Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Архив » Цвет пурпурный. Элис Уокер


Цвет пурпурный. Элис Уокер

Сообщений 21 страница 27 из 27

21

Дорогая и любимая Сили,

Я надеялась к этому времени быть дома и уже представляла, как вновь увижу тебя и скажу: Сили, неужели это ты? Я пытаюсь вообразить, какая ты сейчас, прибавилось ли у тебя с возрастом веса и морщинок и что у тебя за прическа. Сама я превратилась в настоящую толстушку. А в волосах появилась седина!
Самуил уверяет, что седая и толстая я ему еще милее.
Ты, верно, удивлена?
Мы с Самуилом поженились прошлой осенью в Англии, где мы собирали пожертвования в церквях и Миссионерском обществе для помощи племени олинка.
Люди олинка долгое время делали вид, что дороги и белых строителей не существует, но вот однажды им приказали покинуть деревню. Строителям понадобилась их земля, чтобы разместить здесь правление будущей каучуковой плантации. Это единственное место на много миль вокруг, где круглый год есть источник пресной воды.
Против их воли люди олинка, вместе с миссионерами, были выведены в бесплодную землю, где вода есть только шесть месяцев в году. В остальное время они должны покупать воду у плантаторов. Во время дождливого сезона вода есть в реке, и олинка пробуют выдалбливать в камне резервуары для воды. А пока они хранят воду в брошеных строителями баках из-под нефти.
Ужасная история случилась с листьями, из которых олинка делают крышу для своих хижин и которым поклоняются как божеству. На бесплодном участке, отведенном для олинка, белые построили два рабочих барака, один для мужчин, другой для женщин и детей. Но поскольку олинка некогда поклялись, что ни за что не будут жить в домах, не защищенных Богом листьев, то строители оставили бараки без крыш. Потом они разрушили деревню олинка и распахали землю на мили вокруг, уничтожив при этом заросли листа для крыш.
После нескольких невыносимых недель без крыши под палящим солнцем мы проснулись однажды утром от тарахтенья тяжелогруженого грузовика. Он привез рифленую жесть для крыши.
Сили, представь, мы должны были платить за жесть сами! На это ушли небольшие накопления олинка и почти все наши деньги, которые мы сумели отложить на образование детей по возвращении домой. С тех пор как умерла Коринна, мы каждый год собирались вернуться домой, но тяготы, выпавшие на долю олинка, не позволили нам этого сделать. Нет уродливее материала, чем рифленая жесть, Сили, и, когда они начали покрывать крышу блестящими тяжелыми листами, женщины олинка подняли вой, эхом отдававшийся в каменных ущельях на мили вокруг. В этот день олинка пришлось признать свое, во всяком случае временное, поражение.
Люди олинка больше ничего у нас не просят, кроме того, чтобы мы учили их детей, поскольку видят, насколько бессильны мы и наш Бог. Мы с Самуилом решили, что нам следует что-то предпринять по поводу последнего бесчинства, хотя многие жители, и среди них наши близкие друзья, ушли к мбеле, лесным жителям, живущим в самых непроходимых джунглях, чтобы не подчиняться белым и не работать на них.
Итак, мы взяли детей и поехали в Англию.
Это было удивительное путешествие, и не только потому, что мы отвыкли от большого мира, от кораблей, каминов, уличных фонарей и овсянки. Мы встретили на корабле женщину-миссионера, о которой были давно наслышаны. Она оставила миссионерскую работу и возвращалась в Англию вместе с маленьким африканским мальчиком, которого она представила как своего внука!
Все пассажиры были шокированы присутствием на корабле пожилой белой женщины с черным ребенком. Она ежедневно прогуливалась по палубе со своим подопечным, и всякий раз, когда она проходила мимо столпившихся белых, все разговоры стихали.
Наша попутчица, произведшая фуррор на борту, бойкая, худая и крепкая голубоглазая женщина с волосами цвета серебра и сухой травы, с коротким подбородком и гортанной речью, по имени Дорис Бейнс, рассказала нам свою историю, когда мы оказались за одним с ней столиком во время обеда.
Мне скоро шестьдесят пять, рассказывала она. И почти всю жизнь я прожила в тропиках. Но теперь скоро начнется большая война. Больше, чем прошлая, которую я не застала, так как уехала сразу после ее начала. Англии предстоят тяжелые испытания, но я полагаю, мы выстоим. Я пропустила прошлую войну и хочу быть дома во время этой.
Самуил и я никогда всерьез не задумывались о войне.
Ну как же, сказала она, всюду в Африке заметны признаки грядущей войны. В Индии, я думаю, то же самое. Сначала прокладывается дорога к тем местам, где есть что-нибудь хорошее и где вы как раз и живете. Потом срубают ваши деревья, чтобы построить из них корабль и делать мебель для капитана. Потом на вашей земле сажают нечто совершенно несъедобное. И наконец вас же еще и заставляют работать на этой самой плантации. Такое происходит везде в Африке. И в Азии, я полагаю, например в Бирме.
Мы с Гарольдом решили убраться подальше от всего этого. Правда, Гарри? — спросила она и дала мальчику печенье. Ребенок ничего не ответил и стал задумчиво жевать угощение. Адам с Оливией вскоре занялись им и пошли показывать ему спасательные лодки.
Наша новая знакомая родилась в очень богатой английской семье. Ее отец был Лорд такой-то, и жизнь их состояла из сплошных праздников и развлечений, ужасно скучных, по ее словам. Она хотела стать писательницей, но ее семейство было решительно против. Они надеялись, что она выйдет замуж.
Я? Замуж? Она так и покатилась со смеху. (Странные у нее понятия, хочу я тебе сказать.)
Что они только ни делали, чтобы склонить меня к замужеству, рассказывала она, вы просто не представляете. К своему двадцатилетию я познакомилась с таким количеством холеных и изнеженных молодых людей, один скучнее другого, сколько я их потом не видела за всю свою жизнь. Что может быть скучнее английского мужчины из хорошего общества? Они мне все чертовски надоели — одинаковые, как грибы после дождя.
Так она болтала без умолку во время бесконечных корабельных обедов, поскольку капитан приписал нас к ее столу. Кажется, идея стать миссионером возникла у нее в один прекрасный вечер, когда она лежала в ванне перед очередным нудным свиданием и ее внезапно осенило, что в монастыре ей будет лучше, чем в ее родном замке. По крайней мере там она могла бы размышлять, могла бы писать. Могла бы быть себе хозяйкой. Но стоп. В монастыре она не сможет быть себе хозяйкой. Ее хозяином будет Бог. Пречистая дева. Настоятельница. И так далее и тому подобное. А что если стать миссионером? Где-нибудь на краю земли, в диких индийских лесах, одна! Блаженство!
Она стала проявлять благочестивый интерес к язычникам. Ей удалось провести родителей. Она сумела обмануть миссионерское общество. Ее знание языков произвело на миссионеров такое впечатление, что ее послали в Африку (не повезло!), где она и начала писать романы обо всем на свете.
Мой псевдоним Джаред Хант, сообщила нам она. В Англии и даже в Америке я знаменитость. Богатый чудак, который бежит толпы и любит поохотиться в дальних странах.
Вы, наверное, думаете, сказала она нам в один из вечеров, что я не слишком пеклась об обращении язычников? Честно говоря, мне не казалось, что их надо в чем-то исправлять. Ко мне они хорошо относились. И надо сказать, что я немало для них сделала. Я же в конце концов писательница, так что я исписывала кучи бумаги ради них: писала об их культуре, об их обычаях, об их нуждах. Вы не представляете, как важно уметь хорошо писать, когда речь идет о поисках денег. Я научилась безукоризненно говорить на их языке, и, чтобы заткнуть рот заносчивым миссинерам в правлении общества, я писала отчеты целиком на языке племени. Я выгребла из семейной казны не меньше миллиона фунтов, прежде чем мне удалось получить первые деньги из миссионерских обществ или от богатых друзей семьи. Я построила больницу и школу. Построила училище. Бассейн, наконец. Эту роскошь я позволила ради себя, чтобы не купаться в реке, где много пиявок.
Вы не поверите, какое на меня снизошло умиротворение, поведала она нам однажды за завтраком, где-то в середине нашего путешествия. Не прошло и года, как мое заведение в Африке стало работать как часы, особенно там, где это касалось моих отношений с местными жителями. Я им сразу объявила, что до их душ мне нет дела, я собираюсь писать книги и прошу меня не беспокоить. За это удовольствие я готова была платить. И платить щедро.
В порыве благодарности вождь в один прекрасный день подарил мне пару жен. Наверное, ничего лучшего не мог придумать. Мне кажется, у них бытовало мнение, что я не женщина. Им было не совсем понятно, что я за существо. Как бы то ни было, я постаралась дать обеим девушкам образование. Конечно, отправила их в Англию, изучать медицину и агрономию. Когда они вернулись, отдала их замуж за парней, которых хорошо знала. Я стала бабушкой их детей, и началось самое счастливое время своей жизни. Должна вам сказать, с сияющим лицом продолжала она, что из меня получилась превосходная бабушка. Я многому научилась от народа акви. Они никогда не бьют детей. Не запирают их в темных хижинах. Правда, они совершают кровавые обряды, когда у детей наступает половая зрелость. Но мать Гарольда доктор, и она собирается все это изменить, правда, Гарольд?
Дайте мне только добраться до Англии, сказала она, я положу конец всем их наглым притязаниям на земли племени. Уж они узнают, куда надо послать их чертовых плантаторов с облезающей от солнца кожей и что сделать с их проклятой дорогой и каучуковыми плантациями. Я очень богата, и земля акви моя собственность.
Мы слушали ее речи в почтительном молчании. Дети с удовольствием занимались маленьким Гарольдом, хотя он не проронил ни слова в нашем присутствии. Он, по всей видимости, привязан к своей бабушке и привык к ней, но воспринимает ее красноречие с трезвостью стороннего наблюдателя, не говоря ни слова.
Он не такой, как мы, сказал Адам, который очень любит детей и может за полчаса завоевать сердце любого малыша. Адам большой шутник, он поет песни, умеет попаясничать и знает много игр. Он умеет ослепительно улыбаться, что и делает почти все время, показывая крепкие и здоровые африканские зубы.
Я сейчас пишу о его ясной улыбке и понимаю, что все время на пароходе он был невесел. Конечно, он всем интересовался, проявляя обычную любознательность, но по-настоящему весел он бывал только в обществе маленького Гарольда.
Надо спросить Оливию, в чем дело. Она в восторге от того, что наконец увидит Англию. Ее мать часто рассказывала ей о милых английских домиках с черепичной крышей, напоминающих хижины олинка, крытые листьями. Только они квадратные, говорила она, и больше напоминают нашу школу и церковь, чем жилые дома, что Оливия находила очень странным.
Когда мы приехали в Англию, Самуил подал жалобы олинка епископу английского филиала нашей церкви, довольно молодому мужчине в очках, сидевшему за столом и просматривавшему стопку ежегодных отчетов Самуила. Даже не поинтересовавшись тем, как живут люди олинка, он сразу спросил, когда умерла Коринна, при каких обстоятельствах и почему после ее смерти я сразу же не вернулась в Англию.
Я не совсем понимала, что он имел в виду.
Соблюдение приличий, мисс __, сказал он. Соблюдение приличий. Что подумают о нас туземцы?
Что вы имеете в виду? — спросила я.
Ах, оставьте, сказал он.
Мы друг для друга все равно что брат и сестра, сказал Самуил.
Епископ ухмыльнулся. Да, да, Сили, именно ухмыльнулся.
Я почувствовала, что у меня начинает гореть лицо.
На этом дело не кончилось, но я не хочу огорчать тебя своими рассказами. Ты же знаешь, какие бывают люди, и этот епископ был как раз таким. Мы с Самуилом ушли, даже не начав разговора о бедах олинка.
Самуил был в таком гневе, что я испугалась. Он сказал, что, если мы хотим остаться в Африке, нам остается только уйти к мбеле и других убедить сделать то же самое.
А что если они не захотят уходить? — спросила его я. Многие из них слишком стары, чтобы перебираться в лес. Некоторые больны. У женщин маленькие дети. А молодежи подавай велосипеды и европейскую одежду, зеркала и блестящие кастрюльки. Они хотят работать на белых и покупать себе новые вещи.
Вещи! Произнес он с отвращением. Чертовы вещи!
Во всяком случае, у нас впереди целый месяц, и надо провести его с пользой, сказала я.
Поскольку мы истратили большую часть наших денег на жестяную крышу и на оплату проезда, этот месяц нам предстояло провести в нищете. Однако он оказался счастливым. Мы почувствовали себя одной семьей, хотя с нами и не было Коринны. Прохожие на улице неизменно говорили нам (если они вообще с нами разговаривали), что дети очень похожи на нас обоих. Дети уже не удивлялись и воспринимали это как должное. Освоившись, они стали ходить на прогулки по городу одни, предоставив своему отцу и мне более скромные развлечения, заключавшиеся в тихих беседах.
Самуил родился на Севере, в Нью-Йорке, и учился там же. Он познакомился с Коринной через свою тетку, которая вместе с теткой Коринны некогда была на миссионерской работе в Бельгийском Конго. Самуил нередко ездил со своей тетей Алфеей в Атланту, где жила Кориннина тетя Феодосия.
Эти две дамы вместе пережили необыкновенные приключения, смеясь, рассказывал Самуил. На них нападали львы, их атаковали «туземцы», им приходилось спасаться от охваченных паникой слонов и грозных потоков воды во время дождливых сезонов. Истории, которые они обе рассказывали, были просто невероятны. Восседая на диване, набитом конским волосом, среди подушечек и абажуров, две чопорных дамы в кружевах и оборках делились за вечерним чаем самыми ошеломляющими историями.
Еще подростками мы с Коринной переделывали эти истории в комиксы, придумывая им разные названия, такие, как ТРИ МЕСЯЦА В ГАМАКЕ, или УСТАВШИЕ БОКА ЧЕРНОГО МАТЕРИКА, или КАРТА АФРИКИ: ПОСОБИЕ ПО АФРИКАНСКОМУ РАВНОДУШИЮ К СВЯЩЕННОМУ ПИСАНИЮ.
Мы потешались над своими старыми тетками, но нас зачаровывали их рассказы. Они обе были такие степенные, такие положительные. Трудно было представить, что они собственными руками строили школу в джунглях, или сражались с крокодилами, или отбивались от недружественных африканцев, которые считали, что раз они носят развевающиеся, похожие на крылья накидки, то, значит, они могут летать.
Джунгли? Мы с Коринной хмыкали, переглядываясь друг с другом. Одно это слово могло вызвать у нас тихую истерику, пока мы спокойно попивали чай. Они-то, конечно, не подозревали, насколько они нас смешили. Причиной наших насмешек во многом были существовавшие тогда понятия о Африке и африканцах. Африканцы для нас, как и для всех прочих, были не просто дикарями, они были нелепыми и неуклюжими дикарями, как и их нелепые и неуклюжие потомки у нас дома. Правда, мы избегали, слишком, может быть, старательно, этого очевидного сравнения.
Мать Коринны посвятила свою жизнь семье и домашнему очагу и недолюбливала свою сестру, искательницу приключений. Тем не менее, она никогда не препятствовала Коринне видеться с ее тетей. А когда Коринна подросла, мать определила ее в Спелмановское училище, где когда-то училась тетя Феодосия. Это было очень интересное заведение. Его основателями были две белых миссионерши из Новой Англии, всегда носивших одинаковые платья. Поначалу ютившееся в церковном подвале, училище вскоре переехало в бывшие армейские казармы. Со временем две дамы-основательницы сумели получить большие пожертвования от некоторых богатейших семей Америки, и училище стало расти. Появились новые здания, вокруг выросли деревья. Девиц учили чтению, письму, арифметике, шитью, кулинарии, домоводству. Но более всего их учили служить Богу и своему цветному народу. Их официальный девиз был: НАША ШКОЛА РАДИ ХРИСТА. Мне часто казалось, что их неофициальным девизом должно было быть: НАШЕМУ НАРОДУ ПРИНАДЛЕЖИТ МИР, потому что выпускницы училища трудились на благо своего народа по всему миру. Это было просто поразительно. Милые и любезные молодые женщины, чье знакомство с окружающим миром иногда ограничивалось училищем и тихим родным городком, после окончания училища без лишних раздумий уезжали работать в Индию, Африку, на Восток. Или же в Филадельфию и Нью-Йорк.
Однажды зимой, много лет назад, за шестьдесят лет до основания школы, индейцы племени чероки, жившие в Джорджии, были изгнаны со своих земель. Они шли пешком, по снегу, в лагеря для переселенцев в Оклахоме. Треть из них погибла во время пути. Но многие отказались покинуть Джорджию. Они выдавали себя за цветных и постепенно смешались с нашим народом. Многие из их потомков учились в Спелмановском училище. Некоторые из них помнили семейную историю, но большинство из них забыли свою родословную. Если они и вспоминали когда-либо о своих корнях (а индейцев вспоминали все реже, потому что их там не осталось), то думали, что желтоватый или красноватый цвет их кожи и волнистые волосы происходят от белых, а не от индейских предков.
Даже Коринна так думала, рассказывал Самуил. Но я всегда чувствовал в ней индейскую кровь. Она была такой тихой, такой созерцательной. Она с такой пугающей быстротой уходила в себя, если чувствовала, что окружающие не смогут оценить ее духа и отнестись к нему с уважением.
Когда мы были в Англии, Самуил мог легко говорить со мной о Коринне. И мне было не тяжело слушать.
Как все странно, говорил он. Я уже немолодой человек, и все мои мечты о помощи людям оказались просто мечтами. Как бы мы с Коринной тогда, в юности, посмеялись над самими собой. ДВАДЦАТЬ ЛЕТ РАБОТЫ ДУРАКОМ, ИЛИ ЛИСТВЕННАЯ БОЛЕЗНЬ: ТРАКТАТ О ТЩЕТЕ ВСЕГО ЗЕМНОГО В ТРОПИКАХ. Или что-нибудь в этом роде. Мы потерпели такое горькое поражение, сказал мне он. Мы стали не менее смехотворны, чем Алфея с Феодосией. Мне кажется, болезнь Коринны была вызвана, по крайней мере отчасти, этими мыслями. У нее была хорошая интуиция, гораздо лучше, чем у меня. И людей она понимала намного лучше. Она часто говорила, что олинка относятся к нам с неприятием, но я не соглашался с ней. Но ведь это так и есть, могу тебе сказать.
Нет, сказала я, это не неприятие. Это скорее равнодушие. Иногда мне кажется, что мы мухи на толстой шкуре слона.
Я помню, как однажды, продолжал рассказывать Самуил, еще до нашей свадьбы, у тети Феодосии был званый вечер. Она устраивала их каждый четверг. В этот раз она позвала множество «серьезной молодежи», как она их называла. Один из них был молодой ученый из Гарварда, которого звали Эдвард. Фамилия у него, насколько я помню, была Дю Бойс[3]. Так вот, тетя Феодосия пустилась в воспоминания о своих африканских приключениях и о том, как бельгийский король Леопольд наградил ее медалью. Этот Эдвард, или Билл, точно не помню, был человек нетерпеливый, что сразу было видно по выражению его глаз и беспокойным движениям. Тетя Феодосия уже добралась до того момента, когда она, вне себя от радости и удивления, получила медаль за отличную миссионерскую службу в его колонии, как вдруг Дю Бойс начал громко постукивать носком ботинка по полу. Мы с Коринной в тревоге переглянулись. Было очевидно, что он уже слышал эту историю и не собирался спокойно выслушивать ее второй раз.
Мадам, сказал он, когда тетя Феодосия завершила свой рассказ и махнула своей знаменитой медалью перед нашими носами, знаете ли вы, что по приказу короля Леопольда рабочим плантации отрубали руки, если они, по мнению надсмотрщика, не выполняли нормы по сбору каучука? Вместо того, чтобы гордиться этой медалью, я бы на вашем месте счел ее символом вашего невольного соучастия в делах жестокого деспота, который изувечил, сгноил на непосильной работе и по сути дела уничтожил тысячи и тысячи африканцев.
Как и следовало ожидать, рассказывал Самуил, гости онемели от неожиданности. Бедная тетя Феодосия! В каждом из нас, наверное, сидит это желание, чтобы нас оценили и наградили за наши заслуги. А африканцы медалей не делают. Им вообще все равно, существуют миссионеры или нет.
Не огорчайся, сказала я.
Как же мне не огорчаться, ответил он.
Африканцы нас не приглашали, ты же знаешь. Нет смысла их обвинять в том, что мы чувствуем себя незваными.
Хуже чем незваными, сказал Самуил. Африканцы даже не видят нас. Не признают в нас братьев и сестер, которых некогда продали в рабство.
О Самуил, сказала я, не надо так.
Ах, Нетти, сказал он в слезах, в этом же все и дело, разве ты не видишь? Мы любим их. Мы изо всех сил стараемся показать им свою любовь. А они нас отвергают. Они даже не хотят слушать о том, какие страдания нам пришлось пережить в прошлом. А если слушают, то говорят в ответ всякие глупости. Почему вы не говорите на нашем языке, например. Почему не помните старые обычаи? Чего вам не хватает в Америке, где у всех есть машины?
Милая Сили, что мне оставалось делать, как не обнять его и не утешить? Что я и сделала. И слова, давно запертые в моем сердце, хлынули наружу. Я гладила его дорогое лицо, его голову и называла его ласковыми именами. И боюсь, моя дорогая Сили, что скоро жалость друг к другу и страсть заставили нас забыться.
Ты, может быть, догадалась, что я давно его любила, но сама не понимала своих чувств. О, я любила его как брата и уважала как друга, но, Сили, теперь я знаю, что люблю его телесно, как мужчину. Я люблю его походку, его рост, его фигуру, его запах, курчавость его волос. Я люблю кожу на его ладонях. Бледно-розовый цвет оттопыренной губы. Я люблю его большой нос, его брови, его ноги. И я люблю его дорогие глаза, в которых так ясно читаются нежность и красота его души.
Дети сразу заметили перемену в нас. Боюсь, моя дорогая, мы не смогли скрыть своего счастья.
Мы любим друг друга, сообщил Самуил детям, и собираемся пожениться.
Но прежде этого, сказала я, я должна рассказать вам о себе и Коринне и еще об одном человеке. Вот тогда я и рассказала им о тебе, Сили. И о том, как их мама Коринна их любила. И о том, что я их тетя.
А где живет та, другая женщина, твоя сестра? — спросила Оливия.
Я как могла попыталась объяснить им про твою жизнь с Мистером __.
Адам сразу встревожился. Это такая чувствительная душа — он моментально слышит то, о чем рассказчик пытается умолчать.
Мы скоро поедем в Америку, сказал Самуил, чтобы успокоить его, и позаботимся о ней.
Дети были с нами во время скромной свадебной церемонии в маленькой английской церкви. В тот же вечер, после свадебного ужина, когда мы готовились ко сну, Оливия объяснила мне, что происходит с ее братом. Адам скучает по Таши.
Он еще и сердит на нее, сказала мне она, потому что, когда мы уезжали, она собиралась нанести ритуальные шрамы на лицо.
Я ничего не знала об этом. Мы думали, что сумели убедить людей олинка отказаться от обычая наносить на лица молодых женщин шрамы как знаки принадлежности к племени.
Так олинка показывают, что у них осталось хоть что-то свое, сказала Оливия, пусть даже белые забрали у них все остальное. Таши не хотела делать этого, но в конце концов согласилась, чтобы не обижать людей. К тому же она собирается пройти ритуал женской инициации.
О нет, сказала я. Это же так опасно. Ей могут занести инфекцию.
Я знаю, сказала Оливия. Я ей говорила, что ни в Америке, ни в Европе никто ничего у себя не отрезает. И во всяком случае, ей надо было совершить ритуал, когда ей было одиннадцать лет. Сейчас она слишком взрослая.
У некоторых народов есть мужское обрезание, сказала я, но при этом удаляют лишь кусочек кожи.
Таши обрадовалась, что таких обрядов нет ни в Европе, ни в Америке, сказала Оливия, тем ценнее для нее обычай ее народа.
Я понимаю, сказала я.
Они с Адамом серьезно поссорились. Не так, как раньше, когда он дразнил ее, или бегал за ней по всей деревне, или вплетал ей в волосы веточки и листочки. Он так рассердился, что был готов ее ударить.
Хорошо, что не ударил, сказала я, Таши бы надела ему на голову свой ткацкий станок.
Я буду рада вернуться домой, сказала Оливия. Не только Адам скучает по Таши.
Перед тем как пойти спать, она поцеловала меня и своего отца. Позже зашел Адам и тоже поцеловал нас перед сном.
Мама Нетти, спросил он меня, присев на край кровати, как понять, любишь ты человека или нет.
Иногда это трудно понять, сказала я.
Он очень красивый юноша, Сили. Высокий, широкоплечий, с приятным глубоким голосом. Писала ли я тебе, что он сочиняет стихи? И любит петь? Ты можешь гордиться своим сыном.

Твоя любящая сестра Нетти.
P. S. Твой брат Самуил тоже шлет тебе свою любовь.

0

22

Дорогая Сили,

Когда мы вернулись домой, деревенские встретили нас с радостью. Но когда мы сообщили, что наше обращение за помощью в церковь и миссионерское общество не возымело успеха, все были очень разочарованы. Отерев с лиц пот, а заодно и улыбки, люди понуро разбрелись по своим баракам, а мы пошли в свой домик, где у нас и церковь, и школа, и начали распаковывать вещи.
Дети — хотя я, наверное, не должна называть их детьми, поскольку они уже взрослые,- сразу же пошли искать Таши. Через час они вернулись, очень расстроенные. Таши нигде не было. Им сказали, что мать Таши Кэтрин занята на посадках на отдаленной плантации, а Таши никто не видел с самого утра.
Оливия очень огорчилась. Адам делал вид, что он спокоен, но я заметила, что он в рассеянности грыз себе ногти.
Спустя два дня нам стало ясно, что Таши прячется от нас. Ее друзья сказали нам, что, пока нас не было, Таши совершила оба обряда, скарификации[4] и женской инициации. При этом известии Адам переменился в лице, Оливия тоже была поражена, и ей захотелось скорей найти ее.
Мы увидели Таши только в следующее воскресенье. Она очень похудела, глаза потеряли блеск, жизнь как будто ушла из нее. Лицо ее опухло от полудюжины маленьких аккуратных надрезов на щеках. Она протянула руку Адаму, но он не взял ее, взглянул на шрамы, развернулся и вышел.
Оливия обнялась с ней, но это было грустное объятие, так не похожее на их обычные шумные встречи.
Таши стыдится рубцов на лице и едва поднимает голову. Шрамы, по-видимому, еще доставляют ей боль, поскольку вид у них воспаленный.
Вот так люди племени обращаются с девушками, да и с юношами тоже. Вырезают племенные знаки на лицах своих детей, многие из которых считают нанесение порезов несовременным и пытаются сопротивляться. Поэтому ритуал приходится зачастую совершать силой, в самых ужасающих условиях. Мы даем детям прибежище и снабжаем их ватой и антисептиками, чтобы они могли выплакаться и залечить раны.
Каждый день Адам говорит, что пора возвращаться домой. Он больше не может переносить этой жизни. Во всей округе не осталось ни одного дерева, только скалы да валуны. Его друзья один за одним уходят из деревни. Истинной причиной, конечно, являются его противоречивые чувства к Таши, которая, мне кажется, начинает понимать всю серьезность сделанной ею ошибки.
Мы с Самуилом по-настоящему счастливы, милая Сили. И благодарны Богу за это счастье. Мы все еще держим школу для младших детей, а те, кому восемь лет и старше, уже работают в поле. Всем приходится теперь работать, чтобы платить ренту за бараки и налоги на землю, покупать воду, дрова и еду. Так что мы учим младших, присматриваем за малышами, помогаем больным и старым, ухаживаем за роженицами. Наши дни заняты работой более, чем всегда, и поездка в Англию кажется сном. Но все-таки жизнь моя стала светлее, потому что есть рядом любящая душа.
Твоя сестра Нетти.

Дорогая Нетти,

Которово мы за папашу принимали, помер.
А чево это ты его папашей зовешь? Шик меня намедни спрашивает.
Да уж поздно его теперь Альфонсой звать. Не припомню даже, штобы мама ево так называла. Она всегда говорила, Ваш папа, хотела видать, штобы мы крепче в это поверили. Вопщем, звонит мне среди ночи Дейзи, жена евоная.
Мисс Сили, говорит, у меня плохие вести. Альфонсо помер.
Кто помер? спрашиваю.
Альфонсо, говорит, отчим ваш.
Что случилось? спрашиваю. А у самой догадки разные, убили, думаю, его или грузовиком сбило, или молния разразила или болезнь тяжелая приключилась. He-а, говорит, во сне помер. Ну, не совсем во сне. Мы с ним перед сном отдыхали немножко, сами понимаете.
Ну што ж, говорю, сочувствую.
И вот еще, мэм, говорит, я-то думала, домик тоже мне достанется, да похоже он ваш да сестрицы вашей Нетти.
Повтори-ка, говорю ей.
Отчим ваш уж с неделю как помер, говарит она, А вчерась мы в город ездили, завещание евоное читать, так я чуть не упала от удивления. Оказывается, дом, земля и лавка вашево родново отца были. Он все оставил вашей матери, а как она померла, все вам с Нетти отошло. Не знаю, почему Альфонсо вам сам не сказал.
От ентова человека, говарю, мне ничево не надо.
Слышу, у Дейзи аж дыхание сперло. А сестрица ваша как? спрашивает. Вы думаете, она тоже откажется?
Тут я малость опомнилась. А к тому времени, как Шик подошла да спросила, кто звонит, у меня и вовсе в голове прояснилося.
Не делай глупостей, Шик говарит, и носком башмачка меня пихает, у тебя свой дом теперь будет. Твои родные папа с мамой тебе все оставили. Этот пес поганый, отчим твой, как гнилой запах, был да весь вышел.
У меня отродясь ничево своево не бывало, говарю ей. А теперичя дом есть, подумать страшно. К тому ж он больше, чем Шиков, и земли при ем больше. Да еще и лавка.
Милостливый Бог, говорю, Мы с Нетти теперь лавочницы. Чево продавать будем?
А брючки-то на што? Шик спрашивает.
Положила я трубку, и мы тут же понеслись взглянуть на мои владения.
По дароге, до города еще миля оставалась, попалось нам кладбище для цветных. Шик дрыхла на заднем сидении, а меня будто что-то под руку толкнуло завернуть на кладбище. И точно, проехала я чуток, вижу, впереди маячит чтой-то, огроменное, на манер небоскреба. Остановила я машину и пошла посмотреть. И точно, Альфонсово имя на венках, и много еще кой-чево. Член тово да сево. Видный бизнесмен и рачительный фермер. Достойный муж и отец. Благодетель бедных и беспомощных. На могилке свежие цветы, хотя он две недели как помер.
Шик вылезла из машины и подошла ко мне.
Посмотрела, посмотрела, потянулась, зевнула и говорит, Зато сдох, сукин сын.
Дейзи притворилася, будто рада нас видеть, хотя взаправду чево ей радоваться-то. У ей двое дитей, и похоже, она беременна третьим. Все-ж таки у ей машина остается, все евонные деньги по завещанию и ворох одежды. К тому же, я прикидываю, она сумела и сродников своих поправить, пока с ним жила.
Сили, говарит она мне, который вы помните дом, тот уже давно снесеный, а на том месте ентот построен. У Альфонсо архитектор аж с Атланты приглашенный был. А енту плитку привезли ажно с Нью Йорка. — Мы как раз стояли на кухне. Плитка у них повсюду, на кухне, в туалете, на заднем крыльце. Вокруг каминов в обеих гостиных. — Но дом вместе с землею вам отходит, она говорит, Мебель я, конешно, забрала, потому как Альфонсо ее для меня покупал.
Пажалста, пажалста, говарю. Я никак не могу в себя прийти, что у меня теперичя дом свой. Как только Дейзи мне ключи отдала, я принялась бегать из одной комнаты в другую как сумасшедшая. Загляни-ка сюда, говорю Шик, а посмотри-ка што тут! Она везде смотрит да усмехается. Обнимает меня, ежели ей удается меня на месте поймать.
Вот и славненько, мисс Сили, говарит, теперь Богу известно, какой у тебя обратный адрес.
Достала она из сумочки кедровые палочки, зажгла их и мне одну дала. Начали мы с чердака и обкурили все помещения вплоть до самого подвала, штобы нечистый дух изгнать и домик мой на хороший лад настроить.
Ах, Нетти, у нас теперь свой дом! Да такой большой, што мы все здесь поместимся, и сами, и наши дети, и муж твой, и Шик. Приезжай скорее домой, потому што у тебя теперь есть дом!
Твоя любящая сестра Сили.

Дорогая Нетти,

Мое серце разбито.
Шик любит другова человека.
Ежели б я осталась в Мемфисе прошлым летом, можа ничево бы такова не случилось. А я все лето дом в порядок приводила. Уж больно мне хотелося, штобы все было готово к твоему приезду. Навела уют да красоту и женщину харошую нашла, чтобы за домом присматривала, пока нас нет. Апосля домой вернулась, к Шик.
Мисс Сили, она мне говарит, не хочется ли тебе китайской кухни отведать? Надо нам твое возвращение отметить.
Я абажаю китайскую еду. Отправились мы в ресторан. Я так рада, што домой вернулась, даже не замечаю, што Шик нервничает. Она всегда такая вальяжная, даже когда из себя выходит. А тут с палочками справиться не может. Бокал с водой опрокинула. Яичный рулетик ей в рот не лезет.
Ну, думаю, енто она так радуется моему приезду, сижу, важничаю, а сама суп с пельменями да жареный рис наворачиваю.
Тут печеньица с билетиками, где будущее предсказано, принесли. Люблю я их. Разломила я свое, достала бумажную ленточку и читаю, Оставайтесь самим собой и вас ждет счастливое будущее.
Засмеялась я и Шик бумажку передала. Она читает и улыбается. Мне хорошо да покойно стало на душе.
Достает она свою бумажку, медленно так, будто боится узнать, што там написано.
Ну, говорю я, чево там у тебя?
Она на бумажку свою взглянула, потом на меня, и говорит. Тут про то, што я в парнишку девятнадцати лет влюбивши.
Ну-ка, дай я взгляну, говарю ей. Отобрала у нее бумажку и читаю вслух: Пуганая ворона куста боится.
Я же тебе говарю, Шик мне говарит.
Чево ты мне говаришь? спрашиваю. Я такая глупая, до меня все еще никак не доходит. Плюс к тому, я сама давно уже о мальчишках не думаю. А о мущинах и вапще никогда не думала.
В прошлом годе, говарит мне Шик, я наняла новенького, в оркестр. Я сначала не хотела, потому как он ни на чем, кроме флейты, не умел играть. Где это слыхано, чтобы блюзы на флейте играли? Я лично такого не слыхала. Оказалось, как раз флейты блюзам и не хватало, я сразу это поняла, как Жерменову музыку услышала.
Жермен? спрашиваю.
Ну да, говорит, Жермен. И кто только это имечко придумал? Однако ему идет.
Тут ее понесло. Начала мне ево достоинства расписывать, будто мне до смерти надо про них слышать.
Ах, она говорит, он такой маленький. Он такой хорошенький. Попка у него прелесть. Она настолько привыкла мне все рассказывать, што остановиться не может, и с каждой секундой вид у нее становится все более влюбленный. Когда она про его стройные быстрые ножки закончила да перешла к его медово-каштановым кудрям, мне совсем тошно стало.
Хватит, говорю. Прекрати, Шик, ты меня просто убиваешь.
Она на полуслове остановилась. Личико скривилось, и из глаз слезы покатились. О Господи, говорит, Сили, извини. Мне до смерти хотелось рассказать кому-нибудь. А кому же и рассказывать, как не тебе.
Да, говорю я, если бы слова были пулями, я бы уже была труп.
Она уткнула лицо в ладони и заплакала. Сили, говорит она сквозь решетку пальцев, я же все равно тебя люблю.
Я сижу и просто смотрю на нее. Суп мой с пельменями ледышкой в желудке.
Ну што ты так расстроилась? спросила она меня, когда мы домой вернулись. Из-за Грейди ты же никогда не переживала. А он мне мужем был.
При Грейди у тебя глаза так не блестели, думаю я. Но не говорю. Я уже так далеко, что слов у меня нет.
И то правда, говорит она, Грейди такой занудный, Господи Иисусе. Одного разговору, что про баб да про анашу, вот и весь Грейди. Но все-таки.
Я молчу.
Она шутить пробует. Уж как я обрадовалась, когда он за Марией Агнессой приударил, говарит, А в постели он каков. Не знаю, кто ему инструкции давал, наверное, продавец мебели.
Я ничего не говорю. Тишина, холод, пустота. Вся тройка тут.
Ты заметила, когда они оба в Панаму уезжали, я ни слезинки не уронила? А сейчас и самой интересно, говорит, как они там, в Панаме-то.
Бедная Мария Агнесса, думаю я про себя. Кто бы мог подумать, что старый зануда Грейди дойдет до того, што будет анашу разводить в Панаме?
Денег у них, конешно, куча, Шик продолжает. Если ее письмам верить, она бы всех нас здесь своимим нарядами за пояс заткнула. И опять же, что ни говори, а Грейди ей петь разрешает. Если у нее хоть одна песня в башке оставши. Но в Панаму-то зачем? Это где вообще? Где Куба, што ли? Надо нам, мисс Сили, на Кубу махнуть. Там народ только и делает, што в рулетку играет да всяко развлекается. Цветных там много, таких как Мария Агнесса, и совсем черных, как мы с тобой. В одной семье все разного цвета. Попробуй только себя за белого выдать, так тебе тут же бабушку припомнят.
Я молчу и молюсь, штобы мне умереть на этом месте и больше никогда ничего не говорить.
Ладно, говорит Шик, это началось, когда ты в свой дом уехала. Я скучала по тебе, Сили. Ты же знаешь, я женщина горячая.
Я пашла, взяла кусок бумаги, от выкроек остаток, и написала ей записку. В записке говорилось, Заткнись.
Послушай, Сили, говорит она, Я хочу, штоб ты поняла. Погляди на меня. Я же уже немолодая. И толстая. Кроме тебя, никто меня красивой не считает. Так мне казалось. Подумай сама. Ему девятнадцать. Ну сколько это может продолжаться?
Все равно, он мущина, написала я на листке.
Да, говорит она, я знаю, как ты к ним относишся. Но я-то не так. Я не настолько глупа, штобы принимать их серьезно, но некоторые из них очень даже забавные.
Помилосердствуй, пишу я ей.
Слушай, Сили, говорит она, дай мне шесть месяцев. Шесть месяцев на последний взбрык. Мне это необходимо, Сили. Я слишком слабая, мне не устоять. Просто отпусти меня на шесть месяцев, и потом мы будем вместе, как раньше.
Как раньше это вряд ли, написала я.
Сили, говорит она, скажи мне, ты любишь меня? На коленки встала и слезами заливается. А мне так больно, невозможно передать как. Почему сердце не останавливается, раз так больно? Што ж поделать, женщина же я все-таки. Я люблю тебя, говорю ей, что бы ни случилось, и что бы ты ни сделала, я люблю тебя.
Она еще немного похныкала, головой к моему стулу прислонившись. Спасибо, говарит.
Я не могу больше в твоем доме оставаться, говарю я ей.
Но, Сили, говорит она, как ты можешь меня бросить. Ты же мне друг. Я люблю этого мальчика, и мне ужас как страшно. Он треть меня по возрасту, столько же по толщине. И даже по цвету. Она попробовала засмеяться. Знаешь, придет время, он мне сделает больнее, чем я тебе сейчас. Не уезжай, пожалуйста.
Тут в дверь позвонили. Шик вытерла слезы и пошла открывать. Открыла, увидела, кто там, и сразу вышла. Слышу, машина от дома отъехала. Я пошла спать, но и сон не наведался ко мне в эту ночь.
Молись за меня,
Твоя сестра Сили.

0

23

Дорогая Нетти,

Если я еще жива, так это потому што смотрю, как Генриетка цепляется за свою жизнь. Ох, как она воюет. Когда у ей приступ, она так вопит, мертвых подымет. Мы ее лечим, как ты мне писала африканские своих лечат. Кормим ее ямсом каженный день. Нам, конешно, как всегда везет, она терпеть не может ямс. Отбивается от ево как может. Народ по всей округе придумывает всякие кушанья, только лишь бы на вкус были не как ямс. Притаскивают тарелки козлятины с ямсом, яиц с ямсом, требухи с ямсом. А суп? Мой Бог, разве што из ботинок суп не варят. Генриетка заявляет, будто все равно чует ямс, и запросто может тарелку из окна выкинуть, ежели заподозрит неладное. Мы ей говорим, потерпи, настанет день и не будешь есть ямса, а она говорит, чтой-то не шибко торопится ентот ваш день. А пока суставы у ей распухли, она вся горит, и жалуется, будто в голове у ей белые человечки молоточками стучат.
Нынче я часто Мистера __ вижу, как он приходит Генриетту навестить. Он тоже выдумывает всякие хитрые рецепты, например, арахисовое масло из ямса. Мы сидим у камина с Харпо и Софией, в вист играем, а Генриетта с Сюзи Кью радио слушают. Случается, он меня и домой отвезет на своей машине. Он так и живет в своем маленьком домишке, уже и дом на ево стал похожий, за стоко-то лет. На веранде у ево два стула с прямыми спинками, к стене припертые, стоят. На перилах горшки с цветами. Только нынче домик у ево выкрашеный, беленький да чистенький. А отгадай-ка, што он собирает себе для забавы. Ракушки. Ракушки улиток и всякие ракушки из моря.
Кстати сказать, из-за ентих ракушек я впервые внутрь дома опять зашла. Он Софии рассказывал, какая у ево есть новая раковина, будто ежели ее к уху приложиш, слышно, как море шумит. Мы пошли взглянуть. Она большая, тяжелая, пестрая как курица, и точно, в ей волны шумят. Мы-то тут моря никогда не видели. Мистер __ читал в книжках. Он и раковины заказывает по книжкам, их у ево повсюду навалено.
Он не очень о своих раковинах распространяется, зато как в руки берет, словно дар с неба обрел.
У Шик, помню, раковина была, говорит, Давно, как мы только познакомились. Такая большая, белая, как веер. Она еще любит ракушки?
He-а, говарю, она теперь слоников любит.
Он подождал, не скажу ли я еще чево, потом раковины на место убрал, и спрашивает меня, А ты чево-нибудь такое любишь?
Я птиц люблю, говарю.
Знаеш, говорит, ты мне всегда птицу напоминала. Давно, как ты приехала сюда. Такая тощая была, не приведи Господь, говарит. И чуть что случится, ты, бывало, встрепенешься, будто вот-вот улетишь.
Значит, видел, говарю.
Видеть-то видел, сказал он, да дурак был, не откликнулся.
Да, говорю, мы это пережили.
А знаешь чево, ведь мы еще муж и жена, гаворит.
Не-е, говарю, никогда ими не были.
Ты хорошо выглядиш, как в Мемфисе пожила, сама знаеш небось, гаворит.
Ну да, говарю, Шик обо мне заботится.
Чем ты там зарабатываешь? спрашивает.
Брюки шью, говарю.
То-то я замечаю, вся родня брюки твоего пошива носит. Так ты што, и на продажу шьешь?
Именно, говорю. Я еще тут начала. Надо было чем-то руки занять, штобы тебя не убить.
Он в пол уставился.
Шик мне первую пару помогла сшить, говорю. И как дурочка, заплакала.
Скажи мне правду, Сили, говорит он, Я тебе не приглянулся, потому што я мущина.
Я нос высморкала. По мне так, сними с вас портки, все мужики на лягушек похожие. Как ни ласкай, лягушки они и есть.
Понятно, говорит.
Как домой добралась, мне так тошно стало, в пору только спать круглые сутки. Пробовала с новой задумкой своей, брюками для беременных, повозиться, но от одной мысли, што кто-то может быть беременный, слезы полились.
Твоя сестра Сили.

Дорогая Нетти,

В первый раз мне Мистер __ мою почту прямо в руки отдал, телеграмму из министерства обороны Соединенных Штатов Америки. В ей сказано, што корабль, на котором ты с детьми и мужем плыла из Африки, подорвался на немецкой мине в каком-то Гибралтаре. Они думают, вы все утонули. И в тот же день все мои письма к тебе за последний год вернулися нераспечатанные.
Сижу я теперь в своем большом доме и иголкой ткань ковыряю, шью как будто. Зачем, сама не знаю. Зачем все? Едва тяну ее, эту жизнь.
Твоя сестра Сили.

Дорогая моя Сили,

Таши и ее мать убежали из деревни. Они отправились к мбеле. Мы с Самуилом и детьми вчера долго говорили об этом и выяснили, что, по сути, никто из нас толком не знает, существуют ли мбеле в действительности. Мы слыхали от других людей, что они живут в самых непроходимых лесах, охотно принимают беглецов, нападают на плантации белого человека и готовят его гибель или, во всяком случае, надеются прогнать со своего континента.
Адам и Оливия очень расстроены, потому что любят Таши и скучают по ней и еще потому, что от мбеле еще никто не возвращался. Мы стараемся занять их, а поскольку в этом году малярией болеют очень многие, у нас у всех много работы. Распахав поля с ямсом и взамен дав людям олинка еду в банках и пакетах, плантаторы лишили их необходимой пищи, надежного средства от малярии. Конечно, белые не знали об этом, им просто была нужна земля для каучуковых плантаций, но олинка сажали ямс тысячи лет, и он спасал их от малярии и хронической болезни крови. Без обычного урожая ямса люди — те немногие, что остались — болеют и умирают с угрожающей быстротой.
Сказать тебе по правде, я опасаюсь за наше собственное здоровье, и особенно за здоровье детей. Самуил надеется, что с нами ничего не случится, поскольку мы перенесли малярию в первые годы жизни здесь.
А как ты живешь, милая моя сестричка? Почти тридцать лет прошло с тех пор, как мы последний раз говорили друг другом. Может статься, тебя уже нет на этом свете. Близится время отъезда, и Адам с Оливией забрасывают меня вопросами о тебе, на редкие из которых я могу дать ответ. Я говорю им иногда, что Таши чем-то похожа на тебя. И поскольку для них здесь нет никого милее Таши, при этих словах они светятся от радости. Но иногда я спрашиваю себя, найду ли в тебе прежнюю открытую и честную душу, такую, как у Таши, когда вновь увижу тебя. Не сломили ли тебя бесконечное деторождение и постоянные обиды в доме Мистера __? Этими мыслями я не делюсь с детьми, а только с моим дорогим супругом Самуилом, который советует мне не тревожиться понапрасну, а положиться во всем на Божью волю и на духовную стойкость моей сестры.
Наше понятие о Боге изменилось, после всех этих лет жизни в Африке. Он для нас все более духовен и все более внутри нас. Большинство людей думают, что он должен как-то выглядеть, быть похожим на что-то или на кого-то — на листья или на Христа, — но мы так не думаем. Это отсутствие зримого образа приносит освобождение.
Когда мы вернемся в Америку, Сили, мы будем вести с тобой долгие разговоры об этом. А может быть, мы с Самуилом откроем у нас новую церковь, в которой не будет никаких идолов, в которой люди, все и каждый, будут искать прямого общения с Богом и укрепляться в вере, общаясь с нами и друг с другом.
Как ты можешь догадаться, здесь мало развлечений. Мы читаем газеты и журналы из дома, играем с детьми в африканские игры. Ставим с местными детишками куски из пьес Шекспира — Адам особенно хорош в роли Гамлета, когда читает монолог «Быть или не быть». У Коринны были четкие понятия о том, чему следует учить детей, и каждая хорошая книга, о которой она читала в газетах, попадала в их библиотеку. Дети наши многое знают, и надеюсь, знакомство с американским обществом не будет для них большим шоком, разве что их удивит ненависть к черному народу, которая явственно чувствуется во всех газетных новостях. Я тревожусь, когда думаю об их африканской свободе духа, их открытости, их самоуважении. И потом, мы же будем бедными, Сили. Пройдут годы, прежде чем мы сможем купить дом. Как они, выросшие в Африке, будут справляться с этой враждебностью по отношению к себе? Когда я представляю их в Америке, они кажутся мне наивными детьми, а вовсе не такими взрослыми, какими я привыкла видеть их здесь. Худшее, с чем нам пришлось столкнуться в Африке, было равнодушие и некоторая, вполне объяснимая поверхностность наших отношений с людьми, кроме разве что Кэтрин и Таши. В конце концов, олинка хорошо понимают, что мы имеем возможность уехать, а они должны остаться. И, само собой разумеется, эти сложности не имеют никакого отношения к цвету нашей кожи.
Дорогая Сили,
Прошлым вечером я не дописала письмо, потому что пришла Оливия и сказала, что Адама нигде нет. Очевидно, он ушел вслед за Таши.
Молись за него.
Твоя сестра Нетти.

0

24

Милая моя Нетти,

Иногда я думаю, што Шик вовсе меня и не любила. Я стою раздевши перед зеркалом и смотрю на себя. И чево тут, спрашивается, любить? На голове кучеряшки, я их больше не выпрямляю. Шик сказала, ей и так любо, и нужда отпала. Кожа темная. Нос как нос. Губы как губы. Тело как у любой другой бабы — проходит через возрастные изменения. Ничево такова, за што любят. Ни тебе медовых кудрей. Ни тебе свежести, ни тебе молодости и красоты. Сердце, однако, кровью так и полнится. Видать, свежее еще.
Вот так я и говорю с собой, в зеркало глядючи. Сили, говарю я, тяжелый ты случай. Счастье тебя провело. До Шик у тебя ево не было, вот ты и вообразила, будто тебе теперь положено по гроб жизни быть счастливой. Ты еще посмела думать, будто деревья да звезды на твоей стороне. А нынче глянь-ка на себя. Шик нет, и счастья нет.
Иной раз открытка от Шик придет. То с Нью-Йорку, то с Калифорнии. В Панаму со своим Жерменом каталася, Марию Агнессу да Грейди навестить.
Только Мистер __ мои страдания и может понять.
Я знаю, ты меня ненавидиш, што я тебя с Нетти разлучил, говорит он мне, а теперичя ее уж нет в живых.
Я ево вовсе не ненавижу, Неточка. И я думаю, ты есть в живых. Как ты можеш быть мертвой, коли я тебя чую? Может, ты, как Бог, обратилась во што другое и мне надо будет по-другому с тобой говорить, но ты не померла для меня, Нета. И никогда не помрешь. Как мне с собой прискучит говарить, я завсегда с тобой разговариваю. И даже пробую до наших детей достать.
Мистер __ все еще не может поверить, што у меня есть дети. Откудова они взялись? спрашивает.
От отчима, гаворю ему.
Так по-твоему выходит, он с первоначала знал, кто тебя попортил?
Ха, говарю.
Мистер __ только головой качает.
После всево, што было, ты можеть дивишся, почему я его не ненавижу? По двум причинам. Он любит Шик, это раз. И два, Шик его тоже раньше любила. И опять же, ты посмотри, как он старается чево-то такое человеческое из себя сделать. И не только, што работает, да за собой убирает, да внимание обращает на вещи, которые Бог сотворил в приступе игривости. Ведь с ним теперь говорить можно, он слушает, а один раз вдруг ни с того, ни с сего сказал, Знаешь, Сили, я чувствую, будто впервые за всю жизнь на этой земле живу как человеку надо жить. И неплохое ощущение имею.
София с Харпо все тужатся меня к какому-нибудь мужичку пристроить. И знают же про мою любовь к Шик, но им кажется будто женщины любят просто так, по случаю, ково ни попадя. Стоит мне к Харпо зайти, как тут же на меня начинает наседать какой-нибудь страховой агент или еще кто. Мистеру __. приходится меня спасать. Как он скажет, эта дама моя жена, так мужик тут же к дверям бежит и поминай как звали.
Сидим мы с ним за столиком, пьем лимонад, да вспоминаем, как Шик у нас жила. Как она больная к нам приехала. Как песенку свою нудную напевала. Как славно мы у Харпо вечерами сиживали.
Ты уже тогда шить горазда была, говарит. Помню платьица, что Шик носила.
Да, говорю, платья Шик умела носить.
Помнишь, как София зуб выбила у Марии Агнессы? Спрашивает.
Как же такое можно забыть, говарю.
О Софииных делах мы особо не судачим. Не до смеха тут. К тому же у Софии все еще много забот с ентой семейкой. С мисс Элинор Джейн, то бишь.
Ты не представляеш, София мне говорит, сколько я натерпелася с ентой девкой. Помниш небось, раньше-то она ко мне со всякой бедой бежала. А теперя, ежели и хорошее случится, опять ко мне идет. Как вышла замуж за своего мужика, ко мне тут же прискакала, Ах, София, говарит мне, ты обязательно должна познакомиться со Стенли Эрлом. Я и глазом моргнуть не успела, как Стенли Эрл тут как тут, у моих дверей стоит.
Здравствуй, София, говарит, улыбается и руку мне подает. Мисс Элинор Джейн мне про тебя много чего хорошего сказывала.
А того, видать, не сказывала, как я у них под домом в клетушке жила. Однако молчу. Обходительность показываю. Генриетка в соседней комнате радио врубила. Мне почти орать приходится, штоб меня гости услышали. Они снимки в рамочках, по стенкам развешаные, разглядывают, идет, говорят, моим сынам военная форма.
Где они воюют, Стенли Эрл интересуется.
Покамест здесь служат, в Джорджии, говорю. А скоро их за океан отправят.
Где их гарнизон, спрашивает. Во Франции, Германии али на Тихом океане?
Я и не знаю, где это, и на всякий случай, нет, гаворю. Он тоже, говарит, хотел воевать да надо с отцовой хлопкочесалкой управляться.
Солдатам тоже одежда нужна, тем более они в Европе воюют. Жалко, што не в Африке. И засмеялся. Мисс Элинор Джейн тоже, гляжу, улыбается. Генриетка на полную громкость радио ввернула. Музыка хрипит вовсю, белые, видать, насочиняли, хоть святых выноси. Стенли Эрл пальцами стал прищелкивать да огромной своей ножищей притопывать. Голова у его што твой огурец, волосы сбритые под корень и маленько проросшие, будто шерсть на черепушке. Глаза ярко-голубые, почти не мигают. Господи Иисусе, думаю.
София меня практически вырастила, мисс Элинор Джейн говорит. Не знаю, что бы мы без нее делали.
Ну да, нас всех цветные вырастили, Стенли Эрл говорит, поэтому мы такие хорошие. И подмигнул мне. Ну что ж, киска моя, пора нам и по домам, говорит своей.
Она подскочила, будто кто в ее булавку воткнул. Как Генриетта себя чувствует? спрашивает и шепчет мне, Я ей принесла кушанье с ямсом, она никогда не догадается. Сбегала в машину и принесла латку с тунцом.
И то сказать, София говарит, уж тут надо мисс Элинор Джейн отдать должное, с энтим ямсом она Генриетку умеет провести. Што для меня дорогово стоит. Само собой, я Генриетте не говорю, откудова еда принесена. Скажи я, так тарелка бы тут же в окно полетела. Али б она блевать начала, будто худо ей от энтой пищи.
И все-таки конец пришел и Элинор Джейн. Генриетта, хоть она ее на дух не переносит, тут ни при чем. Всему причиной сама Элинор Джейн да младенец ееный. София куда ни повернется, мисс Элинор Джейн своего Рейнолдса Стенли Эрла ей в нос сует. Енто такое толстенькое беленькое безволосое нечто, прямо хоть щас в военно-морской флот ево отправляй.
Правда, Рейнолдс очень милый, говорит мисс Элинор Джейн Софии. Папа мой в нем души не чает. Он так радуется, что внука в его честь назвали, и что он так на него похож.
София молчит да одежку Генриеткину да Сюзи Кью гладит.
Он такой умница. Папа говорит, что не видел еще такого умново ребенка. Мама Стенли Эрла говорит, что он умнее, чем Стенли Эрл был в его возрасте.
София молчит.
Тут мисс Элинор Джейн неладное почуяла. Сама знаешь, што они за люди, не все, конешно. Меры не знают. Как прицепятся, нивкакую не отстанут, пока не дапросятся себе на шею приключениев.
Что-то София у нас нынче тихая, говорит мисс Элинор Джейн, будто с Рейнолдсом Стенли разговаривает. Он на нее смотрит, глаза выпучив.
Разве он не миленький? опять Софию спрашивает.
Пухленький, уж точно, София отвечает и платье выглаженное на другую сторону вывернула.
И миленький тоже, говорит Элинор Джейн.
Толстый дальше некуда, София говорит, И большой.
И милый, Элинор Джейн говорит, и умный. Схватила его и поцеловала над ухом. Он голову себе потер и сказал, гу.
Ну разве он не самый умненький ребенок на свете? Она спрашивает Софию.
Голова у него изрядная, София говарит, некоторые люди величину головы оченно ценют. И волос опять же нету. Значит, по летней-то жаре прохладно ему будет. Свернула платье и на стул положила.
Он славненький, умненький невинный малыш, говорит мисс Элинор Джейн. Разве он тебе не нравится? Так в лоб и спросила.
София вздохнула. Утюг на подставку поставила. Повернулась к мисс Элинор Джейн. Мы с Генриеттой в углу играем в лото. Генриетта делает вид, будто мисс Элинор Джейн не существует, но обе мы хорошо слышали, как утюг о подставку громыхнул, когда его София поставила. Што-то знакомое в ентом звуке, но кой-что и новенькое.
Нет, мэм, София говарит. Не ндравится мне Рейнолдс Стенли Эрл. Тебе это хотелось узнать с самово тово времени, как он родивши у тебя? Вот пожалста.
Мы с Генриеттой головы подняли. Мисс Элинор Джейн быстро Рейнолдса Стенли на пол апустила, он первым делом падполз к стопке выглаженова белья и стянул ее всю себе на голову. София белье подняла, сложила опять и за гладильную доску встала с утюгом в руке. София из тех баб, што в руку ни возьмет, все как оружие выглядит.
Элинор Джейн плакать принялась. Она-то всегда Софию любила. Не будь ее, не выжить бы Софии в доме ейново папаши. Ну так что ж с тово? София не по доброй воле у их в доме оказалася. И не по доброй воле своих детей оставила.
Поздно плакать, мисс Элинор Джейн, София ей говорит, Только и остается, што смеяться. Посмотрите-ка на ентова прыща, говорит, и взаправду рассмеялась. Еще ходить не умеет, а поди ж ты, уже в моем доме все вверх дном перевернул. Я его просила приходить? Есть мне дело до тово, миленький он или нет? Будет ему дело до тово, што я думаю, когда он вырастет?
Тебе он просто не нравится, потому что он на папу моего похож, мисс Элинор Джейн говорит.
Это тебе он не ндравится, што он на папашу твоево похожий, София говорит, А я к нему никаких чуйств не имею. Я его не люблю. Я его не ненавижу. Я просто хочу, штобы он не болтался тут все время без присмотра и не устраивал бардак.
Все время? Все время? София, помилуй, мисс Элинор Джейн говарит, да он всего-то у тебя был пять или шесть раз.
А у меня ощущение, што он тут поселивши, София говорит.
Я не понимаю тебя, говарит мисс Элинор Джейн, Все цветные женщины, каких я знаю, обожают детей. У тебя ненормальное отношение.
Я люблю детей, София говорит, А каторые цветные бабы говарят, будто абажают Рейнолдса Стенли, врут. Не больше моево они ево любят. Да хиба ж ты их спрашиваш? Раз ты так плохо воспитана, што им остается отвечать? Бывают цветные, так боятся белых, в любви к хлопкочесалке готовы признаться.
Но он всего лишь маленький ребенок! Говорит мисс Элинор Джейн, будто этим все сказано.
Чево ты от меня хочешь? Спрашивает София. Я к тебе кой-какие чуйства имею, потому как изо всех людей в вашей семье ты одна ко мне добрая была. Так ведь с другой-то стороны, я к тебе тоже, из всех людей в вашей семье. А сродники твои для меня никто. И Рейнолдс Стенли туда же.
Рейнолдс Стенли к этому времени залез на Генриеттину постель и на ногу ее стал покушаться. Потом жевать ее принялся, Генриетта достала с подоконника печенье и дала ему.
Я чувствую, что кроме тебя меня никто не любит, говорит мисс Элинор Джейн, мама любит только брата. Потому что по-настоящему его единственного папа любит.
У тебя таперичя муж есть, София говорит, пущай он тебя любит.
Он любит только свою хлопкочесалку, она говорит. В десять вечера он еще на работе. А когда он не на работе, то в покер с друзьями играет. Мой брат с ним чаще бывает, чем я.
Может, брось ево, говорит София, у тебя в Атланте родня есть, поезжай к ним. Да работу найди.
Мисс Элинор Джейн только волосами тряхнула, будто и слушать не хочет таких безумных речей.
У меня своих бед полно, София говарит, и Рейнолдс Стенли их еще прибавит, дай ему только подрасти.
Нет, не прибавит, говарит мисс Элинор Джейн, Я его мама и я не позволю ему плохо к цветным относиться.
Ты и еще кто? София спрашивает, Как он говорить начнет, ево без тебя научат.
Ты что, хочешь сказать, что не смогу любить и воспитывать своего сына? говорит мисс Элинор Джейн.
Нет, говорит София. Я не то хочу сказать. Я хочу сказать, што я не смогу любить и воспитывать твоево сына. Ты можешь любить ево сколько твоей душеньке угодно. И будь готова отвечать за последствия. Цветным приходится.
Кроха Рейнолдс Стенли уже подобрался к Генриеттиному лицу и полизать ее норовит. Будто с поцелуями лезет. Ну, думаю, голубь, отлетишь ты сейчас к дальней стенке. А она лежит и не шевелится, пока он по ей ползает да глаз ей пытается поковырять. Уселся к ей на грудь и смеется, карты игральные в ейный рот пихает.
София подошла и забрала его.
Он мне не мешает, Генриетта говорит. Он меня щекочет, и мне смешно.
Мне он мешает, София говорит.
Что же делать, мисс Элинор говорит, беря его, никому мы тут с тобой не нужны. Грустно так говорит, будто и податься ей больше некуда.
Спасибо тебе за все, София говорит. Она тоже с лица сошла, и глаза будто на мокром месте. Как мисс Элинор Джейн ушла со своим с Рейнолдсом Стенли, София говарит, одно мне ясно, не по-нашенски этот мир устроен. А цветные, когда говорят, будто всех любят, ничево не соображают.
О чем еще тебе написать, милая Нетти?
Ты главное не бойся, твоя сестра не совсем от тоски рехнулась и руки на себя накладывать не собирается. Конешно, хреновато бывает, и даже чаще всего именно так и бывает. Да будто раньше было по-другому? Была у меня хорошая сестричка, Нетти звали. И подружка была хорошая, Шик по имени. И были дети хорошие, в Африке росли, песни пели да стишки сочиняли. И чево теперь? Сперва-то был просто как ад какой, могу тебе сказать, первые два месяца. А нынче уже шесть месяцев как Шик уехавши, а возвращаться и не думает. Я учу свое сердце не хотеть, раз иметь не может.
А и то сказать, она мне столько счастливых лет подарила. И потом она с Жерменом кой-что новое для себя открывает. Нынче они гостят у Шикова сына.
Дорогая Сили, пишет она мне, мы с Жерменом гостим у моево сына в Таксоне, штат Аризона. Другие двое живы-здоровы, и все у их в порядке, да только не желают они меня видеть. Наговорили им люди, что я разгульную жизнь веду. А этот захотел мать увидеть, хоть какая она непутевая. Он живет в маленьком домишке из глины, мазанки у них называются, так што я чувствую себя как дома (шутка). Он учителем работает в индейской резервации. Они его называют чернокожий белый, слово у их есть особое, и ему это очень не ндравится. Он им говарит, но им все равно. Они уж до такого состояния дошедши, что на чужаков вообще не реагируют. Ежели ты не индеец, ты для них не существуеш. Тяжело смотреть, как он переживает, но такая тут жизнь.
Это Жермену первому взбрело в голову навестить моих детей. Не то штобы у него какая задняя мысль была. Просто он заметил, как я люблю его наряжать да с волосами его возиться, вот он и решил, коли я увижу своих детей, мне будет лучше.
Сына моево зовут Джеймс. Жену зовут Кора Мей. У них двое ребятишек, Дэвис и Кантрелл. Ему всегда казалось, сказал он мне, что ево мама (то бишь моя мама) и папа какие-то не такие, потому как старые и строгие и все у них по правилам. Но он все равно их любил, сказал он мне.
Да, сынок, говорю я ему. Они были любящие родители, но мне кроме любви нужно было еще и понимание. А с этим было плоховато.
Они померли, говорит он, уже десять лет как. Пока могли, все старались выучить нас да на ноги поставить.
Ты же знаеш, я никогда не вспоминала о своих родителях. Ты знаеш, как люблю из себя лихую бабу строить. Но вот они померли, детей мне хороших воспитали, и я о них теперь все чаще думаю. Посадить што ли на их могилку цветов, думаю вот, как вернусь?
Вот так она мне теперь чуть не каждую неделю строчит. Длинные письма про всяко разно, чево у нее происходит и чево ей в голову приходит. И еще про пустыню да про индейцев да про скалистые горы. Как бы мне хотелось с ней везде ездить. А и слава Богу, пущай хоть она. Я бывает ужас как злюсь на ее. Так бы ей все волосья повыдергала. А потом думаю, ну как же так, она ведь тоже имеет право жить, имеет право на мир посмотреть, и выбрать себе для этого компанию, какую хочет. Не может она своих прав лишиться просто потому, што я ее люблю.
Одно меня беспокоит, в ее письмах ни слова о возвращении. А я скучаю. Так скучаю, что реши она вернуться и Жермена своего за собой приволочь, я их обоих, хоть умру, но встречу с лаской да приветом. Кто я такая, штобы указывать ей кого любить, а кого нет? Не мое это дело. Мое дело смотреть, штобы моя любовь была крепкая да верная.
Мистер __ меня намедни спрашивает, чево я так сильно Шик люблю. Сам он мне говорит, будто любит ее за то, какая она. В ней, говорит, больше мужества, чем в ином мужике. Она прямая, честная, всегда чево думает, то и говорит, а там пусть хоть черти съедят. Ты знаешь, Шик и драться может, совсем как София, говарит он. Она должна сама свою жизнь делать и за свое стоять.
Мистер __ думает, на это только мущины годные. А вот Харпо не такой, говарю я. И ты не такой. Шик такая, потому как она женщина, я так полагаю, говорю я ему. София тому подтверждение.
Шик и София не похожи на мужиков. Однако и на баб тоже не похожи, говорит он.
Ты хочешь сказать, они на меня да на тебя не похожи, говарю ему.
Они бьются за себя, он говорит. В этом вся разница.
А мне ндравится Шик больше всего за то, што ей пережить пришлось. Плюс, она понимает, чево именно ей пережить, перевидеть да переделать пришлось. По ее глазам видно.
Твоя правда, говорит Мистер __.
И ежели ты у ее на пути стоиш, она тебе честно скажет.
Аминь, говорит он. А потом вдруг взял и сказал такое, што меня сильно удивило, столько в его словах было рассуждения. Коли говарить о том, кто чево делает со своим телом, говорит он мне, тут я не берусь судить. Тут бабушка надвое сказала. А коли про любовь говорить, тут гадать неча. Знаю по опыту. И слава Богу, Он дал мне ума понять, что любовь не запретить, хоть сколько хош стони да ной. Ты любишь Шик Эвери, и мне то не удивительно. Я сам ее всю жизнь любил.
Какой кирпич на тебя сваливши? спрашиваю я его.
Жисть, говорит он. Знаеш, до кажного, наверное, рано или поздно допрет. Коли смерть раньше не поспеет. А до меня стало доходить, как мне Шик сказала, будто бью я тебя за тем, што ты не она.
Это я ей сказала, говорю я.
Знаю, говорит, И не виню. Кабы мул умел говорить, так тоже бы сказал пару слов про своих погонщиков. Так ведь знаеш, некоторые бабы были бы рады такое услышать. Шик так к Анни Джулии относилась. Уж сколько моя первая жинка от нас обоих натерпелась. А никому не жалилась. И сказать-то ей было некому. Ее семейка, как замуж ее отдали, и думать про ее забыли. Будто ее и не было. Я ее не хотел в жены, я хотел Шик, да только папаша мой всем заправлял тогда. На какой хотел меня женить, на той и женил.
Так вот, Шик, нет штобы обрадоваться, за тебя вступилась. Ты, говарит, Альберт, обидел дарагово мне человека. Считай, што меня для тебя больше не существует. Я ушам своим не поверил. Нас же тогда страсть как друг к другу еще тянуло. Извини, коли чево не так сказал, но это сущая правда, говарит он мне. Я хотел все шуткой обернуть, да она-то всерьез говорила.
Я дразнить ее пробовал. Ты что, старую дурынду Сили любиш, что ли? говарил я ей. Она же уродина да еще к тому же костлявая как смерть и вобще тебе в подтирки не годится. И даже трахаться не может.
Зачем только и сказал? А с чево ей и уметь, Шик мне говорит. Ты как кролик запрыгнул да спрыгнул. Плюс к тому, Сили мне сказала, не моешься ты. И носом повела.
Мне хотелось тебя убить, говорит мне Мистер __, я и в самом деле тебя тогда пару раз огрел. Никак не мог в толк взять, почему вы с Шик ладите друг с другом, и ужас как бесился. По началу, когда она тебя задирала да обижала, энто мне было понятно. А потом началось. Как на вас ни посмотрю, вы все друг другу волосы причесываете, и тут уж я стал тревожиться.
У ей еще есть к тебе чувство, говорю я ему.
Ну да, говорит он, как к брату.
Што в том плохого, говорю я. Разве ее братья ее не любят?
Клоуны они, говорит он. Такие же дураки, как я когда-то был.
Всем надо как-то начинать, а откудова и начинать, как не с себя.
Мне в правду жаль тебя, што она тебя бросила, Сили, говорит он мне. Я помню, каково мне было.
И тут он протянул руки, старый черт, и обнял меня. И замер, а как у меня шея устала, я ему голаву на плечо положила. Ну вот, подумала я, два старых дурня, обломки счастья, осколки жизни, жалко им стало друг друга в звездный вечер.
В другой раз он меня про детей про моих взялся расспрашивать.
Я ему стала про одежду рассказывать, как ты мне писала, будто нос ют они длинные рубахи, типа платьев. В тот день он заявился ко мне узнать, чево такого особенного в моих брюках, и почему их все носят. Я шила как раз.
Они всем подходящие, сказала я ему.
Мужикам с бабами не положено в одинаковом ходить. Брюки мужская одежда.
Я ему говарю, Сказал бы ты такое африканским.
Что сказал? спрашивает. В первый раз заинтресовался, как в Африке люди живут.
Люди в Африке носют чево в жару гоже, говорю я ему. Ясно дело, у миссионеров свои понятия. А африканские, коли их не трогать, саму малость на себя надевают, а иногда наоборот, так Нетти пишет. Однако хорошее платье в почете и у женщин и у мущин.
Рубаха, ты сказала.
Рубаха, платье, какая разница, главное што не портки.
Ну и ну, говорит, разрази меня гром.
И еще в Африке мущины шьют.
Шьют? он меня переспрашивает.
Ну да, говарю. Они чай не такие отсталые, как наши мужики.
Я в детстве-то бывало шивал. Мать шила, ну и я за ней. Потешалися надо мной люди-то. А мне ндравилось, шить-то.
Ну а нынче никто над тобой смеяться не будет, говарю ему. Помоги-ка мне карманы состегать.
Да я и не знаю как, говарит.
Ништо, говарю, я тебя научу.
И научила.
Вот теперича мы вместе и шьем, разговоры разговариваем да трубки покуриваем.
Представь, говорю я ему, в тех краях, где Нетти с детьми живет, люди верют, будто белые произошли от черных.
Да неушто, говорит он. Якобы ему интересно, но на самом-то деле он смотрит только, как бы ему следующий стежок поровнее сделать.
У местных Адаму даже другое имя было дадено. Прежние-то миссионеры учили их про Адама. Но они-то знают, сказали деревенские, кто на самом деле был Адам, и знают давно.
И кто же он был? Мистер __ спрашивает.
Первый белый человек. Но не первый человек. У них нет таких безумцев, сказали они, которые смеют утверждать, будто знают, кто был первый человек. Первово белово все заметили, потому как он был белый.
Мистер __ нахмурился, взял нитку другого цвета, вдел в иголку, лизнул палец и завязал узелок.
Так вот, африканские говорят, будто все люди до Адама были черные. Но вот как-то у одной бабы, которую они тут же, кстати сказать, убили, родился ребенок без цвета. Сначала они даже подумали, она объевши чем. Но потом еще один родился, уже у другой. А потом и близнецы пошли. Они принялись убивать всех белых младенцев и всех близнецов. Так что Адам даже первым белым не был. Он был первым белым, кто в живых остался.
Мистер __ тут на меня взглянул и призадумался. Вообще-то он недурен собой, если приглядеться. Тем паче теперь, когда лицо у него стало чувства выражать.
Ну так вот, продолжаю я, у черных людей до сих пор бывает что альбиносы рождаются. А штобы у белых черные рождались, таково никго не слыхал, ежели, конечно, черный мужичок не постарался. А в те времена белые и не знали про Африку.
Народ олинка слыхивал от белых миссионеров про Адама и Еву, и как змей Еву провел, и как Бог их из рая вытурил. Очень им это было любопытно, они-то, как своих белых детей выгнали, и думать про них забыли. Нетти пишет, африканцы, они такие, с глаз долой из сердца вон. И еще они не любят ничево странново, им надо, штобы все кругом были одинакие. Белые бы там не зажились. Она пишет, похоже, что африканские выгнали белых олинка за их чудной вид. А нас продали в рабство за чудное поведение. Всё мы делали не так и сами были какие-то не такие. Сам знаешь этих ниггеров. И в наше то время нет на них закона. Каждый сам себе голова.
И знаеш что? Когда миссионеры сказали людям олинка, будто Адам с Евой были голые, те со смеху только покатывались, да еще они их заставляли одежду носить. Они пытались втолковать миссионерам, что они, олинка, и выгнали белых детей из деревни, потому што те были голые. В ихнем языке слово белый означает голый. Сами они закрыты цветом. Поэтому не голые. А посмотришь на белово, сразу ясно, голый, так они говорят. А черные люди не могут быть голые, потому как они не белые.
Хм, говорит Мистер __. Нехорошо они сделали.
Именно. Олинка енти выгнали собственных детей за то, што они были чуть-чуть другие.
Поди, они и сейчас там безобразничают.
Ох, судя по тому, что Нетти пишет, нету у них там порядка, у африканских у ентих. Знаеш, в Библии сказано, какое дерево, такие и плоды. И вот еще. Знаеш, кто у их змей?
Мы, понятное дело, говорит Мистер __.
Верно, говорю я. Белые ужас как разозлились, што их выгнали да еще голыми обозвали, вот они и поклялись давить нас при каждой встрече, как ежели мы змеи.
Ты так понимаешь? Мистер __ спрашивает.
Так люди олинка говорят. И еще говорят, будто знают, што было до рождения первых белых детей и што будет потом. Они знают ентих своих детей, и говарят, будто они друг друга перебьют, столько в них еще злости осталось с тово раза. И других будут убивать, у которых цвет не такой. И столько они на земле всяких людей убьют, и цветных тоже, што все их возненавидят, как они нас сейчас ненавидят. И тогда они станут новым змеем. И все, которые хоть чуточку другово цвета, будут их давить, едва завидев, как они нас нынче давят. И так будет длиться вечность, говорят олинка. Только раз в миллион лет на земле будет случаться беда, и люди будут менять свой вид. Почем знать, может, две головы у них вырастут, и тогда одноголовые прогонят двухголовых куда подальше. Но не все олинка так думают. Некоторые считают, што когда самые наибольшие белые исчезнут с лица земли, то, штобы никто никово за змея больше не держал, только и останется всех считать божьими детьми или детьми одной матери, пусть хоть как они выглядят и што делают. И знаешь еще чево про змея?
Чево? он спрашивает.
Народ олинка ему молится. Неизвестно еще, говорят, может энто предок какой, ну и во всяком случае змей самое умное, чистое и ловкое существо на свете.
Энто же надо, Мистер __ говорит, Им, наверное, время некуда девать, знай себе, сидят да думают.
Нетти говорит, думать они мастера. Только они привыкшие думать про тысячи лет, а один год для них пережить целая история.
Ну и как же они назвали Адама?
Вроде Оматангу, говорю я. Означает неголый человек. Он был один из первых, который знал, кто он такой. И до нево было много людей, которые тоже были люди, но только не знали, кто они. Сам знаш, сколько времени некоторые мужики ушами хлопают и ничево вокруг не видют.
Я-то точно не замечал, что с тобой времячко можно хорошо провести. И засмеялся.
Он, конешно, не Шик. Но с ним уже можно поговорить.
И пусть хоть что в телеграмке той понаписано, будто ты утонувшая, письма от тебя я до сих пор получаю.
Твоя сестра Сили.

0

25

Дорогая Сили,

Адам и Таши вернулись через два месяца. Адам нагнал Таши с матерью и несколькими односельчанами рядом с деревней, где раньше жила белая женщина-миссионер, но Таши даже и слышать не хотела от том, чтобы повернуть назад, и ее мать тоже, так что Адам пошел с ними в лагерь мбеле.
По его словам, это очень необычное место.
Знаешь, Сили, в Африке есть долина, которую называют Великой рифтовой долиной, но она далеко от нас, на другом краю материка. Адам рассказывает, что в наших краях тоже есть похожая впадина. Ее площадь несколько тысяч акров, и она даже глубже чем та, другая, занимающая миллионы акров. Это место такое глубокое, что его можно увидеть, наверное, только с большой высоты, так Адам говорит, и то оно будет казаться просто заросшим деревьями каньоном. Как раз в этом каньоне и живут несколько тысяч людей из самых разных племен и даже, как Адам клянется, один цветной из Алабамы! Там есть фермы, есть школа, есть лазарет и храм. И там есть воины, женщины и мужчины, которые совершают набеги на поселения белых плантаторов.
Все это по их рассказам кажется необычайным, даже более, чем это было в действительности для Адама и Таши. Они, как мне кажется, полностью сосредоточены друг на друге и ничего другого не видят.
Видела бы ты их, когда они вернулись назад в деревню, грязные как поросята, нечесаные, потные, сонные, усталые, но неутомимо выясняющие отношения.
Не думай, что я пойду за тебя замуж, раз я вернулась с тобой, говорит Таши.
Пойдешь, говорит Адам, зевая, но не сдавая позиций. Ты обещала своей матери. Я обещал твоей матери.
Все в Америке будут меня сторониться, говорит Таши.
Я не буду, говорит Адам.
Оливия выбежала им навстречу и повисла на шее у Таши. Потом кинулась готовить им еду и воду для умывания.

Вчера вечером, после того как Таши с Адамом встали, проспав почти весь день, мы устроили семейный совет. Мы сообщили им, что, поскольку многие деревенские ушли к мбеле и плантаторы стали завозить рабочих-мусульман с севера, мы решили ускорить наш отъезд; нам все равно пора возвращаться домой, так что через несколько недель нас здесь не будет.
Адам сказал, что хочет жениться на Таши.
Таши сказала, что не хочет выходить замуж за Адама.
И после этого, открыто и честно, как ей это свойственно, Таши объяснила нам причины своего отказа. В основном она боится, что из-за шрамов на щеках американцы будут считать ее дикаркой и избегать ее, а если у них с Адамом родятся дети, то это коснется и их. Она видела журналы, приходившие к нам из дому, и ей стало ясно, что цветные в Америке не очень-то жалуют по-настоящему чернокожих людей, таких, как она, и особенно женщин. Они отбеливают себе лица, сказала Таши. Они палят себе волосы. Они хотят выглядеть голыми.
Кроме того, продолжила она, я боюсь, что Адам увлечется такой обесцвеченной женщиной и бросит меня. И тогда я останусь без родины, без своего народа, без матери, без мужа и без брата.
У тебя будет сестра, сказала Оливия.
Тут заговорил Адам. Он попросил у Таши прощения за то, что он поначалу так глупо отреагировал на ее шрамы, и за то, что с отвращением относился к ритуалу женской инициации. Он заверил Таши, что любит в ней ее саму и что в Америке у нее будет все, и родина, и народ, и родители, и сестра, и муж, и брат, и возлюбленный, и какие бы ни выпали ей на долю испытания, он будет рядом, чтобы разделить их.
Ах, Сили.
На следующий день наш мальчик явился со свежими шрамами на щеках, в точности такими же, как у Таши.
Они так счастливы, Сили, так счастливы вместе, Адам и Таши Оматангу.
Самуил их, конечно, повенчал, и все, кто еще остался в деревне, пришли пожелать им счастья и изобилия листьев для крыши. Оливия была подругой невесты, а у Адама свидетелем был его друг, пожилой человек, который по старости не смог уйти к мбеле. Сразу же после свадьбы мы погрузили свои пожитки в грузовик и поехали на пристань в узком заливчике, где стоял наш пароход.
Через несколько недель мы будем дома.
Твоя любящая сестра Нетти.

0

26

Дорогая Нетти,

Нонче Мистер __ с Шик по телефону часто говарит.
Как он ей сказал про мою сестру, будто она с семьей в море потонула, помчались они с Жерменом в госдепартамент, разузнать, в чем дело. Мистер __ мне говорит, будто Шик ему сказывала, ей тоска подумать, как я тут сижу и мучаюсь от неизвестности. Только ничего им не сказали в госдепартаменте. И в министерстве обороны тоже. Война большая. Много кой-чево случается. Подумаеш, один корабль утонувший. Плюс к тому, по ихним-то понятиям цветные вообще небось в счет не идут.
Вот так, они просто ничево не знают. И не знали. И никогда не будут знать. Ну и ладно. Я-то знаю, ты в пути. Может, ты конешно до дому доберешься не раньше, чем мне девяносто стукнет, а все-таки в один прекрасный день увижу я перед собой твои родные глаза.
А пока я приспособила Софию в нашей лавке торговать. Оставила тово белого приказчика, каково еще Альфонсо нанял, а Софию поставила цветной народ обслуживать, их-то раньше никто в лавке не обхаживал и не привечал. Да и у Софии хорошо получается торговать, потому што ей все одно, купиш ты чево или нет. Она ко всем одинаковая. Купиш и ладно, и спасибо тебе. Плюс к тому, энтот белый ее боится. Он всех цветных дядюшками да тетушками норовит обозвать. А как к ей в первый раз подъехал, она у его и спрашивает, за которым цветным мужиком материна сестра замужем у ево, он и присмирел.
Я спросила Харпо, не против ли он, што София работает нонче.
А чево мне против-то быть? говорит. Она довольная. А коли в доме надо за чем приглядеть, так и я могу. А и то сказать, София мне помощницу нашла, Генриетке еды сготовить или мало ли захворает она.
Ну да, София говорит, мисс Элинор Джейн теперь помогает с Генриеткой управляться. Готовит ей. Сама знаеш, София говорит, енти белые на кухне крутятся, как заводные. Она тебе из ямсов такое соорудит, что ум отъешь. Прошлую неделю она ямсовое мороженое для Генриетты сделала.
Я думала, вы две поссоривши, говарю.
Да не-е, София говорит, до нее наконец доперло, што неплохо бы у матери спросить, как я в их дом попала.
Я думаю, она долго у нас не протянет, Харпо говорит. Известно, что они за народец.
А ее родня-то знает? спрашиваю.
А как же, София говорит. Злобствуют на полную катушку, все как положено. Где это слыхано, вопят, штобы белая женщина на ниггеров работала. А где это было слыхано, штобы София на таких паразитов работала, она им сказала.
А Рейнолдса Стенли она с собой приводит? спрашиваю.
Генриетта тут встряла и говорит, мол, он ей вовсе даже не мешает.
Я-то рад, што ейные мужики ругаются на ее, Харпо говорит. Можеть, она свалит, наконец.
И пущай себе сваливает, София говорит, не мои она грехи замаливает. А ежели она не научится отвечать за свои решения, значит, зря жизнь свою прожила.
Я же тут и завсегда тебе помогу, Харпо говорит, а все твои решения по жизни очень даже одобряю. Пододвинулся к ней поближе и поцеловал в нос, где у ее шрам.
София головой тряхнула. Вот и нам учение впрок, говарит. И засмеялись оба.

Кстати об учении, мне Мистер __ говорит давеча на веранде, когда мы шили с ним, я кой-чему научился вот тут прямо, на ентом самом месте сидючи.
Тоска меня разбирала. Сидел в одну точку глаза вылупивши целыми днями. Исстрадался я. Понять не мог, зачем и жисть мне дадена, коли от ее мучение одно. Мне только всегда и надо было, штоб Шик моя была. И ей, было время, ничево и никого не надо было, окромя меня. Не сложилось. У меня Анни Джулия появилась. Потом ты. Дети эти дрянные. У ей Грейди и еще невесть кто. А все равно у ей-то жизнь как-то попригляднее получается. Ее многие любят, а меня только одна Шик.
Как Шик не любить, говарю я. Она умеет отвечать на любовь.
Пробовал я из детей моих чево-нибудь путное сделать, как ты уехала. Да уже слишком поздно было. Буб приехал ко мне, пожил две недели, деньги у меня спер, да вдобавок еще все дни на веранде пьяный провалялся. Девки все о своих мужиках да о церкви, с ними говорить не о чем. Рот откроют, только жалобы сыпятся. Душу мою несчастную гнетут.
Раз говорит, у тебя душа несчастная, значит, не такая она порченая, как ты думает, говорю ему.
Чего там, говарит он, сама знает. Задашся одним вопросом, а за ним, глядиш, пятнадцать выстроившись стоят. Стал я кумекать, зачем вообще нам любовь. Зачем страдаем. Зачем черные. Зачем мужского да женского полу. И откуда в конце то концов дети берутся. И понял я, што ничево-то на этом свете не смыслю. Спрашивай себя не спрашивай, с какой стати ты черный, на кой ляд мужик или баба или может еше куст какой, все пустое, ежели сперва не спросит, зачем ты вообше народился.
Ну и чево думает? спрашиваю я.
А думаю я, затем мы тут, штобы как раз спрашивать. И удивляться. А как учнешь спрашивать о главных вещах, и удивляться им, заодно мимоходом и про малые поймеш. А о главных-то и под конец знать будет не больше, чем сперва. Как начал я всему удивляться, и чувств у меня к окружаюшим прибавилось.
И тебя, чай, больше любить стали, говарю ему.
Ну да, говорит он, будто самому ему удивительно. Харпо вроде меня любит. София с детками. Сдается мне, даже маленькая злючка Генриетта, и та меня немножко любит, оттово наверное, что она для меня загадка, как лунный человек какой.
Говорит, а сам рубаху кроит, к моим брюкам подходящую.
Надо карманы, говорит. Рукава свободные. И никаких галстуков. Которые в галстуках, выглядят будто их линчевать собрались.
И как раз когда я уже приучилась жить без Шик, как раз когда Мистер __ спросил, не пойду ли я за него опять замуж, теперь уже в духе и истине, а я сказала, что нет, лягушек я все-таки не люблю, будем друзьями, Шик пишет мне письмо, што едет назад.
Ну што это за жизнь, а?
Не волноваться.
Приедет, буду счастлива. Не приедет, буду спокойна.
Это и есть, так я понимаю, мой урок.

Ах, Сили, говорит она, из машины вышедши, принаряженная как звезда из кинофильмов. Я соскучилась по тебе как по родной маме.
Обнялися мы.
Заходи, говарю.
Как хорошо-то в доме, говорит, когда мы до ее комнаты дошли. Люблю розовый цвет.
Слоников и черепашек заказала, скоро привезут, говарю.
А где твоя комната? Она спрашивает.
Дальше по коридору, говарю.
Пошли-ка посмотрим, говарит.
Вот, говорю, стоя в дверях. В моей комнате все пурпурное и красное, кроме пола. Пол выкрашен в яркий желтый цвет. Она увидела маленькою лягушечку пурпурново цвета на камине и прямиком к ней.
Чево это? спрашивает.
Да так, ерунда, Альберт мне вырезал.
Она глянула на меня со значением, а я на нее, и мы засмеялись.
Куда Жермен подевался, спрашиваю.
В колледже он, в Уилберфорсе. Не пропадать же таланту. Расстались мы. Он мне теперь как родственник, сын или, может, внук. А вы тут чево с Альбертом поделывали?
Так, ничего особенново, говорю.
Знаю я Альберта, говорит, по тому как ты выглядишь, уж явно что-то есть.
Шьем мы с ним, говорю. Да праздные разговоры разговариваем.
Насколько праздные? спрашивает.
Вы только гляньте-ка на нее, думаю про себя, Шик ревнует. Так меня и подмывает присочинить историю, штобы ей досадить чуток. Да нет, ладно.
О тебе разговариваем, говорю, да о том, как мы тебя любим.
Улыбнулась она, подошла ко мне да головой к моей груди прижалась. И вздохнула глубоко.
Твоя сестра Сили.

0

27

Дорогой Бог.

Дорогие звезды, дорогие деревья, дорогое небо, дорогие люди. Дорогое все.

Дорогой Бог.

Благодарствуйте. Моя сестра Нетти домой вернулась.
Ково это к нам принесло, спрашивает намедни Альберт, на дорогу глядя. Кто едет, не разобрать, только пыль клубится.
Мы, то бишь, я, он и Шик, сидим на веранде после ужина и болтаем. А то и просто сидим. Качаемся в креслах да мух от себя отгоняем. Шик говарит, больше не хочет выступать перед публикой, может быть у Харпо разок другой. Пора и на покой, говарит. Альберт гаворит, пущай она ево новую рубаху примерит. Я гаварю про Генриетту, про Софию, про сад и про лавку. И вообще про всяко разно. А сама в лоскутки иголкой тычу, смотрю чево получится, руки-то без шитья не могут. Конец июня и погода нежаркая, сидеть с Шик и Альбертом на веранде одно удовольствие. Через неделю четвертое июля, и мы затеваем большой семейный праздник в саду, прямо здесь, у меня. Только бы жара не началась.
Может, почта, говорю я, хотя больно скоро едут для почты.
Может, София, говорит Шик, она водит как чумная.
Может, Харпо, говорит Альберт. Нет, не Харпо.
Потому как машина уже под деревьями в саду стоит, и из нее выходят люди какие-то, одетые по-старомодному.
Осанистый высокий седой мущина в сюртуке с белым воротником, маленькая пухленькая женщина с седыми косами, уложенными вокруг головы. Высокий молодец и две крепкие здоровые девицы. Седой мущина сказал чево-то водителю, и тот уехал. А они остались, среди сумок, котомок да корзин.
Сердце у меня замерло, и я пошевелиться не могу.
Это Нетти, Альберт говорит и встает.
Те, у дороги, стоят и озираются. Смотрят на нас. Потом смотрят на дом. Потом на двор. На Шикову да Альбертову машины. На поля. И, медленно так, идут по дорожке к веранде.
Я так перепугана, не знаю даже, чево делать. В голове звон. Хочу говорить, слова не йдут. Хочу встать, падаю. Шик подошла да подхватила меня, Альберт взял за руку.
Как Нетти на порог ступила, я чуть не померла. Стою посреднике меж Альбертом и Шик, и качаюсь. Нетти стоит между Самуилом и, должно быть, Адамом, и качается. Тут мы обе начинаем причитать да плакать. И бредем спотыкаясь друг к другу, как мы маленькие друг к дружке навстречу топали. А как встретились, ноги у нас подкосилися, и мы на пол повалилися. А нам-то што? Обнялися и лежим.
Немного погодя она говорит, Сили.
Я говорю, Нетти.
Еще погодя оглядываемся, видим только ноги кругом. Нетти за меня держится и не отпускает. Это мой муж Самуил, говорит и вверх рукой тычет. Это наши дети Оливия и Адам, а это жена Адама Таши.
Я на своих показываю. Шик и Альберт, говорю.
Все стали враз говорить, приятно познакомиться и все такое. А Шик с Альбертом принялись обниматься со всеми по очереди.
Тут и мы встали с пола. Я обняла своих детей. И Таши. И Самуила.

очему это у нас всегда семейные сборища на четвертое июля, говорит Генриетка, губы надув. Жара же.
Белые свою независимость от Англии празднуют, говорит Харпо, значит, у черных выходной. Вот мы и празднуем сами себя и друг друга.
Ах, Харпо, говорит Мария Агнесса, я и не знала, что ты по истории такой специалист. Мария Агнесса с Софией картофельный салат крошат. Она приехала Сюзи Кью забрать. С Грейди она распростилась, вернулась в Мемфис и живет там с сестрой и матерью. Они будут за Сюзи Кью приглядывать, пока она работает. Поет она. Песен у нее много новых, говорит, и памяти еще хватает.
С Грейди-то я вообще чуть не спятила совсем. И на ребенка он плохо влиял опять же. Да и я тоже не очень-то хорошо. Столько травы курить, это рехнуться можно.
Таши все обхаживают да восхищаются ей. Шрамы на ей с Адамом разглядывают, будто больше им делать нечево. Говорят, вот уж никогда не думали, что африканские дамы так хорошо выглядят. Таши и Адам видная пара. Говорят чудно, да мы уже малость пообвыкши.
Чем у вас там в Африке угощаться любят, спрашиваем.
Таши покраснела чуток и говорит, барбекю.
Засмеялся народ и давай ее жареными кусочками пичкать.
С детьми мне непривычно как-то. Начать с того, что они взрослые. И потом сдается мне, они и меня, и Нетти, и Шик с Альбертом, и Харпо, и Софию, и Самуила, и Джека с Одессой старыми считают и отсталыми от жизни. Только я-то думаю, не старые мы вовсе. Мы счастливые. И по правде сказать, думается мне, такими молодыми, как нынче, мы никогда и не были.
Аминь.

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Архив » Цвет пурпурный. Элис Уокер