Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » fem_books » Кейтлин Моран "Быть женщиной. Откровения отъявленной феминистки"


Кейтлин Моран "Быть женщиной. Откровения отъявленной феминистки"

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

http://s6.uploads.ru/t/LCFT6.jpg

Известная британская феминистка Кейтлин Моран делится собственным опытом и с неподражаемым юмором рассказывает, каково это – быть женщиной в наши дни. Подростковые открытия, первая любовь, карьера, роды, аборты, материнство, пластические операции и «убийственные» стандарты красоты – Кейтлин Моран шокирующе откровенна и безжалостна в своих оценках. В книге, немедленно ставшей бестселлером, она потешается над собственными несовершенствами и высмеивает стереотипы современного общества в отношении «женского вопроса». В исполнении эксцентричной журналистки это получается уморительно и по делу.

+1

2

* * *
В 1990 году 15-летняя Кейтлин Моран была совершенно одинокой, и у нее было вдоволь времени, чтобы написать свой первый роман «Хроники Нармо» (The Chronicles of Narmo). В 16 лет она начала сотрудничать с музыкальным еженедельником Melody Maker, в 18 недолго вела поп-шоу «Обнаженный город» (Naked City) на Четвертом канале. После такого бурного начала Моран 18 лет безвылазно трудилась в газете The Timesв качестве телевизионного критика и автора сатирической колонки о знаменитостях, за которую в 2010 году получила награду британской прессы «Журналист года».

Старшая из восьми детей в семье, Кейтлин росла в Вулверхэмптоне, получила домашнее образование и прочла в детстве гору книг о феминизме – в основном для того, чтобы доказать своему брату Эдди, что она лучше, чем он.

Кейтлин на самом деле не ее настоящее имя. При рождении ее назвали Катарина. Но, когда ей исполнилось 13 лет, она встретила имя Кэтлин в романе Джилли Купер и подумала, что в этом что-то есть. Вот почему ее имя произносится таким неправильным образом: Кэтлин.

Пролог
Мой худший день рождения

Вулверхэмптон, 5 апреля 1988 года.

Сегодня мой день рождения, мне исполнилось 13 лет. И я бегу. Я удираю от шпаны.
– Ух ты!
– Ты, бомжара!
– Ну ни фига себе!
Я мечусь по детской площадке возле нашего дома. Это типичная английская игровая площадка конца 1980-х. Ничего похожего на безопасные формы, эргономичный дизайн или хотя бы деревянные скамейки. Кругом сплошной бетон, мятые жестянки из-под пива и заросли чертополоха.
Я бегу. Я задыхаюсь, меня тошнит. Я видела такое раньше в документальных фильмах о природе. Мне понятно, что происходит. Ясно, что мне отведена роль «слабой антилопы, отбившейся от стада». Хулиганы – это «львы».
Я знаю, что для антилопы такие истории почти всегда заканчиваются печально. Вскоре меня ожидает новая роль – я стану «обедом».
– Эй ты, чучело!
На мне резиновые сапоги, дешевые очки, которые делают меня похожей на ботаника-задрота, и армейское пальто моего отца в стиле актеров-неудачников из фильма «Уитнэйл и я». Надо признать, выгляжу я не слишком женственно. Диана, принцесса Уэльская, женственна. Кайли Миноуг женственна. Я… ни разу не женственна. Так что неудивительно, что хулиганы немного перепутали. Они явно непохожи на тех, кто знаком: а) с иконами контркультуры и б) с вдохновляющими образами радикальных транссексуалов.
Думаю, что они наверняка запутались бы, пытаясь определить, кто из Энни Леннокс и Боя Джорджа мужчина, а кто – женщина. Не будь они так увлечены погоней, я бы, может, кое-что им объяснила – для их же пользы. Может быть, я рассказала бы им, что читала «Колодец одиночества» – роман известной любительницы брюк, лесбиянки Рэдклифф Холл, и что они должны смириться с тем, что каждый волен одеваться как хочет. Может быть, я бы и Крисси Хайнд [1]упомянула. Она носит одежду мужского покроя. Мои планы вновь прервал вопль:
– Эй ты, бомжара!
Хулиганы на мгновение останавливаются и, по-видимому, совещаются. Я прислоняюсь к дереву и пытаюсь отдышаться. Я измотана до предела. Я вешу 80 кг и явно не создана для гонки преследования. Я отнюдь не спринтер. Переводя дыхание, я размышляю над сложившейся ситуацией.
Вот было бы здорово, если бы у меня была собака. Хорошо обученная немецкая овчарка, которая набросилась бы на этих мальчишек со всей жестокостью. Пес, который тонко чует страх хозяина и понимает его причину.
И я вижу в 200 метрах свою немецкую овчарку по кличке Рыжик. Она с наслаждением катается на спине по кучке лисьих какашек и сучит лапами от счастья. Она выглядит абсолютно счастливой. Сегодня ей действительно повезло. Прогулка получилась гораздо длиннее, чем обычно, и можно побегать вволю.
Хотя мне сегодня явно повезло меньше, я тем не менее удивляюсь, когда после минутной паузы хулиганы начинают бросать в меня камнями. «Это уж слишком», – думаю я и снова пускаюсь наутек.
«Вам не было смысла так стараться, унижая меня! – негодую я. – Я уже и так достаточно унижена! Вы достали меня с этим “бомжарой”».
На самом деле в меня попало лишь несколько камней – не так уж и больно: это пальто прошло через войну, а то и через две. Подумаешь, камушки. Ему и гранаты были нипочем.
Я по привычке начинаю размышлять. Ведь все это время, потраченное на меня, эти мальчишки могли бы заниматься другими, более стоящими делами – нюхать клей и щупать девчонок, которые на самом деле выглядят как девчонки.
Как будто прочитав мои мысли, через минуту хулиганы начали терять ко мне интерес. Похоже, что я уже несвежая антилопа. Я все еще бегу, но они просто стоят на месте, лениво бросая камни в мою сторону, пока я не оказываюсь вне зоны досягаемости. Но они все еще кричат.
– Ты, конь в пальто! – кричит их предводитель, словно подытоживая неудавшееся преследование. – Ты… дерьмо!

Войдя во двор, я разрыдалась. Если честно, то у нас дома слишком многолюдно, чтобы плакать. Раньше я пыталась. Не успеешь, проливая слезы, объяснить одному человеку, в чем дело, как на середине приходит кто-то еще и хочет услышать историю сначала, а ты уже рассказала самое худшее по крайней мере шесть раз и довела себя до такой истерики, что икота не проходит до конца дня.
Если вы живете в небольшом доме с пятью младшими братьями и сестрами, то на самом деле гораздо разумнее выплакаться в одиночестве.
Я смотрю на собаку.
«Если бы ты была хорошей и верной собакой, ты бы слизывала слезы с моего лица», – думаю я.
Вместо этого Рыжик шумно вылизывает свою промежность.
Рыжик – наша новая собака, и это очень глупая собака. Скажу больше – это еще и очень хитрая собака. Мой отец «выиграл» ее в одном из таинственных пари, которые периодически заключает в пивном баре, пока мы сидим в машине два часа, а он иногда приносит нам чипсы или бутылку колы. Потом он появляется в замешательстве, таща что-нибудь нелепое вроде мешка с гравием или статуи лисы без головы.
Однажды нелепая добыча, с которой он вышел, оказалась годовалой немецкой овчаркой по кличке Рыжик.
– Служила в полиции, – гордо объявил отец, поместив ее с нами на заднем сиденье машины, где она тут же обгадила все вокруг. Дальнейшее расследование показало, что хотя она и была полицейской собакой, но всего одну неделю, пока инструкторы не обнаружили, что она страдает неврозом и боится:
1) громких звуков;
2) темноты;
3) всех людей;
4) всех других собак;
5) ко всему прочему страдает энурезом.

Тем не менее это моя собака и в некотором смысле мой единственный друг.
– Все путем, старушка! – сказала я, утирая нос рукавом и решив снова стать веселой. – Мы запомним сегодняшний день!
Утерев слезы, я вхожу в дом через заднюю дверь. Мама возится на кухне, заканчивая приготовления к «празднику».
– Ступай в гостиную! – говорит она. – Жди там! И не смотри на торт! Это сюрприз!
Гостиная битком набита моими братьями и сестрами. Они везде! В 1988 году нас было шестеро, к концу десятилетия уже стало восемь. Моя мать, словно конвейер, производит маленького, крикливого ребенка каждые два года, регулярно, как часы.
Кэз – на два года младше меня, рыжая нигилистка – лежит на диване. Она не сдвигается ни на дюйм, когда я вхожу. Мне некуда сесть.
– Гм! – говорю я, показывая значок на лацкане пиджака. На нем написано: «Это мой день рождения!!!»
Я и думать забыла о слезах. Жизнь продолжается.
– Это все равно закончится через шесть часов, – безразлично говорит она, не двигаясь с места. – Почему бы нам не покончить с этим фарсом прямо сейчас?
– Только шесть часов веселья и осталось! – говорю я. – Шесть часов веселья в день рождения. Кто знает, что может случиться!
На самом деле я безгранично позитивна. Я обладаю энтузиазмом умственно отсталой.
Мое любимое место в мире – южный пляж Аберистуита, на который выходит канализационная труба.
Я искренне верю, что наша новая, глупая собака – это реинкарнация нашей старой собаки, даже несмотря на то, что наша новая собака родилась за два года до того, как старая собака умерла.
– Разве вы не видите, она смотрит на нас глазами Спарки! – утверждаю я, глядя на новую глупую собаку. – Спарки по-прежнему с нами!
Кэз презрительно протягивает мне поздравительную открытку. Это моя фотография с подрисованным носом – он составляет примерно три четверти лица.
«Помни: ты обещала съехать, когда тебе исполнится восемнадцать, так что у меня будет своя комната, – сказано там. – Осталось всего пять лет! Если ты не умрешь раньше! С любовью, Кэз».
Уине девять лет, и ее открытка, как ни странно, тоже напоминает мне о моем неизбежном отъезде и ее заселении в мою комнату.
Пространство действительно в большой цене в нашем доме, о чем свидетельствует тот факт, что мне до сих пор негде сесть. Я уже почти готова сесть на моего брата Эдди, когда заходит мама, держа в руках тарелку с горящими свечами.
– С днем рождения тебя! – поют все.
Мама наклоняется ко мне, сидящей на полу, и ставит передо мной блюдо.
– Задуй и загадай желание, – радостно говорит она.
– Это не торт, – говорю я. – Это багет.
– Начиненный сыром филадельфия! – бодро заявляет мама.
– Это багет, – повторяю я. – И здесь всего семь свечей.
– Ты все равно уже слишком взрослая для торта, – говорит мама и сама задувает свечи. – И каждая свеча считается за два года! Тогда получается 14.
– Да ладно тебе придираться!

Я ем мой праздничный багет. Это восхитительно. Я люблю сыр филадельфия».
Восхитительный сыр филадельфия! Такой классный! Такой сливочный!

В ту ночь, в постели, которую я делю с моей трехлетней сестрой Принни, я пишу дневник.
«Мой 13-й день рождения!!! – пишу я. – Хлопья на завтрак, колбаса и чипсы на обед, батон на ужин. Всего получила 20 фунтов стерлингов. Четыре открытки и два письма. Завтра мне дадут в библиотеке зеленый (подростковый) билет!!! Сосед спросил нас, не хотели бы мы взять несколько стульев, которые он собирался выбросить. Мы сказали: “Да!”»
Я с минуту смотрю на запись. Я должна записать все. Я не могу опустить плохое.
«Мальчишки на улице грубо обзывали меня, – медленно пишу я. – Это потому, что у них растут пиписьки».
Я прочитала достаточно о половой зрелости, чтобы знать, что пробуждение сексуального желания часто заставляет подростка вести себя грубо по отношению к девочкам.
Я также знаю, что в моем случае это не былоподавленным желанием у парней, бросавших в меня камни. Но я не хочу, чтобы в дневнике говорилось о моих разочарованиях. В отношении записей в дневнике у меня была сверхзадача: этот дневник предназначался только для позитива.
Я смотрю на запись в мой тринадцатый день рождения. На миг реальность предстает передо мной во всей своей безжалостной ясности. Вот я делю свою кровать с младшей сестрой и ношу вместо пижамы старое отцовское термобелье. Мне 13 лет, я вешу почти 80 килограммов, у меня нет друзей, и мальчишки бросают в меня камнями. Это мой день рождения, и я в постели в восемь вечера.
Я принимаюсь за последнюю страницу дневника. Это место, куда я записываю «долгосрочные» задачи, которые нужно решить. Например, там есть пункт «Мои отрицательные качества».

Мои отрицательные качества
1) Я слишком много ем.
2) Я не занимаюсь никакими физическими упражнениями.
3) Страдаю вспышками ярости.
4)  Все плохо.

«Мои отрицательные качества» были записаны в канун Нового года. Через месяц я написала отчет о проделанной работе:
1) Я больше не ем имбирное печенье.
2) Я выхожу с собакой на прогулку каждый день.
3) Работаю над собой.

Подо всем этим я подвела черту и написала новый список.

К тому времени, когда мне исполнится 18
1) Похудеть!!!
2) Научиться хорошо одеваться.
3) Завести друзей.
4) Выдрессировать собаку.
5) Сделать пирсинг?
5) Сделать пирсинг?

О боже. Я понятия не имею – абсолютно никакого, – каким образом я когда-нибудь стану женщиной.

Когда Симона де Бовуар сказала «Женщиной не рождаются – женщиной становятся», она представления не имела, о чем говорила.
За 22 года, которые прошли со времени моего 13-го дня рождения, перспектива превратиться в женщину стала, конечно, менее пугающей. Честно говоря, все значительно улучшилось с тех пор, как я приобрела ноутбук и красивую блузку.
Но нельзя не признать: не существует более жестокого или худшего подарка для ребенка, чем эстроген и вдруг ставшие большими сиськи. Если бы кто-нибудь предоставил мне выбор еще до рождения, то, думаю, что, вместо того чтобы стать женщиной, я бы стала космонавтом или пожарным.
В то время я была, как вы можете видеть, слишком занята борьбой с братьями и сестрами, дрессировкой собаки, для того чтобы освободить место в расписании для превращения в женщину. Но жестокая действительность и гормоны в конце концов взяли свое.
Стать женщиной – это все равно что в одночасье стать знаменитой. Из существа, которое обычно доброжелательно игнорируется – а это базовая линия существования большинства детей, – девочка-подросток вдруг начинает привлекать к себе внимание. Ее засыпают вопросами: «Какой у тебя размер? Ты уже делала это? Ты будешь заниматься со мной сексом? У тебя есть паспорт? Ты хочешь курнуть? Ты с кем-нибудь встречаешься? Ты предохраняешься?»
Умеешь ли ты ходить на каблуках? Делаешь ли ты эпиляцию? Хочешь ли ты замуж? Когда ты собираешься завести детей? Ты феминистка? Ты просто флиртуешь с этим парнем? Чего ты хочешь? Кто ты?
Все эти смешные вопросы задают 13-летнему человеку просто потому, что он вынужден был надеть лифчик. С тем же успехом их можно задавать моей собаке. Я не имела никакого понятия обо всем этом.
Но, как солдат, попавший в зону военных действий, ты должна быстро освоить военную терминологию и приемы боя. Тебе нужен некий план.
Нужно определить цели и двигатьсяк ним. Потому что, как только гормоны начинают работать, нет никакого способа это остановить. Ты в капкане. В лабиринте, из которого нет выхода. Вы не можете прекратить все это. Это дерьмо происходит, нравится тебе это или нет.
Конечно, кое-кто пытается остановить этот процесс: девушки– подростки, которые пытаются выиграть время, неистово впадая в детство, и останавливаются в районе пяти лет – все в розовом. Их кровати завалены мягкими игрушками, дабы показать, что в них нет места для секса. Они говорят детским языком, чтобы им не задавали взрослых вопросов. В школе я могла видеть, как некоторые из моих одноклассниц определяли собственную судьбу, предпочитая быть не настоящими женщинами, а принцессами, которые просто ждут, чтобы их «нашли» и взяли замуж. Хотя тогда я не анализировала это столь скрупулезно. Я только замечала, что моя одноклассница Кэти Паркс проводит каждый урок математики, рисуя шариковой ручкой сердце на костяшках пальцев и показывая его Дэвиду Морли, которого почему-то возбуждает не сердце, а мой пример деления в столбик.
Есть еще и девушки-камикадзе, которые принимаются за войну с собственным гипофизом, пытаясь уморить его голодом или обжорством.
Но в борьбе с самой собой невозможно выиграть. В какой-то момент, израненная и обессиленная, ты вынуждена признать, что придется стать женщиной, иначе умрешь. Жестокая, но верная истина: быть подростком означает так или иначе изнурять себя. Девочки с сетками бритвенных порезов на руках и бедрах просто напоминают себе, что их тело – поле боя. Если вы не такая смелая, шрамы заменит татуировка или пирсинг. Вы проткнули тело булавкой, чтобы вернуть себя, чтобы напомнить, кем вы являетесь – внутри себя. Где-то. Где-то там.
Как не существует пошагового руководства, как выиграть в лотерею миллион, нет руководства, как стать женщиной. Когда мне было тринадцать, я пыталась найти его. Вы можете прочитать об аналогичном опыте других людей, но такое чтение напоминает ответы в конце задачника. Ответ вы подсмотрите, но сами такую задачу решить не сможете. Это обычно рассказы женщин, которые несмотря ни на что получили правобыть женщинами, но в итоге оказались скомпрометированными, несчастными, искалеченными или опустошенными, потому что общество их не приняло. Вспомните Сильвию Платт, Дороти Паркер, Фриду Кало, Клеопатру, Жанну д’Арк – все эти женщины в итоге были раздавлены социумом. Ваши с трудом добытые победы могут быть сведены на нет, если вашу борьбу все вокруг воспринимают как никчемную прихоть. Немногие девушки выбрали бы упорство до последней капли крови… и полное одиночество.
Книга «Как быть женщиной» – это моя история обо мне – неосведомленной, фатально заблуждающейся в отношении себя самой, неправильно понимающей, что значит быть женщиной в XXI веке.
Но просто поделиться собственным опытом недостаточно – нужен анализ, аргументы в пользу того, что быть женщиной – это не мучение, а счастье.
Не стоит забывать и о том, что женщины редко откровенны друг с другом, когда речь идет о таких сложных вещах, как аборт, пластические операции, материнство, секс, работа, дискриминация, страхи, или просто о том, как они чувствуют себя в своей шкуре. Обычно женщины говорят правду друг другу, только если они совершенно пьяны. Может быть, рост женского алкоголизма – это просто попытка современных женщин пообщаться. Ну и, в конце концов, хорошее вино – это действительно здорово. Я согласна с обоими объяснениями.
Итак, есть феномен, который существует ровно затем, чтобы искать и находить такие аргументы. Это феминизм.
Но здесь возникает вторая проблема. Современный феминизм превратился в междусобойчик, своего рода секту, члены которой заняты дискуссиями друг с другом в башне из слоновой кости. Во всяком случае я не могу найти в нем ответы на реально мучающие меня вопросы.
То, что начиналось как настоящая революция, выродилось в пыльный и скучный академизм или в не менее скучный эпатаж. И то и другое не имеет никакого отношения к реальности. Итак, вот что я по этому поводу думаю.

Феминизм – слишком важное явление, чтобы быть обсуждаемым только в научной среде. Я не академический исследователь феминизма, но, ей-богу, проблемы женщин в современном мире требуют безотлагательного решения. А значит, сейчас действительно настало время для того, чтобы знамя феминизма держала над головой не только ученая дама в тяжелых очках, но и беззаботная колумнистка газеты и косноязычная телевизионная ведущая.
Я хочу присоединиться, а не смотреть со стороны. У меня есть что сказать! Тем более что у наших признанных феминисток, судя по всему, и так забот по горло. Камилла Палья исследует феномен Леди Гаги, абсолютно неправильноинтерпретируя его, на мой взгляд! Члены феминистской организации Object реально свихнулисьна вреде порнографии и выбыли из строя. У Жермен Грир, моей героини, едет крышапо поводу проблем транссексуалов.
И никтоне разбирается с журналом ОК! сумочками за 600 фунтов, стрингами и бразильской эпиляцией. А ведь с этим безобразием давно пора разобраться. Жестко «зачистить» всю эту пакость.
Сторонники традиционного феминизма скажут вам, что это не самые важные вопросы; что мы должны сосредоточиться на таких серьезных проблемах, как дискриминация в оплате труда, женское обрезание в странах третьего мира и насилие в семье. И они, конечно же, совершенно неправы и слишком навязчивы в своей борьбе «за мир во всем мире».
Все эти типично женские каждодневные проблемы, мелкие, глупые и скучные, нередко делают жизнь миллионов женщин безрадостной. Это как в «теории разбитых окон»: если в пустующем здании есть хотя бы одно разбитое окно, которое долго не ремонтируют, то вандалы разобьют все остальные.
Точно так же, если мы живем в мире, где волосы на лобке у женщины считаются чем-то неприличным, а известных и влиятельных женщин постоянно пригвождают к позорному столбу за то, что они слишком толстые, или слишком худые, или плохо одеты, то в конце концов люди начинают вторгаться в их жизнь и разжигать интерес к ней. Женщин начинают шантажировать. Очевидно, что меня это не устраивает. Я заранее доброжелательно отношусь ко всем людям, но я совершенно не хочу однажды утром увидеть у себя в спальне толпу, обсуждающую мою интимную прическу.
Когда в 1993 году Руди Джулиани стал мэром Нью-Йорка, он применил теорию разбитых окон на практике, реализовав политику «нулевой терпимости» [2]. Преступность резко снизилась и продолжала снижаться в течение следующих десяти лет.
Лично я чувствую, что пришло время женщинам ввести слишком навязчивы в своей борьбе «за мир во всем мире».
Все эти типично женские каждодневные проблемы, мелкие, глупые и скучные, нередко делают жизнь миллионов женщин безрадостной. Это как в «теории разбитых окон»: если в пустующем здании есть хотя бы одно разбитое окно, которое долго не ремонтируют, то вандалы разобьют все остальные.
Точно так же, если мы живем в мире, где волосы на лобке у женщины считаются чем-то неприличным, а известных и влиятельных женщин постоянно пригвождают к позорному столбу за то, что они слишком толстые, или слишком худые, или плохо одеты, то в конце концов люди начинают вторгаться в их жизнь и разжигать интерес к ней. Женщин начинают шантажировать. Очевидно, что меня это не устраивает. Я заранее доброжелательно отношусь ко всем людям, но я совершенно не хочу однажды утром увидеть у себя в спальне толпу, обсуждающую мою интимную прическу.
Когда в 1993 году Руди Джулиани стал мэром Нью-Йорка, он применил теорию разбитых окон на практике, реализовав политику «нулевой терпимости» [2]. Преступность резко снизилась и продолжала снижаться в течение следующих десяти лет.
Лично я чувствую, что пришло время женщинам ввести свою собственную политику нулевой терпимости в отношении «всей патриархальной мути». И главное здесь вот что: не нужно протестовать против нулевого размера моделей, убогой порнографии, стрип-клубов и ботокса. Ни бунтов, ни голодовок. Нет нужды бросаться под лошадь или даже под осла. Мы просто должны посмотреть этим явлениям в глаза, а потом начать их высмеивать. Мы отлично выглядим, когда смеемся. Мы нравимся людям, когда они видят нас умиротворенно посмеивающимися.
И вряд ли мы выглядим привлекательно, когда стучим кулаками по столам, давясь чипсами и бурча: «Чертов патриархат, мать его!»
Я не знаю, можем ли мы все еще говорить о «волнах» феминизма – по моим подсчетам, следующая волна будет пятой, а я подозреваю, что после пятой волны стоит ссылаться не на отдельные волны, а на прилив в целом.
Но если пятая волна феминизма все же нахлынет, я надеюсь, главным в ней станет смех. Не ярость, не скандал, не брызганье слюной. А высмеивание всего того, что делает женщин неловкими, одинокими и несчастными.
Так что, если пятая волна феминизма существует, то эта книга – мой вклад в нее. Мое видение. Подробный рассказ о каждом случае, когда я облажалась – частично или полностью, пытаясь разобраться в том, что такое «быть женщиной».

0

3

Глава 1
У меня начались кровотечения…

Вообще-то я рассчитывала на то, что меня это не коснется. Я знала, что это происходит с женщинами каждый месяц, но не думала, что это может произойти со мной. Я полагала, что буду в состоянии уклониться от того, чего я не хочу. Честно: я не видела ни одной причины включать это в свое жизненное расписание.
– Я просто не буду беспокоиться! – весело думала я, выполняя десять вечерних приседаний.
Я отношусь к своему списку «К тому времени, когда мне исполнится 18 лет» очень серьезно. Кампания «Похудей» активно продолжается, я не только не ем имбирное печенье, но еще и делаю по десять приседаний и десять отжиманий перед сном. В нашем доме нет зеркала в полный рост, поэтому я понятия не имею, как я выгляжу, но думаю, что с таким темпом к Рождеству буду выглядеть как Вайнона Райдер.
Я узнала о менструации только четыре месяца назад. Моя мать никогда не говорила с нами об этом.
– Я думала, что вы узнаете это все из сериала «Детективное агентство “Лунный свет”», – туманно объяснила она, когда спустя годы я спросила об этом. И только наткнувшись на буклет о тампонах, который проходящая школьница запихнула в кусты возле нашего дома, я открыла для себя месячные.
– Я не хочу об этом говорить, – произносит Кэз, когда я захожу в спальню с листом и пытаюсь ей показать.
– Но ты видела? – спрашиваю я, сидя на краю постели.
Она перемещается на другой конец кровати. Кэз не нравится «близкое соседство». Оно ее, мягко говоря, раздражает. В маленьком доме с тонкими стенами, в котором живут семеро, она почти всегда пребывает в ярости.
– Посмотри, это матка, а это влагалище, и тампон разбухает в толщину, чтобы заполнить… полость, – говорю я.
Я только что изучила буклет. Если честно, он очень сильно смутил мой разум. Женская репродуктивная система в поперечном сечении выглядит сложной и какой-то избыточной, как очень дорогая клетка для хомячка. Опять же, я совсем не уверена, что хочу «погружаться» во все это. Я всегда думала, что сделана просто из цельного куска мяса – от таза до шеи – с где-то там болтающимися почками. Как колбаса. Короче, анатомия не моя сильная сторона.
Я люблю любовные романы XIX века, где девушки падают в обморок, если начинается дождь, и военные мемуары. Ни в тех, ни в других нет менструаций.
– И это происходит каждый месяц, – говорю я Кэз. Она лежит под одеялом, полностью одетая, в резиновых сапогах.
– Я хочу, чтобы ты ушла, – доносится ее голос из-под одеяла. – Я представляю, что ты умерла. Я не могу ни о чем думать и меньше всего хочу разговаривать с тобой о менструации.
Я замолкаю.
– Не унывай! – говорю я себе. – Всегда есть кто-то, к кому я могу пойти, полагаясь на сочувствие!
Глупая новая собака лежит под моей кроватью. Она забеременела от маленького пса Оскара, который живет через дорогу. Никто из нас не может понять, как это произошло, так как Оскар чуть больше, чем банка консервированной фасоли, а глупая новая собака – это немецкая овчарка.
– Она должна была вырыть яму и распластаться в ней, – с отвращением говорит Кэз. – Она просто умирала, как хотела этого. Твоя собака – шлюха.
– Я скоро стану женщиной, собака, – говорю я.
Собака вылизывает промежность. Я заметила, что она всегда это делает, когда я с ней говорю. Это грустно.
– Я нашла буклет, где говорится, что скоро у меня начнутся месячные, – продолжаю я. – Если честно, собака, то я беспокоюсь. Я думаю, что это будет больно.
Я смотрю в глаза собаки. Она глупа, как куча пробок. В ее глазах плывут галактики пустоты.
Я встаю.
– Я собираюсь поговорить с мамой, – объясняю я. Собака остается под моей кроватью, как всегда, выглядя глубоко подавленной тем, что она собака.
Я нахожу маму сидящей на унитазе. У нее сейчас восьмой месяц беременности, и, держа на руках годовалую спящую Шерил, она пытается пописать.
Я сажусь на край ванны.
– Мама? – говорю я.
Я думаю, что имею право только на один вопрос про «это». На один «разговор о менструальном цикле».
– Да? – отвечает она. Несмотря на то что она писает и держит спящего ребенка, одновременно она отбирает светлое белье из корзины.
– Ты знаешь, что у меня скоро начнутся месячные? – шепчу я.
– Да, – говорит она.
– Будет ли это больно? – спрашиваю я.
Мама на минуту задумывается.
– Да, – в конце концов, говорит она. – Но это нормально.
Ребенок тут же начинает плакать, так что она уже никогда мне не объяснит, почему это «нормально». Это останется невыясненным.

Три недели спустя все начинается. Я не то чтобы радуюсь, как вы понимаете. Все случается в машине по дороге в Центральную городскую библиотеку.
«Моя первая менструация началась: гадость», – записываю я в дневнике.
– Я не думаю, что у Джуди Гарленд когда-либо были менструации, – говорю я собаке этим вечером. Я, плача, разглядываю себя в небольшое ручное зеркальце.
Пакет с гигиеническими прокладками, который моя мама хранит позади ванной двери, сейчас стал и моим. Я чувствую печальную ревность ко всем моим младшим сестрам, которые еще не «присоединились к сообществу». Прокладки, толстые и дешевые, ощущаются между ног как матрас.
– У меня как будто матрас между ног, – говорю я Кэз.
Мы играем в одну из наших игр с куклами. Четыре часа игры, и кукла Кэз Бонни тайно убивает всех на роскошном круизном судне. Моя кукла Лайла пытается разгадать тайну. Одноногий герой Бернард имеет любовные отношения с ними обеими.
Мы постоянно оспариваем обладание Бернардом – ни одна из нас не хочет, чтобы наши куклы были одинокими.
– Ужасный, толстый матрас, – продолжаю я.
– Какой они длины? – спрашивает Кэз.
Прошло десять минут, и шесть прокладок разложены на кровати – теперь это кровати для кукол.
– Ну, круто! – говорю я. – Смотри, Кэз. Это светлая сторона менструации!
Дешевые гигиенические прокладки расползаются между бедер во время ходьбы и протекают. Я отказываюсь от ходьбы на время менструации. Моя первая менструация длится три месяца. Я думаю, что это совершенно нормально. Я регулярно падаю в обморок. Ногти на моих руках и ногах приобретают бледно-голубой цвет. Я не говорю маме, потому что уже задала свой вопрос о менструациях. Теперь я просто должна иметь с ними дело.
Кровь на простынях вводит в меня депрессию, это не красная кровь, как в мелодрамах и детективах, а скучная коричневая, как при обычном заболевании. Это выглядит так, как будто я проржавела изнутри. Пытаясь избежать застирывания пятен каждым утром, я запихиваю в трусики огромные пачки туалетной бумаги вдобавок к бесполезным гигиеническим прокладкам и всю ночь лежу неподвижно. Иногда появляются огромные сгустки крови, которые выглядят как сырая печень. Я предполагаю, что это содержимое моего чрева, выходящее слоями толщиною в дюйм, что это и есть настоящая менструация. Меня не покидает тоскливое ощущение: происходит что-то ужасное, но бить в связи с этим тревогу против правил. Я часто думаю обо всех женщинах в истории, которым пришлось иметь дело с этим дерьмом, пользуясь только тряпками и холодной водой.
«Неудивительно, что мужчины угнетали женщины веками», – думаю я в ванной, выскребая штаны щеткой и хозяйственным мылом. Отчищать засохшую кровь от хлопковой ткани – это что-то.
До того как была изобретена стиральная машина, мы все были слишком заняты стиркой для того, чтобы бороться за всеобщее избирательное право.
Несмотря на то что Кэз на два года младше меня, у нее первая менструация начинается через шесть месяцев после моей, тогда же, когда ко мне приходит вторая. Когда все засыпают, она заходит в мою спальню плачущая и шепчет ужасные слова: «У меня началась менструация».
Я показываю ей пакет с гигиеническими прокладками на двери ванной и рассказываю, что делать.
– Положи в трусики и не ходи в течение трех месяцев, – говорю я. – Это просто.
– Будет ли это больно? – спрашивает она, широко раскрыв глаза.
– Да, – говорю я в благородной взрослой манере. – Но это нормально.
– Почему это нормально? – спрашивает она.
– Я не знаю, – отвечаю я.
– А почему тогда ты так говоришь? – спрашивает она.
– Я не знаю.
У Кэз начинаются ужасные спазмы. Она лежит в спальне с задернутыми занавесками, обложившись бутылками с горячей водой и крича «Отвали!!!» любому, кто пытается войти в комнату. Как истинная хиппи мама не «верит» в обезболивающие и пичкает нас целебными «травками». Мы сидим в постели, давясь настоем шалфея. Никто из нас не может поверить, что с этим придется мириться следующие 30 лет.
– Я не хочу детей, – говорит Кэз. – Зачем мне месячные?! Я хочу, чтобы моя репродуктивная система была вынута и заменена запасными легкими, когда я начну курить. А это все бессмысленно.
На данном этапе, кажется, нет абсолютно ничего, что заставило бы меня захотеть стать женщиной. Половые гормоны – это фигня, которая превратила меня из веселого ребенка в кровоточащую, плачущую, падающую в обмороки прачку. Эти гормоны ничуть не приблизили меня к обретению женственности: каждую ночь я лежу в постели, чувствуя себя несчастной, а прокладка в трусиках выглядит как «хрен».
Я снимаю с себя все и достаю ночнушку из ящика. В этот момент собака выползает из-под кровати и начинает грызть мою окровавленную прокладку. Изжеванные клочки красной ваты разбросаны по всему полу, а мои трусы свисают у нее из пасти. Она уставилась на меня с безрассудным отчаянием.
– О боже, твоя собака – это лесбийский вампир, – говорит Кэз со своей кровати, отворачиваясь, чтобы заснуть.
Я иду отобрать у собаки трусы и падаю в обморок.

Однако в разгар этого гормонального мрака наконец прибывает кавалерия – спускаясь с холма, звеня шпорами и сверкая на солнце эполетами: моя зеленая библиотечная карта. Сейчас, когда мне исполнилось 13 лет, я могу получать из библиотеки взрослые книги без необходимости брать карту у родителей. А это значит, что могу брать непристойные книги. Книги про секс.
– У меня были эти мечты, – говорю я собаке, когда мы идем в библиотеку.
Библиотека находится на другой стороне лужайки, гигантского участка, заросшего травой, где вы постоянно должны быть настороже из-за шпаны. Ее нельзя пересекать посередине – это тебя сразу выдаст. Нужно красться с краю – недалеко от домов, чтобы жители ближайших домов могли без бинокля разглядеть, как вас ударят ногой по голове.
– Мечты о… мужчинах, – продолжаю я. Я смотрю на собаку. Собака оглядывается на меня. Я думаю, что собака заслуживает того, чтобы знать всю правду.
– Я влюблена в Чеви Чейза, – говорю я собаке, готовая лопнуть от радости. – У меня был сон, в котором он поцеловал меня, и это было так возбуждающе. Я собираюсь спросить папу, не можем ли мы взять «Три амиго» в пятницу в видеопрокате.
Взять «Три амиго» из видеопроката – план, конечно, смелый. Мне придется применить множество тонких маневров, но оно будет того стоить. Я еще не рассказала собаке, но мысль о поцелуе Чеви Чейза так меня возбудила, что вчера я 16 раз прослушала, как он поет «Зови меня Ал», воображая, как он касается моего лица, в то время как Пол Саймон играет соло на басу. Я запала на Чеви. Я даже представляла свое первое слово ему – то самое, что завоюет его сердце.
– Чеви Чейз? – скажу я на вечеринке, которая очень напоминает ту, которую я видела в сериале «Династия». – Вы случайно не из Каннок-Чейз?
Каннок-Чейз находится недалеко от дороги А5, ведущей в графство Стэффорд. Рожденный в Лос-Анджелесе, кинозвезда и комик Чеви оценит эту шутку.
Конечно, у меня и раньше были увлечения. Ну, одно. Оно оказалось не то чтобы удачным. Когда мне было семь, я увидела эпизод из фильма «Бак Роджерс »и влюбилась в этого дурацкого американского космического ковбоя, так похожего на Хана Соло из «Звездных войн».
Я открыла, что такое любовь – это просто значит чувствовать, что тебе… интересно жить. Более чем когда-либо.
Мне было интересно абсолютно все, что было связано с Баком. Рассматривать его лицо было интересно. То, как он держал легкий пластиковый лазерный пистолет, будто это очень тяжелое оружие, было очень интересно. Музыкальная тема фильма была переполнена таким невыносимым грузом страстного томления, что 28 лет спустя я все еще чувствую возбуждение, когда ее слышу.
Очевидно, что такие безумные чувства я не могла держать в себе. Я схватила Кэз, которой было тогда пять, и уединилась с ней в сушильном шкафу. В нем пахло стиральным порошком, мышиным пометом и прочей гадостью.
– Кэз, – сказала я, изо всех сил вцепившись в дверь, чтобы сестра не выскользнула, – я должна сказать тебе что-то невероятное.
Я посмотрела ей прямо в глаза – пристально и загадочно.
– Я… я влюбленав Бака Роджерса. Не говори маме.
Кэз кивнула.
С облегчением я открыла дверь и выпустила Кэз. Я видела, как она спускается по лестнице. Я услышала, как она открывает дверь гостиной.
– Мама, Кейт влюблена в Бака Роджерса, – сказала она.
Я поняла в тот момент, когда унижение прожгло меня насквозь, как раскаленный прут, что любовь – это страдание, что все влюбленности должны оставаться в тайне и что Кэз – предательница и бессердечная сука.
Все эти знания сослужили мне хорошую службу впоследствии. В тот день в сушильном шкафу я многому научилась. Всего двадцатью минутами позже я набивала в наволочку Кэз мороженый горох, многозначительно шепча: «Итак, война начинается».

Подростковые гормоны уже не давали больше сдерживать так долго подавляемые любовные чувства. 13-летняя девочка с косичками, крадущаяся вдоль домов и разговаривающая с беременной собакой, на самом деле сходила с ума от вожделения.
– Я собираюсь взять роман по фильму «Флетч» [3], – говорю я собаке. «Флетч» был очень средним фильмом, в котором главную роль играл Чеви Чейз. – Там на обложке будет фотография Чеви, и я собираюсь скопировать ее в свою Книгу Любви.
Книга Любви – это недавнее изобретение. На обложке у нее написано «Книга Вдохновения», но на самом деле это «Книга Любви». Пока там девять изображений герцогини Йоркской и малюсенькая картинка с лягушонком Кермитом, вырезанная из журнала. Мне нравится герцогиня Йоркская. В 1988 году она была очень толстой, но вышла замуж за принца. Она дает мне надежду на собственное счастливое будущее.
Я уже точно запланировала, что собираюсь сделать с романом по фильму «Флетч». Придя домой, я заверну его в майку и спрячу глубоко в ящик для белья, чтобы не нашли родители. Это очень важно, чтобы мои родители не подумали, что я влюбилась, потому что тогда они могут заметить, что я выросла. Что гарантированно приведет к неприятностям.
В библиотеке я легко нахожу роман по фильму «Флетч». На обложке достаточно большое изображение Чеви. Я собралась, не щадя карандашей, без устали копировать это прекрасное лицо.
Почти машинально я кладу на стол выдачи книг еще и «Наездников» Джилли Купер. На обложке книги есть лошадь. Мне нравятся лошади. Я слышу, как скулит собака на улице. Я привязала ее к дереву, но она слишком суетится и невольно душит себя поводком. Настало время освободить ее, пока она не задохнулась.

Прошло три часа, а я все никак не могла поверить в то, что я эточитаю. Взяв в руки свою первую взрослую книжку, я открыла месторождение разврата. Беспримесное золото непристойности. В «Наездниках» Джилли Купер нашлось все, о чем я когда-либо мечтала: сплошные пиписьки, титьки и траханье. Клиторы, сыплющиеся будто из рога изобилия. Бездонные анусы. Ураган сосков, минетов и куннилингусов.
Я, конечно, не все понимаю. Купер постоянно отсылает к «кусту» одной из героинь, и пока я не дошла до страницы 130, я не могла с абсолютной уверенностью поручиться, что она говорит не о флоре. И я понятия не имею, что такое куннилингус. Несомненно, никто из тех, кого я когда-либо встречала в Вулверхэмптоне, также не в курсе. Бьюсь об заклад, этого нет даже в Бирмингеме. Это должна быть лондонская штука.
Но эта книга, без сомнения, – библия сладострастия: ключевой текст, который объяснит те «новые и необычные чувства», которые я испытывала, неистово мастурбируя в течение следующих четырех лет.
В первый раз, когда я пыталась это сделать, – в середине пятой главы – потребовалось 20 минут, чтобы кончить. Я не очень понимала, что делаю, – в книжке люди «копались» в неких «мокрых кустах», пока не происходило нечто удивительное. Итак, я ласкаю себя в этом совершенно незнакомом месте, которым обладала в течение 13 лет, высунув язык от сосредоточенности, в общем, я стараюсь изо всех сил.
Достигнув наконец результата, я лежу на спине, потная, обессиленная, с ноющей рукой, сходя с ума от восторга. Я чувствую себя потрясающе. Я чувствую себя, как герцогиня Йоркская, когда принц Эндрю ее целует. Я чувствую себя очищенной, просветленной и счастливой. В ушах звенит, дыхание все еще немного неровное – прекрасно, великолепно.
Я не могу написать в дневнике о том, что произошло. Мы с Кэз ведем войну за неприкосновенность моего дневника в течение многих лет. Иногда она пишет в нем на полях: «Ты такая жалкая», – если запись особенно возмущает или раздражает ее.
Но восхищение, с которым я описываю остальные события этого дня, возможно, выдает меня.
«Мама купила кисточку для смазывания форм для выпечки! Круто! – пишу я. – Бутерброды с сыром – это та-а-ак вкусно. ДААААА!»

Буквально за несколько недель я становлюсь виртуозом мастурбации. Я делаю это быстро и без усилий. Я соблазняю себя в самых разных местах – в гостиной, на кухне, в саду.
Стоя, сидя в кресле, лежа на животе, левой рукой. Я хочу поддерживать свежесть ощущений. Я внимательная и творческая любовница самой себя.
Иногда после обеда я запираюсь в спальне и кончаю часами, раз за разом, пока кончики пальцев не становятся морщинистыми, как после бани. Это новое увлечение удивительно. Оно ничего не стоит, мне не нужно выходить из дома, от этого не поправляются. Интересно, все ли владеют этим искусством?
Может быть, если бы все несведущие прозрели, случилась бы революция! Мне хочется рассказать всем, но это невозможно – ведь это самый большой секрет моей жизни. Это серьезнее, чем менструации или то, что у меня прыщи на заднице.
Конечно, я рассказываю собаке, и она, по обыкновению, реагирует вылизыванием промежности. Это не совсем тот отклик, которого мне хочется. Мне нужно поделиться еще с кем-нибудь. Кэз.
– Если ты собираешься рассказать мне, как тебе нравится дрочить, – говорит Кэз, сверкая глазами, как Зод в «Супермене-2», – то мне придется настоятельно молить Бога, чтобы ты умерла в ближайшие четыре секунды. Я ничего не хочу об этом знать.
Я возвращаюсь в свою комнату и снова открываю «Наездников» на странице 130. Клей на корешке растрескался, так что теперь книга достаточно легко открывается на этой странице. Билли берет Джейн в лесу – в жгучих и сырых зарослях крапивы, – и я снова уплываю.
Собака скулит под кроватью.

Так мастурбация становится главным моим увлечением. Хотя о том, что это называется «мастурбация», я ничего не знаю. «Мастурбация» звучит слишком похоже на «пертурбация» – тревожное слово. «Дрочить» тоже не годится, так как напоминает работу за тяжелым станком на заводе, который нужно постоянно смазывать машинным маслом, отчаянно при этом матерясь.
А ведь то, чем я занимаюсь, – это сказочный, нежный и безболезненный процесс, кроме тех случаев, когда я отращиваю слишком длинные ногти. Я просто называю процесс – «это». Вскоре для «этого» требуется нечто большее, чем «Наездники», однако именно они его запустили, надо отдать им должное.
Я делаю то же самое, что делает все мое поколение, которое еще понятия не имело о том, что такое Интернет и море порнографии в нем. Я начинаю читать Radio Timesв поисках непристойных телевизионных программ.
Лучшие источники непристойности, как я вскоре обнаружила вместе с миллионами подростков конца 1980-х – начала 1990-х годов, скрыты где-то среди фильмов на втором канале Би-би-си и «молодежных программ», демонстрирующихся после полуночи на Четвертом канале. Существуют ключевые слова, которые вы ищите в телепрограмме. «Дженни Эгаттер» – это главное из них. Эта актриса – безошибочный предвестник непристойности. «Бегство Логана», «Американский оборотень в Лондоне», «Обход» – в каком бы фильме ни появлялась Эгаттер, там будут груди, укусы в шею и тисканье бедер под аккомпанемент страстных придыханий. Даже в «Детях железной дороги» – прекрасной семейной картине – она трясет своим нижним бельем перед викторианскими джентльменами, когда поезд в облаке пара, визжа тормозами, выходит из туннеля. Поздно ночью, с приглушенным звуком я смотрю «Американского оборотня в Лондоне» и в то время, как Дженни Эгаттер медленно и жадно кусает плечо Дэвида Нотона, думаю, как бы мне тоже хотелось кого-нибудь укусить, даже если он потом окажется оборотнем и на моих глазах будет застрелен на улице как бешеная собака. Я принимаю все падения и взлеты любви. Я знаю, это будет нелегко. Поздняя ночь, я смотрю на Эгаттер, и у меня в голове роятся грязные фантазии.
Но на Эгаттер свет клином не сошелся: «Темная история сексуального предательства» – это слова, всегда обозначающие хорошую программу, но мне приходится непрерывно держать палец на кнопке «выкл.», чтобы мама не застала меня за ее просмотром. Это очень неудобно. Когда я вижу в «Чувстве вины» [4]рыжеволосого подростка, соблазняемого Тревором Ивом, то хочу рассказать Кэз – тоже рыжеволосой, – что я наконец нашла для нее новую роль вместо дятла Вуди [5]из мультика, но всего лишь на прошлой неделе мы обменялись такими фразами:

Я: Угадай, что произошло вчера!
Кэз: Я решила, что хочу на день рождения: ты со мной не разговариваешь.

В одном-единственном фильме секс выглядит действительно великолепно, а не как в передаче о животных. В «Ромашковой поляне» [6]героиня Дженнифер Эль ведет разгульный образ жизни в Лондоне периода Второй мировой войны – с вечеринками, кипящими весельем, шампанским, радостной разнузданностью и сексом. Там есть одна сцена, которая выглядит пределом моих желаний: полулежащая в ванной Эль говорит по телефону.
– Лондон – это здорово! – возбужденно трещит она высоким голосом, роскошные волосы намокли на затылке, глаза уже сияют от шампанского. – Здесь так много вечеринок!
Ее совершенные груди плавают в воде, похожие на сливочные пирожные. Соски розовые, как мышиные носики. Потом она завернется в розовую шелковую простыню и выйдет на балкон, чтобы выкурить сигарету с очень красивым юношей, который, нежно вздыхая, будет трогает ее грудь. Эта сцена заставила меня поверить, что иметь красивую грудь – это самое главное в жизни. Я рассматриваю свою, сидя в гостиной, одна, в полутьме. Моя грудь совсем не такая, как у Дженнифер. Я понятия не имею, как она выглядит в ванной, – я всегда прикрываю ее полотенцем на случай, если кто-то ворвется. На двери ванной все еще нет замка.
– Кто-нибудь из детей может запереться и утонуть, – предупреждает мама, поэтому, залезая в ванну, я никогда не снимаю трусики.
Потом, в 1990 году, Четвертый канал покажет биографический фильм о юности Синтии Пейн «Хочу, чтобы ты был здесь», это станет для меня откровением. О, Эмили Ллойд! Мой порноидол! Моя секс-звезда! Первая киногероиня моего возраста – девушка из простой семьи, которая рассматривает секс не как нечто плохое, ведущее к гибели, а просто как веселое занятие – как выкурить сигарету (чего я еще не делала, но собираюсь) или прокатиться на велосипеде (пробовала однажды и неудачно, но это было здорово).
Одна в гостиной, закутавшись в одеяло, с широко раскрытыми глазами я смотрю сцену, на которой будет базироваться мое сексуальное «Я». Похотливый дядька Синтии затаскивает ее в сарай и после небольшой прелюдии начинает трахать ее прямо возле стены. Она в обтягивающем открытом платье с подведенными глазами и в гольфах. В то время как он стонет, она жует резинку и шепчет: «Ты грязный. Старый. Педик».
Десять минут спустя она на берегу моря, подобрав подол платья и истерически смеясь, кричит прохожим: «Идите вы в  лес!»
Итак, Лоло Феррари, порноактриса с самой большой грудью в мире, прыгающая на батуте; трансвеститы с фаллоимитаторами; уроды в собачьих ошейниках; взаимные ласки скучающих домохозяек – со всем этим я познакомилась до того, как мне стукнуло восемнадцать.
Однако из всего этого грязного калейдоскопа в своих сексуальных фантазиях я использую в лучшем случае минут десять экранного времени.
Наряду с парой повторяющихся снов о Хане Соло эта «солянка» стала первым, нечетким, но верным указателем пути во взрослую жизнь. Секс. Желание. Потребность в оргазме. Что-то, что поведет меня в правильном направлении. Кажется, это что-то в итоге каким– то образом – я не знаю как – подскажет мне, как правильно одеваться, вести себя, побудит оставить дом и найти себя. Что бы это ни значило.
В то время мне хотелось видеть как можно больше секса. Больше, чем я могла нафантазировать, пока делала себе бутерброд. Лишь позже я поняла, что мое сексуальное образование было необходимым и достаточным. Доступная и предельно откровенная порнография XXI столетия проникает в нас подобно антибиотикам, убивая все живое – все тайны и все сомнения.
Было непросто, но, будучи несмышленым подростком, я путем проб и ошибок нашла «это». Я на интуитивном уровне поняла, что значит быть женщиной.
И вот прошло 22 года. Ночь, и я болтаюсь в Интернете в поисках порно. Я знаю, что мне понравится – секс втроем, необыкновенные, величественные львы из «Хроник Нарнии», – и если честно, то все можно найти, если постараться. Если у вас есть 10 минут свободного времени, Интернет и огромное желание.
Но есть одна вещь в современной порнографии, которую не сыщешь днем с огнем. Ни видео со сценами инцеста, ни старый добрый БДСМ не помогут вам ее отыскать. Вы можете потратить все деньги на кредитке и излазить Сеть вдоль и поперек. Простая и очевидная штука, к которой я еще вернусь…
Зато – и тут грех жаловаться – Интернет забит порно, которое полностью проясняет важный для всех нас вопрос: сколько времени нужно мужчине, чтобы кончить? В среднем – шесть минут. Все мы в курсе, правда? Вот он, типичный образчик гетеросексуального порно XXI века:

Дурно одетая девушка с уродливыми длинными ногтями сидит на диване, пытаясь выглядеть сексуально. На самом деле она выглядит так, как будто только что вспомнила о неоплаченном штрафе за парковку. Хотя, может быть, дело в слишком тугом бюстгальтере…
И тут входит мужчина – странной походкой, как будто он несет перед собой тяжелый стул. Это потому, что у него есть огромный эрегированный пенис. Он тревожно и заранее устало оглядывается: не нужно ли кому секса?
Поскольку ваза на столе и форточка отпадают, он (а куда деваться?!) пристраивается к девушке на диван.
В то время как она вымученно облизывает губы, мужчина наклоняется и без объяснений и прелюдий взвешивает в руке ее левую грудь. Все не просто так – это сигнал, и вот через 30 секунд ее трахают в самой неудобной позе из всех возможных. Ну и, конечно, дело рано или поздно доходит до задницы. Это вам не шутки. Как правило, эта история не обходится без шлепков и таскания за волосы – а как еще внести немного разнообразия в пятиминутную сцену, снятую двумя неподвижными камерами?
Все заканчивается предсказуемо: он походя обливает спермой ее лицо так, как будто глазирует булочку в утреннем кулинарном шоу.
Конец.

Есть, конечно, и другие варианты: может быть, ее трахают два парня или в кадре появляется так же плохо одетая подруга с кинжалоподобными ногтями, с которой она безо всякого энтузиазма лижется, имитируя леcбийский оргазм. Возможно бесконечноеколичество вариантов…
По сути, Интернет торгует одним видом порно – безжизненным и однообразным секс-фастфудом. Это порнографический «Майкрософт», вытесняющий с рынка любой другой вид секса.
Тупой, повторяющийся миллиарды раз акт и есть та самая «культура порно», которая, возможно, является крупнейшим культурным феноменом со времен контркультурной революции 1960-х и, конечно, более привычным и обыденным, чем гей-культура, мультикультурализм и феминизм.
Эта «культура порно» так глубоко укоренилось в нашем сознании, что мы уже перестаем ее замечать и идентифицировать. Голливудские куклы в купальниках. Огромные силиконовые сиськи. Акриловые ногти, с которыми невозможно завязать шнурки или напечатать текст на клавиатуре. Телевидение, переполненное лобками и грудями. Журналы, страница за страницей демонстрирующие обильную искусственную плоть. Анальный секс, представляемый как неотъемлемая часть опыта каждой женщины. Реклама, показывающая женщин с блестящими глазами, открытыми ртами, готовых к половому акту.
Жуткие стринги вместо нормальных трусов. Высоченные каблуки, которые в реальности производятся не для хождения, а для красивых поз во время секса. 12 % Интернета – порнография, а это 4,2 млн веб-сайтов, 28 000 человек в секунду, смотрящих порно. Это означает, что 12 % женщин в Интернете изображаются либо на четвереньках, запихивающими в себя нечто глубоко антисанитарное, либо насилуемыми.
Очевидно, что подобная демонстрация так же пагубна для душевного спокойствия женщин, как если бы 12 % видео в Интернете демонстрировало бы рыдающих мужчин, сброшенных в ямы, полные злобных акул. Сексуальная революция пообещала женщинам сексуальную свободу… и обманула их, сведя эту самую свободу к набору унизительных комиксов. Это отвратительно. И несправедливо.
И дело здесь не в порнографии. Порнография стара как мир. Думаю, одним из первых действий неандертальца было изображение на стене пещеры огромного мужского хозяйства. И возможно, сделала его именно женщина. В конце концов, мы больше заинтересованы в: а) мужских членах и б) украшении дома.
Именно поэтому музеи так интересны: бродя по ним и рассматривая продукты деятельности человечества на его прекрасном пути от сгустка материи до wi-fi, вы видите невероятные изделия из железа, вдохновляющую керамику, поразительные пергаменты, изысканную живопись и – сотни совокуплений. Мужчины занимаются сексом с мужчинами, мужчины занимаются сексом с женщинами, мужчины изливают на женщин сперму, женщины ублажают себя – все это есть. Все мыслимые проявления человеческой сексуальности – в глине и в камне, в охре и в золоте.
Идея о том, что порнография является эксплуатацией и дискриминацией женщин абсурдна: ведь это, в конце концов, просто «немного секса». Секс сам по себе беспол, так что порнография никоим образом не может сама по себе быть женоненавистнической.
Порнография – это не проблема. Воинствующие феминистки не выступают против порнографии. Проблема – в порноиндустрии. Именно она является оскорбительной, консервативной, эмоционально фальшивой. При этом она приносит доход около 30 млрд долларов в год. А значит, в том, что мы смотрим именно такое порно, а никакое другое, есть строгий расчет. Чей-то гнусный умысел.
Но нельзя запретить что-то только потому, что оно приносит деньги и при этом вызывает уныние. Если бы это было так, гамбургеры из «Макдака» запретили бы давным-давно.
Нет. То, с чего нужно начать, – это сделать порнографию в разы более разнообразной. Посмотрим правде в глаза: подавляющее большинство порносюжетов однотипны и механистичны, как холодильники с конвейера.
Есть несколько причин того, почему однообразное порно плохо для всех – мужчин и женщин в равной степени. Начнем с того, что в XXI веке половое воспитание большинства подростков происходит в Интернете. Они видят многое в Сети задолго до того, как им расскажут о сексе учителя или родители.
Но Интернет дает не только половое воспитание, которое полезно, так как обучает практическим аспектам секса. Согласитесь, нелишним будет знать, что куда входит и что куда можетвходить, к моменту, когда ты твердо решишь этимзаняться. Также подростки формируют собственную сексуальную идентичность, воображение, модели и схемы, с помощью которых они в дальнейшем будут оживлять стандартную физиологию.
Именно поэтому, какой бы ни была ущербной и обрывочной, «порнография», которую я откапывала в подростковом возрасте, была лучше, чем нынешняя, по крайней мере разнообразнее. У меня были и нижние юбки, и шпионы, и леса, и монахини, и секс втроем в шезлонгах, и вампиры, и фавны, и задние сиденья автомобилей. Женщины получали оргазм. Женские желания удовлетворялись. И это действительно былижелания женщин.
Такие фантазии важны, потому что сексуальное воображение мощнее и ярче всего именно в подростковом возрасте. Оно задает вектор сексуального поведения на всю жизнь. Одна сцена с поцелуем в живот, увиденная человеком в 15 лет, стоит миллиона сцен жесткого фистинга, которые он просмотрит к 30 годам.
Один из первых исследователей секса Вильгельм Штекель описывал фантазии во время мастурбации как транс или измененное состояние сознания, «своего рода опьянение или экстаз, во время которого исчезает представление о времени».
В прошлом году я делала сообщение на заседании феминистской группы. В дискуссии о порнографии – которая, как все априори считали, должна быть запрещена – разговор зашел о том, каким потрясением для маленьких девочек может стать случайный просмотр жесткой порнографии.
–  И такжедля маленьких мальчиков, – мягко добавила я. – Я думаю, что восьмилетние мальчики пострадают точно так же, как девочки, нажав на ссылку и увидев жесткий анальный секс.
– Нет! – закричала одна очень агрессивная женщина.
Я вынуждена с сожалением констатировать, что она выглядела как живое воплощение воинствующей феминистки Андреа Дворкин.
– Мальчика это не расстроило бы, потому что он видит мужчину, контролирующего ситуацию.
И я подумала обо всех моих знакомых восьмилетних мальчиках – Томе, Харрисе, Райане, которые все еще немножконервничают, когда смотрят «Пиратов Карибского моря», – и очень засомневалась, что их оставил бы равнодушным вид мужчины, контролирующего ситуациюи трахающего кого-то в зад.
Именно тогда я поняла, что нам нужно больше, а не меньше порнографии. Восьмилетние люди не должнысмотреть порно, это очевидно, так что рассуждать об их возможной реакции просто не имеет смысла. Это все равно что рассуждать о том, как бы они отреагировали на новую марку виски или на повышение НДС.
Но когда они достигают возраста, в котором действительно хотятвидеть сексуальные сцены, то я хочу, чтобы у Харриса, Райана и Тома был шанс найти, за неимением лучшего слова, правдивоепорно. Такое, которое покажет им секс как некий процесс, в котором два человека участвуют совместно. В котором каждый получает удовлетворение. Процесс, где главным должно быть совокупление само по себе, а не супержеребец. Всеобъемлющее сексуальное удовольствие.
Поэтому мы должны научиться делать свое собственное женское порно. Не ерунду как бы специально для женщин – все эти властные леди-боссы, использующие подчиненных для увеличения объема продаж, – а что-то принципиально иное.
Я подозреваю, что женская порнография будет чем-то человеческим, забавным, опасным, необычайно ярким, совершенно отличающимся от мужского порно.
Достаточно прочитать «Мой тайный сад» Нэнси Фрайдэй – сборник женских фантазий для мастурбации, – чтобы понять, насколько глубоко и богато женское сексуальное воображение. Мужские фантазии бывают короткими, мощными и всегда, скажем так, конкретными. В то время как женские фантазии похожи на симфоническую музыку. В своих фантазиях женщины увеличиваются и уменьшаются, меняют облик и возраст. Они проявляются в виде пара, света и звука, они вспыхивают внутри абсолютно разных персонажей (медсестра, робот, мать, девственница, мальчик, волк), но всегда с прекрасными и пышными волосами. Ни однаженщина никогда не кончала, воображая себя с плохой прической.
Но это только начало. Представьте себе, если бы порнография не была таким механизированным актом, чистой аэробикой, где все озабочены исключительно высокой скоростью проникновения и демонстративной эякуляцией. Представьте, что в ней речь шла бы о желании.
Ведь единственным, чего я не могла найти в ту ночь, когда бродила по Интернету, было желание. Людей, которые на самом деле хотели бы спать друг с другом. Представьте, каково наблюдать двоих, впившихся друг в друга людей, раскаленных добела от желания, с расширенными зрачками. Им до хруста костей хочется прижаться друг к другу. Ведь я наверняка не единственная на свете, у кого бывал такой секс. Так вот: я хочуувидеть такой же секс на экране.
В мире, где можно купить себе новые почки, картину Пикассо или билет для полета в космос, я не могу увидеть на экране реальный секс. Слушайте: у меня есть деньги. Я готова за это платить. Мне 35 лет, и я просто хочу увидеть на экране кончающую женщину.
Не такое уж запредельное требование, не правда ли?

Отредактировано Fortuna (14.09.16 01:59:56)

0

4

Глава 2
Волосы… ненавистные волосы

Наш дом холодный – холодный и маленький. Вы выходите из ванны, завернувшись в полотенце, еще влажное после того, кто мылся до вас, и бежите вниз, чтобы обсушиться возле огня.
Субботний вечер, а значит, по телевизору идет сериал. Шестеро людей разных возрастов сидят на диване вплотную друг к другу в различных позах. Некоторые из них лежат друг на друге, так что определение «на диване» нельзя назвать точным. Эдди распластался на спинке дивана как салфетка. Это все немного похоже на Галактический Сенат в «Войнах клонов» – если бы все в Галактическом Сенате ели крекеры с сыром.
Я вошла в комнату и скорчилась перед огнем. На мне до сих пор шапочка для душа, одна из самых красивых вещей в нашем доме. И одна из наиболее женственных. Я всегда немного стесняюсь, когда ее надеваю. Не так сильно, как тогда, когда натягиваю на голову шерстяные колготки – чтобы изобразить длинные, как у принцессы волосы. Но все равно я чувствую себя в ней очень симпатичной.
В то время как герой на экране кричит: «Джим! Это было просто недоразумение!», – я начинаю надевать ночнушку.
– Вот это дааааа! – вдруг раздается голос с битком набитого дивана. Это моя мама. – Это волосы на лобке? Лобковые волосы, Кейт?
Диван мгновенно приходит в боевую готовность. Все переводят взгляд с похитителя бриллиантов в «Бержераке» на мой лобок – кроме папы, который продолжает есть сырные крекеры, уставившись в телевизор. Очевидно, что его подсознание работает на то, чтобы как-то пережить ужас полового созревания своих дочерей.
Я чувствую, что мне самой лучше не смотреть на собственный лобок – я должна быть к этому безразлична, хотя, если честно, появление волос стало для меня неожиданностью. Все происходящее с моим телом казалось чем-то далеким и отдельным от меня – как поле возле детской площадки, по которому было лучше не ходить. С того злополучного дня рождения я старалась не унижать себя мыслями ни о первом, ни о втором.
– Там! – говорит моя мама, указывая пальцем. Весь диван поднимается, чтобы увидеть. – Это определенно лобковые волосы! И твои ножки обрастают волосами! Ты становишься женщиной!
Тон, с которым мама произносит эти слова, не внушает мне оптимизма. Более того, мне кажется, что я каким-то образом виновна в случившемся.
– Смотрите! – говорю я, решительно опуская рубашку и указывая на экран. – Смотрите! Лиза Годдард!
Назавтра я решаю разобраться с этой проблемой прежде, чем все выйдет из-под контроля. Я просто удалю все волосы, так что самым интересным зрелищем снова станет сериал «Бержерак», и наша семья сможет вернуться к нормальной жизни.
– Я собираюсь совершить преступление, – говорю я собаке. Собака лежит под моей кроватью и дрожит, глаза ее зловеще светятся в темноте. На прошлой неделе она съела пластилиновую модель деревни, которую вылепила Кэз.
На следующий день мы явственно разглядели в фекалиях собаки крошечное пластилиновое лицо женщины-почтальона.
– Я собираюсь стащить одну из папиных бритв и навести красоту, – продолжаю я. Даже разговор с собакой об этомзаставляет меня нервничать. Воровство бритвы для того, чтобы решить вопрос с волосами на лобке, безусловно, наиболее греховный и мятежный поступок, который я когда-либо совершала. Это почти как кража пистолета. Это бесконечно далеко от самого большого моего преступления: прикончить целую банку клубничного желе, заявив потом, что оно «просто растаяло».
Так как моя мать не верит ни в медицину («Просто покакай, прими горячую ванну, ложись в постель и утром будешь здорова»), ни в гигиенические средства («От дезодоранта бывает рак. Ты, конечно, этогоне хочешь»), то в ванной комнате всегда есть только четыре вещи: темно-синяя клизма, бутылочка с лосьоном от ветрянки, детская микстура «от живота» и отцовская бритва. Я открываю воду, чтобы шум заглушил мои манипуляции, и беру бритву с полки. Я так нервничаю, что сердце стучит у меня в ступнях.
Так как мама не признает еще и замки на дверях («От них бывает рак»), я подпираю дверь тазом, забираюсь в ванну, намыливаюсь и сбриваю лобковые волосы. Потом я брею ноги: не совсем понимая, в каком направление должна идти бритва, и поэтому порезав колени и бедра. Кажется, это занимает около девяти часов. Я поражена тем, какие у меня огромные голени. После того как закончен один кусок, я замечаю другое образование, похожее на тростник в дюнах. Я мечтаю о чем-нибудь вроде ногокосилки. И да, пожалуй 13-летним девочкам не стоит пользоваться бритвами. Это опасно. Я порезалась в нескольких местах!
Но в конце концов бритье закончено. Я избавилась от проблемы. Я вернулась к нормальной жизни.
– У меня все чистое и шелковистое, – записываю я этой ночью в дневнике, прижимая к ранам салфетки. – Может быть, завтра я решусь побрить подмышки!
Я гашу свет. Мне нужно отдохнуть, чтобы утром встать свежей и совершить еще одну кражу.
Волосы – это одна из первых серьезных забот женщины. Они появляются без предупреждения и требуют принятия важных решений, ведь их приход оповещает вас самих и мир вокруг, кто вы есть. Подростковый возраст – это время, когда вы начинаете сложный, продолжающийся всю жизнь процесс решения этой проблемы. А стартует все с залпа «Кто я?», который постепенно переходит в приглушенный крик, не стихающий десятилетиями. И изрядную часть этого времени вы стоите перед батареей косметики, сжимая в руке пустую корзину.
Именно на волосы тратится больше всего денег и внимания. Волосы в «неправильных» местах: ноги, подмышки, верхняя губа, подбородок, руки, соски, щеки, промежность и лобок. Против этих волос ведется вечная война без победного конца. Она действительновлияет на вашу жизнь, на то, как она складывается. Иногда даже круто меняет ее.
Мужчина думает так: на следующей неделе я иду на вечеринку. Придется хорошенько умыться. Женщина в подобном случае мысленно представляет календарь и начинает яростно планировать, как и когда разобраться с волосами на всех частях тела.
Итак, я и моя подруга Рэйчел в воскресенье вечером обсуждаем предстоящую вечеринку.
– Вечеринка будет в пятницу, – говорит Рэйчел, вздыхая. – В пятницу. Значит, мы должны не позднее чем завтра сделать восковую эпиляцию ног, чтобы во вторник покрыть их автозагаром. В понедельник этого делать нельзя, потому что фолликулы еще будут открытыми после эпиляции.
Мы обе пробовали автозагар при открытых фолликулах. Автозагар проникает в каждую крошечную пустую дырочку. В итоге ваши ноги выглядят как у веснушчатого ребенка с обложки журнала Mad.
– Я запишу нас на завтра на восковую эпиляцию, – говорит Рейчел, поднимая телефонную трубку. – Но верхнюю губу и брови мы должны заказать на четверг. Чтобы к пятнице – никаких пеньков. Думаю, что там будет Эндрю.
– Все еще собираешься переспать с ним? – спрашиваю я. – А как насчет твоей муфты?
Я забочусь о Рейчел. Она заглядывает в трусы и оценивает ситуацию.
– Похоже на щетину ковбоя, так что только если темно и мы пьяны, – наконец говорит она. – Я недостаточно готова к ярко освещенной комнате. Скорее всего, если мы переспим, то мы будемпьяны и будеттемно. В первый раз всегда так. Так что мне не нужно беспокоиться.
– А как насчет следующего утра? – спрашиваю я. Я действительно забочусь о Рэйчел. – Если ты останешься на ночь, то возможен второй раз – на трезвую голову и при свете дня, прямо перед завтраком. Будешь ли ты готова?
– О боже! – говорит Рэйчел, снова заглядывая в трусы. – Я об этом не подумала. Черт побери. Но это стоит 20 фунтов, а у меня нет таких денег. Я не хочу промотать на эпиляцию деньги на такси, если не будетвторого раза перед завтраком, – она мрачно смотрит на свою промежность. – И я не хочу остаться с гладким лобком в ночном автобусе – без секса.
– Если ты думаешь о бикини-эпиляции, то стоит сделать ее в среду, чтобы к пятнице прошло это страшное раздражение, – говорю я, стараясь быть настолько полезной, насколько могу.
Мы смотрим друг на друга. Рейчел потихоньку начинает беситься.
– Черт возьми, почему он не может просто позвонить мне сейчас и спросить: «Рэйчел, ты настроена на второй раз перед завтраком в субботу?» Ведь я не могу правильно рассчитать недельные расходы со всеми этими «случаями случайного секса».
Неудивительно, что в наше время все становятся шлюхами. Даже если вам никто не нравится на вечеринке, то хочется хотя быокупить эпиляцию. Я ненавижу волосы.
И все это делается не для того, чтобы выглядеть убийственно сексапильной, или до смерти красивой, или готовой к эротическому снимку на пляже. Не для того, чтобы выглядеть как модель. Не для того, чтобы стать Памелой Андерсон. Это просто для того, чтобы выглядеть нормально. Иметь нормальные ноги, нормальное лицо и быть уверенной по поводу собственного лобка. Чтобы не стоять в туалете с роликом скотча, пытаясь отодрать пару предательских волосков.
– Как только вспыхнул яркий свет, я поняла, что выгляжу почти как Гитлер! Честно говоря, я не стремлюсь в бункер! Я просто хочу глоток рома и чтобы кто-нибудь меня потискал!
Но из всех проблем, связанных с эпиляцией, наиболее острой следует признать проблему волос на лобке. Тут схлестываются копья их непримиримых поборников и ненавистников, а дискуссии достойны парламента. Треугольник размером с ладонь опутан таким количеством мифов, страданий и психосексуальных фрустраций, что конкуренцию ему может составить только брачный договор и идея раздельного бюджета.
Проблема волос на лобке не всегда возглавляла рейтинг главных женских проблем. Например, когда мне было 17 лет, бритые лобки встречались исключительно в порнофильмах. Сейчас же интимная эпиляция – часть вашей повседневной жизни. Волосы должны быть организованы в аккуратную прическу, а лучше – вовсе удалены. Клипы с поп-звездами, снимки девушек в бикини в модных журналах настойчиво убеждают: тамне должно быть ничего. Гладко. Пусто. Вы должны зачистить эту территорию от волос. Если будет замечен хоть один волос, то мир строго спросит вас: «Это что?!! Лобковые волосы?!!»
В то время как некоторые используют эвфемизм «бразильское бикини» для названия этой спорной территории, я предпочитаю ее называть так, как она того заслуживает, – разорительная, зудящая, синевато-красно-сизая нелепость «а-ля пятилетняя девочка».
Фактически в последние годы я стала придерживаться все более и более консервативного мнения о лобковых волосах. Я считаю, что есть четыре вещи, которые обязательно должна иметь взрослая, современная женщина: пара желтых ботинок (они подходят ко всему), друг, который внесет за вас залог в четыре утра, безотказный рецепт пирога и собственная муфта. Прекрасная и пушистая, чтобы, когда вы сидите голая, казалось, будто у вас на коленях мартышка. Ручная мартышка, которую женщина может послать, если нужно, стащить что-нибудь из карманов в переполненном вагоне метро.
Я в курсе, что мои взгляды на эпиляцию противоположны современным представлениям. Что ж, я из тех, кто, сидя в пивном баре, со слезами на глазах вспоминает, как когда-то было замечательно войти в Woolworth [7]и купить новую семидюймовую пластинку Адама Анта. Я люблю ретро.
– Я помню, когда там все это было пушистым, – печально говорю я в раздевалке спортивного клуба в окружении гладких розовых половых органов. – Настоящие кудри. Дикие и неукротимые. Альков естества. Место развлечений моей юности. Я проводила там часы. А теперь… теперь все это вырвано навощенными полосками. Исчезла вся естественная природа. Пришли бульдозеры. Они будут строить там новую сеть супермаркетов.
Сегодня всеми принято, что женщины обязаныделать эпиляцию. В связи с этим никогда не возникает дискуссий. Это данность, которую никому не приходит в голову обсуждать.
Но даже зная современное отношение социума к волосам на лобке, я тем не менее была в ужасе от недавнего письма, которое получила Сузи Годсон, обозреватель Times,от 38-летней разведенной женщины – обладательницы пышной интимной шевелюры. Женщина писала, что ее 29-летний бойфренд был «шокирован полным отсутствием у меня личной гигиены». Будучи весьма наивной, я думала, что секс-обозреватель Times– задиристого вида курочка с вытравленными перекисью волосами телефонистки 1950-х– энергично посоветует послать бойфренда к черту.
Вместо этого обозреватель сделала нерадивой даме настоящую выволочку. «Сегодня отношение к уходу за половыми органами в значительной степени изменилось, – нравоучительно начала она. – Любая женщина, осмелившаяся быть менее жесткой в соблюдении общепринятых правил ухода за собой, рискует быть названа деревенщиной и грязнулей. Если ваш парень, ориентируясь на принятые нормы, ожидает увидеть опрятное бразильское бикини, то любое другое решение в области интимного ухода может его оттолкнуть».
Для большей убедительности Годсон отправила свою корреспондентку на восковую эпиляцию и подробно описала все ее страдания и боль: «Представьте ощущение от сильно нагретого скотча… а теперь увеличьте боль в три раза». И все в таком духе. Но, хвала небесам, в этой заметке нас ожидала и хорошая новость
«К счастью, – писала колумнистка, – повальное увлечение бразильской эпиляцией сходит на нет. В моду входит новый, сицилийский вариант. Он похож на бразильский, но (вместо полоски волос) вы остаетесь с аккуратным треугольником, который как минимум позволяет опознать в вас взрослую женщину. Удачи!»
Сицилийский? То, что я могу заставить свой лобок выглядеть по-сицилийски, и есть «хорошая новость»? Мое влагалище теперь будет ассоциироваться с местом зарождения мафии? А как насчет крестного отца? Ха-ха! Представьте, если бы мы предложили мужчинам испытать на себе этот генитально-географический бред. Они бы послали вас подальше на середине первой фразы.
Я не могу поверить, что мы дошли до состояния, когда нам надо платить за то, чтобы иметьполовые органы. Нас вынуждают платить за их обслуживание и содержание, как будто они нечто вроде общественного парка. Это скрытый налог. Женский половой НДС. Это деньги, которыми мы могли бы оплатить счет за электроэнергию, еду или одежду. Вместо этого мы тратим их на то, чтобы наши половые органы выглядели как синюшные куриные грудки. Только затем, чтобы не попасть в ряды парий, отверженных, людей третьего сорта. Черт бы вас побрал, порнографы-проникшие-в-мои-трусы. Будьте вы прокляты.

Конечно, в данном вопросе не обошлось без порнографии. Именно она повинна в наших непомерных денежных расходах, потере времени и физических страданиях. Если вы зададите вопрос: «Почему в XXI веке женщины соглашаются с тем, что они должны удалять волосы на лобке?» – ответом будет: «Потому что все в порно так выглядят». Голливудская мода на эпиляцию стала сейчас общим стандартом. Посмотрите любое порно, сделанное, скажем, после 1988 года, – там все безволосые: крупный план выглядит так, как будто кто-то поедает большую суетливую сардельку.
А когда вы в первый раз видите жесткую порнографию такого типа, у вас возникает некоторая нервная дрожь. Полностью голая? Это же отвратительно. Как прозрачные каблуки или секс втроем. Но… До тех пор, пока порноактеров не набирают в детском саду или зоопарке, все действительно разрешено.
Отсутствие волос в порно не призвано возбуждать. И, как ни грустно это признавать, не предназначено для удовлетворения извращенцев. Если бы это было так, я могла бы бороться – у меня были бы аргументы. Нет – мне кажется, что реальнаяпричина всех эпиляций у порнозвезд в том, что так проще снимать порно. И это все. Эта гигантская, стоящая миллиарды западная одержимость эпиляцией, которая побуждает миллионы нормальных женщин ставить свою жизнь в зависимость от графика работы косметических салонов, терпеть боль и неудобство, вызвана техническими особенностями съемок. Просто осветителям и операторам проще так работать.
Это просто «производственная необходимость» киношников, и мы здесь ни при чем. Удалять волосы с лобка сегодня – это все равно что красить губы черной губной помадой в эпоху черно-белого телевидения только потому, что так были вынуждены делать телеведущие. Это дерьмо не имеет к нам отношения! Мы за это не платим! Нам не нужно беспокоиться! Отращивайте все снова! Будьте волосатыми!
К несчастью, на самом деле все это к нам имеет отношение, так как порнография – сейчас основная форма полового воспитания в западном мире. Именно с ее помощью мальчики и девочки «обучаются» тому, что следует делать друг с другом и чего ожидать, когда они снимают друг с друга одежду.
В результате каждый мальчик ожидает, раздев девушку, найти тщательное депилированное тело, и каждая девушка – в ужасе от мысли о том, чтобы быть отвергнутой, – делает эпиляцию. Мой косметолог сказала мне, что она видела девочек 12 и 13 лет, пришедших на эпиляцию, чтобы удалить первые признаки взросления. Эта комбинация инфантильности и сильного влияния порнографии выглядит довольно жутко.
Дошло до того, что 14-летний мальчик рассказывает сверстникам, как он пришел в ужас, увидев, что у его 13-летней подружки есть волосы на лобке.
Черт побери. Помимо болезненного влияния на психическое и сексуальное здоровье подростка эта ситуация печалит меня еще и потому, что 13-летние девочки тратят те немногие деньги, которые у них есть, на то, чтобы их лишили пушистых волос. Они должны тратить эти деньги на действительно важные вещи: краску для волос, колготки, романы Джилли Купер в мягкой обложке, пластинки Guns N ‘Roses, шоколад, бижутерию, путешествия. Поезжайте в Дублин вместо эпиляции, вот что я вам скажу.
Потому что обладание настоящей пушистой муфтой приносит огромное удовольствие, в отличие от безволосого «нечто», которое вызывает одно желание – побрызгать его чистящим средством и как следует отполировать кусочком гладкой ткани.
Мягко причесывать пальцами свой лобок, лежа в гамаке и глядя в небеса, – одно из величайших удовольствий взрослой жизни.
Когда вы, раздетая, проходите по комнате под благодарным взглядом любовника, то отражение в зеркале показывает темное пятно между ног – что-то, чему не должна причиняться боль. Наполовину зверь, наполовину тайна – нечто, требующее осторожного обращения.
Также вы можете обработать лобок кондиционером для волос и насладиться появившейся после этого мягкостью кашемира, уверенно сознавая, что не только вернули назад ту часть женственности, которая была погребена под мутными волнами порно, но и сможете поехать в Финляндию на сэкономленные на эпиляции деньги.
Так что, да. Подрезайте коротко, следите за чистотой, но сохраняйте свою шевелюру, как должно: древнюю, рожденную царствовать, возбуждающую, настоящую.
– А как насчет подмышек? – спросят вас 40-летние мужчины, которым не по себе, когда вы используете такие фразы, как «прекрасная пышноволосая муфта».
– Если вы не верите в интимную эпиляцию, то бреете ли вы подмышки? Бреете ли вы ноги? И как насчет бровей? Выглядит так, как будто вы их выщипываете. А как насчет верхней губы?
После этого они с самодовольным видом садятся, сложив руки, как будто только что положили сыр в мышеловку и совершенно уверены, что вы будете пойманы.
Но промежность, верхняя губа и подмышки находятся очень далеко друг от друга. Подмышки не так тесно связаны с половой зрелостью или сексуальностью, как лобок.
То, что вы делаете с вашими подмышками, – исключительно вопрос эстетики. Учитывая это, я на протяжении многих лет экспериментировала с различными взглядами на мои подмышки. Иногда бритые подмышки выглядят немного… скучно. Если я в джинсах и майке болтаюсь с приятелями, то хочется выглядеть немного в духе Джорджа Майкла – с четырехдневной щетиной. Есть в этом что-то приятно мужественное – как будто вы были слишком заняты, прожигая жизнь и нажимая на акселератор гоночной машины, чтобы бриться. Какое-то время я отращивала их по-настоящему долго – до впадины, полной влажных кудрей, как будто повсюду снова 1969 год и вся моя жизнь состоит из хайратника, гитары и травки.
Однажды во время одного музыкального фестиваля, когда мои волосы на голове доходили до талии и были выкрашены в вишнево– красный цвет, я решила в такой же цвет покрасить подмышки и лобок – для полной гармонии. Увы, через два часа вся эта краска, просочившись через футболку, выглядела как ужасная, гноящаяся экзема. Имейте в виду, что я еще легко отделалась: Кэз покрасила свои рыжие брови в черный цвет, и под палящим солнцем они приняли баклажановый цвет. Когда она увидела Тома Йорка и подбежала к нему, чтобы сказать, как сильно она его любит, то он отреагировал довольно прохладно.
– Никто не хочет услышать «Я тебя люблю» от тетки с фиолетовыми бровями! – причитала она потом.
Когда дело доходит до волос – ног, верхней губ, бровей, подбородка, сосков, лобка, – дело здесь не только в эстетике, но и в праве выбора.
Вспомните, как Эдди Иззард [8]объясняет собственный трансвестизм желанием обеспечить «равные права на одежду для всех». Он не хочет носить платье и туфли на шпильке каждый день. Но всякий раз, когда у мужчины появляется настроение надеть платье, а у женщины – оставить волосы в подмышках, то нет никакой причины, из-за которой они должны отказываться от своего желания. Некоторым женщинам идут усы – это факт. Есть много подмышек, которые будут выглядеть лучше с шелковистыми завитками, чем бритыми или выщипанными, в зависимости от того, какой стиль одежды находится на пике моды. Сросшиеся брови могут быть великолепны – мнение моей шестилетней дочери, выращенное на картинах Фриды Кало.
На костюмированных вечеринках в школе она надевает платье, как у Кало, и тушью для ресниц соединяет брови. Она намного разумнее, чем была я в ее возрасте.
После первого бритья моих несчастных волос на лобке в возрасте 13 лет я продолжала это делать еще в течение трех месяцев, а потом прекратила. Для этого был целый ряд причин.
1. Стало все труднее вычищать их из отцовской бритвы для того, чтобы положить ее на полку якобы нетронутой, так как они становятся гуще. Мои пальцы покрыты крошечными шрамами от лезвия. Чистка бритвы опасна. 13-летним не следует это делать.
2. Это чешется. Безумно чешется. Это сводит меня с ума. Через три недели я чешусь, как будто подхватила чесотку, но не отказываюсь от бритья.
3. Финальной причиной стало осознание того, что никто не оценит моих усилий в течение многих лет. Лет. Я сейчас одеваюсь – трясясь от холода – в спальне. Больше не будет демонстрации перед моей семьей. Ни перед кем вообще. Как сказал мой друг Бэд Пол, прослышав о моих подростковых мытарствах: «Представлять 13-летнюю девственницу, бреющую лобковые волосы так же смешно, как воображать Нила Армстронга брызгающимся лосьоном после бритья перед тем, как ступить на Луну. И там и там нулевая аудитория».

Я позволила волосам отрастать и оставила отцовскую бритву в покое. Я перешла к следующей проблеме, стоящей на повестке дня в период полового созревания.
В следующий раз меня увидят голой в 17 лет в однокомнатной квартире в Южном Лондоне, где я расстанусь с девственностью. Мужчине, с которым я в ней оказалась, явно не было дела до того, что я делаю с волосами на лобке. Он просто хотел снять мое зеленое платье и уложить меня в постель.

0

5

Глава 3
Грудь – что может быть печальнее?

Я, конечно, в курсе, что подростковый возраст должен быть полон невероятных открытий. Я провела много времени в библиотеке. Я прочитала «Анатомию Грея». Я могу процитировать главу о развитии нервной системы подростка – о том, что когда за дело принимаются половые гормоны, то подростковый мозг взрывается. Он вспыхивает, как курортное побережье в сумерках. Когда мне исполнилось 14 лет, я сама становлюсь экспериментом. Я перерождаюсь изнутри. Я нахожусь в эпицентре взрыва такой силы, что годы спустя буду искать это ощущение снова и снова в ночных клубах, на вечеринках, в туалетах, отдавая кучу денег за таблетки, чтобы почувствовать себя лишь на одну десятую такой же яростной, свободной и вдохновенной.
Я читаю биографии современников моего возраста, и у меня захватывает дух. Бобби Фишер был шахматным гроссмейстером в 15 лет. Пикассо выставлялся в пятнадцать. Меня, как и любого подростка, переполняет ощущение того, что я могу занять в мире место любого взрослого. Я могу быть чертовым гением.
Но это все в теории. Мои дневниковые записи свидетельствуют, что я использую свои выдающиеся умственные возможности для обдумывания довольно странных вещей:
«Жаль, что я не могу плакать вечно. Все ли со мной в порядке? Иногда я чувствую, что все могу! Я знаю, что родилась, чтобы спасти мир! Если я буду носить шляпу, буду ли я выглядеть стройнее?»
И запись от 14 марта 1990 года:
«Я обнаружила смысл жизни: группа Squeeze, песня Сool for Cats!»
А вообще я была слишком занята борьбой с собственной физиологией, чтобы обращать внимание на мой колоссальный потенциал гениальности. Черт, можно тронуться. Менструации и эксперименты с мастурбацией – это еще цветочки. Трансформация моего тела из чего-то, что способно фактически лишь какать и собирать пазлы в целую вселенную, которая в один прекрасный день начнет производить на свет младенцев, занимала почти все мое время.
Однажды утром я проснулась, обнаружив, что мои живот, бедра, грудь, подмышки и голени покрыты синевато-багровыми пятнами. Сначала я подумала, что это сыпь, и в течение двух дней ходила, утопая в детской мази, – в надежде, что все пройдет. Когда моя мать заметила, что запас крема уменьшился, она обвинила двухлетнюю Шерил в том, что та снова съела крем, и я благородно опровергла это предположение.
Я рассматриваю пятна внимательнее – заперев дверь и од светом настольной лампы, для моральной поддержки очень громко включив Cool For Cats. Я вижу, что они не похожи на рубцы. Это растяжки – кожа не успевает за ростом костей. Половое созревание, как лев, подрало меня когтями, когда я пыталась от него убежать. Той ночью я сказала Кэз: «Я собираюсь носить колготки и водолазки всю оставшуюся часть жизни. Даже летом. Я буду притворяться, что мне просто всегда очень холодно. С этим придется смириться каждому, кто меня знает. С тем, что мне всегда холодно».
Мы с Кэз переживали редкие дни покоя в наших отношениях. Два дня назад мы вдруг обнялись. Моя мать была так потрясена и встревожена, что сфотографировала нас, чтобы зафиксировать это событие. Я до сих храню эту фотографию – мы обе в одинаковых халатах стоим босиком, прижавшись друг к другу, на лицах читается 98 % расположения и 2 % скрытой агрессии. Наша мать считает, что мы наконец вместе – нас объединила ответственность двух старших детей в семье.
На самом делемы обнимаемся так потому, что мы только что в течение двух часов разговаривали о том, как называть наши вагины.
– Я не могу это так называть, – говорю я Кэз. Мы сидим в спальне – я на кровати, она на полу. Мы слушаем Cool For Cats в девятый раз. Кэз вяжет джемпер, чтобы было что носить.
– Я бы предпочла притвориться, что у меня ее нет, чем сказать «вагина», – продолжаю я. – Если бы я попала в больницу и меня спросили, где болит, думаю, что вместо того, чтобы сказать «Моя вагина», я бы просто ответила: «Угадайте!», а потом упала бы в обморок. Я ненавижу это слово.
– В прошлом году все было проще, – печально соглашается Кэз.
Еще совсем недавно дети семьи Моран испытывали иллюзию, что слово «пупок» имеет отношение не к пупку, а к женским половым органам. Любая травма в этой области приводила к крику: «Я ударил пупок!» – и общему сочувствию. Одним из последствий этого стала неадекватная реакция на словосочетание «морской офицер». Когда принц Эндрю женился на Саре Фергюсон и был назван на канале, транслирующем свадебную церемонию, «морским офицером» [9], то мы впали в истерический хохот.
Кроме того, короткую передышку мы получили в 1987 году, когда наша младшая сестра Уина однажды произнесла слово «вагина» вместо «малина». Но, опять же, посещение продуктовых магазинов создавало определенные неудобства. Даже войти в магазин, где продавался малиновый йогурт или пирог с малиной, было сложно. Нам приходилось выбегать, натягивая капюшоны на головы и трясясь от смеха.
Так что теперь, в 1989 году, у нас нет слова для вагины, хотя мы в нем нуждаемся как никогда. Мы молча сидим в раздумье.
– Мы могли бы называть это Рольфом, – в конце концов говорит Кэз. – Похоже ведь на бороду у Рольфа Харриса? [10]– Мы смотрим друг на друга. Мы обе знаем, что Рольф Харрис – не тот ответ, который мы ищем.
Слово «вагина» звучит слишком по-медицински, а это не сулит ничего хорошего по определению. Только мазохист хотел бы обладать штукой, у которой постоянно случаются «разрывы», которую непрерывно «осматривают» и в которой серийные убийцы оставляют разные вещи, как будто это полка для ключей в коридоре.
Я думаю, пришло время расставить все точки над i. На самом деле у меня нет вагины и никогда не было. Думаю, женщин, у которых она была или есть, можно пересчитать по пальцам. Например, королева Виктория или Маргарет Тэтчер. И наверняка они носили на лобках укладку, в точности повторяющую прическу на голове.
Но у всех остальных – нет. Люди используют жаргонные слова, клички домашних животных, выдуманные названия – семейные словечки, передающиеся из поколения в поколение. Когда я спросила в «Твиттере» о детских прозвищах вагины, то за 20 минут получила более 500 ответов – и все они напоминали бред сумасшедшего. Первый полученный ответ задал общий тон: «Мама моей лучшей подружки называла это “голубушка”, а менструации – “голубушкина хворь”».
Должно быть, подобные извращенные метафоры создаются поколением за поколением в замкнутых домашних сообществах, защищенных от любого внешнего влияния.
Прозвищ было огромное количество. Некоторые из них оказались совершенно прекрасными и/или забавными: «цветочек», «пирожок», «розочка», «муфта», «миледи», «дразнилка», «копилка», «пышка», «пирожное», «кармашек».
Некоторые названия явно появились в результате каких-то семейных шуток – например, «тетушка Пеги» или «йоркширский пудинг».
А были совершенно странные и несимпатичные. Особенно меня поразил «сливной бачок». Не иначе как это название родилось в семье сантехника с небогатым словарным запасом.
Забавно, что в моей подборке нашлось место почти всем телепузикам – Ляле, Тинки и По. Я рада, впрочем, что люди черпают вдохновение хоть откуда-нибудь.
Так вот: у меня лично есть п…а. Иногда это «половые губы», но большую часть времени это п…а. Это особенное, сильное слово с богатой историей. Когда я произношу его, старушки и священники падают в обморок. Мне нравится шокировать людей. Они реагируют так, как будто у меня в трусах ядерная бомба, которая через секунду взорвется.
В культуре, где почти все особи женского рода по-прежнему рассматриваются как источники писка и визга – с менструациями, менопаузами и умственной отсталостью, – мне нравится, что слово «п…а» непобедимо. Оно имеет почти мистический флер. Все мы знаем, как это на самом деле называется, но мы не можем так это назвать. Мы не можем произнести слово. Оно слишком мощное. Подобно тому как евреи никогда не произносят имя бога и вместо этого должны иметь дело с Иеговой.
Конечно, все эти размышления оказались бесполезными, когда я растила двух дочерей. Нет смысла рассказывать им о «мистическом эффекте Иеговы», когда за ними по детскому саду гоняется разъяренный учитель, случайно услышавший, как одна из них произнесла самое сильное слово в английском языке.
Когда Лиззи было всего несколько дней от роду, мы с мужем стояли и с изумлением смотрели на нашу прекрасную маленькую дочь. Голубоглазая, мягкая, как бархатная мышка, просто созданная для поцелуев, она только что произвела огромную кучу.
Мой муж неуверенно вытер ее влажной салфеткой и пораженно посмотрел на меня.
– Мало того, что мне пришлось отмыть все… это, – сказал он почти на грани помешательства, – но я даже не знаю, как назвать место, которое я отмывал. Как мы будем называть ее? Прости, но не «п…й» же.
– Ее зовут Лиззи! – в потрясении сказала я.
– Да я не об этом… – вздохнул мой муж. – Я не могу использовать это слово. Это у тебя п…а. Но не у нее. У тебя… ну, понимаешь. О, боже – она в какашках с ног до головы. Я вытираю какашки с головы. Я не уверен, что мне нравится быть родителем. Как мы будем называть ее вагину?
В течение следующих нескольких недель мы вплотную занимались этим вопросом, подобно арт-директорам рекламного агентства, обсуждающим кампанию для нового йогурта.
– Она похожа на божью коровку, – сказал мой муж во время одного особенно бурного обсуждения. – Мы могли бы называть ее божья коровка!
– Да, но тогда это будет похоже на «Фольксваген-жук», – заметила я. – Мы могли бы вместо этого называть ее другим именем той же машины – Герби [11]. А когда Лиззи подрастет и станет сводить мальчиков с ума, мы будем снова и снова вспоминать фильм «Герби сходит с ума» [12], пока ты не посадишь ее под замок.
На следующей неделе мой муж пришел с идеей «Бэби Гэп»: «Это ее детская дырка!» – что было не только отличной шуткой, но также сулило немало поводов для истошного смеха, надень мы на дочку майку Baby Gap.
Однако это имя не жило долго – мы использовали его так часто, что оно приелось, как омлет по утрам.
Мы знали, что нужно найти что-то более универсальное, попроще. Но это случилось, лишь когда Лиззи начала говорить – ей было около года.
Она упала и больно ударилась своей «детской дыркой». Я усадила ее на колени и попыталась описать словами то, что с ней произошло, – в манере, которая используется, когда вы учите ребенка говорить. И тут из темноты подсознания всплыло слово «пи-пи».
– У тебя болит пи-пи! – сказала я, утирая ей слезы.
«Пи-пи» – так мама называла наши половые органы прежде, чем мы достигли подросткового возраста. Мы были слишком просты для чего-либо более… специального.
А теперь вот оно, на службе у другого поколения. Круглое, аккуратное, маленькое, крепкое словечко.
Конечно, когда Лиззи станет старше, она окажется в ситуации, в которой оказались мы с Кэз в 1989 году. Девочке-подростку приходится искать что-то более весомое, чем… «спокойной-ночи-малыши». Когда в вашу жизнь врывается юность, то нет никакой возможности называть словом «пи-пи» место, которое будет в эпицентре большинства ваших решений ближайшие 40 лет. Скарлетт О’Хара теряла голову из-за Эшли и после из-за Ретта не из-за пи-пи. На картинах Джорджии О’Киф показаны не пи-пи. Мадонна рассказывает в книге «Секс» не о пи-пи.
Часто после бурных вечеринок и традиционной травки я задумывалась над тем, что для девушки поиск названия для собственных половых органов – это некий обряд вступления в определенный возраст. Столь же значительный, как появление менструации или пирсинг. Когда лет в 12 мы осторожно пробуем «потрогать себя», это сродни непреодолимому желанию малыша засунуть пальцы в розетку. Однако здесь важно то, что девушка начинает думатьо том месте, которое трогает.
В наши дни в мире, где подростки получают все свое сексуальное образование, просматривая порнофильмы, порноактер Рон Джереми, подобно Адаму, дающему имена животным, дает названия вагинам. Однако порнозвезды знамениты отнюдь не благодаря тонкости и эстетичности.
В результате выросло целое поколение девушек, привыкших называть гениталии «киска». Лично мне «киска» не нравится. Я много раз слышала в порнофильмах обращение к «киске» как к отдельной персоне: «Твоей киске это нравится, правда?»
В таком обращении особенно неприятно то, что женщину отделяют от ее собственной вагины. Также напрягает тревожное предположение, что мужчина на самом деле обращается к кошке, которая сидит рядом, злобно глядя в камеру.
Я думаю, в один прекрасный день все кошки, которые вынуждены присутствовать там, где снимают порно, выйдут на съемочную площадку и в кульминационной сцене совокупления демонстративно сблюют на актеров.
Но, будем честными, слово «киска» – меньшее из зол. Существует арсенал сленговых слов, которые, по сути, так же ужасны, как «вагина». Давайте не поленимся и вспомним их!
• «Твой орган»: звучит слишком безрадостно, навевает мысли о трасплантологах-убийцах.
• «Дырка»: неприятность, которая может возникнуть в чулках или колготках.
• «Горшочек с медом»: подразумевает неизбежное присутствие пчел.
• «М…а»: почему-то навевает ассоциации с коровьей лепешкой. Нет.
• «Куст»: что-то из школьной программы по ботанике. Да, а еще пауки и колючки.
• «Писька»: звучит по-детсадовски. Зеленые сопли, энурез. Нет.

С другой стороны, есть те, которые мне нравятся:
• «Мышка»: звучит уютно и по-домашнему.
• «Губки»: забавно.
• «Муфта»: избалованный, смешной французский пудель.

Конечно, как только вы начинаете играть с глупыми именами для вашей «проблемы номер один», остановиться ох как непросто.
– Похоже, из этого облака пролился кислотный дождь, – говорю я с сожалением, сидя на унитазе во время приступа цистита. – Надеюсь, экология не слишком пострадает.
А как насчет вашей груди? В конце концов, придумать название для нее ненамного легче. Она с вами с 13 лет, но едва ли есть слово, которым ее можно назвать, не вызвав у окружающих неловкости.
Пару лет назад Скарлетт Йоханссон, дерзкая нарушительница приличий, открыла миру, что она называет свои груди «мои девочки».
– Мне нравится мое тело и лицо, – сказала она, повторяя мысли всех, кроме слепых, – и я люблю свои груди – я называю их «мои девочки».
Нельзя не отдать Йоханссон должное – она подняла действительно важный вопрос. Как, собственно, может взрослая женщина остроумно назвать свою грудь?
Актриса придумала идеальный ответ: «мои девочки» звучит игриво и женственно, однако никто другой теперь не может назвать так свои груди, так как люди будут неизбежно сравнивать вашу грудь с грудью Скарлетт.
– Как думаешь, мои девочки выглядят сексуально в этой майке? – спросите вы.
– Ну, мои девочки выглядели бы в ней фантастически, как и у Скарлетт Йоханссон, – ответила бы подруга. – Но твоивыглядят одна выше другой и соски торчат в разные стороны. Если честно, они напоминают глаза Марти Фельдмана [13].
Конечно, в мире желтой прессы все обстоит намного проще. Там используется слово «сиськи». «У Кили, девушки номера, большие сиськи!», «У Шерил лучшие сиськи в группе Girls Aloud!» Даже если в разговоре с журналистом The Sunвы используете другое слово, за дело берутся их редакторы, и на выходе все равно получаются «сиськи». Однажды они брали у меня интервью. В то время я называла свои груди «амфетаминки» [14]– это был разгар популярности брит-попа, и я таким образом пыталась выразить свою любовь группе Blur. Конечно же, на следующий день интервью вышло с ожидаемой фразой. «“Я люблю свои сиськи”, – признается Кейтлин Моран».
Лично у меня нет сисек. Ни одной. Для меня определение The Sunвыглядело так же странно, как если бы я прочитала: «Я люблю свой полосатый хвост».
«Сиськи» годятся для шоу Бенни Хилла. Это что-то круглое, прыгающее, смешное, их можно с тем же успехом назвать «клоунами» и покончить с этим делом.
«Сиськи» – это слово из лексикона западного плебса; вы не найдете сисек у выходцев из Бангладеш или из Бахрейна. Не существует и сисек королевы Елизаветы. Сиськи – это то, что есть у Памелы Андерсон и Барбары Виндзор, кроме редких случаев, когда Барбара снимается в «Жителях Ист-Энда» [15], где в качестве одной из сюжетных линий присутствует героиня, заболевающая раком молочной железы. В том случае сиськи молниеносно превращаются в «грудь». Ведь у сисек не может быть рака, они не для кормления детей, они не могут быть предметом тонкого эротического искусства. Сиськи существуют только для тисканья у женщин в возрасте от 14 до 32 лет, после чего они обвисают и затем пропадают с лица земли, уносятся в космос и, может быть, становятся частью гигантских колец Сатурна.
Понятно, что «грудь» тоже не всем подходит.
Вы никогда не услышите слово «грудь» в комедии. Обычно оно предвещает плохие новости. Так же как и вагина, молочные железы существуют, чтобы в них был обнаружен рак. Также они частые герои триллеров – их, бедолаг, отсекают напрочь и готовят в белом вине. «Грудь» – это слово, которое используют мужчины-неудачники перед тем, как заняться скучным сексом: «Могу ли я коснуться пальцем твоей левой груди?» Также его любят пожилые извращенцы: «Тонкая ткань соскользнула с ее великолепной груди».
«Бюст» звучит немного натужно. «Декольте» – очевидно не работает: «У меня боли в декольте». «Титьки» звучит приятно, обыденно и подходит для ежедневного использования: «Ой, черт, я ушибла дверью титьку», – но плохо подходит для ночного времени – слишком уж оно простецкое.
Лично мне очень нравится слово «ребята», но я уже так обращаюсь к семерым братьям и сестрам, и во избежание возможной путаницы, чреватой неврозами, мне придется отказаться от него.
На самом деле я называла их Саймон и Гарфинкель, потому что одна больше, другой. Но потом я родила ребенка. Акушерка очень строго посмотрела на то, как я пытаюсь втиснуть Саймона в ротик моей новорожденной, в то время как рядом лежал Гарфинкель, травмированный и кровоточащий. Так что от этой парочки пришлось отказаться.
Нам еще предстоит разобраться с проблемой того, как называть грудь обычной женщины. Однако, учитывая, что все мы невротики, невежи и хихикающие придурки, есть все шансы, что этот вопрос еще долго будет оставаться нерешенным.
Так или иначе, мы с Кэз поняли, что нет реальной необходимости в использовании особенных слов. После ряда экспериментов нас осенило, что можно просто указывать на соответствующие области наречием «там». «Там» и «там» работало, пока мы наконец не набрались достаточного опыта и смелости, чтобы взять на вооружение слова «титьки» и «п…а», – насколько я помню, у меня это случилось в 15 лет, а у Кэз в 27. Но, черт возьми, это было круто!

0

6

Глава 4
Я феминистка!

В книге «Женщина-евнух» Жермен Грир настаивает на том, что читательница должна найти минутку, чтобы попробовать наконец свою менструальную кровь. «Если ты еще не пробовала, то не теряй времени, детка», – говорит она.
Ну, не могу не согласиться. Вы должны попробовать все хотя бы однажды – даже креветки в кисло-сладком соусе с сомнительного уличного лотка в Лестере или юбку клеш. Я, конечно, пробовала собственную менструальную кровь. Вообще говоря, я бы предпочла пакет кукурузных палочек, но вкус оказался вполне пристойным, не хуже, чем у большинства блюд, которые вам подают на борту самолета.
Однако я бы не стала призывать всех попробовать вашу менструальную кровь сию минуту, так как вы можете ехать в автобусе или болтать с другими мамашами, наблюдая за детьми в песочнице. Как и со многими вещами, «расширяющими наш опыт» (прыжком с парашютом, танцем живота, татуировками), дегустация менструальной крови будет просто еще одним пунктом в списке «Сделать» наряду с починкой карниза для занавесок и выведения блох у кошки.
Дамы, сохраняйте спокойствие. Вам не придется сегодня пробовать вашу менструальную кровь. Не в мое дежурство.
Тем не менее есть вещь, которую я все-таки призываю вас сделать. Скажите: «Я феминистка». Лучше стоя на табурете и громко: « Я феминистка!»– просто потому, что эффект всегда ярче, если вы становитесь на стул.
Действительно важно произнести эти слова вслух. Я феминистка. Если вы чувствуете, что не можете сказать их – даже стоя на полу, – задумайтесь. Это, наверное, одни из наиболее важных слов в жизни женщины. Типа «Я люблю тебя», «Это мальчик или девочка?» или «Нет! Я передумала! Я его оставляю!».
Скажите это. Скажите это! Скажите это сейчас!Потому что, если вы промолчите, это будет означать, что вы просите общество: «Надерите мне задницу и, пожалуйста, проголосуйте от меня за патриархат».
Не думайте, что вы не должны стоять на этом стуле и кричать «Я феминистка!» только потому, что вы мужчина. Феминисты – вершина эволюции. Мужчина-феминист должен находиться на некотором постаменте (например, на стуле) – чтобы дамы приветствовали его шампанским, прежде чем попытаться с ним переспать. А может, даже он успеет перед этим поменять лампочку. Мы не можем сами это сделать. На ней огромная паутина.
Мне было 15 лет, когда я впервые сказала: «Я феминистка». И вот я сейчас в спальне говорю, глядя на себя в зеркало: «Я феминистка. Я феминистка».
Прошло уже почти три года с тех пор, как я написала список «Что необходимо сделать к тому времени, когда мне исполнится 18 лет», и я медленно подвожу грустные итоги. Я до сих пор не проколола уши, не похудела, не выдрессировала собаку, и вся моя одежда по-прежнему ужасна. Моя лучшая вещь – это футболка с изображением пьющего пиво крокодила и ярко-розовой розовой надписью «Повеселись под солнцем Флориды!». Она выглядит совершенно нелепо на депрессивной, толстой девочке с волосами до талии. Выглядит как насмешка.
У меня до сих пор не появилось никаких друзей. Ни одного – если не считать членов семьи, которые всегда с вами, хотите вы этого или нет, как выпадающий из почтового ящика рекламный буклет, предлагающий лекарство от импотенции. Нет. Члены семьи не считаются.
Но если смотреть на вещи позитивно, то я не одинока, потому что – как это случалось с миллионами одиноких подростков – сейчас обо мне заботятся книги, телевизор и музыка. Я была выращена ведьмами, волками и сомнительными поп-звездами-однодневками. И я поняла, что по большому счету искусство – это когда кто-то пытается вам что-то сказать. Тысячи людей хотят поговорить со мной, как только я открываю книгу или включаю телевизор. Это миллион сообщений с важной информацией и советами. Это может быть ненужная информация или неправильные советы но по крайней мере вы получаете хотя бы некоторыеданные о том, как все устроено. Ваше записывающее устройство работает на полную мощность. Вы получаете сигнал.
Книги – самый мощный источник информации: каждая из них – это целая жизнь, которую можно прожить за один день. Я читаю быстро и проглатываю жизнь в бешеном темпе – шесть, семь или восемь жизней в неделю. Особенно я люблю автобиографии – могу «съесть» целого человека к закату дня. Я читала о фермерах и мировом турнире женщин-яхтсменок, солдатах Второй мировой войны и экономках в довоенных особняках, журналистах и звездах кино, сценаристах, принцах и премьер-министрах XVII века.
И каждая книга имеет свою собственную социальную группу – своих собственных друзей, с которыми она хочет вас познакомить. Это как вечер в библиотеке, который никогда не кончается. В автобиографической книге британского киноактера Дэвида Нивена «Луна – это воздушный шар» (The Moon’s a Balloon) постоянно упоминался Харпо Маркс [16], и вскоре я как угорелая ищу уже его книгу жизни – и нахожу. Вскоре я узнаю, как Маркс проводит дни: участвует в «Алгонкинском круглом столе» [17], который был подобием Валгаллы для любителей коктейлей и хипстеров с пишущими машинками. Роберт Бенчли [18], Роберт Шервуд [19]и Александр Вулкотт [20]– те, кто зародил во мне пожизненную любовь к эпатажным, язвительным людям, которые проявляют свою любовь исключительно в виде гнусных оскорблений («Привет, противный…»).
Наконец, через Вулкотта я встретилась лицом к лицу на страницах книг с великолепной Дороти Паркер, которая, я чувствую, всегда ждала меня в 1923 году, с ее помадой и сигаретами и ее знаменитыми приступами отчаяния. Дороти Паркер невероятно важна, потому что, мне кажется, в то время она стала первой женщиной, которая была способна быть смешной: эволюционный шаг для женщин, равный по значению развитию большого пальца или изобретению колеса. Паркер смешна в 1920-м, а потом – я уверена – не было другой смешной женщины, до того как в 1980-е годы не пришли Френч и Саундерс [21]и Виктория Вуд [22]. Паркер – это прародительница женского юмора.
Роберт Джонсон [23]изобрел блюз в полночь, на перекрестке, когда продал свою душу дьяволу. Дороти Паркер придумала «женщину, которая смеется» в два часа дня, в лучшем коктейль-баре Нью-Йорка после того, как дала помощнику официанта 50 центов чаевых за мартини. Трудно не сделать выводы относительно того, какой пол умнее.
Но Паркер также беспокоит меня, потому что шутит она по большей части о самоубийстве: забавное, кажется, не получается у нее так хорошо, как, скажем, у Бена Элтона. И не может не игнорироваться, что после нее прошло почти 60 лет, прежде чем какая-либо женщина снова стала смешной. Путь, который она проложила, был заметно заброшен. В конце концов я начинаю беспокоиться, что женщины, судя по слухам, не так хороши, как мужчины.
В том же самом месяце, когда я прочитала стихотворение Паркер:

В мир иной уйти мне, что ли?
Газ воняет, бритва колет,
От воды бросает в дрожь,
Кислотой костюм прожжешь,
Рвется петля, корчит яд,
Может, лучше жить, чем в ад?

– я начинаю читать Сильвию Плат. Одна из тех немногих женщин, которые пишут как мужчина, она предпринимает попытки покончить с собой. Это вызывает тревогу. Я нахожусь в середине одержимой любви к Бесси Смит [24], чья жизнь неразрывно связана с героином. Я обожаю Дженис Джоплин, которая загнала себя до смерти.
Нельзя не отметить, что большинство независимых женщин оказываются несчастными и умирают рано. Принято считать, что это потому, что женщины принципиально не склонны класть голову на плаху и не способны конкурировать на тех же условиях, что и мужчины. Они просто не могут справиться с серьезными вызовами. Они должны перестать пытаться.
Но когда я думаю об их гибели – отчаянии, отвращении к себе, низкой самооценке, эмоциональном истощении, разочаровании при повторяющемся отсутствии возможностей, понимания и поддержки, – мне кажется, что все они умирали как будто от одного и того же – от того, что родились слишком рано. Все эти темные времена разрушительны для женщин. Я знала это и раньше, но не задумывалась. Сейчас я осознала всю трагичность и возмутительность данного факта.
Эти женщины окружены мужчинами – абсолютно одинокие, без группы поддержки. В туфлях на высоких каблуках они проходят через анфиладу комнат, полную мужских башмаков. Их изнуряет усталость от того, что приходится в сотый раз открывать глаза мужчинам и миру на то, что для них очевидно с начала времен. Они как первые космонавты, высадившиеся на Луне. Они новаторы на час. Уже через день никто не верит, что они были на Луне.
И вот именно тогда, когда я нуждаюсь в ней, я знакомлюсь с Жермен Грир.
Конечно, я примерно знаю, кто это: всякий раз, когда моя мать начинает подозревать, что с ее автомобилем что-то не так, мой отец, вздыхая, говорит: «Ладно, Жермен Грир. Оставь это грубой мужской свинье». Но я никогда не читала ничего ею написанного и не видела ее выступлений. Я предполагаю, что это суровая дама с крутым характером, похожая на монашку.
Потом я вижу ее по телевизору. В моем дневнике этот день отмечен гирляндой восклицательных знаков: «Я только что видела Жермен Грир по телевизору – она славная!!! – записываю я. – Смешная!!!»
Грир использует слова «освобождение» и «феминизм», и я понимаю, что в свои 15 лет впервые вижу человека, который произносит их без сарказма и не ставит невидимых кавычек. Как будто эти слова неприятны и опасны вроде нечистот или крыс.
Вместо этого Грир говорит: «Я феминистка» – спокойно и уверенно, с чувством внутренней правоты. Она произносит эти слова с гордостью: феминизм – это награда, за которую боролись миллиарды женщин в течение всей истории человечества. Феминизм– это вакцина против неудачи первых борцов. Это особый воздух, которым все мы дышим и благодаря которому остаемся в живых.
Через неделю я тоже говорю: «Я феминистка» – зеркалу. Я курю воображаемую сигарету, свернутую из туалетной бумаги. Я выдыхаю воображаемый дым, как Лорен Бэколл, и говорю: «Я феминистка, уважаемый Хамфри Богарт».
Слово кажется даже более эпатажным, чем ругательство. Оно опьяняет. Она кружит голову.
Я считаю себя феминисткой, потому что, увидев Грир по телевизору и почувствовав к ней симпатию, я только что прочитала книгу «Женщина-евнух». Я погружаюсь в нее не только из-за привлекательности идеи эмансипации – должна признаться, я также ищу сцены секса. Я знаю, что это неприличнаякнига. На обложке нарисованы титьки – значит внутри обязательно должны быть постельные сцены.
Секса я не нашла, однако там были откровенные куски, понятные тем, кто вырос на рок-музыке, – Грир пишет, будучи женщиной, о том, каково быть мужчиной. Мне кажется, что песня Боуи «Ziggy Stardust», герой которой был «как Христос с божественной задницей, живущий на пределе», написана о Грир. Она пишет книги как пьесы для фортепиано, а ее интерпретация феминизма проста: всем стоит быть немного похожими на нее. На нее, презирающую любую бесполезную традиционную фигню. Быструю и свободную. Смеющуюся, трахающуюся и не боящуюся поставить на место кого угодно – от близкого друга до правительства – если они глупы или неправы. И громкую. Как рок-музыка.
«Женщина-евнух» воспринималась как свежий морозный воздух, ворвавшийся в душную прокуренную комнату. Или как салют, прогремевший в три часа ночи в сонной деревушке. Грир работает на пределе своих возможностей с невероятной скоростью, потому что ее переполняет вдохновение от осознания того, что она говорит вещи, которые до нее не говорил никто. Она знаменует собой надвигающуюся бурю.
Я в свои пятнадцать не понимаю и половины из того, о чем она говорит и пишет. Я еще не сталкивалась с сексизмом на работе, женоненавистничеством или пенисом, нуждающимся в стимуляции и ласке. Все это чертовски смущает: гнев по отношению к мужчинам и вера в женщин, предающих себя и позволяющих себе быть слабыми, мне непонятны и кажутся парадоксальными. Мне до сих пор кажется, что по большому счету все мы – мужчины и женщины – просто «ребята», старающиеся поладить друг с другом.
Я пока не понимаю ее широких обобщений и бьюсь об заклад, то же самое происходит со всеми остальными читателями. Так во всяком случае мне кажется.
Но нет никаких сомнений, что эта книга – абсолютная сенсация. Жермен демонстрирует, что быть женщиной – самая замечательная вещь на свете, а не несчастье, с которым нужно просто смириться. В XX веке с его любовью к новаторству главной «новинкой» оказывается женщина в роли человека: она все еще упакована в целлофан и сложена в коробку. Но вот она на свободе! Новое помешательство! Она прекрасна и свободна, каждый шаг ее должен вызывать восхищение! Женщина как открытие Америки, Луна с небес или кокаин.
Я поклоняюсь Жермен Грир и миру феминизма. Я верю всему, что она делает и говорит. Она не причинит мне боль, внезапно повернувшись ко мне темной стороной – как члены группы Led Zeppelin, когда они раздавали несовершеннолетним поклонницам значки с надписью «Отсосу!».
Нежная девочка-подросток, я чувствую, что эта необычная женщина хорошо влияет на мою душу.
В последующие годы, я, конечно, перерасту свою «грироманию» и научусь не соглашаться с Грир по множеству вопросов, таких как:
• ее отрицательное отношение к сексу;
• ее выступления против принятия на работу в женский колледж преподавателя-транссексуала;
• ее негативные комментарии по поводу перемены пола мужчинами;
• и самое главное – ее критика в адрес прически обозревателя The GardianСюзанны Мур в стиле «трахни-меня» – я люблю начесы.

Но в 15 лет, закончив чтение «Женщины-евнуха», я так была взволнована по поводу женского бытия, что если бы была мальчиком, то захотела бы сменить пол.
В 15 с половиной лет я говорю «Я феминистка» таким же тоном, каким нормальные люди произносят: «Займи бабла». Я открыла часть себя настоящей.

Но, конечно, вы можете спросить себя: феминистка ли я? Может быть, и нет. Вы не знаете. Вы еще не вполне разобрались, что это такое. Вы слишком измотаны и дезориентированы, чтобы разобраться! Кажется, в понятии «феминизм» намешано слишком много. Что это значит?
Я вас понимаю.
Так вот, быстрый способ разобраться феминистка ли вы.
Засуньте руку в трусы.
а) Есть ли у вас влагалище?
б) Хотите ли вы им распоряжаться?
Если вы ответили «да» на оба вопроса, то поздравляю! Вы феминистка.

Мы должны восстановить суть понятия «феминизм». Согласно статистике, только 42 % британских женщин считают себя феминистками. И вот я думаю: дамы, что вы подразумеваете под феминизмом? Что именно в концепции «освобождения женщин» вам не подходит? Свобода голосовать? Право не быть собственностью человека, за которого вы вышли замуж? Борьба за равную оплату труда? Мадонна? Джинсы? Неужели все это действительно вызывает у вас неприятие? Или вы просто были пьяны в момент опроса?
Сейчас, однако, я стала спокойнее относиться к результатам подобных опросов, так как поняла, что современная женщина в принципене может полностью отторгать феминизм. Не будь феминизма, его противницы (так же, как и поборницы) просто не смогли быдискутировать о месте женщины в обществе. Все мы были бы слишком заняты, рожая на полу в кухне, сжав зубами деревянную ложку, чтобы не помешать мужской игре в покер в гостиной. После родов у нас тоже не было бы времени – ведь пришлось бы вернуться к побелке погреба. Вот почему женщины-обозреватели из Daily Mail [25], публикующие ежедневные колонки-вопли против феминизма, развлекают меня. Дорогуши, я думаю, вы получаете за свою писанину кругленькую сумму. И я уверена, она поступает на ваш банковский счет, а не на счета ваших мужей. Чем громче женщины протестуют против феминизма, тем убедительнее они доказывают, что он, во-первых, существует и, во-вторых, они вовсю используют завоеванные для них феминистками права.
Из всех концепций, которыми люди пытались злоупотреблять и от которых открещивались, феминизм по-прежнему наиболее актуален. Никакое другое понятие не подойдет. И давайте смотреть правде в глаза: никакой другой конкурирующей концепции, говорящей о месте женщины в мире, за последние 50 лет не появилось.
Лично я думаю, что слово «феминистка» нуждается в усиливающем определении. Я хочу вернуть ему эпитет «радикальная». Так выглядит злободневнее. Мы сбились с пути и слишком долго шли не туда, так что необходимо вернуться к корням. Слово «феминистка» используют, чтобы оскорблять нас! Давайте доведем ситуацию до логического конца и вновь помашем перед носом социума красной тряпкой. Я хочу вернуть словосочетание «радикальная феминистка» в обиход – так же, как чернокожие граждане вернули слово «негр». И с теми же целями.
«Давай, моя радикальная феминистка!» – я буду громко говорить самой себе во всех барах, где бываю с друзьями. И пусть я услышу осуждающие слова о том, что я слишком эмоциональна и нужно быть поспокойнее. Эта фраза будоражит так же, как шампанское и механическая коробка передач.
Тот факт, что словосочетание «радикальный феминизм» сегодня вызывает чаще всего неприятие, делает это определение еще привлекательнее. Используя его, вы будете напоминать человека, который решил вернуть в моду цилиндр, в одиночку разгуливая в нем по городу. Как только люди увидят, как круто вы в нем выглядите, то они все захотят последовать вашему примеру.
Нам не обойтись без еще одного понятия – «сделать мир равным для мужчин и женщин». Женское нежелание его использовать – очень плохой сигнал. Представьте, если бы в 1960-х чернокожие говорили, что они «не выступают» за гражданские права.
Нет! Я не выступаю за гражданские права для чернокожих! Этот Мартин Лютер Кинг слишком криклив. Если честно, то ему просто нужно успокоиться.

Но, вообще говоря, я понимаю, почему женщины начали отвергать слово «феминизм». Оно слишком часто использовалось не по назначению, и если вы были не в курсе основных целей феминизма и пытались разобраться в этом, то вам могло показаться, что это некая отталкивающая секта бедных, лицемерных, некрасивых, озлобленных и, что уж греха таить, недотраханных теток.
Возьмем, к примеру, колонку из газеты The Gardian, которая в 2010 году опубликовала размышления работницы прачечной:
Иногда… я размышляю об иронии моей работы: например о том, что вся глажка состоит из мужской одежды. В стремлении избежать семейных обязанностей женщины отказываются гладить рубашки мужьям. Поздравляем: ваш феминизм приводит к тому, что работа перекладывается на другую женщину.
Я сто раз слышала эту историю – о том, что настоящая феминистка должна сама заниматься домашней работой, подобно Жермен Грир, которая сама моет свой унитаз. Глядя на это, многие женщины, вздыхая, вынуждены были признать, что не могут считать себя феминистками, потому что нанимают уборщиц. Но, послушайте, наем домашней прислуги – это не тот случай, когда женщины угнетают других женщин. Ведь не женщины генерируют пыль. Накипь на чайнике появляется не из женского влагалища. Не эстроген пачкает тарелки томатным соусом, остатками рыбных котлет и картофельного пюре. Моя матка не размазывает по полу варенье. Это не мои титьки устроили так, что почти всю домашнюю работу в семье выполняют женщины.
Беспорядок и грязь – это внеполовая проблема. Работа по дому – дело каждого. Мужчина, нанимающий мужчину-уборщика, воспринимается как обычный работодатель. Почему же гетеросексуальная пара, нанимающая женщину-уборщицу, рассматривается как упыри-угнетатели, предавшие идеалы феминизма? Последнее возможно, только если вы верите, что ведение домашнего хозяйства:
а) безусловный долг женской половины человечества и
б) этот долг должен исполняться только из чувства любви к близким – бесплатно и добровольно, но никак не за наличные, потому что работа за деньги «портит» магию домашнего очага. Как будто тарелки узнают, что они были вымыты наемными работниками, впадут в депрессию и испортят тем самым атмосферу в доме.

Все это полная чушь.
В этом мире вы можете заплатить за все, только не за мытье унитаза. За деньги вам отбелят анус. И это хорошо. Ваш зад обработают специальными средствами, и он будет выглядеть как у Мэрилин Монро. Если на вашем газоне есть мины, вы можете заплатить людям, которые будут рисковать жизнью для их устранения. Если вы хотите посмотреть на людей, избивающих друг друга до полусмерти, вы можете пойти на бои без правил. В нашем мире есть ассенизаторы, военные наемники и коллекторы.
И если тот факт, что кто-то выгребает за деньги наше дерьмо, нас не смущает, то женщина из Северного Лондона, решившаяся нанять другую женщину для уборки дома и мытья посуды, пригвождается феминистками к позорному столбу.
Когда мне было 16 лет, я былауборщицей: я убиралась в доме у женщины на Пенн-роуд – со стенами, обитыми деревом, и была в восторге от того, что могла – с моей нулевой квалификацией – заработать деньги, разбрызгивая чистящее средство по ванной комнате или соскребая накипь с чайника. Двадцать лет спустя я завела свою уборщицу.
Уборщица и антифеминизм – не связанные с друг другом понятия. Если женщина из среднего класса выступает против освобождения женщин, нанимая женщину-уборщицу, так же верно и то, что мужчина из среднего класса участвует в классовом угнетении, когда он нанимает мужчину-водопроводчика. С феминизмом точно такая же проблема, как и с «политкорректностью»: люди используют слово, не зная в точности, что оно значит.
Мой друг Алексис недавно наткнулся на «рыцаря с большой дороги», сидящего у входа в магазин и пьющего пиво в девять утра.
– Ха-ха-ха! За мою неполиткорректность! – поднял тост бомж.
Конечно, вдрызг напиваться с утра не очень хорошо. Однако при чем тут политкорректность? Тем не менее огромное количество людей согласились бы с бродягой в определении «неполиткорректности» – это такая рискованная забава, отвергаемая «приличным» обществом. Хотя на самом деле это слово означает формализацию вежливости на всех уровнях социума и ее проникновение в сферы, где ранее на полных правах существовали «черножопые», «пидоры» и «тупые блондинки».
Есть целое поколение людей, которые называют «феминизмом» все, что относится к женщинам. Феминизм рассматривается как нечто, абсолютно равное понятию «современная женщина». С одной стороны, это хорошо, поскольку напоминает о заслугах феминизма, но с другой – провоцирует смысловую и терминологическую путаницу.
За последние несколько лет феминизм – напомним себе: освобождение женщин – обвиняли в следующем: расстройствах пищевого поведения, женской депрессии, повышении уровня разводов, детском ожирении, мужской депрессии, позднем деторождении, росте абортов, женском пьянстве и росте женской преступности. Но это все то, что просто связано с участием женщини не имеет ничего общего с политическим движением «феминизм».
По иронии судьбы феминизм часто используют в качестве палки, которой общество пытается «осадить» сексуально раскованных и свободных женщин, которые ведут себя как мужчины. Доходит до того, что некоторые «феминистки» утверждают, что, проявляя себя в сфере сексуальности так же самозабвенно и непосредственно, как мужчины, женщины разрушают другихженщин.
Вообще, здесь кроется недоразумение. Как и в случае с дурным характером и злобностью. Быть феминисткой не значит быть ангелом в юбке и сестрой всем женщинам. Все люди разные. Феминистки тоже люди, а значит, они могут иметь разные сексуальные аппетиты, разные характеры и разную мораль. Так что идея о том, что женщины-феминистки – это единый организм, ощетинившийся против мужской угрозы, кажется мне извращением.
«Это не очень по-феминистски с вашей стороны», – скажут люди, если я сплетничаю о другой женщине. А как насчет сестринского родства? Люди недоумевают, когда узнают, что Джули Берчилл злословит о Камилле Палья или Жермен Грир имеет зуб на Сюзанну Мур. Как?! Одна феминистка выступает против другой? Да они там как пауки в банке!
Когда и как феминизм стали путать с толстовством? Почему, скажите на милость, я должна быть хорошей для всех? И почему женщинам нужно особенно стараться быть друг с другом «милыми» и «поддерживать» друг друга во все времена? Эту идею «сестринства» я считаю, честно говоря, абсурдной. Я не чувствую никакого «генитального родства», если встречаю другого человека, который тоже носит бюстгальтер. Если кто-то сволочь, то ею и останется, независимо от того, стоим мы в одной очереди в туалет в кинотеатре или нет.
Люди в целом, на мой взгляд, сильно переоценивают влияние на жизнь и положение женщин в обществе «заклятой» женской дружбы. Многие считают, что женщины сами препятствуют успехам женщин – из ревности и зависти. Но поверьте, ехидный комментарий в курилке типа «у нее растолстела задница» – явно не то, что способствует сохранению 30 %-ного разрыва в оплате труда и получению места в совете директоров для женщин. Я думаю, что более вероятная причина – прочно укоренившееся социальное, политическое и экономическое женоненавистничество и патриархат. Так что дело не в шутках по поводу чьих-то плохо сидящих брюк.
У меня есть способ, который позволяет мне судить, нет ли в ситуации сексизма. Очевидно, что это не 100 %-ное попадание, но в целом инструмент верный.
Нужно задать вопрос: делают ли это мужчины? Беспокоит ли этотакже и мужчин? Занимает ли этовремя у мужчин? Говорят ли мужчинам не делать этого, так как это «не оправдает ожиданий»? Пишут ли мужчины чертовы книги об этомневыносимом, отсталом, отнимающем время дерьме? Заставляет ли этоДжереми Кларксона чувствовать себя неуверенно?
Почти всегда ответ будет: нет. Мальчикам не говорят, что они должны действовать определенным образом. Им просто все сходит с рук.
Мужчинам не сообщают, что они угнетают других мужчин своими комментариями. Предполагается, что мужчины отлично могут выдержать клевету других мужчин. Я думаю, на этом основании можно предположить, что женщины могут тоже справиться со злословием других женщин. Потому что мы такие же, как и мужчины, когда речь заходит о подлости по отношению друг к другу.
Это не значит, что мы все должны начать вести себя как сволочи. Все вместе мы должны вспомнить самую важную задачу человечества: быть аккуратными друг с другом. Быть вежливым, предупредительным – возможно, величайший ежедневный вклад, который каждый из нас может внести в жизнь на Земле.
Но в то же самое время вопрос «Делают ли это мальчики?» является хорошим способом для обнаружения семян женоненавистничества в мировоззренческой почве общества.
Этот вопрос помог мне определиться, например, с отношением к парандже. Идея паранджи в том, что она гарантирует, что люди относятся к вам как к человеку, а не просто как к сексуальному объекту. Достаточно честно. Но от когозащищаться? От мужчин. А кто – если вы играете по правилам и носите надлежащую одежду – защищает вас отмужчин? Мужчины. А кто эта персона, которая относится к вам просто как к сексуальному объекту, а не как к другому человеку? Мужчина.
Итак. Это проблема, базирующаяся на мужском восприятии. И мужчины должны с этим разобраться. Я не знаю, почему мывдруг должны взвалить эту ношу на свои плечи. Если только вам не нравится все это снаряжение и вы будете носить его даже в одиночестве. Я вежливо принимаю ваш выбор. Вы можете быть тем, кем вы хотите, – если вы и вправду уверены, что это на самом деле ваше желание,а не результат вечного выбора между плохим и очень плохим.
Цель феминизма не в том, чтобы вывести новый «правильный» тип современной и прогрессивной женщины. Хотя слишком долго считалось, что это так и есть. По этой причине в феминистки «не брали» женщин, которые «не соответствовали», – глупых куриц, каркающих ворон, серых воробьих, жадных чаек, пташек, нанимающих уборщиц, клуш, которые сидят дома с детьми, пичужек в паранджах или цыпочек, которые любят воображать, что они замужем за Джоном Дорианом из сериала «Клиника» и что иногда занимаются с ним сексом в машине скорой помощи, в то время как остальной актерский состав наблюдает и аплодирует. Знаете что? Феминизм примет всех вас.
Что такое феминизм? Просто убеждение, что женщины должны быть так же свободны, как и мужчины. При этом они могут быть сумасшедшими, невежественными, плохо одетыми, толстыми, вредными, ленивыми, самодовольными.
Вы феминистка? Конечно, да.

0

7

Глава 5
Мне нужен лифчик!

Конечно, одного только феминизма для полноценной жизни недостаточно, а значит, нам не избежать шопинга. Я не говорю о шопинге, который показан в «Сексе в большом городе», основанном на убеждении, что процесс покупок – это божественный опыт, нечто сродни медитации, но с одной ногой, застрявшей в паре леггинсов 12-го размера из Top Shop. Лично я нахожу странным всеобщую убежденность, что женщины любят ходить по магазинам, – все мои знакомые барышни готовы разрыдаться после 45 минут прочесывания торгового центра в поисках рубашки, когда попадаются только джинсы, и ровно наоборот в тех печальных случаях, когда требуются джинсы.
Нет. Под «покупками», я понимаю просто «выйти и купить вещь, которая действительно нужна», – такую как трусики, например. Мне 15 лет, и мне нужны трусы. Мне ужасно нужны трусы. Для меня легче сокрушить патриархат и сделать татуировку «Я радикальная феминистка», чем показать кому-либо содержимое моего ящика для нижнего белья. Хотя кого я обманываю? Нет у меня никакого ящика для нижнего белья. Все, что у меня есть, – брюки, две майки, две пары колготок, юбка, три футболки и один невзрачный джемпер – все в картонной коробке под кроватью. У меня просто нет никакого «нижнего белья».
То, что я ношу вместо него, перешло ко мне по наследству. В 15 лет я стала слишком большой для всего, что можно было купить в крошечном магазине одежды на Уорстон-роуд, где детские трусы лежали в огромном ящике, и нужный размер клали в бумажный пакет, как это делается с карамелью или бараньими отбивными.
Итак, поскольку мы слишком бедны, чтобы покупать новые, взрослые трусы, я становлюсь обладательницей наследства семьи Моран – четырех пар старых штанов моей мамы. Это все классические модели – вроде тех, которые пятилетний ребенок рисует висящими на бельевой веревке. Они прошли через кипячение со стиральным порошком столько раз, что веселые разноцветные полоски превратились в бледные тени, а резинки растянулись.
Я была весьма неиспорченным ребенком, и ношение старых маминых трусов не вызывало никаких брезгливых мыслей. В конце концов, по сравнению с тем, что я сплю на кровати, на которой умерла моя бабушка, ношение маминых штанов – это полная ерунда.
Так мне казалось до одного случая с Кэз.
Мы сидим в саду и рисуем, спокойно и с любовью изображая усы, бороду и сросшиеся брови куском угля на личике спящей двухлетней Шерил.
Все шло прекрасно, пока Кэз не указала на Шерил и не произнесла – с той смесью отвращения и удовольствия, которая делала наше общение с ней в детстве таким веселым: «Ты знаешь, на маме, возможно были твои штанишки, когда она зачала Шерил. Папа, вероятно, сорвалих с нее, чтобы сделать Шел. Он залез своим пенисом в твои трусы».
Разумеется, я тут же врезала Кэз. Я ударила ее изо всех сил, так, что она упала на спину.
– Ты изравщенка! – кричу я. «Изравщенец» – наше новое слово. Мы все много читаем – много, но, видимо, слишком быстро. Кстати, недавно мы взяли на вооружение слово «парадигма», которое произносится так, как пишется.
– Ты мудила! – кричит Кэз, лягая меня, как кенгуру. Наше «дружеское перемирие», любовно запечатленное мамой на фото, закончилось до следующего года.
Но я не могла позволить себе расстраиваться слишком долго. У меня не было другого выхода, чем смириться, и просто продолжать носить эти трусы еще четыре длинных года. У меня не было других вариантов. Это одна из многих причин, почему хреново быть бедной. Вы должны жить в трусах, которые приносят вам кошмары.

Нижнее белье (в первую очередь трусики и лифчик, но также нижние юбки, чулочно-носочные изделия и разного рода грации) – это специальная одежда для настоящей женщины. Это женский эквивалент пожарного комбинезона и шлема. Или больших ботинок клоуна. У нас должны быть эти вещи, чтобы справляться с работой «быть женщиной». Это производственная необходимость. Конечно, все женщины разные, но чаще бывает так, что нам необходим бюстгальтер, чтобы прожить день – особенно, если в этот день нужно бежать на автобус или надеть платье с глубоким вырезом. В противном случае придется придерживать груди руками во время бега. У меня так бывало. Это неприятно.
Известно, что многие представительницы шоу-бизнеса и известные актрисы не носят трусы. Однако, думаю, что они невероятно рискуют в борьбе за популярность. Да. Пауки могут вскарабкаться вверх по ногам, сплести внутри вас паутину и отложить яйца в сокровищнице. Я знала девушку, с кузиной которой случилось такое в Лейчестере. Когда дети-паучки вылупились, они были так голодны, что съели волосы на лобке. Не смотрите на меня в ужасе – я просто отчитываюсь о том, о чем говорили на всех углах в Вулверхэмптоне в 1986 году. Странно, что тогда это не прогремело на всю страну.
Я думаю, для всех очевидно, что жизнь женщины без трусов, – это ежедневный риск.

Так как четыре с половиной года подряд я носила трусы моей матери, я понимала, что проваливаю большую часть предметов учебной программы из курса «Как быть женщиной»: женщины априори должны хорошо выглядеть в нижнем белье. Они должны быть потрясающими в трусах. Они должны козырять в лифчиках. Возможно даже, что женщина в нижнем белье – это наилучшее воплощение женщины.
Пожалуй, это правда. Это один из талантов нашего мягкого, нежного и округлого пола – мы действительно умеем красиво заполнять трусики и лифчики. Если у вас есть хоть сколько-нибудь приличные титьки в более-менее приличном лифчике, то не имеет значения, что остальное выглядит как желе, которое упало на пол и стало жертвой кошачьей атаки, – все будут смотреть на титьки в лифчике. Их магия абсолютно не соответствует их возможностям: они не умеют исцелять больных или решать сложные уравнения, они просто неплохо выглядят и заманчиво покачиваются.
Действительно, арсенал нижнего белья – во все века и культуры – был мощнейшим оружием и камуфляжем. Просто белье, перефразируя слова героя Уилла Смита из «Людей в черном», заставляет «это дерьмо» хорошо выглядеть.

Магия хорошего нижнего белья безгранична. Отличное белье – это как снаряжение спортсменов-олимпийцев.
Однажды я попала в стрип-клуб с подругой Вики. Это долгая история, и я расскажу ее в главе 9. Но когда около часа ночи стриптизерша Марина танцевала нам приватный танец, через три минуты у меня закружилась голова. Я была почти в обмороке от красоты ее белья. Невероятная, снежно-белая задница Марины была завернута, как в подарочную обертку, в атлас вишневого цвета, ленты подвязок спускались вниз по бедрам. Когда она покачивалась из стороны в сторону, пьяная, смеющаяся, было невозможно думать ни о чем другом, кроме как о слабом шорохе ткани на ее коже и о том, как здорово было бы потянуть за эти ленты.
У Марины, очевидно, была та же самая идея. Одурманенная водкой, она уже попросила нас потянуть ленты зубами, когда вошли охранники и заорали: «Не трогать! Никаких прикосновений!» Марина угрюмо отстранилась от нас: девичья забава закончилась. Я покинула клуб в лихорадке, ничего не соображая из-за убийственной смеси полусухого шампанского и Марининого тела в блестящем атласе.
Так давайте же воспоем гимны дамскому белью – прочитаем псалмы о трусах и лифчиках. Чулки – черные, со швом или без – позволяют вам заниматься сексом стоя и где угодно, можно даже не прерывать беседу.
Французские трусики из персикового атласа с оборками сзади. Панталончики возмутительных расцветок, поблескивающие шелком под кружевами. Пенная, облачная, яично-белая радость тюля. Шелк, скользкий как масло. Струящаяся, красная, как кровь, ткань под полупрозрачным кружевом. Черный узор на голени. Крючок, слегка впивающийся в нежную плоть. Оторванные пуговицы. Подол.
У меня есть комбинация цвета августовского неба с крошечными розовыми розами и черными бретельками, которая делает меня счастливее, чем все самые красивые платья на свете. Она не только воплощает в себе идею кошачьей, проказливой, полной радости стилистики эротических открыток 1950-х годов, на которой основана большая часть моего сексуального образа, но еще я выгляжу в ней худой до потери пульса. Я часто замечала это: «правильное» нижнее белье подчеркивает вашу фигуру самым лестным образом – как никакой другой наряд.
Ах, если бы мир знал, как великолепно мы выглядим во всех этих одеяниях. Способность блестяще выглядеть в нижнем белье – один из важнейших талантов женщины. Более того, есть даже конкурс, определяющий, кто же преуспел в этом лучше всех: «Мисс Америка», «Мисс мира», «Мисс Вселенная». Вы можете называть это «дефиле в купальниках», но все мы знаем, что на самом деле это дефиле лифчиков и трусов.
Я уверена, что именно так оно и воспринималось вплоть до последних 30 секунд перед провозглашением имени очередной победительницы. Просто кто-то наклоняется к главе жюри и тихо говорит: «Нужно найти какое-то правильное обоснование всему этому, иначе феминистки нас не поймут».
За умение носить бюстгальтер и трусы вручают невероятные награды – мировое турне с гуманитарной миссией! Секс со звездами футбола! Корона, в конце концов!
Возможно, такие значимые награды за умелое ношение белья обусловлены суровой реальностью: с течением времени ношение трусиков становится все более трудным делом А причина в том, что на них идет гораздо меньше материала, чем раньше. Гораздо меньше. Слишком мало.
Пример: несколько месяцев назад мы с подругой ехали в переполненной подземке, и она постепенно бледнела и затихала, пока наконец не призналась, что ее трусики были настолько малы, что оказались практически полностью «съедены» промежностью.
– Я сейчас держу их на клиторе – как маленькую шляпу, – сказала она.
Понятно, что подобного быть не должно. Такие трусы должны быть отброшены назад в каменный век. Бэтмен не мирился с этим дерьмом и носил нормальные трусы – так чем мы хуже Бэтмена? Женщины в качестве основного права человека должны иметь нижнее белье достаточного размера, чтобы прикрывать то, что находится снаружи, а не медленно втягиваться внутрь.
Я собираюсь заявить прямо здесь и сейчас: я за большие трусы. Радикальный феминизм требует большихтрусов. Действительно больших. Прямо сейчас на мне штаны, которые могли бы использоваться в качестве пожарного тента. Они эффектно простираются от верхней части бедра до пупка. Если бы я собиралась баллотироваться в парламент, то моим предвыборным лозунгом стал бы такой: «Одеть женщин в основательные труселя».
Милые читатели, если я огорчила вас моими предпочтениями в области нижнего белья, то спешу уверить: я не менее огорчена предпочтениями большинства из вас. В XXI веке наши трусы перестали быть секретом. Юбки-карандаши, обтягивающие джинсы и леггинсы – все они позволяют нам наблюдать точные контуры трусов владельца не хуже, чем очертания материков в учебнике географии.
Еще печальнее то, что едва ли в Великобритании сыщется женщина, которая носит трусы, на самом деле ей подходящие. Вместо того чтобы надевать что-то разумно вмещающее ягодицы, они носят какие-то ягодичные аксессуары, фитюльки для задницы – стринги или в лучшем случае бикини.
Эти плотные полоски, делящие зад пополам, с точки зрения комфорта и эстетики напоминают вечно неспокойную границу между Пакистаном и Индией. Целый материк – ваш зад – оказывается расколотым как минимум пополам. Своими глазами я видела женщин, у которых было от двух до восьми ягодиц, размещенных в любом месте от тазобедренной кости до середины бедра.
В этом уродстве трудно обвинять только несчастные стринги – они стараются как могут. Просто их силы слишком незначительны по сравнению с мощью наших задниц. Они в меньшинстве. Скорее, здесь вина лежит на их безмозглых обладательницах.
Дамы, почему мы лишаем наши зады лишнего кусочка ткани – чтобы мучиться? Это какая-то массовая трусорексия?
Это все, конечно, симптомы болезни современной женщины, которая убеждена, что каждый ее день – это многократная проверка на сексуальную привлекательность. Женщины носят облегающие брюки, потому что думают, что это сексуально. Но это же безумие. Дамы! Сколько раз за последний год вам действительно пригодились ваши малюсенькие трусики? Другими словами, сколько раз вы занимались случайным сексом в ярко освещенной комнате с эротическим гурманом, которого трудно удовлетворить?
Я думаю, что знаю ответ – ни разу. А почему бы вам не носить с собой нарды, чтобы развлечь группу пожилых дам в случае чрезвычайной ситуации? Ей-богу, шансов здесь и то больше.
И вот еще что. Когда дело доходит до секса, вы должны помнить, что мужчины на редкость неприхотливые и толерантные существа. Им глубоко наплевать, какие трусики вы носите. К тому времени, когда вы снимаете юбку, вы можете быть в бумажном продуктовом пакете с отверстиями для ног – их это не остановит. Мужчинам нет никакого дела, сексуальные на вас трусы или нет.
Представьте себе, что мужчины проводят такую же спецподготовку каждый день в расчете на секс. Тогда бы им пришлось постоянно носить в плавках два билета в Париж на случай, если вдруг встретят женщину, которая нуждается в романтике прямо сейчас. Но мужчины этого не делают. Никогда.
А между прочим, такая в прямом и переносном смысле небольшая проблема, как крошечные трусики, имеет для нас как для нации серьезные последствия. Очевидно ведь, что могущество нашей страны уменьшается пропорционально размеру трусов. Когда женщины носили нижнее белье от подбородка до пят, солнце никогда не заходило над Британской империей. Сейчас, когда средняя британская женщина может поместить недельный запас трусов в спичечный коробок, у нас есть немногим больше, чем господство над островом Мэн. Женщины не могут сегодня полноценно реализовать свои завоеванные за всю историю цивилизации права, включая право на участие в выборах, – они слишком изнурены ношением стрингов и борьбой с его последствиями. Как могут 52 % населения рассчитывать на победу в борьбе за свои права, если они даже не в состоянии присесть не морщась?

Примечание: единственное мероприятие, которое можно смело посещать без трусов, если на вас одеяние длиной в пол, – это рок-фестиваль. В этом случае любая женщина, раздраженная получасовыми очередями в туалет, может просто присесть в траве, широко раскинув юбки. Она может спокойно пописать там, где сидит, никем не замеченная.
Именно так, я полагаю, мочилась Белоснежка, когда была оставлена охотником в лесу.

Еще одно примечание: данный план может не сработать толькопри наличии муравьев. Муравьи не любят ползать описанными.

Но, конечно, трусы – это только половина дела с нижним бельем – нижняя половина. Что же насчет верхней половины – бюстгальтера? Бюстгальтеры имеют свою собственную силу. Каждые четыре года, когда происходит чемпионат мира по футболу, его ключевой момент для меня и моих пятерых сестер – матч с Бразилией. Любой матч с Бразилией.
«Бра! – кричим мы, указывая на экран. – Бра!» На спинах их футболок написано «Бра»! Мы барабаним пятками по дивану почти в болезненном неистовстве.
– Бра!!! – умираем мы от смеха. – Брааааааа!
Бюстгальтер является, пожалуй, самой жесткой конструкцией в гардеробе женщины. Если вы сомневаетесь в этом, попробуйте бросить бюстгальтер в девятилетнего мальчика. Он отреагирует так, как если бы ему на его голову прыгнула живая крыса. Он с криком убежит от вас – как вьетнамский ребенок, пострадавший от напалма. Он не сможет справиться с бюстгальтером.
Слава богу, мы, дамы, справляемся, и хороший бюстгальтер – один из наилучших помощников женщины. Мне 35 лет, но мои груди тем не менее выглядят как персики. Не те персики, которые вы забыли съесть на ланч неделю назад и они покоятся на дне вашей сумочки – с вмятиной от ключей и прилипшим автобусным билетом. Я говорю о персиках, на которые вы с вожделением смотрите на рынке, мучаясь сомнениями: позволить себе их или не стоит тратить астрономическую сумму на удовольствия.
А между тем я знаю, что такое кормление грудью, ребята. Кормление грудью двух страдающих коликами младенцев. Мой бюст начал свой путь в эстетическую пропасть в тот самый день, когда я попыталась попасть соском в рот моей крохотной дочери в машине, которая неслась по ухабам и ямам. Моя грудь сказала мне: «Дальше без меня, крошка. У меня была хорошая жизнь, но я подустала».
И знаете что? Это нормально! Начнем с того, что я не супермодель и могла бы иметь титьки, которые выглядят как рваные пакеты, и мир не обратил бы на это никакого внимания. Никто никогда не осудит меня за них! Ха! Патриархальное общество может прививать мне столько неуверенности по поводу моих буферов, сколько ему хочется! Это его любимое занятие! Кроме игры в дартс. Но оно просто не может заставить меня ее испытывать. Потому что я знаю, что те люди, которые имеют к моей груди хоть какое-то отношение, – голодные младенцы и некоторые мужчины – отнесутся к ней с огромной благодарностью.
Для всех остальных случаев у меня есть верный друг – бюстгальтер. Я люблю тебя, лифчик. Ты как кетчуп – с тобой все «вкуснее». В правильный бюстгальтер вы можете положить все, что осталось от ваших молочных желез, – может быть, с помощью лопатки или любимого человека – и оформить таким образом эту массу в две прекрасные женские выпуклости.
Сегодня я просто скатываю мои раздолбанные титьки, как пожарный шланг, и засовываю их в выдающееся произведение инженерного искусства. Иначе мне бы пришлось просто подталкивать их ногами. Но с бюстгальтером я могу дать волю творчеству. Настройка бретелек лифчика чем-то напоминает игру «Приколи хвост ослу с закрытыми глазами». Если я одеваюсь без контактных линз, то груди могут в конечном итоге оказаться где угодно. Не исключено, что однажды я выйду из дома с похмелья с титьками на голове.
С другой стороны, если вы живете в лифчике, вы можете и умереть от лифчика. Неудивительно, что предмет, обладающий волшебными свойствами такой невероятной силы, иногда обращает ее во зло, пытаясь вас уничтожить. Он что-то вроде Сарумана из «Властелина колец».
Людям, которые никогда не носили бюстгальтера, – мужчинам, детям, животным – никогда не понять абсолютного, первозданного кайфа избавления от бюстгальтера. У меня когда-то был бюстгальтер – зеленовато-голубого цвета, полная чашка, красивый, очень дорогой, – сидящий настолько жестко, что на третий день в слезах я позвонила в магазин, где его купила.
– Должно ли это быть так больно? – спросила я, пытаясь подавить рыдания.
– Вам просто нужно разносить его, – сурово сказала женщина, как армейский инструктор по строевой подготовке, который учит своих новобранцев ссать на сапоги, чтобы смягчить кожу. Я в конце концов приручила этот бюстгальтер – но первые 20 раз избавление от него напоминало выход космонавта из скафандра. Он оставлял на моем теле страшные красные рубцы, и я чувствовала себя монахом-аскетом, решившимся снять власяницу.
Облегчение от снятия плохого бюстгальтера несравнимо ни с чем. Это как будто вы одновременно писаете, пьете холодную воду в жаркий день, курите после четырехчасового сеанса в кинотеатре и при этом вам делают массаж ступней. Готовность снять лифчик – это признак истинной дружбы. Если вы можете прийти в чей-нибудь дом после долгого дня и сказать: «Я хочу снять лифчик» – значит в этом доме живут ваши близкие друзья.
Конечно, иногда избавление от плохого бюстгальтера происходит и в общественных местах. Я видела женщин, снимающих бюстгальтеры в такси по дороге из клуба и на автобусных остановках.
И вот что я поняла.
Любому идиоту, который говорит вам: «Так вы феминистка? Значит, вы без раздумий сожжете свой лифчик, да? Да?», – вы должны спокойно ответить: «Дурак. Бюстгальтер – мой заклятый друг. Мой сердечный приятель. За исключением того розового, который был мне мал и перекрыл доступ крови к голове. Его я облила бензином и сожгла перед американским посольством».

Глава 6
Я толстая!

Итак, 1991 год, мне 16 лет, и я курю с Мэтью Уэйлом, сидя на газоне перед собором Св. Петра.
Мэтт – по его собственному мнению и оценке нескольких независимых судей – самый крутой подросток в Вулверхэмптоне. У него полное собрание альбомов Birds, миллион мешковатых комбинезонов из секонд-хенда, и он классно танцует. Мэтт любит повторять, что «всегда, когда вы выходите на танцпол, у вас должен быть план действий».
– Не выходи просто… валять дурака, – говорит он, закуривая сигарету. – Расскажи какую-нибудь историю.
Это хороший совет. У Мэтта много хороших советов. Он дает мне еще один:
– Постарайся не быть полной дурой.
Это мудрые слова. На лоб Мэтта падает густая челка – он утверждает, что носит такую, чтобы никому не смотреть в глаза после изнурительных ЛСД-трипов:
– И еще я боюсь, что, если человек посмотрит мне в глаза, он увидит, что я демон.
В один прекрасный день после шестимесячного знакомства я вижу его лежащим на кровати с волосами, откинутыми назад. И я понимаю, что это на самом деле он носит челку, потому что у него небольшое косоглазие.
Да, конечно, я о нем думаю. Господи, я его хочу.
Раньше я гордилась нашими братско-сестринскими отношениями. Но тут я наконец перестала обманывать саму себя и признала, что он имеет рост метр девяносто и чертовски накачан под мешковатым комбинезоном, а глаза у него зеленые, как у дракона. Представляя поцелуй с ним, я вспоминала его губы – розовые, как у девушки. Я воображала, как мне придется быть острожной, чтобы поцелуй длился дольше. Его маленький рот заполнял половину моей головы.
И вот мне шестнадцать, а ему девятнадцать, и мы курим на газоне перед собором Св. Петра.
Стоял конец октября. Прошло два месяца после первой встречи, и это первый день, который мы проводим вместе. Мы присматриваемся друг к другу.
Я видела его девушку, поэтому знаю, что мы не будем «встречаться» – если только она вдруг не умрет, что было бы ужасно грустно. Тем не менее у нас был отличный день: мы купили альбом группы Fleetwood Mac, стащили дезодорант из аптеки, да и вообще отлично прогулялись.
Я постаралась выглядеть хорошо и тщательно подобрала гардероб. Я только начала зарабатывать деньги и теперь могу купить одежду в магазине, а не рыться в куче тряпок на распродаже. На мне бирюзовая длинная юбка, ботинки Dr. Martens и жилетка. Это моя лучшая одежда, и это мой лучший день, и стая голубей пролетает мимо нас, и это осень, и небо бесконечно, и я могу ждать его, я буду просто ждать его, она может умереть, в конце концов, бывают же внезапные смерти.
Мэтт спрашивает:
– У тебя было прозвище в школе?
– Да, – отвечаю я.
– Они называли тебя жирной?

Итак, это был первый раз, когда я почувствовала, что мир остановился. Все на одну секунду стало очень холодным, ярким и неподвижным. Фотовспышка. Кто-то только что сфотографировал нас, чтобы показать этот снимок в конце жизни: «Вот некоторые из самых плохих моментов!» Мэтт Уэйл и я на газоне возле собора, октябрь 1991 года.
Я думала, что удачно спрятала лишние 25 кг, прикрыв их новой рубашкой и жилетом. Я думала, что мои волосы такие длинные и блестящие, а глаза такие голубые, что они затмят все остальное. Я надеялась, он не заметит, что я толстая.
Ну вот, я это сказала. Мне 16 лет, и я вешу 100 кг. Все, что я делаю, – это сижу, ем хлеб с сыром и читаю. Я жирная. Мы все жирные. Вся семья жирная.
У нас в доме нет большого зеркала, поэтому, когда я хочу видеть себя голой в полный рост, я должна идти в город в магазин и притворяться, что собираюсь примерить клетчатую юбку.
Я девственница, я не занимаюсь спортом и мало хожу, поэтому выгляжу как огромная, сонная, бледная корова. Смущенно стоящая перед зеркалом в ожидании плохих новостей. Это и есть плохая новость. Девочки-подростки должны быть гибкими и сексапильными. Толстая девочка-подросток – бессмысленное существо. Это альбатрос. Уродливая белая птица.
«Зато я умная», – говорю я себе. Это утешает меня. А тело – лишь оболочка для мозга. Я умная, и потому не важно, что я толстая.
Я жирная.
Я полностью осознаю, что на самом делескрывается за словом «жирная». Это не просто описательное слово, как «брюнетка» или «рост 186 сантиметров».
Это ругательство. Это оружие. Это обвинение, отрицание и отторжение. Когда Мэтт спрашивает, не называли ли меня «жирной» в школе, он уже представляет меня с жалостью, в низших рядах иерархии – среди двух азиатских детей-заик, свидетеля Иеговы с одним глазом, малыша-дауна или мальчика-гея.
Мэтт сочувствует мне, а значит, он никогда не трахнет меня, а значит, я умру от горя, возможно, в течение следующего часа, раньше, чем докурю сигарету, мокрую от слез.
В моей семье, моей толстой семье, никто из нас никогда не произносит слово «жирный». «Жирный» – слово, которое вы слышите на детской площадке или на улице, – запрещено использовать дома. Дома, вместе, мы в безопасности. Здесь нашим чувствам никто не повредит, потому что мы никогда не признаем, что жир существует. Мы никогда не признаемся себе, что мы семья слонов.
Но молчание – штука опасная. Потому что оно приводит к тихому стоическому принятию того факта, что есть вещи, в которых мы никогда не можем принять участия: шорты, плавательные бассейны, платья с открытыми плечами, катание на роликах, широкие юбки с воланами, обтягивающие майки, высокие каблуки, скалолазание, флирт, поцелуи, чувство уверенности.
И при этом ни слова о том, чтобы похудеть.
Идея, что можно перестать быть жирными, – это абсолютная утопия.
Мы жирные и будем жирными всегда, и мы никогда, никогда не будем говорить об этом, и это конец. Мы вытащили лотерейный билет с надписью «Жирдяй», и это приговор. Жир – это как национальность, как набор хромосом.
В результате в мире существует очень мало вещей, которыми мы можем по-настоящему насладиться. Лето мы проводим в поту. В межсезонье ветер прижимает юбки к нашим бедрам, и это не доставляет удовольствия никому – ни зрителям, ни нам самим.
Зима – единственное время, когда мы чувствуем себя комфортно: укрытые с ног до головы джемперами, пальто, сапогами и шапками. Я начинаю любить Санта-Клауса. Если бы я вышла за него замуж, то на его фоне казалось бы почти худой. Мы все мечтаем о переезде в Норвегию или на Аляску, где могли бы все время носить пуховики.
Когда идет дождь, мы счастливее всех. Тогда мы можем просто остаться дома, в пижамах, вдали ото всех.
В тот день, когда Мэтт Вэйл задал мне свой страшный вопрос, у меня под одеждой был купальник, сохранившийся с того времени, когда у меня был 12-й размер. Это был своего рода примитивный и неэффективной корсет – я мучительно втягиваю живот.
– Нет! – говорю я, высокомерно поднимая брови, как Ава Гарднер.
Я затягиваюсь сигаретой еще раз и больше не втягиваю живот. Он подвел меня. Зачем беспокоиться?
«Нет, они не называли меня в школе жирной, Мэтт, ты, не замечающий своей сексапильности чудак, по которому я буду сохнуть ближайшие два года, чей свитер я украду и буду хранить под подушкой, а потом как бы случайно заставлю тебя расстаться с девушкой».
Они не называли меня «жирная». Они называли меня «жирдяйка».
Заставляет ли слово «жирная» вас вздрогнуть? Возникает ли у вас чувство, что я груба или неделикатна, когда произношу его? Если в разговоре произносится слово «жирная», оно тревожит людей, как затихающая сирена. Обычно в ответ раздается: «Ты не толстая! Конечно, ты не толстая!» Именно это обычно слышит толстый человек, который, возможно, просто хочет поговорить о своей проблеме, а не слушать лживые уверения.
Чаще всего, однако, это слово используется как оружие, чтобы мгновенно и наверняка заставить кого-либо замолчать: «Заткнись, сука жирная!»
Обвинение в «упитанности» пришло на смену долго державшему лидерство слову «педик» – видимо, потому что толстые люди, в отличие от геев, действительносчитают себя неполноценными. Это беспроигрышный вариант – назвать оппонента жирным. Он тут же прекращает всяческое сопротивление и поднимает лапки. И что бы с вами ни происходило в минуты тяжких сомнений и невзгод, вы всегда можете утешиться мыслью: «По крайней мере я не толстая».
Обвинение в полноте очень эффективно, даже если не имеет под собой вообще никакого основания. Я видела женщин 10-го размера, которых заставили замолчать, назвав толстыми. Как будто они почувствовали, что обвинитель узрел некую «ауру жира» вокруг них или пророчески предвидел, что они в будущем растолстеют.
Очередной раз услышав в качестве реплики в споре «Да, но по крайней мере я не толстая», я попыталась сломать привычную схему и ответила: «Я толстая, потому что каждый раз, когда трахаюсь с твоим парнем, он угощает меня конфеткой». Но моя оппонентка не оценила моей прогрессивной техники разрушения шаблонов и просто предположила, что у меня расстройство пищевого поведения, вызванное, в свою очередь, сексуальной фрустрацией.
Лишний вес стал еще одной деталью в моем нестандартном внешнем виде. Но, как бы там ни было, придавать такое значение слову «жирная», конечно, нельзя. Я уже призывала вас встать на стул и прокричать: « Я радикальная феминистка!»Так вот – упражнение номер два: встаньте на стул и четко произнесите: « Жирная, жирная, жирная, жирная, жирная, жирная».
Повторяйте это слово при любом случае до тех пор, пока оно не потеряет власть над вами и станет действовать на вас не больше, чем слово «шляпа».
Называйте любые вещи и факты «жирными». «Это жирная плитка». «Это жирная стена». «Я верю, что Иисус был жирным». Эмоциональная реакция должна «пройти» у вас, как у ребенка проходит простуда и диатез. Мы должны быть в состоянии смотреть, ясно и спокойно, прямо в суть проблемы, чтобы понять, почему она стала столь важной для западных женщин в XXI веке. Жир Жир Жир Жир.
Прежде всего, я думаю, мы должны договориться о том, что такое на самом деле «жирная». Очевидно, что стандарты красоты приходят и уходят и есть особенности обмена веществ и строения тела. Это правда! Например, по сравнению с Кайли у меня действительно кости мастодонта! Я бы никогдане влезла в те золотые облегающие шортики, потому что во мне слишком много кальция!
Поэтому нужно очень осторожно относиться к понятию «нормальный вес».
После долгих размышлений я наконец нашла разумное определение «нормального» веса. У вас нормальный вес, вы «не жирная», если ваши формы без труда опознаваемы как формы человеческого тела. То есть вас нельзя перепутать с чем-нибудь другим.
Если вы выглядите в прямом смысле слова «по-человечески», у вас все хорошо. Чтобы убедиться в этом, попросите семилетнего ребенка сделать с вас набросок. Если в детском рисунке без труда опознается фигура человека, а не тумба или слон, нет причин для беспокойства.
Можно, конечно, провести остаток своей жизни, сходя с ума по поводу целлюлита на бедрах, живота, напоминающего бочку с пивом, или того факта, что при ходьбе ваша попа дрожит, как холодец. Но для этого нужно верить, что в какой-то момент вы будете вынуждены появиться на публике в голом виде и вас будут сравнивать с десятком других женщин. Запомните: этого не случится, пока вы не примете участие в конкурсе «Топ-модель по-американски».То, что происходит внутри лифчика и трусов, останется тайной. Если вы можете найти платье, в котором выглядите красиво, и способны взбежать вверх на три лестничных пролета, вы не жирная.
Идея, что вы должны быть лучше, чем просто человек, – идеальной картинкой, которую портит крохотный валик жира над коленкой, глупа и порочна. Не говоря уже о мире, где 12-й размер маркируется как «XL». Такую ситуацию радикальные феминистки однозначно характеризуют как «полное дерьмо».
В мои «тучные» годы я не былапохожа на человека. Я представляла собой стокилограммовый треугольник без шеи. А все потому, что я не вела себя как человек. Я не ходила, не бегала, не танцевала, не плавала, не поднималась по лестнице; еда, которую я ела, не была тем, чем должны питаться люди. Человек не должен съедать полкило вареного картофеля, сдобренного маргарином, или кусок сыра размером с кулак, наколотый как леденец на конец вилки. У меня не было никакой связи с собственным телом. Я была просто мозгом в оболочке. Я не была женщиной.
По иронии судьбы тот, кто невольно разбил мое сердце на газоне возле собора Св. Петра, заставил меня потерять 25 кг веса и показал мне настоящую меня: «штучку» с ножками.
Вечер пятницы. Мы направляемся в пивной бар, находящийся у черта на куличках, и танцуем по пять часов подряд. Мэтт каждый день разводит меня на пачку сигарет, и у меня не остается денег на обед – полезно.
За полгода я превратилась из бесформенного куля в девочку– подростка, которая может пойти и купить платье в нормальном магазине. Короткое с цветочками, чтобы носить его с кардиганом, ботинками и подводкой для глаз. Я уже могу сойти за «нормальную», если тщательно одеваюсь, но я все еще не рискую применить слово «худая» по отношению к себе.
Но гораздо более важно, что на крошечном танцполе – сигаретка в одной руке, сидр в другой – я чувствую эйфорию: я поняла, что у меня есть тело. Оказывается, оно было у меня все это время! Кто бы знал?
И теперь я могу вертеть им, как мне хочется, прыгать, не бояться быть смешной, играть им. До потери девственности еще далеко, но я уже понимаю, как это здорово– иметь такие руки, такие ноги и такой плоский живот.
Это начало процесса длиною в жизнь: моему телу предстоит еще много интересного – беременность и роды, безудержный секс и многокилометровые прогулки. И вот мне 35 лет, и я могу сказать, что мне нравится мое тело – так же, как моя голова. Мой мозг не нарядишь в прекрасное платье, это удовольствие – привилегия тела, и я рада, что мы с ним друзья. Мы делаем успехи – договариваемся насчет некоторых вещей, например, о «разумном» количестве чипсов, о том, должна ли я подниматься пешком по эскалатору (да).
Я не воображаю сейчас (как часто делала, когда мне было 15 лет), как здорово было бы стать жертвой серьезной автомобильной аварии, чтобы меня пришлось собирать по кирпичикам и в процессе сборки половина строительного материала потерялась бы.
Я без страха, трезво и с радостью смотрю на себя в зеркала примерочных.

Но почему я стала толстой? Почему я ела до тех пор, пока мне не становилось плохо, и относилась к собственному телу как к чему-то отдельному от меня, интересуясь им не более чем состоянием рынка жилья в Буэнос-Айресе? Ведь очевидно, что нецелесообразно разбухать до такой степени, чтобы однажды застрять в сиденье карусели на ярмарке и выбраться только с помощью бывшего директора школы господина Томпсона.
Сегодня полнота – это очень стыдно. Это настоящая трагедия. Все равно что переспать с нацистом и при этом быть избитой им.
Обратите внимание: женщины с удовольствием жалуются, что слишком много тратят («…и тогда мой управляющий банком взял мою кредитную карту и разрезал ее пополам!»), слишком много пьют («…а потом я сняла свои туфли и уселась прямо на асфальт…»), слишком много работают («…так устала, что уснула, упав лицом на клавиатуру!»), но никогда не признаются, что слишком много едят. При этом обжорство как способ снятия стресса – настоящий секрет Полишинеля: невозможно долго скрывать привычку поедать по шесть батончиков «Кит-Кат» в день.
Семь лет назад моя подруга рассталась с поп-звездой, у нее началась булимия, и она отправилась на лечение в крутую специализированную клинику.
Я посадила в коляску мою малышку и пошла навестить подругу. Мной двигали одновременно любовь и любопытство – что это за клиника такая. Мне казалось, что это нечто похожее на пятизвездочный отель, но с чудодейственными лекарствами, полный опустившихся знаменитостей, карабкающихся к нормальной жизни в великолепных интерьерах.
Оказалось, что знаменитая клиника выглядит и пахнет как дешевая провинциальная гостиница. Выцветшие ковры и запах столовки.
И, как моя подруга сказала мне, сидя на краю постели и куря одну сигарету за другой, пребывание в заведении, переполненном неуравновешенными наркоманами, оказалось совсем не веселым времяпрепровождением.
– Здесь свои порядки, – вздохнула она, кусая ногти. Она жгла ароматическую свечу, чтобы скрыть последствия только что извергнутого завтрака, но запах задержался дольше, чем она рассчитывала.
– Героиновые наркоманы смотрят свысока на коксовых, коксовые – на алкоголиков. И каждый думает, что люди с расстройствами пищевого поведения – жирные или тощие – хуже всех.
Вот вам негласная иерархия – ясно и четко. Все пристрастия, которые могут разрушить вашу жизнь, имеют какой-то пусть извращенный, но флер– все, кроме обжорства.
Возьмем, например, Дэвида Боуи. Он принимал столько кокаина, что хранил бутылки с мочой в холодильнике, потому что боялся, что злые духи «могут ее украсть». И все же факт хранения своей мочи рядом с ветчиной не мешал ему считаться крутым. Напротив, люди находят привлекательным то, что Боуи называет свой мозг «продырявленным, как швейцарский сыр» от злоупотребления коксом. Это же Дэвид Боуи!
Или вспомним о Ките Ричардсе, который нюхал, курил, кололся, пил и трахал все, что попадало в поле зрения. Все его любят! Даже если быть рядом с ним было полным кошмаром – параноик, трясущийся, непредсказуемый, большую часть времени в отключке, – мы все еще испытываем восхищение, когда слышим эти истории.
Но представьте, если бы вместо того, чтобы колоться героином, Кит начал бы переедать и стал жирным. Или если бы он увлекался спагетти или, скажем, выходил на сцену, с мясным сэндвичем длиною в фут и в паузах между песнями откусывал от него. Длинные, сумасшедшие, пьяные ночи после концертов, сексапильные куколки валяются по всему гостиничному номеру, а Кит в центре надувной кровати гигантского размера, покрытой шелковыми простынями, поедает картофельные чипсы и кремовые пирожные.
И, конечно, все это время, Кит вел бы себя как паинька: просыпался в восемь утра в идеально чистом номере, благодарил персонал отеля за услуги и внимание. Жалкое зрелище, не правда ли?
Итак, люди переедают по той же самой причине, по которой они пьют, курят, трахают все вокруг или принимают наркотики. Я не имею в виду переедание, которое просто является веселым излишеством – разновидностью раблезианства. Это своего рода чувственное наслаждение от вина, хлеба, мяса. Я не говорю о людях, которые встают из-за стола с чувством глубокого удовлетворения и словами: «Это было великолепно!» Сидящие перед камином, пьющие портвейн и поедающие трюфели безо всяких неврозов. Они находятся в содружестве с едой, и им нет дела до лишнего веса. Как правило, они «несут» свою полноту весело и с достоинством – как меховое манто или жемчужное ожерелье, ничего не скрывая и не перед кем не извиняясь. Эти люди не «толстые» – они просто… роскошно большие. У них нет проблем с едой – если только не заканчивается трюфельное масло или особенный соус для моллюсков.
Я говорю о тех, для кого еда не удовольствие, а мука. Для кого мысли о пище и последствиях ее приема – ежедневный кошмар. О тех, кто думает об обеде во время завтрака и наборе веса при поедании чипсов, кто входит на кухню в состоянии, близком к панике, и, задыхаясь, поедает хлеб с маслом, кусок за куском, – не распробовав, даже не прожевав как следует – пока паника не потонет в жевании и глотании.
В этом состоянии, подобном трансу, вы можете найти приятное, временное облегчение на 10–20 минут, пока наконец физический дискомфорт и огромное раскаяние не заставят вас остановиться. Переедание – дешевый, смягченный вариант самоудовлетворения и самоуничтожения. Вы получаете все то же временное удовлетворение, что от пьянства или наркотиков, но с важной составляющей – никто не пострадает от вашего порока, кроме вас самих.
В двух словах: выбирая еду как наркотик, вы в состоянии приготовить обед на завтра, закончить все, что нужно сегодня, присмотреть за малышом, заглянуть к матери и всю ночь ухаживать за заболевшим мужем – все то, что не получится, если вы регулярно отовариваетесь гигантскими упаковками пива или доходите до ручки от бутылки скотча.
Переедание – это привычка людей, которые должны о ком-то заботиться, и именно поэтому оно считается самым низким из всех зависимостей. Это один из способов гробить себя, все еще оставаясь полностью функциональным. Толстые люди не предаются «роскоши» самоуничтожения. Вместо этого они медленно разрушают себя, никому не доставляя неудобств. И вот почему обжорство – удел женщин. Все эти втихаря переедающие матери. Шоколадные батончики в офисных ящиках. Ночи, освещенные только светом холодильника.
Я надеюсь, что рано или поздно придет время, когда женщины перестанут скрывать свое обжорство и начнут относиться к нему как ко всякой другой зависимости. Так, чтобы, придя на работу, вы могли сказать: «Народ, вы не поверите, что за ужин был вчера. Картошка поднялась до бровей к десяти вечера. Я чуть не лопнула!»
Или прийти к подруге и, бросив сумочку на стол, прокричать: «У меня был чертовски трудный день с детьми. Мне нужно шесть порций крекеров с сыром прямо сейчас!»
Тогда люди могли бы реагировать на ваши слабости открыто. Они могли бы ответить вам: «Эй, подруга, может, стоит остановиться с углеводами? Если тебе не по барабану. Я тоже умяла вчера целую лазанью. Давай поговорим об этом».
Потому что сейчас в нашем обществе людей, одержимых проблемой веса, единственные, кто не говорит о нем, – это люди, которые на самом деле от него страдают.

0

8

Глава 7
Я сталкиваюсь с сексизмом!

Итак, я похудела, я могу носить платья, и я устроилась на работу. Теперь бодро говорю каждому, что я – помощник младшего менеджера в Melody Maker, музыкальном еженедельнике, который все путают с более известным, но, нам кажется, менее крутым New Musical Express. В NME принимают наркотики, хотя и скрывают это. В противоположность Melody Maker, где подобным практикам и их последствиям посвящена целая колонка.
В то время как NMEкомплектуют нормальные, солидные мужчины, которые делают успешную карьеру (Стюарт Макони, Эндрю Коллинз, Дэвид Квантик), сотрудники Melody Makerвыглядят как члены семейки Адамс. На редакционных совещаниях складывается стойкое впечатление, что каждый из них пришел сюда уже после того, как получил отказ везде, где только можно.
Я работаю в удивительном коллективе. Все здесь, по той или иной причине, социальные изгои. Одни стали такими из-за допотопного сексизма и вечно грязных волос. Другие оказались настолько ненормальными, что было абсолютно ясно: никакой другой город, кроме Лондона, им не подойдет и ни на какую другую работу, кроме этой, их не возьмут.
Прайси, здоровенный валлиец с рыжими дредами, завязанными в два хвоста, с накрашенными губами и ногтями, покрытыми лаком. Когда группа Manic Street Preachers приезжает с гастролями в Лондон, он выходит из офиса с черным кружевным веером и бутылкой «Малибу». Любой, кто с ним заговорит, с удивлением обнаружит, что он является: а) гетеросексуалом и б) жителем этой планеты.
Бен Тернер, крошечный бритоголовый мужчина-ребенок, которому не дашь больше 13 лет. Когда я в первый раз увидела его, то решила, что передо мной мальчик, больной лейкемией, которому благотворительный фонд устроил экскурсию в офис известного музыкального журнала. Через несколько недель я поняла, что он на самом деле: а) взрослый и б) один из ведущих музыкальных критиков Англии.
Наш редактор Джонси, разменявший пятый десяток чувак, выглядит как бизон с блестящими великолепными темно-рыжими волосами. В барах со спины его нередко принимают за женщину и отпускают сальные шуточки, но стоит ему обернуться, как похотливые самцы с криками разбегаются.
Братья Стад носят кожу, ругаются как портовые грузчики, часто появляются в офисе пьяными и засыпают под столом. Саймон Рейнольдс, красавчик как с картины прерафаэлитов, выпускник Оксфорда, проводит все время в клубах и так умен, что половина из нас боится даже заговорить с ним. Пит Пафидес только что покинул бакалейный магазин своих родителей в Бирмингеме и пришел на работу в журнал с лозунгом «Не бывает музыки слишком крутой, слишком странной или слишком дебильной», несмотря на то что он бережно хранит собрание записей групп Abba, ELO, Crowded House и Bee Gees и носит уютные кардиганы из Marks & Spenser.
Ну и наконец, в штате есть 16-летняя девушка из Вулверхэмптона, в шляпе, непрерывно курящая, которая приходит в бешенство, если кто-то ругает группу The Wonder Stuff. В первую неделю работы я сильно пнула за это Дэвида Беннана. Двадцать лет спустя, когда я встретила его в Манчестере на концерте Леди Гага, он закатил штанину и показал мне шрам, оставшийся с того времени. Затем он напомнил мне случай, когда я угрожала выкинуть кого-то из окна 26-го этажа, в то время как большинство сотрудников спокойно продолжали работать. Это необычное место работы. Мы считаем, что именно поэтому оно такое крутое. Руководство NMEдумает, что мы все задроты точнопо той же причине – мы все необычные.
Это первый раз, когда я действительно вышла в свет. Раньше все мое общение происходило на танцполе и в туалете крошечной темной забегаловки, полной подростков в ковбойских штанах и бутсах, которая по сути была вариантом детской площадки, но с баром. Наша невинность была очевидна – она отражалась на наших лицах. Да, мы влюблялись, дрались, сплетничали, принимали наркотики, но по сути дела вели себя как тигрята, дерущиеся друг с другом со втянутыми когтями. Мы все были равны. Не было ни конкуренции, ни обвинений. Все обиды забывались после тихого часа.
Переход во взрослый мир оказался шоком. Я закуриваю сигарету, как только выхожу из офисного лифта, – таким образом они поймут, что я тоже взрослая. Я предлагаю каждому глоток ликера из бутылки, которую я прихватила с собой. Большинство отказывается, кроме Бена Стада, который только что сошел с парома из Амстердама, где он брал интервью у рок-группы.
Я уже решила, что я буду заниматься сексом с таким количеством людей в Лондоне, какое смогу найти. Нет причин не делать этого. На первую зарплату – 28,42 фунта – я купила несколько новых хорошеньких трусиков с дымчатыми кружевами и наконец выбросила мамино наследство. Никто в Вулверхэмптоне даже не был заинтересован в лишении меня девственности, хотя я предлагала всему городу, поэтому я пришла к выводу, что это одна из тех вещей, которые вы можете найти только в Лондоне, – как качественное окрашивание волос или коктейль Dirty Martini. Это работа для специалиста.
Так что моя задача заключалась в том, чтобы найти способ быть одновременно классным журналистом и сексапильной попкой, с которой, как я надеюсь, очень скоро кто-нибудь займется сексом. Понятно, что самым коротким путем к достижению этих взаимодополняющих целей мог бы стать роман с кем-нибудь на работе.
Служебные романы – непростая тема для феминисток. Многие радикальные феминистки не приемлют их вовсе; практиковать подобное, с их точки зрения, – это все равно что стоять с табличкой в районе красных фонарей: «Модельная внешность, 18 лет, интим не предлагать».
И, вы знаете, в этом есть здравое зерно. Идея, что женщины должныфлиртовать для того, чтобы поладить с кем-либо, так же порочна, как и любая другая вещь, которую, как считается, должны делать женщины – быть худыми, получать на 30 % меньше мужчин, любить сериал «Секс в большом городе» и т. д.
Некоторые женщины вообще не флиртуют – не хотят, им не хватает смелости, попытки заигрывать с ними их раздражают. Для них необходимость отвечать на комплименты так же изнурительна и унизительна, как и утверждения о том, что настоящая женщина должна «встать на каблук» и водить машину как обезумевшая мартышка. Они просто посылают тех, кто к ним лезет с заигрываниями, на фиг.
Но для других женщин флирт, напротив, самый естественный способ общения. Он возник не как защитный механизм и не как результат многолетнего сексуального порабощения времен проклятого патриархата. Это не следствие. Это осознанное действие. Оно происходит от сумасшедшей радости жизни, общения с теми, кто тебе интересен, от любви к увлекательнейшей игре под названием «Ты мне нравишься, я тебе нравлюсь. Разве это не прекрасно, что мы оба так нравимся друг другу?».
На самом деле настоящий флирт даже не имеет отношения к сексу. Вы флиртуете со всеми – мужчинами, женщинами, детьми, животными. Это рефлекс, почти физиологическая потребность.
В основе всего, что делает прирожденная жизнерадостная кокетка – даже если она заказывает по телефону грузовой автомобиль для перевозки стиральной машины, – лежит желание все сделать так, чтобы под конец все немножко воспряли духом. Для меня флирт – это в первую очередь весело!
Но разве флирт помогал мне в Melody Maker? Помогала ли мне в карьере моя убийственная сексуальная привлекательность? Здесь я должна четко сказать: нет. Однако имейте в виду, я была провинциальной 16-летней девочкой в нелепой шляпе и мои представления о флирте были очень примитивными: насколько я помню, чаще всего я практиковала подмигивание.
Неудивительно, что мои коллеги по журналу, включая начальство, воспринимали меня как некоторую разновидность шимпанзе в платье, которая чудом влезла в офис через открытое окно и которую они решили не трогать и дать спокойно поиграть с компьютерами, чтобы она не разволновалась и не начала нападать на людей. Но даже если бы они не глядели на меня с таким ужасом, я бы все равно не стала флиртовать с ними: они были слишком взрослые. Можно сказать, старые. Наверное, лет тридцати! Если я свяжусь с одним из них, они могут вдруг начать говорить со мной о муниципальном налоге или паровом отоплении, и это будет конец. Такая перспектива мне совсем не нравилась.
Поэтому я решила, что не стоит. Я не строила карьеру на основе флирта. Наоборот, моя растущая сексуальность мешала многим работодателями принять меня в штат – из-за беспокойства быть обвиненными в преследовании провинциальной Лолиты. Тем не менее я искренне верю, что радикальные феминистки могут использовать флирт на пути к вершине, не предавая своих феминистских принципов.
Дамы, на работе у нас самое невыгодное положение. Наши коллеги мужского пола постояннофлиртуют с мужчинами– начальниками. Это, по сути, составляет основу мужской дружбы. Они флиртуют друг с другом, играя в гольф, собираясь на футбол, болтая возле писсуаров – и, к сожалению, флиртуют друг с другом, посещая в нерабочее время стриптиз-клубы и пабы. Они связаны друг с другом по причине биологического сходства. Если единственный способ связи с ними – использование наших биологических различий, пойдите на это. Чувствуете давление, боитесь, что все закончится сексом? Тогда не флиртуйте. Или же флирт для вас – самый удобный способ продвижения? Тогда вперед – и не вините за подобное других женщин.
Или хотя бы не ругайте их во всеуслышание, ну а сплетничать в туалете никому не запрещается.

Итак, я изучаю флирт. Не для дела – просто для удовольствия. Господи, это не просто. Раньше я флиртовала только с мальчиками-подростками, которые часто даже не замечали этого. Господи, прости их. На самом деле не замечали совсем – ведь я все еще девственница. Они вообще не обращали на это внимания.
«Я просто слишком неприметная», – думаю я на вечеринке несколько недель спустя. Я по-прежнему ношу огромную шляпу – мне кажется, что так мое тело выглядит более хрупким.
Я никогда не снимаю ее плюс боевая раскраска и состояние «под мухой». Как-то раз именно в таком состоянии я изображаю в баре «сексуальный танец». В следующий момент ко мне подходит парень, в течение пяти минут мы говорим о музыке, потом я молча смотрю на него.
– С тобой все в порядке? – немного обеспокоенно спрашивает он, протягивая бармену пятерку за пиво.
– Мне просто интересно, что будет, если я тебя поцелую, – отвечаю, сверкая глазами из-под шляпы. Оглядываясь назад, я думаю, что выглядела как слегка косоглазый моллюск, высматривающий неосторожный планктон.
Десятью секундами позже мы целуемся. Он запихивает язык мне в горло, как будто собирается насильно кормить меня через трубку, и я держусь изо всех сил, чтобы не выкашлять этот язык обратно. Я в эйфории. Боже мой!
Кто бы знал, что это так просто! То, что вы можете просто попросить – и получите! Теперь я вижу, что моя предыдущая тактика – просто болтаться вокруг мальчишек, надеясь, что они могут наткнуться на меня и подцепить, – была безнадежно дилетантской. Достойный путь – этопросто предлагать!
Следующие несколько недель стали откровением. Я отложила все мысли о карьере и думала только о том, чтобы получить как можно больше поцелуев. Я обнаружила что, те, кто хорошо целуется, также лучшие собеседники: они как бы слушают то, что вы делаете, и отвечают. Один мужчина просто зацеловывает меня до смерти в одном из переулков Сохо, и я провожу следующие три дня в таком восторге от этого, что пишу стихотворение на шесть страниц, полное ужасных метафор о звездах, анемонах и зыбучих песках. В следующую ночь поцелуев с другим парнем мы оба умудрились всю дорогу курить сигареты, хотя мне пришлось возразить против его жевательной резинки – я выудила ее из его рта со словами: «Съешь меня вместо этого».
Но музыка и СМИ – это крошечный мир, по сути деревня, каждую ночь собирающаяся в одних и тех же пяти или шести барах. Я приобретаю определенную «репутацию» в Melody Maker. В офисе начинает происходить кое-что, от чего я чувствую себя неловко. Один журналист помещает в колонку недельной хроники едва прикрытое упоминание, что я кручу с другим журналистом. Парень из дизайнерского отдела распространяет неприличные слухи обо мне и нашем общем коллеге и его преждевременной эякуляции. Наконец, один из редакторов подзывает меня и говорит, что штука, которую я отпустила только что, достойна быть размещенной на обложке: «Так почему бы тебе не сесть ко мне на колени, пока мы говорим об этом?»
«Ничего себе», – думаю я. Просто сексизм какой-то! Даже в офисе, полном либеральных отщепенцев, еще остались люди, которые осуждают меня за желание быть сексуально активной женщиной. Это почти интересно – в конце концов, в последний раз, когда поднимался вопрос моей сексуальности, шпана забросала меня камнями в день рождения. Если я превратилась из совершенно нежеланной (в то время) в особу, которую третируют как шлюху (в настоящее время), то можно ли это рассматривать как некий прогресс? Думаю, да.
С другой стороны, я попала в тупик, совершенно не представляя, что с этим делать. Я читала романы о временах патриархата, осуждающего сексуально активных женщин, но эти книги не дали мне серьезного совета о том, что делать дальше. Героини этих романов, как правило, заканчивали смертью на болотах или приемом мышьяка, меня же такая перспектива не радовала. Тактика выживания взрослых женщин в XIX веке дала мне мало образцов для подражания, поэтому я просто обращаюсь к методам моего детства. Как старшая из восьми детей, которые регулярно дрались друг с другом, моя тактика в Melody Makerсводится к тому, чтобы представляться немного… придурочной. Я требую у нашего дизайнера, чтобы он купил мне двойную выпивку за «моральный ущерб», нанесенный его сплетнями. Журналисту, который опорочил меня в светских хрониках, я приказываю встать на стул перед целым офисом и извиниться передо мной. Я говорю ему: «В твоей колонке нет ни одной шутки. Я не могу представить себе оскорбления хуже». И когда редактор просит меня посидеть у него на коленях для обсуждения моего «карьерного продвижения», я тяжело грохаюсь на него, а потом закуриваю сигарету.
– Как с кровообращением? – спрашиваю я, в то время как он потеет и кашляет.
Я получаю свою первую обложку. Он проводит десять минут в конференц-зале, разминая бедра, пока в ногах не восстановится кровообращение. Вообще говоря, я могу понять, почему стала в офисе предметом острот. Я, давайте будем справедливыми, веду себя как сексуальная маньячка, брызгая слюной и впиваясь глазами в мужские лица. Это, безусловно, стоит хорошей сотни приколов. Черт возьми, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не обрушиться с сарказмом на себя саму.
Но остроты коллег-мужчин совсем не смешные. В них есть странный подтекст; своего рода… тычки, щипки, в них есть злобность. И я заметила, что эти шутки не касаются тех мужчин, с которыми я целовалась. Мишень – только я. В шутках есть что-то уничижительное. Нехороший душок. Я постоянно чувствую его. Их шутки дурно пахнут.

Часто сексизм похож на Мерил Стрип: в каждом новом фильме с ее участием вы не сразу узнаете ее. Вы можете минут двадцать смотреть, наслаждаясь динозаврами, космическими кораблями, прежде чем вас осенит: «Боже мой, под этим париком Мерил!»
Очень часто женщина может уйти с вечеринки, приехать домой на автобусе, умыться, лечь в постель, почитать «Женщину-евнуха» и потушить свет, прежде чем снова включить его, сесть на кровати и воскликнуть: «Подождите, я только что имела дело с каким-то сексизмом. Это был сексизм! Когда этот человек назвал меня “сахарные титьки” – это был сексизм!»
Конечно, раньше такого никогда не было – до второй волны феминизма, политкорректности, сексизм был открытым и существовал везде. Вы узнавали его, когда сталкивались. Это было всегда: «Женщина, знай свое место», «Приготовь нам чай, милая».
Бенни Хилл, гоняющий блондинку вокруг стола и показывающий жестами «чпок-чпок», тогда не был «развлечением». Это был простой жизненный факт. Сексизм – как пепельницы – был повсюду, какими бы ни были обстоятельства. Недавно я пересматривала «Девушку Грегори» – прекрасный, легкий, добрый фильм Билла Форсайта о девушке, которая хорошо играет в футбол и хочет выступать за школьную команду, – и была поражена, отметив сцену, где парень лапает школьницу за задницу, а она просто неторопливо отодвигается, и создатели фильма воспринимают это как должное. В «Девушке Грегори»! Фильме, который в юности казался мне почти феминистским.
В то время никто даже не думалжаловаться: если вы весело лапали школьницу на публике, это было просто хорошим, здоровым английским поведением. Обращением с девчонками. Частью нашего наследия – типа утопления неполноценных младенцев в бочках с сидром.
И конечно же, сегодня вокруг еще много этого старомодного сексизма. Я спросила в «Твиттере», сталкивался ли кто-нибудь в последнее время с этим явлением, и ожидала несколько забавных стереотипных историй. Я совсем не рассчитывала на тот шквал сообщений, который обрушился на меня через 30 секунд после вопроса и который продолжался после этого в течение четырех дней. В конце концов у меня было около 2000 ответов, перешедших в яростные дебаты женщин, каждая из которых предполагала, что ее случай был самым уникальным.
Вот те сообщения, от которых у меня действительно перехватило дыхание:
«Мой босс сказал: “У нас у всех стоит, когда мы думаем о Рози, но я единственный, у кого есть отдельный кабинет, чтобы подрочить”».
«Когда я стояла на автобусной остановке, из машины выскочил парень и сунул руку мне под юбку, чтобы понять, надеты на мне чулки или колготки».
«Я когда-то работала в автосервисе, где весь персонал кричал “Сисястая!”, когда я проходила по мастерской».
Вот такой он, этот старомодный сексизм: грубый и прямой. И в некотором смысле, как это ни отвратительно, я по нему скучаю. В конце концов, мир усложняется. За эти годы появились всяческие неочевидные виды дискриминации по признаку пола. Сейчас есть мужчины, исповедующие «ироничный сексизм» – все эти шуточки про то, что «женщина за рулем – это обезьяна с гранатой» и т. д. Все эти «овцы» и «куры»… Причем нередко такими шутками не брезгуют и сами женщины.
Сегодня проявление дерьмового отношения к женщинам стало размытым, нечетким или почти полностью скрытым. Борьба с ним подобно борьбе с запахом плесени в ванной посредством туалетного ароматизатора. Как и расизм, антисемитизм и гомофобия, современный сексизм стал хитрым. Изворотливым. Зашифрованным. Точно так же, как скрытый расист никогда не станет произносить слово «негр», но с удовольствием рассуждает об особенном чувстве ритма, присущем чернокожим, в сочетании с отсутствием у них выраженных способностей к точным наукам, женоненавистник имеет в арсенале слова, комментарии, фразы и взгляды, которые используются, чтобы тонко унизить или расстроить женщину.
Возьмем, к примеру, небольшой спор в офисе. У вас разногласия по поводу проекта. Коллеге-мужчине не особенно нравится поворот дела, он в раздражении выходит из комнаты и, вернувшись, кладет на ваш стол пакет с тампонами.
– Учитывая то, как вы были эмоциональны, я думаю, вам понадобятся эти штуки, – говорит он с ухмылкой. Пара людей хихикает.
Что вам делать? Очевидно, что если бы вы как следует подготовились, то могли бы залезть в ящик стола, вытащить упаковку виагры и, положив ее на стол, ответить: «А учитывая то, как вы были бесхребетны во время нашего последнего спора, я думаю, что вам может потребоваться это», – но, увы, даже самые подготовленные женщины в мире вряд ли будут хранить в столе средство от импотенции.
Или возьмем гендерную дискриминацию. Вы поехали в отпуск с семьей друзей. У всех вас есть дети. Вы заметили, что мужчины делают в два раза меньше работы по дому и уходу за детьми. Они сидят в креслах, пялясь в свои айфоны, пока жены чистят картошку и утешают плачущих малышей по уши в дерьме.
«Я просто не так хорошо с этим справляюсь», – печально говорит мужчина, пока женщина стоит на кухне, нервничая и опрокидывая рюмки с виски.
Возможно, нужно к этому готовиться: например, заставляя детей старшего возраста учить наизусть куски Жермен Грир в обмен на шоколадный батончик.
Когда я попросила в «Твиттере» прислать примеры сексизма, я получила массу «неочевидных» примеров, и именно они вызвали наибольшую тревогу. Кейт рассказала, что «больше не надевает белый топ и черную юбку на совещаниях, так как перед ней образуются очереди во время перерыва на кофе. Все мужчины принимали ее за официантку. Или возьмем Ханну, которая во время объявления об увольнении получила утешительный комментарий начальника: «Не переживайте, милая, – по крайней мере у вас по-прежнему великолепные ноги».
Главной опасностью подобных случаев является заложенный в них элемент сомнения. Были ли данные высказывания сексистскими или женщины столкнулись с глупой случайностью? Например, комментарий о «великолепных ногах» мог быть просто неудачной попыткой выразить сожаление, а не признаком уверенности, что для женщины важно только хорошо выглядеть и что до тех пор, пока она хорошо выглядит в короткой юбке, она без труда найдет работу; а все проблемы у нее начнутся, когда она постареет и перейдет на брюки и удобную обувь.
Не похожи ли вы на истеричную, лишенную чувства юмора ведьму, когда указываете людям на то, что они ведут себя как сексисты?
Так как же распознать истинный сексизм?
Ответить на этот вопрос нам поможет понятие вежливости. Если мы – все население Земли мужского и женского пола – просто «люди», то не был ли в описываемых случаях один человек просто… груб по отношению к другому?
Не называйте это сексизмом. Вместо этого используйте слово «манеры». Когда женщина прищуривается, качает головой, как лейтенант Коломбо, и говорит: «Мне очень жаль, но это прозвучало немного… нецивилизованно», – мужчина склонен принести свои извинения. Потому что даже у самого безудержного фанатика на Земле нет защиты от обвинения в простой грубости.
В конце концов, можно спорить до потери пульса о том, что такое современное, зашифрованное женоненавистничество, но откровенное хамство, за которое мать в детстве дала бы подзатыльник, не станет поводом для спора. Его нельзя квалифицировать как противостояние мужчины и женщины. Это просто размолвка между «человеками».
Представлять всех как «просто людей» очень важно. Идея, что все мы просто куча идиотов с благими намерениями, пытающихся жить дружно, является основой моего мировоззрения. Я ни «за женщин», ни «против мужчин». Я просто «за все шесть миллиардов людей».
Проблема не в мужчинах / мужских качествах / мужской сексуальности. Я не думаю, что проблема сексизма в том, что «мужчины против женщин». Мужчину не делают мужчиной первичные половые признаки. Иногда мужчины ведут себя как женщины – особенно это очевидно, если вы ходите в те ночные клубы, в которые хожу я, хотя это уже другая история. Мужчины не делают плохо женщинам только из-за «женских качеств» последних. Я не думаю, что все это вообще связано с полом.
Когда я наблюдаю за тем, как мужчины и женщины взаимодействуют – в работе, отношениях и браке, но чаще, чего уж там, в баре, – я не верю, как многие, в том числе божественная Грир, что мужчины втайне ненавидят женщин. Нет никакого противостояния между тестостероном и эстрогеном. Нет. Хотя я большую часть времени совершенно пьяна и крашу глаза так ярко, что слепну, я не вижу того, что мужчины выступают против женщин вообще. Напротив, я вижу отношения победителя и проигравшего.
Обычно сексизм исходит от мужчин, привыкших относиться к нам как к заведомо проигравшим. Вот в чем проблема. У нас просто низкий статус. Мужчины привыкли ставить нас на второе место или полностью дисквалифицировать. Для мужчин, родившихся до феминизма, это то, на чем они выросли: матери под пятой у отцов; сестры, которых нужно выдавать замуж, одноклассницы, становящиеся секретаршами, а затем домохозяйками. Женщины, которые испарились. Исчезли.
Именно эти мужчины руководят крупными компаниями, заправляют фондовыми рынками, сидят в правительстве. Они инициируют законы об отпуске по беременности и родам, рабочем графике, они же формируют общественные нравы. И, конечно, они не считают женщин равными себе – сексизм глубоко вошел в представителей их поколения наряду с любовью к запеканкам, порке и гольфу. Они рефлекторно воспринимают женщин как «других». Укоренившееся предубеждение против работающих, освобожденных женщин отомрет только вместе с ними.
Даже мужчины, родившиеся в эпоху постфеминизма, как бы рьяно они ни исповедовали теоретическоеравенство женщин, находятся под влиянием «исторического контекста». Тихий внутренний голос – подавленный, но никогда полностью не умолкающий – говорит: «Если женщины действительно равны мужчинам, то где доказательства?» И это не только внутренний голос мужчины. Женщины внутри себя нередко чувствуют то же самое.
Ведь даже самые ярые поборники феминизма, ссылаясь на амазонок, матриархат и Клеопатру, не могут скрыть, что женщины все это полностью просрали за последние 100 000 лет. Давайте это признаем. И перестанем делать вид, что есть некая «альтернативная» история женщин, победоносных и творческих, существовавших на равных с мужчинами, которые были, по воле мужчин, побеждены. Это не так. Все наши империи, армии, города, художники, философы, филантропы, изобретатели, ученые, космонавты, политики и образцы для подражания могут с удобством разместиться в спичечном коробке. У нас нет Моцарта, Эйнштейна, Галилея, Ганди. Нет The Beatles, Черчилля, Хокинга, Колумба. Просто нет.
Вернемся к моей работе в Melody Maker.На самом деле большинство в редакции – отличные парни без предрассудков. Сексизм, которому я подвергалась, исходил от нескольких унылых психов: в целом же я убедилась, что рок-журналисты привержены феминизму больше, чем кто-либо другой. Один из них стал моим мужем и рассказал мне об уродливом отношении мужчин к женщинам больше, чем кто-либо из моих подруг. К своему кардигану и сумке, полной музыкальных дисков, этот 23-летний греческий мальчик из Бирмингема в конце концов добавил книжку Жермен Грир – мою феминистскую героиню.
Но это все в будущем. Сейчас, в 1993 году, я сижу в офисе на столе и курю сигарету. Я смотрю на мужчин-либералов, которые изо всех сил пытаются принять одновременно два противоречащих друг другу факта: 1) женщины равны мужчинам; 2) женщин – великих музыкантов – раз-два и обчелся. Каждые шесть недель на редакционных совещаниях ребята смотрят на музыкальные новинки и тенденции – группы в стиле гранж или новый альбом Blur – и приходят в отчаяние: «Господи Иисусе, мы должны найти каких-нибудь женщин! Нам просто необходимо разыскать… хоть каких-то женщин-музыкантов!»
В результате мы приглашаем Соню Мэдэн из Echobelly, скажем, принять участие в «дискуссии» о будущем радио. Или Луизу Венер из Sleeper для обзора синглов. Или – в чрезвычайной ситуации – просто печатаем фото Дебби Харри.
Ни по любви, ни за деньги вы не могли найти женщину, занимающуюся музыкой. Это была эпоха до Леди Гага. Считалось, что девушка в платье с гитарой выглядит странно – как собака на велосипеде. Очень странно. Трудно пройти мимо.
Все мы считали, но стеснялись озвучить мысль, что женщинам просто нечего сказать, в отличие от мужчин. Напомню, что к этому моменту женщины уже 70 лет как получили право голосовать. Но в музыке по-прежнему существовала куцая горстка женщин-гениев для демонстрации: Джони Митчелл, Кэрол Кинг, Пи Джей Харви, Патти Смит, Кейт Буш, Мадонна, Билли Холидей. Достаточно для того, чтобы считаться причудливой аномалией, а не предвестниками наступающей бури. Не было еще ни одной женской рок-группы, чтобы конкурировать с Led Zeppelin или Prodigy. Ни одной исполнительницы хип-хопа, чтобы конкурировать с Public Enemy. И какую женскую группу вы бы выставили против мощи The Beatles? Но мы никогда не могли об этом упоминать. Правда звучала как сексизм.
Творческий всплеск должен был совпасть по времени с обретением женщинами всех гражданских свобод и бесчисленных возможностей. Но ожидаемого извержения вулкана не произошло. Если бы женщины действительно были равны мужчинам, то Эммелин и Сильвия Панкхерст [26]были бы популярнее Боба Дилана с его «All Along The Watchtower». Выходит, что возможность голосовать – это не то же самое, что подлинное равенство. Трудно разглядеть тот самый пресловутый стеклянный потолок [27], потому что он прозрачный. Практически невидимый. Нам нужно, чтобы прилетели птицы, нагадили на него, тогда он станет видимым.
Но пока у нас была группа Echobelly на обложке.
– Хотите пойти и взять у них интервью? – спросил редактор.
Следующее непроизнесенное предложение звучало так: «Потому что ты девушка».
– Нет, сказала я.
Я знала, что они были ужасны.

Так почему же мы ничего не делаем?
Основываясь на моем собственном личном опыте, могу сказать, что 100 000 лет мужского превосходства проистекают из простой истины, что мужчины не болеют циститом. Почему не женщина открыла Америку в 1492 году? Потому что в эпоху, когда не было антибиотиков, какая женщина решилась бы провести половину пути через Атлантику плачущей, прикованной к горшку и время от времени кричащей: «Ну что, Нью-Йорк уже виден? Передайте мне хот-дог через иллюминатор»?
Мы физически более слабый пол. Мы не так хороши в перетаскивании тяжестей, охоте на мамонтов и гребле. Кроме того, секс часто приводит к осложнениям в виде беременности и внушает чувство, что мы «слишком толстые», чтобы вести армию в Индию. Неслучайно женская эмансипация стала развиваться только благодаря индустриализации и контрацепции – когда машины сделали нас равными мужчинам на рабочем месте, а таблетки сделали нас равными мужчинам в вопросах сексуального желания. В дикие времена – которые длились, по моему мнению, до выхода фильма «Деловая девушка» в 1988 году – победителями всегда были те, кто был физически достаточно силен, чтобы уложить антилопу на землю и чье либидо не приводило к беременности и смерти во время родов.
Таким образом, победители – мужчины – получили все: образование, внимание общества и статус полноценных людей. Мужчины и мужской опыт считались «нормальными»: все остальное было «недо-». Без городов, философов, империй, армий, политиков, исследователей, ученых и инженеров женщины были недолюдьми. Я не думаю, что в основе женской дискриминации лежит ненависть мужчин к женщинам. Если вы посмотрите на историю, то увидите, что это предубеждение основано на простом факте.
Как ни странно, мне очень непросто говорить о сексизме с другими женщинами. Это слишком болезненная тема для обсуждения. Все женщины, которых я знаю, – убежденные феминистки, работающие в окружении мужчин, – журналисты, редакторы, пиарщики, программисты. Но они слишком заняты, чтобы вести большие дебаты по этому поводу и просто справляютсяс сексизмом. Кроме того, это начало эпохи брит-попа, начало моды на «крутых девчонок». Модная молодая женщина должна была находиться «в обойме» – без детей, без семьи, «на свободе». В эту эпоху тяжелых ботинок, унисекса, пива и минимального макияжа сексизм, казалось, доживает последние деньки. Мы все наивно так считаем. Мы еще не знаем, что не за горами мода на стринги и бразильскую эпиляцию. В эпоху Пи Джей Харви мы не можем представить себе Pussycat Dolls.
Но я веду разговоры о патриархате. И я веду их с геями. В 18 лет я выяснила то, что поколения женщин знали уже давным-давно: естественный союзник женщины – это мужчина-гей. Потому что он тоже в числе проигравших.

– Ты думаешь, что они не заметят, что ты женщина? – говорит Чарли.
Мы сидим в задрипанном кафе и едим спагетти болоньезе. Я теперь живу в Лондоне – стою в очереди, ожидая своего 18-летия, в первый час которого я могу легально превысить счет и снять деньги. У меня есть дом в Камдене, где я самый неорганизованный в мире арендатор: телефон регулярно отключают, и люди оставляют для меня сообщения в соседнем пабе, зато я очень общительна. Я оставляю зажженную свечу на верхней части телевизора, и она прожигает поверхность прямо до кинескопа. Не так уж это и важно. Электричество тоже отключено. Я месяцами не смотрю телевизор.
Каждый ланч в этом кафе с заказом спагетти болоньезе за 3,75 фунта по-прежнему воспринимается мной как вершина совершенства и настоящей взрослости. Посмотрите на меня! Еда в ресторанах и кафе! Иностранныеблюда! С гомосексуалистом!
– Потому что они всегда это делают, ты знаешь, – говорит Чарли. – Они сразу замечают, что ты женщина. Раньше я тоже думал, что они не замечают, что я гей. Но они замечают.
– Не то чтобы в этом есть что-нибудь ужасно неправильное, – говорю я, почти извиняющимся тоном. – Я имею в виду, что они не запрут меня в кладовке, чтобы потом изнасиловать или еще что-нибудь. Это просто…
Я вздыхаю.
– Это просто… ох, все, что я говорю, кажется немного странным и неправильным, – продолжаю я. – Я ненормальная. Да, использую это слово. Заткнись.
Я все еще страдаю из-за разговора, который состоялся сегодня в Melody Maker. Мы обсуждали новое большое явление – Riot Grrrl – радикальное панк-феминистское движение, участники которого отказываются разговаривать с прессой, распространяют собственные журналы, игнорируют мальчиков, прыгающих на танцполе перед сценой, и пишут каракулями революционные лозунги на теле, используя помаду и фломастер.
Я отмечаю, что, на мой взгляд, Riot Grrrl стоит давать интервью массовой прессе, поскольку те девушки, которые действительно нуждаютсяв пропаганде радикального феминизма – из небогатых семей, слушающие популярные радиостанции, – вряд ли наткнутся на ксерокопии собственных журналов Riot Grrrl, которые раздаются на концерте альтернативной музыки. Любая революция нуждается в том, чтобы донести информацию о ее сути до максимально большого числа людей.
В середине этой речи меня зовет вниз мужчина-редактор, который наотрез отклоняет все, что я говорю, и завершает свой спор заявлением: «Вы не знаете, каково быть толстой девицей-подростком, которую на улице обзывают всякие кретины».
В тот момент я былатолстой девочкой-подростком, которую кретины обзывали на улице. Я замолчала, удивляясь, что мне читает лекцию по молодежному радикальному феминистскому движению белый мужчина средних лет и традиционной ориентации.
– Это как будто он думает, что он всепонимает лучше меня, – рассказываю я Чарли, снова начиная возмущаться. – У меня моча закипела от злости – моча, из-за которой, кстати, на любом концерте я стою в очереди в два раза дольше, чем он.
– О, у меня это происходит все время, – весело говорит Чарли. – В основном это разговоры о том, как трудно быть геем, которые ведет мужчина обычной ориентации. Проблема в том, что люди традиционной ориентации многое о нас не знают, не так ли?
– Мы очень загадочны, – соглашаюсь я с набитым ртом. – Я имею в виду все те фильмы, книги или ТВ-шоу о женщинах и геях, которые придумывают гетеросексуальные мужчины.
– У каждого гея, которого я там вижу, есть бывший любовник, умирающий от СПИДа. Я начал думать, что должен завести бойфренда со СПИДом – просто чтобы соответствовать представлениям общества о геях, – продолжает Чарли.
– Ага, и все женщины, всегда очень-очень «хорошие» и разумные, продолжают подвергать мужчин с их сумасшедшими мальчишескими идеями проверке, – говорю я печально. – И они никогда не бывают забавными. Почему я не могу увидеть на экране забавную и эксцентричную даму?
–  Еврейскиеженщины в кино и книгах бывают эксцентричными, – указывает Чарли. – Но они также должны быть одинокими невротичками.
– Может быть, мне нужно перейти в иудаизм, – говорю я мрачно. – Я пойду в синагогу и получу одну из этих свечей, а ты отправишься в клуб для еврейских знакомств и выберешь друга. Тогда мы будем правильными.
– Тем не менее у нас все хорошо по сравнению с лесбиянками, – говорит Чарли, беря счет.
Когда я бросаю сигареты в сумку, меня посещает простая мысль. Я знаю, что мне делать дальше: мне нужен бойфренд. Он сделает все лучше.

0

9

Глава 8
Я влюблена!

Прошел год, и я влюблена. Он тот самый. Впрочем, я и предыдущего считала тем самым, и того, кто был до него, тоже. Честно говоря, я так отчаянно хочу быть влюбленной, что любой из трех миллионов мог оказаться тем самым.
Но нет – этот, нынешний, безусловно,тот самый. Тот самый, единственный. Март, Хэмпстед, мы идем по серому, в колорите Моне, тротуару, держась за руки, и я влюблена. Правда, чувствую я себя ужасно, да и он полный болван, но я влюблена. Наконец-то! Единственной силой воли. У меня есть он, и он мой.
– Забавная у тебя походка, – говорит он подозрительно насмешливым тоном. – Толстые так не ходят.
Я понятия не имею, что он имеет в виду. Отпускаю его руку. Я влюблена. Боже, какое несчастье!
Итак, вот он, мальчик из рок-группы – первый мальчик из рок-группы, которого я смогла заполучить. Безумно талантливый, очень красивый, но жутко ленивый и, безусловно, с проблемами. Его группа нигде не выступает, потому что он отказывается участвовать в «дерьмовых концертах» – он убежден, это ниже его достоинства. Он пишет четыре-пять песен в год, а потом месяцами обсуждает каждую – можно подумать, они неделями возглавляли чарты и изменили мир, – между тем его записи на кассетах C90, все как одна несмиксованные и незаконченные, валяются на полу по всему дому. Он говорит, что ненавидит свою мать. За что, спрашиваю я, и он рассказывает длинную историю, в конце которой они с матерью ссорятся, он швыряет в нее крышку от маргарина Flora, и она падает в обморок. Я ничего не понимаю, но соглашаюсь, что все это просто ужасно.
Кстати, почему они едят маргарин Flora? Просто любопытно. Будь у меня столько денег, я бы каждый день ела масло. Даже когда мы начинаем встречаться и он переезжает в мою квартиру, мне не кажется, что он любит меня. Когда я пишу, он усаживается рядом и подробнейше объясняет, почему он талантливее меня. Если в компании он шутит и я смеюсь, грубит: «Чего ржешь? Можно подумать, что-то поняла».
Моя семья его ненавидит. Как-то раз к нам заглядывает мой брат Эдди, нечаянно проливает клубничный йогурт на замшевую куртку моего друга. Тот бешено орет на 13-летнего мальчика, Эдди рыдает. Мы бежим из дома и курим на крыльце, а я тысячу раз прошу у Эдди прощения.
Кэз немногословна: «Он просто х… приблудный. Лучше сожительствовать с мышами на кухне. Он мужчинка-недомерок с девчачьим именем – и это проблема».
Его зовут Кортни. Он и правда невысокий – определенно ниже меня – и очень худой. Я для него слишком большая. Вот это проблема. Кажется, выпрямлюсь в полный рост, и он сломается. Я курю много травки, чтобы похудеть и успокоиться.
Любовь – это наркотики, думаю я, куря до 11 утра. Любовь – это наркотики. Все, что вам нужно, – это наркотики.
И потом, я сама не подарок. Подросток, живущий в доме с отключенным электричеством. Просыпаюсь в два часа дня и ложусь на рассвете. Я довольно эксцентрична. Смогла получить потрясающую работу (веду на Четвертом канале ночное музыкальное шоу), добилась кое-какой известности и обнаружила, что жизнь сколько-нибудь известного человека состоит, по большому счету, из пьяных людей, подходящих к нему на концертах, чтобы сказать: «Ты дерьмо!» – и снова отойти. Не все говорят: «Ты дерьмо!» Некоторые говорят: «Ты супер!» – но в некотором смысле это еще хуже. Ведь если куча народу говорит, что ты дерьмо, просто долгом своим считаешь сообщить людям, говорящим тебе «Ты супер!», что много других людей считают тебя дерьмом и им, возможно, стоило бы ознакомиться со статистикой для окончательного вывода. И если пытаешься объяснить все это пьяная в хлам – а так обычно и было, – то через несколько минут собеседник смотрит на тебя с глубоким сомнением, извиняется и исчезает.
Итак, я в полном раздрызге и мечусь между воинственным пылом: «Я супер! Люди так говорят!» – и соплями: «Я дерьмо! Люди так говорят!» Я довольно часто падаю пьяная с лестниц. У Пита из Melody Makerя впадаю в слезливость и ночь напролет рыдаю под столом. Больше всего – а ведь всю жизнь мечтала вырваться из дому! – я скучаю по семье. Ночью, лежа в постели с Кортни – тем самым, с кем я могу заниматься сексом, умница! – я ловлю себя на воспоминании о кровати в Вулверхэмптоне, где спит сейчас моя сестра Принни, одна.
«Пусть я часто просыпалась в ее моче, но всегда чувствовала себя там в безопасности», – думаю я, глядя в темноту. Хорошо бы в постели со мной была сейчас Принни, а не Кортни. Малышка Принни с карамельными глазами, пахнущая печеньем, землей и щенками – теплотой. Если она просыпалась среди ночи, я рассказывала ей про Джуди Гарленд и гладила по волосам, пока не заснет. Кортни, проснувшись среди ночи, ноет, что у него редеют волосы, пока не провалится обратно в сон. А я остаюсь – растревоженная, подавленная. Без сна. Я и не подозревала, что можно чувствовать такое одиночество, лежа с кем-то рядом. И все же я полна абсолютной решимости оставаться влюбленной. Очень может быть, это вконец меня доконает. Эта любовь – как урок и покаяние. Вряд ли Кортни убьет меня – значит сделает меня сильнее. Я буду таким образом учиться. Я много слушаю Дженис Джоплин. Я верю, что любить – значит страдать. Как бы то ни было, думаю я, это восхитительно. Я дура. Я такая дура!
Любовь как женское белье – это наше бабское дело. Женщины созданы для того, чтобы влюбляться. Если задуматься о том, какие трагедии могут постигнуть женщину, то за вычетом войны и увечья остается только мысль о том, каково быть нелюбимой и, следовательно, нежеланной, – она и вызывает наибольший ужас. Пускай Елизавета заложила основы Британской империи, она так и не вышла замуж – бедная, бледная, раскрашенная ртутью королева. Пускай Дженнифер Энистон, красивая, успешная миллионерша, живет в Лос-Анджелесе в доме на берегу океана, пускай ей отродясь не приходилось отстаивать с насморком очередь в отдел возврата TopShop, чтобы все-таки вернуть им пару сапог. Все равно целое десятилетие после того, как ей стукнуло тридцать, выпало из жизни – она ведь не смогла удержать сначала Брэда Питта, а потом Джона Майера. Принцесса Диана такая невезучая! Шерил Коул такая одинокая! Хилари Суонк и Риз Уизерспун получили «Оскар», но мужья их бросили!
Язык выдает наше мнение о незамужних женщинах – почувствуйте разницу между «холостяками» и «старыми девами». Холостякам весь мир открыт для игры. Старые девы должны его завоевывать, и быстро. Ценность женщины определяется, как на рынке, спросом: если она не замужем, значит, нежеланна, и поэтому – если это затягивается надолго – становится еще менее желанной.
Женщины отлично знают, какое значение придается замужеству, так стоит ли удивляться, что они одержимы идеей любви и отношений. Мы думаем о них все время. Когда я пытаюсь объяснить мужчинам, как женщины представляют себе возможные отношения, они тут же настораживаются. Впрочем, если завести этот разговор с женщинами, то и они сконфузятся, узнав себя. Возьмем, к примеру, обычный офис, любое место, где работают люди. Само собой, сотрудники обоего пола будут флиртовать, более или менее заметно для любопытных наблюдателей. Мы все это знаем.
Но если бы существовал какой-нибудь шлем для чтения женских мыслей, то любой мужчина, надевший его, мгновенно пришел бы в ужас, столько скрытого женского безумия ему открылось бы.
Видите женщину там, в углу? Менеджер отдела, совершенно нормальная, никаких психозов, приятная и легкая в общении со всеми сослуживцами. Ни к кому в офисе, насколько известно, она особых симпатий не питает, а сейчас, кажется, занята тем, что пишет длинное важное сообщение по электронной почте. Но знаете ли вы, что она делает на самом деле? Она думает о парне, сидящем за пять столов от нее, с которым и говорила-то раз десять от силы. «Если бы мы поехали куда-нибудь вместе, то уж точно не в Париж, он ведь был там с предыдущей пассией, – думает она. – Я знаю. Он однажды упомянул об этом. Я помню. Не собираюсь таскаться вокруг Лувра, когда он сравнивает меня в моем весеннем плаще с ней в еевесеннем плаще. Хотя весной мы вряд ли поедем, во всяком случае – учитывая, какие у нас отношения сейчас, – если бы он сделал первый шаг сегодня, мы смогли бы куда-нибудь отправиться самое раннее (подсчитывает на пальцах) в ноябре, в самую слякоть, и волосы у меня висели бы, как сосульки. Пришлось бы таскать зонтик».
«Но, – продолжает она, сердито печатая, – если бы у меня был зонтик, то мы не смогли бы взяться за руки, потому что в одной руке я держала бы этот чертов зонтик, а в другой – сумку. Вот дерьмо. Если только!.. Если только! Если только я не распихала бы все нужное по карманам! Тогда мне не пришлось было тащитьсумочку в Лувр. Ну, и осталась бы без запасных колготок, и если бы эти забрызгались, ходила бы с голыми ногами, в такую-то холодрыгу! Ноги совсем посинеют, я стану из-за этого дергаться, и когда мы вернемся в отель трахаться, буду прятать их под полотенцем, а он подумает, что я ему голову морочу, и бросит меня. Какого черта! И что ему вздумалось поехать в Париж в ноябре? Я ненавижу его».
Ей даже не очень нравится этот парень. Она с ним и не говорила почти. Если бы он пригласил ее выпить, она бы, вероятно, отказала. У нее нет желания вступить с ним в отношения. И все же в следующий раз, когда он заговорит с ней, она будет держаться чуть суше, а он – в самых безумных фантазиях – и не приблизитсяк разгадке, с чего бы это. Скорее всего, только плечами пожмет: может, у нее менструация или просто плохой день.
И никогда, никогда не натолкнется на простую истину: что они провели вместе в Париже отвратительный уик-энд и расстались из-за каких-то колготок.
Я воображаю возможные отношения всегда. Постоянно. Господи, в юности я так из-за этого убивалась! Я вообще почти не существовала в реальном мире. Жила в какой-то… Секс-Нарнии. Моя личная жизнь была захватывающей, прикольной и полностью выдуманной.
Первый серьезный роман у меня был с известным в те времена комиком и разворачивался целиком и полностью в моей голове. Я никогда с ним не встречалась, не разговаривала, даже в одной комнате не была – тем не менее однажды в поезде, между Вулверхэмптоном и лондонской станцией Юстон, я пережила один из самых потрясающих романов в жизни. Полностью вымышленный. Мы бы банально встретились на вечеринке, думала я. Мы бы стебались, как в фильме «Его девушка Пятница», жутко понравились друг другу и стали бы вместе писать и наконец перешли бы к стадии чумового секса. Пока поезд мчался через Ковентри, я представляла себе наш дом, наш ужин, наш круг общения, наших домашних животных. К тому времени, как я доехала до Регби, наша пара уже звездила в телешоу Вогана, посвященном нашему новому проекту – легкой романтической комедии, побившей рекорды кассовых сборов.
– Но работа над сценарием омрачилась трагедией, разве нет? – спрашивал Терри Воган [28], подавшись вперед и делая знаменитое «проникновенное лицо».
– Да, Терри, – решительно произносила я. И замечала, как наплывает первая камера, давая крупный план. – Где-то на полпути мы… мы потеряли своего первенца. Я была опустошена, раздавлена. Такой любимый, такой желанный! Пережить такую потерю… У меня как будто сердце из груди вырвали!
Знаменитый комик молча обнимает меня.
– Кэтлин потрясающе держалась, – вставляет он, утирая глаза манжетой. – Она и не думала бросать работу. Днем она была львицей. А ночью – ночью мы рыдали вместе, пока не заснем.
И вот оно, одно из самых известных интервью в карьере Вогана – не в последнюю очередь потому, что камера поймала слезу и на его щеке, когда он, закругляясь, объявлял PJ & Duncan с новым синглом «Приготовьтесь к драке». Воображая все это, я с горя впала в такую истерику, что, добравшись до Юстона, вынуждена была бежать в дамскую комнату и совать голову под холодную воду. Даже сейчас – спустя 17 лет – я могу по-прежнему расчувствоваться, вспоминая это. Один из самых запоминающихся моих романов! За полуторачасовую поездку я встретила любовь всей моей жизни, завоевала «Оскар», потеряла ребенка, чуть не свихнулась от горя, выжала из Терри Вогана слезу в прайм-тайм на канале Би-би-си-1 и вдохновила PJ & Duncan на второй альбом «Слишком много слез (для Прекрасной Дамы)».
На Рождество он взорвал чарты, а в видео включили мое фото – черно-белую классику в роскошной рамке. Я выглядела благородно, и PJ & Duncan пели мне по колено в снегу. Разумеется, я знаю, что все сущее безумие. И, возможно, это малостьэкстремальный пример. Малость. А на практике все это здорово осложнило произошедшую в итоге встречу в гостях с тем самым комиком – подруга, заметив, что я пьяна, вынуждена была буквально выволочь меня из комнаты, твердя: « Не вздумай лезть к нему с разговорами! Пойми наконец, что все это было только в твоей голове! Вам нечего на самом деле вспоминать!» Почти у каждой моей знакомой есть подобная история. Их десятки: истории женщин, одержимых знаменитостями, коллегами или кем-то, с кем они годами были едва знакомы; женщин, живущих в параллельном воображаемом мире, выдумывающих бесконечные сюжеты и сценарии того, чего в действительности никогда не было.
Если мне вдруг приходится искать логическое объяснение этому безумию, я предполагаю, что эти выдуманные страсти – эволюционно необходимое побочное следствие принадлежности к женскому полу. Наша способность к продолжению рода очень уж ограничена во времени (до менопаузы нам отведено пожалуй что лишь несколько серьезных, перспективных в репродуктивном смысле отношений), а эмоционально насыщенные фантазии, своего рода «пробные запуски», позволяют женщинам мысленно примерить возможные отношения и посмотреть, насколько они жизнеспособны. Как компьютер управляется с помощью алгоритмов. Но эта способность к лихорадочному порождению воображаемых страстей часто вторгается в реальные отношения, стирая между ними грань. Иногда это вполне невинно. У кого нет подруги, которая так страстно обожает своего возлюбленного, что всем, кто их знает, это кажется непонятным? В предвкушении вашей первой встречи она живописала вам нечто среднее между Индианой Джонсом, Бараком Обамой и Виталием Кличко. И вот вы наконец встречаетесь, и что же? Перед вами пришибленное нечто, сморчок в очках.
«И как только меня угораздило поехать с ними на выходные», – печально думаете вы, наливая себе тройную порцию выпивки.
«Она встречается с Нолем без палочки из Ниоткуда точка ком».
Разумеется, если связь по тем или иным причинам не приносит удовлетворения, непрочна или бесперспективна, то умение жить в воображаемых отношениях оказывается бесполезным. И я, и мои подруги, все мы это проходили: стоит начать с кем-то встречаться по-настоящему, как мы загоняем себя в черную дыру парадоксального убеждения, будто бы в любви все не так, как кажется, отношения полны тайных знаков и скрытых смыслов. Убеждения в существовании универсального закона, согласно которому парень может питать к вам безумную любовь и мечтать провести с вами остаток своей жизни, но выражать это до того тонко, что только самая проницательная и решительная женщина способна распознать его истинные желания. Это такой «Код да Винчи »:если мужчина ужинает с вами, а после прощается и не звонит две недели, значит, он ставит перед вами тайную задачу, которую – с помощью алгебры, древних свитков и телефонных исповедей подругам – вы можете расшифровать, решить и в конечном счете выйти замуж, то есть победить.
– Послушай, что он пишет, – говорит подруга – «Рэйчел, рад был с тобой повидаться! Великолепный вечер! Стоило бы когда-нибудь это повторить». Довольно-таки уклончиво, да?
– Правда, очень уклончиво, – соглашаюсь я.
– Но, понимаешь, – Рэйчел переходит на особый, «с безуминкой» тон, как все женщины во время подобных разговоров, – он отправил это в четыре часа дня.
Она делает паузу. Я хмыкаю в замешательстве.
– В четыре часа дня! – повторяет она с нажимом. – То есть он еще был на работе, когда посылал сообщение! И, возможно, боялся, что кто-то подсмотрит через плечо и прочитает, и специально писал так, немного прохладно. И знаешь, он подписал там внизу «XXX». Это как бы возвращает интимность, да?
– Рэйчел, – говорю я. – Ты ставишь «XXX» под сообщениями в налоговую инспекцию. Все так делают.
– Я посмотрела его страницу в «Фейсбуке», так вот, он изменил раздел «Любимые песни» – добавил Here Comes The Hotstepper Ини Камозе. А мы говорили об Ини Камозе за обедом!
– Рейчел, по-моему, если бы он тебя любил, то просто… ну, провел бы с тобой намного больше времени и сказал бы что-то вроде: «Ты мне правда очень нравишься», – замечаю я.
– И все же, как по-твоему, в этом ведь есть что-то… значимое? – умоляет Рейчел. – Ты вряд ли будешь менять что-то в «Фейсбуке» безо всякой причины. Это сообщение для меня.
Так проходит час, и я оставляю всякие попытки убедить ее, что все это вообще ничего не значит. Нечего и пытаться. Даже если заорать, как корабельная сирена: «Он просто на тебя не запал!» – это не поможет. Сразу ясно, что женщина встречается не с тем мужчиной, если она много говорит о том, чего на самом деле не происходит. А вот если женщина нашла подходящего человека, она просто… исчезает месяцев на шесть, а затем возникает с блестящими глазами и обычно фунтов на шесть тяжелее. «Ну и какон?» – спрашиваете вы, готовая к обычному словоизвержению о том, что он говорит и делает, и мольбам выдать аналитическое заключение о том, что это значит, если его любимый фильм – «Звездные войны»(«Застрял в подростком возрасте – или это в нем говорит его «внутренний ребенок?»).
Но она до странности молчалива.
– Это просто… хорошо, – говорит она. – Я действительно счастлива.
Когда часа через четыре она хорошенько надерется, то выдаст одно, ослепительно откровенное, признание, до чего он хорош в постели.
– Честно говоря, у него такой пенис, что еще чуть-чуть, и пришлось бы вызывать неотложку, – выдает она с неописуемой радостью. И на этом, как правило, обсуждение заканчивается. Чаще всего – навсегда. Вы перестаете говорить о проблемах, когда они решены. Вы больше не наблюдатель, а участник. У вас нет времени на всякую фигню.

Я говорю о Кортни со всеми. Я зануда. Наши отношения кажутся мне гигантской головоломкой – бесконечным экзистенциальным и эмоциональным тестом, и если я достаточно глубоко в них погружусь, то пройду тест с результатом «Настоящая любовь». В конце концов, есть все, что нужно, чтобы мы были идеальной парой: он мужчина, я женщина, и мы живем в одном доме. Все остальное – совместимость, вежливость, нежность, отсутствие желания убить друг друга – это мелочи, и я смогу ловко обойти их, если очень постараюсь.
Кэз несет на себе основную тяжесть моих попыток разгадать эту шифровку.
Недавно я нашла телефонные счета из той эпохи. В них колонки цифр – точное время моих еженощных разговоров: с 11 вечера до часа ночи, двух часов, трех часов. Минуты разговора. Просто удивительно, сколько всего можно наговорить вместо единственно важной вещи, сказать которую вы боитесь: «Ничего не выходит».
Проблема в том, что я сама проблема. Кортни просто несчастен. Я это знаю. Нутром чую. Когда я найду способ сделать его счастливым, то все будет хорошо. Он сломан, и я должна его починить – тогда в наших отношениях начнутся перемены к лучшему. Да, это сложно, но таков первый этап любви: я исправлю все плохое, что есть в нем, и он наконец станет тем, кем тайно является глубоко внутри. Тайно, внутри, он любит меня по-настоящему. Я буду стойкой и добуду доказательства. А если ничего не выходит, так это просто потому, что я недостаточно старалась.
И я добываю доказательства. Я нахожу его дневник. Его нет дома, и я знаю, что не должна читать, но читаю, ведь это в наших общихинтересах. Если это и низость, то благая. Бывают и такие. Низость ради любви. Ведь если я узнаю, что он думает на самом деле, наши отношения наконец расцветут. Записи вполне однозначны. «Она ненормальная, – пишет он обо мне. – Когда она начнет водить меня на вечеринки знаменитостей? Я застрял дома и схожу с ума от скуки. Когда это принесет пользу моей карьере?»
Дальше я читаю, что он все еще влюблен в девушку из своего родного города, которая бросила его три года назад.
В моей расшифровке Кортни просто чувствует себя в наших отношениях «неуверенно», и я удваиваю свои усилия. Я покупаю нижнее белье от Энн Саммерс, в котором выгляжу как дешевая проститутка. Я готовлю для него: непрерывная череда куриных супов, пирогов и пирожных – все, чтобы сделать наш дом уютным. Я глажу его по голове, когда он жалуется, как мало успеха у его группы, и подавляю в себе музыкального журналиста, шепчущего у меня в голове нечто вроде: «Почему бы вам не сыгратьпару чертовых концертов?Может, куда-нибудь и пробились бы!» Я устроила для нас свидание в ресторане. Вы только посмотрите! Заказываю столик! Как взрослая! Но за полчаса до назначенного времени он звонит мне из пивного бара.
– Встречаемся с группой. Могу опоздать, – говорит он слегка заплетающимся языком.
– На сколько? – спрашиваю я, накладывая тушь на ресницы.
– Часа на два… – предполагает он.
– Ох, ну ладно! – весело говорю я.
Я знаю, в каком он баре. Я иду туда и сижу на пороге, курю, ожидая его.
Когда он наконец появляется, то объясняет, что уже «не голоден» («съел булку с ветчиной»), и мы едем на метро домой.
Я сижу рядом с ним на велюровом сиденье, и пока он сбивчиво и немного бессвязно болтает о «встрече», воображаемые отношения с ним – те, где есть он, сломленный и непонятый, и есть я, выхаживающая его, – понемногу перерождаются совсем в другие «воображаемые отношения», где все совершенно иначе. В этих новых «отношениях» я ору: « Почемуты такая задница? Если ты меня не любишь, то просто скажи!» – и разбрасываю вещи по комнате. Я подавляю эти мысли. Им нет места в моем плане, по которому мы проведем остаток дней вместе, блаженно счастливыми. Чтобы твердо держаться мечты, я по дороге домой покупаю литр виски. Легко представлять себе счастье, если ты очень-очень пьяная. Помню, как пыталась объяснить все это полиции, когда она в два часа ночи явилась к нам домой. Мы оба были мертвецки пьяны, и Кортни с воплями гонялся за мной по всему дому, а когда я заперлась в ванной комнате, пытался вышибить дверь. Полицейскому около 55 лет. Грубая куртка и тяжелые ботинки делали его еще старше и солиднее, особенно по сравнению с теми, кто стоял перед ним: плачущая пьяная девчонка-подросток в ночнушке и 26-летний мужчина в джинсах и рубашке «в огурцах», трясущимися руками пытающийся закурить. Спьяну мне кажется, будто полицейский излучает синий мигающий свет, но это мигает маячок патрульной машины, заехавшей на тротуар.
– Мы получили звонок о нарушении, – говорит он под треск рации. – Визги и крики в два ночи. Не очень приятно для соседей. Что происходит?
Этот полицейский непохож на моих друзей. Он большой и твердый, он мужчина, и он логичен: я не могу объяснить ему, что у нас просто трудный период в отношениях, что я пытаюсь превратить Кортни в кого-то другого, а Кортни проецирует на меня свою неуверенность и пытается каким-то образом отомстить своей матери за то, что упала в обморок, когда он бросил в нее крышку от маргарина.
Этот полицейский не собирается слушать ничего такого – даже если бы он согласился на выпивку, которую я ему предложила в жалкой попытке быть гостеприимной и нормальной. Я немного удивлена, что он отказывается, – когда я захлопнула дверь в прежней квартире и пожарным пришлось ее взламывать, мы все потом пили пиво во внутреннем дворике, и я пересказывала им какие-то сплетни про Oasis.
Пожарным просто больше нравятся вечеринки, думаю я, а вслух обещаю полицейскому, что мы теперь станем вести себя тише и что все это просто недоразумение.
– Обычная семейная ссора, – говорю я, провожая его. Это звучит совсем по-взрослому. Взрослые так говорят о своих отношениях в «Жителях Ист-Энда». Так что я веду себя совершенно как взрослая.

Несколько дней спустя я выскакиваю из дома с глупой новой – теперь уже старой – собакой и иду в парк. Я лежу под деревом – в пальто, наброшенном поверх ночнушки, – и смотрю вверх на листья. Я закуриваю косячок – очень маленький. Уместный в два часа дня.
«Люди вокруг нас – зеркала», – размышляю я. Собака бултыхается в озере. Я наблюдаю, как она плещется в воде.
Вы видите свое отражение в их глазах. Если зеркало правдивое и гладкое, то вы видите вашу истинную сущность. Так вы и узнаете, кто вы есть. С другими людьми вы могли бы быть другим человеком, но все, что вам нужно, – это обратная связь, чтобы познать себя.
А если зеркало разбито, или треснуло, или поцарапано – еще затяжка, – то отражение врет. И вы начинаете верить, что вы и есть это… негодное отражение. У Кортни в глазах я вижу сумасшедшую властную женщину с чудовищно огромным состоянием, которая пытается его погубить. Я делаю паузу.
Я люблю его, но он меня ненавидит. Вот что я вижу. Мне придется попросить Кортни уйти. Я не могу больше с ним жить.
Я иду домой.
Кортни не уходит.
– Я не уйду, пока не найду квартиру не хуже этой, – твердо говорит он. – Я не собираюсь жить где-то в дерьме. Не собираюсь порвать с тобой и жить в хреновом… Криклвуде. Это несправедливо.
Этим вечером он объявляет, что мы больше не будем трахаться. «Я слишком подавлен, чтобы с тобой трахаться, – говорит он. – Траханье с тобой еще больше все испортит».
Зеркало становится темнее. Я почти не вижу своего лица.

Выбраться за город на выходные – вот что нам нужно! Свежий воздух и сельская местность. Нам просто нужно выехать из Лондона. Это из-за Лондона у нас проблема – Лондона с его Криклвудом, которого боится Кортни. Это Лондон выводит нас из равновесия. Все будет хорошогде-нибудь в другом месте.
Какие-то друзья Кортни записывают новый альбом в Уэльсе и приглашают нашу группу на уик-энд. Для нашего окружения мы с Кортни по-прежнему жаркая парочка: поп-звезда и юная телеведущая, гуляющие всю ночь напролет. Только Кэз знает правду – еще бы, все эти телефонные звонки в два часа ночи. И вот она сидит напротив меня в поезде, отбывшем от Паддингтона в западном направлении. Я пригласила ее в последнюю минуту – заманила возможностью тусить с известной группой и пить сколько влезет.
– Я бы не поехала, если бы группа мне нравилась, – отвечает она на мою просьбу. – Но, на мой взгляд, это кучка придурков, так что я приеду. Выпить море шампанского за счет знаменитых задниц – долг истинного революционера.
Мы все заказали напитки в баре поезда – вечеринка прямо там, в поезде, и началась. Я читаю журнал Private Eyeи смеюсь. На третий раз Кортни вспыхивает:
– Прекрати. Ты уже все продемонстрировала.
– Я просто… смеюсь, – говорю я.
– Нет, это не обычный смех, – напирает Кортни. Он тут самый пьяный. – Ты так смеешься только среди других людей.
Все затихли. Всем неловко.
– Я думаю, что она просто… смеется, Кортни, – резко говорит Кэз. – Впрочем, охотно верю, что ты слышишь это впервые и что тебе от этого не по себе.
Я пинаю Кэз под столом, чтобы заткнулась. Это мне не по себе: я подпустила ее к нашей мрачной тайне. Это личное. Я обязана взять все под контроль. И просто больше не смеюсь.
В Рокфилде осенью невыносимо красиво: в сравнении с уэльской осенью английское лето кажется простецким и плоским. Иней покрывает горы вдали. Кортни исчезает «почистить перышки» (в бесчисленный раз крутиться у зеркала и возиться с волосами несколько часов, надув губы), а мы с Кэз остаемся у дороги и набиваем рот ежевикой, потом гоняемся как дети друг за другом по всему полю. Воздух жесткий как кремень. Я истерически смеюсь и вдруг ловлю себя на тревожной мысли.
– У меня изменился смех? – вопрошаю я. – Он больше похож на… лондонский?
– Это, без сомнения, самый глупый вопрос, который мне когда-либо задавали, – отвечает Кэз. Она подбирает упавшие ветки и лупит меня по заднице, пока я не падаю на землю, плача от смеха.
Это та самая студия, где Queen записали «Богемскую рапсодию». С криками «Что бы сейчас делал Фредди?» мы открываем шампанское и разливаем его в большие стаканы. Я сразу проливаю свой стакан на микшерный пульт, кричу: «Вы знаете,Фредди сделал бы именно это! Это как будто бы его дух внутри меня!» – и пытаюсь стереть шампанское с кардигана. Кортни взволнован. Он оказался в надлежащей студии. «Наконец-то я дома!» – говорит он из кресла, где, скрючившись, наигрывает на одной из гитар группы – дорогущей «Мартинес». Он начинает играть пару своих хитов, но с новым текстом, «который я написал для себя».
Группа слушает вежливо, но с явным желанием, чтобы он замолчал.
– Ооо! Это спонтанная импровизация! Можно мне написать рецензию? – вмешиваюсь я, пытаясь изменить настроение.
– Нет, пока не научишься писать, – отвечает Кортни, наигрывая нечто в соль миноре и попыхивая сигаретой. Я так смущена, что принимаю экстази, единственно чтобы что-то сделать с лицом.
Когда препарат растворяется внутри меня, а большая часть комнаты тает в тумане, я вижу Кэз, спокойно наблюдающую за мной. До сегодняшнего дня я не видела ее несколько месяцев – так долго, что почти забыла, кто я, когда я с ней. Ее лицо становится зеркалом: я вижу в нем отражение девочки-подростка с расширенными от наркотиков зрачками. Девочка одиноко сидит на стуле и выглядит ужасно усталой, хотя я тараторю без передышки.
Да, она настоящее зеркало, думаю я. Я должна смотреть в нее чаще. Я вижу там себя. Я вижу хорошее и плохое – и узнаю это лицо. Я понимаю, что не видела его страшно долго. С самого детства.
Мы смотрим друг на друга вечность – старый, добрый пристальный взгляд, прикованный к лицу.
Наконец Кэз приподнимает бровь. Я знаю, что она говорит.
Она говорит:
– Ну и?..
Я беззвучно отвечаю:
– Я его ненавижу.
Она, так же беззвучно:
– Это потому, что он идиот. Они всеидиоты.
Я сажусь на пол рядом с Кэз. Так мы сидим, кажется, вечность, наблюдая за Кортни, группой и какими-то хихикающими девицами, возникшими словно бы из ниоткуда.
В студии определились некие ритмы. Люди, сидящие кружком, склоняются, как лепестки хризантемы, – нюхнуть кокаина – и снова откидываются, втирая его в нос. Бурная болтовня. Медленные поцелуи в углах – и триумфальные возвращения в толпу. Люди с гитарами, лицом друг к другу. В стиле битлов начинают песню и вдруг обрывают, разражаясь лающим смехом, прежде чем начать другую.
У нас с Кэз есть маракасы. Мы встряхиваем их в собственном ритме – «саркастические ударные», иначе не скажешь. Время от времени кто-нибудь просит нас заткнуться, но через минуту мы снова беремся за свое, совсем тихонько. И чувствуем себя счастливыми.
Из угла на полу все остальное напоминает сцену из телевизионной постановки. Это похоже на игру. Пока я не подошла и не села рядом с Кэз, я тоже участвовала в шоу. Но сейчас, сидя с ней, я вижу, что меня там нет. Меня нет в этой выдуманной истории. Меня там никогда не было. Я всего лишь зритель, смотрящий дома телевизор. Так, как мы с Кэз привыкли. Я сжимаю ее руку. Она в ответ стискивает мою. Свободными руками мы все трясем маракасами в ритме этого телешоу. Я никогда не держала Кэз за руку. Может быть, мы просто-напросто пьяны. Зря мама не давала нам экстази, когда мы были маленькими. Мы бы гораздолучше ладили.
Не знаю, сколько мы сидим так, когда подходит Кортни и устремляет на нас взгляд. Он по-прежнему держит дорогущую «Мартинес» и бренчит на ней – эдакий «Алан из Долины», только в замшевой куртке и с редеющими волосами.
– Здравствуйте, дамы, – надменно произносит он.
В ответ мы встряхиваем маракасами. У меня расширены зрачки. У Кэз они как блюдца.
– Привет, Кортни, – говорит Кэз. Ей превосходно удается вложить прорву ненависти в каждую букву его имени, по видимости оставаясь в рамках приличий.
– Мы все интересуемся – не могли бы вы перестать трясти маракасами? – с преувеличенной вежливостью продолжает Кортни.
– Боюсь, что нет, – говорит Кэз столь же вежливо.
– Почему? – спрашивает Кортни.
Его вежливость становится ледяной.
Возникает пауза.
– Потому что ты полный хрен, – ответствует Кэз, будто королева, приветствующая верховного комиссара в Заире на приеме у бассейна. Она встряхивает маракасом, отмечая знаки препинания.
Я не успеваю остановиться и разражаюсь смехом – оглушительным, абсолютно несексуальный хрюком.
– Он, – ликую я, оглушенная откровением, – полный хрен!
– Полный хрен, – официально подтверждает Кэз, тряся маракасом.
– Господи, ты что, правда, не можешь справиться с дурью? – обращается ко мне Кортни. – Ты себя ставишь в неловкое положение.
– Дело в том, – говорю я Кэз, начисто игнорируя Кортни, – дело в том, что я даже не могу порвать с ним, ведь я, начнем с этого, никогда не была с ним связана. Я все это вообразила.
– Полный воображаемый хрен, – подхватывает Кэз.
Мы в унисон встряхиваем маракасами.
– Кортни, я собираюсь поехать домой и сменить замки, – весело объявляю я.
По-прежнему держась за руки, мы с Кэз встаем.
– Мы сейчас вызовем такси, – сообщаю я всем в студии. – Спасибо, что были с нами. Я прошу прощения за короткое замыкание микшерного пульта из-за пролитого шампанского. Тут я сплоховала.
Кортни что-то кричит, но мне уже не слышно. Мы с бешеной скоростью покидаем комнату, изо всех сил спеша поймать такси, чтобы добраться до Лондона. У стойки администратора, едва мы заказали такси, я понимаю, что забыла нечто очень важное.
– Жди здесь, – говорю я Кэз.
– Ты куда? – кричит она.
–  Стой там! – ору я, убегая назад по коридору.
Я врываюсь в студию. Всем становится лучше. В устремленном на меня взгляде Кортни гармонично смешались ярость, жалость к себе и чертова прорва кокаина. Но, похоже, он примет меня обратно, если я хорошенько попрошу прощения. Если извинюсь по-настоящему. Если я люблю его. Если в глубине моего сердца живет любовь.
– Можно мы оставим себе маракасы? – спрашиваю я.

0

10

Глава 9
Я иду в стрип-клуб!

Я понятия не имею, в чем пойти в стрип-клуб. Вопрос, что надеть, стоит как никогда остро.
– Что наденешь ты? – спрашиваю я по телефону у Вики.
– Юбку. Кардиган, – отвечает она, прикуривая.
– А из обуви?
– Сапоги. На низком каблуке.
– О, и я собираюсь надеть сапоги на низком каблуке, – радуюсь я. – Мы обе можем надеть сапоги на низком каблуке. Вот здорово! Будем шикарно смотреться вместе.
Тут меня охватывают сомнения.
– Может, не стоит нам обеим обуваться в сапоги на низком каблуке? Понимаешь, если мы будем одинаковыми, все решат, что у нас связь. Что мы лесбиянки. И будут к нам приставать.
– Никто не поверит, что ты лесбиянка, – вздыхает Вики. – Ты была бы никудышней лесбиянкой.
– Я бы никакой не была! – негодую я. – Это оскорбляет мою «изначальную» природу. Но если бы захотела, то стала бы замечательной лесбиянкой!
– Ни за что бы не стала, – спорит Вики. – Ты до смешного гетеросексуальна. Тебе же нравится Санта-Клаус. Даже самое могучее воображение не усмотрит в Санта-Клаусе андрогина. Он носит резиновые сапоги «веллингтоны», даже в помещении не снимает.
Неужели Вики сомневается, что я могла бы стать лесбиянкой, если бы захотела по-настоящему? Поверить не могу! На пьянках она раз сто убеждалась в моем артистизме. Помню, как-то раз в Борнмуте мы завернули на шоу «Беги за женой», проникли за кулисы и убедили Джеффри Холланда – Спайка из «Здрасьте-здрасьте!», что мы проститутки. Просто чтобы посмотреть, как он отреагирует. Он сказал: «Вижу, вижу!» – эдак нравоучительно. Мои возможности безграничны. Она несет не пойми что.
– Я лучше надену кроссовки, – подытоживаю я.
Это Вики предложила оттянуться за компанию с ней в «Мятном носороге» на Тоттенхэм-Корт-Роуд. Сейчас 2000 год, и стриптиз-клубы – уже не лепрозорий для последних на Земле потных извращенцев, а общественно приемлемое времяпрепровождение.
Журналы наперебой обсуждают камбэк стандартов жизни английского рабочего класса – все эти пабы, собачьи бега, штормовки, дворовый футбол, сэндвичи с беконом – и стрип-клубы входят в их число. Теперь «пацанки» тусят в крутых столичных стрип-клубах. Девушки из Spice Girls тоже замечены в стрип-клубе – они курят сигары и криками подбадривают танцовщиц. Зои Болл и Сара Кокс посещали девичники в стрип-клубах. Женские топлес-бары продвигаются как прикольные местечки, менее одиозные, чем приватный клуб Groucho, – ничего такого, просто нечто свеженькое для тех, чей вечер начинается в час ночи.
То ли сказался неутихаемый журналистский зуд – если есть явление, о нем надо собрать материал, – а может, редакторов стойко возбуждают фотографии женщин-писак, застигнутых в стрип-клубе. Как бы то ни было, Evening Standardотрядила Вики провести вечер в «Носороге» и самолично выяснить, какая она, «вся эта суета».
– Это против моих феминистских принципов, всех вместе и каждого в отдельности, – возмутилась я, услышав ее предложение. – Это же просто-напросто места хищнической эксплуатации женщин!
– Менеджер оплатит все шампанское, которое мы выпьем за вечер, – обронила Вики.
– Буду ровно в девять, – сказала я со всем доступным мне достоинством.

Снаружи клуб выглядит престранно. Сквозь двери виден интерьер – богатый, сплошь лепнина и позолота; алеют стены, мерцают огни, и все это в переборе, все чересчур – какой-то «Диснейленд» с титьками. Мы подходим ко входу не с той стороны, и пока мы там топчемся, подкатывают двое, и вышибалы препровождают их внутрь.
Меня поражает уверенность и спокойствие посетителей – ни каплипристыженности. Я-то думала, для посещения стрип-клуба нужен благовидный предлог, и мне придется его изобрести, чтобы гордо заявить вышибалам: «Я собираю пожертвования для больных детей» или «Начальник, я тут, это самое, проводку проверить». А может, с фальшивым мексиканским акцентом: «Здесь, что ли, фирма Pret a Manger?» А эти преспокойно заходят – костюмы малость наперекосяк, в глазах нечто от ястреба, – можно подумать, это совершенно нормально: отработать день в офисе и расслабиться, заплатив молоденьким женщинам, чтобы они показали свои половые губы. Ничего себе круг общения у меня, задумываюсь я уже не в первый раз. Все мои друзья-мужчины пришли бы в ужас, предложи я им заглянуть в стрип-клуб. Они все носят кардиганы, коллекционируют пластинки и трепетно обожают развесной чай. Им бы в голову не пришло платить, чтобы поглазеть на чужие половые губы. Нет, правда, мой парень, как посмотрит на мои губы, до сих пор говорит: «Спасибо, это было великолепно!» – а мы вместе уже четыре года.
– Это нечто вроде клуба плохих мужей, – шепчу я Вики на входе. – Здесь у каждого за спиной череда подруг и жен с разбитым сердцем.
Как бы там ни было, бесплатное шампанское льется рекой, а столик у нас перед самым подиумом, который Вики тут же окрестила «пиздиумом». В первый час «Мятный носорог» кажется нам обычной пивнушкой, разве что с дополнительным развлечением в виде титек, периодически проплывающих у нас над головами. Захватывающий разговор о видах на покупку нового зимнего пальто прерывается какими-то ягодицами, вторгающимися в наше поле зрения, но будем справедливы, такое со мной уже случалось в пивном баре «Гнутая ложка». Через два часа кое-кто из «девочек» подходит поболтать, и, как это обычно бывает, когда несколько женщин сойдутся вместе, начинаются сплетни: Вики в кардигане, я в куртке и девушки в лифчиках со стразами и сексуальных стрингах.
К часу ночи мы уже порядком набрались, удостоились приватного танца, на время которого обе совершенно потеряли ориентацию (у этой цыпочки была волшебная попка), и вот нас уже потчуют сагой о телезвезде и завсегдатае клуба с ярким финалом: «Итак, его жена узнала, что у него герпес – ничего себе подарочек на Рождество!»
Перед нами покачиваются стены приватного кабинета, неспешно плывут мысли. И правда, похоже на Graucho, только влагалища настоящие, никаких символов. Круто!
К нам подходит пиарщица.
– Я домой, – говорит она, натягивая пальто. – Вы, дамы, оставайтесь, если хотите.
Я смотрю на бутылку шампанского. Да там еще добрых два стакана!
– Мы остаемся! – отчетливо выговариваю я. – Мой девиз: никогда не бросать недопитую бутылку.
Пиарщица уходит, и мы продолжаем вечер сами по себе. Жизнерадостно наполняя стаканы, я как раз приступаю к эпосу о том, как решила побаловать любовника стриптизом, да вот беда – сама же и сбила весь настрой, когда влезла ногой в тарелку овсянки, с утра забытой на полу у кровати. Вдруг к нашему столу подходят двое вышибал.
– Добрый вечер, констебли, – веселюсь я.
– Дамы, вам пора, – они до крайности суровы и непреклонны.
– Клянусь, я только и выпила глоточек пива, – куражусь я, пытаясь собрать глаза в кучу. – Я в порядке и могу остаться.
– Пора, – вышибала оттащил меня от столика вместе со стулом. Его коллега так же обошелся с Вики. Не прошло и минуты, как мы, в сумбуре и негодовании, с пальто в руках, очутились на улице.
Топчась на тротуаре, мы даем волю гневу.
– За что? Почему вы нас выставили? – визжим мы. – Мы просто непредвзятые исследователи стриптиза! Мы журналистки! С соответствующей квалификацией! Мы честные профессионалы! Мы работали на Radio 4!»
– Нас не проведете, – отвечают они. – Вы проститутки.
Минут через пять, после все более настойчивых расспросов, мы выясняем, что клуб облюбовали «простомордые» русские проститутки и прибирают к рукам клиентов, которым – подумайте, какое разочарование! – «обычные бабы» больше по душе, чем стриптизерши. По убеждению вышибалы, это мы и есть. Он знает, что мы не стриптизерши – значит, проститутки. Вики в своем кардигане – и я в своих кроссовках. В его мире систематика женщин строится по принципу двоичного кода: стриптизерша, шлюха. Других не бывает. Само собой, не бывает и репортерш чуть за двадцать, надеющихся выжать 1200 слов из любого информационного повода, заодно выхлебав все стоящее в бесплатном баре.
И я вернулась к убеждению, что стрип-клуб – уродливый чертов анахронизм.
– Я же говорила, что это место хищнической эксплуатации, – попеняла я Вики, когда мы курили в подъезде.
– Но мы обе сделаем из этого по колонке, – ответила она в высшей степени разумно.
Итак, мы вроде бы не остались внакладе.
Хотя, если смотреть шире, остались, и еще как! Сама идея клубов, где женщины раздеваются перед мужчинами, – за все время своего существования вплоть до вчерашнего дня – это ведь попросту… чудовищное хамство. В конце концов, история человечества – это «99 % женщин, покоренных, бесправных и воспринимающихся как объект сексуального влечения». Женщин загнало в эту ловушку – тут двух мнений быть не может – то очевидное обстоятельство, что они нравятся мужчинам. Во все века и времена желание мужчин обладать женщинами порождало чудовищные проявления варварства. Именно оно, это желание, становилось причиной всяческих ужасов, потому что мужчины были господствующей силой, не ограниченной никакими законами, не подчиняющейся никакому авторитету. Мои сограждане еще помнят времена, когда мужчинам дозволялось насиловать своих жен: женщины не рассматривались как полноценные участники сексуальных отношений, имеющие право в них отказать. Германия ввела уголовное наказание за изнасилование только в 1997 году, а Гаити – в 2006-м. Есть страны, где это преступление ненаказуемо до сих пор – Пакистан, Кения и Багамские острова. Даже там, где предусмотрена уголовная ответственность, власти уклоняются от реального преследования насильников: особой критики со стороны организаций по правам человека за низкий процент раскрытия изнасилований «удостоились» Япония и Польша. На огромных территориях – при явном или скрытом попустительстве государства – воспринимают женщин едва ли больше, чем усовершенствованные секс-игрушки для мужчин.
То есть очевидно, что в современном обществе стрип-клуб – такая же нелепица, как афиша «Представление менестрелей» или «Избиение евреев».
Кстати, почувствуйте разницу: допустим, белый вздумал бы открыть клининговое агентство, где работают исключительно чернокожие, наряженные рабами с плантаций, беспредельно запуганные и пресмыкающиеся перед работодателями. Да против него ополчился бы весь мир!
– Что это вы затеяли? – неслось бы отовсюду. – Мы не собираемся возвращать рабство, замаскированное под «эстрадное представление»! Даже в качестве «социального эксперимента» для реалити-шоу на Четвертом канале!
Но что такое стрип-клубы, как не замаскированная под «эстрадное представление» квинтэссенция всей истории дискриминации?
Любой аргумент в их пользу ложен. В последнее время модные журналы взяли за правило публиковать интервью с молодыми женщинами, которые работают стриптизершами, чтобы платить за университет. Считается, что это вроде как снимает все возражения против стрип-клубов – мол, смотрите, умныедевушки делают это, чтобы стать дипломированными специалистами!
Неужели, если девушка говорит «Я оплачиваю учебу в университете, зарабатывая стриптизом», то спор об этической стороне существования подобных заведений можно с легким сердцем объявить исчерпанным? Если женщины вынуждены раздеваться, чтобы получить образование, – студенты мужского пола к этому способу точно не прибегают, – то это гигантская политическая проблема, а не оправдание дальнейшего существования стрип-клубов. Мы что, действительно верим, что стрип-клубы – эдакая уютная богадельня, благодаря которой женщины – во всяком случае красивые и стройные (по-видимому, толстым и некрасивым остается то же, что и всем студентам мужского пола) – могут получить степень? Поверить не могу, что женщины, вроде бы получающие высшее образование, такие идиотки.
Я понимаю, это звучит глупо, но все равно скажу: «Девушки, завязывайте со стриптизом, вы нас всех подставляете!»
Скажу больше. Проблема не только в том, что одни девушки подставляют других. Стрип-клубы подставляют всех нас. Здесь оживает худшее и в мужчинах, и в женщинах. В этих заведениях нет места самовыражению или радости – нет возможности познать себя, пережить приключение, нет шанса хотя бы на приличнуюночь с четырьмя непременными компонентами: мужчиной, женщиной, алкоголем и сбрасыванием одежды. Как вы думаете, почему такое множество людей относится к стрип-клубам с инстинктивным омерзением? Потому что там никто не веселится. Там удовлетворяют потребности (заработать, посмотреть на женское тело) самым депрессивным из возможных способов. Посидите в одном из этих мест трезвыми – как мы с Вики поначалу (первая бутылка бесплатного шампанского добиралась до стола почти семь минут) – и убедитесь сами. Женщины ненавидят мужчин. Если бы удалось подслушать внутренний монолог стриптизерши, когда она стаскивает стринги в двенадцатый раз на дню… Нет, это не животные страсти Piss Factory от Патти Смит – в лучшем случае Sixpence None The Richer с кисельной Kiss Me.
Ну а вы, мужчины? Вы правда находите там больше страсти, больше счастья? Можете, положа руку на сердце, сказать – когда врубается музыка и женщина начинает извиваться, призывно глядя на вас, – что питаете к ней добрые чувства? Да ни один мужчина не заставил бы женщину, до которой ему есть дело, женщину, на которую он хочет произвести впечатление, стоять перед ним и снимать трусики, чтобы оплатить такси до дома. Вы тратите кучу денег на эту пустышку! Пристрастие к порно и стрип-клубам – третья по значимости причина, по которой мужчины влезают в долги. От 60 до 80 % стриптизерш в прошлом подвергались сексуальному насилию. Это грязное место, ужасно грязное. Каждый танец, каждый приватный кабинет – это уродство, горе и паскудство, дискриминация и работорговля.
На главной улице города стрип-клуб зияет как выбитый зуб.
В 2010 году Исландия – с лесбиянкой премьер-министром и парламентом, где 50 % депутатов женщины – стала первой страной в мире, запретившей стрип-клубы, руководствуясь по преимуществу феминистской, а не религиозной этикой.
– Полагаю, мужчинам Исландии пора привыкнуть к мысли, что женщины не товар, – заявила Гудрун Йонсдоттир, выступая за изменение законодательства.
По моему убеждению, эта идея принесет мужчинам, их банковским счетам и женщинам, с которыми они встречаются, одно только благо. Мужчинам незачемглазеть на сиськи и письки. Они не умрут, если не смогут бегать на стриптиз. Сиськи не витамин D. Давайте снимем наших женщин с шестов.
Что касается шестов в танцевальных классах, тут дело другое. Ей-богу!
Кто бы мог подумать! Кажется, в этом нет никакой логики! Я знаю, что для многих феминисток стрип-дэнс – чуть ли не знамение апокалипсиса, свидетельство того, что миром заправляют какие-то иллюминаты-женоненавистники, тайная цель которых – подорвать дух наших девочек обучением приватному танцу в местном спортзале в 11:30 утра. Но это явно не тот случай.
Видите ли, с практическойточки зрения эти занятия совершенно бесполезны. Девчонки, в ночных клубах нет никаких шестов! Если вы готовы потратить несколько сотен фунтов, обучаясь всем этим «сексуальным» движениям, знайте: нигде, ни в одном общественном месте вы не найдете шеста, чтобы продемонстрировать свои умения. Разве что стойка в автобусе. Считаете, что это справедливый эквивалент вашему времени и деньгам? Тогда вперед и с песнями.
Но практической стороной дело не исчерпывается. В принципе я не вижу ничего противоречащего суровым принципам феминизма в тренажерных залах и танцевальных классах, предлагающих уроки танцев у шеста, и в женщинах, их посещающих. Мы живем в мире бесконечных возможностей, так почему бы ненаучиться цепляться за шест мышцами таза? Это уж точнополезнее изучения латыни. Скажем, какая огромная выйдет польза, когда вам захочется украсить дом и придется свернуться в сложный узел где-нибудь в углу на лестничной клетке! И можно ли утверждать наверняка, что в случае апокалипсиса умение снять трусики под «Womanizer» Бритни Спирс не окажется выигрышной картой, от которой будет зависеть ваша жизнь?
Так же, как порнография сама по себе не есть зло (это просто траханье), так и танцы у шеста, танцы на коленях или стриптиз как таковые не являются злом – это просто танцы. Пока женщины делают это для удовольствия, потому что им так захотелось, никто не поймет их неправильно, и пока это кажется смешным и забавным (причем в итоге, может статься, вы рыдаете от смеха, привалившись к стене, а ваши друзья пытаются скрепить булавкой шов в промежности ваших леггинсов), – это самое обычное развлечение. Так держать, девочки! У феминисток нет к вам претензий.
То же самое и с любым «сексуальным танцем» в ночном клубе – любым кручением задом, любым поддразниванием, любым из этих движений ямайских танцев, исполнительницы которых – если называть вещи своими именами – трахают пол, как будто должны к полуночи забеременеть от паркетных плиток. Любое действие, в которое вовлечена женщина, если оно пронизано духом радости и происходит в таком же безопасном и радостном окружении, никоим образом не противоречит самым строгим ценностям феминизма. Девушка имеет право танцевать как ей нравится, когда зазвучит ее любимая песня.
Честно говоря, и для зрителя лучше смотреть на это, чем на танцы в стиле кантри. По той же самой причине нас не должен возмущать бурлеск – старший брат стрип-танца. Да, я знаю: это раздевание перед мужчинами за деньги. Давление патриархата и прочие обиды многих заставили бы возмутиться: «Но это же все равно что отвернуться от Даффи Дака, но втюриться в персонажа Джорджа Костанзы из “Сайнфелда”. Ведь они практически одинаковые».
Нет, не одинаковые. Разница между артистом бурлеска, блистающем в одном шоу перед сотнями зрителей, и приватным танцем стриптизерши, отпахивающей восьмичасовой рабочий день, огромна. Они такие же антагонисты, как менестрель, услаждающий скучающего монарха любой балладой по его капризу, и группа U2, играющая на стадионе «Уэмбли».
Мало того, что артист бурлеск-шоу, раздеваясь, остается во всем равным своему одетому зрителю – в приличном обществе иначе и быть не может. Бурлеск – это возможность раскрыть свою душу, выразить себя в особых, причудливых и фривольных формах. В нем есть элементы гомосексуальности, транссексуальности, фетишизма. Это, используя технический термин, «не просто мастурбация».
Кроме того, несмотря на интенсивную стилизацию сексуальности, на бурлеск-шоу никогда не возникает до странности агрессивная и убийственно серьезная атмосфера стрип-клуба: артисты бурлеска поют, говорят и смеются как нормальные люди. Они шутят– вещь, немыслимая в стрип-клубе с его звериной и удручающей «серьезностью». Прямым следствием этого различия является то, что для артистов бурлеска собственная сексуальность – это нечто потрясающее, источник радости, а не подобие оружия, на полном серьезе направляемое в потную морду тупорылого клиента.
Самое главное, в бурлеск-клубе чувствуешь, что девушкам здесь место. В стрип-клубе не чувствуется ничего подобного, пусть даже Spice Girls случайно заглянули в один из них десять лет назад. На хорошем представлении в жанре бурлеска вы видите женскую сексуальность; в нем есть все, что так ценят и любят женщины: красивая подсветка, шикарные волосы, сумасшедшие аксессуары (все эти гигантские очки и веера-опахала), бархатные корсеты, модная обувь, «стрелки» в стиле Авы Гарднер, интересная бледность, стильный маникюр, юмор и под конец взрыв бурных аплодисментов – вместо неловкости полускрытого возбуждения и угнетающей тишины.
У артистов бурлеска есть имена – Дита фон Тиз, Джипси Роуз Ли, Иммодести Блэйз, Темпест Сторм, Мисс Дерти Мартини, – которые звучат как имена сексуальных супергероев. Они исследуют сексуальность с ощущением собственной силы, с идейных позиций, вооруженные и защищенные культурой, которая позволяет им делать все что заблагорассудится.
Они дамы, девчонки и женщины, а не холодноватые красотки из стрип-клубов. Их персонажи охватывают весь спектр сексуальности – веселье, остроумие, теплоту, изобретательность, невинность, силу, темную власть желаний. Это вам не бесчувственная аэробика стриптизерши.
Хотите знать практический вывод по поводу судьбы стрип-клубов? Извольте! В «Мятном носороге» вы не найдете ни одного гея, даже мертвого, – а в заведениях с бурлеском их пруд пруди. Всегда можно судить, насколько атмосфера заведения подходит для женщины, по тому, насколько оно популярно у геев. Они за живой блеск, раскованность и веселье – и против поклонников механистического онанизма, к тому же (теперь-то я могу в этом признаться!) с отвратительно кислым шампанским.

Глава 10
Я выхожу замуж!

Что же поделывала все это время моя сестра Кэз? О, кучу всего! Она остригла волосы, написала три пьесы о невезучем темном властелине по имени Венгер, крепко помешалась на Джордже Оруэлле, собрала внушительную аудиотеку драм-н-бэйс и держала бар в креативной компании сообщников, вместе с которыми в одно неудачное Рождество породила смелую, но, как оказалось, бесперспективную идею коктейля из хереса и капучино. Херес сворачивается в молоке. Теперь мы это точно знаем. А еще его невозможно эмульгировать повторно, сколько ни мешай с кукурузной мукой. Но главное ее занятие – присутствовать на свадьбах. На огромном количестве свадеб. И это сущее наказание, потому что Кэз ненавидит свадьбы.
– Какого черта! – она в изнеможении плюхается на стул у меня на кухне. – Какого черта!
На ней шифоновое платье кремового цвета и кремовые атласные туфли, заляпанные грязью. Ее ноги покрыты крапивными цыпками, от нее разит спиртным, и она глотает лекарство от цистита прямо из бутылки, как ковбой, пьющий залпом виски. В глазах красное марево безумия, выдающее всякого, кто недавно не только ездил к черту на рога, но и потратил на это кучу денег. Причем ездил в автомобиле с неисправной подвеской. Вроде бы стоящем на техобслуживании. В свои законные выходные.
Она швыряет в угол огромный рюкзак. Даже отсюда я вижу в нем сломанную палатку.
– Кем надо быть, чтобы зазвать 200 человек гулять свадьбу на свиноферме в долине, где даже мобильник не берет? – она в ярости. – Кем, я спрашиваю? «Вы можете разбить палатку на соседнем поле», видите ли! «В кругу родственников невесты. Мы называем его Круг Фей! Мы будем совсем рядом. Будем вечером петь хором!»
Ее передергивает. Если вы помните, одна из главных особенностей Кэз – она не переносит, когда кто-то трется с ней рядом. Если бы она могла завести компактную персональную крепость с лучниками по стенам, она бы это сделала.
– Итак, палатка сломалась, что дальше? – я тыкаю пальцем в сторону рюкзака. Рюкзак совершенно мокрый.
– Долбаный придурок из соседней палатки пытался починить шесты тремя карандашами и каким-то скотчем, – отвечает она. – Хотя я без устали твердила ему, что ничего не выйдет, потому что современные палаточные шесты должны изгибаться. Потом нам пришлось переться на свадьбу, которая была вовсе не на соседнем поле, а за семь полей от нас. Мои туфли плохо перенесли эти семь полей. Им это совсем не понравилось. Как и ногам, когда мы угодили в крапиву. По пути мы разминулись с трактором, и нам пришлось прижаться к изгороди. Я ненавидела это всеми фибрами. К тому же я так перенервничала из-за долбаного трактора, что вспотели подмышки.
Она поднимает руки и демонстрирует пятна на платье.
– Но было и некоторое везенье! Тут же полил нехилый дождь, так что внимание всех собравшихся, когда мы добрались, приковали мои курчавые волосы, а не потные подмышки. Да, сама церемония длилась пять минут.
Кэз наливает лекарство от цистита в кружку вместе с тремя рюмками водки и продолжает свою повесть, нисколько не ставшую веселее. Часам к трем дня все до того нажрались, что даже 50-летние тетушки, привалившись к фуршетному столу, бормотали: «Мне нужно протрезветь». Это была сельская семья, где один другому сват и брат и все друг друга знают, поэтому гости без конца допрашивали Кэз, чья она знакомая, «как бы подразумевая, что я приперлась в дождь хрен знает куда, чтобы на халяву пожрать очень посредственного салата с ветчиной!».
К четырем часам дня Кэз бешено, отчаянно заскучала – до того, что час просидела в туалете.
– Знаешь, такие шикарные портативные туалеты. Видимо, такие ставят в Глайндборне [29]. Там играла музыка. Я пять раз прослушала квиновскую «Under Pressure». А после поступила так, как сделал бы Фредди, – поперлась под сраным дождем в гору, пока не поймала сеть, и тут же вызвала такси и заказала себе номер в «Марриотт» в Эксетере. Даже не спрашивай, заработала ли я цистит. Я заработала цистит.
Она выдавила три таблетки нурофена и залилась слезами.
– Пять свадеб за четыре года, – простонала она, швырнув грязные туфли в раковину. – Я искренне надеюсь, что больше никто из тех, кого я знаю, никогда, никогда не влюбится. На меня плохо действуют люди, нашедшие истинную любовь.
По правде говоря, люди, нашедшие истинную любовь, плохо действуют на всех. То есть в конце концов все нормализуется – когда все успокоятся и перестанут поднимать шумиху вокруг своих отношений. Но почти в самом их начале оба проходят через суровый тест на терпение и любовь – свадьбу.
За историю человечества у нас поднакопилось порядком серьезных претензий к мужчинам – войны, изнасилования, ядерное оружие, крах фондовых рынков, передача Top Gear и еще их привычка в автобусе запускать руку в область паха и поправлять свои потные яйца, а потом хвататься за поручень, к которому теперь я тоже должна прикасаться, к этим вот потным выделениям. Но свадьба, безусловно, изобретение дам.
Свадьбы – это наша вина, дамы. Каждый экспонат этого чердачка ужасов – наша с вами заслуга. И знаете, мы ведь не только остальное человечество подставили, но и самих себя.
Свадьбы не приносят женщинам ничего хорошего. Это гадючьи ямы расточительства и безысходности. И почти все в них идет во вред именно тем, кто от них сильнее всего балдеет, – нам самим. Наша страсть к свадьбам – прискорбная страсть. Она не дает нам ничего. И кончается скверно – мы остаемся одинокими и чувствуем себя обманутыми.
Стоит мне подумать о свадьбах, так и подмывает ворваться в церковь – как Дастин Хоффман в фильме «Выпускник» – и закричать: «Хватит! Никаких больше свадеб!»
Органист собьется с темы, все повернутся, в изумлении вылупившись на меня, викарий с упреком пробормочет свое «Нет, ну как же можно!». А когда он заткнется, я подлечу к кафедре, срывая по дороге идиотскую вуаль, закурю сигаретку, откинусь на спинку кресла и начну свою проповедь. Вот будет церемония так церемония!

1.  Расходы.Дамы! Быть женщиной – это само по себе чертовски дорого. Тампоны, стилисты, уход за детьми, косметика, женская обувь (в три раза дороже мужской) – да на вещах, которые нам необходимы (прокладки), вкупе с вещами, без которых мы чувствуем себя голыми (взять хотя бы стрижку), уже можно разориться. Кстати, не мешало бы принять во внимание, что женщины зарабатывают на 30 % меньше мужчин.
В старые времена судьбу женщины нередко определял размер приданого: за кого женщина могла и не могла выйти замуж, зависело от суммы, которую родители были в состоянии отложить.
В наши дни, разумеется, женщина вольна выйти замуж по своему выбору. Но как и в старые времена, брак порой требует сокрушительных трат – средняя стоимость свадьбы в Англии составляет 21 000 фунтов стерлингов. Разве что теперь это чаще всего совместное дело молодоженов – эдакое нелепое, в конечном счете бесполезное, но добровольно выплачиваемое самим себе приданое.
Зачем пускать на ветер 21 000 фунтов на том этапе вашей жизни, когда вы, как правило, еще довольно бедны и крутитесь, чтобы заработать себе на «жилье» и «что-нибудь поесть», прямо скажем, не вполне понятно. Даже без учета того факта, что каждый четвертый брак заканчивается разводом.
Если бы мы изобретали вещи с нуля, то, безусловно, предпочли бы перебросить этот разорительный, стоимостью в 21 000 фунтов стерлингов праздник любви из начала в конец– когда нам лет по шестьдесят-семьдесят, ипотека выплачена и понятно, вышло ли что-нибудь из наших клятв «я буду любить тебя вечно».
21 000 фунтов! Да у меня слезы наворачиваются! Лично я не стала бы тратить 21 000 фунтов стерлингов ни на что без: а) дверей и окон или б) способности исполнить три моих желания. 21 000 фунтов стерлингов – абсурдно большая трата в любом случае. Это цена безумия.
Не считая совместной выплаты депозита за дом, средняя пара, по всей видимости, ни разу в жизни не тратит такой суммы ни на одну вещь. И что же покупается на эти 21 000 фунтов? Практически ничего. Нам остаются безумно дорогие фотографии в безумно дорогом альбоме и, разумеется, подарки, но выбросить 21 000 фунтов, чтобы получить на 2000 фунтов посуды от Джона Льюиса, как ни крути, экономически нецелесообразно. То же и с платьем, которое вы ни разу больше не наденете, – и забудьте раз и навсегда о всех этих «перекрашу туфли в красный цвет и буду носить на вечеринках!». Вы до этого никогда не дойдете, сколько бы ни убеждали себя в обратном. То же с кольцами – вряд ли я единственная замужняя женщина с пятым обручальным кольцом, поскольку потеряла предыдущие в бассейнах, в щели столешницы и в буханке хлеба (это длинная история).
Так что же вы покупаете за 21 000 фунтов? А вот это как раз пункт 2 в списке причин, по которым свадьбы – зло.

2.  Лучший день в вашей жизни. Елки-палки, это же лучший день в вашей жизни! Но есть загвоздка. Начать с того, что это далеко не лучший день в вашей жизни. По-настоящему лучший день не предполагает дядю Кретина, тетю Зануду, каких-то сослуживцев, которых пришлось пригласить, чтобы ближайшие шесть лет не наблюдать, как на вас дуются при всякой случайной встрече на лестнице.
Очевидно ведь, что принудительное включение в схему этих факторов неизбежно превращает вашу свадьбу в чудовищный гибрид короткой служебной командировки и сеанса семейной терапии, а значит, и подходить к ней надо соответственно, смешав в равных пропорциях молчаливый стоицизм, мрачную решимость и сильную степень алкогольного опьянения.
Дамы, обратите также внимание на саму формулировку «лучший день в моейжизни». Возможно, это лучший день в вашейжизни – в жизни невесты. И больше никого. Посмотрим правде в глаза – с незапамятных времен жениху по фигу это событие, с начала и до конца. Если хотите довести взрослого мужчину до глубокого отчаяния и едва сдерживаемой паники, просто поговорите с ним минуту-другую о расстановке столов, бутоньерках, обуви для девочек, разбрасывающих цветы, тентах, аренде замка (чем вы хуже Мадонны?), заодно обсудив, не пройти ли вам за неделю до торжества процедуру очищения кишечника, чтобы выглядеть «свежей».
Свадьба – это по существу мероприятие, на которое невеста приглашает жениха в последнюю очередь, после того как было решено, какие из трех шоколадных пудингов подать в качестве десерта. Бог мой, да ведь женщины начинают планировать свою свадьбу с пяти лет! Когда еще понятия не имеют, за кого выйдут замуж. Заметьте, что мальчики в том же возрасте если и планируют свое будущее, так разве что мечтают забить победный гол в финале мирового кубка, одновременно исполняя гитарное соло из «November Rain» группы Guns N’ Roses.
Так что это явно не лучший день в жизни жениха. И не самый лучший день в жизни любого из гостей. Потому что свадьбы – они не для гостей. И мы ясно осознаем это, когда сами оказываемся гостями на свадьбе – в 500 км от дома, в пашмине, вынужденные вести утомительные разговоры с мутноглазыми пьяницами, которых однозначно определяем как «подонков», – но забываем обо всем этом, как только начинаем планировать собственную свадьбу.
– Поверить не могу, что Кэрри потащила нас всех на чертов остров Скай, – стонем мы, вылупившись на сумму незапланированных расходов. – Три чертовых дня в четырехзвездочном отеле. Пусть не вздумает с ним разводиться. Я, пожалуй, сошью их вместе, чтобы они не могли разбежаться, – как человеческую многоножку.
И тут кто-нибудь спрашивает:
– Ладно, а где вы сами собираетесь играть свадьбу?
– В Сингапуре! – с энтузиазмом восклицаете вы. – Мы приглашаем всех на неделю! На третий день будет путешествие на лодке на необитаемый остров – всего 75 фунтов с носа дополнительно! Это будет потрясающе!

Со мной было то же самое. До самой свадьбы я вела себя безупречно. Почти не болтала о том, что влюблена. Не драматизировала, не требовала внимания. Прийти в себя после разрыва с Кортни мне помогло простое и эффективное средство – забавный значок с надписью «Я встречалась с сатаной – и выжила», надеваемый на все светские мероприятия. Так что на все вопросы о состоянии наших отношений я могла ответить коротким движением пальца.
Я не впала в апатию и не хандрила – вместо этого вознаградила себя за год бесплодной верности, жизнерадостно вернувшись в мир и выясняя, сколько там еще осталось развлечений. Как выяснилось, очень много. Каждый вечер я словно выбирала товар в секс-шопе – носясь по всему Лондону, кокетничая с каждым, кто меня заинтересовал, возвращаясь домой с последним автобусом. Один вечер с поп-звездой закончился тем, что его менеджеру пришлось в три часа ночи вытаскивать голого подопечного из моего номера в отеле.
Прошла неделя, и на моем пороге буквально материализовался подросток – вообразите, в те времена уже существовала доставка на дом! – и оказался таким неожиданно нежным и радостным, что за солнечный зимний день и ночь восторженных криков нейтрализовал половину того зла, которое причинил мне Кортни.
В обоих случаях, с удовлетворением отмечаю я, возобновление нормальной жизни абсолютно не потребовало – вопреки всем моим предубеждениям – совершать над собой усилие или бороться со страхом за себя. Мне совершенно не пришлось «приходить в себя» после разрыва. Я отсекла все плохое и выбросила вон – и была счастлива, что никто этого не заметил. Поп-звезду, в итоге впавшего в тупость, я спросила в лоб: «Не перепихнуться ли нам?» Что касается подростка, сама сделала первый шаг в убийственно сексуальном махровом халате за 19,99 фунта.
Месяц я блуждала по Лондону в чудесном расслаблении, словно секс-пиратка на дрейфующем корабле, пока вдруг не вспомнила, что каждая встреча с представителем противоположного пола заключает в себе крошечный, как атом, и ослепительный, как вспышка атомной бомбы, шанс: «Привет, ты – Он?» А еще я каждый четверг звала в гости Пита из Melody Maker, варила ему суп и рассказывала о своих похождениях: «Так вот, я позвонила в обслуживание номеров и заказала бутерброд с мясом и пару мужских брюк». И мы слушали музыку и хохотали до слез.
В середине февраля мое настроение вдруг изменилось.
В понедельник утром я проснулась с ощущением странной тяжести и тревоги. Это была не депрессия, не тоска – скорее какая-то беспокойная надежда. Я была как будто в подвешенном состоянии, я словно бы чего-то ждала и страшно скучала – по чему-то такому, чего у меня и не было никогда.
Да что там, не только не было – я даже не представляла, что это вообще такое. Я недоумевала, откуда взялась эта хандра. Я провела неделю как в воду опущенная, бродя по квартире, не имея ни малейшего представления, чего мне не хватает. Брала что-нибудь в руки – телефон, пластинку, сигарету – и в унынии возвращала на место: «Нет, не то».
Дважды случалось, что я шла в магазин за едой и на полпути вздрагивала: «Это может случиться сейчас! Может ждать меня дома!» Кидалась назад, полная энергии и надежды, врывалась в квартиру… В которой ничегошеньки не изменилось. Загадочное «это», чем бы оно ни было, так и не объявилось.
Сокрушительное разочарование!
Так прошла неделя, и в ночь на воскресенье мое подсознание – возможно, выведенное из себя моей тупостью – наконец продиктовало ответ по буквам. Я легла спать пьяной и увидела во сне, будто поднимаюсь на эскалаторе со станции «Бейкер-стрит». Эскалатор нереально длинный. Я даже не вижу, где он заканчивается. Нескоро я доберусь до турникетов.
– Да на это уйдет целая вечность! – восклицаю я.
– Вот и прекрасно, – откликается голос позади меня.
Я оборачиваюсь и вижу Пита. Он говорит просто:
– Вот и я.
– Ах! – вскрикиваю я, просыпаясь. – Ах! Я влюблена. Я люблю Пита.
Я оглядела квартиру.
– Он и есть то, чего здесь нет.

Спустя шесть лет и один ритуал покупки обручального кольца за 19,99 фунта наступает день нашей свадьбы. Сначала мы планировали зарегистрироваться и отпраздновать событие в пивном баре. В середине скучного, пустого октября. Гости разъехались бы по домам на автобусе. Мы потратили бы меньше 200 фунтов и обернулись за каких-то пять часов. Ох, жаль, что у нас не было такой свадьбы!
В действительности все произошло – после того, как я проглотила 600 журналов о свадьбах и благосклонно выслушала ряд пожеланий от родни жениха, – в бывшем монастыре в Ковентри через два дня после Рождества. Кстати, еще и в день рождения Кэз. Чужая любовь вечно бьет по ней сильнее всего.
Не сочтите меня нытиком, но, ей-богу, это была плохая свадьба.
Вот я, 24-летняя, в красном бархатном платье, с плющом в волосах, жду, когда меня поведут к алтарю. Я выгляжу как Бахус женского пола – за вычетом ног. Мое пожизненное проклятие! Невозможность найти туфли, в которых я могла бы ходить, распространяется даже на этот блистательнейший из дней – под бархатом с атласным кантом на мне паршивая пара сандалий от Dr. Martens.
Мой отец в костюме, который он спер в магазине Ciro Citterio, и в таких же краденых ботинках выглядит достойным, мудрым и не особенно взволнованным тем, что его старшая дочь выходит замуж.
– О, моя прелестная дочь, – он обдает меня легким ароматом виски. – Мой котеночек, – глаза поблескивают непролитыми слезами.
Когда из-за дверей доносится «Spin A Cavalu» группы The Lilac Time, он берет меня под руку и наклоняется к уху. Сейчас он скажет мне что-нибудь трогательное – скажем, что они с мамой прожили вместе 24 года и родили восемь детей, думаю я. Это будет один из самых главных связующих нас моментов. О, господи, надеюсь, я не расплачусь! У меня столько подводки на глазах.
– Дорогая детка, – говорит он, когда служитель открывает дверь и все присутствующие вытягивают шеи, чтобы видеть мой выход.
– Дорогая детка. Ты жутко похожа на вомбата.
Я иду к алтарю так быстро, что на полпути понимаю, что доберусь туда, прежде чем закончится музыка. Я также отмечаю, что сияю самодовольством – и волнуюсь, как это воспримет регистратор.
«Она решит, что я отношусь к этому легкомысленно, – паникую я. – Она откажетсянас поженить на том основании, что я высокомерная!»
Я сразу замедляюсь до темпа похоронной процессии и принимаю вид человека, обремененного тревогами. Позже сестры говорят мне, им показалось, что у меня внезапно начался приступ цистита, и они автоматически полезли в сумки за бутылочками с цитратом калия, который мы все носим с собой.
Тем не менее я хорошо выгляжу по сравнению с будущим мужем. Он так нервничает, что стал бледно-зеленым и трясется, как носок, вывешенный на просушку.
– Я никогда не видела более нервного жениха, – признается позже регистратор. – Мне пришлось дать ему две порции виски.
Я ничего не могу вспомнить о церемонии. Все это время я с негодованием прокручивала в голове это « Ты жутко похожа на вомбата».

Через час мы все уже в баре. Многие из приглашенных не смогли приехать, потому что с Рождества прошло всего два дня и они семьями еще торчали в Шотландии, Девоне и Ирландии. Моя семья угощается на халяву – многие уже не в состоянии ходить, а двое из тех, кто еще может, нашли памятник мертвому рыцарю и исполняют возле статуи «фривольный» стрип-танец.
Между делом мой отец исхитряется уделать всю рубашку свечным воском и по чьему-то совету снимает ее и засовывает в морозильную камеру, чтобы воск застыл. Теперь он восседает за столом в жилете и пиджаке, пьет пиво, глядя вокруг мутными глазами. Моя сестра Кол вообще исчезла. Впоследствии мы узнали, что папа сообщил ей, что собирается поместить ее под опеку, поскольку она украла все его диснеевские DVD и электроинструменты и продала за наркотики.
По предлогом ее «поисков» мой брат Эдди пытается украсть тележку для гольфа, чтобы поездить вокруг здания. Двое других преграждают ему путь, пытаясь его отговорить.
К началу приема во всем явственно ощущается атмосфера провала. Так как все происходит через два дня после Рождества, гости, которые притащились-таки в Ковентри в разгар праздников, уже успели переесть и отяжелеть, так что им не до дискотеки, а настойчивое желание моего мужа быть диджеем оборачивается тем, что мы танцуем свой первый танец под совершенно неуместную композицию «Ask» группы The Smiths. Мы безуспешно стараемся романтически медленно кружиться под нее на совершенно пустом танцполе – попросту говоря, с независимым видом шаркаем под устремленными отовсюду взглядами. Когда начинается следующая песня – «Always On My Mind» группы Pet Shop Boys, – к нам присоединяются двое новых танцоров. Это мой свекор и наш друг Дэйв, который уже часа три находится под экстази.
Пританцовывая, Дэйв приближается к свекру.
– Возьми одну из моих жемчужин, – предлагает он, раскрывая ладонь и демонстрируя таблетки ценой 300 фунтов.
– Спасибо, мой отец не хочет «тик-так», – говорит Пит, решительно выпроваживая Дэйва из зала.
К десяти вечера большинство гостей уже разошлись спать, пытаясь использовать некоторые преимущества переезда в дорогой отель в середине отпуска. Мне нравится думать, что все они едят сосиски, украденные с фуршетного стола, и смотрят по телевизору «Будем здоровы». Я рада за них. Жаль, что не могу последовать их примеру. Я беседую с унылой греческой родственницей, с ног до головы в черном, все еще носящей траур по кому-то, почившему в 1952 году. Я бессильно улыбаюсь.
Я замечаю, что она – вместе со всеми моими греческими родственниками – кажется, совершенно сдалась и по доброй воле закрыла глаза на то обстоятельство, что подружкой невесты был гей по имени Чарли, под два метра ростом, в серебряных брюках и розовом плаще. Тем более они едва заметили другую подружку, Полли. На ней платье без бретелек, выставляющее на всеобщее обозрение лифчик и татуировку с дельфином и изречением «идите на хрен».
В 22:23 включается пожарная сигнализация. Все лихорадочно эвакуируются на лужайку, а я обращаю внимание на отсутствие своих братьев и сестер. Возвращаясь в отель, чтобы найти их, – как мистер Бланден в фильме «Изумительный мистер Бланден»– я стучу в номер моей сестры. Все они здесь – все семеро – скачут по кровати под датчиком сигнализации и размахивают листком с перечнем гостиничных услуг.
– Зачем вы все набились сюда? – спрашиваю я, возникая в дверях в свадебном платье.
Они дружно поворачиваются ко мне. На всех короны из надувных шариков, сделанные человеком, мастерящим зверей, которого мы наняли, чтобы развлечь детей. Эдди держит в руках надувной меч.
– Он чувствует наше тепло! – говорит Уина, обкуренная и в панике. – Здесь должно быть только два человека, но набились мы все, и теперь он чувствует, что номер перегрет! Мы пытаемся его охладить!
Они продолжают размахивать листочками под потолком. Пожарная сигнализация смолкает. Сейчас 22:32. Я замужем. Я ложусь спать.
В течение следующих 11 лет ни один из гостей ни разу не вспоминал о нашей свадьбе. Похоже, все мы молчаливо согласились, что лучше все это забыть.

Хотя бы в одном отношении я проявила себя милосердной невестой – обошлась без девичника. Я провела ночь перед свадьбой в компании братьев и сестер, поедая чипсы и в пятидесятый раз пересматривая «Охотников за привидениями». По крайней мере здесь я проявила здравый смысл. Потому что проблема номер три современной свадьбы – это девичник.

3.  Девичник. То, что 20 лет назад было просто ночью в пивном баре (правда, с воплями до хрипоты) и обходилось в 30 фунтов, потраченных на «Бейлис», в наши дни превратилось в чудовищную потерю времени и денег для несчастных самоотверженных подружек невесты.
Кэз уже и в XXI веке успела превратить несколько девичников в сущий кошмар. Хотя меньшего любителя посещать свадьбы в целом мире не найти, своенравные глашатаи Гименея не меньше четырех раз обращали ее в главную подружку невесты. Однажды она так накачалась пивом, что вломилась на мальчишник жениха, желая поделиться с ним своими подозрениями, что он гей. На другом девичнике невеста – заметим, 50-го размера – настояла, чтобы все участницы нарядились в одинаковые атласные облегающие куртки, и так затянулась, что во время танца на роликах у нее возникла паника, а как следствие – истерическая гипервентиляция легких и оплата такси от Лондона до Стивенеджа. Вот еще девичник, с выездом в Северный Йоркшир: Кэз 15 метров съезжала по осыпи, выскочив из спортивного автомобиля, в котором вместо водителя за рулем находилась пьяная биологическая масса – впрочем, впоследствии мы сошлись, что такое могло случиться с каждым.

4.  «Здесь все, кого я люблю». Вы действительно хотите собрать в одном помещении всех, кого вы любите? Из этого редко выходит что-то путное. Я, например, не слишком лажу с чужими родственниками. На одной свадьбе (где я была подружкой невесты), случайно прознав, что мать невесты – страстная поклонница телеведущего Ричарда Маделея, я в подпитии попотчевала ее своей любимой байкой, что любимым ругательством Маделея было восклицание «трах-себя-в-рукав».
Через десять минут мне объяснили, что, будучи набожной христианкой, она буквально в первый раз услышала слово «трах».
Я не украсила собой и свадьбу Кэти и Джона. Помню, отец Кэти показывал мне их красивый белоснежный дом, а я таскалась следом, потягивая красное вино.
– А это мой любимый вид, – сказал отец Кэти, демонстрируя вид из окна спальни. – В ясный день можно различить долину прямо под нами.
В это время в окно влетела летучая мышь, прямо мне в лицо.
Я не знаю, имели ли вы дело с летучими мышами, поэтому поясню: она не оставляет вам достаточно времени для грамотной реакции. Вы действуете, скажем так, инстинктивно. Как выяснилось, моя инстинктивная реакция – завопить «твою мать!» и выплеснуть красное вино на самый белоснежный ковер в мире.
– Ах, боже мой, – сказал отец Кэти с присущей ему сдержанностью и вежливостью. – Я принесу полотенца.
– Черт! – кричала я, несясь по коридору. – Черт! Как же я вляпалась. Черт!
Разгромив кухню, я вернулась назад с бутылкой белого вина и принялась услужливо поливать им все вокруг.
– Белое вино уничтожает пятна красного! – надрывалась я. – Я видела по телику!
Я маниакально поливала белым вином ставший красным ковер и растирала пятна полотенцем.
Отец Кэти пересек комнату – живее, чем, на мой взгляд, был способен человек его возраста, – и осторожно отобрал у меня бутылку. И воззрился на нее – уже пустую.
– Ах, – молвил он с сожалением. – «Эльзас Гран Крю» урожая 1893 года.
Повисла долгая пауза.
– Впрочем, – он с безграничным благоговением коснулся бутылки кончиками пальцев, – оно было слишком теплым, чтобы пить.
Мини-такси из Тивертона добиралось полтора часа. Я провела это время за сараем, поедая сыр, чтобы протрезветь.

5.  Вы. Но по большому счету, кому какое дело, скольких людей вы заставили страдать, загоняя их на замерзшую лужайку в Ковентри через два дня после Рождества, вынуждая бесконечно петь хором или доводя до мысли о самоубийстве из-за стужи? Это ваш главный день, в конце концов! Вы невеста! Вы заслуживаетеодного-единственного дня, принадлежащего вам одной! Это ваш главный день! Это лучший день в вашей жизни!
Тут просматривается сразу две проблемы. Во-первых, всегда следует с подозрением относиться к дням, обреченным стать незабываемыми: унылая череда разочаровывающих встреч Нового года, рождественских праздников, романтических уик-эндов, первых траханий и дней рождения служит этому примером. Помимо присутствия моей матери, надравшейся коктейлей «Уайт Рашен», самый простой и быстрый способ убить веселье – это очень сильно и загодя ожидать события. По правде говоря, если женщину убеждают, что какое-либо событие будет лучшим в ее жизни, она должна шарахаться от него за километры. Это предсказание редко сбывается. Вспомните, что еще один день, который часто подается как «лучший в жизни», – тот, когда вы рожаете ребенка. Вряд ли нужно напоминать, как велика вероятность того, что под конец этого дня вы будете молить чертовы небеса ниспослать вам самую большую дозу морфина, какую только можно принять, не заработав инфаркт.
А во-вторых, я не думаю, что эта сумасшедшая страсть к свадьбам вносит что-нибудь хорошее в наш собирательный образ. Не слишком ли у нас ограниченные представления о веселье? Пусть я буду чувствовать себя кем-то вроде Дел Боя [30], наваливающегося на барную стойку, но все-таки скажу (спокойствие, девочки, только спокойствие!):
«Когда я слышу заявления женщин, что их свадьба будет/была лучшим днем в жизни, то не могу избавится от мысли: милочка, вы просто еще не принимали такой дозы экстази на лужайке в три часа ночи».
Любая свадьба, на мой взгляд, сводится к стилю Майкла Джексона в самом расцвете его безумия – к попытке притвориться знаменитостью на один-единственный, безумно дорогостоящий день. А ведь мы знаем, почему знаменитости держат обезьян в качестве домашних животных, носят идиотскую обувь, покупают скелет человека-слона, устраивают парки с аттракционами и строят бассейны в форме гитары. Потому что внутри они мертвы. Они видят, что внутри у них пустота. В какой-то ужасный миг они вдруг осознали свою окончательную и бесповоротную незначительность – незначительность пылинки в бесконечной вселенной – и в качестве ответной меры наняли специалиста по аранжировке соломинок в коктейлях. Все мы дружно жалеем этих людей как ущербных идиотов.
И тем не менее в наши дни женщины почитают за высшее счастье вышвырнуть целое состояние на один-единственный день в роли ущербной идиотки, после чего стиснуть зубы, остепениться и никогда больше не устраивать для себя «незабываемых» дней. Ну а в конечном итоге все сводится к тому, что вы только что промотали 21 000 фунтов на 16 000 волованов и современную джаз-группу – да, но как это сокрушительно символично!
Взглянем с этой точки зрения на другую половину человечества. Есть ли у ниходин исключительный день, когда они чувствуют себя королями мира, – чтобы назавтра покорно вернуться к рутине? Нет. Они постоянно находят себе развлечения и ловят от жизни кайф: как подметила Жермен Грир в книге «Настоящая женщина», мужчины заполняют свое свободное время приятной бесполезной деятельностью: рыбачат, играют в гольф, слушают музыку, режутся в игровые приставки и воображают себя гоблинами из World of Warcraft. У них нет нашей потаенной мании – прожить один день в шкуре принцессы Дианы. (Разумеется, в ее лучшие годы. Без желания прыгнуть в лестничный пролет. До того, как появилась Камилла и все изгадила.) А как женщины проводят свободное время? Воплощая в жизнь бесконечный список мер по самосовершенствованию или крутясь по дому (вся эта уборка, домашние задания детей, советы попавшим в беду подругам, глисты у кошки, упражнения для мышц вагины, рецепты блюд из капусты, отшелушивание врастающих волос) и неведомым образом утешаясь наличием того самого «лучшего дня в жизни».
Согласитесь, женщины, что все мы с удовольствием обменяли бы один «исключительный» день на целую жизнь, наполненную более скромными радостями!
Хотя, возможно, начать следует просто-напросто с отказа от самой идеи замужества? Я в принципе против всего, предполагающего, что вы должны изменить свое имя. Когда еще вы получаете другое имя? Становясь монахиней или порнозвездой. Скверная компания для якобы райского праздника любви!

0

11

Глава 11
Я изучаю моду!

– Я сегодня купила платье! – объявляю я мужу, едва он возникает на пороге. Новое платье! Нечто из коричневой марлевки в стиле кантри.
–  12 фунтов, Пит, 12 фунтов! Оно с рынка, любимый! – я невероятно взбудоражена – это первая обновка за два года. Мне уже 24, но покупка одежды для меня до сих пор дело непривычное. И не только той, которую мне очень хочется купить (все эти кринолины, палантины, шапочки, красные фланелевые юбки, черные лакированные ботиночки на пуговицах, бальные платья из дамаска, шагреневые перчатки, лисьи муфты и бязевые ночные рубашки), но и самой обычной, с Холлоуэй-роуд [31]– я попросту сидела без гроша в кармане. Я работала журналистом и зарабатывала вполне прилично, однако прискорбное заблуждение, что подоходный налог – столь же необязательная условность, что и менструация, обернулось одним из главных просчетов в моей жизни. За первые четыре года трудовой биографии я не заплатила ни пенса налогов.
– Я думала, мне позвонят, если будет нужно! – изливалась я перед бухгалтером.
Но мне не подали ни одного сигнала. Налоговая служба молчала как партизан.
Бухгалтер объяснял, что декларировать свои доходы – обязанность физического лица, а не налоговой службы и что я должна была предоставлять все выписки с банковского счета, квитанции о заработной плате и подтверждения понесенных расходов начиная с 1994 года. Я едва слушала. Отчасти потому, что прекрасно знала: очень многие из этих документов потерялись при переезде в Камден в 1996 году вместе с креслом, о котором я теперь жалею. Кроме того, я прикидывала, насколько буду бедна в обозримом будущем. Даже самые приблизительные подсчеты показывали, что мне придется отдавать в счет погашения задолженности свои доходы до последнего пенса по крайней мередва года, и, стало быть, придется попросить Пита содержать меня в обмен на хлебный пудинг, шутки и секс.
– Да это нормально, – сказал Пит, перевозя меня в свой дом и вручая запасной ключ от входной двери. – Это абсолютно нормально.
Следующие 24 месяца я бедна как церковная мышь, зато у меня массавозможностей выработать правила выживания.
Прошло два года, но покупка платья до сих пор не забыта. Я кручусь в нем перед зеркалом, как Скарлетт О’Хара в бальном наряде.
– Оно стоило всего 12 фунтов! – оправдываюсь я. – 12 фунтов!
Конечно, здорово было бы купить что-нибудь новенькое, но я смогу обойтись без другого платья еще нескольких лет! Его ведь можно носить и как праздничное, икаждый день с разными аксессуарами! Оно действительно стоит таких денег. И на этом транжирству конец.
– Вообще-то, – говорит Пит, поедая 914-й хлебный пудинг, – остальные женщины покупают гораздо больше одежды, чем ты. Гораздо! У нас в офисе все сотрудницы прикупают себе что-то новенькое в каждый обеденный перерыв. Честно говоря, теперь, когда ты заплатила все налоги, тебе стоило бы покупать больше одежды. Если тебе хочется. То есть меня-то не волнует, что ты носишь. Можешь ничего вообще не носить, если хочешь. Можно мне еще хлебного пудинга, пожалуйста?

На следующий день, пока Пит на работе, я обдумываю его слова. Все остальные женщины покупают намного больше одежды, думаю я. У них намного больше одежды, чем у меня. Они ведут себя иначе. Я не делаю того, что делают эти женщины.
Я поднимаюсь в спальню и устраиваю ревизию в своем гардеробе. Вот все, что у меня есть из одежды к 24 годам. Черное бархатное платье в пол в готическом стиле, которое я купила в 17 лет, – заношенное, с вытертыми локтями. Две пары брюк, черные и синие. Бесплатные рекламные футболки от группы Salad с надписью «Salad» – в них мне нравится готовить или есть сосиски. Зеленый кардиган из Marks & Spencer, настолько прекрасный, что мне дваждыприходилось выкрадывать его обратно у сестры Кол, тибрившей его, приходя к нам в гости. Ночная рубашка в викторианском стиле, которую я часто ношу как дневное платье. И купальник.
Я не настоящая женщина, думаю я, глядя на свой гардероб. Все остальные женщины «подбирают наряды» и «заботятся о своей внешности». Я же просто «соединяю чистые вещи». Теперь, когда у меня снова есть деньги, я должна решить этот вопрос.
У меня создается впечатление, что быть женщиной очень накладно в плане денег и времени. В отношении одежды я настолько дремуча, что, учитывая мой возраст, это просто нелепо – но абсолютно естественно. Я росла на гранже, а затем на брит-попе, а в этой среде принято хвастаться, как мало вы потратили на одежду («Три фунта! С тотальной распродажи», «Оооо, дорогуша – я нашла эту куртку в мусорке. На покойнике. Под трупом лисы»), и гордиться тем, что «подготовка к выходу в свет» сводится к тому, чтобы умыться, сунуть ноги в ботинки Dr. Martens или кроссовки и, накрасив ногти лаком Barry M за один фунт, поехать в центр на автобусе.
А теперь что же? Вот вы подобрали, скажем, «платье». Но дальше к «платью» нужны пояс и сумка, и со всем этим должны сочетаться не только чулки, но и «что-нибудь накинуть», если станет холодно. Приходит на ум чертова игра Dragon Quest, где вам приходится возиться с бесконечным списком артефактов, испытывать их и искать в пещере и везде, где только можно, хорошенько поломав голову. Вещь, которую вы «набрасываете», не может быть штормовкой или ковриком для пикника, в последний момент выуженным из-под лестницы, а исключительно чем-то определенным – я не знаю, кардиганом, курткой, палантином за 200 фунтов или болеро, этой несуразной новинкой, на мой непросвещенный взгляд, представляющей собой севший кардиган, сотворенный придурками. Все это чертовски утомительно. У меня останется ощутимо меньше времени на приготовление хлебных пудингов.
Я вспоминаю, что есть еще и обувь – в частности, на каблуках. Я всю жизнь проходила в кроссовках и ботинках, но совершенно ясно, что если я собираюсь должным образом преуспеть в свои 20 с лишним лет, то нужно пойти в магазин и купить какие-нибудь туфли на каблуках. В женских журналах, которые я читала, о каблуках говорится однозначно: они являются неотъемлемой частью женской сущности наряду со способностью к грудному вскармливанию и двумя Х-хромосомами. Предполагается, что женщины должны восхищаться каблуками больше, чем своим телом и мыслями. И вообще, у них должно быть гораздо больше обуви, чем тела и мыслей. В отличие от вашей задницы или идей революционного переустройства мира обуви слишком много не бывает!!!
«Никто не осмелится бросить вызов женщине на каблуках, – заключала одна из статей в Elle. – Они – ваше величайшее оружие в войнах». Это дерьмо подается на полном серьезе.
На следующий день я выхожу из дома с твердой решимостью стать взрослой женщиной и приобрести первые туфли на высоких каблуках. Пока что я не сильна в этом вопросе – туфли на каблуках, которые я наконец торжественно покупаю, оказываются небесно-голубыми пластиковыми босоножками с квадратными каблуками от Barrats за 9,99 фунта. В них так потеют ноги, что при каждом шаге раздается попискивание – как будто у меня вместо стелек мыши, которых медленно раздавливают. Вдобавок они жутко давят в носках и в пятках – но это не важно! Я на каблуках! Я женщина! Тем же вечером, пытаясь спуститься в них по лестнице на концерте, я спотыкаюсь и падаю прямо на Грэма Коксона из Blur, проливая виски с кока-колой ему на ногу.
– Черт побери! – восклицает Грэм.
– Это мое величайшее оружие, – грустно говорю я. – Никто не осмелится бросить вызов женщине на каблуках. Я женщина.
– Черт! – снова восклицает Грэм, глядя на свою мокрую ногу. – Ты идиотка хренова.

Но я так просто не сдаюсь. Прошло 13 лет, и теперь у меня гораздо больше туфель на высоких каблуках и, разумеется, гораздо больше поучительных историй о том, как плохо для меня заканчивались попытки их надеть. Честно говоря, у меня их целая коробка под кроватью. Каждая пара покупалась в качестве первоначального взноса в новую жизнь, слизанную с журнальной картинки, – новую прекрасную жизнь, которой я была обречена добиться, ведь теперь у меня была «правильная» обувь. Итак, вон они все. Здесь вся обувь, которую я не ношу.
1. Серебряные танкетки с застежками на лодыжках от Курта Гейгера. Эти я надевала один раз, на церемонию награждения. Я получила три комплимента, но заметила, что двигаюсь в них несколько менее женственно и уверенно, чем почтившая мероприятие своим присутствием дама Эдна Эвередж [32]82 лет.
2. Красные бархатные лодочки, TopShop. Надевала их один раз, на ужин в Сохо в день моего рождения. Хотя я весь вечер просидела за столом, туфли так безбожно жали, что мне пришлось их сбросить. Затем вечер несколько «оживился», и в итоге я проснулась утром только в одной туфле. Другую, по смутным воспоминаниям, я положила «для сохранности» на сливной бачок в сортире того испанского ночного бара прямо позади огромного магазина HMV на Оксфорд-стрит.
3. Серые бархатные лодочки, точно такие же, как и красные. «Полезно будет иметь еще и эту универсальную пару в нейтральном цвете! – размышляла я. – Черт возьми, как же здорово я умею покупать обувь!»
4. Ярко-синие, на восьмисантиметровых каблуках и с рюшами на носке. Напялила их на вечеринку, где мне выпал шанс пообщаться с Нодди Холдером из Slade – вулверхэмптонской знаменитостью, с которым я всю жизнь мечтала встретиться. Увы, несмотря на весь мой энтузиазм, погрузиться в ностальгию не удавалось, поскольку самым весомым фактом бытия была адская боль в ногах. Я глотала слезы и попеременно переносила вес с ноги на ногу. В конце концов мне пришлось проститься с кумиром и сидеть в коридоре, морщась от боли и растирая истерзанные пальцы.
5. То же самое, но белого цвета. «Полезно будет иметь еще и эту универсальную пару в нейтральном цвете! – размышляла я. – Черт возьми, как же здорово я умею покупать обувь!»
6. Турецкие шлепанцы с фигурными носками, решенные в серебристо-серой и ягодно-красной гамме. Как 90 % женщин, покупающих сумасшедшие вещи, которые никуда нельзя будет надеть, я, протягивая кредитку, говорила себе, что нечто в таком вот духе надевала бы Кейт Мосс, выходя покурить. И, как и 90 % женщин после такой покупки мне пришлось признать: то, что придает роковой богемный шик Кейт Мосс, меня превращает в актрису театра одного актера, не способную съесть кусочек шоколада, не облачившись в шляпу, перчатки и шарф и не вооружившись ножом и вилкой. В плохую актрису плохого театра.

В пресловутой коробке валяется еще четыре пары: золотые гладиаторские сандалии, как жгутами перетягивающие пальцы, коричневые ботинки до щиколотки, в одночасье переквалифицированные из «крутяк в стиле гранж» до «идиотский выбор закомплексованной климактерички»; пресловутые «мартенсы»; «школьные» туфли с перемычкой, такие тяжелые, что я искренне боялась заработать синдром хронической усталости за тот первый и, соответственно, последний раз, когда их надела. Однако моя коллекция невостребованной обуви – аккуратно выстроенная под кроватью терракотовая армия 6-го размера – еще весьма скромна по сравнению с аналогичной подборкой типичной женщины. Одна моя подруга насобирала 27 пар туфель на каблуках, с которыми не может расстаться, – но до сих пор надевала каждую лишь один-два раза или не надевала вовсе. У каждой женщины есть подобный тайник где-нибудь в доме.
Почему мы не носим все эти туфли? Дамы, я сейчас я раскрою вам эту тайну. За 13 лет я постепенно осознала простую истину, которую в глубине душе знает каждая из нас с того дня, когда впервые встанет на каблуки: на самом деле носить каблуки обязаны только десять человек в мире, самая верхушка. И шестеро из них – трансвеститы. Остальным из нас просто необходимо… сдаться. Капитулировать. Наконец согласиться с тем, что говорит нам природа. На них невозможно ходить. Ходить на этих проклятых штуках невозможно! С тем же успехом мы могли бы обуваться в роликовые коньки.
Невозможность носить высокие каблуки, очевидная для всех окружающих, убедительнее всего проявляется на «нормальной» свадьбе – а это типичный повод нацепить шпильки. Нашему воображению является элегантное собрание женщин во всем блеске стиля и шика, одно из ярчайших событий года, возможность почувствовать себя звездой на красной дорожке перед вручением «Оскара». А в реальности мы видим ежегодное общее собрание членов Лиги двойников Тины Тернер – вас окружают женщины, до остолбенения похожие на фонарные столбы; ноги немилосердно стиснуты жестким атласом, а через несколько дней вы начинаете страдать от онемения пальцев.
Встречаются, конечно, уникумы, умеющие элегантно ходить на каблуках и при этом потрясающе выглядеть. Ношение каблуков – столь же впечатляющее мастерство, как искусство канатоходца или умение пускать дым кольцами. Я восхищаюсь этими женщинами. Я желаю им всего самого лучшего. Я хотела бы бытьтакой. Но они составляют крошечное меньшинство. Мы, все остальные – подавляющее большинство, – производим на шпильках впечатление, диаметрально противоположное тому, какое надеемся произвести, когда их покупаем. Мы ковыляем, как утки, подворачиваем лодыжки, не можем танцевать и непрерывно морщимся, шипя: «Эти чертовытуфли! Они меня убивают!»
К концу свадебного торжества 80 % женщин оказываются босиком или в колготках – по периметру праздничных шатров вытягиваются в ряд сброшенные шпильки, танкетки и кошачьи каблучки. Женщины тратят больше времени на покупку туфель длясвадьбы, чем фактически носят их насвадьбе.
Но нам так промыли мозги, что эти бесполезные приспособления кажутся нормой жизни. Мы покорно пожимаем плечами и смиряемся. Мы преспокойно тратим в течение жизни несколько тысяч фунтов на совершенно бесполезную обувь, которую наденем лишь один раз. И, как ни странно, гордимся этим. Женщина, купив такую пару, усмехается: «Конечно, это сущая пытка – но, может, я хочу просто не слезать с табурета весь вечер и добираться до туалета с помощью друзей или всякого, кто пройдет мимо», – а ведь это ничуть не менее безумно, чем сказать: «Я только что купила дом, правда, у него нет крыши, но я просто буду сидеть в гостиной под зонтиком».

Так почему же мы соглашаемся с тем, что быть женщиной – значит носить каблуки, хотя отлично знаем,что это полная чушь? Почему мы фетишизируем эти штуки, на которых почти всегда ковыляем, как сумасшедшие утки? Возможно, права Жермен Грир, и каблуки нужны просто для того, чтобы привлечь мужчину и лечь с ним в постель? Разумеется, нет! Женщины носят каблуки, поскольку верят, что так их ноги выглядят стройнее. Они верят, что если ходить практически на цыпочках, то стопа уменьшится с 14-го размера до 10-го. Все это полная туфта. Хотите пример огромных жирных ног, книзу сужающихся до точки? Пожалуйста – у свиньи! А у большинства мужчин каблуки вызывают подспудное недоверие и даже неприязнь. Многие относятся к ним враждебно. По следующим причинам.
1. Рядом с цыпочкой на каблуках мужчина чувствует себя меньше ростом. Это примерно то же самое, как если бы женщина рядом с кем-то чувствовала себя толще. Им это не нравится.
2. Статистика неумолима: женщина на каблуках к концу вечера может оказаться босой женщиной с торчащими из сумочки туфлями, требующей подвезти ее на такси, чтобы «не запачкать колготки». Мужчины неизменно оказываются извозчиками. Поэтому-то в начале вечера они со страхом взирают на даму, приближающуюся к ним с диким, из-за боли в ногах, взглядом и валящуюся за стол со старушечьим облегченным вздохом.

Я покончила со всем этим в 35 лет. Я наконец отказалась от каблуков, сохранив только одну пару желтых туфель для чечетки – они необъяснимо удобны, в них есть что-то от 1930-х годов, и я могу в них танцевать. Можно, пожалуй, сказать, что я отказалась от женской обуви как таковой. По сравнению с мужской женская обувь, даже если она на плоской подошве, выглядит непрочной и неряшливо сделанной. У меня есть мужские сапоги для верховой езды, мужские мотоциклетные сапоги, мужские уличные туфли, несколько туфель Dr. Martens – все отличного качества, удобные, дешевле женских. А какое это облегчение для ноги, которую некоторые предполагают свести к ноющей от боли точке. В том, что касается женской обуви, я объявила бессрочную забастовку.
Я решила просто-напросто отвергнуть весь мир обуви для цыпочек и подождать, пока дизайнеры придумают нечто, в чем можно ходить больше часа легкой походкой, взломать стереотипы и потом не страдать целый день от боли. Я полностью осознаю, что мои требования в отношении обуви на данный момент отражают интересы меньшинства – бог знает, сколько еще будут влиять на общество десять лет возни с туфлями от Manolo Blahnik в «Сексе в большом городе», – но я настроена категорично. А еще я видела фотографии ступней Виктории Бекхэм – те самые, с выпирающими костями. Я не хочу пальцы, у как у детей-уродцев. И если уж решусь на покупку пары дизайнерских туфель за 500 фунтов, то это должны быть туфли, в которых я смогу: а) танцевать под «Bad Romance»; б) убежать от убийцы, если он вдруг вздумает за мной погнаться. Вот мой обязательный минимум требований к обуви: возможность в ней танцевать и не дать себя укокошить.
Сумки
Другой элемент модного гардероба, по которому женщины обязаны сходить с ума, – это сумка. И понятно почему: туфли и сумка – то единственное, для чего вы никогда не будете слишком толстой. Ни разу в истории ни одна женщина не рыдала в примерочной из-за сумки. Сейчас мне 35 лет, я родила двоих детей, выплатила половину ипотеки, напилась с Леди Гага, изобрела собственный рецепт гуакамоле, могу в течение 30 секунд танцевать под «Single Ladies», обосновать две противоположные точки зрения на глобализацию и однажды набрала 420 очков в скрабл.
Но я до сих пор глотаю женские журналы и переживаю по поводу своего жизненного фиаско. Ведь я до сих пор не сделала «капиталовложение в правильную сумку»!
Между тем моя позиция по поводу «инвестиции в сумку» неизменна: если бы я не знала, куда вложить 600 фунтов стерлингов, то, вероятнее всего, купила бы акции Королевской почтовой службы Великобритании. Во всяком случае уж точно не предмет, пребывающий большую часть времени на полу в пабах и временами используемый для переноски 3 кг картофеля. Приходится признать, что я принадлежу к меньшинству среди сумковладелиц. Нормальные женщины, говорится в журнале Grazia, не покупают сумки в TopShop за 45 фунтов раз в пять лет – как это делаю я. У нормальных женщин десятки сумок – маленьких, не под картошку, стоимостью 600 фунтов. Скажем, от Mulberry. С растущей обеспокоенностью я осознавала, что иметь сумку за 600 фунтов – это как влюбиться в Джокера из «Бэтмена». Это ваша прямая обязанность. Такова объективная реальность женского бытия.
Логический предел был достигнут в эксперименте уже прекратившего свое существование журнале Observer Woman. Лоррейн Кэнди, главный редактор Elle, попыталась прожить неделю, используя только аксессуары из арсенала обычной уличной моды. Уже в среду она писала: «Я сдалась! Теперь я знаю, что не способна чувствовать себя полноценным человеком, не имея при себе вещи, без которой мой образ остается незавершенным, – новой сумки от Chloe. Мне так стыдно!» Читая это, я пережила приступ ужаса: никто никогда не оценивал мою личность по дешевой сумке. Если это правда, мы живем в стране ограниченных людей. Хорошо еще, что в меня не плюют на улице и не уводят детей подальше, видя мою сумку за 45 фунтов. В ту ночь я приняла решение. Современность вооружила прекрасную половину человечества одной хитростью: на eBay продаются поддельные дизайнерские сумки, которые невозможно отличить от настоящих. Но ничего не находилось, хотя я честно забила в строке поиска «качественные поддельные 600-фунтовые сумки за 100 фунтов».
Глубоко заинтригованная, я принялась искать 600-фунтовые сумки, продающиеся за 600 фунтов. Vuitton, Prada, Chlo'e, 300 фунтов, 467 фунтов, 582 фунта… Боже, они были ужасны! Я пыталась найти хотя бы одну, которая мне понравится. Честно пыталась. Цвета загара, с кисточками, в форме мешка. Не тут-то было. Многие напоминали яйца Тома Джонса, дополненные ручками. Другие были облеплены ремнями, пряжками и медными украшениями, как экипировка для поклонников БДСМ.
Была целая куча кожаных клатчей с гигантскими золотыми застежками. Клатчи выглядели так, будто кто-то растворил Грейс Джонс [33]в кислоте и от нее остались только кожаные трусы и огромные серьги.
На 14-й странице я наконец увидела то, что мне приглянулось. Сумка Marc Jacobs была кислотно-желтого цвета с изображением Дебби Харри. Ура, я нашла сумку за 600 фунтов! Но при ближайшем рассмотрении она оказалась холщовым мешком за 17 фунтов, и моя радость как-то поутихла. Итак, единственной дизайнерской вещью, которая меня привлекла, оказалась хозяйственная сумка от Marc Jacobs.
Нельзя сказать, что я совсем уж чураюсь моды. С годами я узнала кое-что о стиле. Ярко-желтая обувь на удивление универсальна, ажурные колготки никогда не будут смотреться хорошо. А если вы – пережив мор, глад и внеурочную стирку – опасаетесь, не слишком ли эклектичен ваш наряд (состоящий, к примеру, из носков, резиновых шлепанцев Crocs, смокинга и треуголки), спокойно смотрите людям в глаза и говорите с апломбом: «Мне не нравится излишняя… гармоничность». Но я, как видно, не способна восхищаться изящными вещами, и если породить у меня какой-то эмоциональный отклик может разве что вызывающая хозяйственная торба, так это всего лишь очередное свидетельство моей неискоренимой принадлежности к низшему классу. Полагаю, сумка, которая понравилась бы мне больше всего, – это огромная выдолбленная картофелина с ручками. Гигантская картофелина сорта «король Эдвард» с длинными ручками. Если бы грянул кризис, я могла бы испечь свою сумку и дотянуть до весны. Так выжил мой народ! Тем не менее я с натужным скрипом пыталась расширить свой ограниченный и нигилистический взгляд на сумки. Пускай эти сумки за 600 фунтов неприглядны с виду, думала я, но, может быть, если их потрогать, удастся ощутить чудесное присутствие этих 600 фунтов и все обретет смысл? «Наверное, они все из очень нежной кожи, – втолковывала я самой себе, не вполне представляя, как это выглядит живьем. – Всегда можно понять разницу при близком рассмотрении. Я должна пойти и прикоснуться к ним».
Я отправилась в универмаг Liberty и бродила там, щупая сумки и борясь с сокрушительным разочарованием. Это были просто сумки как сумки. Правда, мне понравился серебристый кошелек. За 225 фунтов.
«Наконец-то я стала элегантной! – подумала я, подбегая к кассе. – Может, я племянница графа, просто не знаю об этом! Настоящую породу не утаить! Наконец-то я жажду дорогих дизайнерских вещей! Я нормальна! Спасибо, Grazia!»
Через пять дней серебристый кошелек украли на Гауэр-стрит. Видимо, воры тоже читают Graziaи чуют дорогие аксессуары за полмили.
Выяснилось также, что мужья Graziaне читают и, какими бы идеальными и любящими они ни были, все равно периодически бормочут: «225 фунтов! За кошелек! Господи, боже!»– как будто вы только что очень глубоко воткнули им в яйца вилку и повесили на нее пальто, пока принимаете ванну.
Мой теперешний кошелек стоит 25 фунтов и куплен у сапожников на Кроуч-энд. Я сомневаюсь, что в ближайшее время буду его «обновлять».
Итак, давайте посмотрим правде в глаза: собственно сумочка – вещь несущественная, главное – ее содержимое. После многолетних широкомасштабных исследований я составила исчерпывающий список того, что действительно должно быть у вас в сумочке:
1) нечто, способное впитать огромное количество жидкости;
2) подводка для глаз;
3) булавка;
4) печенье.

Этого хватит на все случаи жизни. Больше вам ничего не нужно.
Одежда
Итак, мы обсудили, что у меня на ногах и в чем я таскаю сигареты. Но что я ношу на себе? Как я одеваюсь, будучи убежденной феминисткой?
Женщины отлично знают, как важна одежда. И не только потому, что значительную часть нашего мозга заполняют ленты, турнюры и коктейльные платья, хотя я убеждена, что в ближайшем будущем ученым удастся это наконец доказать. Дело в том, что, когда женщина входит в комнату, ее наряд говорит за нее прежде, чем она откроет рот. О женщинах судят по тому, что они носят. Мужчинам этого не понять: они-то никогда не чувствовали себя не в своей тарелке из-за того, что собравшиеся, оценив, что на вас надето, начинают говорить свысока, вести себя вызывающе или полагают, что вы «не поймете, о чем речь» – будь то о работе, воспитании детей или искусстве. И все это из-за того, что вы в тот день неудачно оделись.
Вас так и подмывает воскликнуть:
– Стойте! Если бы вместо этого платья, в котором я отвожу детей в школу, на мне был вельветовый университетский жакет, вы бы приняли меня в разговор о Юнге! А видели бы вы мои «политически ангажированные» туфли! Ни за что бы не стали говорить со мной о Тони Бене с таким видом! Вот, смотрите! У меня на айфоне моя фотка в таком прикиде! У меня есть одежда для этого случая!
У всякой бывают такие вот досадные случайности – «ошибка в выборе» вышибает нас из седла при первом же взгляде в зеркало и заставляет принимать неудачные, в духе «Кошмар, я толстая!», решения вроде истерической покупки гаремных шаровар или малосъедобных «диетических» бутербродов. В худшем же случае неподходящая одежда может разрушить вашу жизнь. Скажем, судья признает насильника невиновным, как в деле 2008 года об «обтягивающих джинсах» (женщина была одета в узкие джинсы, и суд выразил сомнение в том, что ее изнасиловали, поскольку ни один мужчина якобы не смог бы стянуть их с нее в одиночку). А исследование организации «Международная амнистия» показало, что 25 % людей по-прежнему считают, что жертва изнасилования сама виновата, если она «вызывающе» одевается.
Женщины знают: если они отдают предпочтение непринужденной, раскованной, небрежной манере одеваться, начальство почти наверняка сделает вывод, что они гораздо легкомысленнее относятся к работе, чем сослуживец-мужчина, одетый точно так же. Барышни в джинсах и кроссовках не получают повышения по службе. Мужчинам в джинсах и кроссовках его дают. Общество ставит знак равенства между тем, как выглядит женщина, и кем она является, – и зачастую это определяет нашу дальнейшую судьбу.
Поэтому если женщины по утрам ломают голову, что надеть, то не из желания стать международной иконой стиля.
Мы просто-напросто пытаемся сделать свой наряд зашифрованным сообщением и тревожимся, все ли сегодня правильно его «прочтут». Мода предлагает нам шаблон для подобного диалога – наподобие текста поздравления генерального директора компании сотрудников с Рождеством, которое можно скачать из Интернета. Женщине следует придумать собственную, индивидуализированную версию. То, что на нас надето, должно говорить за нас – искренне и красноречиво. Мы должны создать гардероб из вещей, отражающих нашу «самость», причем таких, которые сможем надеть «и в пир, и в мир, и в добрые люди», от классических костюмов до экстравагантных жакетов. Предполагается, что у женщин это от природы – наряду с тем, что она «лучше» стирает и на видит ничего особенного в том, чтобы сидеть целый день дома с ребенком.
Женщина просто обязана хорошо разбираться в одежде и смотреть сверху вниз на тех, кто не разбирается, и тут уж один-единственный промах способен непоправимо погубить репутацию. Взгляните на все эти «Топ-10 самых неудачных нарядов» и «Самые уродливо одетые знаменитости», еженедельно появляющиеся в каждом журнале, в каждой бульварной газете. Известных женщин-политиков критикуют за единственную пару «неправильных» туфель. И не дай вам бог заявить, что все это вызывает у вас злость или отчаяние, что вам до лампочки, в чем Анджелина Джоли спускается по трапу самолета, и правда ли, Сьюзан Сарандон возвращается в бурные 1960-е, надевая берет! В своем лучшем проявлении (и я люблю хорошие платья!) мода – это игра. Но для женщин это игра обязательная, «сцепленная с полом», как художественная гимнастика. И вам не удастся ускользнуть от участия в ней. Я знаю. Я пробовала.
Итак, для женщины каждый наряд – это заклинание, дающее надежду, шанс повлиять на исход дня. Попытка предвидеть будущее сродни изучению гороскопа. Неудивительно, что в мире столько модных журналов. Неудивительно, что индустрия моды оценивается приблизительно в 900 млрд долларов в год. Неудивительно, что первая мысль каждой женщины, сопровождающая почти каждое событие в ее жизни – будь то работа, первый снег или рождение ребенка, – облекается в вопль отчаяния: «Я не знаю, что мне надеть!»
Когда женщина говорит «Мне нечегонадеть!», на самом деле она имеет в виду: «У меня ничего нет для той, кем я должна сегодня быть».
Найти одежду, в которой вам будет хорошо, очень и очень непросто.
– Там ничего для меня нет! – восклицаем мы в отчаянии, исходив главную торговую улицу из конца в конец и купив – после трех часов у прилавков и в примерочных – разве что пару колготок, складную разделочную доску и школьный блейзер для ребенка. – Все или на пять сантиметров короче, или на два тона светлее, или без рукавов. Почему там все без рукавов? Если бы всем женщинам у нас в стране было предписано закрывать плечи, уже через две недели врачи выписывали бы транквилизаторы и нейролептики в два раза реже. Почему в этом гигантском сверкающем магазине нет ничего для меня?
Собственно, это очевидно, что здесь нет ничего для вас – именно для вас. Пока в нашу жизнь не вошли центральные торговые улицы, женщины сами шили себе одежду или заказывали у портнихи. Все, что мы тогда носили, в полной мере отражало нашу личность и было удобным – в пределах, установленных требованиями тогдашней моды. Но появилась массовая мода, и теперь не продается ни единого предмета одежды, предназначенного именно и только для той женщины, которая его покупает. Все, что мы видим в магазинах TopShop, Zara, Mango, Urban Outfitters, Next, Peacocks, New Look, сшито для целиком и полностью воображаемой женщины – идеи, существующей только в голове дизайнера, – и мы покупаем это, если оно нас устраивает процентов, скажем, на семьдесят. Лучше не бывает. Крайне редко, а то и вовсе никогда, нам удается найти что-то «стопроцентно наше», нечто такое, что нам действительно хочется купить, хотя мы никогда себе в этом не признаемся. Большинство женщин ходит в вещах, которые, по их мнению, могли быть и получше. Здесь длиннее на сантиметр. Без этого плетения. Чуть более темного оттенка синего. Первое, что мы говорим друг другу: «Жаль, что у них нет точно такого же, только без воротника!» Ведь если вы знаете, что я не люблю воротники, значит, вы знаете и то, кем я действительноявляюсь.
Раз вся эта одежда предназначена для воображаемой женщины, она редко подходит реальной. Вспомните сезоны, когда сумасшедшие «модные писки» – неон, персик и стразы – так и провисели нераскупленные на вешалках с мая до сентября в бесплодном ожидании воображаемых покупательниц, для которых они были созданы. Нередко женщины при виде очередного модного тренда вроде платьев с одним рукавом, комбинезонов, цветастого ситчика, провокационных бриджей «на каждый день» с кнопками на заднице восклицают: «Почему бы дизайнерам не уделить внимание тому, в чем мы бы лучше выглядели?» Я не хочу покупать наряд, единственное назначение которого – «продаться»! Я хочу, чтобы он продавал меня! За 79,99 фунта я хочу получить союзника! Я хочу одежду, которая на моей стороне!
Я не понимала, насколько мода не «на моей стороне», пока мне не довелось участвовать в фотосессии для Times. Идея заключалась в том, чтобы показать «обычных женщин», демонстрирующих тенденции предстоящего сезона: пастельные тона, костюмы в стиле сафари, корсеты в качестве верхней одежды и леггинсы, украшенные стразами.
– Мы сделаем вас красавицей, – обещал редактор. – У нас потрясающийстилист и фотограф. Мы о вас позаботимся.
Следующие восемь часов были худшими в моей жизни. Я привыкла думать, что в плане внешности вся разница между мной и Кейт Уинслет, позирующей на красной ковровой дорожке, сводится к 10 000 фунтов, в которые обошлись ее одежда, волосы, макияж, стилист и хороший фотограф. Разумеется, на готовых фотографиях я выглядела прекрасно. На нескольких кадрах я очень сексуально смотрюсь при корсете, шелковых галифе и десятисантиметровых каблуках. Честно говоря, если бы я увидела свою фотографию в таком наряде в журнале, то захотела бы примерить его! На ней он смотрится классно! А задница у нее вроде моей, только чуть меньше, ха-ха-ха!
Но это был исключительно эффект удачного кадра, единственной позы, попавшей в яблочко. Мы тратили 20 минут, полчаса, час, чтобы найти эту позу, в которой одежда смотрелась бы. Остальное время все портила то ножища, как у верблюда, то валик на талии. Одежду на мне перетягивали, драпировали, подхватывали шнурком; менялось освещение, менялись укладки; появились шляпы в качестве чрезвычайной меры – сбалансировать широкие плечи. Я чувствовала себя гибридом свиньи и коровы. Я должна была продавать эту одежду, позируя в ней, но у меня были неправильные титьки, слишком большая задница и беспомощные, тяжелые, безнадежно неловкие руки. Через восемь часов я уходила из студии вся в поту и в слезах. Никогда не чувствовала себя такой уродливой! Мне даже не удавалось выдавить улыбку – «смотрите таинственно и сексуально, словно бы… исподволь», – я была полностьюраздавлена одеждой и тем, как я в ней выглядела. И в этих вещах я оказалась полной неудачницей. Я не глупа и отлично понимаю разницу между моделями и нормальными женщинами, которая состоит в том, что нормальные женщины покупают одежду, чтобы хорошо в ней выглядеть, а индустрия моды покупает моделей, чтобы одеждахорошо выглядела на них. Без моделей большинство модных комплектов беспомощны. На мне они, разумеется, тоже смотрелись жутко. Я не могла ничего сделать. Я даже не могла прямо стоять на каблуках.
– Мне очень жаль. Бьюсь об заклад, все модели могут делать это часами, – мрачно сказала я, в очередной раз заваливаясь набок и поднимаясь с грацией лошади, танцующей на задних ногах.
– О, нет, – весело отозвался стилист. – Они тоже все время падают на этих каблуках. На них невозможно ходить. Никто не может на них ходить. Ха-ха-ха!
Я вспомнила, сколько лет отчаивалась из-за неспособности ходить на каблуках, то есть делать то, что умеют «все». Значительная часть этих «всех», как я теперь узнала, проявляли свой дар исключительно на модельных снимках и на красной ковровой дорожке. Они не носили каблуки как «обувь на каждый день». Просто надевали туфли, чтобы сфотографироваться. Они знают, что каблуки придуманы только для фотографий. Мы – клиенты – единственные, кто покупает эту дрянь и потом пытается ходить в ней целый день, двигаться в ней, жить в ней.
Итак, главным образом эта дрянь предназначена для картинок – не для настоящей жизни, поняла я наконец. Хотя мы относимся к модным журналам как к самым важным учебникам, мода в конечном счете не поможет нам одеться утром. Не поможет, если мы хотим надеть то, в чем можно ходить, не обдергивая беспрерывно подол и не вытаскивая шов из промежности. Мода существует для того, чтобы в ней позировать для фотографий. Одежда, с другой стороны, предназначена для реальной жизни. А жизнь в действительности – единственный учитель, от которого вы можете получить самые важные уроки о том, как одеваться и быть счастливой. Вот что узнала об одежде я – игнорируя журналы и рекламные кампании и набираясь ума у настоящего учителя, например: а) я рыдаю в примерочной магазина TopShop, застряв в паре леггинсов; б) я кидаюсь на улице за потрясающей незнакомкой, чтобы спросить: «Где вы это взяли?» [34], или с) я одеваюсь в своей спальне, заходит моя сестра Уина, смотрит, говорит «Только не это» и преспокойно выходит.
Итак, запоминаем.
1. Леопардовая расцветка является нейтральной.
2. Вам может сойти с рук почти все, если вы наденете это с черными непрозрачными колготками и ботинками.
3. Вопреки распространенному мнению пояс – далеко не всегда лучший друг девушки.
4. Ни в коем случае не описывайте свой стиль как «сплав современности и традиции».
5. Крайне маловероятно, что вы будете плохо смотреться в приталенном платье с рукавами, длиной по колено, в стиле 1950-х годов, дополненном кардиганом. Видели, как Кристина Хендрикс – фигуристая, сексуальная Джоан из сериала «Безумцы», та самая женщина, которую журнал Vanity Fairнедавно окрестил «Тело», – выглядит в солдатских штанах и блузке? Ужасно. Это урок для всех нас.

Вот все, что мне нужно знать о моде.

0

12

Глава 12
Почему у вас должны быть дети

Плохие роды
У меня были ужасные роды, и это не стало неожиданностью. Совершенно не стало! Все свои знания о родах я получила, видя мать, семь раз возвращавшуюся из роддома белой как смерть с очередной страшилкой: тазовое предлежание, экстренное кесарево сечение, защемленный нерв, запутавшаяся пуповина. У пятого ребенка, Коринны, не выходила плацента, а неопытная акушерка просто взялась за пуповину и вытащила эту плаценту, как за собачий поводок тащат непокорного бигля. У матери началось такое сильное кровотечение, что пришлось перелить больше двух литров крови, и домой она вернулась, напоминая контуженного на войне.
Мне было 11 лет – ребенок для меня был чем-то средним между куклой и детенышем обезьяны. Мы все боялись, что мама вдруг снова свалится. Она упала в обморок в супермаркете на полпути вверх по лестнице. Ребенок казался некоей неотъемлемой ее принадлежностью, которая всегда должна быть у нее внутри. Без него она казалась недоукомплектованной.
Со следующим ребенком, Шерил, через два года все прошло еще хуже. Мама вернулась с защемленным плечевым нервом и не могла двигаться. Все долгое жаркое лето, плача, она пролежала в гостиной с задернутыми занавесками, а дом тем временем превращался в адское варево из плесени, муравьев и испуганных детей. Мне было тринадцать, я кормила семью дешевыми консервированными сосисками, крекерами и джемом. Очередной «детеныш обезьяны» лежал в картонной коробке у моих ног рядом с предыдущим. Кошмар длился до конца сентября, когда закончилась жара, и мама наконец начала понемногу ползать по дому, попутно уничтожая муравьев горячей водой и хлоркой.
В общем, когда я в 24 года беременею, я знаю и то, как ухаживать за детьми – кладете их в картонную коробку и питаетесь консервированными сосисками, – и то, что роды – это ужас. Честно говоря, я сомневаюсь, что справлюсь. Я не знаю, какэто делается. Я чудовищно невежественна. На шестом месяце во время врачебного осмотра я отпускаю комментарий по поводу странной современной скульптуры над кроватью. Она выполнена из белого пластика и представляет собой, по всей видимости, десять глаз без зрачков, постепенно расширяющихся словно бы в тревоге.
– Что это? – весело спрашиваю я. – Это работа Джеффа Кунса?
– Это стадии расширения шейки матки, – озадаченно говорит врач. – От нуля до десяти сантиметров.
– Шейка матки? – изумляюсь я. – А зачем ей расширяться?
– Чтобы вышел ребенок, – говорит врач с таким видом, будто разговаривает с сумасшедшей. – Это и есть роды – шейка матки постепенно расширяется, чтобы выпустить ребенка.
– Шейка матки? – повторяю я в ужасе. – Ребенок не может выйти оттуда! Там нет отверстия! Я трогала!
– Ну, вот поэтому все это требует… некоторых усилий, – отвечает врач максимально дипломатично. В этот момент я понимаю, что не смогу родить ребенка. Я просто запутаюсь. Не смогу открыть шейку матки. Я ведь даже не знаю, с чего начать!
Всю беременность при каждой встрече с приветливыми врачами и исполнительными акушерками я ужасно нервничаю при всяком упоминании предстоящих родов. Ничего не выйдет, возражаю я про себя. Ощущение такое, как будто им всем – медсестрам, врачам, мужу – было обещано через девять месяцев магическое шоу, где я буду летать по комнате, как Питер Пэн, или – в буквальном смысле – вытаскивать обезьян из собственной задницы. Стулья уже расставлены, и зрители терпеливо ждут. Но я-то знаю, что я не волшебник. Я знаю, что во мне нет ни грамма магических способностей. Я пыталась сделать все от меня зависящее, чтобы чудо произошло: бассейн для родов установлен в гостиной, вокруг него свечи, только зажги. Музыка, всякие ароматические штуки – все наготове. Мне только и остается, что произнести заклинание – но проходит одна, потом вторая неделя после предполагаемого срока родов, и я чувствую себя как шаман-неудачник, указывающий на небо и кричащий: « Зрите! Дождь!»– а на полях по-прежнему сохнет урожай и рыдают женщины.
Наконец начинаются схватки, болезненные, но бесполезные. Ребенок находится в неудачном тазовом предлежании – его череп колотится возле моего позвоночника, – и акушерки с сожалением объясняют, что, хотя магия началась, я случайно, по невежеству, накликала плохое. Роды при тазовом предлежании – это долгий, трудный процесс с заведомо плохим результатом. После 24 бессонных часов мне предлагают госпитализацию. Я плачу. Врачи настаивают. В больничной палате магия разбивается вдребезги при столкновении со сверкающими под ослепительно ярким светом, пищащими и жужжащими чудесами передовых технологий. Шаман оборачивается жалким стариком с палкой и исчезает навсегда. Схватки полностью прекращаются. Врач – шведка с кислым лицом, осматривает меня. Я сижу на кровати и плачу.
– Именно это обычно и случается с мамочками, которые желают домашние роды, – с неким удовлетворением говорит она, раздвигая мне ноги и прикрепляя датчик – для контроля частоты сердечных сокращений – к головке моего ребенка. Бедный ребенок! Бедный ребенок! Мне так жаль! Не о таком первом прикосновении для него я мечтала!
– В конце концов их привозят сюда и делают кесарево.
Наконец-то передо мной человек, который меня раскусил. Эта сука видит во мне того, кем я являюсь, – женщину, не способную родить.
С ночи субботы до утра понедельника государственная служба здравоохранения обстоятельно и со знанием дела проводит все медицинские манипуляции, призванные помочь несостоявшимся женщинам. У меня не отошли воды – мне прокалывают пузырь. У меня прекратились схватки – их стимулируют с помощью маточного кольца. У меня тугая шейка матки – ее болезненно разрывают, как только схватки возвращаются. Мне кажется, что меня изнутри нарезают кубиками, прежде чем подвергнуть медленной казни.
Конечно, они помогают мне. Это их обязанность – делать за меня все то, что должно естественно происходить в женском организме, как в природе происходит выпадение осадков или смена времени года. Отхождение вод, начало схваток – все это мое тело, как музыкальная шкатулка, должно было проделать само при помощи скрытых внутренних ресурсов.
Но из-за моей некомпетентности понадобилась вся эта возня с введением трубок и полной палатой обеспокоенных врачей, проигрывающих каждую ноту вручную – решительно дергая струны. У моих родов не было никакого ритма. Каждое биение было вызвано извне.
Неудивительно, что через два дня этого скверного танца ребенок начал, попросту говоря, умирать. На мониторе ее сердцебиение звучало как крошечный игрушечный барабан. И было слышно, что с каждым сокращением барабан стучит слабее. Я знаю, что будет дальше – окситоцин внутривенно. Капельница. Я читала о капельницах. Каждая книга о родах учит вас ее бояться. Когда у вас естественные схватки, то тело все делает в том темпе и с той интенсивностью, с которой вы можете справиться. Но капельница не играет с вами в поддавки. Она знает только одну скорость: быстро. Это жестокая машина – метроном для тех, кто отклоняется от ритма. Она безотказно заставляет вас тужиться каждую минуту. Это стимулятор ритма для матки, как туфли в фильме «Красные туфельки», заставляющие вас танцевать пока вы не упадете замертво.
Боль приобрела новое качество, и я за один час перешла от агностицизма к неистовой вере. Небо вдруг наполнилось присутствием Бога, приготовившего для меня библейские страдания. В перерывах между схватками я словно ловила языком капли, падающие из крана в горящем доме, – секунда облегчения, но уже в следующую пекло за спиной властно напоминает о себе, выжигая глотку, стены вспучиваются пузырями, и нигде вокруг не видно ни двери, ни окна. Казалось, единственный способ спастись – это вывернуться наизнанку, как спрут, и вылезти на свободу через волшебную дверь в собственном скелете.
Но я была не спрутом, а плотью и болью, прикованной к койке проводами монитора, и моя мать никогда не рассказывала мне, как выворачиваться наизнанку.
В конце концов я не была волшебником и не могла заставить обезьян вылетать из моей задницы, поэтому провела в этом жутком месте три дня и три ночи – врачам пришлось привязать меня и разрезать. Лиззи не выскользнула из меня в чудесном акте сокровенной магии и звездном мерцании – доктор Джонатан де Роса отодвинул мои почки в сторону и вытащил ее из меня за ноги вверх тормашками, как измазанного дерьмом кролика.
Конечно, я не рассказала вам и половины. Я не рассказала вам о плачущем Пите, дерьме и рвоте, бьющей на метр до самой стены, о том, как я, задыхаясь, стонала «рот!», моля о глотке анестезирующего газа, поскольку забыла все другие слова. Не рассказала, как мучилась из-за мысли, что Лиззи повредили лицо, или с ужасом представляла себе, как и десять лет спустя правая нога у меня будет неподвижна и холодна. Как и про четыре неудачные попытки эпидуральной анестезии, оставившие каждая по истерзанному, в гематомах позвонку, откуда сочилась жидкость, обжигавшая меня, как горячий протухший уксус. И самое главное – шок от мысли, что рождение Лиззи сильно покалечит меня, превратит в животное с ногами, пойманными в ловушку обездвиженности, и я буду умолять врачей взять нож и выпустить меня на свободу.
Весь следующий год я каждый понедельник в 7:48 утра смотрела на часы, вспоминала роды, с трепетом произносила слова благодарности, что все закончилось, и поражалась тому, что мы обе выжили.
Лиззи родилась в 8:32 утра – но именно в 7:48 мне ввели обезболивающее, и боль наконец исчезла.

Итак, утро понедельника. Я лежу на узкой больничной кровати, вокруг и во мне царят неожиданные тишина и покой, физраствор капает в вену, муж на стуле, дочь в прозрачной кроватке, никаких цветов на прикроватной тумбочке; прошло еще так мало времени, и все очень ново. Зрачки у меня расширены от морфина. Потом, рассматривая фотографии, я нахожу, что отлично выгляжу. Я словно загадочная героиня из «Малхолланд-драйв», только почему-то с ребенком.
Пит выглядит хреново. Тогда я этого не заметила, потому что, когда ушла боль, все – даже застарелые бурые пятна от крови и уродские лампы дневного света – казалось мне красивым. Но фотография, которую сделали Кэз и Уина, явившиеся минут через десять, запечатлела человека с заплаканными красными глазами, бледно-зеленого от нервного истощения.
В глазах у него стоят слезы, он может смотреть только на меня, как будто я вот-вот умру, и он так и не сумеет объяснить мне, как ему меня не хватает.
– Пит, – говорю я, протягивая к нему руку. В руку воткнута игла капельницы. Питу явно страшно к ней прикоснуться.
– Все, что они делали, причиняло тебе боль, – сказал он и заплакал. Ужасным плачем, с расплывшимся ртом, с нитками слюны между губами. – Я ничего не мог сделать. Как только казалось, что становится лучше, они делали так, что тебе становилось хуже. Когда они воткнули тебе эту штуку в спину (первая из четырех неудачных попыток эпидуральной анестезии), то сказали, что боль прекратится, но что-то у них не получилось, ты кричала и обмочилась. Они бежали по холлу с каталкой. Ты издавала такие ужасные звуки.
Я смотрю в стеклянную кювету и постукиваю по стенке, словно это аквариум с золотыми рыбками. Лиззи на секунду открывает глаза и смотрит на меня, нахмурив брови. Ее личико на фоне больничной пеленки кажется красным. Она по-прежнему похожа на какой-то внутренний орган. В глазах нет белого цвета – только черный. Просто огромные зрачки – два больших отверстия в ее обезьяньей головке, ведущие прямо к ее обезьяньему мозгу. Она смотрит на меня. Я смотрю на нее.
Мы с Питом смотрим друг на друга. Мы оба знаем, что хотим улыбнуться, но не можем.
Мы переводим взгляды на ребенка.

Боль преображает. Мы так устроены, чтобы она была самым доходчивым из всех возможных уроков. После рождения первого ребенка я узнала две вещи.
1. При моей вопиющей дремучести посетить всего два занятия для будущих мам и просто ждать смерти было не лучшим способом подготовиться к родам. И этим все сказано.
2. После того как вы перенесли такую боль, вся последующая жизнь становится относительно легкой. Даже самый ужасный опыт не бывает напрасным.

Знаете, что вы получаете вместе с 27 швами на животе или разрывами промежности? Перспективы. Целую кучу перспектив. Я говорю это без тени сарказма. Это сущая правда: 24-часовая доза дикой, невыносимой боли помогает правильно ранжировать многие другие раздражающие и печальные стороны современной жизни.
Такая боль избавляет вас от многолетних залежей эмоционального сухостоя. Сейчас вы удручены низким уровнем сервиса в госучреждениях, невкусными сэндвичами или видом своих ног? Вы об этом и думать забудете, когда вас снова протащит через пылающие врата ада 48-часовых родов! В этом отношении роды далеко превосходят прозак и психотерапию. В достаточно молодом возрасте вы получаете ярчайшее в жизни и оглушительно простое откровение: единственная вещь, которая действительноимеет значение в этом проклятом сумасшедшем запутанном мире, – застряло ли нечто размером с кошку у вас в шейке матки, и любой день, когда там нетэтой застрявшей кошки, по определению является идеальным во всех отношениях.
Когда человек с гигантскими руками подходит к вам с какими-то клещами размером со щипцы для барбекю, вы думаете о перспективе. – «Да-да, – говорите вы себе, – теперь я вижу определенную перспективу». Сомневаюсь, что когда-либо снова испытаю раздражение из-за того, что Norvich Union меняет название на Aviva.
Откровенно говоря, роды дают женщине гигантские преимущества. Когда вы понимаете, что все закончилось и вы действительно выжили, то испытываете кайф, который может длиться всю жизнь. Но дело не исчерпывается восхищением собственной храбростью: молодые матери наконец посылают подальше родственников мужа, красят волосы в рыжий цвет, берут уроки вождения, начинают свой бизнес, учатся пользоваться дрелью, экспериментируют с тайскими приправами, отпускают веселые шутки о недержании мочи и перестают бояться темноты.
Короче говоря, жгучая боль превращает вас из девушки в женщину. Есть и другие способы достижения того же эффекта, описанные в главе 15, но роды – это один из наиболее эффективных способов изменить свою жизнь. Если сравнить меня нынешнюю с той, кем я была до рождения первого ребенка, то можно сказать, что я полностью преобразилась. Раскрытие шейки матки расширило мое сознание лучше, чем любые наркотики. Честно говоря, единственное, чему научил меня экстази, – если хорошенько обдолбаться, можно спокойно продолжать танцевать под аккомпанемент «Дамы и господа, пора расходиться».
А вот роды научили меня очень многому. Чего я только не боялась до первых родов! Темноты. Демонов. Вторжения НЛО. Внезапного наступления нового ледникового периода. Часто описываемого «феномена ведьмы» – когда человек просыпается парализованным с ведьмой, сидящей на его груди. Страшных фильмов. Боли. Больниц. Общей анестезии. Сумасшествия. Смерти. Подниматься и спускаться по очень высокой лестнице. Пауков. Публичных выступлений. Разговаривать с иностранцами. Водить машину – в частности, боялась переключать передачи. Паутины. Облысения. Фейерверков. Просить помощи. Что меня вдруг отправят по работе брать интервью у Лу Рида, печально известного своей сварливостью.
Вот чего я боялась после рождения ребенка: проснуться и понять, что ребенок каким-то образом снова оказался внутри меня и его необходимо вытащить. И это все. Хотя я никому не рекомендую трехдневные роды с тазовым предлежанием, приводящие к экстренному кесареву сечению, этот опыт не будет для вас бесполезным. Вы выйдете из этого кошмара подобием героини Тины Тернер из фильма «Безумный Макс: Под куполом грома», только кормящей грудью.
Воспитание детей
Первые годы материнства порождали у меня сравнения исключительно с кулачным боем, борьбой и чудесами отваги. Бездетным жизнь матери видится эдакой приятной идиллией, сводящейся к теплому молоку, пусканию пузырей и объятиям.
Однако посвященные знают, что в доме в это время царит скорее атмосфера войны, похожей на войну во Вьетнаме. Многие считают актерское перевоплощение Марлона Брандо в «Апокалипсисе сегодня» одним из лучших достижений Голливуда. Лично я подозреваю, что ему пришлось в течение недели ухаживать за трехмесячными близнецами с желудочной коликой, и этот опыт он вложил в свою игру.
Параллелей с войной предостаточно. Вы изо дня в день носите одну и ту же одежду, снова и снова повторяете с надеждой: «Это все закончится к Рождеству». Длительные периоды унылого однообразия перемежаются моментами ужаса; кажется, никто не знает, что происходит на самом деле; вы говорите о своем реальном опыте только с другими ветеранами; вы вдруг приходите в себя во Франции посреди поля в четыре утра, с рыданиями призывая на помощь мать, – это, впрочем, потому что вы вспомнили, что уложили в багаж своего шестилетки только одну сандалету, а не по той причине, что в 20 метрах валяется ваша оторванная нога и Уилфред Оуэн [35]уже начал писать стихотворение о вас.
Все это так, и очень легко оказаться в плену жалости к себе – крепостных стен, пропахших джином и выстроенных из кубиков лего. Но я предпочитаю смотреть на все заботы материнства с более жизнеутверждающей точки зрения. Во-первых, и это самый очевидный плюс, вы получаете от своих детей огромное эмоциональное, интеллектуальное и физическое удовольствие. Чистая правда, что в жизни нет большего удовольствия, чем лежать в постели со своими детьми и, притискивая их ногой, сурово говорить: «Вы мои какашки».
Бутылки марочного шампанского за 15 000 фунтов, полет на воздушном шаре над стадами африканских антилоп, туфли из акульей кожи, Париж – все это в конечном счете утешительные призы для тех, у кого нет маленького, замечательно грязного ребенка, с которым можно возиться, пихать его и тискать, кайфуя от смешной любви.
Вот ваш семилетка скатывается по лестнице, крепко вас целует и снова убегает – на все про все меньше 30 секунд. Для него это такая же насущная необходимость, как потребность есть или петь. А у вас такое чувство, будто на вас напал Купидон.
Вы же, взглянув на себя со стороны, будете потрясены, что производите столько любви. Она бесконечна. Ваше поклонение может поутихнуть, но никогда не покинет вас: оно питает ваши мысли, тело, сердце. Оно дает вам силы выскочить под проливной дождь после обеда за дождевиками, забытыми на дворе в пылу игры; работать сверхурочно, чтобы покупать ботиночки и игрушки; не спать всю ночь, облегчая кашель, лихорадку и боль, – нечто подобное вы испытывали когда-то под влиянием страсти, но эта любовь гораздо, гораздо сильнее.
А главное, все так просто! Единственное, что действительно вас интересует: все ли в порядке у детей? Хорошо ли им? В безопасности ли они? И пока ответ «да», ничто больше не имеет значения. Вы читаете в «Гроздьях гнева» и холодеете от прикосновения к истине: «Чем можно испугать человека, который не только сам страдает от голода, но и видит вздутые животы своих детей? Такого не запугаешь – он знает то, страшнее чего нет на свете!»
В коридоре нашего дома висит черно-белая фотография: я с Нэнси и Лиззи в ванне, Нэнси восемь месяцев, а Лиззи два с половиной года. Я нежно покусываю Лиззи. Нэнси слюнявит мое лицо. Глаза всех устремлены на фотографа – Пита, и он, судя по дрожанию фотоаппарата, смеется. На этом снимке все мы, связанные наполовину общей ДНК, и на нас смотрит тот, кто больше всего нас любит. Если бы мне пришлось объяснять, что такое счастье, я бы просто показала эту фотографию.
«Счастье – это возиться с детьми в ванне, когда их папа кричит: “Кусай маму за нос! Так она лучше почувствует!”», – сказала бы я.
Итак, сверкающий мир материнства давно и подробно описан. И все же… Радости бескорыстной любви почти невозможно описать словами, и женщине не следует их недооценивать, взвешивая плюсы и минусы материнства и всесторонне подходя к вопросам: «Что это значит для меня? Что в этом хорошего? Что мне это даст?» Вы словно бы топчетесь у входа в магазин спермы с яичниками в руках, размышляя, входить или нет.
Сегодня, через десять лет такой жизни, я могу вам сказать, что сама от нее получила. Материнство – замечательная штука!

Первое. Оно дарит вам понимание того, какая это прорва времени – один час. До того, как у меня появились дети, я могла провести час, абсолютно ничего не делая. Ничегошеньки. Целый час могла выбросить коту под хвост! Да что там, я тратила целые дни абсолютно безрезультатно. Спроси меня, как прошла неделя, я бы приняла важный вид: «Даже не спрашивай! Я как выжатый лимон! Буквально не присела! Столько всяких дел! Просто не щадила себя!» А в действительности всего-то, может быть, написала одну статью да вяло начала разбирать кухонные ящики, но тут по телеку начался «Большой брат», и я так и побросала сбивалки на полу, а Пит потом на них наступил.
Через три дня после появления Лиззи я вдруг поняла, какое богатство растратила. Час! О боже, сколько всего можно переделать за час! А теперь вот сижу в кресле-качалке со спящим новорожденным младенцем на руках – облизываясь на пульт, до которого не могу дотянуться, – и способна только на одно: наблюдать, как огромные часы на стене медленно отсчитывают каждую секунду, тысячи секунд, когда я не могу делать абсолютно ничего.
«О Господи, я могла бы сейчас учить французский, если бы у меня не было этого ребенка, – печально думала я. – Через час я уже знала бы, как заказать кофе, такси и блинчики. Через какой-то час! Если бы моя мать не была такой чертовски эгоистичнойи всего-навсего отказалась от собственных дел, чтобы прийти посидеть с ребенком, я могла бы научиться вязать морские узлы! Покорить вершину! Изучить экспозицию старинных карт в Британском музее! Купить наконец занавески в спальню, вместо того чтобы думать, как это будет «здорово сделать», когда появится ребенок. Почемураньше я проводила столько времени впустую? Почему?!! Теперь я не смогу ничего этого делать долгие годы. Мне будет уже пятьдесят, когда я заговорю по-французски. Я дура».
Этому внезапному оглушительному осознанию быстротечности времени часто сопутствует:

Второе: внезапный головокружительный рост амбиций. Работа? Это для конченых шизиков, думала я, когда у меня не было детей. Я не продам душу дьяволу! Нет – я более чем довольна, работая по минимуму и тратя все свободное время на такие увлекательные хобби, как курение марихуаны, болтовня в чатах, длинные завтраки с друзьями и просмотр программы «Будем здоровы». Проваливай, дьявол, и забирай все свои эфемерные атрибуты успеха!
Через три недели после появления Лиззи мое мнение по этому поводу изменилось кардинально. Когда кто-то спросит моих детей, чем занимается их мама, они будут смущенно жаться и отвечать: «Ну, она знает, как зовут мать Клиффа Клавина [36], – с тоской думала я, глядя на лицо Лиззи, обреченное в будущем на гримасу стыда. Я хочу, чтобы она сказала в ответ: «Мама – генеральный директор международной компании, которая принесла мир на Ближний Восток. И ещеона знает, как зовут мать Клиффа Клавина». О, Лиззи, я тебя подвела! Но знаешь что, козявочка, если ты прямо сейчас заснешь на три года, я за это время все исправлю. Я поняла! Я должна добиться успехав делах. Я собираюсь стать птицей высокого полета.
Так в крошечных промежутках времени, когда ваш ребенок спит или кто-то за ним присматривает, вы обретаете почти сверхчеловеческую продуктивность.
Дайте новоиспеченной матери час, когда ребенок спит, и она сделает в десять раз больше, чем бездетный человек. Никакая «многофункциональность» и рядом не стояла с производительностью человека, способного заказать по Интернету еду из магазина, написать отчет, приготовить чай, проконсультировать рыдающую по телефону подругу, отремонтировать сломанный пылесос – и все это за короткий период после трех часов дня, когда ребенок заснул.
Афоризм «Если вы хотите, чтобы что-то было сделано, попросите об этом занятую женщину» напрямую подтверждает эффективность пребывания в колонии строгого режима, которую вас заставляет пройти материнство. Родители близнецов способны даже участвовать в разговоре, ведущемся в соседней комнате, не прерывая беседы со старшим ребенком. Воистину совершенная магия!
Да, если вы нанимаете на работу матерей, вам надо быть готовыми к тому, что иногда они возьмут отгул, чтобы вылечить ребенка от лихорадки. Но я убеждена, только они знают, как правильно пнуть по копировальной машине, когда она ломается, и могут ошарашить вас стратегическим планом на полгода за то время, пока лифт спускается с 24-го этажа.

Третье: для вас больше нет ничего невозможного. Можно сказать наверняка: когда вашему ребенку исполнится два года, вы, оглядываясь на себя бездетную, будете видеть слабого, бесхребетного, модничающего, избалованного, неэффективного, неглубокого, даром прожигающего жизнь человека.
Для каждого родителя наступает определенный момент, когда он понимает: с тех пор, как появился ребенок, его больше ничего не беспокоит. Для меня это был день, когда обнаружилось, что мне пока не удалось приучить Лиззи к горшку, и пришлось пинком отправить ее какашки в урну в углу через всю экспозицию «Соколиная охота» в зоопарке Риджентс-парка. Откуда ни возьмись у меня обнаружились удар Бекхэма, ледяное спокойствие Одри Хепберн в кадре и дьявольская изобретательность того, кто первым придумал захоронение радиоактивных отходов в бетоне.
Уверяю вас, по сравнению с этим сущей ерундойпоказался день, когда у меня было только 27 минут, чтобы добраться от моего дома в Северном Лондоне до Даунинг-стрит, 10, чтобы взять интервью у премьер-министра, когда меня вдруг оглушили звонком из таксопарка, что машины не будет.
Разумеется, я успела на интервью. Знаете почему? Потому что я мама. Я технически превосхожу Барака Обаму по крайней мере в девяти категориях.
Хорошие роды
Прошло два с половиной года, и я проделала все это снова: поместила внутри себя ребенка, допустила, чтобы его голова выросла до нецелесообразно большого размера, и теперь мне придется озадачивать шейку матки на предмет раскрытия.
Но теперь я все делаю по-другому. Начать с того, что последние два месяца беременности я не пожирала за завтраком два пирожка с фруктами и кремом, шесть мини-бутербродов и пакет чипсов!
Поэтому я не прибавила 20 кг и способна к таким вещам, как «хождение», «стояние» и «вставание с дивана без пыхтения»! Я не пропустила ни одного занятия по технике родов, видеокурс, на котором гипнотизирующий женский голос снова и снова напоминает мне, что моя шейка матки работает как ловушка, и если я буду сдавливать ее, неосознанно сопротивляясь давлению плода, это не принесет пользы никому, и меньше всего мне. В 27 лет это оказалось для меня сюрпризом, но сейчас я искренне верю, что шейка матки действительно имеет отверстие.
Наконец, на этот раз я признала то, что просто не могла признать раньше: роды меня не убьют.
В глубине души я верила, что роды меня убьют, когда была беременна в первый раз. Эта уверенность их и угробила. Я не могла вообразить, что чувствуешь во время схваток и родов, и – как дикий средневековый крестьянин – сделала из этого вывод, что, стало быть, увы и ах, должна умереть, когда это произойдет. Я была рада за других матерей, которым удалось благополучно все пережить – хотя и сомневалась, правда ли это, – но сама благородно смирилась с перспективой печальной надписи на надгробии: «Скончалась при родах. 2001 год».
Хотя бы теперь я избавилась от этого наивного страха – девяти месяцев слезоточивых снов о гробах, вдовцах и детском плаче. Я не сочиняю, рыдая, панегирик самой себе: «Она была достаточно честным человеком и неплохо умела подобрать перчатки».
Теперь я знаю, как проходят роды, – спокойный женский голос уже рассказал мне об этом процессе. Наконец-то мне объяснили, в чем моя задача. Все просто – настолько просто, что я удивляюсь, как могла не знать этого раньше. Однажды утром я проснусь и прежде, чем снова лягу спать, постепенно пройду через большое количество родовых схваток. А когда доберусь до последней, у меня будет девочка. Каждая из этих схваток будет как самостоятельная работа – испытание длиной в минуту, которое испугало бы всякого, если бы явилось неожиданностью, – но я знаю одну вещь, благодаря которой все становится очень просто: в том, что со мной будет происходить, нет ничего неправильного. Все так и должно быть. В отличие от всех других болей на земле, эта сигнализирует не о каком-то сбое, а о том, что все идет правильно.
Именно этого я не понимала в первый раз, когда страстно молилась, чтобы схватки остановились. Тогда я не знала, что схватки были решением, а не проблемой и что любая их альтернатива была бы несоизмеримо хуже. Теперь, когда я знаю о них и понимаю, для чего они нужны, я спокойно приветствую каждую из них: 60 секунд передышки, расслабиться как спящий ребенок, чтобы нигде не появилось ощущения зажатости – ни одной напряженной мышцы, которая может его спровоцировать. Я прозрачный стакан воды, струйка дыма, отнесенная ветром в сторону, пустой космос, через который плывет Луна.
К тому времени, когда я попадаю в больницу, схватки такие сильные, что в дверях я резко падаю на колени и хватаюсь за то, что ближе, – статую Девы Марии в человеческий рост. Четырем медсестрам пришлось удерживать ее, чтобы она не свалилась на меня.
Во время этих родов я не лежала беспомощно на кровати, ожидая появления ребенка, как ждут доставки заказа в гостиничном номере. Мне сказали, что надо ходить, и я делаю это – вышагиваю милю за милей, как будто иду по дороге в Вифлеем. Я превращаю коридоры больницы в самую медленную в мире беговую дорожку для бегемотов. Я хожу четыре часа без остановки, босая, потихоньку вздыхая. Голова как камень – я чувствую ее спокойное давление, которое ни я и никто другой не можем остановить. Гравитация – то волшебное лекарство, которое я не могла получить два года назад, когда была прикована к кровати. Гравитация – то чудодейственное заклинание, которое я должна была использовать. Я читала не те колдовские книги.
Через четыре часа хождения чувствую, что все изменилось, и понимаю, что зашла достаточно далеко. Я забираюсь в бассейн и рожаю Нэнси за пять коротких потуг. Когда появляется ее головка – фиолетовый щенок шарпея с блестящими от смазки африканскими кудряшками, – даже я понимаю, что теперь уже ничего не может пойти не так.
– Это было легко! – прокричала я прежде, чем ее вынули из воды акушерки, стоящие наготове с пеленками. – Это было легко! Почему никто не говорит нам, что это так легко!

Глава 13
Почему у вас не должно быть детей

Растить ребенка – это тяжелый труд: минимум 18 лет ответственности по полной программе, потом еще 40 лет беспокойства, одалживания чаду денег, его раздражения из-за того, что вы продолжаете разрезать тост на ломтики, хотя ему уже 38 лет и он нейрохирург. Но для женщины этот вариант в определенном смысле проще. Почему?
Потому что, если у вас есть дети, никто по крайней мере не будет постоянно спрашивать, собираетесь ли вы завести детей.
Женщин всегда спрашивают, когда они собираются завести детей. Этот вопрос они слышат даже чаще, чем «Могу ли я помочь вам, мадам?», завернув в магазин, чтобы позвонить по мобильному откуда-нибудь, где потише, или навязшее в зубах: «Почему бы тебе не убрать эту челку? У тебя прелестноелицо!» – от собственной бабушки.
Общество жуть как хочет знать, когда женщина собирается родить. И предпочитает, чтобы она заблаговременнозапланировала это мероприятие. Обществу подавай предельно ясный протокол о намерениях: «Мне, пожалуйста, бокал мерло, моллюсков, стейк – и ребенка к 32 годам».
Как ни странно, если какая-то женщина равнодушна к этому вопросу, если ей все равно, общество поднимает панику. «Но ваши биологические часы идут! – вопит оно. – Планировать свою жизнь нужно по крайней мере на пять лет вперед! Если вы хотите, ребенка в 34 года, то в 29 лет должны хотя бы обручиться. Вперед! Ищите мужа! Или вы закончите как бедная бесплодная одинокая Дженнифер Энистон».
А если женщина скажет, что вообще не хочет иметь детей, то услышит весьма неожиданное: «О-о-о, не зарекайтесь раньше времени!» Можно подумать, женщина осознает, тот ли она человек, которому хочется внутри себя в результате секса и едысотворить полноценное человеческое существо и потом строить всю оставшуюся жизнь вокруг его благополучия, под влиянием какой-то внешней случайности. Примерно так, как мы спонтанно решаем выдвинуться за город, потому что день вдруг выдался солнечный, или меняем под настроение фоновый рисунок рабочего стола.
«Когда вы встретите своего мужчину, то передумаете, дорогая», – с необъяснимым агрессивным самодовольством заявляет общество.
Моя сестра Кэз, уже в девять лет твердо решившая не иметь детей, отвечала на подобное заявление: «Когда Майра Хиндли встретила своего мужчину, им оказался Йэн Брэйди» [37].
Правда, с некоторых пор она перестала так говорить.
Предполагается, что женщина непременно закончит тем, что родит ребенка. Она, возможно, пройдет через этапы подростковой дури, притворяясь, что не заинтересована в потомстве, но в нужный момент женская зрелость поставит ее в безвыходное положение, в итоге наступит материнство, и – конец бунтарству. Все женщины любят детей – как все женщины любят туфли Manolo Blahnik и Джорджа Клуни. Даже те, кто не носит ничего, кроме кроссовок, и лесбиянки, всей душой ненавидящие туфли на каблуках и Джорджа Клуни.
То есть вы словно бы помогаете этим сбившимся с пути женщинам, допытываясь, когда они собираются наконец перестать валять дурака и родить ребенка. Вы напоминаете им: пока ты в хорошей форме, детка, не теряй бдительности – вдруг да подвернется какая-нибудь сперма. Позже, глядишь, пригодится.

Когда мне было 18 лет, я в течение года вела на телевидении ночное музыкальное шоу «Обнаженный город». Если бы мне пришлось выразить его концепцию одним предложением, я сказала бы: «Все как в названии, но без психов».
Вследствие этого мы не привлекали зрителей, предпочитающих шоу, участники которых поедают чашку рвоты или крутят шашни со старухами, а значит, не набирали достаточного рейтинга, и программу закрыли после двух сезонов.
Тем не менее первый же выпуск привлек некоторое внимание, и мне пришлось пожертвовать пару недель ее величеству прессе, давая интервью и позируя для снимков, на которых неизбежно выходило «дурацкое лицо с разинутым ртом», к последующему огромному разочарованию всех участников процесса.
У соответствующих колонок различных газет были наработаны собственные традиционные варианты вопросов для интервью: Sunспросила про мои «сиськи», Mirrorпытались втянуть в «разборку» с Дэни Бер [38], в Mailхотели знать, давно ли Мораны переехали в Англию и, следовательно, не мигрантка ли я. Но у всех был один общий вопрос:
– Хотите ли вы детей?
Когда его задали мне в первый раз, я минуты три истерически смеялась.
Интервью проходило в моем неустроенном доме в Камдене – электричество по-прежнему отключено, глупая собака сильно линяла и так уделала весь дом, что мне пришлось положить на диван газетный лист, чтобы штаны интервьюера не обросли толстым слоем собачьей шерсти. В четыре часа дня я посиживала в пижаме, курила и предлагала визитерам ликер Southern Comfort в винных бокалах. Эти люди пришли брать интервью у девицы, занятой в ночном рок-шоу на «сомнительном» канале. Помню, Марк Смит из группы The Fall явился к нам в студию мертвецки пьяным и половину времени просидел уставившись на свои руки на столе. Мне было 18 лет. Я была ребенком. Тем не менее:
– А хочется вам иметь детей?
– Детей? – гоготала я. – Детей? Чувак, на моей кухне мыши сдохли с голоду, потому что там жрать нечего. Я даже глистовне смогу прокормить. Иметь детей! Ха-ха-ха!
Это был первый раз – но не последний.

В общем-то, я понимаю, почему журналисты задавали мне этот вопрос. Когда я сама работала журналисткой, я тоже его задавала.
Поначалу,конечно, нет. Когда я брала интервью, скажем, у Бьорк или Кайли Миноуг, то «хотите-ли-вы-иметь-детей» было бы, на мой взгляд, последней вещью, о которой их стоило бы спрашивать. И я ни разу не спросила об этом братьев из Oasis или Клива Андерсона. Но если вы работаете для глянцевого женского журнала – что я время от времени и делала, – нередко случается, что редактор по прочтении сданного вами материала звонит для такого вот разговора.

Редактор. Это замечательно. Действительно прекрасно. Потрясающе. Великолепно. Нам понравилось. Очень[ пауза]. Всего только два замечания. Прежде всего, что на ней было надето?
Я. Не знаю. Блузка?..
Редактор: Чья блузка?
Я(запутавшись). Ее блузка?
Редактор. Нет, от кого была эта блузка? Nicole Farhi? Joseph? Armani?
Я (добросовестно). Она была такая серая…
Редактор(бойко). Просто позвоните ее пиарщику и спросите. Можете? И включите это в первый параграф. Ну, там, «Кайли сидит на диване, поджав босые ноги, просто, но элегантно одетая в кашемировый свитер от Joseph, брюки McQueenn, на полу – непринужденно сброшенные туфли Chloe». Что-нибудь в этом роде.
Я(ошеломленно, но послушно). О’кей.
Редактор. И вторая вещь – хочет ли она детей?
Я. Не знаю!
Редактор. Она с кем-то сейчас встречается?
Я.Не знаю! Я не спрашивала. Мы говорили об альбоме и вечеринке, на которую она ходила, и как она плакала, когда умер Майкл Хатченс…
Редактор. Не могли бы вы быстренько созвониться и спросить ее? Спросите, когда она собирается стать матерью. Я думаю, статья без этого…

Заметьте, это правило распространяется только на женщин. Мне ни разу не предложили задать этот вопрос мужчине. Вас никогдане попросят узнать у Мэрилина Мэнсона, не болтался ли он по магазину для будущих родителей, трогая крошечные пинетки и рыдая.

Причина, по которой мужчин не спрашивают, когда они собираются обзавестись детьми, очевидна. Мужчины могут вести практически нормальный образ жизни, когда появляется ребенок. Так до сих пор еще устроен мир. Разумеется, миллионы замечательных мужчин предпочитают вести себя иначе – идут по жизни, в которой есть ребенок, рука об руку с партнершами и наполовину сокращают их бессонницу, страх, изнеможение и безжалостные проявления инстинкта наседки. И я восхищаюсь ими.
Когда же об этом спрашивают женщин, то за этим вопросом на самом деле скрывается другой, более мрачный и более честный вопрос. Если слушать очень, очень внимательно – отключить все посторонние источники звука и прижать палец к губам, прося замолчать окружающих, – его можно расслышать.
Звучит он так: когда вы собираетесь все послать на фиг для того, чтобы завести ребенка?
Когда вы собираетесь выкинуть как минимум четыре года из карьеры – в том возрасте, когда привлекательность, творческие способности и амбиции большинства людей находятся на пике? Когда вы собираетесь бросить свое творчество, пожертвовать всеми возможностями, чтобы заботиться о беспомощном, нуждающемся в вас каждую минуту новорожденном? Когда вы собираетесь прекратить снимать фильмы, писать книги, заключать сделки? Когда в вашем резюме начнут появляться перерывы в работе? Когда вы останетесь на обочине, всеми забытая? Мы бы взяли себе попкорна и сели смотреть!
Спрашивая работающую женщину «Когда вы планируете завести ребенка?», ей в действительности задают вопрос: «Когда вы собираетесь уйти с работы?»

Заметьте, этот вопрос всегда звучит одинаково: «Когда вы собираетесь завести детей?» Но не «Хотите ли вы детей?».
Женщин так часто пугают ходом пресловутых биологических часов ( у вас осталось только два года, чтобы родить ребенка!), что им просто не удается вникнуть и понять, есть ли им какое-то дело до того, что когда-нибудь эта чертова штука со скрипом остановится. Женская репродуктивная способность видится такой ограниченной во времени, такой эфемерной, что женщины рискуют запаниковать и родить «на всякий случай» – как они в панике покупают за полцены на распродаже кашемировый кардиган на два размера меньше.
С одной стороны, они этого на самом деле не хотят, но, с другой, неизвестно, будет ли еще один шанс, так что лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.
Какой матери не знакома эта мысль, приходящая порой в два часа ночи под влиянием джина: «Не то, чтобы я хочу, чтобы у меня не было Хлои и Джека. Но если бы я могла начать сначала, то не знаю, завела бы я вообщедетей»?
Но женщине очень трудно принять решение не иметь детей: общество с откровенной враждебностью реагирует на высказывания типа «Мой выбор – не иметь детей» или «Честно говоря, все это вызывает у меня отторжение». Мы называем таких женщин эгоистичными. В слове «бездетная» отчетливо слышится негативный подтекст, оттенки смысла, выражающие отсутствие и потерю. Женщины, не ставшие матерями, представляются нам поджарыми одинокими волками, которые рыщут и рыщут вокруг и так же опасны, как мальчики-подростки и мужчины. Мы внушаем женщинам, что история их жизни закончится в районе 30 лет, если они не «делают то, что должно» и не заводят детей.
Мужчины и женщины в равной мере погрязли в застарелом предубеждении, что женщина без детей так или иначе неполноценна. И питает это предубеждение не та самоочевидная «природная данность», что все живое предположительно должно воспроизводить себя и что ваша функция на земле – продолжить существование своей ДНК, но нечто более коварное и унизительное. Подразумевается, что женщина сама остается ребенком, пока не заведет собственных детей, что она может достичь статуса «зрелости», только произведя на свет кого-то более молодого. Что некоторые жизненные уроки может дать только материнство, причем уроки эти настолько уникальны, что любая другая попытка постижения этой мудрости и самореализации заведомо обречена на неудачу.
В принципе, я двумя руками за любую высокую оценку женского труда. Но в этом случае – позвольте! Убеждение, будто материнство – абсолютно необходимое преобразующее личность событие, которое совершенно ничто не может заменить, – это настоящий геморрой для женщин.
В частности, предполагается, что женщина может стать влиятельной общественной фигурой только в том случае, если у нее есть дети. Почему в Великобритании так культивируется образ «успешной молодой мамочки» или в США – «мамы-гризли» Сары Пэйлин? [39]Я подозреваю, это связано с тем, что женщины перестают себя ценить, когда начинается их реальноестарение: предполагается, что пик респектабельности и мудрости женщины приходится на те годы, когда она еще сохраняет способность рожать детей, заботиться о семье и в то же время успешно работать. Как только вам стукнет 55 лет, вас увольняют из ВВС и язвят по поводу ваших морщин. Вам отказано в старости, исполненной славы и выдающихся достижений, – как у Блейка Кэррингтона, но в женском варианте, – такой старости, которую вы могли бы ждать с оптимизмом. Расцвет вашейсоциальной значимости ограничивается временем репродуктивности. От неизбывного сексизма – и глупости – этого представления у меня перехватывает дыхание.
Обязывать всех женщин заводить детей по меньшей мере неразумно! Задумайтесь на минутку о положении дел в мире: младенцев и так уже рождается предостаточно, и нашей планете совершенно не нужно, чтобы все мы производили еще детей. Особенно детей в развитых странах, свирепо потребляющих нефть, лес, воду и бесконечно производящих выбросы углекислого газа и свалки. Младенцы из этих стран пожирают планету, как термиты. Если бы мы только задумались о реальных последствиях деторождения в западных странах, то бросались бы к дамам на улицах с криками: « Ради всего святого! Закупорьте дырку между ног! Хватит вливать в себя сперму!»
Будь мы в состоянии удержать эту мысль в сознании более десяти секунд, женщин навсегда перестали бы уязвлять этим идиотским «Так когда вы собираетесь произвести на свет еще одного человека?».
Ребенок не только приносит в мир полный набор проблем, порождаемых человечеством. Он также отнимает у мира полезного человека. Как минимум одного. Часто двух. Если у вас есть маленькие дети, вы годамибесполезны для дела борьбы за революционное переустройство и справедливость. Пока у меня не было детей, я, возможно, много болталась без дела, но была в курсе политических событий, вовсю подписывала петиции и боролась за утилизацию всех отходов, кроме батареек. Мне было дело буквально до всего, от компостной кучи до общественного транспорта. У меня не было ни счета в Barclays Bank, ни готовой к употреблению кенийской фасоли в холодильнике, что не мешало мне платить профсоюзные взносы и делать благотворительные пожертвования. Я регулярно звонила маме.
Через шесть недель маеты с коликами у новорожденной дочери я бы с радостью пристрелила последнюю панду в мире, если бы это помогло ребенку плакать на 60 секунд меньше. Мы заменили такие замечательно экологичные махровые пеленки («Если не мы будем пользоваться махровыми пеленками, то кто же!») на одноразовые памперсы. Мы жили на полуфабрикатах. Мы напрочь перестали сортировать отходы, кухня погрузилась в хаос. Профсоюзные взносы и пожертвования были забыты – нам нужны были деньги на памперсы. Если бы моя мать умерла, мне бы и дела не было – да я бы об этом, наверное, не узнала.
Я понятия не имела, что происходит за стенами дома – около года я не читала газет и не смотрела новости. Мир за пределами дома исчез. Во всяком случае этот мир – с Китаем, малярией и революциями. Теперь у меня была собственнаякарта мира, мягкая, из разноцветной фланели с аппликациями: на севере – Баламори [40], на западе – Понтипанди с Сэмом-пожарником, остальная часть планеты покрыта дерновыми холмами страны телепузиков и усеяна кроликами.
Каждый день я благодарила судьбу за то, что мы с мужем – всего лишь бесполезные гуманитарии и не вносим сколько– нибудь значимого вклада в мировое переустройство.
– Представь, если бы мы с тобой были крутыми учеными, работающими над созданием лекарства от рака, – мрачно говорила я после очередного аврала, в панике отправив-таки дрянную сырую работу с отчаянной мольбой: «Милый боженька, пусть редактор помилует нас!»
– И вот мы настолько вымотаны, что вынуждены бросить проект. Переключиться на что-то попроще, не такое важное, – продолжала я, грызя всухую гранулированный кофе, чтобы взбодриться. – Колики у Лиззи стали бы причиной гибели миллиардов людей. Миллиардов.

Посмотрим правде в глаза. Большинство женщин будут и дальше рожать детей. На планете не перестанут появляться новые люди, и вы не принесете миру никакой реальной пользы, родив ребенка. Фактически наоборот. Конечно, это не должно остановить вас, если вы его хотите. Если с ваших уст так и рвется ликующий крик: «О, да-да! И мой ребенок может вырасти Иисусом! Или Эйнштейном! Или Иисусом Эйнштейном!» – то вам не нужно больше никаких оснований, чтобы родить, если вы действительно хотитеребенка.
Но стоит помнить, что вам как женщине это не принесет жизненно важного выигрыша. Да, вы узнаете тысячу интересных вещей о любви, силе, вере, страхе, человеческих отношениях, наследственном сходстве и влиянии абрикосов на незрелую пищеварительную систему.
Но я не думаю, что материнство даст вам хотя бы один урок, который невозможно получить как-то иначе. Хотите знать, чт'o материнство подарит вам как женщине? По правде говоря, ничего, что бы вы не могли получить, скажем, от прочтения 100 величайших книг в истории человечества; освоения иностранного языка на достаточном уровне, чтобы на нем мыслить; покорения гор; безоглядной любви; спокойного созерцания рассвета в одиночестве; распития виски с революционерами; погружения в прорубь; выращивания гороха и роз; звонков маме; пения во время прогулок; помощи незнакомцам. Никому ведь не придет в голову, что бездетные мужчины упустили важный аспект существования, чем обделили и духовно покалечили себя. Да Винчи, Ван Гог, Ньютон, Фарадей, Платон, Фома Аквинский, Бетховен, Гендель, Кант, Юм, Иисус – едва ли их можно назвать неудачниками.
Каждая женщина, которая делает выбор – радостно, осмысленно, спокойно, по собственной воле и желанию – в пользу отказа от материнства, в долгосрочной перспективе делает женской половине человечества огромное одолжение. Нам нужно больше женщин, которым дано доказать свою личностную ценность, чем женщин, в которых ценится исключительно потенциальная способность создавать новых людей. В конце концов, половина новых людей, которых мы продолжаем создавать, – тожеженщины, которые, следует предположить, самибудут в дальнейшем решать, производить ли им новых людей. И так далее, и так далее…
Материнство – замечательное призвание, но само по себе ничуть не более ценное, чем призвание бездетной женщины просто быть собой, до предела раскрывая свои возможности. Противоположная точка зрения равносильна утверждению, что думающая, творческая, продуктивная и реализовавшаяся женщина все же неполноценна. Что никакое достижение никогда не сравняется с родами.
Позвольте мне признаться. Материнство имеет для меня очень большое значение, но, когда я бродила по выставке Коко Шанель, честно говоря, ее достижения казались мне намного более впечатляющими. Я думаю, это важно признать. Если вы безумно талантливы и не склонны сидеть сиднем, почему бы вам просто не выжать из жизни все? Теперь-то все мы, надеюсь, знаем, что Иисус не вносит в Большую книгу мученичеств каждую крошечную задницу, которую вы подтерли.
Жить настоящей жизнью – значит выходить на задание, спасать мир, а может, ставить пьесу вот в этом самом сарае. Бэтмену ведь не нужен ребенок для того, чтобы сказать: «Я сделал все возможное». Он просто летит и спасает Готэм! И если из этого следует, что Бэтмен – лучшая ролевая модель для феминисток, чем, скажем, Никола Хорлик, то так тому и быть.
Феминизм не должен давать никаких поблажек материнскому инстинкту. Кого я могу произвести на свет, и что мои дети могут дать человечеству – в XXI веке уже нельзя так ставить вопрос. Правильная постановка вопроса: кто я, что я хочу сделать?
А вот и бонус: решив остаться свободной, неоплодотворенной и на высоте своих творческих возможностей, Кэз всегда может посидеть с моими детьми. Я собираюсь подарить ей внутриматочную спираль на Рождество.

0

13

Глава 14
Ролевые модели и что мы с ними делаем

Знаете, что дает мне надежду на будущее освобождение женщин? Взлеты и падения некоторых культовых фигур феминизма, которые я наблюдаю в последние несколько лет. Очередная глава феминистского движения, во многом существующая только на страницах, посвященных светским сплетням в глянцевых журналах, медленно, но верно затвердевает в своей нелепой форме.
Наряду с женской эмансипацией и женщинами-политиками, предпринимателями и художниками, наконец обретающими подлинное равенство, культура знаменитостей – это платформа, на которой мы сегодня исследуем и обсуждаем жизнь, социальные роли и чаяния женщин. Деятельность таблоидов, журналов и Daily Mailв соединении с ежедневной работой почты превращают жизнь и карьеру нескольких десятков женщин в нечто среднее между мыльной оперой и ежедневным уроком нравственности. У этой деятельности есть как хорошая сторона (как-никак это отклик на громадную потребность понять, кто же она, современная женщина), так и плохая: подразумевается, что медийные персоны не в состоянии написать собственные комментарии, самостоятельно проанализировать этот вопрос. Именно поэтому каждая уважающая себя современная феминистка интересуется сплетнями о знаменитостях: в этом поле и формируется сегодня наше восприятие женщин. Во всяком случае так я оправдываю покупку журнала OK!
Итак, мы не можем похвастаться женским вариантом Филипа Рота, досконально исследующего старость, смерть и желание. Зато у нас есть истории таких «пантер», как Деми Мур, Ким Кэтролл и Мадонна, встречающихся с молодыми мужчинами и обретших «вечную юность» в кабинете пластического хирурга. Пусть у нас нет и женских ипостасей Джея Макинерни или Брета Истона Эллиса – молодых, талантливых и вконец сорвавшихся с катушек, – но есть Линдси Лохан, Бритни Спирс и Эми Уайнхаус, ставшие знаменитыми абсурдно рано и погубившие себя в череде дурных компаний и вечеринок.
Пока массмедиа бесконечно смакуют светские скандалы, мы формируем собственное мнение как о самих знаменитостях («Чертова идиотка. С ужаснымиволосами!»), так и о том, как к ним относится пресса («Сколько можно нести это мерзкое патриархальное дерьмо? Мне до смерти хочется, чтобы у Жермен Грир был пистолет!»). Пока художники не создали надлежащий канон женского совершенства, нам приходится взамен довольствоваться сиюминутными снимками папарацци.
Пожалуй, самой заметной фигурой – во всяком случае на сегодняшний день, еще не дождавшийся пятой волны осмысления феминизма, – стала Кэти Прайс [41], она же Джордан, воплотившая в итоге целый комплекс женских проблем. С точки зрения ценностей капиталистического общества Прайс, несомненно, успешная деловая женщина – благодаря торговле своей личной жизнью. Она влиятельна – но добилась влияния с помощью навязанного женщинам извне устаревшего понятия о женской сексуальности. И она независима – но загнана в определенные границы, где о ней судят по ее резонансным связям. Несколько лет назад центральные газеты всерьез преподносили Прайс как икону феминизма – я подозреваю, просто-напросто потому, что она до потери пульса заморочила культурных обозревателей. Она показывает грудь – но и выпускает линию постельного белья. Что это вообще такое?
Я тоже была журналисткой центрального издания, которой редакция поручила выяснить, действительно ли Кэти Прайс – подходящая ролевая модель феминистки. В 2006 году я провела почти неделю в общении с ней, чтобы написать статью для журнала Elle. И в итоге пришла к выводу, что с огромной и неподдельной радостью предпочла бы иметь дело с варанами, чем с Прайс. В первый раз я встретилась с ней на фотосессии для статьи. Она сидела перед зеркалом и в качестве приветствия улыбнулась мне, не разжимая губ, хотя это скорее всего из-за ботокса, не говоря уж о том, что ее глаза не улыбались.
– Я вот что хочу сказать, – произнесла Прайс. – Мне хотелось бы сняться в рекламе туши для ресниц. Все ролики, которые показывают по телевизору, фальшивые – в них используются накладные ресницы. Но у меня настоящие. Вот чего я хотелабы, – повторила она, вложив в устремленный на меня взгляд невысказанное требование «не забудьте упомянуть в статье о моем желании рекламировать тушь».
И прикоснулась кончиками пальцев к ресницам, чтобы показать мне, насколько они хороши.
Через пять минут ее менеджер Клэр Пауэлл отвела меня в сторону.
– Мы думаем, что следующим шагом в карьере Кэти должна быть реклама косметики, продвижение продуктов для макияжа, что-то вроде этого. Вот куда мы движемся.
Но пока речь шла о ее ресницах, Прайс хотя бы было что сказать. В течение следующих трех часов, проведенных в студии, все мои попытки втянуть ее в разговор провалились. Книги, проблемы сегодняшнего дня, кино и телевидение – на любой вопрос Прайс просто пожимала плечами. Когда я спросила, что она делает в свободное время, она почти на минуту погрузилась в молчание, и ее менеджеры предложили собственный вариант: ей-де нравится украшать кристаллами Сваровски бытовую технику – например, пульт дистанционного управления.
Стало совершенно ясно, что за исключением книги, которую она «написала», таких животрепещущих проблем современности, как продажа эксклюзивного права на освещение ее свадьбы за миллион фунтов и телешоу с ее участием, Прайс абсолютно ничем больше не интересуется. Ее мир состоял исключительно из самой себя, ее линии товаров в розовом цвете и неизменного полукруга папарацци, ежеминутно фотографирующих эту бесконечную историю. Неудивительно, что у нее такие пустые глаза – ей не о чем думать, кроме самой себя. Она как уроборос – мифический змей, вечно пожирающий свой хвост.
Возможно, из-за этой прибыльной одержимости собственной персоной она все время нашего с ней общения казалась просто отталкивающей. Тогдашним своим мужем Питером Андре она помыкала будто жалким щенком, нагадившим в ее лучшие туфли. Каждое ее действие сочилось усталым презрением – как будто носить платья, ездить в автомобилях и общаться с людьми кажется ей настолько дрянным времяпрепровождением, что необходимость до этого снизойти приводит ее в ярость.
Как-то раз она позволила себе такую грубость, что Андре пришлось извиняться перед всеми присутствующими. «Она не наденет ничего, кроме улыбки, ха-ха», – сказал он, пытаясь все превратить в шутку. А я стояла и удивлялась, что женщина, вся карьера которой сводится к тому, чтобы «быть самой собой», делает это так непривлекательно и неприятно. Представьте себе спринтера-олимпийца, который с надутым видом сходит с дистанции, а потом жалуется, что он «вспотел» или ему «надоело»!
Случилось и кое-что интересное, скажем, когда Прайс примеряла обручальное кольцо – нечто размером со свиную отбивную, нашпигованное розовыми бриллиантами. В последний вечер, на ужине в честь церемонии награждения, Прайс после бокала шампанского присоединилась к группе озлобленных сплетниц, где шипела по поводу Каприс: «Она такая лгунья», – и ликовала, что Виктории Бекхэм пришлось нанимать «уродливых нянь», чтобы у Дэвида Бекхэма не было «искушения».
– Она не верит, что он устоит при виде симпатичной мордашки! Мне жаль ее. Все мои няни красавицы, – похвалялась она, бросая сокрушительные взгляды на Питера Андре.
Мы провели пять дней практически бок и бок, и вот мое единственное «эпохальное открытие»: оказывается, Прайс в течение многих лет носила бюстгальтеры не того размера. «В Marks & Spencer мне сказали 34B! – поделилась она. – Но когда измерила сама, оказался полный 34G!»
Это едва ли тянет на Уотергейт, я признаюсь. Но, ей-богу, это лучшая ее фраза из всех часов интервью. Я тщательно все записала, но, увы, на следующий день пришло письмо от ее менеджера: «Будьте добры, не печатайте пассаж о размере бюстгальтера Кэти. Видите ли, мы хотим дать это в качестве эксклюзивного материала для OK!»
Меня настолько поразило, что новость о размере бюстгальтера женщины может в буквальном смысле слова быть валютой, что я капитулировала.
Я не оспариваю того факта, что Прайс – неплохой делец. Пусть даже ей приходится втягивать в бизнес собственных детей, чтобы заработать деньги, хотя мне всегда казалось, это удел отчаявшихся семей из стран третьего мира, а не хороших девушек из среднего класса. В конце концов, мы живем в непростом мире, где каждый ищет собственный путь.
Но кого я действительноне выношу, так это людей, объявляющих Прайс ролевой моделью для феминисток – просто потому, что она заработала много денег.
Подтекст здесь вот какой: вся власть и деньги в мире по-прежнему принадлежат мужчинам. Но у мужчин есть слабое место – сексуальные женщины. И если все, что нужно для того, чтобы стать богатой и могущественной, – это заниматься с парнями сексом, то пусть будет так. Это бизнес, детка. Пускай вы стоите на четвереньках, выставляя задницу напоказ в «гламурных» календарях, зато можете оплатить аренду огромного розового особняка.
Наилучшим образом характеризует людей, рассуждающих подобным образом, фраза Джейми, пиарщика из сериала «Гуща событий»: «жалкий ублюдочный предатель».
Женщины, которые в сексистском мире потворствуют сексизму, чтобы сделать себе состояние, – это новоявленные вишисты с титьками. Вы тоже такая вот «мисс 32GG», эпилировавшая каждый сантиметр своей жизни и имитирующая оргазм? Значит, и вы замазаны сотрудничеством с упадочным и коррумпированным режимом. Называть такую особу символом феминизма – все равно что дать Нобелевскую премию мира торговцу оружием.
– Я сильная, – заявляет Прайс в другом эксклюзивном интервью журналу OK!
Вообще-то сильные люди не склонны еженедельно выбалтывать журналистам, как они себя «чувствуют», и как все к ним несправедливы, и какими мудаками были их бывшие мужья.
Как сказала героиня одной хорошей книжки: «В мое время, если случалось что-то плохое, человек оставался дома, напивался и закусывал губу».
Прайс не мешало бы взять этот опыт на вооружение. Представление о Прайс как о «сильной личности» сложилось только потому, что она вечно твердит: «Я сильная», – при этом совершая поступки слабака.
Это беспрерывное нейролингвистическое программирование обеспечило Прайс имидж «замечательной матери», получившей награду «Звездная мама года».
– Я забочусь о моих детях, – заявляет она. – Я люблю моих детей.
Ну, как сказал комик Крис Рок: «Ты обязанзаботиться о своих детях, бессмысленный ты ублюдок!» Прайс – одна из самых популярных ньюсмейкеров последних лет. Этот ходячий информационный повод крутился в центре всеобщего внимания достаточно долго. Любая девушка, которая в 2007 году верила, что головокружительная и прочная карьера заключается в том, чтобы начать топлес-моделью, сделать серию документальных реалити-шоу о своем браке, использовать своих несчастных детей для демонстрации собственной линии одежды и с упорством вести себя как трусливая, неблагодарная, несчастная, всеми обиженная и настырная скряга – но с огромными титьками, – несомненно, переосмыслила свои убеждения в 2010 году, когда общественный имидж Прайс оценивался ниже, чем у лисы, покусавшей детей в Северном Лондоне.
Примерно в то же время нам начало приедаться такое социальное явление, как «жена/подруга футболиста» – в недавнем прошлом не менее привлекательная ролевая модель для девочек-подростков. Футболистов вдруг начали одного за другим ловить на вечных изменах, и мечта о ничегонеделании и устройстве своей жизни через отношения с известным богатым человеком стала казаться в лучшем случае проявлением вульгарности, а в худшем – психического отклонения.
Когда эти браки распадались, то приковывали к себе пристальное внимание СМИ, освещавших эти события в сходном ключе: «Чего еще они ждали от этих мужчин? Если вы вступаете в отношения при таком неравенстве положений – если вашей единственной ценностью и ресурсом является ваша внешняя привлекательность – стоит ли удивляться, что партнер обнаруживает, как легко вас заменить другими, столь же бессильными несамостоятельными женщинами, подцепленными в темных ночных клубах?»
По мере того как сходила на нет карьера Прайс (которой нечего сказать или продать, кроме себя самой), вызрело и в ярости вырвалось на волю целое поколение высококвалифицированных творческих женщин.
Вспомните концепцию «биологически обусловленного проигрыша», продвигаемую самими женщинами, которым их собственные достижения кажутся куда более скромными, чем достижения мужчин, из чего сам собой вытекает невысказанный вывод – что если мы на самом деле не так хороши, как мужчины? В самом деле, если силы и творческие возможности женщин были просто подавлены тысячами лет сексистского дерьма, разве не должны мы были выйти в открытый космос и завоевать Францию через год после того, как добились права голоса?
Очевидно ведь, что, даже получив свободу, люди, которые были психологически раздавлены, неспособны немедленно одерживать блистательные, потрясающие победы. Нет, они некоторое время сидят оглушенные, соображая: «Что это была за чертовщина?» – пытаясь понять, почему угодили в рабство, а зачастую и сомневаясь, не по их ли собственной вине это случилось.
Они должны переосмыслить отношения с бывшими агрессорами и разработать новую иерархию или уничтожить ее вовсе. Им необходимо обменяться опытом с другими жертвами и (а) совместно выработать критерии «нормальности», а также (б) для себя лично решить, хочется ли этим критериям соответствовать. Прежде всего время нужно для того, чтобы понять, во что вы на самом деле верите и к чему вы – именно вы – стремитесь.
Если все, чему вас учили, – это история, нравы и философия ваших поработителей, то вам потребуется очень много времени, чтобы решить, что из этого вы хотите сохранить, что выбросить.
Короче говоря, неизбежен этот длительный период, когда вчерашняя жертва осторожно прислушивается и приглядывается к себе: «Со мной все хорошо? Все в порядке?» – и хранит долгое задумчивое молчание, прежде чем что-либо сдвинется.

Но сдвиг начался и очевиднее всего проявляется, пожалуй, в поп-музыке. Поп-культура – лидер социальных изменений. Благодаря ее непосредственности, результативности и относительной простоте замысла – это вам не два года съемок фильма, не три года написания романа, не десятилетняя политическая кампания – любая мысль или чувство, вспыхнувшие в коллективном бессознательном поп-культуры, уже через два месяца может оказаться на первой строчке в хит-парадах. И как только идея ворвалась туда на волне поп-культуры, это немедленно вызывает бурную цепную реакцию. Подчас картина заметно меняется за одну ночь.
В 2009 году – через 13 лет после того, как « Wannabe», дебютная песня Spice Girls, превратила их в величайшую женскую группу, – на вершине популярности в мире поп-музыки впервые в истории стали наконец-то преобладать женщины. Солистка La Roux! Рыжая Флоренс из Florence and the Machine! Феноменальная широкобедрая Бейонсе – настоящий поп-идол! И конечно же, Леди Гага – бисексуалка, провокаторша в платье из сырой говядины, использующая все возможные средства, чтобы заявить о себе. Они оккупировали прессу, привлекали всех папарацци, стали самыми востребованными и успешными. Прибавьте к ним Кэти Перри, Рианну, Леону Льюис и Сьюзан Бойл – стремительный прорыв женщин на вершины популярности в музыке означает, что мужчины потерпели крах.
Разговоры, которые велись в Melody Maker16 лет назад: «Мать вашу, нам нужно заполучить материал про этого парня!» – перевернулись с ног на голову.
Теперь необходимость освещать мужское творчество приводит в отчаяние редакторов раздела «Искусство» в The Times: «Да кому это надо! Кто хочет смотреть на еще одну фотографию какого-то скучного парня?»

В 2010 году я отправилась брать интервью у женщины, которую центральные газеты провозгласили новой иконой феминизма, – Леди Гага. И вот вам свидетельство того, как быстро все может измениться под влиянием одной лишь выдающейся личности, – трудно представить себе людей менее схожих, чем Леди Гага и предшествующая ей в качестве иконы феминизма Прайс.
Прайс – девушка из среднего класса – привлекла к себе всеобщее внимание фотографиями своих голых титек, и с тех пор ей нечего сказать, кроме «Яяяяя, посмотрите на меня! И на мой, от Кэти Прайс, эксклюзивный розовый айпад, 64 гигабайта, 399,99 фунта».
Гага – девушка из среднего класса, которая стала известной, написав один за другим три лучших поп-сингла XXI века («Poker face», «Just dance» и «Bad romance»), и может сказать так много, что должна возить с собой на гастроли собственную мультимедийную группу House of Gaga, чтобы все это выразить. Ее визитная карточка – требования равенства для геев, политическая активность, толерантность и выход на танцпол в  лес пьяной. И надевание омара на голову.
Возможно, даже такой успех нельзя называть карьерой, пока не прошло десять лет, но сам размах, масштаб Гаги восхищают меня больше, чем творчество любой женщины-звезды со времен Мадонны. Я как западная женщина в вечном долгу перед Мадонной – у меня бы никогдане хватило смелости переспать с Ваниллой Айсом, если бы не Мадонна, ставшая подлинным секс-первопроходцем. Но нельзя не отметить, что Гага взошла на мировой олимп в платье из сырого мяса, протестуя против гомофобии в армии США, когда ей было всего 24 года. В 24 года Мадонна все еще работала в Dunkin’ Donuts в Бруклине.
И вот еще что касаемо Мадонны. Когда я была подростком, она внушала мне нечто вроде… страха. Она была крутая и популярная, потрясающе одевалась, и в глубине души я сознавала, что все ее песни о сексуальном раскрепощении мне только на пользу. Но я не могла отделаться от ощущения, что если бы она встретила меня, то осмотрела бы сверху донизу – сапоги с распродажи, заплатанная рубашка, соломенная шляпа – и немедленно прошла мимо, поболтать с Уорреном Битти.
В общем-то, правильно бы сделала – что я могла в то время предложить Мадонне в качестве темы для разговора? Длинную тираду о том, почему я считаю водителя автобуса № 512 в Вулверхэмптоне извращенцем, как мне одиноко и как сильно прусь от песни «Cool For Cats» группы Squeeze? Я бы на ее месте тоже пошла переспать с Уорреном Битти.
Но именно поэтому, будь я начитанной девочкой-подростком в 2011 году, то при встрече с Леди Гага для меня бы моментально наступили все праздники сразу. Потому что Гага – всемирный, универсальный поп-кумир для всевозможных ботаников, уродов, изгоев и одиноких детей. На любом ее концерте царит атмосфера клуба – невозможно громкие басы, папарацци, водка – и дети-отщепенцы со всего города. В волосах у детей банки от кока-колы – как в клипе Telephone – слоганы на лицах, в зале обнимающиеся трансвеститы и двойники Морисси. И все они не отрывают глаз от женщины, на руке которой вытатуирована цитата из Рильке («В самый поздний час ночи признайся себе, что ты умрешь, если тебе запретят писать» – да, шрифт довольно мелкий). Она играет на сделанном по спецзаказу пианино четырехметровой высоты (на ней каблуки, вызывающие в памяти слонов из «Искушения святого Антония» Дали) и поет про обреченную любовь, метафорически отсылая зрителей к фильмам Альфреда Хичкока.
Она, несомненно, вовсю работает с сексуальностью (если вы на прошлой неделе не видели крупным планом промежность Гага, значит, вы редко смотрите MTV), но это не уверенная в себе животная сексуальность любой другой поп-звезды. Поле Леди Гага – женская дисфункция, отчуждение и сексуальные неврозы. При подготовке дебютного альбома ей пришлось выдержать настоящую борьбу со звукозаписывающей компанией, которая хотела поместить на обложке ее фото на грани мягкого порно.
– Последнее, в чем нуждается молодая женщина, – это еще одна картинка поп-звезды, покрытой смазкой, корчащейся в песке и трогающей себя, – сказала она. – Мне пришлось неделю плакать, чтобы заставить изменить обложку.
Ее номер на MTV Award 2009 состоял в том, что ей на голову падала люстра – Леди Гага пела и постепенно «умирала», истекая кровью. За год до этого Кэти Перри выскакивала из торта.
Когда я пришла брать интервью у Леди Гага, мы сразу же подружились. После интервью она пригласила меня на «секс-вечеринку» в берлинском секс-клубе.
– Смотрела «С широко закрытыми глазами»? Нечто в этом роде, – предупредила она, шурша по проходу за кулисами черной накидкой из тафты от Александра Маккуина. – Я не отвечаю за то, что может случиться, и помни – пользоваться презервативом.
Мы промчались по Берлину в кортеже из автомобилей с затемненными стеклами, четыре авто впереди и четыре сзади, – ее служба безопасности эффективно отрезала следящих папарацци, просто перекрыв им обзор своими машинами, – и прибыли в заброшенный промышленный комплекс. Чтобы попасть на танцпол, нужно было пройти через лабиринт коридоров и мимо рядов крошечных кабинок, похожих на клетки, украшенных набором кроватей, ванн, подъемников и цепей.
– Для траханья, – услужливо объяснил наш немецкий спутник.
Местечко отличалось несомненной и экстремальной новизной, однако мы с Адрианом – английским пресс-секретарем Гаги – мгновенно выдали свою национальную принадлежность, взволнованно воскликнув: «Боже мой! Здесь можно курить!» Нам эта перспектива показалась куда более захватывающей, чем… какой-то перепихон.
Свита была небольшая: Гага, я, Адриан, ее визажист, один охранник и, пожалуй, еще двое. Мы вышли на небольшой танцпол клуба, переполненного трансвеститами, лесбиянками в матросских костюмах, мальчиками в обтягивающих футболках, девушками в черной коже.
Бешено колотилась музыка. Гигантский ошейник свисал с перекладины.
– Для траханья, – снова тот же услужливый немец.
Гага возглавила нашу группу. Один из наших спутников вроде бы склонялся к тому, чтобы пройти в VIP-кабинку и ждать, когда нам принесут напитки, но куда там! Взметнулась черная накидка, и нетерпеливая Гага скользнула к бару, привалившись к стойке как завсегдатай.
– Что вы хотите выпить? – прокричала она и заплатила за всех. – Обожаю грязные зассанные бары. В этом отношении я действительно старомодна.
Мы вошли в альков с протертой начисто банкеткой.
– Для траханья! – снова пояснил немец.
Гага скидывает накидку от Маккуина и швыряет в угол. Я немедленно на нее наступаю к ужасу содрогнувшегося визажиста, который бережно вытаскивает из-под моей ноги кусок тафты стоимостью 10 000 фунтов. На Гаге только лифчик, сетчатые колготки, трусики и блестки вокруг глаз.
– Ты знаешь, что мне сказала эта девушка в баре? – она прихлебывает виски и, затянувшись чьей-то сигаретой, передает ее обратно. – Она сказала: «Ты феминистка. Принято считать, что это значит “мужененавистница”, но это не так». Смешно, правда?
Ранее наш разговор коснулся вопроса, может ли Леди Гага назвать себя феминисткой. В лучших традициях разговоров о феминизме мы плавно съехали с решительных заявлений о поддержке эмансипации («Да, потому что я верю в права женщин и считаю, что мы должны до последнего отстаивать свою самость») на откровения о ее симпатиях («Девушка, которую я целовала в клипе Telephone, Хизер, она живет как мужчина. И поскольку мне по-настоящему нравятся женщины, могу признаться, что мужские качества у женщины заставляют меня чувствовать себя более… женственной. Когда мы целовались, у меня в животе трепетали бабочки»).
Мы пришли к выводу, что большинство женщин, как ни странно, «избегают» объявлять себя феминистками.
– Так она сказала мне то же самое! И она сексуальная! – просияла Гага.
Она указывает на девушку, которая выглядит как юнга от Жан-Поля Готье, с андрогинным ртом.
– Она великолепна, – вздыхает Леди Гага.
К двум часам ночи мы выпили много водки, и Леди Гага кладет голову мне на колени. Я тут же рожаю теорию: если один из ваших героев лежит пьяный у вас на коленях, это самый подходящий момент, чтобы поделиться всеми своими мыслями о нем, которые пришли вам в голову.
– Хотя ты почти раздета, – слегка чопорно сказала я, указывая на бюстгальтер и стринги Гага, – ты не… поддразниваешь меня, правда?
– Нет! – с пьяной улыбкой ответила Гага. – Это не для простаков, которые по своим хатам пялятся на порно и мастурбируют. Это не для них. Это для… нас.
И она махнула рукой в зал ночного клуба, переполненного лесбиянками, мотоциклистами и трансвеститами.
Гага существует не для траханья. Вы не можете проникнуть в нее. Как и большинство фигур, составивших историю поп-музыки, в частности, женщин-звезд, она поет свои песни не для того, чтобы трахаться или создавать впечатление, что она этого хочет. Она хочет разрушать и беспокоить. Для этого все и нужно: солнцезащитные очки-сигареты, кровати, охваченные пламенем, платья из сырого мяса, платиновые каблуки в форме циркуля, Гага, сидящая в ванной, – увеличенные средствами компьютерной графики глаза превращают ее в персонаж из манги. Ее иконография сбивает с толку и переворачивает с ног на голову все наши привычные представления.
Цель ее песен – не возбуждение желания у потенциальных любовников, а возбуждение от изучения своих собственных чувств и их демонстрации зрителям. Ее тусовка – многомиллионная армия поклонников, которые называют себя «маленькие монстры», а ее саму – «мамой-Монстром», предводительницей стаи их альтернативного мира. Главная новация Гаги как женщины – не ее театральность, талант или успех, но то, что она использовала все это, чтобы открыть новое пространство для фанатов поп-музыки. И это явление – Гага, приветствующая геев, поддерживающая различные точки зрения, – возможно, одно из самых захватывающих проявлений ее креативности. Для женщин обретение среды, где их понимают и не осуждают, – дружественной среды – так же важно, как получение права голосовать. Нам нужно не только правильное законодательство, но и подходящая атмосфера, чтобы наконец обрести собственные ценности – а уж дальше приступить к покорению городов и империй.
Знаете, что я думаю? Будет очень трудно пригнуть поколение нынешних девочек-подростков, растущих на творчестве либеральной, грамотной, бисексуальной поп-звезды, стреляющей фейерверками из лифчика и занявшей седьмое место в рейтинге самых влиятельных знаменитостей мира по версии Forbes.

Через неделю после того, как я брала интервью у Гаги, размытый любительский снимок, запечатлевший ее в ночном клубе, появился в журналах по всему миру. Позади нее виднелась гигантская копна моих потных начесанных волос.
« Здоровье Леди Гага вызывает беспокойство!»– кричали заголовки статей, утверждающих, что «осведомленные лица» были «обеспокоены» ее поведением той ночью.
Могу заверить вас – не были! Они танцевали с ней, сидели рядом на банкетке в ночном клубе, отрывались по полной.
Итак, вот он, очередной здоровенный подводный камень одержимости современных СМИ известными женскими ролевыми моделями. Это замечательно, что карьера Гаги становится главной новостью во всем мире, обсуждается в общедоступных бульварных газетах и журналах. Это здорово, что она развивается у всех на виду, а не в крошечных ночных клубах с плохим вином, где о ней могли бы узнать разве что пара-тройка феминисток, вовсе не нуждающихся ни в каких ролевых моделях. Жаль только, что все эти публикации представляют собой гигантский камень, о который спотыкается основная масса рассуждений о состоянии современной женственности.
Большинство журналов и газет придают новостям о медийных персонах удручающе кретинский контекст, сочиняя фальшивые истории по серии совершенно не связанных между собой событий или фотографий, написание которых поручается тупорылым гундосам. Вникнув в идею любой такой истории «из жизни» знаменитых женщин, Кейт Миллет – и любой, кто читал «Психологию для чайников», – обхватила бы голову руками и вздохнула: «О, человечество! Как можно опускаться до столь очевиднойглупости?»
Параноидальная, подозрительная часть моей личности – которая поднимается в два часа ночи, вытаскивает пластиковую затычку из бутылки красного вина, открытой три месяца назад, и опрометчиво выпивает ее всю вместо того, чтобы поискать маленькую бутылочку рома «Малибу», – иногда задается вопросом, не преследует ли такого рода журналистика более деструктивную и осознанную цель.
Освещение наших выдающихся женщин в СМИ опирается на чрезвычайно упрощенный и разрушительный принцип. Позиция злорадного ожидания («Ха-ха, подождем, когда вы проявите малейший признак слабости, и тогда возьмемся с долотом за эту щелочку в вашей броне и вырубим километровую дыру!») характерна для подачи информации обо всех известных людях. Но звезды женского пола страдают от нее несоразмерно больше, потому что основное внимание придается их внешности.
Какие «признаки слабости» есть у знаменитостей-мужчин? Уличение их в неверности, нечестность по отношению к нанятому работнику или совершение автомобильной аварии в пьяном виде. В то же время «признаком слабости» женщины может стать одно нелестное фото. Женщин пригвождают к позорному столбу за один-единственный «плохой» наряд, причем не только на красной ковровой дорожке, где они обязаны представлять собой некое воплощение неземной красоты – это их «работа», независимо от того, насколько они заняты, встревожены, несчастны или искренне равнодушны ко всем этим глупым мелочам.
Нет, папарацци будут снимать женщин, идущих в магазин в джемпере и джинсах, без макияжа, и заявлять, что мир этих женщин вот-вот рухнет, потому что они не сделали прическу перед выходом из дома.
В реальном мире все мы знаем, что у женщин, не способных выйти из дома без прически, не все в порядке с головой. У школьных ворот любая мать с блестящей от лака головой является предметом жалости других матерей – просто не верится, что можно потратить 20 минут и кучу сил, наводя марафет, ради любого менее важного события, чем публичное объявление в Каннах о помолвке с Кифером Сазерлендом. Но представим газетное фото, скажем, Кейт Уинслет, идущей в супермаркет Whiterose. Выглядит она совершенно нормально, но таблоиды настолько приучили нас к определенной точке зрения на женскую внешность, что даже самые жесткие феминистки могут импульсивно среагировать: «Боже, Уинслет, твои волосы выглядели лучше, когда ты тонула на “Титанике” вместе со 1517 душами. Причешись, голубушка!» – прежде чем опомнятся и возопят: « Господи! В кого же я, в конце концов, превратилась?»
Сколько же злословия вызывает всего лишь несколько блеклый внешний вид! Совершенно другого уровня осуждения удостаивается каждая фотография – один из 24 кадров в секунду, – где заметно изменение тела женщины, причем в любую сторону. Опять же, я понимаю интерес к статистике изменений физических размеров – мужчины озабоченно меряют пенисы, женщины, не менее озабоченно, бедра. Мы все это делаем. Нас зачаровывают и собственное тело, и тела других людей, но, безусловно, смешно придавать подобное значение такому пустяку – это же все равно что стрелять из пушки по воробьям! Уильям Блейк полагал, что весь мир можно увидеть в одной песчинке. Мы же претендуем, что можем увидеть всю жизнь Евы Лонгории в одном снимке верхней части ее руки, которая смотрится в футболке какой-то сплющенной.
Фотография Кэтрин Зета-Джонс в брюках, малость собравшихся в складки в паху, будет встречена градом комментариев в духе «Кэтрин Прорва-Джонс» и редакторских статей, выражающих фальшивую озабоченность теми трудностями, с которыми Зета-Джонс всегда сталкивалась «в борьбе» с лишним весом. Алекса Чанг сфотографируется в массивных туфлях, в которых ноги кажутся тоньше, и неожиданно окажется анорексичкой на грани нервного срыва. Никогда не осуждается одеждана этих фотографиях – дурацкие складки на слишком обтягивающем наряде или дурацкий мешковатый прикид. Виновато всегда женское тело. Лили Аллен, Шарлотта Черч, Анджелина Джоли, Ферн Бриттон, Дрю Бэрримор, Дженнифер Энистон, Джемма Артертон, Мишель Обама, Виктория Бекхэм, Эми Уайнхаус, Билли Пайпер, Керри Катона, Мэрайя Кэри, Леди Гага, Мадонна, Чери Блэр, Опра Уинфри, Карла Бруни, герцогиня Йоркская, Сара Браун – в Западном полушарии не найдется ни одной покупательницы глянцевых журналов, которой редакторы не предложили бы задуматься о психическом и эмоциональном здоровье этих женщин на основе одной неудачной фотографии. Я читала больше о заднице Опры Уинфри, чем о подъеме Китая как экономической сверхдержавы. Боюсь, это не преувеличение. Возможно, Китай растет как экономическая сверхдержава, потому чтоего женщины не тратят все свое время на чтение о заднице Опры Уинфри. Если бы я знала больше о Китае и меньше о заднице Опры, я, вероятно, смогла бы доказать прямую причинно-следственную зависимость между двумя этими занятиями.
Все эти домыслы пожирают наше время и приносят всем нам, женщинам, огромный вред. А самое вредоносное и в то же время смехотворное их качество – абсолютная произвольность. Создается впечатление, что журналисты выбирают жертву своего «беспокойства» наудачу, словно тянут из шляпы бумажки с именами. Помню снимок Миши Бартон в одной статье, с искусственной озабоченностью оплакивающей ее «вызывающую тревогу худобу», – а рядом на стойке красовался другой журнал с тем же снимком и заголовком: «Миша Бартон – торжество новых роскошных форм».
Черт побери! «Торжество роскошных форм!» Существует ли более злая фраза о знаменитости в современной журналистике? «Торжество роскошных форм» – это, как известно каждой женщине, замаскированный способ обвинить звезду в том, что она растолстела, одновременно лишив ее возможности возмутиться, не выставив себя гонительницей «пышных» женщин. Изумительно ловкий и жестокий парадокс – за этот способ траханья мозгов охотно ухватились бы диктаторы Северной Кореи, если бы решили подавить пролетариат, используя только язвительность и безудержно растущую озабоченность населения собственным внешним видом.
И вот знаменитым женщинам приходится в каждом интервью перечислять, что они едят: «Я люблю тосты!» – и заводить со СМИ отношения, похожие на те, что складываются между подростками-заключенными и суровой медсестрой в клинике по лечению расстройств питания. Подростки постоянно «доказывают», что были хорошими и съели весь тушеный шпинат, а не спрятали в рукаве и не выбросили в цветочный горшок, когда никто не видел. И по какой, скажите мне, причине таблоиды, увлеченно публикующие фотографии женщин в купальниках на пляже, представляют их не людьми «на отдыхе», «на работе» или «с семьей», а жертвами неравной, длиною в жизнь, «борьбы с проблемами тела»? Это связано с «человеческим аспектом».
– У Дженнифер Лопес целлюлит – есть бог на этом свете! – ликуют они, с ненавистью увеличивая снимок бедер Дженнифер Лопес.
– Знаменитости – они такие же, как и вы! – злорадствуют они под фото какой-то несчастной сплетницы из «Жителей Ист-Энда», надевшей неудачные джинсы, не скрывающие валики на талии.
И, судя по всему, не понимают, что подобными заявлениями повергают читательниц в глубокую тревогу. В конце концов, женщине неприятно видеть знаменитость, пойманную длиннофокусным объективом, с красными «кружками позора», очерчивающими ее дряблые бедра, растяжки на верхней части рук или слегка выделяющийся живот. Потому что это фактически сообщает читательнице – как правило, молодой, впечатлительной и еще не разучившейся надеяться на лучшее, – что если бы она была творческой и амбициозной женщиной, которая работала бы, отдыхала и каким-то образом сумела подняться наверх и стать такой же знаменитой в индустрии, где по-прежнему доминируют мужчины, то непременно явился бы папарацци и заставил ее чувствовать себя так же дерьмово, как Шерил Коул. Как же меня удручает все это дерьмо!
Я ненавижу «человеческий аспект» – и вот почему.

1. Я не хочу видеть своих любимых звезд «такими же, как все обычные люди». Искусство должно быть сферой инноваций и разрушения старого. И мне не нужна вместо новаторов и разрушителей кучка «самых обычных людей», которые устало волокут свой воз и стонут о тарифах на воду и прыщах. Я хочу, чтобы Дэвид Боуи делал вид, что явился из космоса.
2. В XXI веке никакая женщина, преуспевшая в какой угодно сфере, не нуждается в «очеловечивании». У этого правила нет абсолютно никаких исключений! Даже для Маргарет Тэтчер. Долгие, бесконечные 100 000 лет мы с трудом выбирались из патриархата. Есть еще части света, где женщинам запрещено прикасаться к еде, когда у них менструация, где они подвергаются социальному остракизму, если не смогли родить мальчика. Даже в Америке или Европе присутствие женщин буквально во всех сферах – в науке, политике, искусстве, бизнесе, космонавтике – по-прежнему так удручающе низко, что если любой из них удастся стать личностью, способной преуспевать в этом мире и достигнуть хотя бы части того успеха, который мужчины считают само собой разумеющимся, то я хочу, чтобы она могла держать себя на высоте. Пусть она держит марку. Пусть сохраняет дистанцию и кажется непобедимой. Если ей так нравится, пусть в ней будет тайна, даже пугающе-совершенная неуязвимость. Если мир наводнен амазонками с лицом Тэтчер, манипулирующими человечеством с помощью ядерного оружия и сексуального шантажа, то мы действительно обязаныдобраться до них и облагородить. А если Дженнифер Энистон всего лишь снялась в очередной легкой романтической комедии, едва ли нам следует срывать ее непроницаемую железную маску, спрашивая, когда у нее была последняя менструация.

Женские ролевые модели с каждым месяцем становятся разнообразнее и успешнее, но в отношении них нам нужно задаться одним вопросом: можно ли назвать то, что мы читаем и говорим о них, «журналистским материалом»? Или это обычное свинство мировых СМИ?

Глава 15
Аборт

Я думаю, что у меня поликистоз яичников. Поэтому я иду на ультразвук. Я уже трижды обращалась к своему врачу с симптомами «угревая сыпь, утомляемость, увеличение веса, нарушение менструального цикла», и он послал меня на ультразвуковое исследование.
Судя по симптомам, я беременна, скажете вы? Но я сдавала анализ шесть недель назад и получила отрицательный результат, и теперь врач дает мне такое же направление. Я съедаю на завтрак две банки консервированных ананасов и плачу при виде удручающего зрелища на экране. Конечно, я беременна. Но первый анализ этого не показал! И я еще кормлю грудью. Я не хочу быть беременной. Нет-нет, все это неправда.
Я лежу на кушетке. Изображение проецируется на стену, чтобы я могла видеть, что у меня внутри. Я понятия не имею, как выглядят поликистозные яичники, но ожидаю увидеть круги, похожие на кислородные пузырьки. Или, может быть, что-то больше похожее на внутренности: какие-то уплотнения; скопления чешуек.
Медсестра моет руки, готовясь к обследованию. Сейчас на экране нечто наподобие вида с палубы океанского лайнера ночью. Темное, черное пространство с редкими вкраплениями света. Неподвижное.
Но как только ультразвуковой датчик прижимается к моему животу, это как прыжок через гиперпространство: целая солнечная система взрывается жизнью. Линии и спирали, почки и кишки. Луны с вращающимися малыми планетами. А в центре нечто потаенное, глубокое, скрытое – пульсар. Сигнал. Тикающие часы.
Сердцебиение.
– Вы беременны! – бодро говорит медсестра. Медсестрам, наверное, положено сообщать это бодро. Они всегда так и делают – даже если пациентка бледнеет, громко чертыхается и начинает трястись.
Она прикладывает к экрану измерительную ленту, проделывает расчеты.
– Я бы сказала, что у вас около 11 недель, – говорит она, вдавливая ультразвуковой датчик в мой живот.
Это действительно плод – больше ничто другое не выглядит как плод. Изгиб позвоночника как бледный полумесяц. Череп словно шлем астронавта. Черные немигающие глаза креветки.
– Боже мой, – говорю я ребенку. – Какое же это безобразие.
Я уверена, что это мальчик – сын, которого я всегда хотела. Его появление так ошеломляюще – так скоропалительно и драматично. Та-да! Так внезапно. Так театрально. Полнейшая секретность подготовительных работ, и вот он выскакивает, готовенький, на телеэкране, как будто это чертово шоу Паркинсона или что-то в этом роде.
А до чего удачлив! Этому парню явно повезло – у нас только один раз был незащищенный секс, ночью на Кипре, в те 20 минут, когда обе девочки спали. Он всю жизнь будет везунчиком, будет срывать банк в рулетку и находить друзей-миллионеров в очереди за продуктами. Он откроет золотое месторождение с первой промывки и найдет настоящую любовь в первый же день, когда решит остепениться…
– Я не могу тебя оставить, – говорю я ему с печалью. – Мир провалится в тартарары, если у меня появишься ты.
Потому что я ни на секунду не допускаю мысли, что должна рожать этого ребенка. У меня нет дилеммы, нет страшного выбора – есть спокойное, уверенное знание, что я не хочу сейчас еще одного ребенка, точно так же, как я точно знаю, что не хочу идти походом на Индию, стать блондинкой или стрелять из ружья.
Этимя снова заниматься не собираюсь – не собираюсь еще на три года превратиться в источник жизнеобеспечения для существа, которое плачем призывает меня, восстает против меня и знает, есть только одно место в мире, где становится легче, если что-то болит, – мой живот, и видит сны, в которых оно снова внутри меня. У меня есть две девочки, которых я обожаю. Я сдуваю с них пылинки, слежу за всем, что они делают, ревнивым взглядом, и это все, чего я хочу.
Раньше я боялась их смерти. Автомобиль! Собака! Море! Микробы! Пока не поняла, что это никакая не проблема: пока их будут везти на тележке в морг, я запущу руки в их грудные клетки, выну сердца, проглочу и рожу их снова. Они никогда, никогда не умрут. Я сделаю все для этих девочек.
Но для этого ребенка я сделаю только одну вещь – как можно быстрее, пока не стало слишком поздно.
Я благодарю медсестру, вытираю гель с живота и иду позвонить.

В 2007 году обозреватель The GuardianЗои Уильямс написала весьма здравую, замечательную статью о том, почему женщины считают обязательным предварять разговор о своих абортах заявлением: «Конечно, это огромная травма! Ни одной женщине это решение не дается легко».
Хотя у нас либеральное общество, рассуждала она, аборт негласно считается дурным поступком, однако милосердное государство полагает необходимым обеспечить правовую и медицинскую поддержку этого поступка, чтобы отчаявшиеся женщины не наделали еще больших бед, «обращаясь к Вере Дрейк».
Аборт никоим образом не воспринимается как верный выбор, в отличие от любой другой операции по устранению потенциально губительного для жизни состояния. Женщины никогда не станут публично говорить о своих абортах с облегчением и благодарностью. Вы нигде не купите открытку с пожеланием «Удачи в приеме постинора». Люди не склонны шутить по этому поводу, хотя существуют уместные шутки на самые спорные темы, в том числе о раке, Боге и смерти.
Кроме того, сама «неправильность» этого поступка имеет разную степень. Есть «хорошие аборты» и «плохие аборты» – как в скетче Криса Морриса в «Особом взгляде», про «хороший СПИД» и «плохой СПИД». У больных гемофилией, которые получили вирус при переливании крови, «хороший СПИД», и они заслуживают сочувствия.
А у гомосексуалистов, которые подхватили вирус от случайных половых связей, «плохой СПИД», и на них сочувствие не распространяется.
Изнасилованная девочка-подросток или мать, жизни которой угрожает беременность, – делают «хороший аборт». Они тоже не станут говорить о нем публично или ждать поздравлений от друзей, но хотя бы выйдут из трудного положения без позорного клейма.
На другом конце спектра – «плохие» виды абортов: повторные аборты, аборты на поздних сроках, аборты после ЭКО и – самое ужасное – аборты женщин-матерей.
Наш взгляд на материнство все еще настолько идеализирован и замутнен розовым туманом – мать, нежная дарительница жизни! – что, если мать отказывается давать жизнь еще одному существу, ее поступок кажется неприличным.
Ведь матери должны притворяться, что они любят и защищают всякую жизнь, на какой бы стадии возникновения или предположительного существования она ни находилась. Они обязаны – верим мы в глубине души – давать, давать и давать эту самую жизнь, пока не свалятся замертво. Лучшая мать – идеальная мать – вынашивала бы каждого ребенка, которого зачала, как бы это ни было разрушительно или губительно для нее, потому что ее любви хватило бы для всех и каждого.
Женщины, решившие сохранить беременность, поставившую их жизнь под угрозу («Врачи сказали мне, что еще одна беременность меня убьет, – но вот малыш Уильям!»), преподносятся в журнальных статьях как достойные восхищения. Вот оно, ходячее олицетворение любви и семейных уз, благодаря которым и жив мир в своем неисчерпаемом многообразии.
Как будто сама суть женщины – способность к бесконечной самоотверженной любви!
Знаете, я этой гипотезы не разделяю! А разделяю скорее одну древнюю, в сущности элементарнейшую и с богословской точки зрения антихристианскую идею. Один из главных вопросов, связанных с абортами, – когда начинается «жизнь» плода. Подразумевается, что если сделать аборт до того, как начнется «жизнь», то это будет «правильный» вид аборта. Однако и естественные науки, и философия до сих пор бьются над определением того, что есть начало «жизни», так не лучше ли начать дискуссию совсем с другого конца? Если беременная женщина имеет власть над жизнью, почему она не должна иметь власть и над не-жизнью? Неевропейские культуры знают эту концепцию. Индуистская богиня Кали является и матерью Вселенной, и пожирательницей всего сущего. Она жизнь и смерть. В религии древних шумеров Инанна, богиня секса и плодородия, имеет и другую ипостась – Эрешкигаль, властительницы подземного мира. Ведь это элементарное рассуждение: если женщинам, в соответствии с их биологическими функциями, предписано принимать, предоставлять убежище, выращивать и защищать жизнь, то почему они должны быть лишены и полномочия отнимать жизнь?
Я не защищаю тех, кто разбивает детям головы, и не поощряю поздние аборты. Но меня бесит идея, будто женщина, сделав аборт, становится неженственной и лишается материнских чувств. Идея, что подлинная сущность женственности и материнства – это поддерживать жизнь любой ценой, в любой ситуации, кажется мне абсурдной.
Моя убежденность в том, что социальная, эмоциональная и практическая необходимость аборта не требует доказательств, только укрепилась после того, как у меня появилось двое детей. Только если вы прошли через девять месяцев беременности и роды, чтобы ребенок появился на свет, кормили его, заботились о нем, сидели с ним до трех часов ночи, поднимались с ним в шесть часов утра, падали в обморок от любви к нему и рыдали яростными слезами, потому что он вас довел, вы действительно понимаете, насколько важно для ребенка быть желанным. И почему материнство – это игра, требующая максимальной самоотдачи, всей вашей энергии, готовности и радости.
И самое главное: ребенка должна желать, любить и обихаживать достаточно здравомыслящая, уверенно стоящая на ногах мать. Я могу честно признаться, что решение делать аборт стало одним из наименее трудных в моей жизни. И не кокетничаю, утверждая, что больше времени выбирала столешницу для кухни, чем решала, готова ли я провести остаток своих дней под грузом ответственности еще за одного человека. Я знала, что если сделаю это снова – подчиню свою жизнь другому существу, – это, вероятнее всего, станет приговором моим способностям, вообще той личности, которой я себя мыслю и которой хочу быть, поставит крест на всем, к чему я стремлюсь. Подумать только, у меня могло не быть – в более раннюю эпоху или в другой стране – права выбора в этом вопросе! Это же варварство – и в эмоциональном, и в физическом плане.
Как Жермен Грир отмечает в «Настоящей женщине»: «Жизнь женщины, ставшей матерью, не желая этого, подобна жизни раба или домашнего животного».
Конечно, вполне возможно, что в конечном счете я прониклась бы благодарностью судьбе за появление третьего ребенка. Возможно, его рождение открыло бы во мне новые источники энергии, преданности и любви. Может даже, это было бы лучшее, что когда-либо случилось со мной. Но я не игрок. Я не потрачу один фунт на лотерею, не говоря уж о ставке на беременность. Цена слишком высока. И я не согласна, чтобы общество принуждало меня делать ставку на то, как сильно я могу любить по принуждению.
Я не могу понять аргументы против абортов, которые ставят во главу угла святость жизни. Человек как биологический вид достаточно убедительно продемонстрировал, что не верит в святость жизни. С философским спокойствием мы принимаем как данность войны, голод, эпидемии, боль и пожизненную мучительную нищету, а значит, что бы мы себе не говорили, мы едва приложили усилия к тому, чтобы действительноувидеть в человеческой жизни нечто священное.
Не понимаю я и того, почему на беременных женщин, пытающихся принять рациональное решение о собственном будущем и, как правило, будущем их семей, сильнее давят с требованием быть гуманнее, чем, скажем, на Владимира Путина, Всемирный банк или Католическую церковь.
Подлинную святость я усматриваю в ответственном подходе – кстати, и более полезном для мира в целом – в осознанном стремлении производить как можно меньше неуравновешенных людей, людей-разрушителей. Прерывание беременности на сроке 12 недель, независимо от причины, неизмеримо более нравственно, чем рождение нежеланного ребенка.
Эти нежеланные дети, становящиеся впоследствии озлобленными взрослыми, и есть причина огромного большинства человеческих несчастий. Это они превращают жилые кварталы в дикие джунгли, делают улицы опасными, вносят элемент насилия в отношения между людьми. Психоанализ предельно жестко возложил на родителей ответственность за психологические нарушения у детей, а значит, меньшее, что мы можем сделать, – это снять шляпы перед женщинами, достаточно умными, чтобы не приводить в мир проблемных людей.
Но, конечно, мы делаем все наоборот. За последние два года в палате общин было представлено три законопроекта, ограничивающих права женщин по прерыванию беременности. The Timesпишет о «беспрецедентном числе» врачей, отказывающихся заниматься абортами, поскольку встревожены их стремительным ростом.
Почему идея о запрещении абортов в принципе получила право на существование в нашем обществе? Да потому что ее общественное обсуждение и осмысление носит характер абстрактной дискуссии, будь то в идеологическом, религиозном или социально-политическом ключе. И крайне редко дискуссия эта ведется на основании личного опыта, несмотря на то что в одной только Англии в 2009 году количество женщин, прибегнувших к аборту, достигло рекордного числа – 189 100. Во всем мире совершается ежегодно около 42 млн абортов – 20 млн безопасных, с надлежащей медицинской помощью, и 22 млн небезопасных. Во всем мире женщины делают то, что делали всегда, на протяжении всей истории: выходят из кризисной ситуации, потенциально меняющей жизнь или угрожающей их жизни, и никогда не говорят об этом потом. Для того чтобы не огорчить кого-то из их близких – тех, кто не истекает кровью, кто не сделал только что аборт.
Женщины никогда не были склонны говорить о физиологических аспектах своей репродуктивной системы и до сих пор слишком скованы стыдом или сомнениями, что их правильно поймут, чтобы обсуждать прерывание беременности даже с друзьями или партнерами. И вот вам парадокс: почти у каждого человека есть кто-то из близких, кто делал аборт, но реальных шансов обсудить свои планы с более консервативными старшими родственницами или с мужчинами, получить поддержку и совет у женщины по-прежнему нет и не предвидится.
При существующем положении дел противники аборта могут дискутировать о нем как о чем-то умозрительном, неизвестно кем и неизвестно где совершаемом, а не как о реальном выборе реальной женщины – сделанном чаще всего спокойно, рационально, обдуманно и осуществленном поближе к дому.
Когда я написала в The Timesо своем решении сделать аборт, то была поражена откликом читателей – я получила более 400 онлайн-комментариев, 100 с лишним писем и сообщений по электронной почте. И вот какая просматривалась закономерность: противники абортов в большинстве своем не имели опыта ни беременности, ни аборта, а у сторонников этот опыт был.
Но больше всего меня поразило замечательное письмо известной феминистки, ведущей рубрики в журнале, в котором она призналась, что, хотя много раз писала об абортах, никогда не упоминала о собственном опыте: «Я всегда боялась последствий. Боялась, что никто меня не простит. Я думала, это признание каким-то образом сделает все мои доводы неубедительными!»
Я женщина, самостоятельно распоряжающаяся своим телом, и убеждена, что могу поспорить с любыми богами за право прерывать беременность. Первое зачатие – такое долгожданное – закончилось выкидышем за три дня до моей свадьбы. Добрая медсестра сняла праздничный маникюр, чтобы надеть пальцевый термометр, готовя меня к выскабливанию. Я плакала, входя в операционную, и плакала, когда ее покидала. В тот раз мое тело решило, что ребенок не должен родиться, и прервало беременность. Теперь такое же решение принял мой разум. Я не считаю одно решение более обоснованным, чем другое. И тело, и разум знают меня. Они оба одинаково способны решить, что является правильным.

Я хочу прервать беременность как можно скорее и иду прямо к доктору. Через пять минут неловкого разговора ему приходится напрямую указать мне, что мы находимся в католической больнице и я только что, в сущности, попросила у Папы разрешения на аборт.
По возвращении домой я сажусь за самый невеселый поиск в Google и нахожу врача в Эссексе. Есть два приемлемых варианта аборта. Мне могут дать полный наркоз, и я проснусь, когда все закончится, но потом придется провести ночь в больнице, или же я буду в сознании и смогу вернуться домой в тот же день. Я еще кормлю грудью мою младшую – так что выбор очевиден: остаться в сознании и сразу уйти домой.
Существует и третий вариант – «медикаментозный аборт», при котором вы принимаете две таблетки и ждете дома выкидыша. Но все, кто это испытал, в ответ на мои расспросы предупреждают: «Это здорово выбивает из колеи. Несколько дней ходишь по дому с кровотечением. И есть шанс, что это не сработает, и тогда придется в любом случае идти на выскабливание. Просто поезжай и сделай это в больнице».
Клиника, которую мы выбрали, находится в Эссексе. Район славится вечеринками с групповым сексом и отличными борделями с грудастыми мадам. Словом, этот отстойник для приверженцев грубых физиологических радостей – подходящее место для клиники, где делают аборты. В самой клинике царит атмосфера викторианских гостиниц, где персонал смотрит на «клиентов» как на сущий сброд и неодобрительно наблюдает за ними, с высокомерным спокойствием поджимая губы.
В холле сидят четыре пары и две одинокие женщины. Молодая женщина из Ирландии приехала сегодня утром и – я улавливаю ее шепот – рассчитывает вернуться на пароме этим же вечером. Женщине постарше на вид под пятьдесят, а то и пятьдесят с лишним. Она беззвучно плачет. По ней видно, что они ничего не сказала ни одной живой душе и никогда не скажет.
Пары тоже молчат – все возможные разговоры состоялись до прибытия сюда. У моего мужа красные глаза, но держится он так же твердо, как после обоих моих родов и выкидыша. Его позиция окончательно сформировалась много лет назад:
– Дико несправедливо, что для того, чтобы мыпроизвели на свет ребенка, тыдолжна проходить через все это… дерьмо.
Когда я позвонила ему после ультразвукового исследования, между нами произошел предельно неромантичный разговор. Мы даже ничего не обсуждали. Он спросил: «Что ты хочешь делать?» Я сказала: «Нет». И он ответил: «Хорошо».
Каждый из нас знал, что чувствует другой. Господи, да неделю назад мы лежали в постели, проведя день с друзьями, недавно ставшими родителями, и делились впечатлениями: «У нее отсутствующий взгляд, а он выглядит полумертвым! Ты забыл, сколько им нужно внимания, правда? Как ты просто… тормозишь».
Медсестра называет мое имя, и я отпускаю его руку, чтобы отправиться туда. Стремительно нарастает паника – я знаю, точно знаю, что делаю ужасную ошибку, что я должна оставить этого ребенка, несмотря ни на что!
Но я знаю и что такое паника, знаю, что она лжет. «В такой момент непременно наваливаются все сомнения до единого, – твержу я себе. – Это не последняя минута Откровения. Это просто страх. Скажи ему “стоп!”».

Не помню, как я представляла себе аборт. Когда делали чистку после выкидыша, мне – плачущей – дали наркоз, и когда я проснулась – плачущая – все было уже кончено.
– Где ребенок? – без конца повторяла я, еще не в себе, пока меня везли в палату и деликатно просили заткнуться. Единственное, что я узнала об этой процедуре, – ее последствия: реальная боль и осознание того, что гормоны беременности оставляют меня час за часом. Эстрогенная легкость уходила, и я снова начинала чувствовать свою тяжесть – чувствовать, какая я на самом деле тяжелая, – нечто подобное ощущаешь, если, зачитавшись, продолжаешь лежать в ванне, пока вытекает вода.
На этот раз я не сплю. Вся процедура оказывается неприятным сюрпризом. Мне кажется, раньше я задумывалась только об одном аспекте, чисто «медицинском», и все, что представляла себе, – врачи, просто делающие свою работу, бесстрастно и быстро; сама процедура тоже точная и быстрая. Теперь я лежу на кровати – последняя из очереди, – смотрю на врачей и вижу людей, которые провели слишком много времени, делая неприятные вещи, исправляя ошибки других.
Вы хотели стать врачами, чтобы помогать людям и чувствовать удовлетворение в конце рабочего дня, думаю я, наблюдая за ними, пока медсестра держит меня за руку. Но я сомневаюсь, что к концу дня вы испытываете это чувство. Вы выглядите так, как будто люди постоянно вас разочаровывают.
Аборт сам по себе тоже отличается от моих ожиданий, он оказывается и болезненным, и довольно грубым. Шейку матки расширяют вручную с помощью чего-то вроде храпового колеса. Потом вставляется зеркало, и начинается аборт – в сущности просто дробление материала ложкой. Это вспышки мучительной боли. Как будто желток яйца протыкают зубочисткой, думаю я.
Это очень болезненно – как пятичасовые роды. Обезболивание оказалось абсолютно бесполезным, но жаловаться на боль, учитывая то, что я делаю, кажется неуместным. Но если вы сами считаете, что не должны испытывать боль во время аборта, персонал вроде бы так не считает.
– Вы молодец, – говорит медсестра, очень крепко держа меня за руку. Она добра, но в то же время, как и все остальные, уже мысленно надела пальто и торопится к выходу. Она предвкушает выходные. Она уже далеко.
Затем врач берет вакуумную кюретку, чтобы высосать содержимое моей утробы. Чтобы понять, что при этом ощущаешь, представьте, что это проделали с вами с помощью пылесоса. Много месяцев после этого я неоднократно возражала против покупки автопылесоса Black & Decker.
Весь процесс занимает, может быть, минут семь. Это быстро, но вы с несоразмерным нетерпением – и тоской – ждете, когда из вас вытащат все инструменты и все руки и позволят вам тихо прийти в себя и залечить раны. Вам хочется, чтобы все от вас отвалили. Все.
Врач выключает пылесос. Затем включает снова и проходится еще разок напоследок, как делаете вы, когда, пропылесосив гостиную, решаете заодно освежить диванные подушки.
Наконец он заканчивает, и я испускаю невольный возглас: «Ах!», – когда его рука выходит из меня.
– Видите! – с уверенной улыбкой говорит он. – Совсем неплохо! Дело сделано!
Потом смотрит вниз на блюдо, на котором лежит все, что было внутри меня. Заинтересовавшись чем-то, подзывает коллегу, который моет руки.
– Взгляни-ка! – он указывает на поднос.
– Ха-ха-ха, необычно, – отвечает другой.
Они оба смеются, пока блюдо не уносят. Снимают перчатки, и начинается уборка. День закончен.
Я не хочу спрашивать, что именно они видели. Может, сумели определить, что он гей, даже на таком раннем сроке.
Лучший вариант – что он был с такими патологиями и беременность окончилась бы выкидышем в любом случае.
Худший – возможно, нечто там на подносе изо всех сил борется за жизнь. Возможно, удача покидает его навсегда, пока я лежу здесь, чувствуя себя бледной, как бумага, снаружи и красно-черной внутри, как испорченное мясо. Это худшее из всего. Самое плохое. Как жаль, что врачи не заткнулись.
Потом вас увозят в соседнюю палату – «послеоперационную», и вы лежите в кресле с откидывающейся спинкой, завернутая в махровый халат. Вам предлагаются журнал и прохладительные напитки. В углу стоит пальма в горшке.
Девушка из Ирландии уходит через пять минут – она должна успеть на автобус, чтобы не опоздать на паром. Она идет с трудом. Совершенно очевидно, что она не должна была приезжать в другую страну, чтобы вернуть себе свою жизнь. Мне интересно, видели ли когда-нибудь ирландские судьи, как такая вот бледная женщина отсчитывает деньги возле регистрационной стойки в чужой стране, где она не знает ни души, а затем истекает кровью всю дорогу от Эссекса до Холихеда. Интересно, одобряет ли ее отец закон, запрещающий аборты, – ему ведь в голову не может прийти, что это имеет к ней какое-то отношение. Возненавидел бы он этот закон, если бы узнал, что это из-за него она оказалась здесь?
Женщина постарше, беззвучно плакавшая в холе, все еще плачет. Все мы словно бы пришли к молчаливому соглашению делать вид, что нас здесь нет, и никто не смотрит ей в глаза. Когда мы долистали журналы, прошел 40-минутный «восстановительный период», и медсестра говорит:
– Вы можете идти.
И мы уезжаем. Мой муж неаккуратно ведет машину, потому что очень-очень крепко держит меня за руку. Я говорю: «Наверное, нужно поставить спираль», – и он отвечает: «Да» – и сжимает мою руку еще крепче. Конец дня.

Учитывая произошедшее, диким кажется утверждение, что это счастливый конец. Но это так. Все статьи об абортах, которые я читала, непременно завершались печальной сентенцией о том, какой след оставила эта процедура в душе женщины. Даже если статья писалась с симпатией к женщине, автор считал необходимым отметить, с какой печалью она встречает каждую годовщину аборта и как у нее внезапно хлынули слезы в тот день, когда ребенок должен был родиться.
Предполагается, что, хотя женщина способна разумно рассудить, что не может оставить этого ребенка, какая-то ее часть все равно в это не верит и безмолвно отмечает события, связанные с ребенком, который должен был у нее появиться. Вроде как женские тела не отказываются от своих детей так легко и покорно. Сердце помнит их всегда.
Я тоже думала, что так будет. Но ничего этого не было. На самом деле все совершенно наоборот. Я до сих пор жду, когда на меня обрушатся неизбежные горе и чувство вины – грудь вперед, стою наготове, – и ничего. Я не плачу при виде детской одежды. Не чувствую ревности или тихой печали, когда подруги сообщают, что беременны. Мне незачем напоминать себе, что иногда приходится совершать «неправильные» поступки ради «правильных» целей.
Все наоборот. Каждый раз, спокойно проспав ночь, я радуюсь сделанному выбору. Когда младшая вырастает из памперсов, в затылок ей не дышит третий, которого тоже пришлось бы приучать к горшку. Когда к нам приезжают друзья со своими новорожденными детьми, я бесконечно благодарю судьбу, что у меня была возможность всего этого избежать.
После нескольких бокалов я обсуждаю это с подругами, и они соглашаются.
– Проходя мимо детских игровых площадок, я всегда думаю, что если бы сохранила беременность, то до сих пор сидела бы вон на той скамейке, толстая, страдающая от депрессии, измотанная, ожидая возможности начать жизнь сначала, – говорит Лиззи.
Рейчел, как всегда, лаконична:
– Это одна из лучших четырех вещей, которые я когда-либо сделала – после брака с моим мужем, рождения сына и получения займа для переоборудования чердака под фиксированный процент.
Думаю, все эти статьи пытались убедить меня, что мое тело – или подсознание – было бы сердитона меня за отказ от ребенка. Причем эта неосознанная реакция была бы выше, что ли, – более «естественной», более нравственной – в сравнении с рациональным выбором моего сознания. Ведь женщины созданы, чтобы рожать детей, и та, которая не внесла свой вклад в деторождение, должна страдать и каяться.
Но все, что я видела в действительности – и вижу сейчас, спустя годы, – это истории миллионов женщин, пытающихся исправить ошибку, которая могла бы погубить их, а потом просто продолжающих жить. Тихо, благодарно – и в молчании. То, что я вижу, убеждает меня, что это решение только во благо.

0

14

Глава 16
Вмешательство в естественный ход вещей

Сейчас я, 35-летняя, считаю десятилетия так же небрежно, как ребенком считала недели. Я стала решительней и эмоционально мягче, но порой кажется, это достигнуто за счет моей кожи, постепенно приобретающей ломкость вафли. «Может быть, коллаген просачивается из кожи в сердце», – думаю я, проводя пальцем по руке и зачарованно наблюдая, как кожа собирается «в елочку». Я втираю в складки крем из масла какао, и они исчезают. Проходит несколько часов, и я вижу их снова.
Моя кожа понемногу становится… зависимой.
Не только кожа меняется не лучшим образом. Похмелье теперь омрачается депрессией. Неловкий поворот на лестнице причиняет боль колену. Мне нужны лифчики на косточках – косточки как телохранители, и эта охрана требуется мне все время. Я вовсе не вымотана, даже не устала, но уже не испытываю прежнего чувства, что могла бы спонтанно станцевать твист в любой момент.
Меня чуть больше, чем раньше, тянет прилечь.
Вторгаются в жизнь первые весомые напоминания о смерти. Родители знакомых начинают болеть. Родители друзей начинают умирать. Начинаются похороны и поминки, на которых я говорю друзьям слова утешения, в то же время тайно утешая себя, что между мной и смертью стоит еще одно поколение. Самоубийство, инсульт, рак – пока что все это удел старших. Моего поколения эти бедствия пока не коснулись.
Но как бы получая инструкцию на будущее, я наблюдаю за старшими, скорбящими у могил, в церкви, в крематории, до странности похожем на общественную сауну. Скоро я буду непосредственно участвовать в ужасных сценах прощаний.
Скоро я, посмотрев на свои руки, пойму, что они похожи на руки моей бабушки и что кольцо, которое блестело все эти годы – без каких-то стараний с моей стороны, – стало антиквариатом. Я перестала быть по-настоящему молодой. Теперь будет остановка лет на десять, а дальше я начну стареть.

Зима, Лондон, еще одни поминки. Умер удивительный человек, и я пришла засвидетельствовать свое почтение. Он был успешным, его любили, и церковь до отказа полна его сверстниками. Я никогда прежде не была в компании такого множества людей старшего поколения, таких влиятельных.
Получив приглашение на поминальную службу, я была польщена оказанной честью. Но и очень нервничала. Алан принадлежал к выдающемуся социальному кругу – самому воплощению Лондона 1960-х, всего передового и умного, что на протяжении многих лет формировало и правящие круги XXI века. Бывшие и нынешние руководители BBC, бывшие министры внутренних дел Великобритании, редакторы газет. Около полудюжины лордов и леди. Дэвид Фрост. Я никогда не бывала в обществе такого количества исключительных, могущественных женщин.
Вокруг церкви толпились папарацци, непрерывно снимая прибывающих. Толклись охотники за автографами – не понимающие, насколько нелепо просить погруженного в скорбь сильного мира сего подписать книгу «С наилучшими пожеланиями!» и добавить поцелуи.
Внутри было неожиданно тихо, пришедшие тесно расположились на скамейках и верхнем ярусе галереи. Пальто от Prada, Armani, Dior. Телячья кожа сумок и обуви, кремы для рук с запахом розовых лепестков. Вся церковь пахнет богатством. Вот оно, воплощение респектабельного, неуязвимого, вечного английского истеблишмента. К этому я была готова.
То, к чему я не была готова, – это лица. Женские лица. Мужские были точно такими, как вы их себе представляете. Мужчины, будь то знаменитые или неизвестные, выглядели – да просто мужчинами. Людьми 40, 50, 60 лет. Обеспеченными, ухоженными, уверенными в завтрашнем дне. Мужчинами, которые проводят отпуска в теплых краях и любят джин.
Но женщины! Да они же все одинаковые! За исключением нескольких молодых, от двадцати до тридцати с небольшим – эти выглядят нормально. Но как только возраст подбирается к 35, 36, 37 годам, появляются первые элементы стандартизации. Рты, уголки которых «забыли» чуть-чуть опуститься, как это обычно случается, – губы, выпяченные вопреки здравому смыслу, сердитые ухмылки. Туго натянутые блестящие лбы. Какая-то неуловимая – но несомненная – неправильность со щеками и у челюсти. Постоянно распахнутые глаза – будто их обладательницы посетили клинику на Харли-стрит и только что получили счет на все услуги.
Создается впечатление, что горничная из Восточной Европы выстирала и выгладила их платья, пальто и лица, все на одном дыхании. И что когда эти женщины в 11 вечера ложатся спать, их лица проветриваются в прачечной на вешалках розового дерева, опрысканные кондиционером для белья с запахом вербены.
Я оглядываюсь вокруг и вспоминаю сцену из фильма «Племянник чародея», когда Полли и Дигори находят банкетный зал, где десятки королей и королев, все в коронах, сидят за длинным столом, скованные колдовством.
Дети идут вдоль стола и замечают, как постепенно меняются лица сидящих властителей – от «добрых, веселых, дружелюбных» на одном конце стола к встревоженным, беспокойным, неустойчивым, со следами времени и страстей в средней части и так до противоположности – «самым агрессивным», прекрасным, но жестоким.
Именно так выглядят женщины в церкви Сент-Брайд на Флит-стрит. За исключением того, что они не кажутся жестокими, холодными или расчетливыми.
Вы путешествуете взглядом через десятилетия – от безмятежных двадцатилетних девочек к гранд-дамам в возрасте 40, 50 и 60 лет – и подмечаете, ко всему прочему, что лица присутствующих женщин с годами становятся все более испуганными. Они, такие привилегированные и благополучные! В то же время переносящие такие болезненные, дорогостоящие процедуры… Да церковь полна страха! Это особый женский страх. Источник адреналина, который гнал их в кабинет пластического хирурга, к послеоперационной палате и забинтованным лицам.
Я не знаю, чего именно они боялись – уходящих мужей, молодых женщин, всегда готовых их заменить, безжалостных фотокамер или просто усталого разочарования перед зеркалом в ванной утром, – но все они выглядели встревоженными. Они потратили много тысяч фунтов, чтобы выглядеть в прямом и переносном смысле окаменевшими.
В общем, в тот день я наконец поняла всем своим существом, что делать операцию – сумасшествие и ужасная ошибка. Мало того что у всех этих женщин буквально на лбу написано, что они сотворили нечто безумное и очевидно продиктованное страхом, – казалось, их мужья, партнеры, братья, сыновья и друзья-мужчины, как ни странно, их героизма в упор не видят. Ониничего такого с собой не делали. Они при этом присутствовали, они с этим жили, но жили, очевидно, в совершенно другом мире. Что-то беспокоит – глубоко беспокоит – этих женщин, то, от чего их мужчины отмахиваются, как от докучливых насекомых. Как я уже говорила, выявить сексизм очень просто – достаточно задать вопрос: «Вежливо это или нет?» Тем же способом можно определить, не оказывается ли на женщин в настоящее время некое женоненавистническое социальное давление. Нужно просто спросить себя: «А делают ли это мужчины?»
Если не делают, то, скорее всего, перед вами именно то, что мы, радикальные феминистки, называем «полнейшая гребаная фигня».
У нас есть реальная проблема – мы все умираем. Каждый из нас. Каждый день клетки ослабевают, волокна растягиваются и сердце приближается к последнему удару. А мы при этом тратим дни как миллионеры: неделю здесь, месяц там, прожигаем по случаю, пока от всего нашего богатства не останется два медяка на глазах.
Лично мне нравится то, что мы умрем. Именно поэтому нет ничего более волнующего, чем просыпаться каждое утро и сознавать: « Вау! Вот она, жизнь! Я живу!»Это здорово помогает сосредоточиться на важном. Это заставляет страстно любить, интенсивно работать, дает понимание, что в силу устройства мироздания у вас действительно нет времени сидеть в трениках перед телевизором и смотреть «Магазин на диване».
Смерть – не освобождение, а стимул. Чем больше внимания вы уделяете своей смерти, тем правильнее проживаете жизнь. Моя традиционная заключительная тирада – после слезных жалоб, что закрыли потрясающую забегаловку на Толлингтон-роуд, где подавали маринованные яйца, – как раз о том, что люди все еще верят в загробную жизнь. Я искренне убеждена, что это самая большая философская проблема человечества. Даже явно нерелигиозные люди верят, что встретятся с бабушкой и собакой, когда наконец сыграют в ящик. Все думают, что получат вторую жизнь.
Но вера в загробную жизнь полностью отрицает ваше настоящее существование. Это как коварное и дестабилизирующее психическое заболевание. По поводу каждого дня – каждого действия, каждого слова – вы думаете, что на самом делене имеет значения, если вы что-то испортите в этот раз, потому что сможете все переиграть в раю. Вы помиритесь с родителями, и станете лучше, и сбросите эти лишние килограммы на небесах. И научитесь говорить по-французски. В конце концов у вас будет время! Целая вечность! И у вас будут крылья, и всегда будет солнечно! Тогда, конечно, совершенно не важно, что вы делаете сейчас. Тогда вся эта жизнь – лишь унылый зал ожидания, где вы просто побудете 20 минут, совсем без крыльев, вынужденныеползать, как черви.
Вас удивляет, почему люди так апатично, так спокойно взирают на любое мировое бедствие, которого можно было бы избежать, – на голод, войны, болезни, превращение морей в желтую мочу, полную консервных банок и презервативов? Вот из-за этого, из-за веры в рай. Эта вера – самый эффективный способ убить время, изобретенный человечеством, за исключением пазлов.
Только когда большинство людей на этой планете поверят – безоговорочно! – что умирают минута за минутой, мы начнем вести себя как разумные, рациональные и сострадающие существа. Как бы ни был действенен призыв «быть хорошим», ужас осознания неудержимого скатывания в бесконечное небытие гораздо эффективнее. Я от всей души желаю всем нам проникнуться страхом. Страх – это мое Второе пришествие. Когда все в мире признают, что умрут, мы действительноначнем шевелиться.

Итак! Да, мы все умираем. Мы все разрушаемся и падаем в пустоту, одна клетка за другой. Мы растворяемся, как кубики сахара в чае. Но только женщинам приходится притворяться, что этого не происходит. Мужчины за пятьдесят преспокойно выставляют напоказ свои животы, нависающие над ремнем, и лица, похожие на драный матрас бродяги. У них вырастают волосы в носу и появляются глубокие щели морщин, они не могут встать или сесть, не запыхтев. Мужчины заметно стареют год за годом – но женщинам предписывается остановить падение в бездну на отметке 37, 38 лет и следующие 30–40 лет существовать, видимо, в неких волшебных пузырях, где у них сохраняются блестящие локоны без единого седого волоска, на лицах ни морщинки, пухлые губы и титьки торчат в верхней трети грудной клетки. Извините, что снова ссылаюсь на этот пример – мы, радикальные феминистки, часто повторяемся, – но Мойру Стюарт и Анну Форд уволили, когда им исполнилось 55 лет, в то время как 73-летний Джонатан Димблби по-прежнему сидит перед камерами, постепенно превращаясь в живую мумию. Как сказала Мариэлла Фрострап, «Би-би-си ищет дикторов старшего возраста, как ищут святой Грааль. А всего-то и нужно, что посмотреть список людей, которых они уже уволили».
Почему мужикам все можно? Почему мы не можем, как мальчики, ослабить пояса, снять каблуки и весело сгнить?
В глубине души я придерживаюсь конспирологической теории отрицания возраста: как я уже говорила, принято считать, что после 35 лет женщины начинают «сдавать». Это время снижения способности к деторождению, обращения к ботоксу и заполнителям морщин. В этом возрасте женщины запускают руку в сбережения и начинают тратить то, что отложено на старость, чтобы удалить признаки старения и снова прикинуться тридцатилетними.
В рамках своей подсознательной теории заговора я обращаю ваше внимание на то, что именно в возрасте примерно 35 лет женщины массовоначинают чувствовать себя уверенно.
Окончательно остался позади – будем откровенны – ужас ваших 20 лет. (Вы занимались сексом со Стивом. Стив! Козел Стив! У вас была такая скучная работа, что вы прятались в шкафу и жевали бумагу!) Теперь вам тридцать с чем-то, и жизнь наконец-то заиграла яркими красками.
Вы успешны в работе. У вас есть по крайней мере четыре хороших платья. Вы были в Париже, экспериментировали с анальным сексом, умеете настроить бойлер и можете ввернуть цитату из «Бесплодной земли», делая коктейль «Виски Мак».

Так не странно ли, что появление естественных признаков возраста, в том числе на вашем лице и теле (морщинки, потеря упругости кожи, седые волосы), превращает вас в мишень для агрессивного превосходства и нетерпимости тупиц? Что на вас давят, принуждая… полностью избавиться от этих признаков! Создается впечатление, что вы сохранили порядком подростковой доверчивости и некомпетентности, а попросту говоря, совершеннобеззащитны, если кто-то немного умнее и старше берется трахать вам мозг.
Я не хочу этого! Я хочу лицо со всеми морщинами и следами усталости и рот с пожелтевшими зубами, который без лишних слов приказывает алчным манипуляторам отвалить. Я хочу лицо, с которым уместно будет, растягивая слова, процедить: «Я видел больше сопливых младенцев / нечестных линейных менеджеров / крутых горных перевалов / сложных танцевальных па / реального бабла, чем ты за всю свою жизнь, солнышко. Так что убирайся из моего кресла и принеси мне сэндвич с сыром».
Морщины и седина словно говорят: «Не вздумай со мной шутить». Это эквивалент естественной предупреждающей окраски вроде желтых и черных полос на теле осы или маркировки на заду у паука «черная вдова». Морщины – это ваше оружие против идиотов. Морщины – ваш предупреждающий знак « Держись подальше от мудрой, нетерпимой женщины».
Я лично намерена, когда стану «старой» (в 59 лет; я думаю, 59 лет – это старость), «взорвать» город седыми волосами метровой длины, прокричать, что чувствую, как умирают мои клетки, и заказать двойную порцию выпивки, чтобы легче было забыть об этом. Я не собираюсь тратить 50 000 фунтов на краску для волос, накачивание титек и пластику лица, чтобы прикидываться наивной пасторальной девственницей, мечтающей о первой победе на ярмарке невест.
Потому что к такой вот внешности прилагается негласное признание. Прислушайтесь, что фактически говорят нам женщины, решившиеся на операции: «От меня отвернулись друзья, мои мужчины ненадежны и слабонервны, работа всей моей жизни ничего не стоит, мне 59 лет, и я осталась у разбитого корыта. Я до сих пор так же беззащитна, как в тот день, когда родилась. Плюс ко всему я потратила на собственную задницу все деньги, отложенные на роскошную старость. По всем разумным меркам я потерпела крах в жизни».

Но как насчет эстетики? Проще пареной репы заклеймить позором женщин, которые потратили 30 000 фунтов на плохие процедуры и теперь похожи на астронавтов, испытывающих перегрузки в аэродинамической трубе. Но несколько женщин-знаменитостей, которых мы не можем назвать, потому что они подадут в суд ( но мы все знаем, как их зовут), подверглись очень дорогим, искусным операциям. Они просто выглядят как бы… молодыми, свежими и сияющими. Фантастически! Фантастика за много тысяч долларов. Разве такие эффективные методы непозволительны? Вы же не пытаетесь выглядеть на 27 лет. Только лишь на фантастические 52 года. Взывание к морали в борьбе против пластической хирургии туманно, как полотно сюрреалиста. Мы ведь много лет назад фактически прекратили дискуссии о нравственности продажи оружия. Из оружия убивают людей, подчас весьма жестоко! Пластическая хирургия занимается отнюдь не убийствами, а занудными женщинами, желающими нос, как у Риз Уизерспун, – согласитесь, это проблема далеко не такого масштаба, как оторванные минами ноги сомалийских сирот.
Беда в том, что эти манипуляции не такие уж и искусные. Мы все же их замечаем. И обсуждаем «удачные» операции точно так же, как и «неудачные». Мы четко видим, что время внезапно сворачивает в сторону, приблизившись к этим женщинам, и не оставляет на их лицах свои опознавательные знаки. Мы четко видим 30-летнее декольте над 50-летним сердцем. Даже если результат выглядит естественным, мы знаем – знаем совершенно точно, потому что видим и дату на календаре, и собственные лица в зеркале, – что так не бывает! Что это попытка отрицать факт, что мы умираем. Настораживающее фундаментальное изменение восприятия. Причем только женщинам – только женщинам! – приходится входить в этот сговор. Ничто «искусно сделанное» не может выглядеть намного лучше, чем натуральное, но несовершенное.
Печально, но факт. И вот еще что: я не меньше любого другого люблю хитрые уловки, фантазию и бегство от действительности – я обожаю переодевания и макияж, перевоплощения и парики. Это здорово – выдумывать и переделывать себя с ног до головы столько раз, сколько захочется. Хоть каждый день. Последний аргумент в этом споре: женщина имеет право выглядеть так, как ей, черт возьми, пожелается. Патриархат, отвали от моего лица и титек! В идеальном мире никто не стал бы критиковать женщин за их внешний вид – хоть самый ужасный. Даже если бы у нее «под волосами был зажим, который держит подтянутую кожу на лице». Лицо женщины – ее крепость.
Но при обязательном условии: изменение женщинами собственной внешности должно быть веселым, радостным, творческим занятием. Трансвестит ростом под два метра – болтающийся по центру Бирмингема в четыре часа утра в тесных-претесных туфлях и с сантиметровым слоем помады – выдержал много боли, потратил много денег и полностью отрицает реальность (тот факт, что у него есть половой член). Но им движет не страх! Напротив, в этом присутствует неизмеримая храбрость.
А женщины, живущие в страхе перед старением и прибегающие к болезненным и дорогим трюкам, чтобы скрыть его от мира, не говорят ничего хорошо о нас как о личностях.
И создается такое впечатление, что мы вынужденыэто делать под давлением взрослых дядек. Из-за этого мы выглядим проигравшими. Из-за этого мы выглядим малодушными. Но мы совершенно не такие!

Эпилог

Итак, теперь-то я знаю, как быть женщиной? Так и подмывает выпалить самоуничижительное «Нет! Я до сих пор не имею об этом ни малейшего понятия!».
Я все та же неуклюжая наивная дурочка, какой была в 13 лет. Я до сих пор шимпанзе в платье при ноутбуке, спотыкающаяся, несущая чушь и чувствующая себя незащищенным ребенком. Я фигляр! Болван! Идиотка!
Потому что остается масса ситуаций, в которых я все еще не знаю, как быть женщиной. Мне пока не приходилось иметь дело с подростками, с менопаузой, с потерей работы или пережить смерть близких. Я так и не научилась гладить, водить автомобиль и – будем откровенны – безошибочно определять, где «лево» и где «право». Я отвратительный штурман – на моей совести множество экстремальных разворотов с визгом тормозов и страшной руганью. Есть еще миллион вещей, которым я должна научиться. Миллиард. Триллион. Потенциально я могла быбыть настолько лучше, что можно сказать, я еще и не родилась. Я до сих пор яйцо.
Но, с другой стороны, меня настораживает извечная женская привычка выставлять на всеобщее обозрение свои недостатки. Не просто жизнерадостно отшучиваться в ответ на комплимент: «Похудела? Нет. Просто комната необычно большая, дорогуша!», «Как мне удалось так хорошо воспитать детей? О, я прикрепила к ним незаметные электроды и нажимаю в кармане кнопку “плохой ребенок” каждый раз, когда они плохо себя ведут». В таких шутках нет ничего плохого.
Нет, я говорю о типичном для женщин стиле поведения: мы словно думаем, что проявляем слабость, если не тащим груз нервозности. Что мы кажемся грубыми, самодовольными и неженственными, если счастливы тем, что имеем.
Из-за этого женщины видят в самих себе не жизнерадостное существо, которое делает все что может, а ходячий список бесконечных проблем (толстая, волосатая, немодная, прыщавая, вонючая, усталая), которые необходимо решить. Причем решить ценой больших затрат времени и денег – действительнобольших. Вы знаете, сколько стоит лазерное удаление волос? Возможно, когда-нибудь, лет через двадцать, мы сможем наконец положить ноги на стол и сказать: «Ну что ж, на сегодня – минут на девять – я почтиосвободилась от всего этого дерьма!» И разумеется, тут же снова погрязнуть в этой удручающей, безжалостной, неблагодарной маете – и завтра, и послезавтра, далее везде.
В общем, если меня спросят: «Знаете ли вы теперь, как быть женщиной?» – я отвечу: «Честно говоря, вроде бы знаю».
Дело в том, что, если выжать общий смысл из всех историй, рассказанных в этой книге, получится одно простое откровение: да забейте вы на все это! Не берите в голову предполагаемые «проблемы» женщины. Откажитесь видеть в них проблемы. Когда я открыла эту великую феминистскую истину, вот вам моя реакция: я просто пожала плечами.
Как выяснилось, почти все мои представления о будущем в 13 лет оказались иллюзиями. Пытаясь вообразить свое взрослое состояние, смутно видела нечто худощавое, ухоженное и довольное. Эдакую принцессу, наколдованную с помощью кредитной карты. Я представления не имела, что такое саморазвитие, что значит следовать собственным интересам, учиться у жизни. Самое главное, я не осознавала, как важно понять, чем же я хороша, чтобы именно этим и зарабатывать на жизнь. Я предполагала, что какие-то взрослые должны прийти и рассказать мне обо всем этом и объяснить, что когда делать, так что мне задумываться не о чем. И я не задумывалась о том, что собираюсь делать.
О чем я действительнобеспокоилась, так это о том, какой я должна бытьи как этого добиться. Я думала, что должна сосредоточить все усилия на том, чтобы быть сказочной, а не делать сказочные вещи. Я всерьез полагала целью своей жизни узнать «какая я в любви» из анкеты в Cosmopolitan, создать свой базовый гардероб, научиться переходить от дневного стиля к вечернему с помощью каблуков и помады, найти «свои» духи, запланировать зачатие и стать гипнотически сексуальной, не приобретя репутацию конченой шлюхи. А попутно каким-то образом избавиться от характерных черт, подрывающих весь образ «девушки с обложки». Их ведь была целая куча: слишком быстрая речь, привычка увлеченно спорить, потливость, гневливость, сочувствие левым движениям, мечты стать приглашенной звездой в «Маппет-шоу» и чтобы по сценарию Гонзо в меня влюбился. И плевать, что «Маппет-шоу» уже семь лет как сняли с эфира!
Надо только доказать, что я худая, красивая, стильно одетая, уравновешенная и любезная, и все остальное устроится само собой. Что реальная цель моей жизни – не карьера, но я сама. Я работала над тем, чтобы заставить мир обожать, а потом вознаградить меня.
Представление о том, что женщиной нужно просто «быть», в то время как мужчины «идут и делают», – уродливый результат многолетней дискриминации. И вот мужчины идут и делают (ведут войны, открывают новые страны, покоряют космос, ездят по миру с концертными программами), а женщины тем временем вдохновляют их на великие свершения, а затем обсуждают результаты за стаканом молочного коктейля.
Я и сама не знаю, согласна ли с утверждением, что способность «просто быть» является врожденной женской чертой, что так мы устроены. Возвращаясь к ранее высказанному аргументу, что множество представлений о том, что такое «женственность», на деле исходит из затянувшегося восприятия женщин как «проигравшего пола», предположу следующее. Если несколько тысяч лет вам ничего не разрешали делать, то вы, само собой, сосредоточитесь на самокритике, самоанализе и рефлексии, ведь, по сути, все, что вам дозволено делать, – это: а) выглядеть привлекательной и б) заглядывать внутрь себя.
Обсуждали бы героини романов Джейн Остин страница за страницей все тонкости взаимоотношений в своем социальном кругу, имей они чуть больше власти над собственными судьбами? Доводили бы себя женщины до полусмерти, беспокоясь по поводу того, как они выглядят и кому нравятся, если бы это не оставалось главным критерием их оценки в обществе? Стали бы мы уделять столько внимания нашим бедрам, если бы женщинам, а не мужчинам принадлежала львиная доля мирового богатства?
Сегодня я вспоминаю обо всех этих женских штуках, из-за которых тряслась от страха в 13 лет, и вижу, к чему все это сводится – к мечте стать принцессой. Я не думала, что должна упорно трудиться, чтобы стать женщиной, – устрашающе амбициозная, но как-никак достижимая цель. Нет, я надеялась так или иначе, по волшебству, неким сверхчеловеческим усилием, превратиться в принцессу. Тогда я бы влюбилась. Тогда я бы преуспела. Тогда мир признал бы меня. Когда я была ребенком, к этому подталкивало все: книги, диснеевские фильмы, жизнеописания самых известных женщин в мире. Принцесса Диана! Хотя в то время были и другие образцы для подражания… Вследствие этого безжалостного натиска одержимость миром принцесс, свойственная каждой девочке, мало-помалу вбивается ей в голову – с самыми разрушительными последствиями.
В последнее десятилетие наблюдалась постфеминистская реакция на засилье принцесс – рождение образа «альтернативной» принцессы. Отважные девицы в «Шреке» и новых диснеевских фильмах носят брюки, занимаются кунг-фу и спасают принца. Возможно, в качестве реакции на жизнь, а затем смерть Дианы самим принцессам пришлось измениться, чтобы соответствовать нашим ожиданиям. Ведь теперь все мы знаем, что настоящая принцесса – это не только жизнь во дворце, красота и благородство. Это еще и расстройства пищевого поведения, и одиночество, и – ба-бах! – секс с первым встречным, сражение с королевской семьей и, наконец, невероятное обаяние, которое дает вам власть над другими, вступившими в заговор с целью убить вас.
Интересно отметить, что после смерти Дианы большинство женщин потеряли интерес к всегдашней мечте стать настоящейпринцессой. Статус принцессы утратил свою ценность. Когда принц Чарльз достиг брачного возраста, он был предметом всемирного восхищения, рассматривался как одновременное воплощение Джеймса Бонда и прекрасного принца. И когда Диана вышла за него замуж, женщины по всему миру ахали по поводу платья, кольца, бриллиантов и сказочной жизни, которая ей предстояла после замужества.
Когда же принц Уильям объявил о своембраке с Кейт Миддлтон, женщины были едины в своих настроениях: «Бедная овечка! Господи, знает ли она, на что идет?» Постоянная слежка, сплетни и слухи, папарацци, делающие снимки бедер. Нет уж, увольте.
Теперь у женщин – по-прежнему больше ориентированных на «быть», чем «делать», – другой идеал: «жена или подруга спортсмена». Выйдите замуж за футболиста, и вы получите богатство принцессы, ее гламур и привилегии, плюс так же негласно подразумевается, что ваш влиятельный муж будет вам изменять, а ваше дело – закрывать на это глаза, зато он не потребует от вас быть скромной, честной и хорошо вести себя на банкетах. Жена или подруга спортсмена – это принцесса XXI столетия.
Но будь то жена или подруга спортсмена, зажигающая в клубе Mahiki в прикиде от D&G, или кто другой, сущность жизненного пути «женщин-принцесс» нисколько не изменилась. Влияние, которое они оказывают на способность женщин реалистично оценить и спланировать собственное будущее, коварно и разрушительно.
Что же такого неправильного в принцессе? По личному опыту: когда я раз и навсегда отказалась от мечты в один прекрасный день стать принцессой, это стало самым большим облегчением, самым значительным шагом к свободе в моей взрослой жизни. Признание того, что вы совершенно обычная женщина, которой придется усердно работать, чтобы чего-нибудь добиться, – как только вы преодолеете сокрушительное разочарование вашей оглушающей обыденности, – невероятно раскрепощает.
Я приходила к мысли, что не принадлежу к миру принцесс, шаг за шагом, и каждый давался с невероятной печалью и чувством потери. Вот эти шаги.

1. Я не умею петь. Признание этого факта повергло меня в печаль. Все принцессы поют! Все женщины должны уметь петь! Едва они заводят свои трели, как птицы замирают на деревьях. Я же издавала звуки, с которыми гигантские 16-колесные грузовики пытаются избежать столкновения с полицейским блокпостом. Би-би-бип! Визг тормозов!Боже мой, в этой мясорубке никто не уцелеет!
2. Я не сладкая штучка – ничего похожего на торт или мед. Не поддается счету количество непристойных книг, по прочтении которых я прониклась убеждением, что, когда мужчина целует вас внизу, он вроде как лижет леденец со вкусом клубники, обмакнутой в шербет. Впервые услышав от кого-то комплимент по поводу своей «прекрасной вагины», я истерически плакала в течение двух часов. Я же тяжелая, потная, мускулистая тетка, разве нет? У принцесс там должно быть нечто вроде тирамису, сладкий молочный рай, творожный пудинг. А не сытное крестьянское блюдо. Не свиное жаркое. Но реальные женщины – на самом деле потные самки животных – это плоть и шерсть. И конечно, они ничем не напоминают пирожное со сливочным кремом и клубникой, на которое похожи все настоящие принцессы.
3. Я не собираюсь быть предметом поклонения некоего могучего, богатого мужчины с мечом, который изменит мою жизнь, если я выйду за него замуж. Потому что это Арагорн, сын Араторна, и его не существует. Я не хочупатриархального грубого самца – уверенного в собственной непогрешимости человека, который будет относиться ко мне как к «своей женщине». Когда Пи Джей О’Рурк заявил: «Ни одна женщина не мечтает, чтобы ее бросил на кровать и отымел мягкотелый либерал», – я чуть не заплакала: «Говори за себя, дорогой! Едва ли ты можешь знать, о чем говоришь». В современном мире традиционное представление о том, что делает мужчин желанными для женщин, устарело – его и разделяют-то в основном те, кому больше 40 лет, но и они едва ли руководствуются им на практике. В наше время мужчину действительно делают «номером один» совсем другие умения: решать проблемы, не пуская в ход кулаки (иметь дело с правовой системой обременительно и очень дорого), хорошо шутить (мы живем в век очень смешных комедий, и если вы до сих пор не позаимствовали из них несколько шуток, то вы просто никчемная бестолочь) и, в качестве бонуса, перезагрузить Adobe Air, когда на вашем ноутбуке слетел «Твиттер». От имени всех моих знакомых дам заявляю: мы хотим увлеченного всезнайку, вежливого и умеющего быть забавным приятеля, с которым можно сидеть дома, перемывая косточки всем козлам в ожидании, пока запечется картошка. Который, ко всему прочему, так вас хочет, что регулярно ползает на четвереньках по гостиной, хрипя: «Я должен сейчас же заняться с тобой сексом или я буквально сойду с ума». По сравнению с этим идеалом прекрасный принц – просто осел.
4. У принцесс не бывает друзей. Ни подруг, ни приятелей. Ни болтовни с ними. Принцесса ни за что на свете не будет бродить весь день с сестрами по музею естественной истории, споря о любимых минералах или камнях (у меня это кусок перидота, который вкраплен в метеор; у Уины – полевой шпат; «он чувственный»). Принцессы никогда не сидят ясным осенним днем в пивном баре с парой принцев, проигрывая любимые песни The Beatles в порядке предпочтения. Принцессы сроду не ездят несколькими семьями на уик-энд, чтобы от души подурачиться и под занавес устроить «хоровод нудистов» вокруг дерева на лужайке, когда их дети смотрят – неодобрительно – из окна верхнего этажа. Принцессы не оживляют скучный день в офисе, играя в «Я – Берт Рейнольдс». (Излагаю правила игры. Водящий задумывает знаменитость. Остальные игроки по очереди задают ему вопросы, стараясь угадать эту личность, пока наконец кто-то не спрашивает: «Это не Берт Рейнольдс?» Штука в том, что это всегда Берт Рейнольдс! Игра может длиться часами.)

Как бы то ни было, к 16 годам у меня созрела новая идея. Я перехотела становиться принцессой. Принцы ужасно скучны! Вместо этого моими мыслями завладели артисты. Вот с кем стоило водить знакомство. Я хотела быть музой. Ужасно хотела! Быть настолько потрясающей, чтобы какая-нибудь группа написала обо мне песню, или какой-нибудь писатель списал с меня героиню романа, или художник запечатлевал меня во всех настроениях и ракурсах, холст за холстом, которые выставлялись бы в галереях по всему миру. Да пусть хоть сумочка. Джейн Биркин вдохновила на сумочку. Что там, я была бы просто счастлива видеть собственное имя на полиэтиленовом пакете торговой сети Superdrug!
Разумеется, я была не первой амбициозной девушкой, полагающей, что это хороший способ прославиться. В одном интервью Патти Смит – по общему признанию, феминистская богиня – вспоминает, как она росла в Нью-Джерси: «Самой крутой вещью в мире было стать любовницей великого художника. Первое, что я сделала, уехав из дома, – стала любовницей Роберта Мэпплторпа».
Само собой, когда выяснилось, что Мэпплторп куда больше голубой, чем казалось поначалу, Смит не осталось другого выбора, кроме как уйти, записать альбом « Horses»и вместо музы вырасти в самую крутую тетку в мире. Ей просто пришлось заняться делом, понимаете?
Когда я начала ходить на вечеринки, то, вдохновленная ее примером, стояла после концертов на проходе пьяная, стараясь выглядеть настолько таинственной, чтобы просто невозможно было не написать песню о том, какая я классная. И когда этот план провалился – ни одной песни обо мне! – я взяла это дело в свои руки. Проще говоря, начала тупо долбать приятелей-рокеров, чтобы они увековечили меня в песне.
– Необязательно сингл, – говорила я, прикуривая сигарету не с того конца. – Я не так требовательна. Это может быть первый трек альбома. Или, думаю, последний, прославляющий. Ну, давайте, сколько на это надо времени – пять минут? Чтобы написать песню обо мне. Напишите песню обо мне! Вдохновитесь мною, чтоб вы сдохли!
Я не была законченной эгоисткой.
– Женщинам всегомира пойдет на пользу, если вы напишете песню о ком-то вроде меня, – благородно объясняла я, пока приятели преспокойно звонили по мобильному, чтобы вызвать такси. – Все песни о девушках, они же про всяких скучных моделей, которых знал Эрик Клэптон, или каких-то фанатках с «внутренней печалью». Вам не кажется, что женщины были бы счастливее, если бы у Лейлы было целое произведение об Эрике Клэптоне, наблюдающем, как пьяная Патти Бойд пытается перелезть через забор парка, чтобы забрать туфлю, которую она туда бросила на спор? Ты бы открыл новую область, чувак, – новый тип вдохновляющей музы. Это была бы революция не хуже появления электрогитары! Напиши песню о толстой телке! Напиши песню обо мнееееее, чтоб ты сдох!
Шли годы, мои друзья упорно отказывались писать обо мне романы и мюзиклы, и я постепенно поняла, что просто не муза по своей природе. Такие девушки, как я, не вдохновляют творцов.
Я просто-напросто не гожусь в музы, с сожалением признала я наконец-то к 18 годам, окинув трезвым взглядом не вдохновленный мною мир. Я не принцесса. Я не муза. Если я собираюсь изменить мир, то не благотворительностью при поддержке правящей династии и не вдохновением чего-нибудь столь же мощного, как Revolver. Просто «быть» мне не достаточно. Мне придется что-то делать.

В XXI веке уже не сложно быть женщиной, которая хочет что-то делать. В любое другое время западные женщины, призывающие к изменениям, оказались бы под угрозой лишения свободы, социальных гонений, изнасилования и смерти. Но теперь женщины Запада могут внести значительный вклад в любое дело по собственному выбору – скажем, написав серию статей под Radio 4.
Чего бы мы ни ждали от будущего, никто не должен за него умирать. Нам и сегодня не возбраняется скандировать «Вперед, фиолетовый, белый и зеленый!» [42], но теперь мы вправе одеться в любые цвета по своему выбору, если сочетание фиолетового, белого и зеленого кажется нам безвкусным. Мы не должны жертвовать собой.
Честно признать, кто мы такие на самом деле, – значит выиграть полбитвы. Если то, что вы читаете в журналах, заставляет вас чувствовать себя плохо – не покупайте их! Если вам кажутся оскорбительными корпоративные вечеринки в топлес-барах – позор вашим коллегам! Если вас угнетает надобность выбросить кучу денег на свадьбу – пошлите подальше вашу свекровь и обойдитесь простой регистрацией! И если вы считаете неприличным покупать сумочки за 600 фунтов, то вместо смелого заявления: «Я превышу кредит, ну и черт с ним!» – тихо скажите «Что ж, я не могу себе это позволить».
Как много на свете такого – во всехсферах жизни, – что мы не можем себе позволить, но со вздохом смирения присоединяемся к большинству, чтобы чувствовать себя «нормальными». Но если на самом деле каждый, как и мы, отчаянно хочет сказать правду о своей реальной ситуации, значит, он уже есть, этот новый, общественный, среднестатистический опыт, просто пока что его хранят в секрете люди, стесняющиеся сказать: «Не думаю, что я урод, но…»

Как-то так, дамы. Если освобождение женщин действительно осуществится (а к этому все идет, судя по медленным, но безостановочным и глубоким социально-экономическим преобразованиям), оно пойдет на пользу и мужчинам. Если бы я разделяла патриархальные ценности, то была бы, честно говоря, в восторгепри мысли, что женщины наконец огребут наравне с мужчинами. Посмотрим правде в глаза – патриархи на сегодняшний день должны быть измотаны. 100 000 лет, без перерыва даже на чай, мужчины изо всех сил рулили миром. Они мчались на предельной скорости. Теперь появляется возможность составить своего рода гибкий график – женщины правят миром половинувремени, – и патриархально настроенные мужчины могли бы наконец ненадолго снять ногу с педали газа, заняться в отпуске спортивным ориентированием, о котором мечтали долгие годы, раз и навсегда разгрести бардак в гараже. И даже застрять в выходные на соревнованиях по хардболу.
Ведь радикальные феминистки совершенно не хотят отобрать у мужчин рычаги. Мы не требуем целый мир. Только лишь нашу долю. Мужчинам и менять-то ничего не придется. На мой взгляд, мужчины прекрасно могли бы и дальше заниматься очень многим из того, что им нравится. Им незачем все это бросать. Многое из того, что они делают (iPad, Arctic Monkeys, тот новый договор о ядерном вооружении между Америкой и Россией), – это круто. Еще с ними весело, я дружу со многими из них, с ними хорошо заниматься сексом, они отлично выглядят в военной форме или когда паркуются задом в ограниченном пространстве.
Я не хочу, чтобы они уходили. Не хочу, чтобы бросали свои дела.
Чего я хочу, так это чтобы вступили в силу радикальные рыночные рычаги. Я хочу выбора. Я хочу разнообразия. Я хочу большего. Я хочу присутствия женщин. Я хочу, чтобы женщинам принадлежала большая часть мира, не только потому, что это было бы справедливее, но потому, что это было бы лучше. Интереснее. Нам нужен другой порядок. Заново открытый. Нам нужны женщины с яйцами, говорящие: «Да, мне нравится, как выглядит этот мир. Я долго наблюдала. Но теперь вот как я бы его переустроила. Потому что это наше общее дело».

В общем, я прихожу к выводу, что название книги немного неправильно. Долгие годы неуверенности, унижений и удивительных открытий я думала: женщина – вот кем я хочу быть. Невероятным соединением Жермен Грир, Элизабет Тейлор, Кортни Лав, Джилли Купер и Леди Гага. Обнаружить некие пути овладения всеми тайными искусствами быть женщиной и сделаться наконец чудесным воплощением всех тех качеств, о которых так мучительно и вдохновенно размышляла с 13 лет в своей постели. Стать принцессой. Богиней. Музой.
Но по прошествии лет – и со всем вышеописанным опытом – я поняла, что в действительности хочу быть человеком. Просто продуктивным, честным, уважаемым человеком. «Хорошим парнем». Но с потрясающими волосами.

Благодарности

Когда я в первый раз встретилась со своим агентом Джорджией Гарретт и она спросила о моих планах, я вдруг ни с того ни с сего выдала: «Хочу написать книгу о феминизме! Забавную, но провокационную! Вроде “Женщина-евнух”, но с шутками о моих трусиках!»
Для меня самой это оказалось не меньшим сюрпризом, поскольку я собиралась впарить ей нечто вроде «Ешь, молись, смотри на веселых котиков» / или мой долгоиграющий замысел переработки «Оливера» для голубых! Но ее немедленное «Я поняла! Напиши эту книгу! Сейчас!», ее энтузиазм, а еще то, что я усмотрела в решении писать книгу законную причину снова начать курить, – все это позволило мне закончить книгу «Как быть женщиной» за пять месяцев непрерывной работы. Господи, я столько курила! Под конец мне казалось, что вместо легких у меня два носка, полные черного песка. Но все это время Джорджия оставалась главной поборницей моего замысла, произносила вдохновляющие речи, и я благодарю ее от всей глубины моего разрушенного табаком сердца.
Мой блестящий редактор Джейк Лингвуд – и все сотрудники издательства IBERI – были единодушны по поводу моего начинания: «Ого-го!» Даже когда я требовала поместить на обложку мой голый живот, вывалившийся на стол, с подписью «Так выглядит настоящий женский живот» агрессивными красными заглавными буквами. Спасибо, парни! Особенно за деньги. Я потратила их на новую плиту и сумочку. Да! Феминизм! Ого-го!
Спасибо вам, Никола Джил, Луиза Франс, Эмма Такер, Фиби Гринвуд и Алекс О’Коннелл из The Times. Все лето вы потрясающим терпением отвечали на мои звонки с требованием: «Обойдетесь без моей колонки на этой неделе? Ради бога, я пишу книгу о феминизме, не пытайтесь закабалитьменя договором о количестве слов, отвалите, чуваки!» – хотя все вы женщины и выдвигали исключительно законные требования, разумно предлагая мне взять отпуск.
Мои сестры и братья – вы как всегда рисковали своими жизнями смеха ради, приглашали меня в пивной бар, когда мне было плохо, убеждали напиться в зюзю, а затем притворялись, что оставили свои кошельки дома. Моим сестрам Уине, Чел, Кол и Кэз – самым жестким феминисткам после Жермен Грир – неизменно удавалось раздуть мой пыл, порастраченный в борьбе над воплощением замысла. Чаще всего они просто напоминали мне любимую шутку Карла Юнга на вечеринках: он хлестал гостей кухонным полотенцем, пока те не начинали его бить. Я не знаю, почему это особенно меня вдохновляло, но это так. Братья – Джимми, Эдди и Джо – тоже мои «сестры по борьбе», кроме тех случаев, когда они валят меня на пол с криками: «Время вольной борьбы!»
Бесконечная благодарность грозному Алексису Петридиусу. Целое лето я названивала ему и плакалась: «Я пишу невозможную книгу! Алексис, напиши ее за меня! Мне все равно, что ты часть патриархата!» И он ни разу не напомнил мне, что у него есть своя работа, требующая времени, к тому же я слишком сильно икаю, чтобы можно было разобрать хоть слово.
Спасибо вам, мои собеседницы в «Твиттере», – Сали Хьюз, Эмма Фрейд, Индия Найт, Дженис Тернер, Эмма Кеннеди, Сью Перкинс, Шарон Хорган, Александра Хеминслей, Клаудия Уинклмэн, Лорен Лаверн, Дженни Колган, Клэр Болдинг, Полли Самсон, Виктория Корен и особенно впечатляющая и, честно говоря, устрашающая Грейс Дент, ежедневно напоминавшая мне, что занятных женщин, хорошо разбирающихся в своем деле, полным-полно, и если я собираюсь конкурировать с ними, мне нужно сказать что-то свое. Примите мою признательность и вы, звезды «Твиттера» – Дориан Лински, Мартин Карр, Крис Эддисон, Иэн Мартин, Дэвид Куантик, Робин Тернер, Дэвид Арнольд. Вы лучшие в мире воображаемые коллеги по работе. Мой особый респект Джонатану Россу и Саймону Пеггу за потрясающие цитаты. И Нигелле, чей комментарий я встретила восторженной кричалкой.
Лиззи и Нэнси, я люблю вас без памяти! Ужасно жаль, что маме пришлось уехать на все лето, но, честно говоря, дядя Эдди лучше меня играет с вами в Mario Kart. Кроме того, когда я научила вас говорить «будь проклят патриархат!» каждый раз, когда вы падаете, вы получили все лучшее от меня как родителя.
Наконец, я хотела бы посвятить эту книгу – как будто я стою на сцене или что-то в этом роде и собираюсь спеть «Райский город», вместо того чтобы печатать на ноутбуке благодарности, которые абсолютно никто не читает, – моему мужу, Питу Пафидесу. Это самый ярый феминист, которых я когда-либо встречала. Судите сами, он мне же и объясняет, что такое феминизм или во всяком случае, чем он должен быть: «Это когда все живые существа вежливы по отношению друг к другу». Дорогой, я тебя очень люблю. И это я тогда сломала дверную ручку. Я свалилась на нее, когда была пьяна и делала вид, что я Эми Уайнхаус. Сейчас я могу в этом признаться.
Лондон, октябрь 2010 г.

0

15

1
Американская певица, композитор, автор песен и гитаристка, вокалистка рок-группы The Pretenders. – Прим. ред.
2
Тактика пристрастного отношения правоохранительных органов к участникам потенциально преступных группировок, предполагающая наложение максимально возможных по закону ограничений и санкций даже за незначительные правонарушения или проступки. – Прим. ред.
3
Кинофильм с участием Чеви Чейза, снятый по одноименному роману американского писателя Грегори Макдональда. – Прим. ред.
4
«Чувство вины» (A Sense of Guilt) – сериал телекомпании Би-би-си (1990). – Прим. ред.
5
Дятел Вуди (англ. Woody Woodpecker) – мультипликационный персонаж, эксцентричный рыжий дятел, герой мультфильмов анимационной студии Уолтера Ланца. – Прим. ред.
6
«Ромашковая поляна» (The Camomile Lawn) – британский телевизионный фильм 1992 г., снятый по одноименному роману Мэри Уэсли. – Прим. ред.
7
Одна из старейших международных сетей розничной торговли в мире. – Прим. ред.
8
Английский стендап-комик и актер. – Прим. ред.
9
От англ. navel (пупок) и naval (морской офицер). – Прим. ред.
10
Рольф Харрис – британский актер, певец и шоумен. – Прим. ред.
11
Гоночный «Фольксваген-жук» белого цвета с бортовым номером 53, герой целой серии художественных фильмов. – Прим. ред.
12
Американская комедия 1980 г. – Прим. ред.
13
Английский писатель, комедийный актер кино и ТВ. – Прим. ред.
14
От англ. jugs – женская грудь, ампула с амфетамином (жарг.). – Прим. ред.
15
Британский телесериал 1985 г. – Прим. ред.
16
Американский актер (1888–1964), участник комедийной труппы «Братья Маркс». – Прим. ред.
17
Группа творческих людей, проводивших в 1920-х гг. регулярные встречи в гостинице «Алгонкин» в Нью-Йорке. Костяк «круглого стола» составляли Дороти Паркер, Роберт Бенчли, Роберт Шервуд, Александр Вулкотт. Группа оказала заметное влияние на творческие круги Нью-Йорка, задавая тон интеллектуальной жизни города, а некоторые остроты и язвительные комментарии ее членов стали впоследствии частью городского фольклора. – Прим. ред.
18
Американский актер, комик, сатирик (1889–1945). – Прим. ред.
19
Американский драматург, сценарист, писатель, журналист, историк. Лауреат четырех Пулитцеровских премий (1896–1955). – Прим. ред.
20
Американский критик и журналист (1887–1943). – Прим. ред.
21
French and Saunders – американский комедийный сериал (конец 1980-х – начало 1990-х), созданный актрисами Дженнифер Саундерс и Дон Френч. – Прим. ред.
22
Английская актриса, продюсер, сценарист, режиссер (род. 1953 г.). – Прим. ред.
23
Американский музыкант и автор песен, один из наиболее известных блюзменов XX в. (1911–1938). – Прим. ред.
24
Американская певица, одна из наиболее известных и влиятельных исполнительниц блюза 1920–1930-х гг. (1894–1937). – Прим. ред.
25
Массовая английская ежедневная газета, более 50 % читателей которой – женщины. Выходит с 1896 г. Вторая по величине тиража ежедневная газета в Великобритании, одна из первых британских газет для среднего класса. – Прим. ред.
26
Британские общественно-политические деятельницы конца XIX – первой половины XX в., основоположницы суфражизма и идеологи борьбы за права женщин. – Прим. ред.
27
Стеклянный потолок – термин, введенный в начале 1980-х гг. для описания формально никак не обозначенного барьера, ограничивающего продвижение женщин по служебной лестнице по причинам, не связанным с уровнем их профессионализма. Впоследствии был распространен и на другие социальные группы – национальные и сексуальные меньшинства и др. – Прим. ред.
28
Известный британский телеведущий, работающий на канале Би-би-си. – Прим. ред.
29
Имеется в виду Глайдборнский оперный фестиваль. – Прим. ред.
30
Дерек «Дел Бой» Троттер, персонаж популярного ситкома Only Fools and Horses о семейке кокни, мечтающей разбогатеть путем мелкого мошенничества. – Прим. ред.
31
Одна из главных торговых улиц Северного Лондона. – Прим. ред.
32
Знаменитый персонаж австралийского актера-комика Барри Хамфриса, практически живущий собственной жизнью. – Прим. ред.
33
Американская певица, киноактриса, модель, знаменитая своими эпатирующими образами. – Прим. ред.
34
К сожалению, типичный ответ: «Четыре года назад в чудном старинном магазине в Роттердаме, который, к сожалению, сгорел во время пожара, хотя вас туда в любом случае не пустили бы», – но я упрямо не теряю надежды услышать элементарное: «В M&S. Десять минут назад».
35
Английский поэт (1893–1918), пацифист, посвятивший большинство своих произведений тяготам войны и воинскому долгу. – Прим. ред.
36
Персонаж американского телесериала «Веселая компания» (Cheers). – Прим. ред.
37
Майра Хиндли и Йэн Брэйди – пара английских серийных убийц, совершивших серию зверских убийств в графстве Манчестер в 1963–1965 гг.
38
Актриса, участница шоу, в которых часто выступает в роли самой себя. – Прим. ред.
39
Одиозный политический деятель консервативных убеждений, бывший губернатор штата Аляска и кандидат в вице-президенты США, мать пятерых детей. – Прим. ред.
40
Вымышленный город, где происходит действие популярного в Англии одноименного детского сериала про героического пожарного Сэма. – Прим. ред.
41
Британская певица и фотомодель, телеведущая, писатель, актриса и бизнесвумен. – Прим. ред.
42
Союз суфражисток WSPU принял в качестве своих символических цветов пурпурный (благородство), белый (чистота) и зеленый (надежда). Распространенное заблуждение перекроило эту схему в «зеленый, белый, фиолетовый», что можно читать как цветовой акроним «Give Women Voices». – Прим. ред.

+1

16

Fortuna|0011/7a/32/1991-1462890137.png написал(а):

2. Красные бархатные лодочки, TopShop. Надевала их один раз, на ужин в Сохо в день моего рождения. Хотя я весь вечер просидела за столом, туфли так безбожно жали, что мне пришлось их сбросить. Затем вечер несколько «оживился», и в итоге я проснулась утром только в одной туфле. Другую, по смутным воспоминаниям, я положила «для сохранности» на сливной бачок в сортире того испанского ночного бара прямо позади огромного магазина HMV на Оксфорд-стрит.
3. Серые бархатные лодочки, точно такие же, как и красные. «Полезно будет иметь еще и эту универсальную пару в нейтральном цвете! – размышляла я. – Черт возьми, как же здорово я умею покупать обувь!»
4. Ярко-синие, на восьмисантиметровых каблуках и с рюшами на носке. Напялила их на вечеринку, где мне выпал шанс пообщаться с Нодди Холдером из Slade – вулверхэмптонской знаменитостью, с которым я всю жизнь мечтала встретиться. Увы, несмотря на весь мой энтузиазм, погрузиться в ностальгию не удавалось, поскольку самым весомым фактом бытия была адская боль в ногах. Я глотала слезы и попеременно переносила вес с ноги на ногу. В конце концов мне пришлось проститься с кумиром и сидеть в коридоре, морщась от боли и растирая истерзанные пальцы.
5. То же самое, но белого цвета. «Полезно будет иметь еще и эту универсальную пару в нейтральном цвете! – размышляла я. – Черт возьми, как же здорово я умею покупать обувь!»

да!  :D
Fortuna, спасибо за книгу)  http://s2.uploads.ru/gEi24.gif

+1


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » fem_books » Кейтлин Моран "Быть женщиной. Откровения отъявленной феминистки"