул бровью и чуть поклонился. – Ты позволишь на прощание поцеловать тебя?
   Рамут внутренне сжалась, но отказать будущему супругу ей показалось неловко – равно как, впрочем, и принять этот поцелуй. Сухие губы Вука в высшей степени осторожно и почтительно коснулись рта Рамут; это странное лобзание лишь весьма отдалённо напоминало нежность жениха к невесте. Тот Вук, с которым Рамут разговаривала во дворце Владычицы, может быть, и смог бы поцеловать по-настоящему нежно... У этого же всё было сухим и холодным: и взгляд, и губы, и пожатие руки.
   После ухода Вука Темань не сразу смогла заговорить. Она долго смотрела в одну точку, и пламя камина отражалось в её пустом, остекленелом взоре. Дар речи к ней вернулся только после чашки отвара с добавленной туда половинкой стопки хлебной воды.
   – Он ужасен, дитя моё... Это чудовище! Прихвостень Дамрад... Я бы скорее умерла, чем вступила в брак с таким, как он! – дрожащим шёпотом выдохнула она. – Я боюсь, очень боюсь за тебя! И сделать ничего нельзя, невозможно отказаться...
   Рамут ничем не могла её утешить. Слова не подбирались, разлетевшись стайкой беспокойных птиц, онемевшая душа ныла и металась в недоумении. «Что это? Как это понимать?» – стучал в висках вопрос, назревая головной болью. Сейчас бы трубочку бакко, подумалось Рамут. Дым помог бы расслабиться... Но не ехать же на ночь глядя обратно в Общество!
   Вернулась со службы матушка, и Темань, всё ещё пребывавшая под тягостным впечатлением от посещения Вука, со слезами уткнулась ей в плечо.
   – Северга, это что-то страшное, это... Не знаю, что!.. Прошу тебя, давай уедем обратно, не надо этой проклятой свадьбы, не надо ничего!
   – Ты чего, сладкая? – Матушка приподняла её лицо за подбородок, заглянула в заплаканные глаза.
   – Он приходил к нам... Этот... Вук! – Темань измученно прильнула к ней, мелко дрожа.
   – И что? – нахмурилась Северга. – Что он тебе сделал?
   – Нет, ничего, – зажмурилась Темань. – Но ему и не нужно что-то делать... Достаточно просто посмотреть. Они с Дамрад – два сапога пара. Он ей под стать. Он просто кошмарен! И с таким чудовищем Рамут предстоит связать свою жизнь?! О... это невыносимо!
   – Ты чересчур впечатлительна, малышка. – Матушка слегка чмокнула супругу в волосы над лбом. – Я смотрела ему в глаза и даже испытала в поединке. Мне он не показалсятаким уж чудовищным.
   Темань, сославшись на дурное самочувствие, ушла в спальню, и Рамут с матушкой ужинали вдвоём.
   – Как твои дела на службе? – спросила Рамут.
   – Втягиваюсь понемногу, – кратко ответила Северга. – А у тебя как?
   Девушка рассказала о сегодняшнем дне – о своих первых шагах на поприще столичного врача. Услышав, что Рамут уже успела проявить себя и даже заработать первые деньги, Северга одобрительно кивнула.
   – Неплохое начало, детка. Ты умница. Вот видишь... А ты расстраивалась, что тяжело будет на новом месте. Такая дивная целительница, как ты, нигде не пропадёт и без работы не останется.
   По своему обыкновению, Северга пропустила пару чарочек у камина. Рамут сидела рядом, но хмельного не пила: и без того голова пухла и болела от роя тревожных мыслей.
   – Что-то Темань расклеилась опять, – задумчиво проронила матушка, теребя подбородок. – Вука испугалась... А чего он приходил-то?
   Рамут протянула ей папку, оставленную будущим супругом. Матушка полистала, привычно хмуря суровые брови.
   – Да, свадьба с размахом задумана... И что ты насчёт всего этого думаешь?
   – Не знаю, матушка, – вздохнула Рамут. – И насчёт самого Вука тоже не знаю... В нашу первую встречу он был другим... Не таким, как сегодня. Я не могу понять, почему. Или я обманулась тогда в своих впечатлениях, или... Ума не приложу, что всё это значит.
   – Другим? – Матушка плеснула себе ещё чарку, опрокинула в себя, закусила сыром. – Хм... Занятно, занятно.
   Свои мысли она оставила при себе – просто молча смотрела на пламя, поигрывая кубиками льда в чарке. Тяжёлая задумчивость пряталась в тенях под её насупленными бровями, залегла в суровых складках у губ, застыла тусклой холодной сталью в глазах, уставившихся в одну точку.
   – Запомни, детка, – вымолвила она наконец, под грузом своих раздумий медленно выговаривая слова, – если он посмеет тебя обидеть... или каким-то образом причинить вред... я не посмотрю на то, что он помощник Её Величества. Мой меч – его голова с плеч. Запомни это. Ты сильная девочка, тебе по плечу многое... Но если произойдёт что-то неприемлемое для тебя – не терпи молча, скажи мне. Я всё решу.
   Рамут содрогнулась, мурашки холодными колючками оцарапали тело. Жёсткая, ледяная и неумолимая решимость в низком, хрипловатом голосе матушки не оставляла никакихсомнений: она не шутит. Никоим образом. И её меч молниеносно сделает своё дело, если Северга сочтёт нужным его использовать. И ей плевать на последствия: зверь-убийца готов пожертвовать собой в любой миг. Опустившись на корточки у матушкиного кресла, Рамут взяла её крупную руку с сильными, огрубевшими пальцами и покрыла поцелуями. От прикосновения её мягких губ Северга вздрогнула и пружинисто напряглась, будто бы приходя в боевую готовность.
   – Нет, матушка, это не понадобится, – умоляюще прошептала Рамут. – Всё будет хорошо, не беспокойся.
   Матушка взяла её за подбородок и крепко поцеловала в губы – так же, как в далёком детстве, когда они прощались зимним звёздным утром на пороге дома тётушки Бенеды.
   – Не бойся, детка. Ничего и никого. За тебя есть кому постоять. Любой твой обидчик жестоко поплатится. Даже если это будет стоить мне жизни.
   – Матушка, твоя жизнь мне дороже всего на свете! – Рамут всхлипнула, обвивая её за шею судорожными объятиями.
   Она обрушила град поцелуев на эти жёсткие щёки с выпирающими скулами, быстро чмокала складки, неизгладимо залёгшие у рта от привычки свирепо его сжимать и скалиться в мгновения гнева. Ресницы матушки задрожали, глаза закрылись; она принимала от Рамут бурную ласку с выражением жаркой, еле обуздываемой страсти на лице. Её объятия сжались так, что дыхание девушки стеснилось в груди. Поцелуи Рамут пробудили в Северге исступлённое неистовство, с которым она сама принялась целовать дочь куда придётся – в лоб, в щёки, в губы, в шею. Лохматый зверь был готов впиться зубами, но не от ярости, а от обуревавших его чувств.
   – Рамут... Только ты, ты одна, единственная, – прорычала Северга.
   Они замерли в объятиях друг друга, щека к щеке. Сердце Рамут колотилось до боли, таяло, сладко обмирало. Эти матушкины приступы звериной страсти и пугали, и подхватывали на крылья бешеного восторга. За мгновение такого безудержного слияния Рамут отдала бы всю свою дальнейшую жизнь, всех мужей, детей, работу, славу, деньги, уважение – всё.
   – Ты – моя, а я – твоя, – прошептала она. – Так будет всегда. Вечно.
   Страстные искорки в глазах матушки медленно тускнели, волна буйства успокаивалась, зверь сворачивался усталым клубком. Поцелуй, которым она коснулась лба Рамут напоследок, был легче пухового пёрышка.
   – Моё сердце всегда будет принадлежать тебе одной, детка. Ничто на свете этого не изменит.
   Нервы Рамут были слишком взбудоражены, чтобы она смогла хорошо выспаться в эту ночь. Мысли мятежными птицами кружились около Вука, душа ёкала, схватывалась инеем страха и пульсировала тревогой. Рамут цеплялась за видение ослепительного неба и цветущего луга. Это не могло ей померещиться, такого она не видела даже во сне. Это была не Навь, а иной, мучительно притягательный мир. Значит, тот Вук, который окутал её теплом грустной обречённой улыбки, существовал на самом деле, только на сей раз отчего-то спрятался за эту ледяную маску. Да! Он носил маску, но зачем? Ответ осенил Рамут: конечно, чтобы скрыть свою истинную сущность от Дамрад. В первую их встречу Вук открылся ей, показал, кто он есть на самом деле, чтобы она знала правду и не боялась этой маски. Чтобы верила ему. Понимание этого заструилось по телу девушки, принося желанное умиротворение и спокойствие. А может быть, это было испытание? Он хотел напугать её, чтоб она не вступала в битву, которую он уже считает проигранной. Как бы то ни было, напугать её Вуку удалось, но лишь на время. Этот испуг не обездвиживал её, а напротив, лишь побуждал к действию – всё понять, разобраться до конца. И она обязательно сделает это... С этой мыслью Рамут и заснула.
   Заглянув утром в Общество врачей, она узнала точную дату своего вступления, а в клубе она встретила Ульвен.
   – О, наша даровитая сестра по науке! – поприветствовала её та. – А ты и впрямь чем-то этаким обладаешь... Помнишь тех драчунов? Я сняла им сегодня повязки... И что бы вы думали, сударыни? – Ульвен помолчала, окидывая торжествующим взглядом сидевших в комнате врачей. – Никаких шрамов! Швы рассосались полностью, безупречно гладкая кожа, словно они и не полосовали друг друга когтями. Ухо тоже прижилось отлично – целёхонькое, даже самого малюсенького рубчика не разглядеть. Поздравляю, любезная Рамут, это совершенно блестящая работа! Не буду говорить за всех, но лично я вижу такое впервые.
   Все присутствующие поднялись со своих мест, чтобы пожать Рамут руку. В перекрестье их любопытных взглядов молодая целительница смутилась до жара на щеках, и ей захотелось улизнуть как можно скорее. Не так сильна была в ней струнка тщеславия, чтоб постоянно выдерживать это пристальное разглядывание, словно она – какая-то диковинка. «Ослепительный самоцвет из глубинки» – такое определение дала ей Ульвен, добродушно посмеиваясь, но Рамут всё равно душила неловкость.
   – Простите, сударыни, я спешу, – с поклоном извинилась она. – Чтобы не ударить перед вами в грязь лицом на вступительном собрании, мне нужно поработать над моим докладом.
   – Давай, давай, – осклабилась в улыбке Ульвен. И шутливо предупредила: – Реттгирд уже точит на тебя зубы! Готовься к схватке!
   На подготовку доклада оставалось четыре дня, и Рамут с головой бросилась в работу. Она решила изложить некоторые свои взгляды на лицевую хирургию и родовспоможение. Она предлагала использовать хирургическое вмешательство не только в случае явных повреждений, но и просто для улучшения внешности по желанию заказчика, если он недоволен тем, чем его наделила природа. В качестве примера она описывала несколько разработанных ею способов исправления формы носа и челюсти. Во второй части доклада Рамут описывала признаки, по которым женщина нуждалась в разрешении от бремени путём разреза ещё до начала естественных родов. Такие операции проводились нечасто: известные к настоящему времени обезболивающие средства были вредными даже для взрослых, а на малыша уж и подавно могли действовать пагубно, в некоторых случаях приводя к остановке сердца. Без обезболивания же мало кто мог выдержать такое вмешательство (разве что такие могучие глыбы, как тётушка Бенеда). Вместо лекарств Рамут предлагала вводить в полость позвоночника сжиженную хмарь при помощи иглы. Хмарь не снимала болевые ощущения так же сильно, как дурманящие лекарства, но всё же весьма существенно уменьшала их в области раны, а при введении именно в спинной мозг могла на короткое время совсем отключить чувствительность ниже места прокола – Рамут обнаружила и доказала это своими собственными исследованиями. Она уже давно готовила статью об этом, а на вступительном собрании ей представлялась возможность обнародовать свои изыскания во врачебных кругах.
   Нервничала ли Рамут перед докладом? Пожалуй, да, но отнюдь не до заикания и дрожи в коленях. Возможность спора с Реттгирд её слегка будоражила, но это было жизнелюбивое волнение научного азарта, а не лишающий дара речи страх. Рамут чувствовала уверенность в своих силах и знаниях – достаточную, чтобы противостоять любому недоверчиво настроенному слушателю: сказывался опыт защиты «Некоторых заблуждений современной врачебной науки», пришедшихся не ко двору в преподавательской среде её родного учебного заведения. Суждения автора показались слишком новыми, бросающими вызов устоявшимся взглядам. Рамут сохранила эту работу и время от времени возвращалась к ней, дополняя и исправляя её, а между тем кое-какие высказанные в ней положения уже успели подтвердиться и стать общепринятыми. Впрочем, в целом этому труду ещё долго не грозило устаревание. Врачебная наука шла вперёд, но не так быстро, как хотелось бы.
   Усиленно работая над докладом, Рамут не упускала и возможности потрудиться в прекрасных хирургических залах Общества. Их сияющая чистота, простор, зеркальные полы, белые стены и высокие потолки с лепниной на кого-то могли навевать скуку и нервную дрожь, но Рамут нравилось. Здесь было всё самое лучшее: инструменты, мебель, лекарства, а также плеяда умных, знающих, опытных врачей. С Реттгирд за эти четыре дня она пересеклась всего пару раз; ей довелось видеть, как та применяет обезболивание внушением. Их способы мало различались, разве только Реттгирд тратила больше времени и усилий на введение больного в состояние нечувствительности. Лечила эта сероглазая обаятельная госпожа быстро, красиво и умело; она как бы раскрывала над больным незримые крылья, завладевала его жизнью, его дыханием, каждым ударом его сердца. Всё было под её зорким и властным присмотром. Если в руки Реттгирд попадала роженица, она и пикнуть не смела под зачаровывающим взглядом врача, а ребёнок выскакивал из неё, как пробка. Трудились в Обществе врачи старше и опытнее её, но имя госпожи Реттгирд гремело и раскатывалось, когда требовались смелые, решительные, безотлагательные действия – когда было по-настоящему туго.
   Рамут предпочитала делать своё дело незаметно. Её здесь ещё мало кто знал, разве что с огненноволосой Ульвен они успели сдружиться. Нрав у той был лёгкий, весёлый, пошутить она тоже любила, но, в отличие от Реттгирд, всегда обходилась без ехидства. Её супруг давал уроки музыки на дому; большого дохода ему это не приносило, но он занимался этим по призванию души. Они растили первого ребёнка – полуторагодовалую дочку.
   – Слушай, как тебе удаётся совмещать материнство и работу? – озадаченно спросила Рамут. – Мне семейные дела ещё только предстоят, и я совершенно не представляю себе, как это!
   – В первые полгода принимала только на дому, – поделилась Ульвен опытом. – В Общество выбиралась раз в неделю, чтоб хоть как-то не отстать от жизни... Дочура у нас покушать любит, кормить приходилось часто. Потом перевела её на сцеженное молоко и прикорм – с этим справляется и муж, когда меня дома нет. Ну, вот как-то так понемногу и вернулась опять в люди, – подытожила Ульвен со своим лёгким, приятным, курлычущим смешком. – На дому принимать больных – этого мало, этак можно замкнуться в себе иоказаться на обочине врачебной науки. Вся передовая жизнь – здесь, в Обществе.
   Побывала Рамут и у Ульвен в гостях. Они с супругом жили в небогатой части города, где узенькие и вытянутые семейные домики лепились вплотную друг к другу, стена к стене. На каждом фасаде помещалось в ширину только одно окно, а на каждом этаже – одна комната (изредка – две). Тем не менее, у каждого такого домика имелись два крошечных дворика – передний и задний. На этих пятачках земли мало что можно было разместить, но Ульвен с супругом умудрились соорудить что-то вроде уютного садика: одно деревце, два куста и скамейка – перед домом, а на заднем дворике стояли детские качели и стол со стульями – вероятно, чтобы наслаждаться трапезой на свежем воздухе. Огорожены такие дворики были весьма условными заборчиками.
   Едва переступив порог, Рамут увидела замечательную семейную картину: молодой господин в чёрной жилетке и белой рубашке с засученными рукавами гнался с тарелкой каши за прыгающей, как мячик, малышкой с рыжими пружинистыми кудряшками. Девочка с пронзительно-звонким хохотом улепётывала от отца, а тот, растрёпанный, с совершенно отчаянным выражением на лице, старался на бегу сунуть ей в рот ложку каши.
   – Ледрис, дитя моё, разве можно убегать от батюшки? Изволь скушать свой обед! – увещевал растрёпанный господин. Увидев Рамут, он рассеянно поприветствовал её: – Добрый день, сударыня! Прости, у нас тут кормление в самом разгаре.
   Ульвен поймала это очаровательное дитя, подхватила на руки и расцеловала в круглые щёчки.
   – Попалась! А где у моей крошки шейка? Сейчас как поцелую!
   Малышка визжала от щекотки, сверкая ярко-синими глазёнками. Только на руках у матери она смилостивилась и соизволила съесть несколько ложечек каши. Позже, за чашечкой отвара, супруг Ульвен (его звали Мелькер) со вздохом посетовал:
   – Всё было гораздо проще, когда она не ходила. Когда пошла... О, хлопот стало втрое больше!
   Жилище Ульвен и Мелькера было скромным: на первом этаже располагалась гостиная, использовавшаяся ещё и в качестве столовой, а также маленький врачебный кабинет Ульвен, на втором – зал для музицирования, а под самой крышей – супружеская спальня и детская. Все комнаты были небольшими, а на подвальном этаже дом занимался всеми хозяйственными делами – пусть и крошечный, но одушевлённый. Рамут даже стало совестно за тот роскошный особняк, почти дворец – подарок Дамрад им с Вуком на свадьбу.
   Мелькер, творчески рассеянный, слегка мечтательный, выглядел взъерошенным от возни с ребёнком. Он то и дело закатывал глаза и отдувался, как будто пребывал уже на последнем издыхании. Растопыривая нервные пальцы, он жаловался, что в таких условиях совершенно невозможно заниматься музыкой, но стоило дочурке вскарабкаться к нему на колени и обнять за шею своими пухлыми ручонками, как он тут же таял: на это синеглазое чудо с огненными кудряшками невозможно было сердиться. Ульвен любила припугнуть Мелькера в шутку, что приведёт второго мужа, а тот цокал языком и возводил глаза к потолку.
   – Дорогая, я бы с удовольствием потеснился, но куда? Давай смотреть на вещи трезво. Этот дом слишком мал. Второму супругу придётся отводить часть моего музыкального зала... А потом он захочет тоже стать отцом... Это уже пятеро жильцов. Нет, это решительно невозможно! Самое большее, что мы можем себе позволить сейчас – это ещё одинребёнок. И всё!
   – Ну, можно взять мужа из состоятельной семьи, – с озорной искоркой во взоре рассуждала Ульвен, а у самой губы дрожали в сдерживаемом смехе. – За ним дадут неплохоеденежное приданое. Если добавить к нему деньги от продажи этого дома, хватит на жилище попросторнее.
   – Угу, конечно, мечтать не возбраняется, – иронически кивал Мелькер. – Вот только какая состоятельная семья отдаст своего сына молодому врачу? Они предпочитают знаться только со своим кругом.
   – Ну, не вечно же я буду молодым врачом! – Ульвен изогнула рыжую бровь, подначивая супруга. – Ещё разбогатею!
   – Повысишь со временем своё благосостояние – возможно, но не разбогатеешь настолько, чтобы поравняться с верхушкой, – назидательно вскинув палец, возразил Мелькер. – Нет, дорогая, богатый врач – это такая же несуразица, как «сладкая соль» или «горячий лёд». Что, многие женщины в твоём Обществе могут похвастаться двумя-тремя супругами?
   – Признайся, ты просто не хочешь, чтобы я брала второго мужа, вот и разводишь тут «трезвые рассуждения», – расплылась Ульвен в умильно-ласковой улыбке, ущипнув Мелькера за щёку. – Заранее ревнуешь, да, малыш? Ах ты, мой ревнивец!
   – Да! – воскликнул тот, смущаясь от этих нежностей. – Я не хочу делить тебя ни с кем... Ах, госпожа, оставь, что ты делаешь! Не при гостях! (Ульвен принялась тискать и чмокать мужа).
   Словом, молодая супружеская чета произвела на Рамут приятное впечатление. Мелькер был мил и прост, весь как на ладони: творческая личность, и этим всё сказано. (Впрочем, как показал разговор о втором муже, он не настолько витал в облаках, чтобы совсем не разбираться в житейских вопросах). У колен Ульвен прыгала синеокая рыженькая прелесть и просилась на ручки... О подобном тихом счастье Рамут могла мечтать и сама, но ей выпала иная доля – Вук. Странный, непостижимый, то манящий печальной улыбкой из глубины раненого сердца, то отталкивающе ледяной, чужой и страшный. Он принёс ей эту папку с планом свадебной церемонии, а Рамут за все четыре дня не нашла времени, чтобы туда заглянуть. Так она и лежала – большая, тяжёлая, с холодным переплётом из чёрной кожи. Впрочем, что греха таить: при желании Рамут могла бы выкроить полчаса на ознакомление, но в том-то и беда, что ей не хотелось даже прикасаться к этим страницам, исписанным безупречным почерком.
   Она предпочла отдать себя целиком работе и подготовке к вступлению в Общество. В назначенный день, одетая в чёрный кафтан с белым шейным платком, Рамут выступила в просторном зале для лекций. В горле чуть сохло от волнения, но голос не дрожал. На доске висели выполненные ею самой рисунки, изображавшие ход операций на лице и спинномозговое обезболивание, а на скамейках не было ни одного пустого места.
   – Обезболивать таким образом сами роды нецелесообразно да и неудобно, потому как хмарь снимает боль на непродолжительное время – около получаса. Но этого временивполне хватит опытному врачу для выполнения разреза.
   Реттгирд, конечно, была в числе слушателей. Её серые глаза внимательно следили за Рамут, но выражение в них озадачивало девушку – мечтательно-задумчивое, почти ласковое. Когда настало время для вопросов, Рамут предвкушала словесную схватку, но Реттгирд молча сидела на своём месте, не сводя с докладчицы взора. Вопросы поступали от кого угодно, но только не от неё. Даже Ульвен задала парочку, а Реттгирд витала где-то в облаках. Когда Ульвен толкнула её локтем, она очнулась.
   – А? Простите, что? Я, кажется, задумалась.
   – У тебя есть вопросы? – усмехнулась Ульвен.
   Реттгирд поднялась. Все притихли – видно, ждали интересного спора. Рамут тоже приготовилась отражать удар, но то, что она услышала, повергло её в жаркое смущение.
   – У меня только один вопрос к уважаемой докладчице, – с сияющим взглядом и странной улыбкой сказала Реттгирд. – Что она делает сегодня вечером?
   По залу волной прибоя прокатился смех. Ульвен, хлопнув сестру по науке по плечу, хохотнула:
   – Да нет! Вопросы по существу доклада!
   – Я отчего-то уверена: всё, что произносят эти дивные уста, тоже в высшей степени прекрасно и умно, – всё так же мечтательно проговорила Реттгирд.
   Когда смешки в зале стихли, седовласая госпожа Хедельвейг, председательствовавшая на собрании, подвела итог. Доклад Рамут она назвала весьма интересным, а высказанные в нём идеи – достойными внимания. После доклада Рамут ждало ещё одно испытание – показательная операция. Для такого случая ей даже заранее подыскали больного с повреждением хребта и спинного мозга: Общество интересовали её необычные способности костоправки. По дороге в хирургический зал Ульвен шутливо ткнула Рамут в бок и шепнула:
   – Ловко ты умудрилась обезвредить самую острую на язык спорщицу в Обществе!
   Больной, навий средних лет, лежал на столе – желтовато-бледный, напуганный, с впалыми щеками и седоватой щетиной на подбородке. Рамут склонилась над ним и сказала сулыбкой:
   – Всё будет хорошо, не волнуйся. Смотри мне в середину ладони. Твоя боль у меня вот здесь!
   С этими словами она сжала кулак и встретилась взглядом с Реттгирд. Укола иглой больной не почувствовал – значит, обезболивание действовало. Рамут сделала всё, как обычно: сломала неправильно сросшиеся позвонки, восстановила спинной мозг и соединила кости снова. И всё это – не касаясь больного и пальцем. Как и всегда после такого лечения, она ощутила слабость и опустошённость; пол под ногами поплыл, но Рамут постаралась не показать вида. Она сжала босую ступню пострадавшего.
   – Что-нибудь чувствуешь? – спросила она.
   – Госпожа, ты касаешься моей ноги! – радостно воскликнул тот. – Я чувствую свои ноги снова! Пошевелить пока не могу, но уже чувствую!
   Среди наблюдателей прокатился изумлённый шепоток, а Рамут улыбнулась.
   – Пошевелить ими ты сможешь завтра. А пока ты должен лежать, чтобы хребет окончательно и прочно сросся. Спина может болеть некоторое время, но это ничего. Пройдёт. Скоро ты снова будешь ходить, как раньше.
   – Благодарю тебя, госпожа врач... Я уж и не надеялся...
   Тело наливалось тяжестью, голоса слышались будто сквозь подушку. Из последних сил Рамут давала врачам указания, как ставить этого больного на ноги – на случай, если у неё самой не будет времени им заниматься. Мышцы у него из-за долгой обездвиженности истощились, и предстояла большая работа по восстановлению способности ходить.
   Ей поднесли на бархатной подушечке круглую серебристую брошь с ленточкой – знак принадлежности к Обществу, и госпожа Хедельвейг, лично приколов её Рамут на грудь,пожала молодой целительнице руку.
   – Поздравляю, любезная Рамут, ты принята!
   За научной частью собрания следовало небольшое угощение: выпивка с лёгкой закуской и, разумеется, бакко. Стараясь скрыть свою слабость, Рамут опустилась в кресло идовольствовалась единственной чаркой вина с сырным печеньем. Выкурив трубочку, она поняла, что попала в мягкую ловушку уютного сиденья: встать уже не получалось. Всё расплывалось перед глазами, предметы таяли, проявляясь лишь смутными очертаниями, и Рамут думала только о том, как бы добраться домой.
   – Ты не ответила на мой вопрос. – Реттгирд опустилась в соседнее кресло, попыхивая трубкой.
   – О чём? – еле шевельнула Рамут сухими губами.
   – О том, что ты делаешь сегодня вечером. – Реттгирд не сводила с неё пристального взгляда, который вогнал бы Рамут в смущение, не будь она сейчас так обессилена.
   – Прости, но уже ничего. – Уголки губ весили, как две каменные плиты, но Рамут всё-таки приподняла их. – Я выложилась во время лечения, теперь мне нужно самой восстанавливать силы... А бакко меня доконал. Не следовало мне курить... Боюсь, я не смогу выйти из этого помещения на своих ногах. Вот такая неприятность со мной вышла...
   Комната пустилась в пляс: сильные руки Реттгирд подхватили Рамут и вынули из кресла.
   – Позволь мне помочь тебе, – коснулся её уха тёплый голос.
   Горьковато-дурманящая, душная завеса дыма бормотала сотнями голосов. Все вокруг пили, закусывали и увлечённо беседовали, даже не заметив, как Реттгирд вынесла Рамут из здания. Только Ульвен встревоженно выскочила следом на крыльцо:
   – Что случилось?
   – Рамут устала и плохо себя чувствует, – ответила Реттгирд. – Раз уж ты здесь, то поймай нам повозку, будь так любезна.
   Стемнело, небо дышало промозглым осенним холодом и предчувствием дождя. Первые капельки упали Рамут на щёки, а потом забарабанили по крыше повозки, в которую Реттгирд её бережно усадила. Ульвен хотела ехать с ними, но Реттгирд пожала ей руку и покачала головой.
   – Не стоит, оставайся.
   В повозке Рамут отчаянно пыталась собраться, чтобы не упасть всем телом на услужливо подставленное плечо, но сидеть прямо не получалось. Даже высвободить пальцы из мягкого, но настойчивого пожатия Реттгирд она уже не могла.
   – Ты израсходовала все силы на этого бедолагу... Такая самоотверженность сколь восхитительна, столь же и безрассудна. Так изматывать себя...
   Что прозвучало в этом голосе? Сострадание? Укоризна? Странная, неуместная, будоражащая душу ласка? Рамут уплывала на его волнах в дождливую тьму, полную влажного шороха и тихой дроби капель по крыше.
   – Я иначе не умею, – пробормотала она, борясь и безнадёжно проигрывая беспросветности слипшихся век. – А силы восстановятся.
   Кажется, к её руке прильнули губы.
   – Ты изумительна, Рамут. Ты достойна поклонения. Прости меня за эти речи, они не к месту, но я тоже иначе не умею. Если что-то или кто-то восхищает меня, я говорю об этом прямо.
   Рот Рамут силился промычать «не надо», но оказался намертво склеен. Она уже не чувствовала, как её выносили из повозки и укладывали в постель; из пустоты выныривал тревожным поплавком голос Темани. Последняя мысль проползла умирающей змейкой: а ведь завтра в семь утра придёт Вук за ответом. Проснуться хотя бы в шесть... Хотя бы бегло просмотреть эту треклятую папку.
   ...Сквозь мертвенное небытие к ней пробрались жёсткие ладони, которые пахли кровью, сталью, битвой, далёкой тревогой снежных равнин, горечью пожаров.
   – М-м, – простонала Рамут, прильнув щекой к одной из этих родных, гладящих её по лицу рук.
   – Что с тобой, детка?
   Матушка пришла со службы – значит, поспала Рамут совсем немного, но голос уже вернулся к ней, воскрес из пепла.
   – Вымоталась... Лечила больного, – прошелестели её усталые губы. – Матушка... Разбуди меня утром, когда будешь уходить.
   – Я ухожу в пять. Не рано ли? Может, лучше отдохнёшь как следует? – Дыхание Северги касалось лба Рамут, пальцы ворошили волосы, поглаживали прядки.
   – Нет, мне надо встать... Вук придёт за ответом... Я ещё ту свадебную папку не читала.
   Поцелуй мягко лёг на лоб Рамут.
   – Ничего, подождёт, сколько надо. Спи сладко, милая. Отдыхай хорошенько.
   Рамут не могла противиться сну: он накрыл её тяжёлым пуховым сугробом и придавил. Сквозь щель между одеялом и подушкой к ней пробивалась колыбельная без слов – просто мычание под нос, «м-м-м». Простая и суровая, одетая в мундир пятисотенного колыбельная.
   Рамут проснулась сама в шесть утра – вполне отдохнувшая, здоровая и полная сил, только голова слегка беспокоила тупой болью, словно с похмелья. Матушка даже не подумала её разбудить: видно, сочла, что дочери всё-таки лучше поспать лишний часок. И оказалась права. Сон восстановил силы, а купель с душистым мылом и сытный завтрак довершили лечение, смыв отголоски вчерашней слабости, будто тёплая волна. На всё это у Рамут ушло полчаса; допивая отвар тэи, она наконец снова открыла папку, которую обязалась прочесть и подписать.
   Свадебное празднество было расписано очень подробно: каждый шаг, каждое слово, каждое блюдо и каждый наряд. Прилагался список гостей, в который Рамут могла добавить по своему желанию до ста персон. Ей предстояло заполнить и вручить сто пригласительных карточек, лежавших тут же, в пухлом конверте меж страниц... Но кого приглашать? Врачей из Общества? Их там было намного больше сотни. Если позвать только сто, остальные могут обидеться. Впрочем, после некоторых раздумий Рамут решила вписать имена только тех, с кем успела хорошо познакомиться: Реттгирд, Ульвен, главу Общества – госпожу Хедельвейг и ещё пять-шесть врачей. Что-либо дополнять она не видела смысла, равно как и отменять. Всё, что ей оставалось – это вытерпеть сие торжество, нависшее над её душой, как разверстая пасть огромного огнедышащего чудовища.
   Дом оповестил звоном о приходе гостя. Вук был удручающе... нет, устрашающе точен: он переступил порог ровно в семь, как и обещал – ни мгновением позже. Рамут снова обдало дыханием мороза, поднимающим все волоски на теле, а каждый стук каблука о пол отзывался внутри гулким и тоскливым замиранием. Складки плаща веяли мраком и холодом осеннего ненастья, чёрные обсидиановые подвески на заплетённых в косицы передних прядях мерцали строго и траурно... От леденяще-любезной улыбки синеглазого зверя волчица внутри Рамут скалилась и топорщила шерсть на загривке, чуя неведомую опасность.
   – Доброе утро, моя прекрасная госпожа! – склонился Вук в приветствии.
   Рукой в чёрной шёлковой перчатке он сбросил наголовье плаща, и великолепная, вьющаяся крупными кольцами золотая грива приняла тёплые отблески каминного пламени. Косички качнулись и звякнули подвесками, когда он поклонился Рамут.
   – Здравствуй, Вук. Я прочла это. Никаких изменений и дополнений в ход праздника я не вношу, добавила только несколько гостей. – И Рамут протянула ему папку.

0

12

Для вступления в Общество Рамут следовало заплатить небольшую сумму, а также уплачивать ежемесячные взносы. Размер зависел от опыта и заработка. Молодые врачи платили меньше, опытные и хорошо зарабатывающие – больше.
   – Я оповещу Общество о пополнении его рядов, – благодушно и приветливо поклонилась Мервинг. – В течение трёх-пяти дней мы отметим твоё вступление на общем собрании, и ты получишь ленточку – знак принадлежности к нашему союзу. Собрания проходят раз в семь дней, на них читаются доклады, лекции, происходит обмен опытом. Каждый член Общества должен выступить за год не менее семи раз. Посещение собраний обязательно для всех. Частые пропуски без уважительной причины будут расценены как неуважение к сотоварищам по науке. Ну, а заглядывать в наши стены можно в свободном порядке. Лучше, конечно, почаще, – Мервинг приподняла уголки хорошеньких розовых губ в маленькой улыбке. – Чтобы узнавать новости и поддерживать общение.
   Закончив дела с секретарём, Рамут задержалась у стойки с расписанием мероприятий Общества. Выполнено оно было изящным, чётким почерком с округлыми, крупными буквами. Доклады, лекции, защиты научных работ, показательные операции – на месяц вперёд.
   – Кхм, – раздалось вдруг у Рамут за спиной. – Доброго дня, сударыня!
   Обернувшись, она увидела тех самых женщин-врачей из курительной комнаты – во главе с представительной сероглазой незнакомкой в блестящих сапогах. Пропитанные горьковато-дурманящим запахом дыма, они приблизились к Рамут. Каждая носила на лацкане кафтана маленькую круглую брошь с тёмно-синей шёлковой ленточкой. Видимо, точно такую же предстояло получить и Рамут.
   – Сударыня! – обратилась к ней эта яркая, обаятельно улыбающаяся госпожа. – Ты поприветствовала нас и убежала куда-то, даже не дав нам возможности должным образом ответить! Позволь представиться: меня зовут Реттгирд.
   Не заметить её было невозможно: раскаты её сочного, звучного голоса отдавались под сводами потолка, серый кафтан с чёрными бархатными лацканами и золотыми пуговицами сидел на ней безупречно, а покрой брюк подчёркивал достоинства её длинных красивых ног. Черты её лица были благородно правильны, и даже довольно крупный нос с горбинкой не портил их. Реттгирд сразу затягивала собеседника в сети своих приветливых чар, и тот уже не мог оторвать взгляда от высокого, умного лба без единой морщинки, ямочки на подбородке и чёрных ресниц изумительной густоты. Рамут сразу поняла: перед ней, несомненно, яркая личность.
   – Здравствуйте, госпожа Реттгирд, здравия и вам, сударыни, – поклонилась она всем сразу. – Прошу прощения, что прошла мимо: я спешила записаться у секретаря. Моё имя – Рамут, я только что приехала из Дьярдена и намереваюсь остаться в столице. Буду очень рада, если уважаемое Общество примет меня в свои ряды.
   – В таком случае добро пожаловать! – в ответ поклонилась Реттгирд, окутывая Рамут мурашчатым теплом доброжелательно-любопытного взгляда. – Не откажись выкурить с нами по трубочке бакко.
   Рамут, никогда не пробовавшей этого зелья, было немного боязно брать в руки гладкое, зеркально отшлифованное курительное приспособление в виде чашечки с изогнутой полой трубкой. В чашечку помещалась щепоть бакко, поджигалась, а дым следовало втягивать через трубку в лёгкие. После первой затяжки Рамут закашлялась, и Реттгирд со смехом похлопала её по лопатке.
   – Ничего, ничего, это просто с непривычки. Дым бакко обладает многоступенчатым действием: сначала он расслабляет и успокаивает, затем дарит весёлое расположение духа, а потом необычайно проясняет ум и способствует сосредоточению. Здорово помогает взбодриться при недосыпе, а это, как ты знаешь, частое явление при нашей работе... Однако злоупотреблять курением не советую, это чревато перевозбуждением нервов и бессонницей. Употреблять бакко лучше не чаще одного раза в два-три дня, действиякак раз хватает на этот промежуток.
   В груди Рамут разлилось немного саднящее тепло, а комната с лёгким звоном поплыла вокруг неё. Тело на пару мгновений потеряло устойчивость, но потом небольшая тяжесть наполнила руки и ноги, и Рамут ощутила себя словно прилипшей к своему месту. Госпожа Ульвен, рыжеволосая, с водянисто-голубыми выпуклыми глазами, добавила:
   – Да, и ещё: если собираешься обзаводиться ребёнком, за месяц до зачатия лучше начать воздерживаться от курения.
   Стоил один мешочек этой мелко растёртой сухой травы недёшево – на эти деньги можно было жить неделю. Продавался бакко только в Обществе и только его действительным членам. При вступлении каждый соискатель давал обещание не распространять его за пределами Общества и брать только для собственного потребления. За нарушение обещания могли и исключить из союза врачей.
   Затянувшись ещё несколько раз, Рамут ощутила то самое расслабление: тело мягко растекалось в кресле, а рассудок воспарил к чистым снежным вершинам. Казалось, начнисейчас рушиться крыша здания, Рамут не шевельнула бы и пальцем. Дымок согревал и развязывал язык, будто вино.
   – Расскажи немного о себе, Рамут, – предложила Реттгирд, снова закидывая одну ногу в блестящем сапоге на другую. – Очень любопытно узнать тебя поближе! Дьярден – это где? Никогда там не была.
   Рамут принялась обстоятельно рассказывать, где это, и Реттгирд слушала, кивая: «Да, да, я понимаю». Поведала молодая целительница и о своей жизни в Верхней Генице у тётушки-костоправки – бесхитростно и откровенно. При упоминании о народных целителях на лицах женщин-врачей появились усмешки, и только Реттгирд слушала уважительно и серьёзно, без предубеждения.
   – Мне не терпится увидеть воочию хотя бы одну из тех способностей, о которых ты заявляешь, любезная Рамут, – молвила она. – У нас в Обществе проводятся показательные операции. Думаю, ты могла бы проявить перед всеми нами, на что способна. Очень, очень любопытно.
   В её тоне Рамут не слышала и тени насмешливости и недоверия, а тепло от дыма бакко окутывало душу и тело приятной истомой. В сердце появилась какая-то светлая, искрящаяся лёгкость, и всё, что омрачало мысли Рамут, вдруг показалось незначительным и смешным. Волшебство серых глаз и ясной улыбки Реттгирд сплеталось с этой дурманной дымкой в колдовской узор, и Рамут блаженствовала. Замечательный сегодня день! Приятное общество сестёр по науке, уютная комната, дивная погода... Она непременно вольётся в союз врачей, заслужит уважение его членов и будет полезной тем, кто нуждается в помощи. Она будет много, очень много работать, находя в этом удовлетворение ирадость. Это её призвание, её стезя – помогать, исцелять, спасать. Свадьба? Ну что ж... Ничего плохого в том, чтобы обзавестись мужем, нет. И Вуку она обязательно поможет, прольёт в его усталое сердце каплю счастья и лучик света. И матушка непременно станет ею гордиться, а Темань найдёт себе в столице применение, и всё у них будет хорошо.
   Рамут плыла на укачивающих волнах этих приятных, умиротворённых мыслей, выпуская изо рта струйки сизовато-седого дыма. Её – уже в который раз! – поздравили с будущим бракосочетанием, а когда узнали, что её избранник – помощник Её Величества по особым поручениям, смолкли на пару мгновений, впечатлённые.
   – Недурно для новичка в столице, – со смешком молвила Реттгирд.
   К слегка едкому, раздражающему лёгкие дурману бакко добавился греющий хмелёк от пары чарок хлебной воды с грибной закуской. Совершенно удачный день! Рамут уже совсем освоилась и чувствовала себя легко, смеялась шуткам и задавала вопросы без стеснения.
   – А я о прелестях сельской жизни только мечтаю, – сказала Реттгирд, щуря глаза с пушистыми ресницами и глядя вдаль сквозь дымную завесу. – Уехать бы в глушь, отдохнуть, порыбачить... Но я люблю этот город, проклятый и прекрасный одновременно. Он чарует, поглощает силы, высасывает душу. И цепляет на крючок вечной суеты, с которого не так-то легко соскочить.
   Реттгирд была потомственным врачом, продолжая семейный обычай. Будучи красивой, притягательной женщиной в самом расцвете, она, тем не менее, отклоняла все брачные предложения и сама не стремилась связать себя семейными узами. По её словам, ей и так было хорошо. Работа стояла на первом месте в её жизни, а что до плотских утех, то она их и без этой кутерьмы под названием «свадьба» могла найти. Остальные врачи тоже что-то о себе рассказывали, но Рамут, слушая, тут же забывала: Реттгирд забирала всё внимание, приковывала к себе все мысли, она царила и главенствовала в разговоре. Рассказы сестёр по науке она сопровождала шутливыми замечаниями, остроумными и не обидными, но порой довольно-таки ехидными. Присутствующих она хорошо знала и могла парой метких слов описать их личности. Никто с ней не пререкался, все лишь посмеивались. Беседа перешла с личных тем на научные. Рамут, как и подобало новичку, больше слушала, чем говорила. Реттгирд громила критикой новые статьи, представленныена прошлом собрании, и Рамут невольно ёжилась, представляя себя на месте авторов.
   – Погоди, дорогая Реттгирд, постой, – пытались не соглашаться собеседницы. – Кое в чём ты права, а кое-где цепляешься не по делу. Тебя хлебом не корми – дай поспорить!
   – И в чём же я, позвольте спросить, цепляюсь не по делу? – с озорным вызовом щурилась Реттгирд, блестя острыми искорками в глазах, и её лицо приобретало задорное, азартное выражение. – А ну-ка, ну-ка! С этого места – поподробнее!
   Спорщицей она и вправду была заядлой, цепкой и зубастой – легко не отделаешься. Рамут предстояло на церемонии вступления в Общество выступить с речью, в которую входил рассказ о себе и небольшой научный доклад; неотъемлемая часть последнего – вопросы к докладчику. Вот этой-то части Рамут и опасалась. Если Реттгирд будет «цепляться» с таким же жаром, какой она показывала сейчас... Быть беде! Впрочем, после пары затяжечек бакко Рамут вспомнила, что сама не из робкого десятка, и расслабилась в кресле, дружески улыбаясь своей будущей оппонентке. А та, взглянув на часы, воскликнула:
   – О, сударыни мои, уже два пополудни! Самое время отобедать. Да и о работе не следует забывать.
   Обед они вкусили прямо здесь – за одним из накрытых белыми скатертями столиков трапезного зала. Реттгирд ушла раньше всех, пожав руку Рамут с какой-то, как показалось девушке, особой сердечностью и многозначительным взглядом. Прочие собеседницы ещё оставались некоторое время за столом. От них Рамут узнала, что в лице этой красивой сероглазой госпожи имела честь познакомиться с молодым восходящим светилом врачебных кругов столицы и единственной в Ингильтвене обладательницей дара обезболивания при помощи внушения. Вернее, единственной она была до приезда Рамут.
   – Так что, любезная наша сестра по науке, готовься! – Рыжеволосая Ульвен развязно заиграла бровями. – Реттгирд этого так не оставит. А ещё будь осторожна: она тот ещё ходок!
   – В смысле? – слегка опешила Рамут.
   – По женщинам, – понизив голос, подмигнула Ульвен. – Особенно – по красивым, вроде тебя. Думаю, внушение она время от времени использует... кхм, не по врачебному назначению.
   От таких намёков Рамут стало вдруг жарко, по щекам разлился сухой огонь румянца, но почему-то она совсем не удивилась.
   Они уже собрались было разъезжаться по домам, когда в трапезный зал вошла секретарь. Выискав глазами Рамут, она снова улыбнулась ей розовыми губками.
   – Сударыни! – обратилась она к сидящим за столиком. – В приёмном покое ожидают двое больных с супругой. Срочно требуется хороший лицевой хирург.
   Рамут, не раздумывая ни мгновения, поднялась со своего места.
   – Я готова.
   – Второго возьму я, – сказала Ульвен. И подмигнула Рамут: – Говоришь, умеешь без шрамов? Вот и посмотрим, у кого работа выйдет тоньше!
   В просторном чистом зале с зеркально гладким полом и мягкими диванчиками помощи дожидались двое взъерошенных и потрёпанных забияк – супругов светловолосой, величавой госпожи в чёрном кафтане с белым шейным платком. Они подрались между собой, и в итоге у одного красовались кровавые следы когтей через всё лицо, а у второго вдобавок к фингалу под глазом и таким же глубоким царапинам было откушено ухо, а точнее, половинка ушной раковины. Последнюю супруга драчунов принесла завёрнутой в носовой платок и, брезгливо морщась, протянула врачам.
   – Сударыни, можно ли что-нибудь с этим сделать? Эти безобразники поцапались.
   Оба супруга были ещё молоды – совсем юнцы. Сидели они надувшись, как пойманные за проказами мальчишки, и не глядели друг на друга. Ульвен хмыкнула, окинув беглым оценивающим взглядом последствия потасовки.
   – Недурно поцапались!.. Рамут, ты кого берёшь?
   – Вот этого господина с откушенным ухом, – улыбнулась девушка.
   К её услугам была надраенная до блеска, белоснежная операционная комната, превосходный шовный материал и самые лучшие инструменты, какие ей только доводилось видеть. Пострадавших разместили на соседних креслах, а врачи вымыли руки и облачились в чистые халаты, фартуки и шапочки. Обоим больным Рамут сделала обезболивание своим привычным способом.
   – Впечатляет, – молвила Ульвен. – Реттгирд обычно долго над этим колдует, а ты – раз, и готово!
   Прислушавшись к себе, Рамут поняла, что пребывает после курения бакко в стадии ясности ума – звонкой, как хрусталь, и всеохватной, как небесный купол. Тёплая хмельная дымка улетучилась, мозг работал чётко, а пальцы были готовы к тончайшим движениям. Первым делом она принялась за ухо. Пришить его было парой пустяков. Подушечкамипальцев молодая целительница прогладила шов, чтобы тот зажил без шрама, а тонкие нитки не требовалось вынимать: они поглощались тканями тела без следа. Затем она бережно и тщательно зашила глубокие борозды от когтей и точно так же погладила пальцами.
   Ульвен, работая над своим больным, время от времени поглядывала в сторону Рамут.
   – Значит, вот так – просто пальцами? И шрамов не останется?
   – Да, – кивнула девушка.
   – Слушай, сделай и моему так же, – подумав, попросила Ульвен. – А то ведь жалко парня, вся мордаха в рубцах будет...
   Рамут обработала своим лечебным воздействием наложенные ею швы, после чего они перевязали больных, подложив под бинты плёнку из хмари для лучшего заживления и снятия боли. Рамут вывела драчунов из состояния обезболивания, и они с Ульвен вернули их ожидавшей в приёмном покое супруге.
   – Пожалуйте завтра на снятие повязок, – сказала Ульвен, заполняя два счёта за лечение – на своё имя и на имя Рамут. – Личико не мочить, не чесать – в общем, не трогать никоим образом.
   – Да, госпожа врач, разумеется, – кивала супруга. – Твои указания будут выполнены в точности. А шрамы большие останутся?
   – Не должно остаться никаких, – ответила Ульвен, бросая взгляд на Рамут. – Сегодня к нам прибыла вот эта молодая госпожа, которая владеет искусством разглаживать рубцы. Вот завтра и увидим, действительно ли она такая мастерица.
   Увидев сумму, проставленную в счёте, Рамут придержала рукой челюсть, чтоб не отвалилась. Столько за одну несложную операцию она не получала никогда! В Дьярдене за эти деньги ей пришлось бы пахать недели две. Вот что значит – столица... Супруга двух забияк спокойно расплатилась по счетам, и в кошельке у Рамут брякнули звонкие монеты – её первый заработок в столице.
   – Если тебе ещё не сказали, то у нас в Обществе принято по очереди дежурить в приёмном покое, – сказала Ульвен. – Вообще больными могут заниматься любые врачи, которые в это время присутствуют здесь – как мы с тобой сейчас. Но на случай, если никого не окажется или все будут заняты, и существуют дежурные. Дежурства – по расписанию. Обычно – сутки, пару раз в месяц. После церемонии вступления тебя внесут в расписание.
   Только они с Рамут собрались по домам и уже вышли на крыльцо под хмурые лучи осенней Макши, как у ступеней остановилась повозка. Дверца распахнулась, и показалась испуганная молодая женщина с огромным животом. По её лицу градом катились слёзы.
   – Ой, ой, больно! – всхлипывала она. – Помогите!
   Подняться по ступенькам она уже не могла, и Рамут с Ульвен кинулись к ней. Сиденья повозки были забиты покупками из торговых лавок.
   – Ну, и куда это мы, позвольте спросить, потащились, сударыня? С этаким-то бременем! – с лёгким укором молвила Ульвен. – Коли на сносях пребываешь, мужа за покупками надо посылать!
   – Муж не купит то, что нам с малышом надо! – всхлипнула беременная. – Перепутает всё... Я лучше сама...
   – Ну, и на кой он тогда нужен, если всё сама? – проворчала Ульвен, подхватывая женщину под локоть.
   – Он хороший, – хныкала та. – Он пяточки мне чешет...
   – Ну, если пяточки чешет, тогда – да, – хмыкнула Ульвен. – Хоть на что-то годен.
   А беременная опять разразилась стонами. Она потянулась к Рамут: наверно, бессознательно ощутила к ней доверие.
   – Я рожаю, да?
   – Да, милочка. – Рамут с ласковым состраданием подхватила синеглазую красавицу с детски-пухлым ртом на руки.
   – Ну вот, а я только что забрала от портного новый кафтан для беременных! – с досадой поморщилась женщина.
   – А по срокам прикинуть не догадалась, голубушка? – усмехнулась Ульвен. – Ну ничего, следующее дитя понесёшь – ещё наденешь.
   – К тому времени его покрой уже устареет, – хныкнула беременная.
   – Ну, так новый сошьёшь, что за беда! – фыркнула Ульвен.
   Она была немного ворчлива: торопилась домой, к маленькой дочке. Рамут кивнула ей:
   – Ты езжай, я сама справлюсь.
   – Ладно, удачи, – улыбнулась Ульвен.
   У женщины оказался узкий таз, естественным путём она разродиться не могла, и Рамут, погрузив её в обезболивание, выполнила разрез. Достав из утробы двух младенцев вместо одного, она не удержалась от смеха:
   – Двойная радость, сударыня! У тебя близняшки. Мальчик и девочка. Если в самом скором времени вы с супругом не пойдёте за третьим, то плакал твой новый кафтанчик!..
   В общем, день выдался хлопотливый. Рамут отправилась в Общество врачей только для того, чтобы записаться и разузнать, что да как, а оказалась вовлечена в работу в первый же день. И дела всё время прибывали – то одно, то другое... Всюду требовались её целительные руки. Вошла она в эти стены около полудня, а выйти смогла только спустя восемь часов. Когда Рамут проходила мимо секретарского стола, Мервинг молвила с уважением и одобрением:
   – Ну, госпожа Рамут, ты и даёшь! Едва пришла, не успела ещё и ленточку получить – и сразу же трудиться! Вне всяких сомнений, Общество будет радо такому пополнению.
   Обменявшись с секретарём прощальными поклонами, Рамут отправилась домой. Повозки, надо сказать, всегда сновали около Общества в изобилии, развозя врачей, и трудностей с поисками средства передвижения у Рамут не возникло. Стоило ей поднять руку, как свободный экипаж оказался рядом с ней.
   – Куда едем, госпожа врач?..
   Рамут объяснила. Её домчали в мгновение ока; возле дома стояла роскошная, мерцающая золотыми узорами повозка с гербом, а щегольски одетые носильщики, устроившись внутри, развлекали себя игрой «задумай слово»: видно, гость сидел уже долго. И гость, судя по всему, не простой – высокопоставленный. Узнав герб Её Величества Дамрад, Рамут ощутила сердцем тревожный холодок.
   Дыхание этого холода захлестнуло её прямо с порога. Зверь с морозно-синими глазами, опасный и сильный, смотрел на неё, и волчья сущность Рамут невольно вздыбила шерсть внутри неё, а верхняя губа приподнялась в оскале. Человеческий облик был лишь внешней оболочкой гостя: Рамут чуяла в нём безжалостное чудовище со сгустком мракавместо сердца. Каждая шерстинка её собственного «внутреннего волка» поднималась во враждебном напряжении, и девушка застыла на пороге гостиной.
   – Моя дорогая невеста, рад тебя видеть! Оказывается, вы уже несколько дней как приехали, а мне – ни слова, ни весточки! Я в возмущении, моя драгоценная госпожа!
   Синеглазый человекозверь, подойдя, почтительно облобызал руки Рамут, а она со сжавшимся в холодный комочек сердцем пролепетала:
   – Здравствуй, Вук. Прости, что не дали тебе знать о нашем прибытии. Было очень много дел в связи с переездом.
   Её язык еле ворочался, а душа обмерла, покрывшись инеем горестного недоумения: куда делся тот Вук, которого она видела во дворце Дамрад? Когда грустноватое затаённое тепло успело смениться мертвящим морозом? Внешне он нисколько не переменился: то же лицо, то же тёмное золото волос, тот же чёрный наряд, но глаза и голос... Стужей веял его взгляд, а голос звучал ниже и жёстче, гулкими и грозными, неприятно будоражащими раскатами. Осенняя буря грохотала в нём, и слышались отзвуки беспощадной, как далёкая битва, беды.
   Темань сидела у камина неестественно прямо, стиснув на коленях руки. В её неподвижных глазах застыл ледяной глазурью отблеск ужаса, словно всё самое страшное, что могло случиться с нею, уже обрушилось неистовой волной на её сердце. Было ли тому виной присутствие Вука или какое-то дурное известие? Пустые чашки на столике означали, что матушкина супруга оказала Вуку должное гостеприимство, но теперь она сидела в оцепенении, словно тот высосал из неё всю душу.
   – Тётя Темань! – Рамут, опасливо косясь на Вука, подошла к ней и тронула за плечо.
   Супруга матушки вздрогнула от прикосновения и вскинула на Рамут полный пульсирующего страха взгляд.
   – Где ты была так долго? – сдавленным, ломающимся голосом спросила она. – Господин Вук... Он ждёт уже два часа.
   – Прости, я задержалась в Обществе врачей. Думала, что только осмотрюсь там, запишусь и задам пару вопросов, а пришлось сразу же работать. – Рамут встала у кресла Темани, опасаясь поворачиваться к Вуку спиной: звериная настороженность превращала её в сжатую пружину.
   – Моя госпожа сколь прекрасна, столь же и трудолюбива, – сказал Вук, приближаясь мягкой поступью хищника.
   Даже в далёком детстве, встретив у зимнего колодца высокого воина с холодными глазами, Рамут так не обмирала. Ей, маленькой девочке, матушкин взгляд тогда казался самой страшной, невыносимой вещью на свете... Сейчас она видела перед собой гораздо более жуткое, опасное, непредсказуемое и непостижимое существо. Рамут искала в ледяной, как междумирье, бездне его взгляда ту усталую, но светлую душу, которая разговаривала без слов с её душой, и не находила. Яркий мир, бело-жёлтые цветы... Где это всё? Где ласковый шёпот трав, где незримое прикосновение тёплой ладони к сердцу? Всё исчезло, словно канув в тёмную бездонную прорубь. Неужели тогда ей всё пригрезилось, а сейчас перед нею предстала вся правда без прикрас? Или Вук оплёл её сладкими чарами, а теперь показал своё истинное лицо – а вернее, кровожадную звериную харю, наводящую ужас? Волчья морда клыкастой оскаленной маской проступала сквозь человеческие черты, делая красоту жёсткой, как холодный камень. Мороз бежал по коже от пронзительной, недоброй пригожести этого лица.
   – Я пришёл, чтобы сообщить тебе, что всё уже почти готово для нашей свадьбы, моя бесценная избранница, – сказал Вук, с отчётливым ледяным призвуком выговаривая каждое слово. – Торжество состоится через месяц во дворце Её Величества. Я принёс примерное описание церемонии. – Он развернул перед Рамут папку с исписанными листками. – Вот здесь изложен ход праздника. Просмотри и утверди его, а если желаешь, можешь внести свои предложения. Её Величество обязательно их рассмотрит.
   У него было вкрадчивое, подобострастное обхождение опытного царедворца, змеёй вползающее в душу, оплетающее клейкими тенётами витиеватой учтивости и лести. Мягкоон стелил, но не окажется ли постель жёсткой? Рамут рассеянно скользила взглядом по строчкам, заполненным чётким, холодно красивым почерком, но суть читаемого ускользала от неё. Да не всё ли равно, что будет на этом торжестве? Вся эта навязанная роскошь давила на душу, как стальные кандалы. К чему это всё, если видение яркого мира с голубым чистым небом поглотил зловещий мрак? Рамут не могла взять в толк, отчего Вук так изменился, это ошеломило её и навалилось обездвиживающим недоумением. Какой Вук был настоящий – тот, с тёплой улыбкой, или этот – сладкоречивое чудовище с ледышкой в груди? Непонимание мучительно разрывало разум. Страницы с шелестом вздохнули и закрылись.
   – Вук, прости, день сегодня был насыщенный... Ужасно устала и решительно ничего не соображаю, – проронила Рамут, возвращая папку.
   Рука Вука мягко, но настойчиво надавила в противоположном направлении.
   – Ты можешь оставить это у себя, госпожа. Если я пришёл в неподходящее время, прошу меня простить. – В поклоне глаза Вука коротко зажглись морозными искорками. – Прочти, когда тебе будет удобно, а я приду за ответом позже. Но помни, что сделать это нужно к определённому сроку, потому что если ты захочешь что-нибудь изменить, это должно быть известно заблаговременно, а не в самый последний день.
   Вук стоял близко, но не касался Рамут, не пытался обнять или взять за руку. Он был безупречно учтив – чужой, холодный, непонятный.
   – Сколько у меня времени на размышления? – спросила Рамут, растерянно вертя в руках папку.
   – Будет замечательно, если ты примешь решение и поставишь подпись в течение пяти дней, моя несравненная госпожа, – ответил помощник Дамрад. – К этому сроку, если позволишь, я и приду за ответом. В котором часу тебе будет удобно меня принять? Чтобы и я не ждал понапрасну, и ты не была усталой и грустной...
   При последних словах кривоватое подобие улыбки тронуло твёрдые губы Вука, но в его взгляде по-прежнему блестел непроницаемый иней. Плечи Рамут невольно свело дрожью, будто от дуновения сквозняка по голой коже.
   – Я сама пока не знаю точно, чем и как я буду занята через пять дней, – проговорила она. – Я сейчас вступаю в Общество врачей, мне нужно подготовить доклад... Ума не приложу, как я успею и то, и другое. Но я постараюсь.
   – Если не успеешь, не страшно, – подумав мгновение, сказал Вук. – Два-три дня сверх названного срока не сделают погоды. Но не позднее, дражайшая владычица моего сердца! После вносить изменения будет уже слишком поздно. Тебя устроит, если я приду за ответом около семи утра? Ты ведь будешь ещё дома?
   Конечно, он тоже был весьма занятым господином, и точное время встречи имело для него значение. Если Рамут ещё толком не знала свой распорядок на ближайшие дни, то уВука все дела были, безусловно, расписаны по часам.
   – Я постараюсь быть дома в это время, – вымученно согласилась девушка.
   – Ну, вот и прекрасно. – Вук взглянул на часы. – Ну что ж... Я бы почёл за огромное счастье лицезреть твою несравненную красоту и дальше, моя милая суженая, но мне пора на доклад к моей непосредственной начальнице. – С этими словами помощник Дамрад многозначительно двинул бровью и чуть поклонился. – Ты позволишь на прощание поцеловать тебя?
   Рамут внутренне сжалась, но отказать будущему супругу ей показалось неловко – равно как, впрочем, и принять этот поцелуй. Сухие губы Вука в высшей степени осторожно и почтительно коснулись рта Рамут; это странное лобзание лишь весьма отдалённо напоминало нежность жениха к невесте. Тот Вук, с которым Рамут разговаривала во дворце Владычицы, может быть, и смог бы поцеловать по-настоящему нежно... У этого же всё было сухим и холодным: и взгляд, и губы, и пожатие руки.
   После ухода Вука Темань не сразу смогла заговорить. Она долго смотрела в одну точку, и пламя камина отражалось в её пустом, остекленелом взоре. Дар речи к ней вернулся только после чашки отвара с добавленной туда половинкой стопки хлебной воды.
   – Он ужасен, дитя моё... Это чудовище! Прихвостень Дамрад... Я бы скорее умерла, чем вступила в брак с таким, как он! – дрожащим шёпотом выдохнула она. – Я боюсь, очень боюсь за тебя! И сделать ничего нельзя, невозможно отказаться...
   Рамут ничем не могла её утешить. Слова не подбирались, разлетевшись стайкой беспокойных птиц, онемевшая душа ныла и металась в недоумении. «Что это? Как это понимать?» – стучал в висках вопрос, назревая головной болью. Сейчас бы трубочку бакко, подумалось Рамут. Дым помог бы расслабиться... Но не ехать же на ночь глядя обратно в Общество!
   Вернулась со службы матушка, и Темань, всё ещё пребывавшая под тягостным впечатлением от посещения Вука, со слезами уткнулась ей в плечо.
   – Северга, это что-то страшное, это... Не знаю, что!.. Прошу тебя, давай уедем обратно, не надо этой проклятой свадьбы, не надо ничего!
   – Ты чего, сладкая? – Матушка приподняла её лицо за подбородок, заглянула в заплаканные глаза.
   – Он приходил к нам... Этот... Вук! – Темань измученно прильнула к ней, мелко дрожа.
   – И что? – нахмурилась Северга. – Что он тебе сделал?
   – Нет, ничего, – зажмурилась Темань. – Но ему и не нужно что-то делать... Достаточно просто посмотреть. Они с Дамрад – два сапога пара. Он ей под стать. Он просто кошмарен! И с таким чудовищем Рамут предстоит связать свою жизнь?! О... это невыносимо!
   – Ты чересчур впечатлительна, малышка. – Матушка слегка чмокнула супругу в волосы над лбом. – Я смотрела ему в глаза и даже испытала в поединке. Мне он не показалсятаким уж чудовищным.
   Темань, сославшись на дурное самочувствие, ушла в спальню, и Рамут с матушкой ужинали вдвоём.
   – Как твои дела на службе? – спросила Рамут.
   – Втягиваюсь понемногу, – кратко ответила Северга. – А у тебя как?
   Девушка рассказала о сегодняшнем дне – о своих первых шагах на поприще столичного врача. Услышав, что Рамут уже успела проявить себя и даже заработать первые деньги, Северга одобрительно кивнула.
   – Неплохое начало, детка. Ты умница. Вот видишь... А ты расстраивалась, что тяжело будет на новом месте. Такая дивная целительница, как ты, нигде не пропадёт и без работы не останется.
   По своему обыкновению, Северга пропустила пару чарочек у камина. Рамут сидела рядом, но хмельного не пила: и без того голова пухла и болела от роя тревожных мыслей.
   – Что-то Темань расклеилась опять, – задумчиво проронила матушка, теребя подбородок. – Вука испугалась... А чего он приходил-то?
   Рамут протянула ей папку, оставленную будущим супругом. Матушка полистала, привычно хмуря суровые брови.
   – Да, свадьба с размахом задумана... И что ты насчёт всего этого думаешь?
   – Не знаю, матушка, – вздохнула Рамут. – И насчёт самого Вука тоже не знаю... В нашу первую встречу он был другим... Не таким, как сегодня. Я не могу понять, почему. Или я обманулась тогда в своих впечатлениях, или... Ума не приложу, что всё это значит.
   – Другим? – Матушка плеснула себе ещё чарку, опрокинула в себя, закусила сыром. – Хм... Занятно, занятно.
   Свои мысли она оставила при себе – просто молча смотрела на пламя, поигрывая кубиками льда в чарке. Тяжёлая задумчивость пряталась в тенях под её насупленными бровями, залегла в суровых складках у губ, застыла тусклой холодной сталью в глазах, уставившихся в одну точку.
   – Запомни, детка, – вымолвила она наконец, под грузом своих раздумий медленно выговаривая слова, – если он посмеет тебя обидеть... или каким-то образом причинить вред... я не посмотрю на то, что он помощник Её Величества. Мой меч – его голова с плеч. Запомни это. Ты сильная девочка, тебе по плечу многое... Но если произойдёт что-то неприемлемое для тебя – не терпи молча, скажи мне. Я всё решу.
   Рамут содрогнулась, мурашки холодными колючками оцарапали тело. Жёсткая, ледяная и неумолимая решимость в низком, хрипловатом голосе матушки не оставляла никакихсомнений: она не шутит. Никоим образом. И её меч молниеносно сделает своё дело, если Северга сочтёт нужным его использовать. И ей плевать на последствия: зверь-убийца готов пожертвовать собой в любой миг. Опустившись на корточки у матушкиного кресла, Рамут взяла её крупную руку с сильными, огрубевшими пальцами и покрыла поцелуями. От прикосновения её мягких губ Северга вздрогнула и пружинисто напряглась, будто бы приходя в боевую готовность.
   – Нет, матушка, это не понадобится, – умоляюще прошептала Рамут. – Всё будет хорошо, не беспокойся.
   Матушка взяла её за подбородок и крепко поцеловала в губы – так же, как в далёком детстве, когда они прощались зимним звёздным утром на пороге дома тётушки Бенеды.
   – Не бойся, детка. Ничего и никого. За тебя есть кому постоять. Любой твой обидчик жестоко поплатится. Даже если это будет стоить мне жизни.
   – Матушка, твоя жизнь мне дороже всего на свете! – Рамут всхлипнула, обвивая её за шею судорожными объятиями.
   Она обрушила град поцелуев на эти жёсткие щёки с выпирающими скулами, быстро чмокала складки, неизгладимо залёгшие у рта от привычки свирепо его сжимать и скалиться в мгновения гнева. Ресницы матушки задрожали, глаза закрылись; она принимала от Рамут бурную ласку с выражением жаркой, еле обуздываемой страсти на лице. Её объятия сжались так, что дыхание девушки стеснилось в груди. Поцелуи Рамут пробудили в Северге исступлённое неистовство, с которым она сама принялась целовать дочь куда придётся – в лоб, в щёки, в губы, в шею. Лохматый зверь был готов впиться зубами, но не от ярости, а от обуревавших его чувств.
   – Рамут... Только ты, ты одна, единственная, – прорычала Северга.
   Они замерли в объятиях друг друга, щека к щеке. Сердце Рамут колотилось до боли, таяло, сладко обмирало. Эти матушкины приступы звериной страсти и пугали, и подхватывали на крылья бешеного восторга. За мгновение такого безудержного слияния Рамут отдала бы всю свою дальнейшую жизнь, всех мужей, детей, работу, славу, деньги, уважение – всё.
   – Ты – моя, а я – твоя, – прошептала она. – Так будет всегда. Вечно.
   Страстные искорки в глазах матушки медленно тускнели, волна буйства успокаивалась, зверь сворачивался усталым клубком. Поцелуй, которым она коснулась лба Рамут напоследок, был легче пухового пёрышка.
   – Моё сердце всегда будет принадлежать тебе одной, детка. Ничто на свете этого не изменит.
   Нервы Рамут были слишком взбудоражены, чтобы она смогла хорошо выспаться в эту ночь. Мысли мятежными птицами кружились около Вука, душа ёкала, схватывалась инеем страха и пульсировала тревогой. Рамут цеплялась за видение ослепительного неба и цветущего луга. Это не могло ей померещиться, такого она не видела даже во сне. Это была не Навь, а иной, мучительно притягательный мир. Значит, тот Вук, который окутал её теплом грустной обречённой улыбки, существовал на самом деле, только на сей раз отчего-то спрятался за эту ледяную маску. Да! Он носил маску, но зачем? Ответ осенил Рамут: конечно, чтобы скрыть свою истинную сущность от Дамрад. В первую их встречу Вук открылся ей, показал, кто он есть на самом деле, чтобы она знала правду и не боялась этой маски. Чтобы верила ему. Понимание этого заструилось по телу девушки, принося желанное умиротворение и спокойствие. А может быть, это было испытание? Он хотел напугать её, чтоб она не вступала в битву, которую он уже считает проигранной. Как бы то ни было, напугать её Вуку удалось, но лишь на время. Этот испуг не обездвиживал её, а напротив, лишь побуждал к действию – всё понять, разобраться до конца. И она обязательно сделает это... С этой мыслью Рамут и заснула.
   Заглянув утром в Общество врачей, она узнала точную дату своего вступления, а в клубе она встретила Ульвен.
   – О, наша даровитая сестра по науке! – поприветствовала её та. – А ты и впрямь чем-то этаким обладаешь... Помнишь тех драчунов? Я сняла им сегодня повязки... И что бы вы думали, сударыни? – Ульвен помолчала, окидывая торжествующим взглядом сидевших в комнате врачей. – Никаких шрамов! Швы рассосались полностью, безупречно гладкая кожа, словно они и не полосовали друг друга когтями. Ухо тоже прижилось отлично – целёхонькое, даже самого малюсенького рубчика не разглядеть. Поздравляю, любезная Рамут, это совершенно блестящая работа! Не буду говорить за всех, но лично я вижу такое впервые.
   Все присутствующие поднялись со своих мест, чтобы пожать Рамут руку. В перекрестье их любопытных взглядов молодая целительница смутилась до жара на щеках, и ей захотелось улизнуть как можно скорее. Не так сильна была в ней струнка тщеславия, чтоб постоянно выдерживать это пристальное разглядывание, словно она – какая-то диковинка. «Ослепительный самоцвет из глубинки» – такое определение дала ей Ульвен, добродушно посмеиваясь, но Рамут всё равно душила неловкость.
   – Простите, сударыни, я спешу, – с поклоном извинилась она. – Чтобы не ударить перед вами в грязь лицом на вступительном собрании, мне нужно поработать над моим докладом.
   – Давай, давай, – осклабилась в улыбке Ульвен. И шутливо предупредила: – Реттгирд уже точит на тебя зубы! Готовься к схватке!
   На подготовку доклада оставалось четыре дня, и Рамут с головой бросилась в работу. Она решила изложить некоторые свои взгляды на лицевую хирургию и родовспоможение. Она предлагала использовать хирургическое вмешательство не только в случае явных повреждений, но и просто для улучшения внешности по желанию заказчика, если он недоволен тем, чем его наделила природа. В качестве примера она описывала несколько разработанных ею способов исправления формы носа и челюсти. Во второй части доклада Рамут описывала признаки, по которым женщина нуждалась в разрешении от бремени путём разреза ещё до начала естественных родов. Такие операции проводились нечасто: известные к настоящему времени обезболивающие средства были вредными даже для взрослых, а на малыша уж и подавно могли действовать пагубно, в некоторых случаях приводя к остановке сердца. Без обезболивания же мало кто мог выдержать такое вмешательство (разве что такие могучие глыбы, как тётушка Бенеда). Вместо лекарств Рамут предлагала вводить в полость позвоночника сжиженную хмарь при помощи иглы. Хмарь не снимала болевые ощущения так же сильно, как дурманящие лекарства, но всё же весьма существенно уменьшала их в области раны, а при введении именно в спинной мозг могла на короткое время совсем отключить чувствительность ниже места прокола – Рамут обнаружила и доказала это своими собственными исследованиями. Она уже давно готовила статью об этом, а на вступительном собрании ей представлялась возможность обнародовать свои изыскания во врачебных кругах.
   Нервничала ли Рамут перед докладом? Пожалуй, да, но отнюдь не до заикания и дрожи в коленях. Возможность спора с Реттгирд её слегка будоражила, но это было жизнелюбивое волнение научного азарта, а не лишающий дара речи страх. Рамут чувствовала уверенность в своих силах и знаниях – достаточную, чтобы противостоять любому недоверчиво настроенному слушателю: сказывался опыт защиты «Некоторых заблуждений современной врачебной науки», пришедшихся не ко двору в преподавательской среде её родного учебного заведения. Суждения автора показались слишком новыми, бросающими вызов устоявшимся взглядам. Рамут сохранила эту работу и время от времени возвращалась к ней, дополняя и исправляя её, а между тем кое-какие высказанные в ней положения уже успели подтвердиться и стать общепринятыми. Впрочем, в целом этому труду ещё долго не грозило устаревание. Врачебная наука шла вперёд, но не так быстро, как хотелось бы.
   Усиленно работая над докладом, Рамут не упускала и возможности потрудиться в прекрасных хирургических залах Общества. Их сияющая чистота, простор, зеркальные полы, белые стены и высокие потолки с лепниной на кого-то могли навевать скуку и нервную дрожь, но Рамут нравилось. Здесь было всё самое лучшее: инструменты, мебель, лекарства, а также плеяда умных, знающих, опытных врачей. С Реттгирд за эти четыре дня она пересеклась всего пару раз; ей довелось видеть, как та применяет обезболивание внушением. Их способы мало различались, разве только Реттгирд тратила больше времени и усилий на введение больного в состояние нечувствительности. Лечила эта сероглазая обаятельная госпожа быстро, красиво и умело; она как бы раскрывала над больным незримые крылья, завладевала его жизнью, его дыханием, каждым ударом его сердца. Всё было под её зорким и властным присмотром. Если в руки Реттгирд попадала роженица, она и пикнуть не смела под зачаровывающим взглядом врача, а ребёнок выскакивал из неё, как пробка. Трудились в Обществе врачи старше и опытнее её, но имя госпожи Реттгирд гремело и раскатывалось, когда требовались смелые, решительные, безотлагательные действия – когда было по-настоящему туго.
   Рамут предпочитала делать своё дело незаметно. Её здесь ещё мало кто знал, разве что с огненноволосой Ульвен они успели сдружиться. Нрав у той был лёгкий, весёлый, пошутить она тоже любила, но, в отличие от Реттгирд, всегда обходилась без ехидства. Её супруг давал уроки музыки на дому; большого дохода ему это не приносило, но он занимался этим по призванию души. Они растили первого ребёнка – полуторагодовалую дочку.
   – Слушай, как тебе удаётся совмещать материнство и работу? – озадаченно спросила Рамут. – Мне семейные дела ещё только предстоят, и я совершенно не представляю себе, как это!
   – В первые полгода принимала только на дому, – поделилась Ульвен опытом. – В Общество выбиралась раз в неделю, чтоб хоть как-то не отстать от жизни... Дочура у нас покушать любит, кормить приходилось часто. Потом перевела её на сцеженное молоко и прикорм – с этим справляется и муж, когда меня дома нет. Ну, вот как-то так понемногу и вернулась опять в люди, – подытожила Ульвен со своим лёгким, приятным, курлычущим смешком. – На дому принимать больных – этого мало, этак можно замкнуться в себе иоказаться на обочине врачебной науки. Вся передовая жизнь – здесь, в Обществе.
   Побывала Рамут и у Ульвен в гостях. Они с супругом жили в небогатой части города, где узенькие и вытянутые семейные домики лепились вплотную друг к другу, стена к стене. На каждом фасаде помещалось в ширину только одно окно, а на каждом этаже – одна комната (изредка – две). Тем не менее, у каждого такого домика имелись два крошечных дворика – передний и задний. На этих пятачках земли мало что можно было разместить, но Ульвен с супругом умудрились соорудить что-то вроде уютного садика: одно деревце, два куста и скамейка – перед домом, а на заднем дворике стояли детские качели и стол со стульями – вероятно, чтобы наслаждаться трапезой на свежем воздухе. Огорожены такие дворики были весьма условными заборчиками.
   Едва переступив порог, Рамут увидела замечательную семейную картину: молодой господин в чёрной жилетке и белой рубашке с засученными рукавами гнался с тарелкой каши за прыгающей, как мячик, малышкой с рыжими пружинистыми кудряшками. Девочка с пронзительно-звонким хохотом улепётывала от отца, а тот, растрёпанный, с совершенно отчаянным выражением на лице, старался на бегу сунуть ей в рот ложку каши.
   – Ледрис, дитя моё, разве можно убегать от батюшки? Изволь скушать свой обед! – увещевал растрёпанный господин. Увидев Рамут, он рассеянно поприветствовал её: – Добрый день, сударыня! Прости, у нас тут кормление в самом разгаре.
   Ульвен поймала это очаровательное дитя, подхватила на руки и расцеловала в круглые щёчки.
   – Попалась! А где у моей крошки шейка? Сейчас как поцелую!
   Малышка визжала от щекотки, сверкая ярко-синими глазёнками. Только на руках у матери она смилостивилась и соизволила съесть несколько ложечек каши. Позже, за чашечкой отвара, супруг Ульвен (его звали Мелькер) со вздохом посетовал:
   – Всё было гораздо проще, когда она не ходила. Когда пошла... О, хлопот стало втрое больше!
   Жилище Ульвен и Мелькера было скромным: на первом этаже располагалась гостиная, использовавшаяся ещё и в качестве столовой, а также маленький врачебный кабинет Ульвен, на втором – зал для музицирования, а под самой крышей – супружеская спальня и детская. Все комнаты были небольшими, а на подвальном этаже дом занимался всеми хозяйственными делами – пусть и крошечный, но одушевлённый. Рамут даже стало совестно за тот роскошный особняк, почти дворец – подарок Дамрад им с Вуком на свадьбу.
   Мелькер, творчески рассеянный, слегка мечтательный, выглядел взъерошенным от возни с ребёнком. Он то и дело закатывал глаза и отдувался, как будто пребывал уже на последнем издыхании. Растопыривая нервные пальцы, он жаловался, что в таких условиях совершенно невозможно заниматься музыкой, но стоило дочурке вскарабкаться к нему на колени и обнять за шею своими пухлыми ручонками, как он тут же таял: на это синеглазое чудо с огненными кудряшками невозможно было сердиться. Ульвен любила припугнуть Мелькера в шутку, что приведёт второго мужа, а тот цокал языком и возводил глаза к потолку.
   – Дорогая, я бы с удовольствием потеснился, но куда? Давай смотреть на вещи трезво. Этот дом слишком мал. Второму супругу придётся отводить часть моего музыкального зала... А потом он захочет тоже стать отцом... Это уже пятеро жильцов. Нет, это решительно невозможно! Самое большее, что мы можем себе позволить сейчас – это ещё одинребёнок. И всё!
   – Ну, можно взять мужа из состоятельной семьи, – с озорной искоркой во взоре рассуждала Ульвен, а у самой губы дрожали в сдерживаемом смехе. – За ним дадут неплохоеденежное приданое. Если добавить к нему деньги от продажи этого дома, хватит на жилище попросторнее.
   – Угу, конечно, мечтать не возбраняется, – иронически кивал Мелькер. – Вот только какая состоятельная семья отдаст своего сына молодому врачу? Они предпочитают знаться только со своим кругом.
   – Ну, не вечно же я буду молодым врачом! – Ульвен изогнула рыжую бровь, подначивая супруга. – Ещё разбогатею!
   – Повысишь со временем своё благосостояние – возможно, но не разбогатеешь настолько, чтобы поравняться с верхушкой, – назидательно вскинув палец, возразил Мелькер. – Нет, дорогая, богатый врач – это такая же несуразица, как «сладкая соль» или «горячий лёд». Что, многие женщины в твоём Обществе могут похвастаться двумя-тремя супругами?
   – Признайся, ты просто не хочешь, чтобы я брала второго мужа, вот и разводишь тут «трезвые рассуждения», – расплылась Ульвен в умильно-ласковой улыбке, ущипнув Мелькера за щёку. – Заранее ревнуешь, да, малыш? Ах ты, мой ревнивец!
   – Да! – воскликнул тот, смущаясь от этих нежностей. – Я не хочу делить тебя ни с кем... Ах, госпожа, оставь, что ты делаешь! Не при гостях! (Ульвен принялась тискать и чмокать мужа).
   Словом, молодая супружеская чета произвела на Рамут приятное впечатление. Мелькер был мил и прост, весь как на ладони: творческая личность, и этим всё сказано. (Впрочем, как показал разговор о втором муже, он не настолько витал в облаках, чтобы совсем не разбираться в житейских вопросах). У колен Ульвен прыгала синеокая рыженькая прелесть и просилась на ручки... О подобном тихом счастье Рамут могла мечтать и сама, но ей выпала иная доля – Вук. Странный, непостижимый, то манящий печальной улыбкой из глубины раненого сердца, то отталкивающе ледяной, чужой и страшный. Он принёс ей эту папку с планом свадебной церемонии, а Рамут за все четыре дня не нашла времени, чтобы туда заглянуть. Так она и лежала – большая, тяжёлая, с холодным переплётом из чёрной кожи. Впрочем, что греха таить: при желании Рамут могла бы выкроить полчаса на ознакомление, но в том-то и беда, что ей не хотелось даже прикасаться к этим страницам, исписанным безупречным почерком.
   Она предпочла отдать себя целиком работе и подготовке к вступлению в Общество. В назначенный день, одетая в чёрный кафтан с белым шейным платком, Рамут выступила в просторном зале для лекций. В горле чуть сохло от волнения, но голос не дрожал. На доске висели выполненные ею самой рисунки, изображавшие ход операций на лице и спинномозговое обезболивание, а на скамейках не было ни одного пустого места.
   – Обезболивать таким образом сами роды нецелесообразно да и неудобно, потому как хмарь снимает боль на непродолжительное время – около получаса. Но этого временивполне хватит опытному врачу для выполнения разреза.
   Реттгирд, конечно, была в числе слушателей. Её серые глаза внимательно следили за Рамут, но выражение в них озадачивало девушку – мечтательно-задумчивое, почти ласковое. Когда настало время для вопросов, Рамут предвкушала словесную схватку, но Реттгирд молча сидела на своём месте, не сводя с докладчицы взора. Вопросы поступали от кого угодно, но только не от неё. Даже Ульвен задала парочку, а Реттгирд витала где-то в облаках. Когда Ульвен толкнула её локтем, она очнулась.
   – А? Простите, что? Я, кажется, задумалась.
   – У тебя есть вопросы? – усмехнулась Ульвен.
   Реттгирд поднялась. Все притихли – видно, ждали интересного спора. Рамут тоже приготовилась отражать удар, но то, что она услышала, повергло её в жаркое смущение.
   – У меня только один вопрос к уважаемой докладчице, – с сияющим взглядом и странной улыбкой сказала Реттгирд. – Что она делает сегодня вечером?
   По залу волной прибоя прокатился смех. Ульвен, хлопнув сестру по науке по плечу, хохотнула:
   – Да нет! Вопросы по существу доклада!
   – Я отчего-то уверена: всё, что произносят эти дивные уста, тоже в высшей степени прекрасно и умно, – всё так же мечтательно проговорила Реттгирд.
   Когда смешки в зале стихли, седовласая госпожа Хедельвейг, председательствовавшая на собрании, подвела итог. Доклад Рамут она назвала весьма интересным, а высказанные в нём идеи – достойными внимания. После доклада Рамут ждало ещё одно испытание – показательная операция. Для такого случая ей даже заранее подыскали больного с повреждением хребта и спинного мозга: Общество интересовали её необычные способности костоправки. По дороге в хирургический зал Ульвен шутливо ткнула Рамут в бок и шепнула:
   – Ловко ты умудрилась обезвредить самую острую на язык спорщицу в Обществе!
   Больной, навий средних лет, лежал на столе – желтовато-бледный, напуганный, с впалыми щеками и седоватой щетиной на подбородке. Рамут склонилась над ним и сказала сулыбкой:
   – Всё будет хорошо, не волнуйся. Смотри мне в середину ладони. Твоя боль у меня вот здесь!
   С этими словами она сжала кулак и встретилась взглядом с Реттгирд. Укола иглой больной не почувствовал – значит, обезболивание действовало. Рамут сделала всё, как обычно: сломала неправильно сросшиеся позвонки, восстановила спинной мозг и соединила кости снова. И всё это – не касаясь больного и пальцем. Как и всегда после такого лечения, она ощутила слабость и опустошённость; пол под ногами поплыл, но Рамут постаралась не показать вида. Она сжала босую ступню пострадавшего.
   – Что-нибудь чувствуешь? – спросила она.
   – Госпожа, ты касаешься моей ноги! – радостно воскликнул тот. – Я чувствую свои ноги снова! Пошевелить пока не могу, но уже чувствую!
   Среди наблюдателей прокатился изумлённый шепоток, а Рамут улыбнулась.
   – Пошевелить ими ты сможешь завтра. А пока ты должен лежать, чтобы хребет окончательно и прочно сросся. Спина может болеть некоторое время, но это ничего. Пройдёт. Скоро ты снова будешь ходить, как раньше.
   – Благодарю тебя, госпожа врач... Я уж и не надеялся...
   Тело наливалось тяжестью, голоса слышались будто сквозь подушку. Из последних сил Рамут давала врачам указания, как ставить этого больного на ноги – на случай, если у неё самой не будет времени им заниматься. Мышцы у него из-за долгой обездвиженности истощились, и предстояла большая работа по восстановлению способности ходить.
   Ей поднесли на бархатной подушечке круглую серебристую брошь с ленточкой – знак принадлежности к Обществу, и госпожа Хедельвейг, лично приколов её Рамут на грудь,пожала молодой целительнице руку.
   – Поздравляю, любезная Рамут, ты принята!
   За научной частью собрания следовало небольшое угощение: выпивка с лёгкой закуской и, разумеется, бакко. Стараясь скрыть свою слабость, Рамут опустилась в кресло идовольствовалась единственной чаркой вина с сырным печеньем. Выкурив трубочку, она поняла, что попала в мягкую ловушку уютного сиденья: встать уже не получалось. Всё расплывалось перед глазами, предметы таяли, проявляясь лишь смутными очертаниями, и Рамут думала только о том, как бы добраться домой.
   – Ты не ответила на мой вопрос. – Реттгирд опустилась в соседнее кресло, попыхивая трубкой.
   – О чём? – еле шевельнула Рамут сухими губами.
   – О том, что ты делаешь сегодня вечером. – Реттгирд не сводила с неё пристального взгляда, который вогнал бы Рамут в смущение, не будь она сейчас так обессилена.
   – Прости, но уже ничего. – Уголки губ весили, как две каменные плиты, но Рамут всё-таки приподняла их. – Я выложилась во время лечения, теперь мне нужно самой восстанавливать силы... А бакко меня доконал. Не следовало мне курить... Боюсь, я не смогу выйти из этого помещения на своих ногах. Вот такая неприятность со мной вышла...
   Комната пустилась в пляс: сильные руки Реттгирд подхватили Рамут и вынули из кресла.
   – Позволь мне помочь тебе, – коснулся её уха тёплый голос.
   Горьковато-дурманящая, душная завеса дыма бормотала сотнями голосов. Все вокруг пили, закусывали и увлечённо беседовали, даже не заметив, как Реттгирд вынесла Рамут из здания. Только Ульвен встревоженно выскочила следом на крыльцо:
   – Что случилось?
   – Рамут устала и плохо себя чувствует, – ответила Реттгирд. – Раз уж ты здесь, то поймай нам повозку, будь так любезна.
   Стемнело, небо дышало промозглым осенним холодом и предчувствием дождя. Первые капельки упали Рамут на щёки, а потом забарабанили по крыше повозки, в которую Реттгирд её бережно усадила. Ульвен хотела ехать с ними, но Реттгирд пожала ей руку и покачала головой.
   – Не стоит, оставайся.
   В повозке Рамут отчаянно пыталась собраться, чтобы не упасть всем телом на услужливо подставленное плечо, но сидеть прямо не получалось. Даже высвободить пальцы из мягкого, но настойчивого пожатия Реттгирд она уже не могла.
   – Ты израсходовала все силы на этого бедолагу... Такая самоотверженность сколь восхитительна, столь же и безрассудна. Так изматывать себя...
   Что прозвучало в этом голосе? Сострадание? Укоризна? Странная, неуместная, будоражащая душу ласка? Рамут уплывала на его волнах в дождливую тьму, полную влажного шороха и тихой дроби капель по крыше.
   – Я иначе не умею, – пробормотала она, борясь и безнадёжно проигрывая беспросветности слипшихся век. – А силы восстановятся.
   Кажется, к её руке прильнули губы.
   – Ты изумительна, Рамут. Ты достойна поклонения. Прости меня за эти речи, они не к месту, но я тоже иначе не умею. Если что-то или кто-то восхищает меня, я говорю об этом прямо.
   Рот Рамут силился промычать «не надо», но оказался намертво склеен. Она уже не чувствовала, как её выносили из повозки и укладывали в постель; из пустоты выныривал тревожным поплавком голос Темани. Последняя мысль проползла умирающей змейкой: а ведь завтра в семь утра придёт Вук за ответом. Проснуться хотя бы в шесть... Хотя бы бегло просмотреть эту треклятую папку.
   ...Сквозь мертвенное небытие к ней пробрались жёсткие ладони, которые пахли кровью, сталью, битвой, далёкой тревогой снежных равнин, горечью пожаров.
   – М-м, – простонала Рамут, прильнув щекой к одной из этих родных, гладящих её по лицу рук.
   – Что с тобой, детка?
   Матушка пришла со службы – значит, поспала Рамут совсем немного, но голос уже вернулся к ней, воскрес из пепла.
   – Вымоталась... Лечила больного, – прошелестели её усталые губы. – Матушка... Разбуди меня утром, когда будешь уходить.
   – Я ухожу в пять. Не рано ли? Может, лучше отдохнёшь как следует? – Дыхание Северги касалось лба Рамут, пальцы ворошили волосы, поглаживали прядки.
   – Нет, мне надо встать... Вук придёт за ответом... Я ещё ту свадебную папку не читала.
   Поцелуй мягко лёг на лоб Рамут.
   – Ничего, подождёт, сколько надо. Спи сладко, милая. Отдыхай хорошенько.
   Рамут не могла противиться сну: он накрыл её тяжёлым пуховым сугробом и придавил. Сквозь щель между одеялом и подушкой к ней пробивалась колыбельная без слов – просто мычание под нос, «м-м-м». Простая и суровая, одетая в мундир пятисотенного колыбельная.
   Рамут проснулась сама в шесть утра – вполне отдохнувшая, здоровая и полная сил, только голова слегка беспокоила тупой болью, словно с похмелья. Матушка даже не подумала её разбудить: видно, сочла, что дочери всё-таки лучше поспать лишний часок. И оказалась права. Сон восстановил силы, а купель с душистым мылом и сытный завтрак довершили лечение, смыв отголоски вчерашней слабости, будто тёплая волна. На всё это у Рамут ушло полчаса; допивая отвар тэи, она наконец снова открыла папку, которую обязалась прочесть и подписать.
   Свадебное празднество было расписано очень подробно: каждый шаг, каждое слово, каждое блюдо и каждый наряд. Прилагался список гостей, в который Рамут могла добавить по своему желанию до ста персон. Ей предстояло заполнить и вручить сто пригласительных карточек, лежавших тут же, в пухлом конверте меж страниц... Но кого приглашать? Врачей из Общества? Их там было намного больше сотни. Если позвать только сто, остальные могут обидеться. Впрочем, после некоторых раздумий Рамут решила вписать имена только тех, с кем успела хорошо познакомиться: Реттгирд, Ульвен, главу Общества – госпожу Хедельвейг и ещё пять-шесть врачей. Что-либо дополнять она не видела смысла, равно как и отменять. Всё, что ей оставалось – это вытерпеть сие торжество, нависшее над её душой, как разверстая пасть огромного огнедышащего чудовища.
   Дом оповестил звоном о приходе гостя. Вук был удручающе... нет, устрашающе точен: он переступил порог ровно в семь, как и обещал – ни мгновением позже. Рамут снова обдало дыханием мороза, поднимающим все волоски на теле, а каждый стук каблука о пол отзывался внутри гулким и тоскливым замиранием. Складки плаща веяли мраком и холодом осеннего ненастья, чёрные обсидиановые подвески на заплетённых в косицы передних прядях мерцали строго и траурно... От леденяще-любезной улыбки синеглазого зверя волчица внутри Рамут скалилась и топорщила шерсть на загривке, чуя неведомую опасность.
   – Доброе утро, моя прекрасная госпожа! – склонился Вук в приветствии.
   Рукой в чёрной шёлковой перчатке он сбросил наголовье плаща, и великолепная, вьющаяся крупными кольцами золотая грива приняла тёплые отблески каминного пламени. Косички качнулись и звякнули подвесками, когда он поклонился Рамут.
   – Здравствуй, Вук. Я прочла это. Никаких изменений и дополнений в ход праздника я не вношу, добавила только несколько гостей. – И Рамут протянула ему папку.

0

13

Для вступления в Общество Рамут следовало заплатить небольшую сумму, а также уплачивать ежемесячные взносы. Размер зависел от опыта и заработка. Молодые врачи платили меньше, опытные и хорошо зарабатывающие – больше.
   – Я оповещу Общество о пополнении его рядов, – благодушно и приветливо поклонилась Мервинг. – В течение трёх-пяти дней мы отметим твоё вступление на общем собрании, и ты получишь ленточку – знак принадлежности к нашему союзу. Собрания проходят раз в семь дней, на них читаются доклады, лекции, происходит обмен опытом. Каждый член Общества должен выступить за год не менее семи раз. Посещение собраний обязательно для всех. Частые пропуски без уважительной причины будут расценены как неуважение к сотоварищам по науке. Ну, а заглядывать в наши стены можно в свободном порядке. Лучше, конечно, почаще, – Мервинг приподняла уголки хорошеньких розовых губ в маленькой улыбке. – Чтобы узнавать новости и поддерживать общение.
   Закончив дела с секретарём, Рамут задержалась у стойки с расписанием мероприятий Общества. Выполнено оно было изящным, чётким почерком с округлыми, крупными буквами. Доклады, лекции, защиты научных работ, показательные операции – на месяц вперёд.
   – Кхм, – раздалось вдруг у Рамут за спиной. – Доброго дня, сударыня!
   Обернувшись, она увидела тех самых женщин-врачей из курительной комнаты – во главе с представительной сероглазой незнакомкой в блестящих сапогах. Пропитанные горьковато-дурманящим запахом дыма, они приблизились к Рамут. Каждая носила на лацкане кафтана маленькую круглую брошь с тёмно-синей шёлковой ленточкой. Видимо, точно такую же предстояло получить и Рамут.
   – Сударыня! – обратилась к ней эта яркая, обаятельно улыбающаяся госпожа. – Ты поприветствовала нас и убежала куда-то, даже не дав нам возможности должным образом ответить! Позволь представиться: меня зовут Реттгирд.
   Не заметить её было невозможно: раскаты её сочного, звучного голоса отдавались под сводами потолка, серый кафтан с чёрными бархатными лацканами и золотыми пуговицами сидел на ней безупречно, а покрой брюк подчёркивал достоинства её длинных красивых ног. Черты её лица были благородно правильны, и даже довольно крупный нос с горбинкой не портил их. Реттгирд сразу затягивала собеседника в сети своих приветливых чар, и тот уже не мог оторвать взгляда от высокого, умного лба без единой морщинки, ямочки на подбородке и чёрных ресниц изумительной густоты. Рамут сразу поняла: перед ней, несомненно, яркая личность.
   – Здравствуйте, госпожа Реттгирд, здравия и вам, сударыни, – поклонилась она всем сразу. – Прошу прощения, что прошла мимо: я спешила записаться у секретаря. Моё имя – Рамут, я только что приехала из Дьярдена и намереваюсь остаться в столице. Буду очень рада, если уважаемое Общество примет меня в свои ряды.
   – В таком случае добро пожаловать! – в ответ поклонилась Реттгирд, окутывая Рамут мурашчатым теплом доброжелательно-любопытного взгляда. – Не откажись выкурить с нами по трубочке бакко.
   Рамут, никогда не пробовавшей этого зелья, было немного боязно брать в руки гладкое, зеркально отшлифованное курительное приспособление в виде чашечки с изогнутой полой трубкой. В чашечку помещалась щепоть бакко, поджигалась, а дым следовало втягивать через трубку в лёгкие. После первой затяжки Рамут закашлялась, и Реттгирд со смехом похлопала её по лопатке.
   – Ничего, ничего, это просто с непривычки. Дым бакко обладает многоступенчатым действием: сначала он расслабляет и успокаивает, затем дарит весёлое расположение духа, а потом необычайно проясняет ум и способствует сосредоточению. Здорово помогает взбодриться при недосыпе, а это, как ты знаешь, частое явление при нашей работе... Однако злоупотреблять курением не советую, это чревато перевозбуждением нервов и бессонницей. Употреблять бакко лучше не чаще одного раза в два-три дня, действиякак раз хватает на этот промежуток.
   В груди Рамут разлилось немного саднящее тепло, а комната с лёгким звоном поплыла вокруг неё. Тело на пару мгновений потеряло устойчивость, но потом небольшая тяжесть наполнила руки и ноги, и Рамут ощутила себя словно прилипшей к своему месту. Госпожа Ульвен, рыжеволосая, с водянисто-голубыми выпуклыми глазами, добавила:
   – Да, и ещё: если собираешься обзаводиться ребёнком, за месяц до зачатия лучше начать воздерживаться от курения.
   Стоил один мешочек этой мелко растёртой сухой травы недёшево – на эти деньги можно было жить неделю. Продавался бакко только в Обществе и только его действительным членам. При вступлении каждый соискатель давал обещание не распространять его за пределами Общества и брать только для собственного потребления. За нарушение обещания могли и исключить из союза врачей.
   Затянувшись ещё несколько раз, Рамут ощутила то самое расслабление: тело мягко растекалось в кресле, а рассудок воспарил к чистым снежным вершинам. Казалось, начнисейчас рушиться крыша здания, Рамут не шевельнула бы и пальцем. Дымок согревал и развязывал язык, будто вино.
   – Расскажи немного о себе, Рамут, – предложила Реттгирд, снова закидывая одну ногу в блестящем сапоге на другую. – Очень любопытно узнать тебя поближе! Дьярден – это где? Никогда там не была.
   Рамут принялась обстоятельно рассказывать, где это, и Реттгирд слушала, кивая: «Да, да, я понимаю». Поведала молодая целительница и о своей жизни в Верхней Генице у тётушки-костоправки – бесхитростно и откровенно. При упоминании о народных целителях на лицах женщин-врачей появились усмешки, и только Реттгирд слушала уважительно и серьёзно, без предубеждения.
   – Мне не терпится увидеть воочию хотя бы одну из тех способностей, о которых ты заявляешь, любезная Рамут, – молвила она. – У нас в Обществе проводятся показательные операции. Думаю, ты могла бы проявить перед всеми нами, на что способна. Очень, очень любопытно.
   В её тоне Рамут не слышала и тени насмешливости и недоверия, а тепло от дыма бакко окутывало душу и тело приятной истомой. В сердце появилась какая-то светлая, искрящаяся лёгкость, и всё, что омрачало мысли Рамут, вдруг показалось незначительным и смешным. Волшебство серых глаз и ясной улыбки Реттгирд сплеталось с этой дурманной дымкой в колдовской узор, и Рамут блаженствовала. Замечательный сегодня день! Приятное общество сестёр по науке, уютная комната, дивная погода... Она непременно вольётся в союз врачей, заслужит уважение его членов и будет полезной тем, кто нуждается в помощи. Она будет много, очень много работать, находя в этом удовлетворение ирадость. Это её призвание, её стезя – помогать, исцелять, спасать. Свадьба? Ну что ж... Ничего плохого в том, чтобы обзавестись мужем, нет. И Вуку она обязательно поможет, прольёт в его усталое сердце каплю счастья и лучик света. И матушка непременно станет ею гордиться, а Темань найдёт себе в столице применение, и всё у них будет хорошо.
   Рамут плыла на укачивающих волнах этих приятных, умиротворённых мыслей, выпуская изо рта струйки сизовато-седого дыма. Её – уже в который раз! – поздравили с будущим бракосочетанием, а когда узнали, что её избранник – помощник Её Величества по особым поручениям, смолкли на пару мгновений, впечатлённые.
   – Недурно для новичка в столице, – со смешком молвила Реттгирд.
   К слегка едкому, раздражающему лёгкие дурману бакко добавился греющий хмелёк от пары чарок хлебной воды с грибной закуской. Совершенно удачный день! Рамут уже совсем освоилась и чувствовала себя легко, смеялась шуткам и задавала вопросы без стеснения.
   – А я о прелестях сельской жизни только мечтаю, – сказала Реттгирд, щуря глаза с пушистыми ресницами и глядя вдаль сквозь дымную завесу. – Уехать бы в глушь, отдохнуть, порыбачить... Но я люблю этот город, проклятый и прекрасный одновременно. Он чарует, поглощает силы, высасывает душу. И цепляет на крючок вечной суеты, с которого не так-то легко соскочить.
   Реттгирд была потомственным врачом, продолжая семейный обычай. Будучи красивой, притягательной женщиной в самом расцвете, она, тем не менее, отклоняла все брачные предложения и сама не стремилась связать себя семейными узами. По её словам, ей и так было хорошо. Работа стояла на первом месте в её жизни, а что до плотских утех, то она их и без этой кутерьмы под названием «свадьба» могла найти. Остальные врачи тоже что-то о себе рассказывали, но Рамут, слушая, тут же забывала: Реттгирд забирала всё внимание, приковывала к себе все мысли, она царила и главенствовала в разговоре. Рассказы сестёр по науке она сопровождала шутливыми замечаниями, остроумными и не обидными, но порой довольно-таки ехидными. Присутствующих она хорошо знала и могла парой метких слов описать их личности. Никто с ней не пререкался, все лишь посмеивались. Беседа перешла с личных тем на научные. Рамут, как и подобало новичку, больше слушала, чем говорила. Реттгирд громила критикой новые статьи, представленныена прошлом собрании, и Рамут невольно ёжилась, представляя себя на месте авторов.
   – Погоди, дорогая Реттгирд, постой, – пытались не соглашаться собеседницы. – Кое в чём ты права, а кое-где цепляешься не по делу. Тебя хлебом не корми – дай поспорить!
   – И в чём же я, позвольте спросить, цепляюсь не по делу? – с озорным вызовом щурилась Реттгирд, блестя острыми искорками в глазах, и её лицо приобретало задорное, азартное выражение. – А ну-ка, ну-ка! С этого места – поподробнее!
   Спорщицей она и вправду была заядлой, цепкой и зубастой – легко не отделаешься. Рамут предстояло на церемонии вступления в Общество выступить с речью, в которую входил рассказ о себе и небольшой научный доклад; неотъемлемая часть последнего – вопросы к докладчику. Вот этой-то части Рамут и опасалась. Если Реттгирд будет «цепляться» с таким же жаром, какой она показывала сейчас... Быть беде! Впрочем, после пары затяжечек бакко Рамут вспомнила, что сама не из робкого десятка, и расслабилась в кресле, дружески улыбаясь своей будущей оппонентке. А та, взглянув на часы, воскликнула:
   – О, сударыни мои, уже два пополудни! Самое время отобедать. Да и о работе не следует забывать.
   Обед они вкусили прямо здесь – за одним из накрытых белыми скатертями столиков трапезного зала. Реттгирд ушла раньше всех, пожав руку Рамут с какой-то, как показалось девушке, особой сердечностью и многозначительным взглядом. Прочие собеседницы ещё оставались некоторое время за столом. От них Рамут узнала, что в лице этой красивой сероглазой госпожи имела честь познакомиться с молодым восходящим светилом врачебных кругов столицы и единственной в Ингильтвене обладательницей дара обезболивания при помощи внушения. Вернее, единственной она была до приезда Рамут.
   – Так что, любезная наша сестра по науке, готовься! – Рыжеволосая Ульвен развязно заиграла бровями. – Реттгирд этого так не оставит. А ещё будь осторожна: она тот ещё ходок!
   – В смысле? – слегка опешила Рамут.
   – По женщинам, – понизив голос, подмигнула Ульвен. – Особенно – по красивым, вроде тебя. Думаю, внушение она время от времени использует... кхм, не по врачебному назначению.
   От таких намёков Рамут стало вдруг жарко, по щекам разлился сухой огонь румянца, но почему-то она совсем не удивилась.
   Они уже собрались было разъезжаться по домам, когда в трапезный зал вошла секретарь. Выискав глазами Рамут, она снова улыбнулась ей розовыми губками.
   – Сударыни! – обратилась она к сидящим за столиком. – В приёмном покое ожидают двое больных с супругой. Срочно требуется хороший лицевой хирург.
   Рамут, не раздумывая ни мгновения, поднялась со своего места.
   – Я готова.
   – Второго возьму я, – сказала Ульвен. И подмигнула Рамут: – Говоришь, умеешь без шрамов? Вот и посмотрим, у кого работа выйдет тоньше!
   В просторном чистом зале с зеркально гладким полом и мягкими диванчиками помощи дожидались двое взъерошенных и потрёпанных забияк – супругов светловолосой, величавой госпожи в чёрном кафтане с белым шейным платком. Они подрались между собой, и в итоге у одного красовались кровавые следы когтей через всё лицо, а у второго вдобавок к фингалу под глазом и таким же глубоким царапинам было откушено ухо, а точнее, половинка ушной раковины. Последнюю супруга драчунов принесла завёрнутой в носовой платок и, брезгливо морщась, протянула врачам.
   – Сударыни, можно ли что-нибудь с этим сделать? Эти безобразники поцапались.
   Оба супруга были ещё молоды – совсем юнцы. Сидели они надувшись, как пойманные за проказами мальчишки, и не глядели друг на друга. Ульвен хмыкнула, окинув беглым оценивающим взглядом последствия потасовки.
   – Недурно поцапались!.. Рамут, ты кого берёшь?
   – Вот этого господина с откушенным ухом, – улыбнулась девушка.
   К её услугам была надраенная до блеска, белоснежная операционная комната, превосходный шовный материал и самые лучшие инструменты, какие ей только доводилось видеть. Пострадавших разместили на соседних креслах, а врачи вымыли руки и облачились в чистые халаты, фартуки и шапочки. Обоим больным Рамут сделала обезболивание своим привычным способом.
   – Впечатляет, – молвила Ульвен. – Реттгирд обычно долго над этим колдует, а ты – раз, и готово!
   Прислушавшись к себе, Рамут поняла, что пребывает после курения бакко в стадии ясности ума – звонкой, как хрусталь, и всеохватной, как небесный купол. Тёплая хмельная дымка улетучилась, мозг работал чётко, а пальцы были готовы к тончайшим движениям. Первым делом она принялась за ухо. Пришить его было парой пустяков. Подушечкамипальцев молодая целительница прогладила шов, чтобы тот зажил без шрама, а тонкие нитки не требовалось вынимать: они поглощались тканями тела без следа. Затем она бережно и тщательно зашила глубокие борозды от когтей и точно так же погладила пальцами.
   Ульвен, работая над своим больным, время от времени поглядывала в сторону Рамут.
   – Значит, вот так – просто пальцами? И шрамов не останется?
   – Да, – кивнула девушка.
   – Слушай, сделай и моему так же, – подумав, попросила Ульвен. – А то ведь жалко парня, вся мордаха в рубцах будет...
   Рамут обработала своим лечебным воздействием наложенные ею швы, после чего они перевязали больных, подложив под бинты плёнку из хмари для лучшего заживления и снятия боли. Рамут вывела драчунов из состояния обезболивания, и они с Ульвен вернули их ожидавшей в приёмном покое супруге.
   – Пожалуйте завтра на снятие повязок, – сказала Ульвен, заполняя два счёта за лечение – на своё имя и на имя Рамут. – Личико не мочить, не чесать – в общем, не трогать никоим образом.
   – Да, госпожа врач, разумеется, – кивала супруга. – Твои указания будут выполнены в точности. А шрамы большие останутся?
   – Не должно остаться никаких, – ответила Ульвен, бросая взгляд на Рамут. – Сегодня к нам прибыла вот эта молодая госпожа, которая владеет искусством разглаживать рубцы. Вот завтра и увидим, действительно ли она такая мастерица.
   Увидев сумму, проставленную в счёте, Рамут придержала рукой челюсть, чтоб не отвалилась. Столько за одну несложную операцию она не получала никогда! В Дьярдене за эти деньги ей пришлось бы пахать недели две. Вот что значит – столица... Супруга двух забияк спокойно расплатилась по счетам, и в кошельке у Рамут брякнули звонкие монеты – её первый заработок в столице.
   – Если тебе ещё не сказали, то у нас в Обществе принято по очереди дежурить в приёмном покое, – сказала Ульвен. – Вообще больными могут заниматься любые врачи, которые в это время присутствуют здесь – как мы с тобой сейчас. Но на случай, если никого не окажется или все будут заняты, и существуют дежурные. Дежурства – по расписанию. Обычно – сутки, пару раз в месяц. После церемонии вступления тебя внесут в расписание.
   Только они с Рамут собрались по домам и уже вышли на крыльцо под хмурые лучи осенней Макши, как у ступеней остановилась повозка. Дверца распахнулась, и показалась испуганная молодая женщина с огромным животом. По её лицу градом катились слёзы.
   – Ой, ой, больно! – всхлипывала она. – Помогите!
   Подняться по ступенькам она уже не могла, и Рамут с Ульвен кинулись к ней. Сиденья повозки были забиты покупками из торговых лавок.
   – Ну, и куда это мы, позвольте спросить, потащились, сударыня? С этаким-то бременем! – с лёгким укором молвила Ульвен. – Коли на сносях пребываешь, мужа за покупками надо посылать!
   – Муж не купит то, что нам с малышом надо! – всхлипнула беременная. – Перепутает всё... Я лучше сама...
   – Ну, и на кой он тогда нужен, если всё сама? – проворчала Ульвен, подхватывая женщину под локоть.
   – Он хороший, – хныкала та. – Он пяточки мне чешет...
   – Ну, если пяточки чешет, тогда – да, – хмыкнула Ульвен. – Хоть на что-то годен.
   А беременная опять разразилась стонами. Она потянулась к Рамут: наверно, бессознательно ощутила к ней доверие.
   – Я рожаю, да?
   – Да, милочка. – Рамут с ласковым состраданием подхватила синеглазую красавицу с детски-пухлым ртом на руки.
   – Ну вот, а я только что забрала от портного новый кафтан для беременных! – с досадой поморщилась женщина.
   – А по срокам прикинуть не догадалась, голубушка? – усмехнулась Ульвен. – Ну ничего, следующее дитя понесёшь – ещё наденешь.
   – К тому времени его покрой уже устареет, – хныкнула беременная.
   – Ну, так новый сошьёшь, что за беда! – фыркнула Ульвен.
   Она была немного ворчлива: торопилась домой, к маленькой дочке. Рамут кивнула ей:
   – Ты езжай, я сама справлюсь.
   – Ладно, удачи, – улыбнулась Ульвен.
   У женщины оказался узкий таз, естественным путём она разродиться не могла, и Рамут, погрузив её в обезболивание, выполнила разрез. Достав из утробы двух младенцев вместо одного, она не удержалась от смеха:
   – Двойная радость, сударыня! У тебя близняшки. Мальчик и девочка. Если в самом скором времени вы с супругом не пойдёте за третьим, то плакал твой новый кафтанчик!..
   В общем, день выдался хлопотливый. Рамут отправилась в Общество врачей только для того, чтобы записаться и разузнать, что да как, а оказалась вовлечена в работу в первый же день. И дела всё время прибывали – то одно, то другое... Всюду требовались её целительные руки. Вошла она в эти стены около полудня, а выйти смогла только спустя восемь часов. Когда Рамут проходила мимо секретарского стола, Мервинг молвила с уважением и одобрением:
   – Ну, госпожа Рамут, ты и даёшь! Едва пришла, не успела ещё и ленточку получить – и сразу же трудиться! Вне всяких сомнений, Общество будет радо такому пополнению.
   Обменявшись с секретарём прощальными поклонами, Рамут отправилась домой. Повозки, надо сказать, всегда сновали около Общества в изобилии, развозя врачей, и трудностей с поисками средства передвижения у Рамут не возникло. Стоило ей поднять руку, как свободный экипаж оказался рядом с ней.
   – Куда едем, госпожа врач?..
   Рамут объяснила. Её домчали в мгновение ока; возле дома стояла роскошная, мерцающая золотыми узорами повозка с гербом, а щегольски одетые носильщики, устроившись внутри, развлекали себя игрой «задумай слово»: видно, гость сидел уже долго. И гость, судя по всему, не простой – высокопоставленный. Узнав герб Её Величества Дамрад, Рамут ощутила сердцем тревожный холодок.
   Дыхание этого холода захлестнуло её прямо с порога. Зверь с морозно-синими глазами, опасный и сильный, смотрел на неё, и волчья сущность Рамут невольно вздыбила шерсть внутри неё, а верхняя губа приподнялась в оскале. Человеческий облик был лишь внешней оболочкой гостя: Рамут чуяла в нём безжалостное чудовище со сгустком мракавместо сердца. Каждая шерстинка её собственного «внутреннего волка» поднималась во враждебном напряжении, и девушка застыла на пороге гостиной.
   – Моя дорогая невеста, рад тебя видеть! Оказывается, вы уже несколько дней как приехали, а мне – ни слова, ни весточки! Я в возмущении, моя драгоценная госпожа!
   Синеглазый человекозверь, подойдя, почтительно облобызал руки Рамут, а она со сжавшимся в холодный комочек сердцем пролепетала:
   – Здравствуй, Вук. Прости, что не дали тебе знать о нашем прибытии. Было очень много дел в связи с переездом.
   Её язык еле ворочался, а душа обмерла, покрывшись инеем горестного недоумения: куда делся тот Вук, которого она видела во дворце Дамрад? Когда грустноватое затаённое тепло успело смениться мертвящим морозом? Внешне он нисколько не переменился: то же лицо, то же тёмное золото волос, тот же чёрный наряд, но глаза и голос... Стужей веял его взгляд, а голос звучал ниже и жёстче, гулкими и грозными, неприятно будоражащими раскатами. Осенняя буря грохотала в нём, и слышались отзвуки беспощадной, как далёкая битва, беды.
   Темань сидела у камина неестественно прямо, стиснув на коленях руки. В её неподвижных глазах застыл ледяной глазурью отблеск ужаса, словно всё самое страшное, что могло случиться с нею, уже обрушилось неистовой волной на её сердце. Было ли тому виной присутствие Вука или какое-то дурное известие? Пустые чашки на столике означали, что матушкина супруга оказала Вуку должное гостеприимство, но теперь она сидела в оцепенении, словно тот высосал из неё всю душу.
   – Тётя Темань! – Рамут, опасливо косясь на Вука, подошла к ней и тронула за плечо.
   Супруга матушки вздрогнула от прикосновения и вскинула на Рамут полный пульсирующего страха взгляд.
   – Где ты была так долго? – сдавленным, ломающимся голосом спросила она. – Господин Вук... Он ждёт уже два часа.
   – Прости, я задержалась в Обществе врачей. Думала, что только осмотрюсь там, запишусь и задам пару вопросов, а пришлось сразу же работать. – Рамут встала у кресла Темани, опасаясь поворачиваться к Вуку спиной: звериная настороженность превращала её в сжатую пружину.
   – Моя госпожа сколь прекрасна, столь же и трудолюбива, – сказал Вук, приближаясь мягкой поступью хищника.
   Даже в далёком детстве, встретив у зимнего колодца высокого воина с холодными глазами, Рамут так не обмирала. Ей, маленькой девочке, матушкин взгляд тогда казался самой страшной, невыносимой вещью на свете... Сейчас она видела перед собой гораздо более жуткое, опасное, непредсказуемое и непостижимое существо. Рамут искала в ледяной, как междумирье, бездне его взгляда ту усталую, но светлую душу, которая разговаривала без слов с её душой, и не находила. Яркий мир, бело-жёлтые цветы... Где это всё? Где ласковый шёпот трав, где незримое прикосновение тёплой ладони к сердцу? Всё исчезло, словно канув в тёмную бездонную прорубь. Неужели тогда ей всё пригрезилось, а сейчас перед нею предстала вся правда без прикрас? Или Вук оплёл её сладкими чарами, а теперь показал своё истинное лицо – а вернее, кровожадную звериную харю, наводящую ужас? Волчья морда клыкастой оскаленной маской проступала сквозь человеческие черты, делая красоту жёсткой, как холодный камень. Мороз бежал по коже от пронзительной, недоброй пригожести этого лица.
   – Я пришёл, чтобы сообщить тебе, что всё уже почти готово для нашей свадьбы, моя бесценная избранница, – сказал Вук, с отчётливым ледяным призвуком выговаривая каждое слово. – Торжество состоится через месяц во дворце Её Величества. Я принёс примерное описание церемонии. – Он развернул перед Рамут папку с исписанными листками. – Вот здесь изложен ход праздника. Просмотри и утверди его, а если желаешь, можешь внести свои предложения. Её Величество обязательно их рассмотрит.
   У него было вкрадчивое, подобострастное обхождение опытного царедворца, змеёй вползающее в душу, оплетающее клейкими тенётами витиеватой учтивости и лести. Мягкоон стелил, но не окажется ли постель жёсткой? Рамут рассеянно скользила взглядом по строчкам, заполненным чётким, холодно красивым почерком, но суть читаемого ускользала от неё. Да не всё ли равно, что будет на этом торжестве? Вся эта навязанная роскошь давила на душу, как стальные кандалы. К чему это всё, если видение яркого мира с голубым чистым небом поглотил зловещий мрак? Рамут не могла взять в толк, отчего Вук так изменился, это ошеломило её и навалилось обездвиживающим недоумением. Какой Вук был настоящий – тот, с тёплой улыбкой, или этот – сладкоречивое чудовище с ледышкой в груди? Непонимание мучительно разрывало разум. Страницы с шелестом вздохнули и закрылись.
   – Вук, прости, день сегодня был насыщенный... Ужасно устала и решительно ничего не соображаю, – проронила Рамут, возвращая папку.
   Рука Вука мягко, но настойчиво надавила в противоположном направлении.
   – Ты можешь оставить это у себя, госпожа. Если я пришёл в неподходящее время, прошу меня простить. – В поклоне глаза Вука коротко зажглись морозными искорками. – Прочти, когда тебе будет удобно, а я приду за ответом позже. Но помни, что сделать это нужно к определённому сроку, потому что если ты захочешь что-нибудь изменить, это должно быть известно заблаговременно, а не в самый последний день.
   Вук стоял близко, но не касался Рамут, не пытался обнять или взять за руку. Он был безупречно учтив – чужой, холодный, непонятный.
   – Сколько у меня времени на размышления? – спросила Рамут, растерянно вертя в руках папку.
   – Будет замечательно, если ты примешь решение и поставишь подпись в течение пяти дней, моя несравненная госпожа, – ответил помощник Дамрад. – К этому сроку, если позволишь, я и приду за ответом. В котором часу тебе будет удобно меня принять? Чтобы и я не ждал понапрасну, и ты не была усталой и грустной...
   При последних словах кривоватое подобие улыбки тронуло твёрдые губы Вука, но в его взгляде по-прежнему блестел непроницаемый иней. Плечи Рамут невольно свело дрожью, будто от дуновения сквозняка по голой коже.
   – Я сама пока не знаю точно, чем и как я буду занята через пять дней, – проговорила она. – Я сейчас вступаю в Общество врачей, мне нужно подготовить доклад... Ума не приложу, как я успею и то, и другое. Но я постараюсь.
   – Если не успеешь, не страшно, – подумав мгновение, сказал Вук. – Два-три дня сверх названного срока не сделают погоды. Но не позднее, дражайшая владычица моего сердца! После вносить изменения будет уже слишком поздно. Тебя устроит, если я приду за ответом около семи утра? Ты ведь будешь ещё дома?
   Конечно, он тоже был весьма занятым господином, и точное время встречи имело для него значение. Если Рамут ещё толком не знала свой распорядок на ближайшие дни, то уВука все дела были, безусловно, расписаны по часам.
   – Я постараюсь быть дома в это время, – вымученно согласилась девушка.
   – Ну, вот и прекрасно. – Вук взглянул на часы. – Ну что ж... Я бы почёл за огромное счастье лицезреть твою несравненную красоту и дальше, моя милая суженая, но мне пора на доклад к моей непосредственной начальнице. – С этими словами помощник Дамрад многозначительно двинул бровью и чуть поклонился. – Ты позволишь на прощание поцеловать тебя?
   Рамут внутренне сжалась, но отказать будущему супругу ей показалось неловко – равно как, впрочем, и принять этот поцелуй. Сухие губы Вука в высшей степени осторожно и почтительно коснулись рта Рамут; это странное лобзание лишь весьма отдалённо напоминало нежность жениха к невесте. Тот Вук, с которым Рамут разговаривала во дворце Владычицы, может быть, и смог бы поцеловать по-настоящему нежно... У этого же всё было сухим и холодным: и взгляд, и губы, и пожатие руки.
   После ухода Вука Темань не сразу смогла заговорить. Она долго смотрела в одну точку, и пламя камина отражалось в её пустом, остекленелом взоре. Дар речи к ней вернулся только после чашки отвара с добавленной туда половинкой стопки хлебной воды.
   – Он ужасен, дитя моё... Это чудовище! Прихвостень Дамрад... Я бы скорее умерла, чем вступила в брак с таким, как он! – дрожащим шёпотом выдохнула она. – Я боюсь, очень боюсь за тебя! И сделать ничего нельзя, невозможно отказаться...
   Рамут ничем не могла её утешить. Слова не подбирались, разлетевшись стайкой беспокойных птиц, онемевшая душа ныла и металась в недоумении. «Что это? Как это понимать?» – стучал в висках вопрос, назревая головной болью. Сейчас бы трубочку бакко, подумалось Рамут. Дым помог бы расслабиться... Но не ехать же на ночь глядя обратно в Общество!
   Вернулась со службы матушка, и Темань, всё ещё пребывавшая под тягостным впечатлением от посещения Вука, со слезами уткнулась ей в плечо.
   – Северга, это что-то страшное, это... Не знаю, что!.. Прошу тебя, давай уедем обратно, не надо этой проклятой свадьбы, не надо ничего!
   – Ты чего, сладкая? – Матушка приподняла её лицо за подбородок, заглянула в заплаканные глаза.
   – Он приходил к нам... Этот... Вук! – Темань измученно прильнула к ней, мелко дрожа.
   – И что? – нахмурилась Северга. – Что он тебе сделал?
   – Нет, ничего, – зажмурилась Темань. – Но ему и не нужно что-то делать... Достаточно просто посмотреть. Они с Дамрад – два сапога пара. Он ей под стать. Он просто кошмарен! И с таким чудовищем Рамут предстоит связать свою жизнь?! О... это невыносимо!
   – Ты чересчур впечатлительна, малышка. – Матушка слегка чмокнула супругу в волосы над лбом. – Я смотрела ему в глаза и даже испытала в поединке. Мне он не показалсятаким уж чудовищным.
   Темань, сославшись на дурное самочувствие, ушла в спальню, и Рамут с матушкой ужинали вдвоём.
   – Как твои дела на службе? – спросила Рамут.
   – Втягиваюсь понемногу, – кратко ответила Северга. – А у тебя как?
   Девушка рассказала о сегодняшнем дне – о своих первых шагах на поприще столичного врача. Услышав, что Рамут уже успела проявить себя и даже заработать первые деньги, Северга одобрительно кивнула.
   – Неплохое начало, детка. Ты умница. Вот видишь... А ты расстраивалась, что тяжело будет на новом месте. Такая дивная целительница, как ты, нигде не пропадёт и без работы не останется.
   По своему обыкновению, Северга пропустила пару чарочек у камина. Рамут сидела рядом, но хмельного не пила: и без того голова пухла и болела от роя тревожных мыслей.
   – Что-то Темань расклеилась опять, – задумчиво проронила матушка, теребя подбородок. – Вука испугалась... А чего он приходил-то?
   Рамут протянула ей папку, оставленную будущим супругом. Матушка полистала, привычно хмуря суровые брови.
   – Да, свадьба с размахом задумана... И что ты насчёт всего этого думаешь?
   – Не знаю, матушка, – вздохнула Рамут. – И насчёт самого Вука тоже не знаю... В нашу первую встречу он был другим... Не таким, как сегодня. Я не могу понять, почему. Или я обманулась тогда в своих впечатлениях, или... Ума не приложу, что всё это значит.
   – Другим? – Матушка плеснула себе ещё чарку, опрокинула в себя, закусила сыром. – Хм... Занятно, занятно.
   Свои мысли она оставила при себе – просто молча смотрела на пламя, поигрывая кубиками льда в чарке. Тяжёлая задумчивость пряталась в тенях под её насупленными бровями, залегла в суровых складках у губ, застыла тусклой холодной сталью в глазах, уставившихся в одну точку.
   – Запомни, детка, – вымолвила она наконец, под грузом своих раздумий медленно выговаривая слова, – если он посмеет тебя обидеть... или каким-то образом причинить вред... я не посмотрю на то, что он помощник Её Величества. Мой меч – его голова с плеч. Запомни это. Ты сильная девочка, тебе по плечу многое... Но если произойдёт что-то неприемлемое для тебя – не терпи молча, скажи мне. Я всё решу.
   Рамут содрогнулась, мурашки холодными колючками оцарапали тело. Жёсткая, ледяная и неумолимая решимость в низком, хрипловатом голосе матушки не оставляла никакихсомнений: она не шутит. Никоим образом. И её меч молниеносно сделает своё дело, если Северга сочтёт нужным его использовать. И ей плевать на последствия: зверь-убийца готов пожертвовать собой в любой миг. Опустившись на корточки у матушкиного кресла, Рамут взяла её крупную руку с сильными, огрубевшими пальцами и покрыла поцелуями. От прикосновения её мягких губ Северга вздрогнула и пружинисто напряглась, будто бы приходя в боевую готовность.
   – Нет, матушка, это не понадобится, – умоляюще прошептала Рамут. – Всё будет хорошо, не беспокойся.
   Матушка взяла её за подбородок и крепко поцеловала в губы – так же, как в далёком детстве, когда они прощались зимним звёздным утром на пороге дома тётушки Бенеды.
   – Не бойся, детка. Ничего и никого. За тебя есть кому постоять. Любой твой обидчик жестоко поплатится. Даже если это будет стоить мне жизни.
   – Матушка, твоя жизнь мне дороже всего на свете! – Рамут всхлипнула, обвивая её за шею судорожными объятиями.
   Она обрушила град поцелуев на эти жёсткие щёки с выпирающими скулами, быстро чмокала складки, неизгладимо залёгшие у рта от привычки свирепо его сжимать и скалиться в мгновения гнева. Ресницы матушки задрожали, глаза закрылись; она принимала от Рамут бурную ласку с выражением жаркой, еле обуздываемой страсти на лице. Её объятия сжались так, что дыхание девушки стеснилось в груди. Поцелуи Рамут пробудили в Северге исступлённое неистовство, с которым она сама принялась целовать дочь куда придётся – в лоб, в щёки, в губы, в шею. Лохматый зверь был готов впиться зубами, но не от ярости, а от обуревавших его чувств.
   – Рамут... Только ты, ты одна, единственная, – прорычала Северга.
   Они замерли в объятиях друг друга, щека к щеке. Сердце Рамут колотилось до боли, таяло, сладко обмирало. Эти матушкины приступы звериной страсти и пугали, и подхватывали на крылья бешеного восторга. За мгновение такого безудержного слияния Рамут отдала бы всю свою дальнейшую жизнь, всех мужей, детей, работу, славу, деньги, уважение – всё.
   – Ты – моя, а я – твоя, – прошептала она. – Так будет всегда. Вечно.
   Страстные искорки в глазах матушки медленно тускнели, волна буйства успокаивалась, зверь сворачивался усталым клубком. Поцелуй, которым она коснулась лба Рамут напоследок, был легче пухового пёрышка.
   – Моё сердце всегда будет принадлежать тебе одной, детка. Ничто на свете этого не изменит.
   Нервы Рамут были слишком взбудоражены, чтобы она смогла хорошо выспаться в эту ночь. Мысли мятежными птицами кружились около Вука, душа ёкала, схватывалась инеем страха и пульсировала тревогой. Рамут цеплялась за видение ослепительного неба и цветущего луга. Это не могло ей померещиться, такого она не видела даже во сне. Это была не Навь, а иной, мучительно притягательный мир. Значит, тот Вук, который окутал её теплом грустной обречённой улыбки, существовал на самом деле, только на сей раз отчего-то спрятался за эту ледяную маску. Да! Он носил маску, но зачем? Ответ осенил Рамут: конечно, чтобы скрыть свою истинную сущность от Дамрад. В первую их встречу Вук открылся ей, показал, кто он есть на самом деле, чтобы она знала правду и не боялась этой маски. Чтобы верила ему. Понимание этого заструилось по телу девушки, принося желанное умиротворение и спокойствие. А может быть, это было испытание? Он хотел напугать её, чтоб она не вступала в битву, которую он уже считает проигранной. Как бы то ни было, напугать её Вуку удалось, но лишь на время. Этот испуг не обездвиживал её, а напротив, лишь побуждал к действию – всё понять, разобраться до конца. И она обязательно сделает это... С этой мыслью Рамут и заснула.
   Заглянув утром в Общество врачей, она узнала точную дату своего вступления, а в клубе она встретила Ульвен.
   – О, наша даровитая сестра по науке! – поприветствовала её та. – А ты и впрямь чем-то этаким обладаешь... Помнишь тех драчунов? Я сняла им сегодня повязки... И что бы вы думали, сударыни? – Ульвен помолчала, окидывая торжествующим взглядом сидевших в комнате врачей. – Никаких шрамов! Швы рассосались полностью, безупречно гладкая кожа, словно они и не полосовали друг друга когтями. Ухо тоже прижилось отлично – целёхонькое, даже самого малюсенького рубчика не разглядеть. Поздравляю, любезная Рамут, это совершенно блестящая работа! Не буду говорить за всех, но лично я вижу такое впервые.
   Все присутствующие поднялись со своих мест, чтобы пожать Рамут руку. В перекрестье их любопытных взглядов молодая целительница смутилась до жара на щеках, и ей захотелось улизнуть как можно скорее. Не так сильна была в ней струнка тщеславия, чтоб постоянно выдерживать это пристальное разглядывание, словно она – какая-то диковинка. «Ослепительный самоцвет из глубинки» – такое определение дала ей Ульвен, добродушно посмеиваясь, но Рамут всё равно душила неловкость.
   – Простите, сударыни, я спешу, – с поклоном извинилась она. – Чтобы не ударить перед вами в грязь лицом на вступительном собрании, мне нужно поработать над моим докладом.
   – Давай, давай, – осклабилась в улыбке Ульвен. И шутливо предупредила: – Реттгирд уже точит на тебя зубы! Готовься к схватке!
   На подготовку доклада оставалось четыре дня, и Рамут с головой бросилась в работу. Она решила изложить некоторые свои взгляды на лицевую хирургию и родовспоможение. Она предлагала использовать хирургическое вмешательство не только в случае явных повреждений, но и просто для улучшения внешности по желанию заказчика, если он недоволен тем, чем его наделила природа. В качестве примера она описывала несколько разработанных ею способов исправления формы носа и челюсти. Во второй части доклада Рамут описывала признаки, по которым женщина нуждалась в разрешении от бремени путём разреза ещё до начала естественных родов. Такие операции проводились нечасто: известные к настоящему времени обезболивающие средства были вредными даже для взрослых, а на малыша уж и подавно могли действовать пагубно, в некоторых случаях приводя к остановке сердца. Без обезболивания же мало кто мог выдержать такое вмешательство (разве что такие могучие глыбы, как тётушка Бенеда). Вместо лекарств Рамут предлагала вводить в полость позвоночника сжиженную хмарь при помощи иглы. Хмарь не снимала болевые ощущения так же сильно, как дурманящие лекарства, но всё же весьма существенно уменьшала их в области раны, а при введении именно в спинной мозг могла на короткое время совсем отключить чувствительность ниже места прокола – Рамут обнаружила и доказала это своими собственными исследованиями. Она уже давно готовила статью об этом, а на вступительном собрании ей представлялась возможность обнародовать свои изыскания во врачебных кругах.
   Нервничала ли Рамут перед докладом? Пожалуй, да, но отнюдь не до заикания и дрожи в коленях. Возможность спора с Реттгирд её слегка будоражила, но это было жизнелюбивое волнение научного азарта, а не лишающий дара речи страх. Рамут чувствовала уверенность в своих силах и знаниях – достаточную, чтобы противостоять любому недоверчиво настроенному слушателю: сказывался опыт защиты «Некоторых заблуждений современной врачебной науки», пришедшихся не ко двору в преподавательской среде её родного учебного заведения. Суждения автора показались слишком новыми, бросающими вызов устоявшимся взглядам. Рамут сохранила эту работу и время от времени возвращалась к ней, дополняя и исправляя её, а между тем кое-какие высказанные в ней положения уже успели подтвердиться и стать общепринятыми. Впрочем, в целом этому труду ещё долго не грозило устаревание. Врачебная наука шла вперёд, но не так быстро, как хотелось бы.
   Усиленно работая над докладом, Рамут не упускала и возможности потрудиться в прекрасных хирургических залах Общества. Их сияющая чистота, простор, зеркальные полы, белые стены и высокие потолки с лепниной на кого-то могли навевать скуку и нервную дрожь, но Рамут нравилось. Здесь было всё самое лучшее: инструменты, мебель, лекарства, а также плеяда умных, знающих, опытных врачей. С Реттгирд за эти четыре дня она пересеклась всего пару раз; ей довелось видеть, как та применяет обезболивание внушением. Их способы мало различались, разве только Реттгирд тратила больше времени и усилий на введение больного в состояние нечувствительности. Лечила эта сероглазая обаятельная госпожа быстро, красиво и умело; она как бы раскрывала над больным незримые крылья, завладевала его жизнью, его дыханием, каждым ударом его сердца. Всё было под её зорким и властным присмотром. Если в руки Реттгирд попадала роженица, она и пикнуть не смела под зачаровывающим взглядом врача, а ребёнок выскакивал из неё, как пробка. Трудились в Обществе врачи старше и опытнее её, но имя госпожи Реттгирд гремело и раскатывалось, когда требовались смелые, решительные, безотлагательные действия – когда было по-настоящему туго.
   Рамут предпочитала делать своё дело незаметно. Её здесь ещё мало кто знал, разве что с огненноволосой Ульвен они успели сдружиться. Нрав у той был лёгкий, весёлый, пошутить она тоже любила, но, в отличие от Реттгирд, всегда обходилась без ехидства. Её супруг давал уроки музыки на дому; большого дохода ему это не приносило, но он занимался этим по призванию души. Они растили первого ребёнка – полуторагодовалую дочку.
   – Слушай, как тебе удаётся совмещать материнство и работу? – озадаченно спросила Рамут. – Мне семейные дела ещё только предстоят, и я совершенно не представляю себе, как это!
   – В первые полгода принимала только на дому, – поделилась Ульвен опытом. – В Общество выбиралась раз в неделю, чтоб хоть как-то не отстать от жизни... Дочура у нас покушать любит, кормить приходилось часто. Потом перевела её на сцеженное молоко и прикорм – с этим справляется и муж, когда меня дома нет. Ну, вот как-то так понемногу и вернулась опять в люди, – подытожила Ульвен со своим лёгким, приятным, курлычущим смешком. – На дому принимать больных – этого мало, этак можно замкнуться в себе иоказаться на обочине врачебной науки. Вся передовая жизнь – здесь, в Обществе.
   Побывала Рамут и у Ульвен в гостях. Они с супругом жили в небогатой части города, где узенькие и вытянутые семейные домики лепились вплотную друг к другу, стена к стене. На каждом фасаде помещалось в ширину только одно окно, а на каждом этаже – одна комната (изредка – две). Тем не менее, у каждого такого домика имелись два крошечных дворика – передний и задний. На этих пятачках земли мало что можно было разместить, но Ульвен с супругом умудрились соорудить что-то вроде уютного садика: одно деревце, два куста и скамейка – перед домом, а на заднем дворике стояли детские качели и стол со стульями – вероятно, чтобы наслаждаться трапезой на свежем воздухе. Огорожены такие дворики были весьма условными заборчиками.
   Едва переступив порог, Рамут увидела замечательную семейную картину: молодой господин в чёрной жилетке и белой рубашке с засученными рукавами гнался с тарелкой каши за прыгающей, как мячик, малышкой с рыжими пружинистыми кудряшками. Девочка с пронзительно-звонким хохотом улепётывала от отца, а тот, растрёпанный, с совершенно отчаянным выражением на лице, старался на бегу сунуть ей в рот ложку каши.
   – Ледрис, дитя моё, разве можно убегать от батюшки? Изволь скушать свой обед! – увещевал растрёпанный господин. Увидев Рамут, он рассеянно поприветствовал её: – Добрый день, сударыня! Прости, у нас тут кормление в самом разгаре.
   Ульвен поймала это очаровательное дитя, подхватила на руки и расцеловала в круглые щёчки.
   – Попалась! А где у моей крошки шейка? Сейчас как поцелую!
   Малышка визжала от щекотки, сверкая ярко-синими глазёнками. Только на руках у матери она смилостивилась и соизволила съесть несколько ложечек каши. Позже, за чашечкой отвара, супруг Ульвен (его звали Мелькер) со вздохом посетовал:
   – Всё было гораздо проще, когда она не ходила. Когда пошла... О, хлопот стало втрое больше!
   Жилище Ульвен и Мелькера было скромным: на первом этаже располагалась гостиная, использовавшаяся ещё и в качестве столовой, а также маленький врачебный кабинет Ульвен, на втором – зал для музицирования, а под самой крышей – супружеская спальня и детская. Все комнаты были небольшими, а на подвальном этаже дом занимался всеми хозяйственными делами – пусть и крошечный, но одушевлённый. Рамут даже стало совестно за тот роскошный особняк, почти дворец – подарок Дамрад им с Вуком на свадьбу.
   Мелькер, творчески рассеянный, слегка мечтательный, выглядел взъерошенным от возни с ребёнком. Он то и дело закатывал глаза и отдувался, как будто пребывал уже на последнем издыхании. Растопыривая нервные пальцы, он жаловался, что в таких условиях совершенно невозможно заниматься музыкой, но стоило дочурке вскарабкаться к нему на колени и обнять за шею своими пухлыми ручонками, как он тут же таял: на это синеглазое чудо с огненными кудряшками невозможно было сердиться. Ульвен любила припугнуть Мелькера в шутку, что приведёт второго мужа, а тот цокал языком и возводил глаза к потолку.
   – Дорогая, я бы с удовольствием потеснился, но куда? Давай смотреть на вещи трезво. Этот дом слишком мал. Второму супругу придётся отводить часть моего музыкального зала... А потом он захочет тоже стать отцом... Это уже пятеро жильцов. Нет, это решительно невозможно! Самое большее, что мы можем себе позволить сейчас – это ещё одинребёнок. И всё!
   – Ну, можно взять мужа из состоятельной семьи, – с озорной искоркой во взоре рассуждала Ульвен, а у самой губы дрожали в сдерживаемом смехе. – За ним дадут неплохоеденежное приданое. Если добавить к нему деньги от продажи этого дома, хватит на жилище попросторнее.
   – Угу, конечно, мечтать не возбраняется, – иронически кивал Мелькер. – Вот только какая состоятельная семья отдаст своего сына молодому врачу? Они предпочитают знаться только со своим кругом.
   – Ну, не вечно же я буду молодым врачом! – Ульвен изогнула рыжую бровь, подначивая супруга. – Ещё разбогатею!
   – Повысишь со временем своё благосостояние – возможно, но не разбогатеешь настолько, чтобы поравняться с верхушкой, – назидательно вскинув палец, возразил Мелькер. – Нет, дорогая, богатый врач – это такая же несуразица, как «сладкая соль» или «горячий лёд». Что, многие женщины в твоём Обществе могут похвастаться двумя-тремя супругами?
   – Признайся, ты просто не хочешь, чтобы я брала второго мужа, вот и разводишь тут «трезвые рассуждения», – расплылась Ульвен в умильно-ласковой улыбке, ущипнув Мелькера за щёку. – Заранее ревнуешь, да, малыш? Ах ты, мой ревнивец!
   – Да! – воскликнул тот, смущаясь от этих нежностей. – Я не хочу делить тебя ни с кем... Ах, госпожа, оставь, что ты делаешь! Не при гостях! (Ульвен принялась тискать и чмокать мужа).
   Словом, молодая супружеская чета произвела на Рамут приятное впечатление. Мелькер был мил и прост, весь как на ладони: творческая личность, и этим всё сказано. (Впрочем, как показал разговор о втором муже, он не настолько витал в облаках, чтобы совсем не разбираться в житейских вопросах). У колен Ульвен прыгала синеокая рыженькая прелесть и просилась на ручки... О подобном тихом счастье Рамут могла мечтать и сама, но ей выпала иная доля – Вук. Странный, непостижимый, то манящий печальной улыбкой из глубины раненого сердца, то отталкивающе ледяной, чужой и страшный. Он принёс ей эту папку с планом свадебной церемонии, а Рамут за все четыре дня не нашла времени, чтобы туда заглянуть. Так она и лежала – большая, тяжёлая, с холодным переплётом из чёрной кожи. Впрочем, что греха таить: при желании Рамут могла бы выкроить полчаса на ознакомление, но в том-то и беда, что ей не хотелось даже прикасаться к этим страницам, исписанным безупречным почерком.
   Она предпочла отдать себя целиком работе и подготовке к вступлению в Общество. В назначенный день, одетая в чёрный кафтан с белым шейным платком, Рамут выступила в просторном зале для лекций. В горле чуть сохло от волнения, но голос не дрожал. На доске висели выполненные ею самой рисунки, изображавшие ход операций на лице и спинномозговое обезболивание, а на скамейках не было ни одного пустого места.
   – Обезболивать таким образом сами роды нецелесообразно да и неудобно, потому как хмарь снимает боль на непродолжительное время – около получаса. Но этого временивполне хватит опытному врачу для выполнения разреза.
   Реттгирд, конечно, была в числе слушателей. Её серые глаза внимательно следили за Рамут, но выражение в них озадачивало девушку – мечтательно-задумчивое, почти ласковое. Когда настало время для вопросов, Рамут предвкушала словесную схватку, но Реттгирд молча сидела на своём месте, не сводя с докладчицы взора. Вопросы поступали от кого угодно, но только не от неё. Даже Ульвен задала парочку, а Реттгирд витала где-то в облаках. Когда Ульвен толкнула её локтем, она очнулась.
   – А? Простите, что? Я, кажется, задумалась.
   – У тебя есть вопросы? – усмехнулась Ульвен.
   Реттгирд поднялась. Все притихли – видно, ждали интересного спора. Рамут тоже приготовилась отражать удар, но то, что она услышала, повергло её в жаркое смущение.
   – У меня только один вопрос к уважаемой докладчице, – с сияющим взглядом и странной улыбкой сказала Реттгирд. – Что она делает сегодня вечером?
   По залу волной прибоя прокатился смех. Ульвен, хлопнув сестру по науке по плечу, хохотнула:
   – Да нет! Вопросы по существу доклада!
   – Я отчего-то уверена: всё, что произносят эти дивные уста, тоже в высшей степени прекрасно и умно, – всё так же мечтательно проговорила Реттгирд.
   Когда смешки в зале стихли, седовласая госпожа Хедельвейг, председательствовавшая на собрании, подвела итог. Доклад Рамут она назвала весьма интересным, а высказанные в нём идеи – достойными внимания. После доклада Рамут ждало ещё одно испытание – показательная операция. Для такого случая ей даже заранее подыскали больного с повреждением хребта и спинного мозга: Общество интересовали её необычные способности костоправки. По дороге в хирургический зал Ульвен шутливо ткнула Рамут в бок и шепнула:
   – Ловко ты умудрилась обезвредить самую острую на язык спорщицу в Обществе!
   Больной, навий средних лет, лежал на столе – желтовато-бледный, напуганный, с впалыми щеками и седоватой щетиной на подбородке. Рамут склонилась над ним и сказала сулыбкой:
   – Всё будет хорошо, не волнуйся. Смотри мне в середину ладони. Твоя боль у меня вот здесь!
   С этими словами она сжала кулак и встретилась взглядом с Реттгирд. Укола иглой больной не почувствовал – значит, обезболивание действовало. Рамут сделала всё, как обычно: сломала неправильно сросшиеся позвонки, восстановила спинной мозг и соединила кости снова. И всё это – не касаясь больного и пальцем. Как и всегда после такого лечения, она ощутила слабость и опустошённость; пол под ногами поплыл, но Рамут постаралась не показать вида. Она сжала босую ступню пострадавшего.
   – Что-нибудь чувствуешь? – спросила она.
   – Госпожа, ты касаешься моей ноги! – радостно воскликнул тот. – Я чувствую свои ноги снова! Пошевелить пока не могу, но уже чувствую!
   Среди наблюдателей прокатился изумлённый шепоток, а Рамут улыбнулась.
   – Пошевелить ими ты сможешь завтра. А пока ты должен лежать, чтобы хребет окончательно и прочно сросся. Спина может болеть некоторое время, но это ничего. Пройдёт. Скоро ты снова будешь ходить, как раньше.
   – Благодарю тебя, госпожа врач... Я уж и не надеялся...
   Тело наливалось тяжестью, голоса слышались будто сквозь подушку. Из последних сил Рамут давала врачам указания, как ставить этого больного на ноги – на случай, если у неё самой не будет времени им заниматься. Мышцы у него из-за долгой обездвиженности истощились, и предстояла большая работа по восстановлению способности ходить.
   Ей поднесли на бархатной подушечке круглую серебристую брошь с ленточкой – знак принадлежности к Обществу, и госпожа Хедельвейг, лично приколов её Рамут на грудь,пожала молодой целительнице руку.
   – Поздравляю, любезная Рамут, ты принята!
   За научной частью собрания следовало небольшое угощение: выпивка с лёгкой закуской и, разумеется, бакко. Стараясь скрыть свою слабость, Рамут опустилась в кресло идовольствовалась единственной чаркой вина с сырным печеньем. Выкурив трубочку, она поняла, что попала в мягкую ловушку уютного сиденья: встать уже не получалось. Всё расплывалось перед глазами, предметы таяли, проявляясь лишь смутными очертаниями, и Рамут думала только о том, как бы добраться домой.
   – Ты не ответила на мой вопрос. – Реттгирд опустилась в соседнее кресло, попыхивая трубкой.
   – О чём? – еле шевельнула Рамут сухими губами.
   – О том, что ты делаешь сегодня вечером. – Реттгирд не сводила с неё пристального взгляда, который вогнал бы Рамут в смущение, не будь она сейчас так обессилена.
   – Прости, но уже ничего. – Уголки губ весили, как две каменные плиты, но Рамут всё-таки приподняла их. – Я выложилась во время лечения, теперь мне нужно самой восстанавливать силы... А бакко меня доконал. Не следовало мне курить... Боюсь, я не смогу выйти из этого помещения на своих ногах. Вот такая неприятность со мной вышла...
   Комната пустилась в пляс: сильные руки Реттгирд подхватили Рамут и вынули из кресла.
   – Позволь мне помочь тебе, – коснулся её уха тёплый голос.
   Горьковато-дурманящая, душная завеса дыма бормотала сотнями голосов. Все вокруг пили, закусывали и увлечённо беседовали, даже не заметив, как Реттгирд вынесла Рамут из здания. Только Ульвен встревоженно выскочила следом на крыльцо:
   – Что случилось?
   – Рамут устала и плохо себя чувствует, – ответила Реттгирд. – Раз уж ты здесь, то поймай нам повозку, будь так любезна.
   Стемнело, небо дышало промозглым осенним холодом и предчувствием дождя. Первые капельки упали Рамут на щёки, а потом забарабанили по крыше повозки, в которую Реттгирд её бережно усадила. Ульвен хотела ехать с ними, но Реттгирд пожала ей руку и покачала головой.
   – Не стоит, оставайся.
   В повозке Рамут отчаянно пыталась собраться, чтобы не упасть всем телом на услужливо подставленное плечо, но сидеть прямо не получалось. Даже высвободить пальцы из мягкого, но настойчивого пожатия Реттгирд она уже не могла.
   – Ты израсходовала все силы на этого бедолагу... Такая самоотверженность сколь восхитительна, столь же и безрассудна. Так изматывать себя...
   Что прозвучало в этом голосе? Сострадание? Укоризна? Странная, неуместная, будоражащая душу ласка? Рамут уплывала на его волнах в дождливую тьму, полную влажного шороха и тихой дроби капель по крыше.
   – Я иначе не умею, – пробормотала она, борясь и безнадёжно проигрывая беспросветности слипшихся век. – А силы восстановятся.
   Кажется, к её руке прильнули губы.
   – Ты изумительна, Рамут. Ты достойна поклонения. Прости меня за эти речи, они не к месту, но я тоже иначе не умею. Если что-то или кто-то восхищает меня, я говорю об этом прямо.
   Рот Рамут силился промычать «не надо», но оказался намертво склеен. Она уже не чувствовала, как её выносили из повозки и укладывали в постель; из пустоты выныривал тревожным поплавком голос Темани. Последняя мысль проползла умирающей змейкой: а ведь завтра в семь утра придёт Вук за ответом. Проснуться хотя бы в шесть... Хотя бы бегло просмотреть эту треклятую папку.
   ...Сквозь мертвенное небытие к ней пробрались жёсткие ладони, которые пахли кровью, сталью, битвой, далёкой тревогой снежных равнин, горечью пожаров.
   – М-м, – простонала Рамут, прильнув щекой к одной из этих родных, гладящих её по лицу рук.
   – Что с тобой, детка?
   Матушка пришла со службы – значит, поспала Рамут совсем немного, но голос уже вернулся к ней, воскрес из пепла.
   – Вымоталась... Лечила больного, – прошелестели её усталые губы. – Матушка... Разбуди меня утром, когда будешь уходить.
   – Я ухожу в пять. Не рано ли? Может, лучше отдохнёшь как следует? – Дыхание Северги касалось лба Рамут, пальцы ворошили волосы, поглаживали прядки.
   – Нет, мне надо встать... Вук придёт за ответом... Я ещё ту свадебную папку не читала.
   Поцелуй мягко лёг на лоб Рамут.
   – Ничего, подождёт, сколько надо. Спи сладко, милая. Отдыхай хорошенько.
   Рамут не могла противиться сну: он накрыл её тяжёлым пуховым сугробом и придавил. Сквозь щель между одеялом и подушкой к ней пробивалась колыбельная без слов – просто мычание под нос, «м-м-м». Простая и суровая, одетая в мундир пятисотенного колыбельная.
   Рамут проснулась сама в шесть утра – вполне отдохнувшая, здоровая и полная сил, только голова слегка беспокоила тупой болью, словно с похмелья. Матушка даже не подумала её разбудить: видно, сочла, что дочери всё-таки лучше поспать лишний часок. И оказалась права. Сон восстановил силы, а купель с душистым мылом и сытный завтрак довершили лечение, смыв отголоски вчерашней слабости, будто тёплая волна. На всё это у Рамут ушло полчаса; допивая отвар тэи, она наконец снова открыла папку, которую обязалась прочесть и подписать.
   Свадебное празднество было расписано очень подробно: каждый шаг, каждое слово, каждое блюдо и каждый наряд. Прилагался список гостей, в который Рамут могла добавить по своему желанию до ста персон. Ей предстояло заполнить и вручить сто пригласительных карточек, лежавших тут же, в пухлом конверте меж страниц... Но кого приглашать? Врачей из Общества? Их там было намного больше сотни. Если позвать только сто, остальные могут обидеться. Впрочем, после некоторых раздумий Рамут решила вписать имена только тех, с кем успела хорошо познакомиться: Реттгирд, Ульвен, главу Общества – госпожу Хедельвейг и ещё пять-шесть врачей. Что-либо дополнять она не видела смысла, равно как и отменять. Всё, что ей оставалось – это вытерпеть сие торжество, нависшее над её душой, как разверстая пасть огромного огнедышащего чудовища.
   Дом оповестил звоном о приходе гостя. Вук был удручающе... нет, устрашающе точен: он переступил порог ровно в семь, как и обещал – ни мгновением позже. Рамут снова обдало дыханием мороза, поднимающим все волоски на теле, а каждый стук каблука о пол отзывался внутри гулким и тоскливым замиранием. Складки плаща веяли мраком и холодом осеннего ненастья, чёрные обсидиановые подвески на заплетённых в косицы передних прядях мерцали строго и траурно... От леденяще-любезной улыбки синеглазого зверя волчица внутри Рамут скалилась и топорщила шерсть на загривке, чуя неведомую опасность.
   – Доброе утро, моя прекрасная госпожа! – склонился Вук в приветствии.
   Рукой в чёрной шёлковой перчатке он сбросил наголовье плаща, и великолепная, вьющаяся крупными кольцами золотая грива приняла тёплые отблески каминного пламени. Косички качнулись и звякнули подвесками, когда он поклонился Рамут.
   – Здравствуй, Вук. Я прочла это. Никаких изменений и дополнений в ход праздника я не вношу, добавила только несколько гостей. – И Рамут протянула ему папку.

0

14

Для вступления в Общество Рамут следовало заплатить небольшую сумму, а также уплачивать ежемесячные взносы. Размер зависел от опыта и заработка. Молодые врачи платили меньше, опытные и хорошо зарабатывающие – больше.
   – Я оповещу Общество о пополнении его рядов, – благодушно и приветливо поклонилась Мервинг. – В течение трёх-пяти дней мы отметим твоё вступление на общем собрании, и ты получишь ленточку – знак принадлежности к нашему союзу. Собрания проходят раз в семь дней, на них читаются доклады, лекции, происходит обмен опытом. Каждый член Общества должен выступить за год не менее семи раз. Посещение собраний обязательно для всех. Частые пропуски без уважительной причины будут расценены как неуважение к сотоварищам по науке. Ну, а заглядывать в наши стены можно в свободном порядке. Лучше, конечно, почаще, – Мервинг приподняла уголки хорошеньких розовых губ в маленькой улыбке. – Чтобы узнавать новости и поддерживать общение.
   Закончив дела с секретарём, Рамут задержалась у стойки с расписанием мероприятий Общества. Выполнено оно было изящным, чётким почерком с округлыми, крупными буквами. Доклады, лекции, защиты научных работ, показательные операции – на месяц вперёд.
   – Кхм, – раздалось вдруг у Рамут за спиной. – Доброго дня, сударыня!
   Обернувшись, она увидела тех самых женщин-врачей из курительной комнаты – во главе с представительной сероглазой незнакомкой в блестящих сапогах. Пропитанные горьковато-дурманящим запахом дыма, они приблизились к Рамут. Каждая носила на лацкане кафтана маленькую круглую брошь с тёмно-синей шёлковой ленточкой. Видимо, точно такую же предстояло получить и Рамут.
   – Сударыня! – обратилась к ней эта яркая, обаятельно улыбающаяся госпожа. – Ты поприветствовала нас и убежала куда-то, даже не дав нам возможности должным образом ответить! Позволь представиться: меня зовут Реттгирд.
   Не заметить её было невозможно: раскаты её сочного, звучного голоса отдавались под сводами потолка, серый кафтан с чёрными бархатными лацканами и золотыми пуговицами сидел на ней безупречно, а покрой брюк подчёркивал достоинства её длинных красивых ног. Черты её лица были благородно правильны, и даже довольно крупный нос с горбинкой не портил их. Реттгирд сразу затягивала собеседника в сети своих приветливых чар, и тот уже не мог оторвать взгляда от высокого, умного лба без единой морщинки, ямочки на подбородке и чёрных ресниц изумительной густоты. Рамут сразу поняла: перед ней, несомненно, яркая личность.
   – Здравствуйте, госпожа Реттгирд, здравия и вам, сударыни, – поклонилась она всем сразу. – Прошу прощения, что прошла мимо: я спешила записаться у секретаря. Моё имя – Рамут, я только что приехала из Дьярдена и намереваюсь остаться в столице. Буду очень рада, если уважаемое Общество примет меня в свои ряды.
   – В таком случае добро пожаловать! – в ответ поклонилась Реттгирд, окутывая Рамут мурашчатым теплом доброжелательно-любопытного взгляда. – Не откажись выкурить с нами по трубочке бакко.
   Рамут, никогда не пробовавшей этого зелья, было немного боязно брать в руки гладкое, зеркально отшлифованное курительное приспособление в виде чашечки с изогнутой полой трубкой. В чашечку помещалась щепоть бакко, поджигалась, а дым следовало втягивать через трубку в лёгкие. После первой затяжки Рамут закашлялась, и Реттгирд со смехом похлопала её по лопатке.
   – Ничего, ничего, это просто с непривычки. Дым бакко обладает многоступенчатым действием: сначала он расслабляет и успокаивает, затем дарит весёлое расположение духа, а потом необычайно проясняет ум и способствует сосредоточению. Здорово помогает взбодриться при недосыпе, а это, как ты знаешь, частое явление при нашей работе... Однако злоупотреблять курением не советую, это чревато перевозбуждением нервов и бессонницей. Употреблять бакко лучше не чаще одного раза в два-три дня, действиякак раз хватает на этот промежуток.
   В груди Рамут разлилось немного саднящее тепло, а комната с лёгким звоном поплыла вокруг неё. Тело на пару мгновений потеряло устойчивость, но потом небольшая тяжесть наполнила руки и ноги, и Рамут ощутила себя словно прилипшей к своему месту. Госпожа Ульвен, рыжеволосая, с водянисто-голубыми выпуклыми глазами, добавила:
   – Да, и ещё: если собираешься обзаводиться ребёнком, за месяц до зачатия лучше начать воздерживаться от курения.
   Стоил один мешочек этой мелко растёртой сухой травы недёшево – на эти деньги можно было жить неделю. Продавался бакко только в Обществе и только его действительным членам. При вступлении каждый соискатель давал обещание не распространять его за пределами Общества и брать только для собственного потребления. За нарушение обещания могли и исключить из союза врачей.
   Затянувшись ещё несколько раз, Рамут ощутила то самое расслабление: тело мягко растекалось в кресле, а рассудок воспарил к чистым снежным вершинам. Казалось, начнисейчас рушиться крыша здания, Рамут не шевельнула бы и пальцем. Дымок согревал и развязывал язык, будто вино.
   – Расскажи немного о себе, Рамут, – предложила Реттгирд, снова закидывая одну ногу в блестящем сапоге на другую. – Очень любопытно узнать тебя поближе! Дьярден – это где? Никогда там не была.
   Рамут принялась обстоятельно рассказывать, где это, и Реттгирд слушала, кивая: «Да, да, я понимаю». Поведала молодая целительница и о своей жизни в Верхней Генице у тётушки-костоправки – бесхитростно и откровенно. При упоминании о народных целителях на лицах женщин-врачей появились усмешки, и только Реттгирд слушала уважительно и серьёзно, без предубеждения.
   – Мне не терпится увидеть воочию хотя бы одну из тех способностей, о которых ты заявляешь, любезная Рамут, – молвила она. – У нас в Обществе проводятся показательные операции. Думаю, ты могла бы проявить перед всеми нами, на что способна. Очень, очень любопытно.
   В её тоне Рамут не слышала и тени насмешливости и недоверия, а тепло от дыма бакко окутывало душу и тело приятной истомой. В сердце появилась какая-то светлая, искрящаяся лёгкость, и всё, что омрачало мысли Рамут, вдруг показалось незначительным и смешным. Волшебство серых глаз и ясной улыбки Реттгирд сплеталось с этой дурманной дымкой в колдовской узор, и Рамут блаженствовала. Замечательный сегодня день! Приятное общество сестёр по науке, уютная комната, дивная погода... Она непременно вольётся в союз врачей, заслужит уважение его членов и будет полезной тем, кто нуждается в помощи. Она будет много, очень много работать, находя в этом удовлетворение ирадость. Это её призвание, её стезя – помогать, исцелять, спасать. Свадьба? Ну что ж... Ничего плохого в том, чтобы обзавестись мужем, нет. И Вуку она обязательно поможет, прольёт в его усталое сердце каплю счастья и лучик света. И матушка непременно станет ею гордиться, а Темань найдёт себе в столице применение, и всё у них будет хорошо.
   Рамут плыла на укачивающих волнах этих приятных, умиротворённых мыслей, выпуская изо рта струйки сизовато-седого дыма. Её – уже в который раз! – поздравили с будущим бракосочетанием, а когда узнали, что её избранник – помощник Её Величества по особым поручениям, смолкли на пару мгновений, впечатлённые.
   – Недурно для новичка в столице, – со смешком молвила Реттгирд.
   К слегка едкому, раздражающему лёгкие дурману бакко добавился греющий хмелёк от пары чарок хлебной воды с грибной закуской. Совершенно удачный день! Рамут уже совсем освоилась и чувствовала себя легко, смеялась шуткам и задавала вопросы без стеснения.
   – А я о прелестях сельской жизни только мечтаю, – сказала Реттгирд, щуря глаза с пушистыми ресницами и глядя вдаль сквозь дымную завесу. – Уехать бы в глушь, отдохнуть, порыбачить... Но я люблю этот город, проклятый и прекрасный одновременно. Он чарует, поглощает силы, высасывает душу. И цепляет на крючок вечной суеты, с которого не так-то легко соскочить.
   Реттгирд была потомственным врачом, продолжая семейный обычай. Будучи красивой, притягательной женщиной в самом расцвете, она, тем не менее, отклоняла все брачные предложения и сама не стремилась связать себя семейными узами. По её словам, ей и так было хорошо. Работа стояла на первом месте в её жизни, а что до плотских утех, то она их и без этой кутерьмы под названием «свадьба» могла найти. Остальные врачи тоже что-то о себе рассказывали, но Рамут, слушая, тут же забывала: Реттгирд забирала всё внимание, приковывала к себе все мысли, она царила и главенствовала в разговоре. Рассказы сестёр по науке она сопровождала шутливыми замечаниями, остроумными и не обидными, но порой довольно-таки ехидными. Присутствующих она хорошо знала и могла парой метких слов описать их личности. Никто с ней не пререкался, все лишь посмеивались. Беседа перешла с личных тем на научные. Рамут, как и подобало новичку, больше слушала, чем говорила. Реттгирд громила критикой новые статьи, представленныена прошлом собрании, и Рамут невольно ёжилась, представляя себя на месте авторов.
   – Погоди, дорогая Реттгирд, постой, – пытались не соглашаться собеседницы. – Кое в чём ты права, а кое-где цепляешься не по делу. Тебя хлебом не корми – дай поспорить!
   – И в чём же я, позвольте спросить, цепляюсь не по делу? – с озорным вызовом щурилась Реттгирд, блестя острыми искорками в глазах, и её лицо приобретало задорное, азартное выражение. – А ну-ка, ну-ка! С этого места – поподробнее!
   Спорщицей она и вправду была заядлой, цепкой и зубастой – легко не отделаешься. Рамут предстояло на церемонии вступления в Общество выступить с речью, в которую входил рассказ о себе и небольшой научный доклад; неотъемлемая часть последнего – вопросы к докладчику. Вот этой-то части Рамут и опасалась. Если Реттгирд будет «цепляться» с таким же жаром, какой она показывала сейчас... Быть беде! Впрочем, после пары затяжечек бакко Рамут вспомнила, что сама не из робкого десятка, и расслабилась в кресле, дружески улыбаясь своей будущей оппонентке. А та, взглянув на часы, воскликнула:
   – О, сударыни мои, уже два пополудни! Самое время отобедать. Да и о работе не следует забывать.
   Обед они вкусили прямо здесь – за одним из накрытых белыми скатертями столиков трапезного зала. Реттгирд ушла раньше всех, пожав руку Рамут с какой-то, как показалось девушке, особой сердечностью и многозначительным взглядом. Прочие собеседницы ещё оставались некоторое время за столом. От них Рамут узнала, что в лице этой красивой сероглазой госпожи имела честь познакомиться с молодым восходящим светилом врачебных кругов столицы и единственной в Ингильтвене обладательницей дара обезболивания при помощи внушения. Вернее, единственной она была до приезда Рамут.
   – Так что, любезная наша сестра по науке, готовься! – Рыжеволосая Ульвен развязно заиграла бровями. – Реттгирд этого так не оставит. А ещё будь осторожна: она тот ещё ходок!
   – В смысле? – слегка опешила Рамут.
   – По женщинам, – понизив голос, подмигнула Ульвен. – Особенно – по красивым, вроде тебя. Думаю, внушение она время от времени использует... кхм, не по врачебному назначению.
   От таких намёков Рамут стало вдруг жарко, по щекам разлился сухой огонь румянца, но почему-то она совсем не удивилась.
   Они уже собрались было разъезжаться по домам, когда в трапезный зал вошла секретарь. Выискав глазами Рамут, она снова улыбнулась ей розовыми губками.
   – Сударыни! – обратилась она к сидящим за столиком. – В приёмном покое ожидают двое больных с супругой. Срочно требуется хороший лицевой хирург.
   Рамут, не раздумывая ни мгновения, поднялась со своего места.
   – Я готова.
   – Второго возьму я, – сказала Ульвен. И подмигнула Рамут: – Говоришь, умеешь без шрамов? Вот и посмотрим, у кого работа выйдет тоньше!
   В просторном чистом зале с зеркально гладким полом и мягкими диванчиками помощи дожидались двое взъерошенных и потрёпанных забияк – супругов светловолосой, величавой госпожи в чёрном кафтане с белым шейным платком. Они подрались между собой, и в итоге у одного красовались кровавые следы когтей через всё лицо, а у второго вдобавок к фингалу под глазом и таким же глубоким царапинам было откушено ухо, а точнее, половинка ушной раковины. Последнюю супруга драчунов принесла завёрнутой в носовой платок и, брезгливо морщась, протянула врачам.
   – Сударыни, можно ли что-нибудь с этим сделать? Эти безобразники поцапались.
   Оба супруга были ещё молоды – совсем юнцы. Сидели они надувшись, как пойманные за проказами мальчишки, и не глядели друг на друга. Ульвен хмыкнула, окинув беглым оценивающим взглядом последствия потасовки.
   – Недурно поцапались!.. Рамут, ты кого берёшь?
   – Вот этого господина с откушенным ухом, – улыбнулась девушка.
   К её услугам была надраенная до блеска, белоснежная операционная комната, превосходный шовный материал и самые лучшие инструменты, какие ей только доводилось видеть. Пострадавших разместили на соседних креслах, а врачи вымыли руки и облачились в чистые халаты, фартуки и шапочки. Обоим больным Рамут сделала обезболивание своим привычным способом.
   – Впечатляет, – молвила Ульвен. – Реттгирд обычно долго над этим колдует, а ты – раз, и готово!
   Прислушавшись к себе, Рамут поняла, что пребывает после курения бакко в стадии ясности ума – звонкой, как хрусталь, и всеохватной, как небесный купол. Тёплая хмельная дымка улетучилась, мозг работал чётко, а пальцы были готовы к тончайшим движениям. Первым делом она принялась за ухо. Пришить его было парой пустяков. Подушечкамипальцев молодая целительница прогладила шов, чтобы тот зажил без шрама, а тонкие нитки не требовалось вынимать: они поглощались тканями тела без следа. Затем она бережно и тщательно зашила глубокие борозды от когтей и точно так же погладила пальцами.
   Ульвен, работая над своим больным, время от времени поглядывала в сторону Рамут.
   – Значит, вот так – просто пальцами? И шрамов не останется?
   – Да, – кивнула девушка.
   – Слушай, сделай и моему так же, – подумав, попросила Ульвен. – А то ведь жалко парня, вся мордаха в рубцах будет...
   Рамут обработала своим лечебным воздействием наложенные ею швы, после чего они перевязали больных, подложив под бинты плёнку из хмари для лучшего заживления и снятия боли. Рамут вывела драчунов из состояния обезболивания, и они с Ульвен вернули их ожидавшей в приёмном покое супруге.
   – Пожалуйте завтра на снятие повязок, – сказала Ульвен, заполняя два счёта за лечение – на своё имя и на имя Рамут. – Личико не мочить, не чесать – в общем, не трогать никоим образом.
   – Да, госпожа врач, разумеется, – кивала супруга. – Твои указания будут выполнены в точности. А шрамы большие останутся?
   – Не должно остаться никаких, – ответила Ульвен, бросая взгляд на Рамут. – Сегодня к нам прибыла вот эта молодая госпожа, которая владеет искусством разглаживать рубцы. Вот завтра и увидим, действительно ли она такая мастерица.
   Увидев сумму, проставленную в счёте, Рамут придержала рукой челюсть, чтоб не отвалилась. Столько за одну несложную операцию она не получала никогда! В Дьярдене за эти деньги ей пришлось бы пахать недели две. Вот что значит – столица... Супруга двух забияк спокойно расплатилась по счетам, и в кошельке у Рамут брякнули звонкие монеты – её первый заработок в столице.
   – Если тебе ещё не сказали, то у нас в Обществе принято по очереди дежурить в приёмном покое, – сказала Ульвен. – Вообще больными могут заниматься любые врачи, которые в это время присутствуют здесь – как мы с тобой сейчас. Но на случай, если никого не окажется или все будут заняты, и существуют дежурные. Дежурства – по расписанию. Обычно – сутки, пару раз в месяц. После церемонии вступления тебя внесут в расписание.
   Только они с Рамут собрались по домам и уже вышли на крыльцо под хмурые лучи осенней Макши, как у ступеней остановилась повозка. Дверца распахнулась, и показалась испуганная молодая женщина с огромным животом. По её лицу градом катились слёзы.
   – Ой, ой, больно! – всхлипывала она. – Помогите!
   Подняться по ступенькам она уже не могла, и Рамут с Ульвен кинулись к ней. Сиденья повозки были забиты покупками из торговых лавок.
   – Ну, и куда это мы, позвольте спросить, потащились, сударыня? С этаким-то бременем! – с лёгким укором молвила Ульвен. – Коли на сносях пребываешь, мужа за покупками надо посылать!
   – Муж не купит то, что нам с малышом надо! – всхлипнула беременная. – Перепутает всё... Я лучше сама...
   – Ну, и на кой он тогда нужен, если всё сама? – проворчала Ульвен, подхватывая женщину под локоть.
   – Он хороший, – хныкала та. – Он пяточки мне чешет...
   – Ну, если пяточки чешет, тогда – да, – хмыкнула Ульвен. – Хоть на что-то годен.
   А беременная опять разразилась стонами. Она потянулась к Рамут: наверно, бессознательно ощутила к ней доверие.
   – Я рожаю, да?
   – Да, милочка. – Рамут с ласковым состраданием подхватила синеглазую красавицу с детски-пухлым ртом на руки.
   – Ну вот, а я только что забрала от портного новый кафтан для беременных! – с досадой поморщилась женщина.
   – А по срокам прикинуть не догадалась, голубушка? – усмехнулась Ульвен. – Ну ничего, следующее дитя понесёшь – ещё наденешь.
   – К тому времени его покрой уже устареет, – хныкнула беременная.
   – Ну, так новый сошьёшь, что за беда! – фыркнула Ульвен.
   Она была немного ворчлива: торопилась домой, к маленькой дочке. Рамут кивнула ей:
   – Ты езжай, я сама справлюсь.
   – Ладно, удачи, – улыбнулась Ульвен.
   У женщины оказался узкий таз, естественным путём она разродиться не могла, и Рамут, погрузив её в обезболивание, выполнила разрез. Достав из утробы двух младенцев вместо одного, она не удержалась от смеха:
   – Двойная радость, сударыня! У тебя близняшки. Мальчик и девочка. Если в самом скором времени вы с супругом не пойдёте за третьим, то плакал твой новый кафтанчик!..
   В общем, день выдался хлопотливый. Рамут отправилась в Общество врачей только для того, чтобы записаться и разузнать, что да как, а оказалась вовлечена в работу в первый же день. И дела всё время прибывали – то одно, то другое... Всюду требовались её целительные руки. Вошла она в эти стены около полудня, а выйти смогла только спустя восемь часов. Когда Рамут проходила мимо секретарского стола, Мервинг молвила с уважением и одобрением:
   – Ну, госпожа Рамут, ты и даёшь! Едва пришла, не успела ещё и ленточку получить – и сразу же трудиться! Вне всяких сомнений, Общество будет радо такому пополнению.
   Обменявшись с секретарём прощальными поклонами, Рамут отправилась домой. Повозки, надо сказать, всегда сновали около Общества в изобилии, развозя врачей, и трудностей с поисками средства передвижения у Рамут не возникло. Стоило ей поднять руку, как свободный экипаж оказался рядом с ней.
   – Куда едем, госпожа врач?..
   Рамут объяснила. Её домчали в мгновение ока; возле дома стояла роскошная, мерцающая золотыми узорами повозка с гербом, а щегольски одетые носильщики, устроившись внутри, развлекали себя игрой «задумай слово»: видно, гость сидел уже долго. И гость, судя по всему, не простой – высокопоставленный. Узнав герб Её Величества Дамрад, Рамут ощутила сердцем тревожный холодок.
   Дыхание этого холода захлестнуло её прямо с порога. Зверь с морозно-синими глазами, опасный и сильный, смотрел на неё, и волчья сущность Рамут невольно вздыбила шерсть внутри неё, а верхняя губа приподнялась в оскале. Человеческий облик был лишь внешней оболочкой гостя: Рамут чуяла в нём безжалостное чудовище со сгустком мракавместо сердца. Каждая шерстинка её собственного «внутреннего волка» поднималась во враждебном напряжении, и девушка застыла на пороге гостиной.
   – Моя дорогая невеста, рад тебя видеть! Оказывается, вы уже несколько дней как приехали, а мне – ни слова, ни весточки! Я в возмущении, моя драгоценная госпожа!
   Синеглазый человекозверь, подойдя, почтительно облобызал руки Рамут, а она со сжавшимся в холодный комочек сердцем пролепетала:
   – Здравствуй, Вук. Прости, что не дали тебе знать о нашем прибытии. Было очень много дел в связи с переездом.
   Её язык еле ворочался, а душа обмерла, покрывшись инеем горестного недоумения: куда делся тот Вук, которого она видела во дворце Дамрад? Когда грустноватое затаённое тепло успело смениться мертвящим морозом? Внешне он нисколько не переменился: то же лицо, то же тёмное золото волос, тот же чёрный наряд, но глаза и голос... Стужей веял его взгляд, а голос звучал ниже и жёстче, гулкими и грозными, неприятно будоражащими раскатами. Осенняя буря грохотала в нём, и слышались отзвуки беспощадной, как далёкая битва, беды.
   Темань сидела у камина неестественно прямо, стиснув на коленях руки. В её неподвижных глазах застыл ледяной глазурью отблеск ужаса, словно всё самое страшное, что могло случиться с нею, уже обрушилось неистовой волной на её сердце. Было ли тому виной присутствие Вука или какое-то дурное известие? Пустые чашки на столике означали, что матушкина супруга оказала Вуку должное гостеприимство, но теперь она сидела в оцепенении, словно тот высосал из неё всю душу.
   – Тётя Темань! – Рамут, опасливо косясь на Вука, подошла к ней и тронула за плечо.
   Супруга матушки вздрогнула от прикосновения и вскинула на Рамут полный пульсирующего страха взгляд.
   – Где ты была так долго? – сдавленным, ломающимся голосом спросила она. – Господин Вук... Он ждёт уже два часа.
   – Прости, я задержалась в Обществе врачей. Думала, что только осмотрюсь там, запишусь и задам пару вопросов, а пришлось сразу же работать. – Рамут встала у кресла Темани, опасаясь поворачиваться к Вуку спиной: звериная настороженность превращала её в сжатую пружину.
   – Моя госпожа сколь прекрасна, столь же и трудолюбива, – сказал Вук, приближаясь мягкой поступью хищника.
   Даже в далёком детстве, встретив у зимнего колодца высокого воина с холодными глазами, Рамут так не обмирала. Ей, маленькой девочке, матушкин взгляд тогда казался самой страшной, невыносимой вещью на свете... Сейчас она видела перед собой гораздо более жуткое, опасное, непредсказуемое и непостижимое существо. Рамут искала в ледяной, как междумирье, бездне его взгляда ту усталую, но светлую душу, которая разговаривала без слов с её душой, и не находила. Яркий мир, бело-жёлтые цветы... Где это всё? Где ласковый шёпот трав, где незримое прикосновение тёплой ладони к сердцу? Всё исчезло, словно канув в тёмную бездонную прорубь. Неужели тогда ей всё пригрезилось, а сейчас перед нею предстала вся правда без прикрас? Или Вук оплёл её сладкими чарами, а теперь показал своё истинное лицо – а вернее, кровожадную звериную харю, наводящую ужас? Волчья морда клыкастой оскаленной маской проступала сквозь человеческие черты, делая красоту жёсткой, как холодный камень. Мороз бежал по коже от пронзительной, недоброй пригожести этого лица.
   – Я пришёл, чтобы сообщить тебе, что всё уже почти готово для нашей свадьбы, моя бесценная избранница, – сказал Вук, с отчётливым ледяным призвуком выговаривая каждое слово. – Торжество состоится через месяц во дворце Её Величества. Я принёс примерное описание церемонии. – Он развернул перед Рамут папку с исписанными листками. – Вот здесь изложен ход праздника. Просмотри и утверди его, а если желаешь, можешь внести свои предложения. Её Величество обязательно их рассмотрит.
   У него было вкрадчивое, подобострастное обхождение опытного царедворца, змеёй вползающее в душу, оплетающее клейкими тенётами витиеватой учтивости и лести. Мягкоон стелил, но не окажется ли постель жёсткой? Рамут рассеянно скользила взглядом по строчкам, заполненным чётким, холодно красивым почерком, но суть читаемого ускользала от неё. Да не всё ли равно, что будет на этом торжестве? Вся эта навязанная роскошь давила на душу, как стальные кандалы. К чему это всё, если видение яркого мира с голубым чистым небом поглотил зловещий мрак? Рамут не могла взять в толк, отчего Вук так изменился, это ошеломило её и навалилось обездвиживающим недоумением. Какой Вук был настоящий – тот, с тёплой улыбкой, или этот – сладкоречивое чудовище с ледышкой в груди? Непонимание мучительно разрывало разум. Страницы с шелестом вздохнули и закрылись.
   – Вук, прости, день сегодня был насыщенный... Ужасно устала и решительно ничего не соображаю, – проронила Рамут, возвращая папку.
   Рука Вука мягко, но настойчиво надавила в противоположном направлении.
   – Ты можешь оставить это у себя, госпожа. Если я пришёл в неподходящее время, прошу меня простить. – В поклоне глаза Вука коротко зажглись морозными искорками. – Прочти, когда тебе будет удобно, а я приду за ответом позже. Но помни, что сделать это нужно к определённому сроку, потому что если ты захочешь что-нибудь изменить, это должно быть известно заблаговременно, а не в самый последний день.
   Вук стоял близко, но не касался Рамут, не пытался обнять или взять за руку. Он был безупречно учтив – чужой, холодный, непонятный.
   – Сколько у меня времени на размышления? – спросила Рамут, растерянно вертя в руках папку.
   – Будет замечательно, если ты примешь решение и поставишь подпись в течение пяти дней, моя несравненная госпожа, – ответил помощник Дамрад. – К этому сроку, если позволишь, я и приду за ответом. В котором часу тебе будет удобно меня принять? Чтобы и я не ждал понапрасну, и ты не была усталой и грустной...
   При последних словах кривоватое подобие улыбки тронуло твёрдые губы Вука, но в его взгляде по-прежнему блестел непроницаемый иней. Плечи Рамут невольно свело дрожью, будто от дуновения сквозняка по голой коже.
   – Я сама пока не знаю точно, чем и как я буду занята через пять дней, – проговорила она. – Я сейчас вступаю в Общество врачей, мне нужно подготовить доклад... Ума не приложу, как я успею и то, и другое. Но я постараюсь.
   – Если не успеешь, не страшно, – подумав мгновение, сказал Вук. – Два-три дня сверх названного срока не сделают погоды. Но не позднее, дражайшая владычица моего сердца! После вносить изменения будет уже слишком поздно. Тебя устроит, если я приду за ответом около семи утра? Ты ведь будешь ещё дома?
   Конечно, он тоже был весьма занятым господином, и точное время встречи имело для него значение. Если Рамут ещё толком не знала свой распорядок на ближайшие дни, то уВука все дела были, безусловно, расписаны по часам.
   – Я постараюсь быть дома в это время, – вымученно согласилась девушка.
   – Ну, вот и прекрасно. – Вук взглянул на часы. – Ну что ж... Я бы почёл за огромное счастье лицезреть твою несравненную красоту и дальше, моя милая суженая, но мне пора на доклад к моей непосредственной начальнице. – С этими словами помощник Дамрад многозначительно двинул бровью и чуть поклонился. – Ты позволишь на прощание поцеловать тебя?
   Рамут внутренне сжалась, но отказать будущему супругу ей показалось неловко – равно как, впрочем, и принять этот поцелуй. Сухие губы Вука в высшей степени осторожно и почтительно коснулись рта Рамут; это странное лобзание лишь весьма отдалённо напоминало нежность жениха к невесте. Тот Вук, с которым Рамут разговаривала во дворце Владычицы, может быть, и смог бы поцеловать по-настоящему нежно... У этого же всё было сухим и холодным: и взгляд, и губы, и пожатие руки.
   После ухода Вука Темань не сразу смогла заговорить. Она долго смотрела в одну точку, и пламя камина отражалось в её пустом, остекленелом взоре. Дар речи к ней вернулся только после чашки отвара с добавленной туда половинкой стопки хлебной воды.
   – Он ужасен, дитя моё... Это чудовище! Прихвостень Дамрад... Я бы скорее умерла, чем вступила в брак с таким, как он! – дрожащим шёпотом выдохнула она. – Я боюсь, очень боюсь за тебя! И сделать ничего нельзя, невозможно отказаться...
   Рамут ничем не могла её утешить. Слова не подбирались, разлетевшись стайкой беспокойных птиц, онемевшая душа ныла и металась в недоумении. «Что это? Как это понимать?» – стучал в висках вопрос, назревая головной болью. Сейчас бы трубочку бакко, подумалось Рамут. Дым помог бы расслабиться... Но не ехать же на ночь глядя обратно в Общество!
   Вернулась со службы матушка, и Темань, всё ещё пребывавшая под тягостным впечатлением от посещения Вука, со слезами уткнулась ей в плечо.
   – Северга, это что-то страшное, это... Не знаю, что!.. Прошу тебя, давай уедем обратно, не надо этой проклятой свадьбы, не надо ничего!
   – Ты чего, сладкая? – Матушка приподняла её лицо за подбородок, заглянула в заплаканные глаза.
   – Он приходил к нам... Этот... Вук! – Темань измученно прильнула к ней, мелко дрожа.
   – И что? – нахмурилась Северга. – Что он тебе сделал?
   – Нет, ничего, – зажмурилась Темань. – Но ему и не нужно что-то делать... Достаточно просто посмотреть. Они с Дамрад – два сапога пара. Он ей под стать. Он просто кошмарен! И с таким чудовищем Рамут предстоит связать свою жизнь?! О... это невыносимо!
   – Ты чересчур впечатлительна, малышка. – Матушка слегка чмокнула супругу в волосы над лбом. – Я смотрела ему в глаза и даже испытала в поединке. Мне он не показалсятаким уж чудовищным.
   Темань, сославшись на дурное самочувствие, ушла в спальню, и Рамут с матушкой ужинали вдвоём.
   – Как твои дела на службе? – спросила Рамут.
   – Втягиваюсь понемногу, – кратко ответила Северга. – А у тебя как?
   Девушка рассказала о сегодняшнем дне – о своих первых шагах на поприще столичного врача. Услышав, что Рамут уже успела проявить себя и даже заработать первые деньги, Северга одобрительно кивнула.
   – Неплохое начало, детка. Ты умница. Вот видишь... А ты расстраивалась, что тяжело будет на новом месте. Такая дивная целительница, как ты, нигде не пропадёт и без работы не останется.
   По своему обыкновению, Северга пропустила пару чарочек у камина. Рамут сидела рядом, но хмельного не пила: и без того голова пухла и болела от роя тревожных мыслей.
   – Что-то Темань расклеилась опять, – задумчиво проронила матушка, теребя подбородок. – Вука испугалась... А чего он приходил-то?
   Рамут протянула ей папку, оставленную будущим супругом. Матушка полистала, привычно хмуря суровые брови.
   – Да, свадьба с размахом задумана... И что ты насчёт всего этого думаешь?
   – Не знаю, матушка, – вздохнула Рамут. – И насчёт самого Вука тоже не знаю... В нашу первую встречу он был другим... Не таким, как сегодня. Я не могу понять, почему. Или я обманулась тогда в своих впечатлениях, или... Ума не приложу, что всё это значит.
   – Другим? – Матушка плеснула себе ещё чарку, опрокинула в себя, закусила сыром. – Хм... Занятно, занятно.
   Свои мысли она оставила при себе – просто молча смотрела на пламя, поигрывая кубиками льда в чарке. Тяжёлая задумчивость пряталась в тенях под её насупленными бровями, залегла в суровых складках у губ, застыла тусклой холодной сталью в глазах, уставившихся в одну точку.
   – Запомни, детка, – вымолвила она наконец, под грузом своих раздумий медленно выговаривая слова, – если он посмеет тебя обидеть... или каким-то образом причинить вред... я не посмотрю на то, что он помощник Её Величества. Мой меч – его голова с плеч. Запомни это. Ты сильная девочка, тебе по плечу многое... Но если произойдёт что-то неприемлемое для тебя – не терпи молча, скажи мне. Я всё решу.
   Рамут содрогнулась, мурашки холодными колючками оцарапали тело. Жёсткая, ледяная и неумолимая решимость в низком, хрипловатом голосе матушки не оставляла никакихсомнений: она не шутит. Никоим образом. И её меч молниеносно сделает своё дело, если Северга сочтёт нужным его использовать. И ей плевать на последствия: зверь-убийца готов пожертвовать собой в любой миг. Опустившись на корточки у матушкиного кресла, Рамут взяла её крупную руку с сильными, огрубевшими пальцами и покрыла поцелуями. От прикосновения её мягких губ Северга вздрогнула и пружинисто напряглась, будто бы приходя в боевую готовность.
   – Нет, матушка, это не понадобится, – умоляюще прошептала Рамут. – Всё будет хорошо, не беспокойся.
   Матушка взяла её за подбородок и крепко поцеловала в губы – так же, как в далёком детстве, когда они прощались зимним звёздным утром на пороге дома тётушки Бенеды.
   – Не бойся, детка. Ничего и никого. За тебя есть кому постоять. Любой твой обидчик жестоко поплатится. Даже если это будет стоить мне жизни.
   – Матушка, твоя жизнь мне дороже всего на свете! – Рамут всхлипнула, обвивая её за шею судорожными объятиями.
   Она обрушила град поцелуев на эти жёсткие щёки с выпирающими скулами, быстро чмокала складки, неизгладимо залёгшие у рта от привычки свирепо его сжимать и скалиться в мгновения гнева. Ресницы матушки задрожали, глаза закрылись; она принимала от Рамут бурную ласку с выражением жаркой, еле обуздываемой страсти на лице. Её объятия сжались так, что дыхание девушки стеснилось в груди. Поцелуи Рамут пробудили в Северге исступлённое неистовство, с которым она сама принялась целовать дочь куда придётся – в лоб, в щёки, в губы, в шею. Лохматый зверь был готов впиться зубами, но не от ярости, а от обуревавших его чувств.
   – Рамут... Только ты, ты одна, единственная, – прорычала Северга.
   Они замерли в объятиях друг друга, щека к щеке. Сердце Рамут колотилось до боли, таяло, сладко обмирало. Эти матушкины приступы звериной страсти и пугали, и подхватывали на крылья бешеного восторга. За мгновение такого безудержного слияния Рамут отдала бы всю свою дальнейшую жизнь, всех мужей, детей, работу, славу, деньги, уважение – всё.
   – Ты – моя, а я – твоя, – прошептала она. – Так будет всегда. Вечно.
   Страстные искорки в глазах матушки медленно тускнели, волна буйства успокаивалась, зверь сворачивался усталым клубком. Поцелуй, которым она коснулась лба Рамут напоследок, был легче пухового пёрышка.
   – Моё сердце всегда будет принадлежать тебе одной, детка. Ничто на свете этого не изменит.
   Нервы Рамут были слишком взбудоражены, чтобы она смогла хорошо выспаться в эту ночь. Мысли мятежными птицами кружились около Вука, душа ёкала, схватывалась инеем страха и пульсировала тревогой. Рамут цеплялась за видение ослепительного неба и цветущего луга. Это не могло ей померещиться, такого она не видела даже во сне. Это была не Навь, а иной, мучительно притягательный мир. Значит, тот Вук, который окутал её теплом грустной обречённой улыбки, существовал на самом деле, только на сей раз отчего-то спрятался за эту ледяную маску. Да! Он носил маску, но зачем? Ответ осенил Рамут: конечно, чтобы скрыть свою истинную сущность от Дамрад. В первую их встречу Вук открылся ей, показал, кто он есть на самом деле, чтобы она знала правду и не боялась этой маски. Чтобы верила ему. Понимание этого заструилось по телу девушки, принося желанное умиротворение и спокойствие. А может быть, это было испытание? Он хотел напугать её, чтоб она не вступала в битву, которую он уже считает проигранной. Как бы то ни было, напугать её Вуку удалось, но лишь на время. Этот испуг не обездвиживал её, а напротив, лишь побуждал к действию – всё понять, разобраться до конца. И она обязательно сделает это... С этой мыслью Рамут и заснула.
   Заглянув утром в Общество врачей, она узнала точную дату своего вступления, а в клубе она встретила Ульвен.
   – О, наша даровитая сестра по науке! – поприветствовала её та. – А ты и впрямь чем-то этаким обладаешь... Помнишь тех драчунов? Я сняла им сегодня повязки... И что бы вы думали, сударыни? – Ульвен помолчала, окидывая торжествующим взглядом сидевших в комнате врачей. – Никаких шрамов! Швы рассосались полностью, безупречно гладкая кожа, словно они и не полосовали друг друга когтями. Ухо тоже прижилось отлично – целёхонькое, даже самого малюсенького рубчика не разглядеть. Поздравляю, любезная Рамут, это совершенно блестящая работа! Не буду говорить за всех, но лично я вижу такое впервые.
   Все присутствующие поднялись со своих мест, чтобы пожать Рамут руку. В перекрестье их любопытных взглядов молодая целительница смутилась до жара на щеках, и ей захотелось улизнуть как можно скорее. Не так сильна была в ней струнка тщеславия, чтоб постоянно выдерживать это пристальное разглядывание, словно она – какая-то диковинка. «Ослепительный самоцвет из глубинки» – такое определение дала ей Ульвен, добродушно посмеиваясь, но Рамут всё равно душила неловкость.
   – Простите, сударыни, я спешу, – с поклоном извинилась она. – Чтобы не ударить перед вами в грязь лицом на вступительном собрании, мне нужно поработать над моим докладом.
   – Давай, давай, – осклабилась в улыбке Ульвен. И шутливо предупредила: – Реттгирд уже точит на тебя зубы! Готовься к схватке!
   На подготовку доклада оставалось четыре дня, и Рамут с головой бросилась в работу. Она решила изложить некоторые свои взгляды на лицевую хирургию и родовспоможение. Она предлагала использовать хирургическое вмешательство не только в случае явных повреждений, но и просто для улучшения внешности по желанию заказчика, если он недоволен тем, чем его наделила природа. В качестве примера она описывала несколько разработанных ею способов исправления формы носа и челюсти. Во второй части доклада Рамут описывала признаки, по которым женщина нуждалась в разрешении от бремени путём разреза ещё до начала естественных родов. Такие операции проводились нечасто: известные к настоящему времени обезболивающие средства были вредными даже для взрослых, а на малыша уж и подавно могли действовать пагубно, в некоторых случаях приводя к остановке сердца. Без обезболивания же мало кто мог выдержать такое вмешательство (разве что такие могучие глыбы, как тётушка Бенеда). Вместо лекарств Рамут предлагала вводить в полость позвоночника сжиженную хмарь при помощи иглы. Хмарь не снимала болевые ощущения так же сильно, как дурманящие лекарства, но всё же весьма существенно уменьшала их в области раны, а при введении именно в спинной мозг могла на короткое время совсем отключить чувствительность ниже места прокола – Рамут обнаружила и доказала это своими собственными исследованиями. Она уже давно готовила статью об этом, а на вступительном собрании ей представлялась возможность обнародовать свои изыскания во врачебных кругах.
   Нервничала ли Рамут перед докладом? Пожалуй, да, но отнюдь не до заикания и дрожи в коленях. Возможность спора с Реттгирд её слегка будоражила, но это было жизнелюбивое волнение научного азарта, а не лишающий дара речи страх. Рамут чувствовала уверенность в своих силах и знаниях – достаточную, чтобы противостоять любому недоверчиво настроенному слушателю: сказывался опыт защиты «Некоторых заблуждений современной врачебной науки», пришедшихся не ко двору в преподавательской среде её родного учебного заведения. Суждения автора показались слишком новыми, бросающими вызов устоявшимся взглядам. Рамут сохранила эту работу и время от времени возвращалась к ней, дополняя и исправляя её, а между тем кое-какие высказанные в ней положения уже успели подтвердиться и стать общепринятыми. Впрочем, в целом этому труду ещё долго не грозило устаревание. Врачебная наука шла вперёд, но не так быстро, как хотелось бы.
   Усиленно работая над докладом, Рамут не упускала и возможности потрудиться в прекрасных хирургических залах Общества. Их сияющая чистота, простор, зеркальные полы, белые стены и высокие потолки с лепниной на кого-то могли навевать скуку и нервную дрожь, но Рамут нравилось. Здесь было всё самое лучшее: инструменты, мебель, лекарства, а также плеяда умных, знающих, опытных врачей. С Реттгирд за эти четыре дня она пересеклась всего пару раз; ей довелось видеть, как та применяет обезболивание внушением. Их способы мало различались, разве только Реттгирд тратила больше времени и усилий на введение больного в состояние нечувствительности. Лечила эта сероглазая обаятельная госпожа быстро, красиво и умело; она как бы раскрывала над больным незримые крылья, завладевала его жизнью, его дыханием, каждым ударом его сердца. Всё было под её зорким и властным присмотром. Если в руки Реттгирд попадала роженица, она и пикнуть не смела под зачаровывающим взглядом врача, а ребёнок выскакивал из неё, как пробка. Трудились в Обществе врачи старше и опытнее её, но имя госпожи Реттгирд гремело и раскатывалось, когда требовались смелые, решительные, безотлагательные действия – когда было по-настоящему туго.
   Рамут предпочитала делать своё дело незаметно. Её здесь ещё мало кто знал, разве что с огненноволосой Ульвен они успели сдружиться. Нрав у той был лёгкий, весёлый, пошутить она тоже любила, но, в отличие от Реттгирд, всегда обходилась без ехидства. Её супруг давал уроки музыки на дому; большого дохода ему это не приносило, но он занимался этим по призванию души. Они растили первого ребёнка – полуторагодовалую дочку.
   – Слушай, как тебе удаётся совмещать материнство и работу? – озадаченно спросила Рамут. – Мне семейные дела ещё только предстоят, и я совершенно не представляю себе, как это!
   – В первые полгода принимала только на дому, – поделилась Ульвен опытом. – В Общество выбиралась раз в неделю, чтоб хоть как-то не отстать от жизни... Дочура у нас покушать любит, кормить приходилось часто. Потом перевела её на сцеженное молоко и прикорм – с этим справляется и муж, когда меня дома нет. Ну, вот как-то так понемногу и вернулась опять в люди, – подытожила Ульвен со своим лёгким, приятным, курлычущим смешком. – На дому принимать больных – этого мало, этак можно замкнуться в себе иоказаться на обочине врачебной науки. Вся передовая жизнь – здесь, в Обществе.
   Побывала Рамут и у Ульвен в гостях. Они с супругом жили в небогатой части города, где узенькие и вытянутые семейные домики лепились вплотную друг к другу, стена к стене. На каждом фасаде помещалось в ширину только одно окно, а на каждом этаже – одна комната (изредка – две). Тем не менее, у каждого такого домика имелись два крошечных дворика – передний и задний. На этих пятачках земли мало что можно было разместить, но Ульвен с супругом умудрились соорудить что-то вроде уютного садика: одно деревце, два куста и скамейка – перед домом, а на заднем дворике стояли детские качели и стол со стульями – вероятно, чтобы наслаждаться трапезой на свежем воздухе. Огорожены такие дворики были весьма условными заборчиками.
   Едва переступив порог, Рамут увидела замечательную семейную картину: молодой господин в чёрной жилетке и белой рубашке с засученными рукавами гнался с тарелкой каши за прыгающей, как мячик, малышкой с рыжими пружинистыми кудряшками. Девочка с пронзительно-звонким хохотом улепётывала от отца, а тот, растрёпанный, с совершенно отчаянным выражением на лице, старался на бегу сунуть ей в рот ложку каши.
   – Ледрис, дитя моё, разве можно убегать от батюшки? Изволь скушать свой обед! – увещевал растрёпанный господин. Увидев Рамут, он рассеянно поприветствовал её: – Добрый день, сударыня! Прости, у нас тут кормление в самом разгаре.
   Ульвен поймала это очаровательное дитя, подхватила на руки и расцеловала в круглые щёчки.
   – Попалась! А где у моей крошки шейка? Сейчас как поцелую!
   Малышка визжала от щекотки, сверкая ярко-синими глазёнками. Только на руках у матери она смилостивилась и соизволила съесть несколько ложечек каши. Позже, за чашечкой отвара, супруг Ульвен (его звали Мелькер) со вздохом посетовал:
   – Всё было гораздо проще, когда она не ходила. Когда пошла... О, хлопот стало втрое больше!
   Жилище Ульвен и Мелькера было скромным: на первом этаже располагалась гостиная, использовавшаяся ещё и в качестве столовой, а также маленький врачебный кабинет Ульвен, на втором – зал для музицирования, а под самой крышей – супружеская спальня и детская. Все комнаты были небольшими, а на подвальном этаже дом занимался всеми хозяйственными делами – пусть и крошечный, но одушевлённый. Рамут даже стало совестно за тот роскошный особняк, почти дворец – подарок Дамрад им с Вуком на свадьбу.
   Мелькер, творчески рассеянный, слегка мечтательный, выглядел взъерошенным от возни с ребёнком. Он то и дело закатывал глаза и отдувался, как будто пребывал уже на последнем издыхании. Растопыривая нервные пальцы, он жаловался, что в таких условиях совершенно невозможно заниматься музыкой, но стоило дочурке вскарабкаться к нему на колени и обнять за шею своими пухлыми ручонками, как он тут же таял: на это синеглазое чудо с огненными кудряшками невозможно было сердиться. Ульвен любила припугнуть Мелькера в шутку, что приведёт второго мужа, а тот цокал языком и возводил глаза к потолку.
   – Дорогая, я бы с удовольствием потеснился, но куда? Давай смотреть на вещи трезво. Этот дом слишком мал. Второму супругу придётся отводить часть моего музыкального зала... А потом он захочет тоже стать отцом... Это уже пятеро жильцов. Нет, это решительно невозможно! Самое большее, что мы можем себе позволить сейчас – это ещё одинребёнок. И всё!
   – Ну, можно взять мужа из состоятельной семьи, – с озорной искоркой во взоре рассуждала Ульвен, а у самой губы дрожали в сдерживаемом смехе. – За ним дадут неплохоеденежное приданое. Если добавить к нему деньги от продажи этого дома, хватит на жилище попросторнее.
   – Угу, конечно, мечтать не возбраняется, – иронически кивал Мелькер. – Вот только какая состоятельная семья отдаст своего сына молодому врачу? Они предпочитают знаться только со своим кругом.
   – Ну, не вечно же я буду молодым врачом! – Ульвен изогнула рыжую бровь, подначивая супруга. – Ещё разбогатею!
   – Повысишь со временем своё благосостояние – возможно, но не разбогатеешь настолько, чтобы поравняться с верхушкой, – назидательно вскинув палец, возразил Мелькер. – Нет, дорогая, богатый врач – это такая же несуразица, как «сладкая соль» или «горячий лёд». Что, многие женщины в твоём Обществе могут похвастаться двумя-тремя супругами?
   – Признайся, ты просто не хочешь, чтобы я брала второго мужа, вот и разводишь тут «трезвые рассуждения», – расплылась Ульвен в умильно-ласковой улыбке, ущипнув Мелькера за щёку. – Заранее ревнуешь, да, малыш? Ах ты, мой ревнивец!
   – Да! – воскликнул тот, смущаясь от этих нежностей. – Я не хочу делить тебя ни с кем... Ах, госпожа, оставь, что ты делаешь! Не при гостях! (Ульвен принялась тискать и чмокать мужа).
   Словом, молодая супружеская чета произвела на Рамут приятное впечатление. Мелькер был мил и прост, весь как на ладони: творческая личность, и этим всё сказано. (Впрочем, как показал разговор о втором муже, он не настолько витал в облаках, чтобы совсем не разбираться в житейских вопросах). У колен Ульвен прыгала синеокая рыженькая прелесть и просилась на ручки... О подобном тихом счастье Рамут могла мечтать и сама, но ей выпала иная доля – Вук. Странный, непостижимый, то манящий печальной улыбкой из глубины раненого сердца, то отталкивающе ледяной, чужой и страшный. Он принёс ей эту папку с планом свадебной церемонии, а Рамут за все четыре дня не нашла времени, чтобы туда заглянуть. Так она и лежала – большая, тяжёлая, с холодным переплётом из чёрной кожи. Впрочем, что греха таить: при желании Рамут могла бы выкроить полчаса на ознакомление, но в том-то и беда, что ей не хотелось даже прикасаться к этим страницам, исписанным безупречным почерком.
   Она предпочла отдать себя целиком работе и подготовке к вступлению в Общество. В назначенный день, одетая в чёрный кафтан с белым шейным платком, Рамут выступила в просторном зале для лекций. В горле чуть сохло от волнения, но голос не дрожал. На доске висели выполненные ею самой рисунки, изображавшие ход операций на лице и спинномозговое обезболивание, а на скамейках не было ни одного пустого места.
   – Обезболивать таким образом сами роды нецелесообразно да и неудобно, потому как хмарь снимает боль на непродолжительное время – около получаса. Но этого временивполне хватит опытному врачу для выполнения разреза.
   Реттгирд, конечно, была в числе слушателей. Её серые глаза внимательно следили за Рамут, но выражение в них озадачивало девушку – мечтательно-задумчивое, почти ласковое. Когда настало время для вопросов, Рамут предвкушала словесную схватку, но Реттгирд молча сидела на своём месте, не сводя с докладчицы взора. Вопросы поступали от кого угодно, но только не от неё. Даже Ульвен задала парочку, а Реттгирд витала где-то в облаках. Когда Ульвен толкнула её локтем, она очнулась.
   – А? Простите, что? Я, кажется, задумалась.
   – У тебя есть вопросы? – усмехнулась Ульвен.
   Реттгирд поднялась. Все притихли – видно, ждали интересного спора. Рамут тоже приготовилась отражать удар, но то, что она услышала, повергло её в жаркое смущение.
   – У меня только один вопрос к уважаемой докладчице, – с сияющим взглядом и странной улыбкой сказала Реттгирд. – Что она делает сегодня вечером?
   По залу волной прибоя прокатился смех. Ульвен, хлопнув сестру по науке по плечу, хохотнула:
   – Да нет! Вопросы по существу доклада!
   – Я отчего-то уверена: всё, что произносят эти дивные уста, тоже в высшей степени прекрасно и умно, – всё так же мечтательно проговорила Реттгирд.
   Когда смешки в зале стихли, седовласая госпожа Хедельвейг, председательствовавшая на собрании, подвела итог. Доклад Рамут она назвала весьма интересным, а высказанные в нём идеи – достойными внимания. После доклада Рамут ждало ещё одно испытание – показательная операция. Для такого случая ей даже заранее подыскали больного с повреждением хребта и спинного мозга: Общество интересовали её необычные способности костоправки. По дороге в хирургический зал Ульвен шутливо ткнула Рамут в бок и шепнула:
   – Ловко ты умудрилась обезвредить самую острую на язык спорщицу в Обществе!
   Больной, навий средних лет, лежал на столе – желтовато-бледный, напуганный, с впалыми щеками и седоватой щетиной на подбородке. Рамут склонилась над ним и сказала сулыбкой:
   – Всё будет хорошо, не волнуйся. Смотри мне в середину ладони. Твоя боль у меня вот здесь!
   С этими словами она сжала кулак и встретилась взглядом с Реттгирд. Укола иглой больной не почувствовал – значит, обезболивание действовало. Рамут сделала всё, как обычно: сломала неправильно сросшиеся позвонки, восстановила спинной мозг и соединила кости снова. И всё это – не касаясь больного и пальцем. Как и всегда после такого лечения, она ощутила слабость и опустошённость; пол под ногами поплыл, но Рамут постаралась не показать вида. Она сжала босую ступню пострадавшего.
   – Что-нибудь чувствуешь? – спросила она.
   – Госпожа, ты касаешься моей ноги! – радостно воскликнул тот. – Я чувствую свои ноги снова! Пошевелить пока не могу, но уже чувствую!
   Среди наблюдателей прокатился изумлённый шепоток, а Рамут улыбнулась.
   – Пошевелить ими ты сможешь завтра. А пока ты должен лежать, чтобы хребет окончательно и прочно сросся. Спина может болеть некоторое время, но это ничего. Пройдёт. Скоро ты снова будешь ходить, как раньше.
   – Благодарю тебя, госпожа врач... Я уж и не надеялся...
   Тело наливалось тяжестью, голоса слышались будто сквозь подушку. Из последних сил Рамут давала врачам указания, как ставить этого больного на ноги – на случай, если у неё самой не будет времени им заниматься. Мышцы у него из-за долгой обездвиженности истощились, и предстояла большая работа по восстановлению способности ходить.
   Ей поднесли на бархатной подушечке круглую серебристую брошь с ленточкой – знак принадлежности к Обществу, и госпожа Хедельвейг, лично приколов её Рамут на грудь,пожала молодой целительнице руку.
   – Поздравляю, любезная Рамут, ты принята!
   За научной частью собрания следовало небольшое угощение: выпивка с лёгкой закуской и, разумеется, бакко. Стараясь скрыть свою слабость, Рамут опустилась в кресло идовольствовалась единственной чаркой вина с сырным печеньем. Выкурив трубочку, она поняла, что попала в мягкую ловушку уютного сиденья: встать уже не получалось. Всё расплывалось перед глазами, предметы таяли, проявляясь лишь смутными очертаниями, и Рамут думала только о том, как бы добраться домой.
   – Ты не ответила на мой вопрос. – Реттгирд опустилась в соседнее кресло, попыхивая трубкой.
   – О чём? – еле шевельнула Рамут сухими губами.
   – О том, что ты делаешь сегодня вечером. – Реттгирд не сводила с неё пристального взгляда, который вогнал бы Рамут в смущение, не будь она сейчас так обессилена.
   – Прости, но уже ничего. – Уголки губ весили, как две каменные плиты, но Рамут всё-таки приподняла их. – Я выложилась во время лечения, теперь мне нужно самой восстанавливать силы... А бакко меня доконал. Не следовало мне курить... Боюсь, я не смогу выйти из этого помещения на своих ногах. Вот такая неприятность со мной вышла...
   Комната пустилась в пляс: сильные руки Реттгирд подхватили Рамут и вынули из кресла.
   – Позволь мне помочь тебе, – коснулся её уха тёплый голос.
   Горьковато-дурманящая, душная завеса дыма бормотала сотнями голосов. Все вокруг пили, закусывали и увлечённо беседовали, даже не заметив, как Реттгирд вынесла Рамут из здания. Только Ульвен встревоженно выскочила следом на крыльцо:
   – Что случилось?
   – Рамут устала и плохо себя чувствует, – ответила Реттгирд. – Раз уж ты здесь, то поймай нам повозку, будь так любезна.
   Стемнело, небо дышало промозглым осенним холодом и предчувствием дождя. Первые капельки упали Рамут на щёки, а потом забарабанили по крыше повозки, в которую Реттгирд её бережно усадила. Ульвен хотела ехать с ними, но Реттгирд пожала ей руку и покачала головой.
   – Не стоит, оставайся.
   В повозке Рамут отчаянно пыталась собраться, чтобы не упасть всем телом на услужливо подставленное плечо, но сидеть прямо не получалось. Даже высвободить пальцы из мягкого, но настойчивого пожатия Реттгирд она уже не могла.
   – Ты израсходовала все силы на этого бедолагу... Такая самоотверженность сколь восхитительна, столь же и безрассудна. Так изматывать себя...
   Что прозвучало в этом голосе? Сострадание? Укоризна? Странная, неуместная, будоражащая душу ласка? Рамут уплывала на его волнах в дождливую тьму, полную влажного шороха и тихой дроби капель по крыше.
   – Я иначе не умею, – пробормотала она, борясь и безнадёжно проигрывая беспросветности слипшихся век. – А силы восстановятся.
   Кажется, к её руке прильнули губы.
   – Ты изумительна, Рамут. Ты достойна поклонения. Прости меня за эти речи, они не к месту, но я тоже иначе не умею. Если что-то или кто-то восхищает меня, я говорю об этом прямо.
   Рот Рамут силился промычать «не надо», но оказался намертво склеен. Она уже не чувствовала, как её выносили из повозки и укладывали в постель; из пустоты выныривал тревожным поплавком голос Темани. Последняя мысль проползла умирающей змейкой: а ведь завтра в семь утра придёт Вук за ответом. Проснуться хотя бы в шесть... Хотя бы бегло просмотреть эту треклятую папку.
   ...Сквозь мертвенное небытие к ней пробрались жёсткие ладони, которые пахли кровью, сталью, битвой, далёкой тревогой снежных равнин, горечью пожаров.
   – М-м, – простонала Рамут, прильнув щекой к одной из этих родных, гладящих её по лицу рук.
   – Что с тобой, детка?
   Матушка пришла со службы – значит, поспала Рамут совсем немного, но голос уже вернулся к ней, воскрес из пепла.
   – Вымоталась... Лечила больного, – прошелестели её усталые губы. – Матушка... Разбуди меня утром, когда будешь уходить.
   – Я ухожу в пять. Не рано ли? Может, лучше отдохнёшь как следует? – Дыхание Северги касалось лба Рамут, пальцы ворошили волосы, поглаживали прядки.
   – Нет, мне надо встать... Вук придёт за ответом... Я ещё ту свадебную папку не читала.
   Поцелуй мягко лёг на лоб Рамут.
   – Ничего, подождёт, сколько надо. Спи сладко, милая. Отдыхай хорошенько.
   Рамут не могла противиться сну: он накрыл её тяжёлым пуховым сугробом и придавил. Сквозь щель между одеялом и подушкой к ней пробивалась колыбельная без слов – просто мычание под нос, «м-м-м». Простая и суровая, одетая в мундир пятисотенного колыбельная.
   Рамут проснулась сама в шесть утра – вполне отдохнувшая, здоровая и полная сил, только голова слегка беспокоила тупой болью, словно с похмелья. Матушка даже не подумала её разбудить: видно, сочла, что дочери всё-таки лучше поспать лишний часок. И оказалась права. Сон восстановил силы, а купель с душистым мылом и сытный завтрак довершили лечение, смыв отголоски вчерашней слабости, будто тёплая волна. На всё это у Рамут ушло полчаса; допивая отвар тэи, она наконец снова открыла папку, которую обязалась прочесть и подписать.
   Свадебное празднество было расписано очень подробно: каждый шаг, каждое слово, каждое блюдо и каждый наряд. Прилагался список гостей, в который Рамут могла добавить по своему желанию до ста персон. Ей предстояло заполнить и вручить сто пригласительных карточек, лежавших тут же, в пухлом конверте меж страниц... Но кого приглашать? Врачей из Общества? Их там было намного больше сотни. Если позвать только сто, остальные могут обидеться. Впрочем, после некоторых раздумий Рамут решила вписать имена только тех, с кем успела хорошо познакомиться: Реттгирд, Ульвен, главу Общества – госпожу Хедельвейг и ещё пять-шесть врачей. Что-либо дополнять она не видела смысла, равно как и отменять. Всё, что ей оставалось – это вытерпеть сие торжество, нависшее над её душой, как разверстая пасть огромного огнедышащего чудовища.
   Дом оповестил звоном о приходе гостя. Вук был удручающе... нет, устрашающе точен: он переступил порог ровно в семь, как и обещал – ни мгновением позже. Рамут снова обдало дыханием мороза, поднимающим все волоски на теле, а каждый стук каблука о пол отзывался внутри гулким и тоскливым замиранием. Складки плаща веяли мраком и холодом осеннего ненастья, чёрные обсидиановые подвески на заплетённых в косицы передних прядях мерцали строго и траурно... От леденяще-любезной улыбки синеглазого зверя волчица внутри Рамут скалилась и топорщила шерсть на загривке, чуя неведомую опасность.
   – Доброе утро, моя прекрасная госпожа! – склонился Вук в приветствии.
   Рукой в чёрной шёлковой перчатке он сбросил наголовье плаща, и великолепная, вьющаяся крупными кольцами золотая грива приняла тёплые отблески каминного пламени. Косички качнулись и звякнули подвесками, когда он поклонился Рамут.
   – Здравствуй, Вук. Я прочла это. Никаких изменений и дополнений в ход праздника я не вношу, добавила только несколько гостей. – И Рамут протянула ему папку.

0

15

У «слизняков» на их бесстрастных лицах впервые отразилось что-то вроде неудовольствия, но они предпочли с Севергой не связываться и удалились с независимым и гордым видом.
   – Славный домик, – окинув взглядом гостиную, молвила матушка. – Будет где детишкам порезвиться.
   Сон опять толкнулся в виски зловещей черной птицей. «Разве ты не хочешь детишек?» – отдалось под сводом черепа эхо – не поймать его, не раздавить и не вышвырнуть изпамяти прочь. Рамут только стиснула челюсти и сжала губы – совсем как родительница.
   Слабость отступала. Уже через несколько дней Рамут наведалась в Общество – послушала доклад, поучаствовала в его обсуждении, отобедала и даже приняла нескольких больных. Она скромно полагала, что её отсутствия по болезни никто не заметил, но с приятным удивлением обнаружила, что это не так. Знакомые сёстры по науке радостно приветствовали её, и даже сама председательница, госпожа Хедельвейг, почтила её своим вниманием и парой любезных слов.
   – Ну, наконец-то ты снова с нами! – воскликнула Ульвен за обедом. – Твоё здоровье, сестрица!
   И все за столом выпили чарочку хлебной воды в честь выздоровления Рамут.
   Первая брачная ночь по-прежнему откладывалась – теперь уже под предлогом усталости Рамут после трудового дня, но Вук не настаивал. Он был любезен и обходителен, подчёркнуто учтив и даже не целовал супругу в губы, позволяя себе лишь коснуться кончиков её пальцев – но это днём, а ночью Рамут не было покоя от кошмаров. Серый зверьс голубыми ледышками глаз приходил к ней во сне, чтобы снова слиться с нею в порыве похоти. Рамут, окрепнув, теперь давала ему жёсткий отпор в облике волчицы, но он успевал порядком измучить её своими домогательствами, и она просыпалась разбитой и не отдохнувшей. На работе спасал бакко, помогая взбодриться, но бесконечно так продолжаться не могло. За ужином Рамут решилась напрямик заговорить с супругом об этом.
   – Зачем ты приходишь в мои сны? Перестань так делать, пожалуйста.
   Вук, приподняв бровь и вскинув на Рамут колко-сумрачный взгляд из-за чашки с отваром, изобразил удивление:
   – Моя драгоценная госпожа, я не понимаю, о каких снах ты изволишь говорить. Тебе снится что-то дурное?
   – Не прикидывайся. – Рамут, чувствуя жаркий вихрь раздражения, скомкала салфетку. – Я очень устаю, после работы мне хочется отдохнуть и выспаться, но ты мне не даёшь покоя ночью.
   Вук, отставив в сторону чашку, взглянул на девушку с леденяще-пристальным вниманием. Его ладонь протянулась и накрыла руку Рамут.
   – Но я действительно не понимаю, моя прекрасная супруга... Зачем мне тебя тревожить? Что за сны тебя мучат? Может быть, ты хочешь поговорить об этом?
   От этого прикосновения сердце Рамут гулко стукнуло в груди, а в голову закралась шальная мысль: а может, он и правда ни при чём, а всему виной её страх? Высвободив руку из-под ладони Вука, она поднялась из-за стола.
   – Нет, оставим это. Я пойду отдыхать.
   Она направилась в спальню, но Вук настойчиво следовал за ней.
   – Госпожа, я обеспокоен. Ты в самом деле переутомляешься в своих врачебных трудах... Может, тебе следует поберечься? Ты совсем недавно выздоровела от недуга, неразумно так сразу бросаться в работу.
   – Оставь меня, пожалуйста, – обернувшись на миг, отрезала Рамут. В своём голосе она узнала звон клинка своей родительницы. – Я хочу спокойно отдохнуть.
   На неё накатили слабость и дрожь, которые она поспешила скрыть за дверью спальни. Книги, верные молчаливые друзья, обступили со всех сторон, успокаивая одним своим присутствием, а огонь в камине целовал жарким дыханием её дрожащие пальцы. Морозный взгляд Вука стоял перед глазами Рамут... Нет, этот хитрый безжалостный зверь знал, что делал, а сейчас умело разыгрывал перед нею невинность. Может быть, он таким образом вынуждал её, подталкивал к близости? Мстил за то, чтоне подпускала к себе? Не мог добиться жены наяву, зато отыгрывался в снах...
   Бросив кафтан на стул и оставшись в рубашке и жилетке, Рамут растянулась на кровати. Раздеться, окунуться в купель и улечься как следует мешало горькое оцепенение, в котором она пребывала неопределённо долго – гулкую, тягучую, шепчущую вечность. Веки ей склеила легкокрылая дрёма, но Рамут, будучи постоянно настороже в ожидании кошмара, вздрогнула всем телом и тут же сбросила её с себя, как тонкое покрывало. Этак и спать разучиться можно...
   Разминая затёкшую от неудобного лежания шею, Рамут попросила у дома чарку вина и немного сыра на закуску. Влив в себя лёгкий сладкий напиток, она долго смаковала полупрозрачный пахучий ломтик. От накопившейся усталости дрожали руки, а ведь она должна была лечить, делать операции... Сегодня она едва не проколола ножом брюшной отдел главной жилы – огромного толстого сосуда, выходившего прямо из сердца и раздваивавшегося напротив крестца. Ещё чуть-чуть – и кровь брызнула бы до потолка. В таком состоянии нельзя работать, скоро уже никакой бакко не поможет. Отчаяние и злость стучали в висках, заставляя кулаки сжиматься, но напряжение вырвалось вздохом, и Рамут сникла у огня, облокотившись на колени и запустив пальцы в густые иссиня-чёрные волосы.
   Пространство спальни давило, и она вышла из комнаты, хотя сердце то и дело обливалось холодком: не хватало ещё столкнуться с Вуком... В библиотеке на письменном столе ей бросились в глаза цветы – не живые, а склеенные из бумаги и переплетённые между собой в гирлянду. Их серединки были выкрашены жёлтой краской, но даже без неё Рамут с жарко ёкнувшим сердцем узнала бы их – те самые, с залитого яркими полуденными лучами луга. Бумажные цветы лежали на тетради в кожаном переплёте, которую Рамут тоже сразу узнала... Два почерка, «холодный» и «тёплый», портрет в рамке из ленточек.
   – Я знаю, что ты видела её.
   Рамут обернулась, как ужаленная. Ноги приросли к полу, ослабев: в дверях библиотеки стоял Вук. Не сводя с неё пристального взора, он медленно двинулся к столу.
   – Ты видела её и читала... А потом старалась незаметно вернуть её мне. «Ой, кажется, у тебя что-то выпало». – Его губы тронула усмешка, а взгляд затягивал душу Рамут в голубовато-хрустальную морозную бездну. – Неплохо придумано и ловко исполнено.
   Рамут не чувствовала обмершего, обморочно похолодевшего тела, она словно находилась под действием собственного обезболивания – одна сплошная трепещущая душа, одно захлёбывающееся сердце, которое встречало каждый следующий миг как последний в его жизни. Вук приблизился к ней вплотную и взял со стола бумажные цветы.
   – Они зовутся пупавками. Здесь, в Нави, такие не растут...
   Прохладные белые лепестки коснулись помертвевшей кожи Рамут, а в глазах Вука сияло Солнце. Объятия летнего цветочного ветра сомкнулись: ладони Вука легли ей на щёки, лоб уткнулся в лоб. Глаза – близко-близко, грустновато-светлые, родные, тёплые, цвета иномирного неба.
   – Ты... – Лишь это и смогло с тихим шелестом сорваться с еле живых губ Рамут.
   Только край стола выручил её, послужив опорой, а то она рухнула бы в объятия Вука, ослабевшая от счастья, что он вернулся – настоящий, истинный, самый первый. Он молчал, но его взгляд ободрял её, успокаивал: «Да, это я». А вслух он сказал:
   – Моя госпожа, сегодня прекрасный вечер. Как ты смотришь на то, чтобы прогуляться и подышать свежим воздухом?
   Эти слова тихонько постучались Рамут в сердце, прозвучав тайнописью из тетради... Губы налились жизнью, оттаяли, и она пролепетала:
   – Да... Прекрасный... морозный вечер. Самое время переварить ужин.
   Уста Вука оставались неулыбчивыми, но глаза ласково сияли.
   – Морозный. Ты права, моя госпожа, – кивнул он. – Поэтому оденься потеплее.
   Снежное покрывало скрипело под ногами, дыхание вырывалось седым туманом. Они шли молча по уснувшему под белым покрывалом городскому саду, озарённому отсветом близлежащих зданий. Мягко сияющие статуи вдоль дорожек служили фонарями, и этот мерцающий зимний чертог внимал каждому скрипу, каждому шороху, каждому короткому и взволнованному вздоху. Наконец Вук замедлил шаг и остановился, приподняв голову и задумчиво любуясь огромным старым деревом, раскинувшим над ними густо сплетённый шатёр из голых ветвей.
   – В доме я не мог сказать всего, – молвил он. – А здесь нас никто не слышит, наблюдение я снял.
   – Почему ты не мог говорить в доме? – Рамут с бьющимся сердцем переступила с ноги на ногу – снег отозвался звонким хрустом.
   – Потому что дома имеют уши, – ответил Вук, что-то разглядывая в кроне дерева. – При всём их удобстве они имеют один небольшой недостаток: через них Старшая Сестра следит за их жильцами.
   Рамут вспомнилось сокращение в тетради Вука – «С.С.».
   – Старшая Сестра? – повторила она, ощущая себя в каком-то странном, запутанном и пугающем сне.
   – Да, так называется тайная служба безопасности, призванная охранять Владычицу Дамрад и поддерживать государственный порядок путём раннего выявления заговорщиков и прочих вольнодумцев. – Губы Вука покривились тенью усмешки. – Заместителем начальницы этой службы я и являюсь. Дамрад больше всего боится покушений на свою жизнь. Их уже было несколько... Все их нам удалось предотвратить.
   – То есть... И наш дом... тоже следит за нами? – От услышанного Рамут ощутила ледяные пальцы мороза у себя под рёбрами.
   – Это строжайшая тайна, никто не знает об этом свойстве домов. – Вук повернулся лицом, и отсвет статуи зажигал в его глазах бирюзовый огонь. – Никто, кроме нашей службы и зодчих. Последние приносят присягу наравне с воинами и клятву о неразглашении этих сведений. Не всем зодчим по душе такой порядок... Кто-то отказывается закладывать в дом такое свойство, но всегда находятся те, кто может внести исправления уже после постройки, а несогласных... Впрочем, не будем об этом. Да, милая, наш дом тоже позволяет сотрудникам Старшей Сестры слышать каждое произнесённое в его стенах слово, потому-то я и позвал тебя на улицу. То, что я скажу тебе, не предназначено дляих ушей. И не должно быть услышано больше никем, кроме тебя.
   Лицо Вука в вечернем освещении сада казалось смертельно бледным, в глазах мерцали горькие искорки. Рамут застыла ледяным изваянием, обратившись в слух; даже сердце, казалось, в ней умерло, чтобы своим стуком не помешать ей улавливать каждое слово.
   – Да, Старшая Сестра наблюдает за тобой. За каждым. Но ей неизвестно, что самый главный заговорщик – это я. – Вук опять усмехнулся – криво и невесело. – Звучит невероятно, да? Но, тем не менее, это правда. Ты удивительно чувствительна и наблюдательна, моя прекрасная Рамут, и ты, конечно, не могла не заметить изменения во мне... происходящие время от времени.
   Вук помолчал, не сводя с девушки пристально-ласкового, задумчивого взора. С пересохших от волнения губ Рамут сорвалось:
   – Да... Мне кажется, что существует два Вука: один – холодный и безжалостный слуга Дамрад, и второй... Второго я вижу перед собой сейчас.
   – Тебе не показалось, милая. Нас двое в этом теле. – Лицо Вука хранило бесстрастие зимней ночи, только взгляд жил – пронзительный, усталый, с тенью далёкой нежности. – Слугу Дамрад зовут Вуком, а я – Добродан. Я был когда-то человеком и жил в другом мире – в Яви. У меня была семья – жена и маленькие детки. Рана, нанесённая Марушиным псом, превратила меня в оборотня... Я не мог больше оставаться с теми, кого любил. Бродя по лесам, я попал на Кукушкины болота, где обитала стая таких же, как я, существ. Вожаком там была старая волчица, которую все звали Бабушкой. Я прибился к стае и жил с ними какое-то время просто так – не свой и не чужой. Меня не гнали, но и не стремились подружиться, а я и тому был рад: устал от одиночества. Бабушка эта... Она сказала мне, что я – временный гость у них, потому меня и не торопились принять. Одним словом, у неё был дар предвидения. От неё я и услышал, что грядёт война Нави против Яви... Что воинственная правительница из мира навиев предпримет захватнический поход на мой мир. Я спросил, можно ли это как-то предотвратить, а Бабушка ответила, что ни одна попытка не увенчается успехом, войне – быть. Я был одиноким отщепенцем, моядуша болела по семье, которую я вынужден был покинуть... Война... Моим детям грозила смертельная опасность в случае войны. Вот всё, что имело для меня значение. Я сделал бы всё возможное и невозможное, чтобы защитить их. С одной стороны было предсказание Бабушки, а с другой – моё отчаянное желание спасти моих детей, не дать беде случиться. Так же, как и ты, милая, я хотел ринуться в битву, исход которой уже предрешён.
   Снег медленно падал, оседая на плечах Добродана. Рамут с трепетом души примеряла на него новое имя и с удивлением понимала, что оно подходило ему гораздо больше – тёплое, мягкое, как летний ветер. Вук же – гулкое, как удар грома...
   – Я вознамерился попасть в Навь, чтобы отыскать эту правительницу и убить её. – Губы Добродана затвердели, лицо посуровело, озарённое стальным отсветом непримиримости. – Тогда я не имел понятия, как я всё это осуществлю, это было просто одно голое желание, отчаянный порыв. Бабушка сказала мне такие слова: «Убив чудовище, ты сам станешь им. Даже одно намерение совершить это убийство семивёрстными шагами приближает тебя к этому». Чудовище, Рамут... Такое же, как Дамрад. Если я стану им, моя любовь к моим детям умрёт. Если я вернусь в Явь, я предстану перед ними зверем без сердца... Но и это меня не остановило. Даже эту цену я был готов заплатить за мир для моей родной земли и семьи, которую я покинул, но не разлюбил. Я отыскал вход в Навь... Его окружает морок, который не даёт чужакам добраться до Калинова моста, просто сводя их с ума. Вот там-то, в этом мороке, видимо, и родился Вук, который вобрал в себя все обиды, всю злость, всё дурное, что было во мне. Всё, кроме моей любви.
   Снежинки цеплялись за ресницы Добродана. Закрыв глаза, он будто вслушивался в себя: не проснётся ли безжалостный зверь, услышав своё имя?
   – Я попал в Навь и сразу угодил в плен. Я вынес все допросы и пытки, но не выдал своего истинного намерения... На все вопросы о цели моего прибытия в Навь я отвечал, что хочу служить самому могущественному повелителю в этих землях. Так я и узнал имя этой воинственной правительницы – Дамрад. Я заплатил за это знание кровью и болью, жестокой мукой. Я стал рабом, гнул спину в руднике, а потом – в каменоломне. Мне удалось сбежать оттуда и стать воином. Прослужил я не очень долго, моё прошлое выяснилось. Меня прикончили бы без долгих разбирательств, если бы не вмешательство одной высокопоставленной госпожи – той самой, что возглавляет Старшую Сестру и сейчас является моей начальницей. Я пришёлся ей по нраву, и она захотела сделать меня своим наложником. Я согласился. Я был готов на всё, Рамут... Любыми средствами шёл к своейцели, а целью моей было сердце Дамрад. Нет, не её любовь, а её мёртвое, пронзённое клинком сердце. Когда представилась возможность поучаствовать в состязании на право разделить ложе с Владычицей, я без колебаний отправился туда. Осознание того, что я делаю это ради спасения моих детей и мира в моей родной земле, помогло мне победить всех. Дамрад была передо мной, я мог бы отгрызть ей голову на той самой постели, но... Тогда-то Вук и проснулся во мне в первый раз. Он не дал мне осуществить задуманное. Он оказался сметливым и расторопным малым, и Дамрад начала давать ему поручения – раз за разом всё более важные. Не то чтобы он полностью завоевал её доверие –Дамрад до конца не верит вообще никому, – но как умного и деятельного слугу она его оценила. Когда Вук просыпается, я наблюдаю за ним будто бы со стороны... Я вижу всё, что он делает, и знаю его мысли, но вмешаться не могу. А вот он – не знаю, почему так выходит – не помнит ничего из того, что делаю я. Отрезки, когда бодрствую я, просто выбрасываются из его памяти. Вот тогда-то я и стал вести дневник, записывая туда все дела – для него, чтоб он не попадал впросак из-за этих провалов. Я не хотел, чтоб это наше чередование кто-то заметил, потому что я ещё не оставил надежд осуществить свой замысел – убить Владычицу. Я даже научился говорить, как он.
   При последних словах Рамут вздрогнула: на неё смотрели тёплые глаза Добродана, а голос она услышала ледяной, со стальным призвуком – голос слуги Дамрад.
   – Вук тоже стал делать записи по моему примеру: думал, что я, как и он, страдаю провалами. Почерк у нас оказался разный, но тут я не мог ничего поделать: мой он уже увидел. Тогда я не считал его своим противником и не думал, что должен притворяться им не только для всех вокруг, но ещё и для него самого... А ведь он, милая Рамут, и есть то чудовище, о котором говорила Бабушка. Чем больше я думаю об убийстве Дамрад, тем сильнее он становится. Мне не раз представлялся случай сделать то, что я задумывал, но этот мерзавец будто что-то чувствовал и просыпался. Так я попал в ловушку, которую сам же себе и расставил, затеяв всё это... И однажды настанет день, когда Вук окончательно возьмёт верх. Это лишь вопрос времени.
   Добродан смолк со вздохом, слушая молчание снегопада. В его взгляде грустно улыбнулось невидимое Солнце, согрев Рамут щемящим теплом цветущего луга.
   – Когда я увидел тебя... Мне трудно передать это словами, но ты и так сама всё чувствуешь, моя ладушка. Не думал я, не гадал, что смогу ещё кого-то так назвать... Что смогу снова сказать это слово – «люблю».
   Снежинки ли таяли на щеках Рамут, превращаясь в ручейки, или это слёзы струились из её глаз? Она не знала, просто растворялась в сиянии Солнца за его плечами. Его губы щекотали ей лицо, и от мягких касаний она устремлялась к нему всей душой и телом. Целуя, он шептал «люблю», и она верила.
   – Я люблю тебя, Рамут...
   Она сомкнула мокрые ресницы, слушала это сквозь снег, сквозь слёзы – и верила. В каждый вздох, в каждый поцелуй, в грустную дрожащую улыбку и шорох далёких трав иного мира... Верила пальцами, гладившими прохладные щёки супруга, верила губами, которыми ловила его дыхание и подлинную, проникновенную нежность; верила плечами, которые свела отчаянная зябкость, верила сердцем, которое билось рядом с сердцем Добродана. Верила каждым из слов, которые срывались лёгкими снежинками и улетали в тёмное небо:
   – Именно поэтому я здесь... Я здесь, чтобы ты выжил, чтобы победил Вука. Это и есть моя битва. Тяжёлая, но слишком поздно о чём-то сожалеть и поворачивать назад... Прошутебя, не думай об убийстве, каждой такой мыслью ты даёшь силу Вуку, питаешь его. Я верю, что твои дети спасутся, даже если война будет... Я не просто верю, я знаю это.
   Её губ коснулся прохладный грустный вздох. Добродан закрыл глаза, уткнувшись в лоб Рамут своим.
   – Ты самая прекрасная женщина в двух наших мирах... Я не имел права взваливать этот груз на тебя, но Дамрад настаивала на моём браке. Сейчас она не верит вообще никому; боюсь, что таким образом она решила отдалить меня от себя, как будто тоже что-то почувствовала. Эта битва проиграна, ладушка... Тебе не спасти Добродана, они с Вуком уже прошли ту точку, до которой было ещё неясно, на чьей стороне перевес. Теперь Вук сильнее. Я сам дал ему эту силу, увы.
   Рамут сделала бы всё, чтобы стереть печать обречённости с его светлого чела. Её душа раскинула крылья, а ветер ей вторил, растрепав её распустившуюся косу и пересыпая вороные пряди белыми хлопьями. Добродан с тихим, грустным восхищением скользнул в её волосы пальцами, поднёс их к губам и поцеловал.
   – Лада... Любимая. Я знаю, как тебе тяжело с Вуком... Я всё знаю, моя голубка, и моё сердце кровоточит оттого, что я ничем не могу тебе помочь. Об одном только прошу: не зачинай с ним детей. Да, у нас одно тело и семя одно, но... У Вука нет того, что есть у меня – любви. Пусть дети будут зачаты в ней – это всё, чего я хочу.
   – Я обещаю... Дети будут твоими. – Отвечая на ласку пальцев супруга, Рамут с тёплыми слезами прижималась к ним щекой. – Даже если семя попадёт в меня, когда будет бодрствовать он, я не дам ему прорасти во мне.
   Добродан улыбался с тёплым сиянием иномирного неба в глазах.
   – Я очень хочу маленьких... Наших с тобой. Хочу увидеть в них твоё продолжение – с твоими дивными глазами и волосами. И с такими же прекрасными душами, как у тебя. Им придётся потерять отца, но я не могу уберечь их от этой доли.
   – Они его не потеряют! – Рамут, уже не в силах удерживать неукротимых, сотрясающих грудь рыданий, обвила его шею, вцепилась судорожно, словно оберегая и удерживая. – Я выиграю битву, которую ты считаешь проигранной. Я сделаю это, даже если оба мира ополчатся против меня!..
   – Я тоже так думал, когда стремился в Навь, ладушка... – Добродан коснулся вздохом виска Рамут, играя её волосами вместе с ветром и вычёсывая из них пальцами снежинки. – Бабушка предупреждала меня, но я, как и ты, отчаянно веровал в свою победу.
   – Ты был один, – сквозь слёзы улыбнулась Рамут. – А теперь мы вместе.
   Они стояли, обнявшись, среди снежного вихря. Садовые статуи озаряли дорожку блёклым светом, а волосы Рамут густым плащом окутали их двоих.
   – Будь осторожна, ладушка, не произноси моё имя при Вуке, – шепнул Добродан, когда они шагали по направлению к дому. – Лучше зови меня Вуком всегда, потому что Добродан уже ни для кого не существует. Никто не должен узнать всего того, что я тебе сейчас сказал. Помни: у стен есть уши.
   – Хорошо, – ответила Рамут, прильнув к нему.
   А он улыбнулся и обнял её за плечи. Так они и шли, пока не достигли своих ворот; перед входом рука супруга соскользнула, и сердце Рамут сиротливо защемило. Дом встречал их хрустальным перезвоном и теплом камина, но теперь девушка не столь всецело доверяла этим стенам. Только взгляд мужа согревал её и ободрял, и она всё крепче уверялась в том, что победит в битве. Теперь она это точно знала.

   *
   Лучи Макши озаряли склонённую над письменным столом голову Рамут, и её убранные в простую косу волосы вспыхивали иссиня-чёрным шёлком. Она работала над своим давним, выстраданным трудом под названием «Некоторые заблуждения современной врачебной науки», приводя его в соответствие нынешнему состоянию лекарского искусства. Одни из высказанных в нём положений уже подтвердились, другим не хватало доказательств, а третьи казались слишком новыми и оторванными от современности.
   Всё оборудование было переправлено в Верхнюю Геницу, и под врачебный кабинет Рамут приспособила одну из хозяйственных пристроек тётушкиной усадьбы. Бенеда, цокаяязыком и качая головой, разглядывала все эти «городские штучки»:
   – Ишь ты... Чего только городские лекари не напридумывают!
   Чтобы не выпасть из науки, Рамут выписывала врачебные издания. Журналы и сборники статей в деревню не доставляли, и за ними приходилось раз в месяц ездить в ближайший городишко, Раденвениц. Городской наряд Рамут не сняла, привыкнув к нему, только дополнила его высокими сапогами для верховой езды – такими же, какие носила тётушка Бенеда.
   Дочки быстро привыкли к сельской жизни. Рамут брала их с собой на реку и в горы, учила ухаживать за домашней скотиной, плавать, лазать и читать лес, как открытую книгу. Столичная суета не выбила из неё самой любви к природе, и она с горьковатым наслаждением окуналась в родные места. Здесь она была дома.
   ...Оторвав перо от бумаги и устремив взгляд в окно, на играющих во дворе девочек, Рамут задумчиво улыбнулась, но это не изгладило горьковатых складочек, чуть наметившихся возле её губ. Рот у молодой навьи был точь-в-точь матушкин – такой же твёрдый, волевой и жёсткий, но суровость его смягчалась ласковым светом ясных голубых глаз.
   Драгона и Минушь были зачаты с Доброданом, а не с Вуком – в недолгие счастливые промежутки, когда бодрствовала светлая часть личности мужа. Лаская Рамут, он осыпал её словами любви на своём родном языке; она выучила уже много нежных прозваний – «ладушка», «солнышко», «ягодка», «горлинка»... В сладкие мгновения близости перед нею раскидывался тот незабвенный луг, покрытый цветочным ковром. Рамут стояла среди бело-жёлтых пупавок, раскинув руки крыльями, а кто-то любящий обнимал её сзади и шептал на этом языке что-то ласковое. Она понимала не слухом и разумом, а сердцем...
   Она научилась будить в муже Добродана – пусть даже на несколько часов, но и этих островков счастья хватало, чтобы отдохнуть от леденящего панциря напряжения, в котором Рамут пребывала с Вуком. Она вливала в Добродана целительный свет своего сердца, отчаянно, всей душой желая ему победы, но тот сказал однажды:
   –  Ты не можешь мне помочь, родная. Потому что, как бы ты ни пыталась, ты меня не любишь... Ты жалеешь меня.
   Это была ночь зачатия младшей из их дочек. Слова супруга горько вонзились Рамут в сердце, она с болью вскинулась на постели, и тёплые слёзы хлынули из её глаз. Добродан с грустной нежностью вытирал ей щёки, успокоительно гладил по волосам, а потом, мягко преодолев её сопротивление, уложил к себе на плечо.
   – Нет, не спорь, ладушка, не пытайся убедить себя в том, что любишь меня. Твоё призвание – спасать и исцелять. Это твоя суть. И ты принимаешь сострадание за любовь.
   Рамут, уткнувшись в подушку, всхлипывала. В груди стонала рвущая душу правда: спасти отца, быть рядом, сделать так, чтоб его не убили... Спасти Добродана. Батюшку она избавить от гибели не могла, будучи слишком маленькой, но теперь, став взрослой и сильной, она должна была спасти супруга. Вырвать Добродана из пожирающей его душу тьмы по имени Вук, сделать невозможное, повернуть реки вспять, выиграть обречённую битву.
   Она рвала зубами подушку, беззвучно тряслась, судорожно вцепившись в супруга, а тот щекотал губами её мокрые щёки и сушил их тёплым дыханием.
   – Ну, ну, ладушка... Не плачь. Благодарю тебя за счастье любить тебя, за этот последний светлый лучик, озаривший мою жизнь.
   – Нет... Нет, – упрямо всхлипывала Рамут, закогтив плечи мужа и обхватив его так, будто желала удержать на краю смертельной бездны. – Я не отдам тебя... Не допущу этого. Ты победишь! Мы победим...
   Она спасала его изо всех сил – наотмашь, до исступления, до изнеможённой дрожи, до обморочной слабости. Поддерживала в нём Добродана, оберегала гаснущую искорку света от хлёсткой безжалостной тьмы, отгоняла холод и взращивала тепло. Но Рамут осталась единственным воином в этой битве: сам Добродан уже сдался.
   А однажды зверь с холодными глазами швырнул перед нею тетрадь с двумя почерками. Рамут кормила грудью младшенькую и невольно закрыла малышку объятиями, внутренне окаменев и сжавшись.
   – Твой Добродан больше не придёт, – возвышаясь над Рамут, гулко бросил Вук, и его голос стальным эхом отдался в стенах дома, так и не ставшего ей родным. – Он мёртв.
   Тетрадь, жалобно прошелестев страницами, упала на пол, и на последнем исписанном листе Рамут увидела свой новый портрет. Под ним рукою Добродана было написано: «Я люблю тебя, моя ладушка» – на его родном языке, нескольким словам и выражениям из которого супруг успел её обучить.
   – Я давно знаю о Добродане. Догадался. – Голубые ледышки глаз Вука резали живое, горестно трепетавшее сердце Рамут, как два острых клинка. – Но больше ты его не увидишь. Мне не нужны эти записки. Если хочешь, оставь себе на память. – И, поклонившись с ледяной учтивостью, Вук добавил: – Прости, госпожа, мне пора на службу.
   Покидая дом, он сапогом наступил на страницу с рисунком, а Рамут осталась сидеть с дочкой на руках, помертвевшая, каменная, с мраморно-белым лицом. Сурово сжавшиеся губы не дали вырваться крику, только проступили складочки по бокам рта – совсем как у матушки. Сердце рвалось вдовьим воем, а руки обнимали кормящуюся малютку.
   Ни единым стоном Рамут не выдала своей боли. Вся её жизнь сосредоточилась вокруг дочек и работы, а с Вуком они совсем отдалились друг от друга. На супружеское ложе она его больше не пускала, а на домогательства в снах ответила таким яростным и жёстким отпором, что и те вскоре прекратились. Ей было всё равно, где и с кем Вук утолит свою похоть: убийца Добродана вызывал в ней только холодную ненависть. Дела службы унесли матушку далеко от Рамут, но она видела Севергу в собственном зеркальном отражении. Лишь глаза отличались оттенком, а всё остальное – как две капли воды: рот, волосы, выражение лица... Столь же дикое, мрачное, непримиримо-суровое. Она и внутренне находила в себе всё больше сходства с родительницей, становясь таким же волком-одиночкой, как Северга... Лишь нежность к дочкам не давала ей превратиться в глыбу льда, да ещё, пожалуй, спасала душу работа: если призванием Северги стали война и убийство, то Рамут шла по противоположной стезе, принося не смерть, но исцеление.
   Но в столице было пусто и холодно, Рамут чувствовала, что родник её души пересыхает здесь. Любимые горы, лес и река подпитывали её силы в Верхней Генице, а что мог дать ей город – сборище каменных коробов, подслушивавших каждое слово своих жильцов? Она гуляла с дочками в городском саду, но этот островок природы был лишь бледным подобием того вольного и дикого великолепия, на лоне которого Рамут выросла. Какие столица могла дать ей преимущества? Вращение в научных кругах, возможность потешить честолюбие и завоевать своё место на небосклоне, среди светил врачебного искусства? У неё, обладательницы особого дара, уже появились завистницы среди сестёр по науке, и это омрачало радость от работы. Ей недоставало той весёлой, острозубой и злой хватки, с которой прокладывала себе путь Реттгирд, дух соперничества был Рамут чужд, она хотела просто делать своё дело – лечить страждущих.
   Из всех сестёр по науке расставаться ей было жаль только с Ульвен. Уладив все условности с Обществом врачей и заехав на прощание к Темани, Рамут заказала повозку повышенного удобства, взяла детей и отправилась в Верхнюю Геницу. Опостылевшего ей Вука она даже не стала заранее предупреждать о своём отъезде, только оставила письмо, в котором говорила, что хочет пожить с дочками в деревне: это будет полезно для их здоровья.
   В дороге весенняя Макша растапливала ледяную корку ожесточения, которой подёрнулась её душа, и наружу пробивалась упрямым ростком первоцвета безрассудная, ни на чём не основанная вера: Добродан жив. Он не мог умереть, Вук просто вогнал его в глубокую спячку... Эта вера колола сердце беспокойным колоском, и Рамут пускала вдаль незримую золотую нить, по которой текла эта безумная надежда и тёплая живительная сила. Не оборвать злодею Вуку эту ниточку-пуповину, он её даже не почувствует: не способен. «Живи, живи... Только живи», – устремляла Рамут в небо страстную мольбу. «Ты проиграла битву», – давила на грудь каменная глыба уныния, но росточек веры жил. Пуповина мерцала, тянулась через расстояние и тёмный холодный кокон души Вука к Добродану, соединяя его с сердцем Рамут. Она выносила двух дочек – выносит и эту победу. Неподъёмно-тяжёлую, как вес всего мира, но – нет, не обречённую. И неважно, кто он ей – отец, муж... Она должна была спасти его даже за мертвенной гранью небытия.
   ...Рамут так погрузилась в работу, что не видела, как во двор въехал воин на чёрном коне. Глаза огромного зверя пылали алыми угольками, а очи всадника блестели светлыми льдинками. Его встреча с Драгоной и Минушью произошла там же, где Рамут в детстве увидела приехавшую в отпуск родительницу – у колодца под медовым деревом. Но, в отличие от неё, девочки не обмерли и не застыли как вкопанные, а закричали от ужаса и бросились со всех ног в дом.
   – Матушка... матушка, там! – Подбежав к Рамут, запыхавшиеся девочки взволнованно задёргали её за рукава.
   – Что там, мои родные? – Рамут раскрыла объятия перепуганным дочкам.
   – Дядя на коне, – пролепетала старшенькая, Драгона.
   – Стра-ашный, – прижимаясь к коленям матушки, добавила Минушь.
   Нахмурившись, Рамут поднялась из-за стола и выглянула в окно, чтобы посмотреть на «дядю», который напугал её дочурок, но в следующий миг её сдвинутые брови расправились, а губы улыбчиво дрогнули.
   – Это не дядя, мои крошки, – засмеялась она. – Это ваша бабушка! Пойдёмте к ней скорее!
   Оробевшие девочки упёрлись было, но Рамут подхватила в охапку обеих и устремилась во двор, где соскочившая с седла Северга черпала ведром колодезную воду и поила своего жутковатого чёрного коня. Она стала более смуглой и поджарой, щёки высохли и ввалились, скулы остро проступали, а суровые складочки у рта обозначились ещё резче. Заметив Рамут с девочками, она поставила ведро наземь и выпрямилась; её губы оставались каменно сжатыми, но глаза пронзительно засверкали при виде внучек. Как и Рамут в своё время, малышки боялись встречаться с нею взглядом и застенчиво прятали лица.
   – Здравствуй, матушка! – радостно поприветствовала молодая навья родительницу. – Это мои Драгона с Минушью... Выросли, не правда ли?
   Северга подхватила девочек в объятия. Те отворачивались, не давая себя поцеловать, но ей кое-как удалось их чмокнуть: одну в ушко, другую в шейку.
   – Дичатся, совсем как ты в детстве, – хмыкнула она, спуская внучек наземь.
   – Ничего, привыкнут, – засмеялась Рамут.
   Драгона и Минушь поспешили спрятаться за колодцем, чтобы с безопасного расстояния наблюдать за страшным «дядей». А тот, взяв лицо их матушки в свои ладони, поцеловал её в губы.
   – Красавица моя, – шепнула Северга, окидывая Рамут неулыбчиво-серьёзным, внимательным и нежным взглядом. – Истосковалась по тебе... Приезжаю домой, а ты, оказывается, сюда укатила.
   О Вуке она даже не спросила. Её объятия были крепкими и жадными, взгляд – ненасытным, и сердце Рамут в ответ на эту страсть вспыхивало жаром и колотилось. Ветер кружил по двору сухую летнюю пыль, колыхая тяжёлые складки бессменного чёрного плаща Северги, и Рамут предложила матушке пройти в дом. Припорошённый сединой почтенный Дуннгар с церемонным поклоном поприветствовал гостью:
   – Добро пожаловать, госпожа Северга! Давненько ты не чтила нас своим вниманием...
   Как в былые времена, он поднёс ей чарку настойки. Выпив и закусив сыром, Северга усмехнулась:
   – Как всегда, разбавляете...
   Девочки где-то затаились: видимо, стеснялись Северги. Рамут, желая поскорее приучить внучек к обществу бабушки, выглянула во двор и позвала их, но матушка сказала:
   – Да пусть. Проголодаются – сами домой придут. Иди лучше сюда, моя ненаглядная, пропустим ещё по чарочке...
   Они опрокинули не одну, а целых три чарки, сидя в креслах у камина в гостиной, который в тёплую летнюю погоду не топился. На кухне под руководством Дуннгара готовился обед: скоро должна была вернуться с поля Бенеда с мужьями-работягами.
   – Ну, как ты тут поживаешь, родная? – спросила Северга.
   – Хорошо, матушка, – улыбнулась Рамут. – День – по хозяйству с тётей Беней, день – книгу пишу. Народ здешний лечим, как и прежде.
   – В общем, вижу, скучать некогда, – чуть изогнув жёсткие губы усмешкой, кивнула Северга. – Муженёк-то в столице остался?
   Упоминание о Вуке царапнуло сердце Рамут волчьим когтем, и она ответила сдержанно:
   – Да.
   Северга вновь опрокинула в себя чарку настойки, крякнула и утёрла рот.
   – Вот и пусть катится на все четыре стороны... Главное – детки, а больше ничего от этого куска драмаучьего дерьма и не нужно. – И, поигрывая остатками янтарного напитка на донышке, добавила с усталой досадой: – Вздумалось же тебе сделать себя военнообязанной!.. Надеюсь, хоть с двумя детьми тебя не призовут. Хотя кто его знает, чтоДамрад взбредёт в голову...
   Вскоре вернулись с поля работники во главе с Бенедой. Бакенбарды костоправки ещё гуще подёрнулись не тающим инеем седины, торчали клочковато и дико, придавая ей вид неистово-звериный и чрезвычайно грозный.
   – О, какие у нас гости! – воскликнула она зычно, завидев Севергу. Хлопая навью-воина по плечам и оглядывая с головы до ног, Бенеда неодобрительно цокнула языком: – Исхудала, дорогуша моя... Одна кожа да кости. Ну ничего, откормим! Надолго к нам?
   – Деньков на десять, – ответила Северга, смеясь и покачиваясь под мощными дружескими хлопками широких ладоней сельской знахарки. – На хлебах твоих щедрых, тётя Беня, кто угодно отъестся – это всем известно!
   Пока Дуннгар с помощниками накрывал на стол к обеду, труженики умывались во дворе под навесом.
   – Внучек-то своих уже видала? – спросила Бенеда, плеская себе в лицо пригоршню воды, шумно отфыркиваясь и роняя с густых бровей капельки.
   Северга кивнула, прислонившись плечом к дверному косяку и глядя в пыльную даль сквозь стальной прищур.
   – Растут девчонки не по дням, а по часам! Эх, летит времечко... – Костоправка растёрлась полотенцем, хорошенько взъерошила бакенбарды, снимая с них лишнюю влагу. – Кажется, ещё вчера Рамут была такая, как они, а теперь – глянь-ка! У самой дочурки... А сама – врач учёный, не чета мне, простой лекарке деревенской. Как она морды-то зашивать умеет! Загляденье. Из кровавого месива личико приличное может сделать. Золотые руки...
   За обеденным столом собрались все, кроме Драгоны с Минушью: их Рамут насилу отыскала в дровяном сарае. Ругать она малышек не стала, припоминая себя на их месте: когда-то она сама мертвела под взглядом родительницы и пряталась от неё по углам. С дочурками история повторялась... Погладив их по чернявым головкам, она сказала:
   – Родные, это же ваша бабушка! Не надо её бояться, она никогда не сделает вам зла. Пойдёмте-ка за стол, пташки мои, обед уже готов.
   Трапеза была, как всегда, простой, но обильной и сытной. Северга, видя, что внучки налегают на овощи, обратилась к дочери:
   – Это что же – ты и их травоядными сделала? Они же растут ещё.
   Вместо Рамут ответила Бенеда:
   – Нет, девки у нас всё кушают. И от рыбки, и от мясца их за уши не оттащишь! – И, посмеиваясь, она положила девочкам в тарелки тушёного с душистыми травами мяса.
   После обеда Бенеда подозвала их к себе, что-то шепнула, и девочки послушно убежали, а взрослые между тем беседовали за столом, на котором остались только напитки. Костоправка, опрокидывая чарочку за чарочкой, спросила:
   – Поговаривают, опять война будет... Что насчёт этого слышно, Северга? Правду люди бают или врут?
   – Вообще-то, по должностным правилам мне не следует говорить об этом, – сказала Северга. – Но шила в мешке не утаишь, это правда. Да, тётя Беня, Дамрад готовит новый большой поход.
   За столом повисла тишина. Мужья Бенеды молча пили, а Рамут вздрогнула от льдисто-пронзительного взгляда матушки. Веяло от него тоскливым холодом грядущей кровавойбеды, разлукой и тревогой, но сердце Рамут оставалось неустрашимым. Она была готова идти за матушкой по выжженной земле, среди бойни и кровопролития, только бы уберечь её от погибели, защитить, исцелить её раны. Лишь ради этого во время учёбы Рамут выбрала направление «военное врачевание», и сейчас, при известии о близящейся войне, её дух не дрогнул ни на миг. Но теперь добавлялось одно немаловажное обстоятельство, а точнее, два. Парочка этих хорошеньких черноволосых обстоятельств вошла в дом с плодами медового дерева: Драгона несла на голове большую миску, полную золотистых и сочных костянок, а Минушь – посудину поменьше.
   – Вот умницы, – похвалила Бенеда. – Давайте, ставьте на стол.
   Впрочем, младшую из сестричек она направила к Северге с особым, отдельным потчеванием. Малышка в оцепенении застыла перед грозной женщиной-воином, и костоправка добродушно усмехнулась:
   – Ну, а что надо сказать?
   Минушь пролепетала смешным тоненьким голоском:
   – Бабушка Северга, это тебе. Угощайся.
   – Благодарю, крошка. – Ухватив с десяток костянок за длинные плодоножки, Северга склонилась и коротко прижалась твёрдыми губами к щёчке девочки.
   Её взгляд-клинок, устремлённый на Рамут, говорил: «Ты не имеешь права рисковать жизнью. Если ты не думаешь о том, каково мне будет потерять тебя, подумай хотя бы о детях. Ты прежде всего мать, а уже потом врач». Гладя головки прильнувших к ней дочерей, Рамут содрогнулась при мысли о том, что они останутся с Вуком – чудовищем с холодными глазами и сердцем-ледышкой, в котором ни разу не шелохнулась даже тень какого-либо чувства к детям. И неудивительно: не он был их отец, а Добродан.
   Вечером затопили баню. Северга, сказавшись усталой, долго сидела в кресле и пошла мыться последней. Когда она возвращалась в дом, оглушительно бабахнул гром, и в землю упруго захлестал дождь, да такой сильный, что двор мгновенно покрылся пузырящимися лужами.
   – Ну вот, можно было и в баню не ходить, дождичком ополоснулась бы, – пошутила Северга, одним прыжком заскочив на крыльцо и переступив порог.
   Маленькая Минушь боялась грозы. Едва грянули первые раскаты, она стремглав кинулась под лестницу и забралась на сундук – тот самый, на котором отсиживалась десятилетняя Рамут в достопамятный зимний день, когда встретила матушку у колодца. Сжавшись в комочек, девочка смотрела оттуда на всех круглыми от страха глазами. Рамут знала, что если попытаться её оттуда вытащить, крику не оберёшься, но когда Северга подхватила внучку на руки и извлекла из укрытия, малышка даже не пикнула. Непонятно было, чего она боялась больше – сверкающих на полнеба чудовищных молний и оглушительного грома или стальных, пронзающих душу глаз.
   – Это всего лишь гроза, детка. Здесь она тебя не достанет, – сказала Северга, прижимая Минушь к себе. – Там, снаружи, пусть себе бушует. Мы-то дома. Дома сухо, тепло и безопасно.
   Она подвинула кресло к окну и села с внучкой на коленях. Девочка так оцепенела, что походила на куклу, а вспышки молний отражались в её глазах. Влажные волосы Северги чёрными змейками струились по белой рубашке, а пальцы ласкали головку Минуши. И случилось чудо: малышка понемногу оттаяла, доверчиво прильнув к груди навьи-воина и перестав вздрагивать от громовых раскатов. Старшая сестра подошла к младшей:
   – Вот и правильно, не надо бояться. Это только гром, он сюда не проникнет.
   – А ты у нас храбрая? – усмехнулась Северга, подхватывая вторую внучку и усаживая на другое колено. – Не боишься грозы?
   – Не-а, – мотнула головой Драгона.
   Девочки ещё немного смущались и робели, но освоились с бабушкой гораздо быстрее, чем в своё время Рамут. Нравом они обладали более живым, общительным и открытым, нежели родительница в их возрасте. Молодая навья вспоминала себя – дикого, замкнутого зверька, любившего уединение и сторонившегося незнакомцев; дочки росли другими, они купались во всеобщей любви, а самое главное – мама всегда была рядом. Рамут, в детстве почти не видевшая материнской ласки, старалась давать своим маленьким сокровищам всё, чего ей самой так не хватало когда-то для счастья: улыбку, смех, нежность, тепло и душевное единение. Прохлаждаться ей в деревне было некогда, работа надкнигой и врачебная практика требовали времени и сил, да и в домашнее хозяйство приходилось впрягаться наравне со всеми, но Рамут не допускала, чтобы дочки чувствовали себя брошенными и одинокими. Строгая тётя Беня прививала им любовь к труду, не позволяя им подолгу сидеть без дела, а Рамут старалась сделать этот труд для девочек весёлым и занимательным – своим присутствием, улыбкой, примером. Старшенькая Драгона уже сейчас проявляла интерес к врачебному делу, в ней проглядывали зачатки дара, и Рамут понемногу объясняла ей самые азы этой науки.
   Наблюдая, как Северга укладывает девочек в постель, а те уже не цепенеют от робости, она дивилась той быстроте, с которой они потянулись к бабушке. Что-то изменилосьи в самой Северге. Со своего долгого разведывательного задания матушка вернулась посуровевшей, осунулась, превратившись в напряжённо-острый, злой, закалённый клинок, но в её прикосновениях, в голосе, во взгляде на внучек Рамут чудилось такое не свойственное ей тепло – тепло с горьковатым привкусом. А ещё – мягкость, в которойпроступало что-то прощальное, и от этого в душе Рамут поднимался холодящий вихрь тревоги и тоски. Неведомо ей было, что это – последняя их встреча, но сердце ощущало смутное томление и безымянную муку, ныло и вздрагивало от колкого, пронзительного предчувствия...
   Сон сомкнул пушистые ресницы девочек, а Рамут с Севергой ещё сидели над ними какое-то время, слушая потрескивание лампы и биение собственных сердец. Лицо родительницы с резкими, суровыми чертами и нависшими мрачными бровями проступало из сумрака острыми очертаниями скул и носа; этот неприветливый воинственный лик отталкивалот себя ласку ночной тьмы, тогда как образ дочери будто лучился изнутри. И неважно, что и у последней уже проступала та же жёсткость в волевой линии рта: сияние её ясных очей приковывало к себе и чаровало. Высокий гладкий лоб Рамут светился умом, чёрные блестящие волны волос обрамляли его с шёлковой мягкостью, а тусклый отблеск лампы выхватывал её лицо из мрака с отточенным изяществом.
   – У них счастливое детство, – молвила Северга, окидывая взглядом спящих внучек. – И прекрасная мать. Такая, какою я никогда не умела быть для тебя.
   Рамут раскрыла было рот, чтобы от всего сердца возразить на последнее высказывание, но все её искренне всколыхнувшиеся в глубине души слова родительница прервала усталым взмахом руки.
   – Твоя любовь, матушка, всегда дарила мне крылья, – еле слышно проронила Рамут.
   – Любить – мало. – Северга горько дёрнула уголками губ. И добавила, пронзив дочь задумчиво-нежными искорками во тьме зрачков: – Но ты права... То, что я чувствую к тебе – больше, чем любовь. Больше, чем что-либо на свете.
   Надобность в словах отпала, осталась только молчаливая истина взглядов, жаркая преданность пожатия рук и невесомо-нежная, пронзительная горчинка в сердцах. Их лица сблизились в полутьме и соединились лбами, а пальцы сплелись в нерушимом, вечном единении.
   На следующий день они отправились на конную прогулку. Похлопывая своего жеребца по шелковистой чёрной шее кожаной перчаткой с длинным раструбом, Северга сказала:
   – Это Дым. Нет более быстрого создания во всей Нави, чем этот конь.
   Драгона с Минушью боязливо выглядывали из-за спины матери: огромный неистовый зверь с глазами-угольками внушал им ужас. Для Рамут был осёдлан молодой тёмно-игреневый Град – весёлый и дружелюбный жеребец, которого девочки хорошо знали и на котором часто катались под наблюдением взрослых.
   – Ну, кто из вас смелее? – усмехнулась Северга. – Кто со мной на Дыме?
   Драгона и Минушь робко переминались, не решаясь приблизиться к чёрному чудовищу, которое смиренно подчинялось своей не менее грозной хозяйке. В каждом переливе мускулов под его атласной шкурой чувствовалась опасность. Северга обратила взор на старшую из внучек:
   – Драгона, может, ты? Ты же у нас храбрая, даже грозы не боишься.
   Девочка попятилась, но Северга подхватила её на руки и усадила в добротное и просторное седло с богато вышитым потником, а сама вскочила следом и крепко обняла Драгону, надёжно поддерживая. Она пустила Дыма тихой рысью, и его длинные, волнистые хвост и грива колыхались на ветру и лоснились в дневных лучах здоровым блеском. Рамут с Минушью поскакали на Граде.
   Ночная гроза освежила, умыла и напоила влагой землю и зелень. Дышащий прохладой луг обрамляли горы в белых облачных шапках, и не было ничего слаще на свете, чем мчаться по нему верхом на резвом коне. Минушь визжала от восторга и упоения скоростью:
   – Быстрее, матушка! Шибче!
   Рамут пришпорила Града, и они вырвались вперёд, обгоняя Севергу с Драгоной. Дым презрительно фыркнул, а его владелица с усмешкой сказала прильнувшей к ней внучке:
   – Ты смотри-ка! Никак, твоя сестрица и матушка перегнать нас вздумали! Что делают, а!
   Не зря она назвала своего коня самым быстрым созданием в Нави: тот даже без понукания рванул и перешёл на быстрый галоп. А когда они с Севергой призвали себе в помощь слой из хмари, скачка ускорилась в разы.
   – Ах так! – воскликнула Рамут, раззадорившись. – Ну-ка, детка, покажем им, что наш Град тоже кое-чего стоит!
   Встречный ветер растрепал её косу, упруго упираясь в грудь, бешеный бег захлёстывал душу, но догнать Дыма было решительно невозможно даже такому быстроногому и охочему до скачек коню, как Град. Северга между тем направила Дыма победным полукругом, завершая это соревнование. Конь, красуясь мохнатыми копытами, вскинулся на дыбы, и Драгона взвизгнула. Впрочем, выпасть из седла ей не грозило: бабушка держала её крепко. Чёрная грива Дыма реяла на ветру, точно боевой стяг, а лицо Северги оставалось невозмутимым, только в глазах поблёскивали стальные искорки усмешки.
   – Неплохая попытка, – сказала она. – Только это всё впустую: Дыма не догонит никто.
   Северга соскочила с седла – гибкая, как плеть, и поджарая, как голодный волк. Впрочем, эта сухощавость была обманчива: за нею крылась несгибаемая сила безжалостного клинка. Её лицо потемнело, загорев под лучами иномирного светила, и острые льдинки глаз блестели на нём до оторопи светло. Их беззастенчивый, пристальный взор толкал в грудь, точно пружина.
   Драгона между тем находилась под впечатлением от скачки: округлившимися, немигающими глазами она потрясённо уставилась в одну точку перед собой. Северга засмеялась и потрепала её по щёчке:
   – Ну что, хорошо прокатились, моя радость? Так быстро ты ещё никогда не ездила, правда?
   Немного придя в себя, девочка робко погладила могучую шею коня.
   – Хочешь покататься на Дыме сама? – спросила Северга.
   – Ой, а он меня не сбросит? – испугалась Драгона.
   – Не бойся, малышка, он не посмеет этого сделать. – И Северга ободряюще приподняла личико внучки за подбородок.
   – Матушка, а может, не стоит? – вмешалась Рамут встревоженно.
   – Всё будет хорошо, – усмехнулась та.
   Опасения Рамут оказались напрасными: Дым покорно шагал, ведомый под уздцы твёрдой и властной рукой хозяйки, и Драгоне ничто не угрожало. Она казалась до смешного крошечной в седле этого исполинского зверя. Сердце Рамут вздрогнуло, когда матушка выпустила поводья и передала их внучке; что-то шепнув коню на ухо, она отдала его под управление маленькой девочке.
   – Матушка, не надо, ей ещё рано так ездить, – снова запротестовала Рамут, сдерживая поводьями приплясывающего на месте Града и прижимая к себе младшую дочку.
   – Ага, да ещё на таком коне, – закончила Северга её мысль. И ободряюще похлопала по колену: – Ничего, всё будет как надо. Дым не уронит её. Я сказала ему, чтобы он берёг её как зеницу ока и слушался, как меня саму.
   Чудовищный конь бережно носил маленькую наездницу на себе. Драгона в силу юности и неопытности управляла поводьями довольно бестолково, но Дым слушался Севергу, которая отдавала ему приказы взглядом и щелчками кнута по земле. Только один раз она сказала девочке:
   – Не натягивай узду так сильно, крошка. Ослабь... Вот так, умница.
   Драгоне так понравилось кататься «самой», что она не хотела спешиваться. Прогулочным шагом они добрались до пастбища, где кормилось стадо тётушки Бенеды. Рамут приветственно махнула рукой двум младшим мужьям костоправки, которые сегодня были за пастухов. Те приподняли шляпы и отвесили ей поклон, не сходя с сёдел.
   Перед ними раскинулся Одрейн, сверкая водной гладью.
   – А не искупаться ли нам? – предложила Северга. – Вон в той заводи, там течение тихое.
   Волны Одрейна всегда оставались холодными, даже в самый тёплый летний день. Раздевшись донага, Северга изящным броском рассекла воду и поплыла широкими взмахами. Девочки резво устремились за ней, но Рамут велела им плескаться у берега, на прозрачном каменистом мелководье. Она и сама не устояла перед соблазном окунуться в бодрящий поток. Северга боролась с сильным течением, и Рамут приходилось удерживать дочек от повторения этих небезопасных проделок.
   – Туда вам пока нельзя, крошки, река вас унесёт, – остерегала она их. – Видите, даже бабушка Северга с трудом плавает!
   Они накупались до посинения. Драгона с Минушью выскочили из воды, стуча зубами от холода, и Северга закутала их обеих в свою стёганку. Они отпустили коней попастись, а сами отдыхали на берегу, обсыхая в лучах Макши.
   Весь отпуск Драгона и Минушь не отставали от Северги – бегали за ней хвостиками, лезли на колени и совершенно не боялись, даже когда бабушка бывала не в настроении или выпивала лишку. Хмельная Северга делалась мрачной, молчаливой и стремилась к одиночеству, но этих двух маленьких непосед не прогоняла от себя, даже будучи в скверном расположении духа.
   – Бабушка, расскажи что-нибудь! – просили девочки. – Сказку...
   – Так ведь не знаю я сказок, мои кровинки, – озадаченно хмыкала Северга, прижимая внучек к себе – маленьких, ясноглазых и тёплых. – Ладно, так и быть, слушайте...
   Она рассказывала им о своём военном житье-бытье, а девочки внимали ей, разинув рты. Рамут опасалась, как бы матушка не наговорила кровавых ужасов, от которых малышки потом плакали и боялись бы по ночам, но Северга знала меру и не позволяла сорваться со своего языка тому, что не предназначалось для детских ушек.
   Эти дни для Рамут были наполнены горьковатым счастьем. Её собственное детство синеглазым зверьком ласкалось к ней, а губ касалась грустноватая улыбка, когда она любовалась вознёй Северги с внучками... Эти два неутомимых тёплых лучика растапливали ледяной панцирь, который та привычно носила на сердце, и Рамут было отрадно видеть, как хмурые брови матушки расправлялись, а в глубине вечной мерзлоты льдистых глаз вспыхивали ласковые огоньки. И всё-таки тревожное эхо холодило спину молодой навьи, и она не могла дать названия этому лишающему покоя, тоскливому чувству, которое то и дело подстерегало её посреди шелестящей летней безмятежности.
   Отпуск Северги подходил к концу, и призрак разлуки выпрямился в полный рост и навис над ними чернокрылой тенью. Бенеда велела приготовить ужин и накрыть стол во дворе, под открытым небом, и её мужья расстарались – угощение вышло роскошным, как на свадьбу. Драгона и Минушь простодушно обрадовались, не почувствовав в этом празднике прощальной горечи, витавшей в воздухе терпким запахом дыма, но когда девочкам сказали, что бабушка Северга завтра уезжает, те расплакались. В течение всего застолья они не слезали с её колен, льнули к ней и шмыгали покрасневшими от слёз носами. В постель их уложить удалось с великим трудом.
   В последнюю ночь перед отъездом матушки Рамут тоже не спалось. В груди было горько и тесно, тревога достигла высшей точки – хоть вой. А ночь, как нарочно, выдалась сладостно-чарующей – раскинула над землёй мерцающий звёздный полог, который не портила даже воронка в небе. Кутаясь в шерстяную накидку, Рамут стояла под медовым деревом у колодца и тонула бессонным взором в звёздной бездне.
   – Кажется, это уже когда-то было, – раздался за плечом негромкий голос матушки. – И эта ночь, и звёзды...
   – И мы с тобой, охваченные бессонницей, – добавила Рамут, дрогнув уголками губ в задумчиво-грустной усмешке.
   Руки матушки легли на её плечи, и она выпустила края накидки. Та распахнулась, открыв её грудь, обрамлённую кружевом рубашки. Взгляд Северги скользнул по её коже вверх, измерил длинную шею и с жадной пристальностью остановился на глазах. Он будто впитывал каждую чёрточку Рамут, стремясь запечатлеть её облик в памяти навеки.
   – Какая же ты стала прекрасная, детка, – молвила Северга, привлекая Рамут к себе и смыкая руки тесным кольцом вокруг её талии.
   Рамут вспоминалась точно такая же ночь, когда она вывела матушку из себя поцелуем, а потом, перекинувшись в волка, бежала с нею наперегонки и танцевала на подёрнутой плёнкой хмари воде. Горечь предстоящей разлуки повеяла холодком на плечи, а потом в памяти некстати всплыла книга Темани – со всеми откровенными подробностями любовных приключений главной героини, на месте которой невольно представлялась матушка. Смутная неловкость коробила Рамут при мысли о женщинах, которых сжимали в объятиях эти руки, сейчас крепко и ненасытно сомкнувшиеся вокруг неё.
   – Скажи, ты... изменяешь тёте Темани в своих походах? – сорвался с её губ неуклюжий, скомканный вопрос.
   Бровь Северги выгнулась, а лицо приблизилось, окутывая Рамут пристально-прохладным звёздным сиянием глаз.
   – Почему тебя это волнует, детка?
   Рамут сама не могла толком объяснить. Это стояло у неё жгучим комком в груди, вгрызалось в нутро. Её пальцы заледенели, а щёки пылали сухим жаром. Эта сторона жизни матушки, скрытая от её глаз, шершаво вползала в её мысли чешуйчатым чудовищем, оплетала змеиными кольцами. Рамут хотелось отмахнуться от всего этого, набросить на эти неприглядные образы занавес, но они настойчиво лезли, облепляя облик матушки уродливыми выростами-полипами.

0

16

У «слизняков» на их бесстрастных лицах впервые отразилось что-то вроде неудовольствия, но они предпочли с Севергой не связываться и удалились с независимым и гордым видом.
   – Славный домик, – окинув взглядом гостиную, молвила матушка. – Будет где детишкам порезвиться.
   Сон опять толкнулся в виски зловещей черной птицей. «Разве ты не хочешь детишек?» – отдалось под сводом черепа эхо – не поймать его, не раздавить и не вышвырнуть изпамяти прочь. Рамут только стиснула челюсти и сжала губы – совсем как родительница.
   Слабость отступала. Уже через несколько дней Рамут наведалась в Общество – послушала доклад, поучаствовала в его обсуждении, отобедала и даже приняла нескольких больных. Она скромно полагала, что её отсутствия по болезни никто не заметил, но с приятным удивлением обнаружила, что это не так. Знакомые сёстры по науке радостно приветствовали её, и даже сама председательница, госпожа Хедельвейг, почтила её своим вниманием и парой любезных слов.
   – Ну, наконец-то ты снова с нами! – воскликнула Ульвен за обедом. – Твоё здоровье, сестрица!
   И все за столом выпили чарочку хлебной воды в честь выздоровления Рамут.
   Первая брачная ночь по-прежнему откладывалась – теперь уже под предлогом усталости Рамут после трудового дня, но Вук не настаивал. Он был любезен и обходителен, подчёркнуто учтив и даже не целовал супругу в губы, позволяя себе лишь коснуться кончиков её пальцев – но это днём, а ночью Рамут не было покоя от кошмаров. Серый зверьс голубыми ледышками глаз приходил к ней во сне, чтобы снова слиться с нею в порыве похоти. Рамут, окрепнув, теперь давала ему жёсткий отпор в облике волчицы, но он успевал порядком измучить её своими домогательствами, и она просыпалась разбитой и не отдохнувшей. На работе спасал бакко, помогая взбодриться, но бесконечно так продолжаться не могло. За ужином Рамут решилась напрямик заговорить с супругом об этом.
   – Зачем ты приходишь в мои сны? Перестань так делать, пожалуйста.
   Вук, приподняв бровь и вскинув на Рамут колко-сумрачный взгляд из-за чашки с отваром, изобразил удивление:
   – Моя драгоценная госпожа, я не понимаю, о каких снах ты изволишь говорить. Тебе снится что-то дурное?
   – Не прикидывайся. – Рамут, чувствуя жаркий вихрь раздражения, скомкала салфетку. – Я очень устаю, после работы мне хочется отдохнуть и выспаться, но ты мне не даёшь покоя ночью.
   Вук, отставив в сторону чашку, взглянул на девушку с леденяще-пристальным вниманием. Его ладонь протянулась и накрыла руку Рамут.
   – Но я действительно не понимаю, моя прекрасная супруга... Зачем мне тебя тревожить? Что за сны тебя мучат? Может быть, ты хочешь поговорить об этом?
   От этого прикосновения сердце Рамут гулко стукнуло в груди, а в голову закралась шальная мысль: а может, он и правда ни при чём, а всему виной её страх? Высвободив руку из-под ладони Вука, она поднялась из-за стола.
   – Нет, оставим это. Я пойду отдыхать.
   Она направилась в спальню, но Вук настойчиво следовал за ней.
   – Госпожа, я обеспокоен. Ты в самом деле переутомляешься в своих врачебных трудах... Может, тебе следует поберечься? Ты совсем недавно выздоровела от недуга, неразумно так сразу бросаться в работу.
   – Оставь меня, пожалуйста, – обернувшись на миг, отрезала Рамут. В своём голосе она узнала звон клинка своей родительницы. – Я хочу спокойно отдохнуть.
   На неё накатили слабость и дрожь, которые она поспешила скрыть за дверью спальни. Книги, верные молчаливые друзья, обступили со всех сторон, успокаивая одним своим присутствием, а огонь в камине целовал жарким дыханием её дрожащие пальцы. Морозный взгляд Вука стоял перед глазами Рамут... Нет, этот хитрый безжалостный зверь знал, что делал, а сейчас умело разыгрывал перед нею невинность. Может быть, он таким образом вынуждал её, подталкивал к близости? Мстил за то, чтоне подпускала к себе? Не мог добиться жены наяву, зато отыгрывался в снах...
   Бросив кафтан на стул и оставшись в рубашке и жилетке, Рамут растянулась на кровати. Раздеться, окунуться в купель и улечься как следует мешало горькое оцепенение, в котором она пребывала неопределённо долго – гулкую, тягучую, шепчущую вечность. Веки ей склеила легкокрылая дрёма, но Рамут, будучи постоянно настороже в ожидании кошмара, вздрогнула всем телом и тут же сбросила её с себя, как тонкое покрывало. Этак и спать разучиться можно...
   Разминая затёкшую от неудобного лежания шею, Рамут попросила у дома чарку вина и немного сыра на закуску. Влив в себя лёгкий сладкий напиток, она долго смаковала полупрозрачный пахучий ломтик. От накопившейся усталости дрожали руки, а ведь она должна была лечить, делать операции... Сегодня она едва не проколола ножом брюшной отдел главной жилы – огромного толстого сосуда, выходившего прямо из сердца и раздваивавшегося напротив крестца. Ещё чуть-чуть – и кровь брызнула бы до потолка. В таком состоянии нельзя работать, скоро уже никакой бакко не поможет. Отчаяние и злость стучали в висках, заставляя кулаки сжиматься, но напряжение вырвалось вздохом, и Рамут сникла у огня, облокотившись на колени и запустив пальцы в густые иссиня-чёрные волосы.
   Пространство спальни давило, и она вышла из комнаты, хотя сердце то и дело обливалось холодком: не хватало ещё столкнуться с Вуком... В библиотеке на письменном столе ей бросились в глаза цветы – не живые, а склеенные из бумаги и переплетённые между собой в гирлянду. Их серединки были выкрашены жёлтой краской, но даже без неё Рамут с жарко ёкнувшим сердцем узнала бы их – те самые, с залитого яркими полуденными лучами луга. Бумажные цветы лежали на тетради в кожаном переплёте, которую Рамут тоже сразу узнала... Два почерка, «холодный» и «тёплый», портрет в рамке из ленточек.
   – Я знаю, что ты видела её.
   Рамут обернулась, как ужаленная. Ноги приросли к полу, ослабев: в дверях библиотеки стоял Вук. Не сводя с неё пристального взора, он медленно двинулся к столу.
   – Ты видела её и читала... А потом старалась незаметно вернуть её мне. «Ой, кажется, у тебя что-то выпало». – Его губы тронула усмешка, а взгляд затягивал душу Рамут в голубовато-хрустальную морозную бездну. – Неплохо придумано и ловко исполнено.
   Рамут не чувствовала обмершего, обморочно похолодевшего тела, она словно находилась под действием собственного обезболивания – одна сплошная трепещущая душа, одно захлёбывающееся сердце, которое встречало каждый следующий миг как последний в его жизни. Вук приблизился к ней вплотную и взял со стола бумажные цветы.
   – Они зовутся пупавками. Здесь, в Нави, такие не растут...
   Прохладные белые лепестки коснулись помертвевшей кожи Рамут, а в глазах Вука сияло Солнце. Объятия летнего цветочного ветра сомкнулись: ладони Вука легли ей на щёки, лоб уткнулся в лоб. Глаза – близко-близко, грустновато-светлые, родные, тёплые, цвета иномирного неба.
   – Ты... – Лишь это и смогло с тихим шелестом сорваться с еле живых губ Рамут.
   Только край стола выручил её, послужив опорой, а то она рухнула бы в объятия Вука, ослабевшая от счастья, что он вернулся – настоящий, истинный, самый первый. Он молчал, но его взгляд ободрял её, успокаивал: «Да, это я». А вслух он сказал:
   – Моя госпожа, сегодня прекрасный вечер. Как ты смотришь на то, чтобы прогуляться и подышать свежим воздухом?
   Эти слова тихонько постучались Рамут в сердце, прозвучав тайнописью из тетради... Губы налились жизнью, оттаяли, и она пролепетала:
   – Да... Прекрасный... морозный вечер. Самое время переварить ужин.
   Уста Вука оставались неулыбчивыми, но глаза ласково сияли.
   – Морозный. Ты права, моя госпожа, – кивнул он. – Поэтому оденься потеплее.
   Снежное покрывало скрипело под ногами, дыхание вырывалось седым туманом. Они шли молча по уснувшему под белым покрывалом городскому саду, озарённому отсветом близлежащих зданий. Мягко сияющие статуи вдоль дорожек служили фонарями, и этот мерцающий зимний чертог внимал каждому скрипу, каждому шороху, каждому короткому и взволнованному вздоху. Наконец Вук замедлил шаг и остановился, приподняв голову и задумчиво любуясь огромным старым деревом, раскинувшим над ними густо сплетённый шатёр из голых ветвей.
   – В доме я не мог сказать всего, – молвил он. – А здесь нас никто не слышит, наблюдение я снял.
   – Почему ты не мог говорить в доме? – Рамут с бьющимся сердцем переступила с ноги на ногу – снег отозвался звонким хрустом.
   – Потому что дома имеют уши, – ответил Вук, что-то разглядывая в кроне дерева. – При всём их удобстве они имеют один небольшой недостаток: через них Старшая Сестра следит за их жильцами.
   Рамут вспомнилось сокращение в тетради Вука – «С.С.».
   – Старшая Сестра? – повторила она, ощущая себя в каком-то странном, запутанном и пугающем сне.
   – Да, так называется тайная служба безопасности, призванная охранять Владычицу Дамрад и поддерживать государственный порядок путём раннего выявления заговорщиков и прочих вольнодумцев. – Губы Вука покривились тенью усмешки. – Заместителем начальницы этой службы я и являюсь. Дамрад больше всего боится покушений на свою жизнь. Их уже было несколько... Все их нам удалось предотвратить.
   – То есть... И наш дом... тоже следит за нами? – От услышанного Рамут ощутила ледяные пальцы мороза у себя под рёбрами.
   – Это строжайшая тайна, никто не знает об этом свойстве домов. – Вук повернулся лицом, и отсвет статуи зажигал в его глазах бирюзовый огонь. – Никто, кроме нашей службы и зодчих. Последние приносят присягу наравне с воинами и клятву о неразглашении этих сведений. Не всем зодчим по душе такой порядок... Кто-то отказывается закладывать в дом такое свойство, но всегда находятся те, кто может внести исправления уже после постройки, а несогласных... Впрочем, не будем об этом. Да, милая, наш дом тоже позволяет сотрудникам Старшей Сестры слышать каждое произнесённое в его стенах слово, потому-то я и позвал тебя на улицу. То, что я скажу тебе, не предназначено дляих ушей. И не должно быть услышано больше никем, кроме тебя.
   Лицо Вука в вечернем освещении сада казалось смертельно бледным, в глазах мерцали горькие искорки. Рамут застыла ледяным изваянием, обратившись в слух; даже сердце, казалось, в ней умерло, чтобы своим стуком не помешать ей улавливать каждое слово.
   – Да, Старшая Сестра наблюдает за тобой. За каждым. Но ей неизвестно, что самый главный заговорщик – это я. – Вук опять усмехнулся – криво и невесело. – Звучит невероятно, да? Но, тем не менее, это правда. Ты удивительно чувствительна и наблюдательна, моя прекрасная Рамут, и ты, конечно, не могла не заметить изменения во мне... происходящие время от времени.
   Вук помолчал, не сводя с девушки пристально-ласкового, задумчивого взора. С пересохших от волнения губ Рамут сорвалось:
   – Да... Мне кажется, что существует два Вука: один – холодный и безжалостный слуга Дамрад, и второй... Второго я вижу перед собой сейчас.
   – Тебе не показалось, милая. Нас двое в этом теле. – Лицо Вука хранило бесстрастие зимней ночи, только взгляд жил – пронзительный, усталый, с тенью далёкой нежности. – Слугу Дамрад зовут Вуком, а я – Добродан. Я был когда-то человеком и жил в другом мире – в Яви. У меня была семья – жена и маленькие детки. Рана, нанесённая Марушиным псом, превратила меня в оборотня... Я не мог больше оставаться с теми, кого любил. Бродя по лесам, я попал на Кукушкины болота, где обитала стая таких же, как я, существ. Вожаком там была старая волчица, которую все звали Бабушкой. Я прибился к стае и жил с ними какое-то время просто так – не свой и не чужой. Меня не гнали, но и не стремились подружиться, а я и тому был рад: устал от одиночества. Бабушка эта... Она сказала мне, что я – временный гость у них, потому меня и не торопились принять. Одним словом, у неё был дар предвидения. От неё я и услышал, что грядёт война Нави против Яви... Что воинственная правительница из мира навиев предпримет захватнический поход на мой мир. Я спросил, можно ли это как-то предотвратить, а Бабушка ответила, что ни одна попытка не увенчается успехом, войне – быть. Я был одиноким отщепенцем, моядуша болела по семье, которую я вынужден был покинуть... Война... Моим детям грозила смертельная опасность в случае войны. Вот всё, что имело для меня значение. Я сделал бы всё возможное и невозможное, чтобы защитить их. С одной стороны было предсказание Бабушки, а с другой – моё отчаянное желание спасти моих детей, не дать беде случиться. Так же, как и ты, милая, я хотел ринуться в битву, исход которой уже предрешён.
   Снег медленно падал, оседая на плечах Добродана. Рамут с трепетом души примеряла на него новое имя и с удивлением понимала, что оно подходило ему гораздо больше – тёплое, мягкое, как летний ветер. Вук же – гулкое, как удар грома...
   – Я вознамерился попасть в Навь, чтобы отыскать эту правительницу и убить её. – Губы Добродана затвердели, лицо посуровело, озарённое стальным отсветом непримиримости. – Тогда я не имел понятия, как я всё это осуществлю, это было просто одно голое желание, отчаянный порыв. Бабушка сказала мне такие слова: «Убив чудовище, ты сам станешь им. Даже одно намерение совершить это убийство семивёрстными шагами приближает тебя к этому». Чудовище, Рамут... Такое же, как Дамрад. Если я стану им, моя любовь к моим детям умрёт. Если я вернусь в Явь, я предстану перед ними зверем без сердца... Но и это меня не остановило. Даже эту цену я был готов заплатить за мир для моей родной земли и семьи, которую я покинул, но не разлюбил. Я отыскал вход в Навь... Его окружает морок, который не даёт чужакам добраться до Калинова моста, просто сводя их с ума. Вот там-то, в этом мороке, видимо, и родился Вук, который вобрал в себя все обиды, всю злость, всё дурное, что было во мне. Всё, кроме моей любви.
   Снежинки цеплялись за ресницы Добродана. Закрыв глаза, он будто вслушивался в себя: не проснётся ли безжалостный зверь, услышав своё имя?
   – Я попал в Навь и сразу угодил в плен. Я вынес все допросы и пытки, но не выдал своего истинного намерения... На все вопросы о цели моего прибытия в Навь я отвечал, что хочу служить самому могущественному повелителю в этих землях. Так я и узнал имя этой воинственной правительницы – Дамрад. Я заплатил за это знание кровью и болью, жестокой мукой. Я стал рабом, гнул спину в руднике, а потом – в каменоломне. Мне удалось сбежать оттуда и стать воином. Прослужил я не очень долго, моё прошлое выяснилось. Меня прикончили бы без долгих разбирательств, если бы не вмешательство одной высокопоставленной госпожи – той самой, что возглавляет Старшую Сестру и сейчас является моей начальницей. Я пришёлся ей по нраву, и она захотела сделать меня своим наложником. Я согласился. Я был готов на всё, Рамут... Любыми средствами шёл к своейцели, а целью моей было сердце Дамрад. Нет, не её любовь, а её мёртвое, пронзённое клинком сердце. Когда представилась возможность поучаствовать в состязании на право разделить ложе с Владычицей, я без колебаний отправился туда. Осознание того, что я делаю это ради спасения моих детей и мира в моей родной земле, помогло мне победить всех. Дамрад была передо мной, я мог бы отгрызть ей голову на той самой постели, но... Тогда-то Вук и проснулся во мне в первый раз. Он не дал мне осуществить задуманное. Он оказался сметливым и расторопным малым, и Дамрад начала давать ему поручения – раз за разом всё более важные. Не то чтобы он полностью завоевал её доверие –Дамрад до конца не верит вообще никому, – но как умного и деятельного слугу она его оценила. Когда Вук просыпается, я наблюдаю за ним будто бы со стороны... Я вижу всё, что он делает, и знаю его мысли, но вмешаться не могу. А вот он – не знаю, почему так выходит – не помнит ничего из того, что делаю я. Отрезки, когда бодрствую я, просто выбрасываются из его памяти. Вот тогда-то я и стал вести дневник, записывая туда все дела – для него, чтоб он не попадал впросак из-за этих провалов. Я не хотел, чтоб это наше чередование кто-то заметил, потому что я ещё не оставил надежд осуществить свой замысел – убить Владычицу. Я даже научился говорить, как он.
   При последних словах Рамут вздрогнула: на неё смотрели тёплые глаза Добродана, а голос она услышала ледяной, со стальным призвуком – голос слуги Дамрад.
   – Вук тоже стал делать записи по моему примеру: думал, что я, как и он, страдаю провалами. Почерк у нас оказался разный, но тут я не мог ничего поделать: мой он уже увидел. Тогда я не считал его своим противником и не думал, что должен притворяться им не только для всех вокруг, но ещё и для него самого... А ведь он, милая Рамут, и есть то чудовище, о котором говорила Бабушка. Чем больше я думаю об убийстве Дамрад, тем сильнее он становится. Мне не раз представлялся случай сделать то, что я задумывал, но этот мерзавец будто что-то чувствовал и просыпался. Так я попал в ловушку, которую сам же себе и расставил, затеяв всё это... И однажды настанет день, когда Вук окончательно возьмёт верх. Это лишь вопрос времени.
   Добродан смолк со вздохом, слушая молчание снегопада. В его взгляде грустно улыбнулось невидимое Солнце, согрев Рамут щемящим теплом цветущего луга.
   – Когда я увидел тебя... Мне трудно передать это словами, но ты и так сама всё чувствуешь, моя ладушка. Не думал я, не гадал, что смогу ещё кого-то так назвать... Что смогу снова сказать это слово – «люблю».
   Снежинки ли таяли на щеках Рамут, превращаясь в ручейки, или это слёзы струились из её глаз? Она не знала, просто растворялась в сиянии Солнца за его плечами. Его губы щекотали ей лицо, и от мягких касаний она устремлялась к нему всей душой и телом. Целуя, он шептал «люблю», и она верила.
   – Я люблю тебя, Рамут...
   Она сомкнула мокрые ресницы, слушала это сквозь снег, сквозь слёзы – и верила. В каждый вздох, в каждый поцелуй, в грустную дрожащую улыбку и шорох далёких трав иного мира... Верила пальцами, гладившими прохладные щёки супруга, верила губами, которыми ловила его дыхание и подлинную, проникновенную нежность; верила плечами, которые свела отчаянная зябкость, верила сердцем, которое билось рядом с сердцем Добродана. Верила каждым из слов, которые срывались лёгкими снежинками и улетали в тёмное небо:
   – Именно поэтому я здесь... Я здесь, чтобы ты выжил, чтобы победил Вука. Это и есть моя битва. Тяжёлая, но слишком поздно о чём-то сожалеть и поворачивать назад... Прошутебя, не думай об убийстве, каждой такой мыслью ты даёшь силу Вуку, питаешь его. Я верю, что твои дети спасутся, даже если война будет... Я не просто верю, я знаю это.
   Её губ коснулся прохладный грустный вздох. Добродан закрыл глаза, уткнувшись в лоб Рамут своим.
   – Ты самая прекрасная женщина в двух наших мирах... Я не имел права взваливать этот груз на тебя, но Дамрад настаивала на моём браке. Сейчас она не верит вообще никому; боюсь, что таким образом она решила отдалить меня от себя, как будто тоже что-то почувствовала. Эта битва проиграна, ладушка... Тебе не спасти Добродана, они с Вуком уже прошли ту точку, до которой было ещё неясно, на чьей стороне перевес. Теперь Вук сильнее. Я сам дал ему эту силу, увы.
   Рамут сделала бы всё, чтобы стереть печать обречённости с его светлого чела. Её душа раскинула крылья, а ветер ей вторил, растрепав её распустившуюся косу и пересыпая вороные пряди белыми хлопьями. Добродан с тихим, грустным восхищением скользнул в её волосы пальцами, поднёс их к губам и поцеловал.
   – Лада... Любимая. Я знаю, как тебе тяжело с Вуком... Я всё знаю, моя голубка, и моё сердце кровоточит оттого, что я ничем не могу тебе помочь. Об одном только прошу: не зачинай с ним детей. Да, у нас одно тело и семя одно, но... У Вука нет того, что есть у меня – любви. Пусть дети будут зачаты в ней – это всё, чего я хочу.
   – Я обещаю... Дети будут твоими. – Отвечая на ласку пальцев супруга, Рамут с тёплыми слезами прижималась к ним щекой. – Даже если семя попадёт в меня, когда будет бодрствовать он, я не дам ему прорасти во мне.
   Добродан улыбался с тёплым сиянием иномирного неба в глазах.
   – Я очень хочу маленьких... Наших с тобой. Хочу увидеть в них твоё продолжение – с твоими дивными глазами и волосами. И с такими же прекрасными душами, как у тебя. Им придётся потерять отца, но я не могу уберечь их от этой доли.
   – Они его не потеряют! – Рамут, уже не в силах удерживать неукротимых, сотрясающих грудь рыданий, обвила его шею, вцепилась судорожно, словно оберегая и удерживая. – Я выиграю битву, которую ты считаешь проигранной. Я сделаю это, даже если оба мира ополчатся против меня!..
   – Я тоже так думал, когда стремился в Навь, ладушка... – Добродан коснулся вздохом виска Рамут, играя её волосами вместе с ветром и вычёсывая из них пальцами снежинки. – Бабушка предупреждала меня, но я, как и ты, отчаянно веровал в свою победу.
   – Ты был один, – сквозь слёзы улыбнулась Рамут. – А теперь мы вместе.
   Они стояли, обнявшись, среди снежного вихря. Садовые статуи озаряли дорожку блёклым светом, а волосы Рамут густым плащом окутали их двоих.
   – Будь осторожна, ладушка, не произноси моё имя при Вуке, – шепнул Добродан, когда они шагали по направлению к дому. – Лучше зови меня Вуком всегда, потому что Добродан уже ни для кого не существует. Никто не должен узнать всего того, что я тебе сейчас сказал. Помни: у стен есть уши.
   – Хорошо, – ответила Рамут, прильнув к нему.
   А он улыбнулся и обнял её за плечи. Так они и шли, пока не достигли своих ворот; перед входом рука супруга соскользнула, и сердце Рамут сиротливо защемило. Дом встречал их хрустальным перезвоном и теплом камина, но теперь девушка не столь всецело доверяла этим стенам. Только взгляд мужа согревал её и ободрял, и она всё крепче уверялась в том, что победит в битве. Теперь она это точно знала.

   *
   Лучи Макши озаряли склонённую над письменным столом голову Рамут, и её убранные в простую косу волосы вспыхивали иссиня-чёрным шёлком. Она работала над своим давним, выстраданным трудом под названием «Некоторые заблуждения современной врачебной науки», приводя его в соответствие нынешнему состоянию лекарского искусства. Одни из высказанных в нём положений уже подтвердились, другим не хватало доказательств, а третьи казались слишком новыми и оторванными от современности.
   Всё оборудование было переправлено в Верхнюю Геницу, и под врачебный кабинет Рамут приспособила одну из хозяйственных пристроек тётушкиной усадьбы. Бенеда, цокаяязыком и качая головой, разглядывала все эти «городские штучки»:
   – Ишь ты... Чего только городские лекари не напридумывают!
   Чтобы не выпасть из науки, Рамут выписывала врачебные издания. Журналы и сборники статей в деревню не доставляли, и за ними приходилось раз в месяц ездить в ближайший городишко, Раденвениц. Городской наряд Рамут не сняла, привыкнув к нему, только дополнила его высокими сапогами для верховой езды – такими же, какие носила тётушка Бенеда.
   Дочки быстро привыкли к сельской жизни. Рамут брала их с собой на реку и в горы, учила ухаживать за домашней скотиной, плавать, лазать и читать лес, как открытую книгу. Столичная суета не выбила из неё самой любви к природе, и она с горьковатым наслаждением окуналась в родные места. Здесь она была дома.
   ...Оторвав перо от бумаги и устремив взгляд в окно, на играющих во дворе девочек, Рамут задумчиво улыбнулась, но это не изгладило горьковатых складочек, чуть наметившихся возле её губ. Рот у молодой навьи был точь-в-точь матушкин – такой же твёрдый, волевой и жёсткий, но суровость его смягчалась ласковым светом ясных голубых глаз.
   Драгона и Минушь были зачаты с Доброданом, а не с Вуком – в недолгие счастливые промежутки, когда бодрствовала светлая часть личности мужа. Лаская Рамут, он осыпал её словами любви на своём родном языке; она выучила уже много нежных прозваний – «ладушка», «солнышко», «ягодка», «горлинка»... В сладкие мгновения близости перед нею раскидывался тот незабвенный луг, покрытый цветочным ковром. Рамут стояла среди бело-жёлтых пупавок, раскинув руки крыльями, а кто-то любящий обнимал её сзади и шептал на этом языке что-то ласковое. Она понимала не слухом и разумом, а сердцем...
   Она научилась будить в муже Добродана – пусть даже на несколько часов, но и этих островков счастья хватало, чтобы отдохнуть от леденящего панциря напряжения, в котором Рамут пребывала с Вуком. Она вливала в Добродана целительный свет своего сердца, отчаянно, всей душой желая ему победы, но тот сказал однажды:
   –  Ты не можешь мне помочь, родная. Потому что, как бы ты ни пыталась, ты меня не любишь... Ты жалеешь меня.
   Это была ночь зачатия младшей из их дочек. Слова супруга горько вонзились Рамут в сердце, она с болью вскинулась на постели, и тёплые слёзы хлынули из её глаз. Добродан с грустной нежностью вытирал ей щёки, успокоительно гладил по волосам, а потом, мягко преодолев её сопротивление, уложил к себе на плечо.
   – Нет, не спорь, ладушка, не пытайся убедить себя в том, что любишь меня. Твоё призвание – спасать и исцелять. Это твоя суть. И ты принимаешь сострадание за любовь.
   Рамут, уткнувшись в подушку, всхлипывала. В груди стонала рвущая душу правда: спасти отца, быть рядом, сделать так, чтоб его не убили... Спасти Добродана. Батюшку она избавить от гибели не могла, будучи слишком маленькой, но теперь, став взрослой и сильной, она должна была спасти супруга. Вырвать Добродана из пожирающей его душу тьмы по имени Вук, сделать невозможное, повернуть реки вспять, выиграть обречённую битву.
   Она рвала зубами подушку, беззвучно тряслась, судорожно вцепившись в супруга, а тот щекотал губами её мокрые щёки и сушил их тёплым дыханием.
   – Ну, ну, ладушка... Не плачь. Благодарю тебя за счастье любить тебя, за этот последний светлый лучик, озаривший мою жизнь.
   – Нет... Нет, – упрямо всхлипывала Рамут, закогтив плечи мужа и обхватив его так, будто желала удержать на краю смертельной бездны. – Я не отдам тебя... Не допущу этого. Ты победишь! Мы победим...
   Она спасала его изо всех сил – наотмашь, до исступления, до изнеможённой дрожи, до обморочной слабости. Поддерживала в нём Добродана, оберегала гаснущую искорку света от хлёсткой безжалостной тьмы, отгоняла холод и взращивала тепло. Но Рамут осталась единственным воином в этой битве: сам Добродан уже сдался.
   А однажды зверь с холодными глазами швырнул перед нею тетрадь с двумя почерками. Рамут кормила грудью младшенькую и невольно закрыла малышку объятиями, внутренне окаменев и сжавшись.
   – Твой Добродан больше не придёт, – возвышаясь над Рамут, гулко бросил Вук, и его голос стальным эхом отдался в стенах дома, так и не ставшего ей родным. – Он мёртв.
   Тетрадь, жалобно прошелестев страницами, упала на пол, и на последнем исписанном листе Рамут увидела свой новый портрет. Под ним рукою Добродана было написано: «Я люблю тебя, моя ладушка» – на его родном языке, нескольким словам и выражениям из которого супруг успел её обучить.
   – Я давно знаю о Добродане. Догадался. – Голубые ледышки глаз Вука резали живое, горестно трепетавшее сердце Рамут, как два острых клинка. – Но больше ты его не увидишь. Мне не нужны эти записки. Если хочешь, оставь себе на память. – И, поклонившись с ледяной учтивостью, Вук добавил: – Прости, госпожа, мне пора на службу.
   Покидая дом, он сапогом наступил на страницу с рисунком, а Рамут осталась сидеть с дочкой на руках, помертвевшая, каменная, с мраморно-белым лицом. Сурово сжавшиеся губы не дали вырваться крику, только проступили складочки по бокам рта – совсем как у матушки. Сердце рвалось вдовьим воем, а руки обнимали кормящуюся малютку.
   Ни единым стоном Рамут не выдала своей боли. Вся её жизнь сосредоточилась вокруг дочек и работы, а с Вуком они совсем отдалились друг от друга. На супружеское ложе она его больше не пускала, а на домогательства в снах ответила таким яростным и жёстким отпором, что и те вскоре прекратились. Ей было всё равно, где и с кем Вук утолит свою похоть: убийца Добродана вызывал в ней только холодную ненависть. Дела службы унесли матушку далеко от Рамут, но она видела Севергу в собственном зеркальном отражении. Лишь глаза отличались оттенком, а всё остальное – как две капли воды: рот, волосы, выражение лица... Столь же дикое, мрачное, непримиримо-суровое. Она и внутренне находила в себе всё больше сходства с родительницей, становясь таким же волком-одиночкой, как Северга... Лишь нежность к дочкам не давала ей превратиться в глыбу льда, да ещё, пожалуй, спасала душу работа: если призванием Северги стали война и убийство, то Рамут шла по противоположной стезе, принося не смерть, но исцеление.
   Но в столице было пусто и холодно, Рамут чувствовала, что родник её души пересыхает здесь. Любимые горы, лес и река подпитывали её силы в Верхней Генице, а что мог дать ей город – сборище каменных коробов, подслушивавших каждое слово своих жильцов? Она гуляла с дочками в городском саду, но этот островок природы был лишь бледным подобием того вольного и дикого великолепия, на лоне которого Рамут выросла. Какие столица могла дать ей преимущества? Вращение в научных кругах, возможность потешить честолюбие и завоевать своё место на небосклоне, среди светил врачебного искусства? У неё, обладательницы особого дара, уже появились завистницы среди сестёр по науке, и это омрачало радость от работы. Ей недоставало той весёлой, острозубой и злой хватки, с которой прокладывала себе путь Реттгирд, дух соперничества был Рамут чужд, она хотела просто делать своё дело – лечить страждущих.
   Из всех сестёр по науке расставаться ей было жаль только с Ульвен. Уладив все условности с Обществом врачей и заехав на прощание к Темани, Рамут заказала повозку повышенного удобства, взяла детей и отправилась в Верхнюю Геницу. Опостылевшего ей Вука она даже не стала заранее предупреждать о своём отъезде, только оставила письмо, в котором говорила, что хочет пожить с дочками в деревне: это будет полезно для их здоровья.
   В дороге весенняя Макша растапливала ледяную корку ожесточения, которой подёрнулась её душа, и наружу пробивалась упрямым ростком первоцвета безрассудная, ни на чём не основанная вера: Добродан жив. Он не мог умереть, Вук просто вогнал его в глубокую спячку... Эта вера колола сердце беспокойным колоском, и Рамут пускала вдаль незримую золотую нить, по которой текла эта безумная надежда и тёплая живительная сила. Не оборвать злодею Вуку эту ниточку-пуповину, он её даже не почувствует: не способен. «Живи, живи... Только живи», – устремляла Рамут в небо страстную мольбу. «Ты проиграла битву», – давила на грудь каменная глыба уныния, но росточек веры жил. Пуповина мерцала, тянулась через расстояние и тёмный холодный кокон души Вука к Добродану, соединяя его с сердцем Рамут. Она выносила двух дочек – выносит и эту победу. Неподъёмно-тяжёлую, как вес всего мира, но – нет, не обречённую. И неважно, кто он ей – отец, муж... Она должна была спасти его даже за мертвенной гранью небытия.
   ...Рамут так погрузилась в работу, что не видела, как во двор въехал воин на чёрном коне. Глаза огромного зверя пылали алыми угольками, а очи всадника блестели светлыми льдинками. Его встреча с Драгоной и Минушью произошла там же, где Рамут в детстве увидела приехавшую в отпуск родительницу – у колодца под медовым деревом. Но, в отличие от неё, девочки не обмерли и не застыли как вкопанные, а закричали от ужаса и бросились со всех ног в дом.
   – Матушка... матушка, там! – Подбежав к Рамут, запыхавшиеся девочки взволнованно задёргали её за рукава.
   – Что там, мои родные? – Рамут раскрыла объятия перепуганным дочкам.
   – Дядя на коне, – пролепетала старшенькая, Драгона.
   – Стра-ашный, – прижимаясь к коленям матушки, добавила Минушь.
   Нахмурившись, Рамут поднялась из-за стола и выглянула в окно, чтобы посмотреть на «дядю», который напугал её дочурок, но в следующий миг её сдвинутые брови расправились, а губы улыбчиво дрогнули.
   – Это не дядя, мои крошки, – засмеялась она. – Это ваша бабушка! Пойдёмте к ней скорее!
   Оробевшие девочки упёрлись было, но Рамут подхватила в охапку обеих и устремилась во двор, где соскочившая с седла Северга черпала ведром колодезную воду и поила своего жутковатого чёрного коня. Она стала более смуглой и поджарой, щёки высохли и ввалились, скулы остро проступали, а суровые складочки у рта обозначились ещё резче. Заметив Рамут с девочками, она поставила ведро наземь и выпрямилась; её губы оставались каменно сжатыми, но глаза пронзительно засверкали при виде внучек. Как и Рамут в своё время, малышки боялись встречаться с нею взглядом и застенчиво прятали лица.
   – Здравствуй, матушка! – радостно поприветствовала молодая навья родительницу. – Это мои Драгона с Минушью... Выросли, не правда ли?
   Северга подхватила девочек в объятия. Те отворачивались, не давая себя поцеловать, но ей кое-как удалось их чмокнуть: одну в ушко, другую в шейку.
   – Дичатся, совсем как ты в детстве, – хмыкнула она, спуская внучек наземь.
   – Ничего, привыкнут, – засмеялась Рамут.
   Драгона и Минушь поспешили спрятаться за колодцем, чтобы с безопасного расстояния наблюдать за страшным «дядей». А тот, взяв лицо их матушки в свои ладони, поцеловал её в губы.
   – Красавица моя, – шепнула Северга, окидывая Рамут неулыбчиво-серьёзным, внимательным и нежным взглядом. – Истосковалась по тебе... Приезжаю домой, а ты, оказывается, сюда укатила.
   О Вуке она даже не спросила. Её объятия были крепкими и жадными, взгляд – ненасытным, и сердце Рамут в ответ на эту страсть вспыхивало жаром и колотилось. Ветер кружил по двору сухую летнюю пыль, колыхая тяжёлые складки бессменного чёрного плаща Северги, и Рамут предложила матушке пройти в дом. Припорошённый сединой почтенный Дуннгар с церемонным поклоном поприветствовал гостью:
   – Добро пожаловать, госпожа Северга! Давненько ты не чтила нас своим вниманием...
   Как в былые времена, он поднёс ей чарку настойки. Выпив и закусив сыром, Северга усмехнулась:
   – Как всегда, разбавляете...
   Девочки где-то затаились: видимо, стеснялись Северги. Рамут, желая поскорее приучить внучек к обществу бабушки, выглянула во двор и позвала их, но матушка сказала:
   – Да пусть. Проголодаются – сами домой придут. Иди лучше сюда, моя ненаглядная, пропустим ещё по чарочке...
   Они опрокинули не одну, а целых три чарки, сидя в креслах у камина в гостиной, который в тёплую летнюю погоду не топился. На кухне под руководством Дуннгара готовился обед: скоро должна была вернуться с поля Бенеда с мужьями-работягами.
   – Ну, как ты тут поживаешь, родная? – спросила Северга.
   – Хорошо, матушка, – улыбнулась Рамут. – День – по хозяйству с тётей Беней, день – книгу пишу. Народ здешний лечим, как и прежде.
   – В общем, вижу, скучать некогда, – чуть изогнув жёсткие губы усмешкой, кивнула Северга. – Муженёк-то в столице остался?
   Упоминание о Вуке царапнуло сердце Рамут волчьим когтем, и она ответила сдержанно:
   – Да.
   Северга вновь опрокинула в себя чарку настойки, крякнула и утёрла рот.
   – Вот и пусть катится на все четыре стороны... Главное – детки, а больше ничего от этого куска драмаучьего дерьма и не нужно. – И, поигрывая остатками янтарного напитка на донышке, добавила с усталой досадой: – Вздумалось же тебе сделать себя военнообязанной!.. Надеюсь, хоть с двумя детьми тебя не призовут. Хотя кто его знает, чтоДамрад взбредёт в голову...
   Вскоре вернулись с поля работники во главе с Бенедой. Бакенбарды костоправки ещё гуще подёрнулись не тающим инеем седины, торчали клочковато и дико, придавая ей вид неистово-звериный и чрезвычайно грозный.
   – О, какие у нас гости! – воскликнула она зычно, завидев Севергу. Хлопая навью-воина по плечам и оглядывая с головы до ног, Бенеда неодобрительно цокнула языком: – Исхудала, дорогуша моя... Одна кожа да кости. Ну ничего, откормим! Надолго к нам?
   – Деньков на десять, – ответила Северга, смеясь и покачиваясь под мощными дружескими хлопками широких ладоней сельской знахарки. – На хлебах твоих щедрых, тётя Беня, кто угодно отъестся – это всем известно!
   Пока Дуннгар с помощниками накрывал на стол к обеду, труженики умывались во дворе под навесом.
   – Внучек-то своих уже видала? – спросила Бенеда, плеская себе в лицо пригоршню воды, шумно отфыркиваясь и роняя с густых бровей капельки.
   Северга кивнула, прислонившись плечом к дверному косяку и глядя в пыльную даль сквозь стальной прищур.
   – Растут девчонки не по дням, а по часам! Эх, летит времечко... – Костоправка растёрлась полотенцем, хорошенько взъерошила бакенбарды, снимая с них лишнюю влагу. – Кажется, ещё вчера Рамут была такая, как они, а теперь – глянь-ка! У самой дочурки... А сама – врач учёный, не чета мне, простой лекарке деревенской. Как она морды-то зашивать умеет! Загляденье. Из кровавого месива личико приличное может сделать. Золотые руки...
   За обеденным столом собрались все, кроме Драгоны с Минушью: их Рамут насилу отыскала в дровяном сарае. Ругать она малышек не стала, припоминая себя на их месте: когда-то она сама мертвела под взглядом родительницы и пряталась от неё по углам. С дочурками история повторялась... Погладив их по чернявым головкам, она сказала:
   – Родные, это же ваша бабушка! Не надо её бояться, она никогда не сделает вам зла. Пойдёмте-ка за стол, пташки мои, обед уже готов.
   Трапеза была, как всегда, простой, но обильной и сытной. Северга, видя, что внучки налегают на овощи, обратилась к дочери:
   – Это что же – ты и их травоядными сделала? Они же растут ещё.
   Вместо Рамут ответила Бенеда:
   – Нет, девки у нас всё кушают. И от рыбки, и от мясца их за уши не оттащишь! – И, посмеиваясь, она положила девочкам в тарелки тушёного с душистыми травами мяса.
   После обеда Бенеда подозвала их к себе, что-то шепнула, и девочки послушно убежали, а взрослые между тем беседовали за столом, на котором остались только напитки. Костоправка, опрокидывая чарочку за чарочкой, спросила:
   – Поговаривают, опять война будет... Что насчёт этого слышно, Северга? Правду люди бают или врут?
   – Вообще-то, по должностным правилам мне не следует говорить об этом, – сказала Северга. – Но шила в мешке не утаишь, это правда. Да, тётя Беня, Дамрад готовит новый большой поход.
   За столом повисла тишина. Мужья Бенеды молча пили, а Рамут вздрогнула от льдисто-пронзительного взгляда матушки. Веяло от него тоскливым холодом грядущей кровавойбеды, разлукой и тревогой, но сердце Рамут оставалось неустрашимым. Она была готова идти за матушкой по выжженной земле, среди бойни и кровопролития, только бы уберечь её от погибели, защитить, исцелить её раны. Лишь ради этого во время учёбы Рамут выбрала направление «военное врачевание», и сейчас, при известии о близящейся войне, её дух не дрогнул ни на миг. Но теперь добавлялось одно немаловажное обстоятельство, а точнее, два. Парочка этих хорошеньких черноволосых обстоятельств вошла в дом с плодами медового дерева: Драгона несла на голове большую миску, полную золотистых и сочных костянок, а Минушь – посудину поменьше.
   – Вот умницы, – похвалила Бенеда. – Давайте, ставьте на стол.
   Впрочем, младшую из сестричек она направила к Северге с особым, отдельным потчеванием. Малышка в оцепенении застыла перед грозной женщиной-воином, и костоправка добродушно усмехнулась:
   – Ну, а что надо сказать?
   Минушь пролепетала смешным тоненьким голоском:
   – Бабушка Северга, это тебе. Угощайся.
   – Благодарю, крошка. – Ухватив с десяток костянок за длинные плодоножки, Северга склонилась и коротко прижалась твёрдыми губами к щёчке девочки.
   Её взгляд-клинок, устремлённый на Рамут, говорил: «Ты не имеешь права рисковать жизнью. Если ты не думаешь о том, каково мне будет потерять тебя, подумай хотя бы о детях. Ты прежде всего мать, а уже потом врач». Гладя головки прильнувших к ней дочерей, Рамут содрогнулась при мысли о том, что они останутся с Вуком – чудовищем с холодными глазами и сердцем-ледышкой, в котором ни разу не шелохнулась даже тень какого-либо чувства к детям. И неудивительно: не он был их отец, а Добродан.
   Вечером затопили баню. Северга, сказавшись усталой, долго сидела в кресле и пошла мыться последней. Когда она возвращалась в дом, оглушительно бабахнул гром, и в землю упруго захлестал дождь, да такой сильный, что двор мгновенно покрылся пузырящимися лужами.
   – Ну вот, можно было и в баню не ходить, дождичком ополоснулась бы, – пошутила Северга, одним прыжком заскочив на крыльцо и переступив порог.
   Маленькая Минушь боялась грозы. Едва грянули первые раскаты, она стремглав кинулась под лестницу и забралась на сундук – тот самый, на котором отсиживалась десятилетняя Рамут в достопамятный зимний день, когда встретила матушку у колодца. Сжавшись в комочек, девочка смотрела оттуда на всех круглыми от страха глазами. Рамут знала, что если попытаться её оттуда вытащить, крику не оберёшься, но когда Северга подхватила внучку на руки и извлекла из укрытия, малышка даже не пикнула. Непонятно было, чего она боялась больше – сверкающих на полнеба чудовищных молний и оглушительного грома или стальных, пронзающих душу глаз.
   – Это всего лишь гроза, детка. Здесь она тебя не достанет, – сказала Северга, прижимая Минушь к себе. – Там, снаружи, пусть себе бушует. Мы-то дома. Дома сухо, тепло и безопасно.
   Она подвинула кресло к окну и села с внучкой на коленях. Девочка так оцепенела, что походила на куклу, а вспышки молний отражались в её глазах. Влажные волосы Северги чёрными змейками струились по белой рубашке, а пальцы ласкали головку Минуши. И случилось чудо: малышка понемногу оттаяла, доверчиво прильнув к груди навьи-воина и перестав вздрагивать от громовых раскатов. Старшая сестра подошла к младшей:
   – Вот и правильно, не надо бояться. Это только гром, он сюда не проникнет.
   – А ты у нас храбрая? – усмехнулась Северга, подхватывая вторую внучку и усаживая на другое колено. – Не боишься грозы?
   – Не-а, – мотнула головой Драгона.
   Девочки ещё немного смущались и робели, но освоились с бабушкой гораздо быстрее, чем в своё время Рамут. Нравом они обладали более живым, общительным и открытым, нежели родительница в их возрасте. Молодая навья вспоминала себя – дикого, замкнутого зверька, любившего уединение и сторонившегося незнакомцев; дочки росли другими, они купались во всеобщей любви, а самое главное – мама всегда была рядом. Рамут, в детстве почти не видевшая материнской ласки, старалась давать своим маленьким сокровищам всё, чего ей самой так не хватало когда-то для счастья: улыбку, смех, нежность, тепло и душевное единение. Прохлаждаться ей в деревне было некогда, работа надкнигой и врачебная практика требовали времени и сил, да и в домашнее хозяйство приходилось впрягаться наравне со всеми, но Рамут не допускала, чтобы дочки чувствовали себя брошенными и одинокими. Строгая тётя Беня прививала им любовь к труду, не позволяя им подолгу сидеть без дела, а Рамут старалась сделать этот труд для девочек весёлым и занимательным – своим присутствием, улыбкой, примером. Старшенькая Драгона уже сейчас проявляла интерес к врачебному делу, в ней проглядывали зачатки дара, и Рамут понемногу объясняла ей самые азы этой науки.
   Наблюдая, как Северга укладывает девочек в постель, а те уже не цепенеют от робости, она дивилась той быстроте, с которой они потянулись к бабушке. Что-то изменилосьи в самой Северге. Со своего долгого разведывательного задания матушка вернулась посуровевшей, осунулась, превратившись в напряжённо-острый, злой, закалённый клинок, но в её прикосновениях, в голосе, во взгляде на внучек Рамут чудилось такое не свойственное ей тепло – тепло с горьковатым привкусом. А ещё – мягкость, в которойпроступало что-то прощальное, и от этого в душе Рамут поднимался холодящий вихрь тревоги и тоски. Неведомо ей было, что это – последняя их встреча, но сердце ощущало смутное томление и безымянную муку, ныло и вздрагивало от колкого, пронзительного предчувствия...
   Сон сомкнул пушистые ресницы девочек, а Рамут с Севергой ещё сидели над ними какое-то время, слушая потрескивание лампы и биение собственных сердец. Лицо родительницы с резкими, суровыми чертами и нависшими мрачными бровями проступало из сумрака острыми очертаниями скул и носа; этот неприветливый воинственный лик отталкивалот себя ласку ночной тьмы, тогда как образ дочери будто лучился изнутри. И неважно, что и у последней уже проступала та же жёсткость в волевой линии рта: сияние её ясных очей приковывало к себе и чаровало. Высокий гладкий лоб Рамут светился умом, чёрные блестящие волны волос обрамляли его с шёлковой мягкостью, а тусклый отблеск лампы выхватывал её лицо из мрака с отточенным изяществом.
   – У них счастливое детство, – молвила Северга, окидывая взглядом спящих внучек. – И прекрасная мать. Такая, какою я никогда не умела быть для тебя.
   Рамут раскрыла было рот, чтобы от всего сердца возразить на последнее высказывание, но все её искренне всколыхнувшиеся в глубине души слова родительница прервала усталым взмахом руки.
   – Твоя любовь, матушка, всегда дарила мне крылья, – еле слышно проронила Рамут.
   – Любить – мало. – Северга горько дёрнула уголками губ. И добавила, пронзив дочь задумчиво-нежными искорками во тьме зрачков: – Но ты права... То, что я чувствую к тебе – больше, чем любовь. Больше, чем что-либо на свете.
   Надобность в словах отпала, осталась только молчаливая истина взглядов, жаркая преданность пожатия рук и невесомо-нежная, пронзительная горчинка в сердцах. Их лица сблизились в полутьме и соединились лбами, а пальцы сплелись в нерушимом, вечном единении.
   На следующий день они отправились на конную прогулку. Похлопывая своего жеребца по шелковистой чёрной шее кожаной перчаткой с длинным раструбом, Северга сказала:
   – Это Дым. Нет более быстрого создания во всей Нави, чем этот конь.
   Драгона с Минушью боязливо выглядывали из-за спины матери: огромный неистовый зверь с глазами-угольками внушал им ужас. Для Рамут был осёдлан молодой тёмно-игреневый Град – весёлый и дружелюбный жеребец, которого девочки хорошо знали и на котором часто катались под наблюдением взрослых.
   – Ну, кто из вас смелее? – усмехнулась Северга. – Кто со мной на Дыме?
   Драгона и Минушь робко переминались, не решаясь приблизиться к чёрному чудовищу, которое смиренно подчинялось своей не менее грозной хозяйке. В каждом переливе мускулов под его атласной шкурой чувствовалась опасность. Северга обратила взор на старшую из внучек:
   – Драгона, может, ты? Ты же у нас храбрая, даже грозы не боишься.
   Девочка попятилась, но Северга подхватила её на руки и усадила в добротное и просторное седло с богато вышитым потником, а сама вскочила следом и крепко обняла Драгону, надёжно поддерживая. Она пустила Дыма тихой рысью, и его длинные, волнистые хвост и грива колыхались на ветру и лоснились в дневных лучах здоровым блеском. Рамут с Минушью поскакали на Граде.
   Ночная гроза освежила, умыла и напоила влагой землю и