Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Лесби проза

Сообщений 1 страница 20 из 29

1

Все лесби рассказы, опубликованные здесь, скачаны на просторах интернета. Если вдруг кто то узнает свой рассказ, то просьба сообщить нам. Мы за авторское право.

+1

2

Срок годности

- Какие тонкие запястья… Тонкие пальцы… Ключицы… Скулы подняты высоко… Взгляд прекрасных черных глаз,  уставший, ласковый…
Лия тоненькая, как фарфоровая статуэтка. Она кажется почти невесомой, нереальной и в тоже время такой живой, такой земной.
Морщинка между бровями, минимум макияжа, короткая стрижка- шапочка кудрявых угольно черных волос. Лия само совершенство.
Немного прохладно, на ней тонкий свитер, а я в легкой блузке.
Мы сидим друг напротив друга. Лия пьет  чай и осторожно ломает кусок пирога ложечкой.
- Ты питаешься исключительно десертами? – я улыбаюсь, не в силах отвести взгляд от её пухлых губ наблюдая, как она медленно прожевывает крошечную порцию пирога.
- Нет, я ем разную еду, но, очень люблю сладкое. А ты почему ничего не заказываешь?
- Не хочу. Вернее хочу, но здесь этого нет.
- Чего?
- Не важно.
- А где есть?
Лия задает вопросы, постоянно задает вопросы. Меня это не напрягает, я отвечаю. Если не хочу отвечать, она настаивает. В голосе появляются требовательные, стервозные нотки. Мне нравится.
Мне нравится в ней всё.
Иногда мне тяжело находиться рядом с ней, словно подросток я постоянно  чувствую, как мои гормоны устраивают пляски внизу живота.
Нельзя! Нельзя! – говорю я себе. Для этого «нельзя» слишком много причин, и главная в том, что я уже несколько лет счастливо живу  с одной женщиной, я её люблю, уважаю и планирую хранить верность.
        Но, она… Л-и-я… Такие тонкие запястья.
Пора остепениться… Пора стать, взрослым, ответственным человеком. Когда тебе хорошо за 30, у тебя есть семья, любимая женщина, неудавшаяся карьера и куча неугомонных родственников, мечтающих, что ты все же выйдешь замуж, разве можно заводить роман на стороне. Разве можно влюбляться? Предательски цепляясь, за взгляд, слово, улыбку – другой, чужой женщины.
- Ты, хотела о чем-то поговорить? – надо уходить, пока я не перешла дозволенных границ, слишком сладок соблазн, коснуться её.
- Нет, я просто хотела пообщаться.
Мы с минуту молчим. В этот моментя думаю, о том, что надо бежать. Придумать благовидную причину и бежать не задумываясь. Как можно скорей, домой к привычной, родной, любимой.
- Ты торопишься? – она медленно откладывает десертную ложечку в сторону и внимательно смотрит на меня.
-Я просто очень устала, и хочу спать.
Она серьёзно кивает.
- Счет, пожалуйста, – немного нахмурив брови, говорит она подошедшей официантке.
Мы выходим из кофейни.
- Я тебя подвезу, – твердо говорит она и хотя бы я предпочла поймать такси и уехать подальше от тонкого запаха её парфюма, я послушно сажусь машину.
Мы едем молча. Мои гормоны сладко мучают меня, кажется, что организм из какой-то непонятной прихоти измывается над разумом. Возле моего подъезда, Лия вдруг просит закурить. Но, она не курит. Несколько секунд, я просто смотрю на неё, а потом подаю ей сигарету. Она наклоняется ко мне слишком близко и подкуривает, или я слишком наклоняюсь слишком близко. Неожиданно для себя, глядя ей в глаза я говорю:
- Я хочу тебя.
Она делает один короткий затяг, тушит сигарету, и не глядя на меня, спрашивает.
- Ко мне?
Она едет быстро, как будто боится, что я передумаю или что сама передумает. Моя совесть пытается меня образумить:
- Выйди из машины – говорит она, - Иди домой!
Но,я ненавижу, когда мне указывают и я, просто начинаю мысленно раздевать Лию. Моя совесть теряет сознание.
За всю дорогу, пока мы ехали, пока поднимались пешком на 5 этаж, мы не проронили ни слова.
И только когда мы входим в квартиру, Лия твердо произносит:
- Это не правильно, я отвезу тебя домой.
Но, она стоит слишком близко. Я целую её и она отвечает. Её нежные губы, с такой страстью присасываются к моим, что мне становиться физически больно. Лия почти не касается меня, зато я обеими руками прижимаю её хрупкое тело к своему. Спустя несколько мгновений мы в её спальне. Я стягиваю с неё свитер, она расстегивает свои джинсы…
Моя совесть в коме.
Лия вдруг отстраняется и внимательно смотрит на меня, она стоит нагая и дрожит, может от холода. Я тоже чувствую дрожь и дышать тяжело.
- Всё будет хорошо – говорю я, испугавшись, что она сейчас оттолкнет меня. Я снова целую её и обнимаю, пытаясь согреть.
Что будет хорошо? Что, теперь будет хорошо?!– подает слабый голос, моя совесть, и конечно я не могу ответить.
Её запах, её маленькая упругая грудь, плоский животик… Её стон «Еще!» - и она снова спускает мою руку вниз и ... Лия доверяет мне, и от этого доверия крышу сносит, боюсь, что навсегда.
Двухчасовой марафон и мы делаем перерыв, она идет в душ я выхожу с сигаретой на балкон.
Я курю и думаю о Лие. Странно, почему я не думаю, о том кто уже несколько рядом лет со мной, с кем совсем недавно мне было просто по-человечески хорошо. И кто сейчас даже не догадывается о моем предательстве.
Лия выходит на балкон и молча берет у меня сигарету из рук. Её тонкие пальцы… Какие тонкие у неё пальцы.
-Что теперь будет? – говорит она, зябко кутаясь в легкий шелковый халатик.
Что я могу ей сказать? Что пообещать?
- Кому-то из нас троих будет больно, - говорю я, глядя в темноту ночи.
-Ты забыла уточнить, невыносимо больно! – подает голос совесть.

+2

3

Когда-нибудь

Солнце яркими пятнами отражалось от мокрого асфальта, на котором лежали опавшие листья.
Осень.
Мои кроссовки уже давно промокли, а руки замерзли, но я щурилась этому, пускай уже не теплому, но приветливому солнцу и, улыбаясь, шла домой.

Очень хочется сидеть на крыше, пить апельсиновый сок и наслаждаться закатом. Или же рассветом - не важно, ведь оба эти явления по-своему чудесны и замечательны. И обязательно - чтобы рядом был человек, которого хочется обнять, тихонько дышать ему в затылок, сжимая его руки в своих. При этом не нужно что-либо говорить: молчание с тем, чье дыхание ощущаешь сквозь надетую на тебя рубашку настолько ценно, что встречается крайне редко. Сравнить это ощущение можно, пожалуй, лишь с рождением твоего ребенка. Впрочем, до ребенка еще далеко.

Еще говорить какие-то нежные слова, пропитанные уверенностью в будущем и уютом.

Шалить, дурачиться, гулять по городу, рассказывая друг другу какие-то истории из своего прошлого, тем самым проникая друг в друга все более и более.

И смеяться. Ведь смех продлевает жизнь.

Если ты когда-нибудь найдешься, просто дай мне знать.
Я сделаю все, чтобы быть рядом.

+1

4

С тобой до последнего....

Чуть больше за полночь, а примерно в полпервого, Анна услышала, знакомый и родной звук открывающейся двери.
- Ну вот и пришла. – Мечтательно улыбнулась она.
Аня стояла у открытой двери балкона, ночной ветер успел растрепать ее волосы. В дверном проеме появилась Ирина,  ее руки держащие какой-то блестящий предмет, были вытянуты вперед.
- Ну почему ты сама все портишь? Неужели, так трудно было остаться у меня и быть только Моей!? – с обидой прозвучали слова Ирины.
-Прости. Я ни куда не буду больше убегать. – оправдывала себя Аня.
- Не могу. Поздно. Теперь уже слишком поздно. А ведь я люблю тебя. Ну зачем ты так со мной поступаешь? Все вы одинаковые. – Ирина приблизилась еще на несколько шагов вперед, все так же не опуская руки. Аня, дрожала, но страх тут был ни причем. Просто слезы опять вырвались без предупреждения.
-Подожди, я знаю, ты не поверишь мне. Но я действительно хочу остаться с тобой. Я люблю тебя. – Стараясь не всхлипывать, говорила Аня.
- Ты врешь. Я не нужна тебе. – Истерила Ирина, было слышно, как она рыдает.
Аня постаралась взять себя в руки.
- Давай вместе посмотрим на звезды? Я так мечтала  именно с тобой, разглядывать ночное небо. Но у нас все ни как не получалось. Прошу тебя. Пусть это будет моим последним желанием. – И Аня вышла на балкон. Ира, вышла следом  за ней.
- Обними меня пожалуйста. – попросила  Аня. И руки ее уже обвились вокруг тонкой талии Иры, так ,что та не успела и опомниться, а потом, мгновение спустя, поддавшись порыву, ответила крепким объятиям Ани. Не выпуская из рук револьвер. Да, Аня успела тоже разглядеть этот блестящий предмет в руках Иры.
В комнате, кажется зазвонил телефон. Но ни кто из них не шелохнулся. Сейчас, какой-то ночной звонок, казался прекрасной музыкой, заполняющей ночную тишину.
-Прости меня, - решила первой нарушить, молчание Аня.
- Не могу. – все так же непреклонной оставалась Ира.
Тут Аня заметила во дворе, незнакомую темную машину и несколько людей, курящих рядом.: « Ждут.» - решила она и вжалась сильнее в Иру.
-Посмотри на небо, правда красиво?- Шептала Аня, обжигая горячим дыханием шею любимой. И не дожидаясь ответа, продолжила. – Посмотри вверх. Как бы я хотела оказаться там, высоко, среди звезд, только с тобой. Только ты и я! В целом мире мы одни! Я люблю тебя! Очень люблю! Ты моя! Слышишь, ты только моя!
-Ложь- прервала нежные слова Ира и попыталась высвободиться из объятий.
- Я клянусь, я останусь с тобой до последнего….- договорить Аня уже не успела. Да и Ира, все равно ничего не услышала бы. Лишь короткий визг, переходящий на крик и глухой удар разорвали ночную тишину.
Люди, около черное машины, быстро пришли в движение. Кто –то куда-то звонил. Кто-то просто бегал вокруг машин, взявшись за голову. Скоро двор пополнили любопытные, наспавшие в такой поздний час люди.
«- Я знаю эту женщину, она моя соседка. Хорошая была.
-Да, я не помню такую вообще.
-Кажется у нее муж был.» - Судачили собравшиеся.
Тут подъехала еще несколько автомобилей. Среди них была «скорая помощь» и Он.
Георгия поразили –  широко распахнутые глаза Анны, смотрящие на звезды и руки, обнимающие какую-то женщину. Рассмотреть еще что-либо, ему не удалось. Тела быстро погрузили и увезли.
Постепенно двор опустел. Но Георгий не сдвинулся с места. Он все так же стоял и смотрел, теперь уже взор его был направлен на звездное небо. Словно выискивал кого-то.
« Почему не я?» - застрял вопрос в его голове. На который, ни кто и ни когда не даст ответ.

+1

5

Тихий дом

1.

Дом №37 по улице Романовской на районе называли Тихим. А вообще-то он был образцовым. В смысле, образцового содержания, и дом, и прилегающая к нему территория – в просторечии двор. Сюда было приятно приходить летними вечерами, сидеть на детской площадке, потягивая одну на весь вечер бутылочку пива. Трепаться с местными алкашами – на удивление интеллигентными пожилыми дядьками, так же неспешно распивающими бутылочку водки и играющими на интерес в карты. Приветливо, с каждой по имени, здороваться с приподъездными бабусями и молодыми мамашами с колясками. Помогать чинить велосипеды местным подросткам – задиристым-нарывистым, как и все подростки, но незлым, любознательным и неуловимо хорошим. Мимоходом трепать по загривкам бесчисленных местных собак, половина из которых принадлежала алкашам и обладала той же неспешно-добродушной жизненной философией.

Если бы Игорь увлекался романами Татьяны Устиновой, он бы непременно решил, что Тихий дом напоминает одинаковые уютные пасторали ее бесчисленных книг. Но он вообще не очень-то любил читать, а во двор дома №37 приходил из-за атмосферы. Здесь не выгоняли с лавочек тех, кто приходил поболтать и выпить, и мусор бросать во дворе было как-то стыдно. Здесь сушили белье на веревках во дворе. Весной дом дружно выходил на субботник, а потом не пилил тех, кто прийти не смог. Жильцы этого островка социализма вместе сажали деревья, убирали мусор, снимали залезших на дерево котов… Они не вызывали маляров из ЖЭУ, а сами красили по весне скамейки и качели, сами разбивали клумбы и по очереди мыли подъезды…

Он жил в соседнем доме, которому на районе тоже придумали имя – Воронья Слободка. Не то чтобы там обитало сплошь жулье и пролетариат, люди были разные. Как и везде, кроме Тихого дома. Утром можно было увидеть играющих детей, а через пару часов уже выезжал наряд милиции за пьяными, развалившимися посреди двора и горланящими матерные частушки. В общем, в своем дворе было не отдохнуть.

В Тихом доме каждой твари было по паре и все они, как в ковчеге, уживались вполне себе мирно. В двенадцатой квартире, например, жила парочка лесбиянок, Лара и Лёля. Жили совершенно открыто, и никто их не трогал, ни озабоченные всеобщей нравственностью старухи, ни вездесущие подростки.

Игорь познакомился сначала с Ларой. Трижды в неделю снимал стресс – после работы бил в зале грушу, а потом отрабатывал приемы рукопашного боя вместе со смешливой девахой, способной уложить на лопатки любого мужика. Крепко сбитая стриженная блондинка под непрерывный поток шуточек (порой настолько соленых, что укладывали не хуже прямых ударов) демонстрировала такие вещи, что у видавшего всякое Игоря глаза округлялись. Пару раз они спарринговали, и он отлично представлял, что невысокая улыбчивая девчонка вполне может если не убить его на месте, то покалечить – точно. Если захочет. И это при том, что он сам далеко не безобидный «ботаник». Поначалу его смущало, что вся группа лет на пять-десять его моложе, а потом привык. И пацаны, и Лариска были ребятами правильными, без всяких закидонов.

На почве любви к рукопашке они и сошлись. А потом оказалось, что Ларка живет в тридцать седьмом доме. Выяснилось это случайно. Игорь зашел поболтать с одним из жильцов, бывшим опером дядей Сережей. Только они откупорили по первому пиву, как сзади раздалось:

-         Здорово, Игорек! А ты, выходит, побухать любишь? Привет, Петрович.

Никто и никогда на его памяти не называл дядю Сережу по отчеству. Игорь обернулся и изрядно развеселился, обнаружив свою подругу по залу, одетую вместо привычного спортивного костюма в дурацкие обрезанные джинсы, разношенную майку-алкоголичку и резиновые вьетнамки. В одной руке у нее был позвякивающий огромный пластиковый пакет, в другой – поводок, на другом конце предсказуемо заканчивающийся собакой. На девчонку пес походил изрядно – небольшой и вроде неагрессивный, но намордник смотрится вполне уместно.

-         Привет, Лар. А ты что тут делаешь? – спросил и сам понял, что вышло невежливо. Но, что вышло, то вышло.

-         Виделись, товарищ председатель, – заулыбался дядя Сережа. Пояснил, – Лариска у нас председатель жилсовета.

-        Нашел товарища председателя. Живу я здесь, – весело отозвалась Ларка. – А ты не знал, что ли? Я думала, ты в курсе, что мы соседи почти. Ну,  давайте, меня Лёлька ждет.

Игорь вообще-то плохо разбирался во всей этой пидорасне и прочих штучках. Ну, в смысле, знал, где на районе тусуются гомики, так это все знали. Порнуху с лесбиянками тоже вполне себе уважал. И в глубине души полагал, что жить с бабой баба будет только до тех пор, пока ей хороший мужик не встретится (он, например), или зечки на женской зоне, или такое страховидло, от которого любой пацан сбежит, как только увидит. Но тут как-то не легло в схему. Может, потому что Ларка своя была. Живут себе и живут, Тихий дом все-таки. Здесь везде порядок.

Так он и стал кем-то вроде друга семьи. Нечужие все-таки девчонки были.

-        Прикинь, что у нас вышло? – сказала как-то Ларка, когда они втроем с Лёлей пили пиво, сидя на кухне. – Выхожу я вчера вечером на балкон покурить, вижу, какой-то дебила кусок ходит вокруг дома и фонарем под карнизы светит. Я вышла со зверофермой, шуганула их. Они дунули отсюда – только в путь. На утро рассказала Петровичу, а он говорит, мол, наркоманы закладки ищут. Прикинь? Я ему, какие, мол, закладки, а он отвечает, наркоманские. Вообще-то Петрович неделю уже в запое, может, ты пояснишь?

-        Закладки – это когда в условленном месте уже оплаченную наркоту оставляют, – Игорь допил стакан, подвинул к себе начатую трехлитровую баклажку. – Ты бы не ходила их шугать, Лар, они в ломке родную маму прибьют.

-        А че, ментам звонить? – вскинулась Лариса. – Как же, приедете вы. Кто мне в прошлый раз нудел «на хера нам «темный» сбыт[1], на хера нам «темный» сбыт», а? Может, скажешь, оставить, как есть? У нас, вообще-то полный двор мелочи, того и гляди попробуют! Образцовый дом, блин…

-        Повесь объявы, мол, уважаемые наркоманы, просьба не устраивать закладки, в доме ведется видеонаблюдение, записи передаем в милицию.

-        Принтер сломался, – буркнула рукопашница. – И вообще, выучи, где работаешь. «Милиция»…

-        Как знаешь, не меня завалят. – Обиделся он. Кивнул Лёльке. – Слышишь, объясни подруге, что ей тут голову оторвут не смотря на все способности. Может, она тебе поверит.

-        Не каркай, – засмеялась она. – Объясню.

Хорошее настроение как-то испарилось. На обратном пути от девчонок Игорь зашел к дяде Сереже, но Лара не соврала: тот был в запое не меньше недели.

-        Не ссы, Игорюха! Р-разберемся с этими пидорами, – выдал он в ответ на осторожный вопрос о закладках. – Тут наш двор, в нем пор-рядок должен быть!

На следующий день дом обзавелся красиво распечатанными объявлениями возле каждого из четырех подъездов. То ли принтер нашелся еще у кого-то из жилищного совета, то ли у Лары с Лёлей спешно починился. Вездесущие старушки, сидящие на выставленных возле подъездов стульчиках и креслах, бдительно и недобро высматривали чужаков. Игорю они, впрочем, кивнули, но тоже как-то подозрительно.

–         Как вахта? – спросил он у живущей дверь в дверь с Ларкой и Лёлей Марьи Григорьевны. – Лариса вас настропалила?

–         Ой, Ларочка такая умная девочка, – закивала та. – Сказала, чтобы в оба смотрели, пока эти ироды наших дворовых ребятишек наркоманами не сделали.

Слово «наркоманы» она выговорила особенно отчетливо, даже с шиком.

–         Я даже сериал сегодня пропустила про Кармелиту, – с гордостью добавила вторая, незнакомая бабушка. – Не до сериалов, когда такой бардак в стране творится. В одном нашем дворе порядок был, и до него добрались… Товарища Сталина на них нет! Я вот все говорю Ларе, чтоб она в депутаты пошла, глядишь во всем районе бы порядок навела, а она отшучивается. Тоже вертихвостка, лень ей!

Он отвернулся, обвел глазами привычный двор. Окна первого этажа, обычно распахнутые настежь, недобро блестели стеклами. Натянутая между двумя столбами проволока, на которой обычно сушилось белье, повисла голой ноябрьской веткой. Детская площадка была пуста, и даже собаки куда-то подевались.

Впрочем, ерунда, дело шло к осени, ребята к школе готовятся, да и похолодало на улице, потому и с собаками никто не гуляет, и окна закрыты…

–         Игорёша, а ты куда, разве не к девочкам? – закричала Марья Григорьевна, но он уже шагал к дому.

2.

В понедельник Игорь дежурил и на тренировку не попал, а когда приехал в среду, Ларка уже разминалась в кругу пацанов, что-то оживленно рассказывая и гордо демонстрируя правую руку. Предчувствуя недоброе, он подошел ближе и прислушался: точно с таким же выражением лиц новички демонстрировали впервые разбитые о грушу или «лапы» казанки. А Лариса была опытной рукопашницей и перед тренировкой всегда бинтовала руки.

–         И, прикинь, не зря я с собакой попозже вышла. Облюбовали наш дом, с-суки. Я Петровичу в окно стукнула, и говорю так вежливо, мол, товарищ наркоман, не пойти ли тебе на мужской половой хрен?

Ребята одобрительно захохотали. Они же еще малолетки, сопляки, вдруг с ужасом понял Игорь. Сколько им? Двадцать-двадцать пять, не больше. Сейчас она позовет их на защиту закона и порядка в отдельно взятом дворе, и они побегут, не раздумывая.

–         А он? – с восхищением спросил самый младший из рукопашников, долговязый студент Стас.

–         А он мне, мол, не пойти ли тебе туда самой. Я ему тогда пообещала собаку спустить, а он пока думал, что ответить, влепила ему «двоечку[1]» и потом коленом по яйцам добавила.

–         И собака ждала, все это время?

–         Рэд у меня послушный, пока не скажешь, не кинется. Да я его в наморднике вывела, дольше снимать было. Ну а потом он сбежал, я из-под карниза «дурь» достала, пакет разорвала и по ветру развеяла.

Сразу несколько пацанов, Стас первый, заржали:

–         А если б там кокс был? Типа, выходите, дети, свежим воздухом, подышать?

–         А если бы там кокс был, мы бы в Калифорнии жили. Им по-другому торгуют. Скажи, Игорь?

Ребята расступились, повернулись к нему, и Игорь воспользовался этим, ухватив Ларку за запястье и притянув к себе. Развернулся, прижал ее к стене.

–         Ты охуела?!

–         Это ты рехнулся!

Огромные глаза Ларисы, казалось, стали еще больше. Игорь наклонился над ней, вдавливая девчонку своим телом в ледяной бетон и краем сознания понимая, что только что прозвучавшее «коленом по яйцам» может достаться и ему. Но она даже не пыталась сопротивляться, молча глядя ему в лицо. Шеей Игорь чувствовал ее горячее, возбужденное дыхание.

–         Нет, девочка моя, это ты рехнулась. Послушай меня. Не вздумай продолжать в этом духе. Ты о Лёльке подумала, о маме своей?! Если тебя убьют или покалечат…

Он обернулся, увидел заинтересованные лица и как будто вынырнул из воды или проснулся.

–       Извини, Лара. Я… пойду, наверно.

И, не слушая возбужденного гомона за спиной, пошел на Романовскую. Но не к тридцать седьмому дому, а к соседнему через улицу.

Игорь сам не знал, зачем приперся в участковый пункт. Он все еще не понимал, отчего сорвался, почему так близко к сердцу принял ситуацию со сбытчиками и «нарками», облюбовавшими Тихий дом, и со рвущейся в бой Ларкой. И толком не представлял, что будет говорить участковому.

Представился, показал «ксиву».

–         Да мы знакомы, вроде, я тебя в отделе видел. Ты по какому вопросу?

Участковый, предпенсионного возраста мужик, сидел за заваленным бумагами столом. Второй стол, такой же неряшливый, пустовал. Видимо, коллега куда-то вышел. В кабинете отчетливо пахло спиртным и пылью.

–         Да вот, у соседей твоих «закладки» делать стали. А жильцы больно деятельные.

–         У соседей? А, в Тихом доме… хороший адрес, и жильцы – не пожалуешься, все бы такие были. За четыре года – не поверишь, один вызов. Белье с веревки стянули. Как в деревне живут, ей-богу. Про «закладки» ничего не слышал…

Игорь почувствовал, как внутри у него зашевелился какой-то склизкий холодный комок.

–         Что, никто не зашел к тебе?

–         Да там граждане самостоятельные живут. Не боись, разберемся. Скажи им, пускай «объявы» повесят, что съемка идет, и муляжи камер, что ли, сделают… А что, доследственную проверку проводишь, или дело уже возбудили?

Доследственная была бы неплохим вариантом. Может, если показать Ларке, что наркотиками занимаются компетентные люди, она хоть немного успокоится. И Игорь решил, что с утра он непременно пойдет к начальнику, и с Леной, следачкой по наркошам, тоже поговорит.

Разбудило его незадолго до часу ночи до отвращения знакомое визжание и хрюканье сирены. Впервые в жизни. Никогда раньше его не будили эти привычные звуки. Патрульная машина прокатилась мимо Вороньей Слободки по улице Лысенко.. Еще не зная, что произошло, но чувствуя, что-то нехорошее, он накинул куртку и побежал вниз. Во дворе было тихо. Для успокоения совести он решил прогуляться до Тихого дома и почти сразу понял, что Ларка его не послушала.

Половина окон в доме светилось, как будто стоял теплый вечер, а не глубокая по меркам добропорядочного образцового дома ночь. Красно-голубые мигалки казались причудливой светомузыкой. Мигалки дежурного уазика… и двух скорых.

–         Что произошло?! Разойдитесь! – он отпихнул в сторону молоденького ППСника, на ходу вспоминая, что удостоверения в кармане пижамных штанов нет, и тут же понял, что оно не понадобится: сразу за мальчишкой-пэпсом стоял дежурный опер Леха.

–         Игорь? Откуда здесь?

–         Да я живу тут рядом… что случилось?!

–         Тут герычем, оказывается, торговали. Нарики за «закладкой» пришли, а жильцы разбираться сами вышли. Нехорошее такое дело, еще и опер наш бывший, Сергей Малявин тут… наш следак уже тут, комитетчик[2] едет. Пускай сами разбираются, что чье…

Что чье?! В груди что-то дрогнуло, и стало страшно вдохнуть.

–         Что случилось?

–         У тебя друзья тут, что ли? – голос Лехи стал опасно, предупредительно заботливым. – Ты не волнуйся, Малявин живой, только… ствол у него был, левый. Он одного наркошу на месте положил. А вот девчонку с этого подъезда, Сотникову Ларису, порезали.

–         Насмерть?!

Леха присел на поребрик и настойчиво потянул его за собой.

–         Может, еще оклемается. Она молодая, здоровая…

–         Она здесь?!

–         Увезли уже. Эти скорые – для двоих уродов, которые живы оста…

–         Куда ее увезли?!

–         В «горку[3]», кажется… Вон, подружка ее сидит, с которой они в одной квартире жили…она с ней ехать хотела…  Игорёх, ты куда?

Он не сразу понял, почему Лёлька вышла с Рэдом, и почему он лежит на боку, когда его хозяйку увезли в больницу, и только потом увидел, что из-под головы собаки натекла лужа крови. Верный пес, видимо, бросился на защиту Ларки и первым получил удар. Лёля, растрепанная, в расстегнутом халате поверх ночнушки и резиновых лариных вьетнамках, сидела рядом. Не плакала, но глаза ее страшно, как при температуре блестели. Увидев Игоря, она медленно встала. Подошла ближе и начала слабыми кулачками бить его в грудь.

–         Это ты, сволочь, виноват! Ты! Это вы должны были ловить ваших нарков, а не Ларка! Ты виноват! Вы все виноваты! Менты, сволочи…

Леха попытался оттащить девушку, но Игорь покачал головой. Только перехватил Лёльку за тоненькие, как у ребенка, кисти и молча ждал, пока она извивалась и визжала, пытаясь его достать. Потом уткнулась лицом ему в плечо и тихо, безнадежно заревела.

Лара умерла в половине шестого утра, так и не придя в сознание. Действия дяди Сережи квалифицировали по сто восьмой – как убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны. Никто из жильцов Тихого дома не дал показания, что он уже почти месяц был в запое, и стрелял еще до того, как началась драка, а в отделе его еще не успели забыть. Наркоманами занялся следственный комитет. Говорят, их закрыли надолго. В полиции все-таки заинтересовались «закладками» под карнизами и возбудили дело по статье 228.1 «в отношении неустановленного лица» – тот самый «темный сбыт», но никого так и не нашли. Дело приостановили, оно лежит в архиве.

Жилищный совет дома №37 продолжает решать все организационные вопросы, не обращаясь за помощью ни в полицию, ни в ЖЭУ. Называется он теперь товариществом собственников жилья, но все по старой памяти называют его жилсоветом. Новым председателем его стал Игорь: он теперь живет в Тихом доме вместе с Лёлей, на новый год они завели щенка боксера. Говорят, когда было полгода со смерти Ларисы, он напился так, что на следующий день не смог выйти на работу.

Не так давно все это и было. В июле-августе одиннадцатого года.

+1

6

От Edel Weis


История одного знакомства

Я увидела тебя чуть раньше всей компании. Мы сидели в клубе, на втором этаже, а ты шла, разговаривая по телефону, и оглядывала столики.
- А вон и Маша идет, - проследив за моим взглядом, - сказала Наташа, - ну наконец-то, - продолжила она чуть ворчливо. Я почему-то поспешно отвела взгляд и пропустила момент, когда ты поднялась по лестнице наверх…
Я познакомилась с тобой случайно. Или нет? У нас были общие знакомые, удивительно, что мы никогда не встречались прежде. Ни с тобой, ни с твоим мужем.
Был субботний вечер. В клубе полно народу. Мы уже играли какое-то время в бильярд, твоя компания присоединилась к нам немного позже…
Твой муж оказался очень интересным собеседником. Со светлыми зелеными глазами и на удивление красивыми, ухоженными руками. На пальце - обручальное кольцо. По всему было видно, что он душа всей компании, да и я, перезнакомившись со всеми, почувствовала на себе его обаяние. За какое-то непродолжительное время мы уже вместе выпивали, и играли в бильярд, делая ставки…
Ты была очень похожа с мужем. Такой же безупречный внешний вид и что-то знакомое в выражении лица, такое сходство бывает, обычно, между эмоционально близкими людьми. Он обхватил тебя и, придерживая одной рукой за плечо, а другой за талию театрально поцеловал, чуть наклоняя назад твою спину.
- Ты мог бы быть чуть менее эмоциональным, - сказала ты, сняв перчатку и вытирая рот. Все рассмеялись. А ты, сбросив на мужа шарф и пальто, села в кожаное кресло, и встретилась со мной взглядом.
Мне никогда не нравились такие анатомически правильные лица. Они казались мне либо смазливыми, либо скучными. А твое лицо, с совершенно правильными чертами мне понравилось. В твоем же взгляде я прочла приветливое равнодушие. И меня это задело. Тем более, что было это безосновательно.
Или мне понравилась ты сама? В тот первый момент, когда я тебя увидела и еще не знала, что через некоторое время ты будешь сидеть напротив меня, смеяться шуткам своего мужа, а позже, отговаривать вошедших в азарт друзей играть на деньги.
- Вам не стоит играть с моим мужем на деньги, – сказала ты, в своей любезной манере.
- Не стоит беспокоиться за мои деньги, - раздосадовано ответила я, и сразу пожалела, увидев твой недоумевающий взгляд, но остановиться, не могла, - Вы не допускаете мысли, что выиграть могу я? Ты смотрела на меня некоторое время, а потом очень вежливо заметила:
- Может быть, я беспокоюсь за свой бюджет, – он у нас общий.
Не знаю, как я выглядела, но надеюсь не так глупо, как себя чувствовала.
По началу, я совершенно терялась в твоем обществе. Ты все больше молчала, при первой же встрече я обратила внимание на твою немногословность. И ты совсем не пыталась мне помочь. Ты просто смотрела на меня своими темными глазами, а я ничего не могла в них прочесть, кроме вежливого внимания…
Я не могла тебя забыть, но и поводов для новых встреч не искала. Напротив, всякий раз, когда мы оказывались в одной компании, я избегала твоего общества. Не знаю, как это выглядело со стороны, было ли мое поведение естественным, но мне было все равно. Я просто не могла находиться рядом с тобой.
От друзей я знала, что у тебя счастливая семья, твой муж тебя обожает, да я и сама это видела. Я могла остановиться, тогда еще могла. Я понимала, что у меня нет никаких шансов. Да и на что? Даже, если бы ты была одинокой. Я смотрела на тебя и понимала, что у тебя совершенно благополучная жизнь, и не только внешне. Из наших обрывочных разговоров, моих наблюдений, дружеских сплетен, наконец, у меня вполне сложился твой образ: примерной жены и матери, с устоявшимися принципами. Ты казалась довольной своей жизнью, даже больше – ты была ею довольна…
- Вы мне приснились недавно, - мы сидели в кафе, и ждали, когда принесут заказ.
- Надеюсь, это был не кошмар, – с совершенно серьезным видом, - шутила ты. Это твоя неповторимая манера, вот так шутить, меня очаровывала и раздражала одновременно. Мне казалось, ты видишь меня насквозь, и, тем более обижала мысль, что ты за все время, ни то, что словом, но ни интонацией, ни каким-либо неуловимым движением или жестом, не давала понять, что видишь, понимаешь, знаешь, что я хочу сказать. Ты была всегда безупречно вежлива, приветлива, внимательна и – равнодушна. Я замечала, что даже в обществе близких друзей ты в один момент была полностью поглощена беседой, а уже в следующее мгновение как будто ускользала.
- Нет. – Вы шли мне навстречу и улыбались. - На Вас было надето серое пальто, а на шее повязан шарф, изумрудного цвета. Волосы были гладко зачесаны и заколоты на затылке. Я остановилась, чтобы не произнести что-нибудь лишнее, откровенное. После чего, даже ты со своими манерами не сможешь сделать вид, будто ничего не понимаешь.
- А дальше? – немного погодя спросила ты, - не дождавшись от меня продолжения. Но я молчала, изображая, что очень занята изучением орнамента на кофейной чашке. Тебя же, похоже, все это начало развлекать. – В Вашем сне было что-то еще, кроме деталей моей одежды? Кстати, а перчатки на мне были? Вы позволите предположить? – они тоже были серые. Нет, конечно, они были зеленые, то есть изумрудные, - вовсю веселилась ты.
- Маша, Вы мне нравитесь. Вы же знаете, что нравитесь мне? – произнесла я. Куда только подевалось твое веселье? Ну, неужели? Быть не может! Мне даже стало жалко тебя. Я впервые увидела на твоем лице смущение и еще…озабоченность. Мне самой уже стало весело. Что же ты, милая, будешь делать с этим знанием?
- Вы мне тоже нравитесь. Очень нравитесь, Верочка, - убежденно, словно уговаривая маленького ребенка, - ответила ты.
Ну, конечно, кто бы сомневался! Я попросила официанта принести счет…
Когда ты сдалась? Я не могла поверить. Ты попросила о встрече и без вступления, сразу сказала:
- Я не могу. Вера, я не смогу. У меня семья. Я не смогу так с ними поступить.
- Зачем же ты пришла? – я разозлилась, хотя не имела никакого права. Ты была честной. Я знала. У тебя никого не было кроме мужа. Ты и не хотела никого. У тебя были твердые принципы.
- Мы же можем быть друзьями?
- Нет. Не можем, – чеканя каждое слово, - сказала я. Ты рассмеялась, а я недоуменно уставилась на тебя.
- Забавно, – когда-то я почти при таких же обстоятельствах предлагала дружбу мужу, а он, как и ты, мне отказал…
Я была счастлива. Я разрушила твою семью, и была до безумия счастлива.
Правда, недолго. Ты, конечно, ушла от мужа, потому что не могла иначе. Ты никогда подробно не касалась этой темы, а я боялась спросить. Я вообще была ни в чем не уверена. Понимала, как было тебе тяжело, ты ведь до сих пор его любишь. Не так, как меня, но знаю – любишь. Вы и сейчас часто видитесь, у вас общий ребенок, друзья. Он по-прежнему близкий тебе человек.
В самом начале мы пытались собираться все вместе. Твой муж, он ведь такой же безупречный, как и ты. Все старались. Все, кроме меня.
Поэтому, ты стала со временем скрывать свои встречи с ним? Я тебя безумно ревновала к нему, к вашей близости. Я перестала тебе доверять. Ждала, когда ты меня бросишь. Мне хотелось причинить тебе боль, я сходила с ума по тебе. В какой-то момент я пыталась заставить себя разлюбить тебя. Перебирала в уме твои мнимые недостатки и нанесенные мне обиды. Я устраивала тебе истерики.
- Господи, - что за плебейство, устраивать бесконечные сцены, - устало говорила ты.
- Ах, вот как! – кричала я, - что еще я о себе не знаю. – Может, расскажешь?
- Вера, пожалуйста, не надо…- почти беззвучно шептала ты, закрывая лицо руками. Но меня было не остановить.
- Посмотри на меня. Маша! Убери руки и посмотри на меня! - я совершенно перестала себя контролировать. Мне хотелось тебя ударить, но еще больше, чтобы ты ударила меня.
- Уходи…
- Чтооо?
- Верочка, ты же сама потом себя не простишь, - ты не могла смотреть на меня, но руки убрала и сидела, опустив голову.
- Уйду, если ты скажешь, что думаешь! Мне надоело угадывать, я хочу знать!!!
- Ты…ты - абсолютная эгоистка, сосредоточенная исключительно на своих чувствах. Для тебя существуют только твои переживания…ничьи больше.
Я хлопнула дверью, зная, что все равно приползу на коленях, вымаливая прощение. Но я боялась, что в этот раз ползти будет некуда…
- Почему ты не доверяешь мне?
- Я боюсь… Маша, ты же не вернешься к нему? Я сижу на твоих коленях, и, пряча лицо в растрепанные моими руками волосы, вдыхаю твой запах. – Ты поменяла духи? – шепчу я и касаюсь губами шеи.
- Тебе нравятся? – едва слышно спрашиваешь ты.
- Ты не ответила, - я слегка прикусываю твою кожу.
- Ты тоже, - я чувствую твое дыхание на затылке, а затем ты нежно притягиваешь руками мою голову и целуешь макушку. Я люблю чувствовать твои пальцы на своем лице. Обычно, ты обводишь легкими, едва ощутимыми касаниями лоб, брови, немного дольше задерживаясь на губах, словно о чем-то, задумавшись. Мне никогда не удается прочитать твои мысли полностью. Но в этот момент я не испытываю страха. Я знаю, о чем ты думаешь…
- Я никогда не вернусь к нему, даже если бы хотела, это было бы несправедливо, по отношению к нему. – То, как я с ним поступила, настоящее предательство. Он не заслуживал такого. Никто не заслуживает. – Не бойся меня. Вера, я не причиню тебе такой боли.
- Маша, а ты когда-нибудь боялась, что тебя бросят? – я стыжусь своего вопроса, - но все-таки задаю.
- Нет.
- Правда? – А чего же ты боишься? – совсем по-детски интересуюсь я.
- Боюсь, что ты меня разлюбишь, - просто отвечаешь ты.

+3

7

Мир сошел с ума

Jude

- Нет, мир решительно сошёл с ума, - произносит начальница, откладывая газету со статьёй моей жены. Статья так себе – побрехени. Про то, как один мужик с двумя бабами жил шведской семьёй. А начальница у меня мировая. Томная и усталая, похожая на постаревшую и подурневшую принцессу Диану. Я её так про себя и зову – Диана.

Моей жене она бы понравилась. Ей, развратной женщине, нравятся полузавядшие стриженые блондинки с тоской и томностью в очах. Когда мы порой ссоримся, жена отворачивается лицом к стене и бросает роковую фразу: «Ах, так? Вот брошу тебя и уйду. Уйду к Настеньке.» Это она имеет в виду мадам фон Калманович, Земфириного менеджера. Так, кажется, эта должность среди музыкантов именуется. Нет, права начальница. Мир сошёл с ума.

Вот, например, Дмитрий Израилевич, наш замдиректора. Человеку 65 лет, пора бы уже о вечном задуматься, а он всё туда же. Рак с клешнёй, понимаешь… Он у нас, видите ли, друг детей. Наставник молодёжи. Хотя девчонки наши от него млеют. Оно, конечно. Дмитрий Израилевич и покурить вместе с ними на лестницу выйдет, и про Набокова, возведя очи к небу, повздыхает, и слёзки утрёт, выплаканные в его жилетку. Погладит по пушистой девичьей головке своей морщинистой , в пятнышку лапкой, угостит карамелькой, да и денежек до получки без проблем одолжит. Словом, шарман и душка.

Эх, было бы оно всё именно так. Пить бы и мне с Дмитрием Израилевичем кофе на обед, обсуждать литературные новинки да перехватывать до получки. Дёрнул же чёрт стихи свои показать…

Вбегает он на следующее утро к нам в кабинет, благо начальницы не было, и молвит: «Я, -- грит, -- редко хвалю безоговорочно, но тобою написанное – просто шедевр. И такие вещи возвышенные я не могу с тобой на бегу обсуждать, ожидая, что в кабинет вот-вот кто-нибудь нагрянет. Если у тебя вечер свободен, заходи ко мне домой. Жена уехала внуков навестить, поговорим, никто не помешает…»

И я, синдромо даунито, наив бело-розовый, соглашаюсь. Интересно ж послушать, как меня хвалить будут.

А в пустой квартире Дмитрия Израилевича полный ажур. А в пустой квартире Дмитрия Израилевича готовность № 1. На столе тускло поблёскивает запотевшими боками бутылка водки. Газировка, тоже холодная, томится, издыхает бульбиками. Свежие огурчики-помидорчики крупно на блюдо порезаны. Сыр со слезой в вазочке. Ветчина нежнейшая на тарелочке. Оливочки, грибочки. Короче, закуска варианта «Холостяцкая, но ото всей души».

Сам Дмитрий Израилевич кричит мне откуда-то, из глубины коридора:

- Ты иди там, золотко, на кухню, порежь укропчик-петрушечку. А я мигом…, -- и исчезает за какой-то дверью.

Я послушно режу зелень и, переместившись в комнату, рассматриваю книжные корешки. И тут оп-па – Дмитрий Израилевич выплывает, аки Царевна – лебедь. Блестят благородные седины.
Блестит загаром дряблый торс, прикрытый трикотажной майкой. Эх, жаль, геронтофилией не страдаю, а то б не скучать мне на том самом месте.

- Жарко, -- бормочет хозяин, и, потирая ладошки, садится за стол. Разливаем. В натянутом молчании выпиваем по первой. Потом по второй, по третьей, а запланированной задушевной беседы не наблюдается. Равно как и разговора о моих литературных успехах. Зато заметно захмелевший Дмитрий Израилевич пускается в воспоминания о том, как в юности они с приятелями, снедаемые гормоном, насиловали кобылку. А бедная животина через три дня издохла. От их ли действий, от иной какой напасти – непонятно…

Разливаем по четвёртой. И Дмитрий Израилевич говорит:
- Знаешь, меня всегда интересовала в поэзии тема сексуальности, -- и кладёт руку свою мне на коленку. А я её вежливо убираю. Он снова кладёт. А я уже невежливо, а зло хлопаю дверью и ухожу.

Дома жена смеётся над этой историей, аж до слёз. Снимает очки, вытирает пальцами глаза и утешает:
- Ладно, хоть покормили тебя, и на том спасибо.

А наутро Дмитрий Израилевич снова вырастает в дверях кабинета. Как ни в чём не бывало, произносит:
- Мы, -- говорит, -- вчера выпили лишнего, так про твои стихи и не поговорили. Давай в выходные съездим ко мне на родину. Снимем там номер в гостинице, поживём пару дней в тишине, на природе. Будем гулять, молоко парное пить. Я тебе такие места, такие красоты, закачаешься…
Э-не-е, дяденька, видали мы эти ваши места, представляем ваши красоты. Поэтому и произношу с елико возможной твёрдостью в голосе:
- Нет
- Да ты не бойся, -- он словно не понимает, тебе ничего не придётся делать. Вот, смотри, билеты. Вот – деньги, купи себе там, чего нужно в дорогу.
- Нет
И тогда Дмитрий Израилевич делает ЭТО. Он выходит на середину комнаты, и как в наидешёвейшей мелодраме, разрывает на мелкие клочки деньги и билеты. Розоватые, желтоватые, зеленоватые бумажки падают на наш офисный, цвета перца с солью, коврик. Громко хлопает дверь. Я стою, тупо смотрю на этот натюрморт и думаю. Думаю о том, Что впереди три майских выходных дня. О том, что у нас с женой совсем нет денег. О том, что теперь и занять – фиг у кого займёшь. Значит, три дня сидеть дома. Значит, пить чай без бубликов. Значит, н6и к кому даже в гости не пойти. Блин, убить бы за такие жесты…

А шоу продолжается. Дверь открывается, Дмитрий Израилевич с перевёрнутым лицом собирает клочки с ковра, суёт в карман и, обернувшись на пороге, бросает:
- Я… знаю…почему ты так…У тебя…роман… с шефом, да?
Дверь снова хряскает. Снежиночки штукатурки оседают и падают на ковёр. Теперь нашей уборщице придётся клинить, промается все выходные. Мир сошёл с ума…

Вот шеф. Или как он сам себя любит именовать, президент. Эльдар Ашотович, полуармянин-полуеврей, 43 года, женат, двое детей – мальчик и мальчик. Господи, мало человеку проблем с политиками, мафией, налоговой, красавицей-женой и детьми-недоумками. Нет, туда же, конь с копытой…

Мы жили спокойно почти год. Сами судите, где бы мы пересекались. Он – президент, вечно замороченный и спешащий, и я – мельчайший клерк, подставочка для кофеварки. Черт же дернул Диану—начальницу отправить меня к нему письма подписывать.

Он восседал в своём невероятно приятном, чего греха таить, кабинете. На улице жара, плавится асфальт и мозги, солнце слепит. А у него полумрак, жалюзи прикрыты, кондиционер гудит. Настоящие кожаные кресла приятно холодят спину. Век бы не уходить оттуда. Эльдар Ашотович развинчивает свой Parker, просматривает листы, подписывает.

- Всё, я закончил. Вот. Бери, -- встаёт со своего кресла, протягивает бумаги, делает шаг навстречу…
И тут я оказываюсь в ущелье между креслом и шкафом. От рубашки Эльдара Ашотовича пахнет дорогим парфюмом, а изо рта чесноком. Губы у него мокрые и холодные, он возит ими по моему лицу, а руки тоже мокрые, но горячие – их он пытается засунуть мне под футболку и в джинсы одновременно. Бумаги веером валяются по полу.

- Что-то у тебя личико раскраснелось, -- ехидно замечает секретарша Ильдара Ашотовича, проницательная, как все секретарши. Змеища…
Дома жена не смеётся. Мы долго-долго сидим на кухне, не включая света, катаем по столу хлебные шарики. Пытаемся думать, но думать не получается. Нам очень нужны деньги. Эльдар Ашотович после поцелуя утопил меня в кресле, сам взгромоздил свой зад на полированный стол и стал жаловаться на жизнь.

- Вот, я кажусь тебе старым.…Кажусь тебе некрасивым… А будь я лет на 20 моложе…Да не было б у меня никакой жены, мы бы жили вместе с тобой. Ты же видишь, как… Как я к тебе отношусь. Я вижу, ты нуждаешься. А я бы хотел, чтоб тебе было хорошо. Я смогу помочь тебе.

А в знак хорошего моего расположения к Эльдару Ашотовичу необходимо завтра зайти «в одну квартиру ту неподалёку, да?», для того, чтоб в тишине, и опять же, без свидетелей, обсудить размер моей прибавки к зарплате и премии.

Вилы. Вот мы сидим с женой на кухне, глядим на остывающий чай в кружках. Никак не придумывается, как б на ёлку влезть и далее по тексту. Господи, помоги нам! Господи, помоги! Господи!
- Слушай, -- спрашивает вдруг она, а гипс на сломанной конечности долго носят?
Я смотрю на неё, и мы начинаем хохотать, как безумные. Мы уже поняли друг друга. Как в рекламе, без слов. Взявшись за руки, счастливые, как дети, идём покупать гипсовые бинты для меня. И пару килограммов апельсинов для знакомого врача со «Скорой». Врач заматывает мне абсолютно здоровую руку, изображая «перелом луча в типичном месте». Отказывается от апельсинов и советует стукнуть Эльдара Ашотовича, «суку такую», загипсованной рукой прямо по башке. Расстаёмся друзьями.

Утром вся контора обсуждает моё ранение.
- Шёл, поскользнулся, упал, очнулся – гипс.
- У тебя там не закрытый, а ОТКРЫТЫЙ перелом
- Нет, золото и бриллианты!

«Брильянтовую руку» все цитируют свободно. Начальница, охая, сама заваривает мне кофе. Дмитрий Израилевич, пряча глаза, приносит огромный, с голову, новорожденного, грейпфрут. На грейпфруте шариковой ручкой нарисовано сердце, пронзённое стрелой, а по стреле каплями стекает кровь. Все хором советуют взять больничный. А я, изображая служебное рвение, гордо отказываюсь.

Вот, наконец, и шефская квартира для деловых и не очень деловых свиданий.
- Ох, -- говорит он, видя меня на пороге. Романтические планы Эльдара Ашотовича летят в район мужских гениталий, а я смотрю на него честными голубыми глазами. Так обидно, ничего не поделаешь…
- Больно тебе, да?, -- он пытается уменьшить мои страдания в своих объятиях. Но я айкаю и шиплю сквозь зубы, якобы превозмогая нечеловеческие мучения. Похожие на маслины, глазки Эльдара Ашотовича заволакивает туман. Нет, он же не изверг, в конце концов…
Домой меня отвозит Лёшка, шефский водитель. Провожает заботливо едва ли не до дивана, до тапочек, поддерживая под локоток. В моём кармане лежит пачка купюр. Эльдар Ашотович пожалел.

Жена хохочет и катается по дивану. Потом кидает на диван меня. Забирается сверху, целует, щекочет длинными волосами своими лицо. Приговаривает с невесть откуда взявшимся акцентом:
- Я Эльдар Ашотович. Ты мой пэрсик. Такой попка, вай-вах! Я тэба пачти лублу..
- Блин, Ленка, неужели ты не можешь понять, что мне это неприятно. Прекрати! Ну, прекрати! Ну! Вот тогда она и произносит своё:
- Ах, так? Я брошу тебя и уйду к Настеньке!
- Ну и давай! А я ещё раньше тебя уеду к Земфирочке! Она не будет шефом притворяться!

Мы бесимся, как щенки. Старый наш диванчик скрипит, кажется, на весь двор. И Ленка, как всегда, стягивает с меня через голову сарафан. И, как всегда, шепчет, приближая свои близорукие, беспомощные без очков глаза к моему лицу:
- Машка, иди посмотри, закрыты ли у нас двери. А то твои соседи подумают, что мы – лесбиянки.
Я по привычке шлёпаю босиком в коридор, проверяю замки. Пускай их, соседей, думают. Солнце заливает комнату. Мир радостно сходит с ума.

+1

8

Анализируй это, или Я привыкаю жить без тебя

Тайка

Итак, прошло несколько дней. Немножко улеглось всё. Сколько всего передумалось! Как тяжело было жить…или не жить. Спасибо (кому спасибо?) - тебе хватило ума не позвонить мне. И вообще не трогать меня всё это время. И пока я зашуганной облезлой кошкой заглядывала тебе под одеяло…ты думать обо мне не думала. Не к чему тебе было - следить за брошенной своей историей.

Я ласкалась, я думала моя любовь очень ценная. Прямо-таки бесценная. Но она (любовь) небрежно была выброшена тобой на асфальт, как ненужный проездной билетик. Ты приобрела новый абонемент, ещё не мятый, с красивой блестящей магнитной полосой. Я, повалявшись в грязи… какое же всё это ДЕРЬМО, твою мать… кое-как начала подниматься, буквально собирая по частям размазанную мою сущность. Обида? Нет, просто бомба, наконец, взорвалась.

***

Когда читатель читает подобное сочинение-обращение к мистичной Маше, Даше, Саше, ему несомненным кажется, что подглядывает он чужую настоящую жизнь. Что это свои собственные терзания пишет автор. Что не рассказ это вовсе, а личное письмо к потерянному адресату. И горит тогда справедливый читатель справедливым гневом: зачем обнажать душу? Зачем напоказ выставлять давно не стиранные носки?
Читатель менее тактичный, довольно потрёт ручки. «Ага, ага», - скажет он, - «что это у нас тут?»
Но ошибаются и те и другие. Это просто рассказ такой, и не слова действительности. Да простят меня те, кто увидит в моём повествовании себя.

***

Я, приподнявшись, несмело огляделась. Как же дальше то жить? К чему теперь стремиться? Бывает так, любишь до одури: так, что собственная жизнь кажется ничем, местом пустым. Я сказала “жить без тебя не хочу”. Есть повод для беспокойства. Доктора, скорей доктора! Избавьте её от безутешной любовницы. А то чего доброго суицидом своим растревожит ранимую душу. Душу, которая лишь презрительно плечиком поведёт, мол, гадость какая запачкала.

Как испугалась ты! Одного не учла: я врала тебе. Ещё как хочу жить. Активно, спереди и сзади.

АНАЛизируй – фальшивая была встреча. Я вспоминала безвременно погибшую черепашку, в попытках выдавить из себя пару слезинок. И когда заплакала (о, талант), изо всех сил кусала губы, чтоб не рассмеяться. А как эффектно смотрелся спрятанный под матрас нож! Ты оценила! Пять баллов мне – выпьем не чокаясь.

Не хмурься – мы хорошо повеселились. Многому научились, много взяли друг от друга. Сколько мы продержались? Год и девять? Заменяя каждый день слово «секс» на «любовь». И не уставали врать.

А я ведь верила тебе. До последней минуты верила. И потом тоже. Но никто не думал о моей душе. Тебя интересовало тело, и то, как хорошо я трахаюсь. Может, это тоже обман? Не думаю…хм…

Дерьмо!…всё это время ты покупала меня. За деньги, за красивые слова, за ложь. За возможность поиграть со мной в благородство. Моя милая, балованная принцесса. Я ведь любила тебя, так как никого никогда. Закрывая глаза на очевидное твоё превосходство в статусе, в материальном положении. Я могла дать тебе только любовь. И я, наивная, думала она нужна тебе, моя любовь, ведь она была единственным моим достоянием. В твоём мире другие ценности. Интересно, а твоя новая женщина кто? Очередная игрушка, или такая вся … Но я и так всё знаю, ведь город такой маленький…

Зачем ты не сказала сразу, что тебя напрягает моя любовь? Где твой разум был, дура?! Два «высших», а мозгов как у котёнка. Это природное. Это безответственность. Таким, как ты, надо при рождении лоботомию делать, чтобы вреда от вас не было.

Смешно. Перебирая пальцами твои волосы, я убеждалась, что ты обычная. Пройдёт пара лет: родишь, раздашься вширь, муж будет пропадать вечерами с друзьями. Ты, замазывая прыщики перед зеркалом, будешь торопиться к новой любовнице, наивно полагая, что она любит твоё погрузневшее тело. А приехав, ты похотливо будешь набрасываться на неё, уже понимая самым дальним уголком мозга, как стара ты стала. И будешь рвать от неё кусочки ласки, убеждая себя, что по-прежнему красива.

Для меня ты была красивой всегда. Я затыкала рты тем, кто считал иначе. Лишь бы ты ничего не узнала. Ты моя принцесса. Я запомню тебя такой, только вот поругаюсь сначала.

***

Цитата: «Любящий человек – это единственный человек, который воспринимает твоё стареющее тело так, так и надо». (Кто сказал, не помню).

***

Станешь старой, толстой, похотливой лесбиянкой. К тому же лгуньей. И плаксой. Раньше мы бы только посмеялись. Но хватит о физическом. Знаю, если прочитаешь, никогда мне этого не простишь. Возненавидишь! А мне, наверное, не важно…пусть теперь это сокровище другие любят.

Я понемногу привыкаю жить без тебя. Без наших ежедневных разговоров заполночь. Без твоей неизменной «Кока-Колы». Без твоих ласковых глаз и нежных ручек. Без твоей бешеной страсти. Твоих «не могу», «невозможно», «я занята». Без посиделок в ванной, когда ты мылась, подставляя моим рукам спинку, и когда только мелкие брызги от душа сдерживали меня от желания трахнуть тебя прямо там, мокрую и беззащитную...

Этот список можно продолжать бесконечно. Но я привыкаю жить без тебя. И уже одна, я высовываюсь в окно почти по пояс, и курю не твои сигареты с ментолом. У меня болит сердце от ментола. Ты разве не знала? Но всё также продолжаю пить «Миллер», слушать радиостанцию, которую слушаешь ты, и делать на ужин фаршированные перцы.

Мне звонят другие девчонки. С ними я шляюсь по выходным. Нет, не только «Каприз» и «69». Девчонки - мои друзья. Они просто любят меня: ни за что, а просто так.

АНАЛизируя написанное, замечаю, что все мои страдания вертятся вокруг горечи потери привычного безопасного уклада жизни. Но новый мир вроде тоже ничем не угрожает. Дни наполнены радостью (когда о тебе не думаю), новыми открытиями и впечатлениями, добрыми, умными людьми.

Недавно Жанка сказала: «я не верю, что ты её любишь».
«Как не веришь?» – просто опешила я. И это вместо того, чтобы возмущённо отвоёвывать право хотя бы говорит о любви.
«А вот так, не верю и всё. Мне кажется, ты её не любишь».
Милая Жанночка! Одной фразой она почти вылечила меня. И ерунда, что опомнившись, я стала убеждать её в обратном. В уме, в сердце появилось подозрение. Оно крепло, день ото дня, подкрепляясь примерами, такими очевидными, яркими. Ну и конечно, что ты …тоже сыграло свою роль. Слишком блекло ты смотришься на фоне моих девочек.

А если вернуться на много дней назад. АНАЛизируй, покопайся в памяти, восстанови, наконец, старые письма, если ты, конечно, не стёрла их. Я писала, что никого никогда не бросаю, что часто делаю больно любимым людям. Хм… У меня опять всё получилось. Или это у тебя получилось?

Думаю, правды мы не узнаем никогда. Ни кто первый начал, ни кто первый закончил. Но сколько дерьма вылезло наружу! Боюсь, что больше даже с моей стороны, нежели с твоей.

Ты живёшь эмоциями. Я - наблюдениями. Я маленький ураганчик, который часто принимают за лёгкий ветерок. Я приношу радость, я приношу полноту и насыщенность, а затем ухожу; всегда эффектно, с громом и молниями, но никогда не оставляю за собой пустоту.

Помнишь, «мой маленький не практикующий психолог», как-то назвала меня ты.
Когда ведёшь внутренний диалог, всегда получается всё гладко. Сама говоришь, сама отвечаешь, и именно так, как хочется тебе. Это всё миф, фантом, галлюцинация. Это, наконец, просто неправда.

И, дерьмо, как же я сейчас не права. Это же ты бросила меня на асфальт рядом с грязными затоптанными осенними листьями. А мне нравится думать и так, и так. Свобода выбора. А у тебя есть такое право?

Ну их, эти наблюдения. Я привыкаю жить эмоциями. Радость встреч, первых поцелуев. Я как и прежде – маленький ураганчик. Кому-то повезёт. Ведь по сути я ребёнок. Ты же знаешь, как легко и быстро я принимаю самые непредвиденные решения. Мне всего двадцать пять, и весь мир передо мной.

***

Далёкое плато Путорана!

***

Дерьмо, на низком уровне, как мы похожи. «Ты прыгнешь, я прыгну»…так и вышло.
Не дуйся, мы же друзья.

***

Друзья – те, кто всё понимают, ничего не требуют, и готовы просто посидеть рядом и помолчать, не мешая тебе самой разобраться в себе.

***

Объявление на сайтах «Знакомства»: …ищу начальницу (директора, руководителя), которую буду нежно любить дома, и страстно в перерывах между работой…я умею делать всё, хотя не всё пробовала…только не подумай обо мне плохо…в первую очередь я ищу просто самую любимую женщину…Юля…

***

Уже не больно. Совсем не больно. Я стараюсь не думать о нежности. Я закрыла глаза, я захлопнула сердце.

Дерьмо…я не анализирую, просто я уже привыкла жить без тебя. И это последнее, что я написала для...

+1

9

Чемодан на двоих              

Таня из

Утром Вареник расчесала и cплела наши волосы в косу, повязала поверх резинки фенечку с бубенчиком и была очень довольна собой. Теперь целый день нам предстояло прожить «сиамскими близнецами» - изощренный тест на психологическую совместимость, придуманный, чтобы сэкономить время. Если к вечеру она не откусит мое ухо, а я не схвачусь за ножницы, чтобы разом покончить со всем этим, мы будем жить вместе долго и счастливо, «пока смерть не разлучит нас».

- Никогда больше не пугай меня так, девочка! – я вытирала белую пену с твоих губ, перед тем поливала твое неподвижное синее тело холодной водой, колола в вену сахарный раствор.
Ты просила, никогда не вызывать скорую: « Лучше смерть, чем позор и клиника...» - гордая дура.

- Не сцы, Вареник, отвернись и терпи, – скальпель в моей руке скользил по ее ладони, - Теперь порядок, будешь жить долго.
Нам было по пятнадцать и мы думали обдурить судьбу продолжив короткую линию жизни Вареника красивым шрамом.

Мы с Олькой занимались любовью, когда в дверь раздался звонок.
- ?, два часа ночи! Ты чего?
- Ничего. Сейчас объясню, ты за такси можешь заплатить - я там вещи оставила?
Я накинула плащ на голое тело, спустилась вниз, рассчиталась с таксистом и забрала твою сумку. Ты ушла от Сергея и приехала ко мне, без звонка, в два часа ночи с вещами – жить. Всегда с тобой так, непутевая...
- Правда, все хорошо?
- Все хорошо. С девушкой познакомься.
- Не интересно - утром она уйдет от нас навсегда.
- Да.

Наш общий с Вареником рост был равен трем метрам сорока трем сантиметрам. По жизни это было не удобно – слишком низкие потолки, слишком тесные комнаты и мелкие постоянно путались под ногами.

Я не пришла на твою свадьбу - цирк не люблю.
- Он меня любит, все понимает, и про нас...
- Все знает?
- Почти.
- И зачем это ему?
- Любит. Он очень красивый, яркий человек, неприкаянный и несчастный...
- Ты его любишь?
- Да.
- А меня?
- Люблю... Я же не пропаду никуда, мы всегда можем встречаться. Ну не рви мне сердце – сама же понимаешь что у нас ни-кола, ни-двора, ни копейки за душой, не могли же мы с твоей мамой в однокомнатной..., а мои, сама знаешь, скорее убьют.

- Вареник, скажи, только честно, я красивая?
- Ты? Ты – красивая.
- А почему она меня не хочет?
- Дура.
- А ты?
- Я – нет.
- Что «нет»?
- Я не дура. Ну, ладно, я – дура, я хочу.
Вау! Вареник-то – женщина! А я с ней все в «дурака» на щелбаны...

Мы с тобой не виделись почти два года. Я в самом деле была занята, у меня работа, новые друзья, любови, компании. Я не обижалась на тебя, только чуть-чуть в начале, или в конце...
- Как жизнь? Я звонила тебе неделю назад – мама сказала ты в Голандии.
- В командировке была служебной.
- Все ништячно?
- Да, представляешь, кажется, мечта сбылась – квартиру покупаю.
- Приглашай на новоселье.
- Придешь?
- Приду, я очень соскучилась по тебе. Приходи к нам - посмотришь, что я рисую. Мастерской нет – дома работаю.
Я пришла к тебе и офигелала.
- Тебе в самом деле нравится? Да? Вот и меня прет, я не понимаю почему никому не надо.
- Мне надо. Слушай, давай я куплю у тебя кое-что.
- Нет, я тебе продавать не могу – бери любую в подарок.
- Вот, балда! Тебе же деньги нужны... - ты упрямо качала головой - ...ладно, тогда сама для меня выбери.
Тебе нравилось делать мне подарки и ты всегда угадывала что дарить.

Вареник, каким-то чудом, успевала сдать все зачеты и подготовить работы к просмотрам вовремя, но в конце семестра ходила как махровая двоечница, не выспавшись, с синими кругами вокруг глаз – красила ночами мои планшеты, писала для меня шпоры, варила кофе и таскала из дому пирожки. Если я ворчала, что сделано плохо, переделывала:
- Любой нормальный человек давно послал бы тебя на хрен.
- Вареник, я с нормальными жить не хочу, только с тобой хочу и могу только с тобой, ты ведь не пошлешь меня на хрен?
- Ни-ко-гда!
К пятому курсу, друзья отжали для нас комнату в общаге, и никто из наших не задавал неудобных вопросов, а до остальных дела не было, общажный народ перемывал, конечно, наши хрупкие косточки, но скорее в плюс, чем в минус. Родители свято верили в непорочную девичью дружбу.

Я старалась подкинуть тебе какие-нибудь необременительные халтуры, для денег, сделала слайды с твоих работ, страничку в Инете и разослала письма с «демо», во все европейские галереи, адреса которых удалось найти в сети. Мы стали часто встречаться. Когда Сергея дома не было – занимались любовью у тебя, но чаще у меня, иногда под кайфом. Бывало, ты приносила мне «подарочек», или я, потакая твоей, а может своей слабости, старалась иметь под рукой. Однажды, продавец, у которого я брала, пропал и мой приятель отвел меня к своему, это был Сергей.
Даже мне и даже под кайфом, не проболталась, что твой муж торгует герасимом и торчит. Тебе было стыдно.
- Ночью, мне хочется задушить его, спящего, расчленить и спустить в унитаз.
- Мне тоже, это нормально, - собирай чемодан, переезжай ко мне.
- Нафига тебе все эти проблемы? Ты не понимаешь, я стала психованная, не такая, как раньше – ты и двух дней не выдержишь.
- Варешка, милая, я тоже не такая, как раньше, это не имеет значения – вместе нам всегда будет хорошо.
- Нет, и не будем больше об этом.
- Дура ты, Варька.

Мы подходили друг другу, как пазлы мозаики. Вареник ходила босиком и не терпела на полу крошек, песка и пыли - мела и мыла три раза в день, не любила разбросанных где попало вещей и в нашей малюсенькой комнате ухитрялась растасовать шмотки- краски-планшеты-баночки–коробочки-бутылочки-колечки-браслетики в идеальном порядке, готовить она умела только горелую яичницу и кашу из пельменей, а потому восхищалась и обожала мою стряпню. Я ходила за жратвой, Вареник обычно не дойдя до магазина покупала в ларьке помаду или еще какую-нибудь фигню. Я же чинила магнитофон, будильник, утюг. Вареник читала мне вслух восточных философов, поэтов, высокохудожественную прозу – все что откапывала в «Ленинке» или у друзей, покупала ароматические масла и «курила» благовония. Находила мои очки. Многое мы делали вместе: обтягивали планшеты, грунтовали холсты, сдавали сессии, выбирали шмотки ей и мне, медитировали и занимались любовью.

- Скажи, это все случилась на самом деле?
- Что?
- Весь этот кошмар.
- Ты о чем? Что ты видела?
- Нет, ты сперва скажи что тут было.
- Передоз у тебя был, ты отключилась, я тебя вытаскивала.
- И все? А гости...
- Не было у нас никаких гостей.
- Были.
- Глюки твои.
Потом, ты долго и внимательно смотрела на меня:
- А сколько нам с тобой лет?
- Глубоко за двадцать.
- Точно скажи.
- Двадцать семь.
- Двадцать семь? Серьезно? Уже двадцать семь!!! Бля... – ты застыла глядя в одну точку, ты часто так застывала, уставившись в пустоту. Потом ты просила напомнить тебе еще кое-что и мы целый вечер вспоминали нашу жизнь, истории забавные, смеялись.
- Сниматься нам надо, Варешка, а то ты совсем себе «кукушку» отбила.
- Потерпи, Котик, немножко...

Удивительно, как быстро я отвыкла жить одна. Скучала. Хреново было еще и от ломки, заставила себя сходить в сауну и открытый минеральный бассейн – там легла на воду, плавать не было сил, и вдыхала запах осенних листьев, которые падали с деревьев прямо в воду. В ту минуту мне показалось что все хорошо, как когда-то давно, и я была счастлива. Теперь меня снова знобило и не спалось, снотворное принимать не стала, утром нужно было ехать в аэропорт, встречать Варьку, боялась проспать.
Варька возвращалась из Берлина, у нее была выставка совместная с двумя нашими ребятами. Галерист немец, с которым мы познакомились в Инете, приезжал летом, смотрел работы, Варькины ему безумно понравились, сразу предложил сотрудничество, купил кое-что, а сейчас выставку сделал «групповую», если будут хорошие продажи, сделает весной персональную. Я всегда считала себя удачливой и радовалась, что рядом со мной у Варешки тоже все неплохо стало складываться. Сама собиралась уйти из конторы и открыть свою студию, но не хотела рисковать пока Варька не станет нормально зарабатывать.
Она вернулась больная, но какая-то воодушевленная. Есть не стала, ее тошнило всю дорогу, сразу принялась распаковывать подарки. Привезла мне модные джинсы, сидели как влитые, по-растамански яркий свитер, очень красивый и теплый. Духи, выпивки хорошей, красок себе накупила целый чемодан, чемодан тоже был новый и огромный.
- Варь, спасибо, только зачем столько всего – тебе же поднимать нельзя ничего тяжелее ложки, а ты тащила.
- Мужики помогли. Я там чуть не загнулась без порошка, есть не могла, спать тоже и сказать никому нельзя что со мной такое, но они видели, что хреново, думали грипп, опекали всячески, без них сдохла бы, наверное.
- Купили что-то?
- Много, то что не продалось – оставила, Хельмут продаст со временем, я денег привезла, и у меня идея появилась, даже план!
- Я Вас внимательно слушаю...
- Все реально: еще три – пять таких продаж и у нас хватит, чтобы уехать куда-нибудь в Европу жить...
- Опомнись, мы и так в Европе живем.
- Не перебивай, я говорю сможем уехать в какой-нибудь Амстердам или Берлин, в Прагу, на худой конец, там говорят красиво. Будем жить среди нормальных доброжелательных людей.
- Уродов везде хватает...
- Не тупи. Ты же много ездила, знаешь, что там другая жизнь и люди другие.
- Чужие...
- Ты в интернете своем посмотри, условия эмиграции в разные европейские государства, выбери что-нибудь конкретное, к чему мы будем стремиться, а то я чемодан уже купила большой, на двоих.
- Я тебе и так могу сказать: Восточная Европа и Испания, по-моему еще осталась из возможных...
- Испания – супер. И еще я решила, что мы «снимемся», можно перетерпеть, я же вот жива, болю вся, но жива, - с завтрашнего дня завязываем.
- Почему с завтрашнего?
- Сегодня не реально, подумай, мне к своим нужно съездить, подарки раздать родителям, брату, я же не могу в таком зеленом виде перед ними появиться, нужно чувствовать себя хорошо, а вечером с тобой хотела поужинать и потрахаться, я так соскучилась, съезди, возьми нам полечится, вот деньги. Потом я к родителям, а ты готовить будешь, что-нибудь вкусное, обещаю - у мамы не есть.
«Потрахаться» было заманчиво, и я поехала за «лекарством».

Поезд отправлялся в двадцать два ноль-ноль. Нужно было еще заехать попрощаться с мамой, но это – ближе к вечеру, а сейчас я приготовила обед и ждала Олю. Она задерживалась, что не свойственно ей, она всегда была очень пунктуальным и надежным человеком. Я ее любила.
Два года назад она пришла ко мне на собеседование; наша фирма объявила конкурс на вакансию дизайнера. Оля только-только закончила институт, явно не проходила ни по каким стандартам – ни опыта, ни компа. Внешне она была похожа на щуплого мальчика-гея лет шестнадцати но выглядела потрясающе элегантно. Я представилась ей.
- Очень приятно, Оля. Меня тут Ваш коллега за парня принял, за руку поздоровался...
- Бывает...
- Голубой?
- Нет, - пидарас. – она начинала мне нравится.
Полистали вместе журналы по дизайну, фотографии, современному искусству. Она оказалась способной анализировать, у нее было чутье на «модные» штуки. Показала свои студенческие работы – талантливая девочка, с амбициями. Я себя вспомнила пару-тройку лет назад.
Обосновывая свой выбор на совете директоров, я нагло врала в ущерб интересам фирмы: молодая, перспективная, научится, и как красивая девушка будет стимулировать к трудовым подвигам наш мужской коллектив.
Я понимала, что Оля не станет «губить молодость» сидя за компьютером на средней зарплате, научится кое-чему, приобретет нужные связи и станет работать самостоятельно, на себя, возможно, мы будем работать вместе. Я старалась «поднатаскать» ее на компе, знакомила с «нужными» людьми, когда она стала что-то уметь, привлекала на свои заказы, потом у нее появились свои, которые мы тоже часто делали вместе. У нас были общие друзья и дела, но она одна из этого круга знала, что я «балуюсь» героином, выручала по работе, когда я была в расфокусе – свой человек.
- Наконец-то, я уже стала психовать и все остыло.
- Извини, я вещи собирала, как-то не привычно, что я буду жить не с родителями, а у тебя, не могла решить, что брать с собой на первое время.
- Да я все оставляю, пользуйся. Показывать тебе не надо, где что лежит , знаешь, если не забыла.
- Не забыла. Но мне не ловко как-то.
- Че так?
- Не мое, не наше..., не ловко брать чужое, ее, ваше, и страшновато...
- Ты не бойся, она же не здесь умерла – в больнице, а тело родители ее забрали к себе..., меня не пустили..., я ее мертвую и не видела...
- Да мне не от этого... Мне одной страшно, без тебя, я не привыкла что-то делать самостоятельно, по работе и по жизни – спросить не у кого, и вообще это глупо, что ты уезжаешь, все так неплохо складывалось, заказов много, зарегистрировали бы свою фирму, офис дешево можно снять, компы купили бы, и вперед, ребята есть хорошие... Ты бы отвлеклась..., полечилась...
- Я не хочу отвлекаться, или увлекаться, привязываться к работе, людям, квартирам, городам. Сейчас я все могу: могу ехать куда захочу, делать могу все что угодно, если понадобится работать – мне теперь все равно чем заниматься, где жить – в особняке или на скамейке, я свободна.
- Бред. Женщина не может так жить, не должна.
- Я уже не женщина, и не должна никому.
- Это такая любовь?
- Это такая судьба. Любовь бывает счастливой или несчастной, а судьба –неотвратима. В начале у нас любовь была, а потом - чистая судьба, я не знаю, как такие вещи происходят; может это случилось, когда я свою метку ставила на ее ладони в ранней нашей юности, или когда мы в «сиамских близнецов» играли что-то срослось... Мы с ней жизнь прожили, полный цикл: в начале были детьми, потом юными, полюбили друг друга, потом разошлись и я стала взрослой, она тоже, потом мы опять были вместе, вместе состарились, и умерли в один день.
- Ты вернешься?
- У меня здесь мама, ты, недвижимость, опять же... Я буду приезжать, не часто.
Ты, если захочешь, можешь тут все переставить, передвинуть, только не выбрасывай ничего и картинки пусть весят.
- Ок.
- И еще одно, во время моих возвращений , я не надолго – на неделю, две, раз в полгода, может быть, - ты живешь у родителей, без обид. Все.

Я и не хотела видеть тебя в гробу, я им деньги принесла, твои, так было правильно, им же не нужны твои вещи, краски, картины и ты им не нужна была, им дочь хотелось «нормальную», как у людей. Легче, что ли, стало твоей маме, от того что я «пошла вон» из их дома не простившись с твоим, моим родным телом? Ну не простилась и ладно, не буду прощаться, я не прощаться приехала – оставить тебе хочу кое-что, у меня же много всего от тебя осталось: привычки твои, жесты, словечки..., шмотки твои ношу... Я уезжаю. Все по плану. Сперва поживу у Хельмута, он настаивает что-бы я к нему ехала, думает, меня нужно утешать, пусть утешает, он очень хороший и порядочный, деньги наши у него еще есть, на первое время мне хватит, а там посмотрим... А тебе я волосы свои принесла, те самые, которые ты сплетала со своими в косу. Мама, когда я постриглась, всплакнула, собрала и сохранила, пригодятся, мол на парик в старости. Очень красивые, тебе нравились. Отрезанные, мертвые... часть меня, как и ты. Сейчас, пока никто не видит, выкопаем ямку и устроим наши похороны, без посторонних. Готово. Свободны.

+1

10

My Andy

YelloW 

Мы познакомились на шумном сборе рок-музыки. Она была со своей компанией, а я со своей.

Шумный зал наполнился до отказа кучками людей в ярких «прикидах» и с сине-зелеными ирокезами. Со сцены неслись звуки, похожие на крики пьяного монтера, наступившего на собственную руку огромного размера кирзачом. Звук был отвратителен, я тогда уже успела пожалеть о том, что пришла на этот сейшн.

А молодежь веселилась вовсю! Радостные вопли свидетельствовали о пришествии очередного «своего», пивные бутылки вместе с колоритными выражениями летели во все стороны. Народ отрывался на всю катушку. Несколько бренных утлых тушек уже валялись на полу и между креслами, еще не дождавшись самого фестиваля, они «норму выполнили…и перевыполнили». Толкотня стояла со всех сторон, и мое сдавленное «хватит толкаться!» звучало крайне неубедительно. Вдобавок все мои друзья растеклись по залу и искать их было, ясно дело, все равно что иголку в стоге сена.

И тут на меня, раздавленную и обреченную на все худшее, свалилось существо небольшого роста, с обесцвеченным хохолком и разодетое как чучело.

Из под желтых прядок на меня глянули ярко-коричневые, задорные глаза.

- Привет! Я - Эдька.

Это имечко мне ничего не говорило. Но мне понравилось это существо, хотя до меня из-за обильного боди-арта на лице не совсем дошло, какого оно пола.

А дальше последовала мировая фраза:

- Травку будешь?

Делать все равно было нечего, и я, спотыкаясь во фразах, стараясь извлечь из обращения всякого рода местоимения, характеризующие пол собеседника, чертыхнувшись, согласилась.

После пятой затяжки мир раздвинулся и начал искриться и пузыриться смехом.

Меня буквально распирало изнутри от всеобъемлющего веселья…

Потом, еле держась на ногах от хохота, я узнала, что Эдька - это не имя, а ник. И то, что она женского пола. И уже в обнимку мы горланили на весь зал теперь уже позабытые мною песни.

 

Мы поселились в ее квартирке.

Она прекрасно готовила, пела и у нее была куча музыкальных дисков, пластинок и журналов. Мне нравилось проводить с ней все свое свободное время, потому что она была настолько интересной, что познать ее было невозможно.

Бездна искрящихся оптимизмом глаз, задорный ирокез, дома, впрочем, несколько прилизанный и относительно мирный; хрипловатый, и вместе с тем звенящий голос… Она постоянно была в движении, всем интересовалась и была как мед облеплена поклонниками и друзьями. В ее квартирке были бурные вечеринки, двери всегда были открыты. А больше всего с ума сводил ее характер… Грубоватая и ранимая, независимая и любящая людей…Хохотушка…

Так мы и жили - по утрам распивали кофе, под различную музыку делали зарядку, потом бегали  наперегонки по комнатам, выискивая из ставших общими вещей, что-нибудь одеть… И бежали на учебу. Она неизменно приходила раньше меня ( мы учились в разных ВУЗах), и я всегда заставала ее на кухне рядом с телеком , а на столе дымился обед. В общем мы были очень близкими подругами.

Я, конечно, слышала про лесбиянок и общалась с ними, но никогда бы не могла подумать что моя Эдька…

Мы часто дурачились, валялись вместе на диване. Иногда она распахивала дверь в ванную и поливала меня ледяной водой, и начинался сущий ад, после которого мы вместе отмывали пену и вытирали водяные лужищи…

 

И вот однажды  я пришла с учебы и не застала ее дома. Ни записки, ни обеда…

В раковине грязная посуда с завтрака.

Я удивилась… Думала, она нахватала негатилова и исправляет, или просто задержалась, может с кем-то заболталась…

Я ждала ее, нервничала…Хотела ее обрадовать - приготовила вкусный обед и поджидала ее с кучей новостей…

 

Она пришла … У меня сжимается сердце, когда я вспоминаю, в каком виде она пришла…

Пьяная абсолютно, лицо разбито, одежда изорвана…

Я заплакала, слезы просто рванулись вместе с вопросом: «Что случилось?»

Она молча тряслась… Я захлопнула дверь, провела ее в ванну.

- Маленькая моя, что с тобой такое? Кто тебя так, Малыш мой?? - меня тоже трясло как в лихорадке, слезы градом катились по щекам. Я прижала ее к себе, и во мне проснулась такая обида и такая злоба, я на мгновение сошла с ума, и как одержимая повторяла:

- Кто это сделал??

Я не знаю, как это произошло… Руки мои сами сняли с нее куски рваного тряпья, бывшего еще утром одеждой, я наполнила ванну, и, все еще прижимая ее к себе, аккуратно усадила в пенное облако. Нежно-нежно мягкой губкой я промывала ее ссадины и ранки…Я что-то говорила тогда, а в голове вертелась мысль, повторяясь эхом колокольного звона: «Кто посмел сделать такое с моим любимым пушистым существом, кто посмел до нее дотронуться?»

Она не отвечала мне. Молчала.

И после долгого молчания вдруг резко сказала хриплым, каким-то чужим голосом.

- Танька, теперь и ты должна все знать! Тоже можешь ударить меня. Я долго это скрывала. Я -  бисексуалка, и я люблю девчонок, и сплю с ними! И с тобой хотела переспать!, - тут она засмеялась каким-то деревянным смехом,  - Я тварь, но я трахаюсь с бабами! ВСЕ??? Теперь и ты можешь уйти!

Пространство замерло во мне. Я была растоптана, убита, оскорблена. Я поняла, что время стало осязаемым. Я чувствовала колыхание теплых паров от горячей воды, звук  ее задавленных всхлипываний, я мотала головой, я не хотела верить….

И все же это было так! Мыльный пузырек плавно опустился на ее мокрую макушку, лопнул…Вода медленно колыхалась…

Мы стояли рядом-рядом…Она в огромном синем полотенце, мокрая и розовощекая, и я … бледная и с расширенными глазами.

Я вышла из ванной, упала ничком на диван и замерла.

Услышала шлепанье босых ног по паркету, а затем и тихое шуршание по ковру. Она присела рядом и погладила меня по голове, я к своему удивлению почувствовала, что хочу зарыться лицом в ее полотенце и прижаться к ней сладко-сладко… и не отпускать…

- Эндя… я_ тебя _ кажется _люблю…

И это удивленно-трепетное:

- Дааааа???

А потом я резко прильнула к ней, мокрыми ресницами проскользнула к ее плечу…

Я никогда не испытывала ничего подобного. Мы целовались тихо, как бы боясь спугнуть друг друга… Я гладила ее и покрывала поцелуями все ее ранки…

А когда она поцеловала меня в напряженные глаза, мир для меня исчез и растворился в ее запахе, ее шепоте, в ее ласках.

 

После этого случая мы прожили вместе славных 7 лет.

Я любила ее так, как не любила никогда в своей жизни, и никогда уже не полюблю.

Это была святая, чистая, вечно юная, игривая и пылающая любовь…

Такая же единственная как солнце, небо, звезды… луна…

Фантастическая комета, всплеск эмоций, грации, чувств и мимики… Салют, мощный взрыв, молния, достигающая апогея, вулкан…

Он угас однажды вечером, когда Эндя не пришла домой. Навсегда.

Где она и что с ней случилось тогда, не знаю. Я сходила с ума, поставила на ноги всю милицию, все розыскные службы…Бесполезно. Я перечитывала криминальные хроники. Ездила по моргам и больницам…по следственным изоляторам. Кто и что сотворил с моей малышкой, не знаю.

Я до сих пор нервно жду звонка в дверь, шлепанья босых ног, запаха пиццы на кухне… Жду ее смеха, ее пластинок, ее голоса… ее духов, ее цветов, ее глаз…

Прошло уже 3 года, а острая боль в моем сердце не успокоилась ни на каплю. Душа рвется и ноет, я просто мечтаю и мне хочется верить, что однажды Эндя растолкает меня и, дурашливо сморщившись, скажет протяжно:

- В институуут…засоня !!!

Малыш мой…возвращайся, я жду.

+1

11

Не помню чьё , но очень впечатлило , почему - то.

МОЯ ПЕРВАЯ

Такая красивая… Задумчиво смотрит в темноту, откинувшись на разложенное сиденье моей Хонды, руки небрежно лежат на бедрах. Ухоженные пальцы, украшенные серебряными кольцами причудливых форм, легонько барабанят в такт еле слышной музыке. Не могу поверить, что только что эти самые пальцы… И ширинка фирменных джинсов все еще расстегнута, хотя она так и не пустила меня туда.
- Не делай того, чего не сможешь сделать. ОК?
Вот так она сказала. И у меня даже аргументов не нашлось, чтобы возразить. Единственная девушка, которая до этого бывала в моих руках – я сама, да и Ольга из тех, кто предпочитает брать...
При тусклом свете магнитолы ее загорелое тело кажется шоколадным в контрасте с белой майкой, обнажающей сильные плечи. Бесподобна… Повернулась в мою сторону...
- Почему улыбаешься?
- Любуюсь тобой...
- Только не вздумай влюбиться.
И я снова не нашлась, что ответить. Еще даже не успела осознать произошедшего, а она, кажется, уже предвидит ситуацию. Вот сука... Очаровательная такая сука... И ведь знает, чего хочет и как этого добиться.
- Ты не против, если я закурю?
- Вообще, мне не нравится, когда девушка курит. Подожди, пожалуйста, пока я уйду.
А так хочется успокоиться сигареткой... Теперь она улыбнулась, обнажив безупречные зубки.
- Оля, о чем думаешь?
- Думаю о том, что ты очень чувственная. Тебе действительно было так хорошо?
- Посмотри на меня, разве я выгляжу расстроенной?
Она другого ответа и не ожидала, довольно улыбнулась. Видимо вспомнила, как я билась в ее руках, не в силах сдержать крик, как пришлось зажать мне рот ладонью, чтобы не перебудить весь квартал… И я вспомнила, и тело тут же отозвалось теплой волной возбуждения… Кажется, она это заметила. Положила руку мне на бедро и стала медленно двигаться вверх…
- Оля…
Целует меня и я пропадаю… Как можно не влюбиться в эти нежные губы, сильные руки, когда чувствуешь ее прикосновения, ее аромат… Только не останавливайся, пожалуйста…
- Езжай домой, моя ненасытная, спать пора.
Опять довольно улыбнулась. Она откровенно наслаждалась моим состоянием.
- Мы еще увидимся?
- Спишемся. Ты давай аккуратнее на дороге.
И открыла дверцу. А я, сложив руки на руле и облокотившись на них подбородком, осталась наблюдать, как моя первая девушка направилась к дому, на ходу застегивая ширинку. И даже не обернулась….

+2

12

Письма не горят

автора, к сожалению, не знаю

Письма не горят. Старая, избитая истина… Возникающие из прошлого листы, рождение бумажного Феникса из собственного пепла… Осень, обратимая в лето посредством оживания мертвых лапищ, осыпанных с деревьев.
Хотя – нет.
Письма, в принципе, горят.

Не горят ЕЕ письма.
Я пробовала. Тогда я пыталась вычеркнуть ее из меня вообще.

Хотя – нет.
Начнем раньше.

Май был, по-моему, не помню точно. Чуть-чуть зелени на деревьях, синяя вода под синим небом – и девочка в синем облачении на скоростном варианте пешего способа передвижения. Говорю короче: она со всей дури врезалась в меня на роликах.

Бах.

Ничего, может, и не было бы, не пей я вчера. Нет, я не была еще пьяна, просто реакция – ноль, плюс похмелье. Смешно сказать, но она вписывается в меня и летит кубарем. Я тоже лечу, но умудряюсь еще и вырубиться. Прошло секунд десять, открываю глаза – распахнутые в ужасе глаза странного цвета (о глазах позже) и шевеление губ. Через еще секунд десять до меня доходит и звук:
- …ницу или куда? Я машину поймаю!
Трясу головой и понимаю, что зря. Привалилась обратно (за спиной оказался чугунный парапет) и растерянно произношу что-то вроде «во, блин…». Оборачиваюсь на виновника автокатастрофы и вижу очаровательную девочку в синем костюмчике неясной функции. Потом оказывается, что вся башка у меня в крови (неудачное расположение бордюра), к тому же ободраны колени, как у пятиклашки. А поскольку соображается в такой ситуации вяло, я просто встаю и иду (пытаюсь) к дороге. Девочка на разъезжающихся ролах подхватывает меня под руку и ловит мне мотор.
- Тебе куда? – она сует деньги водиле, я не спорю (после вчерашнего голяк), я вяло произношу «Маяковского, четыре», и набережная уплывает назад.

Я и забыла б, и не было бы моей жизни несгораемых писем и много еще чего, но не все так просто… И ведь ничего же плохого я не хотела…

Дзынь.

Это было через неделю почти, у меня уже сняли швы с башки (пришлось обриться налысо, я вам кто с плешью на затылке ходить?). Поднялась с дивана, в зеркале отразился урка (пятидневная щетка на голове, опухшее лицо, мятая рубашка).

Дзынь.

Телефон. Кто мне может звонить в девять утра? Все осведомленные знают, что делать это до двенадцати в принципе небезопасно. А телефон где - не ясно. Ага, вот он.

Дзынь.

- Да алло уже!!! - голос мой уносится в недоумевающий эфир и там гаснет. – Ну! Говорить или молчать будем?

В трубке – робкий и неуверенный голос:
- Простите, не кладите трубку… Вы не скажете, случайно неделю назад вас не сбивала девушка на роликах?
- Да как вам сказать…. Сбивала…
- Ой! Как здорово! – голос озарился облегчением.
- Здорово что? Что меня сбили?
- Ой…ну нет, конечно… то что я вас нашла…- радость на том конце провода немного окрасилась смущением. Я ухмыляюсь и прогоняю в голове возможные варианты развития темы. – Ну, и что вы хотели? Я чем-то помочь могу?
- Я просто узнать, все ли в порядке…
Обрываю ее, недолго думая:
- Квартира тридцать два. Приходите, побеседуем.
Кладу трубку, размышляя о том, сколько же времени она потратила на поиски. Правда, видать, беспокоится. Сколько у меня времени – не ясно. Надо хоть немного себя облагородить. Возвращаю себя к зеркалу и изучаю странное явление себя: в зубы щетку, горсть воды в лицо, извлекаю из шкафа свежую майку и штаны. На второй штанине застает звонок – от неожиданности грохаюсь, коротко матюкаюсь, открываю дверь, застегивая предпоследний болт на ширинке.

Опа.

Стоит. Прикидываю: без роликов она мне чуть выше плеча. Изумленные глаза (вот о бритой башке я забыла).
- Ну, проходи, что ли. – Едва сдерживаю улыбку. Она входит и оглядывается. Ну да, жилье мое не вот тебе на, да и давно зависший ремонт добавляет живописности. Теперь пора и о ней самой рассказать, потому что только в этот момент у меня появилась возможность ее разглядеть.

«Луна в небе, ты на Земле».

Вот она передо мной: головенка светлая, волосы такие, что сразу хочется погладить. Смущенная улыбка, отмеченная ямочкой на щеке, а вот глаза… Зеленые-зеленые, по краю темные, а в самой серединке – желто-оранжевого цвета. Понимаю, представить такое трудно, зато если встретить на улице ее, то ошибиться невозможно – она.

Она присела на краешек дивана, отодвинув простынку (вот постель я, конечно, убрать не успела…). Я сгребаю торопливо белье и валюсь на диван. Понимаю – она не очень ловко себя ощущает по причине моего развязного поведения, но ничего не поделаешь – надо внешность оправдывать свою. По крайней мере, пока.

«И жизнь началась тогда, но начался и путь к смерти.»

- Как… твое здоровье? – она прячет глаза – чувствует себя виноватой.
- А как твое…имя? – Улыбаюсь, и она смущается, заливается краской (быстро это у нее получается…)
- А…Янка…- вскидывает глаза – ой, зажмуриться хочется!!!
- Лёка,– улыбаюсь, пожимаю горячие пальчики и поясняю: - Валерка я. Так зовут просто.

Тогда встреча была короткой, но у меня весь день возникала улыбка на лице. На работе спросили «че это с тобой», а вечером я уже повествовала продолжение истории с сотрясением другану – Стасе. Стаська ухмыляется, поднимает подвижные белесые брови и гогочет:
- Познакомь… Я тож башкой пожертвовала бы…
- Эк понесло тебя… Те что, баб мало! Это ж мне подарок судьбы…

Подарок, подарок… Такое не дарят, им одаривают, и ты либо можешь выдержать, либо… ждет тебя боль долгая, медленная…

Она стала звонить. Каждый день. Я уже привыкла, приходя после офиса домой, слышать звонок примерно в десять. Я не знала ничего - ни сколько ей лет, ни чем занимается – вообще ни-че-го, за что памяти зацепиться… ни о чем разговоры, просто теплые, тихие…

Так все текло тихо и незаметно. Долго – месяц, два, три, может. Изменилось все сразу, да так, что до сих пор себе поражаюсь. Я пропала. Недели на три, как обычно. Просто смотала на дачу к Стаське, она втаривала пивом, едой, а я балдела от такой халявы. Да, и честно скучала по Янке, по страннозеленым глазам и тихому голосу по телефону…Утро. За окном яблони тянутся к земле искушающими кругляшами; у меня просветление. Я просто встаю, беру у спящей Стаськи полтинник на дорогу и валю на остановку. Приезжаю уже поздно ночью, перепутала направления и чуть в другую область не укатила. Захожу в подъезд, вдыхаю смутный запах пара, курева и аммиака, топаю восемь этажей вверх, так как лифт на ночь вырубают. На площадке темно. Автопилотом шагаю к двери и спотыкаюсь обо что-то большое и мягкое. Чиркаю зажигалкой – и изумлению моему нет предела.

Сидит. Смотрит.

Сначала открываю дверь, повоевав с замком (давно менять пора), потом поднимаю ее за плечи и завожу. Сажаю прямо на пол и разуваю – то ли она нетрезва, то ли под кайфом; нет, просто сонная, как щен двухнедельный. Ставлю чайник, возвращаюсь, сажусь рядом.
- Ну, чудо, рассказывай. – Поднимает на меня чуть подпухшие со сна глаза и окатывает меня такой обидой, что у меня (чушь какая) начинает шевелиться в горле шероховатый ком. Откашливаюсь.
- Ты … ты… куда ты пропала??? Я тебя искала…и ничего…Нельзя же так…
- Э, малыш, стоп. По порядку. Ты здесь уже сколько сидишь? насупленное молчание. Я начинаю все смутно понимать. Беру телефон, набираю Макса, которого просила поливать цветы – сосед снизу. Тот мне бодро рассказывает, что каждый день почти гонял какого-то ребенка (кстати, сколько же ей лет?) с лестницы и что у нее, наверно, с головой…про голову вежливо прерываю, прощаюсь и являюсь в комнату с целью провести квалифицированный допрос.

А тут уже мне становится…ну так не по себе.

Ей семнадцать. Полбеды. Звонить предкам не будет, потому что будет скандал… Учится на первом курсе какого-то филфака. Главное… вот я и попала. Признание в любви. Приехали.

«Привет, я - Счастье. Не ждали? Ничего, привыкнете.»

Что делать… укладываю досыпать, сама всю ночь курю на кухне. Курю, гляжу на фонари и думаю. Не помогает.

Утро, как, впрочем, и последующие несколько, ясности не принесло. Что ж теперь. Выбрала я позицию терпения. Только принесла мне эта позиция одни неудобства; хотя выбирать не пришлось. Каждый день теперь стал…ну, по крайней мере, нескучным. Да и когда тут скучать, если Янка появлялась где только можно: у офиса в обеденный перерыв; у Стаси, которая посмеивалась над моим «семейным положением», но к Янке относилась по-доброму снисходительно; даже в клубе, куда ее пустили после получаса слез у входа из-за возрастного контроля… она встречала меня на остановке, обрывала телефон, писала письма – раз в неделю я вытаскивала из-за книг ключ от почтового ящика. Писем было каждый раз по пять-шесть…

Они были непохожи одно на другое. Яночка никогда не повторялась. Каждый раз с листов формата А4 на меня выплескивались волны любви, обиды, тепла, отчаянья, счастья, ревности и еще Бог знает чего – такого количества эмоций я еще не замечала в людях. В конце концов, мне пришлось достать под них сначала коробку из-под кроссовок, потом – из-под зимних ботинок. Пухлые конверты с аккуратным почерком и левым наклоном… Они вмещали обычно в себя не меньше листов трех. Я знаю, пишет она не очень быстро… Наверно, по полночи строчит.

Осень принесла с собой совершенно ненужные неприятности.

Для начала Стася стала намекать, что неплохо бы мне разобраться, так как ей уже надоело служить жилеткой при влюбленной девочке. Потом у «влюбленной девочки» начали не посещаться семинары, и появилась угроза вылета. Филолог в ней все же получил шанс родиться, насколько я понимаю, только благодаря очень солидной мамаше. Самый смех был, когда в кабинете своей начальницы я наткнулась на свое назойливое сокровища. Мои мысли в тот момент: «И тут достала». Какие мысли посетили ее – догадываюсь, потому что моя начальница оказалась той самой мамашей. Вот тут я решила призадуматься.

Лететь с работы не хотелось.

В тот же день начальница поинтересовалась на тему «А что, вы знакомы с моей дочерью?» «да, босс, только что не сплю с ней…». Нет, конечно, я бормочу что-то невразумительное и сваливаю, захватив курьерскую работу.

Думать, думать…да что тут думать, решать надо. Решила.

Октябрьский вечер помню хорошо. Суббота, клуб, Стаськин ДеньРож. Во мне было уже литров пять хорошего чешского пива, когда Стаська мимоходом бросила: «твое сокровище прибыло». Начинается. Заправляюсь еще пивком и иду искать. Только выйдя в холл, вижу ее: белая маечка и белые же штанишки, кеды и улыбка во все счастье… Вот не знает она, что ей сейчас предстоит…
- Привет! Я соскучилась! – ну конечно, где ж тут не соскучиться – двое суток я старательно скрывалась.
- Слушай, Янек… пойдем, поговорим куда-нибудь. Где потише.

Она следует за мной, и я просто физически ощущаю тревогу. Выходим на крыльцо; моросит дождик, промозгло, но что делать… устраивать шоу для всех посетителей клуба я не собираюсь. Закуриваю, обжигаю легкие крепким «Петром». Надо как-то начинать.
- Янёк...Ты не обижайся… я хорошо к тебе отношусь, но хватит. – недоумение в ее – совершенно чистых – глазах сменяется вопросом.
- Лёка, ты о чем?
- Обо всем. Хватит, не надо тебе больше со мной общаться. Предел всему должен быть. В любви я тебе не признавалась, ничего не обещала… раньше меня ничего не напрягало, но теперь… С матерью твоей конфликт мне совершенно не нужен…

Она отшатнулась, словно увидела призрак. Секунду ее глаза ничего не выражали. Потом она сделала шаг назад. Еще. Еще. И побежала, не глядя под ноги, куда-то дворами, разбивая лужи вдребезги. Ждет, наверно, что побегу догонять.

Не побегу.

Я спокойно возвращаюсь в клуб, Стаська ловит меня, меняет в моих лапах пустую бутылку на полную и спрашивает:
- A где дитя? Рыдает?
- Не знаю. Убежала.
- Не боишься? Не жаль?
- Не-а. За тебя, - и выглатываю полбутылки разом.

В пять утра я пришла домой, оттопала восемь как обычно этажей и по ушам еще из-за двери резанул телефон… А похмелье у меня уже часа два как. Ну нафиг, думаю.

На третьем десятке не выдержала.
- Да.
В телефоне молчание. Жду.
- Мне…плохо…
- Ян, иди спать. Не морочь ничего ни мне, ни себе. – Что ж, этого стоило ждать.
- Я… не дома…плохо мне… - начинаю думать. Пытаться. Плохо выходит. В принципе, я по голосу слышу, что ей не алё, но если она напоролась с горя – мои ли проблемы?
- Эта…Яна, ты бы шла домой, а…
- Я отравилась.
- Чи-во? – Шантаж. Приплыли. – Ну и где ты сейчас?
- У твоего дома…автомат… - подловила-таки. Не хочу слушать тяжелое ее дыхание, потому просто кладу трубку и спускаюсь вниз – блин, три лампочки на весь подъезд. На углу есть автомат, больше ей звонить неоткуда. В метрах двадцати от телефона вижу темный комочек у стены. Сажусь на корточки, достаю сигарету.
- Что, Ян, несвежей рыбы с горя наелась? – Глаза она поднимает мед-лен-но, и я вдруг понимаю – во блин, ей и вправду фигово… разговоры дальше ни к чему. Прикусываю сигарету (не выбрасывать же предпоследнюю) и волоку Янку домой. Тяжело. Нет, она не сопротивляется, просто идет еле-еле. Вот наверх – совсем трудно. Но справились.
Оставив ее на диване, я сделала то, что уже было в моей практике: я тупо вызвала скорую, и было отчего. В карманах ее все тех же белых штанов (уже несколько потерявших свою белизну) я обнаружила приличное количество упаковок от различных колес. На слабенькие «не надо» я не реагировала. А когда молодой и очень бодрый для пяти утра фельдшер сгреб в охапку (на лестнице, видно, с носилками заморачиваться не хотелось) и ушел, я сползла по двери на пол и закурила – не от алкоголя, а от злости и усталости. Надо было что-то сделать, чтобы просто закончить эту историю.

«Не стирай меня из памяти, не надо…»

Я встала, бросила бычок куда-то назад. Нашла коробку из-под зимних ботинок, где хранились письма. Не выход, конечно, из ситуации – зато прекрасный выход негатива. На что человек прежде всего любит смотреть? Правильно, на огонь. В который раз прохожу весь дом сверху вниз. В одной руке коробка, в другой зажигалка. А на улице ни теплее, ни суше не стало. На детской площадке я отыскала скамейку и усевшись, установила коробку на сырой песок в полуметре от себя. Коробка долго не хотела разгораться, но наконец занялась по одному краю, по другому. А я пялилась в огонь, как собака древнего человека, бездумно и немного щурясь…

Мы отпраздновали с Янекой год вместе и ее восемнадцатилетие; меня поперли с работы; Янин папа разыскивал меня с целью проломить мне череп; я полночи носилась по городу, разыскивая больницу, куда ее увезли.

Все вспоминается именно в этом порядке. Но последним в голове неизменно возникает пламя, по которому я луплю ладонями, не замечая боли и искр в лицо… Не сумела я выжечь ее…из моего сердца.

Письма не горят. Старая, избитая истина.

+1

13

Жизнь не с Шу... (точнее, ее кусочек)

Z

небольшое предисловие

Все события данного рассказа не имеют почти никакого отношения к реальности... почему "почти"? ну, во-первых, я думаю, что кое-кто узнает себя в моих героях. конечно, герои эти - товарищи весьма самостоятельные, - болтают и делают, что им вздумается, и мне стоит огромных усилий удержать их хотя бы в рамках рассказа! :-) потом... основой для этого повествования послужили, как уже ясно, реальные люди, и реальные события. не те, что описаны, другие... но никто, поверьте, НИКТО не застрахован от того, чтобы предстоящие реалии не вылились в описанные мной... немного complicated, но очень уж хотелось пояснить :-)
Имена - абсолютно вымышленные. Подруга осталась вообще без имени...
надеюсь, меня простят и поймут :-)))

с уважением,  Z

«не дыши без меня»
С.Даль


…сначала я порывалась называть ее Шу… но потом не сложилось.. уж больно перекликается с нетленкой чьей-то под названием «Три ночи с Шу»… там не очень счастливый, казалось мне, финал… ну, я и решила не звать ее так…
как я ее любила… да что я, и сейчас ее люблю, до потери равномерного сердцебиения, до прерывистости дыхания – от одной только мысли – о ней… я скучаю, даже если мы не видимся только лишь в течение дня… но часто случается так, что разделяемся на недели… словно вырывают безбожно сердце вместе со струнами нервных окончаний и складывают в баночку с формалином… ненадолго… вроде бы… но попробуйте-ка прожить без сердца (черт с ними, с нервами!!!) хотя бы минут семь… как? вот-вот. страшно… а у меня выбора нет. но такая у нее работа… такова наша жизнь. и когда она уезжает, а я не могу последовать за ней по каким-то причинам, я просто выключаюсь, я зависаю в режиме “standby” и делаю вид, что продолжаю функционировать. хотя, может, я и функционирую, но жизнь теряет свою наполненность и особый вкус в тот самый момент, когда я, проводив ее на очередной самолет, прихожу в наш дом и слышу тишину…
надо объяснить. понимаете, когда мы дома… нет, когда она дома – всегда что-то звучит: музыкальный центр, телевизор, радио, синтезатор… иногда – все сразу. да, да, мне тоже казалось, что я тронусь от обилия этих звуков. нет, ничего подобного… теперь мне не хватает их, равно как и ее пения из ванной («Заинька, иди сюда, мне скучно петь одной!» - а глаза блестят за падающими струйками воды…), топота по коридору за три минуты до выхода («Черт, мне не нравится, как ЭТО сидит на мне!! ну придумай же что-нибудь, мы опаздываем, а ты еще не накрашена, дубина!!!!! нас когда-нибудь прикончат за опоздания…» - и села, скрестив кисти…) и прочего…
сегодня я снова проводила ее… у нее – график выступлений. у меня – график сдачи переводов… «который, кстати уже пойдет псу под хвост, если ты немедленно не затушишь сигарету и не возьмешь себя в руки, тряпка!» - думается мне.
…копейки – три дня, и она вернется, чтобы снова греть меня своим взглядом, молчать вслух и ночью во сне все мостить голову у меня на руке…
сама того не замечая, я оживляю центр (ее голос наполняет квартиру), нажимаю кнопку прослушивания автоответчика, иду на кухню, откручиваю кран, включаю чайник и телевизор… сквозь какофонию звуков прорывается автоответчик: «Девочка, ты потрясающе талантлива. Не буду говорить, какими правдами-неправдами я нашла твой телефон. Но я отдала бы душу за то, чтобы быть только раз рядом, пить чай на кухне или в маленьком кафе в центре, чтобы только ты и я… Не подумай ничего – я просто жажду общения… Мне кажется, нам есть что сказать друг другу, я знаю!» …автоответчик милостиво прерывает пылкую речь – лимит времени…
«Сколько их там еще – таких, страстных…» - мучительно думаю я… «Сколько!?»…

…мы вместе уже четыре года… сначала были расстояния… потом сложности того, что никто не должен догадываться о нашей близости… это было даже посложнее, чем кататься друг к другу на выходные, или как получится… и обрывать-плавить телефонные провода своими разговорами заполночь и в утро… потом стало проще… да, в общем-то стало проще, и я нисколечки не жалуюсь! я счастлива безмерно, так, что готова умереть с улыбкой, зная, что человек, несущий в себе такую радость к жизни и признательность (к кому???) за подаренное чудо нахождения Своего человечка – этот человек ни за что не будет гореть в Аду ))) ну, разве что подрабатывать там вечным пламенем. но это не для меня. …мы искали друг друга. мы нашли. мы пережили определенный нам срок «невместе»… и мы до сих пор растворяемся друг в друге, дополняя друг друга и поддерживая друг в друге же огонь… но иногда накатывает меланхолия с характерными чертами («чертями…») депрессии. когда она уезжает, а я не могу следовать за ней («графики, мать их!»). или, вот, когда я слышу такие сообщения автоответчиковские. да, конечно, за четыре-то года можно было привыкнуть к этому… ну, не за четыре… за три с половиной, что мы живем вместе… ну, не привыкнуть, а хотя бы перестать реагировать ТАК… не могу. не научилась… быть рядом с популярным человеком, с известным, любимым каждым вторым, обаятельным человеком – это не только приятно… это еще и тяжелый труд, как показала практика… мне постоянно приходится доказывать самой себе, убеждать себя, что я – достойна, а не просто зашла покурить и… «черт, как там эта девица на автоответчике сказала… «пить чай на кухне или в маленьком кафе в центре…» - так, кажется?…» самое «веселое» в этой ситуации то, что всем, кроме меня-сироты, это абсолютно без надобности… доказательства какие-то душные… Шу… все-таки буду называть ее так… Шу любила и любит меня всякой… даже когда я с чего-то ударилась в запой года два назад… даже когда я впадаю в состояние апатии и могу не разговаривать с ней часами (к моей чести надо заметить, это случается крайне редко, что немного утешает!)… да мало ли что случалось в нашей жизни, - она всегда была рядом со мной, терпеливо пережидая бури и носясь со мной, как с малолетним дитятком… это при том, что я старше на целых семь лет… «с ума сойти можно!» не подумайте, что моя девочка – сахар. нет, конечно… гениям, знаете ли, тоже свойственны кризисы, как жанра, так и творчества, перепады настроения, ночные кошмары и мнительность… все это понятно… но порой мне начинает делаться страшно – до холода в пальцах, что очередная дева, позвонившая на автоответчик, или выловившая Шу в просторах интернета («будь он неладен и благословен, в самом деле!») или узких коридорах, ведущих от сцены в гримерку, западет в душу моей девочке, тронет ее каким-нибудь уместно сказанным словом… и она не вернется… «ну что за херня, Даня, о чем ты думаешь! иди работать!!!» - раздраженно возникает в голове голос. рассудок очнулся… как всегда вовремя… еще одна сигарета… да, у нас свободные отношения, и это прекрасно. да, никто не обязан отчитываться, и в этом есть определенная степень свободы, которой многим, я знаю, не хватает… да, мы верим друг другу и себе. …все же, кольцо на безымянном пальце правой – веское тому доказательство… но почему же иногда так страшно? глупости. очередной синдром… сами знаете какой… бороться с этим бесполезно; это я уже проверила, перепробовав массу рецептов («один из которых чуть не довел тебя до белой горячки, помнишь???» - снова язвит рассудок)… бес-по-лез-но… я все равно порой боюсь…

надо встряхнуться. надо перестать забивать себе голову ахинеей и засесть, наконец, за перевод, который уже состарился в ожидании меня… но я не двигаюсь с места… заблудившись в карусели звуков, носящихся по квартире, я курю очередную сигарету и пью остывший сладкий кофе… из ее кружки…
…звонит телефон…
…пепел упал на стол…
…звонит телефон…
…кажется, закончился табак…
«черт возьми, ТЕЛЕФОН ЗВОНИТ!!!!» - теряет терпение рассудок.
да, звонит. звонит, мать его… кто же там у нас? …лучшая подруга… и, видимо, не один десяток гудков пришлось выслушать бедняжке, судя по тону… «ну? чем ты там занимаешься, ёмаё???» - это у нее типа приветствия, когда сердится… и тут меня прорывает, сразу и неостановимо: «мне так одиноко… я снова сижу на кухне в одну рожу… сигареты кончились… Шу уехала… на три дня я в камере-одиночке… мне так плооооохо», - тяну я на одной ноте, стараясь не реветь. получается, надо сказать, не очень… реву, самым бессовестным образом. «а как у нас дела с переводом?» - вопрошает подруга и становится до неприличия похожа на голос рассудка… «никааак», - ною я… «госсди…», - выдыхают мне в ухо. «приеду сейчас, не ходи никуда. что еще купить?» так и не дождавшись ничего связного, она отсоединяется. знаю, что будет трезвонить в дверь уже минут через двадцать… «надо хоть рожу умыть, негоже человека пугать, даже если он и лучший друг.»
двадцать минут еще не успели отщелкать на кухонных часах, равно как и я не успела домыть посуду и перевернуть пепельницу в мусорное ведро, а в дверь уже названивали… зато лицо стало немного похоже на лицо – это утешало.
«ну что? по какому поводу истерика и трагизм?» - сама деловитость, окурки полетели в пепельницу, звук телевизора прикручен (не живя постоянно в нашей квартире невозможно сразу и адекватно воспринимать реплики собеседника, пробивающиеся через разноголосье музык-каналов-аккомпанементов). «она уехала», - и вовсе я не реву. уже нечем. «ну и что???? вернется же!! ну что за отстой, Даня!!! опять начинается?» - воплощение суровости и Матери Терезы в одном лице. «нееет… не начинается… я почти села за перевод» - смертельно хочется шмыгнуть носом, но зная, что это может повлечь за собой, я удерживаюсь. «возьми салфетку, высморкайся, сейчас я приготовлю что-нибудь поесть. зуб даю, ты не ела с утра!» «не ела. я же только приехала», - вяло отбрыкиваюсь я… «ЧТО? какой «только приехала?? самолет улетел, махнув тебе крылом, уже четыре, ЧЕТЫРЕ часа назад… а ты все сидишь, окаменевшая… что за человек! да ну вас!» - она в сердцах начинает с космической скоростью шинковать помидоры. стоит заметить, что в глазах подруги я почему-то тоже попадаю в когорту гениев и людей творческих. наверное именно поэтому (не считая доброты душевной) она считает своим долгом подкармливать меня, следить за тем, чтобы в доме не кончались сигареты, и чтобы я делала вовремя переводы, не забывая ложиться спать в разумное время… «разумное время» - это хотя бы до трех ночи… «отлично, уже улыбаешься», - констатирует она. словно по волшебству на столе возникает салат, чистая пепельница, несколько пачек сигарет и даже какая-то рыбная нарезка… «слушай, ну что ты опять какой-то жратвы накупила», - пытаюсь возражать я, но в руках у меня уже вилка, и я понимаю, что страшно голодна.
…разделавшись с салатом, я обретаю способность мыслить логично… «слушай, воскресение же, как же ты Димыча оставила?» это похоже на угрызение совести, как же – лучшая подруга бросила мужа и трехлетку-дочку, примчалась утирать сопли мне, великовозрастной девице, кормить салатом и утешать… хотя причин уж ТАКИХ – нет… «опомнилась, слава богу», - констатирует она. «Димыч разлюбезный с дитем поехали в гости к бабушкам, у меня от всех этих затей кружится голова. так что – все сходится…» «…ребеночек не наш!» - заканчиваю я нашу любимую поговорку.

…через десять минут я уже вовсю хохочу, рассказывая, как Шу не узнали таможенники в аэропорту и долго изучали ее паспорт, почесывая головы под фирменными пилотками и гадая – однофамилица ли, или просто «паспорт потянула у звезды, фанатка ненормальная»…
…через полчаса я уже скручена и брошена на борьбу с переводом… мои слабые возражения на тему, что «мне надоело переводить эти бабские романы, там одни естества вздымаются и все герои протягивают друг другу губы – это же брееед!» не возымели действия.
…через час я уже вовсю вколачиваю перевод очередных «сопель в сахаре» в компьютер, напевая новую песню Шу и прислушиваясь к старой любимой песне Земфиры, несущейся, кажется, с кухни… подруга бьется с пылесосом где-то в недрах квартиры, зная о моей ненависти к этому агрегату («я не против шума, но МУЗЫКАЛЬНОГО!! а пылесос – это мой маленький ад!») …соседи тихо вешаются от децибел, совершенно не сочетающихся с поздним часом… а телефон – звонит…

«телефон звонит!»
«когда она, наконец, посмотрела в его глаза, мир совершил лишний оборот и замер…»
«телефон звонит!!!!!»
«она осознала – остро и даже чуточку безнадежно, что это она – Любовь… дыхание замерло, а сердце пойманной птичкой забилось где-то в горле…»
«Данила, ты подойдешь, в конце концов, к телефону? Межгород не может трезвонить до второго пришествия! Шу, наверное, уже в предобморочном состоянии!!!!»
«Я люблю тебя…» что??????????????
«ТЕЛЕФОН ВОЗЬМИ!!!!!!!!»
выдранная из липких сетей паточной любви героини, я делаю скачок к телефону, по пути цепляя пепельницу, которая не упускает счастливой возможности опрокинуться на свежевычищенный ковер…
«слушаю!» - гаркаю в трубку… и… ее голос, через какие-то потрескивания, через доносящийся из-за спины матерный шепот (поэтому – не совсем разборчиво) подруги, оглядывающей тельца бычков на ковре – через весь этот бред голос моей девочки, любимой, единственной, той, по которой я скучаю уже через пять секунд разлуки… той самой, которую я ревную к дурацким звонкам телефона, к славе, к популярности, к вечно что-то вынюхивающим журналистским псам… которую я люблю больше жизни… ее тихий и чуть вкрадчивый голос: «алё, Даник, зайка, любимая, я так соскучилась…»

мир совершил лишний оборот и замер… а сердце… да что – сердце!…

+1

14

Убегаю

автора, к сожалению, не знаю

  "Ну что, добилась своего, моя хорошая? Нас разделяет теперь еще и расстояние. Расстояние, за которое ты так старалась спрятаться, и вот теперь это тебе удалось. Но ты не торопись, все еще может измениться. Неужели ты и вправду верила, что можешь бесследно исчезнуть? Когда-нибудь ты все поймешь и перестанешь скрываться от меня. Потому что это бесполезно, милая. Я тебя найду. И гораздо раньше, чем тебе кажется. Не пытайся укрыться за работой, не заводи постоянных связей - со всем этим скоро придется расстаться. Ты же знаешь, что никуда не денешься..."

  На плечах приятная тяжесть рюкзака, ремень подтянут на вдохе, ботинки зашнурованы под "адидас", земля упруго отталкивает меня и дает, вероятно, верное направление. Хотя после паровоза еще отзывается в подошвах "т-т - т-та... т-т - т-та..." Здравствуй, Город. Вот и я.
  На вокзальных часах - 05.10. Рановато для общественного транспорта, да и не помог бы он мне - я слабо представляю, куда еду. Топаю по лужам, застекленным первым морозом, и огни фонарей отражаются в освобожденной воде; ботинки быстро промокают, навевая совершенно неромантические мысли о здоровье. Пора продумать маршрут.
  Хотя, собственно, уже не вопрос - куда ехать - тем более что есть куда - поскольку значения имеет это ныне мало. Главное - откуда я. Но сие останется глубоко во мне, потому что не хочется мне вспоминать темный коридор, закатанный синей масляной краской с красной полоской по границе с побелкой, узкое окно в конце коридора под потолком, перехваченное мелкой железной сеткой, гулкие шаги по бетонному полу и не буду. Здравствуй, новый Город.
  В пухлой записной книжке нахожу нацарапанный карандашом не очень разборчивый адрес - случайным знакомым зарисованный гостеприимный дом за символическую плату. Поднимаю руку - останавливается побитый жигуленок с сонным водителем. Плачу вперед, прикуриваю сигарету. Успеваю выкурить вторую, пока не остановились у темной дыры высокой арки. На секунду сводит плечи холодом - выпрямляюсь, встряхиваюсь и решительно топаю внутрь квадратного двора с одиноким тусклым глазом фонаря.
  Второй этаж, единственная дверь - деревянная, в трещинах, словно в морщинах, как старческое лицо. Вместо звонка - два обугленных проводка. Позвонить не решаюсь, долблю занемевшим кулаком по дереву, звук разносится по подъезду - под пятый этаж и обратно.
  Жду долго. Уже заношу руку для стука снова - и дверь с немыслимым скрипом открывается. После уличной тьмы свет желтой лампочки без абажура кажется немыслимо ярким. Сонное встрепанное, в стареньком халате существо отдаленно напоминает женщину лет тридцати с лишним. Прохожу, скидываю рюкзак.

- Ты - Лера? Тебя-то я и жду. Что, поезд опоздал? Я с часу на кухне торчу. Давай, хоть чаем напою, ты вон продрогла как.
Значит, уже сообщили о моем прибытии. Через минуту двумя руками обхватываю горячую кружку и с наслаждением глотаю сладкий чай.
- Я - Танюха, хозяйка квартиры. Не живу я тут, просто Толик попросил встретить. Твоя комната - дальняя по коридору, посуда вот в этом (указывает в угол) шкафчике, соседи не очень вредные. Плати за месяц вперед, цена постоянная, лишнего не возьму. Если по межгороду трепаться решишь - записывай, когда, куда и сколько. Об остальном не беспокойся. А ты сама откуда?

  Разговорить меня ей не удалось, я сослалась на усталость после поезда, быстро нырнула за дверь ванной и после - на скрипучий диван, сны глядеть.

  Когда останавливаешься, звук шага еще слышен, словно он вязнет в этой темной долгой трубе коридора. Ты чувствуешь звук физически, он касается ладоней, бьет по суставам и в довершение - по ушам. Дверь, напротив, открывается настолько бесшумно, что ощущаешь себя внезапно оглохшим. В панике шагаю вперед, в непрозрачную белизну квадратного помещения. Пальцы мелко дрожат. По шее - липкая испарина, холодная, как пальцы убийцы. Колени слабеют, и я падаю...

  Проснулась я довольно поздно, но резко, в раскуроченной постели - видно, ворочалась сильно. Сон вспоминался мутно, просто осадок остался какой-то неприятный. И долго еще приходило после сна понимание, где нахожусь: узкое высокое окно, прямо под потолок, пыльное стекло и кусок неба над серым домом во весь проем. Оглядываюсь - пустынно и как-то "нежило": не разложенный диванчик (как упала, так проснулась - с затекшей шеей, подогнув ноги, не уместившиеся в длину), напротив небольшой шкафчик с полками для книг и за поцарапанной дверцей - для прочих вещей; широкий деревянный стол с ящиками. Единственное, на чем задержался взгляд, - высокие напольные часы, старинные, наверно. Пол паркетный, но давно не чищенный. Ну, и в углу - рюкзак мой, конечно. Вытряхиваю его, начинаю обживать свой новый "дом" - на полку выкладываю джинсы, две майки, рубашку и теплый свитер, на другую - всякую мелочь типа трусов и носков. Больше скарба нет, только еще две книжки, купленные в дороге, да коробка с разнообразной мелочью - карандаши, булавки, шнурок с камешком, еще что-то...

  Стук в дверь оказался довольно неожиданным. Открываю - вот и первое светлое пятно в пасмурном дне.

Передо мной стоит явно помладше меня девчонка, пониже ростом, но не менее, чем я, встрепанная и помятая: майка с одного бока вылезла из-под теплой рубашки, штаны пузырятся на коленках и скрывают почти полностью босые ступни; руки независимо оттопыривают и без того растянутые карманы. Нет, не могу глядеть без улыбки: волосы желто-рыжие, крупно-кудрявые, с заявкой на стрижку "под пацана", глаза зеленые, с темными крапинками, ясные-ясные; брови и ресницы - тоже рыжие, но потемнее, просто золотятся на свету, нос чуть картошинкой; красиво очерченные губы вот-вот разбегутся в улыбке.
Внезапно появившееся чудо, как каникульный школьник из советского кинофильма, шмыгнуло носом и посмотрело исподлобья зеленущими глазами, а потом спросило:
- У тебя сахару нет? Мой весь вышел.
Протягиваю жестяную паровозную банку. Девчонка выпрастывает левую руку из необъятного кармана, хватает банку и, ни слова больше ни говоря, исчезает по направлению к кухне. Остолбенело пялюсь в опустевший дверной проем и слышу:
- Эй, ну чего ждешь, пойдем кофе пить!
Выхожу на кухню, подгребаю под себя табуретку. Девчонка оборачивается - в правой руке чайник - и протягивает левую ладошкой вверх:
- Янька.
Жму горячие пальцы (а ладошка-то гораздо меньше моей!), представляюсь. Через секунду прямо перед моим носом возникает кружка:
- На. Ты надолго?
- Не знаю.
- А. - Янка расспросы прекращает, молча допивает кофе, тянется на цыпочках к шкафу, висящему над столом - полка высоко, майка выправляется окончательно, оголяя живот с колечком в пупке. Пальцами, едва видными из-под длинного рукава, достает с полки сигареты - "золотую" легкую. Закуривает, смешно морщится от дыма, машет рукой перед лицом, протягивает пачку мне. Беру сигарету (мои все равно в комнате).
- Тебе в ванну срочно надо?
- Нет, - отвечаю и улыбаюсь.
  Новая знакомая торопливо гасит сигарету и, громко стукая босыми пятками по нечищеному паркету, исчезает в ванной. "Как только в таких штанах не падает?" - мелькнуло в голове. Затягиваюсь.

  Дым медленным серпантином поднимается к желтому потолку, расплывается в ровные полосы и медленно тает от края полосы к середине. Крепкие, словно железные, руки вцепляются в локти и рывком поднимают на ноги. А мне все равно, просто до смерти хочется курить. Из белого халата напротив выступает краешком "Винстон". Вижу, и словно вкус табака чувствую, и слюна рот заполняет противно и вязко. Хлопок по спине. "Имя?" Встряхивает за шею. "Имя?!" Закашлялась, не вдохнуть. "Имя, твою мать!.."

  - Танюха велела передать тебе, вот, - вздрагиваю, поворачиваюсь - Янка стоит и на указательном пальце протягивает связку ключей. Она уже в черных прямых штанах, синем узком свитере с высоким горлом и старательно уложенными ровно вихрами. За спиной - черный, с оранжевыми тесемками рюкзачок.
  - Я учиться. Пока. - И исчезает. "В школу, что ли?" Кофе остыл, я торопливо допиваю его, споласкиваю кружку и оставляю ее на столе.

  Ладно. Пора начинать новый день.

  Да что же за погода такая мерзкая. За целый день я до того продрогла, что ключом в замочную скважину не сразу попала. С трудом стягиваю тяжелые мокрые джинсы, влетаю пулей в другие - благо штанов две пары привезла. Заворачиваюсь в плед, подобравшись с ногами на диван. В ушах гул, не хватало только заболеть. Собиралась за день обойти знакомых, но хватило трех часов: друзей брата дома не оказалось, от двоюродной бабки я сбежала на четвертом стакане чая и пятом семейном альбоме, а парнишка, с которым познакомилась в поезде, спал.
  Идти обратно не хотелось - даже не рождалось пока в моей голове слово "домой". И весь божий день я шаталась по мостам, площадям, паркам. И когда только окончательно задубела, зашла в ближайший магазин, купила белого "муската", хлеба и сыра, да пачку сигарет. Троллейбус полз так медленно, что меня уже крупно колотило во влажной одежде к моменту выхода - ветровка моя никаких дождей не выдерживает. И, проклиная свою романтическую натуру, я пытаюсь избежать простуды хотя бы банальным пребыванием в тепле.
 
  Под пледом никак не угреться. Встаю, натягиваю свитер, достаю из рюкзака вино и сыр. После непродолжительной войны пробка сдалась; нарубаю ломтями сыр и заваливаюсь прямо с бутылкой на диван, прикрыв ноги пледом, слушать музыку: за стеной довольно громко играет радио. Ну вот, подобие домашнего уюта. Я ничего для него не делаю, просто здесь начинают находиться "свои места" для рюкзачка, купленного за две сотни сегодня у корейца на рынке, штанов, мокрых ботинок и меня, наконец. Когда-нибудь я обрасту вещами, гостями и работой... которую, кстати, надо еще и поискать.
Четверти бутылки - как не бывало. Зато потеплело.
- Можно?
  Оборачиваюсь - из-за двери высовывается Янкина голова. Наверно, она раньше меня вернулась, движений со стороны входной двери не было. И куда только утренний порядок с этой головенки делся?
- Заходи, конечно. Вина хочешь? - Смотрит недоуменно, - Холодно, согреться просто. - Кивает, исчезает и тут же появляется с кружкой в руке. Кружка фаянсовая, светло- желтая, с голубым слоником.
  Наливаю до половины, двигаюсь, освобождая пространство на диване. Янка садится, левую ногу подворачивает под себя. Некоторое время молчим, как во время разговора, если вдруг тему закончили. Обычно в таких моментах кто-нибудь после паузы тянет: "Во-от..." .
- Слушай, а сколько тебе лет? Может, я несовершеннолетних к пьянству приучаю? - Любопытство мое обращается в форму невинного вопроса.
- Не приучаешь. Девятнадцать.
- Не-а. Не выглядишь. - Улыбаюсь.
  Она молчит, хмурится на секунду и уточняет:
- Будет. В будущем году.
- А. Ну не страшно тогда. А учеба?
- Я рисовать учусь. Первый курс, после художки пошла. Папка настоял, чтоб непременно здесь поступать, даже комнату мне купил. У Танюхи.
  Она уселась так, что я смогла наблюдать ее в профиль. Лампочка из-под потолка золотит ей волосы и ресницы, нос она чуть морщит, когда прихлебывает из кружки, время от времени поправляет сбившееся на лоб непокорное колечко волос, и я вдруг удивленно замечаю, что у этого замечательно-рыжего человечка нет веснушек. Ну ни одной! "И хорошо", почему-то подумалось мне.
  Жутковатого звука скрежетание с треском и звоном вперемежку нарушило мое созерцательное настроение.
- Ой, телефон! Меня, наверно! - и исчезла за дверью, нечаянно ею хлопнув.
За спиной - словно выстрел и быстрый щелчок щеколды. Каждый звук раскалывает голову на части - стараюсь не слушать. Шелест ручки по бумаге. Поднимаю глаза, вижу блестящую лоснящуюся плешь, склонившуюся над столом. "Имя... Фамилия... Возраст... Оформляйте". Все те же равнодушные железные пальцы разворачивают за плечи - не могу сопротивляться, нет сил - и заставляют сесть. Перед глазами волосатое пузо за расстегнувшимся халатом. Не могу смотреть, закрываю глаза...

-...Эй, ну ты что, пьяная уже? - В глаза устремляется зеленый взгляд с улыбкой.
- Нет, нет. Задумалась просто. Еще хочешь? - протягиваю бутылку.
- Давай. Но больше не надо. У меня завтра с утра физра, бегать будем. Слушай, а тебе-то сколько лет?
- Двадцать два. Будет, - смеемся, и чувствую, что знаю ее давно - ощущение банальное, но приятное. Так на кухне сидят старые друзья, которые долго не виделись, но при встрече прошедшего времени не замечают.
Вдруг неожиданно (у меня аж сердце екнуло) она хватает меня за руку, разворачивает к себе запястьем и рывком - рукав вверх (сердце бешено заколотилось в ушах, как надвигающийся локомотив). Смотрит на мои часы:
- Ой, двенадцать уже! Спокойной ночи, мне в шесть вставать!
  Она уже ушла, а я все сидела без движения. В эту минуту, как никогда, моя жизнь с момента приезда показалась мне плохо сыгранным спектаклем, где актеры путают текст, оркестр лажает, но все с медовыми улыбками продолжают игру, словно ничего не происходит. Все вокруг стало словно наваждение, все потеряло резкость и контрастность, только страх мечется во всем теле. Шум в ушах постепенно утих, но сердце еще минут десять сбоило, как старый будильник. Нервы ни к черту. Спокойно. Спокойно. Спать.

  Спала без снов.

  Утро на удивление встретило солнышком. Прекрасный день для всяких мелких дел. На завтрак - кусок хлеба с сыром, запитый глотком вина на дне бутылки, остатки былой роскоши. И - за дело. Пора делать жизнь.
К обеду я вернулась с набитым рюкзачком и половиной денег, что у меня были в наличии. Над столом появился пружинный жирафик лампы, материализовался электрический чайник (не ширпотребный пластиковый, а железный, блестящий, с гнутым носиком - чешский), маленький радиоприемник, кое-что из быстрой еды и пара новых фэнтезийных книжек. Из одежды мне прибавилось - мягкого зеленого цвета штаны, широкие, с парой лишних карманов, и теплая куртка с капюшоном взамен моей вечной ветровки. Вот теперь можно жить. Да, чуть не забыла главный элемент дома! Тапочки. Лучшее подтверждение постоянного места жительства. Время терять неохота, хоть у меня его - хоть лопатой кидай, и потому, вооружившись опять записной книжкой, оккупирую телефон и через час собираюсь на встречу.

  Солнышко-то обманчивым оказалось. Ладно, куртка новая спасла от верного бронхита. Севера, севера, блин. На месте встречи я оказалась немного раньше, чем надо. Выход из метро, рядом табачный киоск. Покупаю легкий "Вест", щурюсь на холодное солнце. Люди из метро выползают деловыми муравейками и иногда толкают в спину. Сторонюсь, но кому-нибудь непременно нужно пройти по той линии, на которой нахожусь я. Еще толчок, отхожу в сторону, но меня снова толкают - в плечо:
- Валерия?
  Оборачиваюсь, вижу человека, с которым, вероятно, и предстоит беседовать.
- Я - Сашка. Пойдем, побеседуем, тут рядом неплохую шаверму делают.
Сашка очень похожа на пацана, гораздо больше, чем я, хотя и меня часто окликают: "Молодой человек, что у вас за проезд?". И похожа она на пацана крайне симпатичного: темные глаза, красивый изгиб черных бровей, глаза чуть раскосые, а губы полные, насмешливо изогнутые. Мы проходим два квартала. Спускаемся в подвальчик, из которого тянет умопомрачительно вкусными запахами. Саша идет заказывать, а я смотрю ей в спину и думаю о том, что некоторых девчонками просто сложно представить...
-Т ут две двойных, и сейчас пиво принесут. Ничего, что я заплачу за тебя?
-Все в порядке, - Я еле сдерживаю улыбку.
- Ну что, о работе? Сразу с делами разберемся. Тебе предлагается поработать барменом. Ночь через две. Работа для крепких, ну ты понимаешь? Никому в морду за наглость не дать, не напороться, не обсчитаться... Попробуй с завтрашнего дня. О тебе Толя хорошо говорил, так что берут тебя без испытательного срока. А ты какими судьбами в наш город?
- Да как всегда - из дому навсегда... Банально все. Вот квартиру снимаю. Знакомых пока немного, но мне это не очень сложно... А кстати. У меня праздник...личного характера, но в одного отмечать не хочется. Шесть лет с первого опыта... Приходи вечером на пиво?
- Ладно, но и я не в одного приду. Познакомлю...
  Мы сидели в шаверме еще часок, болтали о том, о сем, Сашка много полезного рассказала про город, да и просто про людей, про жизнь. А через час вдруг заторопилась:
- Пора мне. Еще встреча, по другому вопросу... Адрес свой давай.
  И убежала, сунув в карман бумажку с адресом. Бойкий человечек... Да и я, допив неторопливо пиво, поехала домой.
  Дома меня ждало письмо. Точнее, ждала Янька с письмом в руках. Она выжидающе глядела на меня с затаенной радостью: ждала моей реакции. Конечно, нормальные люди порой готовы плясать от радости внимания от дальних знакомых. И несколько подрастерялась, когда я, не глядя на адрес, швырнула конверт на стол и сказала:
- Ян, согрей чаю, а? Не очень на улице тепло, не смотря на солнце.
  Она недоуменно повела головой (так дети с расширенными глазенками говорят: "Ну и ну!.."), и побежала на кухню. А я свалилась на диван и зажала башку руками: в голове сразу, словно мыши, бесполезно как-то завозились мысли. Я гоню их прочь, они нехотя отступают...
  Топот по паркету возвестил о возвращении Яньки. Увидев, что конверт все еще сиротливо валяется на столе, она взяла его, провела по буквам пальчиком и прочла громко вслух:
- Город Самара, улица Мориса Тореза, дом три...
- Замолчи! - я оборвала ее так резко, что даже сама вздрогнула. Открыла глаза: Янка смотрит удивленно и почти обиженно. Ничего не могу поделать, просто не надо ей было это мне зачитывать. Я и сама знала, кто может отправить сюда послание. Она, стерва. Разыскала, значит. Только не это, ну хотя бы не сейчас... выходит, спокойная жизнь, кончилась. Не хочу ни слова знать из того, что там написано.
  Перед глазами возникает опять конверт.
- Тогда читай сама. - Протягивает, ждет.
- Убери. Выкинь, порви, что хочешь. Мне нечего там читать, мне не интересно.
  Янька садится прямо на не очень чистый пол, думает секунду, потом уточняет:
- Там важное что-то может быть... Письма читать надо всегда. Я пошла на кухню.
  Встала и сердито зашлепала по коридору. А я обессилено закрыла глаза.

Стараюсь не думать. Машинка скользит по голове, и волосы дождем осыпаются мне на плечи. Только вздрагиваю от прикосновения холодного металла к коже. Через несколько минут голос произносит: "Ну все, теперь по полной оформили. Отведите в комнату номер..."Выводят прочь из непереносимо белого помещения, и снова гулкий коридор. Пока что все равно, но я знаю, что скоро начнет во мне расти предательская боль...

- Ты чаю хотела. Тебе плохо, да?
Открываю глаза, принуждаю себя улыбнуться обеспокоенной рожице.
- Нет, в порядке все. Просто замерзла.
Быстрая горячая ладошка ложится на мою ладонь, и Янка возражает, хитро прищурив глазищи:
- Не-а, руки теплые у тебя. Давай рассказывай. Чай вот бери.
Ну что ты будешь делать.... Впрочем, упрямиться не хочется, да и на реакцию ее посмотреть хотелось. Экспериментатор я, блин.
- Бывшей любви письмо.
- Там женское имя на конверте. У тебя... девушка была? - Молодец, почти не изменилась в лице, но все равно заметно: удивилась. Однако, ни капли тревоги или испуга не появилось в ее малахитовых глазах, и это хорошо.
- Да... и не хотелось бы мне, чтобы она мое новое место пребывания знала. Хотя, как видишь, не все мои желания сбываются.
- Ты сбежала, что ли, от нее? - Янька хитро улыбнулась и уселась на пол, подперши голову кулачками, опертыми на край дивана.
- Не совсем от нее, но и это тоже. Не хочу я ее писем читать. Даже слышать о ней не хочу. Я теперь живу по-новому...
- А вот это ты не права. Надо прочесть, причем сразу. Мало ли что. Ты не гони - не хочу, не хочу. Я по себе знаю, от некоторых людей можно ждать чего угодно. У меня Макс такой.
- Мальчик твой, что ли?
- Угум. Он хороший, но иногда утомляет... Да ты его увидишь скоро, он зайти собирался. Ну, ты читай, я выйду пока.
- Да не буду я ничего читать!!! - взорвалась я. Янка отстранилась, пристально глянула на меня, потом глаза ее сузились упрямо; она взяла белый прямоугольник в руки, и, не заботясь о том, чтобы не повредить адрес, резко надрывает. Бумага очень громко рвется. В памяти у меня возникает почерк .
Знакомый крупный аккуратный почерк, с разорванными колечками "о" и "а"... Бегу глазами, и словно голос ее слышу: уверенный, чуть ленивый, мягкий и обволакивающий...
Но наяву слышу янькин - низкий, чуть с хрипотцой:
- "Ну что, добилась своего, моя хорошая? Нас разделяет теперь еще и расстояние..."
Дышать сразу стало нечем, а перед глазами замелькали цветные круги.
- Стой! Я сама...
Права она, стерва, я почти беззащитна перед ней. Почти.

Слышу вздох - я забыла о том, что Янка сидит за моей спиной. Поднимаю глаза: смотрит с ожиданием. Не знаю, что и сказать. Но почему-то легче оттого, что здесь этот рыжик с мордахой хулиганистого пацаненка. Чувствую, что она ждет от меня каких-то слов.
- Она может приехать...
-...а ты не хочешь? - закончила она за меня. И вдруг уселась рядом и левой рукой обхватила за шею и притянула к себе. Я задержала дыхание - меня словно под дых ткнули, несильно и внезапно. Она прижала мою голову к своему виску и негромко сказала:
- Ты не волнуйся, мы разберемся, если что.
Мы... так тепло от этого "мы" вдруг стало, и я шевельнуться боюсь, чтоб не спугнуть...Сижу и просто слушаю теплое дыхание, уху горячо стало, и по спине колючий дождик прошелся. Но мысли все равно возвращаются на исходную позицию, и я думаю - не заметив, что вслух говорю:
- И ведь в какой день письмо приходит... подгадала она, что ли...
- А в какой?
- А? А... просто мы с ней в этот день познакомились... шесть лет назад уже как. Сегодня. Блин, дата. Отметим? - я поднимаюсь, осторожно высвободившись из-под ее руки - нечего мне расслабляться, а то возомню себе Бог знает что.
- Слушай... все в порядке? Может, забудем? - на лице ну сто-о-олько соучастия, что у меня улыбка сама поехала:
- Все хорошо, малыш. - Я замерла на миг, испугавшись своей минутной нежности. Но Янька приняла это, как само собой. - Я за праздничным ужином. Ко мне же гости придут.
- Уже обзавелась? - спросила она, бессовестно разглядывая мое, покрывшееся пупырышками от комнатной свежести тело, в момент переоблачения. - А это что у тебя? Красиво...
Она встала и горячим пальчиком провела по скорпиону у меня на животе. Я вздрогнула, и она рассмеялась:
- Щекотно? Ты что, скорпион? Не похоже.
- Конечно, не похоже. Я лев.
- Поня-ятно... ну ты давай недолго, а то мне скучно одной.
И вот я уже впечатываю ботинки в грязные ступени, ведущие на улицу.

Сорок ступенек вверх, сорок ступенек вниз, не поднимая головы, наблюдая свои босые грязные ноги. Спотыкаюсь, сбиваю пальцы - больно, но тупо как-то. Маленькая комната, на стуле сидит мать, сгорбившись словно, несчастная и беспомощная. Поднимает глаза, в них вина и страдание. "Почему ты босиком?" Молчу, говорить пересохшей глотке трудно. "Доченька, прости, но тебе ведь здесь помогут... потерпи..." Она вдруг поднимается судорожно как-то, но меня отшатывает к двери, и я шепчу -от ночного крика голос пропал: "Не надо... не приходи" и стучу в дверь ноющим кулаком, прямо разбитыми суставами. И опять ступеньки, опять десять кубов глюкозы на процедурах и шесть колес фенозепама, поменянные тайком на тапочки...

- Пива десять литров, одну водки ноль пять, колбасы палку, шпроты и чипсы с сыром... Да, шоколадку еще дайте. С печеньем.
Вернувшись, Яньку в комнате у себя не обнаруживаю. Из-за ее двери слышны голоса - ее и мужской. Наверно, ее Максик пришел. Значит, не скучала... Немного досадно, да ладно, скоро Сашка придет. Открываю одну бутылку пива, выглатываю за раз половину. Благородное питье разгоняет досаду, как ветер тучи. Старые часы в углу заговорили с хрипом: шесть часов. И тут же раздался долгий дребезжащий звонок в дверь - кто-то смелый за провода взялся. Открываю, ну понятно: стоит Сашка, голова мокрая, рядом девочка в бейсболочке. Сашка, улыбаясь, шагает через порог и протягивает свободную от пакета руку:
- Здоров! Ну тебя тут, блин, пока найдешь... Познакомься, это моя девушка, Лина.
- Приятно. Только ты потише, а то еще не всех соседей знаю...
- Ничего, пусть привыкают! Вот, мешок бери. У нас тут кое-чего...
В комнате стало сразу хорошо и уютно, она наполнилась Сашкиным голосом и пока молчаливым присутствием Лины.
- Что, разумное решение? - подмигнув, спросила Сашка, вместе с пивом выгребая из пакета пластиковые стаканчики.
- Конечно, разумно, у меня кружка одна только. Наливай, что ли, по традиции, за знакомство. Только стаканчик один оставь, у меня может соседка заглянет.

Славненько получилось. Почти как дома. Сашка сидит на полу, сложив по-турецки ноги, и тянет пиво, рассказывая о том, о сем, о славной жизни здесь. И все, о ком говорит она, такие славные да хорошие, что сразу становится понятно - добродушней Сашки среди моих друзей еще не бывало. Тут она поднимает глаза и весело смотрит на меня:
- Слу-ушай, а у тебя же повод! Ну-ка, поведай историю первой любви! Оч интересно. От начала и до самого конца.
- Ничего особо интересного. Я малолеткой еще была, по маминой путевке отдыхала в оздоровительном лагере, а в отряде еще девчонка была побойчее, чем я. За первенство в глазах окружающих боролись, конечно, жуть что друг другу устраивали, "темные", ночные страхи и все такое, а когда ее (за плохое поведение) выгоняли - всех учителей достала, - она вдруг примчалась ко мне прямо с автобуса, среди всей толпы поцеловала не по-дружески и исчезла, прямо в ухо вслух сказав "люблю". А я прорыдала ночь напролет, выслушала проповеди всех без исключения педагогов - от директора до вожатых, а потом сбежала в город, и мы уже не расставались до того момента, как я решила свалить сюда.
- А дальше?
- Дальше малоприятные подробности...разное в жизни моей было, главное в факте. Да ну, не будем об этом. Наливай. Что-то у соседей шумно, пойду, гляну...
Я встаю, заправляю майку, не желающую мне подчиняться, и выхожу в коридор. Из- за Янкиной двери четко можно разобрать звуки ссоры. Едва успеваю прижаться к стене - дверь от пинка распахивается, оттуда вылетает полуодетый молодой человек, уже в ботинках, и исчезает в выходе. Осторожно заглядываю в комнату.
На полу сидит Янка, прижав коленки к подбородку. Голова в плечах спрятана, плечи вздрагивают. Пристальней присмотревшись вижу, что она почти не одета, точней - практически раздета. Я аккуратно, чтоб не скрипнуть половицей, подхожу, сажусь рядом.
- У, блин. Козел. Ну как ему объяснить... Надоело уже. Тупой как баран, и прет, как танк. Достал. - Она размазывает слезы по лицу и видно, как расстраивается еще больше от того, что кто-то ее плачущей застал.
Обнимаю ее за плечи, но она высвобождается, не желая искать сочувствия. Моя ошибка - гордость, видать, в девочке имеется. Исправляюсь, - не хочу, чтобы у нее настроение окончательно упало.
- Давай одевайся и ко мне приходи, с хорошими ребятками познакомлю.
- Он опять... сколько можно. Я не хочу ничего, я обязана что ли спать с ним , а он не понимает, требует своего, а я не-мо-гу, понимаешь? Придурок...
- Я понимаю, забудь ты, все устаканится. Забыла, что я тебя в гости звала? Бегом одевайся и приходи, ладно? Пиво греется а то.
Мы материализуемся в пределах моего жилого квадрата. Знакомлю. Стаканчик пива помогает моей расстроенной соседке забыть о своих горестях, как я и предполагала. Янек с плохо скрываемым восторгом крутит головой, бросая взгляд то на меня, то на Сашку с Линой, как ни в чем не бывало сидящих в обнимку и иногда ненадолго забывающих о нашем присутствии. Лина сразу начинает проявлять неоднозначный интерес к рыжему бесенку, и - опаньки! - меня это задевает. Я усмехаюсь собственной реакции и продолжаю лить пиво в стаканы - вечер продолжается...
Голова мутнеет, и потихоньку я замечаю такие вещи, что не в состоянии согнать дурацкую улыбку удовольствия с собственной физиономии: Янька сидит на полу, подвернув ноги в неимоверных штанищах, оперлась острым локотком на коленку, держа в пальчиках стаканчик с пивом, и улыбается мне настолько радостно, что я в миг забываю обо всех своих мыслишках. Все чаще я встречаюсь с нею взглядом, он постоянно к ней обращается: что поделать, люблю все красивое. Музыка орет вовсю, пиво уже отступило перед водкой и я решаю сегодня больше не пить... Сашка призывает к еще одной, она живее всех живых, в отличие от меня, но я вижу, что рыжая соседка моя поклевывает уже очаровательным носиком, и мягко намекаю на другой раз. Сашка понимает меня идеально, хоть и в своем смысле. Пока я выпираю их домой, Сашка мне столько советов дает, что я уже шутливо намекаю, что кому-то что-то может куда-то прилететь...
Я закрываю за ними дверь, поцеловав ручку Лине, долго курю на лестнице, давая возможность себе успокоиться, а Яньке - скрыться в пределах своей комнаты.
Вернувшись, я застала Рыжую в прежней позе, разве что стакан у нее был заново наполнен. Однако, крепкая девчонка, я и то уже скулами скриплю от зевоты. Я опустилась на коленки перед ней, чтобы можно было заглянуть ей в глаза, и спросила:
- Ты что, малек, спать не хочешь?
- Очень. - Она потерла сонные глазенки и сдержала зевок. Потом немножко виновато посмотрела на меня и сказала:
- Лёрик... понимаешь, я спать сегодня у себя не хочу. Макс пьяный вернется, у него ключи есть, а я не хочу видеть его... можно?...
-...Одеяла одного хватит, тащи подушку вторую. - Заканчиваю я за нее, представляя себе перспективу этой ночи...
Раскладываю диванчик, аккуратно затягиваю сегодня только купленными шелковыми простынями (ой, до чего холодные к телу!!), бросаю одеяло.
- Ложись.
- А ты? - она двигается к краю, словно знает, что я у стеночки спать люблю.
- Ложись пока, я в душ.
Стою под ледяными водяными вертикалями, дышу через раз, успокаиваюсь. Вот перспективка спокойной ночи... Натягиваю трусы на влажное тело, и, не стесняясь соседей, шествую в свою комнату, где под пуховым одеялом лежит маленькая рыжая Янька, и, может, уже спит...
Прикрываю беззвучно дверь. Моя половина дивана - девственно холодна. Содрогаюсь и тут же слышу шепот:
- Эй, тебе холодно, айда согрею?
Ток по телу... Слишком она близко, слишком горячит кровь алкоголь. Сейчас развернуть ее к себе, глянуть в зеленые глаза, и не пытаться удержать себя в руках... Нда.
- Спокойной ночи, Янечка.
Ощущаю за спиной, как она ворочается, устраиваясь поудобнее, прижимается ко мне всем горячим телом и вздыхает глубоко, засыпая. И уже в полусне чувствую, как к плечу прикасаются на долгую-долгую секунду горячие губы.

- Утро по глазам бьет, вечер обманывает своей вечностью.
- Я жду обмана. Жду как исцеления.
- Как пощечины, в ответ на мое "прости"...
- Ночей нет. Дням не верим. Просто идем. Мимо всех, в другую сторону. Отчего-то хочется оглянуться, и увидеть не спины, а лица.
- Но нет, оглядываться - значит упасть, значит затопчут...
- Одеяло из изоленты шьем. Не верим. Никому. Себе тоже, но себе доверяем.
- Лучший самообман. Вперемешку с сахаром... Пьем чай, с каждым глотком понимая, что хочется водки.
- Главное - чаем не запивать... Чтобы градус выдерживать в одном тоне...
Стелим куртку, чтобы сесть в угол, эгоистично, чтобы места рядом не было.
- Не хочу. Никого. Никогда. - И глазками по сторонам..........
Обижаемся, что рядом никто не садится.
- Надо же каждому сообщить, что никого не хочу...
А то и почки застудить недолго... Убегаем оттого, что страшно. От света.
- утро по глазам бьет...
- Слепит.
Мешает молчать...

Проснулась с неприятным ощущением, что не выспалась. Сон вспомнился хорошо, такие ночные разговоры часто происходили там. Иногда даже до чего-то умного договаривались. Я не знала имени того, кто помогал из-за стенки избавиться от бессонницы и... так, ладненько, надо просыпаться.
Под плечом зашевелилось что-то уютное и теплое, ткнулось носом в щеку, потянулось губами... э, нет, меня с кем-то путают. Я отстраняюсь словно ненароком и улыбаюсь:
- Янька, утро!!! Подъем! Я - чайник ставить, а ты давай порядок наведи.
Я порхаю между баночек и скляночек, и поливаю добрую половину кухни кипятком, когда она появляется в кухне в одной моей рубашке: темно-зеленой, с огромными рукавами и совершенно не застегнутыми пуговицами. Лицо ее мрачное до беспредельного, но я поначалу не вижу ничего, я завариваю очень вкусный чай для Рыжика, босого рыжика в моей рубашке. Наконец замечаю выражение ее лица:
- Ты что, что случилось?
- Там ... тебе. Заказное.
С диким грохотом летит на пол чайник с остатками кипятка. Чудом мне не обварило ноги, но я и не дернулась. Медленно подхожу к Яньке, сдерживаю рык звериный и тихо-тихо говорю:
- Янёчек... ты чаю согрей, себе и мне. Я приду сейчас.
БЛЛИН! У нее все распланировано. У нее ВСЕ распланировано. Она никогда не отпускала меня просто так, с чего я вообще решила, что она меня в покое оставит? Но я теперь справлюсь. Через такое пройдя, я даже не замечу, как растопчу ее. Я стараться буду. Изо всех сил.
В коридоре мне протягивают объемистый пакет. Расписываюсь, закрываю дверь, иду к себе и - рывком - конверт.
Ни строчки. Только фотографии: я и она (во всех видах и местах), я на ее день-рож (дарю цветы, стоя на коленях), в клубах, на набережной, и все мы вместе. И много- много фоток страшных, за единый миг выворачивающих все наружу: обтянутый кожей череп, черные дыры глаз, безразличный взгляд, тощие колени, синие от побоев, руки вывернуты под камеру вздувшимися дорогами, местами гниющими, вверх. Отворачиваюсь, роняю все это на пол и на секунду замираю в каком-то отупении, словно все мое прошлое прокрутили на быстром просмотре. Сюрприз номер два... Что дальше?
За спиной - движение. Оборачиваюсь: Янька сидит и ворошит на полу следы моего прошлого. Рывком оказываюсь рядом и пытаюсь сгрести все в единую кучу, закрыть ладонями, не дать ей этого увидеть. Яна мягко отстраняет мои руки и берет одну фотографию.
- Это все ты?... - в глазах боль и жалость. И я... падаю на пол и вою сквозь зубы, дико, сдавленно, жалость ее побольнее оказалась, чем хороший удар по почкам. Она что-то говорит, я не слышу, в голове одно: "Сука, сука, су-ука...".
Рывком встряхивает и сажает перед собой, а я отворачиваюсь резко, словно от замаха рукой.
- Тихо, тихо, ну ты чего... все хорошо, ты же в порядке... давай я тебе кофе принесу, а? Или пойдем, на кухне попьем... расскажешь, если захочешь...

Вечером я начала приводить себя в порядок. Настроение отладилось, утренний психоз был забыт, приблизилось время отправления за деньгами. Необходимо было приобрести скромный и непритязательный вид. Темные штаны, белая майка в обтяжку безо всяких бирочек, лейблов и рисунков, ботинки ослепительно начищены. В кармане - удостоверение личности, дабы не депортировали на родину. Еще раз оглядываю себя перед зеркалом, надеваю куртку и готовлюсь к выходу. Из-за двери высовывается Янка:
- Ты куда?
- На работу, в первый раз.
- В ночь? Работа?
- Работа разная случается. Все, пока, утром буду.
Добираюсь до "работы" уже по темну. Нахожу не сразу - естественно, ни вывесок, ни рекламы особо нигде не видно, только парочка - другая ранних посетителей. Кнопка звонка и глазок камеры в коробке домофона. Открывает дверь мрачное некто, затянутое кожей, повыше меня на голову и пошире раза в полтора. Впечатляет...
- Чего хотела?
- На работу. - Некто отодвигается и открывает за собой шумящий музыкой и голосами зал. Меня проводят в каморку за баром, быстро объясняют обязанности и выталкивают за стойку... и понеслось... деньги, дринч, деньги, выпить, деньги, деньги, девочки... адреса на стойке растут горочкой, одна смазливенькая пичужка жарко шепчет на ушко о том, что на выходе ждет машина... Вот чего не люблю в подобных заведениях, так это кич. Стараюсь отказываться от всего, первый день, все-таки. К концу меня сменяет другая девочка, а меня требуют к начальнице. Появляюсь.
- Неплохо, неплохо. - Меня разглядывает дама лет сорока с небольшим, изысканно одетая, с очень дорогим кожаным портсигаром в руках. - Вот твои деньги.
Она почти швыряет мне горсть мятых бумажек, я, не глядя, сколько взяла рука, сунула в карман. Значительная часть осталась на столе. Дама засмеялась:
- Это все твое, прости, что так. Проверка... на жадность и честность. Через три дня приходи снова. Надеюсь, оплата достойная. Только чаевыми не пренебрегай, это ж твой основной заработок все же. Ты хорошо работаешь, только гляди - чтобы никаких срывов вроде воровства или наркотиков не было.

Выйдя на улицу уже, я прямо под дождем достала смятые разноцветные бумажки и стала пересчитывать. Они быстро намокали, а у меня в голове забродили вовсе не праздничные мысли...

Мокрый мятый полтинник в побелевшем от холода кулаке, дрожь уже пронзала все тело сверху вниз, снизу вверх, со всех сторон сразу, а спасения все не предвиделось. Наконец серая фигура воровато прошмыгнула в подъезд, оставив дверь приоткрытой. Я - туда же, и вот заветный чек в ладони зажат, словно спасение. В ближайший закуток, трясущимися пальцами развернуть, и ...

  Мотаю башкой, стараясь отогнать наваждение. А руки чешутся как... Всего больше штуки выгорело - едва часов за пять работы. Надо с этим что-то сделать. Слишком уж напряженными и день, и ночь были. Напряжение в теле просто высоковольтное. Бутылку 0,7 и коробку сока, пью прямо на остановке, не успокаиваюсь, пока не ополовинила ее, прозрачную. Чувства притупились, краски размылись, прибавилось пофигизма. Вот так, потихонечку прихлебывая, направилась домой.
  Прямо в раскисших грязных ботинках проперлась в комнату, завалилась на диван. Почти сразу заснула.
  Проснулась от криков за стеной. Ни фига себе, это же у Яньки! Надо разобраться. Почему-то это маленькое чудо не очень слабо запало мне в душу. Надо же хоть что-то сделать. Шум в голове создает ощущение, словно я стою под железнодорожным мостом. Встаю, пытаюсь разгладить помявшиеся со сна волосы. Бутылка. О. Окно в реальность. Глоток сейчас, остальное про запас, с собой. Пинком открываю дверь. Картина.

  Янька сидит на кровати, Макс стоит и смотрит в окно.
- Мы живем с тобой уже полгода, я долго ждал, но, в конце-то концов, мое терпение кончается понемногу... хватит из себя строить черт-те че!
- Да достал ты! Тебе без траха вообще не живется? Мы уже говорили на эту тему! Ты меня уважать когда-нибудь станешь?
- Я уже не знаю, как к тебе подъехать... Ты ломаешься, по-моему...
  Янка напугана, хоть и старается быть понапористей. А меня увидела, и испуг превратился в ужас - видимо, перед тем, что сейчас здесь произойдет. Так. Собираю в нетрезвые легкие воздух и произношу:
- Покиньте, пожалуйста, помещение, или я приму иные меры. - Во завернула, с трезвого такое не сложится.
  Парень обернулся и недоуменно прищурился. Отошел от окна, усмехнулся, подошел близко - вплотную, чуть двинул плечом и произнес сквозь зубы:
- Этто кто еще? Заступники?
Молчу, бутылка в руке сжата до белизны в пальцах. Косяк пошатывается под плечом, со стороны себя представляю: тоже мне, ниндзя в стиле "пьяная обезьяна".
- Ну, а если не уйду?
  Коротко и внятно прозвучал лязг разбиваемой об угол бутылки. Водка залила почему-то сразу весь проход. Конечно, он выше ростом и сильнее, к тому же я - пьяна, но что-то его заставило, двинув меня плечом, уйти. А я сползла по косяку, потому что меня ноги не держат уже. Закрыв глаза, я внимательно изучаю биение сердца в своих висках. В пальцах жжет - видать, неудачно расколола. Глаза открывать стало лень.
- Зачем ты? - голос ее срывается, видно, что беседа шла тут не в парламентерских тонах.
- Громко кричал. - Я устало вздохнула. - Помоги мне лечь. Чего-то мне не очень хорошо...
- Да ты порезалась!!! - она оказалась рядом, и у меня на секунду остановилось сердце. Я открываю глаза - она сидит рядом и горячими губами собирает капельки крови с моей ладони. Все, не могу!!! Прижалась пересохшим ртом к ее рукам и зашептала быстро-быстро:
- Уходи, перестань, я сама... уходи... - пытаюсь подняться. Она подхватывает меня под руки и тащит в комнату. Не могу сопротивляться, просто не в силах, нет их у меня, у пьяной...лежу на диване, а потолок вертится, он не желает меня в покое оставить... И понимаю, что брежу, понимаю, что рядом Янька и себя надо хорошо вести, но элементарно не могу .... Измученная алкоголем и мыслями своими, я просто отключаюсь. Как телевизор.

  Просыпаюсь ночью, раздетая и в одеяло завернутая, словно младенец. Рядом Янка спит: в штанах своих, в свитерочке, просто свернулась калачиком у меня под боком. Сердце у меня екает, когда я вижу ее такой... беззащитной. И понимаю вдруг, что не позволю этому ребенку больше расстраиваться. По крайней мере, постараюсь.
  Я толкаю ее локтем и, сонную, выпутываю из одежды, нахожу место рядом с собой - без объяснений, без слова единого. Засыпаем сразу. Точнее, засыпаю я, по-моему - она вообще проснуться успела. Снится что-то мутное и беспокойное, я бумаги жгу, а они не горят, и так всю ночь, до пробуждения во влажной от пота постели.
  Глаза открылись с трудом, словно их песком засыпало, губы коркой покрылись, разлепить невозможно, все тело словно в вату горячую обернуто. Тяжелая штука - абстинентный синдром после алкогольного опьянения (если не отравления). Надо просыпаться, надо в себя приходить, но ох - как не хочется...
  Янька теплая, уютная, на руке примостилась и сопит себе тихонечко, сны смотрит. Минуту наблюдаю ее - свежую, розовую, дыханьем утра полную. Потом она вдруг открывает глаза, словно взгляд мой почувствовала. Секунду понять не может - где она, потом припухшие со сна глазенки находят реальность и улыбаются мне - рада видеть.
- Ты в порядке?
  С трудом помню, почему должна быть не в порядке, но ладонь саднит, и потому день вчерашний приобретает реальные очертания; в памяти всплывают нелицеприятные подробности. Сразу ответить ей не решаюсь, только после минуты молчания киваю и вновь закрываю глаза. Башка гудит, как набатный колокол...Глаза ее ясные приобретают озабоченную внимательность:
- Ты зачем так пьешь.... страшно? Спасибо, конечно, за вчерашнее, что выгнала его, но ведь опасно это... ты могла себе навредить, ведь Макс и не такое видал... Не надо, а....
- Янек.... - голос звучит глухо и незнакомо, - я не умею по-другому... а с Максом - посмотрим, кто кого...я тоже не из слабаков ведь. Тебе-то вот как раз гораздо опаснее с ним сталкиваться. По крайней мере, сейчас... живи у меня пока. Мне это не нравится, что у вас там творится...
- Интере-есно, а с чего ты такие решения принимаешь? - Янечек хитро прищурилась, и мне сразу захотелось улыбнуться. Но пришлось сдержаться, чтобы выдержать тон.
- Ян, он тебя напрягает, а от моей комнаты ключей не имеет. Вот и живи, я дубликат ключа сделаю. Места хватит, а Макса отошьем. Кстати, тебе в институт не пора?
- В какой еще?.. а... пора, конечно.... Сейчас, три минуты на чай есть, а то кофе кончился. Но мне правда кое-что не понятно. - Она вроде собирается что-то еще спросить, но я не даю ей вымолвить слова, потому что не готова я к расспросам разнообразным, тем более в этом состоянии.
- Янек, ты не думай ни о чем, просто делай и все. Об остальном я уж позабочусь. Считай, шефство над тобой взяла. Давай гуляй на учебу, а там все ясно станет.
  Пока я разгибаю затекшие со сна конечности, Янка исчезает, предварительно окатив меня солнечной улыбкой. А я вспоминаю вчерашний день, и все, что с ним связано. Не очень лицеприятно... попробуем вести себя попроще, может, получится. Хотя... Нет, все-таки попробую.

  Почему-то очень сложно в нормальный ритм войти - без бутылки пива день не начинается. Какое оно, все-таки, славное - прохладное, чуть горьченькое. Время час дня только, а я уже... Но проще так, чем никак. Дел - ну решительно никаких нет, чем же еще заняться? Пытаюсь настроить себя на рабочий лад, пересчитываю деньги - почему-то после вчерашнего они остались. Потратить не на что. Потому иду на улицу до ближайшего ларька, покупаю еще бутылочку и иду шляться, осматривать окрестности.
  Хорошо на улице. Солнца нет, однако и с неба никакой дряни не сыплется...
  Нет. Что-то мешает, не дает бездумно бродить. Шевелится внутри предчувствие недоброе, а я их не люблю, они раньше приводили только к одному результату...
  Она не дает мне покоя. Влезла в мою жизнь столько лет назад и сейчас не отпускает. Как будто для того, чтобы себя чувствовать полностью счастливой, ей нужно разделять и властвовать, причем меня. Ну что ей до моей жизни? До моей новой жизни ей-то что??? Вся башка только этим забита, если бы не эти письма дурацкие - может, я и успокоилась уже давно.
  Ноги сами заносят меня в двери ближайшего переговорника. Номер набираю, не глядя - зачем, я его на ощупь помню... гудок мучает слух недолго, раздается ленивый и до боли знакомый голос:
- Слушаю вас.
  Молчу секунду, воздух в легкие набираю.
- Здравствуй...
- А... что-то ты задержалась со звонком, я думала, порасторопней будешь. Ну что, когда билет возьмешь обратно? Я на вокзале встречу.
- Не возьму. Я не собираюсь домой, ты не поняла еще? Что тебе до сих пор от меня нужно? Я не понимаю. Дай мне пожить спокойно, все уже прошло, я больше не хочу.
- Нет, девочка моя, не прошло. Ты забыла, что ты - моя? Я напомню. Очень скоро напомню. - и в трубке посыпались частые гудки. Блядь! Я шарахнула трубкой об рычажок так, что он жалобно кракнул. Люди удивленно обернулись, откуда-то прозвучало: "Пьяный, что ли..." Не понимая, куда меня несет, иду, асфальт покачивается, мозг облегчения хочет.

  Зажимай крепче. Тебе сегодня семь точек, больше нет, обходись так. Но отрава знатная, должно хватить. Работай кулаком, работай, я что, на ощупь вену искать буду? Вот, центряк проявился... Да что ты бледнеешь, отвернись, если смотреть не можешь. Контрольчик... Отпускай кулак. Сигарету на....

  И пошло тепло, обожгло, в мозг ударилось, и освободило от всего...
  Мотаю башкой. Нет, не надо! Остановись, Лерыч, остановись... все хорошо будет, она меня не сломает... Беру водки и топаю домой. Господи, сколько можно пить...
  Соседей нет, тишина в квартире полная. Хлещу из горла, обжигаю глотку, только не думать, просто упороться и заснуть сном мертвым, и не думать, не думать, не думать...
  Вот и не обжигает уже, пьется легко так, словно аперитив какой. Все мягким стало, а вот голову лучше резко не поворачивать, а то и свалиться можно. И не только можно - нужно, что сразу же и делаю, дабы не затруднять себя даже полувертикальным положением.
  Где-то далеко хлопнула дверь. Потом где-то рядом. Глаза у меня закрыты, но слух-то работает. Слышу шаги, прекратившиеся возле моего уха. Приоткрываю залитые алкоголем зенки: Янка.
- Ты опять...
  Голову повернуть не успеваю: шаги быстро-быстро удаляются - в комнату свою ушла. Обиделась. Блин, нехорошо вышло. Только утром об этом говорили. Встаю (ох, трудно!) и ползу к ее двери: закрыто.
- Я-ан... открой.
- Зачем? Пойди проспись!
- Янек... плохо мне...
- Тогда - в туалет, я при чем? - Слышно, что подошла к двери.
- Прошу... - косяк под рукой плавает, как мачта корабля. Молчит Янечка, думает, потом открывает. Лицо ее суровое, ясно сразу, что хочет поговорить, но и удержаться хочет... и вдруг лицо меняется: сначала изумление, а потом вопрос жалобный сменяют друг друга в ее глазах. И я тут ощущаю: по моему лицу текут слезы. Почти неощутимо. Все. Предел. Разворачиваюсь и ухожу к себе, падаю на диван и...

  - Проснись... проснись, пожалуйста...ну...
  Разлепляю глаза, запухшие после бутылки водки:
- Что ты?
- Ты поговорить хотела. Что с тобой? Нельзя так над собой издеваться. Ты же спьяну натворишь что-нибудь. - Янка сидит рядом, но отвернулась, не смотрит на меня.
- Пустое, Ян. Прошло. Пьяный бред. Ты прости, что вышло так, я не со зла. Я ей звонила просто, попробовать по-хорошему поговорить, но ничего не вышло.
- Ясно. Тебя Сашка искала, телефон оставила, перезвони ей.
- Спасибо, Ян. Сколько времени?
- Девять почти, уже темно давно. Я тебе макароны сварила, по-флотски сделала. Поешь пойди. А мне рисовать надо, завтра сдавать.
  Она вышла. Не развеяв моего удивления от такой семейной заботы. Но поесть я пошла, в желудке война такая...

  Макароны оказались обалденно вкусными. Сразу появилась воля к жизни и страсть к победе, как один друг выражается мой. Топаю бодро к телефону. За короткий разговор выясняется, что мне просто необходимо попасть сегодня в клуб, поскольку у Саниной Линочки день рождения. А то когда приходили, сказать не могли. Ладно, до двенадцати приехать успею. А сейчас мне просто необходимо омыть свое тело в хлор- феноловых струях водопровода. В ванной лежать тепло и уютно, капли медленно падают с крана, пена лениво расходится в причудливых узорах...
  Вода остыть успела, пока я насладилась полностью. Намотав на башку полотенце и в прилипшей к телу майке, я покинула ванну и уже почти оказалась у себя, но, проходя мимо Янкиной двери, опять услышала голос Макса. На этот раз голос звучал спокойно, и я решила не вмешиваться. Потом спрошу, если что. Мне пока собраться надо и цветы найти в подарок, что ли. Не дождавшись, пока башка толком досохнет, я отправилась на улицу.

  Искала долго, уже порядком уши подмерзли, но букет оказался шикарным. Я взлетела по лестнице - на площадке столкнулась с Максом, он посторонился, но косо глянул мне вслед. Дверь открыла Янка без звонка, видно, на шаги. Глаза заплаканные, губы дрожат - толком не успокоилась еще. Я вздыхаю, снимаю ботинки и спрашиваю:
- Опять поругались?
- Ну. - Она сердито шмыгнула. - А зачем цветы?
- На день рождения приглашена.
- Так ты уйдешь? - черт, я, кажется, ее еще больше огорчила. Она опустила голову, и я торопливо взяла ее за плечи и заглянула в глаза:
- Что ж за день такой непонятный, расстройства одни? Ну-ка переставай. И вообще, времени уже полно, а ты не одета.
- То есть? - она удивленно приподняла бровь.
- То есть, то есть! Со мною идешь, не ясно еще? - Я улыбнулась. - Будешь смотреть, чтобы я не напоролась.
  Конечно, вести Янку в лесби-клуб - безумное мероприятие. Но деваться некуда, придется поохранять прекрасную Янечку от кровожадных лесбиянок.

  Еще с полчаса мы собираемся и, наконец, выходим из дома. Янка успокоилась, мы мирно болтаем о какой-то ерунде. Погода чуток испортилась, стало прохладно, и я, не смотря на возражения, намотала на Яньку свой шарф. Она сначала пыталась храбро растянуть его на шее, но потом соленый влажный ветер добрался до нее, и Янка спряталась в шарф по самые уши. Мы идем пешком по пустой улице - я шагаю неторопливыми широкими шагами, а Янька пытается попасть мне в шаг и иногда сбивается. Задумавшись, я по привычке ловлю на ходу ее пальцы, и она, совершенно не обратив на это внимания, перехватывает мою руку поудобнее. Я сбавляю темп и ненароком вдруг приглядываюсь к Рыжику, и теплой волной меня обдает такой знакомой, что я вздрагиваю: у меня есть опасность влюбиться! В самом деле, эта девчонка будит во мне столько нежности и рождает столько улыбок, что хоть диагноз ставь сразу... Усмехаюсь этим своим мыслям и чешу нос: как всегда, когда смущаюсь.
- Ты чего? - Янка оборачивает ко мне мордаху, и я смеюсь:
- Ничего, Янек, мне просто очень хорошо.
- Это хорошо, - удовлетворенно произносит она и сжимает мою ладонь маленькими пальчиками.
- Мы пришли, - останавливаю я ее.

  Да... Умничка все-таки моя рыжая соседка. Изумление она стерла со своего лица уже на пятой минуте пребывания здесь. Правда, за эти пять минут я просто заприкалываться успела: Янька крутила во все стороны золотой головкой, провожая взглядом то плотного буча, то очаровательную парочку, то обалденную красавицу, снисходительно дарящую свои взгляды окружающим. Народу, слава Богу, не толпа, а Сашка вместе со мной встала на защиту юного поколения (в мое отсутствие разворачивая особо любопытных). Линочка сияет и цветет, букет от меня приняла с такой трогательной улыбкой, что я записала ее на свой личный счет, хотя это само по себе несколько наивно - стол украшало не менее пяти подобных произведений искусства и природы. Меня успели бегло познакомить с присутствующими, из которых мне запомнилось только двое: хмурый подросток в кожаных штанах и черной майке (так и зовут здесь - Тин, от "тинэйджер", а по имени Валя) и Сашкина сестра - единственная, кроме Янечки, натуралка за столом. Первая, по словам очевидцев, не смотря на нелюдимый вид, отличается склонностью к скандалам, а вторая присутствует только из-за длительных уговоров и дабы проследить за благопристойным поведением младшенькой сестренки. Я попыталась разговорить ее, но мало получилось: видимо, к характерно выглядящим друзьям непутевой сестры она относится с подозрением.
  Ну, а пока я пыталась завести новое знакомство, Янку утащили танцевать. Когда - я не поняла, но, потеряв ее возле себя, обнаружила именно на танцполе. Причем с достаточно симпатичной личностью. Ух ты, как меня задело-то, оказывается! Не проявляю внешнего беспокойства, тем более, что рыжее чадо довольно. Сашка с понимающей ухмылкой пихает меня локтем в бок, а я отмахиваюсь: отвали, мол.
- Что, успела найти себе объект внимания? - Сашка сидит рядом, но музыка орет так, что ей приходится орать мне почти в ухо.
- Вроде того. - Я стараюсь много не пить, и потому уже полчаса цежу один стакан пива; разговор дает возможность оторваться от этого неприятного занятия.
- Классная она. Похоже, вкус у тебя неплохой. Только, по-моему, маленькая она. Не боишься, что маменька ее на тебя заявит? - Сашка угорает, а я в ответ, давясь выдохшимся пивом, мотаю головой:
- М-м... не заявит. Она в институте учится, первокурсница, а живет отдельно от родителей.
- А-а... тогда ладно. Гляди, твою первокурсницу танцуют!
  Я оборачиваюсь. Под задушевные рулады Шер Янка перемещается по танцполу в объятьях того самого симпатичного дайка. Непроизвольно приподнимаюсь со стула, но сажусь обратно. Рука нашаривает чей-то стакан с пивом и душа с облегчением принимает свежий холодный напиток. Я не могу отвести взгляд: дайк нежно облапил Яночку, она, естественно, разместила свои руки так, как положено в соответствующей ситуации. Время от времени дайк тянется к Янке, она наклоняет рыжую головку и смеется от чего-то, видимо, очень остроумного. Настроение почему-то потихоньку портится у меня. Но вот Янка заметила мой взгляд и спешит уже, наскоро что-то проговорив на ухо своей партнерше, покинуть ее и приблизиться к столику, где возвышается над пустой тарой из-под пива моя недовольная фигура. А фигура моя уже в состоянии, близком к сильно нетрезвому, что вовсе не в моих интересах показывать.
  Янка садится рядом, а около себя роняет на стул того самого дайка.
- Лер, познакомься, это Дэни. Она такая классная, ты себе не представляешь! Она здесь постоянный посетитель, обещала меня ознакомить со всеми знаменитостями.
- Ну почему... представить могу. - Сквозь зубы тяну пиво, нервно постукивая пальцами по стакану.
  Тут Тин, заметив, видимо, в моем взгляде что-то недовольное, перемещается ко мне поближе и громко вопрошает, решив, видимо, оказать поддержку на всякий случай:
- А почему за нашим столом какие-то сомнительные личности присутствуют? Это не культурно, появляться без приглашения.
- Тин, остынь, все в порядке. - Я останавливаю ее, понимая, что когда мне говорили про скандальность этой девчонки, преувеличили совсем немного. Дайк же, пользуясь временным затишьем, встает и увлекает Рыжую к бару, угощая чем-то разноцветным и немного пенным. Я заставляю себя оторвать взгляд от моей девочки (я аж офигела, когда мне про нее подумалось именно так) и переключаюсь на Тин, которая наполняет в это время не стакан.
- Тин, послушай, а ты Сашку и Лину давно знаешь?
- Ну да. Лет пять уже, не меньше. Санька меня по самбо тренирует. А Линка с ней уже год как живет, клевые они. Только Лина не всегда понимает, что чужое брать нехорошо, в смысле девочек, - Тин гогочет, и я вместе с ней, понимая, что та не хотела никого обидеть. Тинка протягивает мне стакан, и я опустошаю его, напрочь позабыв, что собиралась сегодня не пить. Автоматически оглядываюсь на танцпол и вижу...
  Нет, не может быть. Мотаю головой - показалось, наверно. Галлюцинации от духоты.
  Дайк целует Рыжую! Она с улыбкой отворачивается, пряча губы, но и не отталкивает это наглое существо.
  Тут рядом со мною раздается какой-то не совсем человеческий рык, и я краем глаза вижу, как вперед метнулась какая-то тень. Никто не уйдет от возмездья...И в следующую секунду Тин и этот дайк кубарем катятся по танцполу. Рядом, растерявшись, стоит Янька и, видимо, плохо понимая, что происходит, глядит вокруг, пытаясь отыскать знакомое лицо. Я хватаю ее за руку и вывожу в коридор (так как заняться Тинкой и дайком есть кому) и говорю:
- Быстро ты, однако, в обстановку вклиниваешься... - а грубить я зря, конечно, начала, но мои слова, оказывается, замечены не были.
  Она вдруг поднимает на меня глаза - совершенно никакие - и пытается притянуть меня к себе, чтобы поцеловать. Я отпрянула, схватила ее голову двумя руками и повернула к свету: огромные зрачки никак не отреагировали на свет лампы.
- Что с тобой? Что ты принимала???
- Опусти, больно... - захныкала она. Я опомнилась и немного разжала пальцы, закаменевшие на ее висках. Оставаться дальше не имеет смысла.
- Поехали домой, быстро.
  Я сгребла ее в охапку, вытащила на улицу, взмахом руки остановила проезжающую мимо легковушку, и она повезла нас прочь от этого злополучного места.

Хотелось найти спасение от этой ежеминутной боли, но она находит везде. Спасение есть, оно очевидно, несомненно, но только рай сейчас еще более недостижим, чем оно. День и ночь смешались, есть только муть в голове и предательская боль во всем теле...
 
- Приехали. Выгружай свою красотку, парень.
  Не спорю, сую сотню и волоку домой безмятежно улыбающуюся Янку. Дома она снова пытается пристать ко мне с поцелуями, но я довольно грубо запираю ее в комнате и сама бросаюсь в ванную, засовываю голову под ледяной душ. Не может быть этого, Янечка не наркоманка... не могу поверить. А вдруг это опять... ее работа?
  Открываю дверь, коротко выдыхаю и вхожу. Мне просто необходимо все выяснить до конца.
  Она сидит прямо на полу и улыбается мне расслабленно, глядя сквозь прищуренные веки. Я осторожно присаживаюсь рядом и спрашиваю:
- Малыш, ты как себя чувствуешь?
  Она улыбается еще шире и, прижавшись ко мне, блаженно тянет:
- О-ой, Лерочка... мне так хорошо... я...
- Погоди, Ян. Ты что-то приняла? Скажи честно, я не стану сердиться. Ты только скажи, кто тебе это дал, а?
- Ты что? Я ничего не принимала, я не пила даже почти. Только пиво с тобой. Ах, да... Еще Дэни мне коктейль предложила... Супер просто... так мне здорово после него...
  Понятно. Эта идиотка дайк подсыпала что-то в стакан, чтобы было легче развести милую девочку. Надеюсь, Тин этого урода отделать успела как следует. Скорее всего, это кокаин, потому что все остальное действует иначе, а это значит, что бедная Яночка скоро начнет отходить, и ей это очень не понравится, поскольку отходняки после кокаина достаточно тяжелые... Я укладываю ее на диван, нежно укрываю:
- Янёчек, постарайся уснуть, а? Тебе подсыпали наркотик, тебе надо поспать.
- Лера, ты знаешь... ты мне очень нравишься. Я раньше боялась в это поверить, но теперь не боюсь, потому что таких, как ты, много, нормальные люди, ничего такого... ты так мне нравишься...
- Ян, замолчи, я прошу тебя. Это все кокаин. Спи.
  Нет, не могу больше. Просто душа перевернулась, как она это сказала. Но это ведь не она, это отрава за нее говорит... А как сердце у меня стукнуло... Нет, не могу. В душ снова, а потом спать. Хоть я и протрезвела прилично от всей этой суеты, с ног все равно валюсь.
  После душа стало легче. Надеюсь, она уже уснула. Я осторожно, стараясь ничего не задеть, прошла в комнату. Янка спит, свернувшись клубочком, прямо в одежде - словно и не учили ее никогда раздеваться перед сном. Я выпутываю ее из маечки и штанов. Она просыпается, но я снова убаюкиваю ее, и мы засыпаем уже вместе. А я не могу отделаться от беспокойства - вдруг это все-таки подстроено... Я не могу подвергать Рыжика опасности. Тем более... тем более, что Янка почему-то заняла в моем сердце гораздо больше места, чем я предполагала. Наверное, я умудрилась влюбиться... Так, спать. А то мысли меня в такие дебри заведут, что МЧС не отыщет...

  Утром я проснулась оттого, что Янка пытается выбраться из постели, не потревожив меня. Заметив, что я проснулась, она смутилась, но все-таки выдавила из себя "Доброе утро".
- У тебя нет ничего от головы? Я паршиво себя чувствую... - она глядела на меня припухшими глазами, и брови ее едва заметно подрагивали, выдавая напряжение и, возможно, неслабую головную боль.
- Горе ты мое... ты хоть помнишь, что вчера произошло?
- Местами. Мне наркоту подсыпали, да?
- Нда... Ничего страшного. Попьем кофе, и все пройдет. - Мне очень интересно, помнит ли то, что мне говорила, но спросить я не решилась. Я просто заварила кофе и распечатала сигареты. Бедолага, тяжко ей после этого отходить. Она сидит, спрятав глаза в кружку. У меня складывается такое ощущение, что ей стыдно.
- Эй... малыш. Ты не сделала ничего плохого, ты ведь не виновата во всем этом. К тому же ты не помнишь половину...
- Лер, я помню все. - она подняла глаза и направила свой взгляд на меня - чистый и ясный, как росой омытый.
- Все?
- Да. Я помню все, что я делала, что говорила, что думала. И то, что я сказала тебе - это не пьяный бред. Это правда...
  Секунду я в растерянности усваиваю ее слова. Потом, испугавшись паузы, встала и подошла к ней. Она прислонилась ко мне лбом и прошептала почти беззвучно:
- Я даже не все сказала, что хотела. На самом деле ты - главный человек в моей жизни. Ты появилась здесь - и мне стало радостно, спокойно, я стала рваться домой, чтобы поскорее увидеть тебя, я не могу, когда ты на меня сердишься... Не сердись, ладно? Просто я тебя люблю.
  Все. Я забыла, как дышать. Захотелось заорать от радости во всю глотку, но я лишь прижала ее голову к себе и запутала пальцы в золоте ее волос. А разум просыпается, как всегда, некстати, и, вместо того, чтобы просто продолжать радоваться, я осторожно спрашиваю:
- Яночка...ты уверена? Мне кажется, это все может быть впечатлением после...клуба. Не делай таких поспешных выводов, тем более, что вчера...
  Она не дает мне договорить и отвечает - яростно, словно самое дорогое защищает:
- Нет, нет! Я это почти сразу знала, как только поняла себя, я просто боялась, потому что это непривычно. И потому что боялась, что не нужна я тебе окажусь...Хотя, может это так и есть, но мне теперь не страшно. Ты только рядом будь, ладно?
  Нет, даже ответить ничего толком не могу... Я уже совсем забыла, что умею быть счастливой. Молчу и боюсь пошевелиться. Я верю, конечно верю, потому что не могу не верить, потому что во всей цепочке дурацких событий, которые и составляют мою жизнь, наконец-то произошел разрыв. И появилась реальная надежда на то, что я смогу все-таки избавиться от наваждения, которое меня преследует.
  Вспомнив про преследование, я опять помрачнела. Янька почувствовала это и подняла на меня взгляд:
- Что случилось? Я тебя расстроила? - Тут же в глазах ее вспыхнуло почти отчаяние, и я рассмеялась, спеша успокоить:
- Ну что ты, Малыш! Ты не можешь меня расстроить. Тут дело немножко в другом. - И я, посерьезнев, продолжаю: - Я вот о чем. Понимаешь, я сейчас подвергаю тебя некоторой опасности. Ты не знаешь... Я тебе рассказала про то, что я наркоманка...
- Бывшая. - Уточнила Янка.

+1

15

- Неважно. Я не только же из-за этого уехала, это меньшая часть проблем, я еще и сбежать попыталась от...
- И это я поняла. Письма, фотки и все такое.
- Да... так вот, она меня вернуть пытается. Всеми доступными ей способами. Найдет, появится опять, или людей каких подошлет, а то не дай бог про тебя узнает и навредить попытается. Проще всего ей, конечно, опять травиться меня заставить, а у нее денег немерено, я тогда точно никуда от нее не денусь. Только я лучше воровать стану или на дороге грабить, чем ее деньги возьму.
- Но ты же не станешь... Дальше.
- Она может попытаться тебя достать. - Я села на пол перед ней и положила ей голову на колени.
- Лер, ладно! Она где, и мы где. Ты все про этот случай с коктейлем? Брось, это на каждом шагу бывает. Ну, нарвалась на дуру какую-то, сама и погорела на этом. Не развивай в себе паранойю. Эта твоя здесь наверняка ни при чем. - Янька села рядом и обняла меня. Я чуть вздрогнула - не привыкла находиться так близко к ней. Вообще я дерганная прямо стала, так нельзя, надо в руки себя брать уже. Она улыбнулась на это, а потом поймала мою руку и приложила пальцами к своим губам - горячим, чуть дрожащим. Ну, блин! Издевается, что ли? Ладно, я крепкая.
  Достаю сигареты, закуриваю и протягиваю ей. Янка мотает головой - не может пока после вчерашнего. Она срывается и бежит к затрезвонившему телефону, пока я перевариваю все, что она мне сказала. Какой все-таки кайф - первая сигарета с утра с кружечкой кофе. Тем более, с такими новостями. Извиняйте, пану, но я честно пыталась вразумить Рыжую на тему меня. Так что я пока обмозговываю все ею сказанное.
  Янка вернулась на кухню и, ласково потрепав меня по затылку, сказала:
- Иди. Там тебя просят к телефону.
  Поднимаюсь, счастливая, иду по коридору, в голове румба или самба крутится. Горы и реки нипочем...
- Слушаю!
- Ну наконец-то ты мне снова радуешься...
  Я швыряю трубку, словно вместо нее схватила змею. В голове сразу зашумело, как будто я стою под железнодорожным мостом, когда по нему несется товарняк. Телефон зазвонил снова. Не брать? Ни слова не говорить ей, и не слышать ненавистный голос. Нет. Нельзя не брать, выйдет Янька и ответит на звонок.
- Да.
- Видимо, ты это не мне обрадовалась, а я-то уж подумала... Не соскучилась, значит? А я вот - очень. Вот, позвонить решила, как дела спросить. Знаешь, а мне знакомые рассказали, что тебя видели. Не травишься, пиво пьешь. С девочками дружишь. Симпатичными такими, рыженькими...
- Это ты, сука? Это ты сделала?! - Я впилась себе зубами в ладонь, чтобы не заорать. Она немного удивленно ответила:
- Фу, что за выражения! Поаккуратней с речью, милая. Что-то случилось? Что ж, я очень рада, хотя ничего не предпринимала пока... почти. Чао, детка. До встречи.
- Стой!!! - Опоздала, уже торопятся гудки. Проклятье. До какой встречи? До какой же встречи, черт побери? Сил моих нету больше. Ну почему она не успокоится? Она что, мысленно меня контролирует? Как она умудряется появляться в такие моменты?
  Я вернулась на кухню, выглотала махом стакан воды и села на табурет, никак не справляясь с дрожью в коленях.

  Уже почти что все равно. Плевать, кто там ждет в комнате для свиданий, лишь бы сигарет принесли. Закрывается дверь, и сердобольный санитар, секунду подумав, протягивает недокуренную "Балканскую звезду". После недели взаперти ощущение времени потеряно полностью, и желание выйти отсюда кажется безнадежным. А она - проходит, садится на стул - как всегда, чуть лениво оглядываясь, словно ей скучно - разглядывает меня в упор. И даже сейчас меня пробивает сквозь больной пофигизм ее присутствие. Я прячу глаза, чувствуя ее власть. Не от наркоты, а от нее меня лечить надо. Она швыряет мне блок сигарет и, задев меня плечом, уходит. Вернувшись в каморку, нахожу внутри грамм дряни с баяном. Обкалываюсь до одури, но заметили все только на третий день...

Я не сразу даже реагирую на янькин голос - он доносится откуда-то издалека. Наверное, я ее напугала, потому что просидела без движения где-то минут десять.
- Ну пожалуйста, скажи!
- Что?... - Я поднимаю к ней лицо, и она отпрянула от меня, но тут же схватила меня за руки и встряхнула, видя, что я все еще где-то далеко.
- Что произошло? Это она звонила?
  Я просто киваю, потом встаю, не говоря ни слова, обуваюсь, накидываю куртку и ухожу, не оборачиваясь на Янькины оклики. Мне надо взять себя в руки, надо взять себя в руки, надо взять... "Надо взять". Это нарковское выражение. Тьфу! Вся башка забита этими мыслями. Мыслями, от которых я почти избавилась здесь. Столько сил убито, и при каждой спорной ситуации все возвращается вновь, словно только вчера я покинула стены реабилитационного центра. И как ведь сильно я привыкла к ней - к наваждению, к страху своему. Я связана. Даже здесь, в двух тысячах километров от проклятого города. Я прошла реабилитацию от наркотиков. Кто бы мне прописал реабилитацию от нее!!! Есть Янка. Солнышко, Малыш, Рыжик. Но я слишком боюсь ее всем этим покалечить, потому как люблю, наверно. Невероятно, но я на это все еще способна. Чем я люблю? Всю мою душу страх заменил.
  Это все - да, но куда я иду? Пока думала, забрела черт-те куда. Какой-то переулок, вокруг - ни души, только в конце разбитой дороги, ведущей, видимо, куда-то к проходным дворам, маячат несколько силуэтов. Похожу поближе, чтобы выяснить дорогу к метро. Но тут с другой стороны переулка вырисовывается ментовская машина, и народ бросается врассыпную. В голове сразу стало горячо, заметались мысли: как отмазаться? Но, поняв глупость своего положения, я рассмеялась - я же ничего не сделала противозаконного, что это я отмазываться буду. К тому же, я слишком далеко от них была. Поэтому подхожу к расстроенному молодому сержантику и спрашиваю:
- Извините, Вы не подскажете, как мне к метро попасть?
  Он с недовольной миной оглянулся и тут же в ответ хмуро произнес:
- Документы предъявите.
  Я достала паспорт, временную прописку и протянула с улыбкой ему. Он долго вглядывался в прописку, потом спросил:
- Что здесь делаем?
- Я знакомлюсь с городом, я приехала сюда с неделю где-то назад. Свернула не туда и, к сожалению, перестала ориентироваться.
- Руки покажите.
- Зачем? - Знаю, зачем, сколько уже так спрашивали меня за мою жизнь, но вида не подаю, тоже уже отработанное.
- Зачем, зачем... Наркоманов ловим. Проверить требуется. На предмет наличия.
- Пожалуйста. - Закатываю рукава. Дороги на руках у меня почти прошли уже, осталось только несколько точек, но и на те у меня отмазка имеется.
- Это что? Та-ак...- Дурачок, обрадовался. Я невозмутимо достаю из кармана справку - на гербовой бумаге, с печатями и вензелями докторов. Протягиваю ему и поясняю:
- Это я в больнице лежала, под машину попала. Там все написано: мне две недели системы ставили. Но если я вызываю у вас сомнения, я могу пройти с вами, можно позвонить в самарскую городскую клиническую больницу...
- Ладно, ладно, идите. Свободны. - Он возвращает мне документы и отмахивается от меня, садясь в машину - вали, мол, отсюда нафиг. А я останавливаю его вопросом:
- Так как все-таки до метро добраться?
- По переулку прямо, потом направо. - Машина пятится и выезжает из переулка. А я, усмехаясь закуриваю. Лохи. По переулку, так по переулку. Вставляю зажигалку в пачку и топаю в указанном направлении.
  А черт! Засунула пачку мимо кармана, и та глухо щелкнула по асфальту. Я наклонилась за ней и замерла в оцепенении.
  Чек.
  Маленький аккуратный чек, свернутый из сигаретной фольги. Полсантиметра на полтора. Яркая точка на грязном асфальте. Маленький аккуратный блестящий чек, или просто в задумчивости сложенный прямоугольник. Кто-то, увидев ментов, его "скинул", либо это пустая бумажка.
  Подняла.
  Так чек или нет?
  Выкинуть бы, даже не думать об этой заразе, но ведь любопытство - не порок... сую в карман, аккуратно его застегиваю и шагаю по указанному маршруту к метро.
  Прошлялась таким образом около двух часов. Свежий воздух благотворно как будто повлиял на замученные мозги. Пора и домой возвращаться. Ну, а дома уже кое-что происходило: на кухне сидели Яна и Максим. У Макса лицо совершенно безмятежное, а Янка в явном смущении. Увидев меня, она дернулась было встать, но, покосившись на Макса, осталась сидеть у него на коленях. Меня кольнуло недовольство, но внешне я стою - сама невозмутимость.
- Здравствуйте, Лера. Мы, кажется, знакомы уже, но при каких-то странных обстоятельствах. Я надеюсь, вы не в обиде на меня? - Макс широко осклабился во все тридцать два. Я мило улыбнулась ему в ответ:
- Что вы, что вы. Это, наверное, у вас обо мне сложилось не самое лучшее впечатление. - Боже, я прямо сама галантность.
  Он меня заверил, что все просто великолепно, и я, не посмотрев в сторону Янки, удалилась к себе.
  Чувствуя, как во мне растет раздражение, я попыталась успокоиться посредством первой попавшейся книжонки. Мне показалось, что Янка сейчас зайдет поговорить, но я ошиблась - минут сорок я просидела в гордом одиночестве. Один и тот же лист я, матерясь про себя, пробегала глазами раз по пять, по шесть, не в силах заставить свои мысли перестать метаться. Потом хлопнула входная дверь, и только после этого янкина голова появилась из-за приоткрытой двери.
- Можно?
Я обернулась:
- С каких это пор ты спрашиваешь разрешения войти?
- Ну... ты занята...
- Я перелистываю книгу, чтобы уж совсем не маяться от безделья. Что, с Максимом помирились? - Видимо, я не удержалась и все-таки добавила немного яда в голос, потому что Янка сразу потупилась в пол, как нашкодивший первоклассник.
- Лер...я...знаешь, я все ему сказать хотела. А он пришел такой радостный, извинялся долго за свое поведение, говорил, что долго думал, что любит, и что без меня не представляет... что не будет никогда ни к чему принуждать... Что все будет по- другому, не так, как раньше... Я не смогла его обидеть, понимаешь?...
Я почти перебила ее:
- Ян, ну что ты оправдываешься? Я разве требую оправданий? Ну это же твоя жизнь, ты сама все вольна выбирать. Наоборот, для тебя это намного лучше. Я - человек непостоянный и безответственный, к тому же к алкоголю неравнодушный, да еще тут всякие личности темные достают. Не чувствуй за собой вины, ее нет. Ничего страшного. Вы с ним давно встречаетесь?
- Год почти.
Нет, не убедила я ее в своей безмятежности - расстроилась она еще больше. Почти слезы в глазах, но силится удержаться, губу нижнюю прикусила, брови свела. Шумно дышит через нос и разрывается - то ли за дверь выбежать, то ли ко мне подойти. Не могу так оставить ее мучаться. Подхожу к ней сама, обнимаю осторожно и прижимаю к себе, не боясь опять нарваться на настороженность. Она меня обхватывает и, прильнув, судорожно вздыхает.
- Янька, ну ты чего? Хорошо все. Я, думаешь, не понимаю? Знаю, что трудно тебе, ты запуталась, ну так дай себе время хоть что-то понять! Не усложняй, и я не буду, я меньше всего хотела бы, чтобы ты из-за подобной ерунды переживала.
- Правда? - В голосе некоторое облегчение. Неправда, конечно. Я-то уже поверила в сказку, что меня - раз и полюбили, но мне не привыкать к одностороннему движению. Наверно, справлюсь. Вот только ощущение у меня, что из-под ног последнюю опору вышибли. Не вовремя. Ох, как не вовремя.
- Правда. Я в ванную пойду, не скучай.
  Вот, блин, я расстроилась, даже куртку не сняла. Так и просидела в ней с книжкой. Теперь понятно, почему Янка не очень поверила в мое спокойствие. Неторопливо раздеваюсь и вдруг вспоминаю (как электрошоком по мозгам).
  Чек.
  Посмотреть, что ли, что там? Простое любопытство, это ничего не значит. Как ничего не значит и содержание чека. Но... чувствую уже, что меня больше расстроит, если там просто бумажка. Вылавливаю привычными пальцами его из кармана. Что-то слишком плотно, мне кажется. Наверно, просто целая свернутая фольга. Разглядываю в нерешительности, потом осторожненько разворачиваю.
  Темнеет в глазах.
  Порошок. Желтоватый такой, с кропалями. "Может, бутор", - пронеслось в голове. Несколько резких вдохов-выдохов, чтобы успокоить взбесившееся сердце. Осторожно облизываю кончик мизинца, макаю и на язык - и знакомая горечь вызывает приступ тошноты. Черт. Черт, черт, черт... В голове тысяча молний, мысленно уже пройден путь до ближайшей аптеки, уже автоматически придумывается отмазка...Нет.
  Заворачиваю и бросаю в угол, в мусорку. Лезу в ванную, лью воду погорячее, засыпаю, разморившись. Снится что-то мутное, неопределенное, хочу проснуться, но не получается.
  Очнулась оттого, что окунулась с головой. В панике выскочила из воды, как ошпаренная, быстро вытерлась, напялила шмотки и вышла из ванной комнаты. А в голове - отпечаток сна.

  "Ты же не привыкла еще, правда? Тогда можно..." - Она обворожительно улыбается и протягивает уже готовую к работе машинку. Взгляд добрый и успокаивающий, и мозг намеренно игнорирует едва заметную искорку превосходства в ее взгляде. "Я не знаю, стоит ли это делать...я сегодня утром неважно себя чувствовала..." "Ничего, зато сейчас будет очень хорошо..."

  Янки нигде в квартире нет. Наверно, за хлебом убежала, или еще что. Она же не обязана мне докладываться, так? Знаю это, а самой обидно, что все не так. Чаю согреть, или еды какой поискать, что ли пока... И еще этот чек... Ну, хватит о всякой ерунде думать.
  На столе лежит какая-то записка. Подхожу ближе - телеграмма на мое имя - "молния", такая за два часа доходит. Жуткое предчувствие. Холодный пот и кипяток в голове. Вскрываю телеграмму - внутри два слова: "До встречи". Как короткий резаный удар в челюсть, от которого отключается сознание. Меня зашатало.
  Минуту, наверно, до меня доходил смысл этих слов. Потом...

  Потом я пошла на кухню, выпотрошила соседскую аптечку, аккуратно все сложила на место. Нашла крышечку из-под лимонада, налила в нее кипяченой воды и направилась обратно в ванную. Плотно прикрыла за собой дверь, задвинула щеколду. Высыпала мусор на пол, отыскала мятый блестящий прямоугольник. Примерно треть содержимого высыпала в крышечку, помешала спичкой. Разорвала герметичную упаковку "двушки", пожалела, что это не "инсулинка". От сигаретного фильтра оторвала кусочек, набрала сквозь него раствор. Села на пол, сняла ремень. Затянула на предплечье петлей, конец ремня прижала ногой. Сжала кулак, напрягла руку. Вздрогнула от укола, втянула контроль. Повела поршенек, и вены мои закипели.

  Очнулась оттого, что обожгла пальцы дотлевающей сигаретой. Поднялась, открыла холодную воду, сунула туда руку. Мыслей в голове почти не наблюдалось, просто как-то лениво подумалось, что первый раунд окончательно проигран. Как легко сразу стало, когда знакомая отрава по мне растеклась. Ладно, один раз - это еще не полное поражение. Хотя я не удивилась бы, если чек подбросили. Я скоро поверю в ее просто сверхъестественные способности. Нет, наверно это дьявольское совпадение, не больше.
  Гляжу в зеркало - и аж передернуло от отвращения. Нет, ничего страшного я там не увидела, все, как обычно в таком состоянии: сразу обозначились коричневые круги под глазами, отрешенный равнодушный взгляд, и сквозь карюю муть глаз - только мне различимые иголочки зрачков. Давненько я этого не наблюдала. И не ощущала такого всепоглощающего пофигизма. Сразу нереальными сделались все события за последнее время, страх перед прошлым и будущим, даже опустошенность от янькиных слов куда-то делась. Вот так - раз, и все просто-просто...
- Лерка... Ты в порядке? Что-то ты долго там...Ты же выходила? -Янка стоит, видимо, под дверью, голос совсем рядом слышится.
- Да, Янечка, все хорошо. Не беспокойся. - Черт, и голос... Хрип обдолбанного подростка. Так... Уничтожить все следы преступления. Чек аккуратно леплю на жвачку под ванну - на всякий случай. Всякий... Еще один взгляд в зеркало - и выхожу, стараясь придать своему лицу очень осмысленное выражение.
  Янька стоит прямо под дверью и глядит в упор - словно пытаясь что-то разглядеть такое... Да нет, это просто меня дергать начинает, во всем подозрительное нахожу теперь. Но Янечка хмурится, приглядываясь, и спрашивает:
- Ты неважно чувствуешь себя? Я сейчас анальгин найду. Иди, приляг у себя, я быстро.
  Она делает движение уйти, но я ловлю ее за рукав :
- Не надо, Ян. Я просто полежу так. Не беспокой меня, ладно? И к телефону не зови, я посплю.
  Осторожно обхожу ее и продвигаюсь в свою комнату. Чувствую, что Янка пристально смотрит мне в спину.
- Лера?
  Оглядываюсь и стараюсь улыбнуться, как ни в чем не бывало. Она опять пристально смотрит, и вот-вот что-то разглядит...
- Что, Ян?
- Нет... ничего. Отдыхай.

  Не знаю, сколько времени я провалялась без движения, в полусознании, в полубреду. Мысли материальны как галлюцинации, по телу вместо крови течет медленно жидкое стекло. Я валялась, замирая минут на сорок, на час, потому что любое движение могло привести к приступу рвоты - знакомый всем наркам косяк употребления геры. Янька выполнила мою просьбу и не беспокоила меня. Дважды я слышала телефон, и дважды янькин голос за дверью отказывал собеседнику в моем обществе. Милый, милый малыш... Она проявляет обо мне трогательную заботу, не зная, что я ее уже предала. Нет, конечно, не ее, а себя я предала, но это практически одно и то же, потому что кроме нее у меня не осталось никого, даже себя самой.
  А отрава уже потихоньку покидает мое тело. Первая одурь прошла, и теперь я уже просто расслаблена и спокойна, а потому оставляю свое ложе, дабы не вызывать подозрения. Поиски Янки оказались недолгими.
  Янька сидит у себя в комнате и, положив на коленки планшет, что-то рисует: карандашик летает в тонких пальчиках, и видно, что мучает Яньку неуверенность, словно линию не туда ведет. Любуюсь пару минут золотой головкой, склоненной над работой - она даже кончик языка от старания чуть высовывает. Заметив меня, Янечка торопливо накрывает планшет чистым листом и говорит:
- Ты как вошла сюда? Я даже не услышала. Тебе получше?
- Да, малыш, спасибо. - Она опять пытается что-то разглядеть в моем лице, но легонько вскидывает рыжие кудри, словно стряхивая наваждение, и произносит - не сразу, а как что-то обдуманное, такое, на что надо решиться:
- Лера... мне поговорить с тобой надо. Давай у тебя посидим? Не так что-то, я это чувствую. И меня это пугает.
- Ну что ты, Янечка, что может быть не так?
- Пойдем...
  Завалились мы вдвоем на диван, точнее - это я завалилась, а Янька присела с краешку, сидит и на меня не смотрит. Долго собирается с мыслями, несколько раз воздух в легкие набирает, чтоб сказать что-то, но каждый раз задерживает дыхание, чтобы начать и, упустив секунду, огорченно вздыхает, видимо, от собственной нерешительности.
- Ну ты чего, Рыжик? - Впервые называю так ее, забывшись, вслух. Она резко оглядывается, но вновь прячет глаза. Я уже начинаю беспокоиться, пауза скоро перейдет границы, которые можно преодолеть, но она говорит:
- Как-то все странно получается...Наверное, я не права, что так поступила. Ты сразу какая-то другая стала. Как будто ничего и не было. Словно разом - просто знакомые, и ничего больше. А ведь было...Я понимаю, я странно поступаю, то одно, то другое... Конечно, к Максу я привыкла уже давно, и поначалу согласилась, но не хочу я так...
- Ян...
- Погоди. Не хочу я мучаться, и тебя путать не хочу. Скажи мне, я нужна тебе? - Она резко обернулась и поймала мой взгляд, смотрит пристально, словно всю меня до дна прочитать хочет. Впервые в меня устремляется такой взгляд. Я говорю предельно осторожно:
- Янечка, тебе нормально подумать надо, не решай ничего сгоряча...
- Ты ответь, нужна или нет? Мне надо это знать, ты пойми... Я запуталась, но я справлюсь. Если только ты рядом будешь. Лер?
  Во мне взрывается атомная бомба, начиненная одновременно облегчением и проклятьями на собственную голову. Боже мой, Боже мой, какой же я идиот! Придумать очередную трагедию, лишь бы отмазку для себя слепить - да, это в моем стиле. И сразу перед глазами проносится все, так перед смертью бывает, говорят.
- Янечек, послушай. В твоей жизни может еще многое перемениться, и я знаю, что претендовать на твое внимание я не смогу никогда, только если ты мне сама его подаришь. Но отказываться, когда все так само происходит, я не могу. Ты мне нужна. Но только тебе что-то решать. Не мне. - Почему так трудно говорить?
  Я не заметила, как она оказалась так близко, что только голову поверни - и мы лицом к лицу. Я не гляжу на нее, но ощущаю щекой ее тепло.
- Тогда... тогда и думать нечего. Я решила.
  Она осторожно, но настойчиво развернула меня к себе. Я знала, что сейчас произойдет, но все равно вздрогнула от прикосновения ее губ. Все словно взорвалось и исчезло вокруг, не осталось ничего, кроме счастливой меня и Яньки. У меня ощущение появилось, что я это не я, а нежность в чистом виде, а жизнь моя передо мной, она - вот, в руках моих. И не хотелось совсем, чтобы это кончилось, но всему предел есть, потому что - либо остановиться сейчас, либо я за себя не отвечаю...
  Янька отняла губы от моих, коротенько и решительно вздохнула и, уперевшись лбом мне в лоб, с лукавой улыбкой заглянула мне в глаза.
  Я отпрянула, словно меня ударили. Мысль о собственных, конечно, не пришедших в норму, зрачках, проколола мозг и заставила отшатнуться. Но, чтобы подозрений не вызвать, я крепко обняла Янечку, проклиная себя за дурость свою. А Янька положила мне голову на плечо, и я не услышала - угадала: "Я тебя люблю...". Не за что ведь, совсем не за что, блин!
- Я... знаешь, я тоже.
  Еще секунду наслаждаюсь ее близостью, но, мельком глянув на часы, примечаю:
- Однако поздно уже. Спать не хочешь? - Только от света избавиться, чтобы не дергаться больше от страха быть запаленной. Сколько сил это отнимает, с ума сойти.
- Ага, хочу. Я... где лягу?
- Да где хочешь. - Янка просияла и, исчезнув, появилась с подушкой в руках. Я расхохоталась, и, просмеявшись, ответила:
- Только я чур у стенки.
  Как только погас свет, я почувствовала такую расслабуху и спокойствие, что глаза сами закрылись. Сразу голову обложило чем-то теплым и плотным, звуки отдалились, и я ловлю только сладко-тягучие ощущения в мышцах и суставах. Все медленно и спокойно, все плывет мягко мимо. И уже почти заснула я, как почувствовала прикосновения губами к плечам и шее - робкие, но настойчивые. Сон сразу как рукой сняло. Лежу и шевельнуться боюсь, не спугнуть бы. А губы у Янечки горячие, нежные, и не могу я себя сдержать, разворачиваюсь к ней, и руки сами знают, что делать. А в голове крутится только одно: "Пусть все будет хорошо, я буду очень осторожна, пусть только все будет хорошо..." И мы потеряли рассудок до утра почти до самого, пока, наконец, Янька, умаявшись, не заснула у меня на плече, счастливая. Я же посмеивалась про себя, представляя со стороны свою рожу, когда, едва отдышавшись, слышала: "Хочу еще..." Не помню, чтобы со мной подобное происходило. А рядом спит Янька. Маленький смелый человечек, который меня любит. И которого люблю я.

  Утром проснулись мы довольно поздно, так как в воскресенье вставать рано просто смысла нет, да мы бы и не смогли раньше проснуться, после того-то что было... Меня немного потрясывало, давление было явно не как у космонавта, сердце - как испорченная швейная машинка, и я сначала не могла смекнуть, по какой причине, но потом вспомнила и помрачнела. Такого нельзя больше допускать. "Хоть один раз - не пидарас", но теперь надо держаться вдвойне, чтобы маленького Рыжика не подвести.
  А Янка тем временем уже стоит одетая посреди комнаты.
- Валерка, мне надо карандашей пойти купить, у меня все сточились. Если мне звонить будут - я скоро приду.
- Ладно, только побыстрее. Только молока еще возьми и колбасы, что ли. Есть хочу - умираю...
- Ага! Я побежала. - И выпархивает, благо, что на улице не очень холодно, в легкой курточке. А я пока занимаюсь всякими мелкими делами, которыми надо хоть когда-то заниматься - например, стирка и уборка. Обычно я отлыниваю, как могу, от этого нудного занятия, но здесь мне это даже доставляет некоторое удовольствие, ведь это м о й дом. И кому же, как не мне, здесь всем этим заниматься.
  Телефонный звонок застигает меня где-то между входной дверью и мусорным контейнером, и я, бросив ведро там, где была, ломлюсь обратно в квартиру, чтобы успеть. И хватаю трубку, хотя на секунду, как вспышка, в башке высветилось: "а вдруг она?":
- Слушаю вас.
  Мгновение тишины, только мое сбитое дыхание в молчании эфира. Мурашки по коже мгновенно выстрелили и пропали. Потом не очень уверенный голос вопрошает:
- Алло, а Яну позовите к телефону, пожалуйста.
- Во-первых, здравствуйте. Во вторых - представьтесь, будьте добры.
- Ой. Здрасьте. Я Янкина одноклассница, Катя. Она дома? - Голос на том конце провода низкий, как у подростков в период его ломки. Невнятная догадка зарождается в моей мутной голове.
- Возможно, Катя, вы оговорились? Вы - одногруппница?
- Какая еще... в одном классе с ней учимся. Так дома она, нет?
- Что? А, нет ее. Я передам, она перезвонит. Всего доброго.
  Кладу трубку и молчу. Потом со всей дури хлопаю себя кулаком по лбу. Обманула- таки! Значит, никакого первого курса. Значит, школа. Не сказать, что это все подряд меняет, но... легкий и ничего не значащий в иных ситуациях обман здесь может немного испортить ситуацию. Например, если ее родственнички решат за честь юной дочери постоять. Что же это такое получается, а? Ну решительно все у меня не слава богу. Никак по-хорошему не получается.
  Возвращаюсь к своим баранам, то есть к брошенному на лестничной клетке ведру. Успеваю уже почти закончить искоренение беспорядка в пределах своего жилища, когда малолетнее сокровище приходит с полным пакетом еды и пачкой карандашей в кулаке. Не знаю даже, как начать разговор, но тут тема подворачивается сама: Янька садится за планшет. Пока она его перетянула заново (спрятав прежний набросок), я добила бедлам во всех доступных местах и уселась напротив рыжей обманщицы.
  Она сосредоточенно водит карандашом по бумаге, быстро стирая и заново проводя - что она там рисует мне не видно, мне важно, чтобы я видела ее лицо. Славную мордаху рыжего беса старшего школьного возраста. Некоторое время я молчу, а потом осторожно завожу разговор:
- Это ты к какому предмету готовишься?
- Рисунок у меня, сейчас архитектуру рисуем.
- А не сложно тебе учиться? Ведь зачетная неделя скоро, а там - сессия недалеко. Ты лекции не пропускаешь? Семинары там...
- Не-а. Просто нас не очень пока напрягают. Первый курс, кому мы нужны особо... Ничего так, весело. А до зачетов еще пока очень далеко...
- Не меньше года, правда? - ну конечно, я не могу просто так разговор начать, дурацкая любовь к театральности.
  Она резко подняла глаза и тут же их опустила. Карандаш почти перестал шелестеть на бумаге, а щеки у Рыжика стали пунцовыми. Но она постаралась справиться с собой, голову все же подняла и спросила с вызовом, видимо, надеясь в душе, что я просто беру ее на понт:
- В смысле? - Да, просто сама невинность...
- Яна, брось отпираться. Смысла нет, только заврешься еще больше. Зачем ты меня обманула? Ведь подобная ситуация все равно бы возникла. Что с того, что я считал бы тебя на какой-то год младше? Ты бы хоть подружек предупредила бы. Звонила Катя, мы с ней мило побеседовали... перезвони ей.
  Я встала и вышла из комнаты, не заботясь больше о сценическом эффекте мною сказанного. В самом деле, у меня есть некоторые моральные принципы, и в этом вопросе меня обманывать не надо. У себя я упала на диванчик, пытаясь задремать, так как со вчерашнего мне было не очень хорошо. Так и лежала бы, без мысли и движения, если бы чадо, совестью измученное, раскаиваться не пришло. Янька села на пол, рядом с диваном прямо, помолчала (у меня глаза закрыты, я и не вижу, что она делает, только по слуху ориентируюсь), потом начала:
- Ты не сердись на меня, ладно? У меня так не нарочно получилось... Ну или почти не нарочно. Я сначала просто пошутила, чтобы постарше казаться, да и интересно было потусоваться, у меня же вокруг ровесники одни, а ты взрослее, хотела, чтобы ты ко мне не как к школьнице относилась, а потом, когда поняла я, что люблю тебя... Я испугалась, что ты от меня уйдешь... из-за возраста и вообще...
- Меня не возраст твой смущает, по барабану мне сколько тебе лет. Ты пойми, просто врать не надо было. Ну подумай, сколько времени прошло...
- А кто врал, кто? Я тебе ни слова неправды не сказала. Я сказала, что мне девятнадцать будет, так будет же, ну и что, что не в этом году... а поступить я и правда поступила, по результатам художки, у института контракт с нашей школой... Эй, ты чего?
  Я валяюсь по дивану и угораю. Дело не в том, что это все смешно, а в том, что она все это совершенно искренне говорит! Вот чистая душа... Прохохотавшись, я облапила Яньку и повалила на диван, стала мутузить, щекотать и зацеловывать. Она с визгом отбивается, пытается меня щекотать в ответ, в конце концов я умудряюсь завернуть ей руки назад, перехватить их в одну свою, и, совершая свободные прогулки второй рукой по ее прекрасному телу, поцеловать ее так, что она на второй секунде уже забыла, что можно отбиваться. И уже совсем мы было увлеклись этим занятием, Янечка уже без маечки осталась, как вдруг над головой раздалось:
- Ни фига... - Опаньки.
  Янка отпрянула и спряталась за мою спину, а я постаралась сообразить, что происходит, поскольку когда я подобными занятиями увлекаюсь, соображаю я крайне туго. Хотя врубилась я все достаточно быстро: перед нами стоял совершенно обескураженный Макс. У него аж рот приоткрылся от изумления. Янка, не зная куда деваться от смущения, проговорила:
- Максим...я поговорить с тобой хотела...
  Но Максим, кажется, ее и не слышал. Он только обалдевши покачал головой, а потом вдруг разразился целой тирадой:
- Вот это ни фига себе! Поправьте меня, если я ошибаюсь! Передо мной две лесбиянки в самом разгаре действия! Нет-нет, не останавливайтесь, не надо обращать на мою скромную особу столь пристального внимания! Вы продолжайте, а я попытаюсь понять, почему моя девушка находится в кровати со своей соседкой. А еще лучше - я попрошу эту соседку объяснить мне ситуацию в приватной беседе... Лера, если я не ошибаюсь? Что, ты, значит, у нас мальчик Валера? Интересно, черт побери, интересно. Только я одного не могу понять: Яна, а зачем ты приняла мое предложение? Черт...
  Ну почему у обывателей такое примитивное представление о сексуальных меньшинствах? Не понимаю этого решительно.
  Он обессилено отвернулся, вероятно, поняв глупость ситуации. А Янка набралась смелости и сказала:
- Макс, я ошиблась, дав тебе надежду на что-то. Мне надо было прямо вчера тебе все сказать, чтобы избежать подобного.... Прости. Я не права была. Я Лерку люблю. Ты сможешь понять, я знаю, ты ведь умный человек...
- Ты... ты променяла меня на... а, что с тобой разговаривать...
  Он вышел, шарахнув дверью. Я хотела было произнести что-нибудь утешительное Яньке, но, обернувшись, обнаружила, что она ничуть не расстроилась, а напротив - лукаво улыбается. Она отыскала маечку (до сих пор она сидела так, как застал нас Макс) и, натягивая ее на себя так резво, что ткань затрещала, усмехнулась:
- Во у него рожа была... дурак самонадеянный! Теперь, конечно, с разговорами приставать станет, да только без толку все это. Я теперь ни за что не передумаю, что бы ни случилось.
- Это ты, Янек, не зарекайся, случиться ведь всякое может в этой жизни... - Вероятно, я несколько помрачнела, потому что Янька обняла меня и сказала тихо, но твердо:
- Ты не знаешь, какая я сильная. Я что угодно вынесу рядом с тобой.
  Мы так посидели, помолчали, а потом зазвонил телефон. Янка побежала отвечать. А я из-за двери услышала:
- Папка? Здорово! Ты откуда?.. Какого числа?.. Па-ап... у меня же школа, мне нельзя пропускать... ну па-ап... обязательно сегодня? Я не могу, у меня контрольная по химии... Когда ты в школу позвонить успел? И надолго? Нет, на две недели! Ты в уме? Как хочу так и разговариваю!.. Ну ты что? Ты меня спросить не мог, хочу я или нет? Нет, я никуда не поеду. Не соскучилась! Не могу я никуда ехать, ты пойми! И что мама? Еще приедет... Па-ап... Пока.
  Такого расстроенного ребенка я еще не видела. Она еле сдерживает слезы, хмурится и смотрит в окно, чтобы я не видела, что она чуть не плачет. Ладно, может и не из-за чего так расстраиваться. Я подхожу и осторожно обнимаю ее за плечи. Янька, не утирая капель, ползущих по лицу, говорит сквозь зубы, и в голосе сквозит злость и отчаянье:
- Отец сегодня за мной приедет... В Москву мать прилетает из Америки на две недели, меня общаться повезут... Две недели - с ума сойти! Что я столько времени без тебя делать буду!!! Не хочу, не поеду никуда. Пусть приезжает сюда и в гостиницу селится, если пообщаться хочет.
  Я оборачиваю ее к себе, ладонью утираю ей слезы и мягко уговариваю, понимая, что мне этого ни капельки не хочется:
- Янька... не говори такого, с родственниками надо общаться, нельзя так... Подумаешь - две недели! Да куда я отсюда денусь... Заодно я и разберусь со всеми проблемами... не расстраивайся, не надо. Как раз проще станет к тому времени все.
  Нет смысла рассказывать, с каким настроением Янька уезжала. Как мрачно запихивала в сумку вещи, несколько раз перебирая их заново, как два раза поднималась в квартиру, когда папа ее уже приехал и торопил изо всех сил, потому что не успевают на поезд. Как тот самый папа с подозрительным любопытством приглядывался, когда Янька подходила ко мне ближе, чем на полметра и поднимала печальные глаза к моим, не менее печальным. И как крепко она прижалась ко мне, когда я забросила сумку в багажник машины ее отца. И как внутри у меня все сжалось, когда я глядела вслед "девятке", увозящей мое маленькое чудо прочь.

  Только я вошла в квартиру, сразу ощутила пустоту - сознание того, что Янечки не будет здесь целых две недели, потихоньку с огромной неохотой укладывается в моей голове. Ключ от комнаты под банкой кофе на кухне, а на моем столе - брошенный планшет с наброском... Две недели, подумать только! Надо привыкать к тишине, к одиноким вечерам и ... рабочему режиму - мне сегодня опять в ночь. Завалюсь-ка пока спать, а то прямо на стойке иначе вырублюсь.

+1

16

- Сон становится явью, или ты приходишь из снов моих, или я во сне живу уже, ненадолго окунаясь в кошмар пробуждения...
- Видишь, все становится проще. Ты избавляешься, ты исцеляешься, и уже недолго осталось тебе ношу свою нести.
- Моя ноша неосязаема, это просто мысли мои, бред мой, и не понимаю я уже, когда брежу в явь, а когда во сне мыслю, не осознавая...
- Не думай об этом... Видишь, уже рассвет, на моей койке первые лучи солнца лежат... Ты где сейчас?
- У стены... - стою и лбом в стену упираюсь, за которой тот, кто не дает моему разуму покинуть тело и впасть в сумасшествие. - Доброго утра...

  Будильник мой биологический скверно работает, как оказалось: почти проспала я выход на работу. На бегу уже собираюсь, мятую башку горстью воды пригладив, и в пятнадцать минут преодолеваю расстояние до клуба. Меня встречает та же мрачная личность, что и в прошлый раз, но теперь пропускает без проблем. Последняя секунда полировки собственной внешности перед зеркалом - и я уже на своем полигоне, среди бутылок и стаканов. Работы поначалу не очень много, потом народ расходится, и уже почти нет времени просто подпирать стойку. Появились Сашка с Линочкой, заказали по текиле, посочувствовали мне по поводу отъезда Янечки и умотали отрываться на танцполе.
  Я уже думала совсем поскучать, однако не тут-то было. Вот и развлечение на некоторое время: появляется Дэни, та самая, что мне Яньку подпоила. Подходит к стойке, и, не глядя, бросает через плечо:
- Две водки и томатный сок.
  Я ухмыляюсь и жду, что будет дальше. Дэни стоит и высматривает кого-то на входе, хмуря недовольно брови. Почувствовав, что пауза между заказом и его выполнением затягивается, она оборачивается и брови ее ползут непроизвольно вверх. Она в изумлении замирает. Я улыбаюсь вежливенько и произношу:
- Простите, вы желаете, чтобы вас обслужили?
- Д-да...
- Секунду... А вы мне рецепт того коктейля не подскажете? Моей девочке он очень понравился... Что в нем такое... бодрящее? - Я полна внимания: ложусь локтями на стойку и вперяю в нее очень заинтересованный взгляд.
  Дэни сначала теряется - глаза забегали, пальцы в кулаки сошлись и разжались сразу, но тут она понимает, что я на работе, и оскаливается в издевательской улыбочке:
- А что, Лера, тебя это обидело, что ли? Ну извини... Ты водки-то мне налей, я ведь заказ жду... Чаевые оставить?
- Да, конечно! - Я мило улыбаюсь, а сама под столом давлю на кнопку вызова охраны, поскольку либо я ей соберусь морду бить, либо она сама соберется, да еще и вылетит отсюда, так и не реализовав свои незамысловатые желания. И тут же произношу:
- Что, Дэни, не глядят на тебя трезвые девочки, без отравы и подойти не осмелишься? Ты приходи, я тебя научу, как их без кокса уламывать... Или у тебя без кокса у самой не встает?
  Готово - я едва успеваю пригнуться, чтобы кулак не влетел в мою безмятежную физиономию. И тут же клещеобразные лапищи смыкаются на запястьях задетого дайка и раздается мрачный голос Суоми - вышибалы, что встречает обычно на входе:
- Малыш, береги работников сего заведения от своей необоснованной агрессии. Пять сотен штрафа либо вали отсюда. - вот это по-нашему, коротко и ясно.
- Пусти, черт... - Дэни высвобождает руку и, сначала заносчиво крутанув башкой, все же выхватывает из кармана пятисотенную, почти швыряет ее на стойку:
- Подавитесь.
- И не шали больше, а то настигнет тебя справедливое возмездие. Лерик, это тебе за моральный ущерб. Все, не шуметь, девачки.
  Суоми исчезает, а я с дьявольской ухмылкой протягиваю стаканы:
- Ваша водка, мадемуазель...
  Она чуть не срывается снова, но потом видит еще не исчезнувшую из поля зрения Суоми и, подавив ругательство, исчезает среди танцующих. Вечер начал просто удаваться. Меня уже стали узнавать здесь, и в перерывах между кассой, шейкером и кегами с пивом мне успевается довольно приятно побеседовать... Тин со своей новой, по слухам, девочкой сегодня не появились - местные всезнающие поведали мне, что прекрасная парочка свалила на неделю в Карелию. Завидую, конечно, но сильно не расстраиваюсь, поскольку в одиночестве себя уже я не ощущаю. Только под утро мое равновесие все-таки нарушилось. Сашка, посвящая меня в подробности очередной буйной вечеринки и поглощая халявное пиво (я могу себе позволить иногда угостить кое-кого за счет заведения) между делом сообщила:
- Про тебя тут странная девчонка какая-то спрашивала. Кто это, да откуда, да где живет, да с кем тусит... Я не стала рассказывать ничего, говорю, мол, тебе что, ее найти надо? Она говорит - нет, просто так... Ты смотри аккуратнее, мало ли что..
- Спасибо, Сань.
- Эй, все в порядке? Может, помощь какая нужна? Так ты только скажи...Ты прям с лица сменилась.
- Правда, Санек, все о-кей. Просто голова что-то заболела. Ничего, смена уже через минут десять закончится, я скоро домой отправлюсь.
- Ну смотри...
  Я и вправду собралась. Сгребла деньги в карман, протерла стойку, чтобы смену сдать в порядке, и потопала пешком до дому.
  Погода выдалась такая, что и не захотелось просто мотор ловить. Иду. Тишина, спокойствие. Лужи морозом схватило, потому и иду, не торопясь, чтобы не навернуться где. Воздух становится дымной дорожкой перемешанного с сигаретой пара. Мысли разные в голову лезут, спешить не надо, надо подумать. К тому же только от мысли, что иду в пустую квартиру, что не увижу радостной Янькиной мордахи, ноги сами замедляют ход. Вот уже квартал до дома остался. За угол дома свернуть, пройти через дорогу - и знакомая арка. Поворачиваю - и в лицо влетает кулак.
  Самое страшное время суток - раннее утро, когда одуревшие от гашиша и бессонной ночи охранники вламываются в палату и начинают лупить, куда попало, скрученным в узел мокрым полотенцем, - по лицу, спине, в живот, по рукам, когда пытаешься укрыться... Набесившись, они уходят, а ты остаешься корчиться на полу с отбитыми внутренностями, и тебя выворачивает от попытки запихать в себя завтрак, потому что не принимает избитое тело ничего, не может просто...

  Сначала появился какой-то далекий, неясный гул, потом навалилась тяжесть, и только после удалось разлепить запухшие веки. Несколько секунд потребовалось для того, чтобы просто понять, что сознание есть. Пытаюсь подняться - и все тело отзывается самой разнообразной болью. Но встаю, все равно встаю, и тут же почти падаю на ближайшую стену, давшую мне опору. Прислушиваюсь к себе: болит голова и живот, а кости вроде целы. Вашу мать, и надо же было прямо возле подъезда! Ползу к двери, тупо как-то пытаясь врубиться, почему меня никто еще не нашел. Потом понимаю: только светает. Ну да, я и замерзнуть-то еще толком не успела. Минут двадцать прошло, наверно. Вот так, вот так, потихонечку... Пара усилий, ключ в замок...
- Ты задерживаешься.
  Дыхание перехватило так, словно у меня вырвали горло и заткнули его кулаком. В голове протикал секундомер детонатора бомбы, по кадрам пронеслось все, что окружает. И, не стараясь больше держаться на ногах, валюсь прямо на грязный паркет, не чувствуя ни боли, ни удивления, только дикую, тупую, страшную обреченность. И часы стали очень отчетливо стучать - медленно и внятно. Бамм... бамм...
- Кто же это тебя так, радость моя?
  Я не сопротивляюсь этим рукам. Они по-хозяйски поднимают меня за плечи и направляют по нужной траектории. Я покорно встаю и прохожу в комнату, заваленную чужими вещами. ЕЕ вещами. Она снимает с меня куртку, джинсы, майку, и я послушно поворачиваюсь так, чтобы она могла как следует разглядеть все мои травмы. А мне все равно. Мне теперь все равно, это конец. Нашла, нашла. Я боялась даже мысли о ней, а она просто взяла - и приехала... А я ведь знала, что так и будет. На что надеялась, дура?
- Иди в ванную. Смой кровь и переоденься, я обработаю твои ссадины. Кости целы, это главное. Гематомы рассосутся, на лбу шрамик может останется. И не смотри на меня так, я тут ни при чем. Поторопись, я уже спать хочу.
  Голос, этот голос... Четыре года подчинения этому мягкому, немного ленивому, и никогда не терпящему возражений голосу. Все. Сил нет, ничего нет. Наверно, самое правильное сейчас - просто располосовать себе руки да костей... в окно выйти, сожрать полкило битого стекла... Так ведь спасет она, медик гребаный... все равно спасет…
  Воду открываю ледяную, чтобы сразу встряхнуло как следует. Хотя, что толку - можно считать, что все кончилось, причем самым поганым образом. Нет больше новой жизни, нет больше ни надежд, ни планов, все снова перекрыто ею. Малыш, Рыжик... вот эта потеря, наверное, самая страшная за всю мою жизнь. Все, теперь точно все.
  Натягиваю одежду прямо на мокрое тело, не замечая боли. Войдя в комнату, впервые поднимаю на нее глаза - горячо сразу в голове стало и затрясло. Вот она передо мной - новая стрижка, несомненно, очень модная, желтые глаза с плохо скрываемым превосходством, иронично искривленный рот... Нет, она красива, как прежде, лучше даже, может, только видеть не могу я эту красоту. Лучше бы умереть, да не поможет. Не поможет уже ничего.
- Зачем ты приехала? - морщусь от перекиси, попавшей в глаз - Ирма выполняет свои профессиональные обязанности.
- За тобой, девочка моя. За тобой. - Не вижу ее лица, но просто затылком чувствую, как она самодовольно улыбается. Она ожидает этой фразы, я вижу это, она ведь даже возражать не стала. Она просто достает из своей дорожной сумки бутылку дорогого спиртного и протягивает мне:
- Расслабься. Кто же это тебя так оприходовал?
  Отталкиваю ее руку, не желая прикасаться ни к чему, что предлагает она. Черт, сплю я, что ли? Ночь, клуб, потом бьют, потом она… Нелогично до телесериального. Выхожу из комнаты (запах, ее запах, он моментально пропитал собою все пространство и принес то забытое ощущение глобальной безысходности, которое я почти позабыла) и произношу как можно безразличней:
- Доброй ночи.
- Ты куда?
Не отвечаю, плотно прикрываю за собой дверь. Хватаю в кухонном шкафчике сигареты, нахожу под банкой кофе ключ от янькиной комнаты и проворачиваю за собой замок на четыре с половиной оборота, оставив ключ в скважине.
  Дикий грохот где-то в поднебесье сменяется выворачивающим душу скрипом, который может издавать, наверно, только башня заржавевшего за полсотни лет танка. ЖАХ. Вжимаю голову в плечи. ЖЖАХ. Пытаюсь закрыть больную голову руками. ЖАХ Нет сил разжать залепленные диким ужасом глаза. ЖАХ!..
- ЖРИ ДАВАЙ. - И звуки удаляются, а я долго еще не понимаю, что это был всего лишь санитар…

  Давно мне не было просто страшно. Ни эмоций, ни жалости к себе - только чистый концентрированный ужас, предмет которого собирается сегодня спать в моей постели. Не хочу ничего оценивать, просто курю в открытое окно, не замечая, что зябну от зимнего ветерка. Поднимается сквозняк, и с планшета на столе разлетаются по всей комнате листы - янькины наброски. Докуриваю, и только потом собираю их.
  Опа. Вот тот листок, который Янечка как-то раз спрятала, как я вошла в комнату. Я имею полное право обалдеть от увиденного.
  На листке я. В полупрофиль, чуть опустив лицо над кружкой - вероятно, с кофе. Набросок не закончен, даже не проштрихован толком, но я четко узнаю себя в сумбуре карандашных линий. И вдруг ловлю себя на том, что плачу. Колени подогнулись, и я, уперевшись лбом в пол, тихо заскулила, больше не в силах копить тоску. Как долго, Господи, как долго ждать ее, и не дождаться, и все похоронить под собственной слабостью…Прошло, наверно, уже часа два, когда я, окончательно вымотавшись от бесполезных слез, доползла до янькиной кровати и моментально отключилась.

  Телефонный звонок терзает слух уже минуты две, а я подняться добрести до него не могу - все тело дико ломит после вчерашнего. Наконец трезвон обрывается, и я замираю, вслушиваясь:
- Да? Нет, она спит. Что-то передать? Хорошо, всего доброго.
  Надо же, какая вежливая сука. Придется все-таки выбраться из крепости, нельзя же тут до приезда Яньки проторчать… Прихрамываю - правый бок отзывается чем-то поврежденным, о голове я стараюсь и не вспоминать. Скорее бы кофе… Безнадежность в моей голове поразительно быстро освоилась, я уже и не замечаю ее почти. Словно и не проходила никогда она. Возвращается назад прежнее состояние отупения, Я уже начала думать, что я снова не способна реагировать ни на что на свете, но вдруг вышла из анабиоза - от достаточно простой вещи. Ирма вышла на кухню следом, невозмутимо сняла с плиты свежезаваренный мой кофе, открыла посудный шкаф и достала себе кружку… Янькину. У меня сразу пальцы сами по себе в кулаки сжались:
- Поставь на место.
- Что с тобой, Лерочка? - Ирма невозмутимо накреняет турку, и черная жидкость наполняет кружку до половины.
- Поставь на место, я сказала. - Я делаю шаг к ней, понимая, что еще чуть-чуть - и я стану способна на убийство.
- Я чего-то не понимаю. Если не поставлю, то - что тогда? - Ирма подносит кружку к губам, и у меня темнеет в глазах. Мои пальцы клещами вцепляются в ее запястье, не давая приблизить фаянсовый край к удивленно искривившимся губам. Ирма чуть сводит брови:
- Отпусти руку.
- Поставишь?
- Да отпусти ты руку, псих! - я разжимаю побелевшие от напряжения пальцы и вижу белые пятна на ее руке.
- Идиотка. - Ирма невозмутимо достает другую кружку и переливает кофе туда. - Тебе звонила Саша. Исчезни с глаз моих, пойди позвони ей, она просила срочно. Скажи ей, что уезжаешь.
- Я никуда не еду. - Хорошо, что все это здесь, а не где-то еще. Все о Янке напоминает, и мне проще противиться.
  Сашкин голос в трубке светится утренней радостью:
- Здоровки, Лерыч! Как твое ничего?
- Д-да так, Сань. Слушай, я… меня тут побили немножко вчера, так я отлежусь, не беспокойтесь, если пропаду вдруг, лады?
- Чи-во? Та-ак, Лер. Ну ты не беспокойся, я постараюсь этих робингудов отыскать. Что, ограбили?
- Нет, все на месте. Попинали и успокоились, видно.
- Понятно. Как Янька?
- Уехала с родственничками общаться. Ладно, я позвоню, как отлежусь. Счастливо.
- Слышь, я давай приеду, а? Ну то-се, пожрать приготовить, зеленкой намазать, к телефону поднести, утку подать?
- Кончай хохмить, Сань. Не надо… обо мне и так позаботятся. Все, бывай. Линке привет.
  Надо же. Ни полусловом не смогла я намекнуть на произошедшее. А ведь помогла бы Санька, хоть попробовала б. Я не могу понять себя, честное слово. Я знаю одно: к присутствию Ирмы я отношусь уже почти как к должному. И не страшно. Тупо только как-то.
  На автомате пришла мысль ополоснуть физиономию. Захожу в ванную, поднимаю глаза на собственное отражение и вяло улыбаюсь: на меня смотрит жертва терроризма с фингалом на виске, глубокой ссадиной на лбу и, видимо, сломанным носом. Осторожно умываюсь, сажусь на край ванны и упираюсь руками в борт.
  Стоп.
  Чек.
  Прилепленный на жвачку прямоугольник, который сейчас избавит меня от всего по крайней мере на полсуток попадает под пальцы. Ждать и изображать возмущенную непорочность я больше не собираюсь. Руки сами знают, что делать. Все операции занимают настолько мало времени, что у меня мокрая рожа высохнуть не успела - а я уже олицетворение мирового пофигизма.
  Заправляю ремень обратно в штаны, выхожу, уже не заботясь о том, чтобы состояние скрыть свое. Все вяло и медленно, и только хлестнула пощечиной усмешка Ирмы:
- С возвращением, дорогая!

  Туман… Все это туман. Резкость пропала, очертания смылись, и вот ненависть становится безразличием, страх - неизбежностью, а совесть растворяется в этом тумане вовсе, есть только недвижное ощущение покоя. Не существуют эмоции, чувства, миры, сон и не-сон неразличимы. Анабиоз.

  Тупое равнодушие все же процарапывается насквозь желанием осознать себя и разобрать - почему же так? Если когда-то мною двигало любопытство, привычка, страх, то сейчас - желание просто самоуничтожаться, потому что я не способна излечить проказу в себе, изгнать вирус - ее вирус. Когда на второй день Ирма сама перетянула мне руку и сделала раствор - я не сопротивлялась, не реагировала на ее реплики и не говорила ей ни слова. Валяясь в героиновом безразличии, я думала только о том, почему Янька не звонит. Нет, я не хотела этого звонка, он не нужен был вовсе, просто странно. А ведь приедь вдруг Янка, все бы прошло, изменилось… Но ждать этого не приходилось, и день перетекал в следующий только пополнением в организме количества дряни на кубический сантиметр тела.
  Несколько дней безвылазного наркотического одурения прошло, и она вдруг заявила:
- Все, дорогая моя, больше ничего нет.

  Я гляжу на нее, как в трамваях глядят на чудаков, предъявляющих автобусный проездной.. Смысл сказанного доходит до меня медленно, как приливная волна подбирается к маркеру предела. Но - ладно. Ничего, так ничего. Ухожу в комнату, сажусь за книжку.

  Через часа два не выдерживаю и снова подхожу к ней, не спеша прихлебывающей кофе из маленькой фаянсовой чашечки. Ни слова не говорю, просто молча стою за спиной. Ирма, не оборачиваясь, бросает через плечо два слова, раздельно, словно сначала по одной щеке бьет, а потом по другой:
- Ничего - нет.
  Я стою в оцепенении, потом, спохватившись, разворачиваюсь и ухожу обратно в комнату. И началось. С этой секунды мысли не отпускают меня ни на мгновение. Называется - попробуй час не думать о белом голубоглазом медведе. Больше, кроме порошка, точнее - его отсутствия - темы нет в голове. «Ничего нет» - это значит, что свой порошок кончился. Нет, конечно, это не так. Безусловно, есть у нее запасец, и наверняка не крошечный, а просто под каблук она хочет меня поставить, чтобы я унижаться, просить начала. А там уже она выставит свои условия, что да как…И прекрасно ведь я знала, что никак иначе и быть не может, что все к тому идет… А организм у меня гнилой насквозь, наверняка уже заново подсела… Вот уже и лоб испариной покрывается, и пальцы мелко дрожат так - первые признаки. Ну что делать, что делать?…………Время идет, я его физически чувствую, оно по капле в меня минуты вбивает. Колотит меня уже понемногу от холода, и места себе найти не могу - суставы чешутся и ноют, не больно, но не усидеть на месте - и ходить начинаю по комнате, сминая в пальцах сигарету и заходясь хрипом в приступе кашля…

- Лера, мы можем договориться…
  Она стоит в проходе так, чтобы если что сразу сделать шаг назад - она помнит, как я кидалась, когда меня крутить начинало. Предусмотрительная, значит. А может, проще вернуться? Согласиться, поникнуть головушкой и в петлю?
- Пошла ты!.. - Дверь захлопывается перед самым ее носом. Еще час, еще час…
  Это становится невыносимым. Я не могу уже лежать, сидеть, стоять. Мечусь и матом на весь дом ору, чтобы не пойти на ее условия, потому что я себе легче вены выгрызу, чем к ней пойду просить… Она больше не приходила - ждет. Моего унижения ждет, помнит, сколько раз это было. Хрена.

  Одеваюсь как попало, едва не забываю куртку напялить, руку в карман - деньги на месте, Ирме же не пришло в голову мне по карманам пройтись, дома у меня сроду денег не бывало. Колотит меня так, что сжатыми зубы держать не могу. Куда иду - сама точно не знаю. Сажусь в троллейбус, вижу свое отражение в стекле, троллейбус трогается, его начинает швырять на каждой кочке, и - странное дело - меня это убаюкивает настолько, что я забываюсь тяжелой, мутной полудремой. Не помню…
  Мучительно труден бег, когда нечем дышать. Каждый вдох разрывает меня надвое, асфальт впечатывается в подошвы, как молот. Руками себя обхватить хочется, чтобы не лопнули легкие, и падаю на дорогу в яростном захлебе кашля… Подняться кажется невыносимым, но я швыряю себя вверх усилием поистине нечеловеческим и бегу. Дом, поворот, дом, проспект, поворот… я не уверена в том, что знаю, куда меня гонит мое безумие. Не понимаю ничего, бред, бред, бред… переулок, арка, тени людей. Падаю. Темнота наваливается разом, словно на голову надели полотняный мешок. Последние секунды тело ощущает, как его куда - то волокут - прямо, вверх по лестнице, потом трещит рукав и в руку впивается Спасение.

- …Ну ты, очнись, тебя ищут!
  Удар ботинка под ребра приводит в подобие сознания. Веки никак не хотят разлепляться, и сознание на секунду выхватывает из окружающего безумное море звуков. Глаза, наконец, обрели способность видеть, и взгляд мой щупает ободранные стены комнаты, где на полу прямо в куртке и ботинках валяюсь я. Появляется стойкое ощущение плохого сна, но я вдруг слышу голос - знакомый до боли:
- Валерка, ты целый? Лер, эй…
  Сашка. Из нереальности, заменившей мой разум, я медленно выплываю в этот мир. Ничего не понимаю, но подчиняюсь - слепо, словно еще сплю. Выходим из какой-то квартиры, спускаемся по лестнице, она заблевана и кругом валяются телеги, выходим прочь; в глаза бьет солнце и налетает Янька, обливая слезами радости и зацеловывая во все доступные места:
- Живая!
- Ну, погодь, оторвись. Открой машину. - Санька почти заносит меня на заднее сиденье и садится за руль. Машина выносит нас из грязного двора со звериным ревом, как бешеный бизон. Янька прижимается ко мне и молчит, а я даже понять не могу, и радоваться не могу, просто понимаю: хорошо…
  Когда подъехали к дому, я уже более-менее пришла в себя. Санька подала мне руку - помочь из машины выбраться, а я вдруг вспомнила:
- Сань, а там ведь…
- Спокойно, Лер. Все хорошо.
  И вот я снова в своей постели - рядом Рыжик, Сашка суетится на кухне. Я нарушаю тишину:
- Ян, а ты почему раньше приехала?
  Она изумленно поднимает на меня зеленые глазищи, но отвечает:
- Лер, я ведь вовремя… Позавчера. Мы с Сашкой тебя два дня искали.
- Так…это же… слушай, Рыжик, это я больше недели моталась? Но… расскажи, что тут случилось. Пожалуйста, мне надо знать.
- Ну, что-что…Я решила не звонить тебе вообще, чтобы не расстраиваться, и сюрприз сделать, приехать, не предупредив. Приехала. А тут … она. Я же ее в лицо знаю, но виду не подала, спрашиваю, где ты. А она говорит, что не знает, что ты три дня назад ушла и не вернулась. Я перепугалась, не знала что делать, часа два, наверно, проревела, проклинала себя, что уехала. И потом только сообразила Сашкин телефон найти. Санька как услышала - в пять минут сюда прилетела. А эта… Ирма здесь ходит, ну, Сашка и спросила меня кто это, а как узнала - выставила ее прочь. С вещами. И мы тебя искать поехали. Первый день бесполезно: ни менты, ни панки, никто ничего не видел. Санька здесь ночевала, напоила меня успокаивающим, чтобы я не сидела всю ночь у телефона. А утром по притонам поехали: я в машине сижу, Санька узнает. В одном и сказали, что у какого-то нарка тебя никакую видели. Все, вот. Сама не верю, что это все со мной и по правде.
- В том-то и дело, что по правде, Ян. Пойди Сашку позови, пусть она меня вымыться проводит, я себя бомжем ощущаю.
  Сашка вошла, неся в руках чашку с какой-то жратвой:
- Ты поешь давай. Судя по твоему виду, все то, что могло тебе дать энергию, ты получала исключительно по вене… вот. Ну-ка, руки покажи. Да-а…
  Я и сама содрогнулась от синяков и кровоподтеков на сгибе. А когда увидела себя в зеркале ванной, вообще изумилась: я высохла буквально за неделю. Вместо глаз черные дыры, щеки впали, ссадина на лбу стала мокнуть и гноиться… Я отвернула до отказа краны и отпаривалась не меньше двух часов, пока не выскоблила себя до младенческой чистоты. Слава Богу, не одна я теперь, наконец-то все переиграно будет - все, ей со мной не справиться.
  Выхожу почти как белый человек, влезаю в выстиранные джинсы, белую майку, закуриваю сигарету - и все мне радость приносит, я каждую мелочь замечаю, словно это самые важные события в моей жизни. Наверно, так себя ведут те, кто неделю в коме пробыл, а его потом вытащили. Потом валяюсь на диване в обнимку с самой любимой девочкой на свете, и счастье меня переполняет.
  Весь вечер уже мы так сидим, Янька про маму рассказывает и братишку своего, который с ней живет, Сашка делится подробностями семейной жизни, и только одну тему мы осторожно обходим - все то, что произошло. Янка, скорее всего, не хочет о плохом напоминать, а Санька, наверно, решила со всем этим после разобраться.
  А вот утро началось просто невозможно. Я разлепляю глаза поутру, кое- как втискиваю себя в джинсы и майку, осторожно бужу Яньку - она спит у меня под боком и Саньку - она сегодня ночевала здесь, в янькиной комнате. Только собираемся чаю поутру напиться, солнышко за окном радует, садиться за стол уже собрались, я даже выгляжу сегодня приличнее гораздо.
  И тут.
  Лавина сошла вновь, накрыв собою и извлеченного, и спасателей.
  Ирма, ужас моей жизни, черный рок, преследователь появляется здесь - в моей комнате. Я даже не успеваю удивиться, почему Санька ее впустила. А Санек появляется следом - с изумлением и растерянностью в черных глазах. Остается только ждать, чем это закончится. Ирма говорит - тоном врача, приглашающего на процедуры - что-то обыденное, давно решенное и необходимое к подчинению.
- Одевайся и выходи на улицу, нас ждет машина. Мы возвращаемся в Самару. Ну ты что, плохо соображаешь? Не вижу радости во взоре.
  Я опешила даже как-то. Или мне не понять чего? Откуда снова эта уверенность в своих действиях, а главное - почему молчит Сашка? Она же вот только ее выставила из квартиры, откуда теперь-то робость в ней проснулась?
  И тут я понимаю. Самый убедительный довод, который только существует на свете.
  Револьвер. Маленький, блестящий такой. В Ирминой небольшой ручке он лежит аккуратно и спокойно, она ни в чем не сомневается, если нужно - она выстрелит, словно прикурит.
- Ирма, уходи. - Я пытаюсь быть безразличной и хладнокровной, загнать себя пытаюсь вглубь пофигизма, но голос все равно дрогнул.
- Ха! Я тебя умоляю! Нет, девочка моя. Уходим мы вместе, а Яна тебе упаковаться поможет. Правда, Яна?
  Она психопатка. Теперь-то я знаю это на сто процентов, раньше просто казалось, что она капризна и экстравагантна. Она медленно, словно раздумывая и наблюдая реакцию зрителя, поднимает руку с красивой игрушкой и направляет в сторону Яньки.
- А, Лер? Как, хорош? Шестизарядный всего, ну да тут и вместе со мной шестеро не наберется. Так что хватит всем, в случае чего. Девочка, ну что стоишь, Лере вещи нужны в дороге будут.
  И тут все стало так медленно. Яркие краски, четкость линий и невероятная замедленность. У Ирмы рука с револьвером чуть в воздухе покачивается, а палец как бы легонько нажимает на курок, словно примериваясь, как сделать это лучше. Сашка обводит языком пересохшие губы и не сводит расширенных зрачков с револьвера. А у Яньки одно золотистое колечко на макушке попало в солнечный луч, и по нему точка отражения солнечного движется.
  Янка поворачивает ко мне изумленное лицо, делает шаг в мою сторону и я оглохла.
  А в комнате резко запахло порохом.
  И замедленную пленку сорвало с катушек, все полетело со сверхзвуковой скоростью, и следующий выстрел догнал меня только на подоконнике. Выстрел - раз - стекло бьет в лоб - два, ослепительное солнце - три, дом - асфальт - стоп.
  Очередное больничное утро разнообразится сегодня только тем, что отменили пару уколов, сняли повязку с лица и разрешили пройтись по коридору до окна и обратно. Я не тороплюсь воспользоваться этим правом, я Сашку подожду. Она должна прийти уже с минуты на минуту и рассказать - нет ли от кого вестей. Вот уже ее черная башка просовывается в дверной проем, глаза на секунду расширяются от моей красоты неописуемой - рубец через лоб, бровь и по скуле. Я сажусь на койке, предупреждая Сашкино стремление мне в этом подсобить - беспомощность моя меня порядком заколебала.
- Здоровки. Как самочувствие? - Санька с видом профессора разворачивает карту температуры и делает вид, что что-то понимает.
- Ой, Сань, давай уже без этого. Видишь же, что мне лучше! Айда пройдемся по коридору, мне разрешили.
- Эй, а как же нога?
- Нормально. - Взгромождаюсь на костыли, Сашка пытается в этом поучаствовать, но после моего выразительного взгляда отходит и со страдальческим лицом ожидает моего выполза из палаты. Сашка молчит, хотя знает, какой вопрос я задам в первую очередь. Наконец, она не выдерживает и произносит, не глядя на меня:
- Ничего не было - ни звонка, ни писем. Извини.
  Я оборачиваюсь и стараюсь как можно бодрее улыбаться - хотя на душе все хуже, чем у разбитой гитары.
- Ты брось, Сань. Не твоя вина, что ее увезли. Она же несовершеннолетняя, к тому же предки вон какие…
- На суд приедет, наверно, но… отец ее ясно дал понять, что не позволит вам беседовать. У Янки же истерика была неделю, папаша приехал, она ему все, как на духу…
- Почему ты мне раньше не говорила? - Я останавливаюсь и перевожу дух - совсем за месяц ходить отвыкла.
- Ну тебя не разрешали волновать. А сейчас тебе лучше. Ты просто послушай весь расклад, а выводы сама делай. Янку увезли куда-то, предположительно в Москву, документы из школы забрали - я узнавала. Менты молчат об их адресе… она не звонила, видимо, запрещают ей. Суд через неделю. Ирма под арестом. Вот и все…
  Стало сразу горько как-то… что поделаешь. Как только встану как следует на ноги - сразу на поиски… Где, как… Одно радует - Ирма под замком, никого достать уже не сможет, а вот посадить ее быть может и не удастся - слишком хорошо у нее подбито все… разрешение на оружие у нее есть, если докажет необходимую оборону - отпустят. А я перестану от нее бегать. Теперь через нее я без Янки осталась - вот этого я ей не прощу…
- Посетители в тридцать шестой, на выход! Ей столько нельзя! На процедуры пора, на перевязки! Давай-давай, пошевеливайся, кавалер, потом придешь, чать не в последний раз! - нянечка Нина Федоровна уже продвигается по коридору за нами. Мы, конечно, угораем, но делать нечего.
- Ладно, «кавалер», пока. Если что узнаешь…
- Да, Ирма встречи с тобой просит. Согласишься?
  Я останавливаюсь, перехватываю костыли в одну руку, чтобы сесть на койку. Вспоминается опять все - револьвер, выстрел, разбивающееся о мою голову стекло, реанимация, пробита кость, между сознанием и бредом… Хорошо, что первый выстрел она дала поверх Янькиной головы, а не прямо в голову… Но меня-то пуля догнала.
- Пожалуй, да. Только ты со мной пойдешь, хорошо?
- Хорошо. Все, дай пять. До завтра.

  От Яньки вестей нет, Сашка исправно посещает меня и тайком притаскивает сигареты… помню, как после операции сразу покурила прямо в палате, кое-как до окна доковыляв - и грохнулась в обморок как девочка при виде мыши. Линка заменяет на работе, а брату моему ничего сообщать не стали - зачем родственников расстраивать. Так прошло время еще, и вот сегодня суд. Мне нашли модную коляску, Сашка каталась все утро на ней по больничным коридорам, пугая местных постояльцев.
  Я-то настраивалась на полноценное обвинение, но, когда меня ввезли в комнату, где меня ждет Ирма, у меня все просто похолодело где-то под желудком, а сердце сжалось. Видимо, что-то в моей душе все еще осталось.
  Ирма сидит в своей обычной одежде, перед ней пачка «Кент», она лениво оглядывает нас, потом откидывается на стуле и произносит:
- Спасибо, что выполнили мою просьбу. Добрый день… надеюсь.
- И тебе… добрый.
  Ирма протягивает мне сигареты и говорит, не глядя, Сашке:
- Саша, дай нам поговорить… наедине.
  Сашка только собралась что-то ответить, но я останавливаю ее:
- Выйди, Сань. Подожди за дверью.
  Сашка, так ни слова и не произнеся, выходит, и мы остаемся одни. А я разглядываю Ирму - совершенно ничего не поменялось, разве что в желтых глазах ее пропало выражение покровительственного превосходства. Я молчу, ожидая, что же мне скажет она - та, что чуть не отправила меня на тот свет, причем не один раз.
- Лера, - я вздрогнула от неожиданности, я не ожидала, что она так сразу начнет говорить. Я думала, что все-таки она помедлит. - Это последняя наша встреча. Больше я тебя не побеспокою. Не волнуйся, меня не посадят. Просто мне это все наскучило. Я уеду домой. Ни тебя, ни твоей девочки я больше не коснусь.
- Вот спасибо. Ты и так нам все разрушила. Что, очень хотелось меня убить? Лучше бы убила, право слово.
- Я не собиралась тебя убивать, ты сама под пулю влезла. Я стреляла поверх твоей головы, как и Яниной, но ты же рванула, суицидник недобитый, со второго этажа конечно очень просто разбиться, я не спорю. Я просто хотела, чтобы ты уехала со мной.
  Я, задумчиво раскачиваясь на кресле, подъезжаю к столу и вкручиваю бычок в стеклянную пепельницу… весь сервис, блин. Смысла беседовать дальше нет, я не знаю, что она хотела добиться этой встречей. Я разворачиваюсь и подъезжаю к двери, которую мне тотчас распахивают, и в дверях меня догоняют два слова, поразившие меня на всю жизнь, наверно:
- Прости, правда.
  Я не оборачиваюсь, да уже и в зал суда пора. Сашка, дружище верный, вкатывает мою коляску в зал… и я срываюсь с него, и - как могу - рывком вперед, по штанине сразу потекло липкое, еще немного - и я сжимаю в своих руках Яньку. А она целует меня как попало - точь-в-точь как тогда, когда меня вытащили с квартиры. Краем глаза вижу, как к нам рванул ее отец, но ему преградила дорогу Сашка, я не знаю, чем она его удерживает, мне все равно, все равно, все равно!
- Ты… ты… - я не могу говорить, что-то в горле мешает, и в глазах темнеет немного, швы рванула наверно, не страшно, но Янка сажает меня торопливо, вцепляется мне в руки и шепчет на ухо:
- Лерка, Лерка, я уезжаю, прямо после суда, за границу, отец не говорит - куда, меня увозят, я не хочу… Я вернусь обязательно, я найду тебя, слышишь? Я тебя люблю… - Но тут отец все-таки прорвался к нам и, отодвинув от меня Яньку, прошипел сквозь зубы мне:
- Если б ты и так не калека, я бы тебе это исправил… так что радуйся… Дочь мою можешь и не вспоминать. Я сделаю со своей стороны все, чтобы она не вспоминала тебя.
  И ушел. А я сижу и смотрю на Янку, стараюсь запомнить ее получше, и она постоянно оглядывается на меня, ловит взгляд…
  А Сашка подходит ко мне, что-то говорит, я не слышу, все в тумане… До меня долетает только:
-… в машину ее, быстро! - и плавно уплываю.
  Почти у больницы я наконец прихожу в себя и, пока меня выгружают, говорю Сашке, быстро говорю, пока не ушла она:
- Сань, Сань! Ты иди, иди туда, что там, что Янка, Ирма… ты иди, я уже нормально, иди, а то они там все решат…
  Меня обкалывают, и я уже больше ничего не помню.

  Она выходит из машины, заботливый (за баксы-то) водитель доносит даже до подъезда сумку и исчезает, оставив ее в одиночестве перед чужим домом с листком адреса, зажатым в пальчиках. Недолгие раздумья выводят ее на пятый этаж, что нелегко по причине саквояжика внушительных размеров. Секунду подумав, она жмет на звонок. Дверь ей открывает мрачная черноволосая девушка в белой футболке, волосы почти закрывают глаза и колечками выбиваются из-за ушей.
- Вам кого? - не очень вежливо осведомляется она.
- Сашка? - голос у девушки изумленно радостный и она поясняет: - Яну помнишь?
  Та ладонью вверх убирает волосы со лба и через секунду расцепить их может стать уже проблемой. Сашка затаскивает Янку в квартиру, и вот уже поит чаем, не давая ни слова вставить из-за вопросов:
- Ну что ты, как? Ты как возвратилась-то? Два года, е-мое… ты… изменилась. Но что случилось? Как?
- Погоди, Саня, не торопись, давай за пивом сходим.
- Конечно, я мигом оденусь, там мне все и расскажешь!
  И вот они уже топают к ближайшему ларьку, а Янка рассказывает, стараясь успеть Сашке в шаг:
- Меня отец тогда в Америку отправил, и полгода с нами жил - он прямо псих стал, следил за мной, чтобы все мое пагубное не развивалось дальше, вроде того. А потом уехал, а у меня учеба полетела к черту, да и не надо мне сроду там ничего. Я татуировку себе сделала! Дома покажу. А я как идти к тебе помню на ту квартиру, а телефон потеряла! Я сколько раз наобум набирала, и Танюхе звонила, а она говорит что моя комната стоит, а Лерка съехала куда-то. Черт, я столько времени пыталась! Потом…
  Они поднимаются обратно, и, наспех скинув обувь, проходят на кухню.
- Год прошел, а я не могу. Ненавижу все вокруг, и часто только мысли о Лерке от гадости всякой удерживали… и знаешь, меня мать отпустила. Ну и что, говорит, что ты тут все еще несовершеннолетняя, ты, говорит, гражданка России. Пофиг, говорит, на отца, жить тебе есть где и все такое, денег дала на самолет, и присылать обещала. Данилка мой - братишка, помнишь, у меня? - подрос, по-русски с таким акцентом диким говорит, кошмар! И вот я приехала.
  А Сашка и слушает вполуха, она, улыбаясь, Янку рассматривает, глаз не сводит: обросла Янка, волосы рыжие почти до плеч кудрявятся, стать другая стала, меньше подростковости и больше нежного очарования…
- Я поступать буду опять на рисование. А Лерка где? Вы общаетесь? Как она тогда, чем дело кончилось? Мы ведь сразу после вас ушли, решения суда даже не дождались, самолет у нас улетал.
  Сашка подтягивает коленку к груди и, обхватив ее двумя руками, задумывается. Потом, выудив из пачки сигарету, начинает:
- Что тогда… Ирму осудили условно, она уехала домой и больше вообще не проявлялась, даже когда Лерка домой ездила после больницы. Она же только весной оттуда… там что-то неладно было, теперь хромает до сих пор. Полгода она все грузилась, потом вроде жизнь пошла… работать Лерка стала, но вот с личным все никак было. Ну. Пару или тройку пыталась она что-то… больше недели не выдерживала. Не прет ее. Мы о тебе и не говорили никогда, но чувствую - не может забыть она, как ни странно. Один раз только она ни с того ни с сего спросила, вдруг прямо: «Скажи, мол, порядочные люди же слово держат?» - и все. Я говорю - да, и на этом разговор весь.
- А сейчас-то где она? - Янке представилось, как они встретятся, и все немного сжалось.
  Сашка встала, переставила бутылки от пива к двери, распахнула окно - июльский воздух сразу пропитал собой кухню - и усмехнулась:
- Ты вовремя. Семнадцатого она сваливать отсюда собралась.
  Янка аж пивом поперхнулась:
- Как? Насовсем? Куда?
  Сашка, прихлебнув пива, затягивается и, щуря от дыма глаз, поясняет:
- Она во Владивосток собралась, если я не ошибаюсь. На край земли, говорит… До Москвы, а там - дальше, на фирменном…
- Сашка, балда, сегодня семнадцатое! Во сколько поезд?
  Не ответив, Сашка просто сорвалась и исчезла в комнате, и через двадцать секунд уже вбежала, на ходу накидывая рубашку:
- Бегом!
  Водила на моторе запросил вдвое за срочность и возможный простой, но было не до разговоров. Другой конец города, три пробки и один штраф гаишнику, который оплатили, конечно, Янка с Сашкой… Когда наконец они сунули ему три сотни - он был еще и недоволен. Но даже Саньке уже не до разборок, они взлетают по лестнице, не дождавшись лифта, на четвертый, Сашка побелевшим от напряжения пальцем долбит и долбит по пуговице звонка… Тишина.
- Чщщерт! - восемь пролетов ступенек вниз, машину - на вокзал. На этот раз водитель без проблем погнал на хорошей скорости. Вокзал встретил суетой, и почему-то именно на их пути попадается больше всего людей. Сашка сует барсетку в руки Янке и уже на бегу бросает через плечо:
- Догонишь!
  А Санька летит уже, не разбирая пути, расталкивая встречных и по пути пялясь на часы - есть поезд, до отправления которого семь минут. Быстрей, быстрей, надо успеть, нельзя не успеть. Да где же Лерка? Какой вагон? Стоп! Она же говорила про второй вагон! И надо же было вспомнить, когда до края платформы десять метров практически! Разворот - и назад. Вот уже издали видна Леркина спина, но вагонов осталось очень много…
-… граждане, войдите в вагоны! Отправление уже объявили!
  Леркин силуэт двинулся к ступенькам вагона.
- Стооой! Лерка!

  Это лето начало меня утомлять. Скорее бы уже уехать, к черту на рога, и не мучиться от бесполезных мозгов своих. За время работы - из бармена-то я превратилась в администратора клуба, и бабки вовсе не маленькие заработались у меня - собрала на новую жизнь. А теперь… сколько можно кормить себя сказками? Пора собираться. Билет на поезд через три часа, вещи собрать - и вперед. С той квартиры со мной переехали настольная лампа и чайник - это Сашке передадут. Да и не так много нажила я за два года - что-то из одежды, книги, плеер под диски, картиночки… шрам на рожу и хромоту на всю жизнь. Небогато. «Какой же ты рыцарь?» - «Да уж какой есть…»
  Делать столько времени до поезда совершенно нечего. Провожать меня никто не будет - Сашку я от этого мероприятия отвадила, последняя моя барышня и слышать обо мне не захочет - я к этому все усилия приложила… Кофе попить, сигареты - три, одну за одной, проверить наличие билета, паспорта, денег… Ладно. Прогуляюсь. Можно к Сашке зайти, время позволяет…
  Вечер-то теплый какой. Провожает меня Город по-доброму. Говорят, что когда хороший человек уезжает - идет дождь. Ну, да и человек - то я так себе.
  Почему-то с фотографической отчетливостью вспомнилось время моего приезда сюда. Дорога от вокзала, утро - тогда я увидела Яньку… Я давно о ней не вспоминаю, точнее - стараюсь не бередить, не ковырять в давно зарубцевавшемся шрамике иголочкой. Потом - как признались, как Янька уехала, как заявилась Ирма... И искорка солнца на янькином вихре под ирминым пистолетом… За два почти года я привыкла к этому городу. Но подошвы у меня уже дымятся, и билет уже куплен с пересадкой на край географии. Рюкзак опять подтянут на вдохе, только походочка изменилась - палку проще в руке нести, иногда опираясь на нее на светофорах.
  Йех ты! Загулялась, не успеваю к Саньке. Ладно, что ж теперь. Значит судьба моя такая в этом Городе - без встречающих приехать, без провожающих отбыть… Только и дел - прокручивать в который раз то, что пришло в голову тогда, в больнице, между операциями, обмороками и терапевтическими кабинетами… Что бегала я от себя, от дурацкой потребности быть зависимой, от придумки собственной. Конечно, не будь Ирмы - все сложилось бы иначе, такую еще поискать надо. Но кто знает, чем еще я придумала бы оправдать, не попадись она мне… не знаю.
  Ну вот, какое к Сашке, уже и поезд выставлен. Отправление через полчаса. Добрые курсанты помогают рюкзак забросить - сначала в вагон, потом - на третью полку, молоденькая проводница поглядывает с интересом, - конечно, наверно любопытно, откуда у человека, достаточно симпатичного (а что, я знаю это, почему нет) шрам на пол-лица. Ничего, расскажу по дороге, хех…Что ж время так ползет?
  Странно, не радует почему-то ни долгая дорога, ни мысль о конце континента, ни начало снова… Мысли какие-то кислые. Словно что-то упускаю я, ну сосет под ложечкой - и все тут. Не знаю…
- Простите, уже отправляемся. Поднимитесь пожалуйста.
  Я кидаю сигарету и легко - чтобы обмануть ожидания проводницы (а ну и что, что с палкой) запрыгиваю в вагон, подавив безумное желание остаться. И почти сразу паровоз трогается и набирает ход. Стою в тамбуре, курю, равнодушно пялюсь в толпы провожающих. И вдруг - меня просто швыряет к окошку - мелькнуло лицо в рыжих кудряшках, настолько знакомое, и затерялось в толпе.
- Да ну брось, уже мерещится! - говорю сама себе и затягиваюсь.
  И почти у края платформы вижу вдруг Саньку! Она что-то машет руками, типа «давай назад», но мы говорили с ней на эту тему… Соскучилась, значит, все же провожает меня… ее почти не видно уже, а она все машет. Я тоже делаю взмах рукой - и в вагон. Устраиваться до утра, а там - на пересадку, и жисть моя покатится заново…   «Мы рады приветствовать Вас в новой жизни! Жизнь обошлась с Вами сурово, но Вы нашли в себе силы принять помощь людей, которые окружают Вас, и это поистине мужественный поступок. Вы излечились от ужасной болезни - наркотической зависимости. Теперь Вы - полноценные члены общества. Мы желаем Вам здоровья, счастья и успехов в делах! Счастливого пути в жизни!»

  Янка и Сашка сидят прямо на теплом асфальте и курят, глядя в серую шершавую шкуру под ногами. Молча сидят - а что говорить? Не успели. Янка только удивляется - почему она не плачет? Два года. Этот человек значит, пожалуй, побольше, чем все, кто только есть на свете. Разминуться на минуту…
  Только потом, когда уже выходили из вокзала, Янка вдруг вскинула голову и внезапно зазвеневшим голосом спросила:
- Она позвонит? Когда доедет?
  Сашка остановила за плечо Яньку, улыбнулась ласково, обняла и тихонько сказала:
- Будем ждать.

+2

17

От Кот Чеширский


Шлюха

Она шлюха. Я ее замечаю каждый вечер, когда возвращаюсь с работы на машине. Ох уж эта Ярославка...грязь, слякоть, пробки и одна и та же картина каждый вечер. Маленькая поношенная девочка. Каждый раз один и тот же наряд...каждый раз один и тот же взгляд. Кто же тебя научил? Нет...это абсурдная идея...дикое желание остановиться и забрать с собой...нет...скорее остановиться и просто трахнуть...Жуть, наверное, в свое время так думали и про меня. Теперь все хорошо...все прошло...теперь есть все... Встреча Зима..."боже...эти колготки...я сейчас примерзну к этому долбанаму асфальту...ну кто-нибудь..остановитесь...я уже не чувствую рук и ног...чмо...что в вылупился? ...проезжай ...достали...мотаются на своих четверках...ни денег...ничего...везете своих баб и везите ...блин...скоро ночь...все холоднее…как же пережить????...сидит…блядь…вылупился…ему тепло…денег отвалили и пинком обратно на дорогу…стой себе…да не просто стой…еще и ноги раздвигай…господи…хочу домой…в тепло…в кровать…чай…ммм…ооо…ну вот, наконец-то погреюсь немного. - здравствуйте девушка…я за вами… - аааа…мммм... - да не волнуйтесь так…присаживайтесь… - аааа… - какая разница кто платит… - ну вообщем да..хотя я…ни разу…ммм… - да не бойтесь, я не кусаюсь…. «это был первый день нашего знакомства, вернее ночь. Это была ОНА. Прежде чем прыгнуть в машину я обернулась. Из рядом припаркованной иномарки на меня смотрит мой сутенер Игорек…он махнул мне рукой. Эх была не была…чем черт не шутит, в конце концов действительно какая разница кто платит». Я села в машину. Меня моментально окутало тепло…и запах…ее запах…запах дорогих духов…немного терпкий…все равно… - меня зовут Александра…можно Саша…лучше Алекс… - странное имя для женщины…Алекс… - а вокруг и так много странного…ваш поступок не менее странен.. - чем? - сесть в машину к женщине - мдя…пожалуй… - как же тебя зовут милая? Можно на ты? - да, конечно, вам можно все… - ой ли все? - да, вы меня купили… - да, так как твое имя? - Любовь…Люба я… - любовь…ты Любовь… «Машина быстро двигалась по шоссе…дорога меня стала убаюкивать…». Люба даже не заметила как задремала…после мороза…в тепле…Проснулась от того, что машина стояла. Алекс курила и с кем то разговаривала на крыльце многоэтажного дома… «господи, сколько я спала…3 часа ночи…блин…кошмар…3 часа проспать…меня убьют,…где я? Куда меня привезли…что происходит?». Люба прикрыла глаза… «как же хорошо. Когда о тебе кто то заботится…пледом меня прикрыла…теплый…пушистый…как мамин платок…как же она там?...одна…» Дверь машины тихо открылась. - Любаш, проснулась? - да, простите…прости…я не хотела…я просто сильно замерзла… - да ладно, еще оправдываться будешь..я же видела какая ты в машину села… Алекс улыбнулась. - я тебе дала немного поспать…вон какая измотанная… - а где мы? - в небольшом подмосковном городе…пойдем со мной… Люба вжалась в кресло… «ага…от одного уехала…к другой приехала» - да не бойся ты..я здесь живу…живу одна…никого нет…если ты думаешь, что я тебя привезла к компании, то ты глубоко ошибаешься…пойдем…чаю попьем..или чего покрепче…поговорим… - мне надо деньги привезти. У нас каждый час денег стоит, а я и так с вами…с тобой уже 3 часа катаюсь… - не переживай…все будет… И тихо добавила: «Все еще будет…» Люба неохотно вылезла из теплой машины и поковыляла к подъезду. Именно поковыляла… только дурочки могут в мороз одеть сапоги на шпильках, и при этом чувствовать себя коровами на льду. В лифте они стояли молча. Каждый думал о своем. Любе было немного неуютно от того, как на нее смотрит Алекс. «блин…знакомый взгляд…таким взглядом мужики сначала оценивают, а потом уже раздевают…красивые глаза…синие как небо…руки…ухоженные…ой…надо свои за спину спрятать…страшные…когда же этот лифт остановится? Прям глаз не оторвать…красивая»…Алекс как будто прочитала Любины мысли и улыбнулась… - вот и приехали… Лифт остановился на 16 этаже. Алекс пропустила Любу вперед: - дамы вперед - это ты дама…а я так…шлюха… - была… - есть… Квартира показалась Любе огромной. «конечно, наша однушка с мамой не в какие ворота не лезет по сравнению с этим дворцом…где же здесь ванная? Хот руки помыть да лицо заспанное сполоснуть…» Алекс помогла Любе снять пальто: - ты на морозе стоишь всю ночь? Промерзла наверное? - ну я же не постоянно стою..если повезет, то я больше времени провожу в машинах… - и сколько же раз за ночь тебе везет? - я не хочу об этом… - ладно…забыли… Люба - «какие сильные…уверенные руки»… Алекс - «какая маленькая хрупкая девочка» - тапочки можешь не надевать…полы теплые…пойдем на кухню, сначала согреешься. - а может в ванную - еще успеется – улыбнулась Алекс. На кухне Алекс поставила чайник. - может что покрепче хочешь? «не то слово…если учесть, что я должна буду что то делать, то…» - пожалуй я выпью чего нибудь… - водки? - угу… - а лет то тебе сколько? - пойдет…не боись…это я с виду маленькая, а так мне уже 22… - ууу понятно…а мне вот уже 35…совсем старая по сравнению с тобой… - да ладно, выглядишь молодо… - стараюсь…значит водку… Алекс быстро налила водки и достала из холодильника приготовленную заранее закуску. - ну за встречу и знакомство! - за встречу! Как только Люба выпила рюмку водки по телу разлилось приятное тепло и наступило расслабление. Алекс налила еще. - ну, рассказывай как ты до такой жизни докатилась? Через пару часов Алекс знала почти все о Любе. Что она приехала в Москву что бы заработать денег после того как ее бросил парень. Думала устроится куда нибудь работать, а ее прямо на вокзале приняли менты и продали Игорьку…что на родине у нее ничего не получалось и она уже как 2 года стоит на улице…и много того, что память просто старается стереть из головы. - ладно, все с тобой понятно…ванная в конце коридора…там есть полотенце и халат…жду… Люба встала и только тогда поняла, что ноги ее совершенно не держат… «пусть ноги не держат, но как же все таки хорошо…хоть одна ночь не в скотских условиях…». Люба ушла. Прошло 5-7 минут прежде чем Алекс решила: «ПОРА!» Дверь в ванную была приоткрыта…оттуда доносилось тихое пение… «я хочу любить тебя руками…». Алекс улыбнулась, скинула с себя одежду, выключила свет и вошла… Глаза быстро привыкли к темноте…давно привыкли… «Любашка…моя маленькая девочка». Люба стояла в душевой кабине, растерянно озираясь по сторонам и при этом держала душ так как будто он ее оружие и она сейчас будет обороняться. Алекс подошла тихо сзади и нежно взяла Любу за плечи: - ой… - испугалась – прошептала Алекс. - да – шепотом ответила Люба. - молчи, не говори ни слова… - хорошо… - молчи… Алекс провела руками по мокрому телу Любы: - какая ты хрупкая моя девочка – прошептала она, едва касаясь губами мочки уха. Люба вздрогнула…по телу пробежала первая волна. Алекс подошла еще ближе. Теперь они стояли так близко как два сиамских близнеца. - как же ты вкусно пахнешь… Руки скользнули по груди. Люба издала стон. Каждой клеточкой своего тела она чувствовала тело женщины…это было несравнимо с тем, что происходило с ней в постели с мужчинами…соски тут же предательски напряглись…хотелось закричать и просить… - еще… - тише девочка… Алекс прижала сильнее Любу к себе…губы жадно впились в шею…хотелось укусить, растерзать, разорвать это маленькое существо. Сознание взрывалось от желания, а руки не могли остановиться. - моя…моя маленькая…. - да родная…твоя… Алекс била дрожь. Никогда…никогда она не чувствовала такого возбуждения…никогда она еще так никого не хотела. Люба внезапно повернулась, и они оказались лицом к лицу: - возьми меня…я хочу…поцелуй…скорее…сейчас… Люба тяжело дышала…глаза закрыты…губы ждут поцелуя… «и все равно в этом есть какая то невинность» - подумала Алекс. Провела пальцем по губам…губы приоткрылись…жаркое дыхание…губы…шея…грудь…рука скользит по телу…дыхание становится прерывистым…соски…красивые…торчат как вишенки. Алекс наклонилась и язычком провела вокруг соска…жадно его втянула губами в рот. Люба крикнула…ноги подкосились и она упала на колени: - не могу стоять…не могу больше…возьми меня…да…так…делай что хочешь… Алекс подхватила Любу на руки и понесла в спальню. Кровать в спальне вся была усыпана лепестками роз…повсюду горели свечи. - когда…когда ты все это сделала? - все для тебя моя милая…я не буду ждать… Их губы слились в поцелуе…долгом…сладком…жарком… Руки Алекса нежно скользили по горячему телу Любы, изучая каждый изгиб…губы ласкали грудь и покрывали поцелуями все тело…Люба буквально трепетала в руках Алекса. - раздвинь ножки милая… Люба в этот момент готова была распахнуть весь мир перед Алексом… - да…да мой любимый Алекс. Руки нежные и требовательные…сильные ловкие пальцы. Алекс мечтала…фантазировала долгими ночами в одиночестве как она дотронется до нее…как войдет в нее…как будет пить ее сок…и…вот…она тут…рядом… «и она моя…вся». Алекс легонько коснулась пальчиком клитора…мокрый…набухший…пульсирующий…Люба выгнулась и еще больше раскрылась… Алекс: - хочу тебя попробовать девочка моя.. - да, сделай это…хочу почувствовать твой язычок…хочу что бы ты выпила меня всю. Алекс спустилась вниз…вдохнула аромат… «ваниль…я так и думала»…нежно язычком провела по клитору…потом еще раз…и еще…охватила его губами…Алекс чувствовала как он становится больше…Люба громко стонала…стон перешел в крик…руки еле сдерживали бедра…язычок двигался все быстрее…Люба закричала…тело выгнулось дугой и Алекс впервые попробовала сок…сок любимой женщины. Люба рухнула на постель и зарыдала. - чего ты ревешь глупышка? - я..я от счастья…это первый раз…у меня…такое…я не думала… - а не надо думать… - я хочу тоже…хочу тебя… - позже детка…позже… «Это была наша первая встреча. Я больше не возвращалась на свою «работу». Я осталась у Алекса. Вместе мы жили 3 года…после чего расстались…смешно…очередная маленькая девочка нашла свою любовь, а я любовь…другую работу…и все остальное…теперь я никому не должна»… P.S. Машина резко притормозила у обочины: - здравствуйте девушка…я за вами…меня зовут Любовь…поехали… КОНЕЦ.

+1

18

От Irina Sviyak

Галантная фантазия

Раз в год неженатые представители благородных домов Империи *** и автономного княжества Турин, соревнуются в доблестях на Турнире-Маскараде. Во время различных испытаний знатные участники (мужчины и женщины) демонстрируют определенные умения и человеческие качества. Распорядительницы Турнира – свободные высокородные дамы, олицетворяющие 9 добродетелей, - предлагают тем, кого считают достойными себя, особые задания. Победитель получает трофей (золотое яблоко) и право сопровождать свою Госпожу в течение всего праздника.

На Турнире действует своеобразный этикет. Во время состязаний все, кроме независимого судьи, носят маски. Те, кто открыл лицо из-за проигрыша в состязании, получения трофея, выплеска эмоции... покидают арену, их игра заканчивается.

В этот раз Госпожа Честолюбие, Госпожа Храбрость, Госпожа Щедрость, и Госпожа Справедливость быстро определили достойных и вместе со своими избранниками и избранницами легко расстались с масками. Остальным Распорядительницам было непросто.

На зрительской трибуне одна из высокородных дам обратилась к девушке, олицетворяющей высшую добродетель – Величие:

- Дорогая ***, уступите мне вашу Маску. Я знаю, это не совсем честный ход, но поверьте, моя благодарность будет ослепительной. Даю вам Слово.

Принимая маску-лорнет из рук бывшей Распорядительницы, благородная дама лаконично ответила на вопросительный полушепот, сопровождавший это маленькое нарушение правил Турнира:

- Та из Турина. Кажется, из всех участников она одна не скрипит зубами от усердия и желания обойти конкурентов. Посмотрите, ей нравится развлекать нас - она получает от этого истинное наслаждение. Интересно, кто бы это мог быть?

Независимый судья, седой церемониймейстер Императрицы, предпочел сделать вид, что ничего не видел.

Между тем гостья из Турина прекрасно справилась с выездкой, за что получила прозвище Всадница.

***

Госпожа Величие приблизилась к туринке и игриво подкинула золотое яблоко на ладони.

- Кто же вы, леди Загадочная Маска?

- Мне казалось, Величие знает всех своих спутников в лицо и поименно, - благодаря искусственному эху, маскирующему голоса состязавшихся, голос Всадницы показался Верховной Распорядительнице незнакомым.

Владелица золотого яблока нахмурилась: ей смели дерзить на виду у всех, пользуясь маской, стиравшей все различия между участниками Турнира. Брюнетка оправдывала свое происхождение – автономные туринцы, известные бретеры, всегда позволяли себе многое, даже во время соревнований. Ее стоило одернуть, поэтому следующая фраза Госпожи Величия прозвучала в приказном тоне, требующем безоговорочного подчинения:

- Маску долой!

Всадница обвела взглядом толпу, томимую любопытством и нетерпением, и мысленно отметила про себя, что именно сейчас конец игры вызовет у всех горькое разочарование. С легким поклоном она заметила:

- Мое положение обязывает меня быть учтивой со всеми присутствующими здесь дамами, моя госпожа, и следовать им во всем. Откройте лицо первой - и я незамедлительно поступлю так же.

- Вы прекрасно обороняетесь, это делает вам честь, - кивнула представительница Империи.

На несколько секунд на арене воцарилось молчание: Верховная Распорядительница думала. Если она согласится на этот ответный выпад, то проиграет. Ее лицо увидят в первую очередь, тогда как ей хотелось остаться в маске как можно дольше. Стоящая напротив туринка это прекрасно понимала и так же не спешила расстаться со статусом инкогнито – почему? Когда маленькая хитрость, наконец, посетила благородную даму, она произнесла:

- Я не открою лица. Оставайтесь в маске. Что вы, - золотое яблоко заблестело на солнце, - готовы сделать, чтобы заполучить эту награду, леди Загадочная маска?

- Все, что вам будет угодно, моя госпожа, - галантно ответила победительница, следуя традициям родной страны.- Кроме одного: я не стану называть своего имени.

- Хорошо, - Госпожа Величие следовала плану. Соперница оказалась куда интереснее - это следовало признать. И тем сильнее империанка желала выиграть в этой битве двух характеров, не раскрывая своего положения, не выходя из игры. - Сделайте... самую необычную вещь... - леди начала задумчиво, подбирая такие точные слова, чтобы истолковать их по-другому было бы невозможно. - Совершите самый необычный поступок. Прямо здесь и сейчас! - в прорезях маски-лорнета ее изумрудные глаза светились триумфом. Это слишком сложное задание. Но если Всадница с ним справится... пусть даже благодаря чистой случайности, своему запалу, дерзости и просто везению, которое сопутствует ей на протяжении всего Турнира, то тогда ей нельзя позволить уйти. Ее нужно приручить и оставить подле себя.

Собеседница и не думала отступать.

- Все для вашего удовольствия, моя госпожа.

Она снова обвела взглядом толпу, улыбаясь лицам без масок и в масках. Верховн

ая Распорядительница не была актрисой, играющей властолюбивую правительницу. Под маской-лорнетом скрывалась поистине высокородная дама, и это не могло не радовать Всадницу. Ей было интересно. Владелица золотого яблока казалась теперь самой желанной наградой – пусть и на один праздничный вечер, - и заполучить эту награду хотелось с таким же задором и точно такой же легкостью, благодаря которым Госпожа Величие обратила внимание на дочь Турина. Выход из игры приравнивался к бездарному поражению. Девушка сделала шаг навстречу и громко сказала:

- Вот самый необычный поступок..., - брюнетка медленно опустила голову, прижимая подбородок к груди. Правая рука красиво описала полукруг и легла на левое плечо — самый галантный и самый странный поклон из всех, который когда-либо наблюдала благородная дама. Левая рука Всадницы непринужденно скользнула к переносице и, сорвав полумаску, бросила ее под ноги той, чье желание казалось неисполнимым.

Публика ахнула. Туринка добровольно вышла из игры — и это значит, что в Турнир остается без Победителя. С другой стороны, Победитель все-таки есть, потому что задание Венценосной Маски выполнено.

Церемониймейстер стукнул жезлом о помост и провозгласил:

  - Золотое яблоко Госпожи Величия становится трофеем Загадочной Маски! Победительница удостаивается чести сопровождать свою Госпожу в течение всего праздника!

Всадница так и не подняла головы. Она застыла в поклоне, не желая открыться благородной даме. Это было упрямство, граничащее с тактикой и хитростью. Империанка втайне обрадовалась такому повороту событий — подобный ход делал их игру еще интереснее и острее. Да, сейчас они играли уже не для того, чтобы угодить публике, а для собственного удовольствия. Темные, заплетенные в десятки тонких косичек, волосы Победительницы полностью закрывали лицо.

- Приблизьтесь, - произнесла Верховная Распорядительница вкрадчиво и лукаво. - Возьмите ваш трофей. Без сомнения, вы — достойнейшая из всех достойных.

- Как Победитель я не смею забрать у вас яблоко, моя госпожа, - туринка грациозно вытянула вперед левую руку ладонью вверх. - Но я буду бесконечно рада получить его из ваших рук, согласно правилам Турнира.

- Вы - идеальная соперница, с вами сложно, - благородная дама аккуратно положила золотое яблоко на ладонь Всадницы. - Скажите мне, что вы намерены делать дальше? Ваша игра подходит к концу... Она почти закончилась.

На самом деле Госпожа Величие умирала от любопытства: ей хотелось знать, кто эта дерзкая и изворотливая дочь Турина, которая непринужденно навязывает ей свои желания и правила игры, действуя в рамках освященных веками традиций.

Победительница помедлила. Она не могла догадаться, кто перед ней — и это мучило ее больше всего. Если одна из них сейчас публично откроет лицо, состязания закончатся, ибо вторая соперница их маленького поединка тет-а-тет также должна расстаться с маской. Но та из них, которая окажется последней, получит нечто большее, чем просто моральное удовлетворение. А для этого надо было атаковать незамедлительно.

- Моя госпожа, согласно традиции, Победитель имеет право вернуть Верховной Распорядительнице золотое яблоко взамен на вещь, принадлежащую ей. И я собираюсь воспользоваться этим правом.

- Как? - в голосе благородной дамы прозвучало удивление. - Вы нисколько не дорожите вашим трофеем? Это, по меньшей мере, странно... Тем не менее, на какую из моих вещей вы дерзнете покуситься? Неужели вы мечтаете заполучить мою подвязку? – женщина решила позабавить зрителей.

- Нет, вашу маску, - спокойно ответила Всадница, не поднимая головы. Золотое яблоко безмятежно сверкало в раскрытой ладони.

Это была вопиющая наглость, а не простая дерзость. Дама-повелительница в очередной раз задалась вопросом, кто эта девушка, которая смеет игнорировать все предостережения и намеки, претендуя на смелый выигрыш. Она притягивала к себе и восхищала...

- У вас великолепный вкус, - улыбнулась Верховная Распорядительница, переводя напряжение в шутку. - Она действительно подходит к вашему костюму. Я с удовольствием уступлю ее вам, но надевать ее нельзя. Вы же помните — «маска, имеющая хозяина, чужого лица не полюбит».

- Я помню это, моя госпожа. Вам не о чем волноваться, - это неожиданное и дальновидное условие привело туринку в восхищение. Соперница действовала красиво, агрессивно и, судя по всему, собиралась показать ей, что именно она - хозяйка положения.

Госпожа Величие повернулась лицом к толпе и опустила маску-лорнет, открывая зрителям и бывшим участникам соревнований нижнюю красно-белую полумаску. Подобная хитрость не противоречила традициям соревнований, но прибегали к ней довольно редко: она не очевидно вытекала из небольшой лазейки в правилах Турнира. Высокородная госпожа забрала яблоко и милостиво протянула туринке маску-лорнет.

- Маска теперь ваша, леди. Неужели вы устоите перед искушением посмотреть мне в лицо? - полушутливый тон дамы располагал к себе, как будто она была не олицетворением власти, а сладкоголосой сиреной.

Победительница насторожилась: это означало, что соперница пошла на очередную маленькую хитрость, и через несколько секунд их игра закончится.

- Видит бог, мои скромные силы на исходе. Я… обязательно сдамся вам, но несколько позже.

Довольные словесной дуэлью зрители посмеялись над этой шуткой, а Всадница продолжала:

- Господин Независимый Судья, - она громко воззвала к церемониймейстеру. - Как вы считаете, эту маску можно считать величайшей ценностью этого Турнира?

- Истинно так, - ответил седой старец в черном берете с серебряной брошью. – Венценосная Маска перевешивает все трофеи Турнира, но ее нельзя использовать в личных целях.

- В таком случае, - в голосе Всадницы послышалась шаловливая нотка. Она подняла голову, демонстрируя и зрителям и сопернице черную полумаску. - В таком случае я выкупаю все выбывшие из игры маски за исключением тех двух, которые упали в последнюю очередь. Игра продолжается, дамы и господа.

Публика разразилась овациями — теперь выбывшие участники Турнира могли по желанию воспользоваться статусом инкогнито во время праздничного бала. Более того, происходящее на арене завораживало всех абсолютной непредсказуемостью.

Соперницы созерцали друг друга с улыбкой на губах. У них осталось еще под одной маске - две практически беспроигрышные контратаки были отбиты. Что же будет, если они создадут альянс?

Время, отведенное для последнего задания и последующих торгов, вышло.

- А ваша игра подошла к концу, леди Победитель Турнира, - коротко заметила Венценосная Полумаска.

- Так же, как и ваша, госпожа Верховная Распорядительница Турнира, - кивнула черноволосая девушка.

Церемониймейстер трижды ударил жезлом о помост, призывая всех к тишине:

- Маски — долой!

И Госпожа Величие стала по правую сторону от независимого судьи, а Победившая в Турнире – по левую.

Сначала их лица увидит публика, и только потом, после громкого единодушного «ах!», полного удивления и благоговения, они сделают три шага вперед и повернутся друг к другу.

- Ваше Императорское Величество?

- Ваше Сиятельство, княгиня Туринская?

- Да, я люблю удивлять, моя госпожа, - туринка ослепительно улыбнется и сделает еще один безупречный, исполненный достоинства поклон. - Но сегодня я побеждена, и мне приятно признать свое поражение.

- Мне стоило догадаться… Мы слишком редко видим вас здесь, в ****. Но я уверена: теперь вы будете радовать нас своим присутствием куда чаще, - на дне изумрудных глаз сверкнет лукавая улыбка, предназначенная только для одного человека, и этот человек, без сомнения, поймет больше, чем было сказано, и ответит намеком на намек.

А потом будет праздничный бал, на котором обе обойдутся без масок.

+1

19

Без названия,  потому что названия этому нет.

Аня Ру

Я не сразу полюбила ее. Два месяца пряталась от ее странных разговоров, от предложений вместе покурить анаши, от общего этого образа - грубоватая, независимая, оригинальная… а самой 21 год, господитыбожемой… Говорит очень плохо, грязно, комкает слова, "вот, поеду на дачу, вот, и буду там собирать, вот, всякие разные вещи, вот, а потом буду делать из них, вот, всякие разные вещи…" И все это бубнится куда-то вниз, даже не под ноги, а в ключицы. Сутулится, особенно когда впадает в образ оригиналки, и явно чего-то хочет от меня, но вот чего? Не могу понять. Секса? Душевного тепла? Не похоже ни на то, ни на другое, поэтому недоумеваю и на всякий случай мягко отказываю, если ей все-таки удается дозвониться до меня. Потом мне все это надоедает. Объявляю ей дежурное "у меня нетрадиционная ориентация", вижу пожелтевшие от изумления глаза и понимаю, что она еще больше заинтересовалась моей особой. Через неделю после этого она просится переночевать. Переночевали…

Утром я проснулась и не обнаружила ее ни в постели, ни в ванной, ни на кухне - сбежала, подумала я злорадно, испугалась, так-то! Не в силах рефлексировать по этому поводу, я снова легла спать, дремотно вспоминая подробности ночи - изумительная прохладная кожа…девочка, конечно, неискушенная, но очень нежная… податливая, обволакивающая… четыре с плюсом, в общем. Через два часа она позвонила, начала какой-то бессвязный монолог, сбилась - я молчала. На размышления вслух, вроде "мне надо подумать" я уже несколько лет не реагирую - берегу последние нервы. В общем, разговора не получилось. Ближе к полудню я уехала на дачу - сохранилась фотка - красная рубашка, глазки-щелочки после бессонной ночи, нацелованные губы - сижу в траве на пляже. А когда вернулась, она приехала ко мне, решительная и нежная, со следами мучительного вывода в глубине сухих глаз. Каким-то непостижимым образом из хмурой угловатой девчонки с походкой гавроша вдруг выглянула зеленоглазая, нестерпимо желанная, бесконечно женственная, немного смущенная и готовая на все любовь во плоти.

В первое время мы почти не вылезали из постели - я ходила на работу как на подвиг, а потребность в сне как-то закономерно сократилась до самого мизерного предела. Притираться, ссориться, мириться, вместе ужинать, покупать одежду - все это только предстояло нам. Это был долгий процесс, не лишенный сладости побед, кстати...Я учила ее говорить - иногда срываясь на грубость (как филолог до мозга костей физически не переношу плохого языка): "Пэтэушница! Меня тошнит от твоего "окея"!!!" Не скажу, что она сразу так и избавилась от ста миллионов "вот", "ну" и "этсамое" , но речь ее стала уравновешенной и неторопливой. Я знала, отчего это происходит - рядом со мной ей было спокойно. Вся ее щенячья, бродячая, оторванная жизнь вросла в нашу уютную квартиру, в мою любовь и непрошибаемый оптимизм. Деньги в необходимом, правда, урезанном количестве мы зарабатывали в прямом смысле ногами - помыкавшись два месяца без работы, устроились курьерами в одну тухленькую контору. Получали удовольствие от того, что будни не мешают нам быть вместе…Мы переплелись, стали помесью друг друга - за весь год расставались не больше чем на трое суток, потому что скучали до физической дурноты. Восемь лет разницы не мешали - напротив, принятие решений как-то естественным образом стало моей привилегией, она же поворачивала меня лицом к маленькому, но крайне важному миру, который я упускала из виду. Она стала очень интересной, распрямилась, постриглась, подкрашивала ресницы - картинка, ангел, глаз не оторвать…

Та, в "Седьмом Континенте", как раз их и не отрывала. Как назло, работала всего одна касса, и очередь не двигалась. Мы были слегка пьяны, и в корзинке у нас лежали две пачки сушеных кальмаров, бутылка "Флагмана" и томатный сок. Зимний набор алкоголика. Мы уже натырили жевачек и хихикали, как Бивис и Бадхед. А она стояла и улыбалась Ла - откровенно и очень спокойно. Как будто дело происходит в "Би-2" на концерте "Снайперов"…Когда моя дурында поняла, что улыбка предназначается ей, она раздулась как павлин и густо покраснела. Но очень быстро пришла в себя, сориентировалась и улыбнулась в ответ. А надо сказать, у нее потрясающая улыбка - с длинными очаровательными ямочками и голубыми звездочками в глазах…Так они любовались друг на друга минут сорок, а я, мудрая Тортилла, цинично нашептывала ей на ушко лекцию о том, как опасны случайные связи. Потом очередь задвигалась, и эта коротко стриженая нимфа растворилась, как кошка в ночи. Я не запомнила ее лица. В течении двух-трех недель я подтрунивала над своей улыбчивой подругой, предлагала ей разбить палаточный лагерь около "Седьмого континента" и вслух сомневалась, имею ли я теперь моральное право делить с ней постель…Потом все забылось. Зима кончилась. В начале марта она сломала ногу, позаимствовав у какого-то мальчишки опасный для жизни агрегат и съехав на нем с крутой горы Сходненского ковша. Больше месяца бедняжка ходила с пенсионной палочкой, чем вызывала во мне неясные, но очень сильные чувства - от острейшей жалости до дикого желания. Зато май ознаменовался покупкой второго велосипеда. С работой - и у меня, и у нее - все наладилось, и те два "курьерских" месяца мы вспоминали как небольшую неприятность. В июне с большой помпой были куплены билеты в Крым, который давно грезился нам. Наша одна на двоих жизнь продолжалась…И однажды вечером неожиданно споткнулась. Из темноты на автобусной остановке вынырнула знакомая улыбка. У меня плохая память на лица. Я не узнала ее и поздоровалась вежливо, как амнезийная старушка со своими соседями.

Я подумала, что это знакомая Ла - мало ли у нее знакомых по всему Тушино. Пусть девочки пообщаются, решила я и уехала на маршрутке. Наутро, позевывая и подсмыкивая спальные семейные трусы, спросила у нее между прочим: "А вчерашняя дЕвица - чьих будет?"
- Эта Алиса, - сказала она с неуловимой интонацией обладания этой самой Алисой.
- Какая такая Алиса, - продолжала вяло интересоваться я.
- Та самая, помнишь, из "Седьмого Континента", - скромно объяснила она и
покраснела.

Я озадаченно уставилась на нее, соображая, во сколько она вернулась вчера. Это был не единственный возникший вопрос. Вопросы прыгали у меня в голове подобно кукурузе в процессе превращения ее в поп-корн. Прямо так и подошла? Узнала? Кто она? О чем разговаривали? С какой целью подошла? Документы ?!.. И многое другое…

Оказалась, что новоявленная Алиса живет совсем рядом, что меня совсем не обрадовало. Я не очень расположена заводить знакомых на местности. Они имеют обыкновение превращаться в соседей…Но самое интересное было то, ни много ни мало, чудесное превращение, которое произошло с Ла. Тайна распирала ее изнутри, и она была похожа на надутый гелием воздушный шарик, качающийся на ножке-нитке над головами суетных прохожих. Чутким ухом я уловила новые, какие-то молодежные интонации в ее речи, а когда из нее выскочил ее дурацкий "окэй", который я с упорством маньяка корчевала целых полгода, я подскочила на месте.
- Это что такое? - спросила я, сипя от недоумения, - какой такой опять окэй?
Может быть, мне с самого начала надо было себя повести иначе. Ковырнуть в носу, плюнуть и растереть. Превратиться в соляной столп. Пусть подростки резвятся, разговаривают на своем диком наречии, ходят в гости и играют вместе в "Ан рил".
А я буду читать Бунина под желтой лампой и пить коньяк с лимоном…Но Ла принадлежала мне. Я ее любила! Я не могла отдать ни всю ее, ни даже часть какой-то ночной охотнице за хорошенькими девочками - по многим, многим причинам, которые в совокупности составляли непреложность - она была моя, и наоборот.

- И на чем же вы остановились? - задала я новый вопрос голосом сварливой Дуси -
крановщицы.
- Ну, это, обменялись телефонами и все такое…- ответила словоохотливая она.
- Она хочет с нами дружить? - предположила я.
- Не знаю. Наверное. Да, хочет. А может быть, нет, - перебрала она все возможные
варианты и иссякла.

Она явно не желала делиться подробностями ночного знакомства. Видимо, считала, что это ее частное дело. Я опаздывала на работу. Утро у меня расписано по минутам - ритуальное самообслуживание - кофе - душ-фен-утюг-крем для лица-крем для обуви(не перепутать!) кометика -парфюм. Ничего лишнего. Сбой в системе предполагал неудачное развитие дня, я слишком хорошо это знала, поэтому решила, что не буду думать о том, чего, может, на самом деле и не было…Действительно, а был ли мальчик? Успокойтесь, дама…Пройдите к своему рабочему месту…

Однако вечером в свои обычные девять Ла дома не появилась. Не появилась и в десять, и в одиннадцать, что было настоящей утопией - девочка всегда ставила меня в известность, если ее маршруты менялись. Я нервничала - терпеть не могу неопределенности. Все, после отпуска покупаю два мобильных телефона…

Наконец, в двенадцатом часу она позвонила.
- Где ты есть???!!! - взревела я в трубку.
- Я скоро приду! - торопливо заверила она.
- Это не ответ! Ты - ГДЕ?
Повисла пауза.
- Я просто немножко погуляла с Алисой. Я скоро приду, - сообщила она тоном
воспитанной дочечки.

Я положила трубку. Не бросила - именно положила. Что я чувствовала? Ровно то же самое, что и два года назад, 15 сентября, когда мою квартиру обокрали. Обворованность.
Никакой ревности. Только ощущение, что наглой и нехитрой стамеской проковыряли замок в мою душу и глумливо пошуровали в ней. Я почувствовала себя самкой бегемота из серии "БиБиСи - живая природа", которая нашла своего детеныша мертвым. Самки бегемотов вынашивают потомство восемь месяцев. И всегда рожают только одного детеныша…Она переворачивала его исполосованное тельце своей нелепой мордой и недоумевала, почему оно не шевелится. Бегемотика убил вожак стада как потенциального будущего соперника. Просто зов инстинкта, никаких тонкостей…

Я оделась и вышла на улицу - купить коньяка и выпить его на лавочке во дворе. У меня есть своя психотерапевтическая лавочка. Только в нагрузку к ней полагается коньяк или водка - во всяком случае, что-то крепкое. Банальная русская психотерапия, безотказная,
честная, а главное - индивидуальная. Терпеть не могу, когда меня осторожненько так анализируют, отождествляют и классифицируют…

Я сидела на своей лавке уже минут 20, то есть 100 грамм коньяка уже успокоили мерзкую струнную дрожь внутри, когда увидела их, голубок, идущими к нашему подъезду. Я увидела, хотя и было темно, а зрение у меня плохое, что Ла, отчаянно сутулясь, что-то бубнит в ключицы. Наверное, говорила она примерно следующее:
"Осенью поеду на дачу, вот, буду собирать, вот, всякие разные вещи, вот." Ее новая подружка старательно прислушивается, ее поза выражает предельную степень заинтересованности. В темноте звучит ее смех. Ла пошутила, держите меня семеро…

Постояв несколько минут у подъезда, девчушки развернулись и пошли в обратную сторону. Ну, все понятно - "Как всегда, мы до ночи стояли с тобой, как всегда, было этого мало…" По сценарию, я должна была выступить в роли мамы. Я нервно захихикала. Мне стало ужасно смешно. Я пила свой коньяк, давилась и хихикала. В половине первого ночи…
Я знала, все знала. Бывает такое состояние крайнего сердечного волнения, когда забываешь про нормы приличия, про моральные ценности, про то, что цивилизация пестовала твой мозг и психику несколько миллиардов лет. Все это теряет смысл. Этика бледнеет перед сокрушительной силой влечения. Ты бросаешься в омут одурелой башкой, решив для себя: а, семь бед - один ответ…Или, как говорила моя подруга Женька - все хуйня, кроме бабочек ! Именно это происходило сейчас с Ла. Грузить ее сейчас на извечную тему "что такое хорошо, что такое плохо" бессмысленно - девочка в состоянии аффекта…Да, говорила я себе, что же ты такая, охерительно умная и все понимающая, трясешься от злости и обиды? Шла бы спокойно спать. "Какая же ты все-таки баба, - продолжал глумиться внутренний голос, - такая же, как и все! Ты еще эту, мать ее, разлучницу скалкой по репе отметель! Вся твоя рафинированность - фикция, вранье…ты просто тетка, Дунька Распердяева…" Так, в приятной беседе, прошел еще час. Как бы то ни было, но работу назавтра мне не отменяли, поэтому, слегка пошатываясь, я почапала домой. А дома сразу же легла спать. Надо было заснуть до прихода влюбленной девушки. Я разобрала гостевую кровать и провалилась в краткий, но крепкий коньячный сон…
Утром я ушла на работу, когда моя ангелица, положив на затылок подушку, еще отсыпалась. Мне было нехорошо, как после ампутации. Я с трудом удерживала лицо в его естественном состоянии - оно норовило стечь вниз, как будто под воздействием усиленного земного притяжения. После обеда она позвонила мне.

- Это, - услышала я любимое вводное слово, - я вчера…
- Ну? - вдохновила я ее как истинный филолог.
- …пришла, а ты уже спишь…
- Когда же ты пришла, милая? - поинтересовалась я.
Уловив в моем тоне прогрессирующую едкость, она набычилась.
- Не смотрела я на часы… Что мне, нельзя погулять?
Меня умиляло ее исключительное неумение лгать. Ложь выходила у нее настолько голой, беззащитной, нелепой, что, кроме сострадания, никаких чувств не вызывала.
Попытка соврать была мучительна для простодушной и открытой натуры, коей была Ла. Поэтому она легко переходила в наступление. Честная агрессия была ей ближе…
- Дорогая, - сказала я, прижимая трубку к плечу, чтобы было удобней ломать степлер, - чем же ты занималась так долго? Покоряла Алису?
Ответ был замечателен.
- Алиса, да… Алиса - очень, очень хорошая…- мечтательно проговорила она.
Я переварила информацию.
- Мне кажется, ты не в своем уме…? - догадалась я.
- А чё ты ко мне цепляешься???!!! - завопила она. - Чё я, не имею права провести
вечер как хочу? Я не обязана все время проводить время с тобой!!!…

Она кричала что-то еще, но я уже не слушала. Все эти "не должна", "имею право", "не обязана", "почему я не могу" - стандартный набор…Проходили…

Вечером я уехала к Женьке. Уехала на велосипеде, чтобы меньше думать - невозможно предаваться размышлениям, когда мимо тебя поминутно с ревом проносятся разнокалиберные железные убийцы. Женька жила в Бибирево. Судя по пожиткам на багажнике, я намеревалась протусоваться у нее несколько дней, но этими бытовыми вопросами занимался кто-то другой во мне, надежный такой, непробиваемый товарищ - он даже взял с собой йогурт…
Полночи мы сидели на кухне. Пили какое-то вино, хотя обе предпочитаем коньяк или виски. Алкоголь не пёр, однако разговор почему-то зафиксировался на такой точке кипения, как будто мы опрокинули уже литр располагающего к общению "Джека Дениэлса".

- Вот тебе и "все х…ня, кроме бабочек", мать! - говорила я, пытаясь найти вакантное
место для окурка в переполненной пепельнице. - Что я буду с твоими бабочками делать?
- Подожди ты! Еб твою мать! Разобраться надо! - кричала Женька пронзительно.
- Чего разбираться, - продолжала нудеть я, - все понятно. Ах, молодость,
молодость…Членом суда, членом туда…
- Ты видела???!!!- повышала Женька еще на октаву. - Свечку держала, итить???
- Да ну…- махала я рукой, задевая сразу два бокала, - знаешь, чем я себя чувствую?
- Догадываюсь! Еб твою мать, не вчера родилась!!! - кипятилась Женька.
- Ни фига ты не догадываешься! Курсами повышения квалификации, вот чем!

Наоравшись до головной боли, мы решили поспать. То, что прилетело ко мне взамен Морфея, звенело как большой комар и кусалось, как шерстяное одеяло. Я ворочалась, вздыхала и, кажется, мешала Женьке наслаждаться полноценным сном…

Последующие два дня прошли в каких-то бессмысленных судорогах, вибрациях и подергиваниях. Главное кружилось рядом, набегало каждые три минуты - слепоглухонемая, невыразимая тоска, одиночество, однорукость... Это было в субботу с утра - я пила кофе и вдруг поставила чашку, оделась и побежала вниз. Надсадно билось сердце, поэтому я, убоявшись смерти от удушья в метро, взяла такси. Я была готова к чему угодно. Лишь бы все это кончилось. Лишь бы знать, что происходит. Лишь бы….остальное - потом, потом…

Я открыла дверь своим ключом. В душе лилась вода. Не разуваясь, я прошла на кухню, закурила, достала свою любимую пепельницу, грохнула кастрюлей. Вода перестала шуметь, и она выскочила из ванной - беспомощная, бесконечно родная, такая же одинокая, как и я.
- Ты что…ты где… - плача и дрожа, бормотала она, обнимая меня, беспорядочно целуя,
- я тут без тебя…вот… - она махнула рукой в сторону кухонной мойки, в которой стояла поза-поза-вчерашняя посуда, - я не могу…а ты…где ты…я чуть с ума не сошла…не надо…не уезжай…
Сердце у меня сжалось так, что от боли я наконец-то заплакала.
- Ла, я же не просто так уехала…- проговорила я с трудом, - ты же понимаешь?
- Мне никто не нужен…И я ей не нужна…Она - нет…Ей со мной неинтересно…Это не то…Она не хочет…ей не нужно…Я не знаю, что ей нужно…Мне ты нужна, ты…

Я слушала эту бессвязную, на первый взгляд, историю, и улавливала сюжет. Я вдруг до шевеления волос на голове почувствовала, что люблю ее так сильно, что могу даже оскорбиться за нее. Значит, вот как…Девочку обидели…Я-то знала, что есть натуры, в душу которых входа нет. Можно сколько угодно деликатно стучаться в закрытую дверь - не откроют. Возможно потому, что их никогда не бывает дома. "Поскольку равнобедренных на свете количеством поменьше треугольных." Поскольку они другие, и область чувственного - не их стихия. Я хорошо помнила, с каким нестерпимым недоумением может встретить твой отчаянный порыв самодостаточное ясноглазое создание…И как твои протянутые руки вдруг становятся пошлыми, вонючими, непрошенными граблями. И эти словечки, которые невозможно проглотить, как мохеровый шарф… Все это уже происходило со мной. А теперь произошло с ней…И вот что интересно - кажется, за себя мне было не так больно…В каком учебнике психологии это описано?

Я вздохнула. Потушила сигарету. Мне стало все ясно.
- Собирайся, маленькая, - сказала я, чувствуя, как гора падает с плеч, - пойдем
покупать мазилки для лиц. И тапочки для ног…По пляжу ходить нам в чем-то надо?

+1

20

Венерина мухоловка

Аня Ру

Она : головокружительное создание из породы женщин, которым возраст только добавляет шарма. Изогнутая бровь намекает на пытливость ума. Невозможно хороша. Любит гладкие прически, ибо отлично знает, какие чувства способна вызвать ее открытая сзади шея. Сиреневый безразличный взгляд, брошенный из окна ее "Рено", ранит тебя и лишает покоя. Ты случайная жертва - она не хотела. Ты не ее птичка.
Ты - разведчица, медсестра, боец невидимого фронта. К двадцати пяти ты наконец-то определилась со своими комплексами. В принципе, ты уже научилась проигрывать и отступать с невозмутимым выражением лица, хотя тебе хочется заплакать - все-таки ты девочка, и тебе бывает очень страшно.У тебя нежная кожа, смеющиеся желто-серые глаза и стриженный затылок. Тебя по-прежнему смущают красивые женщины, и тогда на твоем лице появляется неудержимая застенчивая улыбка. Она тебя обезоруживает и выдает.

Вот уже полчаса я пристально рассматривала крошечную блестящую набойку на ее немыслимой шпильке. Это сверкающее пятнышко словно пригвоздило меня к дрожащему мартовскому воздуху. Слова перекатывались во рту, как сухие камешки, нервы рвались в разные стороны, но я догадалась привязать их к длинному каблуку ее туфельки, как к флагштоку.
Она покачивала ногой, и я покачивалась вместе с ней.
- Котенок, только не надо надрыва, ладно? - сказала она нежно и протянула руку, чтобы погладить меня по голове. Я отшатнулась.
- Я хочу ребенка родить, понимаешь? - терпеливо объяснила она.
- Понимаю, - кивнула я.
- Котенок, я же не могу родить от тебя, рожают от мужчин, - сообщила она.
- Не можешь, - согласилась я, колупая ногтем сиденье.
- Вот видишь, ты же все понимаешь, ты солнышко и умничка…- она снова протянула руку, а я снова отшатнулась.
Её это разозлило. Она порылась в сумочке, достала сигареты и закурила.
- Ты знала, на что шла, - сказала она спокойно, - и не надо ничего усложнять. Я тебе ничего не обещала. Я замужем и хочу родить ребенка - прости меня, но твои инсинуации здесь не причем.
Мы помолчали. Меня вдруг охватила тупая, одноклеточная тоска. Захотелось немедленно уйти.
- Дай мне, пожалуйста, десять рублей, я куплю себе воды, - сказала я.
- Да, конечно! - она достала бумажник с отчаянной поспешностью. Ей тоже нестерпимо хотелось, чтобы этот разговор хоть чем-нибудь закончился.
Я взяла деньги и пошла к палатке с жизнерадостной надписью "Все для вас - в любой час!" . Кустодиевская женщина, стоявшая за прилавком, куталась в ярко-красную шаль. Москва медленно оживала. Жизнь была прекрасна, просто мне не хотелось в ней участвовать.
Так мне и надо.

Три месяца назад я нарушила сразу две святые заповеди: во-первых, "не заводи сексуальных контактов там, где работаешь" и во-вторых, "не заводи гомосексуальных контактов там, где работаешь".

В приличное иностранное представительство я попала с помощью папиной поклонницы. До этого я работала в нескольких привлекательных для девочек с высшим гуманитарным образованием местах, как то: оптовая палатка на Курском вокзале, мебельный склад на территории завода "Серп и Молот", и, наконец - взлет карьеры - в магазине "Окна и двери" (между прочим, товароведом). Поэтому, когда меня привели в маленькую комнатку с белыми жалюзями, где на овальном столе стоял ослепительный новый компьютер и оранжево светилась аристократического вида лампа, я твердо решила, что с этой минуты я выкину из головы все глупости и оправдаю скромное имя "сотрудника отдела логистики". Мне надоело мерзнуть и собачиться с пьяными грузчиками…

- Познакомьтесь, девушки, это наш новый сотрудник Аня! - оптимистично произнесла моя благотельница Галина Ивановна ( мой отец раз в месяц ставил новую деталь на ее "Хонду"). Позже я поняла, что в этой компании исповедуется оптимизм. И патриотизм. Преданность общему делу должна была бросаться в глаза. Коллектив именовался не иначе как "команда", а раз в год всех вывозили на тренинги - сплочаться.

Как и полагается новому сотруднику, я скромно улыбнулась. Аня - это я. Правда, я вам подхожу? И я обвела комнату тем особенным взглядом, которым обладают близорукие люди - он адресовался сразу всем и каждому в отдельности. Вот уже два месяца денег у меня не было даже на шнурки, не говоря уже о новых линзах. Однако шестым чувством я уловила беспокойное, томительное тепло, лизнувшее мне левую щеку. Любезная Галина Ивановна широким жестом указала в ту сторону и значительно произнесла:
- Альбина Сергеевна…коммерческий директор.
Подавшись в сторону тепла, я увидела ее: она вплыла мне прямо в глаза, как в кинозале с объемным изображением: змейка волос вдоль щеки, тревожные сиреневые глаза и долгая, обжигающая улыбка. С руки, поправлявшей заколку, брызнуло бриллиантом. Мне стало жарко. Я вспомнила с точностью до недели, когда я купила одетые на мне вельветовые штаны, и устыдилась.
- Оччень приятно познакомиться, - сказала она и откинулась в кресле.
А я что-то пискнула, как моя морская свинка Варя в момент сильного волнения.

Всю сознательную жизнь я сторонилась таких женщин - пахнущих "Хьюго Боссом" и чем-то еще, не имеющем отношения к парфюмерии - сладостью и мукой, погибелью и воскрешением. Они, владеющие искусством завязывать шейный платок и водить машину, заставляли мое маленькое сердце трепыхаться в тахикардии. Я их боялась. Я невозможно желала их. Они вызывали во мне все мыслимые и немыслимые комплексы, начиная с комплекса неполноценности и заканчивая совсем уж непонятным беспокойством за своевременную эрекцию. Садомазохистические наклонности выпирали из меня, когда Альбина просила меня принести ей отчет об отгрузке. Пока она читала малопонятные нормальному человеку фразы про кубы и палеты, я, краснея, рассматривала ее опущенные ресницы и представляла себе такое, в чем трудно заподозрить сотрудника отдела логистики…
- А это что такое? - спрашивала она, указывая безупречным ногтем на столбик цифр. Я возвращалась с небес на землю.
- Цифры за 44-тую неделю…ты вчера спрашивала…- объясняла я. Мне трудно было говорить ей "ты", но что делать - здесь было не принято великолепное, бархатное, таинственное "Вы"…Все тыкали друг другу, отказывая себе в удовольствии держать дистанцию. Исключение составляли только генеральный директор, главбух Галина Ивановна и уборщица. Последняя пользовалась этой привилегией по причине своего эпохального возраста. Она была ровесницей Клары Цеткин, но чувствовала себя еще совсем бодро, чего, увы, не скажешь про Клару…
- Просьба, вынеси это отдельной графой, - подытоживала Альбина и протягивала мне мои листочки, что означало, что я могу идти.
Я знала, что это бессмысленная придирка. А также знала ( от благодетельницы Галины Ивановны, с которой мы по утрам швыркали кофеёк), что Альбинина должность была данью европейской структуре и носила номинальный характер. Запущенная форма звездной болезни, синдром отдельного кабинета…Но ей чертовски это шло. Я готова была бесконечно потакать ее директорскому самодурству. Мое сердце, почуяв близость настоящей стервы, ныло и рвалось на части.
Переделав отчет, я бежала в ее кабинет, и снова краснела, разглядывая на этот раз ее шею.

Женский коллектив Альбину недолюбливал. Альбина раздражала. Она была вызывающе красива, благополучна и буржуазна. Да и как доброжелательно относиться к женщине, которая, приезжая из отпуска, говорит во всеуслышание: "Барселона, девочки, меня разочаровала…"
Ко всему прочему, от всех остальных ее отличала немаловажная социально-философская категория, которая вот уже много тысяч лет не давала покоя борцам за справедливость -санкюлотам, гладиаторам и революционерам. У Альбины была домработница. Ей могли простить Барселону, но домработницу - никогда.
- Держись от Альбинки подальше. Она не из нашего курятника, - предупреждала Галина Ивановна, материнский инстинкт которой, помимо собственных двух дочерей, при случае охватывал любое человеческое существо младше 35-ти.
- Почему?- поинтересовалась я, изображая наивную чукотскую девочку.
- Тебе это нафиг не надо! - решительно произнесла она.
Пояснений не последовало.
Положа руку на сердце, моя вторая мама и представить себе не могла, в какую пропасть она случайно заглянула.

- Шо??? Опять??? - воскликнула моя подруга Волошина голосом волка из мультика "Жил-был пес". Мы лежали на ковре и пили холодный "Гессер" в честь моей первой зарплаты. Зарплаты хватило на то, чтобы отдать два дремучих долга, заплатить за квартиру и приобрести мне ботинки. На сдачу мы купили пива и воблы.
С Волошиной мы четвертый год делили пополам жилье. Конечно, этим фактом наши отношения не ограничивались. Мы состояли в сложносочиненном родстве - скорее сестринском, чем дружеском. В пассиве у нас значился один бывший муж (Ленкин), одна моя бывшая возлюбленная (уход которой из моей жизни был также труднообъясним, как и появление в ней), куча переживаний и несколько случайных квартир. В активе - только уникальная выживаемость и чувство юмора. Со времен филфаковской общаги Ленка любую еду называла "обеды", умела готовить пожарские котлеты из гречки и знала несколько языков - русский, русский неформативный и французский со словарем. Последний помог ей устроиться в туристическое агенство, где она с успехом прозябала второй год.
Только что я доложила ей, что кажется, влюбилась в Альбину.
- Да не знаааааю я! - воскликнула я, очищая спинку шестой по счету воблы, - не знаю! У меня одна она в голове…
- Во дела, - протянула Волошина, - а тебе ничего там не будет?
- За что? - удивилась я.
- Ну, типа…Зажопят…- жизнерадостно предположила моя подруга, подливая себе пива в литровую кружку с надписью "Пиво - сила, спорт -могила!". Эту кружку я привезла из сумасшедшей поездки в город Гусь-Хрустальный.
-Волошина! Куда мне до нее?! - возмутилась я.
Волошина наморщила лоб и вдруг запела приятным сопрано: "Куда мне до нее? Она жила в Париже, и сам Марсель Марсо ей что-то говорил…"
Ленкин папа был помешан на Высоцком.
Мы захихикали. Серьезного разговора опять не получилось. Мы знали друг друга восемь лет, и ни разу нам не удавалось до конца сохранить на лицах приличествующее теме выражение.

Прошел месяц. Я вела себя, как классически влюбленный подросток. Стоило мне увидеть Альбину, я неприлично краснела и теряла дар речи. Я давно подметила, что влюбленные похожи на дебилов - постоянный выброс адреналина заставляет их общаться с миром посредством первой сигнальной системы. Любовь, как тяжелый наркотик, ни с чем не совместима…
В начале ноября Альбина зашла ко мне с каким-то неделовым выражением лица, отчего я сразу напряглась и крепко уткнулась в четырнадцатиэтажную таблицу, цель которой была упорядочить бардак на складе. Присев на краешек стола, она сняла с компьютера мою игрушку - придурошного кенгуру с кольцами в развесистых ушах. Кенгуру был с секретом - при нажатии на пузо он развязным баском говорил "Хай, бэби!"
- Хай, бэби! - нагло поздоровалось сумчатое.
-Смотри-ка, маленький, а туда же…- удивилась Альбина.
Я криво улыбнулась.
- Анечка, у меня к тебе просьба…необычная…но я думаю, ты мне не откажешь…- томительно проговорила Альбина. - Понимаешь, у моего мужа скоро день рождения. Мой муж - архитектор…- пояснила она и вздохнула.
Я мучительно соображала, чем я могу помочь ее мужу-архитектору. Бред какой-то.
- Будет куча народу, и мне нужно сочинить ему поздравление, а ты, как я слышала, пишешь стихи…
"Галина Ивановна, ну, блин…этого я вам не прощу…" - подумала я, уже предвкушая сладость мщения.
- Анечка, дело в том, что я в этом полная кретинка, - продолжала Альбина, - Помоги мне… - и она взглянула на меня так, как будто она была раненой ланью, а я - жестокосердным охотником без лицензии.
- Я? Я ведь…но ведь я ведь…- горячо возразила я.
- Надо всего лишь каких-нибудь несколько строчек, что-нибудь…- она щелкнула пальцами, подыскивая слово, -…что-нибудь неизбитое. Ладно?
- Хорошо, - кивнула я обреченно, - напишу.
- Спасибо тебе, - сказала она, и, подавшись ко мне, поцеловала меня в ухо.
С трудом удержавшись от обморока, я холодной как лед ладонью взялась за мышку. Типа, разговор окончен. Меня ждет таблица. На самом деле, меня как минимум ждала валерьянка и двадцатиминутное нервное курение в туалете.
Но это было еще не все. Уже у двери Альбина повернулась и спросила, поправляя своим обычным жестом заколку в волосах:
- Кстати, Анечка, а у тебя муж есть? Или у тебя жена?
Я промолчала.
Она засмеялась и вышла.
Ошеломленная, растерянная, совершенно сбитая с толку, я не знала, что творится со мной. Мне было больно. Как будто мне со всего размаха врезали по щеке. Как будто в моем присутствии жестоко обидели любимого человека. Чувствуя, как глаза неудержимо наполняются слезами, я сорвалась с кресла и, на ходу одевая куртку, побежала на улицу.
Было уже совсем холодно. Ноябрь начинался капризно, погода менялась с глумливым разнообразием - с утра светило солнце, а вечером со всех сторон плевалась безумная смесь из дождя и снега.
Мокрый ветер сразу окатил меня с ног до головы. Стало намного легче. Я вытерла глаза, застегнула на молнию свою многосезонную куртку и пошла в сторону набережной, мимоходом подумав, что эти полчаса на работе мне простят.
"Любимая, как грустно, как темно. Как беден снег, летящий ниоткуда. Какая-то небесная простуда, пока спала ты, заплыла в окно. Опять ноябрь - уродец, сирота, намек на время года, бег по кругу. А где-то мир спасает красота и там звонят влюбленные друг другу…" Я вполголоса повторяла это, вжимая голову в плечи и ежась от холода. Угрюмые прохожие смотрели на меня с интересом - сумасшедшая. Любовь расстреливала меня шрапнелью и шла по мне тяжелой артиллерией. Будь она проклята и благословенна.

- Тоже мне, бином Ньютона, - сказала Волошина, когда я по дороге от метро до дома вывалила на нее все, что я думаю и боюсь думать по этому поводу, - просто чувица хочет показать, какая она продвинутая…Типа, она прогрессивная. Сейчас в большой моде всепонимание и эта, как ее…лабильность.
- Лояльность, - поправила я, - но она же не спрашивает у Галины Ивановны - а у вас, мол, Галина Ивановна, муж или жена?
- Ну, Аня!!! - вытаращилась на меня Волоша, - как ты не понимаешь? Она тащится, когда из-за нее люди лишаются сна и покоя! Нафиг ей Галина Ивановна твоя?
- А нафиг ей я?!
- Просто так, для прикола, - успокоила она, хлопнув меня по плечу.
- Ни хрена себе прикол! - возмутилась я.
- Да шучу я, шучу! - заржала остроумная Волошина, - Твой унисекс у тебя на лице написан ( "секс" она произносила через "е" ). И потом, ты обаятельная…
- Только штаны тебе надо новые, - грустно добавила она ложку дегтя.
Волошина мыслила бессмертными категориями. И в конечном итоге всегда оказывалась права. Но, кажется, Альбина так и не обратила внимания на мои новые сказочные темно-синие ливайсы. Хотя не исключено, что они сыграли свою роль в истории. Альбину, похоже, интересовало нечто большее, нежели мои штаны.
Теперь при встрече она обжигала меня лукавой улыбкой и смущала вопросами вроде: "Анечка, а в кого у тебя ямочки на щеках?". Ей нравилось смотреть, как я заливаюсь краской. Она перестала придираться к моим отчетам. Она в них даже не заглядывала.
- Да сядь ты! - смеялась она над моей поспешностью, - Расслабься! Кофе хочешь?
Не хочешь кофе... А что ты хочешь..? (понижая голос на одну тональность и заглядывая мне в глаза).
Я не знала, как мне себя вести. У меня не было опыта общения с такими дивами. Мне всегда везло на милую щенячью породу, которая приручалась с первого взгляда, распознав родство душ. Но сейчас со мной жестоко заигрывало существо инопланетного происхождения - очень красивая женщина. Это было похоже на сон. Только во сне все намного проще. Она играла со мной, не подозревая, насколько тяжела мне была эта игра, насколько мучительно мне мое косноязычие…
- Не хочет кофе, ничего не хочет, ну как с тобой быть? Невозможная девочка…- дразнила она, закидывая ногу на ногу, - может, ты меня боишься?
Конечно, я ее боялась, и не только - ей стало бы плохо, если бы она могла заглянуть в мои мысли.

Надо ли говорить, что никакого поздравления у меня не получалось. В голову лезли издевательские строчки вроде: "С днем рожденья, милый муж! Я купила тебе груш" или "Милый муж мой, архитектор, ты мне слаще, чем эректор!". Муж моей зазнобы представлялся мне этаким совершенным мачо, помесью Бандераса с Машковым, и, разрываясь между ревностью и робостью, я не могла придумать ничего мало-мальски дружелюбного.
Приближался обещанный мною срок, ночами страх осрамиться вплетался в эротические сны, и я просыпалась с коротким воплем.
- Ну, что ты, как в заборе застряла? - ворчала Волошина, разбуженная моим криком, и еще долго с ее кровати доносились вздохи и тихое бормотание.
В конце-концов Ленка предложила мне не брать на свою совесть слишком много и прибегнуть к к помощи ранее живущих поэтов. "Они тебе уж точно простят, им там не до тебя" - сказала она.
- Например? - поинтересовалась я.
- Например вот, - Волошина встала в позу и продекламировала:
Любить иных - тяжелый крест,
А ты прекрасен без извилин,
И нашей близости секрет
Загадке жизни равносилен…
Я задумалась и содрогнулась, представив, как до конца дней ночами буду отбиваться от призрака Пастернака. Отвергнув этот чудовищный ремикс, я приготовилась к позору.
Меня могло спасти только чудо, и оно случилось. Виновник торжества надолго отправился совершенствоваться в Англию. Чтобы снять заказ на торжественную оду, Альбина позвонила мне домой, и у нее было необычайно приподнятое настроение.

Через три дня она увезла меня с собой посреди корпоративной пьянки в честь Нового года. Я даже ничего не успела понять. "Мне пора, - сказала она в разгар веселья, - а девушку я с собой заберу". Всю дорогу до ее дома на Чистых прудах мы молчали. Только один раз, когда сбоку выскочил жигуль, она вполголоса выругалась.
- Приехали. Выходи, - сказала она грубовато, остановив машину в узеньком переулке, и кинула мне на колени свою сумочку.
На третий этаж мы поднимались пешком, и опять молча. Я испытывала странное ощущение, словно разум накрывает теплая бархатная тьма, освобождая руки и губы от необходимости быть стеснительными. Словно из меня выпили воду и наполнили глинтвейном. Позванивая, тишина окутала меня, сердце перестало тарахтеть, и дождавшись, пока она закроет дверь на ключ, я прижалась к стене и обняла ее гибкое тело, медленно и жадно целуя все, что попадается моим губам. Она, судорожно вздохнув, сдернула с меня куртку и еще что-то зимнее, поймала мое лицо в ладони и, проведя щекой по моим губам, влилась в меня горячим солоноватым поцелуем. Тихо обезумевая, я с восхитительным спокойствием ощутила, что именно эту минуту я ждала всю свою глупую жизнь…
Ранним утром, когда я, совершенно обессилев от пережитого, проваливалась в сон, она растормошила меня и попросила уехать.
- Я не хочу просыпаться с тобой, - беспощадно сказала она, - поезжай домой. Возьми машину, деньги там, на столике в прихожей…Я тебе позвоню.

Я была слишком опустошена, чтобы думать об этом. Сидя в насквозь промерзшем автобусе ( ибо никаких денег, конечно, я не взяла), я пыталась заснуть, но все мое тело ныло от соприкосновения с одеждой, которая стала вдруг ужасно грубой, как альпинистский свитер. Меня подташнивало от любви. Приехав домой, я залезла в горячий душ, чтобы как-то унять дрожь. От меня пахло новогодними апельсинами, нежными духами и поцелуями. Я с сожалением смывала с себя этот бессмертный аромат, но, рухнув спать, ощутила его вновь.
Она позвонила мне поздно вечером, когда мы с Волошиной мрачно сидели около телевизора. Говорить со своей подругой я не могла. Слишком больно билась во мне прошедшая ночь. Волошина, конечно, чувствовала, что со мной происходит что-то из ряда вон выходящее, но по природе она была чрезвычайно деликатна, за это я любила ее как близнеца. Так вот, мы сидели, упершись в какой-то фильм, когда зазвенел телефон. Я схватила трубку, кося на Ленку предательским глазом.
- Ну, как ты…? - жизнерадостно спросила Альбина.
- Неплохо…- отважно проговорила я, пытаясь унести телефон на кухню. Провод был короткий, и мне удалось пристроиться только в прихожей.
- Анечка, мне очень понравилось с тобой… но я надеюсь, что все будет без глупостей?- спросила она, мастерски делая паузу между первой и второй частью.
- В каком смысле? - тупо поинтересовалась я.
- Ты же не будешь делать глупостей? - уточнила она. - На работе никаких намеков…Правда ведь?
- Конечно, никаких глупостей, - хладнокровно сказала я, хотя меня всю передернуло.
- Вот и хорошо, - вздохнула она, - очень хорошо, что ты это понимаешь.
- А мы как? - набравшись смелости, спросила я. - А как же мы???
- Котенок...- приласкала она меня ночным словом, - как будет, так и будет…Не думай об этом. Я тебе позвоню.
И положила трубку.

Пройдет несколько лет, прежде чем я пойму, что люди, так же как и все сущее на Земле, делятся на семейства, виды и подвиды. Среди них есть птицы, растения, глубоководные рыбы, дикие зверушки и даже, к сожалению, свиньи. Бог весть, биологический или философский закон здесь преобладает, да это и не важно, но я должна помнить об этом, если вступаю в отношения со своими разумными собратьями…Так вот, Альбина была цветком Dionaea Muskipula, Венериной мухоловкой, хищным растением невыносимой красоты. Раскрывшись во всем великолепии, оно поджидало свою влюбчивую безмозглую жертву. А дождавшись, медленно и торжественно закрывалось для небольшого обеда…
Но тогда я этого не понимала, поэтому грохнула трубкой со всей дури об телефон и заплакала.

В офисе она проносилась мимо с озабоченным видом. Я не хотела верить глазам, однако, принося ей ежедневные бумажки, молча раскладывала их на ее столе с достоинством помощника президента. Она, не поднимая головы, говорила "спасибо". Нафиг мне нужно было ее спасибо? Но мне проще было умереть, чем нарушить свое обещание "не делать глупостей".
Никаких проблем. Как будет, так и будет. Я повторяла эту бессмысленную фразу тысячи раз.
Она действительно позвонила мне спустя две недели, и все повторилось с точностью до милиметра - вплоть до утренней поездки домой. Ночью я ласкала ее с такой горячей крайней тоской, как будто знала, что это в последний раз. Я огромно любила ее, и пыталась заткнуть эту огромность в мучительно узкую щель секса, как поролон в прореху окна…

Больше она мне не звонила. Тем более, что муж-архитектор вернулся из Англии, и каждый день она выпархивала из офиса прямо в темно-синее "Рено", где за рулем сидел Машков-Бандерас с напряженным выражением лица. Я было хотела уволиться, но Волошина строго-настрого запретила мне совершать "необдуманные поступки", и снова оказалась права. Я почти привыкла спокойно проходить мимо женщины, которая когда-то шептала мне на ухо Бог знает что. Единственный раз самообладание изменило мне, когда я сухо попросила Альбину уделить мне полчаса нерабочего времени. Она внимательно посмотрела на меня и согласилась встретиться в соседнем скверике.

Сердце она мне все-таки разбила. Хотя и не хотела. Dionaea Muskipula, что тут поделаешь.

+1