Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Александра Соколова "PLAY"


Александра Соколова "PLAY"

Сообщений 21 страница 33 из 33

1

Описание:
Две женщины живут вместе много лет. От настоящего к прошлому развивается их история, открывая немало тайн и секретов.

Посвящение:
Ксении. Без тебя этот роман никогда не был бы написан.

Примечания автора:
Роман написан в 2012-2014 гг. Публикуется в новой редакции.
Действие происходит во вселенной "Просто мы разучились".

Вся книга в формате PDF http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

Вся книга в формате FB2 http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

Вся книга в формате epub http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

+2

21

Back. Play.

      — Я больше не могу так! — выдохнула Ксюша. В её висках взрывами колотились мерзкие молоточки, грозящие пробить голову насквозь. — Я не понимаю её, не понимаю тебя, не понимаю себя. Устала. Не могу так больше.
      — Чего ты хочешь? — Ира задала свой вопрос с оттенком презрения в голосе. Если кто и устал в этой ситуации, так это она. Устала наблюдать перед собой перманентный мазохизм, устала видеть потухшие глаза любимой женщины, устала от ревности, от разочарования, да мало ли от чего еще!
      — Не знаю. Покоя хочу. Спокойствия.
      — А кто тебе мешает? Бросай всё это к чертовой матери, Ковальская. Поехали в Москву — там ты скорее придешь в себя и выбросишь из мыслей эту дамочку.
      — Так ведь дело же не в дамочке! — вспыхнула Ксюша. — Не только в ней. Дело в первую очередь во мне. Я уже даже не знаю, что такое есть любовь. Может быть, я её вообще не люблю. Может быть, все мои чувства — это просто желание вернуться в детство. Но сейчас она рядом со мной — на расстоянии всего лишь шага, и я не могу её бросить!
      — Да ты ей не нужна! — не сдержавшись, закричала Ира. — Открой, наконец, глаза! Это ТЫ её любишь, ТЕБЕ она нужна, но не наоборот!
      — Я знаю.
      Ксения вскочила с кровати и подошла к окну. Ей не хотелось находиться рядом с Ирой, даже трех метров было недостаточно для сохранения дистанции. Задернув шторы, она прикрыла лицо ладонями и потерла глаза.
      — За прошедшие годы я не раз успела понять, что не нужна ей. Но если я сейчас уеду, то этот кошмар не закончится никогда. Она словно болезнь, понимаешь? Этим нужно переболеть и забыть об этом навсегда. Ведь я даже не знаю её, Ир. Я придумала себе эту любовь и полюбила её. Если я смогу узнать её, то наверняка разочаруюсь — ты же знаешь, что мечта и реальность редко бывают одинаковыми. И тогда, только тогда, я смогу стать свободной.
      Ира выслушала всё это молча. На её лице не отразилось ни единой эмоции, кроме скуки и отчуждения. Когда Ксюша замолчала, она взяла валяющуюся на стуле куртку, накинула её на плечи и пригладила волосы.
      — В таком случае я уезжаю сама, — сказала, глядя в Ксюшин затылок, — Ты трепала мне нервы три года, Ковальская, и собираешься трепать дальше. Но я уже не двадцатилетняя девочка и не собираюсь всю жизнь ждать, когда же ты вылечишься. Я готова бороться за твою любовь, готова бороться с соперниками, даже с временем я готова бороться. Но драться с призраками… Уволь. Это не мой сценарий.
      Ксюша почувствовала, как железный кулак впивается в живот и сжимает внутренности. Ей показалось, что Ира сейчас молча уйдет, и сердце её встрепенулось от страха и предвкушения звука хлопающей двери.
      И дверь хлопнула, унося с собой свет, радость и надежду на будущее.

Forvard. Play.

      Она долго сидела в кровати и смотрела на экран мобильного телефона. Раз за разом пальцы набирали смски, и тут же стирали их.
      — Ирка, как же так?
      — Почему ты не сказала? Почему я узнаю от Мишки?
      — А как же твои слова о том, что ты — стопроцентная лесбиянка?
      — Рада за вас с Колей.
      — Прости меня за все, пожалуйста.
      Когда за окном посветлело, Ксюша убрала телефон. Уже на второй смс она точно поняла, что ничего не отправит. Незачем. Ирка ушла, и этого больше не исправить. Наверное, Никола смог предложить ей больше, чем она, Ксюша. Нет, не наверное — точно больше. Но отчего тогда в груди кололо и свербило назойливое ощущение неправильности? Может быть, оттого, что Ксюша вдруг ясно поняла: Ирка ушла. И теперь ей будет не к кому возвращаться.
      Она вылезла из кровати, натянула футболку и шорты, и отправилась на кухню заваривать кофе. Две недели до первого сентября. До линейки, на которой она наконец снова увидит Анастасию Павловну. Встанет поблизости, и сможет сколько угодно смотреть на нее.
      Улыбнувшись, Ксюша налила в кружку с кофейным порошком кипяток, и присела на подоконник. Она вдруг вспомнила еще одно первое сентября — кажется, седьмое в ее школьной жизни.

Back. Play.

      — Куда ты собралась так рано? — мама вышла из спальни в ночнушке, потирая глаза и недовольно глядя на Ксюшу. — До линейки еще больше часа.
      — Хотим с Николой и Мишкой встретиться пораньше, — объяснила Ксюша, разглаживая перед зеркалом оборки на белом фартуке.
      — Зачем это? Опять будете черт знает что устраивать?
      Ксюша спрятала улыбку.
      — Нет, мам. Просто сбегаем к бабе Нюре за цветами.
      Этот ответ маму удовлетворил. Она подошла, погладила заплетенные в маленькую косичку Ксюшины волосы и сказала:
      — Помни, что ты уже взрослая, ладно? Будь умницей.
      «Конечно, буду».
      Ксюша выскочила из квартиры, захлопнула дверь и, съезжая по перилам, преодолела несколько пролетов лестницы. Во дворе в столь ранний час никого не было — только две одинокие фигурки сидели на лавочке.
      — Привет, пацаны.
      Мишка и Никола тоже приоделись в честь начала учебного года: их форма была тщательно отглажена, а волосы на головах причесаны и даже, кажется, прилизаны.
      — Конец свободе, да? — мрачно сказал Мишка. — Еще на год в эту кабалу.
      — Да ладно тебе, — улыбнулась Ксюша, — школа — не так уж плохо.
      Для нее это правда было так. Всего несколько часов. Всего несколько маленьких часов, и она сможет опять увидеть Анастасию Павловну. И поздороваться с ней. И…
      Втроем они припустили по пустой улице в сторону частного сектора. Ксюша на ходу раздавала указания.
      — Я думаю, она еще спит, но всяко может быть, поэтому Никола стоит на стреме, а мы с Мишкой лезем.
      — Почему я опять на стреме? — на бегу возмутился Никола.
      — По кочану, — хмыкнула Ксюша. — Миш, берем только пионы, остальное не трогаем.
      — Почему только пионы? — удивился Мишка.
      — Потому что они кусты, и их много. А если взять что-то другое — это уже будет воровство.
      Ответ ребят полностью удовлетворил,и добежав до места, они приступили к реализации плана. Никола встал у калитки, заглядывая во двор, а Ксюша и Миша перелезли через забор.
      Первые пять минут все шло хорошо. Они наломали по огромному букету цветов, и уже собирались двинуться к выходу, как свет в домике загорелся, и дверь потихоньку открылась.
      — Шухер! — заорал Никола и крик его разнесся по всей тишине сонной улицы.
      Ксюша и Миша, не помня себя, рванули к забору. С букетами в руках лезть было сложно, и на землю они попадали словно мешки с картошкой. Тут же вскочили на ноги и припустили бежать. Вслед им неслись возмущенные вопли.
      — Ты идиот, — задыхаясь, говорила Ксюша на бегу смущенному Николе, — кто просил так орать? Она бы нас от двери и не увидела даже.
      — Не сообразил, — оправдывался Никола, увеличивая темп, — как-то все быстро произошло.
      Потные и запыханные, они добежали до школы и остановились, пытаясь отдышаться.
      — Ладно, — сказала Ксюша, восстановив дыхание. — По крайней мере, цель достигнута.
      — Ага, — кивнул Мишка, — только ты на себя посмотри.
      Она положила букет на пол и посмотрела вниз.
      — Ой-ей-ей.
      Оказалось, что белый фартук стал совсем не белым, а вовсе даже грязным. Подол платья — даром, что коричневый — тоже оказался заляпан чем-то зеленым, а на левом рукаве окончательно оторвалась и потерялась где-то манжета.
      — Вот блин, — пробормотала Ксюша, пытаясь рукавом оттереть грязь с фартука. — Вот тебе и парадный вид…
      Все время до линейки они пытались привести одежду в порядок, но это не помогло. Тогда Ксюша просто прикрыла фартук букетом, и, забыв про друзей, двинулась в группу второклашек: они стояли ближе всех к учителям.
      Анастасию Павловну она увидела сразу же, и больше не видела уже никого. Она стояла рядом с директором — красивая, темноволосая, одетая легкий летний костюм. Ксюша почувствовала, как глупо улыбается, но ничего не могла с собой поделать. Ее с головы до ног накрыло ощущение счастья.
      Линейка шла, какие-то люди толкали речи, звучала музыка, а Ксюша просто продолжала смотреть.
      Вот она наклоняет немного голову, прислушиваясь. Вот налетевший ветер треплет ее рассыпанные по плечам волосы. Вот она улыбается чему-то про себя, и пальцами заправляет прядь волос за ухо.
      Когда линейка закончилась, Ксюша была готова. Она первая рванулась через строй второклашек, и, не помня себя от восторга, оказалась прямо перед Анастасией Павловной.
      — Здравствуйте, Анастасия Павловна, — выпалила, задыхаясь. — Это вам.
      Ответная улыбка едва не заставила Ксюшу взлететь. Она передала свой букет — огромный, переливающийся всеми оттенками красного — и закусила нижнюю губу.
      — Спасибо, Ксюшка, — Анастасия Павловна забрала цветы, сделала шаг, и вдруг поцеловала ее в щеку.
      Краска залила Ксюшино лицо от лба до подбородка. Она вдруг поняла, что больше не может дышать, не может ходить, вообще ничего не может.
      Сердце налилось приятной тяжестью, и колени вдруг собрались подогнуться. Она заставила себя сделать разворот на сто восемьдесят градусов, и прямо через толпу рванулась вперед.
      Добежала до угла школы, прислонилась к горячим кирпичам, и закрыла глаза.
      Раз за разом она проигрывала в памяти эту секунду, и снова и снова ощущала совсем близко ее запах, ее кожу, легкое прикосновение ее губ к щеке.
      В этот момент Ксюша Ковальская была абсолютно и полностью счастлива.
Глава 27

Forward. Play.

      Кофе в кружке давно закончился, но Ксюша по-прежнему сидела на подоконнике с чашкой в руках и мечтательно смотрела на виднеющееся вдалеке здание школы. Две недели. Всего две недели.
      Ее вдруг охватил давно забытый восторг и радость. Захотелось сделать что-то, ранее не деланное, безумное. Поехать к ней и просто позвонить в дверь? О нет, не настолько безумное. Привезти и оставить под дверью букет цветов? Или воздушные шарики? Или что-нибудь еще?
      От приятных мыслей ее отвлек звонок в дверь. Поставив кружку на стол, Ксюша вышла в прихожую и открыла.
      — Привет, Ленка.
      Посторонилась, пропуская Лену в квартиру и улыбаясь ей.
      — Ну? — cпросила та, проходя на кухню, и принимая демонстративную позу. — Как тебе?
      — Как мне что? — удивилась Ксюша.
      — Прическа, бестолочь! — Лена щелчком стукнула ее по лбу и снова приняла ту же позу. — Разве ты не видишь, что я подстриглась?
      А ведь и правда — ее светлые волосы выглядели сегодня иначе. Они как будто стали короче, и немного неровные, и спадали на лоб и щеки прядями разного размера.
      — Очень красиво, — кивнула Ксюша, улыбаясь. — Тебе очень идет.
      — Да ну тебя! — Лена махнула рукой, сделала шаг вперед, и обняла Ксюшу за шею. Заглянула в глаза, обожгла дыханием. — Привет, радость моя.
      Ее губы коснулись Ксюшиных легким, ласкающим движением. И снова коснулись. И еще раз.
      Ксюша закрыла глаза и руки ее сомкнулись на Лениной талии. Так сладко было погружаться в этот поцелуй — чудесный, нежный, как будто дышащий подходящим к концу летом и свежестью.
      Она сама не поняла, как это произошло, но через секунду ее язык толчком раздвинул Ленины губы и вошел внутрь. Дыхание участилось, сердце забилось часто-часто, и руки сжались на боках сильнее. Она почувствовала, как Лена настойчиво прижимается к ней, как проникает языком в ее рот, как ее ладонь спускается с шеи на плечо, а с плеча на грудь.
      Господи, остановите ее кто-нибудь!
      Ксюшино тело покрылось дрожью, а руки больше не подчинялись командам. Они сами по себе гладили голую спину, обтянутые тканью бедра и ягодицы.
      Ленина рука проникла под футболку и пальцы ласково обхватили и сжали грудь, оглаживая возбужденный сосок. Она не давала Ксюше разорвать поцелуй — вжималась губами, ласкала языком, будто впитывала в себя Ксюшин запах и вкус.
      Когда вторая рука проникла под футболку и потянула ее вверх, Ксюша отпрянула.
      — Что ты творишь? — задыхаясь, спросила она и сделала шаг назад.
      Лена молча смотрела на нее, закусив губу. Она тяжело дышала, грудь ее под легкой тканью сарафана поднималась и опускалась снова. И это было так красиво, так возбуждающе-красиво, что Ксюша на всякий случай отступила еще.
      — Я хочу заняться с тобой любовью, — сказала Лена и Ксюшу затопило потоком этих слов. Она стояла, широко раскрыв глаза и не двигалась с места, пока Лена подходила ближе и ближе. Она шептала что-то и этот шепот отключал сознание, растекался по телу и превращал его во что-то безвольное, мягкое.
      — Хочу попробовать языком твою кожу. Хочу ласкать тебя, пока ты не попросишь пощады. Хочу войти в тебя и чувствовать пальцами, как ты бьешься в оргазме.
      Ксюшины глаза раскрылись так широко, что казалось — еще чуть-чуть, и они просто разорвутся на части. Господи, о чем она говорит? ЧТО она говорит?
      — У меня не бывает оргазмов, — пробормотала Ксюша, пытаясь сделать еще шаг назад, и упираясь спиной в стену. — Почти никогда.
      — Значит, будут, — улыбнулась Лена прежде чем облизать губы и с силой прижать Ксюшу к стене.
      Разум выключился. Ксюша сама не поняла, как, но это произошло, и остались только влажные поцелуи, ладони, впивающиеся в тело в самых неожиданных местах, и колотящееся в бешенстве сердце.
      Лена не давала ей остановиться ни на секунду. Она целовала ее губы, руками задирая футболку и стягивая шорты вниз, к лодыжкам. Она накрывала губами соски и зализывала языком.
      Через мгновение Ксюша ощутила голой спиной прохладную свежесть пола, а еще через одно Лена через голову стянула с себя сарафан и села на нее сверху.
      — Тебе нравится? — хрипло спросила она, накрывая ладонями свою грудь и поглаживая — так медленно, что от этой скорости окончательно сбилось дыхание.
      Ксюшины губы разомкнулись. Она ощущала бедрами тяжесть Лениного тела и оказалась совсем не готова к тому, что это тело начало двигаться.
      — А так? — Лена вдруг задвигала бедрами — также медленно, по кругу, не убирая ладоней с груди и откидывая голову назад.
      Что-то рвануло в Ксюшиной голове и стало невозможно больше сдерживаться. Она поднялась, прижала к себе Лену и впилась губами в ее шею.       Целовала, гладила языком и как в тумане слушала возникающие где-то в глубине груди стоны. Откинула Лену назад, поддерживая руками спину и принялась ласкать грудь.
      — Какая ты… — шептала Лена, выгибаясь ей навстречу. — Какая ты нежная, какая сладкая…
      Еще секунда — и она уперлась ладонями в Ксюшины плечи и снова повалила ее на спину. Ее губы были везде — целовали, впивались, прикусывали горячую кожу. Ксюшины ноги против воли обхватили Лену за талию, и это вызвало еще один горячий стон.
      — Хочешь меня, правда, девочка моя? — спросила Лена, на секунду заглянув в Ксюшины глаза. — Конечно, хочешь…
      Она упала сверху, опираясь одной рукой об пол и лаская языком Ксюшино ухо. Вторая рука скользнула между их влажными телами и нашла место, где было особенно влажно и горячо.
      — Расслабься, — прошептала она, — пожалуйста. Просто расслабься и отдайся тому, что чувствуешь. Отдайся мне.
      Ее пальцы вошли внутрь и Ксюша закричала, закидывая голову назад. Ногами она еще крепче обхватила Ленины бедра, побуждая ту двигаться быстрее и сильнее. Ее глаза ничего не видели, уши слышали только восхищенные стоны, и все тело двигалось в один такт со своими желаниями и чувствами.
      — Господи, как мне нравится, — шептала Лена в ее ухо, обдавая его горячим дыханием. — Как ты насаживаешься на мои пальцы, как стекаешь в мои ладони — открытая, горячая, сладкая.
      Эти слова окончательно сводили с ума и не давали дышать. Из Ксюшиного горла вырывались только хрипы, сменяющиеся криками. Она не могла думать. Не могла дышать. Она больше вообще ничего не могла.
      — Давай, моя девочка, — услышала она, и движения стали быстрее и резче. — Давай, моя золотая. Отпусти себя. Просто сделай это.
      Сжимающая внутренности волна прошла от низа живота к голове, и Ксюша закричала, впиваясь ногтями в Ленины плечи. Это было так сильно, так яростно-сильно, как никогда еще не было. Ее тело содрогнулось раз, другой, и содрогнулось снова. И не осталось ничего. Только пустота — блаженная пустота и отсутствие звуков.
      Когда Ксюша пришла в себя, оказалось, что они по-прежнему лежат на полу: Лена прижимается к ней сверху и улыбается, глядя в глаза.
      — Я…
      Кончик пальца лег на ее губы и прижался крепко.
      — Нет, — шепнула Лена, улыбаясь. — Мы снова не станем это обсуждать.
      Не отрывая от нее взгляда, Ксюша разомкнула губы и пустила палец в себя. На ее лице появилось выражение восторга, когда она наконец смогла сделать то, чего так давно хотела: обхватить этот палец губами, загладить языком, будто вбирая его в себя глубже и глубже.
      Лена прикрыла глаза. Ксюша чувствовала, как дрожит ее тело, как сжимаются бедра. Она выпустила палец изо рта и руками подняла Лену выше.       Теперь Лена стояла над ней на коленях, и каким же наслаждением было видеть недоумение на ее лице!
      Радостно улыбнувшись, Ксюша скользнула ниже и обхватив ладонями Ленины бедра, опустила ее на себя. Ее язык сразу нашел то, что нужно, и задвигался, быстро и с силой вдавливаясь в горячую плоть. Она почувствовала, как Ленины пальцы впиваются в ее волосы, услышала ее крик и задвигала языком быстрее.
      Лена двигала бедрами, прижималась и снова немного приподнималась над Ксюшей, но это было неважно, потому что Ксюша знала: еще немного, еще совсем чуть-чуть, и она закричит, прижимая к себе Ксюшину голову, и бедра сожмутся сильнее, и она закричит снова .
      Они упали на пол рядом — обессиленные, потные, с раскаленной кожей и сбившимся дыханием.
      — Ты сумасшедшая, — пробормотала Ксюша, глядя в потолок и бессмысленно улыбаясь. — Ты просто сумасшедшая.
      — Кто бы говорил, — Лена перевернулась на живот и положила голову на Ксюшино плечо. — Как ты могла так долго меня мучить?
      — Мучить? — Ксюша наклонила голову, и, увидев бесстыжий Ленин взгляд, снова закрыла глаза. — Почему мучить?
      — Потому что я хочу тебя уже много месяцев, — услышала она горячий шепот, — ты бы знала, каких трудов мне стоило сдерживаться и не наброситься на тебя прямо в кабинете.
      А вот это было уже опасно. Разум вернулся обратно — словно кто-то реле повернул, и Ксюша рывком вскочила на ноги и принялась собирать одежду.
      — Ксюшка, — Лена тоже поднялась, и теперь стояла на расстоянии вытянутой руки — обнаженная и очень грустная. — Успокойся, пожалуйста. Я по-прежнему не претендую на твое сердце. Правда. И тебе совершенно не из-за чего волноваться.
      Это было сказано так просто и так открыто, что Ксюша вдруг поверила. Она поняла: да. Правда не претендует. И не захочет большего. И не попросит.
      И стало легко.
      Внешне ничего не изменилось: они по-прежнему виделись в школе, по-прежнему иногда проводили вместе вечера, по-прежнему писали друг другу смс во время уроков и на ночь.
      Вот только прикосновений стало гораздо больше — да что там, стало почти невозможно не касаться друг друга. Они запирались в Ксюшином кабинете, и целовались там по умопомрачения, лаская друг друга поверх одежды и сходя с ума от желания. Они смыкали ладони на педсоветах, и сплетали пальцы в обычных, но ставших вдруг такими эротичными движениях. Они доходили до Ксюшиной квартиры, вваливались внутрь, и скидывали с себя одежду, порой даже не доходя до дивана, занимаясь любовью прямо на полу — как в тот первый раз.
      Иногда Ксюше даже хотелось, чтобы Лена не уходила. Но она неизменно собирала одежду, целовала ее последним — самым сладким поцелуем — и прощалась до следующего дня. Как будто чувствовала и понимала: это следующий шаг. И время для него еще не пришло.
      Странно, но в эти осенние месяцы Ксюшино сознание не билось привычно на две части, эти части вдруг начали вполне мирно уживаться друг с другом. Она по-прежнему замирала от счастья, видя Анастасию Павловну, но это не мешало ей целоваться с Леной. Она по-прежнему ловила каждый ее вздох и взгляд, но это не мешало ей кричать под Лениными руками и губами. Это просто было другое. Это просто было разное.
      Наступила зима и Ксюша полностью погрузилась в подготовку новогоднего праздника в школе. Она почти перестала видеться с Леной — все дни и вечера теперь проходили в компании активистов из числа детей, с которыми они придумывали и репетировали номера выступлений, искали костюмы и готовили музыку.
      В один из таких вечеров, когда солнце давно село и за окном было темно, Ксюша одна сидела в кабинете и дописывала последние правки к сценарию. В дверь постучали, в кабинет вошла Анастасия Павловна.
      Ксюша рванулась вверх, вставая на ноги, но Анастасия Павловна только улыбнулась.
      — Привет, Ксюшка. Я просто так зашла.
      Она присела на стул напротив Ксюши, облокотилась локтями о столешницу и снова улыбнулась.
      — Мы так давно с тобой не разговаривали. Я соскучилась.
      Господи, она — ЧТО? Ксюша судорожно сглотнула, и закусила губу. Наверное, послышалось. Не может быть, чтобы не послышалось.
      — Ты будешь петь на празднике? — спросила Анастасия Павловна.
      — Не знаю, — выдавила из себя Ксюша. — Наверное, нет.
      — Почему? Ты очень хорошо поешь. И песни у тебя очень глубокие и сильные.
      «Соберись, тряпка! Просто соберись и отвечай ей! Иначе она просто развернется и уйдет, и все это закончится, едва успев начаться».
      — Анастасия Павловна, — кажется, получилось. И голос не дрожит, и улыбка вполне искренняя. — Я свои песни почти не пою, потому что у меня их всего две штуки. Чаще пою чужое.
      — А мне споешь?
      Ксюша даже рот раскрыла от удивления. Спеть ей? Зачем?
      — В смысле? Сейчас?
      Анастасия Павловна кивнула. Ксюша молча смотрела на нее и силилась понять. Зачем она пришла? Зачем сидит здесь, напротив, и смотрит так пристально? Почему у нее такие грустные и печальные глаза?
      Она протянула руку и взяла гитару. Прошлась пальцами по струнам, проверяя настройку. Подкрутила. И снова прошлась.
Анастасия Павловна молчала, но взгляд ее неотрывно следил за Ксюшиными пальцами, и от этого взгляда все внутри леденело, превращалось в камень.       Это ощущение… Как предчувствие, Предчувствие чего-то, с чем Ксюша едва ли сможет справиться, с чем едва ли сможет совладать.
      — Что вам спеть? — спросила она, левой рукой держась за гриф, а правой обнимая корпус гитары.
      — Спой то, что ты любишь, — попросила Анастасия Павловна.
      Ксюша вздохнула.
      — Погасите пожалуйста свет. — она увидела удивление на лице Анастасии Павловны и объяснила. — Эту песню поют только в темноте. Так нужно.
      Она смотрела, не отрываясь, как Анастасия Павловна встает, идет к выключателю, и в сумерках возвращается обратно. Теперь ее едва было видно на фоне окна — только очертания, только запах, только доносящийся до ушей еле слышный звук дыхания.
      Ксюша вздохнула еще раз и пальцы ее заскользили по струнам, по памяти играя мелодию. Лорен Кристи — исполнитель ее юности. Под ее песни десятки Ксюшиных одноклассников покачивались в медленных танцах посреди актового зала. Это было время больших надежд и больших разочарований.

      You and I moving in the dark
      Bodies close but souls apart
      Shadowed smiles and secrets unrevealed
      I need to know the way you feel

      Она пела, не видя в темноте глаз Анастасии Павловны, но точно зная, что смотрит прямо в них.

      I'll give you everything I am
      And everything I want to be
      I'll put it in your hands
      If you could open up to me oh
      Can't we ever get beyond this wall

      'Cause all I want is just once
      To see you in the light
      But you hide behind
      The color of the night

      Да, так и было. Все те годы было именно так. Вся ее душа плакала и просила: «Увидеть тебя. Только один раз увидеть тебя». А теперь? Теперь она сама попросила выключить свет.

      I can't go on running from the past
      Lave has torn away this mask
      And now like clouds like rain I'm drowning and
      I blame it all on you
      I'm lost — God save me...

      'Cause all I want is just once
      To see you in the light
      But you hide behind
      The color of the night

      Она пела, и звуки разлетались по кабинету, отталкивались от стен и растекались по плечам. Зачем она попросила выключить свет? Почему? Не потому ли, что сегодня увидела во взгляде Анастасии Павловны что-то новое? Не потому ли, что какой-то частью своего уставшего сердца она четко поняла: что-то изменилось. И испугалась этого до безумия?

      God save me
      everything I am and
      Everything I want to be
      Can’t we ever get beyond this wall
      Cause all I want is just once forever and again
      I’m waiting for you
      I’m standing in the light
      But you hide behind the color of the night.
      Please, come out from the color of the night

      Пальцы сыграли последние такты мелодии, и ладонь опустилась на струны. Ксюша сидела, закрыв глаза. Ее сердце билось часто-часто, и его биение отдавалось по всему телу: в висках, в губах, в коленях.
      — О чем эта песня? — тихо спросила Анастасия Павловна. — Расскажи мне.
      — Мы двигаемся в темноте, — сказала Ксюша хрипло, — мы слишком далеко друг от друга. И я боюсь узнать, что ты ко мне чувствуешь. Все, что у меня есть, я опускаю в твои ладони. Препятствие между нами непреодолимо. Все, что я хочу — это еще раз тебя увидеть. Но я не посмею об этом просить.
      Она сидела, оглушенная, и пыталась продолжить, но не могла. Это снова произошло: та сила, та невидимая энергия, которая летала между ними и тянула их друг к другу. Она снова пришла, и тащила, влекла вперед, побуждала встать, подойти, опуститься на колени, и просто посмотреть вверх. Просто посмотреть и сказать.
      — Ксюша…
      Ее голос был испуганным — таким же, как тогда, в лагере, и дрожащим, и бесконечно любимым.
      — Анастасия Павловна, — еле-еле, тяжело выдавливая слова, сказала Ксюша. — Я…
      И в эту секунду дверь открылась. Зажегся свет. Его ледяные лучи проникли даже через закрытые глаза, заставляя зажмуриться еще сильнее.
      — Ой, простите, — улыбнулась с порога Лена. — Я думала, ты домой ушла, а дверь забыла запереть.
      Через мгновение Ксюша открыла глаза. Как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как Лена кивает Анастасии Павловне, и задает вопрос:
      — Привет, Насть! А ты что тут делаешь?

Stop.

Forvard. Play.

      — Ты знала, что Лена ревновала тебя ко мне? — спросила Ася и Ксения удивленно посмотрела на нее.
      Конечно, она знала. Только слепой не заметил бы — особенно в тот вечер, когда они с Асей сидели в темноте ее кабинета, и вошла Лена, и практически сразу зашла за спину Ксении и положила руки на ее плечи. Ксения тогда сидела — ни живая, ни мертвая, и пошевелиться не могла.
      — Да, — сказала Ксения вслух, сильнее заворачиваясь в простыню. — Она постоянно говорила, что это не так, но… Я знала, конечно.
      Ася смотрела на нее — грустно и как будто настойчиво. Словно ждала еще каких-то слов. Странно было видеть царапины на ее щеке, и сжатые поверх ткани покрывала ладони. Она вдруг встала со стула и подошла к Ксении. Одной рукой придержала покрывало, а другую положила на ее макушку.       Положила — и погладила. Затем погладила щеку, подбородок. И надавила, побуждая поднять лицо вверх.
      — Мне было очень трудно, Ксюшка, — сказала она замершей Ксении. — Ты хочешь спросить, нравилось ли мне, что ты спала с ней? Нет. Мне совсем это не нравилось.
      Она улыбнулась жалко и растерянно, и опустилась вниз, на пол, прижимаясь щекой к Ксениному колену.

Back. Play.

      Ася ходила туда-сюда по темному коридору школы, и никак не могла заставить себя отправиться домой. Делала несколько шагов к Ксюшиному кабинету, из-под двери которого выбивался свет, останавливалась, и шла обратно. Потом снова разворачивалась и шла к кабинету, и снова возвращалась назад.
      — Сотникова, ну что ты как ребенок, в самом деле? — думала она. — Просто зайди и поздоровайся. Выпей с ней чаю, раз уж тебе так хочется, и иди домой.
      Но почему-то «просто» не получалось. Ася уже не раз ловила себя на мысли, что завидует Лене: как это у нее получается? Легко и свободно общаться с Ксюшей, держать ее за руку, улыбаться ей. Сама Ася так не могла.
      Весь август она ощущала это: сосущее чувство под ложечкой, словно незаконченная мысль, недоговоренная фраза. Понимала: что-то произошло в их отношениях с Ксюшей, и боялась этого до безумия.
      Эта девочка… Почему она вдруг стала так много думать о ней? Нет, не то чтобы она занимала все ее мысли, но отчего-то появлялась в них все чаще и чаще. Приходилось признать: Ксюша нравится ей. Очень нравится. Она совсем не отказалась бы иметь такого друга. Но дружить с девочкой, которая так откровенно и сильно в тебя влюблена? Невозможно. Немыслимо.
      А с другой стороны, влюблена ли она до сих пор? Ася сходила с ума от невозможности узнать точно. Ведь в школе все было очевидно, а теперь? Теперь она все дни проводит с Леной, а, возможно, и не только дни, но и ночи. Зная Ксюшу, едва ли она стала бы это делать, не испытывая никаких чувств. Значит что? Значит, теперь она влюблена не в Асю? Значит, теперь — Лена?
      Ася вздохнула и сделала очередной круг по коридору. Стук ее каблуков гулко разлетался по пустому пространству. Она начала злиться.
      — Сотникова, ну прекрати ты уже этот детский сад! Какая разница, в кого там Ксюша влюблена? Это тебя вообще никак не касается. Просто зайди и поздоровайся. И иди наконец домой.
      Быстро, пока не успела испариться злая решимость, Ася преодолела несколько метров, остающихся до кабинета, и постучала в дверь. Заглянула.       Ксюша сидела, сгорбившись, за столом, и что-то писала, наморщив сосредоточенно лоб. В ответ на стук она подняла голову и зелень ее глаз блеснула — не то радостью, не то испугом.
      — Привет, Ксюшка, — сказала Ася. И добавила вдруг абсолютно честно. — Я просто так зашла.
      Она с радостью увидела, как Ксюша улыбается и кладет ручку на стол. Что ж, по крайней мере, ее не выгоняют. Уже хорошо. Вот только что делать дальше?
      В кабинете было светло. Даже, пожалуй, слишком светло — ярко горела люстра на потолке, и настенные бра добавляли света. Интересно, сколько денег потратила Ксюша, чтобы сделать эту комнату пригодной к существованию? На Асиной памяти здесь были старые отваливающиеся обои и крашеный голубой краской потолок. А теперь — сплошная белизна и беж, затейливые узоры на потолке, смешные шкафчики с окантовкой. И стол — большой письменный стол, весь заваленный бумагами, блокнотами, какими-то схемами и графиками. А за столом — Ксюша. Темные волосы собраны на затылке в хвост, но несколько прядей вырвалось из-под резинки, и спадают на уши. Зеленые глаза — господи, какие глаза! — смотрят ласково и насмешливо.       Острый подбородок, упирающийся в высокий ворот белого свитера. Длинные тонкие пальцы, ухоженные, но без колец, с коротко остриженными ногтями.
      «Да садись же ты уже!»
Ася вздрогнула и быстро села на стул с другой стороны стола. Коленям места уже не хватило, и пришлось сидеть в пол оборота. Ей вдруг стало очень весело.
      «Старая дура. Поговори с девочкой. Ты же так этого хотела».
      — Мы так давно с тобой не разговаривали, — сказала Ася, улыбаясь. — Я соскучилась.
      Ксюша закусила губу. Интересно, это от того, что ей неприятно? Или почему?
      «Давай, спроси у нее что-нибудь».
      — Ты… Будешь петь на празднике?
      «Отличный вопрос, Сотникова. Пять баллов. Ты не просто старая дура. Ты дважды старая дура».
      — Не знаю, — удивленно ответила Ксюша. — Наверное, нет.
      — Почему? Ты хорошо поешь, и песни у тебя красивые.
      «Господи, Настя, ты явилась к ней в кабинет, чтобы сообщить, что она хорошо поет? Да ладно тебе! Очнись уже, господи».
      — Анастасия Павловна, — начала Ксюша, и Ася сжалась, готовясь к тому, что ее сейчас выставят за дверь вместе с ее дурацкими вопросами. Но Ксюша сказала другое. — Я свои песни почти не пою, потому что у меня их всего две штуки. Чаще пою чужое.
      — А мне споешь?
      Это вырвалось само собой, и Ася испугалась того, что сказала. Ксюша, впрочем, испугалась тоже. Даже назад на стуле отпрянула. Ну и черт с ней! Раз уж зашел так разговор, то что же теперь делать?
      — В смысле? — пробормотала Ксюша. — Сейчас?
      Очень хотелось сказать: «нет». Не сейчас, а когда-нибудь потом, и вообще, мне уже пора, я просто так заходила, а дома куча дел, и завтра на работу рано вставать, и…
      И Ася просто кивнула. Черт бы побрал все на свете, имеет она право хотя бы на полчаса просто делать то, что хочет?
      Ксюша пожала плечами, и потянулась за стоящей в углу кабинета гитарой. Ася, затаив дыхание, наблюдала, как она устраивает гитару на бедре, как аккуратно и нежно проводит пальцами по струнам. Как кончики пальцев цепляют одну из струн, отпускают и цепляют снова. Это было… завораживающе.       Очень красиво. И очень нежно.
      — Что вам спеть? — услышала Ася и увидела, как правая Ксюшина рука обнимает изгиб гитары и легонько его поглаживает.
      — Что хочешь, — ответила она. — Спой то, что ты любишь.
      Пальцы снова прошлись по струнам и Ася могла бы поклясться, что услышала их вздох!
      — Погасите пожалуйста свет, — попросила Ксюша. — Эту песню поют только в темноте.
      Ася послушно встала и нажала на выключатель. Кабинет погрузился в мрак, разбавляемый белесыми проблесками за окном. Было так странно сидеть в темноте, в теплой комнате, ощущая, что за окном — зима, снежные сугробы, и, наверное, ветрено. И тихо. Такая тишина, что в ушах что-то позвякивает — может быть, отдаленно доносящиеся звуки падающих за окном снежинок.
      Ксюшу почти не было видно в темноте — и Ася вся превратилась в слух. Но уже после первых звуков мелодии, ей показалось, что глаза вполне различают скольжение пальцев по струнам, и движения ладони, то и дело обхватывающей гриф.
      А потом к мелодии добавился голос. И звуки его и музыки слились в единое целое, толчками проникая прямиком в горло и растекаясь в груди. Ася как будто пила эти звуки, впитывала их в себя, наслаждалась ими.

      Ты и я блуждаем в темноте.
      Наши тела так близко, но души так далеко.
      Спрятанные улыбки, нераскрытые секреты.
      Мне так нужно знать, что ты сейчас чувствуешь…

      Она закрыла глаза, но музыка никуда не исчезла. Теперь она обволакивала тело, сжимала плечи, гладила спину. На мгновение затихла, и снова ворвалась внутрь.

      Я отдаю тебе всю себя.
      Я отдаю тебе все свои мечты.
      Я положу это в твои руки.
      Если бы ты могла раскрыться передо мной…
      Неужели мы никогда не преодолеем это?

      И как будто волнами. Вверх — вниз. Вниз — вверх. Словно что-то поднимается, зреет, и обрушивается сверху, сбивая с ног и дыхания. Словно все никогда уже не будет как раньше. Как откровение. Как какая-то новая, еще не придуманная, вера.

      Потому что все, чего я хочу — это всего лишь раз увидеть тебя на свету.
      Но ты прячешься в цвете ночи.

      Музыка оборвалась и Асю словно выбросило на берег. Обессиленную, распластанную, задыхающуюся.
      — О чем эта песня? — спросила она, не заботясь о том, КАК это прозвучит. Услышать ответ в эту секунду было самым важным в ее жизни.
      И Ксюша ответила.
      — Мы двигаемся в темноте. Мы слишком далеко друг от друга. И я боюсь узнать, что ты ко мне чувствуешь. Все, что у меня есть, я опускаю в твои ладони. Препятствие между нами непреодолимо. Все, что я хочу — это еще раз тебя увидеть. Но я не посмею об этом просить.
      «Нет», — хотелось крикнуть ей. В песне было совсем не так! Там было много боли, но и надежда была тоже! Надежды на то, что однажды мы сумеем выйти из-под покрова тьмы, и увидеть друг друга. Может быть не сейчас, может быть, даже в следующей жизни, или в прошлой, или просто в другой, но там была, была надежда!
      Асе так сильно хотелось сказать это. Так сильно, что она вся подалась вперед, и губы разомкнула, но почему-то не могла выдавить из себя ни звука. Она знала, что Ксюша смотрит на нее сейчас, и знала, что ее сердце колотится так же быстро, как ее собственное.
      — Ксюша…
      — Анастасия Павловна…
      И в это мгновение. В это маленькое, очень маленькое мгновение, Ася поняла. Она не смогла бы объяснить себе, как. Этому вообще не было никакого разумного объяснения. Но она поняла: Ксюшу она потеряла. Она ее больше не любит.
      И в следующую секунду пришла Лена. Включила свет, прогнала мрак и темень, но Ася хорошо знала: это был не тот свет, которого так хотелось в песне. Тоже свет, да, но чей-то чужой… Не ее, не Асин.
      — Насть, а что ты здесь делаешь? — спросила Лена, заходя за Ксюшину спину и опуская руки ей на плечи. — Да еще и в темноте сидите?
      Очень сложно было оторваться взглядом от этих сжимающих плечи ладоней. От выражения Ксюшиного лица, которое вдруг стало почти счастливым. От той близости, что скользила между ними и очень чувствовалась даже со стороны.
      «Это было твое. А теперь — нет».
      Она молча встала, и вышла из кабинета. Шла по темному коридору, плотно сжав губы, и чеканя шаг.
      «Все правильно. Все верно. Так и должно быть. И это случилось бы рано или поздно, так или иначе».
      Забрала в своем кабинете пальто, намотала на шею шарф, вышла на улицу,
      «Все правильно и верно. Только, черт возьми, почему тогда так больно?»

0

22

Глава 28

Forward. Play.

      Ася сидела на полу, подогнув под себя ноги и упираясь щекой в Ксюшино колено. Она очень устала — устала от этого кажущегося теперь бессмысленным разговора, от бессонной ночи и, кажется, просто от жизни.
      Почему нельзя просто, вот прямо сейчас, поднять голову и сказать Ксюше, честно сказать, открыто: «Я люблю тебя»? Почему Ксюша не может просто поверить в то, что это возможно, в то, что это действительно так? Почему?
      — Почему тебе это не нравилось? — cпросила Ксюша. — Я думала, тебе все равно.
      Ася вздохнула. Добавить к нагромождению лжи еще одну? Или сказать наполовину, но все-таки правду?
      — Потому что я не понимала таких отношений, и если с тобой на тот момент мне все было уже ясно, то представить в этом Лену было слишком сложно.
      Она все-таки посмотрела вверх и увидела в Ксюшиных глазах слезы. Господи, да сколько же еще боли придется ей вынести?
      — Тогда я не понимаю, — воскликнула Ксюша. — Почему тогда, потом, когда все это произошло, ты позвонила именно мне?
      — Потому что мне больше некому было звонить.
      Это было правдой. Чистой правдой — от первого до последнего слова, и это было одним из тех поступков, за которые иные люди винят себя потом всю оставшуюся жизнь.
      — Я очень виновата перед тобой, — сказала Ася. — И самое главное в том, что позвонила тогда. Это была, наверное, самая большая ошибка в моей жизни.
      — Почему? — Ксюша вдруг рванулась, и оказалось рядом, на полу. Встала на колени и схватила Асю за руки. — Почему?
      — Да потому что я воспользовалась тем, что ты любила меня! — в отчаянии выкрикнула Ася, пытаясь вырвать руки назад, но Ксюша не дала: схватила еще крепче и сжала. — Я не могла, я не должна была этого делать. Я поставила тебя в ситуацию, в которой даже и выбора-то не было! И я ненавижу, ненавижу себя за это.
      Слезы текли по щекам, поверх царапин, и отзывались дикой болью. Ася сжала губы, чтобы не разрыдаться еще сильнее, но это не помогало. Ксюша молча смотрела на нее и крепче и крепче стискивала ее руки.
      — Тебе было так плохо эти годы, да? — спросила она и на ее лице Ася вновь увидела четырнадцатилетнюю школьницу, с ужасом ожидающую ответа.
      — Нет, — торопливо сказала она сквозь слезы. — Нет! Мне не было плохо, Ксюшка, и из-за этого я ненавижу себя еще сильнее. Как ты не понимаешь? Если бы мне хотя бы было плохо, то я бы чувствовала, что все честно, но плохо мне не было!
      Последние слова она прокричала. И в ту же секунду Ксюша рывком притянула ее к себе, обхватила руками, и принялась укачивать, словно маленького ребенка. Ася рыдала, уткнувшись носом ей в шею, и всхлипывала, и пыталась что-то говорить еще, но Ксюша только качала головой, и прижимала ее крепче и крепче.
      — Я так люблю тебя, — сказала она вдруг. — Я так тебя люблю…
      Потом, когда Ася успокоилась и перестала всхлипывать, они одновременно принялись подниматься с пола. Оглядели друг друга, как будто другими глазами, и, посмеявшись, принялись обрабатывать раны. Асины царапины на лице, Ксюшины кровоподтеки на лодыжках. Вытирая с пола кровавые пятна, Ася то и дело кидала взгляд на стоящую рядом Ксюшу. А Ксюша улыбалась. И казалось, что холода в ее зеленых глазах стало немного, совсем немножечко, меньше.
      — Знаешь, — сказала вдруг она, и Ася замерла в ожидании продолжения. — Если бы я тогда поняла, что тебе это не нравится, я не стала бы с ней спать.
      Усмехнулась каким-то своим мыслям и ушла на кухню. Ася продолжила мыть пол.

Back. Play.

      — Ковальская, выходи, долго тебя еще ждать?
      Ксюша, спотыкаясь в наполовину натянутых джинсах, рванула к окну, выглянула и с трудом разглядела через зелень деревьев стоящую у подъезда Лену.
      — Завадская, блин! Дай мне хоть штаны надеть! — заорала она в ответ.
      — По мне, так хоть голая, но выходи уже наконец!
      Чертыхаясь, Ксюша застегнула джинсы, натянула первую попавшуюся под руки футболку и сунув ноги в шлепанцы, выкатилась по лестнице из подъезда. Лена ждала ее, притоптывая ногой от нетерпения.
      — Ну и сколько можно собираться? — спросила она, корча недовольную физиономию.
      — Ты обалдела? — вместо ответа спросила Ксюша. — Ты позвонила ровно 3 минуты назад. Ты действительно считаешь, что нормальный человек за это время может собраться?
      — Нормальный не может, а ты — вполне, — засмеялась Лена. — Идем уже! Мы опаздываем.
      — Да куда?..
      Лена ухватила ее за руку и потащила за собой. Только бы не на очередной школьный сабантуй! Только бы не на какую-нибудь тусовку старых друзей. Никаких друзей в этот воскресный день Ксюше не хотелось совершенно.
      — Ленка, да куда мы идем-то?
      Все вопросы оставались без ответа. И только когда Лена свернула в очередной переулок, в Ксюшину голову стали закрадываться сомнения. Она знала эту дорогу. Да, она слишком хорошо ее знала.
      — Ты обалдела? — крикнула она, рывком отнимая руку и делая шаг назад. — Куда мы идем?
      — На день рождения, — Лена, казалось, даже внимания не обратила на эту вспышку. Продолжила ласково улыбаться. — Слышала о таких праздниках? Это когда нормальные люди собирают друзей, чтобы порадоваться дню, когда они появились на свет.
      — На чей день рождения? — сквозь зубы спросила Ксюша, хотя уже знала ответ.
      — На Настин, чей же еще. Идем уже! Она пригласила нас обеих, если тебя волнуют эти интеллигентские заморочки.
      Пригласила их обеих? Ксюша не верила своим ушам. Да как так может быть-то? Пригласила?
      — Ты шутишь что ли? — растерянно спросила она.
      — Какие уж тут шутки, — Лена снова схватила ее за руку, и потащила за собой. — Мы и так опаздываем, а еще цветы надо купить. Так что давай шевелись.
      Не верилось, но по всему выходило, что Лена правда не шутит. Они остановились у цветочной палатки, купили первый попавшийся букет (будь Ксюшина воля, она скупила бы все букеты, представленные в ассортименте, но Лена не дала), и побежали дальше.
      А вот и знакомый подъезд, перед которым она провела очень, очень много времени в ожидании. Железная дверь, второй этаж, и — бело-черный звонок в квартиру.
      — Успели, — удовлетворенно улыбнулась Лена, оглядывая Ксюшу с головы до ног и поправляя на ней футболку. — Звони.
      — Сама звони, — пробормотала окончательно растерявшаяся Ксюша. Она едва почувствовала поцелуй в губы, которым наградила ее Лена, прежде чем дверь открылась.
      Анастасия Павловна стояла на пороге и улыбалась им. И все сомнения исчезли, и страхи исчезли тоже. Ксюша рывком сунула ей букет и пробормотала что-то невнятное.
      — У Ксенечки проблемы с вербальным выражением поздравлений, — объяснила Лена, обнимая Асю и запечатлевая на ее щеке поцелуй. — Поэтому я поздравляю тебя от нас обеих.
      Не успев опомниться, Ксюша оказалась в квартире, а еще через секунду — в комнате с парадно накрытым столом, вокруг которого стояло всего пять стульев. Из кухни доносились звуки льющейся воды, из чего Ксюша сделала вывод, что часть гостей уже здесь.
      — А Кирилл не приедет? — спросила Лена, пересчитав стулья, и усаживаясь на один из них.
      — Нет, — ответила Анастасия Павловна. — Ксюша, помоги пожалуйста достать вазу, она на самом верху стенки.
      Ксюша рванулась вперед, едва не уронив по дороге несколько стульев, одним движением вскочила на табуретку, и глядя сверху вниз отдала вазу Анастасии Павловны.
      Господи, какой красивой она была сегодня!
      Крупно завитые локоны волос, собранные сзади лентой, длинное лиловое платье с открытыми плечами, и совершенно удивительное лицо — теплое, с отливающей свежестью кожей, с огромными, потрясающими глазами.
      Теплая, да. Она была сегодня — средоточие всего тепла в этом мире. Тепло говорила, тепло двигалась, тепло пахла.
      Гостей за столом и правда оказалось немного. Вскоре после Ксюши и Лены пришла какая-то подруга Анастасии Павловны, а еще через несколько минут в комнате появился мужчина.
      Он вынес из кухни большое блюдо с курицей, обложенной отварным картофелем, водрузил блюдо на стол, и посмотрел на присутствующих.
      — Денис, это Ксюша, — сказала Анастасия Павловна. — Ксюша, это Денис. Мой муж.
      Если бы прямо сейчас весь верхний этаж вдруг решил обрушиться на них сверху, это произвело бы на Ксюшу меньшее впечатление. И дело было не в том, что «муж». А в том, что в этом стоящем рядом с ней мужчине она узнала ублюдка, которого когда-то ненавидела всей душой.
      — Очень приятно, — кивнул Денис, протягивая Ксюше руку.
      Она молча смотрела на него, но руки в ответ не подавала. Дождалась, пока опустит, и только потом сказала: «Симпатичная прическа. Очень вам идет».
      Незаметно оказавшаяся рядом Лена дернула ее сзади за майку и громко рассмеялась.
      — Не обращай внимания, Ден, — сказала она, — Ксюша всем так говорит.
      Она пинком подтолкнула Ксюшу к столу и сказала:
      — Чего же мы ждем, товарищи? Пора бы начать застолье.
      Странный это был праздник. Четверо женщин и один мужчина, казалось, весело проводили время: провозглашали тосты, раскладывали закуски, рассказывали веселые истории. Но одна из этих женщин молча смотрела на другую, даже не пытаясь спрятать напряженный, настороженный взгляд. Еще одна — постоянно пинала под столом эту первую, и, не добившись успеха, переходила к рассказу новой истории.
      Денис ухаживал за всеми присутствующими дамами, но за Анастасией Павловной особенно: он то и дело опускал руку ей на плечо, предлагал блюдо с хлебом и поглядывал на нее собственническим взглядом.
      Когда большая часть еды, вкуса которой Ксюша даже не почувствовала, была съедена, наступило время танцев, и Денис отправился за магнитофоном. Ксюша же нащупала сигареты в заднем кармане джинсов, и вышла в подъезд.
      Она курила, стоя у перил, глубоко затягиваясь, и выдыхала дым — словно выплевывала. Сзади послышался треск открывающейся, а потом и закрывающейся двери.
      — Ну и зачем ты меня сюда притащила? — спросила Ксюша сквозь зубы, не оборачиваясь.
      — Потому что я ее попросила.
      Она дернулась, роняя сигарету на пол, и, обернувшись, попятилась.
      — Анастасия Павловна…
      — Протест ради протеста, да, Ксюш? — Анастасия Павловна вытащила сигарету из ее пачки и зажав ее двумя пальцами, замерла.
      Прикрывая ладонью огонек, хоть ветра в подъезде не было и быть не могло, Ксюша дала ей прикурить. И закурила сама. Снова.
      — Снова не впечатляет? — спросила она, затягиваясь.
      — Не особенно, — покачала головой Анастасия Павловна.
      Тогда Ксюша согласно покивала, как будто это хоть что-то объясняло, и сделала еще затяжку.
      «Заткнись. Просто заткнись. Не говори ничего».
      Стиснув зубы от напряжения, она сосредоточила взгляд на руках Анастасии Павловны. На таких ухоженных, таких тонких, таких красивых руках. На одной из которых яркой синевой расцветал синяк.
      — Зачем вы живете с человеком, который делает это с вами? — спросила Ксюша, изо всех сил стараясь оставаться спокойной. — Почему не найдете кого-то получше?
      Анастасия Павловна посмотрела на нее и вздохнула.
      — Тебе не кажется, что это не твое дело, Ксюш?
      — Кажется. И все же?
      Она чувствовала: еще немного, и сорвется. Но было нельзя. Нужно было держать себя в руках, поэтому Ксюша изо всех сил стиснула кулак — так, что ногти впились в кожу.
      — Я люблю его, — сказала Анастасия Павловна, — наверное, я просто его люблю.
      Кулак сжался еще крепче. Дверь снова скрипнула и на площадку вышел Денис. Очень веселый и нетрезвый Денис.
      — Что вы тут?... — начал он и оборвал себя на полуслове. Улыбаясь, посмотрел на сигарету, зажатую между пальцами Анастасии Павловны.
      Ксюша затушила окурок в железной банке, привязанной проволокой к перилам. Молча смотрела, как Денис берет Анастасию Павловну за предплечье и крепко сжимает, заставляя выронить сигарету на пол, и продолжая улыбаться.
      — Руки, — не то сказала, не то прошипела она.
      — Извини? — все так же улыбаясь, он кинул на нее любопытный взгляд.
      — Руки убери.
      В ее груди клокотало что-то, и взрывалось, и разлеталось на осколки. Какие-то невидимые тиски сжимали плечи и горло.
      Анастасия Павловна вскрикнула еле слышно, и тиски сломались.
      Она ударила его в челюсть — тем самым, сжатым до крови кулаком. И в момент, когда костяшки ее пальцев соприкоснулись с его кожей, ощутила огромное, бесконечное, вселенское счастье.
      Каким-то образом они вдруг оказались на полу. Катались по нему в полной тишине, нанося друг другу удары. В какую-то секунду Ксюшины пальцы схватили его волосы и изо всех сил дернули вверх, а потом вниз.
      А затем пришла боль.
      Ярость никуда не делась, и, наверное, именно поэтому Ксюша не потеряла сознания. Она слышала, как хрустнула кость в носу, ощутила вспышками боль в плече, в ребрах. И все закончилось.
      Звуков по-прежнему не было слышно. Она видела открытый рот Анастасии Павловны — открытый, и какой-то искаженный, словно вывернутый. Видела светло-зеленый потолок комнаты, в которую ее принесли, и Ленино лицо — испуганное, с широко распахнутыми глазами. А потом все ушло, и осталась только Анастасия Павловна. И звуки вернулись.
      Она сидела рядом с ней на полу — Ксюша лежала спиной на ковре, захлебываясь бьющей из носа кровью — и пыталась приложить к этой крови платок.
      — Зачем? — шептала Анастасия Павловна, и из ее глаз, размазывая косметику, текли слезы. — Господи, ну зачем?
      — Я говорила ему, что если он сделает это снова — я убью его. И я убью.
      Ксюша рванулась, пытаясь подняться, но Анастасия Павловна не дала: навалилась, рукой прижала к полу.
      — Ксюшка, господи, ну зачем? — прорыдала она, и слова вдруг пришли сами собой.
      — Потому я люблю вас, — сказала Ксюша просто, и Анастасия Павловна вдруг отпрянула от нее, словно отпрыгнула. Но это было уже все равно.
      — Потому что я люблю вас больше, чем саму себя, — повторила она, поднимаясь на ноги. — Вот почему.
      Она шла, шатаясь, будто пьяная, и поддерживала норовящие упасть к ногам ребра. Кровь из носа заливала футболку, делая ее грязно-коричневой.
      Откуда-то вдруг рядом появилась Лена. Схватила Ксюшу за плечи, и повела с собой. Ксюша не понимала, куда. Теперь, когда звуки вернулись, и стали вдруг очень громкими, почему-то стала пропадать картинка. Она не видела, куда идет, не видела, куда ступает ставшими непослушными ногами.
      Но слышала она очень хорошо.
      — Лена, там Вадик за тобой приехал. Может, он вас в больницу отвезет? Ленка, ты слышишь? Там твой муж с машиной.
      Она почувствовала, как сжалась ладонь на ее плече, и тут же исчезла — будто ее и не было. Значит, муж. Ладно.
      Звуки снова пропали.

      Don't you cry tonight
      I still love you baby
      Don't you cry tonight

      Ступенька. Еще одна. Еще. Ничего не видно, кровь как будто заливает глаза, и уши.
      «Не плачь сегодня. Я все еще люблю тебя, детка. Не плачь сегодня».

      Don't you cry tonight
      There's a heaven above you baby
      And don't you cry tonight

      Улица дышит весной. И Ксюша дышит вместе с ней. По ровной дороге шаги даются легче, быстрее. Никого нет кругом — ни единого человека. Только небо над головой, и серый асфальт под ногами.

      «Не плачь сегодня. Небесные крылья распускаются над тобой. Не плачь сегодня».

      Это так правильно и так тепло. Даже продолжающая литься кровь, даже отрывающиеся ребра. Не плачь сегодня. Потому что все было правильно, и каждый получает то, что заслуживает.
      И Ксюшино сердце спокойно, потому что она знает: все правильно. Все верно. Все так, как и должно быть.
      Не плачь сегодня.
      Потому что.
      Все, что я делаю — я делаю для тебя.

Stop. Play.

      — Детка? Детка! Черт, да что же это такое? Детка, ты слышишь меня? Открой глаза! Да вызовите кто-нибудь скорую наконец!

Stop. Play.

      — Она здесь? Просто скажите — она здесь?
      — Справки даем только родственникам.
      — Да просто скажите, здесь ли она, черт бы вас побрал совсем!

Stop. Play.

      — Иди, пожалуйста! Пожалуйста, я умоляю тебя, только на сегодняшний день, не трогай меня!

Stop. Noise. Play.

      Она провела в больнице почти месяц. Сначала была операция на легком — его задел осколок сломанного ребра. Потом лечили искривление носовой перегородки. Потом надели на корпус бандаж, выдали коробку анальгина и отправили домой.
      Но домой она не пошла.
      В гостинице им дали тот же номер, в котором два года назад они останавливались с Ирой — чем не насмешка? Женя помог ей разуться, улечься на кровать, и присел рядом.
      — Хочешь, я схожу и заберу твои вещи? — спросил он, держа ее за руку.
      — Нет.
      Он кивнул, соглашаясь. Все эти двадцать с лишним дней он провел с ней рядом — никого другого пускать в палату она не разрешила. Даже когда пришли родители — не разрешила тоже.
      — Тебе нужно позвонить отцу, — сказал он, опуская ладонь на ее лоб в попытке определить, есть ли температура.
      — Знаю.
      — Давай я схожу и попрошу кого-нибудь забрать твои вещи? А ты позвонишь ему?
      — Нет.
      Они говорили так же, как все эти три недели: он пытался спросить, предложить, заставить — она отделывалась короткими словами в ответ. Смотрела в потолок — днем и ночью. Прислушивалась к чему-то — как будто к еле слышной музыке где-то в глубине.
      Была послушной: спокойно ела все, что ей приносили. Спокойно принимала лекарства. Спокойно ходила на перевязки. А потом ложилась, и снова смотрела в потолок.
      — Детка, — тихо сказал Женя, укладываясь рядом с ней на кровать. — Ох, детка…

Stop. Play.

      Мир вокруг был таким теплым и таким ясным. Ксюша понимала: впервые за долгие годы она вдруг позволила себе выдохнуть. Лежала молча на кровати, перемалывая в голове ненужные мысли, улыбалась про себя, и снова лежала.
      Впервые за долгое время она не искала смысла, не задумывалась о причинах, и не размышляла о будущем. Словно давала себе передышку, время прийти в себя.
      И это время пришло. На пятый день жизни в отеле она проснулась, открыла глаза и поняла, что отдых закончился. И снова началась жизнь.
      — Да неужели, — хмыкнул сидящий на подоконнике и курящий какую-то немыслимо-длинную сигарету Женя. — Решила вернуться?
      — Похоже, что так.
      Она с трудом сползла с кровати, держась рукой за грудь и охнула от боли.
      — Разве таким травматикам как я не положены наркотики? — спросила, отбирая у него сигарету, и глубоко затягиваясь.
      — Думаю, таким идиоткам как ты точно не стоит курить, пока ребра не срастутся, — улыбнулся Женя.
      — Да, точно не стоит.
      Она смотрела в окно, и раз за разом втягивала в себя горький дым. Все было так похоже и непохоже одновременно. Когда из этого номера уезжала Ирка, было синее небо, и яркое солнце. А сейчас — только тучи и мелко накрапывающий дождь.
      — Что будет дальше, детка? — спросил Женя, и она пожала плечами.
      — Я еще не решила. Нужно решить сейчас?
      — Нет. Наверное, нет.
      О том, что произошло, они смогли поговорить еще через неделю, когда боль в ребрах стала не такой яростной, а синяки на лице окончательно сошли на нет.
      Вышли на улицу, брели под руку к Кубани, вдыхали запах весенних цветов и разговаривали.
      — Все было правильно, — сказала Ксюша, отвечая на незаданный вопрос. — Самое смешное, что я абсолютно в этом уверена. Каждый получил то, что заслужил, только и всего.
      — И ты?
      — И я. Я не должна была лезть в ее жизнь. Не должна была вмешиваться. Но вмешалась, и это был мой выбор. Так что все честно. Она выбирает себе этого мужика, и получает побои. Я заступаюсь за нее без спроса, и получаю то же.
      — Звучит как-то фатально, — заметил Женя.
      — Нет.
      Ксюха остановилась резко и заглянула в его лицо.
      — Не фатально, Джоник. Совсем нет. Я поняла теперь, что она пыталась мне объяснить. Есть просто выбор, и есть последствия этого выбора. И за свою жизнь каждый отвечает сам.
      Это прозвучало резко и горько — Женя даже поежился.
      — Что ты хочешь этим сказать?
      — Я хочу сказать, что у меня теперь развязаны руки. Я пыталась поступать так, как считала нужным, как считала правильным. Пыталась заботиться о чужих чувствах. И это было глупо, потому что в нашем мире это просто не работает. Всем плевать на самом деле, вот что я знаю теперь совершенно точно. Каждый просто живет так, как он хочет, и все. А уж принимать это или нет — это дело тех, кто рядом. Хотят принимать — ладно. Их выбор. Не хотят — пускай.
      — Подожди, — он схватил ее за руку и сжал испуганно. — Ты пытаешься объяснить мне, что теперь тебе все равно, как другие будут реагировать на твои поступки? И она тоже?
      Ксюха опустила глаза. Улыбнулась, и подняла их снова.
      — А ее больше не будет, Джон. Ее в моей жизни больше никогда не будет.

Forward. Play.

      — Мы с матерью чуть с ума не сошли, нас не пускали к тебе, потому что ты не хотела! Что это значит, Ксения?
      — Я скажу тебе, что это значит, папа. Это значит, что последнее, чего я хотела в больнице — это выслушать еще одну тираду о том, в чем я оказалась недостойной твоей фамилии. Это значит, что ты можешь идти в задницу вместе со своими принципами и установками, которые ты долгие годы впихивал мне в голову. Ты научил меня драться, научил быть сильной, смелой и хрен знает какой еще. Но вот тому, что такое любящий отец, ты меня научить не сумел.

Forward. Play.

      — Господи, Ксюшка! Боже мой, я так волно…
      — Мне нечего тебе сказать.
      — Но ты можешь меня хотя бы выслушать? Я хочу объяснить!
      — Мне не нужны твои объяснения. Все ясно и так.
      — Пожалуйста… Послушай…
      — Нет. Дай мне руку. Чувствуешь? Это сердце тоже многое ощущает. И понимает многое. Например, то, что ваш мир мне не подходит. Я думала, что этот мир — единственно правильный, и что я должна постараться стать его частью. Но нет. Мир, в котором женщина живет с мужчиной, который ее бьет — это не мой мир. Мир, в котором скучающая жена заводит любовницу, чтобы пощекотать нервы себе и мужу — это не мой мир.
      — Откуда ты…
      — Молчи. Оно многое понимает, так? Ты никогда не смогла бы проводить со мной столько времени, если бы он не знал. А теперь разворачивайся и вали отсюда ко всем чертям. Тебя никогда не было. Я не помню, кто ты. И не хочу этого помнить.

Forvard. Play.

      — Значит, вот что ты решила? ЭТО — твое решение?
      — Да.
      — Ты идиотка! Просто идиотка! Ты собираешься сломать жизнь человеку, который заслуживает всего самого хорошего в этом мире! И зачем? Всего лишь от того, что тебя загрызло собственное одиночество? А ты подумала о том, как ты будешь жить с этим потом? Сможешь ли выносить сама себя, зная, ЧТО ты сделала? Ты бьешь ее снова и снова, это будет уже третий раз. Третий раз, Ксень! Сколько же еще слез она должна пролить, прежде чем ты остановишься?
      — Кто знает, что будет завтра? Возможно, мы будем жить долго и счастливо, а, может, и нет. Откуда тебе знать?
      — Я знаю тебя! И знаю, что это лишь очередная передышка, которая закончится так же, как заканчивались все предыдущие. Ты никого не щадишь, идешь по трупам, и то, что себя ты не способна щадить тоже, не делает тебя лучше.
      — Для тебя это новость? Я думала, мы выяснили это еще много лет назад, и ты знаешь про меня больше, чем кто-либо еще в этом мире.
      — Да, детка, все так. Но всему есть предел. И в твоем случае этот предел настал сейчас. Остановись. Я прошу тебя, остановись, пока еще можешь, пока еще не разрушила то последнее, что в тебе еще осталось живого. Пока не сотворила то, что уже невозможно будет исправить. Я прошу тебя — остановись.
      — Нет.

Forward. Play.

      Она уезжала из Краснодара рано утром. Сидела на лавочке, положив рядом сумку, и торопливо писала что-то на вырванных из блокнота листках. Лицо ее то и дело кривилось от подступающих слез, но слез не было. Только боль — бесконечная боль, отдающаяся в груди тупыми ударами.

      «Да святится имя твое».
      Я не знаю, прочитаете вы это или отправите в мусорный ящик, но почему-то прямо сейчас для меня важно скорее сказать, нежели чтобы меня услышали.
      Я все поняла. И я больше не боюсь. Вы появились в моей жизни слишком давно для того, чтобы продолжать бояться. Если бы я могла, то очень многое сделала бы по-другому, но кто считает наши ошибки? И кто вправе решать, как и за какую ошибку нас наказывать?
      Я получила сполна. Я так сильно хотела в ваш мир, так сильно мечтала на секунду прикоснуться к вашей жизни, что совсем забыла о том, каким мучительным и горьким может быть это прикосновение для нас обеих.
      Вы для меня — это больше, чем жизнь. И больше, чем смерть. И больше, чем что-либо еще в этом мире. Эти секунды, в которые вы были рядом, я сохраню навсегда. И они были, я точно знаю: были, потому что как бы там ни было, я всегда знала, когда вы смотрите на меня, когда вы слышите меня, когда чувствуете меня.
      Прошу вас, умоляю вас только об одном — будьте счастливы. Найдите то место, то время и того человека, с которым вы сможете быть счастливой — и будьте, пожалуйста, будьте счастливы! Я отдала бы целую жизнь за то, чтобы увидеть счастье в ваших глазах.
      У вас все получится, и все будет хорошо. Вы справитесь с любой бедой, появившейся на горизонте. Я не хочу, чтобы вы плакали. Я не хочу, чтобы вам было больно. Я хочу, чтобы вы улыбались.
      Помните этот день, первое сентября, когда на линейке я подошла к вам и подарила букет цветов? Помните выпускной, на котором цветы подарили мне вы? Эти мгновения я заберу с собой. Одно — как вершину нечеловеческого счастья. Второе — как глубину человеческого горя.
      И все это — вы. Счастье и горе. Жизнь и смерть. Любовь и отчаяние. Больше чего бы то ни было в этом мире.
      Я люблю вас, Анастасия Павловна.
      Прощайте.

      Она сложила листки вдвое. Где-то очень близко услышала гудок подходящего поезда. И торопливо написала на обороте:
      «Если случится, что вы вспомните обо мне, и вам будет грустно, помните: самая лучшая песня у Guns N’Roses — это Don’t cry».
      Письмо отправилось в почтовый ящик, а Ксения Ковальская по железным ступенькам забралась в поезд.
      Шел две тысячи четвертый год. До прибытия поезда в Москву оставалось немногим более суток.
Глава 29

Stop

Back. Play.

      — Насть, ты слышишь меня вообще? Я сказала, что выхожу замуж, а ты уставилась в свои сочинения, и даже голову не поднимаешь!
      Ася удивленно глянула на Лену, с трудом оторвавшись от раскрытой тетради в линейку, и с еще большим трудом сдержав гримасу. Конечно, гримаса не относилась к Лениной новости — она относилась к тому, что было написано в этой тетрадке с зеленой обложкой.
      — Я тебя поздравляю, — устало улыбнулась она. — Неужели Вадик все-таки тебя уговорил?
      — Ой, да они меня всем колхозом уговаривали, — рассмеялась Лена, усаживаясь на краешек Асиного стола. — Две мамы, два отца, четыре бабушки и бесчисленное количество тетушек. Как же тут устоять?
      Ася только плечами пожала. Ее никто никогда не уговаривал выйти замуж, поэтому она не смогла бы ответить, можно устоять в такой ситуации, или нет. Оба раза, когда она выходила замуж, это было нечто само собой разумеющееся — без предложения, без обручального кольца. Просто отношения доходили до пика «свадьба», переваливали через него, и постепенно начинали катиться с обрыва.
      — Какую дату назначили? — Спросила Ася, увидев, что Лена удивленно смотрит на нее уже какое-то время и точно ждет новых вопросов. Как будто политес не соблюден до конца, ведь положено же в ответ на такие новости спрашивать, когда свадьба, где пройдет, какое платье планируется, и нет ли в скорой женитьбе каких-нибудь пикантных обстоятельств.
      — Не знаю, мы еще заявление не подали, — безразлично ответила Лена, продолжая удивленно смотреть. — Скорее всего в мае будет.
      — Чтобы всю жизнь маяться?
      Лена захохотала, приняв Асины слова за шутку, а та говорила вполне серьезно. Первый из ее браков был заключен именно в мае, и поговорка сработала в их случае на все сто процентов. Вначале была большая любовь, потом не стало никакой, а после — осталась одна маета, когда и разойтись не получается, и вместе жить не выходит.
      Ася зябко поежилась и поплотнее завернулась в длинную махеровую шаль — несмотря на март месяц, из окна дул холодный воздух, проникал внутрь через поры кожи и намерзал льдинками на сердце.
      Эта зима была слишком длинной. Краснодар словно впал в спячку, притормозив свой темп и пыл почти до нулевой отметки. Бесплотные тени медленно передвигались по улицам, металлические коробки автомобилей плевались выхлопными газами и, будто встряхиваясь, скидывали с себя по утрам снег. Наверное, все дело было в том, что за лето люди успевают глубоко погрузиться в иллюзию естественности и наличия смысла. Осенью эта естественность потихоньку отпадает, по кусочку, будто стирается защитный слой, и к зиме все приходят беззащитно-обнаженными, и оттого — печальными и тоскливыми.

0

23

— Что ты читала, когда я сообщила тебе свою радостную новость? — спросила Лена. — У тебя такое лицо было, как будто тебе очень хочется кого-нибудь убить.
      — А мне и хочется, — вздохнула Ася. — Вернее, мне в данном случае, видимо, больше ничего не хочется.
      Она взяла тетрадку за края, перевернула и показала Лене.
      — Полюбуйся.
      Поверх разлинованных листов, сразу на двух страницах, крупными синими буквами было написано: «Писать сочинение про педофила считаю ниже своего достоинства».
      Лена взяла тетрадь, и рассмотрела надпись со всех сторон. Аккуратный почерк, красиво выведенные буквы, и только глубокие бороздки, оставленные при надавливании ручки, выдавали нервозность автора.
      — Насть… В каком-то смысле она права.
      Да конечно, права. Асе и возразить-то на это было нечего: она и сама так думала. Какой черт дернул директора включить в программу этот роман? Зачем он настоял на том, чтобы дети, пусть даже и из одиннадцатого класса, написали по нему сочинение? Это же эротика, господи, чистая эротика, и что кроме эротики смогут увидеть там дети?
      — Делать-то что, Лен? — тяжело и грустно спросила она. — Двойка? Поход к директору? Мне порой кажется, что мы бегаем по кругу вокруг Ксюши, а она лишь кнутом пощелкивает, потому что знает, всегда знает, что будет дальше, и как заставить нас продолжать.
      — Не нас. Тебя.
      — Меня, да. Тяжко признавать, что двадцативосьмилетнюю тетку заставляет плясать под свою волынку какая-то школьница.
      Ася вытащила из стакана ручку с красной пастой, решительно сняла колпачок, и начертала под надписью в тетради: «2». Подумала, и добавила: «Выбери любое произведение из тех, что мы проходили за последний год, и напиши сочинение по нему. Оценка будет на балл ниже».
      — Я думала, ты напишешь «Родителей в школу», — удивилась Лена, все это время смотрящая за движением Асиной ручки сверху вниз.
      — Нет, — Ася захлопнула тетрадку и отправила ее в стопку таких же — зеленых. — Это тоже будет бег по кругу, потому что она ожидает от меня именно этого.
      Она оставила шаль на стуле, надела демисезонное пальто, собрала в объемную сумку еще не проверенные тетради, и вместе с Леной вышла из школы. На углу они распрощались — Асе нужно было прямо, Лена же сворачивала влево, в сторону частного сектора, туда, где несмотря на холод уже вовсю набухали почки на молодых вишнях и абрикосах.
      Цокали по асфальту каблуки туфель-лодочек, холодил шею белоснежный шелковый шарф, и трещали где-то вдалеке ветки деревьев, колышущихся от налетающего ветра.
      Все эти звуки отбивали какой-то знакомый ритм, какие-то строчки, и в конце каждой неизменно забирались интонационно вверх, усиливая тоску.
      Это был Бродский, конечно — любимый Асин поэт, его стихи она умела находить во всех звуках, какие только попадались ей по дороге.

      Когда теряет равновесие твое сознание усталое,
      Когда ступеньки этой лестницы уходят из-под ног как палуба,
      Когда плюет на человечество твое ночное одиночество,
      Ты можешь размышлять о вечности и сомневаться в непорочности
      Идей, гипотез, восприятия произведения искусства,
      И, кстати, самого зачатия Мадонной сына Иисуса.
      Но лучше поклоняться данности с глубокими ее могилами,
      Которые потом, за давностью, покажутся такими милыми.

      Что же, Бродский, по-видимому, и правда нашел выход в том, чтобы уйти в себя и искать ответы там, отталкиваясь от сомнений, а не от уверенности. В последние годы Асе все чаще приходило в голову, что это и правда единственный выход. Ставить под сомнение все, чему учили, все, о чем говорят — ведь только из чистого нуля, из ничем незамутненного разума может родиться истина.
      У двери в квартиру она долго рылась в сумке в поисках ключей, в очередной раз кляня себя за забывчивость: сколько раз по утрам она решала складывать ключи в наружный карман, и ровно столько же раз забывала это сделать и кидала второпях в огромное сумочное нутро, где ключи неизбежно терялись.
      Наконец дверь была открыта, и Ася вошла внутрь, привычно прислушиваясь. Кажется, Андрея не было дома, а вот из комнаты Кирилла доносились громкие звуки музыки. Она не разуваясь подошла к приоткрытой двери и прислушалась. Сын подпевал — его детский, звонкий голос, невпопад и не в такт пытался повторять слова песни, но то и дело сбивался на какой-то вой. От этого воя у Аси кожа похолодела.
      Первые секунды она не могла разобрать, что он поет — настолько странно звучала эта какофония звуков из магнитофона и Кириллова собственного голоса. А когда догадалась — вздрогнула. Сын стащил из гостиной кассету «ДДТ» — новую кассету, совсем недавно подаренную им друзьями, и вовсю подпевал Шевчуку.

      Горсть тепла после долгой зимы
      Донесем. Пять минут до утра
      Доживем. Наше мое вины
      Поглощает время-дыра.

      «Время — дыра» он спел как «времядыра» — слитно, видимо совершенно не понимая — и слава Богу! — значения этих слов, собранных вместе. Ася зажала себе рот ладонью, и отступила обратно к прихожей. Помедлив секунду, она изо всех сил хлопнула дверью, и, громко топая, сделала несколько шагов.
      Музыка немедленно прекратилась — видимо, Кирилл лежал на полу вместе с магнитофоном, держа палец на кнопке, и был готов в любой момент нажать на нее.
      — Кирюш, я дома! — крикнула Ася нарочито-бодрым голосом. — Иди возьми сумку.
      Он появился только через минуту — вышел из комнаты как всегда нахмуренный, молча прошаркал тапочками до прихожей, ухватил сумку за лямки, и унес ее в гостиную. Ася смотрела на него — такого маленького, такого беззащитного, и такого злого, и понять не могла, куда же делся ее нежный добрый малыш, который всегда так ласково целовал ее щеки и зарывался маленьким носиком в волосы?
      Впрочем, она знала — куда. Уже почти год прошел с тех пор, как она совершила большую ошибку, взяв Кирилла с собой в горный лагерь. Год прошел, но ничего не изменилось. Отрава, впрыснутая Ксюшей, продолжала разъедать его маленькое тело и душу, и с каждым днем она все больше и больше отдаляла сына от матери, а мать от сына.
      Наверное, осенью еще можно было что-то исправить, прими Ася другое решение, но теперь было уже поздно что-либо менять, и оставалось только надеяться, что все как-то наладится само собой.
      Пока она переодевалась, Кирилл снова ушел в свою комнату, и закрыл дверь. Ася осторожно поскреблась по ней ногтями.
      — Кирюш, есть хочешь? Давай я оладушек нажарю.
      — Я читаю, — услышала она приглушенное, и, решившись, вошла внутрь.
      Сын сидел на самом краешке тахты, с книжкой в руках, и со злостью смотрел на нее снизу вверх. Она решила не обращать внимания — может быть, удастся хотя бы на этот вечер сохранить иллюзию нормальных отношений?
      — Что ты читаешь? — спросила, присаживаясь рядом.
      Кирилл молча закрыл книгу и показал обложку.
      «Куприн. Гранатовый браслет».
      О, господи. И здесь она. Почему так вышло, что за этот год она умудрилась проникнуть так крепко и плотно в Асину семью? Эти Кирилловы пробежки по утрам, этот бесконечный Майн Рид на полках, этот взгляд исподлобья, а теперь еще и это.
      — Хорошая книжка? — спросила Ася, мысленно ругая себя за дрожащий, будто верхние ноты альтов, голос.
      — Хорошая.
      Он отодвинулся от нее, и продолжил читать. А она молча сидела рядом, и думала о том, что сына она, кажется, окончательно потеряла.

Forward

      — Не забудьте: сегодня после уроков собираемся в актовом зале, чтобы отрепетировать вальс выпускников, — объявила Ася, перекрикивая галдеж в классе, начавшийся одновременно с трелями звонка. — Явка обязательна для всех.
      Она со стуком захлопнула журнал, и это прозвучало сигналом для школьников к тому, что можно выскочить из кабинета, на ходу запихивая учебники в сумки. Всего месяц остался до окончания учебы, и все ребята чувствовали себя уже наполовину свободными.
      Одна Ксюша уходить не торопилась: спокойно собрала со стола свои школьные принадлежности, натянула поверх футболки висевшую на спинке стула жилетку, и только затем — не глядя на Асю — пошла к выходу.
      Непонятно, что ее дернуло, но Ася вдруг сказала:
      — Ковальская, задержись на минуту.
      Ответом ей был холодный взгляд ярко-зеленых глаз. Не первый раз Ася удивленно подумала, как же меняется оттенок этих глаз в зависимости от Ксюшиного настроения. Глаза могли быть тепло-болотного цвета, могли быть цвета зеленой листвы, а могли — как сейчас — яростно блестеть штормовым морем.
      — У меня есть к тебе просьба, — сказала Ася, когда Ксюша послушно подошла к ее столу и замерла в вопросительном ожидании. — В последние месяцы ты стала вести себя очень хорошо, и я прошу: давай продолжим в том же духе до самого выпуска? Мне бы очень хотелось, чтобы последний звонок, экзамены и выпускной прошли без эксцессов.
      — Ладно, — безразлично кивнула Ксюша. — Как скажете.
      Ася кивнула, отпуская ее, и удивилась ненависти к самой себе, затопившей вдруг сознание. Она прекрасно понимала, что сказала сейчас глупость, и что Ксюша в очередной раз, наверное, подумала: «Какая же дура эта Сотникова».
      — Слишком много внимания мы уделяем воспитанию, — обреченно сказала Ася обложке учебника по литературе, лежащего на столе. — Называем послушание основой дисциплины, и даже не задумываемся, как глупо и странно это звучит, особенно сейчас — на пороге двадцать первого века.
      Послушание… Она вдруг вспомнила отрывок из повести Крапивина, где старый летчик удивленно говорит мальчишке, что для него слово «послушание» никак не характеризует человека. «Послушный» — это какой? Ответственный? Смелый? Сильный?
      Асе представилось вдруг само это слово — «послушный». Какая-то безжизненная сладкая вата, слипшаяся в противный комок, от которого отказались бы даже дети. Послушная Ксюша — какая она? Вялая и безликая. А послушная Ася? И может ли взрослый быть послушным? Нет, наверное, нет, но тогда с какого возраста можно перестать этого требовать у несчастных детей? И, выходит, непослушание — это привилегия? Некое право, которое словно паспорт, вручается тебе при достижении определенного возраста?
      Обложка учебника отвечать Асе не стала. Поэтому пришлось закрыть ее сверху стопкой тетрадей, и, заперев кабинет на ключ, отправляться в актовый зал, готовиться к репетиции.
      В этом году одиннадцатиклассников было не так много, как обычно: многие еще после девятого разошлись по техникумам, а некоторые переехали с родителями в другие районы Краснодара и поменяли школу.
      Вместе с Ксюшей в ряду девочек стояло всего двенадцать человек. В линейке мальчиков было побольше — семнадцать.
      — Опять придется просить десятиклассниц, — шепнула Лена в Асино ухо. — Ох и драка будет.
      Ася спрятала улыбку. Драки, конечно, не будет, но крови девочки им попьют — к гадалке не ходи. Каждой хочется станцевать на выпускном с красивым юношей, сверкая красивым платьем. Она кинула взгляд на откровенно скучающую Ксюшу.
      Почти каждой.
      — Когда уже наймут нового затейника? — продолжала шептать Лена. — Мы с тобой как будто двужильные: и уроки проведи, и еще танцы порепетируй.
      — Директор сказал — скоро, — ответила Ася, и заметив, что школьный диджей уже настроил музыку, громко похлопала в ладони, привлекая к себе внимание школьников.
      — Итак, мы начинаем. Кто из вас умеет танцевать вальс, поднимите руку.
      Вверх взметнулось немало рук — около половины. Уже неплохо.
      — Хорошо. Тогда разбиваемся на две линейки — тех, кто умеет и тех, кто нет.
      Возникла суета, в которой школьники бродили туда-сюда, попутно выясняя, верно ли они услышали инструкции, и обмениваясь ехидными комментариями. Наконец, все выстроились в две шеренги, и Ася дала новую команду:
      — Теперь разбиваемся на пары: в партнера берите того, кто стоит напротив вас, независимо от пола.
      Здесь оказалось уже сложнее. Кто-то послушно сделал шаг вперед и остановился перед потенциальным партнером, а кто-то принялся бегать туда-сюда по шеренге в поисках подходящего. Только при помощи Лены удалось остановить это броуновское движение: кого улыбкой, кого легким пинком, Лена все-таки заставила всех разбиться на пары.
      Ася поманила ее к себе, обняла за талию и скомандовала:
      — Все смотрим, как будем танцевать мы. Пока не повторяем, просто смотрим.
      Диджей включил «Когда уйдем со школьного двора», и Ася с Леной принялись танцевать. Вела Ася — кружила Лену, мысленно подсчитывая шаги, и удивлялась, что так хорошо помнит этот танец.
      — Все запомнили? — спросила Ася, останавливаясь, и музыка тут же затихла.
      Школьники покивали, одна лишь Ксюша сморщилась в гримасе. Ася не стала бы обращать на это внимание, но обратила Лена.
      — Ксюш, что такое? — спросила она.
      Ася мысленно застонала.
      — Мне кажется, эта песня… — Ксюша замолчала, подбирая слова. — Она несколько замыленная. Может быть, мы станцуем под что-нибудь другое?
      — Почему замыленная? — удивилась Лена.
      Ася застонала снова.
      — Ну Елена Васильевна, — Ксюша начала говорить громко, но сбилась и сбавила тон. — Уже сколько лет под нее выпускники танцуют? Двадцать? Из года в год — одно и то же. Тра-та-та, тра-та-та, звончей звонка капель, и все такое.
      — Песня утверждена РОНО, — вмешалась Ася, снова ловя себя на какой-то изощренной ненависти. — Поэтому придется использовать ее.
«Придется» — это все, что она могла себе позволить. Хотя бы как-то примириться с ситуацией, хотя бы как-то выразить свое отношение.
      — Ну подождите, — Ксюша продолжала разговаривать с Леной, будто Аси тут и не было вовсе. — Давайте возьмем майский вальс? Ну знаете, из песен военных лет — «Помнит Вена, помнят Альпы и Дунай»? И вместо этих… — она снова проглотила слово. — Платьев и галстуков нарядимся в военную форму сорок пятого года. Будет необычно и красиво! А?
      Она вся раскраснелась, даже шея порозовела в вырезе футболки. И глаза сверкали, но не так, как тогда у Аси в кабинете, а иначе: они просто блестели, переливались всеми оттенками зеленого, и стали как будто немного больше чем обычно.
      Ася молчала. Пусть хотя бы раз Лена оборвет этот порыв, пусть хотя бы раз Лена будет плохой.
      — А мне нравится, — сказала вдруг Лена, одаривая Ксюшу улыбкой и поворачиваясь к Асе. — Анастасия Павловна, а? Давайте так и сделаем?
      Не вышло. Да и никогда не выходило — однажды взятая на себя роль уже не отпустит, — поняла Ася. Она, эта роль, всю жизнь будет сковывать плечи и горло, стискивая все крепче и крепче. Сначала будет просто тяжело дышать, потом станет еще тяжелее, а потом дышать будет уже невозможно.
      — Нет, девочки, — сказала Ася вслух, — ничего не выйдет. Как я уже сказала, песня утверждена РОНО.
      В этот раз она даже не стала вставлять «к сожалению», или что-либо еще. Все и так было ясно, куда уж яснее?

Forward. Play.

      Из травмопункта они вышли в обнимку — одной рукой Ксения опиралась на Асю, другой пыталась удержать новенький костыль.
      — Совсем ума нет, — Ася медленно переступала ногами и говорила, будто продолжая давний спор, — сутки ходить со сломанной лодыжкой, и лечить ее анальгином.
      — Мне казалось, что мы это уже обсудили, — проворчала Ксения. Ступать на загипсованную ногу было очень больно, но она старалась терпеть.
      — Можем еще раз обсудить! — возмутилась Ася. — Ты что, не могла сразу сказать, что тебе не просто больно, а очень больно?
      — Значит, не могла.
      Они дошли до машины, и Ася с сомнением посмотрела на Ксению, на минуту даже прекратив свои причитания.
      — Как, интересно, ты собираешься садиться за руль? Может быть, все-таки такси?
      — Еще чего.
      Морщась и постанывая, Ксения впихнула себя на водительское кресло, сунула костыль на заднее сиденье и завела мотор.
      — Коробка-автомат, — объяснила она усевшейся рядом возмущенной Асе. — Две педали. Правой ноги вполне хватит.
      На Проспекте Мира они вполне ожидаемо попали в пробку. Ксения наглухо закрыла окна машины и включила кондиционер. Ася хранила обиженное молчание.
      — Интересно, в твоем организме вообще остались еще не ломаные кости? — Спросила вдруг она, и Ксения с интересом на нее покосилась.
      Значит, не обиженное. Значит, они просто вспомнили про одно и то же.
      — Остались, — улыбнулась она. — Я не так уж часто дралась, как тебе кажется.
      — Только когда я появлялась на горизонте?
      Это был какой-то новый тон — насмешливый и ласковый, такого Ксения от Аси еще не слышала. Поэтому решила не отвечать. Но не тут-то было.
      — Я тогда звонила в больницу, чтобы узнать, как ты, — сказала Ася. — Но они сказали, что справки дают только родственникам, и…
      Красная спортивная машина впереди резко затормозила, и Ксения тоже ударила по тормозам. Их качнуло вперед, и нога отозвалась болью.
      — Это не важно, Ась.
      — Нет, важно.
      Ася протянула руку и положила ее поверх Ксениной ладони, обхватывающей кожаную оплетку руля.
      — Я хочу, чтобы ты знала: хоть я и злилась на тебя тогда ужасно, мне не было все равно. Я беспокоилась.
      Ксения улыбнулась.
      — Я знаю.

Back. Back. Play.

      — Полюбуйтесь, Анастасия Павловна.
      Любоваться, откровенно говоря, было особо не на что. Ася только вздохнула. Ей предстояло сейчас заняться важным делом воспитания маленького советского человека. А заниматься не хотелось. Однако, она изобразила на лице негодование, и посмотрела на стоящую рядом с завучем девочку. Ксюшу, кажется. Да, точно Ксюшу.
      Зрелище, надо сказать, было забавное. Девочка была грязной с головы до ног — и это была не метафора речи, а очень точное определение ее внешнего вида. Бывший когда-то черным, фартук стал коричневым, лицо было покрыто какой-то пылью и прилипшими желтыми листьями, а белые гольфы только местами напоминали о своем первозданном цвете.
      Ася разглядела под носом девочки кровь, и ощущение забавности прошло.
      — Что случилось? — спросила она, доставая из ящика стола чистый платок. — Может быть, не ко мне, а к медсестре?
      — К медсестре? — возмутилась завуч. — Она избила мальчика! Вот он сейчас как раз у медсестры, и есть подозрение, что она сломала ему нос!
      Ася поморщилась от децибел в голосе завуча, и вдруг сказала:
      — Спасибо вам. Я разберусь.
      Завуч долго не уходила — продолжала описывать всю глубину Ксюшиного морального падения, а Ася, не слушая, пыталась оттереть девочкино лицо от грязи, чтобы рассмотреть, насколько серьезны повреждения.
      — Тебя Ксюша зовут? — спросила она, поймав взгляд зеленых внимательных глаз. — Прости, я не успела еще всех вас запомнить, все-таки вас много, а я одна.
      Девочка молча смотрела на нее, и Ася почему-то смешалась.
      — Зачем ты дралась? — убедившись, что кровь остановлена, спросила она. — Что случилось?
      — Не скажу, — звонко ответила Ксюша и снова замолчала.
      Ася растерялась. Она не привыкла, чтобы дети так ей отвечали. Правда, и практики у нее было пока маловато: только второй год после института, первый опыт классного руководства.
      — Почему не скажешь? — спросила она, так и не сумев вспомнить, что советовали делать в таких ситуациях мастера педагогики.
      — Потому что это не ваше дело.
      Это должно было прозвучать обидно, но почему-то прозвучало иначе. Девочка явно не пыталась ее задеть, она просто констатировала факт. Но не в Асиных силах было оставить все это вот так.
      — Ты должна мне рассказать, — сказала она, выбрасывая грязный платок в мусорную корзину. — Обещаю, что никому не скажу, но мне нужно знать.
      — Зачем? — С интересом спросила девочка, и потерла нос фалангой большого пальца. Ася снова растерялась.
      — Ну как зачем? Чтобы…
      Пока она придумывала ответ, Ксюша уже успела быстрым взглядом обвести Асю с ног до головы, абсолютно ничем не заинтересоваться, и двинуться к выходу.
      — Погоди, — попросила Ася, и девочка оглянулась, останавливаясь.
      — Он получил за дело, — сказала она громко и четко. — Честно. Давайте вы просто поверите мне на слово?
      И ушла, закрыв за собой дверь.

Forward. Play.

      Домой они добрались поздно. Несмотря на Ксюшину браваду, вести машину ей все-таки было тяжеловато, и пришлось сделать не одну остановку, чтобы размять левую (а заодно и правую) ногу.
      — Что ты хочешь на ужин? — спросила Ася, когда последний барьер в виде входной двери был преодолен, и Ксюша наконец уселась на стул в кухне, вытянув больную ногу.
      — Ничего. Я не ужинаю, помнишь?
      А чего еще можно было ожидать? Наивным было бы предположить, что этот разговор что-то существенно изменит в их отношениях и Ксюшиной жизни, но Ася почему-то именно так и предполагала. Но реальность пришла с коротким «ничего», и стало ясно: ничего не изменилось. И, видимо, уже не изменится.
      Ася все-таки включила чайник и открыла дверцу холодильника в поисках подходящих продуктов.
      — Мне кажется, имеет смысл ускорить мой отъезд в Краснодар, — сказала она, вынимая из ящиков овощи.
      — Почему? — спросила тихо сидящая на стуле Ксюша.
      — Ну а какой смысл оставаться? — она опустила овощи под струю воды, и потерла, наслаждаясь нежностью помидорной кожуры и жесткостью пупырышек огурцов. — Я раньше думала, что если мы откровенно поговорим — это поможет, но вот мы поговорили, и это не помогло.
      — Поможет чему? Ась, я по-прежнему не понимаю, чего ты хочешь.
      Ей хотелось любви. Не этой — неземной, воздушной и болезненной, а какой-то более простой, приземленной, может быть даже обычной. Но как можно сказать человеку: «Меня не устраивает то, как ты меня любишь. Давай ты будешь любить меня по-другому»?
      — А я по-прежнему не понимаю, чего хочешь ты, — Ася выложила овощи на большую деревянную доску, взяла со специальной подставки нож, и приступила к нарезке. Она стояла спиной к Ксюше, и говорить, не видя ее, оказалось гораздо проще. — Мы с тобой как два подростка, никак не можем договориться, потому что каждый боится произнести вслух то, чего хочет, и требует этого от другого.
      — Ну так скажи, чего ты хочешь, и прекратим эту игру, — предложила Ксюша.
      «Да, конечно. Сказать ей, чего я хочу, а потом гоняться за ней по всей Москве, уверяя, что я имела ввиду совсем другое».
      — Я уже говорила.
      Ася услышала, как Ксюша встала на ноги, тяжело опираясь о стол. Громыхнул костыль, послышались шаркающие шаги. Уходит? Нет, подошла ближе, руку на плечо положила свободную, сжала.
      — Это не будет сказкой, понимаешь? — выпалила вдруг она, и в ее интонации Ася ясно различила отчаяние. — Чем бы это ни было, как бы ты себе это ни представляла, сказкой это не будет.
      — А тебе так сильно нужна именно сказка?
      Она продолжала нарезать овощи, шинкуя их на все более мелкие и мелкие кусочки. Ксюша держалась за ее плечо. Тикали часы. И вся обыденность обстановки сводила с ума: господи, они наконец говорят о том, что замалчивалось долгих двадцать лет, а часы продолжают тикать, и нож продолжает стучать по разделочной доске. Это как во время апокалипсиса сходить за пивом. То же самое.
      — Думаю, сказка нужна тебе.

Stop. Play.

      Ксения сказала это,и глубоко втянула в себя воздух. Она почувствовала, как дернулось Асино плечо, словно она захотела вырваться. А затем положила нож, и опустила ладонь поверх Ксениной — сильно, сжимая пальцы. В этом прикосновении было все, и это «все» раздваивалось в сознании на две, совершенно не связанные друг с другом, нити, имеющие разные источники и уходящие в разные стороны.
      Как можно это совместить? Чудесная женщина, любимая женщина, женщина из сказок, из детских ярко-цветных снов. Женщина, для которой не жаль совершить любой подвиг, не жаль отдать жизнь. И — другая женщина. Красивая. Нежная. С белой мягкой кожей. С обворожительно пахнущими волосами.
      Самое ужасное, что они были разными. Похожими, как сестры близнецы, но при этом все равно абсолютно, совершенно разными. Одна была будто небо — сизо-голубое небо, которое потоками вливается в зимнее море и переливается всеми оттенками белого, какие только бывают на свете. Другая — гроза, молния, вспышкой разделяющая черное на две части, и через мгновение исчезающая, словно и не было ее.
      — Нужна же? Правда?

Stop. Play.

      Ася не знала, что ответить. Сказать «нет» было бы нечестно, а сказать «да» — сделать все окончательно и бесповоротно невозможным. Смириться с тем, что этого никогда не будет. Не будет теплого ветра в их волосах, капелек соленой воды на кончике носа, жарких прикосновений к горячей коже, от которых заходится дыхание. Ничего этого просто не будет.
      И Ксюша, кажется, поняла, о чем она думает. Кивнула, задевая носом Асин затылок, и отступила назад, постукивая своим костылем.
      — У тебя была сказка? — спросила Ася, оборачиваясь к ней. — С кем-нибудь из твоих женщин?

Stop. Play.

      Ксения пристроила костыль в углу и снова уместилась на стуле. Сказка… Смотря что считать сказкой. Если то, как об этом пишут в книжках — то нет, не было. Никакого волшебства, никаких «капелек пота на загорелом теле», никакого слияния душ и тел. Ничего такого.
      Но, может быть, книжки врут? И такого не бывает вовсе.
      — Мой первый секс был с Иркой, — сказала вдруг Ксения вслух и посмотрела на Асю. Та совсем не удивилась почему-то. — Был ли он похож на сказку? Нет, не был. Вернее, не так.
      Она задумалась, вспоминая.
      — Я гораздо больше чувствовала, пока секса не было.
      Ася, забыв про овощи, прислонилась спиной к кухонной столешнице. Она явно была удивлена той простотой, с которой они стали обсуждать эту тему. Первый раз за двадцать лет.
      А Ксения вспоминала. Она с любопытством посмотрела на свои руки, провела пальцем по ладони, зажала его в крепком захвате.
      — Пока это были просто прикосновения, это было волшебно. Наверное, потому, что запретно — кто знает. А, может быть, я тогда еще не принимала в себе ничего физического, и могла наслаждаться только невинными касаниями. Но когда начался секс — я перестала что либо чувствовать вообще.
      Она не поднимала головы, боясь посмотреть на Асю.
      — Потом Лека… С ней тоже секс как таковой не играл особой роли, на первом месте было то, что она была нужна Женьке, а я забрала ее себе. Я так наслаждалась этой вдруг обретенной властью, что остальное становилось каким-то совсем неважным. Я как будто впервые в жизни одержала победу, понимаешь?
      Горькая усмешка скривила Ксенины губы. Победу, как же. Только к чертям бы такую победу, если вспомнить, сколько за нее пришлось заплатить.
      — А с Леной? — выпалила вдруг Ася, и тут Ксения не сдержалась: посмотрела на нее — покрасневшую, смущенную.
      Вот что, значит, ее интересует. Уже второй раз речь заходит о Лене. Значит, ей правда было тогда не все равно?
      Ксения встала на ноги, опираясь на стол шагнула к Асе, и навалилась на нее, ухватившись за плечи. Асины руки немедленно обхватили ее за талию, то ли поддерживая, то ли прижимая к себе.
      — Ты ревновала? — спросила Ксения, глядя в Асины испуганные глаза. — Не ври мне сейчас, очень тебя прошу. Ты ревновала тогда?
      — Да.
      Иногда счастье бывает таким острым, и настает так внезапно, что его практически можно пощупать. В эту секунду так и было — Ксения ощутила его, влетевшее острием в грудь, ощутила его, расплывшееся по кончикам пальцев, и на губах, которые вдруг нашли Асины губы, она ощутила его тоже.
      Она не закрывала глаза — не хватило на это ни сил, ни воли. Целовала, глядя как смыкаются Асины веки, как падают на горящие огнем щеки пряди темных волос, как доверчиво тянутся к ней, на секунду отпрянувшей, ярко-красные, будто искусанные в кровь, губы.
      Тикали кухонные часы, в открытое окно проникал теплый ветерок, и все в этом мире было тихо и неважно, кроме яркого восторга, затопившего грудь от ребер к горлу, кроме горячих рук, вжимающихся в бока и их первого — а он ведь и правда был первым — законного поцелуя.
      — Это сказка, — прошептала Ася в Ксенино ухо, обнимая ее еще крепче и гладя обеими ладонями спину. — Почему ты думаешь, что все остальное не может стать таким же?
      — Потому что потом ты проснешься, — тоже шепотом ответила Ксения. Она прижималась щекой к Асиной щеке, так сильно, что они почти сливались в одно целое, и горели огнем. — И поймешь, что сказки не было, а ты всего-навсего переспала с женщиной-лесбиянкой, которая любит тебя всю свою глупую жизнь.
      Ася улыбнулась — Ксения ощутила эту улыбку прижавшихся на секунду к щеке губ.
      — Почему ты не веришь, что я тоже люблю тебя? — услышала она ласковое, и попыталась отстраниться, чтобы посмотреть в глаза, но Ася не дала — впилась пальцами в спину, прижала крепче. Одной ладонью скользнула вверх, и сжала Ксенин затылок.
      — Я верю, — сказала Ксения, — но любить можно по-разному. Я верю, что ты любишь меня как хорошего друга, как родного человека. Но это не та любовь, из которой рождается сказка.
      Ей почему-то было очень легко говорить все это вслух. Может быть, потому, что Ася была слишком близко, и соображать что-либо было невозможно? Или потому, что ее щека по-прежнему прижималась к Ксениной? Или же все дело было в том, что они перешагнули предел молчания, и здесь, за этим пределом, слова сами по себе рождались проще и не вызывали такой боли, как раньше?
      — К друзьям и родным не испытывают тех желаний, которые у меня есть к тебе, — сказала Ася. — Так что нет, это не то.
      Желания… Да что она знает о своих желаниях? Прожить столько лет бок о бок — и желания появятся неизбежно. Но будет ли это тем желанием, которое появляется из чувств, или станет тем желанием, что рождается в безысходности?
      — Ты спросила о Лене, — вырвалось у Ксении. — И я готова ответить. Если ты все еще хочешь услышать ответ.
      — Хочу.
      То, что она собиралась сказать, можно было говорить только глядя в глаза. И Ксения все-таки отодвинулась назад, оставив руки лежать на Асиных плечах.
      — Секс с ней должен был сломать замок между старым миром и новым.
      Она увидела недоумение в Асиных глазах и объяснила:
      — В старом мире секс с той, кто был твоей учительницей, кто изначально стоял на десять ступеней выше — это табу. Это невозможно. Это квадратный круг, понимаешь? В новом мире учителя и ученицы живут в далеком прошлом, и есть просто две женщины разного возраста, которые хотят друг друга.
      Теперь Ася поняла. Она кивнула, ожидая продолжения, но продолжения не последовало. И тогда она спросила:
      — Должен был сломать. Но не сломал?
      Ксения покачала головой.
      — Я не сразу это поняла, но со временем стало ясно: я хотела ее не только как красивую сексуальную женщину. В моих глазах она до сих пор оставалась учительницей.
      На секунду ей показалось, что Ася поняла. И это значило, что есть еще кто-то в этом мире, кто может понять, кто готов услышать странные видения из ее внутреннего мира и не испугаться их. Но Ася сказала:
      — Вы ведь были на тот момент уже коллегами. Равенство было соблюдено.
      И морок исчез.
      Она не поймет. Просто не сможет понять, потому что для этого надо знать Ксению целиком, как Джоник. Надо знать ее с самого начала и очень глубоко. А это уже невозможно.
      Грусть вернулась, и ласково погладила Ксению по плечам.
      — В общем, это было сказкой, — сказала Ксения, убирая руки с Асиных плеч, — но не той, которая была мне нужна.
      — А какая была тебе нужна? — спросила Ася, больше не пытаясь ее остановить.
      — Ты, — улыбнулась Ксения, отворачиваясь к столу. — Мне всегда была нужна только ты.
Глава 30

Back. Play.

      Конец лета в Москве в этом году был холодным и зябким. Пробираясь между припаркованных в беспорядке машин, Ксюха куталась в ветровку, под полой которой, прижатый к груди, жил и дышал каплями букет красных роз.
      Карман оттопыривался от лежащей в нем бутылки коньяка, а другой — поменьше — от двух не начатых пачек сигарет.
      Ксюха в несколько прыжков добежала до подъезда и, встряхнувшись, изучила номера квартир сверху. Пальцы ее пробежались по домофону, набирая цифры, и тяжелая дверь щелкнула, пуская ее в подъездное затхлое тепло.
      Звонок у крайней двери на втором этаже был белым, с аккуратной кнопкой посередине, и Ксюха, не задумываясь, нажала на него пальцем.
      — Иду! — раздался из-за двери веселый женский голос, и через мгновение Ксюха отшатнулась, ослепленная яркой вспышкой света.
      — Привет, — улыбнулась она, моргая и выставляя вперед букет, — я к тебе.
      Она стояла и смотрела, как стекает улыбка с красивого лица, как становятся испуганными глаза, как начинают дрожать пальцы и губы. Но это длилось недолго — уже через несколько секунд Ира сделала шаг назад, и, натянуто улыбнувшись, жестом пригласила войти.
      — Кто там? — послышался из глубины квартиры мужской голос.
      — Это ко мне, — испуганно отозвалась Ира, — подружка. Мы на кухне посидим, не мешай нам.
      Она схватила Ксюху за рукав ветровки, и потащила за собой, сминая цветы и теряя по пути тапочки. Втолкнула ее в чистую светлую кухню, захлопнула дверь, и повернула ручку замка.
      — Ты с ума сошла? — прошипела она, впиваясь пальцами в Ксюхины плечи. — Он убьет тебя, если увидит.
      — Пусть попробует, — плечи приподнялись, и снова опустились обратно. Ксюха улыбалась, поглаживая взглядом Ирино лицо, — твоя девочка стала взрослой. Она больше никого не боится.
      Ира вспыхнула, и отступила к столу. Ее губы все еще дрожали, но голос стал спокойным и размеренным.
      — Садись, — пригласила она, указывая на стул у окна, — будешь чай?
      Ксюха молча сняла ветровку, и выложила на стол свои запасы — бутылку, сигареты, и — из заднего кармана джинсов — шоколадку.
      — Набор старого алкоголика, — прокомментировала Ира, — потрясающе.
      Она вытащила из кухонного шкафа два бокала, поставила их рядом, и открыла коньяк. Ксюха смотрела за ней, слегка прищурившись.
      — Он не войдет? — спросила она, когда коньяк был разлит, а шоколадка выложена на тарелку.
      — Нет, — покачала головой Ира, понюхав свой бокал и согревая его в ладонях, — если не позову — не войдет.
      Улыбка снова тронула Ксюхины губы, и оставалась там, пока она вставала, пока забирала у Иры бокал, пока притягивала ее к себе и, преодолев слабое сопротивление, обнимала за плечи. Она чувствовала, как обмякло в ее руках непослушное тело, как вжалась в плечо щека, и скорее ощутила, чем услышала, короткий тяжелый вздох.
      — Я скучала, — шепнула она в светлую макушку, и согрела ее своим дыханием, — я очень по тебе скучала.
      Ира молча прижалась к ней еще крепче. Ее руки соединились на Ксюхиной талии, а грудь поднялась и опустилась в еще одном вздохе.
      — Если хочешь прогнать меня — сделай это сейчас. Потом я уже не уйду.
      Они обнимались все крепче и крепче, словно боясь момента, когда объятия придется разомкнуть, и придется говорить, и что-то делать, и о чем-то думать. А как сладко было просто стоять вот так, в круге света от кухонной люстры, прижиматься друг к другу, и ни о чем, ни о чем не помнить.
      — Моя девочка вернулась, — выдохнула вдруг Ира, и отстранилась, разрушая иллюзию. Она отпрянула от Ксюхи, словно та вдруг стала заразной, и спряталась подальше, между столом и подоконником.
      — Зачем ты пришла? — спросила она, открывая одну из Ксюхиных пачек и быстро закуривая.
      — А ты не догадываешься?
      Ксюхины губы снова расплылись в улыбке. Она села за стол, отпила из своего бокала и закурила тоже.
      — Поставила бы ты цветы в вазу. Завянут — жалко будет.
      Ира только отмахнулась, делая еще одну затяжку.
      — Ты должна быть сейчас в Краснодаре, — сказала она, — что ты делаешь здесь?
      От слова "Краснодар" Ксюхино сердце резко и неожиданно зашлось от боли, но она не показала вида.
      — С Краснодаром покончено. Помнишь, как ты говорила, что однажды я все пойму? Вот я и поняла.
      Ира с сомнением покачала головой. Она понимала, что Ксюха врет, но, черт возьми, как же хотелось поверить.
      — И что же ты поняла?
      — Я поняла, что выбор был не между тобой и ею, что выбор был между иллюзией и реальностью, жизнью и медленной смертью, мной и не мной.
Ксюхин голос дрогнул от внутреннего напряжения.
      — Я поняла, что, оставаясь там, закрыла себе оба глаза, и шла наощупь, обманывая саму себя. Что выбора на самом деле не должно было быть, и только я сама сделала его возможным.
      — Ты всегда умела красиво говорить, — подумав, сказала Ира, — но что все это значит практически?
      Их глаза встретились, взгляды пересеклись, и Ксюха одним быстрым движением оказалась вдруг близко-близко.
      — Практически это значит, что я здесь, — выдохнула она, — что без тебя моя жизнь — глупая поделка, пластилиновый домик, готовый рассыпаться от маленького прикосновения. Что самую большую ошибку в своей жизни я совершила, отпустив тебя тогда.
      — О, господи, — Ира отворачивалась, старательно отворачивалась, но Ксюха все равно видела, как потекли из ее глаз соленые слезы, — я ненавижу тебя, Ковальская. Стоит мне немного наладить свою жизнь, стоит успокоиться и перестать думать о тебе каждую чертову секунду, как ты снова делаешь это — приходишь, и разрушаешь то, что с таким трудом было построено.
      Она оттолкнула Ксюхины руки.
      — Я не верю ни единому твоему слову. Я знаю, что ты врешь, и что все это просто еще одна пауза между твоими психозами. Я видела своими глазами, как ты за секунду меняешься, и забываешь обо всем, кроме одного, самого главного. И это главное всегда останется с тобой, Ксюха, всегда, никуда ты от него не денешься, и так и будешь калечить тех, кому не повезет в этот момент оказаться рядом.
      Ира глубоко втянула в себя воздух и сделала шаг назад, но Ксюха шагнула за ней.
      — А что, если ты ошибаешься? — хрипло спросила она. — Разве этот шанс не стоит того, чтобы попробовать?
      — Он предупреждал меня, — смахивая слезы, пошептала Ира. И пояснила, увидев поднятые в недоумении Ксюхины брови, — Коля. Он говорил, что рано или поздно ты снова появишься, и тогда я не смогу остановиться, не смогу сопротивляться, не смогу тебе отказать.
      Она вдруг шагнула вперед, обняла Ксюху за шею, и обожгла дыханием ее губы.
      — И он был прав. Я действительно не могу.
      Ксюха выдохнула, вжимаясь губами во влажное тепло, впиваясь ладонями в Ирины гладкие бока, вдыхая в себя ее упоительный запах. Они целовались, забыв обо всем на свете, проникая друг в друга каждой клеточкой своего существа, здороваясь и прощаясь одновременно.
      — Собирайся, — выдохнула Ксюха, на мгновение прервав поцелуй, — я забираю тебя домой.
      И хотя Ира еще не сказала ни слова, хотя ни единого жеста не сделала, Ксюха вдруг поняла: что-то изменилось. Что-то, из-за чего все не будет так легко, как она хотела.
      Ира выбралась из ее объятий, и вышла из кухни. А через минуту вернулась, неся на руках маленького ребенка, завернутого в голубую пеленку и чепчик.
      — Тебя не было слишком долго, — сказала она потерянно, — слишком долго.
      Ксюху словно мешком по голове ударили. Она стояла, оглушенная, и смотрела на маленькую детскую мордашку, на смешные ручки с миниатюрными пальчиками, на готовый в любой момент скривиться в плаче ротик.
      — Как его зовут? — выдавила она с трудом.
      — Славиком, — Ксюху затошнило от того, с какой нежностью Ира смотрела на сына, — Вячеслав Николаевичем, если быть точной.
      Вячеслав Николаевич. Что ж, Колина мечта сбылась в полном объеме, но самое ужасное, что эта исполнившаяся мечта все меняла, все ставила с ног на голову, и было непонятно, что же теперь со всем этим делать.

0

24

Forward. Play.

      — Ну и что ты творишь? — спросил Мишка, стоило Ксюхе кинуть на диванчик сумку, а на стол — сигареты и телефон.
      — А ты позвал меня встретиться, чтобы обсудить именно это?
      Ксюха подтянула на коленях джинсы и уселась напротив Миши, жестом сделав знак официантке.
      — А что еще? — удивленно пожал плечами Миша. — Все наши знакомые обсуждают твое триумфальное возвращение в большой бизнес и гораздо менее триумфальное возвращение к несчастной Ирке. Отсюда и вопрос — что ты творишь?
      — А что я творю? — Ксюха жестом показала официантке, что ей принести, и закурила. — Ирка — моя, и всегда была моей. То, что Никола воспользовался тем, что меня не было рядом — это его проблема.
      — Вот как? И тебя не смущает, что у них семья? Что он — твой друг, в конце концов?
      Смущало ли ее это? Нет, наверное нет. Ей было все равно.
      — Ира взрослая девочка, и сама разберется, с кем ей быть, — объяснила Ксюха. — Это ее выбор, а не мой, и не Николин.
      Мишка вздохнул. На его лице читалась растерянность: никогда так не было, чтобы двое его лучших друзей были по разные стороны баррикад. Всегда было наоборот: они стояли, втроем, плечо к плечу. А теперь?
      — Коля звонит мне каждый вечер, — глухо сказал он. — Пьет как скотина. Ругается с Иркой. А потом звонит мне.
      Ксюха снова пожала плечами. Почему-то это ее совсем не трогало, вот ни капельки. Она спокойно встречалась днем с Ирой, заново вникала в дела фирмы, и даже не удивлялась тому, куда вдруг исчезли все чувства? Смотрела по утрам на себя в зеркало, равнодушно подкрашивала глаза, и так же равнодушно надевала на нос очки.
      — Миш, что ты от меня хочешь? — спросила она, осознав, что пауза слишком затянулась.
      — Отойди в сторону, — попросил Мишка. — Дай им время разобраться между собой. Пока ты будешь рядом, Ирка не сможет соображать внятно. Она только повторяет, что ей жаль, но без тебя она жить не хочет. А Ник орет, зачем тогда было выходить за него замуж и рожать Славку. А она плачет. И так каждый день.
      — Если я отойду — она останется с ним, — возразила Ксюха, отбирая у официантки принесенную чашку с кофе и делая быстрый глоток. — Ты этого хочешь?
      — Честно? — спросил Мишка, и по этому вопросу Ксюха поняла: он устал. Он очень устал, ужасно, и для него сейчас хорошим будет любой исход, но исход, а не это бесконечное бессилие и разрыв на части между двумя важными в его жизни людьми.
      — Я просто хочу, чтобы из этой ситуации все вышли без потерь, — сказал он в ответ на Ксюхин кивок. — Ты с Николой мало общалась последние годы, а я — много. Он сложный стал какой-то, и жизнь у него была сложная. Ирка для него — это все. Ирка и сын. Они как Славика родили — у Коли тут же пьянки прекратились, он дачу принялся строить, душой ожил, понимаешь?
      Ксюха кивнула. Да. Она понимала.
      — А тебе же они нафиг не нужны, — продолжил Мишка с горечью. — Ни Ирка, ни ребенок этот несчастный. Поживете полгода, и тебя снова унесет куда-нибудь. Подумай, Ксюх. Стоит ли оно того? Три разбитые жизни за полгода твоего спокойствия.
      Ксюха одним глотком допила кофе, и вылезла из-за стола.
      — Я тебя услышала, Миш, — сказала она, натягивая на плечи куртку. — Но решать все равно будет Ира. И очень скоро.

Forward. Play.

      Возвращаясь домой, Ира вполголоса напевала веселую песню. Она была уверена, что Коля уже собрал вещи и уехал к друзьям. Как просто, оказывается, бывает решить самые сложные проблемы! Нужно только поговорить интеллигентно, спокойно, пережить несколько неприятных минут — и всё решается само собой.
      — Привет, — поздоровался с Ирой сосед, когда она уже вставляла ключ в замочную скважину.
      — Привет, Вась. Как дела?
      — Нормально.
      Ира удивленно оглянулась на соседа, скрывшегося с мусорным ведром в недрах подъезда. Странно… Обычно он бывал с ней гораздо любезнее.
      Зазвонил телефон. Ира плечом прижала трубку к уху и открыла, наконец, дверь.
      — Ты уже дома? — спросила из трубки Ксюша. — Как добралась?
      — Отлично, доехала минут за двадцать. Ксюнь, я только вошла, давай перезвоню тебе попозже?
      Она с облегчением опустила на пол тяжелые супермаркетовские пакеты, сняла плащ и вздрогнула: в дверном проеме, закинув руку за голову, стоял муж.
      — Ксюнь, значит? — тихим зловещим голосом спросил он.
      — А что тебя не устраивает? — с вызовом спросила оправившаяся от испуга Ира. — Я думала, ты уже уехал.
      — Нет, милая. Это моя квартира и я отсюда никуда не поеду.
      Коля ушел в комнату, оставив ее в состоянии еще большего испуга, чем раньше.
      Что это такое? Он передумал? Друзья отговорили? А вдруг он…
      Ира скинула туфли и вне себя от страха, побежала в детскую. Славик спал в своей кроватке, сладко посапывая и обнимая маленького плюшевого оленя.
      — Ты что, думала, что я его увез? — раздался из-за спины издевательский голос.
      — Нет. Я просто соскучилась.
      Она осторожно погладила сына по розовой щечке и поправила сбившееся набок одеяло.
      — Почему ты решил не уезжать?
      Коля хмыкнул и молча вышел из комнаты. Ира последовала за ним.
      Со стороны могло бы показаться, что между ними ничего не изменилось: Коля выложил в холодильник продукты, Ира надела фартук и принялась готовить ужин. По телевизору, как и всегда в это время, шли новости.
      — Коль, ты хочешь макароны или картофель? — спросила Ира, как спрашивала и месяц, и два, и три назад. Она обернулась и посмотрела на сидящего за столом мужа.
      — Картошку, — ответил он, не отрываясь от экрана телевизора, — можно еще банку баклажан открыть, мама сегодня привезла.
      Мама. Всё понятно. Неизвестно откуда взявшаяся нежность мигом исчезла, оставив вместо себя неприязнь. Значит, это Изабелла Вадимовна постаралась — приехала наставить сыночка на путь истинный.
      — Как дела у мамы? — равнодушно спросила Ира, доставая из-под раковины банку с закрутками.
      — Болеет, — коротко ответил Коля, рассматривая спину жены, — это не она меня отговорила. Я сам так решил.
      — Что решил?
      Ира обернулась, стиснув во влажной ладони столовую ложку. Она почувствовала, как ухает вниз сердце и душу снова наполняет страх напополам с нежностью.
      Похоже, это ощутила не только она. Коля стремительно подошел к жене и уверенным движением (таким же, как раньше!) обнял её крепко и прижал к себе. Он уже понимал, что обнимает чужую женщину, что эти руки, эта спина, эти гладкие стройные бока уже не принадлежат ему, но всё равно продолжал. Слишком часто они делали это раньше, чтобы можно было вот так, по мановению пальца злого фея, вдруг всё забыть и утратить.
      Они отпрянули друг от друга с тем же жаром, с которым минуту назад обнимались. Ира вернулась к плите, а Коля снова сел за стол.
      — Когда ты уедешь? — спросил он. — Постарайся сделать это как можно скорее.
      — Куда… уеду? — удивилась Ира. — Мы же договорились…
      — Я передумал. Почему я должен уезжать из собственной квартиры? Это мой дом, я купил его, я делал здесь ремонт, здесь будут жить мои дети, и я тоже останусь здесь. Раз уж ты решила меня бросить — собирай вещи и иди куда хочешь.
      Ира молча перевернула мясо на сковородке и посолила картошку. Вот так. Значит, Коля решил бороться за неё любой ценой.
      — Ты нужна мне, но это я переживу, — словно откликаясь на её мысли, сказал муж, — о Славике можешь забыть, я тебе его не отдам.
      Бабах! Ложка упала на столешницу, оросив Иру горячими брызгами.
      — С ума сошел?
      — Давай не будем говорить о вменяемости! — Коля повысил голос и приподнялся на стуле. — Если кто из нас и сумасшедший, то это ты! Вмешивать в твою блажь ребенка я не позволю!
      — Кто ты такой, чтобы мне запрещать? — возмутилась Ира. Она тяжело дышала — грудь ходуном ходила под фартуком. — Славик уедет со мной, потому что я его мать!
      — Нет! Ты что, заразилась глупостью от своей… этой…
      Коля так и не смог произнести это слово. Зато Ира смогла.
      — От самой лучшей женщины на свете? — ехидно спросила она. — От твоей лучшей подруги? Коль, я не отдам тебе сына. Ни за что.
      — Это тебе так кажется, — Коля расслабленно развалился на диване и улыбнулся той самой улыбкой, которую так ненавидела Ира, — я женюсь на другой женщине, у меня есть работа, есть квартира, есть родители. Что сможешь предложить ты? Забрать Славика на вокзал, таскаться с ним по метро, выпрашивая милостыню?
      — Ты ничего не знаешь! — закричала Ира. — Коля, о чем ты?
      — Куда ты пойдешь? Куда? Ты правда думаешь, что Ксюха сделает это? Заберет тебя жить к себе? Она будет вас со Славиком обеспечивать, позволит тебе не работать? Ой ли?
      — Безусловно! — Ира схватила ложку, начала яростно перемешивать мясо на сковородке, но — видит Бог — больше всего ей хотелось заехать этой ложкой мужу по лицу. — Она меня любит! И сделает всё для того, чтобы мы были счастливы!
      — Тогда иди, — на Колином лице ясно выступила радость, — иди к ней прямо сейчас, позвони и скажи — я приеду через полчаса. И будь счастлива, я разве против?
      — Хорошо, — снова закричала Ира, — я так и сделаю!
      С грохотом ложка ударилась о сковородку, Ира метнулась в комнату и через секунду снова возникла на кухне — уверенная, сжимающая в руке трубку телефона.
      — И пошел бы ты к черту, — сказала она, и тут же продолжила, — Ксюнь, это я.
      Коля во все глаза смотрел на жену. Никогда еще она не выглядела настолько счастливой и спокойной. Он сжал кулаки и задышал тяжело.
      — Нет, всё хорошо. Я просто хотела спросить — можешь подъехать и забрать нас со Славой отсюда?
      Пауза. Коля увидел, как Ира спадает с лица и вдруг ощутил радость.
      — Нет, просто это Колина квартира и я больше не хочу здесь находиться. Ксюшка, мы же любим друг друга — почему бы нам не начать быть вместе прямо сейчас?
      Победа. Он почувствовал это на все сто. Она не нужна этой… Не нужна. И сейчас всё решится.
      — Но, Ксюш… — растерянность на Ирином лице была лучшей наградой. — Он сказал, чтобы мы ушли…
      Интересно, что говорит ей эта… ? Наверное, рассказывает про то, что любовь любовью, но жить вместе — это преждевременное решение. Что одно дело быть вместе, а совсем другое — воспитывать ребенка. О, да! Чистый мужик. Ну-ну, крошка. Еще пара фраз — и моя жена останется со мной. А ты уйдешь в пустоту, навсегда.
      — Хорошо, мы ждем тебя, — Ира вдруг улыбнулась, и Коля почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, — через час.
      Ира с улыбкой выключила телефон и посмотрела на мужа. Дурак. Ты думал, что она откажется от меня? Думал, что она не захочет меня принять? Дурак. Полный дурак.
      Она, не говоря ни слова, ушла в комнату и распахнула дверцы шкафа.

Forward. Play.

      Все снова встало на свои места. Они поселились в своей старой квартире, разложили по шкафам вещи и нашли место для кроватки ребенка. Разбирая сумки, Ксюха не задумываясь выбросила все, что было связано с ее детством. Улетели в мусорное ведро детские дневники в тетрадках в клеточку, фотографии, пионерский галстук, значки. Ира только смотрела удивленно, но ничего говорить не стала.
      — Новая жизнь? — полувопросительно сказала она вечером, когда Славик уже заснул, а они с Ксюхой сидели на кухне и пили чай из икеевских чашек.
      — Новая, — улыбнулась в ответ Ксюха.
      И она действительно была новая. Новая, но какая-то знакомая по старым открыткам, по обветшалым фотографиям в альбоме, по едва уловимому запаху и звукам.
      Ксюха целыми днями пропадала на работе. Мимо Колиного кабинета проходила легко — сердце не екало, да и появляться там он стал все реже и реже. За время ее отсутствия бизнес нисколько не расширился, но благодаря крепкой команде сохранил позиции, и даже несколько окреп.
      Вечерами, закончив с делами, Ксюха позволяла себе прогуляться пятнадцать минут по бульвару, ни о чем не думая и глядя себе под ноги, а потом садилась в машину и ехала домой.
      Иногда привозила полные сумки с продуктами, иногда — просто купленный у метро букетик. Целовала Иру, равнодушно смотрела на Славика, и садилась ужинать.
      Ирка щебетала что-то, но Ксюха не очень вслушивалась. Она только удивлялась иногда переменам, случившимся с подругой: та стала намного мягче, растерянней, и гораздо женственней. Целыми днями возилась с ребенком, наводила в квартире уют, и — что самое поразительное — было похоже, что ее это вполне устраивает.
      Ночами они обычно спали обнявшись — Ксюха лежала на правом боку, а Ира прижималась к ней сзади. В одну из таких ночей и прозвенел звонок.
      — Ксюш, это твой, — сквозь сон пробормотала Ира, и отвернулась.
      Ксюха потерла глаза, нащупала на тумбочке мобильный, и удивившись мимолетно, кто это звонит ей в пять утра, ответила.
      — Слушаю.
      — Здравствуй, Ксюшка.
      Если было бы возможно ощутить в одну секунду все чувства, которые не вместились бы и в несколько месяцев, то можно было бы сказать: с Ксюхой произошло именно это. Она рывком села на кровати, пытаясь справиться с головокружением и бьющимся где-то в горле сердцем.
      — Что случилось? — прохрипела. — Что?
      И в ответ на ее хрип из трубки вдруг разлились звуки плача. Такого плача, что от него волосы вставали дыбом и сердце уже не помещалось в грудной клетке.
      — Анастасия Павловна, — выкрикнула Ксюха в трубку. — Что?
      Она видела, как Ира села рядом на кровати. Услышала, как она приглушает вскрик. Но это было неважно. Все на свете было неважно, кроме всхлипывающих звуков в нагревшемся пластике телефона.
      — Где вы? — спросила Ксюха, спрыгивая с кровати и оглядываясь в поисках одежды. Выслушала ответ, сказала:
      — Ждите, я сейчас приеду.
      Выключила телефон и повернулась к Ире.
      Ира сидела на кровати, натянув одеяло до подбородка и молча смотрела на Ксюху.
      — Это ничего между нами не изменит, — хрипло сказала Ксюха, глядя в ее спокойные пустые глаза. — Веришь?
      Несколько бесконечных секунд Ира не шевелилась. А потом улыбнулась жалко и покачала головой.
      Через секунду Ксюха вышла из дома.

Глава 31

Forward. Play.

      Как-то так вышло, что дни, ранее заполненные делами и событиями, стали вдруг пустыми, и в то же время наполненными чем-то совершенно новым.
Они просыпались утром одновременно, и долго смотрели друг на друга, лежа на боку и улыбаясь. Молчали, но в перекрестье их взглядов было больше слов, чем в любых — самых насыщенных — фразах.
      Потом Ася помогала Ксюше добраться на костылях до ванной — несмотря на свою обычную браваду, Ксюша так и не научилась толком пользоваться костылями, они то и дело норовили разъехаться или и вовсе остаться позади, лишая опоры.
      После ванны завтракали, Ася пила кофе, а Ксюша — свой травяной чай. Иногда, примерно три раза в неделю, Ксюша после этого уезжала в офис, но уже через несколько часов возвращалась обратно — улыбающаяся и спокойная. На вопросы «как там дела» только головой мотала, и тут же предлагала почитать книгу, или посмотреть фильм, или просто посидеть у окна, считая проплывающие на синем небе облака.
      Как-то раз в гости заехали Ира и Неля. Привезли с собой Славика, который немедленно забрался Асе на колени и принялся рассказывать ей свои немудреные новости. Общаясь с малышом, Ася то и дело смотрела на Ксюшу и удивлялась: куда только делось ее спокойствие и нежность? С Ирой и Нелей она в одну секунду снова стала ледяной, немного напыщенной и посматривающей на все исподлобья.
      Ира сегодня решила удариться в воспоминания. То и дело срываясь на хохот, она в сотый раз рассказывала, как познакомилась с Нелей, как отвергала ее ухаживания и как та высиживала у ее подъезда целые ночи, а то и дни прихватывала.
      — Помнишь, как ты оставила мне письмо? — сказала вдруг Ксюша, обрывая Иру на полуслове, и Ася удивилась, каким холодным и отстраненным было ее лицо.
      — Нет, не помню, — в голосе Иры прозвучало предупреждение.
      А Ксюша кивнула, словно получив исчерпывающий ответ на все важные вопросы, и сказала:
      — Я так и не попросила у тебя тогда прощения.
      В одну секунду Ира вскочила с места, схватила Ксюшу за руку и вытолкала ее из комнаты. Ася посмотрела на Нелю.
      — Про что они?
      Неля улыбнулась.
      — Похоже, что Ксюха решила отдать старый должок, — сказала она, и Ася ничего не поняла. А Неля объяснять не стала. Только добавила:
      — Ты узнаешь об этом только если Ксюха сама расскажет. Мы дали слово, что не скажем.
      Их не было очень долго — Ася успела накормить гостей обедом, сыграть со Славиком в домино и посмотреть серию «Смешариков», а Ксюша и Ира все сидели в спальне, плотно прикрыв за собой дверь. Из спальни не доносилось никаких звуков.
      — По крайней мере, они хоть не убивают друг друга, — рассудила Ася, пытаясь перестать беспокоиться.
      Позже, когда Ира и Ксюша наконец вернулись, и Ира — заплаканная, раскрасневшаяся, немедленно засобиралась домой, Ася решила подождать с расспросами. И только проводив гостей, прижала Ксюшу к стене прихожей и спросила:
      — Что это было, Ксюшка?
      Ксюша — куда только делась холодность! — улыбнулась ей тепло и ласково и ответила почти как Неля:
      — Раздача старых долгов.

Back. Play.

      Она нашла Анастасию Павловну на вокзале — та сидела на пластиковом сиденье, прижимая к груди черную сумку, и смотрела перед собой пустыми глазами.
      — Поехали, — велела, едва поздоровавшись, и потащила за собой в машину.
      Вела автомобиль молча и по правилам, несмотря на то, что в столь поздний час машин на дороге практически не было.
      У задней части дома, припарковавшись, долго сидела, глядя на впившиеся в оплетку руля пальцы. Боялась спрашивать. Знала: этот приезд, этот ночной звонок, эти пустые глаза — все это предвестник чего-то нового, чего-то страшного, того, к чему она совершенно не была готова.
      — Идемте, — сказала она, наконец, решившись, и распахнула дверь.
      Поднимаясь по ступенькам подъезда, поддерживала Анастасию Павловну под локоть, и старательно отмеряла ногами шаги. Что скажет ей Ирка? А что она скажет ей?
      Но Ира ничего не сказала. Стоило Ксюхе войти в квартиру, сразу стало все понятно. Ксюха вздохнула и — усталая, прислонилась плечом к опустевшему шкафу.
      — Проходите, — тихо сказала она Анастасии Павловне. — Ванная вон там. Я пока сварю кофе.
      На кухне все было перевернуто вверх дном: видимо, Ира собиралась в спешке, а то и просто раскидала вещи в порыве злости или отчаяния. На столе Ксюха нашла записку. Простой листок в линейку из детской ученической тетради.

      Я сама во всем виновата. Так что не вини себя, и не пытайся что-то исправить. Моя беда в том, что я слишком сильно люблю тебя. Твоя беда в том, что ты слишком сильно любишь ее. Но слишком сильная любовь не способна принести счастья, и сегодня я хорошо это поняла.
      Я рада, что это не успело зайти слишком далеко, что Славка еще ничего не понимает и не успел к тебе привязаться. Прошу тебя только: исчезни навсегда из моей жизни, не появляйся больше рядом, пока я сама тебя не позову.
      Помнишь, ты говорила, что хочешь однажды пройти мимо своей учительницы и не узнать ее? И что тогда для тебя это будет значить, что все закончилось. Теперь этого хочу и я. Пройти однажды мимо тебя, и чтобы внутри ничего не колыхнулось.
      Каждый получает по заслугам, Ксюха. Я сделала это с Колей, а ты снова сделала это со мной.
      Увидимся. Но теперь — тогда, когда я буду к этому готова.
      Ира.

      Ксюха сжала руку в кулак, комкая листок. Смахнула слезы с ресниц. И выбросила комок бумаги в мусорное ведро.
      Через час позвонил Мишка и сказал, что Коля повесился. Похороны во вторник.

Back. Play.

      В мае Лена вышла замуж. Ася искренне радовалась за нее и за Вадика — они были такой красивой парой, выглядели такими счастливыми, но к этой радости примешивалась собственная грусть: отношения с Денисом окончательно зашли в тупик, и всем было ясно: еще немного протянуть — и будет развод.
      — Ты пойдешь со мной на выпускной вечер? — спросила она его в июне, даже не надеясь услышать утвердительный ответ.
      — Чтобы полюбоваться на тех, кто тебе важнее мужа? — ехидно поинтересовался Денис, не отрываясь от экрана телевизора. — Уволь пожалуйста.
      Они всегда так разговаривали: вежливо, корректно, не позволяли себе орать друг на друга и устраивать скандалов, но Асе порой казалось: лучше бы закричать, побить тарелки, высказать все накопившееся внутри за эти годы — глядишь, легче стало бы дышать и легче быть рядом.
      — День, они мои ученики, и глупо ревновать к ним, — сделала она еще одну попытку.
      Муж молча встал с дивана, выключил телевизор, и скрылся в другой комнате.
      На выпускной Ася отправилась одна. Заставила себя надеть новое платье, накраситься, сделать прическу. Все-таки первый ее выпуск, у детей праздник, а значит и у нее должно быть хорошее настроение — несмотря ни на что.
      Она заставила себя думать о хорошем, и на пороге школы обнаружила, что настроение и правда улучшилось. Тем более что на школьном крыльце к ней бросились парадно одетые, улыбающиеся ученики. Кто с цветами, кто с благодарностью, а кто и просто чтобы постоять рядом.
      Только Ковальской не было видно за этими летящими светлыми платьями и старательно завязанными под воротом сорочек галстуками.
      — Миша, — Ася поймала за полу пиджака одного из учеников. — А где Ксюша?
      — Скоро придет, — он вырвался, шепнул несколько слов группе учеников, и скрылся в школе.
      Ася, едва удерживая на руках букеты, вошла в школу и, кивая по дороге знакомым и коллегам, прошла в актовый зал. Там — в первом ряду — обнаружилась довольная и безумно красивая Лена.
      — Насть! — крикнула она. — Иди сюда, я нам место заняла.
      Ася с удовольствием скинула на стул всю груду цветов и расцеловалась с подругой.
      — Все готово? — спросила, улыбаясь.
      — Понятия не имею, — отмахнулась Лена, — с ребятами последние дни новая затейница занималась, так что мне все равно. Буду наслаждаться тем, что я здесь гость и ни за что не отвечаю.
      Зал постепенно наполнялся родителями и учениками — по традиции, на торжественную часть выпускного вечера приходили все желающие. Кругом стоял гул, множество нарядов сливались в глазах, и Ася никак не могла найти взглядом Ксюшу.
      Она хотела… Нет, не поговорить — ведь время для разговоров прошло, сегодня они видятся последний раз, после этого Ксюша упорхнет в новую, взрослую жизнь, и едва ли когда-нибудь приедет в родную школу. Извиниться? Тоже нет — ведь это глупо, и уже давно не нужно ни Ксюше, ни ей самой.
      — Так чего же ты хочешь, Сотникова? — спросила сама себя Ася, когда Дарья — новая массовик-затейник — подала со сцены сигнал и все принялись рассаживаться по стульям. И сама себе ответила. — Наверное, попрощаться. Просто попрощаться.
      Зазвенела музыка, погас свет, и на сцену вышел директор. Он сказал речь — Ася не слушала, ведь эта речь была одинаковой и повторялась из года в год с небольшими изменениями. Она смотрела на тяжелые портьеры занавеса за сценой, где — судя по колыханию ткани — готовились к своему выпускному вальсу выпускники.
      — Будь я посмелее, я могла бы сказать ей, как сильно она изменилась, — подумала Ася. — И дело не в послушании, ведь я хорошо видела, чего стоит для нее это послушание последние месяцы. Просто она достойно прошла через всю нашу педагогическую костность и зашоренность, и умудрилась стать прекрасной молодой девушкой. Сохранив в себе то, что было для нее важно.
      Она улыбнулась казенности собственных мыслей. Да брось, Сотникова, разве это ты сказала бы ей? Ты бы сказала, что будешь скучать. Да-да, скучать, потому что — признай! — эти дурацкие месяцы твои уроки стали на удивление скучными и нудными. Она перестала привносить в них нечто новое, какой-то совершенно другой, не академический, взгляд, и ты перестала получать от уроков удовольствие.
      Признай, что несмотря ни на что, все это время ты восхищалась этой девочкой — способной в одиночку противостоять всем вашим запакованным в педагогическую грамотность лицам, всей вашей насквозь изжившей себя системе, всей костности и глупости некоторых ваших постулатов.
      Признай, что ее чувства к тебе были незамутненным ручейком радости, в который так приятно в оглушающую жару опустить руки. Не вспоминай плохое, не вспоминай, сколько крови она тебе выпила, просто признай, что она была, и что ты ее запомнишь.
      Ася кивнула сама себе, ответила улыбкой на удивленный Ленин взгляд, и посмотрела на сцену, где потихоньку раздвигался в стороны занавес, и звучала уже мелодия вальса.
      Совсем другого вальса.

      Весна сорок пятого года,
      Как ждал тебя синий Дунай.
      Народам Европы свободу
      Принес жаркий солнечный май.

      На площади Вены спасенной
      Собрался народ стар и млад
      На старой, израненной в битвах гармони
      Вальс русский играл наш солдат.

      Она почувствовала как замерли все присутствующие в зале. Ребята в военной форме плавно вели в вальсе красивых, одетых в разлетающиеся платья, девчонок, а женский голос под неотразимую в своей четкости мелодии выводил слова.
      — Ты знала? — глазами спросила Ася, поворачиваясь к Лене. Та кивнула, и Ася снова принялась взглядом искать Ксюшу. И нашла.
      Ксюша стояла с краю сцены, с микрофоном в руках, и это ее голос выводил эти прекрасные, волшебные, тщательно выверенные звуки.

      Помнит Вена, помнят Альпы, и Дунай
      Тот цветущий и поющий яркий май.
      Вихри венцев в русском вальсе сквозь года
      Помнит сердце, не забудет никогда.

      Военная форма удивительно шла ей: гимнастерка сидела словно влитая, бриджи обтягивали икры и прятались в черных сапогах. Пилотка со звездочкой съехала немного на бок, придавая Ксюшиному лицу несколько шкодный и залихватский вид.
      Она пела, разводя рукой в такт музыки, постукивала по сцене носком сапога, и — казалось — еще секунда, и она сольется с кружащимися в вальсе одноклассниками, станет их частью, и полетит вместе с ними.
      С последними аккордами песни школьники плавно подошли к сцене, и остановились так — руки девушек на ладонях юношей, счастливые молодые лица, полные радости и удовлетворения.
      Зал взорвался аплодисментами. Ксюша насмешливо поклонилась и скрылась в глубине сцены.
      Торжественная часть вскоре закончилась. Школьники смешались с родителями и друзьями — в зале возникла сутолока, в которой Ася вдруг потеряла Лену. К ней то и дело кто-то подходил, и она улыбалась, благодарила, отвечала на вопросы и желала удачи, а глазами по-прежнему высматривала Ксюшу.
      Наконец увидела: Ксюша стремительно шла к выходу из зала, раздвигая плечами толпу. Ася вытащила из своих букетов первый попавшийся цветок и пошла следом.
      Столкнулись в коридоре: Ксюша только что стащила через голову гимнастерку и стояла в белой нижней рубашке. Волосы ее слегка растрепались, а рубашка была мокрой от пота.
      — Ксюшка, — сказала Ася, останавливаясь и неловко отдавая Ксюше свой цветок. — Здравствуй.
      — Здравствуйте, Анастасия Павловна.
      Зеленые глаза смотрели настороженно и с опаской, а у Аси вдруг пропали все слова. Да и что сказать?
      — Я… Поздравляю тебя с выпуском, — глупо проговорила она, и настороженности во взгляде стало еще больше. — Ты хорошо поработала этот год, и очень изменилась. И я… горжусь тобой, Ксюшка.
      Она качнулась, чтобы поцеловать Ксюшу в щеку, но тут же отпрянула, словно обжегшись.
      — Спасибо, — без улыбки кивнула Ксюша и закинув на плечо гимнастерку, пошла прочь по коридору.
      Ася молча смотрела ей вслед.

Forward. Play.

      Ксюха припарковалась возле кладбища в Кузьминках и долго сидела в машине, выкуривая одну сигарету за другой. Достала телефон, набрала номер.
      «Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети».
      Он, наверное, сменил номер. Или просто выбросил телефон куда-нибудь в море. Или добавил ее в черный список. Или что-нибудь еще.
      — Почему тебя нет, когда ты так мне нужен? — спросила Ксюха у зеркала заднего вида. И сама же ответила. — Ты знаешь, почему.
      Прав был Джон. Сто, тысячу раз прав — как и всегда, впрочем. Она не должна была возвращаться в Москву. А если уж вернулась — то не должна была возвращаться к Ирке. Нет, не возвращаться — будем уж честными до конца. Не возвращаться, а вырывать ее снова из нормальной привычной жизни, обещать жизнь другую, и снова — который раз — не выполнить обещания.
      — Очень трудно… — начала Ксюха вслух и вдруг сбилась. Затянулась горьким дымом. — Очень трудно знать, что ты — дерьмо. А еще труднее знать, что если бы это снова произошло — ты поступила бы так же.
      Дерьмо дерьмом, но трусом Ксюха Ковальская не была никогда. Поэтому она затушила сигарету, вылезла из машины, плотнее запахнулась в осеннюю куртку, и пошла вперед по узкой мощеной дорожке.
      — Он был твоим другом, — билась в висках назойливая мысль. — И именно ты виновата в его смерти.
      Вокруг гроба стояло всего несколько человек. Ксюха, прищурившись, разглядела Иру: та была совершенно белая, будто мелом лицо измазано. Вот только на меле остались бы дорожки от слез, а на Ирином лице их как будто и не было.
      Что-то сжалось в Ксюхином животе, когда она поймала Ирин взгляд. И сжалось еще сильнее, когда она подошла к гробу.
Никола был каким-то очень маленьким в этой деревянной коробке. Он словно съежился, усох. Глаза были закрыты, шея стыдливо прикрыта платком, а на лбу — белая ленточка с какими-то символами.
      Ксюха смотрела на него и думала, что должна сейчас вспомнить что-то из их детства, из их дружбы. Что должна, наверное, попросить прощения. Что должна что-то еще… А в голову почему-то ничего не шло. Только горло сдавливало, а больше — ничего, совсем ничего.
      Она повернулась к Ирке, но Ирка ее не видела. Она, замерев, смотрела, как гроб накрывают крышкой, как вколачивают в нее гвозди, как опускают в землю то, что еще недавно было ее мужем.
      Ксюха сделала шаг и положила руку на Ирино плечо.
      — Мне жаль, — сказала она еле слышно. — Ирка, мне так жаль.
      Ира кивнула, отшатнулась в сторону, и в следующую секунду Ксюху кто-то сбил с ног.
      Она лежала на спине прямо на холодной мокрой земле, и с удивлением ощущала, как взрывается болью лицо, и как на места ударов падает мелкий осенний дождь.
      Мишку кто-то оттащил. Он кричал что-то яростное, рвался к Ксюхе, а она лежала на земле и смотрела в небо.
      Провела ладонью по губам, поднялась на ноги, кивнула Ирке и пошла прочь.

Forward. Play.

      Она так и не рассказала Асе, за что просила прощения. Да Ася больше и не спрашивала — ушла на кухню, принялась мыть посуду, напевала там что-то тихонько — Ксения никак не могла разобрать, что именно.
      Столько лет прошло, а оказалось, она так хорошо помнит все это — и похороны, и Мишкины кулаки, и Иркин остановившийся взгляд. Помнит, как уходила с кладбища — пустая, будто взяли ее за пятки и вытрясли все, что было доброго и ценного. Ехала на машине куда-то, размазывая грязь по щекам, и все никак не могла остановиться.
      А потом приехала домой. И Ася вытирала ее лицо, и смазывала раны зеленкой, и причитала что-то, и, кажется, плакала…
      — Аська, — улыбнувшись, сказала вслух Ксения. — Тогда она еще была Анастасией Павловной. И еще долго ею оставалась.

Back. Play.

      Она вытащила письмо из ящика вместе с газетами и не сразу поняла, от кого оно. Адрес на конверте был написан взрослым устоявшимся почерком, а вот обратного адреса не было, и фамилию отправителя разобрать не удалось.
      Дома письмо вместе с газетами отправилось на журнальный столик, а Ася ушла на кухню и принялась готовить ужин. Там ее и нашел Денис.
      — Это что за чертовщина? — спросил он, стоя в дверном проеме — огромный, небритый, и, кажется, очень злой.
      Ася испуганно посмотрела на его руки. Письмо. Распечатал, и, видимо, прочитал.
      — Не знаю, я еще не смотрела. От кого это?
      Он улыбнулся — о, как хорошо она знала цену этой улыбке! — подошел вальяжно, неторопливо. Размахнулся и ударил ее по лицу.
      — Оно от этой сучки. Оказывается, у вас все не просто так. Она-то, оказывается, еще и извращенка.
      Ася смотрела на него во все глаза. Ладони прижала к щекам, сердце колотится. От Ксюши? О, Господи…
      — Вы для меня — это больше чем жизнь, — ехидно прочитал Денис, и Ася вдруг рванулась к нему в жалкой попытке отобрать письмо. Ей на секунду представилось, что в его руках — не листок бумаги, а душа, маленькая чистая душа этой девочки, и именно над ней он сейчас насмехается.
      Денис одним движением отбросил ее назад к плите и продолжил читать.
      — Прошу вас, умоляю вас только об одном — будьте счастливы.
      Он засмеялся, глядя на растрепанную, тяжело дышащую Асю.
      — Что за детский сад? Плоховато ты учила в школе эту сучку, раз она так банально выражает свои мысли.
      Его глаза забегали по строчкам, а потом взгляд вернулся к Асе.
      — Вот, значит, как. Найдите человека, с которым вы будете счастливы, да? Жаловалась ей на меня? Жаловалась?
      Он одним движением скомкал письмо в кулаке и подступился к Асе ближе. Замахнулся, но неизвестно откуда появившийся Кирилл вдруг схватил его сзади за руку и вывернул назад. Денис закричал и Ася закричала тоже.
      Она даже не пыталась их разнимать: видела — бесполезно. Денис был гораздо больше, но Кирилл — сильный, юркий, неизменно уходил из-под его удара и бил сам. Он ничего не говорил, ничего не объяснял — раз за разом выныривал из-под тяжелой руки и наносил новые и новые удары.
      Когда лицо Дениса окончательно перестало быть похоже на человеческое, Кирилл пинком отшвырнул отчима в коридор и захлопнул дверь на кухню.
      Из-за двери Ася слышала короткие ругательства, звуки падающих тяжелых предметов, потом — длинные звонки в дверь, оборвавшиеся на полузвуке. А потом стало тихо.
      Она сделала шаг и подобрала письмо. Разгладила бумагу, спрятала в карман халата. И вышла из кухни.
      По всему коридору были разбросаны вещи. Рубашка свисала с тумбочки, на полу валялась связка галстуков и раскуроченная электрическая бритва.       Из стены — там, где раньше был электрический звонок — свисала связка проводов. Кирилл стоял у входной двери и мрачно потирал разбитые костяшки пальцев.
      — Дай, — сказал он Асе, едва она подошла поближе.
      — Нет.
      Он смотрел на нее сверху вниз — такой высокий, такой злой, такой чужой и незнакомый ее сын.
      — Это от нее, да? — полу-утвердительно спросил он.
      — Да.
      Он кивнул, пристально глядя на мать и вдруг сказал:
      — Еще раз увижу этого козла в нашем доме — и я тебе больше не сын. Поняла?
      Ася кивнула. Кирилл еще секунду посмотрел на нее, и скрылся в своей комнате.
      Поздно ночью, закончив собирать разбросанные вещи и замывать кровь в кухне, Ася добралась до спальни, присела на пол, упираясь спиной в кровать, и наконец прочитала письмо.
      Все это время она не плакала — в груди будто ледяной ком застыл, но при первой же строчке, попавшейся на глаза, не смогла сдержать слез.
      — Ксюшка моя… — прошептала она сквозь слезы, и испугалась собственных слов.
      На фоне кошмара, в который превратилась ее жизнь, слова этой девочки были будто ярким лучом света, пронизывающем бесконечную тьму. Она читала снова и снова строчки, написанные торопливой рукой, и плакала — может быть, оттого, что жизнь сложилась так по-дурацки и глупо, может быть, оттого, что впереди не было ничего хорошего. А, может, просто от того, что та, кто так искренне и честно написал для нее эти слова, была уже далеко, и — Ася знала — никогда не вернется назад.
      Сколько книг и песен сложено о любви. Сколько строк выстрадано и вылито на бумагу. Но ни одна из этих строчек никогда не рассказывала о любви юной прекрасной девочки к взрослой и забитой проблемами взрослой жизни женщине.
      На практически каждом педагогическом семинаре эта тема — влюбленности ученика в педагога — поднималась на секунду, только для того, чтобы сказать уверенно «Не нужно это поддерживать, и это пройдет само собой».
      Пройдет… Ася улыбнулась сквозь слезы, снова и снова перечитывая письмо. Ксюше было одиннадцать или двенадцать, когда они познакомились. Теперь ей двадцать пять, и она — молодая прекрасная женщина. Тринадцать лет прошло. А она пишет все то же, что писала тогда, в школе, за что не раз была высмеяна и отругана на педсовете. Пусть другими словами — более взрослыми, но она пишет все то же, и то же.
      Асины пальцы сами собой принялись гладить бумагу — осторожно, ласково, будто не листок был под ними, а Ксюшина щека.
      Столько лет, а ничего не изменилось. По-прежнему, как и всегда, эта девочка думает сначала о ней, об Асе, а уж потом о себе.
      Ей вспомнилось, как еще недавно — меньше двух месяцев назад — она накинулась на Дениса. Не думая о том, что он больше, сильнее, мужчина в конце концов. Ей — Ася хорошо понимала — было все равно. Смелая. Храбрая. Уверенная в том, что делает и кого хочет защитить.
      Господи…
      Ася испугалась пришедшей вдруг в голову мысли. Ей подумалось: а что, если… Что, если бы это был мужчина? Молодой — да, но мужчина? Еще сильнее ее напугал ответ. Если бы это был мужчина, она бы схватила его за руку, обняла бы руками и ногами, и никогда, никуда не отпустила бы.
      Письмо — разглаженное так, что на нем и следов помятости почти не осталось, отправилось в ящик прикроватной тумбочки, а Ася выключила свет, заперла на задвижку дверь, легла на кровать и вставила диск в проигрыватель.
      Она лежала с закрытыми глазами, пока звучала музыка, и ждала.

      «Если случится, что вы вспомните обо мне, и вам будет грустно, помните: самая лучшая песня у GUNS’N’ROSES — это Don’t cry».

      Гитарные струны поддались ласковым пальцам, вступили ударные, и принялись отбивать в сердце какой-то четкий, теплый, спокойный ритм.

      Поговори со мною нежно.
      В твоих глазах я вижу нечто новое.
      Не опускай печально голову,
      И, пожалуйста, не плачь.
      Я знаю, что ты чувствуешь.
      Я уже была на твоем месте.
      Ты меняешься.
      И ты это знаешь.

      Она как будто говорила с ней. Как будто появилась здесь, в комнате, со своей гитарой, со своим тихим нежным голосом. Села на подоконник, и ласково зашептала:

      Не плачь сегодня.
      Я все еще люблю тебя, детка.
      Не плачь сегодня.

      Не плачь, потому что ты знаешь: все это было, было. А значит, не все потеряно, и значит, ты еще встретишь это чувство, и эта болючая сладость затопит целиком твое сердце.

      Не плачь сегодня.
      Над тобою целое небо, детка.
      Не плачь сегодня.

      Не плачь, потому что раз тебя можно так любить, то ты — это важно, это очень, очень важно. Не плачь, потому что как бы там ни было дальше, это было с тобой. Было секундное — пусть секундное! — прикосновение одного сердца к другому, открытому, распахнутому для тебя. И это было, было…

      И пожалуйста, помни, что я никогда не лгала.
      И пожалуйста, помни…
      Что я чувствую сейчас, милая.
      Ты должна сделать все по-своему.
      И у тебя все будет в порядке, сладкая.
      Завтра будет легче.
      И утро уже приходит рассветом, детка.

      Это успокаивающее, мягкое «детка» — словно материнская ладонь, опустившаяся на щеку. Словно крепкая рука друга, взъерошившая волосы. Словно самый страстный шепот любовника, в секунду вытаскивающий из дремотной неги.

      Не плачь сегодня.
      Я все еще люблю тебя, детка.
      Не плачь сегодня.

      Не плачь сегодня.
      Может быть, в следующей жизни, детка.
      Не плачь сегодня.
      Не плачь.

Forward

      Осенью она попросила у Лены Ксюшин телефон. Долго смущалась, репетировала, а в конечном итоге просто поймала ее в столовой на перемене и сказала, глядя в пол: «Лен, дай мне номер Ковальской, пожалуйста».
      Она оказалась совсем не готова к тому, что Лена ответит:
      — Ты шутишь? Думаешь, после всего, что произошло, она оставила мне свой номер?
      Ася удивленно посмотрела на нее. Она была уверена, что они продолжают общаться. Что их отношения развиваются. И не ожидала, что настолько обрадуется, узнав, что это не так.
      — Вы не… созваниваетесь? Ничего такого?
      Лена засмеялась, но — боже мой — сколько грусти было в этом смехе!
      — Я отправила ей десяток электронных писем, но, зная Ксюшу, она их удалила, не читая. Так что — нет, мы не созваниваемся. Насть… — Она посмотрела пристально и взяла Асю за локоть. — А зачем тебе ее номер?
      Заготовленный заранее ответ немедленно вылетел из головы, и Ася замялась.
      — Нужен, — пробормотала она, и попыталась удрать, но Лена крепко держала ее руку.
      — Зачем нужен?
      Да вот если бы еще знать, зачем… Говоря откровенно, Асе просто мучительно хотелось снова услышать ее голос, вот и все. Она нафантазировала за лето триста сорок восемь вариантов легкого телефонного разговора, и безжалостно разгромила каждый из них.
      Лгать себе было дальше невозможно, и Ася уже признала: да. Да, черт возьми, она и правда скучает по этой девочке. А разве нельзя просто скучать по хорошему человеку? Разве если скучаешь — это обязательно что-то значит? Это ведь может быть просто тоска по теплому голосу, по зеленым глазам, по…
      — Насть, очнись, — Лена помахала рукой перед ее лицом. — Я спросила, зачем тебе нужен Ксюшкин номер?
      — Затем, чтобы извиниться, — выпалила Ася, и выдернула руку. — Тебе бы тоже не мешало, честно говоря.
      Лена только улыбнулась в ответ.
      — Десяток писем, Насть. Я пыталась. Но ломиться в закрытую дверь глупо — только голову себе расшибешь.
      Она внимательно посмотрела на Асю и сказала, будто приняв про себя какое-то решение:
      — Я достану тебе номер, если он тебе так нужен.
      И действительно достала.
      Позвонить по этому номеру случилось очень скоро, и повод выдумывать не пришлось.

Forward. Play.

      Ася с Денисом ужинали. Молча — как и всегда, работали вилками и ножами, изредка поглядывая на экран телевизора.
      — Когда твой сын осчастливит нас своим присутствием? — спросил Денис, когда тарелки опустели, а передача сменилась рекламной заставкой.
      — Ты хорошо знаешь, что он не приедет, пока ты здесь, — с удивившей даже саму себя злостью ответила Ася.
      Денис хмыкнул. На его лице все еще были видны следы от драки с Кириллом, хоть и уже не такие сильные как в первые дни.
      — Нам нужно как-то помириться, — сказал он. — В семье должен был мир и покой.
      — Конечно, — Ася кивнула и понесла посуду на кухню.
      Стоя у раковины, она думала о том, как же так вышло, что она снова простила его? Она уже давно перестала понимать, было ли то, что она к нему чувствовала, любовью, или не было — само понятие «любовь» как-то не очень подходило к их странным, изматывающим отношениям.
      Но и жизни без отношений Ася не могла себе представить. Как так? Возвращаться в пустую квартиру, где тебя никто не ждет? В одиночестве есть свой ужин перед телевизором, и в одиночестве ложиться спать?
      Ее передернуло от одной мысли.
      Так что пусть такой, пусть жестокий и слабый, но она к нему привыкла, да и не так уж плохо они жили, были и хорошие моменты, и хороших, пожалуй, бывало даже больше.
      Она услышала, как в комнате звонит телефон. Улыбнулась: наверное, Кирилл. Вытерла руки, и пошла в комнату, не понимая, что отмеряет сейчас ногами последние шаги своей спокойной привычной жизни.

Forward. Play.

      Третьи сутки кошмара. Третьи сутки без сна и пищи, в которые уместилось так много всего, что, казалось, прошло не три дня, а как минимум три месяца.
      Бесконечные звонки из Краснодара в Москву и обратно. Тщетные попытки разобраться, успокоиться, взять в себя в руки. А в висках — молотками: «сын в беде».
      И вот — Курский вокзал. Темно на улице, и в зале ожидания многие прилегли на свои сумки и чемоданы. Только Ася сидит словно изваяние, и мучительно, тяжело, страшно думает.
      Спасти сына. Спасти сына, потому что если не она — то больше никто. И он останется там один, ее маленький мальчик, выросший во взрослого парня, но такой же одинокий и беззащитный.
      Сохранить достоинство. Не лезть снова в жизнь девочки, которая и так достаточно сделала для нее, которая и без того достаточно ее спасала и берегла.
      Или одно, или другое.
      И Ася достала телефон и набрала номер.

0

25

Глава 32

Forward

      Ксюша приехала очень быстро. Без слов отобрала у Аси сумку, затолкала ее в машину и повезла куда-то по ночной Москве.
      Ася даже не видела того, что пролетало мимо окон автомобиля. Она приняла свое решение — возможно, самое тяжелое решение в своей жизни, и теперь думала только о Кирилле: где он сейчас, что с ним, как он…
      Ее сознание рисовало страшные картины, и она пыталась отбросить их, но никак не получалось.
      — Вылезайте, — велела Ксюша, остановив машину возле серой многоэтажки.
      Ася пошла за ней как привязанная, не осознавая, куда идет, и зачем.
      Спасти сына. Чего бы это ни стоило. Она знала, что готова будет на многое — да что там на многое, на все. И это не пугало ее. Ни в коей мере. Пугало другое: а что, если она не успеет?
      В квартире оказалось вдруг очень светло: словно, уезжая, Ксюша забыла выключить свет. Она толчком отправила Асю в ванную, а сама скрылась на кухне. Кругом был полный разгром — складывалось ощущение, что Ксюша переехала сюда совсем недавно. Ася отметила это краешком сознания, и снова выключилась. И снова — сын, Кирилл, Кирюша…
      Она прошла на кухню и села на стул, положив руки на колени — будто послушная гимназистка, достойная ученица. Ксюша с сигаретами примостилась на подоконнике.
      — Что случилось? — спросила она и в ее голосе Ася услышала презрение.
      Как объяснить? Как рассказать весь ужас, уместившийся в трое суток непрерывного кошмара?
      — Кирилла арестовали, — сказала Ася просто. — Он с друзьями приезжал в Москву, и они что-то натворили.
      Она замялась. Ксюша смотрела на нее пристально и курила.
      — Они… Изнасиловали девочку. Девушку. Изнасиловали и избили.

Stop. Play.

      Ксюха смотрела на Анастасию Павловну и та плыла перед ее глазами. Черты лица расплывались, делались размытыми и норовили скрыться окончательно.
      — Они были пьяные, очень пьяные и, видимо… Не знаю. Ксюша, я не пытаюсь оправдать его, или что-то еще… Я…
      Словно потолок обрушился на голову. Словно кран экскаватора развернулся и изо всех сил шарахнул по лицу, сминая череп в плоскую фигуру. Словно мир завертелся волчком, и полетели в разные стороны деревья, дома, дороги.
      Анастасия Павловна подошла к ней и остановилась в полушаге.
      — Помоги мне, — попросила она, и Ксюха удивилась: почему она не плачет? На ее каменном, застывшем лице не было ни единой эмоции. Вообще ничего не было видно.
      Ксюха затянулась, не ощущая ни вкуса, ни запаха дыма, затушила окурок и сказала:
      — Нет.
      Анастасия Павловна дернулась, но осталась на месте. Она смотрела на Ксюху и больше не шевелилась. Шевелились только губы.
      — Я умоляю тебя. Мне больше не к кому пойти. Он погибнет в тюрьме. Прошу тебя, Ксюша. Помоги мне.
      — Нет.
      Ветер колыхнул занавеску на окне. Где-то вдали завыла собака. Великий, вселенский ужас наполнил Ксюхину душу. Изнасиловали. Девочку.
      А в следующую секунду Анастасия Павловна встала перед ней на колени.
      Она не упала, не опустилась, не рухнула — просто в какой-то момент как будто осела на пол, и посмотрела на Ксюху снизу вверх.
      — Если ты любишь меня, — прошептала она, — если ты правда меня любишь. Я умоляю тебя — помоги мне спасти сына. И я сделаю все, что ты захочешь. Останусь с тобой, дам тебе все, чего бы ты ни попросила. Я умоляю тебя, Ксюша. Помоги мне спасти сына.
      Ксюха почувствовала, как наливается силой кулак. В эту секунду ей очень хотелось ударить. Разбить в крошку это ледяное, будто сделанное из мрамора, лицо. Разбить так, чтобы собрать его и склеить было уже невозможно. Это лицо… Лицо женщины, которую она любила.
      Она слезла с подоконника и обходя Анастасию Павловну стороной, переместилась к кухонной раковине. Включила воду, умылась. Постояла, упершись руками. Обернулась.
      «Ну и что ты сделаешь, детка?».
      «Ты знаешь, что».
      «Не смей. Не смей. Ты не имеешь права».
      «Я знаю».
      — Вставайте, Анастасия Павловна, — сказала Ксюха, старательно избегая ее взглядом. — Пол холодный.
      Ненависть. Огромная, первоклассная ненависть, затопила ее с ног до головы. Если бы можно было в этот момент схватить пистолет, приставить его к подбородку и нажать на курок — она бы, несомненно, так и сделала.
      «У меня нет выбора».
      «Выбор есть всегда, и ты хорошо это знаешь».
      «У меня нет выбора, потому много лет назад я его уже сделала».
      Анастасия Павловна поднялась и, послушная, стояла теперь рядом со столом.
      — Идите в комнату, Анастасия Павловна, — сказала Ксюха медленно. — И ложитесь спать. Я все сделаю.
      Через мгновение она осталась на кухне одна.
      И тогда пришла темнота.

Forward

      Она больше не спрашивала себя, правильно поступает или нет. Не пыталась найти оправданий и оговориться, почему все именно так. Она просто выключилась, и заставила себя действовать.
      С Родионом встретилась в ресторане. Быстро обрисовала ситуацию.
      — Кто бы мог подумать, что когда-нибудь ты придешь за помощью именно ко мне, — улыбнулся он, когда Ксюха замолчала.
      — Были бы варианты — к тебе бы пошла последнему, — честно сказала она.
      — Знаю.
      В страшном сне она не могла себе представить, что будет сидеть с ним — вот так, за одним столом и просить о помощи. Несколько лет назад, когда их знакомил один из клиентов, Ксюха дала себе слово никогда не встречаться с ним больше. И не сдержала его.
      Родион был страшен. Нет, не внешне — незнакомый человек подумал бы даже, что это вполне приятный мужчина пятидесяти с гаком лет, одетый в дорогой красивый костюм. Страшными были глаза. Ледяные, всегда ледяные, они пронизывали взглядом насквозь и не оставляли в теле ни одного не дрогнувшего места.
      Черт его знает, кем он был и где конкретно он работал — клиент тогда так и не сказал, а Родион не сказал тем более. Но проблема, с которой Ксюха пришла к нему тогда, была решена в мгновение ока. Он сказал ей тогда:
      — Это мой тебе аванс. Ты ничего не должна мне за то, что я сделал. Но когда в следующий раз ты попросишь о помощи — я возьму с тебя вдвойне.
И Ксюха понимала: возьмет. Не деньги, нет. Возьмет то, что она не рада будет отдать. Возьмет то, что отдать будет сложнее всего.
      «Все, что я делаю — я делаю для тебя».
      — Что ты хочешь за то, чтобы решить мою проблему? — спросила Ксюха, закуривая. На столе перед ней стояли какие-то бокалы, чашки, тарелки, но при одной мысли, что она может прикоснуться к чему-то из этого изобилия, ее затошнило.
      — Какая разница, что я хочу? — улыбнулся Родион. — Ты все равно дашь мне все, чего бы я ни попросил.
      Ксюха кивнула. Достала из сумки папку с документами и положила на стол.
      — Здесь все, что есть.
      Родион медленно взял папку, открыл и пальцем провел по стопке бумаг.
      — Я так понимаю, юридически здесь не поможешь? Иначе тебя не было бы здесь. — он задумчиво взвесил бумаги на ладони и посмотрел на Ксюху. — Ты понимаешь, сколько денег понадобится на это? Помимо платы за мои услуги.
      — Понимаю. Я продаю квартиру и бизнес. Если этого будет недостаточно…
      — То что? — Он вдруг рассмеялся, неаккуратно запихивая документы обратно в папку. — Продашь почку?
      Ксюха пожала плечами. Это было уже неважно. После того, что она сделала, на что она согласилась, какой-то очень важный орган в ее теле вдруг перестал работать. Замер и замерз навсегда. Наряду с этим потеря почки не выглядела такой уж страшной.
      — Думаю, до этого не дойдет, — сказала она. — Я знаю расценки. Денег должно хватить.
      Она хотела спросить еще раз, чего захочет он за свои услуги, и боялась. Раз за разом размыкала губы, чтобы произнести всего несколько слов, и смыкала их обратно. Никогда в жизни ей не было так страшно.
      Родион смотрел на нее и, видимо, прекрасно понимал, о чем она думает. Потому что выждал немного и сказал:
      — Девочка. Ты уверена, что оно того стоит?
      Ксюха не думала прежде чем ответить.
      — Да.

      «Потому что все, что я делаю — я делаю для тебя».

Forward. Play.

      Ксюша вернулась домой мокрая и с разбитым в кровь лицом. Отстранила Асю, не отвечая на вопросы, и скрылась в ванной. Когда Ася рискнула войти туда, она уже сидела на корточках и неумело пыталась помазать чем-то ссадины.
      Ася охнула, отобрала у нее пузырек и принялась мазать сама.
      — Что случилось? — спросила она, но Ксюша в ответ только лицо скривила.
      Было страшно спрашивать, страшно настаивать, в этом доме и с этой девочкой все теперь было слишком страшно.
       Но Ксюша заговорила сама. Позже, вечером, когда Ася приготовила чай и, смущаясь, позвала ее на кухню. Вошла, влезла на свой любимый подоконник — худая, бледная, все лицо в зеленке, а ноги укутаны в плед. Сказала:
      — Сегодня его перевели в другую камеру. Там не тронут. На следующей неделе сможете его увидеть.
      Облегчение было таким острым и сильным, что у Аси подкосились ноги. Из глаз полились слезы, Ася рванулась к Ксюше в безумном порыве и тут же остановилась, наткнувшись на невидимую стену.
      На Ксюше словно написано было большими красными буквами: «Не смей». И Ася понимала, хорошо понимала, почему. То, что сейчас делала для нее эта девочка… Господи, страшно представить, чего ей все это стоит. Ей — воспитанной в духе честности и правдивости, в духе обостренной справедливости. Ей — бросающейся на мужчину, который поднял руку на женщину.
      — Ксюша…
      — Нет.
      Она мотнула головой, и скулы на ее щеках двинулись, втянулись как будто.
      — Не нужно ничего говорить, Анастасия Павловна. Мы поговорим, когда все будет кончено. Когда он выйдет на свободу. Тогда я скажу.
      Она не договорила, но Ася поняла: тогда она скажет, что хочет взамен.
      Ася была к этому готова. Она знала, что так будет, еще когда покупала билет на вокзале, когда ехала в поезде, без сна, уткнувшись горячим лбом в оконное стекло. Уже тогда она решила: чего бы Ксюша ни попросила — она отдаст ей это. Свою душу, свою любовь, свое тело. Все, что угодно. Потому что кроме этого отдать ей будет просто нечего.

Forward. Play.

      На Маяковскую Ксюха приехала на метро. Машина сейчас уже, наверное, с радостью возит нового владельца, а на такси теперь денег не было. Все предыдущие пять дней Ксюха провела, передавая дела и подписывая миллион бумажек. Кто бы мог подумать, что продать бизнес будет в сотни раз сложнее, чем организовать его и поднять на ноги.
      В офисе никто ни о чем не спрашивал — наверное, у нее было слишком красноречивое лицо, и все просто боялись подойти.
      Деньги, полученные от продажи квартиры, бизнеса и автомобиля теперь лежали в банковской ячейке вместе с привезенными Асей. И дожидались своего часа. Часа, до которого уже было недалеко, но перед которым нужно было исполнить обязательства перед Родионом.
      Он сказал приехать на Маяковскую, дал адрес, и предупредил, что она должна будет приезжать сюда каждый день, в течение недели. Она не знала, зачем, но догадывалась.
      И догадки ее подтвердились.

Stop. Play.

      — Где он? — спросила Ксюха, судорожно одергивая на себе рубашку, хотя в этом и не было никакой необходимости.
      — Во второй комнате, — мягко улыбнулся Родион. — Девочка, ты должна уяснить себе: деньги — это деньги, но все будет зависеть от того, справишься ли ты, понравишься ли ему.
      О да, она вполне это понимала. Родион — Ксюха отдавала ему должное — сделал все еще гаже, еще сложнее, чем она ожидала. Вполне в его духе: зачем пачкать руки самому, если можно стоять в стороне и наслаждаться тем, как будет выламывать себя эта «девочка».
      Но, будто всего это было мало, он пошел дальше. Поднял висевшие на стене жалюзи, и Ксюха увидела через стекло соседнюю комнату. Небольшой диван, и мужчину на нем. Обычного такого мужчину — немолодого, стройного, жилистого. И голого.
      — Ты будешь смотреть? — похолодев, спросила она.
      Он в ответ только улыбнулся.

Forward. Play.

      — Еще, еще… Господи, какой он у тебя огромный! Сильнее, сделай мне больно! Я хочу, чтобы ты драл меня как сучку.

Stop. Play.

      — Лежи, дорогой, отдыхай, я сама все сделаю. Просто расслабься.

Stop. Play.

      — О боже, да! Еще!

Stop. Play. Stop. Play. Stop. Play.

      Семь дней слились в один — но бесконечный. Семь раз она входила в эту дверь, и семь раз что-то в ее душе высыхало и отваливалось, словно ненужный отросток. Семь раз она выходила на улицу и стояла у дороги с пустыми, остановившимися глазами. Семь раз.
      Семь раз она чувствовала внимательный взгляд на своем теле. Семь раз мысленно вцеплялась в глотку зубами и рвала, рвала на ошметки вонючую плоть. Семь раз она вежливо прощалась, и закрывала за собой дверь.
      Когда случился седьмой, она не чувствовала уже ничего. Он измывался над ее телом — наверное, хотел напоследок испытать побольше. Причинял боль, трахал как безумный, а она не чувствовала ничего. Ее сознание разделилось: одна часть мысленно продолжала рвать глотку, а вторая стонала, визжала, хвалила, и начинала стонать снова.
      Потом, когда все закончилось, и она последний раз закрыла за собой эту дверь, она вдруг достала из сумки зеркальце и посмотрела на свое лицо.
      Обычное лицо. Немного вытянутое. Бледное. Зеленые глаза, темные брови. Впавшие щеки. Красные губы. Самое обычное лицо.
      — Ксения Егоровна Ковальская, — сказала она зеркалу, и впечатала его в стену. Осколки впились в ладонь, раздирая ее до крови, до мяса, но она все вдавливала и вдавливала, сильнее и сильнее. Остановилась только, ощутив наконец боль.
      Оторвала от рубашки неаккуратный кусок, замотала ладонь, и вышла на улицу.

Forward. Play.

      Оставшихся денег хватило на покупку комнаты в старой коммуналке, в двух часах езды от Москвы. Ксюха перевезла туда свои вещи, перевезла Анастасию Павловну и начала ждать.
      Она сама не совсем понимала, чего ждет — дни проходили очень однообразно: она лежала на старой железной кровати, отвернувшись лицом к стене и ждала. Она сидела на подоконнике с сигаретой — и ждала снова. Она отмахивалась от голоса Анастасии Павловны, и опять начинала ждать.
      Только потом, когда он позвонил, она поняла, чего ждала.
      Они встретились в Чертаново — он появился, как всегда, неожиданно, и положил ей руку на плечо. Она сбросила руку.
      — Почему ты позвонил? — спросила, сбрасывая ее снова и снова. А он молча клал ее, и клал, и настойчивости его не было никакого предела.
      — Почему ты позвонил? — спросила она опять. Его ладонь обжигала через вязку свитера, и не хотелось ее ощущать, и не моглось. — Ты сказал, что ушел. Почему ты позвонил?
      Кругом не было ни души, но она все равно говорила очень тихо. Голос был слабым, как после болезни, но он хорошо ее слышал.
      Когда она сбросила его руку в двадцатый — или тридцатый? — раз, он вдруг схватил ее в охапку и прижал к себе. Она попыталась вырваться, но он не дал — обнял еще крепче.
      — Не тронь меня, — хрипела она. — Пожалуйста, просто не тронь.
      — Это пройдет, — сказал он, и она засмеялась, продолжая вырываться.
      — Нет, это не пройдет. Ты не знаешь, что произошло. А если бы знал — ушел бы снова, и уже не вернулся бы.
      — Я никуда не уйду.
      — Ты не знаешь, что произошло.
      — Я знаю тебя, и этого мне достаточно.
      Самым ужасным было то, что она не могла заплакать. Ощущений по-прежнему не было, кроме, пожалуй, гадливости. Она не могла видеть, как он обнимает ее — словно чувствовала за него, что она грязная, омерзительная тварь, к которой нельзя прикасаться чистыми руками.
      Они упали на холодную землю, но он не выпустил ее из своих рук. Наоборот — продолжал сжимать крепче и крепче, до боли, до хруста в костях.
      — Покричи, — шептал он ей на ухо. — Покричи, и станет легче.
      И вот тогда она вырвалась. Изогнулась — откуда только силы взялись? — и откатилась от него в сторону. Посмотрела исподлобья.
      — Легче, Джон, мне не будет уже никогда.

Forward

      Когда она пришла домой, Анастасия Павловна ждала ее, сидя на кровати. Кроме этих двух железных монстров, мебели в их комнате больше не было. Только две кровати и широкий подоконник.
      Ксения подошла к ней и встала рядом, нависая сверху.
      — Семь лет, — сказала она просто.
      Анастасия Павловна посмотрела на нее снизу вверх — испуганно.
      — Вы должны мне семь лет.
      Анастасия Павловна кивнула, Ксения легла на свою кровать и отвернулась к стене.

Forward. Play.

      — Так что вы решили? — спросил Женя. Они с Ксенией сидели на берегу Царицынского пруда и кидали уткам кусочки хлеба.
      — Ничего, — пожала плечами она. — А ничего не изменилось. Весной она уедет, а я останусь. Конец истории.
      — Но я думал…
      — Ты думал, что мы поговорим — и мир перестанет быть таким, каков он есть? Нет, Джоник. Так не бывает. Обе стороны выполнили свой договор. Мне даже удалось получить лишний год. Больше удерживать ее я не стану.
      Она плотнее закуталась в куртку. Несмотря на теплую одежду, холодный ветер пронизывал ее насквозь.
      — Вы же любите друг друга.
      — Да. — Ксения улыбнулась, отправляя в пруд еще один мякиш хлеба. — Мы любим друг друга. Но этого недостаточно, Джоник.
      — Почему? — удивился он. — Любовь есть, желание быть вместе — есть. Чего тебе еще?
      — Я очень устала. Жизнь, выстроенная на таком нагромождении боли и принуждения, не может быть счастливой. Она не сможет быть счастлива со мной. А я хочу, чтобы она еще успела.
      — Успела что?
      — Успела получить свою долю счастья, радости — такой, знаешь, ничем незамутненной. Без груза прошлого, без безнадежности. Простого человеческого счастья.
      Ксения улыбнулась задумчиво.
      — Я знаю, что ты скажешь. Что счастье на пустом месте не возникнет, и что прежде чем ты его получишь, приходится порой проходить все круги ада. Наверное, это так. Но круги ада она уже прошла. Пусть теперь она уедет и просто будет счастлива.
      — А ты? — он повернулся и заглянул ей в лицо. — Неужели ты не сможешь быть счастлива рядом с ней?
      — Нет.
      Это было правдой, и именно в этом заключалось самое главное и самое страшное, в чем нужно было себе признаться. Она и правда слишком устала. Ольга Будина кричала ей тогда поток бессмыслицы, но в этом потоке она случайно зацепила краешек истины. Невозможно всю жизнь быть тем, кем тебя хотят видеть. Невозможно всю жизнь поступать так, как нужно, а не так, как хочется.
      Да что там «хочется»! Ксения давно забыла, что это такое. Что такое — хотеть для себя, а не для Аси. Забыла? Или никогда не знала.
      Теперь она понимала: вопрос вовсе не в том, любит Ася ее, или нет, а просто в том, что слишком многим были наполнены эти годы. Слишком много внутри нее умерло, и умерло навсегда — без надежды на воскрешение.
      — Я больше не хочу ее мучить, — сказала Ксения. — И больше не хочу мучиться сама. У меня больше нет сил.
      Она сказала это, и в груди как будто что-то отпустило. Стало легче дышать. Да, так и есть — у нее просто больше не осталось никаких сил.
Насколько же, оказывается, легче — просто признать это, и стать слабой. И жить так, будто от тебя совершенно ничего не зависит.
      Женя кивнул, принимая Ксенины объяснения. Нащупал рядом камешек, бросил его в пруд, распугивая уток.
      — Ты так и не рассказала ей?
      Она рассмеялась. Весело, без истерики — это и правда было смешно.
      — Нечего рассказывать. Ничего не было. Это просто мне приснилось, вот и все.
      Женя покачал головой.
      — Знаешь, детка. Я думаю, если бы ты смогла с кем-то об этом поговорить…
      Бабах. Забрало вернулось на свое место с металлическим звуком. Ксения ощутила, как налились льдом ее глаза.
      — Нет.
      — Но…
      — Нет.
      — Но, может…
      — Нет.
      Он кивнул, соглашаясь. А она вдруг продолжила:
      — Я ничего не забыла и никогда не забуду. Но говорить об этом не стану. Даже с тобой.
      Все это было так давно, так давно… Ксения улыбнулась. Сколько пафоса, оказывается, поселилось в ее жизни и ее мыслях. О чем ни вспомнишь — и сразу «Это было так давно».
      Первые годы они жили очень сложно. Да что там «сложно» — тот, самый первый год, был очень похож на кошмар, который начался вдруг и которому нет ни конца, ни края.

Back. Play.

      Она сама привезла Кирилла домой. Ничего не сказала Анастасии Павловне — впрочем, она вообще ничего ей не говорила в эти дни. Долго тряслась в электричке, потом ехала на маршрутке, потом — тем же путем — обратно.
      И ему она тоже ничего не сказала. В комнату вошли молча — его лицо сверкало ссадинами и свежими кровоподтеками, а костяшки ее пальцев были разбиты в кровь.
      Это было единственным обсуждением случившегося. С тех пор, и больше никогда, эта тема не поднималась.
      Анастасия Павловна избитого лица сына даже не заметила. Обняла его, разрыдалась, и долго не могла уняться.
      На следующий день Ксения начала искать работу. Это, в конечном счете, ее и спасло.

Forward. Play.

      — Что там у вас происходит? — спросила Лена в ответ на Асино «слушаю». — Ты совсем пропала, на смс не отвечаешь.
      — Прости, — Ася одной рукой прижимала трубку к уху, а другой вытирала накопившуюся пыль с полок. — Тяжелая выдалась неделя.
      — Расскажешь?
      Ася засмеялась. Если рассказать все, что произошло между ними в эти дни, получилось бы неплохое психологическое пособие о том, как не надо строить отношения. Но как рассказать?
      — Мы поговорили, если коротко, — сказала она. — В результате у Ксюши сломана лодыжка, у меня поцарапано лицо, и мы все равно ни к чему не пришли.
      Лена хмыкнула в трубке.
      — Это у вас такие сексуальные игры?
      Ася немедленно покраснела.
      — Нет. На сексуальную игру это совсем не было похоже. Скорее на покаяние.
      — Интересно. И кто перед кем каялся?
      Ася бросила тряпку прямо на лакированную поверхность полки, и прикрыла глаза. Лена задала глупый, очень глупый вопрос.
      — Конечно, я. Ксюше передо мной каяться не в чем и не за что.
      Лена говорила что-то в ответ, но Ася уже не слушала. Она вдруг всей кожей ощутила, насколько соскучилась. Соскучилась по подруге, по возможности спокойно и без спешки обсудить все, глядя друг другу в глаза, а не по этому проклятому телефону.
      — Ленка, — сказала она вдруг, прервав Лену на полуслове. — Давай ты все-таки приедешь в Москву, а?
      И добавила в ответ на возражения:
      — Ксюша не узнает. Я поселю тебя у друзей, и… И мы хотя бы сможем нормально поговорить.
      Лена размышляла недолго, и через неделю и правда приехала в Москву.

Forward

      Они не виделись почти восемь лет. С того самого дня, как Ася пришла к Лене — вся в слезах, в истерике, еле-еле объяснила, что произошло, и Лена сказала: «Езжай в Москву. К ней».
      Ася тогда долго сопротивлялась. Ей все казалось, что есть другие способы, что она сможет справиться сама, но вот — не справилась.
И теперь, восемь лет спустя, встречала подругу на Курском вокзале.
      Лена почти не изменилась. Выскочила из вагона — маленькая, стройная, летящая. Тряхнула копной светлых волос, расцвела Асе навстречу и кинулась на шею.
      — Ну здравствуй, старая калоша.
      Ася смеялась сквозь слезы, обнимая ее за шею. Она даже не ожидала, что ей настолько не хватало Лениного юмора, Лениного отношения к жизни, и к ней — к Асе.
      Разомкнув объятия, Лена взяла Асино лицо в ладони и внимательно посмотрела.
      — А ты постарела, Насть. Но тебе даже идет, знаешь? Стала такой привлекательной дамой.
      — Да брось, — отмахнулась Ася. — Моя привлекательность осталась в прошлом.
      — Думаю, кое-кто так не считает.
      Лена улыбалась ей тепло и ласково, и от этой улыбки теплело сердце, таяла душа.
      — У тебя есть Ксюшины фотки? — спросила она. — Я не рискнула бы смотреть живьем, но очень интересно, какая она стала.
      Мимо них толпой проходили люди, спешащие к выходу из вокзала, и Ася вдруг вспомнила, что они так и стоят на перроне. Подхватила Ленин чемодан и покатила его в сторону таблички «выход в город».
      — Ксюшка не любит фотографироваться, — сказала по дороге, — у меня есть несколько снимков, конечно, но они дома. Я тебе завтра покажу, ладно?
      — А на словах? Сильно она изменилась?
      Ася задумалась. Сильно ли? Наверное, нет, не особенно. По сравнению с тем, какие изменения произошли с ней восемь лет назад, все прочие перемены были едва заметны глазу.
      А вот тогда… Тогда она и правда очень изменилась.

Back. Play.

      Каждый вечер Ася с ужасом ждала расплаты. Она понимала, что Ксюша не станет ждать вечно, и каждый раз, ложась в постель, дрожала от страха, что именно сегодня это произойдет.
      Ксюша очень пугала ее. В день, когда она вернулась и сказала, что освобождение Кирилла — дело нескольких недель, Ася едва ее узнала. Ее лицо — и без того худое, заострилось еще больше. Глаза из зеленых стали как будто мраморными: белыми, с едва заметными зелеными прожилками. И ладонь… Она не дала Асе обработать раны, но было видно, насколько глубоко и сильно она изрезана.
      Когда она сказала «Семь лет», Ася ощутила всю полноту арктического холода, накрывшего ее с головой. Наверное, потому, что до этого момента в ней теплилась надежда — подлая, гадкая надежда — что Ксюша ничего не попросит. Или попросит другое. Но надежда рухнула, и Ася поняла: теперь ей придется многое отдать.
      Какая-то часть ее была даже рада этому. Это помогало немного примирить истекающую кровью совесть. Потому что она знала: то, что сейчас делает для нее Ксюша — это не просто жертва. Это не просто самое великое в мире доказательство любви. Это конец ее жизни. Такой, какой она была до этого.
Девочки, которая писала ей стихи, которая поджидала ее в коридоре школы, которая приносила цветы к ее подъезду и смотрела исподлобья — этой девочки больше не существовало. Был кто-то другой, и с этим «кем-то» Асе предстояло прожить семь лет.
      Но как прожить? Ася не знала, как это происходит между женщинами. Кто-то должен стать мужчиной? Но кто? И как? Стоило ей подумать об этом, и из глаз сами по себе начинали капать слезы.
      Девушка, которую она видела с Ксюшей на перекрестке, не выглядела несчастной. И Лена в период их романа не выглядела несчастной тоже. Значит, это не так страшно? Значит, это… Дальше она не могла подумать. Представляла — и начинала плакать, утопая в отвращении. В отвращении к себе, к Ксюше, к тому, через что ей предстояло пройти.
      В одну из ночей, когда она поняла, что сегодня ничего не будет, и расплакалась в подушку от облегчения, Ксюша пришла к ней в постель.
      — Вот оно, — поняла Ася, сжимаясь в тугой узел. — Началось.
      Она подумала, что, наверное, было бы лучше лечь спать раздетой. Тогда удалось бы избежать хотя бы унизительного процесса раздевания, и можно было бы просто закрыть глаза, и не смотреть.
      Но Ксюша легла рядом, отодвигая ее к стене, обхватила рукой поверх одеяла, и просто сжала — крепко-крепко.
      Ася долго лежала, не двигаясь. Она не понимала, что делать дальше. Чего она ждет? Может быть, нужно повернуться, и… Дальше снова стало противно, и ее передернуло судорогой отвращения. А Ксюша в ответ прижала ее к себе, обняла еще крепче, и… погладила ладонью по плечу.
      — Все будет хорошо, Анастасия Павловна, — услышала Ася еле заметный, едва различимый то ли шепот, то ли скрип. Звучало так, будто слова давались Ксюше с большим трудом. — Не плачьте. Это все пройдет. Все будет хорошо.
      И как будто яркий сноп света озарил вдруг их темную комнату, со старыми обоями в цветочек, с железными кроватями у стены, с наваленными в углу сумками и вещами поверх. Асино сердце разлетелось на миллион маленьких кусочков, и собралось обратно. Она поняла. Она все поняла. И от этого понимания зарыдала еще сильнее, еще горче.
      Эта девочка не пришла требовать долг. Эта девочка пришла, чтобы ее успокоить. Чтобы поддержать. Чтобы отдать ей ту малую толику сил, которая осталась у нее самой.
      Ася повернулась, и изо всех сил вжалась в Ксюшу, обхватывая ее за шею руками. Уткнулась носом в плечо — теплое, сильное плечо.
      Она слышала новые и новые слова утешения, которые находила для нее эта девочка, и дышала ей в шею, и обнимала руками это теплое, ставшее вдруг родным тело.
      В этот момент Ася действительно любила ее.

0

26

Глава 33

Forward. Play.

      — Хьюстон вызывает землю, — Лена махала руками перед Асиным лицом. — Настя, прием!
      Ася засмеялась. Надо же, как сильны оказались эти воспоминания — она даже на минуту забыла, где находится, и куда идет, настолько остро все вспомнилось.
      — Прости, — сказала она. — Что ты спрашивала?
      Лена внимательно посмотрела на нее и ничего не ответила.
      — Интересно, — сказала она только. — Похоже, я многое пропустила.
      Они на метро отвезли Ленин чемодан к Ире и Неле. Те поклялись ничего не говорить Ксюше, и Ася верила их обещанию. После обязательных процедур знакомства и чаепития, они вышли на улицу и пошли к парку, пряча лица от холодного ветра и провожая взглядом редкие уже опавшие листья.
      — Рассказывай, — велела Лена. — Не зря же я больше суток на поезде тряслась.
      — Ох, Ленка. — вздохнула Ася. — Знать бы еще, что рассказывать… У меня такое ощущение, что все стало еще сложнее, и что конец — сколько бы я его ни оттягивала — все-таки неизбежен. У Ксюши слишком многое накопилось за это время. Она действительно очень много сделала для меня, и это никогда не было для нее легко. Иногда мне кажется, что если ковырнуть поглубже — окажется, что она давно не любит меня, а скорее ненавидит. И что когда я уеду — для нее это станет избавлением.
      — А что она говорит про это? — спросила Лена.
      — Ничего. Она не просит остаться, и не предлагает уехать. Единственное, чего она точно хочет — это ответов. Знаешь, она спросила меня о том, как это было для меня. Тогда, в школе, и после… И я ее обманула. Я снова ее обманула.
      — Почему?
      Ася вздохнула и подхватила Лену под руку. Ткань ее пальто так приятно было гладить пальцами.
      — Да потому что не хотела делать ей еще больнее. Куда уж больше-то? Сейчас она уверена, что ничего не значила, и что все это было для меня не важно. А если я скажу, что это не так — это только добавит боли.
      — Потому что дальше она спросит «Тогда какого же черта», — кивнула Лена.
      — Да. И, боюсь, мне нечего будет ей ответить.
      Они прошлись по длинной тропинке, свернули к пруду — осеннему, холодному, покрытому тиной и упавшими листьями. Остановились у моста, погладили пальцами шершавые шарики ограждения.
      — Она очень устала, Ленка, — сказала Ася. — Я вижу это, и у меня сердце разрывается каждый день. В Ленинграде я думала, что есть что-то, что может все изменить, исправить. Думала, что если я открыто отвечу на ее любовь, то она хоть немного отпустит себя, сможет расслабиться. А она зажалась еще больше.
      — Но подожди, — остановила ее Лена. — Насть, ты же сказала, что разговор был болезненным, но он был. И Ксюша не закрывалась — наоборот, даже вон по лицу тебя ударила. Может быть, именно это как раз и есть единственный способ ее расслабить?
      — Да? — Ася повернулась к Лене. Она вдруг очень разозлилась. — А то, что все это выходит из нее с адской болью, ты не учитываешь? Ты бы видела ее, когда она решилась наконец закричать на меня. Ей это было невыносимо больно! И ты считаешь, что я должна продолжать? Бить ее снова и снова?
      — Но это единственный способ, — Лена даже отстранилась от нее, на ее лице проступила растерянность. — Когда у человека так разломано сердце, без боли ты его обратно не соберешь никак. Проблема же не в том, что ей по жизни было часто больно, а в том, что она эту боль не проживала, а складывала в себе, глубоко. Копила, копила… И вот что вышло.
      — Да, — согласилась Ася. — Вот только какое я имею право претендовать на роль человека, который ее вылечит, а? Если всю эту боль она складывала и копила из-за меня. Мне нужно оставить ее в покое, Ленка. Я уйду, а она встретит человека, который сможет залечить раны.
      — Но…
      — Да, это снова подло. — Ася не дала ей продолжить. — Думаешь, я этого не понимаю? Получается — я ломала ее, рушила, а кто-то другой будет собирать. Но если я останусь — будет еще хуже. Она продолжит ломаться, и рано или поздно сломается окончательно.
      Холодный ветер налетел неожиданно, и ударил в лицо ледяным укусом. Ася поежилась, и встала спиной к ограждению моста. Теперь они с Леной смотрели в разные стороны, но в обеих их фигурах была какая-то общая тоска и обреченность.
      — Знаешь, Насть, — сказала вдруг Лена, и в ее голосе против обыкновения не было ехидства и веселья. — Я когда-то очень тебе завидовала. Я думала, что ты абсолютно счастливый человек, потому что когда тебя ТАК любят, ты просто не можешь быть несчастной.
      — А теперь? — спросила Ася, не оборачиваясь.
      — А теперь я понимаю, что огромная любовь несет с собой и огромную ответственность. И огромную боль.
      Ася улыбнулась, посмотрев на затянутое тучами небо.
      — Нет, Ленка, — сказала она вдруг. — Все так, да, но ты упускаешь нечто очень важное.
      Она повернулась к Лене, и посмотрела на нее.
      — Я была счастлива. Я была очень-очень счастлива.

Back. Play.

      Дверь в коридоре громыхнула, завыл сквозняковый ветер, и Ася поняла: Кирилл. Снова пьяный, снова злой. Слава богу, хоть Ксюша еще на работе, и не скоро появится.
      Он зашел в комнату и с размаху бросил сумку на кровать.
      — А где сучка? — спросил, оскалившись.
      Ася молча смотрела на него. Сказать было нечего. Сколько раз она кричала на него, сколько раз пыталась объяснить — все было без толку. Почему-то главным своим врагом он считал именно ту, которая спасла его.
      Может быть, он так злился от того, что Ксюша не обращала на него никакого внимания? Она работала, кажется, на трех работах сразу — уходила из дома в пять и возвращалась ближе к полуночи. Равнодушно смотрела на него и ложилась в кровать. В Асину кровать.
      С той самой первой ночи они всегда спали вместе. Это были часы, в которые Асе даже начинало казаться, что жизнь не кончена, и в ней еще есть надежда на лучшее. Она обнимала Ксюшу за талию, опускала голову ей на плечо, и долго лежала без сна, слушая беспокойное дыхание и втягивая в себя ее теплый родной запах.
      Утром Ася всегда вставала вместе с ней. Кирилл еще спал, и она могла спокойно покормить Ксюшу завтраком, завязать на ее шее теплый шарф, и поцеловать на прощание в щеку.
      Потом она непременно подходила к окну и смотрела на Ксюшину спину, удаляющуюся между укрытых снегом деревьев, и мечтала, как когда-нибудь будет так же стоять, и ждать ее с работы — не ночью, не уставшую до безумия, а просто… с работы.
      Она больше не спрашивала себя, как они будут жить эти семь лет. Ведь они жили, и у них даже получалось! Пусть даже они совсем не разговаривали, пусть даже Ксюша по-прежнему смотрела пустыми глазами, но Ася знала, верила: это пройдет. Все это обязательно пройдет.
      Кирилл просыпался поздно, и каждый день уходил куда-то. Говорил, что ищет работу, но Ася со временем перестала ему верить. Ей начинало казаться, что он ищет не столько работу, сколько с кем бы выпить, и было очень похоже, что это именно так и есть.
      Сама она целыми днями сидела за печатной машинкой — писала на ней курсовые и рефераты для студентов нескольких московских ВУЗов. Денег это приносило немного, но и эти деньги были хорошим подспорьем в их скудном бюджете.
      — Мать, ты меня слышишь? — голос сына вырвал ее из задумчивости. — Я просил, где твоя сучка?
      Она покачала головой. Господи, как? Как из ее маленького, милого малыша умудрилось вырасти такое чудовище?
      — Ладно, не хочешь — не отвечай, — великодушно разрешил Кирилл, стаскивая с ног кроссовки. — Вернется — сам у нее спрошу, где ее носит.
      Он улегся на кровать и лежал так, глядя в потолок, пока Ася готовила ужин, накрывала на стол (да, теперь у них был стол!), и снова садилась за работу, старательно прислушиваясь к звукам в коридоре.
      Наконец замок входной двери щелкнул деликатно, и Ася выскочила из-за стола. Через секунду в комнату вошла Ксюша — ее с ног до головы занесло снегом, и черное пальто казалось совсем белым.
      — Привет, Ксюшка.
      — Здравствуйте, Анастасия Павловна.
      И вдруг произошло нечто… Что стало еще одним маячком, еще одним самым важным воспоминанием в дальнейшей Асиной жизни. Ксюша посмотрела на нее исподлобья и вдруг улыбнулась. Первый раз за много месяцев.
      Ася помогала ей снять пальто, отряхнуть плечи, а сама то и дело старалась поймать ее взгляд. Сегодня зеленого в нем было гораздо больше, чем белого.
      — Пришла? — послышался с кровати ехидный голос. — Интересно, где это ты шляешься целыми днями?
      Ксюша разулась, прошла к столу и присела на табуретку. И только потом ответила:
      — Не твое дело.
      — Ну как же, — засмеялся Кирилл, принимая сидячее положение на кровати. — Мы же теперь семья, я имею право знать. Кстати, я вот что подумал: может, мне теперь называть тебя папой, а? Папы с сиськами у меня, правда, еще не было, но я, наверное, привыкну.
      Ася стояла с пальто в руках и испуганно смотрела на них. Подобные сцены не были редкостью, но почему именно сегодня? Почему?
      — Анастасия Павловна, а мы ужинать будем? — без улыбки спросила ее Ксюша, и Ася все поняла. Быстро повесила пальто на вешалку, и вышла из комнаты.
      Она не слышала, что там происходило, но когда вернулась — Кирилл лежал, отвернувшись лицом к стенке, а Ксюша переставляла со стола на пол Асину пишущую машинку.
      — Что случилось?
      — Ничего. — Ксюша пожала плечами, и достала из своей необъятной сумки большой черный ноутбук. — Просто эту рухлядь давно пора выбросить, на компьютере удобнее.
      Она подключала провода, смотрела на экран, и снова принималась возиться с проводами. А Ася смотрела на ее спину и улыбалась.

Forward. Play.

      — Счастлива? — удивленно спросила Лена. — Покажи мне то историческое место в ваших отношениях, где было счастье? Мне кажется, вы только и делаете, что вылезаете из одной проблемы и тут же погружаетесь в новую.
      — А я не говорила, что счастье было спокойным, — улыбнулась Ася. — Но если бы ты знала, каково быть рядом с ней. Чувствовать, что рядом с тобой — стена, гранит, ограждающий тебя от всего плохого в этом мире. Если бы ты знала, какое это счастье — ждать ее с работы домой, и видеть, как она выходит из машины, задирает голову, смотрит на наши окна и улыбается. Знаешь, я иногда заставляю себя подольше не засыпать, чтобы просто лежать рядом с ней и смотреть, как во сне разглаживаются ее морщинки, как она смешно надувает губы и дергает носом. Это такое чудо, Ленка… Рядом с которым меркнет все прочее.
      — Ого, — протянула Лена, пристально глядя в Асины счастливые глаза. — Насть… Ты, похоже, ее и правда любишь.
      Ася вздохнула. Счастье в глазах сменилось печалью и грустью.
      — Очень. — сказала она коротко. — Ты даже не представляешь, насколько.
      Они не сговариваясь спустились с моста и побрели к выходу из парка.
      Домой Ася приехала поздно. Улыбалась, заходя в квартиру: день, проведенный с Леной, принес в ее сердце порыв свежего ветра, и немного остудил то горячее, что с некоторых пор там поселилось. Она разделась, и пошла на свет, горящий в кухне.
      Ксюша сидела за столом, обложившись бумагами. Темные волосы прядями падали на лицо, и она недовольно заправляла их за уши, но через секунду они начинали падать снова. Она выглядела очень теплой и домашней, одетая в байковую синюю пижаму, пушистые тапочки, и с очками на кончике носа.
      — Привет, — улыбнулась она, наконец заметив стоящую в проходе Асю.
      — Привет, — улыбнулась Ася в ответ, не отводя от нее взгляда.
      Она, наверное, смотрела слишком долго и слишком пристально, потому что Ксюша вдруг засмеялась и, сняв очки, прикусила дужку зубами.
      — Ты смотришь так, будто пять лет меня не видела.
      Ася, продолжая улыбаться, подошла к ней и присела на корточки. Посмотрела снизу вверх.
      — Сегодня я вспомнила, как сильно тебя люблю, — сказала она, и рассмеялась, увидев, как приоткрывается в ответ на эти слова Ксюшин рот. — Не то чтобы я забывала об этом, но почему-то именно сегодня снова почувствовала это так, как в первый раз. Помнишь, я спрашивала, когда ты поняла, что любишь меня?
      Ксюша кивнула.
      — Хочешь расскажу, как я поняла?
      Она нашла Ксюшину руку и потянула ее, побуждая слезть со стула и опуститься рядом с ней на пол. Обеими ладонями пригладила Ксюшины волосы, заправляя их за уши. Поцеловала кончик холодного носа.
      — Это случилось, когда мы переехали в эту квартиру. Помнишь? Вещи были разбросаны кучами по углам, шагу нельзя было ступить чтобы на что-нибудь не наткнуться. В тот день я готовила обед, а ты в комнате пыталась собрать хоть что-то из новой мебели. Я слышала через стенку, как ты колотишь по чему-то молотком, потом услышала сдавленные ругательства, и зашла посмотреть, в чем дело.
      Ксюшины глаза осветились пониманием. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но Ася положила ладонь ей на губы.
      — У стены лежали коробки с кроватью, со шкафами, с табуретками, еще с чем-то. Но ты собирала другое. Кресло. Помнишь?
      Она засмеялась, покачивая головой.
      — Все пальцы себе молотком побила. Сидела на полу и дула на них — видимо, только что ударила особенно сильно. Вот тогда я и поняла.
      Ксюшины глаза вспыхнули, но Ася не убрала ладонь.
      — Ты собирала это кресло, потому что когда ты еще училась в моем классе, у нас был урок на свободную тему, и все вы писали сочинения о своих мечтах. Ты тогда спросила, а о чем мечтаю я. И я сказала, что мечтаю об уютном кресле-качалке, сделанном из переплетенного дерева, на котором можно сидеть у окна в зимний день, прикрыв ноги пледом, и читать книгу.
      Ася улыбалась, не замечая, что по щекам ее катятся слезы. Ксюша молча слушала ее, притихшая и, кажется, немного смущенная.
      — Ты не просто запомнила это, Ксюшка. Да и не в кресле, конечно же, было дело. Но в тот момент я поняла: ты всегда обо мне помнишь. На работе, вне работы, пьяная, трезвая, спящая, больная и здоровая — ты всегда помнишь обо мне. Вот тогда я и поняла. Как сильно, как остро, как глубоко я тебя люблю.
      Ксюша молча смотрела на нее. Ее глаза были теплыми, а взгляд ласковым, но Асе вдруг показалось, что мыслями она где-то далеко-далеко отсюда.

Back. Play.

      — Сидеть! — рявкнула Ксения и добавила помягче. — Мне вас связать, что ли?
      — Но как же… Он же…
      — Там без вас разберутся, ясно? Вы только мешать будете.
      — Кто разберется? — сквозь слёзы прошептала Анастасия Павловна. — Ты ведь мне ничего не говоришь.
      — Вам не надо ничего знать, — Ксения вздохнула и характерным жестом вытерла губы. — Вы же не полезете тушить пожар, если рядом есть пожарные. И чинить сломавшийся утюг тоже сами не возьметесь.
      — Но там мой сын! — воскликнула Анастасия Павловна.
      — Да ничего не будет вашему сыну! Короче. Сидите здесь, как только будет какая-нибудь информация, я вам сообщу. Ясно?
      — Нет, подожди… Не уходи. Посиди со мной. Я очень боюсь. Пожалуйста.
      Ксения замерла. Она смотрела на свою любовь и ощущала только огромную, страшную грусть. И пустоту. Кто мог знать, что именно так осуществится старая, запретная мечта. Кто мог подумать, что Анастасия Павловна будет просить её остаться, а она будет думать только о том, как бы уйти отсюда и больше никогда не возвращаться. Правильно говорят, что, исполняясь, мечта частенько превращается в проклятие. Так и случилось.
      — Ладно, — наконец, сказала она. — Я только чаю заварю.
      На кухне было темно, но включать свет Ксения не стала. На ощупь нашла плиту и спичками зажгла газ. От маленьких огоньков стало как-то теплее на душе, спокойнее. Ничего. Всё будет хорошо. Люди Родиона скоро привезут Кирилла, Анастасия Павловна успокоится и всё это забудется как страшный сон.
      — Ксюшка… — послышался сзади тихий шепот, и теплые руки сомкнулись вокруг Ксениной талии. Горячее дыхание обожгло шею сильнее, чем огонек плиты — ладони.
      Мысли заметались в голове встрепанными птицами. При всём желании, Ксения сейчас не смогла бы выдавить ни слова — дыхание перехватило, в желудке сжался в кулак комок, а руки вжались в край плиты.
      — Ксюшенька… — это снова был шепот, или показалось? Да, да, конечно, показалось. Это просто сон. Один из тех, что частенько посещали её сладкими летними ночами. В тех снах Анастасия Павловна в точности как сейчас обнимала её за талию, робко касалась кончиками пальцев мышц живота, и тяжело дышала в шею.
      — Ася, хватит, — впервые в жизни Ксения назвала Анастасию Павловну по имени. Впервые в жизни обратилась к ней на «ты». И это разрушило иллюзию. Руки испуганно отпустили талию, раздался грохот упавшего стула и звук шагов. И тут же — словно очнувшись — засвистел закипевший чайник.
      Твою мать. Что же это происходит?
      Мало того, что чертов ублюдок опять устроил балаган, так теперь еще и это. Чеканя шаги, Ксения с чайником в руках вернулась в комнату.
      Ася сидела на кровати, поджав под себя ноги и смотрела в потолок.
      — Кто его ищет? — спросила она, когда Ксения громыхнула чайником об стол и достала кружки. — Я хочу знать.
      — Нет.
      — Ксюша, пожалуйста! — Ася подскочила к ней, схватила за руки, и сжала крепко-крепко. — Мне нужно это знать!
      И что-то прорвалось в Ксюшиной душе. Неведомая ранее злость взрывом разнесла все к чертовой матери.
      — Его ищет самый страшный человек в этом чертовом мире! — выкрикнула она в Асино лицо. — И никогда, слышишь, никогда не спрашивай меня, чего мне стоят его услуги!
      Она с отвращением оттолкнула Асю прочь, схватила за спинку стул и изо всех сил громыхнула его об пол.
      — А сейчас садись, — голос в одно мгновение снова стал спокойным. — И жди. Он все сделает. Вернет твоего сына обратно. И сделает это столько раз, сколько будет нужно.

Forward. Play.

      — А она точно не придет? — с опаской спросила Лена у двери квартиры, пока Ася рылась в сумке и искала ключи.
      — Да, у нее на работе какой-то аврал, поэтому она будет там до позднего вечера.
      Ключи наконец нашлись и Ася, сделав несколько оборотов, распахнула дверь.
      — Заходи, — улыбнулась. — Посмотришь, как мы живем.
      Лена вошла в квартиру, бросила в Асины руки плащ и огляделась.
      Откровенно говоря, она ожидала увидеть другое — возможно, белые стены и черную мебель, или предметы современного искусства на стенах, или что-то подобное. Однако, реальность оказалась куда проще: Ксюшин дом выглядел тепло, уютно и даже немного ласково. Стены были оклеены рельефными обоями бежевых тонов, мебель вся — то ли из дуба, то ли из крашеной осины, а на стенах — только светильники с мягким светом или книжные полки. И никакого современного искусства.
      — У вас очень уютно, — признала Лена вслух. — А кто занимался дизайном?
      — Никто, — засмеялась в ответ Ася. — В основном было так: я приносила домой каталог, мы садились и тыкали пальцем в то, что нравилось. В итоге получилось очень неплохо, но это чистой воды случайность. Или следствие того, что у нас с Ксюшкой одинаковые вкусы.
      Она показала Лене спальню, кабинет, комнату Кирилла, и, наконец, кухню.
      — Кофе будешь? — спросила, включая электрический чайник.
      — Лучше чай, — Лена, по-прежнему оглядываясь по сторонам, присела за большой стол и опустила подбородок на ладони. — И вы вместе спите на этой большой кровати?
      Ее что-то тревожило во всем этом, и она никак не могла понять, что именно. Как будто заглядывала в чужую жизнь незваной гостьей, и смущалась, и расстраивалась, и злилась отчего-то.
      — Да, — ответила Ася. — Мы спим вместе на этой большой кровати. Просто спим. А что?
      Она поставила на стол чашки, достала печенье и банку с апельсиновым джемом.
      — Просто это странно, — пожала плечами Лена. — Получается, вы восемь лет спите в одной кровати, и она не сделала ни единой попытки?
      Ася посмотрела на нее и вытерла ладонью вспотевший лоб.
      — Хочешь сказать, что она просто не хочет меня, вот и все? — спросила она и Лена удивилась такой прямоте.
      Не в Настином стиле, ой, совсем не в ее. В ее стиле было бы опустить глаза, смутиться, пробормотать что-то, но не так прямо, не так откровенно.
      — Может, и не хочет, — сказала Лена вслух. — В случае с Ксюшей никогда не знаешь наверняка.
      Она видела, что Асе не понравилось, но почему-то не могла остановиться. Удивлялась, что такое с ней происходит, и не могла понять.
      — Когда у нас начинался роман, я тоже не могла понять порой ее желаний. Иногда казалось, что она хочет меня до безумия, а иногда — что не хочет совсем.
      — Но в итоге же ты разобралась, — пожала плечами Ася, делая глоток. Чай был слишком горячий — она обожгла губы, и принялась тереть их пальцем.
      — Разобралась, — улыбнулась Лена, беря свою чашку кончиками пальцев и аккуратно поднося к губам. — На самом деле, я просто пришла и трахнула ее, вот и все.
      А вот теперь Асино лицо вспыхнуло всеми оттенками розового цвета. Покраснели даже уши, полуприкрытые прядями темных волос. Она сделала еще один быстрый глоток, и снова обожглась.
      — Главное было — не дать ей опомниться, — продолжала Лена, — сделать так, чтобы ее тело реагировало быстрее разума.
      Она улыбнулась мечтательно.
      — У нее замечательное тело. Очень откликающееся, вспыхивающее буквально от каждого прикосновения. И такие волшебные руки…
      — Которые вполне могут не только трахать, но и бить.
      Лена рванулась взглядом в сторону раздавшегося голоса, и испугалась. На пороге кухни стояла улыбающаяся Ксюша, или даже не совсем Ксюша, потому что Ксюша, которую помнила Лена, выглядела все же несколько иначе.
      У той Ксюши были постоянно испуганные глаза, растрепанные на затылке волосы, черные водолазки и простые джинсы. У этой глаза горели зеленью, прическа была — волосок к волоску, а строгий брючный костюм соблазнительно облегал идеально худое тело.
      Та Ксюша отводила взгляд, когда ей смотрели в глаза, эта — смотрела пристально и с силой. У той Ксюши то и дело надувались губы, губы этой были тонкими и кривились в усмешке.
      — Привет, Ксюш, — Лена все же не выдержала, отвела взгляд в сторону. Посмотрела на Асю, и поразилась: та, безусловно, тоже испугалась, но при этом каким счастливым стало за секунду ее лицо!
      — Я думала, ты на работе допоздна, — сказала она, обнимая Ксюшу за шею.
      — Я их послала, — улыбнулась Ксюша в ответ. — Вначале попыталась помочь, потом мне стало скучно, и я решила поехать домой. А почему ты не сказала, что у нас будут гости?
      Лена посмотрела на Асю: интересно, что же она ответит? И снова была поражена.
      — Я думала, что тебе будет неприятно, поэтому пригласила Лену в то время, когда тебя не должно было быть дома.
      Морщинки в уголках Ксюшиного рта мгновенно разгладились, и усмешка переросла в улыбку.
      — Перестань, — сказала она. — Столько лет прошло.
      — Тогда присоединишься к нам? — спросила Ася.
      — Конечно. Только переоденусь.
      Перед тем как выйти из кухни, она кинула еще один взгляд на Лену. И взгляда этого Лена понять не смогла.
      Они провели прекрасный вечер втроем. Ксюша вернулась, переодетая в серые брюки и футболку, и с бутылкой вина в руках. Шутила, смеялась, подкалывала и отвечала на Ленины шутки. Обнимала Асю за плечи, держала ее за руку, и это были такие естественные жесты, что Лена диву давалась: значит, между ними все же есть физика? Просто… какая-то другая?
      Самым странным было, что несмотря на перемены, произошедшие в Ксюше, а, может, и благодаря им, Лена чувствовала, что ее по-прежнему тянет к ней будто магнитом. Ей до безумия хотелось, чтобы Ася куда-нибудь делась, и они остались одни, и уж тогда бы она смогла… Ведь она хорошо помнила, как это было, и как реагировала Ксюша, и насколько чудесно им было вдвоем. Расстегнуть брюки, задрать вверх белую футболку, под которой — Лена видела — не было абсолютно ничего. Пощекотать кончиками пальцев едва заметный пушок на животе, поцеловать ямку чуть выше. Или просто скинуть всю эту ненужную одежду, и слиться в одно целое, поднимаясь выше и выше.
      От этих мыслей ее бросило в жар. Взгляды, которая она кидала на Ксюшу, становились все ярче и ярче. Улучив момент, когда Ася вышла из кухни, и они остались вдвоем, Лена села ближе и положила ладонь на Ксюшины пальцы.
      — Я скучала по тебе, — сказала она, улыбнувшись. — Очень.
      Ксюша улыбнулась в ответ.
      — Я буду в Москве еще несколько дней. Если хочешь, мы могли бы погулять вдвоем. Или придумать что-нибудь еще.
      Улыбка осталась на месте, но Ксюша вздрогнула — Лена ощутила это абсолютно ясно.
      — Я ничего не скажу Асе, — от тональности Ксюшиного голоса и ледяного холода в нем Лену будто отбросило назад. Она рывком убрала руку. — Но только потому, что не хочу делать ей больно.
      Это было так странно: губы продолжали улыбаться, но слова, слова, которые она говорила, к улыбке не имели никакого отношения.
      — И ты ничего не скажешь Асе. По той же причине.
      Лене ничего не оставалось кроме как кивнуть. Когда вернулась Ася, она выждала еще несколько минут и принялась прощаться. Сама не осознавала, с какой скоростью говорит прощальные банальности, как быстро натягивает одежду и обувь. Будто какая-то неведомая сила гнала ее прочь из этого дома, дома, где ей не было места, да и быть не могло.
      Она вышла на улицу, и только там, наконец, остановилась.
      Ей было о чем подумать. Еще как было.
Глава 34

Forward

      В Ксении клокотала злость. Лена уже ушла, а она все никак не могла успокоиться. Закрылась в ванной, пустила воду на полную мощность, и, обмотав руку полотенцем, лупила кулаком по кафелю.
      Сука. Сука. Чертова сука.
      Да, но ведь ничего нового не произошло! Ты и раньше знала о том, что она — сука. Ты и раньше знала, что она способна на подлость. Так что же теперь?
      — А теперь, — сказала Ксения вслух, ощерившись в зеркало. — А теперь это коснулось Аси. А все, что касается Аси, сразу возводится в десятеричную степень.
      Она еще раз стукнула кулаком в стену, бросила на пол полотенце и вышла из ванной, забыв закрыть воду. Стремительными шагами прошла на кухню и отобрала зажженную сигарету у приткнувшейся к батарее Асе.
      — На хрена? — спросила она, заглядывая в полные слез глаза и с трудом себя контролируя. — Ну на хрена, а?
      — Я… Не знаю. Правда не знаю. Я думала, что…
      — Ты думала, что черное может стать белым? Думала, что человек, совершивший подлость, не сделает этого с тобой, потому что ты — это другое дело? Ася, ну что же за чертов бред, а?
      Ей хотелось кричать от отчаяния. Ну как? Как можно быть такой доброй, или такой глупой, или, черт бы побрал все на свете, и то и другое вместе?
      В попытке успокоиться, Ксения сделала несколько кругов по кухне, подавила в себе желание швырнуть об стену тарелкой с остатками сыра, и, вернувшись к Асе, положила руки ей на плечи.
      — Что она тебе сказала?
      Ася только головой помотала.
      — Да перестань! — рявкнула Ксения. — Я все поняла сразу же, как зашла и вас увидела. Про мои прекрасные руки — это был финальный аккорд, судя по твоему лицу, она наговорила еще много чего. Я хочу знать, что.
      — Это не твое дело. — Ася скинула с плеч ее руки и отвернулась.
      Уровень злости вырос вдвое. У Ксении даже лицо изменилось — сморщилось от сжатых губ до прищуренных глаз.
      — Да черта с два это не мое дело! — крикнула она. — Я не отстану, пока ты не скажешь. Что она тебе наговорила?
      Ася повернулась к ней, и ее лицо в эту секунду мало чем отличалось от Ксениного. На нем тоже расцветали во всем своем великолепии злость и гнев.
      — Ты хочешь знать? — тихим, незнакомым голосом спросила Ася, вставая и надвигаясь на Ксению. — Ты правда хочешь знать?
      Ксения отступала, делая шаг за шагом, но кивала на каждое новое: «Ты точно хочешь знать?».
      Наконец, кухня кончилась и отступать стало некуда. Ксения уткнулась спиной в стену, а Асин палец ткнул ее в межреберье последний раз.
      — Она рассказывала мне о том, чего у меня никогда не будет, — сказала Ася просто, глядя неотрывно в Ксенины глаза. А когда Ксения попыталась отвести взгляд, то ее лицо оказалось в тисках крепких ладоней. — Рассказывала, как спала с тобой тогда, в Краснодаре, как ты принадлежала ей целиком и полностью, как отдавалась ей до последний капли. Вот что она мне рассказывала.
      Ладони сжимались все крепче и крепче, и на Асином лице расплывалось слезами все больше и больше чувств, недоступных Ксениному пониманию. Но голос… Голос звучал так, как будто она обижена, оскорблена, разочарована — все вместе, и по отдельности, и снова вместе. Чувства сплетались, скручивались в клубок, и сжимались в этом клубке сильнее и сильнее.
      — Но это было совсем другое! — сквозь зубы прошептала Ксения.
      — Я знаю, знаю! — крикнула Ася ей в лицо. — Знаю, что другое. Но это другое всегда происходит не со мной, а с кем-то другим! Ты все время говоришь о том, что я — это самое главное, что важнее меня нет, что мне принадлежит все, что есть в тебе и у тебя, но эта часть, эта часть — она не моя, никогда не была моей и никогда не будет!
      Она избивала Ксению этими словами, лупила наотмашь, по лицу, в живот, в спину. И от каждого удара что-то темное и мерзкое поднималось выше и выше к горлу, растапливая все внутри в кислоту, а из кислоты превращая в ничто.
      Волосы ее растрепались, глаза сверкали какими-то сумасшедшими вспышками, и Ксения не узнавала ее. Слишком откровенные слова, слишком смелый взгляд, слишком горячие ладони, сжимающие ее щеки.
      И она отвела эти ладони. Положила на них свои и отвела в сторону.
      Ася в ответ только руками всплеснула и отвернулась, будто говоря: «Я так и знала».
      Но она ошибалась. Ксения не ушла, не закрылась, она сглотнула ненужные слова и через голову стянула свою футболку. Кожа на обнаженной груди покрылась мурашками от холодного ночного ветра, залетающего в окно.
      Глядя на Асину спину, она расстегнула брюки и позволила им упасть к ногам. Перешагнула и стянула трусы.
      Теперь она стояла совершенно голая, не ощущая больше холода, безумными глазами смотрела на вздрагивающие Асины плечи и силилась проглотить ком, подступивший к горлу.
      — Обернись, — ей казалось, что она сказала это сильно и властно, но на самом деле звук еле-еле вырвался из пересохшего рта.
      Ася послушалась. Ее взгляд в мгновение ока скользнул по Ксениному обнаженному телу, зрачки расширились, и пальцы сжались между собой до белоты.
      — Это — твое. — сказала Ксения. — Все это — твое. Если бы я могла вывернуть себя наизнанку и показать то, что внутри, ты бы увидела, что и это — твое тоже. Но я не могу. Ты либо веришь мне, либо нет.
      Она развела руки в стороны, позволяя Асе продолжать смотреть. Голова кружилась в водовороте ощущений, которым не было названия, а кожа как будто покрывалась морщинами в стремлении спрятать хоть что-то, хоть что-то оставить себе. Но Ксения не давала. Она разводила руки шире и шире, пока они не оказались подняты вверх.
      Ася сделала шаг вперед и положила ладонь на ее живот. Она едва прикоснулась, но это было как будто сильный удар, пробивающий кожу и доходящий до самых костей.
      — Твоя учительница или я? — спросила она, не убирая руки.
      Значит, она все-таки поняла тогда. Значит, она все-таки оказалась способна понять.
      — Ты, — выдохнула Ксения, опуская руки вниз. — Всегда ты. Тогда, с Леной — это была ты. С Ирой — это была ты. С Лекой — ты. И с Ольгой — ты. Всегда — только ты.
      Она не поверила своим глазам, когда Ася убрала руку с ее живота и молча стала расстегивать блузку. Через несколько секунд они стояли друг перед другом одинаково обнаженные, и Ася вдруг сделала то же, что Ксения минутой раньше — она начала поднимать руки.
      «Я твоя», — говорил этот жест, открывая все больше и больше.
      «Я твоя, и все во мне — твое, и все, что у меня есть — твое».
      А потом она сделала шаг. И опустила ладони на Ксенины плечи.
      — Если мы сделаем это, то расстаться будет еще труднее, — сказала Ксения, стоя навытяжку.
      — Я знаю, — ответила Ася, и, наваливаясь всем телом, опрокинула Ксению на пол.
      Она ударилась затылком, но даже не заметила этого. На себе — на обнаженном теле — на каждом сантиметре своей чертовой кожи — она ощутила Асю. Она обхватила ее руками и ногами, пытаясь обнять целиком, и зашипела от невозможности это сделать.
      Это было так непохоже на все, что происходило с ней раньше, это было так иначе, так по-другому, что тело будто сошло с ума, забыло о правилах, о способах, о том, что и как нужно делать. Телу было все равно. Оно хотело, и брало то, что хотело.
      Они даже не целовались. Ксения чувствовала, как тяжело дышит Ася в ее шею, и это обжигающее дыхание возбуждало сильнее чем самый умелый поцелуй. Она ощущала голенями Асины бедра, и сжимала их сильнее и сильнее.
      — Я не знаю, что делать, — шепнула Ася, впиваясь ногтями в Ксенины бока.
      — Я тоже.
      Никаких капелек пота. Никакого страстного шепота. Без ощущения подхватившей тебя волны и без замирания сердца от каждого прикосновения.
      Все было не так, и одновременно именно так, как нужно.
      Желание толчками поднималось от низа живота вверх, вспышками распространяясь по телу. Выше, выше, и еще немного выше.
      — Поговори со мною нежно, — сказала вдруг Ася, и Ксения замерла от звуков, сорвавшихся с ее губ. — В твоих глазах я вижу нечто новое.
      Она приподнялась над Ксенией и посмотрела. Посмотрела так, что слова вдруг смешались с вспышками желания, и растворились в них, и сделали их еще сильнее.
      Теперь она сидела на Ксении сверху — будто обнимая ее своими бедрами, и водила кончиками пальцев по телу: от подбородка к груди, от груди к животу, от живота — к ключицам.
      — Ты и я танцуем в темноте. Наши тела так близко, а души так далеко. Спрятанные улыбки, нераскрытые секреты. И мне так важно знать, что ты сейчас чувствуешь.
      Она выдыхала из себя каждое слово, и эти слова с воздухом проникали в Ксенины легкие, растекались по коже вместе с едва слышимыми прикосновениями.
      Ксенины губы приоткрылись, и невозможно было их сомкнуть ни на секунду, так сильно, так остро они нуждались в этих прикосновениях, в этой открывающейся для них обеих тайне.
      — Я отдаю тебе всю себя, и все свои мечты. Я опускаю это в твои руки. Если бы ты могла открыться мне полностью!
      Ася сплела свои ладони с Ксениными и опустила их себе на грудь. И Ксения оказалась не готова к вспышке восторга, которая приподняла ее над полом, когда она увидела, как реагирует эта грудь на ее прикосновения.
      Исчезло все. Двадцать лет? Да нет же, какие двадцать… Вечность, или одна секунда, или один маленький звук — время вдруг потеряло всю важность, потеряло свою численность и направление, и не осталось ничего.
      Она гладила кончиками пальцев белую кожу, царапала ногтем родинки, разглаживала капельки пота. А Ася смотрела на нее сверху вниз. И мышцы ее живота вздрагивали, и выгибалась спина, и закрывались, закрывались глаза. Полные невысказанных тайн и какого-то совсем нового света.
      А в следующее мгновение Ася крепче сжала Ксенину ладонь и опустила ее вниз. От этого прикосновения глаза ее вспыхнули, а губы искривились в протяжном вскрике. Это длилось всего секунду, всего несколько маленьких мгновений, но оказалось достаточно для того, чтобы Ксению от ног до головы пронзил страх.
      Но Ася не дала ей убежать. Она только сильнее сжала ладонь и наклонилась вниз, касаясь грудью груди, укутывая лицо рассыпавшимися прядями волос. Нос к носу, губы к губам, глаза в глаза — так близко, так тесно, так невыносимо рядом.
      — Смотри на меня, — прошептала она сухими, потрескавшимися губами. — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня.
      И Ксения смотрела. Она не шевелила рукой — да что там рукой, она сейчас даже кончиком пальца пошевелить не смогла бы, и чувствовала, как из одного только взгляда стекает по ее телу великолепная, острая, чувственная… Любовь? Пусть любовь, потому что этому не было названия, потому что его еще не придумали, потому что ни единое слово не подошло бы к тому, что она сейчас испытывала.
      — Я не могу повернуть время вспять, — услышала она, и одновременно с этими словами ощутила, как Ася двигает ее рукой, водит ею вперед-назад, едва заметно, медленно. — Любовь сорвала все маски.
      Асин голос исчез, но осталось движение губ, и вырывающиеся из них толчки воздуха — она словно продолжала говорить, рывками, с усилием, каждое слово — на невероятном по силе выдохе.
      — Я сейчас словно облако. Словно дождь.
      Теперь Ксения не смогла бы отвести взгляд, даже если захотела бы. Эта женщина, эта безумная женщина, она была так близко, так близко, что проникала своим дыханием под кожу, под мышцы, обвивала кости и проникала в самую их глубину. Она двигалась там, наверху, едва уловимыми движениями, и становилась с каждым из них еще ближе.
      — Я тону, — задыхаясь уже, вскрикивая, шепнула она. — И это твоя вина.
      Губы ее искривились, обнажая кончики зубов, и кончик языка, и крик вырвался — грудной, яростный, из самой глубины.
      — Господи, помоги мне!
      И больше ничего не осталось. Их самих больше не было — ни имен, ни фамилий, ни прошлого. Две женщины, сплетенные в тесных объятиях. Ладонь, двигающаяся сильнее и сильнее, крик — один на двоих, и этого звучащий вдвое громче, и безудержный вой, возникающий в глубине живота и вырывающийся наружу.
      Ксения не могла больше ждать, и не хотела, и не нужно это было уже ни одной из них. Она рывком опрокинула Асю на спину, и, перевернувшись, нашла губами пальцы ее ног. Она целовала их — каждый, с таким исступлением, словно хотела заняться любовью с каждым из них. Она гладила языком лодыжки, царапала зубами выступающие косточки, и терлась об них щекой. Она гладила голени, ласкала бедра. Снизу вверх, по сантиметру, не пропуская ни единого участка раскаленной кожи.
      Она не видела Асиного лица — только ноги, потрясающие, великолепные ноги, но мурашки, покрывающие кожу этих ног, и вздрагивающие колени, и сжимающиеся пальцы рассказывали ей больше, чем могли бы рассказать и глаза, и губы.
      Она больше не спрашивала себя, что ей делать, и как это делать правильно — секунда, когда ее ладони развели бедра, а жадный рот опустился туда, где совсем недавно были пальцы, показалась ей самой короткой и самой длинной во всей ее жизни. Она держала вырывающиеся бедра обеими руками, она впивалась языком везде, где могла достать, и целовала, и гладила, и целовала снова.
      И когда Асина ладонь обхватила ее ногу, и потянула в сторону, и заставила встать на колено — это было как будто продолжение их танца, их невыносимого танца, в котором их — первый раз в жизни — было по-настоящему двое.
      Волны счастья проникали от одного языка к другому — как будто между ними не было ни сантиметра. Грудь терлась о влажный живот, и живот терся о грудь. И ногти, впивающиеся в ягодицы, тоже, тоже были одни на двоих, общие.
      Сверху вниз, снизу — вверх. Они кричали что-то, прижимаясь щеками к внутренней части бедра, и снова впивались друг в друга будто безумные. Они не знали, закончится ли это когда-нибудь, и если закончится, то чем — ведь время, время так и не вернулось обратно, растворилось в соленой влаге, в сильных руках, в неистовых ласках.
      А в ту секунду, когда Ксении показалось, что она сейчас потеряет сознание, Ася одним движением скинула ее с себя, встала на колени и заставила встать перед собой.
      — Смотри на меня, — сказала она, держа Ксению за руки и не давая ей больше прикасаться ни к чему, кроме горячих ладоней. — Просто смотри на меня.
      Зеленое смешалось с карим, и больше не осталось ничего вокруг — ни кожи, ни жара тел, ни сжимающих друг друга ладоней. Только взгляд, только проникающий в каждый уголок тела взгляд, только вернувшиеся вдруг вспышки — вверх-вниз, вверх-вниз.
      — Я жду тебя. Я стою на свету. И я хочу, чтобы ты открылась мне. Полностью.
      И мир разлетелся на куски. В одно мгновение через Ксению прошла вся ее жизнь, в одно мгновение уместилась вся ее долгая любовь — все двадцать лет пронзили ее от головы до колен, и вырвались наружу безумным криком.
      Она кричала, глядя в Асины глаза, и каждый звук ее крика — она видела — проникал глубже, чем что бы то ни было в этом мире. Она кричала, и с каждым звуком Асины глаза становились шире, шире, теплее, темнее, яростнее.
      И когда Ася закричала в ответ, все было окончено.
      Они упали на пол, рядом друг с другом, не отпуская рук. Обеих била дрожь — стучали зубы, колотились сердца, дрожали, кажется, даже пальцы на ногах.
      Мир возвращался медленно. Сначала появились звуки — снова затикали стрелки часов, зажурчал холодильник, зашумел за окном ночной ветер.
      Потом появился потолок, стены, разбросанная по полу одежда.
      И только потом появились слова.
      Но прежде Ксения повернулась на бок и опустила ладонь на Асину щеку. Посмотрела в глаза и коснулась губами искусанных в кровь губ. Лизнула их кончиком языка. И поцеловала снова.
      — Это было сказкой? — с усилием, тяжело спросила Ася.
      — Нет, — улыбнулась Ксения. — Но все, что было до этого… Этого просто не было. Никогда. Не было.

0

27

Forward

      К ноябрю передача дел на работе была завершена. На одном из последних совещаний встал вопрос о том, кто займет место Ксении в компании. Ксения предложила Будину.
      — Съезди в Таганрог и поговори с ней сама, — предложил Игорь, и Ксения — неожиданно для самой себя — согласилась.
      Попрощалась с Асей, собрала сумку и умчалась в аэропорт.
      Она сама не понимала, зачем это делает, но почему-то хотелось хотя бы на пару дней вырваться из ловушки собственных мыслей, погрузиться в нечто совсем другое — малознакомое или просто давно забытое.
      Ночь, которую они провели с Асей, ничего не изменила. Стало только больнее и горче — но Ксения с самого начала понимала, что именно так все и будет.
      Теперь они вдобавок ко всему избегали касаться друг друга, и все чаще и чаще Ксения оставалась спать на диване в гостиной.
      С Ольгой она встретилась в «Старом замке» на Петровской улице. Откладывать не стала — позвонила, едва самолет приземлился в аэропорту Ростова, за час доехала до гостиницы, оставила там сумку, и, пригладив и без того идеально уложенные волосы, отправилась на встречу.
      — Вот уж не ожидала так скоро тебя увидеть, — заявила Ольга, вставая навстречу Ксении из-за низкого столика, и оглядывая ее с головы до ног.
      — Сама не ожидала, — призналась Ксения, и, преодолев мимолетное чувство неловкости, поцеловала Ольгу в щеку. — Впрочем, я прилетела по делу.
      — Само собой. — Ольга вернулась в кресло, закинула ногу на ногу, демонстрируя под короткой юбкой широкую полоску чулок. — И что за дело?
      Ксения смотрела на нее и чувствовала себя бесконечно, окончательно уставшей. Слова не шли, мыслей не было тоже. Хотелось просто закрыть глаза и немедленно заснуть. И чтобы ничего этого просто не было.
      — Ничего себе, — протянула Ольга, внимательно глядя на нее. — Похоже, в датском королевстве что-то произошло. Тебя допустили к телу?
      — Допустили, — Ксения сделала знак официанту, и ткнула пальцем в строчку меню. — Виски. Вот этот. Двойной.
      Ольгины зрачки расширились, а интереса на лице стало вдвое больше.
      — Ты что, правда будешь пить? Может, тебе и сигарету дать по такому случаю?
      Она только головой мотнула. Дождалась, пока перед ней поставят стакан на бумажной подставке и сделала глоток.
      — Не суть, — сказала вслух, выдохнув из себя пары непривычного алкоголя. — Я приехала, чтобы предложить тебе занять мое место в компании. В общем-то, это все.
      — Все? — Ольга рассмеялась, глядя, как Ксения делает еще один глоток. — Нет, милая, я так не думаю. Предложить место в компании ты могла бы мне и по телефону. Ты приехала не за этим.
      Черт ее знает — может, она и была права. Может, и правда эта поездка была нужна для чего-то совсем другого. Подготовиться? Подготовиться к тому, что ждет ее через несколько месяцев? Но разве не поняла она однажды, что к этому, черт бы побрал, просто невозможно подготовиться?
      — Давай так, — сказала Ольга, подвигая Ксении пачку сигарет. — О работе говорить не будем, поскольку твое предложение меня ни капли не интересует. Трахаться тоже, видимо, не будем — я вижу, что ты приехала не за этим.
      Ксения отодвинула пачку и пожала плечами.
      — Тогда зачем? — продолжила Ольга. — Поговорить?
      Поговорить… Да, возможно, именно для этого. Ксения посмотрела на Ольгу и вдруг поняла, что и правда хочет поговорить. Поговорить с человеком, который не любит ее, которому на нее плевать, и который видел ее такой, какой больше никто не видел.
      Она сделала еще глоток, и все ей рассказала.
      С самого начала — со школы, с этой безумной и пугающей любви. Рассказала про боль, про ужас потери, про все, что натворила во имя этой любви. Рассказала про то, как заставила Асю провести с ней восемь лет. И про то, что произошло между ними совсем недавно.
      Ольга слушала молча. Курила одну за другой, потягивала коктейль из высокого бокала, и внимательно смотрела на Ксению.
      — Да, милая, — сказала она, когда та наконец закончила. — Ты и правда то еще дерьмо. И что дальше?
      Ксения улыбнулась.
      — Ничего. Дальше мне нужно отпустить ее, и на этот раз отпустить окончательно. И я боюсь, что теперь не смогу этого сделать.
      Она потерла ладонью лоб, и закусила фалангу большого пальца.
      — Знаешь, я все чаще думаю о том, как жаль, что ее чертов сын стал пай-мальчиком, и больше ничего не творит. Потому что если бы он еще что-то сделал…
      — Ты могла бы снова убедить ее остаться. — перебила Ольга. — Но если речь об этом, то есть масса других способов.
      — Нет. Никаких способов. Это подло. Это гадко. И я никогда так не сделаю. Больше — не сделаю.
      Она усмехнулась.
      — Забавно, что именно с тобой я могу об этом говорить.
      — Ну конечно, — кивнула Ольга. — Для остальных же ты по-прежнему должна быть идеальной. Но я не очень понимаю, чего ты хочешь? И почему бы тебе просто не попросить ее остаться? Может быть, она и сама хочет этого.
      — Она хочет, — горько улыбнулась Ксения. — И именно поэтому я не стану просить.
      Ольга посмотрела удивленно, и Ксения продолжила.
      — Пойми ты: все это, вся эта наша жизнь — она словно украденная, придуманная, построенная на боли и насилии. Конечно, Ася привязалась ко мне за эти годы. Думаю, какой-то своей частью она и правда меня любит. И она останется, если я попрошу. И мы проживем вместе остаток жизни. Но какой ценой? Какой, черт возьми, ценой?
      Она с шумом втянула в себя воздух и выдохнула.
      — Сейчас у нее еще есть шанс на настоящие, нормальные отношения. Я не могу забрать у нее этот шанс. Просто не могу. Но и как жить без нее — я не знаю тоже.
      — Ловушка, да? — спросила Ольга, и Ксения вновь поразилась, как точно она все понимает.
      — Да. Мы начали жить вместе по принуждению, потому что так сложилось. И теперь, когда нужно просто разойтись, у каждой из нас есть миллион причин этого не делать. А теперь… А теперь добавилась еще одна.
      — Это было прекрасно, да?
      — Нет. — Ксения мотнула головой и скривила губы. — Нет. Это не было прекрасно. Это даже сексом не было. Мы соединились так глубоко, на таком уровне, куда ни один сексуальный акт никогда не доберется, понимаешь? Она вся была — моя, я вся была — ее. И это не метафора, это правда.
      — И ты испугалась?
      — Конечно, я испугалась! И она испугалась еще больше. Мы несколько дней не разговаривали после этого — ходили по квартире, избегали друг друга, и даже «привет» сказать не могли. Это было слишком открыто, понимаешь? Слишком сильно и слишком…
      — Обнаженно?
      — Да! — Ксения снова втянула в себя воздух. — Именно.
      — Подожди, — Ольга перегнулась через стол и положила на ее ладонь свою. — Но если это так сильно, и с вами произошло это — пусть будет чудо — почему тогда?..
      — Да потому что я так больше не смогу! — выкрикнула Ксения, и, увидев, как оборачиваются на нее другие посетители кафе, приглушила голос. — Я чертовы двадцать лет ощущаю все это настолько сильно, что странно, почему у меня до сих пор сердце не разорвалось к чертям. Слишком сильная любовь, слишком сильная боль — все это всегда было слишком сильно. А теперь? Теперь я сделала это с ней. Заставила ее испытать это. Я не хочу этого для нее, понимаешь? Это пытка. И я не хочу этого для нее.
      Ольга убрала руку и долго молчала, глядя как Ксения глотает виски из своего стакана. На ее лице невозможно было ничего прочитать — оно было задумчивым и каким-то несчастным.
      — Я тут успела слегка влюбиться, — сказала она наконец, и Ксения удивленно посмотрела на нее. — Да-да, представляешь, оказалось, что я на это еще вполне способна. И — нет, это не стало взаимным, но…
      Она снова задумалась.
      — Но я задумалась, пожалуй впервые в жизни. Может быть, со мной что-то не так? Почему я все время вляпываюсь в отношения с людьми, которым абсолютно не нужны мои чувства? Почему я выбираю тех, кто изначально не может на них ответить?
      На ее лице вдруг расплылась улыбка.
      — И вот ты сейчас рассказывала мне свою печальную историю, а я думала о том, что, пожалуй, не смогла бы так. Любить без взаимности двадцать лет… Знать, что ничего никогда не будет — и все равно любить. Быть рядом, добиваться, набивать шишки… И любить снова.
      Ольга нагнулась к Ксении и посмотрела на нее весело.
      — Что ты теряешь, а? — спросила. — Ну скажи, что ты теряешь, когда она уйдет? Ты так долго была без нее, и вполне умеешь быть сама и справляться с этим компотом своих чувств.
      — Хочешь сказать…
      — Да. Пусть идет. Ты не ее должна отпустить в первую очередь, а себя. Выйди из этого замкнутого круга, вздохни свободнее, поживи какое-то время для себя. Может, ничего из этого не выйдет, а может, ты удивишься, как много всего появится в твоей жизни с ее уходом. Кто знает?
      — Кто знает… — отрешенно повторила Ксения. — Кто знает…

Forward

      Ксюша задержалась в Таганроге дольше чем планировала. Позвонила вечером второго дня и предупредила, что вернется через неделю. И всю эту неделю Ася гадала: что же произошло? Что случилось?
      Какая-то ее часть радовалась одиночеству. Дни проходили очень одинаково, но в этой одинаковости было много спокойствия и опоры на привычное, знакомое. Она готовила завтрак, она сидела у окна с чашкой кофе и сигаретой, слушала музыку и мыла полы. Старательно прислушивалась к себе, но никак не могла разобрать, что же чувствует.
      Даже Лене было теперь никак не позвонить. Они попрощались очень скомкано и сумбурно — каждая затаила что-то внутри, что-то, что не готова была обсуждать.
      — Может быть, в следующей жизни, — подумала Ася, и поняла, что, кажется, слишком многое начала откладывать до этой самой следующей жизни.
      Ксюша была права. То, что случилось между ними, то, что произошло… Это сделало все только сложнее и горче. Сблизило? Да. На какую-то секунду, на несколько минут, и только для того, чтобы после отдалить еще сильнее.
      Так легко, оказывается, было думать все это время, что проблема в сексе. Так легко, оказывается, было скидывать на него всю неудовлетворенность и горечь. И вот он случился, и оказалось, что дело было вовсе не в нем.
      Пустота. Она ворвалась в Асино сердце и прочно обосновалась там, изредка напоминая о себе уколами боли и сожаления. Не нужно было этого делать. Просто не нужно, и все. Нужно было в тот же вечер собрать сумку, сказать последнее «Прости меня», и уехать, уехать навсегда.
      Она напомнила, что вольна уехать в любой момент, и оборвала себя. Нет, не вольна. Она обещала. И выполнит хотя бы это обещание, чего бы это ей ни стоило.
      Ксюша вернулась в четверг вечером. Ася из окна увидела, как она вылезает из машины, кивает водителю, и идет к подъезду — прямая, натянутая как струна. И по этой походке, по этому вытянувшемуся телу, Ася ясно поняла: она приняла решение.
      В этот раз она впервые за много лет не стала встречать Ксюшу у порога. Ждала в гостиной, сидя на диване и поджав под себя замерзшие ноги. Ксюша вошла и присела рядом. Помолчали.
      — Я купила нам билеты, — сказала вдруг Ксюша, и Ася вздрогнула. Билеты? Куда? В Краснодар? Значит ли это, что…
      — В Индию. Помнишь, я обещала тебе океан? Мы поедем туда, и проведем там месяц. А потом… — Она сглотнула — видимо, слова давались слишком тяжело. — А потом ты уедешь домой.
      Нет, не значит. И чудес не бывает. И жизнь — ровно такая, какой и должна быть.
      Ася кивнула, соглашаясь, а Ксюша вынула из кармана ключ и положила ей на ладонь. Положила и отдернула пальцы.
      — Что это? — спросила Ася, глядя на кусочек металла, обжигающий кожу.
      — Твой новый дом. Я не смогла купить твою старую квартиру в Краснодаре, но… Эта практически такая же.
      Так вот где она провела эту неделю. Вот почему задержалась. Асе мучительно захотелось плакать. Этот ключ, поблескивающий на ладони, он как будто сделал все окончательным и бесповоротным. До него надежда еще была, а теперь ее не стало вовсе.
      Она не стала благодарить или говорить что-либо еще. Она просто обняла Ксюшу за шею и притянула ее к себе. И долго-долго они сидели на диване, обнявшись, и плакали — может быть, каждая о своем, а может, и о чем-то очень похожем.

Forward

      Длинные пальцы сомкнулись вокруг серебристой выпуклости бокала. Сжались так тесно, что еще немного — и на пол посыпались бы осколки. И было чувство, словно это не бокал напрягся в тесном объятии, а сердце, и что именно его сжали вдруг неожиданно вспотевшими пальцами.
      От яркого солнца слезились глаза. Лучи проникали в номер гостиницы незваными бесцеремонными гостями, выхватывая из серости желтые обои, белесый ночник и разбросанные по полу летние вещи. Пора.
      Ни единое слово на свете не несет собою столько противоречий, как короткое и емкое «пора». «Пора домой» — и вот из ног к голове поднимается радость и предвкушение. «Пора домой» — и сердце бухает в пятки, стыдливо ноя и пряча в уголках глаз боль. «Пора домой» — и возвращается надежда. «Пора домой» — и разбивается мечта. Мечта, длиною в целую жизнь.
      Ксения поставила пустой бокал на столик, подошла к окну, прищурилась и отдернула занавеску, отдавая номер целиком во власть яркого южного солнца. Вдалеке виднелся огромный песочный ковер, сплошь уставленный белыми шезлонгами и украшенный разноцветными зонтиками. Она опустила голову и посмотрела на подоконник. Солнечные блики переместились с лица на темноволосую макушку.
      — Ну что ты маешься?
      Ася подошла сзади, незаметная и неслышимая. Протянув руку поверх плеча, задернула шторы. Ксения возражать не стала.
      — Домой не хочется, — коротко ответила она, разворачиваясь и забираясь с ногами на подоконник. Теперь для солнца осталась всего лишь маленькая щель между двумя портьерами, но и этого было достаточно для того, чтобы жить, а не считать минуты утекающего в никуда счастья.
      Ася улыбнулась и опустила руки на Ксюшины колени. Под её ладонями мышцы сжались, напряглись и тут же расслабились. Ксения судорожно сглотнула и заставила себя улыбнуться.
      — Давай останемся здесь навсегда? Купим квартиру в Южном Гоа, будем каждое утро купаться в море и ездить на работу на мотороллере. Или построим маленький отель где-нибудь недалеко от Нану Бич Резорт. С бассейном, шейками и аювердическими процедурами.
Немного поколебавшись, Ася качнула головой:
      — Мне кажется, тебе не этого хочется, Ксюш.
      Печальным, грустным взглядом, в котором перемешались и растерянность, и бессилие, и чувство вины, посмотрела Ксения на Асю и смахнула её руки со своих колен.
      — Сейчас мне хочется пообедать и выпить еще шампанского. Что скажешь? Как раз успеем до отъезда.
      Скрестив руки на груди, Ася задумчиво пожала плечами.
      — Хорошо, — сказала она, — иди вниз, я спущусь через несколько минут.
      Ксения послушно слезла с подоконника, взяла небрежно свисающую со стула сумку, и вышла из номера. Вестибюль гостиницы встретил её всё тем же ярким солнечным светом. Большая часть отдыхающих в этот час была уже на пляже, и коридоры оказались пустынными и гулкими. Ксюша медленно ступала по коврам, шаг за шагом приближаясь к ступенькам. Шел две тысячи одиннадцатый год. До отъезда в Москву оставалось менее пяти часов.

Back. Play.

      Ксюха сидела на полу в ванной и размазывала дорожки по голубому кафелю. Ее не заботило, что выпускное платье, в которое она была одета, помнется, или испачкается, как не заботила ни сохранность прически, ни легкий макияж.
      Она тяжело дышала. Нужно было собраться, нужно было заставить себя встать с пола, но почему-то никак не получалось.
      — Ксения! —отец затарабанил в дверь, и дверь содрогнулась от его мощного кулака. — Тебе звонят, иди ответь и немедленно выходи на улицу! Мы с матерью ждем у машины.
      Звонят? Ксюха, будто старая бабка, с трудом подняла себя на ноги, с отвращением посмотрела в зеркало, и вышла из ванны. Еле-еле доковыляла в прихожую и взяла трубку.
      — Привет, детка.
      Почему-то привычного облегчения, которое всегда приходило с этим родным голосом, в этот раз не было. Только пустота как будто стала еще масштабнее.
      — Привет, Джон.
      А он улыбался — она ясно представляла себе это, как он сидит на полу, прижавшись спиной к батарее, и курит, и почесывает обнаженную грудь, и морщится, когда дым случайно попадает в глаза.
      — Ну что, большая девочка? Последний рывок перед взрослой жизнью?
      И она не выдержала. Слезы все-таки вырвались наружу, размазывая по лицу косметику.
      — Джон, — прорыдала она в трубку. — Пожалуйста… Я хочу, чтобы ты был там.
      — Детка, детка, — заволновался он. — Но мы же договорились. Ты же сама сказала, что дальше пойдешь одна. Что тебе пора привыкать быть самостоятельной и самой справляться со своей жизнью. Разве нет?
      — Да, — всхлипнула Ксюха, вытирая глаза рукавом платья. — Я говорила, да. А сейчас я хочу, чтобы ты был там.
      Она представила себе школу, представила, как будет стоять на сцене — одна, одноклассники не в счет, как станет танцевать на дискотеке и пить шампанское, а потом — с рассветом — выйдет из здания школы, и пойдет босиком домой, сжимая пальцами ремешки туфель и захлебываясь от горя.
      — Постой, — услышала она встревоженное. — А что вообще у тебя там происходит?
      От этого «вообще», сказанного протяжно и быстро, она вдруг успокоилась.
      — Вообще я стою у телефона в мудацком платье, у меня мудацкая прическа и мои мудацкие родители ждут меня у машины.
      Он засмеялся.
      — Правда? Мне казалось, ты говорила, что настолько ты не прогнешься.
      — Пошел ты, — со злостью сказала она. — Ты хорошо знаешь, что я уже давно не понимаю, где хорошо, а где плохо. Как правильно и как нет. Я устала сопротивляться. Это трудно, когда на твоей стороне — только ты.
      Женя помолчал немного в трубку — наверное, прикуривал очередную сигарету.
      — Ну ладно, детка, — сказал он наконец. — Давай так. Ты больше не станешь себя жалеть, хорошо? Не сегодня. Сегодня — никакой жалости, никаких добра и зла, и правильно и неправильно — тоже в задницу. Это твой день. Ты шла к нему очень долго. И просто иди туда и проведи этот день так, как тебе хочется, вот и все.
      Ксюха стояла, прижавшись одной щекой к холодной стене, а к другой прижимая телефон. Так, как ей хочется? А разве она до сих пор умеет чего-то хотеть?
      — Ты будешь там? — спросила она, решив что-то про себя.
      — Я не знаю, — его голос вдруг стал мягким и ласковым. — Но это не должно тебя останавливать, так? Просто иди, и сделай это. Сделай так, как хочешь.
      В трубке послышались частые гудки, и Ксюха аккуратно пристроила ее на рычаг телефона. Нашла взглядом зеркало. Посмотрела.
      — Ксения Егоровна Ковальская, — сказала вслух. — Давай. Ты справишься.
      Через секунду она была уже у окна комнаты. Распахнула створки, высунулась наружу.
      — Пап! — крикнула. — Езжайте без меня! Я пешком дойду!
      Дождалась удивленного кивка и скрылась в комнате.
      Так, как мне хочется, значит? Хорошо. Пусть будет так. Потому что все это — больше не имеет значения. Нет никакого «хочется». Нет никакого «мне».
      Есть только шесть лет. Шесть лет, которые сегодня закончатся.

Forward

      Поезд набирал скорость, через приоткрытую дверь в тамбур проникал холодный воздух. Болели ребра, ныли костяшки пальцев, и слезы — длинные потоки слез катились по щекам.
      Она уезжала в темную ночь, так же, как уезжала много лет назад — в слезах, с огромной болью в душе, и разорванном на ошметки сердце. Уезжала, понимая, что самое большое, что она может сделать — она сделала.
      Отпустила. Отпустила в какую-то совсем другую жизнь, не имеющую больше к ней никакого отношения, не имеющую больше для нее никакого смысла.
      — Я столько раз теряла ее, — прошептала она в запотевшее от дыхания стекло. — Я столько раз ее теряла…
      Она больше не спрашивала себя, почему так. Не задавалась вопросом, почему уезжает и почему не может остаться. Что-то очень глубокое внутри говорило, что она все делает правильно. Что просто настало время. Время учиться жить без нее.
      Если бы она могла все изменить… Проснуться в один миг, и понять, что она снова шестиклассница, что за окном — весеннее краснодарское солнышко, что собранный с вечера портфель стоит на стуле — упругий и раздутый от книжек. А на спинке стула — школьная форма. Если бы она могла, то взяла бы эту форму, взяла ножницы, и разрезала бы ее на миллион маленьких клочков. И выбросила бы портфель с балкона, и никогда бы больше не пошла в эту школу.
      — Кому ты врешь? — улыбнулась она сквозь слезы. — Кому ты, черт побери, врешь?
      Нет, наверное форму она бы и правда порезала, и портфель выбросила, и в школу бы не пошла, но, если говорить совсем честно, разве это хоть что-то изменило бы? Достаточно было бы встретить Анастасию Павловну не в школе, а на улице, или в ДК, или где-нибудь еще — и все снова, в один момент, стало бы таким же, каким было на самом деле.
      Потому что неважно, кем она была, и кем была сама Ксюша. Неважно, где они встретились, и сколько раз прощались. Потому что как бы там ни было, в глубине души Ксюша всегда знала: это не закончится. Как не может закончиться любовь, как не может закончиться мечта, как не может закончиться надежда.

Forward

      Повсюду были разбросаны сумки и чемоданы. Казалось, что никуда от них не деться — только сделай шаг, и обязательно наткнешься на еще один — красный, огромный, с колесами, или изящный черный, с длинной серой ручкой, или оранжевый, сверкающий пластиковым боком.
      Собрана была даже маленькая сумка с провизией — в дорогу. Она стояла на стуле в прихожей, ненавистно-раздутая, синяя. А рядом с ней — простой черный плащ, небрежно кинутый на столик.
      И стучало в висках, и холодило ладони, и в голове звучало речтативом: «Несмейрыдатьнесмейрыдатьнесмейрыдать». Впрочем, и слез-то не было. Они острыми льдинками застыли в глазах, делая их из зеленых почти изумрудными.
      — Присядем на дорожку?
      — Присядем.
      Сели прямо на чемоданы. И мелькнула мысль — может быть, просто не вставать с этого огромного куска пластика? Может быть, вцепиться в него руками и ногами, лечь животом, и тогда, тогда, может быть, все станет по-другому?
      — Я…
      — Я…
      Они заговорили одновременно, и одновременно же замолчали. Поднялись на ноги. Неловко обнялись.
      — Позвони мне, когда… доберешься.
      — Конечно.
      Звонок в дверь прозвучал набатом, от которого некуда было спрятаться. Как же она не догадалась выкрутить этот звонок к чертовой матери? Водитель вошел, и деловито подхватил все чемоданы разом.
      Они остановились на пороге.
      — Позвони мне, когда…
      — Конечно.
      А потом дверь захлопнулась. И этот звук — о господи, она точно знала, что этот звук будет теперь преследовать ее всю оставшуюся жизнь, но не ожидала, что именно он растопит лед в глазах, и из них потоком хлынет все то, что она так и не смогла сказать, и так и не смогла сделать.
      Она кинулась в ванную, кулем свалилась там прямо на кафельный пол, и зарыдала, уткнувшись в белый махровый халат.
      В кармане халата что-то хрустело. Она сунула руку в карман и вынула конверт. Простой конверт, белый конверт, конверт без марки и без подписи.
      И долго-долго она крутила его в руках, поливая слезами, и думала о том, нужно ли, стоит ли, имеет ли значение, откроет она его, или нет…
Пролог

      Две тысячи двенадцатый год они встречали вдвоем. Не было никакой елки, никакого шампанского — только раскрытые коробки с пиццей, стоящие на полу кухни, батарея чашек с остывшим чаем и сигаретный дым, потихоньку утекающий в приоткрытое окно.
      — Хочешь, расскажу тебе сказку? — спросил Джон, когда с улицы послышались звуки праздничных фейерверком и донеслось многоголосое “Ура”.
      — Нет, — улыбнулась Ксения, опуская голову ему на плечо. — Не хочу.
      Она закрыла глаза, наслаждаясь ощущением горячей батареи, греющей спину.
      — Твой телефон звонит.
      — Ну и пусть.
      Наверное, это Ира. Или Мишка. Или Кирилл. Каждый из них за этот день позвонил не единожды, но Ксения не хотела брать трубку. Ей не нужны были поздравления, не нужны были глупые слова, и праздник не был нужен тоже.
      Хотелось сидеть вот так вечно — на полу кухни, с чаем и пиццей, и думать о том, что в такие секунды время и правда превращается в вечность.
      Она так и не прочитала Асино письмо. В первые дни после ее отъезда она вообще не могла читать — перебиралась из комнаты в комнату, оседала на пол, и плакала, пока еще было чем плакать. А когда слезы заканчивались — начинала кричать.
      Все ее тело, вся душа выламывались в бессмысленной попытке что-то изменить, но правда была в том, что менять было больше нечего. Она делала, что должна, и ждала, когда станет легче.
      Месяц за месяцем она заставляла себя жить. Не единожды в голову приходили пьянящие мысли о том, как можно покончить со всем этим одним махом, но она гнала от себя эти мысли. Включала фильмы, читала книги. Уходила гулять по Москве — одна, с наушниками от плеера в руках, и ходила, пока не начинали подкашиваться ноги.
      Самым страшным было то, что в каждом человеке, проходящем мимо, она видела Асю. И каждый раз, когда это случалось, не кидалась вслед, не стремилась разглядеть — а сжимала до предела что-то в животе, и проходила мимо.
      — Знаешь, — сказала вдруг она вслух. — Это странно, но сейчас я, кажется, люблю ее даже сильнее, чем раньше.
      Женя только вздохнул в ответ.
      — Правда, сильнее. Я как будто наконец сумела отдать ей самое главное, что всегда было ей нужно. Отдать ей свободу. Отдать возможность распоряжаться своей жизнью так, как она хочет, а не так, как я считаю нужным. И, как ни странно, это одновременно принесло свободу и мне.
      Да, так оно и было. Это была очень горькая свобода, и очень болезненная, но нельзя же научиться бегать марафоны в одну секунду. Всему нужно было учиться, и Ксения правда училась.
      Училась слушать себя, училась находить в мимолетных ощущениях желания, и различать эти желания училась тоже. Училась получать удовольствие от чтения книжки в тишине комнаты, училась слушать музыку не на бегу, а вслушиваясь в каждый звук.
      Ася так и не позвонила после отъезда. И Ксения была рада этому. Кто знает, смогла бы она ответить на этот звонок, или сорвалась бы на слезы, на мольбы? Кто знает…
      — Мне кажется, она так и осталась для тебя учительницей, детка, — сказал вдруг Женя, и Ксения улыбнулась этим словам.
      Нет. Конечно, нет. Все было совсем не так.
      То, что начиналось когда-то как влюбленность ученицы в учительницу, стало с годами чем-то совсем другим. Она как будто нашла место, куда можно разместить свою любовь, и сделала это — так, как умела. И только теперь, потеряв ее окончательно, поняла самое главное.
      Нельзя отдавать человеку все. Нельзя отдавать всю любовь, и всю поддержку, и всю нежность. Потому что если отдашь все — самому тебе ничего не останется.
      Она посмотрела на Женю и провела ладонью по его щеке.
      — Пора прощаться, — улыбнулась тепло и нежно.
      — Уверена? — улыбнулся он в ответ. — Ты уже пыталась, и не единожды, но это просто не сработало.
      — Теперь сработает, — кивнула она. — Двадцать лет — достаточный срок для того, чтобы повзрослеть, как ты считаешь?
      — Не знаю, это ты скажи.
      — Я думаю, достаточный.
      Они молча смотрели друг на друга и улыбались. Знали, что это и правда прощание, что больше не будет холодной кухни, и теплой батареи за спиной, и открытых коробок с пиццей, и «люблю тебя, детка», и «ты справишься», и даже «все было правильно».
      Ксения знала это, но знала она и то, что пришло время идти дальше. Что-то очень важное и сильное выросло в ее душе за последние шесть месяцев, и это «что-то» дало возможность научиться справляться самой.
      — Я не помню того времени, когда бы тебя не было рядом, — сказала она, смаргивая слезы. — Помню, что каждый раз, когда мне было плохо, и когда было хорошо, ты был. Всегда был. Но дальше я пойду сама. Думаю, я наконец к этому готова.
      Она закрыла глаза, и последний раз ощутила его дыхание на своей щеке. А когда открыла — его уже не было.
      — Джон… — шепотом позвала она.
      Но отвечать было некому.

0

28

Forward

      — Ксения Егоровна, ты обедать идешь?
      — Нет, Кать, ты иди, я чуть позже. Нужно главу дочитать.
      — Ладно, только не увлекайся, а то опять закроют тебя в школе, и будешь до утра сидеть!
      Ксения засмеялась, помахала Кате рукой, и вернулась к книге. Уроков у нее сегодня больше не было, но идти домой и прерывать чтение совсем не хотелось. Может, если она дочитает сегодня, то завтра можно будет организовать для девятиклассников интересное дополнительное занятие. Например, устроить небольшую пьесу из древнегреческих комедий. Или просто собраться кружком и поговорить о разнице древних и современных культур.
      Телефон пиликнул, оповещая о пришедшей смс.
      — Ковальская, мы с Мишкой и Нелей напоминаем тебе, что уже послезавтра все встречаемся на даче. Не вздумай об этом забыть, старая маразматичка.
      Засмеялась, перечитала, ответила:
      — Иди в задницу, я все помню.
      И вернулась к книге.

Forward

      — Рита, зайди ко мне после уроков, пожалуйста.
      Она постаралась сказать это как можно мягче, но девочка все равно испугалась — вспыхнула голубыми глазами, сжала губы, кивнула.
      Когда класс опустел, Ксения, улыбаясь, достала из сумки зеркало и подмигнула сама себе.
      — Ну что, Ксения Егоровна? Каково вам ощущать себя в другой роли?
      Ощущать себя в другой роли было по меньшей мере забавно. Пока Рита только смотрела на нее пристально, и присылала подарки в социальных сетях, и оставляла на столе маленькие открыточки, все было спокойно. Но сегодня, отвечая заданный урок, она разнесла в пух и прах всю версию учебника о причинах первой мировой войны, хамила, пряча глаза, и выкручивала собственные пальцы.
      Ксении большого труда стоило не смеяться. Она напомнила себе, как это бывало больно и трудно в ее возрасте, но почему-то все равно было смешно.
      Когда Рита постучалась в кабинет, она была готова к разговору. Улыбаясь, пригласила присесть, поставила на стол чашки с чаем и коробку печенья.
      — Рассказывай, — весело предложила.
      — Чего рассказывать? — испугалась девочка.
      — О том, что думаешь, что чувствуешь. Чего боишься.
      Рита надула губы и принялась за чай. Она боялась посмотреть на Ксению, боялась поднять глаза.
      — Хочешь, тогда я тебе расскажу? — предложила Ксения, опуская руку на Ритино плечо. И продолжила, не дожидаясь ответа.
      — Когда я училась в школе, со мной случилось нечто, очень сильно изменившее всю мою жизнь. Ее звали Анастасия Павловна.
      Рита вспыхнула и посмотрела на Ксению.
      — Да, она была учительницей литературы, и я вдруг стала замечать, как сильно нравятся мне ее уроки. А потом поняла, что нравятся мне не столько уроки, сколько она сама.
      — И?..
      — Я понимала, что никакие отношения между нами невозможны, да мне и не нужны были эти отношения. Мне просто было нужно, чтобы она видела меня, замечала, чтобы знала, что я есть.
      Ритины глаза горели. Она забыла о чае, уставившись на Ксению, и покраснев до кончиков ушей.
      — И она… знала?
      Ксения улыбнулась.
      — Это неважно, Рит. Важно другое. Я — знаю. Вижу. Замечаю.
      Девочка вспыхнула, отодвигаясь и, кажется, собираясь сбежать.
      — Подожди, — попросила Ксения, продолжая улыбаться. — Я так много всего к ней чувствовала, что это не помещалось у меня внутри. Мне хотелось хоть куда-то это деть, но я даже рассказать никому не могла. Потому что никто бы просто не понял. И мне хочется, чтобы ты знала: если захочешь поговорить об этом, то мы вполне можем это сделать.
      — И это не будет… стыдно? — спросила Рита.
      — Нет, — пожала плечами Ксения. — стыдно было бы, если бы мы молчали. Понимаешь, я не сразу это осознала, но сейчас знаю точно: какое бы чувство ты ни испытывала, это чувство имеет право на жизнь.
      — Но как же нормы?
      — Нормы? — Ксения засмеялась. — Пока ты просто чувствуешь, и ничего не делаешь, эти нормы вполне можно игнорировать, разве нет? И поправь меня, если я ошибаюсь, но мне кажется, что чувствовать для тебя сейчас — вполне достаточно?
      Рита кивнула, снова пряча глаза. И спросила, глядя исподлобья.
      — А она… Та учительница. У вас это прошло?
      Ксения вздохнула, прежде чем снова улыбнуться. Тепло, ласково. Спокойно.
      — Нет, это не прошло. Я все еще люблю ее. Но это больше не причиняет мне никакой боли.

Forward

      Проспала! Господи, опять проспала!
      Ксения заметалась по квартире, пытаясь одновременно включить чайник и почистить зубы вилкой, опомнилась и бросилась в ванную. До начала первого урока оставалось всего двадцать минут, а нужно было еще успеть одеться и доехать до школы.
      Более того — у дверей кабинета ее наверняка будет ждать Рита с новой книжкой, которую непременно захочет обсудить.
      Черт! Трижды черт!
      Торопливо почистив зубы и кое-как уложив волосы на голове, Ксения потянулась за полотенцем, и случайно ухватилась рукой за белый махровый халат.
      Он так и висел на этом крючке все прошедшие два года. Ни разу — даже делая уборку, даже меняя полотенца, она не тронула его с места. А в кармане этого халата до сих пор лежал белый конверт.
      Не успев даже подумать, что делает, Ксения выхватила его из кармана, запихала за пояс джинсов, и кинулась в прихожую.
      Похоже, что господь в этот день был на ее стороне: несмотря на поздний выход из дома, ей удалось доехать до школы вовремя. То ли в этот час машин в принципе было мало, то ли просто повезло, но припарковалась она за пять минут до начала занятий.
      Широкими скачками добежала до кабинета, кивнула удивленной Рите, и вошла в класс.
      Пока ученики доставали учебники и тетради, Ксения присела на стул, и почувствовала, как колется в спину злополучный конверт. Достала его и положила между страниц учебника.
      Урок сегодня тянулся как никогда долго. Ксения сама понимала, что рассказывает торопливо, и, наверное, скучно — но никак не могла отделаться от мыслей о письме, лежащем от нее буквально в нескольких сантиметрах.
      Наконец, прозвенел звонок, и ребята бросились из класса. Ксения поймала вопросительный взгляд Риты, качнула головой: «не сейчас», заперла дверь на ключ, и наконец достала письмо.

      «Здравствуй, Ксюшка».

      Господи, это был ее почерк. Ее слова. Ее обращение. Ксения улыбнулась, сжавшись от невыносимого тепла, залившего сердце.
      — Здравствуйте, Анастасия Павловна.

      И начала читать.

      Сколько лет назад это было? Наступил 1992 год, я помню это совершенно точно, потому что, зайдя в первых числах января в магазин, едва не упала в обморок, увидев вместо привычных цен космические и малореальные. Тогда я была замужем за Димой, Кириллу было восемь, и я решительно не представляла, как мы будем жить дальше.
      Я преподавала литературу в нашей школе, подрабатывала в обществе знаний, вечерами писала диссертацию и пыталась выделить хотя бы час в сутки на общение с мужем и сыном. Дима старался мне помочь, но у него мало что получалось: работая фельдшером на «Скорой помощи», не разбогатеешь. А подрабатывать он не мог. Или не хотел. Кроме того, как раз в этот период разболелся папа, мама стала ухаживать за ним и больше уже не могла забирать к себе Кирилла даже на выходные.
      Тогда-то ты и появилась в моей жизни.
      Активная, хулиганистая и очень своеобразная двенадцатилетняя девочка. Для тебя не существовало слова «нет», ты не обращала внимания на чужое мнение, и поступала только так, как нравилось тебе. И, конечно же, ты была влюблена.
      Сейчас, когда прошло столько лет, я понимаю, как много счастливых эмоций могла бы ощутить сквозь призму твоей влюбленности. Но тогда это было недоступно. Проще говоря, мне было не до этого. Я должна была заботиться о своей семье.
      И потом, дети часто влюбляются в своих учителей. Часто и ненадолго. И я была уверена, что твоя влюбленность закончится очень-очень скоро. Появится милый мальчик, который тебе понравится, и внимание твое переключится на него.
      Знаю, сейчас ты улыбаешься, у тебя повысилось настроение и дальше ты начинаешь читать уже с интересом, предвкушая немало веселых воспоминаний. Давай вспомним еще одно?
      Наступило лето, на время отпуска я начала заниматься репетиторством, и финансовая ситуация в моей семье немного улучшилась. Тогда и начались твои звонки. Не смейся, всё это тогда не было забавным. Мои отношения с Димой разладились, он начал пить, умер папа, и ко всему этому несколько раз в день я слышала по телефону разные вариации «Ой, я ошиблась номером». Знала ли я, что звонила ты? Думаю, нет. Не сразу. Мне долго казалось, что всё это — чья-то дурацкая шутка. И когда я поняла, что это ты…
      Нет, не возненавидела. Но почувствовала себя униженной и оскорбленной. Мне показалось, что ты сделала это нарочно, чтобы побольнее задеть меня. И, конечно же, когда осенью ты пришла извиняться, я и думать о тебе забыла. Это было так нелепо: какая-то девочка просит прощения, объясняет что-то, чего-то хочет, а у меня в голове крутятся мысли о том, какой тяжелый развод мне предстоит.
      Конечно, я повела себя неверно. Мне стоило поговорить с тобой, выслушать, понять, и объяснить, что любовь не должна причинять неприятностей. Я должна была растолковать тебе, что влюбленность в педагога и влюбленность в человека — совершенно разные вещи. Что ты любишь во мне внешность, уверенность взрослого человека, мудрость. Что влюбленность эта — лишь попытка получить извне то тепло, которого тебе не хватает в семье.
      Ты думаешь сейчас, что это не помогло бы, и я отчасти согласна, ведь ни единый психологический или жизненный закон в твоем случае не работал, но как педагог я обязана была хотя бы попытаться. Не попыталась, что ж. Предпочла отойти в сторону и не обращать внимания на ситуацию в надежде, что она разрешится сама собой.
      В ноябре мы с Димой развелись. Кирилл очень тяжело пережил наш разрыв — всё же он всегда больше любил отца, нежели меня. Ситуация осложнялась еще и тем, что Диме некуда было уходить от нас — поэтому мы продолжали жить вместе, тщетно пытаясь разменять двухкомнатную квартиру на две однокомнатные. К этому времени я уже знала о тебе очень многое: еще бы, ведь ты училась в моем классе, за две недели сентября умудрилась получить два выговора, проигнорировать все проводящиеся в школе общественные мероприятия и заслужить репутацию хулиганки и «своего парня».
      Вот тогда-то я и начала испытывать к тебе чувства. Это было так странно, знаешь? С одной стороны ты очень мне нравилась, а с другой… Я относилась к тебе как к назойливой соседке по коммунальной квартире — той, которая кидает полстакана соли в твой суп, курит на кухне, зная, что у тебя аллергия на табачный дым, и доставляет мелкие, незначительные, но обидные и противные неприятности.
      Едва ли ты видела это. Я очень старалась вести себя как ни в чем не бывало — разговаривала с тобой, объясняла, увещевала. А ты смеялась мне в лицо. И однажды мои нервы не выдержали.
      Ксюшка, чудовище и счастье мое, помнишь ли ты те первые стихи, которые были написаны тобою для меня и случайно попали мне в руки? Наверняка, нет — те строчки давно стерлись из твоей памяти. И из моей тоже. Но осталось ощущение, которое я до сих пор бережно храню в потаенном уголке своего сердца. Ощущение невесомой нежности, доброты, способности отдавать ту малость, что есть у тебя, даже если малость — последняя.

      Как близко мне это сейчас, как дорого! Как хорошо я понимаю, что в этом вся ты — любить, но не мешать. Любить ради любви, а не затем, чтобы быть рядом. Любить открыто, искренне, ничего не прося в ответ.
      Но тогда… Ох, как я разозлилась тогда. Это был мой педагогический провал, крах по всем направлениям, по всем фронтам. Пять лет в педагогическом институте, семилетний опыт работы в школе — всё полетело в тартарары, когда я держала в руках эти стихи, а ты смотрела на меня издевательски, с апломбом, и иронично кривила брови.
      Ты даже слушать меня не стала. Покривилась, высказала несколько ехидных замечаний, и ушла, не обращая внимания на мой приказ остаться.
      Я же пошла к директору. Я просила, умоляла перевести тебя в другой класс, выгнать из школы, сделать хоть что-то, чтобы прекратить эту двусмысленную ситуацию! Педагогический провал. Это был именно он.
      Ничего не вышло. Твои родители в очередной раз пришли в школу, я показала стихи твоему отцу, получила от него выволочку, и ничего не добилась. Тогда я решила просто не обращать внимания на твои выходки. Быть сугубо официальной. Контролировать дисциплину и не позволять никакого панибратства. Так что своего ты добилась, Ксюшка. Я начала думать о тебе. А что еще мне оставалось делать?
      Подошел новый год. На празднике 25 декабря ты взорвала всю школу своим чудесным выступлением. Я помню, как ты стояла на сцене, оглушенная аплодисментами, а я злилась от того, что не могу порадоваться за тебя, а должна настороженно смотреть и думать, что же ты выкинешь в следующий раз?
      Однако ничего не случилось. Разве что кто-то оставил букет цветов под дверью моего кабинета, но я до сих пор так и не уверена, что это была ты — ведь в меня тогда были влюблены многие ученики. Много учеников и одна ученица.
      В январе 1993го мы наконец-то разменяли квартиру. Кончились каникулы и Кирилл начал огорчать меня своей успеваемостью. Он стал грубым, начал хамить, огрызаться и всё чаще и чаще просил отправить его к отцу. Дима ничем не помогал. Напротив, он словно настраивал сына против меня — не мог простить, что я его выгнала. Они оба не могли мне этого простить.
      Всё стало очень сложно. С деньгами по-прежнему было тяжело, всё свободное время отнимала школа, и подрабатывать стало совсем некогда.
      После нового года ты стала учиться лучше. И вообще притихла, перестала устраивать хулиганства и демонстрировать свой нрав. Ты даже начала мне нравиться. Острый ум, обаяние, стремление к лидерству — я уважала эти качества в людях. А в тебе они были очень явно выражены.
      К весне Кирилл успокоился, привык, и дома всё стало хорошо. К нам переехала мама, сняла с меня часть домашних обязанностей, и освободила время для подработок. Ты же продолжала учиться. Если бы не поведение, ты обязательно стала бы отличницей. Но тебе это не было нужно. Очень часто я ловила на себе твой взгляд, и ты тут же прятала глаза. Всё чаще и чаще мы сталкивались в рекреациях, в столовой, в спортзале… Это не было преследованием — все встречи были словно случайными, но мы обе хорошо знали цену этим случайностям.
      И вот наступил март. Не знаю, что произошло, но ты снова стала прежней. Ксюшка-Ксюшка, сколько же крови ты тогда у меня выпила, сколько лет жизни отняла… Ни один мой урок теперь не обходился без твоего выступления. Ты перечитала все книги по школьной программе на три года вперед. И на каждую обосновала свое собственное мнение. Что бы мы ни проходили, о каком бы произведении ни шла речь, ты всегда знала, что сказать. Ты считала Достоевского балаболом с фантазией, Набокова — педофилом, а Куприна гением. Тебя раздражала «Война и мир» потому что это произведение недоступно понимаю школьников, тебе не нравился Солженицын, потому что он всё врал, и ты обожала Жоржи Амаду за его любовь к деталям.
      Противоречия, противостояние, перфекционизм — три «П», которые характеризовали тебя в то время. Ты собирала вокруг себя очень разных детей. Вы творили что-то невообразимое, а потом вдруг собирались и организовывали команду по волейболу. Побежали на городских соревнованиях, и на следующий день вас ловили с сигаретами. Стоило похвалить тебя за хорошее сочинение, как на следующий день ты получала двойку за ответ у доски.
      Я не могла понять. Чего ты хочешь? Зачем тебе всё это? Ради чего ты всё это делаешь? Ответа не было. Ты разговаривала со мной всё так же ехидно-иронически, не слушала, и поступала по-своему.
      В конце весны в нашем городе проводились городские олимпиады. Ты приняла участие сразу в трех: по истории, химии и литературе. По ЛИТЕРАТУРЕ, Боже мой! Это была чудесная работа, ты ответила на все вопросы олимпиады и написала прекрасный доклад. Ксюшенька, если бы ты знала, как я была рада тогда. Ты выскочила из кабинета, кинулась ко мне — юная красивая девочка, со светящимися глазами, радостная и ослепленная удачей. Кинулась, улыбаясь, почти смеясь, и крикнула: «Первое место! Увидите, это будет так!».
      И я подумала, что теперь-то точно всё будет по-другому. Как же я ошибалась…
      В понедельник в школу приехала комиссия. Тебя и меня вызвали посреди урока, привели в кабинет директора и начали разбор. Чего я только не наслушалась… И то, что под моим руководством у ребенка сложились неверные представления о мире, и то, что ребенок явно попал под неверное и тлетворное влияние. И то, что ребенок не мог сам нигде такого набраться — очевидно влияние учителей. И так далее, и так далее…
      А ты улыбалась. Я видела, каких усилий стоило тебе сдерживать смех. Ты сидела на стуле, смотрела на наши упакованные в костюмы и профессионализм лица, и смеялась над педагогикой, над психологией, над строгими педологическими правилами и постулатами.
      Мы обе получили по строгому выговору. С этого дня я начала тебя ненавидеть.
      Дальше всё стало только хуже. Ты словно сбросила с плеч оковы и решила развернуться в полную силу. Весь июнь я руководила практикой у девятых классов, и вынуждена была ежедневно тебя видеть. Что ты творила! Я даже не хочу вспоминать, потому что только сейчас могу думать об этом со смехом, а не с ненавистью и неприязнью.
      К середине июля, когда старшие классы нашей школы традиционно готовились к поездке в горный лагерь, я начала тесно общаться с Денисом. Это было время чудес и сказочных отношений. Денька дарил мне цветы, красиво ухаживал, он сразу понравился Кириллу и в выходные мы втроем часто ходили на баскетбольную площадку или гуляли в парке. Ты отошла на второй план. Нет, на сто сорок второй. Тем более что практика давно закончилась, и мне не нужно было тебя видеть.
      В лагерь мы поехали все вместе — Денис, Кирилл и я. Первые дни я просто наслаждалась свежим воздухом, чувством любви и покоя. Мужчины мои проводили много времени вместе, эксцессов не происходило, и жизнь была чудесна.
      А потом снова появилась ты. Прошло всего несколько дней с приезда в лагерь, когда я вдруг обнаружила, что Денис всё чаще остается в домике в то время как Кирилл где-то гуляет. И гулял он с тобой.
      Зачем тебе это было нужно? Хотела ли ты стать ближе ко мне таким образом или хотела отомстить за что-то? Не знаю. Но я испугалась. Кира влюбился в тебя почти сразу — ты была красива, была старше, умнее, была душой любой компании и очень необычной девочкой. Со стыдом и чувством презрения к себе я вспоминаю наш тогдашний разговор. Я не просила, нет — я приказала тебе оставить моего сына в покое. Но на все жестокие и холодные тирады в ответ я получала только презрительную усмешку и пожелание не лезть в твои дела.
      Что ты сделала с моим сыном? Как тебе это удалось? Он стал спокойнее, и в то же время активнее. Полюбил спорт, начал бегать с тобой по утрам, в тихий час сидел на лавочке и читал Майн Рида. Он всё время проводил с твоим отрядом и начал чувствовать себя увереннее.
      Я не знала, что и думать. Мне нравилось то, что происходило с Кириллом, но я ненавидела его увлеченность тобою.
      А потом Кирилл ударил Дениса. Я не знаю, до сих пор не знаю, что между ними произошло, я увидела только результат: мой сын, мой маленький сын, схватил табуретку и изо всех сил ударил взрослого мужчину.
      Я пыталась с ним разговаривать, пыталась узнать, что случилось, но добилась только того, что он объяснил, кто его научил так драться.
      Господи, если бы только у меня была возможность вернуться туда и сделать все иначе. Если бы ты знала, как я жалею о том, что сделала. Я кричала на тебя. Я угрожала. Я топала ногами. Всю свою ненависть и злость я вылила на одну тебя. И это не сделало лучше никому. Ни тебе, ни мне, ни Кириллу.
      Теперь сын снова ненавидел меня. Но уже не за отца. Он продолжил бегать по утрам, перешел от Майн Рида к Куприну и разговаривал со мной сквозь зубы. Даже Денис ничего не мог сделать — Кира только улыбался в ответ на его попытки поговорить. И я слишком хорошо знала, чья это была улыбка!
      До конца лагерной смены ты успела немало потрепать мне нервы. Чего стоила одна твоя прогулка в горах на лошадях с черкесами! А шашлык, поданный вместо завтрака в столовой? А сгоревшая «случайно» баня? Ксюшка-Ксюшка… Ты была чудесным пыточным орудием. Которое убивает медленно и изощренно.
      До конца лета мы не виделись. В августе Денис предложил мне выйти за него замуж, и я отказалась. Мы жили вместе, но женитьба казалась преждевременным и непродуманным решением. Кроме того, Кирилл был очевидно против.
      Как он скучал по тебе! Как мучился… Впервые в жизни он ждал сентября, а не откладывал в голове его наступление. Сколько раз я была на грани того, чтобы позвонить тебе и пригласить в гости… Только понимание педагогических принципов сберегло меня от этого шага. Хотя сейчас я понимаю, какая жестокая это была ошибка. Он так и не смог нас простить. Меня — за то, что не разрешила. Тебя — за то, что не стремилась.
      1 сентября был первый звонок, он же ознаменовал и начало политических преобразований в России, которые звенели всю осень и зиму. Для меня же первый звонок стал новым поворотом в судьбе. Началось с того, что Денис пришел работать в нашу школу учителем физкультуры. Мы получили возможность чаще видеться, больше времени проводить вместе и любовь наша расцвела с новой силой. Я получила мужа и потеряла сына.
      Конечно, в этом была целиком и полностью моя вина. Ты принесла моего сына в жертву своей любви, а я позволила тебе это сделать. Позволила, не понимая, что жертвой — раз уж без этого было не обойтись — должна была стать я. Я, а не Кирилл.
      Ксюха-Ксюха… Что же ты натворила тогда? Неужели тебе не было его жаль? Неужели всё, что тебя волновало — это твои чувства, и в угоду им ты положила на алтарь маленького мальчика?
      Да, так оно и было. И это еще одна вещь, которую мне очень сложно было простить тебе. Но своего ты добилась — всё чаще и чаще в моем доме начало звучать твое имя. Кирилл возненавидел тебя. И меня. И Дениса. И всех вокруг. Он продолжал бегать по утрам, вечерами ходил в секцию волейбола, по выходным убегал из дома на весь день, и категорически отказывался со мной разговаривать.
      А ты снова начала хулиганить. И степень хулиганства росла вместе с тобой — невинные шалости превращались в серьезные проступки, а забавное противостояние школьной администрации в конфронтацию с директором. Я растерялась и не знала, что мне делать. Я металась между школой и сыном, в семье повысилась напряженность, и в ноябре Денис впервые меня ударил.
      Не морщись, Ксюшка, и не сжимай кулаки — ты никогда не знала, почему он это сделал и зачем. А ударил он за дело. Я позволила себе унизить его перед друзьями. И получила за дело. Но на этом всё не прекратилось.
      Денис почувствовал свою силу. Почувствовал себя главой семьи. Мужчиной с большой буквы. И вложил в это слово иной смысл. У меня не было сил бороться и оставалось только подчиниться.
      Ты зря думаешь, что он бил меня. Он не бил. Он просто позволял себе чуть больше, чем может позволить мужчина его возраста. И самая его большая ошибка заключалась в том, что он позволил себе рассказывать об этом другим. В твоем присутствии.
      Ксенечка. Ксенечка. Ксюшка… Я смеюсь, вспоминая об этом. Смеюсь, а перед глазами стоит лицо Дениса, лысого, с поцарапанной головой, и такого забавно-смущенного. Как он злился! Как кричал! Какими словами поносил тебя, находя при этом полное понимание у Кирилла. И с какой яростью требовал расправы…
      Что ж, он получил свое. Я не хочу вспоминать, что было дальше. Не хочу помнить это родительское собрание, свое предательство, твою силу духа, свой позор, твоего прекрасного отца. Позволь мне забыть об этом и не думать никогда о том, какую боль я тогда причинила. Просто поверь, что я не хотела, чтобы так получилось… Я была слаба. А слабый человек способен ударить похуже, чем самый сильный.
      Не прошло и нескольких недель, как я снова ударила тебя. Ты совершила что-то, какую-то очередную глупость, пустяк, бессмыслицу, и я не выдержала. Я рассказала тебе всё, что я о тебе думаю. Я говорила страшные вещи, стремясь обидеть тебя и задеть побольнее. С каждым словом я вбивала кулак в живое и теплое — душу ребенка. И снова педагогический провал. И снова то, чего я никогда не смогу себе простить.
      И ты — не простила. С изяществом и присущим тебе стилем ты начала мстить: заулыбалась, расцвела, разрумянилась красотой молодой девушки, и начала встречаться с лаборантом кафедры физики.
      Прекратились наши «случайные» встречи, Кирилл становился с каждым днем всё более хмурым и отстраненным, а ты вышла в отличники и игнорировала меня с такой грацией, что оставалось только аплодировать.
      Тебе было всё равно. Ты не демонстрировала этого, не выпячивала — я верю, что тебе ДЕЙСТВИТЕЛЬНО было всё равно. Не знаю, добилась ли ты, чего хотела, но моя жизнь пошла наперекосяк.
      Денис сорвался с тормозов. Теперь он был не главой семьи, а тираном и сатрапом. Кирилл начал курить. В школе все без исключения учителя поражались твоему интеллекту и возникшей вдруг ниоткуда усидчивости.
      Ты блистала на школьных вечерах, на краевых олимпиадах, выигрывала соревнования по волейболу и игнорировала, игнорировала, игнорировала всю мою семью. Взгляд твой погас. Ты больше не смотрела на меня, как раньше. Не прятала глаза. Ты стала абсолютно равнодушной.
      В девяносто четвертом ты начала теснее общаться с Завадской. И взглядом, который раньше принадлежал мне, теперь завладела она. Чем она привлекла тебя? Знанием истории, так я думала тогда. Хорошим отношением, так я считаю теперь.
      В то время ты была очень увлечена историческими событиями нашей страны. Олимпиады, рефераты, доклады — всё катилось как снежный ком, и я следила за твоими успехами. Еще бы, ведь я была твоим классным руководителем! Что мне еще оставалось.
      На выпускном ты единственная не подарила мне цветы. Стояла у сцены актового зала в своей военной форме, обменивалась шутками с друзьями, вручила огромный букет Завадской и даже взглядом меня не удостоила.
      А я была счастлива. Я радовалась, что в будущем году возьму под классное руководство пятый «б», и никогда больше тебя не увижу. Но было и что-то еще. Что-то, что настойчиво царапало мне сердце, и не давало возможности просто пройти мимо. Наверное, я уже тогда начинала понимать, как буду помнить тебя. И как буду скучать.
      Поэтому я нашла тебя в коридоре. Поэтому говорила эти глупые и ненужные слова. Говорила и видела, что ты совсем меня не слышишь. Что твои глаза будто смотрят не на меня, а куда-то внутрь.
      Равнодушное молчание было мне ответом.
      В эту ночь ты напилась. И я тоже.
      В последующие два года я ни разу о тебе не вспомнила. До меня доносились слухи, что ты поступила в институт, и что твои успехи далеко не так блестящи как в школе, но мне было всё равно.
      В следующем году я забеременела и через несколько месяцев потеряла ребенка. Кирилл учился уже в девятом классе, участвовал в военно-патриотическом движении, и ненавидел Дениса всей силой юношеской неприязни. Впрочем, скоро и Дениса не стало. Он ушел от меня к другой женщине, и даже не счел нужным что-либо объяснить.
      Кирилл начал готовиться к поступлению в военное училище. Он учился из рук вон плохо, но тут вдруг подналег на математику и физику. И как заведенный продолжал бегать по утрам.
      Меня назначили заведующей кафедры русского языка и литературы, диссертация была забыта как страшный сон, и материальное положение семьи немного наладилось.
      Наступил 2001 год. В мою жизнь пришел Марк, и это была самая грандиозная любовь, которую я когда-либо испытывала. Кирилл не принял его, ушел жить к бабушке и перестал со мной разговаривать. Марк был чудесен. Для него я была самой прекрасной, самой умной и самой лучшей. Он всегда делал то, что я говорю. Он носил меня на руках, готовил завтрак и встречал после работы. Через полгода я его прогнала.
      И тогда в моей жизни вновь появилась ты.
      Я хорошо помню этот день, Ксюш. Была осень, я шла на работу пешком, вдыхала запах опавших листьев, и чувствовала себя, вопреки возрасту, пятиклашкой.
      Мы встретились в коридоре школы. Ты просто появилась из ниоткуда, и оказалась передо мной. Стояла, глядя зелеными блестящими глазами, смотрела своим ехидно-ироничным взглядом, улыбалась. Вот только на лице твоем впервые я увидела неуверенность и испуг.
      Ты не изменилась. Ты совсем не изменилась, Ксюшка, и я даже была этому рада. Твой молодой задор, беспардонность и ненависть к правилам внесли в наш скучный коллектив свежее дыхание осеннего ветра. Первым делом ты перестроила свой кабинет. Всего за два выходных дня десяток рабочих превратили его в солнечную сказку с огромными чистыми окнами, светлыми обоями и необычной гладкой мебелью. В школе недоумевали: почему? Ну, почему девочка с высшим образованием, с прекрасным интеллектом, неплохим денежным достатком и не менее денежной работой, живущая в Москве, вдруг приехала в наш провинциальный городок работать даже не учителем, а организатором! Низшей кастой, не считая уборщиц и гардеробщика!
      Даже я не могла понять. Предположить, что юношеская влюбленность переросла во взрослую, я не могла: ты не давала к этому ни малейшего повода. Кроме того, я прекрасно помнила девушку, с которой увидела тебя там, на перекрестке: она настолько собственнически положила руку на твою талию, что сомнений не оставалось: между вами были отношения.
      Прости меня, Ксюша… К этому времени я не изменила своих представлений о том разврате, под которым представляла любовь между людьми одного пола. Это по-прежнему было для меня дико и неприятно, и потому я сделала всё, чтобы отгородиться от тебя и не иметь с тобой ничего общего.
      А ты продолжала жить. Смеясь, подшучивая, любя и улыбаясь всем вокруг, ты плыла по школьным коридорам словно «комок позитива» — как прозвали тебя наши ученики. Ты не делала ни единого шага для того, чтобы сблизиться со мной. На педсоветах садилась за одну парту с Завадской, рисовала что-то на многочисленных листках блокнота, и ухмылялась, делая вид, что хохот соседки по парте вызван вовсе не твоими художествами.       Вечерами я часто замечала свет в её кабинете, и знала, что это вы вдвоем сидите и работаете над чем-то, недоступным моему пониманию.
      И мне вдруг стало завидно. Не смейся, не стоит — это ведь было действительно так. Я завидовала Ленке, у которой был муж, cемья и в дополнение к этому была чудесная и непредсказуемая ты. Я не понимала: как же так? Ведь ты встречаешься с женщинами, у тебя есть любимая (та, которую я видела вместе с тобой на перекрестке), а у Завадской есть муж… И всё равно вы всюду были вместе — ходили под руку, не стесняясь, улыбались, снова что-то писали вечерами в кабинете истории. И — самое поразительное — никто не обращал на вас никакого внимания.
      Так может быть, думала я, я что-то неверно для себя поняла? Возможно, на самом деле вы просто друзья и такие как ты способны дружить с женщинами, не испытывая к ним более никаких эмоций и не пытаясь сблизиться сильнее?
      На мои первые попытки сближения ты отреагировала как всегда — вежливым удивлением и иронической улыбкой на губах.
      В один из вечеров вы приняли меня в свою компанию. Мы сидели втроем у реки, пили коньяк, о чем-то говорили, смеялись. А потом ты пошла меня провожать.
      Шла следом, в нескольких шагах, не делая попытки приблизиться, а я почему-то вся дрожала, и никак не могла успокоиться.
      Мы не смогли подружиться. Ты вежливо игнорировала меня, подмигивала Завадской и убегала куда-то в толпе обожающих тебя учеников.
      Всё было так, и ничего нельзя было изменить, но почему-то изменить очень хотелось.
      Через несколько месяцев я поняла, что между тобой и Леной началось нечто большее, чем дружба, и впервые в жизни я не почувствовала к этому отвращения.
      Ох, Ксюшка, Ксюшка… Ты спрашивала меня однажды, ревновала ли я. Ревновала — это было не совсем то слово. Я сходила с ума, я не могла спать ночами, не могла понять, что со мной происходит, и какое, черт возьми, мне до всего этого дело.
      Я хотела невозможного. Хотела получить обратно твою любовь, но получить ее так, чтобы не пришлось ничего отдавать взамен. Я хотела, чтобы ты была… И пугалась этого до полусмерти.
      Ты спрашивала меня еще об одном. Спрашивала, знала ли я, что Лена замужем. И я солгала тебе. Потому что — да. Я знала. И, хоть и не признавалась в этом самой себе, все время ждала, когда об этом узнаешь и ты.
      Это подло и гадко, я знаю, но мне хотелось, чтобы этот флер Лениной прекрасности был разрушен без моего участия. Чтобы ты сама увидела, как обстоят дела на самом деле. И именно поэтому я пригласила тебя на свой день рождения…
      Господи, как же тяжело это вспоминать. Не знаю, помнишь ли ты, но когда Денис избивал тебя, я пыталась его оттащить. Я кричала, лупила его по спине, хватала за рубашку. Мне казалось, что еще секунда — и он убьет тебя, и это будет означать конец, конец всему хорошему, что только есть в этом мире.
      Ты сказала тогда, что любишь меня. А потом повторила это в своем письме. Я плакала, читая его, знаешь? Я включила тогда песню, о которой ты говорила, и плакала. Потому что уже тогда где-то в глубине души понимала: я не должна была тебя отпускать. Просто не имела права.
      Любовь… Самая прекрасная, самая чудесная в мире любовь постучалась в мои двери, а я просто отвернулась. Самое восхитительное чувство легким облаком коснулось моего сердца, а я отправила его прочь.
      Я скучала по тебе. Можешь не верить, но это правда было так. Я по-прежнему не понимала, чего хочу, не понимала, зачем мне это, но скучала так, что иногда хотелось зубами скрежетать от невозможности тебя увидеть.
      И когда с Кириллом случилась беда, я пришла именно к тебе. Впрочем, больше идти мне было не к кому.
      Денис, после того как узнал, собрал вещи в полчаса и отбыл, не сказав ни слова. Дима молча повесил трубку и не стал со мной разговаривать.       Друзья, родные — все, кому я пыталась позвонить, начинали слушать сочувственно, затем молчали, затем говорили дежурную фразу и уступали место коротким звучным гудкам. Лишь некоторые отнеслись с пониманием. Но что они могли сделать?
      Поэтому я пришла к тебе.
      В тот день (Господи Всевышний, как хорошо я его помню!) я готова была отдать тебе всё, чего бы ты ни попросила — себя, свою душу, свое тело, свой разум — всё, что угодно, лишь бы ты помогла спасти моего сына. Но ты ответила «нет».
      НЕТ.
      Я не виню тебя, конечно. Не смей даже мысли такой допускать. Наоборот, от этого ответа ты поднялась в моих глазах еще выше, чем была до этого, но я была матерью. И это решало всё.
      Я плакала, умоляла, валялась у тебя в ногах, упрашивала и обещала. Ты отвечала «нет». Я целовала твои руки, впивалась в волосы, кричала. Ты отвечала «нет». И только одна фраза заставила тебя передумать. В тот момент у меня уже не осталось сил. Я упала на колени, закрыла лицо руками и тихо попросила: «Ради меня. Прошу тебя». И ты согласилась.
      И я тебе поверила. Ведь ты всегда выполняла то, что обещала.
      Через месяц я смогла, наконец, продать квартиру. Ты продала свою — московскую, а так же машину, бизнес и, по-моему, даже часть личных вещей.       Что было дальше — я не могу вспоминать, прости, не могу, не могу…
      Через полгода Кирилл вышел на свободу.
      Мы втроем поселились в маленькой коммунальной комнате, где-то в Подмосковье. И начался ад.
      Ты работала, кажется, на трех работах одновременно — я видела тебя только спящую или собирающуюся спать. Кирилл тоже пытался работать (ему было очень стыдно!), но получалось плохо, и со временем он бросил все попытки и начал гулять.
      Спасение и счастье моё, Ксюшка… Мне больно вспоминать тебя такой, какой ты была тогда. Бледная, похожая на тень, постоянно спящая, но сохраняющая в себе всю силу, неимоверную силу воли и характера.
      В то время мы спали с тобой на одной кровати. Ночами ты находила силы даже на то, чтобы обнять меня и успокоить. Гладила по голове, шептала успокаивающие речи и засыпала на полувздохе. Ни разу ты не сделала ни единого шага к большему. Как я корила себя тогда за все подозрения! Как ясно открылась мне истина! Какой дурой я поминала себя ежечасно.
      Постепенно наша жизнь налаживалась. Ты стала зарабатывать больше, целиком погрузилась в новый для тебя мир с волшебным названием «пиар», стала больше есть и потихоньку превращалась из тени в человека. Вернулась твоя ироничная улыбочка, ехидные повадки и уверенность в себе и завтрашнем дне.
      Через неделю после того как мы переехали в новую квартиру, Кирилл попал в вытрезвитель. Он и до этого постоянно приходил домой пьяный, орал на тебя, на меня. Ругался матом и махал кулаками. А тут вдруг присмирел. Не знаю, о чем вы с ним говорили, что ты сказала ему, но через месяц он покорно отправился снова в Санкт-Петербург и снова в военное училище. Но на этот раз обычное, мотострелковое.
      И было счастье. Я не знаю, как так вышло, и почему так получилось, но ты стала самым важным человеком в моей маленькой жизни. Я училась любить тебя медленно, потихоньку. Ты по капле проникала в мое сердце все глубже и глубже — и однажды я вдруг поняла, что ты уже так глубоко, что потеряй я тебя — и ничего не останется.
      Ночами, когда ты, уставшая, крепко спала, я часто смотрела на тебя, гладила твои щеки, волосы, и даже позволяла иногда коснуться губами.
      А потом мне стало хотеться большего…
      Не думаю, что я стала лесбиянкой, не думаю, что что-то во мне изменилось фундаментально, но постепенно мне стало все равно, что ты женщина. Нет, не так… То, что ты женщина — стало казаться для меня самым естественным и правильным в этом мире.
      Я рассматривала твое тело, и мне хотелось к нему прикасаться. Когда ты обнимала меня, я думала о том, каково это — быть любимой тобой. Любимой не в духовном смысле, не только в духовном, а во всех…
      Но на все мои попытки ты замыкалась и убегала.
      Тогда я не знала, почему. Сейчас, когда это наконец произошло, я, кажется, знаю.
      Твое тело… Это было последнее, что ты еще не отдала мне полностью. Это было нечто твое — то, что ты хотела оставить себе. То, чем ты не хотела делиться.
      Господи, прости меня, прости меня, прости меня…
      Я не должна была, я не могла, я…
      Но я так сильно любила тебя, я так сильно хотела, чтобы у нас появился шанс, что снова, в очередной раз, подумала не о тебе.
      Знаешь, когда ты пришла ко мне и попросила еще год — это был один из счастливейших дней в моей жизни. Это было выше любого признания в любви, глубже самых красивых и важных слов. Потому что ты правда этого хотела.
      Ох… Если бы ты попросила всю жизнь — я отдала бы тебе ее, не задумываясь.

      Надо же… На нескольких листках бумаги уместилась вся моя жизнь. И оказалось, что большая — и самая важная часть этой жизни — так или иначе связана с тобой.
      Как знать… Может быть, еще тогда, в школе, я чувствовала, что все это — не просто так. Может быть, уже тогда я должна была догадаться, что ты — самое главное, самое лучшее, самое пронзительное, что когда-либо случалось со мной.
      Но кто знал…
      Кто знал, что теперь, спустя столько лет, я буду сидеть на нашей кухне последнюю ночь, прислушиваться к звукам из комнаты (ты сейчас не спишь, я точно знаю), и думать о том, что завтра… Завтра мне понадобятся все мои силы, все мое мужество, чтобы выйти из нашего дома и не возвращаться в него никогда.

      То, как все сложилось у нас… То, как все заканчивается… Наверное, это правильно. И иначе просто не может быть: ведь я должна, должна хотя бы раз в жизни подумать не о себе, а о тебе. Я должна дать тебе шанс быть счастливой, жить для себя, жить так, как тебе хочется.
      Я люблю тебя, Ксюшка. И только поэтому отпускаю.

      Я не уеду из Москвы. Не хочу быть настолько далеко от тебя, не хочу возвращаться в ту жизнь, в которой тебя не было и быть не может. Зная тебя, я уверена: ты не станешь читать это письмо, а если и станешь, то очень, очень нескоро. Поэтому пишу я его так же, как ты писала когда-то мне. Помнишь? «Сейчас мне важнее сказать, нежели чтобы меня услышали».

      И еще кое-что… Я почему-то очень верю, что когда-нибудь, может быть, в следующей жизни, мы сможем найти друг друга. И тогда между нами не будет всех этих наполненных тяжестью лет. И мы наконец сможем быть вместе. Полностью. И до самого конца.

      Я люблю тебя, моя Ксюшка. Я очень тебя люблю.

      Она аккуратно сложила листки, разгладила их ладонью, и положила обратно в учебник.
      Вот так. Значит, все было вот так. Значит, все, что ей казалось, все, на чем она строила свои предположения, оказалось совсем другим.
      О, Господи…
      Вытерла слезы. Посмотрела на листки, и подавила в себе желание прочитать еще раз. Не то чтобы прочитанное что-то глобально меняло, нет… Но в этих строчках, с самого начала наполненных Асей, наполненных каким-то важным и глубоким смыслом, от начала и до конца читалась любовь.
      Не вынужденная любовь, не выпрошенная и не купленная, а самая настоящая — та, которая возникает из ниоткуда, растет, крепнет, наливается силами, и превращается в самое прекрасное на свете чувство.
      — Аська, — прошептала Ксения сквозь слезы, улыбаясь. — Моя Аська…

Forward

      Они встретились вечером, у памятника Пушкину. Среди толпы людей, ожидающих кого-то и поглядывающих на часы, Ксения еще из машины увидела Асю.
      Она не могла стоять: ходила туда-сюда, от лавочки к лавочке, то и дело поднимая голову вверх и глядя на небо. А Ксения сидела, положив руки на руль, смотрела на нее и улыбалась.
      Два года прошло, а она совсем не изменилась. Все те же темные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Все та же теплая кофта, накинутая на гладкие плечи. Все те же пальцы, нервозно прижатые друг к другу. Все те же губы, подрагивающие, и такие темные, и такие родные.
      Ксения вышла из машины, поправила ремень на джинсах, зачем-то одернула футболку и пошла вперед. Ася увидела ее издалека, и ахнула, и осталась на месте.
      Она стояла и смотрела как Ксения идет к ней навстречу, и силилась улыбнуться, и смаргивала слезы, и тщетно пыталась сохранять спокойствие. Но когда до встречи осталось всего несколько шагов, сдерживаться стало невозможно. И одним движением преодолев расстояние, они оказались очень близко друг к другу, и соединились в самом тесном объятии.
      Стояли молча. Говорить было нечего, и не о чем, и не нужно. Глупо было спрашивать, появился ли кто-то у Аси, или у Ксении — потому что обе знали, что нет. Глупо было говорить «скучала», потому что и это они знали тоже. И даже «люблю тебя» было в эту секунду совершенно лишним.
      Это было как возвращение домой. Возвращение туда, где тебя долго и с надеждой ждали, и наконец-то дождались.

Forward

      Они вошли в квартиру вместе, рука за руку. Ася с удивлением посмотрела на Ксюшу.
      — За два года ты ничего здесь не поменяла?
      Сильные руки обхватили ее и насмешливый голос произнес:
      — Зачем? Я хотела, чтобы когда ты вернешься, здесь все было по-старому.
      — Ты знала, что я вернусь?
      — Нет. Конечно, нет.
      Она тянула Асю за собой, и улыбалась, и то и дело оборачивалась, глядя веселыми глазами.
      Через секунду они оказались на диване — обнимающиеся и счастливые.
      — Поцелуй меня, — попросила Ксюша, и от простоты ее слов у Аси замерло сердце.
      Это была какая-то другая Ксюша. Легкая. Свободная. С блестящими глазами и готовыми расплыться в улыбке губами.
      И Ася прижалась к этим губам, изо всех сил сжимая Ксюшин затылок.
      Так сладко было целоваться, получая отклик на каждое движение. Как чудесно-волнительно было проникать языком между жадных губ, и встречать ответное движение языка, и гладить, и играть губами в волнующие игры.
      — Подожди, — попросила вдруг Ася, отстраняясь, и стараясь не смотреть на зелень возбужденных Ксюшиных глаз. — А что, если у нас не получится?
      Ксюша протянула руку и одним движением расстегнула Асину кофту. Забралась ладонью под футболку и положила ее на грудь. Погладила — молча, глядя в глаза.
      — Ты настолько уверена? — с сомнением спросила Ася.
      Вместо ответа, Ксюша второй рукой окончательно стянула с нее кофту и потащила футболку вверх. Расстегнула бюстгальтер, освобождая грудь. Она все еще смотрела на Асю и улыбалась, и такой теплой, такой родной, такой сладкой была эта улыбка, что через секунду у Аси больше не осталось сомнений.
      — Ты любишь меня? — спросила Ксюша, поглаживая ее грудь кончиками пальцев и приближаясь губами к губам.
      Ася кивнула, выгибаясь навстречу ее ласкам.
      — Ты хочешь меня? — задала она еще один вопрос, легонько сжимая соски и едва касаясь Асиных губ.
      — Да. Да, черт побери все на свете! Да!
      Они занялись любовью там же, на старом диване в гостиной, то и дело сваливаясь с него на пол и упорно забираясь обратно. Смеялись, целуя друг друга в самые неожиданные места, и зарывались губами, и проникали пальцами.
      А когда все закончилось, лежали, прижавшись, и целовались, и гладили насквозь промокшие волосы.
      — Почему ты не спрашиваешь, как я тебя нашла? — спросила Ксюша.
      — Потому что я знаю, как ты меня нашла, — улыбнулась Ася. — Ирка позвонила мне сразу же, как только дала тебе мой номер.
      — Это значит, что ты все это время продолжала с ней общаться?
      — Нет. На самом деле, я была занята другим. Искала квартиру, устраивалась на работу… Просто хотела, чтобы если ты захочешь — у тебя была возможность мне позвонить.
      Ксюша перевернулась на спину, увлекая за собой Асю. А та лежала сверху, смотрела на такое любимое лицо, и думала: сказать или не сказать?
      — Я приезжала сюда иногда, — сказала, решившись. — Сидела на детской площадке и ждала, когда ты выйдешь из дома. Чтобы краем глаза тебя увидеть.
      Ксюшины зрачки расширились.
      — Серьезно?
      — Да. — Ася улыбнулась, целуя ее кончик носа. — Потом я узнала, что ты теперь работаешь в школе, и стала приходить туда. Мне хотелось иногда смотреть на тебя. И когда я делала это…
      — Ты словно отдавала долг.
      — Да.
      Она вздохнула и опустилась щекой на Ксюшино плечо.
      — Я не хотела, чтобы ты видела меня, чтобы знала… Я должна была все сделать сама. Но я скучала. Господи, я так по тебе скучала.
      Ксюша в ответ обняла ее крепче, и погладила спину.
      — Неужели должно было пройти столько времени, чтобы мы наконец смогли быть вместе? — спросила она задумчиво.
      — Нет, — возразила Ася. — Я думаю, нет. Дело было не во времени. Мы просто должны были вырваться из этого круга, из привычных ролей, в которые попали однажды. Потому что отношения между учительницей и ученицей и правда невозможны. Потому что учитель не должен и не может хотеть быть с учеником, а ученик просто ничего на самом деле не знает о своем учителе. Я любила в тебе спасителя, а ты любила во мне придуманный образ. И из этого не могло ничего получиться.
      — А теперь? — Ксюша ладонью коснулась Асиной щеки, принуждая посмотреть в глаза. — Как же теперь?
      — А теперь мы просто две женщины, которые хотят быть рядом друг с другом. Женщины с общим прошлым, и, я надеюсь, с общим будущим.
      Она помолчала немного, улыбаясь, и добавила:
      — Между учительницей и ученицей не может быть никаких отношений. Но, возможно, у двух учительниц все же что-то получится?

Stop. Back. Play.

      Ксюша шла по улице, спотыкаясь и ничего не видя из-за застилающих глаза слез. Все ее маленькое тело болело, а из носа крупными каплями текла кровь.
      Кое-как добравшись до общаги, она присела на ступеньки и подолом платья вытерла лицо.
      Их было много. Тех ребят, что побили ее — их было слишком много для того, чтобы она что-то могла сделать. И от этого было в триста раз больнее и обиднее.
      — Был бы у меня брат — он бы вам показал! — пробормотала Ксюша, безуспешно пытаясь перестать плакать.
      Сердечко ее дрожало от обиды, пальцы сжимались в кулаки, но что она могла поделать?
      Она представила вдруг, что брат все-таки есть. Или не брат, а друг — так даже лучше, потому что брата пришлось бы делить с родителями, а друг — это только для нее. Большой, сильный, смелый. Он посадил бы ее к себе на колени, и укачивал, и успокаивал, и гладил по голове.
      И откуда-то пришла мелодия. Она так ясно зазвучала в голове, что Ксюша даже оглянулась, но никого не увидела.
      — Детка-детка, сладкая конфетка. Детка-детка, сладкая конфетка.
      Песенка успокаивала, от нее и боль становилась меньше, и обида как будто съеживалась и уменьшалась.
      — Тебя будут звать Джон, хорошо? — прошептала девочка, вытирая слезы. — Пусть тебя нет, но я буду верить, что ты где-то есть. И ты всегда будешь жить в моей голове. Ладно?
      Она прислушалась к себе, и уже через секунду почти услышала теплое, ласковое, мужское:
      — Конечно, детка. Я всегда буду рядом. А теперь иди и покажи им, что с тобой так нельзя.

Stop

The END.

      Посмотри мне в глаза — и ты увидишь,
      Что ты для меня значишь.
      Загляни в свое сердце, загляни в свою душу.
      И когда ты найдешь меня там, тебе больше не придется искать.

      Не говори мне, что это не стоит усилий.
      Не говори, что за это не стоит умереть.
      Ты знаешь, что это правда.
      Все, что я делаю, я делаю для тебя,

      Загляни в мое сердце — и ты увидишь,
      Что мне нечего скрывать.
      Бери меня такой, какая я есть — возьми мою жизнь.
      Я отдам тебе все, я пожертвую всем.
      Не говори мне, что за это не стоит бороться.
      Я не могу ничего поделать — нет того, чего бы я хотела больше.
      Ты знаешь, что это правда.
      Все, что я делаю — я делаю для тебя.

      Ни одна любовь не похожа на твою.
      И никто не смог бы любить так сильно.
      Нет ничего, если ты не со мной.
      И так будет всегда.

      Не говори мне, что это не стоит усилий.
      Я не могу не пытаться, ведь я ничего не хочу так сильно.
      Я буду бороться за тебя.
      Я буду лгать ради тебя.
      Я буду ходить над пропастью ради тебя.
      Я умру ради тебя.

      Ты знаешь, что это правда.
      Все, что я делаю — я делаю для тебя.

+3

29

Спасибо Вам огромное, Александра Соколова! Ваши книги настолько переворачивают душу, что сложно отделять свои эмоции от эмоций героев киниги. Это потрясающе! Спасибо!

+1

30

Спасибо! Рыдал над книгой...и долго еще не смогу отойти...так живо, так...понятно и жизненно.

0

31

Ваши книги всегда чем-то цепляют за душу.  Спасибо автору.

0

32

Спасибо за Ксению.Прочла с огромным интересом и только укрепилась в симпатии к автору.

0

33

Хотела стереть этот файл со своего компа... и одновременно не могла оторваться...

Отредактировано Лаюки (17.07.16 23:17:07)

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Александра Соколова "PLAY"