Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Лесли Файнберг Stone Butch Blues


Лесли Файнберг Stone Butch Blues

Сообщений 1 страница 20 из 38

1

Аннотация

Мужчина или женщина?
Эта всемирно известная книга написана от лица Джесс Гольдберг, мускулинной девушки, выросшей в эпоху «Оззи и Харриет» Маккарти и совершившей coming out как молодой буч в гей-драг-барах в предместьях Стоунволл, городе синих воротничков.
Stone Butch Blues – своеобразное путешествие, это вызывающий рассказ, где главный герой полон стремлений, ранимости и твердости характера, что так присуще рабочему классу. Автор, вышедший из подполья, проводит читателя через трудности гендерной идентификации, в итоге обращается к сердцу каждого, кто когда-то страдал или наоборот, гордился тем, что не похож на других.

http://s1.uploads.ru/i/Gp9X8.jpg

Скачать в формате fb2   http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png
Скачать в формате epub   http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

От переводчика:
Я взялась за перевод по двум причинам.
Во-первых, единственный перевод на русский, который можно найти в интернете, содержит в себе не все главы и местами трудно читается. Во-вторых, меня поразила простота книги в оригинале: как легко автор впускает читателя в размышления о неоднозначном и не всегда справедливом устройстве мира.
Получается, на мой родной язык плохо переведена книга о том, что можно оставаться теплым и добрым внутри, несмотря на жестокость снаружи. О важности человеческого опыта. О том, что историями обязательно нужно делиться.
Кажется, я могу помочь. Так и появился перевод. Он никем не заказан, кроме собственного чувства важности дела.
На тему ЛГБТ-индентификации много написано и снято. О трансгендерах (фильм «Приключения Присциллы, королевы пустыни»), о лесбиянках (фильм «Если бы стены могли говорить-2»). Русскоязычных историй меньше (книга Аше Гарридо «Я здесь»). Хочется, чтобы книгу Лесли Файнберг легко было прочесть на русском.
Обычно на перевод нужно спрашивать согласие у автора или владельца прав на текст. Автора уже нет в живых. Но еще при жизни Лесли пишет в блоге:
«Я снимаю книгу с капиталистического рынка. С помощью небольшой группы удивительных людей готовлю бесплатное авторское издание «Стоун буч блюз » к двадцатилетию выхода книги. Оно появится в мае 2013-го на моем сайте для скачивания и чтения».
Оригинал:
«I have taken Stone Butch Blues off the capitalist market.
With the help of a small, wonderful team of people, I am preparing to post the no-profit 20th-anniversary author’s edition of Stone Butch Blues on May Day 2013, at lesliefeinberg.net
The anniversary publication will be a no-cost, accessible online read, with free e-edition downloads to multiple devices, and a free pdf download from the website».

В мае 2013-го на сайте ничего не появилось. А потом не стало и Лесли. Судя по словам о «капиталистическом рынке», автор не выступал против перевода и его свободного распространения. Перевод сделан по общедоступному отсканированному оригиналу.
P.S. Почтовый ящик для комментариев: ru.stonebutchblues@gmail.ru.

Короткий словарик для тех, кто пока незнаком с терминологией

Я привожу в этом разделе термины из англоязычной версии книги, их русский перевод и пояснение. Это полезно тем, кто никогда не встречался с ЛГБТ-материалами и вообще не очень погружался в эту тему.
Некоторые читатели не согласятся с моей трактовкой терминов, но я предупреждаю: картина мира в этом разделе намеренно упрощена, чтобы было проще разобраться, кто есть кто, не перелистывая перед этим большую ЛГБТ-энциклопедию рунета.
Если вы знаете, как улучшить этот раздел, напишите и посоветуйте конкретные формулировки: ru.stonebutchblues@gmail.ru.
Butch, буч — маскулинная лесбиянка. Женщина, внешне напоминающая мужчину по стилю одежды, поведению, выбору партнера.
Часто образу буча сопутствуют: мужская одежда, короткая стрижка, обращение к себе в мужском роде, непринятие пассивной роли в сексе и бинтование груди под одеждой. В шестидесятые годы бучи нарушали закон «каждый должен носить как минимум три предмета одежды своего пола», поэтому часто попадали в руки полицейских.
Слово «буч» происходит от мужского имени Бутч (например, одного из героев «Криминального чтива» так зовут).
Кто является и кто не является бучом (Шейн в сериале «L word»?) — вопрос скорее философский. В книге ему уделяется достаточно много внимания. Для простоты: бучом является тот, кто называет себя бучом.
Бучом может себя по разным причинам называть мужчина, гетеросексуальная женщина или не-маскулинная лесбиянка, но такие исключения только подтверждают правило.
Короткий словарик для тех, кто пока не знаком с терминологией

Stone butch, «каменный» буч, стоун-буч — крайняя степень женской лесбийской маскулинности. Обычно этот термин подразумевает отказ от принимающей роли в сексе: стоун-буч получает удовольствие от доставления удовольствия партнеру. Часто партнером стоун-буча бывает фэм или даже стоун-фэм, роли партнеров в таких отношениях могут соответствовать мужско-женским в гетеросексуальных парах (а могут и не соответствовать).

Soft butch — мягкий (менее маскулинный) вариант буча. Отсутствуют некоторые характеристики, поэтому этот образ ближе к андрогину, чем к маскулинной женщине.
Образ, о котором я говорю в этом словарике — это некоторый способ представления себя. Предполагается, что человек имеет право и возможность выражать себя особенностями внешнего вида и поведения.

Saturday night butch, буч выходного дня — женщина, «надевающая образ буча» только по выходным, а всю неделю более-менее вписывающаяся в ожидания общества (от среднестатистической женщины). Буч выходного дня вынужден жить двойной жизнью, он не в состоянии выбрать одну из них, поэтому и в будни, и в выходные окружающие смотрят на него чуть свысока.

He-she, он/а, он-она — термин, ставший популярным в Америке после выхода этой книги. Человек, не определившийся с полом, не понимающий: он? она? — или ремарка прохожего, не понимающего, какого пола человек перед ним. Оставим в стороне вопрос о том, насколько этично требовать от незнакомого человека яркого выражения маскулинности или женственности.
В некоторых культурах уже есть гендерно-нейтральные местоимения. В английском это «they». Когда пол героя неизвестен или непонятен, вместо he и she в современных материалах часто используется they, their. В русском языке патриархально называют неизвестного «он», если пока что неизвестен его пол.
Вопрос гендера, как и ориентации, очень непрост. Кроме двух полярных понятий «он» и «она» на гендерной линейке много делений. Самый простой способ угадать — прислушаться, в каком роде и в каких терминах ваш собеседник обращается к себе, и придерживаться этих слове может называть себя «фэм», подразумевая, что его женский образ доведен до совершенства.
Часто образу фэм сопутствуют: женственная одежда, ухоженные и накрашенные ногти, декоративная косметика, высокие каблуки и обращение к себе в женском роде.
В шестидесятые годы, как вы увидите в книге, в основе лгбт- отношений, как и в основе гетеросексуальных отношений, лежали гендерные стереотипы. Грубо говоря, в лесбийской паре обязательно кто-то должен был исполнять роль мальчика, а кто-то — девочки. Стабильные пары лесбиянок до начала женского освободительного движения преимущественно состояли из бучей и фэмов (инь-янь, взаимное дополнение и яркий контраст противоположностей). В книге этому вопросу уделяется много внимания.

Drag queen, дрэг-квин — королева переодеваний, мужчина в женском образе. Часто образу дрэг-квин сопутствует феминная одежда, а также другие атрибуты фэм — ярко выкрашенные ногти, накладные ресницы, кричащая декоративная косметика, агрессивно-сексуальный наряд, обращение к себе в женском роде. К выходному костюму дрэг- квин может прилагаться умопомрачительный головной наряд, например с перьями. Все это делает образ еще более феминным, чем у фэм.
Женщину, переодетую в мужское и обращающуюся к себе в мужском роде, назовут дрэг-кинг (король переодеваний).

В память о воине и трансгендере.
Сильвия Ривера, мы помним тебя. Да здравствует дух Стоунволла!

Глава 1

Милая моя Тереза, я дьявольски скучаю по тебе. Лежу в кровати, глаза распухли от слез. За окном бушует гроза, небо пронзают яростные летние молнии.
Сегодня я брожу по улицам в поисках тебя. Я заглядываю в лица женщин, но в этом мире нет тебя. Зачем меня сюда сослали? Мне страшно. Вдруг я больше никогда не увижу, как ты улыбаешься и дразнишь меня взглядом?

Недавно я виделся с одной женщиной в Гринвич-Виллидж. Нас свели общие друзья, объяснив это нашим «общим интересом к политике». Мы сидели в кофейне. Она говорила о демократии, семинарах, фотоаппаратах, проблемах с ТСЖ и о сложностях регулирования квартплаты. Милая женщина! Дочь строительного магната.
Я слушал. Моего отражения не было в ее глазах. Она сидела напротив и говорила, но не видела меня.
Потом она дошла до той части, где ей стыдно за общество, доводящее «женщин вроде меня» до ненависти к себе, благодаря которой они хотят быть похожими на мужчин. Я почувствовал, как меня смывают в унитаз, и постарался пояснить, что «женщины вроде меня» существовали с незапамятных времен, еще до начала притеснения. В древних обществах таких, как я, ценили и уважали. Моя собеседница пыталась меня выслушать, но быстро извинилась: пора идти.
Мы дошли до перекрестка. Там полицейские набросились на бомжа с дубинками. Я остановился. Заговорил с ними, умоляя отпустить беднягу. Но они повернулись и пошли на меня с безумными глазами и поднятыми дубинками. Моя спутница в страхе схватила меня за брючный ремень и оттащила.
Во мне поднялись давние воспоминания. Я вспомнил тебя и забыл о полицейских. Они приближались, а я падал в другой мир, куда бы мне очень хотелось вернуться.
От этого у меня защемило сердце. Стало понятно, как давно я не чувствовал ничего. Вообще ничего.

Тереза! Сегодня мне очень не хватает тебя. Мой дом — в твоих руках. Но он недоступен, и я сажусь за это письмо.
Много лет назад я нашел тебя на консервном заводе в Буффало. Ты поймала мой жадный взгляд и заглянула в мое сердце своей улыбкой. Бригадир ждал, пока я приду в себя, а мне хотелось думать о твоих волосах под бумажной сеточкой. Какого они цвета? Что случится, если я проведу по ними пальцами? Бригадир рявкнул: «Эй! Идешь или что?». Ты тихонько рассмеялась силе собственной магии.
Все заводские бучи были вне себя, когда тебя уволили. Директор завода дал волю рукам. Ты уволилась. Следующие несколько дней я жил, как в тумане. Бездумно разгружал ящики, не понимая, почему так больно. Пропал мой единственный луч света в ежедневной рутине.
Потом я встретил тебя в новом клубе Вест-Сайда. Ты стояла, облокотившись на барную стойку, затянутая в непередаваемо узкие джинсы. Твои распущенные, свободные волосы на плечах.
Я заглянул в твои глаза. Ты не просто меня узнала, ты была рада меня видеть. Нас окружали родные декорации. Я мог подойти к тебе. Я выглядел отлично в тот день. Мне нечего было стесняться.
Родные декорации... — Потанцуем?
Ты ничего не ответила. Бросила дразнящий взгляд. Поправила мой галстук, выпрямила воротничок и взяла за руку. Мое сердце стало твоим в ту же секунду. Тэмми Уайнетт пела «Stand By Your Man» («Будь поддержкой своему мужчине»), и эта песня была о нас. После танца я был готов тебе отдать не только сердце. Я любил тебя до боли, и это было здорово.
Старшие бучи предупреждали: хочешь прочного брака — не шляйся по барам. Но я всегда был моногамен. Кроме того, в барах мы виделись с нашими братьями и сестрами, с такими же, как и мы. Я пропадал там каждые выходные.
И каждые выходные случались драки. Дрались на кулаках бучи: на алкоголе, стыде, ревности и неуверенности в себе. Драки поднимали с мест весь бар, как той ночью, когда в Хэдди запустили барным табуретом, и она лишилась глаза.
Я горжусь: за эти годы ни разу не поднял руки на буча. Я восхищался каждым из них, чувствовал их боль и стыд. Мы были так похожи. Я любил морщинки на их лицах и загрубелые рабочие руки. Иногда я смотрел в зеркало и думал, буду ли похож на них, когда состарюсь. Теперь я знаю наверняка.
Они любили меня. Защищали меня. Они знали, что я настоящий. Я не «буч выходного дня».
Бучи выходного дня меня боялись. Я — стоун-буч, он-она. Если бы они могли заглянуть мне в сердце и увидеть, каким беспомощным я себя чувствовал порой! Бучи постарше знали, какую я выбрал дорогу и сколько на ней боли.

Когда я впервые пришел в бар в мужской одежде, ссутулившись от смущения, они сказали: «Гордись собой, сынок» и так же поправили мне галстук, как сделала ты много лет спустя. Мы с ними одной крови. Было ясно: вариантов у меня нет. Поэтому я никогда не дрался с бучами. Мы только хлопали друг друга по спине в баре и подставляли плечо на заводе.
Случались другие драки, когда в бар заходили враги. Пьяные матросы, головорезы-сектанты, психопаты, копы. Тот, кто сидел поближе к музыкальному автомату, предупредительно выдергивал шнур из розетки, когда у нас были нежеланные гости. По бару проносился вздох, когда музыка обрывалась. Было ясно: пришло время активных действий.
Когда в бар залетали подонки, они хотели драться, и мы дрались.
Мы дрались, как дикие львы: фэмы и бучи, мужчины и женщины, плечо к плечу.
Если на пороге стояли копы, музыку снова врубали, а мы менялись партнерами в танце. Буч в строгом костюме подавал руку женственной дрэг-квин. Закон гласил, что мужчинам с мужчинами и женщинам с женщинами танцевать запрещено. Музыка таяла, буч кланялся, дрэг- квин делала книксен, и мы все возвращались к своим столикам, любовникам и напиткам. Мы выжидали. Следующий ход был в руках судьбы.

Я помню: в бар ввалились копы. Твоя рука была на моем ремне, под пиджаком. Она лежала там все время, пока копы оставались в баре.
«Не волнуйся, милый. Выдохни. Я с тобой», — ты говорила шепотом, как подруга воина.
Воину следует серьезно выбирать, в какую битву ввязываться, а какую — пропускать, чтобы остаться в живых.
Копы подгоняли автозак прямо ко входу в бар, блокируя двери, чтобы мы не выскочили. Идеальная ловушка.
Помнишь тот вечер, когда ты осталась дома, а я болел? Наверняка помнишь. Копы залетели в бар и выбрали самого каменного из бучей, чтобы искупать ее — и нас — в унижении. О ней говорили: «не снимает плащ даже в туалете». Ее раздели при всех, медленно стянули одежду и смеялись над попытками прикрыть наготу. Говорят, что она потом сошла с ума. Она повесилась.
Что бы я сделал, окажись на ее месте?
Я вспоминаю полицейские налеты на канадские бары. Забитые в автозаки, как селедки в бочке, бучи выходного дня взбивали прическу и переодевались, надеясь попасть в камеру к фэмам. Они шутили, что это значит умереть и попасть в рай.

По закону каждый из нас должен был носить хотя бы три предмета одежды своего пола. Мы, стоун-бучи, никогда не переодевались по дороге в участок, как и дрэг-квин. Нам было ясно, что нас ждет. Мы закатывали рукава и зачесывали волосы назад, чтобы достало сил это пережить.
Мне надели наручники, привычно заломав руки за спину. Тебе сковали руки спереди. Ты расслабила узел моего галстука, расстегнула пуговку на рубашке и провела рукой по моему лицу. В твоих глазах были боль и страх. Мои глаза говорили: «Все будет хорошо». Мы оба знали, что это неправда.

Я не рассказывал тебе, что произошло потом. Ты знала. Стоун-бучи были в одной камере, дрэг-квин — в другой. Копы вытаскивали нас из- за решетки по одному, били и обзывали, сразу закрывая дверь, чтобы остальные не выскочили вслед. Они пристегивали наших братьев и сестер к решетке так, чтобы мы видели, что происходит. Они сковывали цепью руки и щиколотки. Мы ловили взгляд жертвы, которую уже избивают и вот-вот изнасилуют. Мы тихо говорили: «Я с тобой, милый. Все хорошо. Мы заберем тебя домой».
Мы не плакали. Нельзя было показывать слабость, потому что мы были следующими.
Меня выдергивают из камеры и пристегивают к решетке. Как я пережил это? Не знаю. Возможно, я знал, что вернусь домой, а там будешь ты.

Они выпускали нас по одному, утром в понедельник. Ни штрафов, ни обвинений. Было слишком поздно, чтобы звонить на работу и отпрашиваться. Не было денег. Мы пересекали границу с Канадой пешком и в разорванной одежде, в крови и страхе, мечтая об укрытии и горячем душе.
Я знал: если я дойду домой, там будешь ты.
Ты набирала для меня горячую ванну. Выкладывала пару свежих белых боксеров и чистую футболку. Оставляла одного, чтобы я смыл первый слой унижения.
А когда я вылезал из ванны, чтобы надеть трусы и футболку, ты находила повод зайти в ванную, как будто искала что-то нужное или, наоборот, должна была положить что-то на место. Ты бросала быстрый взгляд на мои раны, синяки и сигаретные ожоги.
Позже ты вела меня в постель и ласково награждала нежнейшими прикосновениями. Ты знала все мои раны — снаружи и внутри. Ты знала, после такого я не могу даже думать о сексе. Ты ждала.
Показывала, как сильно я нужен тебе и как ты хочешь меня. Моя гордость со временем возвращалась. Ты знала, что должны пройти недели, чтобы растопить камень твоего стоун-буча.
Позднее я читал, что писали женщины об отношениях со стоун-бучами. «По-настоящему ли они любили нас» — писали эти женщины, — «если не подпускали к себе, не позволяли нам быть активными в постели?»
Я не знаю, было ли так больно тебе? Надеюсь, что нет. Я этого никогда не чувствовал. Наверное, ты знала, что я прятался не от тебя. Ты относилась к моей каменной сущности как к ране, которую нужно лечить любовью. Если бы ты была здесь сегодня... но это только фантазии!
Я никогда не говорил об этом.

Помнишь, однажды меня загребли без тебя? Тебе, наверное, больно читать это. Но мне нужно рассказать. Той ночью мы проехали 150 км до бара, чтобы встретиться с друзьями. Они так и не пришли. Зато пришла полиция. Я был единственным «он/а» в баре. Выбора не было.
Меня ощупали, осмотрели, пересчитали женские предметы одежды: трех не было. Надели наручники. Мне хотелось драться, это был единственный шанс на побег. Но в ответ копы избили бы всех в баре. Поэтому я просто стоял. Твои руки завели за спину, надели наручники. Один коп держал тебя за горло. Я помню твой взгляд. Мне больно от него даже теперь.
Мне заломили руки за спину так сильно, что я почти закричал. Коп медленно расстегнул брюки и заставил меня встать на колени. Сначала я поймал мысль: «Я не могу!». И сказал вслух: «Я не буду».
Что-то изменилось во мне тогда. Я почувствовал разницу между тем, чего я не могу, и тем, что я отказываюсь делать.
Я дорого заплатил за этот урок. Нужно ли рассказывать в деталях?

Меня выпустили наутро, ты ждала меня. Ты внесла залог. Никаких обвинений, разумеется, не было предъявлено, они просто забрали все мои деньги. Ты провела ночь в полицейском участке. Я знаю, как тебе трудно было сидеть там. Их намеки, приставания, угрозы. Я знаю, ты морщилась от каждого крика той ночью. Боялась услышать мой голос. Я не издал ни звука.
Мы вышли на парковку, ты остановила меня и положила мне руки на плечи. Легонько коснулась окровавленных мест на моей рубашке и сказала: «Мне никогда не вывести этих пятен».
Идите к черту все, кто назовет тебя домохозяйкой, которую волнует чистота воротничков.
Я понимал, о чем ты. Это был трогательный способ высказать, или не высказать, свои чувства. Иногда я замыкаюсь в себе, чувствуя страх, боль и бессилие. Тогда я говорю странные вещи. Невовремя и невпопад.

Ты вела машину, я лежал на твоих коленях. Ты гладила мое лицо. Дома ты снова наполнила мне ванну. Достала для меня свежее белье. Положила в постель. Ласково обняла. Притянула к себе.
Посреди ночи я проснулся. Тебя не было рядом. Ты сидела на кухне, обнимая голову руками, с бокалом вина на столе. Ты плакала. Я обнял тебя крепко-крепко и держал, ты вырывалась и била меня кулачками, потому что рядом не было врага, которого ты ненавидела. Рядом был только я. Через некоторое время ты успокоилась. Дотрагиваясь кончиками пальцев до кровоподтеков на моей коже, ты расплакалась: «Это я виновата, я должна была остановить их».
Тереза, вот что я давно хотел тебе сказать! В тот момент ты поняла, как я живу. Захлебываясь злостью, чувствуя всё мое бессилие, неспособный защитить себя или моих любимых, я вставал с колен снова и снова, не собираясь сдаваться.
У меня тогда не нашлось нужных слов. Я просто сказал: «Все будет хорошо». И мы улыбнулись сквозь боль, понимая, что это неправда. Я увел тебя в постель и любил тебя нежно и ласково, выкладываясь на все сто, учитывая свою форму в тот момент. Ты понимала, что ко мне лучше не прикасаться. Ты только проводила пальцами по моим волосам, и плакала, и плакала.
Как же нас растащило по разным берегам жизни, мой нежный борец с несправедливостью? Мы считали, что победа за нами, когда общество признало слово «гей». Но сразу же выяснилось, что совещания следует проводить по «правилам регламента Роберта», и больше никак. Кто назвал Роберта богом и почему все ему поверили?
Они вычеркнули нас из жизни, заставили стыдиться того, как мы выглядим. Они сказали, что мы — скучные свиньи-шовинисты, мы — враги. Тем самым, того не подозревая, разбили много женских сердец.

Нас было нетрудно отвергнуть. Мы ушли тихо и быстро.
Заводы закрылись. Мы не ожидали такого поворота.
Тогда я начал выдавать себя за мужчину. Странное чувство — отрицать свой собственный пол. Я перестал понимать, где мой дом.
Тебя тоже запретили. Ты оказалась в стране однополой любви. Тебя оторвали от женщин, которых ты любила столь же сильно, как старалась любить себя.
Я провел более двадцати лет в одиночестве, в размышлениях о том, где ты сейчас. Хватило ли у тебя смелости избавиться от парадновыходного макияжа? Бывало ли тебе обидно, когда случайная женщина говорила: «Если мне понадобится мужчина, я найду настоящего»?
Подрабатываешь ли ты по вызову сейчас? Подаешь меню посетителям кафе или изучаешь новую версию Ворда в офисном кресле?
Высматриваешь ли ты в лесбийском баре самого бучеватого буча из всех возможных? Говоришь ли с женщинами о демократии, семинарах и ТСЖ? Твоя нынешняя любовница теряет кровь только раз в месяц?
Или же ты вышла замуж и остепенилась, ведешь домашнее хозяйство в маленьком рабочем городке, ложишься под безработного авторабочего, во многом так похожего на меня?
Просыпаешься ли ты по ночам, чтобы прислушаться к сонному дыханию детей? Исцеляешь ли чьи-то раны так, как заботилась обо мне?
Думаешь ли обо мне прохладными ночами?

Я пишу это письмо уже несколько часов. Мои ребра болят. Меня снова избили. Ну, ты знаешь.
У меня не нашлось бы сил пережить все это, если бы не ты.
Я нестерпимо скучаю по тебе, Тереза.
Только тебе под силу растопить этот камень.
Однажды ты ко мне вернешься?
Гроза ушла. На горизонте занимается розовый рассвет.
Я помню ночи, когда я любил тебя, сильно и нежно, пока небо не обретало этот оттенок.
Всё! Довольно воспоминаний. Слишко больно. Я должен убрать эту память о нас подальше, как драгоценную старинную фотографию.
И все-таки я не рассказал тебе всего. Так много осталось внутри.
Раз уж я не могу отправить это письмо тебе, я отошлю его в секретное место, где хранятся женские воспоминания. Может быть, проезжая через этот большой город, ты однажды остановишься и прочтешь его. Может быть, и нет.
Спокойной ночи, любимая.

Глава 2

Никогда я не мечтал быть особенным. Даже наоборот! Я был готов выполнять все требования взрослых, чтобы меня полюбили. Я следовал правилам игры.
Несмотря на мои усилия, что-то со мной было не так. Взрослые хмуро глядели и ничего не объясняли. Я им не нравился. Мне одновременно хотелось узнать, в чем дело, и было очень страшно услышать правду.
Когда я понял, что со мной не так?
Кто-то первым спросил: «Это парень или девчонка?».
Еще одна забота для родителей. Жизнь их не баловала.
Когда они встретились, то пообещали друг другу сделать все возможное, но не повторить судьбу собственных родителей.

Отца ждал завод: его отец, в свою очередь, отдал заводу всю свою жизнь. Мать не хотела заводить семью.
Ничего не вышло. Они поженились, отец вышел на завод, мать занялась домом. Позже, когда она забеременела, то захотела сделать аборт, не мысля себя в роли матери. Отец переубедил ее.
В детях счастье. Природа обо всем позаботится.
Моя мать доказала на практике, как он ошибался.
Родители были бессильны. Жизнь посмеялась над ними. Брак уничтожил последнюю возможность побега.

Когда появился я, стало еще тяжелее. У них появился объект ненависти. Я это знаю наверняка. Я много раз слышал историю моего рождения.
Дождь и ветер насиловали пустыню в тот вечер, когда у матери начались схватки. Пришлось рожать дома, шутить со стихией нельзя.
Отец был на работе, а телефона дома не было. Мама так громко подвывала от страха, что соседка-индианка постучала в дверь. Осмотрелась и привела помощников.
Пока мать рожала, женщины племени Навахо пели. Мне рассказали об этом потом. Ребенка омыли, пронесли сквозь дым и отдали матери.
«Положите ЭТО в колыбельку», — сказала она. Женщины племени Навахо посмотрели с недоумением.

На следующий день соседка снова заглянула, взволнованная детским криком. Младенец лежал в колыбели, немытый и некормленый. Мать крикнула: это противно. Соседка прислала дочь. Она согласилась заботиться обо мне днем, пока ее дети в школе. Моя мать согласилась. Наверное, признавать поражение было неприятно, но отвращение к родительским обязанностям оказалось сильнее.

Я рос в двух мирах. Один был бедным, но теплым, второй — холодным и обеспеченным. Родным для меня был второй.
Мне запретили бывать у соседей года в четыре. Родители забрали меня во время ужина. Несколько женщин Навахо готовили еду и позвали детей есть. Отец услышал, как одна женщина задала мне вопрос на чужом языке, а я ответила. Он скажет позже: не хотел, чтобы индейцы украли у меня родную дочь.
Я не помню точно, что случилось тем вечером. Мне пересказывали его много раз, но каждый раз описание немного отличалось. Одна из женщин сказала, что моя жизнь будет непростой. Иногда ее передразнивала мать: закрывала глаза, упиралась пальцами в лоб и говорила низким голосом — «Трудное время лежит перед этим ребенком!». Или папа рычал, как Гудвин из Изумрудного города: «Ррребенок пойдет по трррудной доррроге!».
Меня отлучили от племени Навахо. Соседка выдала матери кольцо для моей защиты. Это выглядело подозрительно, но какого вреда ждать от бирюзы с серебром? По крайней мере, можно будет его продать, — решили они.
Той ночью в пустыне поднялась буря.
Гром бесновался, а от молнии было светло, как днем.

- Джесс Голдберг! — сказала учительница.
- Здесь, — ответил я.
Учительница прищурился:
- Это что за имя такое? Сокращенное от Джессики?
Я отрицательно покачал головой:
- Нет, мэм.
- Джесс, — повторила она. — Странное имя для девочки.
Я покраснел. Дети хихикали.
Мисс Сандерс злобно смотрела на класс, пока смех не унялся.
- Это еврейское имя?
Я кивнул, надеясь, что это конец разговора. Как бы не так.
- Дети, Джесс из еврейской общины. Джесс, расскажи, где ты жила.
Я заерзал на своем месте:
- В пустыне.
- Плохо слышно. Что ты говоришь?
- В ПУСТЫНЕ.
Дети переговаривались, закатывали глаза и смеялись.
- Что за пустыня? В каком штате? — учительница поправила очки.
- Я не знаю, — мне хотелось провалиться сквозь землю.
Я пожал плечами.
- Почему твоя семья приняла решение переехать в Буффало? — мисс Сандерс явно злилась.
Откуда мне было знать? Шестилетним детям не сообщают о том, по каким причинам принимают важные решения, которые перевернут им жизнь.
- Мы долго ехали на машине.
Мисс Сандерс не была удовлетворена ответом. Мне не удалось произвести на нее хорошее впечатление.
Завыла сирена. Утром среды было принято проводить воздушные учения. Мы забрались под парты и прикрыли головы руками. Нам говорили относиться к бомбе как к подозрительному незнакомцу: избегать зрительного контакта. Если я не вижу юомбу, она не увидит меня.
Бомбы не было. Были профилактические учения.
Но сирена меня спасла.

Уезжать из теплой пустыни в холодный город было грустно. Никто не говорил со мной о том, как противно будет зимой вылезать из кровати. Не помогала даже разогретая в духовке одежда. Все равно приходилось сначала снимать пижаму.
Снаружи лютовал мороз, который проникал в голову сквозь нос и резал мозг на куски. Слезы замерзали в глазах.
Моя младшая сестра Рейчел уже начинала ходить. Я помню, как ковылял вокруг дома шарообразный лыжный костюм, обмотанный шарфами. Ребенка внутри не было видно.
Я тоже кутался в теплое. Но даже если между шапкой и шарфом оставалось два сантиметра, взрослые подходили и задавали мне привычный вопрос: «Ты парень или девчонка?». Я заливался краской, понимая, что у взрослых есть неотъемлемое право на подобные вопросы.

Летом в рабочем поселке было совершенно нечем заняться. А свободного времени, как назло, было вагон.
Наши общежития были перестроены из армейских. Теперь ими владел самолетный завод, работавший на военно-воздушные силы. Наши отцы работали на заводе. Наши матери сидели дома.
Старик Мартин вышел на пенсию. Он сидел в шезлонге на крыльце и прибавлял громкость у своего любимого радио. Передавали судебные слушания «Маккарти против армии США». Было слышно на весь квартал.
— Берегись, — кричал он мне с крыльца, когда я шел мимо. — Коммунисты повсюду!
Я кивал и бежал играть. Радио было нашим общим другом.
Шоу Джека Бенни, комедийный сериал «Фибер Макги и Молли» смешили меня, даже если я не понимал шуток. «Тень» и «The Whistler» пускали мурашки по спине.
В обычных рабочих семьях уже появились телевизоры. В нашем поселке долго не было ни одного.
Да чего там, у нас даже асфальта на дорожках не было. Только гравий на проезжей части и бревна, указывающие границы парковки.
Мороженщик ездил на повозке, в которую впрягали пони. Точильщик ножей тоже. В субботу приводили пони без повозок: можно было покататься за пенни.
А еще за пенни мороженщик продавал ледышку, отколотую от большого замороженного куска. Лед был твердый и приятный. Ледышка сияла в моей руке, как бриллиант. Казалось, что она никогда не растает.

Первый телевизор в поселке купила семья Маккензи. Дети умоляли родителей отпустить их на вечерние телепередачи. Не всех допускали в эту гостиную. На дворе был 1955-й, и невидимые границы, прочерченные после забастовки 1949-го, оставались на местах.
В сорок девятом родился я. В том же году Маккензи стал штрейкбрехером. Такие, как он, предавали профсоюзы и переходили во время стачек на сторону завода.
Одного слова «штрейкбрехер» было достаточно, чтобы держаться от их дома подальше. На заборе Маккензи красовалось это слово. Хоть его и пытались закрасить зеленым цветом, все равно было видно.

Годы шли, а наши отцы все еще говорили о стачке 1949-го за кухонными столами и мангалами на заднем дворе. Я подслушивал. Битву описывали так ярко, как будто вся Вторая Мировая проходила на нашем заводе. Потом я жадно смотрел на заводские ворота, как на опустевшее поле битвы.
В нашем поселке были и детские группировки. Особенно опасную, хоть и небольшую, банду составляли дети штрейкбрехеров. «Слышь, педик!
Ты парень или девчонка?». Невозможно было разработать маршрут прогулок, чтобы избегать их. Обидные вопли долго звенели в голове после каждой встречи.
Мир жестко осуждал меня, и я ушел, или меня вытеснили, туда, где я был один.
Дорога отделяла поселок от большого поля. Переходить ее было строго запрещено. Машин было мало. Пришлось бы долго стоять на проезжей части, чтобы тебя кто-нибудь сбил.
Но мне не разрешали переходить дорогу.
Я все равно это сделал, и никто меня не заметил.
Переступая придорожную полоску коричневой длинной травы, я пересек границу и оказался в своем мире.
По дороге к пруду я остановился посмотреть на собак. Они сидели в конурках на заднем дворе приюта для животных. Я подошел к забору, они залаяли и бросились на решетку. «Шшш!» — сказал я. Подходить к забору было запрещено.
Спаниель засунул нос между прутьями решетки. Я погладил его голову. Мне хотелось повидаться с терьером, которого я уже давно не видел. Один раз он подошел к решетке, беспокойно нюхая воздух. Но обычно, сколько бы я ни звал, он лежал головой на лапах, печально глядя. Как бы мне хотелось забрать его домой! Надеюсь, он попал к тому, кто его любит.
- Ты парень или девчонка? — спросил я дворнягу.
Ррр! Гав!
Работник приюта подошел неслышно.
- Эй, ты чего тут ошиваешься?
Поймали.
- Эээ... ничего. Говорю с собаками.
Он улыбнулся:
- Береги пальцы, сынок. Они кусаются.
Мои уши потеплели. Я кивнул.
- Раньше тут была маленькая собака с черными пятнами. Она попала в хорошую семью?
Парень нахмурился и помолчал.
- Да, — сказал он тихо. — Теперь у него всё хорошо.
Я пошел дальше, на пруд, ловить головастиков. Опираясь на локти, я смотрел на крошечных лягушат, взбиравшихся по раскаленным на солнце камням.
Кар! Кар! — большой ворон кружил в небе и вдруг сел на землю. Мы наблюдали друг за другом.
- Ворон! Ты парень или девчонка?
Кар! Кар!
Я засмеялся и упал на спину. Небо было яркого голубого цвета, как голубой карандаш для рисования. Я представил себе, что лежу на ватном белом облаке. Земля была влажной от росы. Солнце жарило, ветерок освежал. У меня всё было хорошо. Природа принимала меня за своего и не находила во мне ничего странного.
По дороге домой я наткнулся на группу соседских детей. Они взломали дверь припаркованного грузовика и отпустили тормоза. Старшие были за рулем, младшие бегали вокруг.
- Джесси, Джесси! — заметили они меня.
- Брайан говорит, что ты девчонка, а я думаю, ты педик, — сказал один из них.
Я промолчал.
- Кто ты на самом деле? — приставал он.
Я раскрыл руки и закаркал. Мне было смешно.
Один из парней выбил из моих рук банку с головастиками. Она упала на гравий. Я дрался, но их было больше. Они связали мне руки за спиной.
— Поглядим, что у тебя в штанах! — сказал один из парней, сбил меня с ног и приказал двум другим стащить с меня брюки и трусы. Меня переполнял ужас. Я не мог их остановить. Они хотели раздеть меня. Увидеть половину моего тела, важную половину. Накатил стыд и лишил меня сил.
Они толкали и пихали меня к дому старухи Джефферсон, где засунули в угольный ящик. Там было темно. Куски угля кололи и резали, как ножом. Было ужасно больно лежать, но двигаться было еще больнее. Я подумал: вдруг я останусь здесь навсегда?
Через несколько часов старуха Джефферсон зашла на кухню. Не знаю, что она думала о шуршании в угольном ящике, но открыла замок. Я выпал на кухонный пол. Она побелела и, казалось, была готова свалиться в обморок. Я стоял, покрытый угольной пылью и кровью, связанный и наполовину голый. Мне пришлось идти пешком целый квартал и стучать в дверь нашего дома, прежде чем я оказался в безопасности.

Родители очень разозлились. Я был в состоянии шока. Отец яростно шлепал меня, пока мать не остановила его.
Через неделю я увидел на улице одного из тех парней. Он бродил в одиночестве. Я показал ему бицепс и предложил потрогать. Я стукнул его кулаком в лицо. Он убежал, плача, а я почувствовал себя живым. Впервые за много дней.
Мать позвала меня домой обедать.
- С кем это ты играла?
Я пожал плечами.
- Мерялась с ним силой?
Я испуганно сжался.
Она улыбнулась:
- Пусть парни думают, что они сильнее тебя. Это гораздо удобнее.
Я подумал, что она не понимает, что несет.
Тут зазвонил телефон. «Я подойду», — крикнул отец. Звонили родители парня, которому я засветил в нос. Это читалось у отца на лице.
- Мне было очень стыдно, — мать делилась с отцом.

Он смотрел в зеркало заднего вида. Мне были видны только его толстые черные брови. В церкви нашей семье вынесли предупреждение: с этого дня я должен приходить в платье.
Я был против. В тот момент на мне был надет ковбойский костюм Роя Роджерса. Разумеется, без пистолетов.
Быть единственной еврейской семьей поселка, не желавшей посещать церковь, было само по себе нелегко. Отец долго вез нас на машине в синагогу. Он молился внизу. Мы с сестрой и матерью сидели на балконе, как в кино.
Мне казалось, что евреев в мире мало. Некоторые даже работали на радио, но в моей школе не нашлось ни одного.
- Евреям вроде тебя на игровую площадку нельзя, — говорили дети.
Я верил.
Мы подъезжали к дому. Мать опустила голову.
- Почему она не может быть, как Рейчел?
Рейчел со страхом посмотрела на меня.
Я пожал плечами.
Рейчел мечтала о фетровой юбке с нашитым пуделем и пластиковых туфлях со стразами.
Отец остановил машину у входа в дом.
- Иди в свою комнату, юная леди. И оставайся там.

Я вел себя плохо. Меня наказали. Это было страшно и больно. Я не мог понять, как заслужить их хорошее отношение. Вдобавок мне было неловко и унизительно представлять себя в платье.
Солнце садилось.
Родители позвали Рейчел зажигать свечи к шаббату.
Я знал, что занавески задернуты. Примерно за месяц до этого мы услышали шепоты и крики за окном, когда зажигали свечи. Мы выглянули в окно. «Жидовские морды!» — крикнули со смехом двое парней, повернулись спиной и стащили штаны. Отец молча задернул занавески. После того случая мы всегда молились при занавесках.
Мы знали, что такое стыд.
Через некоторое время ковбойский костюм, который я отдал матери в стирку, пропал. Вместо этого отец принес наряд Энни Оукли, женщины-стрелка. В него входила юбка.
- Нет! — кричал я. — Я не буду это носить! Это дурацкий костюм! Отец схватил меня за воротник:
- Милочка, я потратил пять долларов на наряд Энни Оукли. Ты будешь его носить без разговоров.
Я сопротивлялся, как мог. Слезы катились по щекам.
- Я хочу шляпу Дэвида Крокетта.
Отец был непреклонен:
- Я сказал нет, значит, нет.
- Но почему? — жалобно спросил я. — У всех она есть, кроме меня.
С его ответом было не поспорить:
- Потому что ты девочка.
Я подслушал еще один разговор. Мать жаловалась отцу:
— Надоело! Незнакомые люди на улице спрашивают, мальчик наша Джесс или девочка.

Мне было десять. Я чуточку подрос, и во мне не осталось спасительного очарования. Мир терял терпение, что меня пугало.
В детстве я думал, что смогу измениться, и меня за это полюбят. Теперь мне не хотелось меняться. Мне даже не хотелось их любви. Я всего лишь мечтал, чтобы они перестали злиться.
Однажды родители повезли меня с сестрой в торговый центр. По улице Аллена шел взрослый человек неопределенного пола.
- Мам, это он-она?
Родители переглянулись и засмеялись во весь голос. Отец уставился на меня в зеркало заднего вида:
- От кого ты услышала это слово?
Я пожал плечами. Возможно, никто мне его не говорил. Оно просто пришло ко мне.
- А кто это, он-она? — подала голос сестра.
Мне тоже было любопытно.
- Просто ничтожество, — ответил отец. — Вроде хиппи.
Мы с Рейчел кивнули, ничего не понимая.
Вдруг на меня накатило неприятное предчувствие. Меня мутило, кружилась голова. Я отказывался понимать, что на меня нашло. Тогда это ощущение ушло так же быстро, как и поднялось.

Я тихонько открыл дверь в комнату родителей и осмотрелся. Заходить в спальню было запрещено, но сейчас они на работе. Я держался очень осторожно.
Я подошел к шкафу и заглянул в него. На дверце висел синий костюм. Значит, отец ушел на работу в сером. Он говорил: серый и синий костюм — все, что нужно настоящему мужчине.
Сбоку висели галстуки. Я заставил себя открыть шкафчик с рубашками. Они были аккуратно сложены в стопочку и каждая обернута в упаковочную бумагу, как подарок. Когда я разорвал обертку на одной из них, назад дороги уже не было.
У меня не было тайников, которых не нашла бы мать. Отец наверняка знал, сколько у него белых рубашек. Может быть, он даже смог бы вычислить, какая именно пропала.
Но было уже слишком поздно. Я стащил мятую хлопчатобумажную пижаму и натянул свежую рубашку. Она была накрахмалена до хруста, пальцам одиннадцатилетки было трудновато застегивать пуговицы.
Я выбрал галстук. Сколько ни наблюдай за тем, как отец его завязывает, непонятно, как это повторить. Я завязал неловкий узелок.
Пришлось забраться на стул, чтобы снять костюм с вешалки. Он оказался тяжелым. Я надел пиджак и посмотрел в зеркало.
У меня вырвался какой-то звук вроде вздоха. Мне нравился тот, кто смотрел на меня из зеркала. Был ли он девочкой?
Чего-то не хватало. Кольцо! Я открыл коробку с мамиными украшениями. Оно все еще было велико, но его уже можно было надеть на два, а не на три пальца. Серебро и бирюза слились в танце, образуя тонкую фигуру. Не было понятно, мужчина это или женщина.
Я смотрел в большое зеркало, заглядывая в такое будущее, где у меня будет одежда по размеру. Я старался понять, кем я стану. Вырасту ли я в женщину?
Мне не нравились девушки и женщины из каталога одежды. Менялись времена года, нам приходили каталоги Sears. Я первым хватал их и листал. Все девушки и женщины были похожи друг на друга. Мальчики и мужчины тоже.
Я не находил себя на женских страницах каталога. Мне никогда не доводилось видеть взрослую женщину, похожую на меня. Ни в телевизоре, ни на улицах таких не было. Я продолжал искать.
На долю секунды мне показалось, что эту женщину я увидел в зеркале. Она грустила. Кажется, ей было страшно. Был ли я готов вырасти и стать ею?

За этими размышлениями я пропустил скрип двери. Родители вошли и молча уставились на меня. Каждый из них думал, что сегодня его очередь отвести Рейчел к зубному, и оба вернулись домой пораньше.
Лица родителей вытянулись. Я остолбенел от страха.
Надвигался шторм.
Родители ничего не сказали о моем переодевании в отцовскую одежду. Я молился, чтобы эта история ушла в небытие.
Через пару дней меня посадили в машину. Сказали, что нужно сдать кровь. В больнице вызвали лифт и мы поднялись в лабораторию.
Два гигантских мужчины в белой одежде подхватили меня под руки и вывели в коридор. Родители остались в лифте. Они даже не посмотрели в мою сторону. Двери лифта закрылись.
Ужас охватил меня.
Как будто слон уселся на мою грудь, и я почти не мог дышать. Медсестра объяснила мне правила.
Утром нужно вставать с кровати и весь день сидеть в палате. Нужно носить платье, сидеть со сведенными вместе коленками, быть вежливой и улыбаться, когда со мной разговаривают. Я кивнул, как будто соглашался и понимал. Я все еще был в состоянии шока.
В палате все были старше. У меня были две соседки. Одну, старушку, привязали к кровати. Она голосила, обращаясь к людям, которых здесь не было. Вторая была помоложе, но все равно старше меня.
- Привет, меня зовут Пола, — протянула она руку.
Ее запястья были перевязаны. Она рассказала, что родители запретили ей встречаться с парнем, потому что он — негр. Она порезала руки, и ее заточили в нашу палату.
Мы играли с Полой в настольный теннис весь день. Она научила меня петь «Are You Lonesome Tonight?». Я мог петь ее низким голосом, как Элвис. Пола смеялась и аплодировала.
Бодрись и веселись. Они это любят. Чем больше веселья, тем лучше. Я не понимал ее.
Ночью уснуть было трудно. Я слышал тихий смех и шорохи. В палату вошли мужчины. Я спрятался под одеялом и лежал тихонечко. Я слышал звук расстегивающейся молнии на одежде. Пахло мочой. Они смеялись, а потом ушли. Я лежал в мокрой постели. Я боялся, что меня накажут и будут смеяться над тем, что я обмочился. Кто сделал это со мной и почему? Я решил, что спрошу Полу утром.
Дежурные медсестры пришли на самом рассвете. Солнца еще не было видно за решетчатым окном. «Петушок пропел давно», — сообщили нам. Старушка проснулась и начала звать отсутствующих людей. Пола ругалась с дежурными и кусалась. Они огрызались, связали ее и вывезли из комнаты.
Одна медсестра подошла ко мне. Простыни высохли, но пахли мочой. Будет ли она ругаться?
Медсестра посмотрела в записи. Назвала меня по имени. Я заволновалась в ожидании чего-то неприятного.
Медсестра помолчала и вышла вместе с другими. Старушка услышала мое имя и стала кричать: «Голдберг! Джесс!».
После обеда я вернулась в комнату за своим «йо-йо». Пола сидела на кровати и смотрела на пол. Она услышала, что я вошла.
- Привет, меня зовут Пола, — протянула она руку.
В палату зашла медсестра. «Ты», — ткнула в меня. Я шла за ней в комнату персонала. Она вынесла два бумажных стаканчика. В одном были красивые разноцветные таблетки, во втором — вода. Я посмотрела на нее.
- Бери и пей, — сказала медсестра. — Не мешай работать.

Я понял, что если буду мешать работать, то не выйду отсюда никогда, и принял таблетки. Через несколько минут пол стал качаться, и было страшно идти по коридору. Я как будто плыл в меду.
День за днем я понемногу тренировался в бодрости и веселье в надежде выбраться из больницы. Одновременно я начал понимать старушку, зовущую отсутствующих людей.
В больничной библиотеке нашлись стихи из Нортоновской антологии английской литературы. После этого что-то изменилось. Мне приходилось перечитывать стихи снова и снова, чтобы разобраться в том, что автор имел в виду. Строки были музыкой для глаз. Я как будто нашел клад. Эти люди умерли. Но мне остались эти стихи о том, как они жили и что чувствовали. Я мог сравнить их ощущения со своими.
Я по-прежнему чувствовал себя одиноко. Но теперь я не был один.

Через три недели медсестра отвела меня к доктору. Бородатый мужчина сидел в кресле за широким столом и курил трубку. Он сказал, что видит прогресс. Что детство — это тяжелое время. Что я прохожу через сложный жизненный этап.
— Ты понимаешь, почему попала сюда?
Многое стало понятно за эти три недели. Я понял, что осуждение — не самое худшее. У мира надо мной есть власть.
Мне уже не казалось ужасным отсутствие любви родителей. Я принял тот факт, что они сдали меня в больницу. Я научился жить без них. Я злился. И я не доверял им или кому-либо еще. Я думал только о том, чтобы выйти на свободу. Я хотел сбежать из больницы, а потом — из дома.
Я рассказал доктору о том, что боюсь мужчин-пациентов после того ночного случая. Я сказал: несмотря на разочарование родителей, я хочу, чтобы они гордились мной. Я сказал: не понимаю, что было не так, но с этого момента я сделаю все, как он скажет.
Я говорил не то, что думал.
Он кивал и вроде бы слушал. Трубка интересовала его явно больше меня.
Через два дня за мной приехали родители. Мы ни о чем не говорили. Я затаился и решил сбежать из дома в первый попавшийся момент. Меня заставили раз в неделю ходить к психоаналитику. Я надеялся, что это быстро пройдет, но принудительные визиты затянулись на несколько лет.

Я помню тот день, когда психоаналитик раскрыл карты. Это было его предложение, и родители согласились. Меня упекали в школу благородных девиц! Меня!
Тот день я не забуду никогда. Двадцать третье ноября 1963 года. Я выходил от своего психоаналитика в панике. Я не был уверен, что переживу унижение школой благородных девиц. Я раздумывал о самоубийстве, но не мог подобрать безболезненного способа.
Я шел по улице, все вокруг тоже были какие-то подавленные. Сначала я решил, что мне это кажется, но дома громко работал телевизор. Президента застрелили в Далласе. Впервые я увидел, как плачет отец. Весь мир вырвался из-под контроля. Я закрылся в спальне и уснул в надежде, что все закончится, когда я проснусь.
Было трудно поверить, что я переживу школу благородных девиц. Но у меня получилось. Унижение и стыд сопровождали меня каждый день, когда я вышагивал в девичьей форме перед всем классом.
В школе благородных девиц я раз и навсегда понял: меня нельзя назвать красивым, меня нельзя назвать женственным, я никогда не буду грациозным.
Девизом школы были слова: «Поступают девицы, выпускаются герцогини». Судя по всему, я стал исключением.

Казалось, что хуже уже быть не может. Но у меня начала расти грудь. Месячные не беспокоили меня, потому что это оставалось между мной и моим телом. Но грудь! Парни отвешивали мне грязные комплименты. Продавцы пялились. Мне пришлось отказаться от спорта, потому что прыгать и бегать было неудобно. И даже больно.
В детстве мне нравилось мое тело. И почему я решил, что оно останется таким навсегда?
Мир давно уже считал, что со мной что-то не так. Наконец я согласился, что в этом что-то есть. Меня тошнило чувством вины. Я отступил в Страну, Где Все Возможно. Так я называл мою пустыню племени Навахо.
Мне приснилась женщина Навахо. В детстве она приходила почти каждую ночь, но после психиатрической клиники перестала. Теперь мы снова были вместе. Она посадила меня на колени и посоветовала найти моих предков, чтобы гордиться тем, кем я являюсь сейчас. Она напомнила о кольце.
Я проснулся перед рассветом. Свернувшись в постели, я слушал грозу за окном. Молнии наполняли черноту неба. Я ждал, чтобы родители проснулись, встали и вышли из спальни. Я выкрал мое кольцо.
В школе я спрятался в кабинке туалета и смотрел на него. В чем сила кольца? Как оно сможет защитить меня? Может быть, его способ работы нужно расшифровать самому, как у волшебного кольца Капитана Полночь?
За ужином мама дразнила меня:
- Джесс, ты снова говоришь на марсианском языке во сне!
Я с силой положил вилку на стол.
- Это не марсианский язык.
Отец прикрикнул:
- Юная леди, марш в свою комнату.

Я шел по школьному коридору. Девочки играли в «съедобное — несъедобное». Я снова не попадал ни в одну из категорий.
Зато у меня появился секрет. Точнее, страшный секрет, из тех, что невозможно рассказать никому.
В субботу я был в кино и по личным причинам долго сидел в туалете после представления. Когда я вышел оттуда, показывали кино для взрослых. Любопытство пересилило, и я вернулся в зрительный зал.
Пластичное тело Софи Лорен касалось другого актера. Что-то во мне тоже размягчилось и потеплело. Ее рука держала его за шею, они целовались, ее длинные красные ногти оставляли следы на его коже. По моему телу пустились вскачь мурашки.
Каждую субботу я прятался в туалете и смотрел фильмы для взрослых. Меня подчинил себе новый голод. Меня пугало собственное рвение, но я не собирался никому раскрывать секреты.
Я тонул в одиночестве.
Однажды учительница английского и литературы, миссис Нобель, дала нам странное задание на дом. Прочесть перед классом восемь строк или две строфы любимого стихотворения.
Дети ныли: «скууучно», а я вспотел от страха. Прочитать по- настоящему любимое стихотворение значило показать свою уязвимость и незащищенность. Прочитать нелюбимые строки означало предать себя.
На следующий день, когда меня вызвали, я взял с собой учебник математики. В начале года я записал на обложке и теперь готовился прочесть отрывок:

От детских лет я не бывал
Таким, как все — я не видал
Того, что видят все, не ждал,
Что мои чувства разделимы.
И грусть свою я сам страдал,
И меру счастья вычислял,
И одиночество мое почти
Совсем невыносимо.

Я читал эти безумно важные для меня, искренние и нагие строки плоским, безэмоциональным тоном. Я боялся, что меня раскусят и будут издеваться. Но детям было не до меня, они скучающе глазели в потолок в ожидании конца урока. Единственной, кто что-то заметил, была учительница. Она похлопала меня по плечу, пока я плелся мимо ее стола на место, в ее глазах стояли слезы. Я чуть не заплакал сам. Мне показалось, что она по-настоящему увидела меня, но не осуждала.
Мир крутился с растущей скоростью, но по моей жизни нельзя было этого определить. Единственное, где я мог узнать о движении за гражданские свободы шестидесятых, был новостной журнал Лайф, который выписывал отец. Каждую неделю я жадно читал свежий выпуск.

На одной фотографии были два фонтанчика с питьевой водой. На них красовались таблички «Для белых» и «Для цветных».
На других фотографиях были изображены смельчаки — и белые, и цветные — которые хотели изменить этот мир. Они выходили на пикеты, и я читал надписи на их плакатах.
Я видел, как они истекали кровью, как их тащили полицейские. Я видел, как пожарные шланги и полицейские собаки срывали с них одежду. Я думал о том, смогу ли я стать настолько смелым.
На фотографии из Вашингтона был схвачен потрясающий момент. Там было столько людей, сколько я никогда не видел разом. Мартин Лютер Кинг говорил о своей мечте. Мне хотелось бы услышать его.
Я наблюдал за лицом родителей, листавших журналы. Они не обсуждали новости. Мир переворачивался вверх ногами, а они молча листали кричащие о переменах фотографии, как каталог одежды.
- Вот бы попасть на юг к Наездникам Свободы, — сказал я однажды в звенящей тишине ужина и ждал реакции родителей. Они молчали.
Отец отложил вилку.
- Это не твое дело, — отрезал он.
Мать смотрела то на него, то на меня.
- Знаете что? — она попробовала пошутить, чтобы отвлечь нас. — Помните ту песню Питера, Поля и Мэри? «Ответ в дуновении ветра».
Я кивнул, пытаясь определить, к чему она клонит.
- Вот я и думаю. Что за ответы в «дуновении ветра»? — закончила грубую шутку мать.
Родители разразились хохотом.

Когда мне стукнуло пятнадцать, жизнь снова изменилась. Я устроился на работу. Мне пришлось убедить сначала психоаналитика, а потом родителей. Но разрешение было получено.
Меня взяли наборщиком и типографию. Я сказала Барбаре, одной из моих немногочисленных подруг, что умру, если не найду работу, и она попросила сестру соврать, что мне уже есть шестнадцать.
На работу можно было приходить в футболке и джинсах. Мне платили наличными в конце недели. Коллеги не издевались. Они, конечно, видели, что я выгляжу странно, но им было не очень интересно.
После школы я переодевался в брюки и бежал в типографию. Коллеги спрашивали, как у меня дела в школе, и делились своими историями. Подростку трудно поверить, что взрослые тоже когда-то были детьми. Но если они рассказывают о детстве, становится понятно, что они — такие же люди, как и ты.
Однажды наборщик из другой смены спросил моего бригадира Эдди:
«У тебя что, буч в бригаде?». Эдди добродушно заржал в ответ, и они ушли курить. Двое моих коллег бросили быстрый взгляд в мою сторону. Не обиделся ли я? Скорее удивился, потому что не понял вопроса.
Ближе к вечеру на перерыве мы пошли в столовую. Глория, моя подруга и коллега, сидела рядом. Почему-то тем вечером она сказала, что ее брат — гей, женственный парень, любит переодеваться в женскую одежду, но она все равно его любит, и ее злит отношение людей: он же не виноват, что родился таким.
Она призналась, что однажды ходила вместе с ним в «особенный» бар, и некоторые женщины покупали ей выпивку. Она вздрогнула, вспоминая.
Я удивился ее рассказу, но переспросил:
- Что за бар?
- А? — переспросила Глория. Она уже пожалела, что заговорила об этом.
- Как он называется, этот бар?
Глория тяжело вздохнула. Ей не хотелось говорить.
- Пожалуйста, — мой голос дрожал.
Она оглянулась вокруг, прежде чем заговорить.
— Это в Канаде, у границы. Город Ниагара-Фолс. Зачем тебе?
Я пожал плечами.
- А как он называется?
Глория снова вздохнула.
- Тифка.

+2

2

Глава 3
Прошел почти год, прежде чем я набрался смелости позвонить в бюро информации, чтобы узнать, где находится «Тифка». Пусть через год, но я стою перед входом, цепенея от страха. Почему я решил, что здесь мне будут рады? А если нет?
Я в рубашке в красно-синюю полоску и синей куртке. В них моя грудь кажется меньше. На мне черные прямые брюки со стрелками и высокие кеды. У меня нет выходных туфель.
Внутри бара не оказалось ничего особенного. Просто бар. Посетители курили, лениво разглядывая меня сквозь дымовую завесу. Уходить сразу было глупо. Да и не хотелось уходить. Впервые в жизни мне показалось, что я нашел свое место, просто пока ничего не было понятно.

У стойки бара я заказал пива.
— А тебе лет-то сколько? — уточнила бармен.
— Нормально, — огрызнулся я и положил на стойку купюру.
Улыбки покатились по бару. На меня обратили внимание. Я отхлебнул пива и постарался взять себя в руки. Одна дрэг-квин, старше раза в два, внимательно изучала меня. Я схватил бокал и прогулялся во второй зал, где сигаретного дыма было еще больше.
Вот моя золотая жила! У меня перехватило дыхание, слезы навернулись на глаза.
Сильные, крепкие женщины в галстуках и брючных костюмах с зачесанными назад волосами. Самые прекрасные женщины, что я только видел.
Некоторые скользили по танцполу в объятьях друг друга. Женщины в брюках с стройными женщинами в тугих платьях и на высоких каблуках. Партнеры по танцу нежно держали друг друга в объятьях, и я ощутил сладкую боль. Вот что мне нужно.
Мои мечты лежали передо мной.

Дрэг-квин покосилась на меня:
— Ты первый раз в нашем баре?
— Сто первый.
Она улыбнулась.
Я решил спросить:
— Я могу пригласить женщину на танец и угостить ее выпивкой?
— Конечно, милый. Если это фэм, феминная женщина.
Я сам не заметил, как познакомился с Моной, первой дрэг-квин в моей жизни.
И я был готов идти дальше.
За столиком в одиночестве сидела божественно красивая женщина. Я хотел ее, я хотел танцевать с ней. Из музыкального автомата лилось «Baby I Need Your Loving».
Я не умел вести в медленном танце, но все равно спросил ее.
— Потанцуем?
Мона и вышибала клуба с двух сторон подхватили меня под руки и вытащили в первый зал к бару. Мона нежно положила мне руку на плечо.
— Молодой человек, я ошиблась. Можно ли танцевать с женщиной? Да. С женщиной буча Эла? Ни за что!
Я слышал Мону и видел, как ко мне подходит буч Эл, словно в замедленной съемке.
Стоун-буч-вышибала закрыл меня своим корпусом. Стайка дрэг-квин с писком и хихиканьем утащила Эла в дальний зал. Все это произошло мгновенно, но образ Эла застрял в моей голове. Сколько в ней силы и уверенности в себе!
Я опустился на барный табурет. Меня сослали. Я почувствовал себя еще более одиноким, чем когда только вошел в бар. Меня отвергли подобные мне. Такого раньше не случалось, и я бессильно сидел один.

Замигала красная лампочка. Появилась Мона, схватила меня за руку и привела в женский туалет. Опустила крышку унитаза и велела
залезать, чтобы снаружи не было видно, что в кабинке кто-то есть. Она закрыла дверь снаружи и велела мне сидеть без единого звука.
— В баре копы, — сказала Мона.
Я скрючился на крышке унитаза и ждал. Очень долго. Потом до смерти напугал одну фэм, собиравшуюся пописать. Она открыла дверцу кабинки.
Хозяин бара откупился от копов, а про меня забыли.
Все держались за животы, когда я вышел из туалета. Я с кислым лицом побрел к бару и снова заказал пиво.

Чуть позже кто-то снова положил руку мне на плечо. Это была красавица, которую я позвал танцевать. Женщина буча Эла.
— Садись к нам, милый. Я — Жаклин.
— Спасибо, я тут постою, — сказал я очень смелым голосом. Но она нежно увлекла меня с собой. — Не бойся, Эл не кусается. Громко лает, но не кусает.
У меня были сомнения. И не зря: буч Эл энергично вскочила со стула, когда мы подошли.
Эл была крупной женщиной. Мне трудно сказать, высокой ли, это было сто лет назад, я тогда и сам был ниже. Но помню, что она возвышалась надо мной.
Я чувствовал восхищение. Сила и злость в ее глазах. Твердость ее челюсти. Ее поза, форма ее тела: оно одновременно выдавалось из пиджака и было скрыто. Волны и складки. Широкая спина, толстая шея. Крупная грудь, туго перевязанная эластичным бинтом. Складочки белой рубашки, галстук и пиджак. Спрятанные в одежде по-женски широкие бедра.
Она осмотрела меня с ног до головы. Я выдержал и встал увереннее. Она смотрела. Ее губы не улыбались, улыбались только глаза.
Она сунула мне мясистую руку, и я ее пожал. Сила ее рукопожатия удивила меня. Она усилила хватку, я тоже. Наконец она улыбнулась.
— Ты небезнадежен, — сообщила Эл.
Мне стало жарко от простой теплоты ее слов.
Наверное, можно считать, что рукопожатием измеряют сила. Но для меня это другое. Брошенный вызов, сила нарастает с обеих сторон и на своем пике видит равного. Ты становишься своим.
Буч Эл принял меня за своего.
Восторг! А еще очень страшно.
Но страх быстро прошел: Эл была ко мне добра и даже нежна. Она ерошила мои волосы, обнимала меня за плечи и похлопывала по щеке.
Я был счастлив. Мне нравилось, как нежно она зовет меня «парень».
Эл взяла меня под крыло и научила всему, что должен знать молодой буч вроде меня, вступая в тяжелую и опасную жизнь. Эл была терпелива.

В те дни Тендерлойн был районом, где территории геев и натуралов отделяли воображаемые границы. В Тифке геям доставались примерно четверть столиков и кусок танцплощадки. Остальные три четверти были чужими, и у нас всегда старались оттяпать еще что-нибудь. Эл учила меня защищать территорию.
Я запомнил, что копы — смертельные враги. Научился ненавидеть сутенеров, которым принадлежали жизни женщин, которых мы любили. А еще я научился смеяться. Тем летом пятничные и субботние ночи были полны смеха и беззлобного поддразнивания.
Дрэг-квин сидели на моих коленях, какой-то парень снимал нас на полароид. Много лет спустя мы узнали: это был коп под прикрытием.
Я наблюдал за взрослыми бучами, заглядывая в свое будущее. Я узнал, чего хочу от женщины, тусуясь с Эл и Жаклин. Они позволяли мне жить с ними все лето. Я наврал родителям, что работаю в две смены ради оплаты колледжа и ночую у школьной подруги рядом с работой. Они выбрали поверить в мое алиби. Каждую неделю я считал часы до пятничного вечера, чтобы пораньше уйти из типографии и лететь в Ниагара-Фолс.

Поздно ночью, когда бар закрывался, мы брели втроем по улицам, шатаясь: Жаклин посередине, мы с Элом по бокам. Смех Жаклин прыгал колокольчиком, она кричала, закидывая голову: «Хвала небесам! У меня в руках два хорошеньких буча!». Эл и я переглядывались и подмигивали друг другу. Мы смеялись от счастья. Быть собой и быть вместе — это было нашим счастьем.
Мне разрешали спать на их старом диванчике. Жаклин готовила яичницу в четыре утра, а Эл читала мне лекцию. Предмет был один и тот же: будь сильным. Эл не поясняла, зачем. Вслух об этом не говорили. У меня было подозрение, что добра от жизни ждать не стоит. Я чувствовал: Эл боится, что я не выдержу. Иногда я спрашивал, закончилось ли обучение. Эл была уверена: НЕТ!
Это было утомительно. Но я понимал, что Эл действительно хочет подготовить меня к жизни, а потому оказывается груба или жестока. Она не хотела меня ранить. Она пестовала во мне силу буча так, как мог это делать только другой буч.
Эл говорила, что никто ее не учил так, как она учила меня, и она все равно выжила. Это давало мне надежду на успех. Буч Эл была моим ментором.
Эл и Джеки заботились о моем внешнем виде. Жаклин стригла мне волосы на кухне. Они купили мне первый пиджак и галстук в секонд- хэнде.
Эл пропадала среди вешалок и корзинок, выбирала пиджаки, доставала один за другим. Джеки задумывалась, потом недовольно качала головой. Наконец один из вариантов приняли. Я надел пиджак. Джеки разгладила лацканы и одобрительно улыбнулась. Эл радостно присвистнула. Я умер и попал в рай для бучей!
Теперь галстук. Эл выбрала узкий черный и шелковый. «Нельзя ошибиться, если носишь черное», — торжественно объявила Эл. Как обычно, она была права.

Проводить с ними время было весело. Но на горизонте маячил вопрос секса, и это беспокоило. Рано или поздно это случится, а я ничего не понимаю. Эл чувствовала мое волнение. Однажды она открыла шкафчик и достала коробочку. В ней я обнаружил страпон, резиновый фаллоимитатор на ремешках. На моем лице появились все эмоции сразу.
— Ты знаешь, что это? — уточнила Эл.
— Эмм... ну да.
— Знаешь, что с ним делать?
— Угу, — соврал я.
Жаклин звенела тарелками.
— Эл, не дави на парня, будь добра.
— Буч должен разбираться, — настаивала Эл.
Джеки бросила полотенчико и раздраженно вышла из кухни. Мы с Эл продолжили разговор отцов и детей.
— Так ты понимаешь? — настаивала она.
— Угу. Понимаю.
Эл была довольна, что успела выдать достаточно информации, пока Джеки не вернулась.
— И еще кое-что, парень, — добавила Эл. — Не будь таким бучом, что наденет эту штуку и лопается от уверенности в себе. Оставайся вежливым и предупредительным, лады?
— Угу. Понимаю, — сказал я. Но я ничего не понимал.

Эл сочла миссию выполненной и пошла в душ перед сном. Жаклин вытирала тарелки, пока пунцовый цвет не сошел с моих щек и в висках не перестало стучать. Она присела рядом.
— Ты понимаешь, о чем говорила Эл?
— Угу. Понимаю, — я не хотел повторять эти дурацкие слова, но других не находилось.
— Есть ли что-то, чего ты не понимаешь?
— Ну, — промычал я, — похоже, надо будет потренироваться, но я поймал общее направление. Нужно будет разобраться вовсе этих взад- вперед, ну я, наверное, справлюсь на ходу.
Жаклин подняла бровь и засмеялась. Она смеялась так долго, что на ее глазах выступили слезы.
— Милый... — начала она, но снова засмеялась. — Милый, нельзя стать хорошим любовником, изучая физику твердых тел. Не движения взад-вперед делают буча отличным любовником.
Кстати!
— А что делает буча отличным любовником? — спросил я осторожно. Она нежно посмотрела на меня.
— Трудновато объяснить. Наверное, отличный любовник в первую очередь уважает партнершу. Прислушивается к ее телу. И даже если секс становится жестким, или что-то еще меняется, но партнерше нравится, то все верно. Пусть сила растет из нежности. Понимаешь?
Я не понимал. Мне нужно было узнать больше. Выяснилось, однако, что это все, что мне нужно было знать. Просто понадобилась целая жизнь, чтобы разобраться.
Жаклин взяла фаллоимитатор из моих рук. Я что, все это время сидел с ним? Она нежно положила его на мое бедро. Я покраснел. Она прикоснулась к нему так, как будто это было что-то живое и прекрасное.
— Этой штуковиной ты можешь доставить женщине удовольствие. Может быть, это даже окажется приятнее всего, что она чувствовала в своей жизни.
Она отложила фаллоимитатор и взялась за полотенце.
— Или может случиться так, что она будет вспоминать о сексе с тобой как об одном из самых ужасных опытов в жизни. Думай об ответственности каждый раз, когда это надеваешь. Тогда ты станешь отличным любовником.
Я ждал, но она замолчала и тихонько убиралась на кухне. Я пошел спать и перебирал слова, сказанные моими друзьями, чтобы хорошенько их запомнить.

Со мной принялась флиртовать Моник. Наша возможная связь собрала внимание всех завсегдатаев бара. Однажды Жаклин сказала, что Моник манипулирует людьми с помощью секса. Был ли это мой случай? Или она просто хотела меня? Бучи уверяли, что да, хотела. Весь бар жужжал: я вот-вот потеряю девственность с Моник.
Пятничным вечером бучи хлопали по моим плечам и спине, поправляли мне галстук и посылали к ее столику под любым предлогом. Когда мы с Моник вышли из бара вдвоем, я заметил, что остальные фэм отвернулись. Жаклин даже не смотрела в мою сторону. Она барабанила длинными красными ногтями по стакану с виски и смотрела только на него. Подсказывала ли ей интуиция, что у меня все равно ничего не выйдет?
На следующий день я притащился в бар попозже, надеясь, что Моник и ее ребята уже ушли. Они ждали. Я прошмыгнул к столику и сел. Никто не знал наверняка, что случилось вчера. Все знали, что произошло что- то странное.

Меня накрыли стыдные воспоминания о свидании. Когда мы шли домой к Моник, становилось все страшнее. Я понял, что совсем ничего не знаю о сексе. С чего он начнется? Что мне делать? Близость с Моник до жути пугала меня. Дошло до того, что я передумал. Я пошел на попятный. Не мог признаться напрямую, поэтому просто нервически болтал.
Моник глупо улыбалась. Я встал с дивана.
— Что такое, детка? — уточнила Моник. — Я тебе не нравлюсь, милый?
Я не отвечал. Бубнил какую-то ерунду с умным видом, пока терпение Моник не лопнуло. — А ну вали! — она наконец разочаровалась во мне. Я извинился и сбежал.
На следующий вечер мне пришлось столкнуться лицом к лицу с последствиями. Я выбрал столик по другую сторону бара от Моник, уселся и спрятал лицо в ладонях. Вот бы вечер закончился! Но он все длился.

Моник что-то нашептала знакомому бучу и отправила ко мне.
— Эй! Потанцуешь с настоящим бучом?
Я подпрыгнул на стуле. Эл что-то рявкнула.
— Ой, прости, Эл, это твоя телочка? Ну и ладно.
Эл встала и ткнула забияку в нос. Потом повернулась ко мне, и я понял: от меня что-то требуется. Ударить женщину и защитить свою честь. Но единственным, кого мне хотелось ударить, был я сам. И у меня не было чести, чтобы ее защищать.
Друзья Моник, все ее доверенные бучи, встали, готовясь к атаке. Мои знакомые бучи тоже выстроились в линейку. Жаклин сидела рядом со мной. Она положила ладонь на мое колено, удерживая на месте. Можно было бы этого и не делать. Мона положила ладони мне на плечи. Мне хотелось провалиться сквозь землю.
В конце концов друзья Моник от меня отстали.
Для этого пришлось сидеть в баре до последнего, пока все не разошлись. Эл была вне себя.
— Ты позволишь так с собой обращаться какой-то занюханной кучке бучей? — она стучала кулаком по столу.
— А ну не ори, Эл! — рявкнула Жаклин.
Я так удивился, что поднял глаза и посмотрел на нее.
— Дай парню прийти в себя, ладно?
Эл замолчала, отвернулась и стала наблюдать за танцующими парочками. Она злилась на меня. Жаклин барабанила ноготками по стакану с виски, как и предыдущим вечером. Я не сразу разобрался в фэмовой азбуке Морзе.

Время шло, и бар понемногу пустел. Вошла Иветт. Жаклин прищурилась.
— Что? — вынырнул я из жалости к себе.
Сам решай, — уклончиво ответила она.
Я посмотрел на Иветт. Как и Жаклин прежде, она была девушкой по вызову. Джеки смогла бросить, поскольку Эл работал на автозаводе, был членом профсоюза и платили ему хорошо.
А у Иветт не было буча, который бы ее обеспечивал. Она сама зарабатывала на жизнь.
— Похоже, у Иветт был трудный вечер, — предположил я.
Жаклин кивнула.
— Улицы порой похожи на ад. Там бывает нелегко даже для нас, сильных женщин.
Я восхитился тем, как она поставила себя на одну планку с Иветт.
Джеки сменила тему:
— Как думаешь, что ей нужно сейчас?
— Чтобы от нее отстали, — выпалил я, скорее говоря о себе.
Жаклин улыбнулась.
— В каком-то смысле да. Ей хочется, чтобы ее больше ни к чему не принуждали. Но от заботы она вряд ли откажется. Понимаешь?
Я начинал понимать.
— Ей наверняка было бы приятно, если бы такой буч, как ты, подошел к ней и пригласил потанцевать. Просто потанцевать, ничего больше, понимаешь?
Я подумал, что такое я могу сделать. Отвлекусь от липкого чувства стыда и чуточку согрею Иветт.
Жаклин потянула меня за рукав:
— Будь джентельменом, слышишь?
Я кивнул и прошел через бар. Иветт грустно опиралась щекой на ладонь. Я прокашлялся. Она устало на меня посмотрела и отхлебнула из бокала.
— Чего тебе, парень?
— Может, потанцуем?
Она не хотела.
— Позже, хорошо? Я сейчас совершенно без сил.
Я молчал. Возможно, она сжалилась надо мной. Или я просто физически не мог пережить очередной отказ. Кроме того, друзья Моник внимательно наблюдали. Я даже не подумал о них, когда решил подойти к Иветт. А Джеки?
Иветт встала. Я протянул ей руку.
Рой Орбисон пел нежно и мечтательно. Я ждал, чтобы Иветт настроилась на танец. Она прильнула ко мне. Мы стали единым целым. Через минутку она шепнула: «Не забываешь дышать?», и мы рассмеялись.
Наш танец был гармонией горячего и холодного, квинтэссенцией связи между бучом и фэм. Мягкая энергия в нем смешивалась с сильным порывом. Рука фэм лежит на моем затылке, на плече, в руке. Я чувствую телом ее животик и бедра. Ее губы почти прикасаются к моему уху.
Музыка закончилась. Иветт хотела вернуться на место.
Я удержал ее руку:
— Пожалуйста?
— Милый, — засмеялась она, — ты выбрал безотказный вариант.
Мы протанцевали несколько песен, и мы делали это всё лучше. Я легонько вел ее. Я не трогал нежные места. Ей сделали больно совсем недавно, и я не хотел ранить ее снова. Наше обоюдное желание было легким и ненавязчивым. Нам было хорошо вместе, и этого было достаточно.
Наконец я отпустил ее, поцеловал в щеку и поблагодарил. Я вернулся за столик. Я стал новым человеком.

Жаклин погладила меня по бедру и улыбнулась. Другие фэм, женщины и мужчины, смотрели на меня по-новому. Мир лишал нас сил, и каждый из нас защищал свою способность быть нежными. Они заметили, что я тоже способен на нежность.
Другие бучи увидели во мне равного, и даже соперника. Эл тоже смотрела на меня по-новому.
Ритуал сработал. Все прошло. Я не чувствовал гордости. Наоборот: я научился тому, что скромность невероятно сильна, она запускает женскую страсть.
Стойкий к врагам, нежный к любимым. Таким я хотел быть.
Скоро мне пришлось доказать эти слова делом.
На тот момент я просто-напросто был счастлив.

В следующую пятницу бар гудел. Мы смеялись и танцевали. Уголком глаза я наблюдал за толпой, высматривая Иветт. Жаклин наверняка заметила, потому что пояснила: сутенер Иветт не позволит ей заводить роман с бучом. Я почувствовал спазм в животе. Я все равно высматривал ее. В конце концов, сутенер — это еще не конец света, верно?
Когда красная лампочка замигала над баром, я зашел в туалет и занял пост на крышке унитаза. Прошло некоторое время. Я услышал крики и звуки ударов. Потом все стихло.
Я выглянул из туалета. Стоун-бучей и дрэг-квин выстроили лицом у стенки, руки заломили за спину, надели наручники. Некоторым фэмам досталось на месте: было известно, что они работают по вызову, и копы не стеснялись приложить руку. Я знал: понадобится как минимум минет, чтобы их выпустили из обезьянника.
Коп увидел меня и сгреб за воротник. Надел наручники и швырнул через комнату. Я искал глазами Эл, но посетителей уже загоняли в автозаки на улице.
Жаклин наклонилась ко мне:
— Позаботьтесь друг о друге, милый. Будь осторожен.
Я кивнул. Запястья уже ныли от наручников. Мне было страшно. Я постараюсь быть осторожным. Я надеялся, что мы с Эл сможем позаботиться друг о друге.
Меня запихивали в машину последним. Я не поместился в автозак для бучей и ехал в автозаке для дрэг-квин. Это было хорошо. Мона целовала меня в щеку и просила не бояться. Она сказала, что все будет хорошо. Я подумал: если это правда, почему дрэг-квин так же боятся, как и я?

В участке я увидел Иветт с Моник, их подобрали во время уличного рейда. Иветт улыбнулась, я бодро подмигнул ей. Меня загнали в камеру с бучами. В этот момент Эл выводили, я позвал ее, но она не услышала.
Мою камеру заперли. Плюс был в том, что наручники с меня предварительно сняли. Я закурил. Что теперь? Через потертую решетку окна я увидел кучку бучей выходного дня, их уже освобождали. Эл увели в другом направлении.
Камера дрэг-квин была напротив. Мы с Моной улыбнулись друг другу. Ее выводили наружу. Она сопротивлялась, еле сдерживая слезы.
Потом остановилась, выпрямила спину и пошла вперед сама.
Я ждал. Что с ней делают?

Через час ее привели обратно. У меня внутри все оборвалось. Ее тащили двое копов, она еле стояла. Волосы намокли и прилипли к лицу. Макияж был размазан. По ее бесшовным чулкам текла кровь. Ее швырнули за решетку в соседнюю камеру, она упала без движения. У меня перехватило дыхание. «Милая, хочешь сигарету? Будешь курить? У меня есть».
Мона смотрела перед собой, как будто не понимала, где она.
Несколько минут не двигалась. Наконец, услышав мой шепот, подвинулась к решетке. Я просунул руку в ее камеру и обнял Мону. Я тихо говорил с ней и держался за ее плечо. Она долго не отвечала. Наконец она повернулась ко мне, и я обнял ее двумя руками.
— Ты возвращаешься другим, — сказала она. — То, что с тобой делают там, а равно и то, что ты терпишь каждый день на улице, меняет тебя, понимаешь?
Я слушал. Она неловко улыбнулась:
— Не помню, была ли я такой мягкой в твоем возрасте.
Ее улыбка сползла.
— Я не хочу, чтобы ты менялся. Не хочу видеть, как они тебя сломают и ты станешь жестоким.
Меня беспокоили отсутствие Эл и моя собственная судьба. Слова Моны звучали отстраненно, философски. Я не был уверен, что доживу до того возраста, когда опыт сможет меня изменить. Мне хотелось пережить эту ночь. Я хотел знать, что происходит с Эл.

Коп заглянул и сказал, что за Мону внесли залог.
— Должно быть, я плохо выгляжу, — сказала она.
— Ты прекрасна, — сказал я и не соврал.
Я посмотрел на нее в последний раз, размышляя, любили ли ее мужчины так же, как я сейчас.
— Ты очень милый буч, — сказала Мона перед уходом. Мне было приятно это слышать.
Моны уже не было в участке, когда притащили Эл. Выглядела Эл не лучше Моны. Рубашка была расстегнута, брюки расстегнуты. Эластичный бинт пропал, и под рубашкой была видна крупная грудь Эл. Ее волосы были влажными, нос и рот кровоточили. Она была не в себе, как и Мона.
Копы забросили в камеру Эл и подошли ко мне. Я отступал, пока отступать стало уже некуда. Они улыбнулись. Один коп почесал ширинку. Другой поднял меня в воздух на несколько сантиметров и шлепнул спиной о решетку со всей силы. Он больно давил большими пальцами мне на грудь, а коленом раздвигал ноги.
— Скоро вырастешь вот на столько, чтобы ноги стояли на земле. Тогда мы позаботимся о тебе, как о твоей подружке Элисон, — он дразнил меня. Потом они ушли.
— Элисон?
Я достал сигареты и зажигалку Зиппо из кармана и подсел к Эл. Меня трясло.
— Эл, — сказал я, протягивая ей сигаретную пачку.
Она не смотрела на меня. Я положил руку на ее плечо. Она скинула ее. Я не мог поймать ее взгляда, она лежала лицом вниз. Я видел широкую спину и изгибы тела. Я не сдержался и погладил ее по плечу. Она позволила.
Я курил одной рукой, а вторую держал на ее спине. Она задрожала. Я обнял ее. Тело Эл чуть расслабилось.
Ей причинили боль. Наши роли поменялись местами. Я больше не был ребенком. Я был сильным. Я мог утешать.
— Глянь-ка, — заорал один коп другому. — Элисон нашла себе буча помладше. Прям как педики. — Копы заржали.
Мои руки сомкнулись, и я обхватил Эл крепче. Я был стеной, отражающей их насмешки. Я всегда восхищался ее силой. Теперь я чувствовал стальные мышцы в ее плечах, спине и руках. Этот буч был полон силы, даже бессильно упав в мои руки.
Копы крикнули, что за нас обоих внесла залог Жаклин. Последние слова в мой адрес были:
— Еще увидимся. Запомни, что мы сделали с твоей подружкой.

Что они сделали? Неизвестность мучила меня. Жаклин переводила взгляд с лица Эл на мое, задаваясь тем же вопросом. У меня не было ответов. Эл молчала. В машине Жаклин обнимала Эл, но казалось, что это Эл ее обнимает.
Я тихонько сидел на переднем сидении. Мне тоже нужна была теплота. Наш водитель-гей был мне незнаком.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально, — ответил я, не задумываясь.
Он привез нас домой к Эл и Джеки. Эл ела наскоро приготовленную яичницу так, как будто не ощущала вкуса. Она молчала.
Жаклин посматривала на меня и на Эл. Я поел и помыл посуду. Эл пошла в ванную.
— Это надолго, — сказала Жаклин.
Откуда ей было известно? Такое случалось раньше? Сколько раз? Я протер тарелки полотенцем.
Жаклин повернулась ко мне:
— Ты как?
— Вроде в порядке, — соврал я.
Она подошла ближе.
— Они сделали тебе больно?
— Нет, — соврал я.
Я выстраивал между собой и миром каменную стену. Она не защищала меня, и все же я ее строил, мои руки клали кирпич за кирпичом. Я отвернулся от нее, показывая, что сейчас задам важный вопрос.
— Жаклин, у меня достаточно силы?
Она взяла меня на плечи и развернула к себе лицом. Прижала мое лицо к щеке.
— А у кого достаточно? Нет таких. Каждый живет с теми силами, которые у него есть. Бучам вроде тебя с Эл не дают выбора. Это случится и с тобой. Попробуй пережить это.
Я решил задать другой вопрос:
— Эл хочет, чтобы я был сильным. Ты, Мона и другие фэм просят меня оставаться мягким, нежным. Как можно сделать и то, и другое?
Жаклин дотронулась до моей щеки:
— Эл прав, милый. Мы поступаем эгоистично, когда просим тебя быть нежным. Мы все хотим, чтобы ты выжил, несмотря на дерьмо, что валится на нас со всех сторон. Мы восхищаемся твоей силой. Но бучи, защищая себя, защищают и свое сердце. Наверное, мы хотим, чтобы в твоем сердце оставалась нежность к нам, понимаешь?
Я не понимал. Честно, не понимал.
— А Эл нежная?
Жаклин напряглась. Это было видно. Вопрос угрожал раскрыть нечто такое, что угрожало образу буча Эл. Но Жаклин знала, что мне нужен ответ.
— Ей часто делали больно. Ей трудно говорить о том, что она чувствует. Но да, конечно, она нежна. Я не думаю, что мы могли бы быть вместе, если бы она не была нежна ко мне.

Мы слышали, как Эл вышла из ванной. Жаклин выглядела виноватой. Я все понимал. Она вышла из кухни, оставив меня в одиночестве. У меня было над чем подумать.
Я улегся на диван. Через пару часов Джеки принесла постельное белье. Она села рядом и погладила меня по лицу. Это было приятно. Она смотрела на меня с болью. Я не знал, почему, но это пугало меня. Наверное, она думала о том, что меня ждет в будущем, но я этого не знал.
— У тебя точно все в порядке? — спросила она.
Я улыбнулся:
— Ага.
— Тебе что-нибудь нужно?
— Вообще-то да.
Мне нужна фэм, которая будет любить меня так, как Джеки любит Эл. Мне нужно, чтобы Эл рассказала мне, через что в точности мне придется пройти самому и как это пережить. И мне было нужно как минимум дотронуться до груди Жаклин.
Как только я об этом подумал, она взяла мою руку и положила себе на грудь. Но отвернулась, как будто прислушиваясь к Эл, которая осталась в спальне.
— С тобой точно все в порядке? — спросила она снова.
— Да, — сказал я.
Ее лицо смягчилось. Она дотронулась до моей щеки и сняла мою руку с груди.
— Ты настоящий буч, — сказала она, покачав головой.
Я почувствовал гордость.
Утром я рано проснулся и ушел.

Эл и Жаклин не появлялись в баре после этой истории. Я звонил, но их телефон не работал. О том, что случилось с Эл, поговаривали разное.
Я решил никому не верить.
Прошло лето. Начинался первый класс старшей школы. С началом осени я перестал ездить в Ниагара-Фолс. Только в конце декабря я снова наведался в Тифку поговорить со старыми знакомыми.
Иветт уже не было в живых. Ее нашли в одиночестве на алее парка с перерезанным горлом. Мону погубил передоз. Говорили, что она это специально. Никто не видел Эл. Джеки снова вышла работать на улицу.
Я бродил по Тендерлойну под зябким ветром от бара к бару. Я услышал смех, а потом и увидел ее. Среди девушек в парке стояла Жаклин. Она увидела меня и подошла.
В ее глазах мерцал героин. Она сильно похудела. Подойдя поближе, она расправила воротник моего пальто и выпрямила мне галстук.
Потом подняла воротник от холода. Я стоял рядом, и мои руки были глубоко засунуты в карманы. Я чувствовал себя точь-в-точь как в ту ночь, когда танцевал с Иветт.
Мы задали друг другу вопросы без слов, одними глазами. Мы отвечали точно так же. Все случилось очень быстро. Из ее глаз полились слезы, она отвернулась и ушла.
Когда ко мне вернулся голос, Жаклин исчезла.

Глава 4
Записка прыгнула на мою парту, скользнула по ней и свалилась на пол. Я сжался и глянул на Миссис Ротондо. Она ничего не заметила. Можно поднять.
Мир в опасности!!! Предки спросили, почему твои родители звонят и просят позвать тебя. Я больше не смогу врать. ПРОСТИИИ!!!
Твой друг навсегда, Барбара.

Я посмотрел на Барбару. Она ломала руки и скорчила гримаску. Я улыбнулся и кивнул, изображая, что курю сигарету. Барбара улыбнулась и тоже кивнула. Ее дружба грела меня.
Барбара, с которой я дружил уже два года. Барбара сказала, что встречалась бы со мной, будь я парнем.

Мы встретились в женском туалете. Две ученицы курили в открытое окно.
— Где ты пропадаешь последнее время? — полюбопытствовала Барбара.
— Все время торчу на работе. Нужно подзаработать, чтобы свалить из дома. Предки меня ненавидят.
Я затянулся.
— Вот бы они были рады, не родись я вовсе.
Барбара смотрела испуганно.
— Не говори так, — она обернулась, как будто кто-то мог подслушать. Потом встряхнула головой, затянулась и медленно выпустила дым через нос.
— Круто, да? Французский затяг. Кевин научил.
— Шухер! — кто-то крикнул от двери. Шла Миссис Антуанетт, заклятый враг школьниц-курильщиц.
Она заставила нас выстроиться в шеренгу и принюхалась.
Мне удалось сбежать. Школьные коридоры были гулкими и пустыми. Скоро прозвенит звонок на перемену, и стены содрогнутся от детского крика.

Наверное, после лета я стал другим. Раньше бы ни за что не осмелился выйти из школы до конца уроков. Мне хотелось бежать по дорожкам спортивного поля, пока я не вспотею так сильно, что ощущение несвободы в теле пропадет. Но дорожки были заняты, мальчики играли на поле в футбол, а девочки прыгали в коротких юбках чирлидеров. Я сел на скамейки для зрителей.
Краснохвостый сарыч парил в небе, необычный гость города. Мне некуда было идти, нечего было делать. Что бы ни приготовила мне жизнь, я никак не мог этого дождаться.
Я помечтал немного о карьере квотербека в команде по регби. Представил вес защиты, как она обнимает мое тело под формой. Положил руку на грудь и представил, что ее не заметно.
Пятеро из восьми чирлидерш оказались белокурыми. Я удивился. Откуда в нашей школе пять блондинок? Половина учеников была из еврейских белых семей среднего достатка. Вторая половина — чернокожие и неимущие.
Моя семья была и еврейской, и неимущей. Редкое сочетание.
Родители моих немногих школьных друзей работали в три смены, чтобы свести концы с концами.

Чирлидерши ушли, посматривая искоса на парней: наблюдают ли они? Урок по регби закончился. Несколько белых парней остались на поле. Один из них, Бобби, посмотрел на меня. Я встал, чтобы уйти.
— Ты куда, Джесс? — прицепился он. Несколько парней шли с ним в мою сторону. Я спускался по трибунам к выходу.
— Куда же ты, лесбияночка? Джезбияночка?
Я шел быстрее. Они догоняли. Бобби подал знак, его парни прыгнули на трибуну, загнав меня в угол. Я соскочил с трибуны и побежал. Бобби настиг меня. Я упал лицом в грязь. Все развивалось очень быстро, и я не понимал, что делать.
— А, Джесс? Мы тебе не нравимся? — Бобби засунул руку мне под платье. Я отбивался и сучил ногами, но парней было больше. Они прижали меня к земле.
— Чего ты смотрела на нас? Тебе тоже хочется, да, джезбияночка?
Я укусил руку, которая держала меня за лицо. Один из них завопил и съездил мне по щеке другой рукой. Я почувствовал вкус крови. Выражения их лиц пугали меня. Они не были похожи на детей.
Я ударил Бобби так сильно, как только мог. Он засмеялся, а я сильно ушиб руку. Наверное, попал по спортивной защите. Он прижал мне горло локтем. Я дрался, как вепрь, и проклинал их. Они смеялись, как будто мы играли.
Бобби спустил спортивные штаны и пихнул свой член в меня. Боль оказалась такой острой, что напугала до чертиков. Мне казалось, что во мне что-то порвалось. Я посчитал нападающих. Шесть.
Больше всего я злился на Билла Тёрли. Все знали, что он вступил в команду по регби, чтобы одноклассники не обзывали его педиком. Он пинал землю бутсой и ждал очереди.
Весь ужас была в том, что ничего нельзя было сделать. Я не мог спастись, так что представил, что этого не происходит. Я смотрел в небо. Оно было бледным и мирным. Я представлял себе, что это океан, а облака — белоснежные волны с барашками.

Другой парень взобрался на меня. Я узнал Джефри Дарлинга, наглого школьного хулигана. Джефри схватил меня за волосы и дернул, и я вскрикнул. Он хотел, чтобы я обратил внимание. Он двигался агрессивно.
— Еврейское отродье, гребаный буч!
Все мои преступления были перечислены. Я был признан виновным.
Это тот самый секс между мужчиной и женщиной? На занятия любовью не было похоже. Скорее уж занятия ненавистью.
Были ли эти потуги тем, о чем писали в журналах для взрослых и грязно шутили? Это действительно тот самый секс, о котором мечтали девчонки?
Я засмеялся. Не потому, что мне было смешно, а потому что понял, насколько зря все волнуются насчет секса.
Джефри отшатнулся от меня и отвесил мне пощечину. — Не смешно, долбаная стерва! Не смешно! — крикнул он.
Кто-то засвистел.
— Черт, это тренер, — сказал Фрэнк Хамфри.
Джефри натянул штаны. Насильники побежали в раздевалку.

Тренер Мориарти стоял неподалеку и смотрел. Меня трясло. Я постарался встать. На юбке были пятна травы, по ногам текли кровь и слизь.
— Вали отсюда, маленькая шлюха, — рявкнул он.
Домой пришлось идти пешком. Проездной на автобус не сработал, потому что было поздно. Казалось, что я уже умер. Все вокруг было декорациями к фильму. Меня обогнала машина, Шевроле 57-го года с кучей парней.
Оттуда высунулся Бобби и крикнул: — До завтра, лесбияночка!
На что они имели право после такого?
Если я не смог отстоять себя сегодня, чего ждать в следующий раз?

Дома я первым делом пошел в туалет. Меня тошнило. Было страшно думать о том, что у меня происходит в паху. Все это выглядело, как сырой фарш. Меня мучили стреляющие боли.
Я залез в ванну и просидел до вечера. Сестре сказал передать родителям, что заболел и иду спать.
Когда я проснулся утром, пора было собираться в школу. Но я не мог! Я не мог пойти на продолжение этого кошмара.
— Кому говорю! — мать настаивала, чтобы я вставал. Все тело ныло. Я старался не думать о боли в паху. Родители, похоже, не замечали разбитой губы или того, что я припадаю на одну ногу. Я двигался очень-очень медленно, как муха в меду. Думать было тяжело.
— Пошустрей! — настаивала мать. — В школу опоздаешь.
Я пропустил автобус и пошел пешком, чтобы опоздать на урок и никого не видеть до звонка. Я шел и забывал обо всем. Ветер шумел деревьями. Собаки лаяли. Птицы чирикали. Я шел медленно, как будто в никуда.
Здание школы вынырнуло из тумана, как средневековый замок. Нахлынули воспоминания. Все уже знают о вчерашнем? Кто-то шептался. Обо мне ли?
Я думал, что мне кажется, пока одна девочка не сказала:
— Джесс, тебя ищут Бобби и Джефри.
Все засмеялись. Я чувствовал свою вину за вчерашнее.
Нырнул в дверь кабинета истории одновременно со звонком на урок и услышал, как миссис Данкан произнесла ужасные слова:
— Разорвите листок пополам и пронумеруйте строки от одного до десяти. Пишем тест. Первый вопрос: в каком году подписали Великую хартию вольностей?
Я задумался на тем, что это за хартия вольностей. Десять фактов болтались в невесомости. Я грыз кончик карандаша и смотрел на пустой лист. Поднял руку и попросил выйти.
— Выйдете, когда сдадите тест, мисс Голдберг.
— Ну пожалуйста, миссис Данкан! Мне срочно.
— Ага, — сказал Кевин Мэнли. — Ей надо к Бобби.
Класс взорвался смешками, а я в панике выбежал из кабинета. Я отчаянно хотел найти того, кто мне поможет. Мне нужно было с кем-то поговорить. Я направился наверх в столовую в поисках Карлы, моей одноклассницы по уроку физкультуры. Прозвенел звонок, и вошла Карла с подругами.
— Карла! Нужно поговорить.
— О чем?
— Хочу кое-что рассказать.
Мы встали в очередь за едой.
— Что сегодня на обед? — спросила Карла.
— Мусорный рис и дерьмо на лопате.
Как вчера.
И как позавчера.
Было так здорово смеяться и ни о чем не думать.
Мы взяли подносы с обедом и вздрогнули, когда школьный диетолог плюхнул ложку чего-то мерзкого на каждую тарелку. Мы заплатили на кассе и схватили пакетики молока.
— Можно с тобой поговорить? — спросил я Карлу.
— Конечно. После ланча?
— А почему не теперь?
Карла уставилась на меня.
— Можно я сяду с тобой? — настаивал я.
Она удивленно смотрела:
— Подруга, ты в себе?
Я смутился. Она продолжала:
— Нам нельзя сидеть вместе. Или ты тут первый раз?
Вдруг я понял, что она имеет в виду. Я посмотрел на столовую новыми глазами. Она делилась ровно пополам: на белых и цветных.
— Теперь замечаешь? Что сегодня с тобой?
— Можно я все-таки сяду и расскажу?
Карла прищурилась:
— Америка — свободная страна.
Отвернулась и села.
— Эй, белая девчонка! Первый раз в гостях? — Дарнелл пошутил и подвинулся, чтобы я села с Карлой.
Я засмеялся. В столовой стало очень тихо, и мой смех прозвучал неожиданно громко. Желудок сжался, есть расхотелось.
— Карла, слушай. Кое-что произошло, и мне надо с тобой поговорить.
За нашим столиком зашептались.
Мистер Бенсон бежал к нам.
— Юная леди, что вы себе позволяете?
Я набрал воздуха в грудь:
— Обедаю.
Наш столик захихикал. Дарнелл фыркнул, и молоко у него пошло носом.
— Марш за мной, — скомандовал мистер Бенсон.
— Почему? Что я делаю плохого? — настаивал я.
Он выскочил за дверь, как пушечное ядро.
— Легко получилось, — сказал Дарнелл.
— Слишком легко, — сказала Карла.
— Карла. Мне нужно с тобой поговорить, — повторил я.
— Ой, — сказала Даррил, — расист идет.
Это был тренер Мориарти. Он направлялся прямиком ко мне.
Я приготовился слушать, но он молчал. Вместо этого схватил меня своими противными пальцами, одновременно держа и щупая.
Мориарти тащил меня к выходу.
— Маленькая шлюха, — сквозь зубы прошептал он.
— Я разберусь, тренер, — вмешалась мисс Мур, заместитель директора. Она положила руку мне на плечо и вывела в коридор.
— Детка, что с тобой творится?
— Ничего, мисс Мур. Мне нужно поговорить с Карлой.
Она улыбнулась:
— Незнание правил не освобождает от ответственности.
Страх почти что заставил меня зареветь. Захотелось рассказать мисс Мур все до последних мелочей.
— Милая, не все так плохо, — уговаривала она.
Я не мог говорить.
— Джесс, ты в порядке? Что случилось?
Она единственная заметила разбитую губу.
— Хочешь поговорить, Джесс?
Я хотел поговорить. Но мой дурацкий рот не двигался.
— Второй нарушитель. — Мориарти притащил Карлу.
Мисс Мур забрала и ее.
— Я разберусь, тренер. Возвращайтесь к обязанностям обеденного надзирателя.
Он посмотрел на нее с ненавистью. У него на лбу было написано «расист».
— Девочки, — мисс Мур обняла нас за плечи, — я объясню директору, что вы не собирались нарушать правила.
Карла и я переглянулись.
— Прости меня, — сказал я ей. — Это моя вина.
Мисс Мур остановилась.
— Девочки, вы не сделали ничего плохого. Вы нарушили неписаное правило, которое вообще следует упразднить. Я просто хочу, чтобы разбирательство прошло спокойно.
Когда директор, мистер Донатто, вызвал меня, мисс Мур попросилась к нему вместе со мной. Он недовольно поднял свои толстые брови:
— Мне хотелось бы поговорить с ученицей наедине, Сюзанна.
Мистер Донатто закрыл дверь и предложил мне сесть. В этом мире было одиноко. Он упал в кресло и сложил кончики пальцев вместе. Я посмотрел на картину на стене. Джордж Вашингтон. Я подумал, был ли у Вашингтона на самом деле белый овечий тулуп или просто картину не закончили. Мистер Донатто закряхтел, готовый к разговору.
— Мне доложили, что ты хулиганишь в столовой, юная леди. Будь так добра объясниться.
Я пожал плечами.
— Я ничего специально не делаю.
Донатто откинулся в кресле.
Мир вокруг сложный. Сложнее, чем детское его понимание.
Ну вот, подумал я. Лекция начинается.
— В других школах случаются драки между белыми и цветными детьми. Тебе это известно?
Я отрицательно покачал головой.
— В нашей школе хорошие межрасовые отношения. Этого нелегко было добиться после смены округа. Мы хотим оставаться такими, понимаешь?
— Я не понимаю, почему нельзя сидеть за одним столом с подругой. Мы не дрались.
Донатто скрипнул зубами.
— Столовая содержится в надлежащих условиях, и ученикам это удобно.
— А мне неудобно.
Кто меня тянул за язык?
Мисс Мур заглянула:
— Я могу помочь, сэр?
— Закройте дверь с той стороны! — рявкнул он. Повернулся ко мне и глубоко вздохнул.
— Мы ценим хорошие отношения между учениками.
— Тогда почему мне нельзя сидеть за одним столом с подругой?
Донатто подошел и наклонился. Я чувствовала на лице его сбивчивое дыхание.
— Юная леди, повторять я больше не буду. Я эту школу держу под контролем и не позволю маленькой хулиганке пустить под хвост годы работы. Понятно?
Я моргнул, потому что он плевался, когда говорил.
— Исключена из школы на неделю.
Исключает? За что?
— Я все равно собираюсь бросить школу.
Он ухмыльнулся.
— Ты не можешь бросить ее, пока тебе нет шестнадцати.
— Я не могу бросить, но вы можете меня исключить?
— Так и есть, юная леди! Мисс Мур, — проревел Донатто. — Ученица исключена на неделю. Выведите ее из здания немедленно.
Мисс Мур ждала за дверью. Она улыбнулась и положила руку мне на плечо.
— Ты в порядке?
— Ага.
— Все пройдет, — утешила она.
Я просительно посмотрел на нее.
— Можно повидаться с миссис Нобель и мисс Кэнди? И я уйду.
Мисс Мур кивнула.
Мне хотелось ей все рассказать, но я как будто сидел в лодке, которую уносило волнами от окружающих. Я попрощался и ушел.

Миссис Нобель проверяла контрольные. Она подняла взгляд от бумаг, когда я вошел в кабинет.
— Я слышала, — уточнила она и вернулась к бумагам.
Я сел на крышку парты первого ряда.
— Я хочу попрощаться.
Миссис Нобель сняла очки и посмотрела на меня снова.
— Ты бросаешь школу из-за случая в столовой?
Я пожал плечами.
— Меня исключили, и я не вернусь.
— Исключили? Из-за столовой? — миссис Нобель потерла глаза и снова надела очки.
— Вы думаете, это было зря?
Она откинулась в кресле.
— Когда ты поступаешь потому, что иначе поступить не можешь, милая, это должно опираться на серьезные убеждения. Если будешь ждать одобрения, никогда ничего не сделаешь. — Она нахмурилась.
— Я и не спрашиваю всех подряд. Только вас, — буркнул я.
Миссис Нобель отмахнулась от меня.
— Обещай подумать над возвращением.
Я пожал плечами.
— Мне все равно не светит колледж. Пойду на завод.
— Знания нужны даже для работы на заводе.
Я пожал плечами.
— Колледж мне не по карману. Родителям нечем платить за учебу, а кредит брать они не станут.
Она поправила прическу. Я вдруг заметил, какая она седая.
— Что ты хочешь от жизни? — спросила она.
Я подумал, прежде чем ответить.
— Самостоятельность. Хорошую работу. Место в профсоюзе. На металлургическом или Шевроле.
— Наверное, было эгоистично с моей стороны рассчитывать на большее.
— В смысле? — я разозлился. Еще одно разочарование на моей совести.
— Я видела в тебе великого американского поэта. Лидера борцов за свободу труда. Создателя лекарства против рака.
Она сняла очки и протерла их бумажным платочком.
— Я мечтала о том, что ты изменишь мир.
Я засмеялся. Она и понятия не имела, насколько я был слаб.
— Я не могу ничего изменить, — сообщил я ей. Я взвесил, могу ли рассказать о футбольном поле, но не мог найти слов.
— Ты знаешь, что нужно, чтобы изменить мир, Джесс?
Я покачал головой.
— Реши, во что ты искренне веришь. Найди людей, согласных с тобой. Единственное, что придется сделать в одиночестве, — выбрать.
Я кивнул и сполз с парты.
— Я пойду, миссис Нобель, пока они не послали за мной.
Она встала и потрепала меня по щеке. Поцеловала в лоб. Я вспомнил ночь в тюремной камере с Эл и Моной. Тебя отрывают от людей, к которым ты близок, но это ощущение близости отнять у тебя не могут.
— Заходи в гости, — сказала миссис Нобель.
— Ага, — соврал я.
Я вышел из ее кабинета и отправился в спортивный зал к мисс Канди. Мисс Джонсон остановила меня в коридоре.
— Где туалетный пропуск, юная леди?
— Нету. Меня уже исключили, — радостно сообщил я.
Еще пару часов назад я чувствовал себя пленником. Теперь я уходил, школа стала для меня мала. Я свободно скользил по коридорам, как выпускник.

Звуки марша Джона Филипа Сузы доносились из одной аудитории. Я совсем забыл, что сегодня последний звонок для выпускников. Теперь мне не придется идти.
Прозвенел звонок, двери открылись, ученики вылились в коридоры, как вода. Я подождал, пока они схлынут, и прошел в спортзал.
В женской раздевалке никого не было. Я достал шорты и кроссовки из шкафчика. Надел. Залез под потолок и стал качаться на кольцах, передвигаясь с одной стороны зала на другую. Когда я спустился, во мне скопилось столько невыраженного, что я боялся лопнуть. Я побежал по дорожке спортзала, сломя голову.
Когда уже был готов свалиться от усталости, я увидел мисс Кэнди. Наверное, она вернулась за чем-то в свой кабинет и увидела, как я бегаю.
— Вы здесь давно?
Она пожала плечами.
— Говорят, тебя исключили.
— Вы думаете, это было зря, мисс Кэнди? — я вспомнил слова миссис Нобель об одобрении.
— Я не верю тем, кто раскачивает лодку, — она отвернулась.
— Ух, — вздохнул я удивленно. — Мисс Кэнди, я пришел попрощаться.
Проходя мимо кабинета «Автодело», я подумал: вот куда нужно было ходить. Но меня учили печь лимонные кексы. С чего миссис Нобель взяла, что я изменю мир, если мне полагались кексы?
Над воротами школы блестели слова «Optima futura»: лучшее грядет. Я надеялся, что это правда.
— Эй! — Дарнелл выглянул из кабинета для наказанных на втором этаже. — Молодец!
Я махнул ему:
— Увидимся!
Учитель оттащил его и закрыл окно.
— Джесс! — звала Карла. — Джесс, погоди!
— Меня исключили, — сказал я.
— И меня. На две недели.
— На две? За что? Меня только на одну. Хотя я не собираюсь возвращаться в школу.
Карла присвистнула.
— Ты серьезно?
Я кивнул.
— Сил нет.
— Джесс, — вспомнила Карла, — Ты же хотела мне что-то рассказать.
Поворотный момент всей моей жизни.
Казалось, я был готов открыться... но тут же услышал свои слова: — Да ну, ерунда.
Карла выглядела взволнованной:
— Серьезно?
Я кивнул, добавляя последний кирпичик в стену между собой и миром. Эта стена может оказаться очень прочной.
— Мы идем к Джефферсону. Ты с нами? — спросила она.
Я отрицательно помотал головой и обнял ее на прощание.

Мне не хотелось видеться с родителями. Я торопился закончить, пока они не вернулись с работы.
Напихал в две наволочки одежду, брюки и рубашки. Нашел в шкафу рюкзак. В нем лежали куртка и галстук, которые выбирали для меня Эл и Жаклин.
Кольцо! Я достал его из коробочки с драгоценностями и надел на руку, как обручальное.
Я торопился. Родители могли вернуться. Нашел клочок бумаги с карандашом. Я потел, рука дрожала.
«Дорогие мама и папа», — написал я.
— Чего ты делаешь? — спросила Рейчел.
Я шикнул на нее.
«Меня выгнали из школы. Если вам интересно, это не моя вина. Мне почти 16, я давно хочу бросить школу. У меня есть работа и деньги. Я ухожу. Пожалуйста, не приезжайте за мной. Я больше не буду жить дома».
Я не знал, что добавить. Они могут найти меня на работе, но был шанс, что они порадуются моему уходу и не станут преследовать.
— Что ты делаешь? — снова спросила Рейчел. Ее губы тряслись.
— Шшш, не плачь, — сказал я. Обнял ее. — Я убегаю из дома.
Она покачала головой.
— Ты не можешь.
Я кивнул.
— Я попробую. Мне здесь не по себе.
— Я все расскажу, — пригрозила Рейчел.
Я выскочил за дверь, боясь наткнуться на родителей в последний момент. Они могли меня схватить силой, арестовать или сдать в больницу.
Они могли позволить мне уйти. Это был их выбор — я знал. Я бежал по улице, пока в легких не засвербило. Через несколько кварталов прислонился к фонарю и постарался восстановить дыхание. Я был свободен.

Я посмотрел на часы. Было пора на работу. Мне почти исполнилось шестнадцать, и в моем кармане было тридцать семь долларов.
— Ты опоздал, — рявкнул бригадир.
— Извините, — я включил станок.
— Чертов щенок, — сказал он Глории.
Она опустила голову. Он отошел, она посмотрела на меня и улыбнулась.
— Трудный день, Джесс?
Я засмеялся.
— Меня выгнали из школы, пришлось сбежать из дома.
Она присвистнула и потрясла головой.
— Я бы позвала тебя к нам, но муж считает, что у нас и так слишком много народу. Его воля — сдал бы детей желающим.
Я попросил Эдди выдать мне две смены подряд.
— Подумаю, — сказал он.

В одиннадцать вечера работа закончилась, меня отправили домой. Я пробовал спать на остановке автобуса, но копы все время будили меня и спрашивали билет.
Я купил билет до Ниагара-Фолс. Они будили меня при виде очередного автобуса, выспрашивая, почему я не еду. Я ходил кругами, пил кофе, завтракал. В полдень я пошел в кинотеатр поспать. Опоздал на работу. Эдди предупредил, что со следующим опозданием я вылечу.
— Выглядишь зверски, — шепнула Глория.
— Спасибо. — Я задумался. — Помнишь тот бар, куда твой брат ездил, ну, в Фолс?
Глория напряглась.
— А что?
— У нас в городе есть такие?
Она пожала плечами.
— Это важно, Глория. Клянусь богом, очень нужно.
Глория выглядела расстроенной. Она вытерла чернильные руки о фартук, словно испачкала их нашим разговором. Но за обедом сунула бумажку мне в руку.
— Это что? — на клочке было написано «Абба».
— Я позвонила брату. Спросила. Сказал, что ходит туда.
Я улыбался во весь рот.
— Ты знаешь, где это?
— Может, тебя подвезти?
— Ладно-ладно, — я поднял руки. — Просто спросил.

Я узнал адрес «Аббы» в бюро информации. Смена закончилась, я принял душ и переоделся. Я посмотрел на мое кольцо. Теперь оно идеально подходило по размеру. Я решил никогда его не снимать. Может, оно начнет охранять меня.
Я нашел Аббу и стоял перед входом, докуривая сигарету и успокаиваясь. Было страшно, как в первый раз. У меня в руках, в двух наволочках, была вся моя собственность. Что, если я ошибся?
Я вздохнул и вошел. Внутри было тесновато, знакомых не оказалось, я почувствовал себя в безопасности и протиснулся к бару.
— Пива, пожалуйста, — попросил я бармена.
Она прищурилась: — Паспорт.
— В Тифке паспорта не спрашивали, — высказался я.
Она пожала плечами.
— Иди в Тифку.
Бармен отошла, я разозлился и врезал по стойке кулаком.
— Тяжелый денек? — спросил один из бучей-завсегдатаев.
Я странно засмеялся в ответ:
— Меня выгнали из школы, негде жить, а еще я потеряю чертову работу, если не высплюсь, чтобы приходить вовремя.
Собеседница скривила рот и глотнула пива:
— Хочешь? Живи у нас.
— Шутишь? — уточнил я.
Она покачала головой.
— Негде жить? У нас квартира над гаражом. Если хочешь, оставайся.
Она махнула бармену. — Мэг, налей-ка пива за мой счет, пожалуйста.
Мы познакомились.
— Джез? — спросила она.
— Джесс.
Тони хмыкнула. Мэг со стуком поставила мне на стойку бутылку пива.
— Спасибо! — я улыбнулся. — Можно заехать сегодня?
Тони фыркнула.
— Почему нет. Если я не допьюсь до чертиков, а то и ключ не смогу в замок вставить. Бетти!
Вторая половина моей новой знакомой вернулась из дамской комнаты.
— Детка, это Донди, парень из комикса. Он сирота, предки погибли в автокатастрофе, окей? — Тони хихикнула и глотнула пива.
Бетти оттолкнула Тони.
— Не смешно.
Я влез в разговор.
— Тони сказала, что я могу остановиться у вас ненадолго. Мне очень, очень-очень нужно переночевать.
Бетти бросила взгляд на Тони и отошла.
— Она не сердится, — сказала Тони. — Пойду к ней. Найду тебя перед уходом.
Пиво закончилось. Я опустил голову на барную стойку. Комната шла кругом. Очень хотелось спать. Мэг постучала по стойке рядом с моей головой. — Напился?
— Нет, просто работаю круглосуточно, — сказал я. Я подумал, что не понравился ей. Тогда она принесла мне еще пива.
— Я не заказывал.
— За счет заведения. Женщины! Пойди их разбери.
Народ расходился, я нашел свободное место в зале. Устроился удобно и уснул. Меня разбудила Бетти, тянула за рукав и говорила, что пора домой. Тони пела «Roll me over in the clover», Бетти запихивала ее в машину. Я упал на заднее сиденье и вырубился.
— А ну вставай, — дергала Бетти. Мы приехали. Она старалась поднять Тони и занести в дом.
— Не усложняй мне жизнь, — буркнула мне Бетти. Я вылез из машины и помог ей внести Тони в спальню на втором этаже.
— Спи на диване, — разрешила Бетти.
— Кто это? — ругалась Тони. — Твой новый буч?
— Ты сама пригласила парня домой, помнишь? — увещевала ее Бетти.
Я свернулся на диване, стараясь быть незаметным. Через некоторое время Бетти вышла из спальни и бросила мне одеяло.
— Я посплю и свалю завтра, — пообещал я.
— Все в порядке, — сказала она устало. — Не парься, все будет хорошо.
Я поверил.

Лежа в темноте, я думал, насколько я одинок. Никакой школы, никаких предков — если они не станут меня преследовать. Нахлынуло тошнотворное воспоминание о футбольном поле. Я даже не успел спросить, где в доме туалет.
Мне хотелось оказаться в гостях у Эл и Джеки. Вот бы проснуться в их квартире! Я бы рассказал про футбольное поле. Смог бы? Возможно, мне было бы трудно поделиться даже с Джеки или Эл. Слишком стыдно.
Перед тем, как провалиться в сон, я дал себе две клятвы. Никогда больше не носить платье. И никогда не попадать в лапы насильников, чего бы это мне не стоило.
Выяснилось, что сдержать получится только одну.

+1

3

Глава 5

— Чем тебя порадовать? — спросила Мэг, протирая барную стойку. У меня появились новые знакомые. Я стал завсегдатаем Аббы.
— Мэг, мне бы пива.
— Лады. Сейчас будет.
Я уселся рядом с Эдвиной.
— Эд! Угостить пивом?
— Ну да, — засмеялась она, — почему бы и нет?
Пятничный вечер. В кармане зарплата. Гораздо лучше, чем раньше.
— А я? — подала голос буч Джен.
— И моему старшему братцу пиво, Мэг.
— Поосторожнее с выражениями, — сказала Джен.
На мое плечо легла чья-то рука. Судя по длине ярко-красных ногтей: Пичес. — Здравствуй, детка, — поцеловала меня в ухо.
Я почувствовал, как радость переполняет меня. — И для Пичес что- нибудь, будь добра, — крикнул я.
— Ты сегодня подозрительный добрый, — сказала Пичес. — Девчонка хорошая попалась или что?
Я покраснел. Она нащупала больное место.
— А у меня всё хорошо. И работа, и байк, и друзья.
Эд присвистнула:
— Байк?
— Да! — крикнул я. — Да, да! Тони продала старый Нортон. Мы ходили с ней на парковку в воскресенье, и я катался, пока она не психанула. Ушла домой без меня.
Эд улыбнулась: — Большой байк, — и ударила меня кулаком в плечо.
— Знаешь, что я сделал вчера, когда окончательно поверил, что он мой? Прыгнул на байк и проехал триста км в одну сторону и триста обратно.
Все понимающе хмыкнули. Я кивнул.
— Мир изменился. Это свобода. Это счастье. Я обожаю этот байк. В смысле, я реально его люблю. Я люблю этот гребаный байк так сильно, что даже не могу рассказать вам, до какой степени я его люблю!
Все бучи, у которых были байки, кивнули. Джен и Эд снова хлопнули меня по плечу.
— Жизнь налаживается, парень. Я рад за тебя, — сказала Джен. — Мэг, налей-ка юному Марлону Брандо.
Кольцо работает!
— "Мстители" уже начались? — спросил я.
Мэг покачала головой.
— Еще пятнадцать минут. Жду не дождусь нового наряда Дайаны Ригг! Я вздохнул:
— Надеюсь, кожаный комбинезон. Я в нее влюбляюсь!
Мэг рассмеялась:
— Занимай очередь.

Бар наполнялся. Молодой человек, которого я раньше здесь не видел, зашел и заказал джин-тоник. Мэг выполнила заказ, и появился парень постарше с полицейским значком. Копы вбегали в бар по одному. Ловили на живца.
— Вы только что обслужили несовершеннолетнего. Леди и джентельмены, прошу отвлечься от ваших напитков. Приготовьте паспорта для проверки. Это полиция.
Джен и Эдвин схватили меня за рубашку и вытащили через заднюю дверь.
— Давай-давай отсюда! — кричали они.
Я неумело забрался на мотоцикл. Копы окружили меня. Ноги не держали. Байк не заводился.
— Гони! — вопили Джен и Эд.
Два копа подходили ближе. Один держал руку на кобуре.
— Слезай с байка.
— Ну же, — колдовал я с зажиганием.
Мне удалось завести байк с ноги, с трудом отжать сцепление и выкатиться с парковки.
Добравшись до квартиры Тони и Бетти, я застучал в дверь. Бетти выглянула:
— Чего стряслось?
— Бар! Облава!
— Успокойся, — Тони положила руку мне на плечо. — Выдохни и расскажи спокойно, что произошло.
Я сбивчиво объяснил.
— Как мы узнаем, что случилось с ними?
— Скоро узнаем. Позвонит телефон, — сказала Бетти.
Телефон позвонил. Бетти слушала.
— Никого не загребли, кроме Мэг, — сказала она. — Бучей Джен и Эд потрепали.
Я потер лоб рукой.
— Сильно?
Она пожала плечами. Я чувствовал себя виноватым.
— Думаю, им досталось из-за меня.
Бетти села к кухонному столу и уронила лицо в ладони.
Тони пошел к холодильнику.
— Будешь пиво?
— Не, спасибо, — сказал я.
— Ладно.

Страх вернулся перед сном. Но главный ужас пришел к полуночи, и я проснулся, обливаясь потом.
Мне приснилась та самая облава в Тифке. Теперь я вырос как раз на тот самый десяток сантиметров. В следующий раз возраст не спасет меня. Страх клокотал у меня в глотке.
Это случится со мной. Я знал. Но я не мог ничего изменить, особенно — себя. Я как будто правил лодкой, держа курс на скалы, зная, что меня ждет, но не мог свернуть.
Я скучал по Эл. Мне бы хотелось, чтобы Жаклин подоткнула мне одеяло, поцеловала в лоб и сказала, что все будет хорошо.

Владелец Аббы погряз в долгах.
Несколько лет назад ему запретили оптовые закупки, и он таскал пиво в чемодане. В попытке спасти бизнес он объявил бар местом, куда можно заходить геям, что позволило повысить цены на алкоголь.
Мы были выгодной и покорной целевой аудиторией. Обычно нас обслуживал только один клуб в городе. Другие владельцы хотели включиться в бизнес, но владелец Аббы жадничал. На него навели копов, и бар закрыли.
Новый открылся ближе к Тендерлойну, в центре Буффало. Он назывался Малибу, нам можно было приходить после джазового шоу в час ночи.
Бар держали криминальные бароны, но за барной стойкой стояла лесбиянка. Наш человек. Ее звали Герт. Она просила называть ее тетушка Герти, но это звучало странно. Мы выбрали ей прозвище Куки, печенька.
В новом клубе были плюсы (большая танцплощадка) и минусы (всего один выход). Зато среди плюсов оказался бильярдный стол. Мы с Эд резались до восхода солнца.
Эд коротала ночь за бильярдом в баре, потому что ждала Дарлин. Дарлин танцевала неподалеку в баре на Чиппева-стрит. В отеле через квартал от Малибу работали множество девушек по вызову — и женского, и мужского пола. На рассвете они сдавали смену и набивались в Малибу. Этот бар не закрывался никогда.

Почему-то Эд не появлялась в баре по выходным. Чем была занята ее жизнь, кроме завода и Малибу?
— Эд, — сказал я одним утром. — Где ты бываешь в выходные?
Она не отрывалась от бильярдного стола:
— В другом клубе.
Я был сбит с толку. Насколько я знал, всегда был открыт только один клуб.
— Это в каком?
— В Ист-Сайде, — она натирала мелком кий.
— Негритянский клуб?
— Черный, — сказала она, выбрала сложный шар и загнала его в лузу. — Он называется черный клуб.
Я переваривал новую информацию, пока Эд готовилась к следующему шару. — Черт, — рявкнула она, когда промазала.
— Он отличается от нашего? — спросил я, обходя бильярдный стол по кругу.
— И да, и нет, — Эд не была настроена говорить.
Я пожал плечами и прицелился в дальний угол. Шар пошел криво. Эд улыбнулась и утешительно хлопнула меня по спине. У меня было столько вопросов, но я не знал, как их задать.
Эдвин загнала восьмерку по ошибке.
— Вот дрянь, — зашипела она. — Дрянь!
Она посмотрела на меня.
— Чего?
Я пожал плечами.
— Слушай, — сказала она. — Я весь день на заводе с белыми бучами. Мне нравится приходить сюда и расслабляться с вами. Но мне хорошо и со своими, понимаешь? Кроме того, мы бы с Дарлин давно разбежались, если бы я тусовалась только в Ист-Сайде.
Я потряс головой. Было непонятно.
— Дарлин не волнуется, если я жду ее здесь. А если я торчу в своем клубе, скажем, появляется лишний соблазн.
— Ты голодная?
— Не, чувак, я просто человек, — она напряглась.
— В смысле, ты поесть не хочешь?
Она врезала мне по плечу.
— Пошли.

В ресторане мы встретили Дарлин и других девушек. Они были на взводе, обсуждая драку, которую затеял один из клиентов.
— Эд, ты думаешь, я смогу пойти с тобой как-нибудь? Я не знаю, можно ли об этом спрашивать.
Эд выглядела так, как будто ее поймали с поличным.
— Ты хочешь в мой клуб?
— Я не знаю, Эд. Мы же друзья.
Она пожала плечами.
— И?
— Этим утром я понял, что не очень хорошо тебя знаю. Наверное, мне хотелось бы побывать на твоей стороне.
Дарлин тянула Эд за рукав: — Детка, ты бы видела! Мы набили ему задницу. Он просил прощения!
— Надо подумать, — сказала Эд.
— Ясно. Я не обижаюсь.
Эд больше не было видно в Малибу. Я спросил у Грант, и она объяснила: Эд сердится, потому что расизм проявляется у большинства белых. Это особенно заметно после убийства в Нью- Йорке Малькольма Икс, борца за права человека.
Мне хотелось позвонить Эд, но Мэг отговорила. Бучи с автомобильного завода сказали ей: Эд закатывает истерику, оставьте ее в покое. Мне казалось, что помощь друзей пригодилась бы любому, но к совету старых бучей стоило прислушаться.

Весной я наткнулся на Эд в какой-то забегаловке. Я так обрадовался ей, что бросился обнимать. Она бросила на меня подозрительный взгляд, как будто мы увиделись впервые. Я думал, что она злилась на меня и остальных. Однако, чуть помедлив, она обняла меня.
Рядом с ней я почувствовал себя дома.
Эд вернулась в Малибу.
Однажды она сказала: — Я подумала над твоим вопросом.
Я сразу же понял, о чем она. Возьмет ли она меня в клуб.
— Я все еще не уверена, стоит ли тебя вести в обычный день, понимаешь? Но в субботу особый вечер: годовщина одной пары, одна из них — цветная, другая — белая. Так что если хочешь...
Я хотел. Мы решили ехать на машине Эд.
Она забрала меня из дома вечером в субботу. Мы ехали в тишине.
— Волнуешься? — спросила она.
Я кивнул.
Она покачала головой.
— Может, зря мы это затеяли.
— Нет, — сказал я. — Ты не понимаешь. Я всегда волнуюсь перед тем, как зайти в новый клуб. Всегда. У тебя бывает такое?
— Нет, — ответила Эд. — Или да. Не знаю.
— А сейчас волнуешься? Ведешь белого буча в черный клуб.
— Есть немного, — она посмотрела в зеркало заднего вида, остановилась на светофоре и протянула мне сигарету.
— Знаешь, ты мне нравишься, — подбодрила меня Эд.
— Ты мне тоже нравишься, Эд. Правда.
Я понял, что хоть и бывал близок со школьными друзьями, никогда не попадал в закоулки Ист-Сайда.
Буффало как будто делится на две части. Получается два города. Думаю, белые редко попадают на эту сторону.
Эд засмеялась и кивнула.
— Расистский раскол Буффало. Приехали.
— А где клуб?
— Сейчас увидишь, — Эд остановила машину в соседнем переулке.
Мы подошли к невзрачной двери, Эд постучала. На нас посмотрели через глазок. Дверь открылась, а вместе с ней на улицу выкатилась музыка.

Бар был забит до отказа. Бучи подходили к Эд, жали руку, обнимали за плечи. Она показывала на меня и что-то говорила, перекрикивая музыку. Несколько женщин позвали нас к столику. Пожали мне руку.
Эд заказала нам пиво, мы сели.
— Дейзи положила глаз на тебя! — крикнула мне Эд. — Она напротив, в голубом платье.
Я улыбнулся Дейзи. Она отвела взгляд, но потом снова посмотрела мне в глаза. Через несколько минут что-то сказала подруге и встала. На ее ногах мерцали голубые шпильки под цвет платья. Уверенным шагом она подошла к нашему столику.
— Бог к тебе милостив, подруга, — завопила Эд. Я встал навстречу Дейзи, она тянула меня на танцплощадку. Эдвин схватила за другую руку и прорычала: — Еще волнуешься?
— Уже получше, — рявкнул я через плечо.
— Ха! — говорила Эд, выходя из клуба. — Уже получше! — передразнила меня, смеясь, и пихнула в плечо. — Тебе повезло, что бывшей девушки Дэйзи не было. Она бы тебя отдубасила, наставила белых шишек в черном клубе.

Нас прервали. Ее дернули за плечо и развернули. Меня ударили в спину. Я обернулся и увидел открытые двери автозака. Два копа бессовестно тыкали нас дубинками.
— К стенке, крошки.
Нас привели в переулок. Эд успокоительно положила руку мне на плечо.
— Не распускать руки, бучара, — рявкнул коп и прижал ее к стене.
Я все еще чувствовал теплоту ее руки, даже когда мое лицо прижали к кирпичной стене.
— Ноги на ширине плеч. Пошире, — второй коп дернул меня за волосы, пиная по ногам тяжелыми ботинками. Достал у меня из кармана кошелек и открыл.
Я глянул на Эд. Коп досматривал ее, проводя руками по бедрам чуть медленнее, чем следовало. Он тоже достал кошелек у нее из кармана, вынул деньги и сунул себе.
— Лицом к стене, — рявкнул мой коп. Его рот был в миллиметрах от моего уха.
Второй начал вопить на Эд.
— Считаешь себя мужиком? А? Думаешь, ты сможешь выстоять как мужик? Что это у тебя? — он разорвал пуговицы на рубашке и стащил эластичный бинт. Бандаж Эд болтался на талии, коп схватил ее за грудь.
— Убери свои лапы! — крикнул я.
— Замолчи, гребаная извращенка, — мой коп схватил меня за голову и стукнул о стену со всей силы. Перед глазами закружились разноцветные пятна.

Мы с Эд переглянулись. Казалось, у нас куча времени, чтобы договориться. Бывает, говорили старые бучи, что лучше вытерпеть издевательства копов, чтобы они спустили пар и отстали. А иногда в настоящей опасности твои жизнь и здоровье, и стоит принять бой. Выбор не из легких.
Не успели копы глазом моргнуть, как мы с Эд решили драться. Каждый из нас схватил ближайшего противника. В какой-то момент мне даже показалось, что мы побеждаем. Я била своего по ногам, Эд прицелилась другому в пах и врезала по голове кулаком.
Мой исхитрился и ткнул меня дубинкой в солнечное сплетение. Я сползал по стене, не в состоянии дышать. Я услышал треск: это дубинка опустилась Эд на голову. Меня стошнило. Копы принялись избивать нас и делали это так долго, что сквозь боль мне пришел вопрос, не устали ли они. Рядом с переулком послышались голоса.
— Уходим, — сказал один коп другому.
Эд и я лежали без движения. Я видел ботинки копа рядом со своим лицом. — Чертова предательница, — сплюнул он и отвесил ботинком по ребрам в качестве пунктуационного знака.

Следующее, что я помню, был уже дневной свет. Тротуар под моей щекой холоден и груб. Эд лежала рядом, ее лица не было видно. Я протянул руку, но мои пальцы не дотягивались до нее. Рука плюхнулась в лужу крови у головы Эд.
— Эд, — прошептал я. — Пожалуйста, пожалуйста, не умирай!
— А? — промычала она.
— Нам надо валить, Эд.
— Лады, — сказала она. — Подгоняй машину.
— Не смеши меня, — ответил я. — Я еле дышу.
Я снова отключился.
Потом Дарлин рассказала, что нас подобрала добрая семья по дороге в церковь. Они позвали прохожих на подмогу и оттащили нас с Эд к себе домой. Не стали звонить в скорую, потому что боялись, что у нас могут быть проблемы.
Когда Эдвин пришла в себя, то сказала им телефон Дарлин, и друзья приехали за нами. Дарлин возилась с нами целую неделю, пока мы приходили в себя.
— Где Эд? Как она? — я спросил, придя в себя.
— Она спросила то же самое, — ответила Дарлин. — Жива. Оба живы, гребаные дураки.
Никто из нас не пошел к врачу, чтобы не загреметь в полицию. Когда мы смогли сидеть и ходить, сидели днем в гостиной, пока Дарлин спала. Диван был раскладной, и нам хватало места с комфортом смотреть дурацкие телешоу.
Эд дала мне «Бюллетень или пуля» Малькольма Икс. Посоветовала прочесть Уильяма Дюбуа и Джеймса Болдуина. Но тогда из-за ноющей головной боли мы еле справлялись с чтением газеты. Весь день лежали на диване и смотрели телек.
Эд дали оплачиваемый отпуск, а меня уволили из типографии.

Когда мы с Эд зашли в Малибу месяц спустя, кто-то выдернул вилку музыкального автомата из сети. Все кинулись нас обнимать.
— Эй-эй, понежнее! — мы кричали, отступая к дверям.
— Что-то мне это напоминает, — сказал я, когда лицо Эд было в сантиметрах от моего лица. У нас были одинаковые шрамы над правой бровью.
После той драки я распрощался с уверенностью в себе. Боль меж ребрами мешала дышать и напоминала о уязвимости человеческого тела.
Облокотившись на столик, я смотрел, как танцуют мои друзья. Было приятно оказаться дома. Пичес присела рядом, обняла за плечи и приложилась долгим поцелуем к моей щеке.
Куки предложила поработать в Малибу вышибалой. Я взялся за ребра и вздрогнул. Она разрешила выйти официантом в смену, пока не подлечусь. А деньги мне были нужны.
Я смотрел на Жюстин, сногсшибательную дрэг-квин, собиравшую деньги в банку от растворимого кофе от столика к столику. Подойдя к нам с Пичес, принялась считать собранное. — Ты можешь не скидываться, милый.
— Что это?
— Это на новый костюм, — ответила она, складывая мятые купюры в стопку.
— Чей новый костюм?
— Твой, милый. Нельзя же вести дрэг-шоу «Экстравагантные ночи Монте-Карло» в обносках, верно? — закатила глаза Жюстин.
Я не понимал.
— Мы поведем тебя по магазинам, — объяснила Пичес. — Через месяц тебе придется вести наше дрэг-шоу.
— Я так и сказала! — обиделась Жюстин.
— Но я не умею ничего вести.
— Не волнуйся, милый, — засмеялась Жюстин. — От тебя не требуется быть звездой.
Пичес расправила широкие плечи.
— Звезды — это мы!
— Но тебе придется выглядеть бо-жес-твен-но! — помахала стопкой купюр перед моим лицом Жюстин.

Я слышал, что в магазине Клейнхана отказывали в обслуживании бучам и фэмам. На этот раз у них не было выбора. Продавцам пришлось помочь трем настоящим королевам выбирать один костюм.
— Нет, — высказалась Жюстин. — Нам нужен ведущий, а не гробовщик.
— Природные тона, — Жоржетта взяла мое лицо в ладони и заглянула в глаза. — Ему к лицу.
— Не-не-не, — сказала Пичес. — Вот оно!
Она держала в руках темно-синий габардиновый костюм.
— Да, — выдохнула Жюстин, когда я вышел из примерочной. — Да!
— Милый, ты меня заводишь, — сообщила Жоржетта.
Пичес дергала за лацканы. — Да! Да! Да!
— Мы берем, — сообщила не очень радостному продавцу Жоржетта. — Подшейте парню. Должно выглядеть шикарно!
Продавец схватил рулетку и начал измерять меня, нанося мелом пометки так, чтобы почти не прикасаться к телу. Наконец он выпрямился. — Заберете через неделю.
— Мы заберем сегодня, — объявила Жоржетта. — Погуляем по магазину, посмотрим другие вещи.
— Очень сомневаюсь, — буркнул продавец. — Приходите через два часа. Дайте спокойно поработать.
— Будем через час, милый, — Жюстин мяукнула через плечо, удаляясь.
— Я уже соскучилась, — Жоржетта послала продавцу воздушный поцелуй.
— Пойдем, — помахала мне Пичес. — Наша очередь.

Мы направились в соседний магазин. Целью моих спутниц была секция женского белья.
Я с ужасом посмотрел на них.
— Мне надо в туалет. Я хочу потерпеть, но не могу.
Жюстин погладила меня по щеке:
— Жаль, милый.
Пичес выпрямилась во весь свой рост:
— Мы пойдем с тобой.
— Нет, — воспротивился я, — Тогда нас всех загребут.
Мочевой пузырь ныл. Нужно было раньше об этом подумать. Я вздохнул и открыл дверь в женскую уборную.
Женщины освежали макияж перед зеркалом. Одна глянула на меня и закрутила колпачок губной помады.
— Это парень или девушка? — спросила вторую, пока я шел мимо. Вторая женщина повернулась ко мне.
— Это женский туалет, — сообщила она.
— Я в курсе, — кивнул я и закрыл за собой дверь кабинки. Их смех снаружи резал меня ножом.
— А вдруг это мужчина? Надо позвать охрану и проверить.
Я закончил свои дела и застегнул брюки. Было страшно. Однако тревога могла оказаться ложной. Позвали ли охрану? Я вышел из кабинки только после того, как они ушли.

— Ты как, милый? — спросила Жюстин. Я кивнул.
Она улыбнулась:
— Эти девочки постарели на десять лет.
Я улыбнулся через силу:
— Они никогда бы не позволили себе издеваться над парнем. Я боялся, что они позовут охрану. Это я теперь старше на десять лет.
— Пошли, — Пичес тянула за рукав. — Время для женского шоппинга.
Меня вели по отделу нижнего белья.
— Что думаешь? — Жоржетта держала в руках красную шелковую ночнушку.
— Черную, — сказал я. — Бери черную с кружевом.
— Ого, у парня есть вкус! — ответила она.
Пичес вздохнула.
— Забавно, но когда я увидела тебя в костюме, довольного и счастливого, я вспомнила, как меня заставляли покупать новый костюм для воскресной службы. Если я и мечтала о новой одежде, то совсем не о костюм. Вот что я тебе скажу. Я мечтала о чем-то другом, стильном, красивом, на тоненьких лямочках. И покороче, — она провела пальцами по корсажу. — Я была балериной в брючном костюме.
Жоржетта хмыкнула.
— Скорее уж феечкой.
Пичес отвернулась и утащила меня.

Мы вернулись за костюмом через час. Он был готов.
— У нас остались деньги на рубашку и галстук, — вычислила Жоржетта.
Жюстин взяла в руки бледно-голубую рубашку. Нежная, она была красивее всех рубашек моего отца. Пуговки — небесно-голубые с белыми воронками, как облачка. Пичес и Жоржетта выбрали галстук винного цвета.
Продавцы выглядели так, как будто у всех разом разболелась голова. Пусть лучше у них, чем у нас.
— Я не могу выразить, насколько я вам благодарен, — сказал я моим спутницам.
— Можешь, конечно. Выберешь меня победительницей дрэг-шоу.
— Ничего подобного, я симпатичнее.
— Не смеши мои тапочки.
Я поднял руки: — Погодите! Вы не говорили мне, что надо будет еще и судить.
— Ну, милый, — улыбнулась Жюстин, — это еще через месяц. Не волнуйся, красавчик.

Месяц пролетел быстро. Я игнорировал советы о том, как нужно вести шоу, поскольку они все противоречили друг другу. Перед шоу я даже специально немного опоздал.
Сидя на парковке верхом на Нортоне, я закурил.
— Детка, где же ты? — появилась Пичес, раскачиваясь из стороны в сторону на шпильках по гравию.
— Иду, — я наступил на сигарету. — Сейчас буду.
Все уставились на меня, когда я вошел в бар.
— Так бы и съела тебя, — расправила мне лацканы Пичес.
Жоржетта приложила руки к груди. — Кажется, я влюбилась!
— Говорит она после каждого минета, — пробурчала Жюстин.
Куки прошлась по программе со мной. Я от волнения грыз ноготь на большом пальце. Всю жизнь я мечтал быть невидимкой. Что я буду делать на сцене в лучах софитов?
Когда я поднялся туда, в первую секунду стало темно. Потом свет упал на меня, и я уже не смог видеть зрителей.
— Пой! Пой! Пой! — скандировал один из бучей.
— Похож ли я на Берта Паркса? — спросил я в микрофон и, чтобы доказать обратное, затянул дурным голосом: «А вот и онааа, разносторонняяааа».
Зрители разочарованно загудели.
— Слушайте, ребята, у нас сегодня серьезное дело, — я воззвал к их совести.
— Никакое не серьезное! Это дрэг-шоу, — крикнули из толпы.
— Ага, — сказал я. — И это серьезно.
Вдруг я понял, что хочу сказать.
— Всю жизнь нам говорили, что мы живем неправильно.
В толпе гудели: соглашались.
— А это наш дом. Мы — семья.
Зрители принялись аплодировать.
— Черт, этот парень прав! — крикнула одна из дрэг-квин за кулисами.
— Сегодня мы празднуем себя. То, какими мы являемся. Это не просто нормально, это прекрасно! Покажите нашим шикарным сестрам, участницам шоу, что мы любим и уважаем их.
Толпа заревела в согласии. Жюстин и Пичес выскочили на сцену, чтобы поцеловать меня.
Я полистал карточки, на которых Куки подготовила мне текст.
— Мы ждем на сцене мисс Дайану Росс с песней «Остановись во имя любви».
Музыка нарастала, и я отошел от микрофона. Платье Пичес блестело в пламени софитов. Вот от кого перехватывает дыхание.
— Остановись во имя любви! — она схватила меня за галстук, не прекращая петь. — Пока мое сердце еще не разбито.
Ее губы были близко к моим. Я вздохнул, зачарованный представлением.
Ее проводили громом аплодисментов.
— Дайте парню полотенце, — крикнули из толпы, когда я вытер пот со лба тыльной стороной руки.
— Встречайте мисс Барбару Льюис с песней «Привет, незнакомец»!
Жюстин прошла мимо меня, медленно, уверенно, впитывая шпильки в пол, пока музыка раскачивалась.
— Привет, незнакомец, — положила она мне руку на плечо. — Давно не виделись!
Мне нравилось то, что происходило.
Следующим был Букер, парень Жоржетты. Я никогда не видел Букера в платье. И даже теперь я думал о нем как о мужчине, а не о дрэг-квин. Букер тоже пел «Остановись во имя любви».
Жоржетта подглядывала из-за кулис.
— Представляешь, — поделилась она, — живешь себе с мужчиной, а потом оказывается, что он берет погонять твою помаду и не возвращает. Я хихикнул.
— О боже мой! Малышка в беде.
Лямочка на платье Букера ползла вниз каждый раз, когда он поднимал руку на слове «Остановись!». Это выглядело бы мило, но он стеснялся и подтягивал ее.
— А ну помоги, — отправила меня на сцену Жоржетта.
Я передал Жоржетте микрофон и вышел к Букеру. Встал на колено перед ним и сделал вид, что он поет для меня. Обошел его со спины и страстно стащил лямочку, прошептав «Оставь!». Поцеловал его в плечо, Букер театрально оттолкнул меня, допевая «Пока мое сердце еще не разбито». Толпа бушевала от радости. Ей нравилась экспрессия Букера.

Никто не заметил, как замигала красная лампочка.
Музыка утихла. Все возмущенно заворчали. Полиция оказалась в клубе. Я поднял руку, заслоняя свет софитов, бьющий прямо в глаза, но все равно не увидел, что происходит. Я слышал крики, звуки падения столов со стульями. Я помнил, что дверь в клубе только одна, сбежать не получится. Мне все еще было шестнадцать, я считался несовершеннолетним.
Я аккуратно снял новый синий пиджак и сложил его на пианино. Мне пришла мысль снять галстук. Разумеется, это бы не помогло. К тому же, галстук добавлял мне уверенности, что бы меня ни было впереди.
Я закатал рукава и спрыгнул со сцены. Коп с готовностью надел на меня наручники. Другой коп приложил руку к всхлипывающему Букеру.
Автозак, конечно, подогнали прямо ко входу. Копы вели себя грубее обычного. Некоторые дрэг-квин шутили, чтобы подбодрить друг друга. Я ехал в тишине.

Нас посадили в одну широкую тюремную камеру. Мои руки распухли от наручников и замерзли, были пережаты вены, и кровь почти не доходила до пальцев. Я ждал. Два копа открыли нашу дверь. Они смеялись и болтали. Я не слушал.
— Ждешь гребаного приглашения? А ну быстро! — крикнул один из них.
— Давай, Джесс, — дразнил меня другой. — Улыбнись на камеру. Ты же у нас красотка, верно?
Они сделали снимки. Один из копов расслабил узел моего галстука и дернул новую голубую рубашку. Пуговки-облачка покатились на пол. Грудь раскрылась. Мои руки были скованы за спиной. Я прислонился к стене.
— Ты ей не нравишься, Гари, — сказал второй коп. — Может, я ей понравлюсь.
Он подошел. У меня дрожали колени. На его значке было написано «лейтенант Мелрони». Он заметил, что я смотрю на его фамилию, и дал мне пощечину. Его руки зажали мое лицо в тиски.
— Отсоси у меня, — сказал он негромко.
В комнате звенела тишина. Я не двигался. Все молчали. Я понадеялся, что этот момент будет длиться вечно, но он прошел. Мелрони указывал на ширинку.
— Отсоси у меня, бучара.
Кто-то двинул мне под коленку дубинкой. Колени подогнулись, скорее от страха, чем от боли. Мелрони схватил меня за воротник рубашки и потащил к стальному унитазу. В воде болталось дерьмо, которое забыли смыть.
— Выбирай, упрямая тварь. Или я, или мое дерьмо.
Мне было страшно. Я не мог ни говорить, ни двигаться.
В первый раз, когда он окунул меня в унитаз головой, я успел задержать дыхание. Во второй раз он держал меня вниз головой так долго, что я непроизвольно открыл рот и с ужасом натолкнулся языком на кусок дерьма. Когда Мелрони поднял меня за шиворот, меня тошнило. Меня тошнило прямо на него.
— Фу, дрянь, заберите ее, — завопили копы. Я лежал на полу без сил.
— Ну уж нет, — сказал Мелрони. — Приковать ее к столу.
Они подняли меня и бросили на спину. Руки заломили наверх и прикрепили наручники к столу. Один из копов стаскивал с меня брюки, а я старался унять рвотные спазмы, чтобы не задохнуться насмерть, когда снова накатит, а повернуться набок я не смогу.
— Прикинь, у нее даже трусы боксеры, — сообщил один коп другому.
— Вот уроды.

Я смотрел в потолок. Большая желтая лампочка горела в объятиях металлической сетки. Свет напоминал бесконечные вестерны, которые крутили по телеку, который мы смотрели после переезда на север.
Когда кто-то погибал в пустыне, на экране светило такое же желтое гигантское солнце: вся красота пустыни в одном цвете. Я смотрел на потолок, чтобы не сойти с ума. Я уговаривал себя, что нахожусь не здесь.
Я стоял в пустыне. Небо было залито цветом. Каждый оттенок разливался бесконечно: лососевый, розовый, лавандовый. Запах шалфея дурманил голову. Я услышал крик беркута раньше, чем увидел его. Этот крик будто вырывался из моего горла. Мне хотелось лететь с беркутом, но я слишком прочно стоял на земле. Горы приближались ко мне. Я шел к ним в поисках священного места, но что-то меня удерживало.
— Вот дерьмо, — сплюнул Мелрони. — Переверни ее, дырка слишком широкая.
— Ха, лейтенант, как же так выходит: лесбиянки не спят с мужиками, а дырки у них широкие?
— Спроси свою жену, — отрезал Мелрони. Копы заржали.
Я запаниковал. Мне нужно было вернуться в пустыню, но вход в то пространство куда-то уплывал. Взрыв боли в моем теле катапультировал меня обратно.
Я стоял в пустыне. На этот раз вокруг лежал снег. Небо было затянуто облаками. Кажется, приближалась гроза. Давление воздуха трудно было переносить, даже дышать было нелегко. Вдалеке я снова услышал крик беркута. Небо потемнело и слилось с горами. Ветер рвал мне волосы.
Я закрыл глаза и повернулся к небу лицом. Наконец по щекам полился дождь.

Глава 6

Кольца не было.
Напоминала о нем только боль в пальцах, они были поцарапаны. Наверное, копы стащили кольцо, когда на мне были наручники, потому что от них пальцы отекли и снять что-либо с них было нелегко.
Кольца не было. Я сидел в квартире и смотрел в окно. Трудно было вспомнить, давно ли я встал.
Жюстин и Пичес принесли залог. Я помню, как они сказали: обвинений не было предъявлено. Жюстин хотела посидеть со мной, но я попросил ее уйти. Мне хотелось побыть в одиночестве.
Первым делом залез в ванну. Оперся затылком о бортик и постарался расслабиться. Вода порозовела, а потом покраснела. Из паха вытекали ярко-красные ручьи. Меня затошнило: всплыло ощущение дерьма во рту. Я выскочил из ванны и успел к унитазу вовремя.
Теперь стало спокойно. Я ничего не чувствовал. Но даже сквозь эту благословенную тишину было жаль кольца, которое могло бы защитить меня и поделиться мудростью веков. Кольца не было. Надежды не осталось. Кольца не было.

Бетти постучала в дверь и вошла, не дожидаясь ответа. Бросила взгляд на жареную курицу, которую принесла вчера. Я не тронул ни кусочка.
Она была слишком похожа на человеческие конечности, я не смог заставить себя откусить ни кусочка. Я подавил желание снова рвануть в туалет.
— Я принесла яблочный пирог, — сказала Бетти. В руках у нее был желтый ситец. — Решила сшить тебе занавески, ты не против?
Я жил без занавесок уже полгода. Я кивнул. Бетти принялась примерять и подшивать. Время от времени она бросала на меня внимательный взгляд. Наверное, она шила несколько часов, но когда она встала прогладить их утюгом, мне показалось, что прошло несколько секунд.
Занавески выглядели отлично. Но у меня не было сил двигаться и улыбаться.
Бетти села рядом:
— Тебе надо поесть.
Я устало закатил глаза, показывая, что услышал ее.
Она уже было подошла к двери, но оглянулась.
— Я тебя понимаю, — сказала она. — Ты не думаешь, что тебя можно понять. Ты не думаешь, что другие так себя чувствовали. Но я тебя понимаю.
Я покачал головой.
Она не понимала.
Бетти вернулась и опустилась на колени. Я грустно посмотрел на нее и в ее глазах вдруг увидел свое отражение. По венам побежало электричество. Я с ужасом и удивлением глянул на нее снова.
Бетти кивнула и положила руку мне на колено.
— Я тебя понимаю, — она встала, чтобы уйти. — Понимаю.
Я не двигался.
Темнота завладела комнатой. В дверь снова постучали. Я подумал о том, что не готов к гостям.
Пичес вошла в умопомрачительном платье.
— Самое идиотское свидание в моейжизни, — сообщила она и ушла на кухню.
Оттуда она вернулась с двумя банками ванильного мороженого на полкило каждая. Из банок торчали ложки. Пичес села рядом и протянула мне мою порцию. Мороженое оказалось таким сладким и холодным, что на моих глазах появились слезы.
Пичес взлохматила мои волосы. Я подумал о том, как выглядит мир, укрытый сугробами, мерцающий во тьме. Тихий и недвижный. Укутанный снегом.
Таким сейчас был мой мир. Я хотел бы суметь рассказать об этом Пичес или Бетти, но голос подводил меня.
— Ты боишься спать, да, детка? — Пичес говорила очень нежно. — Мисс Пичес рядом. Ты уснешь в моих объятьях, и я никому не позволю сделать тебе больно.
Она исчезла в спальне. Потом вернулась и отвела меня в кровать. Она поменяла постельное белье: теперь оно было свежим и душистым. Она уложила меня, как ребенка, и прилегла рядом. Меня снова затошнило, но она притянула меня к себе. Мои губы уткнулись в ее грудь. — Разбарабахало на гормонах, зато всё настоящее и мое, — она поцеловала мои волосы.
Пичес нежно бормотала какую-то песенку. Я наконец уснул.

Эдвин принесла тот самый синий пиджак. Нашла подходящие брюки в грязном белье в моей ванной и отнесла весь костюм в химчистку.
Когда я не появился в Малибу в пятницу, за мной пришли все сразу:
Эд, Жоржетта и Пичес.
Куки бросила в меня полотенцем и велела возвращаться к работе. Я так и сделал, но ни с кем не говорил в течение нескольких недель. Не чувствовал ни холода, ни тепла. Мир держался на расстоянии.
Одним вечером посетитель махнул мне и велел унести картошку фри на кухню. Он сказал, что она остыла. Я пошел к Куки. Она была занята. Я вернулся с тарелкой к посетителю и извинился. Он поднял стакан воды и вылил все на картошку.
— Остыла! — сказал он.
Потом открыл чемодан, достал оттуда живую змею и повесил себе на шею. Откусил уголок стакана и принялся жевать.
— Остыла, — повторил он.
— Куки! — завопил я и побежал на кухню. — Картошку фри! Срочно! Она крикнула, что занята.
— Срочно!!!
Посетитель оставил мне приличные чаевые.
— Ты его не узнал? — Букер зашелся от смеха. Все хихикали. — Это ж Человек-бритва. Он выступает в соседнем клубе.
Я бросил полотенце.
— Работенка у меня так себе.
Понемногу я начал улыбаться.
— Чего смешного? — за мной стояла Тони. Я хотел объяснить, но она была в такой ярости, что я замолчал.
— Чего смешного? — настаивала Тони.
Один из бучей старался ее утихомирить:
— Тони, забей.
Она отмахнулась и пошла на меня.
— Юморишь?
— Ты чего, Тони, — сказал я беспокойно.
В бар вошли девушки по вызову, я решил подойти к ним и поздороваться, но Тони преградила мне путь.
— Ты считаешь, что я ничего не знаю? Водишь близкую дружбу с моей женщиной?
В баре затаили дыхание.
Я одеревенел.
— Тони, ты о чем?
— Считаешь, что я не в курсе?
Бетти направилась к Тони, но Энжи, одна из девушек по вызову, остановила ее.
— Пойдем поговорим, трусливый ублюдок, — Тони сплюнула.
У меня не было никакого желания драться с Тони, поэтому я вышел с целью поговорить. Все с любопытством шли следом.
— Тони, — позвал я ее.
— Заткнись и дерись, ублюдок. Нападай первым, трусливый ты сукин сын.
— Тони, — сказал я. — Если хочешь, можешь меня ударить. Если тебе нужно, я не против. Зачем мне тебя бить? Ты всегда помогала мне. Ты знаешь, что я никогда не обижу ни тебя, ни Бетти.
Я поймал извиняющийся взгляд Бетти.
— Не смей пялиться на мою женщину! — заревела Тони.
— Тони, послушай меня. Я перед тобой не виноват.
— Вали из моего дома! — крикнула она. Ее штормило. — Выметайся!
Энжи подошла ко мне. — Пойдем, детка. — Она потянула меня за руку.
— Тут уже ничего не сделаешь.
Она привела меня в бар.

Грант и Эдвин помогли упаковать мои вещи.
Вот черт, — сказал я. — Я по-прежнему помещаюсь в две наволочки. Можно на байке довезти.
Когда я вернулся в бар, то снова сел к барной стойке.
Энжи присела рядом.
— Тебе нужно место для ночлега?
Я отрицательно покачал головой.
— Слушай, — она погладила меня по руке. — Я устала, мне нужно идти домой и выспаться. Тебе тоже. Я не имею в виду ничего особенного.
— Ты работала всю ночь? — спросил я.
Энжи устало посмотрела на меня: — Ага.
— Тогда почему ты считаешь, что я захочу с тобой переспать?
Энжи поставила бокал с виски и засмеялась.
— Завтрак за мой счет.
— Скажи, — спросила Энжи, намазывая масло на тост. — Без шуток. Почему ты не стал драться? Потому что Тони — друг? Или было страшно?
Я покачал головой.
— Тони не мой лучший друг. Но она очень мне помогла, когда это было нужно. Я не хотел с ней драться. Она напилась и была не в себе.
Энжи подмигнула мне.
— У вас с Бетти что-то есть?
Я покачал головой.
— В такое не играю.
Она смотрела, как я разбивал скорлупу вареных яиц.
— Сколько тебе, детка?
— А сколько было тебе в моем возрасте? — я начинал уставать.
Она оперлась на спинку кресла.
— Улицы добавляют седых волос, верно, малыш?
— Я не малыш, — буркнул я.
— Прости, — сказала она извиняющимся тоном. — Я понимаю, что ты не малыш.
Я зевнул и потер глаза.
Она засмеялась:
— Заставляю тебя сидеть допоздна?
У кассы остановилась девушка по вызову постарше.
Энжи сказала:
— Когда я была маленькой, мы с матерью и отчимом поехали в ресторан. Там я увидела женщину, очень похожую на эту.
— Она прекрасна, — сказал я.
Энжи посмотрела на меня с удивлением.
— Нашему бучу по вкусу женщины с трудным характером?
Я улыбнулся и поддел яичницу вилкой.
— Мой отчим, — продолжила рассказ Энжи, — сказал: «Вот грязная, похотливая шлюха». Она молча заплатила по счету. Все в ресторане слышали. А она сделала вид, что не слышала. Заплатила, взяла зубочистку и медленно вышла за дверь. «Вот такой я хочу быть», — решила я.
Я кивнул и тоже поделился историей:
— Однажды, лет в четырнадцать, я увидел одного человека. Это был он-она.
Энжи слушала, оперевшись на локоток.
— Дело было давно. Родители таскали меня по магазинам. Знаешь, под Рождество везде куча народу. И вдруг стало невероятно тихо. Кассы перестали выбивать чеки. Никто не двигался. Все смотрели на ювелирный отдел. Там была парочка: он-она и фэм. Они просто смотрели на кольца, понимаешь?
Энжи выпрямилась и вздохнула.
— Все пялились на них. Давление было такое, что они вылетели из магазина, как пробки из бутылки. Я хотел бежать за ними и умолять взять меня с собой. Было понятно, что через десять лет таким же буду и я.
Энжи покачала головой.
— Трудно, когда знаешь, к чему все идет, верно?
— Ага, — подтвердил я, — едешь по односторонней улице, а на тебя несется грузовик.
Она вздрогнула.
— Пойдем. Нам обоим нужно выспаться.

Квартира Энжи куда больше напоминала дом, чем та, где я жил до этого.
— Мне нравится материал кухонных занавесок. Как он называется?
— Муслин.
Она достала две бутылки из холодильника.
— Эта квартира очень скоро освободится. Очень скоро. Понимаешь?
Я кивнул.
— Завтра?
— Может, даже скорее.
Я допил пиво, закурил и положил пачку сигарет на стол.
Энжи вынула одну и села напротив.
— У меня скоро будут проблемы.
Я кивнул.
— Так что можешь тут пожить. Это дешево.
— Знаешь, — сказал я. — Я даже не знаю, как заполнять бумажки на квартплату. Никогда не жил один.
Энжи положила руку на мое плечо.
— Я дам тебе один взрослый совет. Необязательно ему следовать. Но я все равно скажу. Найди работу на заводе, чтобы не маячить всю жизнь в барах. В Тендерлойн мы ходим по лезвию бритвы, ясно? Заводы тоже непростая территория, но там ты найдешь работу, встанешь плечом к плечу с другими бучами, заведешь девушку.
Я пожал плечами.
— Наверное, пора мне вырасти.
Энжи улыбнулась.
— Нет, детка. Не нужно расти. Я выросла, или даже постарела, в первую ночь, когда меня загребли. Мне было тринадцать. Коп требовал, чтобы я сделала минет, и до крови избил меня, когда этого не произошло. А я просто не знала, о чем он говорит. Я делала минет до него, но не знала, как он называется.
Я встал и придвинулся к раковине. Казалось, меня снова стошнит.
Энжи встала и положила руки мне на плечи.
— Прости, дурацкая история.
Я не мог повернуться к ней лицом.
— Детка, давай, садись, — уговаривала она. — Все в порядке. Все в порядке?
Я неубедительно улыбнулся. Она провела рукой по моим волосам.
— Похоже, что нет.
Она сказала это вслух, и от облегчения я заплакал. Она прижала меня к груди.
— Хочешь поговорить?
Я покачал головой.
— Ну и ладно, — прошептала она. — Это нормально. Но ты имей в виду, иногда полезно и поговорить.
Я хотел вырваться, но она крепко держала меня.
— Может, фэмам легче говорить между собой, чем бучам?
Я пожал плечами. Она загнала меня в угол.
— Кто сделал это, детка? Копы?
Она внимательно наблюдала за моим лицом.
— Кто еще? — сделала она вывод. — Ох, детка, ты тоже уже старенький, — она обнимала меня и крепко прижимала. Я расслабился и уткнулся в ее шею.
— Давай-ка садись, — она поставила мне кухонный стол.
— Я в порядке.
Угу. Я тебе не буч. Ты разве не говоришь по душам со своей девушкой?
— У меня нет девушки, — запротестовал я.
Энжи не ожидала такого ответа. Мне было приятно, что она удивилась. Она улыбнулась.
— Ты когда-нибудь говорил по душам с девушкой?
Меня пришпилили, как бабочку. Я молчал.
— У тебя никогда не было девушки?
Я опустил взгляд.
— Как этому красавчику удалось ускользнуть от толпы голодных женщин? — веселилась она. — Сколько же раз ты попадал в лапы копов?
— Не один раз, — я пожал плечами.
Она кивнула.
— Становится труднее, когда понимаешь, чего ждать, правда?
Я позволил ей заглянуть мне в глаза.
— Малыш, — она села на мои колени. Ее грудь была совсем рядом с моим лицом. — Малыш, мне очень жаль, что они сделали тебе больно. Но еще хуже, что тебе не с кем об этом поговорить. Расскажи мне. Всё будет хорошо.
Она держала меня в теплых объятьях. Я все ей рассказал без слов.
Она дала мне понять, что услышала.
Мои губы прикоснулись к ее груди, из моего горла вырвался звук. Мы посмотрели друг на друга с удивлением. Ее лицо выглядело странным, как у пойманного в свете фар оленя. В тот момент я понял, что секс — очень мощная штука.

Энжи потянула меня за волосы так, что моя голова опустилась к ней. Она была очень близко, и я чувствовал ее тепло. Ворчание рвалось из моего горла. Энжи улыбалась. Она запрокинула мою голову и легонько провела ногтями по горлу. Все мое тело ломило.
Она сама меня поцеловала. В детстве мне казалось, что поцелуи отвратительны. Теперь я начинал понимал, что это не совсем так. То, что делал язык Энжи, пробуждало все мое тело к жизни. Я старался ухватить ее язык своим.
Вдруг она оторвалась от меня и посмотрела странным взглядом. Мне стало страшно. Она почувствовала это и улыбнулась. Мои руки оказались на ее талии, губы нашли ее затвердевшие соски. Она молча встала и потянула меня в спальню. Она целовала меня, отталкивала, смотрела, снова целовала.
Ее рука спустилась к моей ширинке, я отшатнулся.
— У тебя там ничего нет? — спросила она. Я не понял, что имеется в виду.
— Все хорошо, — сказала она и отправилась к тумбочке, пробормотав:— Будь я проклята, если в доме не окажется страпона!
Я понял, что она говорила о фаллоимитаторе. Я пытался вспомнить, что говорила Эл, но на ум ничего полезного не приходило. Все, что всплыло в памяти, это слова Жаклин: «Этой штуковиной ты можешь доставить женщине удовольствие. Может быть, это даже окажется приятнее всего, что она чувствовала в своей жизни. Или может случиться так, что она будет вспоминать о сексе с тобой как об одном из самых ужасных опытов в жизни».
— Что такое, детка? — спросила Энжи.
Мы посмотрели на сбрую и фаллоимитатор в ее руках. Лицо Энжи выражало что-то непонятное для меня.
— Все хорошо, — сказала она. — Иди ко мне. Я все тебе покажу.
Это были самые теплые слова в моей жизни.

Она подошла к радиоприемнику и крутила ручку, пока не наткнулась на шелковый голос: «Незабываемая» Нэта Кинга Коула. Энжи вернулась ко мне.
— Потанцуем? Ты знаешь, как сделать мне приятно. Веди меня в танце, — шептала она мне. — То же самое и в сексе. Я хочу, чтобы ты медленно танцевал со мной, чтобы ты вел меня. Смотри.
Она отложила страпон, легла на кровать и потянула меня. Я оказался сверху.
— Слушай музыку. Чувствуешь мои движения? Повторяй за мной.
Я пытался следовать советам. Пришло время учиться новому танцу.
Песня закончилась и началась новая, из фильма с Хамфри Богартом: «Касабланка». Мы засмеялись, когда услышали «женщине нужен мужчина, а мужчине нужен друг».
Энжи помогла мне расстегнуть рубашку. Футболку она не трогала. Опустилась на колени и медленно расстегнула брюки, стащила их, но оставила боксеры. Я с трудом приладил страпон. Энжи уложила меня на подушку и взяла фаллоимитатор двумя руками. То, как она дотрагивалась до него, удивительно действовало на меня.
— Я трогаю тебя. Ты чувствуешь? — спросила она с мягкой улыбкой.
Она провела ногтями по моей футболке и бедрам. Ее губы были рядом с моим членом.
— Если ты планируешь использовать его, — сказала она, — то я хочу, чтобы ты чувствовал, что это часть тебя. Это игра воображения. Очень приятная.
Она взяла член в рот и стала двигаться по нему вверх и вниз.
После она посмотрела на меня и сказала:
— Теперь твоя очередь.
Энжи лежала на спине, я сражался с ее одеждой. Мои руки были неловкими, как у подростка. Сначала я ожидал, что ей будет скучно и стыдно от моей неловкости. Теперь я решил, что в моем отсутствии опыта наверняка есть своя прелесть. Когда я терялся и падал духом, она вступала и ободряла меня. Когда я попадал под власть эмоций, она возвращала меня к власти ощущений.
Никакие советы старых бучей не помогли моей уверенности в себе, когда я оказался на коленях у ног Энжи без особого понятия, что теперь делать.
— Подожди, — сказала она. — Дай мне.
Она помогла поместить член в себя.
— Подожди, — повторила она. — Не дави. Будь нежным. Дай мне привыкнуть к тебе, а потом начинай двигаться.
Я осторожно лег сверху. Через мгновение ее тело расслабилось. — Да,
сказала она, и я стал двигаться, следуя за ее движениями. Я понял, что думать и двигаться одновременно трудно, таким образом терялся весь ритм. Так что я перестал думать.
— Да!
Ей определенно нравилось. Все выходило из-под контроля. Это пугало меня. Вдруг она закричала и потянула меня за волосы. Я остановился. Она озадаченно поинтересовалась:
— Зачем ты остановился?
— Я думал, тебе больно.
— Больно? — ее голос потеплел. Она приподнялась и посмотрела мне в глаза. — Ты раньше... Ты был когда-нибудь с женщиной?
Я покраснел и отвернулся. Я все еще был внутри нее.
— Погоди-ка, — предупредила она. — Вынимай его нежно, осторожно. Хорошо.

Энжи освободилась, встала и принесла сигареты, спички, пепельницу и бутылку виски.
— Прости, милый, — сказала она.
Я отвернулся.
— Я не знала, что у тебя никогда не было женщины. Первый раз — это гигантская ответственность. Все должно быть особенным. Иди сюда.
Она обняла меня. Я лежал в ее объятьях. Пела Билли Холлидей. Мы чувствовали близость, хотя ничего не происходило. Искра мелькнула в воздухе.
— Ложись на живот, — сказала она. — Не бойся, я не буду приставать.
Она начала массировать мне плечи через футболку. Я почувствовал напряжение мышц в ее бедрах и перевернулся. Она осталась сверху. Я потянулся к ней и поцеловал.
Она дала мне второй шанс.
Получилось лучше.
Мы лежали вместе и молчали. Вдруг она засмеялась.
— Это было чудесно. Волшебно.
Это было приятно слышать. Она снова помогла выйти из нее, поцеловала меня и засмеялась.
— Ты замечательный. Знаешь?
Я покраснел, чем рассмешил ее еще сильнее.
— Ты красивая, — сказал я.
Она скорчила гримасу и потянулась за сигаретой.
— Ты зарабатываешь на жизнь своим телом и не веришь, что ты красивая?
Как раз поэтому, — горько сказала она. — Если они находят что-то привлекательным, то кажется, что это нечто уродливое. Понимаешь?
Я не понимал, но кивнул.
— Ты будешь уважать меня утром? — уточнила она.
— Ты выйдешь за меня? — парировал я.
Мы засмеялись и обнялись. Кажется, мы оба говорили всерьез. Энжи заглянула в мои глаза.
Я заволновался:
— Что?
Она провела рукой по моим волосам.
— Я подумала, что мне тоже хотелось бы доставить тебе удовольствие. Но ты стоун, верно?
Я опустил глаза. Она взяла меня за подбородок.
— Не стесняйся девушки по вызову, милый. Наша профессия требует превращения в камень. Просто тебе необязательно навсегда оставаться стоун. Если найдешь подходящую фэм, которой станешь доверять в постели, сможешь рассказать ей о том, что тебе нужно, о том, как к тебе прикасаться. Понимаешь?
Я пожал плечами. Она продолжила.
— Однажды в детстве я увидела детей на площадке. Они сбились в кучу. Я подошла посмотреть.
Я сел в кровати и слушал.
— Там был большущий жук, и дети тыкали его палкой. Жук сворачивался в шарик для защиты.
Она фыркнула:
— Меня частенько тыкали палками, как его.
Я поцеловал ее в лоб.
— Приходит время, — сказала она, — и нам уже стыдно позволять себя трогать. То, что с нами вытворяют, это преступление.
Я пожал плечами.
— Доверься мне, — сказала она. — Я не сделаю тебе больно. Обещаю. Перевернись.
Она подняла мою футболку на спине.
— Ничего себе, вся исцарапана. Даже кровь идет. Моя работа?
Я засмеялся.
— Тебе больно?
Я покачал головой.
— Вот это буч, — засмеялась она.
Руки Энжи гладили и массировали плечи. Она провела ногтями по спине и бокам, ее губы следовали за ногтями. Я сжимал подушку от смятения. Я знал, ей приятно видеть, как она действует на меня.
Ее рука ползла по моему бедру. Все внутри сжалось.
— Прости, милый. Все хорошо.
Я перевернулся на спину и обнял ее.
— Обычно это я себя веду таким образом, — поделилась она. — Странно быть с обратной стороны зеркала. Понимаешь?
Я не понимал. Очень хотелось спать.
— Засыпай, малыш, — поняла Энжи. — Здесь безопасно.
Энжи, — сказал я. — Когда я проснусь, ты будешь здесь?
— Спи, детка, — ответила она.

Глава 7

Пришло время браться за ум. Меня ждала работа на заводе. Бучи советовали металлургический или автомобильный. Это были бы хорошие варианты: их профсоюзы за многие годы добились права на приличную зарплату и социальные льготы.
Эдвин сказала, что профсоюзы важны не только этим. Они давали ощущение стабильности. Если на заводе не было профсоюза, любая стычка с коллегой грозила увольнением.
Если на заводе не было профсоюза, тебя могли уволить просто потому, что бригадиру не понравилось твое выражение лица. С помощью профсоюза он-она получали свою нишу и честно боролись с другими работниками за выслугу лет.

Я ждал подходящей вакансии, разгуливая по агентствам в поисках временной работы. Ранней осенью меня отправили в смену разгружать доки на заводе замороженных продуктов. Мое сердце подпрыгнуло, когда я увидел Грант. Она шла в ту же сторону, что и я. Мы пожали руки.
Разгружать грузовики — тяжелая работа, и порт — это мужская территория. Хорошо иметь приятеля-буча рядом. Грант не вынимала руки в перчатках из карманов морского пиджака.
— Брр, — поежилась она. — Мерзну, как сволочь. Пойдем внутрь?
Она не спеша шла мимо станций погрузки. Она не торопилась. Это выглядело круто.
Водитель грузовика крикнул:
— Он-она по курсу!
Несколько парней глянули в нашу сторону с отвращением.
Смена только начиналась. Было здорово идти медленно, показывая, что мы никого не боимся.
Мы прибыли на рабочий пост. Бригадир осмотрел нас. Грант сняла перчатку и протянула ему руку. Он посомневался, но все-таки пожал. Грант заработала немного уважения.
После обеда все как будто замерло. Солнце близоруко смотрело с зимнего неба. Сердитый ветер прилетал с покрытого льдом озера. Большая фура, которую мы разгружали, закрывала от ветра, но не от мороза. Нам обещали, что мы разгрузим две фуры за смену. Мы кивнули, но во мне гнездились сомнения.

Мы работали молча: я, Грант и два парня. Мужчины не разговаривали ни с нами, ни между собой. В мужской компании мы с Грант старались смотреть себе под ноги. На практике это оказывалось даже труднее, чем терпеть издевки.
Две коробки замороженной еды в начале смены не казались тяжелыми. Но через три или четыре часа коробки показались набитыми камнями. Мышцы жгло и выкручивало. Я ликовал, когда грузовик опустел. Мне хотелось бежать, чтобы закончить быстрее. Грант осадила меня взглядом, и я вспомнил, что еще вторая фура впереди. Она была припаркована неподалеку.
Нам дали передышку минут десять, пока грузовики менялись местами, и мы опять взялись за разгрузку бесконечных рядов с коробками.
Пот лил ручьями. Голова мерзла. Уши горели. Тут я заметил, что у мужчин, рядом с которыми мы работали, не хватало кусочков ушей. Отморозили.
На некоторых заводах работали люди, потерявшие пальцы. Здесь, рядом с покрытым льдом озером, люди приносили морозу в жертву части своего тела. Это пугало меня. Что придется принести в жертву мне, чтобы остаться в живых?
Я вздрогнул. Грант пихнула меня, чтобы я сфокусировался на задаче. Она внимательно наблюдала за мной, проверяя, все ли в порядке. Она не задавала вопросов. Чтобы держать марку в присутствии мужчин, приходилось притворяться, что работа дается нам легко. Я не хотел показывать даже Грант, насколько я замерз, испуган и устал, а ее дыхание было ровным.

Смена закончилась. Мы отдали бригадиру бумаги на подпись и поспешили на парковку. В машине Грант мы молча закурили. Руки тряслись. Мы проработали почти без перерыва восемь часов. На ветровое стекло уселись снежинки. Грант завела машину и тихонько включила радио, пока мы согревались.
— Не так и трудно, — сказал я как бы между прочим. — Правда?
— Ты шутишь? — взвилась она. — Я чуть не померла по дороге.
Я был в шоке:
— Но выглядело всё так, как будто тебе это совершенно нетрудно!
Она засмеялась:
— Шутишь? Единственное, что меня двигало, — ты. Хотелось доказать тебе, что старый буч вроде меня может посоревноваться с тобой.
Я запнулся. Она понятия не имела, насколько тонкой была соломинка, за которую она держалась всю смену. А потом я залился краской, понимая, что даже сейчас она поддерживает меня.
— Ты молодец, парень, — пихнула она меня в плечо. — Боже, ты видел уши этих ребят?
Мы докуривали в тишине. Вполне возможно, даже наши мысли совпадали.

Первый день на новой работе был непрост. Новички на заводах приживались не сразу. Да и зачем заводить дружбу с тем, кто не справится с нормой выработки и не вернется завтра?
Многим не удавалось проработать девяносто дней, чтобы вступить в профсоюз. Их увольняли на восемьдесят девятый.
Меня взяли в переплетный цех. Помогли навыки наборщика. В первый день я быстро выполнил норму машины для нарезки и упаковки. Во второй день я поубавил пыл. Буду работать слишком быстро — бригадир повысит норму.
За мной наблюдали все, кому не лень. Это было понятно. В первый день я намеренно ни на минуту не снимал солнечных очков. Не снимал джинсовую куртку, застегнутую на все пуговицы.
Заводик был небольшим, но с профсоюзом. Я оказался единственным он-она. На крупном заводе нас оказалось бы несколько, и мы смогли бы собрать спортивную команду по бейсболу или боулингу.
Тогда я бы обвязывал грудь эластичным бинтом, вышагивал бы в белой футболке без куртки и нашел бы себе место в крошечной социальной группе, вписавшись в заводскую жизнь.
Но даже без бучей на заводе было кое-что хорошее. В обеденный перерыв я купил газировку в автомате и уселся на рельсы со своим сэндвичем. Мюриель, пожилая индианка, предложила мне половинку яблока. Я принял подарок и поблагодарил ее. Каждое утро после этого Мюриель угощала меня кофе из ее термоса. Все внимательно наблюдали.
Я полюбил утренние минуты, мое время до заводского гудка. Только тикание часов напоминало, что скоро придется встать к конвейеру. Каждый выползал из кровати пораньше, чтобы оказаться здесь за пятнадцать минут до начала смены. Мы пили кофе и завтракали, болтали и смеялись.
Мы разговаривали и за работой. Платили за наши руки, голова была на свободе. Это злило надсмотрщиков. Если мы забывались и хохотали, бригадир бил по верстаку здоровенной трубой: «Не отвлекайтесь!».

Мы опускали глаза и старались сдержать смех. Мы сердились. Думаю, бригадир чувствовал наши злобные взгляды. Грубость была его рабочим инструментом.
У нас были разные жизни. Мы родились в разных местах. Наши семьи были разными: религия, история и даже национальность.
Половина женщин на конвейере были из лиги ирокезов, в которую входят шесть индейских наций. Большинство оказались из мохоки (народ кремня) и сенека (народ великого холма). Нас сближала тяжелая работа.
Мы беспокоились друг о друге, вовремя задавали вопросы о домашних делах и здоровье. Говорили о культурных различиях, любимой еде, неловких моментах.
Бригадиры старались расшатать каждую крепко сбитую группу работников. Делалось это по-разному: пускали сплетню, открыто врали, подозревали непристойности, грубо шутили. Нас было не разлить водой. Конвейер спаял нашу группу воедино.
За несколько недель я стал своим. Со мной шутили, меня забрасывали вопросами. Отличия заметили, но схожесть оказалась важнее. Мы работали, разговаривали, слушали.
И пели.
С утренним гудком в нас просыпалось уныние. Мы ползли в очередь к заводским воротам. Размещались на конвейеру друг за другом, рядом. Первые минуты проходили в вязкой тишине. Потом одна из индианок запевала. Эти песни стоили того, чтобы их петь и слышать! Радостные песни. Я чувствовал радость, даже не зная точных слов.
Я внимательно слушал, стараясь понять, о чем пели. Иногда после песни кто-нибудь объяснял, о чем она, для какого времени года или к какому празднику.
Я очень полюбил одну такую песню. Вечерами ловил себя на том, что насвистываю ее мотив. Однажды неожиданно стал подпевать на работе. Женщины сделали вид, что ничего не произошло, но их лица потеплели, и они чуть повысили голос, чтобы я пел во всю силу.
Я очень ждал утренних песен. Некоторые не-индианки тоже пели. Это были чудесные моменты.
Мюриель пригласила меня на воскресную вечеринку.
Получить от нее приглашение было очень приятно. Я согласился.
Там оказались мои коллеги, белые и цветные. Наша дружба стала нам очень дорога, и будних дней не хватало, чтобы наговориться. Я приходил каждое воскресенье и подсел на жареный хлеб с кукурузной похлебкой.
Пару раз меня вытаскивали танцевать в круг. Хотя в моем сердце всегда был жар, он никогда не доходил до пяток. Танцевать было странно. Я — стоун-буч, и я хорошо понимал, как это выглядит.
Я познакомился с Ивонн, дочерью Мюриель, и страшно влюбился. Она работала на заводе в офисе. Все знали, что она встречается с главарем местной банды. Но мы все равно поглядывали друг на друга на воскресных встречах.
Для меня все было ясно. Сходиться с Ивонн ближе не стоит, даже если мы нравимся друг другу.
Старые бучи рассказывали разные истории. Парни подбивали какую- нибудь девушку переспать с он-она и потом разболтать об этом. Буч сразу же вылетал с работы, пунцовый от стыда. Девушке тоже приходилось уходить, все и над ней издевались.
Сначала я подозревал Ивонн в подобной авантюре, но она была слишком мила. Однажды она рассказала, что ее парень мечтает понаблюдать, как мы с ней занимаемся любовью. После этого было очень трудно перестать думать об Ивонн.

Перед рождеством коллеги завалились в бар опрокинуть по кружечке пива. На улице бушевала метель. Мы пили и смеялись. Когда пришло время ехать домой, машины оказались завалены сугробами.
Я грел дверь старенькой машины Мюриель зажигалкой, чтобы открыть. Когда у меня получилось, Ивонн поцеловала меня в губы, развернулась и ушла. Я остался на парковке, очарованный и удивленный.
Следующим вечером я пошел в Малибу и весь вечер мечтал о том, чтобы привести туда Ивонн.
На заводе было хорошо. Я флиртовал с Ивонн, слушал Мюриель, ждал очередного воскресенья. В пятницу выдавали зарплату, мы заваливались в бар. Субботний вечер был отдан гей-бару. Все шло как по маслу.

Но однажды утром, сразу после заводского гудка, над нами повисла тишина. Что-то было не так.
— Сегодня первой поёшь ты. Выбирай любую песню, — сказала Мюриель с обычным видом, как будто ничего странного не произошло.
Я пришел в ужас. Краска залила лицо.
Мне не хотелось привлекать внимание. Я боялся услышать звучание своего голоса. Даже на минуту, вместе с работающими станками и голосами других женщин.
— Я не смогу, — подступили слезы.
Все молчали и работали. К обеду я понял, что никто не будет петь, если я не решусь.
Почему? Почему они так поступают? Смеются надо мной?
Я знал, что никто надо мной не смеется. Они заметили, что я робко подпеваю. Они помогали мне услышать мой собственный голос. Это было проявлением уважения.

Вечером я не мог уснуть. Никто не будет петь без меня. Горло сжималось от страха. Хотелось сказаться больным, но было стыдно. Это ничего не изменит. Все помнят, что меня пригласили петь.
Кроме того, назавтра был канун рождества. Если я попрошу отгул, останусь без праздничной премии. А сразу после праздников меня должны принять в профсоюз.
Утром я старался держать себя в руках. Со мной здоровались так, будто ничего не произошло. Пришла Ивонн. Знает ли она о моей неспособности запеть? Зазвучал гудок, и мы встали в очередь ко входу.
Внутри работники неспешно вставали к конвейеру. Напряжение росло. Я прокашлялся. Мюриель очень внимательно смотрела на рабочую поверхность. Слишком внимательно. Она мягко улыбалась.
Пора! Я услышу свой голос и буду гордиться смелостью.
После нескольких попыток у меня что-то получилось. Я запел свою любимую, первую песню, которую мне удалось выучить. Почти сразу женщины подхватили мелодию и помогли мне. Мы улыбались. Слезы блестели на глазах.

После обеда бригадир позвал меня в кабинет и выдал розовый бланк увольнительной. Он извинился и проводил в раздевалку за вещами. Мне запретили попрощаться.
Было жаль увольняться. Я понимал, что это случилось из-за возможного вступления в профсоюз. Управляющие заметили нашу сплоченность. Но уволили бы меня, если бы я не запел за работой сегодня?
Я шел домой под снегом. Сугробы укрывали все вокруг. Было грустно. Сразу после праздников придется снова искать работу.
Когда я вернулся домой, мне казалось, что телефон должен позвонить. Но он не звонил. Мне было нечем заняться, и я включил телевизор. Лучше не стало. Я выпил. Лучше не стало.
Я подумал, что надо поехать в Малибу, но тут на лестнице послышались шаги. Я открыл дверь. Там стояли Мюриель, Ивонн и другие бывшие коллеги-индианки. Они принесли еду и подарки по дороге на свою воскресную встречу. Меня пригласили.
Мюриель торжественно посмотрела на меня и сказала:
— Пора учиться танцевать.

+1

4

Глава 8

— Пятый разряд? Круто! — бучи радовались за меня в заводской столовой. Меня хлопали по спине, мне жали руку.
Я пребывал в легкой эйфории.
Буч Джен обняла меня за плечи:
— Здорово, парень.
Я покраснел.
— Как тебе удалось? — поинтересовалась Френки.
Я тоже понятия не имел, почему выбрали именно меня. По той же причине, зачем взяли на завод? Мужчин забирали в армию, освобождались места для нас.
В переплетной я провел уже полгода. Завод оказался гигантским. Нас с Грант наняли примерно в одно время. Через пару месяцев взяли еще семь бучей. Нас стало девять. Почти команда по софтболу.
Девять! Удивительная радость.

За шесть месяцев я освоился. Меня приняли в профсоюз. Иногда давал бучам советы по работе. Впервые я был старшим.
Мы с Джен работали в цеху нарезки и упаковки. Станки хватали гигантские листы и нарезали из них странички. Ровные стопки бумаги погружали на рельсы рядом со сборочным станком. Женщины бегали от рельсов к станку и кормили его бумагой. Страницы падали на ленту. На другом конце конвейера женщины накладывали обложки и скрепляли стопки. Я ставил пачки готовых буклетов на рельсы.
Иногда просили помочь разгрузить новые партии бумаги. Это значило сесть за руль вилочного погрузчика. Мне нравилось водить. Единственное, что мне не нравилось, — эта работа отделяла меня от других женщин. Их не просили делать ничего, кроме работы на конвейере.

Однажды утром бригадир поставил для меня замену.
— Голдберг, за мной, — сказал Джек.
Привел меня в упаковочный цех.
— Жди тут.
Томми состроил рожу за его спиной.
— Ненавижу его, — сказал он чуть позже. — Прям старшой, что гонял меня в армии. Как вспомню, так вздрогну.
Я кивнул. Томми был нормальным парнем. Но когда вступаешь в подобные разговоры, кто-нибудь потом может тебя процитировать.
Томми посмотрел на часы:
— Скоро обед. Боже, как я ненавижу армию! Пустые два года. Там я постоянно смотрел на часы. Они могли меня заставить что-то делать, но время не остановишь. Рано или поздно пришлось меня отпустить.
Я пожал плечами:
— А чего ты пошел?
— Ты серьезно? — спросил он. — Чтоб не послали куда похуже. Не придешь сам — отправят в горячую точку.
Джек вышел из-за колонны с Кевином, его помощником, и Джимом Бони.
Я ненавидел Джима Бони.
— Что, Томми, клеишься к Джесс? Сделаешь из нее настоящую женщину? — начал свою игру Бони.
Томми покосился на него и почесал ширинку.
— Пошли, — велел Джек.
Я взглянул на Томми. Он безмолвно сказал: «Прости». Я безмолвно ответил: «Пошел ты».
Мы пришли к гигантскому спящему станку. Джек достал инструменты.
— Смотри, — он привлек мое внимание и стал менять настройки станка для другого размера стопки. Я не верил своим глазам. Это работа ученика! Больше никому не показывали, как настраивать или чинить станки. Ученик мог вырасти до подмастерья. Мои амбиции зачесались.
— Точно так же настраиваешь вертикаль, — сказал Джек.
Он схватил тряпку и вытер машинное масло с рук. Я попробовал настроить вертикальные держатели.
— Нет, не так, — он поправил меня.
Обеденный гудок прервал нас.
— После обеда, — сказал он.
Я полетел в столовую.

Почему славные моменты так мимолетны? Поздравления коллег стихли. Даффи, секретарь профсоюза, подошел к нашему столику.
— Голдберг, можно поговорить?
Я указал на ближайший стул:
— Пожалуйста.
Он махнул на дверь. Когда мы дошли до нее, я начал понимать, о чем будет разговор.
— Даффи! Только не говори, что мне не по зубам пятый разряд.
Он сложил руки на груди и посмотрел на дверь.
— Слушай, Голдберг, ты заслуживаешь пятый разряд и хочешь его получить. Ни одна женщина на заводе не поднималась выше четвертого. Ни один мужчина, кроме одного случая, не работает ниже пятого. Я понимаю, что это нечестно.
Я сузил глаза:
— Так в чем дело?
Он вздохнул.
— Я буду рад написать прошение для тебя или любой другой женщины на работу по пятому разряду. Только не на эту работу.
Мне захотелось его стукнуть.
— Какого черта, Даффи?
Он обнял меня за плечи. Я смахнул его руку. Руки сжались в кулаки.
— Голдберг, послушай меня внимательно. Джек и Бони хотят тебя подставить.
Я не понимал.
— При чем тут Джим Бони?
Даффи достал сигарету из пачки и предложил мне. Я взял одну.
— Знаешь Лероя? У него четвертый разряд. Его заставляют мыть пол.
Я медленно выдохнул:
— Вот черт.
Даффи кивнул.
— Он больше года ждет пятого разряда. Когда Фредди забрали в армию, Лерой попросил его работу. Джек откладывал решение. Лерой пришел ко мне и попросил поддержки, мы написали прошение.
Картинка начала складываться.
— Джек тебя использует. Бони состоит в профсоюзе, но такой расист, как он, сделает все, что угодно, чтобы не работать с цветным в паре. Лерой достоин работать по пятому разряду.
— Я тоже, — добавил я, но уже без особой злости.
Даффи видел, что я стараюсь его понять.
— Да, ты тоже. И я помогу тебе получить работу по приличному разряду, если ты готова за нее драться. Но не эту. Помоги мне, Голдберг. Это важно для профсоюза.
— Почему?
— Наш контракт действует до октября. Руководство завода хочет нас рассорить, чтобы избежать забастовки. Нам надо держаться вместе.
Я буркнул:
— Даффи, я люблю профсоюз. Но бучей даже на собрания не пускают.
Даффи был удивлен. Я объяснил, что нам можно находиться в профсоюзной столовой, но не в зале собраний.
— Кто запретил? — спросил он.
— Так было всегда. Я не знаю.
Даффи снова обнял меня за плечи.
— Помоги сейчас Лерою. Когда забастовка пройдет, соберешь бучей, я соберу профсоюзных активистов, заявим вас темой собрания и проголосуем за ваше право присутствовать.
Звучало разумно.
— Ну хорошо, — сказал я. — Но почему надо ждать конца забастовки?
Он нахмурился.
— Не то чтобы надо. Просто из-за Лероя начнется заваруха. Я тут сдерживаю всех до конца лета, чтобы мы выступили единым фронтом, когда придет время, понимаешь?
Я пожал плечами и кивнул. Гудок. Перерыв закончился. Стало страшно. Что сказать Джеку?

Джек вышел из-за колонны.
— Готова?
Я глубоко вдохнул.
— Я не очень хорошо себя чувствую, Джек. Пойду домой, пожалуй.
Джек взглянул на Даффи.
— Дело твое.
Джек уходил от нас по коридору.
Даффи присвистнул.
— Ты крутая, Голдберг.
Я горько улыбнулся.
— Зови меня Джесс.
Наутро по гудку я занял привычное место на конвейере. Даффи и Лерой говорили с Джеком. Даффи махал руками и перекрикивал гул станков. Джек стоял в защитной стойке, его лицо позеленело от злости.
Через пару минут Лерой оказался у станка с помощником Джека. Было ясно, что жизнь для Лероя только что стала сложнее. Выяснилось, что моя тоже.
— Су-кин-ты-сын! — прорычал Джек мне в ухо, проходя мимо.
Джим Бони пялился на меня через весь зал. Джен наблюдала с противоположной стороны конвейера.
Самое трудное было признаться другим бучам в возвращении к четвертому разряду. Грант расстроилась. Джонни и Френки переглянулись и покачали головами. Джен просто слушала. Я рассказал всем об обещании Даффи.
— Верь им больше, — фыркнула Грант. — Сказка «Морозко». Ты делаешь все, что сказано, а обещанного не происходит. Я не собираюсь надрываться ради профсоюза, который меня не ценит.
Мое лицо горело.
— Мы не можем послать профсоюз на три буквы. Мы в нем состоим. Он нам нужен. Контракт закончится в октябре, и что мы сделаем? Ты сама пойдешь к генеральному директору и перезаключишь его самостоятельно? У нас нет выбора. Мы помогаем профсоюзу, чтобы он помог нам.
Грант стукнула по столу.
— У меня есть выбор. Я не хочу в этом участвовать. Ты продался, парень. Иди к черту!
Гудок прервал ее. Обед закончился. Все встали и пошли работать. Я задержался за столом, припоминая, как прекрасно все было вчера.
Я был готов сделать что угодно, чтобы восстановить потерянное уважение. Но делать было нечего. Джен осталась со мной. Она встала и положила ладонь мне на плечо.
— Пошли, парень, мы опаздываем.
Я встал и вздохнул. Пахло поражением.
Джен посмотрела мне в глаза.
— Сложная штука жизнь?
Я кивнул, не решаясь посмотреть ей в глаза. Она тронула мою щеку мозолистой рукой.
— Ты все делаешь правильно.
Я вспомнил слова учительницы английского насчет одобрения.
Я нуждался в одобрении Джен так сильно, что на глаза навернулись слезы.
Слезы благодарности.

С того дня Джим Бони преследовал меня и старался задеть.
— Отсоси! — вопил он мне в магазине.
С ним не хотелось связываться. Он был груб и опасен. Кроме того, Бони дружил с бригадиром.
— Что мне делать, Джен? — ныл я за пивом.
— Дерись.
Я не хотел драться. Я боялся.
— Иначе ты его не остановишь.
Она была права.
Через две недели Джим Бони перешел все мыслимые границы.
Я наклонился со стопкой бумаги к конвейеру и почувствовал, что к бедру что-то прикасается. Я отмахнулся, не оборачиваясь, и попал по члену. Джим Бони его достал из штанов и отирался вокруг меня.
Затошнило. Джим поймал мой взгляд и увидел в нем страх. Они с Джеком заржали.
Все работницы замерли. Работа встала. Буклеты сползали на пол в конце зала. Джек нажал на рычаг и вырубил конвейер. Звенела тишина.
Лерой назвал Джима Бони уродом и велел засунуть свой хилый член в штаны. Бони пихнул Лероя, они бросились в драку.
— Дерись со мной, трусло! — крикнул я.
Внезапная вспышка моей смелости поразила меня самого сильнее, чем окружающих. Иногда смелость рождается из страха.
— Хочешь драться? Иди сюда.
Все уставились на Бони. Он глупо улыбнулся, желая вернуть меня в безвольное и подавленное состояние, но я отказывался.
— Давай, — бросал я ему вызов. — Боишься, что буч надерет задницу?
Даффи прибежал и замер, осмотревшись. Джим Бони направился на мне, а Джек и Кевин схватили его. Было очевидно, что Бони не очень- то старается вырваться. Я не понимал, почему ему не хочется драться со мной, но это меня подбодрило.
— Твои фокусы меня достали, Бони. Нас всех достали! Иди работай спокойно, иначе я из тебя выбью дурь.
Джек и Кевин посмотрели на Бони и отпустили его. Бони махнул на меня рукой с отвращением и отвернулся.
— Она того не стоит. Кому нужно с ней драться! — сообщил он.
Пока Бони уходил, Даффи крикнул:
— Она лучше работает, чем ты, Бони!
Джен пожала мне руку. Даффи похлопал по спине.
— Умница, девочка, — водитель грузовика Сэмми потрепал меня по плечу. — Он ублюдок.
Механик Уолтер поймал мой взгляд и кивнул со значением.
— Эй! — завопил Джек, включая станки. — За работу, бездельники!

Никого из нас не позвали бы на пикник профсоюза, если бы не Даффи. Он предложил привести бучей.
— Можете приходить с подружками. Джесс, у тебя есть подружка?
Мой взгляд был ему ответом. Я понимал, что он пытается подружиться, но пока не очень получалось.
— Джесс, — уточнил он. — Я правильно выразился? Подружки?
Я засмеялся.
— Все в порядке, Даффи.
Другие бучи не особо хотели идти, но Джен понимала, что это прорыв для нас. Она обещала привести свою девушку Эдну. После ее согласия подтянулись остальные.
Мы принесли бейсбольные перчатки и мячи. Весной снова открылся бар «Абба», и мы назвали свою команду по софтболу «Абба Дабба Ду».
Джен с Эдной и я устроились под деревом. Даффи принес нам пиво.
— Он мне нравится, — сказала Эдна ему вслед.
Я улыбнулась:
— Мне тоже.
Джен потрепала меня по плечу и сообщила:
— Кто-то вырастет в большого профсоюзного начальника.
— Ой нет, — протестовал я.
— Эй, — сказала Джен. — Нам нужно использовать все союзы, к которым у нас есть доступ. Ты молодец, что стараешься наладить диалог, ясно? Принимай поздравления.
Я улыбался с гордостью.
Эдна встала и пошла за стаканчиком.
Я поймал взгляд Джен, когда она смотрела на уходящую Эдну. Лицо Джен кривилось от боли. Я бессознательно отметил ее грусть в последнее время, но не задумывался об этом. Джен обернулась и заглянула в мои глаза. Я постарался выразить взглядом, что беспокоюсь о ней.
— Ты в порядке? — спросил я.
Джен медленно покачала головой.
— Кажется, я ее теряю.
Я почувствовал спазм в животе. Джен шлепнула меня по ноге.
— Я за пивом, взять тебе еще?
Я тоже встал.
— Нет, но, — я положил руку на ее плечо. — Если захочешь поговорить...
Джен улыбнулась и ушла.

Даффи подсел ко мне.
— Джесс, я только тебя могу спросить.
Мне было лестно это слышать.
— Хочу узнать про Этель и Лаверн, — начал он.
Я оглянулась.
— Они пришли?
Даффи покачал головой.
— Жалко, — сказала я. — Интересно познакомиться с их мужьями.
Даффи подбирал слова.
— Что с ними? Они любовницы?
— Ты же знаешь, что они обе замужем.
Даффи подбирал слова еще тщательнее.
— Да, но разве они не бучи?
Я понял, к чему он ведет.
— Каждый из них — он-она, но они не бучи.
Даффи тихо засмеялся и покачал головой.
— Не пойму.
Я пожал плечами.
— Нечего тут понимать. Выглядят они как мужики, но любят своих мужей. Наверное.
Даффи покачал головой.
— Они вечно ходят вдвоем. Может, они любовницы и скрывают свою связь от от окружающих?
Я подумал.
— Даффи, жизнь для он-она не становится легче после брака. Ты все равно выглядишь как он-она. Они живут с теми же проблемами, что и все бучи. Представь, как Лаверн идет в женский туалет в кино. Или как Этель приглашают на девичник. Я не думаю, что их ненавистники думают о том, с кем они спят. Этим двоим, наверное, еще труднее нашего, — сказал я. — Им некуда пойти, а у нас есть наши бары. Все, что у них есть, это семьи и они сами.
Даффи улыбнулся и покачал головой.
— Все равно они себя ведут так, как будто между ними что-то есть. Как будто любят друг друга.
— Наверняка любят. Но это не значит, что они хотят друг друга. Они хорошо друг друга понимают. Может быть, они смотрятся друг в друга как в зеркало.
Даффи обнял меня.
— Ты разбираешься в людях.
Я покраснел и отпрянул.
— Пойду возьму что-нибудь поесть.

Сначала я услышал голос Грант, а потом увидела и саму ссору.
— Что значит «женщинам нельзя играть с вами»? — вопила она.
Бони крикнул так, чтобы слышали парни:
— Потому что мы выиграть хотим, тупая башка.
Он ударил кулаком по бейсбольной перчатке.
— Эй Бони, — крикнул я. — Это ты про софтбол? Мы вам задницы надерем.
Тишина окутала нас. Пикник замер. С одной стороны, было понятно, что дело не столько в самой игре. С другой стороны, парни считали, что игра — дело святое. Выступать женской компанией против мужчин звучало оскорблением. А если мы выиграем? Переживут ли они унижение?
Бучи с удивлением уставились на меня. Но было уже поздно. Я прошел точку невозврата.
— Давай, Бони, — сказал я. — Мы бросаем вам вызов на три раунда.
Бони насмешливо улыбался.
— Это ты зря, ГОЛДБЕРГ.
Он так произнес мою фамилию, что его расистская сущность была очевидна.
Я улыбнулся.
— Спорим на твою перчатку.
Улыбка сползла с его лица. Он любил перчатку так, как любят собаку. Он приносил ее и закрывал на ключ в раздевалке каждый день, даже зимой.
— А если продуете? — парировал он. Все уставились на меня. Бони снова улыбался. — Если так, Голдберг, тебе придется меня поцеловать!
— Фууу, — бесконтрольно промычали практически все на поляне. Некоторые даже сплюнули.
— Пошли за перчатками, — позвал я бучей.
Джен качала головой, когда мы собирались на поле.
— Я даже не знаю, — выразилась Грант.
— Слушайте, — признал я, — это была ошибка. Это всем ясно. Мне жаль, что вам приходится участвовать. Все, что мы можем, это прилично сыграть и смириться с последствиями.
Грант бросила перчатку и уперла руки в боки.
— Поплатимся мы все, если продуем. Это мне не нравится.
Френки вмешалась:
— Джесс извиняется. Давайте выиграем.
Легко сказать! В первой же игре противники легко взяли пару очков одно за другим. Мы не справлялись.
Я задумался, почему так выходит. Парни были не в лучшей форме. Мы играли каждую неделю. Может быть, нас смущала их уверенность в себе? У меня заболел живот от размышлений.
— Ребята, — ободрил я команду, — давайте покажем им, что мы умеем играть!
Мы заработали два очка. Противники — еще два. Мы безнадежно отставали. В перерыве Френки спросила, что случится, если игра закончится ничьей.
Джен взорвалась.
— Почему бы просто не признаться, что мы уже проиграли? К чему продолжать? — ее голос дрожал. — Это вам не шутки. Представьте себе, что случится, если Джесс придется целовать этого придурка. Я не буду сидеть и смотреть.
Мой друг. Буч Джен.
Мы заняли позиции и очень старались выигрывать. Заработав три очка, мы наклонили весы в нашу сторону. Но вдруг Джим Бони стукнул Френки по спине так сильно, что она уронила мяч и упала лицом в грязь.
Мы накинулись на Бони, готовые на рукоприкладство. Джек с помощником прикрыли его. Заступятся ли за Бони остальные мужчины или нам предстоит драться с тремя противниками? Даффи бегал между нашими группами.
— Джим, ты вышиб Френки, идиот. Если в их команде минус один, то и в вашей должно быть так же. Уходи с поля.
— Вранье, — Бони махал руками. — Это несчастный случай!
Хотелось свернуть ему шею.
— Пари отменяется, — крикнул Грант.
— Трусливые ублюдки, — сказал Бони.
Пари снова было в силе.
Даффи тяжело дышал.
— Это ошибка, — бормотал он.
— Да? — спросил я. — На чьей ты стороне?
— На стороне профсоюза, — ответил он.
— Тогда надейся, что выиграем мы.
Даффи подумал и улыбнулся.
— Точно!
Он хлопал в ладоши, пока Джен шла на свою позицию.
— Давай, Джен!
Джен запустила мяч высоко в небо. Мы стояли и смотрели. Мяч приземлился ровнехонько в перчатку Джека. Наш третий аут. Мы были впереди, но тут наши противники выиграли еще один раунд.
Сэмми ударил битой. Он отправил мяч в перчатку Грант. Перед тем, как опустить биту, Сэмми подмигнул мне.
Томми был следующим. Он пришел на базу быстрее Грант.
— Прости, — прошептал он.
— Пошел ты, — я все еще злился на него.
Джек отбил мяч и побежал ко мне.
— Когда Бони до тебя доберется, я буду следующим в очереди.
Я старался думать об игре.
Уолтер был готов.
Он встал в позу, покачался из стороны в сторону и запустил мяч. Мы запрокинули головы и смотрели, как мяч приземлился в перчатку Джен.
Уолтер удалялся с площадки пружинным шагом.
Бони шагнул на линию. Мы прожигали в нем дыру взглядами. Он не обращал внимания.
Бони ударил и промазал.
— Первый аут! — закричали мы в один голос.
Со злостью он ударил снова.
Промах.
— Второй аут! — мы ликовали.
Мне показалось, что дурацкое пари было не зря.
Хруст биты о третий мяч заставил нас затаить дыхание. Мы смотрели в небо. Мяч левитировал. Томми бегал вокруг третьей базы. Джек прикрикнул на Томми, чтобы он бежал дальше. Джим Бони направился к первой.
Мяч упал с хлопком. Он приземлился прямиком в перчатку Грант. Это был третий аут, поэтому можно было не бросать — но она бросила. Мяч прилетел ко мне в перчатку со скрипом. Я протянул Бони мяч и перчатку. Он бежал ко мне. Я съездил ему по носу.
Игра закончилась. Мне не нужно было никого целовать. У Бони шла носом кровь. Я бы ответил, что это несчастный случай, но вот только никто не спрашивал.
Я поймал взгляд Джека: настоящий бригадир и на пикнике начальник. Неприкрытая злоба меня удивила. Но я позволил себе отвлечься: парни из мужской команды сказали, что рады нашему выигрышу.
Они только что проиграли кучке он-она на глазах их девушек и жен, но им не было за это стыдно.
Бучи были счастливы, но затаили некоторую обиду.
Я напросился на дурацкое пари. Оно принесло бы настоящие проблемы на работе для каждого из нас.

Джен растопила лед.
— Все хорошо, что хорошо кончается, да, детка? — она обняла меня. — Я бы скорее умерла, чем позволила тебе целовать его.
Я удивленно посмотрел на нее.
— Ты же не думаешь, что я стал бы целоваться, даже если б мы продули?
Прибежал Томми, еле переводя дыхание.
— Хорошая игра, — протянул он руку.
Я не улыбнулся, но руку пожал.
— Слушай, мне жаль, понятно?
Я пожал плечами.
— Ты неплохой парень, Томми. Но в окружении парней ты теряешься. Я не могу тебе доверять.
Он не нашелся с ответом. Мы с Джен отошли.
— Жестко ты с ним, — сказала она. — Наверняка есть повод.
— Попрошу вашего внимания! — Томми забрался на стол. Мы подошли поближе. В его руках была перчатка Бони. — От лица проигравшей команды и бы хотел вручить эту перчатку победителям. — Он передал мне перчатку. — Честная игра.

Эдна ждала, чтобы Джен отошла в сторону, прежде чем приблизиться ко мне. Я поймал ту же боль в ее глазах, что и у Джен. Вот бы меня так сильно любили!
Эдна одарила меня хитрой улыбкой. Она взяла мое лицо в ладони:
— Хорошая игра, буч.
Я переминался с ноги на ногу.
— Эдна, завязывай.
Она кивнула.
— Ага. Но получилось здорово.
Даффи ошивался неподалеку и ждал своей очереди.
— Ты была права, Джесс, — сказал он, пожимая мне руку. — Профсоюз победил вместе с вами. Я ошибся. Прости меня.
Я схватил ледяного пива и кусок жареной курицы, сел под деревом. Воздух был жарким, ветер — прохладным. Я сидел на вершине мира.

Глава 9

Джим Бони не пришел на работу в понедельник. У меня отлегло от сердца. Я бы не признался даже себе, но по правде я его всё еще боялся. Поэтому, когда он заболел, я смог поработать спокойно.
Джек без предупреждения снял меня с линии и привел к вырубному ножу. На этом станке из больших листов вырубались двусторонние карточки для школьников. Кто-то из мужчин всегда стоял здесь с воздушным шлангом и выдувал обрезки, чтобы работа не останавливалась.
— Шланг сломался! — крикнул Джек среди шума машин. — Помогай Джен! Время от времени смахивай дерьмо с пресса, вот так. — он провел рукой по поверхности станка за секунду до рывка ножа. — Не позволяй ему забиться бумагой, — сказал он и ушел.
Джен посмотрела на станок и на меня.
— Поосторожнее.
Я наблюдал за ритмом танца ножа, стараясь уловить его песню. Моя рука отправилась в путь. Ей удалось скинуть большинство обрезков. Пока всё было хорошо, но я дрожал. Работая у станка, уважаешь его гипнотическую силу. Мне нужно было чувствовать ритм, стать частью штамповального пресса.

Я промахнулся только один раз.
Все случилось очень быстро. Сначала пальцы были частью меня. В следующий момент безымянный лежал отдельно. Кровь заливала станок, школьные карточки и стену.
Я старался не смотреть на левую руку, но все время бессознательно поворачивался к ней. Живот скрутило, мозг отказывался понимать, что происходит. Мой крик заглушил бы гул станков, но я молчал. Все движения были очень медленными. Джен махала руками и кричала. Люди подходили ближе, застывая в ужасе.
Мне пришло в голову, что нужно ехать в больницу. Было понятно, что я не смогу вести мотоцикл. Я шел к выходу и прикидывал, хватит ли денег на автобусный билет. Уолтер и Даффи бежали за мной.
Следующее, что я помню: сижу в машине. Уолтер обнимает меня за плечи. Даффи за рулем, он то и дело поворачивается, чтобы посмотреть на Уолтера. Моя рука спряталась в ярко-красном, мокром от крови платке. Мне так жаль пальца, что обжигающие слезы горечи ползут по лицу. Я подумал о том, что его можно похоронить. Я подумал о том, кого нужно пригласить на похороны.
Уолтер качал мою покалеченную руку своей огромной, нежной лапищеи и обнимал меня второй. Меня потряхивало.
— Все будет хорошо, милая, — обещал он. — Такое с ребятами уже бывало. Все наладится.
Следующее, что я помню: лежу на операционном столе. Мне страшно. Что если они меня разденут? В комнате больше никого нет. Муха, жужжа, приземляется на мою руку. Я вздрагиваю. Муха делает круг и снова садится. Рука дернулась, я теряю сознание.

Лицо Даффи было первым, что я увидел, когда пришел в себя. Он улыбался и грустил одновременно.
— Даффи, — прошептал я. — Что с пальцем?
Он вздрогнул.
— Все в порядке, Джесс. Они его спасли.
Трудно было поверить, что он говорит правду. В фильмах пациентам часто врут. Я повернул голову, чтобы увидеть руку. Она была замотана в марлю, а локоть и пострадавший палец соединяла металлическая конструкция.
Даффи кивнул:
— Твой палец в порядке, Джесс. Кость не пострадала.
Он отвернулся, когда говорил. Я подумал, что его, возможно, тошнит.
На мне все еще была рабочая форма, залитая кровью.
— Я хочу уйти отсюда, Даффи.
Он заскочил в аптеку за лекарствами по рецепту и привез меня домой. Когда я пришел в себя, его уже не было. На тумбочке лежали пояснения, в каком порядке пить таблетки, и его телефонный номер: позвони, когда проснешься. К счастью, я все еще был одет в рабочую форму.
Я позвонил ему. Он примчался.

— Джек тебя подставил, Джесс.
Даффи ходил по кухне кругами.
— До того, как он привел тебя, один из парней видел, как Кевин убрал у станка блок безопасности. Джек может сказать, что убрал блок для починки шланга, но приказывать кому-то совать руку под нож в таких условиях — прямое нарушение контракта.
Мне было трудно понимать слова Даффи. Таблетки замедляли восприятие. И мне не хотелось понимать.
— Прикинь, Джесс, — Даффи наклонился над столом и стукнул кулаком. — Пока мы были в больнице, Джек вернул блок безопасности и клянется, что не доставал его. Ублюдок тебя подставил.
Меня повело от страха. Знакомое ощущение: окружающие сильнее меня и могут мне навредить.
Родители сдали меня в психушку.
Копы открыли дверь моей камеры.
Джек.
Я пожал плечами, как будто это было неважно.
— Даффи, что теперь поделаешь? У нас контракт закончится через два месяца, это куда важнее.
Даффи посмотрел на меня, как на умалишенного.
— Ну уж нет, Джесс. Поделать что-то нужно. Мы докажем, что сделал с тобой Джек. Мы поставим управляющим вопрос ребром: или уходит он, или уйдем мы!
Меня поразило, что натурал готов вступиться за меня. За «он-она».
— Знаешь, — признался Даффи. — Раньше я не понимал, до какой степени тебе тяжело. Я знал, как мерзко могут вести себя парни на заводе.
Он встал у раковины и сложил руки на груди.
— Но когда я приехал с тобой в больницу... я увидел, как говорили о тебе, как относились, — он потер лицо, и когда снова посмотрел на меня, в глазах блестели слезы. — Я почувствовал себя бессильным! Я кричал, что ты человек, твоя жизнь важна, но они как будто меня совсем не слушали. Я не мог помочь, я не мог заставить их быть бережными к тебе, понимаешь?
Я кивнул. Я очень хорошо это понимал.
Теперь он тоже понял.

**
В пятницу Джен притащила меня в Аббу. Все обрадовались и зашумели. На стене висел плакат: «Джесс, выздоравливай!».
Френки, Грант и Джонни сказали мне, что Даффи затеял профсоюзное расследование.
Я наблюдал за Джен. Она грустила.
— Где Эдна? — спросил я у Грант тихонько.
Грант провела пальцем по горлу. Я дождался, пока Джен останется одна за столиком, и принес два бокала пива.
— Можно к тебе?
Она указала на пустой стул.
— Ты мой друг, Джен, — сказал я, — и я люблю тебя.
Она как будто удивилась моим словам.
— Если ты не готова говорить, ничего страшного. Но я не смогу делать вид, что все в порядке.
Джен подалась вперед и оперлась на локти.
— Я потеряла ее. Женщину, которую люблю. Что еще тут скажешь?
Я пожал плечами.
— Вы очень любили друг друга.
Джен отхлебнула пива.
— Иногда любви недостаточно.
Это прозвучало ужасно. Она вздохнула.
— Это моя вина. Я понимала, что она уйдет. Может, я слишком стара, чтобы меняться.
Было непонятно, про что разговор. Я молчал. Джен всхлипнула.
— Если я тебе расскажу, сможешь держать язык за зубами?
Я хорошенько подумал, прежде чем ответить.
— Мне можно доверять.
— Ты слишком долго думаешь, — запротестовала она.
— Хочу быть уверен в том, что говорю.
Джен продолжила осипшим голосом.
— Я не подпускала ее к себе в постели, знаешь? Мы никогда не говорили об этом. Я не умею говорить о таких вещах. Она вроде бы все понимала... Но всё чаще говорила о своем умении соблазнять стоун- бучей. Мне было страшно. Она ждала, что я вот-вот откроюсь.
Я подумал, как здорово иметь партнершу, готовую попробовать растопить стоун-буча.
— В общем, ничего не вышло. Она ушла. Несмотря на прожитые вместе годы. Ирония в том, — она горько засмеялась, — что единственная женщина, которую я любила, ушла сама.
Джен схватила меня за руку.
— Я бы все отдала, чтобы вернуть ее.
В ее глазах звенели слезы.
— Я бы встала на колени, чтобы все смотрели. Я бы всё отдала. Но я не могу измениться. Я не знаю, почему я такая. Но я не могу измениться, понимаешь?
Я понимал.
Я придвинул стул и обнял ее. Она опустила голову на мое плечо. Если бы она была трезвоее, ей было бы сейчас очень стыдно за свою слабость.
Где-то глубоко внутри мне было больно. Как и Джен, я — тоже стоун-буч. Нашу систему сигнализации нельзя обезвредить. Человек приближается, сирена ревет, лампочки мигают. даже если нарушитель спокойствия нежен и любим.
Найду ли я женщину, которая полюбит меня, и потеряю ли я ее из-за этого? Если это так, жизнь слишком жестока.
Меня не отпускало еще одно: Эдна умеет соблазнять стоун-бучей. Как это происходит? Что чувствуют ее партнеры? Как это — не бояться подпустить любимую к себе?
Теперь я много думал об Эдне.

**
Сидя на больничном, по вечерам я пропадал в Аббе. Джен перестала приходить, боясь наткнуться на Эдну.
Эдна приходила по субботам. Я ждал этого всю неделю. Она открывала дверь, и я больше ничего не видел. Все остальное было черно-белым, только Эдна была цветной, живой и яркой.
Она шла ко мне. Я слез с барного стула навстречу. Эдна коснулась пострадавшей руки. Погладила металлическую поддержку и посмотрела на меня.
Я пожал плечами.
— Вроде все хорошо. Врачи говорят, я скоро начну чувствовать палец.
— Сколько тебе это носить?
— Пока неизвестно. Скажут через месяц.
В ее глазах была забота. Это было чертовски приятно.
Мы сели и махнули Мэг, чтобы она принесла выпить. Я достал кошелек. Эдна положила ладонь на мою руку:
— Я работаю. Дай мне заплатить.
Она отхлебнула из своего бокала.
— Ты смелый, — сказала она.
Мне было стыдно, потому что это была неправда.
— Совсем нет, Эдна, — признался я. — Мне все время страшно.
Ее лицо смягчилось.
— Это очень смелое признание.
Я покраснел. Она снова накрыла мою руку своей. Ее ногти блестели свежим красным лаком.
Знаешь, абсолютно все боятся. Но если страх не останавливает тебя, это и есть смелость.
Я подумал, что Эдна — самая мудрая из моих знакомых.
Она провела рукой по моим волосам. В этом жесте была только нежность. Эдна поймала мой взгляд, опустила глаза и улыбнулась. Кто- то кинул монетку в музыкальный автомат.
«Ты вдохновение души и сердца», — пели The Righteous Brothers. «Без тебя, детка, какой из меня толк?».
Я подумал, хватит ли у меня смелости пригласить Эдну танцевать.
— Эдна, — пробормотал я еле слышно, — потанцуем?

В этот момент кто-то с грохотом распахнул дверь, и все замерли. В дверном проеме стояла женщина-гора. На ней была черная кожаная куртка, застегнутая на все застежки. Ее грудь казалось совсем плоской, и было видно, что ее не приходится утягивать эластичным бинтом. Джинсы висели низко, им не был нужен ремень. В одной руке она держала байкерские перчатки и шлем.
Рокко. Легенды о ней летели быстрее ее мотоцикла.
Я взглянул на Эдну. Она проживала неизвестные мне воспоминания.
Рокко и Эдна не виделись много лет. Я оказался на теннисном матче, где не хочется пропустить ни одного красивого мяча. Было видно, что они когда-то любили друг друга.
— Привет, Роки, — тихо сказала Эдна. Это прозвучало как строчка из фильма.
— Привет, Эдна, — сказал Рокко басом. Их лица были так близко друг к другу — и ко мне. Я рассмотрел щетину на щеках и подбородке Рокко.

По словам Джен, Рокко били так много раз, что он сбился со счета. Последний раз копы так сильно набросились на него, что он почти умер.
По словам Джен, Рокко проходил гормональную терапию и пережил операцию по удалению груди. Теперь его считали мужчиной. Он работал на стройке. Джен говорила, что Рокко был единственным он-она, кто решился на это.
Эти рассказы были похожи на сон. Я не до конца в них верил, но они будоражила меня. Несмотря на боль и унижение, которыми полнится жизнь он-она, какой смелости нужно набраться, чтобы оставить свой пол, чтобы стать таким одиноким?
Я хотел узнать Рокко. Я хотел задать ему миллион вопросов. Я хотел увидеть мир его глазами. Но еще сильнее я хотел найти наши различия. Было страшно понять, что я — такой же, как он.
Я наблюдал за лицом Эдны. Она не показывала эмоций. Это давалось ей так непросто, что боль, которую она держала в себе, была очевидна. Я не понимал, хочется ли ей дотронуться до щеки Рокко. Я трепетал рядом с этими двумя женщинами невероятной силы.
Рокко тронула локоть Эдны. Тогда Эдна встала и увела Рокко в дальний зал. Я остался один. Я ревновал к ним обоим, я чувствовал себя ненужным. Мне хотелось, чтобы Эдна смотрела на меня так же. Мне хотелось набраться такой силы, чтобы один только мой взгляд сбрасывал листву с деревьев. Мне хотелось дружить с Рокко, услышать его советы, иметь право приходить к нему, когда силы покидают меня.
Я глазел на них издалека. Я старался понять, о чем они говорили, по языку тела.
Рокко встал. Эдна взялась за кожаные лацканы куртки Рокко. Их губы легко соприкоснулись, и Рокко пошел к выходу. Я пожалел, что Рокко не обернулся и не увидел взгляд Эдны. Это могло дать ответ.
Рокко шел к выходу мимо меня. Мне захотелось что-то сказать. Наверное, это мучение было написано на лице, потому что он поднял одну бровь. У меня не было слов, чтобы выразить то, что хотелось сказать. Наверное, я даже не знал, что сказать.
На долю секунды сомнение промчалось по лицу Рокко. Я увидел, как заворочались его защитные механизмы. Я не смог придумать, что сделать, поэтому протянул руку. Он посмотрел на нее, потом на мою вторую руку — в металлической оплетке, как у робота, и пожал первую.
Рокко кивнул мне на прощание и ушел.

В баре снова стало шумно. Казалось, из моей жизни через эту дверь ушло что-то важное. Если даже мне было больно, что чувствовала Эдна? Я немного подождал и подошел к ней.
— Выпьешь что-нибудь?
Она смотрела озадаченно.
— Что? А, ну да, спасибо.
Мы пили в тишине. Я сочувствовал ее горю. Парочки танцевали в клочьях дыма. Вдруг Эдна очнулась, посмотрела на меня и прошептала: «Мне больно». Она сказала это так спокойно и тихо, что мне показалось, я неправильно расслышал. Но в ее глазах была чистая боль, и я придвинулся поближе. Эдна свернулась в моих руках, повторяя своим телом контуры моего. Было счастьем держать ее. Она вздохнула, и ее тело затрясли рыдания.
Сначала мне было неловко. Что подумают другие? Но потом я поддался Эдне, волнуясь только о ее удобстве. Она доверилась мне. Я поцеловал ее волосы. От их запаха меня повело. Она посмотрела на меня. Мне безумно хотелось взять ее за подбородок и медленно поцеловать в губы. Она поняла это по глазам. Что скрывать?
— Я скоро, — сказала она и надолго исчезла в туалете. Когда она наконец вернулась, я предложил ей сигарету и поджег ее. Эдна покачала головой.
— Когда дальше падать уже некуда, угадай, кто заходит в бар?
Я выдохнул дым и наблюдал за ее лицом. — Что ему нужно?
Было трудно поверить, что я решился на такой личный вопрос.
Эдна моргнула с удивлением.
— Он слышал, что мы с Джен разошлись. Месяц ждал, когда будет прилично спросить, есть ли у нас шанс.
Я постукивал зажигалкой Зиппо по стакану виски: азбука Морзе бучей.
— И что, есть у вас шанс?
Эдна вздохнула.
— У людей есть сезоны. Циклы. Я только что вышла из восьмилетнего брака. Рокко долго был один.
Мне было грустно думать об одиночестве Рокко.
— Я никогда не видел никого, похожего на него, — сказал я.
Эдна не поняла меня. Она могла бы убить за попытку напасть на него.
— Вот бы подружиться с ним, — добавил я, чтобы стало яснее.
Она улыбнулась и погладила меня по руке.
— Ты был бы прекрасным другом Рокко.
Я воспрял.
— Ты так думаешь?
Эдна кивнула и покачала головой.
— Ты очень напоминаешь его. Точнее, ты напоминаешь его в юности.
Я хотел задать другие вопросы, но что-то во мне боялось услышать ответ.
Так что я принялся рассказывать.
— Однажды я пришел в один из наших баров и познакомился с Эл.
Эдна кивнула.
— Ты знал Эл? — ее глаза затуманились.
— И ты знала Эл? — спросил я. Я имел в виду «познала», как в Библии. Она поняла намек.
— Наш мир тесен, — ответила она. — Круг общих друзей узок.
Она дотронулась до моей руки:
— Что бы ты ни делал, спроси себя, сможешь ли ты прожить с этим всю оставшуюся жизнь.
Надо будет об этом подумать.
— Я тебя все время перебиваю, — извинилась она и снова заговорила. Я наклонился вперед.
— Когда я увидела Эл, я без памяти влюбилась, — лицо Эдны стало мечтательным.
— Наверное, бывают разные виды любви, — сказал я. — Это трудно объяснить, но где-то внутри ты знаешь, что это точно любовь. Я почувствовал это сегодня, когда увидел Рокко.
Эдна дотронулась кончиками пальцев до моего лица.
— Чем больше я тебя узнаю, — сказала она, — тем больше ты мне нравишься.
Она прильнула ко мне и легонько поцеловала в губы. Я покраснел от кончика носа до пяток. Эдна улыбнулась.
— Поеду домой спать, — сказала она. — Подбросить тебя?
Я покачал головой.
— Я еще посижу, спасибо.
Эдна ушла. Я снова и снова пересматривал в голове запись минувшего вечера.

**

— Чертовы штрейкбрехеры! — вопили мы рабочим, игнорировавшим профсоюзную забастовку. Копы вели их через наши ряды.
Сотни рабочих из профсоюза бастовали. Копы защищали тех, кто решил переметнуться на сторону завода. Их было гораздо меньше, чем нас.
— Педики! — вдруг завопил один из наших. Бучи вздрогнули. Слово жгло, как раскаленный металл.
— Даффи, — я дернул его за руку. — Что за дерьмо?
Даффи выглядел растерянным. Он повернулся к толпе.
— Ребят, не будем звать их педиками. Они штрейкбрехеры, ясно вам?
Парни удивленно смотрели.
Только Уолтер понял, почему нас обидел этот вопль.
— Вот дерьмо, — почесал он в затылке и протянул ко мне руку. — Мы не хотели вас обидеть.
Я махнул рукой.
— Зовите их как угодно, но не педиками, ладно?
Уолтер кивнул с согласием.
— Членососы! Сукины дети! — начали кричать наши.
Я присоединился к их воплям, но чуть иначе:
— Стало известно, что вы спите с мужчинами! Ваши матери работали на панели!
Наши парни запутались и замолчали.
— Чего это? — спросил Сэмми.
— Это отвратительно, — сказал Уолтер.
Даффи вмешался.
— Они только штрейкбрехеры, ясно? Давайте их именно так звать.
Он посмотрел на меня серьезно, но в глазах прыгала смешинка.
Грант оттащила меня в сторону и показала на Даффи:
— Ты слышал, что он коммунист?
— Никакой он не коммунист, — буркнул я.
— Откуда ты знаешь?
Джен недовольно посмотрела на меня:
— Это правда?
— Ерунда какая-то, — сказал я. Они снова начали вопить на копов и штрейкбрехеров.
Я подошел к Даффи.
— Чего? — спросил он.
Я пожал плечами.
— Ты правда коммунист?
Я надеялся, что он засмеется или посмотрит удивленно, но он грустно посмотрел на меня.
— Обязательно об этом говорить?
— Я всем говорю, что это ерунда, — сказал я. — Я правильно говорю?
— Давай после поговорим, — попросил он.
Я кивнул, но мне бы хотелось разобраться в этом сразу. Просто убедиться, что это неправда.
Копы натянули шлемы и выхватили дубинки. Мы напряглись и сомкнули ряды. Они хотели вести штрейкбрехеров на завод мимо нас.

Мы ревели так громко, что на площадку заглядывали работники соседских заводов. Мы стучали по баррикадам, напоминая копам и штрейкбрехерам о хрупкости дерева, и поднимали самодельные плакаты.
Колонна приближалась. Рука Френки лежала на баррикадах. Один штрейкбрехер достал дубинку и двинул ей по пальцам. Джен разозлилась и засветила ему по голове древком плаката. Ее схватили и понесли в автозак. Трое наших прыгнули на помощь, их скрутили, заковали в наручники и увели. Все четверо попали в автозак.
— Даффи, — закричал я. — Надо ее вытащить!
Даффи пробирался ко мне:
— Джесс, у нас в автозаке четверо, не только она.
— Даффи, подумай хорошенько. Попасть к копам для нее — совсем другая история.
Времени объяснять не было. Даффи взял меня за руку и заглянул мне в глаза. Я позволил ему увидеть страх и стыд. Я еще не открывался так ни одному мужчине. Он кивнул. Все было ясно.
Даффи вернулся в середину толпы, поднял ботинок и опрокинул баррикады.
— Пошли, — скомандовал он.
Мы поймали копов врасплох. Завязалось несколько мелких стычек, но большинство наших добежали до автозака и окружили его. Рабочие соседних заводов окружили нас другим кольцом. — Отпустите! — раскачивали мы автозак. — Отпустите! Отпустите!
Бледный коп с золотыми нашивками отдал приказ офицерам. Мы окружили их, они открыли автозак. Четыре пары наручников сняли. Их отпустили так же быстро, как взяли.
Мы повернулись к группе штрейкбрехеров у ворот завода. Без полицейского кордона они тряслись, как крысы. Некоторые забежали на завод и старались заблокировать дверь. Наши ребята рвались внутрь и гнались за штрейкбрехерами по улице. Полиция окружила улицу.
Мы установили линию пикета у ворот.
— Контракт! Контракт! — мы подбадривали сами себя.
— Мы победили! — крикнул я Даффи.
— Мы выиграли битву, — покачал головой он. — Завтра будет еще тяжелее.
"Нет чтобы порадоваться", - подумал я.
Джен потряхивало. Я помахал Даффи, что собираюсь вывести ее отсюда. Мы с Джен прошли квартал до ее припаркованной машины. Она прислонилась к двери и тяжело дышала. Ее руки тряслись так сильно, что не получалось зажечь сигарету. Я достал свою Зиппо.
— Мне было страшно.
Я кивнул.
— Мне тоже.
— Нет, ты не понимаешь, — схватила она меня за плечо. — Я думала, что не вынесу этого теперь, когда я не могу после всего ужаса вернуться домой к Эдне.
Я покраснел при мысли о том, что кто-то мог возвращаться домой к Эдне.
— Я знаю, Джен, — шепнул я. — Когда тебя загребли, я вспомнил то, чего не хочу вспоминать, как наяву.
Она посмотрела на меня и благодарно улыбнулась:
— Ты понимаешь.
Я кивнул и посмотрел себе под ноги.
Джен издала радостный звук.
— Как здорово, что вы меня освободили. Вот ужас-то! Я думала, что все пропало, но вы меня спасли! Потрясающе.
Мы смеялись до слез.
— Я пойду, — сказал я. — Поезжай домой и отдохни.
Джен кивнула.
— Завтра в семь утра?
Я улыбнулся и пошел.
Джен крикнула:
— Настоящий друг!
Если бы она только знала, как я думаю об Эдне, она бы этого не сказала.
Я почти уснул, когда вечером позвонил Даффи.
— Твоя правда! — радостно крикнул он. — Мы победили за столом переговоров сегодня вечером! Мы настояли на том, чтобы уволить Джека!
Я силился понять, о чем он.
— Что? Еще раз?
— Джесс, мы выиграли! — смеялся он. — Установочное совещание будет завтра вечером. Я хочу, чтобы ты собрала бучей голосовать на профсоюзном собрании. Договорились?
— Угу, — промямлил я и положил трубку.

Утром я принялся обзванивать заводских бучей, чтобы пойти на встречу вместе. Но оказалось, что у Грант ещё более шикарные новости.
— Сталелитейный завод заставили набрать пятьдесят женщин, — сообщила она. — Принимают анкеты утром в среду. Не знаю, как ты, а я разведу костер и заночую в палатке со вторника. К полуночи очередь вытянется из Лакаванны до Тонаванды.
Она слегка преувеличивала, но общая мысль была понятна.
Я позвонил Джен.
— Не знаю, — протянула она. — Что будем делать?
— Я думал, это ты мне скажешь, — признался я.
Я позвонил Даффи днем во вторник и рассказал, что бучи хотят попробовать удачи на сталелитейном.
— Зря, — тихо сказал он.
— Ты не понимаешь! — взорвался я. — Представь себе — попасть на гигантский завод!
Он постарался привести аргументы в пользу профсоюзного собрания:
— Если наше предложение примут, вам придется появиться на работе в среду, иначе вас уволят.
Похоже, он не понимал, что мы сами хотели уйти.
— Ты не понимаешь, что значит работать на сталелитейном? — напирал я.
Он крикнул в ответ:
— Да зачем это вам нужно? Хотите выглядеть мужиками?
— Да! — проревел я. — В каком-то смысле. Всё, что у нас есть своего, это одежда, байки и работа. Можно кататься на Хонде и работать в переплетном цеху. А можно — на Харлее и сталелитейном заводе. Другие бучи рано или поздно уволятся, а мне не хочется зависнуть на потогонке с отсталыми профсоюзными деятелями.
Я знал, что говорю жестокие вещи, но отступать было некуда.
— Если ты не понимаешь, я тебе объясню, — сказал я.
— Я понимаю, что это тупость, — ответил он. — Заводу велели набрать пятьдесят женщин, но никто не говорил, что их нельзя будет уволить. Если пятеро из вас проработают девяносто дней до вступления в профсоюз, я съем перчатку Джима Бони.
Я рассердился.
— Теперь это моя перчатка, — рявкнул я и повесил трубку.

Вечер вторника был прохладен. Мы кружили вокруг бочек с огнем. Ночь тянулась бесконечно. Живот подводило при воспоминании об установочном совещании.
— Ты думаешь, мы сделали неверный выбор? — спросила Джен. Я молчал.
Чертов Даффи, думал я. Ничего он не понимает.
Первые пятьдесят человек в очереди сдали анкеты и получили приглашение вернуться назавтра в полночь. Весь следующий день за окном мело ветром и снегом, но мы с Джен решили выйти на новую работу.
Мы бродили по заводу, как будто инопланетяне, приземлившиеся на ржавую морщинистую планету. Звуки казались лишними. Домны красили небо в красный и оранжевый.
Бригадир забрал наши бумаги.
— Пошли, — бросил он и повел нас на улицу.
Ветер задувал со всех сторон. Мелкий снег кружился ураганчиками. Бригадир взял лопату и копал, пока заступ не ударил по металлу.
— Слышите? Рельсы.
Он выдал нам по лопате.
— Чистить снег.
Он глянул на мою левую руку. Я обвязал ее шарфом, но холод пробирался внутрь. Железо жгло кожу.
— Ты можешь работать? — кивнул он на руку.
— Ага, — сказал я. — Сколько тут рельсов?
Он уже уходил и бросил через плечо:
— Копай всю ночь, до конца не доберешься.
Джен и я уставились на сугробы. Она швырнула лопату.
— Я слишком стара для этого дерьма. Они будут издеваться, пока мы не уволимся.
Она была права.
— Пошли, — сказала она. — Я отвезу тебя домой.
Я сидел у окна до зари и смотрел на снегопад. Было понятно, что с бывшего завода меня уже уволили. Я не вышел в первую рабочую смену после забастовки. Когда на горизонте забрезжил рассвет, я пошел туда. Даффи приехал на работу, и я вышел навстречу. Его взгляд был непонятным.
— Что тебе нужно? — спросил он вежливо и холодно.
— Ты был прав, — слова вылетали из меня, как кашель.
Он покачал головой.
— Я не рад, что оказался прав.
Я пожал плечами.
— Это неважно. Я здесь, чтобы извиниться. Я ошибся.
Он обнял меня за плечи.
— Я тоже ошибаюсь. И думаю о них потом. Помнишь, ты хотела получить ту же работу, что и Лерой?
Я кивнул.
— Ну так вот, — продолжил Даффи, — ты отступила, чтобы Лерой получил ее. Ты сказала, что бучам не рады на профсоюзных собраниях. Я просил тебя подождать. Твои проблемы тоже важны. Просто не было сил сразу на всё. Возможно, со стороны могло показаться, что они неважны. Прости, Джесс. Если бы я мог повернуть время вспять, я бы привел и Лероя, и всех бучей на собрание, и сказал бы: мы все профсоюз, каждый из нас! Это моя ошибка.
Томми и Даффи были единственными мужчинами, от которых я слышал слова извинения.
— Я пойду, — сказал я. — Я тебя отвлекаю, ты опоздаешь.
— Погоди! — махнул он. — У меня кое-что есть для тебя.
Он открыл дверь машины и выдал мне пакет.
— После того, как мы выиграли, я достал тебе это. — Ему было неловко. Он снял перчатку и пожал мою руку. — Прощай, Джесс. Спасибо.
— За что?
Даффи улыбнулся.
— Ты многому меня научила.
Он отвернулся и ушел.
Я шел домой под снегом, стараясь ни о чем не думать. Дома я развернул подарок. Книга была обернута в газету и обвязана золотой ленточкой, оставшейся от рождества.
Автобиография Мамаши Джонс, организатора забастовок и профсоюзного лидера. На обложке Даффи написал: «Для Джесс. С большими надеждами».
Я выглянул в окно и посмотрел на сугробы. Вот бы сначала проживать всё начерно, а потом вернуться, чтобы исправить содеянное.

Я сидел в баре и нервно курил в ожидании Эдны. Жюстин приподняла бровь: — Еще не пришла?
— Кто? — не моргнув глазом, уточнил я.
Жюстин улыбнулась и подняла бокал, провозглашая тост:
— За любовь... или похоть?
Моя защита дрогнула.
— Я жду ее всю неделю. И потом, когда она приходит.
— Ой, — засмеялась Жюстин, — она чувствует то же самое?
Я пожал плечами.
— Кажется, я ей нравлюсь.
Жюстин наклонилась вперед:
— Так за чем же дело стало, дорогой?
— Не знаю. У нее никого нет. У меня никого нет. Кто нам может запретить, верно?
Жюстин молчала.
— Но это неправильно. Джен мой друг. Она рассказывала важные вещи, доверялась мне. Мы никогда снова не будем друзьями. И все равно, как только я вижу Эдну, я хочу ее до боли.
Жюстин молчала.
— Скажешь что-нибудь? — уточнил я.
Жюстин пожала плечами.
— Ты должен выбрать сам.
— Ну спасибо.

Эдна вошла в дверь. Нам не удавалось скрывать чувства. Она смотрела на меня, пока шла через весь бар. Расправила лацканы моей куртки и нежно поцеловала в губы. Мое сердце пылало. Эдна взяла меня за руку и повела в дальний зал. Я поставил стакан на столик и начал садиться, но Эдна потянула меня танцевать. Я мечтал об этом.
Наслаждение танцем было столь изысканным, что я еле держался. Я открыл глаза только один раз. Я увидел Джен. Она была далеко, но ее силуэт выглядел напряженным. Через мгновение она исчезла.
Эдна отстранилась и посмотрела на меня: — Что случилось?
В моих глазах застыли слезы. Она дотронулась кончиками пальцев до моей щеки и обняла другой рукой.
— Я что-то сделала не так?
Я не мог объяснить, что только что потерял Джен.
Эдна привела меня к столику.
— Эдна, — начал я.
— Не нравится мне это. Можешь не объяснять. — Она взяла сумочку и пальто.
— Погоди, — сказал я. — Ты не понимаешь.
Она сердито положила пальто.
— Я хочу тебя так сильно, что это сводит меня с ума. Просто это неправильно.
Эдна молчала и ждала объяснений.
— Я все время думаю о тебе.
Она наклонилась и положила ладонь на мою изуродованную руку.
— Помнишь, ты говорила мне про сезоны? Ты рассталась с Джен. Тебе плохо. Но я люблю Джен. Она мой друг.
Эдна опустила голову и снова подняла ее. Глаза были полны грусти.
— Я думала, что ты скажешь: я слишком стара для тебя.
— Ты вовсе не старая, Эдна. Возможно, я слишком молод для тебя. Я говорю не о возрасте! О взрослости. Иногда я представляю себе, как вхожу в бар с тобой и сразу становлюсь старше.
Эдна молчала. Она не хотела помогать.
— Иногда, когда я не знаю, что делать, я думаю, ты могла бы стать смыслом моей жизни.
Эдна улыбнулась.
— Но я не могу повзрослеть в момент. Я не могу перепрыгнуть через все, что мне предстоит узнать. Когда я обниму тебя, будучи твоим любовником, я хочу быть взрослее, чем сейчас.
Я поперхнулся.
— И еще: Джен — мой друг. Я люблю ее. Ты сама сказала, надо задумываться, смогу ли я прожить с этим всю оставшуюся жизнь.
— Сказала, — Эдна вздохнула. Она выпрямилась как раз в тот момент, когда я ждал, чтобы она придвинулась поближе.
— Я пока не готова выбрать буча, чтобы строить семью. — сказала она.
— Мне было бы приятно войти с тобой в бар. Если бы кто-нибудь сказал мне, что я так привяжусь и мне будет так больно от разрыва, никогда бы не поверила.
Я покраснел. Это было приятно слышать. Она улыбнулась.
— Я польщена, что такой юный буч, как ты, уделил мне столько внимания. Я чувствовала себя красивой, когда мне это было так нужно.
— Я не думаю, что понимала тебя до сегодняшнего дня. Я люблю бучей, — она сжала мою руку.
Ее слова были вроде костра, у которого можно было греться.
— Я люблю Рокко и Джен за то, что они готовы драться со всем миром вместо того, чтобы жить во лжи. Им удается оставаться уважаемыми женщинами. Они добры ко мне и своим друзьям.
Я кивнул и опустил глаза.
— Я уважаю их, — сказала она. — Я люблю это в них. И я вижу это в тебе.
Я начинал бояться, что забудусь и брошусь ей в объятья. Мне хотелось узнать, как можно научиться подпускать партнера к себе, но я не мог раскрыть секрета Джен.
— Мне пора домой, — наконец сказала она.
Я с облегчением вздохнул, встал и подал ей пальто. Она надела его и повернулась. Поцеловала меня в губы. Я обнял ее за талию. Ее губы приоткрылись, и я почувствовал тепло.
Она отстранилась. Я тоже. Она подняла мою искалеченную руку и поцеловала пальцы, а потом исчезла. Я стоял, как вкопанный.
Появилась Пичес.
— Давай, детка, — привела она меня к бару.
— Подай-ка нам выпить, Мэг, и побольше.
Жюстин подняла бокал в моем направлении.
— Я бы не стала тебя переубеждать, но думаю, что ты поступил правильно.
Я рухнул на барную стойку.
— Джен все равно злится. Она видела, как мы танцевали.
Жюстин погладила меня по волосам.
— Она все еще твой друг.
— Я боюсь, что потерял обеих, — вздохнул я.
Жюстин покачала головой.
— Джен вернется. А Эдна вышла в улыбках и слезах. Ты сделал что-то верное.
Пичес засмеялась.
— Потерпи. Нужная девушка движется в твоем направлении. Просто не очень быстро.
— Если это правда, лучше бы ей поторопиться.

+1

5

Глава 10

Если бы не Эдвин, я бы не познакомился с Милли. Эд собиралась позавтракать с Дарлин и пригласила меня тоже.
Когда мы с Эд вошли в забегаловку, я обрадовался, что пришел. Кафе было набито девушками по вызову — мужского и женского пола. Нас приветствовали неистовыми криками. Меня целовали и поддразнивали. Дарлин усадила Эдвин себе на колени и в шутку требовала от остальных, чтобы они прекратили приставать к ее бучу. Наши беззлобные веселые игры.
Дарлин рассказала, что произошло в последнем эпизоде «Беглеца»: убийцу нашли, Дэвида Джэнссена реабилитировали, он может прекратить убегать.
Эд спорила с соседкой о забастовках Ньюарка и Детройта.
— Насилие — это истинно американская штука, прямо как вишневый пирог. Так говорит Рэп Браун, — стучала Эд по столу кулаком. — Они репетируют революцию!
Женщина подняла руки, готовая сдаться.
— Ладно-ладно. Не кипятись.
Все пытались перекричать музыкальный автомат, который был настроен на максимальную громкость. Битлз пели «Люси в небесах с алмазами».
Я постучал Дарлин по плечу:
— Про что эта песня?
Она засмеялась:
— Почем мне знать?
Глаза жгло усталостью. Я позвал Эдвин на улицу послушать, как я завожу свой Нортон. На холоде и при высокой влажности он плохо заводился, и я не понимал, почему.
Я увидел Милли через плечо Эд. Милли смотрела и смотрела. Эд, как хороший друг, взглянула на нее и ушла.

У меня в голове есть несколько ценных застывших картинок. Одна из них: Милли, руки в боки, осматривает меня с ног до головы, как будто оценивает, насколько я подхожу Нортону. Язык тела, блеск глаз, все вместе — это единый эротичный вызов настоящей фэм. Милли заводила земной шар поднятием одной брови.
Молча я снял кожаную куртку и предложил ей. Никто из нас не торопился. Как только этот танец начался, стало некуда спешить. Было чудесно переживать все очень медленно. Я помог ей надеть куртку.
Наверное, я влюбился именно в тот момент, когда она перекинула ногу через сиденье байка и села позади меня. То, как две женщины седлают один мотоцикл, прекрасно отражает их совместный секс. И она была весьма, весьма хороша в седле.
Я не заметил, махала ли она друзьям, когда мы выезжали с парковки. Наверняка она улыбалась сладкой, тайной улыбкой.

С того момента я стал ее бучом, а она — моей фэм. Все это знали. Мы совпали, между нами проскочила искра. Мы оба были сильными, а вместе стали непобедимы.
Это не просто слова. Мы действительно подходили друг другу. Стоун-буч и стоун-девушка по вызову, люди, умеющие держать голову высоко в любой ситуации. Наши дела соответствовали нашим словам, мы ценили друг друга. Медленный танец мотоцикла на заре, неистовый секс, тонкая калибровка на трудном повороте — всё становилось лучше и лучше.
Однажды утром Милли не было в баре после работы. Дарлин и ее друзей тоже. Мы разволновались. Дарлин наконец припарковалась на стоянке. Милли лежала на заднем сидении в крови. Ее лицо было разбито. Я сел рядом и положил ее голову себе на колени. Нам пришлось ехать к чертовому ветеринару, чтобы ей наложили гипс. Было страшно, что работники скорой вызовут копов. Ее избил коп, у которого был выходной.
Прошло много времени, пока Милли обрела былую уверенность. Та ночь изменила ее. Каждая драка непоправимо меняет тебя.

Мне дали сменную работу на заводе пластиковых труб. Милли временно пошла в переплетную. Все снова было хорошо, просто по-другому. Меня уволили, и Милли сказала, что хочет вернуться танцевать в клубе, чтобы у нас появились деньги.
— Нет, нет, нет, нет, нет! — я заявил максимально ясно. Но то, как Милли кружила вокруг кухонного стола, заставило меня отступить.
Она прижала меня к раковине и сказала моему носу:
— Никто, — она почти кричала, — никто не будет указывать мне, как я должна жить, ни ты, ни единый человек на свете. Ты понял?
— Откуда в тебе этот дешевый морализм? — уточнила она.
— Да пошла ты! — крикнул я. Она знала, что я не всерьез. — Ты говоришь так, чтобы причинить мне боль.
Она поняла.
— Это опасно, черт побери, возвращаться к той жизни! — пояснил я. — Ты помнишь, почему все закончилось?
Я понял, что ошибся, когда она с размаху послала первую тарелку через комнату. Я ушел от удара.
— Ты снисходительный чертов сукин сын! — вопила она. — Думаешь, я хуже понимаю свою жизнь, чем ты, ублюдок?
Мы помолчали. Я решил помыть посуду. Милли прислонилась к стене, сложила руки на груди и смотрела на меня.
— Мне трудно думать о том, как мужчина делает тебе больно, — тихо сказал я.
Милли взяла полотенце и начала вытирать тарелки. Хороший знак.
— Ты думаешь, я лучше себя чувствую, когда ты вышибала в баре, и выходной, и начинается драка? — Она снова завелась. — В чем гребаная разница между тобой в роли вышибалы и мной в роли хостесс?
— Не хостесс, а танцовщицы, — уточнил я. — Ты же знаешь, что я не буду находить себе места, если ты будешь опаздывать.
— Стало быть, проблема у тебя, а не у меня, детка.
Она внимательно на меня посмотрела. Я подумал, может ли она сожалеть о сказанном, но не согласиться взять слова назад.
— Прости, — сказала она наконец. — Ненавижу, когда читают морали.
— Да иди ты к черту! — теперь кричал я. — С самого начала ты ждала, когда я совершу ошибку, назову тебя девушкой по вызову, задену за живое!
— Бывшей девушкой по вызову, — саркастично сказала она.
— Я не шучу, черт тебя дери. Это никогда не было для меня проблемой, и ты это знаешь. Но каждый раз, когда мы ссоримся, ты ждешь, что я допущу ошибку. Чтобы у тебя был повод уйти.
Милли улыбнулась впервые после того, как я вернулся домой и сообщил об увольнении.
— Чего смешного? — огрызнулся я.
— Ты мне нравишься, — сказала она мягко.
Я отвернулся к раковине и потряс головой, чтобы она видела, как я сердит. Она развернула меня. Ее лицо светилось теплом. Поцеловала. Я ответил на поцелуй и отвернулся домывать посуду.
Она снова меня развернула.
— Нам нужно платить за квартиру. Это ненадолго. Я тоже не в восторге от этой идеи.
Я засмеялся: — Ну конечно!
Она подняла бровь, наблюдая, буду ли я гнуть эту линию дальше.
— Тебе нравится жить своей жизнью, — выпалил я. — Я знаю.
Милли смотрела удивленно.
— Знаешь?
Я кивнул. Она обняла меня.
— Мы с тобой — идеальная пара.
Она провела руками по моей спине.
— Помнишь, в старых фильмах шпионы разрезали карту пополам, а потом складывали кусочки вместе? Ты так же идеально подходишь мне. Просто идеально.
Она снова поцеловала меня. Это она умела. Милли взяла меня за волосы и потянула назад, пока наши взгляды не встретились.
— Ты единственная женщина в мире, которая знает, какую боль мне причинили, понимаешь?
— И еще одно, — целовала она мою шею. — Ты самый нежный любовник в мире.
Она расстегивала мою рубашку. Слова закончились, но разговор только начинался. Между нашими телами скакали искры.

Позже, в постели, я обнимал ее и надеялся, что ссора была просто плохим сном.
— Когда ты начинаешь? — спросил я.
Она напряглась:
— Позвоню Дарлин завтра.
Я был в панике, рассылая анкеты по заводам. Найти работу до конца надели!
В четверг Милли обмолвилась за ужином, что начнет с вечера пятницы в Розовой Киске. Я тыкал мясо вилкой.
— Не начинай, — сказала она.
— Молчу.
Мы ели в тишине. Вечером в пятницу я вышел из дома ранним вечером, пока она еще спала. Я оставил для нее ланч в коричневом бумажном пакете с наклеенными красными сердечками.
Все в баре знали, почему я в унынии. Бучи хлопали меня по спине и приказывали веселиться. Фэмы расправляли лацканы моего пиджака и смотрели в глаза — более сложное сообщение. Жюстин призвала меня к себе, согнув указательный палец. Она схватила меня за галстук и не отпускала.
— Завязывай, — велела она.
— Чего?
— Я говорю, завязывай, — она держала крепко. — Хватит ныть. Ей это не нужно, а ты рискуешь ее потерять.
Мне стало страшно.
— Я не понимаю.
— Подрасти немного, — сообщила она и отпустила меня.

К рассвету я увидел Милли. Она вернулась из клуба с остальными танцовщицами. Я хотел увести ее домой сразу же, но они скрылись в туалете и пробыли там очень долго. Вышли по одной, не особенно торопясь.
Милли положила голову на мое плечо. Мы ехали домой. Я боялся, что она заснет и упадет с байка на крутом повороте.
Дома я набрал горячую ванну и пришел за ней в спальню, но она уже заснула. Мне совсем не хотелось спать.
В шесть вечера я разбудил ее и позвал ужинать. Я приготовил ее любимое, но она лениво тыкала еду вилкой.
— Ты в порядке? — спросил я.
— Ага, — она ответила точь-в-точь как мог отмахнуться я.
— Придешь в бар после работы?
Она помолчала.
— Встретимся дома? Я так устаю.
Я насупился и уточнил:
— А почему я не могу встретить тебя в баре?
Поговорим об этом в другой раз, — попросила она.
— Ладно, — сказал я.
Я снова сделал ей ланч в коричневом бумажном пакете с красными сердечками. Она улыбнулась сердечкам. Не мне.

Было неловко, когда утром другие бучи встречали своих женщин в баре. Все спрашивали, где Милли, а я не знал, что ответить.
Поэтому мы снова поругались.
— Тебе не приходит в голову, что мне неловко в баре? — кричала она.
— Почему это? — уточнил я.
— Из-за отношения к нам.
— Ты о чем? В баре полно девушек по вызову. — Я понимал, что перехожу на крик, но хотел остановиться.
— Они приехали из маленьких городов и делают это ради денег. Стыдятся своего образа жизни. Мы не такие.
Мне не приходило это в голову.
— Понимаешь? Это твои люди, не мои. — Ее ледяной голос охладил меня. — Мои люди — это те, с кем я танцую. Они прикрывают меня.
Я схватил кожаную куртку и покатил на байке куда глаза глядят. Уселся на дорогу и стал думать.
Остаток недели мы были вежливы и предупредительны. Я не мог вывести Милли на разговор. Она не поддавалась.
— Я не знаю, что делать, — сказал я Эдвин. — Я сам привык быть той стороной, что замыкается и молчит.
— Дай ей время, — сказал Эд. — Тебе нужно время. И ей тоже.

Воскресным утром Милли пришла, когда я почти спал. Она пробыла в ванной так долго, что стало понятно: что-то случилось. Отвернулась, когда я зашел в ванную и сел на пол.
— Ты как? — спросил я.
— Нормально. Иди спать.
Через пару минут я заставил ее посмотреть в мою сторону. Ее лицо опухло с одной стороны. Кровь капала с разбитой губы. Я взял полотенце и включил холодную воду. Я стоял перед ней, пока она не позволила дотронуться до лица. Она держалась за мою талию. Я сполз на пол и обнял ее колени. Милли отстранилась и залезла в ванну.
Я понял намек и ушел. Я еще не спал, когда она вернулась и легла, но лежал тихо. Она поняла. Наверное, я удивился больше нее, когда заметил, что плачу. Ей было так же трудно справиться с моими слезами, как мне — с ее. Она пошла на кухню варить кофе. Я остался в постели.
Она принесла одну чашку кофе на двоих и села. Ее голос был теплее, чем я ожидал.
— Помнишь, меня избили, и я перестала работать? После нашего знакомства.
— Конечно. — Я понятия не имел, к чему она ведет.
— Помнишь, ты обнимал меня и говорил, что защитишь меня, что меня больше никто не обидит?
Я вздрогнул. Милли положила руку мне на спину.
— Это были верные слова. Их хочет услышать каждый, кого только что обидели. Но ты зря всерьез в них поверил сам. Ты не в состоянии защитить меня от жизни. И я не в состоянии защитить тебя. Мне кажется, тебе плохо поэтому.
Я не стал спорить. Молчал. Через некоторое время мне удалось уснуть. Когда было пора вставать на работу, я обнаружил, что Милли спит на диване. Я накрыл ее шалью. Я так любил ее.
Она была права. Я хотел защитить Милли, но не мог. Я себя-то почти не мог защитить. Это сводило меня с ума. Мне было страшно даже на работе.

Предыдущим вечером, прямо перед закрытием бара, юный Сэл забрел в бар, залитый собственной кровью. Мы с трудом узнали его. Он попал в лапы моряка, который привязывал молоденьких феминных геев к фонарям и наносил им порезы бритвой. Сотни крошечных надрезов. После этого моряк садился в ресторан на другой стороне улицы и наблюдал, спасут ли жертву.
Все знали, что моряк работает в окрестностях, но никто не ждал, что субботним вечером он войдет в бар, набитый посетителями. Я не сразу понял, что произошло. Телефон звонил. Жюстин махнула — это мне. Звонила Милли. Я заткнул ухо пальцем, чтобы расслышать ее голос сквозь шум музыкального аппарата, когда увидел моряка. Он прорубал себе дорогу бритвой. Он тыкал в меня пальцем и бормотал.
— Спокойно, — сказал ему я.
Букер двинул ему по голове бутылкой кетчупа. Позже он признался, что больше ничего под рукой не оказалось, а действовать нужно было неотлагательно. Это сработало. Все обрадовались, увидев моряка в отключке, залитого кетчупом. Через неделю его нашли мертвым. Кто это сделал, было неизвестно.
Когда я вернулся домой под утро, я разыграл сценку в лицах для Милли. Глубоко внутри я хотел утащить ее в постель и бесконечно любить. Я хотел ее всю неделю. Но мы заснули, болтая о том, как отличился Букер.

В следующую пятницу мы грубо поругались. Я даже не помню, с чего все началось. Но это было неважно. Важно, что эти ссоры рвут сердце на куски.
Я вышел из дома проветриться. Байк не заводился. Я пошел пешком по кварталу. Когда я вернулся, Милли ушла. Я сидел в квартире в полной темноте. Было очень грустно. Было трудно думать.
Тогда я понял, что у нас проблемы. Я понял, что мне нужно успеть извиниться, объясниться, что я могу потерять ее. Я пошел в Розовую Киску. Я не понимаю, как такое могло прийти в голову.
Я постоял у бара, докуривая сигарету. В окно ничего не было видно, оно было затянуто фольгой.
Когда я открыл дверь, Дарлин уставилась на меня. Она обнимала какого- то матроса. Дарлин перевела взгляд на Милли, танцующую в клетке над баром. Милли увидела меня.
Может, я раньше думал, что Милли танцует в одежде. Не то чтобы это было важно, но в тот момент стало понятно, что я не задумывался над этим. Я вдохнул запахи, звуки и знаки ее мира. Я слышал музыку, под которую она танцевала: «Я никогда не любила мужчину так, как люблю тебя».
Это был далеко не первый стрип-бар, который я видел. Во всех них было что-то схожее. Я сразу увидел, кто работал в зале. Разумеется, женщины. Их твердость духа была совсем не женской. В конце концов, это была работа. За нее хорошо платили тем, кто умел за себя постоять. И Милли умела.
Но теперь я понял, что совершил непростительную ошибку, открыв эту дверь. Последнюю возможную ошибку. Я испортил все между нами.
Я вышел и вернулся домой.

Через несколько часов вернулась Милли. Она оставила дверь открытой и пошла прямо на меня. Я спрятал руки в карманы. Она отвесила мне пощечину.
— Прости меня. Я виноват.
Я говорил искренне.
— Еще бы, — сказала Милли. Ее голос был холоден и жесток. Ей тоже было больно. — Ты увидел все, что хотел?
— Прости меня, — попытался я объяснить, — я пришел не для того, чтобы сделать тебе больно. Я хотел начать все заново. Это была ошибка.
— Это уж точно, — сказала она тише и с удивлением посмотрела на меня. — О чем ты думал? Что почувствовал, когда вошел в клуб? Это обидело тебя?
— Забавно, — сказал я, — я даже стал ближе к тебе. Я думал о том, какая ты смелая.
— Смелая? — Милли прищурилась.
— Угу. Я не смог бы вступить в битву без одежды.
Милли стояла и смотрела на меня. Потом пошла в спальню, открыла чемодан и стала бросать туда вещи. Я не двигался. Когда она вышла, то сделала вид, что рассматривает комнату на предмет забытого, но я знал, что она успокаивается.
— Я могу что-то сказать? — произнес я, уже зная ответ.
Ее лицо смягчилось. Она подошла ближе.
— Я знаю, что сделал ошибку, Милли. Сделал тебе больно.
Она покачала головой и взяла мое лицо в ладони.
— Это был всего лишь твоя маленькая ошибка. Я тоже наделала ошибок. Пойми, я ухожу не поэтому.
Она открыла чемодан и достала фарфорового котенка, с которым сбежала из дома пятнадцать лет назад. Поставила на тумбочку. Вернулась и погладила меня по щеке.
— Ничего не изменится в лучшую сторону, — сказала она. — Я хочу расстаться до того, как все окончательно испортится.
Поцеловала меня в щеку и ушла.

Я сел на диван и заплакал. Больше делать было нечего. Я вскочил и понесся за ней, но было поздно. Кроме того, я не знал, что сказать.
Я вернулся, открыл пиво и сел на краешек кровати. Я вспомнил тот звонок Милли. Когда моряк шел мне навстречу, она плакала в трубку. Я забыл спросить потом, что случилось. Теперь мне очень хотелось узнать.
Зазвонил телефон. Я побежал к нему. Звонила Эдвин. Она уже знала. Дарлин ждала Милли у подъезда на машине, пока та собирала чемодан. Дарлин передала через Эд, что ей жаль и она любит меня.
— Ты как? — спросила Эд.
— Не знаю, — сказал я.
Мы помолчали.
— Вы были отличной парой, — сказала Эд.
Это правда.
— Она любила тебя, — напомнила Эд. — Помнишь ланчи в коричневых пакетиках с красными сердечками?
— Откуда ты знаешь? — спросил я. — Над ними смеялись девушки?
— Вовсе нет, — сказала Эдвин. — Все завидовали. Ты делал нашу жизнь труднее. Всем бучам пришлось делать «ланчи любви». Обещай, что не расскажешь Дарлин?
Я обещал.
— Милли призналась однажды, что ее любили несколько раз в жизни, но ни разу так не заботились, как ты.
Я вздохнул.
— Давно она это сказала?
— Вроде недавно.
— Эд, мне плохо.
— Я знаю, — осторожно ответила Эд. — Мне примерно так же. У нас с Дарлин проблемы.
— Почему все так сложно? — я запутался.
— Не знаю, — вздохнула Эд. — Наверное, любовь вообще не бывает простой. Но у бучей и девушек по вызову все еще сложнее. — Эд погрузилась в свои мысли. — Это любовь без иллюзий.
Мы помолчали и вздохнули.
— У меня байк опять не заводится.
— Иди вечером на работу, — посоветовала Эдвин. — Встретимся утром и я на него посмотрю.
— Эд, — сказал я. — Я все испортил.
— Неа, — ободрила она. — Просто ты еще немного вырос.
— Я не знаю, есть ли у меня силы расти дальше.
Мой друг Эд засмеялась.
— У тебя нет выбора.

Глава 11

Я не заходил в бар несколько недель. Говорили, что Милли уехала из города. Мне не хотелось никого видеть. Я взял сразу две временные работы, чтобы оплатить ремонт Нортона и отвлечься. В моей жизни было чертовски пусто.
Днем я паковал молоко на Ниагарской улице.
Ночью работал на заводе пластиковых труб в Южном Буффало. Мы высыпали десятикилограммовые мешки смеси в прессовальные станки, из которых выползали пластиковые трубы. Через десять минут после начала моей первой рабочей смены остановились наручные часы: в них набилась смесь. Я был в пыли с ног до головы.
Через пару недель я устал от круглосуточной работы. Я собрал достаточно денег на починку байка, а больше мне ничего не было нужно. В пятницу я уволился с пластикового завода.

Я возвращался домой субботним утром, а на моем крыльце сидела Эд. На ней были выходные брюки и накрахмаленная белая рубашка с рубиновыми запонками. На Эд было приятно посмотреть. Она уставилась на меня, как на призрака.
— Почему весь зеленый?
Все, кроме глаз, покрывал ровный слой пыли.
— Иди переоденься, — сказала Эд. — Не слышал о похоронах? Старая буч Ро умерла.
Буч Ро была любимчиком среди бучей постарше. Она была старшей из старших. Работала на заводе Шевроле уже лет сто. Мне было трудно представить, как горевали старые бучи. Они так долго дружили с Ро.
Ро с любовницей почти не ходили по барам. Я видел их только однажды в Тифке. Тем не менее, знал я Ро лично или нет, было важно посетить похороны. Все бучи придут отдать дань уважения.
Я пошел в душ, пока Эд ставила кофе. Она кричала что-то про платья, пока я вытирался.
— Чего? — крикнул я.
— Мы должны быть в платьях. Как девушки.
Я надел костюмные штаны и вышел в кухню убедиться, что слух не подводит меня.
— Кто сказал?
— Старые бучи сказали, — пожала плечами Эд. — Но я не буду надевать платье!
Она сказала, что идет смотреть на покойника, а не стучать в двери рая.
Я не мог представить себе, что надену платье. Меня передернуло.
Кроме того, это было невозможно практически: у меня не было ни одного платья. Когда старые бучи это сказали, что они имели в виду?
— Давай скорее, — торопила меня Эд. — Все уже наверняка там.
Было поздно звонить кому-нибудь и советоваться. Я надел голубой костюм, белую рубашку и темный галстук.

Эд припарковалась у дома прощаний. Я следовал за ней на мотоцикле. Но не торопился слезать с него. Мне хотелось отдать дань уважения бучу Ро и совсем не хотелось заходить.
— Что с тобой, Джесс? — сердито спросила Эд.
— Не знаю, — ответил я. Мне было не по себе.
Мы нашли нужную комнату. Это было нетрудно. Вокруг открытого гроба стояли близкие друзья буча Ро. Все они надели платья. Они сделали это по любви.
Эти полноватые, широкоплечие он-она несли свою женственность в загрубевших от тяжелой работы руках. Они легко могли хлопнуть тебя по спине так, что ты улетишь через всю комнату. Татуировки покрывали их бицепсы. Эти бучи были воплощением силы. Им очень шли брюки. В двубортном костюме они были сами собой.
Видеть их в платьях было больно и стыдно. Платья были старыми, совсем не модными, их достали из шкафа, куда не заглядывали годами. Белые платья с широкими вырезами, кружевами и оборками. Обувь явно взяли у кого-то на день: сандалии, мокасины, туфли на низком каблуке. Эти наряды унижали, насмехались над тем, кем были эти люди на самом деле. Больно было смотреть, на что они готовы пойти ради старого друга.

Фэм Ро, Элис, приветствовала гостей. Было видно, как ей хочется обнять их, почувствовать силу их рук. Вместо этого она безмолвно делила с ними свою боль. Ро — буч, которую Элис любила почти тридцать лет — лежала в гробу в розовом платье, с букетом белых и розовых цветов в руках.
Что за злодей был режиссером этой жестокой сцены? Я увидел виновников карнавала сразу, как мы вошли. Семья Ро: отец, мать и братья. Они увидели нас и зашептали что-то управляющему похоронами. Через секунду он объявил, что все закончилось и нужно расходиться. Вот так.
Мы с Эд зашли в забегаловку по соседству выпить кофе. Когда мы сели, зашли старые бучи. Каждый из них нашел способ переодеться, пусть даже на заднем сидении машины. Они увидели нас и сели подальше.
Джен смотрела на меня с ненавистью, другие женщины успокаивали ее. Буч Джен, старший брат, к которому я шел за советом. Буч Джен, мой друг-
Джен только-только простила меня за танец с Эдной! Ненависть закипела с новой силой.
Вошла Элис. Ее вели под руки два буча.

Мы с Эд чувствовали себя чужими. Хотелось уйти. Было слишком больно. Элис осторожно подошла к нам, словно разведчик врага. Мне было стыдно, что из-за нас ей пришлось играть роль дипломата, невзирая на глубокую скорбь, но я знал, что никто из бучей не станет с нами говорить. Я взял ее за руку, она поцеловала меня в щеку.
— Старые бучи злятся, — сказала она. — Некоторые думают, что вы все испортили. Если они смогли сделать над собой усилие, молодежь тоже могла бы постараться. Вы не виноваты, но лучше бы вам некоторое время помалкивать.
Горе Элис было таким заметным, что мне хотелось вскочить и обнять ее. Она бы не позволила. Мне легко было чувствовать свою силу, когда моя одежда помогала мне быть собой. Старым бучам было больно и плохо. Элис поцеловала меня в щеку:
— Все пройдет.
Я надеялся, что она права.
По совету Элис я помалкивал пару недель. Потом все-таки вернулся в бар. За время моей ссылки никто не позвонил и ничего не сказал.

**

По утрам становилось прохладно. Наступала осень. Работы почти не было. Агентство отправило меня на консервный завод в Четырех Углах. Туда нужно было ехать два часа, и никто не оплачивал дорогу.
Я сел в корпоративный автобус в 4:45 утра. Было холодно и влажно. Кто- то передавал бутылку виски по кругу. Я присоединился и отхлебнул, глядя в окно.
— Эй, — я услышал голос буча Джен, — поделишься или как?
Она оперлась коленом о переднее сиденье. У меня перехватило дыхание. Джен наклонилась и схватила меня за куртку.
— Теперь ты все понимаешь?
Я кивнул.
— Я сразу понял. Просто не знал, что делать. Мне очень жаль, что я все испортил и не дал вам попрощаться с Ро.
Джен отпустила мою куртку и разгладила на ней мятую кожу.
— Эх, если бы проблема была в тебе. На следующий день нам велели отойти на сто метров от могилы. Тут уж ты ни при чем, верно?
Я подвинулся к ней.
— Джен, — прошептал я. — Прости меня за все?
Было понятно, что я говорю о нашем танце с Эдной.
— Ничего не было!
Джен мечтательно смотрела в окно. Я ждал. Джен улыбнулась и потянулась за бутылкой виски.
— Нормально.
Она отхлебнула и вздрогнула.
— Ущерб не нанесен. Ты первый раз на консервном?
Я кивнул.
Она улыбнулась и потрепала меня по щекам.
— Я все тебе покажу.
Эти слова означали для меня возвращение в семью. В ту единственную семью, которая у меня была.

Глава 12

Я помню тот момент. Мы с Джен прошли проходную консервного завода. Я увидел Терезу. Она стояла напротив, на станке, удаляющем у яблок сердцевинку.
Мне хотелось ее рассмотреть, понять, какого цвета ее волосы под бумажной сеточкой. Бригадир рявкнул: «Ты идешь или что?». Тереза улыбнулась: я попал в ее нежный плен.
Я сидел в кабинете бригадира и заполнял бумаги. Земля ходила у меня под ногами. Сейчас я могу с уверенностью сказать, что Тереза всегда влияла на меня именно так. Бригадир наверняка заметил, но ему было все равно, поэтому он поставил меня на ее линию.
Я наблюдал, как женщины надевали яблоки на стержни и нажимали ножные педали. Яблоки кружились и теряли сердцевинку с кожицей. Все это падало на конвейер ко мне. Сразу после меня конвейер разделялся надвое.

Бригадир выдал мне прут. Я уставился на него. Он велел подталкивать в одну сторону яблоки, а в другую — мусор.
— И все? — спросил я. Он фыркнул и ушел.
Моя короткая карьера тыкальщика яблок началась.
Было ясно, что Тереза тоже за мной наблюдает. Я старался действовать нежно и аккуратно. Это было нелегко, учитывая несерьезность занятия.
— Что ты делаешь? — спросила она.
Я пожал плечами.
— Проверяю яблоки на качество, червивость, эффективность очистки.
Она с удовольствием рассмеялась, запрокинув голову:
— Яблочный профессионал.
— Ага, — засмеялся я. — Типа того.
— Эй! Хватит валять дурака! — крикнули с конца конвейера.
Ну пропустил я пару кусков кожуры вместе с яблоками, большое дело.

Тереза снова принялась за работу, улыбаясь. Она флиртовала. Это был один из самых сладких и неожиданных моментов в жизни. Правда, все это быстро закончилось. Бригадир перевел меня на другую задачу.
— Я буду тыкать лучше! — заверил я, но мы уже уходили.
Он привел меня в другой зал. Там закатывали в банки яблочное пюре для детского питания. Звон стоял жуткий. Бригадир указал на конвейер, уходивший в потолок. Над ним на гигантской трубе сидел парень и распихивал коробки, вылетающие к развилке: то в одну сторону, то в другую. Меня ставили на замену.
Бригадир показал металлический шест с опорами для ног. Я ждал, пока парень спустится по нему, но он прыгал с одной трубы на другую, пока не спустился, вытер руки и ушел. Наверное, он здесь уже давно.
Мне хотелось бесстрашно забраться наверх и быть выше всего окружающего, но от высоты и визга станков меня мутило. Работа казалась сложнее, чем тыкание яблок. На деле выяснилось, что она намного труднее. В коробках были тяжелые банки с яблочным пюре. Они вылетали на скорости, так что приходилось бить со всей силы, чтобы менять их направление. Пару раз я чуть не свалился. На горьком опыте я выяснил, что лучше бить по коробкам сбоку, а не прямо.
Когда первый навык был получен, мне удалось осмотреться. Я никогда раньше не видел завод с высоты птичьего полета! Расстановка станков, очередность проведения работ, техничная слаженность рабочих.

У женского туалета затеяли ссору: буч Джен дискутировала с двумя женщинами и мужчиной. В такой ссоре я часто участвовал сам, но никогда не наблюдал со стороны. Джен держалась уверенно. По движениям губ было понятно, что она кричит. Я видел, как ей было неловко и как она не хочет этого показывать.
В суматохе я бы ни за что не услышал голоса бригадира, зовущего меня снизу. Поэтому он бил молотком по металлической трубе, чтобы дрожали все ближайшие трубы, включая ту, на которой сидел я. Из-за этого я чуть не свалился, пихнув очередную коробку. Он показал на часы. Наверное, перерыв на обед.
Я встретил Джен в столовой. Она была не в духе: в женском туалете на нее напали, настаивая, что она мужчина. Они утверждали, что бог не создавал женщину похожей на мужчину. «Тогда скажите, откуда взялась я», — ответила им Джен. Она говорила с юмором, и я смеялся, но в целом, конечно, было не очень смешно.
В столовую вошла та самая фэм, но я не мог отвлечься от рассказа Джен, ибо она уже была в ярости.
— Они говорят! Что я мужчина! Из-за татуировок! — Джен стукнула кулаком по столу. — Я сказала: если бы вы действительно решили, что я мужчина, вы бы не разговаривали, а выбежали из туалета с криками.
Я кивнул. Она была права.
Та самая женщина села за столик с друзьями. Мне показалось, что она исподтишка рассматривает меня. Джен обернулась, чтобы понять, куда я смотрю.
— Выбираешь из ассортимента?
Я ерзал на стуле.
— Наверняка это все несерьезно.
— Да прям, — голос Джен звучал уверенно.
— В смысле? — уточнил я.
— Она спрашивала у наших, как тебя зовут.
— Да ладно! Не верю.
Джен обиделась:
— Я серьезно.
Вечно я на что-то надеюсь, а потом ничего не происходит.
— Наверное, просто для развлечения спрашивала.
Джен загадочно улыбнулась.
— А еще она спросила, встречаешься ли ты с кем-то.
Я открыл рот от удивления. Это было неожиданно.
Джен похлопала меня по руке:
— Держи себя в руках, ради бога.
— Джен, как ее зовут?
— Тереза.
Я пробовал ее имя на вкус, повторяя снова и снова. Оно поселилось в моем сердце.
Ближе к концу дня я старался поймать тот момент, когда она выходит с завода. Но на проходной роились сотни рабочих, чья смена закончилась, и сотни тех, чья только началась. В автобусе мне не хотелось говорить.
Я пялился в окно. Джен посмеивалась и качала головой.

На следующий день меня невероятно тянуло на работу. Джен и меня назначили на погрузку товара. Работа оказалась нелегкой. Я облокотился на столб и курил, когда Тереза прошла мимо меня в туалет. При этом туалет был в другой стороне. Мне было неловко, потому что пот стекал по мне ручьями. Моя белая футболка была несвежей. Тереза улыбнулась. «Мне нравятся потные бучи», — сказала она, читая мои мысли. Коробки просто летали в моих руках в тот день, они были легче перышка.
Всю неделю я почти не спал. Меня подбрасывал в воздух звонок будильника, в ожидании встречи дорога на завод пролетала мгновенно. За смену я пару раз виделся с Терезой. Я был на седьмом небе.

Как-то раз Джен позвала меня поговорить на перерыве. Терезу уволили. Генеральный суперинтендант позвал ее в кабинет пройтись по итогам работы за последние полгода. И схватил за грудь. Джен сказала, что Тереза врезала ему по ноге, крикнула и врезала по другой. Она смелая.
В общем, ее уволили.

Мои радостные рабочие дни закончились. Это была всего лишь работа, но было так здорово приходить сюда к ней. Я попросил себе новую работу в агентстве временного трудоустройства.
В пятницу я почистил перышки и разоделся. Когда я оказался в баре, сказал себе спасибо. Вошла Тереза. Я даже не думал, что снова ее увижу! Она уговорила друзей привезти ее в Буффало на машине и найти меня. К счастью, в то время в городе был только один гей-бар.
Оттенок волос Терезы напомнил мне глянцевый бок свежего каштана.
Он стоил того, чтобы ждать. Глаза Терезы не скрывали радости. Наверное, ей хотелось бы обнять меня, но она сдержалась. Я тоже. Я поцеловал ее в щеку.

Грант оказалась у музыкального автомата. Через секунду заиграла «Stand By Your Man». Старина Грант! Я пригласил Терезу на танец. Она поправила мой галстук, выпрямила воротничок и взяла меня за руку. Мы удивительно хорошо смотрелись вместе. Мэг сказала, что мы напомнили ей Джинджер Роджерс и Фреда Астера.
Во время танца Тереза легонько вела кончиками ногтей по моей шее. Она сводила меня с ума. Предполагаю, что это был осознанный шаг. Я тоже стремился ее очаровать, но старался не торопиться. Иногда медленное движение гораздо действеннее напора.
Когда песня закончилась, я отпустил ее. Тереза снова притянула меня к себе.
— Я не хотела грубить тебе на заводе. Ты ведь не думаешь, что я специально?
— Нет, все в порядке.
Она улыбнулась.
— Я была не очень-то добра. Думаю, что я дразнила тебя, чтобы привлечь внимание. Ты мне понравился.
Я покраснел.
— Со мной никогда не флиртовали в обычной жизни, только в баре, понимаешь? Как будто это что-то нормальное.
Она кивнула. Она понимала.
Мы говорили обо всем. Она была из маленького городка Аплтон. Сюда ее привезли друзья. Они ждали в машине.
Кто-то тронул Терезу за плечо. Женщина, которая привезла ее в Буффало, хотела уезжать. Тереза взяла мое лицо в ладони и поцеловала в губы. Я покраснел до кончиков ушей. Она наблюдала за этим процессом с гордостью.
— Приглашаю тебя на ужин в субботу на следующей неделе, если хочешь, — предложила она.
— Спрашиваешь! — продолжал краснеть я.
Она написала номер телефона на салфетке.
— Позвони мне! — крикнула она, удаляясь.
— Ладно! — я все еще краснел.
Весь бар собрался вокруг, чтобы поздравить меня, как будто я только что получил приз на олимпийских играх. А я все думал, когда я вырасту и перестану краснеть.

**

Я собирался всю субботу: выбирал одежду, мылся, принимал ванну, снова мылся. Я задавал себе разные вопросы: какой галстук? нужен ли одеколон? Много сил уходит на подготовку к хорошему вечеру.
Я принес Терезе желтых нарциссов. Когда она приняла букет, в глазах стояли слезы. Мне показалось, что ей никогда не дарили цветов. Я пообещал себе всегда ее чем-нибудь удивлять.
— Мне нужна минутка, — крикнула она из кухни.
Я был рад заминке. Можно было разглядеть гостиную и узнать что- нибудь новое о хозяйке. Она обожала сухоцветы.
— Готово, — позвала она. — Поедим на кухне?
Я никогда не ел нигде, кроме кухни.
Она сделала для меня стейк с картофельным пюре и подливкой. Еда выглядела сногсшибательно. А еще положила странную зеленую горку чего-то мягкого на мою тарелку.
— Это вот что? — спросил я максимально вежливо.
— Шпинат, — уставилась она.
Я потыкал его вилкой.
— Что такое? — спросила она.
— Я не ем овощи.
Тереза убрала прихватку, села за стол рядом со мной и взяла меня за руки.
— Никогда не говори никогда, — сказала она. — Мы слишком молоды, чтобы отказываться от нового.
Я подметил, что уже по уши втрескался в нее. Кроме того, шпинат вполне сносный, если добавить кучу масла и соли.
После ужина я помог вымыть посуду и прибраться. Потом, у раковины, мы оказались очень близко друг к другу. Я застеснялся. Но это не оказалось проблемой. Мы нежно поцеловались. Наши языки сами разобрались, в чем было дело. То, что началось, не хотело завершаться. Это было самое начало.

Через месяц мы съехались. Это была новая квартира в Буффало.
Тереза разговаривала с хозяином. Он был из Канмора, Канада, и видеть меня ему было совершенно необязательно.
Мы раздобыли настоящую мебель. Из комиссионки, зато нашу собственную. Наши имена оказались в сердечке на кухонном вафельном полотенце, которое висело в ручке холодильника. Для того, чтобы заполучить такой сувенир на Кристал-бич, пришлось проявить чудеса смелости. Потом мы пролили на него ежевичный сок и вытирали полотенчиком посуду, не желая его выбрасывать. На наших подоконниках стояли ноготки в янтарных стаканчиках, на кухонном столе — маргаритки в зеленой вазе, на крыльце росли свежие мята и базилик.
У меня появился дом.

Я рос среди преград и запретов. Теперь я научился управлять своей жизнью: вовремя оплачивал счета, собирал чеки, держал обещания, стирал одежду, прежде чем свежее белье закончится, убирал за собой. Кроме того, я научился извиняться. Эти отношения были слишком важны для меня, чтобы позволять обидам накапливаться.
Мне стало понятно, насколько я был травмирован. Но Тереза всегда чувствовала, когда я готов замкнуться в себе. Она чувствовала приближение этого состояния по тому, как я стою или иду. Она слышала, как копятся во мне ежедневные обиды: истории с работы, из магазина, с улицы. Тогда она угощала меня своими историями в постели: удивительными, чувственными, тактильными фантазиями о том, как лежишь на солнце, а океан щекочет пальцы ног. Или как лезешь по деревянной лестнице на чердак, где ждет тебя влюбленный. Ее истории были моей терапией, моим отдыхом, моими сексуальными фантазиями. Они успокаивали и возбуждали одновременно. Терезе знала, как сделать, чтобы камень внутри меня растаял.

Начинался 1968-й год. Революция сверкала на горизонте. Люди выходили на улицы с протестами. Мир разрывало от перемен. Везде, кроме заводов, где я работал. Каждый день на рассвете начиналась обычная жизнь. Только ночью можно было мечтать.
Мы знали, что идет война. Мужчин призывного возраста на заводах больше не было. Работницы могли выпасть из работы на несколько смен, потеряв мужа, сына, брата. Их смертельно бледные лица по возвращении подтверждали этот факт.
Я знал, что идет война. Но я не знал, что я могу сделать по этому поводу.
Тереза работала секретарем в университете. Оттуда потянуло ветром перемен. Она приносила буклеты, подпольные газеты, листовки. Я читал о Власти черных и Женском освободительном движении. Становилось понятно, что протест против войны был гораздо более серьезным и организованным, чем казалось раньше.

— В университете пикеты и протесты почти каждый день, — сказала Тереза. — Не против войны, а чтобы открыть образование для всех.
Когда Тереза поняла, что я читаю в газете только страничку «Юмор», она подписалась на утренние и вечерние газеты. Однажды оставила на диване «Лестницу». Этот журнал выпускала группа под названием Дочери Билитис. Я не знал этих людей. Я никогда не сталкивался с тем, чтобы о таких, как мы, писали в журналах.
— Где ты это достала? — крикнул я.
Она крикнула из кухни в ответ:
— Прислали почтой!
— Нам прислали это по почте? В конверте? А если кто-то из соседей увидит?
Тереза молчала. Принесла зеркальце и приставила к моему лицу.
— Думаешь, соседи не в курсе?
Терезе нужно было к зубному, но ей не платили за переработки в университете. Поэтому когда в агентстве временного трудоустройства предложили тройную смену на заводе электроники, я сразу за это ухватился. Тереза любопытствовала, есть ли связь у повышения производительности завода электроприборов с войной. Но деньги все равно были нужны. Я пошел.
Первая смена началась вечером в четверг. Ужас. К концу третьей я еле различал цвета проводов. Мой указательный палец был весь в ожогах от паяльника.

Терезы не было дома, когда я вернулся поздним вечером в пятницу. Я накарябал ей записку, упал в кровать и отключился. Когда я проснулся, она лежала рядом и курила. Что-то было нечисто: Тереза обычно не курила.
Тереза заметила, что я проснулся, вышла и вернулась с мазью и пластырем для моего пальца.
— Ты знаешь, что доктор Кинг убит?
Я закурил и снова улегся.
— Ага, вечером в четверг на работе говорили. А сейчас какой день недели?
— Утро субботы, — сказала она. — По всему городу стачки. И Джесс, — вздохнула Тереза, — в баре вчера был кошмар.
Я почувствовал укол ревности.
— Пошла без меня?
Тереза провела по моим волосам.
— У Грант был день рождения, помнишь?
Я врезал себе по лбу.
— Черт! Забыл. И как все прошло?
Тереза потянулась к моей пачке сигарет. Я схватил ее за руку:
— Эй! Что такое?
— Была грандиозная драка.
Я задохнулся.
— Ты в порядке?
Тереза кивнула.
— Копы?
Она покачала головой.
— А что тогда?
Тереза глубоко вдохнула.

Родные Грант получили письмо из армии. Убили ее брата. Она пришла в бар навеселе. Сначала все ее утешали. Потом некоторые старые бучи, служившие в армии, начали говорить о войне. Кое-что из сказанного не пришлось некоторым по душе.
Я затаился и слушал.
Грант вопила, что на Вьетнам надо сбросить атомную бомбу. Что их жизнь никому не интересна. Эд сказал, что это расизм и нужно вернуть солдат домой. Эд сказала, что хоть и согласна с Мохаммедом Али, но спорить в баре ни с кем не намерена. Грант обозвала ее коммунистом.
Я потряс головой и хотел выдать комментарий. Тереза приложила палец к моим губам.
— Дальше — больше, милый. Грант стала выражаться насчет Мартина Лютера Кинга. Насчет забастовок. Она не унималась. Эд ей врезала.
От удивления я сломал сигарету.
— Вот это да!
— Вот, — продолжала Тереза, — Грант прижала Эд к стойке бара и стала душить. Пичес сняла туфлю, замахнулась со всей силы и двинула Гранту каблуком по башке. Остальные тоже полезли в драку, потому что уже выпили. Эд порезали лицо. У Грант сотрясение мозга. Мэг временно запретила чернокожим приходить в Аббу.
— В это трудно было поверить.
— Тереза, а что было с тобой?
Она посмотрела на меня пустыми глазами.
— Мне тоже запретили приходить. Когда Грант кидала в Пичес барным табуретом, я ударила ее пивной бутылкой по голове. Она отключилась.
Я наклонился и поцеловал ее в губы.
— Звучит так себе.
Я сел в кровати.
— Надо позвонить Эд и узнать, как она там.
Тереза потянула меня за руку.
— Не надо звонить.
— Почему?
Тереза пожала плечами.
— А что ты ей скажешь?
—  Не знаю. Спрошу, как у нее дела. Мы не должны воевать со своими. Нужно поддерживать друг друга.

Тереза кивнула, как будто я подтвердил то, что она уже знала. Она потянула меня к себе. Меня накрыла волна усталости.
— Поосторожнее, милый, — шепнула Тереза. — Подумай хорошенько, прежде чем звонить Эд.
Я отпрянул и посмотрел на нее. Невозможно было понять, что у этой женщины на уме.
— Пойдем куда-нибудь, — сказала она.
Я промычал:
— Я устал.
Тереза схватила меня за волосы и с силой потянула.
— Настолько устал, что откажешься ехать на остров Бивер обниматься на песке?
Рано или поздно придется сдаться.
— Ладно. Возьмем машину?
Тереза покачала головой.
— Выводи байк из гаража.
— Ты смеешься? Там холодно!
Тереза провела руками по моему телу.
— Уже апрель, милый. Давай жить, как будто весна уже пришла.

В ту же секунду, когда я закинул ногу на свой Нортон, становится понятно, что решение верное. Как чудесно снова наклоняться на поворотах единым рокочущим телом! Рука Терезы скользит по моему бедру. Ответом ей рычит двигатель. Холодный ветер глотает наши голоса.
Мы медленно катим мимо заболоченного берега. Тереза показала на стаю диких гусей, тянущихся на север. На берегу почти никого нет. Несколько мам бродят по берегу с детишками.
Мы опустились на песок у набережной. Солнце пригревало. Кто-то слушал радио, до нас доносились слова Герба Алперта «Этот парень в тебя влюблен». Я облокотился на песочную дюну и вытянул ноги. Тереза устроилась на моих бедрах и откинулась назад. Я обнял ее и закрыл глаза. Звук волн и крики чаек несли расслабление усталому телу.

— Милый, — сказала она. Что-то в ее голосе заставило мои мышцы снова напрячься. — Мы никогда не говорим о войне. Я не знаю, что ты думаешь.
Мои губы у ее щеки.
— Я читаю листовки, которые ты приносишь домой.
Тереза посмотрела на меня.
— И что ты думаешь?
Я пожал плечами.
— В смысле? Я-то против войны. Но президент не спрашивал меня, когда начал очередную. Они будут затевать войну, когда захотят. При чем тут я?
Тереза зажала локтями мои колени.
— Я тоже ненавижу войны, Джесс. Они должны прекратиться. На факультете бастуют каждый день. Если кого-нибудь из сотрудников заметят на забастовке, то уволят. Но я каждый день думаю о том, чтобы пойти на марш протеста на следующий неделе.
Я присвистнул.
— За это могут уволить?
Тереза кивнула.
— Но я не могу сидеть и смотреть, Джесс. Все дошло до точки кипения.
Я думаю, что пора и мне что-то сделать.
Я перевернулся на живот. Песок был прохладным.
— Забавно слушать тебя. Насколько же наши работы разные! У тебя происходят разные события. На заводе всё тихо, разве что кого заберут в армию и пристрелят.
Тереза кивнула.
— Я знаю, милый. Впервые в жизни я встречаю на своей работе что-то большее, чем я сама. Целый день слушаю беседы умных людей. Раньше просто слушала. Теперь мне есть до этого дело. Я сама хочу участвовать в переменах.
Я поднял руку, чтобы остановить ее пыл.
— Помедленнее, дорогая.
Я перевернулся на спину. Чем меня напугали ее слова?
— Ты поэтому меня сюда сегодня позвала? Поговорить?
Я заслонил глаза от солнца ладонью и посмотрел на нее.
Она покачала головой.
— Я увезла тебя, чтобы ты не звонил Эд. Мне хотелось вначале поговорить с тобой.
Я нахмурился.
— Почему?
Тереза улыбнулась и легла очень близко ко мне. Я слышал, как она дышит.
— Знаешь, что мне в тебе сразу понравилось?
Мной явно манипулировали, но так бережно, что я не обижался.
— Расскажи, — улыбался я.
Тереза засмеялась.
— Ты миротворец. Когда бучи идут друг на друга, ты знаешь, как их успокоить. Я заметила: когда старые бучи сердятся друг на друга, они идут через тебя, чтобы не драться, а решить дело мирным путем.
Я повернулся к ней:
— Ты к чему-то клонишь.
Тереза схватила меня за локоть.
— Это твоя сильная черта. Ты успокаиваешь людей, когда они впадают в бешенство. Вовремя помириться бывает очень важно. Но не всегда.
Я сел.
— Ты о чем?
Тереза села рядом.
— Иногда приходится выбирать сторону.
Я достал пачку сигарет и закурил. Тереза забрала ее из моих рук. Я закурил следующую.
— Какую еще сторону?
Тереза провела пальцами по моим волосам.
— Например, на войне. Если ты против войны, тебе придется выступать против старых бучей. И это будет нелегко.
Я вздохнул.
— Конечно, я против войны. Кто может быть за войну?
Тереза тоже вздохнула.
— Некоторые старые бучи думают, что без войны не обойтись. Ты уверен, что ты против любой войны? Есть ли войны, о которых ты думаешь иначе?
Я медленно соображал.
— Например?
Тереза затянулась и замолчала.
— Эд говорит, что война идет прямо здесь и сейчас. Ты пока не видел новостей. Города горят. На улицах свалка.
Я пожал плечами.
— Это другое.
Тереза кивнула.
— Да. Но тебе все равно надо решить, на чьей ты стороне.
Я выдувал дым и смотрел, как его уносит ветром. Тереза встревоженно наблюдала за мной.
— Я хочу сказать, что тебе стоит быть осторожнее. Хорошенько подумай, прежде чем говорить с Эд или кем-то еще про вчерашний вечер.
Я вслушивался в крики чаек. Тереза держала меня за руку и ждала моего ответа.
— Я думаю. Хорошо, что ты не дала позвонить Эд спросонья. Все так быстро меняется. Иногда я понимаю, что происходит, а иногда снова теряю нить. Пока я не знаю, что я думаю.
Тереза поцеловала меня.
— Это замечательный ответ. Ты разберешься. Всегда старайся делать то, что нужно.
Я опустил глаза. Тереза подняла мне голову, держа за подбородок. Взглядом она спросила меня, как я себя чувствую.
— Мне страшно, — ответил я. — Все это не касалось меня раньше. Теперь я понимаю, как быстро ты меняешься, и это меня чертовски пугает. Мне страшно, что я не успею измениться с тобой.
Тереза потянула меня, и я лег на нее сверху. Я посмотрел вокруг. Никого не было.
— Джесс, — прошептала она. — Не бойся, что я изменюсь. Мы все меняемся. Кто знает? Возможно, ты изменишься так сильно, что я не успею за тобой.
Я засмеялся и пообещал:
— Ну уж нет, такого точно не будет.

Не успел я повернуть ключ в замке, как Тереза распахнула дверь.
— Как все прошло? — задала она вопрос.
Я пожал плечами.
— Трудно. Я говорил с Джен. Она говорила почти то же, что и я: нам не стоит ругаться. Но она говорит, что Грант — хамло.
Тереза отвела меня к дивану.
— Ты говорил с Мэг?
— Да. Джен пошла со мной. Сначала мы говорили с Мэг. Я сказал, что не пускать чернокожих бучей и дрэг-квин в бар неправильно, потому что я сам бы набросился на Грант из-за ее дурацких слов. Джен поддержала меня.
Тереза улыбнулась.
— Ты говорил обо мне?
Я засмеялся.
— В тот момент — нет. Я сказал Мэг: если выгонять всех, на кого может сорваться Грант, бар вообще можно закрывать. Я сказал: есть идея получше — не пускать Грант, когда она напивается.
Тереза кивнула. Я закурил.
— А дальше? — торопила меня она.
Я вздохнул.
— Я сказал, что дело не в том, что я друг Эд. Я сказал Мэг: я не думаю, что ее решение верное. Она сказала, что сама знает, как вести бизнес. Я сказал: это да, но я не буду ходить в расистский бар.
Тереза шлепнула меня по плечу.
— Какой ты молодец!
— Потом пришла Грант и стала извиняться. Сказала, что была не в себе после смерти брата. Сорвалась на окружающих.
Тереза кивала.
— Хорошо.
Я покачал головой.
— Но это еще не все. Она сказала, что ей стыдно за всю эту расистскую ерунду. Грант пожала руку Эд. Тогда Эд сказала, что все хорошо.
Тереза в волнении сжимала мою руку.
— Тебе удалось поговорить с Эд?
Я улыбался.
— Да, мы пошли к ней домой. Я сказал Эдвин, что люблю ее, что она мой друг. Я сказал, что мир меняется быстрее меня и что я хочу меняться вслед за ним. Эд говорила со мной пару часов.
Тереза принялась разминать мне плечи. Это было очень приятно.
— О чем она говорила?
Я постарался вспомнить.
— Много всего. Трудно собрать воедино. Знаешь, мне всегда кажется, что у нас с Эд много общего. Но Эд напомнила о том, что ей приходится тяжелее.
Тереза улыбалась и кивала.
— Что ты сказал?
Я покачал головой.
— Ничего. Я просто старался слушать и понимать. Смотри, что она дала мне.
Я протянул Терезе книгу «Души черного народа» Дюбуа. На развороте значилось: «Моему другу Джесс. Люблю, Эдвин». Над буквой i в своем имени вместо точки Эд нарисовала сердечко.
Когда Тереза взглянула на меня, ее лицо было в слезах. Она обняла меня и целовала без конца.
— О, я тоже тебя очень люблю, Джесс, — шептала она.

**

Мы одновременно услышали шум на улице. Тереза поставила бутылку пива на стол и побежала к выходу. Я схватил наши бутылки на случай, если придется отбить им дно и драться. Мы застыли в ужасе на пороге. Жюстин стояла на коленях. Коп стоял рядом.
На его ремне висела дубинка. По ее лицу струилась кровь.
Стояла страшная духота. Июль. Некоторые посетители баров пили пиво на улице. Две полицейские машины припарковались у бара. Четыре копа смотрели нам в глаза. «Марш внутрь!» — гаркнул один. Никто не сдвинулся с места.
Коп рядом с Жюстин схватил ее за волосы.
— Вставай, — приказал он. Она споткнулась, пытаясь встать, и снова упала на асфальт.
Тереза сняла туфли со шпильками.
— Отвали от нее, — сказала она копу низким и спокойным голосом. — Оставь ее в покое.
Тереза медленно шла на копа, держа по туфле в каждой руке. Я не мог дышать от волнения. Жоржетта тоже сняла свои высоченные шпильки и взяла их в руки. Она подошла к Терезе. Они обменялись взглядами.
Коп положил ладонь на кобуру. Было понятно, что бучам лучше не влезать.
Я услышал голос Пичес.
— Что тут творится?
Мы переглянулись.
— О-оу, — сказала она.
Голос Терезы был таким низким, что напоминал стон раненого животного.
— Отпусти ее.
Она с Жоржеттой медленно приблизились к месту действия и встали по бокам от Жюстин. Рука Терезы легла на плечи Жюстин. Та взялась за руки Терезы и Жоржетты. Наконец ей удалось встать на ноги. Жюстин покачнулась, Тереза подхватила ее за талию.
Коп расстегнул кобуру.
— Ты гребаная шлюха. Вы гребаные извращенцы, — закричал он всем нам.
Другой коп потянул его к машине.
— Поехали отсюда.
Не торопясь, копы убрались. Я выдохнул.
Тереза и Жоржетта обнимали Жюстин. Она плакала. Я хотел бежать к ним, но Пичес держала меня за плечи.
— Дай им минутку, милый.
Мы окружили их. Тереза упала в мои объятья. Я чувствовал, как она дрожит.
— Ты в порядке? — шепнул я.
Она уткнулась лицом мне в шею.
— Пока непонятно. Скажу через пару минут.
— Я думал, они будут стрелять.
Тереза кивнула.
— Мне было очень страшно, Джесс.
Я улыбался.
— Я горжусь тобой.
Тереза посмотрела на меня.
— Правда? Я боялась, что ты скажешь, что это дурацкая идея.
Я покачал головой.
— Ты смелая.
Она вздохнула:
— Было очень страшно.
Я улыбнулся.
— Один человек сказал мне, что смелость означает проходить через свой страх.
Тереза посмотрела на меня.
— Тебе когда-нибудь бывает страшно, Джесс?
Я остолбенел.
— Смеешься? Да постоянно.
Она кивнула.
— Я надеялась, что ты скажешь так. Но ведь я ни разу не слышала от тебя про твой страх.
— Серьезно? Разве я не говорю, что я чувствую?
Тереза закусила губу и покачала головой.
Я покраснел.
— Мне казалось, что ты в курсе.
Она кивнула.
— Я в курсе. По крайней мере, я часто замечаю, что с тобой происходит. Но ты не говоришь со мной об этом.
Я вздохнул.
— Мне трудно подобрать слова, милая. Я не знаю, как говорить о чувствах. Я не уверен, что чувствую все так же, как другие.

Пичес нежно подхватила нас с разных сторон и потащила в бар.
— Пошли, ребятки. Надо налить Жоржетте и Терезе, чтобы они расслабились.
Эд приехала минут черед двадцать.
— Вот ведь черт! — ругалась она. — Все пропустила!
Я смеялся.
— И хорошо, что пропустила. Все могло пойти иначе. Момент был очень тонкий.
Джен стукнула меня по плечу.
— Наши фэм показали им сегодня, что с нами лучше не меряться силой. Как в Гринвич-Виллидж давеча.
Я нахмурился.
— А что в Гринвич-Виллидж?
— Как это что? Стоунволл! — рявкнула Грант. Я посмотрел на Эд и пожал плечами.
Джен ухмыльнулась. — Копы устроили налет на один бар в Гринвич-Виллидж и нарвались на сопротивление. Дрэг-квин и он-она здорово их потрепали.
Грант засмеялся.
— Говорят, они чуть не спалили бар с копами, закрытыми внутри!
Я вздохнул.
— Жалко, что меня там не было.
— Да! — стукнула Эд кулаком по барной стойке. — Вот и я про этот вечер так говорю.

Мои друзья окружили меня, как только я вошел в Аббу. Эд была в таком же волнении, как и я сам.
— Покажи кольцо! — попросила она.
Я оглянулся.
— А Тереза уже пришла?
Эд покачала головой.
— Пока нет. Давай скорее!
Я достал из внутреннего кармана шелковый платок и развернул его. Золотая полоска сверкнула крошечной бриллиантовой каплей и двумя маленькими рубиновыми брызгами. Все легонько вздохнули. О-о-о!
Эд похлопала меня по плечу.
— Сколько вы уже вместе?
— Почти два года.
Она засмеялась.
— Давно продавец для тебя держал это кольцо?
Я улыбнулся и пожал плечами.
— Давненько. Все готовы?
Эдвин кивнула.
Джен и Френки в туалете, прихорашиваются. Белых смокингов не нашли, взяли кремовые. Ничего?
Я улыбался, как начищенный пятак.
— Если они так же хороши, как ты, бояться нечего.
Эд схватила меня за плечо. Я волновался.
— Все помнят, что надо делать?
Эд улыбнулась.
— Я так часто теперь пою «Голубую луну», что Дарлин просила подарить ей на день Святого Валентина право больше никогда не слышать эту песню.
Френки и Джен вернулись из туалета.
— Боги! Вы смотритесь фантастически.
Это была правда. Они заулыбались.

Пичес протолкалась ко мне.
— Смотри! — показала она мне гигантскую картонную луну, выкрашенную в синий. Пичес повернула ее, продемонстрировав, что с обратной стороны луна золоченая.
Я прокомментировал:
— Что-то мне лицо этой Луны очень твое напоминает.
Пичес гордо выпрямилась.
— Имей в виду, детка, Луна — это женщина. Точнее, фэм, недосягаемая небесная фэм.
Я посмотрел на часы.
— Тереза вот-вот появится.
Появились Джен и Мэг, обе выглядели виновато.
Мэг призналась:
— Джен, нам очень жаль...
— Что? — у меня свело живот.
Мэг почесала лоб.
— Я поставила граммофон в дальний зал. Джен тренировалась петь ту часть, ну, где надо делать дип-ди-дип. В общем, иголка соскользнула и поцарапала пластинку. Мы думали, что всё обойдется.
Я посмотрел на Эд.
— В смысле?
— Эм, — перевела мне Эд. — Похоже, мы остались без музыки.
— ЧТО?! — запаниковал я. — ЧТООО??
Джен взяла меня за плечи и развернула.
— Джесс, ну-ка давай, дыши глубже.
Я старался.
— Сегодня день Святого Валентина, — продолжала она. — Это важное событие для любой фэм. У тебя все готово. Бросишь затею из-за дурацкой музыки?
Я надулся.
— Не знаю.
Джен улыбнулась.
— Ты всегда можешь спеть самостоятельно.
— Спеть? Самостоятельно?
Эд закивала.
— Да! А мы будем подпевать «ду-би-ду» на фоне.
— Джен! — возопил я. — Я не пою!
Джен улыбалась.
— Но это же твоя идея. Ты хочешь показать Терезе, как сильно ее любишь. Эдна однажды сказала, что самая смелая вещь, на которую способен буч, — это рискнуть выглядеть глупо. Не уверена, что я справилась бы, но ты сможешь.
Мне было страшно. Джен была права. Я знал, что так и сделаю.
Жюстин поцеловала меня в щеку.
— Пришла Тереза, — шепнула она.

Френки, Джен и Эд заняли позиции у барной стойки. Я спрятался за ними. Мэг присела ко мне.
— Прости, детка.
Я махнул рукой.
— А, забудь. Если я все это переживу, будет уже все равно.
Тишину прорезал голос Джен. Она и правда выучила все дип-ди-дипы и динга-донг-динги вступления к «Голубой луне».
Я выглянул из-за барной стойки. Один взгляд на лицо Терезы — и я набрался храбрости запеть.

«Под голубой луной, стоял совсем один, без мечты в сердце, даже без любви».

Мой голос трещал и подпрыгивал от смущения. Тереза прикусила губу. На ее глазах дрожали слезы.
«Ду-ба-ду», — подхватили друзья.
Пичес размахивала картонной луной над моей головой.
Я протянул руку к Терезе.

«Но появилась ты,
Тебя узнало сердце».

Мне казалось, что я перевираю слова.

«Я прошептал: люби,
И надо мной луна Позолотела...»

Пичес повернула луну золоченой стороной. Все радостно завыли. Пичес сделала реверанс и продолжила махать луной.
Тереза подошла ко мне. Я обнял ее и допевал песню в танце.

«Голубая луна, и я не одинок, в сердце мечта, это моя любовь»

«Ду-ба-ду», припев утих.
Я достал платок из нагрудного кармана и осторожно развернул. Тереза потеряла дар речи, когда увидела кольцо. Я сам чуть не заплакал. Все шло идеально. Я надел кольцо ей на палец. У меня была заготовлена целая речь о том, как Тереза важна для меня, но я ничегошеньки не мог вспомнить.
— Я люблю тебя, — сказал я. — Я люблю тебя чертовски сильно, вот что.
— Ты лучшее, что со мной приключалось, — прошептала Тереза. Она взяла мою левую руку и провела нежно пальцами по шраму на безымянном пальце. — Я хочу, чтобы у тебя тоже было кольцо.
Я покачал головой.
— Мне кажется, лучше не надо. Мне будет страшно. Если копы отберут его, я потеряю над собой контроль.
Тереза дотронулась до своей щеки.
— Милый... если ты начнешь бояться потерять то, что любишь, ты никогда не позволишь себе по-настоящему прочувствовать все это. В твоем кольце будет вся моя любовь. Если кто-то заберет его, все, что они получат, будет металл. Я найду тебе новое кольцо, и вся моя любовь будет в нем. Ты никогда не потеряешь ее. Понимаешь, Джесс?
Я кивнул и уткнулся лицом ей в шею.
"Ду-ба-ду", — пел нам весь бар, и мы покачивались под эту музыку.
Это был самый сладкий момент моей жизни.

0

6

Глава 13

После Стоунвола копы как с цепей сорвались. Записывали номера машин, фотографировали посетителей баров. Мы пользовались их радиоволнами, чтобы узнать о рейде и успеть предупредить друзей.
Поговаривали про женские и ЛГБТ-освободительные движениях в университетах, но доступ к ним был закрыт. Только Тереза могла посещать их еженедельные встречи. Для остальных нас институтские движения были чужим, незнакомым мир.
Все менялось со скоростью света. Я подумал: а вдруг это и есть революция?

Вернувшись с работы, я застал Терезу на кухне в ярости. На встрече лесбиянок новой университетской группы ее высмеивали. Говорили, что Терезе промывают мозги ее друзья-бучи.
— Я так зла! — Тереза двинула по столу. — Они уверены, что бучи — такие же шовинисты, как и белые мужчины.
Я понимал, чем плох мужской шовинизм, но не мог понять, при чем тут бучи.
— Они же знают, что нам приходится нелегко?
— Им все равно, милый. Они считают, что мы не хотим равенства.
— Может быть, привести на ваши собрания Джен, Грант и Эд, чтобы все объяснить?
Тереза положила руку на мое плечо.
— Не поможет, милый. Они злятся на бучей.
— За что?
Она помолчала.
— Наверное, потому что общество делится на мужчин и женщин. На два лагеря. Женщины, похожие на мужчин, попадают во вражеский освободительному движению женщин лагерь. А женщины, которые выглядят, как я, спят с врагом. Мы слишком женственные, по их мнению.
— Мы слишком мужественные и вы слишком женственные. Значит, надо держаться одобренной ими степени женственности?
Тереза похлопала меня по руке.
— Мир меняется на глазах.
— Угу, — сказал я. — И скоро поменяется обратно.
— Мир никогда не меняется обратно, — вздохнула Тереза. — Он меняется только в одну сторону.
Я стукнул по столу.
— Пускай катятся. Обойдемся и без них!
Тереза нахмурилась и потянула меня за волосы.
— Мне выгодно освободительное движение, Джесс. И тебе тоже. Помнишь, как на заводе мужчины не пускали бучей на профсоюзные собрания?
Я кивнул.
— И?
Она улыбнулась.
— Грант говорила: к черту профсоюз. Ты знал, что профсоюз нужен, что он полезен. Ошибкой было держать вас в стороне. Тебе хотелось ввести бучей в состав профсоюза, помнишь?
Тереза обняла меня и поцеловала в макушку. Она дала мне подумать над ее словами. Она никогда не затыкала мне рот.
Мне было страшно, так что я встал и начал готовить ужин. Тереза села и посмотрела в окно.
Мне очень хотелось в тот день знать, что нам не стоит ехать в Рочестер. Тогда меня бы не загребли. Хотя зачем думать о несбыточном?

Я лежу на полу в тюремной камере в чужом городе. Мое лицо прижато к холодному бетону. Возможно, я на волосок от смерти, потому что мир кажется очень далеким. Две соломинки держат меня на этом свете — физическое ощущение холодного бетона и звуки песни Битлз из далекой радиоточки: «Да, да, да, она любит тебя».
Я вырубаюсь и снова прихожу в себя. Вспоминаю, как Тереза остановила меня на парковке у полицейского участка и положила мне руки на плечи. Закусывала губу и трогала пальцем кровавые пятна на рубашке. «Мне никогда не вывести этих пятен». Подтекст застревает в голове куда крепче конкретных слов.
По дороге домой она держала мою голову на коленях. Кончики пальцев летали по моим волосам, пока она вела машину другой рукой. Если приходилось притормаживать, она нежно держала меня за голову.
Я оказался дома. Тереза в соседней комнате. Я забираюсь в теплую ванну с пеной. Среди мыльных пузырей остается только моя голова. Я окружен спокойствием, но внутри — паника. Каждый раз, когда я вроде бы побеждаю ее, она снова возвращается. Страх душит меня. Мне нужна Тереза, но я не могу ее позвать. Горло сжимается и подводит меня.
Зубы ноют. Я дотрагиваюсь до одного из них языком, он вываливается и падает в ладонь. На моей ладони в лужице крови лежит как будто кусок жевательной резинки. Я вылезаю из ванны, вода смыкается за мной. Я скольжу по плиточному полу и успеваю к унитазу. Меня тошнит.
В зеркало страшно смотреть. Кровь, синяки, ссадины. Я полощу рот зубной пастой и водой. Ноги дрожат.
Тереза приготовила чистое нижнее белье. Я вытираюсь и надеваю свежие боксеры.
Я натягиваю футболку, Тереза заглядывает в дверь.
— Я только на минуточку, за пластырем, — оправдывается она.
Лицо Терезы в момент моего ареста. Боль в ее глазах. Бессилие. Та же боль, что каждый день со мной.
Я возвращаюсь: Тереза зашла в ванную комнату за пластырем. Бережно осматривает меня. Ее мокрые и красные глаза. Мои — сухие и жгучие. Дыхание затрудненное, как будто я дышу не воздухом, а медом. Тереза трогает мое лицо, поворачивает мою голову, изучает ссадины и синяки.
Слов нет. Если бы я и нашел подходящие, их невозможно произнести.
Но слов все равно нет. Я наблюдаю за сменой эмоций на лице Терезы. Их носит, как песок ветром. Слов нет и у нее. Как звучал бы ее голос в передавленном воздухе?
Тереза кусает нижнюю губу и зажмуривает глаза. Я сажусь на крышку унитаза. Тереза очищает рану перекисью.
— Понадобится два пластыря, — говорит она. — На всякий случай. Или надо зашивать.
Я качаю головой. В больницу нельзя.
Мне нужна нежность. Я получу ее от Терезы. Она ведет меня в постель, обнимает и согревает меня, гладит по волосам, плачет.

Я просыпаюсь позже и не нахожу ее подле себя.
За окном темно. Иду на кухню. Все тело ноет и болит. Я знаю, что мышцы буду ныть еще сильнее назавтра.
Тереза сидит за кухонным столом, пряча лицо в ладонях. В бутылке гораздо меньше виски, чем раньше. Я притягиваю ее к себе, обнимаю.
— Прости, — говорит она. — Прости меня.
Она встает и падает мне в объятья. В ее нежном теле поднимается буря сопротивления. Из ее горла вырываются звуки. Она бьет меня кулачками.
— Я не смогла остановить их! Они так быстро надели наручники. Я не смогла! — плачет она.
Я понимаю. Жизнь строит нас одинаково. Нам не хватает слов, понятно, отчего мы задыхаемся. Так много нужно сказать ей! Чувства поднимались к горлу и застревают там, немые, зажатые в кулак.
Я целую Терезу в лоб.
— Все в порядке.
Мы одновременно улыбаемся тому, как неискренне это звучит. Я веду ее в постель. Простыня прохладна. Ночное небо в звездах. Тереза смотрит на меня с нежностью.
На минутку мне показалось, что я скажу Терезе, что больше не могу. Даже учитывая ее любовь. Эмоции бегали от горла ко рту и обратно, слова бились в зубы, как в ворота. Там они и остались.
Тереза задала вопрос одними глазами. Мне нечего было ответить. И раз слов не было, я отдал ей всю свою нежность.

Я нашел Терезу в ванной комнате. Она умывалась холодной водой. Ее глаза покраснели и распухли от слезоточивого газа. Я старался обнять ее, но она была слишком взволнована. Оттолкнула меня и рассказала
университетские новости. Слова не дожидались очереди и выпрыгивали из Терезы одновременно.
— Студенты. Устроили забастовку. Забаррикадировали здание факультета. И соседнюю улицу. Копов было видимо-невидимо. В специальных шлемах. И прочей экипировке. Я не хотела уходить. Но в мою сторону распылили слезоточивый газ. Кажется, я пока не буду работать.
Я удивленно потряс головой.
— Тебя не уволят?
Тереза улыбнулась и потрепала меня по щеке.
— Линия пикета священна, — сказала она. — Пойдем на кухню, покажу тебе кое-что.
Я делал кофе, пока Тереза разворачивала свой сверток.
— Какой тебе больше нравится? — спросила она.
Я поднял один из постеров.
— Что это такое?
Тереза кивнула.
— То, что надо.
Я помолчал.
— Это не запрещено законом?
Тереза легонько засмеялась.
— Вот ханжа! А про этот что скажешь?
Второй постер изображал двух обнаженных женщин в объятиях друг друга. Я прочел вслух подпись:
— «Сестринская реальность». Что это значит?
Тереза улыбалась.
Подумай, Джесс. Значит, женщинам нужно держаться вместе. Повесим?
Я пожал плечами.
— Ну если хочешь. Тебя увлекают освободительные движения?
Тереза усадила меня на кухонный стул и прыгнула ко мне на колени.
Она отвела волосы с моих глаз.
— Да, — сказала она, — меня увлекают. Я многое поняла о своей жизни. О женской жизни. Я об этом никогда не думала раньше.
Я слушал, но не понимал.
— Я не чувствую своей связи с движением, — признался я. — Может, потому что я буч.
Она поцеловала меня в лоб.
— Бучам тоже нужно освобождение женщин.
Я засмеялся.
— Неправда!
Тереза кивнула.
— Ну да. Все, что нужно женщинам, нужно бучам.
— Серьезно?
— Ага, — сказала она. — И еще кое-что.
Я устало вздохнул.
Тереза улыбалась.
— Когда мне скажут «если тебе нужен мужчина, найди настоящего», я отвечу: это не поддельный мужчина, а настоящий буч.
Я засиял от гордости.
— Но, — добавила Тереза, — бучи могут кое-чему научиться. Узнать кое- что о женщинах благодаря освободительному движению.
Я спихнул Терезу с колен.
— Чему это надо учиться?
Встал и принялся мыть посулу.
Она тронула меня за плечо.
— Пора нам, женщинам, иначе относиться друг к другу. Фэм тоже пора учиться.
Временная передышка. Но я ухватился за нее.
— А что фэм могут нового узнать?
Тереза задумалась.
— Что важно объединиться. И поддерживать друг друга.
— Ммм... — я воспринимал информацию. — А бучи?
Тереза развернула меня лицом.
— В следующий раз, когда ты будешь сидеть в баре и болтать о цыпочках, телочках, красотках и детках, подсчитай, сколько раз ты называешь нас снисходительными словечками.
Она обняла меня.
— Знаешь, милый, иногда ты говоришь «Я не понимаю женщин», но ведь ты тоже женщина. То, что ты говоришь, может относиться и к тебе.
Я отвернулся и мыл посуду. Тереза обняла меня.
— Милый?
— Я слушаю. Я думаю.
Я помолчал.
— Но погоди, — повернулся я к ней. — Я не говорил, что не понимаю женщин. Я не понимаю фэм.
Тереза улыбнулась, зацепила пальцем мои джинсы и потянула меня к себе.
— А это ты говоришь верно, — прошептала она соблазнительно. — Чертовски верно.

СЮРПРИЗ!
Комната была набита друзьями.
— С днем рождения, милый, — сияла Тереза.
Она посмотрела на меня повнимательнее, и праздничная улыбка погасла. Она взяла мое лицо в ладони и поворачивала его, осматривая со всех ракурсов. Порез над глазом выглядел так себе.
Тереза увлекла меня в ванную комнату:
— Пойдем разберемся.
Я сел на крышку унитаза. Она обработала порез.
— Что случилось?
Я пожал плечами.
— У круглосуточного магазина трое парней. Пьяные.
— Ты как? — спросила она.
Я улыбнулся.
— Нормально.
Она наклеила пластырь.
— Зря я с этой вечеринкой.
Я схватил ее за руку.
— Что за ерунда? Все близкие в одной комнате, когда они так мне нужны?
Тереза поцеловала меня в лоб. Взяла мою руку и поднесла к лицу. Костяшки на моей руке набухли и кровоточили. Она улыбнулась:
— Вот им попало от тебя!
Я пожал плечами.
— Трое на одного. Но они были очень пьяными. Подарок.
Тереза прижала мое лицо к своему животу. Она целовала мои волосы и гладила кончиками пальцев.
— Ты умеешь постоять за себя.
Вечеринка прошла прекрасно. Настроение было подпорчено, зато мы чувствовали, как важны друг другу.
Джен облокотилась на стенку холодильника. Я достал два пива и бросил ей одну банку.
— Ты как? — спросила она.
Мне хотелось сказать, что, кажется, никак. Ужасно трудно быть другим, отличаться от большинства. Давление общества никуда не девается. Внутри меня бродят вопросы. Снаружи я пахну усталостью. Вот что можно было сказать. Но слов не находилось.
Я пожал плечами.
— Мне только двадцать один. А как будто старость пришла.
Голос Джен был грустным.
— Тебе пришлось через многое пройти. Иногда возраст зависит не от количества полных лет. Вот у дерева считают возраст по кольцам. У тебя полным-полно таких колец. Знаешь? Пора перестать звать тебя «детка». Ты уже давно не детка.
Я кивнул. Эд подошла и положила руку мне на плечо.
— С днем рождения, дружище.
Я обнял ее.
— Эй, — крикнул Грант. — Выстроились — не пройти. Что нужно сделать, чтобы дали пива?
— Обнять меня, — сообщил я.
— Ой, ну ладно, — она засмеялась и выполнила поручение. — Теперь давай пиво.

В комнате голос Тэмми Уайнетт запел «Будь поддержкой своему мужчине». Я выхватил Терезу из толпы. Ее тело прильнуло ко мне. Мы двигались вместе. Она гладила пальцами мои волосы. Я прижался к ней, безмолвно моля о близости. Она позволила нашим телам слиться. Танец в ее объятьях был самым безопасным занятием на земле.
— Милый, — прошептала она. — Ты в порядке?
— О да, — ответил я. — Я в порядке.

— Привет, милый, — Тереза стояла в дверях.
Я скрестил руки на груди.
— Ужин остыл.
Тереза хотела меня обнять. Я вывернулся.
— Почему так поздно?
— Милый, — Тереза поцеловала меня в щеку. — Забыл, что у меня сегодня встреча после работы.
— Встреча? — надулся я. — Снова феминистские штучки?
Точно в цель.
— Нет. Встреча в поддержку индийцев. Жертв бойни на ручье Вундед- Ни. Я полагаю, ты не против.
Точно в цель.
— Работы по-прежнему нет? — спросила Тереза уже мягче.
Я покачал головой.
— Нет. Я ждал, что со временем все устроится. Сижу без дела так давно, что вот-вот закончится пособие.
Тереза кивнула и взлохматила мне волосы.
— Справимся.
Ничего мы не справимся, если ты будешь опаздывать, когда я готовлю тебе ужин! Вот увидишь, я последний раз лезу в духовку.
— Не беспокойся, — прошептала она. — Все наладится. Ты найдешь работу.

**

Тереза ошиблась. К 1973-му году все наши знакомые оказались на улице. Даже работа в университете закончилась. Не на что было поехать в отпуск. Мы так ждали его.
Месяцы безработицы и безденежья превратили нас в тени. Нам нужно было вырваться из заколдованного круга, но все двери казались закрытыми.
— Я уже не хочу в отпуск, — сказал я.
— В смысле? — крикнула Тереза. — Да мы с ума сойдем сидеть тут и дальше. Мы не выходим на улицу, с нами ничего не происходит.
Я врезал по кухонному столу.
— Там страшно, Тереза. И становится еще страшнее. Я боюсь выходить. Тереза села к столу.
— У тебя депрессия. Вот почему нам надо уехать.
Я не понимал, что она имеет в виду.
— Я говорю тебе, снаружи плохо.
Теперь Тереза стукнула по столу.
— Всегда было трудно. А кому легко?
— Что? — крикнул я. — Я говорю, что мне плохо, а ты отвечаешь, что это нормально?
Тереза откинулась на спинку стула и всмотрелась в мое лицо.
— Джесс, я не говорила, что это нормально.
Слова повисли в кухонном воздухе. Я встал и пошел в спальню.
— Джесс, куда ты?
— Спать, — сказал я. — Устал.
Когда я пришел в агентство временного трудоустройства на рассвете, у входа с Чиппева-стрит ошивались два здоровяка.
— Эй, бучара, — темноволосый обратился ко мне. Его друг заржал. Оба были нетрезвы. Наверное, опять нет работы.
Белобрысый мужчина почесал ширинку.
— У меня тут для тебя задачка, бучара. Не для слабаков. Сдюжишь?
Я прошел мимо них к диспетчеру.
— Привет, Сэмми! — крикнул я.
Он извиняюще улыбнулся.
— Подождешь поблизости, Джесс? Может, к пол-одиннадцатому нам понадобится один-два парня.
Я спросил себя, подхожу ли я под категорию «парней». Посмотрел на улицу. Там ждали работяги. Одни пялились в пустоту, их сигареты без фильтров, догорая, подбирались к желтым от табака пальцам. Другие поглядывали на меня с нескрываемой злобой. Я не сделал им ничего плохого, но никого ближе не нашлось, чтобы ненавидеть.
— Не, Сэмми. Позвони, если понадоблюсь, хорошо?
Сэмми кивнул и махнул мне.
— Может, завтра, Джесс.
— Ага.
Я собрался с силами, чтобы пройти мимо тех двух мужчин. Я знал, что они ждут. Когда я проходил мимо, темноволосый пнул мне бутылку рома прямо под ноги. Я упал, приложившись спиной о каменную кладку. Упав, я посмотрел на них с ужасом.
— Гребаные он-она. Отобрали нашу работу, — кричал он, пока я уходил восвояси. «А кого винить мне?» — думал я.

Той ночью мне приснился яркий сон. Я резко проснулся. Луна светила на всю спальню. Хотелось снова вернуться в сон, но ничего не получалось. Я был под впечатлением.
Во сне я шел по городу. Окна в домах закрыты. Ни дуновения жизни, ни человека, ни лающих собак. Тишина.
Вокруг города расстилаются поля и леса. Я иду на зов: над лесом тянется полоска дыма. На полянке стоит хижина. Внутри растоплен очаг. Я заглядываю в хижину и заползаю туда на четвереньках. Прижимаюсь щекой к теплому земляному полу и жду.
Все дрэг-квин собрались: Жюстин, Пичес, Жоржетта. И буч Эл, и Эд. Есть и другие, но они в тени. Рядом со мной сидит Рокко. Он протянул руку и погладил меня по щеке. Я дотронулся до своего лица. Щетина. Я провожу рукой по груди, она плоская. Мне уютно в моем теле и приятно среди друзей.
— А где остальные? — спросил я.
Жюстин кивнула.
— Все разошлись в разные стороны.
Кольнуло чувство утраты.
— Мы никогда не встретимся?
Пичес тихо засмеялась.
— Обязательно встретимся, детка. Не волнуйся.
Я наклонился вперед и сжал руку Пичес своей.
— Пожалуйста, не забывайте меня. Пусть никто меня не забывает! Я не хочу пропасть.
Пичес обняла меня.
— Ты один из нас. И всегда будешь одним из нас.
Мне стало страшно.
— Вы думаете, я правда один из вас?
Добродушный смех был мне ответом. Все по очереди обнимают меня. Я чувствую себя в любви и безопасности.
Я поднимаю глаза к потолку. Его нет. Звезды подмигивают, как светлячки. Воздух прохладен и пахнет эвкалиптом. Я сажусь к очагу. Там тепло и приятно.
— А где Тереза? — спрашиваю я.

На этом я проснулся.
— Милая, проснись. Пожалуйста, — я тормошу Терезу.
Она поднимает голову.
— Что, Джесс?
Мне снился удивительный сон.
Тереза потирала глаза.
— Я был в очень старом домике в лесу. Там были Пичес, Жюстин и Жоржетта. И Рокко сидел рядом.
Я не знал, как описать то, что я пережил.
— Это был дом, понимаешь? Я был одним из них.
Тереза потрясла головой.
— О чем для тебя этот сон, милый?
Я растирал сигарету между пальцами от волнения.
— Он про меня. Про то, что я с детства был другим. Я всегда боялся быть другим. Но во сне я им был. И мне было хорошо, и рядом были люди, каждый был другим. Как я.
Тереза кивала.
— Ты говорил, что это чувство пришло к тебе, когда ты впервые появился в нашем баре.
Я задумался.
— Да. Похоже. Но во сне это не было об ориентации. Скорее о гендере. Всю жизнь я доказывал, что имею право считаться женщиной, а во сне это не было нужно. Во сне я не был женщиной.
Луна осветила неодобрительное выражение лица Терезы.
— Ты был мужчиной?
Я покачал головой.
— Нет. Это трудно объяснить. Я не был ни женщиной, ни мужчиной, и мне это нравилось.
Тереза не отвечала.
— Что-то меняется, Джесс.
— Да. Что ты думаешь?
Тереза ткнула меня подушкой.
— Что надо лечь спать.
Какого бы ответа я ни ждал от Терезы, его не было. Но трудно отмахнуться от такого разговора, как будто его не было.

**

К концу лета к нам зашли Эдвин и Грант. Джен заскочила позже с пакетами. Джен и ее новая подруга Кети выглядели странно, как будто поссорились.
— Чертов кризис, — сообщила Грант. — Надо менять внешность или умрем от голода. Кети принесла парики и косметику. В универмагах есть работа. Я не знаю, как ты, а мне бы пригодилось. Пока заводы стоят.
Кети и Тереза вышли на кухню.
Четыре стоун-буча в женских париках. Как на Хэллоуин, только страшнее и грустнее. Парики смотрелись, как седла на коровах.
Грант надела свой и велела попробовать мне. Эдвин качала головой, поднимая для меня зеркало.
Я бросил парик на пол.
— Я еще больше похож на он-она, чем с прической из зализанных назад волос.
— Дело твое, — рявкнула Грант.
— Отвали, Грант! — крикнул в ответ я. — Думаешь, только тебе страшно?
Грант уставилась на меня.
— Что если меня выселят за неуплату?
Мне не хотелось ругаться.
— Слушай, Грант, если хочешь, вперед. Но меня никто не возьмет на работу в этом гребаном парике, поверь. И косметика не поможет. Мне понадобится надеть ведро на голову, чтобы скрыть собственную природу.
Джен встала и вышла, не говоря ни слова. Эд вышла на кухню сказать Кети, что Джен ушла. Грант и я обменялись недобрым рукопожатием.
— Милая, — сказал я Терезе, — ты не против, чтобы мы с Эд и Грант поискали Джен, а потом выпили по парочке пива?
Я знал, что она не в восторге от этой идеи. Но Кети была совсем не в духе, так что пришлось согласиться.

**

Мы вчетвером уселись за столик одного из баров Вест-сайда. Народу почти не было. Джен, Грант, Эдвин и я не переглядывались. Мы пялились на пивные бутылки в поисках ответов.
— Мне снятся странные сны, — сказал я. — Вчера приснился кошмар. Что-то гонится за мной к обрыву. Мне страшно от погони и я не знаю, чего ждать впереди. Поэтому решаю прыгнуть, чтобы никто меня не догнал.
— И к чему это? — спросила Грант.
— Сама знаешь, — сказал я.
Грант пожала плечами.
— Я знаю такие сны. Но не знаю, к чему они снятся.
Я посмотрел на Эд. Она знала, о чем я говорю. Я был уверен.
— Я думаю о Рокко, — сказал я.
Джен вздохнула и кивнула. Она ковыряла этикетку пива на бутылке.
— Я понимаю, о чем ты.
Я кивнул.
— Я все думаю, может, это выход?
Эд отводила взгляд. Грант кивнул.
— Признаться, я и сама думаю об этом. Ты знаешь Джинни? Она сменила пол и зовет себя Джимми.
Эдвин уставилась на Грант.
— Он просил называть в мужском роде, помнишь? Мы обещали.
Джен поставила бутылку на стол.
— Но я не такая. Джимми считал себя мужчиной с детства. Я не мужчина.
Грант наклонилась к ней.
— А почему ты так думаешь? Мы же и не обычные женщины, верно? Эдвин покачала головой.
— Я не знаю, кто я.
Я положил руку ей на плечо.
— Ты мой друг.
Эд заржала.
— Круто! Хватит, чтобы оплатить квартиру.
Я двинул ее по плечу.
— Отвали.
Грант пошел заказать еще выпивки на круг. Джен вышла в туалет. Я наблюдал, как она открывает дверь женской кабинки. Женщины не кричали, мужчины не вмешивались. Все было в порядке.
Эд ткнула меня в плечо.
— Ну прости!
— Сколько мы с тобой дружим, Эд? — спросил я. Она опустила глаза. — Ты мне ничего не рассказываешь. Ты же знаешь, со мной можно поделиться.
Эд пожала плечами.
— Мне стыдно.
— Стыдно что-то делать или просто стыдно?
Грант вернулась за столик с четырьмя бутылками пива. Джен тоже вернулась. Эд терла глаза.
— Что такое? — спросила Грант.
Я посмотрел на Эд.
— Стыдиться нечего, — сказал я.
Эд кивнула.
— Ага.
Это всех волнует, не только тебя, — напомнил я. — Если не друзьям, то кому рассказать?
Эд вздохнула.
— Я знаю, что нужно поговорить об этом.
— Мне кто-нибудь объяснит, в чем дело? — потребовала Грант.
Эд вздохнула.
— Начал колоть мужские гормоны. Мне их достает один парень.
— Боже мой, — сказал Грант. — Откуда ты все знаешь, Джесс?
Я пожал плечами.
— По голосу слышно. Немного изменился. Плюс, уж мне-то не знать. Я тоже думаю.
Грант стучала по столу кулаком в такт музыке из автомата.
— Эд, мне нужен доктор. Скажи, как его зовут! Я еще ничего не решила, но мне нужно иметь варианты под рукой. Понимаешь?
Эд кивнула.
Я тоже стукнул по столу.
— Вот бы поговорить с Рокко. Кто знает, где он?
Все покачали головой.
— Что происходит после гормонов? Если перестанешь их принимать, снова станешь бучом? Где точка невозврата?
Грант грустно улыбалась.
— Я смотрела одно кино. Главный герой смертельно болен. Его заморозили. В будущем, когда нашли вакцину, его разморозили и вылечили. Вот только он никак не мог привыкнуть к тому, что вокруг будущее. Не мог вписаться.
Я старался не плакать.
— Мы не смертельно больные.
Джен кивнула.
— Может, в будущем не будет таких, как мы. Может, мы пережиток прошлого. — Джен говорила тише. — Сестра зовет в Орлеан. У них молочная ферма. Но просит приезжать без друзей и подруг. Без Кети. Не хотят, чтобы дети видели извращенцев. — Джен стукнула кулаком по столу. — Мне сорок пять, а младшая сестра говорит со мной, как будто она моя мать. Это неправильно. Нет в этом ничего правильного.
Я кивнул.
— Что ты будешь делать?
Она пожала плечами.
— Не знаю.
Джен обняла меня.
— Все считают, что я старый буч, всё знаю и всем могу давать советы.
Но мне самой так хочется прийти к кому-нибудь за советами. Вот бы буч Ро была жива. Она бы сказала, что делать.
Я грустно улыбался.
— Может, и нет, Джен. Может, никто не знает, что делать.
Грант выпрямилась.
— Я куплю ящик пива и буду смотреть телек. Пойдете со мной?
Я покачал головой. Грант и Джен ушли. Эд надевала куртку.
— Эй, — окрикнул ее я. — Поговорим? Если ты молчишь сейчас, ты скоро взорвешься. Мне это тоже нужно. Мне страшно, Эд.
Эд закусила губу и уставилась на пол.
— Помнишь, я тебе давала книгу?
Я испугался, что она проверяет меня. Книга — отличный подарок, но я ее не читал.
Дюбуа?
Эд кивнула.
— Я там обвела один абзац. Ношу его в портмоне. Прочитай. Я бы лучше и сама не сказала.
Я стоял так близко, что чувствовал запах ее кожи и аромат волос.
— Эд, — шепнул я. — Я не хочу потерять тебя. Я тебя люблю.
Эд оттолкнула меня.
— Мне пора, — сказала она. — Я позвоню.
— Эд, а как фамилия того доктора?
Эд вздохнула и написала адрес с фамилией на салфетке.
— Удачи.
Я толкнул ее плечом.
Спасибо! Пригодится.

**

Зря я так долго пропадал в баре. Я вернулся домой навеселе и был уверен, что Тереза уже спит. Но она сидела на диване в темноте.
Я не заметил ее и подпрыгнул, услышав тихий голос.
— Где ты был?
Что-то в голосе было невероятно жутким.
Я сел на диван. Мне хотелось обнять ее, но я понимал, что она сердится. Через некоторое время она подвинулась ко мне и облокотилась на мое плечо. Стало понятно, что она не сердится, а грустит.
— Прости, дорогая, — сказал я. — Я думал только о себе. Мне жаль, что я задержался.
Она кивнула.
— Где ты пропадал?
Я долго молчал в ответ. Я был пьян, меня обуревали сомнения.
— Я знаю, где я был, но не знаю, куда иду.
Это всё, на что меня хватило.
Она посмотрела на меня, пытаясь получить дополнительную информацию. Не уверен, что она нашла то, что искала, но через пару минут она погладила меня по голове.
— Помнишь про буча Эл и Жаклин?
Она поморщилась.
— Тереза, мне не по себе.
Она посмотрела на меня, спокойная и взволнованная одновременно.
— Мы говорили весь вечер с Джен, Грантом и Эд.
— Это заметно, — улыбнулась Тереза. — О чем вы говорили?
— Милая, я не могу больше быть он-она. Я пытаюсь пробить стену головой, ничего не выходит.
Тереза обняла меня. Она молчала.
— Мы говорили о гормонах. О тестостероне. Может, я смогу сойти за мужчину и получить честную работу.
Я ждал ответа от Терезы. Она ровно и глубоко дышала. Я погладил ее плечо, чувствуя напряженные мышцы.
— Милая, нам нужно поговорить, — сказал я.
Она посидела в тишине рядом со мной. Поднялась и ушла спать, не проронив ни единого словечка.

Мы не говорили об этом снова. Мы вообще мало о чем говорили. Иногда вспыхивали небольшие ссоры, бытовые взрывы, из которых могли вылиться крупные разборки.
Если я не подпускал ее к себе в постели, Тереза знала, как найти подход. Но теперь я закрылся совсем, превратившись в гигантский обломок гранита, и меня нужно было доставать, отламывая куски.
Тереза вместо этого затевала ссоры. Это не помогало. Я пережидал у себя в камне.
— Поговори со мной! — кричала она.
— Я смотрю телек! — врал я.
Она вставала между мной и телевизором:
— Ты не говоришь со мной.
Я театрально вздыхал.
— Теперь ТЫ хочешь поговорить. Ну хорошо, давай поговорим.
Мой голос был ровным и бесцветным. Я закрывался в себе, громко хлопая дверью.
— Нет, спасибо, — выбегала из комнаты Тереза.
Я продолжал смотреть телевизор. Она хлопала дверью ванной. Теперь закрыты обе двери.
Я выключил ящик и закурил в темноте. Мой камень исчез, оставив ощущение уязвимости и наготы. Теперь, когда Тереза отказалась от попыток помириться, она была мне очень нужна.
Мне стало страшно. Возможно, между нами уже всё было кончено, я просто не понимаю. Я пошел к ванной. Она открыла и вышла. Мы обнялись.
— Прости, милая, — сказал я. — Мне трудно выйти из состояния, в которое я сам себя загоняю.
Тереза крепко обнимала меня.
— Я знаю, Джесс. Прости меня тоже.
У кого-то по радио передавали Марвина Гэя.
— Знаешь, чего бы мне хотелось? — спросил я. — Чтобы у нас был гей- бар, где можно потанцевать, как раньше.
Тереза вздохнула.
— В университете есть лесбийские вечеринки с танцами. Хорошо бы пойти туда. Хорошо бы пойти туда, где нам рады.
Мы обнялись и танцевали прямо здесь. Тереза чуть отстранилась, взялась пальцем за мой ремень и потянула меня в спальню. «Продолжим?» — пропела она.
Мы ругались, мирились и занимались любовью.
Порочный круг.

— Ты — тоже женщина! — крикнула Тереза за завтраком. Она оттолкнула тарелку. Наш завтрак обеспечивала ее временная работа.
— Вовсе нет! — крикнул я в ответ. — Я он-она! Это совсем другое.
Тереза стукнула по столу в гневе.
— Это омерзительное слово. Оно унижает личность.
Я наклонился.
— Неправда. Бучей выходного дня никто не зовет «он-она». Это значит, что мы особенные. Мы другие. Мы... не лесбиянки.
Тереза нахмурилась.
— А что плохого в лесбиянках?
Я пожал плечами.
— Ничего. Раньше мне не приходилось говорить этого слова. Когда его произносишь ты, звучит нормально. Но у меня получается как-то пошло. Сложное слово.
Тереза улыбнулась мне.
— Милая, — тон моего голоса изменился. — Нужно что-то решать. Я борюсь с собой и защищаюсь всю жизнь. Я устал. Возможно, это мой единственный шанс выжить. Другого я не вижу.
Тереза выпрямилась в своем кресле.
— Я женщина, Джесс. Я люблю тебя, потому что ты тоже женщина. Я выросла, обещав себе, что не выйду за грязного фермера или парня на заправке. Понимаешь?
Я опустил голову.
— Тебе не нравится, что я буч?
Она улыбнулась.
— Наоборот, мне это очень нравится. Но я не собираюсь быть женой никакому мужчине, даже если это женщина.
Я посмотрел на свои руки.
— Что мне делать?
Она покачала головой:
— Не знаю.

Тереза просила сходить в химчистку и магазин, пока она на работе. Но как только она вышла из дома, я впал в прострацию. Вышел на задний двор и опустился на колени у огородика Терезы.
Солнце стояло в зените, а я сидел между помидорами и патиссонами. Огород был той жизнью Терезы, куда допуска мне не было. Я подумал, что этот квадратный клочок земли — почтовый штемпель, воспоминание Терезы о родных краях. Почему я не видел, как Тереза сажала помидоры весной? Сейчас уже и не вспомнить.
Каждый овощ имеет верное время для посадки. Сколько времени он проводит под землей, пока не наберется сил! Я думал о том, как много мелочей неподконтрольны садовнику: от погоды до вредителей.
Звук шагов Терезы. Я услышал их и почувствовал панику. Уже вторая половина дня.
Я вспомнил, как находил ее в огородике ранним летом, вспотевшую и раскрасневшуюся под солнцем. Я укладывал ее на траву, ложился сам и целовал, пока она не зарычит от удовольствия.
— Джесс? — голос Терезы ворвался в мои мысли. — Чего сидишь на огороде?
Я вздохнул.
— Думаю.
— Ходил в химчистку? В магазин? — спросила она.
Я покачал головой.
— С утра сидишь?
Я кивнул.
— Вот черт, Джесс, — пробормотала Тереза, удаляясь. — Мне бы не помешала помощь по дому.

Мы с Эд сидели в баре, наблюдая за кучкой парней.
— На что это похоже, Эд? — настаивал я.
Она пожала плечами.
Ничего особенного. Пока не очень заметно.
— Ее голос стал ниже. На подбородке появились тонкие волоски.
Тебя принимают за мужчину?
Эд покачала головой.
— Похоже, меня теперь не принимают ни за мужчину, ни за женщину. Люди видят нечто среднее. Ощущеньице так себе. Хочется, чтобы это поскорее прошло. И я стала просто мужчиной.
— Но Эд, нас всегда принимали за полу-мужчин, полу-женщин.
— Ну да. А теперь они не знают точно, кто я, и это сводит их с ума. Я говорю, Джесс, если не будет изменений, я больше не выдержу. Я удвоила дозу гормонов, чтобы ускорить перемены.
Я положил руку ей на плечо. Двое мужчин тут же обернулись и посмотрели в нашу сторону. Я убрал руку.
— Что думает Дарлин?
Эд медленно повернулась ко мне. Глубина ее печали напугала меня.
— Мы не говорим об этом, — сказала Эд.
Я грустно покачал головой:
— Как же так? Как не говорить о таких важных вещах? Хотя погоди, о чем это я? Мы с Терезой тоже не говорим.
Мы с Эд помолчали, вцепившись каждый в свою бутылку с пивом. Мне было чуть легче с ней рядом, но бар начали наводнять мужчины. Пора уходить.
— Знаешь, что самое неприятное? — сказал я, собираясь выходить. — Не то, что мы не говорим. Что я понятия не имею, что хотел бы сказать.

Когда я вернулся домой, Тереза уже спала. Я прильнул к ее телу.
— Тереза, — прошептал я. — Я столько всего хочу сказать тебе. Не знаю, с чего начать.
Она вздохнула во сне.
— Меня в любой момент могут избить до смерти, при этом моя жизнь как будто не имеет значения. Иногда ты целуешь меня на прощание, а я злюсь, потому что ты уверена, что я точно вернусь. А я прощаюсь каждый день будто насовсем.
Я закусил губу.
— Мне кажется, я ничего не значу. Когда ты любишь меня, всё наоборот. Но я боюсь потерять тебя. Что будет, если ты уйдешь?
Я плакал, но плакал тихо, чтобы не разбудить ее.
— Прости за глупости и мудацкое поведение. Я так люблю тебя. Может быть, слишком сильно люблю. Пожалуйста, не уходи от меня, милая. Я не переживу.
Тереза проснулась и повернулась ко мне. Я вытер слезы. Она потрогала мое лицо рукой.
— Джесс? Плачешь? — спросила она хриплым со сна голосом.
— Нет, милая, — я погладил ее по волосам и поцеловал в щеку. — Засыпай.

Я пересаживал хлорофитум на кухне. Тереза стояла в дверях.
— Возьми большой горшок под раковиной, — посоветовала она.
Я покачал головой.
— Лучше растет, когда корням тесно. Чем неудобнее, тем эффективнее.
Тереза подошла и обняла меня.
— Похож на тебя, правда?
Я молчал. Тереза посмотрела мне в глаза. Я смотрел в пол.
— Что случилось, милый?
Я пожал плечами.
— Я бесчувственный. Иногда ты спрашиваешь, как я себя чувствую, а я не знаю, что ответить. Может, я никак себя не чувствую.
Тереза помолчала. Она положила голову мне на плечо и прижалась ко мне.
— Садись, милый, — сказала она тихо.
Она подвинула свой стул ближе.
— Конечно, у тебя есть чувства, дорогой. Ты лучше других чувствуешь чужие волнения.
Взяла меня за руку.
— В твоем сердце столько всего, что иногда я боюсь: вдруг оно разорвется? В нем же нет подушки безопасности. Ты чувствуешь гнев. Ты чувствуешь ярость. Иногда — унижение. Это чуть ли не самое трудное для того, кто умеет так тонко чувствовать. Я думаю, эти чувства всплывают чаще других.
Мне было трудно слушать. Стало жарко, закружилась голова. Тереза обняла и поцеловала в щеку:
— Тише, любимый.
Я оттолкнул ее.
— Может у меня нет обычных чувств. Какие бывают у обычных людей.
То, как я рос, должно повлиять на мою внутреннюю жизнь. Может, я правда хлорофитум: эмоции скрючены, и я расту лучше.
Тереза улыбалась, слушая меня.
— Возможно, поэтому ты так мягок к чужим чувствам. Иногда ты видишь людей насквозь. Иногда ты видишь меня насквозь.
Я вздохнул:
— От чувств столько проблем.
Тереза улыбалась.
— Ты относишься к чужим чувствам с большим вниманием, чем к своим. К своим тебе трудно относиться так же внимательно, это больно. Только не оставляй меня одну.
Я нахмурился:
— В каком смысле?
— В таком, — сказала Тереза, — что у меня тоже есть чувства насчет того, что происходит между нами. Мне не с кем поговорить об этом, если ты молчишь. Помнишь, в прошлом году мы пошли тебе за костюмом?
Я сморщился от боли и отвернулся от воспоминания.
— Джесс, — Тереза погладила меня по спине. — Это был ад. Я там тоже была, ты в курсе? Нас обоих унизили. Мы вернулись домой, и мне не с кем было поделиться, кроме тебя. Но тебе было плохо, и я знала, что пройдут дни или даже недели, пока ты вернешься. Ты был очень нужен мне тогда.
Я смотрел вниз.
— Иногда мне кажется, что мне нечего тебе дать. Я бы хотел тебе дать всё, но у меня ничего нет. Ты сильная, бережешь наши отношения, мы движемся вперед. Всё, что я умею, — это любить тебя.
Тереза взяла меня за руку.
— Люби меня, Джесс. Пожалуйста, иногда выслушивай меня.
— Я пытался объяснить тебе недавно, что это меня нужно выслушать, — пожал плечами я. — Мне трудно избежать перемен, а ты не хочешь о них говорить.
Тереза вздохнула.
— Я — фэм, Джесс. Я хочу быть с бучом. Я становлюсь частью освободительного движения. Это две разные «я», и я стараюсь понять, как я могу быть этими людьми одновременно. Мой мир рушится. Он расширяется.
— Круто, — фыркнул я. — Мой только рушится. Но гормоны могут всё изменить. Если получится, мой мир тоже расширится.
Тереза покачала головой.
— Я не готова быть с мужчиной, Джесс. Я не смогу.
— Я останусь бучом, — уговаривал я. — Даже на гормонах.
Мне не удалось сдержаться, и я выпалил то, о чем давно боялся сказать, но много думал:
— Может, так даже будет лучше. Тебе будет проще. Легче.
Тереза откинулась на стуле. Её взгляд похолодел.
— Джесс, я надеваю шпильки и крашусь, чтобы идти с тобой по улице плечо к плечу. Это моя жизнь, и я достаточно сильна, чтобы любить того, кого хочу. Не отнимай у меня этого права.
Мой подбородок задрожал.
— А что насчет того, чтобы не отнимать того, кого я люблю? Что мне делать, Тереза?
Она обняла меня.
— Я не знаю, Джесс. Я больше ничего не знаю.
Мы с Терезой сидели на диване рядом и молчали. Мы устали от ссор. Ощущение близости всё чаще пропадало.
— Решено? — ее голос прозвенел холодом.
Я кивнул.
Да, выбор из миллиона возможных решений сделан.
Зря я ответил с такой злостью.
— Тереза, мне очень страшно. Я не хочу умереть и в то же время я не знаю, как дальше жить. Очень страшно.
Тереза обняла меня так сильно, что было трудно дышать.
— Мне хотелось бы помочь тебе, — сказала она. — Мне хотелось бы, чтобы ты чувствовал себя в безопасности.
Она положила палец на мои губы, чтобы я не перебивал.
— Может быть, я понимаю, о чем ты говоришь, но не готова признать, что согласна.
Мне стало легче. Я пытался обнять ее, но она не поддалась. Я отстранился и посмотрел на нее. Она хотела еще что-то сказать.
— Мне тоже страшно. Если я не иду по улице с бучом, люди считают меня натуралкой. Это не доставляет неудобств, но я не хочу врать. Я хочу быть открытой лесбиянкой и бороться с дискриминацией.
Мы улыбнулись друг другу.
— Ты принимаешь решение, — сказала она. — Я знаю, каким оно будет. Я очень боюсь.
Слезы покатились из ее глаз. Я хотел вытереть их, но она не позволила.
— Я не могу так, Джесс. Я не могу быть с тобой, когда ты притворяешься мужчиной. Я не могу быть счастливой натуралкой. Я не могу жить в меблированной квартире в приличном районе и знать, что мы не всем друзьям можем доверить правду. Я не хочу бежать от своей природы. Пожалуйста, поверь мне.
Я посмотрел не нее.
— Что ты решила?
Она покачала головой. Я медленно встал.
— Ты уходишь? Почему? Ты не любишь меня?
Тереза встала и подошла ко мне.
— Пожалуйста, милый. Я не могу остаться, если ты пройдешь через это.
Гнев поднимался. Крышка подпрыгивала, как на кипящем чайнике.
— Ты просто не любишь меня.
Лицо Терезы совсем похолодело. Ее голос был злым:
— Не говори так никогда.
Я плакал от злости:
— А разве это любовь?
Злость вышла из меня, как воздух из шарика, стоило Терезе заплакать. Она зарылась лицом в мои волосы.
— Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, мне больно! Но я не могу идти с тобой. Я пытаюсь понять тебя. Попробуй понять меня.
Я потряс головой.
— Мне никогда не дают делать выбор. Во мне что-то меняется, но ты не идешь за мной в единственную открытую зверь. Спасибо за это.
Тереза двинула мне по плечу. Я поймал ее запястье. Мы боролись, а потом устали и снова сели на диван.
— Я не знаю, есть ли у тебя другие варианты, — сказала Тереза. — И я не могу быть с тобой в этом случае.
Мое сердце сжалось.
Я надеялся, что она передумает.
— Не пытайся меня уговорить, я не передумаю, — добавила она. Она всегда читала мои мысли. — Я же не пытаюсь уговорить тебя.
Я недоверчиво посмотрел на нее:
— Пожалуйста, не уходи прямо сейчас. Мне страшно. Мне трудно!
Тереза поднялась на ноги.
— Прекрати сейчас же, — сказала она. Я мучал ее. Я взял себя в руки. Подошел к ней и заглянул в лицо.
— Что мне делать?
Она сказала коротко:
— Уходи.
Было так странно безумно любить ее и чувствовать, как она далеко сейчас.
— Серьезно?
Она кивнула и ушла к окну, как будто в темноте было что-то видно.
— Я соберу твои вещи. Пришлешь друзей.
Я не мог поверить, что всё закончилось.
— Пожалуйста, — сказал я. — Попробуем снова? Ты нужна мне.
— Я тоже не знаю, что делать, — ответила Тереза. — Мне нужно искать свой путь. Мне тоже тяжело. И мы не помогаем друг другу, мы тянем друг друга на дно.
Я опустил голову.
— Если я откажусь от гормонов?
— Тебя убьют ублюдки на улице или ты покончишь с собой. Не знаю, что хуже.
Мы стояли и молчали.
— Когда уходить?
— Сейчас, — Тереза сказала это слово, и силы оставили ее. Я обнял ее в последний раз.

Она была права. Раз мы поняли, что нам не по пути, мне следовало уходить. Боль и так трудно было терпеть. Тереза повторила, что любит меня. Я кивнул. Слезы катились по моему лицу. Я верил ей, но что-то внутри хотело, чтобы она любила меня еще сильнее, чтобы у нас было будущее.
Я собрал одежду в рюкзак. Она бережно упакует остальное.
Тереза проводила меня к выходу. Мы плакали, но старались не рыдать.
— Часть меня хочет сейчас пойти с тобой, — сказала она. — Но тогда я буду жить твоей жизнью и злиться, что не решилась жить своей.
Она провела пальцами по моему лицу. Было безумно приятно.
Я посмотрел себе под ноги.
— Мне так много хотелось сказать тебе. Не нашел слов.
Она улыбнулась и кивнула.
Напишешь письмо, когда найдешь.
— Я не знаю, куда отправить.
Всё равно напиши, — велела она.
— Неужели это всё? — спросил я. Она кивнула.
Мы поцеловались так нежно, как только смогли. И разошлись. Я вышел за дверь и обернулся. Она улыбнулась. Мне показалось, что она хотела попросить прощения. Я кивнул. Она закрыла дверь.
Вдруг я подумал о множестве вещей, которых так и не рассказал ей. Но тогда было неподходящее время.

Я сидел на лестнице. Мне было хорошо. Но потом подумал, что Тереза может позвонить подруге и позвать ее, чтобы рассказать о случившемся, а я не хотел мешать.
Я вышел на задний двор, перевернул корзинку и сел. Небо было очень темным. Мерцали звезды. Мир казался таким большим, а я — таким одиноким. Я не знал, куда направляюсь в общем смысле. Я не знал, куда летит моя жизнь. Я даже не знал, куда мне теперь физически идти.
Я просидел там всю ночь, глядя в небо. То плакал, то просто сидел. Я старался заглянуть в будущее, нарисовать дорогу, поймать намек на то, кем я становлюсь.
Звездное небо — всё, что я увидел в ту ночь.

+1

7

Глава 14

Небо светлело. Оно уже было не черным, а синим. Я по-прежнему сидел на заднем дворе. Скоро рассвет. Я не хотел видеться с Терезой. Пусть начинает новый день без меня.
Я закинул ногу на Нортон и завел его. Двигатель послушно заревел. Я застегнул шлем и опустил защитное стекло. Моя зона комфорта и безопасности сократилась донельзя: она была здесь, на моем мотоцикле, под шлемом.
Занималась заря. Я катил по пустынному городу. Туман струился по асфальту, исчезая, как дым. Начинался дождь. Я ехал в будущее, словно во сне. Дождь усилился. Капли стучали по шлему, лезли за шиворот, добирались до рубашки под кожаной курткой. Мокрые джинсы стягивали бедра. Каждый перекресток задавал вопросы. Направо или налево? А может, прямо?
Голод заставил остановиться. Я припарковался у супермаркета. Позвонил Джен. Никто не отвечал. Я решил не звонить Эд в такую рань, Дарлин наверняка еще спит.
Купил пакет черешни и принялся есть, гуляя по магазину. Джинсы прилипли к ногам и сковывали движения. Я смотрел на женщин, толкавших большие тележки с детьми и овсяными хлопьями.
Некоторые смотрели на меня настолько долго, чтобы я обернулся и заметил их порицание. Я обернулся и заметил.

— Джесс? — меня окликнули.
Я обернулся и увидел едва знакомую женщину. Кто это? Один ребенок вился у ее ног, второй уставился на меня в упор.
— Это я, Глория! Помнишь? Мы работали в типографии. Ты в школе училась.
Я кивнул, но соображать было трудно. Прокрутил в голове события, на которых мы расстались. Глория была в разводе, к ней клеился бригадир, она уволилась.
— Что с тобой?
Ее вопрос застал меня врасплох. Я пожал плечами.
— Мне нужно место, чтобы перекантоваться и найти новую квартиру. Кстати, — добавил я, — я давно хотел сказать спасибо за бары. Они спасли меня.
Глория с беспокойством взглянула на детей.
— Это Скотти и Ким. Дети, поздоровайтесь с Джесс. Мамочка работала с Джесс в типографии.
Скотти прятался за ногами Глории. Ким пялилась в открытую. Ее взгляд был спокойным, но все равно было неуютно. Она как будто наблюдала за фейерверком в летнюю ночь. Только фейерверком был я.
— Если очень нужно, оставайся у нас. На диване, — пригласила Глория. — После 19:30, когда дети лягут спать.
Как убить день?
Я остановился на бензозаправке. Очередь была зверская. Новости про повышение цен на бензин всех напугали.
— Это шутка? — обратился я к продавцу, когда увидел, сколько на счетчике.
— Мы не виноваты, — ответил он. — Это арабы. Держат нас за яйца.
— Да ну? — усмехнулся я и показал на реку. — Там несколько танкеров, полных нефти. Они ждут, пока цены снова поднимутся.
В агентстве собирались послать меня на эти танкеры, но потом решили, что им нужен мужчина.
Вырулив на северное шоссе, я стал свободен. Всё, что мне было нужно,
это рёв двигателя, и я насладился им сполна.
К вечеру я вернулся в город. Я поставил байк у пиццерии и зашел за куриными крылышками. Пришлось долго пастись у стойки. Бармен не собирался обслуживать меня. Он смотрел в другую сторону. Я тоже посмотрел туда. Полный столик ублюдков пожирал меня глазами. Я из последних сил стукнул по стойке:
— Прошу прощения!
— Кто это у нас тут? — послышалось за спиной. Было пора валить.
Один из парней перекрыл выход. Я толкнул его и побежал на парковку. Прыгнул на байк, но сразу понял, что опоздал. Они накинулись на меня. Я соскочил с мотоцикла. Он упал. Я оставил его на асфальте и побежал.
Мои легкие жгло. Казалось, они вот-вот взорвутся. Я бежал несколько кварталов. Когда мне показалось, что я уже достаточно далеко, я упал под дерево и постарался восстановить дыхание. Нужно было переждать и вернуться за байком.
Село солнце, и я пошел назад. Через дорогу я видел, что в ресторане уже никого нет, кроме бармена. Мой Нортон лежал на парковке. На нем не было ничего целого. Они, должно быть, прихватили бейсбольную биту или лом. Порезали даже шины, толстенную резину.
Понятно, что я потерял только мотоцикл. Но мне показалось, что я сам лежу на асфальте изуродованный. Я ушел. Спасти ничего бы не удалось.

Я добирался до дома Глории целую вечность. В Буффало автобусы не торопятся. Я не объяснял, что случилось, и так отношения были натянутые. Я попросил воспользоваться телефоном. Она сказала, что позвонить можно, если недолго. Она сама собиралась звонить.
Я позвонил Эдвин. Ее голос звучал глухо и отстраненно: Дарлин собрала вещи и уехала.
— Ой, Эд, мне ужасно жаль. Мы с Терезой расстались.
Мы помолчали. Мне не на чем было доехать.
— Заедешь за мной, Эд?
— Дарлин забрала машину.
— Всё настолько плохо?
Голос Эд был таким же убитым, как и мой. Оторванным от жизни.
— Да нет, я сама отдала ей ключи.
Глория выразительно посмотрела на часы.
— Эд, я без колес. Позже расскажу, что у меня стряслось. Позвоню тебе. У тебя всё в целом в порядке?
По ее скомканному ответу трудно было сделать вывод.
Глория позвонила подруге. Я слышал, как она плакала на кухне и говорила с ней.
Я лег на диван. Много времени на диванах в чужих домах. Только в этот момент, пожалуй, я позволил себе всерьез прочувствовать, что между нами с Терезой всё кончено. Мне хотелось кричать, но я закрыл свои чувства крышкой и крепко завернул ее. У меня не было собственного дома, где я мог бы дать себе волю. Сон был единственным выходом.

Проснулся я под радостные детские звуки. Глаза горели. Лицо отекло. Ким и Скотти сидели на полу, опираясь на мой диван. Ким поглядывала на меня.
— Он проснулся? — спросил Скотти.
— Ага, она проснулась, — сказала Ким.

— Лучше уж так, парень, — сказала Грант. — Она долбаный коммунист.
Я глубоко вздохнул.
— Не надо, Грант. Я люблю Терезу. Мне очень плохо. Осторожнее с выражениями.
Грант пожала плечами.
Надо двигаться дальше.

Мы услышали заводской гудок и направились в столовую мимо стеллажей и коробок. Снова найти работу было здорово. Не каждому это удавалось в наши дни. Заводы увольняли людей пачками.
Грант подсказала, что можно выйти во временную, но довольно постоянную смену на производство картонных коробок. Мы делали гофрированный картон, упаковку для пиццы — всякое. Голова пухла от станка, резавшего картон.
— Хата нашлась? — спросила Грант.
Я кивнул.
— Мне придется перекантоваться этот месяц у Глории, пока не скоплю достаточно на приличное жилье.
Грант улыбнулась.
— Пустила тебя к себе? Разведенная цыпочка? Имеет на тебя виды.
Я покачал головой.
— Ей удобно. Она работает по ночам. Я вожу детей в школу на ее машине и забираю домой, чтобы она могла высыпаться. И иду на вторую смену. Всё сошлось идеально. Мне нравятся ее дети. Иногда мы проводим вместе выходные.
Грант ухмыльнулась.
— Идеальная семья.
— Эй, Грант! Кстати, ты слышала про Эд?
Мы с удивлением уставились друг на друга. Я и забыл про драку в баре, когда Грант накинулась на Эд. Я не одобрял агрессию Грант.
Грант пригвоздила меня взглядом.
— Я не нравлюсь Эд. Я не нравлюсь ей, потому что моя кожа белая.
Я покачал головой.
— Это неправда, Грант. Она сердится, потому что ты сказала ей неприятные вещи и накинулась в баре.
Грант посмотрела в пол.
— Я же извинилась!
— Слушай, Грант! — хлопнул я по столу. — Представь, парень обзывает тебя ублюдком, а потом извиняется за неподходящий тон голоса? Что с тобой такое? На работе ты со всеми ладишь.
Грант потерла глаза.
— Мой рот живет отдельно от головы, если перепью.
Она пожала плечами.
— Я могу делать глупости.
Я подумал о том, кем на самом деле была Грант. Под этими бесконечными слоями злости и боли.
Грант откинулась в кресле.
— Ты в деле?
Я знал, о чем она. Гормоны.
— Да. У меня нет вариантов.
Грант налила мне кофе из термоса.
— Проще записаться в клинику по смене пола. Дают лекарства на халяву. Только надо проходить тесты. Задают вопросы на работе и родственникам.
Я пожал плечами.
— Мне нужны только гормоны. И операция.
Грант посмотрела с ужасом.
— Операция?
Я скривил рожу.
— А как ты думаешь? Не хочу больше эту грудь.
Грант присвистнула.
— Откуда ты знаешь, что ты не транс, а мужчина? Может, надо все-таки записаться в клинику. Пусть психиатр тебя осмотрит.
Я покачал головой.
— Я смотрел про трансов передачу по телеку. Я не мужчина, который потерялся в женском теле. Я совсем потерялся.
Грант пила кофе.
— Я не уверена. Может, меня неправильно родили и я парень. Это бы много чего объяснило предкам.
— А почему не идешь в клинику? — спросил я.
Она улыбнулась.
— А если нет? Вдруг после операции станет еще хуже? Лучше уж не затевать.
Я улыбнулся и накрыл ее руку своей. Она посмотрела вокруг себя и отдернула руку. Я вздохнул.
— Я не знаю, кто я. Но я не хочу отличаться от других. Негде прятаться. Хочу, чтобы жизнь перестала быть сложной.
Снова гудок. Грант встала, чтобы вернуться к работе.
— У меня уже почти есть нужная сумма на гормоны. А у тебя?
Я пожал плечами.
— Возьму пару двойных смен и скоплю.
— Я буду ждать тебя, — сказала она.
На секунду Грант задержала руку на моем плече.

**

— Помоги собрать бензозаправочную станцию, пожалуйста, — Скотти принес коробку пластмассовых деталей. Я растянулся на ковре.
— Откуда ты знаешь, куда надо ставить какие части? — спросил Скотти.
Я помахал инструкцией.
— Это как будто карта. Тут написано, что А и Б должны совпадать.
Они не совпадали.
— То есть вот этот А и вон тот Б.
Эти тоже не совпадали. Я продолжал читать инструкцию.
По телевизору началась реклама. Скотти зачарованно смотрел на экран.
— Я хочу себе такой камешек.
— Камешек? — я засмеялся. — В смысле?
Он ткнул в экран. Я погладил его по волосам.
— Ладно, достану тебе какой-нибудь хороший камешек.
Скотти улегся на живот и наблюдал за мной.
— Нельзя склеивать, пока не знаешь, куда какая деталь пойдет. А потом надо положить газету на ковер, чтобы не приклеился, — посоветовал он. — Знаешь, кем я буду, когда вырасту?
Я держал в руках детали: маленькую бензоколоночку и что-то непонятное. По необъяснимой причине они идеально подходили друг другу.
— Кем?
— Я буду ветром.
Ким закатила глаза.
— Опять эта ерунда! Он сидит на улице и ждет ветра. Говорит, что чувствует его.
Я улыбнулся Скотти.
— Ничего не ерунда. Скотти, если ты станешь ветром, я буду ездить на мотоцикле без шлема, и ты сможешь ерошить мои волосы.
Ким неодобрительно покачала головой.
— Это опасно.
Я кивнул.
— Это точно. Почему бы тебе не стать солнцем, Скотти? Сможешь согревать меня.
Скотти помотал головой.
— Ветром!
Ким отвернулась.
— Ким? — обратился к ней я. — Кем ты будешь, когда вырастешь?
— Я не знаю.
— Ну и ладно. Необязательно знать сейчас, — успокоил я.
Ким удивилась.
— Мама говорит, я стану кем-то особенным, когда вырасту.
Я погладил ее по голове.
— Ты уже особенная.
Она смотрела на меня с удивлением, а потом расплылась в улыбке. Ее улыбка росла, пока не накрыла все ее лицо.
Глория вернулась с работы пораньше из-за пищевого отравления. Она попросила разбудить и отвести детей в школу завтра. Цвет ее лица был зеленоватым. Я заставил ее лечь спать, и она не спорила.

Скотти просыпался с таким трудом, будто его приклеили к кровати. Ким открыла глаза, резко села и сразу же обняла меня.
Я приготовил блинчики. Решил нарисовать на них смайлик изюмом, но изюмины провалились и пропали.
— Кажется, я нашла кусок улыбки, — сообщила Ким, тыкая блинчик вилкой.
Скотти посмотрел в тарелку Ким.
— Это глаз, — сказал он.
Я сдерживался, чтобы не засмеяться. Смех бурлил во мне.
— Ты замужем? — спросила Ким.
Я посмотрел на золотое кольцо. Горло сжалось.
— Больше нет.
Скотти кивнул.
— Мама тоже разбелась с мамой.
— Раз-ве-лась, — поправила его Ким. — С кем ты женилась?
Если я скажу правду, запретит ли мне Глория встречаться со своими детьми? Я вздохнул.
— Ее зовут Тереза.
Ким взвесила сказанное.
— Она красивая?
Я улыбнулся.
— Очень.
Ким нахмурилась.
— Девочки не могут жениться на других девочках.
Сироп капал с подбородка Скотти.
— Могут! — сказал он.
— Конечно, не могут, глупенький, — сказала Ким. Она посмотрела на меня. — Учительница сказала, мальчики и девочки женятся, когда вырастают.
Я посмотрел на часы. Пора было везти их в школу.
— Знаешь, Ким, учительница наверняка очень умная, но она не может знать абсолютно всего. Доедай, пожалуйста.
Ким с яростью тыкала вилкой блинчик и сердилась на отсутствие прямого ответа.
Я вздохнул.
— Каждый может в кого-нибудь влюбиться, — сказал я. — Если мальчик и девочка влюбляются, все рады. Но если девочка влюбляется в девочку или мальчик в мальчика, некоторые смеются или бьют их. Ты права, Ким. Такие пары не могут жениться так же, как мужчины и женщины. Но это не значит, что они не умеют любить.
Ким сморщила лоб. Она напряженно переваривала новую информацию.
— Вы целовались?
В моей голове замигала красная лампочка.
— Ага, — сказал я без нажима.
Ууу, — бросила вилку Ким. — С языком? Я видела, как мама с папой однажды так делали. Отвратительное зрелище.
Я засмеялся.
— Никто не заставляет тебя целовать людей так, если ты не хочешь.
— А я и не собираюсь, — объявила Ким.
— И я, — добавил Скотти.
Ким ела в тишине.
Она подняла глаза на меня и задала вопрос, к которому я был готов.
— Ты любила ее?
Мой подбородок дрогнул.
— Да.
— Тогда почему вы развелись?
Вопрос повис в воздухе.
— Я не могу точно сказать. Это трудно объяснить.
По дороге в школу Скотти называл марки машин, которые мы встречали.
Ким смотрела на меня.
— Она милая? — настаивала Ким.
Я кивнул.
— Думаешь, она скучает по тебе?
Я улыбнулся.
— Надеюсь.
Мы подъехали к школе. Я поцеловал детей на прощание. Как только они скрылись из виду, я уронил голову и заплакал.

У меня была машина и целый день свободного времени.
Камешек для Скотти! Я решил узнать, есть ли в естественнонаучном музее магазин, в котором продавались бы кристаллы и драгоценные камни.
Я впервые пришел в музей. На меня смотрело гигантское чучело быка: Буффало. Всё как будто замерло и притихло.
Сувенирный магазин меня порадовал: в нем нашелся камешек для Скотти размером с кулак. Он был распилен напополам. Внутри оказалась выемка, наполненная сиренево-белыми кристаллами. Такой камешек можно рассматривать вечно, если захочешь. Я решил, что Скотти будет его рассматривать.
Я выбрал для Ким плоский зеленый камень с белыми прожилками. Отполированную замершую реку.
— Как они называются? — спросил я продавца, молоденькую девушку на кассе.
— Я почем знаю? Я работаю.
Мне хотелось остаться в музее на весь день. Каждый зал был отдан своей теме. Один был «Зал человека». В другом раскрывали секреты атома или вселенной.
Мне хотелось остаться и наполниться новыми знаниями. Казалось, мир станет понятнее и добрее, если я познаю его. Но мочевой пузырь сводило, а оба туалета были на виду. Мне не хотелось ничего обсуждать. Я оставил секреты вселенной в покое, вернулся к машине и поехал в квартиру Глории.

Мы с Грант сидели в машине перед зданием больницы.
— Страшно, — призналась она.
— Мне тоже, — подтвердил я. — В детстве казалось, что я никуда не вписываюсь. Теперь снова так кажется.
Грант кивнула и выпустила сигаретный дым сквозь зубы.
— Я даже не знаю, что хуже: когда никуда не вписываешься или когда у тебя отнимают то, что принадлежит тебе по праву.
Я понимал, о чем она говорит.
— Пошли, — позвал я.
На двери висела табличка с фамилией врача, но свет в кабинете не горел.
— Может, мы что-то напутали, — сказала Грант.
Я схватил ее за руку.
— Я не настаиваю, чтобы заходила ты, — ответил я, — но для меня это последний шанс.
Грант задохнулась. Я нажал на ручку двери: открыто. Доктор Монро встретил нас и проводил в дальнюю комнату, предложив сесть. Я остался стоять. Стены были пустые.
— А где ваши дипломы? — спросил я.
Грант с ужасом посмотрела на меня и обратилась к доктору сама.
— Вы помните, я вам звонила.
Он рассмотрел меня с ног до головы. Я понял, что на самом деле он ненавидит нас. Он облизнул губы.
— Полагаю, вас интересует дисбаланс гормонов.
Боится, что мы проверяющая комиссия с диктофоном, поэтому мало говорит?
— Вы принесли деньги? — спросил он.
Мы достали кошельки, доктор Монро достал стопку рецептов.
— Полагаю, вы приняли взвешенное решение.
Как будто ему есть до нас дело. Мы кивнули.
Он научил нас наполнять шприц тестостероном и делать укол в мышцу бедра.
Один укол в две недели. Вопросы есть?
— У меня есть вопросы, — ответил я.
Грант и доктор уставились на меня с удивлением.
— Когда начнется реакция организма? Какие побочные эффекты?
— Ну, — доктор Монро взял карандаш и покрутил его в руке, — это сказать трудно.
Почему? — настаивал я.
— Это, мягко говоря, экспериментальный подход, — неохотно признался он. — Могут густо расти волосы на теле, появиться прыщи. Лишний вес.
— Вот это да, подумал я.
— Это опасно? — спросил я.
Грант подалась вперед в ожидании ответа.
Доктор Монро оторвал мой рецепт от стопки бланков.
— Это гормональная терапия. Организм производит гормоны естественным образом. Берете или нет? — помахал он листком.
Я кивнул и взял. Он оторвал второй и отдал Грант. Она посмотрела на листок с сомнением и положила в карман.
Доктор Монро пересчитал деньги, убрал в ящик стола и попрощался с нами.
— Еще один вопрос, — добавил я.
Доктор вздохнул.
— Мне нужно направление на операцию груди.
Он нацарапал что-то на бумажке.
— Две тысячи долларов, — сообщил он, протянув листок с номером телефона.
Мы вышли на улицу.
— Теперь в аптеку? — я хлопнул Грант по плечу. — А потом в бар. Я проставляюсь.
Она нехотя согласилась.

Днем в баре было тихо. Бармен, тем не менее, едва мирился с нашим присутствием.
Мы положили на стойку бара коричневые пакеты, набитые гормонами и шприцами.
— Два пива и два шота, — заказал я выпивку. — Грант, что с тобой?
— Вся моя жизнь летит в пропасть, — ответила она.
Я понимал, о чем она говорит.
— Это важное решение, — согласился я. Она кивнула, но в воздухе повисло что-то несказанное.
Мы заказали еще пару пива, а потом еще.
Грант немного приоткрыла карты.
— А как с женщинами? Кто после такого захочет с нами встречаться?
Мне стало грустно.
— Мне сорок один, — сказала она. — Жизнь, по сути, это постоянное ожидание, когда начнется настоящая жизнь. Я запуталась.
Слезы капали на барную стойку. Мы наблюдали за посетителями бара. Заметили ли они, что Грант плачет? Мы схватили свои коричневые пакеты и переместились за угловой столик. Грант издавала хлюпающие звуки. Было страшно видеть ее такой.
Я потянулся к ней рукой и взлохматил волосы Грант.
— Все наладится, слышишь?
— К черту успокаивающий тон, — сказала она жестко. — У тебя все по- другому!

Грант высморкалась в салфетку.
— Ты многого не знаешь обо мне. Никто не знает.
Я опрокинул шот виски. Горло перехватило.
— Грант, — я сказал спокойно. — Ты можешь сказать мне все, что захочешь.
Она изучающе смотрела на меня.
— Я поддельный буч.
Я удивленно посмотрел.
— Как это?
— Я на самом деле не буч.
Я недоверчиво засмеялся.
— Ну ты поймала меня. Я почти поверил.
Она покачала головой.
— Ты не понимаешь.
У меня кружилась голова от выпитого. Я пожалел, что глотал виски с такой скоростью. Бармен подошел к нашему столику и протер его.
— Вам пора, — сообщил он.
Мы поняли, о чем он говорит. Компания мужчин у двери с перекошенными от злости напополам с отвращением лицами. Мимо них нам не пройти.
Бармен кивнул на заднюю дверь.
— Вам пора.
Мы взяли коричневые пакеты и пробежались к машине Грант через заднюю дверь бара. Я заблокировал двери. Она заводила мотор. Мужчины бежали к нам. У одного из них был лом в руках. Грант жгла резину.
Наша машина вылетела на тротуар и вынырнула на дорогу прямо перед носом ничего не подозревавшего водителя, заворачивающего на парковку. Он врезался в припаркованный автомобиль. Грант прибавила газу, мы унесли ноги.

**

Мы сидели в машине у дома Глории и курили. Мои руки тряслись.
— Грант, ты готовый пилот Формулы-один.
Она молчала. Она была слишком пьяна, чтобы водить машину.
— Пойдем ко мне, — я пытался уговорить ее подняться. Это было бесполезно. — Вернешься домой попозже.
Грант покачала головой.
— Куда поедешь? — спросил я.
Она покачала головой.
— Понятия не имею.
— Пойдем ко мне, — повторил я, но смысла не было. Грант выкинула окурок в окно и завела двигатель.
Выходя из машины, я добавил:
— Скажи этим парням в баре, что ты поддельный буч.
Грант посмотрела на меня. Грусть блестела в ее глазах. Я показал на зеркало заднего вида.
— Посмотри и скажи себе в лицо, что ты не буч. Ты та, кто ты есть, Грант. Не нужно ничего доказывать.
Грант отдала мне свой коричневый пакет.
— Ты серьезно? — спросил я.
Она пожала плечами.
— Я уже не понимаю, что серьезно и что нет.

Я поднялся к себе и позвонил Эдвин. Никто не отвечал. Я выпил пива и посмотрел на шприцы. Их иголки страшно меня пугали. Я удивился тому, что, кажется, готов всаживать их в себя. Я потрогал капсулы с гормонами, как будто они расскажут, чего мне ждать. Они молчали.
Я зашел в туалет, снял брюки и повесил их на дверь. Сел на крышку унитаза и взял в руки шприц. Я всерьез?
Один из вопросов Грант задел меня. Полюбит ли меня кто-нибудь, когда тело начнет меняться? Я вспомнил, как хорошо было с Терезой, и почувствовал себя еще более одиноким. Я разозлился на Терезу. Ее любви оказалось недостаточно, чтобы поддержать меня в трудный момент.
Перед моими глазами проносилась вся моя жизнь. Этот фильм смотреть не хотелось. Я вспомнил, каково было расти, ощущая себя непохожим на других. Как родители поймали меня в костюме отца.
Были и теплые воспоминания: друзья-бучи, дрэг-квин подружки, женщины-любовницы. Сейчас их нет. Я снова в одиночестве и на перекрестке.
Я никак не мог заставить себя воткнуть шприц в бедро. Тогда представил разбитый на парковке Нортон. Рука поднялась и вонзила иглу в мышцу. Тестостерон вошел в меня. Оказалось проще, чем я думал.
Поднялась волна восхищения. Я почувствовал возможность изменений. Смогу ли я сбросить этот вес с собственных плеч? Стану ли я самим собой? Позволят ли мне просто жить своей жизнью? Я закрыл глаза и прислонился к кафельной стене.
Через некоторое время я встал и надел брюки. Посмотрел в зеркало. Ничего не изменилось.

Ничего не менялось месяца два. Мой голос оставался прежним. Я знал наверняка, потому что звонил в бюро информации ежедневно. Мне говорили «мэм».
Хотя нет. Кое-что изменилось в худшую сторону. Кожа потрескалась. Тело раздулось. Настроение скакало. Что-то менялось внутри, были видны только трещины.
Рано или поздно мне придется съехать от Глории. Она не позволит мне общаться с детьми, когда изменения будут видны невооруженным взглядом.

В морозный субботний день я решил отвести детей в зоопарк. На автобусе в такой снег мы не доедем туда никогда.
— Я скоро уеду, — сказал я Глории.
— Еще кофе? — уточнила она.
Я накрыл ладонью кружку и покачал головой. Глория села рядом.
— Дети знают?
Я снова покачал головой.
— Они тебя полюбили. Не понимаю, почему.
Ее слова меня задели.
— Я хороший человек, Глория, если что.
Она покачала головой.
— Скажи им осторожно, ладно? Они все еще травмированы после развода.
Я кивнул.
Скотти и Ким бежали ко мне со всех ног. Они были так закутаны, что между шапкой и шарфом оставались только глаза.
Глория бросили мне ключи от машины. Она грустила.
— Осторожнее на дороге, снег идет.
Думаю, на самом деле ее волновало что-то другое.
— Не волнуйся, — попросил я.
К тому моменту, когда мы бросили машину у зоопарка, на дороге образовались сугробы. Снег продолжал падать крупными хлопьями. Людей и детей было мало.
— Сделаем снежных ангелов? — спросила Ким.
— Не сейчас, — ответил я. — Когда поедем домой.
Я увидел беркута издалека. Он сидел на жердочке. Когда мы подошли ближе, я заметил, что в клетке их двое: самец и самка. Самка спрыгнула в снег и чистила перышки. Возможно, она веселилась. Но я вспомнил, что в газете писали: она снесла яйцо, птенец погиб. Может, это танец отчаяния.
— Что он делает? — спросила Ким.
— Она играет в снегу, — возможный вариант. — Это девочка-беркут.
— Откуда ты знаешь? — спросила она.
— Девочки крупнее.

**
Дети подбежали к вольеру с белым медведем раньше меня. Медведица играла с медвежонком. В газете писали, что медвежонок родился три месяца назад. Он еще не выходил из вольера.
Дети умилялись, глядя на медвежонка. Медведица сидела рядом. Медвежонок потянулся к матери и начал пить молоко.
— Хочу есть, — сообщил Скотти.
В столовой было пусто, только двое рабочих пили кофе в углу. Я заказал хот-доги и горячий шоколад.
— И орешки для зверей, — попросила Ким.
— Думаю, их нельзя кормить, — засомневался я.
— Тогда орешки для нас, — заключила она.
— И три пакета орехов, пожалуйста, — сказал я продавцу. Он посмотрел на меня с отвращением. «Не надо», — подумал я. — «При детях не надо». Я нащупал деньги в кармане, чтобы поскорее закончить с покупкой.
— Девять долларов восемьдесят центов, сэр, — ухмыльнулся он.
Я бросил ему десятку и прибавил:.
— Сдача вся ваша, мэм.
Пошли на улицу, сядем на скамеечке, — сказал я детям. Ким смотрела на меня с подозрением.
— Я стряхнул снег со скамейки.
Почему ты назвала его «мэм»? — спросила Ким.
Я пожал плечами.
— Он вредный.
Она не отставала.
— Ты ему не нравишься?
Я кивнул.
— Почему? Как он понял, что ты ему не нравишься?
— Не знаю. Ты же видела в школе хулиганов, которые ведут себя отвратительно без причины?
Она кивнула.
— Но почему он назвал тебя «сэр»? Он же видит, что ты женщина.
Я вздохнул и отложил хот-дог. Последний кусок застрял у меня в горле. Пришлось сделать большой глоток шоколада.
— Он знает, что я женщина. Он цепляется, потому что я выгляжу странно.
Я знал, что ее любопытство на этом не остановится.
— Я не выгляжу, как твоя мама. Я отличаюсь от большинства женщин. Некоторые это не одобряют. Они считают, что я выгляжу неправильно.
Ким сдвинула брови.
— И почему ты не носишь платье? Почему не отрастишь волосы?
Я улыбнулся.
— Так я тебе не нравлюсь?
Скотти посмотрел на меня и широко улыбнулся. Я вытер с его носа каплю кетчупа.
— Я не хочу меняться, — сказал я Ким. — Я думаю, что мальчики и девочки имеют право выглядеть так, как хотят. К ним не должны из-за этого цепляться.
Ким сняла перчатку и погладила меня по щеке. Она смотрела мне в глаза.
— Что ты видишь?
Я задумался, растет ли у меня борода.
Она пожала плечами и надела перчатки.
— Знаешь, что мы тебе подарим на рождество? Радио! — признался Скотти.
— Скотти! — закричала Ким. — Нельзя рассказывать! Ты все испортил. Скотти заплакал.
— Ничего страшного, — обнял я его. — Все в порядке. Кстати, я хочу вам кое-что рассказать.
Ким резко села. Она как будто ждала этого момента. Я обнял их обоих.
— Мне нужно уехать еще до рождества. Мне нужно найти работу.
Мы замолчали. Скотти обнял меня обеими руками и заплакал:
— Нееет! Не уезжай! Я буду очень хорошо себя вести!
Я поцеловал его шапку.
— Скотти, ты хорошо себя ведешь. Дело не в вас. Я очень вас люблю. Мне просто пора найти работу.
Ким положила руки на колени и смотрела перед собой.
— Я очень люблю вас обоих, — сказал я. — Я буду скучать.
Тогда зачем уезжать? — крикнула Ким. — Найди работу здесь!
Ей хотелось знать причину.
— Ким, для меня небезопасно жить здесь. Я отличаюсь от других.
Ее лицо скомкалось. Она заплакала.
— Я найду место, где будет безопасно.
— Можно я поеду с тобой? — спросила она.
Я сильнее обнял Скотти и притянул Ким к себе. Она не двинулась.
— То, куда я собираюсь, не совсем место, — мне хотелось объяснить, не объясняя. — Представьте, что вы ищете меня в комнате. Вы везде посмотрели: в шкафу, под кроватью, за дверью — а меня нигде нет.
Скотти посмотрел вверх.
— А где ты?
— Я там, где безопасно. Куда никто не заглянет. Я на потолке. Представьте, что вы ищете меня тут: между деревьями, под скамейками, за домиком слона. Где я спрячусь?
Дети посмотрели на меня и покачали головами.
— В небе, где гуляет ветер, — сказал я. — Там безопасно. Никто меня не найдет. Я буду рядом с вами.
Скотти вытер слезы перчаткой.
— Когда я вырасту и стану ветром, я смогу подняться к тебе в небо.
Я кивнул и обнял его крепче. Слезы капали с подбородка Ким, но лицо было спокойным.
— Ты будешь приезжать в гости?
Я подумал перед тем, как ответить.
— Мы увидимся, но не очень скоро. Когда будет безопасно вернуться.
Я показал на беркутов.
— Они вымирают. Их еда отравлена пестицидами, люди в них стреляют. Знаете, что они придумали?
Дети покачали головами.
— Они поднялись в горы. Над облаками. Они останутся там, пока здесь не станет безопасно.
Ким погладила меня по щеке холодной и мокрой перчаткой.
— Пожалуйста, забери меня с собой.
Слезы жгли глаза.
— Мне придется жить в одиночестве, Ким. К тому же твоя мама любит тебя. Ей хочется, чтобы ты была рядом. Расти, Ким. Я вернусь, обещаю.
Снег падал так быстро, что мы почти превратились в сугробы. Я стряхнул с нас снежные шапки и поцеловал Скотти в нос перед тем, как замотать ему шарф заново. Я встал на одно колено перед Ким и протянул руку. Она прыгнула ко мне так быстро, что мы почти упали.

Проходя мимо беркутов, Ким забежала вперед, остановилась и смотрела.
— Они счастливы здесь?
Я покачал головой.
— В небе они были бы счастливее.
Я поднял голову. Снежинки падали на ресницы и щеки.
— А теперь можно сделать снежного ангела? — уточнил Скотти.
Я кивнул. Скотти и Ким упали на спину. Они махали руками и ногами, крича: «Смотри, смотри».
Я катал снежный ком.
— Что ты делаешь? — спросила Ким. Они подошли ближе.
— Делаю снеговичку.
Ким нахмурилась.
— Это снеговик, а не снеговичка.
— Откуда ты знаешь? — поддел ее я. — Ты же ее еще не видела.
Скотти начал катать другой снежный ком.
— Можно я тоже?
Я кивнул и помог ему катить.
Ким топнула ногой.
— Снеговичек не бывает. Только снеговики.
Я поставил снежный ком Скотти на свой.
— Помогите сделать голову.
Ким хныкала. Я обнял ее за плечи.
— Так расстроилась?
Она кивнула и заплакала. Я вытер ей нос.
— Ну и ладно, — сказал Скотти. — Сделаем снеговика.
Я кивнул.
— Поможешь сделать голову?
Ким высморкалась и кивнула. Мы сделали голову, и я поставил ее сверху. Я нашел камешки, и мы сделали из них рот, нос и уши.
— Нужен шарф, — сказал я. Дети кивнули. Я снял шарф и обернул снеговику вокруг шеи.
Я вынул пачку сигарет.
— Не надо, — запротестовали они.
— Но у снеговика обычно бывает трубка. Трубки у меня нет. Могу дать ему сигарету.
— Нет! Он не курит! Он умный, — кричали дети.
Я засмеялся.
— Ну хорошо. Он все равно красавчик.
Скотти кивнул и упал на спину.
— Снежный ангел!
Он махал руками и ногами.
— Ты как? — спросил я Ким.
Она кивнула. Я поправил на ней шарф.
— Извини, что расстраиваю тебя. Захотелось подразнить.
Она пожала плечами.
— Все нормально.
— Мне жаль, что так вышло.
— Нет, — сказала она. — Все нормально со снеговичкой.
Я улыбнулся.
— Почему бы нам не назвать его «снегоно»? Тогда мы сможем любить его независимо от того, как он выглядит.
Ким серьезно кивнула.
Ким молча смотрела в окно машины, когда мы возвращались домой.
— Они ужинали? — уточнила Глория.
Я кивнул.
— Идите в ванну, — велела она детям.
— Мам, мы слишком устали, — сказал Скотти.
Глория улыбнулась.
— Ну ладно, идите спать. Но завтра чтоб помылись без причитаний.
Скотти светился от радости.
— Можно Джесс нас уложит спать?
Глория посмотрела на меня. Я кивнул.
Скотти и Ким натянули пижамы и поцеловали маму на ночь. Я заправил одеяла на их кроватях.
— Прочитай нам, — велел Скотти. Я взял книгу с тумбочки.
Ким ткнула в закладку.
— Вот здесь закончила мама.
Я приступил:

Куда иду? Не знаю сам.
Иду по лугу, по лесам,
Взберусь на холм, побуду там.
Куда иду? Не знаю сам.

Скотти зевнул. Я поцеловал его взмокший вихор. Занавески тихонько покачивались, тени скользили по комнате.

То запущу воздушный змей,
Пускай летит за семь морей,
Ему виднее свысока,
Какого цвета облака.

Мой голос ломался, как у мальчишки в переходном возрасте. Он становился ниже. Гормоны работали.
Ким посмотрела на меня с грустью.
— Я ведь больше никогда тебя не увижу, да? — спросила она.
Я поцеловал ее лоб.
— Я обязательно вернусь, когда смогу. Обещаю, что мы увидимся. Засыпай.
Она вздохнула и натянула одеяло до подбородка. Я читал, пока она не уснула.

Пускай летит быстрее птиц,
Туда, где нет печальных лиц.
Мой змей подобен облакам,
Куда летит, не знает сам.

Глава 15

Апрельским утром перемены окончательно произошли. Я лежал в кровати. За окном надрывались птицы. Простыни хранили утренний холодок. В воздухе сладко тянуло весной.
По привычке мне захотелось покурить, но вместо этого я отправился в ванную. Глядя в зеркало, я заметил что-то необычное. Волоски на щеках. Лицо стало более худым.
Я разделся и постарался объективно оценить форму тела. Сухое и подтянутое. Бедра съежились. Руки были рельефными, видны мышцы. Я всегда был спортивным парнем или мышцы отреагировали на гормоны?
В любом случае, теперь это был я. Это снова было мое собственное тело, как и до переходного возраста. Я вспомнил жалобы одноклассниц на маленькую грудь. Я всегда втайне завидовал им. Это моя следующая цель.
Я скопил немалую сумму денег и был готов заплатить за операцию по удалению груди. Я осторожно вымыл свое собственное тело. К нему было приятно прикасаться. В нем было удобно. Мир словно стал добрее.
Я причесался у зеркала и подумал, что теперь можно наведаться и в мужской салон.
Бучи не ходят в мужской салон. Я всегда стригся на кухне у друзей- парикмахеров.
Зимой я купил старенький Триумф у парня с работы. Теперь вывел его из гаража, залил свежее масло и покатил через весь город в незнакомый район, чтобы можно было никогда сюда не возвращаться в случае чего.

Парикмахер улыбнулся.
— Минутку, сэр.
Меня залило счастьем. Я постарался сделать вид, что ничего не произошло, и раскрыл журнал «Популярная механика». Так далеко заходить мне еще не приходилось.
Парикмахер взмахнул красной накидкой.
— Сэр? — он указывал на кресло.
Меня накрыли накидкой и затянули ее вокруг шеи.
— Подровнять?
Я посмотрел в зеркало.
— Может, что-то новенькое. Пришло время что-то менять.
Парикмахер улыбнулся.
— Ваше право.
— Не знаю. Что-нибудь стильное.
Парикмахер откинул назад мои волосы и закусил губу.
— «Площадку»?
— Да, пойдет.

Бритва ходила по моей голове взад и вперед. Волосы падали на нос. Парикмахер смахивал их кисточкой. Он подрезал и подравнивал, пока не получил симметричную, идеально ровную поверхность. Он смахнул с меня волосы кисточкой. Я дернулся, чтобы встать. «Рано», — сказал он и намазал мне щеки кремом для бритья.
Опасным лезвием он сбрил все, что на них было. Стер остатки крема полотенцем. Я решил, что теперь уже всё, но он плеснул на ладони одеколон и приложил к моим щекам. Нанес пудру на кисточку и провел мне по шее. С улыбкой откинул красное покрывало и дал мне зеркальце.
— Нравится, друг мой?
На этот раз можно было не скрывать восторга. Меня приняли за своего.

Финальный тест: мужской туалет.
Я бродил по универмагу, пока были силы терпеть. Когда вариантов не осталось, я направился в мужской туалет. Как все пройдет? Рано или поздно попробовать придется.
Я с волнением открыл дверь. Двое мужчин стояли у писсуаров. Бросили взгляд в мою сторону и отвернулись. Пока всё проходило как надо. Я зашел в кабинку и закрыл за собой дверь.
Если бы они захотели, они бы увидели под дверью, в каком направлении стоят мои ботинки. Писают ли мужчины сидя? Я спустил воду, чтобы
приглушить звуки. Тут что-то холодное коснулось меня. Туалет переполнился, вода полилась на пол. Я подпрыгнул, но джинсы успели намокнуть. Я наспех застегнул их и побежал через полный посетителей универмаг к мотоциклу.

Я мечтал о том, чтобы вернуться домой и принять душ. Может быть, он поможет смыть это идиотское ощущение. Но вместо этого я сел на мотоцикл и постарался трезво оценить ситуацию. Все прошло довольно прилично. В следующий раз нужно последить за уровнем воды, когда буду смывать, вот и все. Зато, когда я вошел, меня почти не заметили. Победа.
Теперь я могу посещать общественный туалет, когда захочу, без смущения и стыда. Счастье.
Восторг накрывал меня. Мир перестал напоминать позорную прогулку на плацу. Но одновременно произошло неожиданное: я перестал существовать. Внутри я всё еще был собой, с травмами и страхами. Снаружи видели кого-то другого.

Однажды я выходил с завода макаронных продуктов после ночной смены. Шел к своему байку. Передо мной шла женщина, я догонял ее. Она оглянулась и ускорила шаг. Я сбавил скорость. Она шла все быстрее, пока, наконец, не исчезла в переулке. Меня можно бояться! Перемены по всем фронтам.
Кроме двух, пожалуй: мне все еще приходилось работать, чтобы содержать себя, и я боялся, что рано или поздно меня раскроют. Буффало — маленький город.
— В какой школе учился, Джесси? — спросил Эдди, когда мы вместе выгружали коробки из грузовика.
Соврать?
— Беннетт, — сказал я правду.
— Серьезно? Выпуск какого года?
Я задумался над ответом. В рабочей анкете я указал полное среднее образование.
— Сменил пару школ, так что выпуск был в другой. Году в 65-м.
— Серьезно? Мой зять учился примерно в то же время. Бобби. Он был в спортивной команде. Помнишь его?
Насильник Бобби. Мои кулаки сжались вместе с зубами.
— Хм... нет, не припоминаю.
Эдди кивнул.
— Ну и ладно. Ублюдок он редкий. Ты в порядке?
— Да, голова закружилась.
— Посиди минутку, отдышись, — посоветовал Эдди.
— Я сбегаю быстренько в магазин, ладно?
И я ушел, ускоряя шаг. Я бежал от прошлого.

Наверное, кто-нибудь другой просто уехал бы. Но я боялся оказаться еще в менее знакомом и еще в более жутком месте. Я остался в Буффало. Я знал, что меня могут узнать те, кто был знаком со мной в прошлом. Иногда я не успевал заметить их заранее и скрыться.
Так было в тот раз, когда Глория с детьми бродили по магазину в центре города. Я торчал в мужском отделе. Глория узнала меня, как только наши взгляды встретились. Ее челюсть отвисла. Она схватила Скотти и Ким за руки и потащила к выходу. Дети сопротивлялись. Скотти испугался и заплакал. Ким кричала: «Джесс! Смотри, Джесс!».
Я подошел к Глории и положил руку на плечо. Она дернулась в ужасе и обняла детей, как будто я был самим графом Дракулой.
— Глория, ради бога, я просто пытаюсь выжить. Что такого страшного?
— Отвали. Что ты сделала с собой? Что происходит?
— Я пытаюсь жить. Расслабься, Глория.
Ким потянулась ко мне, но Глория дернула ее за руку.
— Уходим, Ким, Скотти, — сказала Глория и увела их к выходу. — Ты больна. Тебе нужно к врачу.
Я протянул к ней раскрытые руки:
— Глория!
Люди останавливались посмотреть на нас.
Ким вырвалась и прибежала. Я поднял ее на руки и нежно обнял.
— Ты все еще любишь меня? — прошептала она.
Я поцеловал ее в нос.
— Больше, чем раньше.
Поставил на пол. Она убежала к Глории.
— Бывшая? — спросил продавец.
— А?
— Бывшая подружка? — он кивнул в сторону выхода.
— Типа того, — ответил я.

Мне подвернулась постоянная работа в переплетной. Ученик мастера. Парень из отдела кадров внимательно рассматривал меня. Я боялся покраснеть.
— Вы производите впечатление приличного молодого человека, — заявил он.
Еще полгода назад он назвал бы меня монстром.
Постоянная работа — отличная новость. Но больше мне делать было практически нечего и не с кем. Плохие новости. Моей единственной радостью был мотоцикл.
Я решил купить байк покруче. Рано утром в субботу прикатил в Вест- Сайд посмотреть на Харли-Дэвидсон Спортстер, о котором прочитал в газетном объявлении. «Спросите Майка», — говорилось там.
— Разбираешься? — спросил Майк.
Мы присели у байка рядом с его гаражом.
Я ответил положительно, но мне казалось, что я вру. Мужчина покупает мини-Хонду и провозглашает себя экспертом. Женщина может кататься на Харлее с полным обвесом всю жизнь и все равно считать, что ее уровень знания темы недостаточен, чтобы участвовать в интеллектуальной беседе.
Он рассказал, что очень любит этот байк. Это было видно в каждом его движении. То, как он прикасался к мотоциклу, говорило о его нежности. Его новая подружка поставила условие: или мотоцикл, или она. Он принял верное решение.
Я протянул Майку пачку банкнот и завел двигатель.
— Прокатись в Канаду, — предложил он. — Через десять минут ты будешь на мосту Мира. Она раскроет свой потенциал.
Я надел шлем, махнул ему и укатил.

В придорожной забегаловке я заказал 30-сантиметровый хот-дог и уселся за столиком. Вокруг реяли чайки, надеясь на хвостик булки.
Очередь на границе была видна издалека. Сколько сотен раз я катался в Канаду в своей жизни? Но в качестве мужчины путь в соседнюю страну мне был заказан. У меня нет военного билета.
Вьетнамская война едва закончилась. Меня восхищала способность крошечной страны выстоять против таких неблагоприятных обстоятельств. Может, помогли пикеты, на которые ходила Тереза. Президент Форд должен принести извинения всем, кто отсиделся без военного билета, чтобы они наконец вернулись домой.

Пересечь границу не получится и по другой причине. У меня нет паспорта на мужское имя. Я открыл кошелек и посмотрел на свидетельство о рождении. Водительские права. Везде «пол: женский». Как получить мужской пол официально? Везде нужны документы. Даже чтобы открыть счет в банке, не то что кредитную карту. Я снова почувствовал себя неполноценным. Даже у преступников больше возможностей, чем у меня.
Я перевернул права и посмотрел на срок годности. Июль 1976. Осталось чуть больше года. Как обновить женские права так, чтобы они стали мужскими? Что сделают со мной копы, если остановят на безлюдном участке дороги с женскими правами? А если у меня совсем не будет прав? Оба варианта были опасными для здоровья. В Буффало не выжить без личного транспорта.
Я смотрел на реку Ниагара. Очень хотелось прокатиться по знакомым дорогам еще разок на новом Харлее. Я задыхался. Теперь мой мир и расширялся, и сужался одновременно.

**

Моя борода поражала разнообразием: светлый, рыжий, темный и седой оттенки, всё сразу. За этим многоцветным кустом легко было спрятаться. Меня не узнавали.
Меня бесила грудь еще сильнее, чем раньше. Я бинтовался каждый день, мышцы ныли. Я накопил деньги и позвонил хирургу.
— Удаление груди, — сказал я.
— Да, да, — ответил он. — Уменьшение груди.
— Это очень больно? Как долго это происходит?
— Это же не радикальная мастэктомия, — ответил он. — Сделаем надрез и уберем часть ткани. Это будет не очень приятно, но сможете вернуться к работе через неделю-две.
Меня мутило от физиологических подробностей. Обычное дело.
— У вас есть нужная сумма? — уточнил он.
Да. Я был готов.
Назначил дату и ушел с работы в четверг, сказавшись больным.

Вечером в четверг я лежал в постели и смотрел в потолок. Чувствовал волнение, но не страх. Мне хотелось чувствовать себя комфортно в своем теле. Мне не хватало Терезы. Жаль, что она не решилась сопровождать меня в этом путешествии. Одна ночь любви, когда мне хорошо в моем теле — разве это слишком много? Тереза. Мысль о ней разворошила воспоминания. Я вертелся и не мог уснуть.
Куда бы я не шел, попутчиков у меня не было.
Утром я приехал в больницу чуть заранее, чтобы заполнить все бумаги.
Медсестра улыбалась мне:
— Вы к кому?
— К доктору Костанца.
Ее лицо вытянулось.
— Подождите здесь.
Она вернулась минут через пять. Доктора на месте не было. Их не предупредили. Она отправила меня на пост старшей медсестры на шестом этаже. Там было три медсестры.
— Меня записали на операцию к доктору Костанца, — настаивал я. Медсестры переглянулись.
Для вас сейчас нет палаты. Придется переодеваться в туалете.
Я возражал:
— В каком смысле?
— Минутку, — попросила она.
Медсестра вернулась с халатом, бритвой и упаковкой антисептика.
Побрейте подмышки, волосы на груди и лобке и наденьте халат на голое тело.
— Волосы на лобке?
Она хрюкнула.
— Так положено.
Я понадеялся, что они правильно поняли, какая операция мне нужна. Возможно, я успею поговорить с врачом до начала процедуры.
— Не туда! — зачирикала медсестра, когда я открыл дверь мужского туалета. Я повернулся к женскому, но она вскрикнула: «И не туда тоже!». Я ничего не понимал. В итоге они нашли мне комнату. Я помылся. Побрил подмышки впервые за много лет. Когда волосы только начали расти, мама настаивала, чтобы я постоянно брил их. Это будет в последний раз.
Я побрил бороду, обещая, что с этого момента буду заботиться о своем теле еще лучше. Я поклялся: что бы ни ждало меня в будущем, я не стану поддаваться эмоциям.
Я был готов. Сел на стул, ожидая врача. Медсестры чирикали в коридоре, обсуждали какие-то внутрибольничные темы, здоровые ткани, патологоанатомические исследования.
Медсестра зашла, улыбнулась и показала на носилки, стоящие в коридоре.
— Можно я пойду? — спросил я. Она покачала головой.
Я лег на носилки, и меня повезли по коридору. Было видно только потолок. Искусственного света. Много ламп. Хирургический кабинет. Люди в масках надо мной. Я надеялся, что они не злые.
— Кто из вас доктор Костанца?
Одна из масок ответила:
— Он в отпуске. Не волнуйтесь.
Я хотел запротестовать, но в мою вену ввели иголку, и комната растворилась.
Когда я проснулся, мир потряхивало. Трудно было сфокусировать взгляд. Мужчина пялился с соседней койки. Медсестры подглядывали из коридора. Я старался не терять сознания.
Священник зашел в комнату.
— Где она?
Кто? — спросил я. Комната крутилась вокруг меня.
Священник присел к моей койке.
— Потерянная душа ищет моей помощи, — прошептал он.
— Они увезли ее по коридору, — ответил я. — Поторопитесь и догоните.
Я попытался сесть. Боль кромсала мою грудь. Я привлек внимание нескольких медсестр. Они до сих пор стояли в дверях.
— Можно мне обезболивающее?
Они посовещались. Ко мне подошла одна из них.
— Слушайте, — сказала она. — Я ничего не знаю. Но больница работает для больных. Вы договариваетесь с Костанца мимо кассы, дело ваше.
— Но эта койка и наше время — для больных.
Сколько они позволят мне лежать здесь? Час? Два? Я захотел уйти в ту же минуту. Мечтал попасть домой. Перекинул ноги через край койки и попробовал встать. У меня получилось. Я осторожно оделся.
Лифт ехал целую вечность. Я зашел и нажал на первый этаж.
Медсестра, увозившая меня на операцию, придержала дверь и вложила мне что-то в руку. Пропоксифен, завернутый в бумажное полотенце. Анальгетик.
— Мне очень жаль, — прошептала она.

От остановки автобуса пришлось идти пешком. У запертой двери я вспомнил, что нужно поддать ее плечом, чтобы ключ провернулся. Это вышло не сразу. Возможно, я повредил руку. Но я был дома.
Я лег пластом на кровать. Последняя мысль перед тем, как отключиться: какой сегодня день недели?
Я проснулся и не мог понять, где я. Грудь очень болела. Я осторожно встал.
В зеркале было мое отражение. Этот человек проспал несколько дней. Моя грудь была забинтована. Вот оно: тело, о котором я мечтал. Всё оказалось слишком сложно.
На кухне нашлись бутылка Пепси-колы, холодная пицца и кусочек шоколадного торта. Детский завтрак моей мечты.
Я позвонил Эдвин.
— Приносим свои извинения, — я услышал механический голос, — этот номер отключен.
Я позвонил ее сестре. Дрожащим голосом она сказала, что Эдвин застрелилась несколько недель назад.
Я положил трубку.
— Эдвин... Эд... — шептал я, как будто она спала и я мог ее случайно разбудить.
Я вернулся в постель и потерял сознание. Когда проснулся, у меня теплилась надежда, что все это мне приснилось. Я позвонил бригадиру.
— Где тебя черти носят? — ревел он в трубку.
Я серьезно болел.
— Справка есть?
Я задумался.
— Нет.
— Уволен, — бросил он трубку.

Я приходил в себя и отключался следующие несколько дней. Просыпался от боли, но скорее боли эмоциональной, чем физической. Менял повязки и рассматривал шрамы. Их было всего два, но через всю грудь. Вместе со стежками они напоминали рельсы. Прошла примерно неделя, и заживали они хорошо. Я надел свежую футболку.
Что-то подтолкнуло меня к холодильнику за пивом. Точно: Эдвин покончила с собой. Невозможно представить, что твоего друга больше нет в живых. Как это случилось? Неужели я не заметил, что с ней происходило?
Я вспомнил, как она рассказывала об отрывке из книги, в котором говорилось о проблеме. Я перебрал все книги в шкафу, но той книжечки не было. Наконец я нашел ее нераспакованной в чулане. Сел на пол и принялся листать. Она обвела кусок синими чернилами:

Ничто не сравнится с нашим двойным осознанием себя, со способностью смотреть через призму чужого взгляда, с необходимостью мерять душу по общей линейке общества с двумя только чувствами: презрение и жалость. Каждый из нас живет в двойственности: американец и негр одновременно, две души, два разума, два непримиримых вектора, два идеала — в одном чернокожем теле, чья упрямая сила только держит их вместе.

Я посмотрел на дарственную надпись, на то, как она заменила точку над i маленьким чернильным сердечком. Боль ковырялась в моем теле, как раздуваемый ветром огонь.
— Эд! — заплакал я. — Пожалуйста, вернись. Помоги мне понять. Я буду хорошим другом, если ты вернешься.
Тишина была мне ответом.
Одно пиво за другим: я порядочно накидался. Я оплакивал потерю Эдвин. Потерю Терезы.
Я пошел проветриться и почему-то сел на автобус, следующий в парк развлечений. Мне захотелось выиграть плюшевого медведя, о котором так мечтала Тереза. Начнем с пива. Девушки за стойкой хихикали и посматривали на меня.
— Что вам, сэр? — спросила темноволосая.
Пиво, — я достал кошелек.
Рыжая предложила громко:
— Скажи ему.
— Скажи мне что? — подхватил я.
— Она думает, что вы симпатичный.
Темноволосая стукнула рыжую по плечу.
— Вовсе нет. Она дурочка.
Я покраснел и ушел от бара без пива. Ярость росла во мне. Откуда она? Мое желание сбылось — быть собой и жить без страха.

Но это было нечестно. Всю жизнь мне говорили, что я урод. А как только я стал похож на мужчину — называют «симпатичным». То, с какой готовностью принимали меня в мужском образе, заставляло злиться на неприятие меня в качестве он-она.
Я сконцентрировался на плюшевом медведе. Бросая мячик в кукол, я чувствовал напряжение в шрамах, но мне было все равно. Я завелся. Делал ставки, парень их принимал. Я выигрывал все более значительные призы, но не медведя. Не хватало парочки очков.
— Жаль, чувак, — сказал парень за стойкой. Он жевал сигару.
Я протянул пять долларов.
— Возьми мои деньги или я покажу посетителям, какие куклы привязаны.
Он разозлился и протянул гигантского розового медведя.
— Голубого, — сказал я.
— Гребаный козел, — проворчал он, но медведя обменял.

**

Я пришел к Терезе домой. По дороге казалось, что идея шикарная, но когда я постучал, меня схватил внезапный страх. Мне открыл молодой софт-буч. Я стоял в обнимку с медведем. Он позвал Терезу.
Тереза вышла ко мне навстречу, но оставила дверь открытой.
— Как ты? — спросил я. Она пожала плечами.
Я указал на дверь подбородком:
— Буч-домохозяйка?
Дрянная реплика. Я был рад, что она не ответила. Мы стояли и молчали. Тереза повернулась и собралась уходить.
Я прошептал имя Эдвин. Слезы покатились по моим щекам. Тереза обняла меня. Она знала. Она поняла. Она обнимала меня, пока я не успокоился. Я всхлипнул и посмотрел в пол. Она наблюдала за мной. Ее лицо было в слезах. Она дотронулась до моей щеки кончиками пальцев. Я не знал, о чем она думает. Как обычно. Было пора уходить.
— Работаешь? — спросил я.
— Бывает, — ответила она.
Она снова погладила меня по щеке и собралась уходить.
— Тереза, — позвал я. Она обернулась. — Он сидит в огороде?
Тереза покачала головой.
— Нет, Джесс. Так делаешь только ты.
Я поднял голубого медведя и протянул ей. Она покачала головой и грустно улыбнулась. И закрыла дверь.
Я отправился домой. У супермаркета из дверей вышел маленький мальчик, держа маму за руку. Он не мог оторвать глаз от медведя, а когда я прошел мимо них, он повернулся и продолжал наблюдать за ним. Мать тащила его, а потом обернулась и заметила, что происходит.
— Позволите? — спросил я ее, кивнув на медведя. Она удивилась, но кивнула. Я протянул мальчику медведя:
— Береги ее, хорошо?
Он кивнул. Его руки еле держали гигантскую игрушку.
Мама тронула его за плечо: — Скажи дяде спасибо.

+1

8

Глава 16

Солнце выглядывало из-за горизонта. На морозе моя борода индевела. Я устало поднялся в автобус для временных сотрудников.
— Эй, Джесс, — ко мне подсел Бен и протянул гигантскую лапищу. С первого взгляда казалось, что он раздавит мою ладонь, но в нем было много деликатности. Я посмотрел на этого человека-медведя и искренне улыбнулся ему.
Бену мороз был нипочем.
Как-то раз он достал серебряную фляжку из кармана пальто и предложил мне. Я глотнул и закашлялся.
— Это бурбон «Wild Turkey», — улыбнулся он. — Глоточек с утра будит во мне здоровый оптимизм.
Он целыми днями будил в себе оптимиста.
Наш автобус стоял у забегаловки. Я видел, что происходило внутри. Энни, симпатичная официантка, разливала кофе и шутила с посетителями. Вожделение, смешанное с тоской по нежности, надавило на грудь. Я чуть не заплакал.
— Неплоха цыпочка? — парень на переднем сиденье спросил друга.
Бен видел, что меня скрутило.
— Эй, заглохни, — рявкнул он.
Парень обернулся.
— А тебе что?
— А мне сестра, — улыбнулся Бен.
— О, прости, чувак, — извинился тот. Покосился на меня. — Мы знакомы?
— Работал в Техасе? — спросил я.
Он покачал головой.
— Тогда вряд ли.

Автобус набирал скорость. Нас везли на завод в Тонаванду. Агентство обещало несколько смен и возможность постоянного найма. Мы с Беном уютно молчали. Когда вокруг забубнили, я спросил:
— Энни действительно твоя сестра?
Он улыбнулся и подмигнул.
— А ты работал в Техасе?
Я улыбнулся и подмигнул ему.
Мы подъезжали к заводу. Вокруг него стояли линии пикета. Я понял, что нас набрали на работу для борьбы с бастующими рабочими.
— Чертовы штрейкбрехеры! — нас приветствовали криками. Воздух был ледяной.
Бен был согласен со мной:
— Не собираюсь в этом участвовать.
Женщина кричала в мегафон:
— Держим линию! Не допускаем прорыва! Ни единого штрейкбрехера на заводе. Я готова на все, чтобы защитить профсоюз. А вы?
Рабочие взревели в согласии.
Копы опустили забрала шлемов и подняли дубинки размером с бейсбольные биты. Они были готовы защищать нас и провести на завод под прикрытием.
Приехал еще один автобус. Временные рабочие вылезли и подошли.
Нас было около шестидесяти. Я оглянулся. Один из нас крикнул:
— Душу дьяволу не продаю!
— А мне семью кормить, — буркнул другой. — Мне нужна работа.
— Я не штрейкбрехер, — крикнул Бен. — Я не лез между профсоюзом и начальством. И не собираюсь. Позор штрейкбрехерам!
Он достал карточку профсоюза работников автопрома и поднял над головой. Некоторые из парней тоже достали свои карточки. Я сжал кулак и поднял его над головой. Бастующие ребята подбадривали нас воплями.
Меньше дюжины работников согласились идти на завод под прикрытием копов. Остальные пошли к водителю и просили отвезти нас обратно.
По дороге я слушал. Профсоюзам исполнялось двести лет, а парни говорили о том же, что и Тереза тогда.
— Будет только хуже, попомни мои слова.
— Зато богачи наживаются будь здоров.
— Виноват не только Никсон, там вся шайка повязана. Смена марионетки в Белом доме погоды не сделает.
Они говорили об увольнениях. О том, как они повлияли на жизнь. Пятнадцать, двадцать, тридцать лет стажа. Увольняли всех.
— Я отдал заводу всю свою жизнь, — сказал Бен. — Когда меня уволили, я решил, что наконец смогу отдохнуть. Но если честно, я до усрачки боюсь, что больше ничего не найду. Вся моя жизнь была там, понимаешь?
Я кивнул. Бен толкнул меня локтем.
— Нам оплатят сегодняшнюю смену. Пойдем выпьем.
Я покачал головой.
— Не, я домой.
— Боже, Джесс. Ты всегда ускользаешь. Придется тебе со мной выпить или я решу, что ты задаешься.
Я вздохнул.
— Стаканчик пива.
Бен улыбнулся и фамильярно положил на мое бедро руку в перчатке.
В зале играла знакомая мелодия «Будь поддержкой своему мужчине». Я провалился в воспоминания. Бен рассказывал о том, как трудно расти без отца.
— А ты, Джесс? Ты рос с отцом?
Я кивнул.
— Он был близок с тобой? Вы разговаривали?
Я покачал головой.
— Как так?
Я пожал плечами.
— Долгая история. Об этом не хочется говорить.
А где ты вырос? — спросил он, махнув официантке.
— Много где. — я боялся, что выпью столько, что против желания разговорюсь.
Принесли два шота и два пива. Бен тепло улыбнулся официантке и назвал ее «дорогая», а потом снова обратился ко мне.
— Что-то есть в тебе такое любопытное, — сказал он. Я напрягся. — Рассказал о тебе жене. Что есть такой классный парень. — Бен поднял руку, — Не пойми меня неправильно.
Я с облегчением понял, что он не подкатывает ко мне. Он говорил все сбивчивее.
— Сказал, что ты отмалчиваешься. А я хочу с тобой подружиться. Что сказала жена? Я веду себя с ней так же. Она вечно на меня жалуется.
Бен наклонился ко мне.
— У тебя все в порядке, Джесси? Если что, ты скажи. Я не бог весть какой классный парень. Но я хороший механик и отличный друг. Все мои друзья остались на заводе. Я скучаю по ним.
Я кивнул, думая о своих старых друзьях.
— Тебя ищет полиция? — спросил он. — Если что, я понимаю. Сам сидел два года.
Вдруг что-то изменилось в Бене. Его тело застыло и одновременно двигалось, как поверхность озера перед грозой. Я чувствовал его эмоции. Ему было больно, и он был готов раскрыться передо мной. Могло ли мне показаться? Я посмотрел Бену в глаза и понял, что гроза вот-вот разразится. Бежать поздно.
Бен открыл кошелек и достал фотографии.
— Видел? Мои жена и дочка.
Я увидел особенную улыбку дочери. Синдром Дауна.
— Люблю эту девочку, — на глазах Бена появились слезы. — Она много чему меня научила.
Мне хотелось расспросить, чему она его научила, но я изо всех сил эмоционально отстранялся от разговора. Он хотел очень многого, я не мог этого дать. Что, если я доверюсь ему и пожалею об этом?
Бен выложил старенькую черно-белую фотографию мальчишки. Я посмотрел и улыбнулся.
— Ты?
Он серьезно кивнул. Молодой Бен, худенький пацан с крупными ладонями, зачесанными назад волосами, в поношенной кожаной куртке.
— Ты был кочегаром?
Он снова кивнул.
— Классный байк, — я показал на Харлей на фото.
Напряжение в воздухе можно было потрогать руками.
— В детстве, — сказал Бен, — я считал себя крутым парнем.
Забавно, как много значения мужчины помещают в короткие и емкие слова. Бучи делают так же, говоря о важном.
— Меня загребли за кражу тачки. Тебя арестовывали, Джесс?
Я глубоко вдохнул и отрицательно покачал головой. Бен кивнул.
— Я был в колонии пару раз. Дикий ребенок. Сердце матери в клочья.
Бен опрокинул еще один шот. Официантка поймала мой взгляд. «Еще?»
спросила она взглядом. Я отрицательно покачал головой.
— Я считал себя крутым. Думал, копы не смогут меня достать.
Я наклонился к нему. Было уже понятно, о чем речь.
И вот в его глазах собрался весь возможный стыд. Появились слезы. Я ждал, что они покатятся по щекам, но они застыли на ресницах. Мне хотелось прикоснуться к нему, проявить близость, поделиться теплом. Но вокруг были наши коллеги и я знал, что так делать нельзя. Я подвинулся к Бену ближе. Он заглянул мне в глаза.
Одними глазами он рассказал, что случилось с ним в тюрьме. Я не отвернулся. Вместо этого я позволил заглянуть ему в мои глаза. Он увидел свое отражение в глазах женщины.
— Я никому не говорил, — закончил Бен, как будто мы разговаривали обо всем вслух, и теперь он подводил итог.
Он пошел на риск. Открылся мне во всей уязвимости. Мне хотелось довериться ему, рассказать свою историю. Но мне было страшно.
Однако молчать после такого было невозможно.
— Знаешь, почему ты мне так нравишься, Бен?
Он впился в меня глазами, как ребенок.
— Мне очень нравится, что ты настолько же нежен, насколько силен.
Бен покраснел и опустил глаза.
— В тебе есть что-то особое, Бен, чему я доверяю. И я думаю: как это получилось? Как ты перешел через всю эту боль и стал сегодняшним Беном? Что изменилось? Какие решения ты принял?
Человек-медведь скромно улыбнулся. Такого уровня близости он и хотел в нашем разговоре. Такого внимания ждал. Он подвинулся ближе.
— Когда меня выпустили под залог, я пошел работать на бензозаправку. Там был механик. Фрэнк. Парень изменил мою жизнь.
Его голос потускнел.
— Ему было до меня дело. Он научил меня мастерству. Но кроме прочего он сказал одну штуку, которую я никогда не забуду. Мне хотелось убежать из дома, потому что один парень цеплялся ко мне, но драться с ним я не мог, отправили бы в колонию. Я был страшно зол. Понимаешь?
Я кивнул.
— Я хотел убить его и уехать. Фрэнк знал. Он схватил меня за шкирку и кричал, чтобы я понял. — Бен засмеялся. — Ты не представляешь, какой это был тихий парень, как странно было видеть его кричащим. Я сказал, что хочу доказать, что я мужик.
Бен глотнул пива.
Я улыбнулся. История была как будто бы про буча.
— А потом?
— Я никогда не забуду, что Фрэнк сказал мне. Он сказал: «Ты уже мужик. Не надо никому доказывать. Все, что надо доказать, — это то, каким мужиком ты хочешь быть».
Мои глаза наполнились слезами.
Голос Бена был деликатнее улыбки.
— Что насчет тебя, Джесси? Расскажи про свою жизнь. Что тебя изменило?
В нормальном мире я бы все ему рассказал. Я бы отплатил ему за доверие. Но мне было так страшно, что я предал Бена.
— Нечего рассказывать, — сказал я.
Он моргнул, ничего не понимая. Мне хотелось, чтобы он оставил тему в покое, но он вцепился, как бультерьер, а силы у него было вагон.
— Джесси, — настаивал он. — Расскажи мне что-то о себе.
Я застыл в страхе, неспособный сочинить историю и отказывающийся говорить правду.
— Да нечего говорить, — повторил я.
Я был закрыт и подтянут. Он остался обнаженным.
Теплота стекала с его лица. Он наливался яростью, но был слишком добр, чтобы сорваться. Как и бучи, он держал все в себе.
Я встал.
— Мне пора.
Он кивнул и уставился на бутылку. Я положил руку ему на плечо. Он сделал вид, что не заметил.
Мне хотелось сказать: «Бен! Мне так стыдно. Я был свиньей. Мне страшно. Я и не знал, что мужчинам могут сделать так больно, как делали мне. Пожалуйста, прости меня».
Вместо этого я сказал:
— Увидимся в понедельник.

**

Одиночество душило меня. Мне недоставало человеческого тепла. Я боялся, что потеряю связь с миром, если не получу хотя бы немного нежности.
Я думал о конкретной женщине. Энни, официантка из той забегаловки рядом с агентством. Мне казалось, что она не замечает моего присутствия.
Но иногда я ловил ее взгляд, и она тут же отводила его, заворачиваясь в мое внимание, как в шаль. Эта женщина была прочнее гангстера. Боже, как я влюбился! Она не относилась ни к кому серьезно. Обрабатывала покупателей, получала чаевые и оставляла в покое.
Я сидел и наблюдал, как Энни болтает с коллегой, Фрэнсис. Мужчины- посетители считали, что внимание персонала должно уделяться только им. Если бы они подметили, как нежны женщины друг с другом, они бы заревновали.
Но они не подмечали. Только я.

Энни обратила на меня внимание.
— Милый, как твой день?
Я улыбнулся.
— Как твои дела, Энни?
— Как беспечная пчела. Что тебе принести?
— Кофе и яичницу.
— Лады, — обронила она через плечо и поплыла на кухню. Она знала, что я смотрю вслед.
Фрэнсис и Энни рассматривали групповые школьные фотографии детей, пока кухня готовила заказы.
— Можно взглянуть? — спросил я, когда Энни принесла мне яичницу.
— Почему бы и нет, — внимательно посмотрела она.
Четыре ряда детских мордашек.
— Которая? — спросил я. Энни вытерла руки о фартук и указала на дочку.
— Замечательная, — сказал я. — У нее твои глаза, мудрые и сердитые одновременно.
— Чего? — Энни отобрала фотографию и умчалась. Через минутку вернулась и брякнула мне на стол кружку, расплескав кофе. Подняла кружку, протерла стол и пролила кофе снова. — Если хочешь читать книжки, иди в чертову библиотеку, — развернулась она на шпильках и ушла. Я оставил ей чаевые, оплатил в кассу и ушел.
Назавтра я заявился с крошечным букетом.
— Прости, что полез в личные дела, — сказал я примирительно.
— Лезь сколько хочешь, только покороче, лады?
— Лады, — подтвердил я.
— Что за цветок-то?
Я улыбнулся.
— Мать-и-мачеха для матери.
Она фыркнула.
— Ясно.
В разговоре со мной Энни была резка. Но стоило ей заговорить с Фрэнсис, как она тотчас же расслаблялась. Они шептались. Фрэнсис понюхала цветы и положила руку на сердце. Энни стукнула Фрэнсис по плечу.
Я хотел, чтобы Энни проводила со мной свободное время. Полагаю, мне удалось передать сообщение.
Энни принесла белый бумажный пакет.
— Это что? — спросил я.
Она пожала плечами.
— Кофе и вишневый пончик.
Я был в замешательстве.
— Я не заказывал.
— Я тоже цветов не заказывала. За счет заведения. Свежий пончик.
Я улыбнулся, оставил чаевые и заплатил в кассу. Вернулся к стойке и помахал Энни. Она была занята.
— Чего забыл? — спросила она.
— Я подумал, вдруг ты... — мне было трудно решиться. Она знала моих коллег. Если она что-то заподозрит, придется увольняться. Но мне было безумно одиноко.
— Вдруг я что? — она смотрела с подозрением.
— Вдруг ты согласишься сходить со мной куда-нибудь?
Энни уперла руки в боки и осмотрела меня с ног до головы.
— Спроси меня еще разок.
Что-то мне подсказывало, что это хороший знак.

На следующее утро начался флирт. Мы веселились. Нам было хорошо. Это напоминало старую добрую игру бучей и фэм. Но на этот раз игроки были разного пола. По крайней мере, по мнению окружающих. Я напоминал себе снова и снова: и по мнению Энни.
Удивительно, но мои ухаживания были одобрены коллегами. В то же время поп-звезда Анита Брайант поддерживала религиозных фанатиков в усилении дискриминации геев. Потрясающе, как по-разному можно смотреть на влечение одного человека к другому.
В итоге Энни согласилась пойти на свидание.
— Почему бы и нет, — сказала она.
Пятничный вечером я постучал в ее дверь. Долго ответа не было. Я слышал ее голос. В животе порхали бабочки. Энни приоткрыла дверь. Дочка пряталась за ней.
— Понятно, — сказал я. Она собиралась отменить свидание. Я пытался скрыть разочарование в голосе. — В другой раз.
— Погоди, — она открыла дверь настежь. — Девчонка, которая сидит с ребенком, племянница, внезапно заболела, так что я с Кэти дома. У нас температура.
Я поднял руки, желая остановить поток слов.
— У тебя и без меня полно забот.
Энни перешла к делу:
— Нет, ты заходи, садись. Хочешь поесть? Я могу приготовить.
— Ты не устала выносить тарелки?
Она засмеялась.
— Все нормально. Я не против.
— Я могу сесть на кухне, чтобы мы поболтали.
Она улыбнулась и кивнула.
Я незаметно для нее оставил маленькую сумочку, которую принес с собой, у дивана. Может, я и зря принес фаллоимитатор на первое свидание, но лучше иметь его под рукой. Нельзя предугадать, когда он понадобится. Я прошел на кухню.
— Чем тебе помочь?
Она удивилась.
— Да ничем.
Кэти приклеилась одной рукой к ноге Энни и держала плюшевого кролика второй. Я улыбнулся девочке.
— У кролика тоже температура?
Кэти посмотрела на кролика и не ответила.
— Если хочешь, мы можем измерить ее. Это мальчик или девочка?
Кэти протянула кролика вперед, как будто так лучше был виден его пол.
— Девочка, — высказал догадку я. Кэти посмотрела на маму.
— Покажи ему кролика, — велела Энни. Кэти покачала головой и крепче взялась за мамину ногу.
— Любишь макароны с сыром? — спросила Энни.
Ненавижу макароны с сыром.
— Прекрасная идея, — сказал я.
Энни разложила по трем тарелкам нарезанную ветчину, макароны, сыр, кукурузу и белый хлеб. На одной из тарелок были изображены Флинстоуны.
— Это моя тарелка? — спросил я у Кэти. Она отрицательно помотала головой и крепче обняла кролика.
Энни поставила передо мной тарелку и села. Кэти подняла пустой стакан. Энни налила ей молока.
— Будешь пиво? — спросила она меня, поскольку холодильник уже был открыт.
— Ага, — сказал я.
— Стакан?
Я покачал головой. Она улыбнулась.
Энни принесла две бутылки пива и села за стол. Мы подняли их в качестве тоста. Кэти хотела сделать так же и разлила молоко по всему столу.
Энни спасала все, что можно было спасти, я рванул к раковине за тряпкой. Мы собрали почти все молоко.
Энни расстроилась.
— Твоя еда испорчена.
— Молоко полезно для здоровья.
Кэти приготовилась плакать. Она вцепилась в своего зайца. Я улыбнулся ей.
— Иногда я роняю что-нибудь и думаю, что все будут сердиться на меня,
сказал я. — Я на тебя не сержусь.
Кэти прищурилась и посмотрела на меня точь-в-точь как ее мать.
— Хочешь, я тоже разолью пиво?
Кэти улыбнулась и закивала.
— А ну не смей, — сказала Энни, скрывая улыбку.
Остаток вечера прошел куда легче. После десерта Кэти протянула мне кролика.
— Смерим температуру? — уточнил я. Она кивнула.
— Кролику надо в кровать. У него жар.
Кэти подумала и кивнула.
— Кролик хочет искупаться?
Кэти отрицательно помотала головой.
— Хочет, хочет, — засмеялась Энни и взяла Кэти на руки.
— Я помою посуду, — сказал я. — Не торопись.
Энни с подозрением покосилась на меня.
Я заканчивал с посудой, когда вернулась Энни. Она взяла полотенце с дверцы холодильника и принялась вытирать тарелки. Сначала все было хорошо, но чем дольше мы молчали, тем злее Энни становилась.
— Что? — спросил я.
— Я не девчонка на один раз, ясно тебе? — она глянула на меня и швырнула полотенце. — Все думают, что одинокая женщина с ребенком только и ждет, чтобы мужик на нее накинулся.
Я взял тряпку с раковины и пошел протереть стол.
— Я пришел за ужином и я получил его, — сказал я.
Она удивленно замолчала.
— Макароны с сыром в молоке?
Мы засмеялись.
— Я просто хотел провести с тобой время, когда ты не на работе.
Почему? — прищурилась она.
— Ты мне нравишься. Мне нравятся сильные женщины. Ты такая.
Она покачала головой.
— Я не могу тебя раскусить.
— Ну и что?
— Если ты не можешь раскусить мужчину, значит, он опасен, — сказала она, подходя ближе. Ситуация начала разворачиваться в мою пользу.
— Я не опасен, — сказал я. — Я непростой, но опасности в этом нет.
— Что тебе нужно, милый? — сказала Энни, проводя пальцами по моим волосам. Очень приятно было ощущать ее прикосновение.
Я вздохнул.
— Моя жизнь — это не увеселительная прогулка. Я не ищу брака, я не хочу никого опозорить. Мне нужно человеческое тепло.
— На одну ночь? — уточнила она.
Я пожал плечами.
— Понятия не имею, если честно.
Энни подумала. Она отвернулась, но я чувствовал, что к ней можно прикоснуться. Я поцеловал ее в щеку. Мои губы пролетели по ее уху и приземлились на шее. Я вошел в ритм ее дыхания.
Она внимательно посмотрела на меня, прежде чем поцеловать меня в губы. Мы целовались страстно, но осторожно. Наши тела пришли в движение. Она проверяла мужчину, с которым сейчас была. Я проходил проверку. Я был нежен и нетороплив. Ее тело расслабилось. Лицо горело. Она прижалась к моей ширинке и вопросительно посмотрела. Мы оба знали, что нащупать вставший член не вышло.
— Мама! — позвала Кэти. Энни было неловко. Я кивнул. Энни исчезла на пару минут и вернулась со стаканом. Налила воды и снова удалилась.
Я вспомнил про свою сумочку. Пришло время действовать. Схватил ее и кинулся в туалет. Закрыл дверь и снял штаны с боксерами.
Дилдо прекрасно смотрелось в трусах. Я убедился, что в брюках есть презерватив. Энни звала с кухни. Я нажал на спуск воды в унитазе, включил воду на минутку и вышел. Я запыхался.
— Ты там бегал?
Она закрыла глаза и приоткрыла губы. Позвонил телефон. Мы засмеялись.
— Не обращай внимания, — сказала она. Телефон звонил. Я прижал ее к себе. Теперь все было хорошо. Она улыбнулась.
Энни волновалась. Это было заметно. Она не знала, насколько волнуюсь я. Мне так хотелось близости с ней, что я был готов пойти на риск раскрыть себя и быть униженным.
Она включила свет в спальне. С потолка свисал бензобак от Харлея.
— Любишь байки? — спросила она.
Я кивнул. И выключил свет. Она неловко стояла у постели. Я подошел к ней сзади и положил руки на плечи. Я отвел ее волосы и целовал шею. Энни повернулась и потянула меня в постель. Она дрожала.
— Волнуешься? — спросил я.
— Да иди ты, — она ответила с кривой улыбкой.
— Тебе приходилось нелегко, — подумал я вслух.
— А какой женщине не приходилось? — ответила она.
Я лег на спину и обнял ее.
— Мне очень хочется доставить тебе удовольствие, — сказал я. — Если ты доверишься мне и расскажешь, как это сделать.
— К чему лишние разговоры, мистер? — фыркнула она. — Трахаться-то будем?
— Если хочешь, будем, — ответил я. — Или можем сделать что-нибудь еще. Выбирай.
Энни решила переспросить.
— В смысле «выбирай»?
— Это твое тело. Чего ты хочешь? Ты можешь показать, что тебе нравится. Или можем забыть про тебя и надеяться, что кончу я: не слишком быстро, не слишком долго, верно?
Энни посмотрела на меня.
— Ты меня пугаешь.
— Потому что я хочу, чтобы тебе было хорошо?
Она кивнула.
— Именно поэтому.
Я тихонько лежал.
— Я не уверена, что готова, — сказала она.
Я сел и обнял ее.
— Давай попробуем, — шепнул я и уложил ее на спину. Я целовал ее. Я расстегнул ее рубашку и долго дразнил ее тело, прежде чем до него дотронуться. Я играл с ее грудью, целовал, ласкал и был бесконечно нежен. Я чувствовал, как ее желание набирает силу.
Тогда она сказала что-то, для чего наверняка понадобилась смелость.
— Я всегда хотела сначала кончить, а потом всерьез заняться любовью.
Я поцеловал ее в шею.
— Все, что захочешь.
Она посмотрела на меня. В ее глазах стояли слезы.
— Все, чего захочу?
Мы вдвоем принялись раздевать ее. Мое вожделение, ее жадность. Я снял брюки и рубашку, остался в боксерах и футболке.
Мои руки бегали по ее бедрам. Я чувствовал тепло и влажность. Целовал и ласкал все тело, исследовал пальцами и языком. Я потянул ее узенькие плавки вниз, но она удержала мою руку.
— У меня месячные, — сказала она.
Я пожал плечами.
— Ну и что?
Я зачарованно наблюдал за эмоциями на ее лице. Недоверие, злость, спокойствие, радость. Я перешел к делу. Она отказалась от контроля и получила всё удовольствие сполна.
Я обнимал ее. Она дышала спокойно и размеренно, гладила меня по волосам и спине. Ее нежность была мне нужна до слез.
Что, милый? — спросила она тревожно.
— Я покачал головой и спрятал лицо в ее руках. На минутку они берегли меня от моей собственной жизни.
Мои губы снова подбирались к ее груди. Я почувствовал, как на нее снова накатывает желание. Она потянула мою футболку вверх:
— Сними.
Я задумался. В комнате темно. Я буду сверху. Вряд ли она разглядит шрамы. Я снял футболку. Энни гладила меня по спине кончиками пальцев. Она наконец расслабилась.
— Если не хочешь, нам необязательно это делать.
— Я очень хочу тебя, — прошептала она. У меня вырвался мягкий стон. Я достал фаллоимитатор, волнуясь, что меня раскроют. С чего я взял, что смогу все провернуть так, что Энни не заметит?
Я натянул презерватив.
— Думаю, что у меня больше не будет детей, — сказала она.
— Не будем проверять теорию на практике, — ответил я.
Я вошел в нее. Она напряглась. Я ждал. Она расслабилась и начала двигаться сама, подсказывая мне ритм. Через некоторое время я лег сверху, наши тела слились воедино. Я дразнил ее, двигаясь чуть медленнее. Она хотела большего.
Я чувствовал, как ее желание нарастает. Она вцепилась ногтями в мою спину. Дернула меня за волосы так сильно, что я вскрикнул. Как только пришел оргазм, я начал движение в поисках следующего: круги на воде от упавшего камня. Мы вместе нашли его. И следующий.
— О Джесси, — она сладко звала меня по имени. Ее пальцы скользили по моей спине, как капли дождя.
Она осознала, что член все еще напряжен внутри нее.
Что такое, милый?
— Мне трудно с резинкой. Дай мне снять ее, и я выйду вовремя, обещаю.
Она отвернулась:
— Знакомая песня.
— Обещаю. Верь мне.
— Самые опасные слова, которые говорит мужчина. Твое счастье, что я больше не могу иметь детей.
Я имитировал оргазм, но не для собственного удовольствия. Тело Энни было полно радостей. Она целовала меня, двигалась вслед за мной, давала мне все, что женщина дает любовнику. Я был восхищен. В какой- то момент я вышел из нее и закричал.
Моя голова лежала на ее животе. Ее пальцы перебирали мои волосы. Мне хотелось остаться здесь навечно.
— Мне нужно в туалет, — сказал я.
— И мне, — засмеялась она.
— Я первый сказал.
Я затолкнул фаллоимитатор в боксеры. Отвернулся от нее, натянул майку и сбежал в туалет в темноте. Закрыл дверь, достал сумочку из-под ванны и заменил фаллоимитатор на носок. Посмотрел в зеркало и умылся холодной водой. Из зеркала по-прежнему смотрел я.
В туалет постучали. Энни заглянула и поцеловала меня. Она взяла в руку носок и сжала его.
— Я получила много удовольствия сегодня, — сказала она. — Какое-то волшебство.
— Я напрягся. Она убрала руку. Я взъерошил ее волосы.
— Любое волшебство — иллюзия, — ответил я искренне.
Она снова включила свет в спальне. Я снова выключил, когда вернулся. Энни пришла и села на кровати.
— Голодный? — спросила она.
— Ммм... — я поцеловал ее, и поцеловал еще, а потом понял, что даю обещания, сдержать которые не смогу. — Я устал, — сказал я, — но хочу обнимать тебя.
Энни легла рядом и обняла меня.
— Ты странный.
— Почему?
— Я первый раз встречаю парня, который не боится женской крови. Но знаешь, что еще страннее?
Я напрягся. Она почувствовала и засмеялась.
— Не парься, я не жалуюсь. Страннее всего — твое понимание. Ты понял, что мне нужно позаботиться о ребенке. Ты не перетягивал на себя внимание, пока Кэти не уснула. А еще даже мой бывший муж не мыл посуду, а уж пачкал ее он будь здоров.
Энни размышляла вслух.
— И в постели ты не такой, как все.
Я заволновался. Она массировала мои плечи.
— Ты не торопишься. Как будто у тебя голова на плечах, а не член, как у всех мужиков.
Мы засмеялись и уснули.
Я проснулся от голоса Кэти.
— Можно мне посмотреть мультики?
Энни пробормотала:
— Ага.
После этого ей уже не удалось уснуть. Она поцеловала меня в ухо и пошла готовить завтрак. Пока Энни готовила, Кэти сидела у меня на коленях и рассказывала про героев мультфильма, Хитрого койота и Дорожного бегуна. Энни не скрывала удовольствия от того, что мы подружились.
— Она обычно боится мужчин, — сказала с удивлением Энни. — Ты ей понравился.
Что-то повисло в воздухе.
— Что ты хотела сказать? — спросил я.
— У меня дурацкий вопрос, — сказала Энни.
— Давай, — разрешил я.
Завтра моя сестра выходит замуж. Я понимаю, что глупо так вот за день спрашивать...
— Я готов, — сказал я.
Энни с размаху села на стул.
— Правда?
— Я правда не против, если ты все понимаешь.
Она приложила палец к моим губам.
— Сердце вечно хочет большего, но моя голова хочет того же, что и твоя.
Я кивнул. Энни встала и подошла к духовке.
— Одно условие, — добавил я.
Она не обернулась, но вся застыла.
— Что? — сказала она холодно.
— Я приеду на Харлее. У меня нет машины.
Энни сняла фартук, бросила в раковину и села ко мне на колени. Она нежно поцеловала меня.
— Девять ноль-ноль и ни минутой позже.
Я прибыл в 8:30, выключил двигатель за квартал и докатил байк к дому в тишине, чтобы не перебудить соседей. Сел на крыльцо и закурил. Открылась дверь и голос Энни спросил:
— Зайдешь или как?
Она осмотрела меня с ног до головы.
— Выглядишь отлично.
Я покраснел, что ей явно польстило.
— Пойду одеваться. Я поставила кофе, — крикнула она из спальни.
— Принесу. Будешь?
Она выглянула и улыбнулась.
— Ага. Помоги застегнуть платье.
Она наблюдала за мной через плечо. Я поцеловал ее в щеку. Ее волосы были убраны наверх кучей невидимок. Я поцеловал ее в шею.
— Не продолжай, а то никуда не поедем, — вырвалась она.
Я принес кофе. Дверь была приоткрыта. Я постучал.
Она вышла. Я еле удержал в руках чашки.
— Как я смотрюсь?
Я глубоко вдохнул.
— Как будто я умер и попал в рай.
Она скорчила недовольную рожу и обняла меня, но я отстранился от нее и достал букетик с орхидеями на корсаж платья. Я купил его заранее.
Слезы появились у нее на глазах. Она сердито буркнула:
— Это еще зачем?
Я улыбнулся сильной женщине, стоявшей передо мной во всем великолепии. Ее лицо смягчилось, она улыбнулась мне в ответ.
— А где Кэти? — спросил я.
Она нахмурилась.
— С Фрэнсис. На свадьбу может заявиться мой бывший.
Я не уловил связи, но не стал выяснять.
Свадьба оказалось максимально формальной: церемония проходила в церкви.
Я никогда раньше не был на свадьбе. Все были очень тронуты и взволнованы. Сестра Энни искренне пообещала подчиняться этому мужчине остаток всей своей жизни. Мне показалось это несколько феодальным.
Официальная часть закончилась, все вышли на улицу. Под тентами мы нашли еду и алкоголь, столики и стулья. Энни познакомила меня со своей семьей. Она держала меня под руку весь вечер.
Я увиделся с Кузиной Уилмой, источавшей дьявольскую ауру:
— Как мило с вашей стороны сопроводить Энни сегодня.
Энни вцепилась в мою руку.
— Это с ее стороны мило уделить мне внимание, — я сказал, не отрывая глаз от Энни. — Не всякий день у меня настолько сильная и красивая спутница.
Уилма развернулась и зашагала в противоположном направлении. Энни ликовала.
— Найди нам бутылку шампанского, — велела она.
Я нашел.
— Сколько стаканов? — спросил бармен.
— Один. И лимонад, пожалуйста.
Что? — спросила Энни.
— Один из нас за рулем.
Она поцеловала меня так нежно, что на нас уставились с завистью.
Мы нашли полянку в тени, откуда было все видно. Энни сняла обувь. Я расстелил для нее пиджак. Она покачала головой:
— Мамочка научила тебя хорошим манерам.
Она рассказала мне про всех родственников: кто выпивал, кто бил жену, кто изменял, кто встречался с молочником на стороне.
— Это педик, — сказала она со злостью.
Я был поражен ненавистью в ее глазах. Она смотрела на мужчину лет пятидесяти. Он обнимал одну из тетушек.
— Кто пустил на свадьбу гея? — яростно сказала она.
— А ты точно про него знаешь? — спросил я.
— Ага. Наверняка он переспал со всеми детьми в семье.
— Энни, — я застыл. — Откуда столько ненависти к тому, кто отличается от тебя?
Она удивленно посмотрела:
— Тебе нравятся педики?
Я пожал плечами.
— Мы все разные, Энни. Ну и что?
Она сплюнула и покачала головой.
— Я не подпущу педика к моей дочери.
Я помолчал.
— Энни, если кто-то и захочет переспать с Кэти, это будет не гей, а натурал.
— Да ты что? — завопила она. — Я не позволю никаким ублюдкам отираться рядом с ребенком! Я своего мужа на этом поймала и чуть не убила идиота собственными руками. Педики не пройдут, ясно тебе?
Мне было ясно, что больше говорить на эту тему не имеет смысла. Энни пинала кочки носом выходной туфли. Она выдохлась и села.
— Ой, ну что лишний раз говорить про них, верно?
Мне хотелось поскорее уйти. Энни ехала обратно, обнимая меня за плечи. Она забыла придерживать платье, и труба прожгла в нем дыру.
— Ай, ладно, — сказала она.
Энни порядком набралась. Я проводил ее до входа в дом.
— Поднимешься, милый?
— Не, сказал я. — Мне на работу рано утром.
Она посмотрела вниз и подняла глаза.
— Я больше тебя не увижу, верно?
— Думаю, да.
Она кивнула.
— Почему? — этим вопросом она запустила камень в мое сердце.
— Я начинаю влюбляться в тебя.
В чем-то это было так, но, разумеется, главная причина крылась не в этом. Одно дело — когда волшебник раскрывает секрет своего фокуса. И совсем другое — сказать женщине, переспавшей с мужчиной, что с ней была женщина. Энни на это не подписывалась. Рано или поздно все тайное станет явным. И сегодня у меня появились новые поводы бояться этого момента.
— А что такого, если и влюбишься? Что с вами, парнями, такое?
— Не все так просто, Энни. Мне нужно время.
— Черт, я уже почти поверила, что ты другой. А ты ничем не отличаешься от любого парня, который пинает стоя.
— Ну, — пожал плечами я, — может, слегка отличаюсь.
— Скажи той, по которой ты страдаешь, что я приду и порву ее. Она испортила остальным жизнь. — ее улыбка погасла. — Чего стоять и говорить попусту. Иди.
Я кивнул. Мы посмотрели друг на друга. Я взял ключи из ее руки и открыл дверь. Поцеловал ее.
— Эй, спасибо за то, что ты сказал Уилме.
— Я говорил от всего сердца.
Она внимательно посмотрела на меня.
— Спасибо за всё, парень.
Я улыбнулся и пошел. Она смотрела, как я сажусь на байк.
— Эй, — крикнула она.
Ч— его?
Кролик.
— Что?
Кролик Кэти.
Я кивнул и приготовился слушать.
— Кролик Кэти мальчик, а не девочка!

Глава 17

Голова кружилась. Желудок сводило. Меня тошнило.
В любом случае, оставить станок мне не на кого, а бросить без присмотра нельзя. Если его выключить, пластик скомкается внутри. Станки работают непрерывно — а мы работаем для них.
Я ищу глазами бригадира.
Его нет.
Я стараюсь с головой окунуться в работу.
Проверяю бочку с пластиковым сырьем по левую руку и опускаю трубу подсоса глубже. Станок дышит паром, заглатывая пластиковые шарики и выдувая детали. Воняет страшно. Как будто жгут резину.
Концентрируйся! Я заставил себя забыть о себе, ноющем желудке, влиянии запахов на здоровье. Не помогает. Меня стошнило прямо на станок и грязный бетонный пол.
Появился Болт. Он руководит наладчиками. Похлопал меня по плечу.
Все нормально, все нормально, — повторял он.
Мне безумно стыдно. Я вытер рот тыльной стороной руки. Болт достал грязный носовой платок из кармана брюк и протянул мне.
— Ты третий, кому сплоховало за смену.
— Очень душно, Болт. Такая жара.
— Больше сорока градусов. Сорок четыре.
Я присвистнул.
— Вот почему воняет. Откуда ты знаешь?
Болт засмеялся.
— На термометр смотрю. Тебе получше?
— Угу, — я робко улыбнулся. Пахло теперь еще хуже.
Болт треснул меня по плечу:
— Нечего стыдиться, парень. Меня тошнит каждую неделю. Примерно в субботу вечером. Я пришлю уборщика.
— Слушай, Болт, а что делает мой станок?
Болт пожал плечами.
— Что-то для компьютеров.
Я приуныл.
— Целый день с ним и понятия не имею, что он делает.
Болт снова засмеялся.
— Радуйся, что детали для компьютеров. Значит, нас в ближайшее время не закроют.
Он уже было пошел восвояси, но обернулся.
— Если что, скоро откроется вакансия в службе логистики. Там хоть дышать можно. Ты давно на заводе?
Я задумался.
— Почти год. Первые три месяца без договора.
Болт кивнул.
— Я буду иметь в виду.
Снова стукнул меня по плечу и ушел.
Через пару минут появился Джимми. Убрал станок и пол.
Джимми был из ирокезов.
Все остальные уборщики и наладчики были белокожими.
— Давай я помогу, — сказал я. — Это моя вина.
Джимми покачал головой.
— Это моя работа.
— Болт учит тебя на наладчика или только убирать позволяет?
Джимми прищурился.
Пожал плечами.
— Болт хороший парень. Иногда подкидывает работу.
Гудок на обед.
— Не пойду есть, — сказал я Джимми. — У тебя и так дел полно.
Он засмеялся.
— Тут воздух спертый. Иди подыши.

Я отметился на проходной и пошел к транспортному цеху. Завод был гигантский. Я никогда не бывал на другом конце и не видел тех, кто работали в транспортном.
Совсем другой мир. Моя зона комфорта ограничивалась моим станком.
Я дошел до транспортного. Все ушли на обед. Вышел в зону погрузки. Здесь было прохладнее. Летний воздух. Приятно дышать.
Мне нравилось на заводе. Здесь меня никто не знал. Тонаванда, далеко от Буффало.
Но работа на станке была мне уже поперек горла. Может, стоило рискнуть и попроситься в транспортный.
Скотти был меня лет на тридцать старше. Но я никогда бы не закончил погрузку сам. Когда мы поставили в грузовик последнюю коробку, руки тряслись, как медузы. Скотти даже не вспотел.
— Как тебе у нас, парень? — спросил Скотти.
— Дай отдышаться.
— Ничего, поймаешь ритм. Сначала трудно, потом привыкаешь. А вот и обед. Пошли руки мыть.
Я задержал дыхание и вошел в мужскую комнату вслед за ним.
Комната оказалась точной копией туалета на другом конце завода. Гигантская бетонная раковина посередине. Мы со Скотти подносили руки к контейнеру с жидким мылом и нажимали ногой на педаль, чтобы включилась вода.
— Тебе выдали шкафчик? — спросил Скотти.
Я покачал головой.
— Идем, — позвал он.
Мы вошли в раздевалку. Разговоры затихли.
— Ребята, вы видели Джесс утром. Его перевели со станка. Всем, кроме Скотти и Уолтера, не было и тридцати.
Уолтер пожал мне руку:
— Сынок, ты давно у нас?
Я покачал головой.
— С год.
Он засмеялся.
— А раньше?
Я пожал плечами.
— Работал где придется.
Уолтер и Скотти переглянулись.
Один из парней заговорил:
— Я Эрни, а это мой напарник, Скидс. Я тоже раньше работал у станка. Перевелся, когда начал кашлять кровью.
Скидс бросил в него полотенце.
— Ты кашлял, потому что куришь без конца, тупила.
Эрни схватил Скидса, зажал голову подмышкой и принялся водить по его голове костяшками пальцев.
Парень с длинными волосами пожал мне руку.
— Я Пэт.
Эрни засмеялся.
— Ты у нас особенный, Пэтти.
Пэт обернулся к Эрни:
Я отказался от военной службы по идеологическим соображениям. Если ты недоволен, это твоя проблема.
Скидс ткнул его в живот.
— Я был в Нэме. Джесс, а тебя призвали или ты сам пошел?
Я покраснел. Мне хотелось вернуться к станкам, где стрекот защищал от лишних вопросов.
— Я не служил.
Эрни фыркнул.
— Еще один! Рассказал им сказочку?
Я задумался.
— Не взяли по медицинским показаниям.
Уолтер вмешался:
— Отстаньте от парня. Джесс, у тебя есть шкафчик? Вот, возьми этот.
У всех шкафчиков на дверцах были постеры с грудастыми девицами.
— Купишь календарь в ресторане. Мы туда ходим в день зарплаты.
— Мисс Август схватит тебя за яйца. Эй, Уолтер, и тебе нужны постеры!
Уолтер покачал головой.
— Кому постеры, а кому женщины из плоти и крови. Верно, Джесс?
Я улыбнулся.
— У меня есть постер с бывшего шкафчика.
Эрни передал мне пластырь из аптечки на стене. Я приклеил фотографию старого доброго Нортона.
Пэт присвистнул:
— Я бы лучше оседлал эту красавицу, чем твою, Эрни.
Гудок на обед.
Я оглянулся в поисках Скотти, но он исчез.
— Уолтер? А где Скотти?
Уолтер сделал вид, что подносит бутылку ко рту.
— Трудно ему. Жена умирает от рака. Всегда сваливает, когда о телочках разговоры.
К концу лета меня приняли в транспортном как своего. Мне нравилось работать. Мне хотелось общения.
По пятницам мы обедали в итальянском ресторане. Мы шли туда, когда Болт отозвал меня в сторону.
— Ты знаешь кое-кого по имени Фрэнки?
Я покраснел.
— А какой он с виду?
Болт покачал головой.
— Это не он. Это он-она, буч. Работала с тобой в переплетной. Сказала, что вы вместе бастовали. Что ты помог профсоюзу.
Фрэнки говорила с Болтом? Она наверняка проболталась. Уволиться прямо сейчас? Пройти к выходу, выскочить через проходную и медленно подойти к байку.
— Где ты видел Фрэнки?
Во вторую смену. С понедельника выйдет в дневную. Оператор. Говорит, ты классный парень.
Я с удивлением посмотрел на него.
— Так и говорит?
Болт кивнул.
— Говорит, профсоюз должен тебя ценить.
Я засмеялся.
— А откуда она узнала, что я здесь?
— Видела на парковке. Вы друзья? — уточнил Болт.
— Неа, — открестился я. Работали вместе.
Мне было тошно наблюдать собственную трусость.
Болт спросил.
— Идешь на обед?
Я покачал головой.
— Я догоню.
Мне хотелось побыть одному. Я зашел на склад и сел на ящик, чтобы подумать.
Фрэнки придет в понедельник. Я вспотел при мысли о том, что она могла выдать меня. Не проболталась. Фрэнки сильная. Сразу все правильно поняла.
Радость охватила меня. Работать с бучом! Может, будем видеться и после работы. Может, она знает, где наши старые друзья. Может, познакомит меня с фэм.
— Эй, — прервал мои размышления Скотти.
Он откупорил бутылочку виски «Джек Дэниэлс» и протянул мне.
— Спасибо, — я приложился.
Скотти забрал бутылку и сделал гигантский глоток.
Мы сидели в тишине.
— Женат? — спросил он.
Я покачал головой. Он уронил голову на грудь.
— У меня жена очень болеет.
Он потер глаза руками.
Вдруг его лицо просветлело.
— Я показывал ее фотографию?
Я покачал головой.
Он достал кожаный бумажник, тонкий и поношенный.
— Вот она, моя девочка.
Я засмеялся и присвистнул.
— А это ты, что ли?
Он улыбнулся.
— Ага. Тоже был молодым. Прям как ты. Вся жизнь была впереди.
Мы засмеялись, но его глаза быстро наполнились слезами. Его голос скрипел.
— Мне всегда хотелось умереть раньше нее. Звучит ужасно. Кто тогда будет ухаживать за ней? Но я не знаю, как смогу остаться один.
Его голова снова поникла. Я положил руку ему на плечи, готовый отдернуть, если он удивится. Он не удивлялся.
— Ты молодой, — сказал Скотти. — Не застревай на этой работе.
Я пожал плечами.
— Работа нормальная.
Скотти покачал головой.
— Я двадцать лет оттрубил на Шевроле. Осталась карточка профсоюза работников автопрома. Показать? Двадцать лет. Меня уволили. Представляешь?
— Шевроле? Болт тоже оттуда?
Скотти кивнул.
— Да, но он там был недолго. Больше времени провел на Форде. Оттуда его и уволили.
Мне захотелось узнать про Болта больше.
— Он был в профсоюзе?
— — У каждого из нас есть карточка. Я умру членом профсоюза. Тебе тоже нужно вступить, парень. Борись, чтобы тебя приняли.
Я засмеялся.
Ну пока что нам это не светит.
Скотти пожал плечами.
— Вовсе нет. Ходят разговоры. Пора нам тоже заиметь профсоюз. Я уже старик, а молодежь на все способна.
Я вздохнул.
— Профсоюз — дело хорошее. Но мне нравится работа. А что все-таки Болт? Он хороший парень?
Скотти помахал пальцем у моего лица.
— Берегись его! Он уже не такой, как мы. Наполовину бригадир, наполовину наладчик. Попомни мои слова: когда придется выбирать, никто не знает, на какой стороне окажется Болт. Нет ему веры.
Я немного погрустнел. Мне нравился Болт.
К счастью, я разучился доверять людям.
В понедельник после смены на проходной кто-то похлопал меня по плечу.
— Эй! — это оказалась Фрэнки.
— Эй, Фрэнки! Есть разговор.
Она приложила палец к губам.
— Все нормально, я в курсе.
Я шел с ней на парковку.
— Я ужасно рад видеть тебя, Фрэнки. Мне нравится работа. В газетах снова пишут про кризис.
Фрэнки запнулась.
— Я понимаю, Джесс. Думаешь, я газет не читаю?
— Как ты держишься? — спросил я.
Она пожала плечами.
— Живу у родителей в Тонаванде, коплю на жилье. Все в порядке. Выходные провожу у своей девушки.
Я присвистнул.
— Девушка! Везет тебе.
Фрэнки поджала губы. Машина недалеко от нас гуднула.
— Ты знаешь ее, Джесс. Мы с Джонни уже год, — сказала она.
Я замер.
— Джонни?
Фрэнки вздохнула.
— Джонни. Мы работали вместе перед забастовкой. Играли в софтбол.
Я покачал головой.
— Я помню буча Джонни, но ты вряд ли о ней?
Лицо Фрэнки вытянулось.
— Именно о ней. Она ждет в машине.
— Эй, Джесс! — Джонни крикнула из машины. — Давай сюда!
— Это шутка? — я повернулся к Фрэнки.
Она с вызовом уставилась на меня.
— Мы любовницы, Джесс. Похоже, что я шучу?
Моя челюсть отвисла. Я потряс головой.
— Честно, Фрэнки, не понимаю. Ничего не понимаю.
Фрэнки сердилась.
— Можешь не понимать. Но придется принять как факт. Не можешь — иди своей дорогой.
Так я и поступил. Пошел своей дорогой.

Избегать встреч с Фрэнки оказалось нетрудно — она работала на другом конце завода. Я выходил со смены чуть позже. Мне не хотелось видеть ее или Джонни.
Чем больше я думал о них, тем противнее мне становилось. Я представлял себе, как они целуются. Это же как будто два парня. Ну ладно еще геи. Но два буча? Что их может привлекать друг в друге? Кто из них фэм в постели?
Я не мог отогнать мысли о Фрэнки и Джонни даже на работе.
В среду я задумался так глубоко, что не заметил, как зал опустел. Рядом со мной был только Скотти, и он уходил в раздевалку.
— Тебе тоже надо идти, — сказал он.
— А? — переспросил я.
Он кивнул в сторону раздевалки.
Я никак не мог взять в толк, чего от меня хотят. Раздевалка была набита парнями — и нашими, и из других подразделений.
Болт заговорил:
— Мы тебя ждем.
Я сжал кулаки. Фрэнки решила отомстить и все им рассказала. Нельзя ей доверять. Это наш конфликт, зачем выносить его наружу? Но с ней я разберусь потом. Сейчас проблема в том, что меня раскрыли. И враг превосходит меня числом.
Болт подошел поближе. Я прижался спиной к стене. В висках стучало.
Он схватил меня за плечо, я оттолкнул его руку. Бежать было некуда.
— А ну отвали, — прорычал я.
Уолтер подошел ближе.
— Не злись, сынок. Мы хотим с тобой поговорить.
— О чем это?
Болт и Уолтер удивленно переглянулись и отошли.
— О профсоюзе, понятное дело, — сказал Уолтер.
Я удивленно уставился на него.
Жена Эрни работает на швейной фабрике. Там создали профсоюз. Нам передали контакты парня, который им помогал. Мы хотим знать, ты в деле?
Я никак не мог прийти в себя.
— Вы хотите сделать меня организатором?
Болт пожал плечами.
— Мы давно говорим о профсоюзе. Нужен кто-то, кто будет вести собрание. Иначе все это взорвется.
Звучало неплохо.
— Какие жалобы? — уточнил я.
— Платят мало и по выходным заставляют выходить, — сказал Эрни.
Я кивнул.
— Да, но потом дают отгулы.
Скидс подал голос:
— А должны платить за неурочное время в полтора раза больше!
Уолтер кивнул.
— Два парня могут работать на одном станке и получать по-разному. Все зависит от дружбы с бригадиром.
— Вытяжки нет, — добавил Эрни. — Неизвестно, чем мы дышим. А иногда вообще перестаем дышать.
Болт дотронулся до моей руки. Я вздрогнул. Он удивился.
— С безопасностью все плохо. Нам, наладчикам, видно многое из закулисного. Станки калечат людей — пальцы отрубают и все такое. Руководство запугивает калек, чтобы не писали заявление на компенсацию. Мы составляем списки сломанного оборудования и они летят прямиком в корзину.
Я слушал и кивал.
Болт пожал плечами.
— Нам надо знать, Джесс. На чьей ты стороне?
Я вздохнул. Работа была хорошая. Мне не хотелось ничего менять. Но что-то все время меняется.
— Слушайте, парни, — сказал я. — Вы строите профсоюз, я за.
Болт подошел поближе.
— Нам этого недостаточно. Ты нужен в комитете.
Я не хотел поднимать волну. Почему мне просто не выдадут карточку, как всем остальным, чтобы я мог спокойно работать?
— Мне не хочется влезать, — сказал я.
— Слушай, — он подошел еще ближе. Я отодвинулся. — Я бы сам пошел, но меня не примут. На заводе говорят, что я двойной агент.
— Я проголосую за тебя, — сказал я. — Но я не организатор.
Болт покачал головой.
— Фрэнки говорила, что ты помогал забастовке.
— Слушай, Болт, мне не хочется в это лезть. Я поддержу тебя и сделаю все, что от меня зависит. Но я не хочу выдвигаться.
Болт покачал головой.
— Я думал, ты другой.
Я вздохнул.
— Я не хочу быть другим.

Крики разносились по цехам. Мы бежали через весь завод. Когда добрались до места, осталась только кровь на бетонном полу.
— Кто? — спросил я Болта.
Он сжал руки в кулаки.
— Джордж.
Я посмотрел на реки крови на полу.
— До смерти?
Болт пожал плечами.
— Неизвестно.
Он стукнул кулаком по ближайшему подъемнику.
— Я писал месяц назад в отчете: тормоза стерлись.
Суперинтендант размахивал руками:
— Расходимся, расходимся! Нечего тут стоять.
Все разошлись. Я ожидал, что начнется забастовка. Но должно было пройти еще две недели.
На заводе говорили только об этом несчастном случае. Руководство велело ставить эксперименты на станке пластиковых корзинок. Джорджа посадили на подъемник, чтобы засыпать сырье в воронку. Он стоял впереди подъемника. Тормоза соскочили. Подъемник проткнул Джорджа насквозь. Было задето легкое.
Гнев бушевал и на следующей неделе. Уолтер вбежал в зал после обеда в среду:
— Руководство опубликовало отчет. Они обвиняют Джорджа!
Болт стоял рядом.
— Парни, собираемся в пятницу в комитете ветеранов. Придет организатор с швейной фабрики. На этот раз они зашли слишком далеко.
— Это точно.
В пятницу мы вышли с завода в три. Я не торопился, чтобы не столкнуться с Фрэнки. Придет ли она?
Когда я добрался до комитета ветеранов, на собрании были двадцать пять рабочих. Были представлены все подразделения.
Все волновались, говорили, махали руками. Болт встретился со мной взглядом. Я улыбнулся.
Фрэнки стояла рядом с ним. Я старался не смотреть на нее.
Мне все еще трудно было представить их отношения с Джонни без содрогания, хотя я не мог объяснить себе, почему.
Фрэнки шепнула что-то парню, стоявшему ко мне спиной. Он повернулся, и я узнал Даффи. Улыбка на его лице быстро согрела меня. Фрэнки схватила его за руку и что-то еще сказала ему. Возможно, рассказала про меня.
Даффи подскочил ко мне.
— Джесс, — схватил он мою руку. Это было знакомое и приятное ощущение.
— Я вспоминал тебя. Ты давно на заводе?
— Больше года.
Он улыбнулся.
— Понадобится твоя помощь.
Я начал отвечать, но тут Даффи заметил Эрни и Скотти. Они выходили с напитками из бара.
— Не время пить! У нас все серьезно.
Я дернул его за рукав.
— Поосторожнее. Тот, что постарше, любит выпить, но он отличный парень. Старый член профсоюза работников автопрома. И Болт тоже.
Даффи кивнул.
— Расскажи о нем.
Две незнакомые мне темнокожие женщины дернули Даффи.
— Простите, — сказала одна из них. — Меня зовут Дотти. Я работаю в сборочном цеху. Это Глэдис. Она работает дольше меня.
Даффи пожал им руки.
— Сколько рабочих пришло от вас?
— Шестеро, — сказала Дотти, — из двадцати в дневную смену. В ночную еще пятнадцать или около того.
Кто-то крикнул на весь зал:
— Время начинать!
Все заволновались и зашумели.
Даффи извинился Дотти и вышел вперед.
— Говорят, у вас есть жалобы!
— Да! — все загудели и стали перечислять конкретные проблемы. Даффи поднял руки.
Все жалобы будут учтены и направлены руководству. Это я могу обещать. Ни одна не останется незамеченной. Давайте начнем с главного. С того, что волнует всех нас.
Болт тронул меня за плечо:
— Выйдем на минутку. Я хочу поговорить.
Я сопротивлялся.
— Мы на пять минут и сразу обратно.
Я отошел с ним к бару. Он заказал два пива и заплатил.
— За профсоюз! — поднял он бокал.
Я кивнул.
— Готов за это выпить.
— Слушай, Джесс. Ты хорошо знаешь этого парня, Даффи?
Я пожал плечами.
— Я ему доверяю.
— Парни говорят, он странный. Болтают, что он коммунист.
Я засмеялся.
— Никакой он не коммунист. Хороший парень.
Болт улыбнулся и кивнул.
— Ладно. Главное, что кто-то его лично знает.
— Эй, Болт, ты спрашивал Даффи, дадут ли тебе вступить в профсоюз?
Болт покачал головой.
— Позже спрошу.
Мы услышали, как в зале ревет толпа.
— Пойдем обратно, — позвал я. Мне становилось интересно.
— Давайте заполнять карточки! — крикнул Эрни.
Даффи поднял руки.
— На вашем заводе 120 человек. Понадобится тридцать процентов плюс один человек, чтобы выдвинуть предложение создать профсоюз. Начало хорошее, но нужно больше участников.
— Почему так мало народу? — крикнули из зала.
Даффи покачал головой.
— Для первого собрания участников достаточно. Теперь наша цель — набрать больше людей от каждого подразделения.
Болт крикнул:
— Наладчики здесь!
Ч— то насчет сборки? — крикнул Эрни. — Там только девчонки. Говорят, их обеспечивают мужья, а живут они с родителями.
Дотти встала.
— И что? Я живу с родителями. У меня двое детей и нет мужа. Глэдис живет с родителями, потому что им нужна помощь, а ей не снять квартиру. Но мы пришли. Ты ничего не знаешь про сборочный цех.
Глэдис встала рядом.
— Это правда. Наши руки ноют от работы. Нам мало платят. У нас не бывает выходных. Некоторые из девочек замужем, их мужья тоже работают. Но они вступят в профсоюз, вот увидите.
Даффи улыбнулся.
— Девчонки у вас что надо. Парни, учитесь у них!
Собрание закрыли. Договорились встретиться на следующей неделе.
Но никто не торопился расходиться. Разговоры продолжались.
— Эй, Даффи, — подошел Болт. — Можно мне в профсоюз? Я бригадир механиков.
Мне хотелось вернуться в прошлое и рассказать Даффи больше о Болте, чтобы тот принял верное решение.
— Управление знает, что ты лидер, — сказал Даффи.
Болт выпрямился.
— Ты допущен к найму и увольнению? Отчитываешь парней?
Болт пожал плечами.
— Когда как. Я самый опытный наладчик, иногда ко мне относятся как к главному.
Даффи кивнул.
— Руководство, скорее всего, использует твой случай, чтобы затянуть решение насчет выборов. Ты уже выбрал, на чьей ты стороне, но нужно доказать делом. Поможешь профсоюзу, и мы примем тебя.
Болт пожал Даффи руку.
— Ты веришь в победу?
Даффи улыбнулся и кивнул.
— Да. Но придется бороться. У нас сильные позиции во всех подразделениях. Побольше таких, как Джесс. Ей я доверяю. Она доказала свою верность профсоюзу на 100%.
Все разворачивалось, как в медленной съемке. Когда Даффи обратился ко мне в женском роде, у меня отвисла челюсть. Фрэнки хлопнула по лбу и покачала головой. Парни смотрели то на Даффи, то на меня. Я выскочил из зала, как пробка, и направился к байку.
— Джесс! — кричал мне Даффи. Он догнал меня и схватил за руку.
Я отдернул ее.
— Ну спасибо, Даффи.
В его глазах стояли слезы.
— Джесс! Я не специально. Просто вырвалось.
Я пожал плечами.
— Это неважно. Теперь у меня нет работы.
Он покачал головой.
— Мы разберемся, Джесс. Я поговорю с парнями. Оставайся.
Я горько засмеялся.
— Ты не понимаешь. В какой туалет мне ходить в понедельник, Даффи? В женский или мужской, а?
Даффи положил руку мне на плечо. Я взглянул ему в глаза.
— Джесс, я бы никогда не сделал такое специально. Ты знаешь, как я к тебе отношусь.
Я оттолкнул его.
— Тем не менее ты это сделал.
Я отвернулся и ушел.
— Джесс! — меня догнала Фрэнки. — Я понимаю, что ты злишься. Это ад. Но он не хотел. Он в отчаянии.
— Оставь меня, Фрэнки. Ты не понимаешь.
Фрэнки выглядела задетой.
— Да что с тобой? Ты отказываешься дружить с бучом из-за того, что я сплю не с тем, с кем ты рекомендуешь?
В этот момент мне следовало бы замолчать и хорошенько все обдумать, но мне было слишком больно.
— А кто тебе сказал, что ты до сих пор буч? — сказал я иронично.
Она жестоко улыбнулась.
— А тебе? — парировала она.
Я отвернулся и ушел. Втайне я надеялся, что Фрэнки или Даффи снова догонят меня. Но они этого не сделали.

0

9

Глава 18

Лист был гигантский, влажный и блестящий. Красный и оранжевый. Пахнущий осенью. Он приклеился к Харлею утром в субботу.
Грустно, когда они опадают.
Хочется нового начала, нового шанса.
Жалко было убирать Харлей на зиму. Водить в плохую погоду опасно — к тому же я ездил без прав третий год — но он был моей основной радостью. Символ радости и свободы.
Второй радостью было толкать штангу в спортзале христианской ассоциации.
Утром, когда зазвонил будильник, я почувствовал себя маленьким и беспомощным. В жизни словно не было места для меня. У меня не было воспоминаний.
Я ничему и никому не принадлежал. Каждое утро всё начиналось с нуля.
Я приходил в зал, уже переодевшись в спортивную форму. Бросал вызов напряжению, страху, ярости и сомнениям. Посвящал время в тренажерном зале только им.
Я думал о своем теле, лежа под холодной штангой. Мне нравилось набирать мышечную массу. Тело становилось жестким и гибким. Это урок мира? Может быть.
Я подумал о своих любовницах-фэм, их волнующих изгибах, их прекрасной плоти. Мое тело работало, поднимая штангу. Мое тело мне подходило. Я наблюдал за своей выносливостью. Я старался любить себя.
Сила, как и рост, познается в сравнении. В тренажерном зале меня считали дохляком. Это было написано на лицах. Их трицепсы были внушительнее моих. Вечно мной управляло чужое мнение.
Но стоя дома перед зеркалом, я был горд. Я был силен. Однако это ощущение легко ускользало, как капля ртути, на которую надавили пальцем.
Может быть, это урок мира? Власть важнее силы?
Тогда мир ошибается. У меня есть право стать собой.
Каждый день мужчины сражались в тренажерном зале с собственными телами.
Я сражался со своими демонами.

Удовольствие было моей наградой за настойчивые занятия тем осенним утром. Суббота. Некуда идти, нечего делать. Я поднял воротник кожаной куртки. Осень в разгаре, а скоро придет и зима. Небо затянули облака. Низкие, плотные, темные, как свинец.
Я уселся на байк, понятия не имея, куда поеду. В кармане был кошелек, в кошельке были деньги. До понедельника я совершенно свободен.
Когда пошел дождь, я сделал остановку и натянул дождевик. Молнии вспыхивали над парком. Мне по душе непростая погода. В конце концов, дни отличаются друг от друга только эмоциями.
Женщина в кассе зоопарка скучала. Она пустила меня бесплатно.
Самка кондора смотрела по ветру. Ее распахнутые крылья казались гигантскими. Метра два. Я расправил руки, посмотрел на небо и засмеялся.
Полярная сова надулась, когда я прошел мимо, и ухнула мне вслед.
Дождь колотил по ястребу. Его левое крыло, подбитое пулей, пока не зажило. Ястреб казался несчастным.
Орел-самец сидел на ветке. Его перья разлохматились от ветра и дождя. Он расправил крылья и качался, как будто летел. Он смотрел в пустоту. Между разочарованием и безумием не было разницы. На секунду он бросил огненный взгляд на меня, отвернулся и продолжил полет в прошлое.
Гроза выключилась. Я летел на мотоцикле по вымокшим улицам. Чего-то не хватало, но я не знал, чего именно. В моменты отчаяния спасают самые банальные дела.

Супермаркет был набит женщинами. Лента конвейера на кассе сломалась, и я подталкивал покупки рукой, пока кассир пробивала их.
— 22 доллара 80 центов, — сказала она.
Я достал двадцатку и десятку. Она отсчитала сдачу. Наши глаза встретились.
Я прошептал: — Эдна.
Потрясающе, столько лет прошло, а Эдна все равно в моей голове в первую очереди — бывшая девушка буча Джен. А я до сих пор крошка- буч.
Ее лицо смягчилось.
— Джесс.
Женщина в очереди запротестовала.
— Милая, можно поскорее?
В прошлый раз, когда мы виделись, разница в возрасте была слишком очевидной. Жизнь дает мне второй шанс.
Я собрал покупки в пакет. Мы молчали. Я сжал губы, чтобы не спросить, есть ли кто-нибудь у нее. Выбрал вопрос попроще.
— Мы можем поговорить?
Женщина из очереди шлепнула порошок на конвейер и спросила Эдну:
— Милочка, скоро твой перерыв?
Эдна удивленно посмотрела на нее и автоматически ответила:
— Да.
— Можно отложить разговор?
Мы засмеялись. Эдна покраснела.
Я закончу в 15:30.

Было только два часа дня. Я ходил взад и вперед мимо байка, ездил восьмеркой по парковке, смотрел в окна супермаркета, зашел в кофейню. Три часа.
В 15:30 я подъехал в выходу из магазина. Жаль, нет второго шлема. Эдна окинула взглядом Харлей и улыбнулась. Кажется, ей понравилось то, что она увидела. Она окинула взглядом меня.
— Рада тебя видеть, Джесс. Как ты?
Я мог бы спросить, когда они разошлись с Джен, но передумал.
— У меня была рука в смешной железяке, а потом на заводе началась забастовка. Наверное, в 67-м. Двенадцать лет тому назад. Мне уже почти тридцать, представляешь?
Эдна кивнула.
— Тебе сейчас столько, сколько было мне тогда. Ты думал, что я старая. Я покачал головой.
— Это нечестно, Эдна! Дело было в моем возрасте. Я никогда не называл тебя старой.
Эдна обняла меня. Я покраснел.
— Я очень боялась, что назовешь.
Я протянул ей свой шлем. Она уселась. Было здорово ощущать ее тело рядом со своим.
— Куда поедем? — спросила она.
— Не знаю, — я отпустил сцепление.
Мы приехали в зоопарк. Воздух замечательно пах после дождя. Мы гуляли по охапкам листьев под мокрыми ветками.
Я мечтал взять ее за руку. Мы говорили о ерунде. Я ждал нужного момента, чтобы задать вопрос о важном.
Тянуть больше было невозможно.
Я повернулся к ней.
Меня мучает один вопрос.
Она покачала головой:
— Нет.
— Нет, нельзя его задать?
— Нет, у меня никого нет.
Улыбка расплылась по моему лицу.
— Я об этом и хотел спросить.
Мы смотрели друг на друга под раскидистым кленом.
— А ты? У тебя есть кто-нибудь?
Я покачал головой. Кленовые семена падали с дерева.
— Мы называли их вертолетиками, — сказал я.
Эдна дотронулась до щетины на моей щеке. Я подумал, что зря не побрился перед тренажерном залом. Она дотронулась до моих губ, волос, шеи — как будто рассматривала руками.
— Я изменился? — спросил я, боясь услышать ответ.
Она улыбнулась и покачала головой.
— Нет. Я удивляюсь, как тебя могут принимать за мужчину, особенно если при этом заглядывают в глаза.
Она посмотрела на меня. Ее руки заняли свое место на моей груди, как отдыхающие птицы. Мы были совсем рядом.

Вся моя жизнь висела на волоске. Если бы Эдна от меня отвернулась, неизвестно, куда бы я пошел или где нашел бы силы продолжать свой путь.
Но она не отвернулась. Она приблизилась, специально оттягивая момент, а потом нежно поцеловала. В этом поцелуем я отдал ей все, что у меня было. Эдна притянула меня к себе.
Мне показалось, что поцелуй длился вечно. Я перестал бояться, что он закончится, и наслаждался тем, что происходило. Ветер раскачивал ветви клена, на нас лились дождевые капли.
Я взял ее за руку. Мы пошли дальше.
Наши руки идеально подходили по форме и размеру.
Мое одиночество треснуло.
— Ты голодна? — спросил я.
Она остановилась и повернулась ко мне.
— Мне нужно домой.
На моем лице было написано отчаяние.
— Прости, — сказала она.
Мы увидимся?
Все мои надежды снова висели на волоске.
Она подумала и кивнула.
— В пятницу вечером.
— Пятница? Но сейчас всего лишь суббота.
Мне с трудом удалось убить полтора часа в ожидании встречи.
Эдна схватила ветку и дернула за нее. Нас окатило каплями.
Я подвез ее домой. Ладони лежали на моих плечах, щекой она прислонялась к моей спине.
— Сюда, — указала она.
Я остановился.
— Ты уверена, что мне стоит приезжать в пятницу? — я хотел услышать ответ.
Эдна потрепала меня по щеке. Я почти этого не почувствовал, до такой степени зарос щетиной. Впервые я ненавидел свою бороду.
Эдна клюнула меня в губы, оттолкнула и снова впилась.
— Я счастлива снова увидеться, Джесс.
Ее голос был уверенным.
Я сглотнул и кивнул.
— В девять вечера в пятницу, — сказала она.
Я снова кивнул. Она дошла до крыльца, обернулась и махнула мне. Я сидел и молчал. Она скрылась за дверью. Начался дождь. Ветер нес запах опавшей листвы.

Когда официант отошел от нашего столика, Эдна выпалила:
— Каково это, когда тебя принимают за мужчину?
Было заметно, что она ждала нашей встречи, чтобы спросить.
— Всю жизнь мне говорили, что я неправильная женщина. Оказалось, что в роли мужчины я устраиваю всех.
Эдна слушала и молчала.
— Это просто смешно. Я был связан по рукам и ногам. Теперь я могу позволять себе жить свободнее. Например, посещаю общественный туалет или хожу в мужской салон. Мне улыбаются люди, идущие навстречу. Я способен флиртовать с официанткой.
Эдна изучала меня.
— Тогда почему твои глаза грустнее, чем раньше?
— Я думаю... — я вздохнул.
— Мне, конечно, любопытно, что ты думаешь, Джесс, — прервала меня Эдна. — Но расскажи, что ты чувствуешь.
Я забыл, как восхитительно быть с фэм. Буч бы просто кивнул. Эдна давила. Требовала признаваться в чувствах.
— Я — призрак, Эдна. Похороненный заживо. Для мира я родился в тот день, когда гормоны начали действовать. У меня нет прошлого, нет друзей, нет воспоминаний, нет себя. Никто не знает, не видит меня, не дотрагивается до меня.
Глаза Эдны наполнились слезами. Она взяла мою руку. Подошел официант:
— Еще кофе, сэр?
Я покачал головой.
Когда он удалился, Эдна сказала:
— Я тоже призрак, Джесс. Можно звать тебя Джесс?
Я улыбнулся.
— Называй как угодно, только обращайся в мужском роде при свидетелях. Иначе выйдет некрасиво.
Эдна вздохнула и кивнула.
— Я знала, что тебя тоже ожидает этот путь. Ты был так молод, когда я увидела в тебе то же, что и в Рокко.
Я закусил губу. Эта женщина знала настоящего меня.
— Я не знаю, как сказать. Боюсь ошибиться, — засомневалась она.
— Попробуй, — попросил я. — Пожалуйста. Мне нужно услышать.
— Я не думаю, что для фэм все бучи на одно лицо. Если присмотреться, станет ясно, что бучи разные. Они молоды, со временем они меняются, их характер закаливается, их могут растоптать. Мягкие, твердые, опасные бучи. Ты и Рокко — не просто стоун-бучи, снаружи вы кажетесь гранитными бучами. У вас острые края.
Эдна прервалась, чтобы попробовать блюдо, которое ей принесли. Она быстро прожевала кусочек и заговорила снова.
— Меня восхищают бучи. Разные бучи. Мне нравится то, что у них в сердце. Но больше всего я переживаю за тех, кто мягок внутри.
Я нахмурился и опустил взгляд. Эдна наклонилась:
— Видишь, тебе больно. Прости. У тебя и Рокко удивительные сердца. Вас легко обидеть. Я восхищалась вами. Но я боялась, что вы не выживете.
— Я часто думаю о Рокко, — сказал ей.
Она посмотрела в тарелку и кивнула.
— И я.
— Я бы все отдал, лишь бы поговорить с ней, — сказал я, надеясь, что у Эдды есть ее контакты.
Эдна улыбнулась:
— Еще бы!
Я поерзал на стуле, ковыряя ботинком ковер.
— Я бы задал миллион вопросов.
Эдна наклонилась.
— Например?
Я пожал плечами и повертел вилку.
— Не знаю. Как пережить это все.
Эдна нежно улыбнулась.
— А почему ты думаешь, что у Рокко есть ответы?
Ее ответ удивил меня.
— Я не Рокко, — сказал я. — Она легенда. Сильная, уверенная в себе. Я не такой. Мне хотелось бы научиться.
Эдна забрала у меня из рук вилку и положила ее на салфетку. Дотронулась кончиками пальцев до моего локтя.
— За легендой не видно человека. У Рокко нет ответов. У нее столько же вопросов, как у тебя. Она старается жить изо всех сил, как и ты. Вот что делает вас одинаково сильными. У нее есть только одно из того, чего нет у тебя.
Я затаил дыхание.
— Что?
Она улыбнулась:
— Покажу тебе позже.
— Эдна, где ты пропадала все эти годы?
Она улыбнулась и отломила кусочек лазаньи.
— После больших перемен я перестала ходить в бары. Моих бучей там больше не было. В основном в бары приходили лесбиянки из университета. Мне никто не был рад: в платье и с макияжем. Все стали носить рубашки, джинсы, высокие ботинки. Это не по мне. А больше ходить было некуда. Иногда мы ходили на танцы в университете, — рассказала она, — но мы выглядели иначе, мы танцевали иначе.
Она сжала кулак.
— Одна женщина накинулась на танцах, когда мой друг-буч помог мне снять пальто. Я разозлилась и мы сразу ушли.
Я кивнул.
— Моя бывшая любовница Тереза работала в университете. Я злился и говорил ей, что нас не должны отвергать. Она отвечала: «Они думают, что нам нужна революция, и они правы. Но они думают, что могут обойтись без нас, и они ошибаются».
Эдна пожала плечами.
— Я не натуралка. Но лесбиянки не признают меня. Я не знаю, куда пойти, чтобы встретить бучей или фэм. Меня точно так же не видят, Джесс. Я тоже призрак.
Я хихикнул. Эдна нахмурилась:
— Чего?
— До сегодняшнего вечера я был уверен, что ты сидишь где-то в баре и веселишься без меня.
Мы возвращались в тишине. Мне хотелось прикоснуться к ней. Быть для нее важным. Выспаться рядом с ней, в тишине и уюте.
Я остановился перед домом.
Она сняла шлем и позвала за собой.
Я стоял в гостиной и старался понять ее душу, рассматривая ее дом. Она рылась в шкафу.
— Нашла!
Она вернулась с широкой улыбкой на лице.
— Вот что было у Рокко и чего не было у тебя. Защита!
Эдна передала мне тяжелую черную мотоциклетную куртку, исполосованную серебристыми молниями. Я принял дар. Она была мягкой и поношенной. Правое плечо ободрано.
— Она упала с Харлея по дороге из Ниагара-Фолс.
Эдна дотронулась до поврежденного места на куртке.
— Она любила куртку больше, чем байк. Называла ее второй кожей. Эдна улыбнулась.
— Оставила ее мне для защиты. Так она сказала. Но я не смогла заставить себя надеть ее.
Я молчал.
— Надень, — велела Эдна, взяв куртку за плечи.
Куртка оказалась тяжелой. Я чувствовал себя уверенней.
— Идеально! — Эдна приложила костяшки пальцев к губам.
Я хотел обнять ее, но Эдна покачала головой.
— Мне нужно побыть одной. Прости... я не готова. Надеюсь, ты понимаешь.
Я не понимал. Мне было страшно снова потерять ее. Я кивнул и улыбнулся через силу.
Вышел и завел байк. Он зарычал. Я уезжал под защитой Рокко.

**

— Осторожнее! — крикнула Эдна, когда лестница покачнулась.
Я в последний момент схватил поднос. Краска не разлилась.
— Слезай! — велела она.
Я слез и вытер лоб рукой.
Эдна расхохоталась:
— Ты весь в краске. Иди сюда.
Она нежно стирала краску у меня со лба. Я сжал бицепс.
— Я качаюсь, — сказал я.
Эдна скрыла улыбку.
— Я заметила.
Я не стал скрывать свою.
Она поцеловала меня.
— Спасибо, что помог мне красить гостиную.
Я улыбнулся и пожал плечами.
— А на что тогда нужны бучи?
Под этой улыбкой я скрывал разочарование. Мне было больно и странно, почему Эдна не подпускает меня к телу. Мы регулярно виделись уже месяц, а она так и не открыла двери своей спальни.
— Ну не только, — ответила Эдна, качая головой. — Бучи, конечно, подставят плечо, когда нужно. Но это не главное. Бучи заставляют мой мир крутиться. Благодаря им я чувствую себя красивой, даже когда мир отворачивается. Любовь бучей поддерживает меня на плаву.
Я чувствовал благодарность. И запрет прикасаться к ней.
Она ерошила мне волосы, но я сомневался, что ее тело ждет моих прикосновений.
— Ты очарователен, — шептала она. — То есть привлекателен. Я хотела сказать мужское слово. Привлекателен.
Я засмеялся.
— Мне оба подходят.
Ее губы оказались так близко. Я почувствовал ее теплое дыхание, но не тронулся с места. Я ждал, чтобы она сделала первый шаг.
Я надеялся, что она его сделает, я боялся, что она не станет. Она придвинулась ко мне. Она боялась, но доверяла. Я обнял ее.
Эдна крутила пуговицы на рубашке, заляпанной краской. Мы сняли ее и бросили на пол. В спальне она расстегнула мои джинсы. Я позволил ей ощутить силу моего желания.
Мы не могли остановиться. Она была готова взять то, что ей нужно, и она хотела сразу всего. Я подчинился. Я прикасался к ее телу пальцами, губами, руками, бедрами — я давал ей не только удовольствие, а всю свою любовь. Она нежно поглаживала меня и впивалась ногтями в спину. Я чувствовал, что это взаимно.
Лежа в ее руках в футболке и боксерах, я наслаждался тем, как она вела кончиками ногтей по моим плечам. Она соблазнительно улыбалась. Я забыл чистое удовольствие, с которым фэм дразнит тебя.
Эдна придвинулась, раззадоривая меня, пробуждая во мне всё новую страсть. Ее ногти бежали по моему бедру. Мне было страшно. Я не знал, как себя вести. Я был готов подчиниться, но мне было страшно.
— Мне страшно, — признался я вслух.
Она тихо лежала в моих объятьях и скоро уснула, а я смотрел в потолок и надеялся, что она поможет мне преодолеть старые страхи. Но я не знал, как попросить об этом.

Эдна ахнула от удовольствия. Я принес цветы.
— Ирисы! Такие красивые.
Я поцеловал ее в щеку.
— Они похожи на тебя.
Эдна нащупала открытку среди цветов.
— Погоди, — я закрыл открытку рукой.
Эдна засмеялась.
— Что? Написал, а теперь передумал?
Я переминался с ноги на ногу.
— Я написал стихотворение. Никогда раньше этого не делал. Ты подумаешь, что это глупо.
Эдна обняла меня.
— Стихотворение? Спасибо, милый. Это замечательно. Я могу не читать его, если ты не хочешь.
Фэм умеют обращаться с такими вещами. Разумеется, я хотел, чтобы она прочитала. Особенно когда у меня появился выбор.
— Можешь прочесть, — сказал я и скрестил руки на груди.
Она принялась читать вслух. Я немедленно покраснел. Но она приятно читала.

Как желтый лист сминается, впуская
Побегов и листов зеленых нежность,
Ты одиночества коснулась моего
И разломила эту скорлупу,
Открыв дорогу нежному новству.

Эдна заплакала. Она целовала меня снова и снова, пока я не перестал краснеть.
— О, Джесс! Ты и вправду написал это мне? Чудесно.
— Эдна, — я прошептал ей прямо в ухо. — Мне ведь удалось выразить чувство?
Эдна посмотрела на меня. Ее подбородок дрожал.
— Да, милый. Удивительно хорошо удалось.
Мы покачивались в объятьях и танцевали под музыку, которую больше никто не слышал. Она повела меня в спальню. Я любил ее изо всех сил. Но я не чувствовал отклика. Что-то я делал не так.
Сосок Эдны замер, как почка на ветке, и раскрылся в моих губах. Я слышал ее дыхание. И вдруг она заплакала. Я лег рядом, и она схватила
меня за футболку. Ее тело сотрясали рыдания. Она спрятала лицо на моей груди и плакала. Плакала так горько, что я испугался. Я обнимал ее.
— Не могу, — сказала она.
— Все хорошо.
— Не сердись, — просила она.
— Я не сержусь, — отвечал я.
Эдна не говорила, что с ней происходит, а я боялся спросить. Если она не хотела меня, то спешки выяснить это раз и навсегда не было. Я был так одинок, что секс был далеко не самым важным моментом в моей жизни. Мне нужны была близость, нежность и тепло. Я обнимал ее.
Мы лежали в тишине. Я задал вопрос:
— Ты думаешь, я — женщина?
Эдна оперлась на плечо и посмотрела на меня.
— А что думаешь ты?
Я вздохнул.
— Я не знаю. Я видел очень мало женщин, похожих на меня. Но я и на мужчину не похож. Я не знаю, кто я. Это сводит меня с ума.
Эдна свернулась у моего плеча.
— Я понимаю, милый. Я не думаю, что у меня был любимый, которого не мучили бы такие вопросы.
— Ну да, — пожал плечами я, — но я не буч. Я живу как мужчина. Вряд ли меня теперь назовут бучом.
Она кивнула.
— Таким, как ты и Рокко, приходится трудно. Разобраться в себе и выжить одновременно. Но будь уверен, вы не единственные люди на земле, которым трудно понять, мужчины они или женщины.
Я вздохнул.
— Пока мне не понравилось быть ни мужчиной, ни женщиной.
Эдна приблизилась ко мне:
— Необязательно выбирать или-или. Мир не черно-белый. Столько людей не вписываются в эти идиотские рамки. Ты привлекателен, но я не могу найти слов, чтобы объяснить это людям.
— Иногда я хочу все вернуть назад, — сказал я.
Эдна посмотрела в пустоту.
— Я не хочу, — сказала она. — Я не хочу возвращаться в мир баров и драк. Я хочу быть рядом с теми, кого люблю. Я хочу, чтобы меня принимали за человека, и не только в ЛГБТ-обществе.
Я почувствовал, что она перестала уделять мне внимание.
— А что насчет меня? В твоем мире меня будут принимать всерьез?
Эдна поцеловала мою руку.
— Пусть принимают всех нас или никого.
Я улыбнулся.
— — Хороший мир. Как в него попасть?
Не знаю, — ответила она. — В этом вся проблема.
Эдна подняла ногу и провела ею по моему бедру. Ее губы покоились на моей футболке.
— Я хочу спасти тебя, — сказала она. — Я хочу вернуть все, что у тебя отнимали.
Я засмеялся.
— Просто люби меня.
Эдна заглянула мне в глаза.
— Тебе хотелось бы, чтобы я спасла тебя, правда?
— Нет, — соврал я из страха потерять ее.
Она села.
Меня страшно даже подумать о том, сколько у тебя сейчас есть — против того, что тебе нужно. Мне почти нечего дать тебе.
Я перекатился на живот и обнял ее за талию.
— Возможно, я научусь обходиться меньшим.
Она заглянула в мои глаза.
— О, Джесс. Мне жаль, что я причиняю тебе боль. Думаешь я не знаю, как жестоко не подпускать тебя к себе? Я не знаю, как объяснить, что это не связано с тобой.
Я горько засмеялся.
— Ну со мной это точно связано. Ты ведь отказалась от меня. Я не имею права голоса.
Эдна приложила палец к моим губам.
— Меня разрывает изнутри, Джесс. Трудно объяснить.
Я сел.
— Поговори со мной. Возможно, я смогу помочь.
Она покачала головой.
— Ничем не поможешь. Бучи всегда хотят починить то, что сломано.
Я вздохнул.
— Если я не могу любить тебя, не могу помочь тебе, на что я тебе нужен?
Эдна улыбнулась и вернулась в мои объятья.
— Дай мне время, милый. И немного пространства.

Эдна первой заметила почки на деревьях. Она все реже прикасалась ко мне, и меня пронзила зависть от того, как нежно она дотрагивалась до их.
Мы купили орехов и бродили по зоопарку. Я смотрел на тигра. Он метался в клетке. Поднимал голову и рычал.
Эдна смотрела на меня.
— Иногда мне кажется, что ты можешь говорить со зверями. И что они отвечают.
Я улыбнулся.
— Я бы мог войти в эту клетку без страха.
Эдна нахмурилась.
— Они покалечат тебя, не задумываясь.
Я кивнул.
— Но я не боюсь их.
Мы бродили в тишине и подошли к прудику, где плавали и ныряли утки. Сидя у пруда, я почувствовал приближение чего-то важного. Ничто не могло отсрочить этот момент.
— Знаешь, — сказала Эдна, — я всегда ждала, что появится буч верхом на лошади и спасет меня. Я всегда опиралась на буча в моменты слабости.
Я раскрывал скорлупку арахисовому ореху, потом еще одному, и еще, и бросал уткам. Сказать было нечего. Эдна смотрела на уток и молчала. Она прислонилась ко мне. Я посмотрел на нее. Она плакала.
Наверное, я все понял уже в тот момент, но иногда понимание накатывает не сразу. Как будто волнами.
— Мы можем разобраться, — сказал я.
Она покачала головой.
— Я не могу быть ни с кем сейчас, Джесс. Я даже не могу объяснить, почему. Смысла в моих объяснениях нет. Если бы мне нужен был герой, ты бы стал им. В тебе есть все, что мне нужно от буча. Ты сильный, ты нежный, ты слушаешь и стараешься все сделать правильно. Я ужасно тебя люблю, Джесс.
Эдна отвернулась и плакала. Я не трогал ее. Мне хотелось обнять ее, но я знал, что не нужно.
— Знаешь, — сказал я, — лучше всего почему-то запоминаются моменты, когда всё происходит как бы само собой. То, чему я не рад. Над чем я не имею никакой власти .
Эдна всхлипнула и кивнула.
— Я запуталась, Джесс. И мне нужно спасти себя. Никто не может сделать это за меня. Я сама не знаю, как поступить. Мне страшно.
Я все-таки обнял ее, повинуясь порыву. Она прильнула и сразу отстранилась.
Мне тоже хотелось плакать, но я отложил этот вопрос. Передо мной лежало множество бессонных ночей, и времени было предостаточно.
— Почему? — спросил я. — Почему ты не хочешь попробовать?
Она закусила губу.
— Я пытаюсь, Джесс. Я пыталась. Я не понимаю, что происходит. Я так же одинока, как и ты. Мне столько всего нужно. Это меня пугает! А еще меня пугает то, насколько сильно я нужна тебе.
— Эдна, могу ли я что-то сделать? Остановить тебя?
Эдна покачала головой. Слезы капали ей на колени.
— Я люблю тебя, Джесс. Пожалуйста, поверь мне.
Она упала в мои руки и плакала. Мне было приятно держать ее в объятьях, пока я не осознал, что это происходит в последний раз. Накатила волна страха. Я вспомнил, какой была моя жизнь, пока в ней не появилась Эдна.
— Эдна, — прошептал я.
Она приложила палец к моим губам.
— Я не могу.
Она заглянула в мои глаза.
— Что ты будешь делать, Джесс? Вот бы твоей силы хватило на нас обоих.
Я посмотрел в сторону.
— Я справлюсь.
Мы засмеялись.
— Так мог бы сказать только настоящий буч, правда же? — спросил я.
— Точно, — подтвердила Эдна.
Мы вернулись от смеха к слезам.
Я задумался, осталась бы она со мной, если бы во мне было больше любви, или если бы мне было нужно меньше.
Эдна поцеловала меня. Если бы я обнял ее, она бы отпрянула. Так что я просто ответил на поцелуй.
Она встала.
— Прости меня.
Я бы встал на колени, если бы это что-то изменило. Но уже было поздно.
— Отвезти тебя домой? — спросил я.
Она покачала головой.
Я встал и запомнил губами ее лоб, щеки, подбородок. Мне нравилось то, как она становилась старше.
— Мы встретимся? Поговорим?
Она положила ладонь на мою грудь.
— Может быть, потом. Не сейчас.
Ее губы были так близко, что я снова ее поцеловал. Она не оттолкнула меня. Но вскоре опомнилась и ушла.
Я раскрывал скорлупку арахисовому ореху, потом еще одному, и еще, и бросал уткам. Некоторые орехи я съедал сам.
Я чувствовал себя еще более одиноким, чем когда-либо в своей жизни.

Глава 19

Обычное утро субботы. Такое же, как и любое другое.
Мои дни мало отличались друг от друга. Каждый час тянулся неспешно, месяцы превращались в годы.
Я поставил кофе и посмотрел в окно. Голубая сойка дралась со скворцом за крошки в птичьей кормушке. Рыжий кот наблюдал за ними и готовился к прыжку.
Я принял душ, стараясь растопить одиночество в горячей мыльной воде. Одиночество стало вечным спутником: воздух, которым я дышал, одномерное пространство, в котором я застрял. Я сидел в лодке, море вокруг меня было недвижным. Никакого ветерка, чтобы наполнить паруса.
Мне бы в голову не пришло, что в такой ничем не примечательный день всё может измениться. Но перемены приходят совсем не тогда, когда их ждешь.
Я набрал гормон в шприц, занес руку над бедром — и остановился. Невидимая рука держала шприц. Как я ни старался, не мог всадить иголку себе в мышцу. Движение было таким знакомым — я делал это уже сто раз — но ничего не получалось.

Я посмотрел в зеркало. Грусть в глазах ужаснула меня. Я поскреб утреннюю щетину, сбрил ее и сбрызнул лицо холодной водой. Щетина все равно чувствовалась. Как бы я ни любил свою бороду, она была стеной между мной и миром.
В зеркале отражался человек, который был мной. Он не был похож на мужчину, но и на он-она — тоже. Лицо не выдавало зрителю мой гендер. Теперь даже я сам не мог разглядеть себя внутри.
Я вспомнил то, другое зеркало, перед которым стоял ребенок, не находивший себя в каталоге женской одежды.
Девочка смотрела в зеркало, надев отцовский костюм, и спрашивала: видит ли она себя в будущем? Я ответил: да. Я восхищался ее смелостью. Должно быть, отстоять себя было нелегко.
Кем я был теперь: мужчиной? Женщиной? Нельзя было ответить на вопрос, если давалось всего два варианта. Нельзя было ответить на вопрос, если его приходилось задавать.
Я думал о своем пути. Я никогда смотрел на мир своими глазами. Я не переставал чувствовать себя где-то глубоко внутри. Что, если тот глубинный «я» поднимется и будет участвовать в выборе моего пути? Кем я стану? Мне вдруг стало интересно. Что будет с моей жизнью, если я остановлюсь и не узнаю? Страшно и любопытно одновременно.
Кем я становлюсь? Пока мне не под силу было найти ответ. Но даже думать об этом — знак больших перемен. Что-то варилось в моем подсознании. Что?
Я поискал сигареты, но как только нашел — рука смяла пачку.

Той ночью мне снилось, как я барахтаюсь в мутной воде на глубине. Я извивался, работая руками и ногами, чтобы подняться на поверхность. Легкие кололо, хотелось вдохнуть. Медленно я поднимался вверх. Давление на тело уменьшалось. Вода текла жидким бархатом сквозь пальцы. Я видел небо, звезды, воздух надо мной. Легкие были готовы взорваться. Я прорвал пленку на поверхности. Солнце ласкало мое солнце, ветер обдувал меня. Было тепло и прохладно одновременно. Я смеялся.
Наверное, я ожидал, что действие гормонов пройдет, я завершу круг и вернусь к своему прошлому.

Но круг был еще не закончен. В супермаркете я встретил Терезу.
Я задохнулся, узнав ее. Она не изменилась. А я?
Я спрятался в мужском отделе между трусами и рассматривал ее. Что будет, если я подам голос? Мне хотелось, чтобы она обняла меня и увела домой.
Она оставила меня из-за гормонов. Я перестал их принимать. Вернется ли она ко мне теперь?
Кто-то обнял Терезу. Я всмотрелся в спутника. Тот же софт-буч, открывший мне дверь дома Терезы десять лет назад. Что она в нем нашла? Тоже мне, буч выходного дня.
Это оказалось нелегко. Любовь Терезы мне была нужна куда больше, чем ей — моя. Наверное, софт-буч хорош, если Тереза до сих пор с ним?
Тереза засмеялась, тепло и расслабленно. Ее лицо светилось любовью. Теперь я понял: нельзя вернуться в прошлое. Зато можно лететь в неизвестном направлении со страшной скоростью. Если я и окажусь в объятьях Терезы, то это будет в отдаленном будущем. Не сейчас.
Я выскочил из магазина и помчался домой на байке. Лежал на кровати. Душный день сменился прохладным вечером. Дубовые листья шумели на ветру, их тени прыгали в свете фонаря. Цикады натужно скрипели.

Когда-то Тереза просила написать ей письмо. Мне захотелось сделать это теперь. Хотелось принести слова в форме предложений к ее крыльцу — слова, которые будут светиться в вечернем небе. Слова, которые будут облегчать боль и поддерживать. Но это слова не шли.
Той ночью я понял, что любить — недостаточно. Иначе я бы не потерял Терезу. Мы подошли к развилке. Но она случилась не в миг. Произошло много маленьких событий, я потерял Терезу по кусочкам задолго до развилки.
Я был центром ее мира. Она стала всем моим миром. Мой мир стремительно сжимался, и я хотел, чтобы она заменила мне его. В обмен я хотел, чтобы ей было достаточно меня. Эти ожидания невозможно было воплотить.
Но разве бывает иначе? Как можно не ждать сочувствия в этом мире?
Как она могла отказать мне в любви? Иногда она тянула меня к себе на колени и гладила по волосам. Моменты защиты и принятия. Ей была важна возможность утешить меня. Я не знал, куда еще идти в поисках защиты.
Она не могла сберечь свою любовь, потому что я отталкивал ее. Может, дело в том, что я искренне верил: ее любовь защитит меня, сохранит меня в безопасности? Я верил, я ожидал, я требовал. Может, она изо всех сил старалась мне помочь, но это было невозможно?
Когда она смывала кровь с моего лица — что она чувствовала? Могло бы все пойти по-другому?
Когда-нибудь я расскажу ей о том, что только начал понимать. Но на этот момент все, что мне удалось написать, были семь строк. Стихотворение родом из стиснутого сердца он-она:

Самой холодной ночью сонливо.
Ветки чертят на стенах узоры,
разум тонет песком под приливом
в волнах сна на моих берегах.
В этот самый момент разгорелись
угли прошлых воспоминаний
и говорят о другой темноте.

**

Ничего не изменилось, когда я перестал принимать гормоны.
Каждое утро в течение нескольких месяцев я просыпался, бежал к зеркалу, ожидал перемен. Они не приходили. Я приуныл. Понадобилось много часов электролиза, чтобы мои щеки снова стали нежными. Однажды я проснулся и нашел капли менструальной крови на боксерах. Пришлось их выбросить, чтобы никто в прачечной не смотрел на меня с подозрением.
Большие перемены ворочались внутри меня. Они были мне так же необходимы, как воздух. Я спрашивал себя, что мне нужно, и ответ был: перемены.
Я не сожалел, что начал колоть гормоны. Мне было не выжить как он-она. Операция была подарком самому себе, возвращением в свой привычный облик.
Теперь мне хотелось больше, чем просто существовать, быть случайным прохожим и не заводить ни дружбы, ни отношений. Я хотел выяснить, кто я такой. И кем бы я ни оказался, я хотел жить снова. Объяснить свою жизнь. Показать мой мир наружу.

И однако же было невероятно страшно смотреть на мир. По иронии судьбы я решил вернуться к облику он-она во время правления Рейгана и популярности религиозно-политического «Морального большинства». Придут ли они с вилами и факелами, чтобы гонять по всей округе? Буду ли я сидеть в одиночной камере в наручниках, и мне некому будет рассказать о плохом сне? Приходилось признать: кто бы ни сидел в Белом доме, мне все равно было плохо. Между молотом и наковальней.
Что-то подсказывало мне, что намного легче не станет.
Я прошел через такие тернии, и что хуже уже вряд ли будет.
Я снова вышел на дорогу, ведущую в неизвестные дали. Я прокладывал путь по неизвестным водам , опираясь на свет далеких звезд . Как же мне хотелось найти человека, у которого я смогу спросить: «Что мне делать?»! Но его не существовало. Я был единственным экспертом по собственной жизни. Единственным, кто ответит на мои вопросы.

**

Перемены отразились в окружающих людях. Прохожие снова начали меня замечать. Прошел год. Бедра выпирали из мужских брюк. Борода стала реже благодаря электролизу. Черты лица смягчились.
Голос остался низким. И груди не было.
Мое тело подавало смешанные гендерные сигналы, и люди это замечали.
Теперь на меня смотрели все. Удивленно, злобно, заинтересованно. И женщины, и мужчины: всем было любопытно. В их глазах я был «другим». Я и есть другой. И всегда буду. Мне не укрыться в единстве с ними.
— Как разобрать, что это было? — жаловался продавец следующему покупателю, пока я выходил из магазина.
Я снова стал «оно».
Раньше незнакомцы взвивались от того, что я — странно выглядящая женщина. Теперь они понятия не имели, какого я пола, и это выводило их из себя. Женщина или мужчина? Все спотыкались об этот камень. Я уже и забыл, как это неприятно. Но теперь я знал, что это верный шаг. Впереди будет следующий. Страх и удивление захлестывали меня.
Больше ничего в Буффало меня не держало. Но уезжать все равно было страшно. Мне хотелось верить, что я появился здесь не просто так. Что здесь мой дом. Возможно, нужно путешествовать, чтобы понять, что дом
внутри.
В любом случае, в Нью-Йорке была работа. В агентстве сказали, что можно найти заказы на Манхэттене. Что круглосуточные кинотеатры на Таймс-сквер — самые дешевые отели.
Я говорил, что боюсь — на жизнь в большом городе не хватит денег. На самом деле я боялся, что Нью-Йорк прожует и выплюнет меня.
Меня звала не только работа. Я мечтал об анонимности. Проще быть незнакомцем в городе незнакомцев. Я надеялся, что там найдутся люди, похожие на меня. В Буффало меня держал только страх.
Утром я вышел из дома и увидел лужицу масла на месте моего Харлея.
Я не мог поверить, что его украли. Ходил по кварталу. Убеждал себя, что припарковал в другом месте и забыл. А когда стало ясно, что факт есть факт, было очевидно и следствие. Пора уезжать.

**

Поезд тронулся. Буффало оставался в прошлом. Мне показалось, что какая-то часть меня осталась с ним. Поезд упрямо двигался в новом направлении.
Зимнее небо синело мечтами. Облака ждали тех, кто рассмотрит их и назовет. Мимо проплывали незнакомые места. Суровая земля — лесистая, нагая. Я выбрал свой путь.
— Скажите, здесь занято? — спросила женщина.
Я покачал головой. Она поставила чемодан на багажную полку. Девочка подглядывала за мной, прячась за ногами женщины.
— Я Джоан, а это моя дочь Эми.
Эми пялилась на меня. Я кивнул и улыбнулся.
— Я Джесс.
Отвернулся и посмотрел в окно. Мне хотелось думать и мечтать.
Эми свернулась на коленях матери.
— Расскажи мне сказку!
Джоан улыбнулась и откинулась в кресле.
— В тридесятом царстве...
Это была сказка о маленькой девочке. Она отправилась в путь в поисках волшебника, который объяснил бы ей, что девочке нужно делать в жизни.
По дороге девочке встретился огнедышащий дракон. Она испугалась. «Что мне делать?» — закричала она. Вдруг она заметила валун на кончике скалы. Если поднажать, камень скатится и убьет дракона. Но как подняться на скалу?
Девочка позвала: «Братец Орел, помоги мне победить дракона!». Орел спустился и поднял девочку на гору. Дракон увидел валун, но было слишком поздно. Камень опустился на него и исчез в облаке дыма вместе с самим драконом.
Девочка обрадовалась, но боялась опоздать на встречу с волшебником. Вечером она остановилась на привале под ивой на берегу реки. Развела огонь, чтобы приготовить хот-доги, но поняла, что понадобится больше дров. Отправилась в лес за ветками.
Когда она вернулась, волшебник сидел у костра и грел зефир на прутике. Девочка сразу узнала его по остроконечному колпаку со звездами и луной. Она присела и спросила: «Мистер волшебник, что мне нужно сделать в жизни?». Он улыбнулся и ответил: «Победить дракона».

Эми улыбнулась матери.
— Это девочка или мальчик? — спросила она у Джоан.
Джоан взглянула на меня и сказала:
— Это Джесс.
— Принести вам что-нибудь из вагона-ресторана? — спросил я Джоан. Она покачала головой.
Я взял газировки и колоду карт. Сел и разложил пасьянс. Когда вернулся в купе, Джоан и Эми уже не было. Наверное, сошли в Рочестере. Я наслаждался покоем.
Мир летел мимо окна: багрянец, бордовый, жженая умбра. Серебряные березки и полосы снега на земле. Хрустящие охряные листья на холодных ветвях.
Золотые волны травы торжествовали над болотами. Бурые утки бубнили в пруду. В небе кружили вороны, соколы и грифы. Поношенные домики торчали на редких холмах посреди холмов. Вспаханные под пар поля и блестящие зерновые склады.
Сонные городишки повернулись спиной к железной дороге. Я угадывал магазины: посудный, автомобильные запчасти, заправка, комиссионка, мебель. Зеленые, лимонные, персиковые дома. Прогнившие доски крыльца. Пикапы и детские качели на задних дворах.
Стоянки трейлеров: казалось свободой передвижения, оказалось иллюзией. Заброшенные заводы, знакомые как пять пальцев. Ленточки дорог, эстакады и рельсы перевязывают наши жизни, как долгожданный подарок.
Я чувствовал приятную легкость, зависнув между «до» и «после».
Через несколько часов земля за окном просела под весом гигантских фабрик и жилых кварталов. Мы подбирались к Нью-Йорку. Небоскребы упирались в облака. Я готовился вступить в каменные джунгли. Некоторые районы были обитаемы, некоторые — заброшены. Окна, забитые досками. Белье, развевающееся на пожарных лестницах. Каждый кусочек стены был искрашен уличными художниками.
Пахло нищетой.
— Это Гарлем, — сказал мужчина своему спутнику.
Гарлем! Я затаил дыхание от восторга.

0

10

Глава 20

Я стоял на вокзале Гранд-Централ и смотрел наверх, как ребенок. Он напоминал бетонный каньон со стенами до неба.
Толпы людей пролетали во все стороны. Незнакомцы врезались в меня.
Двигай, тупица.
Я вспомнил детство. Мир, где взрослые знают правила и правильные ходы, но не всегда готовы поделиться с тобой.
Я вышел из вокзала и спросил у продавца газет:
— Где 42-я улица?
— Стоишь на ней, — хлестнул он.
— Как найти квартиру в этом городе? — спросил я.
— Хочешь квартиру? Найди того, у кого она есть, и убей его.
Он не улыбнулся, но продал газету «Голос Гринвич-Виллидж».
Я прислонился к стене и наблюдал за рекой прохожих. Стало понятно, что для этого города нужна стратегия. Ее у меня не было.
У меня было шестьсот долларов.
Должно хватить на квартиру, еду и проезд на транспорте до первой зарплаты.

42-я была набита ночными кинотеатрами. Три доллара за бесконечные кунг-фу ленты. Я выбрал вывеску посимпатичнее и вошел в мужской мир. Пахло дешевыми сигаретами и травкой. Многие кресла были сломаны, о чем я догадался после того, как сел и приземлился на липкий пол. Мужчина в соседнем кресле глянул на меня и снова уставился в экран.
Мне понравились фильмы. В них был похожий сюжет. Молодой человек встречает сильного врага. Находит учителя, изучает разные удары (обезьяний стиль, тигриный, орлиный, скорпионий). Однако учитель недостаточно силен и умирает, оставляя героя неготовым к испытаниям. Герой должен пройти через препятствия и разгадать загадки, чтобы победить. Герой скромен, трудолюбив и вежлив со своей девушкой.
Всякий раз, когда женщина появлялась на экране, аудитория вопила: «Возьми ее! Трахни сучку!». Сначала я испугался.
А потом осознал, что в зале только мужчины. Зачем они кричат? Чтобы убедить друг друга в собственной половой состоятельности? Чтобы доказать, что они настоящие самцы?
Я откладывал поход в туалет довольно долго, но мне все равно туда понадобилось. Запах был отвратный. В мужском туалете у кабинок не было дверей. Унитазы были забиты. Я заглянул в женский. Там никого не было, но как только я застегнул штаны, зашел парень в красном свитере и поинтересовался, что я делаю.
— Облегчиться зашел. Ты против?
Я вышел и вернулся на место. Фильмы начали повторяться, а я стал засыпать.
Наутро я вышел и начал спрашивать прохожих, как пройти к первому же агентству по недвижимости, чей адрес нашелся в газете.
— А подешевле есть? — спросил я агента.
— Тебе квартиру или помойный ящик? Двести тридцать — дешево.
Я подумал.
— Когда можно въехать?
— Вот ключи, — ответила она.
Я потянулся за ключами. Она отдернула руку.
Оплата за один месяц, залог и наша комиссия: 750 зеленых.
— Но у меня с собой только пятьсот, — сказал я, надеясь, что проживу на лишнюю сотню.
Она окинула меня взглядом и протянула руку.
— Гони пятьсот. Будешь должен до пятницы. Не принесешь — выселю. Я подписал договор.
Ключи не понадобились: в квартире не было замка. Еще там не было плиты, холодильника, воды в кранах и настила на полу. Я осторожно переступал по балкам.
Вылетев из дома, набрал телефон агентства.
— Там невозможно жить, — сказал я ей.
— Не моя проблема, — парировала она.
— Верните мои деньги!
Она нежно засмеялась.
— Ты подписал договор. Хата твоя на месяц.
— Верните деньги! На вас должна быть управа. Так нельзя! — кричал я, а она уже положила трубку.
Солнце село, и я мерз. Парень из магазина на углу дал мне пару картонных коробок. Я вернулся на пятый этаж. Одной коробкой я закрыл дверь, на остальных устроился спать. Чувствовал себя последним идиотом. Деньги закончились, а новые не начали поступать.
По лестнице поднимались. Я задумался над тем, кто это мог быть. Дом заброшен. Шаги приближались, кто-то подошел к моей двери. Я лежал, стараясь не дышать. Толкни пришелец мою дверь, он бы узнал, что она закреплена изнутри. Я лежал тихо. Человек стоял. Потом спустился. Я вскочил и схватил сумку, готовый бежать из этого дома. С чего я взял, что выживу в этом городе?
Единственным безопасным местом были кинотеатры. Уж получше заброшенного здания. Я спросил у старенького китайца, где я нахожусь. «Мотт-стрит», — ответил он. — «А куда надо?».
Я вздохнул.
— На 42-ю.
Он показал в сторону.
— Поезд.
Где скрывались поезда? Как люди находят метро? Я спрашивал и спрашивал, пока кто-то не указал мне на лестницу под землю. Я купил жетон и вошел в мир Нью-Йоркской подземки. К этому невозможно было подготовиться заранее.
В Буффало у меня был свой транспорт. В крайнем случае я садился на автобус и дремал. В метро на меня смотрел тот, кто сидел напротив.
Вагон был набит до отказа. Я никогда не сталкивался с такой плотностью населения. Можно было рассмотреть незнакомцев с близкого расстояния. Большинство пассажиров спали на ходу или смотрели в никуда. Другие стояли, уткнувшись в газету или книгу. Некоторые смотрели на других. Они смотрели на меня.
Женщина напротив пялилась на меня, как на инопланетянина. Она пихнула своего друга:
— Это парень или девчонка?
Он осмотрел меня.
— А мне почем знать?
Я надеялся, что поезд скоро прибудет на 42-ю.
— Эй, слышь? — обратился он ко мне. — Ты парень?
Я посмотрел на него без выражения.
— Я тебя спрашиваю! Ты что, глухой?
Я молчал.
Он встал и подошел ко мне, держась за поручень. От него пахло пивом.
— Я тебя спрашиваю. Ты кто вообще такой?
Поезд остановился на 42-й, двери открылись. Он мешал мне выйти.
— Милый, пошли, — оттаскивала парня подружка. Я встал. Мы уставились друг на друга. Я сжал кулаки.
Милый, ты обещал, что сегодня больше не будешь драться.
Они вышли из вагона. Я решил остаться.
— Чертов педик! — крикнул он.
— Да пошел ты! — крикнул я.
— Это парень, — сказал он своей подружке.
Я вышел на следующей и вернулся к 42-й пешком. Заработаю денег и вернусь в Буффало. В тот момент я даже в это верил.

— Хочешь развлечься, дорогой? — женщина ступила на тротуар и раскрыла поддельную шубу, под которой было черное бюстье. — Я о тебе позабочусь, — подхватила она меня под руку.
Я вспомнил, как целыми днями был окружен девушками вроде нее, когда был юным бучом. Тогда я был на их стороне. Теперь стал клиентом. Я отшатнулся.
— Да иди ты, — сплюнула она.
Рядом был припаркован автозак. Сирены ревели. Копы тащили темнокожую дрэг-квин в сетчатых колготках. Руки были в наручниках.
Она повернулась ко мне и попросила о помощи одними глазами.
«Я не знаю, как помочь», — ответил я так же.
Еще два копа били дрэг-квин, лежащую на асфальте. Ее голова была в крови. Один из копов проводил меня внимательным взглядом.
Я был напуган и залит яростью. Я остановился. Не сумев придумать, как помочь, я решил быть свидетелем.
Один из копов подошел ко мне:
— Какие-то проблемы?
Он недавно ел чеснок. Я не двинулся с места. Он провел меня по ребрам дубинкой.
— Хочешь с ними?
Мысль об этом привела меня в ужас. Он снова спросил:
— Да или нет, тупица?
Я выдохнул:
— Нет.
Он дразнил меня:
— Нет, сэр.
Я сжал губы. Он посмотрел мне в глаза.
— А ну проваливай.
Я бежал по 46-й, пока их смех не затих вдали. Дыхание прерывалось. С реки задувал ледяной ветер.
Совсем юная девчонка стояла у припаркованного автомобиля, беседуя с водителем. Если бы не каблуки, она бы не дотянулась заглянуть ему в глаза. На ней была легкая куртка. Чулки со швом. Должно быть, она страшно мерзла. Я смотрел, как она обошла машину и села на пассажирское сиденье.
Я больше не мог бежать или идти. Я прислонился к стене. Холод остудил меня. Боль родилась в груди и прошла вверх к горлу. Мне хотелось кричать, но звук замер внутри.
Утром я стоял в очереди на 42-й. Ждал открытия агентства. Мужчина в пиджаке просмотрел мою анкету.
— По какой причине вы покинули вооруженные силы?
— А?
— Армию. По какой причине перешли на гражданскую службу?
Я пожал плечами. Эту графу в анкете я не заполнил.
— Я не служил.
Он откинулся в кресле.
— Почему?
— Работа есть или нет?
Он положил ручку на стол.
— У вас есть права?
Я покачал головой.
— Достаньте права, — сказал он.
— Ну уж нет, — ответил я. — Водить в этом сумасшедшем городе?
Он написал что-то на бумажке.
— Погрузчик водить умеете?
Я кивнул.
— Швейная фабрика.
— Сколько платят?
Он улыбнулся.
— Восемьдесят в неделю. Мы берем половину первые две недели.
Я запнулся от ярости.
— За что?
— За поиски работы. Нужна она или нет?
Я выдохнул.
— Да.
Он взбодрился.
— Вот адрес. Бесплатный сыр, парень, только в мышеловке.
Всю неделю я жил на хлебе с арахисовым маслом. В день зарплаты я разрешил себе зайти в кулинарию рядом с фабрикой. Ткнул пальцем в кусок мяса, и продавец отрезал мне от него ломоть.
— То же самое, — сказала на испанском старушка за мной в очереди.
Мы переглянулись. Мы хорошо знали цену куску мяса.
После работы я купил два замка в магазине и вернулся в заброшенное здание на Мотт-стрит. Теперь я мог закрывать дверь и снаружи, и изнутри. Я купил кусок фанеры и дешевый матрас. В первую ночь в этом здании меня напугали до жути. Теперь мне казалось, что я умру, если не посплю в одиночестве.
Воды в кране по-прежнему не было. Я стирал футболку в туалете кинотеатра. Один мужчина увидел меня и посоветовал Гранд-Централ: там удобнее.
Днем я мыл посуду и разгружал коробки. После работы ждал завершения часа пик, пробирался на Гранд-Централ в туалет и стирал вещи. Дома сушил. На рассвете возвращался на Гранд-Централ и приводил себя в порядок. В этот час туалеты принадлежали бездомным, которые, подобно мне, старались сохранить свой человеческий облик. Дважды я заметил, что один из бездомных был — под слоями одежды — женщиной.
Во втором агентстве меня направили на работу ночным сторожем. Теперь у меня был личный туалет. Я делал обход раз в 60 минут. С помощью будильника я спал по сорок две минуты в час.
Работа в две смены угнетала, но у меня была цель: нормальная квартира.
Зима наступала. У меня начался дьявольский кашель. Сиропы и пастилки не помогали. Горло скребли кошки. Я надеялся, что он пройдет.
— Иди домой, христа ради, — сказали парни на работе.
— На дом нету денег, — ответил я.
Поднялась лихорадка. Дороги вились под ногами. Здания куролесили и менялись местами. Ветер рвал одежду. Я дошел до дома, останавливаясь у каждого столба.
Спальный мешок и подушка выглядели чудесно. В комнате было темно. Впервые за недели я согрелся. Даже слишком. Я лежал, а надо мной носился демон в облике летучей мыши, хлопая крыльями. Я уснул, чтобы не видеть его.

Когда я проснулся, рядом со мной сидела Тереза. Подушка была насквозь мокрой. Она тронула мою щеку прохладной рукой. Я уже забыл ее улыбку.
— Тереза, — шепнул я. — Я скучаю. Я очень тебя люблю. Вернись ко мне.
Она приложила руку к моим губам.
— Джесс, тебе надо в больницу.
Я покачал головой.
— Я не могу. Я болею. Не смогу защитить себя.
Она провела по моему лицу кончиками пальцев.
— Пора, милый. Ты сможешь.
— Тереза, мне страшно.
Она кивнула и погладила меня по голове.
— Я знаю, Джесс. Я знаю.
Я покачал головой.
— Я не только про больницу. Я не знаю, как мне жить. Мне страшно.
Она кивнула.
— Ты все делаешь правильно, Джесс. Держись.
Я постарался встать, но снова упал.
— Мне так одиного, Тереза. Я ничей. Возможно, меня уже нет. Тереза утерла мои слезы.
Я взял ее за руку.
— Останься со мной. Не уходи. Мне страшно.
— Я здесь, милый, — сказала она. — Я всегда буду с тобой.
Я отключался.
— Ты исчезаешь, — прошептал я.

Я еле шел на безумном ветру. До больницы было далеко. Ноги еле волочились, да и сил пройти осмотр у меня не нашлось бы. Тереза переоценила мои силы — и физические, и эмоциональные.
Я кашлял так страшно, что боялся сломать ребра. Звук далеких сирен гнулся, как ириска. Городские огни мерцали. Я брел по улицам, не зная, где моя квартира.
— Эй, мистер, — шепнул парень на углу. — Что ищем?
Я покачал головой.
— Я не знаю.
Он посмотрел на меня внимательно.
— Что с вами?
Я кашлял и кашлял, пока светофору не надоело светить.
— Ух, — сказал он. — Вы серьезно больны.
— Все началось с простуды, а теперь кашляю и кашляю.
— Деньги есть?
Я пожал плечами.
— Двадцатка?
Я кивнул.
— Ждите.
Я ждал так долго, что забыл, чего жду. Он вернулся с желтым пузырьком. Я потянулся за пузырьком, он отошел. Я отдал двадцатку.
— Принимать четыре раза в день. Нужно выпить все. Так сказал аптекарь.
Я нахмурился.
— Что это?
Лекарство. Я сказал ему то, что вы сказали мне. Найдется десятка?
— А что? — это значило «да».
— Я купил кодеин. Поможет перестать кашлять... или перестать волноваться о том, что вы кашляете.
Я улыбнулся и обменял таблетки на десятку.
— Спасибо, — сказал я от всего сердца.
Он пожал мою руку.
— Берегите себя.
Я купил два пакета сока и вернулся в свой заброшенный дом. Каждые пару часов пил таблетку и забывался сном. Когда проснулся утром в воскресенье, матрас можно было выжимать. Я сел и протер глаза. Ко мне возвращались силы. Болезнь уходила.

Платить за жилье нужно было к концу недели. Я решил переехать в мотель рядом с агентством с понедельно оплатой и продолжить копить на нормальное жилье. Я посмотрел на свою квартиру. Невозможно поверить, что я провел тут месяц.
— Сколько? — спросил я управляющего.
—Триста двадцать пять в месяц. Горячая вода и отопление включены. Туалет на этаже. Триста двадцать пять залога.
Я кивнул. В комнате были спальня, кухня, гостиная. Я передал ему наличку, он отдал договор.
— Подождите, а ванна?
— Вот, — указал он на кухню. В углу стояла ванна, накрытая куском металла. Удивительный город.
Я закрылся в новой квартире и осмотрелся. Стены нужно было покрасить: желтым — кухню, синим — спальню, бежевым — гостиную. Мне нужны ковры. Посуда, тарелки, столовые приборы. Средство для раковины.
Я открыл сумку, достал ручку с бумажкой и составил список. Достал фарфорового котенка, оставленного Милли. Он поселился в гостиной. Я достал янтарный стакан из того дома, что был у нас однажды с Терезой. Поставил его на подоконник и добавил в список: купить цветы. Оставил кольцо, подаренное Терезой, на тумбочке.
В гостиной я решил повесить желтые занавески, как те, что сшила Бетти для квартиры над гаражом. Я снова проверил, закрыта ли дверь.
Открыл окно на пожарную лестницу. Была видна Ист-Ривер. Комнату заполнили латиноамериканская музыка и детские крики. Дети играли на улице. Матери кричали из окон. Это мог быть чужой язык, но смысл родительских криков один: «Осторожнее».
Почки раскрывались на хилых деревьях нашей улицы. Весна.
Кустарники росли прямо из трещин в асфальте и цементе, практически без почвы и света. Если у них получается, то и я смогу.

Женщина в супермаркете с ужасом уставилась на меня. Я чесал ширинку. Жгло невероятно, причем это длилось месяцами. Теперь уже точно не пройдет само. Я подхватил вагинальную инфекцию, и рано или поздно мне придется зайти к врачу. Почему мне досталась именно вагинальная? Почему не ушная?
Я сорвал с фонаря рекламу женской клиники и прикрепил на холодильник. Вечером в среду я набрался храбрости.
— Это женская клиника, — улыбнулась девушка на ресепшн.
Я кивнул.
— У меня вагинальная инфекция.
— Что? — она переспросила.
Я вздохнул и повторил более уверенно:
— Вагинальная инфекция.
Это услышали все в зале приема. Тишина хлестнула. Девушка осмотрела меня.
— Это шутка?
Я покачал головой.
— У меня вагинальная инфекция. Я хочу проконсультироваться с врачом.
Она предложила мне сесть и назвала сэром.
Я взвесил возможность ухода, но жжение становилось сильнее с каждым днем. В клинику зашла посетительница, и девушка говорила с ней совсем по-другому:
— Заполните анкету, пожалуйста. Садитесь. Доктор скоро вас осмотрит. Налейте травяного чаю.
Все смотрели на меня. Я глянул на доску объявлений: женские танцы, женские практики, терапевты, массажисты, бухгалтеры. Новые символы: двусторонний топор, кружок с крестиком снизу.
Меня обсуждали вслух, совершенно не стесняясь.
— Он не в себе.
Почему бы ему не пойти в клинику для душевнобольных?
Я сел на свободный стул. На столике лежала книжка «Наше тело и мы, женщины». Я решил купить себе такую же.
На меня упала тень от стоящей рядом женщины. На бейдже значилось «Роз». Мы прошли в кабинет, Роз кивнула на стул и поинтересовалась:
— Что?
У меня сразу пропали слова. Я попытался объяснить ей. Роз делала вид, что слушает. Кивала. А потом сказала:
— Не знаю, но у нас тут клиника для женщин. Они нуждаются в помощи. Вы тратите наше время зря.
— В смысле?
— Допустим, вы считаете себя женщиной, — продолжила Роз, — но это не значит, что у вас женские заболевания.
Я рассвирепел.
— Да идите вы!
Она откинулась в кресле и улыбнулась:
— Очень мужской подход.
Мое лицо залила краска.
— Да что ж с вами такое! — я встал, собираясь уходить.
Врач зашла в кабинет.
— Что происходит?
Роз сделала какой-то жест. Врач кивнула и вывела меня в коридор.
— Что с вами? — спросила она.
Я вздохнул.
— Вагинальная инфекция.
Она посмотрела на меня внимательно.
— Вы принимали антибиотики?
Я посветлел лицом.
— Может быть. От кашля несколько месяцев назад.
Она кивнула.
— Давно у вас вагинальная инфекция?
Я пожал плечами.
Пару месяцев.
Она уставилась на меня.
— Пару месяцев! И вы ничего не сделали?
— Мне хотелось верить, что она пройдет.
Она улыбнулась.
— Пойдемте на осмотр.
Мне было страшно. Я измучился. Я не мог позволить ей дотронуться до себя.
— Я не могу, — сказал я. — Пожалуйста. Это трудно. Я не могу.
Она наблюдала за моим лицом.
— Это рецепт. Препарат должен остановить жжение. В следующий раз захотите принимать антибиотики — ешьте йогурт.
Я задумался, всерьез ли она.
— Вы верите? — спросил я.
Она пожала плечами.
— Возможно, вы мужчина. Но если вы женщина, я хочу помочь. Мне несложно выписать рецепт. Когда вы в последний раз делали мазок?
Я замер. Она давила:
— За последние три года?
Я опустил глаза, но она продолжала.
— За последние пять лет? Шесть?
Я покачал головой.
— Я не знаю, о чем вы говорите.
Она молчала. Я посмотрел на нее.
— Теперь я верю, — сказала она.
Почему? — спросил я. — Мужчины ведь тоже не знают.
Она кивнула.
— Но им не бывает неловко. Кто ваш лечащий доктор?
— У меня его нет.
Она продолжила рассматривать меня.
— Приходите на осмотр. Возьмем мазок.
— Ага, — соврал я. Вряд ли у меня достанет сил повторить экзекуцию на ресепшн, если не будет острой необходимости. Кроме того, меня приводила в ужас мысль о том, что меня осмотрит гинеколог.
— Спасибо, что выслушали, — сказал я. — Меня мало кто слушает.
Она пожала мне руку.
— Запишитесь на ресепшн. Не стоит откладывать.
Я чувствовал ее рукопожатие, когда она уже ушла. Вдруг я сообразил, что не знаю ее имени. Мне может понадобится вернуться. Я пошел за ней. Роз вышла из смотрового кабинета и посмотрела на меня.
— Как зовут врача? — спросил я.
Роз была холодна.
— Вы получили то, что хотели. Теперь уходите.
— Вы ошибаетесь, Роз. Я получил то, что мне нужно. Вы понятия не имеете, чего я хочу.

Часть каждой зарплаты я тратил на уют в своей квартире. Целые выходные замазывал трещины на потолке и стенах. Потом покрыл стены свежей краской, и на душе стало приятнее.
В другой выходной день я отциклевал паркет и покрыл лаком. Начав от окна, я прошелся по всему полу. Спал той ночью снова в кинотеатре на 42-й, но уже в последний раз!
Пол получился шикарный. От лакового блеска потолок как будто стал выше.
На барахолке я раскопал старый ковер из Гватемалы. На нем были белые ворсинки. Я раскатал его в гостиной и отошел подальше.
Звездное небо.
Со временем я приобрел мебель: скрипучий диван и кресло, кухонный столик и стулья. В Армии спасения нашлась кровать из вишневого дерева. Я разорился на новое постельное белье.
Квартира согревала сердце. Пришла очередь тела. Я выбросил старые джинсы. Купил брюки, белье, рубашки, две пары ботинок. Теперь у меня был выбор обуви.
Я купил тяжелые, мягкие полотенца и соль для ванны.
Потом посмотрел на свою квартиру и понял, что у меня появился дом.

0

11

Глава 21

Жить в Нью-Йорке непросто. Иногда нервы плавятся, как сыр для горячего бутерброда, но скучно тут не бывает. Мне это нравится. На Манхэттене жизнь кипит. Иногда случается хорошее, иногда плохое. Но есть чем заняться в любую погоду.
И на каждом углу — книжный магазин. Я читал книги, укрывшись за стеллажом, пока не осознал, что меня никто не выгоняет. Сперва я брался только за стихи и художественную литературу. Я боялся открывать научно-популярные книги. Не хотел признаваться в собственной тупости. Но стеллаж с феминистической литературой манил.
Я листал художественные книги и слушал разговоры женщин. Было нелегко понять кое-какие термины. Но одновременно я чувствовал, что держу в руках головоломку, которая может рассказать о важном. Головоломка как будто находилась в газете, а газета догорала в моих руках.
Со временем я заглянул на полку о материнстве. Было странно понимать, что у меня тоже репродуктивные способности. Я вспомнил, как волновалась Тереза, забыв точную дату начала ее месячных после моего ареста в Рочестере. Я не следил за менструальным циклом. Но Тереза знала, как отличаются наши циклы, и вычисляла один по дате начала другого. Вдруг я понял: она допускала возможность, что у меня появится ребенок. Мне никогда не приходило это в голову. Что я бы делал, если бы у меня от изнасилования родился ребенок?
Я перешел к полке о теле и контроле веса. Может быть, если пишут о женщинах, это будет полезно и мне? Сколько бы я ни проглатывал книг, стоя в книжном, львиная доля зарплаты уходила на покупки в этом же магазине.
Я полюбил классическую музыку. Однажды утром по дороге на работу я остановился. Мужчина играл на виолончели в переходе метро. Музыка словно схватила меня за шиворот и заставила слушать. Я присел к колонне и погрузился в звуки всем телом. Музыка волновала, как стихи. Люди скользили мимо. Когда их стало меньше, я понял, что уже опоздал на работу.
Музыкант опустил смычок и устало провел рукой по лбу.
— Что вы играете? — спросил я.
Он улыбнулся.
— Моцарта.

Я стал отираться в музыкальных магазинах. Наскреб денег на магнитофон. Узнал разные стили: регги, румба, меренге, военные марши, джаз, блюз.
Однажды утром в выходной я затеял генеральную уборку квартиры под Канон Пахельбеля. Музыка гремела на весь дом.
В тот момент стало понятно, что внутри я меняюсь так же кардинально, как и снаружи.
— Есть у меня одно правило, — сказал мне владелец бюро. — Всех профсоюзных активистов впускать, никого не выпускать!
Забавно. Он боялся, что я подниму забастовку. Я боялся, что раскроется моя профнепригодность: печатать я выучился совсем недавно.
Бригадир привел меня к свободному столу.
— Вот инструкция. Времени тебя учить нет. Начинай. Когда будет готово, выводи текст и отдавай корректорам вон туда, ясно? Позже объясню корректорские знаки. Или разбирай самостоятельно.
Я кивнул.
— Как выводить текст?
Он посмотрел с презрением.
— Посмотришь в инструкции.

В соседней комнате сидели женщины-корректоры, болтали и смеялись. Бригадир заглянул и рявкнул. Умолкли. Одна из женщин кивнула. Он удалился, они снова принялись болтать и смеяться.
Я задумался, замечают ли мужчины, как близки женщины друг с другом. Наверное, и чернокожие работники чувствуют себя свободнее в своей компании. Или латиноамериканцы, когда белых нет рядом.
У женщин точно есть свои секреты.
Я закончил набирать и зарылся в инструкцию, выясняя, что делать дальше. Меня тянуло в комнату корректоров — в мир женщин.
Они замолчали, когда я вошел. Я протянул копии. «Положите на стол», — сказала одна из них, отвернувшись.
Я вздохнул, положил копии и вышел. Разговор возобновился. Они снова смеялись.
В этом бюро я продержался одну смену. Но в Нью-Йорке было полным- полно этих компаний. В них работали круглосуточно, и в ночную смену всегда был недобор. Пройдя через десяток фирм и в каждой чему- нибудь научившись, я заметил, что больше не краснею. Я стал настоящим наборщиком.
Я вошел в ритм. За полгода заработал больше, чем раньше получал в год.

Мне нравилось возвращаться домой перед рассветом. Люди сотнями и тысячами ехали в противоположную сторону, как селедки. Мне было просторно. Но одновременно я начал превращаться в вампира.
Ситуация вовремя изменилась. Пришло лето, а вместе с ним — увольнение сотрудников ночной смены. Я насладился приятным ничегонеделанием.
Тем летом я бродил по городу. Меня мучило одиночество. Я ни с кем не говорил. К осени меня тянуло обратно в бюро — хотя бы чтобы перебрасываться дурацкими шутками.
Билл утвердительно ударил кулаком по столу. Я читал газету.
— Разве я неправ? — сказал он настойчиво. — Как можно работать по ночам, если даже окон нет? Ты выйдешь утром и узнаешь, что взорвалась ядерная бомба.
Джим засмеялся.
— Сходи и посмотри, не взорвалась ли твоя бомба.
Но тут же Джим посерьезнел и вздохнул.
— Я знаю, о чем ты толкуешь. Однажды я шел с работы домой в снегу по колено. Я и не знал, что снег пошел. Мир вертится, а меня в нем нет.
— Мы на гребаной подлодке, — рявкнул Билл.
— Знаешь что? — сказал Джим. — Я не понимаю, где сегодня переходит в завтра. Я собираюсь на работу вечером, и моя подружка говорит: «До завтра!», хотя для меня это будет всё еще сегодня.
Я кивнул.
— Я тоже в пропасти между сегодня и вчера.
— Ого, — сказал Билл. — Как поэтично, черт тебя дери. Можно украсть цитату?
Мы засмеялись.
— А еще с этими сменами такая беда, — сказал я, — мир вертится по правилам жаворонков. Я выхожу с работы, а в столовой подают завтраки. Зачем яичница с беконом после рабочего дня? Подавайте мне стейк и картошку. Нормальный ужин.
— Ага, — поддакнул Джим. — И кино посмотреть.
— И потанцевать с моей старухой, — сказал Билл. — Но клуб уже закрыт. Или еще закрыт.
— Включаю телек, — продолжил я. — Мыльные оперы и дебильные ток- шоу вгоняют в депрессию.
— Эй, парень, — сказал Билл. — Пошли с нами в зал. Мы ходим после работы. Бассейн, сауна. Добудем тебе проходку.
Звучало божественно, но пришлось отклонить предложение.
— Ни плавок, ни полотенца. В другой раз, наверное.
Джим отрезал:
— Ерунда. Полотенца выдают. Можешь плавать без трусов, им все равно.
Я покачал головой.
— Стыдно признаться, но у меня трусы с Флинстоунами.
Ребята засмеялись.
— Спасибо за приглашение! В другой раз будет здорово.
Билл пожал плечами.
— Смотри сам.

**

Тем летом я составил список неотложных дел: выбрать тренажерный зал, разузнать о моей профсоюзной активистке-тетке... и сделать фотографию на память. На фоне Стоунвола в честь событий 69-го года.
Я нашел тренажерный зал в Челси. Его посещали геи и некоторые лесбиянки. Люди были самые разные. Членство стоило недешево, но за полгода я заработал столько, что мог себе позволить зал по душе.
Теперь информация о тете. Она умерла в Нью-Йорке году в 1929-м. Стояла у истоков Межнационального профсоюза дамских портных. Отец так гордился тем, что в Нью-Йорк Таймс был ее некролог. Вырезку хранили в семейном фотоальбоме. Я помнил. Теперь нужно ее найти.
Я провел в библиотеке две недели. Прочесал весь 1929-й — ничего. Я почти отчаялся, но все-таки решил заглянуть в 1930-й. «Не больше получаса, у нас сумасшедший дом», — предупредила работница, выдавая мне катушку.
Заправил пленку в проектор и погрузился в заголовки. Листая, наткнулся на странную историю. Заголовок гласил: «После смерти хозяева выяснили, что их слуга был женщиной».
Я задохнулся. Нашел четвертак и напечатал страницу. Внимательно читал, разбирая каждое слово. Тело слуги нашли в доходном доме. Имя не значилось. Ни подробностей, ни намеков. Все, что осталось от личности — заголовок. Я закрыл глаза.
Я не узнаю, кто это и что с ней случилось, но уверен: у нас с ней больше общего, чем у меня с родителями. Вот еще одна женщина вдобавок к нам с Рокко. Время отделяет меня от безымянного слуги. Пространство отделяет меня от Рокко.
Меня знобило. Вся жизнь поместилась в восемь грубых слов. Как можно описать восемью словами мою жизнь? Я уставился в стену, чувствуя себя маленьким и пустым.
— Сэр, — прервал мои размышления библиотекарь. — Время вышло.

Чтобы приступить к третьему делу, нужно было найти бар Стоунвол. Как все гудели в 69-м! Я решил попросить прохожих сфотографировать меня на улице, рядом с баром. Когда я умру, найдут эту фотографию и поймут меня чуть лучше.
— Простите, вы не знаете, где Стоунвол? — я спросил двух геев на Шеридан-сквер.
— Был тут, — один из них показал на булочную.
Я устало опустился на скамейку. Бомж копался в мусорке. Знакомый тип. Длинная цветастая африканская юбка подметает асфальт. Прозрачная накидка обнимает стан, как индийское сари. Он изящен и исполнен достоинства. На минутку он поднял голову вверх и обсудил что-то с воображаемым собеседником. Его гортанные звуки удивительно благозвучны. Никто на земле не понял бы ни слова. Его руки порхают у лица, помогая выразить невыразимое, как сумрачные птицы в теплом воздухе.
Я закрыл глаза. Солнце в зените. Я попробовал вспомнить жизнь в Буффало. Мое прошлое напоминает сон, возникший в памяти солнечным днем. Жизнь в Нью-Йорке бурлит вокруг, несясь мимо, как метропоезд. Я забыл о том, что можно медленно жить.
Тормоза взвизгнули. Закричала женщина. По спине побежали мурашки.
Я побежал на крик. «Звоните в скорую!» — голосила она. «Скорее, боже мой, скорее!». Но торопиться уже было некуда.
Я опустился на колени у безжизненного тела. Его руки наконец перестали плясать. Я вытер каплю крови с его губ. Он издал свой гортанный звук. Кровь побежала изо рта, испачкала щеку, расплылась лужицей вокруг головы.
Кто-то постучал меня дубинкой по плечу. «Отойди-ка, парень», — велел коп. Его автозак стоял прямо посередине Седьмой авеню.
Продавец газет спросил:
— Он в юбке?
— А тебе-то что? — спросил коп.
Женщина всхлипывала.
— Они специально наехали, офицер. Четверо: мужчины и женщины. Ехали на красный. Газанули и переехали его. Смеялись.
Ее слова высыпались по частям, перемежаясь с всхлипами.
Она упала на колени.
— О боже, — приговаривала она. — О боже!
Пожилой мужчина остановился:
— Вы в порядке?
— О боже! — она причитала громче.
— Что с вами? — он перепугался всерьез. — Что случилось?
Она раскачивалась из стороны в сторону.
— О боже, — повторила она. — Они смеялись.
Он дотронулся до ее плеча.
— Да бросьте убиваться, — сказал он. — Подумаешь, бомж.

Вечером прохладнее не стало: то ли тридцать пять, то ли тридцать семь градусов.
Я переоделся в спортивную форму и отправился в тренажерный зал.
По вечерам я редко бывал в зале. Мне не нравилось делить его с толпой офисных работников. Но в жаркий вечер я был в меньшинстве. Прошел все тренажеры. Мое тело пришло в полную готовность. Его как будто отлили из стали. В одиннадцать меня выставили, хотя я был готов продолжать.
Я возвращался легким шагом, чувствуя себя по меньшей мере пантерой. На перекрестке Авеню А и Четвертой стрит увидел толпу, мигалки машин, вскрики. Улица скользила и сверкала. Дождя не было уже с месяц. Я замедлил шаг.
Пожар было лучше слышно, чем видно. Огонь прыгал из окон дома, захватывая пол-неба. Искры летели, как при извержении вулкана, приземляясь на соседние крыши. Мои желтые занавески метались в разбитых стеклах. На квартиру как будто налетела гроза. По занавескам ползли огоньки, и вот желтый цвет исчез вовсе. Они растаяли, как сахарная вата на языке.
Обручальное кольцо Терезы! Я подумал, успею ли добраться до квартиры и спасти его. Я представил, как лопнул фарфоровый котенок Милли. Расплавилась янтарная ваза на подоконнике. Огонь облизал по очереди каждый нарцисс, а потом объял их таким оранжевым пламенем, о котором они могли только мечтать. Томик Дюбуа Эдвин раскрывался в огне и отдавал по одной странице, пока не осталась единственная: та, где Эд оставила надпись.

Почему жильцов не предупредили по секрету, что дом собираются поджечь из-за страховки? Все знали, что его долго и безуспешно пытаются продать. Многие дома в нашем районе сожгли. Почему нам не оставили анонимные записки, чтобы мы успели спасти дорогие нам вещи? Нас ведь загодя информировали о повышении платы за квартиру.
Кошелек! Он остался дома. Там вся зарплата. А еще — единственная фотография Терезы. Потеряно всё, кроме куртки Рокко. Я отнес ее в починку из-за сломанной молнии.
— Бабуля! Бабуля! — женщина кричала на испанском, вырываясь из рук семьи. Ее держали. Она хотела броситься в огонь.
— Что с ней? — спросил я управляющего.
Он посмотрел на верхние этажи.
— Бабушка.
Я поежился. Старушка с шестого, которая не выходила на улицу, потому что тяжело было спускаться по лестнице? Она просила иногда принести ей из магазина еды. Говорила только по-испански, показывала упаковки, чтобы я принес нужное.
— Миссис Родригес? — спросил я с сомнением.
Он кивнул. Родственница старушки услышала свою фамилию и посмотрела на меня. Она замолчала. Наши глаза встретились. Она снова принялась плакать. Ее увели.
Я отвернулся к огню, сжиравшему один этаж за другим. Куда делись мои слезы? Почему я не могу заплакать, когда нужно? Я знал, что со временем я сумею. Почему не сейчас?
Когда почувствую запах лилий. Когда заиграет виолончель.

Небо наконец стемнело. Я сидел у своего погоревшего дома. Вокруг летел пепел. Пожарные наконец добрались и поливали дом водой. Я сидел недвижно и не знал, куда отправиться теперь.
Нужно было начинать всё сначала. Я сел на скамейку парка на Вашингтон-сквер и пересчитал вещи. Спортивные штаны, футболка и двадцать долларов в кармане. Все остальные сбережения остались в сгоревшей квартире. Снова нужно искать работу. Снова спать в кинотеатре.
У меня не было сил. У меня не было выбора.

Я никак не мог примириться с потерей. Купил хот-дог и газировку за один доллар и ходил по дорожкам парка, надеясь найти решение. Я наткнулся на паренька в цилиндре, жонглирующего факелами. Вокруг него собрались зеваки. Меня всякий раз восхищали уличные сценки. Я полюбил Нью-Йорк, пусть он и обращался со мной не лучшим образом.
— Что за идиотство: жонглировать? — Одна женщина спросила другую. — Кому такое может нравиться?
Они покачали головами и пошли дальше. Мне стало невероятно грустно. А ведь только что я радовался. Как здорово уметь развлечься, даже если никого нет рядом.
Мужчина рядом со значением кивнул. Меня смутил его внимательный взгляд. Он как будто видел мои мысли. Хотелось отвернуться. Что-то заставило меня остановиться. Его собственные мысли тоже были написаны на его лбу. Похоже, мы думали об одном и том же.
Он поднял бровь. Я пожал плечами.
— Циники, — улыбнулся я.
Он покачал головой и прожестикулировал в ответ. Глухой. По моему выражению лица он увидел, что я понимаю.
Я улыбнулся. Он тоже улыбнулся. Больше делать было нечего. Я посмотрел на свои руки. Они тоже были глухими. Снова у меня не было слов, снова я не мог передать другому человеку того, о чем думаю.
Я бессильно пожал плечами. Он поднял палец. Что он имеет в виду? Он показал, чтобы я подождал.
Он поискал глазами что-то на траве, но ничего не нашел. Тогда взял невидимый шар тремя пальцами. Что он имеет в виду? Он размахнулся и сделал вид, что бросает шар вперед. Боулинг!
Я с радостью кивнул. Он взял второй невидимый шар с ветки за моим плечом. Поместил на правую ступню. Поискал третий и нашел его. Теперь один шар был в руке, другой балансировал на кончике ноги. Он нагнулся за третьим, удерживая первые два.
Я затаил дыхание. Он принялся жонглировать. Я почти видел в воздухе эти толстенькие шары для боулинга. Почти ощущал, сколько силы требуется, чтобы подбрасывать их. Он проводил шары под коленями, ловил за спиной, катал по плечам. Один за другим он подбросил все три шара высоко в воздух. Они не вернулись. Он уставился в небо с искренним удивлением. Сделал резкий выпад и поймал один правой рукой, второй — левой, третий — носком ботинка. Изображая боль от придавившего пальцы шара, попрыгал к дереву, выглянул из-за него и подмигнул.
Было таким облегчением смеяться, несмотря на беды. Мы смеялись вместе: долго, с удовольствием, до слез. Я чувствовал, как меня покидают самые вязкие, тяжелые эмоции.
К нам подошли двое мужчин. Он улыбнулся и помахал. Они приветственно подняли руки. Он указал на меня. Мы пожали руки.
Перед тем, как уйти, он бережно дотронулся до слезы на моей щеке и приложил ее к своим глазам. Развернулся и ушел.

0

12

Глава 22

Пожар не оставил вариантов. Я не мог просто сдаться. Это было бы опаснее для моей жизни, чем борьба за выживание.
Машинописным бюро до осени новые сотрудники не требовались, и я хватался за все подряд.
К сентябрю подписал договор и въехал в квартиру на Канал-стрит. Она оказалась просторна, но грязновата. У меня не было сил ее отдраивать или денег — меблировать, и я просто поселился. Подумал, что наверстаю. Купил надувной матрас, одеяло и подушку. То, без чего не обойтись. Мне нужно было спокойное место, чтобы выспаться.

Вечером я выглянул в окно у пожарной лестницы. Несколько чахлых деревьев выстроились по линейке. В городе всякий клочок зелени зовут парком. Пробки в направлении Бруклина рассосались. Мексиканские напевы летели по ветру. Три девочки сидели на пожарной лестнице напротив, расчесывая друг другу волосы и напевая что-то азиатское. Кто-то в доме ругался. Женский голос, мужской голос, звук удара. Я сжался. Тишина. Из открытого окна соседской квартиры слышен стрекот швейной машинки.
Вечерние огни смягчали надвигавшуюся ночь. Если звезды по-прежнему и светят, мне отсюда ничего об этом не известно.
Я встретил соседку-швею только через несколько недель. Я открывал свою дверь, она закрывала свою. Я бросил приветствие. Она не ответила.
Я вздрогнул, когда рассмотрел ее лицо. Синяки всех цветов радуги:
желтый, красный, синий... Волосы выкрашены в дикий красный цвет.

Мир ее не баловал. Я заметил кадык, широкие ладони, то, как она отвернулась, когда я заговорил.
Каждый день такие, как я, ходили по улицам города. Нас было столько, что мы легко основали бы собственный город. Мы обменивались быстрыми взглядами, не привлекая внимание прохожих. Нам и по одиночке доставалось, зачем усугублять? Мест, где мы могли бы открыто общаться и чувствовать себя в безопасности, не существовало.
Теперь я знал, что рядом со мной живет человек, выпадающий из стандартного мира. Как и я.
Мы не были знакомы.
Я отмечал звуки и запахи, рвущиеся в подъезд из соседней квартиры. Она постоянно шила, слушала Майлза Дэвиса, готовила что-то сногсшибательное.
В субботу вечером она прислонила два пакета овощей к двери, возясь с замком на двери подъезда. Я достал свой ключ.
— Позвольте, я открою.
Она ничего не сказала. Дождалась, пока я открою, и поскакала вверх по лестнице.
— Помочь вам с сумками? — предложил я.
— Считаете, я не справляюсь? — рявкнула она.
Я остановился.
— Там, откуда я родом, принято предлагать помощь. Это просто знак уважения.
Она шла наверх.
— Там, откуда я родом, — крикнула она, — слабых женщин никто не любит!
И хлопнула дверью.
Я поднимался к себе, кипя от обиды.
Целый день я придумывал, как бы познакомиться с ней. Вышел на лестничную площадку и слушал мотаунский ритм-энд-блюз, играющий на полной громкости. Наконец набрался храбрости и постучал. Дверь приоткрылась на длину дверной цепочки.
Я заговорил первым.
— Простите, что беспокою, — сказал я, — но у нас как-то не очень заладилось. Вы зря думаете, что я мужчина. Я женщина.
Она вздохнула и сняла цепочку.
— Слушайте, — дверь открылась чуть шире. — Я не знаю, зачем вы затеваете психологические беседы в коридоре. У меня гости. Вы отвлекаете от разговора.
Я слышал, что в комнате шепчутся другие дрэг-квин.
— Кто это, Руфь? Симпатичный. Пусть заходит!
— Таня, прекрати, — Руфь яростно обернулась к подруге. Я знал, что на меня смотрят из комнаты.
Руфь явно была не в настроении.
— Я не хочу хамить, — сказала она мне, — но это моя квартира. Хватит докучать.
Я положил руку на косяк двери.
— Мне нужно поговорить.
Она уставилась на мою руку. Я убрал ее.
— А мне не нужно с вами говорить. Извините, — она закрыла дверь. Пришлось подчиниться.
Меня колотило, несмотря на теплый плед. Но уходить с пожарной лестницы не хотелось.
День заканчивался. Для конца октября было необычно тепло. Прохладный ветер освежал.
Руфь выглянула из окна гостиной.
— Ого, — удивилась она. — Как вы тут сидите? Я хочу закрыть форточку, такой холод.
Я вздохнул и посмотрел в небо. Она смягчилась.
— Удивительная ночь, — сказала она колдовским голосом, и женским, и мужским одновременно. Как он мне знаком!
Я улыбнулся.
— Полнолуние.
Руфь засмеялась.
— Откуда астрономические познания?
Насмешка сердила. Надоело быть отвергнутым.
Но я терпел. Мне одновременно очень нужна была ее дружба. Я помолчал, справился со злостью и заговорил спокойно.
— Я знаю, каково это — стоять под испещренным звездами тёмным небом в поле под музыку цикад.
Руфь кивнула. Мы смотрели на луну.
Я прислонился к кирпичной стене.
— Я знаю, как реки несутся к водопадам, прозрачные и зеленые... цвета бутылочного стекла на изломе.
Я улыбнулся.
— Ваши волосы горят, как дикая трава сумах по осени.
Руфь уставилась на меня с удивлением.
— Очень мило. От городского жителя такое не услышишь. Да и ваш акцент. Я тоже не отсюда.
Я кивнул.
— Я знаю.
Руфь поменяла свое отношение ко мне. Похоже, решила наконец приоткрыть свою дверь.
Но мне стало обидно, что она столько раз меня отвергала. Я пожелал ей спокойной ночи и прыгнул в гостиную.
В комнате я прислонился лбом к стеклу и смотрел на манхэттенскую луну. Думаю, она тоже — было слышно, как чиркнула спичка, и я почувствовал запах сигареты.

Мы не сталкивались несколько месяцев. Может, она уезжала домой, потому что ни музыки, ни стрекота машинки слышно не было.
Лестничная площадка снова пахла общественным туалетом, а не ее специями.
Я устал от надувного матраса и купил в Армии Спасения кровать. Там же нашелся старый кассетник — настолько неприглядный, что вряд ли его бы украли, даже если бы в квартиру забрались воры.
Близился субботний вечер. Я проснулся после нескольких недель почти круглосуточной работы. Квартира выглядела отвратительно. Свинарник какой-то. Почти стемнело, когда я собрался выйти за средством для мытья всех поверхностей сразу.
Руфь открыла дверь одновременно со мной и отвернулась. Я пропустил ее вперед. Она спустилась на пролет и спросила: «Что за музыку вы вчера слушали?».
— А что? — крикнул я. — Очень громко?
Молчание.
— Нет, — ответила она. — Мне понравилось. Ничего, что я спрашиваю?
— Африканская? Кинг Санни Аде.
— Благодарю, — она хлопнула дверью подъезда.
Она слушала мою музыку. Теперь я ставил записи для двух слушателей, размышляя над тем, что ей понравится и что — нет.
Наши жизни пересекались, хотя тонкие стены и закрытые двери старались этому помешать. Я подумал о глубине своего одиночества.

Утром в день весеннего равноденствия я плелся домой, мечтая о горячем душе и сладком сне. Умопомрачительный запах печеного ревеня настиг меня и взял в плен. Руфь снова готовила.
Запах ревеня напомнил о доме. Его пекла когда-то мать.
Я прислонился лбом к двери соседней квартиры. Легкие ныли от запаха, рот наполнился слюной.
Руфь неожиданно открыла дверь.
— Прошу прощения, — сказал я. — Я не имел в виду ничего плохого. Просто ревень уносит меня в детство, вот и все. Приятные воспоминания.
Она кивнула.
— Пеку пироги. Выпьете кофе?
Я сомневался. Мы разглядывали друг друга. Я устал от предосторожностей.
— Спасибо, — улыбнулся я. — Пахнет волшебно.
Руфь улыбнулась в ответ.
— Мне хотелось бы угостить вас, но это для друзей. Они в больнице.
Я кивнул.
— В детстве я ел ревень прямо из миски. С сахаром.
Руфь заглянула в миску.
— Тут маловато.
Она засунула большие ладони в карманы старомодного фартука в цветочек.
Я заметил акварель на стене.
— Что это за цветы?
— Дикая морковь, астры, золотарник.
Я не любил рисунки цветов, но эти выглядели как живые.
— Очень милые, — сказал я.
Спасибо.
— Это вы рисовали? — уточнил я.
Она кивнула.
— Здорово.
Я посмотрел на вышитый цветами носовой платок в рамочке.
— Мне нравятся розовые цветы, но одновременно они напоминают о детстве, когда меня обзывали «розовой» в школе.
Руфь взглянула на меня и отвернулась к кастрюльке.
— Кофе почти готов. Садитесь. Вам без кофеина, чтобы уснуть? Вы же с ночной смены?
Я улыбнулся и кивнул. Немного теплоты для случайного соседа. Неплохо.
— Лучше обычный. Если даже перестану пить кофе по выходным, здорового образа жизни все равно не выйдет.
— Откуда вы? — спросила она.
Буффало.
Она улыбнулась.
— Соседи. Знаете озеро Канандаигуа?
Я кивнул. Пара часов езды от Буффало.
— Я из Вайн-вэлли.
Я задумался.
— Никогда не слышал. Это долина?
Руфь кивнула.
— Виноградники.
Она налила в чашки кофе. Пахло корицей.
— Я скучаю по дому, — вздохнул я. — По старому Буффало. Он был обычным городом рабочего класса. Трудно было представить, что заводы закроют, а дома продадут по цене земельных участков.
Руфь кивнула и поболтала ложкой в кофе.
— В деревне тоже все меняется. Винные заводы вытеснили маленьких семейных производителей. Цивилизация приходит. Всем нужно зарабатывать и покупать.
Я улыбнулся.
— Мне казалось, хотя бы в деревне все остается по-старому.
Руфь засмеялась.
— Вы, городские, ничего не понимаете.
— Расти в Буффало было нелегко. В деревне, должно быть, еще труднее? Я имею в виду, быть другим.
Я осекся. Возможно, не стоило лезть в личное.
Руфь тяжело вздохнула.
— Не знаю, было ли трудно, но легко точно не было. Всей деревни человек двести. Возможно, это и помогло мне выжить. Ценят всех и каждого. Но оставаться там было нельзя. Я бы не услышала Майлза Дэвиса. И мои волосы никогда бы не обрели этого божественного оттенка.
Руфь поднялась. Она запустила ложку в ревень, положила мне немного и посыпала коричневым сахаром. Я попробовал и радостно вздохнул.
— Я думал, что разучился чувствовать вкус.
Она нахмурилась.
— Совсем?
— Я уже давно ем только для того, чтобы заглушить голод. Покупаю фастфуд или что-то в кафе навынос. Не думаю о вкусе еды. Ваша еда задевает за живое.
Руфь серьезно кивнула.
— Я люблю готовить. Может, даже сильнее, чем есть.
Я пожал плечами.
— Я не умею и не люблю.
Она наклонилась:
— Каждому свое. Разрешите спросить кое-что странное? Почему у вас нет занавесок?
Я здесь просто сплю.
Руфь покачала головой.
— Странно! А я здесь живу. Это мой дом.
— Я работаю по ночам, — оправдывался я. — Прихожу и падаю. А в прошлом году моя квартира целиком сгорела. Мне нравилось обставлять ее и заботиться. У меня был дом. Теперь нет.
Руфь поджала губы.
— Если не вкладываться целиком, то не будет жалко потерять?
Я кивнул.
В— роде того.
Руфь холодно взглянула на меня.
— Значит, у тебя все отняли? И больше нечего терять?
И почему она все-таки пригласила меня в гости? Я почувствовал себя голым и несчастным. Глотнул кофе, съел еще ложку ревеня.
— Спасибо, — сказал я. — Очень вкусно.
Руфь проводила меня до двери.
— Я собираюсь на рынок. Принести вам что-нибудь?
Я вытащил ключи и открыл свою дверь.
— Спасибо, не нужно.
Дома я открыл окна и начал генеральную уборку.
Несколько часов ушло на расчистку завалов, уничтожение пыли и стерилизацию раковины. Музыка гремела на весь дом.
В дверь постучали. От неожиданности я ударился о трубу, под которой ползал. Открывая дверь, потирал макушку. Руфь протянула охапку рыжих гладиолусов.
— Я подумала, что вам понравится. Всё порадостнее.
Я приоткрыл дверь шире.
— Мне даже некуда их поставить.
Руфь сходила за вазой. Голые стены моей квартиры вызвали у нее священный ужас. Я застеснялся.
— У меня не было времени мебель купить. И вообще...
Мы поставили цветы в воду, а вазу — на пол посередине гостиной.
— Очень красивые, Руфь. Я дарил цветы, но мне никогда не дарили их. Очень мило с вашей стороны.
Руфь покраснела.
— Дарить цветы несложно.
Она подошла к двери и обернулась:
— Я даже не знаю вашего имени.
— Джесс.
Она улыбнулась.
— Это от Джесси? Моего дядю звали Джесси.
— Просто Джесс.
— Не буду тебя отвлекать, Джесс.
Я кивнул.
— Спасибо за цветы.
Еще пару часов драил квартиру. Потом сел на пол рядом с букетом. Может, она права? Не создавать ничего из страха потери означало признать, что я уже все потерял. В дверь снова постучали. Руфь.
Она принесла ткань.
— Я нашла старые занавески. Окна тут такого же размера, так что должны подойти. Если хочешь.
Я встал, посмотрел на подарок в крупных руках моей соседки и согласился его принять.
— Через неделю я принес вазу назад. С ирисами.
Улыбка Руфи была мне наградой.
— Но у тебя же не осталось вазы, — сказала она.
Я покачал головой.
— Идем. Нравится? — она протянула темно-синюю стеклянную вазу. Я вздохнул.
— Цвет затягивает. Я почти чувствую его вкус.
Руфь потрогала мою щеку кончиками пальцев.
— Это голод, Джесс. Твои органы чувств требуют внимания.
— Я смотрел на глубоко-синюю вазу.
— Приготовлю тебе ужин. Любишь рыбу?
Я засмеялся.
— Рыба — это несерьезно.
Руфь покачала головой.
— Ты как настоящий деревенский парень — признаешь только мясо с картошкой?
Я потупился.
— Я не парень, Руфь.
Она кивнула.
— Это ирония. Хорошо, пусть будет мясо. Но тебе так понравится, что ты не сможешь остановиться.
Прекрасно!
Но почему она вдруг так добра ко мне?
Я купил новые брюки и рубашку. Потом зашел на овощной рынок и выбрал морковное варенье. Мне понравилось, как это звучит. Я нашел для Руфи крупную чернику и новую запись Майлза Дэвиса.
Руфь засмеялась, глядя на мои подарки.
— Черника на десерт... варенье к чаю.. А как ты догадался, что у меня нет этого альбома?
Я скромно улыбнулся.
— Я живу за стеной.
Руфь засмеялась.
— Точно. Садись.
Кухню переполняли запахи. Передо мной стояла миска салата. В зелени попадались желто-оранжевые цветочки.
— Руфь, в салате цветы.
Она улыбнулась.
— Настурции. Красивые, да?
— Их странно есть. Они съедобные?
Руфь кивнула.
— Это же как картина. Как можно ее съесть?
Руфь села за стол.
— В тебе говорит твой голод. Ты боишься уничтожать красивые вещи.
— Откуда ты знаешь?
— Я живу за стеной. Салат хороший, Джесс. Ешь. Скоро я подам что-то еще более сочное.
Я покраснел и отложил вилку.
— Знаешь, когда отсидишь ногу и выпрямишь ее, сначала становится невыносимо больно и щекотно. Мне трудно снова надеяться. Я не хочу разочароваться.
Руфь погладила меня по руке.
— Мы с тобой хорошо выучили, что такое разочарование. Не стоит посвящать ему больше времени, чем оно у нас отнимает.
Она поставила новый альбом Майлза Дэвиса.
Я ел салат и слегка плакал. Руфь улыбалась.
— Бальзамический уксус. Прекрасный, правда?
Как объяснить, почему вкус настурций под бальзамическим уксусом заставляет человека плакать?
— Ты меня не пускала раньше, а теперь угощаешь.
Руфь положила вилку на стол и накрыла мою руку своей.
— Прости, что я тебя обидела. Ты поначалу показался мне другим. Слабым и запутавшимся. Я боялась, что ты ищешь кого-то сильного, чтобы жить в его тени. Но после одного разговора я поняла, что не могу тебя раскусить. Мне стало интересно. Ты был сильнее и спокойнее, чем я подумала сначала. Так что я передумала, — она улыбнулась. — Как настоящая женщина.
— Что стало последней каплей?
Руфь сжала мою руку.
— Цвет волос много говорит обо мне. Я не боюсь. Я не прячусь. На виду было тяжело, но я горжусь смелостью и своими решениями. Обычно людей пугает цвет моих волос. Что-то в тебе есть особенное, раз ты сравнил его с диким сумахом.
Я засмеялся и покопался вилкой в салате.
— Я мужчина или женщина?
— Не знаю, — сказала Руфь. — Всё равно.
Я вздохнул.
— Сначала ты думала, что я мужчина?
Она кивнула.
— Да, что ты натурал. Потом — что ты гей. Поймала себя на додумывании ориентации! Казалось, я выше этого.
Я улыбнулся.
— Мне хотелось, чтобы ты заметила, что я не просто мужчина. Что я сложнее. Мне хотелось тебе понравиться.
Руфь погладила меня кончиками пальцев по щеке. По мне побежали мурашки.
— Пусть не сразу, но я все же поняла, что ты симпатичный и интересный тип.
Это звучало чудесно.
Я опустил взгляд.
— Жаль, что для таких, как мы, не придумали слов.
Руфь встала и открыла духовку.
— Мне не нужны ярлыки, — вздохнула она. — Я — это я. Я зову себя Руфь. Мою маму звали Руфь Анна, мою бабушку звали Анна. Это я.
Я пожал плечами.
— Мне тоже не нужны ярлыки. Но было бы здорово иметь приятные слова, чтобы ими не было обидно называть друг друга.
Руфь поставила передо мной тарелку со стейком.
— Что это на нем? — осторожно спросил я.
— Шалфей, — она выложила рядом крошечные морковки и ложку пюре. Открыла дверцу духовки и подала горячий хлеб со сладким маслом. Каждый кусочек пел у меня во рту.
— Перейдем к десерту, — сказала Руфь, когда мы покончили с основным блюдом. Она наполнила креманки черникой, накрыла плотным слоем сливок и посыпала сахаром.
Я сжал ее руку.
— Руфь! — слова скомкались в горле.
Она накрыла мою руку своей.
— О голоде я знаю всё, Джесс.
Руфь подняла кружку:
— За дружбу?
Я поднял свою.
— Да. За нашу.
Я пошел по магазинам подержанной мебели. Первый признак весеннего потепления. Руфь радовалась покупкам чуть ли не больше моего.

Моя квартира начала обретать форму. Руфь перенесла рамочку с вышитым розовыми цветами платком на мою кухню и подарила клетчатое покрывало для кровати, которое они делали вместе с бабушкой.
Наша дружба продолжалась. Руфь попросила помочь с покраской квартиры, и я понял, что она перешла на новый уровень. Она светилась, обновляя цвет стен. Она нарезала бумагу, чтобы положить ее в ящики свежевыкрашенных шкафчиков.
Мы бродили по городу отдельно. Руфь не соглашалась выходить вместе: по геометрической прогрессии двое таких, как мы, втрое увеличивали риск уличной агрессии.
Мы выходили по одному и приносили друг другу подарочки. Я приносил записи Вилла-Лобуш, она — Кита Джарретта. Я выбирал ей желтые ветки форсайтии, она мне — букетики недотрог.
Мы обменивались страхами и заливались слезами. Всякое бывало.
— Почему они так нас ненавидят? — причитал я, крутясь по кухне. — Почему каждому есть дело?
Руфь перестала скрести духовку изнутри и выглянула.
— Милый, нас учили ненавидеть тех, кто отличается. Таким уж бредом набиты наши черепушки. Это нужно, чтобы не нападать на соседа.
Я рухнул на стул.
— Раньше мне хотелось изменить мир. Теперь я хочу просто жить.
Руфь засмеялась. Она со щелчком сняла перчатку.
— Рано сдаваться, милый. Иногда мир так долго не меняется, что когда он наконец приходит в движение, голова кружится от его скорости.
Я вздохнул.
— В детстве я хотел найти свое призвание. Исследовать вселенную или излечивать от рака, не знаю. Но мне никогда не приходило в голову, за что я на самом деле буду бороться. За право воспользоваться общественным туалетом.
Руфь кивнула.
— Я встречала людей, рисковавших собственной жизнью, чтобы сесть за обедом за стойку бара. Если мы с тобой не будем бороться за право жить на этой земле, битва никуда не денется. Она просто перейдет по наследству следующему поколению.
Я засмеялся.
Т— ы моя точка опоры, Руфь. Последняя ледяная Кока-кола в огненной пустыне.
Я даже подмигнул ей. Неужели я до сих пор умел флиртовать?
Тем вечером мы выбрались на пожарную лестницу и сидели рядышком, наблюдая за вечерним небом. Я никогда раньше не был так близок с тем, кто крупнее меня. На улице внизу полным ходом шел праздник: полные столы еды, танцующие парочки, свечи, живая музыка.
— Руфь, чего бы ты хотела добиться в жизни в идеальном мире?
Руфь мечтательно улыбнулась.
— Я бы все равно шила. Одевала людей в одежду их мечты. Готовила для всех голодных. Не боялась бы выходить из дома. Поездила по миру. А ты, Джесс?
Я облокотился о кирпичную кладку.
— Наверное, садовник в лесу. Ко мне приходят дети, я слушаю их рассказы. Рядом шумит океан. У меня домик на берегу. На рассвете я скидываю одежду и плыву. Вечером пою о том, какой была жизнь раньше. И это такая правдивая и грустная песня, что взрослые кивают, а дети плачут. Я пел бы ее каждый вечер, чтобы никто не смел думать, что раньше было лучше.
Руфь заплакала.
— Джесс, даже если ты говоришь о своих мечтах, я чувствую, как тебе было плохо.
Я поцеловал ее в красную прическу.
— Джесс, я так привыкла быть одна, что забыла об одиночестве. У меня есть подруги, Таня и Эсперанса, и другие, для кого я шью... Но ты очень близко. Это трудно объяснить.
Я обнял ее.
— Руфь, если бы жизнь была музыкой, на каком бы инструменте ты играла?
Она хлюпнула носом.
— Саксофон. Сопрано.
Я улыбнулся.
— Потому что грустный?
Она покачала головой.
— Потому что будит воспоминания. А ты, Джесс?
Я вздохнул.
— Наверное, виолончель.
Руфь обнимала меня.
— Потому что грустная?
Я покачал головой и посмотрел на город.
— Нет, потому что сложная.

0

13

Глава 23

Я улыбался, прижимая корзинку бузины к кожаной куртке. Вот Руфь обрадуется, что я нашел ягоды зимой! Они напомнят ей о доме. А у меня появится бузинный пирог.
Я посмотрел в ту сторону, откуда должен был приехать поезд метро. Хотелось скорее попасть домой. Солнце уже почти взошло. Руфь вот-вот сядет за швейную машинку. Я принесу бузину, и она улыбнется, как будто взошло второе солнце.

Я услышал их до того, как они появились. Трое белокожих подростков. Они шумели, чтобы скрыть застенчивость. Перепрыгнули через турникеты. На таблетках после долгой ночи.
Сначала напали на старика. Он спал на скамейке, пока на него не накинулись. Толкали, пинали, били. Он вырвался и убежал.
Тут я допустил ошибку. Отошел подальше, отрезав себя от выхода и возможной помощи. Некоторые ошибки в жизни прощаются, другие несут уроки, которые невозможно забыть.
Они подходили ближе. Я не пытался спрятаться за колонну. Трусость пахнет хуже неудачи. Я запустил руку в корзинку и вынул горсть бузины. Раздавил ягоды, вдохнул их запах. Они пахли, как все битвы моей жизни, проигранные и выигранные, вместе.
Я поставил корзинку с бузиной на асфальт. Жаль, что Руфь не узнает, как я нашел ягоды зимой. Жаль, что я не проведу с Руфью еще сколько- нибудь времени. Жаль, что не успею поблагодарить ее за то, сколько жизни она мне подарила.
Я расположил ключи между пальцами руки, как кастет. Они подходили. Охотники. Я — добыча. На маленькую секунду я пожалел, что доверился Руфи. Я снова доверился. Теперь разочаровываюсь. Но все эти мысли быстро удалились. Началось действие.

Главарь подошел ближе.
— Что это у нас тут? — нежно уточнил он, потянувшись к моему лицу.
Я схватил его за руку. Он улыбнулся. Начинается. Я спрятал руку с ключами. Остальные двое глупо улыбались. Но главарь смотрел пристально, как коп. Он ждал проявления слабости.
— Да кто ты такой? — спросил он снова. — Хрен поймет. Сейчас выясним.
Его слова отлетали от меня, как горох. Я старался не слушать. Ничего нового. Неважно, что он говорит. Неважно, что я отвечаю. Важны только действия, расположение наших тел в пространстве, расстановка сил, незащищенные участки и сильные руки. У меня была одна возможность остановить бой, и я хотел использовать ее с умом. Когда драка начнется, они наверняка победят.
Я посмотрел главарю в глаза, умело скрывая страх. Мы оба знали, что страх есть. Мне не хочется умирать. Я боюсь. Но он не знает градуса моей ярости. Да, они могут меня убить. Но точно так же я могу унести одного из них в могилу. Подуло ветром. Приближался поезд. Успеет ли он?
Началась драка. Главаря подвело его тело, оно подсказало, что он готов к движению. Я всадил ключи в его подбородок. Он прикусил язык. Кровь брызнула мне в лицо и потекла по запястью. Поезд был совсем близко.
Открытое горло второго парня. Я махнул рукой в его сторону. Даже несмотря на визг тормозов, было слышно, с каким хлюпающим звуком выходят из его тела ключи.
Кулак врезался в мою челюсть. Я влетел в металлическую колонну головой. Свободной рукой я стирал чужую кровь с глаз, поднимаясь на ноги.
Двери вагона открылись. Люди пробежали мимо. Двери закрылись, я остался один. Парни исчезли. Я был весь в крови. Сколько из нее было моей собственной? Голова тряслась. Челюсть пронзила обжигающе горячая, ледяная боль. Я плохо видел. В ушах звенело.

Я вышел на 14-й. Мне очень хотелось идти сразу к Руфи. Лучше умереть на руках того, кому не все равно. Но одновременно я понимал, что в больницу вдвоем мы не пойдем. Может, если я приду один, меня не заставят раздеваться?
Я ввалился в больницу Сен-Винсен. Меня подхватили. Протянули формы. Я записал вымышленные данные страховки. Как быстро они поймут, что она поддельная?
Медсестра уложила меня. Врач смотрел мне в глаза. О чем он думал? Потолок куда-то ехал. Нет, это меня куда-то везли. Я открыл глаза и увидел, что мне зашивают раны на подбородке. Не было сил сопротивляться. Голова раскалывалась.
Когда я снова открыл глаза, в комнате была только медсестра. Она что- то писала. Я попробовал встать. Она подошла и помогла мне.
— Осторожнее, — сказала она с опаской. — Вы понимаете, где находитесь?
Я кивнул.
— Вы несколько раз приходили в сознание. Вам сломали челюсть. Придется перейти на молочные коктейли. Мы обработали рану на голове. У вас сотрясение мозга. Мы ждем рентгеновские снимки. Возможно, понадобится остаться на ночь.
Я почувствовал, как отекло и распухло мое лицо. Ее улыбка потеплела.
— Полицейские помогут вам составить отчет о нападении.
Мои глаза распахнулись.
— По закону мы обязаны это сделать, — сказала она. — Лежите, не вставайте. Я скоро вернусь.
Как только за ней закрылась дверь, я встал. Комната кружилась. Зрение подводило. С головой было что-то не так.
Скоро они выяснят, что страховки нет. Позовут копов. Я наврал в анкете. Заберут в участок. Нужно бежать. Я проверил кошелек. На такси денег хватит.
В приемном отделении был такой гвалт, что меня не заметили. Холодный ветер приятно обдувал распухшее лицо, зато от холода ломило голову. Я поднял руку на углу 14-й. Остановилась машина.
— Куда, друг? — уточнил водитель.
Я не отвечал. Он нахмурился.
— Мистер, вам куда?
Я размахивал руками.
— Напились, что ли?
Руфь. Мне нужно попасть к Руфь. Я постарался приоткрыть рот, чтобы он увидел зашитые десны.
— Божечки, — сказал водитель.
Я сделал вид, что пишу. Он протянул мне блокнот, я записал адрес. Мы поехали.
— Что случилось?
Я пожал плечами.
— А, точно, вы ж не говорите.
Он остановил машину у подъезда.
— Три-сорок.
Я протянул пятерку и помахал, предлагая оставить чаевые.

Мне безумно нужна была поддержка Руфи, но я боялся стучать в ее дверь. Я достал ключи, залитые чьей-то кровью. Постарался дышать размеренно, чтобы меня не стошнило. Так и захлебнуться можно. Я закрыл дверь. В нее постучали. Наверняка Руфь. Я затаился и ждал. Она ушла.
Почему? Почему я так хотел увидеть ее — и не мог этого сделать? Я стеснялся своей слабости? Вдруг я переступлю невидимую границу, и она отвернется? Что, если я потеряю и ее?
Я хотел зайти в соседнюю квартиру. Упасть на колени и попросить спрятать от всего мира. Защитить. И самое важное — обнять. Мне так страшно было просить.

Голова безумно болела. Рот не открывался. Страх кипел в горле. Я чувствовал себя запертым в собственной голове. Голова ныла, комната вертелась, как чертово колесо.
На секунду я испугался, что так и не попрошу помощи, даже сильнее, чем услышать отказ. Я из последних сил открыл замок на двери и упал к двери Руфи, колотя в нее кулаком. Лучше бы она открыла.
Она открыла. В том самом фартуке. Откинула красные волосы с глаз. Мой подбородок трясся и болел. Я пытался говорить. Она увидела зашитую челюсть. Протянула руку, провела в кухню, усадила. Я старался сказать всего одно слово, но она не понимала.
Руфь протянула блокнот. Я еле держал карандаш в раздутой правой руке. Она вытащила лист пергаментной бумаги, намазала на него крем и протянула мне. Пальцем дрожащей левой руки я написал свое слово: ПОМОГИ.
Руфь осела на пол и обняла мои коленки. Плакала так страшно, что я пытался успокоить ее, гладил по широким плечам.
— Вот почему я не хотела с тобой дружить, — всхлипывала она. — Я знала, что мне придется смотреть. Я могу не смотреть, когда это происходит со мной. Но когда это случается с другими, смотреть приходится.
Она подтвердила то, чего я боялся. Я просил слишком многого.
Я встал и потащился к двери. Руфь остановила меня.
— Джесс, прекрати. Куда ты идешь?
Она вытерла глаза тыльной стороной руки. Я смирно стоял, переваривая очередной отказ.
— Милый, — она погладила меня по щеке, — прости. Я просто не сдержалась. Пойдем.
Она уложила меня в кровать. Солнечные лучи терзали меня. Она опустила жалюзи.
Я лежал на ее подушке, чувствуя вышивку щекой. Голова болела всё сильнее. Я привстал, не в состоянии объяснить, почему не могу лежать. Руфь дотронулась до моего затылка. Я скривился от боли. Она посмотрела на пальцы, залитые кровью.
— Джесс, — прошептала она. — Мне страшно.
Я ждал нового отказа. Руфь подняла мою руку и поцеловала каждый синяк. Рядом с ней я не боялся смерти.
Она прижала мою голову к себе. Было больно, но мне хотелось почувствовать нежность. Ее голос был совсем низким:
— Я читала в старом журнальчике. Раньше, давным-давно, таких людей, как мы, считали особенными в хорошем смысле. Если бы я могла, Джесс, я унесла бы тебя в те времена. О тебе бы заботились как следует. Тебя бы любили.
Я попытался сесть.
— Облокотись на меня, Джесс. Тебе нужен отдых.
Мы улеглись в уютный крендель. Она гладила меня по груди.
— Я знаю, что ты боишься. Все будет хорошо, — шептала она. — Хуже всего, если попадают по голове. Я всегда боюсь потерять себя, мысли, воспоминания. Ты тоже?
Она вытирала мои слезы. Я закрыл глаза.
— Не спи, милый, — говорила она. — Постарайся не засыпать.
Я хотел спать.
— Я расскажу тебе историю, — пообещала она. — О детстве. Хочешь?
Я поморгал и внимательно уставился на нее.
— О, Джесс... Вот бы ты увидел виноградники. Вот бы почувствовал, как пахнут ягоды осенью. — Руфь посмотрела на меня и улыбнулась. — Однажды я сделаю тебе пирог с виноградом. Не считая бабушки и мамы, я пеку самые вкусные пироги в долине.
Звучало предложение так себе (пирог из винограда?), но это было неважно.
Голос Руфь завораживал.
— Мне хотелось бы показать тебе, как меняется долина с каждым сезоном. Дядя Дэйл знает каждое дерево под снегом — по их силуэту. Виноградники первыми чувствуют весну. И мы с ними — когда приходит время заниматься землей, мы чувствуем, что она уже пахнет весной. Мужчины подрезают лозы, мы привязываем их к дощечкам. Женщины всегда работают вместе на винограднике, Джесс. Это тяжелая работа — собирать виноград. Но это замечательное время. Я помню только наш смех и разговоры. Все истории начинаются одинаково: «Помнишь, когда...».
Руфь проверила, не сплю ли я.
— Мне было восемь лет, когда дядя Дэйл решил, что пора мне подрезать лозы с мужчинами. Мать отказалась. Она с тетей и бабушкой забрали меня с собой. Они знали, что я не такая, как мужчины.
Голова болела. Руфь погладила меня по плечам.
— Дядя Дэйл сказал ей, что мне не хватает мужского присмотра. Отец рано умер. Дэйл брал меня на охоту. Он рассказывал о холмах, где жили индейцы. Правительство прорубило дорогу по древнему кладбищу. Это было неправильно. А еще Дэйлу не нравилось, как меня растят. В мне не было ничего мужского, и он боялся, что это его вина. Однажды мы брели по индейскому холму. Облака летели, бросая тени на землю и озеро. Дядя Дэйл был недоволен. Я думала, что он перестанет брать меня на прогулку. На вершине холма я увидела мужчину с длинными темными волосами. Дэйл заговорил с ним. Потом показал на меня и сказал: «Учу парня быть мужчиной». Его голос был безрадостным, как будто он заранее признал поражение. Мне было стыдно. Но мужчина положил руку на плечо дяди Дэйла. «Оставь парня в покое». Дэйл повесил голову и кивнул. После этого он посмотрел на меня иначе.
Руфь плакала. Я погладил ее по волосам.
— Я так хотела, чтобы он меня любил. И после того случая всё пошло на лад. Раньше он никак не мог поверить, что я не вырасту мужчиной. Но после того дня мы больше не ходили на охоту. Мы просто гуляли. Холмы ему нравятся больше людей. Мне нравилось быть рядом с ним.
Она высморкалась.
— Через много лет мы заговорили о той встрече. Дэйл сказал, что ничего не помнит. Наверное, это индейский дух, сказал он мне. Я не знаю, что было на самом деле. Но в тот день всё равно что-то произошло. Наши отношения изменились, а ему трудно в этом признаться.
Я поменял положение головы.
— Джесс, тебе нельзя спать. Джесс!
Я потерял сознание.
Дни шли, а я то приходил в себя, то терял сознание. Руфь привела какую-то женщину. У нее были теплые руки. Она очистила затылок от крови. Руфь поила меня через трубочку. Моя кровь осталась на постельном белье, на вышитых подушках, даже на уютных стенах спальни Руфь.
Раньше Руфь шила. Теперь она рыдала. Мне было стыдно. Я занял всю ее жизнь, и пятна моей крови трудно оттирались.
Однажды утром я почувствовал ее прохладный поцелуй на моем лбу. Я забыл про челюсть и попробовал заговорить. Не получилось. Я закрыл лицо руками. Она положила сверху свои ладони.
— Ты поправляешься, милый. Посмотри. Посмотри мне в глаза.
Она держала в ладонях мою голову, как хрустальный шар. Я смотрел на нее и задавался вопросом: с чего я взял, что ей можно навязаться?
Она посмотрела в пол.
— Я сделала что-то плохое, Джесс. Хотела помочь. Сходила в твою квартиру, нашла телефон твоей работы. Подумала, если скажу, что ты болеешь, они не уволят тебя. Но я сказала про тебя «она». Думаю, теперь все же уволят.
Руфь дотронулась до моего лица.
— Ты злишься?
Я покачал головой. Подумаешь, ошибка. Я вспомнил, как Даффи сделал такую же, и наконец простил его.
Я помахал рукой, чтобы попросить блокнот. Руфь принесла. Правую руку саднило, но написать все-таки удалось. Я написал то, что я боялся не успеть сказать. Руфь прочитала вслух: «Спасибо за твою любовь». Мы заплакали.

Не дожидаясь, пока начну говорить, я зашел в агентство и написал на бумажке, что ищу работу. Меня тут же вывели в смену. Я ценный работник! Рождество было близко, и бюро еле справлялись — даже в три смены — с потоком заказов рекламных агентств. Я соглашался на всё. Мне нужны были деньги.
Ночью я погружался в строки текста. Лицо подсвечивалось бледным огнем монитора. Корректорские коды стали поэзией. Буквы на белом фоне пели. Эту мелодию было слышно. Смысл в музыке, не в словах.
На рассвете я обнаруживал себя в тренажерном зале, останавливаясь на минуту только при сильном головокружении. Я хотел забраться в тело поглубже. Ярость и страх не вырывались из зашитого рта. Я выпускал их из мышц.
Я боялся взорваться. Тренажерный зал поначалу помогал снимать напряжение, но со временем он стал одним из источников его. Бомба тикала. Взрыв близился.
Я плохо спал. Было страшно отключиться и никогда не прийти в себя.

Руфь волновалась, когда я надолго уходил. Это было видно по ее лицу, когда я стучал в дверь, чтобы сообщить, что вернулся домой.
— Где тебя носило? — спрашивала она, протягивая белковый коктейль. Ответ был необязателен.
Одним декабрьским утром я забрел на пляж дальнего скалистого берега. Я брел мимо волн, думая о том, сколько моей жизни ушло в пользу извечных страха и молчания. Убивало ли молчание Рокко? Или безымянного слугу? Что я скажу, когда швы наконец можно будет снять?
Бригадир третьей смены выдал чек за два дня до рождества. Утром я пойду в офис и заберу деньги. Мне нужен подарок для Руфи.

Я незаметно забрался в щель между двух автоматов с напитками. Это моя комната отдыха на работе. Я откинул голову. Приступы боли смягчились, но продолжали приходить.
В столовую вошли две наборщицы, Мария и Карен. Они хихикали, а я надеялся, что меня не обнаружат.
— У тебя есть мелочь? — спросила Мария.
Ее руки всегда притягивали мое внимание. Некоторые несут свои ладони как тяжелые чемоданы, другие говорят руками. У Марии всё было странно. Её руки вели совсем другой разговор, нежели их хозяйка. Она могла нервно смеяться и прикусывать губу, а ее руки были спокойны. Ее слова могли ранить, но руки в этот момент поглаживали коллегу по плечу. Я представлял, как эти удивительные руки дотрагиваются до моей спины.
— Жутко, — сказала Мария, — как он смотрит на меня.
— Кто? — спросила Карен.
Мария вздохнула.
— Парень, который вечно отмалчивается, Джесси. Смотрит так, что мне не по себе.
Карен засмеялась.
— Может, ты ему приглянулась.
— Ыыы, — протянула Мария. — Смотрит как на кусок мяса.
— Он совершенно безобиден, — хихикнула Карен.
— Откуда ты знаешь? — спросила Мария. — Может, он психопат. Карен возразила:
— Такой феминный, наверняка гей.
Они уходили.
— Говорю тебе, — подвела итог Мария, — лучше держаться от него подальше.
Рука Марии покоилась на спине Карен. Я закрыл глаза и подождал. Затем вышел и решил никогда не возвращаться.

Дома я установил зеркало на диване и нашел ножницы. Мне пришлось пару раз приложиться к стакану виски — через трубочку — пока не удалось срезать все швы. Я вытянул их, как будто снимал старый пластырь — не медленно и не быстро. Уверенно. Рот я промыл остатками виски и допил все, что было в бутылке, чтобы уснуть и не думать о том, как ранили меня слова Марии.
Я проснулся и с трудом добрался до 34-й, уворачиваясь от толп покупателей. Я знал, что ищу. «Ваша лучшая швейная машинка», — написал я на бумажке и подал продавцу. Я и забыл, что снова могу разговаривать. Привык молчать.
Она привела к витрине. Все машинки были похожи... кроме одной. Я знал, что выберу ее. Продавец тоже указала в сторону механического чуда. Эта швейная машинка сверкала, как мотоцикл. Продавец перечисляла, какие есть функции и особенности, расхваливала модель. Я улыбался и ничего не понимал. Зато я мог представить, как Руфь склоняется над этим чудом, воплощая в жизнь самые невероятные идеи. Выкладывая наличные кассиру, я чувствовал волшебство. Я уже почти позабыл, как это бывает.
Под снегом я дотащил машинку до такси.
Дома я яростно прибирался. Квартира заблестела. Теперь я почувствовал себя грязным по сравнению с ней. Принял долгий горячий душ, позволяя челюсти согреться, чтобы она перестала щелкать, когда я открываю рот. Я вытерся и накинул свежую футболку с брюками хаки. Причесался и заглянул в зеркало. На меня смотрел кто-то грустный и взрослый. Я потрогал свои мышцы. Спасибо тренажерному залу и моей выдержке. Подарок самому себе. Физическое доказательство моего стремления жить.
Я нашел китайскую упаковочную бумагу в лавке. Указал на нужную. Я по-прежнему сохранял молчание.

Заговорил только с Руфью. Постучался к ней накануне рождества.
— Где тебя носило? — снова спросила она. — Заходи. Таня и Эсперанса уже пришли.
Я не двигался.
— Все в порядке?
Я щелкнул челюстью.
— Руфь.
Ее глаза наполнились слезами.
— Спасибо за все, что ты сделала за меня.
Мы соприкоснулись лбами.
— Прости меня, — сказал я. — Я просил слишком многого.
— Шшш, — ответила она.
— Руфь, я люблю тебя.
— Шшш, я в курсе.
Она обняла меня.
— Я тоже люблю тебя.
Мы крепко обнимались, как после долгого расставания.
— Я тоже хочу! — высказалась Таня. — Проходи, парень.
Руфь улыбнулась.
— Джесс не парень. Он — буч.
Я не слышал этого слова несколько лет. Я так еще плохо знал Руфь.
— Ооо, милый, — осмотрела меня еще внимательнее Таня. — Я бы тебе станцевала.
Руфь представила меня Эсперансе.
— Очень приятно, — на испанском прошептала Эсперанса. Ее голос был таким же спутанным, как наши с Руфью. Эсперанса покраснела, когда я вежливо поцеловал ее руку.
— Мы наряжаем елку. Присоединяйся, — протянула она мне мишуру.
Я скромно улыбнулся.
— Я не умею. Никогда этого не делал.
Эсперанса нахмурилась:
— Даже в детстве? Слишком бедная семья?
Я засмеялся. Моя челюсть щелкнула.
— Слишком еврейская.
Руфь протянула мне свежий пряник.
— Имбирный. Попробуй.
Я снова погрузился во вкус.
— Мы готовим для друзей, застрявших в больнице из-за СПИДа.
До этого мне казалось, что эпидемия СПИДа разворачивается в каком-то другом мире, далеко от моего.
— Можно мне с вами?
Руфь вздохнула.
— Если хочешь.
Таня выдала мне чашку.
— Фирменный «эггног» Тани. Если не развеселишься с него, тебя ничего не проймёт.
Руфь вытерла руки о фартук.
— Поосторожнее с ним.
Таня скорчила рожицу.
— Не слушай ее.
Мы идем в дрэг-клуб вечером. Хочешь? — позвала Эсперанса.
Я посмотрел на Руфь. Она пожала плечами.
— Я научу тебя кой-чему на танцполе, милый, — сказала Таня.
Я засмеялся.
— Я тоже могу научить паре трюков.
— Боже милостивый, — Таня схватилась за голову. — Дожить бы. Эсперанса улыбалась.
— Я покажу, как танцуют настоящий меренге.
Я вспомнил о подарке для Руфи.
— Сейчас вернусь.
Я притащил гигантскую коробку в гостиную. Руфь тяжело опустилась на диван, как будто в коробке были плохие новости.
— Это тебе, — улыбнулся я.
— Открывай, подруга, — подначивала Таня.
Руфь прикусила губу.
— Ну зачем ты.
Вся моя любовь поместилась в ответную улыбку.
Она вздохнула, развернула бумагу, аккуратно сложила и убрала ее. Когда Руфь увидела, что внутри, она задержала дыхание. Я видел, как она рада видеть машинку. Ее пальцы бережно бежали по корпусу.
— Сошью тебе костюм, — прошептала она.
Я удивился.
— Серьезно?
Руфь кивнула и укусила себя за костяшки пальцев. Она встала и вышла к наполовину украшенной елке.
— Это тебе, — протянула она два свертка.
Первый оказался книгой. «Американская гей-история». Руки дрожали, когда я листал страницы.
— Смотри, — Руфь открыла оглавление. — Помнишь, я говорила, что таких, как мы, уважали? Посмотри, здесь целая глава об индейцах. А еще... — она листала. — Вот о женщинах, живших, как мужчины.
Я плакал.
Эсперанса посмотрела на обложку книги.
— Вечно стригут под одну гребенку.
— Шшш, — покачала головой Руфь. Она протянула мне второй сверток.
Открой.
Акварель. Кто-то смотрит в небо, полное звезд. Это лицо, которого я никогда не видел со стороны. Моё.
— Дай-ка поглядеть, милый, — потянулась Таня. — Ооо, Руфь, какое чудо! Очень похоже.
— Руфь, — сказал я. — Я что, действительно так выгляжу?
Она кивнула и улыбнулась.
Когда ты едва не умер, я стала рисовать твое лицо. Мне хотелось, чтобы от тебя осталось больше, чем просто воспоминания. Твои глаза были закрыты, но я хорошо помню, как они светились под ночным небом.
Руфь села на диван. Мы обнялись. Эсперанса и Таня примостились рядом на полу.
Мой подбородок дрожал и болел.
— Я искал вас всех так долго. Не могу поверить, что наконец нашел.
Я обнял Руфь снова.
Эсперанса положила руку на мою коленку.
— Знаешь, как переводится мое имя?
Я покачал головой.
— Нет. Но оно красивое.
Она улыбнулась.
— Эсперанса на испанском значит «надежда».

0

14

Глава 24

Началась весна. Весь город почувствовал себя немного лучше — мне показалось, что и на меня люди стали смотреть добрее. Я бродил по рынку на Юнион-сквер, убивая время. Солнце опускалось за далекие дома на горизонте. Руфь просила не возвращаться до самого вечера. Меня ждал сюрприз.
Я постучал в свою дверь и дождался, пока она откроет. Руфь вытерла руки и провела меня в спальню.
— Закрой глаза, — велела она. — Помнишь, ты разрешил сделать в комнате все, что я захочу?
Я улыбнулся и кивнул.
— Открывай.
Я осмотрелся и поднял взгляд к потолку. Вот оно что!
Сел на кровать и упал на спину, глядя на потолок. Руфь покрасила его бархатным черным с вкраплениями знакомых созвездий. Черный фон переходил в светлый по краям. На горизонте виднелись очертания деревьев.
Руфь легла рядом.
— Нравится?
— Это нечто! Ты подарила мне настоящее звездное небо. Но послушай, это рассвет или закат?
Она улыбнулась.
— Ни то, ни другое. Или оба. Это странно?
Я медленно кивнул.
— Да, в каком-то смысле это странно.
— Одного без другого не бывает, — отозвалась она. — Мне тоже трудно принять двойственность, но я работаю над собой. Подумала, что окажу тебе помощь.
Я вздохнул.
— Мне хотелось бы знать наверняка.
Руфь положила ладонь мне на грудь.
— Это ни день, ни ночь, Джесс. Это та бесконечная возможность, что помещается между ними.
Руфь лежала совсем близко. Я чувствовал ее дыхание. Мы дышали в такт. Она провела рукой по моему животу и опустила глаза. Я закусил губу.
— Я боюсь, — ответил я на ее молчаливый вопрос.
— Почему? — спросила она. — Потому что я ни день, ни ночь?
Я зажмурился. Я потеряю ее, если совру. Я потеряю ее, если буду честен.
— Да, — признался я. — В каком-то смысле. Помнишь геометрическую прогрессию? Двое таких, как мы — тройной риск.
Руфь перевернулась на спину.
— Никто не узнает.
Я смотрел в мое небо.
— А еще я боюсь не оказаться с тем, кто день наверняка. Или ночь. Фэм, с которыми меня сводила судьба, были моим якорем. Я чувствовал себя нормальнее рядом с ними.
Руфь улеглась на мою руку.
— Ты был рассветом или закатом?
Я грустно улыбнулся.
— Одного без другого не бывает.
Мы вздохнули.
— А еще, если честно, есть кое-что другое. Я не позволял никому прикасаться к себе. В некоторых местах. Мне страшно, что ты станешь тем, кто это сделает. И мне страшно, что ты не сделаешь этого. Мои любовницы были замечательными, но никогда не переступали через эту невидимую линию. Они были нежны, но не лезли в душу. Ты — наоборот, уже по мою сторону линии. Некуда спрятаться. Поэтому мне страшно.
Руфь грустно улыбнулась.
— Смешно. Я бы действительно хотела этого с тобой.
Мы лежали в тишине. Я поцеловал ее волосы.
— Знаешь, Руфь, у меня так давно не было секса, я уже позабыл о нем. Кто знает, что я теперь за любовник? Пожалуйста, не оставляй меня. Давай решим позже. Ты мне нужна.
Руфь поцеловала меня в губы.
— Ты тоже мне нужен.
Я взял ее за руку, удивляясь снова и снова, до чего у нее крупная кисть. Она отвернулась. Я поцеловал каждый ее палец.
— Когда мне разбили челюсть, я много молчал и думал, — сказал я. — Я читал, настоящие воины говорят перед битвой: «Сегодня хороший день для того, чтобы умереть».
Руфь улыбнулась.
— Смело сказано, но я сегодня умирать не хочу.
Я кивнул.
— Сначала я подумал, что это о согласии на смерть. Но теперь я считаю, что это значит больше. Не бояться умереть. Отказаться от страхов, которые смягчают смелость. Смотреть на врага и — одновременно — на свою жизнь. Выжить без страха. У меня много незавершенных дел. Я боюсь умирать. Это мешает в моей борьбе.
Руфь нахмурилась.
— Что у тебя незавершенное?
— Мне хочется оставить что-то после себя. Помнишь книгу, которую ты подарила на рождество?
Руфь кивнула.
— Я ходил в библиотеку. Антропологической литературы много. Целые горы! Нас не всегда ненавидели, Руфь. Почему мы об этом не знали?
Руфь внимательно слушала.
— Это изменило меня. Я рос, не понимая, что раньше было иначе. Я думал, мир всегда был таким и должен им оставаться. Зачем его менять? Но теперь, когда я знаю, что он был иным — я хочу верить, что он снова может измениться. Пусть через сто или двести лет.
Руфь кивнула.
— Во время перерыва на обед на работе я набираю текст. Про наш древний путь. Всё, что я нашел. Чтобы восстановить нашу честь.
Руфь поцеловала мою ладонь.
— Но это еще не всё. Я всегда боялся быть смелым. Это может звучать глупо, но для меня важно. Помнишь, я говорил тебе о буче Эл? Я хочу узнать, что с ней случилось. И еще одна моя подруга, буч, полюбившая другого буча. Я отверг ее дружбу, потому что считал, что бучи должны влюбляться только в фэм. Тогда у меня было узкое сознание. Например, я думал, что транс — всегда гей.
Руфь улыбнулась.
— Логично. Ты ходил в гей-бары.
Я кивнул.
— Да, но у меня было такое ограниченное восприятие! Мне казалось, что мы отличаемся от других, но между собой — одинаковые. Трудно поверить, что я перестал общаться с другом-бучом только потому, что ее любовница была таким же бучом. Я хочу извиниться перед Фрэнки.
Руфь поцеловала меня в щеку.
— А еще?
Я кивнул.
— Я был знаком с двумя детьми: Ким и Скотти. Я обещал вернуться и повидать их. И еще кое-что.
Руфь погладила меня по голове.
— Что?
Я лег на спину и посмотрел в мое небо.
— Написать письмо Терезе. Она все еще живет в моем сердце. Мы плохо расстались. Я хочу подобрать верные слова, даже если она никогда их не прочтет.
Хотелось спать. Руфь обняла меня.
— Ты найдешь свои слова, — сказала она.
Я вздохнул.
— Нужно раскопать воспоминания. Я отложил их, потому что было слишком больно. Теперь не могу найти.
Из окна подул свежий ветер. Я накрыл нас клетчатым покрывалом. Руфь была теплой и близкой.
— Спать? — спросила она.
Я кивнул.
— Побудь со мной, Руфь. Пожалуйста?
Она кивнула. Я зарылся носом в ее шею.
Руфь погладила меня по волосам и поцеловала в лоб.
— Спи, мой маленький дрэг-кинг.

Я уже перестал надеяться, что трубку снимут, когда прозвучал ответ Фрэнки.
— Это я. Джесс. Фрэнки, помнишь меня? — это все, что мне пришло в голову.
Тишина.
— Джесс? Это правда ты? Столько времени прошло.
Я покашлял.
— Да. Это точно. Слушай, Фрэнки, мне надо поговорить с тобой. Если ты не хочешь, твое право. Но я уже давно должен был извиниться. Мне хотелось бы сделать это лично, если ты не против. Я звоню из Нью- Йорка, но могу приехать в Буффало.
Тишина.
— Знаешь, Джесс... Я, конечно, сержусь на тебя. Но не настолько, чтобы отказаться от встречи. Кроме того, я приятно удивлена твоему звонку. Я буду на Манхэттене пятнадцатого числа по работе. Встретимся в «Герцогине» в одиннадцать вечера?
Я помолчал.
— Это лесбийский бар на Шеридан-сквер?
— Ага.
— Не уверен, что они меня пустят. Давай встретимся у входа?
— Ладно, — сказала Фрэнки. — Увидимся!

**

Пятнадцатого я волновался и грыз ногти, стоя под фонарем на Шеридан- сквер. Я увидел Фрэнки первым. Мы неловко стояли. Никто из нас не знал, что делать. Я протянул руку. Она пожала.
Я забыл, как хорошо рядом с бучами. Я смотрел на боевую стойку Фрэнки: защитная позиция, одна рука в кармане брюк, голова наклонена набок.
Фрэнки изменилась. Морщинки ползли по лицу мальчика-подростка, седые волосы пробивались сквозь рыжину.
— Я рад видеть тебя, Фрэнки.
— И я.
Моя нижняя губа дергалась. Я старался взять себя в руки.
— Я рад, что ты есть. Смотрю на тебя и вспоминаю ту часть моей жизни, которой как будто бы и не было без тебя. Для меня это важно.
Я обнял ее. Мы в шутку подрались. Я дернул за волосы, она ткнула кулаком в плечо.
— Джесс, что бы там ни было, ты мой старый друг. Мне не все равно.
Я восхитился ею.
— Ты видишься с нашей компанией? — спросил я.
Она кивнула.
— С Грант.
— С Терезой? — я задержал дыхание.
Фрэнки покачала головой.
— Помнишь буча Джен? Она с любовницей открыла цветочный магазин на Элмвуд-авеню. «Голубые фиалки». А кто еще? Даффи. Помнишь Даффи, профсоюзного работника?
Я улыбнулся.
— Да, я помню Даффи.
Фрэнки наклонилась ко мне.
— Ты не представляешь, как он убивался тогда. Он совершенно не хотел тебе навредить.
Я кивнул.
— Я знаю. У тебя есть его телефон? Я бы поговорил с ним.
Фрэнки кивнула.
Мы помолчали.
— Фрэнки, прости меня. Я считал свое поведение правильным. Но я отдалился от тебя из-за собственных страхов. Я сильно вырос с того дня. Ничего нельзя вернуть, но мне жаль, что так вышло.
Фрэнки махнула на вход в «Герцогиню».
— Ты сомневаешься, что тебя впустят туда? А я тогда сомневалась, что друзья захотят со мной общаться. Отвратительное чувство. Жаль, что теперь его чувствуешь ты. Знаешь, я уважала тебя. Мне так было нужно твое уважение в ответ.
Я потер глаза.
— Ты достойна уважения. Пойдем к пирсу?
Мы медленно брели по Кристофер-стрит к Гудзону.
— Знаешь, Фрэнки, раньше всё было просто. Я буч, потому что люблю фэм. До безобразия просто. Никто нас не признавал, но мы держались. А потом ты напугала меня. Как будто отняла правду.
Фрэнки покачала головой.
— Ничего я у тебя не отнимала. Представь себе, каково быть бучом, которому все подряд сообщают, что я живу неправильно, потому что не сплю с фэм? Это ты отняла у меня правду. Господи, Джесс, на меня мужики нападают на улице, называя бучом. Неужели при этом нужно доказывать что-то тебе?
Я покачал головой.
— Нет.
Я положил руку ей на плечо. Мы перешли Вест-сайдское шоссе и оказались до воды. Над нами зависла полная луна. Свет качался на волнах.
Фрэнки тихо спросила:
— Джесс, кто из старых бучей тебя воспитывал?
Я улыбнулся воспоминаниям.
— Буч Эл из Ниагара-Фолс.
— А меня — Грант, — сказала Фрэнки.
— Грант?
Я помнил ее как злобную выпивоху.
Фрэнки смотрела на меня.
— Грант была добра ко мне. Научила меня всему, что я знаю. Сказала, что мне не нужно ничего доказывать. Крошке-бучу такие правила были по нраву.
Я улыбнулся.
— Вот уж не думал, что Грант можно назвать доброй. Как и всех нас.
Фрэнки кивнула.
— Грант — тяжелый случай. Она редко слушает мудрые советы. Но для нас, молодых бучей, она хотела лучшей жизни. Иногда она соблазняла кого-нибудь, но это было по пьяни. Мне кажется, есть у нее тайная страсть, которую она боится признать.
Я нахмурился.
— В смысле?
Фрэнки пожала плечами.
Похоже, ее страшно пугают собственные желания. Может, ее тянет к бучам. Или к мужчинам. Я не знаю. Бедная Грант! Я бы хотела помочь ей, хотя бы выслушать. Она ни за что не признается.
Мы молчали, вслушиваясь в волны. Фрэнки вздохнула.
— Знаешь, Джесс, я полюбила себя только после того, как позволила себе любить другого буча.
Я засмеялся.
— Мне казалось, ты совсем другая. С новой фэм каждую пятницу. Фрэнки грустно кивнула.
Я тоже так думала. Я так сильно хотела их любви... и переставала уважать после того, как они ее отдавали. Я была дерьмовым партнером.
Фрэнки смотрела на воду.
— И только разрешив себе полюбить другого буча, я научилась принимать себя такой, какая я есть. Знаешь, кто меня заводит, Джесс?
Я улыбнулся и покачал головой.
— Старый буч, седой, с грустными глазами и мудрой улыбкой. У них гигантские руки. В этих руках мне хочется засыпать.
Я потрогал бревно, на котором мы сидели.
— Я их уважаю. Но люблю — фэм. Смешно, что мне все равно, какого пола фэм , я все равно без ума от них.
Фрэнки положила руку мне на плечо.
— Нам нужно вычеркнуть из определения слова «буч» то, что нам не подходит. Я устала от банальщины.
Я покачал головой.
— Надо признать, что после твоего признания я не мог перестать задавать себе вопрос: кто у вас с Джонни фэм в постели?
Фрэнки придвинулась.
— Никто. Ты имеешь в виду, кто главный? Кто трахает? Это необязательно совпадает с разделением на мужское и женское, бучей и фэм, Джесс.
Фрэнки погладила меня по плечу. Я вздрогнул.
— Расслабься, я же не подкатываю к тебе, — сказала она.
— Прости. Я не привык к прикосновениям.
Фрэнки разминала мне плечи. Было приятно.
— Хотя должна признаться, ты мне всерьез нравился.
Я нервно засмеялся.
— Не даешь мне расслабиться.
Она похлопала меня по спине.
— Ничего, привыкнешь. Ты была легендой, когда сменила пол. Как это было, Джесс?
Я пожал плечами.
— Не знаю, что и сказать. Нужно было выжить. Некогда было думать.
— Я теперь отличаюсь от тебя? — выплюнула она вопрос.
— Решай сама. По мне — так мы одной крови.
Мимо прошел теплоход. Люди смеялись на палубе. Я сидел лицом к Нью-Джерси, руки Фрэнки лежали на моих плечах.
— Ты все еще с Джонни?
Ее руки расслабились.
— Двум бучам вместе трудно, Джесс. Очень трудно.
Я вздохнул и кивнул.
— Слушай, Фрэнки. А если два буча вместе, они обсуждают чувства?
— Чувства? Какие чувства? — спросила она.
Мы засмеялись. Это было приятно. Мы смеялись и смеялись, до слез. Я прислонился к Фрэнки. У нее были сильные руки.
— Знаешь, Фрэнки, — сказал я. — Есть такие вещи, о которых я никогда не говорил с фэм. То, что делают с он-она. У меня никогда не находилось слов, чтобы описать это.
Фрэнки кивнула.
— Я понимаю. Слов не нужно.
Я покачал головой.
— Нет, нужно. Иногда мне кажется, что я захлебываюсь своими чувствами и не могу их высказать. Фэм спрашивают про мои чувства, но их словами этого не расскажешь. Мне нужны наши, бучевские слова.
Фрэнки обняла меня. Я плакал.
— Меня куда-то затягивает, Фрэнки. Я не слышу своих слов о важном. Не могу выразить.
Фрэнки обняла меня еще крепче. Я прижался к ее плечу. Она обнимала меня, как я буча Эл — сто лет назад в тюрьме.
— Фрэнки, откуда мне взять слова, чтобы описать то, что разрывает меня изнутри? Какие это слова?
Я посмотрел в небо.
— Как гром?
Фрэнки поцеловала меня в макушку.
— Да, как гром. И тоска.
Я поцеловал ее в плечо.
— Тоска, — повторил я. — Как красиво, когда это говорит буч.

0

15

Глава 25

Едем по отдельности, — настаивала Руфь. — Ты в Буффало, я — домой.
— Почему? — я не хотел отказываться от предложения Эсперансы взять машину. — Ты не была дома с момента смерти бабушки. Хочешь навестить их. Поехали! Я увижу твои родные места. Озеро, холмы и ненаглядные виноградники.
Руфь вздохнула.
— Ты думаешь о красоте. Я сбежала оттуда в поисках спасения. Возвращаться нелегко. И проще это сделать в одиночестве.
Я покачал головой.
— Я высажу тебя и уеду в Буффало. Езды два часа. У меня нет прав, а с тобой мы сойдем за гетеро-пару.
Руфь скривила лицо.
— Джесс! Ты не понимаешь. Нельзя просто так привезти и высадить меня у дома. Я должна вас познакомить. Тебе придется выпить кофе.
Я обиделся.
— Ну понятно.
Руфь злилась.
— Ничего не понятно. Я не стыжусь тебя. Я стыжусь... их.
Я запротестовал, но она накрыла мою руку своей.
— Это тупик. Если они тебе понравятся, я разозлюсь на тебя за то, что ты не понимаешь, как мне было ужасно расти. А если тебе они не понравятся, я разозлюсь, что ты не ценишь мою родню.
Я пожал плечами.
— Понятно. Всё сложно. Но я все равно поеду в Буффало. У меня там дела.
Мы перевели тему, понимая, что вопрос не закрыт. Я откладывал поездку: наполовину из страха доделать свои дела, наполовину надеясь, что Руфь поедет со мной.
В сентябре громко попросил у Эсперансы машину. Руфь сделала вид, что не слышит.
За неделю до этого я принес Руфи яблочного глинтвейна. Она грела ладони о чашку.
— Когда надо мной издеваются, — сказала она, — легче, если никто не видит. Как будто ничего не происходит. Меньше унижения.
Я ждал.
— Они не монстры, — сказала она. — Я скучаю по ним. Меня любят — как умеют. Я член семьи. Но это трудно. Мне страшно, что кто-то внешний увидит. Наверное, они хорошо примут тебя. А если нет? Я возненавижу их за это. Они не злые. Но я рискую своим хорошим отношением. Я никогда не смогу относиться к ним, как прежде, если они не примут тебя.
Я покрутил в своей кружке палочкой корицы.
— Когда выезжаем?
Она удивилась.
— Я никуда не еду.
Я улыбнулся и кивнул.
— Едем, дорогая. Мы не отказываемся от схваток, к которым готовы.
Руфь вздохнула.
— В четверг.

Туалет у нас везде!
Мы распевали эту песенку по дороге. С рулоном туалетной бумаги наперевес: мы не собирались рисковать здоровьем и останавливаться у общественных туалетов. Лес большой.
Вырулили из города перед рассветом. Когда солнце поднялось, я уже был совершенно счастлив, что дождался Руфи. Что мы едем вдвоем.
Руфь развернула бутерброды с мюнстерским сыром, вялеными томатами и рукколой. Туалет у нас везде! Мы смеялись.
Я был за рулем. Руфь расслабилась. Она называла по очереди все дикие травы. Бешеный галоп Манхэттена остался позади. До трудной встречи было далеко. Сейчас мы были вдвоем. И это было замечательно.
Повернув на скоростной отрезок дороги, мы приближались к озеру Канандаигуа. Руфь заволновалась.
— Видишь? — ткнула она в новые здания. — Тут был парк развлечений Роузлэнд. Останови машину. Я сяду за руль.
Руфь знала эти дороги как свои пять пальцев.
Мы ехали мимо поля с подсолнухами.
— Что-то новенькое.
Я рассматривал астры и золотарник, напоминающие об акварелях Руфи. Она остановила машину у озера.
— Это озеро совпадает с моим настроением. Либо я подстраиваюсь под него, либо оно. Одно их двух. Большая часть берега — частная территория, остались нетронутыми два-три кусочка. Дачники.
Она снова завела машину.
— Дачники убили моего отца.
Ее голос был холодным, как озерная глубина.
— Парочка приехала на машине и остановилась посмотреть на оленей. Они стояли на опасном повороте. Отец пытался объехать и слетел с дороги вот здесь.
Мы молчали.
— Ненавижу дачников. Правда, моя мама — одна из них.
Я слушал.
— Она приехала на лето. Встретила отца и безумно влюбилась. Он и дядя Дэйл безумно любили холмы. Они бы никогда не вернулись в город.
Руфь улыбнулась.
— Мама — городской ребенок, но она осталась тут, когда отца не стало. А я как он. Мое сердце здесь. Но я уехала в город.
Мы добрались до маленького домика на опушке. Золотистый лабрадор лаял и бросался на дверь.
— Это дом дяди Дэйла.
Она выдала мне листок бумаги.
— Это мамин адрес. Заезжай туда.
Я кивнул.
Мы сидели в машине. Нас заметили.
— Робби! — кричал дядя Дэйл. — Робби приехал!
Руфь вздохнула. Мы вышли из машины. Они привычно обнялись, словно делали это каждый день. Руфь представила меня.
— Дэйл, это Джесс. Она тоже живет на Манхэттене.
Собака прыгала и лизала мое лицо. Дэйл схватил ее за ошейник.
— Бон, отвали от гостей. Что за манеры?
Дэйл пожал мою руку. Его ладонь была грубой и заскорузлой.
— Кофе? Я только что сварил.
Я прищурился. Руфь покачала головой.
— Тебе пора, — сказала она. — Найдешь дорогу?
Я засмеялся.
— Мимо озера и у подсолнухов налево.
— Точно не хотите отдохнуть и выпить кофе? — спросил Жэйл.
Я бросил взгляд на Руфь. Она была равнодушна, как скала.
— Спасибо, Дэйл, но мне еще рулить до Буффало. Увидимся на обратном пути, когда я заеду за Руфью. — я вздрогнул.
Я зря назвал Руфь по имени?
Дэйл кивнул.
— Заезжай после обеда. Я сделаю знаменитые жареные цуккини. Робби подтвердит, что я отличный повар. Мои цуккини растут прямо тут, на огороде.

Руфь вздохнула. Я уловил намек, сел в машину и завел ее. Дэйл держал Бон за ошейник и махал мне свободной рукой. Руфь наблюдала за мной.
Улицы Буффало были знакомы, как отражение в зеркале.
Я остановился у дома Терезы. Ее имя больше не значилось на двери. Я прогуливался вокруг дома, как будто надеясь увидеть себя в огородике на заднем дворе. Тогда я всматривался в небо, чтобы разглядеть свое будущее. Теперь рыскал в поисках прошлого.
Воспоминания охватили меня. Взгляд Терезы той ночью, когда меня арестовали в Рочестере. Я закрыл глаза, но картинка не исчезла. Пусть, подумал я. Пусть возвращаются.
Я прошел к таксофону и позвонил в бюро информации. Мне хотелось сдержать обещание, данное Ким и Скотти. Я вспомнил нашу последнюю случайную встречу, реакцию Ким.
Помнит ли она меня? Помнит ли Скотти? Стал ли он ветром? Их имен не было в телефонной книге. Наверное, они все еще живут с Глорией. Ее номер нашелся.

Глория не сразу узнала меня.
— Джесс Голдберг. Мы работали в печатной мастерской. Ты разрешила мне пожить в вашей квартире. Я снова в городе на пару дней и хочу повидаться с Ким и Скотти .
Тишина.
— Слушай-ка... — прошипела Глория. — Оставь! Моих! Детей! В покое! Понятно?
Она бросила трубку. Я посмотрел на телефон. Глория имела право оградить детей от встречи со мной. Я перезвонил. Она снова бросила трубку. Я ударил рукой о стенку телефонной будки. Снова и снова. Кулак ломило. Подъехала полицейская машина.
Что тут такое? — прорычал коп.
Я медленно вдохнул.
— Прошу прощения. Он съел четвертак.
— Полегче, парень. Это просто деньги.
Он махнул и уехал. Я остался в одиночестве и снова лупил по стенке. Я пообещал себе найти Кима и Скотти, чего бы это ни стоило.

**

Оператор сообщил адрес цветочного магазина буча Джен. Медный колокольчик известил о моем визите. Пахло розами и лилиями.
— Чем я могу вам помочь?
Я увидел знакомые глаза. Мы оба застыли.
— Эдна, — прошептал я. Ее лицо было каменным. Я не понимал, почему она здесь, и тут вдруг до меня дошло. Они с Джен вместе. Наверное, снова сошлись.
Это нечестно! Можно понять желание Эдны побыть одной, без меня. Но как она смогла снова вернуться к бучу Джен? Мое лицо пылало. Они вместе? Значит, она просто не хотела меня? Почему всем, кроме меня, достается чертов хэппи-энд?
Было так больно, что хотелось броситься на улицу, прыгнуть в машину и ехать, куда глаза глядят. Но я сдержался и сказал:
— Здравствуй, Эдна.
Она вышла из-за стойки и подошла ближе. Я напрягся. Она помолчала.
— Джесс, я много о тебе думала.
Ярость вздымалась внутри меня. Мне не хотелось подпускать ее близко.
— Я ищу Джен. Где она?
Эдна прикусила губу.
— В теплице на заднем дворе.

Зазвонил телефон, и я выскочил, пока она отвлеклась. В заднем дворе я прислонился к кирпичной кладке. Боялся, что меня разорвет от боли. Но нет: просто было очень паршиво.
Знала ли Джен о нашей истории с Эдной? Скоро выясним.
Теплица выглядела как кукольный домик: милый и самодостаточный. Внутри было очень влажно, стекла запотели. Я приоткрыл дверь и ступил на порог. Ботинки погрузились в мокрую циновку. Я вдохнул запах влажной земли.
— Джен копалась в фиалках. Я узнал ее широкие, сильные плечи. Ее волосы начинали седеть. Она поднялась и посмотрела на меня. Очки сидели на лбу. Она спустила их на нос.
— Кажется, я старею, глаза подводят меня, — высказалась она. — Джесс, это ты?
Она вытерла руки и обняла меня. Погладила по волосам и поцеловала в макушку. Я плакал.
— Я столько раз думала о тебе, — сказала она.
Мои губы скривились.
— Трудно поверить, что обо мне кто-то помнил.
Джен похлопала меня по спине.
— Я никогда не забывала. Ты — один из крошек-бучей, вместе с которыми мне надлежит стареть. Ты надолго? Где живешь? Как тебе магазин?
— На Манхэттене, — ответил я. — Фрэнки рассказала о вашем магазине. И я хочу кое-что узнать, пока я здесь. Если смогу. Что случилось с бучом Эл? Жива ли она?
Джен потерла лицо и вздохнула.
— Если кто и знает, то Эдна. Ты видел ее?
Я осторожно кивнул.
— Эдна поддерживает связь с Лидией, чей буч работал на автомобильном заводе вместе с Эл.
Я заволновался.
— Думаешь, Лидия в курсе?
Джен пожала плечами.
— Возможно. Эдна знает, как ее найти.
Я задержал дыхание.
— Попросишь ее?
— Конечно.
Я понял, что Джен ничего не знала о нас с Эдной.
— А знаешь что, — улыбнулась Джен. — Соберемся вместе вечерком и выпьем?
Пожалуй, избежать общей встречи будет трудно. Я кивнул.
— Фрэнки придет?
Джен шлепнула меня по плечу.
— Надо ее позвать.
Она записала адрес бара.
Джен открыла дверь теплицы. Прохладный воздух остудил меня. Ее пикап стоял в гараже на заднем дворе. Рядом стоял старый Триумф. Джен заметила мой взгляд.
— Я давно на него не садилась, но он живой. Хочешь взять, пока ты здесь?
Я улыбнулся и радостно кивнул. Сто лет не сидел на байке. Джен улыбалась, глядя на меня. Она сжала мое плечо.
— Ты отлично смотришься. Я по тебе скучала, молодой человек.
Я дождался, пока она уйдет, и сказал вслух:
— Уже давно не молодой.

Мы встретились в баре вечером.
Бар для работяг на задворках Буффало. Я сто лет не был в кругу лесбиянок. Вечер только начинался, поэтому народу в баре было мало. Двадцать или тридцать женщин в первом зале. Я подумал, что они скоро пойдут танцевать в дальний зал. Мне показалось или некоторые посетительницы действительно были бучи и фэм?
Я вошел. Все посмотрели на меня, потом переглянулись, но никто не возмутился. Я заглянул в задний зал, надеясь, что Эдна пришла одна, без Джен. Но они пришли вместе. За столом сидели Фрэнки и Грант.
Джен поднялась, когда я вошел. «Джесс!» — я убедился, что она всё еще не знает. Эдна потупилась, я официально клюнул ее в щеку. Фрэнки обняла меня. Грант пожала мою руку.
— Сколько зим, сколько лет! — она махнула официантке и задала вопрос всему нашему столику: — Что будем пить?
— Имбирный эль, — высказался я. Не хотелось перебрать, особенно при Эдне.
— Больше с нами не напиваешься? — поддразнивала меня Грант.
— Виски, — сказала Фрэнки.
— Два пива, — выбрала Джен. — Верно, детка?
Эдна смотрела в пол. Она кивнула.
Навалилось неловкое молчание.
Джен заговорила первой:
— Джесс, мы тут обсуждаем, куда подевались старые добрые бучи и фэм.
— Наверное, вымерли, как мамонты, — ответил я осторожно. Мы с Эдной вели молчаливую беседу. — Или ждут подходящего момента, чтобы вылезти из пещеры.
Грант вздохнула.
— Молодежь не понять. Зеленые волосы и дебильный пирсинг.
Мы тоже вздохнули.
— Грант, — пожал плечами я, — ну и что?
— Глупости, — ударила Грант по салфетке.
Я засмеялся. Она разозлилась.
— Грант, то же самое ты говорила о нас!
— Это совсем другое, — махнула она рукой.
Я наклонился к ней.
— Много чего мне казалось неправильным раньше, Грант, но не кажется странным теперь. Например, что все бучи разные и нельзя быть неправильным бучом.
Ее лицо куда-то ползло. Фрэнки заволновалась.
— Сейчас я стараюсь принимать людей такими, какие они есть.
Джен перевела тему. Она потрогала мою кожаную куртку.
— Классная.
Эдна предостерегающе посмотрела на меня. Я тронул пальцами мягкую кожу куртки Рокко.
— Спасибо.
Эдна вздохнула с облегчением.
— Хорошо, что я так и не села на гормоны, — сообщила Грант.
Я кусал пластмассовую коктейльную трубочку.
— Почему? — я перекрестил руки на груди.
— Ну погляди на себя. Не парень и не девчонка. Не буч. Скорее все-таки парень.
Все за столом поморщились, но молчали. Я свернул трубочку кружком.
— Ну, Грант, скажем так: ты смотришь в зеркало.
Она засмеялась.
— Ничего подобного. Я не меняла пол.
Я неожиданно разозлился. Ярость жгла язык. Я наклонился. Все со страхом наблюдали. Я говорил медленно и тихо.
— Сколько это будет продолжаться, Грант? Сколько ты будешь отвергать себя, чтобы доказать, что мы с тобой разные?
Грант осеклась. Она увидела мою силу и молча восхитилась ею. Я знал ее секрет. В тот момент я был большим бучом, чем она.
Грант поболтала пальцем в своем стакане. Она покраснела. Эдна и Джен смотрели в пол. Фрэнки умоляюще смотрела.
Я увидел Грант как будто впервые. Несчастный, избитый буч, гасящий боль алкоголем. Унижение.
Я вспомнил, как важно для нее было уважение мужчин на заводе. Кажется, она больше не верила в то, что заслуживает его. В моей голове звенели мои собственные слова: «Сколько ты будешь отвергать себя, чтобы доказать, что вы с ней разные?».
— Знаешь, Грант, я ведь помню...
Все уставились на меня.
— Помнишь тот день, когда мы грузили коробки с замороженной едой у озера? — я посмотрел на Эдну. Она благодарно улыбнулась.
Грант кивнула.
— Добрые старые времена.
Я покачал головой.
— Иногда совсем недобрые. Я точно не готов вернуться. Облавы по барам и пьяные драки? Такие добрые времена хочется оставить в прошлом.
Грант наклонилась.
— Ты не хочешь их вернуть?
Я засмеялся.
— Даже под дулом пистолета. Я скучаю только по ощущению дружеского плеча, по домашнему уюту, что мы создавали друг для друга. Все это снова здесь, в наших руках.
Пора менять тему. Я посмотрел на Эдну.
— Джен тебе рассказала, что я хочу найти Эл?
Эдна посмотрела на Джен. Джен отвернулась.
— Это не очень хорошая идея.
Эдна смотрела на меня. Я злился.
— Она жива?
Тишина.
Я глубоко вдохнул и обратился к Джен, хотя на самом деле говорил Эдне.
— Ты знаешь, что Эл очень важна для меня. Если бы я знал тогда, что больше ее не увижу, я сказал бы много чего. Когда я был моложе, казалось, что у меня есть всё время в мире. Теперь я так не думаю. Мне хочется успеть поговорить с ней.

Эдна смотрела на бутылку пива. Бутылка не двигалась. Мне казалось, что я сейчас взорвусь от ярости. Я вскочил и убежал в женский туалет, даже не задумываясь, сколько лет прошло с последнего его посещения. Я умылся холодной водой.
Вошла Эдна. Испугала меня.
— Прости, — сказала она осторожно. — Я понимаю, что ты сердишься.
Мы оба знали, что она говорит не совсем об Эл, но я отказывался признавать этот факт.
— Ты пойми, что мне все равно! Пусть она ждет смертельной казни, пусть вышла замуж и нарожала детей, пусть носит туфли на шпильках. Я люблю ее и хочу увидеть.
Мои зубы скрипнули от злости.
— Я хочу попрощаться. Чего непонятного?
Эдна покачала головой.
— Всё понятно. Просто это трудно.
Она отгородилась от меня рукой, как будто от злой собаки.
— Пожалуйста, Джесс, перестань. Некоторые вещи лучше оставить нетронутыми.
— У меня есть право самому принимать решения.
Я смягчил голос.
— Эдна, многие вещи пожирают сильнее боли. Например, ощущение бессилия. Я хочу найти Терезу, но никто не говорит мне, как это сделать. Я обещал маленькой девочке, что вернусь, но ее мать запретила приближаться к ней. Теперь ты говоришь, что Эл жива, а я не могу к ней прийти.
Эдна отвернулась.
— Эдна, я могу тебе рассказать о том, что я узнал в этой поездке. Я могу перенести куда больше боли, чем мне казалось. Но я не знаю, что делать в тупике. Я хочу найти буча Эл.
— Плохая идея, — ответила Эдна.
— Да как ты смеешь? Я имею право решить сам.
Джен заглянула в туалет. Фрэнки и Грант тащились следом. Джен хмурилась.
— У вас все в порядке?
Мы с Эдной молчали. Грант дернул Джен за рукав.
— Оставим их.
Джен дернула локтем.
— Что происходит?
Я смотрел на Эдну.
— Защищаешь меня? Спасаешь от жестокого мира?
— Вот черт, Джесс, — ответила Эдна. — Эл в психбольнице.
Я вытаращил глаза.
— На Элмвуд-авеню? Прямо тут?
— Вот черт, — повторила Эдна и вышла.
Фрэнки и Грант вышли. Мы с Джен стояли друг напротив друга.
— Молодой человек, я думаю, вам лучше убраться отсюда, — прошипела Джен.
— Уже давно не молодой, — сказал я и вышел.

Мы с Триумфом снова были одной командой, покоряя повороты на шоссе. Я вспомнил, как это было здорово: водить байк. Но вся радость вытекла из меня на подъезде к больнице. Я снял шлем и посмотрел на старинное здание. На окнах были решетки. Холодок скользнул по позвоночнику. Но мне действительно хотелось увидеть Эл. Я поборол желание смыться.
Я провел ночь на заднем сидении машины Эсперансы, припарковавшись у магазинчика Джен и Эдны. Всю ночь вместо сна я думал над тем, что хочу сказать Эл, но утром все слова куда-то испарились. Остались только две коротких фразы. Я никогда этого не говорил ей.
Спасибо.
Я люблю тебя.

Дверь лифта открылась. Я постарался вспомнить, что сказали на входе. Шестой этаж. Это было написано и на бейджике.
— Вы член семьи?
Я моргнул. Нужно было отвечать.
— Племянник.
Она заглянула в свои бумаги.
— Я давно не видел тетку, — волнуясь, я постарался отвлечь внимание медсестры. — Как она?
Медсестра взглянула на меня поверх своих очков.
— Она проходит лечение. Не знаю, кто вас сюда пустил, но сегодня увидеть ее не получится.
Я покраснел.
— Но мне очень нужно именно сегодня.
Медсестра прикусила дужку очков.
— Почему?
Я боялся признаться в том, насколько для меня это важно. На секунду мне показалось, что меня свяжут и упрячут в соседнюю камеру.
— Я прилетел всего на день. Меня пригласила семья. Ее семья. Нужно вернуться на работу завтра. Я очень давно не видел тетку и не хочу, чтобы она умерла, а мы так и не повидались. Это очень важно.
Медсестра удивилась и оглянулась, проверяя, нет ли кого поблизости.
— Сколько нужно ждать? Час? Два?
— Хммм... — она смотрела на бумаги Эл и размышляла. — Подождите здесь, — она указала на стул.
Я сел и заволновался. Что, если она узнает, что я никакой не племянник? Что, если она свяжется с семьей Эл? Могут ли они схватить меня и упрятать в психушку против моего желания? Например, за перемену пола? В этих стенах у врачей много власти. Они могут запросто запретить мне увидеть Эл.
Медсестра что-то говорила врачу. Мне хотелось сбежать, но увидеть Эл хотелось еще сильнее.
— Хммм. — она вернулась. Я встал. Она повернулась и ушла быстрым шагом. Я поспешил за ней. Мы дошли до большой комнаты, и она указала в сторону окна.
— Простите, в каком она состоянии?
— У нее был удар. Уже после того, как ее поместили в больницу. Парализована половина тела.
— Она ходит?
Медсестра уставилась с подозрением.
— Она ничего не делает. Сидит и смотрит. Вряд ли она вас узнает.
Она ушла, я остался стоять. В солнечных лучах вились пылинки. В комнате находилось с десяток пациентов.
— Зря вы заглянули к нам, молодой человек, — сообщила мне старушка. — Добром это не кончится! Я говорю снова и снова. Я вас предупредила.
Она была старой, но тем не менее весьма привлекательной. Возраст придал ей величия. Я улыбнулся и прошел дальше, надеясь, что это не предсказательница судеб.

Буч Эл сидела у окна, скрючившись в кресле. Было трудно сказать, смотрела ли она в окно — или на него. На ней больничная одежда. Тапочки. Рука обернута пластиком. Тело примотано к креслу тканью.
— Она не говорит с живыми, — сообщила мне старушка. — С ней говорят голоса. Тебя она не услышит.
Я улыбнулся.
— Вот и хорошо. Я призрак из прошлого.
Старушка подошла ближе и присмотрелась.
— Боже милостивый, — сказала она. — И вправду призрак.
Остальные пациенты мной не интересовались. Я подвинул стул и сел рядом с Эл. Она полностью поседела. Волосы непривычно отросли. Я бы подразнил ее по этому поводу, если бы она услышала. Правда, если бы она слышала, она бы давно уже подстриглась.
Лицо Эл напомнило старую высохшую реку. Потоки воды сформировали ландшафт и иссякли. Мне хотелось поглядеть ее по щеке. Мне стало стыдно пялиться так откровенно. В чем-то Эл совсем не изменилась. Было приятно видеть ее.

Я выглянул из окна. Я задумался о том, что она видит. Виду из окна мешала кирпичная стена с решетками на окнах. Я разглядел кусок парковки. Если постараться, можно увидеть Триумф.
Я представил, как Эл видит, что я приехал, и ждет меня. Воображение разыгралось.
За парковкой была полоска зелени с деревьями. Кружили чайки. Я представил, как смотрю на это день за днем в течение многих лет.
— Мало чего видно, — сказал я как будто сам себе.
Эл провела по мне взглядом. Ее глаза были пустыми. Она снова уставилась в окно.
Я уцепился за подоконник и хотел забраться на него.
— Молодой человек, не стоит этого делать, — сказала дежурная медсестра. Я снова сел. Эл снова посмотрела на меня и отвернулась. На секунду мне показалось, что она улыбается.
Эл заточили в темницу. Я вспомнил сказку о принце, который взбирался по стеклянной горе, чтобы освободить любимую. Вот только не мог вспомнить, как ему это удалось.
Я читал, что люди, впавшие в кому, могут слышать и понимать слова. Эл не была в коме. Можно попробовать.
Мне показалось, что мы виделись совсем недавно. Как будто подхватывали разговор, который оборвался лет двадцать пять назад.
— Эл, — начал я, оглянувшись. Никто, кроме старушки, не обращал на нас внимания. — Я хочу сказать тебе что-то, что всегда откладывал на потом. Я думал, что мы обязательно увидимся. Молодежь вечно всё откладывает на потом.
Мне показалось, что Эл кивнула. Я положил руку на ее плечо и посмотрел на нее. Она обернулась на меня и снова уставилась в окно.
— Эл, — я задохнулся. Уронил голову ей на плечо и заплакал. Не смог больше держаться. Потом вытер глаза платочком, предложенном старушкой. Кивнул в качестве благодарности.
— Буч Эл, — сказал я тихо. — Если ты меня слышишь, кивни или моргни, пожалуйста.
Она посмотрела на меня.
— Эл, — улыбнулся я.
Ее рука вцепилась в мою.
— — Не тащи меня обратно, — прорычала она.
Время бежать! — сообщила старушка.
— Нет, — сказал я. Я был готов держаться до последнего.
— Не тащи меня обратно, — повторила Эл. Ее ногти впивались в мою кожу. Я постарался успокоиться.
Как Эл выжила? Наверняка скрывалась, как и я. Мы со слезами на глазах смотрели друг на друга. Я погладил ее руку свободной ладонью, и пальцы стали расслабляться.
— Прости меня, Эл, — сказал я. — Я эгоист. Я пришел сюда ради себя. Не подумал, как тяжело это будет для тебя. Меня предупреждали, но я не послушался. Возвращайся к своему спокойствию, я тебя не потревожу. Прости меня.
— Да ладно, парень, — сказала Эл родным голосом. — Все в порядке.
Я увидел, как Эл улыбается. Слезы катились по моему лицу. Она вытерла их, хотя поднять руку ей было нелегко.
— Отлично выглядишь, — сказала она. — Тебя все могут видеть или только я?
— Могут все, но видишь только ты.
Эл оглядела меня.
— Совсем взрослый.
Я улыбнулся.
— Через пару лет стукнет сорок, если все будет хорошо.
Эл кивнула и отвернулась. По ее лицу пробежала тень.
— Оставь старые дела. Не тащи меня обратно. Я умерла.
Я отшатнулся и заставил себя приблизиться к ней.
— Ты не умерла, Эл. Тебе было очень трудно бороться. Ты сделала все, что могла. Ты молодец.
Она уронила голову.
— У меня не получилось.
— Все хорошо, Эл, — нежно сказал я. — Теперь отдыхай.
Она положила тяжеленную руку мне на голову.
— Джеки тебя стригла?
Я вздрогнул. Собрался с силами, улыбнулся и кивнул.
— Извинись перед ней за меня, парень.
— Джеки передавала, что не сердится. Это правда. Она любит тебя. Она вспоминает тебя каждый день. Как и я.
Эл улыбнулась.
— Эл, — сказал я, но она замерла, уставившись в окно. Ее тело стало прохладнее.
— Удалилась, — сказала старушка.
— Эл, — позвал я, дергая ее за рукав. — Пожалуйста, вернись! Мне нужна всего минута.

Я злился на себя. Она просила оставить ее в покое, а я снова тормошу. Мой подбородок дрожал и болел. Я только что мог сказать ей, что люблю ее, и снова упустил свой шанс. Мне так нужно было знать, что она тоже любит меня. Я обнял ее.
— Прости меня. Я ухожу, Эл, — я плакал. — Я пришел сказать, что люблю тебя. Что я не справился бы без тебя. Ты научила меня всему, и я выжил. Я благодарен тебе за все. Я хочу, чтобы ты могла мной гордиться. Я всегда любил тебя и люблю сейчас.
Я вытер слезы с руки. Они не были моими.
— Зря пришел, — сообщила старушка.
— Вовсе нет, — ответил я и поцеловал Эл в лоб. — Я люблю тебя, буч Эл.
Дежурная медсестра смотрела на меня. Я выпрямился.
Старушка перекрестилась.
— Боже милостивый, — сказала она.
Я поцеловал ее руку:
— Спасибо, что приняли меня, бабушка.

**

Я вернул Триумф домой, подъехав к магазину Джен и Эдны. Они обе были не в настроении. Эдна смотрела в сторону, Джен смотрела волком. Я прошел к теплице и ждал Джен. Она вышла за мной, но встала метрах в пяти. Ее ладони сжались в ровные кулаки.
— Как тебе удалось промолчать и не признаться? — спросила она.
Я не хочу влезать между вами.
— Серьезно? — она подошла ближе.
Я сжал зубы.
— Мне не удалось удержать ее, факт. С тобой тоже теперь всё кончено? Я не сделал тебе ничего плохого. Это нечестно.
— Нечестно? — переспросила Джен. — Причем тут честность? Я злюсь. Имею право.
— Не имеешь, — крикнул я. — Тебе досталась она! У вас есть отношения. У меня нет ничего.
— Ты предал меня и подкатил к моей женщине! — закричала Джен в ответ.
— Да ладно! — шлепнул я себя по бедру. — Вы не общались двенадцать лет.
Джен не улавливала логики. Я улыбнулся.
— Что смешного? — буркнула она.
Я пожал плечами.
— Тебя злит, что мы с Эдной встречались через двенадцать лет после вашего разрыва. Я злюсь на Эдну за то, что вы снова вместе, хотя прошло десять лет после нашего расставания. Знаешь что?
Джен ковыряла ботинком землю.
— Не хочу ничего знать.
Я пожал плечами.
— Я все равно скажу. Мне кажется, в этом мире недостаточно любви. А мы все — старые друзья. Не стоит нам держать обиду друг на друга. Скажу за себя. Джен! Ты мой друг. Я не предавал тебя. Я всегда был и буду твоим другом.
Джен покачала головой.
— Не запрещай мне злиться.
Я пожал плечами.
— Мне страшно потерять тебя. Что, если я позвоню как-нибудь? Ты ответишь?
Джен вздохнула.
— Мне нужно время.
Я кинул ей ключ от байка и пошел к выходу.
— Видел ее? — крикнула Джен.
— Ага.
— Она узнала тебя?
Я кивнул.
— Это трудно?
Я грустно улыбнулся.
— Конечно. Трудно принять как факт, что чужие люди трогают ее, имеют власть над ее телом. Было страшно. В детстве я знал, что вырасту таким, как Эл. Сегодня я снова подумал об этом. Вырасту ли я таким?
Джен пожала плечами.
— Никогда не знаешь, что приготовила судьба.
Я заговорил тише.
— Я думал о самоубийстве Эдвин. Мне казалось, что Эд всегда будет моим другом. А она застрелилась. Мне нужен еще один шанс сказать ей, что я думаю, но слишком поздно. Ее уже нет. Я похоронил воспоминания о ней. Слишком больно. Может, я боюсь, что вырасту таким, как она.
Я потер лицо.
— Я пойду, Джен.
Она кивнула и пошла в теплицу.
— Попрощайся за меня с Эдной.
Джен взвилась:
— Это уже слишком, парень.

Я приехал за Руфью к дому ее матери и ждал в машине. Холмы таяли в тумане. Поверхность озера Канандаигуа блестела зеркалом. Я услышал, как открыли дверь. Пэтси Клайн пела «Безумием было поверить, что я смогу тебя удержать... любовью».
Руфь позвала меня:
— Заходи, милый.
Она была непривычно добродушна и мила.
Руфь представила меня своей матери — Руфь Анна — и тете Хэйзел. Они закатывали помидоры. Все трое в одинаковых фартуках в цветочек. Смеялись. Хэйзел вытирала слезы.
— Вспоминаем старые добрые времена. Садись, детка. Голодный? Покормить тебя?
Я посмотрел на Руфь. Она улыбнулась и кивнула.
— Да, мэм. Было бы здорово.
— Зови меня Анной. Все зовут меня, как мою мать. Любишь бузинный пирог?
— Очень.
Анна поставила передо мной гигантский кусок пирога.
— Ешь целиком. Ты совсем худенький.
Руфь быстро бросила на меня взгляд. Я ответил ей глазами, что все в порядке.
— Мам, Джесс — моя подруга из Нью-Йорка. Помнишь, я рассказывала? Она из Буффало.
Хэйзел закатила глаза:
— Что делать в Буффало нормальному человеку? Сброд один.
— Тетя Хэйзел, — оборвала ее Руфь.
— Да я ничего не имею против, — сообщила тетя. — Просто...
Анна перебила ее.
— Хэйзел, ешь пирог, будь добра.
Я наслаждался вкусом.
— Анна, это божественно.
Хэйзел улыбнулась.
— Анна готовит лучший бузинный пирог в долине. Спроси кого хочешь. Спорим, что такого ты еще не пробовал!
Руфь потупилась.
— Ну, — начал я, — я ел пироги Руфи, они чудесные.
Я вздрогнул и посмотрел на собеседников, чтобы убедиться, что они не против упоминания женского имени вслух. Руфь пожала плечами.
— Яблоко от яблони далеко не падает, мэм.
— Надо отдать должное, галантный подход, — улыбалась Анна.
Хэйзел рассмеялась.
— Анна, помнишь, как ты подстрелила первого оленя? Она была городской девчонкой, когда вышла за моего брата Коди. Первой зимой толку от нее не было. Уже полвека прошло. Так вот, мы завтракаем и братец сообщает, что возьмет ее на охоту. Оленье мясо нужно, чтобы пережить зиму. Все равно рано или поздно ей придется научиться разделывать тушу. Я обещала помочь. Она дерзко ответила ему: «Если я подстрелю оленя, вся грязная работа достанется тебе». Он только посмеялся и пошел бриться.
Анна подхватила историю:
— И вот я мою посуду. Думаю: зачем я вышла за деревенского парня? Теперь еще тушу разделывать, дрянь какая. И вот смотрю в окно, а там олень. Долго не думая, хватаю ружье Коди и стреляю. Олень падает. Нужно тащить его в кухню. Ух и тяжелая же он птица! Я так злилась, что приволокла его сама. Спускается Коди в кухню через пять минут, а на столе — труп оленя. И я ему: «Вся грязная работа твоя!».
Я понял, что они вспоминали истории и веселились уже не первый день.
— Был бы у меня тогда фотоаппарат, чтобы запечатлеть его лицо, — сказала Анна. — Оно и сейчас у меня стоит перед глазами.
Она смеялась, но в смехе были слышны слезы.
— Тебе бы он понравился. Классный парень.
Она вздохнула.
— Еще пирога?
Я радостно кивнул.
Руфь покачала головой:
— Как бы тебя не стошнило на обратной дороге.
Анна положила руки на бедра.
— Никто не выйдет из этого дома, не попробовав виноградного пирога.
Я поднял руки, готовый сдаться.
— Так точно, мэм!
— Так-то лучше, — отрезала она мне еще более гигантский кусок.
Анна, Хэйзел и Руфь внимательно следили за моей реакцией на пирог.
— Я умер и попал в рай. Это лучший пирог в моей жизни.
Анна светилась.
— Робби, вам нужно взять парочку пирогов с собой.
Руфь пожала плечами.
— Я приготовлю. Пойду собирать вещи. Нам пора.
Анна крикнула ей наверх:
— Милый, загляни в сундук. Там фартук твоей бабушки. Возьми с собой.
Хэйзел вышла за дровами. Анна с трудом встала со стула.
— Стареть нелегко, — сказала она.
Я встал вместе с ней.
— Я думаю об этом. Если честно, я не ожидал, что доживу до стольких лет.
Анна подошла поближе.
— У тебя еще всё впереди. Не стоит волноваться попусту.
Она погрустнела.
— Ты стриппер, как и мой Робби. Ты знаешь, кто такой стриппер?
Я покачал головой.
— Когда крестьяне соберут урожай, стриппер разбирает то, что осталось. Я хотела большего для своего сына. Думаю, ты тоже заслуживаешь большего.
Я пожал плечами.
— Мы делаем все, что можем, чтобы честно и хорошо жить. У Робби — Руфи — есть друзья в Нью-Йорке. Верные друзья.
Анна грустно кивнула.
— Здесь тоже. Ее не все понимают, не все знают, что сказать, но она одна из нас.
Руфь спустилась.
— Я готова.
Хэйзел и Анна суетились вокруг нас, целовали и обнимали Руфь.
Анна позвала меня.
— Джесс, иди-ка сюда.
Она обняла меня. Это всегда удивительно приятно.
— Возвращайся в любое время, хорошо? Сделаю тебе такой виноградный пирог, оближешь пальчики до локтей.
Я покраснел.
— Спасибо, Анна.
— Береги мою детку.
Я сжал ее плечо.
— Так точно, мэм.

Руфь и я ехали в тишине вдоль виноградников. Пахло лозой, домашним запахом моей подруги.
— Поменяемся? — спросила она, позевывая.
— Попозже, — пообещал я.
— Нужен кофе. Жаль, что мы не наполнили термос перед выходом.
Я взглянул на нее.
— Думаешь, не опасно остановиться у ресторана?
Она вздохнула.
— Кофе-то нужен. Подъезжай вон к той забегаловке. Будем жить опасно.
Я засмеялся.
Ничего нового.
В ресторанчике никто не обращал на нас внимания.
Мужчины были скучно одеты и заняты своими разговорами. Официантка грустила. Мы стояли у кассы в надежде быстро расплатиться и уйти.
Из кухни вышел громила, встал на кассу и пробил наш заказ.
Рассмотрел нас как следует. Мы переглянулись и вежливо улыбнулись ему. Он широко улыбнулся в ответ.
— Как поездочка, дамы?
Мы переглянулись и засмеялись.
— Поездочка что надо, — сказал я ему доверительно. — Каким-то чудом удается выжить. А у вас?
Его улыбка была непростой.
— Ну, я ожидал другого, но по дороге стал тем, кого в состоянии терпеть.
Руфь пожала ему руку.
— Вы отсюда?
Он кивнул.
— Родился и вырос прямо тут. Я Карлин.
Руфь улыбнулась.
— Я из Вайн-велли. Джесс из Буффало. Возвращаемся в Нью-Йорк.
Он расцвел.
— Я тоже хочу свалить. В большой город.
Руфь засмеялась.
— Манхэттен ждет.
— Поехали, — сказал я. — Прыгаем в машину и едем.
Карлин покачал головой.
— Хотелось бы мне жить так спонтанно. Но есть семья, обязательства. Нужно время, чтобы разобраться.
Руфь нацарапала телефон на салфетке.
— Звоните и приезжайте. Покажем вам Нью-Йорк, который мы любим.
Я кивнул.
— И Нью-Йорк, который мы ненавидим.
Он наклонился.
— Это вы что, серьезно?
Я посмотрел ему в глаза.
— Времени шутить нет. Жизнь уходит, как песок сквозь пальцы.
Карлин погладил меня по щеке.
— Я вам подарю персиковый пирог на дорожку. Хелен, заверни-ка.
Карлин и Руфь пожали друг другу руки. Его рука казалась детской в ее гигантской ладони. Мы попрощались.
Мы вернулись в машину и разлили по чашкам кофе.
— Думаешь, он позвонит?
Она кивнула.
— Наверняка.
Руфь заглянула мне в глаза.
— Как твой Буффало? Нашел то, что искал?
Я вздохнул.
— Не знаю. Ищу одно, а нахожу другое. Расскажу тебе попозже. Сейчас трудно сосредоточиться. А ты?
Руфь вздохнула.
— Одеяло из заплаток, вот что такое моя жизнь.
Она поцеловала меня в щеку. Я покраснел.
— Нужно помнить, откуда ты родом. А теперь пора домой. Поехали, Джесс.

0

16

Глава 26

Я вышел из метро на Кристофер-стрит. На улице, обсуждали геев и лесбиянок. Я вышел и оказался в середине толпы. Шел митинг.
Это была не первая демонстрация за права ЛГБТ-граждан. Обычно я останавливался, чтобы понаблюдать за демонстрантами. Меня переполняла гордость: молодежь не запугать, как наше поколение. Они в шкафу сидеть не будут.
Один молодой парень взобрался на трибуну и рассказывал толпе свою историю. Его возлюбленного избили бейсбольными битами до смерти, а его заставили смотреть. «Он умирал на тротуаре и плакал», — говорил парень в микрофон. — «А я ничего не мог сделать. Долго мы еще будем терпеть? Нужно остановить эту жестокость».
Он отдал микрофон женщине с африканскими косичками. Та приглашала желающих высказаться на трибуну.
Девушка взобралась и взяла микрофон. Она говорила очень тихо.
«Парни в Квинсе. Кричали на меня и мою девушку. Неприличные вещи. Однажды выследили меня и изнасиловали на парковке. Мне не удалось сбежать».
Я плакал. Какой-то мужчина обнял меня за плечи.
— Я никому об этом не говорила, — призналась она в микрофон. —
Даже своей девушке. Не смогла.
Она спустилась с платформы. Я восхищался ее смелостью. Не только пережила, но и набралась смелости признаться! Перемены следуют за отвагой.
Я вдруг перепугался до смерти, что никогда не смогу сделать этого сам. Не то чтобы я хотел сказать что-то конкретное! Я и понятия не имел, что хочу сказать. Мне просто очень хотелось открыть рот и услышать собственный голос. Если не решусь сейчас, возможно, буду молчать всю жизнь.
Я подобрался к сцене. Ближе к своему голосу. Женщина с микрофоном смотрела на меня. «Будешь говорить?». Я кивнул. Меня подташнивало. Кружилась голова. «Давай руку, братишка», — предложила она.
Ноги тряслись. Я смотрел на толпу. Сотни лиц и все смотрят на меня.
— Я вовсе не мужчина-гей, — начал я.
Мой голос, прошедший микрофон и колонки, был удивительно чужим.
— Я буч, он-она. Так говорили злые языки. Не знаю, в ходу ли эти понятия сегодня. Но подростком я был он-она.
Все молчали. Я знал, что они слушают. Они слышат!
Одна фэм моего возраста стояла в стороне от толпы. Она кивала, как будто знала, о чем я сейчас скажу, и была согласна. Она тепло улыбалась, как будто о чем-то сейчас вспомнила.
— Я знаю всё о боли, — сказал я. — Но не умею говорить о ней. Я знаю о том, как давать сдачи. Но я не умею делать это заодно с другими. Я борюсь в одиночестве, и меня побеждают, берут числом.
Дрэг-квин из тех, что постарше, помахала мне рукой в знак поддержки.
Я вижу демонстрации. Я наблюдаю из-за угла. Иногда я чувствую себя похожим на вас, но я не уверен, что вы примете таких, как я, всерьез. Нас много. Тех, кто не вписывается. Мы не хотим быть на задворках общества. Нас бьют и сажают за решетку. Мы умираем на улицах. Вы нужны нам — но мы нужны вам так же сильно. Пусть я не знаю, как изменить мир, но разве мы не можем найти способ вместе? Мы сильнее, если нас много. Мы помогаем друг другу. Мы спасаем друг друга от одиночества.
Мне аплодировали, как и остальным. Для меня это было знаком: надежда есть. Одна демонстрация не меняет мир, но люди говорят и слушают, и я верю, что это — изменит.
Я отдал микрофон. Женщина с косичками взяла его и положила ладонь мне на плечо.
— Спасибо, сестренка, — шепнула она.
Никто и никогда не звал меня сестренкой.
Я шел через толпу. Меня хлопали по плечу. Молодой парень-гей с листовками улыбнулся мне.
— Смело!
Я засмеялся.
— Вы даже не представляете, насколько.
Он выдал мне листовку в поддержку обнародования эпидемии СПИДа.
— Постой, — сказал кто-то.
Ко мне подошла молодой буч. Она напомнила мне Эдвин настолько, что я на секунду поверил, что она вернулась, чтобы дать мне шанс быть лучшим другом.
— Меня зовут Бернис. Меня очень тронули ваши слова.
Мы пожали руки. Это было приятно.
— Ты давно с нами?
Я не знал, что она имела в виду. Давно ли я понял, что мне нравятся женщины? Давно ли я наблюдаю за демонстрацией? В любом случае, довольно давно.
— В местном клубе проводят танцы для лесбиянок. Третья суббота каждого месяца. Я познакомлю тебя с друзьями. Поболтаем.
Я пожал плечами.
— Не факт, что меня пустят в женский клуб.
Бернис пожала плечами.
— Встретимся снаружи, зайдем вместе. У меня там друг охранник. Никто не будет приставать. Ты же об этом говорил на трибуне, верно?
Я засмеялся.
— Вот уж не думал, что мечты сбываются так быстро.
Бернис переступала с ноги на ногу.
— Придешь?
— Да, — кивнул я. — Страшно, но я попробую.
— Ура, — сказала она. — Вот мой телефон. Созвонимся.
Я забрался на мусорку и осмотрелся, держась за фонарь. Где та фэм? Уже ушла.
Я отправился домой.

— Руфь, — постучался я к ней. — Открывай.
Она заметила мое волнение и удивилась.
— Что случилось?
— Я говорил с трибуны. Руфь, на Шеридан-сквер демонстрация, они дают желающим слово. Я говорил! Там были сотни зрителей. Жаль, что не было тебя. Вот бы ты услышала.
Руфь обняла меня.
— Я тебя всегда слышу, милый. Когда начинаешь высказываться, этот поток уже не остановить.
— Можно я позвоню от тебя?
Она пожала плечами.
Я знал, чей номер набрать. Позвонил в профсоюзный офис на 17-й и попросил Даффи. У него чертовски знакомый голос. Он сразу согрел меня.
— Даффи! Это Джесс. Джесс Голдберг.
— Джесс! — он выдохнул. — Джесс. Я так давно должен перед тобой извиниться. Прости меня за то, что я раскрыл тебя перед рабочими. Простишь?
Я улыбнулся.
— Давно уже. Сегодня чудесный день. Можно с тобой встретиться? Даффи засмеялся.
— Где ты сейчас? Как ты меня нашла?
— Я живу в городе. Фрэнки сболтнула о том, где ты работаешь.
— Сколько тебе идти до моего офиса?
Я посмотрел на часы.
— Минут пятнадцать.
— На 16-й есть ресторанчик, на углу с Юнион-сквер. Встретимся там.
Я задумался, узнаем ли мы друг друга. Конечно, да. Он увидел меня в ту же секунду, когда я вошел. Я встал из-за столика и ждал, пока он подойдет.
— Джесс! — он пожал мне руку и смахнул слезу. — Я столько лет ждал, чтобы извиниться перед тобой лично.
— Все в порядке, Даффи. Я знаю, ты не специально. Все совершают ошибки. Просто было очень тяжело.
— Даффи уточнил:
— Даешь мне еще один шанс?
Я засмеялся.
— Много шансов.
Даффи посмотрел в пол.
— За годы моей работы на профсоюз это была самая большая ошибка. Тебе и так было нелегко. Я лишил тебя работы и уважения коллег. Я так хотел тебе помочь. И всё испортил. Прости меня.
Я улыбнулся.
— Знаешь, Даффи, у меня есть дорогой мне человек. Руфь. Она тоже другая, как и я. Однажды меня избили, она хотела помочь и позвонила мне на работу. И допустила точно такую же ошибку. Я знаю, что повел тогда себя как дурак. Но даже несмотря на мою реакцию — я знал, что ты на моей стороне. Тут, на моей стороне, довольно мало народу. Но ты один из них. Я тоже допускаю ошибки. — Ты меня прощаешь. — Даффи улыбнулся. — Спасибо, Джесс. Я невероятно рад это слышать.
Я засмеялся.
— Ты хороший парень, Даффи.
Он покраснел, мы наконец сели за столик и заговорили о том, куда привела нас жизнь.
— Выгнали с переплетного завода за общение с коммунистами, — рассказывал Даффи. — Перегорел. Много пил. Потом бросил. Стал профсоюзным организатором. До сих пор работаю там.
Я рассказал, как бросил гормоны и переехал в Нью-Йорк. Что работаю наборщиком.
— Без профсоюза?
Я кивнул.
— Когда только появились компьютеры, никто не верил, что они способны поменяют ландшафт печатной индустрии. Профсоюзные работники не собирались суетиться и организовать что-то в компьютерной сфере. Так всё и пошло.
Он посмотрел в упор.
— Жизнь тебя истерзала, Джесс?
Я пожал плечами и кивнул.
— Я вижу, — сказал он. — Ты как будто боишься, и одновременно тебе плохо.
Удивительно, как он это рассмотрел.
Я сменил тему.
— Сегодня хороший день, Даффи. Я залез на трибуну и говорил в микрофон на демонстрации. Я хотел рассказать, каково работать на заводе, когда администрация старается разделить людей, расстроить их планы. Я не уверен, что они бы меня поняли.
Даффи улыбнулся.
— Да, нужно разбираться в предмете, чтобы понять и прочувствовать.
Я вздохнул.
— Мне интересно, ты считаешь, что изменить мир можно? Или сопротивление будет продолжаться вечно?
Даффи подумал и кивнул.
— Джесс, я верю, что мир можно изменить. Он и сам меняется. Правда, иногда в плохую сторону. Я не оптимист. Скорее я считаю, что ситуация не позволяет нам отказаться от битвы. В каком-то смысле успех всегда в наших руках.
— Я хочу лучше понимать перемены. Не хочу зависеть от них, как щепка в океане. Я как будто просыпаюсь. Мне интересна история. Я исследую данные о древних людях. О таких, как я. Изучаю, как все было раньше.
Даффи посерьезнел.
— Вот это моя Джесс. Я помню тебя такой. Теперь ты готова к сопротивлению.
Я засмеялся.
— Хочешь поработать со мной организатором? — бросил он.
— Чегооо? — удивился я.
Даффи поднял руки.
— Просто обдумай. Ты всегда была организатором. Я понимаю, это нелегко, но твоя жизнь вообще непростая. Возможно, тебе трудно работать как женщине. Но возможно. Я помогу. И мои коллеги помогут. Что-то подсказывает мне, что ты всегда этого хотела. На этот раз я ничего не испорчу.
Даффи подтолкнул меня рукой. — У тебя есть сила, но ты ее не используешь. Нельзя изменить мир в одиночестве. У меня есть люди, которые помогут. Мы все им объясним.
Я медленно выдохнул.
— Я не знаю, Даффи. Это сложно. Я боюсь надеяться на успех.
Даффи покачал головой.
— Я не обещаю рая. Но возможность высказать свое мнение и помогать другим делает нас сильнее. Жить без надежды значит уже умереть. Ты имеешь право попробовать. Ты уже думаешь о том, чтобы изменить мир! Попробуй представить, чего мы можем добиться вместе. Ты уже столько всего перепробовала. Не отказывайся от надежды.
— Ух, — высказался я. — Мне нужно серьезно подумать.
Он улыбнулся.
— Думай, сколько влезет. А мне пора на работу. Если хочешь, поужинаем завтра вместе. Поговорим еще.
— Дай-ка свериться с расписанием, — прищурился я. — Думаю, завтрашний вечер кристально чист. Договорились.
Перед тем, как удалиться, Даффи отдал мне книгу «Тайны рабочего класса». На форзаце значилось: «Для Джесс. С большими надеждами».
— Я давно хотел ее подарить тебе, — сказал он. — Хорошо, что оказался экземпляр под рукой.
Я вспомнил автобиографию мамаши Джонс, подписанную когда-то точно так же.
— Даешь мне еще один шанс?
Он улыбнулся.
— Много шансов.
Мы пожали руки. Он пошел к выходу. Я вдруг вспомнил кое-что.
— Ой, Даффи, я все хочу тебя кое о чем спросить и не выходит. Ты коммунист?
Даффи медленно обернулся.
— Я не знаю, что ты вкладываешь в это слово, поэтому не буду отвечать коротко. Давай обсудим завтра за ужином.
Я кивнул.
— Справедливо.

День был жарким, и ночь не принесла прохлады. Жарко и влажно.
Трудно дышать. Гром скрипит на горизонте. Я думаю о том, как меняется моя жизнь: в мелочах и по-крупному.
Я думаю о Терезе. Письмо. Я так и не написал его. Получится ли у меня?
Дождь стрекотал по окнам. Я думаю о письме, а в окно летят отблески молний.
Мне снится сон.
Я шел по широкому полю. Женщины и мужчины, даже дети стояли вдалеке, смотрели на меня и кивали. Я шел к домику на опушке леса. Место казалось знакомым.
Внутри были люди. Такие же другие, как и я. Мы отражались друг у друга в лицах, сидя в общем кругу. Было трудно определить, кто был мужчиной от рождения и кто — женщиной. Каждое лицо светилось красотой, как будто каждый был звездой кино и телевидения. С такой красотой не рождаются. Ее создают, о ней заботятся.
Я гордился тому, что меня приняли в круг. Было здорово чувствовать себя одним из них.
Посередине горел костер. Один из самых старших людей в кругу привлек мое внимание. Был ли он по рождению мужчиной? Женщиной? Я не знал. Она держала в руках объект, и мы должны были относиться к нему как к существующему в реальности. Это кольцо, подаренное мне индейской женщиной в детстве.
Захотелось вскочить и броситься к моему кольцу. Я сдержался.
Она указала на тень, отбрасываемую кольцом на земле. Я кивнул. Тень была столь же реальной, как и сам предмет. Она улыбнулась и провела рукой между кольцом и тенью. Реально ли пространство между ними? Она призвала весь круг задуматься. Я посмотрел на сидящих рядом. Тень от ее рук пробежала по стенам хижины.
Она воззвала к настоящему. Мое сознание сползало в прошлое, в будущее. Разве они не связаны сегодняшним днем? — молча спросила она.
Я почувствовал, что жизнь замкнулась в круг. Расти непохожим на других. Стать бучом. Выдавать себя за мужчину. И снова отвечать на этот вопрос: мужчина или женщина?

Уличные крики разбудили меня. Просыпаться не хотелось. Я пытался удержать сон, надеясь, что он расскажет мне о будущем. Что бы я сказал сейчас сидящему на перевернутой корзинке в огородике молодому бучу?
«Моя соседка Руфь как-то спросила, стал бы я что-нибудь менять в своей жизни, если бы мне дали шанс? И я ответил: нет».
Мне жаль, что жизнь оказалась трудной. Но если бы я не прошел этот путь, кто бы сделал это за меня? Я почувствовал себя в самом центре своей жизни. Обрывки сна всё ещё обнимали меня.
Я вспомнил о вызове Даффи. Попробуй представить, чего мы можем добиться вместе. Я закрыл глаза и успокоился.
Где-то рядом захлопали крылья. Я открыл глаза. Парень на соседней крыше  отпускал голубей в рассветное небо. Как сны.

+2

17

Это всё???? Я не знаю: можно ли после книг писать свои комментарии - если что, удалите мой. Но я не могла промолчать. Я проглотила эту книгу за день. Когда я читала только отрывок - он мне понравился. Когда я искала эту книгу на русском - я делала это из любопытства. Но я не думала, что она меня так накроет. Я закончила читать её минуту назад. И этот день я прожила в другом мире. Это просто невероятная история! Это целый мир! У меня просто даже нет слов, чтобы выразить как глубоко я втрескалась в эту историю.

+1

18

Книга ПОТРЯСЛА! Третий день не могу прийти в себя, все время думаю, об этой истории, душа плачет. Вчера напилась, немного попустило. Очень жаль, что не с кем в реале обсудить книгу((( А вот интересно, чтоб с Джесс было бы в СССР в 60-70 г?

+1

19

Леся, конечно можно)))) Отзывы всегда радуют. Сразу видно, что выкладывается не зря)))))

disanira написал(а):

А вот интересно, чтоб с Джесс было бы в СССР в 60-70 г?

disanira, а попробуйте порассуждать-смоделировать. Крайне интересно будет послушать... Авось, и обсудить...

с уважением

+1

20

В СССР Джесс, прежде всего,  не смогла бы найти себе подобных, баров для лесби у нас до сих пор нет, возможно на партсобрании или в клубе может кого-нить и встретила, но врядли открылась, поэтому скорее всего тупа пряталась и маскировалась под "советскую мужеженщину с серпом". Хотя  возможен и второй вариант, она бы могла много достичь в спорте, в СССР спорт был очень развит, а с ее мужеством и терпением, точно стал бы чемпионкой.  А вообще, я  умамы спросила, она говорит, что были такие женщины, но она не видела, а кто видел, шушукались да и все. Ну  милиция их точно не избивала и т.д.

+1


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Лесли Файнберг Stone Butch Blues