Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Джастин Сарасен "Ведьма Сталинграда"


Джастин Сарасен "Ведьма Сталинграда"

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

http://s0.uploads.ru/t/nUqoO.jpg

Скачать в формате fb2   http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

В 1942 году, когда в результате «блицкрига» Германия почти поставила Советский Союз на колени, советские летчицы, совершавшие боевые вылеты по ночам на старых самолетах, не имея парашютов и радиосвязи, серьезно досаждали войскам Вермахта. Немцы прозвали этих летчиц «ночными ведьмами». Настя Дьяченко – одна из лучших среди «ночных ведьм». С другого конца света в Советский Союз за «горячим» военным материалом приезжает американская фотожурналистка Алекс Престон. Она становится свидетелем всех трудностей, которые приходится преодолевать советским женщинам. Их отчаянная храбрость и готовность к самопожертвованию потрясли Алекс. Журналистка из США и коммунистка Настя принадлежат к разным мирам, но Сталинградская битва, крупнейшее сражение XX века, сводит девушек вместе. Однако вскоре вражеский плен и суровая русская зима разлучают их.

Об авторе

  Джастин Сарасен много лет занималась научной деятельностью и литературной критикой, но затем переключилась на художественную литературу. Теперь на ее счету восемь исторических триллеров. От Древнего Египта («Сотое поколение») Джастин перешла к Крестовым походам («Поцелуй хищника») и итальянскому Возрождению. Героем следующего произведения Джастин, «Сара, сын божий», становится трансгендер. На страницах этой книги, завоевавшей первый приз Rainbow за лучший роман о трансгендерах, предстает Нью-Йорк во время Стоунволлских бунтов, Венеция под властью инквизиции и Рим времен Нерона. В романе «Любимая Гоморра» Сарасен возвращается к критике библейскихсюжетов, рассказывая ЛГБТ-версию истории о Содоме и Гоморре, но также о дайвинге на Красном море и о том, как непросто любить голливудскую актрису. Джастин жила в Германии и изучала немецкую историю, что помогло ей написать три романа о Второй мировой войне: «Ария Мефистофеля» (финалист EPIC Awards, два приза Rainbow, первая премия Golden Crown в 2011 году), «Тигр, тигр горит ярко» (первый приз Rainbow в 2012 году, книга посвящена жизни четырех гомосексуалов в эпоху Третьего рейха) и «В ожидании скрипок», где в центре внимания оказывается французское и бельгийское движение сопротивления (премия Rainbow за лучший исторический роман в 2014 году). Писательница работает над книгой с предварительным названием «Дети страдают», повествующей о судьбе двух женщин, которые мстят вместо тех, кто уже не может отомстить. Джастин Сарасен живет на тихой извилистой улочке в Брюсселе, выбираясь из дома лишь на книжные ярмарки в Великобританию и США, а также в Египет, чтобы насладиться подводным плаванием. Кроме того, Джастин любит слушать оперу.

Justine Saracen
The Witch of Stalingrad

Пролог

В небе над Украиной

   Порой в неё вселялся дьявол – и тогда Настя Дьяченко не знала пощады. Сейчас был именно такой приступ кровожадности: летчица поймала в прицел Юнкерс Ju-88 и выстрелила. Немецкий бомбардировщик устремился вниз, охваченный огнем и клубами дыма. Настя накренила самолет и, не обращая внимания на рев от падения подбитого противника и последовавший за ним взрыв на земле, сделала «мертвую петлю». Она заметила еще один Юнкерс. Не прошло и нескольких секунд, как Настя поймала в прицел и второй самолет. В тот миг она не видела вокруг себя ничего: ни небес, ни земли. Весь мир словно исчез. В голове у летчицы не было ни единой мысли. Сейчас для Насти существовала лишьжелтая метка в центре прицела, которая трепетала на фюзеляже вражеского самолета. Летчица сделала выстрел и, проследив взглядом за трассирующими пулями, увидела, что попала. Подтверждением тому стал взрыв и яркое пламя, охватившее Юнкерс. Настя взяла в сторону в поисках очередной цели и внезапно увидела их.
   Целый рой Мессершмиттов.
   Летчица резко нырнула вниз, но опоздала. Лишь на секунду. Ее подбитый Як-1 дернулся всем корпусом, кабина заполнилась едким дымом. Еще одна пуля зацепила крыло, и самолет стал терять управление. Девушке удалось поднять машину вверх, чтобы развернуться и лететь на восток, в сторону дружественной территории. Но над лесом развернулся воздушный бой. Деревья приближались к Насте с бешеной скоростью. Девушка постаралась бросить самолет вбок, но крылом задела ветку. Удар вышиб ее из кабины, и Настя полетела вниз. Острая боль. «Значит переломы», – подумала она, теряя сознание.
   Через какое-то время Настя пришла в себя. Голова раскалывалась, перед глазами все плыло, каждый вдох был мучителен, а когда летчица шевельнула левой рукой, ее пронзила резкая боль. В довершение всего удушающий запах дыма. Девушку охватила паника: не хватало еще сгореть заживо!
   Настя прищурилась и смогла разглядеть над головой зеленые пятна – листву деревьев. Значит ее выбросило из самолета. Но обрадоваться этому она не успела: ее окружили расплывающиеся фигуры немецких солдат. В голову ей были направлены винтовки. Настя стала снова терять сознание. И в последнее мгновение у нее перед глазами пронеслись лица тех людей, которых она так сильно подвела: ее матери, Кати, майора Расковой и человека, которого она любила. Видеть это лицо было больнее всего. «Ох, Алекс»,подумала Настя и погрузилась в милосердное забытье.

   Глава 1
12 октября 1941 г. (двумя с половиной годами ранее)

   Настя Дьяченко стояла на отвале. Она была вся в грязи, с головы до ног, она окоченела и падала от усталости, но она вывалила еще одну полную лопату земли на укрепительный вал, который должен был стать первой линией обороны на подступах к Москве.
   Немцы вторглись на территорию СССР, заняли советские аэродромы, уничтожив практически всю авиацию. Постоянно нанося удары c воздуха и безжалостно расправляясь с местным населением, немецкие войска двигались к Москве.
   Теперь они находились совсем близко к столице. Ветер доносил отзвуки артиллерийских обстрелов. Город уже несколько недель подвергался бомбежкам. Иностранные посольства, многие советские ведомства и часть заводов были эвакуированы на восток. Госпитали были переполнены ранеными, которых везли с фронта.
   Молодая девушка-пилот Настя Дьяченко, полная честолюбивых надежд, оказалась вдали от аэродрома и трудилась бок о бок со стариками и женщинами, оставшимися в Москве. Она в очередной раз вонзила лопату в землю и услышала грубый голос работавшей рядом с ней беззубой партийной работницы с мерзким характером. Настя жила с ней в одном доме.
   – Небось обидно тебе, Настя? Больше никаких полетов, уже не ходишь гоголем, а ковыряешься в земле вместе с нами, – соседка противно захохотала и ссыпала землю с лопаты на отвал.
   Девушка промолчала: в словах этой бабки была доля истины. Настя вспомнила, как летала в последний раз: тогда, в летном клубе, на стареньком биплане У-2. Стоял погожий июньский денёк. Земля была непередаваемо прекрасна: засеянные поля вперемешку с лесами бежали под крылом самолета. Настя летела низко-низко, следуя за изгибами Москвы-реки, на берегах которой красовался Кремль. «Вот она, родина», – пробормотала Настя и чуть не расплакалась.
   На следующий день немецкие войска перешли границу Советского Союза, началась война, и все её полеты закончились: мужчин-пилотов забрали в армию, а женщин-пилотов отправили на строительство укреплений. То есть в самую грязь.
   Раздался свисток.
   – Перерыв, товарищи, – объявил мастер. – Можете выпить чаю.
   Настя вздохнула с облегчением, поставила лопату в ряд с другими, выбралась из ямы, отряхнулась. Для наступавших немецких сил эта насыпь будет смехотворным препятствием, как и противотанковые ежи на улицах города.
   В комнате, где они отдыхали, топилась печь. В двух противоположных углах помещения стояло по огромному, слегка помятому самовару. Воду в них нагревали углем. Настя встала в очередь и получила малюсенький кусочек сахара и немного тягучей заварки в жестяную кружку. Она налила из самовара кипятка – разбавить заварку – и взяла состола кусок черного хлеба с салом.
   Мастер включил радио, и разговоры в комнате утихли. Патриотические песни наполнили помещение, а затем заговорил диктор. В комнате повисла тишина.
   Новости о войне были краткими, и все – безрадостными. По радио много слов было сказано о храбрости советских солдат и почти ничего о том, что Красная армия неотвратимо отступала, быстро сдавая позиции. Настя толком не слушала. И вдруг из динамиков донеслось волшебное имя: Марина Раскова.
   И заговорила советская летчица-героиня. Её знали все. В 1938 году она совершила беспосадочный перелет из Москвы на Дальний Восток и установила женский мировой рекорд дальности полета. Настя встала с места, подошла к радиоприемнику и уставилась на него так, словно ожидала обнаружить там Марину Раскову собственной персоной.

   – Товарищи! Я обращаюсь ко всем, кто храбро встал на защиту нашей Отчизны. Все мы знаем о наших мужчинах, которые героически сражаются на фронте изо дня в день. Мы, женщины, тоже сражаемся. Сотни тысяч советских женщин водят автомобили и трактора, изготавливают боеприпасы. В любой момент они готовы пересесть на военные машины и вступить в бой. Сегодня Государственный комитет обороны по инициативе товарища Сталина уполномочил меня сформировать несколько авиационных полков, состоящих из женщин, способных выполнять функции пилота, штурмана и обслуживать самолеты, а также тех, кто готов этому научиться. Мы призываем вас, наши сестры и дочери, выполнить эту задачу и встать в строй рядом с нашими мужчинами. Дорогие сестры, настала пора жестокого возмездия! Присылайте личные сведения в Министерство обороны на имя Марины Расковой. Я гарантирую, что прочту все ваши послания лично.
   Спасибо за внимание.

   С минуту в динамиках раздавался треск, затем возобновилась мрачная сводка новостей.
   Настя никак не могла прийти в себя. Она так и смотрела на радиоприемник, мысленно разговаривая сама с собой. Подходит ли она? Как летный инструктор – наверняка. Хватит ли самолетов для подготовки новичков? Ведь немецкие бомбардировщики уничтожили целые эскадрильи, базировавшиеся в западных областях СССР. С другой стороны, если создать женские авиационные полки предложил сам товарищ Сталин, то, возможно, будут построены новые самолеты. Разрешит ли ей мать завербоваться в полк? Скорее всего нет, но эту проблему она уж как-нибудь решит. Настя отбросила сомнения и стала думать о конкретных вещах.
   Ей нужна хорошая бумага. Её можно раздобыть в летной школе. Настя шла назад в свою яму, не глядя под ноги. Копая и перебрасывая землю, она взвешивала, что именно напишет Марине Расковой. К концу смены в голове у неё уже было готовое письмо.

   Глава 2
7декабря 1941 г.Нью-Йорк, редакция журнала «Сенчери»

   Алекс Престон терпеть не могла работать по воскресеньям, но сроки поджимали. И фотографии сталелитейных заводов ей удалось проявить лишь сегодня утром. Алекс появилась в офисе в два часа дня, её редактор Джордж Манковиц слушал по радио бейсбольный матч, развалившись на стуле. Через открытую дверь до Алекс донесся свист болельщиков и эмоциональный, звучавший нараспев голос комментатора. «“Джайентс“ против “Доджерс“», – вспомнила она, но ей было плевать, кто выиграет.
   Девушка уселась за свой стол. Только она открыла портфель, чтобы вынуть папку с фотографиями, как кто-то, стоявший рядом с телетайпом, воскликнул: «Вот дерьмо!»
   – Что за дерьмо? – бросила Алекс. Ее возмутила не брань, а тот факт, что ей помешали думать.
   – Япошки. В эту самую секунду бомбят нашу военную базу на Гавайях, – коллега протянул ей телетайпную ленту, словно Алекс могла прочесть ее через всю комнату.
   – Какого чёрта? – она вскочила и бросилась к телетайпу, чтобы увидеть сообщение своими глазами. В этот момент в дверном проеме возник Манковиц.
   – Вы слышали это? – воскликнул он и махнул рукой, приглашая их в свой кабинет. По радио сообщалось:

   – Передает радио «Нью-Йорк – Уор». Повторяем: Вашингтон подтвердил, что военно-морская база в Перл-Харборе на Гавайях подверглась нападению японских войск. Атака началась в 7:55 по местному времени. Удары нанесены по Перл-Харбору, а также по авиабазам Хикем, Уилер, Форд-Айленд, Эва-Филд. Согласно поступающим сообщениям, нападение продолжается.

   В редакции повисла мертвая тишина. Кто-то тихо произнес: «Да, это война». «Япошки еще об этом пожалеют», – пробурчал кто-то в ответ.
   Сообщение закончилось, все уже вышли из кабинета редактора, а Алекс так и стояла, вся в своих мыслях. Она чувствовала себя совершенно беспомощной. Она попросту не могла слушать новости о том, как топят американские корабли и как гибнут американские солдаты, и ничего при этом не делать.
   – Джордж, отпусти меня туда. Я сделаю фоторепортаж, – наконец, проговорила она. – Я могу вылететь завтра утром. Я вернусь с потрясающими кадрами, ты же знаешь.
   Редактор покачал головой.
   – Ты наш лучший фотограф, подтверждение тому – твои награды, но это даже не обсуждается. Да и не допустят туда гражданских, – он вытащил пачку «Пэл Мэл» из внутреннего кармана пиджака и постучал ее открытым концом о пальцы, чтобы вытряхнуть сигарету.
   – С чего ты взял?
   Джордж снова порылся в кармане пиджака в поисках тонкого черного мундштука и вставил туда сигарету. Из другого кармана он вынул зажигалку, прикурил и глубоко затянулся.
   – Я, конечно, не спец по вопросам национальной безопасности, – слова выходили из него вместе с сигаретным дымом, – но готов поспорить, что ВМФ не захочет, чтобы о наших реальных потерях узнал весь мир. Теперь это стратегически важная информация. Военные будут проверять каждую фотографию и выискивать попавшие в кадр оружие, звания, знаки отличий, чтобы разведка противника не сумела воспользоваться этими данными.
   Алекс провела рукой по волосам, примятым шляпой.
   – Разумеется, ты прав. Это начало войны. Но неужели я буду тут фотографировать заводы, пока кто-то снимает войну – да и то эти снимки нельзя никому показывать. Чушь какая-то! – девушка помрачнела и тяжело опустилась на стул.
   – А как насчет поездки в Россию? – Джордж снова затянулся сигаретой, зажав мундштук в зубах на манер президента Рузвельта.
   – В Россию? Это с какого перепуга? Немцы все глубже проникают в Советский Союз, припирают Сталина к стенке. Но нам-то что с того?
   – Когда мы вступим войну – а это неизбежно, русские станут нашими союзниками. Мы уже посылаем им тонны снаряжения.
   Алекс скривилась:
   – Мы? Союзники? С коммунистами? Нарочно не придумаешь!
   – И что тут такого? Это реальная возможность. Ты не хуже меня знаешь, как русские зависят от программы Рузвельта по ленд-лизу. Они лишились почти всех железнодорожных составов в результате немецкого блицкрига, и так бы и сидели без поездов, если бы Штаты не отправляли им вагоны и локомотивы. Самолеты и грузовики они от нас тоже получают. Это просто великолепная история, и к ней нужны фотографии, которых нет еще ни у кого.
   – Похоже на то, но, черт подери, я не хочу ехать в Россию. Мои родители сбежали от коммунистов в 1918 году, и они бы в гробу перевернулись, узнав, что я туда вернулась.
   – Как раз из-за твоих русских корней я тебя туда и отправляю. В нашей редакции ты единственная, кто говорит по-русски. Забудь ты про Перл-Харбор. Всем без исключения придется воевать с цензорами, чтобы раздобыть материал на эту тему. А ты добудешь нам сенсационные новости про Сталина и Восточный фронт. Взгляни на это как на уникальный шанс.
   Алекс сделала долгий выдох в знак того, что сдается.
   – Сталин. Восточный фронт. Полная фигня. И как мне туда попасть?
   – На получение визы, пресс-карты и подготовку поездки уйдет несколько недель. Так что у тебя будет уйма времени, чтобы собрать вещи и хорошенько отдохнуть. Когда все будет сделано, Салли возьмет тебе билет на самолет до Хвалфьорда, это в Исландии.
   – Но причем здесь Исландия?
   – Оттуда отправляются охраняемые караваны судов. Так ты доберешься до Мурманска или Архангельска, а там на поезде до Москвы.
   – Ты же сказал, что у них нет поездов, – слабо запротестовала Алекс.
   – Я сказал, что они перестали их строить. Теперь у них есть наши поезда и как минимум одна железнодорожная ветка до Москвы. Ты справишься.
   – Господи, Джордж! Да ты всё спланировал заранее.
   Редактор пожал плечами.
   – Так дела и делаются, – проговорил он, выпроваживая Алекс из кабинета.
   Девушка обернулась на пороге.
   – И много времени займет эта поездочка?
   – Пару месяцев. Все будет зависеть от продолжительности войны. Не переживай, к началу лета будешь дома.
   Словно в тумане, Алекс спустилась на лифте в вестибюль Манхэттенского небоскреба, где находилась редакция их журнала. Выйдя через вращающуюся дверь, она подняла воротник пальто и пригнулась от ветра, разгулявшегося по Бродвею. Она подумала про Перл-Харбор, про гибнущих там моряков и про многих других, которым еще предстоит умереть, когда США окажутся втянуты в войну. Изменится ли что-нибудь после вступления в войну? Введут ли карточки на питание или, может, станут забирать в армию больше людей? Что ж, это уже не должно ее волновать, она будет не здесь, а в чертовой России.
   Она шла по Бродвею, рассматривая освещенные улицы, украшенные к Рождеству. На углу Бродвея и 42-й улицы под приглядом мужчин в потрепанных костюмах Санта Клауса стояли треноги с подвешенными на них красными ведерками Армии Спасения. Новость про Перл-Харбор еще явно не достигла улиц.
   К русской зиме нужно подготовиться. Ей потребуется очень теплая куртка с шерстяной подкладкой. Меховая шапка и толстый шерстяной шарф тоже не помешают. Расходы на эти вещи пусть возмещает редакция «Сенчери». А еще ей приглянулся синий шелковый шарфик в горошек, который она заметила на витрине магазина «Мэйсис». Алекс решительно дернула дверь в универмаг.
* * *
   Мужское достоинство Терри, храпевшего рядом с Алекс, представляло собой жалкое зрелище. Эта часть приятеля оставляла ее по меньшей мере равнодушной. К счастью, у него был настоящий талант по части оральных ласк, что не давало их отношениям угаснуть. Он хорошо ласкал ее «местечко», пока Алекс лежала с закрытыми глазами, представляя, как об нее трется обнаженная Эстер Уильямс, или Ава Гарднер, или Рита Хейворт, или Марлен Дитрих, вызывая в ее теле приятнейшие ощущения. Бедняга Терри. Если б не этот его пенис и явное отсутствие груди, из него вышла бы отличная лесби.
   Он еще раз всхрапнул и резко проснулся.
   – Прости, похоже, я задремал, – он поднялся повыше, оперся спиной на спинку кровати и почесал свою волосатую грудь. – Какая жалость, что мы какое-то время не увидимся, – Терри вытащил сигарету из пачки «Честерфилда», прикурил и выпустил дым уголком рта, как Эррол Флинн в рекламе сигарет.
   – Уверена, ты найдешь себе кучу девчонок, пока я буду в отъезде.
   – С моей работой встречаться с девчонками не так уж просто, – он сделал затяжку. – В Управлении стратегических служб помешаны на шпионах, им нужно знать всё обо всех моих знакомых, – парень игриво ущипнул Алекс за плечо. – Ты даже не представляешь, какой поднялся шум, когда мой босс узнал твое настоящее имя: Александра Васильевна Петрова.
   – Терри, ты же знаешь, это старая история. Мое имя изменили на Эллис Айленд. Я была совсем ребенком, а сейчас я такой же убежденный американец, как и ты. Может, Россияи стала нашим союзником, но я ненавижу коммунистов.
   – Никто не сомневается в твоей верности, Алекс. Но мы говорили о моих свиданиях с другими девушками. Если я хочу подняться по служебной лестнице, то мне придется оставаться, так сказать, чистеньким, – Терри несколько раз быстро провел пальцем по верхней губе.
   – Чем же ты будешь заниматься, пока будешь держать свое лицо подальше от укромных женских местечек?
   – Буду охранять берега Америки. Тайно провожать людей в разные опасные места. Ловить плохих парней. И все это в обстановке строжайшей секретности, – Терри снова затянулся и, запрокинув голову, выдохнул дым столбом, как из дымохода.
   – Молодец. Постарайся поймать парочку негодяев на моем пути в Россию, чтобы я добралась до Москвы живой и невредимой.
   – Будет сделано, – он затушил окурок и бросил взгляд на часы. – За мной уже должны заехать, но, кажется, я могу задержаться еще минут на пятнадцать. Что скажешь? – Терри потянулся к Алекс и положил руку ей на грудь.
   Алекс мягко спихнула его руку локтем.
   – Прости, старина. Уже поздно, а мне завтра рано на работу. Надевай свои штаны и иди спасать Америку. Под покровом тайны.
   Терри что-то пробурчал, но натянул трусы и брюки, а потом и рубашку. Алекс тем временем встала с постели и накинула халат, чтобы проводить приятеля.
   Стоя в дверях он надел мягкую фетровую шляпу и поцеловал Алекс в щеку.
   – Пока, милая. Обещай мне не спать с русскими мужчинами. Я слышал, они все как один дикари.
   – Обещаю, – искренне сказала девушка и закрыла за Терри дверь.
   Ей стало скучно, но спать еще не хотелось. Она подошла к окну. Выпавший утром снег превратился в слякоть, как всегда бывало на Манхэттене, и 112-я улица выглядела ночью весьма мрачно. Блуждающим взглядом она посмотрела на тротуар и увидела Терри, который выходил из ее дома. Его поджидала дородная седовласая женщина в зимнем пальто. Когда Терри сел в машину, она заняла место водителя. Машина уехала.
   Ничего себе секретарша! Забирает босса ночью из дома подружки. Денег в Управлении стратегических служб было явно больше, чем в журнале «Сенчери».
   Алекс приняла душ и легла в постель. Почитав детектив, она выключила свет и быстро уснула. Ей приснился странный сон: русские солдаты, сидевшие вокруг костра. Среди них был ее отец, одетый в форму царской армии.

   Глава 3
15 октября 1941 г.
   Настя подтянула лямки рюкзака, и всеми силами старалась не споткнуться. Фонари на улицах Москвы не горели. Девушка сдала экзамены, прошла собеседования и думала, что на последнем этапе пути в летное училище станет веселее. Однако в городе, по улицам которого скользили темные фигуры жителей, царила атмосфера тихого ужаса. Во время последнего авианалета снаряд угодил прямо на Красную площадь. Оставшаяся от него воронка словно подчеркивала смертельную опасность, угрожавшую москвичам. Люди в панике разбегались в поисках укрытия.
   Рядом с Настей шла девушка повыше, Екатерина Буданова. Она вдруг споткнулась и чуть не упала, и потому громко выругалась:
   – Дурацкая форма! Штаны волочатся по земле.
   – Мои тоже слишком длинные. Нужно подогнать их под свой рост. Ты умеешь шить?
   – Нет, я умею только летать. Вдобавок… Ой! – На Катю вдруг налетела какая-то крупная барышня.
   – Прошу прощения, – сказала она, – я не привыкла к толпам людей и к тому же не уверена, что иду правильно. Я дойду так до Белорусского вокзала?
   – Да, – подтвердила Настя, – с тех пор, как начались авианалеты, туда норовит попасть пол-Москвы. Ты тоже хочешь уехать на восток?
   – Нет, мне нужно попасть в летную школу Марины Расковой. Если, конечно, я отыщу нужный поезд.
   – Мы, кстати, тоже туда едем. Меня зовут Настя Дьяченко, а это моя подруга Екатерина, то есть Катя, – Настя протянула незнакомке руку, но в ту же секунду поняла, что та ничего не увидит в темноте. Тогда Настя провела пальцами по пальто девушки и встретила энергичное рукопожатие.
   – Инна Портникова, очень приятно. Да, в такой толпе лучше держаться вместе, – она взяла Настю под руку, и они стали пробираться вперед плечом к плечу.
   На подходе к вокзалу Настя разглядела очертания двух башен, темневших на фоне более светлого облачного неба. Ближе к вокзалу люди становились агрессивнее. В потоке тех, кто собирался в эвакуацию, девушки протолкнулись через большой арочный вход в здание вокзала. Там оказалось светло, и Настя увидела целые семьи с огромными баулами, маленькими детьми, подростками и стариками. Неужели гибель большого города выглядела именно так?
   Девушки остановились у табло отправления поездов. Там были указаны номер пути и станция назначения, но время отправления написано не было. И они растерялись. Вдруг Настя краем глаза заметила со спины женщину в летной форме. Девушка подошла к ней, робко похлопала по руке и вежливо обратилась:
   – Извините, товарищ полковник…
   Женщина обернулась, и Настя отпрянула от неожиданности: перед ней стояла сама Марина Раскова, героиня Советского Союза, известная миллионам.
   – Не полковник, а майор, дорогая, – усмехнулась Раскова. – Сдается мне, ты ищешь наш поезд. Он стоит вон там, на восьмом пути. У нас последние пять вагонов. – Похлопав девушку по плечу, Раскова отвернулась и снова стала вглядываться в толпу на входе, очевидно, в поиске своих подопечных.
   Настя, Катя и Инна прокладывали себе локтями путь в гудевшей толпе. На пути номер восемь стоял длинный товарняк. Вагоны охраняли мужчины в форме. Настя протянула им документы.
   – Мы новобранцы. Нас отправила сюда майор Раскова.
   – Хорошо, залезайте, – охранник ухватил Настю за плечо и втащил по мосткам в последний вагон. Ей подали вещи. Вслед за ней в вагон забрались Катя и Инна.
   В вагоне были одни женщины – человек двадцать. Они сидели на соломенных матрасах и скатанных постелях. Вдоль стены был протянут провод с лампочками. Они пока не горели, но, наверное, зажгутся, когда поезд тронется. В центре вагона на металлическом листе стояла остывающая печка-буржуйка, рядом с ней – ведро с углем.
   Девушки отыскали три свободные скатки и устроились рядом. При следующем осмотре в одном из углов полутемного вагона обнаружилась шторка. Настя догадалась, что за ней находится дыра в дощатом полу, которая будет служить им туалетом. Оставалось надеяться, что ей будут пользоваться не слишком часто.
   Было приятно ощутить себя частью чего-то конкретного и важного, а не просто болтаться в толпе людей на вокзале в попытке добыть себе место в одном из поездов. Здесь был не так слышен тревожный и агрессивный гул толпы.
   Настя устроилась и стала разглядывать других девушек. Со многими из них она познакомилась в ту пору, когда ходила на собеседования. Кое-кто разделся и, завернувшись в одеяло, подшивал форменные брюки и рубашки в свете, падавшем из двери. Другие просто сидели на своих соломенных тюфяках, подогнув колени, и беседовали. Настя перекинулась парой слов с некоторыми из них и задремала, пригревшись в теплом воздухе вагона. Прошло уже больше двух часов, когда в дверях, наконец, возникла женская фигура.
   – Добрый вечер, товарищи, – произнесла Марина Раскова властным и одновременно свойским голосом. – Могу вас обрадовать: нам разрешили тронуться в путь. Мы направляемся на аэродром Энгельс в Саратовской области, где есть летная школа. Это относительно недалеко, но в стране всеобщая мобилизация, а у нас очень низкий приоритет.Мы будем вынуждены пропускать составы с солдатами и боеприпасами, которые направляются на запад, а также поезда с заводским оборудованием и рабочими, которые следуют на восток. Предлагаю вам заняться в дороге изучением воинского устава и устройства самолетов. Если у вас есть нитки с иголками, то у вас как раз будет время подшить форму.
   – А как насчет сапог? – спросила одна девушка. – Они просто огромные.
   – Тут мы вам помочь не можем. Попробуйте намотать две портянки. К тому же так теплее.
   – Что мы будем есть? – отважилась задать вопрос Инна.
   – Я достала для вас хлеб и несколько ящиков селедки. Еще будет чай. Надеюсь, поездка займет не больше трех-четырех дней. Вам выдали шерстяное белье, воспользуйтесь им. У вас есть печка, но угля не так уж много, так что лучше топите ее по ночам.
   – Добро пожаловать в ряды советской авиации, – сказала Раскова, козырнув новобранцам. Она развернулась и спустилась на платформу.
* * *
   – Какой сегодня день? – пробормотала Катя, проснувшись. Ее контральто прозвучало ниже обычного. Она села и провела рукой по волосам. – Не могу вспомнить. Пятое? Шестое? Двадцать седьмое? Дни и ночи перемешались. – Девушка потерла лицо. – У нас еще есть хлеб?
   Инна сидела возле печки и ссыпала туда остатки угля. Впрочем, до углов вагона тепло не добиралось.
   – Нет, хлеба больше нет, – сказала Инна. – Есть горячая вода и немного заварки. Я сейчас сделаю чай. Если б только у нас был сахар…
   – Сахар? – проворчала одна из девушек. – Я уже и вкус-то его забыла.
   – Кто-нибудь знает, где мы находимся? – спросила Настя, обводя взглядом немытые и отекшие лица.
   – Стоим на очередном запасном пути, – сказала Инна. – Я выходила пописать и не увидела ни души.
   В этот момент стальная дверь вагона отъехала в сторону с тупым металлическим скрежетом, и в вагоне появилась Марина Раскова. Она тоже выглядела измотанной, под глазами у нее залегли глубокие тени. Но всё равно она была аккуратно причесана: безупречный пробор, волосы стянуты в тугой узел на затылке.
   – Как поживаете? – спросила она с напускной бодростью, но Настя всё равно оценила старания командира.
   – В целом мы в порядке, но у нас кончилась еда. Мы надеемся… – заговорила Катя своим характерным низким голосом.
   – Я все понимаю. К сожалению, запасов у нас не осталось. Не отчаивайтесь, товарищи. Мы уже близко к цели. Если нам повезет, мы прибудем в Энгельс уже сегодня вечером.
* * *
   Они действительно добрались до места назначения почти «вечером», то есть в три часа ночи. Привязав скатки к рюкзакам, они выбрались наружу, где царили мороз и мгла. Как и в Москве, электричества в Энгельсе не было. Усталые, с тяжелой поклажей, девушки следовали за командиром, как тени в загробном мире. Их встретили постовые летной школы с фонарями, стекла которых были закрашены синей краской, и проводили в просторное помещение. Сопровождающий пояснил:
   – Это казарменный спортзал. Мужчины перестали им пользоваться, так что вы можете превратить его в общую спальню.
   Настя огляделась: повсюду стояли двухъярусные кровати – вдоль стен и по центру, с потолка на длинных проводах свисали голые лампочки. Из-за них возникало ощущение,что это какое-то складское помещение. Настя бросила рюкзак на койку и с глубоким выдохом опустилась на кровать. Катя и Инна заняли соседние койки.
   Борясь со сном, Настя начала рыться в рюкзаке в поисках туалетных принадлежностей. Она собиралась подготовить полевую сумку и разобрать одежду уже утром. Вещи можно было хранить в деревянных ящиках под койкой.
   В дальнем конце зала висела табличка «Туалеты», но там уже выстроилась длинная очередь. Настя облегчилась два часа назад, когда они еще ехали в поезде, а зубы разок можно и не почистить, решила девушка, чувствуя, что глаза как будто засыпаны песком. Она разделась, натянула на себя суконную рубаху со штанами и юркнула под одеяло. Вокруг стоял гомон, но Настя мгновенно провалилась в сон.* * *
   Ее разбудил громкий гудок, и девушка машинально встала перед своей койкой, как все остальные. Потирая лицо, Настя обратила внимание на помост в дальнем конце зала. Там на стене висел огромный красный флаг с серпом и молотом, а рядом – портрет Иосифа Сталина, похожего на добродушного, но могущественного дядюшку. Марина Раскова стояла на помосте перед портретом, зажав в руке микрофон.
   – Доброе утро, товарищи! Мы дали вам поспать дольше обычного, поскольку прибыли поздно. Но такая роскошь была позволена вам один единственный раз. У вас полчаса на то, чтобы разобрать вещи и переодеться к утреннему построению. В девять утра построение на плацу для переклички. Первым делом вы должны получить металлический именной жетон, учебники, тренировочное оборудование. Кроме того, вас подстригут.
   При слове «подстригут» по залу пронесся шелест вздохов.
   – И лишь после этого вы пройдете на завтрак в столовую. Это всё. – Марина Раскова сошла с помоста и вышла из зала.
   – Началось, – резюмировала Настя, ни к кому конкретно не обращаясь, и высыпала вещи из рюкзака на кровать. В одну сторону она отложила то, что ей выдали, как и остальным: котелок, фонарик, шапку-ушанку, аптечку, белье и портянки. Кучку поменьше составили ее личные вещи: расческа, жестяная баночка с зубным порошком, ценный кусок хвойного мыла, крошечное зеркальце, фотография матери и драгоценная бутылочка с перекисью водорода.
   Настя заняла очередь в туалет. Там она обмыла тело и почистила зубы в одном на всех длинном корыте. Ровно в девять снова раздался гудок, и Настя вместе с другими девушками выстроилась на плацу рядом со спортзалом в том же порядке, в каком они двигались со станции.
   Октябрьский день был холодным. От ветра лица девушек раскраснелись, изо рта шел пар. Вдалеке Настя разглядела аэродром: он находился на продуваемой ветром равнине.Вокруг не было видно ни единого деревца или пригорка, которые могли бы помешать ветру.
   После переклички девушки направились в полковую парикмахерскую. Длинные ряды кресел, за каждым – мужчина с ножницами. Пока Настя дожидалась своей очереди, мимо нее проходили девушки, которым было не по себе от непривычно голых затылков. Некоторым было так грустно лишиться своих волос, что они даже всхлипывали. Насте это показалось глупым.
   К ее удивлению все девушки внезапно превратились в красивых мальчишек с мягким взглядом и чувственными женскими губами. Настя ощутила странное, сбивающее с толку влечение к ним и решила, что будет лучше держать это наблюдение при себе.

   Глава 4
8 января 1942 г.

   Алекс сошла с военного транспортного самолета, который приземлился в Исландии, с чувством гордости, даже некоторого самодовольства. Советское правительство выдало ей визу, а Джордж договорился с ВМС США, чтобы ее аккредитовали военным корреспондентом в чине лейтенанта. Фото на ее пресс-карте вышло ужасное, но Алекс нравились ее форменная блуза и широкие брюки из зеленого сукна. Даже тяжелая зимняя куртка, надетая сверху, не могла остудить энергию бурлившую в девушке, пока она шла к терминалу.
   Алекс забрала багаж и вдруг осознала, что понятия не имеет, как будет добираться до судна, на котором собиралась плыть. Она даже не знала, где находился порт. Ей было известно лишь название корабля: «Ларранга». К счастью, к ней, козырнув, подошел мужчина в белой форме.
   – Здравствуйте, мисс Престон, – мужчина пожал Алекс руку. – Меня зовут Чарльз Мердо, я работаю радистом на «Ларранге». Команда прозвала меня Спарксом. Капитан попросил меня встретить и доставить вас на борт судна.
   Бледный и долговязый, с поредевшими волосами, мужчина не соответствовал представлениям Алекс о настоящих морских волках. Но она была очень рада, что ее встречают.
   – Наша «Ларранга» не красавица, но она доставит нас, куда надо, – объявил Чарльз. Он повел Алекс к выходу, у дверей стоял открытый джип, на заднее сиденье которого военный забросил сумку девушки. «Забрызганную грязью машину красоткой тоже не назовешь», – подумала Алекс, забираясь внутрь.
   – Это единственный американский корабль из восьми торговых судов, которые отправятся в путь. Нас будут сопровождать различные военные корабли.
   Чарльз завел машину, и они выехали с территории аэропорта на дорогу, забитую грузовиками. Не прошло и двадцати минут, как они уже были в доках, и Алекс стала изучать корабль, на котором ей предстояло провести около двух недель. «Ларранга» выглядела не слишком привлекательно. Длинное низкое грузовое судно с надстройкой в центре палубы явно видала лучшие дни.
   Радист подхватил два чемодана, и они поднялись по трапу. Грубоватые на вид матросы таскали в трюм ящики и, похоже, какие-то двигатели. Алекс посмотрела в сторону носовой палубы, где другие члены команды привязывали канатами и накрывали брезентом самолет-истребитель. Алекс мысленно сделала пометку потом сфотографировать самолет.
   – Я провожу вас в каюту, но затем, боюсь, буду вынужден вернуться к работе, – сказал Мердо. Он повел Алекс по коридору к узкой лестнице, которая вела на первый уровень ниже палубы. – Это палуба номер один. Вы будете жить в каюте по левому борту. – Радист пошел вперед, похлопывая по каждому люку. – Нумерация кают начинается с носовой части, у вас каюта под номером три. Нос судна – в конце этого прохода, кают-компания – под палубой номер два. – Чарльз поставил чемоданы Алекс и открыл дверь в крошечное помещение с двумя койками со стальным каркасом одна под другой. Слава богу, иллюминатор был выше ватерлинии.
   – По расписанию мы отплываем в шестнадцать ноль-ноль, но мне нужно быть на своем посту за час до этого. Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь к кому-нибудь из матросов.
   – Спасибо, мистер Мердо. Значит, в четыре?
   – Спаркс вас не подведет. Да, мэм, в четыре.
   После ухода радиста Алекс стала изучать стальной отсек, в котором ей предстояло прожить от десяти до четырнадцати дней. Уютным это место назвать нельзя. Что ж, в конце концов, она не в отпуске. Главное – добраться до Архангельска. Интересно, что за город с таким приятным названием.
* * *
   Черт! Алекс забыла про полярную ночь. Чтобы не нарваться на вражеский самолет, корабли плыли в полной темноте, ориентируясь лишь при помощи компаса и гидролокатора. При мысли о том, как целый караван судов ползет по темной воде, подобно слепому призраку, Алекс охватывала дрожь.
   Пару раз во время короткого полярного дня девушка, прихватив фотоаппарат, выбралась на палубу в кормовой части судна. Зрелище было потрясающее: вокруг, куда ни падал взгляд, лежали арктические льды. Алекс устроилась рядом с люком, который вел к ее каюте, и, словно завороженная, не отрываясь, разглядывала соседние корабли. Покрытые, как и «Ларранга», блестящим инеем, они ослепительно сверкали на солнце, будто в сказке. Глядя на это волшебство, и не скажешь, что все происходящее связано с войной.
   По ночам – а ночь стояла почти всегда – их караван выглядел куда более мрачным, даже зловещим. Корабли скользили по вздымавшимся волнам, словно привидения. Уже на третий день ветер и брызги усилились настолько, что Алекс вернулась в каюту. Она занималась тем, что чистила и готовила к работе свои фотокамеры: два маленьких «Роллейфлекса» и большую «Корону Вью» с растяжением меха.
   Алекс приготовилась скучать, но на четвертый день проснулась оттого, что судно резко накренилось. Девушка оделась и поднялась по лестнице на открытую палубу, о чем сразу пожалела. Волны были такими огромными, что нос «Ларранги» задирался высоко-высоко. Судно на миг замирало, а потом стремительно падало обратно. Поднимавшиеся от удара волны обрушивались на носовую часть, после чего все начиналось заново. Проход был залит водой. Матросы, дежурившие на палубе, хватались за ограждения, чтобы их не смыло за борт.
   Алекс слышала лишь беснующийся ветер. Когда она закрыла люк и вернулась вниз, стало тише, но совсем избавиться от шума не удалось. Ей было не по себе: она съежилась и раздумывала о том, что хуже, когда человека смывает с палубы в ледяную воду или когда он тонет, запертый в каюте.
   На следующий день шторм поутих, и Алекс вышла на палубу, чтобы пофотографировать. Она открыла люк, ведущий на корму, и остолбенела: Весь корабль был покрыт толстой коркой льда. Истребитель тоже обледенел и казался стеклянным. Он блестел в лучах солнца, которое вставало прямо перед ними. Самолет словно сделался носовой фигурой корабля, превращая старую торговую посудину в благородное судно с героической миссией.
   – Осторожнее, мисс, – раздался голос позади девушки, и кто-то тронул ее за локоть. – Здесь очень скользко, а если вы упадете за борт, мы не сможем остановиться и выловить вас. – Алекс обернулась.
   – О, это вы, мистер Мердо, то есть Спаркс. Я просто наслаждалась… видом. Мы везем запчасти для самолетов?
   – Да, запчасти, топливо и несколько разобранных аппаратов. Русская авиация отчаянно в этом нуждается, – радист подул на руки, согревая их. – Обледенение случается в каждом рейсе. Влага собирается на поверхности металла и ночью замерзает. Судно становится перегруженным, и матросам приходится разбивать лед. Вы как раз стоите у них на пути.
   Алекс отодвинулась к люку, и мимо нее протопали четыре матроса с топорами и палками. Они стали сбивать ледяную корку с ограждений и стоек. Лед разлетался на куски, которые затем сбрасывали за борт к другим ледяным глыбам Ледовитого океана.

+2

2

Мердо проводил девушку обратно к лестнице, ведущей на нижнюю палубу. Спускаться по скользким металлическим ступеням во время качки было непросто, но Алекс уже приноровилась. Она благополучно добралась до своей каюты, как вдруг раздался оглушительный грохот. Судно так сильно затряслось, что Алекс отбросило обратно в проход. Из интеркома донесся сигнал тревоги, после чего было объявлено: «Боевая тревога! Боевая тревога! Это не учения. Это не учения. Всем занять свои посты!»
   Неужели в них угодила бомба или торпеда? Алекс, шатаясь, добралась до каюты и залезла на койку. Тонкий голосок в ее голове горевал из-за того, что она не может снимать происходящее, зато голос разума умолял мироздание сделать так, чтобы это поскорее закончилось. Алекс выглянула в маленький иллюминатор: все вокруг было затянуто дымом. Но тряска закончилась, и воды в ее каюте не было. Судя по перестрелке где-то вдали, бой продолжался уже в другом месте.
   Прошло какое-то время. Алекс показалось, что как минимум час. В интеркоме раздался голос: «Отбой тревоги. Опасность миновала. Отбой». Любопытство, обуревавшее девушку, пересилило страх. Она взяла самый маленький фотоаппарат, вышла из каюты и поднялась на корму судна.
   Два матроса стояли на палубе рядом с нацеленными в небо пулеметами, еще двое находились на корме, где были приготовлены глубинные бомбы. Почти вся остальная команда сгрудилась около бортового ограждения и мрачно смотрела в море. Примерно в километре от «Ларранги» тонул один из торговых кораблей. Нос судна торчал над водой еще несколько минут, словно ловя воздух в последний раз, а потом скрылся в ледяных водах. Спасательные шлюпки были спущены, но они пустовали. На волнах болтались сотни людей, но все они были мертвы, и никто не собирался подбирать трупы. Борясь с тошнотой, Алекс сделала несколько снимков, хотя была почти уверена, что Военное министерство не разрешит их публиковать.
   Когда спасательные лодки были подняты и снова закреплены на шлюп-балках, раздалась команда: «Полный вперед!», словно ничего не произошло.
   – Возвращайтесь внутрь, мисс, – услышала Алекс голос Спаркса. Она покачала головой и схватилась за ограждение, испытывая шок от увиденного и явного бессердечия матросов.
   – Это тоже случается в каждом рейсе? – спросила девушка.
   – Иногда и нет, но бывает и хуже. Я пока побывал лишь в четырех рейсах.
   – Это… просто ужасно, – это банальное слово не отражало всех чувств Алекс. – Как вы это выдерживаете?
   Спаркс смотрел вместе с ней туда, где под бурлившей водой затонул корабль.
   – На самом деле это и не выдерживаешь, просто каждый раз душа мертвеет еще чуточку больше. Каждый моряк здесь рад, что это случилось не с ним, но об этом не говорят вслух. Даже если мы одержим победу в этой войне, никто, кто подписался на эту работу, потом не будет особо счастлив. Никто из нас не уплывет в закат. – Спаркс развернулся и ушел, оставив Алекс у ограждения.
   Алекс размышляла о двух неизбежных исходах войны: либо человек погибал физически, либо умирал его дух. Сломает ли война ее?* * *
   Наконец, «Ларранга» доплыла до Архангельска. На борт судна поднялись русские грузчики, и, пока американские моряки разбивали лед вокруг машин на палубе, русские привязывали тросы для поднятия грузов.
   Радист помог ей перенести чемоданы по мосткам на причал и напоследок постучал пальцем по козырьку своей фуражки, салютуя девушке.
   – Удачи, мисс Престон. Надеюсь, дальше вам повезет больше, чем во время этой поездки.
   – Спасибо, Спаркс. Желаю вам вернуться целым и невредимым.
   Алекс повернулась и секунду постояла на месте, пытаясь воспрянуть духом. Вдохнув стоявший в порту неприятный запах копоти и солярки, она подхватила чемоданы и направилась к пропускному пункту. Она предъявила документы и получила печать поверх визы. Затем Алекс пошла к выходу, размышляя, что ей делать дальше. Ответ был настолько очевидным, что девушка хлопнула себя по лбу. Перевозить поклажу по заснеженной и скользкой дороге удобнее всего на санях. Алекс подошла к какому-то старику, который перетаскивал в грузовик небольшие тюки с шерстью, которые он привез на детских санках. Девушка дождалась, когда он закончит, и предложила ему за одни санки столько, сколько могли бы стоить несколько. Старик нахмурился от удивления. Затем, догадавшись, как Алекс нужны были его санки, он назвал сумму вдвое больше. Девушка согласилась и одной рукой взялась за веревку, а другой засунула рубли в варежку деда. И тут же отвернулась, пока старик не передумал.
   Санки, на которые Алекс погрузила свои вещи, оказались настоящим подспорьем и легко катились. Так девушка добралась до конной повозки. Кучер согласился отвезти ее на вокзал в восточном районе Архангельска.
   Дорога до вокзала оказалась неблизкой. Алекс смотрела по сторонам и испытывала разочарование. Ей казалось, что улицы города с таким названием должны быть залиты солнечным светом, что в нем должно ощущаться присутствие ангельских сил. В мирное время площади, широкие улицы и низкие деревянные дома Архангельска, может, и чувствовали на себе благословенное влияние окрестных лесов и свежего дыхания Белого моря, но за время войны город обветшал. Его улицы теперь были в грязи и ямах из-за непрерывного потока грузовиков, танков и другой военной техники, следовавшей из порта.
   Откуда-то издалека приближался густой гул, который неотвратимо нарастал. Скоро Алекс поняла: это рев двигателей тяжелых самолетов. Она задрала голову и увидела два бомбардировщика, летящих низко-низко над городом. Алекс вздрогнула, сердце забилось быстрее, но самолеты прошли мимо и сбросили бомбы в районе гавани. Алекс не знала, куда они угодили. Может, даже в «Ларрангу»… Все было возможно. Затем раздался жуткий металлический скрежет и взрыв: самолеты не ушли безнаказанными, их настигли снаряды зенитных орудий. В памяти Алекс возникло судно, затонувшее в северных водах, прямо у нее на глазах, и белые тела на поверхности океана. Её первая встреча со смертью. В голову пришли слова Спаркса о том, что каждый раз, когда человек становится свидетелем ужасных событий, он всё больше мертвеет внутри. Алекс почувствовала, что думать об этом нельзя: нужно выкинуть из головы и двигаться дальше – как тогда караван.
   Когда ее довезли до вокзала Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги, девушка выбралась из повозки, снова погрузила свои вещи на санки и направилась ко входу в вокзал. Внутри была толпа, и ей пришлось прокладывать себе дорогу локтями. В расписании значился поезд до Москвы, пусть и один единственный. Алекс испытала чувство облегчения и сразу купила билет. Поезд отходил через два часа. Отлично, теперь можно было подумать о еде. Здесь же, в здании вокзала был государственный магазин и в нем даже продавался хлеб. Он скрипел на зубах и по вкусу напоминал опилки, но еда была необходимостью, и девушка заставила себя его жевать, параллельно размышляя о том, придется ли ей теперь так питаться постоянно.
   Посадка началась в четыре часа дня. На улице уже стояла непроглядная темень. Поезд был набит битком. Алекс удавалось продвигаться вперед лишь благодаря тяжеленным чемоданам, которые она держала перед собой. Санки она зажала под мышкой, так, что полозья обнимали её с двух сторон и не торчали, мешая идти. Когда толпа перестала расступаться перед ней и пройти дальше оказалось невозможно, девушка уселась на один из чемоданов и поставила санки перед собой.
   Поезд тронулся. Алекс привалилась головой к окну, надвинула на глаза шерстяную кепку, как у летчиков, и расслабилась. За окном зияла беспросветная мгла – ни огоньков, ни просвета, в стеклах отражались пассажиры – ничего интересного. Алекс пригрелась и задремала под стук колес и монотонные разговоры соседей. Спала она беспокойно: то и дело просыпалась и снова проваливалась в сон. За двадцать восемь часов пути самым сильным впечатлением стали мучительные походы в грязный, вонючий туалет, который девушке пришлось посетить аж четыре раза.
   И вот, наконец, Москва. Плохо соображая от усталости, чувствуя, что у нее скрутило живот от голода, а тело затекло от долгого сидения, Алекс наблюдала, как поезд подползал к перрону Ярославского вокзала. Заскрипели тормоза, поезд вздохнул в последний раз и замер. Девушка кое-как вывалилась из вагона, волоча за собой багаж. Ей очень хотелось верить, что жить в Москве окажется проще, чем до нее добраться.
* * *
   Гостиница «Метрополь», где должна была поселиться журналистка «Сенчери», располагалась неподалеку от Кремля. Алекс нужно было лишь найти трамвай и втиснуться туда со своими чемоданами и санками. Наконец, она оказалась на Красной площади. Из новостей ей было известно, что немецкие войска были остановлены на подступах к Москвеи что русским даже удалось перейти в контрнаступление. И всё же, выйдя из трамвая, Алекс увидела совсем не то, что ожидала.
   Все известные здания были замаскированы: кремлевские стены были разрисованы под низкие дома, а мавзолей – под деревенскую избу. По улице, которая вела к Красной площади, нанесли странный зигзагообразный рисунок, и Алекс не сразу поняла, что этот рисунок должен был смотреться как крыши домов с воздуха.
   На золотые купола кремлевских соборов, которые раньше было видно издалека, были надеты темные дощатые ящики, а ярко-зеленые крыши других зданий стали темно-коричневыми. Алекс сомневалась в том, что такая защита была эффективной, ведь изгибы Москвы-реки прекрасно просматривались с воздуха и определить местоположение Кремля можно было по любой карте. Другим явным признаком местонахождения Красной площади было множество заградительных аэростатов, висевших над Кремлем.
   По периметру Красной площади размещались зенитные орудия, хотя, судя по небольшой воронке, уже заметенной снегом, по меньшей мере одна бомба все же достигла цели.
   Гостиница «Метрополь», располагавшаяся напротив Большого театра, не была замаскирована. Алекс вяло тащилась в сторону гостиницы по скользкой площади, по которой брели усталые москвичи. Двойные входные двери вели в просторный вестибюль. Здесь тоже было холодно, но не так адски холодно, как на улице. Санки совсем не вписывались в элегантный интерьер «Метрополя», так что Алекс решила оставить свою поклажу у входа и подошла к стойке администратора налегке.
   – На мое имя должен быть зарезервирован номер по просьбе Военного министерства США.
   – Да, мэм, – ответил ей пожилой администратор с преувеличенной вежливостью. – И вас зовут…
   – Простите. Престон, Александра Престон.
   – Вижу. Добро пожаловать в Москву, – мужчина взял у нее паспорт, заполнил длинную регистрационную форму и протянул девушке большой латунный ключ. – Номер триста пятнадцать. Боюсь, вам придется отнести свои вещи самой.
   Алекс кивнула, стараясь не выдать своего изумления, и развернулась. В этот момент в поле ее зрения попал незнакомый мужчина. Слишком высокий, болезненно худой, он был одет в костюм в тонкую полоску и пальто на заказ. У него было вытянутое бледное лицо, а под шляпой, которую он снял, оказались тонкие и редкие волосы.
   – Мисс Престон. Я так рад, что вы смогли добраться, – сказал незнакомец по-английски, к немалому удивлению Алекс. При виде озадаченного лица девушки мужчина добавил: – Гарри Хопкинс к вашим услугам. – Он протянул ей длинную гладкую ладонь, и девушка пожала ее. – Посланник президента Рузвельта, – пояснил он в ответ на непонимающий взгляд Алекс.
   – Ах, да! Мой редактор Джордж Манковиц говорил, что это вы помогли мне получить визу в Россию. Огромное спасибо. Вы же руководите программой ленд-лиза, верно? Разве вы не должны уже были вернуться в Вашингтон?
   – Одному Богу известно, как бы мне хотелось сейчас, в разгар зимы, находиться там. Увы, мне нужно кое-что обсудить с мистером Сталиным, а о некоторых вещах лучше говорить лично.
   – Кстати, я добиралась сюда на судне в составе одного из ваших караванов, – фыркнув, объявила Алекс. – Это были худшие две недели в моей жизни. И дело даже не в плохой погоде, а в том, что я видела, как затонул один из торговых кораблей. Все люди на нем погибли.
   – Да, я слышал об этом. Неизбежные военные потери, как и у нас в Перл-Харборе. Боюсь, дальше погибших будет еще больше. Мне жаль, что мистер Манковиц не предупредил вас об этом и о невзгодах, с которыми вы столкнетесь в Москве.
   Алекс попыталась разрядить обстановку.
   – Невзгоды – это точно. Я только что узнала, что мне придется самой нести вещи в номер.
   Хопкинс слегка улыбнулся.
   – Все, кто не ушел на фронт, заняты другими делами: копают траншеи, разбирают станки для отправки в эвакуацию, маскируют город, производят боеприпасы. Боюсь, здесь не осталось здоровых людей, которые могли бы нас обслуживать.
   Не вынимая руки из перчатки, Алекс прижала ее к носу в попытке его согреть.
   – Здесь даже в вестибюле не жарко. Мне к этому тоже нужно подготовиться?
   – Боюсь, что так. Нефти и угля не хватает. Вы заметили штабеля дров на Красной площади? Их рубят в лесу, а затем привозят на баржах или поездах в Москву, где уже распределяют. Разумеется, дров всегда мало.
   – То есть мне придется… – вой сирены прервал вопрос, который собиралась задать Алекс. Журналистка с удивлением огляделась. Было видно, что она озадачена.
   – Воздушный налет, – спокойно проинформировал ее Хопкинс. – Бомбардировщики прилетают почти каждый день примерно в одно и то же время.
   Администратор вышел из-за стойки и махнул рукой, приглашая следовать за ним вниз по лестнице. Они уселись на скамейку рядом с другими гостями, которые находились в вестибюле, и постояльцами, спустившимися из своих номеров. Судя по взрывным волнам, приглушенным толстыми стенами здания, немецкие самолеты сбрасывали бомбы, но, к счастью, не так много. На Красной площади грохотали зенитки, которые, похоже, поумерили пыл нападавших. Но наверх, в вестибюль гостиницы они вернулись только через час.
   Хопкинс взял один из чемоданов Алекс.
   – Пойдемте, я помогу вам с багажом. На каком этаже вас поселили?
   Девушка взяла второй чемодан и вслед за Хопкинсом стала подниматься по лестнице.
   – На третьем. Насколько опасны эти налеты?
   – Они случаются почти каждый день, но только вам решать, какое значение вы им придаете. Зенитки их немного сдерживают, мешают целиться, но в любом случае все это не слишком приятно. Вы планируете остаться в городе? Что вы вообще собираетесь здесь делать?
   Алекс остановилась на лестничной площадке после первого пролета, чтобы перевести дух.
   – Ну поскольку «Сенчери» – это фотожурнал, меня отправили сюда за снимками. Мне бы хотелось сфотографировать советских руководителей, какие-то события, войну. Кстати, скажите, можете ли вы помочь мне попасть в Кремль? Мой редактор рассчитывает заполучить портретное фото мистера Сталина. Обычно все журналисты используют одну и ту же старую его фотографию, которую уже явно пора обновить.
   Алекс увидела, как вздрогнул при этих словах Хопкинс, и поняла, что идея показалась ему безумной.
   – Я очень сомневаюсь, что Иосиф Сталин захочет позировать в разгар битвы, на кону которой стоит Москва. Вам лучше бы сфотографировать девушек из новых авиаполков, созданных по его распоряжению. Он, похоже, ими очень гордится.
   – Женщины-солдаты, – хмыкнула Алекс, сразу представив себе широкоплечих грубоватых солдаток. – Это так по-русски. В любом случае я была бы вам очень признательна, если бы вы разузнали насчет фотографии Сталина. Этот снимок осчастливил бы моего редактора куда больше. – Девушка возобновила подъем по лестнице.
   – Э-э-э… Можно попытаться намекнуть Сталину, что американский народ, который в конце концов платит за поставки по ленд-лизу, хочет знать, как он выглядит. Но не расстраивайтесь, если он на это не отреагирует. У него тут война и… вы понимаете. Он не самый приятный человек.
   Алекс вспомнила про кровавые сталинские репрессии, про тысячи политических заключенных, которых, если везло, отправляли в лагеря, если нет, ставили к стенке. В США об этом стало известно незадолго до начала войны.
   – Да, я слышала об этом, – сказала она.
* * *
   На следующий день Алекс занялась исследованием гостиницы и обустройством фотолаборатории, которую она развернула в ванной комнате. Она не спросила, почему Джордж заказал ей номер именно в «Метрополе», но теперь поняла причину. Эта большая гостиница была центром иностранной прессы в Москве. В коридорах «Метрополя» можно было встретить журналистов всех крупных британских, американских и французских изданий.
   Ужинать они собирались в обеденном зале. Когда Алекс спустилась на ужин в первый вечер, свободных столиков там не было, так что она присела к дружелюбному на вид полному мужчине с пушистыми бровями и большими усами.
   – Не возражаете? – спросила по-английски Алекс, показывая на незанятый стул.
   – Конечно, нет, – мужчина протянул ей руку. – Меня зовут Генри Шапиро, я руковожу бюро «Юнайтед Пресс».
   – Алекс Престон, журнал «Сенчери». Вы давно в Москве?
   – С 1934 года.
   – Да вы старожил. Тогда, может, вы расскажете мне, как попасть в Кремль. Мне бы хотелось сфотографировать Сталина.
   Шапиро посмотрел на нее так, словно не поверил своим ушам, почти так же, как накануне Гарри Хопкинс.
   – О, моя милая. Каждый мужчина, женщина и даже собака, присутствующие здесь, хотят пробраться в Кремль и взять интервью у Сталина. Все мы пишем туда письма, которые остаются без ответа. В редчайших случаях кому-то удается получить персональное приглашение от кремлевского Отдела печати, но по каким критериям происходит отбор, совершенно не понятно.
   К ним подошел официант и поставил на столик тарелки с борщом и деревянное блюдо с черным хлебом, забрав у них продуктовые карточки. Алекс немного пожевала, после чего вытерла рот льняной салфеткой.
   – Мы всегда так будем питаться? – спросила она.
   – По большей части, да. Но вы оцените это, когда узнаете, что москвичам приходится каждый день стоять в очередях, чтобы раздобыть хотя бы какую-нибудь еду. Это привилегия, которой мы пользуемся лишь потому, что можем за нее заплатить.
   Алекс почувствовала себя неловко и сменила тему разговора.
   – А как вы добываете информацию о войне?
   Шапиро провел рукой по усам.
   – В основном через советский Отдел печати. Сейчас мы сводим воедино сведения, полученные от Совинформбюро.
   – Ну да, Советское информационное бюро. Конечно.
   – Оно проводит регулярные пресс-конференции, где распространяет написанные по-русски официальные заявления о ходе военных действий. Я умею читать по-русски, но остальным чаще всего требуется переводчик. Затем мы пишем свои репортажи и отдаем их цензорам. Вычеркнув все, что им не нравится, цензоры ставят печать, и мы мчимся наЦентральный телеграф, чтобы передать сообщение.
   – Так вот как работают журналисты во время войны?
   – Еще нам разрешается цитировать статьи из «Красной звезды», это официальная газета Минобороны. Но это и орган пропаганды. Самое лучше – просто беседовать с людьми, при условии, что вы владеете русским языком. Но даже в том случае вам потребуется удача, настойчивость и хитрость. Я упомянул удачу?
   – Хм, – только и сказала Алекс, возвращаясь к своему супу. Всё оказалось гораздо сложнее, чем она думала.

   Глава 5
14 января 1942 г.

   Настя Дьяченко взяла резко влево, выполнила «бочку» и выровняла биплан Поликарпова У-2. Это была базовая модель, предельно простая в устройстве, и летать на этом самолете было так же легко, как ездить на велосипеде. Биплан был медленным. Его крейсерская скорость была ниже, чем у большинства мощных немецких истребителей, зато для взлета ему требовалось лишь несколько сотен метров. Вдобавок это был единственный самолет, который Настя ощущала продолжением своего тела.
   В одиннадцать часов в небе показался какой-то самолет. Даже два, они летели вместе. Настя узнала модель: Хейнкели, она была почти уверена. Она приняла вправо, чтобы вернуться на аэродром. Приземлившись, она выбралась из кабины и направилась прямиком в кабинет командира.
   Через приоткрытую дверь девушка увидела Марину Раскову склонившуюся над столом и составляющую расписание полетов. Настя смотрела на нее в молчаливом благоговении. Для своих учениц Раскова была божеством, и это притом, что она не была надменной или отчужденной. Как и большинство летчиц в Энгельсе, Настя была готова пойти за командиром в ад.
   Настя осторожно постучала в дверной косяк, и Раскова подняла голову от расписания.
   – Извините, что отрываю, товарищ майор, – девушка перевела дух, – только что во время тренировочного полета я заметила два Хейнкеля. Значит, где-то рядом у них база.
   Майор Раскова потерла лицо ладонью. В её глазах была усталость.
   – Нам о них известно. На самом деле благодаря нашей разведке мы даже знаем точное местонахождение их базы. Руководство приказало их не трогать. У нас слишком мало истребителей, чтобы рисковать. Может, через месяц, когда мы получим американскую помощь.
   – Через месяц? Неужели мы не можем просто сбросить на них бомбы? Для этого можно использовать У-2, на которых мы тренируемся. Внезапное нападение. Послать туда несколько самолетов, на каждый прикрепить, скажем, по две бомбы. Этого будет достаточно, чтобы нанести серьезный ущерб, как вы думаете? По крайней мере, мы не дадим им спать всю ночь.
   – Использовать У-2? – Раскова нахмурилась. – Да вражеские зенитки моментом тебя подстрелят.
   – У меня есть план, товарищ майор. Разрешите доложить?
* * *
   – Не могу поверить, что ты ее убедила, – проговорила Инна Портникова, обращаясь к Насте. Они и еще трое добровольцев шли по взлетной полосе. Ледяной январский ветер пробирал до костей и подгонял к самолетам. Маленькой Инне приходилось чуть ли не бежать, чтобы не отставать. – В то, что ты согласилась на это безумие, я тоже поверить не могу, – добавила она, пихнув Катю Буданову в бок.
   – Это вовсе не безумие, а хороший план. Просто проследи, чтобы двигатели наших самолетов были как следует прогреты и смазаны. Остальное мы сделаем сами.
   – Не волнуйтесь, – фыркнула Инна, – вы двое, может, и известные пилоты-пижоны, но я-то все еще лучший механик этого аэродрома. Двигатели у вас в порядке, и бомбы подвешены.
   Настя похлопала подругу по спине.
   – Я в тебе не сомневалась. Теперь помоги нам раскрутить пропеллеры, а потом далеко не уходи. Ночь почти безлунная, света в округе нет, и без твоей помощи мы не сможем приземлиться.
   – Не беспокойся, я буду здесь. Я буду рядом всегда.
   Настя забралась на крыло биплана, а оттуда в кабину. Двигатель действительно был прогрет и завелся сразу же, несмотря на мороз. Позади нее в штурманском кресле разместилась Татьяна. Она прокладывала курс по карте и секундомеру.
   – До цели одна минута, – объявила Татьяна через полчаса полета.
   – Хорошо. Давайте потанцуем!
   Настя заглушила мотор, отвела ручку управления от себя и отправила У-2 в резкое бесшумное падение. На высоте каких-то трехсот метров она заскользила в сторону цели и дернула оба провода, чтобы сбросить бомбы. Почти в то же мгновение она снова завела двигатель и стала резко набирать высоту. Ей удалось подняться еще на пятьдесят метров, когда взрывной волной самолет отбросило вбок. Настя стабилизировала машину и услышала взрыв двух других бомб, сброшенных с самолета Кати. Вражеские зенитные орудия даже не пикнули.
   – Ух ты! – воскликнула Настя. У нее не было радиосвязи ни с землей, ни с другим пилотом, и свое ликование она могла разделить лишь со штурманом, но и этого было достаточно. Они показали, что даже с такими хрупкими игрушечными самолетиками женщины могут бомбить немецкие позиции. Теперь мужчины на аэродроме больше не будут над ними подсмеиваться.
* * *
   Утром девушки столпились перед новыми списками с распределением. Катя почесала лоб.
   – Черт.
   У Насти упало сердце.
   – Я не попала в пилоты-истребители. Ты тоже. Это несправедливо, – с горечью сказала Катя.
   – Прекратите жаловаться, – оборвала ее коренастая женщина, стоявшая рядом. – Я вот вообще никуда не полечу. Меня записали в оружейники. Буду по ночам таскать бомбы на летное поле, чтобы вам было с чем играть в героев.
   – Как вам не стыдно, а ну-ка прекратите! – прогремел голос майора Расковой. Девушки расступились и опустили глаза. – Только послушайте себя: «Я заслуживаю этого» или «Посмотрите, куда меня засунули». Вы что думаете, мы можем совершать вылеты без штурманов, техников и оружейников? Личные амбиции недостойны советской женщины.
   Ее голос смягчился, и майор положила руку на плечо женщины, посетовавшей на то, что ее отправили к оружейникам.
   – Не переживайте. У каждой из вас будет шанс проявить себя, все вы будете героями по-своему, – она показала большим пальцем в сторону списков. – Как видите, мы разделили вас на три полка: 588-й ночной бомбардировочный полк, 587-й регулярный бомбардировочный полк и 586-й истребительный полк. Каждый полк состоит из пилотов, штурманов, оружейников, техников и конторских служащих.
   – Простите, товарищ майор, – заговорила Катя. Ее мрачное контральто всегда придавало её словам весомости, – а кто будет командовать ночным полком?
   – Майор Бершанская. Я возглавлю дневной полк. Командир истребительного полка еще не назначен. Итак, еще жалобы? Если нет, возвращайтесь к себе.
   Девушки стали разбредаться. Довольной выглядела только Инна. По пути она взяла Настю под руку.
   – Я так рада, что мы втроем попали в один полк. Мне очень нравится в военной авиации, но я никогда не стремилась летать на самолете.
* * *
   Настя лежала на своей кровати, переживая обиду.
   – Нас должны были зачислить в полк истребителей, – прошептала она Кате, которая сидела на соседней койке, расчесывая свои густые короткие волосы.
   – Да не спеши ты. Им даже ещё не на чем летать, они ждут, когда из Америки доставят хотя бы какие-то самолеты.
   – Конечно, это хорошо, что они помогают нам, присылая самолеты и оружие, – раздался голос Инны с другой стороны. – Но мне кажется, что они не такие уж хорошие солдаты. Они весьма изнеженны. А еще я слышала, что женщины у них одеваются, как уличные девки.
   – Правда? – Настя приподнялась на локте. – Как-то раз я видела жену американского посла в Москве, и она выглядела вполне прилично. Нам не стоит насмехаться над симпатичными девушками лишь потому, что сейчас мы сами похожи на мальчишек.
   – Тебе легко говорить, Настя, с твоими светлыми кудряшками, – заметила Катя. – Что бы с тобой ни сделали, ты выглядишь восхитительно. Никакие американки с тобой не сравнятся.
   – Не говори глупостей! – отмахнулась Настя, но про себя улыбнулась. Поразительно, какие чудеса творят несколько капель перекиси водорода.
   Вечерний гудок возвестил, что пора гасить свет, и общая спальня погрузилась в темноту. Настя начинала засыпать, но в голове у неё всё еще возникали самые разные мысли. Например, о ее назначении в полк ночных бомбардировщиков. Теперь она сможет сражаться с немцами, защищать Родину. Неплохой первый шаг, особенно для дочери врага народа. Девушка уже редко переживала по поводу этого пятна в своей биографии. В конце концов, ее приняли в комсомол, и она зарекомендовала себя хорошим коммунистом. Но сейчас Настя могла позволить себе капельку гордости. Теперь ей нужно было приложить усилия, чтобы ей доверили более крупный и быстрый самолет. Боже, как же она любила небеса!
   Интересно, смогла бы она научиться управлять американским истребителем. Настя была уверена, что смогла бы.
   Задумалась она и об американских женщинах. Были ли они все столь привлекательными? Понравилась бы им она?
   В ее мыслях перемешались женщины и самолеты: одинаково чужие и незнакомые, впечатляющие и соблазнительные.

   Глава 6

   После шестого авианалета, во время которого Алекс отсиживалась в просторном и хорошо освещенном подвале, она по-настоящему оценила преимущества проживания в «Метрополе». Журналистка даже стала привыкать к однообразной еде, состоявшей из супа или риса с кусочками мяса или рыбы. У москвичей был куда более скудный паек.
   Утром девушка сидела в обеденном зале над тарелкой с омлетом из яичного порошка и не спеша макала сухой хлеб в чай. Она снова заметила полноватого мужчину с небольшой проплешиной на голове, одетого в слегка помятый коричневый костюм. Мужчина уселся так, чтобы видеть ее. Незнакомец не проживал в гостинице, Алекс специально уточнила у администратора. Этот факт, а также его лоснящаяся физиономия – и это в ту пору, когда большинство русских жили впроголодь, убедили девушку в том, что за ней следит агент НКВД.
   Алекс не слишком встревожилась. Она действительно сделала несколько снимков из окон посольства: в ее объектив попали женщины, которые были заняты рытьем траншей и нанесением маскировки. Она отправила эти снимки дипломатической почтой в редакцию своего журнала, не показав предварительно цензору и отметив, чтобы фотографии были опубликованы без указания ее имени. Но если она хотела снимать происходящее не только из окон посольства, ей предстояло играть по правилам советской системы.
   Алекс потягивала чай, в котором плавали хлебные крошки, и раздумывала, как провести день. Девушке было очень жаль, что во время плавания на «Ларранге» она сделала так мало снимков, особенно с истребителем на носу судна, но извинением ей служила погода.
   Заметив в дверях обеденного зала знакомую фигуру, Алекс воспряла духом. Она помахала Хопкинсу.
   – Сэр, я так рада вас видеть.
   Он вытащил стул и уселся перед Алекс, улыбаясь.
   – Я только что встречался с министром иностранных дел Молотовым, и наша беседа оказалась довольно плодотворной. Мы обсудили возможность увеличения ежемесячных поставок по ленд-лизу в обмен на более эффективное взаимодействие с американскими журналистами. Я подумал, что вы этому обрадуетесь. В Москве работают десятки иностранных корреспондентов, но лишь вы набрались смелости попросить сделать снимок Сталина. Молотов согласился.
   – Вот это новость! А он сказал, когда мне разрешат это сделать?
   Хопкинс добродушно пожал плечами.
   – Я, конечно, не смог добиться от него точной даты или времени, но Молотов намекнул, что если вы посидите там и подождете, то Сталин, возможно, попробует выделить вам несколько минут. Я бы посоветовал вам заняться этим прямо сегодня – ковать железо, пока горячо.
   Алекс вскочила.
   – Отлично, я только сбегаю за фотоаппаратами.
   – Не берите с собой много оборудования. Вряд ли он захочет вам долго позировать, – крикнул Хопкинс ей вслед.
   Через пятнадцать минут Алекс, одетая в куртку и теплые ботинки, встретилась с ним у выхода. На плече у нее был мешок с «Короной вью» и десятком ламп-вспышек.
   Разговаривать через шарф на морозе было неудобно, так что они молча прошествовали по Театральной площади в сторону Кремля. По утрам авианалетов не случалось, и зенитчики на Красной площади бездействовали. В воздухе было ощущение спокойствия, почти безмятежности.
   Они подошли к Никитским воротам, и Алекс объяснила охранникам с каменными лицами цель их визита. Солдаты кому-то позвонили и получили разрешение впустить визитеров. Алекс шла за охранником по дорожке, внимательно глядя под ноги, чтобы не поскользнуться. Ненадолго подняв глаза, она увидела белые оштукатуренные стены приземистых кремлевских соборов. Успенский, Благовещенский, Архангельский. Алекс выучила их названия, когда еще училась в школе в Санкт-Петербурге. Правда, она не помнила, какой из них какой. Дальше справа от нее возвышалась колокольня Ивана Великого. Такую махину никак не спрячешь, подумала девушка.
   Они вошли в Большой Кремлевский дворец. И снова охранники позвонили, предупреждая об их прибытии, а сопровождавший их солдат, козырнув, ушел. Два новых, не менее напряженных охранника проводили американцев по коридору в тесный позолоченный лифт с красным ковром на полу: вчетвером они едва там уместились. Скрипя, лифт доставил их на второй этаж. Дальше они пошли извилистым широким коридором с бесчисленными дверями и боковыми ответвлениями с обеих сторон. Охранники на промежуточных постах еще дважды звонили с уведомлением и провожали их дальше, сменяя предыдущих. Премьер Сталин, без сомнений, был под надежной охраной.
   Наконец, Алекс и Хопкинс миновали последний пост, и охранники проводили их в бывшую гостиную с минимумом мебели, которая, очевидно, служила комнатой ожидания. Девушка вспомнила причину, по которой ей удалось получить эту аудиенцию.
   – Русские действительно так зависят от ленд-лиза? – спросила она у Хопкинса. – Судя по тому, что вы смогли использовать этот рычаг давления, то, видимо, достаточно сильно.
   – Да, так и есть. Они перебросили многие военные заводы на восток, за Урал, но все это оборудование еще нужно собрать заново. Так что сейчас русские заметно отстают от довоенных показателей производства. А вы знали, что они лишились почти всей своей авиации в начале войны?
   – Я ничего об этом не слышала.
   – Очевидно, они слишком полагались на пакт о ненападении, подписанный с Гитлером, и сотни их самолетов оказались беззащитными на аэродромах рядом с западными границами. Люфтваффе пронеслись и разом уничтожили их. – Хопкинс изобразил, как это произошло, широко махнув своей длинной бледной рукой. – Теперь русским нужно практически полностью восстанавливать авиацию, за исключением стареньких бипланов времен Первой мировой войны.
   – На этот раз они, как я слышала, привлекают женщин, – хихикнув, заметила Алекс. – Это должно быть…
   В комнату неожиданно вошел офицер с медалями на груди. Он приветственно кивнул и, мотнув головой, пригласил посетителей в соседнюю комнату. Это помещение, хотя и оказалось больше, тоже было почти без мебели, за исключением письменного стола, рядом с которым стоял самый могущественный человек Советского Союза.
   Иосиф Сталин вызвал у Алекс разочарование. Ниже нее ростом, со слабо развитой грудной клеткой, великий диктатор походил на дворника. Слегка раскосые глаза, рябая кожа на лице. Лишь густые волосы и усы говорили о мужской энергии. На Сталине была поражавшая простотой гимнастерка защитного цвета безо всяких медалей. На этом фоне стоявший рядом офицер, увешанный наградами, выглядел немного глупо. Позади Сталина на некотором расстоянии находилось еще двое мужчин. Они словно притаились в засаде, промелькнуло в мыслях у Алекс. По фотографиям из газет она знала, что это Молотов и Берия.
   – Здравствуйте, премьер Сталин! Спасибо, что согласились принять нас, – сказала девушка по-русски.
   – Американка, говорящая по-русски, – произнес Сталин без тени улыбки. – Насколько я понял, вы хотите меня сфотографировать. – Он повернулся к разукрашенному медалями офицеру, который проводил Алекс и Хопкинса в кабинет. – Что вы думаете на этот счет, генерал Осипенко? Должен ли я согласиться?
   Генерал слегка согнулся в талии, выражая согласие по уставу.
   – Было бы неплохо, если бы американцы увидели отца советского народа.
   – Я тоже так считаю, но вы должны сделать все быстро. У меня скоро совещание.
   – Да, разумеется.
   Алекс мысленно обругала себя за то, что не взяла с собой штатив, с помощью которого можно было наверняка снять качественный официальный портрет. Придется довольствоваться «Короной». Девушка с щелчком вставила одну из ламп-вспышек размером с орех в отражатель и быстро сделала снимок. Затем загнала вторую лампу и сфотографировала Сталина еще раз, но с другого ракурса. Алекс собиралась вставлять третью лампочку, когда позировавший ей вождь повернулся к вошедшему в комнату человеку, и девушка обернулась, чтобы посмотреть, кто же его отвлек.
   В кабинете появилась женщина – довольно молодая, но производившая впечатление почтенной дамы. Волосы у нее были разделены на пробор строго посередине и собраны сзади в тугой узел.
   – Простите, что отвлекаю вас, товарищ Сталин, но наша встреча должна была начаться пятнадцать минут назад, а мой полк ждет указаний.
   Алекс сделала шаг назад, пребывая в изумлении оттого, что кто-то мог позволить себе заговорить с Иосифом Сталиным подобным тоном. Но отец народа лишь рассмеялся.
   – Майор Раскова, вы уже знакомы с генералом Осипенко, но позвольте представить вам мистера Хопкинса из Белого дома и мисс…
   – Престон.
   – Престон, – повторил он, произнеся «б» вместо «п». – Госпожа Престон, это Марина Раскова, организатор наших женских авиаполков.
   Женщина улыбнулась Алекс на долю секунды, после чего снова сосредоточилась на общении со Сталиным.
   – Да, это так, но теперь, когда полки сформированы, им требуются самолеты. Мало того, что нашим ночным бомбардировщицам приходится летать на старых У-2, сохранившихся в летных школах. Для дневных бомбардировщиков и истребителей нужны машины получше. Мне известно, что американцы прислали очередную партию самолетов, и мне бы хотелось забрать их для своих летчиц.
   Осипенко поднял руку, предупреждая Раскову.
   – Майор Раскова, вам не следует беспокоить нашего вождя личными требованиями. Вы получите самолеты после того, как ими будут снабжены мужские подразделения.
   Генерал был явно недоволен, но Сталин, похоже, развеселился. На его лице заиграла улыбка, которой не было, когда Алекс его фотографировала.
   – Кто же должен получить наши новые самолеты? – риторически спросил Сталин и покачал поднятыми вверх ладонями, словно взвешивая на них этот нелегкий выбор. – Почему бы нам не спросить у наших американских союзников? Что вы думаете об этом, мистер Хопкинс?
   Функцию переводчика пришлось выполнять Алекс.

Отредактировано dhope (23.10.16 00:49:16)

+1

3

– Даже не знаю, премьер Сталин. Это полностью стратегическое решение, хотя, на мой взгляд, на этих самолетах должны летать самые лучшие пилоты.
   Алекс заметила отчаяние, промелькнувшее на лице майора Расковой, и вдруг ощутила приступ солидарности.
   – Насколько я понимаю, командир Раскова готовила этот полк по вашему приказу, премьер Сталин. Поскольку это подразделение так или иначе будут связывать с вами, люди будут думать, что у этих летчиц должны быть самые лучшие самолеты, как мне кажется.
   Осипенко стал мрачнее тучи.
   – Это решения тактического плана, и товарищу Сталину не стоит тратить на них время. Обычно такими делами занимается Комитет противовоздушной обороны, который возглавляю я.
   – Успокойтесь, Александр Андреевич, – примирительно сказал Сталин, специально обратившись к Осипенко по имени-отчеству. Эти двое, очевидно, были друзьями. Он хлопнул генерала по плечу. – А что если мы отдадим женщинам часть новых самолетов, которые мы произвели сами, тогда как американские аппараты получат ваши мужчины?
   Улыбка озарила широкое материнское лицо Расковой, и она тоже слегка наклонилась вперед, как ранее Осипенко.
   – Спасибо вам за это решение, товарищ Сталин, и я вновь прощу прощения за то, что отняла у вас ваше драгоценное время, – сказав это, Раскова отдала честь и быстро вышла из кабинета, заставив вибрировать воздух позади себя.
   Сталин фыркнул от смеха.
   – В вашей стране женщины тоже такие упорные, мистер Хопкинс? – Алекс снова перевела.
   – Некоторые – да. Например, жена нашего президента, хотя она и не летчица. Если ваши женщины пилотируют самолеты, вы можете ими гордиться.
   Теперь Алекс поняла, почему посредником между Белым домом и Кремлем стал именно Гарри Хопкинс. Он обладал шармом обычного американца, и в то же время ему был присущ острый ум дипломата. Эти качества позволяли Хопкинсу преодолевать языковые барьеры и культурные различия.
   Чувствуя, что аудиенция подходит к концу, Алекс воспользовалась моментом.
   – Премьер Сталин. Американцы наверняка придут в восхищение при виде портрета лидера Советского Союза, но, как мне кажется, это ваше нововведение – женские боевые авиаполки – тоже произведет огромное впечатление. В этом отношении Советский Союз опережает США. Быть может, мне разрешат сфотографировать летчиц? Разумеется, я предоставлю цензорам все снимки до единого.
   Сталин задумался. Заполняя паузу, Алекс добавила:
   – Это лучшая форма военной пропаганды – как для вашего народа, так и для моего.
   Слово «пропаганда», по всей видимости, решило дело.
   – Да, да. Займитесь этим. Но вы будете отчитываться перед генералом Осипенко и Авиационным комитетом. А теперь я должен закончить дела, – он замахал руками в сторону коридора. – Мне нужно поработать до следующего авианалета.
   Когда они с Хопкинсом вышли в коридор и последовали за охранником к лифту, Алекс, повинуясь внезапному порыву, взяла посланника под руку и задала неожиданный вопрос:
   – Ну что? Разве мы не молодцы?

   Глава 7
Январь 1942 г.

   Когда советские войска перешли в контрнаступление, авианалеты стали происходить реже, и теперь страх в воздухе чувствовался меньше. Поезда продолжали перевозить станки и рабочих на восток, а солдат на запад, но паника среди населения поутихла. Советский Союз получил еще несколько локомотивов по ленд-лизу, и ситуация с железнодорожными перевозками улучшилась. Алекс удалось добраться до Энгельса всего за три дня, а не за девять.
   Аэродром и летная школа находились вблизи города Энгельс, через Волгу от Саратова. Тренировочный комплекс оказался большего размера, чем ожидала Алекс: здесь были отдельные здания, в которых размещались общие спальни, учебные аудитории, столовая и ангары. Немецкие войска находились неподалеку, угрожая Саратову, и в летной школе чувствовалось напряжение.
   – Проходите, – майор Раскова пригласила Алекс в свой аскетичный кабинет и предложила ей стул. Сама она аккуратно села за письменный стол, стараясь не задеть карты и документы, которыми он был завален. Как и во время их первой встречи в Кремле, она была похожа на учительницу. Впрочем, в ее манерах чувствовались открытость и элегантность, которые контрастировали со строгой прической. Горчичного цвета военная форма прекрасно сидела на ней. Алекс не могла определять звание по погонам, но знала, что перед ней – майор.
   – Это большая честь для меня – встретиться с «матерью-настоятельницей» русских летчиц.
   – Вот, значит, как меня называют в народе? Полагаю, что-то от монастыря у нас здесь и в самом деле есть. Мои «послушницы» в большинстве своем юные и невинные существа, – майор усмехнулась. – Если можно назвать невинными девушек, которые горят желанием убивать врагов.
   – Я уже встретила нескольких из них по пути к вам. В форме они больше похожи на юношей.
   – Это правда. Я отправила их на стрижку по прибытии, и многие очень расстроились. В этом нежном возрасте девушки весьма чувствительны к мужским знакам внимания.
   – Они все не замужем?
   – Не все. Есть и замужние, а кое-кто уже успел овдоветь. Многие из них родом из захваченных немцами областей, а у троих, кажется, семьи остались в блокадном Ленинграде. Можете себе представить, как они хотят сражаться.
   Взгляд Алекс упал на фотографию, висевшую позади Расковой: на ней была запечатлена пожилая женщина, державшая на руках девочку.
   – У вас есть дети?
   Раскова повернулась к фотографии.
   – Да, дочка, ей восемь. Она живет с бабушкой, – лицо майора на мгновение смягчилось. – Но мне казалось, вы прибыли сюда для разговора на военные темы.
   – Да, конечно. Расскажите мне, пожалуйста, подробнее о процессе подготовки. Может, какие-то личные детали или забавные случаи, которые могли бы вызвать интерес у читателей.
   – Что ж, все они мои подопечные, и я ценю их всех, но не сказать, чтобы у меня было про них много историй. Давайте я просто проведу вас по территории, и вы сами решите, о чем будете рассказывать.
   Раскова встала.
   – Мне можно делать снимки?
   – Думаю, да, только не фотографируйте самолеты и военное снаряжение. И помните, что вы должны пройти цензуру, прежде чем отсылать снимки.
   – Разумеется.
   Они вышли на морозный воздух. Раскова повела Алекс через площадку в соседнее здание, где находились учебные комнаты, и разрешила ей заглянуть в один из классов: там рядами сидели девушки, одетые в стеганые куртки.
   – Сначала все они изучают географию, азбуку Морзе, устройство самолетов и оружия. Потом начинается специализация, и будущие штурманы занимаются аэронавигацией, техники – двигателями, а оружейники – взрывчатыми веществами.
   – Сколько продолжается учеба? – они шли по коридору учебного корпуса.
   – В мирное время на подготовку хороших пилотов уходило два года. Но сейчас страна находится в состоянии войны, и девушкам нужно усвоить тот же объем знаний за шесть месяцев.
   Алекс припомнила спор в кабинете Сталина.
   – Мне можно увидеть самолеты, на которых проходят тренировочные полеты?
   – У-2? Если хотите, могу отвести вас к ним прямо сейчас.
   Выйдя на улицу, они согнулись под порывом пронизывающего февральского ветра. Раскова подвела Алекс к стоявшим в ряд самолетам. Они остановились у крайнего из них, и Алекс наконец смогла рассмотреть вблизи, что представлял собой У-2. Американка пришла в ужас.
   Биплан с открытой кабиной летчика был сделан из дерева и еще какого-то материала, похожего на брезент. Тонкие стойки соединяли двойные крылья. Самолет опирался на хрупкие шасси, оканчивавшиеся прорезиненными колесами.
   Рядом с фюзеляжем самолета на стремянке стояла девушка, забравшаяся по плечи в моторный отсек. От ледяного ветра механика и двигатель защищал лишь брезентовый чехол.
   – Сержант Портникова! Надеюсь, я вас не отвлекаю, – позвала Раскова.
   Девушка выбралась из моторного отсека:
   – Совсем не отвлекаете, товарищ майор. Я уже закончила.
   Сержант вытерла руки о тряпку, козырнула и надела перчатки, до этого заткнутые за пояс.
   – Мисс Престон, познакомьтесь с Инной Портниковой. Это один из наших механиков. Она может ответить на ваши вопросы касательно самолетов. Когда вы получите достаточно информации, можете вернуться в мой кабинет.
   Раскова неформально махнула рукой сержанту и пошла обратно к себе.
   Девушка спустилась со стремянки и посмотрела на Алекс. Она была похожа на херувима: у неё было прекрасное круглое лицо, мягкие и тонкие черты. Трудно было представить, что в такой голове могли зародиться мысли о жестокости.
   – Ну и холодина, – констатировала Алекс. – Почему вам не разрешают работать в ангаре?
   Инна опустила «уши» своей шапки.
   – Потому что когда мы перейдем в боевой режим, у нас не будет никаких ангаров. Самолеты будут взлетать с открытых вспомогательных аэродромов и всегда по ночам. Так что смазывать двигатели и чинить самолеты мы должны уметь в полевых условиях.
   Алекс кивнула, пытаясь представить, как можно хоть что-то отремонтировать на таком морозе и где-нибудь в снегу.
   – Эти самолеты выглядят такими… – она пыталась подобрать подходящее определение, но в голове крутилось только слово «хлипкие», – легонькими. Сложно представить, как вы можете использовать их в качестве бомбардировщиков.
   – Да уж, эти тренировочные бипланы легковаты. Их можно толкать одной рукой по взлетной полосе. Зато ими просто управлять, и на самом деле они крепкие. Эти самолеты были модифицированы, и теперь они могут поднимать бомбы общим весом до ста килограммов.
   Алекс покосилась на кабину.
   – Здесь открытая кабина, как же пилот слышит радио?
   – Тут смертельный мороз, нечего и говорить. А у них нет радио. Пилотам приходится ориентироваться по компасу и местности. Все возникающие проблемы летчицы вынуждены решать самостоятельно. Это тяжело, но они привыкают, – Инна похлопала рукой по фюзеляжу, словно прощая самолету его недостатки. – Вот, кстати, и мой пилот.
   Алекс повернулась и впервые в жизни увидела советскую летчицу. Девушка среднего роста с самой обычной походкой – не слишком женственной, но и не мужиковатой, но в облике её чувствовалась решительность. О том, что это девушка, говорили лишь завитки белокурых волос, которые выбивались из-под шлема.
   Летчица подошла, и Алекс смогла рассмотреть лицо: светло-голубые глаза, тонкий изящный нос, полные четко очерченные губы. Судя по всему, под громоздкой летной формой скрывалась худенькая, даже хрупкая девушка, и это сочетание вдруг показалось Алекс страшно соблазнительным. Она не могла точно сказать, что же так привлекло ее в этой девушке, имени которой она еще не знала, кроме этой странной комбинации женственной красоты и присущего мужчинам авторитета.
   Девушка подошла к самолету и вопросительно посмотрела на Алекс.
   – Настя, у нас гость, – объяснила Инна. – Это американская журналистка, она хочет про нас написать.
   – Алекс Престон, – представилась Алекс, протянув руку девушке.
   – Настя Дьяченко, – летчица пожала журналистке руку. Рукопожатие вышло формальным, ведь, они обе были в перчатках, но в глазах Насти по-прежнему читалось любопытство. – Американка? Хочет про нас написать. Какая честь.
   Алекс не шло в голову ничего, кроме очевидных глупостей.
   – Я могу вас сфотографировать? – выпалила она.
   – Нас с Инной? Конечно, почему нет, – Настя встала рядом со своим механиком.
   Алекс повозилась с футляром фотоаппарата и сняла перчатки. Металлический корпус фотоаппарата был обжигающе холодным. Алекс почувствовала себя глупо, но деваться было некуда. Она отступила назад, навела объектив своего маленького «Роллейфлекса» на девушек и отщелкала две кассеты, прежде чем Инна с Настей отошли друг от друга.
   – Приятно познакомиться, но, простите, мне пора отправляться в тренировочный полет, – сказала Настя и направилась к крылу самолета.
   «О нет, не уходи, не так быстро», – Алекс судорожно искала предлог, чтобы задержать девушку.
   – Э-э-э… как вы думаете, когда вас переведут в боевой режим?
   – Это будут решать майор Раскова и Комитет противовоздушной обороны. Но обучаемся мы как минимум до мая.
   Алекс лихорадочно пыталась придумать еще какой-нибудь вопрос, но Настя уже забралась на крыло, а оттуда – в кабину. Инна с силой крутанула пропеллер и быстро отступила, когда он завертелся. Маломощный двигатель застучал, как швейная машинка.
   Хрупкий самолетик проскакал несколько десятков метров по ухабистой взлетной полосе и взмыл в воздух. На высоте приблизительно ста метров У-2 сделал круг и помахал крыльями вверх-вниз, словно приветствуя оставшихся на земле. Инна рассмеялась и помахала в ответ, а Алекс вдруг почувствовала, что ей приятно оттого, что это приветствие адресовано и ей тоже.
   Инна водрузила короткую деревянную стремянку на плечо, и девушки пошли в сторону корпусов.
   – Нам так повезло с майором Расковой, – говорила Инна. – Мужчины-инструкторы считают, что мы не подходим для этой работы, но она не позволяет им принижать нас. Однажды я была в ее кабинете и слышала, как один генерал жаловался, что женщины только тратят чужое время и что на их месте в летной школе должны быть мужчины. Но тут в кабинет вошла секретарь и объявила, что звонит Сталин. Можете себе представить, какое у этого генерала было лицо? Ей звонил сам Сталин! Этот бравый генерал замолчал и рта больше не раскрывал.
   – Судя по всему, девушки действительно любят Раскову.
   – О да, ради нее они готовы на все. Нас разбили на три полка под командованием разных офицеров. Все те, кто попал не к ней, очень расстроились.
   По пути им попадались другие девушки: кто-то катил бочки с топливом, другие спешили к своим самолетам, одетые в стеганую летную форму и защитные очки. Инна останавливалась и просила встречных девушек сфотографироваться «для американцев». Девушки с удовольствием позировали по двое или по трое, взявшись под руки, как школьницы.
   Когда они добрались до административного корпуса, Алекс протянула своей спутнице руку на прощание.
   – Спасибо за всё, Инна. Надеюсь, мы еще увидимся, – Алекс говорила искренне, ей понравилась пухленькая девушка-механик. Алекс почему-то вдруг представила, как та колет дрова где-нибудь на ферме.* * *
   Майор Раскова открыла дверь, приглашая Алекс в свой кабинет. Там находилась еще одна женщина-офицер: высокая, угрюмая, крепкого телосложения. Если бы не полные груди, отчетливо выделявшиеся под гимнастеркой, она могла бы сойти за мужчину. «Наконец-то я увидела такую советскую женщину-солдата, какую представляла себе», подумала Алекс и на мгновение замешкалась на пороге.
   – Позвольте представить вам мою коллегу майора Бершанскую, – сказала Раскова.
   – Приятно познакомиться, – ответила Алекс. Бершанская молча кивнула. Все трое опустились на стулья.
   – Вы узнали все, что вам было нужно? – поинтересовалась Раскова.
   – Мне кажется, я пока не до конца понимаю, какие вопросы задавать. Большую часть времени я просто слушаю то, что мне рассказывают, и делаю снимки. Я только что говорила с одной из ваших летчиц.
   – С Настей Дьяченко. Она одна из лучших, только любит нарушать правила, – заметила Раскова.
   – Правда? У нее был тренировочный полет, и времени на мои расспросы не оставалось. Возможно, я смогу поговорить с ней позже?
   Раскова никак не прокомментировала это пожелание.
   – Она будет в полку ночных бомбардировщиков, хотя мы можем перераспределить ее. Мы также готовим пилотов пикирующих бомбардировщиков – этим полком буду командовать я. Третий полк состоит из пилотов истребителей. Его командир еще не назначен.
   Женщины, пилотирующие пикирующие бомбардировщики и самолеты-истребители. Это казалось нереальным.
   – В Соединенных Штатах женщины могут проводить лишь испытательные полеты и перегонять самолеты на аэродромы.
   – Наше руководство тоже было не настроено разрешать женщинам-пилотам участвовать в военных действиях, – призналась Раскова. – Однако эта позиция была пересмотрена, когда на нашу землю напали враги и стали уничтожать наши города.
   – У женщин те же обязанности, что и у мужчин? – спросила Алекс, вспоминая механика Инну с ангелоподобным лицом и изящную Настю.
   Заговорила молчавшая до этого Ева Бершанская.
   – Они выполняют ту же самую работу за то же время, что и мужчины, и если стокилограммовую бомбу приходится поднимать двум женщинам, а не одной, то это не проблема. Они справляются, даже не сомневайтесь.
   Алекс почувствовала, что невольно задела командиров, и сменила тему.
   – В юности я сама пилотировала самолет. Мне это ужасно нравилось.
   – Почему вы перестали этим заниматься? – спросила майор Раскова.
   Алекс пожала плечами.
   – Так сложилось. Мне нужно было оканчивать университет и строить карьеру фотожурналиста. Кстати, могу я вас сфотографировать? – Алекс достала из чехла фотоаппарат и взяла его в руки. – Вы наверняка станете популярны в США.
   Теперь пожала плечами Раскова.
   – Если уж сам Сталин разрешил вам его сфотографировать, то я вряд ли могу вам отказать.
   Она откинулась на спинку стула и посмотрела в объектив. В отличие от Сталина, она улыбнулась. Алекс сделала снимок.
   – А вы, майор Бершанская?
   – Если это действительно необходимо, – сказала Бершанская и встала с места. Она неловко сцепила руки перед собой, повернула голову в три четверти, прищурилась, словно собралась распекать кого-нибудь из курсантов, и замерла. Алекс отмотала пленку и нажала на затвор.
   – Ох уж это женское тщеславие! – язвительно заметил чей-то голос.
   В дверях стоял грузный мужчина.
   – Заходите, генерал Осипенко, – пригласила Раскова, сохраняя внешнюю невозмутимость в ответ на прозвучавший выпад.
   Мужчина сделал несколько шагов, и Алекс его вспомнила: это был глава Авиационного комитета. Осипенко ей не понравился, хотя она не могла припомнить, почему.
   Следом за генералом в кабинет вошла худощавая женщина с мелкими, резко очерченными чертами лица, которые можно было счесть красивыми. Но ее темные волосы были подстрижены короче, чем у других женщин, а губы слишком сжаты – почти враждебно, как у мужчины. Выражение ее лица почему-то было более угрожающим, чем смягченная мужественность Евы Бершанской, возвышавшейся над незнакомкой.
   – Майор Тамара Казар, – представил Осипенко женщину. Затем он показал на трех других женщин. – Вы уже знакомы с майором Расковой и майором Бершанской, а это – американский фотограф Александра Престон.
   Казар лишь натянуто согнулась в талии, как прусский офицер, и промолчала.
   – Присаживайтесь все, пожалуйста, – объявил Осипенко и уселся на стул. Рядом с генералом устроилась его неулыбчивая спутница.
   Они расселись в неловком молчании. Алекс гадала, попросят ли ее покинуть кабинет, если речь зайдет о военных вопросах. Но первой заговорила Марина Раскова.
   – Мы как раз рассказывали мисс Престон о наших трех полках и их командирах, – сказала она.
   – Так что вы решили насчет командиров? – Осипенко со снисходительным видом скрестил руки на груди.
   – Майор Бершанская возглавит полк ночных бомбардировщиков, я – полк пикирующих бомбардировщиков для полетов в дневное время. Что касается полка истребителей, я подумываю о Кате Будановой.
   – Исключено, – Осипенко поднял руку. – Буданова не достаточно дисциплинирована. На самом деле, Авиационный комитет назначил командующим этим полком майора Казар. Именно поэтому я привел ее на встречу с вами.
   Раскова немного подняла брови.
   – И вы приняли это решение, не посоветовавшись со мной?
   – Майор Раскова, Авиационный комитет не обязан советоваться с вами. Вам и без того была предоставлена слишком большая свобода выбрать командиров двух полков, хотя мы могли бы назначить и их.
   Раскова заговорила ледяным голосом.
   – Я прослежу, чтобы летчицы были об этом проинформированы. Как и общественность, – майор кинула взгляд в сторону Алекс.
   Это не ускользнуло от внимания генерала. Осипенко, редко встречавший противодействие, проговорил мягким тоном:
   – Учитывая, что это стратегически важные военные сведения, я полагаю, что нашему маленькому журналисту лучше вернуться в Москву и получить всю информацию от Совинформбюро.
   «Маленькому журналисту? Вот высокомерный сукин сын!»
   Выражение лица Расковой оставалось нейтральным.
   – У вас все, генерал Осипенко?
   – Пока да. Спасибо, что уделили мне время. С нетерпением жду сообщений о ваших успехах, – мужчина встал, вслед за ним вскочила Тамара Казар, напряженная, в отличие от расслабленного генерала.
   Раскова и Бершанская тоже встали. Все офицеры козырнули друг другу. Адъютант открыл дверь. Осипенко пошел к выходу уверенной походкой победителя, а его спутница, как заметила Алекс, чуточку прихрамывала.
   Что здесь происходит? Почему Осипенко стал продвигать майора Казар? Сама эта женщина казалась загадкой. Это была борьба за власть?
   – Простите, мисс Престон, – голос Расковой вернул Алекс обратно на землю. Лично я не против вашего присутствия здесь, но, похоже, вам все-таки придется уехать. Возможно, обстоятельства изменятся.
   – Мне тоже очень жаль, ведь я только что прибыла, – Алекс пыталась сдержать горечь в голосе, подбирая свой фотоаппарат и куртку. – Может, кто-нибудь из сотрудников базы отвезет меня на вокзал?
   – Конечно. Надеюсь, вы собрали достаточно информации для своего репортажа. Мне бы хотелось, чтобы мир узнал о моих летчицах.
   – Уверяю вас, мир о них узнает.
* * *
   «Интересная девушка, эта американка», размышляла Настя, подняв самолет на высоту две тысячи метров, где ледяной ветер свистел между стойками, скреплявшими крылья. Куртка и перчатки на ней были достаточно плотными, но все же ветер забирался под горло. «Надо будет надевать шарф побольше», подумала девушка.
   Как же она любила летать! Когда Настя оставляла землю, с ее грязью и дурными запахами, далеко внизу, её охватывали такие чувства, описать которые ей не хватало слов. Благодаря легкому самолету, она ощущала воздух как некое вещество, похожее на жидкость, только легче, которое могло поднять ее ввысь, противиться ей или повергнуть в панику. Но если девушка отдавалась на волю этого вещества и следовала его законам, то оно обнимало ее и позволяло приятно скользить по своей поверхности, целовало её своим холодным дыханием.
   Настя выполнила несколько маневров, кувырки и бочки, проверяя мощность и поворотливость маленького «кукурузника». Несмотря на простое устройство, этот самолет мог нанести серьезный ущерб противнику, и при этом уцелеть. Вдобавок У-2 мог лететь на бреющем полете, причем гораздо медленнее Мессершмитта-109 и Фокке-Вульфа. Её самолетик мог резко и не один раз развернуться, уклоняясь от пуль скоростного воздушного хищника – как мышь, преследуемая орлом.
   Пролетая над Волгой, девушка выжала ручку управления от себя и ринулась вниз на тысячу метров, потом на пятьсот, а затем еще на триста. В ушах у Насти свистел ветер. В последний момент она резко взяла вверх и вырубила двигатель, тихо планируя над рекой.
   У девушки заканчивалось топливо. Она снова поднялась на высоту и не спеша полетела по кругу, выполнив восьмерки над аэродромом – последний танец перед приземлением. Видела ли ее та американка? Алекс, Александра.
   Это была первая американская женщина, которую довелось увидеть Насте. Неужели они все выглядели так? Девушка попыталась представить жизнь американцев в условиях капитализма. Разумеется, Светском Союзу необходима народная партия, чтобы всех сплотить и заставить работать на общее благо. Как учили в школе и районной комсомольской ячейке Настю, без коммунизма социальное равенство было невозможно. Но почему тогда американцы выглядели такими счастливыми?
   Настя была хорошей коммунисткой, и многие годы ей пришлось смывать позор, лежавший на ней из-за отца, который был врагом народа. Есть ли у капиталистов-американцев такие же внутренние враги, а если да, то как они могли появиться? Из-за коммунизма? От всех этих мыслей у девушки разболелась голова.
   Надетое под летной формой мужское белье, которое было ей велико, стало раздражать кожу. Такое белье выдали им всем. Подбитые ватой штаны были такими толстыми, что почесать зудящее место было просто невозможно, приходилось терпеть. Интересно, какое белье носят американские девушки? Мысль об элегантной журналистке в чем-то узеньком и шелковом под формой оказалась приятной и слегка возбуждающей. Есть ли у нее муж? Или кто-то еще, кто покупает ей красивое белье?
   Глава 8
   – Я принес тебе кое-что, – Терри Шеридан уселся за столик в обеденном зале «Метрополя» и положил перед Алекс небольшой сверток. – Это нейлоновые чулки из «Мэйси». Я решил, что здесь их достать непросто.
   – Спасибо, Терри, но в условиях здешней зимы я почти не вылезаю из брюк.
   – Что ж, тогда прибереги их до весны. Хотел тебя подбодрить.
   – Да уж, веселье мне не помешает. Меня выпроводили из летной школы в Энгельсе – есть повод для расстройства. – Алекс помешала ложкой остатки чая в своей чашке.
   – Что случилось? Мне казалось, Сталин разрешил тебе там находиться.
   – Ну да. Но всё это лишь на словах, без официальной бумажки. Что-то вроде: «Конечно, давайте. Мне все равно». Очевидно, что у Авиационного комитета, а точнее, у этого генерала Осипенко, гораздо больше прямой власти. Ему, похоже, не по душе сама идея насчет женских полков. Ума не приложу, как мне его переиграть. Даже майор Раскова, убедившая Сталина создать эти подразделения, вынуждена ему подчиняться.
   Терри достал пачку сигарет из нагрудного кармана рубашки и выбил оттуда одну.
   – Так уж устроен этот режим. Верховный лидер принимает решение, а политические и военные функционеры, окружающие его, делают конкретные вещи. И большую часть времени они соперничают друг с другом.
   Терри прикурил от зажигалки «Зиппо» и щелчком закрыл ее.
   – Откуда ты так много знаешь об устройстве этого режима? – спросила Алекс. – Ведь живу здесь я, а не ты.
   – Задача Управления стратегических служб – знать все на свете. Мы должны представлять, что это за люди, чтобы вести с ними переговоры, – Терри глубоко затянулся сигаретой и выпустил дым уголком рта.
   – Разве этим занимается не Госдепартамент?
   Терри тихонько рассмеялся.
   – Государственный департамент – лишь красивый фасад правительства. Всю реальную работу делаем мы: следим за шпионами, вынюхиваем секреты, ищем информаторов, а Госдеп действует на основании наших разведданных, – Терри налил себе еще шампанского, купленного на черном рынке, которое он принес с собой. – Итак, расскажи мне об этой летной школе для женщин. Они оказались такими крупными волосатыми грубиянками, как ты ожидала?
   – Вовсе нет. Некоторые из них очень симпатичные, даже привлекательные. Мне удалось сделать лишь несколько снимков. По большей части девушки позировали мне вдвоем или втроем, так что цензоры пропустили эти фотографии, и я уже отправила их в редакцию журнала. В остальное время я в основном фотографирую людей в поездах: солдат, которых перебрасывают на запад, и рабочих, которых везут на восток.
   – Что ж, возможно, в конечном итоге ты запечатлеешь падение Советского Союза.
   – Ты серьезно? – помрачнела Алекс. – Неужели новости с фронта так плохи?
   – Да. Благодаря усилиям Сталина и морозам, немцы пока ещё не захватили Москву, но наступление советских войск захлебывается. Немцы взяли в кольцо Ленинград и пробиваются к Сталинграду.
   – То есть в Военном министерстве считают, что Россия может проиграть войну?
   – Сейчас шансы выглядят пятьдесят на пятьдесят, и мы внимательно следим за действиями Красной армии. Нас очень волнуют планы Сталина после войны, если русские одержат победу. В связи с этим мне бы хотелось кое-что с тобой обсудить.
   – Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе о планах Сталина? – Алекс рассмеялась. – Ты шутишь.
   – Я не шучу. Для спасения России Сталин нуждается в союзниках, так что он более или менее готов сотрудничать. Мы поставляем ему различные материалы на миллионы долларов – ему приходится обращать на нас внимание.
   – Но?..
   – Мы ни капли не доверяем этому человеку и тем более его международным амбициям. Коммунизм… ты же знаешь: «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!» и прочая чушь. Нам нужно за этим следить.
   – Чего ты от меня хочешь?
   – Ты прекрасно говоришь по-русски, и ты единственная американка, кроме Гарри Хопкинса и нашего посла, кому удалось побывать в Кремле. Мы хотим, чтобы ты туда вернулась и завоевала их доверие. Ты бы говорила с людьми, наблюдала за происходящим,замечалакакие-то вещи. Не помешало бы, если бы ты завела с кем-нибудь из кремлевского руководства особую дружбу – понимаешь, о чем я?
   – Ты хочешь сделать из меня шпионку. И заставить спать с коммунистами.
   – Если не ходить вокруг да около, то да, – с почти сальной улыбочкой он ткнул пальцем в сверток, который принес. Может, чулки как раз намекали на секс со шпионскими целями?
   – Мой ответ, если напрямую, – нет. Я такой же патриот, как и ты, но за мной уже следят. Видишь пухлого мужчину с проплешиной, который сидит в нескольких столиках позади меня? Он не живет в гостинице, но каждый день сидит то в одном, то в другом углу обеденного зала, наблюдая за иностранными журналистами. Я почти уверена, что он из НКВД, и прямо сейчас он следит за нами. Я совершенно не подхожу на роль шпионки.
   – Ты наблюдательна. Да, он действительно из НКВД. В моем управлении о нем уже знают. Но тот факт, что ты его так быстро вычислила, как раз свидетельствует о том, что из тебя выйдет хороший агент.
   – Это может говорить о том, что он – плохой агент. Как бы то ни было, это не по мне. Я журналист: я раскрываю секреты, а не храню их.
   Терри затушил окурок и пожал плечами.
   – Ладно, забудь об этом. У меня есть несколько других зацепок, так что я пробуду в Москве еще несколько дней.
   – Несколько дней? Сюда же добираться две недели, и ты останешься всего на несколько дней?
   – Две недели – это если ты едешь вместе с караваном судов. Те, у кого здесь важные дела, летят в Москву по другому маршруту: через Китай. Это тоже, конечно, небыстро, но все же три дня, а не две недели.
   – Ну ты и гаденыш! Мне пришлось провести две недели в аду, чтобы попасть сюда, а, оказывается, был и другой способ добраться.
   – Организацией твоей поездки занимался Джордж Манковиц, и другого варианта, помимо охраняемого каравана, и правда, не было. Мне бы пришлось приложить гораздо больше усилий, чтобы устроить твою поездку через дипломатический канал. Я бы не смог добиться этого просто для журналистки.
   – Но для шпиона, «крота», информатора ты бы постарался.
   Терри вытащил еще одну сигарету и наставил ее на девушку.
   – Не будь такой наивной, Алекс. Ты прекрасно знаешь, как работают правительства и их ведомства. В иерархии власти на каждом месте есть лишь ограниченное количество возможностей, и, разумеется, приходится использовать их весьма разумно.
   – Что ж, может, когда-нибудь ты сочтешь вполне разумным использовать часть этих возможностей на пользу мне.
   – Это зависит от того, насколько ты будешь со мной мила, – Терри игриво ткнул Алекс в плечо. – Как насчет провести время вместе? Мы давненько не развлекались.
   Алекс на мгновение вспомнила молоденькую голубоглазую летчицу с белокурыми кудряшками, торчавшими из-под летного шлема, и бомбами под крылом самолета. Интересно, а ее когда-нибудь принуждали к сексу?
   – Конечно, почему нет. Я в номере триста семь. Приходи ко мне сегодня после ужина. И принеси еще шампанского.

   Глава 9
Май 1942 г.

   «Удача улыбается терпеливым», подумала Алекс. На протяжении трех месяцев, пока мужчины-журналисты, обосновавшиеся в «Метрополе», ходили туда-сюда и писали военные репортажи на основе распечатанных сообщений из Совинформбюро, она послушно фотографировала то, что дозволялось: лица женщин и детей; приехавших на побывку солдат;станки, загружаемые в вагоны; зенитные расчеты, расставленные по всему городу; женщин, поднимавших и опускавших аэростаты.
   Но чем дальше, тем меньше оставалось сцен, которые можно было запечатлеть на пленку в Москве, где измученные жители работали по четырнадцать часов в день, где за едой по карточкам приходилось выстаивать огромные очереди при любой погоде, где люди жили в неотапливаемых домах и спали в верхней одежде, укрывшись всем, что у них оставалось. Зимой москвичи были все на одно лицо: укутанные в несколько слоев одежды, в ушанках или толстых шалях, они спешили по улицам с санками дров или угля для своих убогих кухонных плит. Алекс фотографировала этих людей тайно, для себя. Пытаться отправить подобные снимки в редакцию было бессмысленно.
   Советские цензоры пропускали лишь фотографии со здоровыми и улыбающимися лицами граждан, бодро трудившихся на благо Родины. На втором году войны вокруг Алекс таких лиц уже не встречалось.
   Наконец, после того, как девушка сделала добрую сотню снимков улыбающихся солдат, садившихся в поезд, отходивший на фронт, Отдел печати и Авиационный комитет удовлетворили ее просьбу снова отправиться к месту базирования женских авиаполков.
   Второго мая Алекс села на поезд, чтобы вернуться в Энгельс.
* * *
   Марина Раскова была так же безупречно одета и причесана, как прежде, но лицо у нее было исхудавшим.
   – Боюсь, вы прибыли слишком поздно, – сообщила она Алекс: – два наших полка уже переброшены на другие аэродромы. Подготовка моего полка еще продолжается: девушки осваивают новые самолеты, и, честно говоря, я бы не хотела, чтобы вы снимали бомбардировщик Пе-2. Это новая модель, она еще засекречена. Я не могу разрешить вам расхаживать вблизи этих самолетов с фотоаппаратом.
   Алекс неловко переминалась с ноги на ногу, переваривая плохие новости. Фотокамеры болтались у нее на плече.
   – Тогда, может, мне удастся сфотографировать девушек, которых отправили на фронт? Мне кажется, Кремль одобрил бы снимки советских женщин на полях сражений.
   Раскова нахмурилась.
   – Вы имеете в виду пилотов истребителей? Вряд ли майор Казар пустит вас на свою территорию.
   У Алекс упало сердце. Она пыталась найти новые аргументы. Если упоминание пропаганды не сработало, то крыть ей было нечем. Девушка бессознательно отступила назад.
   – Она может посетить 588-й полк, – вдруг услышала Алекс. Девушка обернулась, чтобы увидеть, кто зашел в кабинет. Черт, как же ее зовут? Бородина? Бежинская? Б…
   – Майор… Бершанская! – воскликнула Алекс. Здороваясь с угрюмой мужественной женщиной, она постаралась вложить в рукопожатие всю теплоту и искренность, на которые была способна.
   – 588-й полк? Это же ночные бомбардировщики? О да, было бы прекрасно. Когда и… где я могу к вам присоединиться? – Алекс пришлось приложить усилия, чтобы не выдать охвативший ее восторг.
   – Если вы готовы отправиться на юг России прямо сейчас, ждите в ангаре «Б», который находится через летное поле. Мой полк базируется под Ставрополем. Я сейчас проверю график дежурств и посмотрю, кто остался в Энгельсе и смог бы вас подбросить.
   – О, спасибо, майор. Я обещаю… – не успела договорить Алекс, как Бершанская вышла из кабинета. Девушка повернулась к майору Расковой, лицо которой наконец, осветилось улыбкой.
   – Я очень рада, что мы смогли кое-что для вас придумать, – сказала Раскова и протянула Алекс руку. Ее рукопожатие было крепким, а пальцы – длинными и изящными. Про Раскову говорили, что раньше она играла на пианино, вспомнила девушка. Как же она ошибалась, представляя себе советских летчиц!
   Алекс пошла по летному полю, вглядываясь в весеннее небо. «Хорошая погода для полета», – подумала она и попыталась представить себе, где же находился этот Ставрополь.
   Когда она вошла в ангар, работавшие там мужчины не обратили на нее никакого внимания. Ей оставалось лишь терпеливо ждать, уставившись в горизонт. Минут через пятнадцать к ангару стала приближаться какая-то фигура – миниатюрная, женская. Алекс подумала, что, возможно, это кто-то из летчиц, с которыми она познакомилась три месяца назад. Девушкаподошла ближе, и Алекс увидела ее лицо – прелестное личико с белокурыми завитками – и почувствовала, как губы её расползаются в широкой улыбке.
   – Настя Дьяченко?
   – Вы даже помните, как меня зовут?
   – Конечно! А вашего механика зовут Инна, верно? – Алекс пошла рядом с девушкой по летному полю, подстроившись под ее шаг.
   – Да, Инна Портникова. Она будет польщена, что вы ее помните. Кстати, почему вы так хорошо говорите по-русски?
   – Долгая история. Если в двух словах, мои родители – русские эмигранты. Они жили в Санкт-Петербурге. Ой, извините, в Ленинграде.
   – Когда они уехали?
   – Примерно в 1918 году.
   – Значит, они были против большевиков. Вы родились здесь?
   Разговор принимал опасный оборот. Вряд ли будет хорошо, если эта летчица-коммунистка узнает про антикоммунистические настроения, привитые Алекс в детстве. Но лгать ей почему-то не хотелось.
   – Да, в России, в Санкт-Петербурге. Почему мои родители решили уехать, я точно не знаю. Я была совсем маленькой и помню, что выросла в Нью-Йорке. Мы можем поговорить о вас и вашем самолете?
   Они остановились рядом с одним из бипланов.
   – Конечно, можем. Вам когда-нибудь доводилось летать на таких самолетах? – Настя посмотрела Алекс прямо в глаза, и Алекс ощутила то же самое смущение, как во время их первой встречи. С чего бы это?
   – На таких… э-э-э… открытых, как этот, нет. Я летала на самолете Грумман Гуз. Правда, это было давно.
   – Грумман Гуз, – повторила Настя по-английски. – Что за машина? – Девушка забралась на крыло.
   – Это такой гидросамолет, с крыльями поверх кабины и двумя двигателями. Самолет-амфибия, просторный внутри. Летать на нем было сплошное удовольствие.
   – Почему вы перестали летать и стали журналисткой? – Настя снова посмотрела на Алекс в упор, сбивая американку с мысли.
   – Мне нужно было учиться и зарабатывать на жизнь. Но я не забыла эти волнующие ощущения.
   – Никто не забывает. Ну что, поехали.
   Настя придержала Алекс за локоть и помогла ей забраться на заднее сидение. Алекс разместила рюкзак и чехлы с фотоаппаратами у себя в ногах и пристегнула ремень безопасности. Предвидя обжигающе холодный ветер, девушка вытащила из-под формы свой шелковый шарфик в горошек и повязала его повыше на шею.
   – Милый шарфик, – заметила Настя.
   – Спасибо, и полезный.
   – Вам нужно и голову прикрыть. – Летчица протянула Алекс летный кожаный шлем, который прекрасно подошел американке, пробуждая приятные воспоминания о полетах.
   – Обычно в этом кресле сидит штурман. Здесь есть приборная панель, но будет лучше, если вы ничего не будете трогать и предоставите управление мне.
   Алекс рассмеялась.
   – Что было бы, если бы наши мнения разделились? Скажем, вы хотите накренить самолет в одну сторону, а я – в другую.
   Настя тоже засмеялась в ответ.
   – О, это не проблема, ведь у меня есть пистолет.
   – Веский аргумент. Но если серьезно, как мы будем переговариваться во время полета? Здесь есть внутренняя радиосвязь?
   Закинув ногу на борт, Настя залезла на место пилота. Бросив взгляд через плечо, она сказала:
   – Простите, но никакой внутренней связи. Связи с землей тоже нет.
   – Это немного пугает. Как же вы ориентируетесь ночью?
   – Это не так уж и сложно, когда на небе светит луна. Лунный свет отражается в Волге. Но в других случаях мы отмеряем расстояние по карте и рассчитываем время полета до цели и обратно. Потом мы просто летим по компасу и секундомеру.
   – Невероятно. Как же вы общаетесь со штурманом? Она все время кричит вам?
   – Нет, она говорит через шланг, который висит рядом с вашим плечом. Если захотите мне что-нибудь сказать, постучите меня по плечу и говорите в этот шланг.

+1

4

Двигатель хрипло заурчал, и самолет покатился по взлетной полосе. Они быстро набрали скорость и через несколько минут уже летели над Волгой. В лицо Алекс бил противный ветер – она подняла воротник куртки и шарф как можно выше и стала разглядывать лежавшую внизу землю.
   Самолет слегка раскачивался, и Алекс вспомнила, как это непросто пилотировать легкий самолет. Интересно, насколько устройство и управление У-2 схожи с Грумманом и как быстро она смогла бы научиться летать на этом советском биплане.
   Алекс сняла шланг с крючка и проговорила:
   – Здесь довольно ветрено. Может, закроете окно? – Шутка была старая, но вполне годилась на то, чтобы нарушить молчание.
   Настя громко рассмеялась.
   – Эти легкие порывы – просто ерунда. Что такое настоящий ветер, чувствуется ночью и на более существенной высоте, во время шестого и седьмого вылета. Тогда дрожишь от холода даже в толстом летном костюме.
   – Вам приходится вылетать по семь раз за ночь?
   – Мы летаем всю ночь, одна за другой, отдыхая лишь в то время, которое требуется для подвешивания новых бомб. Зимой вылеты просто бесконечные.
   – Боже мой… Даже не могу себе вообразить. Вам же нечем защищаться.
   – Этот самолет может удержаться в воздухе, даже получив множество пуль – это плюс. В то же время он легко воспламеняется, а от трассирующих пуль может начаться возгорание. Не слишком приятный способ умереть.
   Алекс пробрала дрожь.
   – Отсюда можно катапультироваться? О, стоп, у вас же нет парашюта, – рука девушки рефлекторно дернулась к грудной клетке. – Э-э, у меня его тоже нет. Мне от этого неспокойно.
   – Предполагается, что с функцией парашюта может справиться сам самолет, так как он может приземлиться практически где угодно. Если, конечно, не загорится.
   – Как долго вы учились летать на этой штуке?
   Настя на мгновение обернулась, демонстрируя свой красивый профиль.
   – Совсем недолго. В юности я училась в летном клубе, и после этого управлять У-2 показалось довольно простым делом. Почему вы спрашиваете? Хотите научиться?
   – Было бы забавно. Кто бы мог меня обучить и где?
   – Янаучу вас. Как насчет прямо сейчас? Перед вами – приборная панель. Если вы летали на Груммане, то сможете летать и на этой старой калоше.
   – Если вы так уверены… Не хочу вас угробить.
   – Мы сейчас довольно высоко, так что у вас едва ли это получится. Посмотрите на приборную панель. Сверху расположены четыре важных шкалы, они показывают курс, воздушную скорость, высоту и положение самолета.
   – Вижу. Я все их вспомнила, – Алекс взялась за штурвальную колонку. – Я так понимаю, эта ручка управляет элеронами, а также тангажем и креном, да? – Алекс слегка двинула ручку, и самолет накренился влево. – Так и есть. – Девушка посмотрела под ноги. – Нажимая на педали, можно менять угол курса… – Алекс легонько нажала на педаль и изменила курс на несколько градусов. – Вот это у нас, конечно, газ. – Стоило ей слегка потянуть ручку, как самолет пошел вверх, – Что ж, судя по всему, я могу управлять этой штуковиной!
   Алекс накренила самолет влево, потом вправо, набрала и сбросила скорость. Почувствовав уверенность, она слегка спикировала вниз.
   – Как весело! Я могла бы летать, пока коровы не вернулись бы домой.
   – Коровы? У вас есть коровы?
   – Простите, я дословно перевела английское выражение. Мне нужно помнить, что этого не стоит делать. Это значит – очень долго.
   – Мне бы хотелось выучить английский, – задорно сказала Настя, принимая управление на себя, – тогда я смогла бы поговорить с американцами при встрече.
   – А о чем вы бы стали с ними говорить?
   – Да обо всем на свете: об одежде, еде, кино. Мне интересно всё на свете: ковбои, автомобили, кока-кола.
   – Вот, значит, как вы нас себе представляете. Мне бы хотелось рассказать вам о нас побольше, жаль, на это нет времени. У нас не меньше разных культур, чем в Советском Союзе.
   – До Ставрополя лететь еще три часа с дозаправкой в Сталинграде. У нас полно времени для разговора.
   – Что бы вы хотели обсудить? Капитализм? Ковбоев?
   – Мы можем поговорить о любви?
   – О любви? – Алекс нервно рассмеялась. – В каком смысле?
   – Как это происходит у вас в Америке? В каком возрасте люди женятся?
   Алекс на мгновение задумалась.
   – На самом деле в любом возрасте. Молодые мужчины женятся обычно при условии, что у них есть работа. Конечно, в большинстве своем сейчас они в армии, как и ваши.
   – А девушки?
   – По-разному. Кто-то выходит замуж в восемнадцать-девятнадцать лет. Другие продолжают учиться и вступают в брак лет в двадцать или в двадцать один год.
   – А вам сколько лет?
   – Тридцать четыре, – самолет слегка накренился, и ветер задул в лицо Алекс под другим углом.
   – Вы замужем? У вас есть любимый человек? – этот интимный вопрос донесся до Алекс из шланга, словно бы из ниоткуда. Если бы ее брови уже не замерзли намертво от ветра, она бы непременно их сдвинула.
   – А почему не замужем вы?
   – Ох., – Настя немного помолчала, – просто я еще не встретила человека, которого могла бы полюбить. А потом началась война.
   Алекс вспомнила про Терри, который либо ее умащивал, либо, по сути, принуждал к сексу, и поняла, что нисколько по нему не скучает.
   – У меня то же самое. Я никого сильно не любила.
   – Я люблю Инну и Катю, конечно, но… Ой!
   Пули прошили крылья самолета по диагонали и пролетели под фюзеляжем. Алекс инстинктивно пригнулась.
   – Мессершмитт! – крикнула Настя и отправила самолет вниз. От резкой смены давления у Алекс заныли уши и ноздри. Она зажала нос руками и ухватилась за борта самолета, который раскачивался из стороны в сторону, пока Настя пыталась уйти от нападения.
   Настя резко сменила курс, выиграв тем самым немного времени: скоростной Мессершмитт проскочил дальше, и ему пришлось возвращаться. Их самолет продолжал терять высоту. Бросив взгляд на высотометр, Алекс увидела, что они уже на отметке семьсот метров над землей и продолжают падать: пятьсот, двести, сто… Ветер свистел в ушах, разбиваясь о стойки между крыльями раскачивавшегося самолета, мотор оглушительно ревел. Они неслись к земле с редкими участками леса. Алекс вцепилась в борта в полной уверенности, что они разобьются.
   Стрелка высотометра, дернувшись, показала, что они на высоте двадцати метров. Их самолет стал петлять между деревьями над каким-то извилистым ручьем. Это было единственное место, где они могли лететь, не рискуя сломать крылья. Алекс, не мигая, смотрела на берег ручья и кусты, которых она могла бы коснуться рукой, – так они были близко, она знала, что если шасси обо что-нибудь заденет, то неизбежно оторвется. С того мгновения, как самолет попал под пули, журналистка не издала ни звука: так боялась она отвлечь Настю, и теперь ей приходилось сдерживать крик каждый раз, когда конец крыла проходил в считанных сантиметрах от ветки дерева.
   Наконец, русло ручья расширилось и впереди появился просвет. Настя взмыла вверх. Алекс озиралась по сторонам: в небе никого не было. Мессершмитт прекратил охоту. Журналистка откинулась в кресле и поднесла шланг ко рту.
   – Господи Иисусе, – выдохнула она.
   – Нет, Анастасия Григорьевна Дьяченко, – рассмеялась летчица с другого конца шланга.
   Алекс нервно хихикнула от перевозбуждения. Девушка почувствовала облегчение: они уцелели.
   – Ты просто… великолепна, – сказала она Насте.

   Глава 10
Май 1942 г. Авиабаза под Ставрополем

   – Вот мы и на месте, – объявила Настя, когда самолет коснулся земли и покатился по неровной поверхности в вечернем сумраке.
   Алекс пыталась разглядеть хоть что-нибудь. В лучах заходящего солнца в отдалении виднелись темные силуэты самолетов, но больше не было ничего, что указывало бы на аэропорт: ни строений, ни диспетчерской вышки, ни взлетной полосы. Сумеречные окрестности были мрачны и безлюдны. Это слегка озадачило и встревожило ее.
   Ей было жаль, что шестичасовой перелет подошел к концу. Они с Настей рассказывали друг другу про свою жизнь, говорили совершенно откровенно, начистоту, как можно говорить лишь с незнакомым человеком, и Алекс почувствовала близость со своим новым товарищем. Надо же я, кажется, употребила слово «товарищ», усмехнулась она про себя.
   Настя развернулась и встала коленями на узкое кресло пилота.
   – Было очень приятно поговорить с вами.
   – Мне тоже, – ответила Алекс и, повинуясь случайному импульсу, развязала свой шелковый шарф. – Вам понравился мой шарф, и мне бы хотелось подарить его вам. Я купила его в одном из нью-йоркских магазинов. – Алекс неловко вложила шарф Насте в руку.
   – Правда? О, я не могу… то есть… спасибо. Мне очень нравится. Это не по уставу, и мне придется носить его под формой, зато в воздухе я могу повязать его так, как мне нравится. – Настя провела шарфиком по своей щеке.
   – А взамен возьмите мой. Он грубоват и сделан из парашютного шелка. Можете считать это подарком от 588-го полка.
   Настя сняла с себя шарф и протянула его Алекс. В этот момент рядом с самолетом возникла девушка в форме.
   – Ты чего застряла? – крикнула она.
   – Прости! Я сегодня на дежурстве, или мне покинуть поле?
   – Конечно, на дежурстве, сразу после меня. Мы идем четвертой и пятой, но Инне придется передвинуть твой самолет.
   Настя кивнула и добавила:
   – Катя, у нас гости. Американская журналистка, которая хочет про нас написать.
   Это не произвело на Катю решительно никакого впечатления:
   – Покажешь ей всё после вылета. Давайте выбирайтесь уже из самолета, Инна должна успеть проверить двигатель и перегнать машину на заправку.
   – Хорошо, хорошо.
   Настя перебросила ногу через борт и легко спрыгнула с крыла. Алекс сначала спустила свои камеры и рюкзак. Оказавшись на земле, она увидела, что кругом была непролазная грязь, вязкая черная жижа: в ней утопали даже ноги, и колеса самолета уже сидели бы глубоко в грязи, если бы не настил.
   Похоже, раньше это был забор. Доски уложили прямо на поле, что позволило создать твердую поверхность, но по ширине она была всего в полтора самолета, так что пилоту нужно было очень постараться, чтобы приземлиться на эту твердь при свете фонаря. Рядом была выложена еще одна площадка из досок – видимо, для того чтобы самолеты могли взлетать и приземляться одновременно. Путь для самолетов, который вел с летного поля, также был выложен досками.
   – Добро пожаловать, – Катя, наконец, обратилась к Алекс. – Вы говорите по-русски? – медленно спросила она, словно перед ней был ребенок.
   – Да, вы можете говорить, как обычно.
   Алекс внимательно рассмотрела девушку, из которой состояла вся встречавшая ее делегация. Катя была высокой и импозантной. Ее волосы были короче, чем у Насти, и зачесаны назад на мужской манер. Алекс знала несколько похожих женщин в Нью-Йорке. Их было модно называть «буч». Но она была не уверена, что это слово можно использовать в отношении женщин, служивших в армии, которым пришлось взять на себя мужскую роль поневоле и носить мужскую одежду в силу необходимости. Пока Катя наводила на нее страх.
   – Идёмте в укрытие. А механики тем временем подготовят самолеты к вылету, – летчицы направились к пригорку на краю поля. Алекс с трудом поспевала за ними, каждый раз с чавкающим звуком вытаскивая ноги из грязи.
   Там, у пригорка был натянут брезент. Катя отодвинула его в сторону, и за ним оказалось помещение, освещенное слабым светом керосиновых фонарей. Такого Алекс не ожидала.
   Это было что-то между блиндажом и землянкой, примерно метра полтора в ширину и шесть – в длину. Вдоль стен лежали толстые доски, на которых могло уместиться человек пятнадцать. Сквозь доски, подпиравшие стены, виднелась земля. Крышей тоже служили согнутые доски, присыпанные землей. В центре крыши было проделано отверстие для трубы, отходившей от примитивной печурки. Здесь стоял запах древесного дыма, влажной земли и человеческого тела.
   Вслед за Алекс в землянку вошла Настя.
   – Девочки, у нас гость. Это Алекс, американская журналистка. Можно найти для нее спальное место?
   Из полутьмы вышла девушка небольшого роста с ангельским личиком.
   – Я помню вас с Энгельса, – сказала она, – очень рада, что вы с нами немного поживете.
   – Здравствуйте, Инна, – Алекс слегка обняла ее, потом обвела взглядом других девушек и улыбнулась.
   – Вон там есть свободное место и скатка, – сказала Инна. – Подушки, правда, нет. Вам придется подложить под голову рюкзак.
   Алекс пробралась к своему спальному месту, расстелила тонкий матрас и одеяло и положила рюкзак вместо подушки. Чувствуя обращенные на нее взгляды, девушка уселась и похлопала ладонью по постели.
   – Очень уютно, – сказала она, вызвав у Инны смешок. – А где у вас туалет?
   – Снаружи, – Катя указала пальцем себе за спину.
   – Понятно. Э-э-э… вы тоже здесь живете? – спросила Алекс, пытаясь вовлечь неприветливую девушку в разговор.
   – Нет, – отрезала Катя и вышла из землянки.
   Пытаясь загладить резкость подруги, Настя объяснила:
   – Пилоты и штурманы живут в коровнике, это совсем рядом с авиабазой. Там чуть больше света, что позволяет нам работать с картами, но там стоит такой запах!
   – Пора докладывать начальству, – сказал кто-то снаружи и отодвинул брезент, – майор хочет получить отчеты. За это время ваши самолеты подготовят к вылету.
   Настя повернулась к Алекс.
   – Ну что ж, увидимся за завтраком, – сказала она и исчезла.
   Алекс погрела руки над печкой. Под ногами была голая земля.
   – Что вы делаете, когда начинается дождь? – поинтересовалась она.
   – Мокнем, – ответила Инна.
   Алекс подняла ногу и сняла кусок грязи, прилипший к подошве.
   – Понятно.
   – Через какое-то время вы привыкнете к запаху, – сказала Инна, словно читая ее мысли. – Проточной воды здесь нет, мы обтираемся мокрой тканью в столовой. Нам обещали, что раз в месяц будут пригонять сюда грузовик с водой, чтобы мы могли нормально помыться, но сомневаюсь, что это реально.
   – Можно выйти наружу посмотреть, как взлетают самолеты? Снимать их мне запрещено, но мне бы хотелось это увидеть.
   – Конечно. Вылеты начнутся минут через пятнадцать. Цели находятся довольно близко, так что они должны обернуться меньше чем за час.
   Оставив фотоаппараты и рюкзак в укрытии, Алекс вышла вслед за Инной на летное поле. Несколько женщин – Алекс решила, что это оружейники и механики, – уже стояли в конце взлетного настила. Фотограф и Инна встали рядом с ними.
   – У вас здесь есть мужчины? Для тяжелой работы? – спросила Алекс.
   – Ни одного, – гордо объявила Инна, – мы сами копаем землянки и строим блиндажи. И дрова тоже заготавливаем сами. Вам обязательно нужно посмотреть, как наши девушки орудуют топором.
   Как и говорила Инна, вылеты начались где-то минут через пятнадцать. Алекс наблюдала за ними вместе с наземной командой. Это был любопытный, почти сверхъестественный опыт: видеть, как самолеты, эти крупные нескладные насекомые, с грохотом взлетают в темноте один за другим, ориентируясь лишь на очертания машины впереди себя. Они отрывались от земли, как проклятые души, устремлялись вверх и растворялись в небесах.
   После того, как взлетел последний самолет, Инна стала ходить туда-сюда. Алекс пристроилась рядом с ней, чтобы благодаря движению немного согреться.
   – Если остановиться и прислушаться, можно услышать взрывы. Они вон там, километрах в десяти. Можно даже разглядеть вражеские прожекторы.
   Алекс посмотрела в сторону, куда махнула Инна, и прищурилась. На горизонте виднелось беловатое мерцание. Эти проблески и приглушенные удары недвусмысленно свидетельствовали о том, что в этом месте идет бой.
   – Как им удается сбрасывать бомбы и оставаться в живых?
   – Я расскажу вам, только об этом нельзя писать в вашем журнале.
   – Конечно, нет! Я никогда не раскрываю военные секреты.
   – Что ж, первой летчице в отряде приходится тяжелее всего, потому что кругом темно. Ей нужно сбросить сигнальные ракеты, чтобы осветить цель. После этого она оказывается в свете прожекторов противника. Но пока прожекторы нацелены на первый самолет, второй сбрасывает бомбы под прикрытием темноты. Когда прожекторы перемещаются на второй самолет, первый перемещается в сторону и тоже сбрасывает свои бомбы.
   – Это при условии, что в первый самолет не попали.
   – Да. Если все в порядке, летчицы возвращаются на базу в темноте, ориентируясь по компасу. Наш аэродром никак не освещен, мы открываем керосиновые фонари, только тогда, когда слышим двигатели первого самолета.
   – Звучит просто кошмарно.
   – Так и есть.
   – Я что-то слышу, – сказал кто-то в темноте.
   Алекс всмотрелась в ночное небо, но ничего не увидела. Зато расслышала знакомый стук двигателя У-2. Затем у нее над головой возникла тень, казавшаяся черной на фоне темно-синего неба.
   – Это мой, – сказала какая-то женщина, – этот звук я распознаю где угодно.
   Через пару секунд самолет уже катился по мосткам, снова направляясь к стартовой позиции. Оружейники побежали к нему с тележками, на которых лежали бомбы.
   А потом прилетел второй самолет, за ним третий и четвертый. Алекс помнила, что Настя была пятой. Инна, похоже, занервничала. Они прождали положенные три минуты, потом четыре и пять.
   – Слышу, летит еще один, – произнесла Инна, но это не Настя: другой движок.
   По летному полю прогрохотал самолет и свернул на взлетную полосу, куда побежала наземная команда. Из самолета выбралась Катя, тяжело зашагавшая навстречу техникам. Ее лицо было перемазано сажей.
   – Что случилось? – спросила Инна. – Где Настя?
   – Не знаю. Они поймали нас в прожекторы, я не видела ни черта. Нас обстреляли зенитки, мы наглотались дыма. Пришлось разделиться.
   Прошло несколько долгих томительных минут. Инна вслушивалась в ночь, сгорбившись и скрестив руки на груди, и морщилась от ветра. Наконец, она вскинула голову.
   Вдруг она резко прибавила пламя в фонаре, вытянула его перед собой и выдохнула:
   – Ну слава богу!
   Самолет Насти спикировал из темноты на место посадки. Девушка развернула машину и пристроилась за Катей. Инна бросилась к самолету. Алекс выдохнула с облегчением.
   Летчицы пили чай, ожидая, когда их самолеты снова заправят. Кто-то протянул Насте жестяную кружку. Девушка сделала большой глоток и вытерла губы тыльной стороной руки.
   – Зенитчики насели как следует. К тому моменту, когда я там оказалась, лучи прожекторов были повсюду. Так что я сошла с курса и подлетела с другой стороны. Мне пришлось сбросить бомбы чуть в стороне, но, как мне показалось, довольно близко к цели.
   – На этом все? Работа сделана? – спросила Алекс у девушки, окутанной темнотой.
   – Какое там! Нам нужно вернуться и снова сбросить бомбы, но уже с другого направления. А потом еще раз. И еще. – Настя вернула кружку.
   – Боже мой, – пробормотала Алекс. Она смотрела на летчиц и их команды: девушки приходили и уходили в определенной последовательности, очевидно, имевшей для них смысл. Но для Алекс они были тенями в подземном мире, обреченными, как Сизиф, повторять свой труд в темноте снова и снова, целую вечность.
   Рядом с ними возникла Инна.
   – Тебя заправили и бомбы подвесили. Самолет готов к вылету, – объявила она.
   Настя сделала глубокий вдох и подула на руки.
   – Хорошо. Думай обо мне.
   – Конечно, – хором ответили Инна и Алекс. Журналистка вдруг поняла, что эта фраза предназначалась механику, и почувствовала, как лицо её заливает румянец. И порадовалась, что в темноте этого не видно. Инна промолчала.
   Они снова стояли рядом, как члены семьи, пока их общий герой умчался в ночь. Через сорок минут Настя вернулась, но еще через двадцать снова улетела. Алекс оставалась с Инной, пытаясь показать, что она стойкая, но ближе к рассвету, когда самолеты возвращались из последнего рейса, она едва могла стоять на ногах.
   Когда Настин самолет с грохотом прокатился до самого конца посадочной полосы, первые лучи солнца озарили небо. Настя выбралась из кабины – теперь ее, наконец, было видно в утреннем свете – сняла перчатки и шлем. Ее белокурые волосы спутались, она устало зажмурилась и обняла Инну.
   – Отличная ночка, – сказала летчица и положила руку на плечо Алекс, – спасибо, что ждали меня. Хорошо, когда есть к кому возвращаться.
   Настя пошла за Катей и другими пилотами и штурманами в офицерское помещение, которое здесь в шутку называли «Летающим хлевом».
   – Пора спать, – объявила Инна, беря Алекс под руку. – Лучше воспользоваться моментом, пока есть возможность. Подъем у нас в восемь.
   – В восемь? – Алекс взглянула на часы. – Так до восьми всего два часа.
   – Вы, если хотите, можете поспать подольше. Летчицам и штурманам разрешается. В это время должны отчитываться только механики.
   – Я… постараюсь встать вместе со всеми. А то это будет нечестно.
   Инна, фыркнув от смеха, вошла в блиндаж и рухнула на свою постель.
   – Спасибо за солидарность. Проверим, насколько крепки американские женщины.
   Она снова хихикнула, потом стащила с себя сапоги, с трудом выбралась из комбинезона и… осталась в мужских семейных трусах, которые были ей явно велики и держались лишь благодаря резинке. Алекс не могла скрыть своего удивления.
   Заметив взгляд американки, Инна улыбнулась, а потом взялась за концы трусов и вытянула их в стороны:
   – Смешно, да? Нам выдали только такие. По три пары. Две я подшила, но, когда заканчивается чистое белье, приходится задействовать и эти.
   – По крайней мере, вас в них никто не видит.
   – Зато вот в них видит, – сказала девушка, подкладывавшая дрова в приспособленную под печь металлическую бочку из-под топлива, и выставила вперед ногу, показывая свой сапог: – Они тоже мужские. Мы можем ходить в них, только обернув ноги в двойной слой портянок. А мы в них должны еще и работать.
   – Какой ужас, – вырвалось у Алекс. Она раздевалась рядом с печкой, где было потеплее. Ей вдруг стало неловко за свою прекрасно сидевшую военную форму. Хорошо хоть ночная рубашка у неё была фланелевая и мало отличалась от того, в чем спали остальные.
   Алекс повалилась на постель, самую жесткую из всех в ее жизни, и пристроила голову на рюкзак – самую неудобную в её жизни подушку. «Мне ни за что не удастся уснуть на такой кроватке», подумала Алекс и отключилась.
* * *
   Из состояния глубокого сна ее вывел шум: девушки в блиндаже стали собираться на утреннее дежурство. В теле Алекс ныла каждая мышца, и ей пришлось заставить себя встать и одеться. Ладно, хотя бы удастся сделать хорошие снимки, утешила себя Алекс, перебросив чехол с фотоаппаратом через плечо.
   Столовая находилась в соседней землянке. Вместо металлической бочки здесь стояла передвижная полевая кухня, на которую сверху можно было ставить большие стальные котлы. Сбоку находился огромный самовар, в котором кипятили воду. Из таких же досок, на которых спали механики, был сделан узкий стол и лавки.
   Алекс умирала от голода, тем более, что накануне поужинать ей не удалось. Но она была уверена, что все остальные, проголодались еще больше, ведь им приходилось заниматься тяжелым физическим трудом, а она просто наблюдала. Но на завтрак, как выяснилось, выдавали кусок жесткого черного хлеба и чай без сахара. На хлебе лежал кусочек мяса неясного происхождения. Алекс стала пристально его разглядывать.
   – Тушенка, – пояснила сидевшая рядом девушка, – подарок вашего правительства. Вам нравится?
   Алекс осторожно откусила кусочек хлеба.
   – Неплохо, учитывая все обстоятельства.
   – Мы обожаем тушенку, но нам дают ее далеко не каждый день. Это лучше конины, которую едят в Москве.
   – Или древесных опилок, которые приходится жевать в Ленинграде, – добавила другая девушка.
   Разговор неожиданно прервался, и все взгляды устремились на порог землянки – там стояла майор Бершанская.
   – Итак, дамы, заканчивайте. Вас ждут самолеты и дрова. Уверена, кое-кто из вас уже заметил, что прошлой ночью повредили посадочную площадку, и до вечера ее необходимо починить. Мы же не хотим опозориться перед нашим журналистом? Становись!
   Алекс посмотрела на часы. На завтрак отводилось всего полчаса, а девушек уже отправляли на дежурство. Было ли дело в войне, или майор Бершанская была садисткой по натуре?
   – Мисс Престон, не хотите ли присоединиться ко мне во время проверки? Можете взять с собой фотоаппарат.
   – О, да. Конечно!
   Алекс догнала майора, которая направлялась к посадочной площадке. Теперь Алекс увидела сломанные доски, утонувшие в грязи. Два механика уже осматривали повреждение, а две другие девушки тащили новые доски. Такая скорость выполнения приказов вызывала восхищение, тем более Алекс, чувствуя, как у нее самой ломит спину, знала, что все они устали, как собаки.
   – Такое чувство, что механики работают и днем, и ночью. Должна сказать, они приводят меня в трепет, – Алекс на мгновение задумалась. – А какой распорядок у летчиц и штурманов?
   – Им разрешается спать на час больше – ведь от бодрости тела и духа зависит их жизнь. Впрочем, кое-кто из них, судя по всему, уже на ногах.
   Алекс, бросив взгляд в сторону, увидела, как восемь женщин идут в сторону землянки-столовой. В центре группы она разглядела Настю, хотя уже могла узнать эту девушку где угодно. Настя что-то оживленно обсуждала с Катей и своим штурманом. Смутившись от неожиданного прилива радости, Алекс отвернулась и сфотографировала девушек, чинивших посадочную площадку.
   Майор повела ее дальше по настилу.
   – У вас есть семья, мисс Престон?
   – Нет, я сама по себе, – ответила Алекс. – Будь у меня семья, я бы не могла заниматься тем, чем занимаюсь. А у вас?
   – У меня сын. У некоторых других женщин тоже есть дети. Но все они вызвались добровольцами и боролись за право служить Родине.
   – Я ни капли в этом не сомневаюсь. Ночью на поле я не услышала от них ни единой жалобы, разве что насчет мужской одежды, в которой они смешно выглядят.
   – Могу представить. Они в таком возрасте, когда внешность имеет большое значение. И это правильно. Эти девушки сейчас в самом рассвете сил, но многим из них предстоит погибнуть. Мысль о том, что мир смотрит на них, должна их подбодрить. Вы можете фотографировать их, сколько угодно, если они не против. Только не мешайте им работать и не снимайте ничего секретного.
   – С удовольствием пофотографирую их. Они все такие фотогеничные.
   Алекс снова обернулась и бросила взгляд на группу летчиц рядом со столовой. Настя отстала от остальных. В последний момент, прежде чем войти в землянку, она обернулась и помахала американке. У Алекс радостно забилось сердце.

   Глава 11
Июнь 1942 г.

   Весенние дожди, наконец, прекратились, и земля подсохла достаточно, чтобы к авиабазе смогли подъехать грузовики. Алекс стояла рядом с одной из пустых машин, куда оружейники начали перекатывать бомбы и бочки с топливом со склада.
   – Передвижной аэродром? Что это такое? – спросила Алекс у Инны.
   Девушка-механик опустила борт кузова и прислонила к грузовику деревянные сходни.
   – Наши самолеты могут летать лишь на ограниченное расстояние. Поэтому пилоты должны подниматься в воздух неподалеку от цели. Но ведь цели постоянно перемещаются.По мере продвижения наших войск мы подбираем места для аэродромов как можно ближе к линии фронта и подвозим туда бомбы и топливо. Потом, незадолго до полуночи, мы перебрасываем на новое место самолеты, снова их заправляем, прицепляем бомбы и наносим удар по противнику. Так нам удается расширить зону поражения.
   – Логично, – Алекс сфотографировала, как Инна закатывает по сходням в грузовик бомбу весом в сто килограммов и помогает другой девушке сделать то же самое, – а разве не нужно сначала положить настил для взлета и посадки?
   – Не при такой погоде. Пока сухо, У-2 может приземляться и взлетать практически где угодно, даже на улицах города.
   – Итак, каков план? – с кряхтением спросила Алекс, закатывая бомбу на грузовик вместе с другой девушкой. Позади них вереница женщин катила по уложенным на землю доскам еще двадцать бомб.
   – Мы подготовим самолеты перед закатом. В течение следующих семи часов будут производиться вылеты, а после все вернутся сюда, на главный аэродром. Через пару дней люди в штабе подберут нам очередную цель, и мы будем искать новое взлетное поле.
   – И так без конца? – задыхаясь, спросила Алекс, затаскивая на грузовик ящик с патронными лентами для пулемета.
   – Ну в общем, да. Есть, правда, дни, когда мы не летаем. Например, по вторникам к нам из тыла присылают грузовик для помывки, а также почту и продовольствие.
   – Грузовик для помывки, о боже, какое счастье. – Одежда Алекс не подходила для фронта, и майор Бершанская позаботилась о том, чтобы американке выдали советскую форму. Через неделю, проведенную в грязи, Алекс ничем не отличалась от остальных девушек, и пахла так же, как они. Мысль о том, что скоро ей представится возможность помыться, придала ей сил, и Алекс, наконец, забросила коробку с боеприпасами в кузов грузовика.* * *
   По стандартам мирного времени помывка оставляла желать лучшего. В кузове грузовика установили жестяную ванну, огороженную занавеской. В стоявшем рядом котле на углях подогревалась вода, которая оказалась достаточно теплой. Алекс уже не придавала значения тому, что мыться ей пришлось с тремя другими девушками. Воду из ванной не выливали, а после каждой группы лишь добавляли из котла немного горячей воды.
   Поскольку Алекс была лейтенантом и иностранным гостем, ей разрешили мыться с офицерами. Она попала во вторую группу. После них мылись летчицы и штурманы, а последними на помывку попадали механики и оружейники, которым это требовалось больше остальных.
   Каждой девушке на месяц выдавался маленький кусок зернистого мыла, которого, конечно, не хватало, чтобы как следует оттереть всю грязь. Большинство девушек, включая Алекс, сначала мылись в ведрах с водой, стоявших в землянках, а потом, завернувшись в одеяло, шли к общей ванной. На купание каждой группе отводилось лишь десять минут, но эти минуты были просто волшебными.
   Вылезая из воды, девушки снова набрасывали на себя одеяла, используемые вместо полотенец, и спускались с грузовика, освобождая место для следующей группы купальщиц. Обернутая настоящим полотенцем, позаимствованным из «Метрополя», Алекс с остальными девушками поспешила в землянку механиков, чтобы одеться. Летчицы тоже переодевались здесь, так было удобнее.
   Алекс насухо вытерлась, надела свежее белье и не слишком чистые брюки и стала вытирать волосы. В этот момент в землянку вошла следующая группа девушек с помывки. Среди них была и Настя.
   Они жили в разных местах и по разному расписанию, так что Алекс видела Настю лишь в столовой, обычно вместе с Катей. Они всегда улыбались друг другу и обменивались любезностями, но и только. И вот теперь Алекс увидела Настю, с которой стекала вода после купания.
   Настя, обернутая в старое одеяло, прошла вглубь землянки, давая место остальным, и встала прямо напротив американки. Алекс слабо улыбнулась и, отвернувшись, натянула на себя рубашку. Она медленно застегивала пуговицы, стараясь не смотреть на Настю, но ей это не вполне удавалось.
   Алекс и Настя молча стояли напротив друг друга, словно отгороженные от других болтавших между собой девушек. Настя спустила одеяло на талию и её синие глаза остановились на лице Алекс. Будто целую вечность – хотя на самом деле прошло лишь несколько секунд – ее взгляд прожигал Алекс насквозь, пока она демонстрировала свои молочно-белые молодые и упругие груди, словно преподнося их в дар. Что это было – девичья невинность или намеренная провокация? Узнать наверняка не представлялось возможным. Какие это были восхитительные груди! Маленькие и полные, c набухшими и торчавшими вверх розовыми сосками.
   Алекс так сильно возбудилась, что выбежала из землянки, молясь лишь об одном: чтобы загар оказался достаточно плотным и скрыл, как густо она покраснела. Заметил ли кто-нибудь этот напряженный момент между ними? И было ли что-то вообще?
   Минуту-другую Алекс потопталась снаружи землянки. Чем же ей заняться, пока другие девушки одеваются? Все это выглядело просто смешно. При виде Настиной груди она повела себя как четырнадцатилетний мальчишка. Разве так можно?
   Вдруг Алекс услышала шаги и обернулась. Перед ней стояла полностью одетая Катя Буданова. Летчица тепло кивнула американке, провела рукой по своим коротким и влажным волосам и уселась на ящик с боеприпасами. Затем она молча достала мешочек с махоркой и кусочек бумаги из кармана гимнастерки и стала сворачивать самокрутку.
   Алекс с интересом наблюдала за летчицей. Катя была одной из немногих девушек в полку, кто курил. И привычка эта ей шла.
   – Хороший денек для помывки, да? – сказала Алекс, чтобы завязать разговор, и посмотрела вверх на июньское небо.
   – Ага, – согласилась Катя. Она чиркнула спичкой о деревянный ящик и прикурила туго скрученную папиросу. Потянуло тяжелым дымом.
   – Жалко, что уже вечером снова придется работать, и мы опять все перемажемся, – не сдавалась Алекс.
   После короткой затяжки Катя сплюнула в сторону.
   – Сегодня мы не летаем, – обронила она.
   – Правда? – удивилась Алекс. Хорошая новость, но теперь ей придется выпытывать у этой неразговорчивой девушки причину. – И с чего бы это?
   – Нам отменили сегодняшние бомбардировки. Из-за новых заданий.
   – Новых заданий? Что это значит?
   Сделав еще одну затяжку, Катя наконец посмотрела прямо на Алекс.
   – Это значит, что часть пилотов переводят в 586-й полк истребителей.
   – Часть пилотов? И кого именно? – Алекс уже сама догадалась, и у нее сжалось сердце.
   – Ну, меня. Раису Беляеву, Настю Дьяченко, еще кое-кого, – Катя наклонилась вперед, упершись локтями в колени и вертя в руке папиросу.
   – Вот как… – Алекс пыталась скрыть разочарование, – поздравляю. Вы ведь всегда этого хотели?
   – Ну да. Приходите вечером в «Летающий хлев» и захватите свою ложку с котелком. У нас есть немного еды, и мы хотим отпраздновать.
   Выбитая из колеи сначала грудью Насти, а затем известием об ее отъезде, Алекс с запинкой пробормотала, что придет.* * *
   Первое, о чем подумала Алекс, когда вошла в «Летающий хлев», что пахло в нем вовсе не так ужасно, как жаловались пилоты. В этом помещении было не так влажно, как в землянке механиков, и вентиляция была куда лучше: запах тел чувствовался меньше.
   Чуть больше десятка летчиц и штурманов сидели на своих постелях или прямо на уложенных на пол досках рядом с ящиком из-под боеприпасов, который служил столом. В дальнем углу коровника, подтянув к себе колени, на своей доске-койке сидела Настя, разговаривая с одним из штурманов. Когда американка вошла, она бросила на неё взгляд, но не улыбнулась.
   – О, похоже, кто-то получил посылку из дома, – Алекс дернула подбородком в сторону стоявшей на ящике корзины с картошкой, луком и мелкими зелеными яблоками.
   – Да, у моей матери свой огород, – сказала широколицая девушка. «Кажется, ее зовут Клавдия», – подумала Алекс. – А еще мы выменяли у местных крестьян маринованную свеклу, квашеную краснокочанную капусту, селедку и… маринованные огурцы.
   – Чувствую, все это неспроста, – заметила Алекс и уселась на свободное место на полу. После нескольких недель на скудном армейском пайке, она была зверски голодной, как и все остальные. Помимо солений, на столе лежал еще и черный хлеб – словом, это был настоящий пир. – А на что же вы все это обменяли? Надеюсь, не на одну из наших бомб.
   – Жаль, что мы не можем избавиться от них таким образом, – рассмеялась Клавдия. – Нет, мы отдали им несколько пар этих дурацких мужских трусов. Мы все их дружно ненавидим, зато крестьяне всегда у нас про них спрашивают.
   – Не забудьте про это, – сказала штурман по имени Татьяна, доставая бутылку и ставя ее на стол. – Вообще-то водку нам должны выдавать вместе с пайком, но мы никогда ее не видим. Раз уж сегодня никто из нас не летает, майор Бершанская разрешила нам выпить. Давайте-ка сюда кружки.
   Алекс отцепила свою кружку от котелка и протянула вперед, получив щедрую порцию алкоголя.
   – За самых храбрых женщин советской военной авиации! – сказала Катя и подняла кружку.
   – Катя, расскажи нам, наконец, зачем мы здесь сегодня собрались, – попросила Клавдия. – На то, чтобы я пожертвовала овощами своей матери, должна быть веская причина.
   – Все дело в том, что завтра Настю, Раису и меня переводят в 586-й полк истребителей.
   – Ах вы, везучие черти! – воскликнула Татьяна и хлопнула Катю по спине, – Мы так вам завидуем. Каждый пилот мечтает летать на истребителе.
   – Похоже на то, – согласилась Катя, доставая махорку для новой самокрутки.
   – Именно поэтому мы так вами гордимся, – сказала майор Бершанская, входя в коровник. – Это уже совсем другое – сбивать вражеские самолеты, вы сами понимаете. Я знаю, что смелости вам не занимать, но перевод в полк истребителей станет проверкой и ваших навыков управления самолетом. Да и летать вы будете уже в одиночку. – Майор подняла кружку и торжественно произнесла: – За вас! И за Ночных ведьм.
   – За ведьм? Вы называете нас ведьмами? – спросила Настя.
   Бершанская рассмеялась.
   – Это не я вас так прозвала, а немцы. Наша разведка перехватила их радиопередачу, и там промелькнули эти слова. Мы не даем им спать по ночам, и они уже сыты этим по горло. Они называют насNachthexen– Ночные ведьмы. Мне кажется, мы должны гордиться этим прозвищем.
   – Ведьма Настя, хм. Мне нравится, в этом чувствуется угроза.
   – Это точно. Они могли бы прозвать нас ночными доярками.
   Бершанская подняла руку, призывая всех к тишине.
   – Я хочу сказать, что немцы нас заметили. Мы взрываем их склады с боеприпасами и транспорт. Мы не даем им спокойно спать по ночам. А теперь передайте мне, пожалуйста, хлеб.
   Алекс протянула Бершанской буханку хлеба и стала наблюдать, как девушки закусывают водку соленьями. Ей вспомнились вечеринки в редакции журнала «Сенчери»: слоеные торты, головки сыра, тарелки с разнообразными мясными закусками. В животе у нее заурчало, но это было лишь от голода. Она бы ни за что не променяла этот фронтовой пикник с Ночными ведьмами на скучный вечер в компании журналистов и с лившимся рекой шампанским.
   Алекс оставалась в гостях у летчиц еще около часа, и, понемногу выпивая, слегка захмелела. Настя все это время так и сидела на койке, подтянув колени к груди. Алекс решила, что она так там и останется, и попыталась подняться на ноги, чтобы откланяться. На ногах она держалась нетвердо.
   – Огромное спасибо, что пригласили, – сказала Алекс и на ощупь по стене добралась до двери. На улице была кромешная темень, хоть глаз выколи, а пользоваться фонариками разрешалось лишь в случае крайней необходимости.
   – Вот зараза! – пробормотала она.
   Кто-то тронул Алекс за руку и сказал в темноте:
   – Я провожу тебя до землянки.
   – Настя! Да, спасибо, – от этого голоса Алекс хоть и не до конца протрезвела, но почти пришла в себя. – Кажется, водка не совсем мне подходит.
   – Ничего страшного. Я хорошо знаю летное поле, ведь мне частенько приходилось приземляться в темноте. – Настя взяла американку под руку – прикосновение ее плеча не на шутку взволновало Алекс. После нескольких шагов глаза журналистки немного привыкли к ночному мраку.
   Висевший в небе полумесяц заливал летное поле слабым светом. Теперь Алекс разглядела выстроенные в ряд самолеты, похожие на огромных насекомых. Летное поле дышало тайной и тишиной, до Алекс доносился смех девушек, оставшихся в «Летающем коровнике». Она прижалась к Насте, почувствовав запах мыла, которым девушка вымыла свои волосы утром.
   – Мне жаль, что ты уезжаешь. У тебя здесь много друзей.
   – Да, но со мной поедет Катя. Вдобавок я попросила, чтобы Инну тоже перевели. Она на редкость хороший механик, и майор Раскова знает, что Инна может быстро разобраться в новом двигателе.
   Алекс замедлила шаг, чтобы продлить разговор с Настей, – о чем бы они ни говорили.
   – Самолеты так сильно различаются?

+1

5

– О да. Мощность и скорость Яка в десять раз превышает скорость У-2. К тому же Як создан для боя! У него есть пулеметы на крыльях и пушка в пропеллерном валу. Гашетка расположена на приборной панели, и, когда все орудия палят одновременно, весь самолет трясется.
   – Вам уже доводилось летать на такой модели?
   – Лишь однажды. Этот пробный полет произвел на меня неизгладимое впечатление.
   – Я буду по вам скучать, – призналась Алекс. – Я тоже скоро уеду отсюда. Мне нужно проявить и отправить снимки, ведь именно за это мой начальник платит мне деньги.
   Настя остановилась.
   – Так вы вернетесь в Москву?
   – Да, в гостиницу «Метрополь», где живет большинство иностранных корреспондентов.
   – Москва… как это чудесно. Вы могли бы… ты могла бы передать письмо моей маме? Ее зовут Анна Дьяченко, она живет на Смоленской площади. Моя мама работает на заводе,где выпускают пулеметы, но в вечернюю смену, так что ты можешь застать ее дома днем. Раз в неделю она также работает в прачечной гостиницы, но я не знаю, в какой именно день.
   – С удовольствием передам, конечно. Если ты уверена, что ей разговор с гражданкой США не нанесет ей вреда. Но разве ты сама не можешь отправлять письма через военную почту?
   – Я посылаю их, да. Но все наши письма с фронта проходят цензуру, а в записке, переданной через тебя, я смогла бы рассказать больше. Впрочем, будь осторожна. Наша семья и без того уже под подозрением, а разговор матери с иностранкой может стать еще одним камнем в наш огород.
   – Я с радостью встречусь с твоей мамой. Передай мне записку завтра во время завтрака, пока ты не уехала.
   Теперь девушки стояли лицом друг к другу. Настя положила руку на плечо Алекс.
   – Спасибо. Жаль всё-таки, что мы так мало времени провели вместе. Кажется, я только и делала, что летала да спала.
   Алекс мучительно хотелось разглядеть выражение лица летчицы, но даже силуэт её был едва различим, лишь волосы слабо отражали лунный свет.
   – Это неудивительно. Ведь идёт война. Будь осторожна, пожалуйста.
   Настя прыснула от смеха.
   – Осторожный воздушный бой? Как ты себе это представляешь?
   – Да уж, такой вряд ли бывает. Но ты хотя бы обещаешь надевать тот нью-йоркский шарф, чтобы не замерзнуть?
   – Я буду носить его каждый день, обещаю, – и тут Настя вдруг наклонилась и на мгновение прижалась губами к губам американки. – Помни обо мне.
   – Обязательно. Я и так помню. Все время.
* * *
   Алекс удалось уснуть только благодаря водке. Она очнулась в пустой землянке, когда стрелка часов показывала одиннадцать. Это означало, что она пропустила завтрак и лишилась последней возможности увидеть Настю и забрать у нее драгоценное письмо для матери. Чувство вины и собственной безалаберности навалилось на Алекс со всей силой. Вот тебе и маяк свободы!
   Журналистка доплелась до столовой, рассчитывая на остатки еды, и обнаружила там Инну. Они вместе поковырялись в мисках с безвкусной кашей и выпили горького чаю. Но девушки не перекинулись ни единым словом, и когда Инна отправилась к остальным механикам, Алекс к ней не присоединилась.
   Вместо этого американка вернулась в свою землянку, где после дежурства отдыхало несколько оружейников. Одни писали письма, другие вышивали. Алекс подумала, что на войне шитье выглядит странным занятием, но, наверное, оно помогало им хотя бы ненадолго отрешиться от солдатской жизни, заняться мирным девичьим делом, которому их обучили матери. Почти ни у кого не было специальных ниток для вышивания, они использовали волокна, надерганные из своего синего белья или из любой другой ткани, которую они могли раздобыть, не рискуя заработать штраф за порчу армейского имущества.
   Журналистка немного понаблюдала за девушками. Одна из них подняла взгляд и, улыбнувшись, предложила:
   – Можно сделать хороший снимок, как думаете? Чтобы показать Америке, что мы вовсе не грубые солдафонки.
   Алекс согласилась и открыла футляр, чтобы вытащить «Роллейфлекс». Ее палец задел за что-то, похожее на бумагу, и Алекс вынула из футляра свернутый вчетверо листок с московским адресом, выведенным круглым девичьим почерком. Должно быть, Настя проскользнула в землянку с письмом, когда Алекс отсыпалась после принятой на грудь водки. От апатии, в которой пребывала американка, не осталось и следа.
   Алекс спрятала письмо в боковой карман, сделала несколько фотографий и вышла из землянки. Она довольно легко отыскала на летном поле высокую широкоплечую Бершанскую. Та распекала одну из механиков за то, что та сняла сапоги, копаясь в самолете. Впрочем, нагоняй был не слишком суровым.
   Американке нравилось, что, выполняя функцию командира, Бершанская всегда стремилась найти решение, а не просто продемонстрировать свою власть. Даже в этом случае майор закончила выговор словами: «В деревне есть сапожник. Может, он сумеет обрезать твои сапоги».
   Как только Бершанская отошла от механика, Алекс обратилась к ней.
   – Простите за беспокойство, майор.
   – Да, мисс Престон?
   – Я признательна вам за разрешение фотографировать летчиц, но у меня закончилась пленка. Мне нужно вернуться в Москву. И я размышляла…
   – О том, как туда добраться, – закончила Бершанская.
   – Именно. Если вы помните, сюда я попала на самолете Насти Дьяченко, но что-то подсказывает мне, что в ближайшее время в Москву никто не полетит.
   – К сожалению, нет. Тем не менее вам повезло. Помывочный грузовик поедет на железнодорожную станцию, где вы можете сесть на один из военных поездов, идущих на Москву.
   Алекс внутренне поежилась, представив поездку, которая ее ожидала. Скорее всего, их будут обстреливать с воздуха. Впрочем, женщинам на аэродроме приходилось гораздо хуже.
   – Спасибо. Я буду готова к отъезду вовремя.
   Возвращаясь в землянку, журналистка то и дело касалась пальцами письма в кармане. Письма, связывавшего ее с Настей.

   Глава 12

   Четвертого июля Алекс не пошла на банкет в обеденном зале «Метрополя» по случаю Дня независимости США. Она тихонько проявляла снимки в своей крошечной ванной комнате, превращенной в фотолабораторию. Пленка за пленкой – снимки Ночных ведьм, запечатленных везде, кроме как в самолетах У-2. Этот допотопный самолетик, всё еще стоявший на вооружении в советской авиации, без сомнения, вызвал бы замешательство. Предъявлять их американской общественности было бы как минимум глупо, а то и опасно.
   Алекс с улыбкой разглядывала снимки, запечатлевшие Инну в рабочей одежде, которая была ей велика, майора Бершанскую с суровым лицом, похожую на парня Катю Буданову, одетую в летный костюм и занятую изучением карты.
   Фотографии снятых издалека приземлявшихся или взлетавших самолетов, слегка освещенных лучами солнца на закате или на рассвете, не пройдут цензуру, но Алекс они нравились. Она собиралась оставить эти снимки себе, не публикуя на страницах журнала. Зато цензорам наверняка понравятся фотографии девушек, кативших бомбы весом по сто килограммов, коловших дрова, рывших траншеи и укладывавших доски поверх грязи на летном поле. А Джордж придет в восторг от снимков, на которых девушки сидят на земле, штопая одежду или сочиняя письма домой.
   Самые ценные для Алекс фотографии еще сохли. Теперь она жалела, что их было так мало – всего две. На одной Настя шла по летному полю, а на второй она стояла с Инной на фоне своего У-2. Эти снимки Алекс считала своим личным сокровищем.
   Как она ошибалась насчет советских женщин, служивших в армии! Они оказались привлекательными, приятными и теплыми в общении. Алекс к ним очень привязалась: к Инне, Кате, Раисе и даже двум командирам – Расковой и Бершанской. Ей доставляло неподдельное удовольствие беседовать и смеяться с ними, наблюдать за их работой. А еще была Настя, которая ее поцеловала. Что же так привлекало ее в этой советской летчице?
   Алекс не стыдилась того, что ей нравились женщины, хотя на самом деле у нее еще ни разу не было секса ни с одной из них: девушки, которые ей нравились, не стремились завоевать ее.Добивалась ли ее Настя? Или тот поцелуй был лишь какой-то безрассудной игрой сродни вращению самолета в воздухе? Алекс крепко задумалась. Какое-то незнакомое доселе чувство проклевывалось у нее в душе. Наконец, она смогла дать ему название – это было влечение. Отбросив эти мысли, Алекс надела пиджак. Ей нужно было доставить письмо.
* * *
   Помятый шпик из НКВД, как всегда, был на своем посту. Но Алекс совсем не хотелось, чтобы он сел ей на хвост. Общение иностранцев с русскими не запрещалось, но и не поощрялось. Алекс предполагала, что Сталин в принципе считал всех иностранцев подозрительными личностями, способными выведать информацию у наивных москвичей. Вдобавок, по мнению журналистки, Кремлю не нравилось, что жестко контролируемые режимом граждане могут слишком много узнать о процветающем Западе.
   Алекс изучила карту Москвы у себя в комнате, без посторонних глаз. Выяснилось, что Смоленская площадь находится рядом с метро. Теперь нужно было уйти от преследователя. Это оказалось до смешного просто. Бедняге-шпику приходилось следить сразу за несколькими объектами, что замедляло его реакцию. Или, быть может, он не смотрел шпионских фильмов. Американке понадобилось лишь спуститься в гостиничную кухню и выйти через одну из ее дверей.
   Смоленская площадь выглядела обшарпанной, но не хуже остальных районов Москвы. Алекс быстро шла по Садовому кольцу и справа от неё возник большой многоэтажный дом. В середине дня в доме, похоже, почти никого не было.
   Квартира номер 22 находилась в третьем подъезде. Алекс поднялась на второй этаж и прошла по узкому коридору. Оставалось надеяться, что Анна Дьяченко дома. Алекс тихонько постучала.
   – Кто там? – донесся голос из-за двери.
   – Александра Престон, – представилась Алекс, уповая на то, чтобы соседей не было дома и никто их не подслушал, – я подруга Насти. Можно войти?
   Дверь приоткрылась, и оттуда выглянула женщина. Журналистка наклонилась и прошептала:
   – Она попросила передать вам письмо.
   Анна Дьяченко молча впустила незнакомку. Из прихожей была видна кухня – видимо, общая – и короткий коридор с двумя дверьми по обеим сторонам. В прихожей стоял запах вареной капусты и грязного белья.
   Мать Насти подвела журналистку ко второй двери слева и впустила ее в комнату. В этом узком помещении у двери стоял крашеный застекленный шкаф и маленький столик напротив него. Над столиком висело несколько полок с посудой, сложенной одеждой, книгами. Еще там стояли в ряд маленькие фотографии. В дальнем углу размещалась кровать, у подножья которой располагалось единственное окно в комнате с видом на стену другого дома. Рядом стояла накрытая одеялом лавка с подушками, украшенными искусной вышивкой. Может быть, эта лавка служила Насте постелью, подумала Алекс.
   Отдельной ванны здесь, судя по всему, не было. Видимо, ее, как и кухню, тоже приходилось делить с другими обитателями этой коммунальной квартиры. Алекс почудилось, что она попала в тюрьму, от этого ощущения она содрогнулась.
   – Присаживайтесь, пожалуйста, – предложила ей Анна, показав на лавку. Алекс села. Пока мать Насти доставала для себя стоявший у стола стул, Алекс рассматривала ее лицо и движения. Они с дочерью были очень похожи, хотя у матери волосы были скорее седыми, чем белокурыми. Глаза были такие же, как у Насти, – ярко-голубые, но смотрели они из-под опустившихся от возраста и усталости век. У Анны был такой же выразительный рот с полными губами. Но лицо у женщины выглядело изможденным. Было видно, что она хронически недоедает.
   – Пожалуйста, расскажите мне о дочери, – попросила Анна, сложив длинные мозолистые ладони. – С ней все хорошо?
   – Да, все прекрасно, – какое счастье, что Алекс могла это сказать. Принести плохую весть этой женщине было бы сущим кошмаром. – Ее повысили и перевели в другой полк. Теперь она летает на самолетах, которые лучше предыдущих.
   – Да, она писала мне.
   – Хорошо. Значит, об этом вам уже известно. Но она передала мне другое письмо, оно более длинное. Конверт запечатан, я пришла к вам тайно, так что об этом никто не знает. – С этими словами Алекс достала конверт из кармана пиджака и положила его на стол.
   Анна взяла письмо и немного подержала его в руке: лицо её озарилось радостью, словно она получила неожиданный подарок. Открыв конверт, она моментально прочла письмо, слегка кивая и сжимая губы, и снова сложила листок.
   – Спасибо вам, Александра, за то, что принесли это мне. Дочь пишет, что вы надежный друг, и что она ждет не дождется, когда начнет летать на новых самолетах. Но ее тревожит командир полка. Вы знаете эту женщину?
   – Командир? Кажется, ее зовут Тамара Казар.
   Анна снова пробежалась по строчкам.
   – Да, так Настя пишет именно так. Но эта женщина не умеет летать на самолетах и не знает стратегий полета. Настя уверена, что ее назначили командовать полком лишь по каким-то политическим соображениям.
   Генерал Осипенко. Алекс вспомнила его приезд на аэродром в Энгельсе.
   – Мне жаль это слышать. Ничто так не вредит боевому духу, как знание того, что твой командир морально не чист. Но в Энгельсе я встречалась с майором Расковой, и мне показалось, что она абсолютно достойна доверия, которое испытывают к ней все летчицы. То же самое можно сказать и о майоре Бершанской.
   – Моя дочь тоже высоко оценивает их. Но… – Анна понизила голос, – печально признавать, что наша власть насквозь прогнила и творит несправедливость. Я знаю об этом на своем горьком опыте.
   Алекс наклонилась и тоже заговорила тише.
   – Вы имеете в виду сталинские репрессии? Мы в США слышали о них, но без особых подробностей.
   – Да, репрессии. Настиного отца объявили врагом народа лишь потому, что он выражал недовольство деяниями Сталина. Впрочем, уверена, что об этом она вам не говорила.
   – Да, не говорила. На этом фоне ее патриотизм выглядит еще более впечатляющим.
   Анна лишь слабо пожала плечами.
   – Можно и так сказать, наверное. Но это было очень жестоко – заставить ее отказаться от родного отца, который очень любил ее. Насте было всего семь, когда его арестовали. Она даже не догадывается, что могла потерять нас обоих. Жен врагов народа ссылают в специальный трудовой лагерь. В этом случае Настю поместили бы в один из этих ужасных детских домов.
   – Что случилось с вашим мужем? Его отправили в ГУЛАГ? – Алекс мало знала об этой системе, лишь то, что трудовые лагеря находились в суровых местах.
   – Нет. Его расстреляли на Лубянке. И я даже не могла позволить Насте оплакивать его. Ей приходилось выживать среди других детей, и ничего не оставалось, кроме как согласиться с клеймом «враг народа». Сначала она совсем запуталась, ведь Настя тоже любила отца. Но она была совсем ребенком, и со временем поверила в эту ложь.
   – Должно быть, для вас все это было просто ужасно.
   – Да. Но важнее Насти в моей жизни не было ничего, и мне нужно было помочь ей справиться с ситуацией. Я уговорила ее вступить в Комсомол, что помогло бы смыть с нее клеймо дочери предателя. Это был единственный способ добиться сносной жизни для нас.
   Анна встала, подошла к полке и вернулась с фотографией.
   – Это Настя в Энгельсе. Ей, наконец, выдали гимнастерку, которая была ей впору, и она смогла сделать официальный снимок, – Анна протянула Алекс фотографию. – Мой ангел при параде.
   Это был портрет анфас, Настя была сфотографирована по пояс. На ней была новенькая гимнастерка с погонами и тремя металлическими пуговицами на воротнике. Лицо её обрамляли короткие светлые локоны. Девушка без улыбки смотрела прямо в объектив. Алекс протянула фотографию обратно матери Насти.
   – Вряд ли в письме сообщается о ее местонахождении, ведь так?
   – Нет, им запрещено об этом рассказывать. Я бы многое отдала, чтобы узнать, где моя дочь, и в безопасности ли она.
   Анна смахнула с рамки пыль и поставила снимок обратно на полку. Вернувшись к столу, она тихо сказала:
   – Я люблю свою страну, но великие идеалы Ленина так никогда и не были достигнуты. Конечно, мы продолжаем за них держаться, когда кругом творится такая жестокость. Ялишилась всякой веры в Сталина после того, как мой муж, этот хороший и честный человек, был убит. – Женщина посмотрела куда-то в сторону, словно собираясь с мыслями.
   – Вы знаете Пушкина?
   Алекс моргнула от такого неожиданного вопроса.
   – Боюсь, что нет. Я лишь недолго ходила в школу в Санкт-Петербурге, и мы не изучали романтическую поэзию.
   Анна кивнула.
   – Это наш самый великий поэт. Я всегда считала эти строки слишком циничными, но теперь я понимаю, что он хотел сказать. «Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман», – написал он.
   – Простите? – Алекс пока не видела связи.
   – Я хочу сказать, что идеалы коммунизма – иллюзия, а низкие истины – то, что наша власть делает с нами.
   – Понятно. Но сейчас, когда Советский Союз втянут в войну, мне кажется, цепляться за иллюзию нужнее, чем когда-либо, – Алекс на миг задумалась. – Хотела бы я знать, касается ли это всех форм национализма.
   Анна лишь пожала плечами.
   – Здесь мой разум уже бессилен, да и устала я ломать голову. Теперь меня волнует лишь моя девочка. Вы меня понимаете? Даже если бы ей пришлось бежать из СССР, я была бы рада, зная, что ей ничего не угрожает.
   – Да, я вас понимаю. Будь у меня близкий человек, которого я любила, он был бы для меня важнее любой идеологии, – Алекс встала. – А теперь мне, пожалуй, пора, пока ваши соседи не вернулись. Как вы думаете?
   – Вы правы, – Анна тоже поднялась и повела журналистку к выходу. – Спасибо за чудесный подарок. Если увидите мою дочь, передайте ей, пожалуйста, что я думаю о ней каждую минуту, – Мать Насти приобняла Алекс и быстро поцеловала ее в щеку.
   – Обязательно, – машинально пообещала Алекс, хотя не имела ни малейшего понятия, удастся ли ей увидеть Настю снова. Внезапно ей захотелось этого с невыносимой силой.

   Глава 13
Июль – август 1942 г.

   Алекс вернулась в «Метрополь» во время ужина. Не заходя в номер, она скользнула взглядом по обеденному залу, рассчитывая отыскать столик, где она могла бы поужинать в одиночестве. Но Генри Шапиро заметил девушку и помахал ей рукой.
   Из всех иностранных корреспондентов, проживавших или работавших в «Метрополе», Алекс лучше всего ладила именно с Генри. Он мог быть резким, зато он один из немногих тоже говорил по-русски, а также разбирался в русской истории и политике. Генри сидел за столиком вместе с Эдди Гилмором, который нравился Алекс меньше, но тоже был славным малым. Выдвигая для себя стул, Алекс заметила, что они пребывали в необычно приподнятом настроении.
   – Чего вы двое разулыбались? Точно не из-за водки: ее еще не подавали.
   – Водка здесь ни при чем. Мы только что узнали отличную новость, – объяснил Генри. – Как вам известно, до сих пор попасть на фронт было практически невозможно. Нас лишь отвозили в небольшие поездки с военными проводниками, объяснявшими, чего войскам удалось добиться и какова диспозиция в настоящий момент.
   Их разговор прервал официант, который принес отварную картошку и что-то коричневое, что, по задумке повара, видимо, должно было быть говядиной. Алекс подумала об Анне Дьяченко «Интересно, что сегодня на ужин у неё?» – и воздержалась от замечаний.
   – И что именно изменилось? – спросила она, силясь разжевать кусочек мяса.
   Генри положил себе еды и обильно ее посолил.
   – Ситуация на фронте. Впервые с битвы за Москву немцы отброшены и русские перешли в контрнаступление, на этот раз – под Воронежем. По какой-то причине в Отделе печати решили, что нам хорошо бы увидеть своими глазами, какие русские молодцы. Кандидатуры журналистов, отправляющихся на фронт, сегодня были одобрены, – сказал Генри и приступил к еде.
   – Воронеж… – пробормотала Алекс и уставилась в пространство, вспоминая карту южных областей СССР. – Это же к югу от Москвы, где-то в районе Дона, верно? Когда вы уезжаете?
   – Нам точно не сказали. Дня через три-четыре, наверное, – сказал Эдди.
   – Прекрасно. Ребята, вам же нужен фотограф?
   – Это зависит не от нас, – Эдди подцепил вилкой кусочек картошки. – Если вы тоже хотите поехать, обратитесь в Отдел печати. Но учтите, что линия фронта сейчас проходит прямо по Воронежу. Спать, видимо, придется под открытым небом.
   Американка на мгновение задумалась. Она могла остаться в этой московской гостинице и продолжать снимать воздушные налеты и беженцев. А могла снова окунуться в грязь и увидеть настоящую войну.
   – Я завтра же подам заявку.
* * *
   Алекс сначала забросила в грузовик свой рюкзак, а забраться ей помог один из мужчин. Большую часть кузова занимали деревянные ящики с боеприпасами, топливом и провизией, так что пяти журналистам пришлось ютиться на оставшемся свободном пятачке.
   Когда грузовик тронулся, девушка бросила взгляд на мужчин, в компании которых ей предстояло провести несколько месяцев. Кроме Генри и Эдди, здесь были Ральф Паркериз «Лондон Таймс» и Ларри Лесюр из «Си-Би-Эс». Алекс обменялась рукопожатием с каждым из них.
   – Ну что, мы хотя бы в целом представляем, во что ввязываемся? – спросила девушка.
   – Лучше русских, которым надрали задницу, – начал Гилмор. – Они попытались перейти в наступление, атаковав 4-ю танковую дивизию немцев, но пока без особого успеха. Ситуация сейчас тупиковая. – Он выбросил окурок за борт грузовика. – Я многого не жду. Красные продолжают воевать лишь потому, что мы их снабжаем, но у них это получается плохо.
   – Не обращайте внимания на Эдди, – заметил Генри. – Он ненавидит коммунистов и все, что с ними связано. Лично у меня больше надежды, хотя ситуация и в самом деле выглядит мрачной. Немцы захватили западный берег реки Воронеж и, похоже, нацелились на Баку, а потом и на Сталинград.
   – В Баку хотя бы есть нефть, но зачем им Сталинград? Этот город не имеет стратегической ценности, – сказал Паркер.
   – Зато взятие Сталинграда позволит немцам прославиться и поднимет боевой дух, – вступила в разговор Алекс, – У них не получилось захватить Москву. На этом фоне взятие города, который носит имя Сталина, будет весьма эффектным.
   – Довольно интересное предположение для человека, который ни разу не был на фронте, – заметил Эдди.
   – О, я там побывала. Прожила несколько недель в женском полку.
   – Женский полк? Не слышал о таком. – В голосе Паркера Алекс уловила насмешку. – И что же они делают? Пытаются соблазнить врага?
   Алекс рассвирепела.
   – У вас, парней, всегда только секс на уме, да? На самом деле они бомбят немцев по ночам. При этом летают без радио и парашютов. И что тогда можно сказать про Запад, если коммунисты питают к женщинам больше уважения, чем вы?
   – Эй, полегче, – Паркер поднял руку в знак примирения. – Я просто пошутил. Я уже оценил выносливость русских женщин после знакомства с ними, если вы понимаете, о чем я.
   Алекс отвернулась и стала смотреть на истерзанный войной пейзаж. Неужели в ближайшие несколько недель эти парни будут ей единственной компанией? Внезапно ей захотелось снова поговорить с Евой Бершанской и Мариной Расковой. Алекс вспомнила их спокойные беседы без гонора, без претензий. Интересно, сколько еще могла бы она почерпнуть у них о русских людях и войне?

   Глава 14
Сентябрь 1942 г.

   Катя Буданова посадила свой Пе-2 на аэродром и почувствовала огромное облегчение, оказавшись на земле. Три советских пилота успешно атаковали врага и подбили два немецких самолета. Но погода ухудшилась, и командир Раскова приказала им возвращаться на базу. Катя поворчала, но приказу подчинилась.
   Изначально ее отправили в 586-й полк истребителей, но потом вышел приказ Сталина «Ни шагу назад!». После этого пилотов стали перебрасывать из одного подразделения в другое, как пешек в шахматной партии. Катя с восторгом узнала, что ее перевели в полк ночных бомбардировщиков под командованием Марины Расковой.
   Небо над Сталинградом кишело Люфтваффе. Летчицам пришлось сделать четыре вылета с коротким перерывом на быструю заправку и пополнение боеприпасов. Голова у Кати гудела от голода и усталости. И все-таки было бы хорошо снять тот последний вражеский самолет.
   Марина Раскова шла чуть впереди нее. По её усталой походке и опущенным плечам Катя поняла, что командир тоже выжата как лимон. Иначе и быть не могло. Раскова требовала от своих пилотов ровно столько, сколько могла сделать сама. В ней странным образом сочеталось женское тепло и неослабевающая решимость. Катя пошла бы за этой женщиной куда угодно.
   Она прекрасно понимала, что любит своего командира больше, чем любого мужчину. Впервые осознав это, Катя пришла в ужас, но потом пришла к выводу, что это не так уж плохо. Она могла безо всякого стыда восхищаться храбростью Расковой и подражать своему идеалу. Словно рыцарь, Катя мысленно посвящала командиру каждый сбитый немецкий самолет.
   А расправляться с вражескими самолетами у нее получалось великолепно. Соперничать с Катей могла лишь одна Настя Дьяченко, которая была еще более безрассудной и моментально выбыла из строя. Но милая Настя была для Кати как мечтательная младшая сестра. В последнее время Настя говорила только об американской журналистке.
   Катя как раз подумала про ужин и самокрутку, но эти приятные мысли быстро прервались. К майору Расковой приблизился начальник аэродрома майор Гриднев. Разговор между ними, похоже, был серьезный. Катя подошла ближе, чтобы расслышать.
   Произошло то, чего они все так страшились: один из самолетов, вылетевших ранее, был подбит. Пилоты выжили после приземления, но были тяжело ранены. Они передали по радио свои координаты.
   Раскова повернулась к стоявшим позади нее летчицам.
   – Вы свободны, но я возвращаюсь.
   – Не думаю, что это хорошая идея, майор, – сказал Гриднев, касаясь руки Расковой. – Мы вышлем другую группу. Сегодня вы совершили уже четыре вылета.
   Раскова покачала головой.
   – Это не обсуждается. Речь идет о моих летчицах, и я о них позабочусь. Скажите механикам, пусть заправят мой самолет, чтобы я могла вылететь как можно быстрее.
   – Я полечу с вами, товарищ майор, – сказала Катя, стараясь идти в ногу с Расковой по пути в землянку-столовую. – Я попрошу Инну заправить мой самолет.
   – Спасибо, Катя. Я знала, что ты это предложишь. Пойди выпей перед вылетом горячего чаю, – Раскова бросила взгляд через плечо, и Катя поразилась, увидев ее воспаленные глаза с темными кругами. Даже волосы майора, которые всегда были аккуратно завязаны в тугой пучок, растрепались, и выбившиеся пряди свисали по обеим сторонам лица.
   – Я понимаю, что у меня нет права говорить это, но вы выглядите очень усталой, товарищ майор. Гриднев прав. Почему бы вам не отдохнуть, а мы с Клавдией обо всем позаботимся?
   – Об этом не может быть и речи. Я знаю всех своих летчиц. Многие попали сюда из-за меня. Как я могу отдыхать, зная, что они где-то там, раненые, замерзающие, ждут помощи, – Раскова положила ладонь Кате на плечо. Раньше она никогда этого не делала. – Так не пойдет. Мы вернем их обратно, а потом будем отдыхать все вместе.
* * *
   Не прошло и двадцати минут, как два Пе-2 снова взмыли в воздух и растворились в тумане. Именно туман помешал им разобраться с одним из вражеских самолетов меньше часа назад.
   Поднявшись на высоту тысяча девятьсот метров, летчицы направились на запад. Облака становились все гуще и плотнее. Катя уже не понимала, куда они летят.
   – Видимость практически нулевая, товарищ майор, прием, – сказала она в микрофон.
   – Спускаемся на пятьсот метров, чтобы проверить, сможем ли мы пролететь под облаками, прием, – услышала Катя в своих наушниках.
   Они опустились на высоту тысяча четыреста метров, потом – до тысячи метров, кружа широкими кругами над предполагаемым местом падения самолета, на которое указывал компас. Видимость не улучшалась.
   – День на исходе, – сказала Катя, – даже если облака разойдутся, мы не сможем увидеть их на земле. Прием.
   – Вы правы, лейтенант. Нам нужно попытаться приземлиться, пока у нас не закончилось топливо. Прием, – в голосе Расковой сквозила усталость и разочарование от неудачи.
   – Я вас не вижу, товарищ майор. Лечу вслепую. Нахожусь на высоте пятьсот метров. Мне тоже приземляться? Прием.
   – Оставайся на этой высоте, пока я не скажу. Я спущусь ниже, чтобы найти, где приземлиться. В какой-то момент я смогу оказаться ниже облаков. Летай кругами, пока я не приземлюсь, а потом я буду направлять тебя по радио. Прием.
   – Слушаюсь, товарищ майор. Жду. Прием.
   Несколько минут радиосвязь молчала. Катя слышала лишь рев двигателя и смотрела на компас. Внезапно серая мгла, окружавшая ее со всех сторон, полыхнула розовым и оранжевым, а через секунду до летчицы донесся глухой взрыв.
   – Товарищ майор, что случилось? Майор Раскова, пожалуйста, отзовитесь. Повторяю, что случилось? Ответьте! Ответьте!

   Глава 15
Сентябрь 1942 г.

   «Тур», в который попала Алекс, продлился дольше, чем ожидали его участники. Воронеж, Ростов, Ставрополь, Краснодар. Раньше это были просто буквы на карте. Теперь эти названия отпечатались в памяти Алекс кровью и дымом. В одни города журналисты попадали до начала военных действий, другие уже были разрушены, а бывало и так, что в городе шли бои. Алекс фотографировала солдат, согнувшихся за грохотавшими пушками, или их силуэты на фоне пламени с длинными, как копья, штыками.
   Чем дальше они продвигались на юго-запад, тем чаще над ними появлялись истребители. Генри научил Алекс различать советские и немецкие самолеты. И теперь, как только американка видела в небе советский истребитель или штурмовик, она невольно спрашивала себя, не сидит ли за штурвалом женщина. Особенно девушка с белокурыми кудряшками, торчащими из-под шлема.
   Вместе с остальными журналистами Алекс дважды возвращалась в Москву, передавала снимки советским цензорам и отправляла прошедшие проверку фотографии в «Сенчери» дипломатической почтой. Ее компаньоны тоже отдавали цензорам свои статьи, ворчали каждый раз, когда они что-то удаляли, но добросовестно отправляли «подчищенные»истории с Центрального телеграфа в свои редакции. Приезжая в Москву Алекс сразу уведомляла Джорджа Манковица телеграммой, что жива-здорова и что фотографии скоро будут. Потом она отправлялась в гостиницу, где стирала руками свою одежду.
   Алекс вернулась на линию фронта в третий раз. Девушка чистила объективы фотоаппаратов, готовясь к очередной вылазке, когда в журналистскую землянку вошел Паркер.
   – Послушай, эта новость тебя наверняка заинтересует. Я был в штабе дивизии, пытаясь взять интервью, и там узнал, что только что разбилась одна из известных советских летчиц.
   – Кто именно? – вскричала Алекс. Пожалуйста, только не кто-нибудь, с кем я знакома,мысленно взмолилась она.
   – Я точно не запомнил. Роскова, Косова – что-то такое.
   – Марина Раскова? – сердце Алекс сжалось от этого удара.
   – Да, она. Я не понимаю по-русски, но ты можешь прочесть сама. Вот, взгляни, – Паркер протянул ей экземпляр фронтовой газеты «Красная звезда». – Судя по всему, это событие большой значимости.
   Алекс вспомнила выдающуюся целеустремленную преданную делу майора Раскову. Быть может, в мирное время они бы даже стали друзьями. Мать-настоятельница для сотен женщин-пилотов, штурманов и механиков. Все они наверняка убиты горем.
   Американка быстро пробежалась по статье, до последнего надеясь, что Паркер что-то напутал, но в газете действительно сообщалось о трагической гибели Расковой. Среди соболезнующих значился сам Сталин.
   – Будут проведены государственные похороны, – произнесла Алекс. – Церемония назначена на воскресенье.
   – Думаешь, это хорошая история? – Лицо Паркера засияло от предвкушения.
   Он не знал Марину Раскову и не переживал, и это раздражало Алекс. Она поумерила пыл Паркера.
   – Трудно сказать. В любом случае я была с ней знакома и собираюсь почтить ее память. Когда я могу отправиться в Москву?
   – Поговори с командиром дивизии. Он узнает, собирается ли кто-то в Кремль.
   Алекс, не дослушав, вышла из землянки.* * *
   У нее ушло два дня на то, чтобы добраться до Москвы на военном самолете, предназначенном для эвакуации раненых. Но спешить не было нужды. Останки Марины Расковой везли в Москву на специальном поезде. После этого закрытый гроб с телом на три дня поставили в Доме Союзов, куда потянулась мрачная очередь из тысяч скорбящих.
   Алекс присоединилась к ним в день похорон. Она подошла к гробу, окруженному красными знаменами, а потом вышла из очереди и стала ждать прибытия почетного караула. Шестеро мужчин в форме подняли гроб на плечи и вынесли его наружу, поставив на лафет орудия, который был прицеплен к джипу. За гробом с венками по Красной площади медленно шли представители правительства, офицеры и солдаты. Один из них нес красную подушечку, на которой были выложены медали погибшей. Алекс тоже дошла вместе с процессией до Кремлевской стены, где был проведен короткий похоронный ритуал. Рядом с гробом теперь стояла пожилая женщина, державшая за руку девочку. Должно быть, осиротевшие мать и дочь Марины Расковой, подумала Алекс.
   К присутствующим с речью обратился генерал Осипенко и другие кремлевские лица, которых американка не знала, после чего почетный караул дал ружейный залп. Из громкоговорителей, установленных на стене, зазвучал гимн СССР, и гроб увезли. Алекс было известно, что это лишь церемония. Тело Марины Расковой затем будет кремировано, а урна с прахом захоронена в Кремлевской стене.
   Журналистка старалась фотографировать происходящее как можно аккуратнее. Вокруг нее плакали люди, и она разделяла с ними эту тяжелую утрату. Алекс не верила в жизнь после смерти и посмеялась бы, если бы её стали уверять в том, что дух Расковой знал, что она пришла на похороны. Но ей все равно казалось важным быть здесь, у гроба, отдать дань уважения этой необыкновенной женщине, трагически ушедшей из жизни.
   Толпа стала расходиться, и Алекс тоже побрела в сторону «Метрополя», размышляя о том, как ей теперь вернуться на Южный фронт. Впрочем, она чувствовала усталость от одной этой мысли. Вдруг кто-то возник на пути у журналистки, вынуждая её остановиться.
   – Анна Дьяченко… – тихо сказала Алекс, узнав женщину.
   – Здравствуйте, мисс Престон. Я надеялась, что вы придете сюда фотографировать, и мне удастся вас отыскать. Я побоялась спрашивать вас в гостинице.
   – Как вы узнали, что я Москве?
   – Я не знала этого, конечно же. Настя отправила меня сюда. Она подумала, что вы, скорее всего, приедете на это печальное мероприятие, чтобы сделать снимки.
   – Настя? – выпалила внезапно обрадовавшаяся Алекс, пытаясь разобраться в ситуации. – Вас послала Настя? Но как?
   Анна взяла журналистку под руку и повела ее в сторону метро.
   – Две недели назад она была ранена. Госпитали переполнены, и она попросилась ко мне. Сейчас она дома и хочет вас увидеть.
   – Ее ранили? Насколько серьезно? – В голове у Алекс была полная каша и множество вопросов. – Вы не боитесь, что вас заметят в компании со мной?
   Анна сначала ответила на последний вопрос.
   – Навестите нас не сегодня, а в какой-нибудь другой день. Сейчас мы просто два пассажира метро, – Анна ускорила шаг, потянув за собой Алекс. – Ее ранило в ногу, но лучше пусть она сама все вам расскажет.
* * *
   Соседи у подъезда и в коридоре коммуналки увидели Алекс. Но даже если среди них и были стукачи, мать Насти явно решилась пойти на риск. Огорошенные соседки в коридоре воззрились на незнакомку. Анна Дьяченко указала на Алекс, одетую в форму летчицы, и сказала нарочитым тоном: «Это американский лейтенант. Она была другом Марины Расковой». После этих слов выражение подозрительности на лицах соседок сменилось благоговением. Анна открыла дверь в свою комнату и впустила Алекс.
   Настя Дьяченко сидела, вытянув ноги и опираясь на подушки, на лавке, которая, как верно догадалась журналистка еще в первый раз, служила ей постелью. Лицо девушки просто сияло.
   – Проходите, присаживайтесь, – пригласила мать Насти, и Алекс поняла, что стоит не шелохнувшись.
   Не отрывая глаз от лица Насти, Алекс подошла к ней и поцеловала девушку в лоб.
   – Я… так рада снова видеть тебя.
   Пальцы Насти скользнули по подбородку Алекс.
   – Я не была уверена, что ты в Москве, но очень на это надеялась.
   – Узнав о гибели майора Расковой, я вернулась сюда, как только смогла, чтобы попрощаться с ней. Если б я знала, что ты здесь, я бы приехала раньше, гораздо раньше, – Почувствовав, как Анна придвинула ей стул, американка села.
   – Я не могу унять слезы с тех пор, как узнала об этом. Я любила ее. Мы все любили ее. Ты фотографировала на похоронах?
   – Да, я сделала несколько снимков. Отправлю их через посольство без цензуры. Может, у меня и будут с этим проблемы, только мне все равно. Хочу, чтобы американцы увидели эти фотографии и узнали про Марину Раскову.
   – Хорошо, мне нравится. Я тоже хочу, чтобы они про нее узнали. Где тебя застало это известие?
   – В Каменске. Я была там вместе с другими журналистами. Мы ездим в те места, куда нам разрешает Кремль.
   На Настином лице появилась вымученная улыбка.
   – Какая ирония судьбы. Я как раз вылетала с аэродрома в Каменске, когда меня подбили.
   Алекс нахмурилась.
   – Подбили… звучит просто ужасно.
   – Да уж, – согласилась Анна, стоявшая позади Алекс, – я чуть в обморок не упала, когда получила это известие.
   Когда тема сменилась и речь зашла о воздушном бое, глаза Насти засверкали.
   – Ты бы видела нас, Алекс! Шесть советских Яков против шести Мессершмиттов. Думаешь, равный бой? Ничего подобного. Я откололась от своей группы, и у меня было такое чувство, что все шесть Ме-109 сели мне на хвост. Сбежать бы не вышло, так что я полетела им навстречу и сбила одного из них. Но его напарник вернулся и задел мой самолет и мою ногу в придачу пулеметной очередью.
   – Не могу про это слушать, – призналась Анна. – Вы тут поговорите, а я пойду собираться на работу. – Мать Насти достала с полки полотенце и отправилась в общую ванну, закрыв за собой дверь.
   Настя всё так же увлеченно рассказывала:
   – Сначала я даже не почувствовала боли, просто стало мокро. Я наклонилась, чтобы взглянуть на ногу, и тут еще одна пуля попала в кабину – прямо туда, где секунду назад была моя голова. Похоже, раненая нога спасла мне жизнь.
   – И ты все-таки смогла приземлиться? – не веря своим ушам, спросила Алекс.
   – Да. Я дотянула до аэродрома, благо, до него было недалеко. Посадила самолет на взлетную полосу и катилась, пока он не остановился. Потом я просто отключилась. Я пришла в себя, когда однополчане вытаскивали меня из кабины, словно мешок с углем. Меня отправили в госпиталь. Врачи сказали, что пуля чиркнула по кости, но не раздробила ее. Меня продержали там несколько дней, а потом отпустили домой, потому что нужно было освободить место для солдат с более тяжелыми ранениями.
   Алекс приподняла одеяло, чтобы посмотреть на ранение: на ногу была наложена шина, и она была до колена забинтована.
   – Сколько дней ты пробудешь дома?
   – Я уже здесь десять дней. Как только снова смогу нормально ходить, сразу вернусь обратно. Сколько еще немецких самолетов не сбито!
   – Это уже совсем другое, чем быть Ночной ведьмой. Я хочу сказать, что теперь ты бьешься с врагом лицом к лицу и при свете дня.
   – Так и есть. И самолеты совсем другие! Я обожаю Як, хотя учиться на нем летать было чертовски трудно. Там лишь одно кресло пилота – инструкторы летать с нами вместе не могли. Во время первых полетов у меня волосы шевелились от страха.
   Настя уставилась в пространство, вспоминая.
   – Это что-то невероятное. На этом самолете можно уходить в пике, делать всевозможные петли, зигзаги и входить в штопор с такой скоростью, что просто голова идет кругом. – Глаза Насти сияли восторгом.
   – Как думаешь, ты скоро снова начнешь ходить?
   – Я и сейчас уже хожу на костылях и с каждым днем становлюсь всё сильнее.
   Алекс с трудом подавила желание погладить девушку по волосам.
   – Ты… чудесно выглядишь.
   Настя помрачнела.
   – Тебе обязательно возвращаться немедленно? Я имею в виду на фронт. Ты можешь задержаться в Москве на несколько дней? Когда мама уходит на работу, здесь так тихо. Я просто с ума схожу.
   Алекс на мгновение задумалась.

+1

6

– Все не так уж просто: журналистам разрешение для поездок на фронт выдает Сталин, и мне придется снова подавать заявку в Отдел печати. Но, да, я останусь.
   Настя посмотрела на Алекс таким взглядом, что американка замерла.
   – Ты удивительная, – восторженно прошептала Настя. – Приехала сюда с другого конца света. Когда я рядом с тобой, у меня такое чувство, что открывается какая-то дверь, через которую видно совсем другой мир.
   – Там и есть целый другой мир. Надеюсь, когда-нибудь я смогу тебе его показать.
   Настя по-прежнему сжимала руку Алекс.
   – Ты говоришь, как моя мать. Она постоянно твердит мне про все эти возможности. Она, конечно, коммунистка, но не любит Сталина.
   – У нее есть на то причины. Она рассказала мне про арест твоего отца. Мне очень жаль. Советский режим очень жесток, разве не так?
   Лицо Насти исказилось, словно от пощечины.
   – Я не хочу говорить о моем отце. Вдобавок мы воюем не ради Сталина. Мы сражаемся за Родину и ради друг друга.
   Заводить разговор про отца девушки явно было ошибкой. Алекс покраснела, почувствовав, что совершила промах. Она прикоснулась к щеке девушки.
   – Мне бы очень хотелось, чтобы тебе не нужно было воевать. У тебя вся жизнь впереди! Дети, внуки, дача где-нибудь на Украине.
   Настя схватила ладонь Алекс и прижала к своей щеке.
   – Я никогда не мечтала об этом, мне хотелось только летать. Пролететь над всем миром… – Настя вдруг резко сменила тему: – Расскажи мне про Нью-Йорк!
   Алекс услышала, как открылась дверь, и обернулась. В комнату вошла Анна в рабочей одежде.
   – Мама, Алекс собирается рассказывать про Нью-Йорк.
   – Как интересно. Мне бы тоже хотелось послушать, – сказала Анна, снимая домашние тапки и надевая поношенные ботинки.
   – Это правда, что богатые капиталисты живут в высотках, а рабочие и чернокожие прозябают в нищете? – спросила Настя.
   Алекс на мгновение задумалась, прежде чем ответить.
   – Да, разница между богатыми и бедными действительно есть. Очень богатые люди живут в пентхаусах на последних этажах домов. Зато у нас можно выбиться наверх из самых низов. По крайней мере, у кого-то это получается. Мой отец приехал в США ни с чем. Но он разбирался в лошадях и получил хорошую работу: заботился о лошадях в одном из отделений полиции.
   – А чернокожие? – спросила Анна. В ее голосе прозвучал искренний интерес, безо всякого сарказма.
   – Это больной вопрос для американцев. Большинство чернокожих бедны и проживают в худших городских районах. Многие из них безработные или выполняют самую тяжелую и грязную работу. Я… даже не знаю, почему так.
   – При коммунизме хотя бы никто не сидит без работы, – заметила Анна, завязывая ботинок.
   – Я никогда особо не интересовалась политикой, – призналась Алекс, – но мне кажется, везде есть свои плюсы и минусы. В условиях сурового капитализма в США каждый человек обладает свободой, но у него нет защиты. Президент Рузвельт, конечно, ввел программу социального страхования, но она распространяется прежде всего на тех, у кого есть работа. Каждому приходится бороться за себя, и, если ситуация против него, он падает на самое дно. У вас у каждого есть и работа, и еда, и здравоохранение, но всем нужно делать то, что велит правительство, и никто не смеет выступать против коммунистической партии.
   – У каждой нации – своя догма, – подытожила Анна. – Тьмы низких истин мне дороже…
   – Нас возвышающий обман, – закончила вместо нее Настя. – У моей мамы это самая любимая строчка из Пушкина. Пожалуйста, не подумай, что мы всегда такие циничные.
   – Быть может, однажды, после войны, вы обе приедете в мою страну и увидите своими глазами, каково это – жить по нашим догмам. – Хотя Алекс и сказала «обе», смотрела она на Настю.
   – О, это было бы забавно. Интересно, ваша Таймс-сквер похожа на Красную площадь?
   – Уверяю тебя, ни капельки. Там много магазинов, и вообще это даже не площадь, а, скорее, пересечение двух главных улиц. Но если ты приедешь, я обещаю, что отведу тебя туда и в универмаг «Мэйси», где куплю тебе все шарфы, какие ты только пожелаешь.
   Анна бросила взгляд на маленькие часы на полке и встала.
   – Жаль, но мне пора: смена начнется через пятнадцать минут. Пожалуйста, останьтесь, мисс Престон. Моей дочери так одиноко, а вы, как я вижу, хорошо на нее влияете, – женщина быстро поцеловала обеих девушек и вышла из комнаты.
   Когда дверь за ней закрылась, Алекс осознала, что осталась наедине с Настей впервые с той ночи на летном поле, когда Настя ее поцеловала. Американка немного поерзала на месте, пытаясь вспомнить, о чем же они говорили.
   – Я скучала по тебе, – вдруг произнесла Настя.
   – Правда? Мне казалось, ты думала о других вещах.
   – А ты по мне скучала? – спросила Настя. Взгляд ее голубых глаз был очень серьезен.
   – Да, скучала. И я всегда боялась, что твой самолет собьют.
   – Меня и впрямь подбили, так что можешь перестать волноваться на этот счет.
   – Пожалуйста, не допускай этого больше.
   – Я постараюсь, но немцы, ты знаешь… они такие тупые. Мы всё просим и просим их уйти, но они никак не уходят. Это страшно раздражает.
   – Я рада, что ты способна шутить на эту тему, но то, что ты выжила, – чистое везение.
   – Это ты принесла мне удачу. Я надела подаренный тобой шарф. Он до сих пор немного пахнет тобой.
   – Пахнет мной? О боже! Должно быть, это не слишком приятно.
   – Вовсе нет! Он пахнет, даже не знаю… теплой картошкой или чем-то таким, гостеприимным. Тот же самый запах, когда мы прощались на летном поле. Ты помнишь? Я тогда тебя поцеловала.
   Щеки Алекс зарделись румянцем.
   – Конечно, помню. Но я не поняла, что все это значило. Я до сих пор не знаю.
   – Может, мне нужно продемонстрировать это еще раз, и тогда ты все поймешь.
   Сердце Алекс забилось как бешеное. Настя играла с ней, и она была во власти этой советской девушки. Алекс пристально посмотрела в Настины глаза – такие же голубые, как русское небо.
   – Может.
   – Я не могу встать. Тебе придется подойти ко мне.
   – Подойти к тебе, – глупо повторила Алекс, – хорошо. – Она присела на краешек узкой кровати, на которой полулежала девушка. Когда Алекс наклонилась над ней, полные губы Насти медленно растянулись в улыбке.
   Но тут кто-то стал громко и настойчиво колотить в дверь – Алекс отпрянула от девушки.
   – Анастасия Григорьевна! – донесся голос с той стороны. – Кое-кто хочет с вами поговорить. Это официально.
   Настя с тревогой посмотрела на Алекс.
   Официальное лицо. Значит, добра не жди, подумала Алекс, приоткрывая дверь. Каково же было ее изумление, когда за дверью она обнаружила знакомого шпика из «Метрополя»! Низенький толстячок с проплешиной на голове в мятом костюме. Человек из НКВД.
   – Пройдемте со мной, пожалуйста, – сказал он.
* * *
   Алекс затопили страх, сожаление и чувство вины. Спускаясь вслед за шпиком по грязным ступенькам, она никак не могла сосредоточиться. Неужели она подвергла семью Дьяченко смертельной опасности? Угрожало ли что-нибудь ей самой? Боже, что же она натворила?!
   Энкавэдэшник подвел американку к машине, стоявшей рядом с домом.
   – Садитесь, – велел он, открывая пассажирскую дверь. Алекс немного успокоилась. Во всех известных ей фильмах жертву похищения всегда заталкивали на заднее сидение машины или вообще в багажник. С тяжелым выражением лица человек из органов обошел автомобиль, сел за руль и завел двигатель. Алекс снова охватил страх.
   – Кто вы такой и куда вы меня везете?
   Он заговорил, глядя перед собой и не переводя взгляда на девушку.
   – Не важно, кто я. Гораздо важнее, куда я вас не везу, а именно – в штаб-квартиру НКВД.
   От слов «штаб-квартира НКВД» у Алекс похолодело сердце.
   – Я приписана к военно-воздушным силам США, и меня будут искать, – заявила девушка. Но она блефовала.
   Шпик не обратил на эту угрозу никакого внимания.
   – Вы создаете проблемы, – резко произнес он. – Семья Дьяченко и без того была под подозрением из-за отца, и ваше присутствие снова разжигает это недоверие.
   На мгновение Алекс лишилась дара речи. Он не собирался её арестовывать. Похоже, энкавэдэшник хотел ее урезонить. Это не укладывалось у американки в голове.
   Приободрившись, она сказала тоном, граничившим с грубостью:
   – Она советский герой, гордость своего полка. Почему журналисту нельзя с ней побеседовать?
   – Не глупите, – рявкнул шпик. – Ваша встреча носила совсем иной характер. Это был частный визит американской гражданки в политически неблагонадежную советскую семью.
   – К чему вы клоните? Мне нельзя навещать Дьяченко?
   – Да, нельзя, если вы хотите их уберечь.
   Алекс не мигая посмотрела в заляпанное лобовое стекло, заметив, что они уже второй раз поворачивают за тот же угол.
   – Почему вы мне это говорите?
   – Потому что НКВД не хочет арестовывать героя.
   – НКВД или вы?Я ни разу не слышала о пощаде со стороны НКВД.
   – Вы задаете слишком много вопросов. Просто поверьте мне на слово: вам туда нельзя. За вами слежу не я один, – мужчина остановил машину перед «Метрополем».
   Наклонившись над Алекс, он потянул ручку и толкнул дверцу.
   – Теперь можете выходить.

   Глава 16

   Вернувшись в гостиницу, Алекс почувствовала себя побитой собакой. При всех своих огромных размерах «Метрополь» все больше походил на тюрьму.
   Девушка на секунду замешкалась у входной двери, а потом направилась к стойке регистрации, заставив себя улыбнуться.
   – Добрый день! Есть ли для меня почта?
   – Да, мисс Престон, – администратор достал откуда-то из-под стойки желтый конверт, положил его сверху и подтолкнул по направлению к журналистке. – Телеграмма из Соединенных Штатов.
   – Благодарю, – сказала Алекс. Она открыла конверт, поднимаясь по лестнице к своему номеру. Никаких неожиданностей – это была еженедельная телеграмма от Джорджа Манковица, как всегда, обнадеживающая.

   ФОТО ОТЛИЧНЫЕ ТЧК БОЛЬШЕ НЕ НАДО ФРОНТА ТЧК МОЖЕШЬ СДЕЛАТЬ НОВЫЕ СНИМКИ СТАЛИНА ИЛИ СОВЕТСКИХ ВОЕННЫХ ЗАВОДОВ ТЧК ЭТО ПОЙДЕТ НА УРА КОНЕЦ

   От упоминания ее успехов на родине Алекс слегка повеселела. Хотя бы что-то она делает как надо. Быть может, эта телеграмма сможет побудить ее вернуться к работе и отвлечь от беспрестанных мыслей о Насте, опасных для них обеих.
   Алекс позвонила в Отдел печати, узнать, сможет ли она вернуться на Южный фронт. Если нет, она была согласна поехать на любой военный завод.
   На фронт возвратиться ей не разрешили, но зато удовлетворили вторую просьбу. Когда советские войска поначалу с трудом отражали натиск немцев, а их плохое вооружение чуть ли не разваливалось на части, советскому руководству не хотелось обнародовать этот факт. Но теперь эвакуированные на восток заводы выпускали танки нового образца и новые мощные самолеты – и все это она могла сфотографировать. Алекс согласилась без колебаний.
* * *
   Второго ноября журналистка получила официальное разрешение посетить Саратовский авиационный завод. На сборы у нее ушел час, а на то, чтобы попасть в военный эшелон, следовавший в Саратов, – сутки. Поезд попал под обстрел, но пострадали лишь пути, вагоны не задело. Состав остановился, прибывшие ремонтники положили новые рельсы, и через полчаса эшелон вновь тронулся в путь. Алекс сошла с поезда в Саратове, а состав покатил дальше на юг.
   На заводе, как она и ожидала, работало много женщин. Но Алекс для себя решила, что без равенства вполне можно обойтись. Условия труда на предприятии были просто ужасные. От ударов стали о сталь лопались барабанные перепонки. Еда в заводской столовой была хуже, чем на фронте. Но самой большой проблемой было то, что в цехах стоял адский холод. Изо рта рабочих, одетых в рваную и грязную одежду, вырывался пар.
   Алекс удалось поговорить с несколькими женщинами, которые возвращались в общежитие после двадцатичетырехчасовой смены. Исхудавшие, они еле волочили ноги от усталости, но их патриотизм казался искренним даже без надзора заводского комиссара. Это произвело на журналистку сильное впечатление, и она попыталась отразить все здешние трудности в своих снимках.
   На следующий день мастер провел ее в цех, где собирали Яки. Алекс фотографировала сварщиков, электриков и установщиков пулеметов. Когда мастер предложил ей встать на крыло и заглянуть в кабину, лицо американки расцвело от воспоминания о том, с каким восторгом об этом самолете отзывалась Настя.
   – Этот почти готов, – заметил мастер. – Осталось только нарисовать красную звезду на хвосте. Затем испытания – и в бой.
   – Кто на них летает? – спросила Алекс, не рассчитывая на ответ. Она была готова услышать, что это государственная тайна. Но мастер ее удивил.
   – Этот самолет отправится прямо на Саратовский аэродром, к летчицам.
   Неужели она не ослышалась?
   – Вы имеете в виду 586-й полк истребителей?
   – Да. Их командир только что приехала подписать все бумаги по поставке. – Хотите с ней поговорить?
   – С майором Тамарой Казар? Да, конечно!
   Примыкавший к ангару кабинет был набит людьми. Майор сидела за столом, заваленном документами. Позади нее стояли еще четыре пилота.
   Тамара Казар ничуть не изменилась за десять месяцев, прошедших с тех пор, как Алекс увидела ее впервые в Энгельсе: прямая осанка, очень короткая стрижка и явная, почти враждебная мужеподобность. Она, очевидно, подписывала необходимые бумаги для получения самолета. Закончив, майор заметила Алекс.
   – Мисс Престон! Фотографируете наши новые Яки? – с этими словами Казар встала.
   – Да. На самом деле я как раз закончила. Они впечатляют.
   – Уверена, вы покажете нас в самом выгодном свете. Чем займетесь после этого?
   Польщенная интересом майора, Алекс ответила довольно искренно.
   – Честно говоря, пока не знаю. Я езжу в те места, куда мне разрешает Отдел печати.
   Казар посмотрела на Алекс долгим пристальным взглядом, словно что-то для себя решая.
   – Почему бы вам не пофотографировать 586-й полк? Мы наверняка будем смотреться на снимках не хуже наших самолетов. – Майор продолжала буравить Алекс глазами.
   – Э-э-э… с удовольствием. Только мне нужно отправить запрос в Отдел печати. – Алекс посмотрела на других пилотов. – Вы полетите назад на новых самолетах?
   – Да. Мы прибыли сюда на транспорте, но теперь у моих летчиц есть собственные самолеты. Почему бы вам не вернуться с нами на авиабазу в Анисовке? Мы можем отправить ваш запрос в Отдел печати прямо оттуда. У них будет меньше поводов отказать вам, если вы уже будете на месте, да еще по личному приглашению командира.
   – Что тут скажешь. Я согласна.
* * *
   Забрав свою аппаратуру и рюкзак, Алекс присоединилась к группе летчиц в ангаре. Все пилоты отсалютовали друг другу. После этого они покинули ангар и расселись по своим Якам-1. Алекс думала, что майор Казар тоже займет одно из кресел пилота, но, к ее удивлению, командир полка, прихрамывая, направилась к транспортному самолету, сделав журналистке знак следовать за ней.
   Алекс устроилась рядом с майором на узком сидении вдоль борта самолета. Во время полета было шумно, и они не разговаривали. Но иногда Алекс украдкой бросала взгляд на странную женщину, сидевшую рядом.
   Тамара Казар была совсем не похожа на других женщин-командиров. Марина Раскова временами вела себя по-матерински, и даже строгая Бершанская порой позволяла себе проявить немного теплоты. Но Тамара Казар была сделана изо льда. С чего бы это она внезапно решила позволить Алекс сфотографировать своих летчиц? И почему она не полетела на своем самолете?
   На аэродроме в Анисовке, где они приземлились, дул холодный ветер. Алекс уже знала, что он предвещал очередную суровую русскую зиму. Пилоты истребителей, как оказалось, проживали в более комфортных условиях, чем их коллеги, летавшие на ночных бомбардировщиках. Женщины квартировали в замаскированных деревянных блиндажах, прижимавшихся к земле, чтобы не было заметно с воздуха.
   Казар подвела Алекс к ближайшему.
   – Лейтенант Раткевич, помогите нашей гостье устроиться. – Обращаясь к Алекс, она сказала: – Я позвоню в Отдел печати и объясню, почему вы уже здесь. Как обоснуетесь, пожалуйста, загляните ко мне. Я живу вон там. – Майор показала на блиндаж рядом с ангаром. – Скажем, через час? – Она слегка согнулась в талии и ушла. Странная напряженная поза лишь усиливала ее хромоту.
   – Что ж, проходите и чувствуйте себя как дома. Вы ведь фотограф? – спросила одна из женщин и, взяв Алекс под руку, проводила ее к свободной койке.
   Американка бросила на кровать свой рюкзак и осмотрелась. Помещение обогревалось кирпичной печкой, но ее тепла, как и в случае с бочками из-под топлива, которые использовали пилоты бомбардировщиков, хватало примерно на метр. В то же время деревянные полы были огромным преимуществом по сравнению с грязью в землянке. Но комары доставят хлопот: Алекс прихлопнула одного, усевшегося на ее предплечье.
   – Девчонки из полка ночных бомбардировщиков рассказывали о вас. Вы отправите наши фотографии в Америку?
   – Да, если их одобрит цензура. Для публикации в журнале. – Она подняла и показала футляр с фотоаппаратом. – Мне нужно разобрать вещи. – Алекс вынула вещи из рюкзака на койку, заметив, что она уже научилась ездить налегке: она взяла с собой лишь смену белья, ночную рубашку, расческу и зубную щетку.
   Кто-то принес дров и подбросил их в печку, откуда вырвалась приятная волна жара.
   – Туалет в будке снаружи, – объявила появившаяся в блиндаже девушка. – Чтобы умыться, нужно погреть воду на печке. Что касается купания, то раз в десять дней нас возят в грузовике в Саратов в местную баню. – Девушка рассмеялась. – Мы побывали там пару дней назад.
   Алекс вгляделась в лица летчиц.
   – Я помню кого-то из вас по Энгельсу. Извините, если забыла, как вас зовут.
   – Ничего страшного, мы вам напомним. Я Раиса Беляева, а это – Клавдия Нечаева. Мы вас помним. Настя часто говорит о вас.
   – Настя говорит обо мне? – Лицо Алекс смягчилось. – Она уже вернулась в полк после того случая? –С тех пор, как я оставила ее,подумала журналистка.
   – Да, она вернулась в строй неделю назад и уже сбила два Юнкерса.
   – О! Так она живет здесь? – Алекс обвела взглядом койки, словно могла угадать, какая из них – Настина.
   – Нет, Настя в другом блиндаже, вместе с Катей Будановой, – рассмеявшись, сказала Клавдия. – Эта парочка лучше всех в полку. Они заставляют нас чувствовать себя любителями.
   – А Инна Портникова? Насколько я знаю, она хотела перевестись сюда.
   – Да, она тоже здесь, живет в бункере с остальной наземной командой. Она заботится о самолетах Насти и Кати, а они отказываются взлетать, пока она не проверит их двигатели.
   – Это так на нее похоже, то есть я хочу сказать, она первоклассный механик, так ведь? – Алекс посмотрела на свои часы. – Ох, простите. Кажется, майор меня уже заждалась.
   – Она в блиндаже рядом с ангаром, – сказала Раиса с намеком на какое-то предупреждение. – Вы лучше соглашайтесь со всем, что она скажет.
   – Правда? Я постараюсь быть дипломатичной. В конце концов, я же здесь гость. – Алекс забросила на плечо футляр с фотоаппаратом и направилась к жилищу майора Казар.
   Постучав, она сразу услышала: «Входите». Тамара Казар сидела за самодельным столом над разложенной картой. Позади нее была доска, на которой висели другие карты и, судя по всему, графики вылетов. Блиндаж был маленький: с одной стороны стояла койка, а с другой – такая же печка, как у пилотов. Ее тепла хватало, чтобы обогреть небольшое пространство.
   – Ну что, вы устроились?
   – Да, хотя вещей у меня – раз-два и обчелся. Мне можно будет питаться с летчицами в столовой?
   – Разумеется, хотя, возможно, иногда вы будете обедать со мной. Вы даже будете получать водку. Давайте-ка начнем с сегодняшней порции – отпразднуем ваш приезд.
   – Э-э-э… я… – запнулась Алекс, но майор уже достала бутылку водки и два стакана. Она налила по устрашающей порции алкоголя в каждый и протянула один из них американке.
   – Будем здоровы! – сказала Казар и одним махом осушила свой стакан.
   Алекс последовала ее примеру из чувства приличия и страха обидеть майора. От крепкого алкоголя девушка закашлялась.
   – Извините, не привыкла. Американцы чаще всего пьют пиво.
   – Правда? Я припоминаю, что ваши ковбои все время глушат виски.
   Алекс улыбнулась. От водки она согрелась и расслабилась.
   – Только после того, как они согнали весь скот и перестреляли всех угонщиков. – Алекс не смогла придумать, как сказать по-русски «скотокрад», и назвала их «коровьими бандитами», что сильно рассмешило майора Казар.
   – Только представьте: коровы в масках и с пистолетами! – Женщина снова рассмеялась и налила им по второй порции водки. – Пейте, мисс Престон. Можно, я буду звать вас Александрой?
   – Можно просто Алекс. – Девушка стала отпивать водку мелкими глотками, но майор постучала по дну ее стакана, заставляя гостью пить алкоголь, словно воду. Не успела Алекс справиться с содержимым второго стакана, как Казар разлила им следующую порцию водки.
   Американка подняла руку, протестуя.
   – Простите, но два – мой предел. На самом деле даже сверх моего предела. Я не могу пить, как русские.
   – Понимаю. Выпейте, и мы закончим на этом. – Казар залпом выпила свою водку.
   Алекс, уступив, опрокинула стакан, хотя у нее уже кружилась голова.
   Казар закрыла бутылку и отставила ее в сторону. Расправив свою гимнастерку, майор сделала глубокий вдох, словно собираясь произнести речь. Но вместо этого она сказала лишь:
   – Итак, мисс Прес… Алекс. Как так вышло, что американка столь хорошо говорит по-русски?
   Алекс постаралась говорить внятно.
   – Родители-эмигранты.
   – Понятно. Антибольшевики, да? Что ж, у всех есть семейные тайны, разве нет? – На лице женщины появилась холодная улыбка. – Но друзья все могут простить. Но почему вы вернулись в Россию в разгар войны? Почему вы не дома, под боком у мужа?
   Алекс не выносила подобные вопросы.
   – Я могу спросить у вас то же самое. Почему вы не с мужем?
   – Ответ очевиден: на мою страну напали.
   – На мою тоже. – Алекс чувствовала, что водка уже ударила ей в голову, и надеялась, что их беседа не перейдет в политическую плоскость.
   – Да ладно, Алекс. На территорию вашей страны не вторгались. И у вас нет нужды сражаться за выживание своего народа, позабыв про все остальное.
   – Все верно. Я здесь потому, что хочу присутствовать в гуще великих событий. Не хочу отсиживаться где-нибудь в спокойном местечке, и чтобы со мной обращались, как с куклой. Мне хочется быть такой же свободной, как мужчины.
   Майор просияла.
   – Я вижу, мы с вами близки по духу! Мы обе понимаем, что женщины способны на те же достижения, что и мужчины. Но я уже знаю, что женщине нельзя быть мягкой, иначе мужчины обернут это в свою пользу.
   – Вы так думаете? – Язык у Алекс уже заплетался. – Мне кажется, вполне возможно быть мягкой и в то же время волевой и решительной.
   – Нет, женщинам необходимо проявлять строгость по отношению к себе и научиться выдерживать давление. Будучи командиром, я должна быть непреклонна. Если на моих женщин распространяются те же привилегии, что и на мужчин, то и трудности они должны претерпевать такие же. Быть может, при капитализме все иначе.
   Алекс помолчала, пытаясь упорядочить мысли и заставить себя внятно говорить.
   – Я… хм… не скажу за весь капиталистический мир в целом, как и вы, наверное, за весь коммунистический. – Девушка снова умолкла. Что она собиралась сказать? И как она могла это выразить кратко и в вежливой форме?
   – Мне кажется, люди примерно везде одинаковые. – Алекс облизала губы, чтобы ей лучше говорилось. – Женщины и у нас, и у вас находятся под постоянным давлением, потому что им приходится доказывать, что они не хуже мужчин. Но они не должны пытаться вести себя, как мужчины. Мне нравятся женщины, которые проявляют свой несгибаемый характер, летая на самолетах, но которые держат себя мягко с друзьями. Со мной. – Алекс поднялась и зашаталась.
   Майор подошла к ней.
   – Истина в водке, не так ли? Александра Престон, мне по душе ваши идеи. Нам стоит общаться почаще. – Казар положила руку на талию Алекс и повела девушку к выходу. Алекс показалось, что женщина слишком сильно прижалась к ней своей грудью – либо это было лишь ее пьяное воображение.
   Шатаясь, журналистка вышла из блиндажа. Холодный вечерний воздух слегка отрезвил ее. Застегнув воротник и надвинув на лоб шапку, Алекс огляделась по сторонам, осматривая аэродром.
   Авиабаза в Анисовке явно была постоянной: здесь построили ангар и несколько крепких блиндажей. И взлетно-посадочная полоса была другая, не просто доски, уложенные поверх раскисшей земли. Сделав несколько неуверенных шагов, Алекс подошла к стоявшему с краю самолету и стала рассматривать поверхность под шасси. Площадка под самолетами была выложена бетонными восьмиугольниками: они образовывали ровную устойчивую поверхность, препятствующую грязи. Хитро! Даже в случае бомбардировки рытвины от снарядов легко залить бетоном.
   Умные они, эти красные,подумала Алекс, направляясь пошатывающейся походкой к своему блиндажу. Она оглянулась на летное поле, за которым садилось солнце. Над аэродромом царила холодная торжественность. Само летное поле было пустынным и мертвым, но в нескольких метрах от него в блиндажах, вокруг печек, находилось несколько десятков дышавших жизнью девушек. Алекс не хватало женского окружения, и вот она снова оказалась среди женщин. Может, это и было то самое «товарищество»?
* * *
   Черт! Проснувшись утром, журналистка обнаружила, что остальные девушки уже ушли. Стыд и позор. Она вспомнила, как вчера вечером вслепую пробиралась между коек к своему месту и раздевалась под дружеские смешки летчиц. Не справившись со шнурками от ботинок, Алекс просто стащила их один о другой со своих уставших ног. Что было после этого, она уже не помнила.
   Дрова в печке догорели, и ей пришлось одеваться на холоде. Выбежав из блиндажа, она спросила у первой попавшейся девушки, где столовая.
   – Вон в том блиндаже, – ответила та, – но вам лучше поторопиться. Начинается дежурство. – Алекс увидела, что на летном поле уже собралось несколько групп женщин. Среди них должна быть Настя, но разглядеть ее не было никакой возможности. Вот наказание!
   – Вам повезло: у нас еще осталось немного каши и чай, – сказала женщина на раздаче в столовой. Чай без сахара и каша – похоже, на фронте эта еда была повсеместной. Яичный порошок в «Метрополе» на этом фоне казался просто деликатесом. В благодарность Алекс сфотографировала раздатчицу вместе с ее половниками и кастрюлями. Похоже, всем нравилось, когда их фотографируют.
   Журналистка обратилась к еще одной запоздавшей девушке.
   – А что сегодня делают пилоты?
   – Точно не знаю. Кто-то из них сопровождает бомбардировщиков из Саратова, другие патрулируют наши рубежи. Самые лучшие вылетают на особые задания.
   – И Настя Дьяченко тоже? – Произнося это имя, Алекс почувствовала легкую дрожь.
   – Конечно! А еще – Катя Буданова, Раиса Беляева, Клавдия Нечаева. Они входят в первую эскадрилью. Они вылетели на рассвете, сопровождая каких-то шишек в Сталинград.
   – Значит, лейтенант Дьяченко полностью оправилась после ранения? – Алекс постаралась, чтобы ее интерес не выходил за рамки обычного любопытства. – Я рада узнать об этом.
   – Поправилась или нет, она лучше всех. Вам разве не рассказывали историю про аэростат?
   – Про аэростат? Нет. А что за история?
   – В общем, немцы стали готовить к запуску аэростат, чтобы поднять в воздух артиллерийских корректировщиков, а те могли разглядеть наши позиции и направить на них артобстрел. Вокруг аэростата было полно зениток, и все наши попытки сбить его оказались тщетными. Но лейтенант Дьяченко придумала кое-что получше. – Девушка сделала большой глоток чая, явно нагнетая интригу.
   – Только Настя оказалась достаточно храброй – или, может, сумасшедшей – чтобы пролететь вдоль линии фронта, а потом проникнуть на вражескую территорию. Она подобралась к аэростату с тыла, где не было зениток.
   – И у нее получилось?
   – С первого раза!
   – Очень на нее похоже, – с улыбкой сказала Алекс. – Я напишу об этом в свой журнал, если разрешат цензоры.
   В столовую заглянула одна из девушек-механиков.
   – Первая эскадрилья вернулась, – сообщила она.
   Алекс поспешила наружу и стала смотреть, как три истребителя выруливают по летному полю к месту стоянки. Она стояла у ангара, по направлению к которому с поля шли женщины, по всей видимости, собиравшиеся отчитываться перед начальством. Впереди была Инна Портникова, рядом с ней – активно жестикулировавшая Катя, объяснявшая что-то про какую-то неполадку. Следом шла Раиса Беляева, навстречу которой бежали две девушки.
   Настя Дьяченко шла одна. Приближаясь к ангару, она сдвинула шлем на затылок, и ее белокурые волосы рассыпались по лбу. Пропустив всех, Алекс направилась к девушке.
   Настя казалась такой маленькой в громоздкой летной форме. Верхняя часть ее тела выглядела раздутой из-за коричневой шерстяной гимнастерки, стянутой широким черным ремнем. На груди девушки было множество карманов, лямки от парашюта и маленький нож. Большущие подбитые брюки-галифе и парашют, висевший у нее за спиной, придавали летчице слегка комичный вид. Но на ее шее из-под воротника едва заметно виднелся синий шарф в горошек.
   – Здравствуй, – просто сказала Настя.
   – Слава богу, с тобой все в порядке, – тяжело сглотнув, произнесла Алекс. – Я не переставала думать о тебе.
   – Почему ты исчезла? Я ждала какой-нибудь весточки от тебя. Какой угодно.
   Алекс нахмурилась в ответ на упрек.
   – Ты даже не представляешь, как сильно мне хотелось вернуться. Но тот человек, который пришел тогда к тебе был из НКВД. Он сказал, что за тобой следят, и что я подвергаю тебя опасности одним своим присутствием. Мне пришлось держаться от тебя подальше.
   Настя разглядывала Алекс, словно решая – верить ей или нет, затем бросила короткий взгляд в сторону.
   – Нам нельзя так стоять вдвоем, на нас смотрят. Я найду тебя позже, ладно? – Кивнув словно невзначай, Настя вошла в ангар вслед за другими летчицами из первой эскадрильи.
   Стоя у входа в ангар, Алекс наблюдала, как они отчитывались. О чем шла речь, ей было не слышно, но майор Казар, судя по всему, за что-то распекала девушек.
   После отчета Катя направилась в свой блиндаж, но другие летчицы вернулись на летное поле. Настя снова прошла мимо Алекс, но теперь не подала вида, что они знакомы. Американка с тревогой наблюдала, как Настя и Раиса забираются в свои Яки и снова взлетают.
   Она догнала Катю – та, похоже, была вне себя от гнева.
   – Что происходит?
   Катя бросила сердитый взгляд.
   – Командир Казар нашла к чему придраться. Сущий пустяк! Но она и впрямь ненавидит Настю и Раису, вот и отправила их сопровождать какую-то очередную партийную шишку. Двойное дежурство в наказание.
   – Она со всеми так сурово обходится?
   – Да, но тех, кто жалуется, она вообще ни во что не ставит. И эта глупая женщина даже не летает!
   До Алекс дошло, что Катя говорит целыми предложениями, доверившись ей. Алекс была по-настоящему этим польщена.
   – Я заметила это, когда мы летели с Саратовского авиазавода. Кто-нибудь знает, почему?
   – Считается, что у нее какое-то старое ранение, которое до конца не заживает, и из-за этого она не может нажимать на педали в тесной кабине. Может, это и правда, но тогда ее нельзя было ставить во главе авиаполка. Раз никто не знает, какой она на самом деле пилот, никто ее и не уважает.
   – Но как же в таком случае ей удалось стать командиром полка? Ой, постойте, я ведь помню. Это произошло при участии генерала Осипенко. Я была в кабинете вместе с майором Расковой, когда он сообщил об этом.
   – Майор Раскова, – тихо повторила Катя и посмотрела вдаль. – Я записалась в полк ради нее. Каждый мой сбитый самолет посвящался ей. Я бы отдала свою жизнь, лишь бы только она вернулась и возглавила полк.
   Алекс была тронута тем, что память о Расковой жила, и тем, насколько Катя была предана этой женщине.
   – Да, она знала, как вести за собой и руководить людьми. Насколько же Раскова и Казар разные, – заметила американка.
   Катино лицо снова исказилось гримасой.
   – Майор Раскова как-то сказала мне по секрету, что Казар получила эту должность из-за того, что награждена орденом Ленина. Хотя она даже претендовать на него не могла, потому что не сделала ничего стоящего для авиации. Мы решили, что орден достался ей за доносы. Кремль за это награждает.
   Алекс лишилась дара речи. Такое даже не могло прийти ей в голову.
   Катя пожала плечами.
   – Не берите в голову. Это наши дрязги, они вас не касаются, – сказала она и направилась к своему блиндажу.
   На авиабазу опустилась ночь. Алекс вместе с Инной стояла на краю летного поля, притоптывая и дуя на руки, чтобы согреться.
   – Вы ждете так каждую ночь?
   – Кому-то надо это делать. У пилотов тоже нет света.
   – Вы не пользуетесь посадочными огнями?
   – Мы включаем пару таких огней по обеим сторонам посадочной полосы, чтобы сориентировать пилотов.
   – Она очень опаздывает?Они,я хотела сказать – они очень опаздывают?
   – Еще нет… ш-ш-ш. Послушайте, два двигателя. Они возвращаются. – Инна протянула Алекс один фонарь. – Отойдите вон туда, метров на двадцать. Зажгите и погасите фонарь одновременно со мной. Это значит, что можно приземляться.
   Алекс проделала то, что ей сказали. Звук двигателей усилился, и спустя несколько секунд оба Яка покатились на шасси по направлению к ним. Когда самолеты остановились на своих местах и пилоты вылезли из кабин, Алекс не смогла понять, кто из них кто. Затем одна из летчиц стянула летный кожаный шлем на затылок, и ореол белокурых волос стало видно даже в темноте.
   Настя и Раиса шли большими быстрыми шагами. Очевидно, они спешили отчитаться перед майором. Настя улыбнулась на ходу сначала Алекс, а потом – своему механику.
   – Спасибо, что ждала, Инна. Нам оставили ужин?
   – Уверена, что да, – прокричала ей вслед Инна. Нападем на кухню все вместе после твоего рапорта.
   К счастью, отчитывались летчицы недолго: через десять минут они уже вернулись.
   – Пойдемте, поедим, товарищи, – сказала Алекс. – Я умираю с голоду!
   Товарищи.Неужели она это сказала? Что бы подумал сейчас Терри?
* * *
   На ужин был борщ с картошкой и хлеб с салом. Повариха разогрела борщ, и от одной горячей пищи девушкам уже стало хорошо. В столовой сидело еще несколько других пилотов и навигаторов, проводивших там свободное время, и все сгруппировались в одну компанию. Алекс была очень рада возможности находиться рядом с Настей, не испытывая страха перед НКВД. Но сейчас Настя вместе с другими летчицами была охвачена едва сдерживаемой обидой.
   – Посылать вас обеих на задание снова, когда у нас есть десяток других пилотов, было просто жестоко, – шепотом заявила Клавдия. – Как долго мы еще будем это терпеть?
   – Уже недолго, – сказала Настя. – Я собираюсь направить жалобу командующему дивизии. Вы подпишите?
   – Я подпишу и знаю еще как минимум восьмерых, у кого тоже достанет смелости поставить свою подпись, – произнесла Раиса.
   – Хорошо. Значит, договорились, – подытожила Катя и подчистила свой котелок последним кусочком хлеба. – Между прочим, у нас тут американская журналистка, и мы же не хотим, чтобы она подумала, будто мы здесь все недовольные мятежники.
   – Не волнуйтесь, это вообще не мое дело. Я здесь лишь для того, чтобы фотографировать героические моменты.
   – Героизм – да, это про нас. – Раиса вылила остатки чая в свой котелок и, немного поболтав, выпила. – А сейчас лично этот герой идет в уборную. Всем спокойной ночи.
   – Все на выход, – объявила дежурная столовой. – Я закрываюсь. – Она ополоснула пустой котел из-под борща, перевернула его к верху дном и задула фонари. Раиса и Катя вышли из столовой и разошлись по своим блиндажам. Алекс задержалась в дверях, гадая, сможет ли она поговорить с Настей.
   Как раз в этот момент Настя прошла мимо, успев шепнуть: «В моем Яке. Через полчаса. Скажи, что ты в туалет», – и догнала Катю.

   Глава 17

   Алекс лежала на своей койке, выжидая бесконечные полчаса. Есть ли что-нибудь слаще первого приглашения к близости? И не важно, что в их случае на улице стояла холодная ночь и «близость» могла означать лишь чуть больше короткого разговора – возможно, объятие – прежде чем холод загонит их обратно в блиндаж. Это могло бы стать началом… чего? У Алекс не было подобного опыта. Желать кого-то, настолько отличного от нее, кто принадлежит к совершенно иной культуре и системе, в ненависти к которой Алекс выросла, – это выбивало американку из колеи.
   Она бросила взгляд на свои часы: полчаса, наконец, истекло. Почти все девушки, с которыми Алекс жила в блиндаже, уже сходили в уборную и забрались в свои постели. Пора.
   Журналистка натянула теплую куртку и вышла наружу. На улице заметно похолодало, Алекс почувствовала, как ее лицо прихватило морозцем. Спустя несколько минут, когда ее глаза привыкли к темноте, она смогла разглядеть Як, который темным пятном выделялся на бледно-сером фоне то ли летного поля, то ли неба.
   Алекс поспешила ко второму с краю самолету, который оставался там же, где его поставили час назад. Миновав хвост Яка, она увидела на фюзеляже номер «44», выведенный белой краской.
   Настя стояла, прислонившись к крылу самолета. Когда Алекс подошла к ней, они схватили друг друга за одетые в перчатки руки – словно дети, собиравшиеся водить хоровод. Настины глаза были бездонно черными, а пряди ее светлых волос слегка трепетали от ночного ветра.
   Алекс еще сильнее стиснула Настины руки и прижала их к своей груди.
   – Я так за тебя волновалась, когда ушла от тебя. У меня разрывалось сердце оттого, что я не могла присматривать за тобой и приносить тебе все необходимое. Но тот человек из НКВД сказал, что тебя могут арестовать за… – о, я даже не знаю… – за дружбу с буржуем. Мне пришлось уйти.
   – Но ты вернулась.
   – Да, но я не хочу снова подвергать тебя опасности.
   – Это как-то несправедливо. Немцы охотятся за мной в небе, а НКВД – на земле.
   Алекс фыркнула от смеха.
   – Может, НКВД и охотится, но не народ. Люди любят тебя. Судя по тому, что я слышала, ты стала своего рода пилотом-героем.
   Настя лишь пожала плечами в ответ на комплимент.
   – Хочешь залезть в мой Як?
   – Мой Як, – повторила Алекс. – Я так рада, что у тебя есть свой самолет.
   – Да, это мой второй дом. Залезай, я разрешаю. – Девушка помогла Алекс забраться на крыло и отодвинула фонарь кабины. – Давай, лезь внутрь. Я все тебе сейчас покажу.
   Алекс забралась в кабину и уселась на узкое сидение, при этом ручка управления оказалась у нее между ног.

+1

7

– Здесь же темнотища, я ничего не вижу, – сказала журналистка.
   – Тебе не обязательно видеть, можешь почувствовать все на ощупь. – Настя перегнулась через край кабины, взяла Алекс за руку и поднесла ее к одному из маленьких индикаторов. – Это датчик уровня топлива. Еще здесь есть высотометр и указатель скорости, чуть ниже расположены указатели курсовых углов и авиагоризонта, а вот тут указатель скорости набора высоты и указатель поворота.
   – Хм, тут все иначе по сравнению с самолетами, на которых я летала дома. Но могу поспорить, я бы освоила.
   – Я даже не сомневаюсь. Итак, прямо по центру у нас радио и справа, на уровне твоего колена переключатель в режим посадки. Что касается оружия, то все управляется с ручки управления, и можно палить одновременно из всех орудий.
   – О-о-о, вот где разгром. Но самолет отличный. Одно плохо – на вражеских самолетах тоже есть пулеметы.
   – Что ж, с этим ничего не поделаешь. – Настя склонилась над Алекс, теперь их лица оказались совсем рядом. Алекс чувствовала теплое дыхание на своей коже.
   Американка дотронулась рукой в перчатке до воротника Настиной куртки.
   – Ты все еще носишь мой шарф.
   – Я его не снимаю. Он приносит мне удачу, – пробормотала девушка и прикоснулась губами ко лбу Алекс там, где виднелась узкая полоска кожи между меховой шапкой и бровью.
   Алекс схватила Настю за куртку и притянула девушку к себе. Запрокинув голову, она скорее почувствовала, чем увидела прекрасные юные губы и запечатлела на них поцелуй. Настя издала какой-то тихий звук и в ответ прижалась своими губами к губам Алекс, обхватив ее за шею левой рукой.
   Это было потрясающе и в то же время так странно – целоваться в холодной темноте. Снаружи все было леденящим, враждебным, суровым. И лишь одна соединявшая их точка была живой и теплой. На несколько драгоценных секунд война и зима исчезли – остались лишь горячие Настины губы.
   Алекс прижала девушку к себе еще сильнее, и между ног у нее пронеслась волна жара, хотя она понимала, что тут ничем не поможешь. Настя, должно быть, почувствовала то же самое: она тяжело задышала через нос, растворяясь в поцелуе.
   Объятия обретали странную силу, если учитывать что кроме них ничего не было. Холодной ночью и в тесной кабине самолета, в перчатках и одежде девушки не могли прикоснуться друг к другу иначе. Но на несколько прекрасных мгновений их поцелуй стал обещанием, капитуляцией, центром мироздания, звездой, вокруг которой вращались их жизни.
   Настя прервала поцелуй.
   – Нам нужно возвращаться, – выдохнула она. – Наше отсутствие могут заметить.
   – Да, ты права. – Им снова угрожала суровая реальность. Алекс вылезла из кабины и спустилась с крыла вслед за Настей, но не удержалась – и снова взяла летчицу за руку. Журналистка молча притянула девушку к себе и, прижав Настю к крылу, вновь ее поцеловала. На этот раз она чувствовала изгибы Настиного тела и тепло от их перекрещенных ног.
   Но объятия пришлось прервать: стало слишком холодно. Алекс выпрямилась.
   – Знаю нам пора, – сказала она. – И мы не можем идти, взявшись за руки.
   – Ни в коем случае. Никогда.
   Алекс и Настя замолчали. Слова сейчас ничего не значили, но девушек, казалось, связывала общая эйфория. Когда они разделились перед блиндажами и каждая пошла в свое жилище, Алекс почудилось, будто она заметила какую-то тень, словно кто-то прятался за самолетом.
   Нет, должно быть, ей померещилось.
* * *
   Любовь, которая оказалась взаимной, но выразить которую не было никакой возможности, превратилась в странную пытку. Алекс жила словно в тумане, где при виде Насти ее сердце ускоряло свой бег, каждая Настина улыбка, адресованная кому-то, вызывала приступ ревности, а каждый ее вылет наполнял душу страхом.
   И все же Алекс, как и Настя, гордилась всем полком и каждой одержанной летчицами победой. Журналистка раз за разом находила причины отложить свое возвращение в Москву и делала все меньше снимков, экономя пленку и погрузившись с головой в военные действия.
   Настя становилась настоящей звездой, даже по мнению других пилотов. Не прошло и недели, как Настя и Раиса, вернувшись на авиабазу, со всех ног поспешили в ангар с рапортом. Алекс вместе с десятком других девушек побежали вслед за летчицами, чтобы узнать, что произошло.
   – Там их была целая туча, товарищ майор, – сказала Раиса. – Юнкерсы-88 в сопровождении Ме-109. Они держали курс на юго-восток, к Сталинграду.
   – Мы вступили с ними в бой, – перебила ее Настя. – Рая сбила одного из них, я – второго. Оставшиеся бомбардировщики сбросили снаряды над пустынным участком и улетели.
   – Еще мы подбили один Мессершмитт, и я атаковала другой, но у меня закончились боеприпасы. Тогда товарищ Дьяченко стала его преследовать, – сказала Раиса.
   – Я ударила его крылом, но он развернулся и зашел сзади. Тогда я поднялась над ним и спикировала. Мои последние выстрелы угодили в его топливный бак, но я практически уверена, что он успел катапультироваться до взрыва.
   – Его нужно найти, товарищ майор. Думаю, что смогу вычислить это место. Все произошло рядом с излучиной реки, к тому же с воздуха будет виден след от пожара. – Раиса, очевидно, была еще взбудоражена боем и рассержена тем, что враг остался в живых.
   Казар скрестила руки на груди.
   – Я сообщу об этом командующему дивизией, и он отправит кого-нибудь на место происшествия.
   – Почему мы не можем схватить его сами? – нахмурилась Настя.
   – Это не наша работа. Кроме того, если пилот еще жив, полковник захочет допросить его. Заправьте самолеты и ожидайте моих приказов. – Пилоты разошлись, и вопрос, казалось, был закрыт.
   Майор Казар связалась с командующим дивизией, как и обещала, и вечером мужчины с другого аэродрома доставили немецкого пилота. Поскольку считалось, что он добыча 586-го полка, допрос происходил на женской авиабазе. К удивлению Алекс, майор попросила ее присутствовать и сделать фотографии для отправки в штаб.
   Немецкий летчик, очевидно, благополучно приземлился на парашюте, так как признаков ранения не наблюдалось. Напряженный и угрюмый, он сидел между двух охранников, когда в помещение вошли майор Казар, командующий дивизией и переводчик.
   Алекс, отойдя в угол, незаметно фотографировала, изучая пленного. Она плохо знала немецкие военные награды, но, тем не менее, узнала железный крест на шее летчика. Целый набор других орденов и медалей на его груди тоже впечатлял. Судя по всему, у этого пилота был серьезный чин.
   – Ваше имя? – спросил полковник. Переводчик задал тот же вопрос на немецком.
   – Меня зовут Курт Штенглер. Я капитан, мой номер 7566348.
   – С какого аэродрома вы прилетели?
   – Меня зовут Курт Штенглер. Я капитан, мой номер 7566348.
   – Хотите воды, капитан Штенглер? Расскажите нам, с какого вы аэродрома.
   – Меня зовут Курт Штенглер. Я капитан, мой номер 7566348.
   Полковник почесал подбородок.
   – Похоже, вы образцовый пилот. У вас столько медалей и наград. Могу поспорить, вы настоящий герой. – Полковник замолчал, давая возможность переводчику повторить его слова по-немецки.
   – Хотите посмотреть, кто вас сбил?
   Этот вопрос не оставил немца равнодушным.
   – Да, я хочу увидеть мужчину, который переиграл меня в воздухе.
   После того как переводчик перевел эту фразу на русский, все присутствующие хихикнули. Полковник повернулся к майору Казар и сказал: «Не пригласите нашего пилота?»
   Казар вышла и вернулась с Настей. Губы немецкого летчика скривились в презрительной ухмылке.
   – Вы привели сюда эту глупую девчонку, чтобы оскорбить офицера ВВС?
   – Эта глупая девочка, как вы выразились, – тот самый пилот, который подбил ваш самолет, – пояснил полковник.
   – Я вам не верю. – Немец отвел взгляд в сторону, демонстрируя пренебрежение.
   Настя посмотрела на полковника, чтобы получить разрешение, и после его кивка встала перед пленным. Она все еще была в своем летном костюме, отметила про себя Алекс. Возможно, чтобы поиздеваться над немцем.
   – Вы были во втором из двух Ме-109, номер вашего самолета – 34. Вместе с моим товарищем мы сбили первый Мессершмитт, и я стала вас преследовать, когда вы нырнули вниз. На высоте около тысячи пятисот метров я ударила вас крылом, но вам удалось развернуться. Вы зашли сзади и ткнули меня в хвост. Но я смогла подняться, а затем – спикировать. Вы открыли по мне огонь, но солнце светило вам в глаза, так что вы промазали, зато мне удалось попасть в ваш самолет сверху. Мои пули прошли по корпусу и, наконец, пробили топливный бак. Вы, должно быть, догадались, что я буду целиться в бак, и катапультировались за несколько секунд до взрыва.
   Переводчик повторил этот рассказ по-немецки, предложение за предложением.
   – Значит, это были вы. – Судя по голосу, немца переполняли горечь и ненависть. – Чистая удача! Один из наших достанет вас в следующий раз. – Пленный снова отвел взгляд.
   – Может быть. А, может, и нет, – равнодушно бросила Настя и отошла от немца.
   Полковник, видимо, потерял терпение и дал охране знак увести летчика. Следующий допрос явно будет жестче, подумала Алекс, но на этом ее работа была закончена.
   – Спасибо вам, майор Казар. И спасибо вашим летчицам за службу. Мы проследим, чтобы захват в плен этого офицера был занесен в их личные дела. – Отдав честь, мужчины повели пленного в военный грузовик.
* * *
   – Молодцы, первая эскадрилья! Мы все молодцы! – Клавдия Нечаева в шутку ударила Катю по руке. Летчицы собрались в столовой.
   – Простите, что мы вас оставили, но мы его не заметили, – сказала Катя.
   – Ерунда, забудь, – Настя махнула рукой. – Мы зачистили небо, правда, Рая?
   – Неужели? Я даже не заметила, просто ногти пилочкой подравнивала, – сострила Раиса, и девушки расхохотались.
   Алекс сидела с краю стола, наблюдая за этой шутливой беседой, благодарная судьбе за то, что хотя бы как-то участвует во всем этом. Настя, казалось, светилась от радости.
   – Эй! – Клавдия легонько ткнула теперь Настю. – Мне прислали еще одну посылку из дома, и я хранила ее для особого случая. Думаю, этот случай настал. Только сначала пообещайте, что не уничтожите все запасы за пять минут!
   – Договорились. – Настя хлопнула Клавдию по спине, и шестеро девушек, покинув столовую, отправились в блиндаж первой эскадрильи.
   Рая зажгла парафиновые фонари. Одна из летчиц подбросила дров в печку и помешала угли. Когда в блиндаже потеплело, девушки расселись вокруг ящика из-под боеприпасов. Клавдия с показным драматизмом открыла картонную коробку и стала вынимать оттуда запасы. Сначала – неизбежная буханка черного хлеба. Консервная банка с селедкой была более желанной. Затем девушка передала по кругу мешочек с подсолнечными семечками, послужившими закуской. Еще ей прислали несколько маленьких сладостей из кедровых орешков, сухих яблок и ягод. Сахара летчицам очень не хватало.
   Девушки пытались растянуть удовольствие, стараясь есть медленно. Одна из летчиц запела, остальные подхватили песню о падающем снеге. В словах слышалась трагедия, они были невыносимо пронзительны, словно девушки, совсем еще молодые создания, предчувствовали собственную гибель.
   Следующие песни были о цветах, юной любви и патриотизме. Настя между тем перемещалась по блиндажу, задерживаясь то у одной, то у другой летчицы. Таким образом, она совершенно естественно добралась до Алекс и уселась рядом. Алекс охватывал восторг от ощущения их соприкасающихся бедер и случайных прикосновений к Настиной руке.
   – Разве не поразительно, как много мы достигли с таким некомпетентным командиром, – сказала вдруг Катя.
   – Ты же знаешь, почему ее назначили, – напомнила ей Настя. – Казар из близкого окружения Осипенко, и они оба прогнили до самой сердцевины. Они бы донесли даже на родную мать, если бы что-нибудь получили за это. – Настя вытрясла несколько семечек из мешочка и передала его сидевшей рядом девушке.
   Катя скрестила руки на груди.
   – Так и есть. Это выводит меня из себя! Мы, лучшие советские летчицы, находимся под командованием женщины, которая даже не поднимается в воздух. Да, мы все объяснили в нашем письме к командующему дивизии. Он не сможет проигнорировать обращение, подписанное восемью лучшими пилотами!
   – Я до сих пор сильно горюю по майору Расковой, – сказала Клавдия. Она сидела напротив, подтянув колени и уперев в них подбородок. – Раскова на самом деле заботилась о нас, это было видно. Она была в десять раз лучше этой деревянной палки, что у нас вместо командира.
   Скрипнула дверь, и девушки разом обернулись. На пороге с каменным лицом стояла майор Казар собственной персоной.
   – Гасите свет, – объявила она и перевела взгляд на Алекс. – Мисс Престон, мне кажется, вы ошиблись блиндажом. Я провожу вас в ваше жилище.
   Летчицы пробормотали: «Есть!», а озадаченная Алекс вышла за майором в ночь.
   – Простите. Я не знала, что мне нельзя посещать блиндаж первой эскадрильи.
   Напряженная Казар шла рядом. В отличие от их совместного вечера, проведенного за водкой несколько недель назад, на этот раз майор не положила свою руку на плечо Алекс и даже не посмотрела на нее. Она держалась столь же холодно, каким был окружающий воздух.
   – Вы меня разочаровали, мисс Престон. Я думала, вы интеллигентная женщина, и надеялась, что мы узнаем друг друга получше. Но, судя по всему, вы предпочли общение с людьми низшего звания. Эти девушки неопытны и наивны. Им нечего вам предложить, кроме девичьей жизнерадостности.
   – Учитывая все обстоятельства, майор, жизнерадостность нам не помешает. Что вы имеете против?
   – Не вздумайте надо мной смеяться, мисс Престон. Мне надлежит следить за тем, чтобы летчицы оставались эффективными боевыми единицами, и я уничтожу все, что может этому помешать.
   Они остановились у блиндажа третьей эскадрильи.
   – Я поняла. Спокойной ночи, майор Казар.
   Майор ушла, ничего не ответив.
* * *
   Конец ноября 1942 г.

   Алекс знала, что утром летчицам предстояло сопровождать три бомбардировщика Туполева и прикрепленные к ним планеры из Москвы на авиабазу в Анисовке. К тому моменту, когда Алекс проснулась, пилоты обеих эскадрилий уже давно были в воздухе. Она была уверена, что Настя в их числе.
   Летчицы вернулись через три часа. Инна, одетая в стеганую куртку и Алекс в свитере и зимней удлиненной куртке с капюшоном, с хрустом пробирались к летному полю по покрытому льдом снегу. Несмотря на скользкую поверхность, бомбардировщики приземлились без проблем, таща за собой тонкие планеры без моторов.
   – Похоже, это Г-11, – заметила Инна.
   – Почему они сделали здесь остановку?
   – Чтобы забрать топливо, боеприпасы, незамерзающую жидкость и продовольствие. Все это доставляют сюда на поездах с южных заводов. Но, насколько я слышала, поезда еще не прибыли в Саратов, так что планерам придется подождать.
   – А куда потом перебросят эти запасы?
   – В Сталинград. Туполевы доставят планеры с припасами и вернутся с ранеными.
   Алекс собиралась ответить, но тут стали заходить на посадку Яки. Один из них низко прогудел у них над головами, помахал крыльями, сделал кружок и мягко приземлился. Инна рассмеялась.
   – Настя, кто же еще! Должно быть, утро выдалось удачным. Она так машет крыльями, когда собьет самолет. Командира Казар это невозможно раздражает.
   Катя и Настя отправились отчитываться в ангар. Выйдя оттуда, Настя стянула на затылок летный шлем.
   – Не знаю, как ты, – сказала она, обращаясь к Кате, – но я на сегодня закончила, и мне срочно нужно помыть голову.
   – Отлично, я за ведрами! – с энтузиазмом отозвалась Инна.
   – Только незаметно. – Настя заговорщицки улыбнулась. – Встретимся в нашем блиндаже, – сказала она Алекс.
   Недоумевающая Алекс отправилась за Инной. Она поняла лишь то, что девушки задумали что-то запрещенное. Как они собирались мыть головы зимой при отсутствии горячей воды?!
   Инна привела журналистку к хозяйственному сараю, достала оттуда гаечный ключ и три ведра и протянула одно из них Алекс.
   – Ведра для мытья головы?
   – Ага. Греть воду на наших печурках слишком долго, и вдобавок на это уходит много дров. Но мы нашли другой способ.
   К этому моменту они уже стояли перед Настиным Яком.
   – Ты держишь ведро, а я открываю клапан, – сообщила Инна. – Смотри, чтобы вода не попала тебе на руки. Заработаешь ожог даже через перчатки.
   Инна потянулась и сняла сначала крышку двигателя, а потом стала откручивать клапан радиатора. При первом же повороте оттуда вырвался горячий пар, а после второго потекла тонкая струйка кипятка. Алекс подняла ведро над головой и встала под эту струйку. Кипящая вода с шипением и брызгами ударялась о холодный металл. Девушка чувствовала, как горячо, даже сквозь свои кожаные перчатки. Когда ведро изрядно потяжелело, Алекс отошла в сторону и поставила его рядом. Над ведром поднимался пар.
   – Мне кажется, там еще осталось полведра, – сказала Инна и подставила второе ведро под радиатор. Струйка воды стала уменьшаться, а потом и вовсе просто закапала. – В холодную погоду мы все равно сливаем воду из радиаторов, чтобы они не заледенели ночью, – объяснила механик.
   На обратном пути они наполнили третье ведро чистым снегом и присоединились к летчицам, которые уже были в блиндаже. Настя и Катя, завернутые в одеяла, сидели на коленях на полу рядом с пустым ведром.
   Инна набросала руками снег в ведро, заполненное горячей водой наполовину, и попробовала воду.
   – Отлично, – объявила она. – Готовы, девочки? – спросила она у летчиц и по их сигналу стала аккуратно лить воду на их склоненные головы.
   Катя протянула Инне кусочек мыла из пайка, и механик стала водить мылом по волосам девушки, пока не появилась небольшая пена. Настя тем временем протянула свой кусочек мыла Алекс.
   – Ты мне поможешь? – попросила она.
   Приятно удивленная, Алекс тоже стала намыливать зернистым мылом кудрявые белокурые волосы девушки. Инна и американка одновременно массировали головы летчицам, волосы которых оставались теплыми благодаря слитой из радиатора воде. Затем Инна, на манер химика из мультика, снова смешала горячую воду со снегом и смыла пену с волос девушек. Поднявшись на ноги, летчицы стали вытирать свои головы, от которых шел пар, одеялами.
   – Что здесь происходит? – на пороге блиндажа внезапно возникла Тамара Казар – само воплощение праведности.
   – Мы всего лишь моем головы, товарищ майор, – ответила Катя, плотнее заворачиваясь в одеяло.
   Майор смерила всех присутствующих тяжелым взглядом, словно решая, насколько сильно может их спровоцировать.
   – Нарушение правил эксплуатации военного снаряжения. – Она ткнула сапогом одно из ведер и дернула за Катино одеяло. – За это вы могли угодить в штрафной батальон. Однако я лишь отправлю вас на гауптвахту на пять суток с завтрашнего дня.
   – Вы имеете в виду одеяла? – возмутилась Катя. – Они высохнут через час, да и ведра никак не пострадали.
   – Осторожнее, лейтенант Буданова. Я могу известить начальство о том, что вы нарушаете субординацию. Отнесите все обратно в сарай и не вздумайте больше повторять это сумасбродство. У всех остальных есть служебные обязанности. Мигом марш выполнять! – Бросив напоследок уничтожающий взгляд на Алекс, майор удалилась.
   – Пять дней гауптвахты?! – Алекс не могла в это поверить. – Как же полк справится без вас? Вы ведь лучшие пилоты.
   – Казар вдвое увеличит дежурства остальных, – пробурчала Инна. – Хочет, чтобы мы ее боялись. – Она подхватила за ручки все три ведра и пошла в сарай. Остальные летчицы, наблюдавшие за происходящим со своих коек, начали расходиться по своим делам. Проходя мимо Алекс, Настя шепнула ей: «Сегодня в десять вечера у третьего бомбардировщика».
   Все еще озадаченная Алекс догнала майора.
   – Почему вы так жестоко обходитесь с летчицами? Они преданны своему делу и превосходные солдаты – все без исключения. Та невинная шалость, лишь поднимает боевой дух. Как это в принципе может быть против правил?
   – Это недопустимо в зоне военных действий и недостойно воинского звания – как и ваши панибратские отношения с лейтенантом Дьяченко. Я пригласила вас сюда фотографировать полк, и раз уж вы вышли за пределы этой роли, полагаю, вы можете готовиться к возвращению в Москву.
   С этими словами майор ушла, оставив остолбеневшую журналистку. Неужели майор почувствовала возмущение, назревшее в первой эскадрилье? Что-то скоро случится, опасалась Алекс. Только пока было непонятно, кто не выдержит: верхи или низы.
   Проклятье! Как будто того, что немцы пытались убить их всех, было мало.

   Глава 18

   Зимний день был коротким, темнеть начинало уже в четыре часа. Поужинать в столовой можно было в шесть и семь часов вечера. Алекс специально поела отдельно от Насти и удалилась в свой блиндаж, где было относительно тепло.
   Ее соседки всегда с удовольствием слушали рассказы о жизни в Америке. Им было интересно, как одеваются американские женщины, каковы американские мужчины. Алекс только диву давалась: как девушек, умевших летать и сбивавших немецкие самолеты, могли заботить такие вещи как одежда, прически и ухаживания.
   Алекс порадовалась, что оказалась в блиндаже с механиками, обслуживавшими истребители, поскольку они работали днем, а ночью спали. Попади она к бомбардировщицам, ночное свидание – если впереди было именно оно – было бы невозможно.
   Но возможна ли в принципе романтическая встреча на таком холоде?
   Алекс сделала вид, что тоже готовится ко сну. Но когда погас последний фонарь, она снова натянула на себя одежду и потихоньку выбралась из блиндажа. Стояла ясная ночь. Слишком яркая луна, казалась зловещей, ведь для Люфтваффе они были почти как на ладони, а на авиабазе стояло лишь две зенитки.
   Журналистка прошла мимо знакомых Яков к Туполевым и планерам. В темноте они выглядели громадными, отбрасывая неровные тени на летное поле. Из-за третьего бомбардировщика показалась чья-то фигура.
   – Настя. – Алекс обожала произносить это имя. Она взяла девушку за руку и, притянув к себе, прижала ее к фюзеляжу самолета. Чувствуя лишь очертания тела летчицы под толстым слоем одежды, Алекс задрожала от удовольствия. Она зарылась лицом в шею Насти. Волосы девушки пахли армейским мылом и слегка отдавали металлическим запахом самолетного радиатора, но сквозь эти запахи пробивался теплый и сладкий естественный аромат молодого тела.
   – Почему сегодня? В такой холод!
   Настя поцеловала Алекс в ухо.
   – Потому что завтра я отправлюсь на гауптвахту, и кто знает, что будет дальше. – Настя отстранилась. – Пойдем.
   Девушка повела американку мимо бомбардировщика к планеру и поднырнула под его крыло. Лунный свет сюда не попадал, бок планера был равномерно темным, но Настя уверенно продвигалась вперед, пока не нащупала дверную ручку. Дверца со скрипом открылась.
   – Да здесь же ничего не видно! – шепотом сказала Алекс. – Мы точно во что-нибудь врежемся.
   – Нет, я все проверила. Припасы еще не загрузили. Пойдем, не бойся. – Настя аккуратно зашла внутрь и потянула Алекс за собой.
   Журналистка повиновалась, но, оказавшись внутри планера, словно ослепла. Что с закрытыми, что с открытыми глазами – все равно. Алекс вытянула руку и нащупала край скамьи, располагавшейся вдоль фюзеляжа. Она неуклюже шла по деревянному полу до тех пор, пока, хихикнув, не наткнулась на Настино колено.
   – Это безумие, ты же понимаешь, – сказала Алекс.
   – Знаю. Иди сюда.
   – Сюда? Это куда? – Американка снова издала смешок, но продолжала потихоньку продвигаться вперед.
   Вслепую нащупав летную форму Насти, Алекс прилегла рядом с девушкой и теперь стала уже искать губами, а не руками в перчатках Настино лицо под ушанкой. Наконец, Алекс нашла ароматную, но холодную кожу, и рассмеялась.
   – У меня такое чувство, будто я обнимаю стопку чистого белья, в глубине которой где-то прячешься ты.
   – Смелее! Ты обязательно меня отыщешь. Я здесь, и я жду тебя. – Настины руки в толстых перчатках сомкнулись вокруг шеи Алекс и притянули американку.
   Целоваться в полной темноте, не видя возлюбленную, было очень странно. Обоняние и восприятие вкуса обострились: Алекс остро чувствовала запах шерстяной ткани, овчины, армейского мыла и сладко-соленый вкус Настиных губ. Затем журналистка заметила, как перестает что-либо различать, подчиняясь основному инстинкту, рождавшемуся где-то в глубине ее существа и требовавшему животного удовлетворения. Это было дикое желание соединиться с Настей, слиться с ней воедино и раствориться в ней.
   Опершись на локоть, Алекс стащила зубами перчатку со своей руки, и стала расстегивать Настину шинель, обнажая шею. Алекс стала целовать теплую кожу и ласкать ее языком. Пуговицы на Настиной гимнастерке доходили лишь до середины груди, и процесс раздевания застопорился. Но Алекс уже так возбудилась, да и Настя прошептала: «Да, дотронься до меня, пожалуйста. Я так этого хочу».
   Журналистке удалось забраться рукой под гимнастерку снизу и расстегнуть Настины брюки-галифе. Алекс плавилась от желания, удивляясь, что ведет себя, как неловкий подросток. Слепой подросток.
   Настя подалась к ней всем телом, шепча ободряющие слова, когда Алекс положила ладонь на ее горячий живот. Алекс ласково и осторожно гладила Настю, дожидаясь, пока согреется ее рука, а потом провела пальцами по последнему опасному участку, достигнув колючей поверхности. Журналистка положила ладонь сверху и слегка сжала, она продолжала в этом духе словно ласкала грудку маленькой птички. Вскоре тихое постанывание Насти подсказало Алекс, что можно продвигаться дальше, и тогда она скользнула пальцем между складочек и вошла в девушку.
   – Ох! – глухо простонала Настя, накрыв вторгнувшуюся в нее руку Алекс своей ладонью. Американка снова поцеловала девушку, теперь уже настойчивее. Их по-прежнему разделяла плотная одежда, и Алекс могла ласкать возлюбленную лишь в двух горячих местах.
   Настя ответила на поцелуй с не меньшей страстью. Ее дыхание, вырывавшееся из груди короткими толчками, согревало щеку Алекс. Войдя глубже, американка почувствовала, что ее пальцы натолкнулись на препятствие, которое было уничтожено следующим толчком. Потрясенная Алекс на мгновение остановилась, поняв, что только что лишила Настю девственности.
   Но если Насте и было больно, это не ослабило ее пыл. Она уже не просто целовала, а кусала Алекс. Ритмичные движения пальцев журналистки, судя по всему, распаляли ее все больше. Алекс подразнила Настю, лаская снаружи, сколько хватило терпения, а потом снова вошла в горячее, изнывавшее от желания лоно. Настя стала подниматься навстречу каждому движению. В полной темноте Настино тело ударялось о пальцы Алекс, совершая первобытные движения, похожие на набегавшие на берег волны.
   Достигнув пика, Настя задрожала и обхватила Алекс за плечи, протяжно и тихо выдохнув ей в шею. Девушки лежали не шевелясь, словно время и пространство исчезли.
   Глухой стук о стенку планера заставил их обеих встрепенуться. Кто-то был снаружи, совсем близко. Настя и Алекс замерли на месте, вслушиваясь в темноту. Зазвучали неразборчивые мужские голоса, распознать можно было лишь ругань. Пилоты бомбардировщиков Туполева! Какого черта они делали на летном поле вместо того, чтобы спать в своих блиндажах? Судя по всему, они бродили вокруг женских землянок, затевая что-то нехорошее. Алекс с удовольствием задала бы им перцу, если б сама не была в сомнительной ситуации.
   Наконец, голоса стихли: мужчины ушли, но Алекс продолжала неподвижно лежать в темноте. Она почувствовала, как Настя поправляет свою одежду.
   – Все хорошо? – спросила американка.
   – Конечно, хорошо. Я вне себя от восторга, – прошептала Настя. – Что ты со мной сделала?
   Алекс едва слышно хихикнула.
   – У тебя раньше такого не было? Я так счастлива быть твоей первой. Для меня это тоже было в новинку, то есть я хочу сказать – с женщиной.
   – Что бы это ни было, я хочу повторить. Но, пожалуй, не сейчас.
   – Да, давай выбираться отсюда, пока эти мужики не вернулись. Сомневаюсь, что смогу найти выход.
   – Вдоль стены идут скамейки. Там, где они кончаются, и будет дверь.
   Алекс встала на колени и, протянув вперед руку, нащупала скамью.
   – Да, скамейки прямо здесь.
   Настя встала на колени рядом с журналисткой, и вместе они добрались до последней скамьи. Алекс пришлось повозиться, чтобы найти дверную ручку. Она медленно приоткрыла дверь.
   Над летным полем, окутанным темнотой стоял тусклый сине-серый свет; его оказалось достаточно, чтобы девушки разглядели летчиков, прислонившихся к хвосту одного из Туполевых. Чтобы их не заметили, девушкам пришлось пробираться вдоль другого борта ближайшего бомбардировщика. Алекс молча, не рискнув говорить даже шепотом, взяла Настю за руку и побежала.
   Лишь добравшись до Настиного блиндажа и попрощавшись, журналистка поняла, что забыла в планере свою перчатку.

   Глава 19

   Утреннее построение перед столовой носило скорее неформальный характер, но сегодня атмосфера была напряженной, поскольку всем было известно, что три лучших летчицы полка отправились на гауптвахту. Майор Казар поднялась на маленькую трибуну и, не упомянув отсутствовавших девушек, подвела краткие итоги последних операций и зачитала текущие задания. Утренние вылеты отменялись: Сталинград стал приоритетной задачей, а на базу приехали грузовики. Всем девушкам предстояло помогать мужчинам перегружать припасы из грузовиков в планеры для скорейшего вылета.
   Напоминать, что храбрые солдаты, сражавшиеся в сталинградском «котле», в начале зимы отчаянно нуждались в продовольствии и боеприпасах, не требовалось. К двум часам дня погрузка на бомбардировщики и планеры была завершена. В полтретьего Алекс наблюдала за их взлетом в сопровождении четырех Яков-1, за штурвалами которых сидели летчицы 586-го полка. Но ни Насти, ни Кати среди них, разумеется, не было.
   – Я заметила, что сегодня вы работаете в одной перчатке. – Алекс вздрогнула от неожиданности, услышав голос позади себя. – Должно быть, это ваше. – Майор Казар протянула ей меховую кожаную перчатку. Перчатки были тоньше, чем у советских летчиц, их нельзя было перепутать, и Алекс не оставалось ничего другого, как нагло выкручиваться.
   – Спасибо, майор, я как раз ее искала, – произнесла журналистка, натягивая перчатку.
   – И как же ваша перчатка оказалась в пустом планере вчера ночью?
   – Не могу сказать, майор. – Алекс еще никогда не вела себя столь дерзко, но ни одного подходящего оправдания не пришло ей в голову.
   – Я считаю, вы перестали быть здесь полезной, мисс Престон. Между прочим, мы все заняты войной. Поезд, на котором доставлены припасы для Сталинграда, завтра отправится обратно в Москву. Постарайтесь на него попасть.
* * *
   Алекс задыхалась от несправедливости. Две лучших летчицы вместе с их механиком угодили на гауптвахту за мытье головы, а честного журналиста высылали с авиабазы за… за что? Из-за ревности? И у нее даже не было возможности попрощаться с Настей!
   Что ж, в военное время такое случается сплошь и рядом, твердила Алекс себе, но это мало утешало. Американка собрала вещи – у нее ушло на это пятнадцать минут – и совсем упала духом. Могла ли она в принципе что-нибудь сделать, чтобы поумерить гнев майора? В голове у Алекс пронеслось несколько вариантов, один ужаснее другого.
   Звук двигателя крупного самолета вывел ее из оцепенения. Алекс выглянула из блиндажа и увидела, как к ангару катится еще один Туполев. Из самолета вышел какой-то офицер – довольно тучный.
   Генерал Осипенко – а это оказался он – направился в блиндаж майора Казар в сопровождении одного из своих лейтенантов. Что бы это значило? Алекс посмотрела на стоявших рядом девушек: все они, казалось, были удивлены не меньше ее. Журналистка вернулась на свою койку, беспокойная и неприкаянная.
   Через час громкоговоритель призвал девушек на внеурочное построение. Когда собрался весь полк, генерал Осипенко прошелся перед шеренгой девушек, глядя на них, словно командир перед боем. Явно удовлетворенный, он взошел на трибуну.
   – Товарищи, я должен сделать ряд важных объявлений, – начал генерал. – Во-первых, ваш командир, Тамара Александровна Казар, кавалер ордена Ленина, повышается в должности и переводится в штаб военно-воздушных сил, где будет помогать лично мне.
   Алекс бросила взгляд на Раису, на лице которой проступило легкое изумление. Стало быть, жалоба летчиц, отправленная командующему дивизией, в конечном итоге возымела эффект.
   – Новым командиром полка назначен майор Александр Гриднев.
   Журналистка заметила, что выражение лица у многих девушек стало напряженным. Теперь у них будет командир-мужчина. Было ли это продиктовано военной необходимостью или должно было послужить им наказанием за созданные проблемы?
   – Кроме того, – продолжил генерал, – семеро из вас были отобраны для формирования специальной эскадрильи, которая будет воевать с летчиками в Сталинграде. – Осипенко достал свернутый листок бумаги, зажатый у него под мышкой. – Вот эти пилоты: Раиса Беляева, Валерия Хомякова, Евгения Прохорова, Мария Кузнецова, Клавдия Нечаева, Екатерина Буданова и Анастасия Дьяченко. Наказанные пилоты будут немедленно освобождены от гауптвахты, и все должны будут явиться на завтрашнее дежурство в обычное время. – Генерал свернул листок. – На этом все, товарищи. Можете расходиться.
   Девушки стали медленно разбредаться. Судя по активному перешептыванию, они были так же ошарашены новостями, как и Алекс. Американка догнала Клавдию и Раю, которые направлялись к карцеру.
   – И что все это, по-вашему, значит? – спросила журналистка.
   – Думаю, и кнут, и пряник, – сказала Клавдия. – Мы избавились от тирана, но взамен получили мужчину-командира.
   Карцер представлял собой накрытую яму, в которой по двум сторонам стояли скамейки, а в углу было отхожее место. Хуже всего был лютый пробирающий холод, от которого не спасали одеяла.
   Три пленницы жались друг к другу на одной скамейке, укрывшись одеялами. Они провели в карцере пока около шести часов, но были безумно счастливы при виде других летчиц в компании журналистки.
   Катя первой подняла взгляд.
   – Пожалуйста, скажите, что вы пришли сюда не просто посочувствовать.
   – Мы вас сейчас вытащим, – объявила Рая. – Приехал Осипенко. Казар убрали, вроде как «повысили». Давайте выбирайтесь, мы расскажем вам остальное.
   – Наконец-то справедливость восторжествовала! – Отбросив одеяло, Настя выбралась из карцера. – Что-то еще?
   – Ага, но, пожалуй, не слишком радостное. Я пока точно не знаю, – сказала Рая. – Часть из нас отправляют вольными охотниками в Сталинград, почти всех, кто подписал жалобу на майора Казар. Похоже, с помощью Осипенко она все-таки нашла способ от нас избавиться.
   – В Сталинград. Это правда? – Катя замедлила шаг.
   – Правда. С учетом того, что немцы почти полностью заняли город, это задание больше похоже на самоубийство.
   Катя сжала губы.
   – Может, и так. Но зато это настоящая битва, а не сопровождение партийных деятелей и оборона железнодорожных станций. Я готова.
   – Верно, – кивнула Настя. – Хотя у нас нет выбора. Самоубийство или нет, я тоже готова.
   Клавдия сменила направление мысли.
   – Интересно, где мы будем базироваться. Мне казалось, фрицы заняли все аэродромы от нас до Сталинграда.
   – Думаю, мы все еще удерживаем Ахтубу, это к востоку от Волги, в пределах досягаемости отсюда, – высказалась Алекс, заметив, что употребила «мы». Но душу ее начал заполнять смертельный ужас. Она не могла смотреть смерти в лицо, находясь рядом с людьми, которых она любила. И мысль о том, что Настю отправляют на верную гибель в Сталинград, где разворачивалась самая кровавая за всю войну битва, грозила раздавить Алекс. Она отвернулась от остальных девушек и заставила себя не волочить ноги, дабы не походить на обиженного ребенка, на пути к ангару.
   – Мисс Престон, – позвал ее знакомый резкий голос.
   – Майор Казар. Поздравляю с повышением, – выдавила из себя Алекс.
   Лицо майора ничего не выражало. Это был явный признак того, что она понимала: ее уволили, а не повысили. Она также понимала, что Алекс это знает.
   – Рада сообщить, что генерал Осипенко может забрать вас на своем самолете. Таким образом, вам не придется ждать до завтра, чтобы сесть на поезд. Он может доставить вас прямо в Москву. – Казар выдержала паузу, чтобы эта информация дошла до журналистки, а затем добавила: – Но, возможно, вам захочется побывать в Сталинграде. Это настоящая удача для журналиста – освещать такую великую битву.
   Майор стояла, подняв брови, в ожидании ответа. Алекс понимала, что чаша отравлена и что этот подарок – месть за то, что она примкнула к взбунтовавшимся против Казар девушкам. Доступ к Сталинграду для иностранных корреспондентов пока оставался закрытым, но Казар и Осипенко могли использовать свои связи и отправить ее на верную смерть. Если она согласится.
   Алекс ненадолго задумалась, взвешивая все «за и против». С одной стороны она сможет находиться рядом с Настей и снять отличный материал, если получится.
   – Разве мне сначала не следует получить разрешение от Отдела печати?
   – Генерал Осипенко возьмет это на себя и даже может найти для вас место на одном из военных самолетов, направляющихся в Сталинград.
   – Я вижу, вы уже все с ним обсудили.
   – Значит, вы согласны, – сказала майор с холодной полуулыбкой и пошла прочь.
   – Очень мило с вашей стороны, – бросила Алекс ей в спину, пробормотав себе под нос: «Вот змеюка».* * *
   Даже если тебя отправляют в смертельно-опасное место, без бюрократии не обойтись. Отдел печати действительно выдал Алекс разрешение на поездку в Сталинград, но место на военном транспортном самолете для журналистки нашлось лишь пять дней спустя.
   Она убивала время в «Метрополе», играя в карты с другими репортерами и слушая их брюзжание по поводу того, что их не пускают на фронт, где разворачиваются крупные сражения. Алекс даже привыкла к местной водке, это оказался эффективный способ борьбы со скукой, глядя на бесконечный снегопад за окном.
   Наконец, ей позвонили, и вскоре американка оказалась в планере посреди перепуганных до смерти молодых новобранцев на пути в сталинградский «котел». Их сопровождали истребители, но Алекс думала, что это мало поможет. От обстрела еще можно спастись, если ты едешь в поезде, а вот в планере это уже маловероятно.
   Сидя на одной из боковых скамеек, журналистка рассматривала бледные юные лица, ощущая, как ее накрывает волна сочувствия. Эти мальчишки были так молоды, так плохо подготовлены, вдобавок у некоторых из них даже не было оружия. Алекс задрожала, представив, как этих невооруженных новобранцев бросят в бой, и им приходится дожидаться, когда их товарищей убьют, чтобы подобрать упавшую на землю винтовку. Мешковатый белый камуфляж поверх зимней формы делал юношей похожими на призраков, словно ихуже обрядили в погребальную одежду.
   Впрочем, разве ее положение было лучше? Все, что у нее было, – лишь футляр с фотоаппаратом.
   К счастью, они не попали под обстрел, пока летели в Ахтубу. Стояла ночь, но укрытая снегом земля отбрасывала слегка таинственный сине-белый отсвет. Бомбардировщики и планеры с солдатами и припасами приземлились без происшествий.
   В дверях планера появился сержант, который криками и угрозами погнал новобранцев к четырем грузовикам с брезентовым навесом. Припасы со второго планера перебросили в два других грузовика.
   Дрожа на ледяном декабрьском ветру, Алекс направилась к низким зданиям, стоявшим на краю летного поля. Под ее ботинками хрустел снег.
   Авиабаза-473 в Ахтубе оказалась самой примитивной из всех, что журналистке доводилось видеть. Летное поле представляло собой едва выровненную площадку, окаменевшую от морозов. Ангар был меньше и ниже, чем в Анисовке, и покрыт снегом, благодаря чему его было не видно с воздуха. Вблизи ангара были выкопаны ямы, судя по всему, для хранения топлива и боеприпасов, догадалась американка. По обеим сторонам поля стояли зенитные пушки, устремив дула в небеса.
   Вокруг самолетов суетились механики, и Алекс пришла в ужас, увидев, откуда они появляются. Это были даже не блиндажи, а какие-то траншеи, вырытые наспех вдоль летного поля. Никакие деревья или кусты не защищали их от ветра и снега. Признаков столовой или будки-уборной тоже не наблюдалось.

+1

8

В морозном воздухе висел запах гари. Судя по красным отблескам под клубами дыма, которые виднелись вдали на западном берегу Волги, город был объят огнем.
   Алекс дошла до единственного крупного блиндажа, который, на ее взгляд, подходил для штаба, и спросила командира. В углу, изучая карту, сидел старший офицер. Журналистка дождалась, когда он поднимет взгляд.
   – Простите, что беспокою, сэр. Генерал Осипенко отправил меня сюда сделать фоторепортаж. Мне бы хотелось узнать, смогу ли я попасть на фронт.
   Офицер посмотрел на свои часы с видимым раздражением, и Алекс стало совестно, что она стала для него очередной головной болью.
   – Ладно, – буркнул он. – Попытаемся забросить вас на фронт до рассвета, куда-нибудь поближе к штабу. – Командир обратился к стоявшему поблизости солдату: – Вызовете лейтенанта Буданову.
   – Катя Буданова! Я ее знаю, а еще – Настю Дьяченко. Можно ли переговорить с ней?
   – Лейтенант Дьяченко в воздухе, – грубо отрезал офицер, завершая разговор.
   Алекс отошла в сторону и молча ждала. Но не прошло и нескольких минут, как в блиндаже появилась Катя, козырнув командиру.
   Тот снова оторвался от карты.
   – Лейтенант Буданова. Пожалуйста, возьмите один из У-2 и доставьте мисс Престон в штаб генерала Чуйкова. Кто-нибудь из отдела картографии покажет вам его точное расположение.
   – Есть! Это все указания?
   – Все. – Офицер тоже отдал честь и снова углубился в изучение карты.
   Когда они вышли из блиндажа, Катя сразу ткнула своим локтем в локоть Алекс. Кажется, меня признали другом, подумала журналистка.
   – И что же за безрассудство толкнуло тебя приехать в Сталинград?
   При виде Кати, которая была своего рода старшей сестрой – или братом – для Насти, Алекс приободрилась и улыбнулась.
   – Не могла оставаться в стороне. В Москве стало слишком спокойно.
   – Ты сумасшедшая, прямо как русские. Ладно, в «котел» так в «котел». Только раздобуду координаты штаба.
   Катя вошла в отгороженный угол бункера, где, по всей видимости, размещался отдел картографии, и почти сразу вышла оттуда с картой. Она развернула карту под фонарем, изучила ее и, свернув, сунула во внутренний карман летной куртки.
   – Вещи собрала?
   – Вот все мои вещи, – Алекс подняла свой чемоданчик, где лежало все необходимое на неделю. Все остальное, что требовалось ей в условиях русской зимы, уже и так было на ней.
   Журналистка почти беззаботно зашагала рядом с Катей и тоже ткнула ее локтем.
   – Эй, ты видела выпуск «Правды» на прошлой неделе? Мой снимок, на котором ты с Настей, поместили на второй странице! Вы теперь обе героини, без сомнения.
   – Видела, нам здесь показали. Уверена, наши матери были счастливы узнать, что мы еще живы.
   – Пока все хорошо, да? А где остальные? Раиса, Клавдия, Валерия?..
   Катя помрачнела.
   – Раису и Клавдию подбили. Валерия Хомякова вернулась в 586-й полк, еще кого-то перевели в мужской полк. Здесь только мы вдвоем.
   При упоминании двух погибших девушек веселье из их разговора испарилось. Катя и Алекс с трудом добрались по снегу до У-2. Самолет выглядел пугающе хрупким. Чтобы поднять им настроение, Катя показала под днище самолета.
   – Теперь тут лыжи вместо колес. Их прикрепили в конце ноября. Но тормозить на них гораздо сложнее. Порой приземлишься и скользишь, скользишь.
   – Я высуну свои ноги, – пошутила Алекс, забираясь вслед за Катей на крыло, а затем в кабину. При виде пары наушников журналистка воскликнула: – Ух ты, теперь у вас есть связь!
   – Только между пилотом и штурманом. Связи с землей по-прежнему нет.
   Катя завела двигатель, и самолет покатился по взлетной полосе, оставляя за собой след на неглубоком снегу. После короткого разгона они взлетели, слегка накренившись на бок.
   Алекс успела позабыть, как холодно может быть в открытой кабине У-2. Когда она летела в этом самолете с Настей в мае, ветер просто раздражал, но сейчас, в декабре, в ее лицо словно вонзались иголки. Летные очки, шапка-ушанка и высокий шерстяной воротник в целом защищали Алекс от ветра, но участок лица под очками и вокруг рта был открыт. Сначала ее кожа там горела, потом – онемела. Смогут ли ее губы двигаться снова?
   Они пролетели над занесенным снегом вытянутым участком местности. Алекс решила, что это Волга, хотя река замерзла и была такой же белой, как весь окружающий пейзаж. Кое-где над землей поднимался дым, а в некоторых случаях Алекс смогла разглядеть в предрассветном свете фигурки людей, тащивших санки.
   Пролетев несколько сотен метров над Волгой, Катя повернула влево.
   – Прямо под нами – фабрика «Красный Октябрь». За нее все еще идут ожесточенные бои, хотя наши солдаты заняли большую часть ее территории.
   Алекс немного перегнулась через борт и, не снимая очки, сделала несколько снимков.
   – А вот то черное пятно прямо впереди – это Мамаев курган. Немцы с одной стороны, русские – с другой.
   Журналистка сфотографировала и призрачный холм в ореоле слабого оранжевого света. Поднимавшееся на востоке солнце озарило небо красно-розовыми всполохами. Эта красота была равнодушна к разворачивавшейся внизу бойне.
   – Где же Люфтваффе? Разве они не должны были атаковать нас?
   – Они появятся через несколько минут. Немецких патрулей в воздухе стало меньше, быть может, оттого, что нам удалось перерезать несколько каналов снабжения, а запасы топлива у немцев невелики. Тем не менее они все еще представляют угрозу.
   Катя снова накренила самолет, благодаря чему открылся прекрасный вид на берег, а затем резко пошла на посадку. Лыжи, подпрыгивая, покатились по неровному льду, пока самолет не остановился.
   – Отлично, старушка. Мы на месте. Штаб Чуйкова вон там, прямо на берегу. Видишь? Рядом со сгоревшим грузовиком.
   – Да, вижу. – Алекс выбралась из кабины. Прежде чем спуститься с крыла на землю, она наклонилась и поцеловала Катю в щеку. – Это для тебя и для Насти. Позаботься о себе и о ней. – С этими словами она спрыгнула на лед реки, который глухо отозвался под ее тяжелыми ботинками.
   – Я вернусь завтра. – Катя помахала журналистке на прощание. Прокатившись не более двухсот метров, ее самолет снова поднялся в воздух.
   Алекс постояла на месте, внезапно встревожившись. За западным берегом реки горел город. Над грязно оранжевым заревом кое-где висели большие облака. Когда до нее перестало долетать стрекотание У-2, Алекс расслышала треск стрелкового оружия.
   В дымящемся розовом свете американка пробиралась по руинам вдоль речного берега. Но ушла она не очень далеко: вскоре ей наперерез вышли две тяжеловесные фигуры, наставив винтовки ей в грудь. Алекс остановилась и подняла руки вверх.
   – Я журналистка, – крикнула она, протягивая свое жалкое удостоверение. По крайней мере, в нее не стреляли.
   Когда фигуры приблизились, одна из них протянула американке руку в варежке. Алекс сунула свои документы, но женщина их не взяла.
   – Зоя Калошина, – представилась она и пожала журналистке руку. Второй караульный тоже оказался девушкой, которая взяла документы Алекс и стала их внимательно разглядывать.
   – Вы можете отвести меня в штаб генерала Чуйкова? Мне нужно ему доложиться.
   Прямо позади них в реку угодил снаряд, проделав дыру во льду. В женщин полетели осколки льда.
   – Берегись! Бои начинаются, как только достаточно рассветет. – Они стали карабкаться к дамбе. Одна из женщин старалась перекричать громыхавшие взрывы. – Похоже, вышла какая-то путаница. Генерала Чуйкова здесь нет, и в любом случае у него нет времени на журналистов. Мы тут устроили блиндаж для медсестер. Могу взять вас с собой,если хотите.
   Алекс нахмурилась, но решила, что лучше фотографировать врачей, чем генералов.
   – Отлично, показывайте дорогу.
   – Это прямо здесь, – женщина указала на дамбу впереди.
   – Как проходит битва? Безопасно ли переходить Волгу днем? – Алекс перешагивала через камни и мусор, огибая воронки от снарядов.
   – Еще нет. Артиллерия у немцев заткнулась, мы думаем, у них кончились боеприпасы. Но пехоты у них достаточно, и бои в городе идут повсюду, при этом мы удерживаем позиции. Думаю, фрицам конец. Это лишь вопрос времени.
   Девушка постучала себя по груди.
   – Мы получили новую зимнюю форму и валенки, а фрицам приходится бегать в тряпье. На одного убитого врага приходится еще двое, замерзших до смерти. Вот мы и пришли. Вскоре мы отправимся в город, но сначала мы вас устроим.
   Зоя поспешила вверх по склону холма к пещере, отгороженной стеной из топливных бочек. Она отодвинула увесистую доску, служившей дверью и впустила Алекс внутрь.
   Эта пещера мало отличалась от землянок и блиндажей, в которых американке уже доводилось ночевать. Спали здесь тоже на досках. Пять-шесть женщин готовились к дежурству. Бурые и красные пятна на их стеганых куртках говорили о трудностях и об ужасах их работы, а их изможденные молодые лица – о голоде и переутомлении.
   – Пожалуйста, присаживайтесь. Вы будете нас фотографировать?
   – Конечно. В Кремле считают хорошей пропагандой показывать смелость советских женщин на фронте. Правда, раненые – это плохо. Так что я даже не знаю, как мне быть.
   – Хм, трудная задача. Прямо как наша работа, – заметила Зоя. – Может, вы сфотографируете нас с сумками первой помощи и винтовками? Смелость есть, а крови – нет.
   – А что еще вы фотографировали? – спросила одна из девушек, застегивая ремень поверх куртки.
   – О, заводы, садившихся в поезд солдат, а еще я сделала много снимков летчиц из полка ночных бомбардировщиков и полка истребителей.
   – Это полки майора Расковой! Вам повезло, что вы с ней встречались. А известных пилотов вы фотографировали? Буданову, Беляеву, Дьяченко?
   – Вообще-то да. Я даже не догадывалась, что их слава распространилась так далеко.
   – Еще как! Мы получаем «Красную звезду» каждую неделю вместе с почтой и читаем про наших героинь.
   – Я думаю,вы тоже герои. Расскажите, чем вы занимаетесь. – Алекс обращалась ко всем девушкам, но ответила снова Зоя.
   – Утром мы бегаем на западный берег Волги в поисках раненых. Если кого-то можно спасти, мы оттаскиваем его к берегу и укрываем одеялами. Потом раненые ждут, когда за ними приедут, чтобы развести по госпиталям. Помощь, правда, приходит не так быстро, как хотелось бы.
   – До наступления зимы многие раненые умирали, так и не дождавшись эвакуации, – заговорила другая девушка. Теперь же, когда река замерзла, у нас появилась возможность возить их на санях. Хотя с другой стороны, так они могут замерзнуть и умереть.
   Зоя нахмурилась, соглашаясь.
   – Зато, если их удается переправить через Волгу, они попадают в полевой госпиталь.
   – Как вы их несете? – Алекс обвела взглядом девушек, которые были не больше ее самой.
   – Как правило, на спине. Это медленно, вдобавок мы сами становимся мишенью. Порой снайперы убивают и раненого, и медсестру. Но мы тоже отстреливаемся. – Девушка похлопала по висевшему у нее на боку пистолету. – А сейчас нам нужно отчитаться. Вы с нами?
   Алекс внутренне съежилась, представив все поджидавшие ее опасности. Но отказаться значило бы нанести серьезное оскорбление юным медсестрам.
   – Конечно, я с вами.
* * *
   – Оставайтесь здесь! – велела ей Зоя, показав на угол, защищенный с трех сторон полуразрушенной бетонной стеной. – Не двигайтесь, пока я за вами не вернусь.
   Учитывая непрекращающийся треск пулеметов и периодические взрывы гранат, можно было не сомневаться, что Алекс не нарушит этот приказ. В воздухе висел дым и кирпичная крошка, но она старалась не обращать на это внимания. Журналистка достала фотоаппарат и сделала снимок медсестры, обозревавшей поле боя, словно заправская валькирия, готовая спуститься на землю за ранеными воинами.
   Через несколько минут раздался голос: «Медсестра! На помощь! Медсестра!» Пригнувшись, Зоя пробралась туда, где, корчась от боли, лежал солдат. Она опустилась на колени, расстегнула его куртку и сунула внутрь бинт. Девушка что-то прошептала раненому, встала и побежала обратно в укрытие к Алекс.
   – Вы не собираетесь его вытаскивать?
   – Нет. У него здоровенная дыра вместо желудка, и парень долго не протянет. Я сказала, что пришлю кого-нибудь за ним, но он умрет прежде, чем поймет, что я солгала.
   Не успела Алекс ответить, как вновь кто-то закричал: «Медсестра! Медсестра, сюда!» – и Зоя бросилась в другом направлении. Вскоре она появилась снова, таща за ватник солдата в какое-нибудь укрытие. Мужчина был явно тяжелым, и Алекс ринулась на помощь девушке.
   В этот миг она услышала треск, и кусок бетона, отколовшийся от стены, пролетел совсем рядом с ее головой. Треск не прекращался, и от стены отлетали все новые куски бетона, проносясь в пугающей близости от головы Алекс. Пыль окутала ее лицо. Завыв от страха, журналистка бросилась на землю и сжалась в комок, пытаясь сделаться как можно меньше под шквальным огнем. Она даже не осмеливалась поднять голову, чтобы проверить, уцелела ли Зоя.
   Так вот, значит, что такое трусость, подумала Алекс. Кровь пульсировала у нее в ушах. Атака продолжалась, треск пулеметов и винтовок, взрывы гранат и свист советских огнеметов сливались в одну страшную какофонию. Время от времени от стены отваливался очередной кусок, добавляя пыли в воздухе.
   Алекс не знала, сколько времени она, дрожа, пролежала в своем углу в ожидании спасения. Наконец, появилась Зоя, запыхавшаяся и запачканная сажей.
   – С вами все хорошо? – спросила медсестра.
   – Да, – ответила Алекс дрожащим и сдавленным голосом. – Что случилось с тем раненым?
   – Подбежала еще одна медсестра, и вместе мы вытащили его на берег.
   – Я собиралась помочь вам, но… простите. Обстрел был слишком сильным. Как вы это выдерживаете изо дня в день?
   Зоя пожала плечами.
   – Я спрашиваю себя о том же. Но вы вся дрожите. Похоже, вам пора выбираться отсюда.
   – Думаю, да. – Алекс стало стыдно за свой дрожащий голос.
   – Не волнуйтесь. Я провожу вас до берега, а там вы пойдете вместе с санями.
   Алекс послушно, как ребенок, шла за Зоей по лабиринту руин к реке. Девушка была права: там уже стояли запряженные сани под охраной пехотинцев. Журналистке стало чуть легче, когда она помогла медсестрам поднять раненых на сани. Ненавидя себя за свой страх, Алекс бежала рядом с лошадьми, тащившими сани по льду. На восточном берегуона помогла перенести раненых в машины медицинской помощи и, сильно переживая, вернулась в блиндаж.
   Было далеко за полдень, приближался закат. Алекс стояла у входа в пустой блиндаж, уставившись в небо над Сталинградом. Там появились два Мессершмитта, на перехват которых быстро вышли два советских истребителя. На протяжении пятнадцати минут четыре самолета исполняли в небе свой смертоносный танец, пока один из Мессершмиттовне был подбит. После чего другой самолет сразу исчез.
   Интересно, кто сидел за штурвалом этих истребителей, подумала Алекс. Летчицы из 586-го полка? Могла ли это быть Настя? Что бы она подумала о своей струсившей журналистке? Алекс повернулась и вошла в пещеру.
* * *
   Когда измотанные медсестры вернулись в блиндаж с дежурства, никто из них не упрекнул американку. Они просто съели свои скудные пайки и пополнили сумки-аптечки. Девушки тихо обсуждали все что угодно, кроме сегодняшнего дня, а Алекс фотографировала их, используя свои последние лампы-вспышки.
   Склонившись над фонарем, Зоя стала зашивать порванный рукав своей куртки.
   – Знаете, когда уже совсем стемнело, и перестрелка прекратилась, я собиралась уходить и вдруг услышала, как немцы поют. Это было так странно.
   – Поют? С чего бы это? – спросила одна из девушек. – Они умом тронулись?
   Но в голове Алекс блеснула догадка.
   – Какое сегодня число? – спросила она.
   – Хм, сейчас подумаю. Кажется, 24-е, – сказала Зоя.
   Алекс улыбнулась, отчего-то растрогавшись.
   – У них сегодня сочельник. В Германии это большой праздник.
   – Правда? Как грустно. – Зоя продолжала шить. – Они уже должны понимать, что проиграли. Вот тебе и рождественский подарок.
   – Им нужно было остаться у себя дома и праздновать там, – безжалостно сказал кто-то из девушек. – Миллионы русских сегодня вечером оплакивают свои разрушенные дома и мертвых детей, а не Рождество, которое не удалось отпраздновать.
   Алекс слегка кивнула. Девушка была права. Так много погибших, так много скорбящих в эту ночь, которая как никакая другая предназначалась для празднования мира. Чума на немецкую набожность, подумала она и, опечаленная, завернулась в одеяло.* * *
   На следующее утро Алекс и Зоя стояли в предрассветный час в ожидании самолета, который увезет американку подальше от сталинградских ужасов.
   – Вон она! – показала Зоя на приземлившийся на лед У-2. Самолет, подпрыгивая, катился по направлению к ним. Медсестра обняла журналистку на прощание. – Жаль, что вы не можете еще остаться.
   – Спасибо за компанию, – сказала Алекс и заставила себя проявить немного бодрости. – Быть может, мы еще встретимся в мирное время.
   Она побежала по льду, запрыгнула на крыло самолета, перекинула ногу через борт и, почувствовав огромное облегчение, опустилась в кресло штурмана.
   – Ну, как прошло? – спросила у нее Катя.
   – Ужасно. Чуйкова там не оказалось. Его штаб заняли медсестры, и я фотографировала их. Это невероятно храбрые девушки. Когда мы отправились на западный берег и оказались под обстрелом, они просто продолжали вытаскивать раненых. А вот я дрожала от страха.
   – Не переживай. Ты журналистка, а не солдат. От тебя не ждут геройства.
   – Я понимаю, но я никак не ожидала, что так струшу. Я просто потеряла самообладание.
   – Смелость – забавная штука. Она мало зависит от характера.
   Они пролетали высоко над Волгой, когда небо озарилось солнечным светом и до них донеслись артиллерийские выстрелы.
   – О-го-го, перестрелка уже возобновилась, мне нужно было прилететь чуть раньше, – посетовала Катя.
   Словно в подтверждение ее слов, мимо них внезапно пронеслись трассирующие пули, напоминавшие морзянку.
   – Мессершмитт на два часа! – крикнула Катя и стала набирать высоту.
   Их продолжали обстреливать. Мессершмитт преследовал их, поливая пулеметным огнем. Алекс схватилась за края кабины, молясь, чтобы Катя каким-то чудесным образом вытащила их из этой передряги.
   Но чуда не случилось. Вместо этого Катя внезапно закряхтела и завалилась вперед на приборную панель. Самолет стал резко терять высоту.
   На мгновение Алекс перестала соображать от ужаса. Потом у нее сработал какой-то инстинкт, и она попыталась потянуть штурвал на себя. Но ничего не произошло. Господи! Ручка управления пилота была прижата Катиным телом.
   Алекс, подалась вперед и ухватила Катю за воротник куртки. Со всей силы дернув обмякшее тело на себя, американка снова потянула ручку управления. Самолет выровнялся и стал набирать высоту.
   Журналистка почувствовала, как что-то полыхнуло у нее в правом плече. Ее ранили. Алекс снова чертыхнулась. Несмотря на раскаленную боль, пульсировавшую в руке и отдававшую в спину, ей удалось не лишиться сознания. Заставляя себя сосредоточиться, Алекс крепко держала ручку управления, чувствуя, как самолет поднимается. Она окинула взглядом приборы. Какой из них показывал высоту? А, этот. Высота – пятьсот метров, самолет могли обстрелять с земли, но она летела над Волгой. Черт, Мессершмитт был прямо над ней и прицеливался.
   Каким-то чудом в этот момент в небе появился Як, за что Алекс была готова возблагодарить любого святого. Советский истребитель стал пикировать на немца, обстреливая его, и тем самым отвлек Мессершмитт от У-2. Як кружил и кружил над немцем, атакуя, пока, наконец, не сбил противника.
   Уф, ладно, выдохнула Алекс сквозь стиснутые зубы. Они пока живы, но теперь ей нужно было пилотировать самолет почти вслепую. Катина голова закрывала Алекс обзор.
   Тяжело дыша, чувствуя, как стынет ее рот от ледяного воздуха, журналистка отстегнула ремень безопасности и перегнулась вперед, продолжая удерживать ручку управления животом. В таком неловком положении ей пришлось управлять самолетом.
   Они летели уже над другим берегом Волги. Алекс наклонилась, чтобы посмотреть курс. Юго-восток. Кажется, все верно. От Сталинграда они держали курс на северо-запад. Разглядит ли она занесенную снегом авиабазу в Ахтубе? И даже если ей это удастся, сможет ли она приземлиться?
   Где-то в глубине души Алекс умирала от мысли, что Катя, возможно, перестала дышать у нее на руках, но все ее внимание было сосредоточено на приборах. Она должна доставить их на базу. И как можно скорее.
   Американка пыталась припомнить, как в свое время сажала Грумман. Это было почти десять лет назад. Какая у нее сейчас скорость планирования? Алекс посмотрела на шкалу. Похоже, высокая, но она рискнула сбросить скорость лишь на чуть-чуть, опасаясь глубокого срыва. Девушка села в кресло, чтобы придать самолету устойчивости, и уменьшила вертикальную скорость. После этого она, продолжая держать Катю за воротник куртки, снова встала, вглядываясь вперед в поисках аэродрома. Кругом было белым-бело.
   У Алекс затекла спина, ее раненое плечо жгло огнем, и она чувствовала мокрый от теплой крови рукав. Как скоро ее рука онемеет или она потеряет сознание? Алекс опустила самолет еще на пятьдесят метров и внимательно осмотрела расстилавшийся внизу пейзаж. Ей стало страшно, она испугалась, что заблудилась и что у нее закончится топливо, и самолет упадет. Журналистка выругалась: какого черта на этом самолете нет радиосвязи?!
   Сбоку что-то мелькнуло. Господи-боже! Еще один Мессершмитт. Алекс зарыдала. Но вот самолет приблизился, и она разглядела на нем красную звезду. Возможно, это был тот самый Як, который сбил немца. Должно быть, он заметил, как виляет У-2, и вернулся, чтобы помочь. Прибавив скорость, Як обогнал У-2. Пилот высунул из кабины поднятую руку, давая понять, что он видит Алекс, стоявшую в открытой кабине. Теперь он знал, что она управляет самолетом с заднего сидения.
   Як пролетел вперед, затем вернулся, кружа, показывая Алекс дорогу к аэродрому. Его круги становились все меньше, пока У-2 не оказался прямо над летным полем. После этого Алекс полностью сосредоточилась на управлении самолетом одной рукой, всматриваясь поверх Катиной головы в приближавшуюся к ней землю.
   Посадка вышла ужасной. Самолет накренился и несколько долгих минут бороздил поле на боку, пока не уткнулся в сугроб. К нему сразу побежали женщины, они вскарабкались на сломанное крыло.
   Алекс продолжала сидеть на месте, вцепившись в воротник Катиной куртки. С трудом уговорив ее отпустить воротник, две женщины вытащили Катю из кабины, уложили ее на носилки и, укрыв одеялом, быстро понесли ее к блиндажу командира.
   Еще двое остались с Алекс. Она пыталась разглядеть их лица, но погружалась во мрак. Кто-то приподнял ее, держа под мышками, и американка застонала.
   – Простите за самолет, – сказала она и потеряла сознание.
   Несколько часов Алекс была в полузабытьи. Она чувствовала, как ее положили в машину медицинской помощи. Единственное, что ей удалось разобрать, было: «Эвакуировать в 833-й госпиталь» и фамилию Буданова.

   Глава 20

   Алекс проснулась оттого, что кто-то тронул ее за руку, и поняла, что рядом с ее кроватью на ящике из-под боеприпасов сидит Настя. Журналистке удалось слабо улыбнуться.
   – А я гадала, куда ты запропастилась.
   – Я была на дежурстве, когда ты приехала. А когда я приземлилась, мне сказали, что медсестры увезли тебя на западный берег, я волновалась за тебя всю ночь. А потом тебя принесли без сознания, и я ужасно боялась потерять тебя. Врачи сказали, что ты потеряла много крови, и сделали тебе переливание. Похоже, теперь все будет в порядке. – Настин голос странно осип, а ее глаза опухли и покраснели.
   Алекс посмотрела по сторонам.
   – Я в госпитале?
   – Да, это 833-й советский военно-полевой госпиталь. Ты помнишь, что произошло?
   – Я летела на авиабазу вместе с Катей, нас атаковал Ме-109. Катя! Как она?!
   Настя сжала задрожавшие губы.
   – Ее тоже привезли в этот госпиталь, и мы сказали ей, что ты посадила самолет на аэродроме. Она велела поблагодарить тебя за то, что ты привезла ее на родину.
   – Так с ней все в порядке?
   – Она умерла сразу после этого. – Теперь Алекс поняла причину опухших глаз Насти. – Но она знала, что была на родной земле с нами, – добавила летчица и вытерла свою щеку тыльной стороной ладони. – Мы похоронили ее рядом с летным полем.
   – Господи, – прошептала потрясенная Алекс. – Катя умерла. Это все из-за меня. Она прилетела за мной в Сталинград.
   – Не говори так. Она летала в «котел» каждый день. Мы все летаем туда. Просто настал день, когда ее подбили. Ты тут ни при чем.
   – Да, но…
   Алекс прервал голос врача, изможденной седовласой женщины. Замусоленный халат плохо сидел на ней, как и белый камуфляж на молодых солдатах-пехотинцах. Судя по ее красным полуприкрытым глазам, женщина уже давно не спала. Американка недоуменно посмотрела на врача.
   – Я спросила, как вы себя чувствуете, – повторила женщина.
   – Жить буду.
   – Вот и хорошо, потому что вам придется уйти. Нам нужна койка для более тяжелых случаев. Вам повезло: на улице стоит ГАЗ-55, который сейчас поедет в Ахтубу. У нас тут умирающие от тифа больные, поэтому вам будет лучше вернуться к себе на базу.
   – Тиф, – Настя повторила это страшное слово. – Спасибо, что сказали, доктор. Вы могли бы кого-нибудь позвать, чтобы помочь мне нести носилки? – Девушка взяла куртку Алекс, лежавшую в ногах койки. Потом она повернулась к журналистке. – Ты можешь сесть?
   – Хм, кажется, да. – Алекс подняла голову, а Настя стала ее поднимать. – Меня тошнит, дай мне минутку. – Американка немного приподнялась, покачиваясь, после чего с трудом, застонав, просунула здоровую руку в рукав своей куртки, почувствовав засохшую внутри кровь.
   Вскоре пришла молоденькая медсестра со сложенными холщовыми носилками. Она положила их поперек кровати и раскрыла. Носилки были в зловещих бурых пятнах.
   – Не вставайте, просто ложитесь вот сюда, – велела медсестра, и Алекс, повиновавшись, со сдавленным стоном легла на здоровый бок.
   – Моя камера. Где моя камера? – всполошилась журналистка.
   – Она здесь. – Настя подняла с пола потертый футляр с фотоаппаратом и повесила его себе на плечо. Летчица взялась за носилки спереди, а медсестра – сзади, и они быстро прошли в коридор. Алекс сразу поняла, почему ей пришлось освободить место: по всему коридору на одеялах лежали наспех перевязанные раненые. Некоторые были без сознания, другие скулили от боли.
   На улице бушевала метель, но им нужно было пройти каких-то метров шесть до «скорой». После того, как Алекс занесли в автомобиль, Настя, поблагодарив медсестру, закрыла дверь. В машине было темно, но спустя несколько мгновений глаза журналистки привыкли к серому свету, падавшему через заледеневшие окна, и она смогла рассмотреть громоздившиеся вокруг ящики.
   – Здесь есть еще кто-нибудь? – спросила американка. Машина подпрыгивала на ухабах и заваливалась из стороны в сторону.
   – Похоже, только мы, – ответила Настя, присаживаясь на пол рядом с Алекс. – Как ты себя чувствуешь? Не замерзла?
   – Все хорошо. Вдобавок мы снова одни в темноте. Помнишь, что было в последний раз? – сказала Алекс, пытаясь подбодрить их обеих.
   – Мои самые приятные воспоминания, – хихикнула Настя.
   – Это хорошо, потому что я хочу сказать, что люблю тебя, и хочу, чтобы ты поехала со мной в Нью-Йорк.
   – Я тоже тебя люблю, но как я могу уехать? Это моя земля, мой язык, мой народ. – Настя схватила Алекс за руку, в ее голосе чувствовалась тревога. – А ты собираешься возвращаться в Нью-Йорк?
   – Не прямо сейчас. Я останусь здесь как можно дольше. Но когда война закончится, если мы обе останемся живы… Пожалуйста, подумай об этом. Я понимаю, это твой народ, но Сталин – тиран. Он уже стольких людей убил: кулаков, офицеров, таких, как твой отец.
   Настя убрала руку.
   – Ты ничего не понимаешь насчет моего отца и насчет того, насколько важна победа коммунизма. Его убил не Сталин. Он был врагом народа.
   – Милая, ты действительно в это веришь? Ты правда считаешь, что Сталин не устраивал репрессий и показательных процессов, не создавал ГУЛАГ и другие лагеря, не приказывал пытать людей в застенках Лубянки? Разве тебе не приходится тайно передавать письма своей матери рискуя попасть под арест? И почему мы должны говорить шепотом? Не потому ли, что опасаемся, что тебя могут лишить жизни только за то, что мы ведем этот разговор?
   – Перестань, пожалуйста. Мне сейчас не до этого. Я чуть было не потеряла тебя, и все, чего я хочу для нас, – это быть вместе и в безопасности.
   Алекс потянулась к девушке в темноте, но остановилась от боли, пронзившей ее плечо.
   – Возьми меня за руку, будь добра.
   – Конечно. – Настя взяла ладонь Алекс обеими руками и стала целовать ее холодные пальцы. – Нам нужно столько всего обсудить, я знаю. Но только не сейчас, когда мы обе боремся за выживание.
   – Ты права. Мы едва знаем друг друга, и я хочу столько всего узнать о тебе. Я даже не знаю, любишь ли ты собак, и какая музыка тебе нравится.
   Настя прижала руку Алекс к своей груди.
   – Я люблю собак, и больших, и маленьких, хотя собаки у меня никогда не было. Мне нравятся народные песни и Мусоргский.
   – У тебя был парень? Ты когда-нибудь влюблялась?
   – В школе я однажды целовалась с мальчиком. Его звали Дмитрий. Нам было по двенадцать лет. Первым человеком, которого я по-настоящему обожала, была Марина Раскова, но ее любили все. Нет, раньше не влюблялась, только в тебя, в твои губы, в те невероятные вещи, которые ты делаешь со мной своими руками.
   Здоровой рукой Алекс притянула Настю к себе и нежно поцеловала.
   – Как жаль, что я не могу удержать тебя подальше от твоего самолета.
   – Ты не можешь. Но ты всегда будешь со мной в кабине. Я постоянно ношу твой шарф. Но что будет с тобой? Ты потеряла столько крови, и не можешь двигать раненой рукой. Я не могу о тебе позаботиться. Где же ты будешь выздоравливать?
   – В гостинице «Метрополь». Воздушные налеты в Москве почти прекратились, и я до сих пор могу позволить себе покупать еду. Со мной все будет в порядке.
   Настя поцеловала ладонь Алекс.
   – Я так рада, это хорошее решение. Там у тебя знакомые журналисты. Вдобавок я буду знать, где ты, по крайней мере следующие несколько недель.
   Алекс вздохнула и тут же закряхтела от боли в плече.
   – Хотелось бы и мне знать, где будешь ты.
* * *
   «Метрополь» был совсем не похож на госпиталь, хотя надо отдать должное, во всем остальном он был лучше. Никто не присматривал за Алекс, пока она лежала с температурой, страдая от боли. У девушки не было других лекарств, кроме аспирина, который она привезла с собой из Нью-Йорка. Но, в отличие от тысячи раненых советских солдат, у нее была настоящая постель. За дополнительную плату ей приносили еду прямо в номер. Больше всего она изнывала от скуки.
   Спустя несколько дней, когда Алекс дрожала в недостаточно прогретой комнате, кто-то постучал в дверь.
   – Входите! – крикнула она. – Не заперто.
   Дверь приоткрылась, и в комнату медленно вошла одетая во все черное фигура, неуклюже державшая кастрюлю, замотанную в полотенца.
   Анна Дьяченко робко улыбнулась.
   – На кухне мне сказали, что вы ранены, так что я принесла вам борща. Сама его сварила.
   Алекс лишилась дара речи, потом махнула рукой, приглашая женщину подойти ближе.
   – Вам опасно приходить ко мне. То есть вся эта дружба…
   – По субботам я работаю в прачечной отеля, поэтому риск невелик. В любом случае, я знала, что вы будете одна. – Анна Дьяченко стояла посреди номера, продолжая держать кастрюлю. – У вас есть чашки?
   – Есть гостиничные миски и ложки, остались после завтрака. – Алекс дернула подбородком в сторону тумбочки. Анна поставила туда кастрюлю и отправилась мыть грязные миски к раковине в углу комнаты.
   – Вы принесли кастрюлю горячего супа прямо из дома?
   Анна придвинула стул к кровати и поставила миски рядом с кастрюлей.
   – Конечно, нет. Я принесла борщ в банке, и мне разрешили его разогреть здесь на кухне. Вообще это запрещено, но у меня здесь есть друзья. – Женщина разлила аппетитно-пахнущий теплый борщ по мискам.
   Они молча ели. Борщ оказался неожиданно вкусным. Анна, наверное, использовала свой недельный паек овощей и жира, чтобы его приготовить. Плечо у Алекс продолжало болеть, но сам факт того, что кто-то позаботился о ней, благотворно подействовал на девушку.
   Закончив есть первой, Анна поставила миску на тумбочку.
   – Как вы себя чувствуете?
   – Мне не на что жаловаться. Мне все еще ужасно больно, но лихорадка прошла, и, похоже, удалось избежать инфекции. Еще пару недель и я поправлюсь.
   – За вами кто-нибудь присматривает?
   – Не то чтобы присматривает. Но если мне действительно кто-то понадобится, я могу позвать кого-нибудь из журналистов.
   – Это хорошо.
   В воздухе повисла неловкая тишина, пока Анна собирала пустые миски и ложки и снова понесла их к маленькой раковине в углу. Занятая мытьем посуды, мать Насти заговорила, не оборачиваясь.
   – Только не подумайте, что я хочу что-то выведать, но как-то вы обмолвились, что учились в школе в Ленинграде. Вы там родились?
   У Алекс не было причин что-то скрывать.
   – Да, я там родилась и жила до десяти лет. Мой отец работал в царских конюшнях, так что можно представить, как это не понравилось большевикам. Впрочем, революцию я не помню. Только лошадей.
   – Интересно, почему дети запоминают лишь то, что для них важно. Мой отец был машинистом. Это он отвез семью Романовых в Екатеринбург, где их расстреляли. Но, разумеется, я ничего этого не помню, одни поезда. У вас остались там родственники?
   – Ни одного знакомого. И мне не приходится слишком сильно переживать из-за блокады. И без того становится плохо при мысли о том, сколько ленинградцев умирает от голода. Но было бы куда хуже, будь у меня там близкие люди.
   – Да, в этом все дело.
   – До моего приезда в СССР все русские были для меня безликим народом. Они олицетворяли систему, от которой моим родителям пришлось спасаться бегством. Мать с отцом даже отказались от своих русских имен. Но теперь, когда я знаю вас, летчиц и Настю, все изменилось!
   – Она вам небезразлична? – Взгляд Анны, казалось, прожигал Алекс насквозь.
   – Очень. Я хочу для нее всего самого лучшего, как и вы, я уверена. Я не имею в виду славу – это у нее уже есть – но какого-то счастья после войны.
   Анна сцепила свои длинные мозолистые пальцы.
   – Я тоже хочу, чтобы она была счастлива, но НКВД всегда будет следить за ней из-за ее отца.
   – А если бы она могла жить в безопасности где-нибудь в другой стране, что бы вы сказали об этом? – пробуя почву, спросила Алекс.
   – Вы говорите о том… чтобы сбежать на сторону врага? – Анна выглядела встревоженной.
   – Только гипотетически. Вы бы в ней разочаровались?
   Анна задумалась, а потом покачала головой.
   – Что бы Настя ни сделала, меня ничто не разочарует. Я буду страшно скучать по ней, но буду довольна, зная, что она счастлива. – Анна встала и надела пальто. – Но этого разговора не было, вы же понимаете?
   – Конечно.
   – Я загляну к вам снова на следующей неделе, перед работой.
   Анна наклонилась и быстро поцеловала Алекс в лоб. Держа в одной руке кастрюлю и полотенца, женщина открыла дверь.
   Алекс улеглась и уставилась в потолок, осоловевшая после теплого борща. Ей нравилась эта интеллигентная женщина. Смогла бы Анна когда-нибудь понять ее любовь к своей дочери? Алекс задремала, решив, что,пожалуй, нет.Она сама едва ли понимала это чувство.* * *
   Ее разбудил очередной стук в дверь. Кто на этот раз? Для завтрака слишком рано. Алекс еще с трудом вставала с постели и предпочитала делать это лишь в случае, когда ей требовалось в туалет.
   – Кто там? Открыто.
   Генри Шапиро просунул голову в приоткрытую дверь.
   – У вас открыта дверь? Разве это безопасно?
   – Лучше, чем вставать с раненым плечом. Привет, Генри. Что новенького у вас там внизу?
   Мужчина вошел в комнату.
   – Только посмотрите, что вы натворили! – воскликнул Шапиро и притворно воздел руки. – Отправились куда-то без нас, в одиночку, и вот тебе на – сразу заработали ранение. Что с вами случилось?
   – Самое настоящее военное ранение, полученное в Сталинграде.
   – Так вы теперь настоящий фронтовик, отличная работа.
   – Я бы предпочла обойтись без этого знака отличия. А где пропадали вы? Я валяюсь тут уже пять дней.
   Генри взял единственный в комнате стул и поставил его рядом с кроватью.
   – Я и сам побывал на фронте, только в Ленинграде.
   – А, родной город моего отца. Там все действительно так плохо, как я слышала?
   – Что бы вы ни слышали, там еще хуже. Дворцы и знаменитые дома пострадали от бомбардировок. Но самое худшее – голодная смерть. В прошлую зиму погибли тысячи местных жителей. У них не было ни дров, ни света, ни еды. В этом году ситуация улучшилась: припасы доставляются в город по замерзшему Ладожскому озеру. Мы тоже попали в город по этой дороге. У меня вышел отличный репортаж – если цензоры его пропустят.
   – Если там про голод и смерть, конечно, нет. Почему бы вам не отправить этот репортаж в обход цензуры через посольство?
   – Это слишком опасно. Советский Отдел печати просматривает все газеты и журналы, для которых мы готовим материалы. Если они заметят подобную статью с моей подписью, меня немедленно вышлют отсюда.
   – Ну и что! Порой, вспоминая свою роскошную жизнь в Нью-Йорке, я думаю, что, если меня вышлют из СССР, это будет не так уж плохо.
   – Для меня это будет настоящая трагедия: у меня русская жена и двое детей.
   – Что? У вас есть семья? Почему же тогда вы живете в «Метрополе»?
   – Это гораздо удобнее, ведь мы живем в Подмосковье. Там безопаснее, чем в самом городе, но оттуда слишком далеко добираться сюда каждый день. Я навещаю семью по выходным.
   – Я думала, советским гражданам запрещено вступать в тесные отношения с иностранцами.
   – Не то чтобы явно запрещено, но риск того, что оба человека могут быть обвинены в шпионаже, становится больше. За публикацию статьи о блокадном Ленинграде меня могут выслать из страны, но мою жену могут и вовсе арестовать, а детей – забрать. Любить русскую женщину – не для малодушных.
   Алекс потерла занывшее снова плечо.
   – Я это запомню.
   – Так вы побывали в Сталинграде. Я слышал про сталинградскую битву ужасные вещи.
   – Так и есть. Я оказалась в гуще сражений лишь на один день, но мне хватило с лихвой. Вдобавок погиб мой близкий друг. Она вывозила меня на самолете и лишилась жизни из-за меня, и это убивает меня больше, чем раненое плечо.
   Генри покачал головой.
   – Это опасно – начинать переживать. Насчет бойцов, я имею в виду. Гибель этих людей может разорвать вам сердце, и вы уже не сможете делать свою работу.
   Алекс мрачно кивнула.

+1

9

– Когда я плыла сюда на судне из Исландии, то познакомилась с радистом, и он сказал мне почти то же самое: когда вокруг тебя слишком много смертей, твоя душа умирает и победа теряет значение. Война заканчивается, когда враг сдается, но ты уже не можешь плыть навстречу закату.
   – Он был прав. Я уже давно перестал верить в счастливые закаты.
* * *
   Благодаря регулярному питанию и своей хорошей конституции Алекс постепенно поправлялась, разрабатывая правую руку. Она проявила сталинградские снимки и отправила их цензорам в Отдел печати, радуясь, что снова занялась делом. К ее удивлению, почти все фотографии были одобрены. Пока снимки доберутся до Нью-Йорка, пройдет еще немало времени, поэтому Алекс поспешила в посольство, чтобы отправить их дипломатической почтой. Заместитель посла, как всегда, был радушен и, впечатленный боевым ранением журналистки, разрешил ей позвонить в редакцию «Сенчери» по посольскому телефону.
   На звонок ответил Джордж Манковиц.
   – Прости, что так долго молчала. Меня ранили, точнее, подстрелили, – сразу сказала Алекс.
   – Что?! Где это случилось?
   – В Сталинграде. Когда я летела над городом на самолете У-2… в общем, это долгая история. Но я отправила тебе несколько отличных снимков сегодня утром.
   – Господи, Алекс! Я так и знал, что ты угодишь в какую-нибудь передрягу. Мы только что узнали от службы новостей, что русские взяли Сталинград. Ты хочешь вернуться домой? Ты проделала замечательную работу, но задержалась там гораздо дольше, чем можно было ожидать.
   – Нет, пока не хочу, со мной все в порядке. Впрочем, можешь перевести мне еще денег. В гостинице выдают мало свежих овощей, а я не хочу заработать цингу.
   – Без проблем, детка. Все, что пожелаешь. И что же за фотографии ты мне пришлешь?
   – Пару снимков Сталинграда с воздуха, но они не очень. Фотографии медиков получились получше. То, что они делают, – просто поразительно, они вытаскивают раненых под обстрелом и голодают.
   – Отлично! Обожаю материалы «про жизнь»: одни люди спасают других людей, едят из котелков, начищают кожаные сапоги и т. п.
   – Это женщины, Джордж. Медсестры. И у них нет кожаных сапог, зимой они носят валенки, они из войлока.
   – Так я про это и говорю! Читатели обожают такие детали. Там были беременные?
   – Ага, а еще – котята.
   – Ладно-ладно, не умничай. Ты же понимаешь, о чем я. Между прочим, твой дружок Терри в Нью-Йорке. Он звонил вчера, спрашивал, нет ли у меня вестей от тебя.
   – Он собирается возвращаться в Москву? Отлично. Позвони ему и скажи, чтобы привез мне носки. Только не капроновые, а толстые шерстяные носки. И четыре блока сигарет. Я серьезно. Сама я не курю, зато русские – да, и ты удивишься, узнав, как много можно получить благодаря пачке «Лаки Страйк».
   – Хорошо, детка. Я обо всем позабочусь. Ты продолжаешь присылать мне отличные снимки, а я – деньги и сигареты. И носки.
   – Договорились. Передавай остальным ребятам в редакции привет от меня. Через неделю пришлю тебе телеграмму.
* * *
   Алекс шла по Красной площади мимо завезенных в Москву штабелей дров. Сообщалось, что союзники стали поставлять в город больше угля, но москвичи по-прежнему стояли в очередях с санками, чтобы получить полагавшиеся им по карточкам дрова.
   В начале февраля над городом нависало темное небо, снова шел снег. Алекс была одета довольно тепло, но ее длинная куртка уже порядком износилась. Вдобавок правый рукав был испачкан засохшей кровью изнутри. Надо было попросить Джорджа прислать ей новое пальто.
   Алекс вошла в гостиницу и спросила у администратора, нет ли для нее почты. Тот лишь покачал головой. Где же была Настя, черт подери? Если советские войска взяли Сталинград, ее должны были перебросить в другое место. Почему она ничего не пишет? Несмотря на то, что теперь она снова могла нормально ходить и прекрасно поговорила с Джорджем, Алекс почувствовала, как на нее наваливается тоска.
   Поднявшись в свой номер, девушка встала у окна и наблюдала за крупными снежинками, кружившими снаружи. Она лишь слегка преувеличила, рассказывая Джорджу о своем здоровье. В целом она поправилась, лишь быстро уставала и чувствовала боль в плече, когда пыталась поднять что-то тяжелое. А еще она умирала от скуки. Лишь бы только получить какую-нибудь весточку от Насти.
   Алекс смотрела в окно. Мимо Большого театра, пригибаясь от ветра, шли люди. В пальто и надвинутых на глаза ушанках все они выглядели на одно лицо. Две женщины, дежурившие у редко использовавшейся зенитки, казались несчастными. Они жались к маленькому костерку, который развели рядом с колесами пушки. Алекс заметила, что после взятия Сталинграда на улицах Москвы стало больше людей в форме. Наверное, они получали увольнительную на несколько часов в качестве награды за то, что им удалось уцелеть, в то время как миллионам других – нет.
   Журналистка несколько раз прошлась по комнате. До нее вдруг дошло, что лучшим средством борьбы со скукой будет работа. Пришла пора позвонить в Отдел печати и узнать, куда ее могли направить.
   Раздавшийся стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Неужели ей снова принесли еду в номер? Она же попросила больше этого не делать. Испытывая легкое раздражение, Алекс резко открыла дверь.
   Перед дверью стоял какой-то солдат в полушубке и надвинутой по самые брови ушанке. На его плечах и шапке лежал еще не растаявший снег. А потом человек поднял голову.
   – Настя! – вскрикнула Алекс и, схватив девушку за рукав, втащила ее в комнату. Алекс немедленно прижала Настю к себе, и ее подбородок стал мокрым от снега на полушубке.
   – Как тебе удалось вернуться в Москву? Как ты? Почему ты мне не писала?
   Настя сняла с себя полушубок и ушанку и бросила их на пол. В гимнастерке и летных брюках-галифе она выглядела просто чудесно. Судя по блестевшим новеньким погонам, девушка получила новое звание.
   – Тебя повысили! – Алекс снова обняла Настю и поцеловала, взяв ее лицо в свои ладони. – Сколько у тебя времени? – Это был очень важный вопрос.
   – Не слишком много, – вздохнула Настя. – Мне дали лишь сорок восемь часов, и я сразу поехала к маме. Пока я ела борщ, я сказала, что хочу тебя увидеть. Похоже, она не удивилась. Мне кажется, она понимает, как много ты значишь для меня. Но мне нужно вернуться к ней через пару часов, а завтра на рассвете сесть на первый поезд.
   – Так у нас всего два часа? Тогда проведем их в постели. – Алекс расстегнула Настин ремень и бросила его на полушубок.
   – Мне нравится эта идея, но, честно говоря, сначала мне нужно помыться. Мне не хотелось терять на это время дома, к тому же у тебя своя ванная, ведь так?
   – Да, я проявляю там свои снимки. Но к счастью, на данный момент я все закончила. – Алекс схватила Настину гимнастерку и задрала ее наверх. – Мне хотелось сделать это с того самого момента, когда я увидела тебя, идущую по летному полю, – сказала журналистка и стянула гимнастерку через Настину голову. Волосы у девушки растрепались из-за ушанки.
   – Прямо с того момента, как мы познакомились? – рассмеялась Настя, снимая сапоги и расстегивая брюки. – Ну ты и хищница.
   – Я?! И это говорит мне девушка, которая охотится за немецкими летчиками и убивает их?
   – Хорошо, хорошо. А теперь хватит острить, лучше поцелуй меня.
   – Сначала ты снимешь эти ужасные трусы. Пойдем, я включу тебе воду. Тебе повезло, в гостинице еще есть теплая вода, но только до пяти часов вечера. – Алекс пошла в ванную и открыла кран, откуда потекла тонкая струйка теплой воды.
   Настя последовала за ней.
   – Ужасные? Ничего не ужасные. Я только вчера постирала их в снегу. – Стянув с себя последний предмет одежды, Настя встала перед Алекс, скрестив руки на груди.
   Алекс, проверявшая воду, выпрямилась и улыбнулась.
   – Какая же ты красивая. Я помню, как однажды ты показала мне свою прекрасную грудь, безжалостная распутница. Потом я много дней не могла успокоиться. – Алекс положила руки на талию Насти и притянула девушку к себе.
   – И я. – Настя прижалась к американке, быстро поцеловала ее в губы и забралась в ванну. Со вздохом удовольствия девушка прикрыла глаза. – Ты залезешь ко мне?
   – На двоих воды не хватит. Но я помогу тебе. – Алекс присела на корточки и стала поливать теплой водой Настины ноги.
   Летчица провела мочалкой по лицу и горлу.
   – Помощь мне понадобится, я всегда забываю, где нужно мыться.
   – Вот здесь очень важно. – Взяв маленькое гостиничное мыло, Алекс провела им по внутренней стороне сначала левого, а потом правого бедра Насти.
   Девушка откинулась на край ванны.
   – О да. Я вечно забываю о своих ногах. Хорошо, что ты вспомнила.
   Алекс продвинула свою мыльную руку вперед, и Настя села, схватившись мокрой ладонью за плечо Алекс, и пройдясь скользкими губами по щеке и уху американки.
   – Да, это место тоже помой, и подольше. Как в прошлый раз в планере.
   Журналистка стала намыливать курчавившиеся на Настином холмике волосы, а затем начала массировать нежные складочки внизу. Алекс ласково водила пальцами вдоль гладкой поверхности, чувствуя, нарастающее удовольствие девушки. Продолжая массировать ладонью, она позволила двум пальцам обогнуть небольшой изгиб и скользнуть в жаркую глубину.
   – Да, вот так. Обожаю это, – простонала Настя в ухо Алекс и накрыла ее губы своими, запустив язык в рот американки. Теперь они обе проникали друг в друга. Пальцы Алекс двигались нежно и ритмично до тех пор, пока у Насти не сбилось дыхание. Тогда журналистка отстранилась.
   – Я придумала кое-что получше, дорогая. Давай вытрем тебя и переместимся в кровать. – Алекс встала и сняла с себя рубашку с брюками, представ обнаженной перед слегка ошеломленной Настей.
   – Нет, забудь о полотенце, – сказала американка и, взяв девушку за руку, потянула ее из ванной к постели. Они снова стали целоваться, прижимаясь друг к другу обнаженными мокрыми телами пока не упали на кровать. Алекс взяла инициативу на себя, и летчица, безжалостно расправлявшаяся с немецкими пилотами, сдалась ей на милость.
   Алекс страстно целовала губы, шею и грудь девушки, скользя руками по ее крепкому молодому телу, переполняемая желанием. Настя отдавала ей свою невинность, редкий и драгоценный дар. В нетерпении Алекс раздвинула Настины ноги, чувствуя сильное волнение от оказанной чести быть первой, кто дарит девушке это наслаждение.
   Настя схватила американку за плечи, пытаясь вернуть ее обратно в свои объятия. Но Алекс была непреклонна и продолжала спускаться вниз по мокрому Настиному телу, покрывая легкими укусами низ живота девушки. Крепко обхватив Настю за бедра, журналистка исследовала ее самый укромный уголок, познавая его и в то же время, открывая девушке восхитительное удовольствие. Ее язык танцевал вокруг заповедного местечка несколько долгих и мучительных для Насти минут, пока девушка не взмолилась о пощаде. Алекс взяла на себя смелость еще немного растянуть золотую нить наслаждения, затем провела языком в финальный раз, и Настя унеслась в небеса.
   Алекс положила голову девушке на живот и довольно долго так лежала, после чего, перебравшись выше, обняла Настю, чувствуя, как поднимается и опадает ее грудь в такт дыханию.
   Настя провела губами по волосам возлюбленной и вздохнула.
   – Я так счастлива, что мы выжили в Сталинграде. Ради этого момента стоило уцелеть.
   Алекс приподнялась, опершись на здоровую руку.
   – Я тоже рада, дорогая. Жаль только Кате это не удалось. Она тоже заслуживала вернуться домой к кому-то, кто ее любит.
   – Валерия и Рая тоже не вернулись, как и все остальные, кто остался там.
   – Их лишили не только любви, но ты это знаешь лучше меня. Я пробыла там лишь несколько часов, и мне казалось, что наступил конец света.
   – Мне тоже казалось, что это конец света, когда я пролетала над Сталинградом после того, как немцы сдались. Я могла различить улицы лишь по неровным бетонным выступам, которые раньше были стенами домов. Даже высоко в воздухе стоял запах пороха и пепла.
   Настя уставилась в потолок, вспоминая.
   – Должна признаться, что чувствовала какое-то горькое удовлетворение, когда смотрела вниз и видела, как поверженные немцы ползут на восток нескончаемым потоком, словно насекомые. Наверное, так шли и наши солдаты, захваченные в плен.
   – Это какое-то безумие, да? – Алекс погладила девушку по щеке. – Целые армии, попавшие в плен, перемещаются в противоположных направлениях: одна на восток, другая – на запад. Вожди похожи на сумасшедших шахматистов, и вся Европа служит им шахматной доской.
   Они снова замолчали. Алекс обняла девушку.
   – Я так не хочу, чтобы ты уезжала. Ты хотя бы знаешь, куда тебя отправляют?
   – Меня прикрепили к 73-му гвардейскому полку, который базируется в Ростове. Ты могла бы приехать туда в качестве журналиста?
   – Это невозможно. Я попала в полк ночных бомбардировщиков лишь по личному приглашению майора Бершанской. Потом майор Казар по каким-то непонятным личным мотивам позвала меня в полк истребителей, но, очевидно, я лишилась этой привилегии. И уж точно я не смогу поехать за тобой сама по себе, хотя именно этого мне бы хотелось больше всего.
   Настя тихонько хихикнула.
   – По типу, как женатые пары делают, да?
   Алекс не рассмеялась.
   – Я бы женилась на тебе, если бы могла.
   Летчица снова хихикнула.
   – А ты бы взяла мою русскую фамилию, или мне бы пришлось стать Престон?
   – У меня когда-то было русское имя. При рождении меня назвали Александрой Васильевной Петровой.
   Настя повторила прежнее имя Алекс вслух.
   – Чудесное имя, я его запомню. – Теперь в ее голосе сквозила печаль. Девушка бросила взгляд в окно: на улице по-прежнему шел снег, но уже стемнело. На лице у Насти отразилась настоящая мука, когда она, выбравшись из рук Алекс, отодвинулась на край кровати.
   – Прости, любимая, но я обещала матери вернуться и провести с ней последние часы перед отъездом. – Девушка встала и взяла свое белье.
   Подавленная Алекс стала одеваться рядом с ней.
   – Кажется, это смешно – просить тебя быть осторожной. Но хотя бы надевай мой шарф. Он еще у тебя?
   – Конечно, у меня. – Настя вытащила шарф из кармана брюк. – Он всегда на мне, когда я в воздухе.
   – Если бы я только могла превратить этот шарф в настоящий талисман, способный уберечь тебя! – Алекс повязала шарф на шею Насти и помогла ей надеть гимнастерку, мрачно наблюдая, как девушка вновь превращается в солдата. Наконец, американка подала Насте полушубок и ушанку, а затем надела свою куртку. – Я провожу тебя на улицу.
   Настя кивнула, и они молча спустились вниз. Не говоря ни слова, они вышли на Театральный проезд. С неба продолжали падать крупные мокрые снежинки, уже засыпав ледяную корку на дороге толстым слоем снега. Алекс едва сдерживала слезы, когда с нежностью прикоснулась к Настиному лицу.
   – Прощай, моя ведьма Сталинграда.
   Настя, на которой были рукавицы, взяла руку Алекс и прижала ее ладонь к своей щеке.
   – Спокойной ночи, Александра Васильевна Петрова. – С этими словами летчица исчезла в снежной пелене.

   Глава 21
Февраль – август 1943 г.

   Теперь я знаю, каково быть женой военного, подумала Алекс. Постоянно волноваться за любимого человека и понимать, что никак не можешь его защитить. Бороться с тревогой Алекс помогла работа. Она вновь отправила заявку в Отдел печати на получение разрешения для поездок на фронт с другими репортерами. Через десять дней ей выдали разрешение, и Алекс стала ездить на одну-две недели к местам сражений, либо во время боев, либо сразу после их завершения. Красная армия чувствовала себя увереннее и добивалась успехов.
   После каждой поездки журналистка возвращалась в Москву, проявляла пленки и передавала снимки цензорам. Ее больше не волновало, что они могли забрать пару-тройку фотографий или даже половину ее коллекции. Пока у нее были снимки, которые она могла отправить Джорджу, Алекс была довольна.
   Жизнь в Москве несколько улучшилась. Бомбардировки прекратились. Очереди за едой, строго распределявшейся по карточкам, не уменьшились, но благодаря американскому ленд-лизу, похоже, никто не умирал с голоду. Часть предприятий перенесли обратно из-за Урала, и на улицах стало больше людей. Москва снова была похожа на крупный город.
   Зима уже подходила к концу, и снег превратился в слякоть. Алекс возвращалась в гостиницу с Центрального телеграфа. Когда она проходила мимо стойки регистрации, ее окликнул администратор.
   – Мисс Престон, вам письмо. – Он протянул американке коричневый бумажный треугольник.
   У Алекс заколотилось сердце. Военная почта!
   Она присела прямо в вестибюле и развернула листок. Письмо, разумеется, было не запечатано, поскольку военная цензура его тщательно проверила. Алекс знала, что ничего личного там не будет.

   Здравствуйте, мисс Престон. Спасибо вам за то, что сделали так много прекрасных фотографий, когда были на фронте. Мы все гордимся тем, что служим Родине, и посвящаем наши победы Сталину. Дни становятся длиннее, хотя здесь еще много снега. Так хорошо, что у нас есть полушубки и валенки. Передаю вам огромный привет с небес, которые мы с радостью освобождаем. Ваша Настя Дьяченко.

   Алекс улыбнулась от явного подхалимажа. Но самое главное – Настя была жива, письма требовались прежде всего для этого. Получая вести с фронта, Алекс, как жены и матери других солдат, надеялась лишь на то, что беда обойдет близкого человека стороной.
   Субботним утром Алекс, расхрабрившись благодаря письму, отправилась в прачечную гостиницы. Анна Дьяченко гладила постельное белье. При виде американки Настина мать засияла. Похоже, ее не волновали взгляды, которые бросали на Алекс другие работники.
   – Здравствуйте, моя дорогая, – поприветствовала она Алекс, продолжая гладить белье.
   – Простите, что отрываю от работы, но мне захотелось с вами поделиться. – Помахав письмом, журналистка протянула его матери Насти.
   Анна поставила утюг и развернула листок, ее лицо осветилось нежной улыбкой.
   – Кажется, она написала нам почти одно и то же, единственное, она не попросила вас прислать варежки. Я купила шерсть и два дня вязала.
   – Для этого мамы и нужны, правда? Что ж, пока она что-то просит, значит, с ней все хорошо. – Алекс подумала:она жива,но произносить это вслух было слишком жестоко.
   – Спасибо, что переживаете за нее, дорогая. – Анна положила мозолистую ладонь на руку девушки. – Вы тоже мне немного как дочь. Она рассказала про вашу смелость в Сталинграде, как вы летели, раненая, на том самолете. Вы с ней виделись с тех пор? У нее есть парень?
   Алекс перевела дух.
   – Нет, не виделись. В последние несколько недель я езжу на фронт с другими журналистами. Что касается второго, не думаю, что она плотно общается с мужчинами. Они слишком заняты полетами. Ее лучший друг – это ее механик, Инна Портникова, очень хороший человек.
   – Это только к лучшему. Еще не хватало, чтобы она влюбилась в какого-нибудь чванливого героя. Вы знаете, какие бывают молодые мужчины. – Анна сложила простыню и прогладила ее по сложенному краю.
   – Знаю. – Алекс вспомнила про Терри, осознав, что давно с ним не виделась. Что бы он сказал про ее новую «семью»?
   – Что ж, я пойду. Я просто хотела поделиться с вами Настиным письмом. Вскоре я тоже вернусь на фронт.
   Анна снова отставила утюг в сторону.
   – Будьте осторожны. И если увидите мою дочь, пожалуйста, передайте ей, что я очень по ней скучаю.
   – Обязательно передам. – Алекс быстро обняла Настину мать, удивившись, каким успокаивающим было это объятие. Махнув рукой, она повернулась и спустилась по лестнице на первый этаж.
   Увидев знакомую фигуру в вестибюле, Алекс почувствовала больше раздражение, чем тревогу.
   – А, мой личный человек из НКВД. Что-то я не видела вас в последнее время. Вас повысили? Или понизили?
   Энкавэдэшник не улыбнулся. Алекс заметила, что он осунулся и больше не выглядел лощеным, уверенным в себе чиновничьим прихвостнем, как несколько месяцев назад, когда он сделал ей первое предупреждение. Почувствовав в нем слабость, журналистка воспользовалась преимуществом.
   – Вы так и не назвали мне свое имя, мистер…? Мое-то вы наверняка знаете.
   Мужчина на миг зажмурился.
   – Мое имя не имеет значения. Я и без того рискую, разговаривая с вами.
   – Тем более вы можете представиться. Или назваться как угодно. Я же не могу продолжать звать вас «мой личный человек из НКВД».
   У него дернулся рот. Мужчина оглянулся по сторонам, словно убеждаясь, что на них никто не смотрит.
   – Тогда зовите меня Виктор, это имя не хуже других.
   – Ладно, Виктор. Чем могу быть полезна?
   – Не стоит быть такой легкомысленной, мисс Престон. Вы можете серьезно себе навредить.
   – Чего вы от меня хотите, Виктор?
   – Как я вам уже говорил, вам нельзя общаться с семьей Дьяченко. Общение с иностранцами может запятнать их, особенно сейчас.
   – Почему особенно сейчас? Что это значит?
   – Вот что. – Энкавэдэшник развернул номер «Правды» и протянул газету Алекс. На первой странице красовалась фотография Насти и ее командира на фоне Яка. В статье превозносились подвиги молодых авиаторов, сначала – командира полка, затем – Настины, при этом упоминалось ее членство в Комсомоле. А теперь молодая комсомолка направила все свои таланты на спасение Родины. Вместе и порознь Настя и ее командир сбили большое количество вражеских самолетов, как истребителей, так и бомбардировщиков.
   – Вскоре Настя Дьяченко будет представлена к званию героя Советского Союза, это наивысшая награда для советского гражданина, – сообщил Виктор. – Вдобавок ходят разговоры, что она выйдет замуж за этого молодого человека. Однако репутация – вещь хрупкая, и вы разрушите все, если продолжите общаться с ней и с ее матерью.
   – У меня такое чувство, что вы сами не равнодушны к этой девушке, Виктор. НКВД наверняка это не поощряет.
   – Вы пожалеете, если посмеетесь над моим советом. И не потому, что я донесу на вас. За вами следят и другие, и они не станут вас предупреждать. – Свернув газету, Виктор затолкал ее в карман пальто. Торчавшая из кармана газета усиливала общую потрепанность энкавэдэшника. И все же Алекс отнеслась к его словам всерьез.
   – Ненавижу лицемерие советского правительства, которое, провозглашая своих граждан героями, обращается с ними, как с заключенными. Но хорошо, я буду держаться подальше от Насти и ее матери.
   – Вот и ладно. Просто снимайте свои фотографии и не доставляйте проблем. Они никому не нравятся. – Виктор, казалось, утонул в своем пальто. Он зашагал прочь, совсемне похожий на агента НКВД.
* * *
   Алекс была верна своему слову. Она задержалась в Москве еще на несколько дней, а, получив разрешение, снова отправилась на фронт вместе с другими журналистами. Следующие пять месяцев она запомнила смутно. Иногда она ездила к местам сражений с Эдди из «Ассошиэйтед Пресс», в другой раз – в компании с Ральфом из «Лондон Таймс». Под Воронеж Алекс поехала со своим любимым спутником, циником Генри Шапиро.
   Она фотографировала, как танки атакуют позиции врага, как отступают, а затем снова идут в наступление. Журналистка следила за пролетавшими в небе самолетами: за юркими истребителями, бомбардировщиками, разведывательными самолетами. Теперь она различала их по моделям.
   На фронт доставляли советские газеты. Алекс просматривала их в поисках новостей про авиацию. В конце апреля Настин командир погиб, его самолет подбили. Что ж, по крайней мере, перестанут судачить об их свадьбе, с горечью подумала журналистка.
   Тем временем количество сбитых Настей немецких самолетов продолжало увеличиваться. По возвращении в Москву Алекс получила второе письмо от летчицы, отправленное военно-полевой почтой. Настя оплакивала гибель своего командира, но журналистку волновало лишь то, что девушка была жива. Дополнительную информацию Алекс черпала в «Правде» и «Красной звезде», где периодически появлялись статьи про советских пилотов, а также велся счет сбитых ими противников. На Настином счету прибавилось два немецких самолета. Алекс бросало в дрожь при каждом упоминании нового убийства: отсюда был ничтожный шаг до объявления гибели самой девушки.
   Наступил май. Дороги развезло, что замедлило передвижения как немецких, так и советских войск, и затормозило доставку почты. Вместе с Паркером и Шапиро Алекс находилась где-то между Харьковом и Белгородом. Война продолжалась, словно в замедленной съемке. Цензоры не пропустили ни одной ее фотографии с заляпанными грязью джипами, грязными сапогами, забрызганными грязью мотоциклами, покрытыми грязью лошадьми и парализованными распутицей войсками.
   В начале июня журналистка вернулась в Москву, но писем от Насти не было. В чем дело? Алекс решила подождать до субботы, а потом нарушить наказ Виктора и все же отправиться к Настиной матери, чтобы узнать, что было известно ей.
   От каждого стука в дверь Алекс охватывала надежда. Однако когда на пороге ее номера появился человек в форме советских воздушных сил, им оказалась Инна Портникова.
   – О, проходите! Я так рада вас видеть! – искренне сказала Алекс.
   – Я тоже рада встрече с вами. Вы хорошо выглядите. Но у меня лишь несколько минут, мне нужно успеть на поезд. Настя просила передать вам это. – Инна вытащила письмо из внутреннего кармана гимнастерки и протянула его журналистке. – Не волнуйтесь, оно запечатано, никто его не читал, и никто не видел, кроме меня. А меня здесь никогда не было.
   Девушки быстро обнялись, и Инна ушла по коридору к лестнице.
   Алекс открыла письмо, намеренно не подписанное, чтобы не подвергать опасности их обеих. Тем не менее, она сразу узнала размашистый почерк.

   Моя дорогая!
   Прости за молчание, но я не рискую слишком часто писать тебе через военно-полевую почту. Цензоры проверяют каждое письмо, и, если я буду отправлять тебе слишком много писем, это привлечет внимание к нам обеим. К тому же я все равно не смогла бы написать, как сильно по тебе тоскую. Мне приходится заставлять себя не думать о тебе, когда я взлетаю в небо на бой с врагом, но возвращаюсь я всегда с мыслями о тебе. Наземные войска не могут двигаться вперед из-за грязи, так что удары нашей авиации стали еще важнее. В последнее время мы потеряли еще больше пилотов, поэтому никого из нас не отпускают в увольнение. Береги себя, моя хорошая, и жди меня, пожалуйста. Однажды я вернусь к тебе.
* * *
   Каждый раз, ложась спать, Алекс клала Настино письмо на тумбочку, а уезжая на фронт, брала его с собой. Вскоре тонкая бумага стала расползаться – Алекс пришлось вложить письмо в другой лист бумаги, чтобы оно совсем не истерлось.
   Но больше вестей от Насти не было. Когда Алекс вернулась в Москву в конце июня, ее оптимизм испарился.
   Джордж Манковиц присылал ей еженедельные телеграммы, но они становились все скучнее. Поэтому телеграмма от Терри Шеридана стала для Алекс настоящей отрадой.

   ПРИБЫВАЮ В МОСКВУ В СРЕДУ ПОСЛЕ ОБЕДА ТЧК ОСТАНОВЛЮСЬ В МЕТРОПОЛЕ МОЖЕМ ВСТРЕТИТЬСЯ ТЕРРИ КОНЕЦ

   Теперь Алекс могла предвкушать хотя бы что-то. Утром в среду она отправилась прогуляться по Красной площади, а потом прошлась мимо Большого театра. Официально театр был закрыт, большая часть артистов уехала в эвакуацию. Однако какие-то храбрецы из Большого остались и иногда давали концерты. Например, сегодня собирались исполнять Бородина, Прокофьева и Римского-Корсакова, как гласило объявление.
   Бросив взгляд на свои часы, Алекс обнаружила, что уже почти полдень, и поспешила к «Метрополю». Машины редко ездили по Театральному проезду, поэтому появившийся перед гостиницей автомобиль сразу привлек внимание журналистки. Она просияла, когда увидела, что из машины выбирается знакомая фигура Терри. За рулем сидела женщина в возрасте, но, когда Алекс, размахивая руками, подбежала к приятелю, автомобиль уже уехал.
   Алекс с радостью обняла Терри.
   – Управление выделило тебе пожилых леди, которые возят тебя повсюду? – смеясь, заметила девушка.
   – Кого? Ты о чем? А! Это была Элинор, моя… э-э-э… секретарша. – Терри взял Алекс под руку. – Я бы пригласил ее к нам, но ей нужно успеть закончить отчет. – Шеридан повел журналистку в обеденный зал и, когда они уселись за столик, попросил подать им кофе.
   – Что привело тебя в Москву на этот раз?
   – Ну, для начала… – из своего холщового мешка Терри вытащил объемный пакет, обернутый коричневой бумагой. – Я не стал покупать нейлоновые колготки и прочие женские штучки, а вместо этого привез тебе носки и новые брюки. В них я завернул четыре блока сигарет, как ты просила.
   Алекс рассмеялась и чмокнула Терри в щеку.
   – Какой ты молодец. Знаешь, как угодить девушке, даже если она больше с тобой не спит.
   Шеридан изобразил недовольную гримасу.
   – Ты это окончательно решила?
   – Боюсь, что да. В любом случае, ты же приехал в Москву не для того, чтобы меня соблазнять. Что происходит?
   Терри достал из кармана пачку «Честерфилда» и вытряхнул одну сигарету.
   – Похоже, у нас возникла проблема с Советами. Помнишь трупы, найденные в Катыни? – Терри прикурил сигарету от красивой зажигалки «Зиппо».
   – Конечно, помню. Польские офицеры, убитые гестапо в 1940 году.
   – Вот она, наша проблема. Похоже, это сделали русские – по приказу Сталина, разумеется.
   Официант принес им подобие кофе.
   – Разве не этого добивается Геббельс? Заставить всех поверить в то, что русские – настоящие дикари. – Алекс без удовольствия отпила горячий напиток. Сахара там явно не хватало.
   – В этом вся загвоздка. Конечно, немцы будут в восторге, если подозрение действительно падет на русских, что сделает наш союз с ними… э-э-э… сомнительным делом. Но появляется все больше аргументов в пользу причастности НКВД. Черчилль, похоже, склоняется к этой мысли, да и Рузвельт тоже. Твердых доказательств пока нет, но слухи уже пошли. Выступать с публичными обвинениями против наших союзников не стали, но Военное ведомство поручило Управлению стратегических служб разобраться с этим.
   – Как все сложно. – Алекс обвела взглядом обеденный зал. – Раз уж мы заговорили об НКВД, интересно, что случилось с Виктором.
   – Что за Виктор?
   – Один из шпиков НКВД. Помятый парень, который обычно сидел вон там и у которого плохо получалось следить за мной. В последнюю нашу встречу он велел мне не общаться с семьей Дьяченко. Но особой угрозы в его словах не чувствовалось, словно он потерял вкус к своей работе.
   Терри откинулся на стуле и сделал знак официанту, чтобы ему принесли еще одну чашку кофе.
   – Если теперь ты его не видишь, это не слишком хороший знак. Можно сказать почти наверняка, что его заменили кем-то получше. Если он отговаривал тебя от чего-то, то лучше этого и впрямь не делать.
   – Я не могу последовать этому совету, Терри. Настя Дьяченко для меня не просто материал для отличного репортажа. Она мне как… сестра. Она даже передавала через меня письма, которые не могла отправить по военно-полевой почте. Она очень много для меня значит, а ее мать относится ко мне как к дочери.
   – Ох, Алекс! Смотри не угоди в эту ловушку. Они такие несчастные, что наговорят тебе что угодно, хватаясь за любую соломинку. Не говоря уже о том, что если бы тебя поймали на передаче секретной информации, то сразу бы выслали из страны. Ты бы лишилась возможности работать здесь в качестве иностранного журналиста – это в лучшем случае. А если бы тебе не повезло, то ты угодила бы в тюрьму на несколько лет. Обещай, что больше не подойдешь к этим людям.
   – Я тебя поняла, – сказала Алекс, ничего на самом деле не обещая, и допила свой кофе. – Слушай, мне нечем заняться, пока снимки сохнут. Давай пройдемся.
   – Это вместо секса? – Терри опять притворно надул губы.
   – Прости, дружище, поезд ушел. Пойдем немного погуляем и выплеснем это напряжение. – Алекс встала, но тут же снова плюхнулась на стул. – У меня есть идея получше! В филиале Большого театра сегодня концерт. – Девушка посмотрела на свои часы. – До начала примерно час. Почему бы нам туда не сходить?
   – Концерт вместо любовных утех? – вздохнул Терри. – Так и быть, по старой дружбе. Где мы купим билеты? – Он отодвинулся на стуле.
   – Далеко идти не надо. Георгий – это администратор – продаст их тебе, правда, скорее всего, остались самые дорогие.
   – Это такая проверка на вшивость? – Терри встал из-за стола.
   – Не переживай, дорогой. Любой мужчина, который, услышав «нет», все равно соглашается пойти с девушкой на концерт, получает самую лестную оценку. Ты станешь прекрасным любовником для любой другой женщины.

   Глава 22

   Алекс и Терри стояли у бокового входа в Большой театр, пока Терри докуривал сигарету.
   – Как мило, что ты согласился пойти со мной на концерт. Мне хотелось посетить этот театр с того момента, как я приехала в Москву.
   – Почему же ты этого не сделала? Театр у тебя под боком.
   – Потому что труппа уехала. Портик театра разбомбили, основной состав артистов в 1941 году эвакуировали в Куйбышев. В филиале Большого иногда проходили концерты, ноу меня было слишком много дел. До сегодняшнего дня.
   – Угу. – Очевидно, это Терри не слишком интересовало. – Вот и звонок. – Терри затоптал окурок в землю и взял свою спутницу под руку.
   Когда они сели на свои места, Алекс стала оглядываться по сторонам. Зал находился в плохом состоянии, люстры были убраны, обивка истрепалась, но, несмотря на это, былая роскошь еще чувствовалась. Они сидели в первом ярусе, справа от царской ложи, и несколько мест в их ряду были еще не заняты. Алекс увидела знакомых репортеров, сидевших с другой стороны зала, и поняла, что зрители по большей части были иностранцами. Оно и понятно: русские вкалывали на заводах по четырнадцать часов в день.
   В оркестровой яме появились музыканты, они начали настраивать инструменты. На сцене выстроился хор. Свет в зале погас.
   Концерт начинался «Половецкими плясками» Бородина. Алекс попыталась сосредоточиться на музыке и танце, но ее обуревали мысли. У нее не получалось проникнуться происходящим на сцене, а женские голоса в хоре напоминали ей летчиц «ночных ведьм», которые, видимо, снова готовились к вылетам.
   Журналистка прогнала эти мысли и настроилась на музыку, но ее и без того неустойчивое внимание снова отвлеклось – на этот раз из-за того, что кто-то подошел к их местам сзади. Раздосадованная Алекс бросила взгляд через плечо.
   Позади кресел, вглядываясь в полумрак, стоял какой-то солдат. Встретившись с Алекс глазами, миниатюрный и стройный военный в форме советского летчика расплылся в улыбке.
   Как она их нашла? Откуда ей было знать, что они будут здесь? Эти вопросы пронеслись в голове Алекс и исчезли. Она поднялась с места, чувствуя на себе взгляд Терри, и прошла за кресла.
   Не произнося ни слова, журналистка взяла Настю за руку и повела ее к первому ряду, показав на пустующее место рядом со своим. Летчица присела, сжав ладонь Алекс. Радость от Настиного появления была столь велика, что граничила с болью. Только бы им оказаться в другом месте!
   Алекс переплела свои пальцы с Настиными и положила их соединенные руки к себе на колени. Она уловила запах Настиной кожи и волос, в котором чувствовалось армейское мыло, и попыталась понять, каким чудом летчица появилась в театре. Может ей, наконец, дали увольнительную, и она сначала навестила мать, а потом направилась в «Метрополь»? Так много вопросов – и никак не поговорить.
   Неважно. Пусть у них не было возможности пообщаться, но Алекс все же чувствовала прикосновение Настиных пальцев и запах ее кожи, и восхитительную музыку, омывающую их – все это пьянило, пробуждая желание.
   Музыка дошла до кульминации, а затем успокоилась – первый фрагмент закончился. Зрители стали аплодировать, и девушки расцепили руки, чтобы тоже поблагодарить артистов.
   Терри наклонился вперед и кивнул Насте в знак приветствия, девушка робко улыбнулась ему в ответ. Алекс, сидевшая между ними, вдруг поняла, что они едва знают о существовании друг друга. Ей придется представить их друг другу официально.
   После того, как музыканты снова настроили инструменты, оркестр заиграл второй фрагмент – сюиту из балета Прокофьева «Ромео и Джульетта». Настя прикрыла глаза и придвинулась к Алекс, чтобы их ноги соприкасались.
   Журналистка украдкой бросила взгляд на сияющее юное лицо, обрамленное белокурыми кудряшками, выбивавшимися из-под военного головного убора. Затем Алекс опустила глаза на округлость груди, обтянутой гимнастеркой цвета хаки, и краем сознания заметила третью медаль, появившуюся на левом кармане. Еще один враг повержен, без сомнения. Странно, что медали за убийство людей носят прямо на сердце.
   Раздалось стаккато, и Алекс на мгновение отвлеклась на балет, представив при этом, как они с Настей резвятся на залитом солнцем лугу. Это видение вызвало у нее улыбку: трудно ожидать, что Настя Дьяченко, награжденная медалями за истребление вражеских самолетов, станет бегать по лугам.
   Прокофьев завершился под громкие аплодисменты, и Алекс, воспользовавшись моментом, наклонилась к Насте и прошептала:
   – Как ты, милая? С тобой все в порядке?
   – Со мной все хорошо, особенно сейчас, когда я с тобой, – тоже шепотом сказала летчица и провела губами по уху Алекс.
   Оркестр заиграл увертюру Римского-Корсакова «Русская пасха»: словно в отдалении навязчиво зазвучали духовые рожки. Им ярко вторили флейты, вызывая в воображении пение птиц и искрящуюся на солнце росу.
   Рожки задудели снова, теперь уже ближе, предвещая наступление чего-то величественного, но тут вступили медно-духовые инструменты, их звучание было более мрачным, почти зловещим, будто музыка сама себе противоречила. Ритмичный звук медно-духовых намекал на движение армий, но было неясно, наступали они или шли парадом, празднуя победу. Короткий шумный пассаж сменился мелодией торжества.
   Странное чередование угрозы и ликования, казалось, было адресовано прямо Алекс. Взволнованная музыкой и в то же время охваченная предчувствием неминуемого отъезда летчицы, Алекс вдруг все поняла: страсть, звучавшая в музыке, была их с Настей страстью, и эта великолепная увертюра, казалось, рассказывала историю их любви.
   Оркестр грянул в полную силу, басовые инструменты вибрировали, словно огромная машина, катившаяся по какой-то местности. Алекс вспомнила, что это было прославление воскресения Христа из мертвых, и финальные фанфары ознаменовали абсолютное торжество добра.
   Когда музыка смолкла, Алек, не дожидаясь аплодисментов, повернулась к недоумевающему Терри и выпалила: «Мы в дамскую комнату!» Затем журналистка вскочила с места и потянула за собой Настю. Они прошли по коридору в туалет и заняли одну из кабинок.
   От души радуясь, что стенки кабинки были от пола до потолка, Алекс привлекла к себе слегка шатавшуюся Настю и накрыла ее губы своими, подарив летчице долгий поцелуй.
   Наконец, Алекс оторвалась от губ девушки и, тяжело дыша, спросила:
   – Как ты нас нашла?
   Настя прикусила ее ухо и пробормотала:
   – Мне дали увольнительную на сутки. Я заскочила к маме. – Летчица прервалась на поцелуй. – Потом поехала в гостиницу и спросила там тебя. – Настя укусила Алекс за подбородок. – Администратор узнал меня, сказал, что вы пошли в театр, и даже назвал ваши места.
   Удивленная Алекс откинула голову назад. Конечно, администратор! Он наверняка растаял, как воск, перед красоткой Настей и все ей выложил.
   – Сколько времени у тебя еще осталось? Мы можем пойти ко мне в номер?
   Настя, внезапно помрачнев, покачала головой.
   – Нет. На дорогу уходит так много времени, а опоздание приравнивается к дезертирству. Я попаду под арест. Я уже рада тому, что отыскала тебя, особенно если учесть, что могут пройти недели… или месяцы, прежде чем мы увидимся снова.
   Алекс окинула девушку внимательным взглядом, пытаясь запомнить эти светло-голубые глаза и полные губы.
   – И мы без толку потратили драгоценный час на концерт, – констатировала она.
   – Вовсе не без толку. Мы были вместе – и счастливы.
   Американка нежно обрамила Настино лицо ладонями.
   – Да, мы были вместе и сейчас вместе. Я люблю тебя, моя необузданная, безрассудная девчонка, и мне невыносима мысль, что я опять лишаюсь тебя, потому что ты снова уходишь на войну.
   – Ты меня не потеряешь. Я останусь в живых ради тебя и вернусь, обещаю. Жди меня!
   – Конечно, я буду ждать тебя, даже не сомневайся. А когда ты вернешься, когда все это закончится, я хочу полететь на самолете вместе с тобой. Я хочу научиться управлять Яком. Как думаешь, ваше командование разрешит мне это?
   – Я могу узнать. Это было бы весело, да? Ты и я в небесах. Это почти так же хорошо, как заниматься с тобой любовью.
   – Почти. – Алекс поцеловала летчицу снова, на этот раз требовательно и жадно, но Настя отпрянула от нее.
   – Мне нужно идти. – С этими словами девушка распахнула дверь кабинки и убежала, не оглянувшись.
   Немного постояв на месте, ошеломленная Алекс вышла в коридор. Терри ждал ее у первого яруса, он снова курил, стряхивая пепел в урну с песком.
   – Что это за подружка? И что это вообще было?
   – Это была Настя Дьяченко, ей дали короткую увольнительную. Я тебе о ней рассказывала, мы очень сблизились.
   – Да брось, Алекс! Я же не твой дедушка и вижу романтические чувства, когда они есть. Я шокирован скорее не этим, а твоей опрометчивостью. Ты вообще представляешь, что в связи с этим может сделать НКВД?
   – Думаешь, они следили? Даже здесь, в Большом?
   – Может, и не напрямую, но, как мне кажется, кто-нибудь все равно заметил, что эта девушка приходила сюда, так что информация попадет куда надо. – Терри сделал очередную затяжку и выпустил дым уголком рта. – Ну так что, ты любишь эту девушку?
   Алекс сначала колебалась, но потом произнесла:
   – Да, люблю. И не говори мне, что это безумие, сама знаю.
   – Это безумно и опасно. Где ты собираешься встретиться с ней в следующий раз?
   – Нигде. Сегодня вечером она уезжает на фронт. Я тоже поеду на фронт с другими журналистами.
   Когда они выходили из театра, Терри положил руку на талию девушки.
   – Алекс, пожалуйста, не связывайся с этой летчицей. Вы с ней из разных миров, и ей нечего тебе предложить, поверь мне. Это ничем хорошим не кончится. У тебя не получится уйти с ней в закат.

   Глава 23
Июль 1943 г.

   Терри пробыл в Москве совсем недолго, и его приезд быстро забылся вместе с его советом по поводу Насти. К тому же летчица все равно была где-то далеко. Алекс оставалось лишь вспоминать и надеяться на встречу. Она ждала, но не забывала про работу.
   Каждый день Алекс общалась с другими репортерами в поисках зацепок и новостей от Отдела печати. Но Красная армия потерпела ряд поражений, взяла Курск и сдала его снова, так что Кремль объявил временный запрет на присутствие иностранных журналистов на фронте. Теперь на поле боя допускались лишь советские военные корреспонденты, и их репортажи печатались в «Красной звезде».
   – Ну и пусть, – приободрил девушку Генри Шапиро за их обычным завтраком из яичного порошка. – Зато нам разрешено писать про гражданские дела, и я уже получил разрешение сделать репортаж про новый советский танк Т-34. Хотите поехать со мной? Путь неблизкий: предстоит долгая поездка на поезде на Уральский танковый завод в Нижнем Тагиле.
   – Уж лучше туда, чем сидеть здесь и переделывать пропагандистские новости Совинформбюро. Я подам заявку сегодня же.
* * *
   Огромная производственная территория 183-го Уральского танкового завода была настоящим подарком для фотожурналиста. Обстановка в здешнем цеху, как и на авиазаводе, который Алекс довелось посетить прежде, была адской, но снимки получались эффектными, что и говорить. Рабочие – в основном, тоже женщины, явно недоедавшие – трудились по двадцать четыре часа в оглушительном шуме, не подозревая о своей фотогеничности.
   – Это просто невероятно! – прокричал Генри, стараясь, чтобы его было слышно сквозь стоявший грохот. – Могу поспорить, что металла, который проходит через этот завод, хватит, чтобы построить целый город на Среднем Западе.
   Алекс кивнула, стараясь неглубоко вдыхать цеховой воздух, пропахший топливом, горячей сталью и едким потом.

+1

10

Пока Генри беседовал с мастером, журналистка прошлась вдоль конвейерной линии, снимая покрытых сажей женщин. Сфотографировав все этапы сборки, Алекс вышла на улицу и сделала с дальнего расстояния снимки готовых танков, тысячи которых выстроились на поле перед заводом в ожидании транспортировки на фронт. От их вида веяло мощью. «Мы прочные, стальные, нас много, мы непобедимы», – такая подпись просилась под этими снимками.
   На второй день к американке подошел местный комиссар. Узнав, что журналистка говорит по-русски, он стал вещать ей о создании и разработке Т-34, патриотизме рабочих и высокой производительности на государственных заводах под руководством Сталина. Алекс выразила подобающий восторг и вежливо пообещала поведать об этом Западу, сопроводив рассказ фотографиями.
   Когда она вернулась к Генри, выяснилось, что у того хорошая новость.
   – Я договорился о поездке в Курск. Человек, возглавляющий транспортировку партии Т-34, пригласил нас поехать на поезде на фронт. Я сказал, что мы с радостью принимаем это предложение. У нас будет новая возможность сделать отличные снимки.
   – Отличная работа, Генри, ты настоящий профессионал.
   Поезд отправился в путь на следующий день на рассвете. Алекс и Генри устроились в пассажирском вагоне с офицерами и медиками. Стоял ясный летний день, прекрасный для того, чтобы фотографировать, и когда поезд делал поворот по широкой дуге, Алекс могла снять практически все из сотни вагонов-платформ. На каждой из них стояло по два танка, в каждом из которых днем и ночью находилось по три человека.
   Когда поезд прибыл на вокзал в Курске, Алекс с Генри наблюдали, как танки с грохотом съезжают с платформ один за другим, без перерыва.
   – Стоит присмотреться, как понимаешь, до чего же они уродливы, – заметил Генри, пока Алекс делала снимки. – Большущие неуклюжие стальные жуки, которыми заполнена вся местность вокруг Курска. Уже целый месяц советские и немецкие танки пытаются уничтожить друг друга.
   – Танковая чума, – добавила Алекс, снимая последний кадр. – В любом случае, я уже достаточно увидела. А вы?
   – Согласен. Мы можем вернуться в Москву на поезде с ранеными. Я уже соскучился по горячей ванне, хорошей еде и женской ласке.
   Алекс озадаченно посмотрела на Шапиро, они как раз переходили пути, направляясь к составу с нарисованными на вагонах белыми крестами.
   – Я имел в виду свою жену. В конечном итоге, меня держит здесь любовь русской женщины.
   Меня тоже, подумала Алекс.
   Они нашли свободные места в поезде, но до отправления пришлось ждать несколько часов, пока казавшаяся бесконечной череда машин «скорой помощи» подвозила раненых к составу.
   – Им еще повезло, – пробормотал Генри.
   Поезд тронулся в путь ранним вечером; они ехали по Уралу. Алекс смотрела на неровный рельеф местности за окном, вспоминая под стук колес свою поездку из Архангельска в Москву. Тогда она еще была чистенькая, по ней не ползали вши, и у нее не было ни малейшего представления о войне. Как же изменилась ее жизнь с тех пор.
   Девушка почти задремала, но тут в вагон зашел какой-то человек и стал раздавать «Красную звезду». Заголовки клеймили слабеющих духом немцев и уверенно предрекали победу советских войск под Курском. Чувствуя себя уставшей и грязной, ощущая привкус машинной смазки во рту, Алекс пролистала первые страницы газеты. О потерях не сообщалось, но о раненых говорилось, что «героев Родины везут в госпитали для оказания помощи».
   На второй странице были более интересные новости. Советская авиация, завоевывавшая превосходство в воздушном пространстве, одержала несколько побед в боях с противником. В газете сообщалось, сколько самолетов сбили самые известные советские пилоты – народные любимцы. Алекс отыскала глазами фамилию Дьяченко: одиннадцать самолетов, сбитых лично, и три – совместно. Интересно, это только она одна во всем Советском Союзе дрожит при мысли об этом, подумала Алекс.
* * *
   Хорошенько отмывшись в своей ванной в «Метрополе», журналистка стала проявлять пленку. Джордж наверняка будет в восторге от истории о Т-34, собранном советскими женщинами. Танки излучали поразительную мощь, но Генри прав: это были уродливые машины, сминавшие и сжигавшие все на своем пути. Пожалуй, теперь ей нужно заняться чем-нибудь менее жутким, решила Алекс. Но чем? Надо обсудить это с Генри и другими репортерами за ужином.
   Когда Алекс проходила мимо стола администратора, направляясь в обеденный зал, то узнала, что ее ждет маленький треугольник из коричневой бумаги – полевая почта. Девушка сунула письмо в карман, растягивая удовольствие, и вернулась в свой номер, чтобы его прочесть.

   Дорогая мисс Престон, или, быть может, я могу звать Вас «товарищ»? Я рада узнать, что Вы в Москве и рассказываете всему миру о нашей борьбе с фашистами. Мы по-прежнему сражаемся за Родину, вдохновленные победой в Сталинграде, а также силой духа наших товарищей и вождей.
   После завершения своего текущего задания, возможно, я присоединюсь к своим старым друзьям и снова буду летать на самолетах, которые мы обе так любим, так что, может,мы снова встретимся на другом аэродроме. Я с радостью отправлюсь туда, куда мне прикажут в нашей общей борьбе.
   Как всегда, я с теплотой думаю о Вас и желаю, чтобы Вы подольше задержались в России.

   Простое проявление патриотизма, преувеличенное, но в то же время искреннее – такое пройдет через любого дотошного цензора. Алекс также обратила внимание на фразу насчет «самолетов, которые мы обе так любим». Эту иронию никто не заметит, кроме нее. Настя ненавидела старые У-2 и стала бы отбиваться руками и ногами, если бы ее заставили летать на них снова.
   Алекс хихикнула. Теперь она знала, чем она займется, – материалом о Ночных ведьмах.

   Глава 24

   Если в полк под командованием майора Казар – явно не без помощи генерала Осипенко – Алекс попала моментально, то чтобы попасть в полк ночных бомбардировщиков пришлось пройти медленную иерархическую цепочку. Сначала журналистка обсудила свою идею с Джорджем Манковицем. Затем отправила заявку в Отдел печати. Потом девушке пришлось ждать еще три недели, пока Народный комиссариат обороны перешлет ее просьбу в авиационную дивизию ночных бомбардировщиков, а там уже – непосредственно майору Бершанской.
   В результате в 588-м полку Алекс оказалась уже в октябре. Полк был переброшен в Володарку под Киевом. Сменив несколько поездов и грузовиков журналистка, наконец, оказалась на авиабазе. Когда Алекс вылезла из грузовика, ее встретила незнакомая девушка-летчица и проводила к землянке, которая почти ничем не отличалась от тех, что американка видела в Ставрополе. Похоже, эти жилища в принципе все на одно лицо.
   – Как вас кормят? – поинтересовалась Алекс у летчицы.
   – Довольно неплохо. Старожилы говорят, что гораздо лучше, чем прежде. Меньше каши и больше американской тушенки. Но мыши добираются до всего, что не в жестянках.
   – Вишнева, ты, кажется, на дежурстве. – На пороге землянки появилась Ева Бершанская.
   – Да, товарищ майор. Я как раз убегала. – Отдав честь, девушка проскользнула мимо командира и ушла.
   – Рада вас видеть, мисс Престон. Прогуляемся? – предложила Бершанская.
   – Да, конечно. – Алекс бросила вещмешок на ближайшую свободную койку и вышла из землянки вслед за майором. Бершанская выглядела более уставшей, чем при последней их встрече, ее форма была помятой.
   Алекс чувствовала теплоту и уважение по отношению к немногословному командиру. Ходили слухи, что Бершанская никогда не рвалась на командирскую должность и поначалу отказалась, прося, чтобы ей просто позволили летать, но Марина Раскова, способная убедить самого Иосифа Сталина, уломала и ее. Бершанская направилась к летному полю, Алекс пристроилась рядом.
   – Вы по-прежнему летаете на У-2?
   – К несчастью, да. – Они вышли на поле и зашагали мимо самолетов. В большинстве случаев капоты двигателей были открыты, и внутри копались механики.
   – Я горжусь своими женщинами, – объявила Бершанская. – Уже больше десятка из них получили звание Героя Советского Союза. Они как сестры друг другу, а иногда даже больше, гораздо больше. Наши души немного мертвеют с гибелью каждой из них. Мы оплакиваем их, но на следующую ночь возвращаемся к работе. А теперь скажите мне правду: зачем вы здесь? Ничего нового вы у нас не сфотографируете.
   Алекс на мгновение задумалась. Ей не хотелось врать этой женщине.
   – Я уже сфотографировала все, что можно, на фронте, на заводах и железнодорожных станциях, но это были незнакомые мне люди. В то же время девушки, с которыми я познакомилась в 588-м полку и которые стали мне небезразличны, гибнут одна за другой. Осталась одна Настя Дьяченко, и она намекнула мне, что может снова вернуться в ночные бомбардировщики. Для нас обеих война началась в этом полку, и мне кажется, я привязалась к нему, как и она.
   Бершанская пошла вперед.
   – Итак, вы вернулись из-за Насти. Я не удивлена. Ее любят многие – и мужчины, и женщины. Но она близка лишь с немногими. Если она подпустила вас ближе, вам очень повезло.
   Алекс расслабилась от откровенных слов майора.
   – Я знаю, что мне повезло. Но я волнуюсь. Я не получала от нее вестей уже несколько недель.
   Бершанская остановилась и повернулась прямо к журналистке.
   – Боюсь, у меня нет для вас хороших новостей. Остальные летчицы еще не знают об этом, но командир 586-го полка вчера сообщил мне, что Настя пропала в ходе боя.
   У Алекс сжалась грудь.
   – Пропала? Что это значит? Ее подбили?
   – Это значит ровно то, что я сказала. Другой пилот видел, как она влетела в облако, но потом уже больше не появилась. Она находилась над спорной территорией, на ее поиски выслан отряд. Если она или ее самолет не будут найдены в течение следующих дней, Дьяченко будет официально признана без вести пропавшей и эта новость будет обнародована.
   – А если ее самолет не найдут?
   – Тогда ее будут подозревать в дезертирстве.* * *
   Журналистку терзала неизвестность.
   Шли недели – новостей об Насте все не было. От подозрений в дезертирстве Алекс становилось тошно, но вместе с тем это давало ей надежду. Пока Настю не нашли, оставался шанс, что она все-таки не погибла.
   Девушки из 588-го полка объединились вокруг Алекс, словно сестры в ожидании вестей о родном человеке. Когда ночных бомбардировщиков перебросили на Белорусский фронт, журналистка поехала с ними, хотя для этого у нее оставался лишь крошечный предлог: ее статус иностранного корреспондента. Теперь она пользовалась лишь одной камерой, снимая женские лица. Когда все вокруг потеряли надежду, она продолжала ждать новостей, чувствуя – или грезив – что Настя жива и где-то близко.
   Чтобы занять время, Алекс помогала оружейникам. Когда она поднимала стокилограммовую бомбу с тележки и перекладывала ее на держатели под крыльями самолета, то ее тело кричало от боли, а мучительные мысли – вариантов было два, и оба ужасны: либо Настя мертва, либо попала в руки врага – переставали крутиться у нее в голове.
   Как-то в ноябре, после завершения ночных вылетов, когда Алекс, пошатываясь, побрела к землянке, майор Бершанская приказала всем собраться на летном поле.
   – Мне только что позвонили из штаба, и мой печальный долг сообщить вам, что в ходе поисковой операции, проведенной 586-м полком, был найден самолет лейтенанта Дьяченко. Он разбился на территории, которая в тот момент переходила то к нам, то к немцам, но сейчас отвоевана Красной армией.
   Ропот недоверия прокатился по кругу собравшихся женщин.
   – А что с Настей? – наконец, воскликнул кто-то.
   Майор стиснула руки, опустив их как сельская учительница, словно в попытке сдержать эмоции.
   – Рядом с самолетом найдено тело женщины. Оно сильно обгорело, и опознать его нельзя, но было решено, что это лейтенант Дьяченко.
   – Нет! – раздался чей-то крик, и голоса еще десятка женщин вторили ему в отчаянии.
   – Я разделяю ваше горе от потери друга и товарища. Нападая на врага в следующий раз, мы будем помнить о ней, как и о товарищах Будановой и Беляевой, а также обо всех, кто пал в бою. На этом все, товарищи. Разойтись.
   Алекс стояла как вкопанная, не в состоянии уложить эту новость в голове, словно Бершанская говорила на каком-то непонятном языке. Затем словно контуженая, журналистка поплелась за остальными в землянку.

   Глава 25

   Софья Кович, прикрыв глаза рукой, наблюдала, как в небе над ней разворачивается воздушный бой. Несколько дней назад Красная армия отбросила противника, но в воздухе фрицы пока держали позиции и отвоевали себе леса, простиравшиеся перед девушкой. Софья была дочерью Сидора Ковича, командира хорошо вооруженного партизанского отряда. Девушка была уверена, что победа немцев – это лишь временное явление и советские войска вскоре вытеснят их снова.
   Партизаны под руководством ее отца отчитывались перед красноармейскими командирами, но свои действия планировали самостоятельно. Большинство носили форму Красной армии, как и Софья. Вдобавок ей выдали боевой пистолет – явный знак доверия. Ей не хватало лишь сапог, но Софья надеялась снять их с первого попавшегося ей мертвого фрица.
   Склонив голову вбок, девушка наблюдала, как шесть Юнкерсов Ju-88 ведут бой с эскадрильей Яков. Самолеты то ныряли вниз, то взмывали вверх, выполняя смертельные пируэты. Один Юнкерс взорвался, следом за ним – второй. Радостная Софья выбросила в воздух руку.
   Но тут, к ее ужасу, в воздухе появились четыре Мессершмитта и сразу подбили один Як. Теперь численное превосходство было на стороне немцев, и советские самолеты улетели прочь. Софья видела, как подбитый Як падал по плавной кривой куда-то в лес впереди нее.
   Может ли она помочь, или уже слишком поздно? Девушка рванула туда, откуда шел дым, и наткнулась на упавший Як. Одно крыло самолета было сломано, он лежал на боку на небольшой полянке. Софья подбежала к открытой кабине, но пилота не обнаружила. Может, он прыгнул с парашютом? Или его выбросило из кабины? «Где вы?» – крикнула девушка.Странно. К фюзеляжу подбирались языки пламени, и Софья отошла от самолета.
   Раздались голоса и девушка обернулась. Позади нее стояли четыре немца с винтовками наперевес. Прекрасно зная, что ждет попавших в плен партизан, Софья вытащила пистолет и выстрелила в них, но в тот же миг пули пронзили ее грудь.* * *
   Беспомощная Настя лежала в кустах. Она слышала, как кричит какая-то девушка. Летчица попыталась ответить, но у нее вырвался лишь слабый стон. Спустя несколько мгновений она услышала перестрелку.
   Голова у Насти раскалывалась от боли. Перед глазами все расплывалось: она могла видеть лишь какие-то зеленые пятна над головой. Грудная клетка горела огнем от каждого вдоха, а когда девушка пыталась двигать рукой, ее пронзала жуткая боль.
   Настя не сразу поняла, что кольцо немецких солдат с винтовками, нацеленными ей в голову, сомкнулось вокруг нее. В последние секунды, пока она была в сознании, Настю мучило раскаяние, и лица тех, кого она подвела, пронеслись перед ее взором: ее матери, Кати, майора Расковой и, наконец, с невиданной горечью лицо Алекс. Затем ее снова поглотила тьма.
* * *
   Настя очнулась от невыносимой боли. Ее перебрасывало из стороны в сторону по днищу телеги, запряженной лошадью. Ее глаза по-прежнему не могли сфокусироваться, но летчица разглядела мужчину, сидевшего рядом. На коленях у него лежала винтовка. С ужасом она осознала, что попала в плен. Это был худший из ее кошмаров.
   Каждый раз, когда телегу подбрасывало, в правой руке и в груди Насти разливалась огненная боль. Вдобавок ее переполняло ощущение стыда и позора. Сам факт, что твой самолет сбили, не считался постыдным, но подразумевалось, что при этом пилот либо сумеет вернуться, либо должен с честью умереть. А она стала пешкой в руках врага.
   Раз немцы потрудились вытащить ее из леса, значит, ее будут допрашивать. А она была так слаба, ей было так больно, что Настя была уверена: она расскажет все, что угодно, лишь бы прекратить эти страдания. Какое счастье, что она знала совсем немного полезной информации.
   Пока они ехали, Настя то приходила в себя, то снова срывалась в темноту. Каждый раз пробуждаясь, она сталкивалась с той же самой адской болью и мешаниной в голове. Сложно сказать, как долго она пролежала в этой телеге. Ее мучила жажда. «Воды», – умоляла она снова и снова, но никто не обращал на нее внимания.
   Наконец, когда она уже не могла пошевелить губами, она услышала, как кто-то подошел к телеге. Ее грубо стянули за ноги и поставили на землю, где она тут же рухнула как подкошенная.
   Кто-то заорал, и Настю, подхватив под плечи, снова поставили на ноги. Она закричала от боли и двое мужчин, переговорив, положили ее на носилки и отнесли в какой-то грузовик. «Воды», – снова попросила летчица, но они уже ушли.
   Настя лежала, у нее хватало сил лишь на то, чтобы дышать. Пожалуй, лучше бы она умерла. По крайней мере, немцы не смогли бы ее использовать. Но перед ней, наконец, возникли две фигуры.
   – Он хочет знать, кто ты, – сказал один из них на прекрасном русском без какого-либо акцента. – Скажешь, и мы дадим тебе воды.
   Мы?Неужели на стороне немцев были русские? Насте едва удавалось оставаться в сознании, претерпевая боль и жажду, но у нее хватило сил на гнев. При попадании в плен советским военнослужащим разрешалось называть свое имя, звание и род войск, но Настя не собиралась говорить даже этого.
   Ее имя мелькало в газетах, она была известной летчицей. Какая удача будет для немцев захватить ее в плен. Она должна солгать.
   – Александра Петрова, – кое-как произнесла летчица потрескавшимися губами.
   – Какой полк?
   – Воды.
   Кто-то ткнул ее в ногу и заорал по-немецки.
   – Девятый гвардейский, – Настя едва смогла произнести эти два слова – горло у нее нещадно горело. Это тоже была неправда. Она понятия не имела, где сейчас сражается 9-й гвардейский полк. Пусть подавятся бесполезными сведениями.
   Внезапно к ее губам поднесли кружку с водой. Ей наклонили голову, чтобы она смогла достать, и Настя стала отчаянно глотать воду.
   – Кто твой командир?
   – Майор Смердяков. – Очередная ложь, хотя уже чуть более безрассудная. Удивительно, как вода укрепила ее дух.
   – Смердяков? Никогда о таком не слышал.
   – Его недавно повысили до этой должности, – продолжила Настя. А если бы этот идиот читал Достоевского, то узнал бы эту фамилию из «Братьев Карамазовых».
   – Пока хватит.
   Немец ушел, но русский остался.
   – Глупая баба! Зачем рискуешь жизнью ради Сталина?
   Теперь Настя поняла, что это был за человек. Лично она его, разумеется, не знала, но по его аргументу догадалась, что он из армии Власова. Власовцы разбрасывали листовки, агитируя советских граждан восстать против Сталина.
   Летчица не стала отвечать. Дело в принципе было в другом: она сражалась за Родину, и ее борьба не имела никакого отношения к Сталину, хотя его грубоватое лицо красовалось в каждом военном кабинете.
   – Что ж, ладно, наслаждайся своими мучениями. Сама виновата. – Он повернулся и спрыгнул с грузовика.
   Крошечная надежда, которая затеплилась у Насти, когда она услышала русскую речь, испарилась. Ей придется выкручиваться самой. Для начала нужно оценить ранения. Собравшись с силами, летчица провела левой рукой по правой: похоже, у нее было сломано предплечье, да и кисть была повреждена, судя по болезненной припухлости. Ощупав правое плечо, Настя поняла причину столь сильной боли. Правый рукав ее летной формы сгорел, кожа на плече покрылась волдырями, кое-где виднелось мясо. Ее лицо не пострадало от огня лишь благодаря летному шлему.
   Как ее выбросило из кабины? В порядке ли ее ноги? Настя подвигала пальцами на ногах и приподняла ноги. Слава богу, переломов не было, лишь боль и шок.
   Девушка похлопала себя по животу. Так, здесь тоже все нормально, лишь между ног было влажно и слабо пахло мочой – видимо, ее собственной, но сейчас это беспокоило ее меньше всего. Если ее станут пытать, она не сдастся, хотя, может, пришел ее черед последовать за Катей и остальными, кто пал в войне.
   Как странно, подумалось Насте: полная беспомощность обернулась своего рода свободой, особенно когда уже не боишься смерти. Прямо сейчас она не боялась. Ее печалило лишь то, что мать будет горевать по ней. И Алекс.
   Грузовик тронулся с места, а Настя снова отключалась и приходила в себя, пока спустя несколько часов она не вынырнула из серого полузабытья от звука открывающегося борта. В грузовик забрался какой-то мужчина.
   – Вы пилот?
   – Да, меня зовут Александра Петрова. – Настя испытала легкое удовольствие от повторения этой лжи.
   – Что ж, Александра Петрова, я Петр Степанов. Я тоже пленный, но вдобавок врач. Немцы разрешили мне вас осмотреть. – Он махнул другому человеку, и вместе они вытащили из грузовика носилки, на которых лежала Настя.
   Пока ее несли по тропинке к лагерю, летчица оглядывалась по сторонам. Лагерь представлял собой голое поле, со всех сторон обнесенное колючей проволокой. За ограждением тысячи людей лежали или сидели на земле.
   Степанов, державший носилки со стороны ног Насти, посмотрел на девушку.
   – Вам повезло. Я мало что могу сделать с вашими ранениями, но для немцев пилот-женщина в новинку – они разрешили положить вас под навес в медчасти. Мне нечем вас лечить, но вы хотя бы будете укрыты от дождя.
   – Ага, – пробормотала Настя. Ее сломанная рука пульсировала от боли, у нее начался жар. Мысль о том, чтобы полежать под прохладным дождем, была не так уж плоха.
   Медчасть представляла собой такой же участок поля, просто под навесом. На земле лежали раненые, кто-то стонал, другие были без сознания. Судя по отвратительному запаху, кто-то страдал дизентерией.
   Носилки поставили в углу, и Настю переложили на землю. Она снова закричала от боли и тяжело задышала.
   – Пожалуйста, можно мне воды?
   – Вот еще одно преимущество пребывания в этой части лагеря, – заметил Степанов, вставая. – Лишней еды, конечно, нет, зато воды – предостаточно.
   Он вернулся к летчице с кружкой воды и поднес ее ко рту Насти. Холодная вода сразу принесла девушке облегчение. Степанов все еще сидел на коленях рядом с летчицей, когда под навес зашел немецкий офицер. Он постучал по своей ноге дубинкой и что-то сказал по-немецки. Должно быть, нечто остроумное, потому что сам фыркнул от смеха.
   – Он спросил, как вы потеряли свой самолет, – перевел Степанов.
   Настя решила, что немец не ждет ответа на этот вопрос.
   Тем не менее, офицер продолжил в той же шутливой манере. Девушка разобрала лишь слово «советский».
   – Он говорит, неужели советская авиация в таком отчаянном положении, что использует даже женщин.
   Похоже, офицер скорее демонстрировал свое остроумие, нежели выпытывал у нее информацию. Что ей сказать на это? Глупо отвечать такой же шпилькой, но Настя не смогла заставить себя лебезить.
   – Каждый русский сражается за Родину, – сказала она, и врач повторил это по-немецки.
   Офицер что-то ответил, и по выражению его лица Настя поняла, что он ее передразнивает. Потом, к ее ужасу, немец позвал другого офицера, у которого оказался маленький фотоаппарат. Мужчина навел фотоаппарат на Настю и сделал снимок.
   – Он сказал, что вообще-то должен убивать женщин в форме, но вы здесь единственная женщина-пилот, и ему захотелось показать вашу фотографию жене, – объяснил Степанов. – А еще он хочет знать, сколько вам лет.
   Настя сочла, что, если в этом случае она не соврет, вреда не будет.
   – Двадцать один.
   – Двадцать один! – воскликнул немец. – И уже пилот!
   – Я начала летать, когда мне было шестнадцать, – похвасталась Настя, о чем тут же пожалела. Она позволила немцу вовлечь себя в разговор и сказала ему больше, чем нужно.
   Но офицер лишь покачал головой, не поверив, и ушел, забрав приятеля с фотоаппаратом.
   – Петр! – взмолилась Настя, когда немцы ушли. – Как я выгляжу?
   – Если вы беспокоитесь, что плохо вышли на фото, то вынужден вам сказать, что так и есть. Вы вся в грязи, у вас опухло лицо, а под глазами черные круги. Я уверен, что выочень симпатичная девушка, но прямо сейчас вас бы даже родная мать не узнала.
   Настя вздохнула с облегчением. Если этот снимок каким-то образом попал бы в Россию, по крайней мере, ее не узнают.
   – А теперь вы должны позволить мне осмотреть и вымыть вас. У нас лишь холодная вода, и нет мыла, но все равно здесь лучше, чем просто в поле.
   Петр помог Насте приподняться, но девушка вскрикнула.
   – Моя рука! Мне кажется, у меня перелом.
   – Так, сначала проверим руку. Давайте снимем вашу летную куртку.
   Настя отпрянула.
   – Не волнуйтесь, я уважаю вашу скромность. Но мне необходимо проверить, какие кости сломаны. Вам не нужно бояться врача.
   – Нет, дело в том… – Настя не успела договорить, как Степанов, расстегнув ее куртку, увидел медали на гимнастерке.
   – Вот это да! Похоже, вы не просто пилот, а очень хороший пилот. – Петр наклонился, чтобы рассмотреть награды. – Медаль за храбрость, за спецзадание, прыжки с парашютом и… за оборону Сталинграда. – Врач отодвинулся, впервые пристально рассматривая девушку, а затем вытер ей щеки мокрой тряпкой.
   – Белокурые волосы, голубые глаза, – пробормотал он. – Защитница Сталинграда. Я знаю, кто вы!
   Настя подняла левую руку и оттолкнула Степанова.
   – Пожалуйста, тише! Нельзя им про это рассказывать, они меня используют, и я никогда не смогу вернуться.
   – Разве те, кто захватили вас в плен, не нашли при вас документов?
   – Я не беру с собой в полет никакие документы. Мои товарищи поймут, что я разбилась, по моему самолету. Но я не хочу, чтобы немцы знали, кто я.
   Степанов кивнул.
   – Понимаю. Но ваши медали – от них придется избавиться.
   – Да, конечно. – Настя с трудом помогла врачу снять с себя куртку и тунику. Вынимать сломанную руку из рукава было настоящей пыткой.
   Петр промыл Настино обожженное плечо холодной водой.
   – Это нужно чем-то замотать, пока не заживет.
   – Может, моим шарфом? – Левой рукой Настя сняла с себя синий шарф в горошек.
   – Пойдет. Сначала сполосну его в воде. Он хотя бы чище, чем ваша форма.
   Когда шарф высох, Степанов замотал им Настино плечо. Еще он набрал тряпок, чтобы перевязать ее грудную клетку, правое предплечье и кисть. Рука продолжала ужасно болеть, но, по крайней мере, теперь Настя не дергалась от боли при каждом движении.
   – У меня была дочь примерно вашего возраста. Она была медсестрой и помогала мне. Ее убили, а меня взяли в плен.
   – Мне очень жаль. Ей повезло, что у нее был такой отец, как вы.
* * *
   Рассказы о том, как русских военнопленных пытают в лагерях, оказались в чем-то правдивыми, а где-то – преувеличенными. Охранники иногда пинали Настю, проходя мимо, но в остальном чаще всего не обращали на летчицу внимания. Девушку допрашивал лишь офицер, который ее сфотографировал.
   Настя то вела себя нормально, то дразнила его. Ей было легко соединять правду и вымысел, рассказывая ему лишь чуть больше того, что немцы уже и так знали: что численность советской авиации растет день от дня, что советские пилоты утвердили свое превосходство в воздушном пространстве над Россией, а теперь уже и в небе над Украиной. Настя сообщила немцу координаты давно заброшенных авиабаз. Координаты были настоящие – и офицер верил ей.
   – Как жаль, что такая симпатичная девушка губит свою жизнь, – подытожил немец. – Моей дочери всего десять лет, она дома, в безопасности и ходит в школу. Представить не могу, как какой-то отец может отпустить свою дочь на войну. Но, видимо, ваш отец любил Сталина больше своей семьи.
   Настя только собиралась заговорить, но передумала. Как объяснить этому самодовольному нацисту, что ее отец вовсе не любил Сталина, а поплатился жизнью за то, что выступал против вождя? Долг, патриотизм, преданность родным – все перемешалось у нее в голове, и Настя почувствовала облегчение, когда немец ушел.
   Переломы ребер и руки, которые, как заверил ее врач, оказались «чистыми», похоже, постепенно заживали сами по себе. Главной Настиной пыткой был голод. Вокруг нее умирали люди, но пленные покрепче приносили ей кусочки своего скудного хлебного рациона благодаря ее особому статусу женщины-пилота.
   Степанов стал Настиным ангелом-хранителем, особенно в самом начале, когда девушка была совсем беспомощной. В первые несколько дней Петр, настоящий джентльмен, даже помогал ей добираться до туалетной ямы и, отвернувшись, дожидался, пока она справит нужду, неловко расстегнув брюки одной рукой.
   Наступил сентябрь. Настя была слаба от голода, но теперь она уже могла сделать глубокий вдох без боли и пользоваться обеими руками. Кости срослись, однако летчица не спешила снимать повязки, потому что они ее согревали.
   Тот немецкий офицер приходил еще пару раз: видимо, удовлетворял свое любопытство. Каждый раз немец хмыкал, не одобряя само Настино существование, и сравнивал летчицу со своей дочерью, которая не подвергалась опасности. Перед глазами у Насти был пример двух мужчин, Степанова и этого немца. Решить, кто из них был хорошим отцом, оказалось непростой задачей. Тот, кто взял дочь с собой на войну и потерял ее, или тот, кто укрыл своего ребенка дома, но при этом убивал других дочерей? И как быть с ее собственным отцом, который вообще поступил иначе?
   С приходом октября над лагерем стали чаще пролетать советские самолеты. Это явно говорило о продвижении советских войск. Скоро их освободят.
   Но однажды рано утром под навес зашел один из лагерных офицеров.
   – Всем быстро встать. Лагерь переносится на запад.
   С помощью Степанова Настя поднялась на ноги и встала в шеренгу вместе с другими пленными. Что же будет с теми, кто не сможет идти?
   Ответ на этот вопрос стал ясен сразу: по рядам лежавших на земле беспомощных людей пошел охранник с пистолетом. «Вставай!» – говорил он каждому, и, если человек не мог встать или был без сознания, тот стрелял ему в голову.
   Петр пришел в ярость.
   – Вы не можете так поступать! Они такие же солдаты, как вы! – вскричал врач и попытался убрать пистолет от головы похожего на скелет мужчины, скрючившегося на земле. Без единого слова охранник, развернувшись, выстрелил Степанову в грудь, а затем, повернувшись обратно, пристрелил пленного.
   Настя хотела броситься к врачу, но ее схватил за руку немецкий офицер, удержав на месте.
   – Не сопротивляйся, если хочешь уцелеть, – сказал он и толкнул ее обратно в шеренгу.
   Настя услышала несколько сотен выстрелов и каждый раз съеживалась. Но она, спотыкаясь, побрела в широкой колонне пленных на запад по сожженной украинской земле.
   Ее ватная летная куртка была рассчитана на полеты в открытой кабине, и благодаря этому Насте было теплее, чем пленным в простой форме. В то же время для русской зимы эта куртка не годилась.
   Весь день они плелись вперед, а ночью падали вповалку. Тех, кто не мог встать на утро, пристреливали на месте. Настя потеряла счет дням. Но когда они проходили по какому-то городу, один из мужчин рядом с ней сказал: «Я знаю это место. Это Винница».
   После этих слов пошел снег.

   Глава 26

   Прошла неделя после того, как было объявлено о гибели Насти, затем другая. Алекс не могла объяснить даже себе, почему она не уезжает. Наверное, она лишилась последних сил; ее словно парализовало, как человека, потерявшего смысл жизни. Кроме того, она чувствовала Настю в этих женщинах, которые были для летчицы семьей, и сама пока не могла от них оторваться.
   В ноябре, когда дожди сменились снегопадом, Алекс все же задумалась о возвращении в Нью-Йорк, где было центральное отопление, хорошая еда, а также возможность уединиться. Но, представив, как она вернется в свою квартиру на 112-й улице, Алекс не ощутила энтузиазма. У нее не было даже кошки.
   Инна тоже перевелась обратно к ночным бомбардировщицам, и порой они вместе сидели в землянке рядом с приспособленной под печку бочкой из-под топлива, как осиротевшие сестры. Но во время вылетов, продолжавшихся всю ночь, женщин охватывал дух товарищества, который Алекс так любила, и который поддерживал ее на плаву.
   Однажды ветреным декабрьским днем, когда Алекс вышла из землянки, направляясь на завтрак, ее остановила майор Бершанская.
   – Я слышала, вы умеете летать на У-2, – сказала она.
   – Летела один раз, над Сталинградом. Это был не лучший день в моей жизни. Я приземлилась в сугроб.
   Бершанская сморщила нос.
   – Не слишком блестящая рекомендация, не правда ли? Но все же, есть работа, которую нужно сделать, а у нас не хватает рук.
   – Что?! Вы хотите, чтобы я вылетела с бомбами? – Алекс пришла в ужас.
   – Нет, ничего столь рискованного. Есть партизанские отряды, действующие в тылу врага, и они более или менее находятся под командованием Красной армии. Нам достался отряд Ковича – мы будем доставлять им продовольствие и боеприпасы. У нас есть и самолеты, и штурманы, и даже припасы, но не хватает пилотов. Все летчицы распределены на ночные вылеты.
   – Доставить припасы? На вражескую территорию?
   – Да, но немцев там мало. Вы просто все сбросите, даже не сажая самолет, и вернетесь на базу. В темноте это довольно безопасно. Мы дадим вам пару дней на то, чтобы вы потренировались летать на У-2. Что скажете?
   Алекс все взвесила. Она никогда не летала в темноте и понятия не имела, как приземляться без освещения. Более того, поскольку она была иностранным журналистом, подобный полет, возможно, стал бы нарушением международных законов. Безумие чистой воды.
   – Конечно, я это сделаю. Но вам придется снабдить меня летной формой. В последний раз в воздухе я чуть не замерзла до смерти.
   – Загляните ко мне в штаб после завтрака, познакомитесь со своим штурманом Валентиной. А я подыщу вам форму.* * *
   Солнце садилось за редкие деревья на горизонте, когда Алекс вышла на летное поле. Она разминала руки и ноги, проверяя, как двигается тело под толстыми ватными курткой и штанами. Сменить свои меховые ботинки на шнуровке, купленные в «Мэйси», на непромокаемые сапоги, которые выдавались советским пилотам, она не согласилась.
   В последнем свете угасающего зимнего дня журналистка опустила уши шапки-ушанки, наблюдая, как наземная команда заканчивает крепить специальные цилиндры вместо бомб под крыльями. К ней приблизилась Валентина, и они вместе пошли к биплану.
   – Я полагаю, вы знаете, куда лететь, – сказала Алекс, похлопав по фюзеляжу самолета, словно по лошадиному боку.
   – Конечно, знаю. Сейчас я вам покажу. – Валентина расстелила карту на хвостовом крыле самолета. – Мы вылетаем вот отсюда, – штурман постучала пальцем в перчатке по углу карты. – Потом в основном летим на юго-запад над Володаркой, – девушка прочертила пальцем линию по диагонали. – Зона сброса вот здесь, к востоку от Винницы. – Валентина сложила карту. – Нам не нужно приземляться, мы просто опустимся как можно ниже и сбросим контейнеры, как бомбы. Люди Ковича все заберут.
   – Вы уверены, что сможете провести нас в темноте?
   – Штурманы как раз для этого и нужны. Вдобавок я довольно хорошо знаю этот район. Вы просто ведите самолет, а я буду следить за маршрутом по карте и компасу. У нас теперь есть радио для внутренних переговоров, так что я скажу вам, когда сменить курс и сбросить груз. Когда мы будем на подлете, партизаны услышат звук двигателя и обозначат место сброса сигнальными огнями.
   – Ну что ж, как скажете. – Взволнованная и перепуганная одновременно, Алекс забралась в кабину пилота, пристегнулась и надела наушники. Позади нее Валентина проделала то же самое.
   Маленький У-2 слегка вильнул, разгоняясь на короткой взлетной полосе, но сразу взлетел и стал набирать высоту. Алекс следила за высотометром, пока они поднимались, оставляя внизу припорошенную снегом землю.
   В наушниках раздался голос Валентины:
   – Когда поднимемся на тысячу метров, возьмите курс на юго-запад. Мы полетим над Володаркой, она прямо рядом с речкой. Я буду следить за полетом по часам, но в целом вам нужно лететь над рекой на юго-запад. Это еще около ста километров до Винницы.
   Алекс повиновалась. Она сосредоточилась на том, чтобы держать самолет ровно и не опускаться. Ночь стояла ясная, и было довольно легко следовать речным руслам, где вода серебрилась от лунного света.
   – Как-то спокойно. Это потому, что немцы не могут нас засечь, или у них пушек не осталось? – спросила Алекс.
   – Я бы не стала на это рассчитывать. В этой части Украины продолжаются тяжелые бои, в том числе с использованием артиллерии. Вот почему партизанам нужны наши припасы. Но мы уже должны быть над местом сброса. Снижайтесь до пятисот метров и начинайте кружить. Мы поймем, что партизаны пришли, когда увидим огни.
   Алекс стала летать кругами, как ей велели.
   – На четыре часа, видите? – услышала она голос Валентины в наушниках. – В форме латинской буквы «L». Развернитесь и летите вдоль длинной палочки буквы, а над короткой попробуйте снизиться до ста метров.
   – До ста метров? Почему сразу не до двадцати?
   – А вы сможете? Было бы чудесно.
   – Это был сарказм.
   Алекс нацелилась на основание буквы «L», следя за высотометром. Двести метров, сто пятьдесят, сто. Но до цели еще оставалось достаточное расстояние. Алекс решилась и стала считать вслух: «Девяносто… восемьдесят… семьдесят… шестьдесят пять. Груз пошел!»
   Одной рукой журналистка дернула проволоку, чтобы сбросить контейнеры, а другой потянула ручку управления на себя. Самолет, внезапно полегчав, взмыл над деревьями.
   – Ты молодец, Алекс, отличная работа. Теперь, когда наберешь высоту, разворачивайся. Мы полетим назад над теми же речками.
   Алекс продолжала подниматься, держа курс на запад. Выровняв самолет, она высунулась из кабины.
   – А что это там, внизу? Все кругом темным-темно, а там что-то светится. Неужели они не боятся ночных бомбежек?
   – Думаю, это концентрационный лагерь в Виннице, и немцам известно, что мы не станем его бомбить, потому что там находятся наши военнопленные.
   – Лагерь для военнопленных, здесь, на Украине? Конечно, в этом есть смысл. У нас есть их военнопленные, у них – наши. Как вы думаете, можно как-то узнать, есть ли там наши пропавшие пилоты? Я хочу сказать, ведут ли немцы учет и записывают ли имена?
   – Я понимаю, о чем вы думаете. Мы все об этом уже подумали. Но она погибла, Алекс. Надо просто отпустить.
* * *
   Алекс не уезжала из полка, потому что ничего не чувствовала и пребывала в апатии. Тяжелая физическая работа и дружба помогли ей пережить горе, но теперь она должна была уехать. Она поедет в Москву, а потом, может, и домой.
   Журналистка вышла из столовой, пригнувшись от декабрьской метели, и уже собиралась пойти в свою землянку поспать, как перед ней появился какой-то человек.
   – Майор Бершанская, доброе утро.
   Вместо ответного приветствия Бершанская лишь сказала:
   – Будьте добры, пойдемте ко мне в штаб. Кое-кто хочет с вами поговорить.
   – Да, конечно. – Майор была слишком серьезна, и это был дурной знак. Тем не менее, Алекс отправилась следом за командиром полка в двухкомнатный сарай, служивший майору и штабом, и спальней.
   Их поджидали три офицера, одетые в тяжелые овчинные полушубки. Ярко-синие фуражки с темно-красными околышами выдавали в них сотрудников НКВД. У Алекс заколотилось сердце.
   Один из офицеров выступил вперед.
   – Алекс Престон?
   – Да? – тихо произнесла журналистка.
   – Пожалуйста, пройдемте с нами. – Другой мужчина слегка стиснул предплечье Алекс и повел ее к двери.
   – Могу я забрать свои вещи из землянки? Одежду и документы.
   – Мы уже забрали ваши документы, а одежда вам не понадобится, – сообщил ей офицер, и после этого Алекс сразу вывели на улицу.
   Снаружи стояла группа из шести женщин, и они – похоже, озадаченные не меньше журналистки – наблюдали, как энкавэдэшники заталкивают Алекс на заднее сиденье машины. Между прочим, американский джип, полученный по ленд-лизу, мельком подумалось Алекс, как тот, который она видела в Архангельске.
   Во время долгого пути до железнодорожной станции офицеры хранили молчание. Толку спрашивать, почему ее арестовали, не было. В отличие от Виктора, которого Алекс еще могла разговорить, эти сотрудники НКВД были похожи на роботов.
   Поездка на поезде тоже прошла в молчании, хотя мужчины курили и изредка переговаривались между собой. Американка сидела у прохода и была без наручников, но пытаться сбежать было бесполезно. Немцы их не бомбили. Алекс почти захотелось, чтобы это произошло, хотя, что бы она стала делать? Бросилась бы по снегу к лесу, чтобы умереть там от холода?
   На вокзале в Москве их ждал служебный автомобиль. Когда машина завернула за угол, Алекс узнала наводящее страх здание в конце переулка.
   Тюрьма на Лубянке.
   Штаб-квартира НКВД на самом деле располагалась в парадном дореволюционном здании, но из-за слухов о том, что происходило в его подвалах и допросных, здание было окружено аурой, излучавшей смертельную угрозу. У Алекс стиснуло грудь.
* * *
   Журналистка на собственном опыте убедилась, что сначала заключенного лучше подержать в неведении. За три дня, пока она томилась в подвальной камере, девушка чуть не сошла с ума. Она всегда рассчитывала на то, что могущественные мужчины помогут ей в случае необходимости, но что делать, если они даже не подозревали, что ей нужна помощь?
   Алекс почувствовала облегчение, и в то же время леденящий ужас, когда охранник, наконец, вывел ее из камеры. Куда ее ведут – на свободу или на допрос? Когда они прошли по коридору к темной комнате, Алекс поняла, что второе. Наводящая животный страх комната была пустой, за исключением пары стульев и лампочки на потолке, вся комната пропиталась старым потом и сигаретным дымом. Не подгибайся у нее колени от страха, Алекс, может быть, даже рассмеялась бы оттого, что обстановка слишком уж походила на декорации к фильму.
   Только вот люди, появившиеся в допросной следом, не были актерами. Журналистка узнала всех. Во-первых, безымянный мужчина, которого она иногда замечала в «Метрополе» – очевидно, замена Виктору. Затем Лаврентий Берия, глава НКВД, у которого крови на руках было не меньше, чем у самого Сталина. Затем в комнату зашел Иван Осипенко и – вот так сюрприз! – Тамара Казар. Пухлость и расслабленность генерала еще больше подчеркивали худощавость и напряженность Казар.
   Алекс чувствовала себя газелью, окруженной голодными львами.
   Первым заговорил Берия. Маленький и лысый, он щурился сквозь очки без оправы. Слегка похожий на директора школы, в то же время он имел зловещее сходство с Генрихом Гиммлером. Когда Берия шагнул к ней, зажав между пальцами какой-то листок бумаги, Алекс инстинктивно дернулась в сторону.
   – Какие отношения связывали вас с пилотом Настей Дьяченко? – спросил Берия.
   Этого вопроса Алекс страшилась больше всего. Стараясь успокоиться, она ответила:
   – Мы с ней сдружились, когда она узнала, что я тоже была пилотом, хотя я с ней почти не виделась после того, как ее перевели из ночных бомбардировщиков.
   – Я полагаю, вы имеете в виду 588-й полк. Что вы там делали?
   – Да, 588-й. Я фотографировала летчиц для журнала, в котором работаю. – Голос Алекс звучал сдавленно и резко. Покажутся ли ее слова ложью? – С разрешения Сталина, – добавила девушка.
   На Берию это не произвело никакого впечатления.
   – Дьяченко снабжала вас военными сведениями?
   – Нет. Она лишь вкратце рассказала, как пилотировать У-2, чтобы я смогла полететь на этом самолете в случае необходимости. Именно это мне и пришлось сделать в Сталинграде. Когда пилота Катерину Буданову тяжело ранили, я сама долетела обратно до базы. – Упоминание Сталинграда должно было помочь.
   Но невозмутимый Берия сунул под нос девушке листок и спросил:
   – Узнаете?

+1

11

Обычно на такой бумаге Настя писала письма своей матери. Алекс стала читать – девушку обуял такой страх, что ее затошнило.

   Моя дорогая Алекс,
   я не переставая думаю о нашей последней встрече, удивляясь, как же все с тех пор для меня изменилось. Ты так уверена в себе, благодаря тебе я нашла в себе смелость заглянуть за пределы границ и представить, как все могло бы у нас быть. Я люблю свою Родину, но теперь я могу представить себе жизнь, не зависимую от наших правительств и национальностей.
   Я продолжаю выполнять свой долг и очень устала, но, как обещала, я добуду ту информацию, о которой ты просила. Есть столько всего о нас, о чем ты не знаешь, мне так много нужно тебе сказать. И я ненавижу, что нам всегда приходится встречаться тайно.
   Когда война закончится…

   Письмо резко обрывалось, по всей видимости, его не дописали. Какая досада, что оно оказалось в грязных руках НКВД.
   – Я впервые вижу это письмо.
   – Я спрашиваю вас не об этом. Вы его узнаете? – По сигналу Берии один из мужчин, крепкий и зверский на вид, встал рядом с ним.
   Алекс не видела причин строить из себя дурочку. Лучше всего сказать почти правду.
   – Оно адресовано мне, так что, похоже, это от Насти Дьяченко, но я это письмо никогда не видела. Где вы его взяли?
   – Мы нашли его в вещах Дьяченко, – произнес генерал Осипенко. – Что это за секретная информация, о которой она упомянула?
   – Не знаю, о чем вы говорите.
   Берия кивнул, и крепыш ударил Алекс сбоку по лицу. Девушка оглохла, в ухе у нее зазвенело. Теплая струйка потекла у нее из носа по губам. Алекс поняла, что это кровь.
   – Вам придется предложить нам кое-что получше. В этом письме говорится об обмене секретными сведениями. Также здесь присутствует подстрекательство к государственной измене. Не стоит с нами играть, мисс Престон, и думать, будто ваше гражданство вас защитит. Вы не первый американский подданный, оказавшийся в тюрьме на Лубянке.
   Как ни старалась Алекс сохранять спокойствие и тем самым не давать им повода для подозрений, она задрожала.
   – Нет никакой секретной информации. Раньше я летала на самолетах, и я просто попросила ее узнать, можно ли мне будет полетать на Яке. Она обещала все выяснить. А в остальном – я просто фотограф. Я отправляла все свои снимки вашим цензорам, и никогда не склоняла Настю Дьяченко к чему бы то ни было.
   Голова Алекс дернулась в сторону от второго удара. Ей разбили губу – кровь попала на рубашку.
   – Уверяю вас, у нас есть куда более неприятные способы разговорить человека, нежели просто избить его. – Берия снял очки и протер их носовым платком.
   Алекс слизала кровь со своих губ.
   – Я не понимаю, чего вы от меня хотите. У меня нет никаких секретных сведений, только интерес к полетам на самолетах. Клянусь.
   Третий удар опрокинул Алекс вместе со стулом. Она ударилась головой о бетонный пол. Несколько секунд она была без сознания. Очнувшись, девушка обнаружила, что по-прежнему лежит на полу, а в голове у нее сильно шумит.
   – Отведите ее обратно в камеру. Дадим ей ночь на раздумья. – С этими словами Берия вышел из допросной.* * *
   Алекс лежала, сжавшись в комок, на полу в камере. Что она могла сказать, чтобы выбраться из застенков Лубянки? Признай она, что это было всего-навсего любовное письмо, спасло бы это ее? Но ей была известна кремлевская паранойя. Для НКВД их с Настей любовь – если они в принципе потрудятся назвать это любовью – стала бы дополнительным доказательством шпионажа и государственной измены с оттенком сексуального извращения. Журналистка чуть не зарыдала от отчаяния.
   Предупреждение Терри всплывало у нее в памяти и мучило ее.Это ничем хорошим не кончится; у тебя не получится уйти с ней в закат.Вместо этого ее жизнь закончится на полу в тюремной камере.
   Алекс снова впала в беспамятство. Девушка не поняла, как долго она так пролежала, но, судя по сильной жажде, прошло довольно много времени, прежде чем дверь камеры отворилась. Вздрогнув, Алекс зажмурилась от резкого света, который зажегся у нее над головой.
   Продолжая щуриться, журналистка попыталась сесть, опершись на стену. В камеру вошла Тамара Казар – грациозная, но словно высеченная из камня. Из-за смены положения у Алекс снова невыносимо разболелась голова, но по крайней мере она не будет беспомощно валяться у ног Казар.
   – До чего же вы все довели, а? – заговорила майор нейтральным тоном, без подчеркнутого сарказма. Эта фраза не заслуживала ответа.
   – Какая жалость. – Казар возвышалась над Алекс, сцепив руки за спиной в офицерской манере. – Я сразу поняла, что вы интеллигентная женщина, и надеялась, что мы лучше узнаем друг друга. Как по мне, так вам и надо. Не смогли устоять и стали играть с этим глупым юным созданием. А теперь посмотрите, чем все это закончилось.
   – Это глупое юное создание была одним из лучших ваших пилотов, и героически пожертвовала собой в этой войне. – Алекс было трудно говорить из-за опухших губ.
   Казар оперлась на свою здоровую ногу и тихонько постучала рукой в перчатке по другой ноге.
   – Да, она была хорошим пилотом, но насчет героической жертвы вы преувеличиваете. Как оказалось, она отнюдь не погибла.
   – О чем вы? Ее тело было обнаружено рядом с самолетом. Чего вам еще надо?
   Казар снова постучала по ноге – видимо, для пущего эффекта.
   – Был найден ее самолет, а не она. Рядом с ним действительно нашли обгоревшее тело, что и дало основание считать, что это была Дьяченко. Но… – Наклонившись, Казар приблизила свое лицо прямо к лицу американки. От нее слабо пахло алкоголем.
   – Но? – Алекс раздражали игры в кошки-мышки.
   – На той девушке были сандалии.
   Смысл этих слов дошел до Алекс не сразу. Не успела она заговорить, как Казар сама все уточнила.
   – Ни один пилот не наденет в полет сандалии, если у него есть пара хороших сапог. Это не может быть Дьяченко.
   – Значит, она жива. – Алекс едва осмелилась произнести это вслух.
   Казар пожала плечами.
   – Возможно. Впрочем, если ее взяли в плен, это не лучше.
   – Вы же ненавидели ее, так ведь? Вы ненавидели их всех за то, что они ставили под сомнение ваш авторитет.
   – За это, а также за то, что они дискредитировали меня перед моим начальством. Я столько лет потом и кровью строила свою военную карьеру, а из-за кучки испорченных девчонок все пошло прахом.
   – Что ж, вам удалось им отомстить. Вы посылали их на «особые задания», в ходе которых почти все из них погибли. Все, кроме Насти.
   – Это была идея генерала Осипенко. Не убивать же их было. Он не настолько мстителен, да и я тоже. Нужно было лишь отправлять их туда, где они не смогли бы подорвать дух полка. Большинство из них радовались славе, которую принесли им эти задания.
   – Тогда почему вы прицепились к письму? Неужели вы и впрямь думаете, что Настя Дьяченко была готова предать Родину, а я виновна в шпионаже?
   Алекс с трудом поднялась на ноги и теперь стояла лицом к лицу с майором, не желая становиться просителем.
   – Вы сказали, что я похожа на интеллигентную женщину, вы тоже. Мне кажется, вы понимаете, что это всего лишь любовное послание, ане свидетельство заговора,и вы сделали так, чтобы меня арестовали, лишь потому, что хотели отомстить. – Девушка набрала в грудь воздуха. – Вы сама женщина-офицер и наверняка знаете, как сложно подниматься наверх. Как вы можете так поступать по отношению к другой женщине?!
   Казар выпрямилась, ее тело одеревенело до предела.
   – Что ты знаешь о продвижении наверх, щенок, выросший в тепличных капиталистических условиях? Дай-ка, я расскажу тебе одну историю.
   Майор выдержала паузу.
   – Жила-была крестьянская девочка. У ее отца был небольшой кусок земли, и он продавал часть своего урожая. Из-за этого его приравняли к кулакам и убили как врага народа. Его землю конфисковали, а дом разрушили. Теперь представь эту девочку, которой пришлось жить в руинах с матерью и голодать каждый день. Ей даже не разрешалось ходить в школу. Когда же ее матери все же удалось пристроить девочку в школу, на ней висел ярлык дочери кулака. Все это продолжалось до тех пор, пока девочка не сообщилакуда надо о людях, распространяющих анти-сталинские слухи.
   Казар снова помолчала.
   – Как быстро после этого перед ней стали открываться двери – и в Комсомол, и в летную школу, куда она мечтала попасть, и в военное училище. Каждый раз всего-то требовалось написать маленький донос, упомянув несколько имен. А потом, двадцать лет спустя – представьте себе восторг этой девочки – она не только была награждена Орденом Ленина, но и стала командовать полком, создание которого одобрил сам Сталин. – Казар приблизилась к Алекс. – И тут кучка расхорохорившихся девчонок поставила под угрозу все. Что бы ты сделала на месте той девочки?
   Во время этой тирады, больше напоминавшей признание, американка не проронила ни слова.
   – Я… я не знаю, – искренне сказала она. Этот рассказ походил на историю ужасов, как ни посмотри. – Почему вы мне это рассказываете?
   – Потому что я хочу, чтобы ты знала, почему твоя жизнь закончится на Лубянке. Ты интеллигентная женщина, совершившая неверный выбор, и ты сама предопределила свою судьбу, встав на их сторону.
   – На их сторону? На сторону пилотов, погибших в Сталинграде?
   – Да, – вздохнула Казар. Ее печаль не казалась наигранной. – Все могло кончиться иначе. – Шагнув вперед, майор неожиданно поцеловала Алекс в губы. Потом она сразу развернулась и ушла. Стальная дверь камеры захлопнулась за ней с пугающей бесповоротностью.
* * *
   По ощущениям Алекс прошло примерно десять суток, хотя сказать наверняка было трудно: в ее камере не было окон. Надсмотрщик приносил ей хлеб, но девушка не понимала,сколько раз в день – один или два.
   И все это время Алекс терзали ужас и чувство вины. В голове у нее творилась полная сумятица. Она жутко боялась НКВД, опасаясь, что следующий человек, который заглянет к ней в камеру, заберет ее в допросную и станет пытать. Из-за мыслей о попавшей в плен к немцам Насте сердце Алекс разрывалось от боли. В моменты, когда ее сознание прояснялось, журналистка размышляла об общей трагедии этих двух женщин, ненавидевших друг друга. Они потеряли отцов, убитых из-за идеологии, и обе пытались смыть этот позор своим патриотизмом. Только Тамара Казар стала доносчицей. Алекс спрашивала себя, как бы она сама поступила на их месте, и не находила ответа.
   Когда Алекс почти потеряла надежду, металлическая дверь открылась, и на пороге камеры, словно рыцарь в сверкающих доспехах, возник Терри Шеридан.
   К девушке подошли два охранника, подняли ее на ноги и протолкнули мимо американца к двери. Алекс молча оглянулась на Терри, чтобы убедиться в том, что он идет за ними по коридору в комнату, где стоял стол, на котором лежали какие-то документы.
   По-прежнему не произнеся ни слова, Терри подписал бумаги, отдал несколько блоков сигарет охранникам и дождался, пока с девушки снимут наручники. Затем он повел Алекс по другому коридору к главному выходу из здания.
   – Ну как ты, старушка? – спросил Терри, ласково прикоснувшись к спине Алекс, когда они оказались на улице.
   – Бывало и лучше, – сказала журналистка, безучастно ожидая, пока Терри откроет перед ней дверцу машины. Похоже, это был служебный автомобиль Управления стратегических служб.
   Внутри машины Терри повернулся к девушке.
   – Боже мой, Алекс! Как ты до такого дошла? Разве ты не видела опасность?
   – Ты можешь опустить вступительную речь на тему «Я же тебя предупреждал» и сразу объяснить, как тебе удалось меня вытащить. Как ты вообще узнал, где я?
   – Это наша работа – знать, где находятся люди. Кроме того, НКВД не осмелились бы слишком долго держать в тюрьме иностранного журналиста. Думаю, командир того женского авиаполка начала задавать вопросы, и в конце концов обо всем узнал Госдеп. Хорошо, что ты нравишься Гарри Хопкинсу.
   – Что это значит?
   – Лишь у советника Рузвельта есть эффективный рычаг влияния на Советский Союз. Узнав о твоем аресте, он намекнул, что очередная отправка военного снаряжения по ленд-лизу может быть задержана, если президенту США станет известно, что Сталин держит взаперти американских журналистов. Это был блеф, но он сработал.
   – Другими словами, мое освобождение никак не связано с тем, что я невиновна, а объясняется лишь чистым шантажом.
   – Так устроен мир, Алекс. И если ты будешь помнить, что рассчитывать на помощь власти можно лишь один-единственный раз, ты будешь вести себя хорошо хотя бы какое-то время, я надеюсь.
   Алекс замолчала, пока они ехали по бездушным улицам Москвы, где обессиленные и измученные войной люди по-прежнему тащили за собой санки, груженые дровами.
   – Она жива, Терри. Я уверена – она жива. Тело, найденное рядом с самолетом – не ее.
   – Алекс, ради всего святого, тебе нужно забыть про эту девушку! Ты ведь чуть не погибла из-за этой одержимости.
   Но Алекс проигнорировала эти слова.
   – Если она попала в лагерь для военнопленных, я ведь могу это выяснить, да? Через Красный Крест или что-нибудь в этом роде?
   – Все не так просто. Во-первых, и немцам, и русским наплевать на военнопленных, а, во-вторых, сейчас зима. Если она попала в плен, то считай, она обречена.
   – Мне нужно это выяснить. Любым способом.
   – Что ж, забудь о том, чтобы искать ее, находясь здесь. Берия поставил условие: ты покидаешь страну. У тебя есть сорок восемь часов, при этом тебе нельзя покидать гостиницу.
   Алекс выдохнула, безропотно соглашаясь.
   – Нужно отправить телеграмму Джорджу в редакцию «Сенчери». Он придумает, что со мной делать. Я понятия не имею.
   – Не волнуйся, я с ним уже поговорил.
   – Ты поговорил с моим боссом? Как? Когда?
   – Как – не твое дело, у нас свои способы. Когда Гарри согласился тебя вытащить с Лубянки, нам пришлось придумывать, куда тебя отправить. План был такой – посадить тебя на самолет до Нью-Йорка, так что я позвонил Джорджу Манковицу. Он был шокирован. Но ты же знаешь Джорджа. Этот журнал – его детище, а ты его лучший фотограф.
   – Да-а-а? Продолжай.
   – Так вот, он спросил, согласна ли ты поехать в Великобританию, чтобы поснимать подготовку к высадке в Европе.
   – Господи, Терри! Я только из тюрьмы. Мне нужно подумать.
   – Нет, не нужно. Ты просто туда поедешь. Я сказал ему «да», так что он уже раздобыл тебе местечко в пресс-центре американской армии в Лондоне. Билеты мы тебе тоже уже купили. Москва – Тегеран – Лондон.
   Минуту ошарашенная Алекс просто сидела на месте, но мысли быстро крутились у нее в голове. В Нью-Йорке ее никто не ждал. В Лондоне, впрочем, тоже, но она хотя бы снова поработает корреспондентом. Более того, оттуда будет проще искать информацию о лагерях для военнопленных, чем из Нью-Йорка.
   – Ясно. Ну хорошо. Мне нужно помыться и забрать фотоаппараты.
   – Рад, что ты согласилась. Когда все сделаешь, я отведу тебя на ужин в посольство. Похоже, хорошая еда тебе не помешает. Да, кстати, с Новым 1944-м годом!

   Глава 27

   Настя осмотрелась на новом месте. По краям лагеря стояли несколько низких зданий для администрации и охранников, а в остальном это было почти голое поле, огороженное колючей проволокой. Большинство пленников выкапывали в земле нору, чтобы как-то укрыться от ветра.
   Но Настю по каким-то причинам отвели в полуразвалившийся сарай с крышей, но без стен – наверное, бывший хлев. Странная сентиментальность, не свойственная солдатам Вермахта. На грязном полу была набросана солома. Там уже ютилось около десятка женщин, обмотавшись подобием одеял.
   Вскоре к ней подошел немецкий офицер. Настя узнала в нем человека, который служил переводчиком в предыдущем лагере. Власовец.
   – Итак, лейтенант Петрова, – произнес мужчина, озадачив Настю ее новым именем. Он навис прямо над девушкой. – Вы же знаете, что не должны терпеть все это. Уверен, вы считаете, что поступаете правильно, но вы страдаете не за то.
   – Предатель, – бросила Настя и отвернулась.
   Но мужчина не отступал.
   – Вы так думаете? Кстати, для Кремля вы тоже предатель, раз уж сдались в плен немцам.
   – Это неправда! Я была без сознания, когда меня схватили.
   – Для ваших соотечественников, которые придут вас освобождать, не будет никакой разницы. – В слове «освобождать» Настя услышала насмешку. – Разве вы еще не слышали? Сталин объявил, что понятия «советские военнопленные» не существует, есть лишь предатели и трусы. Так что раз вы здесь оказались, назад дороги нет. Если НКВД не пристрелит вас за дезертирство, они сошлют вас в Сибирь.
   – Это вас расстреляют! – рявкнула Настя. – Вас и всех остальных, кто перебежал на сторону фашистов. А я все еще коммунистка.
   Мужчина оперся на один из оставшихся столбов, скрестив руки на груди.
   – Я тоже когда-то был коммунистом. Но Сталин не коммунист, он тупой и жестокий тиран. Неужели вы не знаете о репрессиях? Разве не устали бояться, что вас могут обвинить по любому малейшему поводу? Советские солдаты устали от комиссаров, которые дышат им в затылок, угрожая их родным.
   – Хватит, я не хочу об этом слышать. Оставьте меня в покое.
   – Я могу уйти, если хотите. Но, судя по погонам, вы лейтенант. Девушка, которая летает на самолетах и имеет лейтенантское звание в столь юном возрасте, должна быть очень толковой. Бьюсь об заклад, у вас уже есть несколько медалей. Такая девушка заслуживает лучшего, чем жить в страхе перед собственным правительством.
   – Прямо сейчас я в ужасе от немцев. А почему вы нет? Кто вы вообще такой?
   – Зовите меня Вовкой, как все остальные. Я выбрал немцев, потому что они меньшее зло. Да, они жестоки на поле боя, но война есть война. Зато мир они строят иначе, и я буду сражаться вместе с ними. В конце концов, наша жизнь станет лучше.
   – Как вы можете такое говорить? Вы что, думаете, что, захватив СССР, немцы все нам вернут и спокойно уйдут к себе домой?
   – Конечно, я так не думаю. Но немцы – цивилизованные люди, у них есть законы и суды. – Вовка немного помолчал, словно решая, продолжать или нет. – Видите ли, НКВД убили моего отца, просто взяли и убили, вот так, – мужчина щелкнул пальцами. – Долгие годы я считал, что они были правы и что мне остается лишь доказывать, что я настоящий коммунист, и тогда все будет хорошо. Но потом я прозрел.
   У Насти не было слов. Так вот что заставило этого человека предать Родину. Он словно рассказывал историю про ее жизнь. Но что бы он сказал, узнай, что гибель ее отца возымела противоположный эффект, заставив ее стремиться к тому, чтобы стать героем своего народа?
   – Мне кажется, жизнь при Гестапо будет такой же, как при Сталине, – сказала Настя, но как-то неубедительно.
   – За что же нам тогда бороться? – спросил Вовка, упавшим голосом, словно тоже уже неуверенный в своей правоте.
   – Мой отец… – Настя замолчала, но потом продолжила, – я воюю не за Сталина, а за Родину, за свою семью и дом. Немцы цивилизованны, вы сказали? Но мы не получаем таких же пайков, как другие военнопленные, и нам не разрешено принимать посылки Красного Креста.
   – Так это все из-за Сталина, глупая девчонка! Он объявил, что попавшие в плен советские солдаты считаются не пленными, а предателями, и лишаются права на оказание помощи.
   Настя не ответила, и они оба молчали какое-то время. Потом Вовка отряхнул свои руки, словно его перчатки испачкались в грязи.
   – Что ж, каждый выбирает, какому злу служить. Но из-за своего идеализма ты можешь умереть с голоду, так что лучше ему не поддаваться. Жене коменданта нужна служанка.Пусть она будет нагружать тебя работой, но ты будешь жить с крышей над головой. Ты хочешь получить эту работу или нет?
   – С чего вы взяли, что комендант позволит жить какой-то русской в своем доме?
   – Молоденькой и симпатичной? Конечно, позволит. Решай быстрее.
   Махнув рукой, мужчина развернулся и ушел, оставив Настю в замешательстве.
   – Не слушай его, – услышала Настя.
   Она повернулась в сторону, откуда донесся голос, и увидела девушку с круглым лицом, темными волосами и густыми бровями, которая сидела среди женщин, устроившихся на соломе. Присмотревшись, Настя увидела, что девушка была довольно красивой, хотя ее лицо было покрыто порезами и синяками. Незнакомка немного напоминала Инну, и из-за этого Настя сразу прониклась к ней теплотой. Судя по ватной куртке, девушка служила в пехоте.
   – Меня зовут Ольга, – представилась она.
   – Александра, – сказала Настя. – Вы знаете этого человека?
   – Да, он придурок и предатель. Он припоминает все мелкие проступки на родине и закрывает глаза на крупные огрехи здесь. Видите холмы вон там? За ними глубокая яма. Под снегом и землей там полно трупов. Евреи, русские, комиссары. Вот что они нам готовят.
   – Но мы же солдаты.
   – Какая разница. Как-то раз я чистила отхожие места за лагерем и услышала, как один из охранников-украинцев пошутил, что это подходящее место, чтобы умертвить еще одну кучку большевиков. На что его напарник рассмеялся и сказал: «Пусть лучше подыхают с голоду. Однажды у нас ушел весь день на то, чтобы выстрелить каждому в голову».
   Ольга подтянула колени к подбородку и посильнее запахнула куртку.
   – Пристрелят тебя или нет – чистое везение.
   Другие женщины, которые отошли подальше, пока в коровнике был Власовец, теперь подсели поближе, слушая разговор.
   – Ты думаешь, мне не стоит браться за эту работу? – спросила Настя у Ольги.
   – О, ты должна попробовать. Соглашайся! Зачем строить из себя мученицу? Я бы даже не раздумывала, предложи он эту работу мне. Но что это за повязка у тебя на руке? Снимай, от нее воняет. Похоже, ты носишь ее уже не первую неделю.
   – На самом деле, месяц. Ребра у меня тоже перевязаны. Эти повязки меня греют.
   – Греют-то греют, но комендант не возьмет тебя к себе в дом, если заподозрит, что ты больна или ранена. Давай помогу. – Ольга помогла Насте снять летную куртку и задрала ее гимнастерку. Она ловко размотала повязки. Тряпки были маслянистыми и выцветшими, но Настины ребра между тем зажили и в повязках больше не нуждались.
   – Теперь давай руку. – Ольга развернула тряпки, защищавшие руку девушки целый месяц. Голой руке было холодно и неприятно, и слушалась она пока плохо.
   – Как ты сломала ребра и руку? Самолет упал?
   – В целом, да. Но меня выбросило из кабины прежде, чем он ударился о землю. – Настя внимательно посмотрела на Ольгу, пытаясь понять, узнала ли ее девушка, но Ольга не выказала удивления.
   Когда-то, казалось, вся страна знала в лицо свою любимицу-пилота. Но за месяц Настины обесцвеченные волосы отросли, и парикмахер в лагере в Виннице сразу их обстриг.Теперь у Насти были короткие светло-русые волосы.
   Настя смотрела, как Ольга умело массирует ее слабое предплечье, возвращая руку к жизни.
   – Спасибо, Ольга, у тебя хорошо получается. Ты медсестра?
   – Почти. Я училась на медсестру и была санинструктором. Но в ходе подготовки выяснилось, что у меня хорошо получается стрелять, и из меня сделали снайпера. – Девушка понизила голос до шепота. – На моем счету шестьдесят три убитых. Но фрицы поймали меня без винтовки: я выбежала из укрытия, чтобы вытащить раненого товарища. Я сказала, что я медсестра, и думаю, только поэтому меня не пристрелили на месте.
   – Я тоже была снайпером, и это просто чудо, что мы еще до сих пор живы, – сказала другая девушка, похожая на татарку. – Немцы почти всегда убивают женщин.
   – Когда я выберусь отсюда, то обязательно пристрелю еще несколько фрицев, – заметила Ольга.
   Настя слегка улыбнулась, несмотря на голод, холод и слабость. Ольга сказала «когда».* * *
   Как Настя и думала, комендант Крюгер жил за пределами лагеря в двухэтажном каменном доме, который до конфискации, очевидно, принадлежал какому-то важному лицу. Деревья защищали комендантский взор от неприятного зрелища – его изнуренных и медленно умирающих пленников.
   Самого коменданта не было дома, когда Вовка привел Настю, но ее встретила жена коменданта. Фрау Крюгер производила впечатление суровой женщины, утратившей привлекательность. Ее седые волосы были плохо покрашены: достать краску на Украине сейчас явно было трудно. Глаза у нее были навыкате, словно она собиралась заплакать.
   Фрау Крюгер сразу повела Настю в подвал. Жена коменданта ткнула девушку под локоть, и Настя стала спускаться в темноту.
   Потянув за шнур фрау Крюгер, включила свет. В подвале был бетонный пол и голые цементные стены. Под деревянной лестницей, по которой они только что спустились, стоял ящик с углем. Настя решила, что ей предстоит таскать отсюда уголь на кухню для печки. Кухня. Печь. Эти слова вызвали у нее голодные спазмы.
   Фрау Крюгер ухватилась за рукав Настиной куртки, сказала что-то по-немецки и зажала себе нос. Взяв с полки кусок хозяйственного мыла, она вложила его в Настину ладонь, дав понять, что прежде всего девушке необходимо как следует помыться.
   – Jawohl,фрау Крюгер. – После нескольких недель в плену Настя выучила это слово.
   Довольная тем, что с ней не спорят, жена коменданта поднялась наверх и опустила люк.
   Настя сняла шерстяную куртку и обвела взглядом сырой подвал в поисках места, где можно было помыться. В углу стояла раковина, но из крана там текла лишь холодная вода. Но Настя, повинуясь приказу хозяйки, сняла форму и грязное белье. Полностью раздевшись, она задрожала от холода.
   В тусклом свете лампочки она едва могла разглядеть на своем теле вшей, но чувствовала, как они ползут у нее по животу и между грудей. Девушка стала поливать себя водой, а потом тереть мылом везде, куда могла достать, соскребая мерзких насекомых.
   Затем Настя постирала нижнее белье и уже собиралась натягивать свою грязную форму, но тут раздались шаги и она обернулась. На лестнице стояла фрау Крюгер с мужской шерстяной рубахой в руке. Женщина бросила рубаху Насте и ушла.
   Настя с благодарностью надела доходившую ей до середины бедер рубаху на свое мокрое тело и застегнула пуговицы. Бетонный пол был невыносимо холодным, так что девушка надела и сапоги, чувствуя себя странно с голыми коленками. После этого она собиралась освежить форму. Отстирать ее после нескольких недель лежания на земле было невозможно, но хотя бы избавиться от запаха и вшей. Пусть и на время.
   В подвал снова спустилась фрау Крюгер, на этот раз с металлическим ушатом, полным грязной одежды. Настя не поняла, что женщина сказала по-немецки, но задание было понятным. Женщина показала на несколько проводов, натянутых между опорных столбов явно для сушки белья.
   – Jawohl,фрау Крюгер, – снова сказала Настя. Она взяла у женщины ушат и поставила его у своих ног. –Wasser kalt, – добавила девушка. Как прикажете стирать в холодной воде?
   Комендантша, похоже, рассердилась и, резко развернувшись, пошла наверх. Настя уже наполовину набрала холодной воды в раковину, когда женщина вернулась с большим медным чайником, из носика которого выходил пар. Она что-то снова сказала по-немецки, и Настя решила, что фрау Крюгер велела ей не расходовать кипяток понапрасну.
   Горячая вода казалась просто райским подарком. Настя предпочла бы использовать ее для собственной помывки. Девушка разложила белье для стирки на дощатом столе в порядке приоритетности: сначала белье и рубашки коменданта, потом одежда фрау Крюгер и в последнюю очередь постельное белье и прочие принадлежности. Настя лишь надеялась, что ей хватит мыла – и сил – перестирать все это.
   Спустя два с половиной часа у девушки ныли руки и ломило спину. Но она все постирала и развесила. Только вот ее форма еще не высохла. Что ей было делать?
   За это время к ней никто не пришел, так что Настя сама поднялась по лестнице и высунула голову из подвала. Из кухни в конце коридора показалась фрау Крюгер с ведром и тряпками. Женщина подошла к Насте и всучила ей инвентарь. Все было ясно.
   – Jawohl, фрау Крюгер.
   Настя снова ринулась по лестнице в подвал и набрала в ведро холодной воды. Из-за едва зажившей руки поднимать наверх ведро было тяжело, и девушка опустила его на пол с глухим стуком. Она опустилась на колени на деревянный пол и приступила к мытью. Эта работа давалась Насте с трудом, ее руки были очень слабы. Но через полчаса она почти все закончила и встала, чтобы посмотреть, не осталась ли где-нибудь грязь. В этот момент распахнулась входная дверь.
   В дом вошел комендант Крюгер. Он ухмыльнулся при виде торчавших из-под рубахи голых ног девушки. Мужчина обвел взглядом Настино лицо, грудь, голые колени, а потом пошел прямо на кухню, оставляя за собой грязные следы.
   Не в силах возразить, Настя намочила тряпку в грязной воде и снова стала мыть весь коридор. Приближаясь к кухне, она чуть не лишилась чувств от запаха жареной колбасы.
   Как и остальных военнопленных, голод мучил Настю неотступно. При хроническом недоедании голод гнездился уже не только в желудке, а распространялся по всему телу. Из-за запаха горячей и жирной еды голод превратился в острую физическую боль: Настин желудок стал выделять сок, а переваривать ему было нечего.
   Чтобы не чувствовать мучительных запахов, Настя сбежала обратно в подвал и вылила воду из ведра. Ее белье высохло, хотя форма оставалась еще слегка влажной. Натягивая брюки и гимнастерку, девушка задрожала. Шерстяная куртка лишь чуть-чуть ее согрела.
   Гадая, ждут ли ее новые поручения, Настя выбралась из подвала и позвала фрау Крюгер из коридора. Женщина вышла из кухни, принеся с собой запах жареной свинины, и осмотрела пол. Похоже, комендантша осталась удовлетворенной и, махнув Насте рукой, отправилась обратно на кухню.
   Застегнув куртку, девушка вышла из дома коменданта разбитой и замерзшей. Капо проводил ее коротким путем в коровник к остальным женщинам. К Настиной радости, она как раз успела к вечерней раздаче баланды. Похлебка, как всегда, была из крапивы. Настя быстро проглотила свою порцию, пока еда была теплой, вылавливая твердые стебли,которые совершенно не жевались.
   Пока они ели, над лагерем пролетел самолет, и по звуку мотора Настя поняла, что это У-2. Спустя несколько минут она увидела вдалеке оранжевую вспышку, затем еще две. У девушки екнуло сердце: должно быть, летчицы 588-го полка выполняли задание. Ночные ведьмы, досаждавшие немцам.
   Кто же пилотировал в этих самолетах? Настя припомнила имена уцелевших летчиц: Надя, Полина, Людмила. А, может, сама Ева Бершанская. Девушка с нежностью вспомнила высокую и сильную женщину.
   Приободрившись, Настя повернулась к женщинам, которые уже устраивали из соломы настил, где они будут спать, тесно прижавшись друг к дружке. Более выносливые женщины поочередно спали снаружи. Насте снилось, что она летит на самолете.
   На следующий день в доме коменданта повторилось почти все то же самое, только теперь стираное белье нужно было погладить. Настя водила утюгом левой рукой, стараясь не нагружать правую, которая восстанавливалась, но от стояния на протяжении нескольких часов на одном месте у нее разболелись ноги и спина. И все же она была в доме,а от электрического утюга ей было тепло.
   От тяжелой физической работы Настя совсем вымоталась, но она понимала, что женщинам, которым приходилось работать на улице, было куда тяжелее. Казалось, они таяли на глазах, и, хотя к моменту прибытия канистры с похлебкой Настя была так же голодна, как и остальные, она была способна стоять в очереди, чтобы получить крапивный суп для тех, кто не мог встать, и отнести им миски.
   На второй неделе ее пребывания в доме коменданта произошло чудо. Фрау Крюгер вывихнула запястье и уже не могла готовить для мужа. Настя не верила в бога, но про себя поблагодарила небеса за столь чудесный подарок: теперь у нее появился доступ к еде. Фрау Крюгер с перевязанной рукой привела девушку на кухню и показала на кастрюли, а также на картошку, которую нужно было почистить, и тушку курицы, которую нужно было порезать и пожарить.
   В то же время комендантша покачала пальцем и грозно посмотрела на Настю. Послание было ясным: служанка не должна была и думать, чтобы стащить кусочек.
   – Jawohl, фрау Крюгер.
   Поначалу Настя не смела нарушить этот запрет. Через ее руки прошло столько еды, сколько хватило бы накормить всех пленных женщин в коровнике. Но Настя тщательно собирала все остатки. Объедки предназначались собаке коменданта. Тем не менее, когда Настя убирала кухню, она провела пальцами внутри кастрюль и начисто облизала их, прежде чем начать мыть посуду. Остатки жира были восхитительны на вкус, но лишь обостряли чувство голода. Если бы Настя не опасалась, что ее застукают, она бы вылизала кастрюли, как собака.
   Следующие несколько дней прошли примерно одинаково. За редким исключением сразу после переклички Настя шла в дом коменданта, драила полы, гладила белье, которое приходилось стирать снова и снова. В полдень девушке полагался кусочек хлеба, и он был куда лучше, чем ели пленные в лагере. Затем Настя чистила картошку и что-нибудь готовила в зависимости от того, какие в ее распоряжении были мясо и овощи. Каждый раз у нее шла кругом голова от обилия еды, и лишь страх мешал ей затолкать в рот пищу прямо пригоршнями.
   На третьей неделе Настя, бросив тревожный взгляд через плечо, все же стащила несколько картофельных очистков, засунув их в карман. Всего лишь несколько, чтобы они не выпирали. Куда больше очистков осталось в миске вместе с обрезками мяса для собаки, так что никто не должен заметить.
   Когда ее отпустили – как всегда, в сопровождении охранника – девушка поспешила в хлев, куда как раз принесли похлебку. Ольга лежала на соломе, кое-как пытаясь встать, но Настя положила руку ей на плечо, удержав девушку на месте.
   – Лежи. Я принесу тебе похлебку и еще маленький сюрприз.
   Настя отнесла их миски к женщине, разливавшей суп. Получив по ковшу похлебки, летчица вернулась под навес.
   – А вот и сюрприз, – с этими словами Настя бросила по два длинных картофельных очистка в каждую миску.
   – Благослови тебя господь, товарищ! – Ольга взяла свою миску, и девушки стали есть суп, медленно жуя твердую картофельную кожуру, словно кусочек вкуснейшей говядины.
* * *
   С приходом ноября холод превратился в смертельную угрозу. Настина летняя куртка не годилась для зимы. Если она не найдет еще какую-нибудь одежду, то в следующие месяцы может погибнуть. Другим женщинам приходилось еще хуже. Проснувшись как-то утром, когда впервые пошел сильный снегопад, Настя собрала в кучку солому, на которой спала, и разбудила Ольгу.
   – Вот, засунь солому под форму, как я. Так будет теплее.
   Согласившись, Ольга напихала грязную солому за пазуху и на спину.
   – Так, конечно, теплее, но воняет.
   – Мы и так воняем. Сиди поближе к остальным, а вечером я принесу тебе немного очистков, – пообещала Настя и стала пробираться к дому коменданта.
   – Как тебе твоя работенка? – услышала Настя и обернулась.
   – Вовка. Хорошо выглядишь, – девушка пошла дальше. – Значит, сегодня ты меня охраняешь. По-прежнему служишь своим немецким господам.
   – Как и ты. – Вовка пошел с ней в ногу. – Ты знаешь, почему ты не предлагаешь бороться против них, пока убираешь комендантский дом? Ты регулярно ешь немецкую еду.
   – Я трус, но не предатель, есть разница. – Девушка ускорила шаг.
   Они прошли мимо мужского угла, и Настя увидела измученных и отчаявшихся пленных. У кого-то из них были укрытия, такие же хлипкие, как остатки коровника у женщин, но у большинства не было ничего, и по ночам они спали, сбившись в маленькие кучки, прямо на земле. Обильный снегопад грозил им гибелью.
   – И как долго ты так продержишься? – Вовка не отставал.
   – Не знаю. Если ты так обо мне заботишься, почему бы в следующий раз тебе не принести какой-нибудь еды, а не болтать со мной? А когда наши войска нас освободят, я попрошу, чтобы тебя не пристрелили. – Они дошли до дома коменданта, и Настя зашла внутрь.
   – Они в любом случае нас прикончат, дорогая. Всех нас! – крикнул Вовка ей вслед.
   В декабре условия в лагере значительно ухудшились, но зато в доме коменданта Насте стало лучше. Пока советские военнопленные умирали сначала десятками, а потом сотнями, Настя придумывала себе новые занятия на кухне: мыла пол или чистила печь, вытирала пыль со шкафов, мыла окна. А, кроме того, девушка научилась воровать остатки еды.
   Первый кусочек она сразу отправила в рот и проглотила не жуя. Но когда ей представился случай умыкнуть кое-что еще, она спрятала это за пазуху и принесла в лагерь, отдав Ольге вместе с похлебкой.
   Затем само провидение, похоже, сжалилось над пленницами. Фрау Крюгер заболела и слегла, и Настя стала заведовать хозяйством. Теперь у нее появилась масса возможностей подворовывать еду, но лишь понемногу, чтобы не заметили. Четыре дня подряд она подкармливала остальных женщин кусочками хлеба, обрезками колбасы, а однажды принесла им горстку лесных орехов.
   Но без надзора бдительной жены за Настей стал увиваться комендант. Он приказывал ей почистить и отгладить его форму. Когда девушка приносила форму в его кабинет, он встречал ее в халате. Настя старалась успеть повесить форму на спинку стула и улизнуть на кухню, прежде чем комендант снял бы халат.
   В тот вечер она, поставив на печку чайник, стала оглядываться в поисках съестного – горбушки хлеба, к примеру – чтобы отнести женщинам в лагерь. Но не успела девушка взять в руки буханку, как послышались шаги в коридоре.
   Обернувшись, Настя увидела коменданта Крюгера. Брюки у него были застегнуты, но мундир нет, и сквозь белую майку виднелись грудные мышцы, а вверху – завитки черных волос.
   – Herr Kommandant, – только и смогла вымолвить Настя.
   Он подобрался ближе. Настя понимала, что он хочет овладеть ею. Ее лицо исказилось от страха и ненависти.
   Теперь комендант стоял прямо перед девушкой, отступать ей было некуда. С выражением нежности и похоти на лице мужчина погладил Настино лицо тыльной стороной ладони. Потом его рука скользнула по ее шее и легла на грудь. Девушка съежилась, порадовавшись хотя бы тому, что она не сунула что-нибудь из еды в карман гимнастерки. Комендант сжал ее грудь.
   – Nein, – всхлипнула Настя, отвернувшись и желая сделаться как можно меньше.
   Положив руку ей на талию, комендант привлек девушку к себе, прижавшись к ней низом живота. Настя боязливо положила руки к нему на грудь, чтобы оттолкнуть.
   – Du Schwein! – раздался пронзительный голос. Комендант мгновенно отлепился от Насти.
   Кашляя и ухватившись за свой халат, в кухню ворвалась фрау Крюгер. Она ударила Настю по лицу – та отшатнулась, держась за щеку. Комендант, что-то бормоча, убрался с кухни, оставив девушку на растерзание своей разгневанной жене. Фрау Крюгер схватила Настю за руку и ударила девушку о стену. Отвесив служанке еще одну пощечину, комендантша потащила ее в коридор, где стоял Крюгер. Там его жена разразилась гневной тирадой.
   Напуганный этой сценой или, быть может, сытый ею по горло, комендант схватил Настю за руку и потянул к двери. Он надел пальто и милостиво позволил девушке накинуть куртку, прежде чем вытолкнуть ее за дверь. Продолжая что-то бормотать, комендант довел Настю до лагеря и передал ее охраннику, отдав ему приказ, который девушка не поняла.
   Козырнув коменданту, охранник повел Настю к деревянному столбу перед хлевом и привязал к нему девушку. Наступил вечер, стемнело. Другие женщины как раз возвращались с работы и беспомощно взирали на Настю. Обездвиженная девушка задрожала.
   Через полчаса ее уже всю трясло от холода. Спустя час она не чувствовала ног. Эта ночь станет для нее последней.
   К Насте приблизились две тени. Летчица смогла разглядеть, кто это был, лишь когда они оказались прямо перед ней: Ольга и еще одна девушка.
   – Мы не можем тебя развязать, но мы будем стоять рядом, чтобы ты не околела, – сказала Ольга. Накинув им на плечи одно-единственное тонкое одеяло, Ольга и вторая девушка обняли Настю с двух сторон. Сначала их лица казались холодными, но потом их тепло стало медленно проникать в тело Насти. Девушки дрожали все втроем, но от дрожи мышц рождалось небольшое тепло, которого хватало, чтобы не умереть от холода. Охранник, проходивший с обходом мимо колючей проволоки, заметил их. Он мог бы пристрелить пленниц, но, должно быть, сжалился и лишь хохотнул.
   Через час на смену Ольге и ее напарнице пришли другие девушки. Настя даже не знала их имен, но в тот момент она любила их всей душой. Когда помощь сменилась уже в третий раз, до них донеслась пальба, и девушки отодвинулись, открыв Настю ледяному воздуху.
   – Кто-то напал на лагерь, – сказала одна из них. Обе девушки вдруг рванули вперед, и Настю охватило отчаяние, но мгновение спустя она увидела, куда они побежали – навстречу солдатам в форме Красной армии.

   Глава 28
Январь 1944 г.

   Алекс приземлилась в аэропорту Хитроу и заселилась в гостиницу, номер в которой ей заказал Джордж Манковиц. Она рассчитывала насладиться какой-нибудь едой, о которой мечтала два года, – говяжьей вырезкой, настоящим кофе и мороженым – но оказалось, что в Великобритании еда тоже выдавалась по карточкам. Все деликатесы можно было изредка достать в ограниченном количестве и по очень высокой цене.
   Джордж дал ей два дня, чтобы прийти в себя. Алекс много спала, привыкая к новому часовому поясу, и потратила полдня на покупку одежды, хотя выбор был невелик.
   Наконец, отдохнувшая и посвежевшая Алекс встретилась со своим боссом в вестибюле гостиницы. В зеленом твидовом костюме Джордж больше походил на англичанина, чем на американца. Он тепло поприветствовал девушку, пожав ей руку как никогда энергично.
   – Я так рад видеть тебя снова, Алекс. Ты выглядишь слегка похудевшей. – Взяв девушку под руку, Джордж повел ее в большой обеденный зал.
   – Именно так выглядит человек, который прожил в нужде два года, месил грязь по всему Восточному фронту, был избит НКВД и провел десять дней в советской тюрьме.
   – Да, Терри мне рассказал. Что случилось, черт возьми? – Джордж отодвинул перед Алекс стул и уселся напротив нее.
   – Небольшое недопонимание. Я попросила кое-кого выяснить, можно ли мне будет научиться пилотировать Як. В письме она написала: «Я разузнаю для тебя эту информацию» – и русские сочли это шпионажем. К счастью, вмешался Гарри Гопкинс.
   – Да уж, Гарри – хороший человек. Повезло, что он оказался в Москве в то время.
   Алекс не хотелось думать, что в противном случае она могла бы провести недели или месяцы в застенках Лубянки, и сменила тему.
   – Послушай, Джордж, я горю желанием заняться делом. Что ты для меня приготовил?
   – Ты уверена, что не хочешь отдохнуть пару недель? – Он сделал знак официанту, чтобы принесли два кофе.
   – Я не хочу больше отдыхать, я хочу работать.
   – Что ж, если это так, у меня есть кое-что, и как раз для тебя. Думаю, ты уже знаешь, как и все, что союзники планируют высадку в Европе, и, разумеется, она будет происходить из Великобритании.
   – Сталин добивается открытия второго фронта уже целый год, но как далеко это продвинулось?
   – Точная дата никому неизвестна, разумеется, а если кто о ней и знает, то молчит. Но высадка состоится, и я организовал встречу с теми, кто все это затевает, сегодня утром. Они расскажут нам то, что посчитают нужным, а мы расскажем им то, что можешь ты как фотограф.
   – Ты правда думаешь, что они захотят меня привлечь? Я хочу сказать, что у них наверняка есть свои фотографы.
   – Конечно, есть, но им нужно больше – для разведки, для истории, для пропаганды. А у тебя превосходная репутация. Среди журналистов будут знаменитости: Капа, Кронкайт, Руни, Севарейд. Словом, ты будешь среди лучших. – Он бросил взгляд на свои часы. – Пойдем, снаружи нас ждет машина. Встреча начнется через двадцать минут.
   Джордж оставил на столике деньги за кофе и, поднявшись, помог Алекс отодвинуть стул. Девушка успела отвыкнуть от мужской галантности, после двух лет, проведенных в зоне военных действий, где женщины сами вставали из-за стола.
   Он открыл огромный черный зонт, и они побежали под дождем к автомобилю.
   – В Норфолк Хаус, пожалуйста, – сказал он водителю.

+1

12

Поездка в автомобиле прошла в молчании. Когда они вышли из машины, Джордж снова раскрыл зонт.
   – Мы с тобой идем в штаб Верховного командования экспедиционных сил союзников, сокращенно – ВКЭСС. Все крупные операции с 1942 г. планируются здесь.
   У дверей в величественное здание из красного кирпича, Алекс отдала свое пальто охраннику и вошла в вестибюль. Шесть военных офицеров собрались в элегантной обстановке XVIII века. Высокий, приятной наружности офицер с узкой полоской седых усов, обратил на вновь пришедших внимание.
   – Джордж Манковиц! Как поживаешь, старина? – Мужчина приблизился к ним и протянул руку. – Сто лет тебя не видел.
   – Вам стоило почаще заглядывать в Нью-Йорк, генерал Морган. Могу я представить вам Алекс Престон? Это фотограф, о котором я вам говорил. Она только что вернулась из СССР, где провела два года, и горит желанием поработать с вами. – Повернувшись к девушке, Джордж сказал: – Алекс, это Фредерик Морган, один из тех, кто готовит операцию «Оверлорд».
   Генерал взял руку Алекс и пожал ее с умеренной силой.
   – Два года, это не шутка. Должно быть, вам есть, что рассказать.
   – Скорее, показать, генерал, но в целом, да. – Алекс подбирала слова. – Операция «Оверлорд» – звучит угрожающе.
   – Мы надеемся, чтотак и будет. – Генерал улыбнулся и собирался что-то добавить, но в этот момент отворилась дверь, и в комнату вошел полный мужчина с перекинутым через локоть черным пальто и шляпой-котелком в руке. Его костюм-тройка был слегка помят, а на жилете не хватало одной пуговицы.
   – А, премьер-министр. Мы очень рады, что вы пришли, – сказал Морган. – Уинстон Черчилль похлопал генерала по плечу.
   – Могу я переговорить с вами с глазу на глаз, генерал? – спросил Черчилль, отводя Моргана в сторону.
   В этот момент Джордж слегка тронул Алекс за руку.
   – Постой здесь немного. Мне нужно сходить за бейджами, чтобы нас пропустили на заседание.
   Немного растерявшись, Алекс осталась стоять на месте. Она рассматривала сложный и искусно сделанный молдинг на потолке. Девушка пыталась припомнить историю этого здания, но вспомнила лишь, что оно имеет отношение к какому-то герцогу.
   – Простите, вы же фотограф? – раздался мужской голос позади Алекс. Она уже было собиралась брякнуть: «Ага, а кому я понадобилась?» – но, обернувшись, увидела американское лицо и редкие светлые волосы. От неожиданности Алекс запнулась.
   – Генерал Эйзенхауэр! Да, я фотограф. Я… я здесь с Джорджем Манковицем, но он отошел за бейджами. – Алекс протянула руку и получила такое же теплое, но твердое рукопожатие, как и в случае с генералом Морганом. Интересно, всех генералов учили так пожимать руки?
   – Я так полагаю, это вы сделали все эти чудесные снимки России и Восточного фронта. Поздравляю! Журналу «Сенчери» очень повезло с вами.
   – Спасибо, генерал. Причем это только те снимки, которым удалось пройти цензуру. Фотографии, которые могли произвести нежелательное впечатление, конфисковали.
   – Боюсь, на войне все так поступают – из соображений безопасности или в целях пропаганды. Или для того и другого сразу. Но я видел просто невероятные снимки из Сталинграда. Они тоже ваши?
   – Если они были напечатаны в журнале «Сенчери», то да. Я была его единственным корреспондентом в Москве.
   – Насколько я помню, некоторые фотографии сняты с воздуха. Для этого вы полетели на разведывательном самолете?
   – На самом деле это была личная услуга советского пилота. И летели мы на старом биплане У-2.
   – Смелый мужчина. Это был огромный риск.
   – Это была женщина. Настоящий ас и герой Советского Союза. К несчастью, она погибла, вывозя меня из Сталинграда. Ее звали Катерина Буданова. – Произнеся это имя, Алекс почувствовала укол вины.
   – Мне очень жаль. – Раздался звонок, и генерал бросил взгляд через плечо. – Хм, похоже, встреча вот-вот начнется.
   – О боже, у меня нет бейджа.
   Генерал слегка коснулся плеча Алекс.
   – Пойдемте, я за вас поручусь. Как-никак, я же верховный главнокомандующий.
* * *
   – Как видите, – подытожил Фредерик Морган, – нам необходимо гораздо лучше представлять себе береговую территорию, где планируется высадка. Нам нужно знать препятствия, размещение орудий, топографию, угол наклона и даже состав песка, чтобы понимать, что танки в нем не увязнут.
   Черчилль стряхнул пепел со своей сигары.
   – Вы можете назвать нам примерные сроки, генерал? Сталин стоит у меня над душой.
   – Боюсь, что нет, премьер-министр. Слишком многое зависит от того, как быстро мы сможем собрать необходимую информацию о местах высадки и погодных условиях. Мы задействуем аквалангистов, спецназовцев, летчиков – самолеты должны будут летать прямо над морем. Наши фотографы, работающие на море, проделают большую часть работы, но мы задействуем и гражданских профессионалов, включая одного-двух журналистов, – генерал кивнул в сторону Джорджа Манковица.
   Обсуждение продолжилось, но по большей части велось уже на языке военных и почти не представляло интереса для Алекс. Она пыталась угадать, на каком самолете ей предстоит лететь. После заседания девушка забрала свое пальто и села с Джорджем в такси.
   – Видишь, Алекс? Вот как нужно получать серьезную работу – оказаться на важной встрече с важными людьми.
   – Согласна, Джордж. Я-то думала, что буду снимать, как янки наводняют Англию или что-нибудь в этом роде.
   – И это тоже снимай. Пока ты будешь летать над Ла-Маншем и фотографировать для них берега, я договорюсь с Морганом, чтобы ты пощелкала бивуаки и склады с припасами так, чтобы они прошли цензуру. Ну и американских солдат с кружками чая в руках, куда без этого. Читатели это обожают.
   – Есть шанс попасть на фронт после высадки?
   – Почти наверняка, если ты действительно этого хочешь. Ты нравишься Айку, это плюс. Давай отвезу тебя в гостиницу.
   Сидя рядом с Джорджем в такси, Алекс задумалась. Она внесет свою лепту в открытие второго фронта, словно НКВД, Казар и тюрьмы на Лубянке никогда не было. Почему же она не могла избавиться от депрессии? Проведя пальцем под воротником, девушка нащупала потертый парашютный шелк, и ее осенило.
   – Джордж, прости, что не спросила раньше. Ты случайно не знаешь, как получить информацию от Красного Креста? Я хочу выяснить, не попадала ли Настя Дьяченко в один из лагерей для советских военнопленных на Украине.
   – Хм. Конечно, можно отправить им запрос, но сейчас ты вряд ли чего-то добьешься. Ситуация на Восточном фронте слишком нестабильна, и мы сами не всегда знаем, где находятся лагеря. Ты знаешь название предполагаемого лагеря?
   – Ну, я знаю, где он находится: в Виннице на Украине. Я хочу разузнать, попала ли Настя Дьяченко в этот или другой лагерь поблизости.
   Джордж сделал быструю пометку в своем маленьком блокноте.
   – У меня есть контакты в Красном Кресте, и я свяжусь с ними, но лучше не питай особой надежды.
   Алекс кивнула. Ее надежда превратилась в тоненькую соломинку, но журналистка все равно за нее цеплялась.* * *
   Только Алекс обосновалась в гостинице и стала привыкать к регулярной еде, возможности принять душ и долгим спокойным ночам, как ей позвонила секретарша генерала Моргана. Она быстро уведомила журналистку о том, что ее допустили к участию в подготовке операции и что ВКЭСС уже готов отправить ее на задание на самолете-разведчике.
   И вот теперь ее Спитфайр в очередной раз пролетел над береговой линией, и Алекс сделала последние десять снимков прибрежных утесов. Скорость и проворство разведывательного самолета приводили девушку в восхищение: Спитфайр низко опускался и снова стремительно набирал высоту.Насте бы это понравилось,подумала Алекс.
   Доставив фотографии в штаб ВКЭСС, журналистка получила разрешение фотографировать военные силы и снаряжение союзников при условии, что она будет предоставлять негативы цензорам.
   В середине мая девушка фотографировала бесконечные ряды палаток и сборные бараки, разбросанные по лугам и полям, штабеля пиломатериалов, бочки с топливом, резиновые шины, понтоны, яичный порошок и подготовку солдат в деревнях на юго-западе Англии. Как и советские цензоры, их коллеги в ВКЭСС позволили Алекс опубликовать лишь бодрые снимки, сделанные крупным планом. Панорамные фотографии было разрешено напечатать в журнале лишь после высадки.
   Алекс работала с холодным профессионализмом, хотя одно из заданий снова разбередило рану, которая с трудом заживала. Однажды туманным утром по широкой улице в Ливерпуле мимо Алекс проехала казавшаяся бесконечной колонна грузовиков, которые перевозили американские истребители P-51 на авиабазу. С самолетов сняли законцовки крыльев, чтобы они не цеплялись. При виде истребителей, заполонивших всю городскую улицу, журналистку охватило благоговение. Но когда Алекс подняла фотоаппарат, чтобы сделать снимки, ей показалось, будто призрак Насти смотрит на эти самолеты ее глазами.
   Вне работы Алекс не знала, куда себя деть. Когда ей надоедало сидеть у себя в комнате, она отправлялась в военные клубы-столовые. Назойливые солдаты оставляли ее равнодушной. Медсестры, сотрудницы столовых, женщины-водители «скорых» и военнослужащие вызывали у Алекс лишь чуть больше интереса.
   Но однажды вечером к ней подсела стройная блондинка со славянскими чертами лица. Видимо, она почувствовала на себе взгляд Алекс.
   – Приветик. Я заметила, что ты все время сидишь одна, и решила принести тебе пива. Один из парней сказал, что ты только что из России. Ничего себе. Там, должно быть, холодрыга?
   – Зимой – да. – Алекс не очень хотелось говорить о погоде, но для начала сойдет. Пиво тоже было милым жестом. Журналистка отпила глоток.
   Незнакомка изящно держала у рта сигарету, но еще не прикурила ее.
   – Хуже, чем у меня в Айове быть не может. Знаешь, эти метели на Среднем Западе. Бывают дни, когда даже из дома выходить не хочется. И как тебе там? – Девушка подвинулась к Алекс поближе и задела коленом ее бедро, хотя и совсем слегка.
   Несколько прямолинейно, подумала Алекс. Впрочем, интеллектуальная беседа ей не требовалась – лишь утешение. Пиво тоже помогало.
   – Таких дней там было немало. Но в зоне военных действий нельзя просто остаться дома. Русским много чего пришлось пережить, хотя они невероятно стойкие люди.
   – Охотно верю. Тамошние парни наверняка просто животные. У тебя был русский приятель? – Девушка подмигнула.
   Алекс оказалась застигнута врасплох. Очевидно, они не будут терять время на пустые разговоры.
   – Не было. Большую часть времени я провела с женщинами-пилотами, которые летали на бомбардировщиках и истребителях.
   – Ну и ну! Подумать только – женщины на истребителях. – Незнакомка прижала к щеке руку. Ногти у нее были накрашены красным лаком. – Они, должно быть, тоже сущий кошмар. Представляю себе этих крупных тяжелых баб, похожих на мужиков. – Девушка хихикнула. – Я б до смерти испугалась.
   Алекс вспомнила добрую Катю, которая погибла, спасая ее из ада. Дверь, приотворившаяся в ее душе, вдруг громко захлопнулась, и журналистка резко встала.
   – Я вспомнила, что мне срочно нужно по делам. Спасибо за пиво. – Проскользнув между танцующими парами, Алекс удалилась из клуба.
   Несмотря на теплую ночь, она набросила на плечи куртку. Ей было очень одиноко. Неужели ее привлекал лишь такой тип девушек? Еще хуже было то, что это глупое создание с карикатурными представлениями о России напомнило Алекс саму себя два года назад. Она прислонилась к фонарному столбу, засунув кулаки в карман куртки. Ее окутала влажная дымка, принесшая с собой прохладу.
   Моя дорогая Настя, посмотри, что ты со мной сделала. Пожалуйста, пожалуйста, только будь жива. Любовь к тебе не дает мне быть с кем-то другим.

   Глава 29

   Настино тело безжизненно висело на веревках, когда Ольга вернулась с одним из солдат, который перерезал путы. После этого боец снова стал стрелять в охранников лагеря, сбившихся вместе, чтобы дать отпор нападавшим. Ольга подхватила Настю и втащила ее обратно в хлев.
   – Нас освобождают? – спросила Настя. Губы едва слушались ее.
   – Не думаю. Больше похоже на отряд самодеятельности. Давай, это наш шанс, – сказала Ольга, снова подняв Настю на ноги.
   Ольга напихала соломы за пазуху им обеим и повязала на плечи одеяла.
   – Мы похожи на огородные пугала, – пробормотала девушка и, схватив Настю за руку, потащила ее через дыру в заборе, проделанную нападавшими. За ними последовали еще две девушки.
   Они бежали под треск выстрелов, стараясь понять, куда отступили солдаты, которых теперь преследовали лагерные охранники. Впрочем, в женщин они не целились. Но когда бойцы остановились и стали отстреливаться, охранники отступили.
   К девушкам подошли двое нападавших.
   – Вы вообще понимаете, что делаете?
   – Мы хотим пойти с вами, – выпалила Ольга, переводя дух. – Среди нас два снайпера, один медик и один пилот. Вы можете отвести нас куда-нибудь, где бы мы могли отогреться? Мы можем воевать. – Обессиленная и едва стоявшая на ногах, Настя пришла в восхищение от убедительности Ольги.
   Солдат колебался, но Ольга не сдавалась.
   – Зачем было нападать на лагерь, если вы никого не собирались спасать?
   Теперь Настя заметила, что это были не красноармейцы, а партизаны в советских гимнастерках и разнокалиберных штанах.
   – Мы должны были провести разведку и напасть на административные бараки, – сказал один из мужчин, походивший на предводителя отряда. – Но мы зашли не с той стороны, и охрана нас засекла.
   – Какая досада. Но вы все же можете помочь четырем товарищам.
   Партизан сморщил нос, обдумывая, чем грозит возвращение с четырьмя женщинами.
   – Ладно, но не отставайте.
   Силы у Насти были на исходе, но мысль о свободе подбадривала ее в течение следующих двадцати минут, пока она, пошатываясь, брела вперед. Наконец, когда они выбрались из леса, она увидела бронетранспортер.
   – Полезайте внутрь, – велел партизан. Девушки с благодарностью забрались в машину.
* * *
   Партизаны привезли беглянок в стоявшую в лесу избу, которая раньше, видимо, служила охотничьим домиком. Рядом с избой высилась поленница. Дом охраняли двое охранников. В избе было две комнаты: в одной стояла дровяная печь, стол и керосиновый фонарь, а в другой, судя по тому, что было видно через приоткрытую дверь, лежали снаряжение и припасы.
   Когда девушки вошли в избу вместе с вернувшимися с задания бойцами, командир партизан, прибавив огня в фонаре, рявкнул:
   – Да закройте вы эту чертову дверь!
   – Слушаюсь, товарищ Кович, – сказал один из партизан и, махнув остальным солдатам, чтобы они вышли, прикрыл за ними плохо пригнанную дверь.
   Кович был непримечательным человеком слабого телосложения. Лицо у него было странной формы: оно сужалось кверху из-за сильно поредевших волос, а книзу – из-за усов и бородки. В отличие от остальных бойцов, на нем была укомплектованная форма и даже знаки отличия, судя по которым он был полковником.
   – Что это такое? Я приказал вам захватить администрацию лагеря, а вместо этого вы притащили мне четырех баб.
   – Простите, товарищ командир. Но здание слишком хорошо охранялось. Нам повезло, что мы сумели сбежать. Женщины увязались за нами.
   Кович обвел девушек взглядом.
   – И что мне прикажешь с ними делать?
   Ольга поспешила ответить.
   – Я была снайпером, товарищ полковник, и снова им буду, если вы дадите мне винтовку.
   – Я тоже снайпер, – сказала другая девушка.
   – А ты?
   – Я медсестра, товарищ полковник.
   – А ты? – Кович уставился на Настю. Было понятно, что он играет с ними – как ловкий покупатель, который собирался сделать выгодное приобретение. Но какой толк партизанам от пилота?
   – Она пилот истребителя, товарищ полковник, – вмешалась Ольга. – Она воевала в Сталинграде.
   Это слово не осталось без внимания партизана.
   – В Сталинграде, говоришь? Как тебя звать?
   Настя на мгновение замешкалась.
   – Александра Васильевна Петрова, товарищ полковник.
   Кович задержал на ней взгляд дольше, чем следовало, словно что-то в Настином лице тревожило его. Девушка испугалась, что он может ее узнать. Но тут внимание полковника привлек какой-то звук. Он посмотрел в потолок, будто мог пронзить его взглядом. Настя узнала характерный треск двигателя У-2.
   Странно. В этой местности было нечего бомбить. Что здесь делали самолеты?
   – Нам привезли припасы. Возьми двоих и быстро отправляйся к зоне сброса с сигнальными огнями, – гаркнул Кович.
   Когда боец убежал выполнять приказ, партизан снова обернулся к девушкам.
   – За последние дни я потерял несколько лучших стрелков. Если вы и впрямь те, кем назвались, я могу вас использовать. А если вы меня обманули, бог вам в помощь.
   Кович сделал знак рукой одному из бойцов, которые привезли девушек.
   – Отведи их в другую комнату и подбери им форму. Винтовки нам должны сбросить.
   У Насти кружилась голова. Они спасены, но вместо того, чтобы вернуться в свои полки, они будут сражаться вместе с партизанами. Теперь бы еще закинуть в желудок какой-нибудь теплой еды.
   В качестве «формы» девушкам выдали ватные куртки. Настина была ей велика на несколько размеров и пропахла махоркой и потом. Но все это было не важно, потому что ей, наконец-то, было тепло. Вдобавок солдат нашел им варежки.
   Теперь, когда девушек официально приняли в отряд, боец держался с ними не так грубо, как прежде, и болтал, пока вновь прибывшие примеряли куртки.
   – Вам повезло: нам как раз доставили припасы, а это значит, что сегодня вечером нам выдадут дополнительную еду. Командир – молодец, сразу дает поесть людям.
   – Какое счастье, – сказала Ольга, застегивая пуговицы на куртке. – Фрицы месяцами морили нас голодом. Экономили на нас, чтобы отлить больше пуль.
   Партизан окинул Ольгу взглядом.
   – Ты худосочная. Здесь тебе придется быстро окрепнуть. Мы всегда в пути и не берем с собой балласт. Это хорошо, что вы снайперы. Хорошие стрелки нам всегда нужны.
   Теперь боец внимательно посмотрел на Настю.
   – Пилоты нам точно не требуются. Но он, возможно, оставил тебя, потому что ты очень похожа на его дочь.
   – У него есть дочь? Так у вас в отряде есть девушки?
   – Была. Ее убили несколько месяцев назад в месте к востоку отсюда. Обычно мы не патрулируем местность в одиночку, но она просто относила донесение и больше не вернулась. Несколько дней спустя мы нашли ее тело рядом с упавшим самолетом.
   Какое-то смутное воспоминание промелькнуло в Настиной голове. Женский голос в лесу, солдаты, боль и пустота. Настина рука машинально дернулась ко рту.
   – А какой это был самолет?
   – Не знаю. Говорят, какой-то истребитель. Патруль вернулся доложить об этом, но когда бойцы отправились туда на следующий день, чтобы похоронить ее, тела уже не было. Командир Кович так и не оправился после гибели дочери. – Партизан отступил назад и придирчиво осмотрел одетых девушек. – А теперь давайте поможем принести припасы. Кто не работает, тот не ест.
   Настя отправилась вместе с ними, размышляя о девушке-партизанке, которую она никогда не видела, но которая умерла вместо нее.* * *
   К началу января Настя почти догнала свой вес и доказала, что может быть полезной партизанам. Она, конечно, не могла быть снайпером, но в бросках через заснеженный лес или в ходе диверсий девушка была не хуже любого мужчины. Ей даже досталась толстая шапка-ушанка после гибели одного из бойцов.
   Но еще важнее было то, что партизаны сделали ей новые временные документы, подкрепив ее шаткий статус в советской армии.
   Еще дважды Настя слышала знакомый треск двигателя У-2, когда им доставляли припасы. Самолет никогда не приземлялся, и девушка гадала, как близко располагалась авиабаза. Могла бы она вычислить местонахождение аэродрома и вернуться в полк ночных бомбардировщиков? Майор Бершанская наверняка защитила бы ее и не сдала бы НКВД.
   Теперь у Насти была ватная куртка, но она бы не рискнула идти через лес в одиночку, не будучи уверенной в направлении и не имея достаточно еды. Кроме того, оставшихся девушек могли наказать за ее уход. Поэтому Настя не дергалась. Обретя свободу, она все равно оставалась пленницей.
* * *
   Шли месяцы. Из вольного охотника-авиатора Настя превратилась в вольного пехотинца. Ее перебросили на 1-й Украинский фронт, но по мере продвижения на северо-запад смерть косила партизан. В итоге Настя снова оказалась на линии 1-го Белорусского фронта.
   Независимо от положения девушки в армии, ее дни были похожи один на другой: днем она перебежками на полусогнутых ногах продвигалась в сторону врага. По ночам она засовывала в рот холодную еду и перед очередным броском спала по несколько часов, прижимаясь к другим девушкам в любом укрытии, которое им удавалось найти.
   Километр за километром, их отряд продвигался вперед. Но из-за дождя и весенней грязи война застопорилась, фронт словно погрузился в замедленный сон.
   Несмотря на ожесточенное сопротивление, немецкие войска все же отступали. Когда ее отряд прошел через Тернополь и Ковель, Настя увидела разоренную землю, оставленную захватчиками. Все деревни и поля были сожжены, колодцы – отравлены, скот – зарезан или угнан.
   Иногда бойцам удавалось настигнуть немцев раньше, чем те успевали спалить деревню дотла. Однажды в мае семья крестьян, благодарных за спасение, пригласили Настю и других девушек к себе в дом. Крестьяне зарезали курицу, и, хотя разделенной на шестерых взрослых людей еды было мало, вкус свежеприготовленной курятины показался Насте божественным. Обычно они ели хлеб и немного конины. А потом крестьяне уступили им свою кровать и ушли ночевать в амбар.
   Прислонив винтовки к стене в пределах досягаемости, девушки сбросили с себя сапоги и тяжелые куртки. Обычно на этой кровати спали муж, жена и двое детей. Но для четырех женщин места было мало, и они прижимались друг к другу, как в гнезде из соломы в лагере. Улегшись, еще полчаса они хихикали.
   – Как в старые времена в лагере, да? – пошутила Ольга, устраиваясь поудобнее на краю кровати. – Если кто-нибудь испортит воздух, я выкину его отсюда, все поняли?
   – От нас так воняет, что никто и не заметит, – отозвалась Настя с другого края. На самом деле она давно не замечала дурных запахов. Лежать на матрасе было настоящим блаженством. Девушка попыталась припомнить, когда она в последний раз спала на кровати.
   И прежде, чем провалиться в сон, она неожиданно вспомнила.
   Зажатая между боевых подруг, которые спали, не раздеваясь, Настя видела во сне, как она – чистая, обнаженная и предельно возбужденная – лежит в объятиях Алекс.

   Глава 30

   Алекс стояла под проливным дождем на базе в Портсмуте, прикрывая одной рукой объектив фотоаппарата. Она снимала начало высадки. Тысячи солдат бежали мимо нее к моторным катерам, которые должны доставить их на транспортные суда.
   В очередной раз, протерев объектив, журналистка сменила место и сделала хороший кадр очередной группы американских солдат, бежавших к моторкам. Из-за сливавшихся шлемов они походили на бугристый панцирь на спине какого-то огромного жука, быстро перебиравшего лапами.
   – Кто невредим домой вернется, тот Воспрянет духом, станет выше ростом При имени святого Криспиана, – кто-то позади Алекс процитировал Шекспира.
   Она узнала цитату, заученную еще в колледже, и, обернувшись, узнала и человека, который произнес эти слова. Роберт Капа, ее главный фотограф-соперник.
   – Рукав засучит и покажет шрамы: «Я получил их в Криспианов день», – ответила Алекс, пропустив строки, которые не смогла вспомнить.
   Роберт подошел к девушке и встал рядом, всматриваясь в заполненную судами гавань. Он поднял руку в театральном жесте.
   – Старик о них расскажет повесть сыну // И Криспианов день забыт не будет // Отныне до скончания веков.
   Алекс усмехнулась. Вспомнив финальные строки речи Генриха, и продолжила в голос с Робертом.
   – С ним сохранится память и о нас // О нас, о горсточке счастливцев, братьев.
   – «Генрих V», – произнесла Алекс. – Почти так же хорошо, как речь Черчилля «Мы будем сражаться на пляжах», так ведь?
   – Я полагаю, людям нужно услышать нечто подобное, когда они идут на смерть, – сказал Капа, раскрывая над ними зонт.
   Роберт оказался весьма привлекательным мужчиной, смуглым, с экзотической внешностью и густыми бровями. Его работы во многом походили на то, что делала сама Алекс, но его снимки всегда вызывали у нее восхищение. Теперь оказалось, что он нравится ей и как человек.
   – А что насчет военных корреспондентов? – спросила Алекс. – Быть может, нам стоит придумать нечто похожее, как думаете? «Мы, горстка фотографов-любителей и папарацци». Что-нибудь в этом роде.
   Роберт рассмеялся теплым смехом.
   – Я видел ваши снимки с Восточного фронта. У вас хорошо получается.
   – Слышала, у вас тоже, – пошутила Алекс. – Вы участвуете в высадке?
   – Да, во второй волне.
   – Тогда удачи. Мне уже довелось побывать под обстрелом, правда, находясь в самолете. И я особо не горю желанием стоять по колено в холодной воде с одной лишь с камерой в руке, когда вокруг дождь из пуль.
   – Думаю, это что-то вроде дня св. Криспиана, как у Генриха V. Я иду туда ради славы. Если у меня все получится, обо мне будут говорить. А вы?
   – Я тоже поеду через пару недель. Но слава здесь ни при чем.
   Капа озадаченно посмотрел на коллегу, словно пытаясь понять, какая еще причина могла побудить фотографа стремиться к театру военных действий.
   – Что ж, тогда, может, еще увидимся. – Роберт закрыл зонт, оставив Алекс под дождем, и вернулся в ангар.
   Девушка постояла еще немного на улице, радуясь, что журналист не спросил, зачем она поедет. Не могла же она ему сказать, что собиралась искать женщину, любить которую ей было нельзя.
* * *
   Спустя три недели после высадки союзников Алекс получила пресс-карту. Ей также было приказано обратиться в квартирмейстерскую службу, чтобы получить форму военного корреспондента. Группа женщин-военнослужащих, приписанных к штабу верховного главнокомандующего, должна была пересечь Ла-Манш на следующий день. Алекс предстояло отправиться вместе с ними.
   Форма, которая выдавалась американским военным журналистам, была сделана под офицерскую и практически не отличалась от той, в которую была одета Алекс по прибытиюв Москву. Только на этот раз на левом нагрудном кармане и плече было вышито «Военный корреспондент». Штаны из армейской ткани были слишком широкими, и Алекс улыбнулась при воспоминании о клоунских брюках-галифе ночных бомбардировщиц.
   На следующий день Алекс поднялась на борт десантного катера LCVP-105 вместе с женщинами-военнослужащими. На судне также были ящики со средствами связи и джип.
   Ужасный шторм, разразившийся в день высадки, давно утих, но воды Ла-Манша были еще неспокойны, так что от Алекс потребовалась вся ее ловкость, пока она перебиралась по сетке из транспортного судна на десантный катер с тремя камерами и рюкзаком. Зато теперь до берега оставались считанные минуты, и ей не угрожали ни самолеты, ни батареи береговой обороны.
   Прижавшись к борту катера, Алекс сделала несколько снимков гавани, где, словно по мановению волшебной палочки, за два дня первой волны высадки развернулись войска.Выбравшись из катера, девушка оказалась по колено в ледяной воде. Держа рюкзак и камеры над головой, она устремилась к берегу.
   – Сюда! – помахал им какой-то солдат, стоявший на пригорке, где их поджидал крытый грузовик. Алекс и другие девушки забрались в грузовик и вцепились в скамейки, когда машина понеслась по изрезанной колеями дороге.
   По пути они видели войска, маршировавшие на восток. Стоило солдатам заметить девушек, как они начинали свистеть. Это, конечно, раздражало, но Алекс сочла, что они могут позволить себе неподобающее поведение, раз уж идут в бой.
   Спустя примерно час грузовик остановился, и один из солдат помог девушкам спуститься на землю.
   – Добро пожаловать в Зону коммуникаций, леди, – сказал он.
   Алекс увидела перед собой поле с палатками, умывальниками и, похоже, туалетными кабинками.
   – Вы будете находиться здесь, пока вас не распределят в соответствии с заданиями, – добавил солдат и повел их к палаткам, рассчитанным на шестерых человек.
   Алекс разобрала вещи и расстелила скатку. Она с облегчением сняла все еще мокрые по колено штаны и повесила их сушиться на опорную стойку палатки.
   – Отличная идея, – сказала симпатичная и статная девушка, устроившаяся рядом с Алекс, и тоже сняла брюки. – Я-то думала, что мне с ними делать. – Она повесила своиштаны рядом с брюками Алекс.
   Теперь обе девушки стояли рядом в одинаковом белье. Незнакомка протянула журналистке руку.
   – Я Джо Найтли.
   Алекс улыбнулась и пожала ей руку.
   – Алекс Престон. Интересно, как долго мы здесь пробудем.
   – Не знаю насчет тебя, но мы ждем назначения в штаб верховного главнокомандующего сил союзников. Я секретарь генерала Эйзенхауэра, а остальные – связисты. – Девушка взяла расческу и зачесала короткую челку наверх.
   – Это честь – познакомиться с тобой, – сказала Алекс. – Где вы будете находиться?
   – На самом деле, мы еще не знаем. Мы привезли с собой ящики, забитые телефонами и радиооборудованием для первого командного поста Эйзенхауэра. Мы ждем приказа. А ты?
   – Я жду, когда меня отправят в 3-ю американскую армию.
   – Ты попала к Паттону? Сочувствую, милочка. Он не особо жалует женщин.
   Кто-то из девушек рассмеялся.
   – Судя по тому, что я слышала, он и с мужчинами неласков. Он отхлестал двух контуженых солдат в эвакуационном госпитале, назвав их трусами.
   – Правда? – Алекс повязала одеяло вокруг талии на манер саронга и уселась на свою постель. – Это роднит его со Сталиным, который плевать хотел на своих людей, если они выбыли из строя. Только он не то чтобы бьет их, скорее, приказывает убивать.
   – Откуда ты знаешь? – спросила Джо.
   – От самого Сталина, по Московскому радио.
   – Ничего себе, ты говоришь по-русски? И ты бывала в Москве? Я-то думала, что после поездки во Францию мне будет, чем хвастаться, – сказала Джо. – И как тебе там?
   Алекс поморщилась. Ей всегда задавали одни и те же вопросы, и она всегда отвечала одними и теми же расхожими фразами. Набрав в грудь воздуха, она ответила:
   – Там холодно, опасно и страшно.
   – Ты видела сражения? – спросила большеглазая девушка, которой на вид было не больше девятнадцати.
   – Видела. – Алекс не стала вдаваться в подробности.
   – Подумать только! Ты была в окопах с солдатами?
   – Нет. Я была с советскими пилотами. Точнее, в женском авиаполку с ночными бомбардировщицами и пилотами истребителей. – Ну вот опять, подумала Алекс.
   Девушки окружили ее.
   – Ого! Женщины в авиации? Невероятно!
   Джо прилегла на свою постель, опершись на локоть.
   – Ты летала вместе с ними? Как волнующе, но, наверно, они тебя посрамили? – спросила она.
   Алекс повернулась к Джо.
   – Да, так все и было. Я не столько летала, сколько работала с наземной командой. Это тоже были женщины. Их работа была очень изнурительной, на пределе физических возможностей. Вдобавок им всегда не хватало еды и теплого жилища. Даже зимой.
   – А какие они? Похожи на нас? – спросила какая-то девушка.
   – Они другие, конечно, но в чем-то такие же, как мы. В любом случае они отважные воины. – Алекс уставилась взглядом куда-то в пустоту, вспоминая знакомые лица.
   – И ты могла говорить с ними, как прекрасно! – сказала Джо с неподдельным восхищением. – Ты завела там близких друзей? Кого-то особенного? – Джо могла иметь в виду что угодно.
   – Некоторые из них действительно были особенными: Марина Раскова, Раиса Беляева, Катя Буданова. Но все они погибли. – Когда Алекс произнесла эти имена, ее кольнуло горе, но в то же время она чувствовала, будто отдает этим женщинам дань уважения. Ей хотелось, чтобы память о них навсегда осталась в ее душе.
   – А еще… Настя Дьяченко, – добавила Алекс. – Ее самолет сбили над Украиной. Думаю, она попала в плен и ждет, чтобы кто-нибудь освободил ее. – Журналистка замолчала.
   – Такие чудесные романтические имена, – звонким голоском произнесла девятнадцатилетняя девушка.
   Джо внимательно посмотрела на Алекс. Судя по выражению ее лица, она все поняла.
   – Поэтому ты вернулась? – тихо спросила она. – Чтобы освободить ее?
   – Да. Любой ценой.
   Кивнув, Джо едва слышно сказала:
   – Это очень ценная вещь – такая любовь.
   – Итак, леди, гасим свет! – крикнул дежурный офицер снаружи.
   – Есть, сэр! – Девушка, которая была ближе всех к фонарю, погасила свет, и все устроились на своих постелях.
   Алекс услышала в темноте шепот Джо.
   – Какая жалость, что наши пути расходятся. Было бы здорово с тобой подружиться.
   – Спасибо за комплимент, Джо. Я тоже уверена, что ты стала бы хорошим товарищем. Но знаешь, я так долго оставалась на Восточном фронте, что, кажется, позабыла, что значит – дружить.
   Джо тихонько усмехнулась.
   – Действительно, долго, раз стала говорить «товарищ». В любом случае, послушай, милочка. Если тебе что-нибудь понадобится от штаба союзников, дай мне знать.
   – Спасибо, Джо, я запомню. – Алекс улеглась на свою койку и закрыла глаза, пытаясь вспомнить в деталях Настино лицо, как делала каждую ночь.
* * *
   Через два дня девушек перевели во временный штаб союзников. Внезапно оказавшись в одиночестве, Алекс взяла мопед и немного покаталась по окрестностям, делая странные снимки. Первого августа она получила приказ присоединиться к 3-й армии в Мюнвиле-ле-Бингаре, где стартовала французская кампания. До Ренна журналистка добралась вместе со вспомогательными войсками, а затем вместе с армией Паттона стала продвигаться на северо-запад.
   Шли ожесточенные бои, но американцы освобождали город за городом. Вскоре Алекс заметила, что ее снимки стали похожи друг на друга: те же разрушенные здания и распухшие трупы домашнего скота, мертвые солдаты – как и в России, но только здесь не было снега и мороза, благодаря которым исчезал трупный запах.
   В конце августа, когда Алекс вместе с другими американскими солдатами любовалась рекой Сена в Монтро, стало известно об освобождении Парижа. Девушка ощутила мимолетное сожаление из-за упущенной возможности сделать уникальные снимки. Впрочем, Роберт Капа наверняка все запечатлел, и она не испытывала зависти к нему.
   Не падай духом, старушка,подумала Алекс. У тебя своя цель – вот ее и держись. Тебе еще предстоит пройти половину Европы.

   Глава 31
Лето 1944 г., Белоруссия

   Настя сидела на корточках в здании под Минском. Она подняла взгляд при появлении почтальона.
   – Хорошая новость, товарищ, – сказал он, протягивая девушке номер «Красной Звезды».
   Настя пробежалась глазами по передовице.
   – Союзники высадились во Франции, – произнесла девушка с благоговейным трепетом. – Наконец-то открыли второй фронт.
   – Что-то они не особо торопились, – заметил почтальон и отправился в следующее здание.
   Девушка понятия не имела, как выглядят берега Франции, но попыталась представить береговую линию, усеянную солдатами союзников. Какая прекрасная возможность для фотографа! Алекс бы это понравилось, не будь она так далеко.
   Но была ли Алекс до сих пор в Москве? Настя вдруг поняла, что не знает. При мысли о том, что Алекс могла уехать из России, девушку пронзила острая тоска.
   Но тут командир отряда крикнул им встать, и Насте пришлось отбросить раздумья. Она уже отупела от бесконечных боев и марш-бросков – ее ни разу не отпустили в увольнительную – но ее товарищи по отряду стали для нее целым миром.
   Лето близилось к концу. Несмотря на то, что советские войска делали два шага вперед и один назад, немцы отступали по всем фронтам. Хорошие новости теперь приходили все чаще, и Настя сражалась бок о бок с другими бойцами, отвоевывая километр за километром, верная России и своим товарищам, если не Кремлю и партии.
   Вскоре громкие победы стали следовать одна за другой. В августе был освобожден Париж, в сентябре – Литва. Пятьдесят семь тысяч немецких военнопленных прогнали через Москву. Была ли там Алекс, фотографируя все это для своего журнала?
   Но в сентябре, пока ее отряд ждал новых приказов вблизи границы с Польшей, Настина верность дала трещину. Просочились слухи об антифашистском восстании в Варшаве. Было бы логично прийти полякам на помощь. Но, к удивлению Насти, НКВД велели красноармейцам не вмешиваться в процесс.
   Настя решилась поговорить об этом лишь с Ольгой.
   – Как они могли так поступить? Разве мы не вместе воюем с немцами?
   Ольга пожала плечами.
   – Это не наше дело. Мы же не знаем, что планируют генералы. Они нами руководят, а мы обязаны выполнять приказы.
   – Наверное, ты права, но я думала, что «Свободная польская армия» на нашей стороне, а мы оставляем их на произвол судьбы. А что если бы наши союзники на Западе поступили с нами точно так же?
   – Боже правый, говори тише! – зашипела на нее Ольга. – Если бы тебя услышал комиссар, тебя бы арестовали. Просто делай свою работу и держи сомнения при себе.
   Настя умолкла. Это точно – ее мучили сомнения. Когда восстание в Польше было подавлено, ее юношеская вера в партию и военное руководство пошатнулась.
   Она стала почти страшиться дней, когда им позволялся отдых. Когда Настя пыталась уснуть, в ее голове роились вопросы, а внутри звучал голос, твердивший, что победа России будет победой Сталина и что власть, которой она боялась, станет сильнее как никогда. Неужели она сходила с ума, став жертвой тех самых мыслей, которые сделали ее отца врагом народа?
   Настя росла с установкой, что «государство» может полностью ею распоряжаться. Но когда она попала в плен, назвалась чужим именем и стала жить среди бойцов, а не других комсомольцев, понятие «государство» приобрело иной смысл. Словно какая-то зараза, Настю съедала упорная мысль о том, что государство предало ее. Теперь ее преданность распространялась лишь на ее товарищей по отряду и миллионы ее братьев и сестер, сражавшихся в рядах Красной армии. Даже при жестоком правительстве люди, на первый взгляд, оставались людьми.
   Настин отряд оказался на территории Восточной Пруссии. Как-то вечером Настя наткнулась на двоих парнишек, вернувшихся из фермерского дома. Они расхаживали с важным видом и ухмылялись, словно зная какой-то забавный секрет.
   Парни предупредили Настю, чтобы она держалась подальше от дома, но не объяснили причину. Девушка их не послушалась. Может, они там еду нашли и спрятали для себя. Настя не хотела с этим мириться.
   Зайдя в дом, она услышала пьяный смех, доносившийся из одной из комнат. Дверь в комнату была приоткрыта и Настя заглянула в проем. Десяток мужчин из ее отряда окружили что-то на полу. Лишь когда двое мужчин отошли в сторону, Настя все поняла.
   На полу лежала женщина – Настя увидела лишь ее голые ноги. Женщина стонала и дергалась. Двое мужчин держали ее, а третий был сверху. Остальные наблюдали.
   Кто-то из мужчин заметил Настю и захлопнул перед ее носом дверь. Но в голове у девушки уже выстроилась полная картина. Так вот чем они занимались, когда ходили группками по четыре-пять человек в дома поверженных немцев. Возмутившись, Настя пулей помчалась обратно в лагерь. Ей встретился один из тех парней, он сворачивал самокрутку из махорки.
   – Остынь, – сказал он. – Немцы делали это с нашими женщинами, когда напали на нас. Мы всего лишь платим им той же монетой.
   – Так вот, значит, как вы их наказываете – мучаете их женщин ради собственного удовольствия? А что если б немцы сделали то же самое со мной, захвати они снова эту землю? Меня тошнит от тебя! От всех вас. Вашим матерям было бы стыдно за вас.
   Настя ушла прочь. Ее переполняло отвращение. И этих мужчин она считала своими братьями? Война превратила их в животных. От подобной участи ее спасало лишь то, что она находилась в рядах победителей.

   Глава 32

   В конце концов, август прошел неплохо, решила Алекс. Армия Паттона воевала в Бретани и в центральных районах Франции, а затем направилась к Рейну. Джордж Паттон привык одерживать победы, и если рядом были фотографы, готовые запечатлеть его успехи, генерал, заслуживший репутацию жесткого парня, был не против.
   Алекс старалась не попадаться ему на глаза, добросовестно документируя победы при Вердене, Нанси и Меце. Но в декабре немцы неожиданно нанесли контрудар, и Паттону пришлось вести свои войска обратно в Арденны.
   Такие сугробы Алекс видела лишь в России. Но Паттон бросил и танки, и пехоту на Бастонь. Яростные сражения удивили всех, кроме Алекс. Тем не менее, к концу января союзники одержали победу.
   В начале марта 3-я армия вошла в немецкий город Ремаген. Мост через Рейн был разрушен. Но армейские инженеры не растерялись и организовали переправу сначала на плотах и паромах, а затем соорудили колейный мост на понтонах. Алекс нравилось наблюдать за тем, как люди создают вещи, – это гораздо лучше, чем видеть разрушения.
   Генерал Паттон был для нее загадкой. Перечень его побед впечатлял, но Алекс никак не могла решить, были ли эти победы одержаны благодаря или вопреки его стилю командования. Она сравнивала чванливость и рычание генерала со взвешенными приказами Евы Бершанской. Да, Бершанская командовала женщинами, которых не требовалось постоянно понукать. Но, может, мужчинам это тоже было не нужно.
   Какова ни была стратегия союзнических войск зимой 1944–1945 годов, она привела союзников к победе. К марту 1945 года стало ясно, что война близится к концу. Свой лучший снимок Алекс сделала, когда ехала на танке по автостраде. Попросив водителя на минутку остановиться, девушка запрыгнула на насыпь, чтобы увеличить высоту точки съемки. Направив объектив вниз, Алекс сфотографировала колонну из тысяч немецких военнопленных, которые брели на запад в лагеря. По другую сторону дороги танки и джипы союзников шли на восток к сердцу Третьего рейха.
   На этот раз – поток немцев. На Восточном фронте Алекс наблюдала передвижение советских войск. В обоих случаях это была гигантская людская масса, перемещавшаяся в результате побед или поражений. Участие огромного количества людей стало одним из отличительных признаков этой войны.
   На закате Паттон приказал войскам остановиться – солдаты с радостью стали располагаться на отдых, учитывая теплую весеннюю погоду. Алекс тоже с удовольствием поставила свою маленькую походную палатку для ночевки. Когда журналистка развязывала шнурки на ботинках, кто-то откинул полог ее палатки.
   – Эй! – Девушка подняла взгляд, рассердившись, что ее потревожили без разрешения, но ее гнев тут же испарился при виде заглянувшего в палатку человека. – Роберт Капа! Что вы забыли в 3-й армии? Я думала, вы до сих пор расхаживаете по Елисейским полям.
   – А вот и нет. Париж – вчерашний день, а Германия сейчас в центре внимания. В общем, пойдемте со мной, и захватите свою посуду. Паттону перепал ящик вина в одной из деревень, и он пригласил журналистов выпить.

+1

13

– Уже иду. – Взяв свой котелок и ложку, Алекс направилась вместе с Робертом к палатке генерала.
   Паттон стоял спиной к входу, рассказывая стоявшим вокруг него людям какой-то анекдот, когда Алекс зашла в палатку.
   – Как я люблю повторять, все, что нужно девушке – хороший перепих. Они сразу затыкаются, – закончил генерал и грубо захохотал.
   При виде Алекс его смех сразу оборвался. Паттон почесал подбородок.
   – Без обид. Вы же знаете мужчин.
   После нескольких недель в армии генерала-балабола Алекс, конечно, знала.
   – Да, знаю. Мужчинам нравится болтать насчет перепиха, но только в компании других мужчин. Меня всегда удивляло, почему так происходит.
   Паттон сощурился, словно пытаясь решить, оскорбила ли его девушка, и пришел к выводу, что да.
   – Если вы одна из этих чувствительных барышень, которым не по нраву грубые разговоры, я напомню вам, что мы на поле боя.
   Где-то в глубине души Алекс прозвучал тоненький голосок, советовавший ей заткнуться, но журналистка не обратила на него внимания.
   – О, я привыкла к жестким условиям, генерал. И меня вряд ли можно отнести к тем самым «чувствительным барышням». Я провела три года на Восточном фронте, летала над Сталинградом под обстрелом врага и была ранена в процессе. Полагаю, я вышла из категории «чувствительной дамочки».
   – Тоже мне бой-баба выискалась, – хмыкнул генерал. – Мне плевать, где вы там летали. Сейчас вы находитесь на территориимоеголагеря, так что проявите уважение. Кто прикрывает вашу задницу от фрицев, а?
   – Спасибо за вашу службу, генерал, но, как я только что вам сказала, я тоже служу и делаю это доблестно. Будь я одним из ваших солдат, я бы уже заработала не одно ранение. – Внутренний голос Алекс умолк от такой наглости.
   – Будь вы одним из моих солдат, я бы бросил вас в кандалы за нарушение субординации, – ответил Паттон.
   Алекс продолжала на автопилоте:
   – Бросили бы в кандалы? Или просто ударили бы меня?
   На лице генерала заходили желваки.
   – Сержант, проводите, пожалуйста, мисс Престон к ее палатке, а завтра проследите, чтобы она отправилась обратно в штаб генерала Брэдли. Такой мусор мне здесь не нужен.
   Паттон повернулся обратно к девушке.
   – Мисс Престон, вы уволены.
   Почувствовав, как от злости и унижения к ее лицу прилила кровь, Алекс вышла из генеральской палатки. Не успела девушка пройти и десяти шагов, как услышала:
   – Постойте, мисс Престон.
   Алекс посмотрела через плечо.
   – Тоже хотите меня оскорбить?
   Мужчина вытащил трубку изо рта.
   – Вовсе нет. Мне нравится, когда кто-то дает отпор этому старому болтуну. Не будь он таким чертовски хорошим солдатом, я бы тоже его возненавидел.
   – А вы, собственно, кто?
   – Полковник-лейтенант Джон Линч, командир 3-го батальона 69-й пехотной дивизии. – Мужчина протянул руку.
   Журналистка пожала незнакомцу руку. Ей понравилось его рукопожатие.
   – Алекс Престон. Фотожурналист и, по всей видимости, бой-баба. Приятно познакомиться с мужчиной, который нас не боится.
   – Совсем наоборот. Как бы там ни было, я приехал сюда по стратегическим вопросам, а завтра уезжаю обратно в свой батальон. Мы направляемся в Лейпциг и Мокрену, и, если повезет, дойдем до Эльбы. Хотите к нам присоединиться?
   Этот высокий и худой мужчина, от которого пахло сладким табаком, был симпатичен Алекс.
   – Кажется, хочу. Могу я пригласить еще одного журналиста?
   – Конечно. Чем больше, тем веселее.
* * *
   Благодаря упорству солдат 69-й пехотной дивизии, а также небольшому везению, на которое они надеялись, 25 апреля 3-й батальон оказался на Эльбе.
   – Должен признать вы были правы, – сказал Роберт Капа, стоя рядом с Алекс на западном берегу реки. – Ваша интуиция не подвела, и вот теперь мы здесь, в месте, где должны встретиться две армии, которые при других обстоятельствах не смогли бы даже поговорить друг с другом. Просто мечта для фотожурналиста.
   – Ямогу поговорить с ними. И если хорошенько подумать, у меня тоже есть к ним пару вопросов.
   Они смотрели, как взвод разведчиков на надувной лодке возвращается с задания. Выбравшись на берег, сержант козырнул полковнику.
   – Все в порядке, сэр. Русский командир предложил, чтобы представители сторон официально встретились завтра на нашем берегу, ближе к Торгау, в присутствии прессы.
   Полковник Линч рассмеялся.
   – Ты смотри-ка: огласка нравится русским не меньше нашего. Что ж, возвращайся к ним и передай, что наши журналисты и самые фотогеничные солдаты будут ждать их завтра в десять утра.
   На следующий день к берегу, где были установлены государственные флаги и различные фотокамеры, приблизились шлюпки с советскими солдатами. Алекс и Капа тоже ждали их. Около сотни русских, которые махали руками встречающей стороне, высадились на берег.
   Встреча проходила как попало, хотя к ней и готовились. Офицеры пожимали друг другу руки, солдаты обнимались, на берегу возникали группки военных, обменивавшихся сигаретами и сувенирами. Алекс и Капа сфотографировали младшего лейтенанта – образцового американца – вместе с советским молодым солдатом-крепышом на фоне советского и американского флагов. Помимо этого, фотожурналистам удалось сделать еще несколько десятков хороших снимков в ходе дружественной встречи.
   Периодически Алекс выступала в роли переводчика, хотя солдаты в основном обсуждали обувь, оружие и сигареты.
   И вдруг девушку осенило: войска Красной армии только что прошли по той территории, информацию о которой ей нужно было раздобыть. Алекс выбрала одного сержанта и отвела его в сторону.
   – Вы воевали на Украине?
   – Конечно. Я везде воевал, а что?
   – Мне нужно кое-что узнать. Вам встречались лагеря для военнопленных? Немецкие лагеря. В Виннице, например. Что с ними стало?
   – Мы освободили множество лагерей, как мелких, так и крупных, в том числе и лагерь в Виннице.
   – А там были женщины?
   – Да, какая-то часть. Они были в очень плохом состоянии, как и все остальные, кто не умер от голода. Тех, кто остался в живых, мы отправили на родину для допроса.
   – Кто-нибудь составлял списки военнопленных? Я кое-кого разыскиваю.
   – Все кого-то ищут. Мы послали в Советский Союз знаки отличия тех, кто умер и кого мы нашли. Кого-то похоронили прямо на месте. Я не знаю насчет выживших. Вы могли бы справиться о них в украинском отделении Красного Креста или в НКВД. Впрочем, не думаю, что они делятся этими сведениями.
   – Меня интересуют женщины. Вы помните кого-нибудь из них? – Алекс чувствовала, что все без толку.
   – Не помню. Там были одни скелеты, такое и запоминать не захочешь. – Сержант сделал шаг назад. – Послушайте, мне нужно держаться со своими, иначе у меня будут проблемы.
   – Да, я понимаю. Спасибо вам. – Обессиленная, Алекс вернулась на берег, где стоял Капа.
   К ним присоединился полковник Линч с трубкой во рту. Он втянул воздух, и табак в трубке на миг загорелся.
   – Любопытно, наконец, посмотреть на русских воочию после того, как мы столько всего о них слышали. Солдаты как солдаты, только форма поизносилась. – Линч снова пыхнул трубкой, распространяя вокруг себя запах яблочного табака. То был аромат, символизировавший удовлетворение.
   – Между прочим, мне тут позвонили из штаба, и этот звонок может вас заинтересовать. Армия Чуйкова захватила аэропорт Темпельхоф, а также южные пригороды Берлина. Похоже, все считают, что Гитлер где-то в городе, отсиживается в бункере.
   – Да? – Капа склонил голову вбок – Алекс уже знала, что это признак крайней заинтересованности. – Что скажете, Алекс? Махнем в Берлин?
   Алекс смотрела на другой берег реки, взвешивая все «за» и «против».
   – Дайте мне время подумать. Вдобавок мне нужно связаться с редактором. Полковник, где здесь ближайшее место, откуда можно отправить телеграмму? Или вы взорвали все телеграфные линии в округе, и мне придется возвращаться в Лейпциг?
   Линч бросил взгляд в сторону видневшихся вдали зданий в Торгау: до них было где-то полкилометра.
   – Как вам известно, мы ничего здесь не взрывали. Я бы сказал, что шансы отправить телеграмму примерно одинаковы, что в Торгау, что в Лейпциге. Если хотите, я отправлю с вами человека, чтобы он сопроводил вас в центр города.
   – Спасибо, полковник. Я согласна. – Алекс и Капа собрали свои камеры и отправились с полковником к одному из джипов.
   – Рядовой, отвезите, пожалуйста, этих двух журналистов в город и постарайтесь найти телеграф. После этого привезите их обратно. Мы разобьем лагерь вон там, рядом с лесом.
   Алекс и Роберт забрались в машину, и джип тронулся с места. Девушка услышала праздничную стрельбу и слабо доносившийся женский голос. Оглянувшись, Алекс увидела, как одна из женщин-солдат бежит за джипом и машет им рукой.
   Тронутая этим жестом, Алекс помахала в ответ, сделала быстрый снимок и прокричала по-русски: «Прощайте, друзья!» Джип понесся прочь от реки.
* * *
   Они нашли телеграф, он оказался закрыт. Но охранник, который был внутри, подбежал, чтобы впустить их. С помощью жестов и слова«телеграф»журналисты объяснили, что им требовалось. Паренек-телеграфист подобострастно, если не в ужасе, отпер закуток с телеграфным оборудованием и надел наушники.
   Алекс сама напечатала телеграфный адрес в Нью-Йорке и от руки написала короткое сообщение, которое парень передал азбукой Морза, не поняв содержание.

   ТЕЛЕГРАФИРУЮ ИЗ ТОРГАУ ГДЕ ТОЛЬКО ЧТО ВСТРЕТИЛИСЬ АМЕРИКАНСКИЕ И СОВЕТСКИЕ ВОЙСКА ЕСТЬ СНИМКИ ТЧК ПО СЛУХАМ ГИТЛЕР В БЕРЛИНЕ ТЧК ПОЕДУ ТУДА КОГДА БОИ УТИХНУТ ТЧК ГОВОРЯТ ВСЕ ПЛЕННЫЕ НА УКРАИНЕ ОСВОБОЖДЕНЫ ТЧК МОЖЕШЬ СВЯЗАТЬСЯ С КРАСНЫМ КРЕСТОМ НА УКРАИНЕ ПРОВЕРИТЬ ИМЯ ДЬЯЧЕНКО КОНЕЦ

   Вместе с запиской девушка протянула служащему горсть рейхсмарок, но тот деньги не взял. Понятное дело – какой от них теперь толк. Капа оказался более запасливым и вместе со своим сообщением дал телеграфисту несколько сигарет из своей пачки «Лаки Стайк». Служащий был явно рад, что получил хотя бы сигареты, а не был избит. Он без остановки улыбался, пока провожал журналистов к выходу.
   – Спасибо, что оплатили и мою телеграмму, – поблагодарила Алекс, когда они с Робертом снова залезли в джип.
   Капа вытащил сигарету и, прикурив ее от зажигалки «Зиппо», выпустил длинную струю дыма.
   – Ну, что вы надумали? Поедете в Берлин?
   – Вы больше склонны рисковать, чем я в последние дни. Поезжайте, а я дождусь ответа от своего босса.
   – Как хотите, голубушка. Что до меня, я устал фотографировать рукопожатия, так что отправляюсь в путь прямо сегодня. Может, еще увидимся. – Роберт обнял Алекс и шумно поцеловал в ухо.
   На следующий день журналистка вернулась на телеграф на том же джипе и пожалела, что Капа не задержался еще на денек, потому что Джордж Манковиц ответил ей следующее:

   РАД ЧТО ТЫ ЖИВА ТЧК С НЕТЕРПЕНИЕМ ЖДУ СНИМКОВ ТЧК НАШ ОБЩИЙ ДРУГ ВЕЛЕЛ ТЕБЕ СРОЧНО ОТПРАВЛЯТЬСЯ В БЕРЛИН ДАЛЕМ ФЕРЕНВЕГ БЫВШИЙ ШТАБ КЕЙТЕЛЯ ТЧК ТЕБЯ ЖДЕТ КРУПНОЕ ДЕЛО КОНЕЦ

   Алекс довольно долго стояла на месте, ничего не понимая. Кто-то предлагал ей работу. Но кого мог знать Джордж в Берлине? Генерала Моргана? Эйзенхауэра? Неужели союзникам до сих пор требовались фотографы? Ничего из этого не походило на правду.
   Впрочем, какая разница. Война заканчивалась, и, если она понадобилась кому-то в Берлине, она туда поедет.

   Глава 33
Апрель 1945 г.

   Настя растянулась на траве рядом с рекой, доедая свой завтрак. В воздухе царило спокойствие: неслышно было ни падающих бомб, ни артиллерии. Через часок им предстояло переправиться на другой берег Эльбы и встретиться с американцами. Интересно, окажутся ли они такими же, как Алекс?
   Рядом с Настей сидела Ольга, вытирая свой котелок.
   – Что ты собираешься делать, когда все закончится? – спросила она у Насти. – Вернешься домой и добьешься реабилитации? Уверена, у нас с тобой уже хороший послужной список.
   Настя устремила взор куда-то вдаль. Она отрывала от корки хлеба маленькие кусочки и жевала их, почти не замечая.
   – Даже не представляю, как это сделать. Мало того, что я попала в плен, но согласившись работать в доме коменданта, я подписала себе приговор. Это приравнивается к сотрудничеству с врагом. – Настя не стала добавлять, что помимо всего прочего у нее еще были липовые документы. – А у тебя какие планы?
   Ольга поковырялась в зубах ногтем.
   – Я вернусь на родину. Понимаю, что НКВД обязательно ко мне пристанет, но мой отец – член партии, а я была комсомолкой. Я храбро сражалась на протяжении всей войны, и комиссар хвалил меня. Все это что-нибудь да значит.
   Настя пожала плечами.
   – Значит, волноваться пока не о чем, так ведь? Немцы еще сражаются за Берлин, и какая-нибудь пуля или граната может решить за нас эту проблему.
   – По крайней мере, не сегодня. Это точно не случится, пока мы будем пожимать руки американцам перед журналистами. Сдается мне, мы обменяемся не только рукопожатиями, но и сигаретами со спиртным.
   Раздался приказ, и девушки собрали свои котелки. Через полчаса они уже плыли на шлюпке на западный берег Эльбы.
   Американские солдаты оказались интересными. Они были в среднем чуть выше ростом русских солдат, но в то же время слегка мягче – как мужчины, которые регулярно получали достаточно еды. Настя стояла рядом с другими женщинами. К ней время от времени подходили американцы. Но она старалась не попадать в объективы фотокамер. Насте не слишком хотелось, чтобы ее целовали в щеку или обнимали за талию, но она терпела, понимая, что это проявление братских чувств. Пять-шесть фотографов снимали встречу двух армий большими профессиональными камерами на штативах. Настя старалась поворачиваться к ним спиной.
   Один из бойцов ее отряда подошел к Насте, попыхивая американской сигаретой.
   – А они ничего, эти американцы, – объявил он между затяжками. – Одна из их журналисток даже говорит по-русски. Но она какая-то странная. Спрашивала меня про лагеря военнопленных на Украине, мол, видел ли я там женщин.
   – Она спрашивала тебя про Украину? Как она выглядит?
   – Ну, не знаю. Темные волосы, хорошая фигура. Все время с фотоаппаратом.
   Настя отшатнулась, как от удара.
   – Она фотограф?! – Девушка схватила солдата за рукав. – Где она? Покажи!
   – Да я не вижу ее. Спроси у кого-нибудь из парней с камерами. Я пойду, раздобуду еще одну сигаретку. – Высвободившись, солдат отправился к своим приятелям.
   Настя бросилась к стоявшему ближе всех американскому фотографу и схватила его за руку.
   – Прошу вас! – задыхаясь, сказала она по-русски, не представляя, как произнести это по-английски.
   – Алекс Престон?Фотограф. – Настя изобразила человека, держащего у лица фотоаппарат. – Алекс Престон? – повторила она.
   К ее изумлению, американец поднял брови и кивнул.
   – Да, да, – сказал он по-русски. Но похоже на этом его запас русских слов исчерпывался. Он показал на дорогу, которая вела в Торгау. Настя посмотрела в ту сторону и в отдалении увидела джип, в который садились какая-то женщина и двое мужчин. Не веря своим глазам, Настя поколебалась лишь доли секунды, и помчалась к машине.
   Девушка неслась вперед что было сил, ее сапоги громко стучали по земле. Но джип уже тронулся с места. Нет, только не это!
   – Алекс! Але-е-екс! – закричала Настя, размахивая руками, но ее крик утонул в праздничной канонаде.
   Пассажиры в машине, похоже, с удивлением смотрели на нее. Женщина – была ли это Алекс? – подняла фотоаппарат и сделала снимок. А потом джип понесся прочь по дороге и исчез из виду.
   Настя остановилась и словно парализованная замерла на месте. Ее раздирали горе и надежда. Это наверняка была Алекс. Значит, она в Германии с американскими войсками. Удастся ли найти ее снова? Но от следующей мысли сердце Насти екнуло: после столь долгой разлуки хочет ли Алекс, чтобы они снова встретились? Очаровательная летчица-героиня в которую когда-то влюбилась Алекс превратилась в чумазого солдата-пехотинца со сбитыми ногами, шрамами и сальными русыми волосами.
   Девушка уронила лицо в ладони.
* * *
   Расстояние между Торгау и Берлином было небольшим. Но этот короткий перегон стоил Красной армии немало крови: следующие десять дней советские войска провели в непрерывных боях. Уже было ясно, что нацистская Германия потерпела поражение, но разрозненные немецкие военные подразделения, отряды добровольческой милиции и банды Гитлерюгенда стояли насмерть. Как красноармейцы, оборонявшие Москву, немцы сражались до последней капли крови в Херцберге, Луккенвальде, Треббине, Бланкенфельде и,наконец, на подступах к Берлину.
   Но все же, первого мая Настя в составе отряда пехотинцев уже бежала к центру германской столицы, а второго мая она вместе с Ольгой стояла перед Рейхстагом, уставившись на огромный красный флаг, развевавшийся на его крыше.
   Берлин пал.
   Настя обвела взглядом горы каменных обломков, полуразрушенные здания, отметины снарядов на каждой улице и бесчисленные разлагающиеся трупы.
   – Все закончилось, Ольга. Нам больше не нужно сражаться. Как думаешь, что теперь с нами сделают?
   – Наверняка заставят искать мины и ловушки, оставленные фрицами, а что потом – я не знаю. Может, оставят кого-то здесь, чтобы следить за порядком, а остальных отправят домой.
   – Что до меня, если я не взорвусь на какой-нибудь мине, то постараюсь задержаться в Берлине, сколько получится. Я собираюсь попроситься в караул к генералу Жукову. Я могу долго стоять по стойке смирно. А в свободное время я бы гуляла где-нибудь, например, рядом с Бранденбургскими воротами.
   – Зачем тебе здесь оставаться? И почему ты хочешь там гулять?
   – Я скажу лишь потому, что доверяю тебе. Я надеюсь кое-кого найти. Точнее, я хочу, чтобы кое-кто нашел меня, а это будет проще сделать, если я буду находиться рядом со знаковыми памятниками или рядом с генералом.
   Ольга всплеснула руками.
   – Вот это да! Кто он? Кто-то из офицеров? Как тебе удалось с ним познакомиться так, что я не заметила?
   Настя отвела глаза в сторону.
   – Я бы предпочла не говорить об остальном. Надеюсь, ты не против.
   Разыгравшаяся Ольга закинула руку Насте на плечо и смачно поцеловала ее в щеку.
   – Что ж, когда ты найдешь его – или он тебя – помни, кто твои настоящие друзья.

   Глава 34
Май 1945 г.

   Алекс было очень интересно, что имел в виду Джордж Манковиц, но все же не настолько, чтобы спешить в Берлин, где буквально за каждый дом шли бои. Она уже навидалась этого в Сталинграде. Какое-то время девушка оставалась в арьергарде батальона полковника Линча: его солдаты расчищали территорию к северу и западу от Торгау.
   Когда 7 мая стало известно о капитуляции Германии, Алекс отпраздновала это событие вместе с военными, а затем поехала с одним из сержантов в район Далем под Берлином.
   До войны это был явно богатый жилой район. Даже после бомбежек и пожаров здесь остались следы некогда зеленого и роскошного городского пейзажа. Они проехали вдоль заброшенного парка и мимо Института кайзера Вильгельма. Чем дальше они продвигались на запад, тем лесистее становилась местность, хотя многие деревья были повреждены взрывами или срублены на дрова.
   – Ах, вот это где. – Алекс мотнула головой, и водитель свернул.
   Ференвег оказалась крошечной улочкой. Пока они медленно проезжали по ней, Алекс пыталась обнаружить признаки жизни в красивых домах, в целом не поврежденных в ходе обстрелов.
   Лишь в редких случаях в окнах горел свет. Они остановились рядом с домом, который был ближе всего к нужному адресу. Закинув фотоаппарат и рюкзак на плечо, Алекс выбралась из джипа и постучала в дверь. Ей сразу открыли.
   – Посмотрите, кто к нам пришел! – услышала она.
   Алекс в полном изумлении отступила назад.
   Из дома вышел Терри Шеридан и обнял ее.
   – Итак, блудная дочь вернулась. Можешь отпустить водителя, ты уже никуда не поедешь. – Терри подал знак водителю, тот махнул в ответ и уехал.
   – Какого черта здесь происходит?! – спросила Алекс.
   – Зайди в дом для начала. Ни к чему привлекать внимание соседей. – Терри провел девушку в небольшую гостиную, обставленную дорогой мебелью в стиле бидермейер. Бывшие хозяева дома обладали хорошим вкусом, отметила про себя Алекс. Интересно, куда они делись?
   На кожаном диване в углу чинно расположилась женщина в очках без оправы. Ее седые волосы были собраны в пучок. На коленях у женщины и рядом с ней были разложены документы, и этим она напомнила Алекс Марину Раскову, только в более зрелом возрасте. Но, присмотревшись, девушка поняла, что уже видела эту женщину рядом с машиной на 112-й улице в Нью-Йорке, а также за рулем автомобиля рядом с «Метрополем».
   – Твоя секретарша, похоже, сопровождает тебя по всему миру. Ты просто везунчик, – заметила Алекс.
   Лицо женщины потемнело.
   – Секретарша?! Терри, если ты не перестанешь так говорить, клянусь, я тебя прикончу и расчленю.
   Алекс озадаченно посмотрела на Терри.
   – О чем это она?
   – Прости. Алекс, это Элинор Шталь, глава нашего подразделения. Э-э… она мой босс.
   – О, извините, мисс Шталь. Уж мне-то должно быть стыдно за эту ошибку. Но Терри сказал мне…
   – Все в порядке. – Женщина лишь слегка потеплела. – Терри объяснится позже. Прямо сейчас мы обсудим другие вещи, в первую очередь, причины, по которым мы вызвали вас сюда. – Элинор собрала документы и положила их на изящный столик.
   – Да, было бы неплохо с этого начать. – Слегка досадуя на то, что оскорбила другую женщину из-за Терри, Алекс без приглашения присела на другой край дивана. Элинор Шталь развернулась к ней.
   – Перейдем сразу к делу. Управление стратегических служб вот-вот будет расформировано.
   – Почему? – Такое вступление показалось Алекс странным, но, может, потом они доберутся до сути.
   Шталь сняла очки и убрала их в кожаный чехол.
   – Как вам, возможно, известно, наше управление собирает секретные данные. До настоящего времени эта информация в основном касалась нацистов и помогла нам одержать победу в войне, и мы лишь изредка совершали набеги на советскую территорию. Но теперь, когда война закончилась, мы должны перестроиться, если хотим выжить.
   – Понятно. Но какое отношения все это имеет ко мне?
   – Вы, должно быть, догадались, что каждый раз посещая Москву, Терри наблюдал за русскими. Но это всегда происходило в контексте войны. Мы знаем, что Сталин – монстр,но до сего момента он был нашим монстром, и мы нуждались в нем, чтобы сдерживать нацизм. После победы ситуация на мировой арене изменилась очень быстро и радикально, и теперь русские стали нам угрозой, поскольку они могут одолеть нас в послевоенной игре. Мы должны этому помешать. Точнее, нам требуется больше русскоговорящих людей и людей, знакомых с русской культурой. Ваша кандидатура напрашивается сама собой.
   – Моя кандидатура как начинающего шпиона? Терри предлагал мне это еще в прошлом году, и я отказалась. Почему я должна передумать сейчас?
   – Потому что война закончилась, и теперь все, что тебе остается, – вернуться домой и фотографировать показы мод, – вмешался Терри.
   – В жизни не фотографировала показы мод, – огрызнулась Алекс.
   – Это я фигурально выражаясь. Слушай, Алекс, я хорошо тебя знаю. Ты оставалась здесь по той же причине, что и я: ради риска, темпа, драмы. Это своего рода наркотик.
   – Ты ничего не знаешь о моих мотивах, Терри.
   Он бросил взгляд на нехитрый багаж девушки, который она оставила на полу у двери, и хохотнул.
   – Я знаю, что раньше твои запросы были куда притязательней. Но после того, как ты попала в Россию, твои вещи ужались до фотоаппарата и рюкзака. Ты стала другой. Ты вообще можешь представить, что будешь делать, вернувшись в Штаты?
   Элинор Шталь бросила взгляд на свои часы.
   – Простите, что прерываю вашу беседу. Мы не ожидали вас так рано и собирались отъехать. У нас встреча с генералом Жуковым и генералом Клеем, новым военным руководителем Берлина. Боюсь, что это сейчас важнее. – Женщина встала.
   – С Жуковым и Клеем? Звучит и впрямь внушительно.
   – Так и есть. Комната в конце коридора – гостевая, так что располагайтесь там и чувствуйте себя как дома. По возвращении мы обсудим ваше будущее, которое, как мы надеемся, будет связано с нами. – Женщина достала из кармана ключ и бросила его Терри. – Ты за руль. На этот раз секретарем поработаешь ты.
   Алекс проводила их к заднему выходу из дома, где в маленьком гараже, к ее удивлению, обнаружился джип. От дома через аллею шла подъездная дорога – видимо, как раз для того, чтобы можно было приезжать и уезжать, не привлекая внимания соседей. Не то чтобы тайный путь, но незаметный.
   Девушка посмотрела вслед джипу. В голове у нее все смешалось. В последнее время это часто бывает, подумала она, вернувшись в дом.
   Гостевая комната, судя по невысокому платяному шкафу и маленьким стульям, изначально была детской. Кровать была короткой и узкой, но все равно явно лучше военной раскладушки. Алекс очень надеялась, что в доме будет вода. Вода была, но только холодная и шла тоненькой струйкой. Туалет тоже работал. Какая роскошь.
   Газовая плита на кухне была исправна – Алекс решила помыться. Она согрела кастрюлю воды и добавила ее к холодной воде в ванне, с болезненной ностальгией вспомнив, как Инна разбавляла воду для Насти и Кати. При мысли о том, что обе летчицы погибли, у Алекс поступили слезы.
   Девушка механически помылась в небольшом количестве едва теплой воды, а затем в одном белье свернулась на узкой кровати, погрузившись в размышления. Терри прав: нет ничего такого, чем ей хотелось бы заняться по возвращении домой. Вдобавок сотрудничество с Управлением стратегических служб на территории Германии могло помочь ей раздобыть информацию о советских военнопленных. Если Настя действительно погибла, Алекс хотела знать – где и как. Нужно было довести это дело до конца. Чувствуя себя поверженной и решительной одновременно, журналистка задремала.
* * *
   Алекс разбудил вернувшийся джип. Она поспешила одеться, чтобы присоединиться к Терри и Элинор в гостиной. Особой радости на их лицах не было.
   – Как все прошло?
   – Не слишком хорошо, – ответил Терри. – Русские не уступят ни пяди. Они хотят заполучить максимальный кусок Германии и солидную часть Берлина, упирая на то, что понесли самые значительные потери среди союзников.
   – Что ж, так и есть. – Алекс вспомнила Сталинград.
   – Разумеется, так и есть. Никто не преуменьшает того, что нацисты сделали с ними. Но они используют свои разрушенные города как повод получить контроль над всей Восточной Европой.
   Терри ушел на кухню готовить кофе, а Алекс и Элинор присели на диван.
   Элинор протерла свои очки и снова надела их.
   – Так много проблем нужно обсудить: Польшу, репарации, военные суды, обмен военнопленными, перемещения беженцев. Это довольно трудоемкая задача, даже действуй все в духе доброй воли, но Советы этого не хотят. Все превратилось в игру разума, порочную игру, на кону которой стоит будущее Европы.
   Терри вернулся в гостиную с тремя чашками кофе – самого настоящего кофе, как поняла Алекс по запаху.
   – Вот почему ты должна остаться, Алекс. Если мы покажем, что у нас есть готовые к работе эксперты, Труман нас не закроет. Может, переименует, но так или иначе есть работа, которую необходимо сделать, и помочь в этом должны такие люди, как ты.
   – О какой конкретно работе вы говорите?
   – Нам необходимо выяснить, каковы планы русских насчет Польши. Кто несет ответственность за резню в Катыни. Кто одерживает победу в борьбе за власть в Кремле. Какое новое оружие они разрабатывают. Нам нужен человек, который может читать документы и общаться с людьми, кто-то, кто знает Москву.
   – Терри, ты забыл, что НКВД выслало меня из СССР? Я бесполезна для вас.
   – Вовсе нет, если у тебя будет другой паспорт и цвет волос. И если ты остановишься не в «Метрополе».
   Алекс допила кофе и нервно поставила чашку на блюдце.
   – Не знаю, Терри. Как я тебе уже говорила, все эти шпионские дела не для меня.
   – Ладно, вот что я тебе предлагаю. Ты соглашаешься работать на нас, а мы начинаем усиленно искать советских военнопленных на территории Украины и Белоруссии.
   – Я просила тебя об этом уже много месяцев назад.
   – Знаю, но нам мало что удалось сделать. Не было своих людей там, где нужно, но теперь есть.
   – Это попахивает шантажом, Терри. Ты же знаешь, как это важно для меня.
   Терри прикурил сигарету.
   – Какое мерзкое слово – шантаж.
   – О, простите! – вдруг воскликнула Элинор. – Совсем забыла. – Женщина сунула руку в карман пиджака. – Терри разговаривал с генералом Клеем, когда я вышла на улицу. Пока я стояла в одиночестве, ко мне подошел один из караульных Жукова, и я чуть не упала, когда эта девушка спросила у меня по-русски, знакома ли я с Алекс Престон.
   – Что?! Меня знает караульный Жукова? – Какая-то чушь, подумала Алекс.
   – Судя по всему, да. В любом случае, когда я сказала, что знаю вас, она попросила передать вам это. – Шталь вынула из кармана скомканный обрывок ткани и положила его на ладонь Алекс.
   Девушка в замешательстве приподняла его за уголок и развернула. Серые горошины на некогда синей шелковой основе были заляпаны засохшей кровью, а сама ткань сильно поистрепалась по краям. У Алекс задрожала рука.
   – Что это? – спросил Терри.
   – Эта девушка, она невысокого роста, блондинка?
   Элинор покачала головой.
   – Она невысокая, но не блондинка. Вы знакомы с караулом генерала Жукова?
   Алекс поднялась с места, сунув кусок ткани в карман.
   – Где находится штаб советских войск? Можно взять ваш джип? Мне нужно туда съездить.
   – Что вы собираетесь делать? – Элинор преградила девушке путь. – Мы ведем с Жуковым деликатные переговоры. Я не могу позволить вам вмешаться в этот процесс.
   – Пожалуйста! Я лишь хочу увидеть эту девушку. Клянусь богом, к Жукову я близко не подойду.
   Элинор покачала головой.
   – Все эти клятвы бесполезны, если мы не уверены, что вы можете держать себя в руках. Такая порывистость не слишком хороша для нашей организации.
   Подавив желание сбить Элинор с ног и выхватить у нее ключи от джипа, Алекс глубоко вдохнула.
   – Это не порывистость, уверяю вас, – угрюмо сказала девушка. – Если вы не можете доверять моему благоразумию даже в таком маленьком деле, то я в любом случае вам не пригожусь.
   Элинор бросила ключи Алекс, но, судя по ее сердитому взгляду, была недовольна происходящим.
   – Улица Пиониершуле, дом один, район Карлсхорст. Карта Берлина лежит в джипе. – Женщина направила на Алекс палец, предостерегая ее. – Только не наломайте дров. Если угодите в неприятности, мы откажемся от вас и оставим на произвол судьбы.
   – Да, конечно. Все понятно. Вернусь через пару часов. – Стиснув ключи, Алекс бросилась в гараж, постаравшись не хлопнуть дверью.
* * *
   Даже с картой поездка в Карлхорст оказалась мучительно долгой: улицы были усеяны воронками от снарядов и заполнены мусором. Юные и пожилые немки – их называлиTrümmerfrauen– повсюду разбирали завалы, перетаскивая обломки зданий и дорожного покрытия в тачки. Они облепили завалы, как муравьи. В пыльном воздухе постоянно раздавался их кашель и стук инструментов, которыми они разбивали цементные глыбы.
   В городе стоял запах трупов, разлагавшихся под завалами, хотя Алекс слабо чувствовала его, объезжая воронки и горы кирпичных осколков с мусором.
   К штабу советских войск она подъехала уже почти в семь вечера. У входа в здание стоял караул, однако журналистка не могла рассмотреть лиц солдат издалека. Проявив осторожность, она оставила джип за несколько улиц до штаба и пошла пешком. Ее сердце билось как бешеное.
   Алекс внезапно остановилась, догадавшись, что форма выдает ее – как раз то, от чего предостерегала ее Элинор. Лучше бы она была одета в тряпье, как Trümmerfrauen. Растерявшись, девушка стала наблюдать за штабом с расстояния, частично спрятавшись за сломанной стеной какого-то здания.
   Перед штабом в карауле дежурило четыре солдата, ближе всего – невысокая крепкая девушка с широким славянским лицом. Не она ли дала Элинор этот таинственный обрывок шарфа? Было еще двое мужчин, а дальше всего стоял человек хрупкого телосложения, но сказать, девушка ли это, было трудно.
   Алекс отошла от стены. И что теперь? Отвлекшись, она оступилась и потеряла равновесие. Чертыхаясь, она пыталась подняться на ноги. В нескольких метрах от нее, склонившись над деревянной тачкой, стояла женщина неопределенного возраста. Распрямившись с видимым усилием, она взобралась туда, где Алекс по-прежнему стояла на коленях, и протянула журналистке руку.
   – Danke, – поблагодарила Алекс, поднимаясь на ноги. В этот момент ее осенило, что нужно делать.
   Она показала на платье и платок женщины, а потом – на себя, пытаясь объяснить, что хочет поменяться одеждой. Немка, изрядно удивившись, отступила назад.
   – Bitte, bitte, – уговаривала ее Алекс и вытащила целую пачку «Честерфилда» из кармана. Она дразнящим жестом протянула сигареты, и в усталых глазах женщины вдруг зажегся интерес.
   Алекс снова изобразила то, что ей требовалось: одолжить платье на десять минут. Девушка растопырила пальцы на обеих руках, а затем показала на свои часы. Немка укрылась бы платком до возвращения Алекс.
   Пачка сигарет стоила того. За разбор кирпичей женщина могла получить кусок хлеба по карточке, а вот за двадцать американских сигарет она могла выручить в десять раз больше. По выражению лица незнакомки Алекс поняла, что они договорились.
   Еще до этого журналистка заприметила подвал, куда и направилась вместе с женщиной. Оказавшись внутри, немка протянула руку. Получив пачку сигарет, она сразу расстегнула платье и стянула его через голову, оставшись в грязной комбинации. Немка натянула платок на костлявые плечи.
   В то же время Алекс сняла форменную куртку и брюки и бережно их свернула. Девушка не собиралась оставлять свою одежду, так как ее можно было очень выгодно продать или обменять на черном рынке. Немка наверняка бы сбежала, прихватив американскую форму.
   Чужое платье пропахло потом, и Алекс застегивала пуговицы, стараясь дышать через рот. Тут ей в голову пришла еще одна мысль, и она сделала женщине знак, что хочет и ее косынку.
   После этого журналистка, забрав форму, выбралась из погреба, подошла к тачке и спрятала свою одежду под кирпичи. Чтобы не лишиться решимости, Алекс поспешила пойти по улице к советскому штабу.
   Она старалась не поднимать головы, пока шла, с усилием толкая тяжелую тачку впереди себя и с трудом удерживая ее, когда тачка наезжала на кирпич или какой-то осколок. Пыль стояла столбом, и Алекс закашлялась, но краем глаза она по очереди рассматривала караульных – первого, второго, третьего.
   Приблизившись к последнему, Алекс замедлила шаг и подняла голову, стараясь разглядеть лицо этого человека. Все происходило, словно в замедленной съемке. С каждым шагом журналистка как будто преодолевала невидимую силу, тянувшую ее назад. Реальность перестала быть потоком, непрерывность восприятия исчезла, и вместо этого Алекс воспринимала мир отдельными увеличенными кадрами.
   Последний караульный повернулся в сторону американки, окинув ее бесстрастным взглядом. Осознание того, что это оказался незнакомый человек, стало для Алекс ударом: не та форма, темные волосы, слишком худое лицо. Ей хотелось разрыдаться от разочарования. Подойдя ближе, Алекс встретилась с караульным взглядом, и в глубине светло-голубых глаз разглядела знакомые черты Насти.
   Голубые глаза распахнулись, потом неуверенно прищурились и на секунду закрылись. Когда советская девушка открыла их снова, в ее глазах стояли слезы.
   – Алекс, – прошептала она.
   – Да, – только и смогла произнести Алекс дрожащими губами.
   – Вытащи меня отсюда. Пожалуйста! Я не могу… – в Настином голосе слышалось отчаяние. Внезапно ее взгляд упал в сторону, и Настя выпрямилась по стойке смирно.
   Из штаба вышел генерал Жуков еще с одним советским офицером. Оживленно беседуя, они остановились на улице в нескольких метрах от входа.
   Алекс заставила себя пройти мимо Насти, шепнув:
   – Приходи к Бранденбургским воротам. В полночь.
   После этого она покатила свою тачку дальше и, не оглядываясь, свернула за угол. Журналистка сделала крюк вокруг квартала и вернулась к подвалу с другой стороны. Теперь она тоже плакала, тихонько, радостно, глотая слезы и смеясь над собой. Это был самый счастливый и сбивающий с толку момент в ее жизни.
* * *
   Пребывая в состоянии между умиротворением и ликованием, Алекс вернулась в дом на улице Ференвег.
   – Я нашла ее, – объявила журналистка с порога.
   – Ее? Это кого? – Терри оторвался от сводки новостей.
   – Настю Дьяченко. Это был ее шарф. Все это время, судя по всему, она была в Красной армии. – Алекс рассмеялась, чувствуя, как у нее кружится голова. Она бросила ключиот машины на столик. – Можете себе представить?
   Элинор сняла очки и водрузила их на голову.
   – Дьяченко? Та самая летчица, которую вы просили разыскать через Красный Крест?
   – Твоя ведьма Сталинграда? – поддакнул Терри. – Ты уверена, что это она? Ты с ней говорила? Что она сказала?
   Алекс заморгала от града вопросов.
   – Да, уверена. Она узнала меня и назвала по имени. Но нам не удалось поговорить: из штаба как раз вышел Жуков, и мне пришлось пройти мимо, чтобы остаться незамеченной. Она лишь сказала: «Вытащи меня отсюда. Я не могу вернуться».
   – Она хочет дезертировать? – Терри сложил бюллетень, но, судя по тону, он был не в восторге.
   Алекс присела на край дивана.
   – Думаю, да. В общем, я ей сказала, что мы встречаемся сегодня в полночь у Бранденбургских ворот.
   – Вот тебе на! – воскликнул Терри. – Это все, что ты смогла придумать? Там одни руины вокруг, туда вообще с трудом доберешься. Вдобавок это место может патрулироваться.
   – Я… у меня не было времени на раздумья. Это первое, что пришло мне в голову. Я видела эти ворота, когда въезжала в Берлин, так что я знала наверняка, что они точно стоят на месте. Так или иначе, дело сделано, и я пойду на эту встречу. И если получится, привезу ее сюда.
   – Сюда?! Мы не очень-то готовы укрывать красноармейцев-дезертиров, – бросил Терри, явно захваченный врасплох.
   – Почему бы и нет? Разве не об этом ты твердил все время? Что твоя организация специализируется на том, чтобы доставлять туда, куда надо, и откуда надо, причем тайно.Цитирую тебя почти дословно.
   – Тут она тебя подловила, Терри, – усмехнулась Элинор. – Но, Алекс, обычно мы работаем с более полной информацией, чем та, которую вы нам озвучили. Вы не знаете в какой ситуации находится эта девушка, перед кем она отчитывается, кто за ней следит и куда она хочет отправиться. При всем желании помочь вам, мы не можем спасать кого-то по щелчку пальцев. Это вам не приключенческий роман.
   Алекс поднялась с места и стала ходить из стороны в сторону, ее переполняли эмоции.
   – У нас будет больше информации после того, как я привезу ее сюда сегодня ночью. В любом случае, мы должны ей помочь. Лишь при этом условии я буду с вами сотрудничать.
   – Ага, и кто кого теперь шантажирует? – сказал Терри.
   Остановившись, Алекс повернулась к нему.
   – Шантаж – такое мерзкое слово.
* * *
   – Господи! Алекс, о чем ты только думала? – сердито сказал Терри, остановив джип перед огромной грудой искореженной стали, бетонных обломков и сломанных машин. – Унтер-ден-Линден заканчивается здесь. Мы не можем подъехать ближе.
   Алекс выбралась из джипа и нервно осмотрела препятствие.
   – Ты прав. Выбрать это место было ошибкой, но Настя застигла меня врасплох. У меня было лишь одно мгновение для того, чтобы назвать место, куда мы обе могли бы прийти в полночь. Мы можем перебраться через этот завал?
   – Кажется, у тебя нет другого выхода.
   Девушка оглянулась на своего спутника.
   – О, так ты бросишь меня одну?
   – Само собой. Неужели ты думаешь, что я оставлю американский джип без присмотра? В Берлине сейчас полно отчаянных подонков. Вмиг сольют бензин и отвинтят колеса, если не смогут утащить машину целиком.
   – Ладно, пойду сама. Дай фонарик. – Алекс посветила на свои часы. – Почти полночь. Мне пора.
   – Берегись крыс, они тут повсюду, – предупредил Терри. В его голосе послышалась насмешка.
   Девушка с трудом карабкалась по кускам бетона и торчавшей арматуре, упираясь руками и коленями. Она старалась не поднимать фонарик слишком высоко, чтобы ее не заметили издалека. Под руками и ногами Алекс осыпались крошки бетона. Внизу раздался писк. По метнувшимся в стороны черным пятнам девушка поняла, что Терри не шутил насчет крыс. Интересно, чем они питаются, подумала Алекс, и сразу вспомнила. Неприятный запах тоже служил подсказкой.
   Устремленные ввысь колонны Бранденбургских ворот представляли собой довольно мрачное зрелище. В мирное время они, вероятно, подсвечивались по вечерам, но сейчас их темный силуэт проступал на фоне ночного неба. Какая ирония судьбы: триумфальная арка и такое грандиозное поражение. Алекс лишь покачала головой.
   Она посветила фонариком на одну из колонн, заметив, что края вертикальных желобков были отбиты до самого верха: по ним стреляли из автоматов и винтовок. На колоннах, стенах и основании ворот не было пустого места – надписи были повсюду. Лозунги и имена были выцарапаны штыками или ножами либо написаны мелом.

   Да здравствует Победа советского народа!
   Долой фашизм!
   Гитлер капут!
   Здесь были Иван и Саша из 46-го гвардейского полка.

   Вклад пехотинцев в великую Победу.

   – Алекс.
   Услышав свое имя, журналистка резко развернулась. Вместе с ней дернулся и фонарик, осветив невысокую фигуру в нескольких метрах от нее. Закрываясь от света, человек поднял руку и заслонил свое лицо. Но это была Настя, и она бросилась в объятия Алекс.

+1

14

Американка долго обнимала летчицу, сдерживая слезы.
   – Я знала, что ты жива. Я просто это чувствовала, – с трудом произнесла Алекс.
   Настя провела пальцами по лицу журналистки, словно убеждаясь в том, что она из плоти и крови.
   – Я боялась, что больше никогда тебя не увижу. Мне было очень плохо без тебя.
   Алекс, задержав дыхание, поцеловала Настю, вцепившись в нее так, чтобы уже никогда не потерять.
   – Мне столько всего нужно тебе рассказать, и о многом расспросить.
   – Александра! Что ты делаешь? – раздался вдруг возмущенный женский голос, нарушив сладостный миг встречи. Девушки отскочили друг от друга, и Алекс навела фонарик на нежеланную гостью.
   – Ольга. Ты зачем пошла за мной? Тебе не стоило этого делать, – сказала Настя.
   – Так вот, значит, кто твой таинственный друг. Женщина! Ни за что бы не подумала. – Незнакомка посмотрела на Алекс, хотя в тусклом свете фонаря едва ли можно было разглядеть ее лицо.
   Настя шагнула к своей напарнице.
   – Ольга, тебе нельзя здесь оставаться. Это опасно. Ты угодишь в неприятности.
   – Что ты задумала? Тебе нельзя быть с американцами. Ты же не собираешься дезертировать? Пожалуйста, не делай этого! Мы можем вместе вернуться в Москву, и нас не будут считать трусами. Мы поручимся друг за друга, расскажем всю правду о том, как нам пришлось в лагере, как мы воевали на Украине и в Берлине. Мы проявили такую храбрость, что им придется наградить нас медалями.
   Настя покачала головой.
   – Ольга, перестань. Сейчас я не в состоянии думать о будущем. Пожалуйста, просто возвращайся в часть.
   У Ольги опустились плечи.
   – Умоляю тебя, Александра. Не бросай меня. Я не хочу возвращаться без тебя.
   Алекс дернулась, услышав свое имя из уст незнакомки, но промолчала.
   Настя распростерла руки, подошла к Ольге и что-то сказала ей на ухо. После этого Ольга отступила назад – она казалась безутешной.
   – Поторопись, пока они не обнаружили твое отсутствие, – мягко увещевала ее Настя. – Я не вынесу, если тебя арестуют из-за меня.
   – Александра, ну пожалуйста! – Когда Настя ничего не ответила, Ольга закрыла лицо руками, а потом сквозь слезы сказала:
   – Я тебя не выдам.
   Оторопевшая Алекс просто ждала, пока Ольга не перебралась через груду мусора и не исчезла в ночи. Настя снова обняла ее и Алекс поняла, что летчица тоже плачет – то были слезы воссоединения и потери.
   Алекс лишь ненадолго обняла девушку.
   – Пойдем, – сказала она, беря Настю за руку. – Нас ждет джип.
* * *
   Пока они ехали по центру Берлина, джип постоянно трясло на ухабах и обломках. Терри мчался обратно в дом в Далеме. Алекс сидела рядом с ним на переднем сидении, повернувшись назад, не в силах оторвать глаз от незнакомого создания на заднем сидении, в котором все-таки угадывалась Настя. В темноте лицо летчицы было практически невидимым, но Алекс хотелось держать его контур в поле зрения, как будто хотела убедиться, что девушка не исчезла.
   Всю дорогу они молчали, время для разговора было неподходящее. И, тем не менее, сам по себе момент был прекрасен, Алекс парила от счастья, преисполненная надеждой воссоединения с человеком, которого она любила больше всего на свете. Они еще не были в безопасности, но все равно у журналистки возникло ощущение, будто они долго находились глубоко под водой, а теперь поднимались на поверхность к свежему глотку воздуха.
   Через час они прибыли в штаб Управления стратегических служб. Элинор с очками на голове открыла им дверь. Когда все оказались в доме, она снова опустила очки на нос и довольно долго вглядывалась в Настю. Летчица, одетая в форму пехотинца, с табельным оружием, неловко стояла перед Элинор, явно не зная, куда деть руки.
   – Так вот из-за кого весь сыр-бор, – произнесла, наконец, Элинор на удивительно приличном русском языке.
   Настя посмотрела на Алекс, ища поддержки, а затем ответила:
   – Мне жаль, что я причинила вам столько беспокойства.
   – Правда? В любом случае, меня зовут Элинор Шталь. Я здесь главная, и мне бы хотелось узнать, чего вы ждете от нас.
   – Зачем вы ее допрашиваете? – вмешалась Алекс. – Вы ничего о ней не знаете и понятия не имеете, через что ей пришлось пройти, а уже оскорбляете ее.
   Элинор по-прежнему держалась неприветливо.
   – Оскорбляю? Вовсе нет. Но спустя несколько часов ее отсутствие заметят, и мы станем соучастниками дезертирства из армии нашего союзника, чью добрую волю мы якобы призваны поддерживать. Так в чем состоит план? Обычно мы в таких делах не участвуем.
   – Так, давайте, пожалуйста, присядем. – Терри нарушил воцарившееся напряжение и повел женщин к дивану и стульям. – Я сделаю нам… даже не знаю. Что люди пьют в… – он бросил взгляд на свои часы, – полвторого ночи?
   – Что угодно, – Настя нерешительно посмотрела на американца. – Я очень хочу пить.
   – Как насчет пива? Оно чище местной воды и не даст нам уснуть. – Все согласно кивнули, и Терри пошел на кухню.
   Настя обвела комнату робким взглядом.
   – Можно мне узнать, где я нахожусь?
   Элинор, как настоящая царица, откинулась на спинку кресла.
   – Вы с нами – и на данный момент этого достаточно. Чем меньше вы знаете о нас, тем лучше. Алекс сказала, что советская пресса объявила вас погибшей. Как это случилось?
   – Мой самолет подбили в сентябре прошлого года. Кажется, это было в сентябре, но я уже ни в чем не уверена. Видимо, мой самолет нашли – ну, или его обломки, оставшиеся после пожара. Впрочем, меня они не обнаружили, и я не знаю, почему меня сочли погибшей. Может, так было лучше для пропаганды. На самом деле я попала в плен. Меня держали в лагере для военнопленных на территории Украины. Я не хотела дать немцам возможности похвастаться тем, что они схватили известную летчицу, и назвалась другим именем.
   – Лагерь освободили? – Элинор сузила глаза.
   – Я пробыла там около четырех месяцев, когда на лагерь напали партизаны. Несколько человек, включая меня, сбежали с ними. Лагерь был освобожден гораздо позже.
   – Но вы оказались в рядах Красной армии. Как это произошло? – не отступала Элинор.
   Терри вернулся с подносом, на котором стояли четыре бокала с пивом. Он раздал их женщинам. Осушив свой бокал одним долгим глотком, Настя вытерла рот тыльной стороной ладони.
   – Партизаны часто сотрудничают с регулярной армией и даже носят армейскую форму. Потом они передали нас в военный отряд.
   – Я думала, что официально советских военнопленных не существует, они считаются дезертирами.
   – Так и было… есть. Но им требовались бойцы, так что меня зачислили в отряд под вымышленным именем.
   – И это имя было Александра Васильевна Петрова, – констатировала Алекс. – Теперь понятно, почему та девушка все время повторяла мое имя, – усмехнулась она. – В общем, завтра меня будут считать красноармейцем-дезертиром.
   Терри поставил свой бокал и скрестил руки на груди, вступив в допрос.
   – Как вам удалось остаться неузнанной? Вы же были так знамениты. Я видел вашу фотографию в «Правде» не один раз.
   – Немцы про меня не знали. Вдобавок, когда меня схватили, я была вся в крови и грязи. К тому же меня поместили к тем пленным, которые уже едва дышали. Русский доктор, который спас мне жизнь, действительно узнал меня, но его застрелили. А потом, когда нас привели в лагерь в Виннице, я уже сильно исхудала, а мои обесцвеченные волосы отросли. – Настя заправила прядь волос за ухо. – Я больше не похожа на свои фотографии в газетах.
   Склонив голову набок, Элинор внимательно рассматривала советскую летчицу. В ее взгляде даже сквозило слабое сочувствие.
   – Мда, жизнь в лагере военнопленных испортит любую красоту. – Элинор повертела в руке прядь своих седых волос. – Как вы очутились в Берлине?
   – Партизаны, которые вытащили нас из лагеря, сражались на 1-м Украинском фронте, но потом нас перебрасывали туда, где требовались солдаты. В какой-то момент мы оказались на Белорусском фронте и наступали в его рядах. Сначала мы дошли до Эльбы, а потом – до Берлина.
   – Мы? Кто остальные?
   – Из лагеря в Виннице мы сбежали вчетвером, включая мою подругу Ольгу. Две других девушки погибли в бою, но Ольга помогла мне остаться в живых – как в лагере, так и на протяжении всех месяцев, что мы воевали на фронте.
   – Это та девушка, которая пришла за тобой к воротам? – спросила Алекс.
   Настя кивнула. Элинор помрачнела.
   – Вы хотите сказать, что кто-то видел, как вас забрали?
   – Да, но она предана мне, и никому не скажет.
   – Не думаю, что это как-то повредит, Элинор, – неожиданно заметил Терри. – В городе полный бардак.
   Настя посмотрела на Алекс.
   – Мы чуть не встретились с тобой в Торгау. Я бежала за тобой, но твоя машина слишком быстро уехала. Поскольку ты фотограф, я подумала, что ты наверняка поедешь в Берлин. Но я не представляла, как тебя там найти.
   – Берлин – большой город, погруженный в хаос. Как вам удалось ее отследить? – Элинор снова проявила подозрительность.
   – Я просто старалась находиться там, куда могла бы прийти Алекс, как фотограф. – Настя снова перевела взгляд на журналистку. – Я поочередно ждала у Рейхстага и Бранденбургских ворот. Туда приходило много фотографов, но только не ты. Я даже вызвалась стоять в карауле у генерала Жукова, потому что вокруг него постоянно крутятся журналисты. Тебя я так и не увидела, но на последнем совещании у Жукова я узнала его, – Настя показала на Терри.
   – Но вы ко мне так и не подошли, – сказал явно озадаченный Терри.
   – Не смогла к вам подобраться. Но у меня получилось поговорить с женщиной, которая была с вами.
   – И вам повезло, я знала Алекс, – заметила Элинор. – Итак, вы были известной летчицей. Наверняка советское правительство обрадуется вашему возвращению, несмотря на ваше пребывание в плену, которое подмочило вашу репутацию.
   – Не думаю, что обрадуется. Я назвалась чужим именем, когда меня захватили в плен. Кажется, мне лучше остаться мертвой.
   – Вдобавок она уже была под подозрением, – сказала Алекс. – Ее отца расстреляли как врага народа.
   – Итак, вы хотите дезертировать и переметнуться в другой лагерь, – произнесла Элинор, скрестив руки на груди. Она озвучила очевидный вывод.
   – Я… не знаю. Все произошло так быстро. Я нашла Алекс. Но я так устала.
   – Ясно. – Элинор оперлась подбородком на большой палец руки. – Что ж, из-за вас мы попали в весьма щекотливое положение. Вскоре в Потсдаме пройдет важная встреча с участием представителей четырех держав. Если вдруг выяснится, что мы помогли укрыться советскому дезертиру, это повредит нашим переговорам с Кремлем.
   Алекс взвилась моментально.
   – Разумеется, Кремль ни о чем не узнает! Вы же специалисты по секретности, разве нет? – Журналистка смягчила тон. – Кроме того, Элинор, подумайте, что вы можете получить. Вы же сами сказали, что очень хотите иметь советских специалистов и русскоговорящих людей в своих рядах. Думаю, Настя могла бы быть вам очень полезной.
   Элинор наклонилась к Насте.
   – Вы готовы поделиться с нами информацией о советских военно-воздушных силах? – Вопрос был сразу по делу.
   Моргнув, Настя посмотрела на Алекс, снова ища поддержки.
   – Пожалуйста, я не могу ответить на все эти вопросы прямо сейчас. Слишком много всего. Мы можем поговорить завтра?
   – Это может стать удачным ходом, – сказал Терри, не обращая внимания на неуверенность летчицы. – Если мы завербуем одну из лучших, хотя и не сможем об этом заявить, пока идут переговоры.
   – Вы никогда не сможете об этом заявить, – подчеркнула Алекс. – Если они не смогут наказать саму Настю, то накажут ее мать. Вы же знаете, что случилось с ее отцом.
   Элинор сняла очки и сложила их, ставя точку в разговоре.
   – Завтра вам придется сказать нам что-нибудь стоящее, если вы рассчитываете на нашу помощь, – сказала она, обращаясь к Насте. И если вы решитесь, нам придется сразу же переправить вас из Берлина на территорию, контролируемую американцами, – в Висбаден, к примеру.
   – Хорошая мысль, – кивнул Терри. – В штаб союзников. Туда постоянно кто-то приезжает и уезжает. Просто потихоньку перевезем ее туда.
   Элинор покачала головой.
   – Только с разрешения. Начальству может не понравиться, что мы связались с беглой летчицей, даже если она представляет для нас большую ценность.
   – Начальству? Вы про генерала Эйзенхауэра? – Лицо Алекс засияло. – С этим не должно быть проблем. Мы как-то встречались. Ручаюсь, он одобрит. Постойте! У меня есть идея получше. Если вы позвоните в штаб союзников, то, быть может, свяжетесь с его секретаршей Джо Найтли. Передайте ей, что Алекс Престон просит об услуге. Однажды она пообещала мне, что поможет, и, кажется, настал момент, когда ее помощь может пригодиться.
   Элинор усмехнулась.
   – Да, шанс есть. Зачем беспокоить генерала, когда знаешь его секретаршу? Я свяжусь с ней и другими нужными людьми утром. – Шталь бросила взгляд на часы. – А утро наступит уже через несколько часов. – Элинор глубоко вдохнула, давая понять, что на этом все. – Итак, на сегодня достаточно, а теперь нам всем необходимо немного поспать.
   Терри собрал пивные бокалы.
   – Настя, если вы хотите помыться перед сном, то ванная комната вон там. А мы с Алекс пока приготовим вам диван.
   Услышав про диван, Настя метнула быстрый взгляд на Алекс – ее вопрос был очевиден. Журналистка слабо пожала плечами. Вопреки всему, они снова нашли друг друга, но все равно требовалось соблюдать приличия. И пусть Терри знал об истинных отношениях, которые их связывали, афишировать это было нельзя. Может это и к лучшему: Алекс требовалось время, чтобы узнать эту незнакомку.
* * *
   Алекс лежала на узкой кровати, не в силах уснуть. Нервы у нее были напряжены. Все так стремительно поменялось. Война закончилась, она была в безопасности, Настя была в безопасности, и они, наконец, обрели друг друга. Да она должна прыгать от радости. Но война продолжалась так долго, что Алекс привыкла жить в постоянном страхе и тоске, и теперь, когда наступил мир и свершилось долгожданное воссоединение с Настей, она поняла, что разучилась быть счастливой. За два года образ возлюбленной превратился в идеал, и девушка, которая спала в соседней комнате, ему не соответствовала. Голод и постоянные сражения, похоже, не только сделали Настю бесчувственной, но и подорвали ее дух. Бесстрашная и задорная летчица стала молчаливой и вялой.
   Алекс окунулась в воспоминания их быстротечной и взрывной страсти в «Метрополе» и тяжело задышала. Осталась ли прежняя блестящая Настя где-то внутри этой подавленной незнакомки, которая спала в своем армейском белье совсем рядом? Можно ли было достучаться до нее?
   Журналистка поднялась с постели. К черту приличия! Стараясь ступать как можно тише, она прокралась в гостиную. В тот момент, когда Алекс появилась на пороге, Настя села на диване и протянула ей руку. Американка рванулась к летчице и крепко обняла ее, зарывшись лицом в некогда знакомую шею.
   – Все так странно, да? Прошло столько времени, – прошептала Алекс. – Я так долго думала, что ты погибла. В газетах было полно сообщений о твоем сбитом самолете. Неделями я ходила омертвевшая от горя.
   Настя провела пальцами по лицу и губам Алекс.
   – Как ты поняла, что я не погибла?
   – Когда попала в тюрьму на Лубянке. Ты не поверишь, но именно от майора Казар я узнала, что тело, найденное рядом с самолетом – это была не ты.
   Настя отпрянула.
   – Постой. Тебя арестовал НКВД? За что?
   Алекс вытянула ноги и прикрылась одеялом.
   – Потому что они рылись в твоих вещах и нашли письмо, которое ты писала мне.
   – О боже! Письмо. Какая же я дура! И они арестовали тебя из-за этого. Мне так жаль! Тебе там сильно досталось?
   – Нет, они просто поколотили меня немного. Но зато я узнала, что ты жива, хотя мысль о том, что ты угодила в плен к немцам, была не менее ужасна.
   – Моя хорошая. Через что тебе пришлось пройти, и все из-за меня. Как ты выбралась оттуда?
   – У Терри были знакомые, которые руководили поставками по ленд-лизу. Они пригрозили, что остановят отгрузки из-за ареста известной американской журналистки. Это был блеф чистой воды, разумеется, но он сработал. НКВД отпустил меня при условии, что я сразу покину СССР, что я и сделала.
   – Ты вернулась в США? Я каждый день гадала, где ты. Пока я еще думала, что могу вернуться домой, то представляла, как ты ждешь меня в Москве. Но после лагеря я уже не знала, на что надеяться.
   – Сначала я полетела в Великобританию, а после высадки союзников в Нормандии я присоединилась к 3-й американской армии. Все это время я считала, что ты в каком-то лагере для военнопленных на Украине. Я пыталась раздобыть список пленных через Красный Крест, однако из этого ничего не вышло, да и не могло, учитывая, что ты использовала другое имя. Почему ты решила назваться Александрой?
   Настя погладила журналистку по щеке.
   – Чтобы сохранить тебя, дорогая. Внутри себя. Каждый раз, когда ко мне обращались, я слышала твое имя.
   – Хм. Романтично, хотя и ужасно странно. – Алекс тихонько засмеялась, взяла Настину руку и провела губами по ее ладони. – Пойдем ко мне. Глупо спать порознь. Потом ты можешь вернуться сюда.
   – Потом? После чего? – застенчиво спросила Настя.
   – Пойдем со мной, узнаешь.
   Алекс потянула Настю за собой, и они на цыпочках прошли в гостевую комнату. Как только они оказались на месте, Алекс повернулась к Насте и крепко обняла ее. Это был их первый долгий поцелуй с тех пор, как они целовались в туалетной кабинке в Большом театре. Сейчас они снова тайно уединились, с каждым прикосновением губ пытаясь слиться друг с другом так, чтобы уже никогда не разлучаться.
   Оторвавшись от Настиных губ, Алекс сняла с девушки рубаху, затем избавилась от своей и прильнула к теплому молодому телу. В этот момент Алекс ощутила, как между ног у нее разливается невыносимый жар. Она стянула с них обеих нижнее белье, и девушки снова прижались друг к другу, увлекаемые страстью.
   После двух лет воздержания Алекс не могла совладать с собой. Она хотела Настю целиком и полностью, хотела быть рядом с ней, внутри нее, хотела поглотить ее. Хотела обладать этой девушкой и принадлежать ей.
   Настю тоже охватила страсть. От ее пассивности не осталось и следа. Целуя Алекс, она почти кусала ее. Ее пальцы впивались в тело журналистки, словно когти, а таз вжимался в живот возлюбленной.
   Алекс уложила Настю на кровать, а сама опустилась на колени и развела Настины ноги. Без особой прелюдии она прижалась губами к влажному сокровенному месту. Ее руки прошлись вверх по внешней стороне бедер и плотно обхватили Настины ягодицы, в следующий момент ее язык проник в Настю.
   – О-о! – вырвалось у девушки.
   – Ш-ш-ш, ты должна молчать, – шикнула на нее Алекс и продолжила сладкую пытку. Пока язык Алекс скользил и входил, не останавливаясь, Настя извивалась в ее руках, и необходимость хранить молчание только усиливала ее возбуждение.
   О да, именно этого я и хочу, подумала Алекс. Хочу, чтобы каждое утро она просыпалась рядом со мной, мокрая, набухшая, вожделеющая меня, и чтобы каждую ночь она оказывалась в моих объятиях снова.
   Алекс оттягивала развязку, как могла, наслаждаясь Настиными сдавленными стонами, и, наконец, отпустила девушку в объятия сотрясающего оргазма. После этого она легла на нее сверху, разделяя с ней закат удовольствия.
   Они долго лежали, обнявшись, на узкой кровати. Настя взяла Алекс за руку и прижала ее ладонь к своей щеке.
   – Я только нашла тебя, и мысль о том, что мне придется снова тебя лишиться, совершенно невыносима.
   Алекс обняла девушку сзади за талию.
   – Тебе не придется меня терять, – прошептала она Насте в ухо. – Поедем со мной в Нью-Йорк. Я уверена, что Элинор и Терри могут это устроить. Мы сможем заниматься любовью каждую ночь. Я хочу жить с тобой, представить тебя всем своим друзьям, моя «попавшая в плен» советская летчица. Я дам тебе то, что ты никогда не смогла бы иметь здесь.
   Настя молчала.
   – Что такое?
   – Алекс, я никогда никого не любила так, как тебя, и ни с кем не чувствовала себя такой счастливой. Когда твои губы делают со мной такое… это почти как полет. Почти. Но я хочу снова летать по-настоящему и над русской землей. Я не хочу быть чем-то вроде трофея, какой бы прекрасной ни казалась жизнь в Америке.
   Алекс обняла Настю еще крепче.
   – Прости, я неправильно выразилась. Конечно, ты не будешь трофеем. И ты можешь летать на самолетах в Америке. Только тебе, конечно, придется выучить английский, чтобы получить лицензию, но это не займет много времени. Мы можем летать вместе – над всем восточным побережьем.
   Настя повернулась к Алекс и провела пальцами по ее губам, словно стараясь спрятать обратно заманчивые слова.
   – Все будет не так. Я все равно останусь неуклюжей иностранкой, зависящей от твоей доброты.
   – А что плохого в доброте? Кроме того, вернувшись на родину, ты уже не будешь летчицей-героиней. Ты сама говорила, что военнопленные для Сталина – все равно что предатели.
   – Я знаю это, как и то, что Сталин жесток. Поверь, от меня не укрылась грустная ирония того, что победа, за которую я сражалась, стала также победой Сталина и его тайных приспешников. Но Катя отдала на войне свою жизнь, как и майор Раскова, как и мои товарищи: Раиса, Клавдия. Они погибли не ради него, а за Родину. Русские женщины согревали меня своим телом в концентрационном лагере и спасли мне жизнь. Почти все они мертвы. Воспоминания о них преследовали бы меня каждый день.
   Настин голос смягчился.
   – Алекс, эта земля залита русской кровью, в том числе и моей тоже. Я страдала с Россией во время Великой Отечественной войны, и я буду страдать вместе с ней и во время сталинского мира, даже если для меня это будет означать трудовой лагерь. Вдобавок я хочу снова увидеть свою мать. Мне нужно так много ей рассказать!
   – Но ты не можешь просто взять и вернуться. Настя Дьяченко официально числится погибшей. Судя по статьям в «Красной Звезде», Кремль выбрал миф о твоей героической гибели, несмотря на то досадное письмо.
   – Я останусь Александрой Васильевной Петровой. Так я смогу сохранить тебя в себе. Скажу, что потеряла все документы в концентрационном лагере. В конце концов, как-нибудь раздобуду новые.
   Алекс не нашлась с ответом. Но тут ей в голову пришла мысль куда хуже.
   – Если ты не хочешь бежать, то тебе нужно уйти до рассвета, так?
   – Да. Прямо сейчас.
   Алекс со стоном зарылась лицом в Настины волосы.
   – Послушай, если ты должна уйти, то позволь мне хотя бы помочь тебе выйти на связь с твоей матерью. Ты не можешь просто так заявиться к себе домой. У меня есть друг, журналист Генри Шапиро, он еще в Москве. Он женат на русской, и через нее он может передать твоей матери весточку, что ты жива. А там уже ты сама придумаешь, как с ней встретиться.
   – Мне нравится этот план. Шапиро – я запомнила.
   В ванной зажегся свет.
   – Кто-то пошел пописать, – угрюмо сказала Алекс. – Мы можем отвезти тебя обратно.
   Настя встала с постели и надела армейское белье.
   – Писать в своем собственном туалете. Какая капиталистическая роскошь.
   – Вот видишь, чего ты лишаешься.
   Алекс быстро надела рубашку и штаны и выбежала в коридор. Она увидела Терри, который уже возвращался в свою комнату. Одетый в полосатую пижаму, он обернулся. Алекс улыбнулась про себя. Она всегда видела Терри лишь полностью одетым или голым, а сейчас он выглядел таким домашним.
   – Извини, что мешаю тебе вернуться ко сну, но мне придется попросить тебя о последней услуге.
   – Об услуге? – Терри поморщился. – Еще одной? – Он бросил взгляд на свои часы. – В четыре часа утра?
   – Да. Мне нужно отвезти Настю в казарму. До шести утра, когда у них построение.
   Терри в раздражении потер лицо, формулируя ответ, и в это время открылась дверь другой комнаты, откуда в белом махровом халате появилась Элинор.
   – Что здесь происходит?
   Настя ухитрилась натянуть штаны и гимнастерку и теперь стояла рядом с Алекс, держа сапоги в руках.
   Алекс перешла на русский:
   – Я пыталась убедить Настю сбежать и перейти на нашу сторону. Со временем она стала бы просто бесценным сотрудником. Однако она отказалась из патриотических соображений. Теперь ей нужно оказаться на своем посту до рассвета, иначе ее обвинят в дезертирстве.
   – Получается, мы зря ввязались в ее «спасение», теперь она хочет назад. – Терри был явно раздражен.
   Алекс скрестила руки на груди – тон, которым говорил Терри, ее взбесил.
   – Пару часов назад вы жаловались на то, что ее дезертирство создаст проблемы для вашей организации. Зато теперь вам не придется об этом беспокоиться. Ее просто нужно отвезти назад.
   Элинор и Терри переглянулись. По выражению их лиц невозможно было определить, о чем они думали. Они явно злились, но поняли ли они, что делала Настя в комнате Алекс? Наконец, Элинор пожала плечами.
   – Отвези ее обратно, Терри, – велела она, – а вы, – на этот раз она обращалась к Алекс, – останетесь здесь. У Терри есть разрешение на передвижение в ночное время,а у вас нет. Лично я иду спать.
   Элинор удалилась в свою комнату и закрыла за собой дверь, словно подведя черту.
   – Дайте мне минуту, чтобы одеться, – нейтральным тоном сказал Терри и тоже исчез в своей комнате.
   Алекс взяла Настю за руку.
   – Для меня пытка – не знать, что с тобой случится, и где ты в итоге окажешься. Но клянусь, я вернусь в Россию. Власть Сталина когда-нибудь закончится. И как бы тебе ни пришлось «реабилитироваться», я разыщу тебя. Помни, я собираюсь стать шпионом, у нас это хорошо получается.
   – Я тебе верю, – сказала Настя, хотя, возможно, эти слова были призваны лишь утешить Алекс. Наклонившись, девушка обернула портянки вокруг ног и натянула сапоги. В груди у наблюдавшей за ней Алекс разливалась боль предстоящей утраты. При виде портянок ей стала ясна пропасть между их мирами: она не учла, что советский пилот совершенно не вписывается в тривиальную американскую жизнь. К тому же она недооценила силу русского патриотизма. Эмигрировать из царской России, как сделали ее родители – это одно, а вот оставить землю, сражаясь за которую, погибли миллионы твоих товарищей – это совсем другое.
   Настя встала рядом с Алекс, и они молча держались за руки, пока в коридор не вышел переодетый Терри с ключами от машины в руке.
   – Ладно, давайте прощайтесь, и поехали, – резко сказал он и прошел дальше по коридору.
   Настя крепко поцеловала Алекс в губы и, забросив на плечо вещевой мешок, отправилась вслед за Терри.
   Алекс стояла, замерев на месте, а затем оперлась на стену и зарыдала. Дверь в комнату Элинор Шталь открылась, и женщина подошла к Алекс.
   – Возьмите себя в руки.
   – Господи, у вас совсем нет сердца. Ее же арестуют, как всех других советских военнопленных, и отправят куда-нибудь в ГУЛАГ, а вас это ни капли не тревожит. Но мне она небезразлична. Я буду работать на вас, но говорю вам в открытую: я буду использовать все возможности, которые у меня будут, чтобы ее отыскать.
   – Конечно, используете, только не рассчитывайте на утешение. Думаете, вы первая женщина, которая присоединилась к Управлению, чтобы найти любимого человека? – Элинор выглядела так, будто ей нанесли личное оскорбление.
   – Как? Вы? – Алекс заморгала. – Я бы никогда не подумала…
   – Оно и понятно. Если вы думали, что вы единственный человек на земле, который способен так любить. Скажу вам, что это не так, так что, будьте любезны, контролируйте свои эмоции и делайте свою работу, которая начнется завтра. Прямо здесь. – Элинор достала из кармана своего халата носовой платок и протянула его Алекс.
   Девушка вытерла слезы и высморкалась. Ее заинтриговали слова Элинор.
   – Кого вы разыскивали? Вы нашли его? Или это была она?
   – Это был он. Да, я его разыскала. В итоге оказалось, что он женат, недоступен, но, по крайней мере, я знала, где он. Это лучше, чем томиться по призраку. Я хочу сказать, что у организации действительно есть возможности, и мы можем находить людей. А теперь, если вы закончили распускать нюни, возвращайтесь к себе в комнату и запишите все, что помните о ней. Физические данные, имя матери и адрес, ее военное звание, друзья, любая мелочь, которая вероятнее всего сотрется из вашей памяти спустя несколько месяцев. Надеюсь, Терри сможет научить вас, как добывать и передавать информацию, не раскрывая себя.
   Элинор положила руку на плечо Алекс и повела девушку к гостевой комнате.
   – Выше нос! Как только мы поменяем вам документы и внешность, мы снова отправим вас в Москву.
   С последним всхлипом Алекс кивнула и присела на постель, где она только что занималась с Настей любовью. Девушка пыталась собраться с мыслями. Краем глаза она заметила, что что-то торчит из ее рюкзака. Это был полинявший синий шарф в горошек, который она когда-то подарила Насте. Алекс взяла его в руки и прижала к лицу.
   – Ради тебя я пересекла всю Европу, моя любимая, моя ведьма. И Россию я тоже всю пройду, если понадобится. Жди меня.

   Примечания автора

   Образ «ночных ведьм» – советских девушек, воевавших с немецкими захватчиками на старых бипланах с открытой кабиной, – настолько меня поразил, что мне не оставалось ничего другого, кроме как рассказать их историю. Ниже привожу исторические факты, которые легли в основу этого романа.

   «Ночные ведьмы» (нем. – Nachthexen).Этим прозвищем немцы наградили летчиц 588-го полка ночных бомбардировщиц (впоследствии – 46-й гвардейский полк), которые наносили удары по вражеским позициям на Восточном фронте. Я не смогла выяснить, когда и как это прозвище стало известно в советских рядах, однако оно стало частью истории этого полка. Ночные вылеты советских летчиц, скорее всего, не наносили серьезного ущерба немецким позициям, однако эти бомбежки беспокоили вражеских солдат по ночам, мешая им спать, а временами советским летчицам удавалось уничтожать склады с боеприпасами. Из трех женских авиаполков лишь 588-й полностью состоял из женщин. На протяжении войны им командовала Евдокия Бершанская. Многие из этих необычайно героических летчиц сгорели заживо в своих бипланах, лишенные парашютов и радиосвязи. Женщины, среди которых были выдающиеся летчицы, также служили в 585-м авиаполку бомбардировщиков и 586-м истребительном авиаполку.

   Марина Раскова.Эта русская Амелия Эрхарт (американская пионерка авиации) начала летать, когда коммерческие авиаперевозки в СССР только зарождались. Перелет через всю территорию Советского Союза вместе с двумя другими летчицами сделал Раскову народной героиней. Она смогла убедить Сталина инициировать создание женских авиаполков в 1941 году. Летчицы обожали Раскову. Она командовала 587-м полком бомбардировщиц. Раскова погибла в 1943 году, разбившись из-за непогоды.

  Самолеты женских авиаполков.Женщины-пилоты летали на разных моделях самолетов в зависимости от полка. Самые примитивные и уязвимые модели использовали ночные бомбардировщицы – деревянные бипланы У-2. В этих самолетах летчицы были без парашютов и радиосвязи. Под крылья биплана крепились бомбы относительно небольшого веса. Дневные бомбардировщицы летали на трехместном Пе-2, а пилоты-истребители – на крепком Яке-1 и его более поздних вариациях.

   Гостиница «Метрополь».Сначала, во время наступления немецких войск, иностранных журналистов эвакуировали из Москвы в Куйбышев (Самару), однако они вернулись в столицу в мае 1942 года. Большинство зарубежных репортеров проживали в гостинице «Метрополь» до окончания войны. У ведущих агентств и изданий – в том числе,United Press, Associated Press, Time, CBSиNew York Times– в «Метрополе» были свои постоянные офисы, и их журналистам был доступен гораздо более высокий уровень жизни, чем среднему москвичу. «Метрополь» не пострадал в годы войны, хотя в расположенный неподалеку Большой театр все же угодил снаряд. Отремонтированная, эта гостиница считается одной из самых престижных в Москве.

   Маргарет Бурк-Уайт.Прототип Алекс Престон. Американская фотожурналистка, работавшая в 1941 году в Москве для журналаLife.Она действительно сумела уговорить Сталина сделать его фотопортрет, в то время как другим репортерам редко удавалось попасть в Кремль.
   Маргарет находилась в Москве, когда немцы вторглись на территорию Советского Союза, нарушив пакт о ненападении. Как и Алекс, она носила военную форму. Кроме того, у Маргарет было почетное офицерское звание, однако она никогда не встречалась с советскими летчицами.

   Генри Шапиро. ГлаваUnited Press,долгое время работал в Москве и даже женился на русской женщине. Первый иностранный журналист, которому было позволено поехать в Сталинград. Впрочем, доступ на фронт все равно был ограничен, а цензура – жесткой. Все зарубежные корреспонденты были должны отправлять свои репортажи в советский Отдел печати, прежде чем передавать их в редакции своих изданий посредством телеграфа. Часто статьи сильно сокращались.

   Роберт Капа (настоящее имя – Андре Фридман).Фотожурналист, освещавший ход пяти войн. Высадился в Нормандии вместе со второй волной американских войск и фотографировал, как немцы обстреливали американцев изблиндажей на побережье. Капа сделал более сотни снимков, однако уцелело лишь одиннадцать из них: остальные были утеряны в связи с происшествием в фотолаборатории в Лондоне.

   Программа ленд-лиза и охраняемые караваны судов.Еще до начала войны в Европе президент США Франклин Рузвельт в марте 1941 года договорился о поставках продовольствия, военного снаряжения и боеприпасов с Великобританией, свободной от оккупации Францией и СССР. Эта программа, которой руководили Гарри Гопкинс и генерал Джон Йорк, называлась ленд-лиз. Все поставки осуществлялись на торговых судах под охраной военных кораблей. Маршруты пролегали через длинный Персидский коридор, Тихий океан и через Арктику (самый быстрый, но и самый опасный путь). Через Арктику по ленд-лизу было отправлено почти 4 млн т товаров, 7 % из которых было утеряно. Торговые караваны, шедшие по арктическому пути, – это отдельная история. Морякам приходилось бороться со льдом, бурями и атаками врагов, что было сопоставимо с войной на суше. Моряки на торговых судах часто гибли во время этих рейсов.

   Управление стратегических разведок.Американское разведывательное управление в годы войны, созданное для координирования разведывательных действий в тылу врага. Занималось пропагандой, руководством движения сопротивления и планированием послевоенного мироустройства. Берлинский офис управления недолго возглавлял Алан Даллес (а не очаровательная Элинор Шталь), пока в октябре 1945 года его не ликвидировали и его функции не перешли к Госдепартаменту и Военному департаменту.

   Лагеря для советских военнопленных (нем. – Russenlager).На Восточном фронте было большое количество немецких лагерей для военнопленных под названиемStalagс соответствующим номером. На территории этих лагерей редко имелись даже бараки, и, чтобы укрыться от непогоды, пленным приходилось рыть ямы в земле руками и мисками. Люди в лагерях часто умирали от болезней, холода и голода. По данным одного немецкого чиновника, по состоянию на февраль 1942 года из четырех миллионов взятых в плен солдат в живых остался лишь один миллион. Когда немцы осознали, что молниеносной победы не будет, они стали использовать военнопленных в качестве рабочей силы.
   Что касается попавших в плен женщин, хотя фельдмаршал фон Клюге приказал расстреливать женщин в военной форме, этот приказ выполнялся не повсеместно. Так, сохранились свидетельства о летчице Анне Тимофеевой, которую в лагере на территории Польши выходил русский доктор и которая выжила до освобождения. Кроме того, я сама видела как минимум одну фотографию женщин в советской форме, которые попали в плен. Сталин не признавал военнопленных, и по этой причине советские пленные не получали помощи, в отличие от пленных других стран. Тем, кому удалось выжить, пришлось доказывать, что они не дезертиры, и многих из них по возвращении домой отправили в трудовые лагеря.

   Партизаны.В отличие от условно независимого движения сопротивления на Западе, советские партизанские отряды контролировались правительством и создавались по образцу красноармейских подразделений (часто партизаны носили форму красноармейцев). Партизаны воевали в тылу, нанося удары по коммуникациям, снабжению и железным дорогам. Несмотря на антисталинские настроения украинцев, немцы насильно отправляли их в Германию в качестве рабочей силы и целенаправленно уничтожали евреев и славян. Первые советские партизанские отряды на территории Украины возникли из групп под руководством Миколы Попудренко и Сидора Ковпака (в романе – Сидор Кович). В 1943 году численность бойцов в партизанских отрядах превысила 150 тыс. человек, и они стали опасной силой.

_________________________

+2

15

За текст произведения спасибо Koveshnikov)

с уважением

+2

16

dhope, большое спасибо Вам за выкладку книги...

0

17

Если рассматривать эту книгу как исторический роман, то он выше всяких похвал. Факты, представленные в романе о ВОВ очень точные. Особенная моя признательность автору за ночных ведьм.
Отдельное спасибо переводчикам, за грамотный и точный перевод.

А теперь ложка дегтя.
Если вы хотите прочесть в этом романе про чувства и любовь, то можете даже не начинать читать.
Совершенно ужасные любовные сцены, своей безэмоциональностью. Скудно прописаны чувства героинь, складывалось ощущение, что героини роботы, а не девушки в самом расцвете лет.
Чувственность и образность полностью отсутствуют в произведении на мой взгляд.

+5

18

Большое спасибо за роман!  http://s3.uploads.ru/SIv1r.gif  Он потрясающий, никогда бы не подумала, что вокруг реальных событий можно развернуть целую историю, интересную и поглощающую, без каких-либо нареканий. А на сколько точно описаны были персонажи! Когда увидела их фотографии, дар речи был потерян, Казаринова так вообще один в один, как представляла. Одно осталось загадкой, кто же послужил прототипом Анастасии Дьяченко?!

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Джастин Сарасен "Ведьма Сталинграда"