Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Фанфики » Александра Соколова "Твой бой не окончен"


Александра Соколова "Твой бой не окончен"

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

фанфик по сериалу "Сотня"

Кларк/Лекса

Описание:
Серия 3.07 без предупреждения "Смерть персонажа"

Примечания автора:
Вчерашний день стал трауром для фандома, так давайте тупо перепишем эту дурацкую серию. В конце концов, разве не для этого придумали фанфики?:)

И только так: до слез, до крови.
Последний вой, последний бой.
Но в темноте пролитой крови
Ты будешь следовать за мной.

В Полисе с самого утра пахло металлом и предчувствием смерти. Свечи давно погасли и рассвет, пробирающийся в комнату, как будто пытался заменить собой их тепло.

— Триста человек, — то и дело срывались с губ Кларк горькие слова. — Триста живых людей, у которых даже не было возможности защититься.

В память настырно лезло воспоминание о других людях: о тех, кого уничтожила она. Нет, не тех, кто сгорел в пламени, и даже не тех, кто пал от выстрелов и взрывов. Она вспоминала тех, кто погиб от радиации внутри своего дома, погиб в мучениях, в ужасных мучениях, погиб лишь для того, чтобы горстка других людей осталась в живых.

— Где грань? — тихо спросила Кларк, прислонившись лбом к холодному металлу стены. — Где грань, по пересечении которой заканчивается месть и начинается справедливость?

Снаружи послышался грохот. Кларк подобралась, одернула землянскую тогу, выданную ей взамен окончательно пришедшей в негодность футболки, и повернулась к двери.

— Командующая.

Почему-то при виде Лексы, стремительно входящей внутрь, немедленно захотелось расправить плечи и вытянуть руки по швам. Кларк проводила взглядом землян, прикрывших двери. Было ясно: они никуда не уйдут, так и будут стоять там, снаружи, обмениваясь понимающими взглядами, в которых и дурак с легкостью прочел бы неодобрение.

— День вознесения, — сказала Лекса, останавливаясь в двух шагах от застывшей Кларк. — Я хочу, чтобы ты присутствовала на церемонии.

В тусклом свете поднимающегося за окнами солнца сложно было как следует рассмотреть ее лицо, но Кларк как будто остатками уставших от слез зрительных нервов все же разглядела новые морщины, собравшиеся сеточками у глаз Лексы. Ясно было, что именно она тяжелее всех переживает случившееся, но лицо ее оставалось спокойным, всем своим видом выражая уверенность и силу.

— Что будет, если они сделают это снова? — спросила Кларк, проигнорировав приказ (а ведь это был именно приказ, так?) о грядущей церемонии. — Они убили три сотни твоих людей, и что будет, если они не остановятся на этом?

Несколько секунд Лекса молча смотрела на нее, а затем ее губы тронула тень то ли усмешки, то ли на мгновение прорвавшейся горечи.

— Нет никаких «если», Кларк. Они обязательно сделают это снова. Во всяком случае… Попытаются сделать.

Кларк кивнула.

— Я тоже так думаю. И все-таки ответь мне, Хеда, — она намеренно подчеркнула официальное обращение. — Что будет, когда это произойдет?

Лекса пожала плечами.

— Что будешь делать ты, встретив в лесу прекрасного, но одичавшего зверя? — спросила она. И сама же ответила: — Ты попытаешься приручить его, но если в какой-то момент ты поймешь, что это невозможно, у тебя останется лишь один выход.

Тяжелый и налитый болью комок поднялся от живота к горлу. Кларк понимала, что Лекса права, но от этого понимания было ничуть не легче.

— Станешь ли ты при этом убивать детенышей одичавшего зверя? — спросила она. — Станешь ли ты убивать их только потому, что они следовали за отцом?

И снова тень усмешки тронула губы Лексы.

— Нет, не стану. Но помещу их в клетку для того, чтобы они больше не смогли никому причинить боль.

Что ж, все было предельно ясно. Кларк отвернулась и подошла к окну, старательно сжимая губы, чтобы комок, поднявшийся еще выше, ни в коем случае не смог выйти наружу. Она смотрела на раскинувшиеся далеко внизу хижины Полиса, смотрела, как солнце медленно касается их крыш ласковыми лучами, смотрела, как оживает маленький рынок, как появляются похожие с такой высоты на муравьев люди.

Кто важнее — триста, которых она не знала или десяток тех, кого она мысленно все еще называла своими людьми? И если важнее вторые, то разве этот мир заслуживает того, чтобы продолжать быть? Мир, в котором «мое» важнее «твоего». Мир, в котором «мое» важно только потому, что оно «мое»?

— Мы пришли в вашу жизнь не мирными гостями, а непрошенными захватчиками, — тихо сказала Кларк, зная, чувствуя, что стоящая позади Лекса слышит ее. — Все, что мы сделали, все то, как мы это сделали, изначально было неверным. И ты права, говоря о том, что дикий зверь заслуживает смерти.

Она обернулась резко, и Лекса не успела придать своему лицу привычное холодное выражение: одно мгновение, одно невыносимо долгое мгновение Кларк видела на этом лице растерянность.

— Но беда в том, что этот дикий зверь — мой зверь, — продолжила Кларк. — И как бы то ни было, моя судьба — сражаться за него до конца.
Ей отчаянно хотелось сделать еще один шаг. Сделать этот чертов шаг и коснуться руки Лексы, погладить легонько ее напряженные пальцы, сплести их со своими, как будто напомнив самой себе сакральное «жизнь не должна сводиться только к выживанию», как будто напомнив Лексе честное «может, однажды».

Но она не посмела. Выдавила улыбку, одернула полы тоги, заправила за уши непокорные волосы и, расправив плечи, сказала:

— Я буду присутствовать на церемонии, Хеда. Я сделаю все, что должна сделать.

***

Мерзкая тряпка, которой ей заткнули рот, насквозь пропиталась слюной и грязью. Дышать можно было только носом и воздуха отчаянно не хватало. Зато она могла видеть.

Ее привезли в Полис и долго тащили вверх по бесконечным лестничным пролетам, то и дело пиная в спину, чтобы шла быстрее. На пояснице, наверное, уже образовался огромный кровоподтек: уж что-то, а бить земной народ умел как никто.

Всю дорогу они переговаривались на своем языке, и ей удавалось разобрать лишь отдельные фразы.

— Небесная девчонка должна умереть.

— Каждый из небесных должен умереть. Кровь за кровь.

— Если Хеда не сможет нас защитить, то никто не сможет.

Чертов Беллами! Чертов Пайк! Чертовы идиоты, решившие, что геноцид — это выход. В некоторых из книг, которые она сотнями читала в детстве, было описано нечто похожее: как много лет назад одна раса решила, что должна уничтожить другую. И чем все закончилось? Гибелью миллионов! А чем все закончится сейчас?

Наконец-то кончились эти проклятые ступеньки, но вместо одной боли тут же пришла другая: кто-то из землян намотал на кулак ее волосы и потащил вперед по коридору, чтобы через несколько секунд с силой втолкнуть в большую, залитую светом комнату.

— Октавия!

Она скосила взгляд и с ненавистью посмотрела на Кларк. Дураку ясно, что оставаться в Аркадии после произошедшего ей было никак нельзя, но видеть ее здесь, стоящую рядом с троном чертовой Командующей, чисто умытую и сверкающую своими «Что еще произошло?» глазами, было почти невыносимо.

— Простите, что беспокою вас в священный день, — сказал один из землян, опускаясь на колено. — Я Сэммет из лесных людей, и я пришел в надежде на справедливость.

Справедливость! Октавия с трудом сдержала горький смешок. Почему, дьявол их разбери, вся справедливость на этой чертовой планете сводится к убийству? Почему за сотню лет они не нашли других способов добиваться этой справедливости? Чем, черт бы их побрал, они занимались эти сто лет?

— Я жду объяснений, — холодно сказала Лекса, и Октавия перевела взгляд на нее. — Почему у вас в плену одна из небесных людей?

О, Октавия бы с удовольствием объяснила ей, почему. Если бы только не вонючая тряпка, по-прежнему затыкающая ей рот! Если бы не связанные за спиной руки! С каким удовольствием она объяснила бы чертовой Командующей все, что думает о ее решениях, о ее способах разрешать конфликты, и о многом другом.

— Небесная девчонка — пленница войны, — сказал Сэммет. — Я привел ее сюда, чтобы засвидетельствовать преступления ее народа.

Все земляне, стоящие вокруг, замерли в молчании. И только Кларк вдруг рванулась к Октавии.

— Каких преступлений? Что произошло?

Октавия стиснула зубы. Если бы могла, она оскалилась бы, но тряпка и этого не дала ей сделать.

— Небесные люди напали на их деревню, — сказал лысый землянин, стоящий по правую руку от Лексы. — Их некому было защитить, потому что все их воины были убиты ранее. Их деревня была беззащитна.

Чертов Беллами! Чертов Пайк! Чертовы ублюдки, решившие, что вправе творить все, что считают нужным!

— Прошу вас, Командующая, — произнес Сэммет. — Кровь должна быть отплачена кровью. Если вы не сможете нас защитить, то кто сможет?

От Октавии не укрылось то, как Лекса посмотрела на Кларк. В этом взгляде легко было различить и вопрос, и сомнение, и даже легкий оттенок упрека. Как будто «я же тебе говорила» стало в эту секунду реальностью для них обеих.

И снова, уже который раз, Октавия подумала: насколько иначе все могло бы сложиться, не уйди тогда Лекса со своим войском от горы Везер. Если бы она осталась, если бы они вместе одолели горный народ, то Беллами не сломался бы, а Пайк никогда не смог бы прийти к власти.

Но история, в особенности история их жизни на земле, не принимала и не могла принять сослагательных наклонений. И теперь оставалось только надеяться на то, что вопрос, с силой прозвучавший во взгляде Лексы, обращенном на Кларк, найдет свой ответ, и на то, что этот ответ не станет последним для Небесных людей.

***

Лексу с ног до головы захлестывала ярость. Она ворвалась в свои покои, не заботясь о том, следуют ли за ней Титус и Кларк. Знала: следуют. Каждый — со своей правдой, каждый — со своей надеждой.

— Как ты посмел принести мне это в день Вознесения? — яростно выкрикнула Лекса, когда двери захлопнулись. — В единственный Священный день для нашего народа!

— Не я принес это сюда, Хеда, — услышала она и обернулась. — А вы. Вопреки моему совету вы приняли Небесных людей в коалицию, — голос Титуса с каждой секундой становился громче, злее, отчаяннее. — Вы сделали их тринадцатым кланом, а они в ответ убили сотни ваших людей. Но на поле, где они погибли, вы решили простить убийц. И что же произошло потом? Эта провокация — доказательство того, что идея прощения провалилась! Это остановит только война!

Он уже практически кричал, и застывшая рядом с ним Кларк с ужасом смотрела то на него, то на Лексу. На лихорадочно думающую Лексу.

С самого начала было ясно, что Небесные люди не остановятся. Убив три сотни безоружных, они пойдут дальше — пойдут по землям Коалиции, осыпая эту землю трупами и болью.

Если дикое животное не возможно приручить — его уничтожают, так?

— Кларк? — Лекса сделала шаг, но Титус взмахнул руками:

— Она не может быть беспристрастной в этом вопросе, Хеда! — возразил он.

И Кларк согласилась с ним.

— Я сделаю что угодно, чтобы спасти своих людей, — сказала она. — И принимая решение, ты должна знать: не все поддерживают канцлера Пайка.

— Твои люди проголосовали за него! — выкрикнул Титус.

— Не все! Были те, кто не голосовал!

Лекса смотрела, как они схлестнулись яростными взглядами: Титус — учитель, наставник, советник. И Кларк, ставшая для нее слишком важной, слишком ценной.

Оба они были правы, и оба неправы одновременно. И Лекса знала: решить сможет только она. Не они.

— Нам нужно дать им время, чтобы они поняли, что сделали неправильный выбор! — выкрикнула Кларк.

— И ты веришь, что твои люди сами разберутся с Пайком? — медленно спросила Лекса. В ее висках молоточками стучало: «Только не лги. Пожалуйста, только не лги мне».

И Кларк не стала лгать. Она смотрела на Лексу и глазами говорила: «Я не знаю. И ты знаешь, что я не знаю. Но у меня нет иного выхода, кроме как попытаться поверить в это».

— А что, если нет? — вмешался Титус. — Что, если они снова нападут? Что будет тогда?

«Если дикий зверь не поддается дрессировке, его нужно убить».

Лекса жестом остановила Титуса. Молча посмотрела на Кларк и молча вышла из комнаты. Она сделает то, что должна: примет решение, которое, возможно, еще одним камнем ляжет на ее плечи.

В тронном зале царила тишина. Послы двенадцати кланов, дети Ночной крови, стоящая на коленях Октавия и окружившие ее люди Лесного клана, — все пристально провожали взглядом Лексу, стремительно идущую среди людского коридора к трону. Она заняла свое место и набрала в легкие воздуха.

— Сегодня я призываю армии двенадцати кланов идти на Аркадию, — громко сказала она. Восхищенный ропот был ей ответом. — Не для битвы, но для блокады. Мы окружим тринадцатый клан, чтобы изолировать их от наших земель. Они должны сами отдать нам своих лидеров. Тех, кто повинен в сотнях смертей. И когда они это сделают, когда правосудие свершится, тринадцатый клан снова станет частью коалиции.

Ропот из восхищенного стал возмущенным. Лекса видела, как переглядывались послы двенадцати кланов, как Октавия с надеждой смотрела на Кларк, как Титус прикрыл глаза, выражая всем своим видом крайнюю степень отчаяния.

Но он справился с собой и сказал:

— Вы слышали Хеду. Собирайте войска. Мы создадим буферную зону вокруг Аркадии и защитим наши деревни.

Но это было еще не все, и Лекса знала, что это не все. Она ждала следующего вопроса и он не заставил себя ждать.

— Какой приказ вы отдадите войскам двенадцати кланов?

Она посмотрела на Кларк и, глядя ей в глаза, отдала приказание:

— Каждый из Небесных людей, кто осмелится пересечь линию блокады, должен быть убит.

"Если дикого зверя нельзя приручить — его уничтожают. Или помещают в клетку, из которой он больше не сможет нести разрушения и хаос".

— Но, Хеда, — услышала она Сэммета. — Как же месть?

— Это не месть, брат мой. Это — правосудие.

С диким ревом «Смерть Командующей!» Сэммет бросился вперед. Лекса не отступила: она с замершим сердцем смотрела, как Титус кидается наперерез, как сталь его клинка входит в живот Сэммета, как обмякшее тело валится на пол беззвучным кулем.

— Кровь за кровь, Хеда, — как в тумане услышала она. — Иначе это просто не сработает.

***

Лекса велела всем разойтись и первая покинула тронный зал в сопровождении привычной охраны. Кларк застыла на месте, пораженная случившимся: она пыталась пошевелиться, пыталась заставить себя двигаться, но не могла.

Вот еще один человек погиб для того, чтобы ее люди получили шанс. Еще один, а сколько их будет дальше? Сколько еще погибнет для того, чтобы небесные люди остались живы?

Послы двенадцати кланов один за другим покидали зал. Было ясно, что они недовольны решением Командующей, но подчинялись этому решению. Надолго ли?

Вой Октавии заставил Кларк очнуться. Она вытащила кляп из ее рта, развязала веревки, стягивающие запястья и оставившие на них кровавые следы. Помогла подняться на ноги.

— Идем, — сказала, прерывая не успевшую сказать ни слова, но явно собирающуюся сказать очень многое Октавию, — поговорим в другом месте.

Их сопровождал конвой из землян. Двое вооруженных мужчин проводили их до комнаты Кларк и остались снаружи. И как знать, остались они для защиты или для охраны? Кларк больше не могла быть уверена ни в том, ни в другом.

Пока она сбрасывала надетую поверх тоги куртку, Октавия рассматривала комнату. Сотни снова зажженных свечей, металлическую кровать с матрасом, набитым соломой, чашу для умывания, наполненную свежей водой.

— Неудивительно, что ты захотела остаться.

Кларк устало отмахнулась:

— Прекрати. Ты знаешь, почему я здесь.

«Уж точно не из-за бытовых удобств, которых в Аркадии, пожалуй, было даже больше».

Кларк села на кровать, а Октавия легким движением забралась на стол и свесила вниз ноги.

— Я видела в толпе Индру, — сказала она. — Почему она не с Лексой?

Это был один из тех вопросов, на которые почти невозможно ответить. Один из вопросов, которые острыми иглами впивались в грудь Кларк каждый день, каждую ночь.

— После ранения она не может справляться со своими обязанностями. Вот почему Индра не с Лексой.

Октавия пожала плечами, будто говоря: «Плохой ответ», но другого у Кларк не было.

— Мне нужно поговорить с Лексой, — сказала она, но Октавия перебила:

— Ты уже сделала это, и чем все кончилось? Приказом на убийство. Это второй раз, когда она оставляет нас всех умирать!

Кларк вскочила на ноги.

— Что ты несешь? Ты прекрасно знаешь, что двенадцать кланов хотят войны, и ты знаешь, что мы своими действиями заслужили эту войну! Лекса пытается нас защитить. Настолько, насколько может!

— Она пытается защитить нас, а ты пытаешься защитить ее, — усмехнулась Октавия. — Верно?

— Верно, черт побери! — закричала Кларк, не в силах сдерживаться дальше. — Хватит обвинять меня! Хватит делать меня ответственной за все, что случилось. Это не я привела Пайка к власти! Это не я взяла автомат и пошла убивать безоружных людей! Все это сделал твой брат и такие как он!

Октавия вспыхнула мгновенно и яростно. Она подскочила к Кларк и схватила ее за плечи, закричав в лицо:

— Как просто, небесная принцесса, да? Как все просто, когда виновата не ты, а кто-то другой! Вот только ты забыла сказать, что после кошмара горы Маунт Везер ты не осталась в лагере! Ты сбежала от того, что сделала, ты предоставила нам возможность разбираться с этим самостоятельно! Говоришь, что твоей вины нет? Она есть, Кларк! Если бы ты осталась, Пайк едва ли пришел бы к власти, если бы ты осталась, то у Беллами не поехала бы к чертям собачьим крыша и он не пошел бы на поводке за этим воинственным придурком!

Каждое ее слово ударом проникало внутрь Кларк, причиняя невыносимую боль. Ей нечего было возразить, потому что Октавия говорила правду. Но это была еще не вся правда.

— Ты слишком многого хочешь от меня, — выдохнула она, борясь с подступающими к глазам слезами. От тона ее голоса Октавия вдруг отпрянула, и как будто обмякла. — Вы все слишком многого хотели от меня с самого начала. Я не снимаю с себя вины, но я всего лишь человек, у которого тоже есть переделы. Пределы сил, пределы понимания, пределы воли в конце концов.

Она сглотнула и отвернулась, и как будто громом прозвучали в ее ушах следующие слова Октавии:

— Ты не имеешь права на то, чтобы сдаться, Кларк. Ты потеряла это право в момент, когда собрала наших людей и впервые сказала им идти за тобой.

Кларк кивнула и вышла из комнаты. Она знала, что Октавия права и знала, что должна сделать.

Лексу она нашла в ее комнате. Охраны у дверей почему-то не было, и Кларк сочла это дурным знаком. Однако, войдя внутрь, она увидела Лексу сидящей на полу с закрытыми глазами: весь ее вид выражал спокойствие и уверенность, и от этого стало хоть чуточку, но все же легче.

Целую долгую секунду Кларк смотрела на расслабленное лицо Лексы, на морщинки, собравшиеся у уголков ее глаз, на сильные руки, сложенные на коленях, на расправленные плечи, которые даже сейчас были идеально ровными.

— Тебя сегодня пытались убить, — тихо сказала она, когда молчать стало невозможно. — Почему ты так спокойна?

Лекса открыла глаза. На мгновение показалось: вот-вот улыбнется, но вместо этого губы ее сжались, образуя строгую линию.

— Ты злишься из-за приказа на убийство, — в этом не было вопроса, одно лишь утверждение.

— Да.

— Как еще я должна была обеспечить блокаду?

У Кларк не было ответа. Она злилась, это было правдой, но при этом она хорошо понимала: решение Лексы — это хоть какой-то шанс для ее людей. Любое другое решение шанса бы не оставило.

— Когда нам нужно уйти? — спросила она, оставив вопрос без ответа.

Лицо Лексы дрогнуло. Она поднялась на ноги и в ее голосе Кларк без труда различила смущение. Смущение и… надежду?

— Сегодня мы провели линию, Кларк. Но кто сказал, что ты не можешь решить, по какую сторону от нее ты хочешь остаться?

Это было почти предложение, и обе хорошо это знали. Все внутри Кларк рванулось навстречу этому, и в груди рядом с болью какой-то кусочек отозвался ликованием.

«Она хочет, чтобы я осталась. Она хочет, чтобы я осталась с ней».

Было ясно, что еще одна секунда — и Кларк не сможет больше с этим бороться. Она отчаянно устала. Устала быть рядом и не иметь возможности сказать правду. Устала делать выбор в пользу своих людей (которые, возможно, уже давно не были ее людьми, а стали чем-то другим). Устала раз за разом подчиняться все новыми и новым кошмарам, которые вопреки здравому смыслу не расширяли пропасть между ней и Лексой, а как будто напротив сужали ее, незримо делая их ближе друг к другу, незримо подталкивая их туда, где нет «твои люди» и «мои люди», где есть что-то куда более простое, и теплое, и такое нежное.

Но секунда прошла и в комнату ворвался Титус.

— Думаю, я знаю, кто бы мог так сказать, — только и успела улыбнуться Кларк.

Титус пришел с сообщением о том, что блокада Небесных начнется на рассвете и до этого времени Кларк лучше убраться из Полиса. Это было ожидаемо и правильно, но при этом отчаянно больно.

— Я предложила Кларк остаться здесь в качестве моей гостьи.

Титус дернулся, будто собираясь грубо оборвать Лексу, но сдержал себя.

— Кларк, оставь нас, пожалуйста.

0

2

***

Лекса знала, что будет дальше и была готова к этому. Она отвернулась, не желая видеть Титуса пока он будет говорить то, что должен.

— В этот священный день, — услышала она, — я умоляю вас вспомнить все, чему я вас учил. Любовь — это слабость. Быть командующей — значит быть одной.

— Я не буду снова это слушать.

— Будете, Хеда. Вы прекрасно понимаете, что ваши чувства к Кларк создают опасность для вас обеих. Правила блокады относятся ко всем Небесным людям, и к ней тоже. Вы должны отправить ее домой, потому что только так она будет в безопасности.

Лекса молча слушала. Желание защитить Кларк и желание оставить ее рядом с собой боролись внутри, и ни одно никак не могло одержать верх. Одна часть ее говорила: «Я смогу защитить Кларк». Другая: «Что будет, если ты не сможешь?»

Как только начнется блокада, каждый из Небесных будет в опасности. И она — в первую очередь.

Лекса уже готова была согласиться с Титусом, но он сказал:

— Не заставляйте Кларк расплачиваться за ваши ошибки, как это было с Костией.

Имя было произнесено, и ярость захлестнула Лексу от головы до пят.

— Мои ошибки? — тщетно пытаясь сдержаться переспросила она, надвигаясь на испуганного Титуса. — Люди Азгеды отрубили Костии голову и принесли в мою постель! И после этого я разрешила им войти в коалицию. Я более чем способна отделять чувства от долга!

Она уже кричала, и вместе с криком наружу выплескивалась боль. Вся та боль, которую она испытывала тогда, глядя на мертвые глаза, бывшие некогда любимыми, вся та боль, которую она испытывала, позволяя королеве Ледяного народа занять место среди двенадцати кланов. Вся боль, которая раздирала ее, когда она со своей армией уходила от горы Везер, не зная, выживет ли Кларк и смогут ли они увидеться снова.

И Титус понял, и отступил, и опустил голову.

— Прости, Лекса, — сказал он горько. — Я не хотел тебя обидеть.

— Нет, хотел, — возразила Лекса. — Но я понимаю, почему ты это сделал.

Она и впрямь понимала. И не удивилась, услышав следующий вопрос:

— Я могу договориться о депортации Кларк?

— Это будет решать сама Кларк.

***

Кларк отчаянно хотела послушать, о чем Титус будет говорить с Лексой, но застывшие у дверей стражники ясно намекали о невозможности подобного мероприятия. Выбора не было: оставалось лишь надеяться на то, что Лекса не изменит своего решения, что Титус не сумеет уговорить ее.

Стоило Кларк вернуться в собственную комнату, как дверь хлопнула и следом вошла Октавия.

— Она предложила тебе остаться, верно?

— Да.

— И что ты ответила?

Ничего. У нее не было ответа, да и откуда было бы ему взяться? Снова, как и всегда, на одной чаше весов были «ее люди», а на другой — она сама, обычная девушка, с обычными желаниями, мечтами и стремлениями.

— Кларк, мы обе знаем, что Пайк не подчинится блокаде. Мы должны остановить его прежде чем снова погибнут люди.

— Но что, если отсюда я смогу принести больше пользы?

Она прочитала ответ на лице Октавии прежде, чем слова были произнесены.

«Ты выбираешь себя, Кларк? Не нас? Ты выбираешь остаться здесь, и переходишь на сторону той, кто бросил нас у горы Везер, той, чьи люди ненавидят нас, той, чьи армии могут стереть нас с лица земли раз и навсегда?»

И что-то в ее груди дрогнуло и разлилось томящей и сматывающей нервы в узлы болью:

«Я выбираю ту, рядом с которой я чувствую себя целой. Я выбираю жизнь, в которой я не должна принимать решения за других, в которой я могу отвечать лишь за себя одну, и, в конце концов, разве я не заслуживаю немного, самую малость счастья? Разве я не заслужила этого?»

— Ты нужна нам, — сквозь гул в ушах услышала она голос Октавии. — Приказ на блокаду вступит в силу на рассвете. У тебя есть час на то чтобы попрощаться.

Час на то, чтобы попрощаться. Час на то, чтобы еще один раз посмотреть в глаза. Час на то, чтобы еще один раз попробовать объяснить то, что объяснить невозможно, то, что уже который месяц давит изнутри на грудь и мешает дышать.

Всего один час на то, чтобы последний раз побыть рядом.

Дверь в комнату Лексы была открыта: охраны по-прежнему не было поблизости и Кларк беспрепятственно вошла внутрь. Вошла и замерла, тщетно пытаясь успокоить отчаянно бьющееся сердце.

Что она сможет ей сказать? Как сможет объяснить? Как вообще это можно объяснить?

— Кларк?

Лекса появилась неожиданно и Кларк вздрогнула, увидев ее без привычного боевого раскраса, без доспехов Командующей, без печати ответственности на таком молодом и отчаянно красивом лице.

Сейчас она видела только свежевымытые волосы, зачесанные на одну сторону, только тогу, завязанную на шее бечевками, только ослепительно-зеленые глаза, в которых не было вопроса, но в которых легко читалась тоска обреченности.

Так это было всегда, так стало и теперь: не говоря ни слова, Лекса давала понять, что решение остается за Кларк, что каким бы ни было это решение, она примет его, примет со смирением и уважением, и, возможно, с чем-то еще, чему пока ни одна из них не сумела придумать названия.

Если бы можно было поступить иначе… Если бы можно было взять и забыть о войне, о блокаде, обо всем, что разделяло их с самого начала и теперь разделит навсегда. Если бы можно было забыть об этом и позволить себе просто жить — жить, не оглядываясь на прошлое, жить, с уверенностью надеясь на будущее.

— Когда ты уезжаешь? — спросила Лекса, и что-то внутри Кларк дернулось, отзываясь болью в ответ.

— Сейчас.

Лекса кивнула, а Кларк, не сумев сдержаться, шагнула к ней. Как будто на мгновение порыв стал важнее долга, как будто на одну секунду долг стал не таким важным.

Они смотрели друг на друга, и Кларк слышала то, что своим молчанием, своим взглядом, своими крепко сжатыми пальцами говорила Лекса.

«Может быть, однажды»

Это «однажды» раскаленными прутьями впивалось в грудь и раздирало на ошметки. Как будто мир, уже разорвавшийся на сотни кусков, когда-нибудь сможет стать целым, как будто все его части смогут собраться воедино, и в этом единении каждая из них обретет, наконец, долгожданную и такую невозможную свободу.

— Прости, — прошептала Кларк.

Она просила прощения не только за то, что вынуждена уйти. Не только за то, как отчаянно ей хотелось остаться.

Она просила прощения за тот первый раз, когда они увидели друг друга. За ночь, проведенную в лесу после схватки с гориллой. За легкое прикосновение руки в Тондисе, за тихое «пожалуйста», так и не сорвавшееся с губ, за поцелуй, продлившийся несколько мгновений, но запомнившийся навсегда, за «ты предала меня» и за «я тебя ненавижу». За «я не буду смотреть, как ты умираешь» и за «я преклоняюсь перед твоим величием». За грохот сошедшихся в схватке клинков и за слезы, наполняющие глаза всякий раз, когда приходило в голову отчаянное: «Мы не можем, мы никогда не сможем себе этого позволить».

Не в этом мире. Не в это время. Может быть, будь все немного, совсем немного иначе, что-то могло бы выйти. Но мир, в котором правит война, мир, в котором во главе угла стоит кровная месть, мир, в котором жизнь человека не стоит ни гроша, — в таком мире не место любви, в таком мире она может зародиться, будто сорняк, случайно прорвавшийся к солнцу сквозь обломки металла, а после — раздавленный покрытым кровью и потом сапогом одного из многотысячной армии, идущей на бой.

Но что, если бой — это еще не все? Что, если кроме этого есть что-то еще, что-то, что заставило Лексу отправить людей на поиски исчезнувшей Кларк, что-то, заставившее саму Кларк отбросить нож вместо того, чтобы перерезать ей горло? Что-то, благодаря чему они до сих пор оставались живы.

— Ты не должна просить прощения, — сказала Лекса вслух. — Тебе нужно возвращаться. Они — твои люди. Поэтому я…

Поэтому ты — что? Сердце Кларк дернулось в немыслимом скачке, и кровь прилила к щекам, и дышать стало невозможно. Она видела слезы, стоящие в глазах Лексы, и знала, что эти слезы — лишь отражение ее собственных.

— Поэтому ты — это ты, — прошептала Лекса, и Кларк кивнула, принимая этот ответ.

— Может, однажды… Мы ничего не будем должны нашим людям, — сказала она.

— Надеюсь, — тень улыбки коснулась губ Лексы. Она протянула руку с прощальным приветствием.

«Пусть мы встретимся снова».

И Кларк приняла протянутую руку, и обхватила ее своей, и сквозь ткань ощутила дрожь, и тепло, и какой-то отчаянный жар, будто говорящий: «Я верю в это, потому что отними у меня эту веру, и больше не останется ничего».

«Пусть мы встретимся снова» — и как будто Лекса опять смотрит на нее впервые, иронически кривя губы.

«Пусть мы встретимся снова» — и как будто они вновь проводят ночь в лесу, прижавшись друг к другу, согреваясь теплом и не смея признаться, что это не просто тепло, и не просто ночь, а что-то совсем другое, что-то, чему пока нет названия, что-то, чего наверняка не сможет принять мир, что-то, для чего в этом мире нет и не будет никакого места.

«Пусть мы встретимся снова» — и губы касаются губ, и больше нет ничего, кроме обжигающего дыхания, и колотящегося сердца, и маленькой, глупой надежды: «Может, когда-нибудь».

«Может, мы встретимся снова».

— Прости, — шепчет Кларк прежде чем убрать руку, прежде чем еще один раз коснуться взглядом наполненных слезами глаз Лексы, прежде чем сделать шаг вперед и коснуться губами горячих, покрытых трещинками войны, усталых от боли и полных надежды губ.

Лекса отстраняется на мгновение, беззвучно задавая вопрос, главный вопрос, который Кларк и до этого видела в ее глазах, но который никогда, никогда еще не звучал так горько, так отчаянно горько и больно:

— Ты останешься со мной? На час, на минуту, на одно мгновение? Ты останешься со мной?

Пламя свечей колеблется от налетевшего сквозь разбитые стекла окон ветра. И не остается ничего, кроме соленых губ, кроме покрытой потом кожи спины, кроме отчаянно прижавшихся друг к другу тел.

Дышать почти невозможно. И губы, вжимающиеся в раскаленное тепло, не могут быть ласковыми, в них нет никакой нежности, нет покоя, и в поцелуях, растекающихся по языку, звучит только: «Пока мы здесь. Пока мы все еще на одной стороне. Пока мы все еще вместе».

Пальцы наощупь развязывают кусочки ткани на шее, позволяя ненужной одежде упасть к ногам. Кларк толкает Лексу к кровати и смотрит на нее сверху вниз, смотрит, задыхаясь, смотрит, отчаянно стараясь удержаться, не сделать того, от чего потом им обеим будет еще больнее, еще горче.

«Ты останешься со мной? Пока ты все еще здесь, пока ты не перешла черту, пока мы все еще на одной стороне?»

«Да».

Надежда, растекающаяся между ними отчаянием, почти осязаема, ее почти можно потрогать. Она льется из наполненных слезами зеленых глаз, она тяжелым дыханием вырывается между губ, она легким ветром гуляет по постели, она холодит спину и раскаляет огнем ладони.

И когда Лекса протягивает руку, чтобы коснуться плеча, когда ее пальцы дотрагиваются до обнаженной кожи, последние башни и бастионы падают, сокрушенные яростным взрывом, и Кларк сдается, и опускается сверху, накрывая Лексу собственным телом.

Она больше не задает вопросов, потому что вопросов у нее больше нет. Она не просит прощения, потому что знает: в эти секунды ей не нужно просить. Она получит все, что хочет, получит даже больше, чем хочет, и получит это прямо сейчас.

Обрывки одежды разлетаются, сдираемые яростными рывками. Губы впиваются в обнажаемые кусочки тела, и язык толкается, стремясь ощутить каждую каплю пота, покрывающую кожу, каждый изгиб, каждый шрам, каждую неровность и идеальную гладкость.
Они как будто вознаграждают себя за месяцы ожидания, за месяцы тоскливого «я не имею на это права», за месяцы «я ненавижу» и за месяцы «мне кажется, я…»

Лекса задыхается под руками и губами Кларк, и вдруг становится похожей не на воительницу, а на юную девушку, открытую, нежную, доверчиво предлагающую все свое тело и всю свою душу.

Последние куски ткани улетают в сторону, и Кларк ложится сверху, едва сдерживая крик от переполняющих ее ощущений, от языка Лексы, ласкающего ее губы, от кончиков пальцев, вцепившихся в плечи, от сильных бедер, раздвигающихся под напором ее тела.

Она чувствует, как Лекса двигается под ней, видит, как она запрокидывает голову в беззвучном стоне. Слезы по-прежнему оставляют следы на ее щеках, и Кларк целует их, каждую из них, словно пытаясь вобрать их в себя, а вместе с ними забрать хотя бы часть горечи, хотя бы часть отчаяния, хотя бы часть боли.

В комнате темнеет. Может, от того, что ветер погасил часть свечей, а, может, солнце уже начало садиться, и это означает, что времени осталось мало, совсем мало, и будь оно проклято, это солнце, за то, что его невозможно остановить, невозможно заставить остаться, остаться навсегда, здесь.

— Лекса, — шепчет Кларк в припухшие от поцелуев губы. — Лекса…

Она ощущает сильную ладонь на затылке, и, повинуясь приказу этой ладони, опускается ниже, вжимается губами в шею, и рукой раздвигает бедра Лексы, и слизывает первый стон, судорогой прошедший по горлу.

«Мы встретимся снова. Я обещаю».

***

— Мы с Октавией должны уйти, чтобы успеть пересечь линию блокады до рассвета.

— Тшшш. Тише.

Лексе не нужно было смотреть на Кларк чтобы понять, что та улыбается. Несколько минут. Еще несколько минут можно притвориться, что она не уйдет, что ничего не закончится, что то волшебство, которое случилось в этой постели — всего лишь начало.

— Так красиво, — прошептала Кларк, и Лекса почувствовала, как она ведет пальцем вдоль позвоночника, оглаживая ровные края татуировки.

Не хотелось шевелиться, не хотелось говорить: все тело наполнилось сладкой истомой, а на губах невольно расплывалась улыбка. Может быть, это и есть то самое, непознанное до сих пор, счастье? Может быть, это и есть та самая, неизведанная до сих пор, жизнь?

— Я должна идти, — услышала Лекса тихое. — Если я не успею вернуться к рассвету…

Она вздрогнула всем телом и повернулась к Кларк. Улыбка растаяла, будто ее и не было никогда, а мышцы снова напряглись, готовые к битве.

— Ни один из моих людей не осмелится поднять на тебя меч, — сказала Лекса, касаясь щеки Кларк ладонью. — Нападет на тебя — нападет на меня.

— Нет.

Нет? Лекса удивленно смотрела, как Кларк выбирается из-под одеяла, как ищет разбросанные по полу детали одежды и натягивает их на себя.

— Почему нет?

Уже полностью одетая, пытающаяся пригладить растрепанные волосы, Кларк наконец посмотрела на нее.

— Потому что ты сделала достаточно для того, чтобы защитить меня. И теперь я хочу сделать все для того, чтобы защищать больше не понадобилось.

Это было очень похоже на обещание, и Лекса поняла, что произнесенное было именно им. Кларк подошла ближе и протянула руку.

— Я клянусь тебе в верности, Лекса из Лесных людей, — сказала она медленно. — Я клянусь, что сделаю все для того, чтобы мои люди стали твоими людьми, а линия, проведенная между нами сегодня, осталась в прошлом.

Их ладони соприкоснулись, и как будто огнем обожгло и без того воспаленную кожу. Лекса силилась что-то сказать, но не могла. А Кларк наклонилась и поцеловала ее в мокрый от пота лоб.

— Останься здесь, — прошептала она. — Останься здесь, чтобы я запомнила тебя такой. Я не знаю, что будет, и не знаю, получится ли у меня, но я сделаю все для того, чтобы этот день не стал для нас последним.

«Я обещаю».
«Клянусь».

***

Солнце окончательно скрылось за горизонтом и на Полис опустились сумерки. Кларк вошла в свою комнату, чтобы забрать оружие и рюкзак. Она заставила себя не думать о случившемся, заставила себя оставить Лексу за захлопнувшейся дверью, потому что знала: прошедший час изменил слишком многое, и слишком многое теперь зависело от того, сможет ли она до конца исполнить свой долг.

— Титус? Что ты здесь делаешь?

Она не сразу заметила пистолет, который он неумело держал в ладони. А когда заметила, почувствовала холодные капли пота, выступившие на позвоночнике.

«Ты сделала достаточно для того, чтобы защитить меня».

— Мне жаль, что до этого дошло, Кларк, — сказал Титус, направляя на нее ствол пистолета. — Но пока ты жива, Лекса не сможет мыслить здраво.

— Здраво? — повторила Кларк, не двигаясь с места. — Или она не сможет мыслить так, как этого хотел бы ты?

Он колебался, от этого его рука дрожала, и эта дрожь передавалась от него к пистолету, а от пистолета — к Кларк.

— Ты хочешь, чтобы Лекса развязала войну. Ты хочешь, чтобы двенадцать кланов уничтожили Аркадию. Но ты забываешь о том, как одна небесная девчонка с горсткой подростков уничтожила три сотни ваших воинов. Ты забываешь о том, как одна небесная девчонка покончила с горой Маунт Везер. И как десяток ублюдков с автоматами перестреляли еще три сотни твоих людей.

Титус бледнел на глазах. Кларк медленно двигалась к нему, опираясь на гнев и ярость, рождающиеся в груди.

— Давай, стреляй! — скомандовала она сквозь зубы. — Стреляй, убей меня, а затем собери армии двенадцати кланов и отдай команду атаковать Аркадию. Но помни, что тебя встретит не наскоро сооруженная ограда и не стайка детей с десятком патронов на каждого. Тебя встретят металлические ворота, вооруженные смертоносным оружием бойцы, взрывчатка, которой хватит на то, чтобы смешать твою армию с землей и такая техника, о которой ты даже не слышал.

В ее голосе звучало все больше металла и ярости, и с каждым новым оттенком, возникающем в нем, Титус как будто становился меньше, усыхал, и рука его с каждой секундой начинала дрожать все сильнее.

— Такие как ты не дают этому миру развиваться, — Кларк подошла так близко, что ствол пистолета уперся в ее беззащитный живот и холодил кожу сквозь тонкую ткань тоги. Ткань, все еще хранившую запах рук Лексы. — Такие как ты не хотят развития, не хотят идти вперед, они хотят лишь посильнее окунуть руки в кровь. Потому что так проще, да, Титус? Потому что так делали до тебя и так — ты надеешься — будут делать после.

Она изо всех сил вжалась животом в холодный металл, и Титус дрогнул.

— Сколько еще людей умрет прежде чем ты поймешь, с кем связался? Вы назвали меня Ванхедой, командующей смертью. Но забыли о том, что у любой командующей есть те, кем она командует. Может быть, ты и смог бы одолеть Аркадию. Но весь вопрос в том… — она обхватила пальцами ствол пистолета и с легкостью вынула его из влажной хватки Титуса. — Весь вопрос в том, сможешь ли ты одолеть меня?

— Думаю, я знаю, на кого бы сделала ставку в этой битве.

Кларк обернулась. Лекса стояла в дверном проеме: холодная, бесстрастная, с идеально ровной линией спины и плеч.

— Простите, Хеда, — склонил голову Титус.

Лекса покачала головой, и он понял.

— Простите, Ванхеда. Я готов понести наказание за свой поступок.

Наверное, он и впрямь был готов, но Кларк было плевать. Она еще раз посмотрела на Лексу и перевела взгляд на Титуса.

— Октавия несомненно уже покинула Полис. Прикажи подготовить самого быстрого коня, чтобы я успела добраться до места к рассвету.

Он склонил голову и вышел, бросив прощальный взгляд на пистолет, оставшийся в руке Кларк.

— Великая Ванхеда, — тихо и со значением произнесла Лекса. — Возможно, ты стоишь даже большего, чем я думала раньше.

— Возможно, все, о чем мы думали раньше, стоит больше, — кивнула Кларк. — Гораздо больше, чем мы могли бы себе представить.

***

Над холодной, укрытой росой землей медленно занимался рассвет. Гасли костры, разведенные землянами, и несколько воинов потянулись к ручью с деревянными ведрами. В воздухе пахло осенью и сыростью утренней травы, холодящей ноги.

Кларк стояла, широко поставив ноги и чувствуя в себе небывалую опору и смелость. Впереди, всего в сотне метров, в утреннем тумане виднелись ворота Аркадии.

Позади была бессонная ночь, проведенная в седле, и руки Лексы, обнимающие ее сзади, и ласковый шепот, прерываемый грохотом доспехов сопровождения. Позади была усталость в мышцах и ощущение тихого и спокойного счастья, наполняющего душу.

— Ты возвращаешься домой, Кларк, — услышала она прежде чем руки Лексы опустились на ее плечи и сжали — с силой, будто пытаясь сказать: "Ты сможешь".

— Я возвращаюсь туда, куда должна вернуться, — ответила Кларк. — Для того, чтобы после суметь вернуться домой.

Она сделала шаг вперед, ощущая, как скользнули по плечам ладони Лексы, оставив после себя лишь воспоминание. Еще шаг — и лагерь землян остался за спиной. Еще один — и вместо запаха костров в легкие вошел запах металла и надвигающейся смерти.

Кларк Гриффин из Небесных людей вернулась, чтобы отдать последний долг своему народу.
Ванхеда из Земных людей пришла, чтобы принести им правосудие.

"Мы встретимся снова. Я знаю".

+3

3

Офигенно! Спасибо Александра! Этого так не хватало всё время http://s2.uploads.ru/t/AHfxJ.png   http://s7.uploads.ru/t/XcyOK.png   http://s7.uploads.ru/t/13TK7.png

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Фанфики » Александра Соколова "Твой бой не окончен"