Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Алана Инош "Повести о прошлом,настоящем и будущем" Книга 1.


Алана Инош "Повести о прошлом,настоящем и будущем" Книга 1.

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

Благодарим за предоставление книги Александра Koveshnikova

                                                                                 

                 ДОЧЕРИ ЛАЛАДЫ. ПОВЕСТИ О ПРОШЛОМ, НАСТОЯЩЕМ И БУДУЩЕМ 
     
Книга первая.
Великая оружейница. Рождение Меча                 
Часть 1. Влюблённая в жизнь 
   

Скачать в формате fb2   http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png           

Ярка и красочна осень в Белых горах. Буйная грива лесов и шелестит мягким золотом, и пылает рыжим огнём, и рдеет тяжёлым, царственным багрянцем. Тих и прозрачно-сладок прохладный воздух в лесу, пахнет преющей листвой, грибами и осенней зябкостью. Алеют под ногами рассыпанные по сырым местам ягоды клюквы и брусники. Грустью веет эта роскошная краса, прощальным холодком касается щёк ветер, а лучи солнца просвечивают сквозь склонённые ветви янтарным сиянием. Только сосны и ели не меняют своего зелёного наряда, оставаясь непоколебимо прямыми, горделивыми и строгими среди лиственной пестроты. Сосновый бор тих и светел.
          Сосново-прям был и стан женщины-кошки, бесшумными шагами скользившей по осеннему лесу. Её стройные ноги с упругими икрами и тонкими щиколотками едва приминали влажную, начавшую буреть траву. Наряд глубокого чёрного цвета был добротен, но скромен: подпоясанный кушаком кафтан с небольшой и неброской вышивкой, порты, сапоги, барашковая шапка.
          Ясные искорки отражались в хрустально-чистых голубых глазах путницы, а с губ не сходила светлая, добродушно-открытая улыбка. Женщина-кошка улыбалась прозрачному золоту озарённой солнцем листвы, осенним цветам, смахивала с лица паутинки… Её пригожее, темнобровое лицо излучало простодушную любовь ко всему живому. Она радовалась каждой травинке, каждому солнечному зайчику, любовалась осенней красой леса и дышала полной грудью.
          Присев на пенёк, путница достала из котомки горбушку хлеба и принялась неторопливо жевать. Тенькали синицы, дивясь её огромному росту, а она ласково щурилась от щекотавшего её густые чёрные ресницы солнышка. Большая рука с шершавыми пальцами протянулась к цветочкам…
          – Не бойтесь, маленькие, – литым колоколом прогудел грудной, глубокий голос. – Не буду рвать вас. Поглажу только. Эх, зима скоро… Укроет вас снежок.          Нутряная сила этого голоса рокотала могучей рекой, он призван был грохотать, точно горный водопад, и тем удивительнее в нём звучала приглушённая нежность. Богатырски-крупные руки с забившейся под ногти сажей выдавали в путнице труженицу молота и наковальни.
          Улыбчивую жительницу Белых гор звали Смилиной. Когда она сняла шапку, солнце заблестело на её изящном черепе, почти лишённом волос – только с темени развернулась вдоль спины вороная прядь, заплетённая в косу. Встав с пенька и с хрустом потянувшись, Смилина принялась скидывать с себя одёжу. Она собиралась сейчас охотиться, а хлеб ела лишь потому, что взяла в привычку приглушать перед этим голод. На сытый желудок не пожадничаешь и удовольствуешься скромной добычей.
          Осенний ветерок прохладно обнял великолепное в своей пружинистой мощи тело. Развитые мышцы сливались в живой и твёрдый доспех под гладкой кожей, узкая талия очерчивала плоский живот с втянутым пупком, а небольшие чашеобразные груди ещё ни разу не кормили дитя молоком. Синеокий взор приобрёл сосредоточенную твёрдость; перевернувшись через голову, Смилина приземлилась на четыре пушистые лапы.
          Чёрной кошкой она заскользила по лесу. Впрочем, сегодня на добычу ей не везло: надо было идти в сумерках, когда зверьё выбирается из своих укрытий на кормёжку. Но уж очень Смилина любила ясное солнышко… Осенью лес дивно хорош собой.
          Она очутилась на берегу озерца. «Ай, ладно, – решила она про себя. – И рыба сойдёт».          Вода была холодной, но могучая кошка смело прыгнула, подняв тучу брызг. Плавала она отлично. Рыбалка увенчалась успехом: вынырнула Смилина с увесистым сигом в зубах. Бросив добычу на траву, чёрная красавица встряхнулась, отчего её мокрая шерсть встопорщилась ежовыми иголками.
          От сига не осталось даже косточек. Обсыхая на грустном, едва-едва греющем солнышке, кошка облизывалась: к усам пристала чешуя. Синие глаза сыто щурились, блестя двумя чистыми сапфирами.
          Вздремнув после сытного обеда, кошка изящно потянулась и обернулась человеком. Облачившись в одёжу и спрятав ещё чуть влажную косу под шапку, Смилина улыбнулась небу и золотой листве. Она любила всё: землю, горы, воду и ветер, цветы и травы. Она гладила смолистую кору сосен, окунала ладони в ледяные ручьи и часто жевала горный снег, не простужая горло: талая водичка легче струится по телу и несёт здравие. Её налитые силой Огуни руки хоть и выглядели грубыми, но даже самому маленькому, самомунежному цветочку не было в них больно.
          Смилину повлекло на запад. Там лежали земли мудрого князя Ворона, который слыл колдуном, способным обращаться в одноимённую чёрную птицу. До него те края представляли собой лоскутное одеяло из маленьких княжеств, каждое из которых мнило себя гордым и независимым государством. Образовались они после дробления двух крупных древних земель – Северной и Южной. Ворон стал великим князем Воронецким, а мелкие удельные правители – его подданными, не утратив, впрочем, и некоторой самостоятельности. Распри между уделами порой всё же случались, но самого Ворона сбросить с престола никому не удавалось. Поговаривали, что лет его жизни было уже под три сотни. До его прихода к власти случалось, что и совершали западные люди набеги на Белые горы, да только всё зря: женщины-кошки защищали свою землю, не отдавая ни пяди. Ворон, призвав забыть былые стычки, наладил с Белыми горами торговлю и обмен. Княгиня Краса приняла мир и в знак дружбы отдала за Ворона свою младшую дочь. Нередко и жён себедочери Лалады находили из девиц Воронецкой земли. Ещё не внедрили князья Воронецкие на своей земле зловещий обычай почитания Маруши, более того – никто не считал эту богиню злой и страшной; она лишь воспринимала у сестры Лалады бразды правления при наступлении холодов. Жители не пугали её образом детей, не приносили кровавыхчеловеческих жертв, и не бегали по лесам желтоглазые Марушины псы. Им предстояло расселиться там много позже. Неторопливо жили люди, веками не меняя устоев. Медленно, основательно катилось годовое колесо, да и век человеческий был намного дольше, чем сейчас…
          Что же так тянуло Смилину в западные леса? Всем изобильна была Белогорская земля, хватало ей и своего зверья, и своей красоты, да и девушки в ней жили статные да пригожие… Но щемила тоска под рёбрами, теснилось дыхание в груди синеглазой женщины-кошки, а голову клонила книзу думка о долговязой девчонке с жгучими очами цвета чёрной смородины… Сколько лет прошло – уж, поди, замуж её давно выдали.
          Смилина устремилась в колышущийся «воздушный колодец», сердцем повторяя имя, от которого в груди мурлыкала нежность. Плевать, что её отец объявил Смилину своим недругом. Истосковалось сердце по смородиновым очам.          Берёзовая тишина обступила женщину-кошку со всех сторон. Светлая рощица шелестела золотой грустью, сочувственно качая ветвями и склоняясь над плачущей на пеньке девушкой. От осенней прохлады её спасала меховая безрукавка, надетая поверх длинной вышитой сорочки, а ноги согревали тёплые и добротные, но изящно скроенные чёботы. Чёрная коса, перевитая нитью речного жемчуга, и дорогие яхонтовые серьги говорили о том, что девушка не простого роду-племени. Рядом в траве стояла корзинка, полная грибов.
          Радостное волнение в сердце Смилины сменилось тревогой. Разорвать её беду-печаль в клочья и развеять пеплом по ветру!
          – Свобода, – ласково окликнула женщина-кошка, смягчая свой зычный голос.          Девушка вздрогнула и вскочила. Смилину охватила жаркая волна восхищения: каких-то десять лет назад из всей красы тут только и горели эти невыносимо-пристальные, вопрошающие, пронзительные очи, а сама Свобода была длинная и худая. Жеребёнок жеребёнком. Прошелестели десять листопадов, превратив нескладную девчонку в красавицу с ярко-алыми, жадными губами и бархатной бездной ночи в глазах. А рост! Ещё в пору детства Свобода возвышалась над сверстниками на две головы, а теперь вымахала под стать самой Смилине. В женщине-кошке было три аршина с пятью вершками[1], и чтобы поцеловать обычную девушку, ей пришлось бы скрючиться в три погибели. Но Свобода обогнала даже самых высоких мужчин. Её гладкий молочно-белый лоб манил и притягивал – целуй не хочу. Вот только до этого дело не дошло.
          Свобода вдруг закачалась, как подрубленное дерево, и, к ужасу женщины-кошки, рухнула замертво в сырую траву. Оружейница кинулась к ней и с внутренним трепетом просунула одну руку под тонкий и гибкий, как лоза, девичий стан, а другой обхватила плечи красавицы, приподнимая её с земли.
          – Голубка моя, что с тобою? – заледенев от тревоги, дохнула она в бесчувственно приоткрытые уста – такие влекущие, клюквенно-алые, жаждущие нежности.
          Она обрызгала девушку водой из баклажки, и ресницы Свободы затрепетали. Затуманенный обмороком взор уставился на Смилину не то испуганно, не то вопросительно.
          – Милая, ты не признала меня? – Женщина-кошка ощущала ток жаркого, сладкого дурмана по своим жилам, пьянея от тепла девичьего тела под своей рукой. – Не бойся! Помнишь, как мы с тобою рыбу удили? Смилина я… Узнаёшь?          В глазах Свободы мерцала летняя звёздная ночь, губы задрожали: тетива улыбки была готова вот-вот пропеть.
          – Забудешь тебя, как же, – прошептала она. – Это не со страху меня обнесло… Сама не ведаю, с чего. Я ведь вспоминала тебя… Думы думала.          – Правда? – Смилина, боясь ненароком сделать девушке больно своими стальными ручищами, помогала ей сесть со всей нежностью и осторожностью, с какой обращалась только с хрупкими маленькими цветочками.
          – Не лгу. Ни дня не прошло, чтоб о тебе не вспоминала.          Свобода замерла в руках Смилины, точно пойманная пташка, льнула к груди то ли боязливо, а то ли восторженно, и очи её дышали смородиновым жаром… Она и сама пахла смородиновыми почками – светло и по-летнему чисто. В её жилах текла кровь степных кочевников: отец Свободы взял в жёны знатную девицу из народа кангелов – черноокую и дерзкую, с высокими скулами и страстным ртом.
          – Ты ж моя ненаглядная, – хрипло сорвалось с уст Смилины.          Она охмелела от нежности и счастья и за учтивость своих слов не могла ручаться. Хотелось нести чушь и прижимать Свободу к себе – тем более, что девушка в её руках несопротивлялась, а сама жалась к ней, точно ждала её одну все эти годы.
          – Отчего ж ты плакала тут? – спросила Смилина наконец. – Обидел тебя кто?          – Ой, да глупости… – Свобода отмахнулась, но женщина-кошка, грозно сдвигая угрюмоватые чёрные брови, испытующе заглядывала ей в глаза. – Нож мой поломался.
          Девушка вытряхнула на траву из богатого, украшенного самоцветами чехла обломки охотничьего ножа с широким клинком. Смилина подобрала их, сердцем чувствуя боль стали: она ныла и жгла ей ладонь незримыми слезами.
          – Как же это случилось? – спросила оружейница.          – Сама по дурости сломала, – вздохнула Свобода. – Вздумала в дерево его покидать. Воткнулся глубоко. Хотела вытащить и сломала… Батюшкин подарок.
          – Хлипковат он для тебя, – молвила Смилина задумчиво, ласково пожимая и изучая пальцы девушки. – Нужен тебе нож по руке твоей. Ежели хочешь, я тебе новый сделаю.          – Ох, Смилинушка, сделай! Я рада буду! – просияла Свобода жемчужной улыбкой. – Он мне ещё дороже батюшкиного станет…
          – Добро. – Женщина-кошка кивнула, бросила на свою милую знакомую нежный и внимательный взор. – Ты не замужем, голубка?          – Да какое там «замужем»! – с усмешкой махнула та рукой. – Глянь на меня.          С этими словами Свобода поднялась на ноги и пружинисто распрямилась во весь свой редкий рост. Смилина тоже встала, в тоскливо-сладком опьянении любуясь соболиным изгибом бровей, тенистыми опахалами ресниц и изысканными очертаниями точёного носика. Что-то неуловимо степное, кочевническое угадывалось в лепке этих гордых скул, живая терпкая тьма зрачков и хлестала пощёчиной, и нежно лилась хмельным зельем в кровь. Что же не так было с этой яркой, обжигающей красой? За один поцелуй этих трепещущих, ягодно-сочных уст можно было отдать все богатства мира.
          – Да кто ж меня, такую великаншу, возьмёт? – усмехнулась Свобода. – Уж на что мой батюшка высок – и то я его переросла. Какому ж мужу нужно, чтоб жена выше его была? Оттого и не берут. Хвалят, говорят, что хороша собой, а не берут. – И, блеснув озорными, как воробышки, искорками в глубине взора, девушка добавила: – А я и рада. Не хочу замуж.
          – Вот как? – Смилина ловила губами её медовое дыхание, щекотавшее не только рот, но и сердце. Огромные рабочие руки оружейницы завладели изящными пальцами девушки.– А чего же ты хочешь?
          – Я не так сказала. – Свобода потупилась, и на её степных скулах забрезжила румяная заря смущения. – За мужчину не хочу.          Смилина не могла похвалиться искушённостью в любовных делах, всё своё время отдавая работе, но даже ей был понятен язык этих намёков и взглядов. Когда девичьи очи говорят «да», а губы дразнят близостью поцелуя, как тут не соскользнуть в омут дурманящих чар? Женщина-кошка, не веря своему осеннему берёзовому счастью, потянулась кжеланным устам.
          – Ой!          Шаловливая рука Свободы скользнула ей на затылок и сдвинула шапку. Не найдя под нею волос, девушка удивлённо отпрянула и стащила со Смилины головной убор совсем. Коса-осередец развернулась и упала на плечо оружейницы.          – Что это с тобою?
          Ещё десять лет назад Смилина щеголяла густой иссиня-чёрной гривой до пояса, которую на работе убирала в косу.          – Мои волосы взяла владычица недр Огунь, – сказала она, привлекая Свободу к себе и распаляясь всё сильнее от прикосновения её мягкой груди. – Взамен на силу и власть над огнём и железом. Тебе страшен мой вид?
          Отодвинувшаяся было девушка справилась со своим удивлением и ответила на объятия – прильнула доверчиво и нежно, а её тёплая ладошка скользнула по голове Смилины.          – Ты мне любая дорога – хоть с волосами, хоть без. Люба ты мне! – защекотал губы женщины-кошки пуховый шёпот.
          – Горлинка моя ясная, – только и смогла выдохнуть в ответ Смилина. – Лада моя…          Больше ничто не препятствовало поцелую: ни гулкий, отдающийся мурашками крик птицы в лесу, ни смешливый шорох берёз, ни треск ветки. Ладошки Свободы шёлковой лаской окутывали щёки и череп оружейницы, дыхание то шумно вырывалось, то замирало на середине своего полёта. Их губы изредка размыкались, но только чтобы через мгновение безоглядно, с новой страстью слиться опять. Земля плыла под ногами Смилины, и она для устойчивости расставила их.
                  *                 Десять листопадов и десять яблоневых метелей назад Смилина, покинув родительский кров, отправилась в путешествие по Воронецким землям. Она искала себе наставников-кузнецов не только среди своих соотечественниц, но и набиралась опыта среди людей. Ей не улыбалась судьба вечно гнуть спину в рудниках, как её родительница-кошка: будущая великая мастерица мечтала о молоте и наковальне.
          Дорога носила её из села в село, из города в город. Не имея средств, чтобы оплачивать учёбу, она нанималась к своим наставникам в услужение: в поле, на огороды, в домашние хозяйства. Привычная к тяжёлому труду с детства, она работала взамен на кров над головой и те крупицы знаний, которые она собирала по одной в блестящий узор будущего мастерства. Рыболовом и охотницей она была хорошей и с голоду не пропадала.
          Люди везде дивились её росту и разглядывали Смилину, как диковинку. Чтобы войти в дом, ей приходилось низко нагибаться, любая постель была ей коротка, зато в работе ей не находилось равных. Она могла ворочать брёвна втрое больше собственного веса, остановить взбесившегося быка на скаку и уложить его за рога наземь, а уж сколько она огородов перекопала – не счесть. Всюду, где нужна была выдающаяся сила, её ждали с распростёртыми объятиями, а в награду сытно кормили и поили допьяна. Выпить Смилина могла много: мужики уже лежали вповалку, не в состоянии обеими руками нащупать свой зад, а её и ведёрный бочоночек самого крепкого зелья не валил с ног.
          Однажды её занесло в окрестности Кримиславца – вотчину удельного князя Полуты. Коваль Одинец, седобородый, но ещё крепкий мужик, немногословный и суровый, взял её в обучение, не попросив никакой платы взамен.
          – Делу научу, – сказал он. – Хлеб мой ешь, не стесняйся. Но по дому, ежели что понадобится, пособи.          Семья у Одинца была большая: трое старших сыновей-подмастерьев трудились в кузне с отцом; двое средних, двенадцати и тринадцати лет, нянчились с маленькими сестричками. Была в доме и дочка на выданье, Любоня – ширококостая, конопатая, с медно-русой косой. Не слишком красивая девка, зато ядрёная – как свежая, только что выдернутая с грядки репка. Заглядывалась она на Смилину, вздыхала и глазками стреляла, но женщина-кошка о девушках тогда мало думала. Она пыталась удержаться на жизненной стезе, выбранной сердцем.
          Она была жадной до знаний и стремилась перенять у опытного мастера его сноровку. Тот ничего не скрывал, всё показывал. Когда у Смилины что-то не получалось, беззлобно ворчал:
          – У, рукожопая! Вон какая дылда выросла, а всё кулёма кулёмой!          На похвалу Одинец был сдержан. Смилина чаще читала тень одобрения в его цепких глазах, глубоко запрятанных под кустиками седеющих бровей, чем слышала хвалебные слова. Наковальня была для неё низковата, и женщина-кошка устроила её на чурбаке, отпиленном от толстого бревна.
          Приходилось помогать по хозяйству, дабы не есть хлеб даром. Супруга хозяина не нарадовалась на неутомимую труженицу, которую она заполучила в лице Смилины. А та ничем не гнушалась: и дров наколоть, и воды натаскать, и капусту порубить да в бочки для квашения умять… Мяли ручищи Смилины эту капусту так, что только сок брызгал.
          – Ну и хваталки у тебя, – дивилась хозяйка, суховатая телом и юркая, как ящерка. – Чисто клещи кузнечные…
          – Так, знамо дело, без рук-то работу не изладишь, – учтиво отвечала женщина-кошка.          Мальчишки её обожали, висли на ней при всяком удобном случае. Смилина подбрасывала их вверх и ловила, катала их на закорках, а порой, перекинувшись в кошку, позволяла проехаться на себе верхом. А когда не могла угомониться какая-нибудь из младшеньких, Смилина убаюкивала её мурлыканьем.
          И в пахоту, и в сев выходила она вместе со всеми в поле. Глядя, как она шагает за плугом (из-за её роста пришлось удлинить рукоятки), кузнец усмехался в бороду:
          – На тебе самой пахать надо!          На любое дело Смилина была горазда, только мелкие сорняки в огороде у неё плоховато получалось полоть: крупные пальцы не могли ухватить травинку и выдёргивали вместо неё добрые овощи.
          – Да ну тебя с твоими клешнями, – досадовала хозяйка. – Весь огород мне погубишь. Иди вон лучше яму под перегной выкопай. Будем в неё ботву да траву кидать, перепреет – удобрение будет.          Смилина покорно пошла копать, а хозяйская дочка Любоня посмеивалась, блестя мелкими зубками. Пальчики у неё были не в пример тоньше и ловчее, умела она ими вышиватьдиковинные узоры, прясть и ткать.
          Яма была выкопана, рядом чернела гора жирной, свежо пахнущей земли. Смилина оперлась на лопату и утёрла пот со лба, подставляя взмокшее под рубашкой тело ветерку.
          – Быстро ты, – раздался рядом голосок Любони. – Какие у тебя руки громадные!          Девушка, отвлекшись от прополки, с детским изумлением щупала мозолистые, узловатые пальцы Смилины. Её собственные ручки казались рядом с ними просто младенческими. Одна такая «клешня» могла бы запросто сомкнуться на шейке хозяйской дочки, но о подобных злодействах добродушная женщина-кошка даже не помышляла. Она отдыхала, терпеливо позволяя Любоне себя разглядывать и трогать. Чем-то она напоминала сейчас большого покладистого пса, который без единого рыка выносит баловство шаловливых детишек.
          В сенокосную страду Смилина тоже не осталась в стороне. «Ш-шх, ш-шх», – размашисто орудовала она косой, и трава ложилась двухсаженными прокосами. Любоня подносила ей кувшин с квасом, и женщина-кошка выпивала его за один присест до дна. К полудню роса высыхала, и работа кончалась. Смилина любила землянику пуще прочих ягод и всегда при возможности отправлялась в лесок по соседству с лугом, где шла косьба. Там она пригоршнями рвала душистые ягоды и отправляла себе в рот. Однажды Любоня увязалась за нею; в корзинке у неё была крынка молока, и она поднесла её к губам женщины-кошки.
          – На-ка, испей… Вкуснее будет, – потчевала она.
          Смилина приняла угощение и сделала несколько глотков, утёрла рот. Растянувшись на траве, она подставила солнышку живот и грудь. Любоня пристроилась рядом, плетя венок из лесных и полевых цветов.          – А отчего ты большая такая? – спросила она.
          – Откуда ж мне знать? – промычала Смилина, жуя травинку. – Видно, уродилась такой.          – Тяжко, наверно, матушке твоей было тебя рожать? – Любоня ловко вплетала в венок донник, кровохлёбку и клевер.          – Тяжко, – сдержанно ответила женщина-кошка. – Она и померла родами.
          Повисло молчание. Любоня смущённо сопела, избегая смотреть на Смилину, но потом поборола неловкость и привалилась к ней плечом. Водя белыми лепестками пупавки [2] по её груди, она шёпотом спросила:          – А чем вы, дочери Лалады, деток зачинаете?
          Смилина хмыкнула. Круглые щёчки Любони рдели маками, но она не отставала:          – Ну скажи… Чем?          – Поди-ка ты к матушке лучше, – уклонилась Смилина, беспокоясь, чтобы слова не прозвучали грубо и обидно.          – Отчего ты гонишь меня? – засверкала слезинками девушка. – Не люба я тебе?
          Она надулась и отвернулась. Смущённая женщина-кошка тронула её за плечо:          – Ну, чего ты…          – Не трожь. – Плечо дёрнулось, Любоня продолжала дуться.          Её нижняя губка была забавно оттопырена, и Смилина не удержалась от улыбки.
          – Любонюшка, ты хорошая, славная, – как можно мягче молвила она. – Просто у меня сейчас не девки на уме, а работа да учение. Когда-нибудь найду я свою ладу – выучусь вот только, на ноги встану, дом построю. Тогда и о детушках можно будет подумать.
          – Я твоей ладушкой хочу быть! Слышишь? Я! – Девичий кулачок совсем не больно стукнул женщину-кошку по плечу. – И деток тебе родить! А ты… Недотыка ты, вот кто!..          Это признание звякнуло лопнувшей струной в полуденном лесном воздухе и легло на плечи Смилины нежданным, неловким грузом. Любоня нахохлилась, красная до слёз, её поджатая и прикушенная губка дрожала, а в глазах разлилась такая горечь и обида, что будущей оружейнице стало холодно среди летнего дня. Детские и женские слёзы всегда выворачивали ей душу наизнанку. Смотреть на плачущую девушку было больнее, чем попасть себе по пальцу молотом.
          – Любонюшка, – пробормотала Смилина дрогнувшим от жалости голосом. – Ну, не надо так…          Она обняла девушку за плечи, подышала ей на ухо, мурлыкнула: просто терялась, не зная, какое ещё средство утешения применить. Наверно, зря: Любоня сразу развернуласьиз нервного клубочка, приласкалась котёнком, и её мягкая грудь пуховой подушечкой прижалась к груди Смилины. Внутри у женщины-кошки что-то жарко ворохнулось, отозвалось ноющим напряжением, а под нижней челюстью начал надуваться и распирать упругий комок мурашек. Опрокинуть хозяйскую дочку на траву, раздвинуть ей ноги и прильнуть ртом меж ними… Всё это молнией сверкнуло в голове, когда губы Любони доверчиво потянулись к ней. Она впилась в них, сама плохо соображая, что делает, и нырнула языком в горячую глубину ротика девушки.
          Смилина нашла в себе силы отстраниться и сплюнуть белую тягучую жидкость. Любоню трясло мелкой дрожью, она смотрела на женщину-кошку не то жалобно, не то испуганно.
          – Вот этим мы и делаем детей. Если б я впустила всё это в тебя, быть бы беде, – глухо прорычала Смилина, отирая губы и скаля клыки. – Как бы я потом твоим родителям в глаза смотрела? Не дразни меня, девка. Ступай лучше.
          Любоня закрыла лицо ладонями и убежала, а женщина-кошка ещё долго приходила в себя, успокаивая отголоски жаркого напряжения в теле.          Как ни напускала она на себя равнодушие, женского внимания ей всё равно перепадало порядочно. Бабы таяли от одного взгляда её чистых очей цвета высокого вешнего неба, млели от великолепного тела и исполинского роста. Увы, все они были для неё мелковаты, среди них она чувствовала себя орлицей в стае воробьёв.
          – Я ж раздавлю тебя, девонька, – отшучивалась она. – Не родилась ещё ровня моя.
          Уже два с половиной года жила Смилина у Одинца. Она многому выучилась у него; хоть и трудно было завоевать его уважение, но ей это удалось. Его супруга тоже смотрела благосклонно, по-матерински, а однажды завела разговор о свадьбе.
          – Оставалась бы ты у нас, доченька. Думаешь, не вижу я, как Любонька по тебе сохнет? Запала ты ей в душу… Бери её в жёны.          – Ни кола, ни двора у меня, матушка, – вздохнула Смилина. – Не хочу я вам на шею садиться. Покуда своим домом не обзаведусь, о свадьбе нечего и думать.
          – Да разве ж ты обуза?! – не унималась супруга кузнеца. – Работы не боишься, любое дело у тебя в руках горит да спорится… И статью вышла, и красой. А что за душой у тебя ничего нет, так это не беда. Росли бы руки из правильного места, да голова на плечах была, а достаток наживётся.
          Затеял Одинец новую баньку строить: старая покосилась, подгнила. Старшие сыновья помогали, мальчишки были на подхвате, а Смилина брёвна ворочала.          – Здравия семейству вашему! Чтоб каша в печке не переводилась, чтоб хлеб пёкся, детки рождались, а работа чтобы спорилась, – пропел вдруг нежный голос – точно смычком по струнам гудка…
          Никогда Смилина прежде таких голосов не слыхивала. Даже топор выронила. На двор зашла богато наряженная госпожа: плащ её был шит золотом, по краю подола блестели бисерные узоры, на пальцах сверкали перстни самоцветные. Шапка с бобровым околышем тоже каменьями переливалась, а огромные, чуть раскосые очи – как два смоляных камушка гладко обточенных, с тёплой искоркой. По произношению – не местная, но на неродном для себя языке обученная говорить бегло и правильно. Было в её тонко выточенном, скуластом лице что-то кангельское, кочевое. Степными травами от неё пахло, в размашистых движениях пел песню свободы ветер-суховей. Ярко-вишнёвый ротик – точно запечатанный сосуд со сладким зельем. Кто его поцелует – тому и хмель в голову ударит.
          Госпожу сопровождала свита нарядных женщин. Все они шуршали подолами и поглядывали на Смилину со смесью восхищения и любопытства.
          – Здрава будь и ты, государыня, – с поклоном ответил Одинец, а сыновья последовали его примеру. – Зачем пожаловала?          Все почтительно согнулись, одна только Смилина застыла столбом, потрясённая жгучей и пронзительной, хлёсткой, как кангельская плеть-семихвостка, красотой этой женщины – увы, несвободной. В девичестве она была княжной Сейрам, а ныне – супругой князя Полуты. Приветливость в ней сплеталась с величавой властностью, она привыклаповелевать; их со Смилиной взгляды скрестились, точно мечи. Женщина-кошка слишком поздно сообразила, что её прямая спина – вызов и непочтительность, но княгиня не разгневалась. Взгляд её непроницаемо-чёрных очей скользил по Смилине, точно ласкающая ладонь. От этого женщину-кошку вдруг пробрал жар, точно в парилке.
          – У вас есть дочка-невеста? – переведя взгляд на Одинца, спросила Сейрам. – Я провожу среди девиц состязание по рукоделию. Каждая должна вышить рубашку. Лучшая мастерица получит в приданое сундук золота.          Одинец зашептал что-то одному из мальчишек. Тот шустро убежал, а вскоре вернулся, таща за руку оробевшую Любоню.
          – Здравствуй, милая, – ласково поприветствовала её княгиня. – Не бойся, подойди поближе.          Девушка, потупив взор, спотыкающимся шагом приблизилась и неловко поклонилась.          – Я покровительствую рукодельницам, дитя моё. Вот тебе рубашка, – сказала Сейрам. – У тебя есть две седмицы, чтобы расшить её самым красивым узором, какой ты толькоспособна создать. Твои незамужние сверстницы тоже получили такое задание. Коли твоя работа понравится нам больше всех, в награду ты получишь сундук золота в качестве приданого на твою будущую свадьбу, а также сможешь отобедать в княжеских покоях.
          Озадаченная девушка приняла из рук владычицы белую рубашку из дорогого тонкого полотна. Снежно-чистая ткань ждала, когда умелая рука покроет её изысканной вышивкой.
          Одарив Смилину на прощание тягучим и огненным, как восточная пряность, взором, Сейрам птицей взлетела в седло белого длинногривого жеребца, которого держал под уздцы мальчик-стремянный. Под платьем на ней были синие, расшитые серебром шароварчики и короткие сапожки с круто загнутым мыском. Сидела она верхом как влитая. «Вот же зараза такая! Кочевница…» – подумалось Смилине с ноющей и крылатой, влекущей тоской на сердце. Свита княгини расселась по повозкам, и знатные гостьи покинули двор потрясённого высочайшим вниманием кузнеца.
          Смилина, проводив восхищённо-задумчивым взглядом исчезнувшую за околицей всадницу, качнула головой и прищёлкнула языком.          – Вот же зар-раза, – буркнула она себе под нос.
          Матушка наседала на растерянную Любоню, пыталась придумать узор покрасивее, а та только морщилась и молчала, глядя на девственно-чистую ткань. Её руки беспомощно лежали на коленях, тонкие пальцы не двигались. А когда к окошку подошла Смилина, переводя дух от долгой работы топором, она вздрогнула и обернулась, будто почувствовала спиной её взор.
          – Ну что, умелица-рукодельница, затми их всех, – шутливо подмигнула женщина-кошка. – Сундук золота на дороге не валяется.          В глазах Любони осенним туманом стлалась тоска. «Зачем мне это золото? – казалось, шептали они. – Мне нужна лишь ты». Смущённо крякнув, Смилина отошла к работающим мужчинам.
          Дни шли, баня строилась, а Любоня не могла выдавить из себя ни стежочка – как ни стенала, как ни уговаривала, как ни подбадривала матушка. Смилина старалась даже не смотреть в сторону девушки, но чувствовала себя без вины виноватой.
          На пятый день Любоня наконец взяла в руки иголку и нитки. Слёзы капали на ткань, а под иглой распускались прекрасные, печальные цветы. Они роняли капли росы и словнодышали свежестью утра, а рассветные лучи ласково проникали в их чашечки. Это был всем узорам узор. Девушку даже освободили от домашних дел, чтоб ничто не отвлекало её от вышивки.
          – Ты моя умница, – со слезами восхищения шептала матушка, подходя время от времени и целуя дочь в макушку.
          Точнёхонько в срок Любоня сделала последний стежок, закрепила нить и откусила. Не прошло и часа, как за воротами застучали копыта: это прискакал за выполненной работой гонец от княгини. Любоня вышла к нему бледная и отрешённая, неся на вытянутых руках бережно свёрнутую рубашку. Гонец, не сходя с седла, взял её, окинул взглядом узор, а потом обратил внимание на лицо самой мастерицы.
          – Ты чего такая убитая, девонька? – спросил он. – Нешто у вас умер кто?
          Любоня выдавила улыбку и качнула головой.          – Никто не умер. Я просто вложила в работу душу. Наверно, её частичка там осталась, оттого мне и грустно.          – Ах ты ж, голубка, – вздохнул гонец сердобольно. – Ну ничего, не грусти. Через три дня объявят имя победительницы. И почему-то мне кажется, что мы с тобой снова увидимся.
          И ускакал.          Три дня Любоня почти не ела и не пила, только сидела в светёлке у окошка. Одинец с сыновьями и Смилиной достроили баню и опробовали её. Свежевыструганные доски полка пахли древесиной, горьковато благоухали веники из белогорского можжевельника, принесённые женщиной-кошкой. Она не стеснялась париться вместе с мужчинами, долго промывала, сушила у печки и расчёсывала свою роскошную чёрную гриву, волны которой окутывали её плащом, спускаясь ниже пояса.
          Гонец прискакал снова.          – Слушайте все! – громогласно провозгласил он на всю околицу. – В состязании вышивальщиц победила мастерица Любоня, дочь Одинца-кузнеца. Судьи во главе с государыней Сейрам сделали выбор в её пользу единогласно!
          Матушка застыла у окна, прижав руки к сердцу. На её лице сияла высшая радость, а спустя мгновение она лишилась чувств. Вокруг неё захлопотали, сам Одинец метался из угла в угол, не зная, то ли ему плакать, то ли смеяться.
          – Ну, ну, мать, – хлопал он по щекам с трудом очнувшуюся жену. – Хватит валяться. К нам гости нагрянули!          Сама княгиня, облачённая в чёрный плащ и чёрные шаровары с сапогами, соскочила с седла и подошла к грустной, замкнутой Любоне, вышедшей из дома ей навстречу вместе с отцом, братьями и сестрёнками. Матушка осталась дома: у неё ещё кружилась голова.
          – Ну, здравствуй, победительница, – молвила Сейрам, ласково заглядывая девушке в глаза. Улыбка тут же сбежала с её лица. – Но отчего ты так печальна, дитя моё? Что случилось? Ты нездорова?
          – Я здорова, государыня, – с должной почтительностью поклонилась Любоня. – И все остальные тоже здоровы, благодарю тебя. Только матушка в обморок упала, но это от радости.          – Ну что ж, приводите поскорее матушку в чувство, потому что я приехала за вами, – улыбнулась Сейрам. – В княжеских палатах будет дан обед в твою честь. Ты можешь поехать со своими родителями. Гостья с Белых гор тоже приглашена, – добавила княгиня, снова обдав Смилину терпкой тьмой своих глаз.
          Князь Полута жил в высоком бревенчатом дворце, утопавшем в кружеве резьбы и раскрашенном в синий, зелёный и красный цвет. Его окружал просторный сад, из которого доносился щемяще-нежный, светлый дух цветения. Смилине сразу вспомнилась головокружительная белогорская весна. Князь ждал гостей в трапезной; это был рослый, широкоплечий и светлобородый человек очень внушительной наружности. Соколиный взор его сверкал, русые кудри ниспадали на плечи, а осанка несла в себе печать царственности. Если ко всему прибавить лихо подкрученные усы, то можно было не сомневаться, что женщины от такого доброго молодца теряли голову на счёт «раз».

0

2

Опять Смилина оказалась на перекрестье изумлённых взглядов. Даже князь не сдержал своего восхищения:          – Вот так гостья! Да-а, щедра Белогорская земля на силушку, щедра…
          Он подошёл и вцепился в руку Смилины, с мальчишеским упоением щупая мышцы, потом обошёл женщину-кошку кругом, кудахча от смеха.          – Ого-го, люди добрые! Ну, это, скажу я вам, да-а-а…          Смилина терпеливо ждала, когда буря восторгов уляжется. Ей было не привыкать. Впрочем, она отвлекла на себя столько внимания, что все чуть не забыли о настоящей виновнице торжества, которая смиренно стояла, не произнося ни слова. Любоня была одета во всё самое лучшее, почти как невеста, но её наряд всё равно смотрелся скромно, почти убого по сравнению с княжеским великолепием. Всё это торжество выглядело насмешкой над нею, пришло в голову Смилине, и она насупила тяжёлые бархатистые брови. Хотелось взять её, грустную и подавленную, на руки и унести подальше отсюда.
          – Гостья чем-то недовольна? – с опаской спросил князь.          Впрочем, проницательная Сейрам всё предусмотрела. Любоню увели из трапезной ненадолго, а вернулась она уже в облачении, достойном княжеских дочерей: белоснежной длинной сорочке, расшитой золотом по вороту и подолу, голубом кафтанчике с таким же густым и затейливым шитьём, алых чёботах с жемчугами, бобровой шапке и головной накидке чище первого снега. Сама девушка была смущена и чувствовала себя во всём этом неловко.
          – Рубашку, которую ты вышила, моя дорогая, я приберегу на свадьбу нашей с князем дочери, – сказала Сейрам. – Твоя работа достойна того, чтоб её носили по большим праздникам. Это лучшее, что я когда-либо видела.          Любоня слабо улыбнулась. Она старалась держаться учтиво, отвечала что-то, но в её глазах не было жизни. Сердце Смилины наполнилось грустью.
          После обеда князь пригласил всех на ристалище – посмотреть на ратные состязания своих дружинников. Изрядно выпив, он раздухарился так, что сам был готов лезть в драку. Хлопнув Смилину по лопатке (до плеча он не дотянулся), Полута вскричал:
          – А ну! Гостья наша дорогая, не откажись показать нам прославленную силу Белогорской земли!          – Княже, ты изволил перебрать хмельного, – вкрадчиво заметила Сейрам. – Негоже так…
          – Молчи, жена! – рявкнул тот. – Не указывай мне…          Он велел подать ему доспехи и меч, но когда ему всё принесли, он уже храпел на престоле, свесив голову на грудь. Неловкость разрешилась сама собой. Если б не опьянение князя, Смилина не знала бы, как поступить: сбить его с ног одним ударом или поддаться из вежливости. Первое было бы оскорбительно, а второе – нелепо.
          Матушка с батюшкой, впервые попав за княжеский стол, от волнения и с непривычки сперва ничего не ели, а потом тёплый хмелёк снял с них путы неловкости. Отяжелевших от еды и питья родителей победительницы проводили в гостевые опочивальни, а Сейрам пригласила Любоню со Смилиной на прогулку в сад. Вдыхая яблоневые чары, девушка впервые за долгое время улыбнулась искренне, и княгиня, внимательно следившая за ней, с удовлетворением отметила:
          – Ну вот, милая, тебе и стало лучше. А то ты была такая грустная… Мне кажется, я догадываюсь, отчего твоя кручина. Твоё сердце страдает.          Любоня снова замкнулась, её взгляд угас, губы сжались; Смилина тоже внутренне подобралась: это был камень в её огород. Эти чёрные омуты очей пронзали душу насквозь и читали мысли…
          – Прости, Смилина, я тебя оставлю ненадолго, – обеспокоенно поглядывая на девушку, молвила Сейрам. – Кажется, наша победительница совсем загрустила, надо её приободрить.
          И она увела Любоню во дворец, по-матерински обнимая её за плечи и что-то ласково нашёптывая. Женщина-кошка, оставшись в саду одна, ощутила себя потерянной. Зачем она тут находилась? Скомканные невесёлые мысли прокладывали суровые складки на её лбу, хмурили брови и заставляли губы поджиматься.
          От нечего делать она вышла за пределы сада – на цветущий луг. Его звенящее приволье лечило душу, и Смилина раскинула руки навстречу небу.          Топот копыт заставил её обернуться. Около неё нарезала круги юная всадница на чёрном, как вороново крыло, красавце-жеребце. Чёрная коса, схваченная плетёным очельем с височными подвесками из жемчуга, ниспадала до самого седла, вдоль прямой спинки этой смелой наездницы, которой было от силы лет двенадцать, не больше. Жгучие очи в пол-лица – звёздная степная ночь; скулы и носик – чистейший образец кангельской красоты; в каждом движении – свобода и дерзость.
          – Ты кто? – спросило женщину-кошку это юное создание.          – Смилиной меня звать, – ответила та. – Я с Белых гор.
          – Я слыхала про дочерей Лалады, но ещё не видела их ни разу, – сказала девочка, подъезжая ближе и удерживая коня приплясывающим на месте. – Они все такие… огромные,как ты?          – Нет, не все, – усмехнулась Смилина. – А тебя как звать, красавица?
          – Свобода, – был ответ. – Я дочь князя Полуты.          – А, так вот в кого ты… такая, – пробормотала женщина-кошка, вспоминая княгиню-кочевницу.          – Какая? – Глаза юной наездницы заискрились озорными звёздочками.
          – На матушку похожая, – засмеялась Смилина.          И всё-таки степная кровь в её жилах текла разбавленной, острые кангельские черты смягчала русоволосая отцовская порода. Девчонка уродилась тонконогой и худой, только эти глазищи смотрели в душу, прекрасные и жуткие одновременно. Смилина не поверила, что ей всего восемь лет, а не двенадцать-тринадцать. Свобода ускакала в луговой простор, к заходящему в багряном зареве солнцу, а Смилина после этой встречи ещё долго не могла стереть с лица невольную улыбку.
          Вернувшись в сад, она почти столкнулась с Сейрам.          – Вот ты где! – молвила княгиня. – А я тебя ищу… Уж не серчай, что оставила тебя одну. Девушка тоскует… Она влюблена в тебя. Отчего бы тебе не взять её в жёны? Она стала бы тебе хорошей супругой.          Ошарашенная этой прямотой, Смилина не сразу нашлась с ответом. Её лишало дара речи жаркое дыхание, источаемое этими беззастенчивыми смоляными глазами, она не могла отвести взгляда от дерзких и красивых уст, созданных для того, чтобы отдавать повеления и целоваться.
          – Не время мне ещё для женитьбы, – только и сумела Смилина пробормотать. – В учении я. Ковалем хочу стать.          Это прозвучало невнятно, жалко. Сейрам понимающе кивнула, но в её зрачках мерцала усмешка, от которой Смилину то обдавало жаром, то сковывало стужей.
          – Ты не соскучилась тут в одиночестве? – спросила княгиня.          Вспомнив о девчонке-всаднице, Смилина снова невольно заулыбалась.          – О нет, государыня. Я тут твою дочку встретила… Она на лугу верхом каталась.          Глаза женщины тепло заискрились.
          – Да, моя дочурка коней любит ещё больше меня, – засмеялась она. – Хоть и кангелка она лишь наполовину, но огня в ней хватит на десять таких, как я.          В роскошной опочивальне Смилина долго не могла уснуть. За окнами догорала заря, задремал цветущий сад, но его благоухание поднималось и сюда, наполняя комнату вечерними чарами, от которых щемило сердце и хотелось мчаться вперёд по высокой траве. Женщина-кошка принялась расчёсывать волосы: это помогало ей собраться с мыслями иуспокоиться.
          – Твои волосы… Это чудо!
          От звука этого голоса Смилина сжалась пружиной. Сердце снова жарко заныло. В спальню вошла Сейрам – в одной сорочке из заморского шёлка, с прозрачным, как туман, покрывалом на чёрных косах. Они ниспадали ей на грудь двумя шелковистыми змеями.
          – Кхм… Государыня! – Смилина смущённо вскочила. – Что ты делаешь тут в такой час?          Тонкая, унизанная перстнями рука мягко толкнула её и заставила сесть на постель. Перед Смилиной остановилась не кочевница, а богиня с раскосыми глазами, в которых колыхалась колдовская тьма, вливая в грудь горьковато-сладкое томление. Изгибы её стройного стана хотелось ласкать, покрывать поцелуями, и Смилина дрожала на краю безумства, сдерживая себя изо всех сил. Это было непросто: чёрные очи завораживали, подчиняли, возносили к горним высотам блаженства.
          – Равных тебе нет на целом свете, – слетело с ядовито-вишнёвых уст. Палец Сейрам скользил по плечу Смилины. – Взглянув в твои глаза всего раз, пропадаешь в них навсегда… Я понимаю эту девушку!          Её губы дышали в шёлковой близости от поцелуя, ресницы незримо щекотали сердце женщины-кошки, дуги тонких горделивых бровей изгибались готовыми к выстрелу луками.На высоких скулах рдела багровая заря безудержного желания.
          – Я в одном шаге от падения. Мне всё равно, что у меня есть муж. Он меркнет в сравнении с тобой. Женщины падают к твоим ногам, но ты остаёшься простодушно-неприступной… И это так… влечёт.
          Уже не палец, а обе ладони ласкали плечи Смилины. Сейрам изгибалась змейкой, обжигая очами, опьяняя губами. Не раз Смилина видела в женских и девичьих глазах «да», но такого «да», как это, ей не доводилось наблюдать. Оно стрелой пронзало сердце, давило властью, сокрушало царственным величием. Такое «да» обязывало. Оно ставило на колени.
          – Ты можешь выбрать любую, – струился в уши Смилины искушающий шёпот. – Любая пойдёт за тобой – от рабыни до княгини.
          – Мне не нужна любая, государыня, – хрипло выдавила женщина-кошка. – Я жду свою ладушку. И найду когда-нибудь.          Ресницы княгини-кочевницы с трепетом сомкнулись, уста изогнулись в очарованной, боготворящей улыбке.
          – Опять это твоё милое простодушие… Ты в самом деле такая простая или только хочешь таковой казаться?          – Я вся как на ладони перед тобой, госпожа. – Смилина уже была готова ловить рвущееся из-под рёбер сердце, сошедшее с ума.
          – Ладони… – Сейрам завладела руками Смилины, гладила их своими мягкими, холеными пальчиками. – О, такие большие, такие горячие! Это счастье – ощутить их ласку на своём теле.          Она взяла руки женщины-кошки и приложила к своей груди. Ошарашенная Смилина хотела отпрянуть, но Сейрам не выпускала её из сладкой ловушки.
          – Я твоя, – с торжественно-горькой, отчаянной обречённостью молвила княгиня. – Владей мной, и пусть после этого вся трава выгорит пожарами, пусть небо упадёт на землю, а солнце рухнет и сожжёт всё вокруг. Пусть всё пойдёт прахом. Только сделай меня своею.
          Это был воистину княжеский подарок, безумный и роскошный, расточительный наотмашь. Смилина держалась на последнем клочке воли, мягко отстраняя ласкающие руки.
          – Государыня, этот дар слишком велик для меня. Я его недостойна. И я не привыкла брать чужое.          Вишнёвые губы страдальчески и гневно изогнулись, зрачки сузились и блеснули колкими искорками.          – Скажи, разве я не хороша? – Холеные руки стиснулись на запястьях Смилины, но не могли их обхватить полностью.
          – Более прекрасной женщины, чем ты, я не видела в своей жизни, – ответила Смилина просто и откровенно.          – Так в чём же дело?! – почти вскричала Сейрам, касаясь повлажневшими ладонями щёк женщины-кошки.
          – В твоей чести, госпожа, – окончательно овладев собой, сказала будущая мастерица оружейного дела. – Я не хочу её ронять.          Сейрам зашипела кошкой, и её красивое лицо исказилось гневом и болью. Смилина стойко вытерпела град пощёчин, не моргнув и глазом. Отвергнутая княгиня шаровой молнией вылетела из опочивальни, оставив после себя в воздухе терпкий след благовоний.
          Этой ночью Смилине было не до сна. Какое уж там. Случившееся взбудоражило её, перед глазами плыли цветные пятна, кровь стучала в висках ядовитым жаром. Она забылась дрёмой под утро, но полноценно выспаться не удалось: её разбудили слуги. По их словам, князь ожидал гостью в поле для какого-то забавного развлечения. Плеснув себе в лицо пригоршню воды из услужливо поднесённой чаши, Смилина облачилась, убрала волосы и отправилась к князю.
          В поле её ждало странное зрелище: полдюжины здоровенных босых мужиков мялись с ноги на ногу, впряжённые в плуг, а неподалёку был воткнут в землю ещё один. В широченных шеях и покорных глазах этих детин просматривалось что-то воловье – ни дать ни взять, домашняя скотина. Полута восседал за столом с яствами, рядом под открытым небом расположилась его свита. Ветер трепал полы богатых одежд, колыхал траву и холодил свежеумытое лицо женщины-кошки.
          – Испей, дорогая гостья, и откушай, – пригласил её князь к столу. – Вижу в твоих очах вопрос… Отвечаю. Я в восхищении от тебя! Вчера я малость перебрал, поэтому забава не состоялась, но я по-прежнему горю желанием увидеть тебя в деле. Потяни этот плуг, а рабы потянут свой одновременно с тобой. Посмотрим, кто сильнее – ты или шестеро дюжих мужчин!
          Смилина не отказалась от потчевания – выпила кубок мёда и съела дюжину блинов, закусив жареными перепёлками. Гулять так гулять.          – Потешить тебя, княже? – с чмоканьем облизала она пальцы. – Что ж, изволь. Но в обмен на это я попрошу даровать личную свободу этим ребятам.
          – Хм, – задумался князь, теребя молодецкие усы. – Дороговато просишь, но так и быть. Уж больно хочется силушки твоей попытать. Вспашешь пять десятин за день – отпущу их.
          Слуги быстро отмерили требуемую площадь и вбили колышки. Смилина без лишних слов скинула кафтан, подставляя туловище обманчиво тёплому весеннему ветерку, засучила рукава и вскинула на плечи деревянную перекладину – воловье ярмо. За рукояти плуга взялся один из слуг. Смилина подмигнула ему:
          – Ну, давай, что ли.          Ярмо давило на плечи, плуг шёл туго, взрезая отдохнувшую за зиму землю. От усилий пот лился со Смилины градом, жилы натянулись под кожей на её шее, но она, сцепив зубыи толкая ногами почву, продолжала тащить. Вот миновала отметка в одну десятину, вот и вторая на исходе… Мужики за другим плугом уже выдохлись и упали наземь, а Смилина тянула, как вол. Тело гудело, мышцы горели и рвались от натуги, но она работала – не на себя, не на князя, а на свободу этих людей.
          Солнце поднялось высоко и жгло шею. К обеденному времени Смилина добралась до отметки в три десятины.          – Батюшка, ты что же это – вздумал на нашей гостье пахать? – прозвенел знакомый голосишко.          Это Свобода прискакала на своём вороном жеребце. Еле сдерживая горячего коня, она взирала с седла на своего отца вопросительно и возмущённо.
          – Это такая забава, доченька, – ответил князь. – Смилина не даром пашет, а за уговор. Езжай, родимая, дальше, катайся себе.
          Юная княжна ускакала, но вскоре вернулась с корзинкой, притороченной к седлу. Достав оттуда завёрнутый в капустный лист комок творога, пшеничный калач, туесок мёдаи плотно укупоренную крынку молока, она позвала:          – Смилина! Отдохни, пообедай. Солнышко уж высоко!
          Женщина-кошка сбросила ярмо и с улыбкой расправила усталое тело. При взгляде на Свободу грудь наполнялась теплом, а у сердца словно котёночек мурлыкал и тёрся пушистым бочком.          – Дело говоришь, – сказала она.          Она отошла к краю пахотного участка и устало опустилась на траву. Свежий творог таял во рту, когда Смилина откусывала прямо от комка, а калач рассыпался и источал тёплый, домашний дух. Обе руки были заняты, и юная княжна подносила к её рту ложечку-другую мёда.
          – Ты умница, – с набитыми щеками пробормотала Смилина.
          Прибежал белокурый отрок от князя.          – Государь спрашивает, отчего ты не пашешь?          – Дык… время-то обеденное, – ответила Смилина. – Вот поем, отдохну – и доделаю. Пущай не беспокоится. Пусть лучше тех ребят покормит.
          Отрок метнулся к господину, а потом шустрым зайцем прискакал обратно, передавая женщине-кошке слова Полуты:          – Князь говорит: «Ладно, обедай».          Ветерок ласкал вороные прядки, выбившиеся из косы Свободы, в солнечном прищуре её ресниц колыхался полевой простор. Козочка тонконогая, попрыгунья глазастая. Согревшись сердцем, Смилина ощутила не только сытость, но и душевное довольство. Тоска отступала рядом с непоседливым задором этой девчонки.
          Она вспахала пять десятин. Это стоило ей стёртых до крови плеч, но князь выполнил уговор и подарил холопам свободу. Он восторгался такой чистой, неукротимой, звериной силой, даже позвал Смилину в свою дружину:
          – Ты одна стоишь целого полка!          – Не серчай, княже, но другой у меня путь, – учтиво отказалась та.
          Увидев на её рубашке пятна крови, Любоня испуганно прильнула:          – Что с тобою, Смилинушка?          – Ничего, голубка, натёрла малость, – успокоительно ответила женщина-кошка, погладив её по голове, как дитя.          Они вернулись домой. Дни потекли в обычном русле; работая то в кузне, то по хозяйству, Смилина не забывала и об отдыхе. Она повадилась ловить рыбу в озерце неподалёку от княжеской усадьбы; оно принадлежало Полуте, но тот сам дозволил ей пользоваться его богатствами без ограничений. Сидя на песчаном берегу и скользя влюблённым взглядом по далёкому частоколу сосен, Смилина позволяла своей душе наполниться нежностью к земле, к волнам, небу и деревьям. Каждую крупинку песка она любила, каждую опавшую сосновую иголочку…
          «Плюх-плюх-плюх», – раздалось вдруг.
          Это Свобода скакала на своём чёрном красавце вдоль кромки берега. Конь взрывал копытами мелководье, его грива реяла на ветру, а выбившиеся пряди волос княжны вились шёлковыми змейками. Смилина невольно залюбовалась, и улыбка снова согрела ей уста.
          – Всю рыбу мне распугаешь, проказница! – усмехнулась женщина-кошка. – Уйдёт на глубину – и как мне прикажешь её доставать?          Княжна соскочила с седла и привязала коня к кусту. Тот принялся пощипывать траву и обгладывать веточки.          – А как ты ловишь? У тебя ведь уды нет. – Свобода уселась рядом, обхватив руками худые коленки. Под юбкой на ней были такие же шароварчики, какие носила её мать.
          – А так… Зубами. – Смилина облизнула клыки.          – Ой, а научи меня! – загорелась вдруг княжна.          Глазищи – угольки, рот полураскрыт – ни дать ни взять, щеночек вертлявый. Смилина усмехнулась.
          – А ты плавать-то умеешь и нырять на глубину?          – Я плаваю, как щука! – заверила девочка.          Она тут же принялась скидывать одёжу: и кафтанчик, и шаровары бросила на берегу, оставшись в одной нижней сорочке. Смилина неспешно разоблачилась донага и длинным, тягуче-изящным прыжком рассекла воду. Свобода плюхнулась следом и поплыла по-собачьи. На «как щука» это пока мало походило.
          Женщина-кошка умела надолго задерживать дыхание и плавать в зеленоватой глубине воды, выискивая рыбу. Приметив добычу, она открывала проход и мгновенно оказывалась рядом, а зубы победоносно завершали дело. Мелкую и среднюю она хватала челюстями, а на осетра ходила с ножом. Уж очень могуча княжеская рыба.
          Заприметив упитанного озёрного кижуча, она собиралась уже сделать бросок, но краем глаза приметила неладное. Свобода болталась в воде как-то странно, беспорядочно– дёргалась, пытаясь выплыть, но у неё не выходило. Не раздумывая ни мгновения, Смилина устремилась к девочке и уже в следующий миг опустила её на береговой песок. Ксчастью, та не успела наглотаться воды. Пока княжна тяжко дышала и кашляла, Смилина гладила её по мокрым волосам и вздрагивающим плечикам:
          – Ну, что же ты… А говорила – «как щука»…
          – Я… у меня ногу свело, – прохрипела Свобода. – Вода холодная больно…          Кижуча Смилина всё-таки поймала, аршинный попался. Трещал костерок, ломтики рыбы поджаривались, нанизанные на вертел, а Свобода дрожала, укутанная в кафтан женщины-кошки. На ноги ей Смилина надела свою шапку.
          – Испужалась? – Белогорянка повернула ломтики другой стороной к огню.          – Ничего, – едва двигая бледными губами, отозвалась княжна.          – Вода ещё вешняя, коварная, без телесной закалки лучше не лезть глубоко. – Смилина обняла девочку за плечи, грея её своим теплом.
          – В следующий раз с берега удить будем, – прошептала Свобода, стуча зубами.          А в следующий раз она встретила у озера не дочь, а мать. Лицо княгини было каменно-сдержанным, рот алел, сжатый в нитку, только чернота глаз горела горьким огнём. Подскакав к Смилине, Сейрам спешилась.
          – Ты меня отвергла, а я снова перед тобой, – молвила она, держа белого жеребца под уздцы. – Ты заставила меня пережить боль, кошка. Я, никому не покорявшаяся, кроме своего мужа, приношу себя к твоим ногам. Я знаю, ты не ценишь моего дара, он не нужен тебе, но я не могу иначе.
          Поводья выскользнули из обтянутой кожаной перчаткой руки. Сейрам, не сводя со Смилины немигающего, пронзительно-горького взора, медленно опустилась на колени.
          – Государыня, ты что! – Смилину словно обдало изнутри кипятком, в висках зашумело, а горло до солёной боли стиснулось. – Встань, встань немедля!          Княгиня не желала подниматься, и пришлось взять её на руки. Тут же шея Смилины попала в жаркое кольцо объятий, а губы – в исступлённый плен поцелуя. Рвались струны небесных гуслей и плакали сосны, когда по кангельским скулам катились слёзы. Смилина не могла оттолкнуть её, гулко проваливаясь куда-то и теряя песчаную твердь из-под ног. Она не позволила себе пойти дальше поцелуя: чужая женщина была для неё под запретом, пусть даже и протягивающая к ней руки сама.
          Сейрам была искусной наездницей, истинной дочерью степей. Она стреляла на всём скаку из лука и била без промаха птицу и зверя – непроницаемая, твёрдая, безжалостная и прекрасная. В кангельской островерхой шапке, с колчаном за спиной и румянцем от хлёсткого ветра, только в седле она была самой собой, сбрасывая с себя образ княжеской супруги и хозяйки дворца. Любить эту женщину, боготворить, служить ей – алым маком это желание поднимало свою головку в сердце Смилины, но она не смела. Потому что – нельзя.
          – Не связывайся ты с замужней, – качала головой супруга Одинца. – Ох, беда будет, коли не остановишься и не выбросишь это из головы…          Смилина и не собиралась «связываться». Но она не могла перестать любоваться и восхищаться – сжав губы и закрыв сердце.
          Гораздо легче и теплее ей было со Свободой. Сердце и душа отдыхали рядом с этой егозой, хоть и были её забавы отнюдь не тихими. Сдружившись, они нередко сиживали с удочками, и княжна проявляла выдержку настоящего рыболова. Порой Смилина перекидывалась, и тогда на Свободу накатывали приступы нежности – она тискала, чесала и целовала кошку в усатую морду. В эти мгновения в ней проступала девичья мягкость, а всё остальное время она походила скорее на мальчишку-сорванца по своим привычкам.
          Однажды Смилина увлеклась ночной рыбалкой в одиночестве. Свобода спала дома в тёплой постели, а женщина-кошка выловила зубами пару крупных сигов и развела костёр. Она могла бы тут же съесть добычу сырьём, но вкус жареной рыбы напоминал ей о Свободе, к которой, как оказалось, её сердце приросло накрепко. И вдруг – стук копыт. Он гулко и тревожно отдавался в груди, и Смилине стало не по себе. Она ещё не видела всадницу, но уже чуяла запах степных трав и ветра.
          – Смилина…          Сейрам в изнеможении соскользнула с седла на руки обеспокоенной женщины-кошки. Отблески костра плясали в бездне её глаз, она шаталась и еле ворочала языком, словнопьяная, хотя хмельным от неё не пахло. Они вместе осели на песок.
          – Смилина… Князь узнал про наши встречи… Я всё отрицала, но он не поверил мне. Он решил, что я с тобой… Что мы… Что у нас связь. Он мчится к Одинцу, чтоб вызвать тебяна бой… Я скакала изо всех сил, чтоб предупредить тебя! Уходи… Уходи в Белые горы, где он тебя не сможет достать! Молю, спеши…
          Смилина выпрямилась, точно в хребет пророс несгибаемый железный остов. Ни капли страха не плеснулось в сердце, только горечь обожгла его.          – Государыня, моё бегство только укрепит его заблуждения, – твёрдо ответила она. – И весь его гнев падёт на твою голову. Я не могу так поступить. Я должна сказать ему правду, чего бы это ни стоило. Твоя честь мне дороже жизни. Ежели придётся сразиться с ним – что ж, так тому и быть.
          – Нет! – Крик Сейрам пронзил прохладный ночной покой озера, испуганной птицей вспорхнув над тёмной стеной леса.          – Я не убью твоего мужа, не бойся. – Смилина всматривалась в прекрасное, искажённое болью и страхом лицо, безнадёжно тонула в тёмных зыбунах глаз.
          Холодные, как рыбий бок, ладони княгини с дрожью коснулись её щёк, во взгляде проступила горькая нежность.          – Нет… Глупая, я не за мужа боюсь. – Прерывистое тепло её дыхания коснулось губ женщины-кошки. – За тебя.          – А за меня уж тем более бояться нечего. – Смилина не смела коснуться её ни пальцем, ни поцелуем, просто впитывала сердцем её облик.
          – Беги, молю тебя, – роняя слёзы, прошептала Сейрам. – Даже если нам больше не суждено увидеться, я не забуду тебя… Твой облик будет греть мою душу, как… как вот этот костёр в ночи. Только спасайся.
          Смилина грела дыханием её озябшие пальцы, сдерживая себя в мгновении от поцелуя.          – Я сделаю так, как велит мне совесть, государыня.          Улыбка дрожала на губах Сейрам, мокрая от слёз и бесконечно печальная.
          – Назови меня хоть раз любимой, – попросила она с прощальной лаской. – Один-единственный раз в жизни. Я буду жить с эхом этого слова в своём сердце.          Её лицо было невыносимо прекрасно в этот миг. Оно выдавливало из глаз женщины-кошки ненужные сейчас слёзы, кромсало сердце на полоски. Закрывшись от этой боли тьмой сомкнутых век, Смилина шепнула:
          – Голубка моя.          Она вытирала тёплые солёные струйки с точёных степных скул. Мокрые ресницы Сейрам сомкнулись: она слепо впитывала отзвук этих слов в ночном пространстве, ловила его каждой стрункой души, запечатлевала его в памяти…
          – Вот вы где, голубки! Милуетесь? Ну, милуйтесь в последний раз в жизни!          Топот множества копыт растоптал последний миг нежности. Конный отряд с горящими светочами обступил Смилину с Сейрам, а во главе этого воинства сверкал обнажённым мечом Полута. Встав и отстранив княгиню от себя, Смилина сказала:
          – Твоя жена сказала тебе правду, княже. У нас никогда не было связи, только дружба.          – Ложь! – волком оскалился князь. – Я всё только что видел своими глазами! Как у тебя только наглости хватает отрицать очевидное? И эта ложь не жжёт тебе горло?!
          – Нет, потому что наша совесть чиста. – Отзвук голоса Смилины звякнул спокойной, холодной сталью.          – Брешешь! – с пеной у рта рявкнул Полута. – Нет у тебя ни совести, ни чести! Ты втоптала в грязь моё гостеприимство, плюнула мне в лицо! Ты заслуживаешь смерти!
          – Нет, княже! – С истошным криком Сейрам кинулась к мужниному стремени, но тот её грубо отпихнул, и она упала на песок.
          Отползая и поднимаясь на ноги, она шевелила губами, а рыжее безумие огня высветляло её застывшие глаза. По движению губ угадывалось:          – О, где мой лук и стрелы…          Смилина и хотела бы помочь ей подняться, но её окружили. Оставалось только сохранять стальное спокойствие.
          – Я безоружна, княже, – сказала она. – Ежели ты хотел вызвать меня на бой, пусть всё будет по-честному.          Рука князя сделала еле заметный знак, и меч со свистом вонзился в песок у ног Смилины: кто-то из дружины метнул его. Легко выдернув его, женщина-кошка улыбнулась:
          – Государь, помнишь забаву с плугом? Позови ещё пятерых воинов, тогда мы будем более-менее на равных.          – Это только моё дело! – рыкнул князь, бросаясь на неё.          Его первое яростное нападение Смилина отбила и увернулась. Князь был опытным воином, но на стороне женщины-кошки сражалась быстрота и сила. Клинок лязгнул о клинок, выбив сноп искр, и оба сломались от мощнейшего соударения.
          – Сама судьба говорит тебе: ты зря затеял этот бой. – Смилина отбросила обломок с рукояткой, и тот глухо воткнулся в песок. – Твоя жена ни в чём не виновата, а твой гнев не праведен.
          – Мечи! – взревел Полута.          Дружинники отдали им своё оружие, и поединок продолжился. Сейрам стояла с болью в немигающих глазах, озарённая пламенем. Если б с нею был её верный лук и колчан… Кому предназначалась бы стрела? Её зрачки горели раскалёнными угольками.
          Вторая пара мечей сломалась точно так же, как первая. Полута потребовал новых, но как только рукоять легла в его ладонь, Смилина улыбнулась, и клинок сам раскололся пополам, даже не успев вступить в бой. Несколько мгновений князь стоял, ошарашенно взирая на обломок в своей руке, а потом перевёл взор на женщину-кошку.
          – Это ты сделала?          – Это не я, это судьба, – покачала та головой. – Она упорно даёт тебе знаки, но ты их отвергаешь. Твоя жена чиста перед тобой.
          – Меч! – Рука князя требовательно протянулась за новым клинком.          Дружинники и рады были бы отдать ему своё оружие, но потрясённо доставали из ножен точно такие же обломки.
          – Княже! – зароптали они. – Не иначе, кошка говорит правду!          Смилина развернулась и зашагала по берегу прочь, мягко ступая по песку. Она ошиблась, подставив князю спину… Воздух содрогнулся, точно от удара кнутом, и под лопатку что-то вонзилось. Берег поплыл под ногами, на уши поползла жужжащая пелена дурноты. Успев обернуться через плечо, Смилина увидела князя с луком в руке и мстительно сверкающим взором. Небо опрокинулось, а берег подставил под бок песчаную перину…
          – Умри же!          Это Полута навалился сверху, занося над Смилиной кинжал.
          – Князь!          Окрик рассёк тишину, как удар меча. Полута обернулся, и следующая стрела выбила из его руки кинжал. Князь осел на песок, глядя в одну точку, словно оглушённый, а Сейрам подошла, подобрала клинок и швырнула его в воду. Видно, она завладела оставленным на песке луком и сделала свой выбор. Но в последний миг что-то заставило её пустить стрелу не в сердце мужа, а лишь в руку, при этом даже не оцарапав его.
          – Осторожно, не вынимай стрелу сразу, кровью изойдёшь. – Нежная, но твёрдая рука обломила древко. – Иди… Иди, а моё сердце будет жить, зная, что твоё продолжает биться.
          Любоня зажала рукой крик, когда Смилина шатко перешагнула порог. Женщина-кошка завладела её ледяными руками и ласково пожала.
          – Ничего, ничего, родная. Всё заживёт.          Дома у Одинца никто не спал, все изнывали в ожидании, взбудораженные ночным наездом князя. Увидев на их лицах следы побоев, женщина-кошка зарычала. Чёрная тьма засасывала сознание, и у Смилины не получилось быть многословной.
          – Мне придётся покинуть ваш дом. Боюсь, князь отказал мне в гостеприимстве.          Когда тьма рассеялась, стрела была уже извлечена, а туловище туго перевязано. Смилина лежала на животе, а её руку мочила слезами Любоня.          – Тебе повезло, что вы, кошки, живучи, – устало и хрипло сказал Одинец. – Наконечник пробил лёгкое и почти достиг сердца.
          Рана зажила наутро. Пожитков у Смилины почти не было. Хозяйка, обливаясь слезами, набила её узелок пирогами, сунула калач и десятка два блинов. В бледное, полумёртвое лицо Любони было страшно смотреть, и женщина-кошка на прощание сжала её мягкую ручку. Та безвольно выскользнула, когда их разделил порог дома.
          «Моё сердце будет жить, зная, что твоё продолжает биться», – под лебединым крылом этих слов Смилина выстояла под ураганом боли. С полюбившейся Свободой не получилось даже попрощаться… Всё, что ей оставалось – это вспоминать о юной княжне, закрывая глаза и воскрешая её темноглазый облик перед мысленным взором.
          Когда Смилина переступила порог родительского дома, там многое изменилось. Вдовая родительница Вяченега со старшими дочерьми-кошками всё так же горбатились в рудниках, а сестрица Ласточка, белогорская дева, нашла свою судьбу и вылетела из родного гнезда, став супругой мастерицы-гончара. Две старшие сестры обзавелись супругами и маленькими дочками, и в доме стало тесно. Понимая, что места ей здесь больше нет, Смилина срубила себе деревянную избушку с пристройкой-кузней и зажила одна. Для добротного семейного дома требовался камень, много камня, но работницам каменоломни пришлось бы платить за труд и доставку. У Смилины в карманах не звякало ни гроша. Да и нужен ли был ей, одинокой, такой большой дом?
          Работа для неё находилась. Подковы, гвозди, кухонные ножи, лезвия для плугов, лопаты и заступы – всё это требовалось всегда и в больших количествах. Приходилось подрабатывать и в рудниках.
          Однажды случился обвал. Огромные глыбы падали сверху, а из земных недр поднимался гневный столб пламени. Он дышал смертью – совсем не страшной, быстрой и милосердной. «Конец», – с каким-то облегчением подумалось Смилине. Но не тут-то было.
          Перед ней разверзало пасть огненное чудище. Соскользнув в неё, словно в печь, Смилина очутилась перед ликом огромной девы, чьё тело было будто соткано из пламени. Дева гневалась на людишек, тревоживших её владения и обращавшихся с ними по-хозяйски, и Смилина с трепетом поняла, кто перед нею – владычица земных глубин. Страх взметнулся алым цветком и опал пеплом, и женщина-кошка протянула руку к огненному лицу… Обжигающее прикосновение – и пламенная дева стала живой и плотной, как Сейрам, только во много раз горячее…
          Это после Смилина постепенно восстановила в памяти свою встречу в подземном пекле, а пока её искорёженное тело извлекли из-под завала, покрытое струпьями ожогов и пахнувшее, как кусок жареного мяса. Её сочли мёртвой, но жизнь тлела в ней угольком, который она взяла с поцелуем с раскалённых губ Огуни.
          Не знала Свобода, что девятнадцать дней Смилина качалась на грани жизни и смерти, чуть заметно дыша под ожоговой коркой. Обмотанная примочками с водой из Тиши, она маленькими глотками принимала в себя живительную влагу.
          Не знала Любоня, что на двадцатый день корки сошли, открыв под собой здоровую кожу без единого шрама. Опалённые брови и ресницы отросли гуще прежних, а вот от дивнойчёрной гривы осталась единственная прядь. Под ладонью Смилины был гладкий, как яйцо, череп.
          Встав с одра болезни, осунувшаяся и исхудавшая Смилина глянула на своё отражение в чашке с водой. Мрачные брови не дрогнули, посуровевшие губы не скривились. Как только восстановились силы, она сразу вернулась к работе.
          Новые способности открылись случайно: расплавленная сталь брызнула ей на руку, не причинив ни боли, ни ожога.          – А ну-ка… – пробормотала Смилина, озарённая догадкой.          Она сунула руку в раскалённый горн – и ничего. Пышущие жаром угли дышали алым огнём в её горсти, и из груди Смилины вырвался смешок.          Чудеса продолжались. В работу она всегда вкладывала душу, а сейчас с кончиков её пальцев тянулись светящиеся нити, которые сплетались в узор. Рисунок менялся от малейшего мысленного повеления, оплетая клинок ножа, который Смилина ковала. Узор пел, будто сотни юных девушек серебристо тянули высокое, чистое «а-а-а».
          С нежностью думая о Свободе, она ковала колечко. Волшебные пальцы тянули тончайшую скань, превращая её в золотое кружево, а тёплый мерцающий узор сам укладывал эту проволоку в рисунок. Синий яхонт из грубого, необработанного самородка превращался в каплю чистого света: душа камня сама нашёптывала, какая ему нужна огранка. И вот – на жаропрочной ладони Смилины лежал прелестный перстенёк, по размеру – как раз на девичий пальчик. Найти бы ту, с мыслями о которой он делался, прижать к груди, сесть рядом на песок и долго-долго смотреть на догорающий над лесом закат…
          «Моё сердце будет жить, зная, что твоё продолжает биться». И эту боль лечили волшебные узоры, звеня инеем и заплетаясь в серебряное кружево серёжек. Пьянящие губы стали капельками, выточенными из сердолика, степные скулы увековечил на скалах ветер, а голос звенел в утренней песне птиц.

0

3

Смилине хотелось повидать семью Одинца, ставшую ей почти родной. Соскучилась она и по самому мастеру, давшему ей так много, и по его супруге-хлопотунье, и по мальчишкам… С нежной грустью вспоминала она Любоню, гадала: оправилась ли девушка от своей кручины, нашла ли другую любовь? Миновало уж три года, многое могло измениться.
          Сделала Смилина колечко – скромное, с тремя маленькими медовыми яхонтами. Почему она выбрала эти солнечные камушки? Такой ей виделась Любоня – олицетворение тёплого летнего денька. И в волосах её горела озорная рыжинка, и в улыбке мягко золотилось простое, земное тепло. Обрадуется ли она подарку, улыбнётся ли? А может, швырнётв лицо?..
          Одинец был в кузне с сыновьями, а хозяйка пекла пироги. Увидев Смилину, она всплеснула белыми от муки руками и осела на лавку.
          – Ты ли?.. Родненькая ты наша!          Смилина не ждала, что её встретят, как с войны, и в груди разлилось приятное тепло. Когда она сняла шапку, заблестев гладкой головой с чёрной косой на темени, младшиедевочки вытаращили глаза, хозяйка тоже смутилась, но спрашивать постеснялась.
          – Вид у тебя… цветущий, родимая, – только и молвила она, вытирая слёзы радости. – Хорошо дела идут?          Одета Смилина была теперь не в пример лучше, чем прежде: тёмно-синий вышитый кафтан, алый кушак с кистями, вместо чуней с онучами – сапоги. Работа начала окупаться икормить её, по земле пошла добрая слава, и к ней потянулись ученицы, мечтавшие заполучить такой же волшебный дар. Вместо деревянной избушки Смилина выстроила каменный дом. Впору было задуматься о ладушке и детках…
          – Не жалуюсь, матушка, – сдержанно улыбнулась оружейница. – А ваши дела как?          – Да всё по-старому, – ответила хозяйка.          Смилина наконец решилась затронуть то, что её больше всего волновало:
          – Здорова ли Любоня?          Губы хозяйки задрожали, на глазах набрякли слёзы, и Смилина помертвела, ожидая услышать страшное. Сердце холодным камнем повисло под рёбрами.          – Беда нам с нею, – прошептала хозяйка. – Тает и сохнет, как деревце подрубленное… Не радуется ничему, сидит только в светёлке своей, шьёт… Мастерица стала знатная, но окромя работы этой ничего в её жизни нету. Кто сватался к ней – всем отказала. А теперь уж и не заезжают сваты вовсе, позабыли к нам дорожку. Так и стоит сундучок с приданым нетронутый.
          Заледеневшее сердце оттаяло, горестное окаменение отступило, Смилина тихонько выдохнула. Главное – жива.          – По тебе её сердечко изболелось, по тебе одной тоска её неизбывная, – уткнувшись Смилине в плечо, опять размокла супруга Одинца. – Нет ей жизни без тебя! Вот, вот, посмотри!
          Она проворно куда-то сбегала, поседевшая, но ещё подвижная и живая, а вернулась с платком в руках. Лёгкая, полувоздушная ткань раскинулась на столе, и с неё на Смилину глянуло её собственное лицо – как отражение. Оторопь наползла жужжащим колпаком, в обоих ушах будто комарьё запело.
          – Твой облик, узнаёшь? – всхлипнула хозяйка. – Как живая ты вышла! Мастерица она, что тут скажешь…          Тяжкая грусть повисла на плечах. Сдвинув брови, долго Смилина смотрела на удивительную вышивку, а где-то далеко шептались белогорские сосны, укоризненно качая кудрявыми макушками.
          – Где она? – глухо спросила женщина-кошка, поднимаясь.          – Так в светёлке своей, – засуетилась хозяйка. – Ты с ней повидаться хочешь? Иди, иди, родимая, она тебе ох как обрадуется!
          Она засеменила следом за Смилиной, но та у двери тихо сказала:          – Матушка, дозволь мне с нею наедине увидеться.          – Ступай, ступай, – подтолкнула та.          Притолоки в доме были как раз по росту Смилины: чтоб она не нагибалась при входе в каждую комнату, Одинец когда-то все их переделал, подняв выше. Но потолка она макушкой всё-таки почти касалась. Войдя, Смилина застыла: вместо крепенькой, как репка, Любони за вышивальным столиком сидело полупрозрачное существо, тоненькое, как былинка. Стежок за стежком, стежок за стежком – неустанно трудились пальчики, и на праздничной скатерти расцветали алые маки, переплетаясь с пупавками и колосьями пшеницы. Сердце горячо облилось солёной смесью крови и слёз, и Смилина окликнула едва слышно:
          – Любонюшка…          Если б не глазищи, не узнать было б Любоню. Воткнув иголку в ткань, она медленно поднялась, не сводя этого леденящего, осенне-грустного и исполненного далёкой нежности взгляда. Она будто не верила, что Смилина стояла перед нею живая и настоящая, а потому улыбалась гостье, как сну, как прекрасному видению, посетившему её средь бела дня.
          – Здравствуй. – Женщина-кошка шагнула к ней, и половица скрипнула под её тяжёлой ногой, обутой в чёрный, расшитый жемчугом сапог. Еле держал её этот ветхий пол.
          – Ты?.. – Любоня то хмурилась, то снова улыбалась. – Ты здесь? Ты вернулась?          – Да, моя голубка, это я. – Смилина подхватила её и поставила на лавку, чтоб смотреть прямо в глаза, а не сверху вниз.          Сердце сжалось: будто не живую девушку руки подняли, а куклу соломенную. Никакого весу… И вместе с тем, как ни странно, эта худоба, болезненность и воздушность красили её, делая тоньше, нежнее, одухотворённее. Смилина с горько-солёным, тёплым комком смешанных чувств любовалась ею. Уж не репка, а цветочек на хрупком стебельке, который хотелось беречь от мороза и ветра.
          – Тебя не узнать, моя хорошая. – Голос осип, Смилина сама себя едва слышала.          Ресницы Любони опустились, защекотав пушистыми тенями втянувшиеся щёки, на которых едва виднелись поблёкшие конопушки, а потом вскинулись опять.
          – Что, сильно я подурнела?          – Ты красавица. – Смилина не кривила душой. Слова вырвались сами, а губы прильнули к дрогнувшим пальцам девушки.          Тёплая ладошка легла на голову Смилины.          – Тебя… тоже не узнать. Я даже… испугалась немножко.
          Да, Смилина не ошиблась с выбором камней для колечка. Они сияли ей сейчас, эти медовые яхонты, два летних лучика на погрустневшем и осунувшемся лице.          – Чего же ты испугалась, голубка?          Опять взмах ресниц.
          – Себя самой, наверно. Сердца своего.          С задумчивой улыбкой Любоня рассматривала колечко, которое Смилина поднесла ей на ладони.          – Чудесное какое… И лето, и осень в него вплетены. И мёд, и цветы, и листва золотая. И солнышко – не жгучее, доброе. Это ты сделала?
          Вместо ответа Смилина надела кольцо на тонкий, гибкий пальчик, весь исколотый швейной иголкой. И с размером угадала: кольцо село не туго, но и не болталось. Наконец в глазах Любони начало что-то проступать – то ли догадка, то ли изумление, всё ещё затуманенное пеленой тоски.
          – Это… мне?          Веки Смилины дрогнули: улыбка мотыльком повисла на них, не затронув губ.          – Тебе, родная. Я за тобой вернулась. Станешь моей женой?          Видимо, Любоня решила, что ей послышалось. Её глаза стали совсем круглыми, а губы приоткрылись с привычно опущенными уголками, отчего её ротик походил на месяц рожками вниз. Грудной смешок-мурлыканье вырвался у Смилины, и она поцеловала девушку. Не с пугающей похотью, как в тот раз на земляничной поляне, а ласково и осторожно, чтоб в душу Любони не упало ни одно семечко сомнения в том, что вся нежность Смилины была предназначена ей одной. Вся до капли, с горчинкой, но уж какая есть.
          Не выпуская руки девушки, она шагнула в проход, чтобы сообщить хозяйке о своём предложении. Но вот чудо: в горнице она очутилась вместе с ошарашенной таким внезапным перемещением Любоней. Девушка ахнула и захлопала ресницами, а Смилина смекнула, в чём дело…
          – А колечко-то непростое, – осенило её.          – Ка-ка-какое колечко? – пролепетала супруга Одинца, вздрогнувшая от неожиданности. И прижала руку к забившемуся сердцу: – Охти мне… Нельзя ж так пугать-то… Ладно– Смилина всегда так ходит, но ты-то, Любоня – ты как тут очутилась?
          – А вот так, матушка, – засмеялась оружейница. – Не пугайся, это колечко так действует. Сила Белых гор в него вплетена. И Огуни, матери земной, благословение.
          При виде кольца глаза у хозяйки опять угодили на мокрое место. Всплеснув руками, она так и села на лавку:          – Да неужто обручились вы?!          – Ну… – Смилина бросила на Любоню ласковый взгляд. – Я своё слово сказала, а ответ за невестой.
          Одинец с сыновьями, вернувшись из кузни, застыли на пороге: мать семейства ревела в три ручья, а Любоня, прильнув к Смилине, закрыла глаза с выражением измученного счастья на лице.
          – Чего тут стряслось? – Мастер окинул изумлённым взглядом родных, уставился на гостью. – Смилина, ты, что ль?          – Я, батюшка, – улыбнулась женщина-кошка.          – Не узнал, – хмыкнул тот. – Богатой будешь. Да ты уже, как я погляжу…          Одинец немного сдал. Голова его совсем побелела, а в бороде и усах ещё виднелись тёмные прожилки. Впрочем, крепости в его руках и плечах оставалось ещё немало. Узнав, в чём дело, он поворчал, что всё не по обычаям вышло – без сватов, без сговора, но при виде счастливых глаз дочери растаял.
          – Да ещё три года назад девку брать надо было, – сказал он, смахивая что-то с подозрительно заморгавших глаз. – Что ж ты, голубушка моя, так поздно думку свою надумала?          – Мне, батюшка, в силу войти надо было, – не без виноватой дрожи в сердце ответила Смилина. – На ноги встать, достаток накопить. Три-то года назад мне бы даже привести жену было некуда.
          Она не стала разузнавать о Сейрам и Свободе: не хотела ворошить былую боль, что пеплом лежала на донышке сердца. Тлели ли под золой угли? Смилина отмела прочь мысли об этом.
          В родительский дом она пришла с гостинцами и подарками. Теребя тёмными пальцами уголок отреза полотна на новые рубашки, родительница кинула испытующий взор из-подбровей, таких же бархатно-собольих и мрачных, как у Смилины.
          – Чего это ты вдруг?..          Осушив кружку кваса и решительно поставив её на стол, Смилина сказала:          – Женюсь я, матушка Вяченега.          Родительница молчала, словно ждала продолжения. Не спросила она ни имени, ни происхождения будущей невестки, только один вопрос слетел с её жёстких, иссушенных годами тяжёлой работы уст:
          – Любишь её?          Смилина на миг прикрыла глаза и – вот оно, родное личико с медовыми яхонтами глаз…          – Да, – ответила она.          – Не умеешь ты врать, – сказала Вяченега мрачно.
          Но знакомиться с семьёй невестки она всё-таки пошла. За обедом она держалась нелюдимо, настороженно, всё ловила взгляды, которыми обменивались обручённые. После трапезы, якобы отойдя до ветру, позвала дочь на пару слов. На дворе, взяв Смилину за плечи, она ничего не сказала, лишь молча покачала головой. От её взгляда нутро молодой оружейницы будто инеем подёрнулось.
          – Не жить ей без меня, матушка, не жить, – с болью молвила она. – Я сделаю всё, чтоб ей хорошо было. Всё, слышишь?          – Не жалость ей твоя нужна, а любовь, – сказала Вяченега. – А любовью тут и не пахнет. Впрочем, дело твоё. Ты уж из-под крыла родительского давно выпорхнула и в моём благословении не нуждаешься.
          – Ты не благословишь нас? – дрогнувшим от огорчения голосом спросила Смилина.
          – Не могу я. Неправильно это, доченька. – Руки родительницы соскользнули с плеч женщины-кошки.          – А как? Как правильно, матушка?! – вырвалось у Смилины. – Позволить ей умереть?          Вяченега только тяжко вздохнула. Сдержанно откланявшись и сославшись на усталость, она покинула дом Одинца. Любоня, словно почувствовав что-то неладное, расстроилась до слёз.
          – Я не понравилась твоей родительнице, – убитым голосом лепетала она, сидя за рукодельным столиком в светёлке и нервно перематывая ниточку с пальца на палец. – Я дурная и ни на что не годная…
          – Не бери это в головку, звёздочка моя ясная, – утешала Смилина, осторожно вытирая её мокрые щёки. – Родительница у меня суровая. Работа у неё тяжёлая, всю жизнь онав рудокопах. Я вот в ковали выбилась, а она так и гнёт спину в рудниках. Устала она просто. Не вини её за это и о плохом не думай. Ты у меня самая светлая… самая родная.
          Увенчав утешение нежным поцелуем, Смилина прижала невесту к груди. Та доверчиво жалась к ней – маленький дрожащий комочек горя. Как можно было не любить её, не беречь, не радовать? Были б у Смилины крылья, она бы укутала ими Любоню с головы до ног.
          Свадьбу сыграли в конце осени – скромную, без излишеств, но голодным и трезвым никто из гостей не ушёл. Любоня переселилась в дом супруги. Сперва она боялась пользоваться кольцом одна, отваживаясь ступать в проход только за руку со Смилиной, но потом освоилась. Пытаясь постичь природу своих чувств к ней, Смилина поняла: она любила Любоню как младшую сестрёнку, нуждавшуюся в защите и опеке. Это было грустное, нежное и светлое чувство. Не обречённая страсть, как в случае с Сейрам, а именно тихая нежность, тёплая и мягкая, как сама Любоня. Девушка стала такой хрупкой, что Смилина ломала голову, как к ней подступиться на супружеском ложе, чтобы не наставить синяков, не сломать ей что-нибудь ненароком… Впрочем, всё сложилось, и через пару месяцев после свадьбы её жена-«сестрёнка» была уже беременна.
          Ученицы, прошедшие посвящение огнём и принесшие волосы в жертву Огуни, обретали тот же дар, но им пока не всё было подвластно. Да и сама Смилина ещё продолжала изучать свои возможности, многое постигая на ощупь, наугад, по наитию. Ей часто поступали заказы на волшебные кольца от соотечественниц-кошек, которые хотели подарить своим супругам удобство и быстроту перемещения через проходы. Это приносило доход. Их с Любоней дом был полной чашей.
          Кузня располагалась недалеко от дома, и грохот беспокоил Любоню. Дорожа её покоем, Смилина стала искать выход и нашла: в старой горе, поросшей лесом, имелась природная пещера. Нужно было её только чуть-чуть расширить. Каменотёсная снасть, выкованная с применением волшбы, резала горную породу, будто масло, и работать ею было любо-дорого. Смилина сама трудилась над стенами пещеры, добиваясь плоских поверхностей и прямых углов. В склоне они с ученицами высекли ступеньки. «Бомм-бомм-тили-бомм», – пело нутро горы, когда в пещере шла работа.
          В доме уже висела плетёная из ивняка колыбелька, ожидавшая скорого пополнения в семье, а Любоня становилась всё грустнее. Смилина не могла понять, что печалит супругу: ведь она старалась предугадывать и исполнять все желания своей «звёздочки», как она её называла. Как ни выматывалась она на работе, но все домашние дела, требовавшие сильной руки, она выполняла безупречно, а порой помогала беременной супруге в мелочах: почистить и выпотрошить рыбу, развешать выстиранное, натаскать воды, полить и прополоть грядки (работая со сканью и филигранью, Смилина наловчилась, и теперь от её пальцев не уходил даже самый мелкий сорнячок)… Её слова, обращённые к Любонюшке, всегда были полны нежности и ласки. Она делала всё, чтобы та была счастлива и довольна, но эта грусть в глазах жены озадачивала её.
          – Что тебя печалит, милая? – спросила Смилина напрямик. – Чего тебе недостаёт?
          – Почему ты никогда не зовёшь меня ладой? – ответила та вопросом на вопрос.          – Звёздочка моя! Горлинка, ягодка, капелька, пушинка, радость моя, счастье моё! – со смехом перечислила Смилина. – Разве тебе мало ласковых слов?          – Но лады среди них нет.
          Смилина уткнулась своим лбом в лоб жены, потёрлась носом, чмокнула.          – Лада… ладушка. Ты довольна, родная?          Любоня со вздохом подняла на неё бесконечно печальные глаза. От этой тоски у Смилины заныло в груди, зубастая тревога вгрызалась в сердце.
          – Нет, Смилинушка. Есть кое-что, что тебе не под силу.          – Что? – расхохоталась оружейница, шутливо вскакивая и показывая себя во всей красе. – Посмотри на меня! Что МНЕ не под силу?!          – Полюбить меня…          Эти тихие слова выбили у Смилины почву из-под ног. Из неё вдруг словно ушла вся радость, вся уверенность и крепость – душевная и телесная. Несколько мгновений она внутренне барахталась в этой беспомощности, будто брошенный в воду котёнок, а потом опустилась на лавку рядом с женой.
          – Не говори так, звёздочка, – хрипло пробормотала она. – Я люблю тебя. Я жизнь отдам за тебя и наше дитятко.
          – Я не сомневаюсь, что отдашь, – улыбнулась Любоня с этой непостижимой тоской в медовых яхонтах глаз. – Это в твоём духе – отдавать. Но признайся ежели не мне, так хотя бы себе… Мне никогда не стать твоею ладушкой.
          Смилина закрыла ей рот поцелуем. Больше ничего она не могла сделать: в душе всё рушилось, падало, разбивалось. Любоня сникла, посерела лицом.          – Я так устала, – прошелестели её губы.          Она тут же была подхвачена на руки и водворена в постель. Все её слабые попытки трепыхаться в сторону кухни Смилина ласково, но твёрдо пресекала.
          – Я обед нынче не приготовила, – всхлипнула Любоня.          – Ну и не надо, я сама сготовлю. – Смилина прильнула к её прохладному лбу крепким поцелуем. – Ты хоть кушала сегодня?
          Любоня только неопределённо поморщилась.          – Я всё сделаю, голубка, – заботливо заверила Смилина. – Тебе надо кушать.          Всё разваливалось на части, ускользало в туман. Дом рассыпался по кирпичикам, и она не могла его спасти. До головной боли усталая после долгого рабочего дня в кузне,с гудящими натруженными мышцами, Смилина чистила рыбу и раскатывала поставленное женой тесто. Пирог стоял в печке, а она старалась удержать то, что трещало по швам,но руки дрожали. Её всемогущие, сильные, волшебные пальцы – тряслись.
          Тазик с тёплой водой встал перед нею, на плечо легло пахнувшее чистотой полотенце. Мягкие губки прильнули к виску.          – Ты чумазая, Смилинушка… Ты как с работы пришла, так и не умылась.
          – Попалась, пташка. – Смилина поймала жену и усадила на колени, как ребёнка, прижала к себе. Погладила круглый живот, замурлыкала на ушко.          Любоня намочила полотенце и сама стала протирать Смилине лицо и голову.          – Не слушай меня, родная, – ворковала она виновато. – Сама не знаю, что на меня нашло.
          Беда случилась, когда Смилина была на работе. Примчались соседки и наперебой стали тараторить, что ей лучше сейчас бежать домой, потому что – горе. Они так и говорили, причитая:          – Ох, Смилинушка, горе у тебя, горе…
          Горе это закрыло чёрными крыльями небо. Оно протянуло свои щупальца к нежному горлышку Любони и выпило её жизнь. Смилина гладила её покрывшийся мертвенной белизной лоб, поцелуями пыталась уловить дыхание, но не понимала. Не улавливала. Это не укладывалось ни в голове, ни в сердце. Крошечное сморщенное тельце, завёрнутое в пелёнку, лежало на неподвижной груди жены.
          – Доченька… Дитятко… Дыши… Кричи! – Обезумевшая Смилина пыталась влить в крошку свет Лалады, но откуда-то взялись железные руки родительницы Вяченеги и оттащили её прочь.
          – Родная, им уже не помочь. Я не знаю, что случилось. Никто не знает. Просто роды начались до срока и… Ничего не помогло.          «Не спасла. Не уберегла. Обещала дать счастье – и не сдержала слово».          Чёрный кафтан и чёрные сапоги. Цветы на погребальном ложе, целое облако белых цветов. Можжевеловые ветки, зажжённый светоч, ревущее пламя.          Смилина пила, но не пьянела. В первую ночь после похорон родительница и сёстры остались с ней – помочь, поддержать. Получалось у них плохо. Один взгляд на пустую колыбельку – и безумие вставало на дыбы.
          – Уберите её, уберите! – зашептала родительница.          Колыбельку куда-то унесли.          Утром Смилина с прахом в туеске отправилась в святилище Лалады. Ветер колыхал полы её чёрного кафтана, а солнце вставало так же, как и тысячи раз до этого. Лесная заря румянила стволы сосен, тихая и торжественная.
          – Почему? – только это и смогла оружейница спросить у кроткой сероглазой жрицы.          Ласковые руки вкрадчиво приняли у неё туесок. Ответ пронзил, как удар копья.
          – Ты сама всё знаешь. Твоему дитятку просто не хватило любви, чтобы родиться.          – Я погубила их. Это из-за меня. – Глухой голос, как из-под земли. Смилина не узнавала его. А ведь это произнесло её собственное горло.
          – Только не вини себя! – В серых глазах мягко сияло сострадание, тёплое, как заря. – Что угодно, только не это. Да, ты вступила не на ту тропинку, но душа твоей доченьки витает рядом с тобой и ждёт своего часа. Она обязательно к тебе вернётся. Не печалься и не лей слёз: оттого, что ты сокрушаешься, сокрушается и она. Лучше дари ей радость и улыбку. Твоя любовь – совсем рядом.
                  *                 – Как жаль, что меня не было с тобой…          За эти десять лет разлуки многое случилось: Смилина успела обрести силу Огуни, жениться, овдоветь и потерять ребёнка. Слова жрицы о том, что душа дочки витает рядом,ожидая воплощения, врезались ей в сердце, и оружейница научилась улыбаться ради неё. Её врождённая влюблённость в жизнь, поседевшая и прихваченная морозом горя, снова расцвела, на сей раз сознательно пестуемая. Может быть, и дочка, видя и впитывая душой эту любовь, научится любить так же, думалось Смилине.
          – Матушка ушла от батюшки, – поведала Свобода. – Разорвала пояс в знак развода и вернулась на свою родину, в кангельские степи. Меня с собой забрать батюшка ей не позволил. Через год он снова женился. Новая молодая супруга родила ему сына, о котором он так мечтал. – Девушка щурилась, меж её бровей пролегла горькая складочка. Смилина тихонько поцеловала её в морщинку, и та разгладилась. – Была б я рядом с тобой, я бы подставила своё плечо и помогла тебе нести твою боль.
          Они шагали под ярко-осенним шатром солнечного леса, не разнимая рук, и разговаривали – навёрстывали упущенное. Когда с губ Смилины слетали слова о погребальном костре и пустой колыбельке, девушка прильнула к её груди и закрыла глаза, но слёзы просачивались и стекали по щекам.
          – Я слышала о твоей свадьбе, – прошептала она. – У меня что-то так больно рвалось внутри… От этой боли я скакала, скакала верхом, не разбирая дороги. Но тебе было больнее!
          – Самое страшное позади, моя ладушка. – Смилина вытирала солёные ручейки с её щёк, невольно чувствуя вину за то, что вызвала эти слёзы своим рассказом. – Я соскучилась по тебе… Я ведь тоже вспоминала тебя. Наши рыбалки…
          – А давай опять порыбачим? – Свобода улыбалась с ещё не высохшими слезинками – будто озорное солнышко выглянуло во время дождя и раскинуло над землёй радугу. – Как встарь!          – Давай, – засмеялась Смилина, ощущая сердцем пушистый комочек радости. Он прыгал в груди и щекотал рёбра – как тут не засмеёшься! – Только…
          – Только – что? – насторожилась Свобода, заглядывая Смилине в глаза – вся олицетворённое любопытство.          Смилина хотела сказать, что дел у неё теперь поболее, чем десять лет назад. Своя кузня, ученицы. Работа – от темна до темна. Один день отдыха, да и то не каждую седмицу. Но разве можно было говорить такие скучные вещи, глядя в эти юные глаза? В них расплескалась степная ночь, замершая в ожидании чудесного рассвета.
          – Нет, ничего, – твёрдо сказала Смилина, ласково щекоча нежный девичий подбородок, на котором виднелась решительная и страстная ямочка. – Дел много, но я выберусь. Давай на той седмице?
          – М-м, – нахмурилась Свобода с очаровательным недовольством. – Это так долго ждать! Я не выдержу столько… Хочу завтра! – Кулачки нетерпеливо стукнули по плечам Смилины, а губки потянулись к ней ожидающим поцелуя бутончиком. – Нет, я вообще не хочу с тобой расставаться с этого дня ни на миг!
          – Какой же ты ещё ребёнок… – Смилина с наслаждением отведала на вкус мягкие лепестки этого «бутончика».
          Ночь в степных очах полыхнула отсветом зарницы.          – Я не ребёнок, я женщина! – дохнула Смилине в лицо молодая страсть. – Женщина, которая хочет быть твоей.          Да, этот огонь был погорячее того, который Смилине доводилось укрощать в кузне. Он жёг даже её жаропрочные руки.
          – Ты – моя, – шепнула она в раскалённой близости от губ девушки. – Только я проклятую бездну лет не понимала этого. Но лучше поздно, чем никогда.          Руки Свободы – две гибких и тёплых лозы – обвились вокруг её шеи и плеч.
          – Ещё совсем не поздно. Наоборот, самое время!          Они договорились встретиться в будущий шесток на берегу их любимого озерца – до рассвета, когда хороший клёв. Кто-то из мудрецов говорил: «Не возвращайся туда, где был счастлив». Прежнее счастье не повторится, а воспоминания оставят лишь сухую горечь на языке. Но обещало ли быть их счастье прежним? Нет, это было что-то совсем новое.
          В кузню Смилина возвращалась, шатаясь на ходу. Она не выпила ни капли хмельного, но ноги спотыкались, глупая улыбка растягивала рот, а внутри разливалось солнечное тепло, золотое, как эта осень. Выходного не было три седмицы, и Смилина сегодня всех отпустила, но несколько отставших учениц отрабатывали свои уроки. Наставницей Смилина была строгой: не успеваешь – кровь из носу, а догони. Вот они и старались.
          Впрочем, сегодня её нутро размягчилось и подобрело. Она отметила успехи учениц и велела всем выметаться.          – Ладно, дуйте отдыхать. Но завтра чтоб были на месте вовремя и готовыми!
          Обрадованных учениц как ветром сдуло, а Смилина положила на наковальню сломанный нож Свободы, склонилась над ним и задумалась. Девушка просила сделать так, чтобы отец ничего не заметил. Опытный глаз оружейницы видел все недостатки работы: нож был красив, но клинок никуда не годился изначально, вот и сломался даже в девичьей руке. Снова поплыли приятные картинки сегодняшней встречи, и Смилина опять заулыбалась.
          «А где же твой конь? Или не нашлось скакуна тебе по росту?» – спросила она, заметив, что Свобода сегодня в лесу пешком.
          «А мой Бурушка всегда готов бежать на зов!» – рассмеялась девушка.          Она звонко, по-мальчишески свистнула и закричала:          «Бурушка-Косматушка! Встань передо мной, как лист перед травой!»          Её голос разнёсся в тишине леса огнекрылой птицей, и Смилина услышала грохот копыт. Не топот, а именно грохот. К ним скакал игреневый жеребец – чёрный с белой гривой и хвостом, и какой!.. «Конь бежит – земля дрожит» – это было как раз про Бурушку. В детстве Свобода могла довольствоваться обычным скакуном, но для её нынешнего роста все лошади средних размеров стали мелковаты. Однако нашёлся конь ей под стать – настоящий богатырь; даже Смилина на нём, пожалуй, не смотрелась бы нелепо. Его атласная грива победным стягом реяла на скаку, копыта тонули в светлых лохматых щётках, а пышный льняной хвост струился до земли. К его седлу был приторочен лук и колчан со стрелами. «Дочь кочевницы», – с задумчивой нежностью вздохнулось Смилине.
          «Вот мой Бурушка!» – Свобода ласкала шелковисто-вороную шею красавца.
          Лес кончился, раскинулся луг. Смилина не сводила восхищённых глаз с прекрасной всадницы, и из её груди рвались громовые раскаты счастливого смеха. Свобода смеялась в ответ нежным бубенчиком, звон которого плясал и нёсся над травами вместе с вольным ветром…
          Предвкушение нового свидания грело сердце, а пока Смилина стояла над сломанным ножом в раздумье. Рукоять мерцала самоцветами и чернёным серебряным узором, благородным и богатым, даже тщеславным. Но, как всё тщеславное, в своём прямом назначении нож оказался не ахти. И качество стали неважное, и сама ковка небрежная. Не иначе, нерадивый торопыга делал, его и мастером-то не назовёшь. Уж точно не Одинец, тот бы такого разгильдяйства не допустил. А батюшка-князь погнался за внешней красотой, выбирая подарок для дочери… Наверно, потому что с настоящим степным клинком, и прекрасным, и несокрушимым, ему духу не хватило справиться.
          Оружейница раздула горн и отделила обломок клинка от рукояти, без сожаления бросила его в кучу к отходам. Перековывать его – бесполезно, лучше приделать к старой рукояти новый, внешне неотличимый от прежнего, чем она и занялась в пустой кузне, тратя свой долгожданный выходной на эту приятную работу. Ведь она делала нож не для кого-нибудь, а для Свободы.
                 Часть 2. Княжна Победа и князь-колдун                 Предрассветная тишина озера раскинулась незамутнённым зеркалом под медленно светлеющим небосклоном. Крепкая зябкость и пронзительная осенняя тоска звенели в воздухе, который лился в грудь и пробирал до мурашек. Свобода скакала на Бурушке по песчаному берегу, а её сердце частило в предчувствии долгожданной встречи.
          Соскочив с седла, она отпустила своего любимца. Бурушка был умён, его даже привязывать не требовалось. Иная глуповатая и своевольная лошадь не преминет убрести куда-нибудь, ежели за нею не следить, а он – нет. Стоит там, где его оставили, всё знает, всё понимает, только что по-человечьи сказать не может. За то девушка им и дорожила. Наряды да украшения для неё мало значили, а вот друг верный – всё. Ну, и за красоту его богатырскую – тоже любила.
          Песок смягчал шаги, ноги тонули в нём. Не лето красное уж было на дворе, резкий холодок пытался остудить ей щёки, но они только ярче разгорались от внутреннего неугасимого огня. Свобода вглядывалась вдаль, в тёмный зазубренный частокол леса, скользила взором вдоль берега, высматривая: не идёт ли Смилина?
          Под женским платьем на ней всегда были порты и сапожки, чтоб ездить верхом. На теле – меховая безрукавка, подпоясанная широким кожаным ремнём, бобровая шапка, у седла – лук и полный колчан стрел, а в сердце – тягучее волнение, то и дело накатывавшее ласковой волной. И вот её зорко прищуренные глаза заблестели, губы дрогнули, и Свобода засияла счастливой улыбкой: углядела. По берегу ей навстречу шагала та, о ком были её думы и сны. Казалось непривычным видеть её с гладкой головой, увенчанной одной лишь чёрной косицей, но новый облик уже укладывался в сердце, прорастал в нём тёплыми корешками.
          – Здравствуй, милая.          Звук этого голоса погладил сердце, точно большая, горячая и шершавая ладонь. От чёрного одеяния веяло грустью, но Смилина несла своё вдовство с мягким достоинствоми оттого поначалу казалась немного неприступной. Свобода замирала в нерешительности, не зная, как подступиться к этой крепости. Она знала лишь путь страсти, радости и задора, но тут её жгучий напор натыкался на стену спокойно-ласковой, мудрой серьёзности. Он ставил её на место и охлаждал нетерпеливый пыл. И Свобода, чувствуя в себе запас гибкости, подстраивалась, обвиваясь лозой и отогревая эту задумчивость своим душевным жаром.
          – Ты заставила меня ждать встречи слишком долго, – лукаво ластясь, прильнула девушка к женщине-кошке. – Я еле вытерпела!          Мягкий смешок коснулся её сердца пушистой лапой, и губы утонули в согревающей нежности поцелуя.
          – Учись терпению, горлинка моя. Терпение – благо.          – Что поделать, нет во мне сей добродетели! – рассмеялась Свобода.          – Сейчас будем её в тебе взращивать, – улыбнулась оружейница. – Чтобы удить рыбу, этого добра требуется немало.
          Пылкой девушке возлюбленная казалась слишком сдержанной внешне, но Свобода знала: внутри есть огонь. Жар земных недр, раскалённое дыхание Огуни. Этот дар мог быть разрушительным у кошки иного, более нетерпеливого и вспыльчивого склада, но только не в Смилине. Выдержка – вот основное качество, которого она требовала от своих учениц. И брала в обучение далеко не всякую желающую, отдавая предпочтение спокойным, а не «живчикам». С огнём шутки, как известно, плохи.
          – Вот твой нож, милая, – сказала женщина-кошка, протягивая княжне отцовский подарок. – Рукоятка старая, клинок новый.
          Свобода вынула его из ножен и улыбнулась с потеплевшим сердцем. Клинок, казалось, сам излучал мягкий свет, и при взгляде на него почему-то сразу возникала твёрдая уверенность: этому ножу ничего не будет, хоть камень им теши. Даже не затупится.
          – Ты мастерица. – Свобода крепко чмокнула Смилину в щёку.          – Стараемся, – усмехнулась та, смущённо потирая поцелованное место.          – А это тебе от меня. – Княжна достала из походной котомки деревянную кошачью фигурку. – Я сама выстругала. Поставишь у себя дома, будешь глядеть и обо мне думать.
          Смилина с теплом во взоре разглядывала фигурку, держа её на ладони.          – А я думала, девицы на выданье больше к рукоделию расположены – к вышивке, шитью да вязанию…
          – Ну, ты же меня с детства знаешь как облупленную, – засмеялась Свобода. – Я, наверно, неправильная девица. Я всегда любила охоту, рыбалку и… И тебя. И знаешь, с тех лет ничего не изменилось.          Глаза Смилины замерцали тёплыми искорками, лицо начало приближаться. Свобода зажмурилась, ощущая щекотную пляску солнечных зайчиков внутри… До встречи в осеннемлесу она ходила нецелованной девкой (матушкины поцелуи не в счёт), а тогда, в золотом берёзовом царстве, она впервые познала, что такое настоящий поцелуй любимой – глубокий, нежный, доводящий до сладкой дурноты и головокружения. Сердце начинало колотиться, как во время самой быстрой скачки; казалось, ещё пара мгновений – и оно лопнет, разлетится тысячей золотых искр… Но любимые губы спасали и воскрешали, удерживая на краю бездонной пропасти.
          – Ну, давай рыбачить, что ли…          Да, Смилина умела без особых околичностей переходить от нежностей к делу.          Они забросили удочки. Малейший звук мог спугнуть добычу, и Свобода довольствовалась только тёплым соприкосновением, «чувством локтя». Холод окружающего воздуха отступал в волнующей близости к большому, как гора, сильному телу Смилины. Непоседливое желание обнимать, целовать и тискать пищало в девушке, но она, под впечатлением от величественной рассветной тишины и примера женщины-кошки, укрощала в себе нежность, откладывала её на потом. Это стоило ей больших усилий, но постепенно она вошла во вкус и даже ощутила расслабляющие чары покоя.
          У Смилины клюнуло, и она молниеносно подсекла. Вскоре на песке трепыхалась большая серебристая рыбина с тёмными пятнышками на боках. Засмотревшись на роскошную добычу, Свобода чуть не пропустила свою поклёвку, но Смилина толкнула её под локоть:
          – Подсекай!          У девушки рыба сорвалась. Раздосадованная, она надулась и села на песок.
          – Ну, чего ты? – Смилина невозмутимо закинула свою удочку. – Рано отчаиваться, ещё клюнет. Забрасывай.          Собравшись с духом, Свобода последовала её примеру. Благостная тишь и осенняя свежесть нарождавшегося утра уносили её в детство, когда они со Смилиной вот так же удили рыбу на этом самом озере. Почти ничего не изменилось в её ощущениях: женщина-кошка была такой же спокойной и задумчиво-отстранённой, но не до скукоты. Когда Свободе начинало казаться, что серый ком зевоты уже близок и всплывает ленивым пузырём из груди, как вдруг в глазах Смилины мелькала какая-то искорка, и сердце девушки тут же оживало, как щенок, которого поманили игрушкой. Озадаченная, она всматривалась во внешне бесстрастные черты оружейницы и гадала: неужто подмигнула? Или почудилось в утреннем сумраке?
          Опять у Смилины клюнуло, и опять беспроигрышная подсечка. Вторая рыбина легла рядом с первой, а на крючок Свободы рыба, казалось, совсем не обращала внимания. Может,наживка ей не нравилась? Теряясь в догадках, девушка ждала, уныло уставившись на поплавок.

0

4

…Уже четвёртую рыбину выудила везучая Смилина, а у Свободы как было пусто, так и оставалось.          – Да ну, – кисло махнула рукой девушка, вставая с места. – Я так не играю.          – Уже сдалась? – Ласковая усмешка пролегла в уголках глаз оружейницы.
          – Озябла я уже что-то, – поёживаясь, ответила та. – Я по-другому буду ловить.          Она вытащила из кустов лёгкую лодочку, сшитую из древесной коры. Место в ней было только для одного седока. Захватив лук и стрелы, Свобода отплыла от берега, а Смилина осталась с удочкой позади. Сердце тихонько шептало, что не ради рыбы она сюда пришла, но самолюбие говорило во весь голос. Она не могла уйти с рыбалки ни с чем, не могла показать себя в глазах Смилины неудачницей! Свобода всегда хотела быть во всём первой. Ну, если уж не первой, так хотя бы не последней. «Хоть одну да добуду», – упрямо думала она.
          Челнок скользил бесшумно по зеркальной глади воды, в которой отражалась холодная заря. Стоя в лодке, Свобода время от времени гребла длинным веслом то с левого борта, то с правого, а сама высматривала рыбу. Плыть так пришлось довольно долго, что тоже требовало терпения, а также равновесия, но это – совсем не то, что сидеть на песке и мёрзнуть! В крови струился охотничий азарт, к щекам прилил сухой маковый жар. Вот под сонной рябью мелькнуло серебристое и длинное, чешуйчатое тело… Девушка натянула лук. Бульк! Стрела вошла в толщу воды, и вскоре пронзённая рыбина всплыла на поверхность.
          – Ага! – возликовала Свобода. – То-то же!
          Но незамедлительно разделить радость от своей удачи было не с кем: Смилина сидела далековато… Впрочем, всмотревшись, Свобода не нашла женщину-кошку на берегу. Трезвый рассудок подсказывал: «Она всего лишь ушла за дровами для костра», – но живущее только чувствами сердце билось в тревоге. Старая рана, нанесённая ему расставанием, заныла холодной, туманно-тоскливой болью.
          Девушка поспешно направила лодочку к берегу. Удочка Смилины лежала на песке со смотанной леской, а рядом серебрились чешуйчатыми боками пять рыбин – три крупных идве помельче. От сердца отлегло: если всё на месте, значит, отошла ненадолго… Свобода добавила к добыче Смилины свою и подошла к Бурушке, уткнулась в его тёплую шею.Конь ласково и отзывчиво заржал, точно спрашивал хозяйку: «Что случилось?»
          – Да так, Бурушка, ничего, – вздохнула Свобода, стаскивая шапку и вытирая мехом свои озябшие влажные ноздри, шмыгнула. – Когда она уходит, я боюсь… Боюсь, что она невернётся. Как в тот раз.          – Я никуда не денусь, моё солнышко, – раздалось рядом.
          Смилина бросила на песок охапку хвороста и несколько толстых веток, разрубленных походным топориком. Солоновато-тёплый комок смущения и радости подступил к горлу, Свобода с разбегу влетела в объятия женщины-кошки и прильнула щекой к сильному плечу. Та посмеивалась, гладя её по волосам.
          – Ну-ну… Что ты. Куда ж я теперь от тебя денусь, ненаглядная моя…          Свободе хотелось вечно так стоять, вдыхая её терпковатый, успокаивающий запах. Надёжный, верный, как горы. А вдруг налетит чёрный ветер и унесёт Смилину? Девушка обхватила её, отчаянно вцепилась в чёрный кафтан, пытаясь сомкнуть руки на спине женщины-кошки. Дыханию стало слишком тесно в груди, оно ураганом рвалось оттуда, распирая рёбра, рот по-рыбьи открывался, ловя воздух. Его было то ли слишком мало, то ли чересчур много.
          – Ну-ну, – бархатисто ласкал её глубокий, как пещерное эхо, голос Смилины. – Я с тобою, горлинка.          Свобода тянула озябшие руки к огню. Вкусно пахло жарившейся рыбой, дымная горчинка оттеняла свежесть воздуха. Свобода со счастливой праздностью изучала сапог Смилины, её согнутое колено и небрежно брошенную сверху руку. Заря крепла, её розовый отсвет на осенней земле дышал простудой и зябкостью. Но разве могло Свободе быть холодно рядом со Смилиной? Первые лучи уже зажглись на её бровях и ресницах, при взгляде на которые приходила мысль о густом угольно-чёрном кошачьем мехе. Она была само совершенство – от хищновато-изящного выреза чутких ноздрей до чуть заострённых кончиков ушей, от чистых синеяхонтовых искорок в глубине твёрдого, бесстрашного взора и до затылочной ямки, которую пальцы Свободы нежно нащупывали. Вся с головы до ног – безупречное в своей могучей красоте существо, синеглазый зверь с человечьей душой.
          «А помнишь?.. А помнишь?..» – слетали с их уст осенними листьями воспоминания.
          – А помнишь, я тонуть начала? – Свобода уткнулась носом в плечо женщины-кошки, до мурашек млея от её запаха – какого-то родного, своего. Как запах молока, хлеба, материнских рук.          – Ага… А сказала, что плаваешь, как щука. – Губы Смилины коснулись волос девушки, в голосе слышалась улыбка.
          – Я и плавать-то толком не умела, – со смехом призналась Свобода. – Всему, что я умею, меня матушка учила. А вот плавать – нет. Этого она сама не умела.          – Ну, знамо дело… В степи открытую воду не часто встретишь.
          В венце из солнечных искр на ладони Смилины сиял перстень с синим, как её собственные глаза, камнем.          – Возьми, ладушка. Я сделала его, думая о тебе. Это не простое колечко… Оно может перенести тебя, куда только пожелаешь, стоит лишь ясно представить себе это место. Или человека, ежели хочешь кого-то найти.
          Голубое чудо тепло скользнуло на палец девушки, и сердце вдруг накрыла радужная лёгкость и радость.          – Куда бы перенестись? – взволнованно размышляла Свобода с разгорающейся, как раздуваемый уголёк, улыбкой на губах. – А давай в Белые горы! Я никогда там не была!
          – Давай. – Смилина поднялась, протягивая ей руку. – Только на первый раз от меня не отрывайся, держись. В незнакомое место ты не попадёшь сама.          Воздух пошёл волнами, как вода, потревоженная брошенным камнем. С лёгким холодком волнения на сердце Свобода шагнула, не выпуская большой тёплой руки женщины-кошки; по телу пробежало тягучее дуновение прохлады, и нога девушки ступила на пёстрый лиственный ковёр.
          Со скалы низвергался серебряными струями водопад, поток уносил вдаль опадающие резные листья клёнов. Звонкую тишину пронзали струны солнечных лучей. Затаив дыхание, Свобода с широко распахнутыми от восторга глазами озиралась, бродила по осеннему царству, а Смилина улыбалась одним лишь ласковым прищуром глаз.
          – А давай… Давай куда-нибудь высоко-высоко! – вскричала девушка.          Шаг – и тело охватил высокогорный холод, а по глазам резанула бескрайняя, невыносимая белизна снегов. Сильные руки обняли Свободу, и она прильнула к Смилине. Слов не было, они разлетелись птицами над молчаливыми мудрыми вершинами.
          – Здесь… иная жизнь, иной ход мыслей, – дрожа на ледяном ветру, пробормотала девушка. – Здесь даже сердце бьётся иначе.          – Не знаю, как ты, а я слышу стук не сердца, а твоих зубов, – усмехнулась Смилина. – Пойдём-ка куда-нибудь, где потеплее, а то ещё застудишься с непривычки.
          Они оказались у лесного домика в тихом, мрачноватом ельнике. Смилина толкнула дверь, и они вошли. Печка, стол и лавки, полати под потолком, в углу – застеленная шкурами лежанка. Свобода забралась на неё, а Смилина принялась разводить огонь. Ей не требовалось огниво: щелчок узловатых, как древесные корни, сильных пальцев – и весёлая искорка прыгнула на растопочную щепку. Дрова быстро занялись, пламя затрещало, отбрасывая на лицо оружейницы уютный рыжий отсвет.
                  *                 Свобода сидела в седле с трёхлетнего возраста: её туда посадили матушкины руки. Первое её осознанное и чёткое воспоминание было связано как раз с этим: огромная тёплая лошадь с атласно лоснящейся на солнышке гривой, шелест серебристо-зелёной листвы и высота, от которой кружилась голова и ныло под коленками. Земля казалась такой далёкой, что маленькая Свобода вцепилась ручонками в луку седла мёртвой хваткой. Лошадь, ведомая матушкой, была очень доброй, спокойной и терпеливой – самое то для обучения юной наездницы. В лошадях матушка знала толк. Она учила и дочь любить и понимать этих изящных, стремительных животных.
          Первый свой лук княжна получила в семь лет – маленький, сделанный по её росту и руке, но стрелял он не хуже «взрослого». Матушка учила её попадать в колечко, подвешенное к ветке дерева. Сперва стрелы с шелестом исчезали в листве или вонзались в ствол, и Свобода от огорчения была готова заплакать.
          – Не отчаивайся, будь упорной, – звенел голос матушки, словно бы гладя её по макушке солнечным лучиком. – Думаешь, я сразу научилась метко стрелять? Пришлось потрудиться, и ещё как!          Свобода во всём старалась походить на матушку. С самых ранних лет княжна начала понимать её непохожесть на других женщин – от внешности до привычек. Сейрам была дочерью кангельского хана. Князь Полута спас жизнь её отцу, и хан в знак благодарности отдал ему в жёны самую красивую из своих дочек… Но к знойной красоте прилагался дерзкий, свободолюбивый норов, обуздать который князю оказалось не под силу. Жёны его дружинников занимались домашними делами, а Сейрам скакала верхом по лугам, охотилась и была заядлой лошадницей. Обязанности хозяйки княжеского дворца не прельщали её и тяготили, хотя с годами она всё же научилась быть княгиней. Для Полуты это был второй брак; первая его супруга скончалась, не оставив князю живого потомства. Все его дети от неё умерли в младенчестве. Полута мечтал о сыне-наследнике, а Сейрам родила дочь. Рождение Свободы едва не стоило матушке жизни, и повитуха сказала, что снова стать матерью ей вряд ли удастся. Это проложило мрачную складочку на челе Полуты. К дочке он был снисходителен, но Свобода редко удостаивалась его ласки.
          Отцовское тепло она получала совсем от другого человека. Могущественный великий князь Воронецкий стал первым, кто взял девочку на руки после родителей; на пиру в честь рождения Свободы он дал Полуте обещание стать для малышки «вторым отцом». Это означало, что в случае безвременной гибели Полуты он возьмёт на себя заботы о ней.
          В том, что князь Ворон – колдун, Свобода не сомневалась. Он приходил в её сны – высокий, как башня, сутулый, в чёрном плаще из вороньих перьев на широких плечах. В чертах его лица сияла внутренняя сила – на первый взгляд мягкая, как волна, но обладавшая сокрушительным действием. Светло-серые глаза с чёрными ресницами и бровями могли и обволакивать лаской, и пронзать стальными холодными клинками. В его тёмных волосах, ниспадавших на плечи, серебрились широкие седые пряди – на левом виске и над лбом. Усов и бороды он не носил – наверно, чтобы выглядеть моложе. Когда он впервые пришёл к Свободе во сне, девочка испугалась, но очутилась в тёплых объятиях и ощутила на щеке пронзительную нежность поцелуя.
          «Дитятко моё, – сказал бархатно-глубокий, колдовской голос. – Люби меня, как родного батюшку, и я воздам тебе стократной любовью».
          Он посадил её к себе за спину и обратился в огромную птицу. Руки раскинулись чёрными крыльями, нос стал клювом, а на голове по-прежнему блестел иней седины. Полёт захлестнул Свободу упругим потоком леденящего восторга. Они мчались над ночной землёй: над лесами и полями, над блестящими лентами рек, над серебряной гладью озёр, в которых отражался лик луны. Вцепившись руками в мягкие пёрышки, Свобода сердцем и душой тонула в звёздных глубинах души человека-ворона.
          Эти встречи несли ей свет знаний. Свободу, конечно, учили грамоте и счёту домашние наставники, но Ворон рассказывал ей о том, как устроен этот мир. На любой её вопросу него находился обстоятельный ответ, который она впитывала с безоглядной детской верой. При мыслях о нём ей приходил на ум облик дождливой ночи – прохладной, мудрой, целительной, располагающей к размышлениям. Сначала она называла его государем, но он просил звать его просто батюшкой, и вскоре в сердце Свободы поселилась дочерняя любовь. Она раскидывала над девочкой оберегающие крылья, с нею она чувствовала себя полновластной владычицей всего на свете. Ей принадлежала эта цветущая земля, ласковое солнышко и ветер, вольный и непоседливый, как она сама.
          Эти встречи княжна хранила в самом сокровенном тайнике своей души, не рассказывая о них даже матушке. Матушка была солнцем, тёплым и живительным, а князь Ворон – луной, мудрой и загадочной. Эти два светила никогда не встречались друг с другом на небосклоне её жизни, но оба значили очень много для неё. А батюшка Полута понемногу отходил в сторону, становясь далёкой звездой.
          Ей исполнилось восемь лет, но выглядела Свобода намного старше – в первую очередь, из-за необыкновенно высокого роста. Она всюду каталась на вороном скакуне по кличке Леший – коне с сильным, горячим норовом, но матушка не боялась отпускать её одну. Княжна с Лешим нашли друг в друге родственную душу. Чёрный красавец не давался вруки даже опытным конюхам, позволяя ухаживать за собой только Свободе. Княжна сама чистила его, купала, задавала корм и расчёсывала гриву, заплетая её в шёлковые косы. Леший отказывался засыпать в стойле, если юная хозяйка не пришла и не погладила его. Порой Свобода, выскочив из постели, бежала к нему в одной сорочке и сапожках на босу ногу, чтобы успокоить.
          – Ну что ты, мой голубчик, что ты! – приговаривала она, гладя чёрную морду своего друга.          Конь клал голову ей на плечо, ласково пофыркивая и издавая тихое умиротворённое ржание, и закрывал глаза. Княжна стояла с ним в обнимку, пока он не засыпал.
          Она носилась на нём быстрее ветра, ловя в объятия небо и луговой простор. Однажды, катаясь на вечерней заре, Свобода увидела незнакомку потрясающего роста. В её телосложении сочеталась тёплая и добродушная, но несокрушимая сила и кошачье изящество. Издали её можно было принять за мужчину, но очертания бёдер и проступающая под вышитым кафтаном грудь не давали ошибиться. Из-под шапки на спину незнакомки спускалась густая грива волос, столь же чёрная, как шерсть Лешего, и перевитая крест-накрест тонкой тесьмой.
          – Ты кто? – спросила Свобода.          – Смилиной меня звать, – ответила та. – Я с Белых гор.          Её голос рокотал горным водопадом, а из очей лилась чистая голубая прохлада высокого весеннего неба. О женщинах-кошках княжна до сих пор знала только по рассказам, и вид гостьи поверг её в перехватывающий дух восторг, сравнимый по силе впечатления только с ночным полётом на спине князя Ворона. Статная, синеокая краса гостьи дышала спокойствием горных вершин.
          Короткий разговор с женщиной-кошкой запал в душу Свободы. Всё в гостье – и голос, и очи, и ясная улыбка – влекло к себе, грело сердце жарким земным огнём. Наутро, выпив только кружку молока, княжна опять отправилась кататься, и эта кошка-великанша занимала все её мысли. Роднила их одна общая черта – рост, но и других, не менее ярких чёрточек, о которых хотелось думать, у кошки было немало. Большие сильные руки, которые запросто разогнули бы подкову, молочно-белые клыки, видневшиеся при улыбке, серебряная серьга в правом ухе… Но всё затмевал тот солнечный восторг, который накатывал на Свободу, лишь едва образ Смилины вставал перед её мысленным взором. Необыкновенная, замечательная гостья завладела её думами.
          Вчера в княжеском дворце был какой-то званый обед; Свобода не присутствовала, домашние торжества казались ей скучным занятием и поводом для обжорства. Она больше любила охоту. Яблони в садах дрожали в своих душистых нарядах, озябшие на коварном вешнем ветру, а луга покрылись сочной травкой. Леший с удовольствием щипал её, а княжна бродила, пытаясь понять, что за чувства её одолевали.
          Проголодавшись, она повернула коня домой. По пути она заметила пахотный участок, которого ещё вчера не было в окрестностях дворца. И пахала его Смилина, тащившая ярмо на плечах вместо пары волов!.. А неподалёку под открытым небом стояли столы с яствами, за которыми восседал князь Полута со своей свитой. Он уплетал рябчиков и лил себе в рот мёд, настоянный на клюкве, а могучая женщина-кошка, упираясь ногами в пашню, волокла плуг. Жилы вздулись на её лбу и шее, пот тёк ручьями, пропитав рубашку и привлекая слепней.
          – Батюшка, что это такое? – вне себя от возмущения, поскакала Свобода к отцу. – Ты пахать на нашей гостье вздумал?          А тот, снисходительно ухмыляясь, ответил:
          – Это такая забава. Смилина не задаром пашет, а за уговор. Езжай себе, доченька, катайся.          Хороша забава – пахать на живых людях вместо скотины!.. Со сжавшимся сердцем Свобода наблюдала за работой гостьи. Солнышко пекло Смилине голову, мухи докучали, да ипроголодалась она, наверное. Княжна решительно помчалась на кухню, где раздобыла комок свежего творога, калач, мёд и молоко. Крынку она закупорила поплотнее, чтоб не расплескать в дороге.
          И снова синие яхонты глаз сверкнули, пронзив сердце. Сейчас они, правда, были слегка затуманены усталостью, а на густых чёрных бровях блестели, скатываясь со лба, капельки пота.
          – Я тебе покушать принесла. – Свобода раскладывала на траве снедь, опять до мурашек заворожённая размерами белогорской гостьи.
          – А водички нет? – Смилина, отдуваясь, разминала натёртые плечи.          Княжна, отправляясь на прогулку, всегда брала с собой воду в кожаном бурдюке – хватало и умыться, и напиться. Она проворно отцепила бурдюк от седла и протянула Смилине.
          – Вот…          – В самый раз. – Та принялась стаскивать с себя пропотевшую рубашку. – Благодарствую. Ты умница.          Часть она выпила, а остатки вылила себе на шею и грудь, утёрлась платком. Расстелив рубашку на траве сушиться, Смилина уселась и принялась уплетать за обе щеки творог с калачом. Своего обнажённого туловища она нимало не стеснялась, а вот Свободе стоило больших усилий не пялиться на неё. При виде потёртостей на её плечах княжна ожесточённо сжала губы.
          – Что за уговор, за который ты пашешь? – спросила девочка.
          – Да угораздило меня уродиться такой большой. – Смилина откусила творог, потом калач, прихлебнула молоко. – Вот и захотелось твоему батюшке моей силы попытать. Кто, дескать, быстрее поле вспашет – я или шестеро холопов? А я ему условие поставила: вспашу, коли он тех мужиков на волю отпустит. На том и уговорились.
          Свобода поднесла к её рту ложку мёда.          – Тяжко ведь тебе, – проговорила она. – А батюшка мой забавы любит – хоть хлебом его не корми.          – Непросто, – сдержанно кивнула Смилина. – Но, думаю, по силам. Пущай князь потешится – всё не впустую. Шестерыми свободными людьми на свете станет больше.
          Она училась кузнечному делу и жила у Одинца. Глядя на её огромные руки, Свобода думала: «Ей и молота не надобно. Кулаком ударит – и готово». Сердце согрелось, точно кнему подгребли кучку дышащих жаром углей.
          Подкрепившись и отдохнув, Смилина поднялась и натянула просохшую рубашку.          – Ну, княжна, благодарю тебя за хлеб-соль, – улыбнулась она Свободе с высоты своего исполинского роста. – Выручила.
          Она снова вскинула ярмо на плечи, крякнула, потянула – и из-под плуга пошла, отваливаясь, полоса вспаханной земли. Когда княжеский слуга, норовя облегчить ей труд, уменьшал глубину, женщина-кошка оборачивалась и говорила ему:
          – Паши как следует, не давай мне послабления. Я сдюжу.          Свобода наблюдала за ней, как прикованная. Сердце и обливалось горячей болью от сострадания, и вздрагивало от восхищения этой выдающейся силой. Княжна ехала шагом следом за Смилиной, и та, повернув голову в её сторону, подмигнула. Свободе пришла мысль подложить под ярмо что-нибудь мягкое, дабы оно не врезалось и не тёрло женщине-кошке плечи так сильно. Во весь опор она помчалась во дворец, взяла там два полотенца, а также наполнила бурдюк свежей водой.
          – Давай-ка подложим, чтоб не тёрло, – предложила она, соскакивая с седла рядом со Смилиной и сворачивая полотенца вчетверо.          – И то дело, – кивнула та. – Благодарю, княжна, за доброту твою.          Больше всего Свободе хотелось высказать отцу всё, что она об этом думала, но разве тот послушал бы? Прекословия он не терпел. И всё-таки она попыталась.
          – Батюшка, жестоко это, – сказала княжна, подъехав к столам. – Где это видано, чтоб на людях, как на скотине, пахали?          – А ты, дитятко, не в своё дело не лезь, – ответил князь с ледяным звоном раздражения в голосе. – Я Смилину не принуждал, в её воле было отказаться. Коли вспашет отмеренное – я своё слово сдержу, уговор наш исполню.
          С этими словами он влил себе в рот полкубка крепкого мёда и закусил блином с солёной икрой.
          Свобода ехала шагом рядом со Смилиной, развлекая её болтовнёй, вытирая ей пот со лба, отгоняя веткой мух и время от времени поднося горлышко бурдюка с водой к её губам. Та, сделав несколько глотков, устало улыбалась:          – Доброе сердце у тебя, княжна. Хорошо с тобою, весело.
          Когда отмеренный участок был вспахан, Смилина сбросила ярмо и без сил растянулась на свежей пашне. На её рубашке проступали пятна крови. «Надо было с полотенцами пораньше сообразить», – корила себя Свобода, садясь подле неё и кладя ей на лоб мокрый платок.
          – Ну что ж, гостья, твоя взяла, – раздался голос князя. – Знатно ты меня потешила и удивила. Уговор наш я выполняю: холопы тотчас же будут отпущены, а ты получишь от меня сундук золота в подарок.          – Золото мне ни к чему, княже, – ответила Смилина, глядя на Полуту с земли сквозь измученный прищур ресниц. – Я не ради него в плуг впряглась.          – А в дружину мою пойдёшь, гордячка? – усмехнулся князь. – Силушка твоя – диковинная, ничего подобного доселе не видывал. Ты одна целого полка стоишь! Я б тебе тройное жалованье назначил.
          – Ты уж не серчай, князь-государь, но стезя у меня иная, мирная. – Смилина поднялась сперва на локте, потом села и в конце концов медленно, устало распрямилась во весь рост. – На коваля я учусь и ковалем стану, это уж решено в моём сердце крепко.
          С того дня только о Смилине Свобода и думала. Стоило закрыть глаза – и вот он, могучий образ женщины-кошки с пригожим и гладким, темнобровым лицом, пронзительно-синими, как незабудки, очами и добродушной улыбкой. Вспомнив имя кузнеца, у которого Смилина жила в ученицах, княжна решительно направила к его дому своего коня.
          Ворота на её стук открыла невысокая, крепкая девушка с медно-рыжей косой и россыпью солнечных веснушек на яблочно-круглых щёчках – дочка Одинца. Кажется, это её чествовали на том обеде, вспомнилось Свободе. Девушка развешивала на верёвке выстиранные вещи – уже в своей неказистой, будничной одёже.
          – Смилина-то? Так она ещё с утра рыбу на Княжье озеро ловить отправилась, – сообщила дочь кузнеца.
          «Тук-тук-тук», – стучало сердце, едва ли не заглушая топот копыт. Вскоре показался сосновый лесок, окружавший берега озера. Леший мягко зашагал по песку, а Свобода вглядывалась вдаль, ища огромную обладательницу невыносимо синих очей. Коню между тем вздумалось проскакать по кромке воды, взрывая тучи брызг копытами, и Свобода не стала его одёргивать в сём желании. Она мчалась навстречу рослой фигуре, видневшейся на берегу, и против её воли рот растягивался в широчайшую улыбку.
          Смилина ответила ей с улыбчивыми лучиками около глаз:          – Проказница! Всю рыбу мне распугаешь.          Свобода удивилась, не видя поблизости ничего, хотя бы отдалённо похожего на удочку. Оказалось, женщина-кошка ловила рыбу, ныряя за ней, и княжна тут же загорелась желанием посмотреть на это вблизи.
          – Плавать-то хоть умеешь? – с усмешкой спросила Смилина.          – Как щука! – без колебаний ответила девочка.          Этому её никто особо не учил, дальше прибрежного мелководья она прежде не забиралась, но самоуверенно полагала, что нырять – не сложнее, чем ездить верхом, и что она освоится прямо на месте. Это вообще было ей свойственно – сначала ринуться вперёд, а уж потом разгребать последствия. Или огребать неприятностей.
          Но вода оказалась коварной стихией. Свободу сковало весенним холодом по самое горло, рёбра сдавило, стало трудно дышать. Ногу свело судорогой: властная тягучая боль сократила мышцы, и в рот и нос Свободы хлынула вода, заглушая крик. Она успела зажмуриться. Незримая ледяная тяжесть навалилась, утаскивая её в зеленоватую глубь…
          И вдруг стало легко: её подхватили сильные руки. Уже через несколько мгновений княжна кашляла на песке и тряслась от холода, а огромная ладонь Смилины гладила её помокрой голове. На плечи девочки опустился кафтан, укутав её с головы до ног, и сквозь пелену нелепо нахлынувших слёз Свобода видела нагую Смилину. Коса липла к её мускулистой спине, на круглых подтянутых ягодицах блестели капельки воды, а к ступням пристал песок.
          Женщина-кошка вынырнула с большой рыбиной в зубах и развела костёр.
          – Садись-ка поближе к огню, – позвала она девочку.          В рубашке, прилипшей к влажной коже, и закатанных до колен портах, Смилина ловко потрошила рыбью тушку широким ножом. Озабоченно пощупала ноги Свободы.          – Заледенели совсем…
          Подержав над огнём свою шапку, она напялила её на ступни девочки, и те нырнули в прогретое нутро, уместившись полностью.          – Вода вешняя, коварная. Без телесной закалки лучше вглубь не лезть.          Свобода прижалась к её тёплому боку, и рука женщины-кошки ласково и бережно обняла её – удивительно родная и такая нужная сейчас. В сосновом звоне озера Свобода утонула в этом соприкосновении, баюкавшем её, как пуховая колыбель.
          Они ели горячую рыбу, пахнувшую дымком. В следующий раз Свобода собиралась прийти с удочкой и непременно научиться ловить с берега. Сдаваться и унывать она не привыкла. Будь княжна полководцем, она велела бы вышить на своём личном стяге слова: «Только победа. Всегда, везде, во всём».
          – Научишь меня? – доверчиво прильнув щекой и заглядывая в улыбающиеся глаза Смилины, спросила она.
          – Ну давай, коли тебе охота, – согласилась та.          Они условились о встрече в следующий четверг, и Свобода жила, считая дни до неё.          Чтобы удить с берега, требовалось немало терпения. У женщины-кошки его было хоть отбавляй, а непоседу Свободу потряхивало от желания поскорее подсечь и вытянуть изводы добычу. Но глубинное стремление преуспевать во всём сослужило ей хорошую службу и помогло не сдаться. Дабы не спугнуть рыбу, следовало вести себя тихо, но рядом со Смилиной было хорошо и молчать. Свободу наполняло тепло, когда её взгляд тонул в незабудковых небесах, раскинувшихся в очах Смилины. Свободе мерещились далёкиегорные вершины, убелённые сединами снегов, и дыхание непоколебимого спокойствия расправляло натянутые нервы и одевало душу в светлые одежды.
          Вытащив свою первую добычу, от радости девочка заверещала и запрыгала вокруг смеющейся Смилины.          – Тихо ты! – пыталась женщина-кошка угомонить сошедшую с ума от счастья княжну. – Коли станешь так орать, это будет твоя последняя рыба на сегодня!
          Но это уже не имело значения. Вкуснее этой рыбины, пойманной собственноручно, Свобода не пробовала в своей жизни ничего. Смилина показала ей новый способ запекания: рыбу следовало обмазать глиной и сунуть прямо в горячие угли. Вместе с затвердевшей глиняной коркой сходила чешуя – даже чистить не нужно.
          В следующий раз Свобода проявила больше хладнокровия и выудила уже две рыбины. Однако её юному сердцу не давало покоя любопытство.          – Я слыхала, дочери Лалады умеют обращаться в кошек, – сказала она. – А ты умеешь?
          – Знамо дело, – проурчала Смилина, поедая ломтик печёной рыбы.          – А покажи! – попросила княжна.          – Делать мне больше нечего, – буркнула та, занятая едой.          Это прозвучало грубовато, но Свобода не обижалась на синеглазую белогорянку. Сию непоколебимую гору, исполненную доброты, следовало обхаживать обстоятельно и ласково, и девочка прильнула к её плечу, ластясь и вороша прядки чёрных волос, выбившихся из косы.
          – Ну Смилинушка… Ну покажись…
          Смилина хмыкнула:          – Да ну тебя… Ещё испужаешься, а я виноватой выйду.          – Что ты! – принялась заверять Свобода. – Как можно тебя бояться? Ты же такая добрая, такая хорошая!          Некоторое время Смилина непроницаемо ела рыбу, но в конце концов сдалась под напором уговоров.
          – Ну, смотри. Ежели что не по нраву будет – пеняй на себя.          Она сбросила одёжу, на несколько мгновений ошарашив Свободу изящной мощью своего прекрасного нагого тела, а потом перевернулась через голову. Миг – и руки с ногами стали широченными лапами, а лицо превратилось в усатую морду. На княжну надвигался пушистый зверь, чёрный, как сама ночь, и только глаза холодно сияли чистыми синими яхонтами. Размером кошка была почти с лошадь… Или так лишь показалось онемевшей Свободе? Мурашчатая волна шелестящей лесной жути накрыла её, сердце застыло в груди острой ледышкой.
          «Ну, что обмерла-то? – раздался в её голове знакомый голос. В нём слышалась усмешка. – Сама же просила».          Колени Свободы подкосились, и она села на песок, зачарованная огромным зверем. Язык безнадёжно прилип к нёбу, а берестяная сухость горла позволяла издавать только невнятные хрипы. Кошачья морда приблизилась, защекотав щёки Свободы усами. «Мрррр», – урчала чудовищная кошка, и отзвуки этого мурчания лопались тёплыми пузырьками в груди княжны. Сердце оттаивало и гнало по жилам живительный жар, рука наполнилась силой и поднялась… Кошка потёрлась о ладонь Свободы пушистым мягким ухом. Первые проблески робкой улыбки тронули губы княжны.
          – Какая ты… красивая, – пролепетала она. – И очень-очень большая… Ты прости, я испугалась совсем немножко.
          Кошка улеглась рядом, смежив синие глаза в блестящие щёлочки. Свобода зарылась пальцами в тёплый мех, почесала. Смилина заурчала.          – Какая большая киса, – вырвался из освободившейся от потрясённого напряжения груди девочки неуверенный смешок. Мурлыканье щекотно проникало к самому сердцу и уютно сворачивалось там клубочком.
          «Ну, наша государыня-княжна довольна?» – хмыкнул голос в голове Свободы.          Без сомнения, только внешний облик был звериным; внутри это чудо природы оставалось всё той же Смилиной, рядом с которой Свобода наслаждалась теплом, спокойствием и уютом.
          – Довольна – не то слово, – прошептала девочка. – А можно… Можно тебя обнять?          «Попробуй», – повела кошка ухом.
          Полностью обхватить её большое горячее тело было немыслимо: руки юной княжны не смыкались. Она просто уткнулась в кошку, ощущая в себе жаркие толчки ликующего, смеющегося и искрящегося счастья.          «Ладно… Наелась я, спать охота, – мурлыкнула Смилина. – Вздремну чуток. А ты уж будь любезна – не тормоши меня. Смотреть – смотри, а спать не мешай».
          – Я не буду мешать, Смилинушка, – с восхищённым придыханием шепнула девочка. – Отдыхай.          Даже просто любоваться спящей кошкой было счастьем. На Свободу тёплыми волнами накатывала нежность, руки сами тянулись погладить и почесать, но, как известно, давши слово – держись. Она разглядывала подушечки огромных лап и втянутые когти со смесью умиления и трепетного уважения. Если Смилина их выпустит, они в длину будут с палец взрослого человека. Уши хотелось мять и целовать, а в пушистый живот – уткнуться.
          Она не смела потревожить сон чёрной кошки. Костёр дотлевал и курился дымком, серые струйки которого уносил ветер. Свобода бродила вдоль берега, собирала сосновые шишки и пыталась сцепить их меж собой чешуйками. Соскучившийся Леший звонко заржал, и Свобода шикнула на него, приложив палец к губам.
          – Тш-ш… Не мешай Смилине спать!          Застоявшемуся коню надо было дать размяться. Вскочив в седло, княжна направила Лешего вдоль кромки воды. Они проскакали так версты две и развернулись обратно, в сторону Смилины. Вскоре показался потухший костёр и лакающая озёрную воду чёрная кошка. Завидев её, конь вдруг начал шарахаться, пронзительно ржать и приподниматься на дыбы.
          – Леший, Леший! Ты чего, дружок? Это же Смилина! – пыталась успокоить его Свобода.          Леший так взвился, что княжна ощутила ногами леденящую пустоту вместо стремян. Сосны закачались, звеня, набрякшее тучами небо было готово брызнуть дождём. От ударао песок она ощутила во рту солоноватый привкус крови.
          – Свобода!          Её приподняли могучие руки Смилины, внимательно ощупывая, а за незабудковую бездну заботы и тревоги в её очах княжна отдала бы все сокровища мира.          – Цела, родная? Где болит?          Кажется, ничего не было сломано. Свобода только немножко прикусила язык, но гораздо больше она тревожилась за убежавшего в лес коня.
          – Ничего… Я цела. Найди Лешего, догони его! – выдохнула княжна, садясь.          – Ничего твоему Лешему не будет, – сказала женщина-кошка спокойно, облачаясь в одёжу. – Ежели что, домой прибежит.
          – А вдруг волки на него нападут?! – вскричала княжна.          – Тут волки средь бела дня не рыщут. Днём они спят, а кормиться выходят ближе к ночи.          Её невозмутимость была убийственна. Леденящая лапа негодования перехватила горло Свободы, и она первые несколько мгновений по-рыбьи ловила ртом ускользающий воздух.
          – Догони его сей же час! – затопала она ногами. – Это ты виновата, ты его напугала! Из-за тебя я чуть не убилась!          Глаза Смилины превратились в острые синие льдинки, и нутро Свободы обдало морозным дыханием.
          – Не кричи на меня, княжна. – Женщина-кошка не повышала голоса, но её слова били по сердцу девочки чеканно, как стальные молоточки. – Я не твоя служанка.          Она исчезла в проходе, а Свобода в отчаянии опустилась на песок и обхватила руками колени. Сердце рассыпалось осколками, пальцы заледенели, а щёки горели болезненным, простудным жаром. Что же теперь делать, куда идти? Растерянность простиралась на вёрсты вокруг, как снежная пустыня.
          А Смилина возвращалась, ведя под уздцы успокоившегося Лешего.          – Вот твой конь, княжна, целый и невредимый. А мне пора. Прости, ежели что не так.          Свобода не смела поднять на женщину-кошку взгляд, боясь увидеть в её глазах этот беспощадный, непримиримый лёд, вмиг сделавший их такими чужими и угрюмыми. Слёзы поплыли жгучей пеленой, а в груди невыносимо саднило. Две тёплые капельки стекли по щекам, и Свобода всё-таки подняла лицо.
          – Смилина, это ты меня прости. – Слова глухо продирались сквозь заткнувший горло комок горечи. – Прости, что накричала на тебя. Я не должна была. Я просто испугалась… Не уходи! Ежели ты сейчас уйдёшь, моё сердце разорвётся.
          До её слуха донёсся вздох.          – Горюшко ты моё…          Руки Смилины подхватили её, и девочка, заливаясь слезами счастья и облегчения, обняла женщину-кошку за шею, прильнула щекой к щеке.
          – Это я виновата, – шептала она горячо, взахлёб. – И в том, что Леший испугался, тоже… Это ведь я попросила тебя перекинуться в кошку… Получается, что и упала я по своей вине. Не сердись, Смилинушка!
          – Я не держу обиды, княжна, – тепло защекотал её ухо голос Смилины. – Хвала богам, что ты невредима. Ежели б с тобою что-нибудь случилось, я б не вынесла.          – Давай больше никогда не будем ссориться. Никогда-никогда. – Свобода зажмурилась с улыбкой, а сквозь веки просочились солёные ручейки.
          – Мир. – В голосе Смилины слышалась улыбка.          – Ну, тогда в знак мира поцелуй меня! – И девочка протянула белогорянке сложенные бутончиком губы.          С мягким мурлычущим смешком та прильнула к ним коротким, почти невесомым касанием.
          На озере кормилась стая диких гусей. В следующую встречу княжна с женщиной-кошкой устроили на берегу скрадок: выкопали яму и забросали камышами и соломой. Княжна одолжила у отцовских ловчих соломенные чучела, покрытые гусиными перьями. Выглядели они совсем как настоящие живые птицы. Три чучела разместили на берегу, а два былиплавучими. Княжна затаилась в скрадке, а Смилина залезла по самый подбородок в воду. На голове у неё красовался пучок травы – ни дать ни взять, кочка. Рядом на привязанном плотике плавал лук со стрелами, тоже присыпанный травой.
          Ожидание было долгим, но оно того стоило. Вот прилетели гуси. Заметив «товарищей», они приблизились… Тело от долгого сидения в укрытии затекло, но Свобода села с натянутым луком довольно проворно. Пропела тетива – и один из вспорхнувших гусей упал в воду, пронзённый стрелой. «Кочка» между тем поднялась из воды: Смилина тоже молниеносно натянула свой лук, а с её плеч стекали ручейки, и мокрая рубашка прилипла, обрисовывая каждый мускул её туловища. Всполошённые гуси с каждым драгоценным мигом поднимались всё выше, но невозмутимая женщина-кошка целилась неторопливо и тщательно.
          – Давай же, а то улетят, – поторопила её Свобода, изнывая от этого зрелища.
          Короткая песня стрелы – и стая недосчиталась ещё одной птицы, подбитой уже довольно высоко в небе.          – Вот так меткость! – восхитилась девочка.          Гусь Смилины жарился на вертеле, а своего княжна собиралась взять домой, чтобы похвалиться перед матушкой своими охотничьими успехами. В последнее время они всё чаще катались и охотились врозь – а точнее, со дня появления Смилины. Свобода чувствовала вину перед матушкой за то, что слишком увлеклась дружбой с белогорянкой в ущерб их совместному времяпрепровождению. Она забыла обо всём на свете, даже со своим «вторым отцом» уже давненько не встречалась в снах…
          Они рыбачили, охотились, гуляли в лесу, купались. Свобода научилась-таки плавать и даже нырять. Она целовала чёрную кошку в пушистую морду, засыпала в тёплом кольце её тела. А потом всё внезапно кончилось. Свобода напрасно прождала Смилину у озера с утра и до обеда, а потом, не вытерпев, поскакала к Одинцу, встревоженная и рассерженная. Дочка кузнеца опять развешивала выстиранное; она была так печальна, что даже веснушки, казалось, сошли с её лица. Заочно княжна уже знала по именам всех домочадцев кузнеца – по рассказам женщины-кошки.
          – Любоня, а где Смилина? – окликнула Свобода.          Девушка устремила на неё полный тоски взор, и зверь-тревога в сердце девочки взревел и встал на дыбы.
          – Она вернулась в Белые горы, – был ответ.          С мокрым от слёз лицом княжна поскакала куда глаза глядят. «Она даже не попрощалась», – стучала в сердце горькая мысль, разбивая его вдребезги. Небеса, словно сочувствуя её горю, тоже разразились потоками влаги, но княжна, словно потеряв всякую телесную чувствительность, скиталась под струями дождя. Остановилась она, только когда её зубы начали клацать от холода. Сил держаться в седле не осталось, и княжна сползла наземь, в мокрую траву.
          «Ну что, победительница?.. Кажется, тебя бросили», – усмехался ветер, выстуживая тело под мокрой одеждой.          Леший, словно бы желая защитить хозяйку от дождя, встал над нею, сжавшейся в дрожащий комочек. Под его брюхом её и нашла матушка. Сначала Свобода услышала приближающийся стук копыт, но не вышла из своего скорбного оцепенения. Кто-то соскочил с седла, а потом матушкины ладони прильнули к её щекам.
          – Свобода, ты где шляешься в такую непогоду?! Почему домой не едешь? Ты же вымокла до нитки… Да ты вся горишь! – Голос матушки

0

5

понизился, в нём глухо прозвучала тревога. – Горячая, как уголёк… А ну-ка!
          Свобода тряслась в матушкином седле, прикрытая от струй дождя её плащом и заботливо обнимаемая её рукой, а Леший покорно скакал следом. Потом была сухая тёплая постель, но озноб забирался своими ледяными пальцами и под пуховое одеяло, тело тряс невыносимый колотун.
          – Она ушла… Вернулась в Белые горы, – в бреду срывались с сухих горячих губ слова, улетая к бесприютным тучам. – Даже не попрощалась со мною…
          Шелестящая дождливая ночь раскинула над Свободой свой чёрный плащ из вороньих перьев. Приподняв горящую голову с подушки, девочка силилась понять, сон это или явь… Прохладная ладонь легла ей на лоб, а загадочные серые глаза несли отдохновение и ласку. Если и сон, то странный: её солнце и луна встретились. Матушка и князь Ворон были с нею в одной комнате. Князь-колдун поднёс к её губам терпко пахнувший лекарственными травами отвар, и Свобода послушно выпила всё до капли, скривилась от крепкой горечи и уронила голову на подушку.
          – Что с нею? Она поправится? – глухо спросила матушка.          – Обязательно, – кивнул Ворон.          Потом измученную матушку сморил сон, а веки Свободы, напротив, размыкала бодрость. Жар спал, её пробил пот, в голове стоял тонкий звон, словно она очень долго слушала оглушительный крик. Княжна не сводила глаз с тёмной сутулой фигуры «второго отца», сидевшего у её постели и взиравшего на неё с грустной нежностью. В молодости он, вероятно, был очень пригож собою; увы, красивые тёмные брови вразлёт поредели и блестели прожилками седины, чувственные губы истончились, а точёный нос с благородной горбинкой стал по-вороньи крючковат. Но Свободе была дорога каждая складочка, каждая морщинка на его мудром, уверенно-властном и спокойном лице. Возраст растворялся в колдовском свете этих очей, то зеркально-чистых, то вьюжно-ледяных, то таинственно-ласковых.
          – Я соскучился по тебе, дитя моё. – Губы князя Ворона прильнули к её лбу. – Ты что-то совсем закрылась от меня, не пускала в свои сны… Я подумал было, что ты на меня обижена. А ты, оказывается, заболела. Вовремя я пришёл.
          – Прости меня, батюшка. – Голоса почти не было, только хрип вперемешку со всхлипами вырвался из груди Свободы. Она села в постели и обняла князя Ворона, прильнула к его груди, вороша прохладные пёрышки его плаща.
          Он с недоумением заглядывал ей в глаза, взяв за подбородок.          – Простить тебя? За что, счастье моё?          – За то, что позабыла тебя…          Ему она могла излить душу до последней капли, до самого донца. Он выслушал, не перебивая ни единым словом, потом прижал её голову к своей груди.
          – Видно, у твоей белогорской знакомой были очень веские причины, чтобы вернуться домой так срочно. Ежели б она не спешила, она обязательно попрощалась бы с тобой. Не держи на неё обиды. Обида – это яд для души. Он разрушает её изнутри, а потом заболевает и тело.
          Свобода выздоровела спустя седмицу: князь стал её лекарем и неотлучно находился около неё, поил отварами.          – Увы, я могу вылечить только тело, – говорил он со своей печальной улыбкой. – Разбитые сердца я врачевать не умею.
          Едва к Свободе вернулись силы, как она сразу же поскакала к Одинцу, чтобы расспросить его домашних о причинах, вынудивших Смилину в спешке покинуть эти места. Её встретил сам кузнец.
          – Спроси об этом у своего отца, княжна, – сурово блестя глазами из-под седеющих кустиков бровей, сказал он. – А я говорить про сие не хочу. Обижен я на князя. Ни за что ни про что оскорбил он меня и мою семью.          Домой Свобода мчалась с горячим биением готового вот-вот вырваться из груди гнева. Отец принимал торговых гостей, слушал их рассказы о дальних странах; княжне следовало дождаться конца приёма, но всё её нутро клокотало.
          – Батюшка, прости, что вмешиваюсь, – шагнула она вперёд. – И вы, уважаемые гости, простите. Батюшка, могу я перемолвиться с тобою парой слов наедине?
          – После, дитя моё, – ответил князь. – Не видишь, я занят?          Пришлось ждать. Беседа с купцами затянулась и плавно перетекла в обед, за которым Полута потчевал гостей хмельным мёдом и брагой, да и сам изрядно налегал на кубок. Когда он вразвалочку вышел из трапезной, Свобода снова обратилась к нему:
          – Батюшка…          – Чего тебе? – Князь чмокал, прочищая языком зубы от застрявших кусочков пищи.          – Я была у Одинца-кузнеца, – начала княжна. – Он огорчён и обижен…
          – Ах, он ещё и обижен?! – с неожиданной злостью вскипел отец, рдея хмельным румянцем на скулах. – Сам виноват, что пригрел у себя на груди такую змею, как эта… кошка.          Сердце Свободы ёкнуло, покрывшись инеем.          – Батюшка, отчего ты называешь Смилину змеёй? Что плохого она тебе сделала?
          – Рано тебе знать такие вещи, – жёстко и грубо отрезал князь. – Она покусилась на мою княжескую честь, поступив подло и гадко. Не желаю слышать о ней! Не докучай мне более. Довольно с меня этих разговоров.
          Так ничего вразумительного Свобода от него и не добилась. Князь раздражённо отмахнулся и ушёл, а девочка, глядя ему вслед, вдруг почувствовала на сердце оглушительную пустоту. Этот человек был ей совсем чужим.          Она отказывалась верить в то, что Смилина могла сделать что-то дурное. Произошла какая-то ошибка, недоразумение, Свобода в этом не сомневалась ни на миг. А у матушки с отцом между тем наставал разлад. Князь более не улыбался супруге, всё чаще был груб и пренебрежителен; матушка, конечно, не грубила в ответ, просто замыкалась и смотрела сквозь него, будто он был пустым местом. Зато со Свободой они стали близки как никогда: почти каждый день катались верхом, часто охотились. Княжна учила матушку ловить рыбу, затаив в сердце горечь. Каждая сосна, каждая песчинка на берегу озера напоминала о Смилине…
          Однажды после удачной охоты они зашли в лес, чтобы набрать ягод: к печёной утке они хотели сварить медово-клюквенную приправу. На влажной полянке алые ягоды стлались богатым ковром, и мать с дочерью так увлеклись сбором, что не сразу заметили ещё одного любителя клюквы. Огромный бурый зверюга встал на задние лапы и заревел, широко разевая пасть и показывая ребристое нёбо и жёлтые клыки. Свободу прибило к земле тягучим, как судорога, страхом, а матушка очень медленно вытянула из колчана стрелу.
          – Доченька, спасайся, – тихо сказала она.          Она попыталась отпугнуть медведя свистом, но зверь оказался не из трусливых. Впившаяся в плечо стрела только разъярила матёрого лесного хозяина. Матушка молниеносно выпустила друг за другом ещё три, но и они не остановили медведя – он продолжал надвигаться уже на четырёх лапах и реветь.
          – Свобода, на дерево! – крикнула матушка.          Она хотела спасти Свободу ценой своей жизни… Осознавая это, девочка словно приросла к месту. Бешено колотившееся сердце не хотело принимать от матушки такую жертву, а мудрый лес замер, бесстрастно наблюдая, но не давая подсказок.
          «Бей медведя либо в глаз, чтоб через глазницу пробить мозг, либо в хребет. Зверь этот могуч и вынослив, раны в туловище только разозлят его».
          Незримая тень женщины-кошки встала у Свободы за плечом, отгоняя страх и вселяя отвагу. Вспомнив урок, когда-то данный Смилиной, девочка нащупала на боку охотничий нож.          А зверь уже повалил Сейрам и вцепился ей в руку. У Свободы была лишь пара мгновений, чтобы спасти матушку. Она представила себя женщиной-кошкой, быстрой, ловкой и несокрушимой, и откуда-то взявшаяся пружинистая сила подбросила её. В три прыжка очутившись у медведя на спине, она вонзила нож в короткую шею зверя, чуть пониже затылка. Всё своё отчаяние, всю любовь к матушке и к жизни она вложила в этот удар. Клинок был продолжением её сердца, олицетворением её боли и борьбы за выживание.
          Удар достиг цели.          Гул и звон наполнил уши Свободы. Сок раздавленной клюквы пропитывал рубашку на локтях алыми пятнами, рядом валялся нож, выпачканный отнюдь не соком. «Бух, бух, бух»,– грохотало сердце, заглушая все звуки в опустевшей голове.
          – Всё, всё, доченька… Ты умница… Ты моя храбрая девочка…
          Родные ладони гладили лицо княжны. Матушка выкарабкалась из-под рухнувшей медвежьей туши невредимая: она подставила зверю наручный доспех из девяти слоёв толстойдублёной кожи с проклейкой из смолы, усиленный стальными пластинками. На нём остались отметины от медвежьих зубов. Не прокусил!
          – Вот так поохотились мы с тобой сегодня! – вздрагивая тонкими ноздрями, возбуждённо смеялась она. – Шли на уток, а добыли медведя! Доченька, скачи во дворец да зови ловчих – пускай тащат нашу добычу домой.
          Свобода боялась оставить матушку одну в лесу. А вдруг рядом бродили другие медведи?          – Милая, медведи – не волки, стаями не ходят, – заверила её матушка, нежно теребя за уши и целуя в нос, щёки и лоб. – Они – одиночки. Давай, скачи во весь опор!          Княжеские ловчие с удивлением и восхищением качали головами, окружив убитого медведя. Вот так зверюгу юная княжна завалила! Причём с одного удара: клинок вошёл точно меж позвонков, перебив спинной мозг.
          – Это ж как тебя угораздило, княжна? – спрашивали они.
          Свобода пожала плечами. Её ещё потряхивал колотун, но оледенение пальцев уже прошло, а колени окрепли. Как угораздило? Не иначе, со страху… Она просто боролась за жизнь матушки.          – Эге! – раздался голос князя. – Похоже, моя дочь и вправду добыла медведя.
          Осматривая с высоты седла нежданную добычу, отец поглядывал на Свободу с примесью недоверия. Однако, спешившись и изучив смертельную рану зверя, он многозначительно покачал головой.          – Стрелы в лесного хозяина пускать без толку, – со знанием дела рассуждал он. – На него с рогатиной ходят. Но вот этот удар… Я б сказал, что его нанесла рука умелоговоина и матёрого охотника. Неужели это сделала моя дочь?
          – Она спасала мою жизнь, княже, – сказала Сейрам.          Полута даже взглядом жену не удостоил, только презрительно покосился. Он велел снять с медведя шкуру, а мясо доставить во дворец.
          – Сегодня в честь моей дочери будет пир! – объявил он.          Впервые за всю жизнь Свобода видела в его глазах что-то похожее на уважение.          Пирушку князь закатил с размахом. Гостей потчевали медвежатиной, а посреди трапезной лежала просоленная шкура. Полута с удовольствием и гордостью рассказывал снова и снова:
          – Ну, дружина моя и братие, и подарочек мне моя дочурка преподнесла… Порадовала старика! Слушайте, как было дело-то… Прибегают, значит, ко мне мои ловчие, говорят: «Там княжна Свобода медведя завалила». Братцы, клянусь молниями Ветроструя, я не поверил своим ушам! Как девчонка могла такого зверя одолеть?! Ей же и десяти лет нету. Сам поехал смотреть. Гляжу: и правда, медведь. Да какой! Здоровенный, матёрый… Лапы – во, когти – во! А позади на шее у него ранка небольшая совсем… Точнёхонько в хребет. Это ж как надо было изловчиться! Один-единственный удар – и наповал.
          Князь и гости пили и травили охотничьи байки, одну чудеснее другой. Сейрам сидела сдержанная и безмолвная, её прекрасное лицо застыло холодной каменной маской.
          – Ну, дитятко, подвиг твой не всякому мужчине под силу, – молвил осоловевший князь, подзывая Свободу к себе. – Признаю: будь у меня сын, я не смог бы им гордиться более. Эй, стольник, налей-ка ей полный кубок! Она заслужила право пить с мужчинами.
          Взор матушки был горек и презрителен, но Свобода не посмела ослушаться. Под смех, рукоплескания и одобрительные выкрики она осушила кубок до дна, под конец чуть не подавившись.
          – Ты – дочь своего отца! – торжественно молвил Полута.          Знать бы ему, что за смысл был в сказанных им словах! Но истинному значению предстояло открыться много позже.          Пошёл третий год без Смилины. Зимний день был сер и хмур, клочковатые тучи сыпали на землю крупные хлопья, одевая деревья в пушистые белые шубы. Сосны стояли, словносединой схваченные, а еловые лапы клонились книзу от тяжести снега. Свобода, в коротком подпоясанном полушубке, лисьей шапке и войлочных сапожках скакала на Лешем по белоснежной дороге, дыша острым морозным воздухом. Щёки горели грудками снегирей, из ноздрей вырывался парок.
          Она ехала сквозь зачарованное зимнее царство. Ноги Лешего утопали в глубоком снегу, воротник полушубка поседел от дыхания. Вдруг какая-то большая птица с мягкими крыльями сорвалась с ветки и пролетела над головой у коня. Испуганный Леший заржал и понёс.
          – Леший, стой, стой! – успокаивала его Свобода.          Она попыталась набросить ему на морду полушубок, но конь его стряхнул и мчался дальше, не слушаясь всадницы. Показалось озеро. У замёрзшей без полушубка Свободы была только одна надежда – на то, что лёд крепок.
          Выбежав на припорошённый снегом лёд, конь заскользил. Его задние ноги разъехались, и он грянулся на бок, каким-то чудом не придавив ногу княжны. Крак! Конь и всадница оказались в ледяной воде, а вокруг не было ни души.
          На краткий миг Свобода ушла под воду. Рядом барахталось могучее тело её друга; пытаясь выбраться, конь лишь крушил копытами кромку льда. Полушубок, как оказалось, был потерян к лучшему: сейчас он намок бы, сковав движения Свободы.
          Она выкарабкалась на дышащую холодом твердь, измученно ловя ртом воздух. Ледяной панцирь мороза треснул на её груди от горячей страсти – стремления спасти коня. Только его жизнь сейчас имела для неё значение. Свобода тянула его за поводья, снова подвергая себя опасности провалиться в воду: Леший сильно бился и мог её стащить назад в полынью.
          Страсть и отчаяние стучали в ушах: «Борись, тяни! Не сдавайся!» И вместе с тем трезвая, рассудительно мыслящая часть её разума обречённо понимала: «Одной не вытащить». Нужно было бежать за помощью, но как оставить Лешего? Он утонет.
          К седлу была приторочена свёрнутая кольцом верёвка (а также княжна брала с собой на прогулки и охоту огниво, топорик, пару ножей и прочие необходимые в походе вещи).Кое-как Свободе удалось дотянуться до неё, привязать один конец к уздечке коня, а другой – к ближайшей сосне. Длины верёвки едва хватило. Несколько раз она вырывалась из окоченевших пальцев, дёргаемая бьющимся конём, и княжне стоило большого труда её затянуть на сосновом стволе.
          – Держись, Леший! Держись, мой дружок! – крикнула она коню. – Я скоро! Только помощь приведу, и мы тебя вытащим!          Она бежала на разрыв сердца, утопая в снегу, падая, но снова поднимаясь. В груди горело только одно: «Скорее, скорее… Спасти Лешего».
          – Матушка земля… Дай мне сил, – хрипела Свобода, а деревья качались, звенели колоколами и гудели скорбным басом.          «Много снега – к урожаю», – гласила примета. Но сейчас эта белая перина была препятствием. Временами Свобода просто плыла по ней, разгребая руками искристый зимний пух. Пересохшее горло саднило, и она ела снег пригоршнями.
          Около дворца её подобрали и понесли внутрь, но она билась и кричала:
          – Леший… Там Леший провалился! Он утонет… Спасите его… На помощь…          То ли слуги не поняли сразу, то ли жизнь и здоровье княжны казались им сейчас важнее – как бы то ни было, много драгоценного времени ушло впустую. Пока Свободу переодевали в сухое, укладывали в постель и насильно поили горячим молоком, Леший замерзал в полынье, борясь за свою жизнь.
          К коню всё же выслали спасательный отряд. Свобода рвалась с ним, но её не пускали. Переполненные криком лёгкие застряли на вдохе, голова налилась жаром, как пузырь, и свет померк в глазах княжны.
          Она пришла в себя в жарко натопленной опочивальне, укутанная одеялами и обложенная подушками, влажными от пота. Рядом сидела матушка, усталая и грустная. Только сейчас Свобода вдруг увидела в её чёрных косах первые серебряные ниточки.
          – Леший… – Первое слово, сорвавшееся с губ девочки, застряло в её горле, и она зашлась в мучительном, царапающем кашле.          – Его вытащили, милая. – Матушкины руки поднесли к её рту чашку с целебным отваром. – Но он очень сильно промёрз. Не знаю, выживет ли.
          Успели. Спасли. Свобода упала на подушки, слушая отзвуки облегчения в болезненно-слабом теле.          Конь и его юная хозяйка одновременно боролись с болезнью. Свобода металась в жару на пуховых перинах, а Леший лежал в своём стойле, дыша с хрипами и присвистом. Когда на двор опустилась большая чёрная птица, Свобода очнулась, как от удара по плечу. Чёрные сапоги скрипели по свежевыпавшему снегу, а она сползла с постели и добралась до оконца. Вороньи пёрышки княжеского плаща колыхались от ветерка, седая прядь серебрилась инеем, а руки встревоженной матушки оттащили княжну от окна.
          – Доченька, куда ты? Ну, ну… Тихо…          – Он спасёт Лешего, – бормотала Свобода, покрываясь испариной. – Он его непременно вылечит…          – Кто? – удивилась матушка.
          – Мой второй батюшка, – прошептала девочка со слабой улыбкой.          Матушка не умела видеть душой сквозь стены и затянутые морозными узорами окна. Должно быть, она подумала, что княжна бредит.          Дождливая ночь раскинула над Свободой чёрный вороний плащ, в серых глазах отражалась далёкая, как горные вершины, печаль. Девочка встрепенулась навстречу князю Ворону, но от слабости снова упала на постель. Его большая ладонь снова влила струю успокоительной прохлады в её лоб.
          – Твоего коня больше нет, дитя моё, – молвил он, качая головой.
          Свободой вдруг овладело подвижное безумие. Еще мгновение назад она была так слаба, что едва могла приподнять голову от подушки, а теперь, дабы удержать её в постели, потребовались усилия матушки, князя Ворона и девушки-горничной. Свобода рвалась в стойло, чтобы своими глазами убедиться, что грудь её друга больше не дышит.
          – Почему? – рвался из груди неузнаваемый, дикий рёв. – Отчего ты его не спас, батюшка? Ты мог, ты ведь всё можешь!          – Увы, я могу не всё. – Сильные мужские руки надавили ей на плечи, и Свобода сломанной тростинкой упала на постель. – В этой схватке за жизнь суждено было победить лишь одному из вас двоих. Так бывает, девочка. Смерть требовала свою дань. На одной чаше весов судьбы была ты, на второй – твой конь. Я поговорил с его душой, и он сделалсвой выбор. Он умер, чтобы выжила ты, дитя моё.
          – Почему, почему ты не поговорил сначала со мной? – крик из заложенной, воспалённой груди Свободы исторгался с сиплыми переливами – страшный, не девичий, а какой-то звериный. – Почему ты решил, что моя жизнь дороже?
          – Потому что ты сможешь жить дальше без него, а он без тебя – не смог бы.          Слабость восстановила свою власть в теле, и руки «второго отца» бережно обняли Свободу. Она могла лишь хрипло рыдать, уткнувшись в его грудь. Жестокая, непонятная правда рассекала душу острым, безжалостным клинком; князь Ворон, как всегда, знал что-то непостижимое и неподвластное её осознанию.
          Она хотела бы умереть, но судьба решила иначе. Выздоровление шло неумолимо, вопреки её желанию, и через месяц Свобода уже достаточно окрепла, чтобы вновь садиться вседло. Но она видеть не могла лошадей. При одном взгляде на них в душе поднималась чёрная боль, которая застилала весь белый свет.
          Всю зиму она просидела дома почти безвылазно, изредка выбираясь только на короткие пешие прогулки. А в один предвесенний солнечный денёк её ноги сами свернули в сторону конюшни.
          Конюх тащил на недоуздке больного, паршивого жеребёнка. На него невозможно было смотреть без слёз: глаза представляли собой сплошные гнойные раны, из ноздрей текла тягучая слизь, а облезлая, всклокоченная шерсть пестрела проплешинами от какого-то мерзкого лишая.
          – Куда ты его волочёшь? – окликнула конюха Свобода.          – Да прибить надобно, госпожа, – отвечал тот. – Видишь – паршивый совсем, чахнет. Матка от него отказалась. Лечить – без толку: себе же дороже выйдет, а проку от него всё равно не дождёшься.
          – Погоди, – сказала Свобода. – Может, и вылечим.          – Да ну, княжна! – махнул рукой конюх. – Дело безнадёжное. Только зря возиться.
          Княжна отняла у него недоуздок и отвела бедолагу в стойло. Малышу было от силы месяца три-четыре. Свобода промывала ему глаза отваром ромашки, у князя Ворона взяла состав для приготовления мази от лишая, а вместо материнского молока поила жеребёнка коровьим и козьим: другие кобылицы отвергали бедняжку. В качестве прикорма княжна замешивала для него молотый овёс с тёплой водой.
          Когда сад оделся в душистый свадебный наряд, Свобода скакала по лугу на покладистой, но весёлой кобылке Пчёлке, а Бурушка (так она назвала своего питомца) мчался следом, радостно задрав хвост. Его шкура лоснилась, как шёлк, грива торчала густой льняной щёточкой, а в ясных глазёнках сиял, отражаясь, весь его небольшой окружающий мирок. Теперь явно проступала его красивая тёмно-игреневая масть.
          – Давай, Бурушка, не отставай! – задорно окликала Свобода своего выкормыша.          Бурушка стал совсем здоров и весел, хорошо кушал и любил резвиться, намного обгоняя в росте своих сверстников и обещая со временем превратиться в исполинского богатырского коня. Он был из северо-воронецких тяжеловозов – с кряжистым телом, могучими коренастыми ногами и густыми щётками над копытами. За своей спасительницей онбегал неотвязным «хвостиком», как за мамой.
          – Выходила ведь, – качали головами конюхи, глядя на княжну и её юного друга.
          Сама Свобода к своим одиннадцати годам выглядела уже совсем взрослой – на вид ей давали все восемнадцать. Она нередко проезжала мимо дома Одинца, но не смела постучаться… А однажды застала там большое гулянье – с песнями, плясками и столами под открытым небом.
          – А что там празднуют? – спросила княжна у пробегавших мимо мальчишек.          – Так свадьбу дочки Одинца-кузнеца, Любони, – был ответ.          Свобода не чувствовала себя вправе войти в дом с поздравлениями молодым. Вряд ли ей обрадовались бы здесь: она была дочерью человека, обидевшего эту семью. Перед тем как уехать, она полюбопытствовала только:
          – А за кого она выходит?          – А за Смилину, кошку с Белых гор, – грянуло громом среди ясного неба, а молния сожгла сердце Свободы дотла. – Она три года где-то пропадала, а теперь вернулась, чтобЛюбоню в жёны взять и в Белые горы с собой увезти.
          Она рванулась бы в дом, растолкала бы гостей, отпихнула невесту и повисла на плечах Смилины… Но в груди не осталось сердца, чтобы куда-либо рваться. Луг раскрыл ей объятия, и она мчалась на Пчёлке не разбирая дороги, а Бурушка скакал следом. Опомнившись, княжна спешилась и отпустила кобылку попастись, а Бурушку обняла за шею и бесслёзно затряслась. Солнце светило будто в насмешку ей – беспощадно ярко, щедро, прогревая каждую травинку, а ей хотелось стать дождливой ночью, ссутулиться и закутаться в чёрный плащ из вороньих перьев.
          Матушке ничего объяснять не пришлось: она уже всё знала.          – Ну что ж, я рада за них, – молвила она с безмятежной улыбкой, но лицо её заливала мраморная мертвенность. – А я тоже приняла важное решение, доченька. Я ухожу от твоего батюшки.
          Казалось, уже ничто не могло потрясти разбитую вдребезги душу Свободы, подкосить её и покрыть седым инеем горечи. Всё было уничтожено, опрокинуто, стёрто в порошок… И всё-таки маленький осколок чувств шевельнулся в этих руинах.
          – Я удивляюсь, матушка, что ты не подумала об этом раньше, – глухо вырвалось у неё. – Батюшка стал обращаться с тобой не так, как ты того заслуживаешь.
          – Между ним и мной не осталось ни любви, ни уважения, – проронили матушкины поблёкшие губы. – Я задыхаюсь здесь. Но без тебя я не представляю своего существования: ты – моя душа и сердце, моя жизнь. Ты пойдёшь со мной, дитя моё?
          Вместо ответа Свобода обняла её со всей своей бесслёзной болью.          – Ты у меня умница, храбрая охотница, – дрожащими губами шептала матушка. – Вдвоём мы справимся со всеми напастями.          В тот же день матушка разорвала пояс и бросила на обеденный стол. Князь, поставив кубок и промокнув губы краем скатерти, воззрился на неё вопросительно и холодно.
          – Потрудись объяснить, что сие означает.          – По вашему обычаю сие означает развод, – ответила Сейрам, несгибаемо прямая и стройная, величественная в своём спокойном презрении. – Мы с тобою давно стали чужими друг другу, княже, меж нами пролегла ледяная пустыня. Я не вижу смысла влачить далее это жалкое подобие семейной жизни, а потому ухожу от тебя и забираю дочь.
          Бабах! Княжне показалось, будто крыша дворца рухнула. Это отец вскочил, с грохотом опрокинув блюдо с жареными перепёлками и разлив кувшин дорогого привозного вина.
          – Выметайся хоть сейчас! – рявкнул он разгневанным зверем, и отзвуки его голоса зловеще прокатились по трапезной, а притихшие гости испуганно вжали головы в плечи. – Я тебя не держу. Но Свобода останется со мной. Дети принадлежат отцу по закону, и ты об этом прекрасно знаешь.
          Сквозь леденящий ураган его ярости говорить было страшно, но Свобода тоже поднялась со словами:
          – Батюшка, я хочу уйти вместе с матушкой.          – А тебя никто не спрашивает! – Глаза отца блеснули, высветленные бешеными вспышками. – Закрыть её в светёлке и не выпускать!          По мановению его пальцев, унизанных перстнями, стражники подхватили Свободу под руки и потащили. Она билась, кусалась, но ребята были дюжие.
          – Отпустите её сей же час! – крикнула матушка, но стража скрутила и её.          Сколько ни вопила, сколько ни колотила Свобода в дверь, сколько ни надрывала испепелённую гневом душу – стража была неумолима, а отец даже не думал приходить.
          – Батюшка, я ненавижу тебя! – крикнула она, швырнув в стену подушку.          Ещё никогда её не сажали под замок, не применяли грубой силы, даже не секли розгами. Растоптанная, униженная, зарёванная, она сидела, забившись в угол и рассматриваякрасные пятна на своих запястьях. Ручищи у стражников – железные.
          Но у Смилины – во сто крат крепче.          С наступлением сумерек слюдяное оконце разбила стрела с привязанной к ней верёвкой и запиской. Перепуганная Свобода колобком скатилась с постели, подползла к стреле и в лунном свете кое-как разобрала буквы на берёсте:
                 «Родная, привяжи верёвку к чему-нибудь тяжёлому, что может выдержать вес человека. Матушка».                 Сердце воскресло из пепла, обрадованно застучало. Свобода окинула светёлку в поисках чего-то увесистого, прочного. Её выбор пал на огромный дубовый ларь, окованныйсталью, в котором хранилась домашняя утварь. Сколько она себя помнила, он всегда стоял в своём углу; казалось, сдвинуть его с места было не под силу никому. Княжна привязала конец верёвки к потемневшей от времени посеребрённой ручке на его крышке.
          Ночным татем по верёвке в светёлку взобрался невысокий, стройный кангельский воин в лёгких доспехах, опоясанный саблей. Он стиснул оторопевшую Свободу в объятиях и прошептал голосом матушки:
          – Это я, моя родная.          Свобода, еле сдержав рвущийся из груди счастливый смех, обняла её в ответ.          – Сможешь слезть вниз? – по-прежнему шёпотом спросила матушка.          Свобода выглянула в ночной сумрак сада. До земли было семь саженей [3], от высоты слегка закружилась голова, но княжна твёрдо кивнула. Быстро увязав в узелок кое-какие вещи, она выбросила его вниз, а потом собралась лезть сама.
          – Я пойду первой, – сказала матушка. – Ежели что, подхвачу. – И добавила заботливо: – Надень рукавички, чтоб ладони не стереть.
          Беспокойный ветер выдувал из глаз слёзы, сад взволнованно шелестел, наблюдая за этим дерзким побегом. Когда ноги Свободы коснулись земли, она попала в окружение: её обступили стражники с зажжёнными светочами. Двое из них крепко держали матушку, а возглавлял засадный отряд сам князь. Он сорвал с матушки кангельскую шапку-шлем, и косы с серебряной паутинкой проседи упали ей на грудь.
          – Хорошая попытка, Сейрам, – усмехнулся он. – Но тщетная. Ты совершила преступление, пытаясь выкрасть мою дочь, но я, так уж и быть, на первый раз прощу тебя и отпущу невредимой. Ты, как я погляжу, напялила мужскую одёжу и доспехи… Что ж, ежели ты не угомонишься, то в следующий раз с тобой поступят как с мужчиной – вражеским воином, коль уж ты так напрашиваешься.
          А матушка не сводила взгляда с княжны – бесстрашного, горьковато-нежного.          – Я не прощаюсь, Свобода. Мы будем вместе, я клянусь, – сказала она, и каждое её слово выжигалось на сердце девочки огненными письменами. – Я вернусь к тебе. Ничто нас не разлучит: ни боги, ни люди, ни сама смерть. Слышишь? Я клянусь тебе!
          Эти слова звучали в песне ветра, вплетались в космы плакучих ив, шелестели с листопадом и журчали вместе с вешними ручьями. Свобода, оправдывая своё имя, убегала на поиски матушки, но её находили и возвращали. Встречаясь во сне со своим «вторым отцом», она молила его:
          «Батюшка, помоги мне найти матушку!»          Серые глаза обдавали её ночной прохладой и печалью.          «Я здесь бессилен, дитя моё. Но матушка сдержит своё обещание. Она вернётся к тебе… в некотором роде».
          Отец женился снова – на дочери одного из своих удельных соседей-князей, девушке миловидной, кроткой, доброй и покладистой, воспитанной в духе покорности мужу. И совершенно бесхребетной. Молодая супруга родила ему сына – наследника. Свобода даже не пыталась принять в своё сердце новых членов семьи: мачеха и маленький братец для неё не существовали. Нет, она не презирала, не ненавидела их, просто жила своей, отдельной от них жизнью.
                  *                 Нет, не по сломанному ножу горевала Свобода в осеннем лесу. Отец, словно чувствуя за собой некую вину, пытался наладить отношения и заваливал её подарками – нарядами, драгоценными украшениями, дорогими заморскими безделушками. Всё это особо не волновало сердце княжны, и тогда князь преподнёс ей оружие. Увы, прослужило оно недолго. Когда нож сломался, Свободе вспомнился матушкин клинок… Уж он-то выдержал бы всё. Такая грусть накатила на княжну среди светлых золотых берёзок, что хоть волком вой.
          А потом её накрыло счастье с незабудковыми глазами. Счастье, которое она уже похоронила и оплакала, воскресло и вернулось, обняв её сильными руками кузнеца. Сейчас это счастье сладко дремало на лежанке в лесном домике, приняв во сне кошачий облик, а Свобода с нежностью любовалась огромным чёрным зверем. Стяг с надписью «Только победа» торжествующе реял в осеннем небе…
          А на ладони девушки горело синей каплей света волшебное кольцо. Внезапная мысль жарко забилась, расширяясь под сердцем, затрепетала в горле комком волнения: а ведьс его помощью можно отыскать матушку. Сколько упрямых попыток она предпринимала, пускаясь в путешествие к кангельским степям! Путала следы, пряталась, применяя охотничьи хитрости, один раз даже бросила на медвежьей тропинке свою одежду, вымазанную кровью зайца: хотела, чтоб отец перестал её искать, решив, что она погибла от зубов дикого зверя. Увы, в княжеской дружине тоже были хорошие охотники и следопыты. Её неизменно настигали…
          Свобода воскресила в памяти матушкин облик. Это было просто. Матушка сама оживала перед нею, стоило сомкнуть веки: точёная, горделиво-стройная, с загадочным прищуром раскосых глаз – то ли ласковым, то ли безжалостным. Она была одинаково прекрасна и в богатых, струящихся одеждах, и в степном наряде своего народа, на полном скакунатягивающая лук.
          Шагнуть в колышущийся проход – что могло быть проще? «Кольцо, перенеси меня к матушке», – для верности проговорила княжна про себя.          Она очутилась не в степи. Перед ней раскинулись роскошные сводчатые покои, озарённые тёплым золотым светом множества масляных лампад. На высоком резном столике с янтарными узорами стояла шкатулочка, мерцавшая самоцветной отделкой. Брать чужое княжна не привыкла, но любопытство заставило её приподнять крышку и заглянуть… Внутри загадочно мерцало ожерелье из смоляного камня – торжественно-печальное, как богатое одеяние знатной вдовы. Сердце ёкнуло: кажется, у матушки было похожее.
          – Дитя моё! Ты здесь!          Свобода вздрогнула и выпрямилась. Плащ из вороньих перьев колыхался пологом мудрой ночи, серые глаза принимали отблески лампад, оставаясь при этом непроницаемымии мягкими. Князь Ворон был очень высок, но Свобода переросла его больше, чем на полголовы.
          – Как ты здесь оказалась, моя милая? Мне не докладывали о твоём прибытии, – сказал он.
          – А я, батюшка, теперь тоже немножко колдунья, – засмеялась Свобода.          – Вот как! – улыбнулся Ворон, изучая кольцо на её руке. – Непростой перстенёк. Хм, сделан белогорской мастерицей. Впрочем, каким бы способом ты тут ни очутилась, я рад тебя видеть, родная. Хочешь что-нибудь испить или скушать?
          – Благодарствую на угощении, батюшка, но я… С помощью этого перстенька – как ты верно догадался, непростого – я искала матушку.          Свобода поведала князю о свойствах кольца и своём недоумении: она хотела переместиться к матушке, а очутилась отчего-то здесь, во дворце Ворона.
          – Может, я ещё не научилась правильно пользоваться кольцом? – печально и озадаченно заключила она.          Ворон задумчиво помолчал, поглаживая длинными пальцами шкатулочку.          – Нет, моя радость, кольцо правильно перенесло тебя, – молвил он со вздохом. – Твоя матушка здесь.
          Счастье вспыхнуло светлыми крыльями за спиной Свободы, но в следующий миг снежной лавиной накатили думы: она искала, лила слёзы, ждала, то теряя надежду, то возрождая её в себе, а матушка всё это время была здесь и ни разу не попыталась дать хоть какую-то весточку о себе?! А князь Ворон тоже хорош – всё знал и молчал! Но она была готова всё им простить ради этого светлого мига долгожданной встречи.
          – Здесь? – с мучительной смесью неуверенности, недоумения, радости и боли переспросила Свобода.
          – Да, дитя моё, она здесь и ждёт тебя, – кивнул Ворон, открывая шкатулочку и вынимая чёрное ожерелье. Оно повисло на его пальцах, мерцая в свете лампад.          Печальные слова потекли мягким потоком, выбивая из-под ног княжны почву, а из её груди – воздух. Совсем не в кангельские степи отправилась матушка, покинув дом своего бывшего мужа…
          – Она пришла ко мне очень усталая, измученная, утратившая блеск своих прекрасных очей. «Дай мне приют, я не обременю тебя надолго, – сказала она. – Искра жизни во мне гаснет. Я знаю, ты колдун… Когда меня не станет, помести мою душу в это ожерелье и сохрани его у себя. Отдай его моей дочери, но не теперь: она и без того удручена потерями, а весть о моей смерти совсем добьёт мою бедную девочку. Пусть её сердце живёт в покое, полагая, что моё продолжает биться. Отдай же ей это ожерелье в счастливуюдля неё пору, когда рядом с нею будет тот, кто и подхватит, и подставит плечо, и согреет объятиями. В ту пору, когда расцветёт её любовь. Тогда у неё будет достаточно душевных сил для этой встречи». После этого она попросила воды, а потом совсем сникла. Её отнесли в опочивальню. Она уснула, а я очень долго думал обо всём этом. Печаль легла на мою душу тяжким грузом, дитя моё. Со своего ложа Сейрам уже не встала – ни утром, ни когда-либо позже. Я исполнил её просьбу и поместил её душу в это ожерелье. Оттого-то я и сказал тогда, что не могу помочь тебе в поисках матушки. Она уже лежала бездыханная, а данное ей слово я не мог нарушить.
          Чёрные бусины мрачно переливались в руках Свободы. Тёплые слёзы капали на дрожащие пальцы, а листья-дни, прожитые в разлуке с матушкой, уносил безжалостный ветер.          – Почему ты не исцелил её? – с глухим рокотом поздней осенней грозы возроптало в ней скорбное негодование. – Ты мог продлить ей жизнь!
          Дождливая ночь вздохнула шелестом ветра.          – Я снова был перед непростым выбором, дорогая. Судьба – сеть со сложным, порой непостижимым рисунком. Жизненный путь твоей матушки подошёл к концу. Представь себе: полотно ткётся, пока есть нити, но когда они заканчиваются, настаёт край. Так и полотно жизни твоей матушки стало больше не из чего ткать. Продолжить его было бы можно, но для этого потребовалось бы брать чужие «нитки». А именно – твои, дитя моё, потому что вы крепко связаны друг с другом. Ежели бы я продлил жизнь твоей матушке, твой век оказался бы прискорбно коротким. Таким коротким, что ты не успела бы встретить свою любовь и получить от неё в подарок это чудесное колечко… Разумеется, я объяснил всё Сейрам, и это только укрепило её в выборе. Твоя матушка умерла, чтобы ты жила и была счастлива. Но своё слово она сдержала. Она снова с тобой.
          – Почему? – Тёплые солёные ручейки катились по щекам, свет лампад плясал и влажно дробился в глазах Свободы. – Почему моя жизнь должна оплачиваться так дорого? Разве она более ценна, чем жизнь Лешего и матушки?
          – В тебе есть силы идти по своему пути без неё, – улыбнулся Ворон, гладя её по волосам, как ребёнка. – А твоя матушка не смогла бы прожить без тебя и дня. Надень это ожерелье, когда ляжешь спать. Во сне ты сможешь увидеться и поговорить с нею.
          – А её тело… Ты предал его земле или огню? – Смахивая слёзы, Свобода поднялась с лавки.          – Оно покоится здесь, родная. – Князь Ворон ласково взял её под локоть. – Ты можешь его увидеть, коли есть такое желание.
          Сырой и пронзительно-зябкий сумрак подземных покоев рассеивал только колдовской огонь в прозрачных шарах, вмурованных в каменные стены. На каждом повороте, из всех углов на Свободу накатывали какие-то леденящие дуновения и жуткие шепотки, и она робко жалась к князю Ворону.
          – Не бойся, дитя моё, – мягко молвил тот. – Здесь нет для тебя опасности.          Такие же светящиеся шары на вершинах толстых витых столбов озаряли небольшой сводчатый покой. Меж столбов на цепях висел хрустальный гроб. Разглядев сквозь его стенки женщину в белых одеяниях, Свобода на мгновение остановилась, не в силах идти дальше. Горло стеснилось, глаза солоно защипало. Ворон не торопил её, заботливо поддерживая под руку.
          Шаг, ещё шаг. Здешний холод пронизывал до самого сердца, оседал инеем на волосах; дыхание девушки и её провожатого в чёрном плаще из перьев вырывалось седым туманом. Свобода всматривалась в родное лицо, почти такое же белое, как одежда и головная накидка, схваченная драгоценным очельем. На неподвижной груди лежали совсем седыекосы, хотя кожа оставалась молодой и гладкой. Но в самое сердце Свободу пронзила улыбка на сомкнутых устах, с которых навеки ушли краски жизни. Нет, не дрогнут эти ресницы, не явят миру нежный и властный, смелый взор… Не поднимутся руки, не натянут лук и не пустят без промаха стрелу. Только эта улыбка будет сиять вечно.
          – Такой её и нашли, – тихо проронил Ворон. – Она улыбалась на своём смертном ложе. Думаю, эта улыбка предназначается тебе, дитя моё. Я сделал всё, чтобы сохранить её тело нетленным.
          Кольцо вернуло Свободу в лесной домик. Смилина уже проснулась и в человеческом облике подбрасывала дрова в огонь. Усевшись на лавку и облокотившись на стол, она задумчиво и грустно насупилась. Глаза с пушистыми ресницами прятались в тени её сведённых бровей, а отблески пламени весело плясали на её черепе. Сердце Свободы дрогнуло от нежности и вины за долгое отсутствие, и она прильнула к женщине-кошке сзади, обняла за могучие плечи и поцеловала в гладкую голову.
          – Прости… Прости, мне надо было кое-куда отлучиться, но я вернулась. Я не могла не вернуться, потому что я тебя люблю. Очень-очень. Ты – моё счастье синеглазое.          Брови Смилины расправились, в глубине глаз заблестели улыбчивые искорки.
          – А я уж думала, ты домой ускакала, моя козочка, – усмехнулась она.          – Разве я могла уйти, не попрощавшись и не условившись о времени следующей встречи? – Свобода уселась к ней на колени, покрывая быстрыми чмоками её лицо и щекоча дыханием ресницы и брови.
          Женщина-кошка опять нахмурилась, всмотревшись в глаза девушки. Её палец скользнул по подбородку Свободы и поймал там не высохшую слезинку.          – Ты опять плакала… Что стряслось, горлинка?          Вместо ответа княжна потёрлась носом о её нос.
          – Пообещай мне одну вещь, Смилина… Обещай, что ты не станешь отдавать свою жизнь за меня. Не надо этого делать, потому что в тебе очень, очень много душевных сил. Их у тебя достанет, чтобы продолжать свой путь без меня. А вот я… Я без тебя – не жилец.
          – Чего это ты вдруг так заговорила, ладушка? – Женщина-кошка встревоженно заглядывала ей в глаза. – Что за думы такие?          Свобода расправляла пальцами её нахмуренные брови. «Потому что я так устала терять тех, кого люблю!» – кричало сердце в ней, но губы произнесли:
          – Пустяки, забудь… Когда увидимся в следующий раз?          Они назначили свидание снова на будущий шесток. Раньше у Смилины не получалось выбраться: было много работы в кузне, и она не могла устраивать себе выходной, когда заблагорассудится.
          Верный Бурушка терпеливо ждал княжну там, где она его оставила – у озера. Конь встретил её укоризненным ржанием.          – Прости меня, дружок, прости, я больше не буду так надолго пропадать. – Свобода обняла коня, потрепала по шее, нежно взлохматила пышную волнистую чёлку. – Умница ты у меня!
          Бурушка мог бы уйти домой – благо, дорогу он знал, но почему-то предпочёл дожидаться её здесь. Была ли то лошадиная верность или почти человеческая проницательность, но благодаря этому Свободы не хватились дома. Если б Бурушка пришёл на конюшню без всадницы, то во дворце все сейчас стояли бы на ушах, а по окрестностям рыскали былюди её отца в поисках пропавшей любительницы долгих конных прогулок.
          Остаток дня (впрочем, как и многие из предыдущих) Свобода провела на конюшне. Чистила лошадей, задавала им корм, водила на прогулку, приучала к седлу молодых, убирала в стойлах – одним словом, вкалывала наравне с конюхами. Она всё умела, разве только подковы не ставила. Перед сном она надела ожерелье. Долго не гасила лампу, сидела на постели, снова и снова до пронзительной скорби возвращаясь мыслями к матушкиному лицу в хрустальном гробу.
          – Княжна, а ну-ка – ножки мыть, – привычно хлопотала Яблонька, белобрысая девушка-служанка. – Ох и долго нынче каталась ты, госпожа! И на конюшне опять возилась. Ножки-то, поди – как у хрюшки копытца… Мыть, мыть скорее! Да и баиньки, на бочок.
          Свобода опустила ноги в деревянную лоханку с тёплой водой, разминала там пальцы и ловила уютные мурашки. Яблонька вымыла усталые ступни госпожи и обсушила полотенцем.
          – Ожерелье – в шкатулочку? – заботливо обхаживала она Свободу. – А то не ровен час, порвётся во сне – собирай потом бусины по всей постели…          – Оставь, Яблонька, я нынче в нём спать буду, – ответила княжна, взмахом руки отпуская девушку. – Иди, отдыхай, мне больше ничего не надобно. Спокойной тебе ночи.
          – И тебе сладких снов, княжна, – поклонилась Яблонька, задом пятясь прочь из опочивальни.          Комната прислуги была за стенкой, соединённая со спальней Свободы слуховым окошком, дабы в случае надобности княжна могла позвать девушек. Задув лампу, Свобода улеглась и накрылась пуховым одеялом.
          «Ничто нас не разлучит: ни люди, ни боги, ни сама смерть…» Тёплая слезинка скатилась на подушку по щеке. Свобода нащупала и погладила ожерелье, улыбаясь сквозь солёную плёнку влаги. Дрёма качнула её раз, другой, тело отяжелело и провалилось в пуховый сугроб постели.
          Во мраке опочивальни кто-то сидел рядом с нею. Кто-то в белых одеждах склонился над Свободой, и лба коснулось лёгкое дуновение – призрак поцелуя. Душа заплакала, запела всеми струнами, заметалась, рванулась из мягкого, безвольного тела, которое не могло двинуть даже пальцем. Свобода хотела позвать: «Матушка!» – но губы были словно из глины вылеплены. С них слетел только еле слышный стон.
          «Свобода, дитя моё, свет моего сердца, – защекотал её голос-шелест, голос-дыхание. – Я слышу всё, что твоя душа шепчет мне. Ловлю каждое её словечко и покрываю его поцелуями. Я – страж твоего сна. Пока я рядом, страхи не проникнут в него».
          Сквозь пудовые, неживые веки Свобода видела седые косы и белую накидку с драгоценным очельем… И улыбку, навечно застывшую на губах. Прохладная, точно сотканная из воздуха рука вытирала со щёк княжны слёзы.          «Не плачь обо мне… Твои слёзы – моя боль. Твоё счастье – моё счастье. А твоя жизнь – моё самое главное сокровище».
          Свобода послала матушке шелест облетающих дней-листьев и горькую пыль дорог, по которым она скиталась в поисках. Она искала среди живых ту, чьё тело уже принял холодный склеп.
          «Пока твоё сердце думало, что моё продолжает биться где-то далеко, я была жива в нём. – Прозрачные ладони ласкали княжну дуновением ветерка, косы рассыпались по постели серебряными струями лунного света, окутывая Свободу и укачивая. – В твоём сердце я прожила дольше. Я и сейчас жива. Твоя любовь – моё дыхание, моя пища и питьё. Спи, моё дитя, жизнь моя. Я берегу твой покой. Ежели солнце улыбнётся тебе завтра, вспомни обо мне, но не со слезами».
          Когда княжна встала навстречу новому дню, сквозь осенние тучи в самом деле пробивались лучи солнца. Они проделали в облачном покрове оконце и ласкали землю, игралив пёстрой листве, и на коже чувствовалось их прощальное тепло. Свобода, как могла, удерживала в себе слёзы и улыбалась: она знала, что матушка рядом – всё видит и чувствует.
          Ах, как жаль, что нельзя было сегодня встретиться со Смилиной!.. Та работала. Не могла же Свобода заявиться к ней в кузню, в самом деле! Хотя… А если нагрянуть не в кузню, а домой? На губах княжны заиграла озорная улыбка. Точно! Она встретит любимую после трудового дня, как примерная супруга: подаст ей умыться, усадит за стол… А снедь к столу можно было и на княжеской кухне раздобыть.
          Всю первую половину дня Свобода провозилась с лошадьми, потом умылась, переоделась и отправилась «выгуливать» Бурушку. Её коню требовались ежедневные пробежки, иначе он, застоявшись в стойле хотя бы день, начинал плохо себя вести: брыкался, не давал себя оседлать, убегал от конюха. Помышляя о предстоящем вечере, Свобода пребывала в самом светлом расположении духа. Мысли о матушке время от времени налетали грустным облачком, и предательская слезинка наворачивалась на глаза, но, памятуя оматушкиной просьбе, девушка тут же её смахивала и улыбалась.
          Прихватив с собой пирог с осетриной, Свобода собралась было перенестись в Белые горы, но вдруг вспомнила: она ведь ещё ни разу не была в доме Смилины, а кольцо могло доставить её только в знакомое место или к знакомому человеку. Как же быть? Вечер оказался под угрозой срыва… И тут княжну осенило: деревянная кошка! Её подарочек должен был сейчас стоять у Смилины дома, а значит, один знакомый предмет всё-таки давал лазейку для кольца. Свобода закрыла глаза и как можно яснее представила себе фигурку. Прохладное пространство прохода обняло её.
          Она очутилась в просторном каменном доме, построенном в два яруса. В верхней части располагалась большая горница с могучим дубовым столом и лавками, на которых могли устроиться дюжины три гостей. Лавочки были украшены тонким деревянным кружевом резьбы, а на стенах и сводах потолка пестрел растительный узор, выложенный из плоских цветных камушков. На стенах узор представлял собой сдержанную клеточку-решётку, а вот потолок был расцвечен щедро: и алыми маками, и пупавками с белыми лепестками и жёлтыми серединками, и синими колокольчиками, и пшеницей золотой…
          Поставив пирог на стол, Свобода с любопытством осмотрелась. С горницей соседствовала опочивальня и две комнаты для гостей; в стены были встроены кряжистые печи-великанши – широкие и высокие, чисто побеленные. Печка в опочивальне имела просторную лежанку – как раз по росту Смилины. Свобода забралась на лесенку и откинула занавеску. Перина, без единой морщинки расстеленное лоскутное одеяло, взбитая пудовая подушка. Здесь, наверно, женщина-кошка и спала. Впрочем, тут легко нашлось бы место и для двоих.
          На полатях сохли душистые травы, распространяя по дому приятный запах, горьковато-медовый, напоминающий о лете. Также тут было припасено липовое мочало и несколько банных веников… В дальнем углу полатей ютилась горка старых сапогов и чуней, скатанная в трубу обувная кожа, вдоль стен лежали свёрнутые рогожки, ровным рядком выстроились корзинки и туески, а довершала этот склад стопка изношенных рубашек, годных разве что только на ветошь.
          В нижней части дома Свобода нашла кухню, кладовку, дровяной склад и вход в погреб, а также маленькую мастерскую с наковальней и кузнечной печью: видно, Смилина устроила её тут, чтоб чинить что-нибудь по мелочи, не уходя в большую кузню.
          Снаружи дом окружал сад с огородом, обнесённый невысокой каменной стеной. На заднем дворе – сеновал, житница, хлев и, конечно, баня. Сунув всюду свой любопытный носик, Свобода задумалась: кроме работы в кузне у Смилины было немало хлопот и в домашнем хозяйстве. Никаких помощниц-работниц на дворе княжна не увидела… Значит – всёодна, всё сама. Это что ж получалось: встать ни свет ни заря, напоить-накормить скотину, убрать за нею, днём – труд у наковальни, вечером – опять домашние дела. Хлеб испечь, огород полить-прополоть, бельё постирать, полы подмести… Обследовав кухню, Свобода нашла там только холодную кашу в горшке да несколько варёных яиц. Вот и весь немудрящий ужин неутомимой оружейницы.
          А она, непоседа-стрекоза, ещё досадовала, что Смилина не могла часто выбираться на свидания… Задумалась княжна, взгрустнула даже. Стыдно ей стало. Так и сидела она у стола с пирогом, пока за окнами вечерняя синь сгущаться не начала. Спохватившись, принялась Свобода топить печку, чтоб воды нагреть, ну и, вестимо, чтоб пирог горячим можно было кушать. Схватила ведро, кинулась на поиски колодца. Оного в непосредственной близости от дома не оказалось, зато до ручья было рукой подать. А за ручьём– лес темнел стеной, а над ним поднимались призрачно-белые, поразительно близкие горные вершины. Казалось, протяни руку – и можно их потрогать… Как живые, смотрели они Свободе в душу, мудрые и молчаливые, древние, как сама матушка-земля.
          Ленивой Свобода никогда не была. Ежели за что бралась – успеха добивалась непременно. Стяг «Только победа» всегда незримо развевался над её гордой головкой. Беспокойным волчком закружилась она по дому возлюбленной: воду вскипятила, пирог разогрела, пыль смахнула, немытую посуду нашла – вымыла. Работы она не чуралась, пропадая по полдня на конюшне. Зашла она проведать и скотину Смилины. Два быка, две тёлки с телятами, козы, несколько овец, свиньи и куры – вся эта живность требовала и ухода,и корма. С животными княжна обходиться умела, её хозяйскую руку они сразу чуяли.
          Всё к возвращению Смилины было готово. Свобода уж сама проголодалась и посматривала на пирог, стоявший на тёплом шестке, однако следовало набраться терпения. И оноокупилось: дверь открылась, и послышались увесистые шаги – настороженные, медленные. Свобода задавила ладонью смешок: видно, Смилина учуяла, что в доме кто-то есть,и удивлялась.
          Женщина-кошка вошла в скромном рабочем кафтане без вышивки, в застиранной рубашке и грубых сапогах, чумазая. К Свободе на свидание она приходила принаряженная, а сейчас княжна застала её в повседневном облике… И такою возлюбленная была ей дорога: хотелось своими руками умывать её, а потом, умытую, покрывать поцелуями.
          – Ты? Откуда ты тут, козочка? – Смилина стащила с головы шапку, блеснула клыкастой улыбкой.          – Так ты сама ж колечко мне подарила. – Свобода подошла, прильнула, обвила кольцом объятий шею женщины-кошки.
          – Ты же здесь никогда не была, – недоуменно нахмурилась та. – Как могло кольцо тебя сюда перенести?          Свобода повертела перед её носом деревянной кошечкой – своим подарком.          – А не это ли у тебя на подоконнике стояло? – лукаво прищурилась она.
          Глаза Смилины ласково сузились в две блестящие щёлочки.          – Хитра, что тут скажешь… Вижу, похозяйничала уже здесь. – Ноздри Смилины чутко дрогнули. – Пахнет вкусно…          – Это я тебе покушать принесла. – Свобода бросилась к пирогу, откинула прикрывавшее его полотенце. – А то я гляжу, у тебя на ужин только каша.
          Смилина склонилась над пирогом, отщипнула кусочек.          – Ну, коли ты не с пустыми руками, то так уж и быть – прощу незваную гостью, – хмыкнула она.          – Простишь? – в шутку рассердилась Свобода, уперев руки в бока. – Я тут, видите ли, стараюсь, встречаю тебя, и меня же ещё за это прощать надо?! Ах ты…
          – А я разве просила меня встречать? – По смешливым искоркам в глазах женщины-кошки было ясно, что она подначивала княжну. – Поговорку знаешь? «На незвано не ходи, на нестлано не ложись!»
          – Ты что, мне не рада? – надулась Свобода.          Сердито скрестив руки на груди, она отвернулась. Шутку в голосе Смилины она уловила, но что-то всё-таки царапнуло ей сердце. В следующий миг она попала в медвежьи объятия, а ухо и щёку ей защекотали целующие губы женщины-кошки.
          – Ну, ну, горлинка, я ведь шутя. Видеть тебя – счастье для меня…          – А чего тогда говоришь слова обидные? – Расплываясь в довольной улыбке, Свобода подставляла шею под поцелуи.
          – Ну, так вестимо, чего. Нагрянула ты без спросу – а у меня и дома не прибрано, и угостить нечем, и сама я чумазая, как из печной трубы… – Смилина щекотно дышала за ухом у княжны, изучала губами все ложбинки.          – Дома у тебя я сама прибрала, гостинцы с собой принесла, а что чумазая ты – то не беда, – улыбнулась Свобода, поворачиваясь к ней и снова оплетая её шею гибким кольцом объятий. – Я тебя не за чистоту лица люблю. Да и умыться готово – вода согрета. Прости, что нагрянула без зову. День, проведённый врозь с тобою, мне годом кажется, Смилинушка.
          Её протянутые губы Смилина не поцеловала – смущённо отстранилась.          – Обожди, ладушка… Дай умыться хоть. Стыдно мне этак – неумойкою к твоему личику, белому да румяному, припадать. Всё равно что за обед садиться, рук не помыв.

0

6

Она долго плескалась над лоханкой, тёрла тёмными рабочими руками лицо, ополаскивала и череп. Скинув рубашку, обмыла грудь и подмышки. Свобода стояла рядом, не в силах стереть с лица тёплую, безудержно расцветающую на губах улыбку. В Смилине ей было всё мило: каждая капелька воды на бровях, каждая жилка под кожей, каждая мокрая ресничка. И кошачий разрез глаз, и кисточки волосков на кончиках заострённых ушей, и сапожищи эти рабочие, в которых совсем не видно красоты ног женщины-кошки…
          Забыв о собственном голоде, Свобода сидела напротив Смилины и смотрела, как та уплетает пирог. У сердца мурлыкало счастье – счастье любить свою избранницу целикоми полностью, от макушки до пят: каждый волосок, каждое биение сердца, каждый звук голоса, каждое движение мысли и души.
          – Ты-то сама кушай, козочка, – проурчала Смилина, впиваясь белыми зубами в кусок.          Вспомнив, что с утра у неё не было во рту ни крошки, княжна отдала должное отменной стряпне кухарок своего отца.
          – А ты что же, и по дому всё одна делаешь? – задала она занимавший её вопрос. – Совсем никто тебе не помогает?          – Ну почему ж? Приходит девушка соседская, – ответила Смилина. – Обыкновенно по понедельникам, средам и пятницам. Дом убирает, стирает, стряпает. Не задаром, конечно. За плату: когда денежкой, когда съестным, а когда и по кузнечной части что-то сделать для её родных надо. Семья-то у ней бедная, вот и ходит на заработки. Я ведь и сама не зажиточного роду-племени, матушка моя – рудокоп, и сестрицы старшие рядом с нею спины гнут. Ну, и я там же начинала.
          – А отчего ты не осталась в рудокопах? – Свобода вонзила зубы в свой кусок пирога.          – Хотелось чего-то большего. – Смилина облизала пальцы, поглядывая на остатки угощения и размышляя, наверно, о том, не съесть ли ещё ломтик. – Плохих работ не бывает, моя ненаглядная, но ковалем мне быть милее.
          Свобода, видя её раздумья над пирогом, с улыбкой подвинула к ней остатки.          – Кушай. Это всё – тебе, труженица моя.          – Ладно, кусочек на завтра оставлю, – усмехнулась Смилина.
          Она принесла из погреба запотевший кувшин молока, налила две кружки – себе и Свободе.          Княжна, навалившись грудью на стол и положив подбородок на сцепленные замком пальцы, подумала вслух:          – Вот отчего так получается: кто-то спину от зари до зари гнёт, бьётся, трудится не покладая рук, а всё никак из бедности не выкарабкается… А кто-то начнёт с малого, а там глядишь – и развернётся. В чём тут закавыка?
          Смилина осушила кружку, слизнула с губ белые капли и с довольным урчанием прищурила синие глаза.
          – Трудиться по-разному можно, козочка. С умом и без ума. С любовью – и без неё, лишь бы «отмаяться». Учиться и расти в мастерстве – и махнуть на всё рукой, «авось и так сойдёт». Жить сегодняшним днём – и думать о будущем. Иметь страсть к какому-то делу – и ничего особенно не любить. Мечтать и идти к мечте – и мечтать, сидя на печи. Ну и удача – тоже не последнее дело.
          Так они беседовали, пока совсем не стемнело. Сад шелестел, роняя листву, в печи догорали малиновым жаром угольки, а масляная плошка освещала две пары соединённых рук на столе. Её свет мерцал в двух парах глаз, связанных ниточкой нежного взора.
          – Тебя дома не хватятся, милая? – встав и кинув взгляд в тёмное окно, спросила Смилина. – Поздно уж.          – Мне случается допоздна кататься, дома к этому привыкли, – ответила Свобода.
          А между тем Бурушка был в стойле, а сама его хозяйка где-то пропадала – как тут не сложить два и два? Её вполне могли хватиться. Разве только конюхов попросить как-нибудь прикрыть… «Авось, выкручусь», – беспечно решила про себя княжна.
          – Ты не подумай, что я тебя гоню, ягодка! Просто не хочу, чтоб у тебя дома были неприятности, – молвила женщина-кошка.          – Мне к неприятностям не привыкать! – рассмеялась Свобода, повисая у неё на шее и протягивая губы для поцелуя. И шепнула томно и жарко, исступлённо: – Лада моя, единственная, родимая, душа моя… Люблю тебя, не могу тобою надышаться!
          Брови Смилины растроганно дрогнули, в кошачьих глазах мерцала нежность.          – Пташка-горлинка моя, звёздочка ясная, – сорвалось с её приближающихся губ.
          Они обменивались ласковыми прозвищами, изобретая всё новые и новые. Обнимались и не могли разомкнуть рук, словно утратили способность существовать вне этих объятий. Целовались и не могли насытиться поцелуями.
          – Я хочу остаться у тебя, – прошептала девушка в сладком бреду этого затянувшегося прощания. – Быть твоей. Возьми меня, лада…          Мягкий смешок тепло мурлыкнул ей в ухо.          – А не торопишься ли ты, лучик мой светлый? Может, подождём хотя бы до помолвки?
          Нежное упоение, ворковавшее в груди у Свободы, съёжилось в комочек, словно прихваченное мертвящим дыханием мороза. Она закрыла ладонями вспыхнувшие щёки, ощутив себя распутницей под укоризненным взором этих чистых очей…          – Ну, ну… – Руки Смилины крепко обняли её. – Не обижайся. Ты желанна мне, горлинка. Ты сама порой не осознаёшь, какой огонь во мне распаляешь. Но ежели мы сейчас бездумно предадимся страсти, может нечаянно получиться… дитя. А ты ещё в круг Лалады не введена.
          – Что за круг Лалады? – сгорая от мучительной стыдливости, подняла глаза Свобода. Никакой укоризны в очах Смилины не было, только искорка ласковой усмешки, за обманчивой лёгкостью которой пряталось настоящее, глубинное пламя.
          – Обряд такой, – пояснила женщина-кошка, успокоительно чмокая девушку в носик. – Чтобы ты наполнилась светом Лалады. Только тогда наши детушки родятся с полной Лаладиной силой, а не с четвертушкой или осьмушкой.
          – Ладно, – обуздывая себя и стряхивая жгучие объятия смущения, улыбнулась Свобода. – Ты в этих делах мудрее меня; пусть будет так.
          Пристыжённо съёжившись, она опустила глаза долу. Смилина прижала её к груди, чмокнула в макушку.          – Как ни сладко мне с тобою, но скачи-ка домой, козочка моя легконогая. Уж прости, что выпроваживаю. Поздно уж. И тебе баиньки пора, и мне завтра вставать ранёхонько. Положила б тебя с собою, но сама понимаешь – нельзя пока.
          Подтвердив договорённость на следующий шесток, они расстались.          Опасения оправдались: дома Свободу ждал суровый отцовский допрос. Перепуганная Яблонька доложила госпоже, что князь-батюшка зело сердит и ждёт её в Малой приёмнойпалате. Сразу княжна к нему не пошла, а побежала сперва на конюшню.
          – Братцы, – обратилась она к конюхам. – Прикройте, а? Ежели будут спрашивать, скажите, что я на каком-нибудь другом коне каталась нынче, потому Бурушка мой в стойле и стоял.
          – Увы, княжна, поздно выкручиваться, – развели руками те. – Нас ужо твой батюшка допросил, всё как на духу пришлось ему сказать, а сказанного-то не воротишь. Слово –не воробей, вестимо. Уж не серчай, родимая…
          «Плохо дело», – приуныла Свобода, но виду не подала. Незримый стяг «Только победа» был поднят всегда, даже при самом настоящем и безнадёжном, берущем за горло поражении.          Малая палата мерцала лампами и жаровнями, золотой узор на малиновых сводах потолка горел жарко и роскошно. Отец встретил княжну угрюмым и острым взором, не предвещавшим ничего хорошего. Глаза его блестели из-под насупленных бровей, точно два злых уголька.
          – Ну и где тебя лешие носили, позволь спросить? – процедил он раздражённо. – Я уж отряд на твои поиски послал, думал – опять сбежала. Вот только куда ты без своего коня подалась?
          – Батюшка, я пешком нынче пройтись захотела, – бодро взяла ответное слово Свобода. – Зашла в лес, а там клюквы видимо-невидимо. Собирать стала да и забрела далековато. Утомилась, прилегла отдохнуть под кустиком да и уснула. Проспала до самых сумерек, клянусь бородой Ветроструя! Проснулась и сразу же домой поспешила. Идти-то далеко было, а стемнело уж. Плутанула малость, насилу вышла из лесу.
          Князь слушал недоверчиво, холодно щурясь и жёстко сжав губы.          – Ну-ну, – хмыкнул он. – Складно сказки сказываешь… И где же твоя клюква?          – Да ребятишек встретила, – сочинила на ходу Свобода. – Они мне дорогу подсказали, вот им и отдала ягоды. Отблагодарить как-то надо ведь было. Коли б не они, плутать бы мне до рассвета!
          Отец набрал воздуха в грудь, тяжело и недобро выдохнул через нос с присвистом. Свобода знала этот признак: когда он так свистел носом, терпение его было на исходе.
          – А что это у тебя за колечко? – вдруг спросил он. – Я такого у тебя прежде не видел. Думал, ты подобные вещицы не жалуешь. Сознавайся: подарил кто-то?          – Нет, батюшка, я сие колечко нашла, – не моргнув глазом, соврала Свобода.          У князя вырвалось рычание: это был ещё более опасный знак, чем свист носом.
          – Ох, девка, не ври мне!.. – возвысил он голос, стукнув кулаком по подлокотнику. – Кольцо, по всему видно, дорогое, а такие подарки тебе могут подносить только через родителей! Сама ты не имеешь права ничего принимать! Говори, кто сей дерзостный даритель?! Кто тебе дар сунул в обход меня, нарушив порядок?
          – Батюшка, да всеми богами клянусь – никто не дарил, подобрала на прогулке. Видно, обронил кто-то, теперь уж владельца не дознаться, – внутренне дрогнув, но всеми силами сохраняя убедительность, скороговоркой выпалила княжна.
          – Устал я, – вдруг сказал князь, закрывая глаза. Он весь как-то посерел и сник, голос его прозвучал блёкло и измученно. – Голова раскалывается и гудит, как колокол… Ладно, я ещё дознаюсь, кто тебе это кольцо подсунул. Ступай.
          Решив, что сравнительно легко отделалась, Свобода поспешила в свои покои. Насыщенный денёк выдался! Она и сама ощущала себя выжатой досуха, но это была приятная, тёплая усталость. Как большой и прекрасный самоцвет венчает княжескую корону, так и Смилина сияла в её сердце самым ярким впечатлением. Её дом, хозяйство, огонь в печке, капельки воды на собольем мехе бровей, невыносимое колдовство поцелуев… Перебирая в памяти все слова, все движения и взгляды женщины-кошки, Свобода улыбалась с немного усталым блаженством. Иголочкой кольнула неловкость: конечно, с предложением остаться на ночь она как-то того… погорячилась. Самой теперь стыдно. Беспокойство тут же заныло больным зубом: не уронила ли она себя в глазах любимой? Не показала ли себя дешёвкой? Не охладеет ли теперь к ней Смилина, посчитав её недостойной, распутной девицей? Охо-хо… Вот ещё беда…
          – Яблонька, – позвала княжна.          Девушка появилась в считанные мгновения.          – Чего изволишь, госпожа?
          – Пусть мне завтра с утра баньку затопят, – зевнула Свобода. – Надо усталость сбросить.          – Будет сделано, княжна.          Ночью Свобода охотилась с матушкой, как встарь. Они сидели у костра, пекли утку и ели её с медово-клюквенной приправой, и в груди девушки разливалась пронзительная и светлая грусть, острая, как лесной осенний воздух. Последние годы, полные тоски по матушке, сползли с души, как тяжёлые слои одежды, Свобода будто вернулась в прошлое, где не было сиротливой пустоты под сердцем, ледяного склепа и хрустального гроба. Вместо этого вокруг раскинулся лес, залитый седой от тумана зарёй и пропитанный звонкой и чистой тишиной, а в тёмной глубине глаз матушки пряталась печальная мудрость.
          Серый свет осеннего утра разлучил её с матушкой. Свобода долго сидела в постели с закрытыми глазами, понурив голову, слегка плывшую в отголосках сна, а Яблонька ужехлопотала вокруг:
          – Банька готова, госпожа! Только тебя и ждёт! Венички берёзовые и дубовые, отвар душистый, квасок холодненький! Пышут жаром камушки, переговариваются: «Ох, водички бы на нас кто пролил!» А дровишки в печке им вторят: «Ох, жарко, жарко и нам!» Идём, княжна, потешь свою душеньку и тело своё от забот и тягот освободи!
          Ласковой присказкой, сочным словцом, ясным бисером сыпала Яблонька, мягко заставляя Свободу воспрянуть навстречу новому дню. Она была простая и добрая, как пыхтящая в горшке молочная каша, речь её струилась ручейком по круглым камушкам, и веяло от слов хлебным, земным теплом. Тут хочешь не хочешь, а проснёшься и улыбнёшься, какот солнечного луча, хоть за окном и раскинулась серая осенняя хмарь.
          Свобода позвала париться всех своих девушек. Щебечущей стайкой они толпились в предбаннике, разоблачаясь; Свобода тоже разделась, а кольцо сняла и положила на столик, чтобы оно ненароком не соскользнуло с мокрого пальца и не закатилось в щель меж упруго прогибающихся половиц. Под полом была яма для стока воды; ежели кольцо туда упадёт – не сыщешь.
          Растянувшись на подстилке из душистого сена, Свобода позволяла банному пару прогревать её до косточек и выводить из тела накопившееся утомление. Она подставляла бока веникам, а травяной отвар, шипя на раскалённых камнях, наполнял парилку целебным духом лугового простора.
          Когда она, закутавшись в простыню, выходила в предбанник испить квасу, кольцо как ни в чём не бывало лежало на столике. Освежившись и восполнив потерянную с потом влагу, Свобода вернулась в парилку на второй заход, а потом пошла мыться. Разморённая, слегка отяжелевшая, она подставила своё тело липовым мочалкам, которыми девушки её рьяно растирали. Мочало источало медово-тонкий, щемящий запах липового цвета. Свои чудесные волосы княжна промыла в древесном щёлоке пополам с отваром мыльного корня и ополоснула настоем крапивы. Сушиться им предстояло долго, у горячей печки.
          Одеваясь, княжна потянулась к столику за кольцом и помертвела сердцем: его там не было… Неужто кто-то из девушек смахнул ненароком? Она обшарила весь пол в предбаннике, перевернула всю одежду служанок.          – Девоньки, вы моего колечка не видели? С синеньким камушком! – крикнула она.
          – С синеньким? Да вроде на столике лежало, госпожа, – отозвались они.          – Его нет на месте! – с нарастающим в груди тяжёлым чувством сказала она – громко, властно и сердито. – Не взял ли его кто из вас?          Девушки перепугались. Поймав хлёсткий взгляд госпожи, Яблонька живо учинила всеобщий обыск, даже в рот девушкам заглядывала – не прятал ли кто драгоценность под языком, но эта мера ничего не дала. Кольцо как сквозь землю провалилось. Под рёбрами у Свободы поднималась леденящая волна отчаяния.
          – Это я его взял, – раздался голос князя.          При виде государя девушки завизжали, хватая одежду, а Полута смеялся-кудахтал, довольный произведённым переполохом. Он даже не думал покидать баню – стоял подбоченившись, гордый, как петух в курятнике. Свобода медленно поднялась с лавки и вышла под открытое небо с распущенными по спине влажными волосами. Голову охватил холод,но ей было не до того. Отец последовал за ней.
          – И зачем ты взял моё кольцо, батюшка? – В груди пружинился гнев, то дыша стужей, то обжигая кипятком, но Свобода отчеканивала слова нарочито спокойно и учтиво.
          – А затем, что правды о нём я от тебя так и не услышал! – Князь догнал её и преградил путь.          Они выглядели рядом странно: Свобода смотрела на отца с высоты своего роста, а тот был вынужден поднимать голову и заглядывать снизу.
          – Это дурно, батюшка, – сказала княжна, невольно стараясь держаться, как матушка в своё время – с той же величественной презрительностью, полной непокорного, несгибаемого достоинства, с коим и проигравший смотрелся бы победоносно. – Ты князь, а не тать.
          Отец побагровел, губы его затряслись, а глаза выкатились и засверкали в бешенстве.          – Дурно?! А лгать – хорошо?! А брать подарки у отца за спиной?! Такие подарочки не просто так дарят, ежели ты не знала! Может, ты за него ещё и честью своей девичьей расплатилась, мерзавка? Признавайся – связалась с кем-то?! Ох, дура… Ох, потаскунья… Как я тебя после этого замуж выдавать стану?! Ещё будет она мне тут дерзить, позорница… Хороша, нечего сказать! Вся в свою мать!
          – Батюшка, верни кольцо, – с ледяным звоном в голосе потребовала Свобода.          – И не подумаю! – пролаял Полута. – Пока не скажешь, кто даритель!          – А коли скажу, отдашь? – двинула бровью княжна.          – Ежели скажешь, я верну кольцо этому негодяю, – отрезал отец. – В любом случае ты его назад не получишь, даже не надейся.
          – Тогда мне нет смысла говорить, – проронила Свобода.          Сила её гнева могла раскатить дворец по брёвнышку, вырвать лес с корнем, смести горы подчистую. Этот зверь был способен сожрать всех людей в округе, не подавившись, но вместо этого подкосил её саму. До нового свидания со Смилиной оставалось пять долгих дней, но хуже всего было то, что встретиться они условились в Белых горах. Безкольца об этом не могло быть и речи. Что ещё могло прийти отцу в голову? Посадить её под замок на хлеб и воду? Насильно отдать замуж? Как бы то ни было, без кольца она застревала в домашнем плену под властью отца. Не бывать этому!.. Смысл собственного имени был для неё отнюдь не пустым звуком, свободой она дорожила. Нужно было вернуть кольцо во что бы то ни стало. Но как?
          Обычно решительная и деятельная, сейчас княжна вдруг ощутила растерянность. Ночью она предприняла безумную попытку обыскать дворец и найти, куда отец спрятал кольцо, но бдительная стража тут же доложила об этом князю.
          – Не волнуйся за своё колечко, оно в надёжном месте, – усмехнулся тот. И добавил, зевая во весь рот: – Охо-хо… Хватит тут шастать, иди в постель. Сама не спишь, так хоть другим не мешай.
          Он ушёл в опочивальню, а Свобода побрела в свои покои. Может, матушка знала, куда отец спрятал кольцо? Ведь она – дух, ей всё видно… Надежда вспыхнула слабой искоркой, постепенно разгораясь до бушующего пламени, и княжна скорее легла в постель и закрыла глаза, чтоб во сне расспросить матушку.
          Сон не шёл к ней. Чёрная, зияющая дыра бессонницы выпивала её силы, мучила и насмехалась зубастой пастью. «Матушка, матушка, помоги мне», – молила Свобода, трогая ожерелье и роняя тёплые слёзы в подушку.
          Она промаялась до утра, но так и не уснула. Встав с гудящей головой и горящими глазами, Свобода ничего не могла делать: всё валилось из рук. Болото отчаяния засасывало. Если срочно не уснуть, не получится связаться и с князем Вороном…          – Знаю я, как сделать сонное зелье, – обрадовала её Яблонька. – Ведаю, какие травки нужны, и могу их для тебя добыть, княжна, ежели прикажешь.
          – Добудь, Яблонька, добудь, милая! – встрепенулась окрылённая Свобода. – Вовек буду тебе благодарна!          Служанки не было с утра и до обеда. К обеду она вернулась с корзиной, набитой полотняными мешочками, от которых горьковато пахло травами. Где она их достала? Может, ккакой-то знакомой знахарке-травнице ходила – про то Свобода не ведала. Расспрашивать она не стала, сказала только с нетерпением:
          – Ну, Яблонька, сослужила ты службу. Вари теперь зелье!          Нужно было бросить в горшочек по большой щепоти каждой травы, залить кипятком и дать покипеть на медленном огне, после чего тепло укутать и настаивать до вечера.          – Принимать надобно одну чашу отвара на ночь, – сообщила Яблонька. – А пить лучше из серебра.
          Свобода еле дождалась вечера. Зелье стояло, укутанное несколькими полотенцами и для пущей верности накрытое шубой, а сверху ещё – подушками, и от его крепости зависело, придёт ли долгожданный сон. Когда горшок раскутали, от него пахнуло тёплым паром и лекарственной горечью.
          – Ну, княжна, сладких снов тебе нынче, – молвила Яблонька, наливая отвар в чашу из чернёного серебра, богато украшенную самоцветами. – Авось, поможет зелье… Бабка сказала – надёжное средство.
          Свобода решительно поднесла чашу к губам. Скривилась от горечи, скрутившей горло жгутом, но отважно допила всё до последней капли: ради столь важного дела можно было и вытерпеть.          – Ну всё, теперь – в постельку, – наставляла Яблонька. – Закрывай глазки, княжна, и жди сна крепкого да сладкого.
          Ждать пришлось недолго. Полежав в постели короткое время, Свобода поплыла на баюкающих волнах, медленно несших её в тёплую, молочно-ласковую даль… А потом она нырнула в какой-то чёрный карман, в котором оказалось не так-то сладко, как обещала Яблонька. Лешие и кикиморы хохотали и тянули к её горлу свои длинные когтистые пальцы, чудовища с волосатыми харями плясали хороводом вокруг неё, а древняя старуха, вся покрытая бородавками, варила в огромном котле зелёное зелье и подмигивала хитрым глазом. Из её впалого рта торчал один клык, а длиннейший нос сходился кончиком с подбородком наподобие клещей. Кажется, она собиралась добавить в своё варево кровь Свободы… «Надёжное средство, – шамкала она. – Только лучше из серебра пить и свежей плотью закусывать! Свеженькой, мягонькой плотью девственницы, которая свою чистоту не блюдёт и прежде времени отдать хочет, себя беспутно предлагая!»
          Чудовища схватили кричащую Свободу и бросили в котёл… Варево в нём превратилось в перину и одеяло, а склонившаяся над котлом ведьма – в самую большую из подушек, под которую княжна во сне засунула голову.
          Яблонька поднесла ей умывание.          – Ну, как спалось, государыня-княжна?          – Бррр. – Свобода встряхнула головой, всё ещё не веря, что она в своей опочивальне, а не в котле у старухи. – Ведьминское зелье ты мне дала. Жуть такая снилась, что… Ой, не спрашивай.
          – Зато хоть поспала ты, госпожа, – утешала девушка. – Металась, правда, немножко да стонала порою, но мы тебя будить не стали. Ты ж всю предыдущую ночь глаз не сомкнула, тебе отдохнуть надобно было.
          – Хорош отдых… – Свобода плеснула себе в лицо ромашковый отвар. – Чувствую себя так, будто на мне всю ночь верхом ездили.          За всеми этими ужасами ночь промелькнула, не принеся ей желанной встречи с матушкой. То ли зелье оказалось такое забористое, то ли, напротив, выпила она его маловато и недостаточно крепко уснула.
          Весь день у неё сохло во рту и болела голова. Она выпила, наверно, с полведра кваса… «Уж не подсыпала ли бабка Яблоньке в травы каких-нибудь хитрых грибочков?» – думалось ей. Как бы то ни было, на следующую ночь Свобода решилась на отчаянный шаг: выпить не одну чашу сонного отвара, а две. Может, с двух уснёт она крепче, и кошмары обойдут её стороной, уступив место матушкиной светлой мудрости?
          – Ой, госпожа, не будет ли с отваром перебор? – беспокоилась Яблонька. – Может, не надо две-то?          – Надо, – сказала Свобода, цедя из горшочка двойное количество зелья.          На сей раз забытье настало ещё скорее. Ужасов ей уже не привиделось, как, впрочем, и ничего иного: она проспала как бревно до самого обеда. Сквозь густую чёрную пелену этого сна не мог пробиться ни один лучик света. В желудке стояла вязкая дурнота, которая выплеснулась рвотой. Съесть в этот день Свобода ничего не смогла, только пила освежающий клюквенный морс и квас – много и жадно, отгоняя нестерпимую сушь.
          – Ох, госпожа-матушка, как страшно нам за тебя было, – поведала Яблонька. – Мы сами полночи не спали, всё за тобой следили… Ты ведь то и дело дышать переставала! Ой, как боялись мы, что убило тебя это зелье, будь оно неладно! Толкали тебя в бок – ну, вроде опять дышать начинала. Слушай, княжна, а может, тебе и одной чаши много было, а? Может, тебе для сна совсем немножко надобно? Попробуй выпить не больше, а меньше! Половинку.
          Свобода нашла в словах служанки здравое зерно. Отвара в горшочке как раз и осталось полчаши, их и выцедила княжна до последней капельки. Сидя в раздумьях над отваром, она вздохнула:
          – Ну что ж ты, бабкино зелье… Давай уж, сработай как надо.          То ли снадобья оказалось всё-таки маловато, то ли слишком хорошо выспалась княжна за предыдущие ночи, но сна на сей раз не получилось совсем. Временами проваливалась она в зыбкую невесомость, но в этой пустоте ловить было нечего: ни словечка, ни образа. Тоскливая пустота обступила со всех сторон. То и дело вздрагивала княжна, вскидывалась с бешено колотящимся сердцем вслед чему-то ускользающему, незримому, но такому нужному… Виски ломило, веки горели, а в теле сидела похмельная дрожь, будто простуда давила. Не уснуть толком, не успокоиться. А сердце ныло о колечке, думы о Смилине неслись в белогорскую светлую даль. Там и осень была ярче, чище, красивее, чем дома.
          – Нет, так не пойдёт, – пробормотала княжна, сидя за столом и вцепившись пальцами себе в волосы. Взгляд, скованный наползающей пеленой, увяз в мутном безвременье.
          Тянулась беспросветная, унылая и ветреная пятница, моросил дождик, нагоняя скуку. Завтра – встреча со Смилиной, а кольца нет как нет. Оставалось только одно…
          – Так не пойдёт, – повторила Свобода. – Не помогли ни полчаши, ни чаша, ни две. Испробую три – да и ну его в пень, коль не поможет.          Но Яблонька неожиданно упёрлась, заплакала:          – Ох, госпожа, не проси! Ты и с двух-то чаш чуть дышать не перестала – страшно подумать, что с трёх будет!
          – Так, разговоры! – нахмурилась Свобода властно. – Выполняй, что велено.          Яблонька бухнулась ей в ноги, затряслась от рыданий.          – Хоть казнить вели, а не стану своими руками тебя, голубку нашу, до смерти травить зельем проклятущим…
          – Ну, Яблонька, ну… – Жалость толкнулась в сердце бестолковым щенком, Свобода погладила льняную голову девушки, вытерла ей слёзы с раскрасневшегося лица. – За последствия отвечать буду я. А чтоб совесть тебя не грызла, сама отвар сделаю.
          Она взяла корзину с мешочками и отправилась на кухню. Кипяток бурлил в большом котле, и она зачерпнула его ковшом, залила травы в горшочке, потом поставила на огонь.          – Что-то лица на тебе нет, госпожа, – обеспокоенно заметили кухарки. – Никак, захворала ты?
          Свобода не ответила. Подождав немного, сняла горшочек с огня, взяла его за бока двумя свёрнутыми полотенцами и унесла в свои покои.          За окнами воцарилась дождливая тоска. Слякоть, сырость, последние золотые листья обрывал и швырял в грязь шебутной ветер – в такую погоду из дома нос высовывать нехотелось. Но княжна всё-таки отправилась на конюшню – проведать Бурушку.
          – Что-то запропала ты, княжна, не показываешься, – сказали конюхи. – Хворала, что ль? Бледная, на ходу шатаешься… Мы уж твоего Бурушку гулять водили, чтоб не застоялся, да только всё равно беспокоится он. По хозяйке тоскует.
          Завидев Свободу, конь заржал, затопал копытами, и столько настоящей человеческой тревоги послышалось в его голосе, что покатились по щекам княжны слёзы. Бурушка будто спрашивал: «Что с тобою, хозяйка? Где ты пропадала, отчего не приходила?» Обняв его и прильнув щекой к его морде, Свобода беззвучно роняла с ресниц тёплые капельки, а конюхи, глядя на их встречу, сами утирали скупые слезинки.
          – Друг ты мой верный, душа ты моя родная, – устало прошептала Свобода, заглядывая Бурушке в глаза. – Не спрашивай, что со мною. Я сама не знаю…          Где-то под серым брюхом туч проплыла отстранённая мысль: а ведь она будто прощалась с верным другом. Сегодня ночью три чаши отвара либо убьют её, либо вынесут на ту грань сна, когда всё ей станет по силам, и она снова воткнёт в землю свой реющий стяг «Только победа».
          Девушки плакали, глядя, как она вливала в себя отвар чашу за чашей. Свобода спокойно легла в постель и велела им тоже идти отдыхать.
          – Нет уж, мы тут будем, – тихо и печально молвила Яблонька. – На случай…          Давящая тяжесть наваливалась на тело, плющила рёбра и не давала сделать вдох. Свобода словно в тесном каменном гробу лежала, не в силах шевельнуться… Сначала от невозможности дышать в ней встрепенулся и забился страх, а потом необходимость в воздухе вдруг отпала. Княжна с удивлением выскользнула из постели, обводя взором опочивальню и спящих вповалку девушек. Умаялись, бедные, с этими опытами неугомонной госпожи, подумалось ей с острым сочувствием. Сами из-за неё толком не спали уже несколько дней, вот и сморило их…
          А перед нею стояла матушка, озаряя покои сиянием своих белых одежд. Светились её косы, излучая серебряные переливы, накидка лучилась ослепительным венцом вокруг её головы, а в очах расплескалось бескрайнее горе, отозвавшееся в душе Свободы пронзительным эхом.
          «Что ты наделала, Свобода, что ты натворила, жизнь моя! Посмотри же!»          Свобода повернула свой взгляд в сторону постели и застыла в леденящем недоумении: там лежала она сама. Лицо её разгладил смертельный покой, а рука лежала на неподвижной груди… Но понимание пришло быстро, накрыв её спокойной неизбежностью. В своём новом состоянии Свобода владела чувствами и мыслями гораздо лучше, чем прежде. Значит, дыхание остановилось во сне, а девушки и не ведали – сами спали беспробудно.
          «Дитя моё, как же я мечтала увидеть твою свадьбу, твоё счастье, – роняла матушка слезинки, и они скатывались по её щекам чистыми капельками горного хрусталя. – Но Ворон не смог отвратить судьбу… Мы не смогли…»
          В потоках этой серебряной печали Свобода сама чуть не рассыпалась на тысячу хрустальных капелек, но внутри тлел неугасимый огонёк, призывавший не останавливатьсяи не смиряться. Оглядев свои прозрачные светящиеся ладони, Свобода, тем не менее, смогла взять ими матушку за плечи. Друг относительно друга они имели плотность, могли обниматься и держаться за руки, но другие предметы стали для них проницаемы.
          «Матушка, ты не видала, куда батюшка спрятал моё колечко?» – задала Свобода вопрос, который якорем держал её в этом мире. Самое важное дело было у неё сейчас: найти кольцо. Всё прочее ушло за пелену тумана.
          «Доченька, я привязана к ожерелью, – грустно прозвенел ответ. – Я не могу отойти от него далее, чем на три сажени… Ежели б я видела, я б сказала. Прости, ничем не могупомочь…»
          Горечь зашелестела опадающими листьями, запела осенним промозглым ветром.          «Да что ж это такое? Неужели ты так и будешь отныне – как на привязи? – молвила Свобода. – У псов цепных и то больше воли…»
          «Самое большое достояние в моей жизни – это ты, – кротко улыбнулась матушка. – Ты – моё благословение. Я счастлива быть рядом с тобою, радоваться твоим радостям и делить с тобою печали. Это самый сладкий плен, за который мне и свободу отдать не жаль. Я сама так хотела, а Ворон только выполнил мою просьбу. Хотя меня можно освободить, коли порвать ожерелье…»
          Огонёк разгорался, становясь двигателем Свободы. Раздувая его в себе, она обретала летучесть и могла порхать по комнате, как бабочка.
          «Я отпущу тебя, матушка, – засмеялась она. – Ты была рождена, чтобы быть свободной, негоже тебе томиться, словно в заключении! Погоди, вот только разузнаю, где колечко!»          Подпитывая решимостью свой внутренний двигатель-огонёк, она помчалась быстрее мысли в опочивальню отца. Ни стены, ни двери не были для неё преградой. Отец спал на спине, а на шее у него что-то висело: под рубашкой проступали очертания ключа. «Ага!» – осенило Свободу. Уж не от тайного ли ларчика ключик?
          Она схватила князя за плечи, но её руки погрузились в его тело, словно в воду. Потянув, Свобода наполовину извлекла из него светящегося двойника отца, который ошеломлённо хлопал глазами, озирался и мычал.          «Где моё кольцо? – грозно обрушилась на него Свобода. – Говори, а то душу вытрясу!»
          Она делала это в буквальном смысле, встряхивая отца-призрака за плечи.          «Ы-ы-ы, – мычал он в ужасе. – К-к-кольцо в ларчике… Ларчик в сундуке в моей опочивальне… А ключ у меня на шее!»
          «То-то же», – удовлетворённо кивнула княжна и весьма непочтительно швырнула душу отца обратно в тело. Авось, не вспомнит, когда проснётся.          Теперь надо было снова обрести телесную плотность, чтобы открыть сундук и ларчик. Свобода полетела в свои покои и склонилась над собственным телом. Матушка всё также витала рядом, с беспокойством взирая на княжну.
          «Я разузнала, где кольцо, – торжествующе сообщила ей Свобода. – Отец сам рассказал, стоило только тряхнуть его покрепче. – И расхохоталась: – Тебе надо было назвать меня Победой, матушка, потому что это и есть моя суть!»
          Но до полной победы было ещё далеко. Тело стало чужим, холодным, Свобода точно в скользкое болото окунулась и тут же выскочила обратно.          «Брр, – передёрнулась она. – Это что ещё за напасть?»
          «Твоё сердце остановилось, дитя моё, – скорбно вздохнула матушка. – Ты умерла…»          «Ну, это мы ещё посмотрим», – процедила Свобода.          Расстояния для неё тоже ничего не значили. Силой мысли она швырнула себя в головокружительный полёт и уже спустя несколько гулких мгновений ворвалась в покои князя Ворона. Тот не спал – трудился в своей мастерской среди сосудов с зельями и под светом прозрачного шара писал что-то на листе выделанной телячьей кожи, зажимая в одной глазнице круглое стёклышко. Князь-чародей вскинул на Свободу взгляд, но ничуть не удивился. Он видел её, словно она пришла к нему в своём плотном теле.
          – Здравствуй, родная… Что-то случилось? – рассеянно спросил он, очевидно, мыслями ещё находясь во власти своей работы. За стёклышком его глаз казался до смешного огромным.
          «Да в общем-то, сущий пустяк, батюшка, – усмехнулась Свобода. – Я там… э-э… умерла немножко. Совсем чуточку… А ожить никак не получается, хоть убей! Сердце остановилось. В общем, дело гиблое. А мне смерть как надобно вернуть кольцо, которое отец у меня отнял! Ежели не верну, то не смогу вовремя попасть на свидание к моей возлюбленной Смилине. А я её люблю очень, батюшка… Ну просто до смерти!»
          Князь выронил глазное стёклышко и вскочил, опрокинув несколько сосудцев со снадобьями.
          – Кхе… Кхм! Однако!.. – взволнованно кашлянул он. – Я сейчас, доченька. Сейчас, родная, потерпи.          Он раскинул в стороны руки, словно крылья, и превратился в огромную чёрную птицу. Окно само распахнулось, и он вылетел в осеннюю дождливую ночь, а Свобода устремилась за ним.
          Ворон летал со скоростью мысли. Они одновременно очутились в покоях княжны, и птица приземлилась на пол уже человеком в чёрном плаще. Князь кивнул матушке:          – Здравствуй, Сейрам. Рад тебя видеть.          «И я рада, – ответила та с чуть приметной улыбкой на мертвенных губах. – Благодарю тебя за всё, что ты сделал для меня и Свободы».
          Ворон склонился над телом княжны и достал откуда-то из рукава длинную и тонкую золотую иглу. Коротко размахнувшись, он всадил её безжизненной оболочке в сердце и дунул в торчащий наружу конец. Тело дёрнулось и захрипело, и незримая сила поволокла Свободу к нему. Она превратилась в один измученный и долгий вздох, втянутый ожившей грудью…
          Пробуждение было мучительным. Она барахталась в болоте слабости, пытаясь найти свои руки и ноги, но они были разбросаны по всей земле – в сапогах-скороходах не обойти, не собрать. Из-за пелены тумана кто-то ласково звал её:
          – Свобода, ягодка моя… Проснись, открой глазки! Я с тобой, моя родная…          Руки нашлись. Она принялась разгребать ими туман, и он расползался клочьями под её яростным напором, пока не открылось оконце в мир. В этом оконце сияли синие кошачьи глаза, полные тревоги и нежности, и Свобода устремилась к ним. Тело вернулось из небытия бесчувственности, но очень слабое, непослушное и тяжёлое. Чтобы им управлять, требовались невероятные усилия, но Свобода справилась. Руки воскресли двумя лебедиными шеями и обняли Смилину.
          – Свобода… Ладушка моя, – проговорила женщина-кошка.          – Меня зовут не Свобода, а Победа, – преодолевая неповоротливость губ, улыбнулась княжна. – Чтобы быть с тобой, я всё смету на своём пути. Даже саму смерть.
          – И всё же со смертью не стоит шутить, – гулко раздался глубокий голос князя Ворона. – Хотя следует признать, что ты очень упорная девочка.
          Девушки-служанки беспрестанно плакали, и Ворон выпроводил их всех, чтоб не мешали, после чего сам с понимающей добродушной усмешкой покинул покои и тихонько прикрыл дверь, дабы дать влюблённым побыть вдвоём.          – Прости, что опоздала на встречу, – прошептала Свобода, утопая в незабудковой ласке любимых очей. – Отец забрал кольцо, но я вызнала, где оно лежит. Мне нужно было только вернуться в своё тело…
          – Я ждала тебя, – тепло дохнула Смилина ей в губы. – Мне было неспокойно, сердце подсказывало, что с тобою что-то случилось… – Оружейница вздохнула, уткнулась лбомв лоб девушки. – Так и оказалось. Я набралась смелости явиться во дворец, чтобы честно и открыто просить твоей руки у твоего батюшки. Хватит этих встреч тайком.
          – А меня ты спросить забыла? – Лукаво щурясь, Свобода нежилась в сильных руках. В этих несокрушимых объятиях можно было ничего не опасаться.          Пушистые ресницы Смилины смущённо опустились.          – Ой… Да я подумала, что ты уже как бы… Ну ладно. Ладушка, ты согласна стать моей женой?
          – Ну вот, другое дело. – Свобода с шутливым одобрением кивнула. И уже без смешливых ужимок, тепло и просто, от всего своего возвращённого к жизни сердца ответила: – Да, Смилинушка, я согласна.          В глазах оружейницы заплясали жаркие огоньки, губы дрогнули в счастливой улыбке и крепко прильнули к губам княжны. Их поцелуй прервал гневный возглас князя Полуты:
          – Этому не бывать никогда!          Тот стоял в дверях с обнажённым мечом, направляя острие в сторону Смилины и сверля её ненавидящим взором. Женщина-кошка была вооружена только белогорским кинжалом, который был заткнут за её алый праздничный кушак, но к нему она даже не прикоснулась. Спокойно поднявшись навстречу князю, она сказала:
          – Княже, я пришла с миром. Ты не враг мне. Я люблю твою дочь, и она ответила мне взаимностью.
          – Не смей! – рявкнул Полута. – Не смей пятнать это слово своими грязными устами! Любовь тебе неведома, только звериная похоть. Ты – и моя дочь, моя чистая голубка? Никогда этого не будет, покуда я жив!
          Слишком слабым было тело, слишком крепко в нём ещё сидели три чаши зелья, чуть не ставшие для Свободы смертельным ядом. От попытки встать дурнота и муть всколыхнулись внутри и одним властным броском уложили её обратно.          – Батюшка… Не думай плохо о Смилине, она ни в чём не виновата, а ты ошибаешься, – только и смогла она прохрипеть.
          – Ты многого не знаешь о своей драгоценной Смилине, доченька, – процедил сквозь оскаленные зубы Полута. – Она соблазнила твою мать и теперь тянет свои грязные лапы к тебе. Но я не позволю этому случиться!
          Это было как удар копья, брошенного безжалостной рукой. Пригвождённая к постели, Свобода ловила ртом воздух. Смилина стояла перед нею непоколебимо спокойная, в расшитом золотом кафтане – без тени страха и стыда в глазах, только горечь затуманивала их.
          – Твой батюшка принял дружбу за любовную связь, – молвила она. – Он вбил себе это в голову, и ненависть его ослепила.          – Ложь, грязная ложь! Стража! – закричал Полута. – Взять её!          Опочивальню наполнили дюжие воины с секирами и обнажёнными мечами. Они окружили Смилину, а она не шевелила и пальцем, чтобы защитить себя. Её ладони вдруг вспыхнули огнём, и оружейница подняла их, как два огромных пылающих цветка, оставаясь при этом полной непоколебимого достоинства.
          – Княже, я могла бы ускользнуть от твоих людей, и они ничего не успели бы сделать мне. Я владею силой Огуни и могла бы одним дуновением спалить твой дворец до угольков. Я могла бы уложить всю твою стражу, и мне даже не понадобилось бы для этого оружие. Всё это я могла бы сделать, когда б ты был моим врагом. Но ты не враг мне, ты – отец моей невесты, и я хочу всё решить мирно, по-родственному. В надежде, что ты одолеешь ослепляющий тебя гнев, я проявляю дочернее смирение и покорность. Ты можешь бросить меня в темницу, коли желаешь. Но только лишь потому, что я тебе это позволяю, как моему будущему родичу.
          Полута был слишком разъярён, чтобы оценить это. Он даже не соображал, видимо, что никакие замки и решётки не могли удержать женщину-кошку: Смилина именно позволяла взять себя под стражу и увести, на прощание ласково и ободряюще подмигнув Свободе.
          – Батюшка, ты… ты… – Слова бессильно осыпались прахом, не способные выразить всё негодование и боль княжны.          – Я! – отрезал тот, бросая меч в ножны. – Я делаю это во имя твоего же блага, спасая тебя от этого чудовища!
          – Дорога, вымощенная благими намерениями, ведёт к пропасти, – колоколом прогудел голос князя Ворона.          Он бесшумно проскользнул в покои княжны, ласково склонился над Свободой и опустил ей на ладонь кольцо – подарок Смилины.
          – Возьми своё колечко и больше никогда не снимай, – молвил он.          Полута спохватился, ощупал свою грудь: ключа там не было. Яростно рыкнув, он топнул ногой.          – Государь Ворон, при всём моём к тебе почтении, не лезь в наши семейные дела! – вскричал он. – Свобода – моя дочь, и я сам знаю, что для неё лучше.
          Ворон выпрямился, вперив в него тяжёлый, как двуручный меч, взгляд. Даже со своей сутулой спиной он возвышался над Полутой, грозно надвигаясь на него.          – Твоё «как лучше» едва не стоило девочке жизни, – хлестнул он его безжалостными словами. – Ты недостоин называться её отцом, после того как едва не погубил её. Пойдём, мне нужно тебе сказать пару слов с глазу на глаз.
          Ворон не двинул и пальцем, но дверь распахнулась сама. Он сделал перед Полутой зловеще-учтивое движение, как бы приглашая его пройти. Полута, раздражённо свистя носом, подчинился, а князь Ворон улыбнулся Свободе, стирая со своего лица суровую маску властности.
          Свобода осталась одна в изнуряющих лапах слабости, но теперь с нею было кольцо, согревая её и вселяя уверенность. Она разрывалась между Смилиной и двумя своими отцами. Слова, брошенные Полутой, казались бредом. Чтобы Смилина соблазнила матушку? Чушь собачья. Отец просто обезумел в своей вражде и готов был возвести на Смилину любой поклёп, чтобы очернить её. Любящее сердце княжны не дрогнуло от этого удара из-за угла, доверие к избраннице не пошатнулось. И всё же червячок тревоги подтачивал его: что за разговор с глазу на глаз? Уж очень князь Ворон был зловещ… Впрочем, выбор светло и жарко горел в её сердце, не омрачённый никакими тенями подозрений.
          Шатаясь, княжна кое-как поднялась с постели. В ушах зазвенели тысячи бубенцов, пол закачался, но она удержалась на ногах. Она, обманувшая саму смерть и воткнувшая ейв хребет свой победный стяг, сдастся перед какой-то небольшой дурнотой? Пф. Как бы не так. «Кольцо, перенеси меня к Смилине», – мысленно проговорила она, готовясь шагнуть в проход.
          На полу лежало чёрное пёрышко – видно, выпавшее из плаща князя Ворона. Свобода, сама того не желая, наступила на него, а следующий её шаг был уже по ту сторону прохода – у приоткрытой двери в княжескую опочивальню. Она досадливо поморщилась и уже собиралась исправить ошибку, но из опочивальни доносились голоса отца и князя Ворона. Услышанное приковало её к месту…
          – Ты не имеешь права решать за Свободу, Полута.          – Это ещё почему?          – А потому. Свобода – не твоя дочь.          Из приоткрытой двери на княжну повеяло холодом, от которого кружилась голова и подкашивались ноги. Или это мерещилось ей? Сердце увязло в ледяной невесомости, забыв, как биться.
          Голос князя Ворона гудел печально, как похоронный набат, и каждое его слово разворачивало перед Свободой доныне неведомые ей страницы прошлого.          – Я любил Сейрам. Вот только – увы! – она меня не любила. И тогда я решил обманом проникнуть к ней. Я принял твой облик, Полута, и в твоё отсутствие провёл ночь с нею. Я не оправдываю свой поступок, но влюблённый мужчина действует не по рассудку и не по совести. Любовь не измеряется мерой добра и зла. Мне удалось обмануть её глаза, но не сердце. Она что-то почувствовала, сказав, что ты сегодня «сам не свой». Я поспешил её покинуть. Спустя девять месяцев родилась Свобода, и ты пригласил меня на пир в честь её рождения… Я держал её на руках и видел у неё напротив сердца родинку в виде раскинувшего крылья ворона. Смотри.
          В воцарившемся молчании Свобода слышала биение своего сердца и невольно прижимала его рукой, чтоб оно не колотилось так громко – ещё услышат… А напротив него горела родинка-ворон.
          – У меня такая же отметина в том же месте. – Речь князя Ворона была прерывистой: должно быть, он поправлял одежду.          – Так вот почему ты пожелал стать ей «вторым отцом», – пробормотал Полута.          – На самом деле я – первый, – усмехнулся Ворон. – Я встречался с нею в снах. Мне она доверяла порывы своей юной души, ко мне обращалась за советом и помощью, ты же лишь давал ей кров и пищу. Ты не воспитывал её дух, это сделали я и Сейрам.
          Тишина звенела ударами незримых клинков. Голос Полуты прохрипел, как проткнутые мехи:
          – Сейрам всё знала?          – Да, она догадалась.          – Проклятая шлюха… – прошипел Полута.          Голос Ворона гневно пронзил пространство, как удар меча.          – Не смей так говорить о ней! Она была прекраснейшей из женщин, достойной восхищения.
          – Была? – осёкся на миг Полута.          – Увы. И умирать она пришла ко мне. Её тело покоится в склепе под моим дворцом. Оскорблять Сейрам я никому не позволю! То, что ты вбил себе в голову насчёт неё и Смилины – бред твоей ревности. Бред, который отравил её последние годы и едва не оборвал жизнь Свободы. Чудовище – не Смилина, а ты. Ты! Так вот, советую тебе запомнить: коли с головы МОЕЙ дочери упадёт хоть волос, а из глаз – хоть слезинка, то я уничтожу тебя, Полута, не будь я князь Ворон. Я предам огню и мечу твою землю, а тебя будет ждать мучительная и медленная смерть.
          Чёрной бедой веяло от этих слов, пахло гарью и кровью, могильной стужей и сталью. Выжженными полями они грозили, обезлюдевшими сёлами и разрушенными городами, и сердце Свободы стонало и хрипело, потрясённое этой безжалостной, тёмной и леденящей душу стороной человека, которого она – что толку отрицать? – всегда любила трепетнее, крепче и глубже, чем Полуту. Он никогда не представал перед нею таким, а всегда был обращён к ней своим иным, мудрым и ласковым, понимающим и добрым лицом.
          – Ты грозишь мне, государь? – Из груди Полуты рвалось приглушённое рычание, сдержанное, как у пса, который встретил более крупного и сильного противника и не решается напасть, а только скалится.
          – Что ты! – усмехнулся Ворон. – Я лишь советую тебе помнить о последствиях твоей… назовём её так… неразумности. Ты хорошо знаешь, кто я и что я могу. Я не сторонник ненужной жестокости, поверь, и средства я выбираю с умом. Но за Свободу я не пощажу никого.
          – Ты думаешь, государь, что я отдам её тебе? – Полута сорвался на крик – исступлённо-хриплый, с «петухами». – Как бы не так! Я её растил, кормил-поил! Я и отец! И слушаться она будет меня!          – Ты не кричи, голос сорвёшь. – Ворон был насмешливо-спокоен, но от его спокойствия зябко веяло бедой. – Я вовсе не отнимаю её у тебя. Но я не позволю ломать её судьбу и коверкать душу! Её имя – Свобода. Она будет жить так, как сама захочет, а не как тебе, дураку, взбрендилось. Ерепенься, ерепенься… Но только знай: я терплю тебя до поры до времени. Смилина – она душой чистая, от всего сердца хочет с тобой всё миром решить, хотя могла тебя вместе со стражей и дружиной спалить дотла, да и темница твоя для неё не преграда. Она просто гневу твоему, долдон ты дубоголовый, остыть даёт. На твоё великодушие надеется… Добрая, что тут скажешь. И привыкла думать о людях лучше, чем они есть на самом деле. А я – не добрый, я вижу людское нутро таким, каково оно есть. Твоё нутришко – мелкое и гнилое, Полута. Неоткуда там великодушию взрасти, почва не та. Поэтому я жму на другие рычаги. Ты понимаешь только язык силы. Коли попытаешься зарубить на корню счастье дочери и помешать её любви – будешь иметь дело со мной. Свобода – сильная, бесстрашная и решительная девочка, но – всего лишь девочка. А я – князь Ворон. И я предупредил тебя.
          Свобода слушала его, сидя за дверью на корточках и прислонившись спиной к стене: ноги плохо держали её. Она вцепилась зубами себе в руку, чтобы не зареветь в голос, иболью от укуса пыталась заглушить рвущуюся из груди бурю. Послышались шаги, и она увидела перед собой чёрные сапоги и полы вороньего плаща.
          – Свобода! Дитя моё, что ты здесь делаешь? Зачем ты встала? Ты ещё слаба…          Руки князя Ворона подхватили её и понесли, а она, обнимая его за плечи, роняла слёзы на чёрные пёрышки. Княжна только что услышала и горькие, и светлые вещи, но не могла отделить в нём «добрую» сторону от «злой», чтобы одну любить, а другой бояться. Она любила его целиком.
          – Отдыхай, родная, поправляйся. – Ворон заботливо укрыл её одеялом и присел рядом. – Никто не сможет помешать твоему счастью, это я тебе обещаю.
          Свобода села в постели, чувствуя от прикосновения его рук прилив свежих сил, будто в неё светлой струёй вливались бодрость и здоровье.          – Я всё слышала, батюшка… Глубоко в своём сердце я, наверно, всегда чувствовала правду. Скажи… Ты правда смог бы выжечь и погубить нашу землю – землю, на которой я родилась и выросла? И которую я люблю?
          Ни тени жёсткой и ледяной властности сейчас не было на лице Ворона, Свобода тонула в грустноватой ласке, мягкой, как вечерняя заря.
          – У меня никогда рука не поднимется уничтожить то, что тебе дорого, потому что это – часть тебя самой, – молвил он. – Мне жаль, что ты услышала эти слова… Они не предназначались для твоих ушек, потому что могли тебя напугать. И, увы, напугали. – И добавил с незлобивой усмешкой: – Я не знал, что ты – любительница подслушивать под дверью.
          – Батюшка, прости. – Свобода обняла его и виновато уткнулась лбом в его лоб. – Я хотела с помощью кольца попасть к Смилине, но проход почему-то вывел меня к тебе…
          Ладони Ворона легли на щёки Свободы, а губы медленно заскользили по лицу в торжественно-задумчивых поцелуях – сперва целомудренно-отеческих, а потом всё более жарких, словно князь увлёкся и забыл, кого целует. Каждый из них падал и как царственно-щедрый дар, и как капля нежной памяти, и как дуновение щемящей печали. Было в них что-то восхищённо-боготворящее.
          – Ладно, что сказано – то сказано, – опомнился он. – За свою долгую жизнь я многое совершил. Я воевал, я лил кровь. Я покорял новые земли и защищал свои. Но я всегда стремился созидать. Ежели прикинуть, то построил я больше, чем разрушил. Впрочем, пусть потомки об этом судят. Всё будет, как ты захочешь, дитя моё: твоё слово – мой закон. Ибо тобой движет любовь, а любовь – закон, по которому стоит жить.
          Князь мягко уложил Свободу, поправил подушку под её головой. Девушка поймала его руку и сжала в своих.          – Батюшка… А ты очень любил мою матушку? – спросила она.          Князь-чародей улыбнулся с далёкой, молодой нежностью в потеплевшем взоре.
          – Да. Хотя почему – любил? Я и до сих пор люблю. – Он взглянул куда-то поверх головы Свободы, и она ощутила колюче-солоноватую близость слёз, поняв, НА КОГО он смотрел. – Простила ли она меня за тот обман? Говорит, что простила… Другой такой женщины, как она, не было, нет и уже не будет… Но ты, милая, очень на неё похожа. – Ворон перевёл пристально-ласковый взгляд на княжну. – И я хочу, чтобы у тебя всё сложилось лучше. И счастливее.
          Дверь открылась, и показалась Смилина – невредимая, даже нарядный кафтан на ней сидел ровно и опрятно, нигде не разорванный и не запачканный.          – Смилина! – встрепенулась Свобода, протягивая к ней руки.          Ворон уступил ей место у постели княжны, и оружейница заключила девушку в объятия. Свобода со счастливыми слезами покрывала её лицо поцелуями, гладила щёки, голову, плечи. Следом за женщиной-кошкой вошёл Полута – как показалось княжне, с каким-то странным, застывшим взглядом, словно из него выпили всю душу, а говорила и двигалась лишь оболочка.
          – Я всё обдумал, – сказал он. – Пожалуй, я погорячился. Я сожалею о всех резких словах, которые тут прозвучали. Я был во многом неправ. Свобода, я не стану ставить препон на вашем со Смилиной пути. Смилина, ты просишь руки моей дочери? Что ж, бери её, люби и заботься о ней, как надлежит доброй супруге.
          – Батюшка, я не верю своим ушам! – воскликнула княжна, переглянувшись с Вороном. Тот хмурился и смотрел настороженно, и это слегка омрачило её радость от услышанного. – Ты ли это?
          – Я, – вяло приподнял Полута уголки губ в бледном подобии усмешки. – Твой… гм… второй батюшка кое-что мне объяснил и помог иначе взглянуть на происходящее. В знак примирения предлагаю устроить охоту, на которую приглашаю тебя, Смилина. Ты, государь Ворон, насколько я знаю, охоты не жалуешь, но зову и тебя.
          – Не то чтобы я совсем не любил это занятие, – проговорил Ворон. – Мне не по нутру большие сборища и шумная травля, я люблю побродить один, без суеты.          – Думаю, мы сможем угодить и твоему взыскательному вкусу, – поклонился Полута.
          – Батюшка, а я? – оживилась Свобода, в душе которой словно лучик солнца сверкнул. – Я-то, в отличие от государя Ворона, охоту очень жалую! Любую – хоть шумную, хоть тихую, хоть в одиночку, хоть всем скопом!
          – А ты поправляйся, – глядя ей не в глаза, а куда-то меж бровей, молвил Полута. – Устроим всё, когда ты будешь здорова. Без тебя не начнём, не беспокойся. Государь, – обратился он к Ворону, – Свобода у нас умелая охотница. Когда ей не было и десяти лет, она в одиночку завалила медведя. Но придётся подождать, когда силы вернутся к ней. А пока – будьте моими гостями! Скоро подадут обед – добро пожаловать к столу!
          Свобода смотрела на князя, и в её душе радость мешалась со смущением. Вроде бы она узнавала прежнего батюшку – хлебосольного, гостеприимного и радушного, но этот его пустой, заледенелый взор мимо собеседника вызывал оторопь. Впрочем, она оправдывала это тем, что Полуте было непросто проглотить и переварить весьма жёсткую «пищу для размышлений», преподнесённую ему Вороном.
          Полута ушёл отдавать распоряжения насчёт обеда, а Свобода прильнула к Смилине – усталая, ещё слабая, но счастливая.          – Ну, не буду вам мешать, – улыбнулся князь Ворон. – Воркуйте.          Оставшись наедине, первым делом они бросились в пучину поцелуев – до дрожи, до хмельного жара в крови.
          – А что значит «второй батюшка»? – спросила Смилина, когда их губы разомкнулись. – Полута сказал так про князя Ворона…          – Ну, «второй отец» – это как бы опекун. – Свобода шаловливо водила пальцем по гладкому черепу оружейницы, играла её косой, теребила за уши и щекотала шею – не могла налюбоваться на своё синеглазое счастье. – Коли с настоящим родителем случится беда – ну, к примеру, он погибает – «второй батюшка» заботится о его детях. Но он и при жизни родителя может это делать. Помогать.
          – Хороший обычай. – Смилина, ёжась от щекотки, шевельнула ухом, поймала её беспокойно тормошащую руку, поцеловала и крепко сжала в своей.          – Но князь Ворон на самом деле – мой настоящий отец, – прошептала Свобода. – Только – тсс! – Девушка приложила палец сначала к своим губам, а потом перенесла им поцелуй на губы возлюбленной. – На каждом шагу об этом болтать не надо. Батюшка Полута сам об этом только сегодня узнал. И это пришлось ему весьма не по нутру.
          – Как же так вышло? – вскинула Смилина брови.          – Долго рассказывать… Потом как-нибудь. А пока обними меня покрепче. – И княжна уткнулась в родное плечо.          Радость придавала Свободе сил, и она не провалялась в постели долго. Тяжесть в голове, тошнота, жажда и слабость после перебора с зельем отступали, здоровый сон восстановился, и уже на третий день княжна немного прокатилась на Бурушке. Счастье мурлыкало у сердца, когда в одной своей руке она сжимала руку Смилины, а во второй – пальцы отца, всю жизнь носившего звание «второго батюшки».
          Охота затевалась с поистине княжеским размахом. В ней готовились принять участие три своры собак и все ловчие Полуты. Денёк выдался сухой, хоть и облачный. Подморозило, ледок на лужах хрустел под каблуком, а в воздухе звенела, пощипывая за нос и щёки, близость зимы. Князь Ворон со сворами не пошёл, предпочёл отправиться в одиночку, захватив с собой одну собаку, лук, стрелы и нож. Свобода, в подпоясанной кожаным ремнём меховой безрукавке и лисьей шапке, ехала на Бурушке, а Смилина держалась рядом с её стременем. Ловчие поделились на три ватаги – по количеству свор.
          – Признаться, охоту ради увеселения не люблю, – тихо молвила женщина-кошка. – Другое дело – ради пропитания. Хозяина обижать не хотелось, вот и пошла.
          – Кто ж тебя заставляет-то? – рассмеялась Свобода. – Не убивай никого, просто гуляй в лесу. Ягоды вон можешь пособирать. Клюква ещё есть.          Охота вышла удачной. Ватага князя Полуты добыла матёрого лося и двух оленей, Свобода погналась за косулей и метко подстрелила её, а Смилина поймала нескольких рябчиков, даже не воспользовавшись оружием. Она собиралась тут же, прямо в лесу, зажарить их и съесть.
          – Меня угостишь? – приласкалась к её плечу Свобода.          – Ну, коли желаешь, – усмехнулась оружейница. – Пойду, дровишек для костра наберу.
          Князь Ворон отбился от всех и бродил где-то в одиночестве.          – Ау! – позвала его Свобода. – Государь Ворон! Ты где? У нас рябчики есть, пойдём кушать!          Тот не отзывался: наверно, забрёл далеко. Свобода ходила по опавшим листьям, гладя стволы и улыбаясь светлым, весёлым мыслям: о дорогой её сердцу Смилине, о предстоящей свадьбе, о том, что Бурушке придётся делать волшебные подковы для перемещения в Белые горы.

0

7

Без своего любимого коня княжна себя не мыслила и собиралась, конечноже, взять его с собой. Она теребила белый кончик лисьего хвоста на своей шапке, дышала пронзительно-чистой лесной свежестью и раскусывала терпкие красные плоды яблони-дичка.
          Смилина что-то задерживалась, и Свобода пошла за ней. Услышав какой-то приглушённый вскрик, она с ёкнувшим сердцем бросилась на звук, продралась сквозь кусты орешника и…
          Смилина стояла, истекающая кровью и вся ощетинившаяся стрелами, торчавшими из её могучего тела. Четыре стрелы засели у неё в спине, несколько – в груди и плечах; в левом бедре застряли две, а в правом – одна. Похоже, она попала в вероломную ловушку: её застали врасплох и обстреляли со всех сторон – молниеносным залпом, так что все стрелы вонзились разом… Обыкновенный человек от стольких ран, наверно, уже давно умер бы, но женщина-кошка даже не шаталась. Её окружил засадный отряд: Свобода узнала людей князя Полуты.
          Её крик зажала крепкая мужская рука.          – Княжна, не рыпайся, – сказали ей. – Тихо. Тебе ничего не сделают.          Воины расступились, и из-за их спин вышел сам Полута. В руках он держал лук с наложенной на тетиву стрелой, и в его взоре уже не было той неподвижности и пустоты. Маска гостеприимства и благодушия упала, открыв лик застарелой злобы.
          – Ну что, кошка? Настал твой смертный час. Ежели ты думала, что я позволю тебе породниться со мной и заполучить мою дочь, то здорово ошибалась… Я ничего не забываю и ничего не прощаю. Никогда. То, что ты сделала, нельзя простить.
          Смилина, бледная, но непоколебимая даже с дюжиной стрел в теле, сказала:
          – Зря ты так, княже. Твоя ненависть губит тебя самого.          – Ну, поговори, поговори перед смертью, – с ухмылкой-оскалом и ледяным огнём во взоре отозвался Полута.          Ладони Смилины вспыхнули, а в следующий миг загорелись все стрелы в ней. Странное, жуткое и завораживающее зрелище отражалось в глазах воинов, плясало отблесками огня.
          – Отойди, княже, ты можешь погибнуть, – сказала женщина-кошка негромко, глядя на него исподлобья.          Чуть приметное движение пальцами – и из её раскинутых в стороны рук вылетели толстые струи пламени. У половины воинов одежда вспыхнула, и они с криками принялись кататься по земле, прочие начали пятиться прочь от огромной женщины-кошки, в чьих руках пламя было и орудием труда, и смертельным оружием. Полута стоял, нетронутый огнём. Он как будто даже не заметил, что произошло с его людьми. Свобода, ударив одного из державших её дружинников в пах, а второго – в кадык, освободилась, бросилась к Смилине и заслонила её собой.
          – Отец, что ты делаешь?! Опомнись! – молила она его, силясь разглядеть за пеленой огненного безумия в его глазах хоть каплю человеческой души.
          – Отойди, – оскалился он, натягивая лук.          – Нет! – крикнула девушка.          – Милая, не надо. – Руки Смилины тёплой тяжестью легли ей на плечи.          Полута натянул лук и целился Свободе в грудь.
          – Ну что ж… Коли так, тогда умрите обе. Это мой вам свадебный подарок. Пусть лучше моя дочь погибнет, чем достанется тебе, кошка.          – Полута! – раскатисто грянул вдруг зычный голос…          Душа Свободы, висевшая на ниточке, оборвалась в мертвенно-зимнюю тьму. Полута вспугнутым зверем повернулся на звук, и безжалостная стрела, сухо просвистев, пронзила сердце непримиримого князя.
          Уже сидя на холодной прелой листве, Свобода обернулась. Князь Ворон стоял неподалёку с жёстко сжатым ртом, ледяным взором и кровавыми царапинами на щеке, и его рукас луком медленно опускалась.
          Смилина, до этого мига стойко державшаяся на ногах, застонала и начала оседать, словно тающий сугроб. Но наземь она не легла, только опустилась на колени. Обгоревшие древки стрел уже погасли и курились дымом.
          – Смилинушка… Лада моя, – плохо чувствуя собственные губы, лепетала Свобода.          Она гладила бледное лицо возлюбленной, а та улыбалась ей с усталой нежностью.          – Не плачь, ягодка. Меня не так-то просто убить.
          Слёз не было. Сухие рыдания прорвались из груди княжны, когда она обернулась и бросила взгляд на тело Полуты. Он лежал со стрелой в сердце, вперив в серое небо изумлённый взор, и в его широко раскрытые глаза начал падать крупными хлопьями первый снег.
          – Батюшка… Что же ты… Что же ты натворил…          Снег падал и на плечи Смилины, усыпая её нарядный кафтан, продырявленный стрелами. Рука князя Ворона ласково коснулась щеки Свободы, приобняла княжну.          – На меня тоже было покушение. Они меня в медвежью яму с кольями заманить пытались. – Он добавил, обратив взгляд на Полуту: – Гордыня его погубила.
          Собравшимся ловчим и не участвовавшим в покушении дружинникам он объявил:          – Я, великий князь Воронецкий, свидетельствую: князь Полута во власти безумия пытался лишить жизни свою собственную дочь и её избранницу Смилину, а также меня самого. Все земли и люди Полуты временно переходят в подчинение ко мне. О его вдове и малом сыне я позабочусь, а когда княжич подрастёт, станет править сам. Мои войска через пять дней будут у стен Кримиславца.
          Свобода, поднимаясь на подкашивающиеся ноги, пролепетала снежно-мёртвыми губами:          – Войска? Батюшка… ты же обещал! Ты обещал мне…          Ворон взглянул на неё ясными, по-зимнему чисто блестящими очами. Пригнув её голову к себе, он поцеловал её в лоб и в губы.
          – Не бойся. Крови не будет, – молвил он. –Это только для поддержания порядка.          – Скажи, ты знал? – Свобода всматривалась в его глаза, молодые и древние одновременно. – Знал, что так будет?          Ворон вздохнул.
          – Судьба не всегда даёт себя читать, а толковать читаемое бывает трудно. Но здесь и без предвидения подвох был ожидаем. Я готовился к любому повороту событий.          Свобода вновь осела рядом со Смилиной, ловя её затуманенный болью взгляд.          – Что же делать… Что же я буду теперь делать? – заблудившимися снежинками слетел с её губ полушёпот – полувздох.
          Рука отца легла ей на голову.          – Жить, милая. Ты будешь жить и любить.          Четырнадцать стрел извлекли из Смилины. Те, что торчали впереди, оружейница выдёргивала сама и тут же прижигала раны огненным пальцем. Пригорающая плоть шипела, лицо женщины-кошки кривилось в клыкастом оскале. Раны на спине прижигали горящими головнями. Свобода вскрикивала всякий раз, словно это её собственное тело жгли, а Смилина успокаивала:
          – Ну, ну, лада… Всё до свадьбы заживёт.          *          Весна тряхнула щедрыми рукавами над землёй, и посыпались светлые деньки, полные солнечного звона капели, робкой дрожи подснежников, небесной синевы и птичьих переливов. Могучее дыхание светлоокой девы растопило снег, и Белые горы оделись в душистый дурман цветения. То не метель мела-завывала – то кружились в безудержной пляске лепестки яблоневого цвета; то не гром осенний гремел – это белогорские водопады оттаяли и засверкали в солнечных лучах радужными облаками брызг.
          Сколь радостно солнышко играло на золотой вышивке алого покрывала из иноземного шёлка, перехваченного свадебным венцом! Свобода вышла рука об руку со Смилиной из пещерного святилища Лалады, где струи Тиши соединили их пред ликом богини в супружескую пару. Они только что обменялись поцелуем, испив из брачного кубка, и девы Лалады обнесли их огромным, как облако, пышным венком из высокогорных цветов – неизменной принадлежностью весенних свадеб. На Свободе красовалась рубашка, вышитая поистине великой искусницей: цветы на узорах казались живыми, дышащими, хотелось протянуть к ним руку и сорвать. А в рисунок на подоле вплеталась подпись: «Любоня-мастерица, дочь Одинца-кузнеца».
          – Ну что, жена, пойдём к гостям? – Смилина, в расшитом золотыми узорами чёрном кафтане с алым кушаком, сияла гладкой головой в лучах дневного светила, а её косу отягощал яхонтовый зажим-накосник.
          В Кузнечном возвели огромную деревянную кровлю на толстых столбах, под которой размещались праздничные столы. Пять сотен гостей со всей округи сейчас ели и пили там, ожидая молодожёнов. На этой роскоши настоял князь Ворон: он хотел сделать этот день незабываемым не только для своей дочери, но и для людей, среди которых княжне предстояло жить.
          – Сейчас пойдём, лада, – улыбнулась Свобода, и солнце искрилось в её степных глазах, а на высоких скулах цвели маки. – Мне только надобно кое-что сделать напоследок.
          – Я могу помочь? – нежно завладевая руками молодой супруги, спросила оружейница.          – Нет, счастье моё, я должна сделать это сама, – посерьёзнев, ответила княжна. Она вскочила на Бурушку и, склонившись с седла, звонко и шаловливо чмокнула Смилину в голову. – Не грусти! Я скоро!
          Конь на волшебных подковах вынес её через проход на бескрайний луг. В светлой дымке белели горные вершины, разноцветье колыхалось ярким ковром – свадебным ковром для всадницы в алом покрывале. Она на миг придержала коня, готового вновь сорваться в бешеную скачку. Её глаза закрылись, заблестев слезинками меж ресниц, а пальцы коснулись чёрного ожерелья на шее.
          – Ну что, прокатимся, матушка?..          Скачка покатилась горным обвалом, стремительным и неостановимым. Она обгоняла ветер, летела наперегонки со временем, и звёздная лента вечности расстилалась для неё широкой дорогой. Не было такой беды, которая могла бы остановить эту скачку. Не было такой преграды, которая встала бы на её светлом пути. Только плащ из весны осенял её, только песня ветра, только терпкий дух трав и поясные поклоны цветов провожали этот бег. Конь замер на краю обрыва, с которого открывался вид на горную долину: на зелёном одеяле травы раскинулось другое торжественное собрание свадебных гостей – пушистых и стройных елей. Извилистая лента реки нестерпимо сияла солнечной гладью. Всадница, окидывая влажным взором этот простор, улыбалась яркими, девичьи-свежими губами.
          – Как я люблю вас, Белые горы! – воскликнула она. – Тебе нравится, матушка? Это же чудесный край! Как я могла жить без него столько времени?!          Ей отвечал ласковый вздох ветерка, игравшего богатыми складками покрывала. Незримые пальцы ветра по-матерински заправляли и приглаживали выбившиеся из косы прядки.
          – Ты была рождена для свободы, – продолжала всадница, и белогорский простор внимал каждому её слову с неустанно-ласковым вниманием. – И для любви. Всё это ты заслужила, как никто иной, но отмерено тебе было скупой мерой. Я отпускаю тебя, матушка. Отныне я посвящаю тебе каждый свой день, каждый вздох, каждую радость, каждую зарю.
          Княжна развернула притороченный к седлу алый стяг, на котором золотыми буквами было вышито: «Победа». Воткнув заточенный конец древка в землю, она сказала:
          – Это твой стяг, твоя победа и твоя земля. А я – твоё продолжение. Лети, свободная!..          Пальцы девушки рванули ожерелье, и бусины посыпались с обрыва, а в небе воспарила белоснежная птица. Она заскользила в высокой синеве, обнимая сенью своих крыл дарованную ей землю.
          Слезинки ещё не высохли на щеках Свободы, когда она вернулась к своей супруге, ожидавшей у святилища. Соскочив с седла и сияя улыбкой, княжна бросилась в её объятия.
          – Ну, вот и всё. Я снова с тобой. Ты тут не скучала?          Пальцы оружейницы поймали одну слезинку на упругой щёчке возлюбленной.          – Жаль, что я не смогла разделить с тобой то, что ты делала сейчас. Но что бы это ни было, я рада, ежели оно принесло тебе облегчение.
          Уловив в любимых синих очах тень грусти, Свобода прильнула к груди женщины-кошки с безоглядной нежностью.          – Лада, с этого мига мы будем делить всё: каждый день, каждый вздох, каждый рассвет и закат. Каждую весну. Каждый листопад. И звон ручьёв, и гром водопадов. И это небо, и эти вершины! И одно сердце на двоих.
          Цветущие лесные яблони у пещеры-святилища роняли белые лепестки, а ветер, расшалившись, закрутил их вихрем вокруг слившейся в поцелуе пары. И стук двух сердец влился в песню весны, развернувшей над землёй стяг своей победы.
                 Часть 3. Юность оружейницы. Четырнадцать стрел. Семейные узы                 Крупные, могучие руки Смилины с годами покрылись мерцанием: крошечные частички стали, золота, серебра и пыли из самоцветных каменьев намертво въелись в пропитанную силой Огуни кожу. На руках оружейницы были словно всегда плотные перчатки надеты – так они огрубели. Ничто их не брало: ни открытый огонь, ни раскалённая добела сталь, а в пригоршни можно было наливать расплавленные металлы. Каждая из двух пятёрок кряжистых и узловатых, как дубовые ветви, пальцев служила ей верой и правдой ужецелую пропасть лет. Доводилось этим рабочим рукам держать и кое-что понежнее стальных заготовок, клещей да молотов: пальчики возлюбленной, яблоневые веточки, крошечных дочек, внучек и правнучек.
          Сейчас они трудились над заготовками для будущего клинка. Молот с гулким звоном ковал самую лучшую сталь, какую когда-либо варили в Белых горах, превращая её в небольшие прямоугольные пластинки. «Бом-м, бом-м», – громко, пронзительно пел молот, и наковальня отзывалась дрожью и гулом. За нею работала только Смилина, прочим мастерицам кузни на Горе она была бы слишком высока.
          Тридцать шесть одинаковых кусочков были готовы. Им предстояло стать слоями в составе двенадцати пластинок большего размера – по три в каждой, но не сейчас, а спустя тридцать шесть лет. Шутка ли – двенадцать слоёв волшбы, каждому из которых зреть три года!
          Тридцать шесть лет – примерно за этот срок женщина-кошка проходит путь от рождения до вступления в брачный возраст. Да, всё равно что дочь вырастить. Меч – тоже дитя, и не менее драгоценное, любовно выпестованное, впитавшее тепло рук мастерицы и раскалённую силу Огуни.
          Дюжина пластин будет зреть ещё тридцать лет: соединительной волшбе тоже нужно дать «отлежаться». Коли поспешишь – меч будет уже не тот. Спешка может загубить всё дело, поэтому оружейницы терпеливы и выдержанны. За эти годы вошедшая в брачный возраст женщина-кошка построит дом, скопит достаток, найдёт свою суженую и обзаведётся детишками.
          А тем временем настанет пора доставать двенадцать пластин, чтобы работать с ними далее. Каждая из них завёрнута в пропитанную маслом ткань, запечатана в слой воска, поверх которого – слой глины и слой смолы. Правило таково: мягкое – внутри, твёрдое – снаружи. Как достать пластину из этого защитного кожуха? Нужно «окликнуть» волшбу пластины, позвать её. Она откликнется из глубины, запоёт. Песня звучит всё громче, сильнее. И тут мастерица резко выдыхает. Крак! «Скорлупа» треснула.
          Двенадцать пластин превратятся в четыре бруска: опять соединительная волшба, проковка и новый кожух для защиты на следующие сорок лет. За это время старшие дочки женщины-кошки повзрослеют и выйдут на поиски своей судьбы. Может быть, даже и успеют найти. А у родительниц будет подрастать пара-тройка младшеньких – скорее всего, белогорских дев. Семья растёт, в доме тесно, шумно, но весело. Случаются и недоразумения, но примиряются все быстро. Те дочери, которые привели жён в родительский дом, отделяются и вьют свои гнёздышки. И вот уже поменьше народу под одной крышей.
          Четыре бруска созрели. Кожух вскрыт, идёт дальнейшая работа: бруски соединяются попарно, проковываются и отправляются на созревание уже на полвека. Женщина-кошка держит на руках внучек. Младшие дочки, белогорские девы, вылетели из родительского гнезда, и в доме освобождается место: старшие тоже живут своим домом. Становится тихо. У женщины-кошки на висках серебрятся только самые первые седые волоски, а вот её ладушка сдаёт понемногу. Ещё прям и гибок её стан, походка – что лебёдушка плывёт, но около глаз лучатся морщинки, а косы уж наполовину седые. Но она решается родить дочку-последышка, самую младшенькую и нежно любимую.
          Вот и минуло полсотни лет. Кожухи открываются, чтобы освободить два бруска – половинки будущего клинка. Их соединяют волшбой, которой придётся зреть ещё дольше – все сто лет. Клинку вчерне придают очертания будущего меча. Он ещё не доведён до блеска, не заточен, ему нужно обрасти наружными слоями волшбы. А женщина-кошка сидит под цветущей яблонькой в своём саду одна: её лады не стало. Приходят в гости дочери с внучками. Уже и первые правнучки есть – пока ещё свернулись калачиком в утробах своих матушек. Что ей дальше делать? Коротать свой век в одиночестве и греться сердцем около малышни, вспоминая свою ладушку-лебёдушку? Или, быть может, посвататься к какой-нибудь тихоне-скромнице, засидевшейся в невестах? Есть и такие. Никак не могут найти свою суженую, а годы молодые летят журавлями, да только весной назад не возвращаются… Нашлась такая девушка-вековуша: тридцать лет в невестах ходит, глядит печальными глазами на счастливые парочки. Бывало, свяжет носочки детские – просто так, ни для кого. Положит перед собой да и зальётся слезами: «Где же ты, моё дитятко? Когда ж ты голубком сядешь на моё оконце?» Уж приданое в сундуке залежалось, яснень-травой пересыпанное: детские вещички, бельё, отрезы ткани на одёжу. А главное, кому отдать сердце своё нетронутое? Куда тепло девать нерастраченное? С племяшами, что ли, нянчиться, доживая свой век пустоцветом? А на пороге дома стоит вдова – с серебром в кудрях, но ещё крепкая и ясноглазая. Потупила вековуша очи, платочек теребит, а у самой ком в горле. А за окошком – весна бурлит, Лаладина седмица вовсю гуляет, суженые друг друга находят… «Согласна», – слетает с дрогнувших в грустной улыбке уст.
          И вот она уже с двумя косами вместо задержавшейся одной – хозяюшка в опустевшем доме вдовы. Ей уже за сорок перевалило, но что для белогорской девы сорок лет? На вид– девушка: и голос звонок, и станом гибка, и личико гладкое. Шьёт-вышивает рубашки для своей супруги, а та нет-нет да и поцелует её по-родительски, а не как жену. Но искорка вспыхнула: обняла, прижала к себе молодое тело женщина-кошка. А старые яблони в саду подняли веточки, расцвели да как вдруг разродились большим урожаем! Уж и печёт молодая супруга пироги, в бочках мочит, и сушит, и мёдом заливает – а всё девать плоды некуда. И вдруг упало яблочко из её руки, покатилось прямо под ноги седовласой кошке. Она – к жене: «Что с тобою, голубка? Занемоглось тебе?» Нет, не занемоглось. Просто теперь есть кому надеть те связанные «просто так» малюсенькие носочки…
          Взрослые дочери улыбаются: «Ого, матушка! Есть ещё в тебе огонь…» А кошка думает: «Вот ещё на старости лет радость привалила! Мне уж в Тихую Рощу пора, а тут такое… Хватит ли моего веку последышка вырастить?»
          Веку хватит в самый раз, а тем временем клинок созрел внутри. Началась работа над наружной волшбой: по сорок лет на слой, а всего слоёв – двадцать четыре. Много рук над Великим Мечом потрудится, не одно поколение сменится, пока он наконец не попадёт к Твердяне.
          …Смилина ещё не знала имени своей далёкой наследницы, в чьих мастеровитых руках меч приобретёт свой окончательный вид, дабы послужить Белогорской земле в тяжёлуюдля неё годину. Пока она лишь начала работу над клинком, одевая тридцать шесть пластинок в сеточку первого слоя волшбы. Задумывая это своё детище – воистину, всем мечам меч! – в отличие от воображаемой женщины-кошки, примерный жизненный путь которой прослежен выше, она точно знала, что на её век придётся лишь самое начало рождения этого величайшего оружия, а завершать дело будут потомки. Она примерно подсчитала время, которое требовалось на его изготовление: выходило около двенадцати веков. Её покрытые мерцающими «перчатками» руки сплетали нить волшбы в тонкое поющее кружево, которое ложилось на сталь и впитывалось в неё сияющими жилками.
          Обмакивая тонкие полоски ткани в свежее льняное масло, Смилина заматывала ими заготовки. Каждая пластинка была снабжена ручкой – стальным стержнем. В горшке золотился растопленный воск, и оружейница погружала в него пластинку за пластинкой, держа за стержни-рукоятки. Когда воск схватился, настал черёд глины: ею Смилина заполняла деревянные ящички с прорезями в крышках. Вставляя покрытые двумя защитными слоями заготовки в прорези, женщина-кошка загибала стерженьки, чтоб пластинки не проваливались внутрь до самого дна.
          Когда глина высохла, деревянные стенки были сняты, открыв кирпичи с торчащими стерженьками. Их Смилина поместила в туески чуть большего размера, залив оставшиеся пустоты жидкой смолой. Теперь зреющая волшба была надёжно защищена.
          – Через три года достанем вас, – молвила оружейница. – Спешить нам совсем ни к чему, правда?          Окончив работу в кузне, Смилина отправилась домой. Проходя по цветущему саду, она сняла шапку и задержалась у яблонь, задумчиво ронявших лепестки. Те, словно крупные хлопья снега, устилали собой дорожки и падали на плечи женщины-кошки. Усевшись на деревянный чурбак под яблоней, Смилина молчаливо слушала вечерний покой. Закат догорал на белых вершинах, лес темнел на склоне горы, а из трубы её дома шёл дымок. Коса, спускавшаяся вдоль спины оружейницы, отличалась от яблоневого цвета лишь пепельно-серебристым оттенком, а брови, когда-то горделиво-собольи и жгуче-чёрные, теперь нависли над глазами, блестя инеем прожитых лет. Но очи под ними сверкали всё те же – незабудковые и молодые.
          «Лада, ладушка…» – вздохнулось ей.          А к ней бежало черноволосое и синеглазое юное создание четырёх лет от роду. Правнучка? Праправнучка? Нет.
          – Матушка Смилина! – Смешной тоненький голосок откликнулся в сердце женщины-кошки эхом нежности.          Оружейница подхватила девочку, совсем крошечную по сравнению с ней самой. Её покрытые жёсткими мерцающими «перчатками» руки не причиняли этому хрупкому цветочку боли.
          – Здравствуй, Вешенка, здравствуй, счастье моё…          Это маленькое счастье упало звёздочкой в её ладони на склоне лет, когда Смилина уже не ждала таких подарков от судьбы. Как и та воображаемая женщина-кошка, оружейница задумывалась: а хватит ли оставшихся ей лет, чтобы увидеть, как дочка растёт и превращается в прекрасную девушку-невесту? Но как бы то ни было, этот звонкий бубенчик ворвался в начавшую сгущаться тишину её души и озарил её своим смехом.
                  *                 Смилина была последним ребёнком в семье. Уже когда матушка Верба носила её под сердцем, никто не сомневался: плод – опасно крупный. Огромный живот измучил Вербу.          – Ох, не разродиться мне, – тяжко вздыхала она.          – Родишь, куда денешься, – успокаивала Вяченега.
          У них уже было трое дочерей – две кошки и белогорская дева. Статная, зеленоглазая красавица Верба сияла в самом расцвете своих женских сил, но эта беременность, казалось, выжала из неё все соки. Ребёнок как будто вбирал в себя всё. Мать поблёкла, осунулась, её не узнавали даже самые близкие.
          Роды начались обычно, но схватки вдруг прекратились на сутки. Верба уже собиралась вставать с постели, решив, что они оказались ложными, но тут всё началось по-настоящему. Вяченега была в руднике на работе, а когда вернулась, испуганная помощница повитухи сообщила:
          – Твоя супруга теряет много крови, мы ничего не можем сделать… Наверно, матка разорвалась. Дитя очень большое и сильное! Оно просто растерзало свою мать! Но выйти оно не успело. Схваток больше нет. Ежели так дальше пойдёт, оно там задохнётся, так и не родившись!
          Вяченега, суровая и молчаливая, скупая на выражение чувств, стиснула челюсти.          – Моя жена умирает? – только и спросила она.          – Да, – был печальный ответ.          Женщина-кошка прошла в баню, где рожала Верба. Окровавленная, как мясник, повитуха трясущимися руками выбрасывала пропитавшуюся солому и подкладывала сухой. Вяченега склонилась над женой, на чьём восково-бледном, заострившемся лице уже проступала маска смерти. Широко распахнутые, застывшие глаза цвета весенней травы, утопавшие в измождённых голубоватых глазницах, смотрели в потолок.
          – Верба, – позвала женщина-кошка, кладя ей на лоб тёмную от работы в руднике руку. – Вербушка, ты слышишь?          Ответа не последовало, но веки женщины страдальчески дрогнули. Вяченега попыталась вливать в неё свет Лалады, но всё было тщетно: слишком велика оказалась кровопотеря и внутренние повреждения. На несколько мгновений Вяченега закрыла глаза, и её чёрные брови сдвинулись в одну жёсткую черту. По её волевому лицу пробежала судорога душевной боли, а потом она прошептала, вперив в жену острый, жгуче-нежный взор:
          – Прости, милая. Я должна спасти хотя бы дитя. Эти две курицы только погубят его своим бездействием.          Повитуха вскрикнула: у женщины-кошки в руке блеснул нож. Другой рукой она снимала боль супруги, наполняя её светом Лалады. Клинок вспорол огромный болезненно-жёлтый живот, нарисовав на нём кровавую «улыбку». Накрыв поцелуем мертвенные губы Вербы, Вяченега просунула руку в рану и извлекла на свет такого крупного младенца, что удержать его было просто невозможно. Новорождённая выскользнула из дрогнувшей руки родительницы-кошки и упала на солому.
          – Вот так дочурка! – вырвалось у потрясённой Вяченеги. – Это ж целый телёнок…
          Она откусила пуповину и перевязала суровой ниткой. Девочка молчала, глядя на неё совершенно осмысленным, недетским взором, словно понимала, что произошло. Вяченега поднесла малышку к лицу Вербы, и та, взглянув на дочь, затихла навеки. Повитуха с помощницей охали, а Вяченега, покачивая ребёнка и похлопывая его по попке, бормотала:
          – Ну, ты хоть закричи, что ли…          Одной рукой прижимая дитя к себе, другой она закрыла глаза жены.          Соседки готовили Вербу к погребальному костру: обмывали, наряжали. Вяченега сидела на крыльце с потерянным в сосновой дали взором, а малышка кормилась у её груди. Трое старших дочек испуганно окружили родительницу:
          – Что с матушкой Вербой? Её одевают чужие тёти, а она не шевелится!          – Матушка Верба ушла к Лаладе, – проронили суровые губы Вяченеги. – Вы уж большие у меня. Справитесь.
          Трёхлетняя Ласточка закрыла ладошками лицо и заплакала. Веки Вяченеги, до сих пор почти неподвижные, наконец дрогнули.          – Тихо. Не реветь, – сказала она. – Тихо, Пташка. Зато у вас теперь есть сестричка.
          Девочки-кошки сдержались. Сев по бокам от родительницы, они растерянно и хмуро смотрели вдаль, на всезнающие, недосягаемые в своей мудрости вершины.          Дом осиротел. В нём поселились две троюродные сестры Вяченеги, чтоб помогать по хозяйству; главе семейства же приходилось брать новорождённую дочку с собой в рудник, чтоб прикладывать к груди. Рабочий день был долгий, не оставлять же малышку дома без молока! Кошки-рудокопы, с которыми она работала плечом к плечу, качали головами:
          – С ума ты сошла, Вяченега? Вот как завалит нас… И малую – вместе с тобой. Да и чем она тут дышит? Не годится так…          – А что прикажете делать? – невозмутимо пожимала та плечами. – Дитё кормить надо.          Но Огунь миловала овдовевшую труженицу. Смилина, привязанная к животу родительницы широким кушаком, вела себя тихо, но кушала часто и помногу.
          – Молчунья, – говорили работницы рудника. – Как будто понимает: чем шире рот, тем больше попадёт в него пыли.          Так с самого своего рождения Смилина впитала жар земных недр – можно сказать, с молоком матери. Потом, когда её спрашивали, отчего её волос так чёрен, она шутила: «Моя матушка трудилась в руднике и носила меня под землю с собой. Вот там-то мои волосы и почернели».
          Девочка стала общей любимицей, с ней нянчились все, у кого хоть ненадолго освобождались руки. Вяченега не просила о послаблениях, работала наравне со всеми, выматывалась до обмороков, чтоб прокормить семью. Она исхудала и осунулась, а от тяжкого труда у неё стало меньше молока. К счастью, девочке уже можно было давать прикорм, это и выручало.
          – Загонишь ты себя совсем, родимая, – вздыхали сёстры. – Свалишься – а детки на кого останутся?          Вяченега только стискивала, как обычно, челюсти до желваков, и ничего не отвечала на такие речи. Скупа она была на ласку, но дочек любила жаркой, простой и суровой, звериной любовью. Лишь с Ласточкой она смягчалась и становилась нежнее: та очень остро переживала смерть матушки Вербы. Едва родительница заходила в дом, ещё чумазаяот подземной пыли, девочка бросалась к ней, обнимала, и расцепить её ручонки насильно Вяченеге просто не хватало духу. Так и ужинала она с нею на коленях. Ласточка даже грудную сестричку пыталась ревниво отпихивать, и женщине-кошке приходилось мягко ставить дочку на место. Сёстры советовали ей найти новую супругу, но та, взглянув в полные слёз Ласточкины глазёнки, понимала: другую матушку она не примет. Так и жили они.
          Смилина с малых лет отличалась большим ростом. В три года она выглядела десятилетней, а в десять уже пошла работать вместе с матушкой в рудник. Казалось, вся сила Белогорской земли сосредоточилась в этой девочке – светлой и незлобивой, спокойной, как весеннее небо над горами. Смилина обгоняла в труде даже взрослых кошек-рудокопов, и сдержанная на нежности Вяченега говорила ей:
          – Ты – моя опора.          Эти слова были Смилине дороже самых пространных ласковых речей. Зато с сёстрами у неё не ладилось: казалось, те затаили на неё обиду, виня в смерти матушки Вербы. Но задирать её ни сестрицы, ни соседские сверстницы не решались. Ещё бы: кто полезет к такой громадине, чьи кулачищи – как две отборные репы? Когда ребятишки её возраста ещё озорничали, предавались детским играм и лишь начинали понемногу помогать родительницам по дому, у Смилины уже была настоящая «взрослая» работа, причём одна из самых тяжёлых и опасных. Её и за ребёнка-то никто не принимал: к двенадцати годам она уже догнала в росте матушку Вяченегу.
          Однажды она спросила родительницу:          – Ты тоже думаешь, что матушка Верба умерла из-за меня? Получается, что это я убила её?..
          Вяченега потемнела, как предгрозовое небо, и долго не находила, что ответить. Желваки ходили на её скулах. Угрюмо сверкая глазами, она спросила:          – Кто тебе сказал такую чушь?          – Но… Все так думают, – пробормотала Смилина, и её горло царапало что-то неудобоглотаемое, жестокое и солёное. – Сестрицы… И тётушки…
          Тяжёлая рука матушки Вяченеги легла ей на макушку.          – Запомни, родная: матушку Вербу убила я. Ты застряла у неё в животе, и я вырезала тебя оттуда ножом, иначе ты бы погибла. Конечно, матушка Верба истекла кровью.
          Но Смилина чувствовала: родительница брала на себя её вину, чтоб успокоить.          – Ежели б я не уродилась такой… большой, матушка Верба была бы жива, – прошептала она.          – Ты ни в чём не виновата, – устало закрыла глаза Вяченега. – А уж в том, что ты такою родилась, твоей вины быть не может и подавно. Так вышло. А почему так вышло, про то никому не ведомо.
          Вскоре Смилине стало трудновато работать в руднике из-за своего роста. Она перебралась на поверхность – вытаскивать добываемую руду. Но больше всего её завораживала работа кузнеца: под ударами молота раскалённая добела болванка могла превратиться во что угодно – серп, косу, заступ, меч или топор. Это было дышащее жаром чудо, которое ей хотелось творить своими руками.
          – Вряд ли кто возьмёт тебя в учёбу даром, – сказала родительница. – Мне нечем заплатить: мы и так еле сводим концы с концами. Ещё вот приданое для твоей сестрёнки Ласточки собирать надо.          Сёстры-кошки пошли по стопам Вяченеги – в рудник. А куда им было ещё идти? Все вместе они зарабатывали Ласточке на приданое: отдавать дочь в дом будущей избранницы нищебродкой-бесприданницей Вяченеге не позволяла гордость. Смилина, переняв у родительницы привычку гонять на скулах желваки, думала: «Нет, я так жить не буду. Моя жена будет как сыр в масле кататься. Будет кушать вдоволь, носить красивую одёжу, золото и самоцветы. И у моих деток тоже всего будет вдосталь. Вот матушка Вяченега горбатится как проклятая, а толку? Всё равно во всём себе отказывает, чтоб скопить это приданое, будь оно неладно… Нет, надобно придумать что-то другое».
          Она попросилась в ученицы к оружейнице средней руки, а в качестве платы за учение обещала батрачить на неё день и ночь безвозмездно.          – Кхе, – поперхнулась мастерица, окидывая потрясённым взором огромную Смилину, которой она едва до подмышки доставала. – А хлеб ты тоже мой есть будешь? Мне ж тебя не прокормить, громилу этакую! Ты, поди, одна за пятерых кушаешь!
          – Да я сама себе пропитание добуду, – заверила та. – Рыбу ловить стану, охотиться помаленьку… Не объем, не обопью тебя. А работать я умею. Всё, что скажешь, стану делать.
          Оружейница подумала, подумала, да и согласилась. Свою выгоду она тоже получала: кто ж откажется от даровой работницы, да ещё такой могучей, способной горы сворачивать в самом прямом смысле? В хозяйстве сгодится.
          Родительница сказала:          – Ну, учись. Может, и выйдет какой толк. Не всем же нам на рудниках пупок рвать.          Получив сие благословение, Смилина и пустилась в свои скитания от кузни к кузне. Не все соглашались брать её на этих условиях – особенно большие мастерицы. Они «кого попало» к себе в обучение принимать не хотели. А вот оружейницы поскромнее не кичились ни своим именем, ни мастерством. У соседей-людей тоже было чему поучиться, иСмилина отправилась в Воронецкие земли, где и оставила своё сердце…
                  *                 Дверь темницы с грохотом открылась, и вошёл князь Полута в сопровождении стражи. Глаза его блестели пустыми ледышками. Смилина поднялась ему навстречу.          – Ты свободна, выходи, – сказал князь.
          Эта внезапная перемена озадачила женщину-кошку. Только что Полута был настроен непримиримо, брызгал ядом и яростью, готовый растерзать её на кусочки, а тут – как будто подменили его. Очи его мерцали светлыми льдинками, а внутри ощущалась чёрная бездна, в которую и заглядывать было жутко.
          Князь Ворон сидел у постели Свободы, держа руку девушки в своих, и взгляды этих двоих друг на друга сияли большим и тёплым чувством. Княжна называла его батюшкой, и ежели б не это обстоятельство, Смилине было бы впору ревновать: так ласково великий князь Воронецкий взирал на Свободу, так преданно ловил каждый её взор, каждое движение. Он был готов сдувать с неё пылинки, и в его переменчивых, жутковатых глазах, то зимне-пронзительных и властных, то мудрых и задумчивых, проступала пристальная,жадная нежность. В глазах Свободы сиял девчоночий восторг, безоглядная очарованность этим человеком.
          А Полута продолжал удивлять.          – Ты просишь руки моей дочери? Что ж, бери, она твоя.          Двумя зимними молниями блеснули глаза князя Ворона. Будь эти молнии копьями, Полута сейчас висел бы, пригвождённый ими к стене. Смилине подумалось: уж не приложил ли к этой странной перемене свою руку этот сутулый человек в чёрных одеждах? Что он сделал с Полутой, что такого сказал ему, что тот словно наизнанку вывернулся? Как бы то ни было, и Смилина, и Ворон получили приглашение на охоту, которая, по словам Полуты, обещала быть роскошной.
          – Кто тебе этот человек? – спросила Смилина, всматриваясь в глаза любимой. – Что значит «второй батюшка»?
          Свобода ластилась к ней, как довольный котёнок, щекотала, теребила за уши, словно не могла наиграться. Пришлось завладеть её руками, расцеловать их и сжать в своих, чтоб не шалили. Всматриваясь в дорогое личико, оружейница видела в нём признаки улучшения: щёчки порозовели, речь стала внятной, глаза сияли живыми, тёплыми искорками. Словом, в объятиях женщины-кошки была её прежняя озорная Свобода. У Смилины понемногу отлегло от сердца, а холодно просвистевшее у висков чувство едва не свершившейся потери сменялось теплом и облегчением.
          – «Второй батюшка» – кто-то вроде опекуна, – объяснила княжна. – Но я тебе скажу правду: он – мой отец. Мой родной, настоящий батюшка. Но только – тсс! Об этом не стоит болтать на каждом шагу.          Словом, это был день неожиданностей – и не все из них оказались приятными. Но самый главный «подарок» ждал их на охоте.
          Свобода была прелестна в своём охотничьем наряде, румяная от холода и детски-радостная. В её глазах сияло предвкушение счастья, неотвратимого, как восход солнца. Залюбовавшись ею, Смилина и сама ощутила светлую окрылённость. Но что-то всё-таки мешало женщине-кошке полностью отдаться этому упоению. «Моя? – думала она, с нежностью глядя на стройную всадницу, которая, обернувшись через плечо, одарила её солнечной улыбкой. – Да, вроде моя… Кажись, теперь уже бесповоротно». Но какая-то холодная тень таилась за стволами деревьев и горчила в свежем осеннем воздухе… Призрак с ревнивыми глазами, затаивший злобу.
          С лёгкостью наловив рябчиков, Смилина собиралась их поджарить. Почему бы нет? Невелика добыча, но всё не с пустыми руками. А Свобода льнула к её плечу – счастливая, разрумянившаяся победительница. Косулю она подстрелила ловко, и у Смилины с грустной теплотой ёкнуло сердце: с натянутым луком, сосредоточенная и прямая, как клинок, княжна как никогда походила на свою мать.
          – Что-то ищешь, кошка? – Из-за дерева шагнул княжеский дружинник в полном вооружении. Он улыбался, но глаза его бегали – какие-то воровские, хитрые.          – Да вот дровишек для костра ищу, – ответила оружейница.
          – Так они уже готовы и в кучи сложены по распоряжению князя Полуты, – белозубо и жизнерадостно рассмеялся воин. Был он молодым, голубоглазым, бородка – мягкая, курчавая, словно позолоченная. Словом, располагал к себе. – Он уже обо всём загодя позаботился, кормилец наш! Пойдём со мной, покажу. Возьмёшь, сколько тебе надо.
          Всё с той же приятной улыбкой воин махнул рукой, приглашая Смилину следовать за ним.          Что-то её на той полянке насторожило. Там стоял острый, мерзостный запах, но решительно невозможно было понять, откуда тянуло. То ли кто-то нагадил в кустиках, то ли… пахло чьим-то страхом.
          – Ну, и где дрова? – огляделась Смилина.          А провожатого и след простыл. В следующий миг из-за стволов в неё полетели стрелы – быстро, тихо, неумолимо. Вонзаясь в тело, они пили её жизнь, смертельный жар растекался по жилам и звенел в висках. Но она не упала на отсыревший лиственный ковёр: любовь к жизни и Свободе превращала женщину-кошку в непобедимую скалу, в глыбу, которую не так-то просто расколоть и повалить. Рявкнув медведем, она пошатнулась, но устояла. Её обступали люди князя, целясь в неё из луков, но больше пока не стреляли. Узнав среди них того миловидного парня с золотой бородкой, который теперь смотрел на неё волком, Смилина усмехнулась сквозь оскал боли:
          – Так вот, значит, какие дровишки вы мне приготовили…          – Смилина! – рассёк качающееся и предсмертно звенящее пространство леса девичий голос.          Свобода билась в руках дружинников; недавнее выражение счастья и умиротворения на её лице сменилось ужасом. А из-за спин своих воинов выступил сам Полута с луком и стрелой наготове. Он показал своё истинное лицо – оскаленное, искажённое злобным торжеством.
          – Ну что, кошка? Настал твой смертный час. Ежели ты думала, что я позволю тебе породниться со мной и заполучить мою дочь, то здорово ошибалась… Я ничего не забываю и ничего не прощаю. Никогда. То, что ты сделала, нельзя простить.
          Одну стрелу в спину она от него уже получила десять лет назад – на берегу ночного озера, на глазах у Сейрам. Сейчас вместо одной стрелы была дюжина – на глазах у Свободы. Всё повторялось, только более жестоко. Разве ещё тогда не стало ясно, что благородства от Полуты ждать не приходилось? Что его непримиримость с годами только укрепится и дойдёт до своей смертоносной крайности? Надо было ещё тогда усвоить урок, но она надеялась до последнего. Как оказалось, напрасно.
          – Зря ты так, княже, – проронили её пересохшие губы. – Твоя ненависть губит тебя самого.          Стрелы ядовитыми шипами сидели в теле, но сдаваться под натиском слабости и сверлящей боли Смилина не собиралась. Она ни за что не упадёт на глазах у Свободы. Любимая не должна видеть её поверженной. Выстоять, продержаться – ради неё. Чтобы её сердечко билось, видя, что сердце Смилины живо.
          – Ну, поговори, поговори перед смертью, – хмыкнул Полута.          Ярость Огуни взметнулась живым костром, и древка стрел вспыхнули. Дружинники ждали приказа князя, и отблески пламени в их глазах мешались со страхом. Вот чем пахло здесь: убийцы боялись своей жертвы. Ну что ж, сейчас запахнет жареным.
          Сердце Огуни заполнило её грудь, развернулось пылающим ядром, и из рук хлынула душа богини. Смилина направила её на воинов, а князя постаралась не затронуть: она не могла убить отца на глазах у дочери. Пусть даже неродного и такого… безнадёжного.
          – Отец, что ты делаешь?! Опомнись!          Это кричала Свобода, заслоняя Смилину собой. Храбрая девочка, родная и бесконечно любимая, но сейчас такая беспомощная перед ликом смертельной угрозы. Смилина хотела отстранить её, убрать с пути полёта стрелы, но княжна не двигалась с места, и от неё страхом не пахло. Она источала запах чего-то чистого, трогательного, отчего сердце щемило, а на глаза наворачивались слёзы. Она была готова отдать свою жизнь.
          «Пообещай мне одну вещь, Смилина… Обещай, что ты не станешь отдавать свою жизнь за меня. Не надо этого делать, потому что в тебе очень, очень много душевных сил. Их у тебя достанет, чтобы продолжать свой путь без меня. А вот я… Я без тебя – не жилец».
          Смилина нагнулась, дыша сладким теплом, исходившим от шеи любимой. А Полута совсем обезумел. Его неподвижные, немигающие глаза отражали серый свет дня, такой же льдистый и предзимний.
          – Ну что ж… Коли так, тогда умрите обе. Это мой вам свадебный подарок. Пусть лучше моя дочь погибнет, чем достанется тебе, кошка.
          Оставалось только ударить огнём поверх плеч Свободы. У неё точно хватит душевных сил жить дальше без этого безумца. Но Смилине не довелось даже пальцем двинуть: её опередили.          – Полута! – раздалось вдруг.
          Меткий выстрел сразил князя прямо в сердце. Стрела вылетела из лука Ворона. Он, в отличие от Смилины, не раздумывал о том, как будет выглядеть убийство отца на глазах у дочери, и его рука не дрогнула.          Смилина немного поддалась слабости и опустилась на колени: боль доконала её. Свобода переводила округлившиеся от ужаса глаза с одного своего отца, мёртвого, лежавшего со стрелой в сердце, на другого – живого, с луком в руке. Её дрожащие пальцы тянулись к лицу Смилины. Женщине-кошке хотелось её обнять и успокоить, но в груди торчали обгоревшие стрелы. Вместо неё это сделал князь Ворон. Его рот был сурово сжат, но в глазах снова горела эта жадная нежность.
          Трещал костёр, падали белые перья из небесных подушек. Плотно обхватив древко, Смилина задержала дыхание – приготовилась. Дёрнула… Глаза застлала ослепительная пелена боли, из раны хлынула тёплая кровь, пятная чистый снег. Свобода вскрикнула, прижав трясущиеся пальцы к губам. Боль отражалась в её глазах.
          – Ну-ну… До свадьбы заживёт, – измученно улыбнулась женщина-кошка, высекая из пальцев огонь и прижигая рану.
          Все стрелы были извлечены; два наконечника остались внутри, и пришлось их вырезать ножом. Смилина лежала с обнажённым туловищем на окровавленном снегу и переводила дух, покачиваясь на волнах дурноты и обессиленности. Тёплые слезинки падали ей на щёки из родных степных глаз.
          – Не плачь, ягодка, – пробормотала она. – Лучше посыпь мне снежку на раны. Горят… И испить бы…          Ей дали воды, и стало чуть легче, но о том, чтобы встать и шагнуть в проход, не могло быть и речи. В огромном теле Смилины, казалось, совсем не осталось сил, всё ушло в землю. Шестеро дюжих ловчих уложили её на телегу, подостлав чистой соломы и прикрыв от снега рогожкой. Заскрипели колёса, и Смилину закачало, усугубляя и без того терзавшую ей нутро тошноту.
          – Я здесь, ладушка, я с тобой, – то и дело раздавался откуда-то сверху дорогой сердцу голосок – не иначе, с этого исчерченного голыми ветками неба…          Приоткрывая глаза, Смилина видела стройную всадницу, ехавшую на игреневом коне рядом с телегой. Сухие губы женщины-кошки улыбались: авось, милая увидит и успокоится.
          – Как ты, моя родная? – склонялась над нею Свобода, встревоженно блестя бездонной тёплой тьмой очей.          – Жива, жива, – с усмешкой отзывалась Смилина. – Ничего, горлинка. Ничего.
          На другой телеге везли тело князя Полуты, а следом за ним – туши добытых животных. Хороша вышла охота, нечего сказать. Князь Ворон скакал впереди на чёрном жеребце, и хлопья снега осыпали его тёмные с проседью волосы, а на щеке багровели ссадины.
          Заголосила молодая княгиня Забава, выбежав навстречу печальному поезду, простёрлась на теле супруга: гонец, высланный вперёд, уже донёс до неё скорбную весть.          – Ой, да за что ж мне такая злая беда… Полута, родной мой, кормилец мой! Зачем же ты меня с сыном малым сиротками оставил? Как же так вышло?! Ехал на весёлую охоту, а обратно привезли уж неживого… Кто, кто сотворил сие злодейство?! Кто душегубец проклятый? Дайте его мне, я его руками разорву!..
          Ворон с высоты седла молвил ей:
          – Забавушка, ты с княжичем – не сироты. Вы ни в чём не будете нуждаться. Сыну твоему я стану вторым отцом. Покуда земли твоего мужа будут под моим управлением, а когда Добрыня возмужает, станет княжить сам.          Безумными очами взглянула на него княгиня. В них хлёстко зажглась исступлённая догадка.
          – Ты?! Государь… Это ты сделал?!          Ворон чуть наклонился и ответил, скорбно понизив голос:          – Супруг твой сам хотел убить меня. Великое злодеяние он замыслил. Я лишь защищал себя и Свободушку. Уж она-то ни в чём не повинна.
          – Злодей, кровопивец! – вскричала Забава, заламывая руки. – Не нужны нам от тебя подачки…          – Княгиня, я свидетельствую: на князя нашло безумие, – сказал седой и длинноусый сотник Ястреб из дружины, не участвовавший в заговоре. – Он приказал расстрелять из луков Смилину, кошку с Белых гор, а когда княжна Свобода пыталась за ту вступиться, хотел убить и её.
          – Не верю, ложь, поклёп! – Забава рухнула на колени в свежевыпавший снег и завыла, качаясь из стороны в сторону.          – Подымите её, – велел Ворон. – Ей бесполезно сейчас говорить что-либо. Потом осознает.
          Убитую горем вдову унесли на руках во дворец. Ворон спешился, а у ещё сидевшей в седле Свободы покатились по щекам слёзы. Князь, заметив это, тотчас протянул к ней руки:          – Дай, помогу слезть… Давай, дитя моё, потихоньку…
          Княжна, почти ничего не видя от слёз, соскользнула в его объятия, и он размашисто зашагал с нею на руках под снегопадом. Когда он медленно поднимался на крыльцо с резным навесом, деревянные ступени поскрипывали под двойной тяжестью, а плащ из чёрных перьев мёл их своим краем.
          – Забаву жалко, – всхлипывала Свобода. – И Добрыню…          – Жалко, моя родная, но что поделаешь, – вздохнул Ворон. – Я не мог позволить Полуте убить тебя.          Он окутал её широкими крыльями своей заботы, но и о Смилине не забыл. Женщине-кошке перевязали раны и уложили её в постель. Горло Смилины терзала жажда, и больше всего ей сейчас хотелось испить целительной воды из Тиши, да только кто бы её принёс?.. Приходилось довольствоваться отварами, которыми её потчевал князь-чародей – весьма недурными, к слову. От них прояснялось в голове и отступала боль.
          А за окном совсем завьюжило. Тёмная осенняя земля оделась белым нетронутым покрывалом, которому, вероятно, ещё предстояло растаять. Прильнув к оконцу, Свобода смотрела в снежную даль.
          – Жалко батюшку Полуту, – вздохнула она, и в её глазах расстилалась вьюжная тоска. – Хоть и с тобою неправ он был, и с матушкой грубости дозволял, и меня неволил, а всё равно сердце болит, как вспомню… Так и стоит перед глазами – со стрелою в груди. Всё б отдала, чтоб он сейчас жив был и нас с тобою на свадьбу благословил! И батюшку Ворона винить не могу: он меня защищал. Рвётся душа моя в клочья, Смилинушка. Как бы с ума не сойти мне.
          Смилина протянула к ней руку, и княжна устроилась на постели у неё под боком, стараясь не наваливаться на раненое плечо и не давить на изрешечённую стрелами грудь.
          – Не сойдёшь, ягодка, я теперь с тобою, – вдыхая её детски-нежный, родной и сладкий запах, прошептала оружейница. И добавила, чтобы отвлечь девушку от грустных мыслей: – Гляди-ка, как там зима заворожила-замела… Всё, спряталась Лалада до весны. Зимой нельзя свадьбу играть: счастья не будет. Так что подождать придётся.
          – Не знаю, как переживу эту зиму… – Уголки яркого рта Свободы, который женщина-кошка так любила целовать, оставались уныло опущенными.
          – Вместе мы всё переживём, – тепло дохнула ей в лоб Смилина. – Тот, кто счастлив, времени не замечает. Вот увидишь, промелькнёт зима – не успеешь оглянуться. А там травка зазеленеет, цветы распустятся, журавли да лебеди прилетят. И я назову тебя женою пред Лаладой и людьми.
          – Только этого дня и жду, – наконец улыбнулась девушка сквозь пелену слёз, застилавшую ночной бархат её очей.          Спелая мягкость её губ была слаще малины. Смилина вкушала её, затаив дыхание и боясь спугнуть это тёплое единение. Что могло быть прекраснее её ладошек, поглаживающих голову, и её дыхания, согревающего щёки и сердце? Только ещё один поцелуй, который оружейница тут же и получила. И много других, не менее сладких и трепетных.
          Раны заживали быстро, а нежное внимание любимой сделало выздоровление ещё приятнее и радостнее. Всего два дня потребовалось женщине-кошке: один – на затягивание ран, а второй – на окончательное возвращение сил. Свобода дивилась быстроте, с которой уязвлённая стрелами плоть исцелялась почти без шрамов.
          – Ну, так у нас, у дочерей Лалады, всегда всё скоро заживает. Даже быстрее, чем до свадьбы. – Смилина ловила её изумлённо плясавшие по плечам пальцы и покрывала поцелуями.
          Женщина-кошка стояла посреди опочивальни, раздетая по пояс, а княжна обтирала её туловище отваром мыльнянки. Когда её ладошки задержались на груди Смилины и примяли её с задумчивым смущением, оружейница усмехнулась и переместила руки Свободы себе на пояс.
          – Не шали, ягодка.          А губы озорной княжны уже обжигали её плечи, соски, шею. Запах мыльнянки чувственно смешивался с вкусным, невинно-чистым запахом Свободы, вызывая в Смилине жаркий отклик. Губы встретились, ресницы затрепетали, ладони девушки выписывали горячие узоры на коже… Прерывать это головокружительное действо было почти так же больно, как выдёргивать стрелы из ран.
          – Не балуйся. – Смилина попыталась изобразить строгость, но мурлыканье вырвалось само собой. – Вот пройдёшь обряд – и тогда мы с тобою… м-м.
          – Ну почему «м-м» нельзя сейчас? – Свобода юркой змейкой обвивалась вокруг Смилины, шагала пальчиками по её плечам, то выныривая откуда-то из подмышки, то опять ускользая за спину.          – Потому что о силе наших будущих деток надо думать, забыла? – Смилина, устав за нею поспевать, резким хищным броском поймала девушку и прижала к себе. – Попалась, птичка. Теперь не зашалишь!
          Это ожидание, сказать по правде, томило и её саму, но следовало думать о будущем. И о последствиях несдержанности. Душа дочки заслуживала быть воплощённой самым лучшим, самым правильным образом. А Свобода уютно нахохлилась в объятиях Смилины и закрыла глаза, изгибом своих длинных ресниц доводя женщину-кошку до вершин исступлённой нежности.
          Однако оружейнице было даже не в чем выйти из покоев к обеду: рубашку и кафтан, продырявленные стрелами и пропитавшиеся кровью, пришлось выбросить, порты на Смилине тоже пострадали во время покушения, а вещей такого размера во дворце не нашлось. Как ни крути, а требовалось заглянуть домой за сменной одёжей.
          – Я принесу, ты отдыхай, – с готовностью вызвалась Свобода. – Я знаю, где у тебя что лежит. Я уже всюду нос сунула.          – Добрая одёжа – в опочивальне, в большом ларе, – успела подсказать ей с усмешкой Смилина, прежде чем княжна исчезла в проходе.
          – Найду, – отозвалась девушка, посылая воздушный поцелуй.          Она вернулась с синим кафтаном, богато расшитым золотом и бисером, рубашкой из тонкого полотна и новыми портами.          – Там твоя соседка, которая тебе по хозяйству помогает, беспокоится, куда ты пропала, – сообщила княжна, раскладывая одежду на лавке. – Я её успокоила. Сказала, что ты немножко задерживаешься в гостях. Про раны, само собой, ничего говорить не стала.
          – Вот и правильно. Ни к чему это. А то мигом разнесутся вести – объясняй потом каждому встречному-поперечному, что да как. – Смилина облачилась, затянула кушак и молодцевато прищёлкнула каблуками. – Ну вот, другое дело.
          – Ты у меня – загляденье! – с искрящимися смехом глазами прильнула к её груди Свобода. – Самая-самая!
          – Нет, голубка. Самая-самая – это у меня ты. – Смилина не могла её не обнять и не прильнуть к просящему поцелуя ротику.          За обедом главенствовал князь Ворон. Его непреклонно-стальная, зачаровывающая властность действовала на всех покоряюще, и домочадцы даже не посмели возроптать. Дружина, правда, заартачилась сперва, заявив, что присягнёт на верность только наследнику своего государя, княжичу Добрыне, но Ворон сказал:
          – Непременно присягнёте, когда наследник взойдёт на престол. А пока он мал, при нём кто-то должен управлять делами его земель. Не горюйте, всё будет как при вашем государе. Никто вас притеснять не станет, казна останется в целости и сохранности. А на следующей седмице вы все получите жалованье золотом в двойном размере.
          Эти волшебные слова произвели безотказное действие.          Смилина со Свободой сидели на почётном месте, лицом к Ворону. Он сам накладывал на блюдо лучшие куски и отправлял к ним со слугой:          – Дитя моё, кушай. Чувства – прекрасная пища для души, но и о телесной пище забывать не стоит. И ты, Смилина, не стесняйся. Тебе необходимо восстанавливать силы.
          Отдавая должное превосходным яствам, Смилина думала: всё-таки этот человек был чародеем не только и не столько потому, что мог превращаться в ворона. Чары его распространялись и на людей: все, не сговариваясь, успокаивались и начинали делать то, что долженствовало.
          – Погребение – завтра на рассвете, – объявил Ворон. – Приготовьте всё необходимое для тризны.          После обеда, отдав все распоряжения, он взял под руки Смилину со Свободой и предложил пройтись в саду. Снегу навалило столько, что челядь суетилась вокруг дворца, расчищая дорожки.
          – Что-то рано нынче зима нагрянула, – молвил Ворон. И, пронзив женщину-кошку испытующим клинком взора, спросил: – Ну что, Смилина, насчёт свадьбы думаешь? Когда играть будете?
          – Лучше всего – грядущей весной, государь, – учтиво поклонилась оружейница. – По белогорским обычаям, зимою браки не заключаются, потому как Лалада уходит до весны и благословение дать не может.
          – Разумно, – кивнул князь. – Что ж, быть по сему. Даю вам своё отцовское благословение. Приданое за невестой я тоже обеспечу. Будьте счастливы многие лета!          Тело Полуты предали земле, насыпав над могилой высокий холм. Вдова поднялась по деревянным сходням на вершину, ведя за руку сына, и ветер трепал её головную накидку, колыхал полы шубки, а в её глазах отражалась бескрайняя снежная пустота.
          – Вот здесь теперь будет спать твой батюшка, – сказала она, склоняясь к Добрыне. – А когда ты вырастешь, ты отплатишь за его гибель.
          Бесприютная, злая горечь этих слов царапнула сердца, как снежная крупа, хлеставшая лица всех, кто провожал князя в последний путь. Ворон сохранял каменное молчание, а в его очах блестела зимняя стужа. Свобода зябко прильнула к плечу Смилины и шепнула:
          – Ох, недобро она сказала… Тревожно мне за батюшку.          Ворон, услышав эти слова, усмехнулся:          – Не бойся за меня, дитя моё. На моём веку у меня врагов всегда хватало. Ничего, как-то жив ещё.          В ожидании свадьбы Свобода осталась дома, прощаясь с родными местами, а Смилина вернулась к своей работе. Как ни была она занята в кузне, а раз в седмицу обязательновыкраивала выходной, чтоб повидаться с любимой. Они ходили на подлёдную рыбалку, катались на санках; Смилина любила в кошачьем облике скатываться с заснеженных горных склонов, и Свобода пристрастилась съезжать вместе с ней – улёгшись на мягкое кошачье пузо и обхватив избранницу руками и ногами. Вывалявшись с головы до ног в снегу, она заливисто хохотала, согревая сердце Смилины. Девушка понемногу отходила от потрясения, пережитого ею на той злосчастной охоте, но временами на неё вдруг находила тоска: Свобода внезапно замыкалась, ничему не радовалась, её глаза застилала печальная тьма, и Смилине приходилось прикладывать немало нежных усилий, дабырастормошить её и вытащить из «раковины». Но природная жизнерадостность в княжне всё же одержала победу.
          На зимний День поминовения женщина-кошка пригласила невесту в дом своей родительницы. Услышав, что суженая Смилины – княжна, Вяченега нахмурилась. Как всегда, на её скулах заходили напряжённые желваки.
          – А кого-то попроще не могла выбрать? – молвила она, почесав в затылке. – Пташку не столь высокого полёта.          – Что значит «попроще», матушка? – засмеялась Смилина. – Я люблю её! Её одну. И никто кроме неё мне не нужен!
          Взор Вяченеги посветлел, и губы тронула редкая на её лице гостья – улыбка.          – А вот теперь верю, что любишь. Потому что глаза сияют. А глаза не лгут, доченька.          Когда Свобода в белом заячьем полушубочке показалась на пороге скромного жилища рудокопов, сияя приветливым взором и задорной улыбкой, это была молниеносная победа. Смилина никогда не видела свою родительницу такой смущённой и очарованной, и её рёбра щекотал рвущийся наружу хохот. Но следовало соблюдать тишину, и оружейницапрятала улыбку в ладонь. Свобода пришла не с пустыми руками, а с кучей гостинцев: отрезом тонкого льна на рубашки, медными зеркальцами в серебряной оправе для невесток Вяченеги, покрывалами из иноземного шёлка – для них же, а для детишек у неё была припасена корзинка с вкусными подарками. Там было заморское лакомство – финики в меду.

0

8

– Эту сладость лучше кушать после обеда, – пояснила она. – А то кусок в горло не полезет.          Стол был по-праздничному изобилен: кутья, кулебяка, печёный гусь, наваристая куриная похлёбка с лапшой и овощами, на сладкое – пареная репа с орехами и мёдом. В будни семейство питалось куда как скромнее, это Смилина хорошо помнила ещё с детских лет.
          Посещение Тихой Рощи произвело на Свободу ошеломительное впечатление. Застыв перед огромной и широкой, как башня, сосной, на чьей коре проступал деревянный лик, она шёпотом спросила:
          – А она… живая?          – Да, милая, – также шёпотом ответила Смилина. – Тела дочерей Лалады не предаются земле или огню, а сливаются с этими соснами. Здесь они находятся в покое, а души лицезрят светлый лик Лалады.
          В погрустневших очах Свободы брезжила какая-то поразившая её мысль. Она нахохлилась и прильнула к плечу Смилины.          – Что ты, ягодка? – Приподняв её лицо к себе, оружейница с тревогой заглядывала в глаза любимой. – Что такое?
          – И ты… тоже сольёшься с деревом в этой роще? – чуть слышно пролепетала девушка, дрожа слезинками на ресницах.          – Радость моя, никто не вечен, – ласково мурлыкнула ей на ушко женщина-кошка. – Рано или поздно все уходят в Тихую Рощу. И я когда-нибудь здесь поселюсь, что поделаешь… Но это ещё совсем не скоро, моя ненаглядная. Не думай об этом и не горюй заранее. Моё сердце кровью обливается, когда я вижу твои глазки печальными.
          Они в молчании гуляли по тропинкам этого благословенного места, и Свобода с благоговейным страхом вскидывала глаза к лицам сосен, застывшим в неземном покое. Ей стало жарко в полушубке, и она, скинув его, понесла в руках.
          – Какое это чудесное место! – шепнула она, присаживаясь и срывая спелую ягодку земляники. – Отчего здесь так тепло среди зимы?
          – Это Тишь, – ответила Смилина. – Она здесь очень близко к поверхности. Её воды поистине живительны.          На палец Свободы села бабочка, и девушка с восхищённой улыбкой поднесла её к глазам, а оружейница в своём посветлевшем сердце радовалась, что грустные мысли рассеялись и улетели прочь от невесты.
          Вечером, после отбытия Свободы домой, семейство задумчиво собралось за столом ещё раз, провожая этот тихий день.          – Хорошая девушка, совсем не спесивая, хоть и княжна. И весела, и приветлива, и собою пригожа, а главное – ростом тебе под стать, словно для тебя рождена! – подытожила Вяченега свои впечатления от знакомства с будущей невесткой. – Вот только как же вы жить будете? Она, поди, у себя дома пальца о палец не ударит, всё ей слуги подносят… Она и обед не сготовит, и дом не уберёт, и рубашки не сошьёт. Сама, что ль, всё делать станешь, а? Как всегда?
          – Вы мою Свободу ещё плохо знаете, родимые, – усмехнулась оружейница. – Она вовсе не ленивая белоручка. Дома у себя она с лошадьми возится наравне с мужиками-конюхами, даже стойла убирать не гнушается. К скотине подход имеет. А какая она охотница, вы б видели! Из лука бьёт без промаха.
          – Ну-ну, понятно всё с тобой, – хмыкнула Вяченега, похлопывая Смилину по плечу. – Влюблена по уши, что тут скажешь. Поглядим, как она в хозяйстве управляться станет. Иль служанок с собою привезёт? А это – рты. Их ведь тоже кормить надобно.
          – Не беспокойся, матушка, я всех прокормлю. – Оружейница отправила в рот ложку сладкой кутьи, улыбаясь своим мыслям о любимой. – Достаток у меня есть, ты знаешь.
          Доход, который Смилине приносило её ремесло, она использовала с умом: не тратила направо и налево, а в само дело пускала и откладывала в кубышку. Сбережений у неё уже накопилось четыре сундука: два с серебром, два с золотом, которые хранились в подвале под зачарованным замком. Вдобавок Ворон обещал дать за Свободой приличное приданое, но это было неважно. Душу Смилины грела любовь. Каждая мысль об избраннице врывалась в сердце тёплым лучиком и освещала её дни подобно яркому весеннему солнцу.
          Зима промелькнула и вправду быстро. Зазвенели ручьи, хрустально засверкали сосульки, а на проталинках пробивались к солнышку подснежники и лиловая сон-трава, цветы и стебли которой серебрились трогательным светлым пушком. Смилина сделала для любимого коня Свободы подковы, наделив их волшбой с тем же действием, что и у кольца;теперь княжна каталась в Белых горах на Бурушке, и весенний ветер румянил ей щёки и трепал косу.
          – Закрой глаза, – сказала ей однажды Смилина, беря коня под уздцы.          – И что меня ждёт, когда я их открою? – засмеялась Свобода, озарённая белогорским солнцем.          – А вот увидишь, – загадочно улыбнулась оружейница.          Конь ступил за нею в проход, и они оказались у входа в святилище Лалады в сосновом лесу. Солнечный воздух, напоенный влажной свежестью, тонко перезванивался голосами птиц, а у входа в пещеру раскинулся целый пушистый ковёр из сон-травы.
          – Ой, какие чудесные! – Свобода присела и протянула руки к цветам, но не срывая, а лишь нежно касаясь их головок.
          А из пещеры звенели голоса дев Лалады. Свобода восхищённо насторожилась, внимая стройному пению, которое струилось сияющим ручейком и до светлых слёз пронзало душу. Две жрицы в белых подпоясанных рубашках, окутанные русыми плащами волос едва ли не до пят, вышли навстречу оружейнице и её невесте, знаками приглашая войти. Влекомая Смилиной за руку, Свобода ступила внутрь озарённой золотым светом пещеры, заворожённая и изумлённая. Из каменной стены журчал сверкающий родник, наполняя каменную купель и струясь далее по желобку в полу. Омочив в тёплой воде Тиши пальцы, Смилина коснулась ими своего лба и лба возлюбленной. А девы Лалады плыли хороводом белых лебёдушек, и ясными хрустальными струйками переплетались их голоса:
                 Солнце над рекой,          Солнце над рекой,          Ой, солнце над рекой          Подымается.          Лада у ворот,          Лада у ворот,          Ой, лада у ворот          Дожидается.          Ой, лада у ворот          Дожидается.                 Вот выносят к ней,
          Вот выносят к ней,          Ой, да вот выносят к ней          Злата полны сундуки.          Ой, да вот выносят к ней          Злата полны сундуки.          «Это не моё,          Ой, это не моё,          Ой, это не моё –          Это матушки моей…          Ой, это не моё,          Это матушки моей».                 Вот выносят к ней,
          Вот выносят к ней,          Ой, да вот выносят к ней          Лук тугой да колчан.          Ой, да вот выносят к ней          Лук тугой да колчан.          «Это не моё,          Это не моё,          Ой, да это не моё –          То сестрицы моей…          Ой, да это не моё –          То сестрицы моей…»
                 Тут подносят ей,          Тут подносят ей,          Ой, да тут подносят ей          Вострый меч-кладенец.          Ой, да тут подносят ей          Вострый меч-кладенец.          «Это не моё,          Это не моё,          Ой, это не моё –          Это тётушки моей».                 Вот выводят к ней,          Вот выводят к ней,
          Вот выводят к ней          Красну девицу.          Вот выводят к ней          Красну девицу…          «Это я возьму,          Это я возьму,          Ой, да это вот возьму –          Это ладушка моя».                 Солнце над рекой,          Солнце над рекой,          Солнце над рекой          Подымается.          Лада у ворот,
          Лада у ворот,          Ой, лада у ворот          Дожидается…[4]                 Очутившись в середине круга, окружённая чистым созвучием голосов, Свобода взволнованно сверкала слезинками на глазах, а её губы шевелились в ошеломлённом «что это?» Сжимая её руку, Смилина приложила палец к губам: «Тсс».
          Жрицы плыли в завораживающей пляске, покачивая полными воды чашами. Стройными берёзками склонялись они все как одна, скользили лодочками, а их руки гнулись шеями лебедей: то левая рука перехватывала чашу, то правая; оборот через плечо, поклон, ножка из-под подола длинной сорочки – вперёд носком; длинные волосы вились и колыхались живыми плащами. Над чашами сияли сгусточки золотого света, и девы перебрасывались ими в стройном и зачаровывающем порядке: одна подбросила, другая поймала и перекинула следующей, и сверху это действо сливалось в сияющий рисунок цветка с множеством лепестков. Ни одно движение не выбивалось из общего единства. Лилась песня, то звеня бубенчиками птичьих голосов, то разворачиваясь потоками горного ручья, наполненного солнечным блеском. Её свежесть была чище дыхания ландышей, а нежность – легче пуха. По щекам Свободы катились слёзы, а на губах дрожала счастливая улыбка, и сердце Смилины откликалось пронзительно и горячо.
          Но вот пляска с чашами закончилась, и девы замерли вокруг обручаемой пары, окружив влюблённых, как светлый берёзовый лесок обступает тихое озерцо.
          – Мать Лалада! – пропел голос главной жрицы святилища, рослой и золотоволосой, с глазами глубокой колокольчиковой синевы. – Пришли к тебе два твоих чада, Смилина иСвобода. Пришли они с любовью в сердцах. Ежели суждены они друг другу, пусть свет твой снизойдёт на главы их!
          Её чашеобразно поднятые к потолку руки словно готовились ловить что-то драгоценное. Золотой свет, разлитый в пещере, начал сгущаться в лучистое облачко, которое зависло перед Смилиной и Свободой. Пол пещеры исчез: кто-то незримый держал влюблённую пару на тёплой ладони, глядя на них с ласковой мудростью. А может, это мерещилосьСмилине? Это уже не девы Лалады пели, это вся Белогорская земля слилась в благословляющем порыве: сосны звенели, водопады гремели, а луга расстилались постелью на ладонях бархатного низкого гула белоглавых гор.
          Грудь Свободы вздымалась, переполняемая восторгом этого погружения в свет, а на щеках блестели влажные ручейки. Голову и плечи ей окутало белое покрывало, а ресницы, затрепетав, опустились, и оружейнице подумалось, что нет на свете никого чище и прекраснее, чем её ладушка.
          – Прими, Свобода, сей плат белый – благословение матери Лалады для девушек телом и душою цельных, – ласково прожурчал голос жрицы. – А ты, Смилина, возьми руку своей суженой. Получаешь ты в супруги деву чистую и невинную, как первый снег – сосуд для света Лалады совершенный, без скола, без трещинки. Когда срок свадьбы вашей подойдёт, приходите.
          Они шагали по лесной тропинке, и солнечные лучи гладили их по плечам. Белый плат на голове Свободы украшал венок из подснежников. Белизна того и другого одевала девушку сиянием девственной чистоты, тот же свет лучился из очей, наполняя их кротостью, и душа Смилины сладко обмирала от восхищения: сама воплощённая весна шла с нею рядом – свежая, юная, животворная и волшебная.
          – Ежели б ты знал, Бурушка, какая я счастливая! – вздохнула девушка, гладя морду коня, которого она вела под уздцы. – Как будто свадьба уже свершилась…
          Бурушка кивал, словно бы всё понимая, и смех Свободы прыгал по сердцу Смилины золотым бубенчиком.          Подснежниковая свежесть дня сменилась пронзительно-прохладной синевой вечера. В ней не было зимней остроты или осенней тоски, а звучала в нём крылатая песня духа весны – сладкая, щемящая, сотканная из тающего снега, сока просыпающихся деревьев и нежности первоцветов. В печи трещал огонь, бросая янтарные отблески в кубок с мёдом, на котором сплелись руки Смилины и Свободы. Они почти не пили: им хватало своего хмеля, жарко струившегося в крови от счастья. Но этот кубок объединял их, становясь чашей любви.
          – Мне не хочется уходить домой, – потупившись, молвила Свобода.          Но под её скромно опустившимися ресницами горел такой огонь, такое ожидание сверкало там, что у Смилины во рту пересохло.
          – Ты здесь дома, ягодка. Всё моё – твоё. – Оружейница коснулась бархатной щёчки любимой: та пламенела малиновой зарёй и была горячей, как печной бок. – Отчего ты так горишь, горлинка?
          – Сама не ведаю, – еле слышно проронила та, и её пальцы задрожали под рукой Смилины.          Струнка звенела меж ними, и по ней бежал от сердца к сердцу жар. Руки соединились, а следом за ними и губы. В широко распахнутые очи Свободы можно было прыгнуть, как вночные окна, в которых мерцали звёзды. Прильнув к Смилине, она ждала – всем своим колотящимся, как у пташки, сердцем, приоткрытыми вишнёвыми губами, плитами румянцаи быстрым дыханием. И тут уж бездействовать было преступно, а потому женщина-кошка подхватила возлюбленную на руки.
          Пламя масляных ламп-плошек колыхалось, отбрасывая мечущиеся по стенам тени. Вот тень Смилины развязала кушак и скинула кафтан с рубашкой, а тень Свободы смотрела на неё зачарованно. Выскользнув из портов, тень оружейницы притянула тень девушки к себе.
          Кафтан с рубашкой на полу приняли в объятия своих рукавов вышитую сорочку, плетёный поясок и синие шароварчки в золотой цветочек. Две пары сапогов стояли рядом – большие, черные с золотыми кисточками, и поменьше – серые, с жемчужным узором. Большие накрыли своими голенищами маленькие, а те страстно под ними прогнулись.
          Тени между тем сплелись: одна – с круглой головой и косой, вторая – тонкая и гибкая, окутанная плащом волос. Тень с косой склонилась над своей возлюбленной, и её могучая спина заняла собою полстены и часть потолка. Они отделились от своих хозяек и закружились в исступлённом вихре взаимных ласк, а потом превратились в больших птиц и устремились к звёздному небу.
                  *                 Всегда много работы было в кузне на Горе. Ученицы, освоившие волшбу, рассеялись по Белогорской земле и основали свои мастерские, но кузня Смилины по праву считалась самой большой и лучшей. Нередко бывали здесь и правительницы женщин-кошек: сначала княгиня Краса, а потом её дочь Изяслава. В одно из посещений Краса вручила Смилине благодарственную грамоту. Она и до сих пор висела на стене, начертанная на большом листе телячьей кожи. В обрамлении золотых узоров чернели крупные и чёткие письмена, выполненные твёрдой рукой обученного писца: «Мастерице Смилине от княгини Красы великая благодарность за труд неустанный и заслуги в деле кузнечном и оружейном, кои, без сомнения, сослужили земле Белогорской службу выдающуюся и блистательную». Уж давно висела грамота – закоптилась немного, потускнело золото и чуть поплыли буквы, а подпись княгини почти выцвела.
          Не только грамота стала знаком признания её заслуг: к ней Смилина получила от белогорской повелительницы награду – десять сундуков золота. Один оружейница оставила на текущие нужды – свои и кузни, а остальные девять спрятала в подземной пещере. Вход в пещеру и её стены она снабдила стальными пластинками с волшбой, которая не позволяла пробиться внутрь посредством грубой силы каменотёсных орудий. На вход она повесила зачарованный замок, к которому не прилагалось ключа. Клад она завещала тому из своих потомков либо последовательниц, кто исхитрится этот ключик сделать – такой, чтоб волшба с его помощью размыкалась.
          – Кто овладеет мастерством в должной для этого степени, тот и достоин будет сего наследства, – сказала оружейница.
          А пока она достала тридцать шесть пластинок, три года назад замурованных в защитные слои ткани, воска, глины и смолы. Сердцем она чувствовала дремлющую под «скорлупой» волшбу, нужно было её разбудить. Поднося увесистые туески к губам, Смилина тихонько мычала без слов, пока пластинка внутри не отзывалась в её голове «песней». Дальше мастерица продолжала «петь» про себя. Ощутив дрожь защитного кожуха, она ставила его на наковальню: близился миг вскрытия. Из глубин своего сердца она направляла к пластинке толчок силы, который исторгался из её груди с выдохом:
          – Ха…          Хруп! Кожух трескался, и оставалось только разнять половинки и извлечь обёрнутую промасленной тряпицей пластинку. Когда таким способом были освобождены все пластинки, настала пора для второго слоя волшбы. Его сетка имела большую густоту, чем у первого, и более сложный рисунок. Так пойдут все последующие слои – по нарастающей.Двенадцать слоёв – двенадцать уровней сложности. У каждого – своя «песня», свой оттенок цвета и теплота. Чем выше слой, тем он горячее.
          – Мастерица Смилина! Там юная красавица пришла, тебя требует, – со смехом сообщила одна из учениц.          – Кхм, – прочистила горло оружейница, откладывая тридцатую пластинку и выпрямляясь. – Прямо-таки требует? Старовата я уж для юных красавиц, ну да ладно.
          Она пересекла внешний двор на площадке перед пещерой и открыла калитку в воротах. В кожаном переднике, пропотевшей рабочей рубашке и грубых сапогах, она с улыбкой склонилась над юной черноволосой гостьей с незабудковыми очами.
          – Ну, и что моей красавице надобно?          Семилетняя дочка Вешенка протягивала ей корзинку со съестным.          – Матушка Смилина, ты обед пропустила! Вот, тут тебе покушать.          – Моя ж ты родная! – Смилина присела на корточки, погладила своей переливающейся «перчаткой» чернявую головку девочки. – И правда, заработалась совсем. Благодарю тебя, умница моя.
          Она взяла корзинку, а любопытная дочурка попыталась прошмыгнуть через калитку внутрь, но оружейница поймала её и подхватила одной своей огромной рукой.
          – А вот туда тебе нельзя, – строго насупила она седеющие брови. – Там – волшба оружейная, с нею шутки плохи.          – Ну, одним глазочком, матушка! – заныла девочка.          – Ни одним глазочком, ни вполглазочка, – сурово отрезала Смилина. И склонила голову, показывая длинный шрам на гладком черепе: – Видала? Это волшба отскочила. Хорошо хоть, что не в глаза. Хочешь такими же отметинами обзавестись?
          Вешенка замотала головой. Смилина чмокнула её в носик и поставила наземь.          – Ну, тогда беги домой, козочка.
          Дочка убежала, а женщина-кошка заглянула в корзинку. Ещё тёплые пирожки с грибами, блинчики с солёной сёмгой, творожные ватрушки и крынка взвара из сушёных яблок, груш, вишен и смородины, подслащённого мёдом. Смилина вдохнула вкусный запах, улыбнулась. Подумалось о тёплых руках хозяюшки, которая всё это испекла и сварила. Пожалуй, можно и перекусить.
          Отведав всего понемногу, остатками Смилина угостила учениц. Те ели и хвалили:          – Хороша у твоей супруги стряпня…          А Смилина вернулась к работе. Оставшиеся шесть пластинок она покрыла вторым слоем волшбы, а потом принялась уже известным способом запечатывать их на следующие три года.
          И снова – весенний вечер, розовые лучи заката на душистом наряде яблонь. Горьковатый дымок из трубы оттенял сладостный дух яблоневого цвета, и Смилина села на своёизлюбленное место – на чурбаке под самым большим и раскидистым деревом. О любви шелестели яблони, любовью пахли их лепестки, но всё это тягучее томление в крови и ожидание волнующих судьбоносных встреч было для молодых. Смилина откинула за спину седую косу и погладила голову. Шрам бугрился под пальцами.
          «Лада, ладушка», – слышалось во вздохах сада, и на сердце женщины-кошки наваливалась вечерняя грусть, высокая и светлая, как небо над её головой.
          Заслышав топот резвых ножек по дорожке, Смилина встрепенулась и выпрямилась, отпустила на волю тёплую улыбку. Дочка бежала к ней со всех ног, сияя радостными глазёнками. И вдруг – споткнулась, шлёпнулась, ушибла коленку. Не заревела: большая уж – семь годков как-никак. Но зашипела от боли и скривилась.
          – Ну что ж ты, доченька, под ноги-то не смотришь!          Смилина подхватила Вешенку и усадила к себе на колени, поглаживая ей ушибленное место и тихонько вливая в него свет Лалады. Завтра даже синяка не останется.
          – Ну, ну, – приговаривала она, покачивая дочку. – У зайки боли, у волка боли, у нашей девочки заживи! Ягодка моя сладкая, птенчик мой пушистенький…          Она на ходу придумывала ласковые прозвания, а дочка помогала ей в этом:          – Я – твоя белочка. Цветочек. Грибочек. Молоточек.
          – Почему молоточек? – рассмеялась Смилина.          Ответ был рассудителен:          – Ну, ты же любишь молоты. Ты ими в кузне работаешь. Только они большие, а я – поменьше.          Чёрная косичка с голубой ленточкой, крошечные серёжки с синими яхонтами, а очи – что толчёная бирюза… То была юная белогорская дева, ручки которой уже сейчас умели исцелять деревья в саду и оживлять увянувшие цветы.
          – Тебя я люблю, моя ладушка-оладушка, больше молотов.          Дочка уютно прильнула к груди оружейницы.
          – А расскажи сказку, матушка.          – Которую? – Смилина потёрлась носом об ушко девочки, подышала, мурлыкнула.          – Про прекрасную Сейрам, – попросила Вешенка.          Ветер вздохнул в цветущих кронах, и позёмка опадающих лепестков завилась по дорожкам.
          – Ну, слушай. Жила-была прекрасная Сейрам. Очи у неё были чёрные, как ночное небо, и сверкали ярче самых ярких звёзд, уста – как спелые вишни, а косы – точно вороново крыло. Была она смелой охотницей, била из лука на полном скаку зверя и птицу без промаха…
          Сказка текла, грустная и светлая, как догорающий закат. Услышав сонное сопение дочки, Смилина тихонько поднялась с нею на руках. Чернявая головка, склонённая ей на плечо, была почти невесома, но оружейница несла её, как самый ценный груз на свете.
          Уже уложенная в постель, Вешенка сонно приоткрыла глаза и, увидев склонившуюся над нею Смилину, пробормотала:          – Вот я и вернулась к тебе, матушка. Я так долго ждала…          Слова эти приплыли из туманных далей, из-за края земли, из иного, незримого мира. Что они означали? Непосвящённому они ни о чём бы не сказали, но сердце оружейницы сразу обо всём догадалось, всё почувствовало и молчаливо ахнуло: «Ты… Ты – первая моя, потерянная? Та, ради кого я училась улыбаться сквозь боль? Ловко пошутила жизнь: тебе, первой, суждено стать и последней…»
          – Но почему только сейчас? – слетело с уст Смилины. Она вглядывалась с острой нежностью и узнаванием в глаза дочки и видела: да. Это она…          – А чтоб ты любила меня больше всех, – промурлыкала Вешенка, снова смыкая ресницы и погружаясь в чистый и тёплый, как парное молоко, сон.
          Будет ли она помнить о словах своей собственной души, когда проснётся? Может, будет, а может, и нет. Не всё ли равно? Весенний вечер перетекал в ночь, а думы кружились над головой Смилины звёздным хороводом, переворачивая страницы памяти.
                  *                 Земля впитывала весеннее солнце каждым камушком, каждой травинкой. Голуби целовались на крыше, а Смилина работала то заступом, то лопатой, копая ямку для молодой яблоньки. Свобода нашла покинутый дом и заброшенный сад в горах; старые яблони в нём раскинулись дико и величаво, и она непременно хотела взять себе частичку этого великолепия. Она срезала черенок, прикопала в саду, и он укоренился. Теперь её пальчик властно показал Смилине место: «Копай вот тут». И женщина-кошка выполняла сие повеление.
          Сама княжна в ожидании прогуливалась по дорожкам. Под её одеждой круглился уже заметный животик – вместилище драгоценной новой жизни. Смилина выпрямилась и отёрла пот со лба.          – Ягодка, готово! – позвала она.
          Та показалась на дорожке, неторопливо шагая с юным саженцем в руках. Солнце искрилось в её очах, атласным блеском лежало на ресницах и обнимало её пополневший стан.          – А вода из Тиши? – спохватилась она.          – Уже набрана, радость моя. – Смилина поставила рядом с ямкой ведро.
          – Ну, тогда сажаем. Иди сюда, помогай.          Невдомёк было крошечному деревцу, отчего так ласково вспыхивали искорки в глубине глаз Свободы, когда её руки встречались с руками Смилины. Его полили тёплой водой из священной реки, а потом оно стало свидетелем поцелуя.
          – Пока ты помнишь и любишь меня, эта яблоня будет жить, цвести и плодоносить, – сказала Свобода. – Даже когда меня не станет – пока твоя любовь жива, будет жива и она. Даже когда не станет и тебя – любовь не уйдёт вместе с тобой, она останется в этой земле, горах, траве и семенах. В этих соснах и ветре. Она вечна.
          Смилина не умела слагать любовных песен. Всё, что горело в её сердце, она вкладывала в волшбу, и уже та свивалась в поющий узор.
          «Твои руки – в моих руках, – звенел он. – И пока они соединены, моё сердце живёт и бьётся».          «Останься вечно цветущей яблонькой, – молил он. – Я обниму твой ствол и укроюсь под твоей кроной. Чего я могу страшиться, когда ты простираешь свои ветви надо мной?»
          «Будь моим солнцем, – просил он. – И тогда в самую тёмную ночь я не потеряюсь, не утрачу сил и стойкости под самым жестоким снегопадом. Зачем мне бояться холода, когда твоё тепло – в моей груди вечно?»          Пальцы оружейницы тянули тончайшую проволоку, свивая её в кружевной узор. В необработанных самородках они открывали сияющие грани, достойные быть оправленными этой любовной песней серебра. Серёжки и ожерелье с алыми лалами – вот над чем она трудилась в кузне. И настал день, когда она поднесла их любимой.
          – Я вложила в них свою любовь, ягодка, – сказала она. – Пусть она бережёт тебя, если я буду далеко.          Свобода постоянно искала себе какое-нибудь дело. Ещё не будучи беременной, она принялась неутомимо исследовать Белые горы, стремилась побывать в каждом их уголке.
          – Эту землю за всю жизнь не оглядишь! – восхищалась она, возвращаясь вечерами со своих вылазок-прогулок. – Она открывает всё новые и новые чудесные уголки, удивляет и чарует! Я хочу увидеть всё, что здесь есть прекрасного, но боюсь, что моего веку на это не хватит.
          Возвращалась она не с пустыми руками – с пойманной рыбой или подстреленной дичью, а иногда с пучком высокогорных цветов. Домашние дела она доверила своей любимой служанке Яблоньке, которую взяла с собой из родительского дома, а также двум другим девушкам, служившим ей ещё в девичьей жизни. Княжна всегда лично проверяла, ладноли всё сделано: приготовлен ли ужин к возвращению Смилины с работы, убрано ли в доме, в порядке ли грядки. Если ей что-либо не нравилось, она никогда не кричала на девушек, просто закатывала рукава и принималась за дело сама – без единого слова, личным примером показывая, что и как те должны были сделать. Девушки при виде госпожи, ползающей по огороду в битве с не выполотыми сорняками или самолично вытирающей пыль в пропущенных ими уголках, не могли не устыдиться. Яблонька лишь не всегда могла помочь на кухне: она не переносила вида крови, и в сторону свежедобытой дичи или только что забитой скотины даже смотреть боялась – не то что разделывать. Крыжанкас Ганюшкой могли управиться с птицей и рыбой, а крупные туши разделывала сама Смилина. Однажды Свобода добыла оленя, и оружейнице пришлось на своём горбу тащить его домой. Ей было под силу поднять его целиком, и свежевать на месте добычу супруги она не стала. Яблонька упала в обморок при виде «кровищи», которую женщина-кошка с княжной развели во дворе.
          – Какие мы нежные, – хмыкнула Свобода, уводя её в дом. – Иди, иди. Тебя никто не заставляет смотреть.          От оленины Яблонька отказалась, хотя Свобода зажарила её на углях так, что пальчики оближешь. Простые походные блюда она умела готовить превосходно, а вот с чем-то более хлопотным предоставляла возиться девушкам.
          Они со Смилиной были отъявленными мясоедками: оружейница – в силу своей кошачьей природы, а Свобода просто любила мясные блюда с детства. Но однажды зимой, когда Смилина рубила кухонным топориком поросятину на удобные для готовки кусочки, молодая супруга вдруг зажала себе рот и поспешно покинула кухню. Смилина нашла её в холодной кладовке: та пила пригоршнями рассол из бочки с квашеной капустой.
          – Что с тобой, ягодка? – встревоженно склонилась над нею женщина-кошка.          Свобода плеснула ещё капустного сока себе в рот, утёрла губы и страдальчески зажмурилась. Её брови изогнулись домиком, она отдувалась и тяжко дышала.
          – Не знаю, родная, замутило что-то, – прошептала она. – Даже смотреть на мясо не могу…          – Чего это ты? Прямо как наша Яблонька, – усмехнулась Смилина.          Не было рядом с княжной матушки, чтобы подсказать, отчего так бывает. Впрочем, когда Свободе вдруг захотелось глины, тут уж и Смилина догадалась, в чём дело. Вспомнилось ей, как Любоня крошила себе в миску листья одуванчика, смешивала с солёными опятами и корнем лопуха, заливала квасом и хлебала.
          – Похоже, тут кто-то поселился. – Смилина с улыбкой приложила ладонь к ещё плоскому животу Свободы и нежно чмокнула её в кисло кривившийся рот.
          С этого дня о поездках верхом Свободе пришлось забыть, но Бурушку она каждый день выводила побегать без седла, чтоб не застоялся. Вот взмахнула белыми крыльями птица-зима и снялась с насиженного места; ласковое дыхание Лалады растопило снег и выманило наружу цветы. Когда у Смилины выдавался свободный день, они пускались в пешие прогулки по красивым белогорским местам. Им открывались уединённые лесные полянки, покрытые цветочным ковром, зеркальные озёра, в которых отражались подрумяненные зарёй снежные шапки гор, поросшие ельником зелёные склоны и сверкающие на солнце порожистые реки. Они встречали рассветы, дыша медовым простором разноцветья, слушали птичью перекличку в просыпающемся лесу, ловили сердцем приветствие царственных сосен.
          – А существуют ли где-нибудь чертежи Белогорской земли? – размышляла Свобода вслух.          – Чего не ведаю, того не ведаю, – призналась Смилина. – Есть, должно быть. У государыни, наверно. У градоначальниц… Землемеры этим занимаются. А тебе для чего?
          – Знаешь, мне тут приснилось давеча… А ежели по чертежу вылепить местность в объёме? Ну, как изваяние. – Руки Свободы порхали в воздухе, словно гладя ладонями незримые горы и холмы, а её глаза мечтательно всматривались в светлую даль. – Чтоб всё как настоящее было, только маленькое. Горы, долины, реки.
          Она сама ещё толком не представляла себе, как осуществить привидевшееся, но мысль сия горела в её очах, отражаясь далёкой звездой, манящей и прекрасной, как мечта. Также её пытливый ум привлекало подземное расположение Тиши, о котором можно было лишь приблизительно судить по выходящим на поверхность источникам. Но как русла ветвились под землёй?
          – Говорят, что на Тишь указывает цветочек особый, который только у нас растёт – синевница продырявленная, – вспомнила Смилина. – Растёт он там, где под землёй Тишьпротекает. А вообще, ежели про воду подземную говорить, то смотреть надо по щавелю и смородине. Они воду любят. Берёзки ещё к водичке корнями тянутся. Ольха, ива подсказать могут. А ежель берёзка, ива, ольха да клён склонились в одну сторону – то точно поблизости жила водная есть. Коли мошкара где-то столбом вьётся после захода солнца – место водное.
          – А покажи мне эту синевницу, – попросила Свобода, взор которой зажёгся любопытством.
          Шаг в проход – и Смилина присела около низко стелющихся и ковром опутывающих траву плетей с ярко-синими цветочками. Их лепестки размером с ноготь были словно иголкой проколоты.
          – Вот она и есть, – молвила женщина-кошка.          Свобода опустилась на колени и упёрлась локтями в землю, близко разглядывая этот плющевидный ползучий цветок. Листья его покрывал пушок, как у мяты, а пахли они, ежели растереть в пальцах, тонко и сладко, точно липовый мёд.
          – Вот, значит, ты какой, цветочек, – проговорила княжна.          Вокруг шелестел лиственный лес. Закатные лучи косо касались травы, меж стволов светились паутинки, и в тишине хрустальными каплями падала однообразная птичья песня.          – Я найду тебя, Тишь, – проговорила Свобода, поглаживая ладонями землю, и в глубине её взора мерцала решимость.
          «Виной» всему был беспокойный, неутомимый исследовательский дух, сидевший в ней.          А Смилину одолевало беспокойство: не будет ли ребёнок слишком крупным, как она сама когда-то? Смерть матушки Вербы неизгладимой печатью лежала на душе, и опасение грызло её исподтишка. Следя за тем, как растёт и округляется живот Свободы, оружейница то и дело думала: не больше ли он положенных размеров? Впрочем, думы свои она вслух не высказывала, дабы зря не тревожить жену.
          Удержать Свободу в четырёх стенах было невозможно. Она и так домоседкой никогда не была, а тут и вовсе начала постоянно рваться под открытое белогорское небо, в объятия лесов и горных просторов. Смилина не могла запрещать ей гулять, лишь беспокоилась о том, не переутомляется ли она.
          – Счастье моё, ты только в горы не лезь, – просила она. – А ежели упадёшь? Ты уж побереги и себя, и дитятко!          – Не трясись ты так над нами! – обнимая женщину-кошку за шею и ластясь, смеялась та. – Ничего не случится. Обещаю, что изображать из себя горную козочку не буду.
          Тут впору было совсем забросить работу, чтоб ни на шаг не отходить от этой непоседы. Но оставить своё дело Смилина не могла – так и разрывалась каждый день. Вплоть до седьмого месяца Свобода не меняла своих привычек, но потом немного угомонилась: тяжеловато стало лазать по крутым тропинкам с животом. Взамен этого она придумала себе новое занятие – взялась за учёбу.
          – И что же за науки ты постигаешь? – полюбопытствовала Смилина, а у самой от сердца отлегло: наконец-то жена нашла дело поспокойнее. Оружейница уж думала, что от постоянной тревоги за эту обладательницу шила в мягком месте она поседеет прежде срока.
          Свобода решила учиться на землемера. Мысли о том сне не покидали её, и задумка сделать объёмное уменьшенное изображение Белых гор с подземной картой Тиши горела в сердце неугомонной княжны.
          – Не бывает недостижимых целей. Бывают ленивцы с полными карманами отговорок и оправданий для своего ничегонеделания, – сказала Свобода. – Мне просто немножко знаний не хватает. Но батюшка мне поможет.
          К её услугам были научные труды, собранные её отцом, и его личные землемеры, кои имели немалый опыт по составлению земельных чертежей. Без расчётов в этом деле также не обходилось, и Свобода засела за труды еладийских математиков.
          – Ох, от этих треугольников у меня уже голова пухнет, – шутливо жаловалась она. – Но я разгрызу этот орешек, не будь я княжна Победа!          Смилина сердцем понимала тот горячий порыв, тот внутренний огонёк, который манил супругу, точно путеводная звезда, и не давал успокоиться и погрязнуть в домашнем быте. У неё самой тоже было любимое дело, без которого и руки её омертвели бы за ненадобностью, и жар жизни в душе погас бы, и само дыхание замерло бы в груди. Не беда, что жена не шила ей рубашек и редко готовила сама; главное – глаза Свободы сверкали, полные радости и света мысли. Если в том было её счастье и единственно правильный образ существования её души, то какая разница, кто сошьёт эти рубашки? Отсюда проистекала надобность в девушках-служанках, которую Смилина признавала небезосновательной, а вот её родительница Вяченега смотрела на это не слишком одобрительно.
          – И чем занимается твоя жена целыми днями? – хмыкала она. – Свалила всё на прислугу, а сама порхает, как бабочка – без забот и хлопот. Ну что ж, этого следовало ожидать. Так уж её воспитали.
          Смилина мрачнела, не зная, как толком объяснить матушке, не видевшей в своей жизни ничего, кроме тяжкой беспросветной работы, что не создана была Свобода для домашнего очага. Нет, работы княжна не боялась – могла даже коровник почистить, не жалея рук, а за своим Бурушкой ухаживала только сама. Но если взвалить на неё все хлопоты по хозяйству, была бы она счастлива? Сияли бы её глаза, лучились бы радостью, от которой и сама Смилина воспламенялась и работала с удвоенным пылом?
          – Матушка, вот представь себе: есть певчие птицы, а есть домашние курочки, – с трудом подбирая слова и внутренне морщась от их неуклюжести, пыталась растолковать Смилина. – Есть благородные скакуны, а есть рабочие быки. Ну, запряги ты скакуна в плуг – и загубишь его. Так и тут.
          – Ну, ежели жена тебе нужна только для красоты, я ничего не имею против, – усмехалась в ответ родительница. – Это твоя жизнь, твой выбор. Верю, что любишь её. Ну, что поделать… Живите, как умеете.
          – Да нет, матушка, дело не в красоте! – досадливо кривилась Смилина. – Я, наверно, плохо умею объяснять. Словеса… Ну, не моё это. Руками работать – это пожалуйста, а вот речи говорить я как-то не привычна. Она ж не бездельничает. Она учится. Понимаешь, она хочет все Белые горы обмерить да чертёж земельный сделать – где какие вершины, где леса, реки да озёра. Как Тишь под землёй течёт… Ну, эдак вот… объёмно. – Спотыкаясь и безнадёжно запутываясь в словах, Смилина повторяла руками мечтательные движения Свободы в воздухе. – Чтоб всё как настоящее было. Чтоб потрогать можно было.
          – Ну и к чему это? – пожала плечами Вяченега. – Да ну, баловство какое-то…          Смилина ушла от родительницы с нывшей под сердцем обидой за Свободу и её занятия, о которых матушка высказалась так неуважительно. Её огорчала та насмешливо-подчёркнутая учтивость и почтительность, с которой Вяченега начинала держаться с её женой, когда они приходили в гости вместе. Сквозила в этой учтивости какая-то отчуждённость. Дескать, уж прости, госпожа пресветлая, что мы такие тёмные да неучёные… Сама Смилина выучилась грамоте поздно – уже после того, как начала собирать своё кузнечное мастерство по крупицам. Читала она плохо, по складам, но всё-таки читала, а родительница и сёстры обходились без грамоты.
          Свобода, чувствуя эту натянутость, после семейных встреч замолкала и мрачнела, хотя всеми силами старалась не подавать виду.          – Чую я, суждено мне в твоей семье чужой остаться, – сказала она как-то раз с невесёлой улыбкой.
          – Ничего, лада, не тужи, – пыталась утешать её оружейница. – Свыкнутся со временем.          – Ладно, чего уж там… Я и не сундук с золотом, чтоб всем нравиться, – засмеялась супруга, желая обратить всё в шутку. Нежно прильнув к груди женщины-кошки, она потёрлась носом о её щёку. – Насильно мил не будешь.
          Но, любя Свободу всеми силами души, Смилина желала, чтоб и все вокруг относились к ней если не с той же любовью, то хотя бы с уважением. С горечью чувствовала оружейница, что понемногу откалывается от родных, что пролегает меж ними – нет, не пропасть, а какая-то пелена недопонимания. Она ловила себя на том, что всё чаще ищет поводыизбегать встреч, потому что разговор непременно свернёт в сторону Свободы. «Ну, как там твоя госпожа прекрасная? Не натёрла ли ножки свои белые, гуляючи? Не болит лиу неё головка от наук многотрудных?» – не преминет с усмешкой спросить матушка. Вроде бы добродушно, а всё ж царапнет сердце Смилины коготок досады.
          В летнюю страду оружейница работала в кузне только во второй половине дня: кто, кроме неё, уберёт жито – тяжёлое, золотое? С раннего утра уходила она в поле.
          – Айда, девушки, помогать станете, – позвала она служанок супруги. – Серп-то хоть в руках держать умеете?
          Те, выросшие в селе, умели и серпом орудовать, и снопы вязать. Но сжать – только полдела, потом надобно обмолотить, провеять. Невпроворот работы – до ломоты в теле, но была она Смилине только в радость. Из зёрен этих получится мука, из муки – хлеб, который станет кушать её ненаглядная Свобода.
          Когда они вернулись с поля домой, княжна вынимала из печки пирог с рыбой. На столе стоял земляничный кисель и кувшин молока.          – Яблонька тесто поставила, а оно подошло. Ну, не пропадать же ему! Перекиснет – и куда его потом? – Свобода поклонилась вошедшим труженицам: – Прошу к столу, обедать подано!
          – Ох, госпожа, зачем ты хлопотала, мы б и сами, – заохали девушки.          – Когда б вы успели? Вы ж чуть свет в поле ушли! – Свобода разлила молоко по кружкам, согрела Смилину широкой солнечной улыбкой. – Кушайте, кушайте. Заслужили. Не то что я, лентяйка!
          – Радость моя, не говори так. – Смилина поцеловала жену, с нежностью приложила ладонь к её животу. – Ты заслуживаешь всего самого прекрасного на свете. – И поправила себя ласковым шёпотом: – ВЫ заслуживаете. Потому что дороже вас у меня нет ничего и никого.
          Глаза Свободы влажно замерцали, и она поспешила к столу – разрезать пирог. Смилина взяла у неё нож.          – Я сама, ладушка. Ты отдыхай.          После обеда Смилине ещё надо было в кузню: текущих дел урожайная страда не отменяла. Однако в её сердце скреблась тревога. Глаза у супруги сегодня что-то слишком подозрительно блестели, она то и дело тёрла их, будто соринку пыталась достать. На вопросительные взгляды Смилины она тут же отвечала бодрой улыбкой. Девушки принялись за домашние дела, а оружейница привлекла Свободу к себе и тихонько спросила, заглядывая в глаза:
          – Что сегодня с тобою, ягодка? Не ладится что-то?          – Когда у меня что-то не ладится, я злюсь, а не плачу. – Свобода промокнула уголком головного платка глаза и взглянула на женщину-кошку со своей обычной шаловливой лукавинкой. – И думаю над тем, как сделать, чтоб ладилось.
          – Ну, так всё-таки – что? – допытывалась оружейница. – Скажи, а то у меня в кузне мысли не о работе будут, а о том, отчего у тебя глаза на мокром месте.
          – Работай спокойно, лада. – Свобода чмокнула Смилину в нос. – Так, думы всякие одолевают. А может, просто устала чуточку. Не бери в голову.          – Беда мне с тобою, – вздохнула Смилина.
          Дел в кузне было много. Пришла новая ученица, и оружейница проверяла, на что она способна. Та показала себя уже почти готовой мастерицей кузнечного дела, а оставалось ей ни много ни мало – овладеть волшбой. И собой хороша: глаза ясные, пытливые, барвинково-синие, тёмно-русая коса – в руку толщиной, а длиною – ниже пояса. Работалаона уверенно, зрело, и в каждом её движении, в каждом ударе молотом была эта спокойная сила и любовь к делу, которая и решала всё. Звали её Радонегой.
          – Семейная иль холостая? – спросила Смилина.
          – Невеста есть, – ответила молодая соискательница, открыто и белозубо улыбнувшись, а потом смущённо спрятав взор под сенью богатых ресниц. – Этой осенью свадьбу играть собираемся. Я вот колечко ей хотела сделать… Ну, такое, чтоб сквозь проходы ходить.
          – Ну, до колечка тебе мастерство ещё набирать и набирать, – сказала Смилина. – А вот на свадьбе ты будешь гулять с новой причёской. Косу расплетай и на колени становись.          Заструились по сильным плечам и спине длинные волнистые пряди, полные здорового лоска. Смилина выбрала пучок на темени, завязала его узлом и отдала конец Радонеге:
          – Держи.          Пока она острила нож на точильном круге, Радонега ожидала на коленях. Больно ей было стоять на каменном полу, но ничто не дрогнуло в её лице. Орудуя ножом, как бритвой, Смилина срезала ей волосы как можно ближе к коже, и вскоре весь пол вокруг молодой кошки был ими усыпан. Открылся округлый, изящный и правильный череп. Поднеся к еёщеке пылающую ладонь, оружейница наблюдала. Нет, ни одна жилка не забилась нервно под кожей, тонкие ноздри не дрогнули, плечи не напряглись. Одним длинным скольжением огладив голову Радонеги, Смилина очистила её от торчащих пеньков волос. Послушный огонь не обжёг кожу.
          – Собери свои волосы и вставай, – приказала оружейница.
          Ученица повиновалась, а по знаку руки Смилины все работы в кузне прекратились на время. Подойдя к самой большой печи, Смилина зычно воскликнула в её пышущее жаром нутро:          – Огунь, мать земная! Прими в своё лоно новую дочь, нашу сестру.
          Пламя в печи взвилось рыжим зверем, затрещало, захохотало. В середине огненного столба раскрылась широкая пасть, словно требуя пищи.          – Скорми огню твои волосы, – велела Смилина Радонеге.          Та бесстрашно выполнила это. Блестящая русая грива, которая только что украшала её голову, исчезла в брюхе огненного зверя. Взамен он выплюнул на пол тлеющий уголёк, который подкатился к ногам Радонеги.
          – Это – твоя сила, – сказала Смилина. Она подобрала уголёк и поднесла к губам молодой кошки. – Ты должна это проглотить. Не бойся, не обожжёшься.
          Дар Огуни исчез во рту Радонеги. На миг зажмурившись, она сделала глотательное усилие, а открылись её глаза уже не синими, а огненными. Короткая вспышка – и жаркое сияние сжалось в её зрачках до крошечных точек. Из ноздрей Радонеги вырвались две пламенные струйки, и она даже пошатнулась от изумления с округлившимися глазами.
          – Растудыть… твою телегу, – вырвалось у неё.          По кузне пророкотала волна смеха.          – Полегче, – хмыкнула Смилина. – Так и спалить всё вокруг недолго. Ну, пошли – покажу, что с этим можно делать.
          За всеми этими делами она отвлеклась от мыслей о мокрых глазах Свободы. Когда настала пора собираться домой, одна из учениц доложила, что у ворот кузни Смилину дожидается какая-то девушка. Тревога ворохнулась в душе косматым зверем, и оружейница направила свои стремительные шаги к калитке.
          Её ждала Яблонька. Одного взгляда в её испуганное лицо было достаточно, чтобы зверь-тревога взвился на дыбы.          – Ой… Госпожа Смилина! Иди скорее домой, – скороговоркой зачастила девушка. – Там такое стряслось… Беда!
          «Всё это однажды уже было», – мелькнуло в голове ледяной молнией. «Горе у тебя, Смилинушка». И – крошечное тельце на неподвижной груди Любони.          – Что? – разом охрипнув, выдохнула Смилина. – Свобода?.. Что с ней?
          – Ой, да нет, нет, что ты! – затараторила, замахала руками Яблонька. – Твоя супруга жива-здорова, хвала богам! Это не с нею беда. Там твоя родительница пришла, сидит сейчас у нас… Грязная вся пришла, в крови, мне аж худо стало…
          В один шаг через проход Смилина очутилась дома. Чернокрылая беда раскинулась над крышей, закрыла собою полнеба. Родительница Вяченега, в рабочей одёже, с головы до ног покрытая подземной пылью, сидела на лавке у стола; её лицо застыло сурово-мертвенной маской, бескровные пепельные губы были сжаты в нитку, а взор недвижимо застыл в пустоте. Слева на её лбу блестела глубокая ссадина, потёки крови из неё пропитали бровь и обогнули глаз с двух сторон – по носу и щеке. Полуистлевшая от пота и грязи рубашка алела свежими пятнами. Свобода как раз поставила на стол лоханку и наполнила её из кувшина.
          – Вот водичка из Тиши, – приговаривала она заботливо. – Умойся, матушка Вяченега. Сейчас Смилина придёт.          Чудесная вода ласково журчала, разбивая жуткую тишину. Вяченега застыла изваянием, даже не мигая, и Свобода принялась сама умывать её смоченным полотенцем.
          – Матушка! – Смилина бросилась к родительнице, а у самой сердце в груди инеем схватилось. – Что стряслось?          Взор Вяченеги обратился на неё – страшный, леденящий. Боль каплями смолы застыла в нём.
          – Завалило нас, Смилина, – чуть слышно проронила она. – Твоя сестра Милата мертва. Лучше б я… Лучше б меня вместо неё…          Речь её перестала быть слышной – только серые губы шевелились. Смилина прижала её к голову к своей груди и закрыла глаза. За время своей работы в рудниках она была непосредственной свидетельницей нескольких обвалов, а уж о скольких слышала – не счесть. Она хорошо помнила этот грохочущий ужас и смертельный удушающий мрак. Зазеваешься, не успеешь мгновенно открыть проход – и о Тихой Роще можно не мечтать. Кучку искорёженной мёртвой плоти чудо-сосна уже не примет.
          – Её тело достали, – сипло и безжизненно выдохнула Вяченега. – Оно уже там, дома… Драгоила его сама отнесла. А я – к тебе с вестью. Ты в последнее время у нас редкая гостья, но сейчас уж как-нибудь выберись – приди на погребение. Сестрица всё-таки твоя родная…
          Невыносимая горечь поднялась за грудиной, как злая изжога. Будь она проклята, эта пелена недопонимания. Уже не повернуть время вспять, не исправить ошибок, не стереть горьких слов, не обнять, не подарить недоданного тепла.
          – Сейчас уж поздно каяться, матушка, – сев рядом и уткнувшись лбом в лоб родительницы, вздохнула Смилина. – Но ты прости, что мы с вами редко встречаемся. Отдалились мы как-то друг от друга… Я прямо сейчас пойду с тобой. Помогу, чем смогу.
          – Я с вами, – без колебаний заявила Свобода.          – Ладушка, тебе лучше остаться дома, – с усталой лаской ответила оружейница.          – Я хочу быть рядом с тобой, – настаивала та мягко, но решительно. – Делить с тобой и радость, и горе – мой долг.
          – Пресветлая княжна, Смилина права. Не надо тебе туда сейчас… – Вяченега поднялась с лавки, обтёрла мокрым полотенцем грязные и окровавленные руки.          – Матушка Вяченега, ну хватит уже меня величать, – с горечью молвила Свобода. – Я ведь не чужая тебе. Зови меня дочерью… Конечно, ежели я, по твоему разумению, достойна зваться таковою. Я не хочу оставаться в стороне от вашей беды. Ваше горе – моё горе тоже. А вместе эту ношу нести легче.
          Набрякшие усталостью и болью веки Вяченеги дрогнули.          – Милая, – проговорила она со всей мягкостью, на которую был сейчас способен её измученный голос. – Мы ж не гоним тебя, просто поберечь хотим. На это лучше не смотреть, поверь мне. Тяжело это… А ты – с дитятком во чреве. Тебе сейчас рядом со смертью ходить не надо. Лучше завтра на тризну приходи, коли желаешь.
          Свобода обняла Вяченегу, с высоты своего роста склонив голову на её плечо.          – Матушка, я не боюсь смерти. Я сама была на её пороге и победила.
          – О дитятке думай, родимая. – Поцеловав её в лоб, Вяченега окинула её бесслёзным, но смягчившимся взором. – Ему это совсем ни к чему.          – Всё, всё, ягодка, – вмешалась Смилина, обнимая жену за плечи и быстро чмокая её в висок. – Ложись спать, уже поздно. А завтра я кого-нибудь пришлю за тобой.
          – Да какой мне сон, о чём ты? – покачала головой Свобода.          – Ну, хотя бы просто приляг. Давай, давай, на бочок. А нам пора. – Смилина ещё раз поцеловала тёплую бьющуюся жилку на виске супруги – уже крепче и нежнее.
          Переступая порог родительского дома, Смилина окунулась в плотную, гнетущую и вязкую, как холодная топь, пучину горя. Звон плача сразу врезался острыми краями ей в сердце. Драгоила, ещё не успевшая помыться и переодеться, с порога обняла Смилину.
          – Ох, сестрёнка, – только и прошептала она.          Крепко сжав её в объятиях, Смилина застыла взором на окровавленной льняной простыне, под которой проступали очертания лежавшего на лавке тела. Озарённая скупым отсветом масляной плошки, эта простыня безмолвно кричала бело-красным страшным пятном – не спрячешь глаза, никуда не денешь взгляд. Вдова Милаты, золотоволосая Таволга, тонкая, как тростинка, сидела на полу у изголовья покойной. Её серые глаза таяли весенними льдинками, а плач струился тихо и надломленно. Старшая дочка, кошка-подросток, устроилась на корточках рядом с нею и обнимала за плечи. Уже сейчас суровая и сдержанная – вся в бабушку Вяченегу, – она казалась совсем взрослой, хотя телесно подрасти ей ещё предстояло. Младшая девочка, белогорская дева, безмолвно роняла слёзы, не сводя потерянного и полного ужаса взгляда с самого большого кровавого пятна на простыне – прямо напротив лица. Очертания головы под тканью смертного савана Смилине показались странными – слишком плоскими, точно череп был сплющен в лепёшку.
          Жена оставшейся в живых сестры, коренастая, с тяжёлой грудью и большими чувственными губами, тоже подошла к оружейнице обняться.          – Здравствуй, Смилинушка. Ох, беда-то какая…          – И ты будь здрава, Дворята. – Смилина низко склонилась и поцеловала родственницу в яблочно-круглую щёку. – А ваши дочурки где?
          – Я их в постель отправила, нечего им тут делать, – ответила женщина.          – Не до сна им, должно быть, – вздохнула Смилина.          Сердце велело ей присесть около младшей племянницы, сиротливо ёжившейся и вздрагивавшей плечами. Матушку Таволгу обнимала и поддерживала её сестрица-кошка, а вот её саму бросили один на один с её ужасом и горем.
          – Здравствуй, Росянка, – шепнула Смилина, осторожно смахивая со щёк девочки слёзы.
          Та подняла на неё большие жалобные глаза и спросила шёпотом:          – Что у матушки Милаты с лицом? Почему нельзя на него смотреть?          Смилина замешкалась с ответом. Как сказать ребёнку, что там и лица-то нет? На помощь пришла Вяченега. Погладив внучку по голове, она вполголоса молвила:
          – Оно изранено, моя родненькая.          – Это не матушка Милата, – прошептала Росянка. – Пока я не увижу её лица, я не поверю…          В недвижимо раскрытых глазах девочки росла и ширилась какая-то мысль. Быстрым движением, так что никто не успел её остановить, она сдёрнула с лица родительницы кровавый саван…
          Догадка Смилины оказалась верной: череп был раздавлен, как яблоко-гнилушка, на которое наступили. Ни глаз, ни носа, только размозжённое месиво из крови и чёрных волос. И зубы в свёрнутых на сторону и сплюснутых челюстях. Голова вдовы безжизненно запрокинулась, и она повалилась без чувств – юная кошка еле успела подхватить её.
          – Это не она! Не она! – пронзительно закричала Росянка.          Вяченега быстро схватила внучку на руки и вынесла прочь из горницы, приговаривая:
          – Дитятко… Ну что ж ты делаешь… Ну разве так можно…          Смилина поспешно поправила простыню и бросилась на помощь к старшей племяннице, еле державшей мать на весу.          – Давай-ка матушку мне, Чемеря.          Она отнесла Таволгу к дальней стене и опустила на лавку, предоставив её заботам подскочившей Дворяты. Лицо Чемери покрыла зеленовато-землистая бледность, и оружейница, опасаясь, как бы сейчас не пришлось ловить и её, поспешила усадить племянницу на лавку.
          – Драгунь, а ну-ка, водички нам, – обратилась она к сестре.
          – Сейчас, – отозвалась Драгоила.          Она вернулась быстро. Приняв у неё из рук чашку с тёплой водой из Тиши, Смилина напоила Чемерю, а остатками умыла ей лицо.          – Иди, помойся, что ли, – сказала она сестре.
          – Успею ещё, – устало отозвалась та.          – Цела хоть? – запоздало спросила оружейница.          – Пара царапин. – Драгоила в изнеможении опустилась на лавку, навалилась затылком на стену и закрыла глаза. – А вот сестрёнке нашей не повезло. Замешкалась, видать. – И она провела широкой ладонью по вытянувшемуся, бледному под слоем пыли лицу.
          Ночь плыла густым чёрным маревом вдовьей тоски. Лучше всех сохраняли присутствие духа и были наиболее способными к действию Драгоила и её супруга; матушка Вяченега неотлучно находилась с внучкой, и на её помощь рассчитывать не приходилось.
          – Ну, пригляди тут за матушкой Таволгой, – наказала Смилина Чемере. И спросила, озабоченно всмотревшись в ещё бледоватое лицо племянницы: – Ты как? Ничего?          Та кивнула.          – Ну, вот и молодец. – Смилина потрепала юную кошку по плечу.
          Тело следовало предать огню, чтобы душу приняла в своё лоно Огунь. В доме оказалось мало дров для погребального костра, и пришлось заготавливать их в берёзовом леске. Пока Смилина с сестрой искали упавшие деревья, пилили их на чурбаки и раскалывали на поленья, Дворята занималась поминальным обедом. Крепкая и деловитая, она сама зарезала двух баранов и варила мясо в большом котле во дворе.
          К рассвету дровяная куча для костра была готова. Поверх берёзовых поленьев, по обычаю, постелили можжевеловые ветки.
          – Много гостей звать не будем: кормить-поить нечем, – вздохнула Дворята. – Всего-то пять голов овечьих было, двух зарезала – три остались… В погребе всего один бочонок с пивом полынным.          – Сестрицу надобно проводить достойно, – сказала Смилина. – Насчёт угощения не беспокойся, я всё устрою.
          Поспать им этой ночью не довелось. Смилина даже не присела ни разу – всё сновала туда-сюда, таская съестное. Не раз она пыталась помогать семье, но гордая матушка Вяченега не принимала ни денег, ни снеди, говоря, что всяк должен жить своим достатком, а долги суть зло. Коли станешь брать – уж не выберешься из этой ямы, поэтому лучше и не начинать. После свадьбы оружейница хотела отдать им часть богатого приданого Свободы, но родительница и его отвергла: «То – вам, молодым, на жизнь дано, вы и живите». А теперь уж стало не до гордости. Смилина притащила мешок пшеницы свежего урожая, три корзины свежих ягод, орехов и кадушку липового мёда для кутьи; полдюжины гусей для запекания и похлёбки из потрохов; две большие двуручные корзины с яблоками и грушами для взвара; пять бочонков хмельного мёда-вишняка. Кому же всё это печь-варить? Пока она раздумывала, как быть, в кухне уже хлопотали Яблонька с Крыжанкой и Ганюшкой, а Свобода отдавала распоряжения. Девушки чистили плоды для взвара, а она щипала и потрошила гусей. Смилина, не зная, то ли корить её, то ли благодарить, просто подошла и поцеловала её сзади в шею – туда, где росли непокорные пушистые волоски, выбивавшиеся из-под платка.
          – Я кому сказала дома отдыхать? – Строгость не получилась, Смилина мурлыкнула и ткнулась носом в ушко супруги.          – Вы этак совсем ничего не успеете, – был ответ.          Дело пошло быстрее. Дворята приободрилась: угощений вышло столько, что не стыдно было и всех соседей позвать. Осталось самое тяжёлое: обмыть и облачить тело.
          – Ой, я мёртвых боюсь, – поёжилась Яблонька. – И крови…          – Ступай, моя хорошая, ты и так славно потрудилась, – мягко молвила Смилина.          Это нелёгкое дело она взяла на себя, а Драгоила ей помогала. Баню осквернять не стали: там, где мыли мёртвое тело, живым уж нельзя было мыться, а потому вынесли лавку с телом на задний двор, предварительно наказав супругам не совать туда нос и последить за детьми, чтоб случайно не забежали.
          Голову Милаты, а точнее, то, что от неё осталось, пришлось обложить соломой и обернуть холстиной. Когда одетое тело водрузили на можжевеловое ложе, из дома вышла бледная до болезненности Таволга.          – Голубушка, пошла бы ты ещё отдохнула, м? – ласково сказала ей Смилина. – Ещё рано.

0

9

– Нет, я буду с ней, – проронила вдова, поднимаясь по приставной лесенке к телу.          Она пошатнулась, и оружейница подхватила её под локоть.          – Тихонько, родная.          Женщина устремила к ней свои полные тихой скорби глаза.
          – Благодарю тебя за всё, сестрица. Ежели б не ты…          Обняв одной рукой Смилину за шею, она потянулась к ней губами. Оружейница сдержанно поцеловала их.          – Не за что, голубка.          Соседи были уже оповещены и понемногу подтягивались с соболезнованиями. Пришла и Ласточка со своей супругой и дочками, обняла сестёр и родительницу. Расставляли столы и лавки. Между тем показалась уже переодевшаяся Вяченега со спящей Росянкой на руках; оглядев всё, она одобрительно кивнула, но потом заметила хлопотавшую у столов Свободу и нахмурилась:
          – Пришла бы попозже, милая… Когда костёр отгорит.          Княжна поцеловала сначала её, а потом спавшую у неё на руках девочку.          – Ничего, матушка. Хлопот было много, вам бы самим не справиться.          И вот зажжённый светоч коснулся можжевеловых веток. Вдова задержалась на лесенке, не в силах оторваться от тела. Огонь угрожал ей, и Смилине пришлось снять её оттуда, как ребёнка, и унести на руках прочь. Таволга слабо противилась, рвалась назад, к охваченной пламенем супруге, но оружейница прижала её к себе железной хваткой.
          – Ну, ну… Всё уж теперь… Нельзя туда, родная, отпусти её, – бормотала она, гладя женщину по голове.          Пламя было не простое: его Смилина высекла на светоч из своих пальцев, мысленно прося Огунь принять душу сестры. Полыхало сильно, и ждать пришлось недолго.
          За обедом Вяченега тихо проронила Смилине:          – Ты уж прости, что твою супругу высмеивала. Славная она, хоть и не во всём мне понятная. Но сердце у неё доброе.          – Пусть всё дурное рассыплется прахом. Что сказано – ушло, быльём поросло, – молвила оружейница в ответ, и они выпили – молча и до дна.
          Остывший пепел она собрала в корзину, чтобы отнести в кузню и высыпать в главную печь. Сытые и пьяные гости разошлись, столы разобрали, и девушки-служанки принялисьза уборку.
          – Треклятые рудники жрут и жрут наши жизни, как ненасытные чудовища, – мрачно промолвила Вяченега, отяжелевшая от выпитого. – Когда они только набьют свои бездонные утробы?          – Никогда, – сурово ответила Смилина. – Рудокопы не перестанут гибнуть, пока не начнут входить во владения земной матери Огуни с должным почтением и не признают себя её дочерьми.
          – И что же мы должны для этого сделать? – не сводя с неё пристального взора, спросила Вяченега.          – Я расскажу, как это сделали мы, а вы – решайте сами. – Смилина скользнула ладонью по своему зеркально гладкому черепу. – Эта коса – наша связь с Огунью, пуповина. А чистая голова – чистые помыслы и покорность земной матери. Ну, а при всяком проникновении в недра следует произносить благодарственные слова к Огуни за её щедрые дары. Ежели рудокопы станут всегда придерживаться этих двух нехитрых правил, они останутся целы и невредимы, и уже не придётся входить в рудник с мыслью, что обратноможешь уже не выйти. Вот и всё.
          Вяченега выпила ещё кубок и долго сидела, зажмурившись и уткнувшись в тыльную сторону сжатой в кулак руки.
          – Моя жизнь не настолько ценна, чтобы я за неё цеплялась ради себя самой, – проговорила она наконец. – Но я хочу увидеть, как родится моя внучка, которую вы с княжной… – Вяченега осеклась и бросила виновато-ласковый взгляд на Свободу. – Прости, доченька, по привычке с языка сорвалось… Так вот, я хочу увидеть ваше дитятко. Я хочу увидеть, как все мои внучки вырастут и найдут свою судьбу. И я хочу, чтобы вот это всё – то, что было сегодня – никогда не повторилось с другой моей дочерью.
          С этими словами она медленно стащила с устало поникшей головы барашковую шапку и склонилась перед Смилиной.          – Скобли. Счищай с моей головы всё, что считаешь лишним.          Смилина поднялась и опустила ладонь на темя родительницы.          – Я рада, матушка, что ты приняла верное решение. Я помогу тебе.          Нож был при ней, но его следовало подточить ещё немного для пущей верности. Осколок точильного камня в доме нашёлся, но на большом вращающемся круге точить было удобнее, и Смилина отправилась в кузню. Дела там шли своим чередом, Радонега отрабатывала свои первые уроки. Смилина похвалила её и вручила нож:
          – Заточи-ка его для меня, будь добра.          Пока ученица исполняла поручение, Смилина беспокоилась: не сморило ли там матушку Вяченегу? Всё-таки ночь бессонная выдалась, да и выпила та изрядно. Её саму уж пошатывало от усталости, а в теле звенела неприятная дрожь. Ещё бы: вкалывала вчера в поле, не разгибая спины, потом – кузня, а после ещё и похоронные дела… А работницы подходили с соболезнованиями: все уже знали о случившемся.
          – Благодарю вас на добром слове, родимые, – поклонилась Смилина. – Не знаю, буду ли я ещё сегодня здесь. Возможно, с семьёй останусь, так что давайте тут без меня.
          Матушку Вяченегу она нашла на кухне за столом. Та из последних сил держалась и дожидалась её, хотя голова её то и дело измученно клонилась на грудь. Свобода сидела рядом, мягко касаясь её руки всякий раз, когда глаза Вяченеги закрывались.          – Ну, матушка, готова? – Смилина склонилась к родительнице, опустила руки ей на плечи.          Вяченега встрепенулась, открыла отяжелевшие веки, обвела кухню усталым, мутным взором.          – Давай, – выдохнула она.          Волосы Вяченега, как многие женщины-кошки того далёкого времени, носила в длинной косе. Смилина бережно расплела её, расправила вороные с проблесками серебра пряди по плечам родительницы и выбрала пучок на темени, как ещё совсем недавно делала Радонеге. Затянув узел у корня, она передала прядь подошедшей Драгоиле:
          – Подержи.          В тишине потрескивали только огонь в печке да нож, срезавший волосы. В каждое движение Смилина вкладывала всё своё тепло, всю любовь и щемящее сострадание. Об одномона только беспокоилась: как бы не дрогнула рука. Родительница доверилась ей, и порезать её было нельзя ни в коем случае. Оружейница гнала прочь накатывавшую мягкими сонными волнами одуряющую усталость.
          Свобода завладела лежавшей на столе рукой Вяченеги и ободряюще накрыла её своими ладонями. Сердце Смилины сжалось от пронзительно-грустного желания поцеловать жену, прижать к себе и унести на руках домой: та вместе со всеми не смыкала глаз всю ночь и хлопотала. Без сомнений, она тоже смертельно устала, и женщине-кошке хотелось поскорее отправить её отдыхать. А Вяченега поднесла руку Свободы к губам и поцеловала, смутив её до розовых пятнышек на кангельских скулах. Наверно, ей передался тот порыв нежности, который накатил на оружейницу: они слились в одно целое, соединённые мостиком бреющего ножа. То, что Смилина сейчас делала для неё, было глубже, теплее и сокровеннее, чем близость. Лезвие, как мысленное продолжение её губ, целовало голову родительницы.
          Срезав последний волосок, Смилина разогнула гудевшую от напряжения спину. Оставшуюся прядь она заплела в косицу, украсив нитью бисера и закрепив на конце маленьким серебряным накосником с подвесками из бирюзы. Высекла щелчком пламя из пальцев и завершающим движением провела огненной ладонью по голове родительницы, очищая её до блеска. Задремавшая Вяченега вздрогнула и пробудилась.
          – Не пугайся, – сказала ей Смилина. – Этим я соединяю тебя с Огунью.          Пламя в печке, до этого мгновения горевшее тихо и сонно, вдруг вскинулось таким же рыжим зверем, каким оно приветствовало новую ученицу в кузне.          – Ох, – испуганно вырвалось у Свободы.
          – Это Огунь, – улыбнулась оружейница. – Она здесь и слышит нас. – И добавила, обращаясь к огню: – Земная мать, прими в своё лоно новую дочь и храни её жизнь, которую я вверяю тебе.          С этими словами она бросила в печь срезанные волосы родительницы, скормив их косматому пламени. А Свобода, роняя блестящие светлые капельки с ресниц, зашептала жарко, с сердечной мольбой:
          – Матушка Огунь… Прошу, не забирай больше ничьи жизни. Не гневайся на тех, кто трудится в твоих недрах.          Прижав руки к груди, она смотрела на огонь с залитой слезами улыбкой, и Смилина сделала то, чего уже давно жаждала – поцеловала её в губы. А Вяченега задумчиво скользила ладонью по голове.
          – Как будто легче стало, – проговорила она. – Свежее, что ли… Какие там слова надо говорить Огуни?
          – Примерно такие: «Земная мать Огунь, мы пришли к тебе с почтением и благодарностью. Впусти нас без гнева в свои владения и дай частицу твоих несметных богатств, а потом выпусти нас невредимыми во славу твоего светлого имени», – сказала Смилина. И спросила с улыбкой: – Запомнишь?
          – Не уверена. В голове шумит маленько. – Вяченега устало сомкнула веки. – Вон, Драгуня запомнит, ежели что.          Смилина взглянула на сестру, та кивнула.          – Даже ежели забудете, ничего страшного, – успокоила оружейница. – Можете передать суть своими словами, лишь бы они шли от чистого сердца.
          Вяченега медленно поднялась из-за стола, опираясь на его край. Смилина хотела подать ей руку, но та нахмурилась:          – Цыц. Сама.          – Ну, сама так сама, – усмехнулась Смилина. И добавила ласково и торжественно: – Поздравляю тебя, матушка. Теперь ты под покровительством и защитой Огуни. Было бы хорошо, ежели бы все рудокопы, которые трудятся вместе с тобой, последовали твоему примеру. А там со временем и несчастных случаев не станет.
          – Попробую их убедить, – кивнула Вяченега. – Ну, благодарю тебя, доченька. Пойду посмотрю, как там Росянка. Вчера насилу успокоила её…          Преувеличенно осторожно шагая и придерживаясь за стены и косяки, она вышла, а на её место села Драгоила.
          – Меня – тоже, сестрица, – попросила она. – Ежели уж быть в лоне Огуни, так всем вместе.          – Это верно, – кивнула Смилина.          Она принялась делать сестре ту же причёску, а Свобода сидела у стола с измученно закрытыми глазами, подперев рукой щёку. Оружейница шепнула ей:
          – Солнышко моё, иди-ка ты домой и ложись уже.          Супруга уронила голову, проснулась, заморгала и дремотно улыбнулась Смилине. «Так солнышко пробивается лучами сквозь густые тучи», – подумалось той. А тем временем на кухню вернулась Вяченега, прижимая к себе всхлипывающую Росянку.
          – Ну, ну, родная, – приговаривала она, покачивая внучку и поглаживая её по лопаткам. – Не узнала меня, что ли? Вон, смотри: сейчас у тётушки Драгоилы будет такая же причёска.          Девочка прятала заплаканное личико у неё в плече. Вяченега с усмешкой рассказала:
          – Хоть плачь, хоть смейся… Подхожу к ней, а она как рванёт от меня! А сама забыла, в какую сторону дверь открывается: надо от себя толкать, а она на себя дёргает, хех!..Ну и всё, попалась пташка. – Вяченега чмокнула внучку в волосы.
          Заметив сникшую от усталости Свободу, она добавила:          – Голубушка, иди, приляг. Совсем же уморилась.          Та поднялась из-за стола, с хрустом потянулась.          – Что-то и вправду не могу уж я, – пробормотала она. – Вздремну чуть-чуть.
          Поцеловав Вяченегу и Смилину, она ушла. Оружейница, обняв сразу и родительницу, и сестру, положила ладони на их головы. Теперь их объединяло нечто большее, чем кровная связь – пламенные узы повелительницы земных недр.          – Нам надо чаще видеться, мои родимые, – сказала Смилина. – И ценить то, что имеем. Ценить сейчас, а не когда уже потеряли.
          Погожий, солнечный денёк желтобоким яблоком катился к вечеру. За поминальным обедом все поели плотно и к ужину голод не успели нагулять; Дворята выставила на стол только яблочно-грушевый взвар, кутью и пиво.
          – Помянем Милату ещё разок, – пригласила она.          – Она того заслуживает, – кивнула Смилина, присаживаясь.          Вяченега, немного освежившаяся дремотой, чувствовала себя бодрее. Вышла к столу и Свобода, позёвывая и прикрывая рот пальцами. Отдохнувшей она не выглядела, и её бледность встревожила оружейницу.
          – Как ты, моя ягодка? – спросила она озабоченно.          – Ничего, лада, – улыбнулась в ответ супруга. – Не тревожься. Ночью доберу отдых.
          – А где Таволга? – Вяченега обвела взглядом собравшихся за столом.          – Я схожу за нею, матушка, – сказала Смилина.          Она нашла вдову сестры в сараюшке, среди старой домашней утвари и вязанок соломы. Она стояла к Смилине спиной, и её плечи вздрагивали, а взор был устремлён к перекладине под потолком.
          – Сестрица, там все за столом… собрались… – Голос у Смилины как топором отрубило, дыхание сбилось в груди: из трясущихся рук Таволги выпала верёвка с петлёй. – Сестрица! Ты что ж это удумала, а?!
          Вихрь негодования, надсадной боли и горечи так поднялся в оружейнице, так захлестнул её, что она могла только крепко встряхивать женщину за плечи. Та жалобно жмурилась, закрывая лицо руками.          – Что ж это ты… а? – яростно ловя ртом разлетающиеся вёрткими стрижами слова, выдыхала оружейница. – Ты что?! А детки сиротами останутся?! Одну родительницу потеряли, так надо и вторую у них отнять? Это как, по-твоему, а?! Ладно ещё, Чемеря – она уж подросла, скоро работать начнёт, но Росянка-то… Она ж – маленькая! Ей матушка нужна!
          – Сестрица… Пусти… пусти, – молила Таволга, чья голова от сотрясений моталась из стороны в сторону. – Помутилось… Затменье рассудка настало…          Смилина, осознав, что делает хрупкой Таволге своими ручищами больно, опомнилась и разомкнула пальцы. Жалость впилась в сердце пчелиным укусом, и она притянула вдову к своей груди, гладя по голове.
          – Ну, ну… Сестрёнка, ты не одна. Мы все с тобою.          Рыдания сильными, мучительными толчками сотрясали Таволгу, искажали слезливой маской лицо.
          – Как мне теперь жить, сестрица? Как?! Я не знаю… – Она бессильно уткнулась лбом в кафтан Смилины.          – Знакомо мне твоё горе, родная. Поверь, знакомо и ведомо. Сама испытала. – Смилина гладила вздрагивающие плечи и острые лопатки Таволги. Могучая пятерня оружейницы покрывала собой всю ширину её спины, и женщина-кошка боялась сильнее прижать эти тоненькие косточки, чтоб ненароком что-нибудь не сломать. – Мы ведь с Любоней и пожить не успели. Не стало её. И дитятка нашего. Врагу не пожелаю потерять и жену, и ребёнка в один день. Ох, сестрёнка… Ох, дурочка моя. У тебя ж дочки! О Росянке подумай… В глазки её загляни – и свет увидишь среди черноты кромешной, правду тебе говорю. Верь. А Чемеря? Она хоть и хочет казаться взрослой, но надави на неё горем, боль непомерную на плечи взвали – и переломится стебельком тонким. Ты не видела, как она тебя обнимала, как держала тебя там, у тела твоей супруги, а я видела – со стороны. Она о своей скорби забывала, лишь бы твою облегчить. А ты что удумала сделать? Ты б своим кровинкам просто… сердца вырвала заживо. Их сердечки, которые рядом с твоим бьются с любовью! Ты нужна им, сестрёнка. Живая!
          Таволга уже исступлённо кивала, не вытирая солёных ручьёв, лившихся по щекам. Осознав весь ужас шага, который чуть не совершила, она тряслась всем телом, и Смилине пришлось долго её успокаивать.
          – Ну, всё… Вытри слёзы и пойдём. Твои детки не должны видеть тебя зарёванной. И жену мою пугать не будем, ладно? Ей и так несладко пришлось, а она ведь в тягости.          Она заставила Таволгу умыться и отвела к столу, где Вяченега как глава семейства уже распределяла кутью по мискам.
          – Ты где там запропастилась, дитятко? – спросила она строго. – Только тебя и ждём.          – Умывалась я, матушка, – быстрым полушёпотом ответила вдова. – Прости, что заставила ждать.
          – Ну, садись, – кивнула Вяченега, ставя перед невесткой миску с кутьёй.          Но обмануть её родительское сердце было невозможно. Шёпотом она спросила у Смилины:          – Что там стряслось? Только правду говори. Ты врать не умеешь, тебя глаза выдают.
          Смилина не посмела соврать. Прикрывая рот руками, она прошептала Вяченеге на ухо чуть слышно – так, чтоб не слышали остальные:          – Она в сараюшке удавиться хотела. Я её почти что из петли вынула.          Лицо Вяченеги застыло белым мрамором, но она ничем не выдала чувств – ни словом, ни криком, ни движением бровей. По знаку её руки все принялись за кутью. Вспоминали добрыми словами Милату, и слёзы невольно плыли в глазах тёплой пеленой – особенно у вдовы. Смилина то и дело сжимала под столом руку Таволги, и та покорно кивала, какбы заверяя: «Не беспокойся, я всё поняла».
          Миски и кружки опустели. Девушки убирали со стола, а Вяченега сделала Таволге знак следовать за нею.          – Пойдём, свет мой, на два слова.          Смилина ощутила укол тревоги. Найдя предлог, она последовала за родительницей, и не зря: в той же сараюшке, на том же месте Вяченега хлестала невестку по спине верёвкой, на которой та хотела повеситься. Таволга скулила, корчась у её сапога и цепляясь за ногу:
          – Матушка… Затмение нашло на разум… Малодушие… Слабость в мою душу вступила!
          – Дурь в твою голову вступила, вот что! – рычала Вяченега, охаживая её верёвкой по бокам.          – Матушка, не надо! – вступилась было Смилина.          – Цыц! Не лезь! – коротко и жёстко осадила её родительница.
          Умом оружейница понимала, что вмешиваться и перечить матушке не имеет права, но сердце её жалело Таволгу. Она подставляла под хлещущую верёвку свою руку, чтоб несчастной вдове хотя бы не так сильно доставалось. Родительница в пылу порки не замечала этого.
          – Матушка-а-а… Пощади! Я больше не бу-у-ду-у-у, – тянула Таволга, содрогаясь под ударами верёвки.          – Дура! А о детях подумала? Обо мне?! Об том, каково мне тебя, дурищу, следом за дочерью хоронить?! – Хлестнув невестку ещё три раза, Вяченега с рыком разорвала верёвку и отбросила половинки.
          Тяжело дыша, она нервно поглаживала себе голову, а Смилина присела около сжавшейся на полу калачиком Таволги.          – Матушка, ну зачем ты так, – с учтиво-мягким укором молвила она. – Таволга уже всё поняла. Я ведь говорила с нею.
          – Ты говорила как сестра! – понемногу успокаиваясь, проворчала Вяченега. – А я по-родительски её уму-разуму поучила. Что мне прикажешь делать теперь, а? Работу бросить и за нею неотлучно следить, чтоб не учудила что-нибудь? Кто тогда семью кормить станет?
          – Матушка… прости… я не буду чудить, – плакала на полу Таволга. – Деточек… жалко…          – Молчи уж, – поморщилась Вяченега. – Деток ей жалко… А меня не жалко? А про то, что ты мне – как дитя родное, в твоей непутёвой голове даже мысли нет?
          Таволга с рыданиями вскочила и кинулась её обнимать. Вяченега сперва отстраняла её руки от себя, отворачивалась от поцелуев:          – Да уйди ты!          Но Таволга обняла-таки, прильнула, мелко дрожа всем телом и всхлипывая, и Вяченега сдалась – прижала её к себе, гладя по голове.
          – Ну… Всё, всё. Дура ты, дура моя. Что ж ты творишь-то…          – Я больше не буду, матушка… Обещаю… Клянусь! – вздрагивала в её объятиях невестка.          Изматывающий день подошёл к концу. Опочивальню уютно озарял дрожащий свет лампы, чёрные косы Свободы атласными змеями разметались по подушкам, а ресницы отбрасывали на скулы пушистые тени. Забираясь под одеяло, Смилина мурлыкнула, прильнула губами к голубой жилке на виске жены.
          – Устала, ладушка-оладушка… Бедная моя.          – М-м, – сонно отозвалась Свобода.
          Впрочем, на поцелуй в губы она откликнулась так, будто и не дремала вовсе. Её рука поднялась и тёплой лозой обвилась вокруг шеи оружейницы.          – А что это у тебя? – вдруг спросила она.          На руке у Смилины остались красные полосы – следы от ударов верёвки. Не желая волновать жену, она на ходу придумала:
          – Да ветками поцарапалась, когда дрова для костра с Драгоилой рубила.          – Ты не умеешь врать, лада, – вздохнула Свобода, в точности повторяя слова матушки Вяченеги. – Ну вот совсем. Так отчего это?
          Смилина приподнялась на локте, склоняясь над нею.          – Ну хорошо… Я скажу, ежели ты скажешь мне, отчего ты плакала вчера в обед.          – Да я уж сама забыла, – поморщилась Свобода.          – А я – нет! – Смилина погладила под одеялом живот супруги. – Не скажешь – и я не скажу.
          – Ну и не надо, – буркнула Свобода, натягивая одеяло на нос и делая вид, что отходит ко сну.          Ночью она заохала, разбудив Смилину. Оружейница подскочила с заколотившимся сердцем:          – Что, ладушка?          – Кажись, началось, – прошептала Свобода.
          – Что началось? – ошалела женщина-кошка.          – Рожаю я! – последовал сердитый ответ сквозь стон.          От услуг повитух Свобода отказалась, заявив, что она – сама себе повитуха. Пыхтя и тужась в бане на соломе, она разрешила остаться рядом только Ганюшке и Смилине. Яблонька, как боящаяся крови, к родовспоможению допущена не была.
          – Родная, точно никого звать на помощь не надо? – тревожилась оружейница.          – Да когда ты только первый раз молотом по наковальне ударила, я уже тысячу жеребят у кобылиц приняла! – проскрежетала зубами супруга.
          – Солнышко, вообще-то, я малость постарше тебя буду, – засмеялась Смилина.          – Какая разница!!! – рявкнула та, жмурясь и скалясь от боли. – А-а, едри в дырявый пень через кривой плетень!          Свобода выражала свои ощущения в столь цветистых оборотах, что даже Смилина, слыхавшая в своей жизни многое, застыла в полном ошеломлении, а Ганюшка стояла рядом вся пунцовая. Запутавшись в заковыристых загибах, оружейница уже перестала понимать, кто, кого и сколько раз «в ребро, в бедро и в селезёнку», а уж «перевернуть, приплюснуть и во все дыры старой метлой, да разложить на все четыре угла с восемью коленцами» совсем озадачивало и устрашало своей изощрённостью.
          – Ладушка, ты где такого нахваталась? – изумлялась Смилина. – Ты ж княжна вроде…
          – Я не княжна, я конюх! – был ответ. – Забыла?          – Вот пойду на вашу конюшню, отыщу там того, кто этак выражался при тебе, да и… во все дыры старой метлой его… это самое, – пообещала женщина-кошка.          В этот раз злой чернокрылой беде её счастье оказалось не по зубам. Слишком неохватным и ясным было небо, чтобы закрыть его, а солнце могучим воином в ослепительной кольчуге отбросило злодейку одним ударом своего луча за край земли. И неудивительно: на руках у Смилины пищала её кроха – живая, родная, звонкоголосая. Ощутив своим соском её ротик, женщина-кошка нежно откинула со лба измученной Свободы влажные прядки волос и шепнула:
          – Благодарю тебя, ягодка моя. Вы обе – мои ягодки.                  *                 В кузню на Горе вели каменные ступени. Ширины каждой из них хватило бы, чтобы взрослая женщина-кошка вытянулась на ней лёжа во весь рост. Сосны роняли на них хвою и шишки, и Дунава сметала их метлой. «Шур… шур… шур», – шелестело помело о камень.
          Коса Дунавы – тёмно-русой масти, лоб охватывало очелье-тесёмка, чтоб прядки не выбивались и не лезли в глаза. Под простой рубашкой из грубого льна – молодое, стройное тело, в котором играла и звериная, кошачья сила, и кошачье же изящество. Голубые жилки проступали под кожей сильных рук. Никакого дряблого жирка, только упругие мышцы. Стан был гибок, как вишня, и полон расцветающей мощи. На длинных ногах – кожаные чуни с обмотками-ремешками. В лице молодой кошки сияла солнечная мягкость, глазасмотрели задумчивыми голубыми озёрами, затерянными в глубине берёзового леса.
          Смилина уже три года знала эту отрочицу. Та пришла сюда в пятнадцать лет, а точнее, её привела матушка – овдовевшая белогорская дева. Она почему-то считала, что у её дочери есть дар, и просила Смилину допустить её до силы Огуни. Но, как выяснилось, к кузнечному делу у Дунавы не было особенных способностей, зато у неё хорошо получалось тесать камень. Она украсила ступени высеченными узорами, установила вдоль лестницы изваяния зверей и птиц, выполненных так тонко и правдоподобно, что Смилина диву далась. У Дунавы действительно был дар, но только каменотёса, а не кузнеца.
          Но юная кошка осталась при кузне. Она подметала, носила воду, бегала по поручениям, таскала грузы. А когда по ступенькам прыгала козочкой Вешенка, лицо Дунавы освещалось мягкой, как весенняя заря, улыбкой. Однажды Смилина увидела на одной из ступеней изваяние и оторопела: как будто какая-то волшебная сила обратила её младшую дочку в камень… Конечно, ничего подобного не произошло, а изваяние оказалось творением даровитых рук Дунавы.
          Даже слепой увидел бы, что молодая кошка влюблена. Но несла она своё чувство молчаливо, лишь провожая нежным взглядом черноволосую попрыгунью с незабудковыми очами да подметая тропинки, по которым та скакала своими лёгкими ножками. А та на пороге своего шестнадцатилетия мечтала поскорее отправиться на гулянье в честь Лаладиного дня, чтобы встретить там свою суженую. Дунава была для неё чем-то вроде этих безмолвных каменных фигур на ступенях, мимо которых она пробегала так часто. Жестокосердная красавица!
          – Здравствуй, Дунава. – Смилина присела на ступеньку и поставила рядом корзинку с пирогами. – Угощайся.          – И ты будь здрава, мастерица Смилина, – учтиво поклонилась та. – Благодарствую.          Они сидели рядом и жевали вкусные, духовитые пирожки с грибами и луком. Солнечный денёк сиял в кронах сосен, золотые лучики играли на русой голове юной кошки.
          – Скажи мне, дитя моё, чего ты хотела бы больше всего на свете? – спросила оружейница.          – Получить силу Огуни, – искренне ответила Дунава с трогательной чистотой в бесхитростном взоре. – Но не для кузнечного дела. Для камня. Каменная твердь – это ведь тоже она, земная мать. Имей я её силу, я б голыми руками, без орудий, с камнем управлялась.
          – А ежели б у тебя была эта сила, что бы ты стала делать? – продолжала свои расспросы Смилина.
          – Ну… – Дунава откусила от пирожка, прожевала. – Я б стала мастерицей. Хорошей. Нет, очень хорошей. Стала б много работать. Построила бы себе дом.          – И, конечно, привела бы в него ладушку? – улыбнулась Смилина.
          Дунава отвела взор, вцепившись зубами в пирожок. Разговоры о девушках смущали её. По-видимому, она начинала думать о той жестокой попрыгунье, которой до неё не было никакого дела, и впадала в печаль.          – Признайся, твоему сердцу уже кто-то мил? – шутливо подначивала оружейница. Юность, первые чувства… Как давно всё это было у неё самой! Далёкое и светлое воспоминание. – Уже есть зазнобушка?
          Дунава сердито сдвинула брови и отрицательно мотнула головой. Ей было восемнадцать, и все её достижения лежали впереди. Мастерство, любовь, семья. Глаза Смилины улыбались под седеющими бровями. Она внимательно посмотрела на молодую собеседницу, про себя хмыкнула. Нет, в самом деле, кошечка была хороша собой просто зверски. Желторотая ещё, но чуть подрастёт, заматереет, и девицы при виде её пищать станут от восторга. Сейчас у неё что? Дурошлёпство да мечты. Но если она станет делать себя, строить, высекать, словно изваяние – может, и получится что-то толковое.
          – Ладно, доедай, а я пойду. – Оружейница поднялась, отряхнула крошки с колен. – Работать надобно.
          – Эшо вшё – мне? – невнятно из-за пирожка в зубах промычала Дунава, округлив глаза. Она была вечно голодной, и оружейница при случае её подкармливала.          – Тебе, тебе, – усмехнулась Смилина. – Ешь.
          Настало время для нового слоя волшбы. Ещё не слились заготовки в двенадцать пластин, и тридцать шесть стальных слоёв созревали, как эта юная кошка. Пока оружейница доставала их из кожухов, накладывала волшбу и снова запечатывала, Дунава доела пирожки, подмела лестницу, а вечером пришла, как обычно, убирать в кузне. Смилина уже отпустила всех работниц, но сама ещё задержалась.
          – Тут уже – всё? Можно мести? – спросила Дунава.          – Погоди, – молвила оружейница.          – Я тогда там подожду. – Молодая кошка показала в сторону двора и повернулась было, чтоб выйти.
          – Нет, оставь свою метлу и иди сюда.          Глаза Дунавы зажглись любопытством. Поставив метлу к стене, она приблизилась. Смилина приподняла её, как куклу, под мышки и усадила на наковальню.
          – Ты хочешь силу Огуни, дитя? Я могу тебе её дать, – молвила она, сверля Дунаву испытующим взором. – Но чего ты с её помощью добьёшься, я уже не смогу определить. Моя стезя – кузнечное дело, твоя – каменное. Тебе придётся самой искать себе наставниц и как-то устраиваться в жизни. Тут я ничем не смогу помочь. Тебе придётся покинутькузню и идти своей дорогой.
          Дунава задумалась. В её очах можно было читать, как в раскрытой книге. Конечно, она устремилась мыслями к своей зазнобушке, недосягаемой попрыгунье. Покинуть кузню и больше никогда её не увидеть? Потерять единственную радость – возможность любоваться ею хотя бы издалека? Хотя всё равно ловить тут нечего. Вешенка – дочка самой хозяйки, великой мастерицы Смилины, а та своё сокровище кому попало не отдаст. Губы Дунавы поджались, посуровели, в остывших глазах остро блеснули искорки решимости.
          – Пусть будет так, – молвила она. – Я б всё отдала за силу Огуни, только… у меня ничего нет за душой.          – Ничего и не надо, – улыбнулась Смилина, наблюдая за ходом дум юной кошки. – У тебя есть всё, чтобы быть достойной этой силы.
          Бритвенно-острый нож срезал волосы покорно стоявшей на коленях Дунавы. Главная печь дышала жаром, словно живое, наблюдающее существо, и отсветы огня отражались в печальных, но решительных глазах будущей мастерицы. Лицо её разом повзрослело, юное легкомыслие в нём уступало место новообретённой твёрдости. Скользящее прикосновение огненной ладони – и её голова заблестела, а на плечо легла косица.
          – Встань, – велела Смилина.          Дунава поднялась, не сводя бесстрашных глаз с ревущего пламени, поднявшегося на дыбы в печи и разинувшего голодную пасть в ожидании жертвы. Жертвой стали волосы – целая копна шелковистой красы, которую молодая кошка без сожалений швырнула в огонь.
          – Прими, земная мать, новую дочь в своё лоно и даруй ей силу свою!
          Уголёк Дунава проглотила со спокойной благодарностью. Вырвавшийся из её ноздрей огонь растаял в воздухе, а в зрачках плясали рыжие искорки.          – Можно, я попрощаюсь с Горой? – спросила она. – Я провела здесь без малого три года и сроднилась с этими местами… Я не задержусь долго, вскорости уйду.
          – Прощайся столько, сколько тебе нужно, я тебя не гоню, – кивнула Смилина.                 …Ласково шелестел дождик, ступени потемнели и влажно блестели, грустные сумерки пахли мокрой травой и свежестью. Вечерняя тишина окутала Гору: работа закончилась, мастерицы и ученицы разошлись до утра. Сосны дивились: кто тут бродит на ночь глядя? Чего им не спится? Кто днём хорошо поработал, того усталость живо погонит вечером домой. У тружениц нет ни времени, ни желания шататься под дождём без дела; значит, это могла быть только либо влюблённая парочка, либо какие-то лоботряски, которые и молота-то в руках не держали.
          – Вешенка… – окликнул мягкий голос.          Дочь Смилины вздрогнула: из-за сосны шагнула молодая кошка с косицей на выбритой голове. Разглядев в ней Дунаву, девушка рассмеялась.
          – Ой, я тебя не сразу признала…          – Я получила сегодня силу Огуни. – Дунава подошла ближе, не сводя пристально-нежного, улыбающегося взора с Вешенки, хотя её губы оставались суровыми.
          – А можно потрогать твою голову? – Шаловливая улыбка играла на ярких устах юной красавицы.          – Ежели хочешь… – Дунава склонилась перед ней, подставляя голубоватый в сумерках череп мягкой девичьей ладошке.          Это был первый их настоящий разговор. Раньше Вешенка бегала мимо, пока уста Дунавы не решились наконец-то произнести её имя вслух. Это оказалось не так уж трудно. Зря Дунава боялась, что девушка фыркнет презрительно и пройдёт дальше, оставляя её позади с болью в сердце. Остановилась и даже улыбнулась. И погладила по голове! Не чудо ли?
          – Ты какая-то новая… В тебе что-то переменилось, – заметила Вешенка, всматриваясь в лицо кошки.          – Не знаю. Мне кажется, я всё та же. – Дунава выпрямилась, снова вперив в девушку пристальный взор. Она словно желала впрок на неё насмотреться, унести с собою в памяти дорогие черты.
          – Ты как будто грустная, – нахмурилась Вешенка. – Разве ты не рада, что получила силу?          – Рада, – ответила Дунава. – Но я покидаю эти места.
          Теперь и на хорошенькое личико Вешенки набежала тёмная тучка, омрачив его печалью. Губы задрожали, ресницы опустились, взор растерянно блуждал от ствола к стволу, от одной каменной фигуры к другой.          – Вот как?.. Значит, я тебя больше не увижу? – чуть слышно сорвалось с её уст.
          А сурово сжатые, затвердевшие от решимости губы Дунавы наконец дрогнули в подобии улыбки.          – Я думала, что ты и не заметила бы моего ухода.          В огорчённых глазах девушки колко блеснули сердитые искорки.          – Ну и глупая ты. Всё бы я заметила!.. Почему ты подошла ко мне только сейчас? Я ведь ждала… Ждала, когда ты первая заговоришь со мною. А теперь… Теперь ты уходишь… И ничего уже не будет… Никогда.
          Вот и поди пойми его, девичье сердце. Почему оно всегда заключено в броню неприступности? Почему прячется в крепости, которую надо осаждать? Дунава то хмурилась, то улыбалась; бесхитростная радость то сверкала в её глазах, то тут же гасла от мысли о неизбежности разлуки. На попятную уже не пойдёшь, ничего не исправишь, не отменишь. Всё было бесповоротно решено: уход из кузни, поиск себя, обретение мастерства. Но как искать себя, если сердце осталось позади?
          – А можно мне… Можно подержать твою руку? – только и смогла спросить Дунава.          Вешенка порывисто протянула ей сразу обе, и кошка трепетно и бережно, как бы не веря своему счастью, приняла их в свои – большие, рабочие. Они стояли под мелко сеявшимся дождиком – глаза в глаза; вот понемногу пространство меж ними начало уменьшаться, лица сблизились. Пушистые ресницы Вешенки сомкнулись, и приоткрытые губы готовым распуститься бутончиком протянулись к Дунаве. Та, совсем ошалевшая от своего запоздалого успеха, застыла столбом. Вешенка приоткрыла один глаз, потом второй. Увидев перед собой глуповато-влюблённое, замершее в ошеломлении лицо кошки, она досадливо вздохнула:
          – Мы поцелуемся, или ты так и будешь стоять?          Дунаву словно плетью огрели. Она вздрогнула, моргнула, а в следующий миг решительно накрыла губы девушки своими. Руки Вешенки гибко поднялись и обвились кольцом объятий вокруг её шеи, а Дунава, несколько мгновений помешкав, обняла её тонкий стан и неуклюже прижала к себе. У обеих это был первый в жизни поцелуй, но вспыхнувшая молодая страсть сама подсказывала, что делать.
          – Мне пора домой, уже поздно, – взволнованно дыша, прошептала Вешенка. – А ты… Иди. Счастливого тебе пути.
          Со сверкнувшими в глазах слезинками она отвернулась и устремилась по ступеням вниз.          – Вешенка! – окликнула Дунава.          Девушка замерла, ёжась под дождём, но не оборачивалась. Дунава приблизилась, остановилась у неё за плечом.
          – Я вернусь, Вешенка. Я должна стать мастерицей. Построить дом. Я сейчас – никто, у меня ничего нет. Твоя родительница не отдаст тебя мне… Но скоро у меня будет всё. И тогда я вернусь за тобой. Только подожди… Дождись. Для тебя я сверну горы и обращу реки вспять… Но только ежели буду знать, что ты меня ждёшь.
          В глазах обернувшейся Вешенки сияли ласковые, светлые слезинки, мешаясь с каплями дождя, на улыбающихся губах блестела небесная влага. Её ладони прильнули к щекам Дунавы, гладили её затылок, нежно теребили уши.
          – Стань мастерицей не для меня. Для себя. И тогда у тебя будет всё, что ты захочешь. И даже я.          Второй поцелуй расправил тёплые крылья уже более уверенно, окутал ими молодую пару, оплёл их объятиями рук. Дождь хлынул стеной, заплясал шлепками тысяч босых ног на ступенях.
          – Ты промокла, Вешенка… Беги домой, – прошептала Дунава. – Я люблю тебя, лада. Своё сердце я оставляю с тобой. Жди…                 …И снова яблони роняли лепестки на седую косу Смилины. Руки в мерцающих «перчатках» устало лежали на коленях, но эта усталость – только до завтра. Завтра – новый день, новая работа. Работа никогда не надоест, не опостылеет, потому что она – её кровь, её воздух, её душа.
          Лепестки падали в раскрытую ладонь. Пододвигая их друг к другу кончиком пальца, Смилина сложила их в цветок. Под светлым вечерним небом рождался замысел свадебного венца для Вешенки – в виде двух соединённых яблоневых веток. Лепестки можно сделать из молочно-белого лунного камня, серединками золотисто засияют медовые яхонты, а листья будут составлены из травянисто-зелёных смарагдов. Вешенка станет самой красивой невестой, какую только видела Белогорская земля.
          А пока эта невеста медленно шагала по садовой дорожке, возвращаясь с гулянья, приуроченного к Лаладиному дню. Венок из горных цветов она несла уже не на голове, а в руке, и его ленточки уныло волочились по земле. Смилина выпрямилась, встречая дочку неизменной тёплой улыбкой.
          – Что пригорюнилась, ладушка-оладушка? Неужто скучно нынче было на гулянье? – Смилина протянула к Вешенке руку, и та, как в детстве, присела к ней на колено.
          – Ой, да всё как всегда, матушка. – Вешенка обняла оружейницу за плечи, прильнула ласкающимся котёнком.          – Никто тебе не приглянулся? – Смилина приподняла лицо дочки за подбородок, заглянула в грустные глаза, в которых отражался торжественно-тихий и высокий вечерний небосвод.
          – Не-а, – мотнула та головой.          – Ну, ещё приглянется, какие твои годы, – улыбнулась Смилина. – Твоя любовь – впереди, радость моя.
          Вешенка поморщилась, махнула рукой и стала глядеть в сторону, на заросли мяты под яблоней. С нежной грустью Смилина прощупывала незримый комочек, который дочка прятала от неё глубоко в душе. У неё появилась первая сердечная тайна. В детстве она рассказывала всё без утайки, доверяла родительнице все свои горести и радости, а сейчас в её очах появилась взрослая печаль, которой она со Смилиной делиться не хотела. Впрочем, мастерица и так знала, о ком дочкины думки. Где сейчас была Дунава? Нашлали наставницу, постигала ли мастерство? Шла ли по тому пути, который избрала для себя? Оставалось только ждать.
                 Часть 4. Исследовательский дух. Испытание любви. Камень и сталь                 Стоя на лесенке-приступке, Смилина любовалась спящей Свободой. Та, вернувшаяся из своего похода, растянулась на печной лежанке, даже не сняв одежды. Устала. Как тут не устанешь, своими ногами исходив Белогорскую землю и обмерив каждую её пядь?
          От похода к походу росла и обрастала подробностями карта Белых гор, нарисованная на проклеенном отрезе льна. Черновики Свобода набрасывала на сшитых кусках берёсты, а для большого чертежа придумала особый состав для пропитки ткани: вываренное до обезвоживания льняное масло, рыбий клей и толчёный мел для белизны. После высыхания полотно становилось упруго-жёстким, и на нём можно было рисовать хоть красками, хоть чернилами, хоть углём. Домашнюю мастерскую Смилина теперь уже почти не использовала: её заняла для своих нужд жена. Там эта «клеёнка» с картой и висела на стене. Часами простаивала около неё супруга, перенося добытые в очередном походе сведения с берестяных черновиков на чистовой чертёж.
          А на большом верстаке расположилась первичная заготовка объёмного изображения Белых гор. В деревянное основание вбивались стерженьки разной высоты, которые Свобода соединяла соломенным плетением. Поверхность выглядела как рогожка с выступами и углублениями, очень похожими на очертания гор, холмов и долин…
          С Тишью всё обстояло сложнее. Нанеся на карту места выхода вод на поверхность, Свобода получила лишь примерный прообраз подземной реки. Мало было соединить эти точки: русла могли проходить как угодно, и следовало искать иные их признаки. Синевница тоже росла не везде, хотя и этот цветок внёс немалый вклад в дело. Но неугомонная и настойчивая Свобода нашла-таки способ: она искала Тишь под землёй с помощью сосуда с водой из этой реки. Ежели под землёй протекало русло, вода в сосуде отзывалась рябью на поверхности, и чем крупнее было русло, тем заметнее рябь.
          Смилина склонилась над спящими дочками-кошками – Владушей и Добр?той. Уже почти ничего кангельского не проступало в их чертах, но неуловимая печать степного простора словно простиралась на их челе. Оружейница поцеловала дочек и поправила им одеяло. Когда они были маленькими, Свобода, возвращаясь со своих исследований, приносила им кучу подарков: красивые камушки, кусочки янтаря, деревянные фигурки, выструганные ею самой на досуге. Девочки-кошки росли такими же непоседами, как их родительница, и с самых первых лет проявляли крайнюю степень «шилопопости». Владуша с Добротой стали проситься с матушкой, и Свобода не могла им отказать.
          *          Дочки родились с промежутком в два года. Старшую, Владушу, Смилина кормила, зачастую не отходя от наковальни: к воротам кузни прибегала одна из девушек, передавала кричащую от голода малышку кому-нибудь из учениц, а та уже вручала дочку родительнице. На время кормления работницы переставали стучать молотами и с улыбками поглядывали в сторону главной мастерицы, которая, присев на деревянный чурбак, развязывала прорезь в рубашке и прикладывала кроху к груди.
          Сестричка Владуши, Доброта, родилась раньше срока на два месяца: Свобода как раз закончила впитывать знания, необходимые для составления карты, и рьяно приступила к воплощению своего замысла, зачастую переутомляя себя. У них со Смилиной на этой почве едва ли не до ссор доходило. Оружейница убеждала жену, чтобы та поберегла и себя, и дитя; Свобода как будто внимала увещеваниям, на некоторое время сбавляла обороты, но потом опять принималась за своё. В итоге с одной из своих вылазок Свобода приплелась с уже льющимися водами и начавшимися схватками. Смилина со старшей дочкой как раз ждали её к ужину; дверь открылась, и княжна с бледным, перекошенным больюлицом осела на пороге. Подол её юбки и шароварчики под нею промокли… Схватив жену на руки, Смилина понесла её в баню. Хоть и поднялось в оружейнице возмущение горячим конём на дыбы, но суровый выговор Свободе она отложила на потом: главное – чтоб и сама супруга осталась жива, и чтоб с маленькой ничего не случилось…
          А там стало уже как-то не до поисков виноватых: недоношенной крошке требовалась вся забота, вся любовь, на которую родительницы только были способны. Смилина трудилась в кузне лишь до обеда, а всё остальное время проводила дома, вливая в Доброту свет Лалады, чтоб малышка поправлялась и росла быстрее. Хрупкая, худенькая и слабенькая, девочка даже не кричала, а тонко и жалобно пищала, совсем как котёнок. А тут ещё – дела хозяйственные: пахота, сев… Привязав крохотную дочурку к себе кушаком, Смилина шла за плугом, а Свобода, чувствуя себя ответственной за случившееся, забросила свои исследования и старательно погоняла быков. Девушки хлопотали дома: готовили, стирали, убирали. Едва почуяв под кушаком ёрзанье и писк, Смилина отходила в тенёк, усаживалась на траву и давала дочке грудь. Быки отдыхали, а Свобода сидела рядом, робко и ласково гладя косу оружейницы, её усталую спину и влажный от трудов затылок. Глянув в её печальное, виноватое лицо, Смилина смягчалась сердцем.
          – Ну, ладно тебе, ягодка. Не казнись. Что случилось, то случилось. Главное – ты жива-здорова, а малую выходим, вырастим. Не горюй.
          И вспахали, и посеяли, и убрали они жито в срок, и сена достаточно заготовили. А Доброта понемногу выправилась, и уже не так жутко стало Смилине брать её на руки: ведьбыла – ну чисто слепой котёнок, ручонки – как соломинки, а на малюсенькие пальчики оружейница дышать боялась, не то что тронуть… Кормя Доброту, Смилина поддерживала её у груди одной ладонью, и дочка почти вся там умещалась. Ничего, окрепла, быстро прибавляя в весе и наливаясь, как ягодка. Конечно, не была она такой же крепенькой, как её старшая сестрица в том же возрасте, но лишь потому что не добрала силушки в материнской утробе. Нося её на животе под кушаком, Смилина делилась с нею и своим теплом, и силой Лаладиной – как бы донашивала.
          Давно уж миновала угроза для здоровья Доброты, дочка подросла и грызла прорезавшимися зубками репку, яблоки и морковку, пробовала мясо и рыбу, но Свобода всё не возвращалась к своим чертежам. Ограничиваясь короткими прогулками на Бурушке, она проводила почти всё время дома, с дочками, хлопотала на кухне и в саду, встречала Смилину вечерами принаряженная и улыбающаяся, но оружейница не чувствовала в ней прежней искорки, былой страсти. Эта новая, «домашняя» Свобода как-то сникла, несмотря на всю свою неувядающую, ошеломительную красу и кипучую жажду деятельности, которую она теперь направляла на домашний очаг и семью с тройным рвением. В доме всё блестело, ровные грядки без единого сорняка приносили богатый урожай, житница ломилась от зерна, дочки подрастали весёлыми и непоседливыми, но чего-то не хватало.
          Не хватало прежней Свободы, целый день пропадавшей где-то в горах, а возвращавшейся усталой, но неизменно с жарким, счастливым огоньком в очах.          Как-то ночью Смилина сквозь сон услышала всхлипы. Спала женщина-кошка обыкновенно крепко, но тут сердце вдруг кольнуло. Стряхнув с себя дрёму, она вслушалась. Плакала Свобода… Оружейница застыла с обмершей душой, точно в зимнюю ледяную воду брошенная. Её бесстрашная, никогда не сдающаяся жена, из которой просто так слезы не вышибешь, даже болью, – плакала. Княжна Победа – плакала…
          Слушая всхлипы, Смилина не решалась обнаружить своё бодрствование. Ежели Свободу сейчас тронуть – непременно рассердится. Не любила супруга, когда её заставали в слабости. Всегда хотела быть несгибаемой, несокрушимой. И Смилина не тронула её, не стала смущать, но до утра не сомкнула глаз, перебирая в голове тягостные думы, давившие на душу холодными глыбами.
          Когда вечером следующего дня она вернулась из кузни, Свобода в простой сорочке и вышитом передничке собирала в корзинку крупную, душистую смородину, а Яблонька ей помогала. Тут же резвились и Владуша с Добротой. Смородину эту Свобода принесла в сад, взяв уже подросшие отводки у вольных, ютившихся на речному берегу кустов. «Там,у речки, её кто угодно собрать может, успевай только… А эта весь урожай нам отдаст», – сказала она. Хоть и не была она белогорской девой с чудотворными руками, но уже на второй год кусты раскидисто разрослись начали плодоносить.
          – Здравствуй, лада, – приветливо улыбнулась Свобода подошедшей Смилине. – Ужин тебя ждёт, сейчас за стол пойдём. – И тут же опять потянулась к ядрёным, почти с вишню, ягодкам.          – Погоди, пташка, – целуя её в платок, молвила оружейница. – Парой слов мне с тобою перемолвиться надобно. Наедине.
          Свобода выпрямилась, и в черносмородиновом бархате её очей замерцала озадаченность. Сделав Яблоньке знак уйти в дом, она обратила взор на Смилину.          – Ладушка, скажи мне, только честно: всё ли ладно в твоей душе? – начала женщина-кошка. – Нет ли кручины какой?
          Заблестев своей обычной лукаво-искристой улыбкой, Свобода бросила в рот несколько ягодок.          – Ну что ты, Смилинушка. Какая кручина? Дел столько, что ни кручиниться, ни скучать некогда… Доброта! – вдруг окликнула она младшую дочку. – Куда землю в рот потащила?!..
          Когда земля была выплюнута, а рот промыт, супруга вернулась к терпеливо ожидавшей Смилине и снова подняла на неё вопросительно улыбающиеся глаза.          – Лада, я тебя как на духу спрашиваю, – вновь начала Смилина. – Всем ли ты довольна?
          – Помилуй, родимая, о чём ты? Чем уж тут быть недовольной? – Свобода прильнула к груди супруги, ластясь до нежной дрожи. – Всё у нас с тобою есть, чего ещё желать?          – А может, всё-таки есть чего желать? – Смилина всматривалась в родные степные глаза, но видела там только солнечную ласку, а от пальчиков жены, теребивших ей уши и гладивших щёки, пахло смородиной.
          – Владуша! – опять сорвалась с места Свобода, на сей раз – к старшей дочке. – Ну что ты делаешь! Ты мне капусту загубишь! Чем зимой хрустеть будем, а? Кто квашеной капустки просить станет, м? А вот не будет её, потому как чей-то вертлявый зад её летом всю переломал…
          Владуша, разыгравшись, свалилась на грядку. На влажной земле остался отпечаток её попки, а два капустных стебелька оказались примяты, но, к счастью, не сломаны. Отряхнув дочкину попу и поправив ростки, Свобода вернулась к Смилине.
          – Ох, глаз да глаз за ними! Чуть отвернёшься – и всё, – со смехом сказала она.          Чувствуя, что разговор не клеится, Смилина села на чурбак под яблоней и похлопала в ладоши:
          – Владуша! Доброта! А ну-ка, ко мне… Идите, на коленках покачаю!          Старшая, конечно, прискакала мгновенно, а младшенькая два раза шлёпнулась, пока бежала: ходить она ещё едва-едва научилась. Подхватив обеих дочек к себе на колени, Смилина принялась их качать и баюкать мурлыканьем.
          – А кому спать пора, м? А Владуше и Доброте пора баиньки, – ласково приговаривала она. – Пташки уж спать ложатся, цветочки закрываются. А чьи-то глазки устали, ручки наигрались, ножки набегались…
          Мурчание всегда действовало без промаха. Пушистые головки малышек сонно склонились на грудь Смилины, а Свобода стояла между её колен, как третья провинившаяся дочка.          – Попалась, ладушка, теперь не отвертишься. – Оружейница скрестила ноги, взяв ими ноги жены в плен. – Я ведь не просто так спрашиваю тебя. Ты думаешь, я ничего не вижу, ничего не чувствую? Ничего не слышу по ночам?
          Глаза Свободы влажно заблестели, но она упрямо закусила губу, дрожа нервными ноздрями. Отвела взгляд, дёрнулась немножко, но Смилина держала её ногами крепко.
          – Куда? Нет, не пущу. Давай начистоту, ягодка. Ты стараешься изо всех сил, и ты своего добиваешься. За что бы ты ни взялась – во всём добьёшься успеха. Княжна Победа –Победа везде, даже дома, да? Ты умница, ягодка, ты чудо. Я люблю тебя, что бы ты ни делала. Но вот это всё сейчас… Это – не ты. Может, я путано говорю, не мастерица я словеса плести… Ты же понимаешь, лада, что я хочу сказать? Ты забросила свои чертежи и уже давно к ним не притрагиваешься. Столько училась, время тратила… Даже на Бурушке почти не катаешься. И глазки твои не сияют, как прежде. А значит, ты не счастлива. Душа твоя томится, хоть губки и пытаются улыбаться. Поверь, ничего хуже, чем это, дляменя быть не может, ягодка моя сладкая.
          По щекам Свободы катились неостановимым потоком крупные, хрустальные капли. Она пыталась сдержать их всеми силами, но тут княжна Победа проиграла. Смилина встрепенулась в нежном порыве прижать её к груди, но руки были заняты дочками. Как быть?..
          – Лада, – прошептала она дрогнувшим голосом. – Ну-ка, обними нас сейчас же.          Ласки обрушились отчаянно щедрым водопадом. Жарко целуя спящих девочек в головки, исступлённо гладя лицо и голову Смилины и роняя хрустальные росинки слёз, Свобода шептала:
          – Как, как я могу быть не счастлива?!.. Скажи мне, как? Вы – мои родные, моя душа и сердце… Вы – всё, что нужно мне. Как я могу быть несчастна, имея всё это в своих объятиях?!          С блаженно прикрытыми глазами ловя прикосновение щеки Свободы своей щекой, Смилина мурлыкнула:
          – Но кроме нас должно быть ещё что-то. Что-то очень важное. То, без чего ты – не ты.          – Ах, да чтоб им провалиться, этим чертежам! – досадливо взмахнула рукой Свобода, хмуря брови и смаргивая с ресниц слёзы. – Из-за них я чуть не сгубила Доброту… Как мы выхаживали её, ты забыла? Как не спали ночами – слушали, дышит ли она?.. А потом, после бессонной ночи, ты шла на работу… Ты молчала, не упрекала меня ни единым словом, но всё на твоём лице было написано большими буквами, Смилинушка. «Это ты виновата со своими глупостями», – вот что я там читала! И знаешь, ты права, лада! Ну их к лешему, эти глупости.
          Нужно было срочно её обнять, но куда девать детей? Смилина тихонько зарычала.          – Я думала, ты грамоту знаешь лучше меня, ягодка. А ты, оказывается, совсем читать не умеешь. Я лишь хотела, чтоб ты побереглась, пока носишь дитя, но совсем бросать свои занятия я тебе не желала! Иди сюда, ладушка, иди ко мне поближе.
          Их щёки соприкасались, губы жадно встречались в сдобренных солью слёз поцелуях. Обхватив Смилину и дочек руками, словно крыльями, Свобода закрыла глаза.
          Ночь сплела их на супружеском ложе в крепких, как никогда, объятиях. Над самым прекрасным и острым клинком Смилина не колдовала с таким жаром, с каким она плела узорпоцелуев и волшбу ласк. Объединённой силой Лалады и Огуни она расплавляла оковы вины, наложенные на себя Свободой, и отливала из них крылья для её души.
          *          Закончив работу в кузне, Смилина с дочерьми вернулись домой. Владуша больше любила работать со сталью, делая оружие и орудия труда, а у Доброты в душе жила страсть кукрашениям. Золото, серебро и самоцветы – вот что привлекало её. Она была мягче и изящнее сестры, чуть ниже ростом, но силой обладала достаточной. Просто тяготела она к кропотливой, тонкой работе, а вещи мечтала делать красивые, а не только нужные. Обеим дочерям сравнялось тридцать лет – близилась пора искать суженых.
          Крыжанка с Ганюшкой уж давно нашли в Белых горах свою судьбу и упорхнули в семьи к своим избранницам, и только верная Яблонька продолжала посвящать себя госпоже и её дому. Она раздобрела, округлилась и приобрела в обращении с хозяйской семьёй этакую родственную непринуждённость, а временами и развязность: ворчала, отпускала шуточки, а с хозяйскими дочками и вовсе никогда не лебезила. Ежели кто-то из них крутился на кухне и ей мешал, могла, к примеру, сказать: «А ну-ка, государыня моя, брысь!» Хоть и была она крепка, приобретя на Белогорской земле доброе здоровье, но в помощь ей Смилина взяла ещё двух работниц – молодых девушек. Одна из них, впрочем, вскоре заневестилась и тоже ускользнула, а вторая не поладила с Яблонькой, весьма острой на язык и беспощадной к чужим промахам. Вторая пара девушек продержалась три года: одна покинула дом по каким-то семейным обстоятельствам, а вторая объяснять причины своего ухода не стала. Яблонька, правда, с усмешкой сказала потом Смилине:
          – Да она в тебя, государыня моя, втрескалась, дурища этакая. Я ей посоветовала до беды не доводить. Это ж такое дело! Сама понимаешь… Того. Щекотливое. А ежели б государыня Свобода про то прознала? Быть бы беде, ох, быть!..
          Это было похоже на правду: Смилина действительно припоминала какие-то вздохи, заплаканные глаза и выразительные взоры, которым в своё время не придавала значения.
          – Не судьба другим девкам у вас прижиться, госпожи мои, не судьба, – посмеивалась Яблонька. – Одна я вам верой-правдой служу. И служить буду, покуда жива.          Но навьючивать всю домашнюю работу на неё одну не годилось, ибо с годами она отнюдь не молодела, хоть и давали ей Белые горы силу, да и от природы она была к работе вынослива, как лошадь-тяжеловоз – всё тащила, что на неё ни взваливай. Девушки, увы, долго не задерживались; оставалось только примириться с этой текучкой и искать замену ушедшим вновь и вновь.
          Постаревший Бурушка уж не мог так резво скакать, как прежде. Нося волшебные подковы и ступая по Белогорской земле, он и так уж перешагнул за пределы обычного лошадиного века. Свобода холила и лелеяла своего верного друга, но выезжала на нём теперь уж совсем редко, больше водила его гулять без седла. Впрочем, теперь Бурушка охотнее дремал в стойле, а прогулками довольствовался совсем краткими.
          – Хорошо ли работалось, госпожи мои? – встретила тружениц Яблонька, подавая им умыться.
          – Хорошо, Яблонька, благодарствуем, – ответила Смилина. И осведомилась: – Свобода дома?          – Дома, государыня моя хорошая, – поклонилась Яблонька.          – А чего не вышла к нам, не встречает? – Смилина плеснула себе в лицо пригоршню воды.          – Да неможется ей нынче что-то, – вздохнула женщина. – То ли живот болит, то ли душа – не поймёшь у ней.
          Умывшись и переодевшись к ужину, Смилина прошлась по дому и нашла жену в мастерской. Та сидела, сложив руки на верстаке и уронив на них голову; такая усталость читалась в изгибе её длинной шеи и очертаниях плеч и спины, что у Смилины нежно ёкнуло в груди. Свет Лалады хранил её молодость, лишь красота её стала зрелой, пьянящей, как выдержанный мёд. Про себя Смилина сравнивала жену с клинком большой выдержки: на него лишь руку положишь – и вот она, сила. Сразу упруго бьёт в ладонь, греет, чарует. Возьмёшь такой клинок – и не пожелаешь с ним расстаться. А на Свободу взглянешь – и охмелеешь любовью к этой женщине навеки.
          На верстаке выросли маленькие Белые горы – с реками, озёрами, лесами, снежными шапками. Нет, это было не чудо, а тридцать лет работы: дни-соломинки, годы-штырьки. Соломенное плетение сменилось льняной нитью, сотканной с паучьим упорством; поверхность была оклеена полотном, которое Свобода покрыла основой под краску. Состав этой основы она долго разрабатывала, ставила опыты на кусочках ткани, пока не нашла нужное соотношение. Высыхая, основа становилась шероховатой, пористой, и краска ложилась на неё сочно и ярко. Краски Свобода тоже готовила сама, лишь изредка прося Смилину или дочерей измельчить в тонкий порошок камни: малахит – для зелёной краски,лазоревый камень – для синей, бычий глаз – для коричневой. Чтобы краски не выцвели, сверху всё объёмное изображение Белых гор было покрыто тонким слоем почти бесцветной смолы. В длину оно имело три аршина [5].
          Карту Тиши Свобода ещё не закончила. Работая в одиночку, без чьей-либо помощи, она продвигалась в своих поисках медленно.          Руки Смилины опустилась на плечи супруги мягко, с тёплой заботой. Та, вздрогнув, пробудилась, испуганно вскинулась.
          – Ох, голубка, прости… Не хотела тебя пугать. – Смилина прильнула губами к виску Свободы. – Яблонька сказала, что тебе нездоровится… Что с тобою, лада?          – Да сама не знаю, – устало улыбнулась та, отвечая на поцелуй. – Сил совсем как будто нет. Закончила вот Белые горы.

0

10

– Красота вышла, – с улыбкой молвила Смилина, окидывая взором многолетний труд супруги – живой, красочный и искусно исполненный. – И ведь правда, как настоящие! И речки, и озёра видны… И снега. А зелёное – это леса?
          – Да, – вздохнула Свобода. – Вот только не знаю, кому эта красота нужна. И зачем я вообще всё это делаю. Может, и права была твоя матушка, и баловство всё это, от которого никакого проку, только пустая трата времени. Я тридцать лет на это убила, только представь себе! А сейчас вот сижу и думаю: ну, и к чему это всё?
          – Ягодка моя, ничто на свете не делается зря. – Смилина покрывала поцелуями искусные, неутомимые пальцы жены, которые всё это сотворили. – А такие вещи, как сие изделие… У них своя судьба, своя дорога, как у нас. Своя жизнь. И повороты этой жизни – те ещё крутые горки.
          Вскоре стала ясна причина недомогания Свободы: в семействе оружейницы ожидалось пополнение. Будущую дочку решено было воспитать белогорской девой, а это означало, что кормить её предстояло Свободе.
          – Ну что ж, ладушка, твоя очередь отдуваться, – шутила Смилина. – Я уж два раза кормила, теперь берись за дело ты.          На этот раз Свобода подошла к «делу» ответственно. Может, сказывался опыт с Добротой; может, виноваты были сомнения в нужности того занятия, которому Свобода отдала тридцать лет, а может, с годами просто страсть к нему в ней поутихла – как бы то ни было, всю эту беременность Свобода совсем не выбиралась на свои исследования. Дникатились неторопливо, размеренно, оладушками медовыми по блюду да в рот. Свобода увлеклась стряпнёй и баловала семью вкусненьким, доказав в очередной раз, что «княжна Победа» – это судьба. На летний День поминовения она состряпала кулебяку с десятью начинками, украсив верхнюю корочку изощрёнными узорами из теста. За столом собралась вся родня; Вяченеге Свобода собственноручно положила по кусочку от каждой начинки, потчуя:
          – Откушай, матушка. Сама пекла, старалась, чтоб тебя порадовать.          Вяченега, окинув взором блюдо, промолвила с уважением в голосе:
          – Да-а… Ну и пирог же наворотила ты, дитятко! Вовек не съесть. Можешь ведь, когда захочешь.          А между тем у Смилины воскресли её старые опасения, что супруга носит очень крупного ребёнка. Живот Свободы был не по сроку большим – гораздо больше, чем в случае со старшими дочерьми. Было трудно ходить, тяжело дышать, невозможно самой обуться, а спать жена могла только полусидя, обложившись подушками. Каждый вечер Смилина лечила светом Лалады ноющую поясницу Свободы.
          – У твоей матушки Вербы так же было, – со вздохом сказала однажды Вяченега, невольно подлив масла в огонь тревоги. И добавила, положив руку на плечо дочери: – Крепись, дитятко. Всякое может быть.
          Смилина носила на сердце эту тяжесть до самых родов супруги, но с нею предпочла не делиться, дабы не пугать. Но тревога обернулась радостью, когда следом за одной дочкой появилась вторая. Обе были довольно крупными, но разродилась Свобода на удивление быстро и легко. Схватки начались с первыми петухами, а уже к третьим двойняшки орали на руках у хмельной от счастья Смилины. Она не могла налюбоваться и надышаться на дочурок – уж какие крепышки, точно толстенькие грибы-боровички, выросшие рядом!
          Решение кормить вместе пришло само собой. Задумано – сделано: малышки вкушали свою первую трапезу головка к головке, а над ними склонились друг к другу головы их родительниц. Плечо прижималось к плечу, четыре сердца бились рядом, и Яблонька расплакалась от умиления:
          – Ох, хорошо-то как… Ничего на свете чудеснее не видала!
          Будущую кошку назвали Земятой, а её сестричку-деву – Яруткой.          *          Стены домашней мастерской были полностью закрыты картинами – новым увлечением Свободы. Изучение искусства составления красок повлекло за собой пробы в живописи,и снова супруга Смилины подтвердила своё второе имя – Победа. За что бы она ни взялась – всё доводила до совершенства. Рассветы, закаты, снежные шапки, зарумяненные зарёй, склонившиеся над озером берёзки, могучие водопады и горные реки, цветущие сады и луга – вся белогорская красота смотрела со стен. Писала Свобода, на века опережая своё время: даже тогдашние самые передовые еладийские художники изображали природу весьма условно и упрощённо, а княжна добивалась правдивости и точности каждого мазка своей кисти. Её художественный дар разворачивался и креп от картины к картине, заставляя Смилину замирать перед полотнами, словно перед окнами в живое,дышащее пространство её родного края, а матушку Вяченегу – качать головой, вздыхая:
          – Ну вот, очередная блажь…          Но невестку она всё равно крепко любила – за доброе сердце и ласковое, дочернее к себе отношение, хоть и считала её занятия «баловством». «Чем бы дитя ни тешилось», – говаривала она.
          Владуша с Добротой зажили каждая своим домом, по-прежнему работая в кузне на Горе. Старшая дочь принесла родительницам уже трёх внучек, а младшая – пока двух. Земята по стопам Смилины не пошла, избрав службу в белогорском войске, а Ярутка уж год как свою суженую встретила – дружинницу княжескую, из младших.
          Уж не стало верного Бурушки; длинную он прожил жизнь по лошадиным меркам – пятьдесят лет, и была в том, несомненно, заслуга Белогорской земли и воды из Тиши. Долго горевала Свобода, оплакивая любимого друга, и не могла решиться взять нового коня.
          – Второго такого, как он, не было, нет и не будет, – говорила она. – А иного мне не надо.
          Вид пустого стойла, в котором висела знакомая и родная до слёз упряжь, ввергал её в печаль, и она надолго заперла его на замок. Но страсть к седлу победила, и в стойлепоселился жеребёнок той же породы, что и Бурушка, но светло-игреневой масти – рыжий с белой гривой. Его Свобода назвала Лучиком: он озарил её сердце, как солнечный луч. Сейчас это был широкогрудый, добрый великан. Ростом он даже обогнал своего предшественника на три вершка.
          Состарилась Яблонька, но Белые горы держали и её дух, и телесное здравие в достойной для её лет крепости. Выбелила зима жизни её волосы, но морщин на лице у неё было мало, а в глазах сияла тёплая белогорская заря. Она и сама ещё трудилась по дому, и строго начальствовала над девушками-работницами, которые по-прежнему сменялись раз в два-три года. Ну не держались дольше, хоть убей.
          Ну, а что же сама Свобода? Одного возраста они были с Яблонькой, но время для супруги Смилины словно замерло в тридцать лет: больше ей никто не дал бы. Щедро вливала внеё оружейница свет Лалады, когда соединялись они на супружеском ложе, и сияли степные глаза бархатом ночного звёздного небосвода, а на высоких скулах по-прежнему цвели маки. Птицей Свобода взлетала в седло, не помутилась острота её взора, и не дрожала рука, пуская стрелу из белогорского лука. Неудержимой кочевницей скакала она по лугам, воскрешая над цветущими травами облик своей матери Сейрам.
          Посетила однажды кузню одна из княжеских Старших Сестёр по имени Мудр?та. У неё родилась дочь, и она хотела заказать для неё меч, чтоб к тридцати годам та уже взяла его в руки. До тех пор молодой кошке предстояло набирать опыт и мастерство на мечах попроще и подешевле. Гостья хотела меч с выдержкой не менее полувека и была готова внести его полную стоимость. У Смилины нашлось достаточно клинков, бывших в работе уже двадцать лет; к совершеннолетию будущей владелицы они бы как раз подоспели. С собой заказчица принесла срезанную прядку волос дочери, и по ней Смилина выбрала именно тот клинок, чья волшба теплее всего отзывалась на эти волоски. Это означало, что оружие и его будущая хозяйка сольются в единое целое, как любящие супруги. Подняв запечатанный в защитный кожух клинок, Смилина вынесла его к Мудроте и дала подержать в руках.
          – Вот это и будет оружие для твоей дочери, госпожа, – сказала она. – Не обессудь, сам клинок показать не могу. Открывать его сейчас нельзя: кожух защищает зреющую волшбу. Двух одинаковых рисунков волшбы не бывает, как нет двух одинаковых людей; этот клинок горячее всех отозвался на волоски, что ты с собою принесла. Значит, он твоей дочке и подойдёт.
          Знатная гостья похлопала по увесистому сундучку с золотом, который держали её гридинки.          – А вот и оплата. Слава о тебе по всей Белогорской земле идёт, мастерица, так что знаю: не обманешь, сделаешь на совесть.
          Таких высокопоставленных заказчиц Смилина всегда приглашала в дом и угощала, тем более что сделка была крупная. Проводив Мудроту в горницу, она велела подавать на стол. Заворчала Яблонька, что хлопотать в неурочное время приходится, но ради важной гостьи они с девушками расстарались. Свобода где-то в горах писала очередную свою картину, а потому к столу не вышла.
          Но не успели мастерица с заказчицей выпить и по первому кубку хмельного, как княжна вернулась с холстом, кистями и красками.
          – Госпожа, позволь представить тебе мою супругу Свободу, княжну Воронецкую, – сказала Смилина, поднимаясь из-за стола.          Гостья также поднялась навстречу Свободе. Заслышав княжеский титул, она отвесила ей почтительный поклон. На своём веку она повидала немало красивых женщин, но при взгляде на Свободу на несколько мгновений обомлела: в её очах вспыхнуло восхищение. Свобода же держалась с достоинством, которого не могло скрыть под собой даже скромное, будничное одеяние. Она пошла переодеваться, дабы почтить гостью своим вниманием за обедом, а её картина осталась стоять у стены.
          – Ох и супруга у тебя, – молвила Мудрота, когда они со Смилиной остались вдвоём. – Красавица! Завидую по-доброму!          Её внимание привлекла картина, на которой у подножья горы раскинулся цветущий луг. Янтарные лучи зари румянили белую шапку на вершине, а чистые и кроткие небеса дышали прохладой.
          – А это что за чудо? – склонилась княжеская приближённая над холстом.          – Моя супруга пишет картины, – пояснила оружейница. – Запечатлевает нетленную красу нашей Белогорской земли. У неё ещё много такого добра в мастерской.
          – Я хочу взглянуть на сие добро! – загорелась Мудрота.          Смилина проводила её в мастерскую. Мудрота переходила от полотна к полотну, и лицо её отражало такое живое, восторженное любопытство, что оружейница ощутила сердцем тёплое дыхание гордости за свою супругу. Что бы ни говорила родительница Вяченега, она всегда знала: то, что делает Свобода – прекрасно. Матушка понимала лишь двеоценки: «полезно» и «бесполезно», причём в самом простом, телесном и грубом их смысле, но душа Смилины улавливала здесь иную пользу, иную ценность.
          – Это Белые горы! – восхищалась Мудрота, кивая. – Это наша земля, узнаю её! Что это? Волшба? Чары?
          – Об этом надобно спросить у самой художницы, – улыбнулась Смилина.          – Никакой волшбы в моей мазне нет, что ты, госпожа! – раздался голос Свободы.          Она появилась на пороге мастерской в одном из лучших своих нарядов, сверкая ожерельем и серьгами, рдея маками на скулах и обжигая гостью степной ночью своих очей. Величаво проплыв вдоль стены с картинами, она молвила:
          – Я начала составлять краски, и мне пришло в голову запечатлеть что-нибудь. Что видела, то и рисовала. Рада, ежели тебе по душе мои старания.
          – Ты великая искусница, княжна! – согнулась в глубоком поклоне гостья. – Ничего подобного я никогда в своей жизни не видала. Ничем, кроме волшбы, я это объяснить не могу. Скажи, сколько стоит одно твоё творение?          Свобода как будто смутилась.          – Я никогда не задумывалась об этом, – ответила она. – Я делаю это не для продажи, а лишь для удовлетворения своего душевного порыва, ради своей любви к Белогорскойземле… Мне не приходило в голову оценивать свою работу, потому как я не думала, что она нужна кому-то, кроме меня самой.
          – Всё имеет цену, поверь мне, пресветлая княжна! – Мудрота остановилась у Свободы за спиной, взором пожирая изгиб её шеи и плеча с жадным восхищением. – Назови любую, и я с радостью заплачу её, чтобы получить во владение хотя бы одно из этих удивительных творений.
          Свобода вскинула на неё кроткий, но вместе с тем опьяняющий своей ласковой глубиной взгляд.          – Ежели тебе по нраву моя работа, госпожа, бери любые полотна, какие пожелаешь. Я готова отдать их только в дар, потому как ни златом, ни серебром оценить их не могу. Любовь не измеряется в деньгах. А всё это, – она обвела гибким, лебяжье-мягким движением руки мастерскую, – есть ничто иное, как моя любовь к Белым горам. Я не была рождена на сей благословенной земле, но полюбила её сильнее своей настоящей родины. Ведь тебе не придёт в голову оценивать в денежном измерении свою преданность государыне Красе, которой ты служишь, не так ли? Ежели долг того потребует, ты отдашь за неё жизнь, не рассчитывая получить взамен какую-то выгоду. Не всё измеряется в злате, поверь мне. Есть вещи, которые цены не имеют.
          – Мудрейшие речи, – склонилась гостья. – Они достойны ушей самой княгини. Я прошу тебя, пресветлая княжна, дать мне одну из твоих работ, но только для того, чтобы государыня смогла это увидеть своими очами. Она должна знать о сём выдающемся даровании, прославляющем собою нашу землю.
          Свобода отобрала несколько картин и вручила их Мудроте. Смилину поразила лёгкость и простота, с которой она сделала сей щедрый дар, потому как ей было известно, сколько труда вложила жена в каждый из этих холстов. Кому, как не ей было знать, сколько поиска, сколько душевных сомнений, сколько творческой муки стояло за всем этим?!
          – Возьми, госпожа, – молвила Свобода, отдавая картины гостье. – Распоряжайся ими по своему усмотрению.
          – Не зови меня госпожой, – опять низко склонилась Мудрота. – Я твоя покорная служительница, княжна.          Спустя несколько дней в дом постучала посланница от княгини Красы. Она передала свиток, на коем белогорская повелительница извещала оружейницу Смилину о том, что намерена посетить её.
          *          – Такая женщина, как ты, не должна прозябать в захолустье! Ты должна блистать во дворце!          Свобода лишь мягко улыбнулась в ответ на эти слова. Княжна Изяслава, стоя на скалистой круче, окидывала взором белогорский простор – сосновое море на зелёных склонах. В её взгляде, обращённом на Свободу, отразилась нежная, восхищённая мука.
          Они вместе искали под землёй русла Тиши. Княгиня Краса поручила своей дочери помочь Свободе с составлением карты священной реки, дабы поскорее воплотилась в жизньчестолюбивая задумка – изображение Белых гор, выполненное из золота и драгоценных камней. Посещение Мудроты оказалось судьбоносным для дела её жизни – того самого, плод которого пылился под полотняным чехлом, и которому она сама вынесла приговор: «Баловство». Отдавшись написанию картин, она похоронила эту работу под горькой толщей разочарования, но рука золотоволосой и голубоглазой княгини, исполненной зрелой и светлой, мудрой красоты, мягко откинула чехол… Правительница женщин-кошек улыбнулась, заблестев ясными очами: она узнала в раскрашенном изваянии край, в котором княжила.
          «Ах, государыня, это глупости, досужее баловство», – досадливо поморщилась Свобода.          «Отнюдь! – молвила Краса. – Это большая работа, прославляющая Белогорскую землю. И она достойна быть воплощённой в том, на что богаты наши края – в золоте и самоцветах».
          Случилось то, что Смилина назвала «крутым поворотом жизни».          «Я дам и золото, и каменья в достаточном количестве, – сказала княгиня. – Скупость в таком деле неуместна… Сделаем изваяние вдвое больше размером, чем этот черновик. Любая помощь, какая тебе только понадобится, у тебя немедленно будет».
          Отряд кошек-землемеров прочёсывал Белые горы с сосудами, наполненными водой из Тиши. Отовсюду к Свободе неслись чертежи местности – успевай только наносить их на главную карту. Новые и новые точки испещряли её, и постепенно на проклеенном полотне проступал ветвистый рисунок подземных жил, полных чудесной воды.
          Княжна Изяслава руководила отрядом. Сплетя венок из горных цветов, она водрузила его на голову Свободы, сидевшей на высоком утёсе над рекой.          – Эта прекрасная головка должна носить княжеский венец.          Закатные лучи запутались в её золотой косе, сливаясь со светлой синевой её пылких очей в сияющий сплав вечерней зари и вожделения.
          – Он слишком тяжёл для меня, – улыбнулась Свобода. – Выбор, который я сделала, подсказало мне сердце. И я о нём не жалею.          – Я украду тебя у твоей супруги, – лукаво шептала Изяслава ей в губы, блестя жаркими улыбчивыми искорками в зрачках.
          – И сделаешь меня несчастной, – вздохнула Свобода, отворачивая лицо подальше от жадно любующихся ею очей собеседницы. – Потому что я люблю свою супругу.          Молодая княжна была красива, как изящный хищный зверь. В кошачьем разрезе её очей блестели упрямые, колкие огоньки, а в порывистых движениях раскинул крылья юный задор. Каждый миг она рвалась в какой-то незримый бой – с горами, с соснами, с небом. В её отдающем приказы голосе звенела сталь клинка, и Свободе невольно думалось: она рождена не для мира – для войны. В защите родной земли от вражеских посягательств ей не было бы равных.
          Они многое пережили вместе, пока искали русла Тиши. В памяти Свободы всё ещё грохотал тот горный обвал, который едва не похоронил её под грудой камней. Изяслава молнией кинулась к ней и вынесла на руках из самой гущи камнепада. Она дважды спасала ей жизнь в подземных пещерах, наполненных озёрами чудотворной воды. Они вместе смотрели в ночное небо, пока на костре жарилась рыба, и плащ Изяславы укутывал плечи озябшей Свободы. Наследница белогорского престола грела ей руки своим дыханием, когда они искали родники Тиши в заснеженных северных отрогах. Да, север тоже нужно было охватить, не оставляя без внимания ни один уголок Белых гор. Вода из Тиши даже в кувшинах не замерзала. Они прочёсывали снежную пустыню, и Изяслава вырубала мечом ледяные кирпичи, чтобы построить укрытие от выстуживающего до костей ветра. Она была готова отдать Свободе последнюю каплю своего тепла. Когда княжна однажды сказала ей посиневшими от холода губами: «Я люблю тебя», – Свобода ощутила на сердце груз светлой печали.
          – Изяслава, – с нежной грустью пропуская меж пальцев золотисто-русые прядки, вздохнула она. – Я – не твоя судьба. Твоя любовь – впереди. А я уже свою нашла. Забудь, это пройдёт. Это просто твоя молодость.
          Княжна обжигала поцелуями и трепетом дыхания её пальцы.          – Моё сердце не желает слышать доводов. Оно просто любит.          Её объятия были слишком крепкими. Сосны осуждающе качали кудрявыми кронами, закат расплескался расплавленным червонным золотом по излучине реки – как клинок, нагретый в кузнечной печи. Всю землю пропитывала волшба, оплетая каждый камушек.
          – Изяслава, не тронь меня, прошу, – словно схваченная раскалёнными щипцами за самое сердце, пробормотала Свобода. – Я жду дитя от моей супруги.
          Это была ложь во спасение, но Изяслава поверила. Её объятия разжались, красивые черты подёрнулись дымкой печали и затвердели, посуровев. Она велела кошкам-землемерам разбивать стоянку и ставить шатры на ночь, а Свободе сказала:
          – Ступай лучше домой, переночуй в своей постели. Тебе надо беречься. На рассвете продолжим.          Вернувшись домой, Свобода угодила в заботливый плен Смилины. Её ждала протопленная баня с душистыми вениками и отваром, добротный ужин и супружеское ложе.
          – Устала, ягодка? – Губы Смилины прильнули к её лбу. – Ну, отдыхай.          – Я не так уж устала, родная. – Свобода прижалась к ней, скользя горячей ладонью по твёрдой броне мышц живота и спускаясь ниже, к пушистой поросли.
          – М-мда? – мурлыкнула Смилина, а у самой глаза смешливо горели синими щёлочками.          После нежной и долгой близости с супругой на сон у неё осталось не так много времени, но чуть свет она уже была на месте. Первые лучи ещё не коснулись вершин, но небо уже светлело в торжественном предчувствии зари. Утренний холод охватил её сковывающими объятиями, и Свобода невольно поёжилась. В следующий миг её плечи закутал плащ Изяславы.
          – Тебе следовало одеться теплее, – мягко коснулся её уха голос княжны.
          Поиски продолжились. Свобода руководила разбиением местности на квадраты, каждый из которых членам отряда предстояло прочесать с кувшинами в руках. Сосуд ставилина землю и наблюдали. Если поверхность воды покрывалась ни с того ни с сего рябью – внизу текла Тишь. Это место отмечали точкой на карте, а в землю втыкали палку с небольшим полотнищем.
          К полудню ноги и поясница ныли, в желудке горел настойчивый огонёк. Свобода сделала несколько глотков из своего кувшина: вода из священной реки имела свойство перебивать голод и поддерживать силы в отсутствие пищи.
          – Ты устала? – Изяслава подошла, блестя бронзовым загаром и щурясь от прямых нещадных лучей солнца. – Давай сделаем привал.          – Нет, ещё поработаем немного, – коротко проронила Свобода.
          Эта заботливость с грустью в глазах вонзалась её совести под дых, заставляя прятать глаза и держаться сухо. Но лучше так, чем… Свобода сглотнула, вспомнив настойчивые, опасные объятия на скалистой круче над рекой.          – Упрямая ты, – усмехнулась Изяслава. – И совсем себя не щадишь. Хочешь, понесу тебя на руках?
          – Не надо. – Свобода поставила кувшин наземь и всматривалась в поверхность воды. Та оставалась безмятежной. – Так, здесь Тиши нет.          Покачав головой, Изяслава отошла. Её голос, объявлявший привал, прозвучал набатным колоколом, и в который раз Свободе подумалось, что он создан для отдачи приказов на ратном поле. Как звон клинка о ножны. Кстати, о клинках: на случай встречи с крупными дикими зверями кошки были вооружены. На поясе Изяславы также висел меч.
          Руки белогорской княжны разломили пшеничный калач, половину отдали Свободе. Крынку молока они тоже делили на двоих, отпивая по очереди. После привала продолжили поиски, которые в одном квадрате к вечеру наконец увенчались успехом. Свобода так увлеклась, что совсем забыла о времени, а под деревьями между тем уже начали сгущаться тени. Рука Изяславы опустилась ей на плечо.
          – Свобода, пора домой.          – Сейчас, сейчас, – рассеянно отозвалась она. – Мне показалось, что вот тут вода дрогнула…
          – Так, всё. – Изяслава отобрала у Свободы кувшин и подхватила её на руки. – Завтра проверим это место, а сейчас домой, отдыхать. Немедленно.          – Пусти, ну что ты делаешь! – заколотила её по плечам Свобода.          Но Изяслава уже шагнула в проход, и они очутились в саду. Смилина как раз поднималась на крыльцо, возвращаясь с работы; увидев жену на руках у княжны, она нахмурилась.
          – Что такое?          – Смилина, твоя супруга совсем себя не бережёт, – ответила Изяслава, передавая Свободу оружейнице из рук в руки. – А должна. Думаю, тебе следует забирать её домой, меня она не слушается. – И блеснула улыбкой, отступая к проходу: – Свобода, увидимся завтра. Отдыхай хорошенько, тебе это необходимо.
          Она ушла, а неловкое положение осталось. Смилина, внеся Свободу в дом, уложила её в постель и присела рядом. Её брови хмуро и обеспокоенно нависли над незабудковыми блёстками в глазах.
          – Ягодка, это что за дела? Что с тобою? Опять себя доводишь?          – Да не тревожься, Изяславе просто вдруг вздумалось меня чересчур опекать. – Свобода села, стирая пальцами с лица супруги рабочую копоть и сажу, которую та ещё не успела смыть.
          – С чего это ей вздумалось? – двинула угрюмой бровью Смилина.          – Да откуда ж мне знать? – засмеялась Свобода, ощущая нервный жар на щеках. – Она решила, что я переутомляюсь.
          Глаза супруги оставались пристальными, настороженными, излучая голубую прохладу.          – А ты не переутомляешься?          – Вовсе нет. – Свобода заискивающе чмокнула её в нос.          Смилина не отозвалась на заигрывания – по-прежнему глядела на Свободу серьёзно и испытующе.
          – Послушай, ягодка… Княгиня ведь как будто тебя не торопит, не ставит сроков. К чему спешить и выматываться, будто тебя гонят кнутом? Ищите потихоньку, понемножку. У тебя ведь теперь помощниц куча – быстрее дело пойдёт. Давай-ка так: чтоб не я тебя вечером ждала, а ты меня. Чтоб к моему приходу ты уже была дома. Поняла, лапушка?
          – Смилина, ну… Я же… – начала было Свобода.          – Поняла? Не слышу, – строго оборвала её супруга.          Вздох вырвался из груди Свободы, плечи обвисли, а под сердцем жёг огонёк досады.
          – Поняла, – чуть слышно проронила она.          – Так-то. – Смилина склонилась и крепко поцеловала её в губы. – Ну, я умоюсь, а ты ступай за стол. Ты сегодня хоть кушала?          – Да, родная, мы там всегда обедаем, – заверила Свобода. – И делу время, и обеду час.
          – Ну ладно, коль так, – бросила через плечо оружейница уже в дверях опочивальни.          На следующее утро Свобода вернулась на то место, где Изяслава отняла у неё кувшин. Сосуд стоял всё там же, и поверхность воды в нём рябила. Свобода торжествующе распрямилась и позвала:
          – Изяслава! Тишь здесь!          – Я видела. – Княжна подошла и воткнула в землю красную прапорицу на заточенном древке – метку. И спросила, с нежным беспокойством заглядывая Свободе в глаза: – Ну, как ты? Отдохнула?
          – Да, благодарю. – Свобода развернулась к ней лицом, уперев руки в бока. – Вот только прошу тебя: больше не делай так, как ты вчера сделала. Не ставь меня в неловкое положение перед супругой.          – Я не буду, – с лукавыми искорками в глазах улыбнулась Изяслава. – Но только ежели ты станешь относиться к себе бережнее. Ты ведь теперь не только о себе думать должна.
          Свобода поморщилась. Эта «ложь во спасение» легла холодным, ноющим грузом на душу.          Но работа заглушала всё. Радость от каждого обнаружения Тиши исцеляла любую боль, любую тревогу. С каждым новым днём очертания подземной реки на карте становились всё точнее, но Свободу действительно вдруг охватило недомогание. Низ живота тянуло, постоянно хотелось спать. Однажды, прочёсывая лесной участок, она зашаталась: деревья поплыли звенящим частоколом, в ушах запело, загудело на разные голоса. Ухватившись за ствол, она кое-как устояла на ногах.
          – Свобода! – Изяслава бросилась к ней, поддержала, обняла за плечи. – Милая, что с тобой?
          – Ничего, пройдёт, – пробормотала Свобода. И добавила, хмурясь: – Не зови меня «милой».          – Хорошо, милая, не буду. – Ладони княжны ласково касались её щёк, взгляд окутывал тёплыми мурашками искренней заботы.          – Опять? – Свобода отделилась от ствола, выпрямилась. – Пусти меня.
          – Прости, прости. – Изяслава, извиняясь, убрала руки, отступила. – Я просто тревожусь за тебя.          Все признаки указывали на то, что её маленькая «спасительная» ложь обернулась-таки правдой. Свобода испытала облегчение: не придётся изворачиваться и врать дальше. Она старалась возвращаться домой раньше супруги, и чаще всего это ей удавалось, но порой она всё-таки задерживалась, и тогда Смилина, подождав немного, шла за нею. Где бы они ни прочёсывали Белые горы в поисках Тиши, оружейница появлялась из прохода и манила жену к себе пальцем. Ей даже ничего не требовалось говорить: Свобода сама виновато и понуро брела к ней, помахав рукой Изяславе и отряду своих помощниц.
          – До завтра, сестрицы.          – До завтра, госпожа, – отвечали кошки.
          – Увидимся, Свобода, – улыбалась княжна.          Пару раз Смилина заставала их в неоднозначных положениях: один раз Свобода споткнулась, и Изяслава, помогая ей подняться, приобняла её за талию; во второй раз, в прохладный и ветреный день, княжна кутала Свободу в свой плащ, при этом нежно скользнув руками по её плечам. Смилина лишь хмурила брови, но её молчание зловеще звенело, зависая над головой Свободы грозным клинком. Улыбка совсем исчезла с посуровевшего лица оружейницы, и слова из неё приходилось тянуть едва ли не клещами. Бывало, за ужином Свобода что-нибудь рассказывала, а Смилина ела, уткнувшись взором в свою миску, и лишь пару раз хмыкала в ответ. Так ничего и не сказав, она ложилась в постель и сразу отворачивалась, даже не поцеловав жену. А Свобода, затаив вздох в груди и ком в горле, чувствовала себя без вины виноватой.
          Заметив, что жена поглощает квашеную капусту и грибы в небывалых количествах, оружейница нарушила свою обычную молчаливость и спросила:          – Что это с тобою?          Свобода с робкой улыбкой ответила:
          – Родная, дитятко у нас с тобой будет. Должно, третий месяц уж пошёл.          На лице Смилины не проступило радости, ничто не дрогнуло в нём, а глаза сурово сверлили взором Свободу, вливая в неё мертвящий холод зимнего неба.          – Дитятко? Моё ли? – только и проронила оружейница.
          Обомлев, Свобода отшатнулась к стене. В ногах точно сухожилия безболезненно лопнули, суставы порвались, и она сползла на лавку, не сводя взгляда с грозного, каменного лица Смилины.          – Ты что же это, ладушка?.. – слетело с её неживых, разом пересохших и покрывшихся горечью губ. – Откуда ж сомнения такие у тебя?
          – А то ты не знаешь. – Смилина вскинула подбородок, пронзая Свободу двумя ледяными кинжалами глаз. – Конечно, княжна-то тебе больше под стать. Не мне, простому ковалю, чета.
          Она возвышалась над Свободой, как могучая сторожевая башня – огромная и безжалостная, разом ставшая холодной, чужой и страшной. Такою, должно быть, могли бы её видеть враги земли Белогорской на ратном поле… Отблеск ламп плясал на её черепе, отражался сполохами морозных узоров в очах – тоже чужих, бездонно-враждебных. Руки спокойно висели вдоль её тела. Один удар этого огромного кулака – даже не со всей силы, а так, вползамаха – и голова Свободы расколется, как тыква, о стену… Впрочем, сия мысль была напрасной: Смилина и не думала поднимать на Свободу руку, она даже не пошевелила и пальцем, но та, полумёртвая, прилипла к месту. Попробуй она сейчас встать – и ноги не снесли бы, подкосились.
          – Лада… Ты что же… Решила, что я тебе неверна? – Слова мучительно исторгались, цепляясь в горле Свободы, как репьи. – Что я – с Изяславой?..
          – А что, неправда разве? – Глаза Смилины не мигнули, всё так же вонзаясь лютой, стылой сталью.          – Нет… Нет, Смилинушка, нет!.. Как ты могла… Как тебе в голову пришло?..
          Цепляясь за стену, Свобода кое-как поднялась. Попранное достоинство зашевелилось, зароптало, расправилось внутри жёстким остовом, заставляя поднять подбородок и встать не на полусогнутых ногах, а прямо. Неповинная голова долу не клонится, а в небо глядит. Теперь уже её глаза лучились морозной стужей – праведным негодованием.
          – Да как тебе в голову пришло меня заподозрить в сём? – глухо, но чеканно выговорила Свобода затвердевшими, поджатыми губами. – Неповинна я перед тобою, Смилинушка, и честь мою такими домыслами не марай.
          – Честь? – Чёрная бровь Смилины изогнулась пушистой кошачьей спинкой. – Думаешь, слепая я? Сколько раз видала, как вы с нею обнимаетесь! Ты уж меня совсем-то за дурочку не держи.          – Что ты там глазами видала, а что в уме своём наворотила, то мне не ведомо, – качая головой, отчеканила Свобода всё так же непоколебимо. – Ведомо мне лишь одно: не было ничего, в чём ты меня подозреваешь, и дитятко это – твоя кровинка. Такая же родная, как Владуша, Доброта да Земята с Яруткою.
          Заледеневший взор Смилины моргнул, непреклонно сжатые губы горько покривились. Голос прозвучал с надломленной, усталой хрипотцой.          – Да отпущу я тебя к ней, коли люба она тебе. Мучить около себя не стану, как твой неродной батюшка – твою матушку. Я ж знаю, ты – пташка вольная, не зря ж тебя Свободой зовут. Крылышки твои ломать и подрезать у меня рука не подымется, потому как люблю тебя больше жизни. Коль опостылела я тебе – что ж, лети на волю.
          Жёсткий остов негодования рассыпался тысячами тёплых слезинок, которые заструились по щекам Свободы.
          – Смилинушка… Как ты можешь думать, что опостылела мне? Ты – радость моя, свет мой, опора моя! Ты – дом моей души… Без тебя она – бесприютная изгнанница. Ты – кровьв моих жилах: вытечет она – и я умру. Ты – моё дыхание: без тебя затихнет моя грудь. Ты – моё сердце: без тебя остановится жизнь моя.
          С каждым горячим словом-слезой пространство меж ними сокращалось, унизанная кольцами рука Свободы с дрожащими пальцами приближалась к лицу Смилины, застывшему маской усталой горечи. Ладонь легла на щёку оружейницы. Смилина не оттолкнула Свободу, но и не обняла, только смотрела печально.
          – Не нужна мне воля: с тобой свободна я. Привольно мне в руках твоих! Как могу я так жестоко, так неблагодарно поступить, плюнув в эти руки изменой? Даже сама мысль, что ты это допускаешь, убивает меня, леденит кровь в моих жилах. Ведь мы же посадили яблоню, помнишь? Пойдём со мною, посмотри на неё!
          И, сверкая слезинками, Свобода бросилась в сад. Там, озарённая последними закатными лучами, стояла та самая яблоня, которую они сажали вместе – тогда Свобода носила под сердцем Владушу. Широко раскинулось дерево, шелестя могучей кроной и алея наливающимися плодами – уже в зрелых своих годах, но не дряхлое. Много было в нём силы: прошло оно свой жизненный путь едва ли на треть. Обняв шероховатый, начавший морщиниться и шелушиться ствол, Свобода подняла полные слёз глаза к кроне, сквозь которую струился покой вечерней зари. Духовитые, пахнущие щемящей сладостью яблоки нежились среди листвы, зеленовато-жёлтые с розовым бочком и белой, хрусткой, брызжущей соком мякотью. Совсем скоро предстояло снимать урожай, но кому он был теперь нужен, если Смилина больше не верила в любовь своей ягодки?
          – Посмотри на неё, лада, – проговорила Свобода, гладя ладонями кору яблони. – Она прекрасная, зрелая, как наша с тобою любовь. С моей стороны эта любовь никогда не осквернялась изменой. И ежели я говорю неправду, пускай с неё опадут все листья и плоды, а сама она засохнет! – И, вперив застывший, скованный душевным потрясением взор куда-то в пустоту перед собою, Свобода повторила трижды, и её слова отдавались шелестящим печальным эхом: – Пусть будет по слову моему! Пусть будет по слову моему! Пусть будет по слову моему…
          Ни одного листка не упало с веток, ни одно яблоко не сорвалось. Сад замер, словно бы внимая эху этих горьких слов, а Свобода стояла, склонив голову к стволу и прильнув к нему грудью. Смилина, чуть слышно вздохнув, повернулась и тихо ушла в дом.
          Когда оцепеневший взгляд Свободы ожил и обвёл всё вокруг, Смилины уже не было. Рыдание взрезало грудь изнутри острым мечом, а в низ живота вдруг когтистой лапой впилась боль. Свобода ахнула и скрючилась в три погибели, цепляясь за яблоню. Злой, безжалостный кинжал этой боли проворачивался внутри, стремясь своим жалом выпить крошечную жизнь. Оседая на землю, Свобода царапала ногтями кору и беззвучно выла раскрытым ртом. По ногам текло что-то тёплое, густое и липкое… Сунув руку под одежду, наружу она вынула окрашенную яркой, блестящей кровью ладонь.
          Сад вздрогнул от истошного крика, вспоровшего тишину, точно нож. Испуганно вспорхнули птицы, а над Свободой склонилась встревоженное лицо Смилины.          – Свобода!.. Что? Что такое?          Княжна протянула к ней окровавленную ладонь.          – Лада… Сделай что-нибудь… Спаси его, спаси наше дитятко, – прошептала она белеющими губами.
          – Ох… Ягодка! – сорвалось с уст побледневшей Смилины.          Её руки подхватили Свободу – сильные, всемогущие. Свобода уповала на них, цепляясь за безумную надежду, что они как-нибудь своей волшбой не дадут страшному случиться. И они вливали в неё светлую, ослепительную и тёплую силу, которая синеглазым воином побеждала чёрное чудовище боли. Увы, спасти дитя они не могли: оно исторглось ещё там, под яблоней…
          Родные руки только ласково поддерживали её на лавке, пока перепуганная, плачущая Яблонька смывала тёмные сгустки крови. Вода в лоханке подёрнулась розовой мутью, но больше из Свободы не текло.
          – Ой, горюшко… Ой, беда, – пришёптывала старая служанка, смахивая узловатым пальцем слезу. И прибавила утешительно: – Ну, ничего, ничего… Ещё наживёте детушек… Ещё народите. Будет вам ещё счастье горластое!
          Счастье горластое… Не будет несмышлёных, незабудковых глазёнок, не раздастся в доме громкий лепет, не затопают маленькие ножки. Не протянутся ручонки, не уцепятсядо боли за матушкины серёжки. Ничего не будет. Из глаз Свободы частым градом катились тёплые, едкие слёзы, и она кричала протяжно-надрывным, надломленным бабьим воем:
          – А-а-а-а… А-а-а-а…          Смилина, прижимая её голову к своей груди, покачивала её в объятиях и время от времени приникала к её макушке крепким поцелуем.
          – Ну, ну… Ягодка… Переживём. Преодолеем всё вместе.          А Яблонька сказала вдруг со сдержанным упрёком:          – Это ты, госпожа Смилина, бедняжечку госпожу Свободу довела…
          – Но-но! – сдвинула брови оружейница. – Поговори мне ещё! Ступай на печку, старая.          Бессонная ночь завязала горло тугим узлом – не вздохнуть, не крикнуть. Смилина качала Свободу на руках, как дитя, вливала в неё лучики света Лалады, дабы уж наверняка всё зажило, и чтоб ноющая боль отступила. Целовала жену в ухо, между поцелуями тепло в него мурлыча:
          – Ах ты, моя лада-ладушка… Ладушка-оладушка. Ягодка моя…          Под утро Свобода всё же провалилась в дрёму, убаюканная мурлыканьем. Когда она проснулась, в окна скрёбся серый дождик, а над нею по-прежнему склонялось лицо супруги – нахмуренно-суровое, потемневшее от тяжкой думы. Пробудилась в груди и боль-тоска, заныла, присосалась к сердцу: нет больше дитятка… Только стон вырвался, слёзы не лились – иссохли. Смилина встрепенулась, дрогнула бровями, и Свобода вновь очутилась в крепком тёплом плену её рук. Всплыло в звенящей голове недоумение: за окном уж позднее утро, а Смилина ещё дома. Или, быть может, сейчас вечер, и супруга уже вернулась из кузни? Всё перепуталось, свалялось в серый, ноющий, сочащийся болью ком.
          – Какая уж мне работа сегодня! – вздохнула Смилина. – С тобою останусь.          Дождь разошёлся, забарабанил, зашелестел влажно в саду. Свежестью там сейчас, наверно, пахло… А Тишь искать в такую погоду бесполезно: капли в воду падать станут, не разглядеть ряби на поверхности в кувшине. Всё дождь спутает. Изяслава, конечно, сегодняшние поиски отменит, думалось Свободе. Не станут же они под таким ливнем…
          Одно её дитя – дело – жило, дышало, продвигалось. А другое – погибло. Острая боль, но уже не телесная, а душевная, шипом впилась в сердце, вырвав у Свободы стон. Сразунад нею склонилась Смилина:
          – Что, ягодка? Болит?          – М-м, – только простонала Свобода.          – Я с тобой, моя сладкая… Я рядом. – Смилина снова впилась ей в губы коротко, но крепко.
          День прополз в сером шелесте дождя, а под вечер по мокрой, скользкой и раскисшей садовой дорожке прочавкали сапоги Изяславы. Смилина впустила её: не держать же гостью в такую погоду за порогом.
          – Дождь не везде идёт, мы работали потихоньку, где сухо, – сказала княжна. – Свобода сегодня не пришла… Мы беспокоились, не случилось ли чего. Она здорова?          – Нет, госпожа, Свобода больна, – ответила Смилина с непроницаемо-суровым, каменным лицом.
          – Что с нею? – встревожилась Изяслава.          – Выкидыш случился, – проронила Смилина глухо, мерцая колкими искорками в глазах. – Дитя она потеряла.          Брови княжны сдвинулись, с губ сорвалось тихое «о, нет». Несколько мгновений висело мучительное молчание, только дождь барабанил в окно.
          – Это я виновата, – промолвила наконец княжна, проведя по лицу ладонью, но всё равно не стерев с него глубокого и искреннего потрясения. – Не уберегла! Надо было ещё раньше её домой отправлять… Да я б на руках её носила, только разве она позволила бы? Ох… Соболезную вашему горю, Смилина. Могу я её увидеть?
          – Не надо её сейчас тревожить, – покачала головой оружейница.          – Наверно, ты права, – вздохнула Изяслава. – Пусть поправляется скорее… Я ей только тут принесла то, что мы наработали за сегодня.
          И она достала из-под плаща свёрнутые в трубочку листки клеёнки. Смилина взяла их, поклонившись.          – Я передам ей.          *          «Пусть будет по слову моему», – шелестел ветер в кроне яблони. Не опали её листья, не иссохли ветви, а что дюжина яблок наземь сорвалась – так это оттого, что спелым соком они уж налились. Смилина с девушками-работницами сняли урожай; часть спустили в яблочный погреб, часть нарезали и рассыпали сушиться. На кухне стояла корзина со свежими плодами, распространяя тонкий, дразнящий и сладкий предосенний дух. Топилась печь, Яблонька раскатывала тесто для пирога, а Свобода в мастерской наносила на карту сведения, которые ей передавали кошки-помощницы. Среди листков с рабочими чертежами ей попалась берёста с запиской:
          «Милая моя Свобода, как твоё здоровье? Тревожусь за тебя. Изяслава».          Чуть ниже, в углу, стояла приписка:          «Ответ напиши на той же берёсте и отдай посланнице. Жду хоть словечка».          Записку Свобода оставила без ответа, бросив в печку. Кошка из землемерного отряда, принесшая её, ушла ни с чем.
          Ах, как сладко пахло яблоками на жарко натопленной кухне! Пирог обещал быть большим, добрым, вкусным. Смилина, закончив возню со сбором урожая в саду, отправилась в кузню до вечера, а Свобода не знала, куда себя девать. Не отпела, не отшептала ещё боль душевная по потерянному ребёночку, то и дело теснилось в груди дыхание, да так, что ловила Свобода ртом воздух, как рыба. Ей бы в поля, в горы, в леса – Тишь искать, но там была Изяслава с печальными глазами и эхом слов «я люблю тебя». И со Смилиной всё не ладно, не гладко, словно завеса горького дыма повисла. Уже не страшная и чужая была супруга, а просто печальная. Придя домой, лишь спрашивала ласково: «Как ты, голубка?» Получив ответ, смолкала и думала свои хмурые думы. Ком невысказанного застрял в горле у Свободы – не проглотить. Больной, солёный, мучительный.
          – Ох ты ж, боль болючая, ты меня измучила, – вздыхала-приговаривала она, поглаживая себя по шее и как бы растирая, разгоняя этот ком. Не растирался, не легчало. Только пуще в груди саднило.
          Пришла домой Смилина. Умылась, отёрла лицо вышитым полотенцем, прошлась по дому, окликая:          – Свобода! Ягодка моя!          Свобода сидела в мастерской у карты на стене, но ничего не чертила, а просто скользила ненасытным, ищущим взором по линиям. Руки супруги тепло опустились ей на плечи.
          – Делать тебе что-то надо, пташка моя вольная, тоскуешь ты дома, – коснулся макушки вздох оружейницы. – Ежели телесно тебя ничего более не беспокоит, шла б на свои поиски.
          Свобода искривила губы в горькой усмешке.          – А как же Изяслава? Ты меня к ней вот так отпустишь?          Горело под её сердцем не отпущенное, неразрешённое бремя обиды, ныли царапины, нанесённые душе подозрениями в измене, оттого так язвителен был голос Свободы и так ломок, словно веточка на морозе. Смилина вздохнула.
          – Верю я, что неповинна ты. Прости, что обидела тебя сомнениями в чистоте и честности твоей, ладушка. Люблю тебя больше жизни своей.          Из груди Свободы вырвался вздох – так дышит, оттаивая, весенняя земля, лежавшая долго под панцирем зимы. Задрожали уголки губ, растягиваясь не то в улыбку, не то в горькую мину боли.
          – Хорошо, что веришь, лада, – с измученной хрипотцой молвила она. – Вот только ничего уж не исправить… И дитятко, которое могло б у нас родиться, не вернуть.
          – Знаю, ягодка, и скорблю. – Губы Смилины прильнули к затылку Свободы.          Всё-таки в улыбку сложился рот Свободы, но не весёлую и светлую, а мученическую и больную, искривлённую горечью.          – Ты сама дитятко наше и отторгла, ладушка, – падали с её губ холодными каплями осеннего дождя слова. – Ты своим сомнением его убила. В свете Лаладином должны рождаться детушки, и ожидать их надобно с радостью и любовью, а ты пуповину любви этой взяла и отрубила. Вот и не стало доченьки нашей… Ушла она с кровью в землицу сырую под яблонькой, которую мы с тобою и сажали.
          Роняя эти слова, Свобода изливала свою боль и обиду до донышка, но его всё равно не видно было. Всё плакало и плакало сердце, не желая утешиться, и не чуяло, как больно эти слова вонзались в сердце супруги, стоявшей за плечом. Вздрогнула Свобода, заслышав голос Смилины – тихий, точно пеплом присыпанный, будто бы седой:
          – Как мне вымолить твоё прощение, лада? Что сделать, чтоб успокоилась обида твоя? Любую кару я готова понести, любое лишение, только б искупить вину перед тобой за ту боль, которую я тебе причинила.
          Свобода повернулась к ней, чувствуя сердцем пронзительно-светлую нежность, пробивавшуюся сквозь толстую корку скорби. Глубокое сокрушение набросило на лицо супруги мертвенную тень, точно подтачивал Смилину злой беспощадный недуг: посерели щёки, опустились брови, глаза потускнели и ушли в тёмные провалы.
          – Не у меня ты прощения просить должна – у доченьки нашей нерождённой, – уже готовая простить и раскрыть супруге объятия, но ещё пребывающая в остатках отчуждающего горя, молвила Свобода.
          Не сводя с неё этого пепельного, сожжённого бедой взора, Смилина медленно опустилась на колени рядом с нею и вынула из чехла на поясе белогорский нож. Протягивая его жене, она шевельнула губами, но голос Свобода не сразу расслышала.
          – К чему это? Зачем? – спросила княжна испуганно, отстраняясь от светлого, грозного клинка.          – Самое страшное, что можно сделать со мной – это лишить меня связи с Огунью, – проговорила Смилина. – Это хуже смерти безвременной, когда тело Тихая Роща принять не успела. Но я заслужила сию кару. Возьми, лада, и срежь мою косу.
          – Но ведь ты… Ты же работать тогда не сможешь! – воскликнула Свобода, содрогнувшись всей душой от этого опустошительного, скорбного порыва супруги – тихого, не слезливого, и оттого ещё более страшного.
          – В кузне – не смогу, – кивнула Смилина, леденя Свободу обречённой решимостью своего взора. – Но без работы сидеть не стану, конечно. В рудники пойду. Я там начинала, дело знаю. Может, и разгневается на меня Огунь и прихлопнет однажды обвалом, как мою сестрицу Милату. Ну что ж – поделом мне. Бери, ладушка, режь. Нож острый, мигом отхватит.
          Свободу трясло, как в лихорадке: жар сушил щёки, а пальцы заледенели, точно обмороженные. Отводя дрожащей рукой протягиваемый Смилиной нож, она пролепетала:
          – Но это же… Кузня – это же дело твоей жизни! Она для тебя – всё!          Сквозь стальной щит решимости во взоре Смилины пробивалась пронзительная, нежная печаль.
          – ТЫ для меня – всё. Ты. Без твоей любви, без твоих счастливых глаз мне ничего не нужно – ни дела, ни достатка, ни славы, – проговорила она. – Даже ежели ты меня простишь – я себя не прощу.          – Нет! – вскричала Свобода, устремившись к супруге всем пылающим солёной болью, потрясённым сердцем. – Нет, пусть лучше я умру, пусть я откажусь от всего, что мне дорого, но не ты, не ты!
          Тихий вздох сорвался с уст Смилины.          – Хорошо, ладушка. Тогда я сама.          Обездвиживающий чёрный ужас охватил Свободу: Смилина взяла свою косу у основания, крепко и безжалостно её натянула одной рукой, а другой поднесла к голове нож, чтобы твёрдым бреющим движением срезать косу под самый корень – тот самый нож, которым она очищала в первый раз головы новых учениц. Ни слезинки не выступило на её глазах, в которых серебрилась инеем только скорбная пустота.
          – НЕТ!          С истошным воплем Свобода бросилась к Смилине и перехватила её руку с ножом. Пальцы налились ледяной стальной силой, в душе вьюжило отчаяние: отвести беду, не дать супруге лишить себя всей своей жизни, своей души, своего света и смысла. Встретив сопротивление Смилины, Свобода налегала сильнее, яростнее, дабы отнять нож, и с рыком рванула его изо всех сил… Белогорское лезвие полоснуло череп Смилины, оставив на нём длинный косой порез, из которого на лицо оружейницы тут же хлынула струями кровь. Нож со звоном упал на пол, а у Свободы вырвался жаркий, грудной вопль, точно клинок не супругу ранил, а ей самой вонзился в солнечное сплетение.
          – Лада, прости! Прости меня, ладушка!
          Смилина с неузнаваемым, жутким, исполосованным алыми потёками лицом прижала Свободу к себе крепко и ласково.          – Ничего, моя ягодка, ничего страшного! – говорила она успокоительно. – Не бойся! Заживёт. Всё заживёт, милая.          Только глаза её и узнавала Свобода на окровавленном, незнакомом лице, точно из страшного сна вышедшем – незабудковые, любящие. Брови набрякли и блестели, пропитанные кровью, алые капли пятнали рубашку на груди супруги.
          – Ничего, голубка, ничего, – повторяла Смилина, держа жену в объятиях.
          Неукротимая, удушающая сила затрясла Свободу, рыдания надламывали грудь. Она с жаром принялась покрывать поцелуями уцелевшую косу Смилины – каждый вершок её длины, каждую прядку, каждое зерно жемчужной нити в ней. Пушистую метёлочку на конце она прижимала к губам, как руку; взбудораженной ласки перепало и холодному серебряному накоснику с бирюзой.
          – Не смей… Не вздумай! – бормотала она, моча слезами чёрные как смоль волосы, пропахшие кузней. – Никогда! Это – твоя жизнь… А всё твоё – и моё тоже! У нас одно сердце, одна душа на двоих… Всё, что я делаю, чем балуюсь – пыль, прах! Ты – вот моё сокровище… Без тебя мне тоже ничего не нужно…
          Смилина не целовала её: губы тоже залила кровь. Но прижимала она Свободу к себе с вдохновенной нежностью, и за живительную силу этих объятий можно было отдать полжизни. Да что там – всю жизнь с её стремлениями, метаниями, радостями и печалями.
          – Давай не будем отрицать, лада, что наши с тобой дела – твоё и моё – значат для нас столь же много, сколь и наша любовь, – молвила Смилина. – А потому попытаемся сохранить и то, и другое.
          – Я люблю тебя, люблю, лада моя, единственная моя, – обливаясь тёплыми слезами, шептала Свобода.          – И я тебя люблю, ягодка, – ласково мурлыкнула Смилина.          Однако нужно было скорее смыть кровь и обработать рану. Лицо Смилины заливала мертвенная бледность, на которой алые потёки казались ещё ярче, ещё страшнее. Клинок был всё-таки белогорский…
          – Ягодка, принеси-ка водички из Тиши, – тихо попросила Смилина, поднимаясь. – Обмыться надобно… И волшбу вынуть. Нож-то на совесть сделан…
          – Сейчас, родная, сейчас! – отозвалась Свобода, поддерживая супругу под руку.          Она повела Смилину в горницу, чтоб там сделать всё необходимое. Яблонька, увидев окровавленную госпожу, ахнула, пошатнулась и навалилась спиною на стену:
          – Охти… Матушки мои! Честен свет Лалады!          – Ничего, старушка, не пужайся, – морщась, проговорила Смилина.          Целебная вода быстро остановила кровь. Пока оружейница вытаскивала из раны нити волшбы, Свобода хлопотала: принесла ей чистую рубашку, нарвала мягкого льняного полотна на повязки. Сердце обливалось жаркими потоками вины, проклиная руку, нанёсшую любимой эту рану. Ясно было, что на гладкой голове останется длинный уродливый шрам: даже если обезвредить волшбу, последствия оружейных чар до конца изгладить не удастся.
          Этот-то шрам и станет показывать Смилина маленькой Вешенке, предостерегая от проникновения в святая святых – кузню, где звенела на наковальнях белогорская сталь.                  *                 Во время Лаладиных гуляний в кузне на Горе свои обязанности исполняли лишь семейные мастерицы: молодым холостым ученицам было не до работы. Какая уж тут работа, когда сердце стучит гулко и быстро, в крови словно зелье хмельное струится, а из рук всё валится? Мало было толку от кошек-холостячек в эту весёлую весеннюю пору, и Смилина, понимая это, отпускала молодёжь на долгожданный праздник. Ведь не всё в жизни работа: надо и суженую свою искать, и семью создавать.
          Для кого-то праздник оборачивался судьбоносной встречей, а кто-то уходил с него ни с чем, возлагая надежды на будущий год: авось, повезёт потом. А Вешенка уже несколько лет не появлялась на гуляниях, предпочитая одинокие прогулки в окрестностях Горы. А по вечерам они со Смилиной сидели в саду под яблоней, провожая закаты.
          – Ну что ты, оладушка моя… Хоть для приличия бы сходила, – с добродушной усмешкой говорила дочери оружейница. – Что толку дома сидеть?          – А толку туда ходить, матушка, ежели моей лады там всё равно нет? – отвечала девушка.          Смилина не настаивала. Знала она: верна своему слову Вешенка. Обещала Дунаве ждать – и ждала. Но старая мастерица не выдавала своей осведомлённости и делала вид, что ни о чём не догадывается. Если дочка не хотела раскрывать тайн своего сердца, то насильственно извлекать их на свет Смилина не пыталась. Не приставала с расспросами, не допытывалась, куда Вешенка ходила гулять, с кем встречалась и встречалась ли вообще. Захочет – сама скажет, а нет – так нет. Беспокоилась только об одном: чтоб дочурку не обидел кто-нибудь. Хоть и миролюбива была Смилина, но обидчицу располовинила бы мечом, и рука бы у неё не дрогнула.
          А озабоченных холостячек вокруг красивой и статной Вешенки всегда крутилось достаточно. И было им отчего пускать слюнки! Толстая чёрная коса кончиком достигала колен девушки; на солнце она атласно отливала синевой. Вся нежность незабудкового вздоха весны растворилась в её больших серьёзных очах, а брови – о, один их бархатный изгиб пленил этих шалопаек и превращал их из кошек в драчливых оленей в пору гона. С шипением и мявом они вцеплялись когтями друг другу в лица (или морды, ежели бойпроисходил в зверином облике), катались клубком – только шерсть летела клочьями. Но Вешенке не было дела до этих нешуточных кошачье-оленьих страстей: её сердце жило памятью о том дождливом вечере, когда Дунава сказала, что вернётся.
          Выделялась из толпы всех этих поклонниц молодая мастерица Соколинка из кузни на Горе. Она была как раз из тех неотразимых кошек, на шеи которым девицы сами вешались с восторженным писком; пронзительный орлиный взор её золотистых, медвяно-янтарных очей, бывало, доводил впечатлительных особ до обморока (и поди разбери, который из них настоящий, судьбоносный, а который – так, от девичьей чувствительности). Тёмная коса казалась в тени совсем смоляной, но на свету всё же играла каштановой рыжинкой. Своим красивым, безупречно круглым и гладким черепом Соколинка гордилась и подчёркнуто щеголяла, не допуская на нём малейшей щетины, а для пущего блеска даженатирала маслом. В косе она всегда носила длинную нитку жемчуга, выгодно оттенявшую цвет волос. Да и зубы у неё были что жемчуг отборный – один к одному, ровные, мелкие, а клыки придавали её улыбке плотоядную хищность. Движения её были плавны, гибки, кошачье-изящны. Она любила огорошить Вешенку своим внезапным появлением.
          Вот и в этот погожий день она очутилась перед девушкой, шагнув из прохода на тропинку и преградив дорогу.          – Здравствуй, Вешенка, – приветливо и обольстительно промурлыкала она. – Отчего ты не на гуляниях? Почто ходишь одна? Дозволь мне развеять твою скуку!
          – А ты почто не на работе? Шатаешься в поисках девиц? – уколола в ответ девушка, вздрогнувшая от неожиданности и готовая оттаскать поклонницу за косу, если она не прекратит такие шуточки с выпрыгиванием из-за угла.          Соколинка изогнула соболью бровь, качнула блестящей головой, увенчанной целой шапкой ослепительных солнечных зайчиков.
          – Неласкова ты со мною, милая Вешенка… Язвят твои слова меня в самое сердце! Оно уж всё в ранах, кровоточит, а всё равно к тебе тянется и любит. Ну, не будь сурова, подари хоть одну улыбку, горлинка!
          – Уйди, Соколинка, я хочу гулять одна, – с досадой сказала Вешенка.          Поклонница даже не подумала внять её просьбе. Вместо этого она опустилась на колено и протянула к девушке руку.          – Умру ведь я, коли не дождусь от тебя хоть одного взора ласкового! Вот клянусь – умру, и Тихая Роща меня не примет!
          Вешенка закатила глаза, раздражённо выдохнула и хотела обойти назойливую кошку, но принуждена была остановиться: Соколинка поймала её за руку.
          – Ты не устала, звёздочка моя ясная? Присядь, пусть твои ножки передохнут!          Своё колено она предлагала в качестве сиденья. Отказом Вешенка ответить не успела: что-то подкосило ей ноги, и она внезапно очутилась сидящей в объятиях Соколинки. Подтолкнула ли её хитрая кошка, или голову ей вдруг обнесло – как бы то ни было, руки воздыхательницы стискивали её крепко.
          – А ну пусти! – рванулась девушка.          – Побудь со мною, молю тебя! – Соколинка смотрела не мигая, и в её орлиных очах плясала озорная страсть.
          – Пусти, а то кричать стану, – пригрозила Вешенка. – Кузня близко, моя матушка услышит и тебя выгонит с Горы за то, что пристаёшь ко мне!          Соколинка со вздохом разжала объятия, и они встали. Вешенка направилась далее по тропинке, но кошка следовала за ней неотступно.
          – Горлинка моя, ты не бойся меня! – с вкрадчиво-медовой лаской уговаривала она. – Мои намерения чисты. Я – не то что все эти ветрогонки, что вьются около тебя. Только и думают, как бы… семя спустить застоявшееся, которое их отравляет.
          – Что за пошлости ты говоришь! Фу, перестань! – покраснев, махнула на неё рукой Вешенка.          Соколинка только сверкала клыками в улыбке: видно, ей нравилось смущать девушку. Снова забежав вперёд и взяв Вешенку за плечи, она проникновенно мурлыкала:          – Стань моей женой, госпожа моя, княжна моя, богиня моя! На руках тебя носить стану, подарки дарить! Я ведь роду-племени знатного, моя родительница – Старшая Сестра в дружине у княгини. Ни в чём отказа знать не будешь – всё к твоим ногам брошу, на что укажешь! А сама я и сердце моё истерзанное – уж давно там, у ножек твоих милых! Целовать их готова, да боюсь тебя разгневать…
          – Соколинка, ты УЖЕ сделала всё, чтоб разгневать меня, поверь мне! Ты постаралась в этом на совесть! – Вешенка высвободилась и пошла дальше, думая о том, что даже шагв проход, пожалуй, её не спасёт от вездесущей ухаживательницы: та везде её достанет.

0

11

– Ну хорошо же! – сверкнула вдруг кошка очами – уже не обольстительно-ласково, а грозно, заставив сердце девушки похолодеть и забиться под рёбрами в уголок. – И ты меня тоже разозлила, ненаглядная.
          Вешенка отступила назад, испугавшись. Что взбрело Соколинке в её сверкающую голову? Уж не хотела ли она прямо тут наброситься на неё, повалить на траву и сотворить всё то, о чём, по её словам, мечтали прочие холостячки?
          – Что ты вздумала сделать? – пролепетала Вешенка, пятясь.          – Хватит ходить вокруг да около, – решительно заявила кошка. – Я докажу, что мои слова – не пустые прельстительные речи. Пойду к Смилине и попрошу твоей руки! И пускай делает со мною, что хочет! Хочет – пусть выгонит из кузни; чай, на Кузнечной горе свет клином не сошёлся. Не пропаду, ремесло меня всюду прокормит. А тебя я всё равно добьюсь!
          – И вот отчего тебе понадобилась я? – утомлённая этим разговором, тяжко вздохнула Вешенка. – Посмотри вокруг: сколько пригожих, добрых, славных девушек! И все млеют от тебя, стоит тебе только взгляд бросить. Любую выбирай!
          – А мне любая не нужна, сердечко моё! – проникновенно, бархатно дохнула ей на ухо Соколинка, стоя у неё за спиною и легонечко, трепетно прижимая ей плечи горячими ладонями. – Хороших девушек много, а любимая – ты одна! Других и не замечаю, потому как ты навек мои очи ослепила! Вот веришь – смотрю на девицу, а у неё – твоё личико… Брежу тобою и во сне, и наяву!
          Пока они вели сию беседу в солнечном сосновом бору, на лестнице в кузню происходило нечто из ряда вон выходящее. По ступеням поднималась необычная гостья. Впрочем, были у неё, как у всех, две руки и две ноги, одна голова – гладкая, с длинной русой косицей на темени; необычна была только её сила, благодаря которой она несла мраморную глыбу высотою в два собственных роста и шириною в один. А держала её гостья одной рукой, точно камушек маленький! Её стройные ноги в высоких сапогах, обвитых ремешками, ступали легко и резво, точно никакого веса её ноша не имела. Работа в кузне прекратилась: все высыпали за ворота и смотрели на это чудо с разинутыми ртами. Вышлаи Смилина. Конечно, она сразу узнала гостью…
          От вечно голодной юной разнорабочей, с которой они когда-то обедали пирожками на ступеньках лестницы, в этой великолепной кошке осталось, пожалуй, одно лишь имя. Владея силой Огуни и каменотёсным искусством, она сама была словно высечена из камня: казалось, метни в неё копьё – и оно отскочит от её непробиваемой гранитной груди.Пригожее, ясноглазое лицо имело твёрдые, волевые черты, немного суровые, но непоколебимо честные: прямой тонкий нос, строгие тёмные брови, упрямая ямочка на подбородке, а ярче всего были льдисто-голубые очи с испытующим, бесстрашным взором. Не гнулась гостья под весом огромной глыбы – несла её с горделивой осанкой.
          – Ого-го! – послышались возгласы, когда гостья перекинула каменную громадину с руки на руку.          Ветер парусом вздувал её короткую, заправленную в порты рубашку, шитую бисером и цветными узорами, трепал кисти кушака, лоснившегося алым солнечным шёлком. Ремешки, крест-накрест обвивавшие высокие голенища, были прострочены золотой нитью. Гостья бросила глыбу на ступень перед собой, и та бухнулась на неё с глухим гулом.
          – Вижу, ты идёшь по своей стезе семивёрстными шагами, Дунава, – молвила Смилина, спускаясь ближе. – Здравствуй. Сколько тебя не было в наших краях?          Обладательница невиданной силы поклонилась, блеснув зеркальной головой. Этому блеску позавидовала бы даже Соколинка.
          – Двенадцать лет, – ответила Дунава. – И ты будь здрава, мастерица Смилина.          А между тем, для такой силищи она совсем не выглядела великаншей, по-прежнему стройное и подтянутое тело лишь созрело и набрало мощную, тугую красоту. Судя по добротной щегольской обуви и богато расшитой, дорогой рубашке, достаток она приобрела вполне достойный.
          – А что это ты с собою принесла? – Смилина поравнялась с молодой мастерицей, положила ладонь на мерцающий мрамор.          – Не что, а кого, – улыбнулась Дунава. – В этом камне заключён облик той, кому я посвящала каждый свой день, каждую удачу, каждую победу. Ежели ты не против, я сниму всё лишнее, чтобы сей прекрасный облик стал виден не только мне, но и всем вокруг.
          Возложив на глыбу ладони, она пожирала её нежным взором художницы, влюблённой в своё творение. Кусок мрамора был выше её вдвое, и она попросила себе какие-нибудь подмостки. Ей принесли высокие деревянные козлы. Взобравшись на них, Дунава начала творить чудеса.
          Она гладила мрамор, и он просто сыпался из-под её рук, обращаясь в порошок. Ласкающими движениями Дунава высвободила из глыбы девичью головку на лебединой шее и изящные покатые плечи; когда под её ладонями проступила целомудренная грудь, вдохновенная мастерица потупила и отвела взор, точно просила у каменной девы прощения за эту вольность. Лицо она пока не прорабатывала, оставляя его, видимо, напоследок. Складки одежды струились так естественно, что ежели б Смилина не знала точно, что этокамень, она бы приняла их за настоящую ткань. У подножия статуи насыпалась уже целая куча мраморного песка, и работницы кузни кинулись помогать художнице, сгребая его и оттаскивая в сторону.
          И наконец Дунава положила свои волшебные руки на лицо изваяния, всё ещё спрятанное в толще мрамора. Чуткие пальцы двинулись, и посыпались крупинки… Начал проступать лоб, высокий и гладкий, потом показался гордый изгиб бровей, большие глаза и изящный нос. Быстро-быстро перебирая пальцами, Дунава «лепила» губы, и её собственный рот, в юности пухлый и улыбчивый, а теперь – твёрдый, смелый и дерзкий, задрожал в улыбке. Посуровевшие с годами черты смягчились выражением нежности и обожания. Она прильнула к мраморным губам поцелуем, и в души всех наблюдательниц невольно закралось ожидание ещё одного, ещё более невероятного чуда – оживления статуи. Впрочем,камень остался камнем, пусть и принявшим одухотворённый, сияющий облик белогорской красавицы.
          – Ладушка моя, – молвила Дунава, лаская любящим взором своё произведение. – Прекраснее тебя нет никого на свете.          Все застыли, в немом восторге созерцая каменную Вешенку. А Дунава заметила на лице статуи какой-то изъян и нахмурилась. Мелкий выступ на щеке – прыщик не прыщик, бородавка не бородавка… Догадка о том, на что он больше всего походил, охватила сердце Смилины жаркой вспышкой трепетной и пронзительной грусти. Та же мысль пришла в голову и Дунаве.
          – Милая, ты что же – плачешь? – Она ласкала пальцами молочно-белые щёки статуи, всматриваясь в лицо своего творения с нежным состраданием и недоумением. – Ну что ты… Не надо!
          С этими словами мастерица стёрла пальцем выступ, сгладив мраморную «кожу», а потом сдула песчинки и улыбнулась.          – Ну вот, так-то лучше.          Соскочив с козел, Дунава повернулась к оружейнице – прямая, как сосна, бесстрашная, сияющая внутренним светом любви.
          – Смилина! – обратилась она к хозяйке кузни. – Я при множестве свидетелей не побоюсь сказать, что люблю твою дочь Вешенку. И, ежели она ещё свободна, я прошу у тебя её руки.          Вот этого и ждала седая оружейница, на это и надеялась, отпуская Дунаву двенадцать лет назад в долгий путь. То, что тогда лишь просвечивало сквозь туманную толщу будущего, сейчас воплотилось в этой решительной молодой кошке с твёрдой даровитой рукой и верным сердцем, сохранившим в себе ту первую любовь. Любовь эта не растаяла, не увяла, не забылась, а только раскрылась, как цветок, который берегли, пестовали и окружали заботой.
          – Свободна, свободна, – добродушно усмехнулась Смилина. – Тебя одну и ждала все эти годы.          Ясное лицо Дунавы озарилось радостью, улыбка на нём сверкнула белозубо и широко, сделав его поистине прекрасным, притягательным и светлым. Если от орлиного взора Соколинки девицы падали в обморок, то от этой улыбки они очнулись бы и взлетели к небесам без всяких крыльев.
          – Правда? – вырвалось у Дунавы.
          – Да вон, можешь у неё самой спросить, – молвила Смилина, кивком показывая за плечо Дунавы.          Серебряной стрелой пронзил тишину девичий голос – вскрик. Дунава обернулась, как ужаленная: несколькими ступеньками ниже напротив мраморной Вешенки стоял живой подлинник, прижимая руки к бурно вздымающейся груди. Та самая слеза, которую смахнули волшебные пальцы Дунавы со щеки статуи, блестела на бледной от светлого потрясения щеке дочери Смилины.
          – Лада! – радостно воскликнула Дунава, протягивая к ней руки.
          Вешенка, шатаясь, сделала ей навстречу два маленьких запинающихся шажка и рухнула на ступень с закатившимися глазами. Смилина знала: это тот самый обморок, знак. Нопадение на лестнице было чревато опасностью – Вешенка могла удариться головой или скатиться вниз. К счастью, ничего страшного не произошло.
          – Лада, ладушка! – Дунава кинулась к бесчувственной девушке, склонилась над нею, подхватила сильными руками, как пушинку. – Вешенка, родная, очнись, взгляни на меня!          Беспамятство оказалось совсем кратким: прикосновение любимых рук тут же вернуло Вешенку в чувство, и сквозь щель её дрожащих ресниц проступил ещё немного мутный, но полный воскресшего счастья взор.
          – Дунава… Ты ли это? – пролепетала она.          – А ты не узнаёшь меня, ненаглядная? – Женщина-кошка пожирала девушку встревоженно-нежным взором, держа её на руках.
          – Ты изменилась. Что-то новое в тебе… – Рука девушки приподнялась, заскользила по щеке Дунавы.          – А мне кажется, я всё та же, – улыбнулась та, ловя её пальцы губами.          Это была часть их давнего разговора в тот прощальный дождливый вечер. Воспоминания подняли свои крылья, закружились, взвились к небу. Вешенка с измученно-счастливой улыбкой закрыла глаза и опустила голову на плечо Дунавы, а та торжественно понесла её вниз по ступенькам – мимо умилённых этой трогательной встречей кошек-работниц, а также мимо взбешённой Соколинки. Та скалила жемчужные клыки, метала глазами золотые молнии и стискивала кулаки. Когда Дунава поравнялась с нею, она не преминула окликнуть соперницу:
          – Эй! А ты ещё кто такая? Откуда взялась? А ну, убрала свои лапы от неё!
          Дунава на миг приостановилась, вскинув подбородок и пронзив Соколинку смелыми искорками взора:          – Откуда бы я ни взялась, твоё дозволение мне не требуется. Вешенка – моя невеста уже двенадцать лет.
          Смилина слышала их слова. Сделав всем знак возвращаться в кузню, она подозвала Соколинку и сказала:          – Там, где двое любят, третья не мешается. Иди работать. Погуляла и хватит.          Соколинка зарычала сквозь стиснутые зубы, яростно скинула вышитый праздничный кафтан, комком швырнув его на ступеньку, и размашисто зашагала наверх, к воротам.
          – Остынь, голубушка, – неспешно поднимаясь следом, сказала ей в спину седая оружейница. – А то сгоряча всю работу перепортишь.          Но Соколинка как будто взяла себя в руки. К делу она относилась ответственно, какие бы страсти ни бушевали у неё в душе. Не умей эта красивая кошка себя обуздывать на рабочем месте, Смилина вообще не взяла бы её в учение и не доучила бы до звания мастерицы.
                 …Золотом звенела солнечная тишина соснового бора, разворачивая под ногами влюблённых жёлтую подстилку из опавших игл. Горьковато пахло смолой, а из каменной расселины в склоне горы бил сверкающий родник, укрытый разлапистыми ветвями папоротника. Набирая пригоршнями воду, Дунава умывалась и пила, а Вешенка не сводила с неё зачарованного взора. Сердце её покрывалось прохладной волной мурашек и обрывалось в светлую бездну… Она и узнавала, и не узнавала свою избранницу. Двенадцать лет миновало с их расставания, и за эти годы Дунава вступила в пору своего настоящего расцвета. Юношеская живость сменилась упругой, спокойной и уверенной силой, зрелой и плотной, отточенной, как клинок. Каждое движение было исполнено смысла и чёткой необходимости, без той суетливой, непоседливой неопределённости, какая бывает у людей несобранных, не знающих, что и как делать, куда себя деть, как подступиться к той или иной задаче. Даже отдых у неё выглядел частью какой-то работы: сдержанно и уравновешенно покоилась рука на колене поставленной на замшелый камень ноги, а слегка прищуренные глаза зорко и бестревожно обводили взором янтарно-солнечную сосновую даль. При взгляде на эти сильные плечи, твёрдо сжатые губы, с достоинством приподнятый подбородок не возникало и тени сомнения: это – знающая и любящая своё дело мастерица, вдохновенная труженица, хозяйка своей жизненной стези.
          И вместе с восхищением в душе Вешенки трепетали робость и недоумение. Ту восемнадцатилетнюю Дунаву, робкую с девушками, простодушную и неловкую, она знала как облупленную, а вот эту великолепную, взрослую женщину-кошку ей предстояло изучать и изучать. Какой путь она прошла, что делала, в каких местах бывала, и какой отпечаток всё это наложило на неё? Много открытий Вешенке предстояло сделать. Выходило, что она совсем не знала ту, кого ждала и любила двенадцать лет.
          Поймав взгляд девушки, Дунава убрала ногу с камня и сбросила с себя лёгкую небрежность неторопливо-задумчивого отдыха. Она выпрямилась перед Вешенкой, точно передсвоей повелительницей, готовая ловить каждое слово с её уст с вниманием и почтением. Девушка приблизилась с робким любопытством и протянула было к ней руки, но тут же отдёрнула, будто боялась дотрагиваться до этого незнакомого чуда.
          – Что тебя пугает, ладушка? Коснись меня, обними… Я – твоя, – молвила Дунава, не сводя с возлюбленной пристально-нежного взора.
          Да, этот голос… Вешенка с теплом в сердце узнавала его. Он окликнул её тогда на каменной лестнице, и с этого всё началось.          – Моя ли?.. Не знаю… – Руки девушки заскользили по груди и плечам Дунавы, ощущая каменную твёрдость мышечной брони.
          – Отчего же ты сомневаешься? – Дунава стояла недвижимо, позволяя себя ощупывать и изучать.          – Я же совсем не знаю, как ты жила все эти годы. Что делала, о чём думала. Чему радовалась, отчего горевала. – Пальцы Вешенки исследовали выше – длинную сильную шею женщины-кошки, твёрдые очертания её подбородка, ямочку на нём… Скользнули по щекам вверх, подушечками лаская голову – точно зеркально-гладкий мрамор, нагретый солнцем.
          Веки Дунавы дрогнули, трепетно сомкнулись: она будто впитывала эти прикосновения с наслаждением и благодарностью.
          – Я всё расскажу тебе, лада. Всё, что ты захочешь знать. У меня нет от тебя тайн. Я принадлежу тебе вся – со всеми помыслами, душой, сердцем. Я открою тебе всё, о чём ты спросишь, у нас с тобой впереди вся жизнь для этого. Но самое главное, что тебе следует знать – то, что думала я о тебе. Радовалась нашей грядущей встрече. А горевала оттого, что не могла сделать тебя своею незамедлительно.
          Большой палец Вешенки касался губ Дунавы. Рот избранницы тоже изменился: его очертания стали чёткими, более выразительными. Он пил жизнь со страстью, удовольствием и ненасытной жадностью. Став немного жёстче, он, тем не менее, не утратил и искорки молодого задора в своих уголках.
          – Все годы нашей разлуки я помнила и любила тебя тогдашнюю – смешную, робкую, неуклюжую, – шепнула Вешенка в тёплой близости от внимательно изучаемых губ. – Я дажепредставить себе не могла, какою ты вернёшься. А когда увидела тебя – обмерла. Ты стала новой, незнакомой… Но я чую сердцем, верю: нынешнюю тебя я полюблю ещё крепче.
          Руки Дунавы, до этого мгновения сдержанно выпрямленные вдоль тела, поднялись и с трепетной бережностью обняли девушку.          – Какие бы изменения ты ни видела во мне, лада, пусть они тебя не пугают. Самое главное осталось неизменным – моя любовь к тебе.
          Объятия Дунавы ощущались каменно-твёрдыми, но «камень» этот дышал солнечным теплом и жизнью. А губы оказались на удивление нежными, но то была не безвольная нежность, растерянная и неловкая – нет, теперь эти губы овладевали устами Вешенки глубоко, красиво, мастерски и победоносно. Хотелось сдаться под эту сладкую власть, растаять в ней, что Вешенка и сделала, прильнув к груди избранницы.
          – А я? – спросила она, едва дыша сквозь бурю волнения, которую поцелуй пробудил в ней. – Какой показалась тебе я?
          Взор Дунавы окутывал её тёплыми крыльями обожания, равняясь блеском с солнечными зайчиками, прыгавшими с сосновых веток к ним на плечи.          – Ты стала ещё прекраснее, лада моя. Моё сердце едва вынесло твою красу – я думала, оно вот-вот разорвётся… Тогда, двенадцать лет назад, я считала, что прекраснее быть уже просто невозможно, нельзя. Теперь я знаю: можно.
          То ли объятия Дунавы стали крепче, то ли волнение слишком разыгралось – как бы то ни было, Вешенке не хватало воздуха. Сердце зашлось в бешеном биении, готовое вот-вот вырваться наружу из-под рёбер, а в ушах стоял сосновый звон.
          – Ох… Ладушка, пусти, душно мне что-то, – прошептала она.          Объятия Дунавы разомкнулись, но совсем их единение не разорвалось: пальцы девушки остались нежно сжатыми в руках женщины-кошки.
          – Тебе нездоровится, лада? – Дунава с тревогой и заботой заглядывала Вешенке в глаза.          – Ничего… Сердце вдруг застучало, зачастило, – ловя ртом воздух и пытаясь улыбаться, пробормотала та. – Даже стоять трудно стало отчего-то…
          Земля ушла из-под ног: в тот же миг Вешенка очутилась у женщины-кошки на руках. Близость губ и глаз, тепло дыхания – всё это волновало ещё сильнее, и её закачало, поволокло в звенящую солнечную круговерть. Только родной голос спасительной нитью связывал её с землёй:
          – Ладушка, милая, успокойся! Эх, поймать бы твоё сердечко руками, как пташку малую, расцеловать бы… Да только как? Ну, ну… Дыши глубже. Дыши, голубка.          Длинные, медленные вдохи-выдохи успокоили заполошный стук под рёбрами. Наверно, слишком много счастья привалило, вот и захлебнулось сердечко, не снеся такой радости великой.
          Вешенка умылась из родника, выпила студёной водицы. Ветерок обдувал мокрый лоб, в ушах ещё тихонько пищало по-комариному, но в груди стало привольнее и спокойнее.
          – Полегчало, ненаглядная моя? – Руки Дунавы опустились на плечи девушки, и сердце опять ёкнуло, но не забилось, а лишь нахохлилось воробышком, точно и правда попав в плен ласковых ладоней.
          – Да, ладушка… Видать, на радостях моё сердечко зашлось – оттого, что тебя увидало. – Вешенка устало сникла на плечо избранницы, наслаждаясь теплом её сильных рук.          – Беречь надобно твоё сердечко, – мурлыкнула Дунава, прижимая её к себе. – Отныне я не дам ни горестям его коснуться, ни бедам затронуть, ни тревогам уколоть. Я с тобою, счастье моё.
          От согревающего и баюкающего «мррр…» Вешенка вся утонула в уютных мурашках, прильнув к твёрдой груди возлюбленной. Всё-таки она не могла отделаться от ощущения, что Дунава высечена из куска скалы, но не глухой, бесчувственной и мёртвой, а тёплой и живой.
          – Ты сама словно камень, лада моя, – шепнула девушка.          – Ну, так ведь сила земной тверди во мне, – объяснила женщина-кошка. – У твоей родительницы – к железу да стали дар, а у меня – к камню. Но и тем, и другим Огунь владеет, оттого и родственны силы наши. – И спросила в свою очередь: – Скажи, горлинка, а что это за нахалка на нас там, на лестнице у кузни, наскочила? Кричала ещё, чтоб я руки от тебя убрала… Она что, ухаживательница твоя?
          – Не бери в голову, лада, – засмеялась Вешенка. – Мне многие воздыхательницы проходу не дают, да только я всем отказываю, потому как в моём сердце – лишь ты одна, моя единственная и желанная.          – И их нетрудно понять, – усмехнулась Дунава, нежно скользя пальцами по её подбородку. – Лишь раз тебя увидев, уж не забудешь, и засядешь ты в уме и сердце, как заноза. Ну ничего, с этого дня всякая надежда для них утеряна: я тебя никому не уступлю.
          – Это мы ещё поглядим, кто кому уступит! – прогремело вдруг.
          Вешенка вздрогнула, невольно прильнув к избраннице и ища у неё защиты. Та нахмурилась, оберегая её в объятиях, а перед ними из прохода показалась Соколинка – легка на помине. Грозно сверля Дунаву враждебным взором, она процедила сквозь белые клыки:
          – Ежели ты думаешь, что можно двенадцать лет где-то пропадать, а потом вернуться, и н? тебе – девица твоя, то ты крепко заблуждаешься. Не быть ей твоей! Я её люблю давно и так легко тебе не отдам!          – Соколинка, прости, но не люба ты мне, – холодея в предчувствии беды, сказала Вешенка. – А насильно завладеть сердцем нельзя. Оно ещё задолго до тебя было Дунаве отдано.
          – Ты не спеши с решением, милая, – с терпким мёдом в голосе, но с льдисто-стальным блеском в очах молвила Соколинка. – В таких делах спешить нельзя. Оттолкнуть – просто, а ежели потом не вернёшь?.. Наиграется она тобою и бросит – вот тогда-то и пожалеешь обо мне!
          – Ты как будто не слышишь, что тебе говорят. – Дунава заслонила плечом Вешенку, закрывая её от Соколинки. – Любви нашей с нею ныне двенадцать лет исполнилось, а твоей – без году седмица. Это вот как раз с тобою неясно, чего ты добиваешься – поиграть хочешь или вправду любишь.
          Соколинка мерила соперницу оценивающим, досадливо-злым взором. Видела она, какие чудеса Дунава творила с каменной глыбой: такие руки слабыми быть не могли. Но и себя она хилой не считала: как-никак сама Огунь их обеих вскормила силой своей. Вот только чья сила больше – каменная или стальная?
          – Подойди-ка поближе, – поманила она Дунаву. – Дай на тебя поглядеть. Или что, струсила?
          Вешенка умоляюще уцепилась за руку избранницы, но Дунава ласково накрыла её задрожавшие пальцы своими:          – Ничего, горлинка.          Соперницы сблизились. Дунава стояла невозмутимо, непоколебимая, как грудь береговых скал под хлёсткими ударами волн, а Соколинка на пружинящих ногах расхаживала кругами – то ли примеривалась для нападения, а то ли не решалась наброситься. Головы обеих сверкали на солнце, но Дунава, в отличие от Соколинки, к маслу не прибегала– это Вешенка изведала на ощупь, когда изучала возлюбленную. Обе были великолепно сложены, высоки ростом, но что окажется прочнее – камень или сталь?
          – Ну что, сразимся? – предложила Соколинка, встряхивая кистями и разминая плечи. На её пальцах выросли и загнулись кошачьи когти. – До первой крови. Кто из нас первая окровянится – та и проиграла. А победительнице достаётся девица.
          – К чему Вешенку кровью пугать? – Прищур бесстрашных глаз Дунавы был насмешливо-спокоен, мышцы – расслаблены. – Лучше – кто кого на лопатки уложит, раз уж тебе такохота силами помериться. Померимся, изволь. Но девушка всё равно останется с той, кого сама любит. Это я считаю справедливым.
          – Перестаньте сей же час! – вскричала Вешенка, чувствуя нутром сжимающую и тянущую ледяную лапу страха. – Соколинка, а ты вообще что тут делаешь в рабочее время? Тыв кузне должна быть! Вот и иди, а то всё матушке Смилине расскажу!
          – Я отпросилась по семейным делам, – усмехнулась кошка-оружейница.          – Ты ещё и обманщица! – уперев руки в бока, покачала головой девушка.
          – Отнюдь, – холодно блеснула очами та, разминаясь и готовясь к поединку. – Вопрос и правда в некотором роде семейный. О том, будет у меня с тобою семья или нет.          – Будет, но не со мной! – топнула ногой Вешенка. – Дунава, и ты не вздумай драться!
          – Ты не бойся, горлинка, – мягко молвила её избранница. – Мы же так, в шутку. Побалуемся да и разойдёмся.          Но по льдистым искоркам в очах Соколинки было ясно, что та отнюдь не шутила. Кошки сцепились, как две надвинувшиеся друг на друга горы; каждая давила на соперницу, пытаясь опрокинуть наземь, но обе стояли насмерть. Вешенка металась из стороны в сторону и грызла ногти, хотя ей не впервой было видеть кошачьи бои: она сама зачастую становилась их причиной. Другим девушкам это льстило, но её лишь раздражало, а сейчас и вовсе испугало: холодной дрожью сидело под сердцем ожидание от Соколинки какого-нибудь подвоха.
          И точно: зацепив ногу Дунавы своею, молодая оружейница почти одержала верх. Дунава, однако, не завалилась на лопатки, а только припала на одно колено. У Вешенки вырвался крик: коварная Соколинка выхватила из-за голенища сапога нож. Но метила она отнюдь не в горло или сердце своей противницы, а вознамерилась отрезать ей косу, лишив тем самым связи с Огунью и большей части силы. Намотав косу Дунавы на руку, она уже занесла руку…
          – Мать родная Огунь, отзовись! – воззвала Дунава. – Твердь земная, расступись!          Вешенка ощутила ногами дрожь земли, которая усиливалась с каждым мигом, пока не превратилась в самую настоящую тряску. Соколинка с криком повисла на краю глубокой трещины, которая в считанные мгновения расползлась раскрывающимся ртом. Оружейница цеплялась за торчащий древесный корень; нож улетел в пропасть, а пальцы её слабели.
          – Держись! – Дунава схватила её за руку, чтобы помочь.
          Но противница и тут не оставляла своего коварства – попыталась стащить Дунаву с края и сбросить вниз. Они обе повисли на корне, который уже начал опасно трещать.          – Дунавушка! – в ужасе закричала Вешенка, кидаясь к краю.
          Дунава светло улыбнулась ей, подмигнув.          – Ничего, моя красавица. Всё будет хорошо.          Корень обломился, и обе кошки полетели вниз. С помертвевшей душой Вешенка осела на траву и сникла… Ледяная пустыня горя свистела метелью вокруг неё.          Но уже в следующий миг в двух шагах от неё открылся проход, из которого шагнули обе противницы, живые и невредимые. Дунава по-кошачьи отряхнулась и опять улыбнуласьдевушке.
          – Я же говорила, что всё будет хорошо, горлинка.          Соколинка, слегка ошеломлённая падением, замешкалась. Тут-то внутри у Вешенки и прорвалось что-то – горячо, яростно, неостановимо. Налетев на оружейницу, она обрушила на неё град ударов – и ладонями, и кулаками. Соколинка не давала сдачи, только уклонялась и закрывалась. А Вешенка выкрикивала, выплёскивала свою ярость, в которой смешалось всё: и испуг, и боль от недавней мысли о том, что возлюбленная разбилась насмерть, и негодование. Это был ослепительный поток гнева, от которого Соколинке не поздоровилось. Её нижняя губа заалела кровью, а на костяшке кулака девушки вспухла жаром царапина от клыка.
          – Это тебе за твою подлость! – крикнула Вешенка, чувствуя, как от щёк отливает кровь, оставляя за собой холод обморочных мурашек. – Ты бесчестная, ты недостойна даже дружбы! Чтоб глаза мои тебя больше не видели никогда! Никогда!
          – Ну, ну, горлинка. – Дунава обняла её за плечи, поцеловала пораненную руку, слизнула кровь. – Довольно, не рви себе душу. Оно того не стоит.          Соколинка, бледная, с горькими искорками в зрачках, отступила назад.          – Хорошо, воля твоя. Больше ты меня не увидишь. Сегодня же я покидаю кузню.
          – Сестрица, да полно тебе, – молвила Дунава примирительно. – Кузня-то чем провинилась? Работай.          – Без Вешенки мне нет смысла оставаться, – глухо проговорила Соколинка. И, поклонившись девушке, сказала со сдержанной печалью: – Вешенка, ежели я тебе столь ненавистна, не стану гневить тебя своим присутствием. Прощай.
          Она исчезла в проходе, а Вешенка, закрыв лицо ладонями, побрела наугад. Её била жаркая, изматывающая и опустошающая дрожь. Нога уже зависла в пустоте, но Дунава вовремя поймала девушку и оттащила от края трещины.
          – Так, надо это закрыть, чтоб никто не падал, – сказала она. – Сейчас ещё чуть-чуть потрясёт, моя родная. Иди ко мне и ничего не бойся.          Снова ощутив ногами сотрясение земли, Вешенка прильнула к груди избранницы. Та, прижимая её к себе и тепло щекоча губами висок, успокоительно шептала:
          – Сейчас, сейчас всё утихнет.          Щель сомкнулась так же быстро, как появилась. Там, где только что зияла пропасть, снова безмятежно зеленела трава, и не осталось даже намёка на раскол земной поверхности. Вешенка взирала на избранницу почти со страхом перед её удивительной силой: того, что та сейчас проделала, даже матушка Смилина не могла. А Дунава щекотала поцелуями её лицо, быстро чмокая то в лоб, но в нос, то в щёки.
          – Ну, вот и всё. Прости, горлинка, что пришлось тебя немножко напугать.          – Ничего себе «немножко», – пробормотала девушка, ёжась и ощущая во всём теле гадкую, тягучую слабость и пустоту: гнев и страх ушли, душевно измотав её и выжав досуха.
          – Ну прости, прости, – тихонько засмеялась Дунава.          Губы Вешенки накрыл глубокий, полновесный и тёплый поцелуй, проникший до самого сердца и изгнавший из него остатки усталости и испуга.                 …Светлая грусть вечернего неба таяла над облачно-белыми кронами яблонь. Сегодня Смилина наложила ещё один слой волшбы на заготовки – девятый по счёту. Почувствовав усталость, она ушла с работы пораньше, доверив закрытие кузни старшим дочерям: ворота на ночь запечатывались засовом с волшбой. Дойдя до яблони, оружейница опустилась на чурбак и закрыла глаза. Голова гудела, в ушах эхом отдавался кузнечный грохот. Нет, она по-прежнему любила свою работу, но усталость подкрадывалась под конец дня такая, что хоть на пол ложись прямо у наковальни. Всё чаще в снах шелестела Тихая Роща: чудо-сосны, открывая глаза, манили её своими ветвями-руками. «К нам, к нам, сестра, – шептали они. – На покой, на покой». Душа стремилась туда, в вечное лето, пить корнями воду Тиши… В зимний День поминовения Смилина даже присмотрела себе местечко – полянку с земляникой; там росла старая, широкая сосна, предыдущая обитательница которой уже растворилась в ней полностью. «Да, это дерево свободно, – подтвердила жрица Тихорощенской общины, понимающе посмотрев на седую оружейницу. – Ежели оно тебе по нраву, мы можем закрепить его за тобой, чтоб его никто не занял». Смилина только подошла к сосне и успела лишь подумать первую мысль, а эта ясноглазая дева уже знала, зачем она здесь… «Да, ежели можно, то закрепите», – кивнула Смилина.И перед сосной встал закупоренный кувшин с водой из Тиши – в знак того, что дерево уже выбрано.
          Вместе с яблоневыми лепестками тихо облетали лепестки её души. Но она просила сосны, шелестевшие в её снах: «Погодите, сестрицы, дайте мне ещё немного времени. Я хочу посмотреть на счастье моей дочки. И хотя бы ещё чуть-чуть поработать над Мечом».
          А из дома слышалась песня:                 Ива-ивушка моя,          Поклонись ты за меня          Матушке-водице,          Что течёт-струится…                 Сильный, чистый, как горный водопад, голос летел над садом на широких крыльях, и на губах Смилины проступила грустная улыбка. А по дорожке к ней шли двое влюблённых: счастливая, сияющая Вешенка и спокойная, уверенная Дунава. У обеих красовались на головах венки из горных цветов, а молодая каменщица обнимала невесту за плечи. Остановившись перед оружейницей, они поклонились ей в ноги.
          – Благослови нас, матушка Смилина, – попросила дочка.          Рука в мерцающей «перчатке» легла на её шелковистую чёрную головку, потом переместилась на гладкий череп Дунавы.
          – Будьте счастливы, детушки мои.          Тёплые губки Вешенки защекотали одну руку Смилины, а вторую почтительно облобызала Дунава. А песня лилась из открытого окна, и Вешенка встрепенулась:          – Матушке Горлинке лучше?          Смилина кивнула.
          – Сама слышишь… Коли пташка зачирикала – значит, полегчало. Иди, познакомь её со своей избранницей. Пусть тоже благословит вас.          Вешенка проворно вскочила, взяла Дунаву за руку и повлекла в дом:          – Пошли, ладушка… Моя вторая матушка – лучшая певица Белогорской земли!
          Лепестки падали, устилая землю у ног Смилины, ложились в раскрытые ладони, а вечерняя заря сочувственно заглядывала в покрытое серой бледностью лицо оружейницы. Шелест Тихой Рощи дышал ей в сердце, но оно ещё отсчитывало удары – медленно, устало, как поднимающийся в гору измученный путник.
          «Ещё немного, сестрицы. Ещё чуть-чуть подожди меня, моя сосенка. Я приду, но не сейчас».          Завтра – на работу.                 Часть 5. Яблоня любви. Названные сёстры                 Коса Смилины очень долго оставалась чёрной, ни одного серебряного волоска не блестело в ней, даже когда на встрече в День поминовения к ней подвели правнучек. Разрослось семейство, как могучее дерево, шелестя раскидистыми ветвями… У Владуши – четверо дочерей и пять внучек, а Доброта обошла старшую сестру: шестерых дочек они с супругой родили, а те им принесли восемь внучек. Ярутка с супругой дали жизнь трём дочкам, и у каждой из них уже было по собственному дитятку. Земята, служа в войске,всё ещё оставалась холостой: служба стала для неё и женой, и семьёй. Пять, восемь да три – шестнадцать правнучек обступили прабабушку Смилину галдящей кучкой – ктопостарше, кто помладше. Самые маленькие просились к ней на руки, пищали и прыгали, а она смеялась, окружённая малышнёй. Раскинув свои огромные, длинные руки, она сгребла эту ораву в объятия; старшенькие льнули к её плечам, трогали косу и разглядывали шрам на голове. Маленькие девочки-кошки мурчали, ластясь.
          – Ах вы, мои котятки, – мурлыкнула оружейница, целуя пушистые детские головки, все как одна чёрненькие. Почти у всех детишек были её собственные незабудковые глаза, лишь у двоих – зелёные, а у одной малышки – янтарно-карие.
          Семнадцатая правнучка тоже присутствовала на семейном торжестве, но пока пряталась в материнской утробе. А ещё была сестра Драгоила со своим семейством, тоже не маленьким… Но все поколения вместил дом Смилины – просторный, хорошо сохраняющий тепло зимой и дарящий прохладу летом. А Смородинка, их со Свободой долгожданная дочка-последышек, явилась на семейное собрание с округлившимся животиком, опираясь на руку супруги – княжеской Старшей Сестры; высоко залетел их последний птенчик, расправивший крылышки, породнив оружейницу с одной из самых знатных и сильных княжеских дружинниц. Овдовевшая Вышеслава, тоскуя, искала себе в утешение новую супругу, и выбор её пал на милую молодую Смородинку, которая сразу пленила её сердце своей красой и кротостью. Свобода на этом обеде в честь Дня предков была радушной хозяйкой, любящей матерью всего огромного семейства. Всех одаривали тёплым светом её степные глаза – в последний раз.
          Чёрная коса Смилины стала серебряной за одну-единственную ночь – прекрасную, весеннюю, полную яблоневого цветения, но холодную. В дни, когда всё распускалось буйным цветом, нередко случались заморозки. Так было и в этот раз. Вернувшись со своих дневных дел и положив в мастерской чертёжные и измерительные орудия, Свобода нежнокоснулась щеки оружейницы и молвила с задумчивой, глубокой вечностью в очах:
          – Ну, вот и всё. Пора мне на отдых.          – Ты разве не будешь ужинать? – не поняв сперва, что жена имела в виду, спросила Смилина.
          – Нет, ладушка, пища мне больше не нужна, – ответила Свобода с далёкой и звёздной, уже неземной ночной мудростью во взгляде.          Смысл её слов разверзнулся под ногами Смилины холодящей бездной, и пол качнулся под ними. Брови Свободы дрогнули, глаза замерцали нежным состраданием.
          – Ну-ну… Родная моя, – проговорила она с поцелуем, приобняв Смилину и поддержав её. – Никто не вечен, и я не исключение. Жизнь моя была долгой и насыщенной – благодаря твоей любви и силе Лалады, которой ты со мною делилась столь щедро. Без тебя я бы никогда не сделала всего того, что успела сделать. И я благодарю тебя за всё, что ты дала мне, любовь моя. Прошу тебя, ради меня обуздай своё горе, не плачь, отнесись к этому со свойственной тебе мудростью. Я хочу унести с собою твой облик, не омрачённый сокрушением и печалью.
          Она попросила устроить ей постель под яблоней – той самой, которую они вместе сажали, ожидая рождения первой дочери.          – Я хочу уснуть под нею, – сказала Свобода. – Постелите мне в саду.
          Боль подступившей к порогу разлуки захлестнула Смилину высокой ледяной волной, но оружейница, внимая просьбе супруги, волевой рукой сжала этому зверю горло, чтоб не рычал и не заглушал звука последних нежных слов, которыми им предстояло обменяться.
          Яблоня была не только жива – она цвела пышно, как никогда. Её душистый наряд сиял торжествующей песнью во славу весне, и закатные лучи венчали её с высоким небом светлыми узами жизни и любви.          – Яблонька наша, – ласково молвила Свобода, гладя её морщинистый ствол, немного искривившийся с годами, но могучий и полный сил. – Сколько вёсен мы под нею встретили! Она ещё будет жить, ладушка, поверь мне.
          Лежанку поставили под деревом, застелили мягкой периной и пышным, как сугроб, пуховым одеялом, а в изголовье положили белоснежные подушки. Свобода, облачившись в тонкую, богато вышитую праздничную сорочку, босая прошла по дорожке к своему последнему ложу и села, осматриваясь с прощальной нежностью. Всё ей здесь было знакомо, всё любимо ею. Она распустила из сеточки косы, и они упали ей на грудь, подёрнутые паутинкой благородного серебра прожитых лет.
          – Дайте мне мой свадебный венец, – попросила она.          Смилина сама поднесла жене золотой обруч с зубцами, усыпанными светло-голубыми яхонтами и прозрачным, как слеза, горным хрусталём. Солёная влага предательски защипала оружейнице глаза, и Свобода, заметив это, улыбнулась и опустила руку ей на плечо.
          – Ну-ну, ладушка… Не надо. Отпусти меня не с горем, но с любовью. Так будет легче и тебе, и мне.
          Она водрузила себе на голову эту сверкающую светлую корону и снова стала невестой – уже не Смилины, но самой Лалады, к которой уходила её душа. Ложась, она говорила:          – Много у Лалады жён и дочерей, и на всех хватает её бесконечной, нетленной и живительной любви. Каждая из них любима Лаладой, как первая и единственная, каждой она раскрывает объятия и дарит нежный поцелуй. Ожидает меня моя пресветлая и блистательная избранница в ослепительном наряде, сотканном из солнечных лучей, а ежели ослабеют мои ноги, подымаясь к ней по ступеням, то подхватят меня её сильные объятия и понесут, точно на крыльях. Не хмурься, ладушка, не ревнуй, – ласково добавила Свобода, мягко касаясь рук Смилины, укрывавших её одеялом. – И тебя Лалада любит, и тебя ждёт, но позже. Мы сольёмся в её Свете, снова став частицами её великой души, из которой мы и были рождены для земной жизни.
          *          Рана на голове Смилины зажила, обратившись в шрам, который она носила без стыда и обиды. С болью и покаянными слезами в очах Свобода покрывала его поцелуями, а оружейница успокаивала её:
          – Не тужи, ладушка, не казни себя. Ты не виновата ни в чём. Это я провинилась перед тобою. Я заслужила это.          Поиск Тиши продолжился и шёл ещё десять лет; для ускорения работы к землемерному отряду Изяславы присоединились ещё несколько дружин. На главной карте, что висела на стене в мастерской, раскинулись подземные русла, оплетавшие Белые горы так же густо, как жилки охватывают древесный листок, питая его соками. Когда стало ясно, что ещё полнее и подробнее карту уже не сделать, настала пора воплощать в жизнь замысел княгини.
          – На этой ступени я попрошу о помощи тебя, мастерица Смилина, – сказала Краса, посетившая дом оружейницы и внимательно изучившая карту. – Ты лучшая в своём деле, и тебя я прошу оценить, сколько для изваяния потребуется золота и каменьев. Сколько ты скажешь, столько и будет отпущено без скупости.
          Сами горы, по задумке белогорской правительницы, должны были сиять золотой поверхностью, покрытой зелёными смарагдами лесов, а реки и озёра следовало выполнить изсиних яхонтов. Снежные шапки надлежало сделать из посаженной на смолу толчёной смеси белого мрамора и горного хрусталя – для блеска. А Тишь Свобода предложила отобразить следующим способом: Белые горы поднимались на винтовых столбах, а под ними открывалась гладкая плита из прозрачной и бесцветной смолы тихорощенских сосен. Русла подземной реки отображались бы ветвистыми полостями внутри этой плиты, заполненными настоящей водой из Тиши. Конечно, для добычи драгоценной смолы никто не собирался наносить раны чудесным соснам – о таком кощунстве и речи не шло; в Тихой Роще стояло немало «плачущих» деревьев – только успевай собирать живицу в сосуды. Будучи подогретой, она становилась водянисто-текучей, и ей можно было придать любые, самые сложные очертания. Всё изваяние предполагало протянуться не на шесть аршин, как ранее задумывали, а на семь с половиной [6].
          Изготовление должно было проходить прямо в белогорской столице, недалеко от княжеского дворца: переноска столь длинного и тяжёлого изделия через проход не представлялась возможной, таким способом перемещались лишь небольшие грузы. Не везти же такую глыбу на повозках из кузни через все Белые горы! Для этого в короткие сроки построили мастерскую прямо на месте; день и ночь, пока шла работа, её охраняли отряды дружинниц.
          Сей труд был кропотливым и долгим. Как сделать лес? Недостаточно было просто внедрить зелёные камни в золотые склоны; из смарагдов вытачивали крошечные условные деревца, которые сажали на золото вплотную, пока горы не ощетинились сверкающей драгоценной зеленью. Синие яхонты подгоняли друг к другу в углублениях-руслах без зазоров, а поверхность «воды» сглаживали до зеркального блеска – так получались реки и озёра. Горные вершины покрыли мраморно-хрустальной крошкой, которая мерцала при освещении, как настоящий снег.
          Свобода рвалась в мастерскую. Её волновало всё: правильно ли отобразятся в золоте очертания гор и долин, будут ли они точно соответствовать карте, верно ли нанесут работницы зелёный покров лесов, на своих ли местах окажутся водоёмы, не потеряются ли города. Это был и её труд, потому она имела право всё знать. Конечно, мастерицы работали с помощью волшбы, и допустить Свободу в помещение в течение дня Смилина не могла, зато вечером, когда все расходились, она открывала жене двери, подводила к изваянию, всё показывала и давала подробный отчёт.
          – Вот, ладушка, смотри. Ежели что не так, ты скажи, не стесняйся! Мы тотчас переделаем.          Кое-что переделывать иногда приходилось – как же без этого. Княжна Победа, избравшая своим главным правилом совершенство, требовала такого же подхода к делу и от прочих. Иногда между супругами возникали рабочие споры: Свобода горячилась, а Смилина мягко, с любовью остужала её пыл. В том, что касалось её детища, княжна могла проявлять властность и упрямство; иногда оружейница подчинялась ей сразу, а порой, дав супруге остыть, снова исподволь гнула своё, и та, взглянув на вопрос более хладнокровно и рассудительно, зачастую признавала правоту Смилины.
          Плод их со Свободой совместных усилий получился поистине ошеломителен в своей роскоши и красоте. Подъёмное устройство открывало взгляду зрителя образ подземной реки; вода, заполнявшая разветвлённые полые жилы в смоляной плите, была взята из тихорощенского ключа и золотисто светилась в темноте, представляя собой завораживающее и благоговейное зрелище. Для драгоценного изваяния Белых гор во дворце княгини отвели отдельную палату, в которую потекли нескончаемым потоком гости, чтобы полюбоваться на сие диво дивное, чудо чудное. Прибывали люди и из других краёв и стран, восхищались и прославляли богатство и величие Белогорской земли, а также умелые руки мастериц, выполнивших эту ни с чем не сравнимую работу. При этом мало кто знал имя настоящей родительницы этого творения – неугомонной княжны Победы, без упорного и самоотверженного труда которой мастерицы и не смогли бы ничего сделать. Впрочем, та и не стремилась купаться в лучах славы. Она получила от княгини Красы золотую пластину с высеченной на ней благодарственной грамотой. Вручая награду, повелительница женщин-кошек с почтением облобызала руки Свободы, что было знаком небывалого, исключительного признания заслуг. Смилина стояла рядом и видела, как губыжены задрожали, а глаза наполнились слезами. Княжна Изяслава подошла и последовала примеру своей родительницы: низко склонившись, покрыла руки Свободы поцелуями – пожалуй, более пылкими, чем долженствовало по случаю.
          – Государыня, твою дочь Изяславу тоже следовало бы наградить, – со смущением проговорила Свобода. – Она внесла огромный вклад в появление этого изваяния. Ежели б не её помощь, неизвестно, сколько бы ещё лет я искала Тишь и составляла её чертёж…
          – Она свою награду получит, поверь мне, – улыбнулась княгиня.          Все мастерицы, трудившиеся над драгоценным изображением Белых гор, получили щедрую плату, а Смилину внесли в Золотой свиток – список выдающихся личностей, знаменитых белогорских деятельниц. Туда же, разумеется, попало и имя Свободы. Свиток представлял собою золотые скрижали, на которых высекались имена и краткое описание заслуг, за кои эти деятельницы удостоились сей великой чести.
          Совместная работа ещё крепче сблизила Свободу и Смилину. Объединились два их жизненных дела, и на их перекрестье родилось нечто новое, сияющее и прекрасное, уже не подвластное никаким сомнениям и размолвкам. Над их головами воздвигся огромный, непоколебимый дворец любви, который не под силу было пошатнуть ни бурям, ни даже землетрясениям. И это было не только слияние сердец и душ: Свобода ощутила в себе зарождение новой жизни.
          – Лада, у нас будет дитятко, – взирая на Смилину серьёзно и испытующе, сообщила она.          Она боялась за «пуповину любви», поняла оружейница. Боль от той потери хоть и притихла под толщей лет, но осталась эхом пронзительного вопля, который огласил сад в тот приснопамятный день. До сих пор душа Смилины вздрагивала, и её посещала мысль: а ведь это был не только крик Свободы. Это кричала и дочка – её душа. Она кричала, поняв, что её не любят и не ждут… И снова вина просыпалась и ворочалась, зверем вгрызаясь в сердце, и солёный призрак слёз жёг глаза, но ничего исправить было уже нельзя – только жить с этой виной.
          Свобода смотрела на неё и ждала ответа, а Смилине мерещилось, что из глаз жены на неё вопросительно смотрит душа их дитятка. Может быть, даже та самая душа, которой не удалось воплотиться в прошлый раз… И сейчас она снова пришла и спрашивала: «Матушка! Ты меня любишь?» Прижав Свободу к себе и прильнув к её устам тёплым, крепким поцелуем, Смилина обнимала и дочурку в ней, почти телесно ощущая в себе биение этой светлой «пуповины», которая тянулась от её сердца к утробе супруги. «Люблю, люблю, люблю», – горячо, всей душой отвечала оружейница на немой вопрос, и чудилось ей, будто в ответ на это в грудь котёнком толкался всплеск чьей-то радости.
          Оставалось только отряхнуть прах вины со своих стоп и делать всё, чтобы такого больше не повторялось никогда. С нежностью наблюдая, как растёт живот жены, Смилина всё время тянулась, чтобы ласкать его ладонями, целовать и радоваться толчкам изнутри. Когда Смородинка родилась, оружейница и её зацеловывала, не спускала с рук, а когда Свобода сильно уставала, сама подкармливала кроху. Нежности от родительницы-кошки Смородинка в детстве получала столько, сколько не доставалось её старшим сёстрам за всю жизнь. И это было поистине сладкое искупление вины: отдавая любовь и заботу, Смилина получала столь же горячую привязанность в ответ. Дочка тянулась к ней даже больше, чем к выносившей и родившей её Свободе, всегда радостно встречала с работы и висла на шее оружейницы. Глядя в её сияющие радостью глазки, Смилина оттаивала сердцем, и боль зарастала травой, заносилась песком в её душе.
          Чем предстояло заняться Свободе теперь, когда дело её жизни осуществилось? Ощущение пустоты на некоторое время заглушила работа над большой цветной картой Белых гор, которую княгиня Краса заказала ей. Владычица хотела повесить карту в престольной палате, а потому надлежало выполнить её как можно более точно, красочно и качественно. Краса имела возможность наблюдать за созданием своего заказа: размеры полотна не позволяли повесить его в мастерской в доме Смилины, и Свобода вдохновенноработала прямо во дворце, где потолки были не в пример выше, а стены – просторнее. Труд занял у неё четыре месяца. Для придания карте долговечности она разработала состав прозрачного покрытия, в который входила смола тихорощенских сосен – по сути своей, вечных деревьев. Покрытие она нанесла на обе стороны полотна карты, дабы полностью предохранить его от тления.
          Сидеть без дела Свобода не привыкла. Сперва она вернулась к живописи, но Смилина чувствовала, что одних картин жене уже мало. Её непоседливый нрав требовал выхода на следующий уровень, и вскоре супруга нашла очередную область для приложения своей неуёмной душевной силы и трудолюбия – зодчество. Как и в случае с составлением карт, всё началось с учёбы. Свобода обладала поистине редким даром – в совершенстве усваивать знания с небывалой быстротой, и дар этот с годами только развивался. Её ум представлял собою могучее, пышущее жаром устройство, работавшее на высоких оборотах, которому для процветания требовалась постоянная «пища» – познание новых областей и решение новых задач. Свобода поглощала всё, что могла найти в книгах, а также проходила обучение у работающих зодчих. На сём поприще судьба опять свела её сИзяславой. Так совпало, что та тоже занялась строительством и зодчеством: это было частью её подготовки к будущему правлению. Наследница престола вникала во все дела и отрасли, дабы потом ведать и хозяйствовать всем, что творилось в её земле.
          Годы летели журавлями, от возведения зданий Свобода перешла к разработке и постройке новых городов. Она могла всё: выбрать место с учётом внутреннего строения земли и протекания вод, просчитать и начертить расположение будущей застройки, а также руководить самими строительными работами. Для своего удобства она сменила юбку на порты, а на ногах носила сапоги собственноручно разработанного покроя – высокие, прикрывающие раструбами колени и часть бёдер. Сделанные из плотной кожи, с толстой подошвой, а также с просмоленными швами и ремешками, затягивавшимися под коленом, они отлично защищали ноги от промокания и холода. Облик Свободы приближался к дочерям Лалады; вместо шапочки-повойника с платком вне дома она часто надевала чёрную барашковую шапку, а косы убирала в сеточку. Шаг её был широк и размашист, и за нею едва поспевала помощница, носившая свитки проклеенного полотна и чертёжно-измерительные принадлежности, многие из которых Свобода сама изобрела или усовершенствовала. Черты её лица приобрели твёрдость, даже некоторую жёсткость и упрямство, а в очах светился неутомимый, проницательный ум, стремившийся охватить всё на свете, во всё проникнуть, всё изведать и постичь. Вместе с Изяславой, обутой в такие же сапоги, они лазали по Белым горам, исследуя их на предмет мест для будущего строительства. Население росло, требовалось новое жильё, а между тем ещё далеко не все уголки Белогорского края были освоены. Много земель лежали девственными, нетронутыми, лишь дикие звери рыскали там, да леса шумели, да высились седые хребты…
          Занятиям своим Свобода отдавала много времени, но вечером всегда возвращалась домой, чтобы обнять Смилину и Смородинку. Не могла она научить дочку шить-вышивать, поскольку сама не любила рукоделия, а потому наняла Орешенку – девицу-вышивальщицу, чтоб та обучила её дочь сему искусству. Зато с большим удовольствием Свобода катала Смородинку в седле – и вместе с собою, и одну, держа коня под уздцы. К стрельбе из лука девочка, правда, рвения не проявила, ибо ей чужда была всякая воинственность. Совсем не в Свободу уродилась она нравом своим: тихоней, домоседкой да скромницей выросла.
          Верная Яблонька прожила на Белогорской земле до ста десяти лет. До последних своих дней она оставалась в ясном уме, ходила бодро и даже делала что-то по дому. К девушкам-работницам, правда, с годами стала мягче, терпимее, звала их «внученьками». Однажды заболела она и слегла, и Смилина приложила все усилия, дабы вернуть ей здравие. Возложив старушке руки на голову и сердце, оружейница влила в неё свет Лалады, и Яблонька уснула крепким сном, а на следующий день встала с постели бодрее прежнего.
          – Да я ещё горы сворочу! – заявила она и принялась хлопотать на кухне.          Хоть горы сворачивать ей было всё-таки не под силу, но жизнь ей это лечение продлило. Ещё несколько раз приходилось Смилине подпитывать её таким образом, но, увы, бесконечно так продолжаться не могло. Ушла Яблонька тихо – просто заснула однажды вечером и больше не встала с постели: остановилось сердце. Обняв её белую, как горные вершины, голову, Свобода роняла слёзы на похолодевший лоб своей верной помощницы.
          – Словно опустел дом без тебя, родная моя, – вздохнула она.          Дом и вправду будто стал тише, грустнее. То ли холоднее стало на кухне, хотя печка там топилась каждый день, то ли засели в углах печальные тени. Свобода вдруг задумалась о себе, о своей жизни: ведь были они с Яблонькой ровесницами. А между тем супружеская нежность вливала в княжну молодость и силы, и по-прежнему время на её лице стояло на отметке в тридцать с небольшим лет. Душою она оставалась неутомима, возводя её здание по кирпичику день за днём. Теперь уж там возвышался могучий дворец, в котором сыскалось бы немало всякого добра – каждый нашёл бы что-то себе по вкусу. Хоть и жили они со Смилиной уже много лет, но оружейница нет-нет да и удивлялась, обнаруживая в жене что-то новое, доселе неизведанное.
          А Смородинка выросла, и цветущие яблони над её головой зашептали о невестиной красе, о венце свадебном. Стеснялась девушка на гуляния ходить, только ненадолго – одним глазком глянуть, да и домой. Годы летели: вот уж двадцать ей, вот и двадцать пять, а она всё никак свою судьбу не находила.
          – Ну, дитя моё, этак ведь ты никого не встретишь! – говорила Свобода. – Под камень лежач вода не течёт, только мох на нём растёт.
          – Меня моя судьба, матушка, и за печкой найдёт, – отвечала Смородинка, кротко пряча взор, полный какого-то знания.          Пошла однажды Смородинка по воду, у колодца вёдра поставила – задумалась. Смотрела на склон зелёный, поросший тёмным ельником, да на быстрые облака. Не успела воды зачерпнуть, как вдруг увидела, что по тропинке каменистой к ней идёт женщина-кошка, по виду – знатная, родовитая. Кафтан на ней чёрный, златом-бисером расшит, ворот высокий, каменьями украшен, пояс – алого шёлка, сапоги жемчугами отделаны, с носами загнутыми и кистями золотыми. Плащ – с алою же подкладкою, золотые узоры на нём переливаются, цветы багряные горят. Не молода была уже незнакомка, в годах зрелых: в русой косе, что ниспадала ей на грудь, блестели ниточки серебра, а шапка – высокая, чёрного каракуля. За поясом сверкали в богатых ножнах два белогорских кинжала – крест-накрест. Смутилась Смородинка: ни души вокруг, наедине они с незнакомкой среди гор да елового леса оказались. А та ей сказала:
          – Девица, ты не бойся, не смущайся. Скажи мне только: верною ли я дорогой к кузне мастерицы Смилины иду? Надобно мне у неё колечко заказать для суженой моей.
          – Верно, госпожа, – поклонилась девушка, а сама чуяла, что ноги её расслабились, а сердце вот-вот вылетит из груди маленькой пташкой. – Прямо ступай по тропинке этой, а потом свернёшь налево – там и гора Кузнечная покажется, не заблудишься.
          – Благодарствую, милая, – поклонилась ей знатная кошка в ответ.          Гостью ту звали Вышеславой. Уже много лет она носила вдовство, но истосковалась в одиночестве. Она хотела заказать у Смилины прекрасный волшебный перстень.
          – Нет у меня зазнобы, нет на примете суженой. А колечко… Может, как будет оно – так и подруга сердечная следом появится, – вздохнула знатная заказчица, принимая из рук оружейницы кубок с мёдом.
          Как всегда, Смилина такую непростую гостью потчевала дома. Заказ – не меч полувековой выдержки, конечно, да дело и не в том. Важнее было то, что на пороге показалась Смородинка, завидев которую, Вышеслава поднялась из-за стола, а её лицо озарила улыбка. А дочурка вдруг прильнула к дверному косяку, точно ноги её держать перестали. Гостья кинулась к ней, подхватила под руку.
          – Виделись мы уж с тобой, девица… Как звать тебя?          – Звать её Смородинкой, дочка это моя, – ответила вместо девушки Смилина.
          – Вот как! – Гостья, очарованно любуясь Смородинкой, бережно и учтиво взяла её за руку и проводила к столу. – Сядь, голубушка, а то ты шатаешься… Что ж, видно, неспроста меня сюда судьба привела.          Не лез девушке за обедом в горло кусок, и не пилось ей мёда сладкого – вся смущённая сидела, прямая, точно к спине доска была привязана. А гостья со Смилиной вела разговоры о разном, да сама всё глаз не сводила со Смородинки, и таким ласковым блеском сияли её очи, что всякому ясно бы стало: запала ей в душу девица.
          Между тем вернулась домой Свобода. Поклонившись гостье, она отправилась переменить одёжу – тёмный, неказистый рабоче-полевой наряд с высокими сапогами на более приличествовавшее случаю торжественное платье. Вышеслава посмотрела на неё с уважением и восхищением, поклонилась сдержанно, но всё внимание её сердца и души устремлялось к Смородинке. А Свобода, вернувшись, подала дочке гусельцы:
          – Сыграй, дитя моё, да спой, потешь гостью нашу.          – Ох, дурно я пою, матушка, опозорюсь только, – вспыхнула та.
          – Да будет тебе скромничать, – ласково усмехнулась княжна. – Все мы знаем, что и петь, и играть ты мастерица. Уважь гостью.          Легли тонкие девичьи пальцы на струны позолоченные, полетели, заплясали на них, точно белые пёрышки. К их звону прибавился струящийся атласной ленточкой голосок, который пел о сосне высокой, что стоит на утёсе крутом, а внизу ива плачет, и не могут они встретиться друг с другом. На лицо заслушавшейся Вышеславы нашла тень задумчивости, и обликом она стала точно тихий вечер, в глубине которого догорала заря.
          Когда песня смолкла, Свобода обратилась к гостье:          – Любо ли тебе слушать было?          – Сказала б, да боюсь речами своими смутить милую певицу, – ответила Вышеслава, не сводя серьёзно-ласкового взора с девушки.
          А у той чуть ли не слёзы на глазах стояли.          – Будь уж честной госпожа, так и скажи, что дурно я спела, – проронила она.          – Ну что ты, голубка! – встрепенулась женщина-кошка.          Но девушка уже выскользнула из горницы и скрылась в своей светёлке. Свобода с улыбкой вздохнула:
          – Застенчивая она у нас, госпожа.          – Что застенчива – это хорошо, – молвила Вышеслава. – Скромность её украшает лучше любых каменьев да золота.          Заказ её был готов через две седмицы. Придя за ним, Вышеслава принесла с собою и созревшее предложение руки и сердца.
          – Ежели не смущает вас, дорогие родительницы, что вдова я, и что дочери у меня уж взрослые, и внучки есть, то осмелюсь я просить руки вашей Смородинки. Люба она мне, крепко запала в сердце: как увидала её – с тех пор день и ночь мысли мои о ней. В семью мою отдать вы её не бойтесь, никакой обиды ей там не будет, только уважение да любовь.
          – А как дочери твои относятся к тому, что ты молодую супругу взять хочешь? – спросила Свобода.          – Им моё решение надобно чтить и уважать, – ответила Вышеслава. – Своими уж семьями живут, а мне кого холить, кого лелеять? Много ещё тепла в сердце, кому только вот отдать его? Впрочем, отказ ваш меня тоже не обидит. Коли вы иной судьбы для своей дочки ждёте, нежели счастьем для одинокой вдовы стать, я пойму.

0

12

Смилина со Свободой переглянулись. Мысль у них была одна и та же, и им не требовалось даже открывать рот, чтоб друг друга понять. Оружейница кивнула жене, чтоб та взяла слово.          – Сделаем так, госпожа, – предложила Свобода. – Подождём некоторое время. Дочка наша молода ещё – кто знает, что её ждёт впереди… Приходи следующей весной; поглядим, что будет.
          – Пусть будет по воле вашей, – поклонилась гостья.          Когда она покинула дом, Смилина заметила жене:
          – Подкосились у дочки ноженьки-то резвые. Я видела. Может, Вышеслава – и правда судьба её.          А тем временем дочурка их у того самого колодца, где Вышеславу встретила, с нею же прощалась. Стояли они и друг на друга смотрели: женщина-кошка – с нежностью, Смородинка – со слезами. Княжеская Старшая Сестра только пальцев девушки коснулась, сжав их легонько.
          – Прости, милая, к груди тебя прижать не смею, – молвила вдова с вечерней, тихой лаской во взоре. – Потому как не невеста ты мне ещё.          – Хочу ею быть, – упрямо пролепетали уста Смородинки, а из глаз скатились чистые слезинки.
          – Юная ты ещё, подождать надобно, – вздохнула Вышеслава. – А ну как ещё встретишь свою судьбу настоящую? А ежели поторопимся, что делать станешь? Жить со мною, постылою, и жалеть о счастье, что мимо тебя прошло?
          – Ты и есть суженая моя! – вскричала девушка. – Не станешь ты мне постылою!          Не состоялись объятия, растаяли в воздухе, так и не прозвучав песней сердец: Вышеслава отступила назад, с грустной улыбкой качая головой.
          – Не спеши, дитя моё.          Эхом печального дождя упали слова Смородинки:          – А ежели я тебя не увижу более?.. Коли не придёшь – никому сердца не отдам.          – Я приду, красавица моя ясноокая. Непременно приду. – Женщина-кошка, подарив девушке на прощание мерцающую нежность во взоре, отступила ещё на шаг и исчезла в проходе.
          Потекли дни, поспевая и падая в лукошко душистыми ягодами. Трудилась Смилина в кузне, Свобода новый город строила, а Смородинка во сне шептала кому-то речи ласковые, звала своей ладой. Вслушиваясь в отрывки её слов, слетавших с уст робким вешним ветерком, Смилина не будила дочку, не пугала допросами, а днём та молчала, словно воды в рот набрав. Но догадывалась оружейница: в снах встречалась Смородинка с Вышеславой. А Свобода однажды вдруг сказала ей:
          – Ладушка, ежели из нас двоих меня не станет раньше, ты себя заживо вдовством не хорони. Великое у тебя сердце, и счастлив будет тот, на кого оно обратит любовь свою. Живи дальше, в одиночестве себя не запирай.          Эхом далёкой грозы упали эти слова на сердце Смилины. Тихой горечью саднило воспоминание об уходе Яблоньки; не хотелось оружейнице думать о том, что и жизнь Свободы она не сможет однажды больше продлевать. Сжималась душа сиротливо, холодела, а на лоб ложилась хмурая тень. Отметала Смилина эти думы прочь, окуналась в работу и ласкала косы своей жены, покрывала поцелуями её грудь на супружеском ложе.
          Миновал год, снова раскинула весна белые крылья над землёй. Смородинка сплела венок из высокогорных цветов и пустила его по ручью. Поплыл он, качаясь, по холодной хрустальной воде, а над головой девушки перекликались птицы, светло и горько пахло сосновой смолой в солнечном бору. Стеснилась грудь от печали, и она отпустила вздох вместе с ветром. Глядь – а по берегу к ней шагала Вышеслава – без кафтана, в вышитой рубашке с кушаком и алых сапогах с золотыми узорами. В одной руке она несла своюшапку, а в другой – венок, с которого капала на траву вода. Женщина-кошка будто помолодела, не обременённая множеством роскошных одежд, а на её лице мягко сияла бескрайняя, как горный простор, нежность.
          – Настал урочный день и час, и я – перед тобой, свет моих очей, – молвила она.          Закачались, зазвенели сосны, поплыли янтарным частоколом вокруг Смородинки, и упала бы она прямо в ручей, если бы Вышеслава не оказалась молниеносно рядом и не подхватила её в объятия. Она несла девушку до самого дома, не сокращая своего наслаждения шагом в проход, а та, обнимая её за плечи, обливалась сладкими слезами радости. Венок свой одна водрузила избраннице на голову. Всю дорогу их уста сливались в поцелуях; так и переступили они порог дома – а точнее, переступила его Вышеслава, несяСмородинку на руках. Дома оказались только девушки-служанки, которые побежали докладывать родительницам о приходе гостьи.
          И Смилина, и Свобода оставили все дела ради такого события и тотчас же вернулись домой.
          – Я исполнила вашу волю, родительницы, – сказала Вышеслава. – Мне было велено приходить через год, и вот – я здесь и снова спрашиваю вас: отдадите ли вы мне в жёны Смородинку? Решение моего сердца не изменилось, всё так же люба мне ваша дочь.
          – Ответ за нею самой, – улыбнулась Свобода.          А Смородинку и не нужно было спрашивать: ласковой голубкой она льнула к своей избраннице, и малиновой зарёй цвел на её щеках ответ «да».
          – Ну, коль дочь согласна, то и мы возражать не станем, – подытожила оружейница. – Честным пирком – да за свадебку.          – Я счастлива это слышать, государыни родительницы, – молвила Вышеслава, ярко и радостно заблестев глазами. – Обещаю и клянусь нежить, лелеять и холить Смородинку, не давая ни пылинке на неё сесть, ни ветру повеять.
          И она трепетно запечатлела на задрожавших устах девушки поцелуй: невинны были их со Смородинкой встречи в снах, не смела женщина-кошка ни коснуться её губ, ни стиснуть в жарких, сладострастных объятиях. Но теперь это терпение вознаградилось.
          Вскоре после этой свадьбы им пришлось проводить в Тихую Рощу матушку Вяченегу. Упокоились навсегда её трудовые руки, став ветвями чудо-сосны, а лицо застыло в отрешённом, всеохватывающем покое. Дальнейшие Дни поминовения семье предстояло встречать уже без неё во главе стола; теперь уж в её честь подносили они ко рту ложки с поминальной кашей. Главой семьи отныне стала Драгоила, старшая сестра Смилины.
          *          Уже догорели последние лучи вечерней зари, и пронзительная, зябкая синь разливалась в саду. Ложе Свободы озаряли лампадки, подвешенные к нижним ветвям яблони, но Смилине казалось, что это лицо жены само излучало мягкий, неземной свет. Все дочери и внучки простились с нею; Смилина велела им идти в дом и ожидать там: ночь обещала быть холодной. Лишь она сама да князь Ворон оставались рядом со Свободой.
          Долог был колдовской век великого князя Воронецкого. Совсем побелели его волосы, но морщин не прибавилось; лишь сутулиться он стал сильнее, да походка его отяжелела. Бессмертная и неизменная жадная нежность сияла в его взоре, неподвижно прикованном к лицу дочери, но он не лил слёз: ведомы ему были пути души, покидающей тело, и смерти он не страшился.
          Глаза Свободы приоткрылись, и сквозь ресницы проступил ласковый дочерний взгляд.
          – Батюшка… Я верю, в тебе есть силы продолжать свой путь без меня.          Немигающий взор Ворона лился на неё шелестящей дождливой тьмой.          – Уже нет, чадо моё, – слетело с его печально улыбнувшихся уст. – Уже нет. Не должны родители переживать своих детей.
          Из-под пухового одеяла медленно, устало выбралась рука Свободы, легла на ещё сильные, узловатые пальцы князя с длинными и желтоватыми, загнутыми ногтями.          – Живи, батюшка… Ты должен. Есть у тебя ещё дела. Как же твоя земля будет без тебя?
          Ворон заботливо спрятал руку дочери под одеяло и укрыл её поплотнее: пронизывающая стынь разлилась в коварном весеннем воздухе, и седым паром вырвалось из ноздрейего дыхание.          – Не думай обо мне, дитя. Пусть это тебя не заботит. Отрешись от земных тревог и засыпай, милая. Спи сладко.
          С этими словами князь надолго прильнул губами ко лбу Свободы. Его глаза закрылись, а руки оградительно обняли дочь. Неизменный плащ распластался чёрным оперением, и со стороны казалось, будто это и в самом деле огромная птица обняла Свободу крыльями. Смилина не смела вторгнуться в это единение, в это возвышенное до трепетной боли прощание, прекрасное, горькое и завораживающее. Вся земля застыла в тишине, замер сад, не роняя ни одного лепестка, а белые вершины торжественно возвышались почётным караулом.
          – Ладушка, – донеслось вдруг до слуха оружейницы. – Подойди ко мне…          Свобода звала Смилину, а у той ноги словно приросли к земле. Задавив рык своего зверя – боли, она и на горле чувствовала удушающую железную хватку. Бесслёзная, звенящая, стальная тишина всаженным клинком застряла под сердцем.
          – Лада… Смилинушка…          Ноги точно примёрзли, и отодрать их удалось с трудом. Склонившись над супругой, оружейница впитывала черты сияющего, просветлённо-прекрасного лица, высекая их на своём сердце.
          – Ближе, лада… Мой взор мутится, твоё лицо расплывается у меня перед глазами, – прошелестели губы Свободы.          Смилина склонилась так же близко, как князь Ворон. Тихими лампадками догорали эти очи, свет жизни в них приглушался, но становился виден свет души – более высокий идалёкий, как мерцающая в ночном небе звезда.
          – Я вижу тебя… Любовь вечна, лада, она не умирает. Она остаётся в этой земле, в траве, в семенах. В этих соснах и вершинах.
          Веки Свободы сомкнулись, но Смилина ещё улавливала её дыхание. Тих и безмятежен был этот сон под цветущим шатром яблони, светлая заря покоя разливалась на лице жены, и она уже не откликалась ни на ласковый зов, ни на прикосновение.          – Ты уже не пробудишь её, – молвил Ворон, поднимаясь на ноги.
          Но Свобода дышала, и в Смилине всплеснулась отчаянная и безумная надежда, что, быть может, пробуждение ещё настанет… А между тем из открывшихся проходов показались дружинницы с венками из белых цветов. Медленно, торжественно, одна за другой кошки возложили их, укрыв ими ложе Свободы полностью, от изголовья до изножья. Последней подошла княжна Изяслава в чёрном наряде и длинном плаще с поднятым наголовьем. Руками в чёрных перчатках с раструбами она положила свой венок Свободе на грудь и опустилась рядом на колено, не сводя с неё блещущего скорбью взора.
          – Она жива, – прошептала потрясённая княжна, склонившись к лицу Свободы. – Она дышит!          – Она спит, но сон её уж беспробуден, – молвил Ворон.          – Ей не холодно? – Голос Изяславы дрогнул нежным беспокойством, в уголках глаз заблестела влага, и она поправила и бережно подоткнула пуховое одеяло, укрывавшее Свободу почти до подбородка. – Ночь такая студёная!
          – Не думаю, что она чувствует что-либо, – отозвался князь однозвучно-печально и тихо, словно эхо.
          Глаза княжны закрылись, лицо вытянулось и разгладилось глубоким душевным сокрушением. Когда взор её проступил сквозь отомкнувшиеся веки, в нём уже не было слёз – он блестел твёрдо и величественно. Сняв перчатку, Изяслава коснулась волос Свободы.
          – Твои косы чернее ночи, – шепнула она. – Ночи, схваченной серебром заморозков. В память о них я не сниму чёрного цвета до конца своих дней. Сладких снов тебе, Свобода.          Изяслава коснулась её лба губами, поднялась. Повернув к Смилине бледное, застывшее маской величавой скорби лицо, она молвила:
          – Ежели ты позволишь, я останусь на погребение.          Смилина ответила кивком-поклоном. Не было места ревности и соперничеству в этой прощальной ночи; впрочем, они со Свободой давно изжили эту размолвку, и уж не роптало сердце оружейницы при мысли о том, что супруге приходилось едва ли не каждодневно видеться с наследницей белогорского престола. В том, что их связывают лишь рабочие отношения, Смилина не сомневалась. Их с женой любовь выдержала это испытание, светлым венцом и наградой за которое стало рождение Смородинки.
          Холод этой ночи пронизывал душу и сердце, студил кровь, замораживал мысли. Смилина боялась только одного: чтобы их со Свободой яблоня, одетая в тонкий, кружевной свадебный наряд, не погибла от этой стужи, как не дождавшаяся своего счастья невеста. Ничего не жаль – Смилина и своей-то жизни не жалела сейчас, не видя в ней смысла, –пусть хоть всё замёрзнет, но только не эта яблоня. Но, подходя к ложу жены, оружейница чувствовала исходящее от него проникновенное тепло – тепло земли, любящей матери. Оно окутывало дерево, и посреди мертвенной ночной стыни яблоня нежилась в нём, надёжно защищённая. Осев на колени рядом с ложем, Смилина рыдала беззвучно и бесслёзно, лишь скаля клыки и стискивая кулаки, и её немой крик нёсся к тёмному небу звоном сломанного клинка. Тепло охватывало и её, но стоило отодвинуться от ложа, как мертвящий холод ночи снова обнимал тело и выстуживал душу.
          Почти все лампадки погасли, осталась одна. Её последний, умирающий отсвет мерцал на драгоценном свадебном венце Свободы и озарял её мраморно-белый лоб. Уже почти незаметным стало её дыхание, щёки похолодели и побледнели, но она согревала яблоню, посаженную и выросшую в ознаменование их со Смилиной любви. Она не давала заморозкам убить цветущее дерево, и холод не коснулся нежных лепестков.
          Стужа была самой сильной перед рассветом. Изяслава и Смилина с Вороном не заходили в дом, где уже шли приготовления к тризне. Спать уложили только маленьких детей, все остальные бдели. Варилась кутья, готовились прочие угощения, а на скалистой круче над рекой, вдали от дома, складывали погребальный костёр. Свобода любила это место, там они со Смилиной порой сидели, провожая закаты.
          На горных вершинах зажглась заря. Ворон, глядя куда-то вдаль, молвил с улыбкой:
          – Лети, дитя моё. А я скоро последую за тобой.          Солнце победило ночной холод, но грудь Свободы замерла. Спасённая яблоня простёрлась над нею светлым шатром, застыв среди рассветного безветрия в прощальном порыве.
          Семья понемногу выходила из дома в сад – взглянуть на Свободу в последний раз. Среди всех дочерей, внучек и правнучек Смилина застыла в одиночестве, словно на ледяной вершине, ничего не видя и не слыша, не сводя остановившегося взора с лица жены. Только когда Смородинка, тёплая и дрожащая, прильнула к её холодной, за ночь выстуженной насквозь груди, оружейница ощутила замершим сердцем родное дыхание. Помертвевшие и, казалось, уже ни на что не способные руки поднялись и обняли дочь.
          Ложе под яблоней опустело: Свобода уже лежала на своей последней, можжевеловой постели, озарённая рассветом. Венки, принесённые дружинницами Изяславы, перекочевали туда же, окутав Свободу облаком из белых цветов. Все роскошные подушки, перину, одеяло – всё, что хранило покой жены в её последнюю ночь на земле, обычай предписывал сжечь, но у Смилины не хватало духу отдать работницам такое распоряжение. Её саму тянуло припасть к этому смертному одру, и она рухнула бы на него, но Ворон преградил ей дорогу раскрытыми объятиями.
          – Нет, Смилина. Нельзя.          Он не дал ей это сделать, обняв, а девушки уже уносили постель, чтобы спалить в печи.          Огонь взвился к небу, пожирая тело той, с кем Смилину не могла разлучить даже смерть. Семена любви оставались на земле. Любовь шелестела в кронах сосен, озаряла янтарно-розовым отблеском снежные шапки, она робко заглядывала Смилине в глаза, прижимаясь к её груди в облике Смородинки. Когда от костра осталась лишь куча чёрных тлеющих головешек и пепла, князь Ворон встал на краю обрыва, лицом к рассвету. «Я скоро последую за тобой», – эти слова толкнулись в сердце оружейницы, царапнули его острым лезвием скорбной тревоги. Она хотела броситься к отцу Свободы, чтобы удержать его, но князь не прыгнул в объятия пробуждающейся речной долины, а обернулся чёрной птицей и взмыл в рассветное небо, чтобы уже больше никогда не возвращаться на землю в людском облике.
          Часть праха Смилина велела закопать под яблоней, а часть развеяли тут же, над обрывом, а на месте костра вбили голбец – деревянный точёный столб с двускатной кровлей. Усталая оружейница предоставила сделать всё сильным рукам своих дочерей-кошек. При взгляде на них её сердце согревалось гордостью и родительским удовлетворением: она не только дала им жизнь, но и научила неустанно трудиться. И те воспитывали своих дочерей в таком же духе, в каком выросли сами.
          На тризне Смилина съела лишь пару ложек кутьи: кусок в горло не лез. Она только пила – много, часто, отчаянно. Зачем – этого она и сама не знала. Хмель не брал её, мысли оставались ясными, как полуденное небо, только тяжёлое оцепенение наваливалось всё сильнее. Под конец тризны Смилина видела, что к ней подошла Изяслава, чтобы попрощаться, но сил подняться навстречу наследнице белогорского престола у неё не осталось: тело налилось каменной тяжестью. Пару мгновений Изяслава стояла перед нею,но потом, видя её состояние, опустила руки оружейнице на плечи.
          – Ничего. Сиди.          Склонившись, княжна троекратно поцеловала Смилину в щёки, а в заключение – в губы. Крепко сжав её плечи, Изяслава заглянула ей в глаза глубоким, тёплым, значительным взором. Ни у той, ни у другой не было слов, да и надобность в них отпала.
          Эта-то холодная весенняя ночь и покрыла косу Смилины блеском никогда не тающего инея: вступила она на порог вечерних сумерек ещё с угольно-чёрными волосами, а за поминальным столом сидела уже разом поседевшая. Много садов пострадали из-за заморозков, и, хоть белогорские девы и постарались исцелить прихваченные морозом деревья, урожай яблок в этом году был скудным. А в саду у Смилины лишь их с женой яблоня и принесла плоды: Свобода спасла её последним дыханием своей любви.
          *          Лишь работа с раннего утра до позднего вечера спасала Смилину от полного погружения в скорбь. Опустевший дом опостылел ей, она и ночевала бы в кузне. Каждый день у неё бывал кто-то из близких, особенно часто навещала родительницу Смородинка, и её тепло грело овдовевшее сердце оружейницы. Приходила дочка всегда с гостинцами. Хотя девушки-работницы исправно стряпали для Смилины, но пища, приготовленная родными руками, была ей и вкуснее, и желаннее. Раз в одну-две седмицы они обязательно собирались всей многочисленной роднёй за общим столом, вели долгие душевные разговоры, умеренно сдобренные и подогретые хмельным мёдом, и в такие дни Смилина оттаиваладушой, оживала.
          В ней не угасала потребность кого-то опекать. Но кого опекать, если дети выросли, и даже внучки уже растят собственное потомство? В их семьи оружейница предпочиталане лезть с поучениями: пусть сами, своим умом деток воспитывают, хотя если у неё спрашивали совета, никогда не отказывала в нём. Она отдавала себя ученицам, стремясьвложить в каждую из них божественную искру Огуни. Не было для Смилины радости светлее, чем видеть, как растёт и расцветает мастерство у молодёжи.
          А тем временем княгиня Краса ушла в Тихую Рощу, и бразды правления приняла Изяслава – всё ещё холостая, хотя возраст её был достаточно зрелым. Смилина получила от неё приглашение на пир в честь восшествия на престол; посланнице было поручено немедленно получить подтверждение, будет ли оружейница на празднике, и она, вручив Смилине пригласительную грамоту, ожидала ответа. Смилина сперва хотела отказаться, но потом передумала и сказала:
          – Передай государыне Изяславе, что я буду.          Она не могла сказать, что была дружески расположена к новой княгине, но то сердечное прощание на тризне ей невольно запомнилось. Смилина старалась никогда не отягощать себе душу долгими обидами, но всё же в отношении к Изяславе присутствовал неловкий осадок неоднозначности. Не враждебности, нет. Но и дружбы с нею Смилина не жаждала.
          А вот Изяслава как будто искренне обрадовалась, увидев оружейницу среди гостей на званом пиру. Обещание, данное у смертного одра Свободы, она держала, выделяясь среди своих ярко и роскошно разодетых приближённых строгостью чёрного облачения. Её наряд оживляло лишь неброское бисерное шитьё на кафтане; высокие сапоги – те самые, покрой которых придумала Свобода – не имели украшений совсем, а на руках Изяслава носила шёлковые чёрные перчатки с вышивкой в виде солнца на тыльной стороне кисти. Едва завидев Смилину, княгиня просияла и устремилась к ней навстречу. Ясная, солнечная улыбка Изяславы пленяла сердца многих с первого взгляда, что вкупе с золотой косой и синими очами составляло её незабываемый, светлый и притягательный облик. Голосом новоиспечённая владычица Белых гор обладала звучным, прохладно-низкими сильным, как звон большого колокола, всегда заразительно и от души смеялась. Да, любила она пирушки, но и о деле никогда не забывала – в работе была так же страстна, как и в веселье. Крепко стиснув оружейницу за плечи, владычица Белых гор воскликнула:
          – Мастерица Смилина! Здравствуй! Я рада, что ты здесь. Ну, не смущайся, будь как дома. Мои двери всегда для тебя открыты! – И, дружески встряхнув оружейницу, государыня рассмеялась: – Ну же, могучая моя, склонись ко мне! Дай, поцелую.
          Смилина нагнулась к ней с высоты своего роста, и Изяслава расцеловала её в щёки и в губы – точно так же, как и тогда, на поминках. За обедом она посылала оружейнице лучшие куски всех блюд со своего стола, а кубок Смилины наполняла отдельно приставленная к ней прислужница.
          С тех пор и повелось: что ни приём, что ни пир у княгини – тотчас же к Смилине летело приглашение. Боясь обидеть государыню отказом, оружейница приходила, но увеселения и пышные застолья мало привлекали её и ложились бременем суеты на душу. Однажды она спросила Изяславу прямо:
          – Государыня моя! Отчего ты столь часто чтишь меня своим милостивым вниманием? На пиру я не весела, напротив – скучна донельзя. Да и не молода я уж для таких празднеств.
          Изяслава, блеснув озорной белозубой улыбкой, ответила:          – Отчего? Вестимо, оттого что люблю тебя всем сердцем и хочу видеть! И речи твои мудрые любы мне, и душа твоя – простая, прямая и чистая. На таких, как ты, и держится земля Белогорская, как на столпах могучих. – И, положив руку на плечо Смилины, повторила с сердечной теплотой в голосе: – Люблю я тебя. Невозможно тебя не любить! Оттого и зову. Да ты посмотри на себя! – Княгиня шутливо похлопала по могучей лопатке оружейницы. – Тебя лучше иметь в друзьях, нежели во врагах!
          – Да ну, государыня! Я и враждовать-то не умею, – усмехнулась Смилина.          – Ага, ты не враждуешь – ты сразу прихлопываешь обидчицу, да и дело с концом! – душевно расхохоталась Изяслава, широко сверкая крепкими, белыми клыками. И всё так же игриво ткнула Смилину кулаком в бок: – Да кто в здравом уме станет с тобой враждовать? Разве только самоубийца или тот, кто возомнил себя бессмертным!
          Смилина была смущена этими речами. Словно какая-то многолетняя тяжесть упала с её сердца, которое оттаяло и зажглось светлым огоньком. Таково было свойство её души– отбрасывать все сомнения при виде такой пылкой, непоколебимой, ослепительной искренности, с коей княгиня протягивала ей руку дружбы.
          – Но отчего ты спрашиваешь об этом? – в свою очередь осведомилась Изяслава. – Ежели ты сомневаешься в неподдельности моих чувств, то зря: я вся перед тобою, как на ладони. А коли мои приглашения тебя обременяют и отвлекают от дел, то не бойся отклонять их, я всё пойму и не обижусь. Но прошу тебя только об одном: не лишай меня радости видеть тебя совсем!
          – Государыня, да я… Не знаю, что и сказать… – Окончательно растерявшись, Смилина смолкла, обезоруженная такой чистосердечной лаской и приветливым теплом.
          – А ты скажи всё как на духу, – заглядывая ей в глаза с улыбкой, предложила княгиня. – Пусть меж нами не будет никаких недомолвок! Что тебя тяготит? Что у тебя на сердце?          Не смогла Смилина покривить душой и открыла новой белогорской повелительнице всё, что томило её долгие годы – то, что они со Свободой пережили и похоронили, но что так и не изгладилось из души оружейницы насовсем, без следа. Изяслава посерьёзнела, нахмурилась, но не гневно, а грустно и задумчиво.
          – Мне жаль, что ты так долго носила в сердце этот груз, – молвила она, сжав руки Смилины. – Лукавить не стану: я любила твою супругу. Преклонялась и восхищалась. Да и до сих пор её образ не померк в моей душе, а её уход из жизни стал для меня большой утратой… Но, видя её любовь к тебе, я не посмела вторгнуться и посягнуть на чистоту ваших брачных уз. Я заперла своё сердце на замок, дабы не смущать Свободу. Ежели ты спросишь меня, каково это – любить без взаимности, я отвечу: это тяжело. Но любая любовь прекрасна, даже безответная. Твоя супруга, не ответив на мои чувства, тем не менее, многое мне дала, поделившись светом своей прекрасной души. И за это я буду хранить в своём сердце её дивный облик до конца моих дней. И ежели я причинила тебе боль или нанесла обиду, я прошу у тебя прощения. Пусть это не станет препятствием между нами. Ежели ты готова простить меня и принять мою дружбу – обними меня.
          Смилине оставалось только шагнуть в раскрытые объятия Изяславы и неуклюже обхватить её.          – Ну что, выпьем по такому случаю? – сверкнула своей обезоруживающей улыбкой правительница.
          Им подали по полному кубку хмельного мёда, и они, осушив их до дна, крепко чмокнулись в губы.          – Предлагаю в честь сего события надраться до поросячьего визга, – рассмеялась княгиня.          – Уж не гневайся, государыня, только тебе меня не перепить, – усмехнулась Смилина.
          – Хвастаешься? – хохотнула Изяслава.          – Нет, госпожа моя, предупреждаю. – И Смилина подставила свой кубок прислужнице, чтоб та вновь его наполнила.          – А вот мы сейчас посмотрим! – задорно подмигнула княгиня.
          Смилина осторожно заметила, что Изяславе как хозяйке приёма напиваться вдрызг нежелательно, но та и слышать ничего не хотела. Она велела достать из погреба бочку самого лучшего, самого крепкого и выдержанного мёда – и понеслось. После каждого кубка Смилина с княгиней торжественно целовались; на шестом или седьмом Изяслава с величайшей серьёзностью вынула из ножен кинжал, надрезала себе руку и передала клинок Смилине:
          – Сделай то же самое!          Оружейница последовала примеру государыни, и они соединили надрезанные ладони в крепком рукопожатии, смешав кровь. Несколько капель упали в кубок с мёдом, и княгиня протянула его Смилине:
          – Пей, названная сестра, половину!          Оружейница единым духом ополовинила кубок, а остальное выпила Изяслава и с громким стуком припечатала сосуд ножкой об стол, утёрла рот.
          – Теперь в тебе – моя кровь, а во мне – твоя! – воскликнула она, раскрывая оружейнице объятия и подставляя губы для очередного поцелуя. – Сёстры навек!          Приближённые старались не отставать от владычицы, налегая на хмельное; в итоге все перепились в дым и попадали под столы, а Смилина с княгиней ещё держались.
          – Ещё! – щёлкнула пальцами Изяслава, показывая в свой опустевший кубок и кубок оружейницы.          Её лицо от хмеля залила бледность, глаза косили, помутившийся взор плавал, не в силах ни на чём сосредоточиться. Смилина тоже изрядно отяжелела, но до полного беспамятства ей нужно было выпить ещё столько же, сколько уже плескалось в ней. Прислужница расторопно наполнила кубки.
          – Смилина! Сестра моя! Ик! – с заплетающимся языком провозгласила Изяслава. – Сим кубком я… заверяю: я так люблю тебя… ик!.. что готова отдать за тебя всю свою кровьдо капли! А ты?
          – Государыня моя, – растроганно молвила оружейница, чувствуя на глазах тёплую соль слёз, – всенепременно! В любой миг!
          – О! – Изяслава подняла палец. – За это, я считаю, надо выпить стоя!          Встать ей удалось только с помощью Смилины: княгиня качалась, словно дерево под ураганным ветром. Приникнув к кубку, она медленно влила его в себя, а на последнем глотке икнула и рухнула без чувств в объятия оружейницы.
          – А я предупреждала тебя, государыня, что не надо со мной в выпивке тягаться, – пропыхтела та, подхватывая бесчувственную владычицу на руки. – Эй! Где тут княжескаяопочивальня? – осведомилась она у прислужниц.
          Ей показали дорогу. Уложив Изяславу на роскошную постель и стащив с неё сапоги, Смилина и сама прикорнула на полу. Сквозь холод обезболивающей, лишающей осязания хмельной дрёмы она почувствовала, что кто-то заботливо подкладывает ей под голову подушку и укрывает одеялом. Княгиня это сделать не могла: она сама спала сейчас мертвецким сном. Видно, кто-то из прислуги сжалился.
          Протрезвев после этой дружеской попойки, Смилина не жалела о сделанном: ни о том, что поклялась Изяславе в вечной преданности, смешав с нею свою кровь, ни о том, что отпустила тяжесть, которую, осознанно или нет, она носила в себе годами. Изяслава также не забыла о том шаге, который они сделали – пусть и в мутной дымке хмеля: хоть трезвая, хоть пьяная, она слов зря на ветер не бросала и на попятную не шла. Теперь при встрече она звала Смилину сестрицей, а их нерушимым обычаем стал одновременныйпоцелуй сцепленных в замок рук друг друга. Тень соперничества меж ними растаяла, сменившись сестринством, которое поначалу вгоняло Смилину в жаркую дрожь смущения. Изяслава всегда сжимала и целовала её руку крепко, серьёзно и торжественно, сопровождая сие действие глубоким и проникновенно-ласковым взглядом. Ощущая пожатие княгини и утопая в её взоре, Смилина чувствовала: это – настоящее, правдивое и незыблемое, как сами Белые горы, и всякий раз при этом приветствии в её душе поднималась волна светлого, возвышенного трепета.
          Вскоре Изяслава решила покончить со своей холостяцкой жизнью и объявила, что ей привиделся сон о будущей супруге. В Белых горах учинили большой смотр невест; девушек на выданье собирали в каждом городе на торговой площади, а Изяслава просматривала их, проникая взором им в души и ожидая знака. Посещала княгиня и сёла: суженая могла ждать её в любом уголке. Наведалась она и в Кузнечное, выросшее около Горы, где в пещере трудилась Смилина. Самый заметный, богатый и просторный дом в нём принадлежал оружейнице – в него-то и постучалась княгиня со свитой.
          – Ну что, сестрица, поможешь мне с поиском невесты? – сияя своей лучезарной улыбкой, спросила она.
          Они обменялись своим обычным приветствием, после чего Смилина выставила на стол всё самое лучшее, что у неё было. Она послала за своими старшими дочерьми и попросила их оповестить всё Кузнечное, чтоб готовили девиц к смотру – завтра в полдень.
          Девицы с родительницами собрались к назначенному времени под большим навесом на столбах: там обычно проходили общие гуляния и сходы жительниц Кузнечного. Княгиня, освежившись после вчерашнего застолья студёной водицей и опохмелившись кубком забористой браги, встряхнула головой.
          – И почему мне так весело, сестрица, скажи мне? – подмигнула она Смилине, утирая лицо полотенцем.          – Наверно, государыня, оттого что у тебя добрые предчувствия, – с поклоном улыбнулась оружейница.
          – Верно. – Изяслава втянула воздух полной грудью, выпрямилась и вышла на крыльцо, окидывая взором чистый небосвод. – Я чую: судьба моя так близко, что можно достатьрукой.          Среди невест были и три правнучки Смилины, только-только вошедшие в брачный возраст – очаровательные в своей юности, синеглазые и свежие, с чёрными косами по колено. Надежда – хохотушка и озорница, девка-пострелёнок, до тёплой дрожи напоминавшая Смилине юную Свободу, а Даромила с Рябинкой – скромницы, даже глаз на Изяславу не подымут, только ресницы огромные дрожат… Прошла мимо них княгиня, а вот напротив Надежды задержалась. Та вскинула на неё свои глазищи со смешливыми, пляшущими бесенятами в зрачках, а на её щёчках вспрыгнули задорные ямочки. Смелая, дерзкая была девка, в детстве более любившая беготню, рыбалку да лазанье по деревьям, а не спокойные, приличествующие белогорским девам занятия. Волшба садовая, кстати, у неё чудесно получалась: выходила Надежда зачахшую было яблоньку, да так, что та за одно лето раскинулась, раздалась, ветки под урожаем до земли свесив. Где ступала её лёгкая ножка – там цветы распускались, где она песню спела – там птицы смолкали, заслушавшись. Ягоды ей сами в ладошки падали, а зверьё лесное из рук её еду принимало, даже медведи с волками ласковыми делались. Одним словом – шебутная юная колдунья. Застыла перед нею Изяслава, поймав взор девушки, сверкающий тёплыми искорками, пытливо-ласковый, жаркий… И сказала сразу без колебаний, засияв улыбкой:
          – А вот и ты, моя горлинка светлая.
          Княгиня протянула Надежде руку, и та решительно, безоглядно шагнула навстречу, но до Изяславы не дошла: подкосились ножки быстрые, закатились очи ясные. Но владычица не дала ей земли коснуться, подхватила на руки.          – Ты ж моя красавица, – молвила она, с ласковым восхищением заглядывая в лицо девушки, на время померкшее от беспамятства. – Ну, открывай скорее глазки, посмотри наменя!
          И она, не удержавшись, прильнула к малиново-ярким, наливным устам Надежды, бессознательно приоткрытым и оттого так соблазнительно доступным. Ресницы девушки дрогнули, явив миру её взор – точно солнышко из-за туч проглянуло.
          – Что это со мною? – спросила она удивлённо, оглядываясь.          – Всё хорошо, милая, всё – как надо! – нежно мурлыкнула Изяслава. – Нашли мы с тобой друг друга, невеста ты мне теперь. Ну, поцелуй же меня, ягодка моя сладкая!
          Княгиня снова потянулась к её губам, но девица не давалась – отворачивалась, хихикала тонким бубенчиком, пряча лицо в ладошках, а у самой глаза горели шальными искорками.
          – Какая ж ты! – смеялась Изяслава, чмокая её куда придётся – в пальцы, в лоб, в шею, в искрящиеся озорством очи. – Проказница лукавая! Ужо погоди у меня – всё равно поймаю уста твои сладкие, всё равно поцелую! Как звать тебя, счастье моё?          – Надеждою, – не отнимая ладошек от лица, ответила девица – только глаз один шаловливый из-под пальцев виднелся, незабудково сверкая и маня.
          – Ломака ты, а не Надежда, – расхохоталась Изяслава. – Вот как сейчас защекочу тебя – живо личико-то откроешь!          Узнав, что суженая – правнучка Смилины, княгиня подошла к оружейнице, стоявшей в сторонке под навесом, почти позади всех. В одной руке сжимая пальчики избранницы, другую она протянула Смилине.
          – Сестрица! Ну, вот мы с тобою и ещё крепче породнимся… – Снова – сердечное, родственно-крепкое пожатие, тёплый взгляд глаза в глаза. – Всем хороша девка, вот только целовать себя никак не даёт!
          Изяслава попыталась добраться до губ Надежды, но та со смехом закрылась вновь.          – И вот что ты будешь делать? – с шутливой растерянностью развела руками княгиня.
          – А ты не наскоком бери, государыня, а нежностью, – улыбнулась Смилина. – Авось, и дастся.          – Ну ничего, ничего! – Изяслава привлекла к себе девицу, пожирая её предвкушающим, смешливо-жарким взором. – Когда под венец Лаладин пойдём – подставит губки, никуда не денется, хохотунья!
          Юная прелестница ломалась недолго – сдалась в тот же день. В круговерти весенней пляски, среди мелькающих венков, лент и весёлых лиц у Надежды закружилась голова, она споткнулась и упала в объятия Изяславы. Тут-то и попались её губы в плен поцелуя. Впрочем, она уже не возражала – зажмурилась, прильнув к груди избранницы, и доверчиво ловила настойчивую нежность её уст своим свежим ярким ротиком. А вокруг целующейся пары завертелся с песней хоровод, взорвался вихрь лепестков; солнце сверкало на княжеском венце Изяславы и шелковисто переливалось на чёрной косе её юной невесты.
          Осенью играли свадьбу, и Смилина, конечно, не отказалась от приглашения в княжеский дворец на торжество. Впрочем, позвали не только оружейницу: всё её семейство Изяслава желала видеть на свадебном пиру. Козочку-попрыгунью Надежду было не узнать: княжески-роскошный наряд преобразил её, и краса девушки засияла в полную силу в таком обрамлении, точно огранённый и оправленный самоцвет. Алое с золотыми цветами покрывало ниспадало с её сверкающего каменьями венца до самого пола, а на её плечахдушистым воротником колыхались живые цветы. Впрочем, вся эта царственная роскошь не погасила, не убила живых озорных искорок в её глазах, и в пляс она пошла со всей своей плещущей через край, неуёмной страстью, потащив за собою и супругу.
          – Ну куда ты меня волочёшь, стрекоза моя? – хохотала Изяслава, поддаваясь её безудержному напору.          – Плясать! – серебряными искрами рассыпался в ответ смех Надежды. – Пусть все пляшут!
          – Слышали, что сказала моя госпожа? – зычно вскричала княгиня, сверкающим взором обводя приближённых. – Всем плясать!          Своему обету она не изменила и на собственной свадьбе: чёрный, как ночь, наряд повелительницы женщин-кошек сдержанно и благородно блестел серебряным шитьём, а рукипокрывал шёлк перчаток того же цвета. Голос её прокатился рокотом горного обвала, и никто не посмел ослушаться – все гости пошли в пляс, а княгиня с молодой супругой кружились, держась за руки. Переливающемуся солнечными зайчиками смеху Надежды вторил сильный, звучный, светлый и раскатистый смех правительницы, и ни у кого не было сомнений: более красивой пары белогорские просторы не видели уже давно.
          Впрочем, вскоре голосу Изяславы пришлось раздаваться на ратном поле, как когда-то и предвидела Свобода. Князь Ворон, пройдя огромный колдовской путь, пережил почтивсех собственных детей – в том числе и Свободу; этой потери он уже не мог вынести, ибо его любовь к ней была сильнее и выше любой мыслимой земной любви. Говорили, чтоон и не умер вовсе, а просто навсегда обратился в птицу, чтобы продолжать в вороньем облике своё существование, уже не вмешиваясь в людские дела. Ни своего колдовского мастерства, ни дара бессмертия он никому не передал, так как знал: за всё приходится платить, а цена этого дара ложилась невыносимым бременем на душу. Каково это – жить вечно, теряя всех, кого любишь? Никому из своих потомков он не желал такой судьбы. Свои владения он оставил трём младшим сыновьям, а те, обуреваемые жадностью, никак не могли решить, кто из них сильнее и главнее. Каждый хотел управлять всеми землями единолично. Между братьями началась кровопролитная распря, которая продолжалась вплоть до свадьбы княгини Изяславы, а потом братья-князья, устав, по-видимому, делить отцовские владения, вдруг решили объединить свои силы против Белых гор. Ворон в своё время заключил с женщинами-кошками мир, но его сыновья не считали себя обязанными соблюдать договор и двинулись на Белогорскую землю войной.
          Белые хлопья кружились в воздухе, точно перья из вспоротой подушки.
          – И чего им всем неймётся? – молвила Изяслава, сквозь холодный, зоркий прищур всматриваясь в снежную даль, где темнело войско противника. – Лезут и лезут – снова и снова! Пока каждому лично не дашь пинка, не успокоятся, словно опыт предшественников их ничему не учит… Мы всегда побеждали людей, но они наступают на те же грабли с завидным постоянством.
          – Люди самонадеянны, моя государыня, – сказала медноволосая и зеленоглазая Хранимира, Старшая Сестра и главная военная советница княгини. – Они учатся только на своих ошибках. Наверно, каждый из воинственных князей уверен, что уж ему-то точно удастся победить.
          Изяслава не бросала клич по всей Белогорской земле, считая силы своего войска достаточными для отражения нападения, но каждая кошка, владевшая оружием, сочла своим долгом вступить в ополчение. Не стала исключением и Смилина. Оставив кузню на старших дочерей, она отправилась поддержать в бою свою названную сестру. Дочери и внучки тоже рвались на защиту родной земли, но она сказала им:
          – Вы – молодые, вам жить дальше. Не лезьте к смерти вперёд родителей.          Снег заваливал ратное поле, на котором, как на белом саване, сошлись два войска. На Смилине не было кольчуги: она сознательно не надела её, движимая стремлением окончить свою жизнь здесь и сейчас. Это был достойный конец – погибнуть в бою, защищая родной край. Устав от одиночества, оружейница не видела для себя лучшей доли. Работа? Даже тёплый уголёк силы Огуни уже не держал её на плаву. Рвались ниточки, которые связывали Смилину с этой жизнью, и она ринулась в объятия погибели, дышавшие зимним холодом и швырявшие ей в лицо пригоршни снега.
          – Сомкнуть ряды! – прогремел голос Изяславы.          Отважная княгиня мчалась впереди, воодушевляя кошек своим примером. Её очи метали молнии, меч разил направо и налево, клыкастый оскал изрыгал звериный рык… Как врагу не дрогнуть? И дрожали враги, и падали от её меча, обагряя своей кровью её светлое и грозное лицо. Великолепна была Изяслава в бою, и соратницы при одном взгляде на неё обретали храбрость и силу духа.
          Вдруг Смилина увидела Земяту… Отдав всю жизнь воинской службе, дочь так и не обзавелась семьёй. С забрызганным кровью лицом она сражалась сразу с тремя противниками; шлем она потеряла и рисковала получить удар в голову… Смилина кинулась к ней, чтоб отдать ей свой:
          – Земята! Держись, я рядом!          Дочь вздрогнула от этого оклика и пропустила удар. Меч пронзил ей горло, перерубив позвонки.          Шлем выпал из руки Смилины, покатившись по окровавленному снегу, а меч ослепительной молнией вспорол брюхо серых туч. Убийце Земяты он снёс голову с плеч, а двух других её противников развалил пополам вместе с кольчугами.
          Она палила огнём и рубила, как безумная, покрываясь вражеской кровью с головы до ног. Окровавленная рубашка задубела на морозе, но Смилина не чувствовала холода. В висках стучало только одно: «Я заслужила смерть». Не следовало окликать Земяту, нужно было просто помочь ей… Из-за неё дочь погибла, и теперь Смилине не оставалось ничего иного, как только найти и свой конец на этом поле.
          Изяслава сражалась в самой гуще боя, под дождём из стрел. Вместо щита Смилина закрыла её своим телом и получила один жаркий укус в плечо – не больнее, чем жалит пчела. Оружейница обломила древко.          – Смилина! – вскричала Изяслава. – Почему ты без кольчуги?
          – Я заслужила смерть, – глухо проронила та.          – Ты, верно, с ума сошла, сестрица! – не поверила своим ушам бесстрашная княгиня-воительница. – Ты заслужила всё самое прекрасное в этой жизни!          – Не спрашивай меня. – Смилина получила ещё одну стрелу, но даже не покачнулась: это было не больнее комариного укуса.
          – Хорошо, я не буду спрашивать! Я сделаю то, в чём поклялась однажды: стану защищать тебя до последней капли своей крови! – хрипло, низко прорычала Изяслава. – Держись рядом со мной!
          Они сражались спина к спине, прикрывая друг друга, но с каждым ударом рука Смилины тяжелела, а со всех сторон её обступали видения – точно назойливые птицы, хлопающие крыльями у её лица. Вот мученически распахнулись глаза Земяты, впитывая серый свет снежных туч, а из её рта с бульканьем лилась кровь; вот Свобода вдруг пробудилась на своём можжевеловом ложе и протянула к Смилине похолодевшие за ночь руки; вот мёртвые глаза Любони, лежавшей с ребёнком на груди, открылись, а с уст сорвался мучительный хрип… От каждого видения Смилина шарахалась с криком боли, но тут же попадала в объятия другого. Когда пелена упала с её глаз, на неё мчался воронецкий воинс обнажённым мечом, но руки оружейницы словно отнялись. Клинок вошёл в её не защищённый белогорской кольчугой живот, а окровавленное острие вышло из спины.
          Воин выдернул меч и поднял глаза на эту огромную и непоколебимую, как каменный утёс, женщину-кошку с шрамом на гладкой голове и пропитанной кровью седой косицей. Рано он обрадовался, что сразил её: рука Смилины стиснула его горло и подняла над землёй. Его ноги болтались в воздухе, на губах пузырилась кровь; лицо женщины-кошки оставалось гранитно-серым и неподвижным, а в застывших глазах разверзлась мертвенная бездна. Раздался леденящий душу хруст ломаемых костей и хрящей, и огромная рука разжалась. На снег упало мёртвое тело, а следом за ним рухнула на колени и Смилина.
          – Сестрица!          Это Изяслава укрыла её, уже лежащую, своим чёрным плащом. Княгиня склонилась над оружейницей, что-то крича, но та уже не слышала: её уши наполнил сладкий перезвон. Онзвал её к светлому чертогу, где её ждала Свобода… «И тебя Лалада любит, и тебя ждёт, но позже. Мы сольёмся в её Свете, снова став частицами её великой души, из котороймы и были рождены для земной жизни».
          Но не суждено ей было умереть сейчас: рука Изяславы вливала в рану свет Лалады, который растекался по усталым жилам, устремляясь к измученному, готовому вот-вот остановиться сердцу.          – Нет, сестрица, – расслышала Смилина хриплый шёпот княгини около своего уха. – Я не дам тебе вот так погибнуть. Как же я буду без тебя, а?! Даже не мечтай умереть!
          В своём целительском порыве Изяслава была уязвима для врага: на неё, склонившуюся над Смилиной, мог напасть кто угодно. Одна стрела просвистела около уха княгини и вонзилась в снег, а вторая попала ей в незащищённое бедро. Изяслава только рыкнула от боли сквозь сцепленные зубы, но не дрогнула, не пошатнулась, не перестала лечить оружейницу.
          – Государыня, – шевельнулись пересохшие губы Смилины. – Моя жизнь так или иначе кончена. Не подвергай из-за неё опасности свою… У тебя супруга. Ты хочешь оставить её, такую юную, вдовой?
          – Твоя жизнь продолжается, – целительным теплом коснулся губ оружейницы полушёпот Изяславы, а глаза княгини окутывали её тем глубоким и ласковым взором, каким они всегда обменивались при приветствии. – А коли я не сдержу мою сестринскую клятву, то вся моя дружба и любовь выеденного яйца стоить не будет – одни пустые слова.
          А вражеский воин уже занёс над Изяславой меч, пользуясь её уязвимым положением. Удар он нанести не успел: его охватил огонь, выпущенный рукой Смилины. Изяслава бросила быстрый взгляд на бегающего живым светочем врага, возбуждённо хохотнула, блеснув клыками и сверкнув озорными очами, сейчас почти безумными и пьяными от хлещущей со всех сторон кровавой опасности.
          – На волосок, сестрица, да?! Ну ничего, ничего. Сейчас мы тебя отправим выздоравливать в более спокойное место.          Она сняла с пояса оправленный в золото и каменья рог и протрубила. Его песня протяжно, тревожно разнеслась над ратным полем стаей белокрылых птиц: «На помощь, на помощь! – звал рог. – Ко мне, ко мне!»
          – Государыня, ты ранена! – Это дружинницы мигом примчались на зов и увидели торчавшее из бедра княгини оперённое древко.
          – Стала б я звать вас из-за одной несчастной стрелы! – рявкнула Изяслава, поддерживая у своей груди голову оружейницы. – Отнесите Смилину в мои покои и перевяжите ей раны. Кормите, поите, ухаживайте, как за мной самой: она моя сестра! Ежели с нею что-то случится – шкуры с вас спущу и вместо ковра постелю!
          Воистину, один её громовой голос был способен испугать врага. Заслышав его, несколько воронецких воинов шарахнулись в сторону, а княгиня расхохоталась, сверкая ледяными молниями в очах. Грохот и рёв битвы остался позади, и израненное тело Смилины приняла в свои объятия роскошная постель в княжеских покоях. Вода из Тиши успокаивающим теплом смыла всю кровь и телесную боль, но не смогла справиться с душевной, которая засела под сердцем, как ледяной осколок.
          – Оставьте меня, не трогайте, я этого не стою, – стонала Смилина, отталкивая накладывающие ей повязки руки.          – Мы исполняем приказ государыни, – был ответ. – Поэтому уж изволь лежать тихонько и выздоравливать, госпожа.          Исцеляясь от ран, тело Смилины не принимало никакой пищи, только воду из подземной реки, а перед воспалённым взором оружейницы стояло лицо дочери с застывшей в широко раскрытых глазах мукой и текущей изо рта кровью.
          Наконец над нею склонилась Изяслава – ещё в доспехах, покрытых алыми следами сражения, но с наскоро умытым лицом. Пахло от неё кровью, снежным холодом и железом, а глаза были усталыми и как будто хмельными – то был хмель битвы. Её ладонь легла на голову оружейницы.
          – Ну, как ты, сестрица? – спросила она приглушённым, шероховато-тёплым голосом. – Мне доложили, что ты совсем не ешь. Это нехорошо.
          Смилина приподнялась на локте. Рана в животе уже затянулась, но в кишках сидел тошнотворный ком, который сочился болью и дурнотой. В висках жарко застучало, но оружейница, пересилив себя, села. Рука Изяславы помогла ей, заботливо поддержав под локоть.
          – Тихонько, не вскакивай резко… Знаешь, сестрица, я иногда думаю: существует ли что-нибудь на свете, что могло бы свалить такую глыбу, как ты?          – Есть кое-что, – сипло выдохнула Смилина, глядя застывшим взором в одну точку. – Чтобы меня убить, надо отнять у меня смысл жизни.
          Изяслава обняла её, вздохом согрев ей макушку и прижав к своей груди.          – Знаю про Земяту, – сказала она тихо. – Скорблю вместе с тобой.
          Блестя ожерельем, серёжками и слезами в огромных тревожных очах, в опочивальню ворвалась Надежда и синеглазым вихрем кинулась к супруге.          – Лада!          Взгляд Изяславы лучился немного утомлённой, но светлой и тёплой нежностью, жутковатый боевой хмель в нём растаял. Она попыталась мягко отстранить молодую жену от себя:
          – Не надо, голубка, не жмись ко мне – испачкаешься. Я только что с битвы – не переодевалась ещё…          Но Надежда прильнула к её облачённой в кровавые доспехи груди, обвила объятиями шею, покрывая лицо Изяславы исступлёнными поцелуями. Ей было всё равно, испачкается ли её наряд: главное – лада вернулась живая и здоровая. Рана от стрелы, конечно, уж затянулась, но жене об этом княгиня говорить не стала. Ни к чему той были сейчас лишние волнения: скорёхонько после свадьбы Надежда понесла под сердцем первое дитятко.
          – Хорошо хоть умыться я успела, – с мурлыканьем сдалась под натиском ласк княгиня, по-кошачьи жмурясь под поцелуями и в свою очередь крепко чмокнув жену в губы.          – Государыня… Ладушка моя! Ты вернулась совсем? Всё кончилось? – спрашивала Надежда, заглядывая в глаза Изяславы. – Я так боялась за тебя…
          – Кончилось, счастье моё сладкое, кончилось. – Княгиня успокоительно прильнула губами к её лбу. – Больше не надо бояться.
          Надежда затряслась в беззвучном плаче – несомненно, от неимоверного облегчения – и отчаянно повисла на ней, вцепившись намертво.          – Ну-ну… Козочка моя, что ты! – Изяслава подхватила супругу на руки и с добродушной усмешкой бросила Смилине через плечо: – Погоди, сестрица, я быстро. Жену только успокою немножко.
          Вернулась она не так скоро, как обещала: видно, успокаивать пришлось основательно. Легонько похлопав Смилину по лопатке, княгиня сказала:          – Мы победили, сестрица. Мы их разбили подчистую, а всех трёх князей пленили. Хочешь взглянуть на этих засранцев?
          Три пленных князя сидели связанные в просторном шатре Изяславы, озарённые трепещущим светом жаровен. Смилина смотрела в их лица и с печалью вспоминала Ворона. Как мало они были на него похожи! Красивые, темнобровые, с благородной проседью в волосах, но с пустотой в глазах. Мелки они были по сравнению с ним, как караси рядом с сомом.
          – Думаю, вы получили хороший урок, – сказала белогорская княгиня, величаво возвышаясь над ними со скрещенными на груди руками. – Так будет с каждым, кто придёт на нашу землю с мечом. Нам ничего не стоило бы раздавить вас, как букашек, и завладеть вашими землями, поверьте. Но Белые горы никогда не вели захватнических войн и не будут этого делать впредь. Смилина, – обратилась Изяслава к оружейнице. – Ты хочешь им что-нибудь сказать?
          Все слова давно замёрзли там, на окровавленном снегу, усеянному убитыми и ранеными. Они вытекли с кровью из уст Земяты и коптили сердце горечью дыма погребального костра, но губы Смилины всё-таки двинулись и проронили:
          – Вы недостойны своего великого отца.          – Твоя правда, сестрица. – Изяслава подошла к оружейнице и приобняла её ласково, сжала руку чуть повыше локтя. – По сравнению с Вороном они – мелкая сошка. Он – орёл, они – комары-кровососы, каких и прихлопнуть не жаль, да руки марать не хочется… Это – Смилина, моя названная сестра, – сказала она князьям. – Великая оружейница, достойнейшая из достойных. Она потеряла дочь. А жёны ваших воинов потеряли своих мужей. А вы сейчас сидите здесь, вкушая позор. Что? Стоило оно того?
          Ответом ей было угрюмое молчание.          – Ну конечно, – хмыкнула Изяслава. – Что вы можете ответить?          Князья были отпущены вслед за остатками их разгромленного войска, а Смилина поднялась к можжевеловому ложу Земяты. Проводы по приказу Изяславы были устроены по-княжески пышные: дровяная куча погребального костра вышла такой высокой, что даже Смилине с её немаленьким ростом пришлось забираться на лесенку, чтобы в последний раз взглянуть в лицо своей дочери. Она прошла мимо застывших двумя ровными строями дружинниц, поднялась к телу и склонилась, всматриваясь в родные черты, разглаженные вечным покоем. Тело Земяты было омыто и облачено в торжественные одежды, а смертельная рана на шее – бережно заштопана мелкими стежками. Большой палец Смилины коснулся холодных сомкнутых губ дочери. Когда-то это был совсем крошечный ротик, который сосал её грудь; с годами он затвердел, стал суровым, как и подобало рту воина. Эти красивые брови уже никогда не дрогнут от радости при виде лады, а нежные ягодные уста возлюбленной не коснутся этих ресниц в трепещущем поцелуе.
          Смилина высекла из пальцев огонь и бросила рыжий язычок на можжевеловые ветки. Они занялись быстро, с треском. Ещё на несколько мгновений задержавшись взором на лице Земяты и впитав её черты в подёрнувшееся седым пеплом сердце, Смилина спустилась. По знаку Изяславы дрова подожгли с разных сторон.
          – Мечи – из ножен! – ударом колокола прокатился приказ княгини.          Клинки с холодным лязгом сверкнули и вскинулись в торжественном чествовании – два безупречных ряда великолепных, светлых белогорских мечей. Смилина прошла сквозь строй дружинниц и остановилась напротив Изяславы. Та, в сияющем воинском облачении, чёрном плаще и своих неизменных высоких сапогах, тоже обнажила меч и красивым, чётким движением приветствовала оружейницу. Смилина сомкнула веки и слушала бесприютный свист зимнего ветра в своём сердце.
          Снова лязг убираемых в ножны клинков – и рук оружейницы коснулись ладони Изяславы. Без перчаток, тёплые, живые и открытые.
          – Не вини себя, сестрица. Прости меня заранее… Быть может, я скажу жестокие слова, которые ранят твоё и без того сокрушённое сердце, но Земята сама избрала свою судьбу, отказавшись от любви. Тот, чей путь не озарён её бессмертным светом, не обретает и светлого конца жизни. А ты ни в чём не виновата, моя родная. Это была её дорога, на которой ты ничем не могла ей помочь.
          Две стынущие на ветру слезы скатились по щекам оружейницы, просочившись из-под плотно закрытых, склеенных солью век. Снежинки ложились на её обнажённую голову, какчьи-то крошечные холодные лапки.
          – Мне от этого не легче, государыня…          – Знаю, сестрёнка. Знаю. Иди ко мне.          Не открывая глаз, Смилина нагнулась. Уста Изяславы твёрдо и крепко прижались поочерёдно к обеим её щекам, а потом, как всегда – к губам.
          – Хоть ты к своей милой жёнушке вернулась живая, государыня, – и то хорошо, – прошептала Смилина, сглотнув жёсткий ком и кратким оскалом сбросив слезливое напряжение с лица.          – А куда ж я от неё денусь, родная, куда ж я денусь?! – с мягким, мурлычущим смешком ответила Изяслава, пригибая голову Смилины к себе и утыкаясь лбом в её лоб. – Вернее теперь уж сказать – от них! Ибо нас уже трое…
                 Часть 6. Северная волшебница. «Люблю»                 В северных отрогах Белых гор – но не там, где уже начинается безлюдная снежная пустыня, а чуть южнее, в землях, где царствует мошкара, в лесах раскинулись бессчётные россыпи черники и морошки, а лето короткое, прохладное и дождливое, – в этих краях можно встретить белогорскую северную сосну. По своей кряжистой, богатырской стати это почти сестра-близнец сосны тихорощенской, но живёт она не вечно, а всего пять-шесть веков. Тоже немало, но всё же по сравнению с несколькими тысячелетиями это не такой уж большой срок. В этом суровом краю Смилине было суждено встретить свою третью и последнюю жену.
          Она всегда кланялась старым деревьям, когда бывала на севере по делам кузни. Там жила Гремислава, её лучшая ученица. По примеру наставницы она основала свою мастерскую в пещере старой горы. Пока эта кузня по оборотам была поскромнее, чем у Смилины, но в будущем обещала развернуться.
          Смилина брела по тропинке, ловя щекой скудное тепло северного белогорского лета. Где-то в этих местах росла шестисотлетняя сосна, в широком стволе которой вполне мог разместиться целый дом; женщина-кошка искала её, чтобы поприветствовать и выразить своё почтение. И вдруг до слуха оружейницы донеслось:
                 Ива-ивушка моя,          Поклонись ты за меня          Матушке-водице,          Что течёт-струится…                 Ива-ивушка моя,
          Плачь ты песню за меня          Воинам уставшим,          В сече смертной павшим.                 Ива-ивушка моя,          Обними ты за меня          Матушку с сестрицей…          Я же стану птицей.                 Полечу я за моря,          Где рождается заря.          Там ручей бегучий          И дубок могучий.                 «Пташка-пташечка моя,
          Поцелуй ты за меня          Ивушку у речки,          Передай словечко».                 Я присяду на дубок,          Подниму я желудёк.          Полечу домой я,          К иве под горою,          Да у ивиных корней          Желудёк зарою.                 Ты расти, словечко,          Песню пой, сердечко!          А у речки, у реки
          Разгулялись ветерки.          Там дубок поднялся,          С ивою обнялся.                 Голос этот ширококрылой белой птицей парил в небе, голубкой ластился к груди Смилины, и ему внимала вся земля. Ветер замер, заслушавшись – и Смилина, очарованная, застыла на тропинке. Щемящая чистота вечерней зари разливалась в этом голосе; тихий закат над рекой едва ли был пленительнее, чем тот светлый покой, который наполнял душу при сих дивных звуках.
          Голос певицы будил цветы, целовал горные вершины. Он заставлял весну плакать чистыми слезами с крыш. «Кто ты, милая певунья? – не вытирая тёплых ручейков со щёк, озиралась оружейница. – Я – старый, засыхающий дуб, а ты – сильная, молодая ивушка, но мне уж не дотянуться ветками до тебя. Зачем ты будоражишь вдовье сердце? Зачем впускаешь в него весну?»
          Она шла на голос, не чуя под собою ног. Даже не шла – летела, чтобы припасть поцелуем к пальчикам певицы, а потом отползти в своё одинокое логово. И что же ей открылось? Шестисотлетняя сосна раскинула толстые, узловатые ветви, нижние из которых спускались почти до земли, а у её подножья, прижавшись спиной к неохватному стволу, стояла дева, окутанная до пят плащом волос. Мягкие волны этого белого золота струились к самой траве, а огромные очи, лиловато-синие, как цветы мышиного горошка, были распахнуты навстречу небу. Такой цвет волос и глаз часто встречался среди северянок, и мастерица Гремислава не была исключением. Но эта дева имела что-то сказочное в своём облике. В голубом платье и ожерелье с синими яхонтами, со струящимся к земле руном волос, она казалась Смилине какой-то доброй волшебницей, на голос которой слетались золотистые бабочки. Дева раскрыла им свои объятия с улыбкой на розовых губах, и они плясали вокруг неё мерцающим облачком. Чистое, детски-ясное личико тоже было обращено к небу, а бабушка-сосна словно бы защищала певицу, ограждая своими нависающими ветвями. Та вливала в неё жизнь своим голосом.
          Искра этой жизни упала и в сердце Смилины. Повинуясь его порыву, оружейница медленно опустилась на колени в нескольких шагах от певицы.
          – Ивушка… Дуб пришёл к тебе своими ногами, но ему тебя уже не обнять, – проговорила она. – Слишком он стар, а ты молода и прекрасна.          Песня оборвалась. Увидев Смилину, девушка вскрикнула и скрылась за необъятным стволом древней сосны. Оружейница устремилась за нею, чтобы успокоить, но та бегала от неё вокруг дерева – только кончики волос виднелись из-за ствола, да краешек голубого, шитого золотом подола скользил по траве. Целиком девушку увидеть не получалось.
          – Горлинка, да ты не бойся! – с хрипловатой лаской в сбивающемся голосе проговорила Смилина. – Я ж к тебе не со злом… На голос твой пришла, а чего пришла – сама не знаю. Видать, околдовала ты меня, чародейка.
          Из-за дерева послышался девичий голосок:          – Откуда ты знаешь моё имя?
          – Я не знаю его, – удивилась Смилина. – Так тебя, что ли, Горлинкой зовут?          – Да, – был ответ.          Улыбка тепло расцвела и на губах, и в сердце оружейницы.          – Ишь ты! Надо же… Ну, ежели так, то все твоё имя должны знать, – засмеялась она. – Потому что язык сам поворачивается тебя так назвать. Отчего ты прячешься? Выйди, я тебя не обижу.
          – Я не хочу, чтоб ты меня видела, – ответила Горлинка.          – Да почему? – не понимала Смилина, пытаясь заглянуть за дерево.          – Я уродлива, – сдавленно прозвучало в ответ.
          – Что за выдумки! Я видела тебя… Такой сказочной красы нет в целой Белогорской земле! – искренне недоумевая, воскликнула оружейница. – Не будь я такой старой и усталой, я бы, наверно, тут же насмерть влюбилась в тебя. Выйди, голубка, не бойся! У меня и в мыслях нет обидеть тебя. Да я б сама на куски разорвала того, кто осмелился бы тебе навредить, клянусь сердцем Лалады!
          – Я не боюсь тебя, – прозвенело из-за сосны. – Я вижу твоё сердце: оно большое и доброе. Но я… не могу тебе показаться. Есть причины… Не спрашивай меня о них. Прошу тебя, уйди.
          В голосе девушки дрожали слёзы. Это волшебное существо не должно было страдать; услышав тихие всхлипы, оружейница вздрогнула и отдёрнула от сосновой коры руки, словно сделала больно маленькому хрупкому птенчику.
          – Хорошо, я уйду, только не плачь! – молвила она огорчённо. – Пока я не услышу, что ты успокоилась, я не смогу тебя оставить. Вытри слёзки и носик.          За деревом шмыгнули.          – Всё, я не плачу.          Смилина рассмеялась.          – Вот и умница. А теперь прижмись со своей стороны к дереву личиком.
          – Для чего? – Голос Горлинки был ещё грустный, но слёз в нём уже не слышалось.          – Прижмись, говорю… Ничего страшного не случится, обещаю, – усмехнулась Смилина.          Она приложилась губами к смолистой коре старой сосны со всей нежностью, какая только нашлась в её душе.

0

13

– Что ты делаешь сейчас? – В голосе девушки звенело любопытство.          – Я целую тебя, милая, – ответила оружейница. – Через дерево. Раз ты не хочешь мне показаться и подставить щёчку по-настоящему, то пусть хотя бы так. А теперь я ухожу, как ты желаешь.
          Она уже отошла на пару шагов, когда из-за дерева донеслось:          – Я почувствовала твой поцелуй сердцем.          Смилина усмехнулась и лишь озадаченно покачала головой: «Вот так встреча…»
          Белогорский Север – богатый край. В его недрах пряталось столько золота и самоцветов, что хватило бы на тысячи лет. Золото там залегало сплошными огромными жилами – самородок на самородке; не только жёлтое, но и белое [7], да и серебра полным-полно, а уж каменьями вся земля густо усыпана. «Копни палкой – на яхонт наткнёшься», – так говаривали про этот край. Особенно много было здесь прозрачного, как слеза, камня, который на еладийском языке звался «адамас», в жарких странах за Великими пустынями он носил имя «алмас», а местные жительницы звали его твердень – за особую прочность. Здешние мастерицы любили и умели с ним работать, делая из него великолепные,ослепительно сверкающие украшения. Северянки подчинялись белогорской княгине, но по сути это было государство в государстве. Его жительницы почти все сплошь имели хороший достаток и жили в больших домах с очень толстыми стенами – для сохранения тепла. Гремислава тоже происходила из богатого северного семейства, владевшего золотыми копями. Способностями она обладала исключительными, а потому стала любимой ученицей Смилины. Она придумала способ восстановления сломанных мечей – оченьсложный, потому как требовалось распутать и соединить множество слоёв волшбы. Если сломанные кинжалы и ножи не стоили такой возни, то для клинков с большой выдержкой это было оправданной мерой: порой они ковались по пятьдесят-сто лет – кощунственно выбрасывать их при поломке! Можно сказать, Гремислава основала свою северную школу кузнечного дела: в волшбе, которую она плела, звенела хвоя великой сосны, свистел могучий ветер, горело золото и сверкали бескрайние снега. Уважая Гремиславу иеё самостоятельное, зрелое искусство, Смилина часто обменивалась с нею ученицами.
          В этот раз Гремислава позвала её на семейное торжество в честь рождения третьей дочери, и оружейница не могла ответить ей отказом. Жила её ученица в огромном, как дворец, родовом доме, в котором умещалось всё её многочисленное семейство: она сама, её супруга и старшие дочери со своими семьями, её пожилая родительница-кошка, овдовевшая и уже отошедшая от дел, а также сёстры Гремиславы с супругами и детьми. Здесь часто так жили: чем больше и основательнее дом, тем он теплее. Обычно в Белых горах в каменную кладку внедряли стальные пластинки с волшбой, которая защищала жилище от стужи и долго сохраняла внутри тепло; на севере такие пластинки делались из белого золота, которое для этой «тёплой» волшбы подходило значительно лучше, чем сталь. Этот холодно блестящий, светлый металл не тускнел и не чернел, в отличие от серебра, а в руке был тяжёл. Богатые северянки могли себе его позволить – что есть, то есть.
          Дом стоял на возвышении, словно мрачная крепость, а вокруг простирались туманные горные просторы. Привычного для жительниц юга и средних земель сада с огородом у Гремиславы не было: мало что вызревало за короткое и промозглое здешнее лето. Хлеб и прочие земные плоды северянки брали у южных соседок взамен на поистине несметныебогатства своих недр.
          – Здравствуй, наставница, поджидаем тебя, – приветствовала Смилину Гремислава.
          Они обнялись. Длинная коса ученицы отливала тёплым сплавом золота и серебра, лиловато-синие глаза мерцали в обрамлении светлых бровей и ресниц, точно схваченных инеем. Алый кафтан осанистой, полной достоинства Гремиславы богато переливался бисером и золотыми узорами, поступь была нетороплива и величава – точно большая ладья плыла по спокойной глади вод. Стать её всегда отличалась кряжистостью и шириной, а в последние годы её стан несколько отяжелел, но не до тучности. Это тоже было отличительной чертой многих северянок: они накапливали жирок для тепла. Но внешность, как водится, обманчива: несмотря на свою кажущуюся неповоротливость, в работе Гремислава была просто зверь. Смилина хорошо знала её и видела в деле. Ударом кулака её лучшая ученица плющила стальные болванки, зачастую не пользуясь даже молотом, ноеё крупным, толстым пальцам была подвластна и тончайшая работа. Казалось, что эти грубые обрубки даже швейную иглу не могли ухватить, а вот поди ж ты – выходили из них изумительные по своей сложности и красе ожерелья, серёжки и обручья из белого золота, украшенные затейливым кружевом скани. Всё было под силу умелым рукам Гремиславы. Супругу она взяла под стать себе – пышную, сдобную, с густым грудным голосом. Но весомые достоинства не мешали Иворьице плавать павушкой, ступая бесшумно и скользя словно бы в вершке над полом. Что греха таить – всегда нравились Смилине северные женщины: их и обнять не страшно. Впрочем, такие игривые думы оружейница гнала от себя, сурово хмурясь.
          Старшие дочери Гремиславы уродились в свою могучую родительницу, а вот сёстры были более тонкой стати. Показала ученица Смилине и виновницу сегодняшнего торжества – толстощёкую белобрысую малышку, всю в пухленьких складочках. Чмокая упитанное чадо в эти складочки, Гремислава умилённо мурлыкала:
          – Ты мой котёночек! Ты моя булочка! Ух, так и съела б тебя, сладенькая!          – За столом наешься, матушка, – литым колокольным смехом всколыхнулась её супруга. – Нечего на дитё слюнки пускать! Ишь, оголодала…          Уж что-что, а вкусно, обильно и жирно покушать здесь любили. Столы ломились от яств, от души сдобренных маслом и топлёным жиром. Разнообразных блюд из мяса, рыбы и потрохов было столько, что даже Смилине, плотоядной до мозга костей, немного не хватало чего-нибудь растительного. Из такового на столе нашлась только пшённая каша, каждая крупинка которой купалась в золотом масле, да вездесущая квашеная капуста – тоже заправленная маслицем.
          – Это Север, мастерица Смилина, – облизывая пальцы, усмехнулась Гремислава. – Тут без жира нельзя: сил не будет, замёрзнешь.
          Добирались северянки и до Ледовитого моря, промышляя кита, моржа, тюленя, рыбу. У берегов, на самом краю Белых гор, всегда стояли мощные ладьи кошек-китобоев. Жир и мясо морских зверей здесь ценились, а неистребимый запах ворвани царил в этих местах, став отличительным знаком Севера – таким же, как золото и камни. Смилине китятина была не слишком по нраву, но местные жительницы привычно ели её в самых разных видах. Любили здесь и нарезанное тонкими стружками замороженное мясо и благороднуюморскую рыбу.
          Гостей набралось сотни две, не меньше: погулять с размахом Гремислава любила, а размеры дома позволяли. Когда пошли пляски, Смилина не могла отвести взгляд от своейученицы и её жены, и с лица оружейницы не сходила улыбка. И дивно, и весело ей стало при виде этой могучей парочки; супруги плавали друг около друга, как две ледяные глыбы в море. Не скакали они легкомысленно, не прыгали, а величественно сходились-расходились мелкими шажочками, не сводя друг с друга нежных взглядов. Любо-дорого было смотреть на них Смилине, хотя сама она давно не плясала: не лежала к этому душа, да и не по годам уж. А кто помоложе – те и скакали, и притопывали, и коленца выкидывали. Но вот кто-то из гостей обратился к Гремиславе:
          – Хозяюшка, а где ж твоя сестрица? Отчего она не выйдет, не споёт? Уж как охота Северную Звезду послушать!
          – Сами же знаете, не любит она большого стечения народа, – ответила та.          Гости стали упрашивать, и Гремислава сдалась:          – Ну ладно, попробую её уговорить. Но коли не захочет, силой я заставлять её не могу.
          Северная Звезда… Кажется, Смилина слышала это имя, а точнее, прозвание из уст Изяславы. Княгиня, желая поддержать оружейницу, старалась выманить её из «раковины» вдовства – звала её на застолья, приёмы, однако Смилина большинство из её приглашений отклоняла. Убеждала её Изяслава и послушать эту Северную Звезду – певицу, чей голос, как говорили, был неописуемо прекрасен. Но Смилина всё отнекивалась – то недосуг, то не хочется. «Ты должна её услышать и увидеть, сестрица, должна! – настаивала княгиня. – Она – не совсем обычная, не такая, как прочие певицы. Поверь мне, я не просто так тебя зову». Но всё-таки Смилина под разными предлогами откладывала сию «встречу с прекрасным». И вот, эта встреча сама её нашла.
          – Ну, пойдём, пойдём, сестрёнка… Пойдём, моя родная, спой для гостей! Никто тебя не обидит, все тебя любят и жаждут услышать твой голос!          Гремислава вела в трапезную длинноволосую деву в голубом платье – её, Горлинку! Сердце Смилины сначала взвилось в небеса радостной голубкой, а потом резко сжалось, похолодев… Теперь оружейница поняла, отчего певица пряталась за деревом и не хотела, чтоб на неё смотрели. Её наружность, показавшуюся Смилине во время встречи у сосны такой сказочной, безобразила искривлённая спина. Одно её плечо было выше другого, и голову Горлинка держала немного криво.
          И всё равно она была прекрасна. Её невыносимо синие очи были полны растерянности и слёз, она смотрела загнанно и испуганно, словно не понимала, чего всем от неё нужно. Единственное желание сквозило в её несчастном взоре – чтобы её оставили в покое, но Гремислава ласково сжимала её руки и вела к гостям, уговаривая:
          – Ну же, сестрёнка, не страшись. Давай, милая. Спой хоть одну песенку… Ты же так любишь петь!          – Северная Звезда! – послышалось со всех сторон. – Просим тебя, спой!          И хоть вокруг неё были только улыбки и восхищённые, дружелюбные взгляды, Горлинка сжималась и вздрагивала от каждого звука, каждого рукоплескания.          – Я хочу пойти к себе, – пролепетала она.
          – Не бойся, не бойся, родная, никто тебе не желает здесь зла, – убеждала Гремислава.          Смилина, охваченная порывом схватить бедняжку на руки и унести отсюда подальше, в тишину и покой, поднялась на ноги.          – Ну, ежели не хочет она – не мучьте вы её! – воскликнула она.
          Горлинка повернула к ней лицо, и их глаза встретились. Эти очи, пристально застывшие, полные слёз, прожигали душу Смилины насквозь и одновременно прощупывали её нутро с какой-то неземной, нездешней проницательностью. Это был всевидящий, всезнающий, всюду проникающий луч, который словно отрывал ноги оружейницы от пола и дарил чувство крыльев за спиной.
          – Мастерица Смилина, да ты не обращай внимания, – засмеялась Гремислава. – Она всегда так ломается поначалу, мол, не хочу, не буду, а потом как распоётся – не остановишь! Вот увидишь.
          Глаза Горлинки закрылись, из-под трепещущих век скатились по щекам слезинки. «Я же просила не смотреть на меня», – словно бы говорила она оружейнице. «Прости меня»,– рванулось сердце Смилины, обливаясь то потоками жаркой крови, то леденящими струями горечи за это хрупкое, необыкновенное и страдающее существо. Она чувствовала душой: Горлинка не просто «ломалась» перед слушателями. Окружающее как будто пугало её и причиняло боль, и каждый миг жизни был для неё постоянной внутренней войной. Из этих мгновений складывались дни и годы – годы сплошной, нескончаемой войны.
          «Я прощаю тебя», – открылись глаза Горлинки, а губы дрогнули в улыбке, и вокруг Смилины запорхали те самые золотые бабочки, которые окружали певицу у сосны.
          – Я спою, – сказала девушка. – Для тебя.          Её руки вспорхнули мотыльками, затрепетали стрекозиными крылышками, и зазвучала музыка, хотя никто не притрагивался к струнам, не щёлкал трещотками и не дул в дудки. Эти нежные звуки рождались по воле синеокой волшебницы в головах у слушателей и оплетали голос певицы, сопровождали его и обрамляли, служа ему золотой оправой. Заструилась уже знакомая песня об иве и дубке, и с первых же её строчек начали твориться чудеса: горбик Горлинки на глазах таял, спина распрямлялась, плечи расправлялись, а голова вскинулась на гордой, лебединой шее. Горлинка раскрыла руки навстречу гостям – и облачко мерцающих бабочек вырвалось из её объятий, наполнив волшебным трепетом своих крылышек всю трапезную. Перед Смилиной стояла ослепительная, чарующая богиня с любящим сердцем, до пят окутанная белым золотом волос, а её голову венчала корона из живых бабочек. В её очах жила душа, не созданная для этой бренной земли. Она родилась для жизни в иных, более высоких и совершенных мирах, но почему-то попала сюда – наверно, залетела, сорвавшись падучей звездой.
          «Звёздочка, звёздочка», – ласково билось в груди Смилины. Её глаза оставались сухими, но сердце плакало тёплыми слезами, слушая тончайший хрустальный звон песни.
                 Полечу я за моря,          Где рождается заря.          Там ручей бегучий          И дубок могучий.                 Голос Горлинки, словно нежная рука, повлёк Смилину на середину трапезной, и она, не чуя ног, приблизилась к певице. Облако волшебства окутало её теплом, пляшущие бабочки щекотали щёки, и из груди сами собой вырвались слова от лица дубка:
                 «Пташка-пташечка моя,          Поцелуй ты за меня          Ивушку у речки,          Передай словечко».                 Наградой ей была солнечная улыбка Горлинки. Девушка подняла руку ладонью вперёд, и оружейница коснулась её. Крошечная, тонкая ручка, совсем детская по сравнению с её огромной ручищей… Белые пальчики сплелись с пальцами Смилины, и они допели песню уже вместе: вела, конечно, Горлинка, порхая своим неудержимым, крылатым голоскомв поднебесной вышине, а голос Смилины гудел у земли, как гул Кузнечной горы в разгар рабочего дня.
                 Ты расти, словечко,          Песню пой, сердечко!          А у речки, у реки          Разгулялись ветерки.          Там дубок поднялся,          С ивою обнялся.                 Потом звучали другие песни, а Смилина не могла оторвать взгляд от преображённой Горлинки. Та скользила по трапезной свободно и раскованно, даря гостям свою волшебную музыку и щедрый свет своей души, льющейся через голос, и все тянулись к ней – хоть разок коснуться её руки, поймать золотую бабочку. Чудес хватало на всех.
          Допев последнюю песню, Горлинка бросила ласковый взор на Смилину и смолкла. И сникла… Вернулся горб, искривились плечи, и вся она ушла в себя, в свою внутреннюю боль. «Куда же ты, куда?» – сердцем кричала Смилина вслед волшебной сказке, но та неуклонно уходила, пряталась за створками чудаковатой, болезненной замкнутости. Уже никакие уговоры не могли заставить Горлинку остаться – она удалилась в свою светёлку, съёжившаяся и закрывшаяся от всех.
          – Что это сейчас было? – только и смогла ошеломлённо пробормотать Смилина.
          – Это наша Горлинка. Та, кого называют Северной Звездой, – с грустью улыбнулась Гремислава. – Великая певица с волшебным голосом.          – Я понимаю это, но… Что это? Что с ней творится, когда она поёт? – Оружейница безнадёжно путалась в словах, околдованная, унесённая в иной мир на крыльях чуда, которое она только что лицезрела.
          – Я не знаю, мастерица Смилина, что это и почему так происходит, – вздохнула Гремислава. – Родилась она здоровой, как все. С прямой спиной. Но в детстве её начало скрючивать. Как её только ни пытались лечить – не помогает. Даже свет Лалады… Она никуда не выходит, нигде не бывает. Всего боится. Её нельзя не любить, она такая… беззащитная. – Говоря это, ученица Смилины сжимала губы и морщилась в попытке удержать слёзы, но они неотвратимо проступали на её глазах. – Ею восхищаются за её голос и красоту, которая открывается взгляду, когда она поёт, но приходится смотреть правде в глаза: никто никогда не возьмёт её в жёны. Она слишком… необычная. Не из этого мира. Она уже тридцать лет как невеста, да видно, не судьба. Суждено ей жить вековушей. У неё дар… Дар великий и прекрасный, но за него она платит одиночеством. Она – моявечная боль, наставница Смилина. У меня сердце ноет за неё, но я ничего не могу сделать, чтобы ей помочь. Я не знаю, что делать. Рано или поздно она угаснет… Так и не познав счастья.
          Наполнив свой кубок, Гремислава осушила его до дна – с отчаянной горечью, наотмашь, точно на поминках.          – Как так получилось, что я, бывая у тебя, её не встречала? – недоумевала Смилина, всё ещё полная отголосков песен.
          – Она не всегда выходит из своих покоев, – ответила Гремислава. – Когда выйдет к гостям, когда – нет. Порой так упрётся – с места не сдвинешь. А силком тащить я её не могу. Только ежели поддаётся на уговоры.
          Придя домой, Смилина остановилась под их со Свободой яблоней. Та уж постарела, ствол её стал шершавым и искривился, но сил в дереве было ещё много, словно Свобода, уходя, подарила яблоне бессмертие. Подняв взгляд к зреющим плодам, Смилина обняла и погладила дерево. Из груди вырвался вздох.
          – Ягодка моя… Скажи мне, что со всем этим делать? Мне точно подарок подарили… А я не знаю, куда его деть.          Промолчала яблоня, только нежно зашелестела. Заиграли закатные лучи, заплясали солнечными зайчиками, и Смилина, вздохнув, пошла в свой опустевший дом. Там её ждал ужин, приготовленный работницами, но оружейница отказалась: в гостях плотно пообедала.
          Она ещё долго не знала, что делать с этим подарком – причудливым, прекрасным, рвущим душу. Её влекло на север, к той сосне, к лиловато-синим глазам и золотым бабочкам, а голоса Северной Звезды ей хотелось, как глотка свежей студёной воды. Не надеясь ни на что, она просто перенеслась к сосне, приложила к ней ладони и закрыла глаза.
          – Я чувствую твои объятия на своём сердце.          Смилина вздрогнула всей душой и телом. Скользя по сосновой коре, к её руке приближалась ручка северной волшебницы. Мизинец коснулся мизинца, а потом мягкая ладошкаГорлинки накрыла мерцающую «перчатку» Смилины.
          – Отчего у тебя такие руки? – спросила певица.          – Оттого, что я работаю в кузне всю жизнь, моя милая. – Оружейница боялась двинуться, чтоб не спугнуть это чудо.          – Значит, ты мастерица, как моя сестра? – Горлинка разглядывала руку Смилины, обводя пальчиком все суставы, все складочки и морщинки. – А ты могла бы сделать для меня колечко?
          – Могла бы, но только после этого тебе придётся стать моей женой, – улыбнулась Смилина. – А я уже совсем старый дуб, моя ивушка. Вдовствую уже второй раз… У меня взрослые дочери, внучки и куча правнучек. Зачем тебе вдова? Вот придёт молодая, красивая кошка – она-то и станет твоей суженой.
          Глаза Горлинки окутывали Смилину мягкой, мудрой печалью. Её рука соскользнула обратно на ствол сосны.          – Она не придёт.
          Сказано это было с твёрдым знанием судьбы и грустным спокойствием, от которого сердце оружейницы заныло пронзительной болью. Не зная, что сказать, она тихонько запела:                 То не вечер яблоньки целует,          То не речка горная шумит –          Это моя ладушка волхвует,
          С лесом да с землёю говорит.                 Не могучая старая сосна вздохнула – это сорвался вздох с уст Горлинки, и в голову Смилины проник ласковый ручеёк музыки.                 Очи лады – звёзды над горами,          А ланиты – маки на ветру.          Мёд цветочный пить – её устами
          У весны всесильной на пиру.                 Снова руки встретились на стволе, а развесистая крона дерева-великана ласково колыхалась, будто улыбаясь. Горлинка опять преобразилась, снова став синеокой богиней света; прислонившись выпрямившейся спиной к сосне, она заскользила прочь от Смилины, но очами звала за собой. Разве оружейница могла не подчиниться этому зову, непоследовать за нею? Не было такой силы, которая удержала бы её на месте.
                 Месяц днём у лады отдыхает –          Гребнем светлым в русых волосах;
          Ночью солнце красное пылает –          Яблочком медвяным на руках.                 Голос Горлинки мчался к небу жаворонком, а голос Смилины – коршуном следом за ним. Горлинка вздыхала ивой, а оружейница подхватывала её в сильные объятия дуба… Отступая, певица манила и дразнила Смилину, а та гналась за нею вокруг сосны – почти как в прошлый раз, только теперь их соединяла звенящая нить песни.
                 То не ночь богатства рассыпает          На бездонно чёрный небосвод –          Это лада звёзды вышивает,          Лунным бисером кафтан мне шьёт.
                 Смилина пошла на хитрость – открыла проход и очутилась у Горлинки за спиной. Певица, наткнувшись на неё, ахнула и смолкла, а оружейница ласково прижала её плечи руками.          – Попалась, пташка моя певчая.          Горлинка выскользнула и прильнула к сосне, съёжившись в комочек. Стоило песне смолкнуть – как вся её волшебная стать пропала, и незримая сила снова согнула ей спину. Казалось, ей трудно было даже стоять – такая боль звенела в напряжённом изгибе её шеи. Смилина опустилась на колено и привлекла Горлинку к себе, усадила.
          – Отдохни, милая. Так легче?          Вместо ответа руки Горлинки доверчиво обняли её, и оружейница прижала к себе это хрупкое сокровище так осторожно, как только могла. Сосна исчезла, ушла земля, весь мир растворился в сиянии лиловато-синих очей. Только они и существовали, только ими Смилина и дышала, только за их лучистый свет и держалась.
          – Твои руки очень добрые, сильные и горячие. – Дыхание Горлинки касалось губ Смилины, и до поцелуя оставался лишь миг, лишь вздох, лишь один удар сердца. – Они не могут выпрямить меня, но когда ты меня касаешься, в моей душе звучит песня.
          – Мне кажется, я не могу без тебя, – сорвалось с уст оружейницы в ответ.          Невозможные слова? Смилине так и думалось, но отчего в её мыслях каждый день сиял образ Северной Звезды, отчего в груди всё сжималось в предчувствии слёз, которые, впрочем, не пробьются к глазам, только согреют сердце? До поцелуя был один взмах птичьих крыльев, но они так и замерли на его пороге – каждая со своими сомнениями.
          Смилина вернулась домой, к яблоне, и рухнула под нею на колени. Гладя ладонями ствол, на котором каждая морщинка была знакомой и родной, она вслушивалась в шелест и вздохи сада.
          «Ладушка, ежели из нас двоих меня не станет раньше, ты себя заживо вдовством не хорони. Великое у тебя сердце, и счастлив будет тот, на кого оно обратит любовь свою. Живи дальше, в одиночестве себя не запирай».
          – Я не могу, ягодка, не могу… Не могу, – шептала Смилина, и её плечи мощно содрогались с каждым выдохнутым «не могу», но глаза оставались мучительно сухими. – Не могу сопротивляться этим чарам, но и нарушить верность тебе тоже не могу. Ты всегда была верна мне при жизни – как я посмею предать тебя после смерти?!..
          Ночь набросила на сад синие тени, а оружейница всё продолжала свой разговор с яблоней.
          – Но видела бы ты её, ягодка!.. Что за глаза! Это не очи – это сосуд души. И питьё в этом сосуде чище и чудеснее, чем вода в Тиши. А имя!.. Горлинка… Словно не имя произносишь, а возлюбленную ласковым словом зовёшь. Скажи, ладушка, что мне делать? Как мне поступить? Я искала смерть на войне, но она обошла меня стороной. Я живу дальше, но жизнью это назвать нельзя. И самое страшное – то, что я привыкла к этому существованию и цепляюсь за него. Я цепляюсь за свои обломки, за родное пепелище, лелею свою скорбь. И вот, когда на пороге появляется что-то новое, прекрасное, светлое – я хочу захлопнуть дверь… Изяслава носит чёрный цвет на своём теле, а я – на сердце.
          Ничего не отвечал сад, только прохладно благоухала мята около бочки с водой, да какая-то пташка завела свою одинокую песню. Уткнувшись лбом в ствол, Смилина выдыхала свои «не могу» одно за другим, пока в груди совсем не осталось воздуха, а набрать новый не было сил.
          Она захлопнула дверь, запретив себе даже думать о Горлинке. Потекли обычные будни, полные работы, но теперь даже встречи с родными за семейным столом уже не приносили тепла в сердце и отдохновения в душу. Там поселилась тоска.
          В зимний День поминовения она встретилась в Тихой Роще с Изяславой. У той семейство понемногу увеличивалось: старшая княжна-кошка была уже почти совершеннолетней;к ней льнули две сестрёнки-близнецы, кошка и дева; четвёртая сестра вступала на порог юности и уже считалась невестой, а младшенькая, также дева, ещё держалась за подол Надежды.
          – По глазам вижу – тебе есть что рассказать, сестрица, – целуя руку Смилины в их обычном приветственном пожатии, засмеялась Изяслава. – Давненько мы с тобой не беседовали по душам. Давай-ка найдём местечко, где нам никто не помешает. Объединим за общим столом оба наших семейства, а сами под шумок где-нибудь уединимся.
          Пока за столом в доме оружейницы шёл праздничный обед, названные сёстры засели в мастерской, где всё оставалось так, как было при Свободе. На стенах висели её картины, а на верстаке под пыльным чехлом возвышался черновик изваяния Белых гор. Княжеская дружинница вкатила бочонок с хмельным и поставила на столик кувшин и две вместительные чарки – каждая в половину кружки.
          – Благодарю, дальше мы сами, – отпустила её Изяслава.          Они выпили по первой – как полагалось в этот день, за предков. Поговорили о делах в Белогорской земле, о бесконечных раздорах на западе, о развитии кузнечного дела.
          – Всё больше кузниц в Белых горах, всё больше хороших мастериц, – отхлёбывая из своей чарки, молвила Изяслава. – И это славно. Однако что мы всё вокруг да около? Давай уж, выкладывай, что у тебя на душе накипело.
          Чтобы собраться с духом, Смилине потребовалось выпить ещё пару чарок. Княгиня ждала, и оружейница не могла долее испытывать её терпение – поведала наконец о своём посещении праздника у Гремиславы и встрече с Горлинкой. По мере её рассказа на лице Изяславы ширилась улыбка, а в глазах разгорались искорки.
          – Ну, теперь ты поняла, почему я хотела, чтобы ты увидела и услышала Северную Звезду? – Рука княгини весомо и тепло опустилась на плечо оружейницы, а в глубине глаз плясали жаркие, ласковые огоньки.
          Ответ не требовался – он был очевиден. Кувшин опустел, и Смилина наполнила его из бочонка.          – Она – особенная, – сказала Изяслава, поднимая свою чарку. – Это такое чудо, что и словами не описать. Когда смотришь в её глаза, её телесный изъян словно бы пропадает. А когда поёт – это и вовсе волшба какая-то. Колдунья, чаровница! Но в ней очень много боли… И одиночества. И всё же она прекрасна. – И княгиня провозгласила: – За Северную Звезду!
          Они выпили до дна. Впрочем, по-другому они никогда и не пили. Изяслава с лукавым прищуром заглянула оружейнице в глаза.          – Ну, так что же, сестрица? Ты увидела и услышала Северную Звезду… И?..          Смилина угрюмо наполнила чарки снова и единым махом влила в себя свою, не дождавшись Изяславы, утёрла рот, крякнула. Глаза княгини искрились блестящими щёлочками, пышным цветом цвела улыбка – ни дать ни взять, рыбки со сметаной наелась.
          – Так, я поняла, – промолвила она, кивая и покусывая улыбчиво подрагивавшую губу. – Влюбилась?
          Смилина с силой провела ладонью по лицу, словно хотела снять его с себя. Учитывая жёсткость её покрытых мерцающими «перчатками» рук, это ей почти удалось. А Изяслава вся сощурилась, как сытая кошка, и Смилина, поймав её довольное, лукаво-хитрое выражение, с досадой проговорила:
          – Уж не на это ли ты рассчитывала, государыня?          Изяслава скрутила рот куриной гузкой, пытаясь стереть с него ухмылку, но получалось плохо. Довольство было налицо.
          – Ну… Не то чтобы вот прямо так и рассчитывала, но… – начала она, почёсывая в затылке. Не удержалась, фыркнула и хлопнула Смилину по обоим плечам, погладила. – Но если честно, то – да.          – Ну, благодарю хотя бы за честность, – буркнула Смилина. – Вот только теперь я не знаю, что со всем этим делать.
          Питьё было забористым, и в крови оружейницы уже струился животворный, согревающий огонёк. Язык не заплетался, тело не наполнялось гнетущей тяжестью, только мысли летали как молнии, ясные и отточенные, будто клинки. Они звенели друг о друга и срывались с языка как никогда легко.
          – Она сказала… Сказала, что у меня сильные, добрые и горячие руки, – вспоминала она, в мучительном блаженстве воскрешая в памяти облик Горлинки, когда та произносила эти слова – вплоть до движения губ. – И что у неё в душе звучит песня, когда я её касаюсь.
          Глаза Изяславы были ещё не хмельными – они лишь пристально горели, всматриваясь в глаза Смилины и изредка щурясь. Чуть подавшись вперёд и подпирая кулаком подбородок, княгиня жадно ловила каждое слово оружейницы.
          – Сестрёнка, это победа. – Она выпрямилась, хлопнув себя по колену. – Она твоя!          Смилина поморщилась, наполнила чарки. Счёт им она уже потеряла.          – Ну, чего ты? Чего кислишь? – Изяслава настойчиво заглядывала ей в лицо с живым, восторженным светом в глазах. – Когда женщина говорит такие слова… Ну… Я не знаю, какой дубиной надо быть, чтобы не понять, что она отвечает взаимностью. Сестрёнка, говорю тебе, как на духу: она – для тебя! Возьми ты эту певчую пташку своими добрыми, горячими руками, прижми к своей могучей груди… Ну, ты знаешь, что делать дальше.
          Нутро Смилины точно кипятком обварило.          – Горлинка – не такая, – глухо и хрипло сказала она, отодвигая чарку. – Не могу я её просто так… взять.
          Изяслава хлопнула себя по другому колену, фыркнула, щёлкнула оружейницу по лбу.          – Ох ты ж… Ну, сестрёнка, ну, ёлки-палки! Думай хоть немножко головой своей… гладенькой. – Княгиня потёрла пальцами череп Смилины, словно проверяя это свойство. – Я ж не об этом. Северная Звезда – это же… Чудо чудное, свет пресветлый, нежность голубиная. Её можно взять только в жёны. И никак иначе.
          – А ты думаешь, я могу, государыня?! – Смилина припечатала ладонь к столику так, что обе чарки и кувшин подпрыгнули. – Глядя вот на это всё, – она обвела взмахом рукикартины на стенах, – я даже думать не могу об этом.
          Изяслава окинула взглядом стены, посерьёзнела, в её глазах проступила грусть – точно лист упал на тёмную осеннюю воду. Вздохнув, она вложила в руку оружейницы полную чарку.
          – Давай… За Свободу. За княжну Победу. Пусть ей будет сладко и отрадно в светлых объятиях Лалады.          Они выпили, и некоторое время в мастерской звенело молчание. Наконец Изяслава нарушила его.          – Сестрица, я уверена: она не хотела бы, чтобы ты запирала своё сердце на замок и доживала свои дни в тоске и одиночестве, вечно оплакивая её. Не такая она была, чтоб желать тебе сей печальной судьбы.
          – Да, она говорила об этом. – Смилина закрыла глаза, а в ушах звенело: «Ладушка, ежели из нас двоих меня не станет раньше…» И родные степные глаза, и высокие скулы, и озорная улыбка – всё воскресало перед её мысленным взором, и невозможно было это ничем вытравить, ничем заглушить и уничтожить. Княжна Победа оказалась непобедимой и в её сердце.
          – Ну так что же ты?          Рука Изяславы тронула оружейницу за подбородок, потеребила ухо. Смилина открыла глаза и встретилась с тёплым взглядом княгини.          – Я не могу её забыть, – дохнули её губы. – Не могу предать.          Изяслава покачала головой.          – Тебя никто не просит забывать… Это не предательство! Любовь к ней останется в твоём огромном сердце. – Белогорская правительница мягко, по-родному приложила руку к левой стороне груди Смилины. – Она никуда не денется, просто туда добавится ещё одна, места хватит. Сколько лет ты уже вдовствуешь?
          – Сбилась со счёта. – Смилина скользила взглядом по стенам, и Белые горы смотрели на неё с них, запечатлённые кистью Свободы во всей их величественной, белоглавой, окрыляющей красе.          – Вот и я о том же, родная. Вот и я о том же. Выпьем ещё. – Изяслава взялась было за кувшин, но спохватилась: – А чего это мы без закуски?
          Смилина устало сморщилась, махнула рукой:          – Ай…          – Нет, ну как же! – не согласилась Изяслава. – Надо. Хотя бы для приличия надо. – Она подошла к двери, выглянула, подозвала кого-то. – Эй, голубушка… Принеси-ка нам чего-нибудь съестного, да живенько.
          Вскоре вошла дружинница с подносом, полным снеди.          – О, вот это – другое дело! И сразу стало веселее. – Княгиня взяла у неё поднос, кивком отпустила. – Благодарю. Ступай.
          Она впилась белыми зубами в блин с солёной рыбой, а Смилине было не до еды. Хотелось напиться до бесчувствия, но наверху сидела семья, главой которой она всё ещё являлась. Стыда не оберёшься. Смилина зарычала и опрокинула в себя полную до краёв чарку, тоже отправила в рот блин.
          – Правильно, сестрица, давай, кушай, – одобрительно кивнула Изяслава. – А то нахрюкаемся тут с тобой на пустой желудок-то.          – Это кто тут нахрюкаться собрался? – раздалось вдруг.          В мастерскую вошла Надежда, сверкая синими очами и лукаво, и вместе с тем грозно – горячая смесь, от которой по жилам вместе с хмелем начинал струиться ещё и весёлый, игривый жар влюблённости. С годами правнучка оружейницы стала только лучше, расцвела в полную силу. Учтиво поклонившись Смилине, она остановилась перед супругой.Изяслава сразу усилием воли сделала трезвое лицо.
          – Никто не собрался, козочка моя. Мы как раз закусываем, чтобы этого не случилось, – сказала она, нежно привлекая жену к себе.          – А ну-ка, ладушка, посмотри мне в глаза. – Надежда присела к ней на колени, взяла за подбородок. – У… Да вы тут, как я посмотрю, уже… хорошие.
          – И вовсе нет, моя горлинка. – Изяслава, изо всех сил стараясь смотреть непогрешимо честными, ясными глазами, поцеловала жену в плечико. – По-настоящему «хорошей», как ты выразилась, ты меня ещё не видела ни разу за всю нашу с тобой жизнь. В последний раз я хорошенечко так надралась в лоскуты, когда мы с твоей прабабушкой смешалисвою кровь и стали названными сёстрами. Вон, сестрица Смилина не даст соврать… С нею мы как раз и пили.
          – Было дело, – усмехнулась оружейница.          – Вот. Тогда-то я, радость моя, была такой хорошей, что меня из-за стола выносили. Сама я этого, конечно, не помню – это мне потом рассказывали. А тут у нас – пустяки. – Изяслава нежно завладела рукой супруги, чмокая унизанные кольцами пальчики. – Мы со Смилиной долго не виделись, нам надо о стольком поговорить! Давай, солнышко моё ясное, ступай… Мы тут ещё немножко побеседуем и придём. Скоро. Обещаю.
          Крепкий чмок в губы – и княгиня ласково спровадила жену со своих колен. Та в дверях обернулась и очаровательно погрозила пальцем.
          – Ты ж моя радость! – белозубо хохотнула ей вслед Изяслава. И добавила, обращаясь к Смилине: – Вот, сестрёнка, каково оно – без жены-то. Напьёшься ты – и даже пальчиком погрозить некому.
          Ещё несколько чарок быстрыми пташками опрокинулись им в рот; Изяслава втянула ноздрями воздух, дрогнула тяжелеющими веками. Взор её уже слегка подёрнулся туманом:она начинала хмелеть.          – Ну, что? Что ты думаешь о Горлинке? – кладя руку на плечо оружейницы, решительно спросила она.
          – Нейдёт она у меня и из головы, и из сердца. – Смилина уже сдалась, устало растекаясь киселём, и только локоть, которым она оперлась о верстак, кое-как поддерживал её.
          – Ну, тогда будем тебя спасать, – заявила княгиня, запихивая в рот последний блин и вытирая жирные пальцы о край полотняного чехла на верстаке.          – Что это ты задумала, государыня? – Смилина насупила отягощённые хмелем брови. Каждая из них весила, как удлинённый меч.
          – Весной узнаешь. Пойдём в трапезную, а то несдобровать нам. Уфф! – Изяслава потёрла руки, встряхнула головой, пытаясь взбодриться и немного протрезветь.          Слова княгини упали в сердце оружейницы, зацепились крючком. С Масленой седмицы покатились деньки блинами, задышало небо весенним духом, показались на проталинках первоцветы. Чистым покрывалом обручённой невесты сиял на солнце тающий, проседающий снег, и снились Смилине сны странные, волнующие. Обедала она теперь дома, а после всегда ложилась отдыхать на часок, чтобы потом браться за работу с новыми силами. Прикорнув так однажды, угодила она на север – прямо к сосне-бабушке, ветви которой сникли под тяжестью снега. В её родных местах уж весна расцветала, а в северных землях ещё выли вьюги, колол и давил мороз. Обняв холодный ствол, Горлинка прильнула к нему, и ветер трепал её чудесные волосы. Жаром расплавленного золота облилось сердце Смилины.
          «Милая…» – Оружейница шагнула к певице, желая оторвать её от дерева, прижать к груди и отогреть.
          Горлинка, окоченевшая и словно ничего не понимающая от тоски, смотрела на неё застывшими в синие ледышки глазами.          «Пташка моя, родная моя, – шептала Смилина, поднимая и согревая её в своих объятиях. – Скажи хоть словечко мне!»          Белые, заледеневшие пальцы коснулись её щеки.
          «Я уж думала, ты никогда не придёшь…»          «Прости меня, Горлинка, прости, – бормотала оружейница, щекоча губами её колючие ресницы, обмётанные инеем. – Не могла решиться, боролась с печалью своей, с сердцемсвоим».          «Не бороться с сердцем следует. Его слушать надобно. – Пальчики певицы белыми зимними бабочками касались губ Смилины, и та пыталась поцелуями вернуть в них ток тёплой крови. – Скажи: любишь меня?»          «Люблю, радость моя запоздалая, весна моя последняя, – отпустила на волю тёплые слёзы своего сердца Смилина. Они не текли по щекам, но омывали грудь изнутри. – Люблю, песня моя светлая. Ничего с собою поделать не могу».
          Горлинка откинулась в её объятиях, ловя лицом мелкую пургу, жёсткую, как песок. Заструились солёные ручейки, прогоняя бледность стылых щёк, и румянец проступал проталинками, дышал весной. Запорхали золотые бабочки, и окутала старую сосну весенняя круговерть… Тепло вдруг стало вокруг, подняли головки подснежники, и ярким лучиком зазвенел смех северной кудесницы, пробуждая землю от зимнего небытия.
          Смилина пробудилась, полная его отголосков, и долго не могла опомниться. Лежачий камень сердца сдвинулся с места, и заструилась сверкающая вода, принося в пересохшую душу жизнь и процветание.          А их со Свободой яблоня опять распустилась. Смилина думала: не переживёт она эту зиму, ан нет. Её узловатые, искривлённые, мозолистые ветви покрылись сначала серебристо-зелёной дымкой крошечных листочков, а потом к ним добавились розовато-белые шишечки бутонов. Прочие деревья уж цвели вовсю, а она запаздывала, но ей было простительно: возраст уж почтенный. Но вдруг начали опадать бутоны, так и не раскрывшись, и Смилина опечалилась. Повисло сердце в груди, похолодело: неужто оттого, что она Горлинке в любви призналась, чахнуть стало их с княжной Победой памятное дерево?

0

14

– Прости меня, ягодка, прости, – шептала оружейница, гладя шершавый ствол и пытаясь вливать в него свет Лалады. – Я не должна была… Мне не следовало впускать её в сердце. Не умирай, прошу тебя!
          Но нераскрытые цветы усыпали землю под яблоней. Мрачная, убитая горем оружейница хотела отказаться от приглашения княгини на весенний пир в честь Лаладиных гуляний, но Изяслава и слышать не желала.          – Не хочешь идти на праздник – праздник сам придёт к тебе, – сказала она.
          – Не могу я, государыня, – угрюмо проронила Смилина. – Наша яблоня цветы сбросила…          Брови княгини нахмурились.          – Постой… Ты про ту самую яблоню говоришь, под которой Свобода…          – Да. – Смилина покривилась, оскалом сбрасывая колкую близость слёз. И добавила, спохватившись: – Прости, что перебила, государыня.
          – Брось, сестрица. Пустые учтивости. – Руки Изяславы легли на плечи оружейницы, а в глазах проступило серьёзное, тёплое участие.          Они вместе подошли к дереву. Яблоня совсем лишилась цветов, и не только не приходилось говорить о каком-либо урожае, но и сама её жизнь стояла под вопросом. Изяславас болью хмурилась, играла желваками на скулах. Приблизившись к яблоне, она обняла ствол, подняла взгляд к кроне.
          – Ну что ж ты, Свобода, – молвила она, грустно улыбаясь и лаская ствол, точно стан женщины. – Не огорчай нас так, милая.
          – Это всё оттого, что я Горлинке сказала, что люблю её, – проговорила Смилина.          – Нет, нет, сестрёнка, – уверенно возразила княгиня. – Тут что-то другое. Я, кажется, знаю, что может помочь.
          – Что? – встрепенулась Смилина.          Изяслава лукаво заблестела улыбчивыми искорками в глазах.          – А вот для этого тебе, родная, придётся впустить в свой дом веселье и молодость, – сказала она. – Готовь угощения.
          Праздник, который оружейница так не хотела принимать у себя, всё же обнял крыльями её сад. Юные девушки-невесты и кошки-холостячки плясали под его сенью, и на глазаху гостей даже сложились несколько пар. Смилина сидела мрачная, мало ела и много пила, а Изяслава толкала её локтем в бок:
          – Ну, сестрёнка, ну… Улыбнись хоть немножко.          К середине гулянья пожаловали новые гостьи – северянки. Семейство Гремиславы, блестя золотым шитьём богатых кафтанов и плащей, вступило в сад, и сердце оружейницызастыло птицей на лету: опираясь на руку сестры и подметая дорожку кончиками перевитых жемчужными нитями волос, к ней шагала Горлинка. На ней был белый наряд, шитыйсеребром, а на голове сиял свадебный венец с подвесками, усыпанный ослепительными «алмасами».
          – Тут, как я погляжу, ладушки-суженые друг друга находят? – молвила с поклоном Гремислава. – А у нас тоже невеста есть.          Невеста эта, опять смущённая множеством народа вокруг себя, смотрела затравленно, вжимая голову в плечи, но убежать не пыталась – и то ладно. Изяслава встала из-за стола и подошла к ней.
          – Приветствуем тебя, Северная Звезда, – торжественно молвила она. – Ты сегодня – как сама весна: светлая, прекрасная.          С этими словами княгиня проникновенно облобызала обе руки Горлинки, низко склонившись над ними.
          Певица не смотрела ей в глаза, но уголки её губ дрогнули в попытке улыбнуться. Она держалась, как могла, стараясь быть учтивой, даже изобразила поклон. Изяслава, взяв её легонько под локоть и блестя плутовато-ласковой улыбкой, повернулась в сторону оружейницы:
          – А посмотри-ка, кто тут по тебе истосковался, света белого не видит!..          Сердце Смилины с первого мига появления Горлинки стучало, билось птицей в клетке, но лицо застыло серой каменной маской. Наверно, его выражение испугало и огорчилопевицу, потому что её готовая расцвести улыбка угасла.
          – Она не рада мне, – проронила Горлинка еле слышно, отворачиваясь.          – Не пугайся. Поверь мне, она рада тебя видеть, – сказала Изяслава, одной рукой учтиво сжимая её пальцы, а другой обводя сад. – Но у неё есть причины хмуриться сегодня. Посмотри вокруг, и ты сама своим чутким сердечком всё поймёшь.
          Лиловатая синь очей крылато распласталась внимательным, всеохватным поиском – так коршун бросается на добычу, так воин устремляется на врага, дабы изничтожить его, не допустить на родную землю. Остановив взор на дорогом сердцу оружейницы дереве, Горлинка спросила:
          – А почему эта яблонька не цветёт?          Смилина поднялась из-за стола и подошла.          – Эту яблоньку мы со Свободой сажали вместе, – молвила она. – И Свобода сказала мне: «Пока ты помнишь и любишь меня, она будет жить». Наверно, я что-то сделала не так… И она этой весной зачахла, сбросив ещё не распустившийся цвет.
          Горлинка подняла к веткам ласковый взор.          – О нет, твоя любовь жива. Её просто нужно напитать новыми силами.
          Сад зашелестел, откликаясь на волшебную музыку, что коснулась внутреннего слуха всех гостей, а преобразившаяся Горлинка поплыла к яблоне белой лебёдушкой. Она протянула к дереву гибкие руки, и с её ладоней вспорхнули золотые бабочки – множество бабочек. Они окутали крону мерцающим облаком, а сердце Смилины упало в чистую, грустно-ласковую волну песни.
                 Спи, моя ладушка, тихой зарёй.          Светлая речка журчит под горой,          Травы стрекочут, густеет туман,
          Мёд созревает – прозрачен, духмян.          Спи, моя ладушка: жизнь позади.          Сомкнуты очи и тихо в груди.          Падает, кружится яблони цвет,          Холодом дышит весенний рассвет.          Спи, моя светлая: неба покой          Поднят лазурным шатром над тобой.          Сосен бессонных стоит караул,
          Спи, моя лада: и ветер уснул.          Ночь вышивает мне чёрный кафтан,          Месяцем скроен и звёздами ткан,          Блеском снегов мои кудри полны,          Вьются узором о ладушке сны.          Спи, моя ясная: в вешней волшбе          Льётся бессмертная песнь о тебе.
                 Это был погребальный плач, но звучал он как нежная колыбельная. Никто не удержал слёз, даже Изяслава: княгиня вскидывала подбородок, стискивала челюсти, но её глазанеумолимо наполнялись влажным блеском. А Смилина, застывшая в немом рыдании, хотела лишь об одном спросить певицу: откуда она брала эти слова, каждое из которых оружейница сама бы спела для Свободы, если б умела их так искусно, так проникновенно подобрать? Не из её ли собственной души почерпнула северная чародейка эти до сердечного жара точные слова, лучше которых даже сама Смилина не смогла бы ничего придумать? Откуда Горлинка знала про холодный рассвет, про яблони цвет?..
          Но самое главное чудо происходило у всех на глазах: среди яблоневых листьев рождались заново бело-розовые шишечки бутонов, сначала крошечные, едва заметные, но постепенно они росли и распускались цветами. Горлинка окутывала дерево своим целительным голосом, и на её раскрытые ладони упало несколько лепестков. Умолкнув, певицаокинула яблоню любящим, мудрым взором и улыбнулась ей – по-настоящему, лучезарно и широко. Они стояли друг напротив друга – целительница с чудесными волосами и спасённое ею дерево, окутанные порхающим весенним облаком бабочек.
          – Горлинка… Как тебе удалось это чудо, светлая моя, прекрасная моя волшебница?.. – Слёзы наконец покатились и по суровым щекам Смилины, и она коснулась пальцами шелковистых молодых щёчек певицы.
          Ответ был прост и чист, как утренняя заря:          – Я просто люблю тебя. Тебя и всё, что любишь ты сама. – Пальцы-бабочки щекотно касались могучих рук оружейницы, щека Горлинки прильнула к её ладони. – Не бойся сказать мне то же самое. Она, – Горлинка указала взором на яблоню, покрывшуюся густой душистой пеной цветов, – не будет против.
          Что могла сказать и сделать Смилина? Она поймала влажный, сверкающий и искрящийся улыбкой взор Изяславы и по движению её губ угадала:
          – Ну же, сестрёнка, давай…          Осторожно, как маленького птенчика, сжимая в своей руке тёплую ручку Горлинки, оружейница обратила взгляд на родных – дочерей, внучек, правнучек, праправнучек, сестру Драгоилу и её семейство.
          – Дорогие мои, вижу удивление в ваших глазах, – начала она. – Прошлым летом на семейном празднике у моей ученицы Гремиславы я увидела эту кудесницу – и навек пропала в её синих очах, утонула в её дивном голосе. Свободу я не забыла и никогда не забуду, она всегда будет жива в моём сердце. Но, как оказалось, там есть ещё много места – хватит и для вас всех, и для этой звонкоголосой пташки. Я противилась этому, сомневалась, мучила и себя, и её – заставила её томиться в ожидании. Но сегодня я не побоюсь признаться при всех вас, а ежели надо будет, повторю тысячу раз: я люблю её. И хочу спросить кое-что… Горлинка, ты станешь моей женой?
          Лиловато-синие очи, в которых отражалось всё весеннее буйство цветущего сада, затрепетали ресницами и закатились – Смилина едва успела подхватить Горлинку на руки. Изяслава, поднявшись из-за стола, со смехом сказала:
          – Поверьте мне, дорогие гости, это означает «да». Вот ради таких дней, как этот, и стоит жить! Наполните же кубки – за это надо пить. И пить много и основательно!
          А Горлинка, на руках у Смилины открыв глаза, прошептала:          – Я твоя, моя ладушка. С первой встречи – твоя. Я ещё до своего рождения была твоя. Сделай мне колечко.          – Сделаю, моя милая, – тихонько засмеялась оружейница, прильнув поцелуем к её лбу.
          Трепещущие розовые губы Горлинки потянулись к ней, и Смилина не посмела отказаться от этого подарка – поцеловала их со всей нежностью, которая тихо расцветала в обновлённом, как яблоня, сердце.
          Дабы соблюсти все приличия, Смилина попросила у присутствовавших на празднике северянок руки Горлинки. И Гремислава, и её седовласая родительница-кошка были счастливы такому повороту событий и тотчас же дали своё согласие. Будущие родственницы обменялись сердечными рукопожатиями и поцелуями. Сговор состоялся.
          К ним подошла Изяслава с кубком в руках.          – Прекрасная наша Северная Звезда! – обратилась она к Горлинке. – Мы можем сегодня услышать тебя? Быть может, в этот счастливый день ты порадуешь нас своим волшебным голосом?
          Горлинка, по своему обыкновению, отводила взор от глаз собеседницы, но её лицо сияло тихим внутренним светом. Улыбаясь, она мягко кивнула.          И снова гости попали под сказочные чары её голоса. Северная Звезда сегодня удивляла всех своим весельем: с её уст полились и застольные, и плясовые песни, коих она знала несметное множество, а половину из всего спетого сложила сама. Она пошла в пляс, а следом за нею не усидели за столами и гости. Взмахнула певица-чародейка правымрукавом – и посреди сада раскинулся пруд, взмахнула левым – и по нему поплыли волшебные лебеди… Красиво и зажигательно плясала Горлинка с Изяславой, а княгиня пожирала северную певунью таким восторженно-влюблённым взором, что Смилине стало впору ревновать. Ни на миг не смолкала песня, пламенно звенела музыка, и от прямого стана и горделиво вытянувшейся шеи Горлинки невозможно было отвести взор. Она была ошеломительной, нездешней, неземной красавицей. Её краса окутывала трепетом золотых крылышек, накрывала душу восхищением и нежностью, заставляла упасть на колени в порыве преклонения. Северная Звезда покоряла, влекла за собой, очаровывала, брала в ласковый, синий плен своих очей всякого, кто внимал ей. И сегодня она открылась Смилине с новой стороны. Охмелевшая от счастья оружейница не выдержала и пустилась в пляс, а потом просто схватила избранницу на руки и принялась кружить, а та рассыпала вокруг солнечные блёстки своего смеха.
          «Весна моя» – так Смилина называла свою необыкновенную невесту, а вскоре и супругу. И было ей отчего так Горлинку звать: душа оружейницы словно наполнилась птичьим гомоном и цветением садов, ожила, раскинула крылья. Знала Смилина: это – её последняя весна, последняя любовь, и тем сильнее, тем слаще, нежнее и отчаяннее она любила. Время до свадьбы пролетело словно в нескончаемом искрящемся хмелю, а в кузне оружейница сворачивала горы. Ещё никогда ей не работалось так хорошо, так огненно, так сладостно и страстно.
          Свадьбу сыграли в золотую осень. Солнышко будто радовалось их счастью и подсушивало землю, озаряя яркий наряд Белых гор, а дождиков перепадало мало. Это было медовое бабье лето, затянувшееся до середины осенней поры. Возвращаясь домой к обеду, Смилина слышала в доме льющийся, непобедимый голос жены: Горлинка хлопотала по хозяйству, а песня помогала ей сохранять спину прямой. И готовила, и шила она чудесно, каждое дело сопровождая волшебной песней.
          – У тебя горлышко не устаёт, пташка моя сладкоголосая? – удивлялась Смилина.          – Нет, моя лада, я целый день могу петь, – отвечала Горлинка, согревая её лучистым взором.
          А около дома частенько собирались восхищённые слушательницы, заполняя собою сад. Всё Кузнечное обожало молодую супругу Смилины, а она как будто стала меньше дичиться и бояться больших скоплений народа. Правда, после нескольких таких оживлённых дней она уставала и пряталась в опочивальне или светёлке. В дни отдыха она много спала, и Смилина старалась не тревожить её.
          Супружеской жизни мешала скованность Горлинки. Она стеснялась своего изъяна и даже раздеваться не хотела при Смилине. Оружейница, быть может, и согласилась бы оставить её в качестве жены-дочки, детское личико Горлинки тому способствовало, но её волшебный голос затронул в ней уже заснувшие было струнки телесной чувственности.
          – Ты желанна мне, звёздочка моя, – убеждала она ласково.
          – Как можно желать горбунью? – с горечью отворачивалась супруга.          – Я не вижу твоего изъяна, – шептала Смилина, завладевая её рукой и покрывая поцелуями каждый пальчик. – Потому что на старости лет умудрилась влюбиться вдребезги. Я уже начала забывать, что это такое – женщина на моём ложе… Но ты мне напомнила. И ежели тебе это так важно, то… Пой, моя красавица. Пой!
          И заструилась песня, с каждой строчкой которой Горлинка преображалась. Она пела, а Смилина покрывала поцелуями её распрямившуюся спинку и играла тяжёлым белым золотом её волос. Руки оружейницы стали слишком жёсткими для любовных ласк, и она ублажала каждый вершок тела супруги ртом. Пока Горлинка пела, Смилина не могла целовать её в губы, но ниже тоже было много прекрасных местечек для поцелуев. Например, трогательные ямочки под ключицами.
          – Ой, я не могу петь, ты меня щекочешь, ха-ха-ха! – ёжилась супруга, и её смех раскатывался серебряными колокольчиками.          Смилина и сама смеялась. Самое жаркое, самое влажное и сладкое местечко для поцелуя она уже выбрала. Но перед проникновением она долго щекотала там кончиком языка, доводя Горлинку до смешливого исступления. Супруга не пела, она хохотала колокольчиком, но горб не возвращался.
          – Похоже, смех для тебя – такое же лекарство, как и песня, – заметила Смилина.
          В заветный миг проникновения Горлинка ахнула и выгнулась, чего никогда не смогла бы сделать с горбиком. Так нашлось третье «лекарство».          Изяслава нередко наведывалась к ним в гости, и Горлинка пела для неё – много и с удовольствием. Гости её всегда напрягали, но княгиню она искренне полюбила и радовалась её посещениям. Впрочем, Изяславой нельзя было не плениться: её смешливое, напористо-жизнелюбивое обаяние так и окутывало, так и подхватывало в объятия. С кошачье-изящной обходительностью она выказывала Горлинке своё восхищение – всегда изысканно, учтиво, не переходя границ. На княжеских приёмах Смилина бывала в основном без жены: если к жительницам Кузнечного Горлинка привыкла и не боялась, даже когда те собирались целой толпой, то множество гостей в малознакомом месте действовало на неё гнетуще. По этой причине Изяслава, желая услышать её пение, сама навещала дом Смилины.
          – Пусть будет так, как тебе удобнее, милая Горлинка, – говорила она. – Твоё удобство для меня превыше всего.
          Однажды во время такого посещения Горлинка была особенно весела, пела с задором и искоркой в очах, чем безмерно восхитила княгиню и её дружинниц. Они просили её петь ещё и ещё, и она не могла им отказать. Смилину снедало беспокойство за супругу – не утомит ли её пение с такой самозабвенной отдачей; ещё вчера Горлинка устало пряталась от всех в сумраке опочивальни, но к приходу Изяславы взяла себя в руки, принарядилась и вышла. И тревога оружейницы оказалась не напрасной. Горлинка вдруг посреди песни зашаталась, её голос дрогнул и оборвался. Изяслава вскочила и первая бросилась к ней.
          – Горлинка, что с тобою? – Княгиня подхватила певицу и передала из рук в руки обеспокоенной Смилине. – Сестрица, твоей супруге нездоровится?
          Смилина отнесла Горлинку в опочивальню и уложила. Склонившись над нею, оружейница всматривалась в болезненно побледневшее, утомлённое лицо жены. Рука Горлинки покоилась на животе, а в очах проступало тёплое умиротворение, и сердце Смилины ёкнуло в радостной догадке.
          – Счастье моё, ты…          – Да, – прошелестели улыбающиеся губы Горлинки. – Иди, успокой государыню: она так встревожена за меня…          Покрыв её лицо, шею и руки бестолковым градом поцелуев, Смилина на подкашивающихся ногах побрела к княгине. Та расхаживала в трапезной из стороны в сторону, а завидев оружейницу, тут же кинулась к ней. Впрочем, вид у неё был не встревоженный, а радостно-лукавый, с узнаваемыми шальными искорками в зрачках.
          – Ну, что? Поздравлять тебя? – подмигнула она, встряхивая Смилину за плечи. И разразилась своим звучным, сердечным смехом: – Ну, ну, сестрёнка, ты как будто в первый раз… У меня жена тоже в обмороки падает, когда дитя понесёт. А у тебя сколько дочек? Привыкнуть уж можно и не пугаться так!
          – Да я что-то не припомню, чтоб Свобода падала без памяти, – почесала Смилина в затылке.
          Её и в самом деле охватила первозданная радость, словно она вернулась в свои молодые годы. Уже почти забытое чувство тёплого, котёнком жмущегося к сердцу комочка наполняло её, пощипывая глаза близостью счастливых слёз. По поверью, одна родительница носила в себе тело ребёнка, а вторая – его душу, которая ютилась в ожидании рождения именно у сердца.
          – Предлагаю по такому случаю налиться по самое горлышко! – Княгиня игриво ткнула Смилину кулаком в бок.
          – Ой, государыня, не соблазняй! Не те уж мои годы, – с усмешкой стала отнекиваться оружейница.          – Что, боишься, что перепью тебя? – подначивала Изяслава.          – Да ничего я не боюсь, – хмыкнула Смилина. – Я и сейчас тебя в этом деле обойду, как дитя. Просто ежели мы пить-гулять тут начнём, как бы это Горлинку не обеспокоило…
          – Нет, Горлинку мы обременять не будем ни в коем случае, – сразу посерьёзнела княгиня. – Ей это сейчас ни к чему. Хм, как дитя, говоришь? Ну-ну, поглядим! – Изяслава прищурилась с шутливым вызовом. И тут же её лицо озадаченно вытянулось: – Так, а ведь у меня-то супруга тоже – того… В тягости. Едрёна кочерга! Что ж делать-то? Сестрицы! – обратилась она к дружинницам. – У кого из вас жена не беременная? К кому можно пойти?
          Свой дом для весёлой попойки могли безоговорочно предложить пятеро из присутствующих, у остальных были разного рода стесняющие обстоятельства. Кинули жребий, и выпало идти к Молчане – русоволосой и сероглазой Сестре, оправдывавшей своё имя. Говорила она действительно немного, но чётко и по делу, а пила лихо и могла «принять на грудь» много. У неё Смилина с Изяславой и устроили новое состязание. Сначала отправились на охоту и добыли двух кабанов и оленя; жарить их решено было под открытым небом во дворе. Когда все были уже основательно «подогретые», случилась неприятность: Изяслава, склонившись над костром, подхватила себе на косу прожорливые язычки пламени. У дружинниц косы были заколоты в узел на время жарки мяса, а княгиня проявила беспечность, за что и поплатилась. Волосы вспыхнули мгновенно, запахло палёным. Воды поблизости не оказалось, а жаропрочными руками обладала только Смилина. Она и спасла Изяславу от ожогов: ухватив и натянув горящую косу, она откромсала её ножом у самого основания. Потрясённая княгиня вцепилась пальцами в оставшиеся волосы, а потом повалилась на траву с хохотом.
          – Поделом мне! – вскричала она. – Ох я, растяпа…          Перед нею остановилась хозяйка дома.          – Государыня моя! Не печалься. Смотри.          Без лишних слов Молчана освободила свою косу из сеточки и отрезала её ножом для мяса.
          – Ах ты ж… Родная моя, ну зачем же?! – воскликнула Изяслава, бросаясь к ней.          – У меня в доме с тобою случилась сия беда – я с тобою её и разделю, – сказала Молчана кратко.          – Ох… Сестрица, ну ты-то тут при чём? Я сама виновата! – схватилась Изяслава за голову.
          Однако порыв Молчаны заразил и остальных дружинниц.          – Государыня, мы – с тобою.          Одна за другой они принялись безжалостно резать себе косы, бросая их в огонь. Изяслава расчувствовалась до слёз, обняла всех. О том, чтобы Смилина присоединилась к всеобщей стрижке, и речи не шло: о необходимости для неё носить косу в знак единения с Огунью все знали.
          Впоследствии и остальные Старшие Сёстры не остались в стороне, расставшись с длинными волосами по образу и подобию повелительницы, а кошкам из своих младших дружин повелели остричься ещё короче. С той поры и пошёл этот обычай, распространившись на все Белые горы: дочери Лалады отказались от длинных кос, оставив это белогорским девам. А в воинских дружинах сложились свои правила: чем ниже положение кошки, тем короче стрижка, лишь княгине можно было отращивать волосы ниже плеч. При Лесияре строгости стало меньше, она разрешила кошкам носить волосы любой длины – лишь бы не мешали работать или нести воинскую службу; впрочем, обычаи в целом сохранялись ив её правление – с небольшими отступлениями.
          Но всё это было позже, а в тот день Смилина с Изяславой назюзюкались в стельку: отметили скорое пополнение в семействе оружейницы и оплакали волосы княгини. Впрочем, последнее глубокой скорбью не отличалось, Изяслава смеялась над собой, а вот поступок дружинниц оценила высоко.
          – Родные мои… Ну, право же, не стоило, – обнимая их за плечи, растроганно говорила хмельная повелительница.
          – Как ты, государыня, так и мы, – отвечали те ей торжественно. – Иной доли для себя не хотим.          В состязании снова победила Смилина, защитив своё звание «неупиваемой» (по созвучию с «неубиваемой»), которое было ей присвоено после того памятного пира, когда они с Изяславой связали себя узами сестринства. Оружейница, как единственная оставшаяся на ногах, и разносила потом по постелям сражённых могучим хмелем Сестёр во главе с княгиней.
          Смилине очень хотелось снова ощутить грудью детский ротик, но, увы, молока у неё больше не было: видно, годы брали своё. Когда родилась Вешенка, кормить её пришлось Горлинке, но светлое чудо единения со своей кровинкой оружейница всё равно испытывала. Баюкая дочку на руках, Горлинка тихонько пела, а Смилина в это время заключала в объятия их обеих.
          – Пташки мои, ягодки мои, – с нежностью шептала она, целуя то жену, то уснувшую у неё на руках малышку.          Их тихое счастье продлилось недолго. Когда Вешенке сравнялось три года, Горлинка начала впадать в странное состояние полной отрешённости: она не отвечала на обращённые к ней слова, подолгу сидела у окна, покачиваясь из стороны в сторону, а кормить её приходилось с ложечки. Такие «провалы» случались примерно раз в месяц и продолжались несколько дней. Приходя в себя, она рассказывала о чудесном мире, в котором ей было легко, светло, просто, где она наслаждалась каждым мигом бытия.
          Со временем приступы удлинялись. Горлинка могла выпадать из действительности на две-три седмицы, но во время просветления вела себя, как прежде – пела, хлопотала по дому, возилась с дочкой. Глаза Вешенки рано стали грустными: она понимала, что с её матушкой не всё в порядке.
          – Возвращайся поскорее из своего прекрасного мира, – просила она, кладя головку на колени Горлинки. – Мы с матушкой Смилиной скучаем по тебе.
          Девочка сама брала безвольную руку матери и гладила ею себя по волосам… Та не отзывалась, словно на земле оставалось только её тело, а душа летала где-то очень далеко. Но она неизменно возвращалась, и их жизнь какое-то время опять текла по-прежнему.
          – Почему ты уходишь туда? – спрашивала Смилина. – Разве наш мир не прекрасен?          – Он прекрасен, моя лада, – с грустной улыбкой отвечала Горлинка. – И я люблю его. Но мне в нём тяжело дышать. А там… Там мне легко. Там я летаю, как птица. Я там счастлива. Плох тот мир только тем, что там нет тебя с Вешенкой. Я тоскую по вас… И возвращаюсь.
          Во время одного из затянувшихся приступов «отсутствия» Смилина отнесла Горлинку в Тихорощенскую общину и попросила о встрече с Верховной жрицей. Матушка Правдота приняла их у подножья Дом-дерева, на одной из скамеечек нижнего яруса. Тихорощенское солнце сияло короной на медово-русых волосах главной жрицы Лалады, отражалосьтёплыми искорками в её небесно-голубых очах, а её пальцы горьковато пахли хвоей и смолой, когда она коснулась лица Смилины в благословении. Сколько ей могло быть лет? И восемнадцать, и тысяча. На девичьем лице мягко улыбались седой вечностью нечеловеческие – божественные глаза. Величаво-спокойная, полная тихой мудрости и какой-то неземной, до мурашек пронзительной благости, Верховная Дева лишь на несколько мгновений заглянула в пустые, застывшие в глубинах небытия очи Горлинки, вздохнула и молвила:
          – Да, она здесь не в своём мире. Когда её душа покинет земное тело, я надеюсь, что она попадёт «домой» – туда, где ей будет хорошо и легко. А пока… она страдает среди нас, увы. Каждый день, прожитый здесь, причиняет ей боль. Это затмение рассудка – просто её защита от этой боли, от чуждого и грубого для неё мира. Всё, что ты можешь сделать для неё – это дарить ей любовь. Даже если со стороны кажется, что она не слышит и не понимает, это не так, поверь. Она чувствует всё.
          Односельчанки беспокоились, когда Горлинка подолгу не появлялась и не пела, и спрашивали Смилину о ней. Оружейница, хмурясь, отвечала:
          – Ей нездоровится.          Это было правдой, но на сердце Смилины висел холодным камнем груз тоски, словно она в чём-то обманывала соседок. Она не могла им объяснить, что происходило с Горлинкой: слова не находились, застывая глыбами где-то на полпути.
          От Изяславы состояние Горлинки скрыть не удалось, да и невозможно это было. На правах названной сестры Смилины и самой преданной поклонницы Северной Звезды она часто посещала Кузнечное – как тут спрячешься? Смилина рассказала ей всё и отвела в светёлку, где Горлинка сидела недвижимо, уронив руки на колени и глядя в одну точку. Изяслава, не сводя с певицы омрачённого печалью взора, присела перед нею, накрыла её руки своими.
          – Горлинка, – позвала она ласково и грустно.          Ответа не последовало – только взор, в котором раскинулась вся безбрежность северной зимы.
          – Верховная Дева сказала, что она, возможно, слышит и чувствует, только не может ответить, – вздохнула Смилина. – Её душа далеко – в том мире, который люб ей больше нашего.          Они долго стояли под яблоней, и Изяслава молчала, стискивая челюсти. Её взор туманился влагой.
          – Может, всё-таки неправильно всё это было, – размышляла вслух оружейница, поднимая глаза и щурясь от иголочек солнечного света, пробивавшегося сквозь крону самого дорогого ей в саду дерева. – И не надо было мне после Свободы опять брать супругу…
          Брови княгини дрогнули, сдвинулись. Солнечные зайчики зажигали её ресницы медовым золотом.          – Опять ты за своё, сестрица… Это было самое правильное, что только может случиться на свете. Просто Горлинка… она и впрямь нездешняя. Это хрупкое чудо, которое нужно оберегать. Твои руки – единственные, которым это под силу. Горячие и добрые. Можно мне на неё ещё раз взглянуть?
          – Государыня, тебе не нужно спрашивать разрешения. – Оружейница открыла дверь и пропустила княгиню вперёд.
          Снова Изяслава присела около Горлинки, заглядывая ей в глаза теперь уже с улыбкой. Медленно, прочувствованно запечатлев поцелуй на одной её руке, а после на второй,повелительница Белых гор коснулась губами лба певицы.
          – Я верю, что ты слышишь и чувствуешь, – шепнула она.          – Матушка всегда возвращается из своего мира! Её дом – здесь, с нами.          Это подбежала Вешенка. Прильнув к коленям Горлинки, она принялась быстро гладить ладошками руки матери, а Изяслава просияла ласковой улыбкой и подхватила девочку на руки.
          – Это что у нас за прелесть прелестная, а? – приговаривала она, чмокая малышку в щёчки. – Скучаешь по матушке?          – Да, – сказала Вешенка, потупив большие, не по-детски серьёзные глаза.
          Она отворачивалась от поцелуев, и губы Изяславы попадали ей в ушки и шею.          – Ну, прямо как моя козочка в юности! – мурлыкала-смеялась княгиня. – Вылитая Надежда! Такая же ломака. Не бойся, в губы целовать не буду. Ты своей суженой должна достаться нецелованной.
          Когда они прощались в саду, Смилине вдруг вспомнился обычай «второго отца», принятый в Воронецкой земле.          – Это хороший обычай, – сказала Изяслава, выслушав её просьбу. – Твои дети – мои дети, я тебе в этом клянусь. Но я думаю, ты и сама успеешь вырастить Вешенку.
          Они обменялись пожатием-поцелуем, обнялись. Изяслава добавила, крепко сжав плечи оружейницы:          – Прошу тебя только об одном: как только Горлинке станет лучше, дай мне знать. Я дорожу ею не меньше, чем ты… Я хочу снова взглянуть в её прекрасные глаза, полные нежности и жизни.
          – Хорошо, государыня, – кивнула Смилина. – Я оповещу тебя, как только она придёт в себя.          «Всё, что ты можешь сделать для неё – это дарить ей любовь», – сказала матушка Правдота. Даже когда казалось, что Горлинка ничего не слышит и не воспринимает, Смилина всё равно ласково разговаривала с женой, кормила её и мыла, бережно нося на руках, как дитя. Хотя в кузне работы никогда не становилось меньше, она старалась освободиться пораньше, чтобы побыть с семьёй. И её сердце разрывалось тысячей счастливых искорок, когда на подходе к дому она слышала льющийся из окна голос Северной Звезды: это означало, что Горлинка вернулась из своего «путешествия».
          А когда Горлинка «уходила», они с Вешенкой сидели вечерами в саду под яблоней вдвоём. Им оставалось только ждать.
                  *                 Двенадцать пластин были готовы. Смилина запечатала их в защитные кожухи на следующие тридцать лет. Помогавшая ей Гремислава утёрла пот со лба, а её глаза цвета мышиного горошка застилала пелена печали.
          – А может, сама ещё поработаешь, мастерица Смилина?          – Нет, Гремиславушка, вышел мой срок. Ты не кручинься, слёз не лей, лучше дело слушай…          Смилина рассказывала, что дальше делать с пластинами, сколько лет давать волшбе вызревать, а Гремислава слушала и кивала. Ей не нужно было объяснять дважды, она дело знала, всё понимая с полуслова. Не зря же Смилина считала её своей лучшей ученицей.
          – Моего века тоже не хватит, чтоб сей меч выковать до конца, – молвила Гремислава, выслушав указания. – Но ничего, мне есть кому доверить его. Обещаю тебе: клинок будет передаваться в нашем роду, покуда сам род жив.
          – Ну, вот и хорошо. – Оружейница коснулась плеча ученицы – впрочем, Гремислава уже давно сама была большой мастерицей.          Тепло руки Смилины сгустком светлой волшбы отправилось к сердцу северянки и отразилось в её лиловато-синих глазах.
          Шёпот Тихой Рощи теперь звал её каждую ночь до нежной тоски, до отрыва души от тела. Полянка вокруг выбранной Смилиной сосны вся покрылась душистым земляничным ковром: Тихая Роща всё знала, всё ведала. Любила оружейница эту ягоду за дух её щемящий, нежный, летний. Уж пять лет как упокоилась в дереве старшая сестра, Драгоила; теперь наставал черёд Смилины. Вешенка стала супругой Дунавы – молодой, но уже искусной и востребованной мастерицы каменного дела. Работы у Дунавы всегда было много: строились новые города, а старые росли и ширились. В любви жили они с Вешенкой, надышаться друг на друга не могли, а дом их – большой, добротный, построенный волшебными руками Дунавы – хранил тепло их крепнущей год от года любви. Прошлой весной родилась у них первая дочка – кошка.
          Но как уйти, как оставить хрупкое сокровище с нездешними глазами? Кто станет охранять его, беречь, лелеять? И хотела бы Смилина жить вечно ради Горлинки, и ныло её сердце, но сил день ото дня становилось всё меньше. Оружейница работала до последнего, держась за спасительную огненную пуповину, которая питала её силой земных недр, но всё чаще темнело в глазах, а руки опускались, отяжелевшие, скованные зовом сосен-сестёр.
          Не было работы – не было и жизни для Смилины.          Настал день, когда она не смогла поднять свой молот. Застучало, затрепыхалось сердце, захлёбываясь кровью, улетучился из груди воздух, и сникла оружейница на наковальню. Повисли плетьми её трудолюбивые руки, покрытые мерцающим панцирем огрубевшей кожи. Но домой она не пошла – просто сидела в кузне, впитывая её жар, её звуки, а ученицам и мастерицам помогала советом, подсказкой.
          – Ничего, ничего. Устала сегодня что-то, – говорила она в ответ на их обеспокоенные взгляды, улыбаясь одними лишь глазами.
          Лишь старшей дочери оружейница сказала правду, когда они вечером вместе покидали Кузнечную гору.          – Всё, моя родная. Отработала я своё. Принимай кузню во владение и распоряжение. А меня моя сосна в Тихой Роще уж заждалась. Пора мне к ней идти, покуда ноги ещё сами меня носят.
          Стиснула Владуша родительницу в объятиях. Смилина положила ей на голову отяжелевшую, слабеющую руку:          – Что поделать, дитятко… Матушка моя Вяченега уж там, сестрица Драгоила тоже, теперь и мой черёд пришёл. Всех нас своя сосна поджидает.
          Дома её, как всегда, ждала тёплая вода для умывания и чистое полотенце. Дочь зашла вместе со Смилиной – поддержать, помочь, подать, что нужно. Оружейница попросила:
          – Собирай всё семейство наше завтра на обед. Уж сама все хлопоты на себя возьми: у меня силы на исходе.          – Сделаю, матушка, – сказала Владуша.          Тихая печаль прозвучала в её приглушённом голосе, но держалась она правильно – как и следовало. В который раз согрелось сердце Смилины: значит, верно воспитала дочь.
          Горлинка витала в своём далёком мире. Не поблёкла её краса, не заиндевело белое золото её кос, но не откликалась она на зов. Может, так оно и лучше… Мысль о прощании тоскливым эхом отдалась в усталом сердце Смилины.
          Сон уже не шёл к ней, хотя усталость была велика. Всю ночь оружейница прощалась с любимой яблонькой, которая нынче расцвела пуще прошлых лет. Сидя под её душистой кроной на чурбаке, Смилина задумчиво взирала на звёзды, и чудилось ей, будто с небосвода подмигивала ей ласково и маняще светлая путеводная искорка – душа Свободы.
          За обедом собралась вся родня, и Смилина в последний раз всматривалась в дорогие лица. Смородинка прильнула к её плечу со слезами, и оружейница шепнула:
          – Не плачь, дитя моё. У тебя есть силы продолжать свой путь без меня.          А к другому плечу прижалась Вешенка – её лебединая песня, её последнее, самое красивое творение.          – Обещай, родная, взять матушку Горлинку к себе в дом. – Оружейница приподняла лицо младшей дочери, всмотрелась в полные слёз незабудковые очи. – Она – гостья из иного мира, душа у неё нездешняя, и тяжко ей будет без меня. Обещай, что вы с Дунавой станете беречь и лелеять её, как это делала я.
          – Мы обещаем, матушка Смилина, – прошептала Вешенка, обращая зовущий взор на супругу.
          Дунава приблизилась, опустилась на колени и облобызала руки оружейницы.          – Исполним волю твою, не сомневайся, матушка, – сказала она.          – Что ж ты, сестрёнка, всех собрала, а меня не позвала? – раздалось вдруг.
          На пороге трапезной стояла Изяслава – с блеском первого инея на висках и пронзительной светло-голубой печалью во взоре. Неизменная чернота её наряда не оттенялась даже вышивкой и была как никогда глубока и бархатна.          – Мне и не нужно было тебя звать, государыня. Твоё сердце само тебя позвало. – Хоть и наливалось тело тяжестью, но Смилина всё же поднялась навстречу княгине.
          Пожатие-поцелуй, нерушимое единство взглядов – и названные сёстры обнялись. Следом за княгиней подошла проститься Надежда с дочерьми. А Изяславу волновала судьбаСеверной Звезды:
          – Сестрёнка, а что Горлинка? Я могу взять на себя заботу о ней?          – Благодарю тебя, государыня. О ней позаботятся Вешенка с Дунавой, – улыбнулась Смилина с потеплевшим сердцем.          – Ты права, с родными ей будет лучше, – со вздохом согласилась Изяслава.
          Поддерживая Смилину под руку, она помогла ей дойти до светёлки, где Горлинка сидела у окна, по-прежнему погружённая в своё иномирное счастье. Хотелось бы Смилине услышать напоследок её дивный голос, согреться теплом её любящего взора, но так было лучше. Боялась оружейница от нежной жалости к супруге потерять тихорощенское спокойствие, которое уже простёрло над нею свои крылья. Опасалась она, что стоит упасть хоть одной слезе из любимых глаз – и она не сможет уйти, так и умрёт у ног Горлинки, не слившись с сосной.
          – Благодарю тебя за всё, весна моя, – шепнула Смилина, целуя супругу в лоб. – Мои сны в Тихой Роще будут о тебе.          К месту последнего упокоения её провожали двое – старшая дочь Владуша и Изяслава, как наиболее выдержанные, а со всеми прочими Смилина простилась дома. В Тихой Роще её уже ждали и встречали девы Лалады; они отвели её в подготовительный домик для отходящих на покой – уютный, деревянный, с золотистой соломенной крышей. Там пахломёдом и сосновой живицей, по стенам висели веники сохнущих душистых трав, а свет из оконца падал на купель, полную воды из Восточного Ключа. На лавочке белела свёрнутая чистая рубашка.
          – Позволь твоё оружие, – сказали девы. – Надобно оплести его льном.
          Древесная ткань не принимала «голую» сталь, потому для меча требовался растительный чехол. Изяслава отдала жрицам меч, с которым оружейница шла в бой за Белые горы, и те принялись ловкими пальцами опутывать его льняными стеблями.          Купель живительно обняла Смилину, и угасшие было силы обновились, а кубок воды из подземной реки с тихорощенским мёдом влил в неё светлый покой. К сосне она шла в приготовленной для неё сорочке, босая – по тёплой земле этого благословенного места, напитанного силой Лалады. За нею шествовали Изяслава с Владушей.
          На полянке сладко пахло земляникой, и Смилина улыбнулась. Знала сосна, чем её встретить, чем порадовать. Оружейница не удержалась – сорвала и бросила в рот несколько ягодок. С лёгкой душой она прижалась спиной к тёплому, как человеческая кожа, стволу и обратила полный нежности взор на двух дорогих ей женщин-кошек. Меч в льняномчехле поставили рядом с ней, также прислонив к сосне.
          Стоять было нетрудно: сосна будто притягивала её к себе. Из ствола вскоре показались зелёные нити, которые оплели Смилину поддерживающим коконом, оставив открытымтолько лицо. А из воздуха перед нею появлялись золотые бабочки, на своих крыльях принесшие ей хрустальный звон голоса Северной Звезды.
                 Спи, моя ладушка, тихой зарёй.          Светлая речка журчит под горой…
                 Губы оружейницы тронула улыбка, а веки неумолимо смыкала тёплая сосновая сила. Последнее слово сорвалось с её деревенеющих уст:          – Люблю…          *          Услышав голос матушки Горлинки, Вешенка помчалась в светёлку. Та стояла у распахнутого окна, раскрывая объятия солнечному весеннему пространству сада, а песня струилась с её уст легко, с молодой силой и чистой нежностью. Облако бабочек окутывало её золотым мерцающим трепетом. Крылатые существа утекали струёй в окно и исчезали в воздухе. Когда последнее слово отзвенело, бабочки возвратились к певице-кудеснице, принеся из тихорощенской тишины шелестящий вздох:
          – Люблю…          Этот вздох окутал Горлинку, заставив её в упоении обхватить себя руками и устремиться всем своим прямым станом вперёд.
          – Матушка, – сорвалось с уст потрясённой до сладких, горячих слёз Вешенки.          Горлинка обернулась с улыбкой, обняв дочь теплом взгляда.          – Будь счастлива, дитя моё. Моя любовь всегда будет с тобой. А мне пора домой…          Не пришлось Вешенке с Дунавой забирать Горлинку к себе… Взмахнув руками, словно крыльями, та рассыпалась в воздухе множеством золотых бабочек, которые порхающим облаком вылетели в окно, навстречу весне.
          *          Яблоня цвела, нежась в солнечных лучах. На земляничной полянке стояла в тихорощенском покое могучая сосна с человеческим лицом, проступавшим сквозь кору, а в саду собрались все белогорские девы её семьи. Взявшись за руки, они окружили яблоню и слились голосами в стройное, летящее к небу единство. Они пели «Колыбельную ладе»:
                 Спи, моя ладушка, тихой зарёй.          Светлая речка журчит под горой…                 Песня уносилась под чистый купол неба, а из душистого наряда яблони рождались, окружая дерево мерцающим облачком, золотые бабочки.

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Алана Инош "Повести о прошлом,настоящем и будущем" Книга 1.