Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Лесли Файнберг Stone Butch Blues


Лесли Файнберг Stone Butch Blues

Сообщений 1 страница 20 из 35

1

Аннотация

Мужчина или женщина?
Эта всемирно известная книга написана от лица Джесс Гольдберг, мускулинной девушки, выросшей в эпоху «Оззи и Харриет» Маккарти и совершившей coming out как молодой буч в гей-драг-барах в предместьях Стоунволл, городе синих воротничков.
Stone Butch Blues – своеобразное путешествие, это вызывающий рассказ, где главный герой полон стремлений, ранимости и твердости характера, что так присуще рабочему классу. Автор, вышедший из подполья, проводит читателя через трудности гендерной идентификации, в итоге обращается к сердцу каждого, кто когда-то страдал или наоборот, гордился тем, что не похож на других.

http://s1.uploads.ru/i/Gp9X8.jpg

Скачать в формате fb2   http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

Глава 1

Милая Тереза!

Я лежу на кровати, мучимая тоской по тебе, глаза припухли, горячие слёзы струятся по лицу. За окном в приступе бешенства бушует летняя гроза.
Сегодня вечером я ходила по улицам, заглядывая в лица женщин, ища в них тебя, как делала это каждую ночь своего одинокого изгнания. Боюсь, я никогда больше не увижу твоих смеющихся, дразнящих глаз.
Чуть раньше я пила кофе с одной женщиной в Гринвич Виллидж. Нас свела общая подруга, посчитав, видно, что у нас много схожего, раз уж мы обе "помешаны на политике". Мы сидели в кофейне, и она говорила о политике демократов, о семинарах, фотографии, проблемах, которые возникли у неё с учреждением собственного кооператива, о том, как негативно она относится к новой политике регулирования арендной платы.
Пока она говорила, я смотрела на неё, думая про себя, что я для неё совершенно чужая, чуждая. Она смотрит на меня, но не видит. Потом она сказала, как ненавидит наше общество за то, что оно сделало с "такими женщинами, как я", чья ненависть к себе настолько сильна, что вынуждает их выглядеть и действовать подобно мужчинам. Я почувствовала, как краска заливает щёки, меня передёрнуло, и я начала объяснять ей – холодно и рассудительно, – что такие женщины, как я, существовали с начала времён, когда ещё никому в голову не приходило притеснять их, а общество, в котором они жили, уважало их. Её лицо приняло заинтересованное выражение, но мне уже было пора идти.
Мы свернули за угол и наткнулись на копов, избивающих бродягу. Я остановилась и крикнула им, чтобы они прекратили, но вместо этого они двинулись на меня, подняв дубинки, а она потянула меня за ремень, оттаскивая назад. Я оглянулась на неё, и внезапно почувствовала, как в душе всколыхнулось всё то, что я считала давно похороненным. Я стояла там и вспоминала тебя, не замечая готовых избить меня полицейских, я будто попала в другой мир – туда, куда я всегда хотела вернуться.
И тут у меня так защемило сердце, что я вдруг поняла, как много времени прошло с тех пор, как оно хоть что-то чувствовало.
Я должна вернуться сегодня домой, к тебе, Тереза. Но я не могу. Поэтому я пишу тебе это письмо.
Я как сейчас помню тот день, много лет назад, когда я пришла работать на консервный завод в Буффало. Ты уже проработала там несколько месяцев. Твои глаза остановились на мне, поиграли со мной взглядом и отпустили. Мне надо было спешить вслед за начальником цеха, чтобы заполнить какие-то бланки, но меня больше занимал вопрос, какого цвета твои волосы, скрытые белой бумажной шапочкой, и каково это – зарыться в них пальцами, распустить по плечам и выпустить на свободу. Я помню, как ты чуть слышно рассмеялась, когда начальник цеха вернулся и переспросил: "Так ты идешь, или как?"
Все бучи, работавшие на фабрике, пришли в ярость, когда узнали, что тебя уволили из-за того, что ты не позволила управляющему лапать себя. Я околачивалась там еще пару дней, проведя их в полной тоске. Это было уже не то, после того, как твой свет померк.
В тот вечер, когда я пришла в новый клуб в Вест-Сайде, я не поверила своим глазам. Ты была там – облокотившаяся на стойку бара, затянутая в тесные джинсы, с волосами, свободно распущенными по плечам.
Я помню, что в твоих глазах снова промелькнул тот взгляд. Ты не просто узнала меня, тебе нравилось то, что ты видела. И тогда – о, мой бог! – мы оказались в родной стихии. Я могла сделать тот шаг, которого ты от меня ждала, и я порадовалась про себя, что одета как надо.
В своей родной стихии… "Потанцуем?"
Ты не сказала ни "нет", ни "да", ты лишь вновь посмотрела на меня своими дразнящими глазами, поправила мой галстук и пригладила воротник, а потом взяла меня за руку. В тот момент моё сердце уже было твоим. Тэмми пела "Stand by Your Man", а мы мысленно меняли все мужские местоимения на женские, для большего соответствия действительности. Но сделав этот шаг, ты завладела не только моим сердцем. Ты заставила меня страдать, желая тебя, и тебе это нравилось. Как, впрочем, и мне.
Умудрённые опытом бучи говорили мне: "Если хочешь сохранить свою связь, не ходи в бары". Но моё сердце всегда принадлежало одной женщине. Кроме того, это наше общество, единственное общество, признающее нас, и мы проводили там каждый уикенд.
В барах случались два вида потасовок, без них не обходилось никогда. В большинство уикендов происходила одна драка или другая, иногда и та, и другая вместе. Первые драки затевали бучи – напившиеся, преисполненные стыдом, ревностью, неуверенностью в себе. Иногда потасовки становились поистине ужасными и паутиной накрывали всех находящихся в баре, как в ту ночь, когда Хедди потеряла глаз – кто-то огрел её по голове табуретом у бара.
Я гордилась тем, что за все эти годы ни разу не ударила другого буча. Ведь знаешь, я любила их и понимала их боль, их стыд, потому что была так похожа на них. Любила глубокие линии морщин, избороздившие их лица и руки, любила их широкие натруженные плечи. Я смотрела на себя в зеркало и думала, как я буду выглядеть в их возрасте. Теперь-то я это знаю!
И они по-своему тоже любили меня. Они защищали меня, потому что знали, что я не буч-однодневка, появляющийся в баре субботним вечером. Такие боялись меня, потому что я была настоящим бучем, не им чета. Но если бы они только знали, как одинока и беспомощна я внутри! Лишь старые бучи подозревали, что ждёт меня впереди, поэтому не хотели, чтобы я избрала этот путь, суливший лишь боль.
Когда я впервые пришла в бар, одетая мужчиной, ссутулившись и желая казаться незаметной, они сказали мне: "Гордись тем, кто ты есть", и поправили мой галстук, почти так же, как сделала это ты. Я была одной из них, и они знали, что у меня нет выбора. Поэтому я никогда не вступала в драки с ними. Мы хлопали друг друга по плечам в барах, и смотрели друг другу в затылки на фабрике.
Но бывали дни, когда в бар вваливались наши настоящие враги: толпы пьяных матросов, подонки с улиц, психопаты и копы. Об их приближении всегда можно было узнать заранее: кто-нибудь выключал музыкальный автомат. Неважно, как часто это случалось, музыка замолкала, по залу проносился общий вздох, все понимали, что пришло время приступить к делу.
Когда эти подонки заходили в бар, наступало время драки, и мы дрались. Дрались все вместе – мужчины и женщины, бучи и фэм.
Если же музыка замолкала, и на пороге бара появлялись полицейские, кто-нибудь снова ставил пластинку, и мы менялись партнерами. Бучи в костюмах и галстуках сходились в танце с "сёстрами", одетыми в платья и туфли. Страшно вспомнить, что в те времена двум мужчинам или двум женщинам было запрещено танцевать вместе. Когда мелодия заканчивалась, бучи кланялись, их "партнёрши" приседали в реверансе, и мы возвращались за свои столики, к своим подругам, напиткам, в ожидании приговора.
Помню, как твоя рука ложилась мне на ремень, пробиралась под пиджак и оставалась там всё время, пока полицейские были в баре. "Не волнуйся, не надо, милый. Я с тобой, всё нормально," – шептала ты мне на ухо, будто песнь возлюбленной воину, прокладывающему путь сквозь битвы в надежде выжить.
Мы скоро поняли, что копы подгоняют полицейский фургон к самым дверям клуба и оставляют снаружи рычащих собак, чтобы мы не могли скрыться. Мы оказывались в ловушке.
Помнишь тот вечер, когда ты осталась дома, выхаживая меня, потому что я была сильно больна? Ты не могла забыть. Копы выбрали одного буча, самого неприступного из нас, чтобы унизить, растоптать. Мне рассказали, что они раздели её, медленно, перед всеми в баре, и смеялись над её попытками прикрыть свою наготу. Говорили, что потом она сошла с ума. Она повесилась.
Что бы сделала я, окажись я в ту ночь в баре?
Помню полицейские облавы в канадских барах. Согнанные в полицейские фургоны, все бучи-однодневки глупо хихикали, старались взбить волосы и обменивались одеждой, чтобы оказаться в одной камере с фэм – всё равно, что "умереть и попасть в рай", – говорили они. Закон гласил, что женщины должны носить хотя бы три предмета женской одежды.
Мы никогда не менялись одеждой, как не делали этого и наши товарищи по несчастью – геи. Мы знали, да и ты знала, что нам грозит. Но наши рукава были закатаны до локтя, волосы зачёсаны назад и напомажены – только так мы могли пройти через всё это. Наши руки были больно скованы наручниками за спиной, твои – спереди. Ты ослабляла мой галстук, расстёгивала воротник рубашки и проводила пальцами по моему лицу. Я видела боль и страх за меня в твоих глазах, и тихо говорила тебе, что всё будет в порядке. Но мы обе знали, что это не так.
Я никогда не рассказывала тебе о том, что они делали там с нами – геями в одной камере, бучами в другой, – но ты и сама знала это. Одного за другим они выволакивали наших "братьев" из тесной камеры, подгоняя пинками и кулаками, быстро захлопывали за ними решётчатую дверь – на случай, если мы выйдем из себя и попытаемся остановить их. Как будто мы могли… Они цепью сковывали запястья буча с лодыжками, или приковывали его к прутьям решётки. Они заставляли нас смотреть. Иногда мы ловили взгляд будущей или избиваемой жертвы, полный боли и страха, и мы говорили тихо: "Я здесь, с тобой, смотри на меня, всё будет в порядке, мы отвёзем тебя домой".
Мы никогда не плакали перед копами. Мы знали, что будем следующими.
И в следующий раз, когда откроются двери камеры, это меня вытащат наружу и распнут на железных прутьях.
Я не знаю, как выжила, знаю лишь, что я сделала это. Потому что помнила, что могу вернуться домой, к тебе.
Наконец, утром в понедельник они выпускали нас по одному. Нам не предъявляли никаких обвинений. Было уже слишком поздно, чтобы позвонить на работу и сказаться больной. Мы оказывались без денег, добирались на попутках, пешком пересекая границу, в разорванной одежде, окровавленные, грязные, избитые и испуганные.
Я знала, что ты будешь дома, если только мне удастся дойти…
Ты делала мне ванну со сладко пахнущей пеной. Выкладывала пару белых трусов и футболку, и оставляла меня в одиночестве, позволяя смыть с себя первый слой позора.
Помню, что ритуал всегда оставался неизменен. Я натягивала трусы, просто перекидывала футболку через плечо, а ты неизменно находила какой-нибудь предлог зайти в ванную: взять что-нибудь или принести. Одним взглядом ты запоминала все раны на моём теле, складывающиеся в причудливую карту: порезы, синяки, ожоги от сигарет.
Позже, в постели, ты бережно обнимала меня и осторожно ласкала повсюду, приберегая самые нежные прикосновения для израненных мест, точно зная их расположение – как внутри, так и снаружи. Ты не заигрывала со мной, отлично зная, что сейчас оставшейся веры в себя мне не хватит, чтобы чувствовать себя желанной. Но этими проявлениями своей любви ты постепенно возвращала мне мою гордость и веру. Ты знала, что пройдут недели, прежде чем лёд растает полностью.
Потом, уже позже, я читала рассказы женщин, негодующих по поводу своих любовниц-бучей, не позволявших им прикоснуться к себе. Они даже издевались над их страстью, над их чувствами, когда те, наконец-то доверившись своим подругам, поддавались и уступали их ласкам. Я думаю сейчас, ранило ли тебя то, что иногда я не могла позволить тебе коснуться себя? Надеюсь, что нет. Но если и ранило, ты никогда не показывала этого. Думаю, ты знала, что я прячусь не от тебя. Ты обращалась со мной как с больным, нуждающемся в ласковом уходе. Спасибо тебе. Никто и никогда не делал этого после тебя. Если бы ты только была здесь сейчас… Но это лишь мой досужий вымысел, не более…
Я никогда не говорила тебе этого.
Я помню тот раз, когда меня замели в одиночку, на чужой территории. Тебе, наверное, уже надоело читать всё это, но я должна рассказать. В ту ночь мы с тобой проехали миль сто, чтобы добраться до бара, где назначили встречу с друзьями, но те так и не появились. Когда в клуб заявилась полиция, мы были "одни", и коп с золотыми нашивками на форме подошёл прямиком ко мне и приказал встать. Удивляться было нечему – в ту ночь я была единственным бучем в баре.
Он положил мне руки на плечи, вытянул из-под брюк резинку моих плавок и велел своим людям арестовать меня – на мне не было трёх предметов женской одежды. Я могла вступить в драку с ним там и тогда, потому что знала, что через мгновение такого шанса у меня уже не будет. Но я также знала, что если полезу в драку, в баре изобьют всех до единого, так что я просто стояла и ждала. Я видела, как они заломили тебе руки за спину и сковали их наручниками. Один коп держал тебя рукой за горло. Я помню твой взгляд тогда. Он жжёт меня даже сейчас.
Они надели на меня такие узкие наручники, что я едва не закричала от боли. Один из копов медленно расстегнул ширинку и с ухмылкой велел мне опуститься на колени. Сначала я подумала про себя: "Не могу!", потом я сказала вслух – себе, тебе, ему: "Не буду!" Я никогда не говорила тебе этого, но в тот момент во мне что-то изменилось. Я поняла разницу между тем, чего я не могу сделать и тем, что я делать отказываюсь.
Я сполна заплатила за тот урок. Надо ли рассказывать тебе подробности? Конечно, нет.
Когда следующим утром меня выпустили из камеры, ты была там. Ты внесла залог. Как всегда, никаких обвинений, они просто взяли твои деньги и выпустили меня. Всю эту ночь ты провела в полицейском участке. Только я знаю, как тяжело было сносить тебе их плотоядные взгляды, насмешки и угрозы. Я знаю, как вздрагивала ты от каждого слабого звука, доносившегося из камер. Ты молилась, чтобы тебе не пришлось услышать моих криков. Но я не кричала.
Помню, когда мы вышли на стоянку, ты остановила меня и осторожно положила мне руки на плечи, избегая моего взгляда. Коснувшись пятен крови на моей рубашке, ты сказала: "Мне их никогда не вывести".
Будь проклят тот, кто подумает, что превыше всего ты ставила чистоту моего воротника.
Я-то точно знала, что ты имела в виду. Это был странный, по-своему очень милый способ сказать – или не говорить – о том, что ты чувствуешь. Точно так же я замыкала в себе свои эмоции, когда была испугана, избита, беспомощна, и не к месту говорила о разных пустяках.
Ты отвезла меня домой, гладя мою голову, всю дорогу покоившуюся у тебя на коленях. Наполнила ванну, выложила свежее бельё. Подвела меня к кровати. Осторожно ласкала меня. Нежно обнимала.
Помню, как посреди ночи я проснулась, и тебя не было рядом. Ты сидела за столом в кухне и пила, спрятав лицо в ладонях. Ты плакала. Я обняла и крепко сжала тебя в своих объятиях, а ты принялась сопротивляться и бить мне в грудь своими кулачками, потому что настоящий враг был вне досягаемости. Через секунду ты вспомнила о синяках и кровоподтёках на моей груди и зарыдала ещё сильнее: "Это я во всём виновата! Я не смогла их остановить!"
Я всегда хотела сказать тебе это. В тот самый момент ты поняла, что я чувствую, идя по жизни. Давлюсь, задыхаясь, собственным гневом, чувствуя себя беспомощной, неспособной защитить себя и тех, кого люблю, но всё-таки снова и снова даю отпор, не желая сдаваться. Но тогда я не нашла слов, чтобы сказать тебе это. Я лишь прошептала: "Всё будет хорошо, всё будет хорошо". Потом мы обе с иронией улыбнулись моим словам, и я отвела тебя в нашу постель и занялась с тобой любовью, отдав тебе всё, на что была способна в тот момент…

Глава 2

Я не хотела быть "не такой как все". Чтобы взрослые любили меня я всеми силами стремилась совпасть с тем образом, который они создали для меня. Я следовала всем их правилам и делала все возможное чтобы угодить. Но всегда во мне было что-то что заставляло их хмуриться и смотреть неодобрительно. Никто никогда не пытался дать название тому, что же не так было со мной. Это пугало и не давало покоя. Но постоянно повторяющийся припев "Это мальчик или девочка?" постепенно вел к тому, что мелодия становилась все более узнаваемой.
Я была еще одной плохой картой, разыгранной моими родителями. Уже до меня это были абсолютно разочарованные в жизни люди. Мой отец вырос с убеждением что не будет гнуть спину на фабрике подобно его предку, а мать совершенно не спешила одевать оковы замужества. Когда они встретились, им снился сон о прекрасном путешествии, которое они проведут вместе. Когда же сон закончился и наступило утро, отец работал на фабрике, а мать оказалась обычной домохозяйкой. Когда мама обнаружила что беременна мною, она сказала отцу что не хочет ребенка. Но тот настоял, что ребенок сделает ее счастливой. Сама Мать-Природа была на его стороне. Мама решила родить меня чтобы доказать, что он ошибался.
Мои родители мучались в бессильной злобе от мысли что жизнь предала их. Они приходили в ярость от мысли, что брак отобрал у них последнюю возможность вырваться на свободу. А потом появилась я, и я была "не такой как все".
И теперь уже я приводила их в ярость – это было понятно из того, как они пересказывали историю моего рождения.
Когда у мамы начались родовые схватки, в пустыне бушевал дождь и сильный ветер. Вот почему она родила меня дома – шторм был слишком силен чтобы отвезти ее в клинику. Мой отец в это время был на работе, и там не было телефона. Моя мама сказала, что когда роды начались, от страха она закричала так громко, что прибежала пожилая индианка из племени Динэй (так Навахо называли себя) узнать все ли в порядке. И когда стало понятно, что мое намерение родиться абсолютно серьезно, она позвала еще трех женщин чтобы помочь.
Пока я рождалась, эти индианки пели. Так сказала моя мама. Они вымыли меня, затем окурили дымом мое крошечное тело и протянули моей маме.
"Положите ребенка туда", сказала она и указала на колыбель рядом с раковиной. Положите ребенка туда. Эти слова поразили индейских женщин – мама увидела это отчетливо. Пока я росла, история пересказывалась много раз, и каждый раз эти слова повторялись или с иронией или юмором – как будто это могло растопить их холод.
Через несколько дней после моего рождения та пожилая индианка снова постучала в нашу дверь – на этот раз ее привлек мой громкий плач. Она нашла меня в колыбели, грязной. Моя мама призналась что боится прикасаться ко мне и единственное что может делать, это скреплять пеленки и засовывать бутылочку мне в рот. На следующий день бабушка прислала свою дочь, которая согласилась присматривать за мной в течение дня пока ее собственные дети были в школе. Конечно, если моя мама не возражает. Моя мама была не против… и против. С одной стороны, я уверена, для нее это было спасение, хотя в то же время являлось и осуждением. Тем не менее, она отдала меня.
И так я росла в двух мирах, погруженная в музыку двух культур и языков. Один мир был наполнен кукурузными хлопьями и телезвездами, другой состоял из грубого жареного хлеба и был пронизан многовековой мудростью. Один был холодным, но именно он был моим, другой был теплым, но моим он не был.
Когда мне стукнуло четыре, родители запретили мне путешествия "на другую сторону Луны". Просто однажды они пришли вечером забрать меня. В это время женщины приготовили еду и собрали детей на праздник. Они спросили моих родителей можно ли мне остаться. Но тут мой отец не на шутку встревожился, так как услышал что одна из женщин обратилась ко мне на языке которого он не понимал, и я ответила ей также словами которых он никогда не слышал. Позже отец сказал, что не мог просто стоять и смотреть как его собственного ребенка, его плоть и кровь похищают индейцы.
Я слышала совсем немного о том вечере, поэтому не знаю что же произошло на самом деле. Хотела бы я знать! Единственное что повторяли мне раз за разом, это то как одна из женщин сказала моим родителям что меня ждет сложный путь в жизни. Точные слова утерялись при многократных пересказах истории. Иногда мама притворялась ясновидящей, закрывала глаза, дотрагивалась кончиками пальцев до лба и произносила "Я вижу, что жизнь этого ребенка будет сложной". В другие разы отец, мыча как Волшебник из страны Оз, говорил "Этому ребенку уготована тяжелая дорога".
В любом случае родители забрали меня оттуда. Правда, когда они уходили, пожилая индианка дала моей маме кольцо и сказала что оно может защитить меня в жизни. Кольцо напугало моих родителей, но они разумно предположили что бирюза и серебро все же чего-то стоят, и поэтому взяли его.
Как сказали мне родители, в ту ночь в пустыне был еще один страшный шторм, ужасающий в своем могуществе. Раскаты грома разрывали небо, и молнии освещали все вокруг.

"Джесс Голдберг?" – спросила учительница.
"Здесь" – ответила я.
Учительница оценивающе посмотрела на меня "Что это за имя? Это сокращение от Джессики?"
Я отрицательно покачала головой "Нет, мэм".
"Но ведь Джесс", не успокаивалась она, – "это не имя для девочки". Я опустила голову. Дети вокруг меня прикрыли рты чтобы сдержать хихиканье.
Мисс Сандерс пристально посмотрела на них, и в классе вновь воцарилось молчание. "Это еврейское имя?", спросила она. Я кивнула надеясь, что на этом она успокоится. Но надеждам не суждено было сбыться.
"Класс, Джесс из еврейской общины. Джесс, расскажи классу откуда ты".
Я нервно заерзала на стуле. "Из пустыни".
"Откуда? Говори громче, Джесс".
"Я из пустыни", я увидела как дети начали ухмыляться и переглядываться.
"Из какой пустыни? В каком штате?", она поправила очки, надвинув их поближе к переносице.
Я застыла от страха. Я не знала. "Просто из пустыни" пожала я плечами.
Мисс Сандерс начала терять терпение "А почему твои родители решили переехать в Баффоло?"
Откуда я могла знать? Или она думала что родители обязательно докладывают своим шестилетним детям о том почему они принимают решения, в корне меняющие их жизнь. "Мы просто переехали", ответила я. Мисс Сандерс покачала головой. По ней было видно, что мне так и не удалось произвести на нее первое хорошее впечатление.
Внезапно завыли сирены. Это была учебная воздушная тревога, проводимая по средам утром. Мы залезли под парты и закрыли головы руками. Нас учили вести себя с бомбой так же как с незнакомцем: не смотреть ей в глаза. Если ты не видишь бомбу, то и она не видит тебя.
На самом деле никакой бомбы не было – это была всего лишь тренировка на случай реальной воздушной атаки. Но именно эти сирены спасли меня.

Я сожалела, что мы переехали из теплоты пустыни в этот холодный город, в это царство холода. Ничто так не ужасало, как необходимость вставать ранним зимним утром из теплой постели в необогретое пространство нашего дома в Баффало. Даже предварительное согревание одежды в духовке особо не помогало – ведь перед тем, как одень ее, нужно было снять с себя пижаму и отдать свое тело на растерзание жестокому холоду, который был так силен, что казалось ветер задувает мне в нос и проникает прямо в мозг. В такие моменты слезы застывали у меня глазах.
Моя сестра Рейчел была еще совсем маленькой и только училась ходить. Я помню ее как ходячий шарик из теплого пальто, завернутого в шарфы, откуда торчали варежки и шапка. Самого ребенка под всей этой феерией одежды было почти не видно.

Даже в самые суровые периоды зимы, когда я была полностью закутана, и лишь небольшая часть моего лица выглядывала из-под капюшона и шарфа, прохожие могли остановить меня и спросить "Ты мальчик или девочка?" В такие моменты я стыдливо прятала глаза даже не пытаясь оспорить их право задавать мне такой вопрос.
Лето освобождало большое количество времени для полета фантазии, но в нашей "деревне" было абсолютно нечем заняться.
Рабочий поселок, в котором мы жили, раньше представлял собой временное поселение для армейских частей. Теперь же он был заселен рабочими близлежащего военного авиазавода и их семьями. Все наши отцы работали на этом заводе, а все матери сидели дома.
Старик Мартин, уволенный с завода по возрасту, обычно сидел в своем кресле на крыльце и слушал свою любимую передачу по радио, которое было включено так громко, что его было слышно за квартал. "Будь осторожна", обычно говорил он мне когда я проходила мимо его дома, "коммунисты могут быть где угодно. Где угодно". Я убедительно кивала головой и убегала играть.
Как ни странно, но у нас с этим стариком было что-то общее. А радио вообще стало моим лучшим другом. "Шоу Джека Бенни" и "Выдумщик МакГи и Молли" заставляли меня смеяться даже когда я не понимала смысл шутки. А "Тень" и "Свистящий человек" заставляли меня трепетать от страха.
Возможно, в каких-то других подобных рабочих поселках в семьях уже был телевизор, но только не у нас. Улицы нашего городка были даже не вымощены – только гравий и необработанные бревна для обозначения парковки для автомобилей. Очень мало нового проникало в нашу жизнь. Продавец мороженого и точильщик ножей разъезжали по городку на повозках, запряженных пони. В субботу они оба приводили лошадей уже без повозок, и за пенни разрешали покататься на них. Пенни также стоил маленький ледяной человечек, вырубленный мороженщиком из куска льда. Лед был плотным и гладким и сиял на солнце как холодный алмаз, который никогда не растает.
Первой семьей в нашем поселении, у которой наконец-то появился телевизор, была семья МакКинзи. Все дети в близлежащем районе умоляли своих родителей отпустить их посмотреть "Капитана Полночь" по телевизору, стоящему в их гостиной. Но большинство из нас так и не попало в этот дом. Хотя на дворе стоял уже 1955 год, район все еще был поделен на невидимые военные зоны со времен крупной забастовки, произошедшей здесь в 1949-м – году моего рождения. Во время забастовки глава семейства МакКинзи предал своих и встал на сторону завода, за что и получил прозвище "штрейкбрехер". Одного этого слова было достаточно чтобы я держалась подальше от их дома. На двери их гаража с углем до сих пор можно увидеть следы этого слова хотя гараж давно выкрасили в зеленый цвет.
Несмотря на то, что прошло много лет, наши отцы до сих пор спорили о той забастовке на своих кухнях и задних дворах во время приготовления барбекю. Я подслушивала их разговоры о тех кровавых битвах и думала, что на заводе шла настоящая Вторая Мировая война. Ночью, когда мы с отцом ехали на его смену, то проезжая сквозь ворота завода я обычно пригибалась на заднем сиденье и украдкой смотрела на тихие теперь поля боя.
Также в поселке были свои банды – дети, чьи родители отказались участвовать в той забастовке, собирались в маленькие но опасные группировки. "Эй, педик! Ты мальчик или девочка?", было обычным обращением ко мне. И не было возможности избежать их на этой маленькой планете нашего городка. Их насмешки еще долго звучали у меня в ушах даже после того как я уехала.
Мир решительно осуждал меня, и я ушла, или была изгнана, за грань одиночества.
Мимо нашего поселка проходило шоссе, за которым начиналось огромное поле. Нам не разрешалось выходить на эту дорогу, хотя машин по ней ходило так мало, что для того чтобы быть сбитым нужно было долго стоять на дороге и ждать. И хотя мне также было запрещено переходить шоссе, тем не менее я сделала это – и кажется никто не заметил.
Я прошла через высокую сгоревшую на солнце траву, окаймлявшую дорогу. И в момент когда она осталась позади, я оказалась в своем собственном мире.
По пути к пруду я свернула чтобы навестить щенков и взрослых собак, живущих за основным зданием приюта для животных. Когда я приблизилась к забору, собаки залаяли и стали на задние лапы. "Шшш!" попыталась я успокоить их – я понимала что находиться здесь запрещено.
Один спаниель просунул свой нос сквозь ограду, и я погладила его по голове. Глазами я искала своего любимого терьера. Он лишь однажды, тихонечко сопя, подошел к ограде поприветствовать меня. Обычно же как бы я ни упрашивала его, он лежал положив голову на лапы и глядел на меня грустными глазами. Как же я хотела забрать его домой! Я надеялась что он пойдет за ребенком который любит его.
"Ты мальчик или девочка?", спросила я одну дворняжку.
"Гав-гав!"
Я заметила работника приюта когда было уже слишком поздно. "Эй, малыш! Ты что там делаешь?"
Поймана. "Ничего", ответила я, – "Я не делала ничего плохого. Просто разговаривала с собаками".
Он слегка улыбнулся. "Только не просовывай пальцы сквозь решетку – некоторые из них кусаются".
Я кивнула чувствуя как краснеют мои уши. "Я искала одного, с такими черными ушами. Его уже забрала какая-нибудь хорошая семья?"
Человек на мгновение нахмурился. "Да", сказал он тихо, "Теперь он действительно счастлив".
Я поспешила на пруд ловить в банку головастиков. Опираясь на локти я разглядывала маленьких лягушек, карабкавшихся по обожженным солнцем камням.
"Кар, кар!", огромный черный ворон сделал надо мной круг и сел на камень неподалеку. Мы посмотрели друг на друга.
"Ворон, ты мальчик или девочка?"
"Кар, кар!"
Я засмеялась и перевернулась на спину. Небо было нежно голубым. Я представила что лежу на белых хлопковых облаках. Земля подо мной была влажной, солнце – жарким, ветерок – прохладным. Я чувствовала что счастлива. Природа приняла меня в свои объятья и не винила меня ни в чем.

На пути домой я столкнулась с нашей местной шайкой. На склоне они нашли припаркованный незапертый грузовик. Один из старших мальчиков отключил аварийный тормоз и заставил двух младших толкать его.
"Джесси, Джесси!", бросились они ко мне.
"Брайан говорит, что ты девчонка, а я думаю что ты все же пацан, прикидывающийся девчонкой", сказал один из них.
Я молчала.
"Ну, так кто же ты?", спросил он с издевкой.
Я начала хлопать руками словно крыльями "Кар, кар!" и смеяться.
Один из мальчиков выбил банку с головастиками у меня из рук, и она разбилась. Я толкнула его, но остальные схватили меня и связали мне руки за спиной куском какой-то тряпки.
"Давай посмотрим как ты писаешь", сказал один из мальчиков и сбил меня с ног. Двое других начали стягивать с меня штаны и трусы. Я была в ужасе. Я не могла остановить их. Стыд оказаться перед ними наполовину голой – причем голой на самую важную половину – выбил из меня весь дух.
Они отнесли меня в дом старой миссис Джефферсон и заперли в сарае для угля. Там было темно, уголь был острым и резал словно нож. Мне было слишком больно чтобы лежать без движения, но чем больше я ворочалась, тем больше ран появлялось на моем теле. Я боялась что уже никогда не выйду оттуда.
Прошло несколько часов прежде чем я услышала миссис Джефферсон на кухне. Я не знаю что она подумала когда услышала шум и удары в своем сарае, но когда она открыла дверь и я влетела в ее кухню, она так испугалась что чуть не упала замертво. Я стояла вся покрытая угольной пылью, в крови, связанная и наполовину раздетая. Бормоча какие-то проклятья она развязала меня, после чего завернула в полотенце и отправила домой. Мне пришлось пройти целый квартал и постучать в родительскую дверь прежде чем я обрела убежище.
Родители очень рассердились когда увидели меня в таком виде. Я так никогда и не поняла почему. Мой отец шлепал и шлепал меня до тех пор, пока мама не остановила его.
Неделю спустя я расквиталась с одним мальчишкой из той шайки. Он совершил большую ошибку прогуливаясь в одиночку слишком близко от нашего дома. Я напрягла руку и предложила ему потрогать мои мускулы. А потом ударила его прямо в нос. Он убежал плача, и впервые за эти дни я почувствовала себя великолепно.
Мама позвала меня обедать. "Кто был тот мальчик с которым ты играла?" Я пожала плечами.
"Ты показывала ему свои мускулы?"
Я застыла оценивая как много она могла увидеть.
Она улыбнулась. "Иногда лучше вести себя так, чтобы мальчики думали что они сильнее", сказала она. Я подумала, что она просто сумасшедшая если действительно так считает.
Позвонил телефон. "Я возьму", сказал отец. Это были родители мальчишки, которому я только что расквасила нос. Кстати, могу рассказать как пылало лицо моего отца пока он разговаривал по телефону.

"Мне было так стыдно", сказала мама отцу. Он пристально посмотрел на меня через зеркало заднего вида. Все что я могла увидеть, это его густые черные брови. Моей маме сказали, что я больше не могу посещать храм пока не одену платье – этот объект моей ненависти, с которым я воевала всеми зубами и ногтями. Тогда я одевалась как Рой Роджерс, только без пистолетов. Было достаточно тяжело быть единственной еврейской семьей в нашем поселении, и при этом иметь проблемы с церковью. Нам приходилось долго ехать чтобы попасть в ближайшую синагогу. Мой отец молился внизу, а мама и мы с сестрой должны были наблюдать за этим с балкона, как в кино.
Казалось, что в мире было совсем немного евреев. Несколько было на радио, но ни одного в моей школе. Евреям нельзя находиться на спортивной площадке – так говорили мне старшие школьники и следили чтобы их правило выполнялось.
Мы подъезжали к дому. Моя мама покачала головой, "Почему она не может быть как Рейчел?"
Рэйчел робко посмотрела на меня. Я пожала плечами. Мечтой Рейчел была фетровая юбка с аппликацией в виде пуделя и пластиковые туфли со стразами.
Отец остановил машину перед домом. "Вы пойдете прямо в свою комнату, юная леди, и останетесь там". Я провинилась и должна была быть наказана. От страха у меня заболела голова. Я хотела найти путь стать хорошей. Стыд душил меня. Солнце уже клонилось к закату, и я услышала как родители позвали Рейчел к себе в спальню зажигать свечи для Шабата.
Я знала, что занавески были задернуты. Месяц назад, когда отец также вечером зажигал свечи в гостиной, за окнами мы услышали смех и крики. Мы подошли к окнам и стали вглядываться в темноту. Двое подростков сняли штаны и показали нам голые задницы. "Сраные жиды!" прокричали они. Мой отец не стал прогонять их, он просто задернул шторы. После этого мы стали молиться в родительской спальне с задернутыми занавесками.
Все в нашей семье знали что такое стыд.
Вскоре мой наряд Роя Роджерса странным образом исчез из корзины с грязным бельем. Вместо этого отец купил мне наряд Энни Окли.
"Нет!", прокричала я, – "Я не хочу одевать это! Я буду выглядеть глупо!"
Отец резко схватил меня за руку. "Юная леди, я потратил $4,9 на этот костюм Энни Окли, и вы оденете его".
Я попыталась вырваться, но его рука больно сжала меня за запястье. Слезы потекли у меня по щекам. "Я хочу шляпу как у Дейва Крокета".
Отец сжал руку еще сильнее. "Я сказал нет".
"Но почему?", заплакала я. "У всех есть такая, кроме меня. Почему нет?"
Его ответ прозвучал как приговор. "Потому что ты девочка".

"Я устала от того, что люди спрашивают меня мальчик она или девочка", услышала я однажды как мама жаловалась отцу. "Куда бы я ни приводила ее, мне задают этот вопрос".
Мне было десять. Я уже не была маленьким ребенком, и не имела даже чуточки очарования, за которым можно было бы спрятаться. Постепенно терпение мира к моей персоне заканчивалось, и это пугало меня.
Когда я была маленькой, я думала что сделаю все возможное чтобы изменить то, в чем я была неправильной. Теперь же я не хотела меняться, я просто хотела чтобы люди вокруг меня перестали постоянно сходить из-за этого с ума.
Однажды родители повезли нас с сестрой в центр по магазинам. Когда мы ехали по Аллан-стрит, я увидела взрослого человека, пол которого не смогла определить.
"Мам, это он-она?", спросила я громко.
Родители удивленно переглянулись, после чего прыснули со смеху. Отец посмотрел на меня через зеркало заднего вида. "Где ты услышала это слово?"
Я пожала плечами будучи в неуверенности слышала ли я его когда-нибудь до того, как оно слетело с моих губ.
"А что такое он-она?", моя сестра жаждала знать. Впрочем, мне тоже не помешало бы познакомиться с ответом.
"Это люди со странностями", засмеялся мой отец, "Как битники".
Мы с Рэйчел кивнули, хотя ничего не поняли.
Внезапно меня охватила волна дурного предчувствия. Началась тошнота и головокружение. Что бы это ни было, я почувствовала столь сильный страх, что было даже страшно думать об этом. Чувство ушло так же быстро, как и появилось.

Я осторожно толкнула дверь в спальню моих родителей и огляделась. Я знала что они оба на работе, но входить в их спальню было запрещено. Поэтому я сначала заглянула туда чтобы убедиться что никого нет.
Я направилась прямиком к платяному шкафу отца. Его синий костюм висел на своем месте, а это значило, что сегодня на нем серый костюм. Синий костюм и серый костюм – это все что нужно мужчине, обычно говорил мой отец. Его галстуки аккуратно висели на вешалке.
Открыть выдвижной ящик оказалось немного сложнее. Там стопками лежали отцовские белые рубашки накрахмаленные так сильно, что казались деревянными. Каждая была завернута в бумажную ткань и перевязана ленточкой как подарок. В момент когда я порвала оберточную бумагу с одной из них, я поняла, что у меня будут проблемы. У меня не было ни одного тайника для сокрытия содеянного, без того чтобы мама моментально не нашла бы его. Также я осознала, что отец наверняка знает точное количество своих рубашек. И хотя все они были белыми, он смог бы безошибочно сказать, какая из них пропала.
Но было уже слишком поздно. Слишком поздно. Я разделась до трусов и футболки и занялась отцовской рубашкой. Она была так накрахмалена, что мои одиннадцатилетние пальцы с трудом застегнули воротник. Я стянула один галстук с вешалки. Годами я наблюдала как отец изящно завязывал его серией хитроумных движений, но разгадать эту загадку так и не смогла. Поэтому я завязала галстук в неуклюжий узел и забралась на подставку для ног чтобы извлечь костюм. Тот весил намного больше чем я ожидала, и он упал в кучу. Я надела пиджак и посмотрелась в зеркало. Звук сродни вздоху восхищения вырвался откуда-то изнутри – мне нравилась та маленькая девочка которая смотрела на меня из зеркала.
Чего-то по-прежнему не хватало. Кольцо. Я открыла коробку с мамиными драгоценностями. Кольцо было огромным. Серебро и бирюза изображали танцующую фигуру. Я не могла сказать была это фигура мужчины или женщины. Кольцо уже не одевалось на три моих пальца, теперь оно удобно устраивалось только на двух.
Я посмотрела в большое зеркало на шкафу моей мамы и попыталась заглянуть в то будущее, когда эта одежда уже будет как раз, чтобы хотя бы мельком увидеть взгляд женщины которой я стану.
Я выглядела не так, как все эти девушки или женщины из каталога Сирс. Каталог приходил каждые три месяца, и я была первой, кто просматривал его страницу за страницей. Все девушки и женщины выглядели одинаково, впрочем как и все мальчики и мужчины. Я не могла найти себя среди девочек. Я никогда не видела взрослой женщины, про которую я бы сказала что буду выглядеть как она когда вырасту. Ни на телевидении, ни на улице не было ни одной женщины, выглядящей так же как сейчас выглядела эта маленькая девочка в зеркале. Я знала это, потому что всегда была в поиске.
На мгновение в зеркале я увидела женщину, пристально смотрящую мне прямо в глаза. Она была напуганной и грустной. Я подумала хватит ли у меня мужества чтобы вырасти и стать ею.
Я не слышала как открылась дверь спальни. Я увидела родителей когда было уже слишком поздно. Каждый из них думал, что именно он должен забрать мою сестру от стоматолога – и поэтому оба пришли домой неожиданно рано.
Лица моих родителей застыли. Мое же от ужаса онемело.
Штормовые облака сгущались над моим горизонтом.

Мои родители не разговаривали о том, что нашли меня в своей спальне в отцовской одежде. И я молилась, чтобы это сошло мне с рук.
Но однажды папа и мама неожиданно повезли меня куда-то. Они сказали, что везут меня в клинику чтобы сделать анализ крови. Мы поднялись на лифте на этаж, где предположительно находился пункт сдачи крови. Двое огромных мужчин в белых халатах вывели меня из лифта. Мои же родители остались там. Потом мужчины повернулись и заперли снаружи решетку лифта. Я бросилась к родителям, но они даже не смотрели на меня пока дверь лифта закрывалась.
Ужас охватил меня. Я едва могла дышать.
Медсестра объяснила мне правила: я должна вставать утром и находиться в отделении весь день. Я должна надевать платье, сидеть собирая колени вместе, быть вежливой и улыбаться во время разговора. Я кивнула что все поняла. На самом деле я все еще была в шоке.
Я была единственным ребенком в отделении. Они определили меня в комнату с двумя женщинами. Одна из них была пожилой и была привязана к постели. Она кричала и все время звала кого-то по имени. Другая была моложе. "Я Паула", сказала она протягивая мне руку, "Приятно познакомиться". Ее запястья были забинтованы. Она объяснила мне, что ее родители запретили ей встречаться с ее парнем потому что он был негром. С горя она порезала себе вены, и они упрятали ее сюда.
До конца дня мы играли в пинг-понг. Вместе с Паулой мы выучили слова песни "Are You Lonesome Tonight?" Она смеялась и аплодировала когда я понижала голос как Элвис. "Побольше бодрости и веселья", посоветовала мне Паула, "Не скупись. Чем больше тем лучше. Они это любят". Тогда я не знала что она имела ввиду.
В ту ночь мне плохо спалось. Я услышала, как шепчась и посмеиваясь в комнату вошли двое мужчин. Накрывшись простынями я старалась лежать как можно тише. Сначала я услышала звук расстегивающейся молнии, после чего резкий запах мочи ударил мне в нос. Еще несколько смешков, и удаляющиеся шаги. Мои простыни были мокрыми. Я боялась что меня пристыдят и накажут. Кто сделал это со мной и зачем? Я собиралась спросить Паулу утром.
Медсестры и санитары вошли в нашу палату когда небо за решетками окон было еще серым. "Проснись и пой!", кричали они.
Старая женщина начала выкрикивать разные имена.
Паула боролась с санитарами и пыталась кусать их за руки. Они кричали на нее, а потом скрутили и вывели из палаты. Одна из медсестер подошла к моей кровати. Слабый запах мочи по прежнему исходил от простыней несмотря на то, что они уже высохли. Я подумала что она может сделать если почувствует его? После изучения списка в своем журнале она произнесла "Голдберг, Джесс". Меня испугало это. "У меня нет записи по ней", сказала она санитарам, после чего все покинули комнату.
"Голдберг, Джесс", кричала старая женщина снова и снова.
После обеда я вернулась в палату забрать своего йо-йо. Паула сидела на кровати уставившись на свои тапочки. Подняв голову она посмотрела на меня и протянула руку. "Я Паула", сказала она, "Приятно познакомиться".
В палату вошла медсестра. "Ты", сказала она указывая на меня. Я последовала за ней на участок. Там она протянула мне два бумажных стаканчика. В одном из них перекатывались красивые цветные таблетки, в другом была вода. Я посмотрела на оба стаканчика.
"Пей", приказала сестра. "Не заставляй меня помогать тебе". Я уже поняла, что заставлять персонал помогать себе в конечном итоге не значило ничего хорошего, и поэтому я выпила таблетки. После этого пол передо мной поплыл, и казалось что все пространство наполнилось клеем.
Каждый день я проявляла "бодрость и веселье". Я начала заботиться о старой женщине, которая разговаривала с невидимыми духами.
В больничной библиотеке я открыла для себя поэзию Нортона – и это изменило мою жизнь. Мне приходилось перечитывать стихи по несколько раз прежде чем до меня доходил их глубинный смысл. Это были не просто слова, которые становясь музыкальными нотами, пропевались моими глазами. Это было откровение о том, что женщины и мужчины, давно умершие, оставили мне послания о своих чувствах и эмоциях, которые перекликались с моими собственными. Наконец-то я нашла людей, которые были также одиноки как и я. Странным образом это знание согревало и поддерживало меня.
Спустя три недели как меня запрятали в это заведение, медсестра отвела меня в один кабинет. Там за большим столом сидел мужчина с бородой и курил трубку. Он сказал, что он мой доктор. Также он сказал, что я делаю успехи – что в моем юном возрасте достаточно сложно – и что сейчас я прохожу через трудный период своей жизни.
"Ты знаешь почему ты здесь?", спросил он.
За три недели я многому научилась. Я осознала, что мир не просто может судить меня, он обладал огромной властью надо мной. Меня уже не волновало что родители не любят меня. Я смирилась с этим за три недели одиночного выживания в этой клинике. И теперь мне было все равно. Я ненавидела их и не доверяла им. Я не доверяла никому. Все мое внимание было сфокусировано на том, чтобы выйти отсюда. Я хотела покинуть это место и сбежать из дома.
Я сказала доктору что боюсь взрослых пациентов-мужчин из соседних палат. Я сказала что мои родители расстроились из-за меня, но я хотела бы сделать их снова счастливыми и чтобы они гордились мною. Я сказала ему что не знаю что я делала не так, но если бы я снова оказалась дома, я бы сделала все то, что он думал я должна сделать. Конечно, мысли у меня были совсем другие, но сказала я именно так. Он кивнул, хотя казалось, его больше интересовала его трубка, чем я.
Два дня спустя в отделении появились мои родители и забрали меня домой. Мы не разговаривали о том, что произошло. Все мои мысли сфокусировались на побеге, и надо было лишь дождаться удобного момента. Раз в неделю мне приходилось посещать психотерапевта. Я надеялась, что это не продлится долго, но наши встречи растянулись на несколько лет.

Я помню тот день когда разорвалась бомба – в кабинете своего психиатра я узнала, что им совместно с родителями принято решение, что лучшей терапией для меня будет посещение школы благородных девиц. Эта дата отпечаталась в моем мозгу – 23 ноября 1963-го. Я вышла из его офиса абсолютно подавленной. Большего унижения чем прибывать в этой школе я не могла себе представить. И только самоубийство представлялось единственным безболезненным выходом из этой ситуации.
На улице все вокруг казались какими-то подавленными. Когда я пришла домой, телевизор был громко включен, и по нему диктор сообщал, что в Далласе только что был застрелен президент. Я впервые увидела как мой отец плачет. Казалось, весь мир сошел с ума. Я зашла в свою спальню, закрыла дверь и провалилась в сон.
Я думала что не выживу под этими яркими прожекторами школы красоты, вскрывающими все мои постыдные различия с обычными девочками. Но каким-то образом мне удалось пройти через это. Мое лицо горело от унижения и злобы каждый раз когда мне приходилось выходить на подиум перед всем классом, снова и снова.
В школе красоты я поняла раз и навсегда, что я не была милой, не была женственной, и никогда не буду грациозной. Девизом школы было "Каждая девушка выходит отсюда леди". Я была исключением.

И когда казалось что хуже быть уже не может, у меня начала расти грудь. Месячные не так беспокоили меня – поскольку извне это было не особо заметно, это было личное дело между мной и моим телом. Но грудь! Мальчишки высовывались из окон машин и кричали мне вслед вульгарные вещи. Мистер Сингер в аптеке пялился на мою грудь пока пробивал чек по покупкам. Мне пришлось покинуть волейбольную команду и занятия на треке так как после бега или прыжков груди невыносимо болели, и меня бесило это. Мне нравилось мое первоначальное тело, то, без всех этих проявлений половой зрелости. Тогда я думала, что оно никогда не изменится – по крайней мере не так!
В конечном итоге я тоже пришла к выводу что мир был прав насчет того, что со мной что-то не так. И эта вина жгла мое горло пытаясь вырваться наружу. Единственный раз это чувство отступило, когда я ездила в Землю Где Нет Виноватых – так я называла пустыню.
Однажды мне приснилась индианка из племени Динэй. Раньше она снилась мне почти каждую ночь, но после психиатрической клиники эти сны прекратились. Во сне она посадила меня на колени и сказала что мне нужно найти своих предков и гордиться тем кто я есть. Она напомнила мне про кольцо.
Когда я проснулась было еще темно. Я подползла к спинке кровати и стала слушать шторм, бушующий за окном. Удары молнии освещали ночное небо. Утром я подождала пока родители оденутся, после чего пробралась в их спальню и забрала кольцо. В школе я заперлась в туалете чтобы рассмотреть его. Пытаясь представить его силу я спрашивала себя когда же оно будет защищать меня? Я подумала что, должно быть, это как Волшебное Кольцо у Капитана Полночи – ты должен сам понять как оно работает.
За обедом мама смеясь сказала "Сегодня ночью ты опять разговаривала по-марсиански".
Я швырнула вилку. "Это не марсианский".
"Юная леди", крикнул отец, "идите в свою комнату".

Когда я проходила по коридору колледжа группа девчонок обычно кричала мне вслед "Это животное, минерал или овощ?" Я не подходила ни под одну из их категорий.
У меня появился новый секрет, настолько ужасный, что я не могла рассказать об этом никому. Я открыла его в себе во время субботнего спектакля в театре Колвин. Однажды днем после спектакля я осталась в туалете немного дольше обычного – просто еще была не готова идти домой. Но когда я вышла, в театре уже шел фильм для взрослых. Я пробралась в зал и стала смотреть. И когда Софи Лорен подошла к своему мужчине, обвила его шею руками и они поцеловались, я просто растаяла. Ее длинные красные ногти оставляли следы на его шее. Я дрожала от удовольствия.
После этого каждую субботу я пряталась в туалете чтобы потом проникать в зал и смотреть фильмы для взрослых. Новый голод поглощал меня. Это пугало, но это было лучше чем оставаться совсем одной.
Я тонула в своем одиночестве.
Однажды моя учительница английского миссис Нобл задала нам домашнее задание: взять восемь строчек из своего любимого стихотворения и прочитать перед всем классом. Некоторые ученики начали стонать что у них нет любимого стихотворения, и сквозь эти слова слышалось "Скукотища!" Я же запаниковала – если я прочту стихотворение которое люблю, это полностью разоблачит меня. С другой стороны, прочесть восемь строк какого-то другого стихотворения звучало для меня как предательство.
На следующий день, когда наступила моя очередь читать, я взяла свой учебник математики и вышла на середину комнаты. В начале семестра я сделала для него обложку из коричневой бумаги и написала стихотворение По на внутренней стороне обложки.
Я откашлялась и посмотрела на миссис Нобл. Она улыбнулась и кивнула мне. Я прочла первые восемь строчек:

Я с детских лет иначе жил,
Чем все живут; и взгляд мой был
На все другим; и весен груз
Рождал мучительную грусть.
И не умел я этих мук
Развеять; сердца робкий стук
Звучал не радостью в груди;
Что я любил, любил один.

Я старалась читать монотонно, без эмоций, чтобы никто из учеников не смог понять насколько это стихотворение отражает мою собственную сущность. Но к счастью в их глазах читалась только скука. Я опустила взгляд и пошла на место. Когда я проходила мимо миссис Нобл, она сжала мою руку, и взглянув ей в глаза, я увидела в них слезы. От того как она смотрела на меня, тоже захотелось плакать. Это было чувство как будто она увидела меня всю без остатка – и она не осуждала меня.

Весь мир пришел в движение, хотя на моей жизни это не отражалось. Например, единственной возможностью следить за движением по защите Гражданских прав, это было читать копии журнала LIFE, которые приходили к нам в дом каждую неделю. И каждую неделю я была первой в нашей семье кто прочитывал новый номер.
На фотографии, особо впечатавшейся мне в мозг, были изображены два фонтанчика для питья с надписями "Для белых" и "Для цветных". На других фотографиях я видела смелых людей – темнокожих и белых – пытающихся изменить это. Я читала слова на их плакатах. Я видела их окровавленных, избитых полицией и лежащих лицом вниз на тротуаре в Бирмингеме. Я видела их одежду разорванную струями из пожарных шлангов и полицейскими собаками. Я мечтала стать такой же смелой как они.
Я видела фотографию из Вашингтона – огромное количество людей, которое мне даже сложно было представить, собралось вместе и слушало Мартина Лютера Кинга, который рассказывал им о своей мечте. Я хотела быть частью этого.
Я изучала лица моих родителей которые позже прочитывали те же журналы. Они никогда ничего не говорили об этом. Мир переворачивался вверх дном, а они тихо перелистывали страницы как будто это был очередной каталог Сирс.
"Я хочу поехать на Юг на Скачки Свободы", сказала я однажды за ужином. Гамма эмоций сменилась на лицах моих родителей, но они не проронили ни слова.
Наконец отец положил вилку. "Это не имеет к нам никакого отношения", резко закрыл он тему.
Мама перевела взгляд с его лица на мое и обратно. Было видно, что она хочет избежать ссоры любой ценой. Улыбнувшись, она спросила "Знаете чего я не могу понять?"
Мы все посмотрели на нее. "Помните ту песню Питера, Поля и Мэри? Ответ, друзья мои, это дуновение ветерка?" Я кивнула, желая услышать ее вопрос.
"Просто я не понимаю чего хорошего может принести дуновение ветра", сказала она, и оба родителя покатились со смеху.

Когда мне было пятнадцать, я нашла подработку после школы. Это изменило все. Мне надо было убедить своего психиатра что для родителей лучше разрешить мне это. Я убедила его.
Работа была наборщиком в типографии. Я сказала Барбаре, подруге по домашним занятиям, что если не найду работу, то умру. И ее старшая сестра раздобыла для меня это место поклявшись что мне шестнадцать.
На работе мне разрешили носить джинсы и футболку. Они платили мне наличными в конце каждой недели, и сослуживцы относились ко мне хорошо. Было видно что они замечают, что я "не такая как все", но они не придавали этому такого значения, как в школе. После школы я выскальзывала из юбки, облачалась в джинсы и спешила на работу. Мои сослуживцы спрашивали как прошел день в школе, а потом рассказывали какой была школа в их времена. Ведь дети забывают что взрослые тоже когда-то были подростками, пока они сами не напоминают об этом.

Однажды типографщик с другого этажа спросил Эдди, моего бригадира, "Кто такой Буч?" Эдди засмеялся и они ушли разговаривая. Две женщины, работавшие рядом со мной, посмотрели задело ли меня это. Я была ужасно смущена.
В тот вечер на обеденном перерыве моя подруга Глория ела рядом со мной. Неожиданно она стала рассказывать мне про своего брата – что он старается выглядеть как девушка и наряжается в женские платья, но она все равно любит его и ненавидит как люди обращаются с ним, хотя это и не его вина. Также она рассказала, что однажды даже ходила с ним в бар, где он зависает со своими друзьями, и как там мужеподобные женщины пытались ее клеить. Она вздрогнула когда говорила это.
Мне стало интересно почему она рассказывает мне это. "Что это было за место?"
"Что?", было видно что она жалеет что затеяла этот разговор.
"Что это за место где собираются такие люди?"
Глория вздохнула.
"Пожалуйста", попросила я. Мой голос дрожал.
Она огляделась перед тем как сказать. "Это около Ниагарского Водопада", сказала она понизив голос. "А зачем тебе это?"
Я пожала плечами. "А как оно называется?", я старалась чтобы голос звучал как можно более непринужденно.
Глория глубоко вздохнула. "У Тифки", все что она сказала.

+2

2

Глава 3

Прошел почти год, прежде чем я набралась смелости позвонить в справочную и узнать адрес "У Тифки". И вот я стояла на улице перед этим баром напуганная до смерти. Мне было интересно, что заставляло меня думать что это то место где меня ждут. И что будет, если это окажется не так?
На мне была рубашка в красно-синиюю полоску, темно-синяя куртка чтобы скрыть грудь, черные брюки и черные кеды на высокой подошве так как у меня не было модельных туфель.
Когда я вошла внутрь, бар показался мне вполне обычным. Сквозь легкую дымку сигарет я увидела лица и взгляды, скользящие по мне. Пути назад не было, да я и не собиралась отступать. Впервые в жизни я могла найти своих – просто еще не знала как проникнуть в их общество. Я подошла к бару и заказала пиво. "Сколько тебе лет?", спросил бармен.
"Достаточно", я отсчитала деньги и положила их на стойку, краем глаза заметив что по бару прокатилась волна ухмылок. Потягивая пиво я старалась держаться как можно уверенней. Один старый трансвестит в женском платье тщательно изучал меня. Я взяла пиво и пошла в прокуренную дальнюю залу.
То, что я увидела там, заставило мое сердце трепетать с неведомой мне ранее силой: крепкие сильные женщины, одетые в костюмы и галстуки, с гладко зачесанными назад волосами. Это были самые красивые женщины, которых я когда-либо видела. Некоторые из них танцевали под медленную романтическую музыку с другими женщинами в обтягивающих платьях и на высоких каблуках, нежно обнимающими их. Одного этого вида было достаточно, чтобы безумное желание охватило меня.
Это было именно то, о чем я так долго мечтала.
"Ты когда-нибудь была в баре подобном этому?", спросила меня подошедшая женщина, оказавшаяся тем самым трансвеститом, рассматривавшим меня у стойки.
"Много раз", быстро ответила я. Она улыбнулась.
И тут я не выдержала и задала ей вопрос, ответ на который желала знать так сильно, что напрочь забыла о только что произнесенной лжи: "Могу я здесь купить какой-нибудь женщине выпить и пригласить ее потанцевать?"
"Конечно, дорогая", сказала она, "но только фэм". Она засмеялась и сказала, что ее зовут Мона.
Я заметила женщину, сидящую в одиночестве за столом неподалеку. Боже, как она была прекрасна. Я хотела танцевать с ней. Звучала "Baby, I need your loving". Я не была уверена, что знаю как танцевать медленный танец, но я успела подойти к ней до того, как храбрость покинула меня.
"Вы потанцуете со мной?", спросила я.
Внезапно Мона вместе с вышибалой аккуратно сгребли меня и отвели к стойке бара. Положив мне руку на плечо Мона посмотрела мне прямо в глаза: "Малыш, есть еще одна вещь, которую я забыла сказать тебе. Каюсь, моя вина. Так вот, я сказала тебе, что здесь можно приглашать женщин танцевать. Всех – но только не женщину Буча Эл!"
И не успела я осознать это, как почувствовала упавшую на меня тень этого самого Буча Эл. Но вышибала быстро встал между нами, а геи аккуратно спровадили ее в заднюю залу. Это случилось мгновенно, но быстрый взгляд этой женщины поразил меня. В нем была абсолютная сила и власть, и этот момент я боялась помнить, но еще больше боялась забыть.
Когда всеобщее возбуждение более-менее спало, я села за барную стойку все еще дрожа и одновременно осознавая, что теперь я даже более одинока чем в момент когда вошла сюда. Я понимала, что не являюсь частью всего этого.
Но тут бар осветили яркие красные огни. Мона схватила меня за руку и потащила через заднюю залу в женский туалет. Там она опустила сиденье унитаза и сказала мне забраться на него. Потом она закрыла дверь кабинки и наказала сидеть тихо. Здесь были копы – и мне надо было исчезнуть. Я просидела там довольно долго пока открывшая дверь кабинки женщина, которую я напугала до полусмерти, не сказала что копы давно ушли получив свою мзду с владельца заведения. Просто в этой суматохе про меня все забыли.
Когда я снова нарисовалась в задней зале, и выяснилось, что со мной произошло, всех развеселил этот мой "первый опыт общения с копами". Я же вновь поспешила к бару и заказала пива.
Вскоре я почувствовала, как чья-то рука коснулась моей. Эта была та самая прекрасная женщина, которую я приглашала на танец. Это была подруга Буча Эл.
"Пойдем, дорогая, посидишь с нами", предложила она.
"Нет, мне нормально и здесь", сказала я настолько бодро, насколько смогла. Но она нежно обняла меня и повела от барной стойки.
"Давай, присоединяйся к нам. Все нормально. Эл не тронет тебя", попыталась она уверить меня, "Она дает волю кулакам не так часто как кажется". Я усомнилась в этом, особенно увидев что Буч Эл встала когда я приблизилась к их столику.
Она была крупной женщиной. Насколько высокой я не знаю, ведь я сама была еще ребенком. Но мне казалось, что она буквально нависла надо мной своим огромным ростом.
Я немедленно полюбила выражение силы в ее лице, волевой подбородок и гневный огонек в глазах. То, как она владела своим телом, которое с одной стороны читалось под костюмом, а с другой было скрыто под ним. Мне нравился каждый изгиб её тела, широкая спина и крепкая шея. Сильно стянутые большие груди и складки на белой рубашке, а также галстук и пиджак, под которым скрывались широкие бёдра.
Она оглядела меня с ног до головы. Я расправила плечи, и она, заметив это, попыталась скрыть улыбку, но глаза выдали ее. Она протянула мускулистую руку, и я пожала ее. Сила ее рукопожатия удивила меня. Она усилила сжатие, я ответила тем же. Меня спасло то, что на мне не было кольца. Она попыталась сжать мою руку еще сильнее, но я не уступала. Наконец она улыбнулась.
"С тобой не все потеряно", сказала она, и меня поразило, насколько приятно мне было слышать эти слова.
С первого взгляда можно подумать, что это рукопожатие было лишь бравадой и демонстрацией силы. Но для меня оно значило и значит гораздо больше – это как вызов, исследование силы через последовательное приближение. В точке максимального напряжения устанавливается равновесие – и вот теперь вы действительно встретились.
И вот так я встретила Буча Эл. Я была взволнована и в то же время очень напугана, хотя не должна бы – ведь до этого никто не был так добр ко мне. И хотя она вела себя со мной достаточно неприветливо, но пыталась смягчить это теребя мои волосы, обнимая за плечи и похлопывая по щеке, правда не слишком слабо как можно было бы ожидать. Мне нравилась та теплота в ее голосе, с которой она называла меня малышом – а делала она это довольно часто. Она взяла меня под свое крылышко и научила всем тем вещам, которые, как она думала, должен знать молодой буч вроде меня только начинающий свое тяжелое и опасное путешествие. Сама она успела натерпеться на своем пути уже достаточно много.
В те дни бары заполнялись геями лишь частично. "У Тифки" эта часть составляла примерно 25 процентов. Это значило, что четверть столов и танцпола были нашими, остальных же трех четвертей для нас как бы не существовало. Эл научила меня, как отстаивать свою территорию.
Я научилась бояться копов как смертельных врагов и ненавидеть сутенеров, контролировавших жизни многих девочек, которых мы любили. И я научилась смеяться. Тем летом пятничные и субботние вечера были наполнены смехом и легким флиртом.
Бывало, геи-трансвеститы сидели на моих коленях, и мы позировали для фотоаппарата. Тогда мы еще не знали, что парень, приводивший их для нас, был полицейским под прикрытием. Я смотрела на старых лесбиянок и видела мое собственное будущее. И я поняла, чего хочу от другой женщины, глядя на отношения Буча Эл и ее возлюбленной Жаклин.
Все лето напролет я провела с ними двумя. Я сказала родителям, что по пятницам и субботам работаю в две смены чтобы "накопить на колледж", а ночевала якобы у школьной подруги, жившей неподалеку от моей работы. Им было удобнее верить моей легенде. Всю неделю я считала часы до вечера пятницы, когда смогу уйти с работы немного пораньше и отправиться прямиком в Ниагарский Водопад.
После того как бар закрывался, мы, изрядно под мухой, шли по улице с двух сторон держа Жаклин под руку. Она поднимала голову к небу и говорила: "Спасибо тебе, Господи, за этих двух потрясающих бучей!" Эл и я наклонялись вперед и подмигивали друг другу, потом мы все весело смеялись и радовались тому, кто мы есть и что мы вместе.
Они разрешили мне спать на их старом диване. Обычно Жаклин готовила яичницу в 4 утра пока Эл учила меня. Урок всегда был один и тот же: будь сильнее. Эл никогда не говорила, зачем это может понадобиться. Это никогда не произносилось. Но я чувствовала, что это что-то ужасное. Я понимала, что она беспокоится о моем выживании. Периодически я спрашивала когда буду готова. Но Эл всегда говорила: Еще нет!
Это не ободряло, но я знала, что это необходимость – Эл чувствовала что должна подготовить меня к этой сложной жизни, которая самой ей преподнесла крайне жестокие уроки. Она никогда не пыталась действительно ранить меня – она просто укрепляла мою внутреннюю силу так как ей казалось будет наиболее правильно. И она часто напоминала мне, что когда она сама была еще совсем юной, никто не учил ее ничему, и, тем не менее, она все равно выжила. Это странным образом успокаивало. И так Буч Эл была моим наставником.
Эл и Джеки привели меня в порядок. В буквальном смысле. Для начала Жаклин подстригла меня в их кухне, а потом мы вместе пошли в секонд-хэнд и купили мне мой первый пиджак и галстук. Эл прочесывала все вешалки, выуживая пиджаки, один за другим. Я примеряла их, а Джеки оценивающе смотрела, после чего отрицательно качала головой. Наконец она пригладила лацкан одного из них и одобрительно кивнула. Эл также одобряюще присвистнула. Наверное я умерла и попала в бучевый рай!
Потом пришел черед галстука. Эл выдернула с вешалки один – узкий черный шелковый галстук. "С черным точно не ошибешься", убедительно сказала она. И, конечно, была права.
Все было классно. Но вопрос секса давил на меня изнутри и снаружи, и Эл знала это. Однажды вечером она достала картонную коробку и положила на кухонный стол, жестом показав мне открыть ее. Там лежал резиновый член. Я была шокирована.
"Ты знаешь что это?", спросила она меня.
"Конечно", ответила я.
"А ты знаешь, что с этим делать?"
"Конечно", соврала я.
Жаклин вытирала тарелки, "Эл, бога ради, отстань от ребенка".
"Буч должен знать эти вещи", настаивала Эл.
Джеки бросила полотенце и в гневе ушла из кухни.
Это был исключительно наш мужской разговор "отца и сына". Эл говорила, я слушала. "Ты понимаешь?", спрашивала она.
"Да", отвечала я, "конечно".
К тому времени как Джеки вернулась в кухню, Эл успела передать мне уже достаточно информации.
"Еще одна вещь, малыш", добавила она, "не надо быть как все эти лесбиянки, которые одевают эту штуку и ходят с напыщенным видом. Соблюдай приличия – ну ты понимаешь, о чем я?"
"Конечно", сказала я, хотя на самом деле ничего не поняла.
Эл вышла из кухни принять душ перед сном. Жаклин принялась вытирать посуду, и продолжала это так долго, пока краска не сошла с моего лица и в висках не перестало стучать. Она села за кухонный стол напротив меня. "Ты поняла, что Эл только что рассказала тебе?"
"Конечно", ответила я и поклялась больше никогда не произносить это слово.
"А ты все поняла?"
"Ну", начала я медленно, "не мешало бы сначала попрактиковаться, хотя основную идею я поняла. А мне это кажется, или ты не против преподать мне сейчас практическое занятие?"
Жаклин смущенно посмотрела. Потом рассмеялась до слез, "Милая", начала она, но из-за смеха не смогла продолжать. "Милая. Нельзя научиться заниматься сексом читая Популярную Механику. Это не делает из буча хорошего любовника".
Это было именно то, что мне нужно было знать! "А что же делает из буча хорошего любовника?", спросила я так, как будто ответ не очень волновал меня.
Она улыбнулась. "Это сложно объяснить. Я думаю быть хорошим любовником, это значит, прежде всего, уважать свою женщину. Это значит слушать ее тело. И даже если женщина хочет более жесткого секса, то все равно мысленно ты делаешь это нежно. Ты понимаешь, о чем я?"
Я не понимала. Полученной информации было явно недостаточно, чтобы я просветилась. Тем не менее, это дало мне пищу для размышлений, причем на всю оставшуюся жизнь.
Жаклин взяла резиновый член у меня из рук. Я держала его все это время?! Она аккуратно одела его мне на бедра. Меня бросило в жар. Она начала нежно прикасаться к нему как будто это было что-то красивое.
"Ты знаешь, ты можешь доставить женщине несказанное удовольствие этой штукой. Удовольствие, которого она, возможно, ни разу не испытывала в своей жизни". "Или", она оторвалась от члена, "ты можешь сделать ей больно, и заставить ее этим вспомнить, как ей делали больно раньше. Ты должна понимать это каждый раз когда одеваешь его. И только тогда ты будешь хорошим любовником".
Я ждала надеясь на продолжение, но его не последовало. Джеки поднялась и начала ходить по кухне. Я пошла спать, пытаясь запомнить каждое слово, которое было произнесено для меня в этот вечер.
Когда Моник начала флиртовать со мной, все в баре наблюдали за этим процессом. Моник пугала меня до смерти – просто Жаклин как-то сказала, что Моник использует секс как оружие. Действительно ли она хотела меня? Другие бучи сказали что это правда, так что должно быть это было правдой. Но как бы то ни было, все чувствовали, что я потеряю свою бучевскую девственность именно с Моник.
Как то в пятницу вечером бучи расправили мне плечи, похлопали по спине, поправили галстук и отправили за ее столик. Но когда мы с Моник оказались вместе, краем глаза я заметила, что ни одна из фэм даже не пыталась поддержать меня. Почему бы Жаклин хотя бы не посмотреть на меня? Но она просто тарабанила своими длинными накрашенными ногтями по бокалу с виски и смотрела на него, как будто кроме этого бокала для нее ничего не существовало. Неужели она чувствовала надвигающуюся трагедию до того, как я почувствовала ее?
Следующим вечером я пришла в бар позже надеясь что Моник и ее компании уже не будет. Но они были. Я тихо прошла за наш столик и села. Никто не знал, что случилось предыдущей ночью, но все понимали, что случилось что-то неладное.
Я сидела утопая в собственном позоре, вспоминая наше свидание. Я была вся на иголках когда мы подъехали к дому Моник. Я вдруг поняла, что совсем не знаю как заниматься сексом. Когда и как начинать? Что при этом делать? Да и сама Моник пугала меня до ужаса. Я осознала, что не хочу этого, не хочу этого вот так. Я начала нервно о чем-то болтать. Моник ухмылялась. Когда я направилась с дивана на стул, она попыталась остановить меня. "Что случилось?", спросила она с притворной улыбкой, "Я не нравлюсь тебе, или что?" Я попыталась что-то сказать, но Моник в гневе прервала меня. "Убирайся отсюда!", в ее голосе звучало отвращение. Я пробормотала какие-то извинения и убежала из ее дома.
Но вернувшись в бар, я не могла избежать последствий. Я села за стол и стала тереть лоб руками так как будто могла стереть произошедшее из памяти. Мне было интересно как долго будет продолжаться этот вечер. Он длился долго, очень долго.
Моник что-то прошептала бучу, сидящему рядом с ней. Буч пересек залу и подошел к нашему столику. "Эй", сказал он мне. Я не отреагировала. "Эй, фэм, не хочешь потанцевать с настоящим бучем?"
Я завертелась на стуле. Эл что-то прошептала этому бучу.
"О, извини Эл, я не знал что это твоя женщина".
Эл встала и ударила буча до того как кто-то успел понять что произошло. Потом Эл посмотрела на меня ожидающе. "Ну?", сказала она, держа буча, который был в два раза старше ее. Эл хотела, чтобы я ударила женщину и таким образом защитила свою честь. Но я не хотела бить никого в этой зале, никого кроме, быть может, меня самой. У меня не было чести, чтобы защищать ее.
Бучи вокруг Моник встали с готовностью подойти к нам. Эл и другие бучи из нашей компании поднялись и стали в линию, чтобы защитить меня. Жаклин положила свою руку мне на бедро давая понять что мне не обязательно драться. Но этот жест был и не нужен – Мона подошла ко мне сзади и взяла за плечи. Фэм также окружили нас с готовностью защищать меня. Я села закрыв лицо руками и желая лишь того чтобы все это прекратилось. Но это продолжалось.
В конце концов компания Моник отступила. Но никто из нас не мог покинуть бар до того как это сделают они, разве что перепрыгнуть. Это была длинная ночь.
Эл злилась на меня: "Ты будешь позволять этой лесбиянке так разговаривать с собой?!". Она ударила кулаком по столу.
"Заткнись, Эл!", резко оборвала ее Жаклин. Это было таким сюрпризом для меня, что я подняла голову и посмотрела на нее. Она сердито глядела на Эл: "Оставь ребенка в покое!"
Эл перестала ругать меня, но мириться не собиралась. Она отвернулась и принялась разглядывать танцующие пары. По ее виду можно было понять, что она все еще злится на меня. Жаклин продолжила постукивать ногтями по бокалу с виски, как и вечер до этого. Мне потребовалось много времени, чтобы изучить эту женскую азбуку Морзе.
Бар уже начал постепенно пустеть, когда вошла Ивэт. Жаклин посмотрела на нее с беспокойством.
"Что случилось?", спросила я, наконец-то справившись с собственной жалостью к себе.
Джеки внимательно посмотрела на меня: "Ты мне скажи".
Я посмотрела на Ивэт. Как и Жаклин, она раньше работала на улице. Эл заставила Джеки уйти с панели, так как зарабатываемых ею на автозаводе денег хватало, чтобы прокормить их обеих.
У Ивэт же не было буча, который бы работал на заводе или фабрике. У Ивэт не было никого кроме других таких же девочек как она.
"Она выглядит так как будто у нее был трудный вечер", предположила я.
Жаклин кивнула. "Это и значит работать на улице. Там нам действительно достается".
Я поразилась откровению, содержащемуся в ее словах. Но Джеки поспешила сменить тему: "Как ты думаешь, чего она хочет именно сейчас?"
"Чтобы ее оставили в покое", ответила я, материализуя в словах свое собственное желание.
Она улыбнулась. "Да, она хочет, чтобы ее оставили в покое. Она хочет, чтобы сегодня больше ни один человек из этого дурацкого мира не доставал ее своими вопросами. Но, ты знаешь, я думаю она не будет против если такой буч как ты подойдет к ней и предложит потанцевать. Главное – не дави на нее".
Я подумала что, возможно, смогу это сделать. Я была готова на все только чтобы вытащить жало своего собственного стыда.
Жаклин притянула меня за рукав: "Только делай это мягко, понимаешь?"
Я кивнула и медленно пошла через залу к Ивэт. Она сидела у бара, устало уронив голову на руки и потягивала какой-то напиток. Я кашлянула. Она посмотрела на меня: "Чего тебе?"
"Эээ, я подумала, не потанцуешь ли ты со мной?"
"Может позже, малыш. Ладно?"
Возможно, это случилось потому что я так и осталась стоять там – возвращаться не солоно хлебавши через всю залу перед компанией Моник, да и моей тоже, было нельзя. Изначально я не подумала, что подобное может случиться. А Джеки – допускала ли она такую возможность? Или может это именно глаза Жаклин, установившие контакт с глазами Ивэт и сказавшие ей таким образом что-то через всю залу. Но, что бы это ни было, в конечном итоге Ивэт произнесла: "Ладно, почему бы и нет" и встала, чтобы потанцевать со мной.
Мы вышли на середину танцпола. Голос Роя Орбисона звучал мягко и мечтательно. Я стояла почти не дыша, держа ее руку в своей до тех пор, пока она не расслабилась и не подошла ко мне ближе. Через несколько мгновений она сказала: "Ты знаешь, уже можно дышать", и мы громко рассмеялись.
Потом она прижалась ко мне еще сильнее, и мы как будто слились в одно целое. Мне открылись все те удивительные вещи, которые женщина может подарить бучу: ее рука обвивающая мою шею, обнимающая за плечо или сжатая как будто в кулак. Ее живот и бедра совсем близко к моим. Ее губы почти касались моего уха.
Когда музыка закончилась, и она попыталась освободиться из моих объятий, я нежно взяла ее за руку: "Еще один танец. Пожалуйста".
"Дорогая", засмеялась она, "ты только что сказала волшебное слово".
Мы танцевали несколько мелодий подряд. Наши тела безмятежно двигались в ритме танца. Малейшее давление моей руки на ее спину меняло движение всего ее тела. Я не прижимала свои бедра к ее – я знала, что ей будет больно. Да и сама я, несмотря на то, что была молодым бучем, подсознательно еще старалась защитить это место. Я чувствовала ее боль, она знала мою. Я чувствовала ее желание, она возбуждала мое.
Наконец музыка закончилась, и я отпустила ее. Я поцеловала ее в щечку и поблагодарила. Потом пересекла танцпол и села за свой столик. Я поняла, что изменилась навсегда.
Жаклин похлопала меня по бедрам и подарила очаровательную улыбку. Другие фэм – мужчины и женщины – теперь смотрели на меня по-другому. В мире, который любыми путями пытался выбить из нас дух, мы всеми силами старались сохранить нежность и доброту. И мою способность быть нежной они только что увидели.
Другие бучи наконец-то признали меня и увидели во мне реального соперника. Даже Эл смотрела на меня по-другому.
Насколько болезненным был весь этот ритуал, настолько важное место он занимал во всех взаимоотношениях, поскольку был не чем иным как обрядом посвящения. Я чувствовала себя неуверенно, но, тем не менее, усвоила главный урок – что скромность и сдержанность были самыми важными ключами к раскрытию женской страсти.
Быть сильной к врагам и мягкой к тем, кого люблю и уважаю. Такой я хотела быть. Вскоре мне пришлось пройти испытание на эти качества. Но в тот момент я была счастлива.
В следующую пятницу в баре было шумно. Мы веселились и танцевали. Краем глаза я наблюдала за Ивэт. Жаклин, должно быть, увидела это так как сказала мне, что сутенер Ивэт не позволяет ей иметь постоянного партнера. Во мне закипела ярость, но я продолжала наблюдать за ней. В конце концов, сутенер не может уследить за всем, ведь так?
Когда бар осветили красные огни, я побежала в женский туалет и заняла свой привычный пост в кабинке. Прошло много времени. Я слышала удары и крики. Потом все стихло.
Я осторожно выглянула из туалета. Все бучи и трансвеститы стояли в наручниках лицом к стене. Несколько фэм, которых копы знали как проституток, были отделены от других и избиты. Я знала, что сегодня им придется как минимум поработать ртом чтобы быть выпущенными из тюрьмы.
Один коп заметил меня и схватил за воротник. Он надел мне наручники и толкнул через весь зал. Глазами я искала Эл, но они уже начали запихивать людей в свои грузовики.
Жаклин бросилась ко мне. "Берегите друг друга", сказала она, а потом добавила, "Будь осторожна, милая". Я кивнула. Кисти были больно сцеплены за спиной. Мне снова стало страшно. Я попытаюсь быть очень осторожной. Я надеялась, что мы с Эл сможем позаботиться друг о друге.
К тому времени, когда они выводили меня, грузовик с бучами был уже переполнен. Поэтому меня посадили в грузовик с Моной и другими трансвеститами. Это несколько скрашивало положение. Мона целовала меня в щеку и говорила, что не нужно бояться. Она говорила, что все будет хорошо. Но если это было правдой, почему же тогда остальные геи выглядели столь напуганными?
В полицейском участке я увидела Ивэт и Моник, которых арестовали во время уличной зачистки. Ивэт подарила мне подбадривающую улыбку, я подмигнула ей в ответ. Потом меня втолкнули внутрь участка и направили в камеру с бучами. Когда меня подвели к двери камеры, оттуда выводили Эл. Я позвала ее по имени, но она как будто не слышала меня. И вот, меня заперли. По крайней мере, теперь руки были свободны от наручников. Я закурила сигарету. Что дальше? Через решетчатое окно я видела, как регистрируют других бучей. Они увели Эл в противоположном направлении.
Трансвеститов определили в большую камеру напротив нашей. Мона и я улыбнулись друг другу. В этот момент трое копов приказали ей выйти из камеры. Подсознательно она подалась назад, на глаза навернулись слезы. Но потом все же вышла из камеры разумно предположив что лучше сделать это добровольно, чем быть вытащенной насильно. Все четверо ушли. Я ждала. Что происходило сейчас там?
Примерно через час копы привели Мону обратно. Мое сердце сжалось когда я увидела ее. Два копа тащили ее, сама она с трудом стояла на ногах. Волосы были мокрыми и прилипли к лицу, макияж был размазан. По чулкам сзади текла кровь. Они бросили ее в камеру рядом с моей, и она осталась лежать там где упала. Я с трудом могла дышать. Шепотом я разговаривала с ней: "Милая, хочешь сигарету? Хочешь курить? Иди сюда, ко мне".
Она безумно смотрела не в силах двинуться. В конце концов она подползла к решетке, и я зажгла сигарету и протянула ей. Пока она курила, я просунула руку сквозь решетку и осторожно дотронулась до ее волос, потом положила руку ей на плечо. Я тихо разговаривала с ней, но казалось, что она не слышит меня. Наконец она наклонила голову к решетке, и я обняла ее обеими руками.
"Это меняет тебя", сказала она. "То, что они делают с тобой здесь, все это дерьмо которое ты каждый день терпишь на улицах – это меняет тебя". Я слушала. Она улыбнулась. "Я не помню была ли я такой же доброй как ты, когда была в твоем возрасте". Улыбка исчезла: "Я не хочу, чтобы ты изменилась. Я не хочу видеть как ты ожесточишься".
Мне казалось, что я поняла. Но сейчас меня больше волновало где Эл, да к тому же я не знала, что будет со мной. Это звучало как философская дискуссия. Я не знала, доживу ли я до того возраста, когда жизненный опыт настолько изменит меня. Я просто хотела пережить эту ночь. И я хотела знать где Эл.
Копы сказали Моне, что ее выпускают под залог. "Я должно быть выгляжу ужасно", сказала она.
"Ты выглядишь потрясающе", ответила я, и я действительно думала так. В последний момент я посмотрела на нее пытаясь понять, любят ли ее мужчины, которым она отдает себя, также сильно как люблю ее я.
"Ты действительно потрясающий буч", сказала она перед тем как уйти. От этого стало тепло.
Как только Мона ушла, копы втащили в камеру Эл. Она выглядела ужасно. Ее рубашка была наполовину расстегнута, а ширинка на штанах открыта. Сдерживающий ее большие груди бондаж исчез, в результате чего они свободно свисали. Ее волосы были мокрыми, из носа и рта текла кровь. Она смотрела так же безумно как Мона.
Копы втолкнули ее в камеру. Потом повернулись ко мне. Я стала отступать до тех пор пока не уперлась в решетку. Они остановились и ухмыльнулись.
Один из копов потер свой пах, а другой просунул руки мне подмышки и, подняв на пару дюймов, ударил о решетку. Большими пальцами он сильно надавил мне на грудь и впихнул колено между ног.
"Скоро ты подрастешь, и твои ноги будут доставать до пола. И вот тогда мы позаботимся о тебе также как мы сделали это с твоей подружкой Элисон", насмешливо сказал он. Потом они ушли.
Элисон.
Я схватила пачку сигарет и зажигалку и приникла к решетке в том месте где лежала Эл. Меня трясло. "Эл", позвала я открывая пачку. Она даже не взглянула. Я осторожно дотронулась до ее кисти, но она сбросила мою руку. Она лежала не поднимая головы. Я видела только ее широкую спину и изгиб ее плеч. Не думая я дотронулась до них. Это она мне позволила.
И так одной рукой я курила, а другой гладила ее по спине. Она начала дрожать. Я обняла ее. В моих руках она успокоилась. Ей было больно. В этот момент родитель в ней стал ребенком. Я же чувствовала в себе силу и возможность дать ей тепло и уют.
"Эй, посмотри на это!", прокричал один коп другому, "Наша Элисон стала ребенком-бучем. Эти двое смахивают на пидоров". Копы заржали.
Я протянула руки насколько смогла и обняла ее так, как будто могла отразить их насмешки и защитить ее в своих объятьях. Я всегда восхищалась ее физической силой. Сейчас я чувствовала мускулы на ее спине, плечах и руках. В этот момент я осознавала настоящую силу этого Буча, даже несмотря на то, что сейчас она бессильно лежала у меня на руках.
Копы сообщили, что Жаклин внесла за нас залог. Последние слова, которые я услышала от копов, были: "Ты еще вернешься. Запомни, что мы сделали с твоим дружком".
Что они сделали с ней? Все вопросы вернулись. Жаклин переводила взгляд с лица Эл на мое спрашивая то же самое. У меня ответа не было. У Эл тоже. В машине она посадила Эл так, чтобы на первый взгляд казалось, что Эл утешает ее. Я тихо сидела на первом сиденье тоже нуждаясь в утешении. Я не знала гея, который вез нас. "Все в порядке?", спросил он меня.
"Конечно", ответила я не задумываясь.
Он довез нас до дома Эл и Джеки. Эл ела яйца так, как будто никак не могла распробовать их вкус. Она не проронила ни слова. Жаклин нервно смотрела то на Эл, то на меня. Я поела и вымыла тарелки. Эл пошла в ванну.
"Она будет там долго", сказала Жаклин.
Откуда она знала? Такое уже случалось раньше? И не один раз? Я вытирала тарелки. Жаклин повернулась ко мне. "А ты действительно в порядке?", спросила она.
"Да, со мной все в порядке", соврала я.
Она подошла ко мне: "Они обижали тебя, малыш?"
"Нет", снова солгала я. Внутри меня начала расти кирпичная стена. Но стена не защищала меня, и я смотрела на нее так, как будто это не мои руки выкладывали каждый кирпич. Я отошла на шаг назад и спросила, "Жаклин, а я достаточно сильная?"
Она подошла ко мне сзади и повернула за плечи. Потом прижала мое лицо к своей щеке. "Кто, милая?", шепнула она. "Никто не силен достаточно. Ты просто проходишь через это настолько мужественно насколько можешь. У бучей как ты и Эл нет выбора. И это случится с тобой. Тебе просто надо научиться выживать проходя через это".
Внутри меня бурлил еще один вопрос: "Эл хочет чтобы я была жесткой. Но ты, Мона и другие фэм говорят, что я должна остаться нежной и доброй. Так какой же я должна быть?"
Жаклин дотронулась до моей щеки. "Эл права. Это эгоистично с нашей, женской стороны. Мы хотим, чтобы вы были достаточно сильными чтобы проходить через все это дерьмо. Нам нравится ваша сила. Но в своей борьбе с окружающим миром бучи ожесточают и свои сердца. А нам так хочется чтобы был какой-то путь защитить теплоту ваших сердец и сохранить вашу нежность для нас, понимаешь?"
Я не понимала. Я действительно не понимала. "А Эл нежная?"
Лицо Жаклин посерьезнело. Вопрос угрожал раскрыть что-то, что могло проколоть броню Буча Эл. Но Жаклин увидела, что ответ мне был действительно необходим. "Ей очень сильно досталось. И ей сложно говорить все, что она чувствует. Но я не думаю, что была бы с ней, если бы она не была со мной нежной".
Мы услышали как Эл отперла дверь ванной. Жаклин посмотрела на меня извиняясь. Я дала знак, что все понимаю. Она вышла из кухни, и я осталась одна. Мне было над чем подумать.
Я лежала на диване. Спустя какое-то время Джеки принесла мне постель. Она села рядом и погладила мое лицо. От этого стало тепло и уютно. Она долго смотрела на меня, и в ее глазах читалась боль и грусть. Не знаю почему, но от этого стало страшно. Наверное, она, в отличие от меня, чувствовала приближение чего-то очень плохого.
"С тобой действительно все в порядке, милая?", спросила она.
Я улыбнулась: "Да".
"Тебе что-нибудь нужно?"
Да. Мне нужна женщина, которая бы любила меня также как она любит Эл. Мне нужна Эл, которая расскажет мне, что они сделают со мной в следующий раз, и как пройти через это. И мне нужна грудь Жаклин. Не успела эта мысль дойти до моего сознания, как она положила мою руку себе на грудь, и посмотрела в сторону спальни как будто пытаясь услышать Эл. "Ты уверена, что все в порядке?", спросила она в последний раз.
"Да, со мной все Окей", ответила я.
Она успокоилась, потом поцеловала меня в щеку и убрала мою руку со своей груди. "Ты настоящий буч", сказала она и тряхнула головой. Я почувствовала гордость услышав эти слова.
Утром я проснулась очень рано и ушла как можно тише.
После этого случая Буч Эл и Жаклин больше не появлялись в баре. Их телефон не отвечал. Я слышала несколько версий того, что случилось с Эл, но предпочитала не верить ни одной из них.
Прошло лето. Начинался мой первый год в колледже. Осенью я перестала ездить в Ниагарский Водопад по выходным. Только однажды перед Рождеством я заглянула в наш бар увидеть старую толпу. Ивэт не было. Мне сказали, что ее убили прямо на аллее, шея была перерезана от уха до уха. Мона покончила с собой, умерев от передозировки. Эл никто не видел. Джеки снова работала на улице.
Я пошла навстречу ледяному ветру от бара к бару по Тендерлион стрит. Я услышала ее смех до того как увидела ее. Это была Жаклин, в тени аллеи, разговаривавшая с другими работающими девочками.
Увидев меня она подошла и улыбнулась. На глазах была пелена героина. Она была худой, очень худой. Она открыто посмотрела мне прямо в лицо, затем распахнула воротник моего пальто и поправила галстук. Потом снова подняла воротник. Мои руки были в карманах. Я чувствовала себя как в ту ночь, когда мы танцевали с Ивэт.
Глазами мы задавали друг другу много вопросов и отвечали на них. Все случилось быстро. Когда она повернулась чтобы уйти, я увидела как слезы наворачиваются ей на глаза.
Когда я нашла в себе силы заговорить, она уже ушла.

Глава 4

Записка скользнула по столу и упала на пол. Я смотрела на миссис Ротондо пока наклонялась и поднимала её. К счастью, она ничего не заметила.

ШУХЕР! Мои родители интересуются почему твои звонят и ищут тебя у нас. Я больше не смогу прикрывать тебя. ПРОСТИ МЕНЯ! Твоя лучшая подруга Барбара.

Я подняла глаза и поймала на себе взгляд Барбары. Она сложила руки и лицом показала что она просит прощения. Я улыбнулась и кивнула. Жестами я позвала её покурить. Барбара кивнула и улыбнулась. Внизу живота заныло. Барбара – девушка, рядом с которой я сидела два года. Барбара – девушка, которая сказала, что если бы я была парнем, то она влюбилась бы в меня.
Мы встретились в женской уборной. Две младшие девушки, которые там курили уже открыли окна. "Где ты пропадаешь в последнее время?" желала знать Барбара.
"Работаю как псих. Я хочу уйти из родительского дома, иначе я сдохну. Они похоже ненавидят меня всей душой". Я глубоко затянулась. "Я думаю, что они даже не хотели что бы я родилась."
Барбара посмотрела испуганно. "Не говори так" сказала она мне и обернулась, будто кто-то мог нас услышать. Она сделала затяжку и выпустила дым через нос. "Разве это не дико? Это называется French Curl. Кевин мне показал".
"Вот дерьмо!" кто-то прошипел
"Отлично девочки, построились!" Это была миссис Антуанетта, бич всех курящих девушек. Она выстроила нас в ряд что бы почувствовать кто курил. Так как она практически меня не видела, при первой же возможности я незаметно выскользнула за дверь. В холле было пусто. Через несколько минут прозвучит звонок, который меня уже достал, и здесь будет не протолкнуться от детей с тетрадками, которые прикрывались ими как щитами в бою.
Я думаю это лето изменило меня. Иначе я бы никогда не изменила своей привычке и ушла из здания до конца школьных занятий. Я хотела бегать по беговой дорожке изо всех сил что бы избавится от этого липкого ощущения несвободы. Но мальчишки играли в футбол на середине поля, а девочки тренировали танец группы поддержки. Поэтому я поднялась на зрительские трибуны и пошла на самый верх.
Ястреб с красным хвостом парил над деревьями, непривычно было видеть его в городе. Не куда было идти; нечего было делать. Какие бы изменения не намечались в моей жизни, я хотел что бы это случилось побыстрее. Я хотела быть квотербэком в футбольной команде. Я представляла как вся эта защита будет смотреться на мне. Я положила руку на свою большой груди.
Я заметила, что пять из восьми девушек, в группе поддержки были блондинками. Я не знаю где они нашли пять блондинок во всей школе. Почти половина школы была белыми евреями среднего класса. Другая половина была неграми из рабочего класса. Моя семья была еврейской из рабочего класса. Я попала в социальную изоляцию. Некоторые мои друзья в школе были из семей которые работая едва сводили концы с концами.
Я видел как болельщицы уходили с поля. Они оглядывались, наблюдая, не смотрят ли на них мальчики.
Игра в футбол закончилась. Кое-кто из белых мальчиков остался на поле. Один из них, Бобби, кивнул мне головой. Я собралась уходить. "Куда ты идешь Джесс?" начал он надо мной глумится, затем направился ко мне. Несколько мальчиков последовали за ним.
Я начала бежать по трибунам.
"Куда ты спешишь, лезби? в смысле Джеззи" Они побежали за мной когда я бросилась бежать. Он показал одному парню что бы он поднялся на трибуны за мной. Он и другие ребята шли прямо на меня. Я спрыгнула с трибун и побежала на поле. Бобби поймал меня и я упала в грязь. Это произошло слишком быстро. Я не смогла его остановить.
"В чем дело, Джесс? Мы тебе не нравимся?" Бобби протолкнул свою руку под платье, мне между ног. Я отбивалась руками и ногами, но другие парни держали меня. "Я видел, ты смотрела на нас. Давай, ты хочешь этого, не так ли Джеззи?"
Я укусила руку которая оказалась рядом с моим лицом. "Вот дерьмо, черт!" заорал парень и ударил меня по лицу. Я ощутила вкус собственной крови во рту. На их лицах были страшные выражения. Это были уже не дети.
Я врезала Бобби кулаком в грудь изо всех сил. Должно быть удар задел только защитную экипировку, потому что я ободрала костяшки пальцев а Бобби лишь рассмеялся. Он надавил своим предплечьем мне на горло. Один из парней встал своими бутсами мне на лодыжки. Я боролся и кричал на них. Они смеялись, будто это была игра.
Бобби стянул свои форменные штаны и втиснул свой пенис в мое влагалище. Боль пронзила мой живот муками ада. Это было как будто изнутри меня что-то вырезают. Я посчитала нападавших. Их было шесть.
Больше всего я ненавидела Билла Терли. Все знали, что команда его проверяла, потому что ребята считали его изнеженным. Он сидел на траве в своих бутсах и ждал своей очереди.
Часть этого кошмара состояла в том все так и происходило. Я не могла этого остановить, я не могла сбежать оттуда и поэтому делала вид что ничего этого не происходит. Я смотрела на небо, на то как оно было бело и безмятежно. Я представляла себе океан и эти облака были белыми верхушками волн.
Следующий парень пыхтел надо мной. Я знала его – Джефри Дарлинг, высокомерный хвастун. Джефри схватил меня за волосы и дернул за них так сильно, что я едва могла дышать. Он хотел что бы я не забывала что меня насилуют. Он хотел что бы я обратила внимание на изнасилование. Он трахал меня жестче. "Ты грязная еврейская сучка, ты ебаная лесбиянка." Были перечислены все мои преступления. Я была виновна по приговору.
И это то что называется сексом между мужчиной и женщиной?
Я знал, что мы не занимались любовью, скорее мы занимались ненавистью. Но неужели эти механические движения были тем о чем были все шутки в грязных журналах? Неужели?
Я усмехнулась, но не потому что происходящее было веселым, а тому насколько напрасна вся эта суета вокруг секса. Джефри вынул свой член из меня и ударил меня по лицу. "Это не смешно", закричал он, "это не смешно, ты сумасшедшая сучка."
Я услышала свист. "Черт, это тренер," Франк Хамфри предупреждал других ребят. Джеффри подпрыгнул и натянул свои штаны. Все ребята побежали к спортзалу.
Я была одна на поле. Тренер стоял далеко от меня и смотрел. Я закачалась попытавшись встать. На моей юбке были пятна травы, а кровь и все остальное текло по моим ногам. "Убирайся отсюда, маленькая шлюшка", приказал тренер Мориарти.
Автобус не ходил и мне пришлось идти пешком. Казалось что все это происходит не со мной. Это было как в кино. Рядом со мной затормозила машина полная ребят. "Увидимся завтра, лесбиянка," закричал мне оттуда Бобби. Теперь я в их власти? Если я не достаточно сильна что бы остановить их сегодня, смогу ли я защитить себя когда либо?
Оказавшись дома я побежала в ванную. Ощущения были такими, как будто у меня между ног была отбивная, стреляющая боль пронзала меня. Я долго-долго лежала в пенистой ванной. Я попросила сестру сказать родителям, что я болею и пошла спать. Когда я проснулось было пора идти в школу. Но я не могла!
"Вставай!" моя мать приказал мне выбираться из постели. Мое тело болело. Я старалась не думать о боли между ног. Мои родители похоже не заметили потрескавшихся губ и то что я немного раздвигаю ноги при ходьбе. Я двигалась медленно как в тумане. Я не могла ясно соображать. "Скорее," ругалась моя мать. "Ты опаздываешь в школу."
Я специально пропустила свой автобус, и теперь можно было идти в школу пешком. По крайней мере, придя поздно я не столкнусь ни с кем до звонка. Я забыла обо всем пока шел. Лаяли собаки и пели птицы. Я брела медленно как будто прогуливаясь.
Когда здание школы возникло передо мной как средневековый замок все отвратительные воспоминания нахлынули на меня. Знают ли дети всё? То как они шептались пока я шла через холл во время первой перемены убедило меня в этом. Мне казалось что это паранойя, пока одна из девочек не сказала, "Джесс, Бобби и Джефри ищут тебя". Все рассмеялись. Мне казалось, что все это произошло по моей вине.
Я пошла на урок истории, как только прозвонил звонок. Миссис Дункан говорила страшные слова: "Окей, класс, возьмите половинку тетрадного листа и напишите числа от одного до десяти. Пишем тест. Вопрос номер один: В каком году была подписала Великая Хартия Вольностей?"
Я пыталась вспомнить рассказывала ли она нам когда-нибудь вообще была ли это чертова Хартия Вольностей. Десять фактов застыли в пустоте. Я грызла ручку и смотрела на чистый лист бумаги передо мной. Я подняла руку и попросилась в туалет. "Вы сможете пойти туда как только закончите тест, мисс Голдберг."
"Уфф, пожалуйста, миссис Дункан. Это срочно."
"Ага", сказал Кевин Мэнли, "она должна найти Бобби."
Я слышала хохот за спиной и покидала класс в панике. Я побежала через холлы что бы найти кого-нибудь кто поможет мне. Мне нужно было с кем-нибудь поговорить. Я поднялась в кафетерий, ища свою подругу Карлу. Когда зазвенел звонок я увидела Карлу в толпе детей входящих и выходящих через двойные двери. "Карла," закричала я, "мне нужно поговорить с тобой."
"Что случилось?"
"Я хочу поговорить с тобой". Мы встали в очередь за ланчем.
"Чего сегодня подают?" спросила меня Карла. "Ты видишь?"
"Дерьмо вместо риса и говно сверху".
"Ммм! Как и вчера."
"И позавчера." Этот смех принес мне облегчение.
Мы взяли свои подносы и поморщились тому что школьный повар вывалил на наши тарелки. Мы взяли по пачке молока и заплатили за обеды. "Мы можем поговорить?" спросила я её.
"Конечно," сказала она. "Давай после обеда?"
"Но почему не сейчас?"
Карла беспомощно посмотрела на меня. "Давай сядем вместе?" попросила я.
Она не моргнула глазом. "Девушка, вы хоть соображаете о чем говорите?" Я смутилась. "У нас есть порядок распределения мест. Или ты не заметила?"
В тот момент когда она это сказала, я вдруг осознала насколько это так. Я оглянулась вокруг себя в столовой как будто в первый раз. Кафетерий был точно посередине разделен. "Уловила суть, дорогуша? Где ты была раньше?"
"А где-нибудь мы можем с тобою посидеть вместе?"
Карла отвела голову назад и сузила глаза. "Это свободная страна", сказала она, развернувшись на пятках и пошла.
"Привет, белая девчонка! Ты новенькая в городе?" подшучивал Дарнелл, подвинувшись и позволив мне сесть рядом с Карлой.
Я рассмеялась. Но тут я поняла, что мой смех – единственный звук в этой большой зале. Можно было услышать как пролетит муха. В горле сгустился комок, а еда на подносе вдруг стала противнее чем обычно.
"Карла", села я рядом с ней. "Мне действительно нужно поговорить с тобой, очень нужно."
"О, Боже," кто-то прошептал за нашим столиком.
Миссис Бенсон спешила к нам. "Молодая леди, что вы делаете?"
Я глубоко вздохнула. "Я ем ланч, миссис Бенсон."
Все за столом едва сдержали смех, а Дарнелл захлебнулся молоком.
"Пройдите за мной, молодая леди," сказала мне миссис Бенсон.
"Почему?" желала я знать. "Я же ничего не сделала". Она быстро удалилась.
"Это было просто", сказал Дарнелл.
"Слишком просто", ответила Карла.
"Карла, мне действительно нужно поговорить с тобой," сказала я ей.
"О, Боже", сказал Дэррил: "Сюда идет Джим Кроу". На самом деле, его звали Мориарти. Тренер остановился напротив меня.
Я ждала, что он скажет что-то, но он не сказал ни слова. Он схватил меня вцепившись пальцами. Мориарти почти волочил меня к дверям столовой. "Ты маленькая шлюшка", шептал он.
"Я позабочусь об этом, тренер," вмешалась мисс Мур, помощница директора. Она положила руку мне на плечо и вывела меня в холл. "Девушка", сказала она, "у вас куча неприятностей. Что такого вы наделали?"
"Ничего, мисс Мур. Я не сделала ничего. Я просто хотел поговорить с Карлой".
Она улыбнулась мне. "Иногда не нужно делать ничего плохого что бы попасть в передрягу".
В моих глаза явно читалась и вся моя паника и то как я была испугана. Я так сильно хотела рассказать обо всем мисс Мур.
"Милая, все не так плохо" заверила она. Я не могла говорить. "Все в порядке, Джесс? Ты попала в беду?" Она смотрела на мои опухшие губы, которые больше никто не замечал. "Ты хочешь поговорить, Джесс?"
Я хотела поговорить. Но мои губы не двигались.
"Вот вторая проказница", сказал Мориарти. Он держал Карлу.
Мисс Мур притянула Карлу к себе. "Я об этом позабочусь, Тренер. Продолжайте контролировать ланч."
Он смотрел на неё с нескрываемой ненавистью. Я видела каким расистом он был.
"Пойдемте девочки". Мисс Мур положила руки нам на плечи. "Я объясню директору, что вы не хотели ничего плохого."
Мы с Карлой наклонились друг к другу. "Извини," сказала я: "Я не хотела что бы ты попала в беду."
Мисс Мур остановилась. "Вы девочки не сделали ничего плохого. Вы выступили против негласного правила которое давно пора менять. Я просто хочу что бы вы обе выдержали это."
Когда директор, мистер Донатто, наконец позвал меня в свой кабинет, мисс Мур спросила нельзя ли ей пройти тоже. Он сдвинул свои тонкие брови. "Я не думаю что это стоит делать, Сюзанна."
Мистер Донатто закрыть дверь и указал что бы я села. Я чувствовала себя во вражеском стане. Он сел в кресло стул и сложил руки на груди. Я посмотрела на картину Джорджа Вашингтона на стене, и задумалась носил ли он белое мутоновое пальто, или эта картина не была закончена. Мистер Донатто прочистил горло. Все было готово.
"Мне сказали что у вас сегодня были некоторые проблемы в столовой, молодая леди. Вы можете это объяснить?"
Я пожала плечи. "Я ничего не сделала."
Донатто откинулся назад в своем кресле. "Мир это очень сложное место. Он гораздо сложнее чем дети его понимают". О Боже, подумал я. Теперь будет лекция. "В некоторых школах очень часты драки между цветными и белыми детьми. Вы знали об этом?"
Я покачала головой.
"Я горд, что в нашей школе очень хорошие расовые отношения. И это непросто так как школьный округ изменился. Мы хотим что бы все было спокойно, понимаешь?"
"Я не понимаю почему я не могу пообедать со своими друзьями. Мы не дрались."
Доннато сжал челюсти. "То что было в столовой это перебор, потому что студентов устраивает существующий порядок."
"Но меня нет" вырвалось у меня изо рта. Доннато хлопнул ладонью по столу.
Мисс Мур приоткрыла дверь. "Могу я помочь, сэр?"
"Выйди и закрой дверь", заорал он на неё. Он повернулся ко мне, и глубоко вдохнул. "Я хочу, что бы ты поняла, что мы хотим хороших отношений между студентами."
"Тогда почему я не могу обедать вместе с моими друзьями?"
Доннато подошел ко мне и наклонился так близко, что я чувствовала его дыхание. "Молодая леди, послушайте меня внимательно. Я управляю этой школой и будь я проклят, если позволю маленькой зассанке вроде тебя помешать мне. Понимаешь? " Я замигала, так как брызги из его рта попали на мое лицо. "Вы временно исключены. На неделю".
Исключена? За что? "Я все равно хотела бросить школу," сказала я ему.
Он ухмыльнулся. "Ты не можешь бросить школу пока тебе нет шестнадцати."
"Я не могу бросить, но вы можете временно исключить меня?"
"Именно так, девушка. Мисс Мур", крикнул Донатто, "эта студентка временно отчислена. Проследите что бы она немедленно покинула здание."
Мисс Мур была за дверью. Она улыбнулась мне и положить руку мне на плечо. "Ты в порядке?" спросила она.
"Конечно," ответила я.
"Это всё пройдет", заверила она меня.
Я сделала жалобное лицо. "Пожалуйста, позвольте мне увидеть миссис Нобл и мисс Кэнди. А потом я уйду." Мисс Мур кивнула.
Я очень сильно хотела поговорить с ней, но я как будто стояла в лодке, которая удалялась ото всех. Я попрощалась и ушла.
Миссис Ноубл проверяла контрольные. Она подняла глаза когда я вошла в кабинет. "Я слышала", сказала она, и продолжила проверку.
Я села на стол перед ней. "Я пришла попрощаться."
Миссис Ноубл посмотрела на меня и сняла очки. "Ты бросаешь школу из-за этого?"
Я пожала плечами. "Они временно исключили меня, но я не вернусь."
"Они вас временно отчислили? За случай в столовой?" миссис Ноубл потерла глаза и снова одела очки.
"Вы думаете что я сделала что-то не так?
Она откинулась на стуле. "Когда ты поступаешь в соответствии со своими убеждениями, моя дорогая, то это именно потому что ты думаешь что это стоит делать. И если будешь искать одобрения всех, то так никогда ничего и не сделаешь."
Я почувствовала, что она меня осуждает. "Я не спрашиваю всех, я спрашиваю вас."
Миссис Ноубл покачала головой. "Я просто дума, что стоит вернуться. Ты должна пойти в колледж."
Я пожала плечами. "Я не собираюсь заканчивать школу. Я собираюсь работать на заводе."
"Тебе нужны знания, даже что бы стать рабочим."
Я пожала плечами. "Я не могу пойти в колледж, вот в чем дело. Мои родители не потратят на меня ни цента и не собираются брать кредит."
Она провела руками по волосам. Я впервые заметил, что они были седыми. "А чего ты хочешь в своей жизни?" спросила она меня.
Я задумалась. "Я хочу хорошую работу, состоять в профсоюзе. Я хочу попасть на металлургический завод или Шевроле."
"Я думаю, что было бы несправедливо, я хотела бы что бы ты желала большего."
"Например?" сказал я, злясь на себя что я расстроил её.
"Я хотела бы видеть тебя великим американским поэтом, или пылким лейбористским лидером, а может быть исследователем лекарства от рака." Она сняла очки и проперла их салфеткой. "Я хотела бы что бы ты помогла изменить мир."
Я засмеялась. Она и представления не имела о том насколько я была бессильна. "Я не могу изменить ничего," сказала я ей. Я хотела рассказать ей о том что произошло на футбольном поле, но никак не могла подобрать слов что бы начать.
"Знаешь ли ты что нужно что бы изменить мир, Джесс?" Я покачала головой. "Необходимо понять для себя что для тебя действительно ценно, а затем найти людей которые думают точно так же. И единственное что необходимо делать в одиночку это выявить свои ценности."
Я кивнула и слезла со стола. "Я лучше пойду, миссис Ноубл, а то они пришлют охранников что бы выдворить меня из школы."
Она встала и взяла мое лицо в руки. Она поцеловала меня в лоб. Почему-то я вспомнил о том что чувствовала в тюрьме с Элом и Моной – о тех моментах когда ты оторван от людей которых ты любишь и ты чувствуешь насколько они для тебя дороги.
"Возвращайся обратно и заходи ко мне", сказала миссис Ноубл.
"Конечно," солгала я.
Я направлялась в спортивный зал что бы попрощаться с мисс Кэнди. Мисс Джонсон остановила меня в коридоре. "Молодая леди, почему вы прогуливаете занятия?"
"Мне больше не нужно ходить на занятия. Я временно отчислена." весело ответила я.
Еще час назад я была заключена в эти стены как в тюрьму. Теперь когда я уходила, школа казалась меньше. Я скиталась по коридорам как выпускница. Я слышала фальшивый голос Джона Филипа Соуза раздающийся в аудитории. Я забыла что там было собрание последнего курса. Я понимала что я там уже не окажусь. Затем зазвенел звонок, и студенты высыпали в коридор. Я ждала когда толпа рассосется что бы подняться в спортзал.
В женском спортзале никого не было когда я пришла туда. Я достала кроссовки и шорты из своего шкафчика и одела их. Я стала играть в обезьяну на лианах забираясь по канатам и перелезая с одного на другой. Когда я спускалась вниз, я чувствовала себя настолько неудовлетворенной, что боялась взорваться. Я стала бегать по беговой дорожке пока едва не свалилась с ног.
Когда я остановилась, я увидела что мисс Кэнди изучала меня. Она вернулась в спортивный зал за чем-то и увидела как я бегала. "Как долго вы наблюдали за мной?"
Она пожала плечами. "Я слышала, что ты временно отчислена."
"Вы считаете что я сделала что-то не так, мисс Кэнди?" Когда я сказала это, то вспомнила что говорила миссис Ноубл о необходимости в одобрении.
"Я просто не верю в раскачивание лодки, вот и все," сказала она, глядя в сторону.
"Ммм," вздохнула я разочарованно. "Окей, мисс Кэнди, я просто пришла попрощаться."
Я проходила мимо автомастерской – вот где я хотела учиться. Вместо этого они хотели что бы я делала сдобные булочки с лимонным соусом на кулинарных уроках. Миссис Ноубл думала что я могу изменить мир приготавливая сдобные булочки?
Над главным входом в школу были высечены слова: "Optima futura". Лучшее всегда впереди. Мне оставалось надеяться что это так.
"Эй," Дарнелл кричал мне со второго этажа из класса для провинившихся. "Так держать!" Я помахала ему. "До встречи", закричал он. Учитель втянул его обратно и закрыл окно.
"Джесс!" Я услышала что Карла зовет меня. "Джесс, подожди!"
"Они отчислили меня," сказала я ей.
"Меня тоже," сказала она. "На две недели".
"Две недели? А меня всего на одну! Однако я ухожу насовсем."
Карла присвистнула. "Вот дерьмо, а ты в этом уверена?"
Я кивнула. "Я так больше не могу."
"Джесс," сказала Карла, "из-за всего этого дерьма я совсем забыла тебя спросить что случилось. Ты говорила что тебе нужно поговорить."
Этот момент стал поворотной минутой в моей жизни. Я почувствовал, что плотина внутри меня вот-вот прорвется, но услышала свой голос: "О, это не важно".
Карла посмотрела обеспокоенно. "Ты уверена?"
Я кивнула, чувствуя что это последний кирпич в стене которая возникала внутри меня, и что эта стена вряд ли падёт снова.
"Мы собираемся к Джефферсону", сказала Карла. "Хочешь пойти?" Я отрицательно покачала головой, и мы обнялись на прощание.
Я не хотела встретится со своими родителями. Я знала, что если поспешу, то успею до их прихода с работы.
Придя домой я взяла две наволочки и запихнула в них все мои брюки и рубашки. Из самой глубины моего шкафа я достала рюкзак и костюм, который мы покупали с Элом и Жаклин.
Кольцо! Я нашла его среди драгоценностей моей матери и одела на левую руку.
Я спешила, боясь что родители придут домой и поймают меня. Я нашла листок бумаги и карандаш. Я вся взмокла, и мои руки дрожали.

Дорогие мама и папа,  – написала я.

"Что ты делаешь?" спросила меня Рейчел.

"Шшш!" Я продолжала писать.
Меня выгнали из школы. Не по моей вине, если вас это заботит. Мне уже почти шестнадцать. Я все равно собиралась бросить школу. У меня есть деньги и работа. Я ухожу. Пожалуйста, не ищите меня. В любом случае, я не хочу жить здесь жить.

Я не знала что еще написать. Они могли найти меня на моей работе, но была вероятность, что они будут счастливы избавится от меня и не будут меня искать.
"Что ты делаешь?" снова спросила меня Рейчел. Её губы дрожали.
"Шшшш, не плачь," сказала я ей и обняла её. "Я убегаю из дома".
Она покачала головой. "Ты не можешь убежать из дома", сказала она.
Я кивнула. "Я собираюсь попробовать. Я сойду здесь с ума."
"Я всем расскажу", угрожала мне Рейчел.
Я бросилась к двери, опасаясь встретится с родителями в самый последний момент. Они могли бы применить силу что бы вернуть меня обратно, арестовать меня, или поместить меня в учреждение. Или они могли отпустить меня. Они могли это – я знал. Я бежала вниз по улице пока в легких не закололо. Когда я пробежала несколько кварталов, я остановилась у фонарного столба и перевела дыхание. Я чувствовала свободу. Свободу почувствовать что такое свобода. Я посмотрела на часы. Пора было идти на работу. Мне было почти шестнадцать лет. В моем кармане лежало тридцать семь долларов.
"Ты опоздала," сказал мне мастер когда я пришла.
"Прошу прощения," сказал я и сразу же принялась за дело.
"Чертов ребенок", сказал он Глории.
Она держала голову опущенной пока он не ушел. Затем посмотрела на меня и улыбнулась. "Трудные дни, Джесс?"
Я засмеялась. "Меня выгнали из школы и я сбежала из дома."
Она присвистнула и покачала головой. "Я бы взяла тебя к себе домой, но муж хочет избавится от тех детей которые у нас уже есть."
Я спросила Эдди, не могла бы я работать в две смены. "Я скажу тебе позже", ответил он. В 11 вечера работа закончилась и он отправил меня домой. Я попыталась уснуть на автобусной остановке, но копы прогоняли меня и требовали предъявить автобусный билет. Я купила билет к Ниагарском водопаду, но они будили меня каждый раз когда подходил автобус туда и не понимали почему я не уезжаю. Я погуляла, позавтракала, выпила кофе и еще немного погуляла. В полдень я сходила в кино на дневной сеанс. Когда я проснулась, оказалось что я опоздала на работу.
Эдди предупредил меня, что не потерпит больше опозданий.
"Ты выглядишь ужасно," шепнула мне Глория.
"Большое спасибо". Я задумалась. "О, Глория, помнишь ты рассказывала мне о том баре куда ходит твой брат у водопадов?"
Глория напряглась. "Да, а что?"
"А не знает ли он похожего бара в нашем городе?" Она пожала плечами. "Это важно, Глория. Честное слово, мне действительно нужно это знать."
Глория занервничала. Она потерла свои грязные руки о фартук, как будто она хотела стереть эту тему со своих рук. В обед она положила мне в руку кусочек бумаги.
"Что это?" На листе бумаги было написано Абба.
"Я звонила брату. Я спросила его куда он ходит в городе. Он сказал, что обычно ходит сюда."
Я улыбнулась до ушей. "А ты знаешь где он находится?"
"Чего ты хочешь, что бы я отвезла тебя туда?"
"Ооо". Я сложила руки в мольбе. "Я просто спрашиваю".
Я позвонила в справочную и узнала адрес. После смены я помылась и переоделась в чистую одежду. Я посмотрела на кольцо на моей руке. Оно плотно сидело. Я поклялся, что никогда его не сниму. Возможно, сейчас для кольца пришло время раскрыть мне свои секреты. Я добралась до Абба, а стала прогуливаться и покуривать снаружи. Мне было так же страшно идти в этот бар как когда-то в Тифку. Только в этот раз все мое имущество помещалось в двух наволочках. Куда я пойду если окажусь здесь не к месту?
Я глубоко вдохнула и вошла внутрь. В нем было полно народи и поэтому я могла чувствовать себя здесь неизвестной и в безопасности. Я протиснулась к бару. "Genny," заказал я у бармена.
Она сузила глаза. "Покажи свое удостоверение личности."
"А в Тифка никогда им не интересовались," протестовала я.
Она пожала плечами. "Тогда идти за пивом в Тифка" и ушла в другой конец бара. Я ударила кулаком по стойке.
"Тяжелый день, малыш? " спросил меня буч у бара.
"Тяжелый день?" нервно засмеялась я. "Меня выгнали из школы, мне негде жить и я потеряю гребаную работу если не найду места где я могу переночевать, и приходить на работу вовремя."
Она сжала губы, кивнула, и отпила немного пива. "Ты можешь остаться у нас ненадолго, если хочешь," затем сказала она.
"Ты собираешься трахаться со мной?" воскликнула я.
Она покачала головой. "Тебе нужно где-то остановится? У нас с подругой есть дом с гаражом. Ты можешь остановится там, если хочешь, тебе решать." Она махнула бармену. "Мэг, дай малышу пива, она со мной, окей?"
Мы познакомились. "Джес что? " спросила она.
"Джесс, это мое имя. Просто Джесс."
Тони фыркнула, "Просто Джесс, да?"
Мэг поставила бутылку пива передо мной. "Спасибо за пиво, Тони." Я приподняла бутылку. "А можно я перееду сегодня вечером?"
Тони засмеялась. "Да, пожалуй. Если я не еще не слишком пьяна, что бы держать ключи от квартиры. Эй, Бетти!"
Подруга Тони вернулась из туалета и подошла к ней. "Эй, Бетти, познакомься с Донди. Этот малыш сирота. Родители погибли в автомобильной катастрофе, понимаешь?" Тони рассмеялась и глотнула пива.
Бетти одернула Тони. "Это не смешно".
Я вмешалась. "Тони сказала, что у вас можно остановится. Мне очень нужно место для ночевки, действительно необходимо." Бетти посмотрела на Тони, пожала плечами и ушла.
"С ней все в порядке", сказала Тони. "Пойду как я сяду с Бетти. Я найду тебя когда мы соберемся уехать."
Я допила пиво и опустил голову на барную стойку. Голова кружилась и я ужасно хотела спать. Мэг ударила кулаком по стойке рядом со мной. "Ты пьяна или как?"
"Нет, я просто работаю круглосуточно" объяснила я. Похоже я ей не понравилась. Она поставила передо мной пиво.
"Я его не заказывала".

+1

3

"За счет заведения," сказала она. Ничего себе.
Когда толпа начала редеть я нашла свободное место в дальней комнате, прислонила голову к стене и заснула. Я проснулась от того, что Бетти теребила меня за рукав и говорила что пора идти домой. Тони пела "Roll Me Over in the Clover", а Бетти пыталась запихнуть меня в машину. Я легла на заднее сидение и сразу же заснула в очередной раз.
"Давай, просыпайся," разбудила меня Бетти. Мы уже были рядом с их домом. Бетти вытаскивала Тони из автомобиля. "Не создавай мне второй проблемы", грубо сказала мне Бетти. Я вышла из автомобиля и помогла поднять Тони по лестнице. "Спи сегодня на диване," сказала Бетти. "Что это за малыш?" вдруг очнулась Тони. "Что это за бучонок?" "Ты пригласила её пожить в гараже, помнишь?" резко ответила Бетти. Я свернулась на диване и сделаться незаметной. Через некоторое время Бетти вышла ко мне и накрыла меня одеялом.
"Мне нужно только переночевать здесь, и я уйду", сказала я ей.
"Все в порядке," сказала она устало. "Не беспокойся, все будет хорошо". Я уцепилась за эту надежду.
Лежа в темноте я стала представлять свою жизнь: никакой школы, никаких родителей – если только они не будут меня искать. Я покраснела от стыда вспомнив что произошло на футбольном поле. Я боялась встать и не спросила где у них находится ванная комната. Я бы хотела что бы это был диван в доме Эла и Джеки. Я хотела проснуться в их доме. Тогда бы я рассказала Жаклин что произошло на футбольном поле. Рассказала бы? Я поняла, что я не смогла бы рассказать ни Джеки, ни Элу о том что делали со мной ребята. Мне было слишком стыдно.
Прежде чем заснуть, дала себе обет. Я пообещала себе что больше никогда не буду носить платья и никогда никому не позволю себя изнасиловать.
Как оказалось, можно было сдержать только одно из этих обещаний.

Кольца не было. Единственным ощутимым доказательством того, что оно вообще когда-либо существовало, были кровяные волдыри на моем безымянном пальце; полицейские должно быть сорвали его, пока мои руки были в наручниках и опухшими. Кольца не было. Я сидела в своей квартире и пялилась в окно. Я не знаю, сколько я не спала. Джастина и Пичес внесли за меня залог. Я вспомнила, что они сказали мне, что никаких обвинений, против всех нас не было выдвинуто. Джастина хотела подняться со мной, когда я добрался до дома, но я была непреклонной: я хотела побыть одной.
Первым делом я приняла ванну. Я откинула голову и постаралась испытать блаженство от этого процесса. Тут я заметила, что вода розовела, и красная струя исходила между моих ног. Я мгновенно вспомнила ощущение этого дерьма у меня во рту и в панике выкарабкалась из ванной, как раз вовремя, что бы успеть к унитазу.
Теперь я была спокойной. На самом деле я в принципе вообще ничего не ощущала. Но даже несмотря на благословенное спокойствие, я горевала о кольце, которое защитило бы меня, или, по крайней мере, передало бы мне свою мудрость. Кольца не было и теперь не на что было надеяться. Кольца не было.
Бетти постучалась и вошла Первым делом она заметила нетронутого жареного цыпленка, которого она принесла мне вчера. Цыпленок напоминал мне человеческие конечности, и я не могла себя заставить откусить хоть кусочек. Одна только мысль об этом вызвала у меня рвоту.
«Я принесла тебе яблочного пирога» Сказала Бетти, в руках у неё был ярко желтый ситец. «Я подумала сделать занавески на это окно, как ты думаешь?» Я жила без занавесок с тех пор, как я въехала в эту квартиру более 6 месяцев назад. Я кивнула. Бетти начала шить. Время от времени она поглядывала на меня. Я поняла, что она шила уже несколько часов, когда она встала, что бы погладить готовые занавески, но эти часы пролетели, словно секунды.
Занавески в самом деле были очень симпатичными, но я не могла заставить себя даже улыбнуться. Бетти подошла и селя рядом со мной. «Ты бы поела что-нибудь», сказала она. Я поднял взгляд, что бы дать понять, что я её услышала. Она направилась к входной двери, с намерением уйти и вдруг остановилась. «Я знаю», сказала она «ты думаешь никто не знает. Ты не веришь, что кто-нибудь понимает. Но я на самом деле знаю» я медленно покачала головой – она не знала.
Бетти встала передо мной на колени. Как только наши глаза встретились я почувствовала электрический разряд. Все что я чувствовала, я увидела в её глазах, как будто, я смотрел в отражение своих глаз. Я в ужасе отвела взгляд. Бетти кивнула с сжала мою коленку. «я на самом деле знаю», сказала она, намереваясь встать, «и я на самом деле понимаю»
Я не сдвинулась с дивана. Темнота рассеивалась по комнате. В дверь постучались. Я просто хотела, что бы все ушли и оставили меня в покое.
Пичес, вошла разодетая в пух и прах. «мое свидание не удалось», сказала она, направляясь на кухню. Через секунду она принесла две пинты ванильного мороженого с ложкой в каждом. Она села рядом со мной на диван и предложила мне мороженное. Мороженое было таким сладким и холодным, что вызвало слезу, пока опускалось по глотке.
Пичес погладила меня по волосам. А я сидела и думала о том, как выглядит мир, когда он погребен под глубоким снегом – каждый столб и телефонная линия подчеркнуты дюймами снега, сверкающего в свете луны. Тихий и спокойный. Заглушенный. Именно таким мне сейчас казался мир. Я хотела бы рассказать Бетти или Пичес, как мне спокойно сейчас, но я не могла вымолвить и слова.
«Ты боишься спать, не так ли, малыш?», голос Пичес был таким мягким. «но мисс Пичес здесь, с тобой. Ты будешь спать спокойно сегодня в её объятьях. я никому не позволю обидеть тебя»
Она исчезла в спальне. Через секунду она вернулась и провела меня к постели. Она поменяла постельное белье; оно было свежим и чистым. Она уложила меня, словно дитя и легла подле меня. Я почувствовала рвоту подступающую к горлу, но она нежно притянула меня к себе. Мои губы нашли изгиб её груди. «Эти гормоны заставили их так набухнуть. Но теперь они мои» Она поцеловала мои волосы.
Она пела песню. Её голос был настолько атластно-гладким, что я, доверяясь его звучанию, погрузилась в сны.
Эдвин принесла мой синий пиджак. Она нашла подходящие брюки в груде вещей около двери моей ванной и отнесла и пиджак, и брюки в химчистку.
Когда я не появилась в Малибу в следующую пятницу, Эд, Георгетта и Пичес заехали за мной сами. Кууки бросила мне тряпку, как только я приехали и сказала начинать обслуживать столики. Несколько недель я прибывала в оцепенении, не в состоянии чувствовать разницу температур, холод и жар.
Однажды ночью, на работе, один парень подозвал меня к своему столику, и сказал мне, что бы отнесла картофель фри назад на кухню. он сказал, что картофель был холодным. Я отнесла его Кууки, но она сказала, что у неё слишком много работы. Я отнесла картофель фри назад парню и извинилась. Он взял стакан воды, вылил содержимое на картофель и повторил, «картофель- холодный»
Он открыл свой дорожный чемодан, достал оттуда огромную змею и обмотал её вокруг своей шеи. Потом откусил кусок от своего стакана для воды и прожевал его. «Картофель фри- холодный» повторил он.
«Кууки,» орала я, врываясь на кухню- «мне надо порцию горячей картошки фри, и сразу!» она начала протестовать. «Сразу, проклятье. Мне они нужны сразу!»
Парень оставил мне огромные чаевые.
«ты не знала, кто этот парень?»Буукер корчился от смеха, все хихикали
«это был человек-лезвие. Он выступает в соседнем клубе»Я швырнула тряпку «это странная работа», я начала возмущаться, но вскоре и я заулыбалась.
«Чего смешного?»- Тони стояла позади меня. Я развернулась, что бы объяснить, но её лицо перекосилось от злость. «я спрашиваю, чего такого, блядь, смешного?» она настаивала на объяснении.
Один из бучей попытался её оттянуть «Ладно, Тони, успокойся»
Она высвободилась и дернулась ко мне. «ты думаешь, ты смешная?»
«Какого черта, Тони». Я была в замешательстве.
Зашла компания дайков, и я направилась к ним, что бы поздороваться, но Тони развернула меня «Думаешь, я не знаю, что происходит между тобой и моей девушкой?»
Все задержали дыхание. Я была потрясена «Тони, о черт возьми, ты говоришь?»
«ты думаешь, что я не знаю, так ведь?»
Бетти было направилась к Тони, но Анджи, одна из дайков, которая только вошла, удержала её.
«Давай выйдем, Ты трусливое дерьмо, ты сраный ублюдок. Давай, трусливое дерьмо, сукин ты сын»
«Тони, пойми, если ты хочешь ударить меня, то вперед. Если от этого тебе будет лучше. Я не буду тебя останавливать. Но почему я бы хотела ударить тебя? Ты меня выручила, когда мне это надо было. Ты знаешь чертовски хорошо, что я никогда не отнеслась бы непочтительно к тебе или к Бетти»
Я поймала взгляд Бетти, она смотрела извиняющимся взглядом «Не смотри на мою девушку, ты ублюдок» прошипела Тони.
«Тони, я тебе говорю, я бы никогда не сделала бы ничего, что бы надругаться над тобой»
«Убирайся из моего дома»- она уже кричала на меня. Она бушевала «Убирайся вон»
Энджи была позади меня. "Пошли, малышка." Она тянула меня за руку. "Ситуация может только усугубится, пошли" говорила она, втягивая меня в бар.
Грант и Эдвин предложили помочь мне собирать мои вещи и перевезти. "К чертям, мне по прежнему нужно всего несколько наволочек, для всего моего барахла. Я смогу перевезти все на велосипеде(мотоцикле?)
Когда я вернулась в клуб со своими вещами, я нашла свободное место в глубине бара и взяла пиво. Энджи села рядом со мной. "У тебя есть место, где переночевать сегодня?" Она потушила сигарету. Я отрицательно покачала головой. "Знаешь", она погладила мою руку. "Я устал, я хочу пойти домой спать. Если тебе нужно место, где переночевать, то без проблем. Только давай без всяких приватных мыслей." «Вы всю ночь меня проверяли?»Спросила я
Анджи подозрительно на меня покосилась «Ну в принципе, да»
«Тогда какого черта, я могла бы решить, что ты умираешь от нетерпения, что кто-то отведет тебя домой с целью трахнуть?»
Анджи опрокинула виски и засмеялась «пошли, малышка, за это я угощаю тебя завтраком»

«скажи мне правду», сказала Анджи намазывая тост маслом «без всякого. Почему ты не стала с ней драться? Из-за того, что она твой друг, или, все же ты испугалась?»
Я покачала головой «Она не мой лучший друг, или что-то в этом роде, но она на самом деле здорово меня выручила. Я просто не хотел её бить. Она была пьяна»
Анджи ухмыльнулась «так ты крутилась вокруг Бетти?»
Я покачала головой «я в такие игры не играю»
Она пристально изучала мое лицо пока ковырялась вилкой в яичнице «сколько тебе лет, детка?»
«Сколько лет было тебе, когда ты была моего возраста» я начинала раздражатся
Она откинулась на стойку «Я думаю улицы состарили нас раньше времени, а, малыш?»
«Я не ребенок» мой голос звучал твердо
«Прости», создавалась впечатление, что она говорит это искренне «ты права, ты не ребенок»
Я зевнула и потерла глаза. Она засмеялась «я не даю тебе спать?»
Анджи окинула взглядом дайка постарше, которая платила по её счету. «ты знаешь» обратилась она ко мне «когда я была маленькой девочкой, я четко помню, как мы были в ресторане с мамой и отчимом и я видела женщину похожую на неё.»
«она красива, не так ли?» сказала я.
Анджи вскинула голову «тебе нравятся сильные женщины, не так ли, буч?» я улыбнулась и ковырнула вилкой яичницу.
«я помню» продолжала Анджи «мой отчим сказал «грязная, дешевая шлюха»,когда она оплачивала счет, так громко, что все в ресторане услышали его. А женщина просто заплатила, взяла зубочистку и медленно вышла, словно и не слышала его. Именно такой стану я- подумала я про себя в тот момент»
Я кивнула «знаешь, это как один раз, мне тогда было около 14 и я увидел его/её» Анджи подперла щеку рукой и внимательно слушала «я совершенно забыла об этом. Мои родители потащили меня за покупками. Представь, как шумно и многолюдно в магазинах в канун Рождества. И тут вдруг наступила тишина. Даже кассовые аппараты перестали щелкать и никто не двигался. Все пялились в ювелирный отдел. Там была эта парочка он/она и фем. Все что они делали, это просто смотрели на кольца, понимаешь?» Анджи откинулась и медленно выдохнула «все просто пялились на них. Создалось такое напряжение, что оно вытеснило этих двух женщин, как пробку из бутылки. Я хотела бежать за ними и умолять, что бы они взяли меня с собой. И все это время я думала, черт возьми, именно такой буду я.»
Анджи кивнула «это трудно, когда ты знаешь, что так будет, правда?»
«Да, ощущение, будто ты двигаешься по трассе с односторонним движением, и видишь приближающийся в упор 18ти колесник»
Она встрепенулась «пошли, мне надо успеть поспать»
Квартира Анджи больше походила на дом, чем моя. «мне нравится этот материал из которого у тебя занавески на кухне, как он называется?» спросила я.
«Это тюль». Она достала две бутылки из холодильника. «слушай, если тебе нужно место, где жить, то эта квартира скоро освободится. Очень, очень скоро, если ты понимаешь. О чем я»
Я кивнула «скажем завтра?»
Она засмеялась «может даже раньше»
Я выпила пиво и прикурила сигарету, кинув пачку на стол. Анджи взяла сигарету и села напротив меня «Знаешь, у меня скоро будут небольшие проблемы, так что если ты хочешь эту квартиру, то она обойдется довольно-таки дешево», сказала она.
«Знаешь, я ведь даже не знаю, как оплачивать счета и все такое»,сказала я «я ведь ни где не жила, кроме как у Тони и Бетти»
Анджи положила свою руку мне на плечо «я тебе дам совет, тебе не обязательно к нему прислушиваться, но все же, найди себе работу на заводе, что бы ты всю жизнь не протаскалась по барам. Жизнь в Тендерлоинс, это как постоянное хождение по острию ножа, ты понимаешь о чем я? Я не говорю, что заводы это предел мечтаний, но может быть тебе удастся устроиться на завод с другими бучами, оплачивать свои счета и спокойно жить с какой-нибудь девчонкой»
Я пожала плечами «я знаю, мне предстоит повзрослеть»
Анджи улыбнулась и покачала головой «нет, детка, я говорю о том, что бы оставаться молодой. Я не хочу, что бы ты быстро повзрослела. Я повзрослела в ту ночь, когда меня первый раз поймали – мне было 13. Мент орал на меня, что бы я ему отсосала и избил меня до полусмерти, когда я отказалась. Я просто не знала, что он имеет в виду под словом «отсосать», это не значит, что я никогда прежде не делала этого»
Я встала и направилась к раковине. Я ощущала, что меня сейчас стошнит. Анджи встала и положила руки мне на плечи «прости, это дурацкая история, не стоило мне её рассказывать». Я не могла себя заставить развернуться и посмотреть ей в глаза. «давай, малышка, сядь» она нежно оттащила меня от раковины «все в порядке» сказала она, развернув меня к себе «все же в порядке?» я улыбнулась в ответ, но это было не искренне. Она провела рукой по моим волосам «ты не в порядке, не так ли?»
Мне стало так легко от того, что она сказала это вслух, что я расплакалась. Она прижала меня к плечу и убаюкивала. Потом она меня отстранила и посмотрела в глаза «ты хочешь поговорить?» Я отрицательно покачала головой «Ладно», шептала она «все хорошо. Просто иногда хорошо говорить о таком»
Она держала мое лицо в ладонях. Я хотела отстраниться, но она не позволяла. «знаешь, наверное фемам проще говорить о таком друг с другом, чем бучам» я пожала плечами. Я чувствовала себя отвратительно и словно в западне.
«кто тебя обидел, малышка? Менты?» она наблюдала за выражение моего лица. «кто еще? Ах, детка, ты тоже уже повзрослевшая» она продолжала меня держать и убаюкивать. Я спрятала свое лицо в безопасности её шеи. «давай, садись» она придвинула кухонный стул ко мне.
«я в порядке» сказала я.
«да, да. Не забывай, ты сейчас не с бучем разговариваешь. Ты признавалась во всем своей девушке?»
«у меня нет девушки» призналась я неохотно
Анджи выглядела удивленной, что несомненно мне польстило. Она застенчиво улыбнулась «ты когда-нибудь говорила все это своей девушке?»
Я чувствовала себя, как пришпиленная бабочка «я…»
Она покачала головой и пристально посмотрела мне в глаза «у тебя никогда не было девушки?» я смущенно уставилась на свои колени «Как такой привлекательный молодой буч вроде тебя, умудрился избежать всех этих голодных фемов?» она дразня подняла мое лицо «сколько раз тебя ловили, малышка?»
Я пожала плечами«пару раз»
Она кивнула «труднее, когда знаешь, что тебя ждет, не так ли?» я позволила ей заглянуть мне в глаза.
«детка», она села мне на колени и притянула мое лицо к своей груди «детка, мне жаль, что они сделали тебе больно. Но больше всего мне жаль, что тебе некому это рассказать. Давай, выговорись мне. Все хорошо» она обволакивала меня своей теплотой. Без слов я рассказала ей все, что я испытала. Без слов она дала мне понять, что все поняла.
Именно тогда мои губы прильнули к её груди и стон вырвался из её уст. Мы пораженно смотрели друг на друга. Она выглядела испуганной, словно олень в свете фар. Именно тогда я осознала, насколько мощным может быть секс.
Анджи собрала мои волосы в кулак и медленно отвела мою голову назад. Она наклонилась ко мне так близко, что я чувствовала теплоту её дыхания. Стон сорвался с моих губ. Анджи улыбнулась. Она откинула мою голову и слегка провела ногтями по моему горлу. Я содрогнулась от желания от живота и до колен.
Она поцеловала меня полным ртом. Я раньше думала, что это омерзительно, что взрослые облизывают друг другу языки. Но теперь я думала, что может быть я ошибалась. Но то что язык Анджи проделывал с моим заставил все мое тело гореть. Я старалась как можно прочнее сплести свой язык с её.
Внезапно она вновь откинула мою голову и посмотрела на меня странным, диким взглядом. Я испугалась и она должно быть почувствовала это, потому что улыбнулась и привлекла меня ближе. Мои руки обвивали её талию, мои губы нашли её затвердевшие соски.
Без единого слова она встала и за руку отвела меня в спальню. Там она поцеловала меня, потом оттолкнула, взглянула на меня, и вновь поцеловала.
Её рука соскользнула с моей талии между ног и я отшатнулась. «ты не упакована?»спросила она. Я не поняла, что она имеет в виду. «все хорошо», сказала она направляясь к шкафу. «если у меня здесь не будет пояса, то я убью себя» бормотала она.
Меня осенило- она искала страпон. Я не могла вспомнить ничего, из того, чему учила меня Ал- ни единого слова. Все что я помнила- было предостережение Жаклин «ты можешь доставить женщине истинное удовольствие с ним, или заставить её вспомнить все то, что причинило ей боль»
«что такое, малышка?» спросила Анджи. Мы обе посмотрели на страпон в её руках. По лицу Анджи пробежало целая серия выражений и чувств, которые я не могла объяснить. «все хорошо», сказала она, когда я отвернулась, Анджи развернула меня к себе «Я покажу тебе, как этим пользоваться»
Это были самые утешительные слова, которые мне когда-либо приходилось слышать.
Она подошла к радио и нашла волну на которой Нэт Кинг Коел своим шелковым голосом пел «незабываемую». Она вернулась в мои объятья. «потанцуй со мной, малышка. Ты знаешь, как доставить мне удовольствие. Ты чувствуешь, как я следую за тобой?» она шептала мне на ухо. «именно это я хочу что бы ты делала со мной, когда мы будем заниматься сексом. я хочу, что бы ты медленно танцевала со мной. Я хочу, что бы ты следовала за мной, так, как я следую за тобой. Иди сюда»

Она откинула страпон, легла на кровать и притянула меня к себе. «слушай музыку. Ты чувствуешь, как двигаюсь? Двигайся в такт со мной» она говорила. Я повиновалась. Она обучала меня новому танцу. Когда закончилась песня. Началась новая, из фильма с Хампрей Богартом- Касабланка. Когда в песне прозвучали слова- «женщине нужен мужчина и у мужчины должна быть возлюбленная», мы вместе засмеялись.
Анджи уложила меня на спину и принялась расстегивать мою рубашку, оставив на мне лишь футболку. Потом она встала на колени и медленно расстегнула на мне брюки, стянула их, оставив на мне плавки. Я с трудом пыталась закрепить на себе страпон. Анджи откинула меня на подушки и взяла резиновый член обеими руками. То, как она обращалась с ним гипнотизировало меня. «Ты чувствуешь, как я касаюсь тебя?» прошептала она с улыбкой. Она провела ногтями по краю моей футболки и по моим бедрам. Её губы были очень близки к моему члену. «если ты хочешь трахнуть меня этим» сказала она поглаживая его «то я хочу, что бы ты чувствовала его. Это акт сладкого воображения» Она взяла головку члена в рот и двигалась губами по всей длине члена.
Когда она наконец выпустила его изо рта, она сказала «теперь»
Анджи перекатилась на спину, пока я возилась с её одеждой. Я дотронулась до неё с подростковой нехваткой изящества. Вначале я думала, что она очень терпимо к этому относится. Потом я стала думать, что моя неуклюжесть возбуждает её больше, чем если бы я была опытной. Когда я испытывала страх или неуверенность в своих действиях, она поддерживала меня, больше отдаваясь нашему слиянию. Когда я возбуждалась, как юный жеребец, она возвращала меня под свой контроль.
Ни один из советов, полученный мною от более старших бучей, тем не менее не подготовил меня к моменту, когда я встала на колени между ног Анджи и я не имела ни малейшей идеи, что мне надо было теперь делать. «подожди» сказала она придерживая руками мои бедра «позволь я сама». Она нежно ввела фалоимитатор в себя. «погоди» повторила она «не двигайся. Будь нежной. Позволь мне привыкнуть к ощущению тебя внутри себя до того, как ты начнешь двигаться»
Я аккуратно легла на Энджи. Через мгновение её тело расслабилось. «Да» произнесла Энджи, когда я началась двигаться с ней в одном ритме поддаваясь её управлению. Я поняла, что если я начинаю думать о том, что я делаю, я теряю ритм её тела, поэтому я перестала думать. «да» она возбуждалась все больше и больше. Энджи становилась все более дикой в моих руках. Это меня испугало. Я не понимала, что творится. Внезапно она начала кричать и вцепилась мне в волосы. Я прекратила движение. Наступила долгая пауза. Её тело обмякло подо мной. Её рука недовольно упала на подушку. «почему ты остановилась?» спросила она тихо.
«Я подумала, что я сделала тебе больно»
«Сделала мне больно?» её голос стал слегка громче «Ты разве никогда…?» она остановилась на полуслове. «милая» она пыталась найти ответ на моем лиц «ты когда-нибудь была прежде с женщиной?»
Кровь прильнула к моему лицу, комната закружилась. Я отвернулась от неё, но все еще оставалась в ней. «погоди» она положила руки мне на бедра «Достань его из меня аккуратно, ах, все хорошо»
Энджи медленно поднялась, и принесла сигареты, спички, пепельницу и бутылку виски. «прости»произнесла она. Я отвернулась от неё. «послушай Джесс. Мне жаль. Я не знала, что ты никогда не была с женщиной прежде. Первый раз должен быть особенным. Это своего рода большая ответственность. Иди сюда, детка» она притянула меня к себе. Я молча лежала в её объятьях. Билли Холидей пел на радио волне. Мы обе чувствовали, как близко мои губы находились к её груди и что-то вспыхивало между нами.
«Перевернись» сказала она мне. Я повиновалась «Расслабься, я не сделаю тебе больно» она провела руками по моей талии и принялась массировать мне плечи через футболку. Я чувствовала силу её мышц её бедер. Я перевернулась и она оказалась сверху. Я потянулась к её лицу и притянул её для поцелуя. Она мне дала второй шанс. В этот рас все получилось лучше.
Мы держали друг друга в объятьях долгое время не произнося ни слова. Потом она засмеялась «Это было великолепно. Действительно потрясающе» Было очень мило с её стороны сказать такое. Она медленно помогла мне выйти из неё и покрыла всю меня поцелуями. Это заставило меня засмеяться. «Ты на самом деле очень милая» сказала она «ты знаешь это?»
Я покраснела, что заставило её вновь рассмеяться и покрыть мое пылающие лицо поцелуями.
«Ты на самом деле прекрасна» сказала я её. Она скорчила рожицу и потянулась за сигаретой. Я покачала головой. «как ты можешь зарабатывать на жизнь своей внешностью и не осознавать своей красоты?»
«Понимаешь», она грустно ухмыльнулась «все то, то они находят привлекательным, должно по сути быть очень не привлекательным. Понимаешь?» Я не понимала, но кивнула в знак согласия.
«Ты проявишь ко мне уважение с утра?» требовательно спросила она.
«А ты женишься на мне?» спросила я.
Мы обе рассмеялись и обнялись, но грустно было то, что мы обе в какой-то мере имели в виду, то, что мы говорили.
Энджи посмотрела на меня пристальным и тяжелым взглядом. «Что?» я начала переживать «что такое?»
Она пробежала пальцами по моим волосам. «Я просто хотела бы, что бы тебе стало лучше. Ты ведь уже «закаленная», не так ли?» Я опустила взгляд. Она подняла мое лицо за подбородок и посмотрела мне в глаза. «Не смущайся своей закаленности с профи, дорогая. Ты выбрала тяжелую «специальность». Просто не надо зацикливаться на своей закаленности. Было бы хорошо, если бы ты нашла фем, которой ты смогла бы доверять в постели и говорить, если тебе что-то надо, или тебе надо, что бы к тебе прикоснулись. Ты понимаешь, о чем я говорю?»
Я пожала плечами. Она продолжала рассказывать «я помню, когда я была совсем ребенком я увидела компанию старших детей стоящих в кругу на детской площадке. Я подошла к ним, что бы посмотреть, чем они занимаются» Я приподнялась на локте, слушая её. «Посередине был огромный жук. Дети тыкали в него палкой. Жук просто свернулся пытаясь защитить себя.» она фыркнула, «Один Господь знает, что меня достаточно «тыкали палками». Я поцеловала её в лоб.
«Господи», она продолжала «к тому времени, когда мы становимся достаточно взрослыми, что бы заниматься сексом, мы уже стыдимся прикосновений к себе. Разве это не преступление?» Я пожала плечами.
«Ты можешь доверится мне?» спросила она. Я напряглась. «Я не буду касаться там, где тебе когда-либо было больно. Я обещаю. Перевернись» шептала она, приподнимая мою футболку. «Господи, твоя спина расцарапана в мясо. Это я сделала» Я засмеялась «Господи, она даже слегка кровоточит. Я сделала тебе больно?» Я отрицательно покачала головой. «А ты настоящий буч» она засмеялась. Руки Энджи стирали всю печаль с моих плеч. Она провела ногтями по моей спине и вскоре её губы проделали тот же путь. Я комкала наволочку в кулаках. Я знала, что ей доставляло удовольствие мое содрогание под её руками.
Когда её рука поднялась по моему бедру я вздрогнула. «Прости, детка, все хорошо»сталась убедить меня она. Я перевернулась и заключила её в своих объятьях. «Обычно я так реагирую» сказала она «так странно, как будто смотришь на себя со стороны, знаешь?» Я не знала, но чувствовала, что меня неуклонно тянуло ко сну.
«Давай теперь, спи, детка» Энджи ворковала мне на ухо «здесь ты в безопасности»
«Энджи» спросила я погружаясь глубже в сон «ты будешь здесь, когда я проснусь?»
«Засыпай, малышка» ответила она.

Глава 5

"Привет, малыш. Как дела?" – поприветствовала меня Мэг, выглядывая из-за барной стойки. Знакомые лица смягчались, приветствуя меня. Я стала частым гостем в Абба'с.
"Привет, Мэг. Можно мне пива?" – "Конечно, малыш. Сейчас принесу."
Я села рядом с Эдвиной. "Привет Эд, хочешь пива? Я ставлю."
"Давай," ответила она со смехом, "Почему бы нет"
Это был вечер пятницы. У меня были деньги и всё было просто отлично.
"Эй, а как же я?" – окликнула меня буч Джен.
"И ещё пиво для нашей старушки, Мэг."
"Эй, осторожней выбирай слова," сказала Джен.
Я почувствовала руку на моём плече. Судя по длине ногтей, накрашенных красным лаком, это была Пичез. "Привет, мой сладкий," – она нежно поцеловала меня в ухо.
Я удовлетворённо вздохнула. " И ещё одно для Пичез," крикнула я Мэг.
"Малыш, мне кажется, ты в чертовски хорошем настроении сегодня," сказала Пичез. "Тебе с чем-то очень крупно повезло, или как?"
Я вспыхнула. Она попала в яблочко. " Мне просто чертовски хорошо. У меня теперь есть работа, мотоцикл и друзья."
"Эд присвистнула. "Ты теперь на колёсах?"
"Да," я крикнула, "да, да!. Тони продала мне свой старый Нортон. Мы с ней пошли на парковку у супермаркета в воскресенье, и я училась ездить на нём, пока это не достало Тони окончательно и она не ушла домой без меня."
Эд улыбнулась. "Ух ты. Отличный байк." Она шлёпнула меня по ладошке.
"Боже, Эд, а ты знаешь, что я сделала после того, как зарегистрировала его в даунтауне? В смысле, когда я окончательно почувствовала, что он мой? Я вскочила на него и проехала двести миль туда и двести обратно!"
Все зашумели. Я кивнула. "Что-то изменилось во мне. Я наконец почувствовала себя свободной. Я люблю этот байк. Я действительно люблю его. Я так сильно его люблю, что даже не могу объяснить этого." Все бучи, кто ездил на мотоциклах, одобрительно закивали. Джен и Эвин похлопали меня по плечам.
"Тебе везёт, малыш. Рада за тебя," сказала Джен. "Мэг, налей ещё нашему юному Марлону Брандо." – Кольцо, должно быть, работает! Я спросила, "Авенджеры уже начались?"
Мэг покачала головой. "Ещё пятнадцать минут. Боже, не могу дождаться, когда покажут Дайану Ригг – в чём она будет на этот раз?"
Я вздохнула. " Надеюсь, снова в том кожаном костюме. Мне кажется, я всё больше влюбляюсь в неё."
Мэг рассмеялась. "Вставай поближе."
Становилось больше народу. Молодой парень, которого мы никогда не видели, заказал джин-тоник. Мэг поставила стакан перед ним, зашёл парень постарше и показал полицейский значок. Полицейские в форме ворвались внутрь вслед за ним. Молодой парень был подставным.
"Вы только что обслужили представителя сексуальных меньшинств. Так, дамы-господа, ставьте напитки на стойку и показывайте ваши документы, это проверка."
Джен и Эдвин, каждая со своей стороны, схватили меня за рубашку и вытащили меня из бара через заднюю дверь. "Быстро отсюда, немедленно," кричали они мне, пока я возилась с моим мотоциклом. Пара копов появилась из-за парковки. Мои ноги отказывались слушаться. Я не могла завести байк. "Убирайся отсюда, быстрее," кричали они.
Два копа в форме направились ко мне. Один потянулся к пистолету. "Слезть с мотоцикла," приказал он.
"Давай, ну давай же, " бормотала я себе под нос.
Наконец мотоцикл ожил. Я вывернула рукоять газа и сорвалась с парковки. Оказавшись у дома Тони и Бетти, я чуть не сорвала кухонную дверь с петель. Бетти встревожилась. "В чём дело?"
"Там, в баре, облава."
"Успокойся," Тони положила руку мне на плечо. "Успокойся и расскажи, что случилось." Связно, насколько это было возможно, я рассказала им об облаве. Я спросила, "Как мы можем узнать, что случилось с ними?"
"Мы скоро всё узнаем, как зазвонит телефон," сказала Бетти. Телефон зазвонил-
Бетти слушала, не говоря ни слова. "Никого не загребли, только Мэг," она сказала нам. "Буч Джен и Эд здорово досталось."
Я потёрла лоб. "Сильно?" Она пожала плечами. Я чувствовала себя виноватой. "Мне кажется, им досталось больше остальных, потому что они вытащили меня оттуда". Бетти навалилась на кухонный стол и спрятала лицо в ладонях. Тони подошла к холодильнику. "Хочешь пива, малыш?"
Я ответила Тони "Нет, спасибо."
"Как хочешь."
Мне было страшно, когда я засыпала. Но настоящий страх пришёл, когда я проснулась посреди ночи. Я села прямо в постели, в холодном поту, мне вспомнились все подробности облавы у Тифки. Я подросла на пару дюймов с тех пор. В следующий раз, когда копы устроят облаву, мой возраст уже не спасёт меня. Ужас кипел комком в горле. Это случится и со мной. Я это знала. Я ничего не могла изменить. Как если бы я подъезжала к краю пропасти, зная, что сорвусь, и не имея возможности остановиться. Мне хотелось, чтобы Эл была рядом. Чтобы Жаклин уложила меня на их диван, поцеловала в лоб и сказала бы, что всё будет хорошо.
Хозяин Абба'c так прочно завяз в долгах несколько лет назад, что ему приходилось самому таскать бочки с пивом – мафия не разрешила бы ему нанять грузчика, пока он не расплатится. И тогда он решил открыть свой бар для "темы". Мы были благодатной почвой, мы привыкали к месту. Обычно только один клуб был открыт для нас в одно время. Другие тоже хотели поиметь с нас немного денег. Но владелец Абба'c пожадничал, и мафия прикрыла его бар.
Новый бар был ближе к Тендерлион в даунтауне Буффало. Он назывался Малибу – джаз-бар, который открывался для нас после часу ночи, когда заканчивалось шоу. Мафия приглядывала и за этим баром. Но его владелицей была лесбиянка. Это меняло дело. Её звали Герт. Она хотела, чтобы мы звали её Тётя Герти, но мы тогда чувствовали себя кем-то вроде скаутов на выезде, поэтому мы звали её Куки – Печенька.
В новом клубе танцпол был больше, но был только один выход. Зато там был бильярд, и мы с Эдвин играли на нём до ночи.
Эд ждала свою подругу, Дерлен, до заката. Дерлен танцевала в соседнем баре на Чиппева-стрит. Кварталом ниже от Малибу был отель, где проститутки – и мужчины, и женщины – занимались своим делом. Вечером все работающие девушки снимали рабочую форму и заполняли "Малибу", который, кажется, не закрывался никогда, или шли завтракать в ресторан рядом с остановкой автобуса.
Я стала замечать, что Эд не всегда появлялась в выходные. Что ещё могло быть в жизни, кроме завода и бара?
"Эй, Эд," – сказала я ей как-то утром. "Где ты была в прошлые выходные?"
Она подняла глаза от шара, к которому примерялась для удара. "В другом клубе."
Её ответ удивил меня. Только один клуб был открыт в одно время, насколько я знала.
"Правда?" я спросила её. "Где?"
"В Ист-Сайд," ответила она, оправляя мелом свой кий.
"В баре для негров?"
"Для чёрных," сказала она, загнав шар в лузу. "Бар для чёрных."
Я пыталась осмыслить эту информацию, пока Эд примерялась к следующему удару. "Чёрт," сказала она, промазав.
"Там всё по-другому, да?" спросила я, осматривая положение шаров на столе.
"И да, и нет." Эд была не слишком разговорчива с самого утра.
Я пожала плечами и нацелилась на дальний угол. Промазала. Эд улыбнулась и погладила меня по спине. У меня были тысячи вопросов, но я не знала, как спросить.
Эдвин случайно загнала в лузу восьмёрку. "Дерьмо," прошипела она, "Вот дерьмо." Она посмотрела на меня. "Что?!" она сердито спросила. Я пожала плечами.
"Послушай," она сказала. "Я работаю весь день с ребятами на заводе. Потом мне нравится приходить сюда и проводить здесь с вами время. Но мне нравится быть с моими людьми, ясно? Кроме того, мы с Дерлен не поладили бы, если бы я пропадала всё время на Ист-Сайд." Я покачала головой. Я не понимала.
"Дерлен не беспокоится за меня, если я здесь. Если бы я столько же времени проводила в своих клубах, соблазн был бы слишком велик, давай скажем так."
"Ты голодная?" я спросила Эд.
"Нет, парень, но я всего лишь человек." Казалось, что она оправдывается.
Я рассмеялась. "Да нет, я имею в виду, хочешь завтракать?"
Она похлопала меня по плечу. "Идём".
В ресторане мы встретили Дерлен и других девушек. Они обсуждали драку с клиентом, в которую вмешались все девушки.
"Эд," я спросила её за кофе, пока Дерлен пыталась изобразить для присутствующих свою роль в событии, "как думаешь, могла бы я пойти с тобой? Я не знаю, можно ли тебя просить об этом, или нет."
Для Эд это было неожиданностью. "А что? Почему ты хочешь пойти в мой клуб?"
"Я не знаю, Эд. Ты мой друг, ты знаешь?"
Она пожала плечами. "И что?"
"Просто сегодня утром я поняла, как много я о тебе не знаю, вот и всё. Я бы хотела увидеть тебя в своей стихии".
Дерлен потянула Эд за рукав, "Солнце, тебе бы стоило быть там. Мы надрали этому типу задницу по самые уши. Он просил нас о пощаде."
"Мне надо подумать," сказала Эд.
"Ладно. Я просто спросила."
Вскоре Эд перестала приходить в Малибу. Я спросила Грант, в чём дело, но она сказала только, что у Эд проблемы, с тех пор, как в Нью-Йорке убили Малкома Х. Я хотела позвонить Эд и поговорить с ней, но Мэг отговорила меня. По её словам, бучи на заводе сказали, что Эд действительно разозлилась и её лучше оставить в покое. По-моему, это было не совсем правильно, но это был совет людей, знавших в жизни больше, чем я, и я послушалась.
Была весна, когда я снова встретила Эд, за обедом. Я была так рада увидеть её снова, что потянулась обнять её. Она посмотрела на меня, будто увидев в первый раз. Я боялась, ей не понравится, то, что она увидела. Помедлив, она обняла меня. Я будто вернулась домой.
Эд снова стала приходить в Малибу. Неожиданно одним утром она сказала, "Я подумала." Любопытно, но я знала, что она имела в виду – моё желание пойти с ней в клуб.
"Я не знала, как я буду выглядеть, если приду туда с тобой, понимаешь? Но в следующую субботу две женщины отмечают юбилей. Одна из них белая. Конечно, если ты всё ещё хочешь пойти…"
Я хотела. Мы решили поехать на машине Эд.
Вечером в субботу Эд забрала меня. Мы ехали и молчали.
"Волнуешься?" она спросила меня.
Я кивнула. Она фыркнула и покачала головой. "Может, и не стоило тебя брать."
"Стоило," я сказал ей. "Если и нет, то не из-за того, о чём ты думаешь. Я всегда переживаю, когда иду в новый клуб, в любой. Тебе разве никогда не бывает немного страшно?"
"Нет," сказала Эдвин. "Или да. Не знаю."
"А ты нервничаешь сейчас? Ты ведь идёшь в бар с буч, в чёрный бар, с белым буч."
"Да, наверное, где-то есть немного," сказала она, посмотрев в зеркало заднего вида. Эд остановилось на красный светофор и предложила мне сигарету. "Знаешь, ты мне всё-таки нравишься, Джесс."
"Я выглянула из окна машины и улыбнулась. "И ты мне нравишься, Эд. Очень."
Я подумала, что была только у края общества чёрных, и никогда не видела самой их жизни в Ист-Сайд. "Буффало – как два города," я сказала. "Готова поспорить, многие белые не были на этой его стороне."
Эд невесело усмехнулась и кивнула. "Сегрегация живёт и процветает в Буффало. Вот оно," добавила Эд, указывая на одно из зданий.
"Где?"
"Сейчас увидишь." Эд припарковала машину неподалёку.
Мы подошли к двери. Эд громко постучала. В дверном глазке появился глаз. Дверь отрылась, и мы оказались среди потоков громкой музыки. Помещение было забито от стенки до стенки. Многие бучи сразу подошли к Эд поздороваться, обнять за плечи, пожать руку. Она показала на меня и прокричала что-то в их уши, было слишком шумно, чтобы что-нибудь расслышать. Несколько женщин пригласили нас за стол, и каждая пожала мою руку, когда я садилась. Эд заказала нам пива и села рядом со мной.
"Дейзи уже положила на тебя глаз," Эд пришлось кричать мне в ухо, чтобы я расслышала. "Женщина, которая сидит прямо через танцпол напротив нас, в синем платье. Она спрашивала о тебе."
Я улыбнулась Дейзи. Она опустила глаза и снова встретилась со мной взглядом. Через несколько минут она что-то прошептала своей подруге и встала. Она была в синих туфлях на каблуке, они шли к её платью. Уверенной походкой она пробиралась к нашему столу.
"Пусть боги смилостивятся над твоей душой, малыш," Эд прокричала мне, когда я поднялась, чтобы поприветствовать Дейзи. Дейзи протянула руку и повлекла меня на танцпол. Эдвин схватила меня за другую руку и потянула меня к своему уху. " Ты всё ещё нервничаешь?" выкрикнула она.
"Прихожу в порядок." я крикнула ей через плечо.
"Не могу поверить," сказала мне Эд через несколько часов, когда мы шли из клуба к машине. "Прихожу в порядок," – передразнила она меня со смехом и толкнула меня в плечо. "Девочка, тебе повезло, что там не было бывшей девушки Дейзи. Она бы показала твоей белой заднице, что почём."
Её прервали: чья-то рука развернула её за плечо. Меня толкнули в спину. Когда я повернулась, я заметила проблеск мигалки полицейской машины и то, что обе её двери были открыты настежь. Два копа пихали нас своими дубинками в аллею. Эд положила руку на мою спину, она была рядом.
"Себя лапай, собачье отродье," провизжал один и копов, отбрасывая её к стене.
Меня отпихнули от неё, но я всё ещё чувствовала её успокаивающее прикосновение.
"Шире ноги, девочки." Один из копов схватил меня за волосы и дернул назад, раздвигая мои ноги своим ботинком. Он вытащил бумажник из моего заднего кармана и открыл его.
Я нашла глазами Эд. Коп обыскал её, достал её бумажник, взял все деньги и засунул их в свой карман.
"Смотреть перед собой," прошипел коп мне в ухо. Другой коп начал орать на Эд. "Чё, думаешь, ты мужик, да? Думаешь, можешь разгуливать, как парень? Сейчас мы посмотрим. А это что?" сказал он. Он задрал её рубашку, спустил бандаж и сжал её грудь так сильно, что она вскрикнула. "Оставь её," я взвизгнула я.
"Заткнись, тварь," прикрикнул коп за мной и ударил меня лицом в стену. Мир рассыпался цветными пятнами.
Эд и я повернулись и посмотрели друг на друга, всего мгновение. Смешно, будто у нас было достаточно времени, чтобы понять друг друга. Ребята говорили мне, что иногда бывает лучше перетерпеть побои и надеяться, что копы оставят тебя в покое, когда закончат. Иногда твоя жизнь и психика могут быть в опасности, и тогда стоит попытаться дать им отпор. Чистое безумие.
В тот момент мы решили драться. Мы вместе вырвались и ударили ближайшего к каждой копа. В один момент всё стало по-другому. Я ударила моего копа в голень. Эд всадила своему в пах и колотила его кулаками по голове.
Один коп дотянулся до своей дубинки и сделал выпад, он попал мне в солнечное вплетение. Я рухнула у стены, разом разучившись дышать. Затем я услышала глухой звук от удара дубинкой по черепу – Эд. Меня вырвало.
Копы били нас, пока кроме боли мне не стало удивительно, как они не устали нас бить. Послышались крики неподалёку.
"Пошли отсюда," один коп сказал другому.
Мы с Эд лежали на земле. Я видела, как коп занёс ногу для удара. "Крыса," он выплюнул напоследок, его ботинок ломал мне ребро.
Не знаю, сколько времени прошло, пока я не очнулась. Я помню свет над аллеей. Асфальт холодил щёку. Эд лежала рядом, отвернувшись. Я протянула руку, чтобы дотронуться до неё, но не дотянулась. Моя рука лежала в луже крови у её головы.
"Эд," шептала я. "Эд, очнись, пожалуйста. Боже, только не умирай."
"Что," она простонала.
"Нам надо выбираться отсюда, Эд."
"Ладно," сказала она. "Тогда ты ведёшь машину."
"Не смеши меня," я её ответила. "Я едва дышу." И я снова провалилась в темноту.
Дерлен сказала, что какая-то семья по пути в церковь подобрала нас. Они позвали ещё людей на помощь и донесли нас до своего дома неподалёку. Они не вызвали скорую, потому что не знали, в каких мы отношениях с полицией. Когда Эд пришла в себя, она дала им телефон Дерлен. Дерлен и её друзья приехали и забрали нас. Дерлен выхаживала нас обеих целую неделю, пока мы более или менее не пришли в себя.
"Где Эд, она в порядке?" первое, что, я помню, спросила у Дерлен.
"Это был её первый вопрос – как ты," ответила Дерлен. "Вы обе живы, безумные"
Никто из нас не пошёл к врачу, мы боялись, что он позвонит в полицию – узнать, нет ли у нас проблем с законом. Когда мы с Эд могли сидеть и даже немного ходить, мы стали собираться днём в столовой, пока Дерлен спала. Диван раскладывался в кровать. Эд дала мне Бюллетень и Пулю Малкома Х. Она хотела, чтобы я прочитала В.Е.Б. Дю Боа и Джеймса Болдуина. Но у нас обеих так сильно болела голова, что мы еле различали слова. Днями мы лежали на диване и смотрели телевизор: "Гет Смарт", "Беверли Хиллбиллиз", "Грин Акрз". Несмотря на это, мы выздоровели.
Эд получала пособие по нетрудоспособности, пока её не было. Меня уволили с должности наборщика.
Когда через месяц мы с Эд появились в Малибу, кто-то выключил музыку и все бросились обнимать нас. "Нет, подождите, осторожней", мы кричали, вместе пробираясь обратно к двери. "Найдите десять отличий", сказала я, когда мы с Эд встали рядом. У нас обеих была одинаково рассечена правая бровь.
Что касается меня, то я заметно сдала после той ночи. Боль в ребрах с каждым вдохом напоминала мне, насколько я уязвима. Я села за дальний столик и смотрела, как мои друзья танцевали, желая, скорее, вернуться домой. Пичез села рядом со мной, обняла меня за плечи, поцеловала меня в щёку, долго, сладко.
Куки предложила мне подработать вышибалой на выходных. Боль в ребрах напомнила о себе с очередным вдохом, я вздрогнула.
Она сказала, я могу побыть официантом, пока не долечусь. Деньги мне были нужны.
Я наблюдала за Жюстин, удивительной трансвеститом, курсирующей между столиками с банкой из-под кофе, для денег. Она подошла к столику, где сидели мы с Пичез, и стала считать собранное. "Тебе ничего не нужно сдавать, дорогуша."
"На что эти деньги?" я спросила.
"На твой новый костюм", ответила она, продолжая считать.
"На чей новый костюм?"
"На твой, мой сладкий. Ты же не думаешь становиться Мастером Церемоний на ночном показе мод в Монте-Карло в этих относках, ведь правда?" я выглядела ошеломлённой.

"Мы тебя выводим в свет и покупаем тебе новый костюм," объяснила Пичез. "Ты будешь ведущим модного шоу в следующем месяце."
"И я только что тебе это сказала," уязвлённо закончила Жюстин.
"Но я не знаю, как быть ведущим."
"Не волнуйся, рыбка, "рассмеялась Жюстин, "ты же не звезда."
Пичез вскинулась, "Ещё посмотрим."
"Но ты будешь выглядеть божественно," сказала Жюстин, взмахивая пачкой банкнот.
Я слышала дикие истории о том, как бучи и фемы пытались купить костюм в торговом центре Клейнхан. Но в этот раз мне не пришлось стесняться: три колоритных транса помогали мне выбирать мой костюм.
"Нет," настаивала Жюстин. "Она же конферансье, а не гробовщик."
"Коричневые тона," Жоржетта посмотрела на меня, "ей всё-таки к лицу."
"Нет, нет и ещё раз нет," сказала Пичез. "вот то, что нужно." Она вытащила тёмно-синий габардиновый костюм.
"Да," выдохнула Жюстин, когда я появилась в нём из раздевалки. "Да!"
"Ох, дорогая, я могу только восхищаться тобой!", воскликнула Жоржетта.
Пичез оправила лацканы пиджака. "Да, да, да."
"Мы берём его," сказала Жоржетта продавцу, который выглядел несколько подавленно. "Подшейте его для малыша. Смотрите, чтобы всё сидело отлично!"
Продавец снял сантиметр с шеи и попытался подогнуть брюки и пиджак, не прикасаясь ко мне. Наконец, он выпрямился. Он сообщил, "Вы можете забрать его через неделю."
"Мы можем забрать его сегодня," заявила Жоржетта. "Мы походим немного по магазину, пока он не будет готов."
"Нет," заволновался продавец. "Возвращайтесь через два часа, только уходите из магазина. Просто выйдите отсюда."
"Мы вернёмся через час, дорогуша," бросила Жюстин ему через плечо.
"Увидимся." Жоржетта послала ему воздушный поцелуй.
"Идём," Пичез повлекла меня за собой."Теперь наша очередь." Они потянули меня к следующему магазину. Мы направились в отдел женского белья.
Я помотала головой. "Мне нужно в туалет. Я бы и рада потерпеть, но, кажется, не получится."
Жюстин дотронулась до моей щеки. "Извини, золотце."
Пичез, приосанившись, сказала мне со своего немаленького роста, "Давай. Мы все пойдём с ней."
"Нет," я подняла обе руки вверх. "Я боюсь, я всё испорчу." Мой мочевой пузырь готов был разорваться.
Мне не стоило так долго откладывать это дело. Я вдохнула и толкнула дверь в женский туалет.
Две женщины поправляли макияж у зеркала. Одна посмотрела на другую, заканчивая красить губы. "Это мужчина или женщина?" спросила она у своей подруги, когда я прошла мимо них.
Другая повернулась ко мне. "Это женский туалет," сообщила мне она.
Я кивнула. "Знаю."
Я закрыла на замок дверь кабинки. До меня донёсся их смех. "Так ведь и не поймёшь, женщина это или кто," говорила одна из них другой. "Наверное, стоило позвать охрану, они бы узнали наверняка."
Я смыла за собой и долго возилась с молнией на брюках. Может, это была просто шутка. Но они могли действительно позвать охрану. Я выскочила из туалета, как только услышала, что обе женщины ушли.
"Ты в порядке, мой сладкий?" спросила Жюстин. Я кивнула. Она улыбнулась. "Ты сократила тем девчонкам жизнь лет на десять."
Я заставила себя улыбнуться. "Да нет. Они бы не додумались такие шутки шутить по поводу мужчин. Я боялась, что они позовут копов. Это они подсократили мою жизнь на десять лет."
"Пошли," Пичез нетерпеливо потянула меня за рукав. "Время фем." Мы направились в отдел нижнего белья.
"Как тебе?" Жоржетта примеряла красный шёлковый пеньюар.
"Лучше чёрный," ответила я. "Чёрный со шнуровкой."
"Посмотрите только, у мальчика есть вкус," сказала она.
Пичез вздохнула. "Очень любопытно было наблюдать за тобой, как ты примеряла тот костюм, вся взволнованная и всё такое. Я помню, как отец хотел, чтобы я купила себе костюм для воскресных служб. Если я и мечтала об одежде, то явно не о костюме. Я тебе больше скажу. Я мечтала о чём-то менее приземлённом, понимаешь, о чём я? С чем-то вроде декольте, и на завязках," она провела пальцами по телу. "В костюме я чувствовала себя как балерина в тройке."
Жоржетта фыркнула. "Скорее, как педик." Пичез метнула в неё выразительный взгляд и утащила меня в другой конец магазина.
Мы вернулись в Клейнхан через час. Костюм был готов.
"У нас ещё хватит денег, чтобы купить рубашку и галстук," сказала Жоржетта.
Жюстин откопала светло-голубую сорочку. Это была самая красивая сорочка, которая у меня когда-либо была. Пуговицы были небесно-голубые с белыми завитками, похожими на облака. Пичез и Жоржетта остановились на бордовом шёлковом галстуке.
Продавцы похватались за головы, будто подкосила эпидемия головной боли. Пусть лучше мы будем их головной болью, чем они нашей.
"Не знаю, как отблагодарить вас," сказала я моим спутницам.
"Зато я знаю. Отдай мне первое место на этом дрэг-шоу."
"Она знает, что я самая достойная из всех."
"Боже, малыш, не смеши меня."
Я замахала руками. "Подождите," запротестовала я. "Вы не говорили мне, что я буду судить шоу!"
"Ну, дорогая," улыбнулась Жюстин, "ещё целый месяц. Не бери это в свою маленькую светлую голову".
Месяц прошёл быстро. Я старалась не вмешиваться во все перебранки участников по поводу того, как должно проходить шоу. В ночь показа мод я приехала в Малибу немного поздно. Я сидела на Нортоне, сняв шлем, и курила сигарету.
"Малыш, почему так долго?" с упрёком спросила Пичез, пробираясь ко мне по гравию на туфлях на высоком каблуке.
"Сейчас иду," прокричала я ей и потушила сигарету. "Уже иду."
Все остановились и смотрели на меня, пока я подходила к двери. "Ты выглядишь просто отлично," сказала Пичез, разглаживая лацкан моего пиджака.
Жоржетта прижала руки к груди. "Мне кажется, я влюбилась."
"Ну да, она говорит это после каждого минета," пробормотала Жюстин.
Куки взялась помочь мне открыть вечер. Я грызла ноготь, пока она говорила. Мне очень хотелось слиться с обстановкой в тот момент. Как я собиралась забираться на сцену, в свете софитов? Когда я поднималась на подмостки, в клубе было темно. Когда зажгли софиты, я не различала ни единого лица из толпы.
"Спой что-нибудь," прокричала мне одна из буч.
"Что я вам, Берт Паркс, чтобы петь?" Крикнула я голосу. "Ладно," я начала петь,"Here she comes, Mis-cell-an-eous."
"БУ!"
"Эй, послушайте, это серьёзно."
"Это абсолютно не серьёзно, это драг-шоу," прокричали из толпы.
"Нет," сказала я, "это правда серьёзно." Тут я поняла, что хотела сказать. "Знаете, ведь всю нашу жизнь нам говорили, что мы выбрали неправильный путь."
Я услышала несколько одобрительных реплик, "Точно!"
"А это наш настоящий дом. Мы семья."
Послышались аплодисменты. "Ты чертовски права," крикнула один из трансов позади меня.
"И сегодня мы посвятим это шоу нам, тому, отпразднуем то, какие мы есть. Это не просто нормально, это прекрасно. И я бы хотела, чтобы вы поддержали наших прекрасных сестёр на этом шоу, показали, как мы любим и уважаем их." Толпа взорвалась рёвом одобрения. Жюстин и Пичез выбежали, поцеловали меня и убежали обратно за кулисы, ждать своего выхода.
Я пробежала по программке, которую дала мне Куки. "Мисс Дайана Росс, не споёте ли Вы нам сегодня "Stop in the Name of Love"?
Началась музыка,
и я отошла в сторону.
Платье Пичез засияло, когда её фигуру выхватил из темноты луч прожектора. Захватывающе красивое существо.
"Остановись, во имя любви," она схватила мой галстук, пропевая эти строки, "пока ты не разбил моё сердце." Её губы были рядом с моими губами. Я затаила дыхание, захваченная глубиной её выступления.
Аплодисменты грозили смыть сцену.
"Принесите малышу полотенце," кто-то прокричал, когда я вытерла пот со лба тыльной стороной ладони.
"Поприветствуйте Мисс Барбару Льюис, она споёт для вас "Hello, Stranger."!"
Жюстин направилась ко мне – медленно, абсолютно уверенно на своих каблуках-иголочках, пока шло вступление к песне. "Привет, незнакомец," она приобняла меня за плечи одной рукой. "Кажется, прошла уже тысяча лет," Мне начинало это нравится.
Следующим выступал молодой человек Жоржетты, Брукер. Я никогда раньше не видела его на шоу. Даже в платье я думала о нём, как о молодом человеке. Брукер тоже выбрал песню "Stop in the Name of Love". Жоржетта выглядывала из-за кулис, наблюдая. "Никогда заранее не узнать, как оно сложится. Ты думаешь, что вышла замуж за настоящего мужчину, а потом оказывается, что он берёт и не возвращает на место твою помаду." Я рассмеялась.
"Боже мой," сказала она, "кажется, у девушки проблема." Лямочка на платье Брукера сползала всё ниже с каждым разом, когда он опускал руку спеть "Стой!". Это выглядело очень эротично, но он очень нервничал из-за этого и каждый раз пытался вернуть её положенное ей место.
"Помоги ей," сказала мне Жоржетта.
Я отдала Жоржетте микрофон и вышла на сцену прямо перед Брукером. Я встала на одно колено перед ним и сделала вид, что он пел для меня. Потом я обошла его сзади и соблазнительно опустила злополучную бретельку. "Так и оставь," прошептала я ему, целуя его плечо. Брукер театрально оттолкнул меня со словами "Before you break my heart". Толпа ревела от удовольствия. Все действительно наслаждались зрелищем.
Никто из нас не заметил красных полицейских огней.

+1

4

Музыка остановилась, и зал охнул. Полиция наводнила клуб. Я поднесла руку к глазам, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь через свет прожекторов, безуспешно. Я слышала крики и грохот переворачиваемых стульев и столов. Я помнила – здесь была только одна дверь, никому не удастся уйти на этот раз. В свои шестнадцать я ещё считалась несовершеннолетней.
Я медленно сняла синий пиджак, бережно свернула его и положила на пианино за сценой. Мгновение я раздумывала, не снять ли мне галстук, сомневаясь, не облегчит ли мне это жизнь. Но, конечно, это бы ничего не изменило. На самом деле, галстук придавал мне уверенности и силы встретить всё, что ждало меня впереди. Я закатала рукава рубашки и спустилась со сцены. Какой-то коп схватил меня и завёл руки за спину. Другой коп занимался всхлипывающим Брукером.
Полицейский грузовик подъехал прямо к двери клуба. Копы швыряли нас прямо в грузовик. По пути в участок некоторые трансы опускали шутки, чтобы ослабить напряжение. Я молчала.
Нас согнали в общую камеру. Мои руки, заведённые назад, затекли и распухли из-за недостатка циркуляции крови. Я ждала в камере. Двое копов открыли дверь. Они смеялись и шутили между собой. Я не слушала. "Что, тебе особе приглашение нужно? Пошла!" скомандовал один из них.
"Давай, Джесс," подколол второй, "давай улыбнёмся и сделаем фото. Ты ведь такая милая девочка. Она милашка, правда, парни?" Они сделали мой фотоснимок. Один из копов ослабил мой галстук. Когда он сорвал с меня мою новую рубашку, небесно-голубые пуговицы рассыпались по углам. Он задрал мою футболку, обнажая грудь. Мои руки были сцеплены у меня за спиной. Я съёжилась у стены.
"Гари, мне кажется, ты ей не нравишься," усмехнулся другой коп. "Может, я ей понравлюсь?". Он пересёк комнату. Мои колени подкашивались. Лейтенант Малрони, было написано на значке. Он проследил за моим взглядом и тяжело ударил меня по лицу. Он взял рукой меня за голову, посмотрел в моё лицо. "Отсасывай," тихо произнёс он.
В комнате не раздавалось ни звука. Я не пошевелилась. Никто ничего не сказал. У меня почти получилось остаться в этом моменте, где всё замерло – нет. Малрони почесал под штанами яйца. "Соси мой член, сучье отродье." Кто-то ударил меня под колени дубинкой. Колени подогнулись скорее от ужаса, чем от боли. Малрони сгрёб меня за шиворот и оттащил к стальному толчку в углу комнаты. "Или ешь моё дерьмо, тварь. Выбирай." От страха я не могла ни думать, ни двигаться.
Я задержала дыхание, когда он в первый раз окунул меня головой в туалет. Второй раз он держал меня так долго, что я хлебнула воды и почувствовала вкус дерьма на языке. Когда Малрони вынул мою голову из воды, я обрызгала его блевотиной всего. Я давилась, и меня рвало, снова и снова.
"Вот сука, уберите её отсюда," кричали копы друг другу.
"Нет," сказал Малрони," привяжите её вот там, на столе."
Они подняли меня и бросили на стол и зафиксировали мои руки над головой. Пока коп стягивал с меня брюки, я пыталась успокоить спазмы в животе, чтобы не захлебнуться в свой же блевотине.
"Ах, как это мило, трусы от BVD," он обратился к другому копу. "Сраная извращенка."
Я смотрела на лампу на потолке – большая жёлтая лампочка под металлической петлёй плафона. Свет напомнил мне о куче вестернов, которые я посмотрела, когда мы переехали на север. Когда кто-нибудь из персонажей терялся в пустыне, показывали слепящее солнце – всю красоту пустыни урезали только до этого образа. Смотреть на желтую тюремную лампочку было проще, чем на собственное унижение: я просто отключилась.
Я стояла посреди пустыни. Небо переливалось тысячей оттенков. Каждый луч солнца отбрасывал свой отблеск света на природу: рыжеватый, розовый, лиловый. Запах шалфея был вездесущ. Я услышала крик орла – даже раньше того, как я увидела его парящий полёт в поднебесье. Будто его крик вырвался из моего горла. Я хотела лететь с ним и забыться в его полёте, но я была слишком земной. Горы приветствовали меня. Я пошла к ним, ища убежища, но что-то потянуло меня назад.
"Вот чёрт," выплюнул Малрони. "Переверните её, пизда у неё слишком большая!"
"Боже, Лейтенант, откуда бы, если этих гомиков даже не имеют мужики?"
"У жены своей спроси," сказал Малрони. Остальные засмеялись.
Я запаниковала. Я пыталась вернуться в пустыню, но в этот раз песок был холодным. Небо затянуло, надвигался шторм. Воздух было невозможно вдохнуть. Небо почернело и слилось с горами. Ветер играл моими волосами.
Я закрыла глаза и посмотрела в пустынное небо. И, наконец, оно разорвалось – тёплым дождём утешения на мои щёки.

Глава 6

Кольца не было. Единственным ощутимым доказательством того, что оно вообще когда-либо существовало, были кровяные волдыри на моем безымянном пальце; полицейские должно быть сорвали его, пока мои руки были в наручниках и опухшими. Кольца не было. Я сидела в своей квартире и пялилась в окно. Я не знаю, сколько я не спала. Джастина и Пичес внесли за меня залог. Я вспомнила, что они сказали мне, что никаких обвинений, против всех нас не было выдвинуто. Джастина хотела подняться со мной, когда я добрался до дома, но я была непреклонной: я хотела побыть одной.
Первым делом я приняла ванну. Я откинула голову и постаралась испытать блаженство от этого процесса. Тут я заметила, что вода розовела, и красная струя исходила между моих ног. Я мгновенно вспомнила ощущение этого дерьма у меня во рту и в панике выкарабкалась из ванной, как раз вовремя, что бы успеть к унитазу.
Теперь я была спокойной. На самом деле я в принципе вообще ничего не ощущала. Но даже несмотря на благословенное спокойствие, я горевала о кольце, которое защитило бы меня, или, по крайней мере, передало бы мне свою мудрость. Кольца не было и теперь не на что было надеяться. Кольца не было.
Бетти постучалась и вошла Первым делом она заметила нетронутого жареного цыпленка, которого она принесла мне вчера. Цыпленок напоминал мне человеческие конечности, и я не могла себя заставить откусить хоть кусочек. Одна только мысль об этом вызвала у меня рвоту.
«Я принесла тебе яблочного пирога» Сказала Бетти, в руках у неё был ярко желтый ситец. «Я подумала сделать занавески на это окно, как ты думаешь?» Я жила без занавесок с тех пор, как я въехала в эту квартиру более 6 месяцев назад. Я кивнула. Бетти начала шить. Время от времени она поглядывала на меня. Я поняла, что она шила уже несколько часов, когда она встала, что бы погладить готовые занавески, но эти часы пролетели, словно секунды.
Занавески в самом деле были очень симпатичными, но я не могла заставить себя даже улыбнуться. Бетти подошла и селя рядом со мной. «Ты бы поела что-нибудь», сказала она. Я поднял взгляд, что бы дать понять, что я её услышала. Она направилась к входной двери, с намерением уйти и вдруг остановилась. «Я знаю», сказала она «ты думаешь никто не знает. Ты не веришь, что кто-нибудь понимает. Но я на самом деле знаю» я медленно покачала головой – она не знала.
Бетти встала передо мной на колени. Как только наши глаза встретились я почувствовала электрический разряд. Все что я чувствовала, я увидела в её глазах, как будто, я смотрел в отражение своих глаз. Я в ужасе отвела взгляд. Бетти кивнула с сжала мою коленку. «я на самом деле знаю», сказала она, намереваясь встать, «и я на самом деле понимаю»
Я не сдвинулась с дивана. Темнота рассеивалась по комнате. В дверь постучались. Я просто хотела, что бы все ушли и оставили меня в покое.
Пичес, вошла разодетая в пух и прах. «мое свидание не удалось», сказала она, направляясь на кухню. Через секунду она принесла две пинты ванильного мороженого с ложкой в каждом. Она села рядом со мной на диван и предложила мне мороженное. Мороженое было таким сладким и холодным, что вызвало слезу, пока опускалось по глотке.
Пичес погладила меня по волосам. А я сидела и думала о том, как выглядит мир, когда он погребен под глубоким снегом – каждый столб и телефонная линия подчеркнуты дюймами снега, сверкающего в свете луны. Тихий и спокойный. Заглушенный. Именно таким мне сейчас казался мир. Я хотела бы рассказать Бетти или Пичес, как мне спокойно сейчас, но я не могла вымолвить и слова.
«Ты боишься спать, не так ли, малыш?», голос Пичес был таким мягким. «но мисс Пичес здесь, с тобой. Ты будешь спать спокойно сегодня в её объятьях. я никому не позволю обидеть тебя»
Она исчезла в спальне. Через секунду она вернулась и провела меня к постели. Она поменяла постельное белье; оно было свежим и чистым. Она уложила меня, словно дитя и легла подле меня. Я почувствовала рвоту подступающую к горлу, но она нежно притянула меня к себе. Мои губы нашли изгиб её груди. «Эти гормоны заставили их так набухнуть. Но теперь они мои» Она поцеловала мои волосы.
Она пела песню. Её голос был настолько атластно-гладким, что я, доверяясь его звучанию, погрузилась в сны.
Эдвин принесла мой синий пиджак. Она нашла подходящие брюки в груде вещей около двери моей ванной и отнесла и пиджак, и брюки в химчистку.
Когда я не появилась в Малибу в следующую пятницу, Эд, Георгетта и Пичес заехали за мной сами. Кууки / Печенька/ бросила мне тряпку, как только я приехали и сказала начинать обслуживать столики. Несколько недель я прибывала в оцепенении, не в состоянии чувствовать разницу температур, холод и жар.
Однажды ночью, на работе, один парень подозвал меня к своему столику, и сказал мне, что бы отнесла картофель фри назад на кухню. он сказал, что картофель был холодным. Я отнесла его Кууки, но она сказала, что у неё слишком много работы. Я отнесла картофель фри назад парню и извинилась. Он взял стакан воды, вылил содержимое на картофель и повторил, «картофель- холодный»
Он открыл свой дорожный чемодан, достал оттуда огромную змею и обмотал её вокруг своей шеи. Потом откусил кусок от своего стакана для воды и прожевал его. «Картофель фри- холодный» повторил он.
«Кууки,» орала я, врываясь на кухню- «мне надо порцию горячей картошки фри, и сразу!» она начала протестовать. «Сразу, проклятье. Мне они нужны сразу!»
Парень оставил мне огромные чаевые.
«ты не знала, кто этот парень?»Буукер корчился от смеха, все хихикали
«это был человек-лезвие. Он выступает в соседнем клубе»Я швырнула тряпку «это странная работа», я начала возмущаться, но вскоре и я заулыбалась.
«Чего смешного?»- Тони стояла позади меня. Я развернулась, что бы объяснить, но её лицо перекосилось от злость. «я спрашиваю, чего такого, блядь, смешного?» она настаивала на объяснении.
Один из бучей попытался её оттянуть «Ладно, Тони, успокойся»
Она высвободилась и дернулась ко мне. «ты думаешь, ты смешная?»
«Какого черта, Тони». Я была в замешательстве.
Зашла компания дайков, и я направилась к ним, что бы поздороваться, но Тони развернула меня «Думаешь, я не знаю, что происходит между тобой и моей девушкой?»
Все задержали дыхание. Я была потрясена «Тони, о черт возьми, ты говоришь?»
«ты думаешь, что я не знаю, так ведь?»
Бетти было направилась к Тони, но Анджи, одна из дайков, которая только вошла, удержала её.
«Давай выйдем, Ты трусливое дерьмо, ты сраный ублюдок. Давай, трусливое дерьмо, сукин ты сын»
«Тони, пойми, если ты хочешь ударить меня, то вперед. Если от этого тебе будет лучше. Я не буду тебя останавливать. Но почему я бы хотела ударить тебя? Ты меня выручила, когда мне это надо было. Ты знаешь чертовски хорошо, что я никогда не отнеслась бы непочтительно к тебе или к Бетти»
Я поймала взгляд Бетти, она смотрела извиняющимся взглядом «Не смотри на мою девушку /фем/, ты ублюдок» прошипела Тони.
«Тони, я тебе говорю, я бы никогда не сделала бы ничего, что бы надругаться над тобой»
«Убирайся из моего дома»- она уже кричала на меня. Она бушевала «Убирайся вон»
Энджи была позади меня. "Пошли, малышка." Она тянула меня за руку. "Ситуация может только усугубится, пошли" говорила она, втягивая меня в бар.
Грант и Эдвин предложили помочь мне собирать мои вещи и перевезти. "К чертям, мне по прежнему нужно всего несколько наволочек, для всего моего барахла. Я смогу перевезти все на велосипеде(мотоцикле?)
Когда я вернулась в клуб со своими вещами, я нашла свободное место в глубине бара и взяла пиво. Энджи села рядом со мной. "У тебя есть место, где переночевать сегодня?" Она потушила сигарету. Я отрицательно покачала головой. "Знаешь", она погладила мою руку. "Я устал, я хочу пойти домой спать. Если тебе нужно место, где переночевать, то без проблем. Только давай без всяких приватных мыслей." «Вы всю ночь меня проверяли?»Спросила я
Анджи подозрительно на меня покосилась «Ну в принципе, да»
«Тогда какого черта, я могла бы решить, что ты умираешь от нетерпения, что кто-то отведет тебя домой с целью трахнуть?»
Анджи опрокинула виски и засмеялась «пошли, малышка, за это я угощаю тебя завтраком»

«скажи мне правду», сказала Анджи намазывая тост маслом «без всякого. Почему ты не стала с ней драться? Из-за того, что она твой друг, или, все же ты испугалась?»
Я покачала головой «Она не мой лучший друг, или что-то в этом роде, но она на самом деле здорово меня выручила. Я просто не хотел её бить. Она была пьяна»
Анджи ухмыльнулась «так ты крутилась вокруг Бетти?»
Я покачала головой «я в такие игры не играю»
Она пристально изучала мое лицо пока ковырялась вилкой в яичнице «сколько тебе лет, детка?»
«Сколько лет было тебе, когда ты была моего возраста» я начинала раздражатся
Она откинулась на стойку «Я думаю улицы состарили нас раньше времени, а, малыш?»
«Я не ребенок» мой голос звучал твердо
«Прости», создавалась впечатление, что она говорит это искренне «ты права, ты не ребенок»
Я зевнула и потерла глаза. Она засмеялась «я не даю тебе спать?»
Анджи окинула взглядом дайка постарше, которая платила по её счету. «ты знаешь» обратилась она ко мне «когда я была маленькой девочкой, я четко помню, как мы были в ресторане с мамой и отчимом и я видела женщину похожую на неё.»
«она красива, не так ли?» сказала я.
Анджи вскинула голову «тебе нравятся сильные женщины, не так ли, буч?» я улыбнулась и ковырнула вилкой яичницу.
«я помню» продолжала Анджи «мой отчим сказал «грязная, дешевая шлюха»,когда она оплачивала счет, так громко, что все в ресторане услышали его. А женщина просто заплатила, взяла зубочистку и медленно вышла, словно и не слышала его. Именно такой стану я- подумала я про себя в тот момент»
Я кивнула «знаешь, это как один раз, мне тогда было около 14 и я увидел его/её» Анджи подперла щеку рукой и внимательно слушала «я совершенно забыла об этом. Мои родители потащили меня за покупками. Представь, как шумно и многолюдно в магазинах в канун Рождества. И тут вдруг наступила тишина. Даже кассовые аппараты перестали щелкать и никто не двигался. Все пялились в ювелирный отдел. Там была эта парочка он/она и фем. Все что они делали, это просто смотрели на кольца, понимаешь?» Анджи откинулась и медленно выдохнула «все просто пялились на них. Создалось такое напряжение, что оно вытеснило этих двух женщин, как пробку из бутылки. Я хотела бежать за ними и умолять, что бы они взяли меня с собой. И все это время я думала, черт возьми, именно такой буду я.»
Анджи кивнула «это трудно, когда ты знаешь, что так будет, правда?»
«Да, ощущение, будто ты двигаешься по трассе с односторонним движением, и видишь приближающийся в упор 18ти колесник»
Она встрепенулась «пошли, мне надо успеть поспать»
Квартира Анджи больше походила на дом, чем моя. «мне нравится этот материал из которого у тебя занавески на кухне, как он называется?» спросила я.
«Это тюль». Она достала две бутылки из холодильника. «слушай, если тебе нужно место, где жить, то эта квартира скоро освободится. Очень, очень скоро, если ты понимаешь. О чем я»
Я кивнула «скажем завтра?»
Она засмеялась «может даже раньше»
Я выпила пиво и прикурила сигарету, кинув пачку на стол. Анджи взяла сигарету и села напротив меня «Знаешь, у меня скоро будут небольшие проблемы, так что если ты хочешь эту квартиру, то она обойдется довольно-таки дешево», сказала она.
«Знаешь, я ведь даже не знаю, как оплачивать счета и все такое»,сказала я «я ведь ни где не жила, кроме как у Тони и Бетти»
Анджи положила свою руку мне на плечо «я тебе дам совет, тебе не обязательно к нему прислушиваться, но все же, найди себе работу на заводе, что бы ты всю жизнь не протаскалась по барам. Жизнь в Тендерлоинс, это как постоянное хождение по острию ножа, ты понимаешь о чем я? Я не говорю, что заводы это предел мечтаний, но может быть тебе удастся устроится на завод с другими бучами, оплачивать свои счета и спокойно жить с какой-нибудь девчонкой»
Я пожала плечами «я знаю, мне предстоит повзрослеть»
Анджи улыбнулась и покачала головой «нет, детка, я говорю о том, что бы оставаться молодой. Я не хочу, что бы ты быстро повзрослела. Я повзрослела в ту ночь, когда меня первый раз поймали – мне было 13. мент орал на меня, что бы я ему отсосала и избил меня до полусмерти, когда я отказалась. Я просто не знала, что он имеет в виду под словом «отсосать», это не значит, что я никогда прежде не делала этого»
Я встала и направилась к раковине. Я ощущала, что меня сейчас стошнит. Анджи встала и положила руки мне на плечи «прости, это дурацкая история, не стоило мне её рассказывать». Я не могла себя заставить развернуться и посмотреть ей в глаза. «давай, малышка, сядь» она нежно оттащила меня от раковины «все в порядке» сказала она, развернув меня к себе «все же в порядке?» я улыбнулась в ответ, но это было не искренне. Она провела рукой по моим волосам «ты не в порядке, не так ли?»
Мне стало так легко от того, что она сказала это вслух, что я расплакалась. Она прижала меня к плечу и убаюкивала. Потом она меня отстранила и посмотрела в глаза «ты хочешь поговорить?» Я отрицательно покачала головой «Ладно», шептала она «все хорошо. Просто иногда хорошо говорить о таком»
Она держала мое лицо в ладонях. Я хотела отстранится, но она не позволяла. «знаешь, наверное фемам проще говорить о таком друг с другом, чем бучам» я пожала плечами. Я чувствовала себя отвратительно и словно в западне.
«кто тебя обидел, малышка? Менты?» она наблюдала за выражение моего лица. «кто еще? Ах, детка, ты тоже уже повзрослевшая» она продолжала меня держать и убаюкивать. Я спрятала свое лицо в безопасности её шеи. «давай, садись» она придвинула кухонный стул ко мне.
«я в порядке» сказала я.
«да, да. Не забывай, ты сейчас не с бучем разговариваешь. Ты признавалась во всем своей девушке?»
«у меня нет девушки» призналась я неохотно
Анджи выглядела удивленной, что несомненно мне польстило. Она застенчиво улыбнулась «ты когда-нибудь говорила все это своей девушке?»
Я чувствовала себя, как пришпиленная бабочка «я…»
Она покачала головой и пристально посмотрела мне в глаза «у тебя никогда не было девушки?» я смущенно уставилась на свои колени «Как такой привлекательный молодой буч вроде тебя, умудрился избежать всех этих голодных фемов?» она дразня подняла мое лицо «сколько раз тебя ловили, малышка?»
Я пожала плечами«пару раз»
Она кивнула «труднее, когда знаешь, что тебя ждет, не так ли?» я позволила ей заглянуть мне в глаза.
«детка», она села мне на колени и притянула мое лицо к своей груди «детка, мне жаль, что они сделали тебе больно. Но больше всего мне жаль, что тебе некому это рассказать. Давай, выговорись мне. Все хорошо» она обволакивала меня своей теплотой. Без слов я рассказала ей все, что я испытала. Без слов она дала мне понять, что все поняла.
Именно тогда мои губы прильнули к её груди и стон вырвался из её уст. Мы пораженно смотрели друг на друга. Она выглядела испуганной, словно олень в свете фар. Именно тогда я осознала, насколько мощным может быть секс.
Анджи собрала мои волосы в кулак и медленно отвела мою голову назад. Она наклонилась ко мне так близко, что я чувствовала теплоту её дыхания. Стон сорвался с моих губ. Анджи улыбнулась. Она откинула мою голову и слегка провела ногтями по моему горлу. Я содрогнулась от желания от живота и до колен.
Она поцеловала меня полным ртом. Я раньше думала, что это омерзительно, что взрослые облизывают друг другу языки. Но теперь я думала, что может быть я ошибалась. Но то что язык Анджи проделывал с моим заставил все мое тело гореть. Я старалась как можно прочнее сплести свой язык с её.
Внезапно она вновь откинула мою голову и посмотрела на меня странным, диким взглядом. Я испугалась и она должно быть почувствовала это, потому что улыбнулась и привлекла меня ближе. Мои руки обвивали её талию, мои губы нашли её затвердевшие соски.
Без единого слова она встала и за руку отвела меня в спальню. Там она поцеловала меня, потом оттолкнула, взглянула на меня, и вновь поцеловала.
Её рука соскользнула с моей талии между ног и я отшатнулась. «ты не упакована?»спросила она. Я не поняла, что она имеет в виду. «все хорошо», сказала она направляясь к шкафу. «если у меня здесь не будет пояса, то я убью себя» бормотала она.
Меня осенило- она искала страпон. Я не могла вспомнить ничего, из того, чему учила меня Ал- ни единого слова. Все что я помнила- было предостережение Жаклин «ты можешь доставить женщине истинное удовольствие с ним, или заставить её вспомнить все то, что причинило ей боль»
«что такое, малышка?» спросила Анджи. Мы обе посмотрели на страпон в её руках. По лицу Анджи пробежало целая серия выражений и чувств, которые я не могла объяснить. «все хорошо», сказала она, когда я отвернулась, Анджи развернула меня к себе «Я покажу тебе, как этим пользоваться»
Это были самые утешительные слова, которые мне когда-либо приходилось слышать.
Она подошла к радио и нашла волну на которой Нэт Кинг Коел своим шелковым голосом пел «незабываемую». Она вернулась в мои объятья. «потанцуй со мной, малышка. Ты знаешь, как доставить мне удовольствие. Ты чувствуешь, как я следую за тобой?» она шептала мне на ухо. «именно это я хочу что бы ты делала со мной, когда мы будем заниматься сексом. я хочу, что бы ты медленно танцевала со мной. Я хочу, что бы ты следовала за мной, так, как я следую за тобой. Иди сюда»

Она откинула страпон, легла на кровать и притянула меня к себе. «слушай музыку. Ты чувствуешь, как двигаюсь? Двигайся в такт со мной» она говорила. Я повиновалась. Она обучала меня новому танцу. Когда закончилась песня. Началась новая, из фильма с Хампрей Богартом- Касабланка. Когда в песне прозвучали слова- «женщине нужен мужчина и у мужчины должна быть возлюбленная», мы вместе засмеялись.
Анджи уложила меня на спину и принялась расстегивать мою рубашку, оставив на мне лишь футболку. Потом она встала на колени и медленно расстегнула на мне брюки, стянула их, оставив на мне плавки. Я с трудом пыталась закрепить на себе страпон. Анджи откинула меня на подушки и взяла резиновый член обеими руками. То, как она обращалась с ним гипнотизировало меня. «Ты чувствуешь, как я касаюсь тебя?» прошептала она с улыбкой. Она провела ногтями по краю моей футболки и по моим бедрам. Её губы были очень близки к моему члену. «если ты хочешь трахнуть меня этим» сказала она поглаживая его «то я хочу, что бы ты чувствовала его. Это акт сладкого воображения» Она взяла головку члена в рот и двигалась губами по всей длине члена.
Когда она наконец выпустила его изо рта, она сказала «теперь»
Анджи перекатилась на спину, пока я возилась с её одеждой. Я дотронулась до неё с подростковой нехваткой изящества. Вначале я думала, что она очень терпимо к этому относится. Потом я стала думать, что моя неуклюжесть возбуждает её больше, чем если бы я была опытной. Когда я испытывала страх или неуверенность в своих действиях, она поддерживала меня, больше отдаваясь нашему слиянию. Когда я возбуждалась, как юный жеребец, она возвращала меня под свой контроль.
Ни один из советов, полученный мною от более старших бучей, тем не менее не подготовил меня к моменту, когда я встала на колени между ног Анджи и я не имела ни малейшей идеи, что мне надо было теперь делать. «подожди» сказала она придерживая руками мои бедра «позволь я сама». Она нежно ввела фалоимитатор в себя. «погоди» повторила она «не двигайся. Будь нежной. Позволь мне привыкнуть к ощущению тебя внутри себя до того, как ты начнешь двигаться»
Я аккуратно легла на Энджи. Через мгновение её тело расслабилось. «Да» произнесла Энджи, когда я началась двигаться с ней в одном ритме поддаваясь её управлению. Я поняла, что если я начинаю думать о том, что я делаю, я теряю ритм её тела, поэтому я перестала думать. «да» она возбуждалась все больше и больше. Энджи становилась все более дикой в моих руках. Это меня испугало. Я не понимала, что творится. Внезапно она начала кричать и вцепилась мне в волосы. Я прекратила движение. Наступила долгая пауза. Её тело обмякло подо мной. Её рука недовольно упала на подушку. «почему ты остановилась?» спросила она тихо.
«Я подумала, что я сделала тебе больно»
«Сделала мне больно?» её голос стал слегка громче «Ты разве никогда…?» она остановилась на полуслове. «милая» она пыталась найти ответ на моем лиц «ты когда-нибудь была прежде с женщиной?»
Кровь прильнула к моему лицу, комната закружилась. Я отвернулась от неё, но все еще оставалась в ней. «погоди» она положила руки мне на бедра «Достань его из меня аккуратно, ах, все хорошо»
Энджи медленно поднялась, и принесла сигареты, спички, пепельницу и бутылку виски. «прости»произнесла она. Я отвернулась от неё. «послушай Джесс. Мне жаль. Я не знала, что ты никогда не была с женщиной прежде. Первый раз должен быть особенным. Это своего рода большая ответственность. Иди сюда, детка» она притянула меня к себе. Я молча лежала в её объятьях. Билли Холидей пел на радио волне. Мы обе чувствовали, как близко мои губы находились к её груди и что-то вспыхивало между нами.
«Перевернись» сказала она мне. Я повиновалась «Расслабься, я не сделаю тебе больно» она провела руками по моей талии и принялась массировать мне плечи через футболку. Я чувствовала силу её мышц её бедер. Я перевернулась и она оказалась сверху. Я потянулась к её лицу и притянул её для поцелуя. Она мне дала второй шанс. В этот рас все получилось лучше.
Мы держали друг друга в объятьях долгое время не произнося ни слова. Потом она засмеялась «Это было великолепно. Действительно потрясающе» Было очень мило с её стороны сказать такое. Она медленно помогла мне выйти из неё и покрыла всю меня поцелуями. Это заставило меня засмеяться. «Ты на самом деле очень милая» сказала она «ты знаешь это?»
Я покраснела, что заставило её вновь рассмеяться и покрыть мое пылающие лицо поцелуями.
«Ты на самом деле прекрасна» сказала я её. Она скорчила рожицу и потянулась за сигаретой. Я покачала головой. «как ты можешь зарабатывать на жизнь своей внешностью и не осознавать своей красоты?»
«Понимаешь», она грустно ухмыльнулась «все то, то они находят привлекательным, должно по сути быть очень не привлекательным. Понимаешь?» Я не понимала, но кивнула в знак согласия.
«Ты проявишь ко мне уважение с утра?» требовательно спросила она.
«А ты женишься на мне?» спросила я.
Мы обе рассмеялись и обнялись, но грустно было то, что мы обе в какой-то мере имели в виду, то, что мы говорили.
Энджи посмотрела на меня пристальным и тяжелым взглядом. «Что?» я начала переживать «что такое?»
Она пробежала пальцами по моим волосам. «Я просто хотела бы, что бы тебе стало лучше. Ты ведь уже «закаленная», не так ли?» Я опустила взгляд. Она подняла мое лицо за подбородок и посмотрела мне в глаза. «Не смущайся своей закаленности с профи, дорогая. Ты выбрала тяжелую «специальность». Просто не надо зацикливаться на своей закаленности. Было бы хорошо, если бы ты нашла фем, которой ты смогла бы доверять в постели и говорить, если тебе что-то надо, или тебе надо, что бы к тебе прикоснулись. Ты понимаешь, о чем я говорю?»
Я пожала плечами. Она продолжала рассказывать «я помню, когда я была совсем ребенком я увидела компанию старших детей стоящих в кругу на детской площадке. Я подошла к ним, что бы посмотреть, чем они занимаются» Я приподнялась на локте, слушая её. «Посередине был огромный жук. Дети тыкали в него палкой. Жук просто свернулся пытаясь защитить себя.» она фыркнула, «Один Господь знает, что меня достаточно «тыкали палками». Я поцеловала её в лоб.
«Господи», она продолжала «к тому времени, когда мы становимся достаточно взрослыми, что бы заниматься сексом, мы уже стыдимся прикосновений к себе. Разве это не преступление?» Я пожала плечами.
«Ты можешь доверится мне?» спросила она. Я напряглась. «Я не буду касаться там, где тебе когда-либо было больно. Я обещаю. Перевернись» шептала она, приподнимая мою футболку. «Господи, твоя спина расцарапана в мясо. Это я сделала» Я засмеялась «Господи, она даже слегка кровоточит. Я сделала тебе больно?» Я отрицательно покачала головой. «А ты настоящий буч» она засмеялась. Руки Энджи стирали всю печаль с моих плеч. Она провела ногтями по моей спине и вскоре её губы проделали тот же путь. Я комкала наволочку в кулаках. Я знала, что ей доставляло удовольствие мое содрогание под её руками.
Когда её рука поднялась по моему бедру я вздрогнула. «Прости, детка, все хорошо»сталась убедить меня она. Я перевернулась и заключила её в своих объятьях. «Обычно я так реагирую» сказала она «так странно, как будто смотришь на себя со стороны, знаешь?» Я не знала, но чувствовала, что меня неуклонно тянуло ко сну.
«Давай теперь, спи, детка» Энджи ворковала мне на ухо «здесь ты в безопасности»
«Энджи» спросила я погружаясь глубже в сон «ты будешь здесь, когда я проснусь?»
«Засыпай, малышка» ответила она.

+1

5

Глава 7

Пришло время найти настоящую работу. Бучи посоветовали мне податься на автомобильный или сталелитейный завод. И я знала почему: в тяжёлой промышленности профсоюзы имели свой вес и выбивали для работников значительные послабления и выгоды.
Но Эдвин рассказала, что это не всё. Профсоюзы охраняли безопасность труда каждого, и если бы у неё, например, возникли проблемы с каким-нибудь хамлом, этот день бы не стал её последним днём на заводе. На заводах не могли уволить только потому, что выражение твоего лица не понравилось мастеру цеха. С поддержкой профсоюзов нетрадиционные люди могли занять свою нишу в обществе, и даже начать кое-что зарабатывать – это признавали все буч.
Пока я ждала, когда меня допустят к работе на заводе, я должна была отработать испытательный срок на сдельных работах через агентства, за минимальную плату. В начале осени одно из агентств послало мне приглашение поработать один день на разгрузке замороженной пищи, в доках. Я здорово обрадовалась, увидев Грант, заходящую в здание завода передо мной. Я догнала её и поздоровалась, пожав ей руку.
Разгрузка контейнеров считалась мужской работой. И знать там кого-то, кто в случае чего прикроет тебе спину, могло значительно облегчить жизнь. Грант засунула руки в карманы своей штормовки. "Брр," сказала она, "Ещё немного и я отморожу себе задницу здесь, пойдём внутрь погреемся." И она не спеша направилась к разгрузочным докам. Она никогда не торопилась. Она всегда была очень спокойной.
Один из водителей грузовика крикнул, "Оно прямо по курсу, осторожней, ребят." Несколько мужиков выглянули из здания и с отвращением покачали головой. Нам предстояла долгая смена. Хорошо, что мы медленно шли, будто вся чёртова стоянка принадлежала нам.
Мы забрались в док. Мастер цеха подошёл посмотреть нас. Грант сняла перчатку и протянула ему руку. Казалось сначала, что он не собирался здороваться, но всё-таки пожал её. Как ни мало уважали здесь Грант, кое-что она всё-таки заслужила.
День близился к вечеру. Солнце окунулось в зимнее небо. Пронзительный ветер сдирал лохмотья смёрзшейся краски. Огромный грузовик, который мы разгружали, как-то защищал нас от ветра, но не от холода. Я дрожала. Нам сказали, что нужно разгрузить два таких бесконечно длинных трака за эту смену. Мы обе кивнули. Я, если честно, очень сомневалась, что мы сумеем.
Мы работали молча, с двумя мужчинами. Никто из них не сказал нам ни слова. Они не переговаривались даже между собой. Когда нам с Грант нужно было обойти их, мы все опускали глаза – было тяжелее, чем море насмешек.
Я думала, что коробки с замороженной едой будут тяжелее, по крайней мере, они казались не очень тяжёлыми первые три-четыре часа. Потом стало казаться, что они наполнены холодным железом. Мои мышцы забились и болели. Я едва не запрыгала от радости, когда обнаружила, что мы почти разгрузили первый грузовик. Я стала работать быстрее. Грант вернула меня к действительности одним выразительным взглядом – я забыла про второй трак, который уже ждал на парковке.
У нас был 10тиминутный перерыв, пока один грузовик уезжал и второй подъезжал к разгрузочной ячейке. Потом мы снова начали выгружать нескончаемые ряды коробок из контейнера.
Пот стекал ручейками по груди. Но голова мёрзла, и уши буквально отваливались от холода. Вот тогда я заметила, что у обоих мужчин, наших напарников, не хватало мочек на ушах – из-за обморожения.
Кое у кого из рабочих было пальца, от второго сустава, или большого пальца. Здесь, у доков, они отступались от своего тела, по кусочкам. Это напугало меня. Что придётся заплатить мне, чтобы выжить?
Меня передёрнуло. Грант хлопнула меня по плечу, возвращая к работе. Она внимательно посмотрела на меня – убедиться, что со мной всё в порядке. Она бы не спросила вслух. Чтобы выжить на территории мужчин, надо было работать с достоинством, будто работа была естественна и не требовала видимых усилий. И мне не хотелось, чтобы Грант заметила, что мне холодно, страшно и тяжело. Казалось, ей было всё нипочём. Она даже не запыхалась.
Когда смена, наконец, закончилась, ночной мастер сделал отметки в наших рабочих карточках и мы помчались на парковку. Мы сидели в машине Грант и молча курили. Мои руки тряслись от усталости. Это был первый настоящий перерыв за последние восемь часов. Сигаретный дым, который мы выдыхали, оседал кристаллами на стекле. Грант завела машину и включила радио, мы ждали, пока прогреется мотор.
"Не так плохо, правда?" я сказала, будто всё было в порядке вещей.
"Ты смеёшься?" спросила она меня с долей скепсиса, "Посередине работы я думала, что умру."
Я удивилась донельзя. "Правда? Это так вовсе не выглядело!."
Она рассмеялась. "Наверное, ты шутишь. Единственное, что позволило мне продержаться – это твой будничный вид. Мне казалось, что я должна показать тебе, как старые бучи вроде меня должны держать себя с молодёжью!"
От её слов я засмущалась. Если она настолько доверяла мне, то она просто не представляла, что идёт по синему льду. Но потом я покраснела, от благодарности: она поддерживала всё это время, и сейчас. "Ты справилась, молодчина," она стукнула меня по плечу. "Боже, " добавила она, нахмурившись, «ты видела уши этих парней?"
Мы докуривали молча, заплутав в одинаковых мыслях.

Первый день на новом заводе был безумно тяжёлым; правда, первый день тяжёлый для всех. Требуется время, чтобы рабочие приняли тебя в своё общество. Чтобы не тратить своё дружелюбие попусту, они должны убедиться, что ты не однодневка и собираешься остаться с ними. Многие уходили после первого дня: не могли отработать свою норму. Другим важно было только отработать 90 дней, чтобы их приняли в профсоюз, – и ни часом больше. Я думала остаться в этом месте, если удастся. Мне ничего не стоило справиться с дневной нормой работы, заправляя машины и вставляя направляющие. Но на второй день я снизила темп: мастер цеха поднимал твою дневную норму, если видел, что ты справляешься с ней без усилий.
За мной наблюдали, и я это знала. В первый день я носила тёмные очки, не снимая, – как щит. Я не снимала и джинсовую куртку, натянутую поверх чёрной футболки, даже не расстёгивала её.
Это был небольшая мастерская, с профсоюзом, но я была единственной "не такой" на всём предприятии. Если бы это был большой завод, нас было бы несколько, и мы бы могли вместе играть в бейсбол или в боулинг на площадке завода. Там я бы стянула грудь бандажом, одела белую футболку без джинсовки и не парилась бы – внутри большого общества я была бы среди своих.
Меня ещё не приняли в это сообщество, ждать снисхождения не приходилось. На обед я купила бутылку воды из автомата у часов и села на станок, примериваясь к припасённому бутерброду. Мёриэл, одна из индианок, работавших на заводе, с которой мы стояли на конвейере рядом, предложила мне половину её яблока. Я встала и поблагодарила её. И съела яблоко с видимым удовольствием. Каждое утро следующей недели Мёриэл угощала меня кофе из своего термоса. Все наблюдали за нами, и делали свои выводы.
Время до начала работы, пока не свистел свисток к началу работы, были особенно ценным – оно было нашим. Мы вытаскивали себя из постели чуть раньше, чтобы прийти за 15 минут до начала смены и успеть выпить кофе, съесть роллы, посмеяться и поболтать.
Мы говорили все дни напролёт. Владельцы занимали наши руки, но не мысли. Но даже разговоры должны были быть по делу, когда приезжал босс. Если казалось, что мы отвлекаемся от работы, мастер подходил и ударял по деревянным столам своей массивной тростью, прикрикивая, "Не отвлекаться!" Тогда мы опускали глаза и смотрели за тем, что делают наши руки, сжав губы в линию. По-моему, мастер несколько нервничал после таких разборок, чувствуя спиной убийственные взгляды, которые мы посылали ему вслед. Но это была его работа – следить за порядком, а для этого было нужно держать нас врозь.
Мы были родом из разных стран. Примерно половина женщин, работавших на конвейере, были из SixNations – из различных племён, в основном Могавков или Сенеков. Объединяла нас работа, и мы работали вместе целые дни, и мы расспрашивали друг друга о боли в ногах или спине, о семейных проблемах. Мы делили всегда пополам частички культуры, любимой пищи, наших переживаний. И мастера вытравливали из нас эту общность, неотвратимо, шаг за шагом: клеветой, коварными предложениями, вульгарными шутками – находили свои пути. Но нас было трудно разделить – нас связывали узы конвейерной ленты.
За несколько недель я стала своей в этом мирке. Меня расспрашивали о себе, мирились с моими странностями, принимая их, искали и находили объединяющее общее. Мы вместе работали, говорили друг с другом, друг друга слушали.
Ещё были песни. По утрам раздавался свисток к работе, мы переминались с ног на ногу, в ожидании своей очереди занять место у конвейера, лицом к лицу, друг за другом. Первые моменты мы работали молча, в вязкой, тяжёлой тишине. Затем тишину прорезал голос одной из индианок. Это были весёлые, счастливые песни, которым радовались даже те, кто не знал, о чём они. Я слушала песни, стараясь различить границы слов, припевы и куплеты. Иногда кто-нибудь из индианок объяснял остальным, что значила эта песня, по какому поводу и в какое время года её исполняли.
Одна из песен нравилась мне больше всего. Я обнаружила, что напеваю её по окончании работы вечером. Однажды, неосознанно, я присоединилась к голосам, когда они пели её. Женщины, казалось, не заметили этого, но они улыбнулись друг другу глазами и запели чуть громче, чтобы могла петь чуть громче и я.
После этого я стала с нетерпением ждать утренних песен. Некоторые другие женщины также выучивали мелодии и слова. Нам нравилось петь вместе.
Одной зимней пятницей после окончания смены Мёриэл пригласила меня на воскресную вечеринку. Конечно, я согласилась. Я была польщена. Туда были приглашены другие женщины нашей смены – нельзя было пренебречь такой возможностью познакомиться с ними. Я стала часто приходить туда, на обед из тостов и кукурузного супа.
Пару раз меня вытаскивали потанцевать в общем кругу. Надо признаться, что мои ноги никогда не слушали звучащий в сердце ритм – я танцевала со странным чувством за свою бучеватость…
Без сомнения, присутствие дочери Мёриэл, Ивонна, тоже заставляло меня следить за собой. Она работала в офисе на том же заводе. Все знали, что она была девушкой местного криминального «авторитета». Это не останавливало нас, и мы искали друг друга глазами на этих вечерах. Кажется, это заметили все женщины.
Я решила окончательно, что не буду даже думать о том, чтобы соблазнить Ивонну, даже если мне и казалось, что я ей нравилась. Старшие бучи предупреждали меня, что мужики на работе заставляют иногда какую-нибудь из женщин переспать с he-she, в издёвку, и потом рассказывают об этом всем на заводе. Этот день огласки становился последним на работе для буч, она считалась опозоренной.Но это была палка о двух концах: рано или поздно приходилось уходить и той, что спала с нами.
Сначала я опасалась, что Ивонна так и поступит, но она была не из таких женщин. Однажды вечером, когда мы порядком выпили в баре после работы, она поделилась, что её молодой человек сказал ей, что был бы не против посмотреть, как мы занимаемся любовью. Она послала его к чертям. Но заветное слово было произнесено, и мне было тяжело не думать о том, чтобы заняться любовью с Ивонной.
Перед самым рождеством наша смена пошла в бар неподалёку от завода, выпить пива. Улицы заметало снегом. Мы сидели в баре, смеялись и выпивали. Когда мы собрались уходить, мы обнаружили, что снегом засыпало машины на улице. Я попробовала отогреть зажигалкой замок от Доджа Мёриэл. Когда я наконец справилась с замком, Ивонна поцеловала меня прямо в губы. Я приросла к месту на парковке, не в силах что-либо сказать или пошевелиться.
Следующим вечером я сидела в Малибу, представляя, как я приведу сюда Ивонну.
Я была счастлива на заводе, отдаваясь целиком флирту с ней, слушая рассказы Мёриэл, доживая до следующей воскресной встречи. По пятницам после работы мы выпивали в баре, по субботам я ходила в Малибу. Всё было замечательно.
Потом, однажды, просвистел сигнал к работе, повисла гнетущая тишина. Я разглядывала лица женщин – что-то случилось. Мёриэл первой прервала молчание, «Сегодня ты начинай песню, любую, которая тебе нравится.» сказала она, будто это было в порядке вещей. Я посмотрела на неё, не веря своим ушам, но она не шутила. Я отчаянно краснела, кровь приливала к лицу. Я не хотела привлекать столько внимания к себе, и не хотела одна вести песню. Не хотела слышать, как мой голос будет подниматься над шумом машин, один, даже минуту. Я поняла, что панически стесняюсь своего голоса! «Я не могу,» пробормотала я, чувствуя, как комок слёз подходит к горлу. Никто не проронил ни слова. Женщины просто продолжали работать в тишине. К обеду я поняла, что никто не начнёт петь, пока не запою я.
Почему? Мне было удивительно. Зачем они заставляют меня петь? Неужели смеются надо мной? Я знала, что это было неправдой. Они заметили, как я тихо подпевала им, и приглашали спеть в голос то, что я раньше только шептала. Они оказывали мне честь.

В ту ночь я не спала. Всё могло встать на свои места только когда я сама начну петь. Спазм скручивал горло только при мысли об этом. Я думала сказаться больной, но это было бы чрезмерной трусостью с моей стороны, и всё равно ничего бы не изменило. Никто не забудет, что я должна исполнить первую песню. К тому же следующий день был Канун Рождества, и я бы потеряла свою премию за праздники, если бы не вышла на работу. А сразу после праздников я должна была вступить в профсоюз.
Утром я старательно делала будничный вид. Меня приветствовали, как и обычно. Зашла Ивонна, мне было любопытно, знает ли она. Она ободряюще улыбнулась – она знала. Раздался свисток к работе. Мы заняли свои места у конвейера. Воздух звенел от ожидания. Я покашляла, прочищая горло. Мёриэл старательно наблюдала за своими руками, но тихонько улыбалась.

Вот и настал тот момент. Я должна попытаться найти свой голос и справиться с ним. После нескольких неудачных попыток я осмелела и сала петь громче – петь свою любимую песню, ту самую, которую я выучила первой. Почти сразу же остальные женщины подхватили мотив. Мы улыбались друг другу и пели, слёзы были в наших глазах.

После обеда мастер позвал меня в свой офис и отдал мне розовый листок. «Извини,» сказал он. Он проводил меня до моего шкафчика забрать мои вещи. Он не разрешил мне ни с кем попрощаться.
Я растерялась, узнав, что меня уволили. Уволили потому, что меня могли бы принять в профсоюз. И я знала, что управляющие с возрастающим раздражением наблюдали за нашим единением и сближением. Мне вдруг подумалось, что управляющий мог просто услышать мой голос, единственный выпевающий слова песни, и поэтому уволить меня.
Я шла до дома по снегу. Снежное покрывало скрадывало все звуки города. Внутри меня всё застыло. После праздников мне придётся снова искать работу. Я пришла домой и провела некоторое время, надеясь, что зазвонит телефон. Он не звонил. Ждать было нечего, разве что «PerryComoChristmasSpecial» на ТВ, и от этого лучше не становилось точно. Не помогла и выпивка, как, в принципе, и всегда.
Я уже собиралась идти в Малибу, когда на лестнице послышались шаги. Мёриэл, Ивонна и некоторые другие индианки принесли мне еду и бережно завёрнутые подарки. Они заскочили ко мне по пути на одну из обычных вечеринок, и позвали меня с собой. Мёриэл торжественно и задумчиво посмотрела на меня, «Теперь ты будешь учиться танцевать.»

Глава 8

«Ты получила пятый разряд!», – приветствовали меня бучи в кафетерии. – «Так держать!». Все бучи хлопали меня по спине и жали руку. Я была на седьмом небе от счастья. Буч Ян обняла меня одной рукой. «Мы молодец, малыш», – сказала она. Я покраснела.
«Как тебе это удалось?», – спрашивала меня Франки. И действительно я не знала, почему мне предложили эту работу. Наверняка потому, что большинство мест на заводе были доступны нам: молодым везде у нас дорога.
Я уже проработала на этом предприятии 6 месяцев. Это был огромный завод. Грант и я начали работать приблизительно в одно и то же время. Два месяца спустя, когда создали курсы по подготовке кадров, наняли еще рабочих, и среди них были несколько бучей. Итак, нас стало девять. Целая команда для игры в софтбол. Я научилась играть в софтбол прошлым летом. Девять человек – о большем нельзя и мечтать.
Так как мне удалось проработать на заводе некоторое время, я знала уже что почем и уже вступила в профсоюз. Поэтому время от времени другие бучи приходили ко мне за советом, обсудить текущие проблемы или расспрашивали меня о профсоюзе. Не могу сказать, что мне не нравилось такое положение вещей.
Я работала вместе с Ян в цехе по разрезанию и упаковке бумаги. На гигантских станках разворачивались огромные рулоны бумаги и затем разрезались на листы. Стопки листов складывались в кипы возле упаковочного станка. Женщины должны были быстро подкладывать свежие листы на лотки упаковочного станка. Готовые пачки падали на конвейер. Женщины на другом конце конвейера добавляли обложки и перевязывали пачки проволокой. Я забирала у них готовые пачки и складывала их.
Время от времени меня отрывали от этой работы, чтобы помочь разгрузить грузовик, когда подвозили новые рулоны. Мне эта работа нравилась, потому что это была возможность поводить вилочный погрузчик. Единственное, что мне не нравилось, я чувствовала, что женщины немного сторонятся меня. Никого, кроме меня, не отзывали от конвейера для выполнения другой работы.
Однажды утром бригадир отозвал меня от конвейера. «Гольдберг, идите сюда», – сказал он. Я пошла за ним в погрузочный цех. «Подождите здесь», – сказал он.
Как только Джек повернулся, чтобы уходить, Томми скорчил рожу. «Ненавижу этого парня», – сказал он мне, как только Джек ушел. «Он напоминает мне одного офицера, когда я служил на флоте, он всегда цеплялся ко мне. Он у меня в печенках сидел».
Я молча кивнула. Томми казался надежным, но я точно не знала, стоит ли с ним откровенничать.
Томми посмотрел на часы: «Перерыв на обед уже скоро», – сказал он, – «Боже, как я ненавидел флот. Два года жизни – коту под хвост. Я привык все время смотреть на часы. Они могли заставить меня делать что угодно, но остановить время – не в их силах. Всякая служба рано или поздно заканчивается».
Я пожала плечами: «Так почему же ты пошел служить?»
«Ты что, шутишь?», – спросил он меня. «Если бы я не пошел служить во флот, по загремел бы в армию. А господин Линдон Бейнс Джонсон отправляет любого парня, который может передвигаться сам во Вьетнам»
Джек вышел из-за угла со своим помощником Кевином, и Джимом Бони. Черт, я ненавидела Джима Бони.
«Привет Томми, рядом с тобой Джесс выглядит как настоящая леди!» – сразу же стал издеваться Бони. Томми злорадно ухмыльнулся и схватил себя за яйца.
«Пошли», – Джек повел меня за собой.
Я оглянулась на Томми. Он беззвучно попросил прощения одними губами.
Так же беззвучно одними губами я отправила его в долгое эротическое путешествие.
Джек подвел меня к гигантскому неработающему упаковочному станку. Я увидела, что он вытащил набор инструментов. «Смотри внимательно», – сказал он, перенастраивая станок для бумаги другого размера. Я не верила своим глазам. Это уже была работа ученика. Никому другому не разрешалось учиться перенастраивать или чинить станки. Став учеником можно было затем стать подмастерье. Я дрожала от волнения.
«А теперь установи вертикальную границу, точно также», – сказал Джек. Он схватил тряпицу и вытер масло с рук, а я тем временем старалась установить вертикальную границу. «Нет, смотри», – поправил он меня. Тут прозвучал гудок перерыва на обед». «После обеда продолжим», – сказал он. Я летела в кафетерий как на крыльях.
Почему же моменты триумфа так мимолетны? Поздравления смолки и старший управляющий Даффи подошел к нашему столику: «Гольдберг, можно тебя на минуту?»
Я пригласила его сесть рядом со мной. «Конечно».
Он показал на дверь. К тому времени, когда мы дошли до коридора, я уже догадалась. О чем он хочет поговорить. «Даффи, только не говори мне, что по каким-то долбанным причинам я не могу получит пятый разряд».
Он сложил руки на груди и смотрел в пол. «Послушай, Гольдберг. Я знаю, что ты хочешь получить этот разряд, и ты заслужила его. Ни одна женщина на этом заводе не имеет выше четвертого разряда, и ни один парень, кроме одного, не имеет ниже, чем пятый. Это неправильно».
Я сощурила глаза: «Ну и?»
Он вздохнул. «И я хочу, даже если на меня за это накатают жалобу, дать тебе или какой-либо другой женщине работу, соответствующую пятому разряду. Но не эту».
В этот момент мне хотелось его стукнуть: «Но почему не эту, Даффи». Он положил мне руку на плечо. Я стряхнула её. Я стояла руки в боки.
«Послушай, Гольберг, Джек и Бони планировали поставить тебя».
Мне стало стыдно: «Даже Джим Бони?»
Даффи вытащил пачку сигарет и угостил меня. Я взяла. «Ты знаешь Лероя? У него 4-й разряд. Ему давно не давали повышения».
Я вздохнула. «Черт, я не знала этого».
Даффи кивнул. «Он уже год добивается работы 5-го разряда. Когда в прошлом месяце Фреди забрали в армию, Лерой сказал Джеку, что он хочет выполнять эту работу. Но Джек опять стал тянуть время. Тогда Лерой пришел ко мне и попросил меня дать ему это место, поэтому мы написали жалобу». Всё стало на свои места.
«Джек использует тебя. Бони человек профсоюза, но он такой махровый расист, что он скорей споется с Джеком, чем будет работать с темнокожим. Лерой заслуживает эту работу».
«Не меньше, чем я», – начала было я спорить, но пыла во мне поубавилось.
Даффи видел, что его слова заставили меня задуматься. «Да, давай. И я помогу тебе потом получить работу более высокого разряда, если ты хочешь добиться повышения. Но не эту. Я застолбил эту работу, Гольдберг. Сейчас это важно для профсоюза».
«А почему именно сейчас?» – спросила я.
«Срок наших договоров истекает в октябре. Компания пытается рассорить нас, чтобы мы не смогли устроить забастовку. А нам нужно держаться вместе».
Я рассердилась. «Послушай, Даффи. Ты же знаешь, я за профсоюз. Но бучам даже не разрешают приходить на собрания профсоюза».
Даффи удивился. Я объяснила ему, что нам разрешают пить внизу в холле профсоюза, но подниматься и участвовать в собраниях нам запрещено.
«Кто это сказал?», – допытывался он.
«Таков порядок вещей. Так всегда было, насколько мне известно».
Даффи обнял меня за плечи. «Послушай, помоги Лерою выиграть этот бой. Как только забастовка закончиться, ты соберешь бучей, а соберу как можно больше управляющих, мы вместе пойдем на собрание и выдвинем предложение, чтобы вам предоставили право голоса».
Что ж, надо использовать этот шанс. «Я подумаю», – сказала я ему, – «Но почему нам обязательно ждать конца забастовки?»
Он нахмурил бровь. «Не обязательно. И так намечается что-то страшное по поводу Лероя. Я пытаюсь контролировать ситуацию этим летом, чтобы мы были сильны, если придется бастовать».
Я пожала плечами и кивнула. Прозвучал гудок окончания обеда. «Что же мне сказать Джеку?»
В это время Джек вышел из-за угла. «Ты готова?» – спросил он меня.
Я глубоко вздохнула: «Мне нехорошо, Джек. Я отмечаю время ухода и иду домой».
Джек уставился на Даффи. «Уже подсуетился?»
Даффи присвистнул, когда ушел Джек: «Молодец, Гольберг»
Я неохотно улыбнулась. «Зови меня Джесс».
На следующее утро, когда прозвучал гудок, я заняла своё место возле упаковочного станка, готовая наполнять лотки. Я увидела, как Даффи и Лерой разговаривали с Джеком. Даффи размахивал руками и орал, пытаясь перекрыть шум станка. Джек упер руки в боки и его лицо пылало от гнева.
Когда я посмотрела в их сторону через несколько минут, Лерой уже работал на станке под руководства помощника Джека. Готова поклясться, что эти ребята не сделают жизнь Лероя легкой. Но, по правде говоря, меня они тоже невзлюбили.
«Ты сукин сын», – проорал Джек мне в ухо, проходя мимо. Джим Бони пристально смотрел на меня из другого угла цеха. Ян стояла на другом конце упаковочного конвейера, и наблюдала за всем происходящим.
Труднее всего было сказать бучам во время обеда, что я осталась с четвертым разрядом. «Это неправильно», – сказала Грант угрюмо. Джонни и Франки переглянулись и покачали головами. Ян просто видела эту как разворачивается эта ситуация. Я всем рассказала об обещании Даффи дать всем бучам право голоса на профсоюзных собраниях.
«Будет здорово», – засмеялась Грант. «Этот малыш из сказки Джек и бобовое зерно. Она выторговала корову за волшебный боб. Черт побери. Я не хочу вступать в профсоюз, если они не хотят меня там видеть».
Мое лицо пылало от гнева. «Мы не можем просто сказать «К черту профсоюз», мы уже вступили в него. Контракт заканчивается в октябре. Всё, что нам нужно будет делать, это время от времени ходить в кабинет управляющего заводом и вести там переговоры. У нас нет выбора. Мы должны дать этим парням понять, что и мы нужны им».
Грант стукнула кулаком по стулу. «У меня есть выбор», – сказала она. «Я не хочу быть в этом профсоюзе. Ты продешевила, малыш. Отцепись»
Прозвучал гудок. Обед закончился. Все встали и пошли опять работать. Я на минуту задержалась за столом, пытаясь вспомнить, как хорошо было вчера. Мне нужно сделать всё возможное, чтобы вернуть их уважение. Ян всё еще сидела за столом. Она встала и обняла меня за плечи: «Пойдем, малыш, а то опоздаем».
Я встала и вздохнула. Я чувствовала себя проигравшей и беззащитной. Ян посмотрела мне в лицо. «Жизнь – сложная штука, не так ли, малыш». Я кивнула, но не могла посмотреть ей в глаза. Она нежно коснулась моей щеки огрубевшей рукой. «Я думаю, ты поступила правильно».
Я вспомнила, что моя учительница по английскому языку говорила мне, что не следует искать всеобщего одобрения делая то, что тебе самой кажется правильным. Но в этот миг мне так было нужно одобрения Ян, что на глазах у меня выступили слезы благодарности.

С того самого дня Джим Бони начал доводить меня до белого каления. «Эй, отсоси», – орал он мне через весь цех. Никто не хотел связываться с ним, потому что он мог к любому прицепиться по любому поводу, и ещё потому что он был так тесно связан с бригадиром.
«Что же мне делать, Ян», – пожаловалась я, когда мы пили пиво.
«Придется с ним подраться», – сказала мне Ян. Но я не хотела драться с Джимом Бони. Я его боялась. «По другому он не понимает», – сказала Ян. И я знала, что она права.
Недели две спустя Джим Бони перешел все границы. Я наклонилась, чтобы взять бумагу из кучи на полу, и я почувствовала, что что-то коснулось моего бедра. Я хлопнула рукой но бедру и почувствовала что-то теплое. Джим Бони вытащил член из штанов и вытирал его об мои джинсы. У меня голова закружилась от ужаса и отвращения. Хуже всего, что Джим Бони увидел это и всё понял. Он и Джек смеялись надо мной.
Все женщины прекратили работу и смотрели, что будет дальше. Готовые пачки бумаги скопились в конце конвейера и стали падать на пол. Джек остановил станок. Наступила тишина.
Лерой назвал Джима Бони козлом и велел убрать свой крохотный член обратно в штаны. Бони толкнул Лероя и они встали в стойку и приготовились драться.
«Со мной дерись, Джим Бони», – заорала я. Эта бравада испугала всех вокруг и меня тоже. Я закричала так только потому, что боялась. «Пошли, хочешь взбучку – получишь».
Все смотрели на Бони. Он гадко ухмылялся, так как я знала, что он хочет, чтобы я опять так же сильно испугалась, как несколько минут назад, но я не поддалась. «Пошли», – сказала я ему. «Что, слабо, а? А задницу вытирать о буча не слабо?»
Даффи рванул было к нам, но остановился на полпути. Он наблюдал дальнейшее развитие событий. Джим Бони бросился было на меня, но Джек и Кевин удержали его. Но я могла сказать, что Бони не слишком-то вырывался, чтобы ударить меня. Я не знала, почему его пыл угас, но это вселило в меня мужество. «Ты меня уже достал, Бони. И всех нас тоже. Делай свою гребаную работу и отцепись от меня, а иначе я все кишки тебе выпущу». Джек и Кевин посмотрели на Бони, решая, что он будет делать. Они отпустили его. Бони жестом показал мне, как ему противно и ушел: «Не связывайтесь с ней», – сказал он им. «Только измажетесь».
Как только Бони ушел, Даффи закричал ему вслед: «Она более достойна быть членом профсоюза, чем ты, Бони!»
Ян пожала мне руку, Даффи хлопнула по спине.
«Молодец, девчонка!» – водитель грузовика Самми хлопнул меня по плечу. «Он ничтожество».
Рабочий по починке станков Волтер встретился со мной глазами и молча кивнул мне в знак одобрения.
«Что стали?» – заорал Джек и включил станок. «А ну всем работать».
Никто из нас не пошел бы на пикник, организованный профсоюзом, если бы нас специально не пригласил Даффи. Именно ему пришла в голову идея, чтобы я пригласила на пикник всех бучей. «И приводите своих девушек с собой», – добавил он. «Джесс, у тебя есть девушка?». Я ничего ему не ответила. Я знала, что он просто пытается узнать меня получше, но не с этого надо было начинать.
«Джесс», – спросил он, – «Извини, я правильно спросил, я имею в виду ваших подружек»
Я засмеялась. «Ты не ошибся, Даффи».
Сначала другие бучи встретили эту идею в штыки, но Ян поняла, что надо использовать эту возможность поломать их пуританские правила и пообещала прийти со своей любовницей Эдной. А если Ян сказала да, остальным тоже пришлось согласиться.

С собой мы взяли всё, что нужно для игры в бейсбол. Так как весной клуб Абба заново открылся, наша команда софтбола уже была сыграна и мы стали называться Абба Даба Ду.
Ян, Эдна и я сидели под деревом. Даффи принес нам пиво в бутылках. «Мне он нравится», – сказала Эдна, как только он ушел.
Я улыбнулась. «И мне тоже».
Ян хлопнула меня по плечу и сказала Эдне: «В малыше пропадает талант профсоюзного лидера».
«Да вряд ли», – возразила я.
«Послушай, малыш», – сказала мне Ян. «Мы должны использовать все возможности, чтобы объединиться. Ты хорошо справляешься и стараешься контролировать ситуацию. Я уважаю тебя». Я раздувалась от гордости.
Эдна встала: «Я за чашкой», – сказала она.
Я увидела, какими глазами Ян провожает Эдну. На лице её было отражение боли. К сожалению, я поздно заметила, как плохо Ян, и не придала тогда этому значения. Ян посмотрела на меня и не пыталась, как обычно, скрыть своих чувств. Я попыталась заговорить с ней как можно деликатней, чтобы не обидеть: «С тобой все в порядке?» – спросила я её.
Ян медленно покачала головой. «Я думаю, у нас ничего не получиться», – сказала она.
Мне стало так жаль её. Ян хлопнула меня по бедру. «Я ещё за пивом, тебе принести?»
Я тоже встала. «Нет, но…», – я взяла её за локоть. «Если тебе нужно будет с кем-то поговорить, обращайся…». Ян улыбнулась и ушла.
Даффи сел рядом со мной. «Эй, Джесс, ты единственный человек, кого я могу об этом спросить», – я чувствовала себя польщенной.
«Я хотел спросить тебя об Этель и Лаверне» – сказал Даффи.
Я оглянулась. «А они пришли?», – Даффи покачал головой. «Это плохо», – сказала я ему. «Я всегда хотела познакомиться с их мужьями».
Даффи старательно подбирал слова. «А что говорят об Этель и Лаверне? Они любовники?»
«Нет, они же обе замужем. И ты знаешь это».
Даффи смущенно пробормотал «Да, а разве они не бучи?»
Наконец я поняла, куда он рулит. «Ну, они, конечно мужеподобны, но не бучи»
Даффи рассмеялся и покачал головой. «Ну, не знаю».
Я пожала плечами. «А тут нечего выдумывать, правда. Я хочу сказать, что они выглядят как Спенсер Трейси и Монтгомери Гифт, но они любят своих мужей».
Даффи покачал головой. «Но они все время вместе. Не кажется ли тебе, что они любовники, и просто бояться, что люди узнают об этом?»
Тут я задумалась. «Боже, Даффи, не думаю, что им легче от того, что они замужем – они то всё равно он-она. И над ними так же постоянно издеваются, как и над бучами. Только представь, Лаверне пошла в кино и вдруг ей захотелось в туалет. Она идет в женский туалет. Или Этель осыпают лепестками роз во время свадебной церемонии. И эти перешептывания за спиной, когда люди обсуждают, как же они спят со своими мужьями. Их жизнь нелегка», – добавила я. «И им некуда пойти, я имею в виду бары. И весь их круг общения – мужья и они сами».
Даффи улыбнулся и покачал головой: «Судя по поведению Этель и Лаверне я думал, что они любовники».
«Да, они любят друг друга, это верно. И ты это видишь. Но это не значит, что они горячо любят друг друга и никого вокруг не видят. Они понимают друг друга. Может быть, каждая из них просто видит отражение своей жизни в другой, как в зеркале и поступает также, и улыбается в ответ».
Даффи крепко обнял меня за плечи. «Ты хорошо понимаешь других людей», – сказал он.
Я покраснела от гордости, смутилась и попыталась высвободиться. «Пойду, принесу что-нибудь поесть».
Но тут я услышала, что Грант что-то возмущенно кричит, а потом только увидела, с кем она ругается. Она ругалась с Джимом Бони и они уже орали друг на друга, стоя нос к носу. «Так, повтори, никаких долбанных девушек в твоей команде?», – орала она.
Бони орал в ответ и показывал в строну парней: «Потому что мы намерены выиграть, потому что мы мужчины». Он хлопнул кулаком по рукавице для игры в бейсбол.
«Эй, Бони», – позвала я его, быстро подходя к ним. «Ты говоришь о софтболе? Да мы тебе задницу надерем!»
Над пикником нависла тишина. Во первых все знали, что сейчас будет нечто большее, чем просто игра в софтбол. А с другой стороны, бейсбол эти парни обожали до потери пульса. И играть против женщин было равносильно кощунству. Если они выиграют, грош цена этой победе. А если проиграют… Что ж, это будет гигантским оскорблением для них.
Даже на лицах бучей застыло выражение ужаса, когда они смотрели на меня. Но отступать было поздно. Вызов брошен. «Ну же Бони», – сказала я, – «Играем до трех подач и мы, конечно, победим».
Бони презрительно ухмыльнулся. «Ага, разбежалась, ГОЛЬДБЕРГ». То, как он произнес мою фамилию заставило меня понять, как же он меня ненавидел еще и за то, что я еврейка.
Я улыбнулась. «Ставишь свою перчатку, что мы победим?». Бони побелел от злости. Он любил свою перчатку игрока первой базы так, как большинство людей любят своих щенков. Он каждый день носил её на работу и запирал в шкафчике, даже зимой.
«А если проиграете?», – продолжил он. Все уставились на меня. На лице Бони опять появилась злорадная улыбка. «Если проиграешь, Гольдберг, тебе придется меня поцеловать».
«Е-е-е-с!!!», – подхватили все. Некоторые попадали на землю от смеха.
«Пошли», – сказала я другим бучам. «Возьмем наше снаряжение». Ян покачала головой, когда мы уже стали совещаться на поле.
«Мне всё это не нравиться», – проворчала она.
«Послушайте», – призналась я. «Допустим, я погорячилась? Будь проклят миг, когда эти слова слетели с моего болтливого языка. Извините. Но все, что мы сейчас можем сделать – это сыграть как можно лучше, и будь что будет».
Грант бросила на землю перчатку и стала руки в боки. «Мы все будем играть, даже если проиграем, так что не еби мозги раньше времени».
Франки перевела «Она хотела сказать, что просит прошения. Но давайте настроимся на победу, ОК?»
Легче сказать, чем сделать. Мужская команда выиграла две пробежки в первой подаче. А нам, казалось, так и не представилось шанса контролировать поле. Я удивлялась, почему мы так слабо играем. Кроме того, большинство мужчин не были в спортивной форме. Мы же играли каждую неделю. Может быть, мы были напуганы, потому что верили, что они сильнее нас. Неожиданно мне стало плохо, потому что я поняла, что игры в три подачи для команды он-она может быть недостаточно, чтобы мы смогли преодолеть наш страх.
«Поднажмем», – сказала я им, когда мы собрались на устроили очередное совещание игроков между подачами. «Давайте покажем им настоящую игру».
Мы выиграли две пробежки, но и парни выиграли также две. Мы отставали на две пробежки. Между подачами Франки спросила, что мы будем делать, если устанем. Ян разоралась. «Только послушайте эту мерзавку», – ревела она. «А почему бы нас сразу не сдаться? А? Затем ждать до следующей подачи?» Её голос был низкий и грозный. «Это черт побери, не шутка. Что очень хочешь посмотреть, как Джесс будет целовать Джима Бони. Я сделаю всё возможное, чтобы его обломать».
Вот она какая, моя верная подруга буч Ян.
Мы заняли наши места на поле и заиграли с удвоенной силой. Мы выиграли ещё три пробежки. Пять-четыре в нашу пользу. Но когда Франки вернулась на базу, Джим Бони треснул её мячом по спине так сильно, что она упала в грязь.
Мы все набросились на Бони и чуть не убили его. Джек со своим помощником кинулись его защищать. Никто в этот миг не мог сказать, все ли мужчины так настроены против он-она или только трое этих парней. Даффи принялся разнимать бучей и парней. «Джек, ты вывел Франки из игры, ты чертов ублюдок. Удалите одного человека из вашей команды и продолжим игру. Уходи ты».
«Фигня», – оправдывался Бони и махал руками. «Это был всего лишь гребаный несчастный случай». Мы же хотели прибить его.
«Мы выиграли пари», – кричала Грант.
«Ты чертовы трусы», – сказал Бони. И игра продолжилась.
Даффи пасовал. «Вы поступили неправильно», – пробормотал он.
«Да?», – зло спросила я его. «Ты на кого работаешь?»
«На профсоюз», – резко ответил он мне.
«Вот тогда и молись, чтобы наша команда выиграла, а не Бони и Джек», – сказала я ему.
Даффи немного подумал и сказал: «Ты права». Даффи хлопнул в ладоши и закричал «Давай, Ян», – когда она побежала к базе.
Ян ударила по мячу и он полетел высоко вверх. Мы все замерли и наблюдали, куда он полетит – блин, Джек поймал его своей перчаткой. Вот и третий раунд. Мы шли впереди на еще одну пробежку, но у наших соперников была ещё одна подача.
Самми первым подбежал и отбил мяч битой. Мяч полетел в перчатку Грант. Перед тем, как опустить биту, он незаметно подмигнул мне, так, чтобы только я смогла это увидеть с моего положения на первой базе.
Томми отбивал мяч следующим. Его нижний удар был слабым, мяч едва долетел до третьей базы, где Грант поймала его, хотя он целился на первую.
«Извини», – прошептал он. «Иди к черту», – я всё ещё сердилась на него.
Джек отбил нижним ударом мяч в нашу слабую базу в центре поля и побежал припрыжку к моей базе. «Когда Бони будет разделываться с тобой, я хочу не пропустить этого сентиментального момента», – стал насмехаться он. Я же старалась не отвлекаться от игры.
Волтер отбивал следующим. Он шагнул к базе, битой оттер грязь со своих ботинок, и принял картинную позу. Он высоко запустил мяч высоко в воздух. Мы все наблюдали за его полетом, сдвинув на затылок наши кепки – мяч приземлился прямо в перчатку Ян. Волтер сдвинул козырек кепки и ушел от центральной базы легким шагом.
Бони шагнул к базе. Мы метали в него молнии гнева, но ему все было нипочем. Он с силой отбросил мяч на первый пинч и промахнулся.
«Первая попытка», – заорали мы все.
Он со злостью забросил мяч во второй пинч и промахнулся.
«Вторая попытка». Закричали мы от восторга. Мы начали дразнить его кто во что горазд. Но удар биты Бони по мячу в третий раз заставил нас замолчать. Мы смотрели в небо, а мяч, казалось, буксировал в воздухе. Томми не спеша потрусила к третьей базе, находясь в том же трансе, что и мы все. Джек побежал к третьей базе и заорал, чтобы Томми прибавила скорости. Джим Бони побежал к первой базе.
Мяч упал с громким шлепком прямо в перчатку Грант. Это был третий раунд, и незачем было метать мяч обратно к первой базе – но она зачем-то сделала это. Мяч звучно шмякнулся в мою перчатку. Я с силой протянула руки с перчаткой и мячом к лицу Бони, он не успел увернуться. Мяч и нос Бони смачно «поцеловались». Игра была окончена. Мы победили. Мне не придется целовать Джима Бони, который теперь заливал кровью из носа первую базу. Я не буду притворяться, что это несчастный случай, но никто не задавал мне вопросов.
Я увидела, как на меня грозно смотрит Джек – бригадир всегда бригадир, даже на пикнике. Его грозный взгляд охладил мой пыл. Но я не стала обращать на него внимание, так как большинство парней из другой команды подходили и хлопали нас по спинам и говорили, что рады нашей победе. Я осознавала, что эти парни только что проиграли команде он-она – вот так вот прямо на глазах своих жен и подружек – но они не жалели об этом.
Бучи были рады, что выиграли, но поздравления принимать не спешили. Я знала, что они на меня сердиты. Всё из-за глупого пари, которое я заключила с Джимом Бони. Это всё могло обернуться проигрышем всех бучей на заводе, и они это знали. Именно Ян разрядила ситуацию. «Всё хорошо, что хорошо кончается, правильно, малыш?», – она обняла меня. «Я думала, что я лучше умру, чем дам тебе поцеловать этого парня».
Меня как током ударило. «Уж не думаешь ли ты, что я не сдержала бы своего слова и не стала бы целовать его?».
Подбежал запыхавшийся Томми. «Хорошая игра». – он протянул руку. С каменным лицом я пожала его руку. «Пойми, мне действительно очень стыдно».
Я пожала плечами. «Ты плохой парень, Томми. Но по сравнению с другими парнями ты ещё ничего. Я просто не доверяю тебе». Он собрался было оправдываться, и даже рот для этого открыл, но так ничего и не сказал.
Ян и я ушли. «Жестко ты с ним», – сказала она, – «но я уверена, что у тебя есть на это веские причины».
«Внимание, дайте мне сказать». Томми забрался на стол для пикника. Мы все подошли ближе. В руках он держал бейсбольную перчатку Джима Бони, наш приз. «От имени проигравшей команды, я хочу вручить команде – победительнице перчатку игрока первой базы. Да», – он запнулся на миг, а затем продолжил: «Перчатку игрока первой базы». Он протянул мне перчатку. «Держите, она ваша».
Эдна подождала, пока Ян отойдет от меня и подошла. Я увидела ту же самую затаенную боль в её глазах, когда она наблюдала за Ян со стороны. Как бы я хотела, чтобы и меня смогла хоть когда-либо столь же сильно полюбить женщина. Как только Эдна подошла ко мне, на лице её появилась дразнящая улыбка. Она легонько взяла меня за щеки и сказала: «Хорошая игра, буч».
Мне стало стыдно и я стала переминаться с ноги на ногу. «Пустяки, Эдна».
Она кивнула и попросила меня помолчать. «Да, я знаю, но это здорово». Мы обе заметили, как Даффи стоит неподалеку и ждет своей очереди поздравить меня. «Ты права, Джесс», – сказал он мне, пожав мне руку. «Именно профсоюз выиграл эту игру. Я это сразу не понял, извини».
Я взяла себе бутылку ледяного пива и кусок жареной курицы и села в гордом одиночестве под дерево. Было жарко, но дул холодный ветер. Я чувствовала себя на вершине мира.

0

6

Глава 9

Джим Бони не вышел на работу в понедельник. Я была этому рада. Я бы не призналась никому, но я все ещё его боялась. Поэтому, когда он сказался больным в понедельник утром, я ходила по заводу и чувствовала себя прекрасно.
Джек отозвал меня от конвейера и поставил меня к гравировочному прессу, который делал учебные карточки для школьников в виде дощечек. Обычно один из парней использовал мощный воздушный насос, чтобы убрать обрезки, чтобы они не засорили станок. “Воздушный насос на ремонте”, – закричал Джек, пытаясь перекричать шум машин: “Ты будешь помогать Ян, а она будет загружать заготовки. Время от времени ты будешь счищать мусор с пресса”. Он быстро протер рабочую поверхность пресса за секунду до того, как он опустился. “Не дай ему засориться”, – предупредил он меня и ушел.
Ян посмотрела на станок и перевела взгляд на меня. “Будь внимательна”, – предупредила она меня.
Я следила, как станок штампует дощечки, пытаясь заучить ритм его работы как песню. Мои руки взметнулись и быстро убрали часть обрезков. Большую часть. Мои руки дрожали. Когда имеешь дело со станками, учишься уважать их гипнотизирующую мощь. Я пыталась попасть в ритм гравировочного пресса. Но моя рука всё же запоздала. Всего на секунду, но результат был ужасным.
Это произошло так быстро. Всего секунду назад у меня было целыми все пальцы. Удар – и вот мой палец, где я когда-то носила кольцо – лежит у меня на ладони. Кровь бьет струёй и заливает станок, кучи карточек на полу и стену напротив меня.
Я старалась не смотреть на мою левую руку, но всё-таки посмотрела. Рвотный рефлекс сработал ещё до того, как до меня дошло, что я вижу. За шумом машин меня всё равно бы не услышали, но это не важно. Я не могла произнести ни звука. Всё происходило, как при замедленной съемке. Ян замахала руками и закричала. Люди подошли, но замерли от ужаса.
Это случилось, и мне надо было ехать в больницу. Я знала, что вести мотоцикл я не смогу. Идя к двери, я думала, хватит ли у меня денег на автобус. Волтер и Даффи бежали за мной.
Следующее что я помню, что меня везут куда-то на машине. Волтер держит меня за плечи. Даффи вел машину и всё время оглядывался, чтобы посмотреть на Волтера. Всё моя рука было обмотана бинтами и с неё капала кровь. Мне было так жаль моего пальца, я плакала от горя и горячие слезы ручьями бежали по лицу. Мне хотелось чем-нибудь закрыть лицо, чтобы никто не видел. Неизвестно, кто встретиться мне сейчас.
Волтер высоко поднял мою раненую руку своей большой и нежной рукой, крепко держал меня перед собой другой рукой. Меня бил озноб. “Всё будет хорошо, дорогая”, – негромко успокаивал он меня. “Я часто видел такое. Всё будет хорошо”.
Потом я очнулась на операционном столе. Я боялась. Что, если они меня разденут? Никого не было. Муха летала вокруг меня и села на мою руку. Я вздрогнула всем телом. Муха взлетела, покружилась и села снова. На этот раз моя раненая рука вздрогнула, и мне показалось, что оторванный палец тоже стал вертеться во все стороны. Я потеряла сознание.
Когда я пришла в себя, я увидела, как надо мной склонилось лицо Даффи. Он улыбался, но тоже выглядел расстроенным. “Даффи”, – прошептала я, – “Где мой палец?”
Он вздрогнул. “Всё в порядке, Джесс. Они пришили тебе палец”.
Мне казалось, что он лжет. Я множество раз видела в кино, как людям, у которых были такие же травмы лгали в больницах, чтобы успокоить. Я медленно подняла голову и посмотрела на руку. Она была закрыта бинтами и какое-то металлическое устройство шло от моего предплечья и скрывалось под бинтами там, где должен быть мой палец. Даффи кивнул. “Твой палец на месте, Джесс. Кость цела”. Он сказал это и отвернулся. Я подумала, что его сейчас вырвет.
На мне всё ещё была моя окровавленная рабочая одежда. “Забери меня отсюда, Даффи”.
Он остановился у аптеки, купил лекарства по рецептам, которые мне дали в больнице и отвез меня домой. Когда я проснулась, он уже ушел. Он оставил мне на ночном столике инструкцию, как пить таблетки. Он также оставил свой телефонный номер и попросил позвонить, когда я проснусь. К счастью, на мне всё ещё была моя рабочая одежда, он не стал меня раздевать.
Я позвонила ему позже, и он тот час же пришел. “Джек подставил тебя, Джесс”, – Даффи расхаживал по моей кухне. “Ещё до того, как он поставил тебя к станку, один из парней видел, как Кевин убрал предохранитель. Джек мог заявить, что он убрал его, потому что шланг дышал на ладан, но приказывать кому-то очищать пресс вручную – это сверхчеловеческая жестокость”.
Я с трудом понимала, что говорит Даффи. И не только потому, что моя голова плохо работала, потому что я наглоталась обезболивающих, я просто не хотела понимать.
“Пойми, Джесс”, – Даффи наклонился над кухонным столом и ударил по нему кулаком. “После того, как мы отвезли тебя в больницу, Джек опять установил предохранитель и божиться, что так и было. Этот ублюдок подставил тебя, Джесс”.
У меня голова закружилась от страха. Я вспомнила, как родители предали меня или миг, когда копы открыли дверь камеры, где я сидела. Как много людей в этом мире могут причинить мне боль! У скольких людей есть власть надо мной! Я пожала плечами, как будто это меня не касается. “Послушай, Даффи, все обошлось. Кроме того, срок договора истекает через два месяца. У нас есть другие дела”.
Даффи посмотрел на меня так, как будто я рехнулась, но когда он опять заговорил, голос его звучал спокойно. “Нет Джесс. Мы это так не оставим, Мы хотим доказать, что это работа Джека, и собираемся предъявить ультиматум руководству – или он, или мы!”. Мне даже стало интересно, неужели обычные люди заступятся за меня, или за любого транс.
“Пойми”, – добавил Даффи. – “Ты думаешь, я не понимаю, как трудно тебе приходиться. Я знаю, с какими сволочами приходится иногда работать”. Он наклонился над раковиной и сложил руки на груди. “Когда я поехал с тобой в больницу, я видел, как они обращались с тобой, как они с тобой разговаривали”, – он потер нос. Когда он опять посмотрел на меня, я увидела, как у него на глазах выступили слезы. “Я ничего не мог сделать, ты понимаешь? Я орал на них, что ты такой же человек, как и все, чтобы с тобой аккуратно обращались, но они не слушали меня. Я ничем не мог помочь тебе, и я не мог заставить их заботиться о тебе так, как нужно, ты понимаешь?”
Я кивнула. Ещё бы. И я знала, что теперь и Даффи увидел это собственными глазами.
Ян отвезла меня в Аббу в пятницу вечером. Все приветствовали меня, когда я зашла. Они повесили плакат на стене в задней комнате “Выздоравливай скорей, Джесс!!!”. Франки, Гранд и Джонни сказали мне, что Даффи организовал профсоюзное расследование “несчастного случая”.
Я увидела Ян. Она была такой печальной. “А где Эдна?”, – шепотом спросила я Грант. Грант молча провела указательным пальцем по шее. Я подождала, пока Ян осталась сидеть одна у стены. Я принесла две кружки пива. “Можно мне посидеть с тобой?”. Она кивнула и указала на пустой стул рядом с собой.
“Ты моя подруга, Ян”, – сказала я ей. “И я люблю тебя”. Она удивленно посмотрела на меня. “Если не хочешь говорить, настаивать не буду. Но я же вижу, как тебе больно”.
Ян наклонилась вперед и оперлась локтями о стол. “Мы расстались. Я люблю её, но всё-таки мы расстались. Что ещё я могу сказать?”
Я пожала плечами. “Я знаю, что вы обе сильно любили друг друга”.
Ян сделала большой глоток пива. “Иногда этого мало – просто любить”, – сказала она. Я надеялась, что она ошибается. Она вздохнула. “Хуже всего то, что это я во всем виновата. Я знала, что она уйдет, но ничего не сделала, чтобы остановить её. Кто знает, может мне слишком поздно что-то менять в себе”.
Я не знала, что она имеет в виду, но слушала её очень внимательно. И вдруг Ян резко выпалила: “Если я скажу, почему она порвала со мной, обещаешь никому не рассказывать?”.
Я подумала и сказала: “Ты можешь мне доверять”.
“Ты ответила не сразу”, – осторожно сказала она.
“Вопрос слишком серьезный, но я обещаю молчать”
Ян сказала охрипшим голосом: “Я просто не могла позволить ей ласкать меня. Мы никогда об этом не говорили. Я даже не знала, как подступить к разговору об этом. Сначала её это устраивало, она понимала меня. Но позже она сказала, что ей всегда удавалось соблазнять своих любовников – бучей. И, пойми, именно это меня и разозлило”.
В этот миг я подумала, как было бы хорошо познакомиться с женщиной, которая бы рискнула соблазнить меня.
“Как бы то ни было”, – сказала Ян. – “Я не выдержала, и она, в конце концов, ушла. После того, как мы так долго встречались. Только представать, так долго встречались?” – она грустно рассмеялась. “Она, единственная женщина, которую я любила так чертовки сильно, что у меня от любви сердце болело – и ушла”.
Ян схватила меня за руку. “Я сделаю всё, чтобы вернуть её”. Она говорила, а на глазах у неё наворачивались слезы. “Да я перед ней на колени упаду, и пусть все в этом баре это видят. Я на всё готова. Я просто не могу измениться. Я не знаю, что со мной не так. Я просто не могу, слышишь, не могу!”
Тут я поняла, в чем дело. Я наклонилась и обняла её. Она прислонила голову к моему плечу. Если бы Ян не была пьяна, ей бы стало стыдно.
Но где-то внутри и у меня нарастала тревога. Я знала, что и я такая же. Это как система домашней противопожарной сигнализации без выключателя. Раз установлена, сработала и ворота закрылись, даже если тебя и любят. А что если и я найду когда-либо женщину, которая будет любить меня и мы расстанемся из-за этого? Если это правда, мне тяжело придется в будущем.
Я размышляла над тем, что Ян сказала мне: особенно меня волновал тот факт, что Эдна хвалилась, что может соблазнять своих любовников-бучей. Хотела бы я знать, как? Хотела бы я знать, как это, когда тебя ласкают, и ты не боишься этого. Мои мысли были заняты Эдной.
Я зависала в Аббе почти каждый вечер, пока полностью не выздоровела. Ян прекратила ходить в бар, так как не хотела встречаться с Эдной. Эдна приходила в бар по субботам. Я с нетерпением ждала субботы, ждала всю неделю. Когда она показалась в дверях как-то в субботу, никого, кроме неё я уже не замечала. Все остальные отходили на задний план, и только Эдна сверкала на их фоне как бриллиант.
Она шла прямо ко мне. Когда она подходила, я вставала с табуретки возле барной стойки. Эдна потянула мою раненую руку вниз. Она легко поддерживала металлическую хитрую штуку и посмотрела мне в глаза.
Я пожимала плечами. “Мне лучше. Доктора сказали, что я могу шевелить пальцем”, – уверяла я её.
“Когда её снимают?”, – спрашивала она.
“Я не знаю. Они скажут через месяц”. – Я увидела заботу в её глазах. В этот момент я гордилась собой.
Мы обе сели и я заказала Мэг две кружки пива. Я полезла за кошельком. Эдна жестом остановила меня. “Я работаю”, – сказала она. “Давай я заплачу”.
Эдна попробовала своё пиво. “Ты действительно очень храбрая”, – сказала она мне.
Мне стало стыдно. Я не была храброй. “Нет, ты ошибаешься”, – честно сказала я ей. “Я всё время чего-то боюсь, Эдна”.
Она улыбнулась. “Но ты же не побоялась признаться в этом мне?”
Я покраснела. Она накрыла свою руку моей. Ее ногти были только что окрашены красным лаком. “Ты знаешь, о чем я думаю?”, – спросила она меня. Я наклонилась вперед, чтобы слышать лучше. “Мне кажется, все бояться. Но если ты побеждаешь свой страх, ты храбр”. Я решила, что она была самым мудрым человеком, которого я когда-либо встречала.
Эдна расчесала волосы ногтями. Это был такой интимный жест. Она увидела, как я смотрю на неё, опустила глаза и улыбнулась. Кто-то кинул четвертак в музыкальный автомат. “Ты моя душа и отрада моего сердца”, пели Братья Ригтеоус. “Без тебя, малыш, кто я?” Мне хотелось пригласить её на танец, но я боялась. “Эдна”, – наконец пробормотала я. “Давай потанцуем?”
В этот момент открылась дверь бара и все замолчали. В дверях застыла женщина – гора. На ней была черная кожаная куртка нараспашку. Её грудь была плоской, и было ясно, что она не носит бандаж. Её джинсы были с заниженной талией, без пояса. В руке она держала мотоциклетные перчатки и шлем. Рокко. Слава о ней летела впереди неё.
Я мельком взглянула на Эдну. Она ударилась в свои воспоминания, и путь туда мне был закрыт. Я увидела, что на их лицах написана радость встречи, встречи впервые за много лет. Я переводила взгляд с одного лица на другое, как будто смотрела теннисный матч и ничего не хотела упустить. Я могла видеть, как сильно они любят друг друга.
“Привет, Роки”, – тихо сказала Эдна. Её голос звучал, как реплика из фильма.
“Привет, Эдна”, – сказала Роки своим низким голосом. Они стояли близко друг от друга, а я была рядом. Я могла видеть щетину на подбородке и щеках Рокко.
Ян как-то сказала мне, что Рокко в своё время избивали так много раз, что она сбилась со счета. После последней взбучки, которой угостили её копы, она чуть не умерла. Ян слышала, что Рокко принимала мужские гормоны и делала операцию по удалению груди. А теперь она работала как мужчина на стройке. Ян говорила, что Рокко не единственная транс, кто пошел на это. Звучало заманчиво. Но я только частично поверила этому, но мне это понравилось. Не важно, как болезненно быть транс, я знала, каким мужественным человеком надо быть, чтобы перестать быть человеком того пола, в котом рожден, или жить такой одинокой жизнью.
Я хотела познакомиться с Рокко. Я хотела задать её множество вопросов. Я хотела увидеть мир её глазами. И более того, я хотела, чтобы она была не такой, как я. Я боялась увидеть себя в глазах Рокко.
Я смотрела в лицо Эдны. Она держала себя так достойно, так старалась скрыть свою боль, но они всё же была видны мне. Я не могу сказать, хотела ли она подойти и прикоснуться к щеке Рокко, или я просто прочитала её мысли. Меня била дрожь, потому что рядом со мной стояли такие сильные женщины.
Рокко взяла Эдну за локоть. Эдна поднялась и отвела Рокко за столик к задней комнате. Я осталась одна. Я волновалась. Меня бросили, и я ревновала. Я хотела обратить на себя внимание этих обеих прекрасных женщин. Когда я взглянула на Эдну, как бы я хотела, чтобы она смотрела на меня так. Как я хотела, чтобы и я была столь могущественна, чтобы один взгляд на меня заставлял её трепетать. И я хотела, чтобы Рокко была моим другом, чтобы с ней можно было обсудить все секреты мироздания, в которое нас забросила судьба. Как бы я хотела, чтобы я могла припасть к её ногам и напитаться силой, когда сама не буду сильна.
Я пыталась следить за их языком жестов, пока они разговаривали.
Рокко встала, Эдна держала её за лацкан её кожаного пиджака. Их губы на миг соприкоснулись, а затем Рокко собралась уходить. В этот миг я хотела бы, чтобы Рокко развернулась и увидела, какими глазами смотрит на неё Эдна. Её взгляд сказал бы ей о многом.
Рокко пошла прямо на меня, намереваясь уйти. Я пыталась найти слова, чтобы остановить её и заговорить с ней. Может быть, мой вопрошающий взгляд заставил её приостановиться и посмотреть на меня. Она бровями спросила: “Что?”. Я не смогла найти слов, чтобы спросить. Я даже не уверена, что знаю, о чем спросить.
На секунду сомнение пробежало по лицу Рокко. Я увидела, что ещё секунда, и она опять захлопнет створки своей раковины. Я протянула ей руку. Она посмотрела на неё, а потом мельком взглянула на другую руку, всю забинтованную и похожую на руку робота. Она пожала мою руку и кивнула – я так никогда и не узнала, почему. А потом она ушла из бара.
Она ушла, и музыка стала громче. Я почувствовала себя опустошенной и покинутой. Если мне было больно, представляю, как же больно было сейчас Эдне. Я немного подождала и пошла обратно к Эдне. “Давай, я угощу тебя?”, – спросила я её.
Она вздрогнула. “Что?”, – спросила она. “Да, спасибо”.
Мы молча пили. Я делила с ней её боль. Я видела, как в темноте и сигаретном дыму танцевали пары. Дрейфуя в своей беде, Эдна смотрела на меня и прошептала: “Как мне больно”. Она сказал это так спокойно и тихо, что я даже испугалась, что я не расслышала её. Но я увидела боль в её глазах, поэтому я придвинула свой стул и села рядом с ней. Эдна прижалась ко мне, медленно лаская меня своим телом. Держать её в объятьях было настоящим наслаждением. Она глубоко вздохнула, и её тело стало сотрясаться от рыданий.
Сначала я смутилась, я боялась, что меня осудят окружающие. Но потом я отдалась Эдне, думая только о том, чтобы было удобно ей. Она доверяла уже мне настолько, что решила разделить со мной своё горе. Я поцеловала её волосы. От запаха её волос у меня закружилась голова. Она посмотрела на меня. Я осмелилась взять её за подбородок и поцеловать её в губы, медленно и глубоко. Она увидела любовь в моих глазах. Её уже незачем было скрывать.
“Я сейчас приду”, – сказала она. Эдна пробыла в туалете довольно долго. Когда она вернулась, я угостила её сигаретой и прикурила её. Эдна медленно покачала головой. “Ну надо же, только когда я подумала, что наконец-то я смогу просто любить и не причинять боли никому более, она пришла.”
Я выпустила дым и внимательно посмотрела на неё. “Зачем она приходила?”, – я не могла поверить, что задала ей столь интимный вопрос.
Эдна мельком взглянула на меня, и в глазах её промелькнуло удивление. “Она слышала, что мы с Ян расстались. Она подождала месяц, и пришла спросить, не соглашусь ли я опять жить вместе?”.
Я зажигала и гасила мою зажигалку Зиппо, освещая её пламенем стакан с виски: Азбука Морзе бучей. “Ну и? Я хочу сказать, ты согласилась?”
Эдна вздохнула. “В одну реку нельзя войти дважды. Склеенное не целое. Я только что развелась, после восьми лет брака. С Рокко я тоже жила вместе очень долго”. Мне стало жаль Рокко, она так одинока.
“Я никогда не встречала раньше такой женщины, как Рокко”, – сказала я ей.
Я видела, что Эдна не совсем поняла, что я хочу сказать, но поняла, что она жизнь отдаст, чтобы защитить Рокко. “Как бы я хотела, чтобы она стала моим другом”, – быстро пояснила я, чтобы она могла меня понять.
Она тепло улыбнулась и взяла меня за руку. “Ты понравишься Рокко”, – сказала Эдна.
Я обрадовалась “Ты действительно так думаешь?”
Эдна кивнула и покачала головой. “Вы в чем-то похожи. Ты напоминаешь мне её в молодости”. Я хотела расспросить её, что она хочет этим сказать, но я частично боялась услышать ответ.
“Однажды”, – сказала я ей, – “это было в первый раз, когда я зашла с наш бар, я познакомилась с Эл”.
Эдна кивнула. “Ты была другом Эл”, – спросила она. Слезы навернулись у неё на глазах.
“Ты познала Эл?”, – спросила я её. Я имела в виду библейский смысл слова познала. Она поняла, о чем я спросила. “Земля маленькая и круглая”, – ответила она. “И все друг друга знают”. Она взяла меня за локоть. “Чтобы ты не предприняла сейчас, имей в виду, что с этим тебе придется жить до конца своих дней”. Я знала это, и знала, что мне следует ещё очень хорошо обо всё подумать.
“Извини”, – сказала она, – “Я перебила тебя”.
Я наклонилась вперед. “Когда я впервые положила глаз на Эл, знаешь ли, это было похоже на любовь с первого взгляда”, – Эдна мягко улыбнулась.
“Я хочу сказать, что любовь бывает разная”, – сказала я. “Не могу сейчас объяснить, что чувствую сейчас я, но я тоже люблю. Вот что я почувствовала сегодня, когда увидела Рокко”.
Эдна коснулась моего лица кончиками пальцев. “Чем больше я узнаю тебя”, – сказала она, – “Тем больше ты мне нравишься”, она наклонилась ко мне и легонько поцеловала меня в губы. Я покраснела до кончиков ушей. Эдна улыбнулась.
“Мне надо пойти домой, я хочу спать”, – сказала мне Эдна, – “Давай прокатимся”.
Я покачала головой. “Извини, я ещё немного побуду здесь, спасибо”.
После того, как Эдна ушла, я до конца ночи думала о нашем разговоре, прокручивая его в голове снова и снова.

“Штрейкбрехеры”, – орали мы хором, а копы пытались помочь им прорваться сквозь наши ряды и забрать наши рабочие места. Сотнями мы выстроились на баррикадах, а копы пока сдерживали штрейкбрехеров.
“Педерасты!”, – орали наши парни на штрейкбрехеров. Все бучи были отозваны от полицейских баррикад. В воздухе уже пахло жареным.
“Даффи”, – я оттащила его в сторону за руку, – “Что черт побери, происходит?”.
Даффи и так разрывался на 10 маленьких Даффи. “Всё под контролем”, – сказал он. “Эй, слушайте все. Сейчас же прекратите этот обезьяний гвалт. Они только штрейкбрехеры”. Всем стало стыдно.
И тут до Волтера дошло. “О, черт”, – он протянул мне руку: “Мы не хотели обидеть вас”.
Я пожала его руку. “Послушай”, – сказала я, – “Зови их как хочешь, но не называй их педерастами”.
Волтер кивнул: “Договорились”.
“Вы хуесосы! Вы ублюдки!”, – вспомнили они другие ругачки.
Я протолкалась на баррикаду. “Вы чертовы мерзавцы”, – заорала я. “Вас всех мужики ебут”.
Это сбило с толку парней. “Что она имеет в виду?”, – спросил Самми.
“Ты совершил инцест с собственной мамой”, – орала я.
“А это уже слишком”, – сказал Волтер.
Даффи вмешался: “Послушай, все они мерзавцы и штрейкбрехеры”, но давайте их так и называть, и не более, согласны?”, – Даффи выразительно посмотрел на меня, но в его глазах играли озорные искорки.
Грант оттащила меня в сторону и показала на Даффи. “А ты в курсе, что он коммунист?”.
Меня как мешком по голове ударили. “Нет, это не правда”, – сказала я ей.
“Мда?”, – спросила она меня, – “Откуда ты знаешь?”
Ян выглядела встревоженной. “А если это правда?”
“Бабушкины сказки”, – сказала я им обеим. Они ушли и опять продолжили орать на штрейкбрехеров и копов, а я стала рядом с Даффи.
“В чем дело?”, – спросил он.
Я пожала плечами. “Ты что, коммунист?”
В это миг я очень хотела, чтобы он просто рассмеялся моей шутке или удивленно посмотрел на меня, но вместо этого, он грустно посмотрел на меня. “Давай не будем говорить об этом сейчас?”, – попросил он.
“Я сказала им, что это просто бабушкины сказки”, – объяснила я. “Это же брехня, так ведь?”
“Мы можем поговорить об этом позже?”, – попросил он меня снова. Я кивнула, но хотела бы разобраться с этим прямо на месте. Я просто хотела, чтобы он сказал, что это не правда.
Копы неожиданно надели свои защитные шлемы и вытащили дубинки. Мы все насторожились и собрались возле баррикад. Они готовились прорвать нашу оборону и поставить штрейкбрехеров к станкам. Мы заорали так громко, что прибежали люди с соседних предприятий, стали в стороне и наблюдали, что из этого выйдет. Мы застучали по баррикаде, чтобы напомнить копам и штрейкбрехерам, что дерево непрочное и подняли выше наши плакаты, прикрепленные к брусьям два на четыре дюйма.
Штрейкбрехеры подвинулись ещё ближе, один из них вытащил дубинку и ударил Франки по пальцам, которыми она держалась за баррикаду. Когда Ян увидела это, она так рассвирепела, что треснула штрейкбрехера по башке плакатом. Копы схватили Ян и выволокли её за баррикаду. Они забросили её в полицейский фургон и приковали наручниками. Три забастовщика пытались перепрыгнуть через баррикаду, чтобы помочь Ян, но копы задержали их и надели наручники. Все четверо были заброшены к задней стенке полицейского фургона.
“Даффи”, – орала я, вне себя от ужаса. “Даффи, нам надо её спасти. Помоги ей!”
Даффи уже пробирался сквозь толпу. “Джесс, в этом фургоне четверо наших”.
“Даффи, ты что, не понимаешь. Включи мозги. Ей будет хуже всех. Пожалуйста, пойми”. Я не могла найти слов. Даффи взял меня за руку и посмотрел в мои глаза, пытаясь найти в них ответ. Я дала ему увидеть страх и стыд, который я никогда бы добровольно не показала мужчине. Даффи понял и кивнул. Он понял меня.
Даффи протолкался к баррикаде, поднял свой рабочий башмак и стал им стучать.
“Внимание”, – скомандовал он забастовщикам.
Копы сдрейфили, когда мы двинулись на них лавиной. Началась потасовка, но большинство из нас всё-таки прорвались к полицейскому фургону и окружили его. Люди с соседних предприятий окружили нас с внешней стороны. “Отпустите их”, – орали мы и раскачивали фургон. “Отпустите их! Отпустите их!”. Мертвенно-бледный от страха полицейский с золотыми нашивками о чем-то шепотом советовался с офицерами, стоящими тут же. Мы окружили их. Они быстро распахнули дверки фургона. Четверо наручников были тот час же сняты. Их освободили с такой же скоростью, как и арестовывали.
Мы развернулись к группе штрейкбрехеров, которые уже прорвались к двери завода. Без полицейского кордона, который бы их защищал, они суетились, как крысы. Некоторые из них забежали на территорию заводы и пытались удержать дверь. Часть забастовщиков уже тянули дверь на себя, пытаясь добраться до них. Другие уже гнали штрейкбрехеров вниз по улице. Копы пытались перегородить улицу.
Мы выстроились в линию пикета прямо напротив двери завода. “Договор! Договор!”, орали мы, подбадривая сами себя.
“Мы победили”, – орала я Даффи, – “Наша взяла!”
Он покачал головой. “Мы выиграли только этот бой. А завтра будет только хуже”. Ну что за зануда, подумала я.
Я увидела, что Ян дрожит. Я жестами показала Даффи, что я собираюсь увести её отсюда. Я и Ян ушли на квартал выше, туда, где она припарковала свой автомобиль. Она высунулась из окна машины – и тут её вырвало. Её руки тряслись так сильно, что она не могла прикурить сигарету. Я вытащила свою зажигалку Зиппо. “Блин, как же я испугалась”, – сказала она.
Я кивнула. “Я тоже”.
“Нет”, – схватила она меня за плечо. “Я хочу сказать, я бы не перенесла этого – теперь, когда я одна, возвращаться после изнасилования и побоев в пустой дом, где нет Эдны, чтобы утешить меня”.
Я покраснела при мысли, что мне есть куда возвращаться. Меня дома ждет Эдна. Но затем я прогнала эту мысль прочь. “Я знаю, Ян”, – прошептала я. – “Когда тебя арестовали, я неожиданно вспомнила то, о чем пыталась забыть, и я почувствовала себя так гадко, как будто бы схватили меня”.
Она посмотрела на меня и поблагодарила улыбкой. “Как ты понимаешь меня”, – сказала она. Я кивнула и опустила глаза.
Ян ликовала. “Не могу поверить, что твои парни вытащили меня оттуда. Невероятно. Я уже думала, что мне кранты, а твои парни вытащили меня. Чертовски невероятно!”. Мы смеялись, и слезы катились по нашим щекам.
“Мне надо возвращаться”, – сказала я ей. “А ты поезжай домой и отдохни”.
Ян кивнула. “До завтра? До 7 утра?”, – я улыбнулась и собралась уходить.
Ян прокричала мне вслед: “Ты настоящий друг, ты это знаешь?”
Если бы она знала, что у меня роман с Эдной, она бы поняла, какая я на самом деле дрянь.
Я уже давно спала, когда позвонил Даффи. “Ты была права”, – орал он в трубку. “Мы отстояли своё право за столом переговоров сегодня! И руководство было вынуждено с нами согласиться, что Джека надо вышвырнуть вон!”
Я пыталась окончательно проснуться. “Что? Что ты сказал?”
“Джесс, мы победили!”, – засмеялся он. “Ратификация решения собрания произойдет завтра вечером. Я хочу, чтобы ты собрала всех бучей и вы пришли на собрание и проголосовали, сможешь?”
“Конечно”, – пробормотала я и повесила трубку.
На следующее утро я обзвонила всех бучей с завода, чтобы мы могли прийти на собрание во вторник и проголосовать единым составом. Когда я позвонила Грант, у неё были грандиозные новости. “Сталелитейный завод открыл пятьдесят вакансий для женщин”, – сказала она мне. “Они принимают заявления в среду утром. Не знаю, как ты, но я во вторник вечером я отправляюсь занимать место на подачу заявления в палаточный лагерь. Поздно вечером очередь желающих растянется с Лакаванны до Тонаванды”. Тут она немного погорячилась, но я хорошо понимала её.
Я позвонила Ян. “Не знаю”, – сказала она, – “А что мы там будем делать?”
“А я то надеялась, что это ты мне скажешь, что мы будем там делать”, – сказала я ей.
Я позвонила Даффи во вторник вечером. Я сказала ему, что все бучи хотят попробовать попасть на сталелитейный завод. Он надолго замолчал. “Это неправильно”, – сказал, наконец, он.
“Ты не понимаешь!”, – орала я. “Ты не знаешь, что для нас значит попасть на такой большой завод, как этот”.
Он пытался со мной спорить. “Если предложение будет принято, или выходите на работу в среду утром, или вас всех автоматически увольняют”.
Но кажется он и вправду не понял, что я всерьез намерена уйти. “Ты даже не представляешь, что для нас значит работать на этой “стальной мельнице”.
Он продолжал на меня орать “О чем, черт побери ты говоришь, ты тоже лыжи навострила?”
“Да”, – орала я. – “Уже. Но не так, как ты имеешь в виду, мы одеваемся так, как хотим, ездим на мотоциклах, а где мы работаем? Ты можешь работать в бандаже и ездить на Хонде или ты можешь ездить на Харли и работать на сталелитейном заводе. Все остальные бучи рано или поздно уйдут, и а не хочу загнивать на этом полулегальном предприятии с этим отстойным профсоюзом”.
Я знала, что делаю ему больно, но отступать я уже не могла. “Если ты этого не понимаешь, я уже не знаю, как объяснить тебе”, – сказала я ему.
“Ну, я думаю это глупо”, – он продолжал упрямиться он. В его голосе были нотки, как у обиженного ребенка. Вот когда я по настоящему поняла, что перестаралась. “Компания решила нанять ещё пятьдесят женщин, но вряд ли все они останутся работать. Если хотя бы пять из них продержаться девяносто дней, чтобы вступить в профсоюз, я съем бейсбольную перчатку Джима Бони”.
Тут я рассердилась. “Это моя бейсбольная перчатка”, – напомнила я ему и бросила трубку.
Во вторник вечером был собачий холод. Мы грелись вокруг костров, разожженных в металлических бочках. Это была длинная, длинная ночь. У меня внутри всё холодело, когда я думала о том, что сейчас происходит на собрании по ратификации договора.
“Ты думаешь, мы погорячились?”, – спросила меня Ян. Я не ответила.
Чертов Даффи, думала я про себя. До него так ничего и не дошло.
Первые пятьдесят человек заполнили заявления и нам сказали заступать на работу завтра в полночь в ночную смену. Весь день, пока мы отсыпались, был буран, но мне и Ян всё равно надо было выходить на работу.
Мы слонялись по заводу, и чувствовали себя космическими исследователями, которые только что приземлились на эту ржавую сморщенную планету. Звуки, приглушенные и громкие, пугали нас. Доменные печи освещали небо оранжевым и красным светом.
Мы отдали бригадиру наши разнарядки. Он оглядел нас с ног до головы. “Пошли со мной”, – сказал он, и вывел нас на улицу.
Мела поземка. Бригадир взял одну из стоящих здесь лопат и принялся копать, пока мы не услышали удар метала о метал. “Слышали? Это подъездные пути”, – он вручил каждой по лопате. “Очистите их от снега”.
Он посмотрел на мою левую руку. Я обмотала свою раненую руку шарфом. Холодная скоба обжигала мою кожу. “Ты сможешь работать?” – спросил он меня и показал на руку.
“Конечно”, – сказала я. “А куда ведут эти рельсы?”
Он небрежно бросил через плечо: “Вы можете лопатить снег всю ночь, пути длинные”.
Ян и я уставились на поземку. Ян бросила свою лопату. Она с шумом уткнулась в снег. Я собрала все силы в кулак, но она спокойно сказала. “Я слишком стара, чтобы разгребать этот навоз. Они так и будут давать нам чертовки трудную и ненужную работу, чтобы мы ушли”. Я знала, что она была права.
“Пошли”, – сказала она мне. “Я отвезу тебя домой”.
До самого рассвета я сидела и смотрела на снегопад. Я знала, что меня уволили ещё вчера, когда я не вышла на работу в первую же смену после окончания забастовки. Когда горизонт заалел, я поехала на моё старое предприятие, чтобы встретиться с Даффи, как только он приедет. Я вошла в ворота как только он припарковал машину. Я не могла сказать, что он подумал, когда увидел меня. “Зачем ты пришла?”, – осторожно спросил он меня, но от его слов веяло холодом.
“Ты был прав”, – слова застревали у меня в горле.
Он покачал головой. “Слишком поздно”.
Я пожала плечами. “Уже не важно. Я просто пришла извиниться. Я ошиблась”.
Он обнял меня. “Я тоже ошибся. Я много думал об этом. Помнишь, когда ты претендовала на то же рабочее место, что и Лерой?”, – я кивнула. – “Так вот”, – продолжил Даффи. – “Ты согласилась уступить, чтобы дать Лерою это место. И ты сказала мне, что бучей не пускают на собрание профсоюза. Я попросил тебя подождать до конца забастовки и разобраться с этим. Я не придал должного значения вашему недовольству. И мне казалось, что мне всё по плечу. Или вы могли так подумать. Извини, Джесс. Если бы можно было все переиграть, я бы пригласил Лероя и всех бучей на следующее собрание и сказал бы этим парням: “Вот теперь мы в полном составе! Весь профсоюз!”. Я думаю, что я тоже погорячился”.
Томми и Даффи были единственными, кто смог извиниться передо мной. “Мне надо идти”, – сказала я ему. “Иди, а то опоздаешь”.
“Подожди!”, – он поднял руку в перчатке. “Мне надо кое-что тебе отдать”. Он отпер дверцу своей машины и отдал мне подарок, завернутый в бумагу. “После того, как я понял, что мы выиграли забастовку, я купил это для тебя”. Даффи смущенно отдал мне подарок. Он снял перчатку и пожал мне руку. “Пока Джесс, спасибо за всё”.
“Спасибо за что?”
Он улыбнулся. “Спасибо, за то, что ты открыла мне глаза на многие вещи”. Он развернулся и ушел.
Опять шел снег, я шла домой и старалась ни о чем не думать. Когда я пришла домой, я вспомнила про сверток у меня в руках. Он был завернут в газету АФТ-СИО и был перевязан золотой ленточкой, оставшейся от рождественского подарка. Это была книга, автобиография женщины профсоюзного лидера по имени Мать Джонс. На обложке с внутренней стороны Даффи написал: Джесс, верь в себя.
Я подошла к окну, смотрела на снежные сугробы и мечтала о том, чтобы какой-нибудь волшебник подарил мне волшебный пульт, чтобы можно было перемотать многие моменты моей жизни назад, и я смогла бы исправить все ошибки.
Я сидела в баре и нервно курила, ждала Эдну. Жастина удивленно подняла одну бровь вверх: “А что, её ещё нет?”
“Кого?”, – спросила я её невинно.
Жастина улыбнулась, подняла свой стакан и провозгласила тост. “За любовь”, – сказала она, – “Или это просто увлечение?”.
Тут я не выдержала. “Я просто всю неделю с нетерпением жду встречи с ней, а когда она приходит…”.
“Ага”, – засмеялась Жастина, – “А она тоже тебя любит?”
Я пожала плечами. “Я думаю, я ей нравлюсь”.
Жастина наклонилась ко мне. “Так в чем проблема, дорогая?”
“Я не знаю. У неё сейчас никого нет, у меня тоже никого нет. Это же не запрещено, так ведь?”. – Жастина промолчала. – “Я не знаю, Жастина, что-то не клеиться. Я хочу сказать, Ян моя подруга. Она рассказывала мне о своих проблемах, доверяла мне. Я не знаю, как после этого смотреть в глаза Ян. Но когда я вижу Эдну, я так сильно хочу её!”. – Жастина продолжала молча слушать меня.
“Ну подскажи, как мне поступить”, – взмолилась я.
Жастина пожала плечами. “Это только тебе решать”.
“Большое спасибо”.
Эдна показалась в дверях. Мы не могли скрыть своих чувств. Она не отрывала от меня взгляда на пути ко мне. Она взяла меня за лацканы пиджака, нежно поцеловала меня в губы. Моё сердце прыгало от радости. Эдна взяла меня за руку и отвела в заднюю комнату. Я поставила свой бокал на стол и было хотела сесть, но Эдна потащила меня на танцпол. Вот об этом я и мечтала.
Удовольствие от танца было таким сильным, что я уже вся завелась. Я танцевала с закрытыми глазами и открыла их только один раз. Я увидела, что Ян следит за нами. Хотя я видела только её силуэт, я почувствовала, что она вся пылает от гнева. Когда я опять открыла глаза, она уже ушла.
Эдна сделала шаг назад и посмотрела на меня. “Что случилось?”, – спросила она. У меня на глазах выступили слезы. Она провела кончиками пальцев по моей щеке и прижала меня к себе. “Я что-то не то сделала?”. Я не могла сказать, что в этот момент я рассорилась с Ян.
Эдна повела меня обратно к столу. “Эдна…”, – начала я.
Она покачала головой. “Не говори, не надо, не надо мне ничего объяснять”, – она села, взяла в руки кошелек и пиджак.
“Подожди”, – попросила я её. “Ты не так меня поняла”. Она небрежно бросила пиджак рядом с собой. “Я так тебя хочу, что схожу с ума. Просто есть ещё одна проблема”, – Эдна промолчала. Я должна была как-то объяснить ей, что дело во мне.
“Я постоянно думаю о тебе”, – она наклонилась вперед и нежно погладила мою раненую руку, но продолжала молчать.
“Помнишь, ты говорила мне, что в одну реку нельзя войти дважды? Ты только что рассталась с Ян и ты всё ещё переживаешь ваш разрыв. Я тоже люблю Ян – она моя подруга”.
Эдна опустила голову а затем вновь посмотрела на меня. В её глазах была печаль. “А я уж было испугалась, что сейчас ты скажешь мне, что я слишком старая для тебя”.
“Да я вообще не считаю тебя старой, Эдна. Была мыслишка, что может быть я слишком молодая для тебя. Я не имею в виду возраст, я вообще не боюсь взрослеть. Иногда я даже мечтаю о том, что мы вместе будем заходить в этот бар, и я на миг буду чувствовать себя старше, потому что я буду нести ответственность за тебя”.
Эдна всё ещё продолжала молчать. Мне не было от этого легче. “И иногда, когда я просто не знаю, что мне делать, я думаю о тебе, ты моя вселенная”. Эдна мягко улыбнулась.
“Но и на миг я не могу стать старше. Я не могу по мановению волшебной палочки узнать всё на свете. И я не могу прочесть твои мысли. Я хотела сказать тебе в тот миг, когда мы впервые обняли друг друга, поняли, что любим друг друга – и однажды – я хочу стать более опытной, чем я есть сейчас”. Я перевела дыхание. “И второе, я люблю Ян, она моя подруга. И ты мне как-то говорила, что чтобы я не выбрала, с этим мне придется жить до конца дней своих”.
“Да, я говорила это”, – Эдна тяжело вздохнула. Она откинулась на стуле в тот миг, когда я хотела бы, чтобы она села ближе ко мне. “Я не хочу вновь создавать семью с любым бучем”, – сказала она. “Но если бы хотела, я бы почла за честь войти в бар под руку с тобой. Если бы кто-нибудь меня предупредил, что я могу нести людям такие страдания и всё ещё могу влюбить тебя в себя, я бы не поверила ему”.
Мне стало стыдно. Именно эти слова я и хотела услышать. Она улыбнулась. “И я очень польщена, что могу понравиться такому молодому бучу, как ты. Ты вдохнула в меня новые силы, когда я уже было думала, что у меня всё позади. Но я даже не понимала, что же я наделала, пока не услышала, что ты любишь меня. Я люблю бучей”, – она пожала мне руку. Ей слова ласкали мой слух.
“Я люблю Рокко и Ян за то, что они променяли все блага этого мира за право быть самой собой. И их за это стоит уважать. Они были честными со мной и со своими друзьями”, – я кивнула и опустила глаза.
“Я уважаю их за это”, – сказала она мне. “Вот ещё почему я их так сильно любила. Вот что у вас всех общего”.
Я боялась, что если разговор зайдет дальше, я переменю своё решение и подчинюсь ей. Я же хотела попросить её научить меня, как правильно принимать ласки, но я не хотела выдавать тайну Ян.
Эдна нарушила молчание: “Мне надо домой”.
Я облечено вздохнула. Я встала и помогла ей надеть пиджак. Она продела руки в рукава и развернулась ко мне. Она легко поцеловала меня в губы. Я взяла её за талию. Её губы припали к моим, и я очутилась на седьмом небе от счастья.
Она сделала шаг назад. Я тоже. Она подняла мою раненую руку и поцеловала кончики пальцев, а затем ушла. Я долго простояла на так, не в силу сдвинуться с места.
Ко мне подошла Персик. “Пойдем, малыш”, – сказала она и повела меня к бару. “Позаботься о ней, Мэг”.
Жастина подняла свой бокал и поприветствовала меня. “Не буду тебя осуждать, но по-моему ты поступила правильно”.
Я от досады стукнула по бару кулаком. “Всё равно Ян сердита на меня”, – сказала я им. “Она видела, как мы танцевали вместе”.
Жастина погладила меня по голове. “Это не повлияло на вашу дружбу”.
“Я боюсь, что потеряла их обеих”, – вздохнула я.
Жастина покачала головой. “Ян вернется. И я видела, что Эдна, уходя улыбалась сквозь слезы. Ты сказала ей что-то очень важное”.
Я покачала головой. “Я не знаю, мне не кажется, что я поступила правильно”.
Персик засмеялась. “Увидим. Мне кажется, что к тебе идет настоящая любовь”.
Если это правда, то пусть она поторопится.

Глава 10

Если бы не Эдвин, я бы никогда не познакомилась с Милли. Однажды утром Эд встретилась с ней за завтраком с Дарлиной. “Пойдем с нами”, – пригласила она меня.
Когда Эд и я вошли в грязную забегаловку, я была рада, что пошла с ними. Там было полно девушек с завода – женщин и женщин-мужчин. Нас шумно поприветствовали. Меня целовали и обнимали. Дарлина посадила Эдвин к себе на колени и в шутку орала остальным фем: “Это мой буч!”. Это была наша любимая игра.
Дарлина пересказала мне последнюю серию телевизионного сериала “Беглец”: настоящий убийца был, наконец, пойман, Девид Янсен оправдан и может прекратить скрываться.
Эд спорила с женщиной, сидящей прямо напротив нас о беспорядках в Ньюарке и Детройте. “Жестокость присуща американцам. Это еще Рэп Браун заметил”. Эд хлопнула кулаком по столу. “Вот-вот вообще революция начнется”.
Женщина подняла обе руки вверх и чуть не закричала “Сдаюсь”. Но только сказала “ОК, хорошо, только не бесись”.
Все старались перекричать музыкальный автомат, который играл действительно очень громко. Играла песня Биттлз “Lucy in the Sky with diamonds”. Я хлопнула Дарлину по плечу “О чем эта песня?”
Она засмеялась “А я откуда знаю?”
Мои глаза слезились от усталости. Я попросила Эдвин выйти со мной и подождать, пока я заведу свой мотоцикл Нортон. Он не заводился, если было холодно и влажно. Я не знаю, почему.
За спиной Эд я впервые и увидела Милли. Она стояла и смотрела на меня. Эд взглянула на Милли и потом, как хорошая подруга, не стала нам мешать и ушла.
Иногда я вспоминаю самые яркие моменты моей жизни. Стоит, руки в боки, рассматривает меня как будто я и мотоцикл представляем из себя одно целое. Её жесты, блеск в её глазах, её дразнящая улыбка, все вместе притягательное очарование женщины. Милли сделала одно едва заметное движение, слегка приподняв одну бровь.
Без слов я сняла свою коричневую куртку и предложила ей. Никто из нас уже никуда не торопился. Если уж роман начался, не надо было никуда нестись сломя голову, и нужно было делать всё очень медленно и деликатно. Я набросила куртку ей на плечи.
Я думаю, что я влюбилась в неё в тот миг, когда она села на мотоцикл за моей спиной. Езда вдвоем на мотоцикле, это как занятие сексом – а она умела ездить на мотоцикле очень-очень хорошо.
Я даже не видела, пока она не помахала рукой прощалась, что её друзья смотрели на неё через окно ресторана, мягко и хитро улыбаясь ей.
И с этого момента я стала её бучем, а она стала моей фем. И все это знали. И мы тоже. Мы просто были идеальной парой друг для друга и мирились и разгуливались в дымину. Просто вместе мы были одно печение с прослойкой и вместе мы были не разлей вода.
Это не просто глупая бравада. Мы идеально подходили друг другу. Чтобы буч и проститутка могли выжить в этом мире, они должны объединиться. Мы поступали в соответствии с нашими убеждениями, и уважали друг друга за это. Медленные танцы на рассвете, неистовая любовь, сливаться друг с другом в единое целое на крутом вираже мотоцикла – и так день за днем, все лучше и лучше. Но однажды утром Милли не пришла, как обычно, в бар после работы. Не было ни Дарлины, ни её друзей. Все начали беспокоиться. В конце-концов Дарлина прибыла на машине. Милли сидела на заднем сидении и истекала кровью. На её лице не было живого места. Я села в машину и всю дорогу прижимала её голову к лацкану пиджака. Нам пришлось отвести её к долбанному ветеринару, чтобы он наложил ей гипс на сломанную руку. Мы даже боялись отвести её в травмпункт, потому что его сотрудники могли вызвать полицию. А именно коп избил её.
Милли приходила в себя очень-очень долго. Но она никогда не может стать прежней. Каждая взбучка меняет тебя только в худшую сторону.
Я работала в дневную смену на заводе по изготовлению пластиковых труб. У Милли была временная работа в типографии. Всё вроде было как всегда, просто что-то изменилось. А потом меня уволили и Милли сказала мне, как бы между прочим, что она опять собирается ходить в клубы танцевать и работать, чтобы нам как-то выжить. “Нет, нет, нет, нет, нет!”, – я думала, что могу всё объяснить ей и она поймет. Но я увидела, с каким видом Милли идет ко мне, огибая кухонный стол и это заставило меня отступить.
Она прижала меня спиной к раковине и стала орать прямо в лицо. “Никто”, – брызгала она слюной от ярости. – “Никто не смеет командовать мной, ни ты, ни кто-нибудь ещё. Ты меня поняла?”. Мне пришлось согласиться с ней. “И когда же ты стала так чертовски морально благочестива ни с того ни с сего?”. Она заметалась по кухне.
“Иди ты нафик”, – орала я, я знала, что она этого не сделает. “Ты просто это говоришь, чтобы сделать мне больно?”. И тут ей пришлось согласиться со мной.
“Это же так чертовски опасно вести такой образ жизни”, – пыталась спорить я. “Ты разве не помнишь, что с тобой произошло?”. А вот этого говорить было не надо. А поняла это в тот миг, когда она схватила ближайшую тарелку и зашвырнула её через всю комнату, целясь меня. Я увернулась.
“Ты снисходительный ублюдок и сукин сын”, – орала она. “Ты что думаешь, что я ничего не понимаю, ты ублюдок?”.
Мы обе на миг замолчали. Я решила помыть тарелки. Милли оперлась на рабочий стол, сложила руки на груди и наблюдала за мной.
“Я просто не могу дать никому, любому парню, вообще никому, обидеть тебя”, – сказала я как можно спокойней.
Милли схватила полотенце и начала вытирать тарелки. Что ж, это хорошо. “Вот теперь ты понимаешь, что чувствую я”, – спросила она. – “Когда ты идешь работать вышибалой в бар по выходным, а там драка?”. Она уже успокоилась. “И ради бога, пойми, какая, блин разница, ты ли идешь работать вышибалой, или я иду работать проституткой?”.
“Танцовщицей”, – поправила я. “Ты разве не знаешь, что я буду чертовски волноваться, когда ты будешь задерживаться после работы”.
“Ну и иди нафик. Это твоя проблема, малыш, а не моя”. Милли вдруг резко замолчала и посмотрела на меня. Я думала, что может быть ей стыдно, что она сказала это.
“Извини”, – сказала она мне. “Просто у меня крышу сносит, когда кто-то пытается читать мне мораль”.
“Ну и иди нафик!”, – теперь начала орать я. “С тех пор, как мы познакомились, ты так и ждала, когда же я совершу эту чертову ошибку, когда же я вспомню, что ты всё-таки проститутка”.
“Бывшая проститутка”, – ядовито заметила она.
“А мне не смешно. Я никогда не старалась это вспоминать. Ты знаешь это. Но каждый раз, когда мы ссоримся, ты так и ждешь, что я выйду из себя и всё-таки ляпну это. Тогда ты обидишься и уйдешь”.
Милли улыбнулась в первый раз за то время, как я пришла домой и сказала ей, что меня уволили.
“Смешно?”, – тихо спросила я её.
“Ты мне нравишься”, – также тихо ответила она.
Я развернулась к раковине и сделала вид, что мне плохо. Она развернула меня к себе. На её лице уже не было и тени обиды. Она поцеловала меня в губы. Я её тоже поцеловала. Потом я продолжила мыть тарелки.
Она опять развернула меня к себе. “Нам нужно платить за квартиру. Я выйду работать только временно. Всё равно мне не найти никого лучше тебя”.
Я засмеялась. “Врешь!”
Она удивленно подняла одну бровь вверх, а я пыталась пояснить ей.
“Тебе же нравится такая жизнь”, – сказала я ей. – “Ты думаешь, я не вижу этого”.
Милли удивилась. “Ты правда это поняла?”. Я молча кивнула в ответ. Она обняла меня. “Мы прекрасная пара”, – она погладила меня по спине. “Помнишь эти старые фильмы про шпионов, где они разрезают игральную карту на две зазубренные половинки? И когда шпионы встречаются, они вновь соединяют свои кусочки карты. Вот встречаются и бучи с проститутками. Мы просто подходим друг к другу. Вот и всё”.
Она снова поцеловала меня. Она прекрасно целовалась. Потом она схватила мои волосы в горсть и отвела мою голову назад, внимательно посмотрела на меня и продолжила. “Ты единственная женщина в мире, которая так же переживает за меня, как и я за неё, тебе понятно?”
Понятно.
“И вот ещё что”, – она поцеловала меня в шею. “Ты самый нежный любовник в мире”. Говоря это, она расстегнула мою рубашку. Болтовня закончилась. А серьезный разговор ещё только начинался. Между нами опять пробежала искра.
Позже, уже лежа в кровати, я держала её в своих объятиях и вспоминала нашу ссору как страшный сон.
“Когда ты начинаешь работать?”, – спросила я её.
Она потянулась. “Я позвоню Дарлине завтра”.
Всю следующую неделю я подавала свои заявления на всевозможные предприятия. Если бы мне удалось найти работу до конца недели!!!
Во время обеда во вторник Милли, как бы между прочим, сказала мне, что она приступает к работе с Дарлиной завтра в клубе “Розовая кошечка”. Я со злостью проткнула мясо вилкой.
“Только не заводись” – предупредила она меня. Я тебе вообще ничего не говорила.

+1

7

Мы ели молча. В пятницу я пошла в бар, а она ещё спала. Я упаковала завтрак для неё и приклеила маленькую наклейку в виде сердечек на коричневый бумажный пакет.
Все в баре знали, как я расстроена. Бучи хлопали меня по спине и просили не переживать. Фем просто подходили пожать лацканы моего пиджака от костюма и на минуту встречались со мной взглядом – их глаза говорили о многом. Потом Джастина пальцем позвала меня в соседнюю комнату. Она крепко схватила меня за галстук и не отпускала. “А ну прекрати”, – приказала она.
“Прекратить что?”
“Я сказала”, – она схватила меня за галстук ещё крепче. “Прекрати этот спектакль. Ей это не поможет, дорогая. А если хочешь потерять её, то продолжай в том же духе”.
Я была потрясена. “Я не хочу этого”, – честно ответила я.
“Будь, наконец, взрослой”, – и она отпустила меня.
К рассвету я с нетерпением считала минуты до встречи с Милли. Когда она пришла с другими танцовщицами из клуба, я очень хотела поскорей уйти вместе. Но все они заперлись в туалете и долго не выходили оттуда.
Наконец они вышли, нерешительно попрощались друг с другом и присоседились к нам, одна за другой.
Весь путь домой Милли ехала, положив голову на мою спину. Я вообще боялась, что она заснет и свалиться на повороте. Когда мы пришли домой, я сделала для неё горячую ванну с пеной. Я пошла в спальню, сказать ей, что ванная готова, но она уже уснула. А мне не спалось.
Я разбудила её примерно в 6 вечера и мы пообедали. Я приготовила её любимое блюдо, но она только поковыряла его вилкой. “Как ты?” – спросила я её.
“Нормально”, – ответила она так же, как сказала бы я.
“Ты зайдешь в бар после работы?”
Она ответила не сразу. “А давай встретимся дома. Я так устаю после работы”.
Я тот час же рассердилась, потому что я испугалась. “А почему бы нам не встретиться в баре?”
“Давай поговорим об этом в следующий раз”, – попросила она меня.
“Да, конечно”, – сказала я.
Вечером я опять собрала ей завтрак и приклеила наклейку с сердечками. Она забрала его и улыбнулась – её насмешил этот пакет.
На следующее утро я чувствовала себя неуютно, потому что другие женщины пришли с работы, чтобы встретиться со своими бучами. Так как каждая из них спрашивала меня, где Милли, меня это начинало бесить всё больше и больше. Утром я поссорилась с Милли на эту тему. “А ты не подумала, что мне может быть дискомфортно в баре?”, – орала на меня Милли.
Да я вообще об этом никогда не думала. “Почему?”, – удивилась я.
“Из-за их отношения к нам”.
“О чем ты говоришь? Множество женщин в баре являются проститутками”. Я чувствовала, что повышаю голос, знала, что надо перестать орать, но не могла.
“Они все из этого города, занимаются проституцией, чтобы были деньги платить квартплату. Но им стыдно за то, чем они вынуждены заниматься. Их образ жизни не такой, как у нас. Мы другие”.
Я никогда об этом не думала. Я была шокирована.
“Теперь понятно, малыш? Это твои знакомые, а не мои”. Она как ушат воды на меня вылила. “Мой круг – это женщины, с которыми я танцую. Вот с кем мне спокойно”. Милли всегда была всем проституткам проституткой.
Я схватила свою кожаную куртку и проехала куда глаза глядят прочь из города, и только когда вокруг не осталось ни одного дома, съехала с дороги, села на землю и стала думать.
До конца недели мы были вежливы друг с другом, даже чересчур, когда встречались в квартире. Милли на меня не реагировала. И она не притворялась. “Не знаю, что и делать”, – сказала я Эдвин. “Я всегда лучше промолчу, чем продолжу спор”.
“Дай ей время”, – сказала Эд. “Со временем всё станет на свои места”.
Утром в воскресенье я ещё спала, когда Милли зашла. Он уже слишком долго находилась в ванной, когда я поняла, что что-то случилось. Он отвернулась, когда я зашла в ванную. Я села на кафельный пол. “У тебя всё в порядке?”, – спросила я её.
“Да, малыш, иди спать”.
Прошло ещё несколько минут, прежде чем мне удалось взглянуть в её лицо. Её лицо опухло с одной стороны. Маленькая струйка крови текла из разбитой губы. Я взяла тряпочку и включила холодную воду. Я стояла перед ней до тех пор, пока она не разрешила мне дотронуться до её лица. Она крепко взяла меня за талию. Я опустилась на колени и держала её. Потом она высвободилась, встала и стала набирать ванну.
Ну вот, приехали. Я опять пошла спать. Я не спала и слышала, как она разделась и прилегла рядом, но я притворилась спящей. Но она заметила, что я не сплю. Я не выдержала и разрыдалась, но мои слезы удивили больше меня, чем её. Она уже привыкла к моим слезам, а я привыкла к её. Она пошла на кухню и приготовила кофе. Я осталась лежать в кровати.
Она принесла мне чашечку кофе и села на кровать. Я ожидала, что она как всегда ощетинится, но она не стала этого делать. “Ты помнишь тот раз, когда меня разделали как Бог черепаху и я прекратила работать по клубам? Это было уже при тебе”.
“Да, конечно”, сказала я, думая, куда она клонит.
“Ты помнишь, как ты держала меня в своих объятьях и говорила мне, что будешь защищать меня, и никому не позволишь меня обидеть?”, – я вздрогнула. Чтобы успокоить меня, Милли легонько прикоснулась рукой к моей спине. “Ты сказала тогда правильные слова, малыш. Эти слова хочет услышать каждый человек, когда ему плохо. Вся беда в том, что и ты сама поверила в них. Но ты не сможешь защитить меня, дорогая. Я думаю, у тебя ещё будут проблемы по этому поводу в будущем”.
В чем-то она была права. Я промолчала. Спустя некоторое время я всё-таки заснула. Когда я встала, чтобы идти на работу, Милли уже спала на диване. Я накрыла её вязаным шерстяным платком – афганкой. Как же я сильно её люблю!!! Но она сказала правду. Я хотела защитить Милли и знала, что не смогу этого сделать. Я и себя-то не могу защитить. Я занервничала. Страх вернулся и мучил меня на протяжении всего рабочего дня.
Накануне, уже после закрытия бара, молодой Сал, шатаясь, зашел в бар. Он был так измазан собственной кровью, что мы с трудом узнали его. Его так отделал матрос, который привязал молодых геев в женском платье к фонарному столбу и исполосовали их бритвенными лезвиями – сотни маленьких порезов. Потом матрос завалил в ресторан напротив бара, посматривал на дверь и ждал, что же мы будем делать.
Все ожидали, что он будет шататься по округе, но никто из нас и предположить не мог, что он припрется прямо в бар в субботу вечером, когда в баре будет много народу. Сначала я с трудом поняла, что происходит. Зазвонил телефон. Джастина закричала, что спрашивают меня и, велела поторопиться, звонила Милли. Я пальцем заткнула одно ухо, чтобы лучше слышать её, потому что музыка из автомата играла действительно очень громко, когда вдруг увидела, что матрос проталкивается сквозь толпу прямо ко мне. Он пальцем показывал на меня и что-то бормотал.
“Эй, успокойся”, – пыталась сказать я ему.
Буккер дал парню по башке бутылкой кетчупа. Позже он объяснил мне, что бутылка кетчупа была первое, что попало ему под руку. Правильно сделал. Я думаю, что всем понравился вид спокойного морячка, всего облитого кетчупом. На следующие выходные нам передали, что матроса нашли мертвым. Никто толком не знал, кто это постарался.
Когда утром я пришла домой, я пересказала всё происшествие Милли в лицах. В глубине моей души в этот миг я очень хотела заняться с ней любовью. Я хотела её всю неделю. Но мы просто заснули, обсуждая перед сном, каким героем был Буккер.
Но в следующую пятницу вечером мы опять сильно поссорились. Я даже не помню, из-за чего всё началось. Да теперь это уже и не важно. Я помню только, что мы так ужасно ссорились, делали друг другу так больно, как будто живьем сдирали кожу друг с друга.
Я пыталась поехать покататься. Но мой мотоцикл не завелся. Тогда я просто пошла бродить по улицам нашего квартала. Когда я вернулась, Милли уже ушла. Я долгое время просидела в темноте, не включая свет. Я была очень расстроена. Мне даже не хотелось ни о чем думать, вот что я помню.
И лишь потом я поняла, что это начало конца. Я неожиданно поняла, что мне надо простить её, объяснить ей, или я её навсегда потеряю. Поэтому я встала и пошла в “Розовую кошечку”. Я ещё не знала, что скажу ей.
Я топталась возле бара и курила. Я не могла заглянуть в бар через окно, потому что окна и двери бара были заклеены светоотражающей пленкой.
Как только я открыла дверь, меня сразу же заметила Дарлина. В этот момент она обнимала моряка. Она посмотрела вверх на Милли, которая танцевала в маленькой клетке, подвешенной над баром. Милли меня тоже заметила.
Может быть, я и представляла себе, что на Милли будет специальный костюм, когда она будет танцевать. Впрочем, это не так важно, я просто в этот миг поняла, что я никогда об этом не задумывалась. Я сидела и вбирала в себя знаки, звуки и запахи мира, в котором она работала. Я слышала музыку, под которую она танцевала: я никогда не любила мужчину так, как я любила тебя.
Я была в таком количестве грязненьких баров, у них у всех есть что-то легко узнаваемое и общее. Я с первого взгляда могла определить, кто работает здесь. Конечно же, здесь работали женщины. Но я могла больше рассказать об их отношении к работе, чем их внешний вид. В конце концов, работа есть работа. Все эти женщины относительно хорошо зарабатывали и могли сами о себе позаботиться. И Милли могла сама о себе позаботиться.
Но я поняла, что я притащилась зря – я больше не имею права на ошибку. Но в этот момент я поняла, что мосты уже сожжены.
Я вернулась в квартиру и стала ждать её там.
Через несколько часов Милли пришла домой. Она оставила дверь открытой и с порога бросилась ко мне. В этот миг я должно быть почувствовала, что сейчас произойдет, потому что засунула руки глубоко в карманы. Она с силой ударила меня по лицу.
“Мне жаль”, – вот и всё, что смогла я сказать в этот миг. Мне было действительно очень, очень стыдно.
“Да уж, надеюсь”, – сказала Милли. Её голос был жестокий и холодный, потому что и ей в этот миг было больно. “Ну что, убедилась?”
“Извини, малыш”, – пыталась объяснить я. – “Я не хотела сделать тебе больно. Я просто хотела извиниться первой. Я сделала ошибку”.
“Конечно, сделала”, – сказала она, но судя по голосу она начала успокаиваться. Она насмешливо посмотрела на меня.
“И чем ты только думала?”. На миг мне показалось, что она перестала сердиться. “Что ты почувствовала, когда зашла туда, Джесс? Тебе не было больно?”
“Да нет, смешно”, – сказала я. “В этот момент я стала лучше понимать тебя. И я подумала, какая же ты храбрая”.
“Храбрая?”, – Милли сузила свои глаза.
“Да. Я не думаю, что я смогла бы драться без своей привычной одежды”.
Милли встала и молча посмотрела на меня. Потом она пошла в спальню и начала забрасывать свою одежду в чемодан. Я не сдвинулась с места. Когда она вышла, она стала оглядываться, как будто искала, что ещё забрать с собой, но я знала, что она тянет время.
“Можно мне кое-что сказать тебе напоследок”, – спросила я, уже заранее зная ответ.
Милли на миг смилостивилась и подошла ближе.
“Извини, малыш”, – сказала я ей, и слезы ручьем бежали по моему лицу. Она дала себя обнять в последний раз.
“Я зная, сегодня ночью я сделала большую ошибку, Милли. Извини, что я обидела тебя”.
Она покачала головой и взяла меня руками за щеки. “Да, ты поступила неправильно. Но не в этом дело. Мне с тобой было хорошо. Но я уходу не из-за этого”. Она пошла к своему чемодану и вытащила фарфорового котенка, которого она забрала из родительского дома, когда уходила пятнадцать лет назад и поставила на кофейный столик рядом со мной. Она вернулась и взяла меня рукой за щеку. “Просто не думаю, что что-то измениться в лучшую сторону, ни сейчас, ни в будущем”, – объяснила она. “И поэтому я хочу уйти сейчас, пока мы не начали ненавидеть друг друга”.
Милли провела губами по моей щеке, а потом вышла за дверь. И ушла.
Я села на диван и заплакала, потому что в этот момент я просто не знала, что мне делать. Я подпрыгнула, и сбежала вниз по ступенькам и выбежала на улицу, но она уже ушла. Кроме того, я не знала, как можно все исправить.
Я опять пошла наверх, открыла бутылку пива и села на край кровати. Я вспоминала прошлые выходные, когда Милли позвонила мне на работу. Тот момент, когда я поняла, что матрос идет ко мне. Я забыла – она говорила и плакала. Я просто не помнила, из-за всех этих событий, спросить её, почему она позвонила мне тогда. А теперь слишком поздно.
Зазвонил телефон. Я подбежала и схватила трубку. Звонила Эдвин. Она уже была в курсе. Дарлина ждала её внизу в машине, пока Милли собирала вещи. Дарлина хотела, чтобы Эд сказала мне, как она мне сочувствует и как она меня любит.
“Ты как?”, – спросила меня Эдвин.
“Хреново”, – сказала я ей.
Мы надолго замолчали.
“Вы были великолепной парой”, – сказала Эд.
“Да, были”.
“Она действительно любила тебя”, – напомнила мне Эд. “Помнишь, как ты собирала завтраки для Милли в коричневые бумажные пакеты и приклеивала на них сердечки?”
“А ты откуда он них знаешь?”, – спросила я. “Что, другие девушки дразнили её, когда видели их?”
“Обижаешь”, – сказала Эдвин. “Они завидовали. Ты немного осложнила жизнь нам, остальным бучам”. Мы все стали собирать “завтрак для любимой”. Но обещай, что ты ничего не скажешь Дарлине?”. Я пообещала.
“Милли рассказала Дарлине, что она так подсчитала, и выходит, что за свою жизни она влюблялась только один или два раза, но никто никогда о ней так не заботился, как ты”.
Я глубоко вздохнула. “А давно она это говорила?”
“Нет”, – Эд поняла, что я хочу сказать, – “Недавно”.
“Эд, мне плохо”
“Я знаю”, – мягко сказала Эд. “Мы с тобой в одной лодке. И у нас с Дарлиной происходит то же самое”.
“Но почему так плохо”, – на миг мне стало стыдно.
“Я не знаю”, – вздохнула Эд. “Я думаю, любить вообще нелегко. Но бучу и проститутке труднее всех”, – Эд погрузилась в собственные невеселые мысли. “Это любовь без иллюзий”.
Мы опять надолго замолчали. Только обе глубоко вздохнули.
“Мой мотоцикл сломался”.
“Выходи сегодня на работу”, – посоветовала Эд. “Я встречусь с тобой утром и мы всё ещё раз обсудим”.
“Эд”, – сказала я. “Мне это до смерти все надоело”.
“А кто б сомневался”, – уверила она меня. “Тебе просто ещё надо немного дорасти до этого”.
“Не знаю, смогу ли когда-нибудь”, – сказала я ей.
Моя подруга рассмеялась. “Куда ты денешься с подводной лодки”.

Глава 11

Несколько недель я не показывалась в баре. Я слышала, что Милли уехала из города, но я всё равно не хотела никого видеть. За это время у меня было две временные работы, мне нужны были деньги, чтобы провести капитальный ремонт моего мотоцикла, и вообще мне надо было чем-то занять себя. Моя жизнь стала такой пустой, когда я потеряла Милли.
Днем я упаковывала пакеты с молоком на заводе по производству молока на улице Ниагара.
Ночами я работала на фабрике по производству пластиковых труб в Южном Буффало. Мы должны были высыпать огромные двадцати пяти фунтовые мешки порошка в прессовочный станок и пластиковая труба появлялась с другой стороны станка. В первые день, когда я начала работать там, мои карманные часы остановились через десять минут после начала смены – порошок засорил механизм. А я сама с головы до пят была в этой пыли.
Но через пару недель я стала уставать, работая на этих двух работах. Я отложила уже достаточно денег, чтобы починить мой мотоцикл, а других крупных расходов у меня не предвиделось. Поэтому, однажды в пятницу, когда я вышла в очередную ночную смену, я предупредила начальство, что собираюсь увольняться.
Когда в субботу утром я пришла домой, я увидела, что Эд сидит на крыльце и ждет меня. На ней были нарядные брюки и накрахмаленная белая рубашка с красными запонками. Но я заметила, что у неё были заплаканные глаза. Она уставилась на меня, как будто увидела привидение. “Где это ты измазалась в этом зеленом дерьме по самые уши?”. И правда, мое лицо было всё в этом ужасном порошке и видны были только мои глаза. “Иди помойся”, – сказала мне Эд. “Ты разве не знаешь, что сегодня похороны? Старая буч Ро умерла”.
Буча Ро очень любили все старые быки. Она была прародительницей всех бучей. Она работала на заводе Шевроле с незапамятных времен. Я с трудом могла представить себе, как же скорбели сейчас старые бучи. Они так долго любили друг друга и так долго делили между собой все радости и горести.
Ро и её любовница почти никогда не выходили вместе в бары. Я видела их вместе только однажды на Ниагарском водопаде в клубе “У Тифки”. Но не важно, хорошо ли я была с ней знакома или нет, мне необходимо было прийти на её похороны. Все бучи будут там. Нужно было отдать ей дать уважения за ту роль, которую она сыграла в нашем сообществе. Я стала мыться под душем, а Эд тем временем варила кофе. Она что-то прокричала мне, о том, чтобы я принарядилась, когда я уже вытиралась. “Что?”, – я крикнула из ванной.
“Мы должны быть в парадной одежде”, – закричала Эд.
“Да, конечно”
“Нет”, – вновь закричала она. “Нужно одеть женскую одежду”.
Я быстренько набросила на себя халат и пришла на кухню, чтобы убедиться, что я не ослышалась. “Кто так решил?”
“Совет старых быков”. Эд пожала плечами. “Но нас и силой не заставить надеть платья!”. Она сказала мне, что мы должны прийти к ней домой проститься, никто не собирается стучаться в райские врата, чтобы нас пустили.
Надеть платье я не смогла. Мне от одной мысли о нем стало плохо. Кроме того, был ещё один немаловажный вопрос – платья у меня не было вообще. Но если так решили старые бучи, нужно что-то предпринять.
“Давай, поторопись, начинай одеваться”, – поторапливала меня Эд. “К тому моменту, как мы прейдем, все уже, вероятно, будут там”.
Кому-нибудь звонить и советоваться было уже поздно. Я надела свой голубой костюм, белую рубашку и черный галстук. Эд ехала к дому, где были похороны на машине. Я ехала за ней на мотоцикле. Как только мы приехали, я поставила свой мотоцикл на стоянку. Я хотела проститься с бучем Ро, но заходить в дом мне не хотелось. “Что с тобой, Джесс?”, – спросила Эд. Она уже начала сердиться.
“Не знаю”, – сказала я ей. Мне стало страшно.
Когда мы зашли в дом, мы сразу же поняли, куда нам идти.
Вокруг гроба собрались верные друзья Буча Ро. Все они были в платьях. Вот как сильно они любили её.
Там были крепкие, широкоплечие транс, которые прятали своё женское начало за огрубевшими от работы руками. Они могли играючи шлепнуть тебя по спине, и от этого шлепка ты пролетишь через всю комнату. Их предплечья и бицепсы были все в татуировках. Этим могущественным женщинам бучам было бы удобнее в брюках из хлопчатобумажного твила. Их образу жизни больше соответствовал бы двубортный костюм.
Надеть платье было для них мучительным унижением. На многих были очень старые платья, даже из другой эпохи, когда ещё необходимо было соблюдать приличия. Платья были вышедшими из моды, белыми, с оборками, кружевами, низкими вырезами, прямыми. Туфли тоже были старыми, или они одолжили их у кого-то: лакированная кожа, мокасины, сандалии. Эти одежды унижали их, напоминали им, кто они есть на самом деле. И несмотря на это болезненное напоминание, они должны были так одеться, чтобы сказать последнее “прости” своему другу, которого они так любили.
Женщина Ро, Элис встречала гостей. Было видно, как она преклоняется перед их крепкими телами, чувствует силу их рук. Но она не хотела разделить их общую боль. Она держалась сама по себе. Ро была бучем, которую она любила на протяжении почти тридцати лет – и вот она лежит в гробу рядом с ней, в розовом платье и в руке её зажат букет розово-белых цветов.
Какой безумный режиссер придумал этот фарс? Я увидела их в тот миг, когда они рассматривали меня и Эд. Там была и семья Ро – отец, мать и братья. Они увидели нас в тот момент, когда мы вошли и прошептали что-то на ухо распорядителю похорон. Тот час же он объявил, что прощание закончено и нам всем нужно уйти. Вот и всё.
Эд и я пошли в местное кафе, чтобы выпить по чашечке кофе. Мы уже сидели там, когда все старшие бучи зашли в кафе вслед за нами. Каждая из них уже успела переодеться, даже если им пришлось для этого переодеваться на заднем сидении автомобиля. Когда они увидели нас, они молча ушли в другой конец кафе.
Ян бросилась было к мне, в её глазах пылал гнев, но другие женщины удержали её. Буч Ян – более опытный буч, к которому я всегда хотела бы обращаться за советом. Буч Ян – моя подруга.
Ян долго не общалась со мной, с той ночи, когда она увидел меня танцующей с Эдной. А вот теперь она стала меня ненавидеть.
Через несколько минут зашла Элисон. Два буча поддерживали её с двух сторон.
Эд и я так и остались сидеть одни. Я уже хотела уходить. Мне было слишком больно. Но через несколько минут Элисон подошла к нам, она хотела нас помирить. Мне действительно стало очень неловко, что именно ей предстояло мирить нас, когда её собственное горе было так невыносимо, но я знала, что остальные бучи не сделают первый шаг, так как очень сердятся на нас. Я встала, когда она подошла к нашему столику. Я взяла её за руку, а она поцеловала меня в щеку.
“Старые бучи ужасно на вас сердиты”. – Спокойно объяснила она. “Некоторые из них говорят, что именно вы всё испортили. Послушайте, если уж они смогли переломить себя, чтобы сказать последнее “прости” Ро, то вы, молодежь, уж и подавно могли бы. Но я вас не виню. Но вам вдвоем лучше не лезть на рожон некоторое время. Вы согласны со мной?”.
Элисон опять покачнулась и зарыдала от горя. Я бросилась было к ней, чтобы обнять её, но она не разрешила. Я понимала, почему. Мне то легче чувствовать себя сильной, быть самой собой, быть одетой как всегда. А для бучей, которые наблюдали за нами из другого угла кафе, это было болезненно и тяжело. Элисон легонько поцеловала меня в щеку. “Они простят тебя со временем, вот увидишь”, – прошептала она. Я надеялась, что она не ошиблась.
Я подумала, что надо воспользоваться советом Элисон и посидеть дома недельку-вторую, пока я не пойму, что можно опять приходить в бар. Но мой изгнание всё длилось и длилось, а мне никто не звонил, и это значило, что лед ненависти ещё не растоплен.
По утрам стало прохладнее. Уже близилась осень. Было мало шансов найти работу. Агентство по трудоустройству на временную работу отправило меня на консервный завод в Фор Корнерз. Мне каждый день приходилось ездить по два часа на работу и домой, и дорогу мне не оплачивали.
Я садилась в автобус фирмы в 4.45 утра. Было холодно и сыро. Кто-нибудь пускал по кругу бутылку виски. Я тоже брала бутылку и пила из неё и глядела в окно.
“Эй”, – услышала я однажды, как буч Ян сказала с досадой: “Не грей бутылочку”. Она стояла на коленях на сидении напротив меня. Я затаила дыхание. Ян наклонилась вперед и схватила меня за пиджак. “Ты уже напилась?” – требовательно спросила она. На её лице отразилась буря различных эмоций.
Я кивнула. “Да, я всё отлично поняла. Я просто не знала, что мне делать. И мне сейчас очень стыдно за своё поведение, Мне так стыдно что я помешала вам всем как следует попрощаться с Ро”.
Ян отпустила мой пиджак и взяла меня за лацкан. “Да брось, ты не виновата”, – сказала она. “На следующий же день после похорон семья нас всех не подпустила и на пушечный выстрел к могиле. Ты в этом тоже не виновата”.
Я наклонилась к ней ближе. “Послушай, Ян”, – прошептала я. “Мне так жаль. Что всё так глупо получилось, ты понимаешь, что я хочу сказать. Мы обе поняли, что я переключила разговор на воспоминание о той ночи, когда Ян видела как мы танцуем с Эдной. “Всё было не так, как ты думаешь”.
Ян стала смотреть в окно, как будто замечталась. Я ждала. Ян улыбнулась и потянулась к бутылке виски. “Да забудь”, – она сделала большой глоток и вздрогнула. “Я уже и забыла. А ты когда-нибудь раньше работала на консервном заводе?”. Я показала головой.
Она улыбнулась и потрепала меня за щеку. “Я покажу тебе, как лучше работать”. Этими добрыми словами она приглашала меня обратно в единственную настоящую семью, которую я знала и любила.

Глава 12

Я всё ещё помню тот миг, когда Ян и я зашли на консервный завод, и я увидела Терезу, которая стояла прямо напротив меня. Она работала на аппарате по очистке яблок от семечек и кожицы. Я старалась получше разглядеть её, мне было интересно, какого цвета её волосы, скрытые белой бумажной шапочкой. “Так ты идешь или нет?” – спросил меня бригадир. Сперва я немного оробела. Она улыбнулась и я поняла, что она заметила, что я смотрю на неё.
Даже когда мы заполняли анкеты в офисе бригадира, я всё ещё чувствовала себя смущенной и щеки мои пылали. Вот как сильно она мне понравилась. Бригадир заметил это, но ему было все равно, потому что он поставил меня работать на конвейер рядом с ней.
Я смотрела, как женщины берут яблоки, надевают их на штырь и нажимают ногой педаль. Яблоки вращаются вокруг своей оси и очищаются одновременно от кожицы и семечек. Очистки и яблоки летят на конвейер, который движется ко мне. После моего места конвейер раздваивается.
Бригадир выдал мне палку. Я посмотрела на него, ничего не понимая. Он велел мне отпихивать очистки в одну сторону, а яблоки в другую. “Вот так?”, – спросила я. Он фыркнул и пошел дальше. Так началась моя короткая карьера метателя яблок.
Я знала, что Тереза смотрит на меня, поэтому я хотела сделать всё как можно красивее, но мне всё время приходилось напрягаться, потому что иначе я бы не справилась.
“Что ты делаешь?”, – спросила она меня.
Я пожала плечами. “Я проверяю яблоки – знаешь, я инспектирую качество фруктов, не червивые ли, хорошо ли они очищены от семечек и кожицы”.
Она мотнула головой и улыбнулась. “Ты хочешь сказать, что ты би-боп с яблочками танцуешь?”
“Да”, – засмеялась я, – “Что-то типа того”.
“Эй ты, жопа с ушами!”, – заорал кто-то на том конце конвейера. Это за то, что я отвлеклась и пропустили пару-тройку очисток. Тоже мне, проблема!
Тереза засмеялась и пошла на своё рабочее место. Она играла со мной. Такой флирт был неожиданной радостью, которую жизнь преподнесла мне. Но всё закончилось так же быстро, как и началось. Бригадир объявил, что он дает мне другую работу. “Да я буду внимательней и не пропущу больше ни одной очистки”, – пыталась поспорить я.
Но мне пришлось пойти с ним в другой цех, где уже происходила закрутка готовой продукции в банки. Шум в этом цехе напугал меня. Бригадир показал на Y – образный конвейер, который двигался параллельно потолочной балке. Я увидела, что там наверху стоит парень, следит за гигантской трубой около места, где поставили меня, и конвейер здесь тоже раздваивается. С интервалов с несколько секунд по конвейеру проезжали готовые картонные ящики. Он направлял их в ту или иную сторону. Я должна была заменить его. Бригадир показал мне металлический шест с опорой для ног. Я подождала, пока парень спуститься вниз, но он переходил с одной трубы на другую, потом вытер руки и ушел. Я догадалась, что его ставили сюда временно.
Я надеялась, что я смогу вскарабкаться, несмотря на шум, но и высота и грохот выбили меня из колеи. Эта новая работа потребует всех навыков и сноровки работы танцора би-бопа с яблочками. Но, несмотря на то, что мне предстояло выполнять только часть работы, она оказалась не такой легкой, как показалось с первого взгляда. В картонные ящики были сложены тяжелые жестянки с яблочным соусом. Они летели на меня с огромной скоростью, и мне приходилось с силой лупить их, чтобы направить в нужном направлении. Я чуть не свалилась вниз. Но потом я научилась ударять их под углом, а не в лоб.
После того, как я вошла в рабочий ритм, я поняла, какое у меня интересное место работы. Я никогда не видела работу фабрики с высоты птичьего полета. Расположение станков, последовательность и взаимосвязь операций, организованное стремительное движение рабочих.
Я заметила орущую толпу возле женской уборной – буч Ян уже сцепилась с двумя женщинами и мужчиной. Это была обычная ссора, я и сама не раз участвовала в таких, но наблюдать за ними со стороны ещё не приходилось. Ян стояла руки в боки и по её губам было видно, что она уже орет. По её позе я могла видеть, какой растерянной и беззащитной была она в этот миг.
Я так засмотрелась на них, что не услышала, что бригадир орет мне что-то снизу. Он стал стучать молотком по металлической трубе, примыкающей к той, на которой я сидела. Вибрация испугала меня, а следующая коробка чуть не сбила меня с ног, я могла упасть. Он показывал на свои часы. Было время обеденного перерыва.
В кафетерии я встретилась с Ян. Она была расстроена, потому что женщины, которые были в туалете, успели пожаловаться, что в туалет зашел мужчина. Они говорили, что женщина не должна выглядеть, как мужчина. Она должна выглядеть так, как создал её господь Бог. “Объясните это ему”, – ответила им Ян. Во время её рассказа я смеялась, но на самом деле в этом не было ничего смешного.
Я увидела, как та красивая фем зашла в кафетерий, но Ян была ещё такой разъяренной, что я предпочла выслушать её до конца. “Они решили, что я мужчина, когда увидели мои татуировки”, – Ян ударила кулаком по столу. “А я же ответил им “Если бы вы и вправду подумали, что я мужик, вы бы тот час с визгом выскочили из сортира, не успев надеть трусы”. Я кивнула. Тут она была права на все сто.
Женщина сидела за столом со своими друзьями. Готова поклясться, что она внимательно следила за мной. Ян оглянулась, чтобы увидеть, на кого я смотрю. “Что, меню читаешь?”, – засмеялась Ян.
Я заерзала на своем стуле. “А, ерунда. Она, наверное, просто играет со мной”.
“Вот чертовка”, – подхватила Ян.
“Что ты хочешь этим сказать?” – я сказала в ответ.
“Я слышала, что она спросила, как тебя зовут”.
“Ты шутишь, я не верю”.
Ян задело, что я не поверила ей. “Нет, правда”.
Я могла вновь на что-то надеяться. А потом я подумала. “Да, наверное, у нас всё-таки ничего не выйдет”, – решила я. Ян улыбнулась, как будто знала что-то ещё. “Да, ещё она спросила, есть ли у тебя сейчас кто-нибудь”. У меня челюсть упала. Я просто дар речи потеряла. “Эй, успокойся ради Бога”, – Ян схватила меня за руку.
“Ян, а как её зовут?”
“Тереза”. Я ощущала всю прелесть этого имени, повторяя его про себя снова и снова. Когда произносишь его, всем сердцем чувствуешь, что впереди тебя ждет какое-то очень важное и счастливое событие.
В конце дня я уже ждала Терезу на проходной, но потеряла её в толпе сотен рабочих, которые уже тоже шли домой, и сотни других рабочих ещё только шли, чтобы приступить к работе. По дороге домой в автобусе мне хотелось помолчать и подумать. Я молча смотрела в окно. Ян посмеивалась и качала головой.
На следующий день я с трудом дождалась начала работы. Ян и меня позвали на погрузку грузовиков. Это была тяжелая работа. Я оперлась на крюк и курила сигарету, когда Тереза прошла мимо меня, направляясь в туалет. На самом деле, туалет был совсем с другой стороны. Я смутилась, потому что я вся вспотела и моя белая футболка была грязной. Тереза улыбнулась. “Мне нравятся потные бучи”, – сказала она, как будто прочитав мои мысли. Боже, до конца дня все коробки, которые побывали в моих руках казались мне легче пушинки. Всю следующую неделю я не высыпалась как следует. Я выскакивала из постели, как только звенел будильник и ехала весь этот долгий путь до консервного завода, сгорая от нетерпения. Я виделась с Терезой два раза за смену. Я летала как на крыльях.
Но однажды Ян отозвала меня в сторонку сразу после перерыва на обед. “Малыш, у меня для тебя плохие вести”.
Терезу уволили. Генеральный Управляющий позвал её в свой кабинет, чтобы продлить её договор на шесть месяцев. И там стал лапать её за грудь. Ян сказала, что Тереза пнула его по ноге, наорала на него, а потом пнула его ещё раз по другой ноге. Вот молодчина. Но всё равно, он уволил её.
Вся прелесть нашего общения закончилась. Осталась только работа. Стало намного хуже, конечно, потому что с ней было так весело. И ещё я знала, что пора обратиться в агентство, чтобы они подыскали мне другую временную работу.
Настал вечер пятницы, я помылась и приоделась. Я всегда радуюсь возможности вновь пойти в бар. И там я встретила Терезу. Я уже боялась, что никогда не увижу её снова. Она упросила друзей, чтобы они отвезли её в Баффало, чтобы она могла меня там найти. Какое счастье, что одновременно работает только один бар для геев.
Волосы Терезы были ярко каштанового цвета. Я не зря так долго ждала, чтобы увидеть этот замечательный цвет. И её глаза сказали мне, как счастлива она видеть меня. Я думала, что она броситься меня обнимать, но она сдержалась. Тогда я решила обнять её. Она подставила мне щеку для поцелуя, и я сразу же поцеловала её.
Я увидела, что Грант подошла к музыкальному автомату. Она поставила песню “Stand by your man”. Спасибо, Грант. Я пригласила Терезу потанцевать. Но сначала она расправила мой воротник, поправила галстук и только потом отправилась со мной на танцпол. Наша пара танцевала прекрасно. Мег рассказала мне потом, что мы смотрелись как Джинджер Роджерс и Фред Астаир.
На всем протяжении нашего танца, Тереза гладила ноготками мою шею сзади над воротником. Это сводило меня с ума. Вот что мне всегда было нужно. Я знала, что и сама свожу её с ума, но я старалась быть очень, очень аккуратной. Иногда даже незначительные детали могут иметь большое значение.
Когда песня закончилась, я хотела проводить её за столик, но Тереза не пустила меня. “Я не хотела вести себя подло с тобой там на заводе. Надеюсь, ты так не подумала про меня?”
“Да нет, все нормально”.
Она улыбнулась. “А вот мне кажется, что мне следовало быть более милой с тобой. Я просто дразнила тебя, чтобы ты обратила на меня внимание. Ты мне понравилась”.
Я покраснела. “Никто никогда со мной не флиртовал за пределами бара – я хочу сказать, там, в обычном мире. И мне это понравилось”. Она кивнула, как будто действительно поняла меня. Мы немного рассказали друг другу о себе. Она была деревенской девчонкой из Эпплтона. Она призналась, что её друзья отвезли её специально к этому бару, чтобы она смогла найти меня здесь.
Потом кто-то тронул Терезу за плечо. Женщины, которые привезли её в Баффало, уже собирались уходить. Она взяла меня обеими руками за щеки и поцеловала в губы. Я покраснела до кончиков ушей. Она отступила, увидела цвет моего лица и усмехнулась. “Я приглашаю тебя к себе на ужин в следующую субботу. Придешь?” – предложила она.
“Приду”, – сказала я, всё ещё краснея.
Она написала свой телефонный номер на салфетке для коктейля. “Позвони мне”, – прокричала она мне на ходу.
“Обязательно”, – ответила я. Мои щеки всё ещё пылали.
Можно было подумать, что я выиграла главный приз на скачках в Кентукки, потому что все бросились поздравлять меня. Я чувствовала себя на миллион баксов. Мне даже стало интересно, когда мои щеки перестанут пылать.
Всю субботу я готовилась – выбирала, в чем мне пойти, принимала ванну и душ. Опять мылась, решала, какой галстук мне надеть, пользоваться или нет одеколоном. Мне хотелось выглядеть как можно лучше.
Я купила Терезе бледно-желтые нарциссы. Когда я вручила их ей, на её глазах навернулись слезы. Мне даже показалось, что никто раньше за ней так не ухаживал. Я пообещала себе так за ней ухаживать всегда.
“Сейчас, одну минуту”, – прокричала она из кухни. Я была рада остаться на несколько мгновений наедине в ей гостиной и почувствовать её запах. Одно я уже могла сказать наверняка, ей нравятся засушенные полевые цветы. “Готово”, – закричала она через минуту, – “ты не будешь возражать покушать здесь, на кухне”. Если честно, я никогда нигде не кушала, кроме как на кухне.
Она приготовила для меня бифштекс и пюре с мясной подливкой. Боже, как же красиво они выглядели. Ещё она наложила мне гору какого-то зеленого салата.
“Что это?”, – спросила я её как можно вежливей.
“Шпинат”, -ответила она, не отрывая от меня взгляда. Я покрутила его вилкой. “Что-то не так?”, – спросила она.
“Извини, я просто не ем овощи”.
Тереза сняла перчатку для готовки. Она села на табуретку рядом со мной и взяла меня за руки. “Никогда не говори никогда”, – сказала она. – “В жизни надо попробовать всё”.
Я поняла, что уже влюбилась в неё. И правда, я поняла, что шпинат вполне съедобен, а особенно если положить в него много соли и масла.
После обеда я помогла её помыть посуду и убрать со стола. Потом, у раковины мы стояли очень близко друг от друга. Я начала стесняться. Но потом оказалось, что ничего страшного в этом не было. Мы нежно поцеловались. Наши языки молча сказали всё за нас. И начав целоваться, мы не хотели остановиться. Вот так и началась наша совместная жизнь.
Потом на мы сняли на месяц транспортный фургон, а по окончании месяца переехали вместе в новую квартиру в Баффало. Тереза договаривалась с владельцем. Он сам жил в Кенморе, так что мы надеялись, что я никогда не пересекусь с ним.
У нас наконец-то появилась настоящая мебель. Я хочу сказать, она нам досталась от Армии Спасения, но всё таки это была настоящая мебель. Наши имена были отпечатаны внутри сердечка на кухонном полотенце, которое висело на ручке дверцы холодильника. Его нам специально изготовили в Кристал Бич. Что ж, достаточно смелый поступок. Но потом мы разлили на него логановый сок и после этого использовали его, только чтобы вытирать тарелки, потому что у нас рука не поднималась выбросить его. И также у нас на подоконнике стояли бархатцы в янтарно-желтых стаканах, маргаритки в граненом стакане на кухонном столе, свежая мята и базилик росли в ящике для цветов на крыльце.
У нас был свой дом.
Я росла среди ограничений и запретов. Я научилась всему, что нужно в жизни: оплачивать квитанции вовремя, сохранять квитанции, выполнять обещания, ходить в прачечную ещё до того, как у меня закончится чистое нижнее бельё, убирать за собой. И самое важное, я научилась вовремя извиняться, если что-то сделаю не так. Наши отношения с Терезой были слишком важны для меня, чтобы я могла позволить чему-нибудь омрачить их.
Я начала понимать, какая я чувствительная, как легко меня обидеть. Но у Терезы был талант всегда чувствовать тот миг, когда я собираюсь замкнуться в себе. Она говорила мне, что само моё тело подсказывало ей это, как только я заходила в комнату. Она видела, что я замыкаюсь от обычных ежедневных обид – на работе, в магазине на углу, на улице. Иногда, лежа в постели перед сном она рассказывала мне различные истории – чудесные, эротические, чувственные фантазии о том, что ты чувствуешь, когда лежишь на песке под солнцем и океанские волны плещутся возле твоих ног. Или когда поднимаешься по старым деревянным ступенькам в старинную, залитую солнцем комнату, где тебя уже ждет любимый. Эти истории были лечением для расслабления и одновременно сексуальными фантазиями, чтобы одновременно и успокоить и возбудить меня. Что ж, они достигали своего результата. Тереза могла довести меня до оргазма.
Это был 1968 год. Назревала революция. Миллионы людей выходили с демонстрациями на улицы. Мир стремительно менялся. Но это не касалась фабрик, на которых я работала. Каждое утро на рассвете мы начинали работать, как обычно. По ночам мы спали.
Нельзя сказать, что мы не замечали, что где-то идет ужасная война. На заводах не осталось парней призывного возраста. Мы замечали, что наши коллеги не выходили на работу по несколько дней – у них был траур по мужу, сыну или брату. Их потемневшие от горя лица подтверждали это, когда они возвращались на работу.
И я знала, что идет война. Было бы слишком глупо не замечать её. Я просто не знала, что лично я могла бы сделать.
Когда Тереза стала работать секретарем в университете, ветер перемен захватил и нас. Как-то она принесла домой листовки, памфлеты и газету самиздата. Я прочитала о “Власти черных” и Женском освободительном движении. Я начала понимать, что всенародное требование прекращения войны было более серьезным и более организованным, чем я думала вначале. “Сейчас почти каждый день на территории университета проходят гонки протеста и демонстрации”, – сказала она мне. “Не только против войны, но чтобы сделать образование доступным для всех”.
Когда Тереза узнала, что я никогда не читала ничего, кроме комикса в газете, она подписалась на утренние и вечерние газеты, которые стали доставлять к нам домой. Однажды она оставила экземпляр “The Ladder” на диване. Это журнал, который выпускала группа людей под названием “Дочери Билитиз”. Я не знала, кто такая Билитиз. Я никогда раньше не видела, чтобы женщины нашего круга выпускали какие-нибудь издания.
“Где ты это раздобыла?”, – громко спросила я её.
Она ответила из кухни. “Пришел по почте”.
“Ты заказала прислать его к нам по почте? В обертке? А что если кто-нибудь из наших соседей увидел его?”
Прошло несколько минут и Тереза вышла, держа в руке карманное зеркальце и поднесла его к моему лицу: “А ты что думаешь, что никто ещё не заметил тебя?”
Терезе было нужно запломбировать канал в зубе, но найти дополнительную работу в университете она не смогла. Поэтому, когда агентство по предоставлению временной работы предложило мне поработать в третью смену на заводе электроники, я ухватилась за этот шанс. Тереза ещё задумалась над тем, связано ли производство дополнительной продукции на заводе с войной. В любом случае, нам нужны были деньги, и я стала работать.
Я вышла в третью смену во вторник вечером. Как же мне было тяжело. К концу смены я с трудом могла видеть провода, которые мне приходилось паять. Я постоянно обжигала указательный палец раскаленным докрасна паяльником.

+1

8

Тереза куда-то вышла, когда я пришла домой в пятницу вечером. Я оставила ей записку, рухнула на постель и отрубилась. Когда я проснулась, она уже лежала рядом со мной, и курила мою сигарету. Я тот час же поняла, что случилась какая-то беда. Она не курила. Тереза вышла из комнаты и принесла мазь и бинт, чтобы обработать мой палец. “Ты уже в курсе, что убили Доктора Кинга?” – спросила она меня.
Я закурила и легла обратно на кровать. “Да, я слышала об этом во вторник вечером на работе. А кстати, какой сегодня день?”
“Вечер субботы”, – сказала она. – “Повсюду демонстрации протеста. И Джесс”, – Тереза тяжело вздохнула. – “А вчера баре случилось нечто ужасное”.
Я почувствовала укол ревности. “Ты ходила без меня?”
Тереза погладила меня по волосам. “Вчера был день рождения Грант. Надеюсь, ты не забыла об этом?”
Я хлопнула себя по лбу. “Черт. Конечно забыла. Ну и как прошла вечеринка?”
Тереза опять потянулась за сигаретой. Я схватила её за руку. “Да скажи мне наконец, что случилось?”
“Вчера была большая драка. Потасовка”, – сказала она.
Я нахмурилась. “Ты не пострадала?” – она кивнула. “Копы?”, – опять спросила я её. Она отрицательно покачала головой. “Ну скажи же наконец, что случилось?”
Тереза глубоко вздохнула. “Армия прислала семье Грант похоронку на брата во вторник вечером. Грант была уже сильно пьяна, когда наконец пришла на вечеринку. Сначала все утешали её, как могли. А потом кто-то из старых бучей, которые отслужили в армии, начали говорить о войне. Кое-что из того, о чем они говорили не всем понравилось”. Я продолжала молча слушать.
“Грант сказала, что нам надо бросить А-бомбу на Вьетнам. Она сказала, что никто по ним плакать не будет. Эд сказала Грант, что она расистка и сказала, что нам надо вернуть всех солдат домой. Эд сказала, что она чувствует себя сейчас Мухаммедом Али, но она не хочет драться с людьми в баре. Грант в ответ назвала её коммунисткой”.
Я покачала головой и хотела уже сказать, что я думаю по этому поводу, но Тереза приложила палец к моим губам. “А дальше было только хуже, дорогая”, – сказала она. – “Грант не на шутку разошлась и в разгаре ссоры сказала, что Кинга убили за дело, и что нечего устраивать демонстрации протеста. Язык без костей, мелет что хочет. Вот тогда-то Эд и ударила её”.
От волнения я сломала сигарету. “Вот блин”.
“А дальше”, – продолжила Тереза. “Грант вытащила Эд за бар, вцепившись ей в горло. Персик сняла туфлю и резко стукнула Грант по голове каблуком. И другие люди тоже вступили в драку, но только потому, что были пьяны. Кто-то порезал лицо Эд. Грант получила сотрясение мозга. А потом Мег решила пока не пускать темнокожих в бар Абба”.
Я не могла поверить своим ушам. “Черт побери, Тереза. А ты то что при этом делала”.
Тереза гневно сверкнула глазами. “Когда Грант попыталась ударить Персика по голове табуреткой, я стукнула грант по голове бутылкой с пивом и вырубила её. Для меня в клуб Абба теперь тоже доступ закрыт”.
Я наклонилась и поцеловала её в губы. “Да, похоже там была грандиозная месиловка”, – я села прямо, – “Мне бы надо позвонить Эд и узнать, как она”, – сказала я.
Тереза дернула меня за руку. “Подожди, малыш. Позвони ей попозже”.
“Почему?”
Тереза пожала плечами. “Что ты собираешься сказать Эд?”
“Не знаю. Я просто хочу спросить, как она. Я просто думаю, что нам не нужно драться друг с другом”. Тереза кивнула, я просто ещё раз подтвердила то, что она и без меня уже знала. Она притянула меня к себе. Я упала на кровать в изнеможении.
“Будь осторожна”, – прошептала Тереза. “Хорошо подумай, что ты скажешь Эд”. Я отодвинулась и внимательно посмотрела на неё. Но мне никогда не удастся научиться читать мысли женщины.
“Давай куда-нибудь сходим” – предложила она.
Но я лишь проворчала: “Не сегодня. Я слишком устала”.
Тереза схватила меня за волосы и отвела мою голову назад. “Что, слишком устала чтобы обниматься со мной на песчаной дюне на Острове Бивер?”
Я достаточно хорошо успела изучить её чтобы понять – сопротивляться бесполезно. “Хорошо. Мы поедем туда на машине?”
Тереза покачала головой. “Выводи мотоцикл из гаража”.
“Ты что, издеваешься?”, – засмеялась я, – “Сейчас же холодно”.
Руки Терезы скользнули по моей талии. “Да за окном апрель, дорогая. Давай-ка поедем встречать весну”.
В тот миг, когда наши ноги соприкоснулись при посадке на мотоцикл Нортон, я поняла, что не прогадала. Как здорово было закладывать крутые виражи вместе. Рука Терезы гладила меня по бедру. А я выжимала из мотоцикла всё, что могла. Мы смеялись от удовольствия и прохладный ветер разносил наш смех по всей округе.
Мы медленно проехали мимо болота на острове. Тереза показала на стаю диких гусей на севере. На пляже почти никого не было. Только две мамы прогуливались по дощатой дорожке со своими детьми, которые только-только начали ходить.

Мы опустились на песок перед дощатой дорожкой. Солнце уже вовсю пригревало. Мы слышали, что где-то чуть слышно играет радио. “Этот парень любит тебя” – пел Херб Альперт. Я легла на песчаную дюну и вытянула ноги. Тереза устроилась между моих ног и откинулась на меня. Я обняла её и закрыла глаза. Плеск волн и крики чаек снимали усталость с моих плеч.
“Дорогая”, – сказала она. Но что-то в её голосе заставило меня насторожиться. “Мы с тобой никогда не говорили о войне. Я даже не знаю, что ты думаешь о ней”.
Я прижалась губами к её щеке. “Я читала все эти листовки, которые ты приносила домой”.
Тереза повернулась и посмотрела на меня. “И что ты обо всем этом думаешь?”
Я пожала плечами. “Что ты хочешь от меня услышать? Я ненавижу войны. Но Джон Фицджеральд Кеннеди никогда не спрашивал меня, хочу ли я лично начать войну. Они же что хотят, то и делают. А почему ты спрашиваешь сейчас меня об этом?”.
Тереза локтями прижала мои колени к себе. “Я ненавижу эту войну, Джесс. Её надо прекратить. Почти каждый день на территории нашего университета проходят гонки протеста. Но нас предупредили, что если кто-нибудь из сотрудников попытается принять в них участие – нас сразу же уволят. Но я всё равно собираюсь принять участие в большой гонке на следующей неделе”.
От удивления я аж присвистнула. “Тебя же сразу уволят”.
Тереза кивнула. “Я не могу просто тупо сидеть и наблюдать, Джесс. Я уже созрела до того, что и мне нужно что-то предпринять”.
Я перевернулась на живот на прохладный песок. “Забавно, что ты говоришь это. Пойми, я раньше с трудом представляла, в каких разных местах мы работаем. Все эти дала происходят на твоей работе. У нас же на фабрике тишь да гладь – Божья благодать, разве что наших парней с завода призывают в армию и там убивают”.
Тереза кивнула. “Я знаю, дорогая. Так получилась, что у меня это первая работа на которой я, наконец-то, узнаю, что же происходит в мире. Весь день я слышу, как люди спорят о том, что происходит. Сначала я просто молча слушала их. Но теперь и я решилась сделать хоть что-то. Теперь, когда и я поняла, что же всё таки происходит, я сама попытаюсь хоть что-либо изменить в лучшую сторону”.
Я подняла руку, чтобы остановить её. “Не торопись, дорогая”. Я шлепнулась обратно на спину. Я удивилась, почему её слова так меня напугали. “Вот почему ты повезла меня сегодня сюда? Ты хотела поговорить со мной об этом без лишних ушей?”. Я заслонила глаза от солнца и посмотрела на неё. Она покачала головой. “Я привезла тебя сюда, чтобы ты не смогла сразу же позвонить Эд – сначала я хотела всё обсудить с тобой”
Я нахмурилась. “Почему?”
Тереза улыбнулась и подвинулась ближе ко мне. Я могла почувствовать, как она дышит мне в ухо. “А ты знаешь, что мне в тебе больше всего в тебе понравилось когда я познакомилась с тобой?”
Ну что ж, она выбрала удачный повод сказать мне это, поэтому я не стала возражать. “Скажи мне”, – попросила я её, и улыбнулась.
Тереза засмеялась. “Ты всегда было миротворцем. Каждый раз, когда бучи напиваются и выходят из себя, ты всегда находила способ вмешаться и разрулить ситуацию. Я даже иногда замечала, что если два старых буча рассердятся друг на друга, каждая из них подойдет к тебе, так, чтобы другая не видела и ты поговоришь с каждой из них и потасовки не будет”.
Я повернула голову и посмотрела на неё. “Что ж, так и есть, ты абсолютно права”.
Тереза схватила меня за руку. “Вот в чем ты сильна. Ты умеешь успокаивать людей, когда они сердиты друг на друга. Мирить людей иногда очень важно. Но не всегда”.
Я села прямо. “Что ты хочешь этим сказать?”
Тереза тоже поднялась и селя рядом со мной. “Иногда нужно решить, с кем ты”.
Я достала из пачки сигарету и закурила. Тереза забрала её у меня. Тогда я зажгла ещё одну для себя. “Что значит – с кем?” – спросила я её.
Тереза погладила меня по волосам. “Если ты за то, чтобы продолжалась война – ты на одной стороне, а если выступаешь против войны, тебе придется бросить вызов некоторым старым бучам. И я думаю, что тебе придется нелегко”.
Я вздохнула. “Конечно, я против войны. А кому нужна война?”
Тереза вздохнула. “Некоторые бучи выступают за войну, дорогая. А ты уверена в том, что ты против всех войн? А может быть есть войны, которые ты считаешь справедливыми?”
Я не сразу поняла. “Какие?”
Тереза затянулась своей сигаретой. “Ну например Эд постоянно кажется, что она должна выйти на тропу войны здесь, в своем родном городе. Ты отстала от жизни. Города пылают. На улицах военные отряды”.
Я пожала плечами. “Ну, тогда совсем другое дело”.
Тереза кивнула. “Конечно. И тебе придется делать свой выбор”. Я выдохнула сигаретный дым и наблюдала, как ветер поднимает его ввысь и уносит прочь.
Тереза с интересом посмотрела на меня. “Я просто хочу сказать, будь осторожна, дорогая. Хорошенько подумай, прежде чем будешь говорить с Эд или кем-нибудь ещё о том, что произошло прошлой ночью”.
Я слушала крики чаек. Тереза потянула меня за руку, требуя, чтобы я ответила ей.
“Я слышу. Я рада, что ты не дала мне позвонить Эд, когда я была на взводе. Всё так быстро меняется. Иногда я понимаю, что происходит, и затем я опять теряю нить. Я подумаю об этом. Просто сейчас у меня ещё не сложилось своего мнения”.
Тереза поцеловала меня в губы: “Это ты хорошо придумала. Ты сама всё для себя решишь. Ты всегда стараешься действовать правильно”. Я опустила глаза. Но Тереза взяла меня за подбородок и посмотрела мне в глаза. Она молча спросила меня, что я чувствую сейчас.
“Я просто боюсь”, – сказала я ей. “Всё это до настоящего момента было далеко-далеко от меня. Но неожиданно я поняла, как сильно ты успела измениться, и это до смерти меня пугает. Я просто боюсь, что ты меняешься, а я остаюсь такой же”.
Тереза притянула меня к себе. Я оглянулась, не видит ли нас кто-нибудь. Но мы были одни.
“Джесс”, – прошептала Тереза. – “Не бойся и позволь мне измениться. Мы все меняемся. Кто знает? Может быть и ты изменишься так сильно, что оставишь меня далеко позади”.
Я посмеялась над её словами. “Никогда”, – пообещала я. “Этого никогда не случиться”.
Я пришла домой и не успела повернуть ключ, как Тереза распахнула передо мной двери. “Ну что?”, – спросила она меня.
Я пожала плечами. “Было нелегко. Сначала я поговорила с Ян. Она сказала почти то же, что я сказала тебе – нам нельзя драться друг с другом. Но она согласилась, что Грант принесет ещё немало бед”.
Тереза повела меня к дивану. “А ты разговаривала с Мег?”
“Да. Ян пошла со мной. Мы поговорили с Мег ещё до того, как стали собираться наши. Я сказала, что если она запреть доступ темнокожим бучам и королевам, это не приведет ни к чему хорошему, потому что это все из-за Грант, мы её за это в говне измажем. Ян поддержала меня”.
Тереза улыбнулась. “А обо мне вы говорили?”
Я засмеялась. “А как же!!! Я просто сказала Мег, что если она будет выгонять каждого, на кого наедет пьяная Грант, то можно сразу выгонять всех посетителей бара. Так что лучше сразу просто выгонять саму Грант, когда она будет напиваться в зюзю”.
Тереза кивнула. Я зажгла сигарету. “Ну и?”, – спросила она, – “На чем вы порешили?”
Я вздохнула. “Я сказала, что это не потому, что я и Эд друзья. Я сказала Мег, что она поступила неправильно. Она в ответ сказала, что ей как-то надо руководить баром. Я сказала, что понимаю её, но мне не хочется ходить в бар “только для белых”.
Тереза хлопнула меня по плечу. “Вот умница, что ты сказала это. Правильно!”
“В любом случае, когда Грант опять пришла туда, она извинилась, что выплеснула свой гнев по поводу смерти брата на других”.
Тереза кивнула: “Это хорошо”.
Я покачала головой. “Но и это ещё не всё. Она не извинилась за те расистские слова, которые наговорила. Она просто пожала руку Эд. Эд попросила меня пока оставить все как есть”.
Тереза пожала мне руку. “А ты сама говорила с Эд?”
Я улыбнулась. “Да. После бара мы пошли к ней домой. Я сказала Эдвин, что люблю её – она моя подруга. Я сказала её, что мир быстро меняется и я не успеваю за ним и мне нужна новая информация, чтобы быть в курсе всех событий. Эд посвятила мне пару часов”.
Тереза начала массировать мне плечи. Я была на вершине блаженства. “О чем она рассказала тебе?”
Я попыталась вспомнить наш разговор. “Она рассказала мне так много, что я с трудом смогу вспомнить всё и рассказать тебе. Ты знаешь, я и Эд сталкиваемся каждый день с одними и теми же проблемами, только потому, что мы бучи. Эд просто рассказала мне, с какими проблемами она сталкивается каждый день, а я нет”.
Тереза улыбнулась и кивнула. “А что ты ответила ей?”
Я покачала головой. “Да ничего. Я просто очень внимательно слушала её. Посмотри, что Эд дала мне”. Я показала Терезе экземпляр “Души Черного народа” В.Е. Б. Ду Бойса.
Тереза прочитала дарственную надпись “Моей подруге Джесс – с любовью. Эдвин”. Над буквой “и” в своем имени Эдвин вывела сердечко.

Когда Тереза вновь взглянула на меня, на глазах у неё выступили слезы. Она прижалась ко мне и всю расцеловала. “Я тоже тебя люблю, Джесс”, – прошептала она мне на ухо.
Однажды, когда мы с Терезой были в баре, мы услышали, как по улице идет демонстрация. Она поставила на столик свою бутылку пива и выбежала на улицу. Я схватила наши бутылки на тот случай, если нам придется сделать из них розочки и защищаться. Мы выбежали и остолбенели. Жастина стояла на коленях. Около неё уже стоял коп. С пояса у него свисала дубинка. Я увидела, как кровь стекает с лица Жастины.
Был душный июльский вечер. Множество людей вышли из баров на улицу, чтобы выпить пиво на свежем воздухе. Около бара стояли две полицейские машины. Четверо полицейских бросились к нам. “Все назад, быстро”, – заорал один коп. Но никто и с места не сдвинулся.
Коп, который стоял над Жастиной, схватил её за волосы. “Поднимайся”, – приказал он. Она сделала попытку подняться, покачнулась и снова упала на бетон.
Тереза сняла туфли на высоких каблуках. “А ну не трогай её”, – сказала она копу. Её голос был низкий и спокойный. “Отстань от неё”. Тереза медленно пошла по направлению к копу, держа туфли в руках. Я затаила дыхание. Жоржета вынула два ножа и зажала их в руках. Она подошла и стала рядом с Терезой. Они переглянулись и приготовились к бою.
Коп положил руку на пушку. Каким-то внутренним чутьем мы тотчас определили, что бучи не должны вмешиваться.
Я услышала, как Персик спросила. “Кто-нибудь может мне объяснить, в чем дело?”. Мы переглянулись. “Вот это да”, – сказала она.
Тереза опять заговорила очень низким голосом. “Отпусти её”. Она и Жоржета стали медленно продвигаться вперед, пока не окружили Жастину. Тереза взяла Жастину за плечи. Жастина схватила Терезу и Жоржету за руки и поднялась на ноги. Когда Жастина качнулась, Тереза обхватила её за талию, чтобы не дать ей упасть. Коп достал пушку. “Ты, чертова шлюха”, – зашипел он от злости на Терезу. “Вы чертовы извращенцы”, – прокричал он уже всем нам.
Другой коп потянул его за руку. “Пошли. Давай убираться отсюда”. Четыре копа медленно ретировались.
Когда копы ушли, я облегченно вздохнула. Тереза и Жоржета держали Жастину в своих объятьях, а она плакала. Я кинулась было к Терезе, но Персик обняла меня за плечи. “Не торопись. Пусть они придут в себя”, – посоветовала она.
Мы все собрались вокруг них. Тереза повернулась и я с трудом успела подхватить её. Я чувствовала, как она дрожит. “О боже, с тобой всё в порядке?”, – прошептала я ей.
Она уткнулась лицом мне в шею. “Пока не знаю. Я постараюсь сейчас успокоиться”.
“Я испугалась, что он застрелит тебя”, – сказала я ей.
Тереза кивнула. “Я так испугалась, Джесс”.
Я в ответ улыбнулась. “Я так горжусь тобой”.
Тереза внимательно посмотрела на меня. “Правда? Я боялась, что ты подумаешь, что я натворила глупостей”.
Я покачала головой. “Ты действительно была очень храброй”.
“Я просто очень испугалась”, – вздохнула я.
Я улыбнулась. “Однажды кто-то мне сказал, что быть храброй это значит делать то, что считаешь нужным, несмотря на то, что тебе может быть очень страшно”.
Тереза взглянула на меня. “А ты когда-нибудь так боялась, Джесс?”
Её вопрос застал меня врасплох. “Ты шутишь? Да я всё время боюсь”.
Она кивнула. “Я так и думала, но ты впервые сказала мне об этом”.
“Правда? Я разве никогда не рассказывала тебе об этом?”. Тереза закусила нижнюю губу и отрицательно покачала головой.
Я покраснела. “Я думала, что ты и так догадалась об этом”.
Она кивнула. “Я догадывалась – иногда, почти каждый раз. Но ты никогда прямо не говорила об этом”.
Я вздохнула. “Мне трудно об этом рассказывать, дорогая. Я не знаю, как рассказать тебе о том, что чувствую я. Я даже не знаю, чувствуют ли другие люди то же, что и я”.
Персик аккуратно подвинула Терезу и подошла ко мне. “Эй, пошли. Мы собираемся угощать наших героинь Терезу и Жоржету спиртным до тех пор, пока они ещё смогут стоять на ногах”.
Эд приехала в бар через двадцать минут. “Я всё пропустила?”, – орала она. “О черт. И почему только меня не было с вами?”.
Я засмеялась. “Радуйся, что не было. Кто знает, чем бы все закончилось? Там и так было слишком жарко”.
Ян хлопнула меня по плечу. “Да. Но и фем сегодня показали, на что они способны – не связывайтесь с нами. Они вели себя так же, как в Грин Виллидж пару недель назад”.
Я нахмурилась. “А что было там? Расскажи”.
“Большая демонстрация протеста!!!”, – закричала Грант. Я посмотрела на Эд и пожала плечами.
Ян усмехнулась. “Копы пытались провести рейд в баре в Гринвич Виллидж, но получили отпор. Королевы трансвеститы и транс начистили им задницы”.
Грант засмеялась. “Я слышала, что они пытались спалить бар, когда там внутри забаррикадировались копы”.
Я вздохнула. “Черт, и где меня черти носили”.
“Йес”, – Эд хлопнула кулаком по стойке. “Вот и я думаю, где меня сегодня черти носили”.
Мои друзья собрались вокруг меня, как только я зашла в Аббу. Эд была так же взволнована, как и я. “Покажи нам кольцо!”, – сказала она.
Я оглянулась. “А Тереза уже здесь?”
Эд покачала головой. “Еще нет. Давай, не тяни время!”
Я вытащила шелковый платок из внутреннего кармана пиджака и развернула его. Золотой ободок был украшен крошечным бриллиантом и двумя маленькими рубинами. Все хором сказали “О-о-о!”.
Эд хлопнула меня по плечу. “Как долго вы уже вместе?”
“Почти два года”.
Эд засмеялась. “И как давно ты начала копить на это кольцо?”
Я улыбнулась и полжала плечами. “Чертовски давно. Все готовы?”
Эдвин кивнула. “Ян и Франки в туалете, переодеваются. Они не смогли достать белых парадных пиджаков, поэтому мы купили кремовые. Сойдет?”
Я широко улыбнулась в ответ. “Конечно сойдет. Надеюсь, они будут выглядеть так же шикарно, как ты?”. Эд шлепнула меня по плечу. Я взволновано спросила. “Все ли знают свои роли?”
Эд расхохоталась. “Я так часто пела “The Blue Moon” в нашем доме, что Дарлина сказала, что на следующий День Святого Валентина, лучшим подарком для неё было бы никогда больше не слышать эту песню”.
Франки и Ян вышли из туалета. “Вот это да!”, – прокричала я им. “Вы потрясающе выглядите, парни!”. И это было действительно так. Они радостно улыбнулись в ответ.
Персик пробилась через толпу. “Смотри!” – она гордо улыбалась. В руках она держала огромную картонку с луной нежно голубого цвета. Персик перевернула её – с другой стороны луна была позолоченной. Я растерялась. “А как ты догадалась, что лицо человека должно быть похожим на луну, а Персик?”
Персик выпрямилась во весь рост. “А где ты видела такого человека? Луна это женщина, ребенок – недосягаемая женщина – и никогда этого не забывай!!!”
Я посмотрела на часы. “Черт. Тереза придет с минуты на минуту”.
Ян и Мег устремились прямо ко мне. Они были чем-то расстроены. Мег начала первой. “О, Джесс. Извини меня пожалуйста”.
Мне стало нехорошо. “Что случилось?”
Мег схватилась за голову. “Я тут поставила проигрыватель у задней стенки. Ян репетировала эту песню, которую мы должны были спеть вначале. Иголка стала скользить по пластинке. Сначала мы надеялись всё исправить, но нам не удалось”.

Я посмотрела на Эд. “Ты можешь объяснит мне, о чем она говорит?”
“Ну”, – поморщилась Эд, – “Я думаю, она хочет сказать, что нам придется обойтись без музыки”.
“Что”, – начала волноваться я. “О черт, только не сейчас”.
Ян взяла меня за плечи и развернула к себе. “Джесс, а ну успокойся, дыши глубже”. Я послушалась. “Сегодня же День Святого Валентина. Сегодня же большой женский праздник. Ты же так долго готовилась к этому дню. И теперь ты что, всё пустишь коту под хвост?”
Я нахохлилась. “И что же мне теперь, черт побери, делать”.
Ян улыбнулась. “Спой для своей девушки”.
“Ты хочешь сказать спеть без музыки? Это с моим то голосом?”
Эд решительно кивнула. “Да. А мы подпоем тебе бек-вокалом”.
“Ян”, – стала я умолять её. “Ты же знаешь, как я погано пою”.
Ян улыбнулась. “Знаю. Но тебе сейчас главное найти правильные слова и сказать Терезе, как же сильно ты её любишь. Эдна однажды сказала мне, что ни один буч не решается сказать, как же она любит свою подругу, потому что боится выглядеть глупо. А теперь я готова сказать это, но некому”. Мне стало страшно, потому что я поняла, что Ян была права и я знала, что мне теперь не отвертеться.
Жастина поцеловала меня в щеку. “Тереза уже пришла”, – прошептала она мне на ушко.
Франки, Ян и Эд встали на свои места возле барной стойки. Я спряталась за ней. Мег встала на колени рядом со мной. “Извини, малыш”, – сказала она мне.
Я махнула рукой. “Забудь. Если я переживу эту ночь. Мне уже будет всё равно”.

В тишине раздался голос Ян. Она спела всё вступление “dip-dip-dip” и “dinga-dong-ding” и потом пропела басом “Blue Moooonnn”.

Я выпрыгнула из-за барной стойки. Один взгляд на милое лицо Терезы придал мне смелости и я громко запела “Голубая луна, ты видела, как я стою одна, без мечты в моем сердце, без любимой”. Мой голос ломался и я давала петуха от страха и волнения. Тереза закусила нижнюю губу и расплакалась.

“Do-wah-do” – пели мои друзья хором.
Персик стояла за мной, махала туда сюда над моей головой нарисованной голубой луной.
Я протянула руку к Терезе. “Но неожиданно предстала ты передо мной, и тебе единственной принадлежит теперь мое сердце”. Тут я поняла, что перепутала слова. “Я неожиданно прошептала “пожалуйста, и ты полюби меня”, и потом посмотрела на небо и луна стала золотой”. Персик повернула картонку и показала её золотую сторону. Все обрадовались. Персик сделала реверанс и продолжила махать туда-сюда луной.
Тереза бросилась ко мне. Я закончила петь, танцуя в её объятьях. “Голубая луна, теперь я больше не одна. И теперь у меня в сердце живет своя мечта. И собственная любовь”.

“Do-wah-do” – тихонько и мягко подпевал хор.
Я вытащила из кармана на груди платок и осторожно развернула его. У Терезы пропал дар речи, когда она увидела кольцо. Я тоже заплакала. Это был действительно прекрасный момент. Я надела кольцо ей на палец. Я подготовила поздравительную речь, в которой хотела сказать, как много она для меня значит, но в тот миг не могла припомнить не слова. “Я люблю тебя”, – сказала я ей. “Я так чертовски сильно люблю тебя”.
“Когда я познакомилась с тобой, я поняла, что ты самая лучшая”, – прошептала Тереза. Она взяла меня за левую руку и провела большим пальцем по шраму на пальце, где когда-то было кольцо. “А я желаю тебе, чтобы твоё кольцо вернулось к тебе”.
Я печально покачала головой. “Я часто вспоминала его, но мне страшно вспоминать, как я его лишилась. Я думаю, что если оно вернется, а потом копы ещё раз попытаются отобрать его у меня, а рассвирепею и разнесу весь участок”.
Тереза схватилась за щеку. “Если ты боишься потерять то, что любишь, ты никогда не сможешь быть свободной. Я вложу всю свою любовь к тебе в кольцо и подарю тебе. А если кто-нибудь когда-нибудь заберет его у тебя, им достанется только металлический ободок. И тогда я пойду и куплю другое кольцо и вложу всю свою любовь в новое кольцо. И тогда моя любовь будет всегда с тобой – Джесс. Хорошо?”
Я кивнула и уткнулась лицом в её шею. “Do-wah-do ” пели для нас все, кто находился в баре, и мы кружились под эту музыку.
Это был самый приятный момент в моей жизни.

Глава 13

После проведения нашего праздника полиция усилила своё давление. Полицейские записывали номера наших удостоверений личности и фотографировали нас, когда мы заходили в бары. Мы регулярно приходили танцевать в бары, владельцами которых были геи и пользовались полицейскими рациями чтобы предупредить всех, когда копы начинали свой очередной рейд. Мы слышали о еженедельных выступлениях геев за своё освобождение и встречах радикально настроенных женщин в университете, но Тереза была единственной среди нас, кто был в курсе всего, что происходит на территории университета. Для всех остальных это всё ещё была «Терра-инкогнита». Но все менялось слишком быстро. Мне даже начало казаться, что назревает революция.
Однажды я пришла домой с работы и увидела, что Тереза что-то нервно жарит на кухне. Какие-то лесбиянки из новообразованной группы в университете стали смеяться над ней, за то, что она фэм. Они стали говорить ей, что я промыла ей мозги. «Они так меня взбесили!», – Тереза стукнула кулаком столу. «Они пытались убедить меня, что бучи это мужские шовинистские свиньи!».
К тому времени я уже прекрасно знала, что такое мужской шовинизм, но я никак не могла понять, как он связан с нами.
«Разве они не знают, что ничего подобного у нас нет? Мы как-то обходимся и без этого дерьма?».
«Да им это по барабану. Они просто не хотят нас больше к себе пускать».
«А что если Ян и Грант и Эдвин и я пойдем на одно из этих собраний и попытаемся всё им объяснить?»
Тереза взяла меня за локоть. «Бесполезно, дорогая. Кто-то их уже успел настроить против всех бучей».
«Почему?»
Она задумалась. «Думаю, что это потому, что они провели границу – женщины по одну строну, а мужчина – по другую. Вот почему женщина, которая так похожа на мужчину, считается врагом. И такие женщины как я, спят с врагом. Мы, на их взгляд, слишком женственны».
«Эй, подожди-ка», – пыталась остановить я её. «Так выходит, что мы слишком мужественны, а вы слишком женственны? Так что же теперь делать, поставить указательный палец на метр и отмерить середину?»
Тереза похлопала меня по руке. «Всё меняется», – сказала она.
«Да», – сказала я ей. «Но рано или поздно всё возвращается на круги своя».
«Не в этот раз», – вздохнула она. «Процесс перемен ещё не закончен».
Я хлопнула кулаком по столу. «Тогда пошли их к черту. Да кому они нужны, в самом то деле?».
Тереза нахмурилась и стала играть моими волосами. «Мне нужно привыкнуть, Джесс. И тебе. Помнишь, как-то ты рассказала мне о фабрике, на которой ты работала, где парни не хотели, чтобы бучи участвовали в профсоюзных собраниях?»
Я кивнула. «Да, и что?»
Она улыбнулась. «Ты мне рассказывала, что Грант хотела послать такой профсоюз к одной известной маме. Но ты всегда знала, что профсоюз нужен. Ты сказала, что не пускать туда бучей неправильно. Ты пыталась сделать так, чтобы бучи вступали в профсоюз, помнишь?»
Тереза крепко держала меня в своих объятьях, так что я ощущала всю теплоту её тела и целовала мои волосы. Так она давала мне время подумать над тем, что она только что мне сообщила, вместо того чтобы грубо заставлять меня молчать. И всё равно я опять почувствовала приступ страха, но я подавила его, встала и стала готовить ужин. Тереза просто села к кухонному столу и смотрела в окно на наш задний двор.

Я хотела в выходные поехать к нашим друзьям в бар в Рочестер. Если бы мы остались дома, я бы не попала под облаву. Но если бы да кабы – во рту выросли грибы.
Я лежала на полу тюремной камеры, одна в незнакомом городе, лицом на холодном бетоне. Я уже думала, что пришла моя смерть, потому что я уже начала терять сознание. Только две вещи связывали меня ещё с этим миром – я ещё чувствовала губами холод каменного пола и едва слышные звуки песни Битлз по радио, которое играло где-то в этой тюрьме «Она любит тебя, да, да, да».

Я теряла сознание и вновь приходила в себя. Я помнила, как Тереза помогала мне влезть на кирпичную стену, которая окружала территорию парковки, и ужас в её глазах, когда они увидела как сильно меня избили. Она жевала нижнюю губу и показывала пальцем на пятна крови на моей рубашке. «Мне никогда не отстирать этих пятен». Сквозь туман в голове я четко воспринимала то, что на что раньше не обратила бы внимания, и не понимала того, что мне говорят. Она держала мою голову на коленях весь путь домой. Она вела машину и гладила меня по голове кончиками пальцев, нежно прижимала меня к своим коленям, когда ей приходилось тормозить на светофорах.
Потом я опять очнулась в нашем доме. Тереза была в другой комнате. Я приняла теплую ванну с пеной и я откинула голову на край ванны. Над ванной была видна только моя голова. Мне стало немного легче, но я чувствовала, как в глубине меня опять просыпается страх. Каждый раз, когда мне уже начинало казаться, что я уже перестала бояться, случалось что-то вот такое же плохое. Страх опять начинал меня душить. Мне нужно было, чтобы Тереза пришла и помогла мне, но я даже не могла позвать её – мой язык не слушался меня, и слова застревали у меня в горле.
У меня болели зубы. Когда я коснулась одного зуба языком, он выпал и упал на мою ладонь как жвачка, в маленькую розовую лужицу моей крови. Я быстро выскочила из ванной, разбрызгивая воду. Я поскользнулась на мокром кафеле, но успела поднять крышку унитаза прежде чем меня вырвало.
Я посмотрела на себя в зеркало, мне очень не понравилось своё отражение – вся окровавленная, в синяках, и ссадинах. Я попыталась почистить зубы пастой и зачерпнула пригоршню воды. У меня дрожали ноги. Тереза оставила чистое белое бельё на крышке бачка. Я вытерлась и надела чистые трусы. Я уже стала надевать футболку, когда Тереза открыла дверь ванной. «Я, э-э, просто хотела проверить, есть ли у нас ещё пластырь», – сказала она. В этот миг я опять вспомнила ужасную картину, которую я всеми силами старалась забыть: выражение лица Терезы в тот миг, когда меня арестовали. В её глазах я увидела её боль, когда меня одолели и мою беспомощность. Вот так я чувствую себя почти каждый день. Я усилием воли отогнала это воспоминание. Тереза стояла в ванной, внимательно вглядываясь в моё лицо. Её глаза были красными от слез. Я же изо всех сил старалась не заплакать. Я дышала медленно и легко, как будто я вдыхала и выдыхала черную патоку, а не воздух. Тереза прикоснулась к моему лицу, медленно поворачивая мою голову, чтобы рассмотреть опухшие губы.
Мне нечего было сказать. Если бы я хотела бы в тот миг что-то объяснить ей, я не стала бы молчать. Но и так было всё ясно. Я видела, как на лице Терезы отражались всё её чувства, и выражения её лица менялись как дюна на ветру. Она также молчала. Да и что сейчас говорить, только сотрясать воздух?
Тереза закусила нижнюю губу и зажмурилась. Я села на крышку унитаза. Тереза обработала рану на моей губе перекисью водорода. «Мне надо приклеить два кусочка пластыря», – сказала она мне. «На всякий случай. Может начать болеть». Я медленно покачала головой. В больницу я не поеду. Всё что мне сейчас нужно, это безопасность и уход. Только Тереза могла дать мне и то, и другое. Она уложила меня в кровать, обняла, стала ласкать, гладить мои волосы и только потом расплакалась.
Чуть позже я проснулась и поняла, что Тереза ушла. Ещё было темно. Я поползла на кухню. Всё моё тело болело, но я знала, что завтра будет ещё больнее.
Тереза сидела за кухонным столом, обхватив голову руками. Я заметила, что виски в бутылке стало значительно меньше. Я подошла, прижалась животом к её голове и стала ерошить ей волосы. «Извини меня», – постоянно говорила она. «Я так виновата перед тобой». Она вскочила и рухнула на меня. Я чувствовала, что в её теле бушевала буря различных эмоций. Я слышала, как из её горла вырываются сдавленные рыдания. Она уперлась в меня своими кулачками. «Я ничего не смогла сделать. Они так быстро надели на меня наручники, что я просто не успела ничего сделать», – плакала она.
Вот так же я чувствовала себя в этот миг. Мы действительно были в одной лодке. Нам даже не были нужны слова, чтобы понять, о чем каждая из нас париться в данный момент. В этот миг я хотела рассказать ей так много. Слова сами рождались у меня во горле и застревали там же, слепляясь в комок.
Я нежно поцеловала Терезу в лоб. «Да всё хорошо», – прошептала я. «Всё в порядке». Мы обе улыбнулись нашей грустной шутке. Я взяла её за руку и отвела в нашу постель. Простыни уже успели остыть. Ночное небо было всё усыпано звездами. Тереза посмотрела на меня, в её глазах светилась любовь.
Я чуть было не сказала Терезе, что больше не вынесу такого позора и унижения – даже, несмотря на то, что она любит меня. Слова уже были готовы сорваться с кончика моего языка, но я силой воли заставила себя замолчать. А потом я смогла снова контролировать себя. Тереза молча спросила меня, как я себя чувствую. Я не смогла ответить. Просто не смогла. Впервые я решила ничего не говорить женщине, которую я так сильно любила, вместо этого я отдала ей всю свою нежность.

Я нашла Терезу в ванной. Она умывалась холодной водой. Её веки покраснели и опухли, из-за того, что ей в лицо брызнули слезоточивым газом. Я попыталась обнять её, но она была слишком взволнована. Она высвободилась из моих объятий и стала рассказывать мне, что произошло в университете. Она говорила и говорила без остановки.
«Студенты вышли на забастовку. Демонстрация проходила в Университете и на Главной улице. Копы были везде и их отлично экипировали. Я пыталась уйти, но они напустили столько слезоточивого газа, что я ничего не видела в этом дыму. Моя подруга Ирма нашла меня и отвезла домой. Похоже, мне придется посидеть несколько дней дома».
Я удивленно покачала головой. «А тебя не уволят, если ты не выйдешь на работу?»
Тереза улыбнулась и похлопала меня по щеке. «А ты сможешь пройти через пикет?», – спросила она меня. «Пойдем на кухню, я хочу тебе что-то показать».
Я стала варить кофе, а Тереза тем временем стала что-то разворачивать. «Какой плакат тебе больше нравиться?» – Спросила меня Тереза.
Я взяла один плакат. «Ты знаешь, что это?»
Тереза кивнула. «Именно то, что ты видишь».
Я помолчала. «А разве это не запрещено?»
Тереза рассмеялась. «Вот притворная скромница. А как насчет этого?». На плакате были изображены две обнаженные женщины, обнимающие друг друга. Я прочитала вслух «Сестричество – давайте организуем его». Что всё это значит?»
Тереза улыбнулась. «Подумай об этом, Джесс. Это всего лишь значит, что женщинам нужно держаться вместе. Давай повесим его на стену?»
Я пожала плечами. «Давай. Почему бы нет. Ты поддерживаешь женское освободительное движение, не так ли?»
Тереза посадила меня на табуретку и плюхнулась мне на колени. Она вытащила соринку у меня из глаза. «Да», – сказала она. «Я поддерживаю их. И начитаю понимать многое и о своей собственной жизни тоже – что это значит, быть женщиной – об этом я никогда не задумывалась до появления женского движения».
Я внимательно слушала её. «Мне это не кажется таким уж важным», – сказала я ей. «Но может быть потому, что я буч».
Она поцеловала меня в лоб. «И бучам нужно женское освободительное движение».
Я засмеялась. «А нам-то зачем?»
Тереза кивнула. «Да-да, и вам. Всё что хорошо для женщины хорошо и для буча».
«Правда?»
«Правда», – сказала она. «И вот ещё что».
Я устало вздохнула. «Ну-ну»
Тереза улыбнулась. «Когда женщина говорит мне «если бы мне был нужен мужчина, я бы выбрала настоящего мужчину», я говорю ей: «А вот у меня не фальшивый мужчина, я живу с настоящим бучем», – я вся покраснела от гордости. «Но», – добавила Тереза, – «Это не значит, что бучам не нужно познакомиться с парой-тройкой вещей, важных для женского движения о том, как следует заботиться о женщине».
Я согнала Терезу с коленей. «Эй, что это ты хочешь этим сказать?». Я встала и стала мыть тарелки.
Она взяла меня за плечо и развернула к себе. «Я хочу сказать», – продолжила она, – «что женщинам давно пора задуматься над тем, как мы ведем себя друг с другом. И фэм тоже нужно учиться этому».
Меня как током ударило, но я и виду не подала. «А чему женщинам надо ещё поучиться?»
Тереза задумалась на миг. «Ну как помогать друг другу. Как научиться уважать друг друга».
«Хм-м-м», – пыталась вникнуть в эту новую информацию. «ОК, а чему надо поучиться бучам?»
Тереза толкнула меня к раковине. «Вот в следующий раз, когда вы все соберетесь в баре, подсчитай, сколько раз ты услышишь «цыпочки» или «жиртрест», или «гудок», или «прожектор».
Тереза наклонилась ко мне. «Дорогая? Ты знаешь, что иногда ты же сама говоришь, что никогда не научишься понимать женщин? Ну, подумай об этом, моя сладенькая – ты же и сама женщина. Так что же ты на самом деле говоришь? Это немного похоже на ружье со стволом, которое можно заряжать с двух сторон. И когда ты стреляешь в кого-то, то одновременно попадаешь в себя».
Я развернулась и молча продолжила мыть посуду. Тереза подошла и обняла меня. «Дорогая», – она легонько толкнула меня локтем.
«Слышу. Я подумаю об этом». – и я надолго замолчала. «Эй, послушай», – я развернулась и уставилась на неё. «Я не говорила, что никогда не понимаю женщин. Я говорила, что мне никогда не научиться понимать фэм».
Тереза улыбнулась и продела палец в петлю для ремня на моих джинсах и прижалась ко мне.
«О малыш», – обольстительно зашептала она. «Как ты права».

Сюрприз! В нашей гостиной собрались все наши друзья.
«С Днем рождения, дорогая», – Тереза широко улыбалась. Улыбка не сходила с её лица. Она нежно взяла меня за щеки и развернула к публике. Но порез на лице выглядел даже хуже, чем был на самом деле. Тереза спокойно взяла меня за руку. «Пойдем, давай обработаем его». Я села на сидение унитаза. Она склонилась над раной. «Что случилось?»
Я пожала плечами. «Это сделали трое парней на углу 7-11. Они были пьяными».
«Ты в порядке?» – спросила она.
Я улыбнулась «И да, и нет»
Она заклеила порез двумя полосками пластыря. «Может быть, мы зря организовали вечеринку?» – вздохнула она.
Я схватила её за руку «Что, все эти люди, которых я люблю собрались в этой комнате когда они все так нужны мне?»
Тереза поцеловала меня в лоб. Я подняла руку и повернула её ладонью вниз. Мои суставы раздулись и кровоточили. Она улыбнулась. «Правильно, дорогая! Я надеюсь, что ты тоже надавала им люлей»
Я пожала плечами. «Их было трое против одной, но они были очень, очень пьяными. Я себя в обиду не дала». Тереза нежно прижала меня лицом к талии. Она поцеловала меня в волосы и погладила их кончиками пальцев. «Ты сумела постоять за себя, малыш».
Вечеринка удалась на славу. Я успокоилась, но все мы могли почувствовать, как много мы значим друг для друга.
Ян оперлась о холодильник. Я вытащила две банки пива и протянула одну ей.
«Как ты?», – спросила она.
Я хотела было сказать её, что мне это всё начало уже надоедать. Трудно быть не такой, как все. И давление на тебя никогда не ослабевает. Я чувствовала, что меня опять пытались смешать с грязью, и мне это до смерти надоело. Вот что я хотела рассказать её. Но не сумела.
Я пожала плечами. «Мне сегодня исполнился только двадцать один год, а я чувствую себя такой старой».
Ян улыбнулась, но в её глазах была печаль. «Это потому, что ты слишком много думаешь. В этом возрасте не стоит считать свои годы. Ты знаешь, что возраст дерева определяется по годовым кольцам, когда спиливают его? Так вот, внутри тебя образовалось уже слишком много колец. А знаешь что? Пожалуй мне надо прекращать называть тебя малыш.
Ты вообще уже стала взрослой очень-очень давно».
Я кивнула. Эд подошла сзади и обняла меня за плечи. «С днем рождения, дружище». Я обняла её за талию и подтянула ближе.
«Эй», – закричала нам Грант. «Вы стоите перед холодильником. И как же мне теперь лазить туда за пивом?»
«Тебе придется обнять меня», – потребовала я.
«Ну тогда иди сюда», – засмеялась она и обняла меня одной рукой. «А теперь, дай-ка мне баночку пива».
Я услышала, что кто-то включил песню Тамми Винетте «Stand By Your Man».
Я нашла Терезу в гостиной и пригласила её потанцевать. Она встала передо мной. Мы начали вместе двигаться под музыку. Она погладила меня по волосам на затылке. Я притянула её ближе, чтобы её было удобнее. Мне было так удобно в её объятиях. «Малыш», – прошептала она. «Тебе нравиться?»
«Да», – ответила я. «Нравиться».
«Привет, дорогая», – Тереза вошла на кухню.
Я скрестила руки. «Ужин безнадежно остыл». Тереза подошла ко мне и протянула руки.
Я увернулась. «Где ты была?»
«О малыш», – Тереза поцеловала меня в шею. «Ты разве забыла, что я говорила тебе, что пойду сегодня после работы на собрание?»
«Какое собрание?» – я сделала недовольное лицо. – «Ты что, всё ещё пытаешься воевать на этих феминистических собраниях?»

0

9

Я задела её любимую мозоль.
«Нет, мы собирали гуманитарную помощь для индейцев в Вондед Нии. Я уж было подумала, что их проблемы близки тебе», – резко сказала Тереза. Но потом она смягчилась. «Ты ещё не нашла работу, малыш?»
Я покачала головой. «Ничего. Я никогда не думала, что мне придется так долго искать работу. Вот уже пять недель я не могу никуда устроиться».
Тереза кивнула и взъерошила мои волосы. «Мы справимся».
«Нет, если ты не опаздывать к ужину, который я готовлю для тебя. Я не буду больше мучиться над печкой».
«Не беспокойся, дорогая», – прошептала она. «Всё будет хорошо, ты скоро найдешь работу, вот увидишь».
Она ошиблась. К 1973 году все, кого мы знали, тоже попали в эту же западню.
Терезу уволили из университета. Это событие разрушило наши планы провести отпуск вместе – хотя он был так нужен нам. Те месяцы, которые я пыталась найти работу и достать немного денег, отрицательно повлияли на наши отношения. Нам нужно было срочно что-то делать, но всё упиралось в отсутствие денег.
«Я не хочу никуда ехать», – сказала я Терезе.
«Ты что, с ума сошла?» – заорала она. «Да мы рехнемся, если просидим в этих стенах еще хоть день. Если мы сейчас не съездим куда-нибудь, мы вообще никуда не съездим».
Я хлопнула кулаком по столу. «Да мне уже на улицу страшно выходить, Тереза. Мне кажется, что дальше будет только хуже. Мне даже больше не хочется никуда выходить».
Тереза тоже села к столу. «У тебя депрессия, и только. Вот ещё почему нам надо уехать отсюда хоть на несколько дней».
Но я не была уверена, что она хотела сказать именно это. «Я же говорю, что дальше будет только хуже».
Тереза тоже хлопнула ладонью по столу. «Да всегда было сложно. Ты помнишь, когда у тебя не было проблем?»
«Не говори ерунды», – заорала я. «Я пытаюсь сказать тебе, я больше так не могу, а ты говоришь, что я просто сдалась».
Тереза откинулась на спинку стула и внимательно посмотрела на меня. «Джесс, я не думаю, что ты сдалась», – ей слова отдавали эхом в тишине кухни. Я встала и пошла в спальню.
«Джесс, подожди. Куда ты?»
«Пойду спать», – сказала я ей. «Я очень устала».
Когда на рассвете я пришла в агентство по предоставлению временной работы, я увидела, как два человека слоняются у входа на биржу труда на Чипева Стрит.
«Эй, бульдожка», – обратился темноволосый мужчина во мне. Его друг засмеялся. Оба они были пьяны. Должно быть, опять нет никакой работы.
Блондин схватился за яйца. «У меня есть для тебя работа, бульдожка. Трудная работа, справишься?», – я всё же зашла на биржу, и сзади меня раздался пьяный смех.
«Привет, Самми», – обратилась я к диспетчеру.
Он виновато улыбнулся. «Можешь немного подождать, Джесс. Может, в 10.30 нам будут нужны два парня». Я задумалась – подойду ли я им. То есть, я то не парень.
Я оглянулась на стоящих здесь мужчин. Они тоже хотели поработать. Некоторые стояли, тупо глядя перед собой, их сигареты без фильтра уже догорали слишком близко от их желтых от табака пальцев. Другие смотрели на меня с плохо скрываемой злобой. Я не сделала им ничего плохого, но в тот миг они все ненавидели меня.
«Нет, Самми. Позвони мне, если будет работа, ОК?»
Самми кивнул и помахал мне рукой на прощание. «Может быть, что-нибудь будет завтра, Джесс».
«Да, может завтра».
Я начала проталкиваться к выходу, чтобы опять встретиться с теми двумя парнями, которые, наверняка, ждали меня снаружи. Когда я проходила мимо них, темноволосый мужчина попал мне по ноге большой пустой бутылкой из-под рома. Я упала назад, прямо на кирпичную стену и очень испугалась.
«Вы, чертова транс. Вы отбираете у нас наши рабочие места», – он стал орать, а я поспешила уйти. Хотела бы я спросить, а кого винить мне?
Я проснулась посреди ночи. Лунный свет заливал комнату. Я хотела заснуть опять, но не смогла. Меня слишком напугало то, что мне приснилось.
Во сне я шла по городу. Все окна в нем были закрыты. Весь город как будто вымер. Ни людей, ни собак. Только зловещая тишина.
Город был окружен полями и лесами. Я пошла на легкий дымок, который поднимался к небу из леса. На маленькой полянке я нашла избушку. Внутри горел маленький очаг. В заползла в избушку на четвереньках. Я прижалась щекой к теплому земляному полу возле очага и стала ждать.
Все королевы-трансвеститы были уже здесь: Жастнина и Персик и Жоржетта. И Буч Ал и Эд. Был ещё кто-то, но я не могла разглядеть их в темноте. Я поняла, что Рокко сидит рядом со мной. Она наклонилась и похлопала меня по щеке. Я стала щупать моё лицо. По пальцами я почувствовала грубую щетину. Я коснулась рукой груди – моя грудь была плоской. Наконец то у меня было то тело, о котором я всегда мечтала, и мне было уютно среди моих друзей.
«А где другие?», – спросила я.
Жастина кивнула. «Все разошлись кто куда».
Меня охватило горечь разлуки «И мы никогда больше не встретимся?»
Персик рассмеялась «Встретимся малыш, не беспокойся»
Я наклонилась и схватила Персика за руку. «Пожалуйста, не забывайте меня. Пожалуйста, всегда помните обо мне. Я не хочу исчезнуть навсегда».
Персик обняла меня за плечи и подтянула ближе к себе. «Ты одна из нас, детка. И всегда будешь с нами».
Мне стало страшно. «А я правда одна из вас?». В ответ они только нежно рассмеялись. Все, кто находились в хижине, стали по очереди обнимать меня. В их объятьях я чувствовала себя в безопасности и что меня любят.
Я взглянула вверх. У хижины не было крыши. Звезды мерцали и к небу поднимались языки огня в очаге. Воздух был прохладным и пахло эвкалиптом. Я скрестила ноги перед очагом и стала с удовольствием греться у огня.
«А где Тереза?» – просила я.
Я проснулась, так и не услышав ответ.
«Дорогая, проснись», – я легонько тронула Терезу за плечо.
Она оторвала голову от подушки. «Что такое, Джесс? Что случилось?»
«Я только что видела очень забавный сон». Тереза протерла глаза. «Я была в очень стром доме, он был в дремучем лесу. Я была с Персиком и Жастиной и Жоржеттой. И рядом со мной сидела Рокко». Я не знала, как описать Терезе впечатление от моего сна. «Я чувствовала себя одной из них».
Я почувствовала, что рука Терезы нежно гладит меня по спине сквозь футболку, а потом она опять стала засыпать. «Тереза», – я стала настойчиво будить её. «Я забыла тебе рассказать самое главное. Во сне у меня была борода, и грудь моя была плоской. И от этого я была так счастлива. И как будто так было всегда».
Тереза покачала головой. «Что ты имеешь в виду, дорогая?»
Я от волнения я сломала сигарету. «Я говорю, что так я хочу выглядеть, когда буду старше. Я хочу измениться. Всю мою жизнь я переживала от того, что я не такая как все. Но во сне мне понравилось быть не такой как все, и я была с такими же людьми, также не непохожими на других».
Тереза кивнула. «Но ты уже рассказывала мне, что именно такие чувства ты уже испытала, когда нашла ваши бары».
Я призадумалась. «Так и есть. Очень похоже. Но во сне я не была геем. Во сне я была мужчиной, а не женщиной. Ты понимаешь, что это значит для меня? Мне по жизни всегда приходиться доказывать, что я тоже женщина, а во сне мне не пришлось этого делать. Я даже не уверена, что я была женщиной».
В лунном свете я увидела, что Тереза сердито нахмурилась. «Так ты была мужчиной?»
Я покачала головой. «Нет. В этом то и дело. Я не была ни женщиной, ни мужчиной, и мне это нравилось».
Тереза надолго замолчала и лишь потом ответила. «Ты сильно изменилась, Джесс».
«Да, но что ты думаешь о моем сне?»
Тереза швырнула в меня подушкой. «Я думаю, что нам давно пора спать».
А вот этого от Терезы я никак не ожидала. Но мне хотелось поговорить об этом с кем-нибудь ещё.
К концу лета Эдвин и Грант пришли к нам. Ян бросила на стол сумки с покупками. Ян и её новая любовница Кати выглядели так, будто они только что поссорились.
«Вот проблема так проблема», – бушевала Грант. «Нам лучше изменить нашу внешность, а не то с мы перемрем с голоду! Кати раздобыла парики и косметику. Сейчас есть рабочие места только в универмагах. Боже, не знаю как тебе, я мне чертовски нужна работа. Надеюсь, это временно, пока заводы не станут работать в полную силу». Кати и Тереза пошли на кухню.
Картина маслом – четыре закоренелых буча примеряют парики. Нарядились как на Хэловин, только на этот раз нам было больно и отвратительно. В париках мы как будто выставляли себя на посмешище.
Грант сказала мне. «Я надела парик, теперь твоя очередь, Джесс». Эдвин покачала головой, она держала в руках зеркало, чтобы я могла разглядеть себя.
Я бросила парик на пол. «В этом парике я ещё больше похожа на транс, я выгляжу как чертов окружной прокурор».
«Блин, а ты можешь придумать что-то ещё получше?» – орала Грант.
«Отцепись, Грант», – стала орать я на неё. – «Ты что думаешь, что это тебе одной страшно?».
Грант подошла так близко ко мне, что чуть не упёрлась в меня носом. «Так что же мне, черт побери делать, если меня уже из квартиры за неуплату выселили, а?»
Я не хотела ссориться с ней. «Послушай, Грант, а давай ты первая попробуешь. Если получиться у тебя, тогда и мы все тоже это сделаем. Но никто не возьмет меня на работу, если увидит этот дурацкий парик у меня на башке. Тут и косметика не поможет. Мне нужно работать с корзиной для бутылки вина на голове, чтобы никто не понял, кто я есть на самом деле».
Ян просто встала и молча ушла. Эд пошла на кухню, чтобы сказать Кати, что Ян ушла. Грант и я нехотя пожали руки на прощание.
«Дорогая», – сказала я Терезе, – «Если не возражаешь, Эд, Гран и я пойдем поищем Ян и может быть, прихватим с собой несколько бутылок пива, ОК?». Я знала, что Тереза не хочет, чтобы я уходила, но Кати тоже очень расстроилась, и поэтому Тереза отпустила меня.
Мы сидели вчетвером вокруг стола в задней комнате соседнего бара в Вест Сейде. На наше счастье, бар был почти пуст. Ян, Грант, Эдвин и я избегали смотреть друг на друга. Мы смотрели на бутылки пива перед собой и искали ответы на мучившие всех нас вопросы.
«Недавно я видела сон», – сказала я. – «Прошлой ночью мне приснился кошмар, что меня загнали на край пропасти. Я боялась тех, кто был за моей спиной; и я не знала, что ждет меня впереди. И неожиданно я решила, что лучше прыгну, чем буду ждать, пока меня схватят».
«И что же означает твой сон?» – спросила меня Грант.
«Я думаю, что ты знаешь», – сказала я ей.
Грант пожала плечами. «Мне знакомо это чувство, я просто не знаю, что всё это значит».
Я посмотрела на Эд. Она понимала, что я хочу сказать. И я сразу поняла это. «Я думала о Рокко», – сказала я.
Ян вздохнула и кивнула. Ногтем большого пальца она стала отдирать этикетку с бутылки. «Я сразу поняла, куда ты клонишь».
Я кивнула. «Я постоянно думаю, может так мне было бы легче жить на свете». Эд всё ещё избегала смотреть на меня.
Грант кивнула. «Господи спаси. Я тоже часто думаю об этом. Ты знакома с Джинни? Она изменила пол и теперь она Джимми».
Эдвин уставилась на Грант. «Она просила нас называть её он – помнишь? Нам надо выполнить его просьбу».
Ян поставила свою бутылку пива на стол. «Да, но я же не похожа на Джимми. Джимми говорил мне, что знал, что он всё таки парень с самого раннего детства, но я то не парень».
Грант наклонилась вперед. «А почему ты так решила? И почему ты решила, что мы не парни? Мы же не похожи на настоящих женщин».
Эдвин покачала головой. «Да я и сама не знаю, что же я такое?»
Я наклонилась и обняла её за плечи. «Ты мой друг».
Эд злобно рассмеялась. «Утешила. Как будто это поможет мне платить за квартиру».
Я хлопнула её по плечу. «Да иди ты в черту».
Грант пошла к бару заказать нам ещё спиртного; Ян пошла в туалет. Я увидела, что она открыла дверь женского туалета. Оттуда не выскочили в ужасе женщины, туда не ворвались мужики, чтобы вытащить её оттуда за шиворот, я проследила, что с ней всё в порядке.
Эд хлопнула меня по плечу. «Извини», – сказала она.
«Как долго мы уже дружим с тобой, Эд?» – она опустила глаза. «Так почему же за всё это время ты так и не смогла сказать мне, что же с тобой происходит? Ты знаешь, я много раз поднимала эту тему, но ты каждый раз уходила от ответа».
Эд пожала плечами. «Мне стыдно об этом говорить».
«Стыдно за то, что ты делаешь, или стыдно вообще?».
Грант пришла к нашему столику и принесла четыре бутылки пива. Ян подошла минутой позже. Эд продолжала тереть свои глаза.
«В чем дело?» – спросила Грант.
Я посмотрела на Эд. «Тебе нечего стыдиться!» – сказала я ей.
Эд кивнула. «Да, я знаю».
«Мы все запутались, не ты одна», – напомнила я ей. – «Если ты не можешь доверять своему другу, с кем же ещё ты можешь поговорить о том, что мучает тебя?»
Эд вздохнула. «Я знаю, что давно пора поговорить об этом».
«Так кто-нибудь мне собирается объяснить, что, черт побери, происходит» – завопила Грант.
Эд вздохнула. «Я начала пить мужские гормоны. Я достала их у одного знахаря».
«Черт побери», – сказала Грант. «Как же, черт побери, ты узнала об этом, Джесс?»
Я пожала плечами. «Твой голос стал грубее, Эд. Немного, но я заметила. Кроме того, мне нужно это знать, ведь я и сама борюсь с тем же чертовым искушением».
Грант постукивала по столу кулаком в такт песни, которая играла из музыкального автомата. «Эй, Эд. Ты можешь мне сказать, как зовут этого доктора? Я не хочу сказать, что я тоже брошусь пить гормоны. Это просто так, на всякий случай, чтобы было. Ну ты меня поняла», – Эд кивнула.
Я разочаровано стукнула ладонью по столу. «Мне кажется, мне нужно сначала поговорить с Рокко. Кто-нибудь знает, где её можно найти?» – все отрицательно покачали головами. «А как они действуют? Их действие обратимо? Я хочу сказать, что можно потом перестать их пить и стать обратно бучем, когда всё закончиться?»
Грант печально улыбнулась: «Однажды я видела фильм. Главным героем был неизлечимо больной парень. Поэтому ученые заморозили его. Потом в будущем они нашли средство от болезни и доктора оживили его и излечили. Только проблема была в том, что он был из прошлого. И не смог приспособиться».
Я чуть не заплакала. «Да, но мы-то не больны».
Ян кивнула. «Но почему ты думаешь, что наши проблемы когда-нибудь закончатся? Может быть, наше время ушло. Может быть, этот бар и есть единственное наше пристанище».
Ян низко опустила голову. «Моя сестра предложила мне переехать в Орлеан с ней и её мужем. У них там маленький заводик по переработке молока. Но проблема в том, что они хотят, чтобы я переехала одна, без Кати. Они сказали, что не хотят, чтобы их дочери видели извращенок». Ян хлопнула кулаком по столу. «Мне, черт побери, уже сорок-четыре года, а моя младшая сестра указывает, как мне жить, как будто она моя мама. Это не правильно. Всё уже давным-давно слетело с катушек».
Я кивнула. «И что же ты решила?»
Она пожала плечами. «Я ещё ничего не решила». Она обняла меня за плечи. «Я так и решила остаться старым быком. Но теперь и мне нужно поговорить с кем-нибудь более опытным, чем я. Как жаль, что буч Ро умерла. Она бы уж наверняка придумала, что нам делать».
Я печально улыбнулась. «Боюсь, что нет. Мне даже кажется, что никто из нас не знает, как нам быть». Грант встала. «Я хочу пойти купить ящик пива и идти домой смотреть телевизор. Кто со мной?». Я осталась, а Грант и Ян пошли вместе.
Эд уже стала надевать куртку. «Эй, Эд», – сказала я ей. «Нам надо поговорить. Если ты сейчас уйдешь, тебе будет плохо. И тебе всё-таки придется поговорить со мной. Я боюсь, Эд».
Эд закусила нижнюю губу и опустила глаза. «Помнишь, какую книгу я подарила тебе?»
Я надеялась. что она не будет спрашивать меня о содержании этой книги. Мне очень понравился подарок, но я не читала её. «Да. Это была книга Ду Бойса?»
Эд кивнула. «Там были строки, которые я специально выделила для тебя. И я ношу эту страницу в моем бумажнике. Прочитай её ещё раз. Вот тогда ты поймешь, что я чувствую сейчас. Он уже всё сказал за меня и лучше меня».
Я стояла так близко от неё, что могла чувствовать нежный запах, который исходил от её кожи и волос. «Эд», – прошептала я. – «Я не хочу потерять тебя. Ты мой друг. Я тебя так сильно люблю».
Эд нежно подвинула меня. «Мне нужно идти», – сказала она. «Я позвоню тебе».
«Эд, э-э-э, а как же зовут того доктора?»
Эд вздохнула и записала его имя и адрес на фирменной салфетке бара. «Удачи», – сказала она.
Я легонько тронула её за плечо. «Спасибо. Мне она пригодиться».
Всё-таки зря я пробыла в баре так долго. Я пришла домой весьма навеселе и не ожидала, что Тереза будет ждать меня всё это время. Она так тихо сидела в темноте на диване, что я чуть не прошла мимо неё, когда она заговорила. «Где ты была?», – что-то в её голосе напугало меня.
Я села на диван рядом с ней. Я хотела приласкать её, но поняла, как сильно она на меня сердита. Потом она протянула руки и прижала меня к себе. Она была больше расстроенной, чем сердитой.
«Извини, малыш, мне правда очень-очень стыдно», – сказала я ей. «Я думала только о себе и мне очень стыдно за это».
Она кивнула. «Так где ты была всё это время?»
Я надолго замолчала. Я была пьяна и мне было стыдно. «Я знаю, где я была, я просто не знаю, что будет дальше», – вот что я только и могла придумать тогда.
Она посмотрела на меня, пытаясь понять мои мысли и чувства. Не знаю, нашла ли она то, что искала, но потом она стала ерошить мои волосы.
«Помнишь, я рассказывала тебе о буче Эл и Жастине?», – Она вздрогнула. «Тереза, мне иногда кажется, что я тоже готова сдаться».
Тереза посмотрела на меня. Внешне она выглядела спокойной, но внутри её бушевала буря эмоций.
«Ян и Грант и Эд и я проговорили почти всё ночь», – объяснила я ей.
«Да, так оно и было», – улыбнулась Тереза. «Так о чем же вы говорили?»
«Дорогая. Я не могу больше быть транс, иначе мне не выжить в этом мире. Тут сама жизнь подсказывает, что тут уже без вариантов. Я устала бороться». Тереза только крепче обняла меня. Она молча слушала меня. «Мы говорили о том, что может быть, нам пора начать принимать гормоны. Я уже думала о том, что может быть, если я стану парнем, мне будет легче».
Я ждала, что же мне ответит Тереза. Я слышала, как она дышит – глубоко и ровно. Я похлопала её по плечу и руке своей рукой, чувствуя её каждый её мускул. «Дорогая, нам нужно обсудить это вдвоем», – сказала я. Она долго молча сидела рядом со мной. Потом она молча встала и пошла спать.

Долгое время мы не избегали говорить об этом. Мы вообще стали мало откровенничать друг с другом. Но стали ссориться по пустякам, и эти маленькие ссоры грозили перерасти в большие.
Когда мне было не до секса, Терезе всегда удавалось соблазнить меня. Но когда мне стало по настоящему плохо, когда я полностью замкнулась в своем собственном внутреннем мире и превратилась в огромную гранитную скалу и мне так нужна была её помощь, чтобы вновь стать свободной, она стала со мной ругаться. От этого было мало пользы. Я всё ещё не могла решить, как мне выбраться из этой ловушки.
«Давай поговорим», – кричала она.
«Не мешай, я смотрю телевизор», – врала я ей.
Она встала и загородила мне экран. «Почему ты отказываешься говорить со мной».
Я шумно вздохнула. «Хорошо. Ты, наконец-то, хочешь поговорить со мной. Замечательно. Давай поговорим».
Но я сказала этот таким тоном, как будто мне было всё равно. И откровенного разговора у нас не получилось.
«Потом», – крикнула Тереза и бросилась вон из комнаты.
Я опять тупо уставилась в экран телевизора. Она хлопнула дверью спальни. Теперь даже двери наших комнат разделяли нас.
Я выключила телевизор и стала курить в полной тишине. Стены нашего дома больше не защищали меня, и я почувствовала себя уязвимой и незащищенной. Теперь, когда Тереза попыталась с боем прорвать защиту, которую я сама же и установила вокруг себя, я поняла, как же сильно она мне нужна.
Неожиданно мне стало очень страшно. Может быть, я уже потеряла её, но я ещё не поняла этого. Я встала и медленно пошла к спальне. Тереза открыла дверь и пошла ко мне навстречу. Мы стали обниматься, как после долгой разлуки. «Прости меня, малыш», – сказала я ей. – «Иногда я и сама не ведаю, что творю».
Тереза крепко сжала меня в своих объятьях. «Я знаю, Джесс. И я тоже виновата перед тобой».
Я слышала финальные аккорды песни Марвина Гайя, звучащей где-то по радио. «Знаешь, о чем я мечтаю?» – спросила я её. – «Я хочу, чтобы где-нибудь опять открыли бар для геев, куда мы могли бы сходить потанцевать, что мы любили делать когда-то давным-давно».
Тереза вздохнула. «Лесбиянки и сейчас устраивают свои дискотеки в университете. Можно пойти туда. Я хочу, чтобы мы могли куда-нибудь пойти, где нам были бы рады».
Мы держали друг друга в объятьях, и покачивалась в такт музыки. Потом Тереза сделала шаг назад.
Она посмотрела на меня с ног до головы, улыбнулась и просунула палец за мой ремень. Она нежно повела меня в сторону спальни. «Я хочу тебя», – тихо пропела она.
Мы поссорились и потом занимались любовью, чтобы опять помириться. И всё из-за того, что внутри нас сидела тревога за наше будущее.
«Ты же женщина!», – стала как-то за завтраком кричать на меня Тереза. Она оттолкнула от себя свою тарелку. Именно благодаря тому, что ей удалось найти временную работу на полдня, мы ещё не умерли с голоду.
«Да нет же, нет», – кричала я на нее в ответ. «Я транс. Я не женщина».
Тереза злобно хлопнула рукой по столу. «Какое ужасное слово. Вас так называют, чтобы обидеть вас ещё больше».
Я наклонилась вперед. «И мы откликаемся. Просто так называются бучи, которые любят собираться в субботу вечером в специальном баре «транс». Каждое слово что-нибудь да значит. Этим своим именем мы показываем, чем мы отличаемся от остальных. Этим мы хотим сказать, что мы не совсем… лесбиянки».
Тереза нахмурилась. «Так в чем проблема?»
Я пожала плечами. «Да нет, всё нормально. Я просто раньше никогда не произносила этого слова вслух. И вот теперь сказала, и всё стало на свои места. Но для меня оно больше похоже на леззи и лесбо. Это трудное для меня слово, я с трудом произнесла его». Тереза и я улыбнулись друг другу, мы были очень довольны собой.
«Дорогая», – сказала я уже серьезно. «Мне нельзя сидеть сложа руки. Всю свою сознательную жизнь я отстаивала своё право быть самой собой. Я устала от этого. Я просто не знаю, что мне дальше делать. Мне только и остается, что мысленно говорить себе, что я это я, и это всё ещё помогает мне выжить. Я просто могу жить иначе».
Тереза села обратно на стул. «Я женщина, Джесс. И я люблю тебя, потому что ты тоже женщина. Ещё в детстве я решила, что когда вырасту, я никогда не выйду замуж за грязного фермера или парня со станции технического обслуживания. Ты понимаешь, что я хочу этим сказать?»
Я печально покачало головой. «А ты когда-нибудь хотела, чтобы я перестала быть бучем?»
Она улыбнулась. «Нет. Я и полюбила тебя именно за то, что ты буч. Я просто решила никогда не выходить замуж, ни за мужчину, ни за женщину».
Я перевернула руки ладонями вверх. «А мне-то что прикажешь делать?»
Она покачала головой. «Не знаю».
Тереза попросила меня забрать вещи из химчистки и зайти в бакалейный магазин, пока она будет работать. Но когда она ушла, мне стало очень тоскливо. Я пошла на задний двор и села в саду Терезы.
К тому времени, как солнце поднялось в зенит, я сидела среди грядок с патиссонами и кустами помидоров. И я не знала, что Тереза посадила этот огород. И я поняла, что этот маленький клочок земли напоминал Терезе о жизни в деревне, где она выросла. Как же я прозевала, как Тереза сажала этот огород ещё весной. А теперь он мирно зарастал сорняками.
Я думала о том, что каждому овощу свой сезон и как много времени проходит, прежде чем росток пробивается на поверхность. Я думала о том, как много зависит от погоды и насекомых.
Я услышала, как шуршит трава под ногами Терезы. Её шаги были знакомы мне, но всё равно я вздрогнула. Я потеряла счет времени и даже не поняла, что уже полдень.
Я вспомнила, как прошлым летом увидела, как она работает в саду, вся потная и раскрасневшаяся от жары. Я уложила её в траву и прижалась к ней бедрами и стала целовать её в губы, пока она не начала стонать от возбуждения.
«Джесс?», – голос Терезы прервал мои воспоминания. «Что ты делаешь в моем огороде?»
Я вздохнула. «Просто сижу и думаю».
«Ты ходила в химчистку?», – спросила она. «Или к бакалейщику?». Я отрицательно покачала головой.
«Ты что, так весь день просидела?», – я кивнула.
«Черт побери, Джесс, так никуда не годиться», – стала ворчать Тереза, уходя. «Могу я рассчитывать на то, что ты хоть немного будешь помогать мне по дому?»

Эд и я внимательно следили за парнями около бара. «Как ты думаешь, что они собираются делать», – допытывалась я у неё.
Она пожала плечами. «А какая разница. По крайнем мере, сейчас ничего». Её голос стал грубее. На её лице стала пробиваться щетина.
«Тогда пошли», – предложила я.
Эд покачала головой. «Вот теперь я уже не женщина, но ещё и не мужчина. И они прекрасно заметят это. Вот что страшно. Мне надо переехать и начать новую жизнь уже как мужчина».
«Но Эд, и остальные люди тоже часто ведут себя как полуженщина и полумужчина».
«Я заметила. Но теперь они не знаю, кто же я на самом деле, и это сводит их с ума. Вот и я говорю тебе, Джесс, если я не превращусь скоро в полноценного мужчину, я долго так не выдержу. Я уже и так вкалываю двойную дозу гормонов, чтобы побыстрей стать мужиком».
Я обняла её за плечи. Двое мужчин развернулись и посмотрели на нас. Я опустила руку.
«А что говорит по этому поводу Дарлина?»
Эд медленно повернулась ко мне. Печаль в её глазах напугала меня. «Давай не будем больше говорить об этом», – попросила Эд.
Я покачала головой, отказываясь ей верить. «Ты что, пытаешься всё скрыть от неё? Как ты можешь пытаться скрыть такой важный шаг в своей жизни? Подожди-ка, да о чем я вообще глаголю? Мы с Терезой тоже избегаем говорить об этом».
Эд и я надолго замолчали, просто сидели с кружками пива в руках. То что она была сейчас со мной как-то успокаивала меня. Бар стал заполняться народом. Нам пора было уходить.
«А знаешь, почему я никак не могу откровенно поговорить с Терезой», – сказала я Эд, когда мы уже собирались расходиться. – «Я не даже знаю, с чего начать».
Тереза уже крепко спала, когда я, наконец, пришла домой. Я забралась в постель и прижалась к ней. «Тереза», – прошептала я. «Мне надо так много рассказать тебе, но я не знаю, с чего начать».
Она вздохнула во сне. «Мне кажется, что в меня убьют в следующей драке, и за мою жизнь уже сейчас никто не даст и ломаного гроша. Однажды, когда ты будешь целовать меня на прощание, я так рассержусь на тебя, потому что ты как всегда уверена, что я приду домой к тебе, а я же хочу, чтобы мы прощались каждый раз так, как будто расстаемся навсегда».
Я закусила нижнюю губу. «Мне кажется, что я уже не на что не годная старая кляча. Только потому, что ты меня любишь, я чувствую, что я ещё кому-то нужна. И я очень боюсь потерять тебя. Что же мне делать, если ты бросишь меня?»
Я пыталась сдерживать рыдания, чтобы не разбудить её. «Извини меня за то, что я такое ничтожество. Но я так сильно тебя люблю. Даже может быть, слишком сильно. Пожалуйста, не бросай меня, малыш. Пожалуйста, не уходи».
Тереза повернулась ко мне и стала гладить меня по лицу. Я стала вытирать слезы. «Джесс, ты хочешь мне что-то сказать?», – голос Терезы был ещё хриплым ото сна.
«Нет дорогая», – я погладила её по голове и поцеловала в щеку. «Спи».
Тереза стояла в проеме кухонной двери и смотрела, как я буду пересаживать цветок из горшка на ножках. «Под раковиной стоит горшок большего размера», – напомнила она мне.
Я покачала головой. «Мне кажется, что будет лучше, когда корням некуда будет расти. Чем меньше будут расти корни, тем больше будет расти сам цветок».
Тереза подошла сзади и обняла меня за талию. «Вот так же и мы, дорогая?». Я не ответила. Тереза развернула меня, чтобы взглянуть мне в глаза. Но я не хотела встречаться с ней взглядом. «Что случилось, малыш», – пыталась она узнать у меня.
Я пожала плечами. «Мне кажется, что я всё переживаю не так, как другие. Иногда ты хочешь, чтобы я рассказала тебе о том, что я чувствую, но я просто не могу определить, а как повели бы себя другие на моем месте. Может быть, даже мои личные переживание не настоящие».
Сперва Тереза промолчала. Она положила голову на мое плечо и подтянула меня ближе к себе. «Давай присядем, малыш», – вздохнула она. Она подвинула свою табуретку поближе ко мне. «Ты знаешь, мне кажется и ты можешь переживать по настоящему, дорогая. Ты можешь любить, даже может быть, сильнее всех на свете».
Она взяла меня за руку. «Я стараюсь не показывать этого, но я уже давно сильно переживаю за тебя, я действительно боюсь за тебя, потому что я чувствую, что если ты не сможешь сказать, что происходит у тебя на душе, ты просто однажды разорешься на меня. Я думаю, что ты и сама очень сильно переживешь, если даешь волю своему гневу. Может быть, даже твой гнев пугает тебя саму. И я думаю, что такое частое унижение, которое постоянно обрушивается на тебя со всех сторон, не принесет тебе ничего хорошего».
Я с трудом заставила себя выслушать её до конца. У меня даже подскочила температура и стала кружиться голова. Тереза подтянула меня ближе и стала ласкать мою щеку губами. «Не волнуйся, дорогая», – прошептала она.
Я отстранилась. «Может быть, я всё переживаю как-то по особенному. Может быть, ещё в детстве я стала другой. Может быть, и я сама стала похожа на растение: я так часто была вынуждена скрывать мои переживания, что стала другой».
Тереза улыбалась. Ей понравилось моё сравнение. «Да, может быть поэтому ты стала такой внимательной к чувствам других людей. Иногда ты так много можешь сказать о человеке, что я начинаю задумываться, удастся ли мне что-нибудь скрыть от тебя».
Я вздохнула. «И почему мы придаем такое большое значение нашим чувствам?»
Тереза улыбнулась. «Ты хочешь сказать твоим чувствам. Ты всегда очень трепетно относишься к чувствам других людей. Вот в чем твоя проблема, дорогая. Но не забывай, что ты не одна».
Я нахмурилась. «Что ты хочешь этим сказать?»
«Я хочу сказать», – Тереза чуть заметно улыбнулась мне. «Что я тоже часто думаю о том, что происходит с нами. И ты единственная, с кем я могу поговорить об этом, и как только я собираюсь поговорить об этом, ты куда-нибудь уходишь. Помнишь, как год назад мы ходили покупать тебе новый костюм?», – спросила она. Я вспомнила, что мне пришлось тогда пережить, как я всеми силами старалась забыть об этом. «Джесс», – Тереза всё-таки разбередила старую рану. «Это же было ужасно. Всё это происходило на моих глазах, помнишь? Нас же обеих тогда обидели – тебя и меня. И когда мы вернулись домой, я никому в целом мире не могла пожаловаться на свою боль, кроме тебя. Но ты уже плотно захлопнула створки свое раковины, и я знала, что ты опять будешь очень долго приходить в себя. Ты так нужна была мне тогда в тот миг».
Я уставилась на свои руки, которые нервно хлопали по коленкам. «Тереза, ты знаешь, мне иногда кажется, что я тебе больше не нужна. Я бы не задумываясь отдала бы тебе всё, что у меня есть, но мне даже не на что уже дарить тебе подарки. Вот о чем я переживаю. Ты сильная. Именно благодаря тебе наша семья ещё не развалилась. А всё что я могу дать тебе сейчас – это моя любовь».
Тереза взяла меня за руки и развела их в стороны. «Тогда просто люби меня, Джесс. И, пожалуйста, пожалуйста, не замыкайся больше от меня».
«Я как-то попыталась рассказать тебе, что меня больше всего волнует, но ты даже и рта мне не дала раскрыть». Я пожала плечами. «Что-то нужно делать, иначе я так с ума сойду».
Тереза вздохнула. «Я фэм, Джесс. И хочу жить с бучем. И мне всё чаще кажется, что я участвую в женском освободительном движении помимо своей воли, но я же не могу разорваться. Мой мир становится всё шире».
«Здорово», – фыркнула я. – «Зато мой мир становится всё уже. Но мужские гормоны это спасение для меня. И если они помогут мне стать мужчиной, то новый мир мужчин будет открыт для меня».
Тереза покачала головой. «Я не хочу жить с мужчиной. Такой самолет не полетит».
«Но я останусь всё тем же бучем», – попыталась я с ней спорить, – «Даже если буду принимать гормоны». Я боялась, что в запале скажу что-то лишнее, и буду потом сильно жалеть об этом, но будет слишком поздно. «Может быть, будучи парнем я буду больше нравиться тебе. И нам с тобой даже жить станет легче».
Тереза откинулась на спинку стула, выражение её лица было слишком серьезным. «Я крашу губы и надеваю туфли на каблуках и иду по улице под ручку с тобой, Джесс. Мне нравиться так жить, и я не боюсь, что меня осудят за мою любовь к тебе. Пожалуйста, не решай за меня, с кем мне дальше жить».
Мой подбородок дрожал. «Ну, пожалуйста, подумай о том, чего лишаюсь я? Что же мне, черт побери, поделать? Придумай, что же мне теперь делать».
Я чопорно села и Тереза обняла меня за плечи. «Не знаю, Джесс», – прошептала она. «Мне кажется, я уже и сама запуталась».

Тереза и я уже долго сидели рядом на диване в полной тишине. Мы уже устали от постоянных стычек и непонимания.
«Ты уже всё для себя решила, не так ли?», – спросила она. Я знала, что она сильно постаралась, чтобы изобразить, что ей всё равно.
Я кивнула. «Да, я много раз взвешивала все за и против», – мой голос помимо воли звучал слишком саркастически. «Боже мой, Тереза. Я так боюсь. Я не хочу умирать, но не знаю, как жить дальше. Я очень боюсь».
Тереза подвинула меня к себе. Она так сильно обняла меня, что я с трудом смогла вздохнуть. «Я буду сильной, я смогу защитить тебя», – сказала она. – «Я пойду на всё, чтобы со мной ты была в безопасности». Она приложила пальцы к моим губам, не давая мне говорить. «Я понимаю, что ты хочешь мне сказать. Я просто не хочу думать о том, что это единственный выход для нас».
Наконец-то камень свалился с моей души. Я попыталась обнять её, но её тело было безвольным. Я чуть отстранилась и посмотрела на неё. Но она не закончила говорить.
«Мне тоже страшно», – продолжила она. «Если я не буду жить с бучем, то все решат, что я обычная женщина. Вот так и получается, что мне тоже придется пойти на это, хоть я и не хочу. Мне плохо при мысли, что все подумают, что я обычная женщина. Я уже много сделала для того, чтобы прекратить дискриминацию лесбиянок». Мы обе одновременно улыбнулись.
«Но ты уже все для себя решила», – сказала она. – «Не спорь, я знаю. Я так и думала. Мне только чертовски страшно за тебя». Она расплакалась и слезы ручьем побежали по её лицу. Я попыталась вытереть их, но она оттолкнула мои руки и потом крепко сжала их в своих руках. «Но я не смогу так жить, Джесс. Я не смогу больше никуда с тобой пойти, и притворяться при этом, что со мной рядом мужчина. Я не смогу жить, как обычная женщина и быть счастливой. Я не смогу жить как трусливая пара в квартире 3G, которая так боится людей, что никогда не приглашает к себе друзей. Я не смогу жить с тобой как эмигрантка. Просто не смогу, Джесс. Пожалуйста, и ты пойми меня, дорогая».
Я отодвинулась от неё. «О чем ты просишь меня?». Она только покачала головой. Я медленно встала. «Что ты хочешь мне сказать? То, что тогда уйдешь от меня? Почему? Может быть, ты разлюбила меня?».
Тереза встала и пошла ко мне. «Пожалуйста, дорогая, я так не могу. Я не смогу жить с тобой, если ты это сделаешь».
Я рассвирепела. «Если бы ты по настоящему любила меня…»
Тереза тоже рассердилась в ответ. «Никогда больше так не говори».
Я чуть не заплакала от злости. «Так это правда, не так ли?»
Тереза расплакалась, и её слезы затушили мой гнев. Она уткнулась лицом мне в шею. «Нет, я всё ещё сильно люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, что просто не знаю, что мне делать. Я пытаюсь заставить себя измениться. Я пытаюсь понять тебя. А ты пытаешься понять меня?».
Я покачала головой. «Это все потому, что жизнь не оставила мне иного выбора. Я больше не могу так жить, но ты отказываешься понять, что у меня нет иного пути. Большо-о-ое спасибо».
Тереза со злостью стукнула меня по плечу. Я схватила её за запястья. Мы боролись до тех пор, пока не устали. Ты сели рядом на диван. «Я не знаю, что ещё придумать, для того, чтобы ты выжила», – сказала Тереза. – «Просто не могу». У меня встал ком в горле. Я так надеялась, что мне удастся переубедить её. Но она как будто прочитала мои мысли и сказала: «Не пытайся давить на меня. Тогда я не буду давить на тебя. Хорошо?»

0

10

Я недоверчиво посмотрела на неё. «Пожалуйста, дорогая, только не бросай меня сейчас. Я боюсь. Мне будет тяжело. Пожалуйста!»
Тереза вскочила. «А ну прекрати!» – потребовала она. Ей тоже было слишком больно подумать об этом. И я отступила.
Я подошла к ней и нежно развернула к себе. «Так что же мне прикажешь делать?», – спросила я её.
Тогда она просто сказала: «Будет лучше, если уйдешь ты».
Я не ожидала этого, но тогда я так сильно любила её, что не решила, что она так пошутила. «Ты серьезно?»
Она кивнула и пошла к окну, как будто пыталась разглядеть что-то в темноте.
«Я помогу тебе собрать вещи. Твои друзья помогут тебе первое время».
Я не поверила своим ушам. «Пожалуйста», – сказала я. – «Давай попробуем всё раз всё уладить. Ты мне очень нужна!»
«И я не знаю, как же лучше нам сделать», – сказала мне Тереза. «Мне нужно научиться жить одной. Мне кажется, что я тоже вот-вот сдамся. На этот раз мы не сможем спасти друг друга».
Я опустила глаза. «А что если я не буду принимать гормоны и попытаюсь выжить как-нибудь по-другому?»
«Тогда тебя прибьют где-нибудь на улице, или ты сойдешь с ума, не знаю, что лучше». Потом мы стояли друг напротив друга и молчали.
«Когда мне уйти?»
«Сегодня», – сказала Тереза, её голос дрогнул, и она всхлипнула. Я нежно обняла её в последний раз.
Она была права. Раз мы обе поняли, что так больше жить нельзя, мне нужно уйти. Ибо боль, которую мы причиняли друг другу, стала невыносимой. Тереза погладила меня по лицу и повторила. «Я так сильно люблю тебя». Я кивнула и слезы ручьём побежали по моему лицу. Я знала, что от правды никуда не денешься, но в глубине души я рассердилась на неё, что она не любит меня на столько, чтобы ещё раз попытаться начать всё сначала.
Я пошла в спальню и стала собирать одежду в рюкзак. Я знала, что она аккуратно упакует остальные мои вещи.
Тереза проводила меня до дверей. Мы обе плакали навзрыд, но пытались не всхлипывать. «Часть меня хочет уйти с тобой», – сказала она. «Но если я пойду с тобой, мы будем жить так, как хочешь этого ты, я не я. И мне ничего не остается делать, как винить тебя за мое решение». Она говорила и гладила меня по лицу. Мне было так хорошо от прощальных прикосновений кончиков её пальцев.
Я стояла, опустив глаза. «Я не успела рассказать тебе так много. Я никогда не знала, с чего начать».
Она улыбнулась и кивнула. «Напиши мне как-нибудь»
«Не знаю, по какому адресу отправить письмо».
«Всё равно напиши», – сказала она.
«А ты этого хочешь?», – спросила я её. Она кивнула.
Мы в последний раз страстно поцеловались. А потом заставили себя расстаться. Я вышла и оглянулась, чтобы в последний раз посмотреть на неё. Она улыбалась. Этой улыбкой она просила у меня прощения. Я простила её. Она закрыла за мной дверь.
Неожиданно я поняла, что я должна была сказать ей, но я знала, что уже слишком поздно. Я немного посидела на лестничной площадке. Но потом я подумала, что Тереза может позвать подругу, чтобы поплакаться с ней, и я не хотела чтобы она застала меня сидящей на ступеньках.
Я пошла вниз и зашла на наш задний двор. Я перевернула деревянный ящик из-под молока и села на него. Небо было всё усыпано звездами. Мне на миг показалось, что я осталось одна в целом мире. От страха мне стало трудно дышать. Я не знала, куда мне теперь идти. Я не знала, что мне теперь дальше делать. В тот миг я даже не могла решить, куда же мне теперь идти.
Я всю ночь просидела на ящике, и смотрела на звезды. Иногда я начинала плакать, но потом успокаивалась. Я пыталась заглянуть в будущее, пытаясь найти ответ, что меня ждет, пытаясь представить, какой я стану в будущем.
Но всё что я могла видеть – это ночное звездное небо над головой.

Глава 14

Близился рассвет, и небо стало цвета индиго. Я всё ещё сидела на ящике, на нашем заднем дворе. Вот уже и солнце скоро взойдет. Я не хотела, чтобы Тереза и кто-нибудь ещё застал меня там утром.
Я перекинула ногу через мотоцикл и завела его. Двигатель подо мной ожил, я застегнула шлем и опустила защитный щиток. Мой мотоцикл может увезти меня от любой беды – а шлем защитит меня от любых неприятностей.
Рассвет окрашивал небо разноцветными полосами, а я ехала по лабиринту безмолвных городских улиц. Туман поднимался над асфальтом и был похож на дым. Начал накрапывать дождь. Я ехала на встречу моему будущему как во сне. Дождь пошел сильней и вымочил меня насквозь. Капли дождя стекали по шлему, вода ручейками бежала мне за шиворот и вымочила насквозь рубашку под кожаной курткой. Мокрые штаны прилипли к бедрам бедра, и мне стало холодно. На каждом углу мне приходилось делать выбор. Куда повернуть? Направо? Налево? Поехать прямо? В конце концов я так проголодалась, что решила прекратить эту гонку в никуда и зайти в супермаркет Лоблоу. Я позвонила Ян. Но её не было дома. Я не хотела так рано звонить Эд, чтобы не разбудить Дарлину.
Я купила пакет пьяной вишни и стала ходить по этажам и есть её. Я ходила, а мокрые джинсы прилипали к ногам. Я шла за женщинами, которые толкали перед собой магазинные тележки, доверху наполненные коробками с кашей, в тележках у них сидели дети.
Те, кто смотрели на меня, старательно изображали отвращение на мордах, следили, чтобы я заметила их отвращение, и только потом отворачивались. Ну и пусть.
«Джесс?» – позвал меня кто-то. Я вздрогнула от неожиданности. Развернувшись, я увидела знакомую женщину. Один ребенок крутился под ногами, а другой держал её за руку и с любопытством смотрел на меня. «Это же я, Глория. Помнишь меня? Мы вместе работали в типографии. Ты приходила к нам подработать после школы».
Я кивнула, но моя голова ещё была как в тумане. Я пыталась вникнуть в то, что она начала рассказывать мне про себя: Глория развелась, бригадир положил на неё глаз, и поэтому ей пришлось уволиться. А как у меня дела?
Когда она это спросила, я вздрогнула в душе. Но внешне лишь пожала плечами. «Вот ищу новую квартиру на пару дней, чтобы потом найти работу и снять квартиру. А кстати», – сказала я ей. – «Забыла тогда поблагодарить тебя за то, что ты дала мне адреса баров, где собираются такие как я. Это круто изменило мою жизнь».
Глория нервно посмотрела на своих детей. «Это Скотти и Ким. Поздоровайтесь с Джесс. Джесс и ваша мама когда-то работали вместе».
Скотти спрятался за Глорию. Ким всё так же пристально смотрела на меня. Её взгляд немного успокоил меня, но в нем не было ни намека на дружелюбность. Ким просто с любопытством смотрела на меня тем взглядом, каким дети смотрят на салют, сверкающий в темном небе.
«Ты можешь переночевать у нас сегодня, если не найдешь ничего получше. Ты будешь спать на диване».
Глория дала мне свой адрес. «Приходи в полвосьмого», – сказала она, – «После того, как я уложу детей спать». У меня была ещё уйма времени.
Я решила заправить мотоцикл. У бензоколонки была огромная очередь, хвост которой прятался где-то на улице. Заголовки газет, которые были вывешены на автозаправке, могли напугать кого угодно. «Вы что, шутите?», – пыталась поспорить я с заправщиком, когда увидела, во сколько мне обойдется полный бак.
«Я тут не причем», – сказал он мне. «Это всё Арабы. Это они держат нас за яйца».
«Да не ври ты», – сказала я ему и показала на реку: «Сам посмотри, на реке на якоре стоят танкеры с нефтью и только и ждут, что цена на бензин поднимется до заоблачных высот». Это-то я точно знала, – я уже как-то пыталась добиться того, чтобы агентство по временному трудоустройству отправило меня на разгрузку этих танкеров, но в агентстве заявили, что эта работа только для мужчин.
Как только я выехала на шоссе I-190, которое уходило на север, я почувствовала реальную свободу, я слышала песню двигателя моего мотоцикла.
Вечером я поехала обратно в город. Я остановилась возле пиццерии в Вест Сайте и заказала порцию куриных крылышек. Я стояла перед прилавком и медленно закипала, но человек за ним как будто не слышал, что я хочу заказать. Я развернулась и посмотрела, на что он так уставился. Я увидела, что за моей спиной за столом сидят поддатые парни и пристально смотрят на меня.
Я хлопнула рукой по прилавку. «Эй, можно вас на секунду».
«Так, кто это у нас тут?», – я услышала это замечание за моей спиной. Пора уносить ноги.
Но один из парней уже успел перегородить мне единственный выход. Я с трудом прорвалась мимо него и выбежала на стоянку. Я вспрыгнула на мотоцикл, но слишком поздно. Они все набросились на меня. Мотоцикл уронили и меня стащили с него. Я оставила его лежать на асфальте и побежала. Легкие болели так, что вот-вот взорвутся, но я продолжала бежать и пробежала несколько кварталов. В конце-концов я упала под дерево, с трудом переводя дыхание. И думала о том, когда можно будет вернуться и забрать мотоцикл.
Уже почти стемнело, когда я рискнула пойти обратно. Я стояла через улицу от ресторана и наблюдала. Я видела, что сейчас внутри никого нет, кроме парня за прилавком. Я нашла свой мотоцикл «Нортон» на парковке. На нем не было живого места – всё что можно, было разбито или погнуто. Должно быть, ему досталось железным ломом или бейсбольной битой. Хотела бы я посмотреть, как они умудрились проткнуть толстые резиновые шины.
Конечно, я понимала, что это был всего лишь мотоцикл, но в тот момент я чувствовала себя призраком, который смотрит на своё изуродованное тело, лежащее на асфальте. Я ушла прочь от этих обломков. Мотоцикл не подлежал восстановлению.
Я очень долго искала дом Глории. Автобус в Баффало тащился со скоростью раненой улитки. Я не рассказала ей, что случилось, она и так себя неуютно чувствовала в моем обществе. Я только спросила, могу ли я позвонить от неё. Она разрешила, только попросила не говорить слишком долго. Она сама ждала звонка.
Я позвонила Эдвин. Её голос показался мне безжизненным и далеким. Дарлина собрала вещи и уехала.
«О боже, это она зря», – сказала я Эд. – «Я тоже рассталась с Терезой». Мы сидели и молчали. Теперь мне было сложно добраться до неё. «Ты можешь приехать и забрать меня, Эд?»
«Дарлина забрала машину», – сказала Эд.
«Она забрала машину? Всё ещё даже хуже, сем это можно себе представить».
Голос Эд отражал все мои эмоции. А я была заторможена как зомби. «Нет, это я подарила ей машину». Глория встретилась со мной взглядом и молча показала на часы.
«Эд. У меня больше нет мотоцикла. Я потом расскажу тебе, что случилось. Я ещё позвоню тебе, можно? Держись. У тебя всё в порядке?». Но я не уверена в том, что успела услышать, что она мне ответила.
Потом Глория позвонила своей подружке. Я слышала, как они разговаривают на кухне и она тихо плачет.
Я легла на диван. У меня уже вошло в привычку спать на чужих диванах. До этого момента я гнала прочь все мысли о нашем расставании с Терезой. Мне хотелось разрыдаться вслух, но я силой воли сжала свою боль в кулак. Здесь всё чужое, нет места на все земле, где бы я могла дать волю своему отчаянию, и поэтому заставила себя заснуть.
Меня разбудили дурацкие песенки из мультфильмов. Мои глаза ещё болели от слез. Я с трудом заставила себя разлепить веки. Ким и Скотти сидели на полу, наклонившись над диваном, на котором я спала. Ким смотрела на меня через плечо.
«Он уже не спит?», – спросил Скотти.
«Да», – ответила Ким. «Она уже проснулась».

«Выбрось её из головы, малыш», – сказала мне Грант. – «Она же гребаная коммунистка».
Я глубоко вздохнула. «Нет, Грант. Я люблю Терезу. И теперь я ещё очень расстроена и мне очень больно. Не делай мне ещё больней».
Грант пожала плечами. «Что ж, со временем ты забудешь и пойдешь дальше с гордо поднятой головой». Раздался гудок перерыва на обед.
Грант и я пошли в столовую мимо коробок, сложенных в такие высокие кучи, что они напоминали мне барханы в пустыне.
Я была рада, что мне, наконец, удалось устроиться на эту работу. Экономическая ситуация всё ухудшалась. Компании «Форд», «Крайслер» и «Дженерал моторс» только что объявили о массовом сокращении рабочих.
Грант шепнула мне об этой надежной временной работе на фабрике по производству коробок. Мы производили сморщенный картон, коробки для пиццы – в общем, любую тару. У меня голова уже болела от бесконечных ударов пневматического пресса, который высекал коробки нужных размеров из заготовок.
«Ты уже нашла квартиру», – спросила Грант.
Я кивнула. «Да. Я поселилась у Глории и благодаря этому скопила за месяц денег на квартиру».
Грант улыбнулась. «Она разрешила тебе жить у неё так долго? Может быть, ты ей понравилась?»
Я покачала головой. «Нет. Но ей некуда было деваться. Она работала по ночам. А я возила детей в школу на её машине и потом забирала их, чтобы она могла поспать, когда придет домой. И потом, я работаю во вторую смену. Это замечательно. И мне понравились её дети. Я всё ещё иногда вывожу детей куда-нибудь на выходные».
Грант усмехнулась: «Похоже эта семья хорошо относится к тебе».
«Ах, Грант. Давай сменим тему. А ты слышала что-нибудь о Эд?». Мы одновременно посмотрели друг на друга и вздрогнули. На миг я забыла о той драке в баре, когда Грант сорвалась с катушек и напала на Эд в безудержном гневе. Со стороны Грант это было так неприлично и подло.
Грант увидела по моему лицу, что я вспомнила ту драку. «Эд никогда меня не любила», – сказала она. «Она не любила меня за то, что я белая».
Я покачала головой. «Нет, Грант, это не так. Она так рассердилась на тебя за то, что ты наговорила её тогда в баре, когда вы подрались».
Грант опустила взгляд. «Господи боже, ну я же потом извинилась перед ней».
«Не обманывай себя, Грант!», – я хлопнула рукой по столу. – «Представь себе, что кто-нибудь называет тебя извращенкой или фриком, а потом просто извиняется перед тобой за то, что накричал на тебя? Такой самолет не полетит, Грант. Я наблюдала за тобой, как ты ведешь себя на работе. Ты можешь найти общий язык с каждым».
Грант потерла глаза. «Да, иногда в гневе я могу ляпнуть такое, за что мне потом и самой стыдно, особенно когда я выпью лишка», – она пожала плечами. – «Но иногда и меня загребывают донельзя». Я слушала её и думала, какая же на самом деле Грант внутри, если снять с неё броню из злости и боли.
Грант откинулась на спинку стула. «Ну и как, ты решилась?»
Я знала, что она сейчас спросила о гормонах. «Да. По крайней мере я не знаю, что ещё может помочь мне сейчас?»
Грант налила мне кофе из своего термоса. «Может быть, нам следует обратиться в клинику по перемене пола? Там могут дать гормоны бесплатно. Единственное условие, которое они ставят, тебе надо будет побеседовать с психологом, а потом они должны поговорить с твоей семьей и всякое такое».
Я пожала плечами. «Да, но. Всё что мне нужно, это курс гормонотерапии и потом операция».
Глаза Грант от удивления стали по пять рублей каждый: «Какая операция?»
Я скорчила рожу. «А ты как думаешь? Я хочу отрезать сиськи».
Грант присвистнула от удивления. «А почему ты решила, что ты не транссексуал? Может быть, тебе сначала нужно пройти все тесты, чтобы выяснить это наверняка?»
Я покачала головой. «Я смотрела передачу об этом по телевизору. Я уже решила, что я не мужчина, который заперт в женском теле. Мне просто нужно переделать своё тело».
Грант пролила кофе. «Ну, не знаю. Может быть, на самом деле я парень, просто мои мама и папа ошиблись и дали мне женское тело. Тогда многое меняет дело».
«Тогда почему бы тебе не пройти их исследования?» – спросила я её.
Она тоскливо улыбнулась. «Потому что, что измениться, если выясниться, что я всё-таки не парень? Что если выясниться, что я ещё хуже, чем я есть на самом деле? Может быть, будет лучше, если я никогда не узнаю об этом?».
Я улыбнулась и накрыла своей рукой её руку. Она оглянулась и убрала свою руку. Я вздохнула. «Я и сама не знаю, что же я такое. Мне просто чертовски надоело выделаться. Мне некуда спрятаться. Я просто хочу, чтобы все эти люди вокруг перестали меня постоянно пинать». Опять раздался гудок – надо приступать к работе. Грант встала и собралась идти на своё место. «Мне уже удалось собрать денег для полного курса гормонов, а тебе?»
Я пожала плечами. «Если нам удастся снять квартиру с двумя спальнями, я вскоре смогу скопить денег на полный курс тоже».
«Тогда я подожду тебя», – сказала Грант. Её рука на миг коснулась моего плеча и она тот час же убрала её.

«Ты поможешь мне собрать радиостанцию для такси?», – Скотти держал в руках пакет, полный пластиковых деталей. Я плюхнулась на ковер и высыпала на него пакет.
«А как ты понимаешь, что с чем надо соединять?», – спросил Скотти.
Я показала ему инструкцию. «У меня есть это. Это как карта. В ней сказано, что деталь А нужно соединить с деталью Б и вот я соединяю их». Но ничего не получилось. «Я хочу сказать, может быть это деталь А, а может быть, это деталь Б». Но я опять ошиблась. Тогда я стала работать молча.
На экране телевизора шла какая-то реклама для любителей декоративных камушков. Скотти печально смотрел на экран: «Как бы я хотел, чтобы мама купила мне камушек».
«Камушек?», – рассмеялась я. «А почему?». Он показал на экран. Я погладила его по голове».
«Не переживай. Я куплю тебе очень хороший камушек».
Скотти перекатился на животик и стал наблюдать за моими руками. Он подкатился слишком близко ко мне. «Тебе не нужно склеивать их пока не убедишься, что собрала всё правильно, и тебе нужно подстелить газету на ковер», – посоветовал он мне. – «А как ты думаешь, кем я стану, когда вырасту?».
Я подняла крошечный бензиновый насос и что-то ещё непонятное. Почему-то они подходили друг к другу. «Что?»
«Я стану ветром».
От удивления глаза Ким стали по пять рублей каждый. «Он уже помешался на этом. Целыми днями сидит на улице и ждет, когда он станет ветром»
Я улыбнулась Скотти. «Всё нормально. Если ты вырастешь и станешь ветром, я сниму свой шлем, когда буду ехать на мотоцикле, и ты будешь развивать мои волосы».
Ким покачала головой. «Но это же очень опасно».
Я кивнула. «Да, ты права. А почему бы тебе не стать солнечным светом, Скотти? Тогда мне всегда будет тепло».
Скотти решительно покачал головой. «Нет, я стану ветром».
Ким посмотрела куда-то вдаль. «Эй, Ким?», – спросила я её. – «А кем ты хочешь стать, когда вырастешь?».
«Не знаю», – ответила она.
«Не волнуйся», – сказала я ей. – «У тебя ещё будет время выбрать».
Ким заволновалась. «А мама говорит, что я должна стать кем-то очень хорошим, когда вырасту».
Я погладила её по голове. «Да ты уже сейчас хорошая», – сказала я.
Выражения её лица сменялись одно за другим, пока она вглядывалась в мои глаза. Потом её улыбка стала всё шире и шире, как будто в воду положили сухую морскую губку, и вот уже стала в пол-лица.
Глория рано вернулась с работы, у неё начался кишечный грипп. Она попросила меня остаться на ночь и отвезти детей в школу утром. Она была бледной. Когда я поспешила уложить её в постель, она даже спорить не стала.
На следующее утром Скотти встал с большим трудом, как будто кто-то прилепил его к кровати клеем. Ким открыла глаза, села и обняла меня.
На завтрак я приготовила блинчики. Я попыталась выложить на них изюмом улыбающиеся рожицы, но когда я стала переворачивать их, весь изюм обсыпался и утонул в масле.
«Я а вижу его улыбку», – сказала Ким, поднимая свой блинчик вилкой.
Скотти посмотрел тарелку Ким. «Ага, вот её глаз», – сказал он. Я рассмеялась. И мой смех напомнил мне журчание ключа, который вырывается из-под земли.
«А ты замужем?», – спросила меня Ким.
Я взглянула на золотой ободок на моем пальце. У меня перехватило дыхание. «Нет. Уже нет».
Скотти кивнул. «Мои мама и папа тоже разбелись».
«Развелись», – поправила его Ким. «А кто был твоим мужем?»
Если я скажу им сейчас правду, разрешит ли мне Глория ещё раз увидеть их. Я глубоко вздохнула. «Её звали Тереза».
Ким внимательно выслушала меня, а потом спросила. «А она была красивой?»
Я улыбнулась. «Очень красивой»
Ким нахмурилась. «Подожди-ка, девушка не может жениться на девушке».
Сироп медленно стекал по подбородку Скотти. «Нет, может», – сказал он. Я вытерла ему подбородок большим пальцем.
«Нет, не может, глупый», – сказала ему Ким. Она опять посмотрела на меня. «Мои учителя говорят нам, что мальчики и девочки должны пожениться, когда они становятся взрослыми».
Я посмотрела на часы. Пора было везти их в школу. «Да, Ким. Учителя знают многое, но не всё. Всё, нам пора». Ким злобно проткнула свой блинчик, потому что я так и не ответила на её вопрос.
Я вздохнула. «Ты знаешь, каждый может влюбиться в кого угодно», – сказала я ей. «Если мальчик полюбит девочку, то всё говорят, что так и надо. Но когда девочка полюбит девочку или мальчик полюбит мальчика, некоторые люди начинают над ними смеяться и стараются их побить. И ты права, Ким. Им не разрешают пожениться так, как могут это сделать обыкновенные мальчик и девочка. Но они могут полюбить друг друга по настоящему».
Ким нахмурила лобик. Я видела, как она старается понять то, что я только что сказала ей, не переставая жевать. «А вы с ней когда-нибудь целовались?»
Что-то в глубине меня уже кричало мне «Стоп», но я ответила: «Да, конечно», – самым беззаботным тоном.
«Да!», – от удивления Ким уронила вилку. «С языками? Я как-то подсмотрела, как так папа сует свой язык в мамин рот. Фу-у-у. Вот отвратительное зрелище».
Я засмеялась. «А никто и не говорит, что целоваться можно только так, особенно если тебе это не нравиться».
«А я никогда и не буду», – заявила Ким.
«И я не буду», – добавил Скотти.
Дальше Ким ела молча. Когда она, наконец, взглянула на меня, я поняла, о чем она хочет ещё меня спросить ещё до того, как она произнесла это вслух: «А ты любила её?»
Я не сдержалась и мой подбородок задрожал. «Да, любила». «Тогда зачем же вы расстались?»
Вопрос повис в воздухе. «Не знаю», – честно ответила я ей. – «Я и сама не знаю». По пути в школу Скотти называл каждую марку машины, которая проезжала мимо нас. А Ким наблюдала за мной, как я веду машину. «А она была хорошей?», – всё ещё продолжала она меня мучить своими вопросами. Я кивнула. «Как ты думаешь, она скучат по тебе?»
Я улыбнулась. «Надеюсь, что да».
Я подвезла их к школе, поцеловала и обняла на прощание. Как только я увидела, что они благополучно зашли в школу, я прижалась лбом к рулю и расплакалась.
Вот у меня теперь есть машина и свободный день впереди.
Ага, Скотти же просил декоративный камушек! Мне нужно поехать к Музею Науки и посмотреть, может быть, у них есть сувенирная лавка, где продаются камушки и кристаллы. Я никогда ещё не была в этом музее. Первое, что я увидела, когда зашла в музей, это гигантское чучело быка, которое уставилось на меня своими мертвыми глазами. В музее было спокойно и тихо. В сувенирной лавке я сразу же нашла как раз то, что искала. Я купила для Скотти камушек размером с кулак. Он был распилен пополам. Внутри был маленькая пещерка, усыпанная пурпурными и молочно-белыми кристаллами. Это был хороший камушек, с пещеркой, в которой вполне можно заблудиться. И я была уверена, что так и будет.
Я так же выбрала хороший подарок для Ким: плоский зеленый полированные камень размером с мою руку, в котором были белые завитки, как пена на водоворотах на быстрой реке.
«Вы знаете, как они называются?», – спросила я молодую женщину за прилавком. Она пожала плечами. «Нет. Я просто работаю здесь».
Мне хотелось провести здесь весь день. Каждый зал этого огромного центра был посвящен отдельной отрасли науки. Один назывался «Всё о мужчине» – как оказалось, и о женщине тоже. Другие залы были посвящены секретам атомов и вселенной.
Как я хотела поселиться тут и жадно впитать всё это новое для меня знание. Я надеялась, что тогда мне удаться лучше понять этот сложный, окружающий меня мир. Но я почувствовала, что мне уже хочется в туалет так сильно, что начал болеть мочевой пузырь, а оба туалета были как раз напротив женщины, торговавшей в сувенирной лавке. Я просто не могла допустить этого. И тогда мне пришлось оставить секреты вселенной, пойти обратно в машину и поехать к Глории, чтобы спокойно сходить в туалет.

Грант и я сидели в машине перед приемной врача. «Мне страшно», – пожаловалась она мне.
«И мне. Когда я была маленькой», – начала я рассказывать ей, – «Мне казалось, что я вообще лишняя. И вот я опять сейчас чувствую себя так».
Грант кивнула и выпустила сигаретный дым сквозь сжатые зубы. «Говорю тебе, малыш, я даже сама не знаю, как мне выбрать из двух зол меньшее. Никогда не знаешь, что приобретаешь, а что теряешь, вот такие дела».
Конечно, я понимала это как никто другой. «Всё, пошли», – скомандовала я.
Фамилия доктора была написана по трафарету на полупрозрачной стеклянной двери. Свет внутри не горел. «Может быть, он ещё не пришел?», – сказала Грант.
Я схватила её за руку. «Я не заставляю тебя», – сказала я ей. – «Но у меня нет другого выбора».
От волнения Грант перестала дышать. Я толкнула дверь – дверь открылась. Доктор был на месте. Доктор Монро пригласил нас в кабинет и предложил сесть. Я резко плюхнулась в кресло и стала крутить головой, рассматривая, что висит на стенах кабинета. «А где ваши дипломы?», – Грант взглядом попросила меня помолчать.
Она обратилась к доктору Монро. «Это я звонила Вам».
Он осмотрел на меня с ног до головы. Боже, как он ненавидит нас таких, подумала я про себя. Он пожал губы. «Думаю, вы обратились ко мне по поводу гормонального сбоя, которым, как я вижу, вы обе страдаете». Чего, интересно, боится этот парень. Того, что мы секретные агенты, что на наших телах примотаны микрофоны и диктофоны спрятаны у нас между ног? «У вас есть деньги?», – спросил он. Мы обе вытащили бумажники, Монро вытащил папку с рецептами. «Я думаю, что вы успели всё хорошо обдумать, прежде чем обратились ко мне», – сказал он, как будто он и сам был в этом полностью уверен. Мы одновременно кивнули.
Он показал нам, как правильно набирать дозу мужского гормона в шприц и вкалывать её в мускулы бедра. «Будете делать один укол раз в две недели. Есть вопросы?»
«У меня есть вопросы», – сказала я. Грант и доктор удивленно посмотрели на меня. «Когда они начинают действовать и есть ли какие-нибудь побочные эффекты?»
«Ну», – ответил доктор, и стал нервно катать карандаш между большим и указательным пальцами. «Нам это точно не известно».
«А почему?», – допытывалась я.
«Потому что у всех по разному», – он ещё сомневался, говорить ли мне всю правду. «Всё ещё на стадии эксперимента. Пока что выявлены следующие побочные эффекты: выпадение волос, набор веса, появление прыщей». Замечательно, подумала я, лучше и быть не может.
«А случаи внезапной смерти были?» – спросила я. Грант наклонилась вперед, чтобы услышать, что он ответит.
Доктор Монро вытащил рецепт из папки. «Нет. Это всего лишь гормоны. Ваше тело и так вырабатывает различные гормоны. Так выписывать вам рецепт или нет?», – спросил он. Он стал махать им туда-сюда. Я кивнула и взяла свой. Он вытащил второй и подал его Грант. Она взяла его неуверенно, но всё-таки свернула и положила в карман. Доктор Монро пересчитал деньги, которые мы ему дали, положил их в ящик стола и попрощался с нами.
«И вот ещё, я забыла спросить», – сказала я. Доктор тяжело вздохнул. – «Потом мне нужно будет получить у вас направление на операцию по удалению груди».
Он что-то написал на листке бумаги. «Такая операция стоит две тысячи долларов», – сказал он и отдал мне листок, на котором были написаны фамилия доктора и его телефонный номер.
Вот теперь мы окончательно попрощались доктором и вышли на улицу.
«Пошли», – я хлопнула Грант по плечу. – «Поехали в аптеку, а потом я угощу тебя пивом», – она неохотно согласилась.
Мы сидели в баре в разгаре рабочего дня. Бармен, казалось, с трудом терпит нас. Каждая из нас вытащила по большому коричневому бумажному пакету с коробками шприцов и ампулами гормонов и поставила на барную стойку перед собой.
«Нам два пива и две порции виски», – сказала я бармену. «Мы серьезно», – добавила я, как будто обращаясь к Грант, но она не слушала меня. «В чем дело Грант?».
«Всё моя долбанная жизнь завтра перевернется вверх тормашками», – сказала она. Так же точно я могла сказать и о себе.
«Да, мы подписались на большое дело», – согласилась я. Она кивнула, но продолжала думать о чем-то своём.
Потом мы заказали ещё выпить, а потом ещё, Грант начала понемногу оттаивать.
«А как мы теперь будем общаться с женщинами? Я хочу сказать, как мы сможем их куда-то приглашать?». Эх, не надо было ей говорить это вслух.
«Мне, сорок один год», – сказала она мне. «И меня такая жизнь уже задолбала. Нам таким некуда пойти. Я просто не знаю, что мне делать». Её слезы капали на барную стойку. Мы обе оглянулись, не видел ли кто-нибудь из бывших тут парней, как она плачет. Мы схватили наши пакеты и быстро пересели в кабинку. Грант разразилась беззвучными рыданиями. Мне стало страшно, когда я увидела, что она так плачет.
Я наклонилась через стол и погладила Грант по голове. «Это так плохо не навсегда. Когда-нибудь будет лучше», – пыталась я утешить её.
«Правда», – сказала она со злостью. «Брехня. Ты же не такая?»
«Ты что, шутишь? Это почему же я не такая?»
Грант взяла салфетку и высморкалась. «Есть кое что, что ты не знаешь обо мне. Это то, что я не могу никому про себя рассказать».
Я сделала глоток виски. Он обжог мое горло и согрел всю меня изнутри.
«Грант», – сказала я ей как можно мягче. «Мне ты можешь рассказать всё».
Она внимательно посмотрела на меня, как бы проверяя, не шучу ли я, и, наконец, сказала: «На самом деле я не буч».
Я уставилась на неё, не веря своим ушам. «Что?»
«На самом деле я не буч».
Я недоверчиво рассмеялась. «Ты что, издеваешься надо мной?»
Она покачала головой. «Ну вот, я же говорила, что ты совсем не знаешь меня».
Алкоголь накрыл меня, как будто мне на голову вывалили грузовик с кирпичами. Зачем же я выпила так много. Бармен подошел к нам и стал вытирать столик, за котором мы сидели. «Вам пора уходить», – сказал он. Мы оглянулись и увидели знакомую ненависть и желание нас избить на лицах мужчин, которые уже успели перегородить главный вход в бар. Бармен кивком головы показал, где находиться запасной выход и повторил: «Вам пора».
Мы схватили наши сумки и бросились через задний выход к машине Грант. Я заперла все двери, а она тем временем завела двигатель. Несколько мужчин уже пошли облавой в нашу строну через парковку. В руках одного из них я увидела железный лом. Грант рванула с места так, что высекла колесами искры из асфальта. Она поехала прямо через бордюр, перед носом машины, которая только въезжала на парковку. Машина вильнула и врезалась в уже припаркованную машину. Грант ехала на полной скорости, пока эти уроды не остались далеко позади.
Мы остановились перед моим домом. Каждая из нас зажгла по сигарете. Мои руки дрожали.
«Боже, Грант, тебя бы сейчас на Формулу -1 отправить». Но она даже не улыбнулась. Я знала, что она была слишком пьяна, чтобы вести машину. «Пошли ко мне», – сказала я ей, – «Ты сможешь поехать домой позже».
Грант покачала головой. «Куда ты сейчас поедешь?» – спросила я её.
Она покачала головой: «Не знаю».
«Тогда пошли ко мне», – опять предложила я, но знала, что она не послушается меня. Грант выбросила окурок из окна машины и завела двигатель.
Но до того, как я захлопнула за собой дверцу машины, я сказала ей. «Эй, Грант. Поезжай назад и попытайся объяснить этим парням, что ты не буч, может быть, они послушают тебя».
Грант посмотрела на меня. В её глазах был океан печали. Я показала ей на зеркальце заднего вида. «Вот ты смотришь на себя и говоришь мне, что ты не буч. Ты та, кто ты есть, Грант. И тебе не надо каждый раз доказывать это».
Грант отдала мне свой пакет с гормонами. «Не пожалеешь?», – спросила я её.
Она пожала плечами. «Мне уже нечего терять».
Когда я поднялась наверх, я позвонила Эдвин. Я звонила ей очень, очень долго. Я выпила ещё одну банку пива для храбрости и только потом вытащила шприцы и посмотрела на них. Их острые иголки пугали меня так сильно, что я не могла поверить, что мне придется воткнуть их в себя. Я внимательно осмотрела ампулы с гормонами, как будто в них содержалось волшебное зелье, которое само вольется в меня прямо здесь, за кухонным столом. Но мои мечты так и остались мечтами.
Я пошла в ванную, сняла брюки и повесила их на ручку дверцы. Я села на сидение унитаза и подготовила шприц. Неужели я и вправду сделаю это?
Я вспомнила, что так сильно беспокоило Грант, да им меня теперь тоже. Неужели мне придется всегда лгать в объятьях женщины? На секунду я вспомнила, как же хорошо мне было, когда Тереза крепко обнимала меня. И от этого мне стало ещё более одиноко. Я рассердилась на Терезу. И всё-таки она не любила меня, потому что она бросила меня тогда, когда она была нужна мне больше всего.
Помимо воли вся моя жизнь промелькнула у меня перед глазами. И этот фильм ужасов я не хотела смотреть ещё раз. Я вспомнила, что значит быть не похожей на других с самого раннего детства. Я вспомнила, как родители застали меня в папином костюме.
Но плохие воспоминания сменились хорошими: я вспомнила друзей бучей, наперсников королев трансвеститов, любовниц фэм. Я не могла встретиться с ними теперь. И я одна стояла на этом перепутье.
Я не могла заставить себя вколоть иглу в бедро. Но потом вспомнила, что сделали с моим мотоциклом Нортоном, как его разбили в хлам на парковке возле пиццерии. И я со злостью воткнула шприц в бедро и ввела гормоны. Всё оказалось не так уж и страшно.
И тут мне стало весело – весело от того, что у меня теперь есть шанс вырваться из этого замкнутого круга, а может быть мои зажатые в дальний угол эмоции наконец-то нашли выход. Может быть, в конце-концов мне удастся остаться самой собой и просто жить, никому не мешая. Я закрыла глаза и прислонилась затылком к кафельной стенке ванной. Посидев так некоторое время – я встала и надела брюки. Я поглядела на своё отражение в зеркале. На меня смотрела я, только я и никто более.
Первые два месяца изменений не наблюдалось. Мой голос остался прежним. Я знала это наверняка, потому что каждый день проверяла – звонила в справочную службу и операторы всё ещё продолжали обращаться ко мне «мадам». Изменения, которые со мной произошли, вовсе меня не радовали. Всё мое тело покрылось прыщами и я стала толстеть. Я стала раздражительной. Мне хотелось то плакать, то смеяться. А то, ради чего я начала принимать гормоны всё не проявлялось, но я очень надеялась, что вот-вот проявиться.
Мне скоро нужно будет проститься с Ким и Скотти. Как только я начну меняться, Глория и сама не позволит мне больше общаться с ними.
Как-то зимой в субботу я запланировала вывести их в зоопарк. Но пошел такой сильный снег, что я думала, что уже никогда не доеду до дома Глории на автобусе.
«Мне нужно будет уехать», – предупредила я Глорию.
«Хочешь ещё кофе?», – спросила она. Я накрыла чашку рукой и покачала головой.
Глория села рядом со мной. «Ты уже сказала детям?», – я покачала головой. – «Дети уже жить без тебя не могут – я не хочу, чтобы ты уезжала».
Её слова удивили меня. «Неужели они так полюбили меня, Глория? Но я не могу обещать тебе остаться».
Она покачала головой. «Тогда скажи им об этом сама, но только очень аккуратно, хорошо? Они всё ещё переживают по поводу нашего развода с отцом», – я кивнула.
Скотти и Ким чуть не сбили друг друга с ног, когда забежали на кухню, чтобы поздороваться со мной. Они оба были так тепло одеты, что мне видны только их глаза, сверкающие между шапочкой и шарфом.
Глория вручила мне ключи от машины. Было видно, что она расстроена. «Будь осторожна за рулем, там очень сильный снегопад». Но я знала, что её мысли сейчас занимает вовсе не снегопад.
«Не волнуйся за нас», – сказала я ей.
К тому времени, как мы приехала в зоопарк, успело нападать довольно много снега, и он ещё продолжал падать большими хлопьями. Многие люди предпочли сидеть дома в такую погоду, и вышли гулять только несколько родителей со своими детьми.
«А давайте поваляемся в снегу», – предложила Ким.
«Давай попозже», – сказала я ей. – «А иначе мы тот час же вымокнем, и нам придется ехать домой сушиться».
Издали я увидела силуэт золотого орла, сидящего в своей клетке на жердочке. Когда мы подошли ближе, я поняла, что там сидели два орла – самец и самка сидели тесно прижавшись друг к другу. Самка спрыгнула вниз в снег и развернула свои прекрасные крылья. Она прыгала и крутилась в снегу. Я вспомнила, что успела прочитать в газете, что она высидела яйцо на прошлой неделе, но орленок умер. Должно быть, сейчас она танцевала танец прощания с умершим.
«А что он делает?», – спросила меня Ким.
«Она играет в снегу», – я решила, что это будет самый лучший ответ, чтобы не огорчать её лишний раз. – «Этот орел девочка».
«А почему ты так решила?» – спросила она.
«Потому что девочки больше, чем мальчики».
Оба ребенка узнали белых медведей, ещё до того, как я успела их увидеть, и побежали к ним. Медведица мама как раз гуляла со своим медвежонком. Также в газете я успела прочитать, что медвежонок родился три месяца назад, и до сегодняшнего дня мама прятала его в пещере.
«Ах!», – проворковали дети, когда увидели, как медвежонок упал и стал кататься в снегу. Мама медведица села. Маленький медвежонок подкатился к ней, нашел сосок и принялся кушать. «А я тоже кушать хочу», – объявим Скотти.
Кафе в зоопарке было почти пустым: только два служащих зоопарка пили медленными глотками горячий кофе в углу. Я купила хот-догов и горячего шоколада.
«Давай ещё купим орешков», – напомнила мне Ким. – «Для животных».
«Я не думаю, что нам разрешат их кормить», – сказала я ей.
«Тогда мы сами их съедим», – сказала она.
«Три пакетика орешков», – сказала я мужчине за прилавком. Но он взглянул на меня, и в глазах его было нескрываемое отвращение. «О, пожалуйста», – подумала я. – «Только не при детях». Я уже приготовила деньги. Чем быстрее я совершу покупку, тем лучше.
Он вернулся и принес еду и напитки в картонных упаковках. «С вас 9 долларов восемьдесят центов, сэр», – усмехнулся он.
Я бросила десятидолларовую купюру на прилавок и взяла поднос. «Оставьте сдачу себе, мадам», – сказала я ему.
«Пошли, дети. Давайте поедим на улице на скамейке». Скотти моя идея понравилась, а Ким не совсем.
Я смахнула снег со скамейки. «А почему ты назвала его мадам?», – спросила Ким.
Я пожала плечами. «Но он же первый начал».
Но она хотела расспросить меня обо всем. «Ты ему не понравилась?», – я покачала головой. «А почему ты ему не понравилась? А почему он решил, что ты ему не нравишься, ведь он даже не знаком с тобой».
«Я не знаю», – сказала я ей. – «Ты разве сама не сталкивалась с этим школе. Когда тебя норовят обидеть люди, которым ты не сделала ничего плохого?»
Она кивнула. «А почему же он назвал тебя – сэр? Разве он не понял, что ты девочка?»
Я вздохнула и положила свой хот-дог обратно в картонную коробку. Кусок сосиски, который я успела откусить, комом встал у меня в горле. Мне пришлось хлебнуть горячего шоколада, прежде чем я смогла ответить. «Он понял, что я девочка. Он просто решил поиздеваться надо мной, потому что я не такая, как другие девочки». И предвидя её следующий вопрос, я поспешила сказать ей: «Ты и сама уже заметила, что я не похожа на твою маму. И я заметно отличаюсь от остальных девочек. И некоторым это не нравится, они думают, что я это делаю нарочно».
Ким нахмурила брови. «Тогда почему бы тебе не начать носить платья и отрастить длинные волосы, как у других девочек?»
Я улыбнулась. «А тебе что, не нравиться, как я выгляжу?»
Скотти внимательно посмотрел на меня и широко улыбнулся. Я вытерла перчаткой его измазанный в кетчупе нос. «А мне нравиться быть такой», – сказала я ей. «Я думаю, что мальчики и девочки должны одеваться и выглядеть так, как им нравиться, и никто не должен над ними смеяться за это».
Ким стала коленками на скамейку и внимательно посмотрела на меня. Она сняла перчатки и погладила меня по щекам. Неужели она уже заметила, что у меня стала пробиваться щетина. «И что ты сейчас видишь?», – спросила я её. Она пожала плечами и опять надела перчатку.
«А ты знаешь, что мы собираемся подарить тебе на Рождество? Радио!», – Радостно выдал мне секрет Скотти.
«Скотти!», – рассержено крикнула на него Ким. – «Ну зачем ты проболтался. Теперь ей будет не интересно». Скотти расплакался.
«Не плач», – я обняла его. – «Ничего страшного не случилось. А теперь парни – я хочу сказать дети – послушайте меня очень внимательно». Ким тяжело плюхнулась на скамейку, как будто заранее могла угадать, что я сейчас скажу им. Я села посередине и обняла их. «Мне нужно будет уехать до Рождества. Мне нужно будет искать новую работу».
Долгое время мы все трое молчали. Скотти обнял меня и опять заплакал. «Нет! Пожалуйста, не уезжай», – стал умолять он меня. – «Ну, пожалуйста. Я буду хорошо себя вести. Только пожалуйста, не уезжай».
Я поцеловала его в засыпанный снегом капюшон шубки. «Пойми Скотти. Мне надо уехать вовсе не потому, что ты плохо вел себя. Ты вовсе не виноват в том, что мне надо уехать. Я так сильно люблю вас обоих. Мне просто нужно найти работу».
Ким молча сидела, положив руки на колени, и смотрела прямо перед собой. «Я очень люблю вас», – опять повторила я им. – «И буду сильно по вам скучать».
«Тогда зачем же ты уезжаешь?», – голос Ким дрожал от злости. – «Ты что, не можешь найти работу в нашем городе?»
Ей нужно было всё объяснить, хотя я и не хотела. «Ким, меня все здесь обижают, и всё из-за того, что я не такая как все». Она, наконец, расплакалась, и слезы ручьем побежали по её лицу. «Мне надо уехать туда, где никто не будет обижать меня».
«А можно мне с тобой?», – спросила она. Я прижала к себе Скотти и протянула руку к Ким. Но она не придвинулась ко мне, но мне показалось, что она хотела это сделать».
«Но я ещё не решила, куда я поеду», – я думала, что ещё я могу рассказать этому ребенку, а о чем мне следует промолчать. «Вот представь, ты ищешь меня в комнате. Ты ищешь меня по всей квартире – ты даже заглядываешь в туалет, под кровать, и за дверь – но меня нет».
Скотти посмотрел на меня. «А где же ты?», – спросил он.
«Я в безопасном месте, где никто не будет искать меня. Я под потолком. Вот и представьте, что вы ищете меня здесь – за деревьями, под скамейками, за павильоном со слоном. Где, как вы думаете, никто не будет искать меня?»
Они оба посмотрели друг на друга и покачали головами. «Я буду в небе, где дует ветер», – сказала я им. – «Никто не найдет меня, если я буду парить в небе. Но я всё ещё буду с вами. И буду наблюдать за вами и помогать».
Скотти перчатками вытер слезы. «Ты забыла, что я стану ветром, и буду в небе с тобой».
Я кивнула и прижала его к себе. Слеза капнула с подбородка Ким, но она уже успокоилась. «А ты когда-нибудь приедешь к нам в гости?»
Я хорошо подумала, и лишь потом ответила ей. «Да, мы ещё увидимся, но не скоро. Я не думаю, что мне удастся скоро вернуться в этот город, и никто не будет обижать меня».
Я опять показала на клетку золотых орлов, которая была неподалеку от нас. «А вы знаете, почему их так мало осталось? Потому что пища, которую они едят, отравлена химикатами, а иногда люди стреляют в них. А вы знаете, что они придумали?». Дети покачали головами – они не знали. «Они улетают высоко в горы, парят над облаками и они живут высоко в небе и ждут, когда можно будет спуститься на землю».
Ким опять стала коленками на скамейку и взяла меня руками в перчатках за щеки. Перчатки были холодными и мокрыми от снега. «Пожалуйста, возьми меня с собой», – прошептала она.
У меня на глазах навернулись слезы. «Нет, мне надо прятаться одной, Ким. И твоя мама очень-очень сильно любит тебя. Ты очень нужна ей. Вырастай и становись самым лучшим человеком. И я приеду к тебе в гости, я обещаю».
Снег ещё усилился, что чуть не засыпал нас на скамейке. Я встала и отряхнула нас. Я поцеловала Скотти в замерзший нос и укутала его лицо шарфом. Я стояла на колене и ждала, пока Ким подойдет ко мне. Она бросилась в мои объятья так сильно, что мы обе чуть не упали в сугроб.
Мы ещё раз решили посмотреть на орлов, Ким побежала впереди. Мы остановились и стали наблюдать за ними. «А они счастливы здесь в зоопарке?» – спросила она меня.
Я покачала головой. «Они будут счастливы там», – я показала на небо. Снежные хлопья падали мне на брови и щеки.
«А теперь-то мы можем поваляться в снегу?», – требовательно напомнил мне Скотти.
Я кивнула. Скотти и Ким тот час же упали в снег и стали дергать руками и ногами. «Посмотри на меня, нет на меня», – стал кричать каждый из них.
Я скатала снежок и стала катать его до тех пор, пока он не он не стал размером со снежный ком. «А что ты сейчас делаешь?», – спросила Ким. Они оба подошли ближе.
«Я делаю снеговичку», – сказала я ей.
Ким скорчила рожицу. «Не снеговичку, а снеговика», – сказала она угрюмо.
«А почему ты так решила?», – спросила я ей. – «Я же её ещё не успела слепить до конца».
Скотти стал катать маленький снежок. «А можно я помогу тебе лепить её?», – попросил он. Я кивнула и стала катать другой ком снега для него, большего размера.
Ким переминалась с ноги на ногу. «А снеговичек не бывает. Бывают снеговики».
Я поставила ком снега меньшего размера, который начал катать Скотти на первый. «Помогите мне слепить её голову» – попросила я их.
Ким рассердилась и стала хныкать от злости. Я взяла её за плечи. «Что ты, это так важно для тебя?». Она кивнула и расплакалась. Я вытерла её сопливый нос.
«Не плач», – мягко сказал Скотти. – «Тогда пусть это будет снеговик, все согласны?»
Я кивнула. «Помоги нас слепить ему голову, хорошо?», – Ким шмыгнула носом и кивнула. Мы скатали голову и я поставила её на место. Я вырыла несколько камешков из-под снега и мы сделали ему рот и нос и глаза.
«А ему не нужен теплый шарф?», – спросила я. Они одновременно кивнули. Я сняла свой шарф и повязала ему на шею.
Я вытащила пачку сигарет. «Нет!», – крикнули они почти одновременно. – «Не надо курить!».
«Хорошо. Но у меня нет трубки для снеговика. Можно, я воткну сигарету ему в рот?»
«Нет!», – закричали они, – «Он не курит! Он умный». – Я засмеялась: «Хорошо, хорошо, но посмотрите, какого прекрасного снеговика мы слепили, не так ли?»
Скотти кивнул и упал на снег. «Посмотри на меня, я стал белым как ангел!». Он стал бешено дергать руками и ногами.
«Ну что, успокоилась?» – спросила я Ким.
Она кивнула. Я покрепче замотала ей на шарф. «Извини, что расстроила тебя», – сказала я ей. – «Я просто хотела подразнить тебя».

0

11

Она пожала плечами. «Да всё в порядке».
«И всё равно, мне стыдно», – сказала я.
«Нет», – сказала она. – «Пусть она будет снеговичкой».
Я улыбнулась. «А что если мы назовем его снежной личностью, и мы будем любить его или её только за то, что она такая, как есть?» – Ким кивнула, но её лицо осталось серьезным.
Весь долгий путь домой она смотрела в окно машины и молчала.
«Ты покормила их?», – спросила нас Глория. Я кивнула. – «А вы пока примите ванну», – сказала она им.
«Ах, мама, мы слишком устали», – сказал Скотти.
Глория рассмеялась. «Хорошо умник. Но завтра вечером от ванны вам не отвертеться, я даже не буду слушать ваших отговорок».
Скотти праздновал победу. «А можно Джесс уложит нас спать?» – Глория взглянула на меня. Я кивнула.
Скотти и Ким переоделись в пижамы и Глория поцеловала их на ночь. Я укрыла их по очереди одеялами.
«Почитай нам сказку, которую нам читали, когда мы были совсем маленьким», – сказал мне Скотти и я взяла книгу с тумбочки.
Ким показала на закладку. «Вот где остановилась мама в прошлый раз», – сказала она. Я начала читать. Мой голос звучал низко и тихо:

Куда я иду, я не знаю пока
На холм, где на соснах спят облака
Или вниз по реке, где кувшинки цветут
Туда и сюда – куда ноги несут.

Скотти зевнул. Я поцеловала его в мокрую от пота голову. Над нашими головами медленно вращался фонарик, проецируя на стены тени плывущих кораблей.

Если бы птицей я был,
То бы с ветром дружил
С ним вы вместе с утра путешествовал я
Он отнес бы меня в чужие края.

Мой голос стал ломаться, как у подростка и потом я уловила в нем более низкие нотки. Гормоны заработали. Ким удивленно уставилась на меня. Её лицо было спокойным и печальным.
«Ты же знаешь, что мы прощаемся навсегда», – сказала она.
Я подошла к её кроватке и поцеловала её в лобик. «Я вернусь к тебе, когда смогу. Мы ещё увидимся однажды. Я же обещала тебе. Я люблю тебя, Ким. А теперь засыпай». Она вздохнула и натянула одеяло до подбородка. Я продолжала читать, пока не услышала, что она стала дышать глубоко и ритмично.

Куда я иду – почему б не идти
Люди зачем-то должны быть всё время в пути
В лесу по пути я смогу голубые колокольчики найти
И идти, и всё время идти и идти.

Глава 15

Однажды утром в апреле всё со мной случилось, и у меня произошли глобальные изменения. Птицы громко пели за окном на рассвете. Я лениво валялась в кровати. Простыни были прохладными на ощупь, и в воздухе был разлит какой-то особый весенний сладкий запах.
Я потянулась за сигаретой, но передумала. Вместо этого я решила как следует выкупаться под душем. Когда я чистила зубы, я посмотрела в зеркало, и что-то заставило меня вглядеться в моё отражение в зеркале более внимательно. На моих щеках стала пробиваться борода. Моё лицо вытянулось и стало более худым. Я сняла футболку и трусы и стала осматривать тело. Оно стало более стройным и упругим. «Жопины уши» исчезли. Я могла отчетливо видеть мышцы на бедрах и руках, которые раньше никогда не замечала. Интересно, эти мышцы появились из-за гормонов или гормоны выявили их?
Вот такое тело я всегда и хотела иметь, прежде чем половая зрелось преподнесла мне свои сюрпризы. Почти. Я вспомнила, как девочки в старшей школе жаловались, что у них маленькая грудь. А я завидовала им, потому что сама хотела иметь маленькую грудь. Вот именно этого мне и не хватало сейчас для полного счастья. За зиму я скопила шестнадцать тысяч долларов – достаточно для оплаты операции по удалению груди. Я хорошенько намылила моё новое тело и вымыла его под горячим душем, я гладила его руками, и мне нравилось прикасаться к себе новой. Я новая наконец-то почувствовала, что мне удобно в этом новом теле. Вскоре и всё другое перемениться к лучшему.
Я встала перед зеркалом и расчесала волосы, подумав при этом, что теперь я с полным правом могу ходить в мужскую парикмахерскую. Ведь наши прекрасные короткие стрижки – длинной один дюйм по всей голове, как у Окружного Прокурора – раньше делались на кухнях наших друзей – женских парикмахеров.
Зимой я купила у парня на работе старый мотоцикл Триумф. Я вывела его из гаража, заправила бак свежим бензином и поехала на нем в мужскую парикмахерскую по соседству, и если у меня ничего не получиться, я поклялась больше никогда не заходить туда.
Парикмахер улыбнулся мне. «Не будете ли вы любезны чуть-чуть подождать, сэр, я сейчас освобожусь и займусь вами». Я с трудом смогла скрыть свой восторг, села и стала читать журнал «Популярная механика». До этого момента я никогда не решалась зайти в типично мужское заведение, а теперь у меня есть на это право.
Парикмахер встряхнул большой красный пеньюар. «Сэр?», – обратился он ко мне и предложил сесть в кресло. Он закрыл меня красным пеньюаром и затянул завязки на шее. «Хотите подстричься так же, как было, но короче?»
Я посмотрела на себя в зеркало. «Ну, может быть что-то новое на этот раз. Давно хотел подстричься по-новому».
Парикмахер улыбнулся. «Ну, как вас подстричь?».
«Я еще и сам не знаю. Тогда просто приаккуратьте то, что было».
Парикмахер зачесал назад мои волосы и поджал губы. «А хотите сделать площадку?»
«Конечно!!! Я ещё никогда не стригся так».
Электрическая машинка для стрижки волос зажужжала над моей головой, выправляя прежнюю стрижку. Пряди волос упали мне на нос. Парикмахер отряхнул их специальной мягкой кисточкой. Он постриг меня и затем стал подравнивать волосы ножницами, пока у меня на голове не образовалась замечательная ровная площадка. Он тщательно отряхнул с меня все волосинки. Я начала вставать. «Не торопитесь», – сказал он. Он намылим мои бачки и заднюю часть шеи по линии роста волос кремом для бритья, и при помощи бритвы удалил оставшиеся волоски, так что образовалась четкая линия. Полотенцем он стер остатки мыла с моей шеи. И как только я подумала, что теперь-то уж стрижка уж точно закончена, он плеснул немного лавровишневой воды на ладони и смочил мне щеки. Он попудрил кисточку и протер ей заднюю часть моей шеи. Он торжественно снял красный пеньюар, который был на мне и вручил мне карманное зеркало, чтобы я могла посмотреть, как он постриг меня сзади. «Ну, как, приятель, нравиться?». На этот раз я даже и не попыталась скрыть свой восторг. Первый этап экзамена на звание мужчины пройден.
Настало время второго этапа – самого важного: удастся ли мне зайти в мужской туалет. Я бродила по универмагу, пока меня окончательно не приперло. Я остановилась возле двери мужского туалета. Так, а что будет, если я сейчас туда зайду? Что ж, рано или поздно мне всё равно придется сюда зайти. Я толкнула дверь. Двое мужчин стояли возле писсуаров. Они посмотрели на меня и отвернулись. Так, пока все нормально. Я нашла пустую кабинку и закрыла дверь. Но если бы они посмотрели в мою сторону, они бы увидели мои ноги. Интересно, а мужчины тоже приседают, чтобы пописать? Я спустила воду из бачка, чтобы они не слышали, как я писаю. Я тот час же почувствовала, что моя задница и бедра стали мокрыми и холодными. Унитаз был забит, вода поднялась и вымочила меня. Я соскочила с него, но слишком поздно. Мои джинсы марки Левис уже успели вымокнуть насквозь. Мне пришлось застегнуть их и выскочить из мужского туалета. Я шла в толпе покупателей и напевала про себя: «Получилось, получилось!!!»
Теперь мне нужно было только приехать домой, стянуть с себя джинсы, и смыть с себя это ощущение щенячьего восторга. Я села на мотоцикл и продолжала думать по дороге. Что ж, я справилась. На ошибках учатся. Теперь, прежде чем смывать, буду посмотреть, не забит ли унитаз. Но я вспомнила тот миг, как я зашла в мужской туалет. Они даже не обратили на меня внимания.
Теперь я могу спокойно пользоваться туалетом в любой момент и в любом месте, и никто не будет меня обижать и стыдить. Господи, как же хорошо мне стало от этой мысли.

Сначала мне всё даже нравилось. Я перестала чувствовать себя, как будто меня постоянно прогоняют сквозь строй. Но очень скоро я поняла, что выглядеть мужчиной и быть им совсем не одно и то же, и я всё чаще и чаще стала чувствовать себя, как будто меня похоронили заживо. Внутри то я осталась прежней, всё ещё очень ранимой и пугливой. Но снаружи на меня из зеркала смотрел уже совсем другой человек.
Я помню, что как-то утром на рассвете, после окончания смены на фабрике по производству макарон я собралась поехать домой. Я шла по улице Элмвуд к моему припаркованному мотоциклу. Женщина шла по тротуару впереди меня и стала нервно оглядываться. Я задержалась, чтобы дать ей возможность перейти через дорогу и уйти. Она меня испугалась. Вот тут я поняла, что гормоны изменили всю мою жизнь.
Только два важных аспекта моей жизни остались на своих местах: мне всё ещё приходилось много работать, чтобы зарабатывать себе на жизнь, и второе – я не перестала бояться, но теперь я постоянно боялась, что кто-нибудь догадается, что я на самом деле не мужчина. До этого я даже и не осознавала, что Буффало на самом деле одна большая деревня.
«А в какой школе ты учился, Джесси?» – как-то спросил меня Эдди, после того, как мы закончили разгружать ящики из грузовика.
Солгать ли мне, или сказать ему правду? – «Беннет», – всё таки я решила сказать ему правду.
«Правда? А в каком году ты закончил?»
Я задумалась, что бы мне сказать. В своем заявлении при приёме на работу я солгала, чтобы меня взяли на эту работу по разгрузке грузовиков. Там я указала, что получила полное среднее образование. «А, я перевелся туда только в последнем классе».
«Да? А в каком году это было?»
«Да я и сам забыл. Примерно в 1965, если не ошибаюсь».
«Правда? Мой сводный брат учился в Беннете примерно в это же время. Его звали Бобби – он играл в школьной команде по футболу. Ты помнишь его?» Ещё бы, ведь именно он изнасиловал меня. Мои кулаки непроизвольно сжались и я лязгнула зубами. «Нет, вряд ли».
Эдди кивнул. «Ты много не потерял. Он был большим засранцем, если тебя это сильно интересует. Что с тобой?»
«Да что-то голова закружилась, сейчас пройдет».
«Тогда тебе лучше немного посидеть отдохнуть», – сказал Эдди.
«Да уже прошло, Эдди. И мне надо срочно сходить кое-что купить», – сказала я и ушла.
Я шла и шла по улицам, всё быстрее и быстрее. Я убегала от своего прошлого.
Город остался далеко позади, но на душе у меня было так скверно, как будто я только что свалилась с луны. Моё прошлое опять заглянуло мне в глаза. Мне всегда нужно будет хорошенько подумать, прежде чем рассказывать ещё кому-нибудь о своем прошлом, и я всегда буду бояться того, что встречу кого-нибудь, кто знал меня женщиной. И тогда они первые заметят меня и я не смогу просто уйти, как не смогла уйти от Глории и её детей там в магазине. Я зашла в отдел по продаже мужских костюмов. Глория узнала меня первой, а я только потом увидела её. От удивления у неё отвалилась челюсть. Она схватила Ким и Скотти за руки и постаралась утащить их прочь. Скотти испугался и расплакался. А Ким стала звать меня по имени. «Джесс! Это же Джесс!»
Я подошла к Глории и обняла её за плечи. Она в ужасе отпрянула от меня и обняла Скотти и Ким, как будто старалась защитить их от Графа Дракулы. «Глория, Ради Бога, пойми меня, я просто так пытаюсь выжить в этом жестоком мире. Это же я».
«Убирайся к черту. Что ты с собой сделала?», – спросила она меня странным, тихим голосом. «Зачем ты изуродовала себя?»
«Я только пытаюсь жить по-новому, Глория. Давай поговорим об этом позже?»
Ким бросилась было ко мне, но Глория схватила её за руку и очень крепко сжала её. «Пошли, Ким, Скотти», – сказала Глория, толкая их к двери. «Ты рехнулась. Тебе нужно пойти к психиатру».
А повернула руки ладонями вверх, выражая этим жестом свой гнев. «Глория». Люди в отделе остановились и стали наблюдать, что будет дальше.
Ким удалось вырваться и она бросилась ко мне со всех ног. Я поймала её, подняла и крепко обняла. «Ты всё ещё любишь меня?», – прошептала она.
Я поцеловала её в нос. «Даже ещё больше, чем раньше». Я поставила её на землю и она побежала назад к Глории.
«Простите», – обратился ко мне продавец.
«Да?»
«Бывшая подружка?», – он кивнул по направлению двери.
«Да, бывшая», – ответила я.

Потом меня взяли на работу в типографию на должность механика. Парень, который принимал меня на работу, внимательно оглядел меня со всех сторон. Под его взглядом я почувствовала, что краснею. «Да, похоже, что вы славный молодой человек», – решил наконец он. А ещё недавно все смотрели на меня как на монстра.
Что ж, мне наконец повезло найти мужскую работу. Но мне нечем было заняться помимо работы, и некуда было пойти. А вот это было плохо. Я спасалась тем, что стала много ездить на мотоцикле. Я решила купить другой, более мощный мотоцикл. Как-то в субботу вечером я поехала в Вест Сайд, взглянуть на мотоцикл Харли Спенсер, о продаже которого я прочитала рекламу в газете. «Спросите Майка», – значилось в рекламе.
«А у вас уже был мотоцикл?», – спросил меня Майк. Мы сидели на корточках рядом с его мотоциклом, стоящим на дорожке возле дома.
Я ответила утвердительно, но это прозвучало как ложь. Да и в самом деле, у парня всего лишь мини-байк Хонда, а он утверждает, что знает всё о мотоциклах. Женщина может всю жизнь проездить на мотоцикле Харли при полном параде и ей будет о чем поговорить. Он сказал мне, как сильно он полюбил этот мотоцикл, и я могла сказать по тому, как он показывал мне его, он не солгал мне. Он сказал мне, что он никогда бы не выставил мотоцикл на продажу, но он влюбился в женщину, которая заставила его сделать выбор – или она или мотоцикл. Что ж, он сделал свой выбор.
Я вручила Майку пачку денег и завела двигатель. «А поезжай-ка на ней сейчас в Канаду», – предложил он. – «Через десять минут будет Мост Мира, и там на пустых дорогах ты почувствуешь всю её силу». Я надела шлем, помахала ему и поехала прочь. Я остановилась у кафе Теда и заказала себе длинный хот дог на дорогу. Я села во главе длинного стола для пикника, стоящего на улице, и чайки немедленно слетелись ко мне, нетерпеливо требуя от меня булку.
На Мосту Мира была пробка из машин. Я вспомнила, как часто мне приходилось ездить в Канаду по этому мосту. Но тут я подумала, что так как я теперь мужчина, меня не пропустят, потому что у меня нет военного билета.
Война во Вьетнаме только что закончилась. Мне даже было смешно, что люди из этой крошечной страны победили наших страшных монстров. Может быть, помогли и те гонки за прекращение войны, в которых участвовала Тереза? Все ждали, что Президент Форд принесет официальные извинения всем насильно призванным в армию, когда они все-таки прибудут домой.
Но я то не могла пересечь границу. Мой паспорт был просрочен, и меня остановят на таможне. Я открыла бумажник и взглянула на паспорт. Там было ещё свидетельство о рождении и водительские права. И там черным по белому было написано, что я женщина. Где же мне достать паспорт, где будет написано, что я мужчина? А без нового паспорта мне никак нельзя. Мне даже нельзя будет открыть счет в банке, чтобы оплачивать покупки при помощи чековой книжки без паспорта. О кредитной карточке я даже и не говорю. Я почувствовала, что я сама поставила себя вне закона. Даже у преступников сейчас больше прав, чем у меня.
Я перевернула права и посмотрела, когда истекает их срок действия: июль 1976 года. Они были годными ещё 14 месяцев. Но как же мне удастся их продлить, ведь в новых правах тоже будет указано, что я женщина по документам, хотя я давно уже больше похожа на мужчину? Что же со мной будет, если меня среди ночи на какой-нибудь дороге в лесу остановит военный патруль, а я отдам им эти права? А что если я скажу им, что у меня нет прав? Да уж, в обоих случаях ничего хорошего из этого не выйдет. Но всё-таки невозможно жить и работать в Буффало, и не иметь собственного транспортного средства.
Я всё таки решила переехать реку Ниагара, стремясь опробовать мой мотоцикл Харлей на тех дорогах, которые я так хорошо знала. Но на меня навалилось чувство клаустрофобии. Даже если мои новые возможности, казалось, расширялись, на самом деле они сжимались и душили меня.

Моя борода была разноцветной: в основном русая, но в ней тут и там были видны рыжие, каштановые и седые волоски. В каком-то смысле я стала скрываться за моей бородой. У меня было меньше шансов быть узнанной, когда мне нужно было куда-то пойти.
Но я стала ещё больше ненавидеть свою грудь. Я так сильно перебинтовывала её каждый день, что она уже стала болеть. И я стала копить, и, наконец, набрала две тысячи долларов. Я позвонила хирургу, к которому мне порекомендовал обратиться доктор Монро. Я сказала ему, что хочу стать плоскогрудой.
«Да, да», – сказал он. – «Вы хотите сделать операцию по удалению груди».
«А мне не будет очень больно? И как долго я не смогу работать?»
«Нет», – сказал он мне. – «Мы не будем удалять грудь полностью. Мы сделаем надрез и удалим часть лишней ткани. Хотя вы и будете продолжать испытывать некоторый дискомфорт, вы сможете приступить к работе через неделю, максимум две». От этих слов мне стало дурно, но всегда чувствую себя так, если дело касается хирургического вмешательства.
«У вас есть деньги?», – спросил он.
Да. И я была морально готова к операции. Он назначил мне день операции, и во вторник вечером на работе я притворилась, что заболеваю.
От волнения я не спала всю ночь, просто лежала и смотрела в потолок. Я волновалась, но не боялась. Я с нетерпением ждала того часа, когда мне вновь будет комфортно в моём теле. Конечно, я хотела бы, чтобы Тереза была здесь со мной. Почему бы нам ещё раз не заняться как-нибудь сексом, когда у меня будет новое тело, в котором мне будет так удобно? Тереза. Как только я подумала о ней, я не могла больше заставить себя её снова забыть. Я ворочалась с боку на бок, и не могла заснуть.
На следующее утро я примчалась в больницу задолго до назначенного мне времени, чтобы успеть заполнить необходимые бумаги. «К кому вы записаны?», – улыбнулась мне регистратор. – «К доктору Костанцу».
Улыбка на её лице погасла. «Подождите, пожалуйста». Она ушла и вернулась через десять минут. Доктор ещё не приехал. Мне даже показалось, что меня забыли записать. Она попросила меня подняться на кафедру медсестер на шестой этаж.
На кафедре на шестом этаже были три медсестры. «У меня назначена операция у доктора Констанца». Сестры стали переглядываться.
Одна из них вздохнула. «Ваша операционная ещё не готова. И вам нужно будет подготовиться к операции в ванной».
Я не знала, что сказать. «Поясните, что вы имеете в виду».
«Секундочку», – сказала она. Она ушла, вернулась и принесла с собой больничную рубашку, бритву и крем Бетадин. «Вы должны выбрить подмышки, сбрить волосы с грудной клетки и лобка этой бритвой, а затем надеть эту рубашку».
«Волосы на лобке?»
Она нахмурилась. «Так нужно». Я надеялась, что они не ошиблись с операцией. Я подумала, что у меня ещё будет время посоветоваться с кем-нибудь до начала операции. «Не сюда», – закричала одна из медсестер, когда увидела, что я направляюсь в мужской туалет. Тогда я повернулась и пошла в женский туалет. «Нет, и не сюда», – закричала другая. Я стояла и ждала, что же они будут делать. Наконец они нашли туалет для меня. Я вымылась Бетадином и выбрила подмышки в первый раз за много лет. Когда у меня стали расти волосы под мышками, моя мама стала приставать ко мне, чтобы я регулярно сбривала их. Ну что ж, я больше никогда не буду брить подмышки.
Когда я сбривала бороду, я обещала себе хорошо о себе позаботиться. И я обещала, себе, чтобы не случилось, никогда больше не давать воли гневу.
Я села на стул в комнате и стала ждать начала операции. Две медсестры громко разговаривали за стеной. Они говорили о том, что если посылать в патологическую лабораторию здоровую ткань – хлопот потом не оберешься. Они говорили о том, что рано или поздно всё раскроется и тут-то и начнутся настоящие проблемы.
В комнату зашла медсестра, улыбнулась и стыдливо опустила голову. Она показала мне на каталку, стоящую в коридоре. «А что, сама пойти я не могу?». Она отрицательно покачала головой.
Я легла на каталку и она покатила её по коридору. Всё что я могла видеть перед собой – это плиты потолка. Вдруг я увидела огромные лампы. Я была уже в операционной. Надо мной склонились лица в масках. Я надеялась, что они не будут слишком враждебны ко мне. «Кто из вас доктор Констанца?», – спросила я.
Один из них ответил. «Он уехал в отпуск. Но не беспокойтесь, мы сделаем вам операцию». Я начала было протестовать, но они уже вкололи мне наркоз в руку, и я стала отключаться.
Когда я очнулась, мне показалось, что всё плывет вокруг меня. Я не могла сосредоточиться. Человек, который лежал в кровати напротив, пристально смотрел на меня. Также на меня пялились медсестры, которые стояли в дверях. Я изо всех сил старалась не потерять сознания снова.
В комнату зашел священник. «Где она?», – спросил он и оглянулся по сторонам.
«Кто?», – спросила я. Комната опять стала вращаться у меня перед глазами.
Священник подошел к моей кровати. «Я вижу несчастную, которой нужна моя помощь», – прошептал он.
«Они только что увезли её по коридору, отец», – сказала я и показала на дверь. «Если вы поспешите, то успеете догнать её».
Я попыталась сесть. Грудь отозвалась тупой болью. Я обратилась к медсестрам, которые всё ещё стояли в дверях: «Дайте мне обезболивающее?». Они ушли.
Одна медсестра вернулась. «Послушай», – сказала она. «Это, конечно не моё дело, но я всегда считала, что больница предназначена только для людей, которые больны. Ты и подобные тебе обделываете свои левые делишки с доктором Констанцей, но это ваше личное дело. Но эта кровать и наше рабочее время предназначены для больных».
Так, прелестно, сколько же мне дадут отлежаться, прежде чем выкинут на улицу? Час? Два? Лично я не хотела здесь и на минуту задержаться. Я хотела скорей добраться домой, и отлежаться там. Я спустила ноги с кровати и проверила, могу ли я стоять и ходить. Как только я поняла, что не упаду, я начала осторожно одеваться. Я дожидалась лифта целую вечность. Я шагнула в кабину и нажала кнопку первого этажа. Молодая медсестра, которая отвозила меня в операционную, попридержала дверь лифта и настойчиво вложила мне что-то в руку. Это были четыре ампулы Дарвона, завернутые в бумажное полотенце. «Извини меня», – прошептала она.
Автобусная остановка была далеко от моего дома. Когда я наконец дошла домой, я стала открывать дверь ключом, но вспомнила, что замок тугой, и для того, чтобы открыть дверь, нужно одновременно повернуть ключ и потянуть дверь на себя. Когда же я потянула дверь на себя, мне стало больно. Но зато я вошла в свой дом.
Я легла в кровать. Последнее, что я помню, прежде чем я отключилась, я пыталась вспомнить, какой сегодня день. Когда я очнулась, я сначала не поняла, где я нахожусь. В груди пульсировала тупая боль. Я аккуратно встала. Когда я открыла дверь ванной, я увидела своё отражение в большом зеркале, которое было на стене ванной. Многодневная щетина на щеках подсказала мне, что я проспала довольно долго. На груди была повязка. И вот я увидела его – моё новое тело, о котором я всегда мечтала. Я просто на миг задумалась о том, почему оно мне досталось таким трудами и болью.
Я поплелась на кухню и выпила пепси. Я также нашла кусочек остывшей пиццы пепперони и кусочек шоколадного торта в холодильнике. Я так мечтала в детстве, чтобы родители хоть раз дали мне такой завтрак.
Я позвонила Эдвин. Извините. – меня шокировал голос автоответчика, – но номер, который вы набрали отключен.
Я позвонила её сестре. Сестра Эдвин сообщила мне дрожащим голосом: «Она застрелилась. Уже давно».
Я аккуратно положила трубку на рычаг, стараясь не вспугнуть мои воспоминания об Эд. «Эх, Эдвин, Эд», – шептала я, как будто она была здесь со мной и просто заснула в моих объятьях и я боялась разбудить её.
Я пошла обратно в спальню и потеряла там сознание. Когда я опять очнулась, я молилась о том, чтобы сообщение о смерти Эд было неправдой, просто плохим сном. Потом я позвонила бригадиру. «Где же ты черт побери шляешься, парень?», – стал он орать на меня.
«Я болею. Я очень сильно болею».
«Ты что, не можешь раздобыть справку от врача?».
На миг я задумалась, а потом ответила: «Нет».
«Тогда ты уволен», – заревел он как бык и бросил трубку.
Следующие несколько дней я провела как в бреду. Я периодически просыпалась от ноющей боли, но эта была боль души, а не последствия операции. Я сама себе сделала перевязку в ванной. На груди я увидела только два аккуратных разреза по бокам. Вместе со швами они были похожи на железнодорожные рельсы. Примерно через неделю и несколько дней выяснилось, что заживают они достаточно быстро. Я натянула чистую белую футболку.
Ноги сами занесли меня на кухню выпить пива. После того, как я выпила стакан пива я, наконец, поняла, почему же мне так плохо на душе: Эдвин покончила с собой. Мне не хотелась верить в то, что Эдвин больше нет в живых. Почему она это сделала? Почему же я вовремя не почувствовала, что ей плохо и не смогла ей помочь? Я вспомнила, что она говорила мне, пометила для меня страницу в книге, когда выбирала мне подарок, и на этой страннице другим человеком сказано о том, от чего она страдала. Я перерыла все книги на полке, но не смогла найти ту книгу, которую она подарила мне. В конце-концов мне всё же удалось найти её в нераспечатанной коробке, которая была в кладовке и я села прямо на пол и стала внимательно просматривать книгу. Она пометила эту страницу голубыми чернилами:

Это особенное чувство, когда ты как будто раздваиваешься, одна часть тебя всегда смотрит на тебя глазами других людей, и отмеряет душу меркой мира, который, кажется, состоит только из смешного и жалкого. И тогда всегда чувствуешь что ты един в двух лицах – ты Американец и в то же время просто Нигер; у тебя две души, две мысли, два не стыкующиеся стремления, две идеи в одном черном теле, чья упрямая сила одна способна удержать душу единой и не допустить, чтобы она была разорвана на части.

Я посмотрела на дарственную надпись, на то, как она нарисовала сердечко над буквой «И» в своём имени. Боль разгоралась в моем теле как лесной пожар. «Эд», – кричала я сквозь слезы. «Пожалуйста, не уходи. Дай мне ещё один шанс понять тебя. Я буду самым лучшим другом для тебя, если ты вернешься».
Ответом мне была тишина.
Я пила одну банку пива за другой; и уже сильно опьянела. Мне не кого было стесняться и я выплакивала свою боль – боль по поводу смерти Эдвин и ту боль, которую я пыталась спрятать вглубь себя – боль и тоску по Терезе. Я пошла гулять и пришла на остановку автобуса, который шел в парк развлечений. Я захотела выиграть в тире одного из этих набитых опилками медведей, которых так любила Тереза. Сначала я подумала, что мне надо ещё выпить пива для храбрости. За прилавком кафе стояли, о чем то шептались и посмеивались две женщины. Я подошла к ним. «Что вы хотите, сер?», – темноволосая женщина спросила меня.
«Пива», – я вытащила бумажник.
Женщина с рыжими волосами толкнула её локтем и захихикала. «Скажи ему».
«Скажи что?», – спросила я.
«Ты ей понравился, красавчик».
Темноволосая женщина толкнула её. «Вовсе нет. Она пошутила».
Я покраснела. И ушла, так и не купив пива. Во мне закипал гнев. Почему это так меня взбесило? Вот я и добилась того, чего хотела, не так ли? Быть собой и при этом ничего не бояться? Просто, по моему, это не совсем честно. Всю мою жизнь мне твердили, что я гадкий утенок. Но как только я стала мужчиной, я стала «красавчиком». Меня, как мужчину, приняли в свой круг, а когда я была транс, меня шпыняли все, кому не лень.
Я огляделась в поисках тира, чтобы выиграть медведя для Терезы. Когда я стала бросать бейсбольный мяч, целясь в кукол на полках, тупая груди опять напомнила о себе, но я решила не обращать на неё внимания. Меня охватил азарт. Я стала доставать из кошелька купюру за купюрой, а мужчина, который заведовал тиром тот час же убирал их к себе. Вокруг меня собралась небольшая толпа зрителей. Призы, которые я выигрывала, каждый раз были всё больше и больше, но мне стало казаться, что я стала часто промахиваться.
«Извини, приятель», – сказал мне парень за прилавком. Он сжимал сигару зубами.
Я отдала ему купюру в пять долларов. «Вот», – сказала я достаточно громко, – «Возьми мои деньги, и я сейчас всем докажу, что твои куклы тяжелее, чем нужно».
Он повернулся, взял и отдал мне гигантского розового медведя. «Дай мне голубого», – сказала я ему.
«Иди ты к черту», – пробормотал он, но всё-таки поменял.
Когда я поднималась вечером по ступенькам дома Терезы, внутри меня всё ликовало. Но когда я постучала в дверь, мне стало страшно. Молодая женщина, немного похожая на буча открыла мне дверь. Я стояла перед ней и держала в руках большого голубого медведя. Она позвала Терезу.
Она вышла из своей комнаты, чтобы поговорить со мной, но оставила дверь приоткрытой.
«Ну как дела?», – спросила я её. Она пожала плечами. Я показала подбородком на дверь. «У тебя опять буч на хозяйстве?», – сказала я ей обидные и горькие слова. Я была рада, что она не стала отвечать мне. Мы помолчали, а потом Тереза развернулась и собралась уходить.
Я напомнила ей об Эдвин и расплакалась. Тереза резко развернулась и бросилась меня обнимать. Она знала о её смерти и понимала, как мне сейчас больно. Она держала меня, а я пыталась вытереть слезы. Я шмыгала носом и стояла, опустив глаза долу. Она посмотрела мне в глаза. Она тоже плакала. Она нежно коснулась моей щеки кончиками пальцев. Я не могла понять, о чем она думает сейчас, я никогда не могла понять её. Пора было уходить.
«Ты сейчас работаешь?», – спросила я её.
«В какой-то мере да», – сказала она.
Она опять погладила меня по щеке и собралась уходить. «Тереза», – позвала я её. Она посмотрела на меня. «А она сидит между грядок на твоем огороде?»
Тереза покачала головой. «Нет, Джесс. Ты одна сидела в моем огороде».
Я взяла большого голубого медведя и протянула ей. Она печально улыбнулась и покачала головой. Затем она ушла и закрыла за собой дверь.
Я прошла пешком пару кварталов до супермаркета и остановилась возле автоматической двери. Спустя несколько минут из магазина вышли мама с ребенком, мама держала его за руку. Ребенок не сводил глаз с медведя в моих руках, когда мама вела его ко мне, и оглянулся ещё раз посмотреть на него, когда они прошли. Его мама молча вела его мимо меня, а потом и сама оглянулась посмотреть, на что он так уставился.
«Можно я подарю ему медведя?», – спросила я её и кивнула на игрушку. Она очень удивилась, но разрешила. Я отдала медведя мальчику. «Не обижай её, договорились?». Он кивнул в знак согласия. Но его маленькие ручки с трудом могли удержать медведя.
Мама обняла его за плечо. «Скажи спасибо этому доброму парню».

Глава 16

Солнце едва выглянуло из-за горизонта. От моего дыхания на бороде образовались сосульки. Я устало залезла в автобус, который вез нас на временную работу.
«Привет, Джесс», – Бен сел рядом со мной и протянул для пожатия свою огромную, загрубелую руку, он так здоровался со мной каждое утро. Он был таким сильным, что легко мог бы сломать мою руку, но его рукопожатие было одновременно и крепким и нежным. Я посмотрела на этого человека-медведя и улыбнулась, я была искренне рада видеть его.
Было ужасно холодно, но казалось, что его это мало волнует. Я вспомнила, что как-то он достал из кармана куртки серебряную фляжку с крышкой. Он предложил мне выпить. Я сделала большой глоток и закашлялась, когда возвращала её ему. «Самогонка «Дикая индюшка», – улыбнулся он. – «Люблю пропустить рюмашку по утрам, чтобы жизнь была веселее». Но как оказалось, Бен пропускал по рюмашке целый день, для подзарядки.
Мы остановились у закусочной. С моего места я могла видеть то, что происходит в ресторане. Анни, официантка, которая мне нравилась, наливала кофе и шутила с мужчиной за стойкой. Мне так захотелось её, что я чуть не разрыдалась.
«Интересно, а нам она даст?», – спросил своего друга парень, сидящий перед нами.
Бен увидел, что я вся сжалась. «Эй, заткнитесь», – сказал им Бен.
Мужчина оглянулся и посмотрела на нас. «А тебе что за дело?»
«Она моя сестра», – сказал Бен и выразительно посмотрел на него.
«Тогда извини», – сказал парень. Он искоса посмотрел на меня и сказал. «Мне кажется, я тебя уже где-то видел».
«Может быть, мы работали вместе в Техасе?», – спросил я его. Он покачал головой. «Тогда вряд ли мы могли где-нибудь вместе работать», – сказала я ему.
Автобус опять отправился в путь. Нас везли на завод в Тонаванде. Агентство обещало нам стабильную оплату с перспективой войти в штат и получать оклад. Бен и я молчали всю дорогу. Когда в автобусе стало слишком шумно, я шепотом спросила его: «А что, Анни и вправду твоя сестра?». Он улыбнулся и подмигнул мне.
«А ты что, правда работал в Техасе?», – спросил он меня в свою очередь. Я улыбнулась и подмигнула ему в ответ.
Когда мы подъехали к заводу, я увидела пикеты рабочих, стоящие у входа. И тут же поняла, что нас наняли, чтобы прекратить забастовку. «Штрейкбрехеры», – кричали на нас со всех сторон, когда мы выходили из автобуса. Мне было трудно дышать на морозе. Бен стал рядом со мной. «Ну уж нет, пусть обойдутся без меня», – сказал он.
Они дудели в рожки, но всё же в этом шуме я смогла расслышать, что женщина крикнула: «Мы будем стоять до конца. Мы не пропустим внутрь не одного штрейкбрехера. Я готова на всё, чтобы защитить наши рабочие места и наш профсоюз! Кто со мной?». Члены профсоюза – мужчины и женщины заревели в ответ.
Копы опустили защитные щитки на шлемах для подавления беспорядков и держали дубинки перед грудью. Эти полицейские дубинки были таким же толстыми и длинными, как бейсбольные биты. Копы приготовились к атаке, чтобы провести нас внутрь. Подошел ещё один автобус с временными рабочими. Парни, которые вышли из этого автобуса устремились к нам. Нас стало шестьдесят. Я оглянулась на парней, с которыми я ехала в автобусе. Самый старший из нас громко заявил: «Я в эти игры не играю!»
«Ну а мне, черт побери, нужна работа. Мне надо кормить семью», – заорал кто-то за моей спиной.
«Я не буду штрейкбрехером», – заорал Бен, – «Я никогда не прорывался через пикеты наших братьев и теперь не буду. И я не подам руки любому, кто пойдет сейчас внутрь», – он вытащил из бумажника билет члена профсоюза и поднял его над головой, чтобы пикетчики могли хорошо разглядеть его. Несколько других парней вытащили свои профсоюзные билеты и тоже гордо подняли их над головой. Я сжала кулак и подняла его над головой в знак приветствия. Забастовщики начали приветствовать нас.
Только десять временных рабочих согласились попытаться прорваться на завод под охраной полиции. Большинство парней опять сели в автобус и попросили водителя отвести нас назад в агентство. Я слушала, о чем они говорили по дороге. Я так ожидала, что двухсотлетие профсоюзного движения будет наполнено патриотизмом, но парни говорили те же слова, что я обычно слышала от Терезы.
«Грядут тяжелые времена, попомните мои слова».
«Но готов поклясться, что богатые становятся всё богаче».
«Но не один Никсон в этом виноват – в этом виновата вся их шайка. И даже новый президент в Белом Доме не изменит сложившуюся ситуацию».
Они говорили о том, что неожиданное массовое увольнение поставило их на грань выживания. Гаррисон, Шевроле, Анаконда, пятнадцать лет трудового стажа, двадцать, тридцать лет.
«Я всю жизнь проработал на заводе Шевроле», – рассказал мне Бен. – «Когда меня уволили, сначала я решил, что наконец-то смогу отдохнуть. Но, честно говоря, я чертовски боюсь, что не смогу вернуться обратно. Я сплю и вижу завод, ты понимаешь меня?». Я кивнула. Бен легонько толкнул меня локтем. «Нам сегодня должны заплатить за последнюю неделю. Давай обналичим наши чеки в баре и заодно выпьем по кружечке пивка».
Я покачала головой. «Нет, я лучше поеду домой».
«Боже, Джес. Ты всегда ссылаешься на кучу дел дома, но сегодня тебе придется выпить со мной, и на этот раз тебе не отвертеться. Или ты брезгуешь выпить со мной».
Я вздохнула. «Но только одну кружку». Бен улыбнулся и хлопнул меня по ноге рукой в перчатке.
Кто-то заказал песню “StandbyYourMan” в музыкальном автомате в баре. На меня нахлынули воспоминания о моём прошлом, а Бен пытался рассказать мне, что значит расти без отца. «А ты, Джесс?», – спросил он. – «А ты росла с отцом?», – я кивнула в ответ. – «А он был твоим другом?»
Я покачала головой. – «Нет».
«А почему?»
Я пожала плечами. «Это долгая история. И мне не хочется вспоминать об этом».
«А где прошло твоё детство?», – спросил он, знаками подзывая официантку, чтобы заказать ещё виски.
«Мы всё время переезжали с места на место», – я побоялась, что если выпью ещё, то не выдержу, и всё разболтаю. Официантка принесла нам все порции виски и две кружки пива. Бен нежно улыбнулся ей. «Спасибо милочка». Потом Бен опять посмотрел на меня. «Пойми меня правильно, я беспокоюсь за тебя», – я напряглась. – «Я рассказал о тебе своей жене. Я сказал ей, что нашел парня, который мне действительно нравиться».
Бен остановился и поднял руку: «Только не подумай ничего плохого».
Я улыбнулась и тем показала ему, чтобы он не боялся, что я могу подумать, что я привлекаю его сексуально. Его речь стала немного невнятной. «Я сказал ей, что каждый раз, как я встречаюсь с этим парнем, я вижу, что он замыкается в себе. И знаешь, что сказала моя жена? Она сказала, что я стал так же вести себя с ней. Она говорит, что сама всегда страдает от этого».
Бен наклонился вперед. «У тебя проблемы, Джесс? Ты можешь поделиться со мной, и тебе станет легче. Я мало что видел на этом свете. Но я хороший механик и славный друг. Все мои приятели работали со мной на заводе Шевроле. И я очень скучаю по этим парням». – Я кивнула, сама думая в этот момент о моих старых друзьях.
«Ты что, в розыске?», – спросил он меня. – «Потому что если это так, я помогу тебе». Он стал говорить тише. – «Я и сам был в тюрьме. Два года».
Неожиданно Бен замер и это напугало меня, как пугает абсолютно спокойная водная гладь на озере перед бурей. Я почувствовала, что внутри него закипает гнев. Боль, которую скрывал Бен прорвалась наружу. Я ждала. Боль уже приближалась большими шагами. Я молча и сидела и смотрела на него, а сердце тревожно стучало. Может, мне это только показалось, или именно эту боль он каждый день глушил самогоном «Дикая индюшка». Но когда я опять посмотрела на Бена, я поняла, что попала в самую точку. Буря приближалась и мне не удастся уйти от разговора на этот раз. Бен открыл бумажник и вытащил две фотографии. «Я когда-нибудь показывал тебе фотографии моей жены и дочки?». Я увидела, особенную, теплую улыбку как у Дона Синдрома на лице его дочки. «Я люблю этого ребенка», – на его глазах заблестели слезы. «Она научила меня многому вещам». Я хотела расспросить его, чему именно, но на его глазах блестели слезы, но не смогла преодолеть эмоциональной преграды, которую сама же поставила между собой и Беном. Он так хотел познакомиться со мной поближе, а я не подпускала его к себе. А что если я доверю ему свою беду и прогадаю?
Бен положил старую маленькую фотографию передо мной на стол. Я внимательно посмотрела на неё и рассмеялась. «Это ты?». Он кивнул в ответ, но его лицо осталось серьезным. Я смотрела на молодого Бена, тощий парень с большими руками, с гладкими черными волосами в кожаном пальто с меховой подкладкой. «Ты был кочегаром?». Он опять молча кивнул.
«Классный мотоцикл», – я показала на Харлей на фотографии. Он улыбнулся.
Но я почувствовала, что напряжение растет. «В детстве я думал», – сказал Бен. – «Что мне всё по плечу». Как он умудрился так точно найти нужные слова. Вот так и бучи иногда рассказывают о себе, когда им становится совсем уже невмоготу.
«Потом меня арестовали за то, что я угнал машину. А тебя когда-нибудь арестовывали, Джесс?». Я глубоко вздохнула и покачала головой, отвечая ему «нет». Бен кивнул. «Пару раз меня отправляли в спецшколу. Но я был неуправляемым. Я доставлял моей бедной маме столько неприятностей». Бен залпом проглотил ещё одну порцию виски. Официантка посмотрела мне в глаза и взглядом спросила: «Принести ещё?». Я покачала головой так, чтобы он не заметил. «Я был упрямым парнем. Я не боялся тюрьмы и думал, что охранникам не сломать меня». Я наклонилась ближе к нему. Я уже поняла, о чем он хочет мне рассказать.

И вот он неожиданно прорвался наружу, глаза Бена не могли больше скрывать позора, который ему пришлось там пережить. Его глаза наполнились слезами. Я уже думала, что слезы побегут ручьем по его щекам, но он силой воли сдержал их. В этот миг мне хотелось прикоснуться к нему, дружески взять его за локоть. Но я сначала оглянулась и увидела вокруг парней, с которыми мне придется отныне работать каждый день, и поняла, что этого делать не стоит. Я только ещё ближе наклонилась к Бену. Он посмотрел мне прямо в глаза.
Никакими словами не описать то, что случилась с ним в тюрьме – его глаза рассказали мне об этом. Я не отвела взгляда. Вместо этого я дала ему возможность взглянуть на себя моими глазами. Он увидел своё отражение в глазах женщины.
«Я никогда никому не рассказывал об этом», – сказал Бен, как будто мы так и продолжали говорить вслух.
Вот так и оказалось что он подсказал мне, как сделать то, чего я сама никогда не смогла бы сделать сама – освободиться от унижения, которое поселилось в душе и грызло её. И в этот миг я и сама захотела довериться ему, и всё ему рассказать. Но я вовремя остановилась – страх был сильней меня. Но и его так оставить я не могла. «А ты знаешь, почему ты мне так понравился, Бен?». Он внимательно посмотрел на меня и его взгляд в этот миг был открытый и беззащитный, как у ребенка. «Ты мне понравился, потому что ты одновременно сильный и нежный». Бен покраснел и потупил взгляд. «Есть в тебе Бен что-то очень хорошее и по этому я могу доверять тебе, а я мало кому доверяю. Вот смотрю я на тебя и думаю: как ты всё таки смог всё это преодолеть? Как ты смог заставить себя забыть всю боль, которую они причинили тебе и стать тем, кто ты сейчас? Что заставило тебя измениться? Как ты на это решился?».
Большой медведь застенчиво улыбнулся. До меня еще никто не мог создать для него этой атмосферы доверия, а ему всю жизнь хотелось почувствовать, что кто-то смог выслушать его до конца и понять. Он наклонился ко мне ещё ближе. «Когда меня выпустили на поруки, я устроился работать на заправочную станцию. Там был один механик, Фрэнк. И вот этот парень изменил всю мою жизнь». Бен стал говорить тише. «Фрэнк заботился обо мне. Именно он обучил меня на механика. Он рассказал мне много нового для меня. Но одну вещь я не забуду никогда. Как-то я уже собирался опять пуститься в бега. Там был один парень, который всегда насиловал меня в гараже, и я даже не мог отбиться от него, иначе меня отправили бы обратно в тюрьму за драку. Я уже с ума сходил, не зная, что мне делать. Я же не мог об этот никому рассказать, ты меня понимаешь?». Я кивнула.
«Так вот, я уже собирался убить этого парня и пуститься наутек. Фрэнк понял это по моим глазам. Он прижал меня к стене гаража и стал орать на меня, пытаясь добиться того, чтобы я всё ему рассказал». Бен засмеялся. «Тебе надо было это видеть, только представь, тихий, интеллигентный мужчина, который и мухи не обидит, стоит и орет на меня. И я рассказал ему, что именно так я докажу всем, что я мужчина, я не тряпка». Он сделал большой глоток пива.
Я улыбнулась. Как же похож его рассказ на истории бучей. «А дальше?»
«Я никогда не забуду, что сказал мне тогда Фрэнк. Он сказал: «А вообще-то ты и так мужчина, тебе не нужно всем доказывать это. Ты просто должен решить, как сложиться вся твоя дальнейшая жизнь». От этих слов на моих глазах навернулись слезы.
Голос Бена звучал так располагающе, он участливо улыбался мне. «А ты, Джесс? Что сделал тебя таким, как ты сейчас? Расскажи мне о себе?»
Мне так хотелось заставить себя рассказать ему свою биографию, не утаивая ни слова. Таким образом я отблагодарила бы его за то доверие, которое он оказал мне. Но я опять испугалась и предала его. «Да всё как у всех, ничего необычного».
Он не поверил и от неожиданности даже отпрянул от меня. Я хотела чтобы он перестал расспрашивать меня, но он так просто не сдался. Он был достаточно храбрым, чтобы опять попытаться головой разбить ту кирпичную стену, которую успела выстроить вокруг себя. «Джесс», – прошептал он. – «Ну тогда просто расскажи мне что-нибудь о себе».
Я замерла от страха, в панике собирая все мысли в кучу, чтобы на ходу сочинить для него рассказ о себе, которому он бы поверил. Но не смогла. И опять сказала ему: «Да я даже не знаю, у меня скучная биография». Я закрылась в своей раковине и никого не хотела пускать туда. В этот момент я чувствовала себя так, как будто меня пытаются раздеть у всех на глазах.
Дружелюбие на его лице сменилось гневом. Но он был слишком нежным, чтобы наброситься на меня. Также как и буч, он старался контролировать свой гнев.
Я встала. «Мне надо идти», – сказала я. Он кивнул и уставился на свою бутылку с пивом. Я на миг обняла его за плечо. Либо он в гневе сбросит мою руку вниз, либо посмотрит ещё раз на меня. Я хотела сказать: Бен, извини меня, пожалуйста, за то, что обидела тебя. Просто жизнь научила меня бояться. Я даже раньше не задумывалась, что могу кого-нибудь так сильно обидеть, как тебя. Пожалуйста, я хочу, чтобы ты продолжил доверять мне.
Но, конечно, я опять промолчала. Вместо этого я сказала: «Увидимся в понедельник».
Но моё одиночество стало угнетать меня всё больше и больше. Мне до смерти хотелось, чтобы кто-то приласкал меня. Я даже боялась, что долго так не выдержу и что-нибудь сделаю с собой, если не смогу в ближайшее время ни с кем познакомиться.
А именно, каждое утро я стала думать об одной и той же женщине: Анни, официантке, которая работала в кофейне рядом с моей новой работой. Когда она приносила мне чашечку кофе, казалось, что я ей безразлична. Но потом она встречалась со мной взглядом и тот час же отворачивалась от меня, а я не могла взгляда от неё оторвать. Но она была упрямая штучка. Боже, как мне нравилась Анни. Но она шутила с каждым посетителем. Она раскручивала их на чаевые и следила, чтобы они обязательно оставляли их ей.
Я сидела за стойкой и смотрела, как Анни беседует со своей подругой Френсис. Люди, которые приходят в ресторан, обычно думают, что внимание официантов должно принадлежать им целиком и полностью. Но если бы они увидели, как женщины доверяют свои секреты друг другу, то стали бы ревновать. Но они никогда этого не замечали. Это могла заметить только я.
Анни замела, что я сижу за стойкой. «Эй, красавчик, тебе не нужна утренняя побудка?»
Я засмеялась. «Как дела, Анни?»
«Как сажа бела, дорогой. Ну что, определился?»
«Кофе и слегка прожаренную яичницу».
«Сейчас принесу», – сказала она на бегу и убежала от меня. У неё была прекрасная фигура и я не могла оторвать от неё взгляда.
Френсис и Анни показывали друг другу школьные фотографии своих детей, когда ждали, пока на кухне выполнял их заказы.
«А можно мне взглянуть?», – спросила я Анни, когда она принесла заказанную мной яичницу.
Она насторожено посмотрела на меня, а потом протянула мне фото: «Ладно уж, посмотри».
На меня взглянули четыре ряда чистых детских лиц. «Который из них твой?», – спросила я.
Анни вытерла руки о передник и показала мне фото свое дочери.
«Боже, какая она хорошенькая», – сказала я ей. – «У неё твои глаза – умные и злые».
«Почему ты решил, что злые?». Потребовала Анни ответа и выхватила фотографию из моей руки. Она унеслась прочь. Через секунду она принесла мой кофе и бросила чашку на стол с такой силой, что расплескала. Потом она подняла чашку, вытерла стойку и поставила кофе опять. «В следующий раз, когда тебе захочется почитать книжку, иди в чертову библиотеку». Она аж подпрыгнула на каблуках от злости. Я оставила ей чаевые, оплатила по счету и ушла. На следующий день я принесла ей цветок. «Извини, что я влез в твои дела», – сказала я ей. «А, да, можешь влезать сколько угодно, красавчик, только выбирай для этого подходящее время, хорошо?».
«По рукам», – согласилась я.
«Кстати, а как называется этот цветок?»
Я улыбнулась. «Это мам для мамы».
Она нахмурилась. «Хорошо, я возьму его».
Анни была очень скрытной и острожной. Только с Френсис Анни вела себя естественно. Они о чем-то шептались. Френсис понюхала цветок и приложила руку к сердцу. Анни шлепнула Френсис по плечу.
Я хотела встречаться с Анни в её свободное время. Мне теперь не нужно было бы скрывать своих чувств. Анни принесла мне белый бумажный пакет. «Что это?», – спросила её я. Она пожала плечами.
«Кофе и датский пирожок с вишней», – я застеснялась. – «Я их не заказывала».
«А я не заказывала цветок. Я угощаю», – выпалила она. – «Не бойся, он свежий. Датский пирожок свежий».
Я улыбнулась и оставила, как всегда, чаевые, а потом оплатила за завтрак по чеку. Когда я опять подошла к прилавку, я попыталась привлечь внимание Анни. Она опять заставила меня ждать.
«Что-нибудь забыл?», – спросила она.
«Я хотел спросить, а что если…», – я задумалась. Да, я сделаю большую глупость, если буду встречаться с кем-нибудь, кто хорошо знает моих коллег. У меня будут большие неприятности, если она узнает всю правду обо мне; тогда мне придется уйти с работы. Но с другой стороны, стоило рискнуть – одиночество меня уже задолбало.
«Если что, что…?» – подозрительно спросила она.
«Не согласишься ли ты как-нибудь куда-нибудь пойти со мной?»
Анни стала руки в боки и посмотрела на меня сверху вниз, опять наверх и так несколько раз.
«Я подумаю». Однако мне показалось, что шанс у меня есть.
На следующее утро мы начали флиртовать. Мне это понравилось. Было здорово. Я даже вспомнила прошлое, как флиртовали когда-то фэм и бучи. Но теперь я флиртовала как мужчина. По крайней мере, так выглядело со стороны. И вновь и вновь напоминала себе, кто я есть на самом деле.
Самое смешное было то, что это ухаживание происходило на глазах у всех и все – и сотрудники и просто случайные посетители – одобряли его и даже старались мне помочь. А тем временем Анита Бриант уже колотила Библией по столу в ходе своей рекламной кампании, чтобы раз и навсегда изменить права каждого человека. Я даже удивлялась, почему к этим, необходимым для каждого человека чувствам, можно относиться так по-разному.
Когда я, наконец, набралась смелости, опять попросить Анни о встрече, она вытерла руки о передник и ответила. «Теперь, пожалуй, да. Давай встречаться».
В пятницу вечером я постучала в дверь её дома. Она очень долго не открывала дверь. Я слышала, что она кричит мне что-то за дверью. Я даже стала волноваться. Но Анни всё-таки приоткрыла дверь. «А…», начала она. Я увидела, что ребенок с любопытством выглянула из-за неё.
«Не переживай», – начала было я. Она захотела закрыть дверь. Я попыталась скрыть своё разочарование. «Может быть, в следующий раз».
«Подожди», – она открыла дверь полностью. – «Заходи, если хочешь, я сварю тебе кофе или угощу ещё чем-нибудь». Я хотела зайти.

0

12

Мы втроем стояли в её гостиной и чувствовали себя в неловком положении. «Моя няня, ну, это моя сестра, так вот… вот она-то и заболела, поэтому Катти осталась сегодня у меня, а она слегка температурит».
Я подняла руку, чтобы прекратить этот словопоток. «Не волнуйся. Да вижу я, что ты сегодня на якоре. Успокойся!».
Анни перестала извиняться. «Садись. Есть хочешь? Я могу приготовить что-нибудь для нас».
«А тебе самой не надоело подавать еду на работе?»
Она рассмеялась. «Не волнуйся. Не надоело»
«А можно я посижу на кухне, чтобы тебе не пришлось всё время бегать из кухни в комнату и обратно?» – она улыбнулась и кивнула.
Я поставила маленькую тряпичную сумочку, которую принесла с собой на пол возле дивана, так, чтобы она пока не могла её видеть.
Может быть, я поторопилась принести искусственный член. Но опять же, а что если всё случиться сегодня, а у меня не будет того, чем я могу её удовлетворить. Я постаралась дышать глубоко и успокоиться, а пока пошла за Анни и Катти на кухню.
«Тебе помочь?» – предложила я.
Она удивилась и ответила. «Нет, не надо».
Катти обвила ногу Анни рукой и схватила другой рукой плюшевого кролика. Я улыбнулась Катти. «А твой кролик тоже болеет?». Катти посмотрела сперва на кролика, потом на меня и не ответила.
«Потом», – сказала я Катти, – «если тебе покажется, что у твоего кролика температура, я ему поставлю градусник. А это мальчик или девочка?». Катти подняла кролика вверх, чтобы я могла рассмотреть его пол.
«А, всё-таки девочка», – решила я. Катти посмотрела на маму.
«Иди и покажи ему кролика», – попросила её Анни. Катти затрясла головой и прижалась к маме, чтобы она её защитила.
«Ты любишь макароны с сыром?», – спросила Анни. На самом деле я ненавидела макароны с сыром
«Давай», – ответила я.
Анни разложила по трем тарелкам кусочки ветчины, макароны и сыр, кукурузу и белый хлеб. На одной тарелке еды было меньше и сквозь неё просвечивали картинки семейки Флинтстоунов. «Это мне?», – спросила я Катти. Она покачала головой и ещё крепче прижала к себе кролика.
Анни поставила мою тарелку передо мной и села сама. Катти подняла свой пустой стакан. Анни подскочила и налила туда молока. «Хочешь пива?», – спросила она меня, открывая дверцу холодильника.
«Конечно», – сказала я.
«Дать тебе стакан?». Я покачала головой. Она улыбнулась.
Анни поставила на стол две бутылки пива и села. Мы одновременно подняли бутылки и произнесли тост. Катти сделала то же. Но стакан выскользнул из её руки и всё молоко пролилось на стол. Анни тот час же постаралась вытереть молоко из моей тарелки салфеткой. Я вскочила, подошла к раковине и принесла губку. Мы вытерли почти всё молоко. Анни расстроилась. «Твоя еда вся вымокла и испортилась».
«А вот и нет», – сказала я. – «Молоко полезно».
Катти чуть не расплакалась от огорчения. Она ещё крепче прижала к себе кролика. Я улыбнулась ей.
«Иногда, когда я сам что-то роняю, я так и жду, что на меня будут сейчас орать», – сказала я ей. – «Но я не буду на тебя орать». Катти сощурилась и стала наблюдать, не пошутила ли я, так же, как и её мама.
«А давайте, я сейчас разолью моё пиво и мы будем квиты?», – спросила я её. Катти улыбнулась и кивнула. Ей понравилась эта идея.
«А может лучше не надо», – предупредила меня Анни, но всё-таки и она оттаяла.
Но зато мы смогли потом спокойно поужинать в более дружеской обстановке. После десерта Катти уже решилась отдать мне своего кролика. «Давай ей поставим градусник?», – спросила я. Она разрешила.
«Кролика нужно будет скоро укладывать спать», – сказала я ей. – «Я боюсь, что она ужасно простудилась». Катти подумала и согласилась. – «А может быть, мы искупаем её перед сном?», – спросила я. Катти покачала головой из стороны в сторону.
«О нет, её нужно всё-таки искупать», – засмеялась Анни и схватила Катти.
«Я уберу со стола», – сказала я Анни. – «А ты можешь пока поиграть с ней». Анни подозрительно посмотрела на меня.
Я уже домывала последнюю тарелку, когда Анни пришла и стала за моей спиной. Она схватила полотенце, которое висело на дверце холодильника. Я мыла кастрюльки, а она в это время вытирала тарелки. Было здорово. Но чем дольше Анни вытирала тарелки, тем больше она злилась.
«В чем дело?», – спросила я её.
Она бросила полотенце и уставилась на меня. «Пойми, я одна, но я не потаскуха. Вы парни почему то решили, что если у женщины ребенок, то стоит вам только на горизонте появиться, и она уже готова на всё, так?».
Я прополоскала губку под краном и подошла к кухонному столу, чтобы вытереть его. «Но я уже получил то, за чем пришел – вкусный ужин», – сказала я ей.
Она обалдела. «Что, макароны с сыром в молочной подливке?». Мы обе рассмеялись.
«Видишь ли, я просто хотела провести немного свободного времени с тобой».
«Зачем?», – она снова посмотрела на меня внимательным оценивающим взглядом.
«Ты мне нравишься. Думаю, что ты мне понравилась именно потому, что ты хулиганка».
Она покачала головой. «Вот не могу взять в толк, что ты за тип».
«И что?»
«А то, что таких людей как ты мне и следует опасаться», – сказала она мне. Она подошла ближе. Я повернулась к ней. Ну вот, начинается.
«Но меня не нужно бояться», – пообещала я. «Я сложный человек, но я не причиню тебе вреда».
«Чего ты хочешь, дорогой?», – Анни легонько погладила меня по волосам. Я чуть не замурлыкала от удовольствия.
Я глубоко вздохнула. «Мне не раз причиняли боль. Я никогда не смогу жениться, я сам никого не хочу обидеть. Я просто хочу встреть того человека, с кем мне будет хорошо».
«Ты хочешь сказать», – допытывалась она, – «Что ты не способен на долгие отношения».
Я пожала плечами. «Не знаю». Честно сказала я ей.
Анни внимательно подумала о том, что я сказала ей, и сделала свои выводы. Она отвернулась, но я знала, что через миг мне следует приласкать её. Я поцеловала её в щеку. Мои губы коснулись её ушка, и потом я стала целовать её в шею. Я услышала, что она стала дышать по-другому. Она повернулась и посмотрела на меня долгим взглядом, а потом сама стала целовать меня. Мы поцеловались, страстно, но аккуратно. Мы медленно стали двигаться друг к другу. Я почувствовала, как она медленно прижимается ко мне, всё ещё думая, что я мужчина. И я была сама нежность. Я не поторопилась. Но она дала мне понять, что я могу действовать и побыстрее. Её лицо покраснело и стало пылать. Она прижалась лобком ко мне и насмешливо посмотрела на меня. Мы обе поняли, что у меня не было эрекции.
«Мамочка!» – позвала её Катти из спальни. Анни взглядом попросила у меня прощения. Я кивнула и велела ей идти к дочери. Анни ушла и вернулась через несколько минут. Она пришла на кухню и наполнила пластиковый стакан с картинкой Золушки водой. «Я сейчас вернусь», – сказала она хриплым голосом.
Я вспомнила о сумочке, которую оставила в другой комнате. Вот теперь в самый раз воспользоваться её содержимым. Я схватила сумочку и бросилась в ванную. Я закрыла дверь и сняла брюки и трусы.
Страпон и резиновый член прекрасно поместились в моих подштанниках. Я натянула брюки и проверила, есть ли в бумажнике презерватив. Я услышала, что Анни уже вернулась в кухню и зовет меня. Я смыла воду в унитазе, включила кран, сделала вид, что мою руки и вышла к ней. Я чуть не задохнулась от волнения.
«Что ты там делал, бегал?», – засмеялась она.
Ну что ж, придется всё начать сначала. Я погладила её по волосам.
Она закрыла глаза и потянулась ко мне с поцелуем. Но тут зазвонил телефон. Мы обе засмеялись. «Да ну его», – сказала она. Но телефон не умолкал. Я прижала её к себе. Она опять прижалась лобком ко мне. На этот раз она улыбнулась.
Она отодвинулась и внимательно посмотрела на меня. Я оперлась о раковину и ждала, когда она опять прижмется ко мне. Потом она взяла меня за руку и повела в спальню.
Анни боялась. Я поняла, что она боится. Она боялась того, что должно было сейчас произойти, и я тоже. Но я так хотела оказаться в её объятьях, что решила рискнуть, даже если она сейчас выведет меня на чистую воду и унизит.
Мы зашли в спальню, и она включила свет. Люстра была сделана из бензобака от мотоцикла Харлей Девидсон. «А тебе нравятся мотоциклы?», – спросила она меня. Я кивнула. Я подошла к выключателю и выключила свет. Она топталась возле своей кровати. Я подошла к ней сзади и обняла за плечи. Одной рукой я взъерошила ей волосы, и стала ласкать губами её шею сзади. Я нежно прижалась лобком к её попке и отвела её плечи назад так, чтобы поцеловать её в шею спереди.
Анни повернулась и нежно повлекла меня на кровать. Она вся дрожала. «Ты что, боишься?», – спросила я.
«Иди ты нафик», – она через силу улыбнулась. – «Тебя обижали», – сказала я вслух больше для себя. – «Вряд ли на свете есть хоть одна женщина, которую бы не обижали?» – огрызнулась она.
Я перекатилась на спину и положила её на себя. «Я очень постараюсь, чтобы тебе было хорошо со мной», – прошептала я. – «Но если ты будешь мне доверять и скажешь мне, какие ласки ты любишь».
«К чему все эти разговоры, мистер?», – хмыкнула я. – «Ты что, передумал трахаться?»
«Мы будем заниматься любовью только если ты этого хочешь», – сказала я. – «Или мы будем искать занятие получше. Решать тебе».
Анни обалдела. «Что значит, мне решать?»
«А то, что это тело твоё. Решай, чего хочешь ты. Я хочу сказать, ты можешь показать мне, какие ласки ты любишь. Или ты можешь возбудиться и надеяться, что и я тоже возбужусь – но может быть, не так быстро, решай, но не слишком долго думай – хорошо?»
Анни покачала головой и села прямо. «Ты пугаешь меня», – сказала она.
«Потому что я хочу, чтобы ты руководила моими действиями, когда я буду тебя ласкать».
Она кивнула. «Да, именно так», – я замерла. – «Не знаю, смогу ли я так», – сказала она.
Я села и обняла её. «Попробуй», – прошептала я и притянула её на себя. Я перекатила Анни на спину и поцеловала её страстно и долго. Я медленно и уверено расстегнула её кофточку и стала долго ласкать её груди кончиками пальцев. Затем я стала гладить их сильней и почувствовала, как её тело задрожало от возбуждения. Я взяла её соски один за другим в рот и поласкала их так нежно, как никогда ещё в своей жизни никого не ласкала. Она всё же смогла языком своего тела подсказать мне, где мои прикосновения будут для неё максимально приятны и как мне следует ласкать её и когда. Когда я расстегивала на ней джинсы, я почувствовала, как возрастает её возбуждение, но она заслужила это возбуждение, тем, что сначала была настроена на плохое.
Потом я услышала, что она смогла преодолеть ещё один свой запрет, и это потребовало от неё достаточного мужества. «Я всегда хотела так возбудиться, прежде чем начать непосредственно трахаться». Она сказала это и отвернулась, потому что ей стало стыдно.
Я поцеловала её в шею. «Скажи мне, что ты хочешь, и я всё сделаю для тебя», – сказала я ей. Она повернула голову, чтобы посмотреть на меня. На её глазах навернулись слезы. «Правда всё?», – спросила она меня.
Мы вместе стали раздевать ей – мне было это нужно, и она хотела этого. Я стянула с себя брюки и рубашку и осталась в футболке и трусах.
Я стала гладить её по бедрам и запустила руку в промежность. Я почувствовала, что она стала горячей и влажной даже через бельё. Я стала ласкать всё её тело губами и языком, чтобы создать новые эрогенные зоны по всей грудной клетке и животу. Пальцами я взялась за резинку её шелковых трусиков и стала снимать их с бедер, но она схватила меня за уши и остановила.
Я взглядом спросила её, в чем дело. «У меня менструация», – сказала она.
Я пожала плечами. «Ну и что?»
На лице Анни отразилась буря эмоций: недоверие сменилось гневом, потом она успокоилась и расслабилась. Удовольствие на её лице я не смогла бы с путать ни с каким другим эмоциями, и я продолжила ласкать её бёдра губами. Она сама разрешила мне такие ласки, и в процессе ласк она получила первый оргазм и только потому, что смогла преодолеть свои запреты и довериться мне.
Я держала её в своих объятиях, пока ей дыхание не восстановилось. Она погладила меня по волосам, по спине. От её прикосновений мне стало так хорошо, что я расплакалась, и слезы побежали по моим щекам. «В чем дело, дорогой?», – участливо спросила она. Я покачала головой и уткнулась лицом в её плечо. На секунду её объятья перечеркнули череду моих прошлых неудач.
Мои губы были рядом с её соском. Я почувствовала, что дыхание Анни опять убыстрилось. Она вцепилась в мою футболку. «Сними её», – потребовала она. Я задумалась. В комнате было темно. Я была сверху, и она всё равно бы не увидела два шрама на моей груди, которые навели бы её на мысль об операции.
Я сняла футболку. Анни стала гладить меня ногтями по плечам и по спине. Я задрожала от удовольствия. Она впилась в меня ногтями и стала тереться о меня лобком. Она расслабилась, но до того момента, пока я не приготовилась войти в неё. Я гладила её бедра до тех пор, пока она не стала вопросительно смотреть на меня. «Если не хочешь, мы не будем этого делать», – сказала я ей.
«Я так хочу тебя», – хрипло прошептала она. Мы обе застонали от удовольствия, когда она сказала это. Я аккуратно вытащила в темноте член из шортов, я всё ещё боялась попасться. И почему я решила, что это сработает?
Я надела презерватив на член. «Я думаю, что у меня никогда больше не будет детей», – сказала она мне.
«Но давай не будем рисковать, это уж мне решать», – сказала я.
«О, какой большой», – засмеялась она.
Я нежно ввела в неё головку члена. Она напряглась; я подождала. Потом Анни расслабилась и стала двигать бедрами, проталкивая мой член вглубь себя. Когда член вошел в неё полностью и я всё ещё была на ней. Наши тела расслабились, мы чувствовали наше внутреннее соприкосновение. Я не двигалась и ждала, когда она начнет двигаться первая. Я ударяла её даже медленнее, чем ей было нужно, её тело просило двигаться меня быстрее.
Я почувствовала, как нарастает и приближается её оргазм. Она стала впиваться ногтями в мою спину. Она вцепилась в мои волосы так сильно, что я даже вскрикнула от боли. Как только оргазм стал ослабевать, я стала аккуратно следовать за ним – так незаметно расходятся круги на воде, если потревожить водную гладь. Я помогла её достичь второго оргазма, ещё до того, как кончился первый. Нам это удалось и потом был ещё один оргазм – послабее первых двух.
«О, Джесс», – как же мне было приятно слышать, как она произнесла моё имя. Она гладила меня по спине кончиками пальцев так нежно, как скатываются капли летнего теплого дождя.
Но мой член был всё ещё внутри неё, и он был по-прежнему твердый. Мы обе поняли это одновременно. «В чем дело, дорогой, ты кончил?»
«Я не могу кончать в презервативе», – сказала я. – «Дай-ка я его сниму, и быстро кончу, обещаю».
Она отвернулась. «Мне как-то рассказывали, что так бывает, но я не поверила».
«Обещаю. Честное слово».
«Господи помилуй, вы все так говорите, и я уже устала верить вам. О, дорогой, тебе повезло, что мне сказали, что я уже больше никогда не забеременею».
И правда, мне удалось изобразить эякуляцию, но, естественно, без оргазма. Анни было так хорошо. Она поцеловала меня медленно и страстно, она ласкала меня, и делала всё, что женщина делает для своего любовника, и это было здорово. В тот момент, когда я поняла, что хватит, я нежно отстранила её, прижалась лобком к простыням и закричала, как будто испытала оргазм.
Я лежала лицом вниз на кровати, я положила лицо на её талию. Она гладила меня по волосам. Она стала гладить меня по плечам, мне так нравились такие эротические прикосновения. Как я хотела бы сейчас, чтобы этот миг длился вечно.
Мы лежали и молчали. «Мне нужно в ванную», – сказала я.
«Мне тоже», – рассмеялась она.
«Сначала мне». Всё ещё лежа на животе, я затолкала член и шорты. Я отвернулась от неё, надела футболку и быстро пошла в ванную в полной темноте. Я заперла дверь, вытащила сумочку из-за трубы и положила туда член, а в шорты положила носки. Я посмотрела на себя в зеркало и умылась холодной водой. Из зеркала на меня смотрела я прежняя.
В дверь ванной постучали. Я открыла. Анни обняла меня и страстно поцеловала. Она нежно взяла меня за бедра, и почувствовала под рукой носки. «Мне было так хорошо с тобой сегодня», – сказала она. – «Ты сотворил магию».
Я напряглась, а она убрала руку.
Я взъерошила ей волосы. «Всякая магия – это иллюзия», – сказала я.
Когда я вернулась в спальню, свет уже горел. Я выключила его. Анни вернулась и села на край кровати. «Хочешь есть?», – спросила она меня.
«Ммм», – я опять положила её на себя и стала целовать её, но поняла, что сейчас наобещаю ей с целый короб, и не смогу это выполнить. «Я устал», – сказала я. – «Но не хочу отпускать тебя».
Анни опять прижалась ко мне и уткнулась лицом в подмышку. «Ты странный парень».
«Что ты хочешь этим сказать?»
«Ну, сначала, я ещё никогда не встречала парня, которому бы не была противна менструальная кровь. Но знаешь, что самое странное?»
Я напряглась всем телом, каждый мой мускул стал твердым, кроме, разумеется, носка. Анни засмеялась. «Успокойся, малыш. Я не стану сейчас жаловаться тебе на свою жизнь. Наоборот, меня ужасно удивило то, что ты понял, что я сначала должна позаботиться о ребенке, и ты не стал приставать ко мне, пока я не уложила её спать. Это, и ещё то, что мой бывший муж никогда не мыл тарелок, хотя постоянно пачкал их».
Анни покачала головой. «Ты даже и трахаешься не так, как другие». Я перекатилась на живот – от страха мне стало плохо. Она стала массировать мои плечи. «Знаешь, я хочу сказать, ты не торопишься. Даже похоже на то, что твой мозг контролирует член, а не наоборот, вот так то».
Мы рассмеялись и стали кататься по кровати.
Я спокойно заснула в её объятьях.
Я проснулась от того, что Катти спросила: «А можно я включу мультики?»
Анни пробормотала: «Можно». Потом она поцеловала меня в ушко и встала, чтобы приготовить завтрак. Пока Анни жарила блинчики, Катти села ко мне на колени и стала рассказывать мне о Роуд Раннере и Вили Кайоте. Анни увидела, что мы поладили и с трудом скрыла свою радость. «Она обычно боится мужчин», – сказала Анни, когда Катти вышла из комнаты. – «А ты понравился ей».
Я следила за Анни, пока она готовила и примечала каждый её жест. «О чем ты думаешь сейчас?», – спросила я.
Она обернулась и вытерла руки о фартук. «Я хочу попросить тебя кое о чем, но только не обижайся».
«Спрашивай», – сказала я.
«У моей сестры завтра свадьба, и, я конечно понимаю, что это очень нагло с моей стороны, я хочу сказать, мы ещё мало знаем друг друга, но ты так понравился мне прошлой ночью -».
«Да, конечно», – сказала я.
Анни села на табуретку рядом со мной. «Ты правда хочешь пойти?»
«Я хочу пойти, если ты хочешь, чтобы я пошел».
Она прикоснулась кончиком пальца к моим губам. «Иногда мне хочется большего», – сказала она. – «Но я всегда хотела того, что ты сделал вчера». Я кивнула.
Анни встала и пошла к печке. «Есть ещё одна проблемка», – добавила я. Она не оглянулась, но вся сжалась, как будто ожидала удара. «В чем?», – спросила она наконец, не оборачиваясь.
«Нам придется поехать на моём мотоцикле Харлее. У меня просто нет другого транспорта».
Анни сняла фартук, бросила его в раковину, подошла ко мне и села на мои колени. Она нежно поцеловала меня. «Нам нужно быть там в девять», – сказала она. – «И ни минутой позже».
Я приехала к ней в 8.30. Я выключила двигатель и выдернула ключ зажигания и подкатила мотоцикл к дому, чтобы не перебудить всех соседей. Я села на крыльцо её дома и закурила, потом я услышала, что дверь открылась и Анни сказала: «Зайдешь?»
Она посмотрела на меня сверху вниз, оценивая мой внешний вид. «Ты красавчик, дорогой». Я покраснела, и это ей понравилось. – «Мне надо принарядиться. Сейчас. Заходи, выпей пока кофе, я сварила», – крикнула она уже из спальни.
«Спасибо», – крикнула я в ответ. – «А тебе налить?»
Она вышла из спальни, держась за молнию платья на спине. «Да», – улыбнулась она. – «Помоги мне сначала застегнуть платье». Она посмотрела на меня через плечо, когда я застегивала на ней платье. Я поцеловала её в щеку. Она зачесала волосы наверх и закрепила их заколками для волос. Я поцеловала её в основание шеи. «Если ты будешь продолжать меня ласкать, мы опоздаем, дорогой», – она отодвинулась от меня.
Я налила две чашки кофе и принесла их в двери спальни. Дверь была открыта, но я постучала о дверной косяк. «Я принес тебе кофе».
Когда она вышла из спальни несколько секунд спустя, я затаила дыхание и потом медленно выдохнула от восхищения. Она разгладила платье. «Ну как?»
Я вздохнула. «Похоже, я умер и попал в рай». Она скорчила рожицу и подняла руки, чтобы обнять меня за шею, но я отстранилась и отдала ей орхидею, чтобы она приколола её на лиф платья. Я купила цветок ещё вчера.
Она с трудом сдержала слезы. А потом со злостью закричала. «Зачем ты ездил покупать эту орхидею?» – стала она бранить меня. Я стояла и смотрела на эту великолепную женщину, которая стояла передо мной. Но потом она успокоилась и улыбнулась.
«А где Катти?» – спросила я её.
Она бросила на меня сердитый взгляд. «Френсис из ресторана согласилась посидеть с ней. Мой бывший муж может притащиться на свадьбу», – я не поняла, что она хотела этим сказать, но уточнять не стала.
Свадьба проходила по всем правилам в церкви. Я ещё никогда не была на свадьбах. Все присутствующие смотрели на церемонию и умилялись. Сестра Анни честно дала при всех обещание быть послушной этому парню до конца дней своих и священник объявил их мужем и женой. Я подумала, что в этом есть что-то от феодализма. Праздничное угощение для гостей решили устроить в саду. Вынесли столы и стулья и расставили их на лужайке. Шведский стол с едой и напитками был под большим полосатым навесом.
Анни представила меня своим знакомым, которые специально приехали в Буффало на свадьбу. Она всё время стояла и держала меня за руку. Она познакомила меня с Кузиной Вильмой. Та противно улыбнулась и сказала: «Как замечательно, что вы согласились прийти с Анни на этот праздник сегодня».
Анни ещё крепче вцепилась в мою руку.
«И очень этому рад». И взяла Анни за руку, чтобы успокоить её. Не отрывая глаз от Анни я сказала Вильме: «Не каждый же день такая сильная и красивая женщина как Анни сможет посвятить мне». Вильма круто развернулась и ушла, а Анни захихикала, уткнувшись лицом в моё плечо.
«Принеси нам бутылку шампанского», – сказала она.
Я пошла за шампанским. «Сколько стаканов вам нужно, сэр?», – спросил меня бармен.
«Один», – я взяла маленькую бутылочку лимонада, который обычно продают в клубах. «Можно?». Бармен кивнул в ответ.
«А почему ты не пьешь?», – спросила меня Анни.
«Черт, кто-то же должен отвести нас домой». Она стала так нежно целовать меня прямо там, под навесом, что все, кто нас видел, наверное, и сами захотели так же целоваться.
Анни и я нашли тенистое местечко под деревом, где мы могли сидеть и наблюдать за всем, что вокруг происходит. Она сняла туфли. Я расстелила пиджак от костюма, чтобы она не сидела на голой земле. Анни покачала головой. «Твоя мама в детстве успела научить тебя хорошим манерам».
Она стала показывать мне своих родственников и рассказывать про каждого из них: кто алкоголик, кто избивает или обижает жену, а кто-то завел роман с молочником.
«А вот этот педик», – презрительно сказала она. Ненависть в её глазах заставила меня насторожиться. Она смотрела на мужчину слегка за пятьдесят. Он обнимал за плечи одну из многочисленных тетушек, которые бродили по лужайке. «Кто пустил сюда этого педераста?», – прошипела Анни.
«А он что, правда гей?» – спросила я её.
«Клянусь тебе. Наверное уже успел перетрахать всех детей в семье».
«Боже, Анни», – я похолодела от ужаса. – «Почему ты ненавидишь людей только за то, что у них, на твой взгляд, неправильная сексуальная ориентация?»
Она обалдело посмотрела на меня. «Ты любишь педиков?»
Я пожала плечами. «Все люди разные, Анни. И что?»
Она покачала головой и шлепнулась на землю. «Я не никогда не подпущу педераста к моей дочери».
Я хорошо подумала и только потом сказала. «Анни, если кто-нибудь захочет трахаться с Катти, это будет обыкновенный парень, а не гей».
«Как же?», – заорала она. Анни поднялась и крепко прижала бутылку шампанского к своему боку. «Но тогда я уточню, что я никогда не допущу, чтобы моя дочь видела этих придурков, Я ушла от мужа, потому что как-то увидела, как он лапает Катти. Я чуть не убила его голыми руками. Я тогда решила, что не никогда не подпущу у моей дочери ни одного чертового педика, понял?»
Я поняла, что пора менять тему. Анни отпихнула туфлями какой-то сор и траву и опять села. «О, черт, зачем же мы тратим наше время на разговоры о каких-то придурках?»
Я с трудом дождалась конца праздника. Анни ехала домой, обняв меня за шею и прижавшись лицом к спине. К тому времени, когда мы приехали домой, она успела потерять обе туфли, выхлопная труба успела прожечь дыру в подоле её платья. «Да ну его нафик», – сказала Анни. Она была пьяна.
Когда мы поднялись на крыльцо, она бросилась мне на шею. «Зайдешь, дорогой?».
«Нет», – сказала я, – «Мне завтра рано вставать на работу». Она посмотрела на свои босые ноги и опять посмотрела на меня. – «Что ж, мы больше не увидимся?», – спросила она.
Я посмотрела на свои ботинки. «Наверное». – Она кивнула. – «А почему?». Мне стало больно от того, как она сказала это. «Я боюсь, что могу полюбить тебя», – сказала я. Это была полуправда, но всю правду сказать я ей не могла. Магу не обязательно каждый раз раскрывать все свои секреты – пусть останется тайна. Обычной женщине сложно рассказать, что мужчина, с которым она спала на самом деле женщина. Анни это сильно не понравиться. И так рано или поздно обман бы раскрылся. И после того, что она мне сегодня сказала, я ещё больше боялась последствий.
«А что плохого в том, что ты влюбишься в меня? Да что с тобой такое?», – пробормотала она.
«Как-то одна женщина сильно оскорбила меня, и теперь я боюсь кому-либо доверять. Мне нужно время»
«Черт, а я-то подумала, что ты не такой, как все. А ты ничем не отличаешься от любого другого парня, который писает стоя».
«Ну», – пожала я плечами, – «чуть-чуть всё-таки отличаюсь».
«Передай той женщине, которая причинила тебе боль, что я найду её и порву на Британский флаг. И сама не гам, и другой не дам», – улыбка исчезла с лица Анни. «Да что без толку стоять на крыльце и болтать. Иди».
Я кивнула. Мы ещё долго молча смотрели друг на друга. Я вынула ключи из её руки и открыла дверь. Я легонько поцеловала её на прощание.
«Эй, спасибо, что ты макнул Вильму там на свадьбе».
«Я и сейчас так думаю».
Она посмотрела мне прямо в глаза. «Спасибо за всё, дорогой». Я улыбнулась и собралась уходить. Она стояла на крыльце и смотрела, как я буду заводить мотоцикл. «Эй», – крикнула она, стараясь перекричать рев двигателя.
«Что?», – я прижала руку к уху, чтобы расслышать, что она скажет мне.
«Кволик».
«Что?»
«Кволик Катти».
Я кивнула и прислушалась к тому, что она всё время повторяла мне.
«Кволик Катти не девочка, он мальчик!».

Глава 17

Мне было плохо, и у меня кружилась голова. Желудок стал судорожно сжиматься. Я почувствовала, что меня сейчас стошнит. Но хуже всего было то, что мне нельзя уйти от станка по опрессовке под давлением, на котором я работала. Если я выключу его, он засориться пластиковыми отходами. Станок продолжал работать – его равномерный шум был музыкой, под которую мы работали в этом цехе по опрессовке.
Я оглянулась, ища бригадира, но он, как назло, как раз вышел. Я попыталась сосредоточиться на работе. Я проверила, не переполнился ли бак пластиковыми окатышами, выкатив его на полозьях. Он был слева от меня, и запихнула всасывающий шланг глубже. От станка поднимался пар, это охлаждались пластиковые окатыши и кусочки пластика, выбитые станком. Воняло так, как воняет горящая резина или несет из канализации.
Думай о работе. Я приказала себе не думать о вони, желудке и жаре, духоте на заводе. Но не смогла. Меня вырвало прямо рядом со станком на грязный бетонный пол.
Ко мне подбежал Болт. Он был руководителем отдела наладчиков. Он взял меня за плечи, и держал, пока мой завтрак вылетал из меня. «Всё хорошо, всё будет хорошо», – успокаивал он меня. Но меня всю трясло. Я вытерла губы тыльной стороной ладони. Болт вытащил замасленную тряпочку из заднего кармана рабочих штанов и дал её мне. «Ты уже третий парень за смену, кого вырвало».
«Сколько сейчас градусов, как ты думаешь, Болт?»
«Сто десять по Фаренгейту».
Я присвистнула от удивления. «Вот почему тут так воняет. А откуда ты знаешь?»
Болт рассмеялся. «На стене сборочного цеха висит термометр. Оклемался?»
«Да», – я стояла и глупо улыбалась. Рвота ужасно воняла.
Болт хлопнул меня по плечу. «Ну и что, что тебя вырвало. Я и сам блюю каждую субботу вечером. Я пришлю сейчас уборщика затереть эту лужу».
«Эй, Болт, а может, ты мне скажешь, для чего нужны детали, которые мы сейчас делаем?»
Болт пожал плечами. «Говорят, что это детали для компьютеров».
Я покачала головой. «Вот странно, торчишь тут полдня и делаешь что-то, сам не зная для чего это».
Болт рассмеялся. «Радуйся, что производишь что-то для компьютеров. Это значит, что у нас всегда будет работа». Он стал уже уходить, но остановился. Болт развернулся и взял меня за плечи. «Послушай», – сказал он, – «Если хочешь, скоро будет место в транспортном отделе. По крайней мере, там не так душно. Сколько ты уже работаешь здесь?»
Я посчитала и сказала: «Почти год. Но первые три месяца я работал как временный рабочий. Не знаю, это считается или нет».
Болт кивнул. «Я выясню в правлении. Я буду следить, когда откроется эта вакансия и сообщу тебе». Он хлопнул меня по плечу и ушел.
Через несколько минут пришел Джимми и убрал рвоту. Джимми был индейцем-могавком.
Все остальные парни – уборщики и обслуживающий персонал были белыми.
«Давай я помогу тебе убрать это?» – попросила я его. – «Это же моя рвота».
Джимми покачал головой. «Это моя работа».
«А Болт пускает тебя настраивать машины или ты только убираешь?»
Джимми подозрительно посмотрел на меня, а потом пожал плечами. «Болт славный парень. Он иногда поручает мне отладку станков».
Прозвучал гудок начала обеда. «Я лучше не буду сегодня обедать», – сказала я Джиму. – «Боюсь, что у тебя будет много работы сегодня».
Он засмеялся. «Здесь же душно. Тебе нужно выйти на свежий воздух и отдохнуть».
Я отметилась, что пошла на обед на выходе из цеха, а сама пошла к транспортному отделу. Завод был размером с крупный супермаркет. Я не была знакома с парнями, которые работали там; я сюда ещё не заходила. Это был другой мир, и кроме того, я боялась, что здесь не будет того уединения, которое было у меня, когда я работала на станке. Когда я пришла в транспортный отдел, все уже успели уйти на обед. Я вышла через открытые служебные ворота. Температура на улице была на тридцать градусов прохладнее. Летний воздух был свежим.
Я хотела бы поработать на этом заводе подольше. Здесь в Тонаванде, пригороде Буффало, никто меня не знал. Но работа на этом станке убивала меня. Может, мне следует рискнуть и подать заявление, когда откроется вакансия.
Скотти был по крайнем мере на тридцать лет старше меня, но я никогда не смогла бы поднять и поставить на своё место в трейлере тот проклятый последний ящик без него. Мои руки дрожали от напряжения, когда нам всё же удалось поставить его на место. А Скотти даже не вспотел.
«Ну что, приятель, нравиться тебе работать в транспортном отделе?», – спросил меня Скотти.
«Подожди, дай отдышаться».
«Конечно. Послушай, нужно поймать нужный темп этой работы. Ты работаешь слишком усердно, а нужно чуть-чуть поберечь себя. Вот уже и обед скоро. Пошли, нам надо умыться».
Я вздохнула и мы вместе пошли в мужскую душевую. Похоже, они разместили их на другом конце завода. Там была огромная бетонная круглая раковина в центре комнаты. Скотти и я шлепнули раздатчик порошкообразного мыла, который был закреплен в центре раковины и наступили на педали для подачи воды.
«У тебя уже есть свой шкафчик?», – спросил меня Скотти. Я покачала головой. «Тогда пошли за мной».
Скотти зашел в раздевалку и все замолчали. «Некоторые из вас, парни, уже успели утром познакомиться с Джесс. Он раньше работал на станке».
Кроме Скотти и Волтера, большинство парней приближались к своему тридцатнику или уже были слегка за тридцать. Волтер пожал мне руку. «Привет сынок, ты уже давно работаешь у нас?»
Я покачала головой. «Примерно с год».
Он засмеялся. «А раньше где работал?»
Я пожала плечами. «Везде понемногу». Волтер и Скотти переглянулись.
На моё счастье один из парней стал знакомиться. «Меня зовут Эрни. А вот мой закадычный друг Скидс. Я тоже раньше работал на станке. Мне пришлось уйти, когда я начал харкать кровью».
Скотти бросил в него полотенце. «Ты харкал кровью, потому что ты куришь, брехло».
Эрни схватил Скидса за волосы и стал лохматить их костяшками пальцев.
Молодой парень с волосами, забранными в хвостик, представился: «Я Пэт».
Эрни засмеялся. «Ты ещё не успел познакомиться с Пэтти?»
Пэт скорчил Эрни рожу. «Заткнись. Лучше я сам расскажу тебе о себе: я отказался служить по религиозным соображениям. Если тебе что-то не нравиться, предупреждаю заранее, лучше не лезь ко мне».
Скидс гордо выпятил грудь. «А вот я был во Вьетнаме. Эй, Джесс, а тебя вербовали или ты пошел в армию добровольцем?»
Я покраснела от ужаса. В этот миг я захотела сбежать обратно в опрессовочный цех, где ужасный шум станка защитил бы меня от таких глупых вопросов. «Я не служил», – пробормотала я.
Эрни заржал. «Ещё один. Как ты отмазался: рассказал им сказку?»
Я хорошо подумала и только затем сказала: «Меня не взяли. По медицинским показателям».
Тут вмешался Волтер «Отстаньте от парня. У тебя уже есть свой ящик? Если нет, бери этот».
«Эй», – сказал Эрни. – «Его нужно приукрасить». Я поняла, о чем он. У всех других парней на дверцах ящиков были приклеены плакаты. «Можешь взять себе календарь из ресторана на углу. Мы все ходим туда гулять в день зарплаты. Там можно будет взять календари с горяченькой Мисс Август. Волтер, и тебе не помешает календарик».
Волтер медленно покачал головой. «Некоторым достаточно и картинки, а у меня дома любимая жена. Так, Джесс?»
Я улыбнулась. «Я принес скотч из моего старого шкафчика». Эрни дал мне два кусочка пластыря из аптечки первой помощи, которая висит на стене. Я использовала их для того, чтобы приклеить цветную фотографию из журнала. На фотографии был изображен мой покойный мотоцикл Нортон.
Пат присвистнул от удивления. «Ну всё, теперь я буду ездить на работу с Джесом, извини, Эрни».
Прозвучал гудок на обед. Я оглянулась вокруг в поисках Скотти, но он уже ушел. «Эй, Волтер, а где Скотти?»
Волтер пожал плечами и жестом изобразил, как поднимают бутылку к губам. «Он пристрастился к спиртному с горя. Его жена умирает от рака. Он не выносит, когда парни при нем начинают говорить о бабах».
К концу лета я была уже одной из них. Я с нетерпением ждала начала рабочего дня и приходила на работу пораньше, чтобы успеть поболтать с ними. Во время обеденного перерыва по пятницам мы ходили в Итальянский ресторан на углу, где однажды Болт подошел ко мне и спросил: «Ты знаешь парня по имени Франки?»
Я почувствовала, что краснею. «Опиши мне его».
Болт покачал головой. «Он не мужчина. Это бульдожка. Она работала с тобой в типографии – говорила, что вы вдвоем как-то участвовали в забастовке. Она сказала мне, что ты сильно помогла профсоюзу».
Франки рассказала Болту обо мне. Больше некому. Я подумала, может быть мне нужно побыстрей удрать, пока никто не заметил. Просто выйти из дока, выбежать на шоссе и умчаться прочь на мотоцикле. «А где ты познакомился с Франки?», – спросила я Болта.
«Она работала во вторую смену. Как-то в понедельник она стала работать днем. Она работает на станке. Она сказала, что ты хороший парень».
Я не могла поверить своим ушам. «Она это правда сказала?»
Болт кивнул. «Ещё она сказала, что ты был верным членом профсоюза».
Я успокоилась и даже рассмеялась. «А как она узнала, что я работаю здесь?»
Она как-то видела, как ты уезжаешь со стоянки. Она что, твой друг?», – спросил меня Болт.
«Нет», – я всё-таки решила не слишком ему доверять. – «Мы просто работали вместе». Моё недоверие опять сослужило мне плохую службу.
Болт кивнул на ворота. «Ты идешь обедать?»
Я покачала головой. «Нет, потом. Иди, не жди меня».
Когда он ушел, я облегченно вздохнула. Я пошла на склад, села на кучу коробок и стала думать о той ошеломляющей новости, которую только что сообщил мне Болт.
Франки будет работать в дневную смену. Я боялась, что она может нечаянно выдать меня. Но к счастью, она не сделала этого. На Франки всегда можно было положиться. Она, должно быть, уже догадалась, в чем дело.
И тут я осознала, как это здорово. Я буду работать с бучем! Может быть, нам даже удастся встречаться и общаться. Может быть, она даже знает, куда делись все наши старые друзья. Может быть, ей даже удастся познакомить меня с какой-нибудь фэм.
«Эй, парнишка», – прервал мои радостные размышления Скотти. Он сидел на полу, отперевшись спиной о кучи коробок. Скотти отвернул крышку бутылки с виски «Джек Дэниелз» и протянул мне.
«Спасибо», – сказала я и сделала глоток.
Скотти прижал бутылку к губам и сделал три глотка. Мы сидели и молчали, думая каждый о своем.
«У тебя есть жена?», – спросил он меня. Я отрицательно помотала головой.
Он уронил голову на грудь. «Моя жена болеет», – он стал вытирать руками слезы. Но потом он улыбнулся. «А я ещё не показывал тебе фотографию моей жены?»
Я покачала головой. Он вытащил кожаный бумажник, тонкий и потертый от частого употребления. «Вот она какая. Моя любимая девочка».
Я засмеялась и присвистнула. «А это ты?»
Он улыбнулся. «А ты что думаешь, что я так и родился стариком? И я когда-то был молодым парнем, таким как ты. И у меня была вся жизнь впереди».
Мы одновременно рассмеялись. Но когда я снова посмотрела на него, в его глазах стояли слезы. Его голос звучал хрипло. «Я всегда хотел умереть первым. Я знаю, что это звучит ужасно. Я хочу сказать, кто тогда позаботиться о ней, понимаешь? Но иногда мне кажется, что я не перенесу её смерти, когда придет её последний час».
Он опять опустил голову. Я подскочила коснулась рукой его спины, в любой момент я была готова убрать руку, если моё прикосновение обидит его. Но он стерпел.
«Ты ещё молодой», – неожиданно сказал Скотти. – «Работа ещё не главное».
Я пожала плечами. «Мне нравиться эта работа»
Скотти покачал головой. «Я имею в виду тяжелую работу. Я проработал двадцать лет на заводе Шевроле, там я получил билет члена профсоюза, хочешь посмотреть на него? Двадцать лет жизни на заводе и вот они уволили меня безо всяких разговоров. Ты можешь себе это представить?»
«Шевроле? Так ты работал вместе с Болтом?»
Скотти кивнул. «Да. Но он не успел проработать там столько, сколько проработал я. Он ещё успел немного поработать на заводе Гаррисона. И оттуда его тоже сократили».
Я хотела расспросить его о Болте. «А он был членом того же профсоюза, что и ты?».
«Все старые работники завода были членами профсоюза», – сказал он. – «И я останусь членом профсоюза до конца дней своих. И нам надо организовать свой профсоюз, парнишка. Если у вас будет профсоюз, вам будет легче бороться за свои права».
Я засмеялась. «Что-то не похоже на то, чтобы у нас здесь появился профсоюз в ближайшее время».
Скотти пожал плечами. «Ну, этого никто не знает наверняка. Уже идут разговоры о создании его и у нас. Нам нужен профсоюз. Но я слишком стар, чтобы выполнить эту работу. Вы молодые, вы должны сделать всю работу по его созданию».
Скотти помахал пальцем перед моим носом. «И остерегайтесь Болта. Он не тот, за кого себя выдает. Он уже успел примкнуть к руководству, он бригадир и занимается только отладкой станков. Запомни, что я сказал тебе: когда придет время, он не будет знать, с кем он. Не доверяй ему».
Его предупреждение расстроило меня, потому что Болт мне понравился. Но к счастью для меня, я уже разучилась кому-нибудь доверять.
Когда в понедельник я уходила с работы, я почувствовала, что кто-то положил мне руку на плечо. «Привет», – сказала Фрэнки и развернула меня к себе.
«Привет, Фрэнки. Послушай, нам надо поговорить».
Она приложила указательный палец к губам. «Хорошо. Я уже это поняла».
Я пошла за ней на парковку. «Я очень рада видеть тебя и всё такое, Фрэнки. Только я боюсь. Я хорошо устроилась здесь. А в газетах пишут о ещё одном массовом сокращении».
Фрэнки остановилась. «Я понимаю, Джесс. Я что, сама газет не читаю?».
«Как тебе удалось выжить?», – спросила я её.
Она пожала плечами. «Я живу здесь в Тонаванде с родителями и коплю деньги на свою квартиру. Жить можно. По выходным я ночую у девушки».
Я присвистнула от удивления. «У тебя есть девушка? Поздравляю».
Фрэнки поморщилась. Мы услышали, что нам сигналят. «Ты уже знакома с моей девушкой. Я с Джонни вместе уже год», – она улыбнулась. – «Замечательный человек».
От неожиданности я остановилась. «Кто такой Джонни?»
Фрэнки вздохнула. «Ты знаешь его. Мы вместе работали до забастовки. Мы играли в одной команде по софтболу».
Я покачала головой. «Я помню только одного Джонни, буча, и я думаю, ты сейчас имеешь в виду кого-то ещё», – засмеялась я.
Фрэнки ускорила шаги. «Да, я хочу рассказать тебе именно о ней. А вот и она, уже ждет меня в машине».
«Эй, Джесс!», – я услышала, как Джонни орет из машины. – «Иди сюда».
«Не может быть», – прошептала я Фрэнки.
Она стала руки в боки. «Я его люблю. Такими вещами не шутят».
У меня челюсть упала. Я потрясла головой из стороны в сторону. «Зато честно, Фрэнки. Просто это не для меня. Я не понимаю вас».
Фрэнки рассердилась. «А от тебя никто и не требует, чтобы ты это понимала, Джесс. Но тебе придется это принять. Если не можешь, просто иди своей дорогой».
Я последовала её совету. Я не смогла смириться с этим, поэтому просто ушла.
Мне не пришлось специально скрываться от Фрэнки – мы и так работали в разных концах завода. Во время обеденного перерыва я всегда немного задерживалась в отделе. Я не хотела встречаться ни с кем из них на проходной.
Чем больше я думала, почему эти двое стали любовниками, тем больше это расстраивало меня. Я не могла понять, как они могут целовать друг друга. Как будто целуются два парня. Допустим, будь они геями, всё было бы иначе. Но два буча? И что они нашли друг в друге? И кто из них был фэм, когда они занимались сексом?
Я не могла думать ни о чем больше, кроме как о Фрэнки и Джонни. Я так сильно задумалась, что не заметила, как однажды утром в среду осталась в отделе наедине со Скотти. Скотти пошел по направлению к мужской раздевалке. «Пошли со мной», – сказал он.

0

13

«Что?». Он молча кивнул по направлению к раздевалке.
Когда я открывала дверь, я ещё не знала, что меня там ждет. Там уже было много народу – некоторые парни были из моего отдела, а некоторые были вообще мне не знакомы. Болт заговорил со мной.
«Мы тебя ждем», – сказал он.
Я непроизвольно сжала кулаки и прижала их к телу. Фрэнки должно быть рассказала этим парням обо мне, мне не следовало ей доверять. Все наши разногласия должны были остаться между нами. Ну что ж, я поквитаюсь с ней один на один. ВА сейчас их было значительно больше.
Болт вытянул руку и пошел ко мне. Я прижалась спиной к стене. Кровь запульсировала у меня в висках. Болт схватил меня за плечо; я столкнула его руку прочь. Меня зажали в угол. «Отстаньте от меня», – зарычала я.
Волтер пробился ко мне. «Не волнуйся, сынок. Мы просто хотим с тобой поговорить».
«Правда? И о чем же?». Болт и Волтер переглянулись и отступили от меня.
«О профсоюзе». – сказала Волтер. Я покачала головой. Мне стало стыдно. «Жена Эрни работает на фабрике по производству тканей, так вот, там сейчас рабочие организуют свой профсоюз. Она познакомила нас с надежным парнем, который помогает им. И нам надо знать, ты с нами или нет».
Я с трудом успокоилась и потом сказала. «Ты хочешь сказать, что все, кто присутствует здесь, уже решили организовать профсоюз?»
Болт пожал плечами. «Мы ещё не договорились окончательно. Нам нужно выбрать профсоюзного лидера из наших рядов и созвать собрание, по обсуждению всех вопросов. Так дольше жить нельзя».
Ну что ж, эта работа мне по плечу. «А какое вопросы вы хотите обсудить?» – спросила я.
«Например, у нас маленькая зарплата и руководство заставляет нас работать сверхурочно почти каждые выходные», – сказал Эрни.
Я кивнула. «Да, но тогда мы сможем взять отгул среди недели».
Скидс ответил мне. «Конечно, потому что они не хотят нам оплачивать дополнительные часы работы».
Волтер кивнул. «Два человека могут работать на одном и том же станке, и им будут по-разному платить. Зарплата зависит от того, понравишься ли ты бригадиру или нет».
«А запах», – добавил Эрни. – «Никто из нас толком не знает, чем они заставляют нас дышать. В иные дни так жарко, что люди падают в обморок».
Болт взял меня за локоть. Я отпрыгнула; он обиделся. «А проблема с техникой безопасности. Мы видим, как работают уборщики и наладчики, а ты нет. Люди постоянно рискуют здоровьем – пальцы могут попасть под пресс, и всякое такое. Компания старается замалчивать такие случаи, выплачивая людям компенсацию. Мы постоянно пишем им докладные о том, что оборудование не в порядке, но, похоже, руководство молча отправляет их в корзину для бумаг».
Я слушала и кивала. Болт пожал плечами. «И вот поэтому нам и надо узнать, Джесс. Ты с нами или нет?»
Я вздохнула. Это был мой шанс. Я хотела бы, чтобы они взяли меня к себе. Но никогда не знаешь, что будет дальше. «Послушайте», – сказала я им. – «Вы хотите организовать свой профсоюз, я с вами».
Болт подошел ко мне вплотную. «Этого не достаточно. Мы хотим, чтобы ты вошел в организационный комитет».
Но я не хотела высовываться до поры до времени. Почему бы мне просто не поставить свою подпись под воззванием, как и все и просто работать? «А без меня никак нельзя?», – сказала я им.
«Послушай», – сказал он и наклонился ко мне. Я тот час же немного отодвинулась. – «Я рискую своей шеей и даже не знаю, успею ли я вступить в профсоюз, потому что начальство может решить, что это именно я лидер профсоюза».
«Я согласен только участвовать в выборах», – сказала я ему, – «но организатором не буду». Болт покачал головой. – «А Фрэнки рассказывала мне, что ты смелый парень. Она сказала, что ты помог забастовщикам победить».
«Послушай, Болт, я не хочу в этом участвовать. Я уже сказал, что буду с вами и помогу чем смогу. Но не трогайте меня больше».
Болт покачал головой. «Как жаль, что я ошибся в тебе». Я вздохнула. «А мне нет».
Мы услышали шум, находясь на другом конце завода. Мы побежали туда со всех ног. К тому времени, когда мы пришли туда, на бетонном полу остались только следы крови.
«Кто пострадал?», – прошептала я Болту.
Его огромные руки сжались в кулаки. «Джордж».
Я посмотрела на большую лужу крови на полу. «Погиб?»
Болт пожал плечами. «Мы ещё не знаем». Он показал кулаком на вильчатый погрузчик, который стоял рядом с нами. «Месяц назад я уже подробно описывал в докладной, что у его мотора перетерся трос. Тормоз вышел из строя».
Главный управляющий замахал руками. «Возвращайтесь на свои рабочие места. Нечего здесь толпиться».
Я удивилась, когда все молча стали разбредаться по своим рабочим местам. Я уже ожидала, что поднимется восстание. Восстание всё же было спустя две недели.
Этот несчастный случай стал главной темой наших разговоров. Компания как раз опробовала прессы большего размера, которые могли производить пластиковые ящики для мусора. Джорджу поручили вести вилочным погрузчик, чтобы подвести пресс к станку для опрессовки. Он стоял перед вилочным погрузчиком, пока прикручивали пресс и в это время у погрузчика отказали тормоза. Одна лапа вилочного подъемника проткнула Джорджу спину ниже легкого.
Мы не могли успокоиться и спустя неделю. В среду вечером Волтер ворвался в наш отдел. «Вы слышали? Руководство списало всю вину за случившееся на Джорджа! Они обвиняют его».
Тут Болт подхватил его. «Послушайте, парни. Давайте соберемся в пятницу вечером в конференц-зале на нашей улице. Организатор с текстильной фабрики хочет встретиться с нами. На этот раз мы победим».
Он был прав.
В пятницу мы все ушли с работы в три часа. Я опять чуть задержалась; я не хотела встречаться с Фрэнки. Но мне было интересно узнать, приёдет ли она на собрание.
Когда я пришла в конференц-зал в 3.45, там было уже двадцать пять рабочих. Пришли рабочие со всего завода. Все волновались, люди то и дела махали руками и быстро разговаривали. Когда я вошла, Болт сразу же заметил меня, а я его. Я кивнула и улыбнулась. Рядом с ним стояла Фрэнки. Я избегала смотреть на неё. Я всё ещё не могла успокоиться после того, что узнала, что она с Джонни стали любовниками, сама не знаю почему.
Я заметила, что Фрэнки шепчет что-то на ухо какому-то парню. Когда он обернулся ко мне, я узнала Даффи. Он узнал меня и улыбнулся. От его улыбки мне стало теплее. Фрэнки схватила его за руку и стала опять что-то шептать ему на ухо. Думаю, она хотела объяснить ему, что к чему.
Даффи направился прямиком ко мне. «Джесс», – поздоровался он со мной за руку. Я с удовольствием пожала ему руку. «Я так часто думал о тебе. Сколько ты уже работаешь здесь?»
«Больше года».
Он улыбнулся. «Тогда нам понадобиться твоя помощь».
Я начала было возражать, но тут Даффи заметил, что Эрни и Скотти принесли спиртное из бара в комнату, где должно было пройти собрание. Он помахал им рукой. «Уберите бухло. Нам предстоит серьезный разговор».
Я потянула его за рукав. «Не сердись на старика. Алкоголь его слабое место, но он хороший парень. Он член профсоюза со стажем. И Болт тоже».
Даффи кивнул. «Расскажи мне о Болте»
Две негритянки, которых я раньше не видела, подошли к Даффи. «Извините», – сказала одна из них. – «Меня зовут Дотти. Я работаю в сборочном цехе. А это моя подруга Глэдис. Она работает здесь дольше меня».
Даффи пожал им руки. «Сколько человек пришло от вашего цеха?»
«Шесть», – сказала Дотти. «Из двадцати человек дневной смены. Во второй смене работает примерно пятнадцать человек».
Кто-то закричал из другого конца комнаты. «Давайте начинать собрание». Все поддержали его.
Даффи извинился и пошел к трибуне. «Сегодня я выслушал ваши жалобы на несправедливость, которая происходит на заводе».
«Да!!!». Они чуть не сорвали собрание. Каждый стал орать об ужасных условиях работы на заводе.
Даффи поднял руки вверх, заставляя их замолчать. «Каждая ваша жалоба будет удовлетворена. Я обещаю вам это. Каждая из них важна. Но давайте сначала сконцентрируемся на проблемах, которые качаются всех».
Болт взял меня за плечо. «Давай выйдем. Я хочу с тобой поговорить», – я начала возражать. «Пошли, мы недолго, собрание ещё не успеет закончиться». Я пошла в бар вслед за Болтом.
Он заказал две бутылки пива и заплатил за них. Он поднял свою бутылку и произнес тост: «За профсоюз».
Я кивнула. «За это стоит выпить».
«Послушай, Джесс. Ты хорошо знаешь этого парня Даффи?». Я пожала плечами. «Он хороший парень. Я ему доверяю»
«Тут мне одна птичка пропела, что он коммунист».
Я засмеялась. «Ну, какой же он коммунист. Он славный парень».
Болт улыбнулся и кивнул. «Хорошо. Хорошо, что ты его знаешь». «Послушай Болт. А ты сам спрашивал Даффи, можешь ли ты сам стать членом профсоюза?».
Болт покачал головой. «Потом спрошу. После собрания».
Мы помолчали и стали прислушиваться к реву в зале. «Пошли», – сказала я, – «Давай пойдем назад». Мне и самой стало уже интересно, что там происходит.
«Давайте составим списки членов немедленно!», – орал Эрни.
Даффи опять поднял руки. «У вас на заводе работают 120 человек. Для того, чтобы выборы состоялись, нужно, чтобы присутствовало как минимум 30 процентов от всех рабочих плюс один процент. К сожалению, нас сейчас пришло слишком мало».
«Тогда где, черт побери, остальные?», – крикнул кто-то с места.
Даффи покачал головой. «Да, первое собрание не состоялось. Нам нужно больше рабочих от каждого из цехов».
Болт выкрикнул. «Можете рассчитывать на уборщиков и наладчиков».
«А как насчет сборочного цеха?» – заорал Эрни. – «Разве женщины, которые работают там, не захотят к нам присоединиться. У них у всех есть мужья, о которых надо позаботиться. О, черт, я совсем забыл, что две из них всё ещё живут у своих родителей».
Дотти встала и сказала. «Одна из них я. Да, я живу у родителей. У меня двое детей и я их воспитываю без мужа. А Глэдис живет у родителей, потому что она вынуждена заботиться о них и она не может себе позволить снять отдельную квартиру. Мы обе пришли к вам. Вы не знаете, что твориться в нашем цехе».
Глэдис встала и стала рядом с ней. «Она права. Наши пальцы и запястья каждый день дрожать от усталости. Мы получаем нашу вшивую зарплату и вынуждены работать даже в выходные. Да, у большинства девушек есть мужья, которые тоже приносят домой зарплату в виде купонов, это правда. Но большинству уже это надоело, и они присоединяться к вам – вот увидите».
Даффи улыбнулся им. «Когда ваши сестры говорят, вам, парни, стоит выслушать их».
Мы все согласились закрыть собрание и созвать ещё одно на следующей неделе. Но никто не торопился расходиться. Мы остались и стали говорить друг с другом.
«Эй, Даффи», – позвал его Болт. – «А меня вы примите в профсоюз? Я начальник отдела по настойке станков».
Я пожалела, что не успела предупредить Даффи об особенности Болта, но я увидела, что Даффи уже в курсе. «Руководство в курсе, что ты начальник отдела», – сказал он Болту. Я увидела, что Болт стал немного выше. «Но есть ли у тебя право нанимать и увольнять? Есть право проверять парней и наказывать их?»
Болт пожал плечами. «Тут есть одна проблема. На самом деле я просто самый опытный настройщик, но они все относятся ко мне, как к руководителю».
Даффи кивнул. «Компания будет решать, с кем ты, чтобы оттянуть выборы и использовать время для запугивания людей. Я думаю, что ты уже решил, с кем ты, но тебе нужно разъяснить это всем. Если ты будешь делать всё возможное, для того, чтобы у нас был профсоюз, то тогда нам будет легче убедить всех в твоей надежности, чем если бы ты просто был рядовым членом профсоюза».
Болт пожал Даффи руку. «Как ты думаешь, у нас получиться?»
Даффи улыбнулся и кивнул. «Да, но нам придется побороться. В каждом цехе у нас есть надежные люди. Если у нас будет больше таких людей, как Джесс, мы легко победим. Я верю Джесс. Она уже доказала, что она верный член профсоюза на все сто процентов».
А дальше всё происходило как при замедленной съемке. Когда я услышала, что Даффи назвал меня «она», я в ужасе повернулась к нему, моя челюсть упала. Фрэнки хлопнула себя ладонью по лбу и покачала головой. Парни переводили взгляд с Даффи на меня и обратно. Я выскочила из зала и бросилась к мотоциклу.
«Джесс, подожди!» – кричал мне в след Даффи. Он подбежал ко мне и схватил меня за руку. Я в вырвалась. «Вот спасибо, Даффи». Он расплакался, и от этого стало ещё хуже. «Извини, Джесс. Вырвалось. Я не хотел».
Я пожала плечами. «Да мне похрену, что ты хотел, а что нет. Мне здесь больше не работать».
Он покачал головой. «Мы всё уладим, Джесс. Ты можешь остаться. Я сам с ними поговорю».
Я горько рассмеялась. «Ага, так я и поверила, ты всё уладишь? Так в какой туалет мне надо будет идти в понедельник – мужской или женский, а Даффи?»
Даффи взял меня за руку. Я уставилась на него, ожидая, что он ещё придумает «Джесс, я никогда не сделаю того, что может навредить тебе. И ты это знаешь».
Я вырвала руку. «Ты уже сделал». Я повернулась и ушла.
«Джесс, подожди!», – на этот раз меня попыталась остановить Фрэнки. – «Джесс, я знаю, что ты сейчас вне себя от гнева. Это было ужасно. Но он сказал это нечаянно. И он очень расстроен».
«Отцепись, Фрэнки. Ты тоже ничего не понимаешь».
Фрэнки как мешком из-за угла огрели. «Так всё дело во мне? Так ты не хочешь общаться со мной, другим бучем, только из-за того, что я по твоему мнению сошлась не с тем, с кем нужно?».
Как жаль, что рядом не было никого, кто бы заставил меня замолчать, потому что я так разозлилась, что перестала контролировать себя. «А почему ты думаешь, что всё ещё имеешь право называться бучем?», – злобно спросила я её. Она стала что-то возражать. Но я не слушала её, развернулась и умчалась прочь. Я ещё немного надеялась, что Фрэнки и Даффи ещё раз попытаются остановить меня. Но они не стали этого делать.

Глава 18

Лист был большим и мокрым и окрашенным в оранжевый и красный цвета осени. Как-то в субботу утром я увидела, что он прилип ночью на сидение моего мотоцикла Херлей. Каждый год, когда начинался листопад, мне становилось грустно. Я хотела, чтобы скорей пришла весна, чтобы у меня был ещё один шанс всё начать сначала.
От одной мысли, что мне надо ставить мой мотоцикл на зимнюю консервацию мне становилось плохо. Но и продолжать ездить было опасно – я вот уже три года ездила без прав – но я не представляла своей жизни без этого мотоцикла. Именно он дарил мне чувство радости и свободы. Кроме него самого, меня в жизни радовали только две вещи: качать мускулы в спортивном зале неподалеку и нестись навстречу ветру верхом на мотоцикле.
Когда утром прозвенел будильник, я проснулась с таким чувством, что я вновь стала маленькой и испуганной. Дело в том, что жизнь проходила мимо меня – я даже не могла вспомнить ни одного яркого момента. У меня не было друзей. Каждое утро и силой воли заставляла себя вставать и приниматься за дело. Я ходила в спортивный зал уже в спортивной форме. Я несла туда свою боль и разочарование, ненависть и страх. И занималась с удвоенной силой.
Я много думала о своем теле, выжимая штангу и чувствуя сопротивление холодного железа. Мне нравилось, что я становлюсь стройнее и крепче. Может быть, именно этому мир стремился научить меня? Да, наверняка. Я думала о фэм, которые любили меня, которые ненавидели свою полноту и старались потуже затянуться, я мне нравилась их полнота. Но, когда я видела себя в зеркале, поднимающей штангу, я чувствовала вес штанги, видела, как напрягаются мои мускулы, и это мне нравилось. Я думала о своих тренировках и гордилась своей выносливостью. Я пыталась научиться любит себя, и делала всё возможное для этого.
Я поняла, что сила, так же как и рост, понятие относительное. Это зависит от того, с кем ты имеешь дело, и в этом спортзале меня считали тощим парнем. Это я могла прочитать по лицам парней, чьи мускулы были больше моих. И на всем протяжении моих тренировок это жестокое обсуждение моего тела и меня самой бередило незаживающие раны моего самолюбия.
Да, иногда, когда я стояла дома перед зеркалом, я видела, что стала намного красивее. Но это мне мало помогало. Когда я нажимала мускулы указательным пальцем, они всё ещё не были достаточно тверды и колебались под кожей как ртуть.
Может быть это и был урок, который я всё ещё пыталась усвоить снова и снова – сила человека это нечто большее, чем просто сила его мышц. И мир был несправедлив ко мне. Я тоже имею право на жизнь.
Каждый день парни приходили в спортзал тренировать свои тела; я же приходила, чтобы изгонять демонов своего страха. Наградой за мой усердный труд в то осеннее утро стало чувство эйфории. Была суббота. Мне никуда не нужно было идти, и нечего было делать. Я подняла воротник кожаной куртки. Вот и осень пришла, а за ней и зима. Небо всё было закрыто облаками. Облака висели низко, были тяжелыми и темно-синими.
Я завела мотоцикл, не зная ещё, куда поеду. У меня были деньги, и я могла ездить хоть всё выходные, насколько хватит бензина.
Когда на бензобак упали первые капли дождя, я вытащила и надела плащ. Вспышки молний освещали небо над парком. Мне нравилась непогода. Именно она вносила хоть какое-то разнообразие в череду моих однообразных дней.
Женщины, которые работали в зоопарке в билетной кассе, не потрудились взять с меня оплату. Они жестами показали мне, что я могу проехать бесплатно.
Голова кондора склонилась от ветра, а ширина её крыльев, если она раскрывала их полностью, была больше моего роста. Я широко развела руки, подняла лицо к небу и рассмеялась.
Белая сова стала раздувать горло, как только я подошла ближе, он запыхтел так, как будто начал задыхаться. Я поторопилась пройти мимо. Капли дождя стекали с клюва краснохвостого ястреба, левое крыло этой птицы было повреждено выстрелом из ружья. На неё было жалко смотреть.
Орел самец раскачивался на ветке. Его перья намокли из-за дождя с ветром и прилипли. Он расправил крылья и раскачивался на ветру, представляя себе, что летит. Его глаза смотрели куда-то вдаль. Он был вне себя от разочарования и злости. Он на секунду посмотрел на меня, и я увидела золотой свет его прекрасных глаз. Он опять посмотрел на небо, в его взгляде был зов дикой природы, и он опять полетел, как летал когда-то на широко расправленных крыльях.
Когда гроза стала ослабевать, я поехала на мотоцикле по мокрым улицам, направляясь, сама не знаю куда. Но это ощущение прервала мысль о необходимости заботы о хлебе насущном – и я решила поехать в продовольственный магазин.
В супермаркете было много женщин. Подвижная лента на кассе не работала, поэтому я сама подвинула свои покупки к женщине на кассе, чтобы она посчитала и выбила чек. «С вас 22 доллара 80 центов», – сказала она. Я вытащила десятку и двадцатку; она потянулась за купюрами. Мы посмотрели друг на друга.
Я прошептала вслух её имя «Эдна». Вот интересно, что даже годы спустя, я всё ещё помнила, что она была бывшей любовницей Буча Ян, и я для неё всегда буду слишком молодой.
Она ещё раз попыталась встретиться со мной взглядом. Её взгляд потеплел, узнавая меня. «Джесс».
Женщина в очереди за мной тяжело вздохнула. «Дорогая, а нельзя ли побыстрей?»
Когда я видела Эдну в последний раз, я сказала ей, что считаю себя слишком неопытной, чтобы быть таким любовником, какой нужен ей. А теперь жизнь сама давала мне второй шанс.
Я помогла ей сложить в пакет мои покупки. Мы молчали. Я старалась молчать, чтобы не спросить её: «Ты встречаешься сейчас с кем-нибудь?». Вместо этого я придумала безобидный вопрос: «Я могу с тобой поговорить?».
Женщина за моей спиной со злостью бросила коробку стирального порошка на ленту и спросила Эдну. «Дорогая, у тебя скоро перерыв?». Эдна равнодушно посмотрела на неё и ответила. «Тогда может быть вы подождете и продолжите встречу старых друзей во время перерыва?».
Мы засмеялись. Эдна покраснела. «Мой рабочий день заканчивается в 3.30». А сейчас было только 2 часа».
Я мерила шагами тротуар возле мотоцикла Харлея, выписывала восьмерки по парковке, смотрела на окна магазина, ходила в кафе пить кофе – и все равно было только 3 часа».
Ровно в 3.30 я поставила мотоцикл перед входом в супермаркет. Как жаль, что я не захватила второго шлема. Эдна с любопытством осмотрела мой мотоцикл Харлей и улыбнулась, ей он явно понравился. Потом она посмотрела на меня тем же взглядом. «Я так рада видеть тебя, Джесс. Сколько же мы не виделись?».
Сначала я хотела спросить её, как давно она рассталась с Ян, но потом решила не торопиться. «Ну, я влезла тут в одну авантюру, и мы пошли на забастовку. Я думаю, последний раз мы виделись в 1967-м году, так что с тех пор прошло двенадцать лет. Теперь мне уже скоро тридцать, я и сама с трудом верю в это».
Эдна кивнула. «Значит, тебе сейчас столько же лет, сколько было мне, когда я начала встречаться с тобой, хотя я уже тогда была старухой».
Я покачала головой. «Так нечестно, Эдна. Проблема была в том, что это я была слишком зеленой. Я даже и подумать не могла, что это ты слишком старая». Эдна взяла меня за щеки. Я почувствовала, что краснею. «Извини», – сказала она. – «Это я испугалась этого тогда».
Я отдала ей свой шлем. Она перекинула ногу через мотоцикл и села сзади меня. Я почувствовала, как она прижалась ко мне, и от этого мне стало так хорошо. «Куда мы поедем?», – спросила она.
«Не знаю», – и я аккуратно завела двигатель.
Мы приехала в зоопарк. Воздух там был свежим после дождя. Мы шли по ковру опавших мокрых листьев, ветви деревьев переплетались над нам. Я осмелилась взять её за руку. Мы старались говорить о пустяках, но нам обеим очень хотелось поговорить о главном. Я выждала и потом всё-таки спросила ей. Этот вопрос засел в голове, и я решила, что спрошу, а там будь что будет.
И вот я повернулась к ней и сказала: «Мне надо задать тебе очень важный для меня вопрос».
Она стыдливо покачала головой. «Нет».
«Что нет, нельзя задать вопрос?». Она улыбнулась. «Нет, я уже знаю, о чем ты хочешь меня спросить. Нет, у меня никого нет сейчас».
Я непроизвольно ухмыльнулась, а потом вновь стала серьезной. «Не обижайся, я просто спросила».
Мы стояли под кленом, повернувшись, друг к другу. «А у тебя? У тебя сейчас есть кто-нибудь?», – спросила она. Я покачала головой.
Клен осыпал нас своими семенами. Я поймала одну семечку на ладонь. «В детстве мы называли их вертолетами», – сказала я и отпустила её, и она полетела к земле.
Эдна погладила меня по щетине на щеке. Я пожалела, что не побрилась, прежде чем идти в спортзал. Она коснулась моих губ, волос, шеи – как будто ощупывала меня руками.
«Я сильно изменилась?», – спросила я её, боясь услышать, что она скажет.
Она улыбнулась и покачала головой. «Нет. Я даже не знаю, неужели найдется человек, который будет утверждать, что ты мужчина, особенно если посмотрит тебе в глаза».
Легким прикосновением она повернула моё лицо к себе. Потом она положила свои руки мне на грудь, как птица складывает крылья. Наши лица были близко друг от друга. Я почувствовала, что ждала этого момента всю мою жизнь. Если сейчас Эдна уйдет от меня, я не знаю, куда мне ещё идти, и будут ли у меня силы продолжить свой путь. Но она осталась. Она потянулась ко мне губами, позволила мне насладиться моментом предчувствия, а потом начала целовать меня. И я стала целовать её. Эдна схватила меня руками за затылок и притянула ближе.
Наш поцелуй длился долго. Я уже перестала бояться, что вот-вот всё закончиться и стала наслаждаться каждым его мигом. Мы целовались до тех пор, пока ветер не облил нас холодным дождем с веток над нами. Она сделала шаг назад и пошла вперед. Я догнала её и взяла за руку. Её руке было так удобно в моей руке, что я почувствовала, как уходит и растворяется первый слой моего одиночества.
«Ты хочешь кушать?», – спросила я её.
Она остановилась и опять повернулась ко мне. «Мне скоро нужно домой». Я не могла скрыть своего разочарования. «Извини», – сказала она.
«Мы ещё увидимся?». Теперь всё зависело от её ответа.
Она подумала и кивнула. «Увидимся в пятницу вечером».
Пятницу! Сегодня же была только суббота, а я и так с нетерпением ждала её полтора часа, пока закончиться её смена. Эдна ударила по ветке над головой. На нас полилась дождевая вода.
Пока я везла её домой, она держалась за мои плечи, прижавшись щекой к спине. «Приехали», – показала она на один дом. Я затормозила и припарковалась.
«Так мы увидимся в пятницу?», – я надеялась, что она перенесет нашу встречу поближе. Эдна погладила меня по щекам. Я не смогла ощутить всю прелесть её прикосновений к коже щек – щетина была слишком густой. В первый раз с того момента, как у меня начала расти борода, я пожалела об этом.
Эдна поцеловала меня, и отошла, когда я хотела приблизиться к ней, а потом страстно бросилась мне на шею. «Я так рада, что нашла тебя, Джесс», – сказала она. И я поверила каждому её слову. Эмоции переполняли меня. Я сглотнула и кивнула в ответ. «Приедешь ко мне в 9 в пятницу?», – спросила она. Я кивнула и стала наблюдать, как идет по боковой дорожке к крыльцу. Она оглянулась и помахала мне рукой. Даже после того, как дверь за ней закрылась, и зажегся свет, я всё ещё продолжала стоять и смотреть на дом. Начал накрапывать дождь. В воздухе пахло осенью и опавшими листьями.
Когда официант отошел от нашего столика, Эдна наклонилась вперед и спросила. «Как же ты смогла выдержать это?». Я сразу же поняла, что она будет расспрашивать меня об этом весь вечер.
«Всю мою жизнь мне твердили, что со мной что-то совсем не так, и именно из-за того, что я была женщиной. Будь я мужчиной, я была бы приятным молодым человеком. Вот я и стала им». Эдна ждала, что я ещё расскажу ей.
«В чем-то это даже интересно. Ко мне всё время относились как к транс. И вот теперь я свободно могу делать следующее: например, спокойно пользоваться общественным туалетом или ходить в мужскую парикмахерскую. Мне нравиться, когда мне улыбаются незнакомые мне люди или я могу свободно флиртовать с официанткой в кафе, куда я прихожу на обед».
Эдна внимательно посмотрела на меня. «Так почему же твои глаза стали ещё печальнее с тех пор, как мы расстались?»
«Да, мне кажется, это потому что…», – вздохнула я.
Эдна перебила меня. «Скажи мне, почему, мне нужно это знать, Джесс. Расскажи мне о своих эмоциях». Я уже и забыла, как сильно я любила фэм. Другая буч лишь кивнула бы, когда я так же глубоко вздохнула при ней, иногда печальный вздох может рассказать больше, чем всё слова на свете. Но Эдне нужно было всё рассказать словами.
«Я чувствую себя призраком, Эдна. Как будто меня заживо похоронили. Что касается моей жизни, я училась выживать с самого первого дня моей жизни. У меня нет прошлого, нет любимых людей, нет воспоминаний и нет меня самой. Никто меня не замечает, никто не разговаривает со мной, никто не ласкает меня».
Слезы навернулись на глазах у Эдны. Она наклонилась ко мне и взяла меня за руку. Нам помешал официант. «Принести вам еще кофе, сэр?». Я отрицательно покачала головой.
Когда он ушел на достаточное расстояние, чтобы не слышать нас, Эдна сказала мне. «И я чувствую себя призраком, Джесс. Можно я буду продолжать звать тебя Джесс?»
Я застенчиво улыбнулась. «Иногда люди образуются ко мне как Джесси, и я не исправляю их. Зови меня как хочешь, только помни, что на людях я прошу называть меня правильно. Иначе у меня будут большие неприятности». Эдна вздохнула и согласно кивнула. Я уже и забыла, что она в своё время была любовницей Рокко. «А ты знаешь, Эдна», – спросила я её, – «А я сделала такую же операцию, какую в своё время сделала Рокко?»
Эдна покачала головой. «Я только знала, что у тебя была такая же ситуация, что и у неё. Но когда ты была моложе, я увидела в тебе что-то, что уже тогда сближало вас с Рокко».
Я пожевала нижнюю губу, ожидая, что ещё скажет эта женщина, которая уже успела достаточно изучить меня.
«Не знаю, как сказать тебе это. Я боюсь обидеть тебя», – начала сомневаться она.
«Но всё равно скажи мне», – стала допытываться я. – «Пожалуйста, мне нужно это знать».
«Мне кажется, что ни одна фэм не успела перевидать столько бучей, как я. Так вот, я стала замечать, что одна буч может сильно отличаться от другой. Я видела их молодыми и дерзкими, видела, как они меняются со временем, и я видела, что они либо становятся сильными, либо погибают. Я видела и нежных бучей, и разочаровавшихся бучей и бучей, с которыми произошла беда. Ты и Рокко были бучами из гранита, подступиться к вам трудно. И самое важное, вы сами сделали себя такими, это не было заложено в вас от природы».
Эдна взяла кусочек со своей тарелки и стала жевать. Я с нетерпением стала ждать, когда она закончит есть и продолжит говорить. «Мне нравиться всё разнообразие бучей. Мне нравятся их сердца. Но те, о ком я больше всего беспокоюсь, это те, кто не смог стать достаточно сильными изнутри».
Я покраснела и опустила глаза долу. Эдна наклонилась вперед. «Вот видишь, я обидела тебя. Извини. У тебя и у Рокко были прекрасные сердца, и вас было так легко обидеть, и именно за это я вас и полюбила. Но я не знала, сможешь ли ты выжить».
«Я думала о ней много раз», – сказала я Эдне.
Она уставилась на свою тарелку и кивнула. «И я тоже».
«Я бы многое отдала за возможность поговорить с ней по душам», – сказала я, втайне надеясь, что Эдна знает, где её можно найти.
Эдна улыбнулась. «Наверняка».
Я опять села на стул и стала тереть подошвой ботинка о ковер. «Как бы я хотела расспросить её обо всем на свете».
Эдна наклонилась ко мне. «Например, о чем?»
Я пожала плечами и стала крутить вилку. «Ну, еще не знаю. Например, как мне научиться преодолевать все трудности моего положения».
Эдна нежно улыбнулась мне. «А почему ты решила, что Рокко уже нашла ответ на этот вопрос?». Её ответ удивил меня.
«Я не похожа на Рокко», – сказала я. «Она уже успела стать легендарной личностью или что-то вроде того. Она такая сильная, такая самоуверенная. А вот я не такая. Как бы я хотела познакомиться с ней поближе».
Эдна аккуратно отняла у меня вилку и положила её на скатерть. Она взяла меня пальцами за предплечье. «Люди напрасно верят легендам. И Рокко не знает ответы на эти вопросы. У неё тоже пока только вопросы, как и у тебя. Она просто пытается выжить так, как может, выжить точно также, как пытаешься выжить ты. Вот что делает вам обеих сильными. Рокко отличается от тебя только в одном», – сказала мне Эдна.
Я наклонилась вперед. «В чем же?»
Она улыбнулась и сказала. «Я покажу тебе позже».
Ну почему она постоянно заставляет меня ждать?
«Эдна, а где ты была все эти годы?», – спросила я её.
Она улыбнулась и взяла на вилку кусочек лазаньи. «После того, как мы тогда расстались я перестала ходить в бары. Там больше не было бучей, которых я любила. Туда ходили в основном женщины из университета. Я стала стесняться того, что хожу в платье и накрашенная. Мне даже стало казаться, что все посетительницы бара носят исключительно фланелевые рубашки, джинсы и ботинки-говнодавы. Но этот стиль не для меня. Но мне некуда было больше идти. Мы стали заранее договариваться, собираться в небольшие группки и ходить в университетский городок на танцы», – сказала она. – «Но и там мы сильно выделялись на общем фоне, и танцевали не как все». Она в гневе сжала кулак. «Однажды женщина стала смеяться над бучем, с которой я пришла, потому что она помогла мне снять пальто. Я так расстроилась, что сразу же ушла».
Я кивнула. «Моя бывшая любовница Тереза работала в Университетском комитете. Я помню, как я однажды рассердилась и сказала ей, как сильно я ненавижу её коллег, за то, что они отказываются признавать наши права. Она всегда говорила: «Они уже готовы начать революцию, но сильно ошибаются в том, что думают, что могут сделать всё сами, без нашей помощи».

Эдна пожала плечами. «Я давно осознала, что я не обычная женщина, и лесбиянки никогда не будут считать меня своей. Я не знаю, где сейчас собираются бучи, которых я люблю или другие фэм. Я уже давно ничего не понимаю. Вот поэтому я тоже чувствую себя приведением, Джесс».
Долгое время мы сидели и молча смотрели друг на друга. Нам не хотелось прерывать это ощущение, что мы наконец-то нашли родственную душу. Официант принёс счет мне, как мужчине.
Я захихикала. Эдна покраснела. «Что смешного?»
«Если бы я не поговорила с тобой сегодня, я так и продолжала бы думать, что все наши продолжают собираться где-то в баре и хорошо проводят время, но без меня».
Мы ехали до её дома и молчали. Я хотела приласкать ей. Я хотела вновь почувствовать прикосновение её тела. Тогда бы я смогла спокойно заснуть, чувствуя, что она лежит рядом со мной.
Я остановилась перед её домом. Она сняла шлем и жестами показала, чтобы я пошла за ней. Я стояла в её гостиной, пытаясь по обстановке дома определить, что она любит больше всего. Она внимательно рассматривала содержимое маленького шкафа в прихожей. «Вот она!». Она вернулась обратно в комнату и улыбнулась. «Вот чем ты отличаешься от Рокко. Броней!». Эдна отдала мне тяжелую черную мотоциклетную куртку, всю увешанную серебряными заклепками. Я взяла её в руки. Она была сильно поношенной. Правый локоть был потерт. «Она тормозила им, когда упала с мотоцикла Харлей, когда возвращалась с Ниагарского водопада». Эдна показала на рукав. «Эту куртку она любила так же, как она любила свой мотоцикл. Она называла её своей второй кожей».
Её взгляд потускнел. «Она оставила мне, чтобы она защитила меня. Вот что она сказала мне на прощание. Она была настолько частью её самой, что я так и не осмелилась носить её». Я потеряла дар речи. «Надень её», – попросила Эдна и придержала её, чтобы я смогла продеть руки в рукава. Она была тяжелой; и поэтому я почувствовала себя в ней очень уверено. «Это твой размер». Она прижала согнутый палец к губам.
Я попыталась обнять её. Она покачала головой. «Мне надо побыть одной. Извини. Я просто ещё не готова. Надеюсь, ты понимаешь». Но я не понимала её. Но я так боялась потерять её, что заставила себя улыбнуться и кивнуть.
Я вышла и направилась к моему мотоциклу Харлею и перекинула через него ногу. В реве двигателя я чувствовала собственную силу.
Я уехала в броне Рокко на плечах.
«Осторожно!», – крикнула мне Эдна, когда лестница подо мной покачнулась. Я схватила металлическую банку, чтобы из неё не вылилась краска. «Слезай!», – приказала Эдна. Я слезла и вытерла лоб тыльной стороной ладони. Эдна засмеялась. «Ты просто размазала краску по лицу, иди сюда». Она взяла меня за руку и аккуратно вытерла мой лоб тряпочкой. Я напрягла бицепсы. «Смотри, какие мускулы я накачала», – похвасталась я.
Эдна едва сдержала улыбку и сказала. «Я заметила», но я стала улыбаться во весь рот.
Она поцеловала меня в губы. «Спасибо, что помогла покрасить мою гостиную».
Я улыбнулась и пожала плечами. «А для чего ещё нужны бучи?»
В эти четыре слова я вложила всю свою боль и недоумение по поводу того, почему, даже спустя месяц после того, как мы снова встретили друг друга, она так и захотела стать моей любовницей.
«Ну уж нет», – сказала Эдна, и медленно покачала головой. «На бучей всегда можно положиться. Но я люблю вас не только за это. Бучи изменили всю мою жизнь. Именно благодаря им я всё ещё чувствую себя красивой, в то время как остальные говорят, что это не так. Любовь бучей придает мне силы».
Мои глаза наполнились чувством благодарности и от разочарования, что она всё ещё не дается мне в руки.
Она погладила меня по лицу кончиками пальцев, ей было приятно делать это. Но я всё ещё не была уверена, что она хочет меня. «Ты такая красивая, как женщина», – прошептала она. – «Нет, красивая как мужчина, ты красива как мужчина».
Я засмеялась. «А я и есть женщина и мужчина в одном лице».
Я видела её губы, которыми она тянулась ко мне. Она была уже так близко, что я почувствовала теплоту её дыхания. Но я не двигалась с места. Эдна замерла. Я задержала дыхание, я ждала, когда она подойдет ко мне – одновременно надеясь, что она сделает это и боясь, что она опять передумает. Она всё же подошла и обняла меня, боясь того, что будет дальше и одновременно, доверяя мне. Я крепко обняла её.
Эдна расстегнула пуговицы на моей заляпанной красной рубашке. Мы бросили её на пол гостиной. Она расстегнула мои джинсы уже в ванной. И только затем я страстно отдалась ей.
Как только процесс пошел, мы дали волю нашим телам. Она точно знала, что хотела получить от меня, и она не стеснялась просить меня об этом, и она требовала от меня полной отдачи. И я радостно дарила ей себя всю, без остатка. Но даже когда я ласкала её губами, руками, бедрами, я знала, что дарю ей сейчас не только приятные моменты секса, я дарю ей всю свою любовь. Когда она в свою очередь гладила меня руками и впивалась ногтями в спину, я чувствовала, как она реагировала на мои ласки.
Я лежала в её объятьях, на мне были только футболка и шорты. Она гладила меня ногтями по шее и по плечам. Она обольстительно улыбалась. Я уже забыла то чувство высшего наслаждения, которое присуще только фэм.
Эдна придвинулась ко мне, причиняя мне сладкую муку наслаждения ногтями и губами, я почувствовала, что схожу с ума и хочу большего. Мне стало страшно. Я не помнила, когда в последний раз была ведомой, но захотела, чтобы она вела меня. Она коснулась ногтями внутренней стороны моих бедер. «Я боюсь», – вслух призналась я ей.
Она перестала ласкать меня и продолжала лежать в моих объятьях. Даже после того, как она заснула в моих объятьях, я продолжала лежать и смотреть в потолок, страстно желая, чтобы она помогла мне преодолеть свой страх и не зная, как попросить её об этом.
Эдна с удовольствием посмотрела на цветы, которые я подарила ей.
«О, ирисы. Какие они красивые!»
Я поцеловала её в щеку. «Я подумала, что они очень похожи на тебя».
Эдна нашла поздравительную открытку, которую я положила в букет.
«Подожди», – я остановила её.
Эдна засмеялась. «Что такое? Ты разве написала мне что-то не то?»
Я стала переминаться с ноги на ногу. «Я написала тебе стихи. Я никогда еще никому не посвящала стихов. Может, ты подумаешь, что это глупо?»
Эдна прижала меня лицом к своей шее и обняла. «О, дорогая, ты написала мне стихи. О, спасибо. Это так много значит для меня. Но я не буду их читать, если ты не хочешь».
Фэм обычно хорошо понимают, что это значит для нас. Но конечно, я хотела, чтобы она прочитала их, особенно когда она предоставила мне выбор – читать или нет. «Да всё нормально, прочитай», сказала я ей и вся насторожилась, ожидая, как она среагирует на них.
Я покраснела, потому что никак не ожидала, что она будет читать их вслух. Но мне понравилось, как своим голосом она произнесла мой стих:
Желтые листья уйдут
Весну с собой приведут
Ты пришла в мою жизнь, когда мне
Было так одиноко и грустно
В мою серую жизнь ворвалась ты как луч
И в душе моей стало не пусто
Эдна расплакалась. Она целовала меня, пока мое смущение не прошло. «О, Джесс. Так ты писала их для меня? Они прекрасны».
«Эдна», – прошептала я ей на ухо, – «Как ты думаешь, они в достаточной мере выражают мои чувства к тебе?»
Эдна отодвинулась, всё ещё не выпуская моего лица из рук. Её нижняя губа дрожала. «Конечно, дорогая. Они великолепно отразили твои чувства ко мне».
Мы кружились под музыку, играющую только для нас двоих. Она взяла меня за руку и повела в спальню. Я старалась доставить максимум удовольствия. Но я ещё не могла по её жестам понять, как мне лучше это сделать – она не стала подсказывать мне. Я не могла понять, что я делаю не так.
Соски Эдны сжались как бутоны и затем распустились у меня во рту. Я услышала, что она тяжело дышит. Она стала рыдать не переставая. Я внимательно посмотрела на неё, она схватила меня за футболку обеими руками. Её тело сотрясалось. Она уткнулась лицом мне в шею и закричала так, что мне стало страшно. Я крепко обняла её. «Не могу», – сказала она.
«Ш-ш-ш, всё хорошо».
«Не сходи по мне с ума», – попросила она.
«Не буду», – прошептала я, – «я не буду сходить по тебе с ума».
Эдна не сказала мне о своих чувствах, а я не стала расспрашивать её. Если мои ласки неприятны ей, то чем позже она об этом скажет, тем лучше для меня. Кроме того, до встречи с ней мне было так долго невыносимо одиноко, что секс даже успел отойти для меня на второй план, уступая место доверию. Я продолжала крепко обнимать её и пыталась успокоиться, чувствуя, что она всё ещё рядом со мной.
Мы очень долго лежали и молчали. Наконец я спросила: «А как ты думаешь, я женщина?»
Эдна поднялась на локте и посмотрела на меня. «А ты сама как думаешь?», – нежно спросила она меня.
Я вздохнула. «Не знаю. Таких женщин как я мало, мне не с кем было сравнить себя. Но я голову готова дать на отсечение, что я и не мужчина. Я не знаю, что же я такое. И это сильно меня бесит».
Эдна уткнулась носом мне в подмышку. «Я знаю, дорогая, я давно это поняла. Я ещё не встречала буча, который не разрывался бы между двумя полами так же, как и ты».
«Да», – пожала я плечами. – «Но у меня всё по-другому, потому что внешне я уже похожа на мужчину. Я даже не знаю, есть ли у меня ещё право называться бучем?»
Она кивнула. «Дело в том, что и Рокко и ты, когда настали тяжелые для вас времена пришли к одному и тому же решению, как и остаться самой собой и при этом выжить. Но поверь мне, дорогая, ты не одна такая, кто не знает, мужчина она или женщина».
Я вздохнула. «Мне кажется, что я никто, не принадлежу ни к одному из полов».
Эдна подвинулась ближе ко мне. «Почему ты решила, что ты никто. Разве нельзя быть одновременно и тем и другим. Это не просто. Иначе слишком много людей стали бы изгоями. Джесс, ты очень красивая, но я не смогу убедить в этом всех остальных людей».
«Как бы я хотела, чтобы всё стало как прежде», – сказала я ей.
Эдна посмотрела вдаль. «А я нет», – сказала она. – «Я не хочу опять ходить в бары и участвовать в драках. Я просто хочу, чтобы у меня было место для встреч с людьми, которых я люблю. Я хочу, чтобы меня принимали такой, какая я есть и не только в мире геев». Я подхватила эту фантазию. «А как насчет меня? Меня вы примете к себе?»
Эдна подняла мою руку к губам и поцеловала пальцы. «Я туда пойду только с тобой».
Я улыбнулась. «Мысль то хорошая, но как её осуществить?»
«Не знаю», – сказала она. – «В том-то и беда».
Эдна положила на меня ногу. Губами она прижалась к моей футболке. «Как я хочу защитить тебя», – прошептала она. – «Я хотела бы стать частью тебя».
Я засмеялась. «Сначала просто будь моей любовницей».
Эдна оперлась о локоть и посмотрела мне в глаза.
«Ты хочешь, чтобы я осталась с тобой, не так ли?»
«Нет», – солгала я ей, я боялась потерять её.
Она села прямо. «Не знаю, как ты сможешь жить дальше. Мне становится страшно, когда я думаю, как мало ты ещё успела узнать, как много ещё предстоит. Я не смогу дать тебе всё, что тебе нужно».
Я перевернулась и обняла её за талию. «Тогда я постараюсь не требовать многого».
Она схватила меня за волосы и отвела мою голову назад, чтобы посмотреть мне в глаза. «О, Джесс, мне так стыдно, что я обидела тебя. Ты же не думаешь, что я не понимаю, что делаю тебе больно, не позволяя прикоснуться к себе после нашей первой встречи? Я не знаю, как объяснить тебе, что всё дело во мне».
«Большое спасибо», – горько засмеялась я, – «Просто ты меня не хочешь, поэтому ты так долго не решалась сойтись со мной. Просто для меня это означает, что с этим я уже ничего не смогу поделать».
Я вскочила. «Тогда давай просто поговорим, Эдна. Я могу помочь тебе».
Она покачала головой. «Вряд ли у тебя получиться уговорить меня, дорогая. Бучи всегда стараются устранить боль».
Я вздохнула. «Если я не смогла сделать тебя своей любовницей, я не смогу и помочь тебе, то какой же я буч после этого? Что я могу дать тебе?»
Эдна улыбнулась и опять прижалась ко мне. «Не торопи меня», – сказала она, – «И дай мне возможность иногда побыть одной».
Эдна заметила бутоны на деревьях в зоопарке до того, как я успела увидеть их. Она стала редко ласкать меня. Я даже позавидовала им, когда она стала их ласкать.
Мы купили орешков и стали бесцельно слоняться по зоопарку. Я увидела, что тигр ходит туда-сюда по своей маленькой клетке. Он опустил голову и зарычал. Эдна посмотрела на меня. «Иногда мне кажется, что когда никого нет, ты разговариваешь с этими животными, и они отвечают тебе».
Я улыбнулась. «Я без страха могу зайти к ним в клетки».
Эдна покраснела. «Они могут нечаянно убить тебя».
Я кивнула. «Но я всё равно не боюсь их».
Мы молча шли по аллее, пока не пришли к пруду, где плавали и ныряли утки. Когда мы сели на берегу пруда я тот час же поняла, что что-то сейчас должно произойти. И это что-то обязательно будет. «Знаешь», – начала говорить мне Эдна, – «Я всегда ждала, что приедет буч на белом коне и спасет меня. Я всегда могла надеяться на моего буча, когда чувствовала себя слабой».
Я открыла орешки, оба пакетика и стала кормить ими уток. Я почувствовала, что сейчас мне лучше помолчать. Эдна долго смотрела на уток и молчала. Она прижалась ко мне. Когда она посмотрела на меня, я увидела, что она плачет. Я думаю, что сразу поняла, что она хочет мне сказать, но иногда это понимание приходит постепенно. Я прошептала её имя вслух. «Давай подумаем, что мы с тобой можем сделать по этому поводу», – сказала я ей.
Она покачала головой. «Сейчас я не могу ни с кем встречаться, Джесс. Я даже сама не знаю, почему. Просто я не вижу в этом никакого смысла. Даже если ты не была тем бучем на белом коне, то ты непременно стала бы моей. В тебе есть всё, что мне нравиться в бучах. Ты сильная и нежная, ты умеешь слушать и усердно трудиться. Я так сильно люблю тебя, Джесс».
Эдна отвернулась и заплакала. Я не стала утешать её. Я ждала чего-то ещё, но уже понимала, что мне нужно успокоить её.
«Знаешь», – всё-таки сказала я ей, – «Самые запоминающиеся моменты моей жизни это те, которые происходили спонтанно, поэтому я не могла контролировать их.
Эдна шмыгнула носом и согласно кивнула. «Я заморозила свои чувства, Джесс. И поэтому мне нужно найти способ спасти себя. Я должна сделать это сама, ты не можешь сделать это за меня. А я не знаю как. И поэтому я так боюсь». Я инстинктивно бросилась обнимать её. Она легким движением отстранила меня от себя на расстояние вытянутой руки.
Слезы навернулись у меня на глазах, но я силой воли сдержала их, зная, что буду ещё много ночей подряд оплакивать своё горе. «Но почему?», – спросила я её. – «Я просто не понимаю, почему ты боишься ещё раз попробовать полюбить».
Она закусила нижнюю губу. «Я пытаюсь, Джесс. Я уже пыталась. Я просто не знаю, что со мной не так. Но я такая же одинокая, как и ты. Мне нужно так много. Вот что пугает меня, то, что я понимаю, что я тебе очень нужна».
«О, Эдна. А я могу сейчас что-нибудь сделать, чтобы удержать тебя? Я могу что-нибудь сделать, чтобы ты передумала?»
Эдна покачала головой. Слезы бежали по её лицу. «О, Джесс. Я так сильно тебя люблю. Пожалуйста, поверь мне».
Я успокоилась только тогда, когда она прижалась ко мне и расплакалась, но тут с ужасом поняла, что это она так прощается со мной. От ужаса я не могла сдвинуться с места. Я понимала, что моя жизнь была скверной до того момента, как Эдна вновь появилась в ней.
«Эдна», – прошептала я.
Она не дала мне продолжить, приложив кончики пальцев к моим губам. «Не могу», – сказала она.
Эдна держала меня за щеки и смотрела мне в глаза. «Как же ты будешь без меня, Джесс? О боже, ну почему ты не сделал меня достаточно сильной, чтобы спасти нас обеих».
Я отвернулась от неё. «Как-нибудь выживу», – сказала я. Мы рассмеялись. «Так на моем месте ответила бы любой буч» – допустила я.
«Да, каждая», – засмеялась Эдна.
Но смех опять сменился слезами.
Я задумалась, ушла ли бы она от меня, если бы я была другой или если бы я не была такой требовательной?
Эдна поцеловала меня в губы. Но как только я приближалась к ней, она отходила назад. Поэтому я старалась не двигаться, чтобы продлить её поцелуй ещё на мгновение.
Она встала. «Мне так жаль, Джесс»
Если бы я могла упросить её остаться, я с легкостью упала бы сейчас перед ней на колени, но я знала, что это не поможет.
«Давай я отвезу тебя домой», – предложила я, стараясь побыть с неё ещё чуть-чуть подольше, на тот случай, если она в последний момент передумает. Она покачала головой.
Я встала и стала целовать её в губы, щеки, подбородок. Мне нравилось, как годы смягчили её лицо. «Мы ещё когда-нибудь увидимся? Я бы хотела ещё раз поговорить с тобой?»
Она положила руку мне на грудь. «Да, когда-нибудь. Только не сейчас». Она прижалась губами ко мне. Я поцеловала её. Она не отодвинулась от меня. На секунду я почувствовала, что я нужна ей, но потом она опять отодвинулась от меня. Я стояла и смотрела, как Эдна уходит от меня.
Я стала разгрызать скорлупки орешков, один за одним. Несколько орешков я бросила уткам, остальные съела сама. В этот миг я чувствовала себя ещё более одинокой и напуганной.

0

14

Глава 19

Сначала мне показалось, что это субботнее утро будет таким же обычным. Для меня уже давно один день стал похож на другой. Каждый час тянулся так медленно, что я перестала замечать, как проходят месяцы и годы.
Пока я варила себе кофе, я смотрела, как голубая сойка дралась со скворцом из-за крошек, насыпанных в кормушку для птиц. Они были так заняты дракой, что не заметили ярко-рыжего кота, который подкрался к ним и уже приготовился прыгнуть.
Я с удовольствием вымылась в душе, пытаясь отмыть горечь моего одиночества горячей мыльной водой. Одиночество уже стало частью меня – оно было разлито в воздухе, которым я дышала, одиночество стало ловушкой, в которую я сама себя поймала. Я сидела и ждала у моря погоды.
И хотя ничего не предвещало перемен, я каждый день надеялась, что уж сегодня всё-то и произойдет. Всё будет так же просто. Я набрала одну дозу гормонов в шприц, подняла его над моим обнаженным бедром и задумалась. Как будто меня за руку схватила чья-то невидимая рука. Как бы я не старалась, я не смогла воткнуть иголку в четырехглавую мышцу, как делала уже сотни раз.
Я встала и посмотрела в зеркало в ванной. Меня напугала глубокая печаль в глазах. Я намылила щетину, как делала каждое утро, выбрилась бритвой и умылась холодной водой. Но под пальцами я опять почувствовала оставшуюся грубую щетину. Как бы я не любила мою бороду, как часть моего тела, я чувствовала, что стала заложницей моей бороды. Я видела своё отражение в зеркале, это был не мужчина, но и не транс. Моё лицо уже не показывало контраст с моим настоящим полом. Я видела, что стала другой, но так же я видела, что это же и уничтожило меня.
Я вспомнила моё далекое прошлое и увидела ребенка, фотографию которого никогда не разместит на своих страницах каталог «Сирз». Я увидела, что она стоит перед собственным зеркалом, в костюме своего отца и спрашивает меня, станет ли она такой, как я, когда вырастет. Да, ответила я ей. И я подумала, что она очень храбрая, всё же решила вступить на этот путь, даже зная, к чему это всё приведет, что ей придется выдержать всю критику, которая будет обрушиваться на неё.
Но кто же я всё-таки такая – мужчина или женщина? Я уже давно и упорно сражалась за то, чтобы женщины относились ко мне, как одной из них, но меня всегда избегали, потому что я так сильно отличалась от них. Я не просто верила в то, что курс гормонов спрячет меня от жестокости этого мира. Я надеялась, что, став мужчиной, я смогу показать ту сторону своей личности, которая была мужской. Хотя мне и не хотелось пробовать жить как транс. И вот я просто стала «ОН» – мужчиной без прошлого.
Так кем же я была теперь – женщиной или мужчиной? На этот вопрос никто не сможет дать мне ответа, даже если я задам его кому-нибудь. Я думала о том долгом пути, который мне пришлось пройти. Я шла, не оглядываясь по сторонам, у меня никогда не было собственного мнения. Но я не переставала быть самой собой. А что если я стала другой, жизнь успела изменить меня. Кем же я стала? Неожиданно я поняла, что мне нужно непременно это узнать. Что изменится в моей жизни, если я выясню это? Мне стало одновременно и интересно и страшно. Куда я иду? Кем становлюсь? Я не могла ответить на эти вопросы, но даже то, что я, наконец, смогла задуматься над ними, было хорошим знаком для меня, знаком того, что дальше так жить нельзя, давно уже пора что-то менять.
Я оглянулась, ища сигарету, но как только я нашла пачку, я с удивлением увидела, что моя рука непроизвольно сжала её и переломала все сигареты.
Ночью мне приснилось, что я барахтаюсь в каком-то глубоком грязном водоеме. Я молочу руками и ногами в этой грязи. Я сдерживаю дыхание, и легкие уже готовы лопнуть от боли. Если я сейчас не сделаю вдох, я умру. Я начала медленно плыть к поверхности воды. Давление воды не пускало меня. Наконец я почувствовала, что осталось чуть-чуть, под руками была мягкая поверхность воды. Я видела небо, надо мной мерцали огоньки. Легкие были готовы взорваться от боли. Я прорвалась сквозь поверхность воды. Кожей лица я почувствовала солнечный свет и ветер, мне было одновременно и тепло и холодно. Во сне я засмеялась от радости и проснулась.

Мне хотелось верить в то, что когда гормоны закончат своё действие, я пойму, что всё стало как прежде, я снова могу жить, как жила когда-то. Но я ещё не сделала всего, что должна была сделать. Я поняла это в тот день, когда увидела, как Тереза делает покупки в магазине «К-МАРТ».
Я узнала её и потеряла дар речи. Время нисколько не изменило её. Интересно, а сможет ли она сказать то же самое обо мне? Я спряталась за витриной с мужским нижним бельём и стала наблюдать за ней. Что она будет делать, если я позову её? Я мечтала о том, чтобы она обняла меня и отвезла к себе. В конце концов, мы же расстались из-за того, что я решила принимать гормоны, а теперь я прекратила их принимать. Неужели она не сможет опять полюбить меня?
Я увидела, что какая-то женщина обняла Терезу. Я повернула и пошла к ней по проходу, чтобы получше рассмотреть эту женщину. Это была та же самая буч, которая открыла мне дверь квартиры Терезы много лет тому назад – та же самая любовница. Что же нашла Тереза в этой женщине? Теперь всё стало ещё сложнее; мне была нужна любовь Терезы даже больше, чем ей, мне было неприятно признавать, что должно быть в ней было что-то такое, чего не было во мне, потому что Тереза любила её так долго.
Я услышала смех Терезы, теплый и спокойный. Её лицо всё светилось любовью. И тут я поняла, что мне не вернуться домой, где мне тепло и комфортно. Я просто иду назад. Я неслась вперед, сама не зная куда. И если мне и суждено лгать, лежа в объятиях Терезы, это будет очень-очень нескоро.
Я поторопилась выйти из магазина до того, как они заметят меня, и понеслась на мотоцикле домой, плача по дороге. Я неподвижно лежала в кровати, пока душный день не сменился вечером. За окном ветер шевелил листья дуба, фонари на улице отбрасывали тени на стены моей комнаты. Цикады начали было свою песню, и тот час замолчали.
Я вспомнила, что когда-то Тереза просила написать ей письмо. И вот этот миг настал. Я хотела сама доставить своё письмо, завернутое в подарочную бумагу прямо на крыльцо дома Терезы – мне нужно было найти такие слова, которые осветили бы для неё небо как фейерверк, слова, которые будут утешать и исцелять. Но я не знала этих слов.
Ночью я не спала и думала о том, что если бы я сильно любила Терезу, я бы, может быть, никогда не потеряла её. Но мы расстались. Можно даже сказать, что мы заблудились в тумане непонимания. Это было так, но это была ещё не вся правда. Я знала, что Тереза стала удаляться от меня задолго до нашего расставания с ней. Я была главным человеком для неё; она же была для меня всем. Когда мой мир сжался, я хотела, чтобы она принадлежала только мне, и в свою очередь, я хотела стать всем, что нужно ей. Но ни одна из нас не смогла ответить этим ожиданиям.
И всё же, был ли у нас выбор? Разве я могла не опуститься на колени в конце дня и не попросить её пожалеть меня? Разве она могла отказать мне, если бы любила так, как говорила? В те мгновения, когда она клала мою голову к себе на колени и гладила меня по лицу, сразу говорили мне, принимает ли она меня, или отвергает. А что касается меня, она много раз пыталась объяснить мне разными способами, что нужно ей самой. И я не знала тогда более безопасного для меня места в этом опасном мире. И я не думаю, что она, вероятно, могла поддерживать свою любовь ко мне, если бы я не впускала её в свой мир хоть иногда. Может быть, вся проблема в том, что я начала верить, что её любовь может защитить меня, я начала верить в это, и требовать этого от неё. Может быть, и она верила, что если она постарается, она сможет защитить меня. Когда она вытирала кровь с моего лица, разве это не было насмешкой над её верой в себя? Разве что-нибудь изменится, если мы будем снова жить вместе?
Когда-нибудь я расскажу ей всё, что мне удалось постичь. А сейчас я смогла написать для неё только семь строчек – моё всё ещё сжатое в тисках и несвободное сердце транс могло родить только небольшое стихотворение:

В особо холодные ночи
Я вижу тени листьев на стенах
Под шум листьев я засыпаю
Медленно ухожу в страну снов
Туда, где мне не нужно ничего бояться
Но воспоминания медленно выплывают из небытия
Окрашивая темноту в разные цвета.

Я прекратила принимать гормоны, но ничего не происходило. Сначала я долгое время вставала по утрам и первым делом бежала к зеркалу, и, затаив дыхание, разглядывала себя. Но ничего не менялось. Даже наоборот. Я прошла немало процедур электролиза, прежде чем мне показалось, что мои щеки стали хоть немного мягче. Однажды я встала, и увидела капли менструальной крови на шортах. Я поспешила выбросить их в мусор, чтобы никто в прачечной не заметил этого явного противоречия. Но самое главное происходило внутри меня. Уж себе то мне незачем врать, эти изменения были важны для меня, как воздух. Когда я задумалась над тем, что же я на самом деле хочу, мне в голову пришел совсем другой ответ.
Я не жалела о том, что когда-то решила принимать гормоны. Если бы я не сделала этого тогда, я бы просто бы не выжила. А ту операцию мне просто было необходимо сделать, именно так я обрела то тело, какое всегда хотела. Но я хотела большего, чем просто жить одной, чтобы никто не лез ко мне, но я не могла никому рассказать об этом. Я хотела выяснить, кто я, найти своё место в этом мире. Но кем бы я не была, я об этот не на секунду не пожалела, и если бы у меня был шанс начать всё сначала, я бы опять сделала так. Я хотела бы, чтобы у меня всегда была возможность объяснить, почему я поступила именно так, как я сама видела всю ситуацию со мной своими глазами.
Но всё-таки я продолжала бояться того, что меня ждет. Я удивлялась, почему мне так нравились годы правления Рейгана и подъем Морального Большинства с требованием для себя права быть такими, как они есть. Они что, собираются вооружить селян фонариками и кольями и гонять меня по лесу, как оборотня? Буду ли я стоять одна-одинёшенька в наручниках, прикованная к стене камеры, зная, что мне не к кому пойти за утешением, даже если мне удастся выйти отсюда живой и невредимой? Но потом я поняла, что вне зависимости от того, кто будет президентом, это мало влияет на участь таких людей, как я. Вот так всегда мы будем, между молотом и наковальней – и никто не сможет нам помочь. Но я уже успела пережить так много неприятностей, что вряд ли что-то ещё способно меня напугать.
И вот опять я не знала, куда же мне идти. Я всё ещё плыла на своем корабле по неизведанным морям, сверяя свой путь, по незнакомым созвездиям. Как бы я хотела, чтобы где-то был человек, которого я смогла бы спросить: Так что же мне теперь делать?
Но я не знала, к кому бы я могла обратиться с этим вопросом. Я могла спросить только саму себя, и только я сама могла найти ответ на этот вопрос.

Я поняла, что опять становлюсь самой собой, когда люди стали удивленно таращиться на меня. Это случилось через год, как я отказалась от гормонов. Мои бедра стали выпирать из мужских штанов. Благодаря процедурам электролиза борода стала уменьшаться и постепенно сошла на нет. Лицо смягчилось. Но так как гормоны успели изменить тембр моего голоса, мой голос остался прежним. Ну и моя грудь всё ещё была плоской. Так что внешне я была теперь похожа одновременно и на мужчину, и на женщину, и это стало заметно не только мне.
Я вспомнила, как это, ловить на себе пристальные взгляды незнакомых мне людей – видеть гнев в их глазах, стыд, ненужный интерес к моей персоне. Они смотрели на меня и гадали – мужчина я или женщина: они возмущались моим внешним видом. И поэтому пытались наказать меня. Я видела по их глазам, что я «другая». Я отличаюсь не такая, как все. И я всегда буду не такой, как все. И они никогда не примут меня в свою стаю.
«Ну, и как мне к таким обращаться, сэр или мадам, если это оно?», – сказал как-то продавец за прилавком покупателю, когда я уже собиралась уходить. Слово «оно» резануло мой слух. Ну вот, теперь я стала «оно».
Раньше незнакомые люди сердились на меня, за то, что я, будучи женщиной, перешла дозволенные мне границы. А теперь они не знали, существом какого пола я являюсь, это было что-то, выходящее за рамки их понимания, и это пугало их. Так женщина или мужчина? Когда я проходила мимо них, то слышала треск их мозговых шестеренок, когда они пытались понять это.
Ну и как же мне, черт побери узнать, кто это, мужчина или женщина?
А я уже и забыла, как же сложно мне было когда-то. Но я знала, что я стремлюсь к следующему этапу моей жизни. Во мне равномерно росли страх и нетерпение.

Меня больше ничего не держало в Буффало. Но всё же я боялась уезжать. Я ещё хотела верить, что именно здесь я найду место, которое станет моим домом. Но настало время подумать, что может быть, мой настоящий дом ждет меня где-то еще. Или, может быть, мне придется ещё немало поездить по свету, прежде чем я пойму, что мой дом это там, где я есть. В любом случае, было гораздо легче найти работу в Нью-Йорке. Диспетчер в агентстве по временному трудоустройству сказал мне, что сейчас есть рабочие места в Манхеттене. Также он сказал мне, что на Тайм Сквер есть круглосуточные кинотеатры, где можно отдохнуть, поспать и привести себя в порядок. Я уговаривала себя, что сейчас я не могу переехать, потому что у меня нет достаточно денег, но на самом деле я боялась, что Нью-Йорк сожрет меня и выплюнет косточки.
Но с другой стороны, я хотела поехать не только потому, что там я смогу найти надежную работу, но и, но это только отчасти потому, что там меня никто не знал. Всегда легче жить там, где тебя никто не знает. И ещё я надеялась найти там таких же людей, как я. Но только страх всё ещё держал меня в Буффало.
Но однажды утром я спустилась с лестницы и обнаружила на месте моего мотоцикла Харлея только пятно от бензина. Я не хотела верить в то, что его украли. Я ещё с час ходила по кварталу, пытаясь успокоить себя, что вот-вот найду его, что это просто я забыла, куда припарковала его вчера. Наконец я села на бордюр и поняла, что его всё-таки украли. В этот миг я поняла – пора уезжать из Буффало.

Когда поезд на Амтрак подошел к вокзалу Буффало, я почувствовала себя так, как будто я разорвалась на две части: я одновременно хотела уехать и остаться. Я не знала, что ждет меня впереди, но поезд уже нес меня сквозь ночь в моё будущее.
Зимнее небо было чистым, как мечта ребенка, а облака были похожи на зверей и сказочных персонажей – мне оставалось только дать им имена. За окном пролетали картины одна лучше другой. Появлялись то леса, но бесснежные поля. Мой путь ещё только начался.
«Это место занято?», – спросила меня женщина. Я отрицательно помотала головой. Она поставила чемодан на полку над головой. Маленькая девочка выглянула из-за женщины и уставилась на меня. «Меня зовут Джоан, а это моя дочка Эми».
Эми уставилась на меня. Я кивнула и улыбнулась. «Меня зовут Джесс». Я повернулась и стала смотреть в окно. Я хотела бы, чтобы ещё некоторое время никто не беспокоил меня, я хотела смотреть в окно и наслаждаться пейзажем.
Эми забралась на колен к маме. «Расскажи мне сказку». Джоан улыбнулась и поудобнее устроилась на сидении.
«Жила-была», она начала рассказывать сказку о девочке, которая однажды отправилась путешествовать, чтобы найти волшебника, который должен был сказать ей, как же ей жить. Но по пути ей встретился огнедышащий дракон, который лежал посреди дороги, и не давал ей пройти. Она очень боялась дракона. «Что же мне делать?», – закричала девочка. Неожиданно она заметила, что на краю скалы над драконом качается большой валун. Если бы она смогла толкнуть этот камень, он бы упал и убил дракона. Но как она сможет подняться так высоко? Девочка обратилась к орлу. «Братец Орел, пожалуйста, помоги мне одолеть этого дракона!». И Орел спустился и поднял девочку на скалу. Дракон увидел, как падает камень, но было слишком поздно. Когда скала убила дракона, от него осталось только облачко дыма. Девочка очень обрадовалась, но потом она испугалась, что из-за этого происшествия она опоздает и не сможет найти волшебника. Вечером она остановилась переночевать под плакучей ивой на берегу реки. Она развела маленький костер, чтобы пожарить сосиски, и пошла в лес, чтобы принести ещё дров. Когда она вернулась, она увидела, что у её костра сидит волшебник, и жарит грибы. Она сразу поняла, что это волшебник, потому что на нем была высокий остроконечный колпак со звездами и лунами. Поэтому она тоже села рядом с ним и спросила его: «Господин волшебник, скажите мне, для чего я родилась, что мне делать в будущем?». А волшебник улыбнулся и сказал ей. «Ты родилась для того, чтобы убить дракона». Эми засмеялась и мама обняла её и прижала к себе. «Мамочка, а рядом с нами сидит девушка или парень?», – спросила она, и посмотрела на Джоан снизу вверх.
Джоан посмотрела на меня и взглядом попросила прощения за дочь, потом она повернулась опять к Эми. «Это Джесс», – сказала она.
«Принести вам что-нибудь поесть из вагона-ресторана?», – спросила я Джоан, вставая и проходя мимо них. Она покачала головой.
В вагоне-ресторане я купила бутылку пепси-колы и колоду карт, села за стол и разложила пасьянс солитер. Когда я вернулась на своё место, Джоан и Эми уже не было. Должно быть, они сошли в Роччестере. Я наслаждалась тем, что никто не будет сидеть рядом со мной.
Мимо моего окна пролетали: ярко-красные, малиновые, коричневые поля. Березы с шапках серебра и поля, покрытые снегом. Сухие бледно-коричневые листья всё ещё висели на ветках деревьев. Ветер дул в золотистой траве, и по ней пробегали красивые волны. В прудах ныряли коричневые утки. На небе были облака в виде корон и ястребов и клювов как у индюка. Старинные дома стояли на холмах между вечно зелеными елями. Поля, стоящие под паром и блестящие стога сена. Спящие маленькие города повернули свои потрепанные спины к железной дороге. Бесконечные ряды магазинов и лавочек: по продаже мелких вещей из серии «Пять центов штучка, десять центов кучка, а в кучке две штучки», скобяная лавка, запчасти для машин, заправочные станции, «Всё для кухни». Дома были окрашены в цвет лайма, лимона, персика. Давно не ремонтировавшиеся подъезды домов. Машины пикапы и игры детей на заднем дворе. Стоянки трейлеров – вечная мечта тех, кто не может усидеть на месте. Заброшенные фабрики, так знакомые мне. Ленты дорог, эстакады, связывающие наши судьбы в единый узел.
Мне уже стало нравиться мое состояние невесомости между прошлым и будущим.
Но несколько часов спустя фабрики стали встречаться всё чаще и чаще. Стали попадаться высотные дома. Мы подъезжали к Нью-Йорку. Здания становились всё выше и выше, и, наконец, совсем закрыли от меня небо. Я потерялась в этом лесу из многоквартирных домов. В некоторых из них жили люди, другие были заброшены. У тех, в которых жили люди, на окнах сушилось бельё, окна заброшенных домов были заколочены. В воздухе стоял сильный запах прачечной, и был такой беспорядок, что казалось, что все люди вокруг только что выскочили из своих квартир, объятых пожаром. На каждом сантиметре стены было написано чье-либо имя.
Вот она, бедность большого города – знакомая и противная, хрустела как песок на моих зубах.
«Это Гарлем», – услышала я. Это сказал мужчина своему соседу. Гарлем! От восторга у меня перехватило дыхание.

Глава 20

Я замерла возле Центральной Электростанции и смотрела вверх. Я опять почувствовала себя ребенком, который стоит в самом низу бетонной стены, вздымающейся к небесам. Толпы людей стремительно проносились мимо. Проходящие люди толкали меня и ругали: «Что застряла, жопа».
Я вспомнила, что нахожусь в мире взрослых, которые, казалось, заранее договорились и разработали свои правила, а меня о них предупредить забыли.
Я пробралась к бордюру и спросила парня, который работал в газетном киоске: «А где 42-я улица?»
«Ты уже стоишь на ней», – рявкнул он.
«А как бы мне найти квартиру в этом городе?» – спросила я.
«Что, хочешь найти квартиру? Тогда пойти и найди тех, кто снимает квартиру и убей их». Он сказал это с абсолютно серьезным лицом и дал мне экземпляр газеты «Вилидж Войс», когда я протянула ему деньги.
Я прижалась спиной к фасаду здания и смотрела, как толпа людей бежит мимо меня. Я поняла, что чтобы выжить в этом городе, мне нужен план, а плана пока у меня не было. У меня было с собой шестьсот долларов. Мне нужно найти такую квартиру, чтобы у меня осталось достаточно денег на еду и одежду, пока я не получу свою первую зарплату.
И, правда, на 42-й улице было много кинотеатров, работающих в ночное время. Чтобы попасть туда, нужно было заплатить три доллара, чтобы посмотреть фильм о боевых искусствах, которые непрерывно шли один за другим. Я выбрала один кинотеатр и зашла в мир «только для мужчин». В зале был стойкий запах сигарет и марихуаны. Многие кресла были сломаны, иногда это было сложно заметить, пока не сядешь на такое кресло и тот час же не упадешь на липкий пол. Сидящий рядом со мной мужчина внимательно посмотрел на меня, и тот час снова уставился на экран.
Мне нравились такие фильмы. Они были как будто про меня. Молодой человек сражается в одиночку с целой армией врагов. Он находит учителя, который будет обучать его боевому стилю обезьяны, богомола, тигра, коготь орла, скорпиона. А дальше либо сам учитель не является достаточно сильным, или он умирает до того, как молодой человек закончит своё обучение. Но он всегда успевает приобрести хотя бы часть необходимых ему знаний, и интуицию, необходимые для борьбы со своими врагами. Герой всегда благородный – он отличается высоким послушанием и дисциплинированностью, за что его очень уважает, только если он не девственник, его девушка.
Но каждый раз, когда на экране появляется девушка, мужчины вокруг меня кричат «Разорви эту телку! Трахни эту суку!». Сначала меня это пугало. Но потом я поняла, что я была единственной женщиной в этой мужской компании. С кем же им ещё поговорить, если не друг с другом? Разве не таким примитивным способом каждый из них пытается уверить своего соседа в том, что его член всё ещё может встать при виде женщины? И не важно, насколько улицы этого города успели изуродовать его, он всё ещё мужчина.
Я оттягивала поход в туалет как можно дольше, но через некоторое время я поняла, что дальше терпеть нельзя. Я открыла дверь мужского туалета и чуть не потеряла сознание от вони. Мужчина чуть старше меня сидел на унитазе, из его руки торчала игла, и он уже качал головой в трансе. Пол был липким от грязи. В кабинках не было дверей. Большинство унитазов было забито дерьмом и туалетной бумагой.
Тогда я пошла в женский туалет. Так как туда давно никто не ходил, там уже запахло плесенью. Я сделала свои дела и уже застегивала брюки, когда открылась дверь. «Что ты здесь делаешь?» – спросил меня мужчина в красном форменном пиджаке.
Я грубо ответила. «Какаю, а что, нельзя?». Пройдя мимо него, я пошла на моё место в зале. К тому времени, как я посмотрела каждый из этих фильмов дважды, я начала дремать.
На следующее утро я ходила по улицам, спрашивая дорогу почти у каждого прохожего, пока не пришла к крыльцу первого агентства по аренде жилья, адрес которого я нашла в газете.
«А у вас есть более дешевый вариант?», – спросила я женщину-агента.
«Вам нужна хорошая квартира или подойдет квартира в трущобе? Двести пятьдесят долларов – вот цена хорошей квартиры».
Я подумала, что и эта сойдет. «Когда я смогу въехать в неё?!
«Вот ключи», – сказала она.
Я уже протянула было за ними руку, но она остановила меня. «Я назвала вам сумму за месяц, так что вам нужно заплатить деньги ещё за последний месяц и вознаграждение агентству, итого 750 долларов, и вам нужно внести всю сумму сразу».
«Но у меня с собой только 500 долларов», – сказала я ей, надеясь продержаться на 100 долларов, пока я не найду работу и не получу первую зарплату».
Она внимательно посмотрела на меня и протянула руку за деньгами. «Тогда дайте мне сейчас только 500 долларов. Вы должна ещё заплатить комиссионные агентству. У Вас есть время до пятницы. Если Вы к этому времени не заплатите деньги, мы выселим Вас». Я поблагодарила её и подписала договор.
Зря она протягивала мне ключи. В квартире не было замков. Также там не было ни газовой плиты, ни холодильника, ни воды, ни паркета. Мне пришлось аккуратно ходить по брусчатке настила.
Я бросилась вниз по лестнице и позвонила в агентство. «Я не смогу жить в этой квартире», – сказала я женщине.
«Это не моя проблема», – сказала она.
«Я хочу забрать свои деньги».
Она рассмеялась. «Вы уже подписали договор аренды, дорогой. Эта квартира будет вашей ещё целый месяц».
«Но я не хочу жить в такой квартире! Вы должны соблюдать закон. Так нельзя». – орала я, но там уже бросили трубку.
Вечерело, и я стала замерзать. Мужчина из винного магазина на углу дал мне пару картонных коробок. Я полезла с ними к себе на пятый этаж. Я подложила кусок картона под дверь, чтобы заблокировать её, разобрала остальные коробки и сделала из них постель. Я лежала и ругала себя за глупость. Теперь у меня нет денег, а когда я заработаю ещё – не известно.
Я услышала шаги на лестнице. Интересно, кто это бы мог быть, так как сначала здание показалось мне заброшенным. Шаги приближались, остановились на моем этаже, и кто-то подошел к двери. Я замерла от страха и старалась даже не дышать. Если он толкнет мою дверь, то сразу поймет, что внутри кто-то есть. Я лежала и слушала, как кто-то стоит и молчит снаружи. Потом я услышала, что этот кто-то стал спускаться вниз по лестнице. Я вскочила и схватила свой шерстяной рюкзак, готовая бежать прочь из этих опасных трущоб. И почему я решила, что смогу выжить в этом городе?
Я не знала другого места, где я смогла бы переночевать, кроме кинотеатров с фильмами про боевые искусства. Они казались мне гораздо более безопасными, чем заброшенное здание. Я остановила на улице китайца и спросила, как называется эта улица. «Мотт Стрит», – ответил он. – «А Вам куда нужно?». Я вздохнула. «Туда, где Тайм Сквер пересекается с 42й улицей».
Он рукой показал, куда мне нужно идти. «Садитесь на метро А».
И где эти чертовы поезда метро? Как можно найти станцию метро в этом городе? Я останавливала людей на улице, и спрашивала у них, пока кто-то не показал мне на эскалатор, ведущий под землю. Я купила жетон и попала в мир метро Нью-Йорка. Для меня этот мир был абсолютно неожиданным.
В Буффало у меня всегда был собственный транспорт. Даже если мне приходилось ехать на автобусе, мы всю дорогу сидели и дремали на своих местах. В метро же мы были все прижаты друг к другу лицом к лицу. Вагон был переполнен. Раньше я никогда не видела людей так близко. Некоторые пассажиры пытались спать стоя, с остекленевшими глазами. Другие уткнулись в газеты и книги. Я неожиданно поняла, что ещё несколько людей занимаются в вагоне тем же, чем и я. Они смотрели на людей; они смотрели на меня.
Женщина, которая сидела напротив меня, смотрела на меня как на инопланетное существо. Она толкнула локтем своего парня и спросила: «Смотри, это парень или девчонка?»
Он оглядел меня с ног до головы. «А я откуда знаю?», – я молилась, чтобы приехать на 42ю улицу как можно быстрее.
«Эй», – прицепился он ко мне, – «Ты парень или кто?». Я сделала морду кирпичом и уставилась на него. «Эй, я тебя спрашиваю. Ты что, глухой?». Я не отвечала.
Он встал и наклонился надо мной, держась за ручку, чтобы не упасть. Он наклонился очень близко ко мне. От него разило пивом. «Я ещё раз спрашиваю тебя, ты чертов ублюдок. Ты кто такое?». Поезд остановился на станции «42я улица» и двери открылись. Но он стоял у меня на пути.
«Эй, пошли», – стала оттаскивать его подружка. Я встала. Мы стали нос к носу. Я прижала сжатые кулаки к бокам. «Ну пошли же», – настаивала она. – «Ты же обещал мне, что не будешь сегодня драться».
Они оба повернулись, чтобы выйти из вагона. Я решила остаться. «Ты чертов извращенец», – стал орать он на меня.
«Иди ты в  лес», – заорала я в ответ.
«Всё-таки парень», – сказал он своей подружке.
Я вышла на следующей станции и пошла по 8-й Авеню по направлению к 42й улице. Если мне удастся заработать, я вернуть обратно в Буффало. Тогда я ещё верила в это. «Хочешь поразвлечься, дорогой?», – передо мной на тротуар вышла женщина и распахнула своё пальто из чебурашки, раскрашенное под леопарда, чтобы показать мне свой черный лифчик. «Я хорошо позабочусь о тебе», – она вытянула губы трубочкой и взяла меня за руки. Я вспомнила, как гуляла будучи начинающим бучем, и как меня обучала жизни сила таких проституток, как она. Я всегда буду на их стороне. Теперь она пробовала свою власть на мне, приняв меня за мужчину. А в ужасе отшатнулась от неё. «Иди ты нафик», – она прыгнула на асфальт передо мной.
Я заметила, что вдоль по улице припаркован ряд машин. Я услышала за своей спиной звуки сирен.
Я шла мимо небольшой кучки полицейских. Один из них толкнул черную Королеву трансвестита в чулках в сеточку к припаркованной машине и вывернул её руки за спину, и надевал на неё наручники. Она повернулась и посмотрела на меня. «Помоги мне» – молили меня её глаза.
«Я не знаю, как?» – так же молча ответила я ей.
Два полицейских нависли над другой Королевой трансвеститом, которая лежала в неестественной позе на асфальте. Кровь пузырилась из широкой раны на её лбу. Один полицейский опустился перед ней на колени. Он не сводил с меня глаз, а его руки тем временем нащупали и схватили одну из её выросших на гормонах грудей. «Га-га», – смеялся он, сжимая грудь.
Я не смогла спокойно идти дальше, меня всё затрясло от ненависти к ним. Я не знала, как мне помешать им, я остановилась и стала смотреть, что будет дальше. Ближайший коп подошел ко мне. Он приблизил свою рожу к моему лицу. «У тебя что, проблемы?», – спросил он меня. От него перло чесноком. Я молчала и не двигалась. Он пнул меня по ребрам концом своей дубинки. «Ты хочешь, чтобы я арестовал и тебя тоже?», – спросил он. Идея быть арестованной здесь в Нью-Йорке, где я совсем одна, напугала меня. «Эй, отвечай, да или нет?», – я молчала. Он схватил дубинку обеими руками и держал её горизонтально напротив моей груди. «Да или нет, ты жопа?»
Я выдохнула. «Нет».
«Ты хочешь сказать Нет, сэр », – язвительно сказал он мне.
Я сжала губы. Он уставился мне в глаза. «Убирайся к черту отсюда», – приказал он.
Я бежала по направлению к 46-й улице до тех пор, пока не перестала слышать их смех за спиной. Я задыхалась от бега. Со стороны реки дул ледяной ветер.
Маленькая девочка стояла у машины со стороны водителя, и разговаривала с мужчиной за рулем. Если бы она не надела туфли на высоких каблуках, её роста едва бы хватило, чтобы посмотреть водителю в глаза. На ней была тонкая, короткая курточка и простые колготки. Ей наверняка было холодно. Я увидела, как она прошла и села на пассажирское сидение.
Я не могла ни бежать, ни идти. Я прислонилась лбом к холодной кирпичной стене здания. Физическая боль родилась в моей груди и поднялась вверх до горла. Я открыла рот, хотела закричать, но не смогла выдавить из себя ни звука.

На следующее утро я стояла перед дверями биржи по временному трудоустройству на 42-й улице и ждала, когда она откроется. Мужчина в клетчатой спортивной куртке прочитал моё заявление. «У вас есть удостоверение об увольнении из армии» – спросил он меня.
«Что?»
«Я имею в виду службу в армии. Вы не указали номер удостоверения об увольнении из армии».
Я пожала плечами. Я оставила эту строку анкеты не заполненной. «Я не служил в армии». Он откинулся на спинку стула. «А почему?»
Я наклонилась вперед. «Господин, так у Вас есть для меня работа или нет?»
Он уронил ручку на стол. «У вас есть права?». Я покачала головой. «Так получите их сначала».
«Нет», – сказала я ему. – «Я не хочу водить машину в этом сумасшедшем городе».
Он что-то написал на листке бумаги. «Вы знаете, как управлять вилочным погрузчиком?», – я кивнула. – «Есть место на фабрике по производству швейных машин», – сказал он, – «Будете работать на погрузчике». Он не любил много говорить.
«Сколько будут платить?»
Он улыбнулся. «Восемьдесят долларов в неделю. Плата агентству составляет по сорок долларов из первых двух зарплат».
Я наклонилась вперед и гневно сказала: «Это за что же?»
«За то, что мы нашли Вам работу. Так будете работать или нет?»
Я выдохнула сквозь сжатые зубы. «Да, буду».
Он заметно повеселел. «Хорошо, обратитесь по этому адресу. И запомни, малыш, бесплатный сыр бывает только в мышеловке».
Всю эту неделю я питалась бутербродами с арахисовым маслом. В день зарплаты я позволила себе съесть хороший обед в кафе напротив фабрики.
«Грудинки», – сказала я и указала, от какого кусочка мне отрезать. Мужчина за прилавком кафе кивнул, взял его и стал отрезать мне порцию.

«Ло мисмо» – сказала ему женщина постарше, которая стояла слева от меня.

У меня заурчало в желудке. Женщина услышала и понимающе улыбнулась. Мы обе смотрели голодными глазами, как он нарезает мясо.
Количество кусочком мяса на моей тарелке увеличилось, а мужчина всё продолжал резать мясо. Женщина кивнула мне. Я подняла обе брови вверх.
Она вздохнула. «Мужчинам нужно много кушать», – сказала она. После работы я купила две крепкие щеколды и два замка в магазине скобяных товаров и пошла назад в заброшенное здание на Мотт Стрит. Я вставила замки и привертела щеколды, чтобы я смогла запереть дверь и снаружи, и внутри. Потом я купила кусок клееной фанеры, чтобы закрыть дырки в полу и дешевый надувной матрас, чтобы на нем спать. В мою первую ночь в Нью-Йорке в этом здании ночью меня напугали до смерти. Но, неделю спустя, я поняла, что мне очень нужно побыть одной хоть несколько ночей.
В здании не было воды. Но когда один парень как-то увидел, что я полощу свою футболку в раковине мужского туалета, он подсказал мне, что лучше всего мыться и стирать вещи на Центральном Стадионе.
Днем я выполняла разовую работу, мыла посуду или разгружала грузовики. После работы я ждала, когда пройдут часы пик, и стирала футболку в мужском туалете на Центральном Стадионе, несла её домой и сушила там. На рассвете я опять шла на Центральный Стадион, чтобы умыться. В эти часы мужской туалет принадлежал бездомным, которые, как и я, ещё пытались держаться на плаву. Пару раз мне показалось, что бездомный мужчина, на котором были надеты несколько свитеров, на самом деле женщина. Во втором агентстве я нашла работу ночного сторожа. Наконец-то я смогла пользоваться туалетом в одиночестве. Я должна была каждый час обходить вверенную мне территорию. Я стала ставить будильник и могла спать по сорок две минуты каждый час.
Работа круглые сутки убивала меня, но я должна была заработать достаточно денег, чтобы снять хорошую квартиру.
Когда стало ещё холоднее, я заработала сильный кашель. Ни таблетки, ни сиропы от кашля не помогали. Болело горло. Я всё надеялась, что простуда пройдет сама собой. «Ради Бога, уезжай домой», – сказал мне как-то в понедельник парень на разгрузочной платформе.
«Я не могу», – сказала я ему.
Простуда добивала меня. Асфальт качался у меня под ногами, здания наклонялись надо мной и закрывали небо. Одежда не защищала от ветра. До квартиры я добиралась, опираясь на шаткие перила и отдыхая на каждом лестничном пролете.
Меня так и тянуло поскорей лечь в спальный мешок на подушку. В комнате было темно. В первый раз за много дней я, наконец, согрелась. Мне было даже слишком жарко. Когда я уже засыпала, мне показалось, что я увидела демона в виде летучей мыши, который стал кружиться надо мной, наполняя комнату шумом своих крыльев. Я постаралась поскорее заснуть. Когда я проснулась, я увидела, что рядом со мной сидит Тереза. Моя подушка промокла насквозь. Она положила мне руку на щеку, и её рука показалась мне прохладной. Я уже стала забывать её волшебную улыбку.
«Тереза», – прошептала я. – «Я так люблю тебя. Я так скучаю по тебе, дорогая. Пожалуйста, вернись ко мне».

Она приложила мне руку к губам, чтобы я помолчала. – Джесс, тебе надо в больницу.

Я покачала головой. «Я не могу. Я такая слабая, что не смогу защитить себя, если меня будут там обижать».

Она погладила меня кончиками пальцев. – Больше ждать нельзя, дорогая. Ты можешь это сделать. Я знаю, что ты сможешь защитить себя.

«Тереза, я так боюсь».

Она кивнула и погладила меня по волосам. – Я знаю, Джесс, я знаю.

Я покачала головой. «Я говорю сейчас не только о больнице. Я не знаю, как мне дальше жить. Я боюсь».

Она кивнула. – Ты справишься, Джесс. Просто нужно чуть-чуть подождать.

Я попыталась подтянуться на локте, но опять упала. «Мне так одиноко, Тереза. Мне некуда пойти. Я даже не знаю, может, я уже умерла». – Тереза вытерла мои глаза от слез. Она вложила свою руку в мою. «Пожалуйста, Тереза, останься со мной. Пожалуйста, не уходи. Я так боюсь».

Я здесь дорогая, рядом с тобой. – Стала уверять меня она. – Я всегда была рядом с тобой.

Я начала терять сознание. «Но ты сейчас исчезаешь», – прошептала я.

Я шла против сильного ветра. Я не могла заставить себя пойти в больницу. Мои ноги отказывались мне служить, но я чувствовала себя слишком слабой, чтобы проходить обследование. Тереза переоценила мои силы – физические и душевные.
Я кашляла так сильно, что боялась, что мои ребра могут лопнуть. Мои уши были как будто забиты ватой, я едва услышала звук сирены вдалеке. Лампы на улицах мерцали. Я бесцельно шла по улицам Нижней Части Ист-Сайда, не зная, как вернуться назад в свою квартиру. «Эй, парень», – прошептал мне молодой человек, когда я проходила мимо него. – «Что ты ищешь?»
Я покачала головой. «Я не знаю».
Его глаза сверкнули. «Так что же ты ищешь?». Я кашляла и не могла остановиться, фонари стали вертеться вокруг меня. «Парень», – сказал он, – «Постой, ты же болен».
«Сначала у меня была просто ангина, но теперь я кашляю как собака».
«Сколько у тебя денег?», – спросил он меня. Я пожала плечами. – «Двадцать долларов найдешь?», – я кивнула. «Тогда жди здесь», – сказал он мне.
Я стояла и ждала на углу так долго, что уже решила, что он не прейдет. Но он вернулся и принес какую-то желтую бутылочку. Когда я потянулась было к ней, он убрал её подальше. Тогда я протянула ему двадцатидолларовую купюру. «Будешь принимать их четыре раза в день. Тебе надо будет выпить всю бутылочку. Понял? Вот что мне сказал врач».
Я нахмурилась. «Что это?»
Он пожал плечами. «Лекарство. Я рассказал ему про твоё горло и твой кашель. А ещё десять долларов у тебя найдется?».
«За что?» – спросила я. Этим я подтвердила, что у меня они есть.
«У меня есть четыре таблетки кодеина. Они должны помочь тебе прекратить кашлять, или по крайней мере тебе станет легче». Я улыбнулась, и отдала ему ещё десять долларов. «Спасибо», – сказала я. Я действительно была благодарна ему за лекарства.
Он пожал мне руку. «Не запускай себя так, ладно?»
Я купила две большие бутылки сока и пошла обратно в пустое здание, которое я называла своим домом. Каждый четыре часа, когда я просыпалась от приступа кашля и выпивала по пилюле и таблетке кодеина и засыпала опять. Когда я проснулась утром в воскресенье, обнаружила, что сильно пропотела. Вся моя постель была мокрой. Я села и протерла глаза. Мне стало лучше. Болезнь прошла, и я уже выздоравливала. В конце недели мне надо было внести деньги за следующий месяц. Я успела найти дешевую гостиницу возле одного из агентств по временному трудоустройству, где я смогу снять номер на неделю, пока не соберу денег на приличную квартиру – которая и будем мне настоящим домом. Я оглядела комнату. Я не смогла поверить, что смогла прожить в этой трущобе целый месяц.

«Какая арендная плата?», – спросила я управляющего.
«Триста двадцать пять долларов месяц с отоплением и горячей водой. Туалет в коридоре. Гарантийная сумма составляет триста двадцать пять долларов».
Я кивнула. В номере была маленькая спальня, кухня и гостиная, комнаты были расположены одна за другой. Я дала ему наличные деньги; он вручил мне договор аренды. «Подождите», – сказала я, когда он уже собирался уходить, – «А где ванная?»
«Здесь», – сказал он и показал на угол кухни. Там и вправду стояла ванная, закрытая железной крышкой. Вот странный город.
Я закрыла дверь мой квартиры на замок и стала осматривать своё новое жилище. Его нужно было покрасить заново: я уже решила, что кухня будет желтой, спальня – небесно голубой, а гостиную следует выкрасить в цвет слоновой кости. А также мне нужны коврики. И тарелки, серебряная посуда, кастрюли и сковородки. А также жидкости для чистки раковин.
Я полезла в сумку за ручкой и блокнотом, чтобы составить список того, что мне нужно купить. Там я нашла фарфорового котенка, которого подарила мне Милли. Я аккуратно поставила его на скатерть на столе в гостиной. Я поставила янтарно-желтый стакан, который я взяла из дома, где мы жили с Терезой на подоконник в кухне, и решила как-нибудь купить цветы. Я оставила обручальное кольцо, которое Тереза подарила мне на скатерти в гостиной.
Я решила купить желтые хлопчатобумажные шторы на окна в гостиной, такие, как сшила мне как-то Бетти для моей квартиры над гаражом. Я ещё раз проверила дверь, чтобы убедиться, что она закрыта на замок.

Я открыла окно, которое выходило на пожарную лестницу. Из него я могла видеть реку Ист-Ривер. На улице было слишком шумно из-за Латиноамериканских песен, которые разносились из окна каждого автомобиля. На улице играли дети. Их мамы кричали им что-то из окон. Они кричали на разных языках, но смысл этих криков был понятен и без перевода. Они кричали «Не шали».

На ветках деревьев на улице набухали почки. Была весна. Я заметила, что среди домов и на свободных участках земли растут сорняки величиной с молодые деревца. Они пробивались сквозь щели в асфальте, и казалось, что росли почти без земли и света. И эта картина сильно меня обрадовала. Уж если они смогли выжить здесь, то я то уж и подавно смогу.

Женщина в супермаркете развернулась и уставилась на меня, когда я рискнула почесать промежность, думая, что меня никто не видит. Со временем зуд и жжение там стали невыносимы. Я уже поняла, что мне нужно лечиться. Я где-то схватила влагалищную инфекцию. Я всё откладывала своё лечение, я не хотела даже думать о том, что мне придется обратиться к врачу. Ну почему здесь можно встретить болезнь на каждом шагу? Ну почему я не схватила что-то типа ушной инфекции?
У меня на дверце холодильника висела реклама гинекологической клиники по соседству. Мне как-то подбросили её под дверь квартиры. Вечером в среду я всё-таки собрала всё своё мужество в кулак и решила пойти туда. «Это гинекологическая клиника», – сказала мне женщина в регистратуре и улыбнулась.
Я кивнула. «Я знаю. И у меня влагалищная инфекция», – прошептала я.
«Что?», – спросила она.
Я глубоко вздохнула и сказала уже громче. «У меня влагалищная инфекция».
В приемной было много народу, и они все вмиг замолчали. Эта тишина резанула меня по сердцу. Администратор оглядела меня с ног до головы. «Вы что, шутите?»
Я покачала головой. «У меня влагалищная инфекция. Я обратилась сюда за медицинской помощью».
Администратор кивнула. «Присаживайтесь, сэр».
Я чуть было не ушла, но зуд и жжение становились с каждым днем всё ужаснее. Я увидела, как администратор разговаривает с женщиной, которая пришла позже меня. «Возьмите свою карту, садитесь и ждите», – сказала она. – «Доктор скоро примет вас. Выпейте пока чашечку травяного чая».
Все люди в приемной пристально смотрели на меня. Я смотрела на доску объявлений: там была реклама танцев для женщин и медицинских процедур: лечение, массаж и их стоимость. Там были новые для меня символы: обоюдоострый нож, кружок с крестом на нижней части. И новые для меня названия: Гудвомин, Силвервомин.
Я услышала, как люди не стесняясь, громко обсуждают меня. «Это сумасшедший».
«И почему только он приперся сюда?»

Я нашла свободный стул и села. Я заметила, что на коврике рядом со мной лежит книжка под названием: «Мы и наши тела» и решила купить такую же книгу в книжной лавке.

0

15

На меня упала тень – ко мне подошла женщина с пюпитром в виде дощечки с зажимом. На бейджике у неё было написано Роза. В смотровой Роза бросила свой пюпитр на стол и кивком головы указала мне на стул. «С чем вы обратились к нам?». Запинаясь, я стала объяснять ей, в чем дело. Я рассказала ей всё – кто я на самом деле, почему я обратилась в клинику.
Роза сидела на стуле и кивала, как будто и в самом деле понимала меня. Потом она сказала. «Я не понимаю, зачем вы пришли, но это гинекологическая клиника для больных женщин, а вы сидите здесь и отвлекаете меня».
«Что?»
«Вы можете думать, что Вы женщина», – продолжила говорить Роза, – «Но это вовсе не значит, что Вы являетесь женщиной».
Я вся закипела от гнева. «Иди ты нафик», – заорала я.
Она откинулась на спинку кресла и ухмыльнулась. «Вот ты себя и выдал. Все мужики говорят так».
Я почувствовала, что краснею от гнева. «Идите вы все нафик!». Я встала и собралась уходить.
У меня на пути встала врач. «Что случилось?», – спросила она. Должно быть, Роза показала ей что-то за моей спиной. Доктор кивнула. «Идите за мной», – сказала врач. Я пошла за ней в зал.
«Что случилось?», – спросила она меня.
Я вздохнула. «У меня влагалищная инфекция».
Она внимательно посмотрела мне в лицо. «Как давно вы принимали антибиотики?». Я успокоилась. «Недавно. Пару месяцев назад, у меня был сильный кашель». Она кивнула. «Как давно у Вас эта вагинальная инфекция?».
Я пожала плечами. «Пару месяцев».
Её глаза стали круглыми от удивления. «У вас эта инфекция уже два месяца, а вы ничего ещё не сделали, чтобы вылечит её?»
«Ну, я надеялась, что она пройдет сама собой».
Она чуть заметно улыбнулась. «Давайте посмотрим. Идите за мной».
Мне стало страшно. Со мной и так произошло сегодня слишком много обидных вещей. Я не могла позволить, чтобы она осматривала меня там. «Не могу», – сказала я ей, – «Пожалуйста, я не могу решиться на это. Просто не могу».
Она видела мои чувства, которые я не смогла скрыть от неё. «Тогда возьмите рецепт на Моностат», – она выписала мне его на своей папке. – «Зуд и жжение должны прекратиться. А в следующий раз, когда Вам придется принимать антибиотики, каждый день съедайте по йогурту».
Интересно, это она пошутила насчет йогурта? «Так вы поверили мне, не так ли?», – спросила я её.
Она пожала плечами. «Может быть, на самом деле Вы мужчина. Но если Вы женщина, я должна Вам помочь. От меня не убудет, если я выпишу Вам рецепт. Когда в последний раз Вы делали мазок Папаниколау?»
Я задумалась. Она стала подсказывать. «Три года назад?». Я опустила глаза, но она продолжала настаивать. «Пять лет назад, шесть?»
Я покачала головой. «Я не знаю, о чем Вы говорите», – призналась я.
Когда я вновь взглянула на неё, я увидела слезы в её глазах. «Вот теперь я верю Вам», – сказала она.
«Почему?», – спросила я её, – «Ведь на свете множество мужчин живут и не знают, что это такое?»
Она кивнула. «Да. Но им при этом не бывает стыдно. Кто ваш гинеколог?»
«У меня нет своего гинеколога».
Она продолжила смотреть на меня успокаивающим взглядом. «Я хотела бы всё-таки, чтобы вы прошли осмотр, и я сделала бы вам мазок Папаниколау».
«Приду», – солгала я ей. Я сомневаюсь, что смогу решиться прийти сюда ещё раз, чтобы меня опять обижали в приёмной, я бы никогда не пришла сюда, если бы мне не было так плохо. И, кроме того, при мысли о том, что доктор будет раздвигать мои ноги и осматривать меня, мне стало очень жутко.
«Спасибо, что Вы помогли мне», – сказала я ей. – «Мне и так трудно обращаться за медицинской помощью».
Она пожала мне руку. «Вы можете записаться на приём у регистратора, когда будете уходить. Не откладывайте лечение на потом».
Она ушла, а я всё ещё чувствовала её ладонь в своей руке. Я вдруг поняла, что не успела увидеть, как её зовут. Может быть, мне ещё придется обратиться к ней в будущем. Я пошла по коридору вслед за ней. Роза вышла из смотровой и преградила мне путь.
«Как её зовут?», – спросила я Розу, – «Я забыла спросить, как её зовут».
Но Роза ответила мне ледяным тоном: «Вы получили что хотели, а теперь уходите».
«Нет, Вы не правы, Роза», – поправила я её. – «Я получила то, что мне было нужно. Вы даже не представляете, как многого я хочу».

Каждый раз, когда мне выдавали зарплату, я часть денег использовала на отделку квартиры. Как-то я потратила все выходные, чтобы зашпаклевать все дыры в стенах и потолке. Когда я покрасила каждую комнату в тот цвет, который придумала вначале, моё настроение ещё улучшилось.
Как-то в выходные, я отшлифовала весь паркет. Потом я начала с самого дальнего угла квартиры и покрыла пол полиуретаном до самой двери. Мне пришлось ещё раз поспать в кинотеатре на 42й улице, но я надеялась, что больше никогда не буду ночевать там!
Полы выглядели ослепительно. По ним было приятно ходить, казалось, что даже потолок приподнялся, и вся квартира стала выглядеть больше.
На блошином рынке я нашла черный Гватемальский ковер. На нем были маленькие белые пятна. Я постелила его на пол в гостиной, стала рядом и стала смотреть. Он напомнил мне ночное звездное небо.
И наконец, я нашла нужную мебель – прочные диван и кресло для чтения, обеденный стол и стулья на кухню. В Армии Спасения я взяла кровать – обе спинки выли сделаны в виде овалов, вырезанных из вишневого дерева. Я разорилась на простыни в «Маси». Когда я обставляла дом, я вдруг поняла, что хочу, чтобы все вещи были удобными для меня. Я выбросила старые джинсы и купила новые хлопчатобумажные брюки, бельё, рубашки и две пары кроссовок, чтобы носить одну и ту же обувь каждый день. Я купила толстые, мягкие полотенца и выбрала ароматизаторы для ванной.
И когда однажды я внимательно посмотрела на свою квартиру, я поняла, что, наконец-то, превратила её в мой любимый дом.

Глава 21

Жить в Нью-Йорке было нелегко – иногда мои нервы становились похожими на тертый сыр. Но скучно не было – и это мне нравилось. Каждый день в Манхеттене что-нибудь происходило – хорошее или плохое. Можно было найти себе занятие и днем и ночью. В Нью-Йорке почти на каждом углу есть книжный магазин. Я ходила туда и украдкой читала книги, пока не поняла, что никому нет дела до того, сколько времени я провожу в магазине, я могла бы вообще поселиться там. Я читала только поэзию и художественную литературу. Я не хотела признаваться в этом себе, но похоже у меня не хватало мозгов на то, чтобы понять научную литературу. Раздел «Литература для женщин» всё чаще стал привлекать меня. Просматривая эти книги, я могла быть в курсе разговора женщин, и никто меня при этом не видел. Как оказалось, я не знаю слишком многого. Но я чувствовала себя так, как будто мне нужно вбежать в горящее здание, чтобы вынести оттуда вещи, которые должны пригодиться мне в моей жизни.
Сначала я пробежала глазами те разделы, в которых говорилось о системе размножения. Раньше меня мало беспокоила моя матка. Но я вспомнила, как расстроилась однажды Тереза, когда меня арестовали как-то в Рочестере, потому что не смогла вспомнить, когда у неё была последняя менструация. Я же никогда не следила за моим циклом. Но Тереза всегда помнила, что у меня менструация должна быть сразу после её менструации. Неожиданно я поняла: она испугалась, что я забеременела. Я сама никогда не додумалась бы до этого. Да, интересно, чтобы я стала делать, если бы забеременела после изнасилования в полицейском участке?
Я стала просматривать разделы, где написано, как женщина должна заботиться о своём теле. Может быть, все эти знания, такие важные для остальных женщин будут важны и для меня тоже. Но вне зависимости от того, как много информации я получала в книжных магазинах, я продолжала покупать много книг.
Также я открыла для себя классическую музыку. Однажды, когда утром я шла на работу, я остановилась послушать, как парень играет на виолончели, на станции метро. Музыка была такой прекрасной, что я захотела стоять и слушать его всю оставшуюся жизнь. Я оперлась спиной о ближайшую к нему колонну и слушала, как он играет. Эта музыка раскрывала для меня все человеческие чувства, также как и поэзия. Когда прошли часы пик, и народу в метро стало совсем мало, я поняла, что опоздала на работу.
Музыкант отложил смычок и вытер лоб. «Что Вы сейчас играли?», – спросила я его.
Он улыбнулся: «Моцарта».

Я стала совершать набеги и на музыкальные магазины. Я скопила денег и купила стереомагнитофон. Я покупала и слушала регги и меренгу, шарангу и гуагуанко, джаз и блюз. Как-то днем, как раз была весна, я делала уборку в своей квартире. При этом я на полную громкость включила «Канон в ре мажор» Пачелбеля

Я поняла, что внутри я изменилась так же сильно, как и снаружи.

«Если вы планируете организовать у нас Профсоюз», – наклонился ко мне через стол директор, – «Я Вас впущу, но назад не выпущу». Это он так неудачно пошутил. Он боялся, что городская профсоюзная организация подсылала меня, чтобы я рекламировала профсоюз среди его операторов компьютерного набора. Я же боялась, как бы он не понял, что я только недавно научилась печатать. Бригадир подвел меня к компьютеру. «Вот клавиатура. У меня сейчас нет времени учить тебя. Начинай печатать этот текст. Когда напечатаешь, распечатай листок и отдай редактору, который сидит здесь. Я потом научу тебя форматировать, или научись форматировать сама. Поняла?»
Я кивнула. «Подождите», – остановила я его. – «А как мне распечатать текст?»
Он недовольно покачал головой. «Для этого есть подсказки».
Со своего места оператора компьютерного набора я могла видеть, что в комнате редакторов работают четыре женщины. Я слышала, что они смеются, легко и беззаботно. Бригадир заглянул к ним и сказал что-то, но я была слишком далеко, чтобы услышать. Они прекратили разговаривать. Одна женщина кивнула. Он ушел. Они опять засмеялись.
Мне всегда было интересно, знают ли мужчины, что женщины разговаривают между собой не так, как мужчины. Не сомневаюсь, что это правило распространяется и на темнокожих и на латиноамериканцев, когда вокруг нет белых.
Женщины всегда собираются вместе, чтобы поделиться секретами.
Я напечатала текст и стала смотреть подсказки, чтобы распечатать его. По правде сказать, тогда я уже решила со временем стать редактором – это типично женская работа. Когда я зашла к ним, женщины замолчали. Я держала в руках распечатку. «Положите её сюда», – сказала одна женщина. Она даже не взглянула на меня. Я вздохнула, положила их в корзину и ушла. За спиной я слышала, что они опять стали говорить о своих делах, и опять рассмеялись.
На этом предприятии я проработала только одну смену. Но в Нью-Йорке было полно машинописных бюро, которые работали круглосуточно. Им постоянно требовались люди для работы в третью смену – смену «лобстера». После того, как я успела поработать в нескольких таких бюро и слегка изучить их, я скоро поняла, что мне не нужно больше блефовать. Я стала опытным оператором компьютерного набора.
И это было здорово. За шесть или восемь месяцев в году я заработала много денег.
Мне нравилось возвращаться домой на рассвете, когда все только ехали на работу в переполненных поездах и шли толпой по улице. Но когда я вставала идти на работу, было темно, и я стала ощущать себя кротом. Вот тогда я и поняла, что у меня начала съезжать крыша, как раз было лето – время поиска новой работы. Я уволилась и мне стали доступны все преимущества безработного человека.
Летом я стала ездить по городу и изучать его. Самой большой моей проблемой оставалась проблема одиночества. Тем летом мне даже не с кем было даже поговорить. К осени я стала скучать даже по обычному разговору, который происходит между коллегами по работе.

От возмущения Билл стукнул по столу в гостиной. Я как раз читала газету. «Неужели это может быть правдой?», – спросил меня Билл. Он наклонился вперед. «Нельзя же работать в ночную смену на заводе, где нет окон. Вот так выйдешь однажды утром на улицу, и увидишь, что за ночь произошла атомная война, а ты даже не заметил этого».
Джим засмеялся. «Ну, если вдруг увидишь, что солнце встает на западе, тогда возвращайся и расскажи всем остальным об этом, хорошо?». Джим вздохнул. «Хотя, я конечно, согласен с тобой. Помню, как однажды на рассвете я вышел на улицу после работы и увидел, что за ночь выпало два фунта снега. А я даже не знал, что идет снег. Я почувствовал, что пропустил что-то, что видел весь город, а я был в это время где-то в параллельном пространстве».
«Да, наша работа похожа на плавание на чертовой подводной лодке», – согласился с ним Билл.
«А ты знаешь, что меня бесит больше всего?», – продолжил говорить Джим, – «Я уже стал путать дни недели и не знаю, какой день будет завтра. Когда я просыпаюсь ночью, чтобы идти на работу, моя девушка прощается со мной до завтра. Но я-то собираюсь увидеться с ней сегодня, но попозже».
Я кивнула. «Я понимаю, что ты хочешь мне сказать. Я и сама живу в разрыве между сегодня и завтра».
«Ох», – вздохнул Билл, – «И я тоже, Можно я присоединюсь к тебе до кучи». Мы все засмеялись
«А вы знаете, что меня больше всего бесит, когда мы работаем так по сменам?», – сказала я, – «Что весь мир приспособлен для первой смены. Когда я хочу поесть после работы, я не хочу есть яичницу с беконом. Я хочу съесть бифштекс с печеной картошкой. Я хочу съесть нормальный обед!».
«Да», – присоединился к нам Джим, – «А потом я хочу посмотреть фильм».
«И пойти со своей старухой на танцы в клуб, если найду хоть одного сумасшедшего, который будет работать днем», – сказал Билл.
«А когда я включаю телевизор», – добавила я, – «Я не хочу видеть игры и мыльные оперы – они нагоняют на меня тоску».
«Эй, парень», – сказал Билл, – «А почему бы тебе не начать ходить по утрам с нами в спортзал? Сразу после работы мы ходим в бассейн. Там также есть сауна. Мы можем раздобыть пропуск и для тебя».
Предложение было заманчивым, но я лишь пробормотала своё извинение. – «У меня нет ни плавок, ни полотенца, ничего нет. Может быть, в следующий раз?»
Джим прервал меня. «Там выдают свои полотенца. И, черт побери, они не будут вякать, даже если ты будешь купаться голым». Я покачала головой. «Так и знал, что мне не придется покрасоваться в своих шортах с картинкой Фреда Флинстоуна сегодня», – парни рассмеялись. – «Может быть, в следующий раз. Но спасибо за предложение».
Бил пожал плечами. «Ну, как хочешь».

За лето я составила список вещей, которыми давно хотела заняться: записаться в спортзал, поискать информацию о своей тёте, которая была лидером профсоюза и сфотографироваться напротив бара «Каменная стена», где в 1969 году произошло крупное столкновение с полицией.

После того, как я сходила посмотреть несколько спортивных залов, я решила записаться в зал на Челси, где я чувствовала себя комфортнее всего. Туда преимущественно ходили геи, я видела там несколько лесбиянок, разных цветов кожи. Абонемент туда стоил дорого, но так как я весь год проработала на высокооплачиваемой работе, я решила записаться именно туда. Потом я отправилась искать информацию о своей тёте, которая умерла в Нью-Йорке примерно в 1929 году. После смерти мужа она стала лидером Международного Движения Портных Женской Одежды. Мой отец всегда так гордился тем, что о ней написала даже Нью-Йорк Таймз. Я видела заметку о ней в семейном альбоме.

Я потратила две недели на поиски сведений в библиотеке, но безуспешно. Я уже решила оставить эту затею, но решила напоследок просмотреть данные за 1930 год. «Сегодня вы сможете работать только полчаса, потому что у нас большая очередь», – сказала мне женщина за стойкой, вручая мне пленку. Я вставила её в проектор и стала быстро просматривать заголовки. Я чуть не пропустила один заголовок, потому что не вчитывалась в них. А он гласил: После смерти оказалось, что дворецкий был на самом деле женщиной.

Вот оно. Я бросила четвертак в проектор и распечатала статью. Я внимательно прочитала каждое слово. В некрологе сообщалось о смерти слуги в 1930 году. Её тело было найдено в доходном доме. Её имя не упоминалось в газете. Больше ничего: ни дневника, ни информации. Всё что я знала о ней, это эти несколько слов на странице, напоминание о ней. Я закрыла глаза. Я никогда не узнаю о её жизни и всё же я смогла прикоснуться к тайне ещё одного человека.
Теперь я знала, что ещё одна женщина в мире пришла к такому же решению, как я и Рокко. Время разделило меня и этого неизвестного слугу. Расстояние отделяло меня от Рокко.
Заголовок статьи заставил меня вздрогнуть – вся её жизнь уместилась в восемь равнодушных слов. Я подумала, а обо мне также напишут восемь слов, или даже меньше. Я уставилась на пятно света на стене, чувствуя себя маленькой и опустошенной.
«Сэр», – прервал мои мысли голос библиотекаря, – «Ваше время вышло».
Последнее, что я запланировала сделать, это найти бар «Каменная стена». Я помню наше воодушевление, когда мы узнали о драке с копами в 1969 году. Я хотела попросить прохожего сфотографировать меня перед ним. Я думала о том, что однажды, уже после того, как меня не станет на свете, кто-нибудь найдет эту фотографию и сможет понять меня немного лучше.
«А вы не знаете, где находится бар «Каменная стена?», – спросила я двух геев, которые подпирали фонарный столб на Шеридан Сквер.
«Он был вон там», – показал один парень на булочную. Я устало плюхнулась на скамейку в парке. Рядом со мной рылся в мусоре бездомный. Я его уже где-то видела. На нем была яркая юбка из ткани, раскрашенной яркими африканскими красками, которая резко выделялась на фоне серого тротуара. Его грудь закрывала просвечивающая ткань, перекинутая через одно плечо наподобие Восточно-индийского сари. Он двигался плавно и грациозно. На секунду он огляделся, нет ли рядом с ним того, с кем можно поговорить. Его гортанный язык звучал очень красиво. Но никто не понимал его. Он говорил и одновременно жестикулировал, его руки летали перед лицом, как черные птицы летают на теплых потоках воздуха.
Я закрыла глаза. Солнце стояло высоко и сильно припекало. Я попыталась вспомнить всю свою жизнь в Буффало. Моё прошлое уже рассеялось, как сон, когда ты просыпаешься, его уже нет. Жизнь в Нью-Йорке стремительно проносилась мимо меня, как проносятся мимо тебя вагоны метро, когда ты стоишь на платформе. Я не помню случая, чтобы эта стремительная жизнь замедлила бы свой ход и пригласила меня к себе.
Мои размышления прервал какой-то скрежет. Он пронзительного женского крика у меня побежали мурашки по коже. Я бросилась на угол. «Позвоните в скорую», – кричала она, – «Скорее, ради Бога, скорее!». Но скорая была уже не нужна.
Я стала на колени возле бездыханного тела. Его руки, наконец, нашли покой. Я вытерла струйку крови, которая стекала у него изо рта большим пальцем. Снова раздалось бульканье, и кровь полилась у него изо рта на щеку. Под головой у него образовалась лужа крови.
Вдруг коп ткнул меня дубинкой в плечо. «Парень, иди на тротуар», – приказал мне коп. Его машина стояла посреди 7-й Авеню.
Парень, который торговал в газетном киоске подошел посмотреть на тело. «Так, что это на нем, юбка?», – спросил он копа.
«Да, черт побери», – пожал плечами коп.
Женщина всхлипывала. «Они специально сбили его, офицер. Их было четверо: двое мужчин и две женщины. Горел красный сигнал светофора. Но они нажали на газ и сбили его. И они смеялись при этом». Слова с трудов вырывались из её горла, прерываемые рыданиями.
Она упала на колени и завизжала. «Боже мой», – рыдала она всё громче и громче. – «Боже мой!».
Пожилой человек поставил свой чемодан и пошел к ней. «Как Вы?», – спросил он её.
«О Боже мой», – крикнула она ещё громче.
«Леди, Вы не ранены?», – спросил он её, начиная волноваться, – «С Вами всё в порядке?»
Она покачала головой и стала качаться из стороны в сторону, стоя на коленях «Боже мой», – повторила она, – «Они смеялись».
Он положил ей руку на плечо. «Успокойтесь, Леди», – стал успокаивать он её, – «Это же был просто бродяга».
Была обычная душная Нью-йоркская ночь, когда столбик термометра не опускается ниже чертовых ста градусов по Фаренгейту. Я натянула на себя брюки от тренировочного костюма и футболку и направилась в спортзал.
Обычно я не ходила в спортзал по вечерам. Мне не нравилось, что в это время там в много народу, которые пришли туда после работы, и они становятся в очередь к тренажерам. Но в тот вечер я решила пойти. Горожане страдали от жары и искали прохладные места. Так что весь спортзал принадлежал в тот вечер мне одной, я работала над своим телом, пока оно не раскалилось как железо, и огорчилась, когда тренер объявил, что уже 11 часов вечера и им пора закрываться.
Я шла домой походкой пантеры и чувствовала себя на вершине блаженства. Когда я повернула с Авеню А на 4-ю улицу, я увидела что там крутятся красные огни сирены, освещая здание и увидела толпу людей. Все вокруг устремились туда. Я пошла чуть медленнее. Асфальт на улице плавился от жары. Уже долгое время не было ни одного дождя. Я пошла ещё медленнее.
Сначала я услышала шум пожара, а потом увидела его. Языки пламени вырывались из окон моего здания, устремляясь к небесам. Искры вырывались как извержение вулкана и падали на крыши соседних домов. Мои желчные хлопчатобумажные шторы вырывались между кусков разбитого стекла, как будто внутри моей квартиры бушевала буря. На каждой шторе появилось по язычку пламени, они развалились на части, как тает на языке сахарная вата.
Обручальное кольцо, которое подарила мне Тереза! В тот миг мне показалось, что мне ещё удастся найти расплавленное кольцо на скатерти и спасти его. Я представила себе, как с шумом взрывается фарфоровый котёнок Милли. Я представила, как бешено кипит вода в янтарно-желтом стакане в кухне на подоконнике, потому что огонь подобрался к нему вплотную. Я увидела, как огонь лижет стебелек каждого нарцисса, который стоит в стакане, потом они сворачиваются и взрываются яркими желтыми и оранжевыми вспышками, даже более яркими, чем были при жизни. Я вообразила себе, как сгорает тоненькая книжка В. Е. Б Ду Бойса, которую подарила мне когда-то Эдвин, и от неё остается одна страничка, та, которую она пометила для меня.
Ну почему владелец здания забыл нас предупредить, что собирается поджечь своё здание? Все уже знали, что он давно хочет его продать, но никто не покупает его. Большинство других зданий в районе были сожжены во время декады гентрификации. Ну почему он утром не написал записки и не подложил их под двери кухонь, чтобы предупредить нас, чтобы мы взяли с собой самые дорогие для нас вещи? Если он решал поднять арендную плату, он сразу же предупреждал об этом. Мой бумажник! Когда я пошла в спортзал, я оставила его дома. И более того, та единственная фотография Терезы, которая сохранилась у меня, была в кармане бумажника. Я потеряла всё самое дорогое для меня. Всё, кроме куртки Рокко. Я отнесла её в прачечную и заказала у них починить поломанную молнию.

«Абуэла! Абуэла!» – Женщина вырвалась из рук своих родных и стала прорываться через толпу к горящему зданию. Друзья старались удержать её. Она стала вырываться.

«Что она говорит?», – спросила я управляющего.
Он посмотрел на верхний этаж. «Там осталась её бабушка».
Я вздрогнула. Он что, говорит мне сейчас про пожилую даму, которая никогда не выходила на улицу, потому что жила на шестом этаже? Время от времени она просила меня на испанском купить ей хлеба, кофе, молока или сахара – она показывала мне упаковки, если я не понимала, что ей нужно.
«Госпожа Родригес?», – недоверчиво спросила я. Управляющий кивнул. Молодая женщина прекратила кричать, когда услышала, что я назвала имя её бабушки. В эту секунду наши глаза встретились и судьбы связались в один тугой узел. Она стала рыдать не переставая. Друзья повели её прочь.

Я повернулась и посмотрела на языки пламени, вырывающегося из окон на всех этажах, и подумала, Почему я не плачу? Почему я не могу заплакать, мне станет легче? И всё же я знала, что позже непременно заплачу, услышав запах сирени или звуки виолончели.

Наконец на Ист-Ривер наступил рассвет. Я сидела на обочине тротуара, спиной к тлеющему зданию. Меня окутало туманом от брызг воды из пожарных шлангов, которыми пожарные всё ещё пытались тушить наши дома. Я сидела неподвижно и думала, куда же мне теперь идти.

Теперь придется всё начинать сначала. Я сидела на скамейке в Вашингтон Сквеар Парк и считала, что же у меня осталось после пожара: брюки от спортивного костюма, футболка, и двадцать долларов в кармане. Все свои сбережения я хранила в квартире. Опять работать в две смены? Опять спать в кинотеатрах на 42-й Улице по выходным. У меня не было на это сил; но мне не оставалось ничего другого.
Я не могла примириться с этой потерей. Я купила за доллар хот-дог и лимонад и пошла по парку, пытаясь отвлечься. Я подошла к большой толпе людей, которые смотрели, как молодой парень в цилиндре и фраке жонглирует горящими факелами. Это была ещё одна глупость этого города, который я уже успела полюбить, в независимости от того, как мучительно трудно было выжить в нем.
«И почему он решил стать уличным жонглером?», – спросила свою подругу женщина, стоящая рядом со мной.
«Я хочу сказать, он что, не мог найти себе занятия побезопасней?». Они покачали головами и ушли.
Радость, которую испытала при виде его выступления, сразу куда-то исчезла. Когда я услышала её, я как раз думала о том, как здорово было бы научиться чему-то, что можешь делать ты одна, чтобы просто лишний раз доставить себе радость.
Мужчина, стоящий возле меня справа, посмотрел мне в глаза и покачал головой. От его взгляда мне стало некомфортно. Я хотела отвернуться от него. Мне показалось, что он может прочитать мои мысли. Но что-то заставило меня посмотреть на него ещё раз. И я увидела джентльмена, который даже не пытался скрыть свои чувства. И получилось так, что мы с ним поговорили без слов.
Он поднял брови, как будто хотел меня спросить. Я пожала плечами. «Циники». Я улыбнулась
Он покачал головой и сложил руки в жест благодарности – он был глухим. По моему лицу он увидел, что я поняла его. Я улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Потом я задумалась. Я посмотрела на свои руки, которые неподвижно висели по сторонам тела. Так как все слова были сейчас бесполезны, я подумала о том, что мне нужен язык, которым можно говорить от сердца к сердцу.
Я повернула руки ладонями вверх и беспомощно пожала плечами. Он поднял вверх указательный палец. Один? Нет. Он показал мне – Подожди.
Он осмотрел всё вокруг себя. Он показал на что-то за деревом, кивнул мне и улыбнулся. Потом он тремя пальцами поднял воображаемый предмет с земли. Что это? Это шар. Теперь я точно была уверена в этом, видя, как он обеими руками поднес его к лицу. Держа его тремя пальцами, он отвел его за спину, как будто играл в боулинг! Он держал в руках шар для боулинга. Я кивнула, давая ему знать, что поняла его шараду. Он нашел второй мяч для боулинга на ветке над моей головой. Этот мяч он аккуратно поставил на носок своей правой ноги. Он оглянулся вокруг в поисках третьего шара и нашел его. Держа в правой руке шар для боулинга, и балансируя на одной ноге, он медленно наклонился и поднял третий мяч свободной рукой. Он раскачивался из стороны в сторону. Сможет ли он удержать шар, чтобы он не свалился с его ноги? Смог!
Когда он начал жонглировать, я затаила дыхание. Я могла видеть, что шары для боулинга являются очень тяжелыми, что ему нужно хорошо постараться, чтобы с силой бросить шар вверх. И вот он начал показывать мне всё новые и новые трюки: он кидал шар так, чтобы он пролетел под ногой, за спиной и через плечо. А потом подбросил все шары так высоко, что они улетели в небеса. Он остановился и стал смотреть, куда они полетели, и стал смущенно скрести в затылке. Неожиданно он бросился вперед и поймал один шар левой рукой, перекинул его в правую руку и поймал ещё один. А третий шар приземлился на большой палец ноги, сделав ему больно. От боли он поскакал на одной ноге за дерево. Потом он выглянул из-за этого дерева и подмигнул мне.
С каким же удовольствием я смеялась над его представлением – и не потому, что я смеялась вопреки горю сегодняшней ночи, а именно из-за того, что горе обязательно сменяется радостью. Мы рассмеялись оба. Мы смеялись до слез. В этом смехе все наши спрятанные и похороненные чувства вырывались на свободу.
Двое мужчин подошли к нему с другой стороны. Он улыбнулся им, и они стали разговаривать, махая руками как ветряные мельницы. Он показал им на меня. Мы пожали друг другу руки.
Но перед тем, как уходить, он очень медленно подошел ко мне, поднял руку и вытер слезу на моей щеке. Потом поднес её к своему глазу. И только затем пошел прочь.

Глава 22

Я чувствовала, что пожар не оставил мне выбора. Но почему я должна сдаваться? Сдаться сейчас для меня было ещё более опасно, чем бороться за свою жизнь.
Вакансии операторов компьютерного набора могли появиться только в начале осени. Но я хваталась за любую работу, какую не предложат.
К сентябрю я подписала договор об аренде квартиры в многоквартирном доме прямо на Ченел Стрит. Это была достаточно большая квартира железнодорожного ведомства с одной спальней, но она была грязной. Когда я въехала в неё, у меня сначала не было сил на генеральную уборку. Я решила каждый раз убирать понемногу. Я купила надувной матрас, одеяло и подушку. Всё что мне было нужно в тот момент, это квартира. Место, где можно спокойно поспать, вот так вот.
Когда я ночевала в этой квартире в первый раз, я рискнула слезть вниз по пожарной лестнице. Я увидела из окна несколько зеленых деревьев, которые росли одно за другим и напоминали то, что в этом городе люди называют парком. Потом поток машин, которые переезжали через мост в Бруклин стал уменьшаться. В воздухе раздавались звуки музыки мариачи и мандарин. На другой стороне улице на пожарной лестнице сидели три маленькие девочки, они делали друг другу прически и пели популярные песенки из Гон-Конга. В квартире подо мной ужасно дрались и орали мужчина и женщина. Я услышала, как что-то разбилось. Затем последовала зловещая тишина. Из соседней квартиры через открытое окно гостиной слышалось не прекращающееся жужжание швейное машинки.
Темнота ночи приглушила дневной шум города. Если на небе и успели появиться звезды, то из окна своей квартиры я их не видела.

Месяц спустя я увидела свою соседку. В тот момент я отпирала дверь своей квартиры, она открыла свою. Я сразу поздоровалась с ней, даже не успев рассмотреть её. Она не ответила.
Её вид напугал меня. Синяк на её лице переливался всеми цветами радуги – желтым, красным и синим. Её волосы были покрашены в хулиганский ярко-красный цвет. Я могла с уверенностью сказать, что ей было нелегко быть женщиной. И вовсе не из-за того, что у неё было большое Адамово яблоко или у неё были большие, ширококостные руки. Я поняла это по тому, как она быстро опустила глаза и бросилась прочь от меня, когда я попыталась поговорить с ней.
Каждый день я видела в городе таких же, как я – нас было так много, что мы могли бы основать собственный город. Но мы только приветствовали друг друга взглядом, мы боялись привлечь к себе слишком много внимания к нашим персонам. Тут и одной то бывает трудно, а двое непохожих на других людей могли оказаться в центре уличного скандала. Казалось, что во всем городе нет места, где мы могли бы собираться, где нам никто не будет мешать, и где мы сможем поговорить на своем собственном языке.
И вот теперь у меня появилась соседка, которая была так же непохожа на других, как и я. Спустя некоторое время меня уже стали интересовать звуки и запахи, которые разносились из её квартиры. Она постоянно что-то шила. Она любила слушать Милеса Дависа. А когда она открывала дверцу своей духовки, весь общий коридор наполнялся самыми соблазнительными ароматами.
Однажды в субботу утром я увидела, как она тащит две огромные сумки с продуктами и пытается открыть кодовый замок на двери подъезда. Я вытащила свой ключ. «Давайте, я открою».
Она опять забыла сказать мне «спасибо». Просто помчалась по лестнице впереди меня. «Можно я помогу Вам нести сумки?», – предложила я.
«Я что, похожа на слабую женщину?», – спросила она.
Я остановилась прямо на лестнице. «Нет. Но я это предложил только из вежливости, вот так то».
Она продолжила подниматься по лестнице. «Ну, там, откуда я родом», – огрызнулась она, – «мужчинам не нравится, что женщины притворяются слабыми существами». Как только я услышала, что дверь её квартиры закрылась, я стала пинать лестницу от злости и разочарования.
Весь следующий день я просидела в своей квартире, думая о том, как мне лучше представиться ей. Я стояла перед дверью её квартиры и слушала, как у неё на магнитофоне пронзительно играет музыка группы «Мотаун», потом набралась смелости и постучала. Кто-то выключил музыку, а она набросила цепочку и отрыла мне дверь. Я жестом попросила её выслушать меня. «Извините, что мешаю Вам», – сказала я, – «Но я не такая, как вы думаете. Я знаю, что вы думаете, что я мужчина, но я на самом деле не мужчина. Я женщина».
Она вздохнула и сняла цепочку. «Послушайте», – она ещё открыла дверь ещё шире, – «Я не хочу, чтобы на пороге моей квартиры шел разговор о том, кто есть кто на самом деле. Это мой дом и у меня гости. Пожалуйста, поймите меня, я не хочу, чтобы посторонние мешали мне».
Из глубины квартиры раздался голос королевы трансвестита. «Кто это, Рут? О, какой хорошенький! Пригласи его посидеть с нами!»
«Но, Таня!», – Рут выразительно посмотрела на королеву трансвестита. Я увидела, что кто-то ещё смотрит на меня из гостиной.
Рут заметно волновалась, глядя на то, с каким любопытством её друзья и я смотрим друг на друга, узнавая подобных себе. «Я не хочу грубить вам», – сказала она мне, – «но давайте с самого начала расставим все точки над и. Это мой дом. И мне никто больше не нужен».
Я взялась рукой за дверной косяк, не давая ей закрыть дверь. «Но мне нужно с Вами поговорить». Она выразительно посмотрела на мою руку. Я убрала её.
«Но мне не хочется с Вами разговаривать. Извините», – и она закрыла дверь. Мне пришлось уйти не солоно хлебавши, и впредь обходить Рут стороной.

Я сидела на площадке пожарной лестницы, завернувшись в одеяло, и всё равно дрожала от холода, но заходить в квартиру не хотела, так как на улице было слишком хорошо. Температура поднялась до семидесяти пяти градусов по Фаренгейту, слишком тепло для конца октября. Прохладный вечерний ветер был слишком свежим, что тоже было необычно для Манхеттена.
Рут высунула голову из окна своей гостиной. «Ой», – удивленно воскликнула она, – «Я не знала, что Вы сидите здесь. Я собиралась закрыть окно, потому что стало холодно», – я вздохнула и посмотрела на небо.
Она заговорила со мной уже спокойнее. «Какая прекрасная ночь, не так ли?», – По её голосу было трудно определить, кто она на самом деле – мужчина или женщина, так же как и меня.
Я улыбнулась. «Сегодняшняя луна предвещает хороший урожай».
Рут засмеялась. «А что такой городской франт как ты, знает об урожаях?»
Её слова и тон, которым она это сказала, рассердили меня. Меня уже достало, что меня постоянно принимают за кого-то другого. Но я всё ещё очень сильно хотела подружиться с Рут. Поэтому я досчитала до десяти и спокойно ответила ей.
«Я помню, как стояла когда-то в поле в полной темноте и над головой у меня сверкали миллиарды звезд, в полной тишине были слышны только песни кузнечиков и цикад». Рус кивнула и стала смотреть на луну. Я прислонилась головой к кирпичной стене дома. «И я когда-то видела белую пену на реке, когда она стремится к водопаду, и какой прозрачно-зеленой она становится, когда срывается вниз, прямо как бутылочное стекло в волнах морского прибоя». Я улыбнулась Рут. «А также я давно хотела тебе сказать, что твои волосы похожи на дикий сумах в начале осени».
Рут посмотрела на меня широко открытыми глазами. «Как здорово ты это сказал. Ты откуда-то из северных штатов, у тебя акцент. Я тоже».
Я кивнула. «Я знаю».
Отношение Рут ко мне поменялось на сто восемьдесят градусов. Мне даже показалось, что теперь она готова приоткрыть для меня дверь своего дома. Но тут я поняла, что всё ещё сержусь на то, что сначала она повела себя со мной так грубо. И прежде чем она успела ещё что-нибудь сказать мне, я пожелала ей спокойной ночи и влезла через окно к себе в гостиную.
Я положила голову на подоконник и продолжала смотреть, как луна медленно поднимается над Манхеттеном. Я так бы никогда и не узнала, что Рут занималась тем же самым в нескольких футах от меня, если бы не услышала, как чиркнула спичка и не почувствовала дым её сигареты.
Потом она пропала на два месяца. Я думаю, что она уезжала в отпуск на несколько недель, потому что я не слышала ни музыки, ни звуков швейной машинки, а в коридоре опять стоял стойкий запах мочи.
Мне надоело спать на надувном матрасе и я купила кровать в Армии Спасения. Также я раздобыла пишущий магнитофон, который был таким старым, что я не сильно бы переживала, если бы кто-то его однажды стащил.
Как-то в субботу, после того как я долгое время проработала сверхурочно, я проснулась днем очень поздно. Моя квартира выглядела такой грязной, что мне стало противно. День уже клонился к вечеру к тому времени, когда я собралась пойти в магазин купить моющие средства.
Рус и я открыли двери в коридор одновременно и смущенно посмотрели друг на друга. Я остановилась, чтобы пропустить её вперед. Уже с лестницы она закричала мне. «Надеюсь, что ты не обидишься, но как называется музыка, которую ты слушал вчера? Помнишь?»
«Помню!», – закричала я ей сверху, – «Но это что, вежливая просьба слушать музыку потише?».
Она долго не отвечала мне. «Нет», – сказала она мне, наконец, – «Она понравилась мне. Так ты можешь назвать мне группу?»
«Если эта музыка была похожа на Африканские мотивы, то это был «Кинг Сани Аде».
«Спасибо», – коротко сказала она. Я услышала, как дверь подъезда затворилась за ней.
Теперь я знала, что она слушает, какую музыку я включаю себе, также как я слушала, какую музыку включает она. Я начала включать кассеты для нас обеих, гадая, какую же музыку она любит больше всего. Я мечтала, что мы сможем когда-нибудь быть вместе, несмотря на то, что тонкие стены и закрытые двери физически разделяют нас. Вот когда я поняла, как же мне на самом деле одиноко.
Когда настало утро дня весеннего равноденствия, после работы на рассвете я с трудом поднялась к себе домой, мечтая только о том, чтобы вымыться под горячим душем и лечь спать. Пикантный запах тушеного ревеня заставил меня двигаться в два раза быстрее. Этот невыносимо приятный аромат шел из кухни Рут. Я была ещё совсем маленькой, когда в последний раз вдыхала аромат тушеного ревеня. Я прислонила голову к двери её квартиры. Рот наполнился слюной, и от этого запаха заболело горло.
Когда я вытащила свою ключи, чтобы открыть дверь, Рут открыла свою. «Извини», – сказала я. – «Я не подслушиваю – честно. Я просто так давно не нюхала запаха тушеного ревеня. И воспоминания нахлынули на меня».
Рут кивнула. «Я пеку пирожки. Хочешь кофе?»
Я задумалась. Мы чопорно посмотрели друг на друга. Но меня так уже достала наша осторожность и настороженность. «Спасибо», – улыбнулась я, – «Ой», – воскликнула я, когда зашла к ней на кухню. – «Как классно пахнет».
Рут улыбнулась в ответ. «Ну, тогда я постараюсь дать тебе один маленький пирожок на дорожку, но остальные я должна отнести друзьям в больницу».
Я кивнула. «Когда я была маленькой, я часто ела его прямо из чашки, только посыпала его тростниковым сахаром».
Рут поскребла по стенкам кастрюльки. «Думаю, я смогу наскрести тебе немного». Она остановилась и засунула руки в карманы своего старомодного передника с цветами.
Я показала на маленькую акварельную картинку на стене её кухни. «Я узнаю стиль Королевы Анны, но как называются эти лиловые цветы?»
«Астры», – сказала она, – «А это золотарник».
Раньше мне никогда не нравились картинки с цветами, но эти картинки с первого взгляда напомнили мне, как на самом деле выглядят цветы. «Они очень милые», – сказала я.
«Спасибо».
«Это ты нарисовала их?», – спросила я. Она кивнула. – «Ой, как красиво». Я показала на платок в рамке, на котором были вышиты разноцветные анютины глазки. «Я всегда любила анютины глазки, но всегда стеснялась этого, потому что так дразнили меня другие дети, когда я была маленькой».
Рут посмотрела мне прямо в глаза и потом опять продолжила скрести стенки кастрюльки. «Вот, подожди ещё чуть-чуть», – сказала она. «Садись. Хочешь кофе без кофеина, чтобы ты смогла после него заснуть? Ты работаешь по ночам, не так ли?».
Я улыбнулась и кивнула. Она уже давно начала следить за мной, так же, как я следила за своей соседкой. «Налей мне лучше обычного кофе. Я всё пытаюсь не заснуть и сделать в генеральную уборку в выходные, но вместо этого слой за слоем зарастаю грязью». Чистота, которая царила в доме Рут, вдохновила меня на подвиги.
«Откуда ты?», – спросила она меня.
«Буффало».
Она улыбнулась. «Мы соседи. Ты знаешь, где находится озеро Канандаигуа?». Я кивнула. Оно было в двух часах езды от Буффало. Так вот, я из Винной Долины».
Я покраснела. «Я никогда не слышала о Винной Долине. Это название фермы?», – Рут кивнула в ответ, – «Да, так называются наши виноградники». Когда она наливала мне кофе, я почувствовала запах корицы.
«Я скучаю по Буффало», – вздохнула я. – «На самом деле я скучаю по тому городу, которым он был когда-то. Когда я была маленькой, это был промышленный город. Я и представить себе не могла, что все эти заводы будут закрываться, и что приедут люди из пригорода и купят наши дома за копейки». Рут кивнула и отхлебнула кофе. «Я знаю. Я и сама видела, как меняется жизнь в деревне. Когда стали разрастаться крупные винодельческие хозяйства, маленьким фермам типа нашей, которые были разбросаны тут и там на холмах, пришлось нелегко. Люди стали уходить в города, где было легче найти работу и делать покупки в больших магазинах».
Я улыбнулась. «А я то думала, что хоть у Вас в деревне всё осталось по- прежнему».
Рут вежливо рассмеялась. «Это вам только так из города кажется»
«Я знаю, что значит быть не такой как все в Буффало. Но представляю, сколько же тебе пришлось пережить в таком маленьком городке, как твой». Я испугалась, может я, случайно наступила на её любимую мозоль.
Рут вздохнула и откинулась на спинку стула. «Не могу сказать, было ли мне тяжело, но уж легко то уж точно не было. Не удивлюсь, если выяснится, что всё население долины не будет превышать двухсот человек. Вот почему мне удалось выжить. Мы не обращались за помощью к другим людям – мы могли доверять только друг другу. И эти старые связи остались до сих пор. У меня был там свой дом. Но если бы я там осталась, я никогда не услышала бы музыку Миллса Дэвиса, и мои волосы навсегда бы остались темно-коричневыми».
Рут встала и наложила ложкой мне на тарелку тушеного ревеня, и посыпала его тростниковым сахаром. Я зачерпнула полную ложку, положила её в рот и вздохнула. «Я уже успела забыть, каков он на вкус».
Она нахмурилась. «Что ты хочешь этим сказать?»
«Ну, я раньше покупала себе еду, только потому, что хотела есть. Я покупала фаст-фуд, еду на вынос. У меня не было времени распробовать её на вкус. Но эта еда такая вкусная, что мне хочется заплакать от радости».
Рут кивнула, но даже не улыбнулась. «А мне нравится готовить. Мне нравится и готовить, и есть домашнюю пищу».
Я пожала плечами. «А я у меня не очень-то получается готовить».
Она наклонилась ко мне. «Извини, что спрашиваю тебя об этом. Если не хочешь, не отвечай мне, но почему у тебя в квартире нет штор?»
«Ну, квартира для меня, это место, где я могу спокойно поспать. И только».
Рут покачала головой. «Вот этого я пока не понимаю. А я живу в своей квартире».
«Когда работаешь по ночам, то начинаешь ко всему относиться по-другому», – старалась объяснить я ей. – «Я чертовски устаю, когда добираюсь домой после работы. Кроме того, при пожаре, который был прошлым летом, сгорели все мои вещи. А я долго обустраивала ту квартиру и делала её уютной. А теперь мне всё равно».
Рут сжала губы. «Ты хочешь сказать, что когда у тебя ничего нет, то нечего и терять?».
Я кивнула. «Да, что-то вроде того».
Рут с тоской посмотрела на меня. «Тогда я боюсь, что у тебя больше ничего нет. И тебе нечего больше терять, я права?»
Я не знаю, почему она всё-таки решила пригласить меня, но неожиданно я почувствовала себя раздетой и уязвимой. Поэтому я побыстрее допила свой кофе и доела ревень и встала, чтобы уходить. «Спасибо», – сказала я ей., – «За угощение».
Рут проводила меня до дверей. «Я сегодня иду на рынок подержанных вещей на Юнион Сквер. Тебе что-нибудь купить?»
Я отперла дверь своей квартиры и покачала головой. «Нет, спасибо». Как только я зашла к себе, я рывком открыла окно и с энтузиазмом взялась за уборку.
Несколько часов спустя я всё ещё отскребала под музыку липкую грязь под раковиной. Стук в дверь напугал меня, и я ударилась головой о трубы. Я злобно потерла шишку и открыла дверь. Рут протянула мне огромный букет оранжевых гладиолусов. «Я решила подарить тебе их. Я услышала, что ты занимаешься уборкой, и подумала, что они смогут поднять тебе настроение после того, как ты закончишь свой нелегкий труд».
Я открыла дверь пошире. «Спасибо. Но у меня даже не во что их поставить».
Рут вернулась минуту спустя и принесла вазу из граненого стекла. Моя пустая квартира привела её в ужас. Мне стало стыдно, и я стояла, переминаясь с ноги на ногу. «У меня даже не было времени приобрести мебель или что-нибудь ещё для интерьера».
Я поставила цветы в вазу и поставила её в центре пустой гостиной.
«Они очень красивые, Рут. Я сама дарила женщинам цветы, но ты первая, кто подарил цветы мне. Как прекрасно, что ты решила подарить мне цветы».
Рут покраснела. «Всем нужны цветы». Она повернулась и собралась уходить, но остановилась. «Извини, но я даже не знаю, как тебя зовут».
«Джесс».
Она улыбнулась. «У меня был дядя по имени Джесси. Джесс это сокращенная форма от Джесси?»
Я покачала головой. «Нет. Просто Джесс».
«Тогда не буду тебе пока мешать, заканчивай свою уборку, Джесс».
Я кивнула. «Спасибо за цветы».
Когда она ушла, я продолжила скрести пол. Несколько часов спустя, я устало села возле цветов в гостиной. Может быть Рут и права: когда боишься потерять что-то очень дорогое для себя, случается именно это. Я услышала, что кто-то опять стучится ко мне, второй раз за день. Это опять пришла Рут. Она протянула мне рулон неотбеленного муслина. «Вот шторы, которые висели когда-то в моей гостиной. Мои окна такого же размера, как и твои, поэтому я решила подарить тебе их. Возьмешь?»
Я стояла и смотрела на Рут, и на подарок в её больших руках, и сказала: «Да».
Неделю спустя я вернула Рут её вазу, поставив в неё ирисы. Она улыбнулась, и эта улыбка была лучшей наградой для меня. «А ты уже купила вазу?», – спросила она меня. Я покачала головой. «Заходи. Вот, тебе нравится эта ваза?». Она дала мне ярко-голубую стеклянную вазу.
Я вздохнула. «Ой! Она такая яркая, что меня таки и тянет к ней. Этот цвет можно даже попробовать на вкус».
Рут взяла меня за щеку кончиками пальцев. «Да ты голодная, Джесс. Ты моришь голодом свои чувства». Я уставилась в глубину этого ярко синего цвета. «А давай я приготовлю нам сегодня обед? Что ты хочешь? Рыбу?»
Я засмеялась. «А разве рыбой можно наесться?»
Рут покачала головой. «О нет, ты же не похож на парня, который любит только мясо с картошкой?».
Я опустила глаза долу. «Я не парень, Рут».
Она кивнула. «Ну ладно, уж и пошутить нельзя. Хорошо, я приготовлю тебе сырого мяса. Но предупреждаю заранее, я собираюсь подразнить твой аппетит».
Ну разве это не замечательно! Но только почему она вдруг решила подружиться со мной?
После обеда я отправилась по магазинам и купила новые брюки и белую рубашку к вечернему костюму. Я зашла на продуктовый рынок и купила варенье «Кружева Королевы Анны», только потому, что мне понравилось название этой фирмы. В магазине «Балдуччи» я нашла крупную чернику и кассету Милеса Дэвиса в магазине Тауэр Рекордс, я была уверена, что этой кассеты у неё ещё не было.
Рут засмеялась от удовольствия, когда я стала осыпать её подарками. «Черника пойдет нам на десерт. И я обязательно положу чайную ложечку этого варенья в чай. Но как ты узнала, что я давно мечтаю об этой кассете с записью концерта?»
Я смущенно улыбнулась в ответ. «Потому что я твоя соседка».
Рут засмеялась. «Вот именно. Прошу к столу».
Её кухня была наполнена различными ароматами. Рут поставила передо мной огромную миску салата. Он состоял из каких-то желто-оранжевых цветов, вперемешку с зелеными овощами, которые я видела в первый раз. У меня на глазах навернулись слезы. «Рут, в моем салате какие-то цветы».
Рут улыбнулась. «Это настурции. Они такие красивые, правда?»
«Так их едят?». Она кивнула в ответ. Я покачала головой. «Мне жаль разрушать такую красоту».
Рут села рядом со мной. «Вот ещё одно доказательство того, что ты слишком долго держала в узде свои чувства. Я думаю, что ты просто боишься, что в твой жизни не будет больше никаких красивых вещей, и хочешь как можно дольше сохранить эту».
«А как ты догадалась?»
Рут улыбнулась в ответ. «Я тоже твоя соседка. Это прекрасный салат, Джесс. Я приготовила его специально для тебя, надеясь, что он тебе понравится. Следующий салат тоже будет таким же роскошным».
Я покраснела и опустила вилку на стол. «Я вот тут подумала, знаешь, как бывает, когда отсидишь ногу, как обычно больно, когда кровообращение восстанавливается? Я даже не уверена, хочу ли я теперь надеяться на лучшее. Я не хочу снова обломаться».
Рут погладила меня по плечу. «Но мы обе уже знаем, что такое облом. Но давай не будем думать об этом сейчас». Она встала и включила кассету, которую я подарила ей.
Я ела салат, и слезы почему-то бежали по моим щекам. Рут улыбнулась. «Я заправила салат бальзамическим уксусом. Тебе нравится?»
Но как мне объяснить её, почему я расплакалась, когда попробовала настурции с бальзамическим уксусом? «Извини», – я вытерла слезы, – «Я плачу из-за того, что ты сначала не хотела общаться со мной? Почему же ты всё-таки решила подружиться со мной?»
Рут отложила вилку и нарыла своей рукой мою руку. «Извини, что я была такой равнодушной. Я не знала, какая ты на самом деле. Я подумала, что ты напуганная и смущенная и я боялась, что ты будешь приходить плакаться мне в жилетку. После того, как ты отступила, я поняла, что не смогу раскумекать, что ты за человек – и мне стало очень интересно узнать тебя поближе. Мне показалось, что ты на самом деле гораздо сильнее и спокойнее, чем мне показалось сначала. И поэтому я передумала», – Рут улыбнулась мне, – «Разве женщина не имеет права передумать».
«А что же заставило тебя передумать и впустить меня в свой дом?»
Рут крепко сжала мою руку. «Я выкрасила волосы в ярко-красный цвет и заявила всему миру право на этот цвет. Теперь мне трудно спрятаться в толпе, но я готова в любой момент отстоять своё право вести ту жизнь, какую хочу и принимать свои собственные решения. Но большинство людей смущаются, когда видят меня. Только такая поэтическая личность как ты смогла сравнить их с цветом сумаха».
Я засмеялась, продолжила есть салат. «А по мне сейчас видно, мужчина я или женщина?»
«Нет», – сказала Рут, – «Вот почему мне удалось так много узнать о тебе».
Я вздохнула. «А когда ты в первый раз увидела меня, ты подумала, что я мужчина?»
Она кивнула. «Да. Сначала я подумала, что ты обычный парень. Потом я подумала, что ты гей. И для меня это стало настоящим шоком, когда я поняла, что мои представления о сексе и поле человека слегка устарели. Я то думала, что у меня нет никаких предрассудков».
Я улыбнулась. «Я не хотела, чтобы ты думала, что я мужчина. Я хотела, чтобы ты увидела, что я более сложная личность. Я хотела понравиться тебе».
Рут погладила мою щеку кончиками пальцев. Я вздрогнула. «Ну, я, конечно, не всё понимала, но подумала тогда, что ты ужасно милый и красивый парень и интересный человек». Эти слова Рут были настоящим подарком для меня.
Я опустила глаза долу, чтобы она не заметила, как важно мне её внимание. «О, Рут. Я хочу, чтобы каждый из нас смог найти правильные слова, чтобы рассказать о себе, чтобы мы смогли быть вместе».
Рут встала и открыла духовку. «Не мне не нужно придумывать новую маску для себя», – вздохнула она. – «Просто я та и есть, за кого себя выдаю. Меня зовут Рут. А мою маму звали Рут Анна; а бабушку звали Анна. Вот кто я такая. Вот моя семейная история».
Я пожала плечами. «И мне не нужно придумывать для себя новую маску. Я просто хочу, чтобы мы придумали прекрасные слова, и не постеснялись сказать их друг другу».
Рут поставила передо мной тарелку, и я уставилась на бифштекс. «А что это за маленькие листочки на нем?»
«Шалфей». Она стала накладывать мне в тарелку маленькую морковь и миниатюрные патиссоны ложкой. Она открыла дверцу духовки и угостила меня свежеиспеченным хлебом и сладким маслом. Каждый кусочек этой еды был божественно вкусным.
«А теперь мы будем есть прекрасный десерт, который ты принесла нам», – сказала Рут. Она наполнила две глиняные чашки черникой, полила её сливками и посыпала сахаром.
Я сморгнула слезу и взяла её за руку. «Рут…». Слова застряли у меня в горле.
Она накрыла мою руку своей. «Я тоже знаю, что такое голод, Джесс». Она подняла кружку и произнесла тост. «За Дружбу?»
Я чокнулась с ней своей кружкой. «Да», – сказала я, – «За нашу дружбу».
Я купила старую мебель, что было первым знаком того, что в моей жизни опять наступила весна. Это обстоятельство обрадовало Рут даже больше, чем меня. Постепенно моя квартира стала приобретать жилой вид. Рут повесила свой платок с вышитыми на нем анютиными глазками в рамке на моей кухне и подарила мне лоскутное одеяло, которое она сшила вместе со своей бабушкой специально для меня.
Но я поняла, что мы с Рут станем ещё ближе, когда увидела, что её квартира тоже сильно нуждается в ремонте. Мне так нравилось видеть радость на её лице, когда она видела, как я крашу ей стены свежей краской. Она взволновано вырезала полоски бумаги по размерам полок, в то время как белая эмаль всё ещё сохла на только что окрашенных шкафах для посуды.
Мне нравилась сложная жизнь этого города, и я хотела исследовать все его потаенные уголки вместе с Рут. Но мы никогда не выходили на улицу вместе, потому что она решила, что если на улице окажутся в одном месте двое таких как странных людей как мы, то мы тот час же найдем вдвое больше приключений на наши пятые точки.
Поэтому каждый из нас ходил в город отдельно и приносил другому маленькие подарки. Я подарила ей Вилла-Лобос, а она подарила мне Кейт Джаррет; я принесла ей форзицию, а она мне импатиенс. Через некоторое время мы смогли уже поделиться друг с другом нашими горькими воспоминаниями и разочарованиями.
«Но почему, Рут?», – я встала и стала в гневе бегать по кухне, когда мы сидели у неё. – «Почему люди оборачиваются на нас, когда мы идем вместе по улице? Почему они так ненавидят нас?»
Рут перестала чистить печку. «Ой, дорогая. Нас с детства учат ненавидеть людей, которые отличаются от нас. Они набивают эту ненависть нам в мозги. Вот почему люди постоянно воюют друг с другом».
Я резко плюхнулась на стул. «Когда-то я хотела изменить весь мир. А теперь я просто хочу научиться выживать в нем».
Рут засмеялась. Она стала с треском снимать резиновые перчатки. «Еще не время сдаваться, дорогая. Иногда кажется, что нет никаких шансов на перемены к лучшему, а иногда всё начинает так резко меняться, что начинает кружиться голова».
Я вздохнула. «Когда я была ребенком, я верила, что смогу сделать в своей жизни что-то очень важное, исследовать космос или научиться лечить болезни. Но я даже и представить не могла, что большую часть жизни я буду драться за право сходить в тот туалет, в какой хочу».
Рут понимающе кивнула. «Я тоже видела, как люди рискуют своей жизнью за право посидеть за прилавком и съесть завтрак. Но если ты или я не собираемся драться за право жить так, как мы хотим, тогда это придется делать нашим детям».
Я откинула голову на спинку стула и рассмеялась. «Вот за что я тебя люблю Рут. Ты моя последняя надежда». Она покраснела и улыбнулась своей очаровательной улыбкой. А я уже и забыла, что могу вызывать улыбку на лице женщины.
Вечером мы вдвоем вылезли на пожарную лестницу, сели рядом друг с другом и сидели до тех пор, пока день не сменился вечером. Я никогда раньше не обнимала тело женщины, которое было крупнее, чем моё. Внизу под нами проходил какой-то праздник – между киосками по продаже еды и напитков были развешены гирлянды огоньков. На перекрестке танцевали пары, живой оркестр играл музыку мариачи.
«Рут, а если бы мы жили в мире, где бы могли делать всё, что захотим, что бы сделала ты?»
Рут с тоской улыбнулась мне. «Я бы продолжила заниматься шитьем. Я бы стала шить для людей такую одежду, о которой они давно мечтали, и они гордо шли бы по улице в моих платьях. И я стала бы готовить для всех голодных. Я не боялась бы выходить из дома. И, я хотела бы отправиться путешествовать. А ты, Джесс?»
Я оперлась спиной о кирпичную стену здания. «А я посадила бы в лесах на полянах огороды для детей, и когда они приходили бы ко мне, я бы сидела и слушала их удивленные возгласы. И рядом с нами бы плескались океанские волны. Я жила бы в маленьком домике на берегу. На рассвете я раздевалась бы догола и плавала. А по ночам я бы пела песни о том, какая на самом деле должна быть идеальная жизнь. Но это будет такая грустная песня, от которой взрослые будут кивать головами, а дети будут плакать. Но я буду петь её каждую ночь, чтобы никто никогда больше не путал ностальгию с желанием вернуть всё на круги своя».

0

16

Рут начала плакать. «О, Джесс. Даже когда ты рассказала мне свою мечту, я поняла, как же много бед тебе пришлось пережить». Я поцеловала её в её ярко-красную шевелюру. «Джесс. Когда я была маленькой девочкой, я часто оставалась одна, и одиночество меня не тяготит, я даже и забыла, какая же я на самом деле одинокая. У меня есть любимые друзья, Таня и Эсперанца и девушки из кордебалета, для которых я шью платья. Но меня так и тянет к тебе… Я даже не могу объяснить, почему».
Я нежно покачала её из стороны в сторону. «Рут, а если бы ты решила брать уроки музыки, то какой музыкальный инструмент ты бы выбрала?»
Она прижалась ко мне. «Саксофон сопрано»
Я улыбнулась. «Потому что у него такой печальный звук?»
Она покачала головой. «Нет, потому что его звук заставляет людей вспоминать своё прошлое. А на каком инструменте ты бы хотела научиться играть, Джесс?»
Я вздохнула. «Думаю, что на виолончели».
Рут прижала меня к себе. «Потому что у неё такой печальный звук?»
Я покачала головой и посмотрела на город. «Нет, потому что у неё такой интересный звук».

Глава 23

Я накрыла кварту ягод бузины своим кожаным пиджаком и усмехнулась, заранее зная, как обрадуется Рут, потому что мне удалось найти ягоды зимой. Их вкус напоминает ей родной дом, вся её жизнь подчинена временам года. Я уже заранее чувствовала, как вкусно будет пахнуть пирог с начинкой из бузины. Я наклонилась с перрона метро и посмотрела, не идет ли поезд. Я хотела быстрей попасть домой. Через несколько часов взойдет солнце. Опять зажужжит швейная машинка Рут. Но я подожду, пока она не увидит ягоды бузины. Её улыбка станет для меня ярче солнца.
Я сначала услышала, как ко мне сзади подошли три подростка, а потом только увидела их. Они все вместе о чем-то возбужденно орали, когда перепрыгивали через турникет. Белые парни успели накачаться наркотиками. Сначала они напали на старика, который спал на скамейке. Они разбудили его, стали пинать, швырять его из стороны в сторону, хватая его своими жестокими руками. Они смеялись ему вслед, когда он всё-таки вырвался от них, прорвался через турникет и убежал.
Вот тут я и допустила непростительную ошибку. Я пошла вглубь станции, подальше от них. И тем самым я отрезала себе путь к выходу, и люди не смогли помочь мне. Некоторые ошибки, которые мы совершаем в нашей жизни, не так опасны, а другие дают тебе урок на всю жизнь.
Когда я услышала, что они приближаются ко мне, я знала, что мне нужно спрятаться от них за колонной. Гораздо хуже, если они нападут на меня на открытом месте. Я засунула руку в сумку и вытащила оттуда горсточку бузины. Её терпкий вкус усилил мои чувства. Он наполнил мои руки воспоминаниями о прошлых драках, в которых я победила или проиграла. Я поставила сумку с остальные ягодами на платформу, думая о том, что их надо обязательно принести Рут, чтобы она знала, что я смогла найти бузину зимой в этом каменном городе. Я хотела провести побольше времени с Рут. Я хотела поблагодарить её за то, что она снова вдохнула в меня жизнь.
Я зажала в кулаке ключи от дома так, чтобы мой кулак превратился в кастет. Но я попалась в ловушку: с одной стороны от меня был конец платформы, а с другой ко мне приближались три мерзких рожи. Они были охотниками, а я была добычей. На секунду, на миг до начала драки, я мысленно выругала Рут за то, что она заставила меня поверить, что этого больше никогда не будет. Потом я успокоилась и приготовилась к бою.
И вот появился лидер стаи. Он потянулся к моему лицу. «Так, кто это у нас тут?», – спросил он нежным голосом. Я оттолкнула его руку своей. Он улыбнулся. И понеслось. Они ещё не видели мой кастет. Я до последнего момента решила не показывать им, что готова к бою. Его приятели злобно смотрели на меня и смеялись. Меня стало тошнить от его лыбящейся рожи. Она напомнила мне ухмылку копа, когда он заставлял меня признать своё поражение.
«Ты кто такой, черт побери?», – тихо спросил он. – «Не могу определить, кто же ты такое. Парни, а давайте сейчас разденем его и выясним?». Его издевательства и насмешки были мне по барабану, но не потому, что я перестала реагировать на них, а потому, что другие чувства переполняли меня.
Я старалась не слушать его. Мне было по фигу, что он говорит. И не важно, что сказала бы я в ответ. Всё это было лишь началом драки, этот разговор давал нам время занять нужные позиции, оценить силы противника и осмотреться кругом, подрать глотку и защитить колени. Когда этот ритуал закончился, у меня будет шанс напасть первой, и тем изменить соотношение сил. Но если они накинутся на меня все вместе, и кровь будет заливать мои глаза, и я не смогу вздохнуть от боли – они добьют меня. Я сконцентрировалась и почувствовала оставшуюся горечь бузины на зубах. Она вот-вот кончится. В любой момент.
Я посмотрела вожаку прямо в глаза, показывая ему, что не боюсь их. Но конечно, мы оба знали, что я боюсь. Я ещё не была готова к смерти. Да, конечно, я была напугана до смерти. Но я ещё не показала ему, что в гневе я страшна. Я бы никогда не потеряла над собой контроль, если бы эти хулиганы не напали на меня, но если мне предстоит сегодня умереть, но я постараюсь забрать их с собой в могилу. В этот момент я почувствовала, что к платформе приближается поезд. Интересно, я успею спастись на нем?
Но в этот миг он напал на меня. Он не смог больше контролировать себя. Я поняла, что он сейчас набросится на меня. Рукой с кастетом я вмазала ему апперкот по подбородку. В момент удара он откусил кончик своего языка. Его кровь брызнула мне на лицо. Но ещё больше крови попало на грудь, когда я отдернула кулак. Поезд с шумом ворвался на станцию.
Ещё один парень зазевался и раскрылся. Я со всей силы стукнула ему по шее кулаком с кастетом. Даже сквозь рев поезда я услышала, как забулькала его кровь, когда я выдергивала ключи назад.
Но тут меня кто-то со всей силы ударил в челюсть. От этого удара я со всей силы ударилось головой о металлическую колону. Я, пошатываясь, пошла по платформе, вытирая с глаз чью-то кровь.
Поезд открыл двери. Толпа людей, которые ехали на работу рано утром, в ужасе отшатнулась от меня. Когда двери закрылись, я смогла, наконец, оглянуться. Они не стали преследовать меня в поезде. Я посмотрела на свои руки, которые были испачканы соком бузины и кровью. Я подумала, почему же я потеряла так много крови. Боль в голове всё нарастала. Челюсть как будто пронзили стальным прутом – от боли я чувствовала то сильный жар, то ледяной холод. В глазах у меня двоилось, мне удавалось сконцентрироваться на чем-то, но тут изображение опять расплывалось. От шума в ушах я не могла слышать шума поезда.
Я вышла на станции «14-я улица». Я хотела успеть увидеть Рут. Если я сейчас умру, я хотела бы умереть в объятьях человека, который смог понять меня. Но я знала, что мы рискуем попасть в отвратительную ситуацию, если поедем в больницу вместе. Может быть, если я поеду в больницу одна и они не заставят там меня снимать футболку, они смогут мне помочь.
Когда я, пошатываясь, прошла через двойные двери больницы Святого Винсента, меня, сначала, никто не заметил. Но потом меня успели подхватить и повести. Медсестра уставилась на меня, когда протягивала мне документы для заполнения. Я написала в них, что у меня есть страховка. Интересно, сколько времени им понадобится, чтобы выяснить, что я солгала?
Другая медсестра осторожно уложила меня. Глаза горели от боли. Доктора и медсестры склонились над столом и уставились на меня. Интересно, что их так заинтересовало. Потолок над головой стал двигаться. Меня куда-то катили на каталке. Помню, как открыла на секунду глаза и увидела, как доктор зашивает мою губу. Сначала я хотела возмутиться, но потом решила полежать и подождать, что будет. Болела голова.
Когда я открыла глаза во второй раз, в комнате была только медсестра, она что-то писала на пюпитре в виде дощечки с зажимом. Я попыталась встать. Она подошла и стала успокаивать меня. «Не волнуйтесь», – прошептала она. По моим глазам она поняла, что я всё ещё боюсь. «Вы знаете, где Вы?», – спросила она. Я кивнула в ответ. «Когда Вы попали к нам, Вы несколько раз теряли сознание и приходили в себя. У Вас сломана челюсть. Пару месяцев Вам придется питаться только жидкой пищей через трубочку. Мы наложим повязку на рану на Вашей голове. У Вас сотрясение мозга. Доктор ждет, пока проявят Ваши рентгеновские снимки. Может быть, он захочет оставить Вас в больнице на ночь, чтобы провести полное обследование». Мое лицо и голова показались мне огромными и опухшими.
Она тепло улыбнулась мне. «Полицейский поможет вам заполнить заявление о возбуждении уголовного дела». Мои глаза стали круглыми от ужаса. «Так требуется по закону», – сказала она. – «А теперь спокойно полежите здесь. И не пытайтесь вставать. Я сейчас приду». Я встала, как только она ушла. Комната закружилась вокруг меня. Я не могла концентрировать взгляд. Да, я получила слишком сильный удар по голове.
Скоро они выяснят, что у меня нет медицинской страховки. И скоро приедет коп. Мне придется придумывать для него правдоподобную ложь. Для них я всё ещё была человеком вне закона из-за моего пола, и всякая случайная встреча с полицией могла привести меня в тюрьму. Я запаниковала. Пора сматываться. Я проверила, на месте ли мой бумажник. У меня было ещё достаточно денег, чтобы ехать домой на такси. В приемной было так много народу, что никто и не заметил, как я ушла. Ледяной ветер на улице приятно холодил моё разбитое лицо, но от него моя голова разболелась ещё сильнее. Я похромала на угол 14-й улицы и подняла руку, чтобы поймать такси. Такси остановилось, я села, и водитель развернулся ко мне.
«Куда тебе, приятель?». Но я не смогла ответить. Он нахмурился. «Куда Вам, мистер?». Я стала разочаровано махать руками. «Ты что, напился, или что-то еще?».
Рут. Я хотела приехать к Рут. Я оскалилась, чтобы он увидел, что мои челюсти скреплены проволокой. «Черт побери», – сказал он. Я изобразила жестом, что мне нужно будет написать адрес. Он дал мне блокнот и я написала адрес. По дороге он постоянно смотрел на меня в зеркало заднего вида. «Что с Вам случилось?». Я пожала плечами. «Ах да, Вы не можете говорить. Я забыл». Он остановился перед моим домом. «С Вас 3 доллара и сорок центов. Я дала ему пять долларов и жестом попросила оставить сдачу себе.
В этот момент я думала только об объятьях Рут. Но к тому времени, как я пришла к двери её квартиры, я стала сомневаться, так ли это нужно ей. Несмотря на то, что я услышала, что она дома, я не постучала к ней. Я тихо вытащила свои ключи. Они все были покрыты запекшейся кровью. Я постаралась успокоиться и дышать ровнее, боясь, что я могу подавиться рвотой и умереть, если меня сейчас вырвет. Но как только я закрыла дверь, я услышала, что кто-то стучится ко мне. Я знала, что кроме Рут этого сделать некому. Я замерла и не двигалась до тех пор, пока она не ушла и не закрыла за собой дверь.
Почему? Почему это я вдруг испугалась её? Потому что я боялась, что она поймет, насколько она нужна мне? А что если я буду требовать от неё слишком многого? А что если она отвернется от меня? А что если, я её потеряю?
И всё же я хотела пойти к ней. Я хотела опуститься перед ней на колени и попросить её спрятать меня, спасти меня. И я хотела, чтобы её любовь защитила меня от того зла, которое могут принести мне люди. Но больше всего мне в этот миг нужна была её поддержка. Но я боялась попросить её об этом.
Голова болела, болела, болела. Я не могла открыть рот. Паника жгла кислотой моё горло. Я чувствовала клаустрофобию, как будто меня заперли в моей же собственной голове. Голова болела, а комната качалась из стороны в сторону, как будто я каталась на аттракционе на Кристалл Бич. И тут я решилась попросить у неё помощи, даже если я получу отказ. Я стала ковыряться с замком моей квартиры. Я захлопнула за собой дверь, давая ей знать, что это я, поковыляла к её двери и постучала в неё кулаком. Если она промедлит ответить мне, я рассержусь.
Рут открыла дверь. На ней был тот старомодный передник. Она рывком убрала свои ярко-красные волосы с лица, и я увидела страх в её глазах. Мой подбородок болел и дрожал от боли. Я попыталась говорить. Она увидела, что мои челюсти закреплены проволокой. Рут протянула мне руку, провела на кухню и усадила. Я пыталась снова и снова повторить два слова, но она не могла понять меня.

Она принесла мне блокнот и карандаш. Я не смогла удержать карандаш распухшей правой рукой. Она стащила старый противень с полки для посуды и открыла банку Криско, положила на него толстый слой свиного жира и растерла, так чтобы на нем можно было что-то написать и села за стол напротив меня. Указательным пальцем левой руки я написала те два слова, которые старалась ей сказать: Поможешь мне?
Рут опустилась передо мной на пол и уткнулась лицом мне в колени. Она так горько заплакала, что я попыталась утешить её, гладила её по волосам и разглаживала ткань в цветочек, покрывающую её широкие плечи. «Вот почему я не хотела впускать тебя в свою жизнь», – всхлипывала она, – «Потому что я знаю, что мне постоянно надо быть настороже. Когда я одна, меня никто не трогает. Но когда со мною рядом ты, я вынуждена постоянно оглядываться по сторонам. И я вижу что происходит, и мне это не нравится».

Этими словами она подтвердила то, чего я боялась больше всего – я просила у неё того, что она не могла дать мне. Я медленно встала и поплелась к двери. Рут взялась за дверь, не давая мне открыть её. «Джесс, садись. Ну куда ты сейчас пойдешь?». Она вытерла слезы тыльной стороной ладони. Я спокойно посмотрела на неё, пытаясь скрыть разочарование от её отказа.
«Дорогая», погладила она меня по щеке. «Извини меня, пожалуйста. Я не хотела, чтобы это случилось с тобой. Пойдем, дорогая. Пожалуйста, проходи». Рут повела меня в спальню. Я зажмурила глаза от яркого солнечного света из окна. Она задернула шторы.
Рут уложила меня в свою кровать. Щекой я почувствовал вышитые края подушек. Но когда я легла, моя голова заболела ещё сильнее. Я опять села, но не смогла объяснить её, почему я это сделала. Рут прикоснулась к моему затылку. Я вздрогнула от боли. Она в ужасе уставилась на свою руку. Она была вся красная от крови. «Джесс», – прошептала она, – «Я боюсь».
Я зажмурилась, ожидая от неё ещё одного отказа. Рут взяла мою руку обеими руками, подняла её к губам и стала целовать каждый разбитый сустав. Теперь я не боялась умереть на её постели, когда она держала меня за руку.
Она нежно прижала мою голову к себе. От этого, мне, конечно, было больно, но эта боль была платой за её близость ко мне. Она очень тихо заговорила со мной, почти шепотом. «Как-то я прочитала в одном старом журнале для трансвеститов, что давно, очень-очень давно, таких людей как мы – уважали. Если бы я только могла отвести тебя туда, Джесс, и поселить среди людей, которые будут заботиться о тебе так же, как забочусь о тебе я. Я знаю, что там ты была бы в безопасности и люди любили бы тебя».
Я попыталась сесть прямо. «Прислонись ко мне, Джесс. Тебе надо отдохнуть». Я застонала, пытаясь прислониться головой к её груди. Рут стала подкладывать под меня подушки. Она свернулась у меня между ног и стала гладить меня по груди своей широкой ладонью. «Тише», – прошептала она, – «Я знаю, что ты сейчас тоже боишься, но всё будет хорошо. Хуже всего, когда я отхватываю крендюлин по голове. Я всегда боюсь, что при этом они выбьют из меня мои мысли и мои воспоминания. Я боюсь, что позабуду, какая я на самом деле. А ты?». Она вытерла слезы на моих щеках.
Я закрыла глаза. «Постарайся не спать, дорогая», – просила она, – «Пожалуйста. Я боюсь, что ты сейчас заснешь». Я захотела уйти. -«Я буду рассказывать тебе разные истории», – улыбнулась она, – «Я расскажу тебе, о своем доме. Хочешь?».
Я опять пришла в себя и кивнула. Рут прислонилась щекой к моей груди и крепко обняла меня. «О, Джесс. Как бы я хотела однажды показать тебе наши виноградники. Я хочу, чтобы ты почувствовала, как пахнет виноград осенью», – Рут посмотрела на меня и улыбнулась, – «Я как-нибудь приготовлю тебе пирог с виноградом. Если устроить в нас в долине соревнование, кто лучше всех печет пирог с виноградом, то я буду на третьем месте после моей бабушки Анны и мамы». По правде сказать, я не любила пироги с виноградом, но в этот момент мне было всё равно.
Голос Рут гипнотизировал меня. «Я хочу показать тебе, как наши холмы выглядят в течении круглого года. Зимой мой дядя Дейл может легко сказать мне, как называется каждое дерево, только взглянув на него издали. Но именно по виноградным лозам мы определяем, что приближается весна. Мы бы никогда не заметили, как пахнет оттаивающая земля, если ба нам не нужно было приступать к весенней работе. Мужчины подстригают виноградные лозы, а мы вяжем из них вязанки и уносим прочь с виноградников.
«Время, когда все женщины работали на виноградниках все вместе, было самым лучшим временем в моей жизни, Джесс. Я знаю, что было тяжело грузить эти вязанки виноградных лоз. Но я помню, как мы все вместе разговаривали и смеялись. И все наши рассказы начинались с фразы: «А ты помнишь, как…».
Рут взглянула на меня, чтобы убедиться, что я не сплю. «Когда мне было восемь или девять лет, мой Дядя Дейл попытался как-то взять меня с собой обрезать виноградные лозы. Но моя мама не пустила меня. Она, и тетя, и бабушка взяли меня работать с ними. Они уже тогда поняли, кто я на самом деле».
Я напряглась оттого что боль в моей голове усилилась. Рут стала гладить меня по груди, пока боль не стала тише. «Я помню, как Дядя Дейл говорил маме, что мне нужно быть в мужской компании. Мой папа умер, когда я была совсем маленькой. Дейл приходил к нам и брал меня с собой на охоту. Чаще всего мы просто бродили по лесам. Он учил меня любить Лысую Гору – родину народа Сенека. Правительство решило проложить дорогу прямо по кладбищу. «Но со временем Дейл видел, что я становлюсь всё более и более непохожей на других, и это огорчало его. Я была совсем не похожа на мужчину, и я думаю, что он думал, что в этом виноват он. Как-то весной мы гуляли по Лысой Горе. Облака быстро бежали по небу, отбрасывая тени на долину и озеро, мимо которого они проплывали. Дядя Дейл был так сердит на меня, я даже удивлялась, почему он всё ещё водит меня на такие прогулки».
«На вершине горы я увидела человека с длинными, коричневыми как шоколад волосами, волосами цвета навоза. Когда-нибудь я покажу тебе землю, которую мы называем унавоженной – она очень плодородная и очень красивая. Они стояли там и разговаривали. Потом Дейл кивком головы показал на меня и сказал: «Я пытаюсь научить парня быть мужчиной». Но он сказал это так, как будто уже понял, что ничего путного из этого не выйдет. Мне стало так стыдно, что я стою рядом с ним, что этот незнакомец слышит разочарование в голосе моего дяди, так же, как слышу его я.
«Но этот человек положил руку на плечо дяди и сказал. «Не мешай этому ребенку». Потом Дейл опустил голову и кивнул. После его слов он уже по-другому посмотрел на меня, как будто увидел меня в первый раз в жизни».
Рут лежала у меня на животе и тихонько плакала. Я гладила её по волосам. «Я так хотела, чтобы он полюбил меня такой, какая я есть. И после этих слов он смог это сделать. Я знала, что он и раньше заботился обо мне, но я никогда не думала, что он сможет смириться с тем, что я никогда не стану мужчиной. И с того дня мы перестали притворяться, что ходим охотиться. Мы просто ходили гулять вместе. Мы любили эти холмы так, как никто другой не способен любить их. Я так гордилась тем, что он берет меня туда с собой на прогулку».
Она взяла салфетку Клинекс и высморкалась. «А давай я тебе расскажу смешную историю?», – улыбнулась она. – «Годы спустя я напомнила ему о мужчине, которого мы встретили на горе, и Дядя Дейл сказал мне, что это я всё сама выдумала. Он сказал, что мы тогда, должно быть, встретили одного из духов народа Сенека, которые охраняют эти холмы. И я теперь не знаю, было ли всё на самом деле, или просто однажды приснилось мне. Я просто знаю, в тот день наши отношения с Дейлом изменились, и я знаю, что ему стоило немалого труда решиться принять меня такой, какая я есть».
Я медленно перекатывалась головой по подушке, пока не нашла такое положение головы, когда она почти не болела. У меня смыкались веки. «Джесс, дорогая, не спи. Пожалуйста, проснись, Джесс». Я успела услышать, как она говорит мне это, и потеряла сознание.
Следующие несколько дней я то теряла сознание, то опять приходила в себя. В спальню вместе с Рут заходила ещё какая-то женщина. Я чувствовала прикосновение их рук к моему телу. Рут держала меня под мышки, а женщина обрабатывала рану на голове, при этом мне было ужасно больно. После обработки раны она наложила мне марлевую повязку на всю голову. Рут помогла мне сесть прямо и заставила меня выпить что-то через соломинку. Я увидела, что выпачкала ей кровью всю комнату: стена над кроватью была запачкана кровью, прекрасные вышитые подушки Рут были все пропитаны кровью.
Несколько дней спустя я услышала, что привычный для моего слуха шум швейной машинки Рут сменился звуками её плача. Даже, находясь в полузабытьи, я поняла, что на этот раз попросила у Рут слишком много. Теперь вся её жизнь была пропитана моей кровью, и эти пятна крови ей уже не отмыть.
Однажды утром, я почувствовала, как она поцеловала меня в лоб и открыла глаза. Я забыла о том, что у меня сломана челюсть и попыталась поговорить с ней. Когда я поняла, что не могу говорить, я схватилась за голову. Она взяла меня за руки. «Всё в порядке, дорогая. Тебе уже лучше. Посмотри на меня. Дай-ка я взгляну на тебя». Она держала меня за щеки так нежно, как будто в её руках был хрустальный шар. Когда я увидела выражение на её лице, я подумала о том, что же заставило меня подумать, что я должна специально просить её любить меня.
Она опустила взгляд долу. «Я сделала ужасную вещь. Джесс, я только пыталась помочь тебе, я пошла к тебе и прочитала название компании, в которой ты работаешь на корешках чека по зарплате, которые ты хранишь на кухонном столе. Я подумала о том, что если я позвоню им и предупрежу, что ты заболела, то они не выгонят тебя за прогулы. Я сказала им, что на тебя избили во время ограбления, и ты будешь отсутствовать пару недель. Так вот, Джесс, я нечаянно сказала им, что ты женщина. Я не подумала об этом. Но они всё поняли. Я так виновата перед тобой. Я знаю, что теперь ты не сможешь вернуться на эту работу».
Рут прикоснулась к моему лицу. «Я знаю, что сейчас ты очень сердишься на меня». Я покачала головой. Она всего лишь допустила ошибку, ничего страшного. Я подумала о Даффи, лидере профсоюза, который в своё время так же выдал меня, и простила его задним числом.
Я покачала рукой, давая ей понять, чтобы она дала мне что-нибудь пишущее. Рут ушла и вернулась с ручкой и листком бумаги. Моя правая рука всё ещё плохо двигалась и болела, но я смогла разборчиво написать послание для неё, жизнь дала мне ещё один шанс и я написала ей. Спасибо за то, что ты любишь меня.
А потом мы заплакали вместе.

– Он смотрит на меня».
«Кто?», – спросила Карен.
Мария вздохнула. «Да тот парень, который всегда молчит – Джесс. Поверь мне, когда я вижу, что он опять уставился на меня, меня бросает в дрожь».
Карен засмеялась. «Может быть, он имеет на тебя виды?»
«Да!», – сказала Мария. – «Он смотрит на меня, как голодный тигр смотрит на большой кусок мяса».
«Он безобидный», – засмеялась Карен.
«Но никогда не угадаешь», – продолжила говорить Мария, – «Может быть, он псих?»
Карен перебила её. «Но он так похож на женщину. Наверняка он гей».
Я услышала, что они собираются уходить. «Послушай», – подвела итог разговора Мария, – «с ним надо быть начеку». Со своего места я видела, что Мария нежно взялась рукой за маленькую спину Карен. Я закрыла глаза и стала ждать, пока они не уйдут. А потом ушла из фирмы, зная, что я больше сюда не вернусь.
Когда я пришла домой, я прислонила к дивану большое зеркало из ванной, взяла ножницы и щипчики. Я сделала пару больших глотков виски через соломинку, а потом перерезала по одной все проволоки, которыми были скреплены мои челюсти. Я с усилием вытащила кусочки проволоки, так же, как я снимала с себя когда-то старые повязки – не слишком быстро, и не слишком медленно, а равномерно. После того, как я убедилась, что вытащила из челюстей последний кусочек проволоки, я прополоскала рот виски и допила бутылку до конца, чтобы уснуть и навсегда забыть, как Мария там в столовой разом лишила меня всех моих самых лучших качеств.

Когда я проснулась, я пошла гулять по 34-й Улице, обходя один за другим магазины, которые были расположены там. Я уже давно решила, что мне нужно купить. Продайте мне самую лучшую швейную машинку, которая у Вас есть , написала я на листке бумаги и отдала его продавщице. И лишь потом поняла, что моя челюсть была уже свободна от проволоки. Просто я уже привыкла молчать.
Она повела меня к витрине с образцами. Они все выглядели очень красивыми и были похожи одна на другую – все, кроме одной модели. Я сама шить не умею, но поняла, что мне нужна именно эта модель, когда продавщица показала мне на неё. Она блестела как мотоцикл. Продавщица тем временем рассказывала мне о приспособлениях, которые прилагаются к ней и о множестве операций, которые она может выполнять. Я стояла и улыбалась, делая вид, что понимаю её. В своих мыслях я уже представляла, как Рут согнется над этой волшебной швейной машинкой, и превратит кусок ткани в очередной шедевр своего швейного искусства. Я оплатила покупку наличными и почувствовала при этом такой восторг, которого уже давно не испытывала. Когда я тащила швейную машинку по оживленным улицам и останавливала такси, начался легкий снегопад.
Как только я пришла домой, набросилась на уборку. Когда весь дом стал сверкать от чистоты, я была грязной с ног до головы. Я залезла под душ, и долгое время стояла под горячей водой, отмачивая свою челюсть, чтобы она не клацала каждый раз, когда я буду открывать рот. Я вытерлась, надела чистую белую футболку и хлопчатобумажные брюки цвета хаки. Когда я причесывала волосы, я взглянула на себя в зеркало, которое висело на кухне. В моих глазах навсегда поселилась печаль. Мне показалось, что я стала намного старше. Я попробовала пальцами свои мускулы, которые накачала на плечах, груди и руках. Неожиданно я поняла, что не зря столько времени провела в спортзале, я доказала себе этим своё право жить так, как считаю нужным. И я поняла, что сделала себе хороший подарок к Рождеству – я всегда буду помнить своё прекрасное тело, саму себя.
Я отправилась в магазин на Гранд Стрит и купить Китайской упаковочной бумаги ручной работы. Я пальцем показала продавцу, какую бумагу хочу купить, но опять не произнесла ни слова.
Свои первые слова я приберегла для Рут. Накануне Рождества я постучала к ней в квартиру. «Джесс, где ты была? Я ужасно волновалась за тебя. Проходи же скорей. Ко мне уже пришли Таня и Эспиранца». Но я и не пошевелилась. «С тобой всё в порядке?». Она действительно испугалась за меня.
Я аккуратно приоткрыла рот. «Рут». Когда она услышала, что я опять могу говорить, у неё из глаз хлынули слезы. «Спасибо», – сказала я ей, – «Спасибо за всё, что ты для меня сделала». Мы прижались друг к другу лбами.
«Извини», – сказала я, – «Извини, что я требовала от тебя слишком многого».
«Да ну, ерунда», – прошептала она.
«Рут, я тебя люблю».
«Тише, я знаю», -она сложила руки чашечкой и взяла меня за щеки. – «Я тоже люблю тебя, дорогая», – Рут притянула меня к себе. Мы крепко обнялись и старались сдержать наши объятья как можно дольше.
«Ой, как я тебе сейчас завидую», – сказала Таня, – «Заходи к нам, парень».
Рут улыбнулась и покачала головой. «Джесс на самом деле Би-гел», – сказала она Тане. Я уже много лет не слышала этого слова. Би-гел – так когда-то называли своих партнерш фэм, когда им приходилось обращаться к ним на людях, и они стеснялись лишних ушей. Как же много о Рут мне ещё предстоит узнать.
«О, тогда другое дело, дорогая». Таня внимательно оглядела меня с ног до головы. «А мне можно пообниматься с этой девушкой».

Рут познакомила меня с Эспиранцей. «Мучо густо», сказала Эспиранца таким же таинственным голосом, как у меня и у Рут. Эспиранца покраснела, когда я поцеловала её руку. «Мы наряжаем ёлку. Хочешь нам помочь?». Она вручила мне мишуру.
Я застенчиво улыбнулась ей. «Я никогда не наряжала ёлок».
Эспиранца нахмурилась. «Ты никогда в жизни не украшала ёлку?». Я покачала головой. «Ты что, никогда в детстве не праздновала рождество?». Я опять покачала головой. «Ты что, из слишком бедной семьи?»
Я засмеялась. Когда я стала отвечать ей, моя челюсть опять клацнула. «Нет, мы были слишком религиозной Еврейской семьей».
Рут угостила меня печеньем, которое только что испекла. «Оно ещё не успело остыть и затвердеть. Это имбирный пряник. Попробуй его. Откуси хотя бы маленький кусочек». Как хорошо, что я опять могу есть твердую пищу. – «Мы печем печенье, чтобы отнести его друзьям, которые умирают в больнице от СПИДа».
До этого момента мне казалось, что эпидемия СПИДа проходит где-то в другом мире, за миллионы километров от меня. «А можно мне пойти с вами?», – спросила я.
Рут тяжело вздохнула в ответ. «Да, если хочешь, можешь пойти с нами».
Таня протянула мне кружку. «А это божественный эггног Тани. Если ему не удастся придать тебе Рождественского настроения, ты безнадежна».
Рут вытерла руки о передник. «Это она так пошутила».
Таня скорчила ей рожицу. «Не слушай её. Мы не обязаны заниматься благотворительностью только потому, что она является другом Билла Ви».
«Сегодня ночью мы собираемся пойти в клуб трансвеститов. Пойдешь с нами?», спросила Эспанца. Я посмотрела на Рут. Она улыбнулась и пожала плечами.
«Я научу тебя, как вертеться и крутиться на танцполе, дорогая», – сказала Таня.
Я засмеялась. «Я тоже могу тебя научить кое-чему на танцполе».
«Боже мой», – помахала на себя Таня своими большими руками, – «Я сейчас умру от счастья».
Эсперанца улыбнулась. «А я научу тебя старинному танцу рабов, меренге».
Я вспомнила о подарке, который я приготовила для Рут. «Я сейчас вернусь», – сказала я. Когда я внесла тяжелый прямоугольный подарок в её гостиную, Рут тяжело опустилась на диван, как будто ей только что сообщили дурные вести. «Это тебе», – улыбнулась я.
«Открой его, девушка», – торопила её Таня.
Рут закусила нижнюю губу. «Ну, не стоит».
Я улыбнулась ей и этой улыбкой я показала ей всю мою любовь к ней. «Не спорь».
Она вздохнула и аккуратно развернула бумагу, сложила её и отложила её в сторону. Когда Рут сняла крышку со швейной машинки, она потеряла дар речи. Уверена, что эта швейная машинки понравилась ей с первого взгляда, она стала любовно гладить её. «Первое, что я сошью на ней», – прошептала она, – «будет костюм для тебя».
Я засияла от радости. «Правда?». Рут кивнула в ответ и ударила кулаком о ладонь. Она встала и пошла к елке, которую они ещё не успели нарядить до конца. «А это для тебя», она вручила мне два плоских свертка.
В первом была книга под названием «История Гей-движения Америки». Когда я кинулась просматривать её, у меня задрожали руки.
«Смотри», – Рут забрала у меня книгу и показала на дарственную надпись, которую она написала для меня. – «Помнишь, как я рассказала тебе однажды то, что прочитала в журнале для трансвеститов, о том, что когда-то такие люди как мы были почетными членами общества? Посмотри, здесь целый раздел посвящен местным организациям. Но не торопись, взгляни на это». Она стала искать нужный раздел. «Тут целый раздел посвящен таким женщинам, как ты, которые вынуждены были маскироваться под мужчин». Слезы навернулись у меня на глазах и затмили мой взор.
Эсперанца посмотрела на название книги и покачала головой. «Как бы я хотела, чтобы мы могли существовать не только в гей сообществах».
«Ерунда», – покачала головой Рут. Она отдала мне другой сверток, завернутый в красную бумагу с тисненым рисунком. «Открой его». Внутри был акварельный портрет человека, который с восторгом смотрел на звезды. У него было очень красивое лицо, я никогда не видела таких лиц. И он был похож на меня. «А можно мне посмотреть», – Таня взяла в руки картину. – «Ой, Рут. Как красиво. Ты нарисовала её портрет».
«Рут», – закусила я нижнюю губу, – «А я правда похожа на неё?».
Она кивнула и улыбнулась сквозь слезы. «Когда я впервые подумала, что ты можешь умереть, я начала делать наброски твоего лица. Я хотела, чтобы от тебя осталось что-то ещё, кроме моих воспоминаний о тебе. Ты тогда лежала с закрытыми глазами, но я то помнила, как меняется цвет твоих глаз при разном освещении».
Рут села на диван рядом со мной. Мы обняли друг друга и стали раскачиваться из стороны в сторону. Эсперанца и Таня сели на пол рядом с нами.
Мой подбородок дрожал и болел. «Я знаю», – сказала я им, – «Я так долго искала вас. И не могу поверить, что наконец-то я нашла вас». Я крепко обняла Рут, и мы расплакались.
Эсперанца положила мне руку на бедро. «А ты знаешь, как переводится на английский язык моё имя?». Я покачала головой. «Нет, но уверена, что оно обозначает что-то очень красивое».
Она улыбнулась и посмотрела на меня решительно и уверено. «Эсперанца», – объяснила она мне, – «это значит Надежда».

Глава 24

Был первый день весны, день, когда сразу у всех жителей города было хорошее настроение – казалось, что в этот день каждой женщине, мужчине и ребенку даже нравится, что я не такая как все. Я бродила по рынку подержанных вещей на Юнион Сквер, чтобы просто провести где-то время. Солнце уходило за здания на западе острова. Рут попросила меня погулять до позднего вечера. Она готовила мне какой-то сюрприз. Я постучала в дверь своей квартиры и стала ждать, пока Рут не откроет мне дверь. Она вытерла руки полотенцем и отвела меня в спальню. «Закрой глаза», – попросила она меня, – «Помнишь, что ты сама отдала мне комнату в моё полное распоряжение?». Я улыбнулась и кивнула. «Хорошо, а теперь открой глаза». Я оглянулась вокруг и потом посмотрела на потолок – на нем была картина.
Я села на кровать и не могла глаз отвести от потолка. Рут выкрасила его в мягкий черный цвет и нарисовала на нем знакомые мне созвездия. Около стен темнота понемногу переходила в предрассветное небо. На этом небе я могла видеть силуэты деревьев.
Рут легла рядом со мной. «Тебе нравится?»
«Просто невероятно. Я не могу поверить, что ты подарила мне его, чтобы я могла спать под открытым небом. Но вот что мне непонятно, ты нарисовала рассвет или закат?».
Она улыбнулась и вновь посмотрела на потолок. «Ни то ни другое. Это и закат, и рассвет. Теперь легче?»
Я медленно кивнула. «Забавно, что это так».
«На этой картине в какой-то мере изображена я сама», – сказала она, – «Это та часть меня, с которой я вынуждена согласиться. Я подумала, что пора и тебя познакомить с этой моей особенностью».
Я вздохнула. «Если честно, глядя на твою картину, я не могу сказать, что же сейчас будет, день или ночь?».
Рут подкатилась ко мне и положила мне руку на грудь. «Сейчас будет ни ночь и не день, Джесс. На этой картине запечатлено бесконечное время, которое объединяет их».
Лицо Рут было очень близко от меня. Мы дышали почти синхронно, и это взволновало нас. Она медленно погладила меня рукой от груди до живота. Она опустила глаза долу. Я закусила губу. «Я боюсь», – ответила я на вопрос, который она не решилась задать вслух.
«Почему?», – спросила она. – «Потому что я сама ни день и не ночь?». Я зажмурила глаза. Я знала, что если не буду сейчас с ней честна, я потеряю её; но даже если и буду, она всё равно сможет уйти от меня.
«Да», – сказала я ей. – «Но это только отчасти. Ты помнишь свою математическую теорию? Два человека это уже две проблемы».
Рут перекатилась на спину. «Я не предлагаю тебе заниматься сексом у всех на глазах».
Я внимательно посмотрела на небо. «Ты знаешь, что я имею в виду. Но я ещё не сказала тебе всего. Если говорить совсем честно, то я боюсь не быть с кем -то кто ни день и не ночь. Думаю, что сейчас я в роли фэм, с которыми я жила. Это были самые лучшие отношения, которые у меня когда-либо были».
Рут подкатилась ко мне и я обняла её. «Так ты была для неё рассветом или закатом?»
Я печально улыбнулась в ответ. «Сначала я была рассветом для неё. А к тому моменту, как мы расстались, я стала для неё сумерками». Мы обе вздохнули.
«А хочешь, я скажу тебе кое-что ещё Рут? Где-то глубоко в моей душе ещё есть место, закрытое для всех. Так вот, я боюсь, что ты найдешь его. И в то же время, я боюсь, что ты не сможешь его найти. Мои любовницы фэм хорошо знали меня, но они никогда не лезли мне в душу так глубоко. Лежа в моих объятьях они пытались упросить меня пустить их к себе, но они никогда не настаивали на этом. И вот сейчас ты лежишь рядом со мной. И мне негде спрятаться от тебя. И это пугает меня».
Рут печально улыбнулась мне. «Вот смешно. Именно поэтому я бы хотела заняться с тобой любовью».
Мы спокойно лежали друг возле друга. Я поцеловала её в голову. «О Рут. Я так долго не занималась ни с кем сексом. Я даже не знаю, могу ли я ещё быть любовницей. Но я боюсь, что ты сейчас встанешь и уйдешь от меня. Сможем ли мы жить друг без друга? Пожалуйста, не бросай меня. Ты так нужна мне».
Рут поднялась на локте и поцеловала меня в губы. «Ты тоже, очень нужна мне». Я взяла её за руку, удивляясь, какой маленькой выглядит моя рука в её руке. Она опустила глаза долу, когда я стала целовать суставы её пальцев один за другим.
«Когда мне сломали челюсть, я стала много думать о том, как я живу», – сказала я ей. «Когда-то я читала о воинах, которые говорили, отправляясь на бой: «Сегодня хороший день для смерти».
Рут улыбнулась. «Это храбрая мысль, но я не хочу умирать».
Я кивнула. «Сначала я думала, что это означает, что они вверяют себя в руки смерти. Но теперь я думаю, что они смело встречают всё превратности судьбы так же, как они встречают врага. Может быть, благодаря этому они могут бесстрашно сражаться с врагом и победить его. У меня ещё осталось слишком много незавершенных дел. Вот почему я так боюсь умереть. Вот почему я смогу выстоять в любом бою».
Рут нахмурилась. «Каких дел?»
«Я всегда хотела оставить о себе на память что-то важное. Помнишь книгу по истории, которую ты подарила мне на Рождество?», – Рут кивнула, – «так вот, я ходила в библиотеку, и искала в книгах по истории информацию о таких людях как мы. Так вот, там множество книг по антропологии, просто тысячи книг, Рут. Было время, когда никто не обижал таких людей как мы. И почему нам никто не сказал об этом, когда мы были маленькими?».
Рут оперлась на локоть и смотрела на меня, пока я говорила. «Эта информация круто изменила мою жизнь. Я росла и думала, что раз так было всегда, так зачем же пытаться изменить мир к лучшему? Но то, что теперь я знаю, что когда-то всё было совсем по-другому, даже если это было очень давно, заставило меня думать, что всё может вернуться на круги своя. Что ж, поживем – увидим.
«На работе, когда все уходили на обед, я оставалась и перепечатывала все исторические факты, которые я находила, чтобы другие люди прочитали их и поняли, что они важны для них так же, как важны для меня. Вот что я хочу оставить после себя, Рут – историю нашего движения с древних времен. Я хочу, чтобы эти факты помогли нам восстановить нашу гордость». Рут прижала мою руку к своим губам.
«Но я хочу большего, Рут. Есть кое-что, о чем я боюсь даже думать. Может быть, кому-то это покажется ерундой, но я очень из-за этого страдаю. Помнишь, как я рассказывала тебе о буче Эл? Я хочу выяснить, что же с ней всё-таки случилось.
«А также есть одна буч, которую когда-то осудила, потому что не могла примириться с фактом, что она изменила само понятие буча. Я думала, что быть бучем, автоматически означает, что буч может любить только фэм, также как я раньше думала, что все трансвеститы – геи».
Рут улыбнулась. «Ну, это частая ошибка. Вы же собирались в гей барах».
Я кивнула. «Да, но я всегда хотела, чтобы все, кто отличается от других, были чем-то похожи между собой. Я не могу поверить, что я отвергла друга буча, потому, что она полюбила буча. Я хочу извиниться перед Фрэнки».
Рут поцеловала меня в щеку. «А ещё дела есть?»
Я кивнула. «Да. Когда-то я познакомилась с двумя маленькими детьми – Ким и Скотти. Я обещала, что однажды вернусь и найду их. И, чуть не забыла, у меня осталось ещё одно дело».
Рут погладила меня по волосам. «Какое?»
Я опять легла и уставилась на бесконечный космос на потолке. «Я хочу написать письмо Терезе, женщине, которая всё ещё живет в моем сердце. Мы расстались очень плохо. Я хочу, наконец, всё объяснить ей, даже если она никогда не прочтет моего письма».
Мои веки отяжелели. Рут свернулась калачиком возле меня, а я продолжала зевать. «Ты сможешь найти нужные слова», – успокоила она меня.
Я вздохнула. «Сначала мне нужно восстановить мои воспоминания о ней. Я старалась забыть её, потому что мне было больно её вспоминать. А теперь мне надо вспомнить, куда же я спрятала воспоминания о ней».
От окна дуло и мне стало холодно. Я натянула на нас обеих лоскутное одеяло и прижалась к Рут. Возле неё мне было тепло и уютно. «Хочешь спать?», – спросила она меня.
Я кивнула. «Останься со мной ещё немного, Рут. Останешься?». Она кивнула в ответ. Я уткнулась лицом её в шею.
Она взъерошила мне волосы и поцеловала в лоб. «А теперь спи, мой дорогой король трансвестит».

Я уже совсем собиралась повесить трубку, когда, наконец, услышала голос Фрэнки на другом конце провода. «Это я – Джесс. Ты помнишь меня, Фрэнки?». Больше я ничего не смогла придумать.
Фрэнки долго не отвечала. А потом я услышала. «Джесс? Боже мой, это и вправду ты? Как давно у меня не было от тебя вестей».
У меня запершило в горле. «Да уж, давненько. Послушай, Фрэнки. Мне очень нужно поговорить с тобой. Но если ты не захочешь встречаться со мной, я обижаться не буду. Но мне нужно перед тобой извиниться за прошлые обиды. Я бы хотела извиниться перед тобой при нашей личной встрече, если ты захочешь повидаться со мной. Сейчас я живу в Нью-Йорке, но я могу приехать в Буффало».
Опять наступила длинная пауза. «А знаешь, Джесс, мне тоже нужно тебе кое-что сказать. Я всё ещё люблю тебя, но не настолько сильно, как ты думаешь. И вот ещё что. Я очень рада, что ты позвонила и сказала мне это. Я сама приеду в Манхеттен 15-го и буду в трудовом колледже. Мы можем встретиться в «У Герцогини» и выпить, примерно в 11.00».
Я задумалась. «Ты имеешь в виду лесбийский бар на Шеридан Сквер?»
«Да».
«Ну, не знаю, пустят ли меня туда. А давай встретимся возле бара?»
«Конечно», – сказала Фрэнки., – «Увидимся».
Когда наступила ночь, я подошла под фонарь возле бара и стояла там, грызя ноготь большого пальца. Я видела, что Фрэнки идет ко мне с другой стороны улицы. Мы стояли и смотрели друг на друга. Никто из нас не знал, с чего лучше начать разговор. Я протянула руку; она пожала её. Её рукопожатие доказало мне, что мы всё ещё вместе.
Я уже и забыла, как же я сильно люблю бучей, пока не увидела, что она стоит радом со мной – бросая вызов всем своим видом, засунут руку в карман штанов и склонив голову набок.
Я не знаю, что же шокировало меня больше всего, то, как изменилась Фрэнки, или то, что она так похожа на прежнюю Фрэнки. Было странно видеть небольшие морщинки на этом веснушчатом лице подростка, в её жестких рыжих волосах уже стала кое-где пробиваться седина. «Как я рада видеть тебя, Фрэнки».
Она потерла подошву ботинка о бордюр. «Я тоже рада видеть тебя».
Я постаралась проконтролировать, чтобы моя нижняя губа не задрожала. «Я хочу сказать, что я не просто рада видеть тебя, Фрэнки. Я надеюсь, что ты привезла с собой большую часть моего прошлого, которое мне так необходимо сейчас. Я очень рада тебя видеть».
Я кинулась её обнимать, и мы крепко обнялись и начали шутливо бороться. Я потрепала её по полосам, а она хлопнула меня по плечу. «Джесс, мне по фигу, что было между нами в прошлом, мы всё ещё с тобой старинные друзья. Ты всё ещё много значишь для меня», – сказала Фрэнки.
Я подумала, что она сказала мне очень благородные слова. «А ты встречаешься с кем-нибудь из наших старых знакомых?», – спросила я.
Она кивнула. «Я часто общаюсь с Грант».
«А ты слышала что-нибудь о Терезе?», – я затаила дыхание.
Фрэнки покачала головой. «Ты помнишь буча Ян? Она со своей любовницей открыли цветочный магазин на Элмвуд Авеню – «Голубые Фиалки». Я больше ни о ком не знаю, кроме Даффи. Ты полнишь Даффи, лидера профсоюза?». Я улыбнулась в ответ. «Конечно, я помнила Даффи».
Фрэнки наклонилась ко мне. «Ты даже не знаешь, как он казнил себя за то, что опозорил тебя на твоей бывшей работе. Он и вправду не хотел, Джесс».
Я кивнула. «Да, я знаю, что это он ляпнул нечаянно. Дай мне его телефонный номер, если он у тебя есть. Я ты тоже хотела как-нибудь с ним поговорить». Фрэнки кивнула.
Настало время извиниться. «Фрэнки, прости меня, пожалуйста. Я всегда думала, что у меня нет никаких предрассудков. Но когда я осталась один на один с моими собственными страхами, я попыталась отделить себя от тебя. С тех пор я сильно повзрослела. Я уже не могу ничего исправить, но мне всё ещё очень стыдно за всё, что я наговорила тебе тогда».
Фрэнки показала большим пальцем в сторону клуба «у Графини». «Вот ты говоришь, что не знаешь, пустят ли тебя туда? Когда-то я боялась, что если я скажу нашим, кто именно заставил обратить внимание на людей нашего круга, то они отвернуться от меня. Какое ужасное чувство. Как жаль, что ты тоже столкнулась с этим. Черт, Джесс, самое обидно было то, что я уважала тебя. И хотела, чтобы ты тоже уважала меня».
Мне стало весело. «Ну, ты заслужила его, пошли». Я взяла её за плечо. «Пошли, посидим на пирсе». Мы медленно пошли по Кристофер стрит к Гудзону. «Знаешь, Фрэнки, когда мы были моложе, я думала что: я буч потому что я люблю фэм. В этом было что-то очень красивое. Но никому вокруг не нравилось, что мы их любим. Ты напугала меня. Я почувствовала, что этим ты разрушаешь моё представление о правильном буче».
Фрэнки покачала головой. «Я не пыталась разрушить твоё представление о правильном буче. Но как ты думаешь, каково мне было слышать от тебя, что теперь я не настоящий буч только потому, что я сплю с другими бучами? Это ты разрушила моё представление о правильном буче. Боже, Джесс, когда я иду по улице, парни всё ещё пристают ко мне. Мне надоело доказывать им, что я буч. Но что же мне нужно сделать, чтобы доказать тебе, что я буч?»
Я покачала головой. «А не нужно мне ничего доказывать». Я взяла её за плечи. Мы перешли через шоссе Вест Сайт и пошли на самый край пирса. Полная луна освещала облака. Лунная дорожка мерцала на темной воде.
Фрэнки очень тихо спросила меня: «Джесс, а кто из старых бучей научил тебя всем нашим премудростям и вывел в свет?»
Я улыбнулась тому, что она помнит это. «Буч Эл. Из бара на Ниагарском водопаде».
«А меня Грант», – сказала Фрэнки.
«Грант?». Я помнила Грант грубой алкоголичкой, которая так и норовила обидеть всех вокруг.
Фрэнки внимательно посмотрела на меня. «Грант открыла для меня мир бучей. Она научила меня тому, что я именно та, кем являюсь, но мне не нужно никому ничего доказывать. Я тогда была начинающим бучем, и мне очень понравилось это смелое заявление».
Я нежно улыбнулась ей. «Я никогда не думала, что Грант очень свободная личность – да и вообще все мы были очень скованные».
Фрэнки кивнула. «Грант никогда не принимала свои мудрые слова близко к сердцу. Она сама была пленницей своего стыда, но она не хотела, чтобы мы, молодые бучи, пошли по её стопам. Она начинала приставать молодых бучей только тогда, когда напивалась в хлам. Но мне никогда не казалось, что она была счастлива разговаривать с нами. Я думаю, что у неё была какая-то тайна, которая мучила её и заставляла её так безобразно себя вести».
Я нахмурилась. «Какая тайна?»
Фрэнки пожала плечами. «Может быть, её пугало то, что она сама себе казалась извращенной, может быть, она мечтала как-нибудь попробовать секс со старыми бучами или с мужчинами или что-то в этом роде. Бедная Грант. Как бы я хотела, чтобы она открылась мне. Я очень сильно люблю эту старую бульдожку».
Мы молча сидели и слушали, как волны бьют о стенки пирса позади нас.
Наконец Фрэнки вздохнула и сказала: «Хочу тебе сказать, Джесс, я никогда бы не научилась любить саму себя, если бы сначала не полюбила остальных бучей».
Я засмеялась. «Сама не знаю почему, но мне раньше казалось, что каждую неделю ты спишь с новой фэм».
Фрэнки кивнула, но не улыбнулась. «Я раньше думала, что мне нужно это делать. Я молча спрашивала каждую новую фэм: – Сможешь ли ты полюбить меня? Любишь ли ты меня? А можно ли вообще меня любить? Конечно, тогда, когда мы были вместе, она заботилась обо мне, я знала, что не могла полностью доверять ей и поэтому искала следующую фэм. Боже, я стала настоящим проклятием для фэм».
Фрэнки посмотрела на воду. «Я остановилась только тогда, когда окончательно поняла, что хочу, чтобы моим секс-партнером стал такой же буч, как и я, и всё поменялось в лучшую сторону. Чем больше я наблюдала за другими бучами, тем больше я начинала уважать себя. А ты знаешь, кто открыл для меня эту истину, Джесс?». Я улыбнулась и покачала головой. «Одна старая буч с седыми волосами, задорной улыбкой и грустными глазами. Ну, ты знаешь таких бучей с руками, шириной с твою ногу? Так вот я очень хочу, чтобы такие руки когда-нибудь обняли меня».
Я постучала кончиками пальцев по темному дереву пирса возле себя. «Мне тоже очень нравятся такие руки. Но они принадлежат необычной фэм. Вот забавно – мне уже всё равно, мужчина она или женщина – она всегда будет женщиной высшей категории, которая заставляет моё сердце биться, и я волнуюсь и потею при виде её».
Фрэнки взяла меня за локоть. «Нам с тобой нужно придумать определение буча, которая будет со мной. Мне уже надоело слышать, что буч, это только сексуально агрессивное или храброе существо. Если буча можно охарактеризовать только так, то как же можно охарактеризовать фэм?»
Я покачала головой. «Я никогда не думала об этом. Но вынуждена признать, что когда ты рассказала мне о ваших отношениях с Джонни, то первое что я подумала: кто из вас играет роль фэм в постели?».
Фрэнки наклонилась вперед. «Никто. Ты хочешь спросить, кто из нас кого имел? И кто командовал в постели? Быть бучем и фэм это совсем разные вещи, Джесс».
Фрэнки придвинулась ко мне и стала ласкать моё плечо. Я замерла. «Успокойся», – прошептала она, – «Я не буду к тебе приставать, Джесс».
«Извини. Я просто не привыкла к ласкам».
Руки Фрэнки сняли боль и усталость с моих плеч. «Знаешь, мне нужно кое в чём признаться тебе. Когда-то ты очень нравилась мне».
Я нервно рассмеялась. «О черт. А я уже было расслабилась».
Она хлопнула меня по спине. «Всё уже позади». Фрэнки погладила меня по шее. «Ты сама стала легендарной личностью, когда начала принимать гормоны. Расскажи мне, как это, стать мужчиной, Джесс?»
Я пожала плечами. «Не знаю. Я всего лишь пыталась выжить, и к тому же у меня не было тогда времени подумать, правильно ли я поступаю?»
«А я сильно отличаюсь от тебя?». – прошептала сказала она свою мысль вслух.
«Ты сама должна решить это. По-моему, мы всё ещё похожи друг на друга».
Мимо нас проплыл круизный теплоход. Над водой разнесся смех людей на палубе. Я сидела, повернувшись в сторону Нью-Джерси, а руки Фрэнки лежали у меня на плечах. «Ты всё ещё живешь с Джонни?»
Я почувствовала, как она села напротив меня. «Двум бучам сложно быть вместе, Джесс. Очень сложно».
Я вздохнула и кивнула. «Эй, Фрэнки. Когда два буча живут вместе – я хочу сказать, они становятся любовниками – разговаривают ли они о своих чувствах к друг другу?»
«Чувствах?», – переспросила Фрэнки. – «А что такое чувства?». Мы захихикали, спокойно и понимающе. Мы смеялись всё сильнее и сильнее, смеялись до слез. В первый раз с тех пор, как она прикоснулась ко мне, я расслабилась и стала доверять Фрэнки. Она обняла меня, и мне это понравилось.
«Знаешь, Фрэнки», – прошептала я. «То, что произошло со мной произошло лишь потому, что я транс и я никогда не разговаривала об этой проблеме с фэм. Я никогда не могла решиться на такой разговор», – Фрэнки кивнула.
«Тебе не нужно разговаривать со мной об этом, я такая же».
Я покачала головой. «Но мне нужно когда-нибудь найти нужные слова, Фрэнки. Иногда мне кажется, что мои чувства задушат меня. Но мне нужно говорить об этом, а я даже не знаю, с чего начать. Фэм всегда пытались научить меня говорить о своих чувствах, но они всегда говорили об этом со своей точки зрения. А мне нужно найти свои собственные слова – слова буча, чтобы говорить о чувствах буча».
Фрэнки ещё крепче обняла меня. У меня на глазах навернулись слезы. «Я чувствую себя, так как будто меня переполняет эта липкая грязь молчания, Фрэнки. Но я не могу заставить себя произнести нужные слова вслух. Я чувствую себя так, как будто забыла родной язык».
Фрэнки обняла меня ещё сильнее. Я уткнулась лицом ей в руку. Она закрыла меня от всех бед, так же, как я много лет назад держала когда-то буча Эл в своих объятьях, когда мы были в тюремной камере. «Фрэнки, у меня нет слов, чтобы описать чувства, которые разрывают меня на части. Интересно, когда я их всё-таки найду, как они будут звучать?». Я посмотрела на небо. – «Может быть, они будут звучать как гром?».
Фрэнки поцеловала меня в волосы. «Да, как гром. И как вой от тоски».
Я улыбнулась и поцеловала её в твердый бицепс. «Тоска», – повторила я мягко. «Как хорошо, что ты уже нашла нужное слово и смогла произнести его вслух».

+1

17

Это всё???? Я не знаю: можно ли после книг писать свои комментарии - если что, удалите мой. Но я не могла промолчать. Я проглотила эту книгу за день. Когда я читала только отрывок - он мне понравился. Когда я искала эту книгу на русском - я делала это из любопытства. Но я не думала, что она меня так накроет. Я закончила читать её минуту назад. И этот день я прожила в другом мире. Это просто невероятная история! Это целый мир! У меня просто даже нет слов, чтобы выразить как глубоко я втрескалась в эту историю.

0

18

Книга ПОТРЯСЛА! Третий день не могу прийти в себя, все время думаю, об этой истории, душа плачет. Вчера напилась, немного попустило. Очень жаль, что не с кем в реале обсудить книгу((( А вот интересно, чтоб с Джесс было бы в СССР в 60-70 г?

0

19

Леся, конечно можно)))) Отзывы всегда радуют. Сразу видно, что выкладывается не зря)))))

disanira написал(а):

А вот интересно, чтоб с Джесс было бы в СССР в 60-70 г?

disanira, а попробуйте порассуждать-смоделировать. Крайне интересно будет послушать... Авось, и обсудить...

с уважением

0

20

В СССР Джесс, прежде всего,  не смогла бы найти себе подобных, баров для лесби у нас до сих пор нет, возможно на партсобрании или в клубе может кого-нить и встретила, но врядли открылась, поэтому скорее всего тупа пряталась и маскировалась под "советскую мужеженщину с серпом". Хотя  возможен и второй вариант, она бы могла много достичь в спорте, в СССР спорт был очень развит, а с ее мужеством и терпением, точно стал бы чемпионкой.  А вообще, я  умамы спросила, она говорит, что были такие женщины, но она не видела, а кто видел, шушукались да и все. Ну  милиция их точно не избивала и т.д.

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Лесли Файнберг Stone Butch Blues