Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Рассказы и повести » Людмила Улицкая "Бедная счастливая Колыванова"


Людмила Улицкая "Бедная счастливая Колыванова"

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

Один из моих любимых рассказов. Думаю, многие девушки проходили через подобное.

Людмила УЛИЦКАЯ

Бедная счастливая Колыванова

Красная женская школа стояла напротив серой, мужской, построенной пятью годами позже, как будто специально для того, чтобы оповещать о разумной парности мира, но также и для того, чтобы дух соревнования не разливался бессмысленно по всему району, а мог бы сосредоточенно явиться над двумя этими крышами и воссиять голубем над достойнейшей, а именно женской, и по успеваемости, и по поведению, и по травматизму, в отрицательном, разумеется, показателе, всегда лидирующей.
Считалось, что в красной школе и педагогический состав лучше, и буфетчица меньше ворует, и дворник бойчее скалывает лед зимой и усерднее гоняет пыль по дорожке в летнее время.

Директорша Анна Фоминична тоже была известная, работала в двадцатых годах с самой Крупской и очень хотела, чтобы школе присвоили имя Надежды Константиновны, но его присвоили роддому, что был неподалеку. Голос у Анны Фоминичны был тихого металла, в стриженых волосах цвета пеньковой веревки она носила круглый гребень, а борт синего пиджака был по будням весь в дырочках, зато по праздникам в каждую дырочку вставлялось по ордену или по другому почётному знаку, тоже на винтике, а все остальное, то есть медали, прикалывалось скобочками.

Учительский коллектив она подбирала с тщательностью, но не только в общественные лица, тайными знаками проступающие из документов, она всматривалась, и человеческие достоинства, и профессиональные качества учителей учитывала Анна Фоминична при подборе кадров. В роно у Анны Фоминичны был такой авторитет, что ей многое дозволялось, о чем другие и не помышляли.

Все педагоги прекрасно знали о больших возможностях Анны Фоминичны, но и они были безмолвно удивлены, когда по выходе на пенсию старой немки Елизаветы Христофоровны, замученной грудной жабой и дерзкими старшеклассницами, Анна Фоминична представила им накануне первого сентября новую преподавательницу немецкого языка со скрыто воинственной фамилией. Эта новая Лукина была больше похожа на заграничную артистку, чем на советскую учительницу. Она только что вернулась из Германии, где много лет прожила с мужем-военным, и с головы до ног представляла собой сплошной вызов, и особенно ноги были вызывающими, какими-то непристойно голыми, чулки она носила бесцветные, прозрачные и к тому же без шва, что было новомодной роскошью.

Педагогический состав, преимущественно женского пола, благодаря профессиональной выдержке кое-как вынес удар, но что должно было произойти со школьницами, не защищенными еще жизненным опытом, трудно было даже представить.
Год вообще обещал быть тяжелым: только что вышел указ о совместном обучении, мужскими и женскими оставались теперь только уборные в конце коридора, а не все школы в целом. Молоденькие учительницы, работавшие до этого исключительно в красной школе, были в большом смятении, более старшие коллеги, имевшие довоенный опыт работы в смешанных школах, отнеслись к этому новшеству хоть и неодобрительно, но без особого волнения. Слияние школ сопровождалось также введением мужской школьной формы, частично копирующей гимназическую. Старый математик Константин Федорович, начавший свою педагогическую деятельность еще до революции, прокомментировал предстоящую перемену кратко и загадочно: "Гимназическая форма внутренне организует". Он привык смолоду следить за своей дистиллированной речью и ничего лишнего не произносил.

Для пятого "Б" день того первого сентября был незабвенным: вместо двадцати переведенных в серую школу одноклассниц им влили пятнадцать бритоголовых хулиганов, набыченных и несколько растерянных. Плотным серым клубком они сбились в дальнем левом углу класса, держа круговую оборону, которую никто не собирался прорывать. Девочки изо всех сил делали вид, что ничего не происходит, обнимались, висли друг на дружке и разбивались на парочки, чтобы занять места на партах.
Безутешная Стрелкова сидела на парте одна, горюя о Челышевой, безвременно ушедшей в чуждый мир бывшей мужской школы. Выгоревшая на деревенском солнце Таня Колыванова, как обычно, устраивалась на задней парте и, хотя занятия еще как бы и не начинались, уже испачкала щеку лиловыми чернилами.

Зазвенел звонок, и на последнем его хриплом выдохе в класс вошла новая классная руководительница.
Онемели все - и старожилые девочки, и пришлые мальчики. Она была высока ростом и дородна. Сорок одна пара остановившихся зрачков пронзили учительницу, ни одна деталь ее внешнего облика не была упущена. Волосы ее блестели лаком, как крышка рояля в актовом зале, они и в самом деле были покрыты специальным лаком, о существовании которого еще не знала эта шестая часть света суши; красная помада немного вылезала за линию небольшого рта; темно-зеленые плоские туфли с черным бантиком и темно-зеленая же сумочка являли собой неправдоподобное совпадение, а на руке было плоское обручальное кольцо, каких в ту пору вообще не носили. И так далее...

"Вырасту и обязательно сошью себе такой же костюм в клеточку", немедленно решила Алена Пшеничникова, а остальные двадцать пять девочек, не умевшие так быстро принимать решения, потрясно и бессмысленно таращились на это чудо.
Колыванова, которую природа наделила неизвестно зачем очень тонким обонянием, первой ощутила сложный и обморочный запах духов. Она втянула в себя побольше этого пряного и немного слезоточивого запаха, но не смогла его в себе удержать и громко чихнула. На нее все посмотрели.

- Будь здорова, - сказала учительница. Туго натянутая пауза обмякла. Садитесь пока кто куда хочет, потом разберемся, - продолжала учительница важным и немного писклявым голосом.
Колыванова села на свою заднюю парту, покраснев так, что на густом румянце выступили светло-серые веснушки.
- Поздравляю вас с началом учебного года. Я ваша классная руководительница, меня зовут Евгения Алексеевна Лукина, - с выразительными растяжками произнесла она и уже к концу фразы поняла, что напрасно беспокоилась и что дети будут слушать ее и подчиняться ей так же, как и молодые военные, которым она преподавала прежде. - А теперь познакомимся, продолжала она и, раскрыв свежий журнал, произнесла: - Алферов Александр.

Алферов Александр был самым мелким из мальчиков, но с взрослой мордочкой и смахивал на лилипута. Он стоял держась за парту и опустив глаза. Она молчала, ожидая, когда он посмотрит на нее. Он посмотрел.
Евгения Алексеевна была большим мастером взгляда, она умела смотреть кротко, колюче, многообещающе, загадочно и презрительно, вступая в молниеносные личные отношения. Она дочитала до конца весь список, подержала на крючке своего взгляда каждую из этих маленьких рыбок, запомнила фамилии двух девочек-близнецов, мальчика-лилипута, улыбающейся толстухи с передней парты и еще нескольких, с особыми приметами. Память у нее была профессионально цепкая, и она знала, что через неделю будет знать всех до единого. Она написала на блестящей мокрым асфальтом доске "Heute ist der 1 September" и приступила к обучению немецкому языку...

Эти первые дни сентября были в школе, особенно в старших классах, нервными и напряженными. Мальчики и девочки, приведенные вдруг в неожиданную близость, рассматривали друг друга новыми глазами, и даже те из них, кто давно был знаком по дворовым гуляньям, знакомились как бы заново. Быстро вызревали школьные романы, туго свернутые записочки летали с парты на парту, и траектории их полета были гораздо интереснее, чем траектория пули, пущенной со скоростью 45 м/сек из ствола под углом 30 градусов из бессмертного учебника физики Перышкина.

К концу сентября было доподлинно известно, кто в кого влюблен. В Алену Пшеничникову влюбился Костя Черемисов, и, как выяснилось впоследствии, на долгие годы; толстая Шишкина отдала свое просторное сердце спортивному второгоднику Васильеву и хорошенькому Саше Капу одновременно; Багатурия и Конников ели друг друга глазами с первого по последний урок, и Леночка Беспалова уже видела их однажды у самого фонтана на Миусском скверике.

Были, конечно, и тайные симпатии, скрытые страсти и потаенная ревность, но самое пылкое чувство, идеальное и бескорыстное, было укрыто в сердце Колывановой. Предмет влюбленности был недосягаемо высок - сама божественная Евгения Алексеевна.
Два урока в неделю и минутные встречи в коридоре не насыщали колывановской страсти. Обычно во время перемены она вставала напротив двери учительской и ждала ее выхода, как ждут выхода примадонны, и каждый раз Евгения Алексеевна оказывалась прекрасней возможного, действительность ее несказанной красоты превосходила ожидаемое, Таня счастливо обмирала. Невзирая на столбняк счастья, мелкие детали не ускользали от восхищенного взгляда: новая брошка у ворота, край шелкового платочка, вдруг высунувшийся из верхнего мелкого кармашка ее костюма. Тане не приходило в голову, как, скажем, Алене Пшеничниковой, возмечтать о таком вот костюме в клеточку, когда-нибудь, в бесконечно удаленном времени "когда вырасту". Единственное, чего хотелось Колывановой, это иметь фотографию Евгении Алексеевны, и она заранее предвкушала, как в конце года сделают большую фотографию всего класса с классной руководительницей посередине и как она вырежет ножницами ее портрет, непременно круглый, и будет носить его в пенале, в маленьком отделении для перьев. Но до конца года было еще далеко.

Однажды в конце сентября, проводив на филерской дистанции Евгению Алексеевну до метро, она решилась спуститься вслед за ней и, сделав незамеченной пересадку на станции "Белорусская", вышла на "Динамо", следуя на приличном отдалении за ее светлым плащом. Плащ мелькал между деревьями, петлял по тропинке мимо ветхих дач бывшего Петровского парка, а Таня шла по красно-желтым кленовым листьям, как по небу, и готова была идти так всю жизнь, видя впереди себя этот складчатый плащ и блестящий античный узел, свитый на затылке. Потом учительница свернула куда-то и исчезла. Колыванова решила, что она вошла во двор единственного достойного ее дома, "генеральского", украшенного огромными гранитными шарами у входа.

Впоследствии выяснилось, что Евгения Алексеевна действительно жила в этом доме. Еще несколько дней спустя, когда тайные проводы учительницы стали ежедневным ритуалом, Колыванова увидела, как навстречу учительнице бросилась девочка лет пяти, в красной плиссированной юбочке и с обручем в блестящих черных волосах. Девочка гуляла с толстой хмурой старухой в шляпке с ушами и была, в сущности, некрасива: с высоким лобиком, длинным подбородком и толстой нижней губой. Тане она показалась необыкновенной.
"Заморская какая девочка", - подумала она восхищенно. К тому же заморскую девочку звали Регина. Девочка была так похожа на своего отца, что спустя некоторое время Колыванова узнала отца девочки в широком кургузом генерале с толстой нижней губой, который с недовольным лицом вылезал из черной машины возле подъезда Евгении Алексеевны.

Движимая ненасытным и невинным желанием видеть возлюбленную, Колыванова следовала за ней на известном отдалении, когда та отправлялась к своему зубному врачу на Трубную площадь, невидимо сопровождала ее, когда она навещала в больнице свою старшую сестру, поджидала возле парикмахерской, где ей мазали вишневым лаком большие ногти, и вдыхала дурманящий запах лака, пробивавший тонкие кожаные перчатки, когда та выходила на улицу. Даже самая тайная сторона жизни учительницы не ускользнула от Колывановой: по вторникам, без десяти три, Евгения Алексеевна выходила из школы и шла пешком в сторону, противоположную метро, доходила до кафельной молочной на углу Каляевской и Садового, останавливалась у витрины с гигантскими бутафорскими бутылками, и в ту же минуту подъезжала серая "Победа", из нее выскакивал высокий военный, огибал машину и распахивал перед ней дверцу. Она садилась на место рядом с водительским, он с непроницаемым лицом хлопал дверцей, и выворачивающаяся из-за угла в этот момент Колыванова еще успевала заметить в скругленном окошке машины мужскую руку на запрокинутом затылке.

Самоуверенная и беспечная Евгения Алексеевна, которая даже школьных учителишек, как сама говорила своей ближайшей подруге, смогла поставить на место, была близорука, лица в толпе у нее смешивались, а что касается Колывановой, то ей по ее детской и всяческой незначительности раствориться в толпе труда не стоило. Так и жила Евгения Алексеевна с невидимым эскортом изо дня в день, не исключая и выходных, которые Колыванова проводила по возможности в ее дворе с гранитными шарами, чтобы не пропустить, как она выходит из дому с дочкой или с мужем. Потом началась зима. Евгения Алексеевна стала ходить в блестящей цигейковой шубе и коричневых ботинках на белом каучуке. Девочки в классе постоянно обсуждали Евгешины наряды, но Колыванова этих разговоров не понимала: красивая одежда Евгении Алексеевны была, по ее ощущению, не свидетельством хорошего вкуса, богатства, того факта, в конце концов, что Евгения Алексеевна долго жила за границей, а исключительно ее личным качеством, словно блестящие шубы и сапожки, пушистые свитера и кофты она просто выделяла из самого своего существа, как моллюск выделяет перламутр.

К середине декабря, к концу второй четверти, у Колывановой открылось так много двоек, что Евгения Алексеевна вызвала ее, указала крепким ногтем на каждую из них и сказала, что надо обязательно подтянуться. Она прикрепила к Колывановой исполнительную отличницу Лилю Жижморскую, и Лиля рьяно взялась за дело. Ежедневно дожидалась Лиля, пока Колыванова съест в школьной столовой свой бесплатный обед, завистливо поглядывая на казенный винегретик, который дома почему-то никогда не готовили, и вела Колыванову к себе, совсем недалеко от школы.

Ласковая домработница Настя целовала Лилю. Лиля целовала Настю. Потом выходила головастая кошка - потереться о Лилины ноги в бумажных чулках, а в конце концов выползала крошечная, совсем игрушечная старушка, которая называлась Цилечка, и происходило еще одно целование. Цилечка говорила все на "э" - золоткэ, кошечкэ, донелэ - и совершенно ничего не слышала, о чем Лиля в первый же раз и сообщила Колывановой: "Циля, наша родственница из провинции, приехала, чтобы подобрать слуховой аппарат".
Потом они мыли руки и шли в большую комнату, где стоял стол под белой скатертью, ковровая кушетка, пианино и много всякого другого добра и красоты, даже телевизор с линзой. Настя приносила обед сразу на двух тарелках для каждой, и еда тоже была необыкновенная.

Один раз дали вместо супа бульон в чашке с двумя ручками с пирожком на маленькой отдельной тарелочке, и пирожок был хотя и с мясом, но такой вкусный, как будто сладкий. Пока они ели, Настя стояла у двери со сложенными на животе руками и непонятно чему радовалась. Когда же однажды Настя подала им компот не в стаканах, а в стеклянных плошечках, Колыванова вдруг догадалась, что и у Евгении Алексеевны в доме все должно быть в точности так богато и красиво. Только странный запах все время ощущался в комнате, тревожный и раздражающий. "Евреями пахнет", - решила Колыванова, которая знала, что они каким-то нехорошим образом отличаются от других людей. Это был запах камфары, который пропитал квартиру со времен болезни Лилиного деда.

После второго обеда хотелось спать, но Лиля вела Колыванову в маленькую угловую комнату и усаживала за уроки. Сначала Лиля толково объясняла, но если видела, что Таня не понимает, быстро писала все в своей тетради и велела просто переписывать. Ученье заканчивалось довольно скоро, потому что в четыре часа входила Настя и напоминала: "Лилечка, у тебя музыка", или: "Лилечка, у тебя немецкий"... И Лилечка послушно складывала тетради, а Таня уходила.
Колыванова так увлеклась ходить к Жижморским, что даже немного охладела к Евгении Алексеевне, хотя воскресенья по-прежнему проводила в ее дворе.

К концу четверти все двойки были исправлены, кроме географии, по которой Колыванову все не спрашивали. Тогда Лиля сама пошла к учительнице географии и попросила, чтобы та вызвала Колыванову. Ей поставили троечку, и Лиля возгордилась колывановскими успехами больше, чем своими скучными пятерками: в ней проснулось педагогическое тщеславие.
Между тем приближался Новый год, в классе собирали деньги на подарок классной руководительнице, и родительница Плишкина, которая была, как все знали, со вкусом, купила в подарок от имени всех большую плоскую коробку с шестью хрустальными бокалами. Таня так и не увидела этих бокалов, хотя десять рублей у матери выпросила и родительница Плишкина поставила крестик против ее фамилии. Зато в магазине "Стекло-хрусталь" на улице Горького она долго рассматривала весь выставленный в витрине хрусталь и выбирала мысленно среди рюмок те, которые казались ей самыми красивыми: высокие, узкие, с граненым шариком на вершине ножки.

Потом начались скучные каникулы. Дома болел Колька. Сестра Лидка ходила теперь на работу, была ученицей обмотчицы, а Танька сидела с Колькой. Потом заболел и Сашка. Колыванова с нетерпением ожидала конца каникул, заранее загадывая, как она увидит Евгению Алексеевну. За время разлуки любовь ее как будто немного затуманилась, но не прошла. В сущности, это была счастливая любовь, она ничего не требовала для себя, и даже мысль о служении не являлась Колывановой: да и чем могла послужить своему божеству маленькая Колыванова, не имеющая за душой ничего, кроме смутного восторга?..

Наконец наступило одиннадцатое января. В восемь часов утра Колыванова уже стояла у школьных ворот, ожидая, как Евгения Алексеевна войдет во двор - линкором среди плавучей мелочи. И вот она вошла, еще более высокая, чем представлялась Колывановой, еще более красивая, и не в цигейковой шубе, а в рыжей лисьей жакетке и зеленом цветастом платке.
Раздевалась Евгения Алексеевна в учительской раздевалке, а Колыванова стояла в очереди, чтобы просунуть свое дрянненькое пальтишко в гардеробную дырку, и, отдав его дежурным, прошмыгнула в учительскую раздевалку и понюхала рыжий жакет, который пахнул наполовину зверем, наполовину духами и светился огнем и золотом. Она погладила чуть влажный рукав и ушла незамеченной...
После школы Лиля позвала ее делать уроки, но она отказалась, потому что уснувшая было любовь пробудилась с новой силой и она решила во что бы то ни стало проводить сегодня Евгению Алексеевну до дома тайным, как всегда, образом.

Таня после уроков долго гуляла в школьном дворе, поджидая Евгению Алексеевну. Она вышла в половине четвертого и быстро, не глядя по сторонам, пошла к метро, спустилась вниз, но не повернула, как обычно, к среднему вагону, а пошла в самый торец зала, откуда двинулся ей навстречу заметный человек в белом кашне, без шапки, с густыми серыми усами. Он был не тот военный, который встречал ее по вторникам возле молочного магазина, и не муж в серой папахе. Он был молодой и такой же красивый, как сама Евгения Алексеевна, а в руках у него были цветы, завернутые в ласковую бумагу.

Колыванова, глядя на них, испытывала счастье прикосновения к прекрасной жизни - как в кино, как в театре, как в Царствии Небесном, о котором все рассказывала их деревенская бабушка, простая и глупая. И она представила себе, как они сидят за столом и едят обед из двух тарелок сразу, а Настя подносит им пирожки на блюдечках, а они пьют ярко-красное вино из тех бокалов со стеклянными шариками на ножках, и все это происходит непременно в той красивой комнате у Лильки. И никакого хихиканья, возни, кряхтенья, которое разводит их мамка со своими полюбовниками. Никогда, никогда... Может, только поцелуют друг друга, красиво запрокинув головы...

Таня стояла на порядочном расстоянии, припрятавшись за мраморной полуаркой. Люди шли довольно густо, и она быстро потеряла их из виду.
В школе в январе и в феврале происходили разные события: сначала был пожар в котельной, и три дня не учились, пока не наладили топку, потом умерла недавно вышедшая на пенсию бывшая немка Елизавета Христофоровна, которую хоронили почему-то чуть не всей школой, потом семиклассник Козлов упал с пожарной лестницы и сломал сразу обе ноги, и, наконец, директорша Анна Фоминична уехала в составе учительской делегации в Чехословакию, а потом приехала, рассказала на общешкольном собрании о братской Чехословакии и дала адреса чехословацких пионеров, и вся школа как сумасшедшая стала писать им письма. А потом устроили конкурс на лучшие десять, отправили их и стали ждать ответов.

Тут уже начался март, и все стали готовиться к Международному дню Восьмое марта. Родительница Плишкина опять собирала деньги на подарок классной руководительнице. Колыванова попросила у матери десятку, но мать была злющая, денег не дала и обругала. Сестра Лидка обещала дать с получки, но получка была пятнадцатого, а та, что была первого, уже вся ушла. Танька плакала три вечера подряд, пока мать не пришла веселая, выпившая, с Володькой Татарином и не дала ей десятку.

С утра Колыванова собиралась сдать десятку Плишкиной матери, которая приводила по утрам свою Плишеньку и собирала в раздевалке деньги. Но поскольку Колыванова уже успела объявить ей, что денег мать не дает, то с нее уже и не требовали. Целый день она скучно сидела на своей задней парте. Немецкого в тот день не было, и вообще была суббота, немкин выходной, так что и на перемены Таня из класса не выходила: интересу не было.

Последним уроком было рисование. Рисовали из головы корзину с цветами и подписью на красной ленте "Поздравляю маму...". Колыванова ничего не делала: во-первых, карандашей не было, во-вторых, училка Валентина Ивановна была толстая корова, сидела за столом и никого не проверяла. Колыванова скучала, скучала, а потом вдруг ее озарила великая идея: купить Евгении Алексеевне настоящую корзину цветов, как дарят артисткам, и подарить тайным образом, но от себя лично, а не общественным способом.

Едва досидев до конца урока, понеслась Колыванова на улицу Горького, где был известный ей цветочный магазин, в витрине которого она видела такие корзины. На этот раз никаких корзин в окне не было, все было забрано слоистым морозовым узором, и она вошла в маленький магазин. Корзины стояли во множестве, и откуда они здесь взялись посреди зимы, даже представить себе было невозможно.
Старый розоволицый мужчина в круглой барской шапке с бархатной макушкой выбирал цветы, а продавщица все ему приговаривала:
- Дмитрий Сергеич, Вера Иванна больше всего любит гортензию, гортензию ей всегда посылают...
Мужчина, сильно похожий на кого-то знаменитого, богатым голосом отвечал ей:
- Милочка моя, да Вера Иванна гортензию от геморроя отличить не может...

Колыванова под сурдинку шмыгнула к прилавку и обомлела: гортензия эта стоила 137 рублей, а та, что в корзине поменьше, - 88. А самые дешевые цветы в корзине, красные и белые, на длинных гнутых стеблях и не такие уж пышные, все равно стоили 54... Но десять-то уже было! Не теряя времени, Колыванова поехала в Марьину рощу к родственнице своей, безрукой Тамарке. У нее она надеялась выпросить недостающие сорок четыре рубля. Тамарка была дома и даже обрадовалась, велела поставить чайник. Таня сварила чай, покормила Тамарку с рук хлебом и колбасой и сама поела. Поевши, Тамарка сама спросила, зачем она приехала.
- За деньгами, - честно призналась Колыванова. - Мне сорок четыре рубля нужно.
- А на что тебе столько? - удивилась Тамарка.
Колыванова понимала, что не надо бы говорить на что, но быстро врать не умела. Потому призналась, что учительнице на подарок.
- Я тебе родня, - рассердилась Тамарка, - к тому же и увечная, что-то ты мне подарков сроду не делала... Не дам тебе нисколько. Хочешь заработай. Вот помоешь меня в корыте да постираешь, тогда дам тебе, не столько, конечно...
Колыванова поставила на плиту два ведра с водой и стала ждать, пока согреется. Весь вечер она возилась с ее бельем, которого был полный таз. Тамарка дала ей десять рублей, но отругала, что постирано нечисто.
Домой вернулась поздно. Мать была в ночную, а Лидка спала. Утром поговорить с Лидкой она не успела, потому что она очень рано ушла на фабрику.

Только вечером следующего дня снова приступила Колыванова к сестре насчет денег. Лидка была умная, ловкая, но денег у нее на самом деле не было. Она пошла под лестницу, там висела дяди Мишина рабочая телогрейка, которая не раз выручала ее по мелочевке. Она пошарила в обоих карманах и принесла сестре горсть мелочи, больше двух рублей.

На кухне в тот вечер была драка. Тетя Граня из зеленого барака пришла ругаться с тетей Наташей за своего мужа Васю. Соседки собрались на кухне, и мать Колывановых, Валентина, тоже там участвовала. Лидка велела Тане постоять при дверях, влезла в материну сумку, но в ней была одна большая бумажка в пятьдесят рублей и больше ничего. Был у Лидки в запасе еще один способ, но она сомневалась, чтоб Танька на него согласилась. Но все же спросила:
- А если потараканят тебя?
- А сильно больно? - деловито поинтересовалась Колыванова.
Лидка задумалась, как бы верней объяснить:
- Мамка покрепче дерет.
- Тогда пусть, - согласилась Танька.

Переговоры Лидка решила провести немедленно. Надела серую козью шапку и пошла. Идти надо было рядом, в смежный двор, но вернулась она не очень скоро, зато довольная.
- Ну, обещал он денег-то дать, Паук-то, - сообщила она.
- Да ну? - обрадовалась Танька.
- Не так просто, - остерегла Лидка сестренку. - Потараканит тебя.
- А вдруг потом денег не даст? - встревожилась Танька.
- Так вперед взять, - надоумила опытная Лидка. Танька, хотя была и маленькая, тоже хорошо соображала:
- Ну да, сначала дадут, а потом отберут.
- Так вместе ж пойдем, я сразу возьму и унесу, - предложила Лидка.
Танька обрадовалась: так выглядело надежней.

- А сама-то ты к нему ходила? - спросила Танька сестру.
- Когда еще было... - отмахнулась Лидка. - Когда мать Сашку рожала, в то лето. А потом она из роддома пришла, ей Нюрка сказала, что я к Пауку ходила, она меня выдрала, - напомнила Лидка. - Я теперь этим не занимаюсь. Я теперь замуж выходить буду, - с важностью добавила она.
Таня кивнула, но без сочувствия. Она была занята своими мыслями: времени-то почти не оставалось, назавтра было шестое, а Лидка выходила с двух, а вечером надо было братьев забирать, и вдвоем отлучиться им было невозможно. Идти же одной Танька боялась, хотя и знала куда.

Пошли они седьмого, перед вечером. Жил Шурик Паук во втором этаже зеленого барака с матерью и с бабкой. Был он молодой парень, но порченый. Одна нога у него росла криво и была короче другой. Он и в армии не служил, и не работал толком. Был голубятником В своем сарае с большой голубятней наверху он и проводил все время, ночевал там даже зимой, укрывшись тулупом и старым ковром Он не пил, не курил. Говорили, что деньги на машину копит. И еще известно было, что он портит девочек. Сам он, смеясь редкозубым ртом, говорил, что ни одна девчонка из бараков от него не ушла. Взрослые девки дела с ним не имели.

Когда сестры Колывановы пришли к нему, он был сильно озабочен, усаживал в клетку полуживую птицу.
- Вишь, заклевал мне голубку хорошую. Затоптал всю, злой такой турман, - пожаловался он девочкам, которые вошли и сели у двери на один шаткий стул.
Он возился с птицей минут десять, мазал ей поклеванную шейку, дул на розовую головку. Потом закрыл клетку и обернулся к ним.
- Лид, а Танька-то твоя дылда какая, я думал, маленькая, - заметил он.
- Она меня на три года моложе, а вот на столько выше, - объяснила Лидка положение вещей. И правда, хотя Лидке уже исполнилось шестнадцать, она была небольшого роста, и Танька в этом году ее сильно переросла. Зато Лидка была просторная, с мясом, как говорила их бабушка, а Танька сухая как саранча.
- Че, тебе тридцать четыре рубля надо? - спросил он у Таньки.
- Тридцать два можно, - ответила Танька, вспомнив про два рубля серебром.
- Чтой-то холодно сегодня, - озабоченно вдруг сказал Паук и пошевелил задумчиво в кармане брюк. - А ты иди, иди, - обратился он к Лидке.
- А деньги-то? - спросила Лидка.
- А принесешь когда? - поинтересовался он.
- Пятнадцатого принесу, в получку, - пообещала Лидка.
- Ну ладно. А пока не принесешь, пусть она ко мне ходит, - он засмеялся, - процент платить.

Он вынул из кармана целый пук мелких денег и отсчитал тридцать два рубля трешками и рублевками. Лидка не постеснялась, пересчитала.
- Иди себе, иди, - велел ей Паук, и она тихонько выскользнула в дверь.
Танька с облегчением вздохнула: набрала она денег на свое дело, набрала...
Шурик еще пошевелил в кармане:
- Ну что, посмотреть-то на него хочешь?
- Нет, - улыбнулась простодушно Танька, - мне бы поскорее.
- Ну ладно, - не обиделся Паук, - сядь тогда на лестницу, вон туда, он указал ей на третью перекладину приставленной к лазу на голубятню грубо сбитой лестницы. - Да валенки надень, надень, замерзнешь, - разрешил он, когда увидел, как она стягивает из-под пальто кое-какую одежку и протягивает через нее голые цыплячьи ноги...

В тот учебный год, год слияния мужских и женских школ, зацветали даже сухие веники: сразу у двух учительниц сбежали мужья к каким-то, само собой, молоденьким сучкам, новый литератор Денискин влюбился в практикантку Тонечку и скоропалительно женился, незамужняя учительница рисования, которая ходила с большим животом последние десять лет, вдруг ушла в декрет, и даже Анна Фоминична, под насмешливыми взглядами всего педагогического состава, тяжело кокетничала с овдовевшим математиком. Дежурные выметали из классов бессчетные записочки, а одной девятикласснице из очень приличной семьи сделали аборт в роддоме как раз имени Крупской, за что Анну Фоминичну вызывали в роно и сильно прикладывали. Было еще много всяких тайных любовных вещей, про которые никто не знал.
В школе готовился большой вечер, посвященный Восьмому марта, и Колыванова тот день прогуляла.

Она ушла из дому утром, как обычно, но захватила с собой материнскую кошелку. Еще не было девяти часов, а она уже стояла у закрытого цветочного магазина, который открылся в одиннадцать. Она не напрасно пришла так рано: через час за ней стояло уже человек двадцать, а к открытию очередь выстроилась чуть ли не до Елисеевского.
Она сразу рванулась к кассе и опять была первая. Цветы, которые она облюбовала заранее, как она теперь узнала, назывались цикламены, и были они трех сортов - белые, розовые и пронзительно-малиновые. Малиновые она и выбрала, хотя и не без колебания: розовые и белые ей тоже нравились.

Та же самая продавщица, которая советовала давешнему старику гортензии, красиво завернула корзину и помогла засунуть ее в кошелку.
Было начало двенадцатого, и она поехала на двух троллейбусах на дом к Евгении Алексеевне. Она поднялась на последний этаж, а потом еще на полпролета выше, к самому чердаку, и села там. Она знала, что ждать ей предстоит долго. Неудобство заключалось в том, что Евгения Алексеевна жила на седьмом этаже, а Таня забралась выше десятого, и по неопределенному стуку лифта невозможно было догадаться, где именно он остановился. Всякий раз, когда хлопала дверь, она спускалась на три этажа ниже посмотреть через проволочную сетку на седьмой, не идет ли Евгения Алексеевна.

К обеденному времени, она видела, вернулась Регина со своей прогулочной теткой. Несколько раз приезжали какие-то дети и старые люди, но в другие квартиры. Хотелось есть, пить, спать, потом немного заболел зуб справа, но сам собой и прошел. Таня стала беспокоиться, не завяли ли цветы в корзине, она распустила сверху бумагу, но там, под бумагой, цветы были свежими и великолепными, только показались ей совсем темными, и она пожалела, что не купила белые.
Потом дочку Регину снова повели на прогулку, а вскоре начало темнеть в окнах на лестничной клетке. Опять хлопнула дверь на седьмом этаже: это была серая папаха. Колыванова просидела еще минут сорок, прикидывая, что пора бы уже появиться Евгении Алексеевне. Она никогда не оставалась на школьных вечерах до самого конца, как другие учителя.

"Пора", - решила Колыванова, вытащила из кошелки завернутую в бумагу корзину и, прижимая к животу, снесла к дверям и поставила на самую середину коврика. Потом она снова поднялась в свое убежище. Но ждать пришлось уже недолго, минут через пять приехала Евгения Алексеевна, и Колыванова видела сверху ее рыжих лисиц и маленькую вязаную шапочку с витым шнуром. Она даже услышала приглушенный звонок, щелканье замка и недовольный мужской голос.

Теперь Таня заторопилась, бегом побежала к метро. В метро было светло и ярко, и все женщины несли веточки мимозы. Она представила себе корзину с богатыми бархатными цикламенами, с блестящими плотными листьями и впервые в жизни испытала гордость богатства и презрение к бедности - к жиденьким желтым шарикам с противным запахом, И еще было невыразимое чувство соучастия в прекрасной гармонии мира, которой она послужила: Евгении Алексеевне шли цикламены точно так же, как вся ее красивая одежда, как гранитные шары у ее подъезда, как усатый красавец, который встречал ее теперь в метро чуть ли не каждый день.

По-видимому, относительно молодого усача у генерала Лукина были совершенно другие соображения. Во всяком случае, когда он, взбешенный и мрачный, открыл жене дверь, он собирался спросить ее, где именно она шлялась, объявив, что задержится на школьном вечере. Он заехал за ней в школу в половине пятого, поскольку ему принесли два билета на торжественный концерт в Большой театр. Но в школе ее уже не было. Она сказалась там больной и давно уехала. Вот именно куда же она уехала и хотел знать генерал Лукин, который сердцем ревнивца давно уже чувствовал дыхание измены.

Жена его вошла с растерянной улыбкой и с корзиной цветов:
- Представь, Семен, на коврике у двери корзина с цветами...
Но она не успела договорить, поскольку муж ее Лукин совершенно бабьим размашистым жестом закатил ей крутую оплеуху. Всей своей прежней гордой жизнью была она к этому не готова, не удержалась на ногах и упала, ударившись бровью об угол подзеркальника. Корзина тоже упала.

Он кинулся поднимать жену, но она отвела его руку и пошла, сбросив на пол лисью жакетку, сказав ему через плечо единственное слово: "Пеньки!"
Это было то самое слово, которое она изредка обрушивала на него как топор, и название милой вятской деревушки, откуда он был родом, мгновенно обращало его в ничтожество, в подпаска, в деревенщину. Он почувствовал боль и стыд такие же острые, как недавний гнев. Раскаяние и неожиданная уверенность в невиновности, даже какой-то горделивой невиновности, его жены охватили его.
Она защелкнула дверь ванной. Он стоял в коридоре и, прижавшись щекой к двери, твердил едва не со слезами: "Женечка, Женечка, прости!" А Женечка, зажимая мокрым полотенцем кровоточащую ранку, морщилась от боли и злорадно, по-детски, твердила про себя: "И буду, и буду, и всегда буду!"

Корзина с цикламенами лежала на полу в прихожей, и никак нельзя было сказать, чтобы она доставила Евгении Алексеевне большую радость...
Зато радость была у Колывановой: неслась она в сторону дома так поспешно, потому что Паук велел приходить ей каждый день на отработку, и она, девочка послушная, и не думала отлынивать. Подойдя к сараю, она обнаружила, что дверь открыта, а Паука нет.
Дома Лидка шепотом рассказала ей, что дворовые мужики за какие-то подлые грехи так сильно Паука изметелили, что его свезли в больницу. А голубятню, вместе со всеми голубями, разгромили... Прошло много времени, прежде чем Паук снова появился во дворе, и денег ему сестры Колывановы так и не отдали. Растопталось...

Но счастье - чего еще не знала Колыванова - всегда сменяется горестями. Евгения Алексеевна в школе больше не появилась. Сначала она взяла бюллетень по травме, а потом ее муж получил назначение военным советником за границу, и она отбыла в великую страну на востоке, где покупала себе шелк, нефриты и изумруды, а по штату им полагался повар, двое слуг, садовник и шофер, и все, разумеется, китайцы. Про Колыванову она никогда в жизни и не вспомнила. А бедная Колыванова долго тосковала. Потом любовь ее как будто зажила. Девичьей жертвы своей она вовсе и не заметила, тем более что, кроме Лидки да Шурика Паука, никто и не знал. Один раз Евгения Алексеевна приснилась ей, но каким-то неприятным образом: как будто она подошла к ней на уроке и стала больно стучать по голове костяшками наманикюренных пальцев. Новую учительницу немецкого Таня невзлюбила, но немецкий язык казался ей каким-то высшим, небесным.

Два года Колыванова провела в тоскливой спячке. Все девочки в классе повзрослели и покруглели, одна она все росла вверх, как дерево, и стала в классе выше всех, даже мальчиков. Потом у нее неожиданно выросла хорошая грудь, серые волосы оказались вдруг пепельными, видимо от мытья, потому что матери дали на фабрике двухкомнатную квартиру с ванной. Так она сделалась сначала симпатичной, а потом и вовсе красивой. Но мальчики на нее не смотрели, все привыкли, что она никакого интереса не представляет. Зато когда Анна Фоминична пригласила на первомайский вечер слушателей из Высшей партийной школы, а именно любимых своих чехословаков, а те привели с собой всяких прочих коммунистических шведов, среди которых были болгары, итальянцы и один действительно швед, то этот швед пригласил Колыванову танцевать, но Колыванова отказалась, потому что не умела. Но швед все равно в нее влюбился. Встречал ее после школы, водил в кино и в кафе, разговаривал с ней по-немецки и привозил подарки. Она ходила к нему в общежитие через трое суток на четвертые, когда дежурил его знакомый вахтер. Фамилия шведа была Петерсон, он ей не нравился, потому что был ростом меньше ее и с лысиной, хотя и молодой. Но он был не жадный, делал для нее много хорошего, так что она ходила к нему из благодарности.

Потом он уехал, и она не горевала. Вскоре она окончила школу, слабенько, на троечки. Мать хотела, чтобы она поступила на фабрику, в канцелярию, там было место, но она захотела учиться и поступила в педагогический техникум. В институт пострашилась.
Петерсон писал ей письма, а через год приехал, чтобы жениться. Но сразу не получилось, с бумагами были сложности. Он приехал еще раз и все-таки женился. Вскоре Колыванова уехала в Швецию. Там она купила себе первым делом сапожки на белом каучуке, цигейковую шубу и пушистые свитера. Петерсона она не полюбила, но относилась к нему хорошо. Сам Петерсон всегда говорил, что у его жены загадочная русская душа. А бывшие одноклассницы говорили, что Колыванова счастливая.

+6

2

artifex, спасибо!
Как же мне нравится Улицкая, но в малых дозах :-) Ее образные находки - бесподобны!
"Казус Кукоцкого" читала с перерывами, и никак не примусь за "Лестницу Якова", а надо бы :-) Спасибо, что напомнили!

Отредактировано Valkyrja (20.09.16 16:00:32)

+1

3

как хорошо, что случайно увидела этот рассказ
спасибо!

+1

4

Жуткий рассказ. Написан технически хорошо, но персонажи... Загадочная славянская душа, не мы такие, жизнь такая.
Полное непонимание ценности собственной личности, наследница Сонечки Мармеладовой во всей красе.
Чемпионат по бесплодным жертвам.

Я сомневаюсь, что это нужно переносить библиотеку. Что тут темного?
Разубедите меня кто-нибудь, пожалуйста.

+2

5

А мне понравилось! Сколько чувств в маленькой ранимой душе...

+1

6

Gray|0011/7a/32/886-1455822937.jpg написал(а):

Жуткий рассказ. Написан технически хорошо, но персонажи... Загадочная славянская душа, не мы такие, жизнь такая.
Полное непонимание ценности собственной личности, наследница Сонечки Мармеладовой во всей красе.
Чемпионат по бесплодным жертвам.

Я сомневаюсь, что это нужно переносить библиотеку. Что тут темного?
Разубедите меня кто-нибудь, пожалуйста.
Подпись автора
All I wanna do is get high by the beach, get high by the beach, get high...


Замечательный рассказ, может персонажи жуткие - но они же настоящие.
история такая почти документальная, даже ни минуты мне не кажется, что она придуманная,  просто художественно описанная
любовь "темная", и это первая любовь (самая запоминающаяся) к женщине (вкус то у нее при всей жуткости хороший), эта учительница - единственное светлое пятно в жизни (субъективно)
Вот нравится мне Улицкая

Отредактировано Shrink (22.09.16 22:52:15)

+2

7

Shrink|0011/7a/32/3230-1451147989.jpg написал(а):

Замечательный рассказ, может персонажи жуткие - но они же настоящие.

Даа... Учительница, изменяющая мужу-генералу. Муж, бьющий жену.
Инфантильная недолюбленная девочка, ищущая, к кому бы прилепиться.
Сестра, старшая сестра, которая ведет младшую к колченогому педофилу. 
"Боже, как грустна наша Россия!" - хочется воскликнуть вслед за Александром Сергеевичем. И почитать что-нибудь жизнеутверждающее типа Рэдклифф, чтобы перебить тошнотворное послевкусие.
Впрочем, это вопрос предпочтений, так что не смею с вами спорить)
Но как по мне - это рассказ для публичной библиотеки, не для здешней все-таки.
Хотя пока я в меньшинстве, судя по всему)

+2

8

Gray|0011/7a/32/886-1455822937.jpg написал(а):

Жуткий рассказ.

У меня рассказ вызывает скорее светлую грусть.

Gray|0011/7a/32/886-1455822937.jpg написал(а):

Полное непонимание ценности собственной личности

Интересно, у всех подростков 12-13 лет, переживающих первую любовь, в период буйства гормонов, есть полное понимание ценности собственной личности?) Тем более, учитывая, какая у девочки семья.

Gray|0011/7a/32/886-1455822937.jpg написал(а):

"Боже, как грустна наша Россия!" - хочется воскликнуть вслед за Александром Сергеевичем. И почитать что-нибудь жизнеутверждающее типа Рэдклифф, чтобы перебить тошнотворное послевкусие.

Зачастую такая реакция свидетельствует о том, что это хорошая литература. Здесь как сквозь зеркало видишь себя, общество вокруг, жизнь, такую, какая она есть, и от вида этого бывает ой как неприятно. Поэтому и возникает желание скорее отвлечься на какое-нибудь развлекательное чтиво, где все просто и легко, и пресные, трафаретные, но положительно-прекрасные персонажи. ИМХО)

Gray|0011/7a/32/886-1455822937.jpg написал(а):

Что тут темного?

Gray, а что для Вас должно быть в книге, чтобы она считалась "темной"?

+1

9

artifex|0011/7a/32/4518-1474233223.jpg написал(а):

Интересно, у всех подростков 12-13 лет, переживающих первую любовь, в период буйства гормонов, есть полное понимание ценности собственной личности?)

Честно, я не знаю, когда приходит время осознавать себя личностью. У некоторых это врожденное чувство, некоторые так себя и не осознают.
В древние времена, когда я училась в выпускном классе (16 лет мне было), на уроке обществоведения как раз зашел разговор о том, когда человек становится личностью. Совковый учебник гласил, что только тогда, когда начинает трудиться на благо общества. Я заспорила с учительницей – выходит, летом, когда у нас была практика на заводе, за которую мы даже зарплату получили, я была личностью, поскольку работала, а теперь, вернувшись за парту, ею быть перестала?
Учительница рассмеялась, сказала, что я, несомненно, не перестала быть личностью, и спросила у всего класса: как вы думаете, вы – личности? Дальше я с ужасом увидела, как мои одноклассницы одна за другой отвечают: «Я не знаю…»
А вот у пацанов-троечников вопрос даже не возник. Они были личностями, попробовал бы им кто возразить. Я не знаю, то ли девочки проявляли скромность, то ли правда не ощущали себя отдельными личностями?
Вот и героиня рассказа – она личность? Она выросла, но ничего не изменилось, в рассказе прямо так и написано ведь. Как она пошла к этому колченогому уроду за деньгами, так и к шведу – «за то, что он делал ей много хорошего». Худо, когда человек пытается себя найти через отражение в другом. Еще хуже – когда не понимает, почему и зачем он вообще поступает так или иначе. И что некоторые вещи делать нельзя даже ради любимого человека, потому что бесповоротно губишь этим себя.

artifex|0011/7a/32/4518-1474233223.jpg написал(а):

Зачастую такая реакция свидетельствует о том, что это хорошая литература. Здесь как сквозь зеркало видишь себя, общество вокруг, жизнь, такую, какая она есть, и от вида этого бывает ой как неприятно.

Хорошая литература? Ой, не знаю… Хорошая литература та, в которую погружаешься и забываешь, что это литература. А когда книгу прочел и начинаешь оправдывать автора – это он хотел отразить ужасы окружающей жизни… Да, вот такая у нас жизнь… Такое общество…
В хорошей литературе, как по мне должен быть обозначен либо выход, либо катарсис. А здесь все ровно. Плоская зарисовка из жизни, двумерная картинка без глубины и перспективы.

artifex|0011/7a/32/4518-1474233223.jpg написал(а):

Gray, а что для Вас должно быть в книге, чтобы она считалась "темной"?

Мне такие вопросы лучше не задавать)
В книге должны быть: соль, не только апельсины, зеленые помидоры (жареные) и цветы лиловые полей. Не то гербарий, не то кулинария)
Суммируя - хорошая литература должна быть хорошей литературой, темная она или нет. Такой, которая задевает, переворачивает, заставляет думать. В которой в паузах спрятано больше, чем сказано словами. В которой даже проиграв - побеждаешь вместе с героем.
Чего  я в этом рассказе не обнаружила. Ну, значит, это просто не мое)

+2

10

Рассказ странный и неправдоподобный какой-то... 10 рублей с каждого на подарок учительнице, при классе минимум в 30 человек? 300 рублей-огромные деньги в то время, как 2 зарплаты инженера или хорошего бухгалтера. 
Но главный вопрос: зачем? Зачем об этом написала Улицкая? Что хотела этим сказать?  Девочка, которая отдается кривому мужику, при этом совершенно ничего не чувствуя? Училка, которая заводит любовников, и даже непонятно, зачем и к чему... Еле закончившие школу троечницы хорошо устраиваются? Для меня тут больше вопросов, чем ответов... Хорошо написано про школу и письма чехословакам. Остальное пустое все...

+2

11

Dirty pink|0011/7a/32/1981-1451317262.jpg написал(а):

Рассказ странный и неправдоподобный какой-то... 10 рублей с каждого на подарок учительнице, при классе минимум в 30 человек?

1954 год
На рубль можно было купить в школьном буфете кусок хлеба с повидлом и большой жестяной банки. Детский билет в кино стоил 50 копеек.
средняя зарплата 700 - 750 рублей..

Отредактировано Мур (24.09.16 13:20:21)

+2

12

сложно было читать видимо стиль написания для меня нелегко воспринимается

+1

13

Мур, ну, значит, это почти половина средней зарплаты. Разве не много, при нищенской-то жизни? А 32 рубля В ЗАЙМЫ за девственность? Это 10 процентов от стоимости подарка, и менее пяти от средней зарплаты... хотя сомневаюсь, что у главных героев рассказа такой заработка был. Страшно и противно липко...

+1

14

Dirty pink|0011/7a/32/1981-1451317262.jpg написал(а):

Страшно и противно липко...

Ну вопрос с подарком, не все сдавали же...  Я помню последнее время мы тоже по 500 р сбрасывались на подарок, в принципе сумма приличная....

А рассказ - ну это действительность, она бывает иногда вот такой липкой и страшной... Если честно ,тогда если скидка на послевоенные годы(я тоже не совсем это понимаю, но, возможно, не столь ценна была добродетель), а сейчас когда читаешь, как родители продают своих детей за бутылку ......вот страшно просто...

+1

15

Мур, ну, я надеюсь, вы о таких родителях читали только, а мне вот доводилось, так сказать, видеть подобных... Стоит сказать, что дети при таких родителях рано становятся самостоятельными, и могут постоять за себя, с самого малого возраста. Что касается самой алкогольно-наркоманской среды, там существует еще понятие чести, пусть и в нули другом, непривычном для нормальных людей виде. Трогать детей-последнее дело, не случайно за это в тюряге тебя могут и жизни лишить. И "продать" ребенка не так-то просто, только если и та, и другая сторона, не просто алкоголики, но и извращенцы, что в общем-то не так уж часто втречается. так что я не очень-то ведь верю во все истории для газет, они сильно преувеличтвают черноту жизни... И , конечно, я тут не говорю о случаях, когда в дело в вступают подростки-это самые неуправляемые и жестокие люди в данной среде.

Возвращаться к подарку не будем, так как, может, училтельница с дорогими чулками и вправду заслуживала хороших бокалов, жаль в рассказе ее совсем не показали с профессиональной точки зрения...

+1

16

Не доросла я до Улицкой, видимо. Ни "Казус Кукоцкого", ни "Медея и ее дети" мне не понравились
Этот рассказ прочитала, потому что увидела обсуждения. Единственный вопрос, который у меня возник после прочтения, это - и что?
По поводу темная ли это книга, психологи уже замучились писать трактаты о влюбленности подростков в своих учителей, в том числе и в учителей своего пола. И с однополой любовью, с гомосексуальностью такая влюбленность ничего общего не имеет. В подростковом возрасте многие влюблены в учителей, актрис, певиц, видят в них кумиров, матерей, бла-бла-бла

+2

17

а мне рассказ понравился...

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Рассказы и повести » Людмила Улицкая "Бедная счастливая Колыванова"