Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Документальная литература » Жизнь и время Гертруды Стайн (Илья Басс)


Жизнь и время Гертруды Стайн (Илья Басс)

Сообщений 1 страница 20 из 21

1

http://www.litmir.co/data/Book/0/189000/189757/BC2_1389973239.jpg

Илья Басс
Жизнь и время Гертруды Стайн

Предисловие
Уважаемый читатель!

Если у тебя хватит терпения и интереса прочесть предисловие, то ты наверняка прочтешь и всю книгу. В таком случае понадобятся и разъяснения, которым здесь самое место.
Потому и предисловие несколько длинное.
На парижском кладбище Пер-Лашез около небольшой часовенки посетитель может увидеть скромную могилу — четырехугольное мраморное ложе, заполненное галькой. У изголовья — небольшой постамент и надгробье с надписью:
GERTRUDE STEIN
Ниже, как и положено, даты жизни и место рождения и смерти. Увы, не обошлось без ошибок — в правописании места рождения (Allfghany вместо Allegheny) и в дате смерти (29 июля вместо 27).

Для тех, кто встречается с этим именем в первый раз, скажу, что Гертруда Стайн — американская писательница, прожившая большую часть жизни во Франции. Она стояла у истоков только что зарождавшегося модернизма в литературе, была крестной матерью и ментором многих художников и писателей первой половины XX века. Салон, который держала Гертруда Стайн — поначалу вместе с братом, а потом с Элис Токлас на улице Флерюс, 27, привлекал атмосферой необычайного интеллектуального накала и гостеприимством хозяйки. Можно спорить сколь угодно, в какой степени Гертруда Стайн способствовала становлению и развитию модернистских тенденций в живописи и литературе, но отрицать ее влияние просто невозможно.
Упомянутое надгробье имеет обратную сторону. И на этой, обратной, стороне посетитель прочтет другую надпись:
ALICE В. TOKLAS
А ниже годы рождения и смерти.
Родственники? Нет. Гертруда Стайн и Элис Б. Токлас практически открыто прожили в лесбийском союзе почти четыре десятилетия. И если в нынешнем, 21-м веке, гомосексуальный союз постепенно, хоть и со скрипом, но получает право на жизнь, то представить себе такое 100 лет тому назад почти немыслимо.
И можно только удивляться той решительности и твердости, с которой Гертруда и Элис отстаивали свое право на избранный ими образ жизни.

Гертруда всю жизнь хотела стать исторической личностью, с юных лет стремилась достичь славы — Gloire. Она добилась своего. Историю культуры и искусства Франции первой половины 20-го века невозможно представить без упоминания имени Гертруды Стайн. Это утверждение еще в большей степени касается и развития американской литературы.
Многожанровое литературное творчество писательницы включает две автобиографии. Наиболее известна Автобиография Элис Б. Токлас[1], написанная якобы от имени Элис Токлас, хотя на самом деле содержит факты из жизни самой писательницы. Вторая — Автобиография каждого — в основном описывает поездку Гертруды Стайн по Америке в конце 1934 — начале 1935 годов.
Каждая из обеих автобиографий представляет собой художественное произведение и, как таковое, игнорирует или субъективно интерпретирует многие факты из личной жизни писательницы, а также опускает подробности любви к Элис Токлас.
Российский читатель мало знаком с жизнью и творчеством Стайн. Упомяну ее наиболее известную книгу Автобиография, сборник новелл Три жизни, детективную историю Кровь на полу столовой и несколько журнальных и интернетских публикаций.
Настоящая книга есть первая биография писательницы на русском языке.
Слава и известность Гертруды Стайн уже при жизни достигли такой степени, что всякий мало-мальский интеллектуал считал себя обязанным побывать на улице Флерюс 27, предстать лично пред ее очами, а потом оставить воспоминания. Список таких друзей, приятелей, гостей и визитеров исчисляется не одной сотней; соответственно велико и количество оставленных ими писем и мемуаров, которые простираются по размеру от небольших газетных заметок и статей до солидных по объему книг.

Обилие участников событий тех лет привело к тому, что одни и те же факты освещены по-разному и зачастую носят противоречивый характер. Продираться сквозь эту чащу впечатлений и воспоминаний, принимать чью-то сторону или быть судьей автор отказался и старался избегать беллетристики, оперируя только фактами из жизни писательницы. В характеристике персонажей читатель редко найдет наречия и прилагательные (Стайн одобрила бы такой подход), особенно в сравнительной степени. Как говорила сама писательница: «Никто не может проникнуть в ум кого-нибудь другого; зачем же пытаться?». Автор всегда удивлялся смелости сочинителей, знавших, что думал герой в «его минуты роковые».
В книге соблюдается хронологическая последовательность изложения событий. Чтобы эта последовательность не нарушалась, обобщение и критический анализ взаимоотношений Гертруды с Элис, небольшой экскурс в литературную мастерскую писательницы, а также ее политические и идеологические взгляды рассматриваются в конце книги в отдельных главах.
Не спешите удивляться множеству встреченных имен. На самом деле их было в несколько раз больше. Критериями отбора послужили следующие ограничения: степень, длительность и интенсивность знакомства отдельных личностей с Гертрудой и Элис, взаимовлияние в жизни и творчестве. Принимался во внимание и возможный интерес российского читателя к тому или иному персонажу. Читатель должен поверить на слово — без описанных выше ограничений биография Гертруды Стайн превратилась бы в несколько пухлых, трудночитаемых томов. В ряде случаев автор счел нужным привести некоторые биографические данные о героях повествования.
Начиная примерно с 1910 года, обе женщины неразлучны в буквальном смысле — в любой поездке, в любой дискуссии, посещении званых обедов, концертов и т. п. Описывая биографию, каждый раз приходится упоминать оба имени рядом. Некоторые стайноведы от отчаяния изобрели комбинированное имя для своих героинь (напр. Гертрис). Солидный и респектабельный каталог выставки в Сан-Франциско (2011), посвященной Гертруде Стайн, именует союз Гертруды и Элис словом marriage — супружеством. Автор все-таки не готов именовать Гертруду Стайн мужем, а Элис — женой. Он оставил это будущим поколениям, а посему приходилось часто использовать оба имени рядом, хотя читатель может испытать определенное неудобство от повторов.

Книга — не литературоведческая, тем не менее, автор, подозревая некоторое знание английского языка у читателя, рискнул уделить внимание литературному стилю писательницы, прибегая к примерам на английском языке.
При работе над книгой использованы многие материалы как опубликованные, так и неопубликованные. Отрывки из Автобиографии даны в переводе Е. Петровской. Все остальные переводы, без указания имени переводчика, сделаны автором. Стайн не чтила знаки препинания, но в приводимых отрывках, за исключением поэм в главах 17–18, они соблюдены.

Основной архив Гертруды Стайн, начатый еще при жизни писательницы, хранится в Йельском университете, библиотека редких книг и рукописей Бейнике (Yale University, Beinecke Rare Book and Manuscript Library, New Haven, Connecticut). Отдельные письма и документы находятся и в ряде других университетов США и Франции. Приводить конкретный список использованных материалов из-за их большого количества и труднодоступности для российского читателя нецелесообразно. Исключение сделано для трех последних глав, содержащих критический характер.

***

Автор признателен за помощь в получении нужных материалов следующим организациям и их сотрудникам:
Moira Fitzgerald (Yale University, Beinecke Rare Book and Manuscript Library, New Haven, Connecticut).
Natalia Sciarini (Yale University, Beinecke Rare Book and Manuscript Library, New Haven, Connecticut).
Peter X. Accardo (Harvard University, Houghton Library, Cambridge, Massachusetts).
Zach Downey (University of Indiana, Lilly library, Bloomington, Indiana).
Jean Cannon (University of Texas at Austin, Harry Ransom Center, Texas).
Susan Snyder (University of California, Bancroft Library, Berkeley, California).
Susan Wrynn (John F. Kennedy Library, Boston, Massachusetts).
Susan Casy (Boston University, Mugar Library, Boston, Massachusetts).
Katherine Cominis (Boston University, Dept, of Rare Books, Boston, Massachusetts).

Я особенно признателен ученому Гарвардского университета Эдуарду Виткину — доктору физико-математических наук, благодаря которому получил доступ к богатейшей библиотеке университета, старому другу Алану Лэму (Alan Lamb), беспрекословно снабжавшему архивными материалами из американской прессы довоенных лет, и жене Софии, отдавшей много времени и усилий вычитке рукописи.
Оригиналы фотографий 1–4,8,13–20,22–30,32–34 хранятся в архиве редких книг и рукописей библиотеки Бейнике при Йельском университете (Beinicke Library, New Haven, Connecticut) Оригиналы фотографий 11,31, 35 хранятся в архиве библиотеки Банкрофт (Bancroft Library, Univesity of California, Berkeley)) Остальные фотографии принадлежат следующим организациям: 5 — The Johns Hopkins Medical Institutions. The Allan Mason Cheskey Medical Archive; 6 — Arche Archiv (Hamburg, Germany); 10 — Roger-Viollet Galerie (Paris, France); 12 — Частная коллекция).
Становление американцев
Старый Михаэль Штайн, живший в небольшой баварской деревушке Вейкерсгрюбен в Германии, не дождался мартовской революции 1848 года. Да и вряд ли она принесла бы облегчение его большому семейству.
А потому в 1841 году отправил он одного из сыновей, Мейера Штайна, в Америку. Страна, по слухам, представляла новоприбывшим большие возможности для бизнеса. Неизвестно, что убедило 18-летнего юношу в справедливости такого утверждения, но буквально через несколько месяцев после прибытия он призвал остальных членов семьи присоединиться к нему. Вскоре в Балтиморе появились его родители и четыре младших брата — Самуэль, Даниель, Леви и Соломон. Старшие дети Михаэля остались в Германии.
Все пятеро основали бизнес по продаже одежды, и довольно успешный.
В 1862 году Даниель и Соломон отделились от братьев, переехали в Питтсбург, где организовали собственный бизнес. Шла Гражданская война (1861–1865), требовалось обмундирование, требовался уголь. Промышленный Питтсбург, центр угледобывающей промышленности, расцветал, расцветала и торговля братьев одеждой. Став на ноги, готовясь обзавестись семейством, Даниель и Соломон выстроили двухсемейный дом в Алегейни, пригороде Питтсбурга.

В 1864 году Даниель женился на Амелии Кейзер, двадцатиоднолетней девушке из Балтимора. Молодые задались целью обзавестись пятью детьми, но для этого Амелии пришлось рожать семь раз — двое детей умерли при рождении. Первый сын, Майкл, родился в 1865 году, затем Саймон и Берта. Лео и его сестра Гертруда появились на свет соответственно в 1872 и 1874 (3 февраля) годах. Тот факт, что последние двое детей появились как замена’ умершим, казался Лео и Гертруде несколько странным, но дети никогда между собой не обсуждали эту странность, и в последующие годы были очень тесны друг с другом.
Примерно через год после рождения Гертруды произошел окончательный раскол между братьями Даниелем и Соломоном. Хотя Даниель обладал довольно экспрессивным характером, он вполне уживался с братом, но с появлением невесток — Полины, жены Соломона, и Амелии, взаимопонимание между семьями начало ухудшаться. Невестки перестали общаться друг с другом, пришла пора расставаться. Сказала свое слово и природа. В тот года в Алегейни разразился страшный пожар, затем наводнение. Городок опустел. Соломон с семьей перебрался в Нью-Йорк, а Даниеля инстинкт бизнесмена и желание дать детям хорошее образование потянули в Европу. Он отправился в Вену, и вскоре за ним последовала Амелия с пятью детьми и незамужней сестрой Рэчел (Рахилью). Письма Рэчел домой и небольшие записи, которые вела Амелия, достаточно полно воссоздают картину обстановки, в которой росла малышка Гертруда.

Вот характерный отрывок из письма Рэчел:

Майки [Майкл] не писал эту неделю, поскольку у него совсем нет времени; он занят учебой, а оставшееся свободное время посвящает катанию на коньках. Дважды в неделю учит французский язык. У Сайми [Саймона] нет большого рвения к учебе, он чересчур любит отдых и ничегонеделанье; предпочитает все время играть. Я думаю, Лео будет учиться хорошо. Он и малышка поют короткие приятные песенки, декламируют стихи. Берта в учебе скорее похожа на Сайми.

И еще:
Наша маленькая Герти — маленькая болтушка, говорит целый день и достаточно разборчиво. Она обойдет их всех, такой маленький колобок, ковыляет целый день и повторяет все, что говорят и делают.

Взглянем на семейную фотографию 1877 года. Вполне благополучное буржуазное семейство — учитель, гувернантка. Гертруда — крайняя слева, затем Берта, затем Саймон; справа от учителя — старший сын Майкл. А ведь были еще и няньки и кухарки; дети брали уроки танцев, музыки, катались на коньках. Не миновали их и прочие развлечения.
Гертруду выделяет и мать: «Малышка целый день разговаривает, в основном по-немецки… Ее самое большое удовольствие — играть камешками». С малолетства Гертруду отличала хорошая память, любопытство ко всему окружающему. Болтаясь по дому, она все запоминала и повторяла, все что видела.

В Автобиографии Гертруда вспоминает, что учитель иногда позволял ей сидеть с братьями во время уроков.
Похоже, будучи самой маленькой в семье и самой любимой, она вполне ощущала особое положение, о чем неоднократно упоминала позднее в своих произведениях:

Я была самой маленькой в семье и как таковая имела привилегии: привилегию быть обласканной, привилегию быть младшенькой. Если такое произошло с вами, остальная жизнь вовсе не потеряна; вы есть и это уже привилегия и никто не может ничего делать, как только заботиться о вас. Так было со мной раньше, так и сейчас. И тому, кто находится в таком же положении, как правило, оно нравится. Мне нравилось и нравится до сих пор.

Неугомонного Даниеля опять потянуло в Америку — позвали дела. Оставшись без мужа (уехала и Рэчел), Амелия начала вести дневник. Первая запись относится к 1-му января 1878 года. Отмечается болезнь Гертруды, отплытие Даниеля в Питтсбург. Амелия переживала отсутствие мужа, непрерывно писала ему. Решив, что в Париже будет интереснее и легче перенести одиночество, Амелия, уволив всю прислугу, переехала в Пасси, пригород Парижа. Даниель вернулся на несколько месяцев, и на время все вроде бы вошло в прежнее русло. Гертруда пошла в детский сад, старшие — в школу. Детей возили в Париж показать город, на Всемирную выставку, розыгрыш Национальной лотереи. Амелию и старшего сына отец брал в оперу и балет. Затем уехал в Штаты, а летом вернулся с продуманным решением: семья окончательно переезжает в Америку.

Закупив одежду и все, что попадалось на глаза, включая микроскоп и полный комплект знаменитой французской Истории Зоологии, семья летом 1878 года отправляется в Лондон, а оттуда — на американский континент. Первая остановка — Нью-Йорк, попытка Даниеля навести мосты с братом Соломоном, успешным банкиром, и его женой Полиной. Однако тихая и робкая Амелия наотрез отказалась мириться, и семья отправилась в Балтимор к ее родственникам.

Почти четырехлетнее отсутствие в Америке привело к полному незнанию английского языка у малышки. Именно теперь девочка начинает становиться американкой. Сама Амелия с трудом говорила по-английски. Даниель с трехлетним школьным образованием владел им получше, но с акцентом и на низком уровне («Я никогда не видел, чтобы он читал книгу» — вспоминал сын Лео). Английский язык был для них не родным, вторым. Да и первые слова Герти тоже были на немецком языке.
Даниель вознамерился жить на западном побережье страны. Он попытался обосноваться в Лос-Анджелесе, затем в Сан-Хосе и в конечном итоге выбрал Окленд — город, отделенный от Сан-Франциско заливом. Там он устроился на хорошо оплачиваемую позицию в трамвайную компанию, и, забросив прежний бизнес по продаже одежды, переключился на торговлю ценными бумагами на Сан-Францисской бирже. Не шибко грамотный, он проявлял недюжинные менеджерские способности и стал вице-президентом Транспортной компании Омнибус. Был арендован большой дом, и семья после годового проживания в гостиницах обрела постоянное место жительства и привычный образ жизни. Вновь появились гувернантки и слуги, пианино и мебель, начались музыкальные уроки. Матери пришлось осваивать дополнительные навыки: уход за плодовыми деревьями и живностью. Амелия научилась водить машину — большая редкость в те годы — и часто отвозила Даниеля к железнодорожной станции.

Дом находился в эмигрантском районе, довольно бедном, и Стайны явно выделялись своим благополучием на фоне окружающей бедноты. Гертруда даже иногда стыдилась приводить школьных приятелей к себе. Семья Айседоры Дункан жила по соседству с ними, и гораздо позже, уже в Париже, Айседора рассказывала, как она с братом Раймондом лазила в сад к Стайнам за яблоками.
Вспоминая ранние годы, Гертруда обмолвилась, что самое большое удовольствие доставляли ей книги и еда («замечательные штуки»). Так оно было и в самом деле, и оба эти пристрастия она сохранила на всю жизнь.

Гертруда превосходно чувствовала себя, наслаждаясь благополучием и окружающей природой. Ощущения тех лет, особенно пленительных летних дней она описала в романе Становление американцев. Отрывок стоит того, чтобы процитировать:
Что за чудесная жизнь была у детей Херсланд в начале их жизни — раздолье на десяти акрах, где произрастали всякого рода растения, где у них было все, чего только пожелаешь, для беготни и радостного времяпровождения: дождь и ветер, охота, коровы, собаки и лошади, рубка дров, заготовка сена, мечтание, валяние под солнцем на пустыре.

В семье, однако, не все шло гладко. Мать, жена обеспеченного человека, хоть и отвечала за большое хозяйство, никак не являлась лидером или, по выражению Гертруды, «авторитетом». Несмотря на свою мягкость, Амелия, тем не менее, обладала редко проявляемым, но яростным темпераментом и упрямством. Гертруда унаследовала темперамент матери, но без присущей той мягкости.

У отца характер был куда сложнее. С одной стороны, он прилагал немало усилий по воспитанию детей, настраивал их на учебу, на самостоятельность в действиях и мышлении, но делал это с изрядной долей авторитаризма. К тому же, у него наблюдались причуды, которые дети никак не могли воспринять, и стыдились их проявления на людях. Настроение отца, как и его вкусы, частенько менялись, он бывал раздражителен, угрюм, дети старались к нему приспособиться. Гертруда нигде в воспоминаниях не выказывает особой любви к нему, но признает и уважает его оригинальность, самобытность.

В 1885 году у Амелии обнаруживают рак, она оказывается прикованной к постели, на Даниеля полностью ложатся семейные заботы, и необходимость уделять время по уходу за больной женой. Тут уж раздражительность и вспыльчивость отца стали проявляться все чаще. Майкл уезжает на учебу в университет Джонса Гопкинса; Саймона, не проявившего никаких элементарных способностей к учебе, пристроили на малоквалифицированную работу: переводить стрелки на трамвайной линии. Берта помогала матери, вынужденной отныне регулярно и часто посещать врача.

Немудрено, что в таких условиях младшим детям была предоставлена большая свобода действий, и сопровождалась она явным недостатком любви со стороны вечно раздраженного отца и больной, умирающей матери.
Настоящим другом Гертруде в это время стал Лео, старше ее на два года. Саймон, по уверениям Гертруды, был толст и глуп, Берта — скучна.

Интересно, что младшие брат и сестра были в какой-то степени интровертами, не имели друзей и, возможно, потому и сложился их союз на долгие годы. У них был общий интерес к книгам, к природе. Им не составляло труда иногда загружать маленькую тележку провизией и отправляться на продолжительное время на окрестные холмы. Оба отличались любознательностью и сообразительностью, они все делали вместе, хотя главенствовал, конечно, Лео. И не только из-за разницы в возрасте. Он был врожденным и активным лидером. Вместе в раннем возрасте они читали Марка Твена, Жюля Верна, увлекались исторической и научно-популярной литературой, копались в энциклопедиях. Уже в восемь лет Гертруда поглощала Шекспира, а став старше, перешла и к английским романистам — Смоллетту, Харлоу, Фильдингу. Девочка даже боялась, что сможет все перечитать и остаться без книг. Изобретательный Лео всегда служил источником всякого рода игр и приключений.

Мой брат и я всегда были вместе… Гораздо лучше быть младшей в семье и иметь брата на два года старше себя, потому что он делает все, чтобы доставить тебе удовольствие: вы ходите, куда хотите, и делаете все, что хотите, а он делает все для вас и за вас; так удобно и приятно получать предназначенное тебе жизнью.

Гертруда упоминает, что однажды, охваченные энтузиазмом, оба решили сочинить пьесу. Лео написал некую подделку под Марлоу. Гертруда же дальше списка действующих лиц не продвинулась (замысел — историческая драма в духе Шекспира). Оба мечтали о будущей славе.

Гертруда полна добрых воспоминаний о ранних школьных годах. Лео же с годами признался, что чувствовал себя парией из-за того, что был единственным евреем в классе.
Сохранилось мало сведений о религиозном воспитании детей. Первое поколение приехавших Стайнов, безусловно, было религиозным. Гертруда упоминает о своем деде с материнской стороны как о набожном человеке, из династии знаменитых раввинов. Мать описывает в дневнике еврейские праздники, посещение детьми еврейской школы по субботам. Там-то девочка и получила начальные познания в иудаизме. Ей было 8 лет, когда она с удивлением обнаружила, что в Ветхом Завете ничего не говорилось о вечной, загробной жизни.
Воспитатели и наставники в семье Даниеля религии не касались. И не удивительно, что говоря о юношеских годах, ни Лео, ни она не упоминают о каком бы то не было религиозном образовании или соблюдении религиозных правил.

В школе Гертруда была средней ученицей, ничем не примечательной, хотя довольно продвинутой для своего возраста. Предметы, которые вызывали или должны были вызывать интерес учеников, казались ей скучными. Единственным привлекательным занятием она находила грамматический разбор и построение предложений. Некоторые черты и привязанности, отмеченные в школе, удивительным образом проявились и во взрослые годы. Например, почерк был и остался никудышным. Однажды ее сочинение выиграло первое место, но для демонстрации в школе его переписала другая ученица. Впоследствии все свои литературные записи Гертруда делала на листочках ужасным почерком, и их приходилось переписывать.

Со смертью матери в доме все переменилось. Четырнадцатилетняя девочка уже начала понимать, что внешне проигрывает сверстницам — невысокая, плотно сложенная, с заметно избыточным весом, что с тревогой отметила в дневнике еще мать. Детство кончилось. Гертруда претерпела трансформацию, непосредственно ощутив связь с внешним миром. Свои 15 лет она посчитала переломным возрастом: «Пятнадцать лет действительно как средневековые годы: все открываешь впервые — ничего ясного ничего определенного ничего безопасного ничего не приходит и ничего не уходит; но все может произойти».

Майкл, получив степень бакалавра, возвращается назад и начинает работать у отца в компании. Отец полностью поглощен банковскими операциями. Хозяйство переходит в руки Берты и более-менее налаженная жизнь расстраивается. Никакой системы или порядка. Каждый ест, что хочет и когда хочет. Лео и Гертруда могли использовать время, как им заблагорассудится — могли пойти в оперу, гулять ночью, охотиться (Лео умел стрелять из ружья), а днем высыпаться и т. п.

В 1891 умирает отец. И как ни странно, его смерть лично Гертруде приносит облегчение: «Однажды утром мы не смогли разбудить нашего отца. Лео пролез в окно и оттуда выкрикнул, что отец лежит в кровати и он мертв; и мертв он был. Тогда-то наша жизнь, без отца, превратилась в приятную». В последние годы отец стал особо нервным, раздражительным, пытался устанавливать какие-то странные порядки в доме, на улице вел себя крайне эксцентрично. Противостояние его и детей выражалось в беспрерывных скандалах. В записных книжках, не предназначенных для чужих глаз, Гертруда упоминает несколько еще более тревожных фактов. Однажды отец попросил старшую дочь Берту лечь к нему в кровать для согревания. Она отмечает нечто подобное, случившееся с ней и братом отца Солом.

Гертруда не находит добрых слов об отце; по всей видимости, и он ощущал некоторую неприязнь к ней. В его глазах она была не той дочерью, какую хотелось бы видеть.

Извещая о смерти отца в письме к дяде Мейеру, первопроходцу, дипломатичный Майкл, теперь двадцатишестилетний, сор из избы не стал выносить:
Какой потерей стала смерть дорогого отца для нас, особенно для меня, ибо он был не только отцом, но и другом. Он оставил собственноручное завещание, назначив Мейера Эрмана… и меня душеприказчиком по Калифорнии, а вашего сына Майкла — душеприказчиком, без бондов, с правом продавать любую собственность без суда. Завещание сейчас в суде на утверждении… Дети все совершеннолетние, за исключением Лео и Гертруды; я назначен их опекуном.
В самое ближайшее время мы переедем в Сан-Франциско, где я проживал с марта месяца и работал в должности первого помощника суперинтенданта Омнибус Кейбл Компани, входившей в корпорацию, где вице-президентом был дорогой Па…

В наследство Даниель оставил 480 акров земли, акции нескольких компаний… и долги, с которыми Майклу пришлось разобраться. С этим Майкл справился, продав небольшую компанию, которой отец владел.
Жизнь при Майкле потекла в совсем ином русле. Он установил теплые отношения со всей четверкой. Берта вела хозяйство, меньшим выдавались деньги на карманные расходы. Растратив их (на книги, обычно), они обращались к брату за помощью; тот «всегда вздыхал, но любил бывать с нами и брал нас на обед [в ресторан], но перед этим мы должны были сидеть и выслушивать его наставления».
Майкл быстро сделал карьеру, став менеджером отделения крупной компании. Кроме того, он искусно вложил деньги в различные проекты, включая покупку многоквартирных доходных домов.

В 1892 году большая семья распалась. Майкл и Саймон остались в Сан-Франциско, Лео, учившийся тогда в Беркли, переехал в Гарвард продолжать учебу, а Берта и Гертруда отправились в Балтимор к родственникам матери.
Маловероятно, чтобы Гертруда после окончания школы испытывала сомнения или колебания относительно ближайшего будущего — ее друг и наставник, Лео, уже год как уехал в Гарвардский университет, Кембридж. Брат сумел убедить сестру присоединиться к нему. И мало того, увлек философией. С какой стороны не подходи, и он и сестра по характеру и интересам юности были гуманитариями — чтение книг, посещение выставок и интерес к музыке тому прямое свидетельство. А уж знание иностранных языков — немецкого плюс какие-то основы французского (у Лео, разумеется, заметно лучше) во все времена считались настоятельной потребностью гуманитария. Остается добавить, что немецкая философская школа — колыбель философии.

При Гарварде существовало женское отделение, переименованное позднее в Радклифф. Туда Гертруда и направилась в 1893 году. Поскольку в школе она училась с перерывами, получив существенную порцию знаний от домашних учителей, формального документа об окончании школы она не имела. Но написала блестящее письмо-эссе руководству колледжа, и ее не только приняли, но и приписали к посещению особенно продвинутых курсов.

Гертруда сразу же окунулась в оживленную атмосферу колледжа, укомплектованного талантливыми студентами и выдающимися преподавателями-учеными. К примеру, Джордж Сантаяна, разносторонний ученый-философ, эссеист и писатель, материалист, не без идеалистических устремлений, представитель критического реализма. С другой стороны, Джосайя Ройс, воспитанный на философии Гегеля, являлся твердым сторонником немецкого классического идеализма. Он также по праву считается основателем гарвардской школы логики.
Два человека оказали решающее влияние на формирование Гертруды как личности. Одним был Хьюго Мюнстерберг, немецкий профессор, перебравшийся в Штаты, чтобы возглавить новую психологическую лабораторию, оборудованную современными приборами для проведения опытов, другим — профессор Вильям Джеймс.

С психологии Гертруда и начала. По совету Мюнстерберга она провела серию интересных экспериментов, зарегистрировавших тот факт, что обычный человек под влиянием определенных условий в состоянии осуществить совершенно для него нехарактерные поступки, не думая о них. Иными словами, то были эксперименты, относившиеся к подсознательному.

Партнером по этим экспериментам был земляк Гертруды, в будущем блестящий молодой ученый Соломонс, рано умерший (1900 год). Он оставил несомненный след в ее жизни.

Оба студента не только проводили эксперименты, но и сами являлись их участниками. Один энергично писал первые пришедшие на ум слова, тогда как другой одновременно читал рассказ, обязательно вслух, как бы отвлекая первого. Результаты исследования были опубликованы в полновесном журнале Психологическое Обозрение под названием Автоматизм нормальной моторной деятельности. В дальнейшем (уже без Соломонса) она расширила эксперимент, для чего привлекла около сотни участников. По ее просьбе испытуемые с закрытыми глазами пытались рисовать геометрические симметричные фигуры, которые им до того несколько раз демонстрировали, водя рукой участника по деревянному планшету. При проведении опыта присутствовал и отвлекающий внимание фактор — замечания экспериментатора. И эта работа была опубликована в 1898 году под названием Исследование культивированного автоматизма моторной деятельности; Изучение характера и его связь с вниманием.

Наиболее способных к обучению Гертруда разделила на два типа, а типы в свою очередь на группы и подгруппы. Каждому подразделению она дала подробнейшую психологическую характеристику, что свидетельствует о глубокой и разносторонней подготовке Гертруды. Приведем для примера лишь разделение на первом уровне (речь идет о студентах).
Тип I. Состоит в основном из женщин, специализирующихся в литературе, и мужчин — в юриспруденции — нервического склада, высокочувствительных, одаренных воображением, со способностью легко возбуждаться и быть предельно заинтересованными.
Тип II. Результаты более разбросаны и интересны. В основном индивидуалисты, часто светловолосые и бледнолицые, отчетливо флегматичны. Легко внушаемы. Тип близок к истерическому.

И еще один интересный вывод следует привести.
Большое число моих подопечных были жители Новой Англии. Их отличительная черта — привычка подавлять свои желания, высокая степень самосознания, болезненный страх опуститься’ — были постоянным препятствием [в эксперименте].
Научные результаты работы, в общем-то, были не так уж важными и не привели к дальнейшему развитию. Но интерес к психологическому исследованию личности человека сохранился у Гертруды на всю жизнь и послужил руководящим принципом в ее писательском творчестве.
Мюнстерберг настолько восхитился инициативностью, умом и способностями юной студентки, что к концу второго года обучения письменно поблагодарил ее:
Сверх всего, благодарю Вас за образцово выполненную работу в моей лаборатории… И хотя я встречал [в Кембридже] разную аудиторию, вы были для меня идеальной студенткой!

Ее способности были отмечены и студентами, избравшими Гертруду секретарем философского общества. В такой должности ей приходилось общаться с такими фигурами, как профессор Ройс и профессор Сантаяна, и согласовывать с ними тематику их выступлений. Казалось бы, дорога к плодотворной и интересной профессии и карьере открыта.

Но вмешался другой профессор — философ Вильям Джеймс, врач по образованию, в начале карьеры экспериментировавший с веществами, влияющими на умственную способность человека. В порядке эксперимента почтенный профессор, надышавшись веселящим газом, писал, например, такие фразы: «There are no differences but differences of degree between different degrees of difference and no difference» Приблизительный перевод звучит так: «Не существует различий, кроме различий степени между различными степенями различия и неразличия». Фразу эту Гертруда запомнила основательно — многие из ее литературных опытов используют похожий процесс повторения. Для Гертруды же важным фактором, склонившим ее к сотрудничеству с Джеймсом, стало направление его научной деятельности, выражавшееся в использовании языка в необычных условиях. Джеймс, автор т. н. прагматической теории истины, рассматривал привычку как физиологический элемент. Повторение определенных действий создает пути разгрузки мозга. Привычки воспитывают скорость, искусство и быстроту принятия решения. При определенных недостатках, утверждал он, чем больше факторов нашей ежедневной жизни мы передадим не требующему больших усилий автоматизму, тем в большей степени наш ум займется свойственной ему работой.

Профессор Джеймс представлял собой почти идеального учителя — энергичный, открытый ко всякого рода идеям, он требовал того же от студентов. Из всего времени, проведенного в Радклиффе, содружество с профессором оказало самое сильное и продолжительное влияние на Гертруду. В апреле 1896 года она писала: «Он — настоящий человек среди остальных людей… ученый огромной силы и самобытности, воплотивший в себе самом невероятной мощности и ценности исследовательский ум».
В свою очередь и Джеймс восхищался умом студентки, ее страстной преданностью работе, искренностью высказываний, нередко сопровождаемых эмоциональными вспышками.

Похоже, что в тот момент Гертруда определилась с будущим направлением своей профессии: «Стоит ли жить? Да, тысячу раз да, пока на земле существуют такие умы, как профессор Джеймс». На экзамене же произошло труднообъяснимое. Она уставилась на экзаменационную тему и, вместо ответа, на первой странице написала: «Дорогой профессор Джеймс! Прошу прощения, но я и вправду чувствую себя сегодня не в своей тарелке, чтобы подготовить экзаменационную работу по философии». И покинула аудиторию.
Профессор Джеймс, верный принципам индивидуальной свободы, не будучи формалистом, прислал Гертруде почтовую открытку: «Дорогая мисс Стайн! Я прекрасно понимаю ваше состояние. Я и сам частенько чувствую себя подобным образом».
А в конце записки стояла самая высокая оценка на курсе.

В течение всего времени пребывания в колледже психология и физиология оставались ее излюбленными предметами. Удивительно, но по французскому языку и английской литературе у нее были низкие оценки. Преподаватель языка и литературы нашел содержание ее сочинений интересными, но отметил крайне неудовлетворительную грамматику и построение предложений. И не он один. Уже упомянутый Леон Соломонс написал по поводу одного из ее отчетов: «Тебе должно быть стыдно за небрежную манеру, в которой ты его подготовила». Именно небрежность! Впечатление таково, что ее интересовало содержание, но никак не форма. До писательства было еще далеко.
Годы в Радклиффе прошли вполне благополучно для девушки — пара любимых предметов, шумная и интересная студенческая жизнь в Гарварде. Вылазки к океану, велосипедные прогулки, участие в студенческих капустниках и театрализованных представлениях, регулярное посещение оперы — на все хватало времени. Внешне она все-таки выделялась среди женской части студенческой аудитории: «крупная, нескладная молодая женщина, внешне мужеподобная» — по воспоминаниям одного соученика, «ничего из обычных девичьих увлечений… проводила большую часть времени за чтением французских психологов» — пишет другой. Однако ее талант и лидерство были признаны.
Уже в те годы ей хотелось стать значительной личностью, «отметиться» в истории человечества, она чувствовала себя готовой к тому по способностям и таланту.
Только вот где?
Незадолго до окончания колледжа она обсудила проблему своего будущего с Вильямом Джеймсом. Джеймс придерживался уже сложившегося мнения — ей надо совершенствоваться либо в философии, либо в психологии. Для философии Джеймс, как специалист в области логики, рекомендовал заняться высшей математикой. Для психологии следовало получить медицинское образование. Тем более, что Гертруда показывала явные успехи и интерес к биологии и химии.

Выбора фактически не было, так как математика не привлекала молодую девушку. Не было альтернативы и в выборе университета. Конечно, университет Джонса Гопкинса в Балтиморе! Нетрудно догадаться, что туда еще раньше подался Лео. Дружба с братом за последние годы только укрепилась, они жили рядом и проводили каникулы, особенно летние, вместе — либо навещая старшего брата Майкла, либо наезжая в Европу. И, наконец, в Балтиморе проживали родственники матери. Материальное благополучие обеспечил Майкл, успешно распорядившийся наследством отца, да и сам проявивший замечательные деловые способности, работая в компании.
Программу в Радклиффе Гертруда окончила успешно, но формального диплома бакалавра не получила из-за несданного латинского языка.

Осенью 1897 года Гертруда поступает в университет Джонса Гопкинса, видимо, условно. Диплом бакалавра ей вручили лишь весной 1898 года.
Для сдачи экзамена по латинскому языку ей пришлось нанять частного учителя и платить из своего кармана, то есть из выделяемых ей денег. Потратив однажды месячную норму на развлечения, она не смогла оплатить очередной урок и получила наставление от репетитора, двоюродной сестры: «Ты получаешь деньги, не задумываясь… но, видишь ли, у тех, кто их зарабатывает, коли денег нет, то нет». Случай этот Гертруда запомнила на всю жизнь.
Соединившись, брат и сестра арендовали дом и наняли служанку, которая явилась впоследствии прототипом рассказа Спокойная Анна (как и две собаки, которых та привела с собой).

Профессия врача в конце 19-го века была прерогативой мужчин. Для женщины, чтобы осилить такую сложную программу, требовались не только знания и упорство, но сверх того, надо было быть иммунной против неизбежных проявлений мужского шовинизма. Для подавляющего числа женщин того времени степень бакалавра была более чем достаточным вознаграждением за годы, потраченные на учебу. Дальнейшее продолжение учебы ставило под сомнение возможность создания семьи, радости материнства. Получив профессию врача, Гертруда намеревалась приобрести независимость, стать равноправным членом общества.
Многие подруги и сокурсницы по Радклиффу отговаривали Гертруду от замысла.

Из письма соученицы Маргарет Снайдер: «Домашняя жизнь, домашние заботы материнства и вера — это все, чего я желаю для себя, тебя и большинства женщин… Когда ты, возможно, начнешь колебаться в своем намерении быть полезным членом общества’, в тех терминах, которые для себя определила, то, возможно, вспомнишь мой опыт и мой совет, данный тебе от всей души».
Пыталась отсоветовать, хоть и не напрямую, Сара (Салли), жена Майкла, к тому времени мать двухлетнего ребенка. Использовала Сара те же аргументы. Безуспешно — уж коль Гертруда решила продолжать учебу, так тому и быть. Непреклонная решимость и уверенность в себе остались в девушке на всю жизнь.
Медицинское отделение в университете Джонса Гопкинса было создано за 9 лет до поступления Гертруды, благодаря усилиям и финансовой помощи четырех женщин. Оргкомитет оговорил условие: женщин обязаны были принимать и обучать на тех же условиях, что и мужчин. То были взошедшие ростки феминизма и суфражистского движения. Оставалось еще чуть меньше 20 лет до предоставления женщинам избирательных прав. Любопытно замечание одного из хирургов-преподавателей: «Мисс Стайн восприняла условия совершенно буквально, настаивая на участии в процедурах, не подходящих женщинам. Это смущало нас».

Гертруда с большим интересом погрузилась в учебу. Фотография показывает увлеченную Гертруду среди горы книг, увенчанных черепом. Особенно привлекали ее лабораторные работы — новизна материала, совершенно незнакомый мир биологии и микробиологии. Она ощущала себя пионером в новой для женщин области знаний и профессии. Успехи в анатомии, патологии, бактериологии, фармакологии и токсикологии были отмечены оценками. Особенно удачный контакт наладился с доктором Моллом, для которого она выполняла вскрытие и препарирование мозга животных для сравнения их структур.

Диплом врача и интересная работа поджидали способную студентку. Вот фотографии 1901 года: выпускники медицинского факультета на крыльце больницы — 43 студентов-мужчин и 7 женщин, прошедших напряженные годы учебы. Из двенадцати поступивших женщин пятеро отсеялись раньше. А одна из них — наша героиня — стоит чуть спрятавшись. Выражения лица не различить, но, видимо, и не очень веселое. Надпись под фотографией, сделанная чьей-то рукой, гласит: «Присутствующая на фотографии, но не закончившая — Г. Стайн».
Что же произошло в последние годы учебы?
Начиная с третьего курса жизненные дороги 26-летней молодой женщины свились в клубок, нити которого распутать толком ей не удалось.
Нить первая — учеба. На третьем году обучения лабораторная направленность занятий сменилась серьезными клиническими процедурами. Гертруда стала испытывать проявления шовинизма со стороны некоторых профессоров. Ее натура не могла оставить подобного рода наскоки без ответа и столкнулась с необходимостью с этим бороться. Наибольшего накала достиг конфликт с профессором Джоном Вильямсом, преподавателем акушерства и гинекологии. Его постоянные скабрезные шутки в присутствии женщин были особенно оскорбительны.

Когда же Стайн попыталась обратить его внимание на недопустимость высказываний подобного рода, профессор ответствовал, что его курс включен в программу, а потому он обладает правом вести его по своему усмотрению. Присутствие Гертруды на лекциях обязательно; в противном случае он попросит ее оставить университет. Профессор Вильямс не одобрял появление женщин в медицине. Один из бывших студентов вспоминал: «Он часто заявлял, что женщине не следует надеяться на экономическое равенство с мужчинами потому хотя бы, что четыре раза в месяц она пребывает в состоянии ниже обычного — умственно и физически». Добавим, что, по рассказам другого соученика, Вильямс с трудом переносил евреев: «Он был аристократом и снобом, — писала соученица Менденхолл — который не выносил ее [Стайн] ярко выраженные еврейские черты, неряшливую работу и непримиримость». Увы, сама Гертруда в последние два года совсем пренебрегала учебой, потеряв к ней всяческий интерес. Занятия наскучили, сковывали воображение, требовали следовать определенным канонам. Вместо лабораторной работы — практические медицинские процедуры, общение с пациентами; необходимость принимать роды вызвало у девушки отторжение. Оценки стали резко ухудшаться. Преподаватели удивились перемене, происшедшей с блестящей и одаренной студенткой.

Следует отметить, что и среди соучеников по курсу она встречала мало симпатии. А как же иначе — небрежно одетая, всегда содержавшая свое рабочее место в лаборатории в беспорядке, самоуверенная, любящая спорить.
Одна из подруг, Эмма Лутц, имея в виду нежелание Гертруды придерживаться принятых правил поведения и одежды в университете, образно заметила: «Конечно, она не получила его [диплом врача]. Вы думаете, я получила бы, если бы не носила свою лучшую шляпку? И на ней были розы!»
По интеллекту Гертруда, несомненно, была выше всех в классе, но ничего не умела делать своими руками (Лео вспоминал: «Мой немного эксцентричный отец однажды уволил кухарку, поскольку хотел, чтобы его дочери научились кухарить. Все, что пыталась готовить Гертруда, выходило скверным»), была неопрятной в работе; раздражало, с каким высокомерием она демонстрировала свое умственное превосходство.
Озабоченный Лео, до которого дошли слухи о проблемах сестры, попытался сыграть на ее самолюбии. В письме от 3-го февраля 1901 года он писал: «Будет крайне печально, если единственный человек в семье, который достиг уровня, позволяющего получить образование на все случаи жизни, повернет вспять. Я полагаю, ты так не поступишь, особенно, если учесть отсутствие альтернативы».

В конце 4-го года обучения (1901 год) Гертруда не получила проходной оценки по одному из незначительных курсов. Руководству факультета не оставалось ничего другого, как отказать нерадивой студентке в дипломе. Ей, правда, предоставили шанс заниматься летом и сдать незачтенные предметы. Долго Гертруда не размышляла: на медицине, как и на работе врача, она поставила крест. И даже поблагодарила одного профессора за неудовлетворительную оценку ее знаний по своему предмету. Именно он невольно предотвратил сдачу остальных экзаменов и тем самым вовремя спас от необходимости заниматься всю жизнь деятельностью, абсолютно ей неинтересной и скучной.
Одна из женщин, финансовых доноров, была в ярости: она посчитала, что Гертруда не только потратила выделенные на учебу деньги впустую, но, не выдержав тяжести учебы, опозорила женский род. Мариан Вокер, близкая подруга еще по Радклиффу, увещевала ее: «Гертруда, Гертруда, помни о борьбе за права женщин». «А ты знаешь, что такое скука» — с вызовом ответила Гертруда.

Гертруда нашла поддержку у другого профессора, невропатолога Левлиса Баркера, предложившего ей проект, который обеспечил бы получение диплома. Предложенный проект она хоть и выполнила, но неудачно, и статью с итогами исследований не рекомендовали к публикации. Стайн, по-видимому, уже задумала побег из Балтимора осенью последнего года, когда вернулась из Европы от находившегося там Лео.
Объяснение, данное самой Гертрудой в Автобиографии, можно принять лишь частично:
С приближением выпускных экзаменов некоторые преподаватели начали на нее злиться. Светила вроде Холстеда Ослера и иже с ними, наслышанные о ее склонности к самостоятельному научному мышлению, свели экзамены по медицинским дисциплинам к чистой формальности и ставили ей проходные баллы. Гертруда Стайн постоянно смеялась, и проблем от этого меньше не становилось. Ей задавали вопросы, хотя, как она говорила друзьям, с их стороны было глупо спрашивать именно ее, когда кругом столько желающих дать правильный ответ. И все-таки время от времени ей задавали вопросы и по ее собственным словам, что тут поделаешь, ответов она не знала, а они не верили, что она не знает, им казалось, что она не отвечает потому, что не считает преподавателей достойными ее ответов. Положение было безнадежное, по ее словам, извиняться и объяснять им, что ей настолько все это надоело, что она не в состоянии запомнить элементарнейших вещей, которых даже самый тупой студент не может не знать, было никак невозможно. Один преподаватель сказал, пускай все светила науки ей потворствуют, он считает, что ей необходимо преподать урок, и не поставил ей проходного балла, и она не смогла получить степень.

Нить вторая — сестры Коун. В начале учебы в университете Гертруда близко подружилась с сестрами Коун — Кларибель и Эттой, которых знавала еще раньше по Балтимору, до учебы в Радклиффе.
Семейство Коун жило в Балтиморе, где обосновались и Кейзеры, родственники Стайнов по материнской линии. Обе семьи принадлежали к одному социальному слою. Неудивительно, что когда Гертруда и Лео вернулись в Балтимор для учебы в университете, они быстро и близко сошлись с сестрами Коун. Кларибель играла по отношению к младшей такую же роль, как Лео — к Гертруде. Тогда как старшая сестра обладала блестящим умом, была независимой и упорной, Этта отличалась усердием и серьезностью. Кларибель одной из первых и против желания семьи закончила медицинский колледж, прошла интернатуру, сама преподавала и вела исследования в университете Джонса Гопкинса.
У Кларибель Гертруда училась независимости взглядов, самостоятельности и энергии, но поверяла свои тайны сестре младшей.

Каждое утро Гертруда и Кларибель вместе добирались до университета — часть пути троллейбусом и часть пешком. Бывший директор Музея Искусств в Балтиморе назвала их «парой женщин, известных как отчаянные и отважные индивидуалистки в общественных кругах Балтимора».
В 1899 году Кларибель Коун пригласила свою молодую подругу выступить с обращением к группе балтиморских женщин на тему «Значимость колледжевского образования для женщин». Гертруда произвела фурор, заявив в обращении, что экономическая зависимость женщины привела к тому, что она превратилась в сексуальный объект, приспосабливаясь к ненормальному сексуальному желанию мужчин, пребывая сначала и до конца только женщиной, вместо того, чтобы стать прежде всего самостоятельной личностью, со своими индивидуальными интересами.

Обращаясь к собравшимся, она призывала получать образование, настаивала на том, что такой путь, в конечном счете, ведет и к раскрепощению личности. Образование, провозглашала она, не отстраняет женщин от секса, а, наоборот, ставит их в равное положение с мужчинами.

Увы, сама Гертруда своим советам не последовала, а поиски независимости и самостоятельности, вдохновляемые Кларибель, привели ее к неожиданному результату, изменившему всю дальнейшую жизнь. Эти поиски особенно усилились после отъезда Лео в Европу.
Нить третья — Лео. Лео блестяще учился, окончил университет и работал над диссертацией по биологии. Но его пытливый и ищущий ум не знал покоя. В период летних отпусков Лео зачастил в Европу, объездил, обошел, изучил все итальянские музеи, его просто покорила Италия. Неизменная спутница в летние месяцы — сестра. Его новой и всепоглощающей страстью стало изобразительное искусство: «Вскоре я понял, что мне не место в лаборатории, и однажды ко мне пришла грандиозная идея, касающаяся эстетики — нечто похожее на то, что позднее опубликовал [Бенедетто] Кроче; я забросил биологию и решил отправиться на несколько лет во Флоренцию». Благо финансовая ситуация представляла такую возможность. Кардинальный поворот в жизни Лео, вне сомнения, самым решительным образом повлиял на сестру.
Оставшись одна, без брата, Гертруда по инерции еще пыталась продолжать учебу. Она пригласила к себе жить упоминавшуюся выше сокурсницу Эмму Лутц. Эмма спустя более полувека (1955) вспоминала:

У меня комната была внизу, а Гертруда снимала более просторную наверху. Если на прежнем месте хозяйничал Лео, то теперь хозяином стала Гертруда. Ее финансовые возможности превышали мои, и все было обставлено в соответствии с пожеланиями Гертруды. Однажды Гертруда решила, что у нее проблемы со здоровьем, и она наняла боксера, спарринг-партнера. Люстра в моей комнате ходила ходуном, а дом оглашали крики: «Теперь бей в челюсть. Теперь — в почки».

Гертруда наняла домработницу, в доме все заблестело («наша бронза натиралась до блеска»).
Эмма заменой Лео стать не смогла, да и не намеревалась, и Гертруда все чаще поглядывала в сторону брата, через океан, тем более что личная жизнь накренилась в совершенно неожиданную сторону.
Нить четвертая. Балтиморский треугольник.

Отъезд Лео создал вакуум в ежедневной жизни Гертруды. Требовалась его заполнить, и вскоре благодаря Эмме и ее подругам Гертруда вошла в круг балтиморских девушек, отличавшихся особым вольнодумством. Эти девушки, в основном из привилегированных семей, открыто и вызывающе демонстрировали недовольство существовавшими канонами поведения и морали, устраивали сборища и вечеринки, куда мужчины не приглашались.

Хотя Гертруда и раньше флиртовала с подругами (один такой намек содержится в ее записных книжках), сексуальные отношения между людьми одного и того же пола были для нее полной загадкой. Лишь на вечеринках и чаепитиях, устраиваемых в зажиточных домах студентками из престижных колледжей, Гертруда стала постигать суть их бесед. Ведь все ее новые подруги во время учебы жили в общежитиях, в длительном отрыве от семьи, и в свободное время были предоставлены самим себе. Лесбийские игры в той или иной форме являлись частью их ежедневного быта и, соответственно, бесед и сплетен.

В конце 19-го — начале 20-го века в английский язык вошел термин ‘Бостонское супружество’. Возникновение термина относят к книге Генри Джеймса Бостонцы, в деталях описывающей отношения двух женщин, живущих как бы в браке. Их называли новые женщины. Многие феминистки того времени теоретизировали, что разделение людей по половому признаку условно, и их поведение зависит от социального признания, опыта и поведения.

В такую группу новых женщин Гертруда и попала. Возглавляла ее сокурсница по университету Мейбл Хейнс. Поначалу новенькая никак не могла вписаться в те замысловатые разговоры, которые велись за чаем на таких вечеринках, и отличить искренние заявления от скрытой игры и выдумки. Гертруда оказалась лицом к лицу с опытными либертарианками, искусными спорщиками, где ей, неискушенной, было нелегко разобраться.

И Гертруда Стайн влюбилась, ввязавшись в мучительный женский треугольник. Ее любовь — Мэй Букстейвер, бывшая студентка колледжа Брин Мор, дочь верховного судьи штата Нью-Йорк, уже подрабатывала репетиторством и была активисткой суфражистского движения. Лишь позднее Гертруда поняла, что у Мэй в полном разгаре были романтические, скажем так, игры с Мейбл Хейнс. Гертруда попала в любовный водоворот.

Пытаясь завоевать любовь и отлучить Мэй от Мейбл, неопытная Гертруда окончательно запуталась. Отчаявшись, она униженно попросила у Мэй совета, продемонстрировав полнейшую неопытность. Мэй в ответ на ее невинность разразилась смехом. Стайн на долгое время запомнила шок от насмешки. Тот случай послужил начальным и существенным шагом на пути к настоящей зрелости. Откровение и признание своего неведения привело к многим неделям непрерывного сомнения и моральному замешательству, но не к решению.
В октябре 1901 года, после очередного вояжа в Европу, Гертруда возвращается и всю зиму живет во все запутывающемся любовном узле. Мучительная агония продолжалась с перерывами в 1901–1903 годах. Перерывы были вызваны отъездом Гертруды в Европу на весенне-летний период. И тогда в обе стороны шел поток писем. Столь много энергии она отдала своей любовной трагедии, что ни сил, ни желания на учебу уже не осталось.

Летом 1903 года вся троица — Мэй, Мейбл и Гертруда, — встретилась в Риме, в последний раз.
Развязка любовной трагедии известна из переписки Эммы Лутц, ставшей к тому времени Эммой Ирвинг, и Гертруды. Точнее, из писем Эммы, ибо письма Гертруды не сохранились. Выйдя замуж и переехав в Бостон, Эмма близко сошлась с Мейбл Хейнс и послужила источником информации, до которой все время допытывалась из Европы Гертруда. В конечном счете, Эмме надоело разбираться и отвечать на вопросы подруги. Одно из писем, довольно официального тона, содержит следующие строки:
Послушай, Герти, ты написала массу глупостей. Не пытайся впутать меня в ситуацию, которую ты и двое других рехнувшихся женщин создали из-за твоих эмоций и чувствительности. Если ты желаешь, чтобы Мэй шла навстречу твоим потребностям ради удовольствия развращенной публики, пожалуйста. Но поскольку я испытываю к тебе дружеские чувства, оставляю за собой право возмущаться…. Мейбл теперь ведет отчаянную борьбу за свое благоразумие… Она это делает ради себя и, насколько мне известно, не запускает когти ни в кого другого.
В 1906 году Эмма известила Гертруду, что обе женщины — Мэй Букстейвер и Мейбл Хейнс — вышли замуж.
Спустя год и в жизни Гертруды Стайн появился человек, оставшейся с ней на всю жизнь.
Но уязвленная и оскорбленная память еще долгие годы преследовала Гертруду, и она неоднократно возвращалась к этой истории в своих произведениях. Довольно подробное описание любовного треугольника Стайн-Букстейвер-Хейнс легло в основу первой повести Q.E.D., о которой речь пойдет ниже.

0

2

Америка — моя родина, Франция — мой дом

С того момента в 1900 году, когда Лео оставил научную работу и перебрался в Италию, он постоянно искал ту область человеческой деятельности, которой мог бы посвятить жизнь. В письме к Гертруде он отмечал: «У меня множество интересов: наука, философия, литература, искусство». Понимая, что нельзя объять такую сферу интересов, он решил сосредоточиться на искусстве, точнее живописи (философия вкупе с психологией и эстетикой придут позже). В немалой степени этому способствовало близкое знакомство с арткритиком и коллекционером, специалистом в живописи Возрождения Беренсоном и регулярное посещение художественных галерей.
Лео, задумавший заняться живописью, решил, что для настоящего художника Европа — единственное место для творческого роста и созидательной работы. В начале февраля 1902 года брат с сестрой затеяли совместное путешествие по Европе. Осенью того же года они заехали на некоторое время в Лондон и пробыли там несколько месяцев. Кто-то познакомил девушку с Бертраном Расселом, будущим Нобелевским лауреатом, и Гертруда частенько вступала в дебаты с ученым. Основная затронутая тема — Америка против Англии. Рассел считал, что американцы невосприимчивы к новым политическим идеям, Гертруда утверждала противное. Длительные дискуссии существенно обогатили мировоззрение девушки. Дневное время она проводила за любимым занятием — чтением, бесконечным и беспрерывным, с утра до самого вечера.

В планы обоих входило возвращение в Америку. Гертруда так и поступила; Лео же пожелал остановиться на несколько недель в Париже. И вот что из этого вышло, по словам самого Лео:

Однажды вечером, как обычно раз в неделю, мы ужинали с Пабло Казальсом. Я поделился с ним ощущением, что во мне нарождается художник. Закваска от постоянного зрелища картин дала о себе знать. Я вернулся в отель, разжег [в камине] возбудивший меня огонь, разделся и начал рисовать обнаженную натуру.
Родился новый художник, и пришло решение остаться в Париже надолго.
Он писал знакомой по Балтимору: «У меня есть домик, студия, уроки фехтования». Поступил он и в частную художественную школу — академию Жулиана. Школа Изящных искусств ему не понравилась. Уже в те годы в его действиях просматривались спонтанность в поступках, отсутствие концентрации на длительное время, признаки невроза. За что бы он ни брался, первое время все шло хорошо, но как только исчезала новизна предпринятого начинания, исчезали целеустремленность и желание продолжать начатое. Как следствие, ни в одном из своих увлечений он не достиг профессионального уровня. Но первые месяцы занятия живописью Лео без устали проводил у мольберта. «За два месяца — писал он Мейбл Викс (близкая подруга и соученица Лео Стайна и Гертруды по Балтимору, профессор английского языка и литературы в Колумбийском университете) — я не прочел ни одной книги, за исключением пары романов Флобера». С годами эта страсть угасла, ее сменило на относительно короткий период коллекционирование картин.
И когда в июне 1903 года Гертруду опять потянуло в Европу, к брату, там она застала серьезные перемены. Лео окончательно решил поселиться в Париже и снял квартиру № 27 (интересное совпадение: в конце 19-го века в квартире проживал Одилон Редон, французский живописец, один из основателей символизма) на ставшей впоследствии знаменитой улице Флерюс. В Париже, впрочем, Гертруда не задержалась, а отправилась с братом в путешествие по Северной Африке, Испании и Италии. Этот вояж принес ей много впечатлений и много новых знакомств. Лишиться такого удовольствия Гертруда оказалась не в силах и приняла решение остаться на более продолжительное время во Франции, намереваясь ежегодно приезжать в Америку. Условие это она выполнила только однажды, в первую же зиму 1903/1904 годов. Ни в разговорах, ни в книгах она не отказывалась от Америки как от своей страны, но Франция и Париж стали ее домом. Дополнительный стимул — собирался туда и старший брат Майкл с семьей. Лео и ему подыскивал жилье.

Несколько осенних месяцев 1903 года Лео с сестрой обживались на новом месте. Начались походы по магазинам в поисках подходящей мебели и предметов домашнего обихода. В такие походы Лео неизменно включал и посещение картинных галерей — стены-то были пустые! Но только на весьма незначительный период. Лео охватил энтузиазм и зуд коллекционирования.

У сестры же мысли заняты были совсем другим. Дневниковые записи и письма первых лет в Париже свидетельствуют о психологической нестабильности, отчаянии и пассивности — результат (или следствие/продолжение?) пережитого ею любовного крушения. Картина серьезного интереса к парижской жизни и сопровождавший его энтузиазм, обрисованные в Автобиографии, явно написана из благополучного далека.
Потребовалось сильнодействующее лекарство для душевного покоя, и такое нашлось — литературная работа. Гертруда полностью в нее погрузилась.

История балтиморской любви и психологический подтекст ее легли в основу первого литературного (некоторые исследователи творчества Стайн полагают, что она одновременно урывками работала на романом Становление американцев) произведения под названием Q.E.D., написанного еще неопытной рукой и законченного в Париже в 1903 году. Название Q.E.D. — Quod Erat Demonstrandum (Что и требовалось доказать) — заимствовано из математики. Новелла — чистосердечное повествование о запутанных отношениях трех американских девушек-лесбиянок с авторской попыткой самоосмысления. Текстологически новелла построена на основе писем, которыми обменивалась Гертруда с Мэй Букстейвер. Письма впоследствии были уничтожены (этот факт этот подтвержден Элис Токлас) Стайн оставила довольно прозрачное описание балтиморской любви. Соблюдены были не только реалии, но и хронологические детали путешествий и встреч. В новелле есть все атрибуты лесбийской любви — свидания, поцелуи, длительные уединения.

Психологическая драма разворачивается в течение одного года. Неопытная Адель (сама Гертруда, будучи в достаточно зрелом возрасте — 26 лет) пытается не только понять свою любовь к партнерше, но и распознать психологическую настроенность и мир гораздо более зрелой Хелен (Мэй Букстейвер). Сама Хелен одновременно поддерживает близость с Мейбл (Мейбл Хейнс).
Гертруда признается Мэй в любви, испытывая «ужас от страсти во многих скрытых формах». Мэй, естественно, уже давно догадалась о неопытности Гертруды, а та умоляет предмет своей любви стать учителем: «Я постараюсь быть успешным учеником, если найдется эффективный учитель».
Адель, как и Гертруда в жизни, сопровождает брата в поездке по Европе, где прочитывает книгу Vita Nuova Данте. В Q.E.D. Адель, прочтя Данте, торжествует; ей кажется, что она уловила ментальность Хелен. «Ты — признается она — цветущая англо-саксонка… храбрая, страстная, но не эмоциональная, способная на великое самопожертвование, но не мягкосердечная». Если Хелен (Мэй) что-то надо, она, не колеблясь, добивается своего, тогда как Адель терзается многими сомнениями и угрызениями… «Я — безнадежная трусиха».

На последней странице, отвергнутая, несколько прозревшая и поднаторевшая в любовных страстях Адель восклицает: «Неужели она не видит вещи такими, какие они есть. А не такими, как ей бы хотелось… Боюсь, все зашло в тупик». И Адель в отчаяние опускает голову на руки.
Как признавалась сама Стайн, тогда было чересчур рано писать о таких вещах. Текст настолько прозрачен, что она запрятала рукопись, не решившись отдать ее в печать. Лишь в 1933 году Гертруда показала текст нескольким знакомым, которым полностью доверяла. Их вердикт — отложить манускрипт до лучших времен. Книга увидела свет, да и то в урезанном виде, лишь в 1950 году, уже после смерти автора под названием Дела, как они обстояли. Лишь гораздо позднее новелле придали окончательный текст и вернули первоначальное название.

Следующей ступенькой в развитии литературного дарования Гертруды стал перевод новелл Флобера Trois Contes (Три повести) — результат увлечения творчеством писателя. Как нетрудно догадаться, внимание Гертруды привлек психологический аспект действий и поступков героев произведения. Повести послужили и учебным материалом и прообразом ее будущего произведения Три жизни, куда вошли рассказы Добрая Анна, Тихая Лена и новелла Меланкта.

Каждая из героинь представляет собой отдельный психосоциологический портрет.
В рассказе Добрая Анна описана история немецкой эмигрантки — домработницы в доме госпожи Матильды. Честная, добросовестная Анна ведет размеренную жизнь, стараясь услужить хозяйке. Однако и эта жизнь полна переживаний и беспокойства. Четыре служанки сменились за пять лет, и всеми Анне пришлось командовать.

По ходу повествования Анна обслуживает последовательно трех различных хозяев — кроме Матильды, еще мисс Мэри Уэдсмит и доктора Шоньен, ухаживает за собаками и т. п. Скудная жизнь и обычная смерть.
Основным мотивом рассказа являются отношения между Анной и ее подругой миссис Лентман, вдовой, «женщиной, которую любят другие женщины» и которая также предмет романтического увлечения Анны. В какой-то момент добрая Анна, занятая квартирантами, теряет контакте миссис Лентман: «…тяжело выстраивать новую дружбу на старой, когда старая дружба оказалась горькой иллюзией».

Как и в большинстве последующих произведений, Гертруда заимствовала образ Анны из собственного окружения — в данном случае домработницы Гертруды и Лео в Балтиморе. Преданная, как и Анна в рассказе, Лена Лебенд была неутешна, когда Лео с сестрой решили не возвращаться из Европы.

Тихая Лена рисует историю другой немецкой эмигрантки, служанки, семейная жизнь которой складывается неудачно. Лена живет ежедневными хлопотами, ни о чем не задумываясь. Она замужем за маменькиным сыночком, который совершенно не интересуется женой. Тем не менее, она беспрекословно выполняет свои обязанности, рожает трех сыновей и умирает при рождении четвертого.
Обе истории напоминают по сюжету и духу рассказ Флобера Простое сердце — то же простое, монотонное существование необразованной крестьянской женщины Фелисите, верно и безропотно служившей своим хозяевам всю свою жизнь, помогавшей всем, кому могла. Была у нее и неудачная любовь, и племянник, вечно старавшийся что-нибудь выманить у Фелисите. Ежедневные заботы, повторяющиеся, как морской прилив и отлив с редкими событиями. В какой-то момент все ее мысли занимал попугай Лулу, даже изображение святого духа в церкви напоминало ей попугая. После смерти хозяйки, а затем попугая умерла и Фелисите — в ее существовании не стало смысла.

Рассказы Стайн содержат новые попытки экспериментирования с языком. Заметны повторения фраз и определенная ритмика рассказа.
Наиболее трудная для восприятия, новелла Меланкта повествует о любви мулатки к негру-доктору. Меланкта всегда в размышлениях и поисках, хотя не совсем ясно, в каких. В новелле содержатся многочисленные эпизоды столкновения и притяжения основных действующих лиц.

В конце повествования героиня теряет любовь к доктору и дружбу с женщиной из-за опрометчивых, иногда безрассудных поступков.
Стайн назвала новеллу Меланкта прорывом в двадцатый век. Она имела в виду расовые проблемы, затронутые ею в повествовании.
Но Меланкта еще имела и иной подтекст. Гертруда описывает бисексуальное поведение своей героини, проводившей «долгие часы с Джейн в ее комнате», и любовь к доктору-мужчине.
В сборнике писательница впервые примеряет стиль повествования, ‘продолжающегося настоящего’, описанного позже в ее лекции Композиция как объяснение.

Некоторые критики провели параллель между отдельными эпизодами рассказа и мазками на художественных полотнах. «Помог» и Сезанн. Гертруда с братом недавно приобрели одну из его картин Портрет жены. Из Автобиографии: «Она смотрела на него, и он послужил стимулом и вдохновением для написания Трех жизней». Позднее Стайн разъясняла, что полотна Сезанна, «оконченные или нет, всегда представляли саму суть картин, выполненных маслом, потому что все было там, реально там… Именно тогда я почувствовала большое облегчение и начала писать». Возможно, писательница увидела в Сезанне одновременно и форму и суть, слитые воедино. И попыталась выразить этот баланс в прозе.

Три жизни были закончены в 1906 году. Лео, ознакомившись с повестью, не одобрил ее, но Салли вещь понравилась. Гертруда же, как и всякий автор, вознамерилась ее напечатать. Увы, попытки литературного агента пристроить рукопись в различных издательствах оказались безуспешными — новое имя всегда с трудом пробивает себе место на читательском рынке.
Утешением явился отзыв одного американского журналиста, нашедшего истории «крайне хорошими, наполненными реалиями жизни, правдой, нестандартностью. Меня поразила человечность и по-настоящему глубокое проникновение в человеческую психологию». Издательство Даффилд и Ко. ссылалось на необычность литературного изложения и заканчивало свой ответ любопытным выводом-рекомендацией: «На одного, интересующегося вашим применением французских методов к сочинениям об американской жизни низших классов, найдутся сотни неискушенных в литературных ценностях, которые увидят [в вашей книге] еще одну реалистическую вещь. А реализм в наши дни не идет».

Оставался единственный путь — публикация повести за свой счет. Обратились в издательство Графтон Пресс в Нью-Йорке и договорились о выпуске тиража в одну тысячу экземпляров за 660 долларов. Но когда президент Графтон Пресс ознакомился с рукописью, он пришел в смятение от стиля и, главное, от языка. Состоялся обмен письмами, где автору предлагалось внести изменения в текст, исправить грамматику. Гертруда решительно отвергла все рекомендации, и стало казаться, что сотрудничество не состоится. Однако бизнес есть бизнес, и вскоре на улице Флерюс появился молодой человек, посланец издательства, для выяснения одного-единственного факта: был ли автор неопытным писателем или обладал скверным английским. Гертруда в ответ рассмеялась и порекомендовала представителю отпечатать книгу. Книга все-таки появилась на свет в 1909 году.

Для начинающего автора выход первой книги (пусть и за свой счет) — всегда значительное явление. Она послала экземпляр Герберту Уэллсу и получила ответ:

Вначале ваш необычайный стиль оттолкнул меня, я был занят своей книгой и отложил Вашу. И только в прошлую неделю я прочел ее — прочел со все увеличивающимся удовольствием и восхищением. Я воистину благодарен вам за книгу и буду следить за вашим именем с интересом и любопытством.

Послала она один экземпляр книги и своему наставнику, профессору Вильяму Джеймсу. Профессор откликнулся с благодарностью, но прочесть полученный экземпляр так и не смог из-за болезни и последовавшей вскоре смерти.
Хотя финансовый успех книги разочаровал, крупнейшие американские газеты не обошли стороной появление нового имени в литературе. В целом реакция была весьма положительной; несколько рецензентов отметили наивность в некоторых рассуждениях и даже риторику, но все отмечали исключительный реализм произведения.
Наиболее точно ухватил дух произведения критик газеты Бостон Глоб. В рецензии под заголовком Заметный кусок реализма содержались такие строки:
Автор, Гертруда Стайн, выразила свой собственный темперамент, свое видение мира. Стиль несколько необычен, временами трудно следовать изложению, временами становится скучно. Только когда читаешь книгу неспешно — не как рассказ, а как серьезную картину жизни, — понимаешь авторскую концепцию в описании робких героев, их характеров, мыслей и трагедии.

Канзасская газете Стар объявила Стайн оригинальным автором, у которого невозможно определить чье-нибудь влияние. Рецензент отметил неугомонный дух книги, вызывающий приятную, возвышающую симпатию, чувство юмора и исключительную тщательность в деталях.
Публикация сборника Три жизни определила статус Гертруды как писателя.

Салон на улице Флерюс. Матисс, Пикассо и другие
Коллекционировать картины Лео начал в 1903 году. Первым приобретением (не считая офортов и японской графики, купленных во время путешествия с двоюродным братом в 1900 году), стала картина маслом Вилсона Стира. Поняв, что месячного бюджета в 150 долларов не хватит на покупку желаемого, Лео переключился на современное искусство, в то время относительно дешевое, и приобрел работу художника-импрессиониста Гардье. Роясь в небольших художественных галереях, коих в Париже было более чем предостаточно, он обнаружил, что картины можно покупать по относительно невысокой цене. Лео тут же приступил к изучению художественного рынка. Экспрессивный по натуре, он, как гончая, рванулся в охоту за картинами.

По совету искусствоведа Беренсона он отправился в галерею Амбруаза Воллара, и оттуда все началось. В небольшом помещении кучами были навалены картины, многие неоконченные. Посему посетителю дозволялось приходить и часами там рыться. В конце концов, Лео купил одну картину Сезанна (Пейзаж с весенним домиком). Сезанн особенно пришелся по вкусу, и по совету того же Беренсона Лео отправился к другому коллекционеру, Чарльзу Лозеру, американцу, жившему во Флоренции. Лозер, сын владельца сети крупных магазинов Мейсиз, собирал все, что попадется — картины, бронзовые и фаянсовые изделия, рисунки, мебель и т. п. Лео не считал Лозера интеллектуалом (Не стоило Лео возводить напраслину. Чарльз Лозер окончил Гарвардский университет со специализацией по истории искусств и был профессиональным коллекционером. Он завещал президенту США выбрать из его коллекции Сезанна восемь картин для украшения Белого Дома, что и было выполнено) Тот всякую новую картину с мадонной показывал своей кухарке Марии, считая ее лучшим экспертом по итальянскому искусству. И если Мария говорила «Si signore, это и есть мадонна», он знал, что так оно есть, и приобретал работу. Картины Сезанна, раннее увлечение Лозера, висели у него в спальне, и Лео с удовольствием провел там много часов, изучая живописную манеру художника. Тот год Лео назвал «Сезанновским разгулом». Но купил ли он картины у Лозера, Лео не сообщает.

Основными событиями для художников и коллекционеров являлись две выставки — весенний Салон Независимых и Осенний Салон. Там Лео имел возможность наблюдать и анализировать современные тенденции в искусстве. У него сложилось определенное понимание художников-современников, о чем он четко высказался в письме к приятельнице:

… если мое письмо окажется трактатом, то виной тому настоятельная потребность [изъясниться], которую я ощущаю необходимой, начиная с того времени, как посетил Осенний Салон… Художники, чьи картины мы купили: Ренуар, Сезанн, Гоген, Морис Дивуа; те, чьи картины мы не купили, но хотели бы: Мане, Дега, Вийяр, Боннар, Ван Гог, например; все принадлежат к L’Art Moderne (заметьте, не то же самое, что L’Art Nouveau)… Большая Четверка — Мане, Ренуар, Дега, Сезанн.

В январе 1904 года пополнилась семья Стайн в Париже — прибыл старший брат Майкл с женой и сыном. Поселились они на улице Мадам, недалеко от улицы Флерюс. Майкл решил, что во Франции его сын Аллан получит лучшее образование, а жена Салли сможет совершенствоваться — ведь она изучала музыку, искусство, интересовалась театром. Майкл успешно вложил деньги в Америке и мог себе позволить отойти от дел.

Все сложилось удобно, ведь Майкл был не только кровным родственником, но по-прежнему являлся распорядителем наследства, приносившего регулярный доход.
Своим энтузиазмом Лео сумел разжечь интерес к коллекционированию у вновь приехавших членов семьи. Впрочем, больших усилий и не потребовалось.

Майкл, как старший и ответственный за благополучие клана, выделял брату и сестре по 150 долларов ежемесячно. Жили они скромно, но, как впоследствии вспоминал Лео, квартирная плата и еда были недороги, а медицинские расходы невелики — все были молоды: Майклу в ту пору было 39 лет, Лео — 32, Гертруде — 30. Соединив бюджеты, можно было позволить себе нечто большее. Случалось, что Майкл выделял специальную дополнительную сумму, видимо, годовые дивиденды от ценных бумаг. Лео вспоминает, как однажды вся семья одноразово истратила 8 тысяч долларов, купив две работы Гогена, две фигурные композиции Сезанна, два полотна Ренуара и пр.
Брат с сестрой экономили во всем, покупая картины и книги: «Мы презирали роскошь… и приобретали то, что хотели». На вопрос одного знакомого, откуда берутся средства на все это, Гертруда ответила: «Посмотрите, как я одета».

Коллекция картин пополнялась, одновременно расширялся и круг знакомых художников. Первым под патронаж Стайнов попал Анри Матисс. Тридцатишестилетний художник пребывал в бедственном положении. За последние три года он почти ничего не продал, подвергаясь критике как профессионалов, так и широкой публики. Матисс тогда считался лидером группы, получившей позже название Les Fauves (дикие звери), а само направление — фовизмом. Грубые, иногда кажущиеся случайно нанесенными мазки, тяготение к абстракции, пренебрежение композицией — попытка оторваться от импрессионистов, властвовавших в последней четверти XIX века. В какой-то момент на стенах Монпарнаса даже появились надписи мелом (в авторстве подозревали Утрилло): «Матисс сводит людей с ума» или «Матисс хуже абсента».
Обозревая Осенний Салон 1905 года, Гертруда обратила внимание на картину Матисса Женщина в шляпе. Появление этой картины вызвало бурю у негодующих посетителей. Подробно описывая то посещение, Гертруда заметила, как публика «умирала со смеху от картины и пыталась отковыривать краску». Понять такое Гертруда не могла, портрет казался ей совершенно естественным. Несмотря на явное неодобрение Лео (ему не понравились крупные мазки), решено было купить эту картину. Попытка сбить назначенную цену в 500 франков до 450 потерпела неудачу. Практически нищий Матисс, а точнее его жена, стояли на своем, и Стайны уступили. Последовало личное знакомство с художником, его женой и как следствие новые покупки. В течение нескольких лет семья Стайн, включая Майкла и Салли, стали не только близкими друзьями Матисса, но и практически его патронами, регулярно покупая его картины.

Время шло, стены постепенно увешивались работами различных художников, а Стайны приобретали известность в артистических кругах Парижа. Собрание стало одной из достопримечательностей города. Там подобралась удивительная коллекция картин: Гоген, Сезанн, включая портрет жены художника в голубом платье, несколько акварелей, пейзажи с купающимися и т. д.; небольшой Мане, Эль Греко; несколько Ренуаров, включая купальщиц в лучах солнца, два отличных Матисса; один Воллотон, кое-что из Мангена, Пюи, Пикассо и т. д.
Лео же превратился в страстного пропагандиста нового искусства. Желая поделиться своими наблюдениями, мыслями и анализом художественного богатства, скопившегося на улице Флерюс, они с сестрой устраивали субботние вечера. Приглашались друзья, начинающие и известные художники, писатели и поэты — одни и с подругами, знакомые американцы, и просто визитеры. Чай, иногда скромный ужин и разговоры без устали до глубокой ночи. Лео писал позднее: «Люди приходили, и я объяснял, потому что объяснять было моей натурой».

Собиравшаяся компания являла собой смешение творческих личностей, богемы, людей, чья профессия была далека от искусства. В разных углах салона можно было услышать с полдюжины, если не больше, европейских языков. Вскоре Лео и Гертруда, по примеру Натали Барни, хозяйки другого салона, упорядочили систему появления гостей. Близкие друзья приходили на пару часов раньше на обед. Все остальные появлялись к девяти вечера.

Почти все посещавшие вечера на улице Флерюс в своих воспоминаниях не могли пройти мимо полученных впечатлений, настолько интересными и насыщенными они были.
Нина Озиас, ставшая впоследствии женой Лео, описала посещение вечера (примерно в 1905 году) у Стайнов:

Студия была заполнена до отказа гостями, одетыми скверно, как и я. Ли [приятель Нины] начал беседу с Лео. Оба уселись на полу в углу большой комнаты, отделившись от толпы, и обсуждали нечто, о чем я и понятия не имела. Я застыла как жаворонок, очарованный сверкающим зеркалом, безмолвная, не в силах оторвать глаза от Лео…. Его сестра, мадмуазель Гертруда Стайн, чудная, энергичная женщина, подошла ко мне и любезно раскрыла передо мной большую папку рисунков. Ее замечательный голос, напоминающий тяжелый бархат, обратился ко мне, но бесполезно — я не разбиралась в том, что она говорила. А Лео говорил в течение двух часов… Когда мы вместе со всеми уходили, некоторые в холле вслух посмеивались и вовсю вышучивали те картины, которыми восхищались внутри. Те, кто приходили к Стайнам смеяться и полузло/полушутя хихикали, уйдя не ведали, что все равно в них произошли изменения благодаря знакомству с этими картинами.

Лео терпеливо, вечер за вечером, преодолевая инерцию гостей, истолковывал, поучал, объяснял — всегда пропагандируя необходимость экспрессии в искусстве. Разговор вертелся вокруг вопросов литературы и искусства, хотя некоторые, как заметил один из посетителей, «едва ли оставляли напитки». Хозяева приветливо переходили от группы к группе, поддерживая дружественный настрой вечера.

Американский писатель и журналист Хатчинс Хапгуд отмечал приятную и привлекательную атмосферу — простую, человеческую, без претензий. От спокойной Гертруды, обычно молчаливой, веяло теплом, выражавшимся в особом всплеске рук и сердечном смехе (тот же Хапгуд отмечал разительную перемену, происшедшую с Гертрудой после Первой мировой войны).

В 1905 году Лео в поисках произведений нового искусства набрел на Пикассо т. н. розового периода. Приобретя небольшую картину, Лео захотел показать сестре и другие работы художника, для чего оба отправились к галерейщику Саго, бывшему клоуну. Вот как описывает процесс покупки известной картины Пикассо Девочка с цветами сама Стайн:

Гертруде Стайн картина не понравилась тем, как были написаны ступни и ноги, ей виделось что-то жуткое, что пугало и отталкивало ее. Они с братом чуть не поссорились из-за этой картины. Ему картина нравилась, а она даже видеть ее в доме не хотела. Саго, поймавший обрывок спора, сказал: «Да в чем проблема, если вам не нравятся ступни и ноги, давайте ее гильотинируем и все дела, оставим одну голову». Нет, не пойдет, согласились все, но так ничего и не решили.

Лео, в конце концов, картину купил, и, когда сообщил о покупке сестре, та, обедая, выронила нож с вилкой: «Ну, вот, ты испортил мне аппетит. Я ненавижу эту картину с ногами, как у обезьяны». Но впоследствии не захотела расставаться с ней.
Тем не менее и Лео и Гертруда решили поближе познакомиться с художником.
Обратимся к Фернанде Оливье, сверстнице и подруге Пикассо, прожившей бок о бок с художником с осени 1905 года до мая 1911. Она оставила работу модели, перебралась к нему и разделяла с ним нищенскую жизнь в муравейнике Бато Лавуар, а чуть позже благополучную жизнь в квартире буржуазного бульвара Клиши. Как утверждал биограф Ричардсон, несмотря на долгое совместное проживание, Пикассо не захотел сделать Фернанду женой, поскольку «она была чересчур склонной к выкидышам, чтобы стать матерью, чересчур праздной, чтобы стать хорошей домохозяйкой, и чересчур независимой, чтобы подчиниться его тирании» (Пикассо имел привычку запирать красавицу Фернанду, когда ему приходилось одному покидать квартиру). Фернанда оставила такую запись в дневнике после появления в их квартире Стайнов:

У нас в студии неожиданные посетители. Два американца, брат и сестра — Лео и Гертруда Стайн. Он выглядит как профессор — лыс, в очках с позолоченной оправой, с длинной рыжекрасной бородой и с проницательным взглядом. Его высокая, негибкая фигура принимает какие-то странные позы, а сам он производит резкие, нервные движения — типичный немецко-американский еврей. Она — толстая, невысокая, массивная, с красивой, крепко посаженной головой с изящными, ярко выраженными, правильными чертами и умными глазами. У нее понимающий взгляд, она сообразительна и обладает ясным и здравым умом. Ее голос, как, впрочем, и вся внешность типично мужские.

Обе стороны обсудили современное искусство, его артистическую ценность и влияние в будущем на развитие всех направлений живописи. Обе женщины понравились друг другу. Брат и сестра покинули студию, унося работ на 800 франков. Для сравнения: в то время месячный бюджет Пабло и Фернанды составлял примерно 40 франков. Частенько еда и иные необходимые вещи покупались в кредит и оплачивались позднее после удачной продажи работ.

Лео и Гертруда пригласили новых знакомых посетить их субботний салон. Пикассо пришел в восторг. В Автобиографии Пикассо представлен как молодой «красивый чистильщик сапог». Он был худощав, смугловат, энергичен, с большими, как озёра, глазами; вспыльчив, но не груб. За ужином он сидел рядом с Гертрудой, и она взяла его кусок хлеба. «Это — заметил Пикассо, настойчиво выхватывая его назад, — это мой хлеб. Она засмеялась, а он пришел в смятение. То было началом их дружбы».

Появление Пикассо в доме Стайнов радикально изменило характер субботних вечеров. Он привел с собой кучу друзей — художников, поэтов, арткритиков. И, разумеется, их подруг, которые разбавляли несколько чопорную атмосферу дома. Долгое время на встречах две фигуры — Матисса и Пикассо — притягивали внимание собравшихся.
Матисс, в расцвете сил, вдохновенно защищал свой метод против осторожного натиска начинающего Пикассо. Матисс всегда разговаривал спокойно, доходчиво и демонстрировал непоколебимую решимость убедить слушателей в своей правоте. Пикассо, наоборот, редко занимался подобными разговорами. Он почти всегда был язвителен к тем, кто не готов был понять и принять его.
Гертруда и Лео не пришли к единому мнению, кто ‘открыл’ Пикассо. Не так уж это и важно. Даже если довериться деталям, подтверждающим ‘приоритет’ Лео, Гертруда оказалась тем человеком, кто с самого начала поддерживал и восхищался Пикассо. Лео, увы, кубизм не принял.

По словам Фернанды, Пабло так привлекла физическая внешность мадмуазель Стайн, что он предложил нарисовать ее портрет, даже не ожидая, пока познакомится с ней поближе. Обстоятельства предложения неизвестны, но точно известно, что Гертруда портрет не заказывала и не платила за него — то был подарок художника. Скорее всего, Пикассо понимал, что новые знакомые не только финансово обеспеченные покупатели, но и, что еще важнее, убежденные сторонники и пропагандисты современного искусства.
Если в отношении Лео Пикассо ошибся, то Гертруда оказалась его верной и пылкой сторонницей до конца жизни. Она постоянно поддерживала дружбу с Пикассо, приобретала его работы, и как могла, продвигала его имя.

Уже в том же 1905 году знакомые Гертруды по Балтимору, ставшие позднее известными коллекционерами, сестры Коун приобрели по ее совету несколько работ художника. А весной 1906 года другой коллекционер и галерейщик, Воллар, также поддался ‘пропаганде’ модернизма на субботних вечерах и купил 20 работ на сумму 2800 франков. На радостях от такого успеха Пабло и Фернанда уехали в Испанию навестить его родителей и друзей.

Знаменитый портрет Гертруды создавался довольно странно. Начав его в 1905 году, Пикассо оставил его неоконченным и уехал в Испанию. Гертруда замечает: «Однажды внезапно он закрасил всю голову. Когда я смотрю на тебя, — сказал он раздраженно, — я больше тебя не вижу». Закончил же картину по памяти осенью 1906 года, как только вернулся из поездки в Испанию.

«Как ни странно, — утверждается в Автобиографии, — никто из них не помнит, как выглядела эта голова». Зато довольно хорошо разобрались позднее искусствоведы, просветив, уже в наше время, картину и обнаружив несколько вариантов положения головы и другие изменения в портрете. Отметив необычное количество понадобившихся сеансов (якобы порядка 90), многие критики пришли к выводу, что Пикассо переживал период неуверенности. Его т. н. розовый период подходил к концу, и художник искал новые возможности и перспективы развития своего творчества. Можно, конечно, подвергать сомнению утверждение Гертруды о 80–90 сеансах (добираться пешком, да еще около 5 км только в одну сторону!) (Как и следующее утверждение из Автобиографии: «никто не позировал Пикассо с тех пор, как ему было шестнадцать») за несколько месяцев (Фернанда о таком событии, несомненно упомянула бы), но то, что картина далась Пикассо с трудом, не вызывает сомнения. В любом случае, Пикассо сумел передать внутреннее напряженное состояние Гертруды, ее интеллект. Очевидна монументальность модели. Оба остались довольны портретом. Отвечая на критику, что внешнее сходство не очень заметно, Пикассо выразился просто: «Неважно, потом она станет похожа». Гертруда писала о портрете: «Для меня — это я, и это единственное изображение, которое для меня всегда останется таковым». А для художника это полотно стало поворотным пунктом в творчестве, и вскоре появилась радикальная работа Авиньонские девушки (Les demoiselles dʼAvignon).
Лео (в самом начале) и Гертруда безоговорочно приняли сторону Пикассо.
Салли, по-прежнему влюбленная в живопись Матисса, собираясь стать профессиональной художницей, уговорила его организовать школу, где могли бы обучаться живописи все желающие. Майкл пришел на помощь, школа была создана и просуществовала 4 года. Инициатива Салли привела к разделению общих знакомых на два лагеря — приверженцев Матисса и сторонников Пикассо. Майкл полностью доверился вкусу жены. Салли даже организовала собственный салон по образцу салона на улице Флерюс, увешанный полотнами Матисса. Посетители, загипнотизированные Салли, покидали ее квартиру, готовые чуть ли не тут же купить Матисса (Салли Стайн так и не стала профессиональной художницей. Через несколько лет после открытия школы, к всеобщему изумлению, она оставила живопись и превратилась в активную сторонницу учения Церкви Христовой).

Салли и Майкл Стайн стали обладателями крупнейшего собрания работ Матисса, а Салли — его ученицей, пылкой сторонницей и ярым пропагандистом его искусства (Незадолго до начала Первой мировой войны Майкл и Салли уступили просьбе Матисса и отослали большую и лучшую часть его работ из своей коллекции на выставку в Германию. Боясь, что выставку целиком арестуют как вражескую, картины распродали по мизерной цене).

Знакомство Пикассо и Гертруды довольно быстро переросло в длительную дружбу, хотя временами с некоторым охлаждением. Их многое сближало: оба — иностранцы — французский язык оставался долгое время чужим для обоих, оба были достаточно жесткими людьми в принятии решений, оба целенаправленно стремились к славе. И оба служили друг другу средством к ее достижению. Сама Гертруда не имела, в отличие от брата, каких-либо художественных критериев для оценки уровня того или иного художника или картины. Разве что особую симпатию питала к картинам, нарисованным маслом, что неоднократно подчеркивала. Она сама признавалась: «Коль скоро картина написана масляными красками, написана на плоской поверхности, написана всяким, кому это нравится, или кого специально наняли или кому-то просто интересно рисовать, обучен он этому или нет, я всегда посмотрю на нее, и она всегда привлечет мое внимание».
Несомненно, острый глаз («глаз художника», по выражению Франсиса Роуза) и интуиция у нее были, т. е. она видела картину точно так же, как видел ее сам художник. Это — большой дар, и она воспользовалась им в полной мере.

Открытие и продвижение Пикассо следует признать ее заслугой. «Я была единственной в то время, кто понимал его, возможно потому, что выражала в литературе то же самое, потому еще, что была американкой, и как уже говорила, у испанцев и американцев довольно похожий подход к пониманию вещей». Хотя такое утверждение достаточно спорно, следует признать, что Гертруда в деятельности коллекционера и патрона искусства отдавала предпочтение испанцам. Кроме Пикассо, можно назвать Хуана Гриса, Пикабия; да и Франсис Роуз — потомок старинного испанского рода. Если же разыскивать общность в их художественном методе, то тут объективного исследователя может постичь неудача.

Росла дружба Гертруды и Пабло, и ее слово в вопросе приобретения картин Пикассо становилось все тверже и весомее. Уже Пикассо, прежде чем выставлять картины на вернисажах и галереях, приглашал брата с сестрой к себе в студию — им отдавалось предпочтение.
В 1908, году после посещения художником Испании, в его палитре появились первые кубистские элементы. По мнению Гертруды, кубизм мог быть открыт только испанцем, ибо он проистекал от испанских пейзажей, испанской земли, испанских городов. И хотя брат с сестрой приобрели большое количество картин Пикассо, именно тогда и наметилось расхождение их вкусов, которое впоследствии, в совокупности с иными обстоятельствами, привело к их взаимному отчуждению.

Тут надо отметить следующее. Гертруда отличалась громадной начитанностью, любовью к музыке и ко всему артистическому. Посещение выставок, постоянное общение с братом и художниками сформировали определенное восприятие живописи, но специального художественного образования у нее не было. В отличие от сестры, Лео же не только буквально пропадал в художественных галереях, не только прошел профессиональную подготовку как художник, но много рисовал сам и довольно неплохо. В своей книге-эссе Appreciation он убедительно и со знанием дела излагает свою жизненную философию и свой взгляд на развитие искусства. Он начал с увлечения искусством Ренессанса, в конечном итоге к нему и вернулся. Признавая многогранный талант Пикассо, он тем не менее отверг кубизм, считая, что такое направление в живописи нарушает принципы искусства, обрывает связь между картиной и зрителем.

Гертруда, возможно, потому и приняла кубизм, что не была привязана ни к каким особым концепциям изобразительного искусства, а была просто вдумчивым, интеллектуальным любителем, интересующимся искусством и прекрасно ориентировавшимся в нем. Именно такой она и предстает в своих эссе о Пикассо и других художниках. Лео же никак не мог простить сестре ее приверженности кубизму, объяснив расхождение во взглядах близнецовым соперничеством, «необходимостью исключить меня».

* * *

Атмосфера квартиры на улице Флерюс, кроме разговоров об искусстве, наполнялась временами и дебатами о Фрейде и Вейнингере. Заводилой всех разговоров являлся Лео, усиленно заинтересовавшийся в ту пору психоанализом.
Предположительно в 1906 году он приобрел английский перевод книги Вейнингера Пол и характер и обсуждал ее со своими друзьями и знакомыми.

Пол и характер — единственное произведение двадцатитрехлетнего гения Отто Вейнингера, только что окончившего колледж. Спустя несколько месяцев после выхода книги он покончил с собой — демонстративно, в том же отеле и в той же комнате, где жил Бетховен.
Книга вызвала огромный резонанс в мире, ее перевели на многие языки, и до сих пор она считается одной из важнейших в психологии, сексологии, искусстве и иных смежных науках, вызывая постоянные дискуссии, а порой и осуждение.

Вейнингер утверждал, что различие людей по половому признаку никогда (или почти никогда) не бывает полным. В каждой особи он полагает наличие как мужского, так и женского начала и по их соотношению определяет степень ‘маскулинности’ и ‘фемининности’. Его закон гласит, что в половом соединении всегда сходятся, или должны сходиться, идеальный мужчина и идеальная женщина. И если в паре у мужчины недостает доли ‘маскулинности’, он должен для сильного полового сродства ‘добирать’ нехватающую ему часть у партнера. То же самое справедливо и относительно женщины. Вейнингер вообще считал, что гомосексуальная любовь гораздо более возвышает женщину, чем гетеросексуальная.

Лео на заре увлечения психоанализом, видимо, во многом соглашался с Вейнингером. Одна свидетельница приводит услышанное от Лео: «Если отвлечь ум женщин от их лона, им можно помочь в интеллектуальном развитии».

Многие элементы теории Вейнингера точно вписались в мировоззрение Гертруды, дав ей отныне теоретическую основу. В ответном письме университетской подруги Вокер находим: «В свободное время прочла книгу по вопросам пола [Пол и характер], которая, как ты сказала, точно выражает твои взгляды — ту, которую написал венский лунатик. В твоем письме меня поразила твоя ошибка — очевидно, что книга написана после того, как он рехнулся, а не прежде».

Несколько положений в книге определенно должны были привлечь внимание и симпатию Гертруды. Прежде всего, вывод о том, что люди по природе своей в подавляющем числе бисексуальны. Вот и оправдание происшедшего с ней в Балтиморе. В записных книжках Гертруды имеется такая фраза: «Пабло и Матисс обладают маскулинностью, характерной для гениев. Moi aussi, возможно». (Я тоже (франц.))

Не могла Гертруда не обратить внимание и на следующий постулат Вейнингера: «Служанкой рождаются, а не становятся, и существует множество женщин… ‘прирожденных служанок’». И еще: «женщина, которая привлекает к себе мужчин и желанна женщинам, есть наполовину мужчина».

Гертруда считала Вейнингера единственным, по-настоящему современным ученым, чья теория тверда, логична и лишена противоречий.
Откуда известно о таком поклонении Гертруды Вейнингеру? Письмо подруги уже приведено выше. Другим доказательством служит почти детективная история, автором которой стал молодой ученый-филолог Леон Катц. Ученый обнаружил личные записи Гертруды, никоим образом не предназначенные для публики. Записи, сделанные в блокнотах, на отдельных листочках, на обрывках бумаги содержат планы касательно нового романа, замечания, комментарии, цитаты и пр. Стайн хранила каждую бумажку. По свидетельству Катца, перед Второй мировой войной Гертруда решила для сохранности передать рукописные материалы в Йельский университет. Материалы эти сваливались в спешке, в одну кучу вместе со счетами и прочими квитанциями. «Никогда нельзя сказать, не окажется ли лист из прачечной самым важным документом» — приговаривала Стайн. Два пакета бумаг, завернутых в коричневую бумагу, лежали вместе с рукописями книги Становление американцев. Они не предполагались для хранения, но случайно были вывезены вместе с рукописями. Свертки открыли и там обнаружили гору миниатюрных записных книжек и несколько школьных блокнотов. Когда все обрывки, блокноты и тетради были собраны, они представили «поразительную целостность дискурса, который (в сочетании с письмами того периода) может рассматриваться единственным оставшимся не опубликованным произведением Стайн под названием Записные книжки» (Все черновики обнаружил, классифицировал и перевел Леон Катц. Они явились основой его диссертации Становление Становления Американцев, где автор проследил и проанализировал стиль и идеи, заложенные в романе).

Вот записные книжки Гертруды тех лет и содержат характеристики многих окружавших ее лиц, которых она расклассифицировала, прибегнув к Вейнингеровским признакам. И составила диаграммы относительного соответствия качеств своих героев. Токлас в интервью в 1952 году отмечала, что составление диаграмм было страстью Гертруды: «То были диаграммы характера. Связь самой глубинной природы одного человека к другому; сравнение, различие и схожесть». Нет сомнения, что книга Вейнингера подтолкнула ее к такому подходу. Разработанная ею типология легла в основу фундаментального произведения — романа Становление американцев.

Работа над семейной сагой была начата примерно в 1905–1906 годах и предположительно развернулась летом 1906 года, во время отдыха в Италии, в Фьезоле. Там она днем гуляла и обдумывала содержание и развитие романа, а по ночам упорно трудилась над текстом.
Так же повелось и в Париже — вечер отводился визитерам, а ночь — работе. Сон продолжался до полудня. Писала она на обрывках бумаги карандашом, затем переписывала в тетради чернилом. Почерк ее со студенческих времен никак не улучшился.

Ей потребовался помощник, умеющий печатать. Небольшая портативная машинка у нее была, но печатать она не умела. Выручила старая подружка из Балтимора. Этта Коун, проводившая время в Париже, предложила свои услуги и «дотошнейшим образом перепечатала рукопись, буква за буквой». Стоило ли приезжать из американского Балтимора в Париж, чтобы проводить время за пишущей машинкой? И тут, косвенно, не обошлось без Лео Стайна и взаимной симпатии молодых женщин.

Частые визиты Лео в Европу и его полные восхищения рассказы о путешествиях разожгли у Этты желание посетить далекий край. И в течение нескольких лет, начиная с 1901 года, Этта регулярно приезжала летом в Европу, проводя время частично в Италии, частично в Париже. В Париже девушка присоединялась к Гертруде, и они вместе совершали походы по памятным местам, магазинам и музеям. Несомненно, Гертруда постаралась втянуть новую знакомую в сферу психологических изысканий. Запись в дневнике Этты от 15 сентября 1901 года: «разговаривала с Гертрудой о ее любимом предмете — взаимоотношении полов».

Так уж вышло, что в том же году Этта и Гертруда вернулись в Америку на том же корабле. Похоже, что именно там они достигли еще большей интимности: «Необыкновенно прекрасный день; я его провела в основном внизу, в прекрасном настроении, день, который выявил самые совершенные качества Гертруды. Мое тщеславие…». Эта запись, необъяснимо оборванная, в дневнике особенно контрастирует с двумя предыдущими, содержащими жалобы на дурное настроение и самочувствие.

Этта и Гертруда еще несколько раз встречались в Европе и проводили долгие часы и дни вместе. Вот некоторые записи тех лет: «Гертруда и я лежали на кровати, курили» или «Гертруда проявила себя в лучшем виде, и мы были счастливы».
В 1905 году Этта сняла небольшую квартирку в том же доме, где проживал Майкл Стайн. К тому времени мучительный балтиморский треугольник распался. Гертруда почти успокоилась и ввела Этту в свое окружение.

Не удивительно, что при сложившейся ситуации Этта с готовностью села за пишущую машинку, чтобы помочь подруге. Этта вернулась в Балтимор в 1907 году, и в перерыве между последующими наездами в Европу постоянно поддерживала переписку с Гертрудой: «На всей земле у тебя нет лучшего и более признательного друга» (из письма, август 1909 год). Забегая вперед (придется это делать не один раз), можно сказать, что отношения между Гертрудой и Эттой заметно пошли на спад, когда у Гертруды появилась в Париже новая любовь. И окончательно испортились, когда сестры Коун занялись приобретением картин на том же поле, где хозяйничала семья Стайнов (Пикассо, Матисс и т. п.).

Вернемся к роману Становление американцев. Стайн называла его истинным началом модернизма в своих сочинениях. По ее признанию, это не просто самый обычный роман с фабулой и диалогами для развлечения, а запись становления достойной семьи.
Сюжет ее не был продуман с самого начала, постоянно расширялся; Гертруда вкладывала в произведение все новые наблюдения и размышления. В завершенном произведении повествуется о двух эмигрантских семьях — Денингах и Херсландах, по отдельности прибывших в страну, но поселившихся в одном и том же городе. Спустя годы семьи разъехались. Херсланды переехали жить в Госсоль (так Гертруда назвала Окленд), а Денинги остались в Бриджпойнте (Балтимор). Впоследствии жизнь обеих семей переплелась, поскольку Джулия, дочь Денингов, и сын Херсландов Альфред влюбились друг в друга. Отец Джулии предостерегал ее против брака с Альфредом, но Джулия настояла на своём. Союз молодых, в конце концов, распался.

В романе едва прощупывается фабула, ее элементы вкраплены в длинные рассуждения. В какой-то момент исчезает рассказ о становлении семей, и сравнительно конвенционный нарратив под влиянием идей Вейнингера приобретает черты психологического исследования, классификации «всякого, кто жил, живет и будет жить». Автор целиком ударяется в анализ человеческих типов (Вейнингер, Вейнингер!). Один из разделов так и начинается: «Я пишу для себя и незнакомых мне людей <…> Никто из тех, кого я знаю, не захочет прочитать это». Чуть дальше: «Я наблюдаю, сравниваю и классифицирую их». Стайн как бы предупреждает, что в дальнейшем вся характерология коснется окружающих ее людей.

Проводя впоследствии сравнение со сборочными конвейерами, Стайн говорила: «В Становлении американцев я творила продолжающееся настоящее, продолжающееся начало снова и снова, как делают автомобили или что-нибудь еще, каждый раз с начала».
Роман вышел длинным, 925 страниц. Немного найдется людей, даже специализирующихся в изучении прозы Стайн, прочитавших его до конца. Журналистка Катрин Анн Портер образно сравнила Становление американцев с Улиссом — чтение и того и другого представляет собой постоянную работу. Попытка Стайн описать характеристику всевозможных характеров повергла даже ее сторонников в смятение. Авторитетнейший американский литературный критик Эдмунд Вилсон, восхищавшийся первыми творениями Стайн, разочарованно написал, что не смог прочесть книгу до конца и не думает, что это можно сделать (автор должен признаться, что с трудом прочел роман, и то в сокращенном издании From The Making of Americans: gleanings from the book by Gertrude Stein объемом в 213 страниц).

Роман писался вплоть до 1911 года, регулярно пополняясь новыми характеристиками — в жизни Гертруды Стайн появилось за те годы достаточно много объектов для наблюдения и анализа.
Одновременно Гертруда работала и над книгой со странным названием A Long Gay Book (Длинная веселая книга) (некоторые исследователи полагают, что gay в данном случае есть намек на гомосексуальность). В ней, судя по заметкам в рукописи, Стайн намеревалась добраться до «истинной природы женщин», анализируя Сару и ее ближайшее окружение.
К полному удовольствию писательницы, в этом окружении вскоре оказались интереснейшие типы — прибывшие из Калифорнии Аннетт Розеншайн, Элис Токлас и Гарриет Леви.

0

3

Калифорнийский десант
Восемнадцатого апреля 1906 года в 5 часов 12 минут утра в районе Сан-Франциско произошло одно из самых мощных и разрушительных землетрясений в США. Продолжалось оно около минуты, но принесло огромные разрушения. Не меньший урон нанес городу и населению начавшийся пожар.

Узнав о бедствии, Майкл и Салли Стайн немедленно собрались в Сан-Франциско проверить, что сталось с их недвижимостью. С собой они захватили несколько полотен Матисса.

Майкл разбирался с делами, а Салли с увлечением рассказывала родным и знакомым о жизни на другом конце света. Разумеется, показывала и картины. На одну из таких встреч пришла Гарриет Леви, подруга юности, и привела с собой соседку Элис Токлас и двоюродную сестру Аннетт Розеншайн.

Самой старшей из них Гарриет было 39 лет, Токлас — 29, Аннетт — 26.

Гарриет Леви, интеллектуально одаренная, выбравшая независимую, внесемейную жизнь, окончила университет, работала журналисткой в нескольких Сан-Францисских периодических изданиях. Она оставила наиболее яркое воспоминание о жизни молодежи, особенно девушек, в то время и в той среде, где сама воспитывалась и росла.

«Своеволие было единственным развлечением» — такой фразой Гарриет охарактеризовала поведение молодой девушки в зажиточных домах еврейских эмигрантов в месте их концентрации на улице О’Фарелл в Сан-Франциско: «Отложной воротничок, оголяющий шею в дневное время, настораживал мать, свидетельствуя об эксцентричности дочери; ну, а если отступить от нормы еще чуть дальше, то честь девушки спадала, как плохо застегнутая юбка». Образование в колледже, хотя и было доступным, считалось нецелесообразным.
Но время брало свое, и молодежь с улицы О’Фарелл, отвергая сватовство и раннее замужество, сбросив религиозную скованность и устоявшиеся традиции, пыталась следовать другой дорогой. Это в полной мере относится к упомянутой троице женщин, а одной из них — Элис Токлас — предстояло сыграть судьбоносную роль в жизни Гертруды.

Рассказы Салли о парижской жизни произвели переворот в головах ее подруг. Перед возвращением во Францию Салли предложила Элис Токлас присоединиться к ним, поскольку ей требовалась помощница в семье. По какой-то причине Элис отказалась и предложила вместо себя Аннетт Розеншайн. Аннетт изучала живопись в Сан-Францисском Институте искусств и возможность побывать в Париже, стать частичкой бурной парижской артистической жизни она не упустила. Неохотно Салли согласилась на замену.

В Париже Аннетт поселилась у Майкла Стайна. Точнее в том же здании, но в пансионе у знакомой женщины. По воспоминаниям Аннетт, все шло хорошо. Гертруда приглашала к себе, а Лео, по своей обычной привычке сопровождать гостей в Лувр, водил туда и Аннетт, выступая гидом, вежливо давая девушке возможность самой осматривать картины по выбору. Но однажды Салли напрямую предложила девушке выехать. Аннетт отказалась — упрямой и самолюбивой она была всегда. В ее воспоминаниях трудно найти причины случившегося. Весьма смутно она ссылается на некий нежелательный фактор, нарушавший обычный режим жизни семьи Стайн. Конфликт разрешила Гертруда, предложив Аннетт переехать к себе. «Трудно донести впечатление, произведенное на меня Гертрудой — писала Аннетт позднее. — Я ощутила динамический магнетизм, некую внутреннюю исключительность, которая хоть и витала в воздухе, но оставалась неопределимой». Истинная правда, ибо Аннетт не только полностью подчинилась Гертруде, но и показывала все письма, получаемые ею из Сан-Франциско. Травмированная с детства из-за деформации лица (у нее была заячья губа и волчья пасть), ищущая помощи и доверительности, Аннетт жаждала моральной поддержки Гертруды и не сопротивлялась психологическому воздействию старшей и опытной наставницы. Позднее Аннетт поняла, что оказалась интересным объектом для анализа: «Подопытный кролик в образе человека свалился ей [Гертруде] на колени, и отныне она могла контролировать меня». Выбора у Аннетт не оставалось, и она вынуждена была сносить аналитические сеансы Гертруды. Девушка, хотя и презирала вопросы и нравоучения, но с другой стороны сумела оценить мудрость своего ментора и, когда обращалась к ней со своими проблемами, всегда получала стоящий совет. В вопросах секса, однако, Гертруда увильнула от ответа, заявив, что это — индивидуальная проблема, и каждый должен решать ее сам для себя.

Практическая же сторона сотрудничества Аннетт и Гертруды свелась к тому, что девушка переняла роль Этты Коун, только расширенную. В добавление к печатанию, она выполняла и всякие другие мелкие поручения. Этта, прослышав о новом секретаре, в письме к Гертруде поинтересовалась, «выполняет ли преемница на моем месте свои обязанности, на что она посягнула и печатает ли на машинке».
Аннетт непрерывно слала письма в Сан-Франциско, уговаривая Элис и Гарриет приехать. И, на удивление, своего добилась. Гарриет до того уже бывала однажды в Европе, для Элис же удрать из дому, да еще в Париж — такой случай мог больше и не представиться.

Элис Бабетт Токлас родилась в еврейской семье эмигрантов — польских по отцу, немецких по матери. Пока мать была жива, девочка училась в частных школах, бабушка занималась с ней музыкой. Элис отлично играла на фортепьяно, получила музыкальное образование в университете и степень бакалавра. И продолжала совершенствоваться как музыкант, беря уроки игры на пианино у Отто Бендикса, ученика Листа, в Сиэттле. Там она проживала с подругой, тоже музыкантом, периодически выступая в концертах.

Все складывалось для нее вполне благополучно, но когда Элис исполнилось двадцать лет, умерла мать. Отец с братом переселились к деду в Сан-Франциско. Элис пришлось вернуться в семью и взвалить на себя обязанности домохозяйки и домработницы. У деда частенько гостевали другие родственники — дядья и братья. Девушке практически пришлось обслуживать все мужское население дома. С ее мнением не считались, ее попросту не замечали. После обеда зажигались сигары и начинались разговоры о политике и бизнесе; Элис ускользала к себе в комнату. Оставшись наедине, она находила отдохновение в близких ей по духу произведениях Генри Джеймса. Джеймс, американец, большую часть жизни прожил в Англии. Серия его романов построена на столкновении американцев с европейской жизнью, во многих аспектах более раскованной и привлекательной. В предисловии к роману Послы он писал: «Живите как можно полнее; не поступать так — совершать ошибку. Если у вас этого не было, что же у вас было?». Достаточно привлекательная максима для Элис в тогдашнем ее положении.

Благодаря подругам — Аннетт Розеншайн, поступившей в художественную школу, и позднее Гарриет Леви, журналистке, — Элис смогла общаться с местной творческой молодежью и иметь возможность, хоть и редко, наслаждаться их компанией.
Элис выдавали деньги на ведение хозяйства. Она с трудом и искусно управлялась с бюджетом. На свои личные нужды денег почти не оставалось. В ту пору все вокруг одевались в цветастую одежду, а Элис носила простую, почти монашескую одежду, строгую, застегнутую с пят до головы. По субботним вечерам отец брал ее с собою в какую-нибудь таверну, иногда в компании с Аннетт Розеншайн и ее отцом. Девушки могли лишь украдкой кидать взгляды на привлекательных молодых людей да перемигиваться с ними. Иногда обеим удавалось избежать опеки родителей и домашней работы и принимать участие в различных празднествах и гуляниях.

Каждую весну Элис устраивала двухнедельный побег-отпуск, отправляясь с Аннетт или Гарриет в Монтерей — артистическую колонию, где поселялась в глинобитном домике, известном как Шерман Роуз (Розы Шермана(англ.)). Там жила сеньорита Бонифацио. Легенда гласила, что генерал Шерман, будучи молодым лейтенантом, посадил розовый куст и обещал сеньорите вернуться, как только куст зацветет. Розы разрослись и цвели — все кусты, за исключением одного, посаженного Шерманом. Генерал так и не вернулся.

Деньги Элис собирала в течение года, большую часть которых выручала продажей ненужной одежды или не используемого домашнего инвентаря.

Наступал долгожданный отпуск, монашеское одеяние сменялось сверкающим красным платьем, и Элис уезжала в Монтерей. Живя в Шерман Роуз, она много читала, общаясь знаками (улыбками и кивками) с сеньоритой, встречаясь со знакомыми. На какой-нибудь день каникул она отправлялась в фешенебельный отель Дель Монте, обедала, бывало и в одиночку, заказывала четырехколку и объезжала океанское побережье. После чего возвращалась обратно в Шерман Роуз.
Однажды Гарриет провела неделю с Элис в такой поездке:

Последнюю ночь нашего пребывания мы отмечали ужином во французском ресторане Луи. Бифштекс, двойная порция жареного по-французски картофеля, бутылка шампанского, и мы послали к черту всех дедушек, дядьев, немецких братьев и всё, мешавшее жизни, свободе и достижению счастья… В упоении от полной свободы, Элис вскочила на стол, подняла бокал кверху. «Вечное проклятие умнику (Дед Элис купил тракт в долине Сан-Хоакин и яростно сопротивлялся вместе с родственниками постройке железной дороги в долине. Домашние присвоили ему кличку Crackeijack — умник) долины Сан-Хоакин» — вскричала она, и мы выпили, давясь от смеха. Вот такой единственный акт раскрепощения возвращал ей душевное равновесие.

На следующий день она вернулась в Сан-Франциско, вновь облачилась в простой наряд, и начался очередной год ее безупречной службы на благо деда Левинского и всего сонма родственников.

После смерти деда отец переехал в меньший дом. Брат требовал все меньше внимания, и у Элис появилось достаточно свободного времени. Об этом периоде жизни девушки известно немногое.

К моменту землетрясения она уже давно перешагнула возраст, когда большинство сверстниц обзаводились семьями. Неудивительно, что и Аннетт и Гарриет по-прежнему оставались ее подругами.

* * *

Для поездки в Европу Элис нужны были средства. Она и так была в долгах из-за нескольких купленных меховых вещей. Гарриет одолжила ей тысячу долларов (Как-то Гарриет напомнила Гертруде о том, что Элис должна ей деньги, Стайн то ли в шутку, то ли с оттенком неуважения, ответила: «Ничего страшного, Гарриет, мы на тебя не в обиде»), чтобы расплатиться с долгами и отложить часть на поездку. Отца Элис уговорила довольно быстро, предполагалось ее скорое возвращение. В августе 1907 года обе подруги отправились в Европу на поиски развлечений.

Элис в своих воспоминаниях весьма скупо описывает детали путешествия, равно как и финансовое обеспечение поездки; денег, одолженных у Гарриет, вряд ли хватило бы на длительное пребывание в Европе. Не пишет она, и как долго они планировали проводить время во Франции.

Восьмого сентября Гарриет и Элис прибыли в Париж и остановились в отеле.
В тот же день Майкл Стайн послал им приглашение на обед. На обеде присутствовала и Гертруда. Там и произошла знаменательная для двух женщин встреча. Даже спустя более полувека Элис сохранила трепетные, полные любви воспоминания:

Гертруда Стайн целиком завладела моим вниманием. Она предстала передо мной золотисто-смуглым явлением, опаленная солнцем Тосканы, с золотым мерцанием теплых каштановых волос. На ней был коричневый, вельветовый в рубчик костюм, на груди — большая круглая коралловая брошь. Когда она говорила, немного, или смеялась от души, мне казалось, что ее голос доносится именно из этой броши. Голос не был похож ни на какой другой — глубокий, сочный, бархатистый, как мощное контральто, как два голоса. Она была крупная и грузная, с маленькими деликатными руками и прекрасно вылепленной уникальной головой. Ее часто сравнивали с головой римских императоров…

Почти сорокалетняя Гарриет, на 7 лет старше Гертруды, интересовала последнюю только с точки зрения психологии. А вот Токлас с первого же знакомства целиком привлекла ее внимание своей необычной внешностью. Вот портрет Элис, описанный одной знакомой:

Стройная и хрупкая, смуглая, с прекрасными серыми глазами и ниспадающими ресницами — у нее был опущенный еврейский нос и приспущенные веки; уголки алого рта и мочки ушей прогибались под весом черных, волнистых еврейских волос с длинными тяжеловесными восточными серьгами… Она выглядела как библейская Лия в своем почти ближневосточном наряде: черные волосы, грубые цепочки и украшения, меланхоличный нос.

Прочитав строки об Элис, можно подумать, что он списан с фотографии, до того словесный портрет выразительно точен.
Стайн немедленно выделила Элис и пригласила ее одну к себе на следующий день, предложив совершить совместную прогулку.
Гертруда сразу поставила себя в превосходящую позицию (не будет ошибкой добавить — по Вейнингеру: служанка-госпожа). Элис опоздала к назначенному часу и, хотя послала предупредительное послание пневматической почтой, встретила суровую ответную реакцию — Гертруда предстала «мстительной богиней», выговорив бедняжке за опоздание: «Никто прежде со мной так бесцеремонно не обращался». В рукописи воспоминаний Элис упоминает, что от такой тирады даже расплакалась. В печатный вариант ‘слезы’ не попали. Вскоре Гертруда сменила гнев на милость, и вместе они прогулялись по Парижу, посидели в кондитерской. Гертруда пригласила приезжих на обед.

«В первый же день из меня сотворили идола», записала Гертруда, что и было ее целью.
Хотя Гертруда была старше Элис всего на три года с небольшим, она явно превосходила ее по жизненному опыту, жизненной силе. Элис отметила у Стайн «огромное ощущение жизни, свойственное гению».

С самого момента знакомства Гертруда ввела обеих женщин в круг своих знакомых — Пикассо, Матисса, Аполлинера — и их подруг. И надо заметить, что калифорнийки совсем не чувствовали себя отчужденно в такой компании. Их образование и интеллект вполне пришлись ко двору. Первые дни и недели им только и приходилось, что рассказывать одно и то же — о землетрясении. Гарриет как-то заметила подруге: «Если мы хотим сохранить наше положение в обществе, нам следует добавить что-нибудь, кроме землетрясения». На что Элис заметила: «Мы можем даже сгореть вместе с домом».

Гертруда порекомендовала обеим брать уроки французского языка. И договорилась с Фернандой Оливье, что та станет их учительницей.
Намереваясь задержаться в Париже на долгое время, женщины арендовали квартиру у некоего графа де Курси, но не тут-то было. Решительная Гертруда к тому времени по всей видимости, серьезно ‘положившая глаз’ на Элис, настояла, чтобы они переехали в отель, поближе к улице Флерюс.
Последовали бесконечные совместные прогулки вдвоем (Гарриет постепенно оттерли на второй план), посещения художественных салонов, ателье художников. С самого начала Гертруда отбросила всякую формальность в обращении с новой подругой, чего сама Токлас определенное время не решалась сделать. Не забывала Гертруда и о роли «госпожи». Однажды за обедом Элис вслух заметила, как бы между прочим, что прошлым вечером Пикассо сжал под столом ее руку. Гертруда выронила вилку: «И дальше?». Элис повторила. Гертруда замолчала, размышляя. Затем, минуя Элис, повернулась к сидящей рядом Гарриет и произнесла нравоучительно: «Это может означать многое. Например, случайный, преходящий акт. В таком случае, он не имеет никакого значения, и за ним не последует продолжения. С другой стороны, — продолжала назидание ментор — ее голос приобрел оттенок важности, — если его охватили при этом эмоции, тут, может статься, начало постоянных чувств. Даже любовь».

Постепенно пара становилась неразлучной, совместное времяпровождение быстро сблизило их. Отношения не всегда были безоблачными, главным образом, в первые месяцы. В первых дневниковых записях Гертруда характеризует новую подругу как «жулика, лгунью, лишенную воображения… трусливую, мелочную, бессовестную, посредственную, с грубоватой привычкой торжествовать правоту, беззастенчивую, хамоватую». Элис вспоминала, что в первую же зиму Гертруда обозвала ее старой девой-сиреной. Выражение ‘старая дева’ Элис еще снесла, но ‘сирена’ ей показалась невыносимой. «Впрочем, — добавила она, — к тому времени, когда зацвели лютики, ‘старая дева-сирена’ ушла в забытье, а я собирала дикие фиалки». Возможно, именно тогда Гертруда обнаружила, что Элис «умеет слушать, податлива, недалёка, но умеет завладеть вами…. Постепенно она становится выше вас».

По заметкам Гертруды видно, как со временем записи приобретали положительные нотки, и ранние негативные впечатления сменились более благожелательными. Но когда и как произошел поворот, проследить трудно (Спустя почти сорок лет, когда Элис показали эти записи, она ответила: «Во всяком случае, она не обвинила меня в нелояльности»).

С какого-то момента Элис, переняв обязанности Розеншайн, стала приходить по утрам на улицу Флерюс и печатать написанный прошедшей ночью текст.

А затем Гертруда круто поменяла мнение о своей подруге и влюбилась — окончательно и бесповоротно. Она готова была предложить любовь Элис, но не была уверена, как будет воспринято предложение. Гертруда определила Токлас по Вейнингеру как ‘проститутку’, но сексуально неопытную. Она кое-что знала о прошлом Элис из писем Аннетт, знала и от самой Элис, что та вроде дважды была обручена. Позже одна из небольших зарисовок того времени озаглавлена Разве Нелли и Лилли не любили тебя. Так звали двух близких подружек Элис. Круг обитателей улицы О’Фарелл был достаточно узок, доходили слухи об интимной дружбе Элис с несколькими женщинами. Конечный диагноз Гертруды оказался довольно точен, Элис любила флиртовать, не более того. Как случилось, например, во время путешествия на корабле во Францию. Элис почти все путешествие провела в дружеской беседе с командиром корабля, вызвав явное неудовольствие сопровождавшей Гарриет. А уже на берегу, получив письмо с предложением встретиться, оставила его без ответа, разорвав на мелкие кусочки.

С какого-то момента Гарриет стала помехой. В записных книжках можно найти такое замечание: «[Гарриет] отваживает всех друзей от Элис, одновременно выставляя себя по отношению к ней подругой… Всегда старается продемонстрировать добродетель, и во всем прочем — отвратительна». Гертруда полагала Гарриет соперницей в борьбе за свою избранницу и вела себя соответствующим образом. А как же Гарриет? Некоторое время она продолжала жить вместе с Элис, посещая приемы на улицах Флерюс и Мадам, картинные галереи, иногда сопровождая кого-нибудь из Стайнов на прогулках. Но закралось чувство одиночества, забытости; состояние это переросло в душевный кризис и физическое недомогание. Гарриет не могла пройти и несколько шагов. Душевную травму попробовали лечить религиозными беседами. По совету Гертруды, Салли, к тому времени ставшая адептом учения Церкви Христовой, пыталась вовлечь Гарриет в лоно последователей этой религии и небезуспешно. После нескольких занятий Гарриет уверовала в учение упомянутой церкви: «Сара и Церковь помогли мне ходить». Вскоре Салли надоели эти уроки, и она, не без умысла, порекомендовала скульптору Давиду Эдстрому сделать скульптурный портрет Гарриет. Желанный эффект был получен: за долгие дневные сессии модель влюбилась в скульптора, но Эдстром оказался женатым, и любовное приключение окончилось.

Наступило лето 1908 года. Стайны, как обычно, проводили его в Фьезоле, арендуя обширную виллу и принимая гостей, как приезжих, так и местных. Элис и Гарриет расположились недалеко — Лео и для них снял домик. Тем летом любовь Гертруды стала очевидной всем окружающим. Влюбленные встречались ежедневно, не скрываясь, и обе плакали, особенно Элис. «Она меняла в день по тридцать носовых платков» — не без ехидства отметила Гарриет в мемуарах.

Среди гостей в то лето были сестры Коун. Встреча с ними прошла в напряженной обстановке — если не для всех, то уж для Токлас, несомненно. Этта и Гертруда все еще поддерживали контакты, и Элис была, хотя и не полностью, осведомлена о приятельницах своей любви. «Доктор Кларибель — красива и изысканна, мисс Этта совершенно не такова» — прокомментировала встречу Элис. Неудивительно, ибо младшая сестра постоянно ‘подкалывала’ ее, перевирая фамилию и произнося вместо ‘Toklas’ немецкое ‘taktlos’, что означает ‘бестактный’.
Отъезд Аннетт Розеншайн летом 1908 года лишил Гертруду помощницы и секретаря. Пригласить Элис поселиться у себя и заменить Аннетт выглядело вполне логично. Длительное время Элис, храня лояльность по отношению к Гарриет, пока еще подруге, отказывалась, но, в конце концов, переехала. В сроках существует неопределенность, скорее всего летом/ осенью 1910 года.
Лео, бывшего тогда в Лондоне, известили о появлении в их доме нового жильца. Лео, казалось, не имел ничего против, более того, постоянно присылал Элис открытки с тех мест, где путешествовал. К тому времени Лео изменил многое в своих планах и увлечениях. Он продолжал рисовать картины, но все больше уделял внимания изучению эстетики в искусстве, начал писать эссе и статьи. Кроме того, он полагал, и справедливо, что Элис проследит за питанием сестры.

Лео отвели комнату на втором этаже, но, находясь в Париже, он все реже и реже там появлялся, обзаведясь собственной мастерской.
А для Гертруды началась новая эра — она могла целиком направить любовный, а заодно и исследовательский пыл на Элис. Элис же представилась возможность пребывать в среде талантливых молодых людей, показать себя, дать выход давнему желанию вкусить славы — если и не целиком, то хотя бы разделить ее, находясь в кругу ‘избранных’. Она нашла в Гертруде блестящую личность, достойную ее талантов: теперь она может приложить деловитость, организованность, изобретательность и ум, чтобы продвинуть литературную карьеру Гертруды, равно как, по замечанию Аннетт, «потакать желаниям разбалованного ребенка, мечтавшего добиться собственного успеха».
Элис Токлас вошла в домашнее хозяйство на улице Флерюс служанкой. Так уж повелось, что в последние годы она всегда кого-нибудь обслуживала. Незаменимая в выполнении поручений, Элис была готова обежать весь Париж в поисках духов или другой мелочи для Гертруды. Она постаралась быть незаметной для присутствующих и казалась безмолвным, живописным предметом в окружающей обстановке. Иногда Элис подменяла кухарку, проявляя незаурядное кулинарное мастерство. В Автобиографии каждого Гертруда замечает: «Быть гением требуется много времени. Приходится много сидеть, ничего не делая, действительно ничего не делая». В таком случае присутствие в доме такой как Токлас, сущая необходимость. Именно в эти годы Гертруда и Элис стали любовниками.

Поначалу Элис еще делила время между Гертрудой и Гарриет — она по-прежнему была привязана к своей подруге. Но Гарриет после разрыва романа со скульптором Эдстромом чувствовала себя полностью заброшенной и искала возможность уехать домой.
Такая оказия случилась в 1910 году. Сара Стайн отправлялась к умирающему отцу, и Гарриет решила сопровождать ее. А уже из Америки известила Элис, что не собирается возвращаться, просила отказаться от квартиры и прислать купленные ею картины (В 1912–1913 годах Гарриет вернулась во Францию, сопровождая и опекая свою племянницу Сильвию Селинджер. Она встречалась со Стайнами и Элис).

Исследователи сходятся во мнении, что в сложившейся обстановке Гертруде, возможно, и не хватило бы желания и усердия продолжать литературную деятельность. «Элис, — писал позднее Торнтон Уайлдер, — представилась возможность в полной мере проявлять свой дар такта, заботливости и внимания, на что Стайн могла рассчитывать, обрушивая на нее заряд своих идей».
Ведь мало кто проявлял интерес к тому, что выходило из-под ее пера. Даже Лео не одобрял литературные устремления сестры, считая их чистой бессмыслицей. Гертруда же нуждалась в подпитке со стороны, и Элис сознательно и успешно, но постепенно, заменяла брата.
Каким было участие Элис в писательских замыслах Гертруды, слышен ли ее голос в произведениях писательницы, остается неопределенным. Надо не забывать, что Элис в дополнение к серьезному музыкальному образованию, была весьма начитана. Одно время она была завсегдатаем литературного клуба Секвойя Клаб в Сан-Франциско и даже послала любимому писателю Джеймсу план драмы, основанный на его романе Неудобный возраст. Писатель прислал одобрительный ответ, но предложить себя в качестве драматурга девушка не решилась. Впоследствии Токлас вполне доказала наличие у нее литературного таланта, написав несколько книг и с дюжину статей, рецензий и предисловий. Когда Гертруда дала ей прочесть отрывки из романа Становление американцев, Токлас смогла в полной мере оценить замысел произведения и поддержать Гертруду. И именно в самый нужный момент.

Воодушевленная Стайн примерно в конце 1909 — начале 1910 года приступила к написанию серии литературных портретов. По замыслу портреты, прототипами которых послужили родственники и друзья, должны были отражать психологический анализ характеров, который в течение многих лет проводила Гертруда.

Первая же новелла Ада есть портрет самой Токлас (в рукописи вначале использовалось имя Элис). Гертруда попробовала написать портрет, ничего не выдумывая. Практически весь материал Ады отражает содержание услышанного и обсуждаемого в совместных разговорах.
Дружба с Пикассо, Браком, Аполлинером и другими апологетами кубизма неизбежно должна была оказать влияние на стиль прозы Гертруды. Затрагивая период 1910–1913 годов, писательница как-то высказалась, что пыталась в прозе сделать то, что Пикассо делал в живописи. Сезанн вдохновил Гертруду, у кубистов Гертруда заимствовала попытку конструирования визуальных объектов, используя геометрические формы. Гертруда стала рассматривать слова как объекты, существующие сами по себе, как бы ‘вещи в себе’, оторванные от реальности. Появились созданные таким образом словесные портреты Матисса, Пикассо и других. В 1911 году Стайн пыталась пристроить их в лондонском журнале English Review, чтобы продвинуть новое течение в искусстве, но получила отказ.

Пикассо же ‘кубистский’ стиль Гертруды не понимал. Лео описал следующий эпизод. Во время одной из последних встреч с Пикассо он заметил: «Кстати говоря, я видел вчера Гертруду. Она сказала, что сегодня в искусстве есть всего два гения — ты в живописи, а она — в литературе». Пикассо пожал плечами: «Я не знаю английского. О чем она пишет?»
Лео ответил, что она использует слова кубистически и что большинство людей ничего не понимает в ее писаниях. «Мне это кажется глупым. Линиями и цветом можно сделать картину, но если использовать слова не в их первоначальном смысле, то они и вовсе не слова» — так ответил Пикассо, по словам Лео.

0

4

Лицом к Америке

Гертруда не унывала и пыталась пробиться на американский рынок. Она понимала: там лежит магистральная дорога к славе и известности. Но тамошняя литературная среда была ей абсолютно неизвестна, разве что старые подруги по Радклиффу и Балтимору. Она решилась передать им несколько рукописей. И пришел успех: Альфред Стиглиц, владелец галереи и издатель журнала Камера, известный фотограф, знаток живописи, но главное, неутомимый проводник новых идей в искусстве и литературе, заинтересовался переданными ему словесными портретами художников. И в марте 1912 года в адрес Гертруды пришло письмо от Стиглица:

Ваша подруга… передала в мои руки вашу рукопись о Пикассо и Матиссе. Они меня весьма заинтересовали, …я хотел бы их опубликовать. У меня нет бизнеса, и я не смогу платить вам за права, если Вы решитесь их передать мне. Моя идея заключается в том, чтобы опубликовать Ваш текст, сопровождая его картинами Пикассо и Матисса…
Вы, несомненно, добились успеха, выразив, по моему мнению, метод обоих художников в словах. Именно по этой причине я бы желал разделить полученное удовольствие с другими.

И кто же была ‘Ваша подруга’? Не кто иная, как мадам Ноблак, урожденная Мэй Букстейвер! Мэй, действуя как агент прежней подруги, носилась по Нью-Йорку с ворохом рукописей Гертруды, пытаясь что-нибудь пристроить у знакомых издателей. В ту пору имя Мэй Букстейвер ничего не говорило Элис, а Гертруда умолчала о своем девичьем увлечении. Позднее одно упоминание имени Мэй вызывало у Элис ярость.
Стайн немедленно согласилась. В специальном, августовском номере Камера Ворк, озаглавленном Анри Матисс, Пабло Пикассо, впервые в американской периодике появились словесные портреты художников, сопровождаемые работами из коллекции Стайн. Гертруда разослала статьи друзьям и знакомым. Отзывы простирались от восхищенных до кисло-вежливых. Наиболее интересный отзыв прислала Мейбл Викс. Она призналась, что ничего не поняла и не получила удовольствия от чтения. Но больше всего ее взволновал тот факт, что Стайн отступила от тех принципов, которые, по ее мнению, в прежних сочинениях привели писательницу к успеху.

Новость о публикации застала женщин в Испании, куда они уехали в начале лета 1912 года. В Италии, в месте отдыха прежних лет, находился Лео и общие друзья. Появляться там с Элис открыто представлялось в ту пору женщинам некомфортным. В Испании они посетили Авилу, Толедо, Кордову, Гибралтар, Танжер и Гренаду и намеревались встретиться с Пикассо, но не удалось — у того начались любовные осложнения. Слухи сообщали: то ли Фернанда ушла от Пикассо, то ли Пикассо нашел другую любовницу. Лишь в конце сентября — начале октября Пикассо формально познакомил их с новой страстью — Евой Гуэль.

Плотный маршрут, частые переезды не препятствовали насыщенной творческой работе Гертруды. Зажигательная испанская музыка и ее исполнители натолкнули Гертруду на попытку отражения в стихах испанской ритмики. Так появились зарисовки Сузи Асадо, Пресиосилла, Цыганки Испании и др.

1912 год преподнес им еще один сюрприз — по возвращению их ждали письма-приглашения от Мейбл Додж посетить ее виллу Куронию, недалеко от Флоренции. Хозяйке Куронии суждено было решающим образом содействовать продвижению Стайн на американский рынок.
В 1905 американка Мейбл Додж, наделенная немалым наследством, и ее второй муж, архитектор Эдвин Додж, купили роскошную виллу Курония в Арчетри, недалеко от Флоренции. Вилла была построена семейством Медичи в XV веке, и Мейбл переустроила ее в стиле Ренессанс. Умная, энергичная и живая Мейбл, хотя и не получила формального образования, обладала острой наблюдательностью и воображением, умением налаживать контакты с людьми самого разного интеллекта, образования и социального положения.

На вилле супружеская пара принимала и развлекала многочисленную элиту — как местную, так и приезжавшую из Парижа. Среди тех, кто наслаждался роскошью и гостеприимством владельцев виллы, были писатель и журналист Карл Ван Вехтен, пианист Артур Рубинштейн, писатель Андре Жид, актриса Элеонора Дузе и др.

Мейбл наезжала в Париж и в 1911 году посетила салон на улице Флерюс. Она осталась в полном восторге от атмосферы вечеров, а в хозяйке нашла родственную душу. Ведь она сама пыталась играть у себя дома роль патронессы искусства и хозяйки салона. Раскованность и современность взглядов новой знакомой пленили Мейбл мгновенно: «В Париже нас потянуло друг к другу. Я, по-видимому, забавляла ее, и она всегда смеялась громким, сердечным смехом».

Будучи бисексуалкой, она оценила гражданскую смелость Гертруды. Возникшая переписка сблизила двух женщин до такой степени, что Додж однажды поведала ей о своем любовном кризисе с просьбой о помощи.

Гертруда передала Мейбл рукопись Становление американцев, и та, склонная от природы ко всякого рода инновациям, быстро и с восторгом оценила труд Гертруды: «Я страстно желаю, чтобы родилась Ваша [новая] книга! Она, вероятно, окажется для меня подобной моральному землетрясению, как предыдущая — шоком [Три жизни]».

За знакомством последовал ряд приглашений посетить Куронию с дополнительной просьбой: захватить с собой и рукописи новых сочинений.
Потому, вернувшись из Испании, Гертруда и Элис, несмотря на усталость, отправились к Мейбл. Поддержка Мейбл в литературных устремлениях Гертруды была чрезвычайно важна. К тому же, богатая американка располагала важными знакомствами на родине. Да и Лео еще окончательно не покинул улицу Флерюс — уж куда приятнее было провести время в гостях.

По прибытии Гертруда расположилась в кабинете хозяина, в ту пору пребывавшего в Америке, устроилась за его письменным столом и приступила к привычному режиму жизни, работая по вечерам до глубокой ночи.

Мейбл оставила описание портрета тридцативосьмилетней Гертруды. Характерная наблюдательность Мейбл окрашена явной симпатией к Гертруде:

Гертруда Стайн огромна. Килограммы и килограммы нагромождены на ее скелете — не нависшими складками, а одним массивным куском шпика… Ее кудри зачесаны назад и свернуты хвостиком, торчащим поверх ее славного и умного лица. Год тому назад она жила во Фьезоле и тащилась к нам, с трудом преодолевая один холм, затем пересекая городок, опять холм, чтобы нанести визит, — вся взмыленная, с лицом, как бы ошпаренным кипятком. Она усаживалась, обмахивая себя широкополой шляпой с болтающейся темно-коричневой лентой, от неё столбом валил пар. Поднимаясь, она обычно бесцеремонно освобождала одежду, прилипшую к ее крупным ногам. И, однако ж, при всем при этом у нее не было отталкивающего вида. Напротив, она, безусловно, была привлекательна в своей величественной полноте.

Результатом визита явился Портрет Мейбл Додж на вилле Курония, написанный Гертрудой.

Описание начинается одной из известнейших фраз Стайн: «Дни удивительны и ночи удивительны и жизнь приятна». Далее следуют отдельные зарисовки и фразы, которые, казалось бы, не содержат никакой логики или смысла, но полны внутреннего звучания и игры слов. Не найти в самом тексте и упоминания имени или фамилии героини очерка.

Мейбл, прочитав законченный текст, пришла в неописуемый восторг. Она заказала на собственные деньги 300 экземпляров. Подгадала вовремя: как раз Нью-Йорк готовился к международной выставке, посвященной современному искусству, — Армори Шоу. Отправившись в Америку в конце 1912 года, Мейбл Додж приняла деятельное участие в организации выставки, приложив немалые усилия по сбору средств. Литературный модернизм Гертруды вдохновил Мейбл написать хвалебную статью о стиле нового, открытого ею литературного дарования. По материалам выставки готовился специальный номер журнала Арт энд Декорейшн, и статья о Стайн пришлась впору. Поддержал инициативу и куратор выставки.

Вдохновленная намечающимся участием в Армори Шоу, Гертруда в январе 1913 года отправилась в Лондон на встречу с издателем Джоном Лейном. Элис назвала поездку «осадой Лондона». Гертруда боялась издателей, боялась быть принятой за суфражистку. Но все обошлось. В Лондоне они повидали многих знакомых и литераторов, пытаясь пристроить сборник Три жизни, но безуспешно. Главная надежда — Джон Лейн — никак не смог придти к согласию с самим собой и решился на публикацию книги только год спустя.
Утешением стала публикация в американском журнале Миррор статьи Роберта Паркера, положительно оценивающей творчество Гертруды, да предстоящая выставка в Нью-Йорке.

Грандиозное событие состоялось в период февраля-марта 1913 года и включало показ примерно 1250 картин, скульптур и других произведений искусства. На голову американской консервативной публики свалились творения футуристов, постимпрессионистов, художников-кубистов. Потрясение от произведений Пикассо, Дюшана, Вламинка, Брака, Леже и других ввергнула Америку в культурный шок. Выяснилось, что, помимо традиционного подхода в искусстве, существуют и иные пути творческого самовыражения.

Вышла и статья Мейбл Додж, озаглавленная Рассуждения, или Постимпрессионизм в прозе. А приложением — Портрет Мейбл Додж на вилле Курония.
В статье автор писала:

В большой студии в Париже, увешанной картинами Ренуара, Матисса и Пикассо, Гертруда Стайн проделывает со словами то, что Пикассо со своими картинами. Она принуждает язык пробудить к жизни новые образы восприятия текста. <…> В своих импрессионистских работах она использует знакомые слова, чтобы создать совершенно новые состояния и картины, никогда прежде сознательно не испытываемые. Она добивается этого, используя слова в их первоначальном, как ей кажется, смысле. По мнению многих людей, она использует английский язык неправильно, обращается с ним грубо, неуклюже, варварски, безрассудно, сдуру, отвратительно; но своим методом она находит скрытую природу сущности.

Чтобы выразить свои впечатления, она выбирает слова, судя по их внутреннему значению, а не общепринятому использованию… Сосредоточившись на впечатлении, которым она обладает и которое хочет донести, она откладывает на время привычную манеру употребления слов, в ожидании слов или группы слов, которые должны выплыть из подсознания на поверхность и в полной мере выразить желаемый смысл.

Тогда и только тогда она прикладывает свои соображения к ним, проверяя, взвешивая и измеряя их способность выразить то, что она хочет выразить. Очевидно действенное доказательство бергсоновской теории интуиции. Она не охотится за словами — она ждет и дозволяет им самим придти к ней; так и происходит. <…>

Невозможно определить или описать целиком и полностью любое новое проявление в эстетике или литературе, нечто совсем недавнее, как, например, работы Пикассо или Гертруды Стайн; все, что мы можем сделать, это посоветовать в мелочах, сравнить и затем отступить в сторону.

Понять их — дело личного опыта и знания; никто не может быть поводырем другому. Прежде чем думать, надо прочувствовать, и это первый шаг в направлении опыта, потому что чувство есть начало знания, действия. Первое впечатление неважно. Кого-то оно шокирует, изумит или ужаснет; кому-то откроет глаза, доставит удовольствие, даст стимул, кого-то заинтригует.
Важен подход.

Что-то тут навеяно Гертрудой, что-то идет от самого автора. Двадцать с лишним лет спустя Мейбл, ставшая к тому времени Мейбл Эванс Додж Стерн Лухан (имена четырех ее мужей, последний из которых — Тони Лухан — был таосским индейцем), заметила: «С таким энтузиазмом я, возможно, не написала бы ныне о ее книгах, но, в конце концов, я сейчас намного старше».

Опубликованная статья вызвала большой переполох в артистических и литературных кругах. «Я внезапно оказалась в вихре новой, незнакомой жизни, и если на этой выставке родилась Гертруда Стайн, то родилась и Мейбл Додж».

Демонстрация новых идей и подходов на Армори Шоу вызвала серию негативных статей. Особенный скандал навлек на себя Дюшан своей работой Обнаженная, спускающаяся по лестнице. Досталось и Стайн. Однако один из будущих известных поэтов, изучавший также живопись, Эдвард Эстлин Каммингс, в ту пору готовивший диссертацию в Гарварде, поддержал писательницу: «Гертруда Стайн подчиняет значение слова красоте самого слова. Ее искусство есть литературное озвучивание картины, доведенное до крайности».

Получив копию ставшей знаменитой статьи Додж, Стайн ответила теплым благодарственным письмом. Когда летом следующего года выяснилось, что Додж не приедет в Европу, Стайн расстроилась и выразила искреннюю озабоченность состоянием ее дел. Гертруда с благодарностью отреагировала на усилия Мейбл по пропаганде своего имени: «Вы создали мне аудиторию, то был настоящий триумф, и нет предела моей благодарности».

Дружба между Мейбл Додж и Гертрудой длилась недолгое время. Разрыв стал типичным концом многих последующих дружеских отношений, возникших между хозяйками салона и гостями. Как только союз между Гертрудой и Элис укрепился твердыми взаимными обязательствами, прежние связи и контакты, те, которые, по мнению Токлас, угрожали их любви, резко обрывались. Мейбл случилось стать первой, кто испытал перемену. В частности, Токлас припомнила малоприятный эпизод, ранивший ее во время пребывания на вилле Курония.

В то посещение (видимо, последнее) у Мейбл была любовная интрига с домашним учителем сына, двадцатидвухлетним футболистом. Поскольку комната Гертруды соседствовала со спальней хозяйки, и работала она над рукописью до глубокой ночи, то могла слышать, как любовник проникал в спальню, уходил, и все, что случалось в промежутке. По свидетельству Мейбл, она убедилась, что Гертруда прислушивалась ко всему, что происходило за стенкой. И далее:

Однажды, сидя напротив меня на стуле… Гертруда послала мне… такой мощный наэлектризованный взгляд, что он, казалось, рассек воздух, как стальной заряженный стержень, — по нему пропутешествовала улыбка — сильнодействующая — Небеса! Я и сейчас так отчетливо её помню!

Взгляд этот не упустила и присутствовавшая Элис. Она тут же выскочила из-за стола и выбежала на террасу. Гертруда последовала за ней и вскоре вернулась с объяснением, что Элис не переносит жары и, отдохнув на свежем воздухе, присоединится к ним. «С того времени Элис начала отдалять меня от Гертруды — росо-росо (мало-помалу (исп.)) — но настоящий разрыв наступил позднее, уже после того, как я опубликовала первую в Америке статью о ее произведениях». Гораздо позднее Мейбл утверждала, что именно ее статья в Арт и Декорейшн нанесла окончательный удар по их отношениям. Она поинтересовалась мнением Лео: «Он рассмеялся и сказал, что, по-видимому, она [Гертруда] засомневалась, кто был медведем, а кто вожаком. Но я чувствовала: то было успешное усилие Элис оторвать от меня Гертруду — ее личное желание, но мне недоставало моего славного, толстого друга».

Элис, несомненно, ревновала, зная о бисексуализме Мейбл. ‘Выбежать’ для Токлас в тот момент было единственной возможной реакцией. Позже появляются другие, более сильные средства, и с 1914 года оживленная переписка между Гертрудой и Мейбл пошла на убыль. Стайн подчинилась Токлас, оберегая свою любовь.

Мейбл пыталась восстановить контакт, предлагала прочесть рукопись своего первого тома воспоминаний (в 1925 году), но все письма и призывы остались безответными.
Они так и не встретились.

* * *

Армори Шоу сопровождалось многочисленными встречами и приемами (соответственно, и знакомствами) в литературно-издательской среде. И везде Мейбл старалась, чтобы имя Гертруды Стайн оставалось на слуху. Одна из таких встреч подарила Гертруде редкостного и преданного друга — американского журналиста, писателя, ставшего позднее фотожурналистом, — Карла Ван Вехтена.
По рекомендации Мейбл Ван Вехтен написал статью о Гертруде, озаглавленную Кубист письменности пишет новую книгу, появившуюся в газете Нью-Йорк Таймс от 24 февраля 1913 года. В ней журналист приводит краткую биографию Стайн, ее творческие планы, включает отрывки из Портретов Пикассо и Мейбл Додж.

Карл Ван Вехтен с детства интересовался музыкой и театром. Окончив университет в Чикаго, работал журналистом, а в 1906 году переехал в Нью-Йорк на должность музыкального критика газеты Нью-Йорк Таймс.

В качестве такового Ван Вехтен освещал гастроли в Америке балетных трупп с участием Анны Павловой, Айседоры Дункан и т. д.
Упомянутая статья послужила поводом для личного знакомства автора с героиней очерка.
В мае 1913 года Карл Ван Вехтен приехал в Париж и попросил встречи со Стайн. И он и Гертруда, оба оказались на представлении балета Стравинского Весна священная, не ведая, что скоро им предстоит познакомиться. «Мы осмотрелись вокруг [в театре] и увидели высокого, хорошо сложенного молодого человека, то ли голландца, то ли скандинава или американца — вспоминала Гертруда. — На нем была вечерняя рубашка из нежной ткани с тонкой плиссировкой на груди; мы никогда и слыхом не слыхивали, что они [мужчины] носят подобные вечерние рубашки».

Молодой человек произвел неотразимое впечатление на Гертруду, и, вернувшись из театра домой, она в тот же вечер сделала небольшую зарисовку незнакомца, озаглавив Портрет одного.

Когда в ближайшую субботу, в назначенный час Ван Вехтен появился на улице Флерюс, он узнал, что уже стал героем очерка. Знакомство складывалась нелегко, ужин неудачен («необычайно плохой» — заметила хозяйка), и вообще весь вечер прошел странновато. Гертруда поддразнивала Ван Вехтена, временами вставляя ремарки, свидетельствующие о знании некоторых интимных сторон его жизни (в ту пору Ван Вехтен только что развелся с женой. К тому же были известны его бисексуальные наклонности). Вехтен мог явиться еще одним мостиком в литературный мир Америки, но Гертруда никак не рассчитывала на его благосклонность, зная, что следующая остановка Ван Вехтена — Лео, который к тому времени почти разошелся с сестрой. Лео обрушился на Вехтена с критикой гертрудовской прозы и подверг остракизму совместную жизнь двух женщин. Гомосексуализм Лео не принимал, считал, что Гертруда полностью полагается в своих делах на Элис, и добром это не кончится. Ван Вехтен уехал от Лео под впечатлением, что Гертруда не в состоянии «сварить яйцо, пришить пуговицу и даже наклеить почтовую марку нужной номинации».

Победил, однако, необыкновенный магнетизм Гертруды, а ее умение слушать и беседовать всегда очаровывало гостей. Вернувшись, Ван Вехтен развернул кампанию по популяризации Стайн. Он опубликовал заметку Как читать Гертруду Стайн, а затем через своего друга Эванса способствовал выходу в свет книги Нежные почки. Благодаря его усилиям, в феврале 1914 года пришло письмо от издательства Клэр Мэри с предложением о публикации пьес. Кажется, впервые писательнице обещали и рекламу и гонорар: 10 % с первых 500 и 15 % с остальных проданных экземпляров. «Моя публика — говорилось в предложении, — самая цивилизованная в стране». Мейбл Додж уговаривала Гертруду не иметь дело с издательством, имевшим дурную репутацию. И имела на то основания, ибо никакой Клэр Мэри не существовало. На самом деле существовала некая доморощенная мастерская Дональда Эванса, близкого друга и приятеля Ван Вехтена. Последний-то и уговорил Эванса опубликовать пьесы Стайн. Гертруда же была под впечатлением, что переписывается с женщиной, о чем призналась в Автобиографии: «Мы приняли как само собой разумеющееся, что то была Клэр Мари». Гертруда отказалась от публикации пьес, пока их не поставят в театре. И предложила взамен три эссе, озаглавленные Объекты, Пища, Комнаты. Эванс рекомендовал дать общее название сборнику, и Гертруда придумала заголовок Нежные почки. Книга вышла своевременно и вызвала бурю возмущения со стороны критиков. Эванс писал: «Газеты просто взбесились, ознакомившись с книгой. Все довольно забавно — их тупость и недоумение». Недоумение, впрочем, вполне обоснованное. Стайн продолжала экспериментировать. На сей раз она описала предметы (например, графин), завтрак и т. п. предложениями, связь между которыми практически невозможно установить. И в наши дни лингвисты все пытаются найти нечто общее, объединяющее описанные предметы; равным образом пытаются раскодировать само заглавие. Нет смысла приводить бесчисленные толкования Нежных почек — они простираются от реалий ежедневной жизни Стайн-Токлас до скрытого (но очевидного для психологов) сексуального подтекста.

Лихость Ван Вехтена и публикация Нежных почек в Америке привели Гертруду в восторг. Понятно, что когда в тот же, 1914 год, Ван Вехтен предстал на улице Флерюс с новой женой Фаней Маринофф, актрисой кино и театра, русской по происхождению, он уже был более чем желанным гостем. Вечер прошел отменно: «Фаня пришла в восторг от Вас, и мы оба чудесно провели время», — сообщил в письме Карл Ван Вехтен. Началась обширная переписка между новыми друзьями. Виртуальная дружба развивалась полным ходом, и вскоре письма стали подписываться ‘с любовью’ вместо ‘ваш’, ‘ваша’.

С тех пор Карл Ван Вехтен, став с годами известным писателем, проталкивал и пропагандировал произведения Гертруды, где только мог. В публикации нескольких книг и заметок есть огромная заслуга ее нового патрона.

Корреспонденция Стайн — Ван Вехтен тех лет, как ни странно, совсем не отражает серьезных литературных дискуссий. Все просто, по-дружески, по-домашнему, очень живо. Обсуждались знакомые (особенно Мейбл Додж), сплетни артистического мира, успехи или неуспехи, как свои, так и других писателей. Стайн нуждалась в поддержке и, скажем прямо, в признании. Карл не скупился на высокие слова в адрес Гертруды, женщины отвечали ему тем же. Переписка с примечаниями, опубликованная издательством Колумбийского университета в 1985 году, занимает два тома объемом в тысячу страниц. Двухтомник вполне можно назвать путеводителем по жизни Гертруды Стайн. Кажется странным, но очередная встреча новых друзей произошла только через 14 лет.

И когда Ван Вехтен вторично, спустя продолжительное время, возник на улице Флерюс, Стайн немного волновалась: как-то сложатся их отношения вживую. И напрасно. Карл писал: «Мы полюбили друг друга благодаря переписке, но лицом к лицу еще больше». Тем летом, отдыхая на Антибах, Стайн отметила его приезд, написав второй очерк о Ван Вехтене. Она настолько доверилась их дружбе, что стала присылать ему опубликованные и неопубликованные рукописи на хранение — в Европе становилось неспокойно.

Карл имел замечательную привычку присылать к Гертруде людей, представляющих для нее интерес, подбирал их с такой тщательностью, что все присланные ей нравились. В ту пору он увлекался негритянской культурой, и многие известные негритянские деятели культуры побывали у Гертруды. Среди них был и Поль Робсон, подружившийся с писательницей.

0

5

Третий лишний
Вернувшись в 1913 году из очередного летнего путешествия по Испании, женщины обнаружили полупустую квартиру. В их отсутствие Лео собрал свои пожитки и переехал в Италию, в небольшой городок Сеттиньяно, из которого открывался чудесный вид на Флоренцию. Там он поселился в арендованной вилле Доччиа.

Такого расставания Гертруда не ожидала и была явно потрясена. Размолвки и ссоры — одно дело, а переезд, да еще в другую страну означал полный разрыв. Так оно и произошло. Нет никаких свидетельств, что с того времени они виделись; при том, что без сомнения, Лео регулярно появлялся в Париже; иногда, правда, переписывались.

Сближение Элис с Гертрудой можно считать первопричиной их разрыва.
Мейбл Додж заметила: «Элис с первых дней повела себя настолько самоуничижительно, что поначалу все думали о ней разве как о безмолвном картинном предмете где-то на заднем фоне; но не успели оглянуться, как она вскорости вытолкнула его [Лео] — никто точно не знает, как».

С таким утверждением можно согласиться лишь отчасти. Неверно было бы объяснять случившееся только этим обстоятельством. Рано или поздно в родственные или дружеские узы, как бы тесны они ни были, вмешиваются как внутренние метаморфозы, так и внешние обстоятельства.

Нет смысла перебирать все слухи. На переднем плане просматривались очевидные и серьезные причины.
Лео, к тому времени ставший законченным художником и полностью сформировавший свои артистические вкусы, не разделял мнение сестры о значимости Пикассо («полное неприятие»). Его собственные работы явно демонстрировали увлечение реализмом. Дадаизм и кубизм, столь любимые Гертрудой и Пикассо, отталкивали его. Это, естественно, вызывало постоянные раздоры в процессе покупки картин. Но, как заметил один из близких знакомых семьи: «Там было больше [причин], чем просто споры о Пикассо. Элис на самом деле не хотела, чтобы они [брат и сестра] были настолько близки». Лео догадывался, к чему идет дружба его сестры с Токлас, не одобрял будущего финала и мог, по мнению Токлас, ему помешать.

Ухудшению взаимоотношений способствовало и знакомство Лео с Юджинией Озиас, более известной как Нина с Монпарнаса. Нина, дочь профессора математики, появилась в Париже в 1901 году в возрасте восемнадцати лет. Семья предполагала, что девушка продолжит занятия пением. Поглощенная вниманием молодых людей, она провалила вступительные экзамены в консерваторию. Отец прекратил посылать деньги, но Нина продолжала беззаботную жизнь, иногда зарабатывая гроши пением на улице, иногда позируя монпарнасским художникам. Не обошлось и без сеансов проституции. Нина утверждает, что увидела Лео в 1905 году в Люксембургском саду и, указывая на него, сказала друзьям: «Когда-нибудь он будет моим мужем». И стал, но после нескольких периодических разрывов, …спустя 16 лет!

Нину на улицу Флерюс привел и познакомил со Стайнами знакомый скульптор примерно в 1909 году. Лео пригласил Нину позировать. Но не прошло и нескольких месяцев, как художник и его модель стали любовниками. Достаточно ординарная история для пары художник-модель, но внесшая в жизнь Лео много изменений. Он стал чаще пропадать в кафе с Ниной, а позже снял небольшую студию, где не только работал, но и встречался со своей любовницей. Не приводить же ее на улицу Флерюс!

Интересная деталь. Лео отрицательно относился к открытым проявлениям лесбийской любви сестры. Сестра же, в свою очередь, никак не могла привечать избранницу брата, пользующуюся сомнительной репутацией.

Мейбл Викс утверждала, что увлечение Лео Ниной, «уличной девкой», привела Гертруду в ярость. Она чувствовала себя преданной и покинутой тем, кто всегда был рядом с ней. Ей была принципиально важна поддержка, а Лео без обиняков отказал в этом. Его заявления о том, что Гертруда не в ладах с языком, не понимает, что пишет, ранили самолюбивую сестру.

Гертруда сама нигде не высказывалась по поводу ссоры. Токлас в письме к Ван Вехтену заметила, что Лео устроил ей «невыносимую жизнь». Сам Лео придал разрыву психологическую окраску:

Одной из самых больших перемен, ставшей решающей в последнее время, явилась дезинтеграция между Гертрудой и мной. Появление Элис явилось божьей благодатью, поскольку оно способствовало происшедшему [разделению] без апокалипсиса. По мере взросления мы обнаружили, что практически нет ничего в этом мире, в чем бы наши взгляды совпадали или хотя бы были похожими. Ключевым моментом здесь, безусловно, является различие в нашей деятельности… [во-первых] я никогда не замечал у Гертруды интереса к критическому анализу идей, а во-вторых, у меня не существовало никакого стремления к славе. Разумеется, я хотел оказаться правым, но я вполне удовлетворен.

Отвечая на критические замечания в его адрес, появившиеся, видимо, после смерти Гертруды, Лео за несколько дней до собственной кончины оставил небольшую заметку. В ней он в который раз разъяснял различие между собой и сестрой. Его интерес лежал в сфере науки и философии, тогда как Гертруда погрузилась в анализ человеческих личностей и характеров. И заключил разъяснение словами: «Некоторые обозреватели говорят о родственной вражде. Мы никогда не ссорились, за исключением минутных размолвок. Мы просто были различны, и каждый прошествовал своим путем».

Постоянное пребывание нового человека на улице Флерюс привело и к чисто бытовым конфликтам, включая денежные.
Дезинтеграция или нет, но с появлением нового жильца Лео почувствовал, что ему нет места на улице Флерюс. К тому же его положение и авторитет, до того главенствующие, изменились; Гертруда стала доминирующим фактором, баланс власти сменился в пользу женщин. Лео не захотел подчиняться новым условиям, не захотел оказаться лишним.

Денежные расходы в момент разделения посчитали, начиная с совместного приобретения японских литографий, включая затраты на публикацию сборника Три жизни. Учитывались дополнительные расходы на проживание Токлас и ухаживание за Ниной Озиас. Разумеется, не считали копейки, Лео просто обосновал финансовый status quo. Картины разделили довольно мирно. Камнем преткновения оказались Яблоки Сезанна: «Яблоки Сезанна представляют для меня уникальную ценность; ничто не может их заменить» — писал Лео. Гертруде пришлось с этим согласиться (компенсируя эту потерю и желая успокоить Гертруду, Пикассо в качестве подарка нарисовал акварелью одно-единственное яблоко и подарил Гертруде на Рождество 1914 года). Несмотря на высказанную иронию касательно Пикассо, Лео хотел оставить у себя некоторые его рисунки:

Превыше всего меня заботит, чтобы каждый имел причины сохранить у себя то, что он хочет; я доволен, что Ренуар достаточно безразличен тебе настолько, что ты готова от него отказаться, и равным образом безразличен мне Пабло, а потому ты можешь оставить у себя его столько, сколько заблагорассудится… Я предпочитаю [раздел] таким образом и надеюсь, что мы будем оба жить счастливо и взаимно поддерживать соответствующие отношения…

В результате Лео достались небольшие картины Сезанна и все картины Ренуара и Матисса, за исключением Женщины в шляпе; у Гертруды остались все крупные полотна Сезанна, включая Портрет жены, и весь Пикассо.

Токлас вспоминала, как носилась с картинами под мышкой туда-сюда, пока брат с сестрой утрясали, у кого что останется — ведь они между собой уже не разговаривали.

После ухода Лео с улицы Флерюс обеим сторонам потребовались дополнительные расходы, сверх обычных месячных поступлений. Лео, понятно, нужны были деньги на переезд и устройство на новом месте, а женщины планировали сделать ремонт и приобрести нужную мебель. Необходимые средства изыскали продажей картин. Но если Гертруда неохотно и вынужденно продала несколько картин Пикассо, включая Девочку на шаре (ныне картина находится в собрании Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина), то Лео избавлялся от многих, принадлежащих ему, десятилетних приобретений, за исключением Ренуара. Разочаровавшись в Пикассо, он продал даже ранние его работы, дабы купить картину Сезанна. Следом исчезли картины Матисса. А затем Лео и вовсе отошел от коллекционирования: «Мой интерес к Сезанну увял, Матисс был в застое, Пикассо занялся дурачеством, я начал отсутствовать в субботние вечера». Такая «распродажа» произвела малоприятное впечатление на авторов картин, но Лео ожидаемая реакция не беспокоила. Разве вот Матисс, которого боготворил и с которым он и Майкл были близки. Послание художнику с объяснением не помогло. Из письма Нине Озиас:

«Кто-то сообщил мне, <… > что Матисс жаловался не на то, что я продал его картины — это, естественно, ранило его, поскольку продемонстрировало, что они не имели для меня достаточной ценности, чтобы удержать их у себя, — но потому, что я написал единственно с целью извиниться за свой поступок».

С началом Первой мировой войны Лео покинул Европу (и временно Нину) и уехал в Америку. Депрессия частенько настигала его, как маятник, бросала от надежды наладить нормальную жизнь и сотворить книгу о психоанализе к ощущению полного бессилия.
В 1916 году он написал длинное письмо Гертруде в попытке смягчить напряженность: «Давно, год тому назад, после того как Нина вернулась в Париж, я хотел тебе написать. Но получил от нее письмо, в котором она упоминает, что ты не отвечаешь на ее письма. Это заморозило доброжелательные позывы души, и мое намерение высохло». Ответа не последовало.

После войны Лео вернулся в Италию и опять попытался сблизиться с Гертрудой: «Я послал тебе записку из Нью-Йорка перед отъездом, поскольку обнаружил, что мой многолетний антагонизм рассеялся, и я почувствовал себя вполне дружелюбно настроенным». Снова без ответа.

Он по-прежнему следил за публикациями сестры и по-прежнему был невысокого мнения о них.
Лео и Нина поженились. Самоанализ, так им превозносимый, помог ему на какое-то время приобрести покой. Он, наконец, смог заняться научной работой и напечатал ряд статей по искусству и эстетике. В 1927 году в Америке вышла его книга Азбука эстетики (The А-В-С of Aesthetics). В 1929 году, во время серии лекций в Нью-Йорке он потерял сознание, дали знать постоянные боли в животе. Но в тот раз все обошлось.

В тридцатые годы, особенно после смерти Майкла, чтобы справиться с денежными трудностями, Лео стал продавать оставшиеся картины и к началу Второй мировой войны расстался почти со всей коллекцией. Уехать не успел, Нина заболела, и пришлось продать уже купленные билеты на пароход. Соседа, скульптора-еврея, арестовали, его самого не тронули, но ужас долго обитал в жизни Лео и Нины.
Мейбл Викс в предисловии к книге писем и воспоминаний Лео, изданных в 1950 году, предсказывала:

Я полагаю, его работа выдержит испытание временем и будет существовать, а творчество Гертруды будет забыто. Лео окажется более значительным в ту пору, когда время ослабит отпечаток удивительной личности Гертруды.
Сегодня, спустя 65 лет после смерти обоих, происходит как раз обратное.

* * *

Гертруда, оставшись одна, приобрела полную самостоятельность, как в принятии решений, так и распределении финансов, ставших заметно ограниченными. Женщины решили арендовать другое жилье — без постоянного присутствия Лео не было необходимости и смысла поддерживать такую большую квартиру, требующую к тому же ремонта. Нашли такую, выходящую окнами к садам Пале Рояль, но захотели несколько модернизировать ее. Хозяин отказался. Так что пришлось ограничиться переустройством старой и приобрести новую мебель взамен той, которую забрал с собой Лео.

Отсутствие неодобрительного взгляда брата позволило Гертруде еще больше сблизиться с кубистами.

В 1912 году Стайн, посоветовавшись с артдилером Даниелем Анри Кенвайлером, самостоятельно совершила покупку картины Пикассо Стол архитектора. Картину художник нарисовал в знак дружбы и признательности Гертруде за усилия в пропаганде кубизма. Зайдя как-то к нему в ателье и не застав художника, Гертруда оставила визитную карточку. Пикассо написал слово MAJOLIE — моя прелесть — и в правом нижнем углу пририсовал визитку.

Затем последовали очередные приобретения работ Пикассо, включая Скрипку (1912), Гитару на столе (1912) и ряд других.
Знакомство с Кенвайлером переросло в тесное сотрудничество, а затем и дружбу. Артдилер сам оказался горячим сторонником Пикассо. Кенвайлер позднее признавался: «Я должен заметить, что с самых первых дней Гертруда показалась мне ‘большим’ человеком в их семье. Ее спокойная уверенность произвела на меня впечатление куда более сильное, чем безаппеляционные суждения Лео». Не без содействия и рекомендации Кенвайлера Гертруда обратила внимание на Гриса. В 1913–1914 годах она приобрела картины художника: Стакан и бутылка, Цветы, а также Книга и стаканы. Ее самолюбие было вполне удовлетворено. Если кто-то пытался примешивать Лео к ‘открытию’ Пикассо, то в случае с Грисом Гертруда с полным правом могла отнести очередную находку в кубизме на свой счет. Тем более что всегда считала кубизм испанским изобретением. Пикассо она ставила на первое место как зачинателя, а Грис, утверждала она, «пропитал его [кубизм] ясностью и экзальтацией». К работам Гриса Гертруду влекла точность в выражении окружающего мира и особый мистицизм. Была в Грисе и та редкостная принципиальность, чистота помыслов и абсолютная честность, что так привязали к нему Стайн, Кенвайлера и др.

Настоящее имя Гриса — Хосе Викториано Кармело Карлос Гонзалес Перес. Он родился в Мадриде 23 марта 1887 года и учился в Школе искусств и промышленности, которую не закончил, переключившись на рисование, интерес к которому проявился в шестилетнем возрасте. Вряд ли Школа давала законченное образование, но он приобрел некие знания в физике и математике. В 1906 году с 16 франками в кармане юноша перебрался в Париж, дабы избежать воинской повинности. Само собой, очутившемуся в Париже испанцу, желавшему посвятить себя живописи, никак нельзя было обойти известное сообщество художников и поэтов, поселившихся в Бато Лавуар, в том самом, где обитал в то время и его соплеменник Пикассо. Сменил он и имя, став Хуаном Грисом, но называл себя на французский манер — Жан. Хуан, хотя и принадлежал к монпарнасской тусовке, но вряд ли вел богемную жизнь. Его редко видели в кафе и ресторанах. Грис начинал с газеты, делая иллюстрации, затем увлекся нарождающимся кубизмом. Весной 1912 года он выставлялся в Салоне независимых. Вспоминая знакомство с художником, Гертруда писала: «Именно тогда из Мадрида в Париж приехал Хуан Грис, неотесанный и довольно экспансивный молодой человек, и стал именовать Пикассо cher maître, чем доводил того до белого каления». Поначалу Грис рисовал в стиле т. н. аналитического кубизма, но с 1912 года постепенно переключился на синтетический кубизм, с использованием papiers coliés — коллажа. Участвовал он и в разработке декораций и костюмов к балетным постановкам Дягилева. Грис известен также многими эссе, разъясняющими его эстетические воззрения.

Увлечение картинами Гриса, теплая дружба с ним и Кенвайлером не отвлекали Гертруду от сути ее жизни — литературы: коллекционирование и литературные дела шли рядом.

0

6

Первая мировая
В начале июля 1914 года Гертруда и Элис отправились в Англию на очередную встречу с издателем Джоном Лейном. Намерение переиздать Три жизни в серьезном издательстве не исчезло. Надо было обсудить условия контракта и подписать соответствующие документы. Лейн после первой встречи уехал в отпуск, обещая вернуться через неделю. В их распоряжении оказалась изрядная доля незанятого времени, которую они использовали для посещения театров, магазинов, встреч со старыми знакомыми; обзавелись они и новыми. Особенное впечатление на Гертруду произвела встреча с доктором Альфредом Уайтхедом, известным математиком и философом. Видимо, и ученый заинтересовался собеседницей, поскольку знакомство окончилось приглашением погостить у него в Локеридже.

Длительные философские беседы с Уайтхедом доставили большое удовольствие Гертруде, но тематика быстро переключилась на надвигающиеся события. Гертруда не очень-то верила в возможность вооруженного конфликта, но наступило 4-е августа, и Англия объявила войну Германии. Беседы сменились чтением газет: «Я и сейчас слышу, как мягкий голос доктора Уайтхеда читает вслух газеты, а затем все обсуждают разрушение Лёвена и как можно помочь бедным бельгийцам».

Предполагаемая неделя-другая путешествия в Англию растянулась на долгие три месяца, поскольку возвращаться в Париж было уже нельзя. Немцы все ближе приближались к столице Франции, и Гертруда иногда целыми днями не выходила из комнаты: отчаяние овладело ею. В Автобиографии она утверждает, что горевала не об оставленных картинах или рукописях: «Она думала об одном, только о Париже».
Сведения об обстоятельствах военного времени они черпали в основном из писем журналистки Милдред Олдрич, поскольку газетная и радиоинформация была минимальной. Милдред, знакомая со времен пребывания в Радклиффе, незадолго до начала войны уединилась в сельской местности Юри́, в небольшом домике с видом на реку Марну, предвкушая мирную спокойную жизнь. Вскоре, однако, все переменилось, местность стала полем знаменитой и решающей битвы, которая разворачивалась непосредственно перед ее глазами; можно сказать, прямо у нее во дворе. Из своих писем она впоследствии составила книгу Вершина на Марне. В ее доме квартировали солдаты, а она сама переехала в укрытие около конюшни. Ее ежедневные хлопоты заключались в помощи усталым и изнуренным британским и французским солдатам и офицерам. Однажды у нее расположились даже немецкие солдаты, а на другой день местность была усеяна их трупами — около 4-х тысяч. Письма Милдред не содержали общей информации, а описывали лишь отдельные эпизоды происходившего: то поймали трех немецких солдат в форме сестер (!) милосердия, то еще троих, готовых взорвать мост, и т. п. Трудно сказать, какое представление о войне получали ее корреспонденты.

Вернувшийся из отпуска издатель Лейн заключил, наконец-то, контракт с Гертрудой на издание Трех жизней, но ничего утешительного о сроках публикации сообщить не мог: предпочтение отдавалось выпуску военных материалов. Больше в Англии нечего было делать; разве что следовало дождаться денежных переводов: Гертруде от брата, Элис — от отца. А затем — в Париж, угроза оккупации которого миновала. Война еще не окончилась, и в Париже после почти трехмесячного отсутствия все об этом напоминало. Во время прогулки по бульвару Распай вместе с Пикассо (он и Грис как испанцы призыву не подлежали) им встретилась огромная пушка, вся в камуфляжной раскраске. Пикассо она напомнила его кубистские картины.

Знакомых и друзей собрать было уже трудно. Брак, Аполлинер, Леже и другие были на фронте. Матисс служил в охране железнодорожных мостов. Хуан Грис жил на юге Франции, просто-напросто голодал. Материально он зависел от Кенвайлера, но тот, будучи немецким подданным, бежал в Италию, откуда деньги присылать было нельзя. За два месяца до начала войны Гертруда купила две картины Гриса и в октябре 1914 года послала ему чек на 200 долларов. Грис ответил благодарным письмом: «… Здесь, в сельской местности, с тем, что Вы прислали, мы можем перебиться больше месяца. Но возвращаться в Париж, истратив половину Вашего чека на переезд, кажется мне немного сумасшедшим». Примерно через год Грис вернулся в Париж.

Не оставляли они без внимания и Милдред Олдрич, жившую примерно в 30 км от Парижа. В течение зимы 1914–1915 года женщины несколько раз навещали «французский крестьянский дом [Милдред] с французской мебелью, но стоило войти внутрь, и там была Америка».
Вернуться к прежней довоенной жизни пока не представлялось возможным, все кругом было скучно и бессобытийно. Военные действия были еще в полном разгаре, над городом время от времени раздавалась воздушная тревога — угроза появления цепеллинов пугала жителей. И не напрасно, ибо начались бомбежки, и надежды на скорое окончание войны испарились. Гертруда продала единственную оставшуюся у нее картину Матисса Женщина в шляпе, к полному неудовольствию Элис. Кому же? Брату Майклу за 4 тысячи долларов.
Теперь можно было отправляться в Испанию.

Испанская идиллия затянулась почти на год, поскольку с материка они перебрались на остров Майорка, воспользовавшись советом знакомого художника-любителя Вильяма Кука. Женщины поселились в городе Пальма де Майорка. Перед отправлением — в войну могло произойти всякое — Гертруда упаковала рукописи и отослала их за океан друзьям для сохранности.

Майорка была испанской территорией. Курс доллара котировался высоко, цены были вполне приемлемы; спокойный остров, единственные преступления на котором — продажа контрабанды, главным образом, табака. Развлечения — в основном, слухи, да поездка на бой быков. «Мы живем мирно» — сообщала Гертруда Ван Вехтену. Женщины нашли себе француженку-служанку, подыскали уютный домик в небольшой округе Террено. Досаждала лишь соседская гувернантка-немка: при каждой победе германского оружия она вывешивала флаг Германии. Гертруда и Элис отвечали при сообщениях об успехе союзных войск вывешиванием французского триколора.

В такой мирной атмосфере Гертруда смогла в полном покое заняться сочинительством. В письмах к Вехтену она писала: «Я много работаю…»; «Я создаю такую захватывающую литературу с такими привлекательными названиями… о, где тот человек, что будет регулярно меня печатать». Атмосфера Майорки настолько пришлась женщинам по вкусу, что они оставались там до весны 1916 года.
Проведенный год в спокойной обстановке, при практически полном отсутствии посетителей с их расспросами и сплетнями, способствовал сближению пары. Обе стороны объяснились в любви, решили забыть все прошлые увлечения и поклялись в верности друг другу. Токлас, по-видимому, была куда откровеннее Гертруды и рассказала о своих девичьих привязанностях. Например, в поэме Поднимая живот есть такая строчка: «Сегодня мы решили простить Нелли».

Анализируя позднее все написанное в 1914–1916 годах, критики пришли к однозначному мнению: вся проза (поэмы, как их определила Гертруда) того времени есть живое и чуть ли не документальное отражение взаимных чувств и переживаний пришедшей к полному согласию лесбийской пары.

Практически на Майорке обе женщины скрепили союз, союз мужа и жены. Обязанности были строго определены, о чем свидетельствует строчка из поэмы Любили ли тебя Нелли и Лилли: «Я — муж и очень, очень хороший, и у меня характер, который защищает меня как колпак, и следует понимать, что это соответствующим образом воспринимается моей женой, которую я полюбил на всю жизнь».
Гертруда обязалась обеспечивать финансовую стабильность («я собираюсь победить, я собираюсь преуспеть, я буду энергичной»), В зарисовке Водяная труба Гертруда вкладывает в уста Элис следующие слова: «Ты будешь мне приказывать, не так ли. Ты скажешь мне, что ты предпочитаешь <…>. Я вижу, что ты хочешь, ты нуждаешься в безотлагательном послушании. Я не буду задавать вопросов, и твое мельчайшее пожелание станет для меня законом».

Во всем, написанном Гертрудой в Майорке и легшем в основу сборника География и пьесы, легко (легкость пришла гораздо позже, когда стали известны записки Гертруды и Элис и удалось их расшифровать) обнаружить эротические элементы, свидетельствующие о любви Гертруды к Элис.

Год на Пальма де Майорка может считаться ‘медовым годом’ пары.

После разрыва с братом Гертруде просто необходимо было доверяться кому-то, получать моральную поддержку. От брата проистекал негативизм, в своих творческих усилиях она ощущала себя как узник по отношению к тюремщику. В Элис она нашла человека, интересующегося каждым аспектом ее жизни — от помощи в выборе одежды до литературного совета и антрепренерства. С Элис Гертруда могла обсуждать литературные замыслы и давать выход мучившим ее проблемам. Элис была прекрасной слушательницей и, не забудем, образованной женщиной. Повседневные беседы с заинтересованным слушателем помогали Гертруде в ее писательских усилиях.

Некоторые стайноведы не без основания полагают, что начиная с 1908–1909 годов в произведениях Гертруды заметен второй голос. Этот второй голос корректирует повествование, предлагает совет и мнение. Однажды Элис подслушала разговор двух французских женщин, и ее поразила красота фразы «прежде чем увядает дружба, увядают цветы дружбы». Она поделилась услышанным с Гертрудой, и та использовала фразу в качестве названия одной из своих наиболее удачных поэм.

Случайно или нет, но с появлением Элис проза писательницы концентрируется на эротических взаимоотношениях между женщинами, и появляются Две женщины, Ада, Мисс Фэрр и мисс Скиин и т. п.

Влияние Элис на настроение Гертруды, несомненно, более важно, чем какая-либо иная сила в жизни Стайн. Присутствие Элис покончило с несчастливым прошлым, а сознательная податливость подруги позволила Стайн сотворить из нее жену, любовницу, сестру, музу, машинистку, секретаря, домохозяйку, кухарку, садовника и домработницу; ее любовь принесла Стайн уверенность в своих силах; ее юмор одобрял и утешал Стайн в период сомнений.
Вспоминает Вильям Роджерс:

На первый взгляд мисс Токлас, которую я впервые увидел в 1917 году и последний раз в 1947, немного сутуловатая, застенчивая, предпочитающая оставаться в тени… Короче, она производит впечатление не то чтобы труженицы, а бедного родственника, которого пригласили на свадебную церемонию, но не само праздничное веселье. Однако, немедленно после первого взгляда влияние ее ума, некоторой язвительности, невероятной жизненности ощущается безошибочно. И хотя вы рассчитываете посвятить все внимание мисс Стайн, вскоре вас вынуждают отвести существенную долю его мисс Токлас, даже против вашего желания.

Дисциплинированная Элис поняла, что на встречах и вечеринках ее место рядом с женами гостей, а задача — отвлекать их беседами, пока Гертруда ведет свой особый разговор, чаще всего с мужской половиной присутствующих.

По произведениям того времени, собранных в сборнике География и пьесы, можно восстановить всю цепь событий, начавшихся с приезда Элис во Францию и до той решающей ночи, когда Лео ушел: «… это было трогательно с его стороны. Я помню все о той ночи, все, после того как проснулась. Я помню, как думала, намереваемся ли мы быть серьезными».

Гертруда обрела почву под ногами.

* * *

21 февраля 1916 года началась кровопролитная битва под Верденом. Франция несла большие потери, но взять Верден немцам не удалось. Успех французских войск вдохновил и успокоил многих, в том числе и нового знакомого Вильяма Кука с женой. Кук вернулся в Париж и устроился работать таксистом. Чуть позже за ним последовала и Гертруда. В течение первых лет войны, она, как и все американцы во Франции, придерживались нейтралитета. Германия пыталась втянуть Мексику в войну, обещая помощь в отторжении от Америки ее южных штатов. Соединенные Штаты в войне не участвовали, хотя оказывали французам помощь, особенно по линии Красного Креста. После того, как немцы потопили семь американских торговых судов, Америка вступила в войну. В живущих во Франции американцах разыгралось чувство патриотизма, и многие из них записались добровольцами в различные организации.

Гертруда как-то увидела на улице грузовик, на котором было написано Американский фонд помощи раненым французам. Решение присоединиться к Фонду пришло импульсивно, несмотря на отсутствие машины, водительского опыта (и, самой собой, водительских прав). Вильям Кук и тут оказался кстати. Он смог научить Гертруду шоферскому искусству на приемлемом для любителя уровне. Осталось приобрести машину. Гертруда отписала двоюродным братьям в Америку, те собрали достаточную сумму денег. В начале 1917 года автомобиль, названный в честь матери Фреда Стайна, ‘Анти’ (Тетушка) прибыл. Видавший виды грузовичок потребовал дополнительного ремонта. Вскоре Гертруда, преодолев обычные для начинающего шофера проблемы, смогла сносно им управлять. Она приспособилась мелкие неполадки устранять сама, научилась менять свечи зажигания, но от помощи не отказывалась, когда возникала необходимость завести машину или поменять шину (напомню молодому читателю, что машину надо было заводить рукояткой, рывком, иногда прикладывая недюжинные мужские усилия). В таких услугах на дорогах ей никто не отказывал, она относила благожелательность незнакомцев на счет своего юмора и глубокого чувства демократичности. Решительность (в данном случае больше подходит слово беспечность) характеризовала ее стиль вождения: дорожные знаки для нее не существовали, карты — тоже (выбор принадлежал интуиции), пешеходные дорожки она могла использовать и для езды.

Со своей первой поездки (весной 1917 года) они взяли за правило подвозить любого встреченного на дороге солдата и придерживались этого правила до самого конца войны. И еще одну ношу взвалили на себя женщины — стать т. н. крестными матерями. Задача крестной матери состояла в том, чтобы регулярно писать раненому солдату и раз в десять дней отправлять ему посылку.

Первый пункт назначения от Фонда — Перпиньян, городок на Лазурном побережье Франции. На дорогу ушло несколько дней, ехать пришлось и в снежную метель и в холодные пронзительные дожди, но — удивительно! — нигде и ни разу они не пожаловались. Их разместили в небольшом отеле; туда же перевезли все ящики с медицинскими материалами. Токлас пришлось обращаться с большим набором разнообразных лекарств и перевязочных средств, соответственно их хранить и честно распределять между медицинскими учреждениями и офисами. «Вскоре не без трудностей я выучила все свои обязанности, — вспоминала Элис, — и стала профессиональным работником».
Фотографию обеих женщин на фоне их машины поместили на открытку и продавали в Соединенных Штатах для сбора пожертвований в Фонд.

С вступлением в войну США во Францию стали прибывать американские войска. Встречи с военными произвели незабываемое впечатление на Гертруду — родные американцы, от которых она была оторвана с 1904 года. Гертруда с жадностью выспрашивала у встреченных солдат, из какого они города и штата, что поделывали там, каков их возраст, какого они впечатления от Франции. И при необходимости подбрасывали их к месту назначения.

Женщины с энтузиазмом развозили по больницам медикаменты и другой медицинский груз, отсылали посылки солдатам и с неменьшим удовольствием переправляли в штаб-квартиру Фонда или в Америку полученные от солдат и администрации медицинских учреждений благодарственные письма. Врачи, зная о медицинском образовании Гертруды, настаивали на ее участии в различных процедурах, к чему она с университетских лет питала отвращение. Обычно она отказывалась под всякими предлогами, за исключением тех случаев, когда с поля боя привозили безвестных американских солдат. Тогда Гертруда считала своим долгом сделать все от нее зависящее — как на стадии операции, так и в постоперационном уходе. Приходилось, к сожалению, принимать участие и в похоронах. Гертруда, отмечается в Автобиографии, была одной из главных плакальщиц.

Они вернулись в Париж на короткое время и получили новое назначение — город Ним.

И опять длительный путь, со многими передрягами на дорогах, но обе женщины не теряли оптимизма.
В одном из отелей им встретился американский солдат, прикомандированный к отделению Скорой помощи. Он получил увольнительную на две недели и вознамерился осмотреть исторические места времен Римской империи. Следуя своему правилу, Гертруда, предварительно ‘проэкзаменовав’ юношу, пригласила его в совместные вылазки. Солдат Вильям Гарланд Роджерс охотно согласился. Поездки настолько сблизили женщин с Роджерсом, что они поддерживали с ним регулярную (с небольшим перерывом) переписку и дружбу до конца жизни. Роджерс и предполагать в то время не мог, что повторит практически тот же путь и в том же составе двадцать лет спустя. А став писателем, опишет впечатления об этой дружбе и поездке в нескольких книгах.

Похожая история приключилась и с другим солдатом, Сэмюэлем Барлоу, будущим журналистом и автором воспоминаний о пребывании в Перпиньяне. Там же, на Лазурном берегу, их застало объявление о перемирии. Токлас встретила его со слезами облегчения и радости. «Ты не имеешь права плакать, чтобы не омрачать чувства французов, чьих сыновей не будут больше убивать», — увещевала ее Гертруда.
Однако их благотворительная деятельность еще не окончилась. Руководство Фонда вспомнило о том, что обе женщины говорят по-немецки. Им тут же дали новое задание: отправиться в Эльзас. На самом деле, лишь Элис более-менее владела немецким языком, но неугомонная пара смело согласилась, правда, запасшись словарем.
Они заглянули на некоторое время в Париж, приобрели теплые вещи и в конце февраля/начале марта 1918 года, полные энтузиазма и сознания значимости своей деятельности, выехали в разоренный войной департамент Вогезы (Эльзас). На этот раз поездка превратилась в муку, грузовик разваливался на части и требовал постоянного ремонта. Добравшись до Мюлуза (Мульхаузен), они открыли централизованный пункт по оказанию помощи и раздаче одежды возвращавшимся жителям.

Пребывание в Мюлузе продлилось до конца мая 1919 года. И наступило, наконец, окончательное возвращение в Париж. «Париж, как и мы, стал гораздо печальнее», — подвела итог Элис военному периоду.

Квартира была изрядно разграблена, но от предъявления иска к немецким войскам они отказались. Их добровольческая деятельность была отмечена французским правительством — медалью Reconnaissance Française — буквально Признательность Франции (15 сентября 1920). Элис даже упомянула, что в ее грамоте, в отличие от Гертруды, к слову ‘деятельность’ было добавлено слово relâche — безостановочная, беспрерывная.

Многочисленные встречи на дорогах и в городах, пережитые трудности, слова благодарности от солдат, простых жителей сел и городов, а также официальных лиц придали женщинам уверенности в своих силах, моральных и физических. На высоте оказались и их организаторские способности, особенно Элис. А вот сбережения в банке заметно пострадали — запасы ушли на волонтерскую работу, помощь солдатам и их семьям — банковский баланс был отрицательным.

В течение всей войны они старались обмениваться посланиями со своими друзьями — Вехтеном, Олдрич, Пикассо. В январе 1915 года с горечью узнали о болезни и смерти Евы Гуэль. Из письма Пикассо: «Моя бедняжка Ева умерла. <…> Хорошо бы свидеться с тобой, ведь мы были так долго разделены. Буду рад поговорить с таким другом, как ты». Первая мировая война на время разъединила обе стороны, но, тем не менее, письмами они обменивались регулярно, хотя иногда трудно было установить местопребывание адресата.

В мае 1917 года прогремел балет Парад композитора-модерниста Эрика Сати́, созданный «Русским балетом» Дягилева в сотрудничестве с Пикассо. Пикассо, работая над эскизами к балету в Италии, делился с Гертрудой: «У меня под началом 60 танцовщиц. Я отправляюсь в постель очень поздно. Я знаю всех римских женщин». На что Гертруда с хитрецой ответила, что не разобрала слово после цифры 60, прося пояснить. Вообще, вся переписка, а сохранилось около 250 писем и открыток, не оставляет никакого сомнения в поистине близких, чуть ли не родственных отношениях обеих женщин с Пикассо. Письмо Токлас от 26 февраля 1918 года: «Дорогой Пабло, посылаю варежки — первая пара предназначена тебе — они принесут удачу». В 1918 году Пикассо женился на Ольге Хохловой (Ольга стала его первой женой), и он пригласил Гертруду познакомиться с ней, извинившись, что задержался с сообщением об этой новости на несколько недель. Гертруда ответила: «Мой дорогой Пабло. Ну что ж… всему свой черед, как и воспоминаниям нашей молодости; но таково состояние дел, и мы вскоре встретимся, по крайней мере, после Рождества».

Все члены семьи Стайн перенесли войну относительно спокойно, без потерь. Лео перебрался в Америку, оставив Нину Озиас одну. Письма с признаниями в любви она получала регулярно, но Лео не стеснялся упоминать о своих любовных приключениях. Майкл не уезжал их страны, проживал недалеко от Парижа, чтобы иметь возможность наблюдать за домашним имуществом (картинами, в первую очередь) и вести банковские дела. В отсутствие сестры он на коротко время заглянул на улицу Флерюс и позаботился о судьбе оставленных там картин. Некоторые из них были упакованы и перенесены в безопасное место, некоторые сняты со стен и размещены на полу (прислоненными к стене).
Началось мирное время.

0

7

Потерянное поколение

Новые веяния охватили столицу Франции, новые лица привнесли в парижскую жизнь совершенно иной характер жизни. Послевоенный Париж стал спокойной и притягательной гаванью не только для французов, сдвинутых с насиженных мест ураганом войны, но и для беженцев из других стран. Октябрьская революция в России принудила многих представителей интеллигенции и искусства искать убежище на Балканах и во Франции. Большая часть их осела в Париже. Направление потока, как и его национальный состав, были вполне объяснимыми. Среди пришельцев заметно было необычно большое количество американцев, как участников войны, так и вновь прибывших.

Волонтеры-американцы наводнили Францию во время войны, работая шоферами на машинах скорой помощи, санитарами, а то и просто подсобными рабочими в Американском корпусе Красного Креста. Среди добровольцев были десятки молодых писателей — Дос Пассос, Малкольм Коули, Эрнест Хемингуэй, Эдмонд Вильсон и др.

Но окончилась война, и многие из этих молодых людей, включая и солдат, либо сразу остались жить во Франции, либо, заглянув домой на короткое время, возвратились. Они, заметив, что происходило в их собственной стране в 20-х годах, попросту решили, что Америка на грани культурного застоя, если не деградации. Причин для недовольства было предостаточно: введение цензурных ограничений, как в киноискусстве, так и в литературе, усиление расовой неприязни, рост влияния Ку-клукс-клана, вызванный фильмом Рождение нации в 1915 году, религиозное засилье, пуританско-протестантское ханжество в вопросах секса и гомосексуализма, в частности. Не мог понравиться и введенный в июле 1920 года ‘сухой’ закон.

Франция же обладала аурой творческого созидания, служила центром развития всех видов искусств и течений. Здесь писатели, композиторы, художники могли совершенствоваться, оттачивать мастерство в условиях практически полного отсутствия ограничений.

Атмосфера Парижа дышала вольнодумием, свободой самовыражения. Пестрота и разнообразие культурной жизни не могли не привлечь молодежь. Особенно ту ее часть, которая искала творческой новизны и общения — дадаизм, экспрессионизм, символизм был к их услугам. Экспрессионизм через несколько лет после окончания войны получил теоретическую основу в манифесте Бретона: «Диктовка мысли вне всякого контроля со стороны разума, вне каких бы то ни было эстетических или нравственных соображений». Война убедила многих, что жить надо мгновением, презирая скуку и богатство. Американцы, особенно американки, обнаружили и свободу сексуальной жизни.
Наполеоновский кодекс не считал преступлением гомосексуальные связи по взаимной договоренности. Такой стиль жизнь был немыслим в Америке. Для женщин Париж оказался местом, где они могли жить, работать и любить, как им заблагорассудится, являясь своего рода очагом восстания против гетеросексуальных оков. Не желая оставаться в стороне от культурной жизни, перебравшиеся в Европу лесбиянки открывали книжные магазины, принимали участие в работе издательских учреждений, театральной жизни, различных клубах и обществах. Более обеспеченные открывали частные салоны. Между 1921 и 1924 годами число американцев в Париже подскочило с 6 тысяч до 30; в основном то были начинающие писатели, художники и музыканты обоих полов. Они перебирались в город огня и света, находя там свободу существования, вдохновение и полет мысли, как нигде в другом месте. Как выразилась позднее Гертруда, важным оказалось «не столько, что она [Франция] давала, а то, что она не отбирала». Париж притягивал американцев разнообразием и интенсивностью социальной жизни. Кафе и бистро Монмартра переполнились, там возникали и обсуждались идеи, там проходили споры и драки. Художник Франсис Роуз, едва прожив несколько месяцев в городе, заметил: «В Париже все ругались со всеми». Экономически страна была разорена, но это обстоятельство даже оказалось на руку американцам — курс доллара настолько превышал франк, что за двадцать долларов в неделю можно было вполне безбедно жить. Несколько сантимов позволяли допоздна сидеть за столиком и даже там дремать — официантов инструктировали не будить спящих. Не было еще в истории Соединенных Штатов периода, как первые три десятилетия XX века, когда бы такое большое число артистов, художников, музыкантов, писателей, издателей покинуло родные места и устремилось к чужим берегам. Десятки историографов и литературоведов сфокусировали исследования на этом периоде, пытаясь понять подобный феномен. Обследование отелей и квартир в районе Монпарнаса показало, например, что его вполне можно было принять за американскую деревню, а французские официанты, консьержки и владельцы лавок сошли бы скорее за экзотику. Небольшого набора французских фраз вполне хватало на ежедневные нужды.

Название этому необычному периоду в жизни молодых американцев и местной молодежи дала не кто иная, как Гертруда Стайн.

С ее легкой руки вошел в мировую историю термин потерянное поколение. Хемингуэй взял этот парафраз одним из эпиграфов к роману И восходит солнце, тем самым сделав его популярным. Существует несколько версий о происхождении термина. Наиболее логичной кажется объяснение самой Гертруды. Она слышала, как владелец отеля Пернолле в городке Белли разъяснял, что всякий человек становится гражданской личностью (владелец отеля использовал слово civilisés — цивилизованным (фр.)) в период между 18-ю и 25-ю годами. Если в это время он не получит соответствующего воспитания и опыта, он не станет цивилизованным человеком. Так произошло с людьми, ушедшими на войну в 18 лет и пропустившими этот период. Они никогда не станут цивилизованными, они — потерянное поколение. Таким образом, термин этот применим к тем, кто, вернувшись живым с войны, будучи морально и физически искалеченными, так и не смогли приспособиться к реалиям послевоенной жизни.

Как заметил писатель и историк американской литературы парижского периода Малкольм Коули, несмотря на все достижения и возможности, существовавшие для литературной молодежи того времени, термин ‘потерянное поколение’ в течение долгого времени заслуживал определения, данного ей Стайн. Причины, по его мнению, заключались в отрыве от своих корней, отрыве от религиозных и иных традиций. Оно — поколение — было потеряно, поскольку «было подготовлено к иной жизни, отличной от той, что сложилась после войны, поскольку жило в эмиграции».

К литературным достижениям молодежи, о которых упоминает Коули, следует отнести хотя бы такие произведения американской литературы того периода, ставшие классикой мировой литературы, как Темный смех Шервуда Андерсона, Манхеттен Джона Дос Пассоса, Великий Гэтсби Скотта Фитцджеральда, И восходит солнце Эрнеста Хемингуэя, Золотая чаша Джона Стейнбека, Мост короля Людовика Святого Торнтона Уайлдера.


* * *

Сложившееся в Париже эмигрантское сообщество, разумеется, социально расслаивалось. Богатые предпочитали селиться на правом берегу Сены. Там расположились и заграничные редакции крупнейших американских газет: Нью-Йорк Геральд, Чикаго Трибюн и др. Заведующие этих редакций временами устраивали у себя дома приемы, которые совершенно отличались от артистических сборищ на левом берегу, Латинском квартале, где селилась молодежь. Там было дешевле — и квартиры и питание. Нравы, естественно, тоже были другие. Так в литературе и принято разделять: Правый берег — место обитания буржуазной части общества, Левый — обитель студентов и творческой молодежи. Левый берег немедленно приступил к созданию собственных литературных издательств с целью публикации произведений писателей и поэтов из своей среды. Особую популярность приобрели журналы Трансатлантик ревью, Транзишн, Брум, Каргойл, Этот квартал и т. д. В те годы Париж имел большее право именоваться литературной столицей США, чем, скажем, Нью-Йорк или Чикаго.

В Париже существовало несколько центров интеллектуального притяжения.
Одним из старейших и наиболее известных был салон Натали Барни, полуоткрыто практикующий лесбийство. Как высокопарно написал один из ее биографов: «Еще юной Натали осознала западню, которую уготовала ей западная цивилизация, и отказалась отдать свое тело, независимость и феминизм в угоду семейной жизни». Унаследовав большое состояние, она переехала в начале 1900-х годов в Париж, в 1909 году арендовала (хотя вполне могла бы и купить) роскошное имение на улице Жакоб, 20, в Латинском квартале, где прожила 60 лет. Будучи в центре парижской жизни, она проповедовала свободную любовь и лесбийство. Эдакий женский Дон Жуан, она собрала тесное сообщество своих сторонниц и большое число любовниц. Во дворе особняка Натали возвела храм в честь Сафо. Люди, близко знавшие тамошнюю атмосферу, не без основания утверждали, что Фитцджеральд списал портреты лесбиянок для романа Ночь нежна именно с таких вечеров.

В совершенстве владевшая как английским, так и французским языками, Барни открыла у себя литературный салон, куда неизменно приглашались именитые писатели, поэты и композиторы. Все они, как правило, принадлежали к обеспеченному кругу людей, многие аристократического происхождения. В 20-х годах среди знаменитостей, посещавших салон, можно было встретить писателей и поэтов: Анатоля Франса, Андре Жида, Поля Валери, Анри Барбюса, Марселя Пруста, художниц Лорансен и Лемпике, коллекционера Пегги Гуггенхайм — список достигал нескольких сотен человек. Не обходила стороной эти вечера и американская писательская молодежь — Фитцджеральд, Хемингуэй и др., хотя к частым посетителям салона их отнести нельзя.

Там проводились поэтические вечера, читались новые произведения, обсуждались светские новости, по пятницам там собиралось до 100–150 человек. Но лишь избранные, в их числе были и Гертруда с Элис, — приглашались на ленч.

Личная сторона жизни не мешала Натали стать плодовитой писательницей и поэтессой и принимать участие в общественно-полезной деятельности.

Другим центром, где группировалась писательская молодежь и не только (но молодежь в первую очередь), стал магазин англоязычной книги, который 17 ноября 1919 году открыла американка Сильвия Бич (Нэнси Вудбридж Бич).

Дочь пресвитерианского пастора из Нью-Джерси оказалась в Париже в 1902 году вместе с родителями. Отец, Сильвестр Бич, в течение трех лет был духовным наставником американских студентов, обучавшихся в Париже. По окончанию миссии пастор вернулся в Америку. Сильвия время от времени наезжала в Париж, пока в 1916 году не решила окончательно обосноваться во Франции. Для начала она поработала волонтером на ферме, а в 1917 году судьба свела ее с мадмуазель Монье, владелицей магазина по продаже французской литературы. Обе женщины подружились, и девушка переехала к ней жить на улицу Одеон. После окончания войны Сильвия Бич решила открыть собственный магазин по образцу магазина Монье. И вскоре с помощью денег, присланных матерью, и личного вклада мадмуазель Монье (к тому времени дружба двух женщин обрела постоянство и интимность), Сильвия открыла магазин Шекспир и компания. Она придала магазину и функцию библиотеки, где можно было за незначительную плату одолжить на время книги для чтения. Это было сделано с расчетом на студентов Сорбонны, изучавших английский язык. Постепенно магазин превратился в центр англо-американской модернистской культуры, где завязывались знакомства, обсуждались последние новости, как литературы, так и общественной жизни эмигрантской среды. Магазин регулярно навещали Эрнест Хемингуэй, Эзра Паунд, Джеймс Джойс, Скотт Фитцджеральд и многие другие. Джойс часами мог сидеть в уголке магазина, погрузившись в чтение, появляясь оттуда только при желании познакомиться с новым посетителем. Еще одна особенность магазина — он служил связующим звеном между автором и издательскими фирмами. Хемингуэй использовал, например, адрес магазина в переписке с редакциями литературных изданий.

Книги Сильвия подбирала по своему вкусу. Ныне трудно представить себе, что книга Лоуренса Любовник леди Чаттерлей была запрещена к продаже как в Англии, так и в США. Но у мадмуазель Бич книгу эту можно было приобрести. Сильвия попробовала силы и в издательской сфере, заслужив особое место в истории литературы: благодаря ее усилиям вышел в свет роман Джойса Улисс (в 1951 году в Париже был открыт магазин английской литературы под названием Мистраль. С благословения Сильвии Бич магазин переименовали в Шекспир и компания (но только после ее смерти в 1962 году).Не удивительно, что Гертруда и Элис стали едва ли не первыми подписчиками магазина. Сильвия уже прочла Нежные почки и Три жизни, а потому чрезвычайно обрадовалась появлению в ее магазине именитых женщин. Гертруда, не обнаружив некоторых из своих публикаций, презентовала магазину личные экземпляры. Чужими книгами она интересовалась редко, в основном своими. По мнению Сильвии, подписчиками Гертруда и Элис стали из чисто социальных нужд. Дружба между Гертрудой и владелицей магазина сохранилась надолго, хотя однажды пережила спад, после того, как Гертруда, недовольная публикацией Улисса, прервала членство в магазине и отдала предпочтение конкуренту — Американской Библиотеке, расположенной на правом берегу Сены. Но, как заметила в своих воспоминаниях Сильвия Бич, «…цветы дружбы увядают, дружба увядает… Но также увядает и обида».

Магазин, ставший одним из культурных центров англоязычной эмиграции, просуществовал до 1941 года. С появлением немцев в Париже девушка успела запрятать книги, но не себя — ее интернировали на 6 месяцев как представителя враждебной страны. Выйдя под подписку из заключения, Сильвия Бич ушла в подполье и дожила до освобождения (публикация Улисса ‘съела’ почти все сбережения Сильвии. Джойс так и не предложил ни цента, даже будучи на вершине финансового успеха. Как выразилась позднее Бич: «Я с самого начала поняла, что работать с мистером Джойсом и ради него — должно было служить для меня лишь удовольствием — и бесконечным; доходы — для него»).

Сильвия Бич, особенно в первые годы существования магазина, приводила по субботам на улицу Флерюс как молодых, начинающих, так и известных авторов, очутившихся временно в Париже. И это оказалось важным для возрождения третьего центра культурного притяжения — салона на улице Флерюс, 27. Там многое изменилось с довоенных времен. Распались старые связи, повзрослели и изменились участники прежних сборищ и вечеров. Умер Гийом Аполлинер, душа артистической колонии в Бато Лавуар. Гертруду потрясла его смерть. С первого же знакомства они испытали взаимное и искреннее уважение. Аполлинер стал провозвестником кубизма, всячески отстаивая, разъясняя и продвигая его в искусстве. В этом он был как бы соперником Гертруды, но она никогда не ревновала к его лидерству.

Женился Пикассо и переехал жить на юг Франции. Там же на время обосновался и Матисс.
Настало время уделить внимание себе, попытаться вернуться к прежней деятельности — чтению, писательству и, конечно, приему гостей. И вскоре на обновленную квартиру на улице Флерюс, 27 зачастили посетители — любопытные визитеры с американского континента, прежние и новые парижские друзья.

«Наш дом опять стал салоном», — вспоминала Токлас. К привычным посетителям добавился постоянный поток солдат. Однажды их посетили сразу семеро — все считали себя поэтами. Один из них оставил Гертруде поэму для прочтения. Позднее Гертруда обнаружила, что стихи принадлежали Джону Донну, английскому поэту эпохи барокко. Гертруда пришла в ярость, и шутнику дорога на улицу Флерюс была закрыта.

Появилась новая машина, от старого грузовика пришла пора избавиться. Новый автомобиль марки Форд прибыл безо всяких ‘фокусов’ вроде часов, зажигалки и т. п. Машине и присвоили соответствующее имя Годива — легендарной английской графини XI века, проехавшей обнаженной по городу на лошади в знак протеста против завышенных налогов.

Новую машину в полной мере опробовали в 1922 году, прокатившись на юг Франции. На юге они остановились в Сан-Ремо и, хотя планировали провести там короткое время, задержались до весны 1923 года. Затянувшееся пребывание в Сан-Ремо, сказочно красивой местности, с почти пасторальной тишью, разлившейся над спокойными речушками и каналами, позволило женщинам отойти от тягот военного времени. «Впереди, — писала Гертруда, — лежали дружеские отношения, впереди лежала вражда, впереди лежало многое другое, но никакой неустроенности».

Хотя в 20-е годы Стайн и не могла похвастаться количеством публикаций, она продолжала оставаться ведущей фигурой среди творческого анклава эмигрантов.

Салон приобрел ‘литературный характер’. Заменить Лео с его лекциями и дискуссиями об изобразительном искусстве было некому. То ли дело литература, которая поглощала внимание и время все больше и больше. Элис Токлас сделала любопытное замечание в статье в Нью-Йорк Таймс от 6 августа 1950 года, ретроспективно заглянув в то время: «Американские женщины-писательницы, поэтессы и обозреватели мод вернулись домой с начатом войны, а после войны их заменило молодое поколение американцев, прибывших в Париж для занятий литературным сочинительством, полагая, что кафе на улицах города <…> и Бодлер заразительно полезны для их ремесла». И эта молодежь зачастила на улицу Флерюс. Еще не оформившие свои взгляды, не закосневшие в своих привычках, нуждавшиеся в лучшем понимании происходящего вокруг них, они нашли в Гертруде Стайн наставника, новатора, лидера с революционным подходом в искусстве. На улице Флерюс их ждали дружеская атмосфера, совет и открытость. «Посетить мисс Стайн все равно как посетить школу» — выразился чилийский художник Геварра.

Салон приобрел дискуссионный характер, и Гертруда не скрывала того факта, что ее интересовали новые люди, новые идеи, умеющие привлечь внимание как хозяек салона, так и присутствующих. Бесстрастные вторично не приглашались, скучающие больше не появлялись.
Гертруда обладала удивительным свойством вселять энтузиазм в собеседников; но вместе с тем на подобных вечерах получала удовольствие и сама, сталкивая различные мнения, ставя слушателей иногда в курьезное положение. В одном из своих эссе еще в 1895 году она писала: «споры для меня все равно как воздух, которым я дышу». С годами она все больше нуждалась в подобном ‘воздухе’. Вспоминает Брейвиг Имс:

Как сейчас вижу ее, величественно восседающего римского императора, таящего глубокое, злокозненное удовольствие от смертельной схватки, которую она же и зачала среди своих гостей. Она была крайне искушенной во французском искусстве «brouille» (ссора (фр.)), но обладала сверх того умением заваривать свары между людьми, не накликая на себя и тени подозрения.

Стайн, безусловно, знала искусство хорошей схватки. И в такой же степени хорошо понимала, что участники ‘несут ее содержание в народ’, говоря попросту, сказанное на вечерах становится достоянием всего артистического Парижа. Не добившись в двадцатых годах литературной славы (ее придется подождать до середины 30-х), она использовала салон как одно из средств, чтобы оставаться в центре событий и тем самым приобрести особый статус чуть ли не имперского положения и влияния. По словам очевидцев, иногда очередным солнечным утром, когда Правый берег заполнялся народом, прохожих охватывала галлюцинация. Из-за угла появлялось видение великого Будды на колесах, беспорядочно прокладывающего себе путь по главной магистрали города, не обращающего внимания на насмешки и проклятья, божественно презирающего судьбу простых смертных, осмелившихся двигаться по той же улице. Внезапно видение становилось совсем реальным: то была всего лишь мисс Гертруда Стайн, целеустремленно направлявшаяся по какому-то делу в своем Форде. Мисс Стайн выглядела массивной, монументальной, величественной; она являла собой все великолепие окружающего ландшафта.

Абсолютно уверенная в своей значимости новатора в литературе, она не упускала случая продемонстрировать эту уверенность своим собеседникам. Всем им надлежало выслушать, что она не менее, если не более значима, чем Джойс, а в американской литературе — четвертая, после По, Уитмена и Джеймса. В воспоминаниях современников расхожей стала ее фраза о собственной гениальности в компании с Пикассо, Спинозой и даже Христом.

Впрочем, в оценке своего литературного дарования она мало чем отличалась от собратьев по перу, как прошлого, так и нынешнего веков.
Близость гостей к дому Гертруды тщательно градуировалась. Иначе при наличии стольких новых лиц поступать нельзя было. Начальная и самая важная ступень — быть приглашенным на ленч после первого посещения. Высшая степень близости, как объяснял музыкант Аллен Таннер, близкий друг художника Челищева, право заводить схватку. Он даже нередко ее планировал — Гертруда не любила скучные, ничего не значащие беседы. Если кто-либо из молодежи, особенно заезжей, заокеанской, с амбицией и глупой самоуверенностью ввязывался в дебаты, она резко выговаривала им: «Хватит нести ерунду». Затем следовала нравоучительная филиппика.

Несмотря на свою маскулинность, мужского покроя одежду и доминантность в высказываниях, Гертруда вела себя женственно, по-матерински. Да и говорила она совсем не так, как писала. Гости чувствовали себя легко и непринужденно. Фамильярности хозяйка не допускала, как и дурных манер. Как выразился один из посетителей салона, «… если она останавливала на вас орлиный взгляд, вы ощущали, что пьете чай с памятником». И еще. Она требовала абсолютной лояльности от близких друзей, ‘измены’ не прощала.

Те, кто пользовался расположением и доверием хозяйки салона, в полной мере испытывал ее добросердечие, симпатии и особенно гостеприимство, живя неделями в ее летнем доме. Нуждающиеся получали толковый совет, рекомендации, содействие в публикации, а художники — и патронаж. Гертруда приветствовала дома всех молодых американских писателей, осевших или оказавшихся проездом в Париже, — их ждали чай, печенье, а некоторых более крепкие напитки. Гарольд Актон свидетельствует: «Ходили разговоры, что она оказывает вредное влияние на молодых. Но насколько я мог наблюдать, она решала их проблемы с редкой симпатией и здравым смыслом. Я считал ее замечательным критиком. Мне она подала стоящий совет, хотя я не являлся ее учеником или последователем». Ему вторит другой литератор, Брейвиг Имс: «Я показал их [короткие рассказы], и она с безошибочной точностью указала фразы, предложения и параграфы, где литературное восприятие было непосредственным и ясным, равно как и те куски, где произошла его подмена».

Список гостей вновь открывшегося салона был чрезвычайно велик и включал как хорошо известные, так и впервые появившиеся имена — художники Жорж Брак, Хуан Грис, Андре Массон, Дюшан, писатели и журналисты Тристан Тцара, Ван Вехтен, Нанси Кунар, Джуна Барнс, Томас Элиот, Эзра Паунд. Неутомимая Кэти Басс, постоянно навещавшая салон, продвигала имя Стайн в прессе Новой Англии (северовосточных штатах США).

Эзра Паунд, пережив войну в Англии, пришел к заключению, что послевоенный Лондон мертв. «В Англии больше не существует интеллектуальной жизни», — писал он в 1920 году. Гертруда пригласила его к себе. При первой встрече Эзра понравился, но она почему-то обнаружила у него, имевшего магистерскую степень в романских языках, налет провинциализма, совершенно непонятный: «он был деревенским толкователем, блестящим, если вы жили в деревне, а если нет, то и нет». Их знакомство довольно скоро окончилось. Однажды Паунд пришел в гости с редактором журнала Дайал. Разговор принял неожиданно яростный характер, в пылу дискуссии Паунд даже вывалился из небольшого, любимого Гертрудой кресла. Удовольствия такой накал и исход никому не доставил, Гертруда пришла в ярость и больше не испытывала желания с Паундом встречаться. Когда же он захотел вновь придти, ему было отказано: «Ни я, ни Элис не любим его поэзию, но что более важно, он просто-напросто неинтересен». Эзра Паунд был известен неприкрытым антисемитизмом и, возможно, Гертруда об этом дозналась. Элис же нашла рассуждения Паунда о восточной живописи (как и об остальном) неквалифицированными: «Он напомнил мне замечание королевы Виктории, в присутствии которой некто совершенно некстати спел песню The wearing of the Green» (Ирландская уличная баллада, распевавшаяся революционно настроенными ирландцами в 1798 году, запрещенная, как и вся ирландская символика (зеленый цвет), королевой Викторией).

Посещали улицу Флерюс и Дос Пассос с его очаровательным латинским и Томас Элиот, «трезвый, с печалью на лице, не очень молодой человек, который отказывался отдать зонтик, сидел, сжимая его ручку; глаза Элиота горели ярким светом на бесстрастном лице». Зонтик он не отдавал, как и пальто, ибо имел привычку незаметно исчезать во время горячих дебатов. Томас и Гертруда обменивались серьезными разговорами, в основном о разорванных инфинитивах и иных солецизмах. Элиот укорял Гертруду за презрение к наречиям и синонимам, напоминая, что наречие как член предложения является славой английского языка, как, впрочем, и синоним.

Дружба со скульптором Липшицем вылилась в очередной бюст (незадолго до этого Джо Дейвидсон уже сделал ее скульптурный портрет в виде сидящего Будды), скорее в голову Гертруды. Во время сессий Липшиц рассказал, что недавно делал бюст поэта Жана Кокто. Во время сессий Кокто поделился своим восхищением личностью Стайн. Этого для Гертруды оказалось достаточным, и вскоре Кокто появился на улице Флерюс — это был тот самый «стройный элегантный юноша», которого во время войны привел Пабло Пикассо. Они встречались несколько раз, возможно даже, Гертруда пыталась взять молодого поэта под свое крыло, но их дружба ограничилась взаимной перепиской и встречами на нейтральной территории. Письма, как правило, были теплые, оба автора обменивались новыми публикациями. Как бы оправдывая отсутствие длительных личных встреч, Кокто написал Гертруде: «Я не вижу вас, но люблю вас, вы знаете, я живу с вами».
В ноябре 1925 года гостем Гертруды был Поль Робсон, совершавший турне по Европе. После чая он с удовольствием спел для женщин. «П. Р. мне дорог» — писала она Ван Вехтену.

А вот с Джеймсом Джойсом, соперником в области литературного модернизма, Гертруда (или Джеймс?!) не захотела знаться. Появление романа Улисс и его успех вызвали у Гертруды откровенную зависть. Хемингуэй был недалек от истины, утверждая позднее: «Если вы приведете [к Гертруде] Джойса, второй раз вас уже не пригласят». О самом Улиссе она отозвалась так: «С меня более чем достаточно этих ирландских фей… они еще менее аппетитны, чем немецкие».

Было предпринято несколько попыток свести тогдашних двух парижских столпов модернизма. Незадолго до закрытия журнала Транзишн его владельцы Мария и Эжен Жола устроили нечто вроде вечеринки, пригласив авторов и друзей журнала. Комната была заполнена гостями — пили шампанское, шумный разговор велся в нескольких местах. И вдруг все стихло. Неповторимая фигура Стайн, преследуемая тенью — Элис, по-королевски проследовала к стульям, не обращая ни на кого внимания. А в глубине комнаты сидел Джеймс Джойс с женой Норой, не выказывая никакого интереса к прошедшим мимо него. Вскоре группа молодежи собралась полукругом около стула, где восседала Гертруда, и шум возобновился. Ни Стайн, ни Джойс так и не подошли друг к другу. В рукописи воспоминаний Сильвии Бич содержится и другой эпизод, не вошедший в ее книгу:

Бедный Эжен Жола остановился однажды в моем магазине. Бледный, с дрожью в голосе, он рассказал, какой нагоняй от Гертруды получил, потому что в своих обозрениях уделяет чересчур много внимания этому ‘грязному ирландскому политику Джеймсу Джойсу’.

Сильвия ‘ответственна’ и за другую, оказавшуюся относительно успешной попытку свести вместе обоих писателей. Однажды Стайн пригласили на чай к скульптору Джо Дейвидсону. Присутствовавшая там Сильвия Бич, получив согласие обеих сторон, представила враждующие стороны друг другу, и к удивлению присутствующих, произошел обмен рукопожатием. Вот как описывает эту сцену Токлас:

Она [Стайн] рассказала мне, что приветствовала Джойса словами ‘После стольких лет’. ‘Да, — ответил он — и наши имена всегда связывают вместе’. Она сказала: ‘Мы живем в том же округе’. Он не ответил, и она ушла беседовать с прибывшим из Калифорнии.

А в интервью парижской Трибюн Стайн заявила:

«Джойс хорош… [но] его влияние ограничено».

Не теряли женщины контакта и со старыми знакомыми. Во время войны кошка пробежала между Гертрудой и Пикассо.

В чем дело, ни он, ни она не сообщают. После Первой мировой войны слава Пикассо росла. К тому времени Пабло с Ольгой Хохловой переехали на правый берег Сены, в буржуазный район. Гертруда же начала испытывать денежные затруднения, равно как и проблемы с публикацией своих произведений. Отношения между обоими почти сошли на нет, но в начале двадцатых годов вернулись, если и не на прежний уровень, то на вполне дружеский. В 1921 году у Пикассо родился первенец Паоло (4 февраля, едва не угодил на день рождения Гертруды). Художник подошел к Гертруде на одном из вернисажей, положил руку на плечо и произнес: «Черт побери, давай будем друзьями». Последовали объятия, и на следующий день обе стороны встретились на квартире художника. Гертруда стала крестной матерью Паоло. Желая сделать приятное, она задумала посвятить малышу книгу, которую назвала Книга на день рождения. Пикассо грозился сделать иллюстрации, Кенвайлер — издать. Художник даже сделал несколько эскизов, но проект остался незаконченным. Кенвайлер писал: «Его [Пикассо] ‘пассивное сопротивление’—… сопротивление любой работе, не рожденной спонтанно его собственным разумом, а привнесенной извне, — вызвало неудачу нашего проекта». Книга вышла лишь в 1957 году в сборнике Алфавиты и дни рождения.
Сближение с Пабло принесло еще один результат: Гертруда написала Полный портрет Пикассо.

С окончанием войны разрешились мелкие недомолвки и с Грисом. Она поздравила художника с удачной выставкой, после чего наступило примирение.

Насколько можно понять из воспоминаний обеих женщин, в 20-е годы Гертруда была более близка к Грису, чем к Пикассо. Токлас писала: «Грис [после войны] стал фаворитом Гертруды. Мы часто встречались в Париже. <…> Хуан, несмотря на проблемы со здоровьем, был жизнерадостным, приятным собеседником». По просьбе Элис он разработал орнамент для чехлов к стульям, а уже будучи серьезно болен, изготовил серию литографий к книге У жены была корова. История любви. Женщины посещали Гриса и на юге: в Бандоле, в Монте-Карло и Тулоне. Гертруда все более привязывалась к Грису, и художник был рад этому — он дорожил ее мнением.

Вот отрывок из письма (31 января 1920) касательно выставки в Салоне Независимых: «Несколько человек довольно громко оценили меня. Поддержку оказал Пикассо. Гертруда Стайн, с которой у нас разладились дела, сказала мне, что одна из моих картин — лучшая в Салоне. С другой стороны, Брак отказался повесить картины в одной комнате со мной». В позднейшем письме от 13 февраля 1922 тон меняется: «Гертруда Стайн еще не написала… мне хочется знать, что она думает о моих картинах».
Грис частенько спрашивал совета, готовя тексты к своим статьям и выступлениям.

Гертруда в 20-х годах приобрела еще несколько картин Гриса: Сидящая женщина со сложенными руками, Зеленая одежда, Тарелка с грушами и Стол у окна. В феврале 1927 года художник опять вернулся в Париж, на сей раз окончательно: было очевидно, что его кончина близка. С болью в сердце писала Гертруда Ван Вехтену: «Я в страшном горе, очень, очень дорогой друг Хуан Грис при смерти». Гертруда и Кенвайлер не оставляли художника в беде, поддерживая Хуана и его верную подругу Жозетту вплоть до самой его смерти от уремии 11 мая 1927 года.

Пикассо подметил увлеченность Стайн Грисом и в какой-то степени приревновал к нему. Однажды он даже бросил ей с яростью: «Скажи, почему ты так защищаешь его работы. Ты же знаешь, что они тебе не нравятся». После похорон Пикассо зашел к Гертруде, и они проговорили целый день. «У тебя нет никаких оснований скорбеть по нему — с горечью сказала ему Гертруда, — ты никогда не понимал смысла [его творений]».

На смерть художника она подготовила эссе-некролог Жизнь и смерть Хуана Гриса, положив в основу раннюю, расширенную заметку для журнала Литтл Ревью (осень/зима 1924/1925 год). Текст начинается и заканчивается как традиционный нарратив о жизни и достижениях художника. По тону и стилю заметно, как трудно было писать ей о Грисе. Явственно ощущается боль от потери дорогого друга. Излагая события, она перескакивает с прошлого времени на настоящее и наоборот. Канвейлер назвал эссе «раздирающей душу элегией, в которой наши три имени слились воедино».

0

8

Литературные баталии 20-х. Андерсон, Хемингуэй, Фитцджеральд

Устройство вечеров, как и постоянные визиты, не отвлекали Гертруду от главной составляющей ее жизни — сочинять, постепенно пополняя свою библиографию.

В 1922 году появилась Замечательная, как Меланкта. Гарольд Лоб, издатель журнала Брум попросил написать для него такую же замечательную штуку, как Меланкта. Новый рассказ она так и озаглавила. Увы, произведение увидело свет только в 1945 году. Вместо него журнал (авангардный по характеру) в нескольких номерах напечатал ее зарисовку Если у вас было три мужа, написанный еще в 1915 году. Затем появились Пьеса в кругах и Фотограф, позже вошедшие в сборник Оперы и пьесы.

Центральной же магистралью литературной жизни Гертруды 20-х годов стало творческое общение с тремя выдающимися американскими писателями — Шервудом Андерсоном, Эрнестом Хемингуэем и Скоттом Фитцджеральдом.

Шервуд Андерсон, едва знакомый с Гертрудой, написал чудесное предисловие к американскому изданию сборника География и пьесы, вышедшему в 1922 году в издательстве Четыре Моря. В сборник вошли произведения, написанные в период между 1908 и 1920 годами в разнообразных жанрах: поэмы, рассказы, пьесы, словесные портреты. Однотомник стал самым ярким проявлением литературного модернизма того времени. Именно на эту сторону и обратил внимание Андерсон. Образно представляя стиль и метод работы Стайн, он написал:

«Для меня творчество Гертруды Стайн состоит в перестройке, новом и полном перетряхивании жизни в городе слов. Перед нами художник, который оказался способным воспринять необычное <…> и отправиться жить среди небольших обыденных слов, преисполненных важности, задиристых, уличных слов, честно работающих, зарабатывающих деньги слов и всех других забытых и отверженных слов священного и полузабытого города. <…> …мисс Стайн трудится над словами своими сильными пальцами так же любовно-трогательно, как трудились женщины на кухнях… в домах… во времена моего детства. Она являет собой американскую женщину старой закваски, которая предпочитает домашнее печение и презирает готовую, взятую из магазина пищу. В своей собственной удивительной кухне она творит нечто из собственных продуктов, приятное на вкус и ароматное на запах… Она кладет слово за словом, соотносит звук со следующим звуком, ощущая вкус, запах, ритм каждого слова. То, что она пытается сделать для писателей нашей английской словесности, можно понять чуть позже, после прочтения, да она и не торопится…

Она изобретает странные и моему уху приятные сочетания слов. Как американский писатель, я восхищаюсь ею, потому что она представляет собой нечто приятное и здоровое в нашей американской жизни. И еще потому, что бесконечно верю: то, чего она добивается на парижской кухне слов, представляется более важным для англоязычных писателей, чем произведения многих наших, легко понимаемых и более признанных творцов слов».

Андерсон стал первым американским писателем, представившим в послевоенный период имя Стайн американской литературной общественности.

Сам Шервуд начинал самостоятельную жизнь как разнорабочий — в сельском хозяйстве, на фабрике, служил разносчиком газет, ухаживал за лошадьми, был маляром. Принимал участие в Испано-американской войне (1898–1899) и т. п. Знакомство с бытом простых людей, их нужды и социальная жизнь сослужили будущему писателю отличную службу — то были его ‘университеты’. В конце концов, он устроился работать в рекламном агентстве, а переехав в Чикаго, присоединился к группе начинающих писателей вместе с Драйзером и Сэндбергом.
В 1914 году, ознакомившись с произведением Стайн Нежные почки, он, несмотря на уничтожающие отклики в прессе, окунулся в литературу Гертруды как «в новую и удивительную страну». Именно тогда, вспоминает он, «книга мисс Стайн попала мне в руки, и с тех пор я днями проводил время с блокнотом в кармане, составляя новые и необычные комбинации слов. В результате я по-новому стал ощущать слова в своем словаре».

Андерсон заметил, как она экспериментирует со словами. Небольшие предметы в Нежных почках не просто представлялись в обычном свете, но приобретали некое новое значение. Совсем просто, как выразилась бы Стайн, писать — значит воссоздавать заново. Легко вообразить ее зарисовки как натюрморты в текстовом исполнении. И во многих случаях требуется приложить большое воображение, чтобы их разгадать.

Любовь к словам вылилась в первые произведения писателя, появившиеся в 1916 году. Несколько лет спустя Андерсон опубликовал сборник рассказов под общим названием Уайнсбург, Огайо (1919), принесший шумный и заслуженный успех его создателю. Хотя он писал о событиях в жизни малого города, он сумел показать изоляцию, в которой оказалась вся малоэтажная Америка. Поколение, следующее за Андерсоном, подобрало не только первопроходческий смысл произведения, но и его язык.

Весной 1921 года неожиданный поворот судьбы привел писателя в Париж. Один из владельцев журнала Семь искусств, музыкальный критик Пол Розенфельд пригласил его в поездку по Европе. Щедрый человек, влюбленный в искусство, увидел в Андерсоне большое литературное дарование.

Оба отправились на другой континент 14 мая 1921 года. Европа потрясла Андерсона красотой и культурой — как современной (он, среди прочего, посетил выставку Пикассо), так и старинной (Лувр, Собор Парижской Богоматери и т. п.). Он даже мысленно попенял Марку Твену за искаженное описание города в его книге Простаки за границей, вышедшей около полувека назад. «Мне трудно сохранить прежнюю любовь к Гекльберри Финну», — записал он в дневнике.

Оказавшись в Париже, Андерсон незамедлительно захотел встретиться с Гертрудой Стайн, но не знал как. На помощь пришла Сильвия Бич. Заметив интересного мужчину, топтавшегося у входа в магазин и разглядывавшего выставленную в витрине книгу Уайнсбург, Огайо, Сильвия не сразу сообразила, что он и есть автор книги. Андерсон рассказал, что восхищен Гертрудой Стайн, и попросил представить его писательнице. Сильвия польстила Гертруде: «Он стремится познакомиться с вами, говорит, что оказали на него влияние, и в его глазах являетесь замечательным мастером слова». Ну, как было отказать такому посетителю! Встреча состоялась и стала событием в жизни обоих. В Автобиографии Гертруда писала: «…[он] весьма просто и непосредственно, в характерной для него манере, рассказал, что думает о ее [Г.С.] творчестве и влиянии на его развитие как писателя». Дружба с Андерсоном продолжалась вплоть до его смерти в 1941 году.

бширная переписка между ними полна взаимного уважения. Гертруда даже сочинила Валентинку для Шервуда Андерсона, в своем стиле обыграв созвучие английских слов:

Very fine is my valentine
Very fine and very mine
Very fine is my valentine very mine and very fine
Very fine is my valentine and mine,
Very fine very mine And mine is my valentine

Что за картинка моя валентинка.
Что за картинка и что за моя.
Что за моя моя валентинка что за моя
и что за картинка.
Что за картинка моя валентинка
к тому же моя, что за картинка что за моя
и моя валентинка моя

(Перевод В. Михайлина; Переводчик удачно передал ритмику стиха. Надо только иметь в виду, что под ‘валентинкой’ понимается сам Андерсон, к которому обращены стихи — первая строчка буквально переводится Как прекрасен мой Валентин).

Валентинка понравилась Шервуду, о чем он и написал в письме.

В 1925 году Андерсон опубликовал полуавтобиографическую вещь История рассказчика. В ней встречу со Стайн он назвал жизненно важным для себя днем. Не осталась в долгу и Гертруда. Оценивая Историю рассказчика, она причислила автора к четырем американским писателям, наделенным истинным интеллектом. Трое других — Фенимор Купер, Уильям Дин Хоуэллс и Марк Твен.
В последнюю неделю декабря 1926 года Шервуд отплыл в Европу. Его вторичное пребывание там продолжалось до марта 1927 года. На сей раз его сопровождали вторая жена, Элизабет, и два сына от предыдущего брака, поэтому встречи с Гертрудой были весьма ограничены и носили более официальный характер. Стайн подчеркивала: «Не думаю, что даже он представлял, как много для меня значат его визиты».
Переписка продолжалась с прежней частотой и в прежнем, дружеском тоне; основное содержание ее касалось информации о взаимных публикациях.

В январе 1934 года психолог Скиннер поместил в журнале Атлантик Мансли статью «Обладает ли Стайн каким-нибудь секретом?». В ней автор нападал на стиль писательницы, характеризуя его как обманчиво ‘автоматический’. Шервуд в ответ поместил статью в ее защиту.
Андерсон и оказался тем человеком, который, желая помочь начинающему писателю Эрнесту Хемингуэю, проложил ему дорожку на улицу Флерюс.

В начале января 1921 года Андерсона пригласили в дом-колонию, где проживало с полдюжины молодых людей, пробующих силы в литературе, на жизнь они зарабатывали в рекламном бизнесе и газетными публикациями. Им было интересно встретиться со сложившимся писателем, который, как и они, начинал свою жизнь в рекламном бизнесе. Придя на встречу, Андерсон познакомился с Хемингуэем, в ту пору корреспондентом канадской англоязычной газеты Торонто Дейли. Молодой журналист уже успел поучаствовать в Первой мировой войне, хотя и недолго, несколько месяцев. В июле 1918 года осколки австрийского снаряда впились ему в ногу. Начинающему воину-санитару пришлось отправиться в больницу. Война для него окончилась.

В США Хемингуэй частично подрабатывал в качестве помощника редактора неприметного журнала такой же малоприметной организации под названием Кооперативное Общество Америки. 21-летний юноша предпринимал всяческие шаги, чтобы напечататься на серьезном уровне, и, познакомившись с Андерсоном, понял, что тот сможет оказаться полезным в достижении цели. Критики сошлись во мнении, что Андерсон не многим помог ему со стилем, у Хемингуэя уже выработался свой лапидарный, журналистский стиль. Но советами касательно договоров, гонораров, положительными отзывами и протежированием в издательствах опытный писатель оказался полезен. В первые несколько месяцев Андерсон регулярно встречался с Хемингуэем. Кстати говоря, именно он настоятельно советовал молодому литератору читать русских классиков, особенно Тургенева. Позднее Хемингуэй использовал название одного из произведений Тургенева для своей литературной пародии.

В 1922 году Хемингуэй получил назначение в Париж для освещения европейских событий. Уже тогда Гертруда обладала такой известностью и положением в местном литературном обществе, что личное знакомство с ней числилось первостепенным пунктом в расписании каждого американца, прибывающего в Париж. Тем более, лица творческого. Тут и пригодился Андерсон. В столицу Франции начинающий писатель прибыл с рекомендательным письмом от него. Несколько месяцев Эрнест не решался зайти на улицу Флерюс. Андерсон характеризовал юношу как человека, «интуитивно поддерживающего все хорошее, что происходит здесь». Гертруда уловила эту настроенность Хемингуэя. Она приняла молодого человека и его молодую жену Хэдли всем сердцем. Гертруде было тогда 48 лет, а Эрнесту — 23, он был красивым, темноволосым, выглядел иностранцем. Гертруда особенно отметила его глаза, не столь интересные сами по себе, сколь характерные нескрываемым любопытством.

А вот первое впечатление Хемингуэя: «У нее красивые глаза и решительное лицо немецкой еврейки». Она напомнила ему крестьянку Северной Италии — одеждой, подвижным лицом и красивыми густыми, живыми эмигрантскими (sic!) волосами. Посетив квартиру Хемингуэя, познакомившись с ним поближе, она прочла его рассказы и начатый роман.

Гертруда отметила, что проза содержит чересчур много описаний, и не особенно привлекательных: «Начни сначала и сконцентрируйся [на тематике] <…> Пиши и принеси мне всё, что написал с вечера. И пиши именно то, что ты видел и как. Не говори, нравится тебе написанное или нет… Выкидывай слова. Выкидывай все, кроме того, что видел и что случилось». Она также посоветовала как можно скорее бросить журналистику: «Если ты продолжишь работу в газете, то никогда не увидишь вещи в сути своей, всегда будешь видеть только слова и ничего не добьешься, если, конечно, намереваешься стать писателем». По ее мнению, в таких случаях уж лучше работать в прачечной, а не в журналистике: «Зарабатывать на хлеб на стороне и заниматься писательством никак нельзя». Кроме того, она открыла ему много верных и ценных истин о ритме и повторах.

Рассказы ей понравились, за исключением Там, в Мичигане из-за выраженной эротической канвы. Молодая женщина впервые испытывает сексуальное влечение к приехавшему кузнецу. Короткий рассказ заканчивается сценой соблазнения. Хемингуэй несколько удивился ханжеству Гертруды, но она объяснила свою критику несоответствием этой сцены всему сюжету, и использовала слово inaccrochable. Трудно сказать, какой корень она изобрела для образования этого слова. А потому на недоуменный взгляд собеседника, объяснила: «Это все равно, как картина, которую художник может нарисовать, но не сможет никогда выставить из-за вульгарности. Не сможет ее купить и коллекционер, поскольку не сможет ее повесить». На слабый протест автора, объяснившего присутствие сцены желанием показать жизнь, как она есть, Гертруда категорически заявила: «В мизансцене нет смысла. Это неправильно и глупо».

Гертруда старалась в критических оценках избегать деталей и отказывалась редактировать. «Когда видение не четко определено, — утверждала она, — слова становятся безжизненными». Более того, в одной из рецензий, едва ли не первой, на сборник Три рассказа и десять поэм, она посоветовала Хемингуэю сконцентрироваться на поэзии, а не на прозе.

В отличие от Андерсона, который в какой-то мере и на определенном отрезке времени находился под влиянием Гертруды, Хемингуэй не изменил своему стилю, хотя многое из ее советов усвоил. Характерна одна из его ранних рецензий на сборник География и пьесы (1923). Отдавая должное Гертруде, он называет ее прибором, которым можно измерять уровень цивилизации, и человеком, обладающим наибольшим интеллектом среди современных писателей. И далее: «Если кто-нибудь одолжит вам книгу [Стайн] или вы купите ее, то почувствуете себя на несколько часов очень счастливым. Но книга также вызовет у вас беспокойство. Если вы писатель или читатель, то нау́читесь кое-чему».

Молодой человек частенько пропадал у Стайнов, разглядывая картины, стоявшая перед ним рюмка регулярно наполнялась, разговор постепенно набирал темп. Он полюбил уютную атмосферу улицы Флерюс, 27. С первой же встречи Гертруда приняла на себя главенствующую роль, что оправдывалось как ее возрастом (она вполне годилась ему в матери), так и сложившимся авторитетом. Практически большую часть времени в разговорах занимала именно она. Гертруда испытывала определенное удовольствие, курируя молодого автора. Он внимательно прислушивался к ее словам, умел льстить в подходящий момент. Советы касались и его личной жизни: как исхитриться и, несмотря на скромный бюджет, приобрести картину. Например, следует покупать недорогую одежду, удобную в ношении и малоснашиваемую. Хэдли, жена Хемингуэя, смотрела с ухмылкой на одеяние Гертруды. Когда писатель собрался с женой в Испанию, Стайн и Токлас снабдили их полным комплектом необходимых сведений и рекомендаций. Главное — следовало посетить корриду, что Хемингуэй сделал, оставшись в полном восторге. И настолько, что имя новорожденного сына включало имя одного из тореадоров (Никанор). Гертруда, кстати говоря, стала крестной матерью ребенка.

Гертруда с Андерсоном считали, что Хемингуэй как писатель созрел благодаря их общим усилиям. Отмечая влияние Стайн на Хемингуэя, литературовед и писатель Лайл Ларсен ставит в пример два рассказа Хемингуэя, написанные в 1924 году — Дом солдата и Мистер и миссис Эллиот. О последнем он говорит следующим образом: «Рассказ… настолько близко имитирует ее манеру скрытых аллюзий и иронических повторов, что, кажется, будто у Хемингуэя перед глазами была копия произведения Стайн в момент сочинительства. По крайней мере, в его голове звучал ее голос, когда он писал».

Стайн еще несколько лет после первого знакомства оставалась наставницей и близким другом (из письма Хемингуэя Андерсону: «Гертруда и я просто как братья»), советчицей по многим бытовым вопросам. Не оставался в долгу в тот период и Хемингуэй. Став в 1924 году заместителем редактора Трансатлантик Ревью, журнала, издававшегося в Париже, постарался протолкнуть публикацию произведений Стайн. Однажды он появился на улице Флерюс с новостью: издатель журнала Форд Мэддокс Форд, сам литератор, согласился печатать отрывки романа Становление американцев:

Я сказал ему, что тебе понадобилось четыре с половиной года работы… Он интересовался, согласишься ли ты на 30 франков за страницу (его журнала)… Я пояснил ему, что это большая удача для журнала, достигнутая только благодаря моему таланту уговаривать. У него создалось впечатление, что когда ты соглашаешься печататься, то получаешь большие гонорары.

Требовалось немедленно принести первые 50 страниц текста. У Гертруды хранился только переплетенный вариант романа, и Хемингуэй с помощью Элис не только перепечатал нужные страницы, но и сам отредактировал гранки — занятие, не самое любимое Гертрудой. Она с благодарностью признала: «Хемингуэй все сделал сам». Вышло 9 публикаций, были проблемы с оплатой, но Хемингуэй всячески старался помочь своему ментору: «Единственная причина, по которой журнал выживает — публикация твоего материала. Если они попробуют прекратить его публикацию, я устрою такой скандал и шантаж, которые подорвут все их предприятие. Будь твердой». Увы, Форд, узнав, что роман неимоверного объема, крутился, крутился, пока не прекратил публикацию.

Редактирование рукописи заметным образом повлияло на писательское мастерство и самого Хемингуэя. В одном из писем того времени он делился с Гертрудой: «Впрочем, разве не трудна литературная работа? До того, как я встретился с тобой, она давалась легко. Я, конечно, был плох, ужасно плох и ныне, но это ‘плох’ — другого сорта». Гертруда, разумеется, решила, что, работая с ее рукописью, молодой писатель не только положительно оценил ее стиль, но и многое перенял, многому научился, и высоко оценил все, чему выучился. Ученик, правда, гораздо позже, высказался по-иному: «Книга начиналась великолепно, далее следовали десятки страниц, многие из которых были просто блестящи, а затем шли бесконечные повторы, которые более совестливый и менее ленивый писатель выбросил бы в корзину».

В 1923 году, в самый разгар дружеских отношений всей троицы, Хемингуэй попытался откреститься от Андерсона в письме к Эдмунду Вилсону: «Нет, я не думаю, что Мой старик (из сборника Три истории и десять поэм) проистекает от Андерсона. Моя история о мальчике, его отце и скаковых лошадях. Шервуд написал о мальчике и лошадях… Не думаю, что истории в чем-то похожи. Я знаю, он на меня не повлиял». В том же письме, однако, он признал влияние Гертруды.

Вилсон стоял на своем. В 1924 году в журнале Дайал появилась его статья, где критик, обсуждая парижское издание сборника Хемингуэя В наше время, объединил Стайн, Андерсона и Хемингуэя в одну группу, прозу которой отличала «безыскусность языка, часто переходящая в разговорную форму… которая на самом деле передает глубочайшие эмоции и сложнейшие состояния ума». Вряд ли такое объединение пришлось по душе Эрнесту.

Равновесие и мир между ним и Стайн долго сохраниться не могли. Принимая во внимание воинственный темперамент обоих, стремление подобраться поближе к вершине литературного Олимпа, неуемное честолюбие и самолюбие, разрыва можно было ожидать, как только Эрнест нарастит ‘литературные мускулы’. Что еще немаловажно, у Хемингуэя сложился отличный от Гертруды стиль. Она была психологом по натуре и образованию, лингвистом, склонным к анализу текста. Хемингуэй же заимствовал элементы стиля из Андерсона, как бы сам ни упирался. Оба — превосходные рассказчики.

Подошли к концу «три-четыре года нашей дружбы» — по выражению Хемингуэя. Таким образом, вольно или невольно, он как бы установил дату разрыва — 1925/26 годы.

Предшествующие события очевидны. 21 июля 1925 года, т. е. в день своего рождения Хемингуэй начал писать роман И восходит солнце. Первый вариант занял всего два месяца. Он почувствовал, что обрел силу как писатель, а новый роман принесет ему славу и известность. Не время ли теперь покинуть родителей — Андерсона и Гертруду, разделаться с ними, а заодно и с остальными литературными соперниками? В ноябре 1925 года он пишет письмо Эзре Паунду, где упоминает, что написал книгу, которая «сокрушит Андерсона и многих других. В ней он выведет на чистую воду Андерсона, Стайн, Синклера Льюиса… и остальную, возомнившую о себе фальшивую шушеру». «Не думаю, — продолжает он, — что Шервуд сможет [после этого] написать что-нибудь еще. А такой материал, как например у Гертруды, даже не стоит изобличать. Достаточно просто процитировать отрывки».

В 1926 году появилась новелла Хемингуэя, названная по-тургеневски Вешние воды. Считается, что подтолкнул к ее написанию роман Андерсона Темный смех. Хемингуэй сочинил новеллу за 7–10 дней (иные указывают больший срок). Затем обежал чуть ли не весь Париж, читая ее вслух в разных местах. Содержание представляет собой пародию на стиль романа Темный смех и произведений других авторов. Досталось не только Андерсону, но, в меньшей степени, и Фитцджеральду и Дос Пассосу и, разумеется, Гертруде Стайн. Глава о Стайн называется Падение великой нации и становление и порча американцев. Большинство критиков совершенно справедливо восприняло пародию как публичный отказ от менторства Андерсона и Стайн. Близкие друзья отметили явное злорадство Хемингуэя. Интересно сравнить отзыв Хэдли, все еще числившейся женой Эрнеста («отвратительная идея»), и ее будущей замены — Полин Пфейфер («забавная история»).

После выхода пародии Хемингуэй отослал письмо Андерсону, в котором утверждал, что «написал ее на одном дыхании, имея на руках всего лишь шесть недель». Целью пародии, по его словам, являлось желание раз и навсегда положить конец впечатлению, что в произведениях Андерсона есть что-то стоящее. И якобы ему неприятно это было делать, поскольку «лично он уважает Шервуда», но поступил так в интересах литературы (!).

В своих воспоминаниях Шервуд Андерсон, человек скромный, мягкий, даже сентиментальный (и это высмеял Хемингуэй), рассказывает, как помог обоим тогдашним друзьям — Эрнесту и Уильяму (Фолкнеру) пробиться в издательство. А затем заключил: «Если другие говорят, что я помог Хемингуэю, пусть так; лично я так не говорил (как и в случае с Фолкнером)».

Что до причин появления пародии, то тут их несколько. Первая — обычная человеческая зависть. Андерсон в ту пору был на вершине известности, считался лучшим новеллистом Америки. Сильвия Бич вспоминала, как, глядя на портрет Андерсона на стене ее магазина, Хемингуэй поклялся, что и его портрет будет когда-нибудь там. Спустя 30 лет Хемингуэй намекал, что Стайн почитала Андерсона только как человека, а не писателя, что, как видно из вышесказанного, далеко от истины.

Вторая причина, более очерченная, кроется в желании Хемингуэя разорвать контракт с издательством Лайврайт, куда его пристроил Андерсон, числившийся там основным автором, и перейти к другому издательству. Хемингуэй рассчитал точно — Лайврайт, разумеется, отверг публикацию пародии, и Эрнест, воспользовавшись рекомендацией Скотта Фитцджеральда, напечатал книгу в другом издательстве.

Кстати, о другом протеже Андерсона. Уильям Фолкнер совместно с Уильямом Спратлингом тоже написал пародию на парижскую богемную жизнь 20-х годов, озаглавив ее Шервуд Андерсон и другие известные креолы. Но если Фолкнер неоднократно подчеркивал заслуги Андерсона в становлении своего собственного мастерства и даже написал об этом эссе (1955 год), то Хемингуэй подобного никогда не признал. С течением времени Андерсон наблюдал разницу в развитии своих протеже, взбиравшихся на вершину известности. У Фолкнера он отметил «внутреннюю симпатию к самому факту жизни», а у Хемингуэя «всегдашнее желание убить».

В последний приезд Андерсона в Париж (1926 год) Хемингуэй передал через общего знакомого, что придет навестить прежнего наставника. Но появился только в последний день, когда тот укладывал чемодан перед отъездом. Вот сцена встречи, по свидетельству Андерсона:

«Как насчет выпить?» — спросил он, и я последовал за ним вниз по лестнице, а затем на противоположную сторону улицы. Мы зашли в небольшой бар. «Что будешь пить?» — Пиво. «А ты?» — Пиво. «Ну, будь здоров!» — «Будь здоров!». Он повернулся и быстро зашагал. Таков был итог нашего близкого знакомства в Чикаго и того, что, по моему пониманию, было старой дружбой.

Хемингуэй ‘бил’ наверняка, зная, что противник ввязываться в склоку не будет, не такой натуры спарринг-партнер. Так и случилось. В тот год в журнале Этот Квартал появился рассказ Хемингуэя Непобежденный. В письме к Гертруде Андерсон не скрывал восхищения — ни обиды, ни злости: «Замечательный рассказ, превосходно сделан. Бог мой, этот человек может писать, да еще как!». А когда полиция Детройта пыталась наложить запрет на распространение в городе романа Хемингуэя Иметь и не иметь, Андерсон немедленно выступил в поддержку продажи: «Я хочу добавить мое слово протеста против попытки запретить продажу романа Иметь и не иметь. Мистер Хемингуэй — большой писатель. Ничего из написанного повредить никому не может. Будет в тысячу раз разумнее бороться со злом, им описанным, чем с самим автором».

А Фолкнер? «Билл [Фолкнер] посвятил мне книгу и не писал высокомерных писем, угрожая нокаутом[38] или соболезнуя мне как писателю». После долгой разлуки, на одном из вечеров, Андерсон пытался избежать встречи с Фолкнером, но тот подошел к нему, схватил за рукав пальто и оттащил в сторону: «Шервуд, черт тебя дери, что случилось? Ты полагаешь, что я такой же, как Хеми?»

Гертруда относительно спокойно восприняла пародию, хотя «мисс Стайн не на шутку рассердилась». Неприятны ей были нападки не только на себя, но и на Андерсена. Ее дружба с Хемингуэем дала серьезную трещину, особенно после выхода И восходит солнце. Главный герой, еврей Роберт Кон, регулярно подвергается насмешкам, ему постоянно, в оскорбительных выражениях напоминают, кто он такой. Гертруда и Элис нашли в романе скрытые антисемитские мотивы, хотя мнения критиков и читателей разошлись. В самом деле, такие слова как ‘улучшило форму его носа’, уже в первых строчках можно отнести именно к таким мотивам. А вкладывать в уста героев, пусть и отрицательных, постоянные оскорбления в сторону Роберта Кона? Есть такой прием, при котором литературные герои используются как средства для выражения позиции писателя, а не как сами по себе действующие лица. Остается неясным, характеризовал ли Хемингуэй общую атмосферу тогдашней Америки, или свою собственную позицию, читателю следует судить по своему усмотрению. Гертруда и Элис выбрали второй вариант, ибо в качестве прототипа Кона Хемингуэй избрал Гарольда Лоба, приятеля Гертруды. А возможно, ей стал известен текст письма Хемингуэя Эзре Паунду от 8-го ноября 1925 года:

«Le Grand Гертруда Стайн предупредила меня, получив копию книги [В наше время], не ожидать рецензии, ибо разумней подождать сам роман. Что за сборище опасливых жидов! Почему не написать рецензию на каждую публикацию по отдельности? Она боится, что с моим романом я могу вляпаться в грязь и в таком случае будет ужасно, если что-нибудь скажешь о нем, неважно что».

Хитроумный Хэм и тон письма подобрал так, чтобы угодить Паунду. Нет, однако, никаких свидетельств антисемитизма Хемингуэя. Более того, в письме к Б. Беренсону от 22-го апреля 1953 года он вспоминает, как сдавал кровь в Израильский банк крови «во время победоносной войны с арабами (видимо, война 1948 года за Независимость), которая поначалу выглядела как неудачная».

Думается, в отчуждении Хемингуэя от Гертруды основной разрушительной силой стала Элис Токлас, почти открыто недолюбливавшая Хемингуэя. Одна из посетительниц приводит слова Элис о Хемингуэе, сказанные в период его первого супружества: «Ему нельзя доверять. Случись, милая Хэдли и Бамби станут у него препятствием, он отбросит их в мгновенье ока». Литературная дружба и сотрудничество между двумя писателями могли перейти и в иную сферу, чего бдительная и ревнивая Элис допустить не могла. Очередное вторжение в ее личную жизнь получило отпор. Когда несколько позднее Хемингуэй, в сопровождении двух пьяных приятелей и сам пьяный, появился у Гертруды и в развязной манере обратился к ней: «Привет, Герти, встретил парочку твоих поклонников; не верят, что я — один из твоих друзей. Вот привел их сюда, чтобы доказать». «Для посетителей в твоем состоянии меня нет дома. И не называй меня Герти. А сейчас убирайся и более того, держись [отныне] подальше», — таков был ее ответ. Элис противилась восстановлению прежних отношений и просила Гертруду не приводить его домой, если случайно встретится с ним на прогулке. Увы, Гертруда, ссылаясь на слабость к Хемингуэю, не выдержала. Поводом для примирения послужила смерть их общей знакомой Милдред Олдрич в феврале 1928. Гертруда известила Эрнеста о ее смерти, и в ответном письме новая жена, Полин Пфейфер, пригласила пару домой на ленч. Приглашение было принято.

Разговор, по всей видимости, вертелся вокруг нового романа Прощай, оружие. Хотя формально два писателя помирились, но уже прежнего дружеского уровня не достигли. Вспоминая то время, Хемингуэй писал, что так никогда и не смог вновь подружиться с ней по-настоящему — ни сердцем, ни умом.

Окончательный разрыв можно достаточно точно датировать одним скандальным вечером у Стайн. В конце октября 1929 года, в одну из последних встреч с Хемингуэем, она просила привести с собой Фитцджеральда.

Странная, если не сказать неестественная, дружба Фитцджеральда и Хемингуэя зародилась в 1924/1925 годах. В октябре 1924 Ф. Скотт отослал редактору издательства Скрибнер Максу Перкинсу письмо, в котором Фитцджеральд уговаривал опубликовать отрывки из будущей книги Хемингуэя В наше время. Представляя Хемингуэя, он предсказывал ему блестящее будущее. В романе Праздник, который всегда с тобой Эрнест относит первое личное знакомство с Фитцджеральдом в баре Динго к весне 1925 года. Неувязка в датах налицо, то ли рекомендация осуществлялась заочно, и они действительно встретились лишь через 6 месяцев. Но вот присутствовать при встрече Дункан Чаплин, выпускник Принстонского университета, не мог — его в то время в Париже не было. Память тридцать лет спустя очевидно подвела Папу Хэма.

С самого начала, хотя Фитцджеральд был уже достаточно известен, лидерство в дружбе захватил Хемингуэй — как в силу своей напористости (скажем так), так и вследствие самых прозаических на первый взгляд преимуществ. Восхищаясь литературным дарованием Хемингуэя, Фитцджеральд отдавал ему дань как герою войны и как атлету. Сам Фитцджеральд служил внутри США и полагал, что сравниться с участником боевых действий в Европе никак не может. В действительности же Хемингуэй в Первой мировой войне в боевых сражениях не участвовал, но среди знакомых легенду о героизме культивировал. Преклонялся Фитцджеральд и перед атлетизмом приятеля — тот вышел ростом в 1 м 82 см и весом 85 кг — нечасто можно было встретить в то время мужчину с такими физическими данными. Хемингуэй преуспел в боксе, дополнительно подрабатывал уроками бокса; матери сообщил, что Фитцджеральд — один из его учеников. Скотт же признавался, что еще в школе пытался компенсировать неуспехи в спорте литературными достижениями. Как ни странно, юношу угнетал даже тот факт, что он пьянел от небольшой порции алкоголя, а Хемингуэй практически мог поглотить заметное количество спиртного, оставаясь практически трезвым.

Впервые Фитцджеральд упомянул о том, что Хемингуэй берет его к Стайн, в письме к Вилсону. Оба писателя встретили ее на улице, она парковала автомобиль. Знакомство протекало мирно. Фитцджеральд был мил, Гертруда сама доброта. Так можно предположить из нескольких первых писем, которыми они обменялись, Прочитав Великий Гэтсби, Гертруда похвалила книгу, понравилось также его посвящение. Тон письма немедленно устанавливает верховодство Стайн: «Мне нравится тон и Ваше посвящение — они демонстрируют Вашу внутреннюю красоту и нежность. И это отрада.». Ответ Фитцджеральда — ответ смиренного и почитающего ученика в третьем лице: «Вы и несколько других, таких как Вы… определят (верно или неверно) художественные критерии за меня и мне подобных».

В Автобиографии Гертруда нашла для него куда более весомые слова, предсказывая, что Фитцджеральда будут читать даже тогда, когда его именитые современники будут забыты.

Вернемся, однако, к той октябрьской встрече у Гертруды Стайн.

Передавая приглашение Скотту, Эрнест писал: «Она утверждает, что ты обладаешь самым большим талантом среди всех нас». Хемингуэй показался на вечере не один. Он привел с собой несколько других писателей. Гертруда, как обычно, прочитала целую ‘лекцию’ о литературе, отметив достоинство романа Прощай, оружие, особенно те места, где Хемингуэй сочиняет, и не такие удачные, где предается воспоминаниям. Затем она упомянула, что его ‘пламя’ отличается от Фитцджеральда. Эпизод этот описан и в Автобиографии и в небольших по размеру мемуарах Токлас, озаглавленных То, что запомнилось. Отчет о вечере выглядит примерно следующим образом. Фитцджеральд обратился к Элис: «Мисс Токлас, я уверен, вам интересно узнать, как Хэм добивается своих успехов [в литературе]». Хэм с подозрением поглядел на Скотта: «Что у тебя на уме, Скотти». И предположительно рассказал: «Когда у меня возникает идея, я уменьшаю пламя, как на спиртовке. Пока не произойдет взрыв. И если бы у меня были только взрывы, мои книги были бы настолько поразительны, что вынести их никто не смог бы». Хемингуэю показалось в тот вечер, что Гертруда предпочла ‘пламя’ Фитцджеральда, а не его. И по дороге домой, буквально изводил друга этим замечанием, хотя сам Скотт отказывался придавать какое-то значение сказанному Гертрудой. На следующее утро, в характерной для себя манере извиняться ни за что ни про что (а вдруг наговорил по пьяни чего лишнего), Фитцджеральд прислал записку, настаивая на том, что ремарка Гертруды отдавала предпочтение Хемингуэю. Чем определяется ‘отказ’ Фитцджеральда, сказать трудно. Скромностью? Нежеланием уязвить самолюбие Эрнеста и тем самым избежать раскола их дружбы? Тем и другим? Примечательно, что Хемингуэя фантазия завела совсем далеко. В ответном письме он обвинил Гертруду (или хотел убедить Скотта) в желании организовать соревнование ‘зайца и черепахи’, где роль черепахи отводилась ему. Далее он убеждал, что каждый из них идет своей дорогой, а общее у них — желание писать хорошо.

После этой стычки Хемингуэй уехал во Флориду и появился на улице Кристин лишь после Второй мировой войны.

Вбить клин между Гертрудой и Фитцджеральдом возмутителю спокойствия не удалось. В начале 30-х годов Гертруда послала Фитцджеральду свою новую книгу. Скотт немедленно и со всей искренностью откликнулся:

Сколь много ваших незабываемых замечаний приходит мне на ум… Я, конечно, немедленно прочел книгу и иду по второму разу (учась, как и все мы, у вас многому)… Надеюсь этим летом посетить Европу и встретиться с Вами. Мне всегда не хватало и не хватает встреч с Вами.
Как всегда с восхищением и сердечно, Ф. Скотт Фитцджеральд.

Некоторая «особенность» их дружбы, по мысли Гертруды, проистекала из заметного самоуничижения Фитцджеральда, какой-то необычайной покорности и неуверенности в себе. Он осторожно относился к похвалам из чужих уст, не доверяя их искренности, был самокритичен к себе прямо-таки до мазохизма. Скотт в день своего тридцатилетия обратился к Гертруде: «Мне сегодня 30. Юность ушла. Что мне делать? Что я могу делать?» На что Гертруда мудро посоветовала ему не волноваться, отправляться домой и приступить к написанию самого лучшего произведения. После опубликования в 1934 году романа Ночь нежна он послал экземпляр с запиской: «Та ли книга, о которой вы просили?». «Вполне» — ответила Гертруда.

Литературное соперничество совсем не редкое явление. В ограниченном парижском сообществе англоязычных писателей оно сопровождалось не только профессиональными спорами, но и сопутствующими им сплетнями. Хемингуэй болезненно и ревностно воспринимал всяческие слухи о себе и остро реагировал на них, вследствие чего нападки на друзей и знакомых были его довольно характерной чертой. За исключением Паунда, он переругался со всеми своими друзьями.

Хемингуэй ревновал и Фитцджеральда.

По выражению одного из биографов (Андре ле Во), Скотт стал для него чуть ли не мальчиком для битья. До 1936 года Скотт сносил явные и замаскированные нападки. Но в том году, измученный тяжкой болезнью жены, алкогольными запоями, безденежьем, Фитцджеральд поместил ряд исповедальных статей в журнале Эсквайр. В первой из них — Крушение — писатель анализировал свое эмоциональное банкротство. В августе того же года в одном и том же выпуске, журнал опубликовал статью Фитцджеральда Полдень — очередное признание о некоем авторе, который не в состоянии писать, и (случайно ли!?) длинный рассказ Хемингуэя Снега Килиманджаро об умирающем писателе, которого развратила женитьба на богатой женщине. Рассказ сопровождался комментариями о несчастном Скотте Фитцджеральде, которого «сгубил» романтический трепет перед богатством. Удар для Фитцджеральда был невыносим, и он написал Хемингуэю, сохраняя внешне спокойствие:

Дорогой Эрнест,
Убери меня из текста. Если я намереваюсь временами писать de profundis, это не значит, что я прошу своих друзей молиться вслух над моим трупом. Несомненно, ты руководствовался добрыми намерениями, но это стоит мне бессонных ночей. А когда включишь рассказ в книгу, не будешь ли ты добр вырезать мое имя?
История замечательная, одна из твоих лучших, хотя «бедолага Скотт Фитцджеральд» и т. п. все-таки испортила мне впечатление.
Твой неизменный друг
Скотт
Богатые никогда не пленяли меня, ежели не обладали при этом необычайным очарованием или выдающимися качествами.

Прижизненная диффамация, которой Хемингуэй подверг Фитцджеральда и особенно Гертруду Стайн, столь много для него сделавшую, показалась ему недостаточной. Мемуарный роман Праздник, который всегда с тобой, написанный после смерти обоих, рисует унизительный портрет Стайн, чьим гостеприимством он долго пользовался. Таков же портрет и его друга Фитцджеральда. Себя он представляет рыцарем, терпящим несовершенство обоих. В беседе с Фордом Мэддокс Фордом (которого при жизни презирал) он вопрошает: «Но ведь я не подлец?». «Конечно, нет, мой мальчик!» — отвечает Форд. «Могу стать, — заключает Хемингуэй. — Поглощая бренди и все подобное».

Кому как представляется. А публикация после смерти и самого автора, в 1964 году, делает правомерным обвинение Хемингуэя в трусости. Укол с того света остается ядовитым, и его не ослабляют и строчки из эпиграфа к роману: «Если читатель пожелает, он может считать эту книгу беллетристикой. Но ведь и беллетристическое произведение может пролить какой-то свет на то, о чем пишут как о реальных фактах».

В конце своей жизни Хемингуэй признавался: «Лучший способ общения с писателями — ладить с ними. Лучше всего не встречаться с ними. Сожалею, что набросился на Андерсона. Я повел себя жестоко, как сукин сын. Могу добавить только, что тогда был жесток и к себе. <…> Он был моим другом, и это не должно служить оправданием».

Эдмунд Вилсон, один из выдающихся и признанных американских критиков и литературоведов, незадолго до начала Второй мировой войны, анализируя влияние Гертруды Стайн на американскую литературу, писал:

Я говорю о ее влиянии на Шервуда Андерсона и Эрнеста Хемингуэя и не только в жанре рассказа, такого, например, как Мистер и миссис Эллиот (вспомните Мисс Ферр и мисс Скиин)… Но он [Хемингуэй] подобным образом обязан ей и в некоторых пассажах И восходит солнце и Прощай, оружие, где хочет поймать медленное течение времени или зловещую банальность человеческого поведения в ситуациях, полных эмоционального напряжения.

0

9

Новые лица

В середине 20-х годов здоровье Гертруды оставляло желать лучшего, хотя она перестала употреблять алкогольные напитки и курить. Сказывался возраст.

Излишний вес, вызванный перееданием, доставлял беспокойство. Она страдала несварением желудка и колитом. Вдобавок у нее обнаружили опухоль в животе. Доктор предложил операцию, но она считала себя знающей в медицинской области, и решила опухоль не удалять. Но совету сбросить вес последовала. С трудом и в недостаточной мере, но вес уменьшила. Для композитора Вирджила Томсона, впервые увидевшего Гертруду в 1926 году, она все еще выглядела монументальной, хотя и не такой, как на ранних фотографиях; следуя новой парижской моде, подрезала волосы, голова еще больше стала напоминать голову римского императора. Она регулярно и помногу ходила, рацион питания заметно изменился.

Работа по ночам почти прекратилась. Гертруда вставала позже, гостей до 4-х часов дня не принимала — то были часы писательского труда: «Писать и читать — для меня синонимы существования».

Элис уходила спать не позже 11 вечера, иногда оставляя Гертруду наедине с гостем, чего до войны не случалось. Соответственно и вставала рано, до прихода домработницы и протирала хрупкие вещицы сама. Кроме печатания рукописных материалов, на ней лежала и почтовая переписка. Многие письма подписаны Токлас.

Раз в неделю женщины отправлялись в Американскую библиотеку и нагружались книгами, особенно по истории Америки и детективами. Зимние месяцы принадлежали Парижу, летние — Италии.

Заметным событием в середине 20-х годов стало приглашение Стайн посетить Англию с чтением лекций. Приглашение последовало от Кембриджского университета и инициировано было поэтессой Дамой Эдит Ситвелл, дочерью угольного магната, эксцентричного сэра Джорджа Ситвелла, 4-го баронета Ренишо Холл. Ситвелл прочла книгу География и пьесы и поместила положительную рецензию в одном из журналов. Лично обе женщины познакомились в конце 1925 года и понравились друг другу.

Некоторые критики находили обеих дам похожими в своих литературных изысканиях; поэзию английской поэтессы многие считали вычурной, абстрактной, манерной, трудной для понимания.

Ситвелл развила кипучую деятельность, пропагандируя творчество новой знакомой. Получив приглашение от литературного общества при университете, Стайн первый раз отказалась — была не в настроении и вдобавок побаивалась чопорного английского общества.
Разочарованная Ситвелл отправила в Париж письмо: «Я все еще упорно работаю, пропагандируя Вас… Столь значительный писатель, как Вы, просто обязан победить <…> Я надеюсь, Вы не позволите испытаниям, выпадающим на долю каждого новатора, отвлечь Вас от огромной творческой работы. <…> Пожалуйста, если можете, пересмотрите решение и помогите тем неоценимым образом, каким умеете только Вы, в пропаганде [вашего творчества]». Под ‘испытаниями’ Ситвелл имела в виду негативизм к произведениям Гертруды со стороны некоторых британских писателей, в частности Вирджинии Вульф. После вторичного приглашения, столь убедительно изложенного, Гертруде, чтобы не потерять лицо, ничего не оставалось, как согласиться.

Гертруда засела за работу, решив рассказать о своем становлении как писателя и причинах, по которым она пришла к своему модернистскому стилю. Лекция получила название Композиция как объяснение.

В марте 1926 пришло второе предложение, на сей раз от университета в Оксфорде, с просьбой выступить перед местным литературным сообществом. Гертруда ответила положительно.

Чем ближе приближалась дата лекций, тем большее волнение, даже нервозность, охватывали Гертруду. Ситвелл писала о том, что приезд ожидается одними с большим интересом, другими — с озлоблением и грубостью, «но, в конце концов, на скучное, тупое воспаляться ведь люди не будут» — добавила она. Видимо, чтобы успокоить и вдохновить Гертруду.

Волновали всякие детали. Как вести себя во время лекции? В какой манере читать? Что одеть, в конце концов? Гертруда даже размышляла, не взять ли ей уроки красноречия в Сорбонне, но потом отказалась от этой идеи. Зато отныне каждому, приходящему в дом, надлежало выслушать чтение, и каждый давал ей советы, иногда самые противоположные.

Лекция в Кембридже прошла относительно успешно. ‘Относительно’ здесь вполне уместно, ибо сказалось отсутствие опыта, но в Оксфорде, спустя всего несколько дней, Гертруда ощутила себя примадонной. Аудитория ожидала увидеть эксцентричную особу, эдакую литературную мадам Блаватскую. Вживую они услышали, как выразился один из слушателей, «ектенью ацтекской жрицы… произнесенную дружеским американским голосом, что заставило каждого чувствовать себя как дома». Дискуссия продолжалась более часа, и Гертруда уверенно отбивала все попытки ‘подловить’ ее. Вечер отметился остроумием лектора. Когда, например, она произнесла фразу «все вещи одинаковы и в то же время различны», кое-где раздался смешок. Два юных джентльмена перебили ее, потребовав объяснения формулировки. В спокойной манере она ответила: «Да взгляните-ка, ребятки, друг на друга». «Туше́» — использовал борцовский термин один из них, признавая поражение.

Накануне лекций Эдит Ситвелл устроила прием-вечеринку с целью познакомить Гертруду со здешним литературным бомондом. Среди гостей была и Вирджиния Вульф, поделившаяся с другом, как и можно было предположить, малоприятными впечатлениями:

Прошлым вечером были на приеме у Эдит Ситвелл, натерпелись ужасно. Евреев — рой. Вечеринка устроена в честь мисс Гертруды Стайн, которую водрузили на сломанный диван (вся мебель у Эдит бросовая, она пытается компенсировать это драгоценностями, увешана ими как потонувшая русалка). Решительная старая леди нанесла большой урон всей молодежи. По мнению Дади (Джордж Хемфри Вольферстан Райлэндс (1902–1999), известный британский литературный критик и театральный деятель), противоречит всему, чтобы вы ни говорили; настаивает, что не только наиболее доступна для понимания, но и самая популярная из живущих писателей; в особенности презирает все британское от рождения.

Не зря Гертруда волновалась!
И лекцией и приемом Гертруда осталась весьма довольна. Ситвелл назвала визит триумфом. Две статьи в Оксфорд Джорнел весьма благоприятно оценили выступление Гертруды. В одной из них содержались следующие строки: «Миссис Стайн не кто иной, как обычный пионер в истории литературы. Она не пытается выдумать новый стиль и не настолько глупа. Она всего лишь стремится найти наиболее точные средства для выражения собственной позиции применительно к своему времени и социуму».

Поездка в Англию была заметным событием в несколько замедлившей бег жизни Гертруды. Встречи со старыми знакомыми стали редки. Фитцджеральд, Хемингуэй и Андерсон уехали в Америку, у Пикассо было достаточно своих забот, хотя его общение с Гертрудой и Элис не прекращалось.

Но с середины 20-х годов темп жизни постепенно опять набирает обороты.
Парижскую квартиру облюбовало много новой молодежи, точь-в-точь, как того требовала героиня ее рассказа Замечательная, как Меланкта: «Дайте мне новые лица, новые лица…». Как писал Вирджил Томсон, «художники были не те старые художники, а неоромантики… Были новые поэты». Поток посетителей стал нарастать, но лишь с немногими у Гертруды завязалась длительная дружба, а с некоторыми и сотрудничество.

Взяв на себя роль патронессы молодых дарований, будь то художники, композиторы, фотографы или поэты, Гертруда Стайн способствовала их продвижению обычным, проверенным способом: места на выставках и шоу, публикации в прессе, предисловия к каталогам, статьи в журналах. Молодежь благодарила по-своему. В 20-х годах заметно появление многих живописных портретов и фотографий Гертруды и Элис, а также литературных посвящений — то ли в порядке подхалимажа, то ли благодарности.

Среди ‘новичков’ выделялись французские поэты Рене Кревель и Жорж Унье, парижская корреспондентка журнала Нью-Йоркер Джанет Фланнер, композиторы Жорж Антейл и Вирджил Томпсон, художники, именовавшие себя неоромантиками — Кристиан Берар, Кристианс Тонни, братья Евгений (Эжен) и Леонид Берманы, Павел Челищев, писатель Брейвиг Имс и многие другие.
Появлялся там и композитор Аарон Копленд.

Престиж Гертруды был огромен, вспоминал Брейвиг Имс, ибо она, несомненно, была единственным человеком в Париже, поверившим в Пикассо при зарождении кубизма. Так же велик был ее авторитет и в литературе, хотя до сих пор она печаталась только в небольших периодических изданиях. Джанет Фланнер извещала американскую творческую интеллигенцию в 1926 году: «Ни один американский писатель не воспринимается французскими модернистами серьезнее, чем мисс Стайн».

Хозяйкам особенно понравился французский поэт Рене Кревель. Молодой и милый, хотя и буйный по натуре, Рене яростно митинговал: «Эти художники продают свои картины за несколько тысяч франков и еще похваляются при этом, тогда как мы, писатели, дважды превосходя их, обладая большей жизненной силой, не можем заработать на жизнь и должны умолять и хитрить, чтобы нас публиковали. Но придет время, и эти же художники обратятся к нам с просьбой поддержать их, но тогда уж мы отыграемся».

Рене стал желанным гостем на улице Флерюс. Он появлялся, и тут же возникало веселье, шутки, дразнилки на присутствующих. Остроумие и невероятное дружелюбие наделяло его иммунитетом против всяческих обид и ответной неприязни. Гертруда находила его шарм неотразимым. С 1926 года страдавший от туберкулеза и других болезней, Рене многие месяцы в году проводил на курортах Швейцарии и Италии, с трудом перенося одиночество. Гертруда и Элис принимали всяческое участие в его судьбе, поддерживали морально, как только могли. Дали писал о нем: «Никто так часто не ‘умирал’ и не ‘возрождался’ к жизни, как Рене Кревель. Его существование заключалось в постоянном пребывании в лечебницах, откуда он появлялся возрожденным, цветущим, обновленным, сияющим, полным эйфории, как ребенок. Но долго выздоровление не продолжалось».

В течение почти 10 лет Гертруда и Рене обменивались теплыми письмами, женщины время от времени посылали ему подарки. В письмах Рене, сознательно или нет, коверкал английские слова, в чем она его постоянно упрекала. Частенько он подражал Гертруде, используя повторения и игру слов. Из переписки очевидно желание обеих сторон сотрудничать. Рене собирался переводить Меланкту на французский язык, а Гертруда планировала через литературного агента Вильяма Брэдли представить Кревеля американскому читателю. Ни то, ни другое не осуществилось. Роман Кревеля Pieds dans le plat (Вступая в это ногой) для американского читателя отвергли предположительно из-за ярой памфлетности произведения.

Став коммунистом, Рене, после изгнания Троцкого, присоединился к сюрреалистам и Бретону. Вынужденный пристраститься к опиуму из-за частого обострения болезни, раздираемый идеологическими противоречиями, он покончил с собой 18 июня 1935 года. Одной из непосредственных причин самоубийства называют известный конфликт между сюрреалистами во главе с Бретоном и коммунистами. В частности, незадолго до открытия сталинистского Первого Международного Конгресса писателей в защиту культуры в 1935 году (21–25 июня) Эренбург в своей статье назвал сюрреалистов ‘педерастами’. Бретон, встретив Эренбурга на улице, надавал ему оплеух, в результате чего сюрреалистам закрыли дорогу на Конгресс. Кревель, пытавшийся примирить противоборствующие стороны, разочаровавшийся в коммунистических идеях, не выдержал нервного потрясения. Для Гертруды и особенно Токлас это было тяжелым ударом. «Из всех молодых людей — писала впоследствии Токлас, — Рене был единственным, кого я любила по-настоящему. Я обожала его».

В середине 20-х годов по Парижу пронеслись слухи о появлении музыкального гения Джорджа Антейла. Талантливый пианист, с успехом гастролировавший во многих европейских столицах, Джордж решил стать композитором. Стравинский, подружившийся с Антейлом, рекомендовал ему перебраться в Париж. Гертруда, прослышав о новом эксцентричном музыканте (Антейл, к примеру, носил с собой пистолет, а играя, клал его на пианино), пригласила музыканта (через Сильвию Бич) в гости. Знакомство произошло зимой 1925/1926 годов. Джордж «для интеллектуальной защиты» привел с собой приятеля Вирджила Томсона, композитора и давнего почитателя Гертруды. Томсона с некоторых пор привлекали сочинения Стайн, особенно Нежные почки («маленькая тоненькая книжица») и География и пьесы.

29-летний Вирджил, увлекавшийся модернистской музыкой, нашел подход к Гертруде, им было о чем поговорить. Томсон тоже оканчивал Гарвард, обоих интересовала история и результаты Первой мировой войны: «Мы дружески болтали, как пара знакомых по Гарварду». Нетрудно догадаться, что столь быстро возникшая фамильярность пришлась Токлас не по душе.

Когда молодые люди покидали гостеприимную хозяйку, она шепнула Вирджилу: «Мы еще свидимся». Стайн привлекала возможность взять под свое крыло и композиторов — стать Музой трех искусств.

Антейла удержать не удалось, а вот Вирджил в тот год несколько раз приходил на улицу Флерюс. Особенно запомнился Вирджилу рождественский вечер, устроенный на улице Флерюс в честь писателя Андерсона. Все было привычно: и елка, и рождественские песни, и обед, и торт со свечами. Томсон вспоминал: «Я увидел двух пожилых дам, сидящих у камина… и в моей голове неотвязно звучала строчка: „Will you come into my parlor? said the spider to the fly“» («Не зайдете ли ко мне — спросил паук у мухи» — первая строчка из стихотворения американской писательницы Мери Хоуит (Mary Howitt))
Он объяснял причину притягательности текстов Стайн следующим образом:

Я надеялся, переложив на музыку тексты Стайн, сломать, раскрыть и разрешить на все времена все ждавшее своего разрешения… касательно английской музыкальной фразировки (декламации). Моя теория заключалась в том, что если текст создан соответственно звучанию, то смысл появится сам по себе. И тексты Стайн, генерированные в этом направлении, явились манной. <…> Не было соблазна к тональной иллюстрации, скажем, воркования птиц у ручья или тяжких ударов моего сердца.

Его первой попыткой стала музыка к поэме Гертруды Сузи Асадо для голоса и фортепиано длительностью в полторы минуты. В поэме очевидны аллитерации букв с, n. Если ее читать несколько раз и быстро, то в ней совершенно очевидна ритмичность. По мнению Гертруды, поэма содержит «необычайную мелодию слов и мелодию эмоционального напряжения». Происхождение названия Гертруда не объяснила. Можно предположить, что Асадо заимствовано из испанской кухни. Что касается смысла, то читателю необходим всплеск воображения.

Томсон, решив сделать подарок Гертруде на Новый, 1927-ой год, занес ноты музыки на улицу Флерюс. Но хозяев не оказалось на месте, и он оставил ноты. Лишь позднее он получил письменную благодарность. Оказывается, обе дамы были дома, но, устав после рождественских приемов, просили никого не впускать.

Любому автору приятно, когда его произведения перекладывают на музыку. Стайн не исключение. Музыкальное образование ее, в отличие от Токлас, было минимальным, а потому восторг по поводу сочинения она проявила соответствующим образом — поместила ноты в рамку. Токлас же, получившей в музыкальное образование в колледже, сочинение Томсона понравилось, и она преодолела первоначальный негативизм к композитору.

С того времени Томсон зачастил на улицу Флерюс, и вскоре появилась музыка к другим произведениям Гертруды. И во всех текстах, им используемых, композитору пришлось дать волю воображению, так или иначе интерпретировать тексты Стайн. Например, зарисовка Capital Capitals (Главные столицы), написанная в 1923 году, у Томсона вызвала в памяти Прованс, его ландшафт, еду и людей, и как бы беседу между четырьмя городами — Экс, Арль, Авиньон и Ле Бо, обозначенными соответственно: столица 1,2,3,4. Произведение, по его мнению, отражает привязанность Гертруды к этому солнечному месту, которое она узнала, работая водителем Скорой помощи. Премьера состоялась в июне 1927 года в Париже на балу у герцогини Элизабет де Грамон и прошла с ошеломляющим успехом. «С того момента, — писал Томсон другу, — у моих дверей стоял поток визитеров». Там же, кстати говоря, состоялось и первое публичное чтение переведенного на французский язык рассказа Стайн Водяная труба.

Но еще до окончания Capital Capitals у Томсона созрела мысль создать оперу на либретто, написанное Гертрудой. Томсон предложил темой оперы жизнь артиста, т. е. жизнь, которой он и Гертруда жили. Он также предложил своеобразный дуализм, поскольку добро, по его мнению, существуют попарно: Джойс и Стайн, Пикассо и Брак, протестанты и католики и т. п. Такой подход позволил бы ему создать ведущие партии мужчины и женщины, вторые голоса и хоры. Попытки Гертруды построить оперу на основе столь любимой истории США (например, о Джордже Вашингтоне) отверглись по чисто прозаической причине — однообразии костюмов. В итоге сошлись на временном отрезке конца 15-го — начала 16-го веков с местом действия в Испании. Любовь к этой стране Гертруде удалось отстоять. Действующими лицами в итоге длительных дебатов оказались два испанских святых: Тереза Авильская и Игнатий Лойола. Каким образом возникло название Четверо святых в трех актах, неизвестно. В окончательном варианте святых оказалось около двух десятков. Томсон всячески предостерегал слушателей от восприятия темы оперы как причуды. Она «озвучивала нашу жизнь, которую мы вели, в которой святые артисты творили свое искусство, вынужденные приучить себя к тяжелой дисциплине соблюдения истины и непосредственности… не теряя при этом вдохновения». Гертруда начала писать либретто в конце марта 1927 года и летом того же года закончила. Текст, как и большинство ее произведений того времени, сделанный в привычной для Гертруды абстрактной манере, плохо учитывал специфику оперного либретто. Да и содержание было туманным — у либретто не было четкого сюжета, не указаны передвижения действующих лиц на сцене, неясно было, кому принадлежали редкие реплики.

По ряду обстоятельств Томсон приступил к сочинению музыки в начале ноября. К тому времени у него появилась патронесса, регулярно посылавшая ему ежемесячный чек в 125 долларов в течение последующих трех лет. Вирджил снял небольшую квартиру на набережной Вольтера, в которой жил вплоть до окончательного возвращения в Америку в 1940 году.

При работе над музыкой Томсону пришлось проанализировать либретто, разбить его на некие смысловые (весьма приблизительно) части, создать арии и дуэты. Он ввел две новые роли — ведущих Компере и Коммере (себя и Стайн). Практически содержание свелось к изображению сцен и видений из жизни святых Терезы и Игнатия.

Опера была закончена (без оркестровки) в июле 1928 года. Но многое должно было произойти — визиты Томсона в Америку, десятки исполнений музыки в фортепианном переложении для потенциальных спонсоров, разработка сценария Морисом Гроссером — прежде чем текст обогатился некоторым действием и смыслом, а опера, спустя почти 6 лет, была представлена зрителю.
А пока все оставшееся время и Томсон и Гертруда пытались изыскать деньги для воплощения в жизнь их детища.
Совместная работа, как известно, сближает обе стороны. Томсон многое сделал, помогая переводить произведения Гертруды на французский язык и продвигая их в печать через своих знакомых. Вирджил отмечал, что все 20 лет дружбы, вплоть до смерти писательницы, отмечены их тесным сотрудничеством.

Вирджил Томсон привел к Гертруде юного французского поэта Жоржа Унье. Унье, несмотря на молодость, уже имел собственный издательский бизнес Эдисьон де ля Монтень. Жоржа очаровало звучание текстов писательницы и их смысл. Ну, а Стайн рассчитывала на публикацию некоторых своих произведений. Томсон и Унье перевели отрывки из Становления американцев на французский язык, изданные затем в Эдисьон де ля Монтень. Унье издал и другую работу Стайн, Десять портретов (Dix Portraits), как на английском, так и на французском языках. Словесные портреты посвящены Пикассо, Гийому Аполлинеру, модному в то время композитору Эрику Сати, Павлу Челищеву, Вирджилу Томсону, Кристиану Берару, Бернару Фею, Кристиансу Тонни, Жоржу Унье, Жене Берману. Сборник иллюстрирован самими художниками, героями книги.

Унье написал цикл стихов, посвященных Гертруде Стайн — Колыбель Гертруды Стайн, или Мистерия улицы Флерюс. Музыку к ним сочинил, само собой, Вирджил Томсон.

Дружба Унье и Гертруды достигла апогея благодаря намерению осуществить совместный проект. Летом 1930 года Унье написал цикл стихотворений под общим название Enfances — Зарождение. Гертруда взялась его перевести на английский язык. Творческий союз с Унье давал ей возможность открыть новую область для применения своих способностей — лирическую поэзию. Она послал перевод Унье, сопроводив письмом, полным комплиментов с выражением дружбы, доверия и радости сотрудничества. Поэт и сам пришел в восторг, ответив, что перевод представляет собой нечто другое, скорее размышление, и это даже лучше: «Это нечто другое, это лучше… Я восхищен. Вы вернули мне увеличенное во сто крат то удовольствие, которое я был способен предложить вам». Как выяснилось позже, Унье следовало бы быть осторожнее с похвалой. Обе стороны согласились опубликовать Enfances в двух вариантах с иллюстрациями Пикассо, Челищева и др. в бостонском издательстве. Стайн получила анонс о выходе книги и… началась драма. В проспекте, в первой строчке большими буквами значилось имя Унье. Под ним название книги Зарождение. Еще ниже маленьким шрифтом упоминался параллельный английский текст в переводе Стайн. Гертруда пришла в ярость, ведь авторы вроде согласились, что английский текст явился не просто переводом; лирическая поэзия Унье вызвала к жизни ее лирику. Жорж отстаивал свое авторство, предлагая формулировку ‘вольный перевод Стайн’ и привлекая на свою сторону сторонников. Стайн отозвала перевод.

Жорж и Гертруда призвали Томсона выступить посредником в улаживании конфликта — обе стороны уже прервали всякие прямые контакты. Гертруда согласилась на любой вариант, в котором их имена будут набраны одинаковым шрифтом, а слово ‘перевод’ исчезнет из заглавия. Томсон предложил следующее решение:

                              Georges Hugnet
                                    1929
                                 Enfances
                              Gertrude Stein,
                                     1930

В заключительном аккорде драмы приняла непосредственное участие Элис. До сих пор она оставалась в тени, исподволь пытаясь охладить чересчур горячие, по ее мнению, отношения Гертруды с юным поэтом. В письме к Томсону она добавила пару пунктов-условий. Во-первых, приведенное заглавие должно оставаться единственным на все времена, безо всяких добавлений и изменений в будущем. Во-вторых, предложение о принятой форме должно исходить от Жоржа Унье. Унье написал всего два слова на титульном листе: я согласен. С этим документом Томсон отправился на переговоры к другой стороне. Гертруда согласилась, но Токлас едко заметила, что это не совсем то, что требовалось. Больше к вопросу об авторстве в тот вечер не обращались.

История имела самое неожиданное продолжение. Томсон простудился, еще тяжелее заболела и его старая приятельница и патронесса, мадам Ланглуа, о которой он постоянно заботился. К тому же Вирджил ушел с головой в подготовку предстоящего концерта, в который включены были и песни на тексты Гертруды. Не имея от него никаких вестей, Гертруда решила, что Томсон занял сторону Унье. Такое проявление нелояльности считалось высшим оскорблением. Ведь совсем недавно, стараясь поддержать композитора, она выделила огромную сумму по тем временам ($800) на издание нот музыки Томсона. Пусть публикация книги в конечном счете сорвалась, но сам факт налицо!

В середине июня, более-менее приведя дела и здоровье в порядок, Вирджил отправился на улицу Флерюс. Гертруда, открыв дверь, холодно ответила: «Мы сейчас очень заняты». Недоумевающий Томсон, придя домой, отправил ей программу концерта. В ответ пришла открытка: «Мисс Гертруда Стайн отказывается от дальнейшего знакомства с мистером Томсоном». Не чувствуя себя виноватым ни в чем, Вирджил не стал допытываться о причинах возникшего напряжения, строя всякие предположения. Их сотрудничество прервалось на два с лишним года.
Окончание же безотчетной и радостной одно время дружбы между Гертрудой и Жоржем носило вполне комический характер. Вместе два произведения появились на противоположных страницах зимнего выпуска журнала Пагани. К тому времени ссора между обоими авторами была в полном разгаре, и Стайн решила изменить название. То ли телеграф тому виной, то ли сознательное искажение названия Гертрудой (так, например, полагает биограф Д. Сазерленд) только перевод ее носил искаженное заглавие (Роет P(W)ritten on the Р(En)fances of Georges Hugnet. В скобках правильное название). В 1931 перевод/сочинение Стайн вышло отдельным изданием под названием Прежде чем увядают цветы дружбы, увядает сама дружба.

А вся история изложена в рассказе Left to Right (Слева направо) (Обычная для Стайн игра слов. По звучанию может быть переведено и как Осталось написать [Left to Write]) , в котором писательница представила свою версию случившегося, выведя всех под вымышленными именами. Излагая события всей драмы достаточно объективно, Гертруда винит Вирджила Томсона, Унье и их приятеля Брейвига Имса в сговоре против нее. Элис в рассказе не фигурирует.


* * *

Но еще до того, как произошел описанный инцидент, Томсон познакомил Гертруду с целой плеядой молодых художников. С тех пор как кубизм перестал развиваться, она интересовалась самобытными начинающими художниками, способными создать новое направление. Она искала нового ‘Пикассо’, честь открытия которого стало бы бесспорной заслугой именно ее. Абстракционизм не привлекал, сюрреализм тоже. Мысли Гертруды по искусству были глубокими, лаконичными, запоминающимися и полными житейского смысла. Например: «Молодые художники не нуждаются в критике. Они нуждаются в похвале. Они вполне осознают недостатки в своем творчестве. Но не знают, что в их картинах хорошо».

Побывав благодаря Томсону на выставке неоромантиков в галерее Дрюэ, она познакомилась с некоторыми ее участниками — Кристианом Бераром (Бебе), Павлом Челищевым, братьями Берман, Кристиансом Тонни — и приобрела несколько картин этих художников.
Характеризуя упомянутую группу, Франсис Роуз писал:

Челищев, Берар и Берманы выставляли картины с доминирующим голубым цветом. Они все время спорили, кто первым открыл голубой цвет. В первое время это заметно развлекало Гертруду… Но позднее ей стали надоедать постоянные разговоры о голубом цвете, бесконечных яйцевидных формах на картинах Челищева. Еще больше надоедали бесконечные измышления, были ли Павел или Бебе слащавыми романтическими подражателями Боттичелли.

О Бераре она так и не составила определенного мнения. Вирджил Томсон пытался привлечь художника к работе над оперой и обсуждал эту кандидатуру с Гертрудой. Леонид Берман ее не заинтересовал, а вот его брата Евгения (Женю) Бермана обе женщины посетили в студии, приобрели несколько картин, и, поскольку на следующий день уезжали на отдых, пригласили поехать с ними. Женя Берман согласился, но всего через несколько дней его форменным образом выставили за дверь — по словам приятеля Мориса Гроссера, в обычной для Гертруды манере — сообщив расписание ближайшего поезда в Париж. Позднее Элис объяснила причину: не дозвавшись служанки и не найдя ее в своей спальне, они обнаружили Терезу (так звали девушку) в комнате Бермана. Несколько по-иному описывает случай Элис 30 лет спустя. Ни она, ни Гертруда не верили, что «Тереза была в постели с Женей — определенно». Размолвка довольно быстро сгладилась. Сохранилось благодарственное письмо Жени Бермана, в котором среди прочего, говорится об огромном впечатлении, произведенном на него словами Гертруды о «смеси правды и лжи, о необходимости различать их, сосредотачивая для этого каждое усилие». В Автобиографии Гертруда упоминает, что Берман хоть и был сильный художник, но слишком слаб, «чтобы стать творцом идеи».

Кристианса Тонни, самого молодого из них, она поддерживала довольно долго и даже пыталась через знакомых в Америке продавать там его картины. В письме к Ван Вехтену (в ноябре 1928) она писала: «… сегодня утром Тонни принес свои рисунки, и мы отобрали 18; он пришлет тебе названия и цену. Ты крайне добр, пытаясь помочь моей молодежи, они достаточно хороши, я думаю; во всяком случае, ты подаешь им надежду».

Но особым расположением пользовался Павел, или как все его звали, Павлик (с ударением на последнем слоге) Челищев.

Павел Федорович Челищев родился 21 сентября 1898 года в Калуге, в аристократической семье. Его окружали няньки и гувернантки, в семье говорили по-французски, по-немецки и по-английски. Впоследствии знание этих языков оказало неоценимую услугу юному художнику, когда он волею революции оказался за границей. Шура, сводная сестра Челищева, вспоминала, что Павлик с детства проявлял интерес к искусству, особенно балету, что в семье всячески поощрялось.

Окончив гимназию, Павел намеревался поступать в Московский университет, чтобы стать художником или даже танцором. Отец же настаивал на изучении точных наук. Павлу пришлось подчиниться, но ему удалось включить в перечень изучаемых предметов несколько дисциплин, представлявших для него особый интерес — макроскопическая анатомия, астрология. Втайне от отца юноша брал уроки балета и рисования у частных преподавателей (например, основы балета у известного артиста и преподавателя Михаила Мордкина). Расходы взяла на себя симпатизирующая Павлу тетушка.

Незадолго до революции Челищев показал Коровину, тогдашнему главному художнику Большого театра, эскизы декораций к балету Дон Кихот. Коровин пригласил Челищева участвовать в оформлении оперы Снегурочка Римского-Корсакова. Не получив от Коровина должного, по мнению юноши, признания, Челищев от дальнейшего сотрудничества отказался. Впрочем, трудно сказать, как поступил бы Челищев, но с приходом революции все имущество его родителей конфисковали новые власти. Семья с трудом, передвигаясь вместе с Белой Армией, добралась до Киева. Там Павел, работая бок о бок с Малевичем и Эль-Лисицким, познакомился с идеями конструктивизма и абстракционизма, которые, впрочем, не принял. Одновременно продолжал учиться театральному искусству у сценографа и художницы Александры Экстер, ученицы Леже. Спасаясь от Красной Армии, Челищев бежал в Одессу, затем через Константинополь и Софию пробрался в Берлин. Там существовал Русский романтический театр, выросший из прежней Дягилевской труппы, которую после ухода Дягилева возглавил Борис Романов. Для этого театра Челищев выполнил ряд оформительских работ. Но настоящего успеха Челищев добился, создав декорации для оперы Золотой петушок, поставленной в Берлинской Государственной Опере.

С работами молодого художника познакомился и Дягилев (видимо, по совету своего личного секретаря Бориса Кохно). Дягилев ничего сразу же не предложил, тем не менее, выразился обнадеживающе: «Почему вы не едете в Париж? Именно там ваше место».

Павел в действительности вскоре перебрался в Париж, но тому способствовали и иные обстоятельства.

В Берлине он познакомился с Алленом Таннером, талантливым американским пианистом, появившемся в Германии в декабре 1922 года. Аллен стал помощником, другом и любовником Челищева на последующие десять лет.

В Париже, куда они перебрались в июне 1923 года, Павел воссоединился с сестрой Шурой.

Осенний Салон 1925 года дал толчок карьере художника. Картина Челищева Корзина с клубникой привлекла внимание Гертруды и Элис. В Автобиографии Стайн писала:

Этот молодой русский был довольно интересен. Он писал, по его же словам, цвет, который не был цветом, рисовал голубые картины, три головы в одной. Пикассо уже рисовал три головы в одной. Вскоре русский рисовал три фигуры в одной… Работы русского Челищева были самыми энергичными из всей группы, наиболее зрелыми и интересными…

Спустя несколько дней после выставки Гертруда в компании с Элис появилась в квартире Челищева на Монпарнасе. Павел отсутствовал, и им пришлось иметь дело с Алленом. Аллен попытался отделаться от гостей, умоляя придти в другой раз, ссылаясь на то, что рисунки и холсты заперты в шкафу, в спальне. Ключа у него не было, но Гертруда не сдалась. В машине имелся набор инструментов, с помощью которых, несмотря на протесты Аллена, и был взломан шкаф.

В течение часа женщины осматривали карандашные наброски и рисунки и остались вполне довольны. Не обошлось и без курьеза. Аллен пытался скрыть одно из полотен с изображением обнаженного моряка, на курчавой голове которого красовался алый помпончик. Но Стайн настояла на своем — обнаженная фигура ее никак не смущала.

Удовлетворенные ‘налетом’, обе женщины отбыли, оставив приглашение посетить их. Павел Челищев с Алленом стали завсегдатаями в доме Стайн. Последовали обычные в таких случаях приглашения на чай с длительными беседами и советами. И, конечно, приобретение работ — основная обязанность патрона (патронессы). Какие именно, точно неизвестно. В ее коллекции числился портрет Три головы, Виноград и ряд рисунков. Дружба с Гертрудой заметно укрепила самоуважение Челищева. Отныне он не считал себя обязанным следовать строгим цветам Пикассо и Гриса, кубизму и конструктивизму с его прямыми линиями. «Павлик, — увещевала его Гертруда, — не делай того, что делал Пикассо. Не разрушай объект, не будь разрушителем горшков». Художник вспоминал об этом в одном из писем в 1951 году:

«Я называю Пикассо разрушителем горшков. Всегда помню предсказание Гертруды Стайн — если сознательно разбиваешь предмет (все равно, что убиваешь человека)… тебя всю жизнь преследует желание восстановить все, как было прежде. Что ж, маэстро, хотя и не осознает, разбил не одну тысячу горшков [at Vallauris](деревушка на Лазурном берегу, где Пикассо изучал мастерство керамики), соревнуясь с мексиканскими мастерами гончарного искусства».

По свидетельству одного из биографов Челищева (Кирстейн), Гертруда выдала своему новому протеже многое из секретов ее прежних любимцев (Кирстейн утверждает, что Стайн рассказала Челищеву секреты Гриса: использование кофейной гущи и песка для покрытия полотен, также применение обычной краски, употребляемой для домов).

Челищев долго не задержался в сфере притяжения Гертруды Стайн, а его работы — на стене квартиры на улице Флерюс. Манил Дягилев, хотелось заняться тем, к чему тянуло с детства — балет, и к чему сама Гертруда была равнодушна. Оказавшись благодаря ей в ‘высшем свете’, он вспомнил о своем аристократическом происхождении, завел новые знакомства, желая раздобыть и себе место под парижским светским солнцем. Типичная картина для бедного художника, пытавшегося упрочить финансовое и артистическое положение. Конфронтация с Гертрудой в таком случае представлялась неизбежной. Именно такое впечатление сложилось у Томсона. Гертруде надоели также развязность, бесцеремонность Павла, его склонность к скандалам, подозрительность. Один из инцидентов подобного рода, случившийся на квартире Стайн в октябре 1927 года, послужил источником разрыва.

В тот вечер в гостях появился Томсон, а затем Павел с сестрой. В разговоре Томсон упомянул одну певицу, которая пожелала у него брать уроки. Но, появившись единожды, исчезла. Павел при этих словах пришел в негодование, поскольку у этой женщины аккомпаниатором уже был Аллен Таннер, и сказанное интерпретировал, как попытку переманить ученицу. Гертруда спросила, как Томсон познакомился с певицей, и тот неосторожно ответил: «Благодаря другу, который переспал с ней». Ни Челищеву, ни женщинам такая скабрезность не понравилась.

Челищев с сестрой отбыли в явно взведенном состоянии.

После выяснения деталей Стайн приняла сторону Вирджила, хотя попеняла ему, указывая на материальные затруднения семьи Павла. Небольшая стычка Томсона с женщинами была замята, а у Челищева только началась. Как заметил Томсон, «Гертруда посчитала неприемлемым, что Павлик вначале подозревал меня в интриге, а затем сам инициировал интригу, предложив Гертруде выбирать между нами».

Остается верить Томсону, но следует признать, что он находился в выгодной позиции — шла усиленная работа над оперой Четверо святых — важнейшей вершиной в карьере Стайн…

Все-таки первоначальным ‘виновником’ расхождения явилась упомянутая выше Дама Эдит Ситвелл.

Как и положено патронессе, Гертруда решила познакомить Эдит с Челищевым, рекомендуя его как хорошего портретиста. В январе 1927 года в одно из посещений Парижа поэтесса отправилась на премьеру спектакля Триумф Нептуна в труппе Дягилева, поставленный на либретто ее брата Сачеверелла в хореографии Баланчина. В антракте она обратила внимание на «высокого, стройного юношу, охваченного явным беспокойством… Он уставился на меня как на привидение, ходил кругами, не произнося ни слова». Спустя 3 дня Ситвелл сидела меж обеих хозяек на улице Флерюс, как внезапно появился тот самый стройный молодой человек с тем же самым отчаянием на лице. «Вы, должно быть, русская» — выпалил он с порога, глядя на Эдит. «Нет, я — англичанка» — последовал ответ. «Но вы должны быть русской!». Челищев, по свидетельству Эдит, был изумлен ее сходством с портретом старца Амросия из Киевско-Печерской Лавры. Старец некогда был духовным пастырем отца Челищева, и поговаривали, что Достоевский списал с Амросия отца Зосиму.

Был Павел изумлен или нет, остается гадать. Наверняка, Гертруда сознательно пригласила его к себе в тот вечер, и трудно поверить, что ему неизвестно было имя этой дамы высшего света.

Эдит Ситвелл сопровождала нелестная репутация. Еще в детстве, подозревая деформацию позвоночника, девочку долгое время держали в железном корсете. Дочь выросла эксцентричной, со смесью агрессивности и податливости. Чувствительная к страданиям, она сама была способна их нанести, особенно в тех случаях, когда речь шла о соперницах по любви. Томсон, хорошо ее знавший, выразился так: «Если вы заполучили Эдит Ситвелл, вам не захочется видеть ее каждый день». «Я представлю Павлика, — предупредила Гертруда, — но под вашу ответственность, ибо не отвечаю за его характер». Расчет Гертруды был прост. Эдит и сама закажет портрет, и найдет ему других заказчиков.

Гертруда посвятила художнику несколько словесных портретов. Один из них включен в сборник Dix Portraits, вышедший на французском языке, другой — в сочинении Портреты и пьесы (1934). К моменту выхода последней книги Павел Челищев уже перебирался в Америку, и возможно поэтому, она вывела его в англоязычном произведении под именем Адриана Артура. Не совсем внятный в деталях, но в целом объяснимый негативизм по отношению к прежнему фавориту вряд ли мог навредить художнику.

Челищев написал портреты как Гертруды, так и Элис; оба выполнены сепией, как и многие другие работы художника. Гертруда изображена сидящей в кресле как императрица, правая рука покоится на круглом предмете, напоминающем земной шар. Изображение головы смазано и не удалось художнику. Видимо поэтому в левом нижнем углу картины он расположил ее отдельно, как бы дополнительно, и выполнил ее в реалистической манере. Возможно, голову, как отдельную деталь, он пририсовал позднее, и потому многие относят эту работу к 1929 году, хотя художник поставил дату — 1931 год.

С Павлом встречи были прекращены резко и безапелляционно. Как-то Челищев с приятелем оказались у дверей дома на Флерюс и постучались в дверь. Вышедшая на стук служанка объявила, что отныне они — нежеланные гости. Конкретная причина конфликта неизвестна. Впрочем, обе стороны иногда обменивались письмами.

С Ситвелл у Челищева контакт установился немедленно. С первого же сеанса позирования художник и модель пришлись по душе друг другу. Челищев не поскупился на комплименты: «Вы выглядите, как королева Елизавета».

Первый портрет Эдит (всего их было шесть), сделанный Павлом, понравился и ей самой и Стайн. И еще несколько портретов Ситвелл, а также бюст из проволоки, явное подражание Пикассо, сделал художник. Долгие сеансы позирования не прошли бесследно: Эдит, отпрыск из рода Тюдоров и Плантагенетов, по уши влюбилась в бедного эмигранта Челищева, на 11 лет ее моложе. Любовь, увы, оказалась односторонней, Павел все свои амурные чувства направлял на Аллена, а затем на другого любовника (примерно с 1933 года) Чарльза Форда. Эдит постоянно страдала из-за отсутствия мужского внимания к себе со стороны Павла, посвятив не одно стихотворение предмету своего обожания. Она же способствовала устройству первой персональной выставки Челищева в 1928 году в Англии. Общий знакомый Челищева и Гертруды, намекая на Ситвелл, но не упоминая ее, сообщал: «Англия вторгается во Францию и заполняет студию мистера Челищева. Кажется, его гений особенно пришелся кстати английскому уму, и, если Рамзей Макдональд не развалит Англию в ближайшие 6 месяцев… Мистер Челищев разбогатеет».

Впоследствии Ситвелл писала: «Челищев, его милая чудесная сестра Шура… и я стали большими друзьями. Это, однако, не спасало от скандалов невиданной жестокости». То ли уступая требованию своего нового любовника, то ли спасаясь от притязаний Эдит, художник в 1934 году уезжает в Америку.

В 1938–1939 годах Челищев, увлекавшийся шоу-выставками разного рода странностей (freakish show), создал одну из самых известных своих картин — полотно-гротеск под названием Феномен, населенное большим количество персонажей (около 80), с которыми он сталкивался в жизни. Все они изображены в странном, искаженном виде. Среди них легко распознаваемы Гертруда и Элис, устроившихся на кучах картин. Гертруда изображена как сидящий Бык — историческая личность, предводитель индейского племени Сяу, выступавший против правительства США, а Элис представлена маниакальной Вязальщицей.

К тому времени Челищев уже проживал в США, где пережил подъем и спад своей артистической карьеры.

Как бывает довольно часто, признание к нему пришло после смерти. Картины его приобрели многие крупные музеи мира. Самое знаменитое полотно Игра в прятки находится в Музее Современного искусства (МОМА) в Нью-Йорке.

Искусствовед Виктор Кошкин-Юрицын писал в каталоге выставки Челищева (университет Оклахомы) в 2002: «Один из самых блестящих мастеров рисунка, художник огромного диапазона, оригинальный и мощный, глубокий мыслитель-мистик, постоянно ищущий единство человека, природы и космоса».

По свидетельству одного из друзей, Челищев сожалел о своей огромной ошибке, позволив ей [Эдит] взять верх в соревновании двух женщин из-за него: «По его [Челищева] словам, Стайн тоже любила пророчествовать, но то, что она говорила, не было только комплиментарным, а имело ценность само по себе… И он начинал вспоминать всю мудрость, которую она выплескивала ему на пользу». Нечто подобное говорил Челищев и Рене Кревелю, с которым дружил: «Гертруда знает секреты цвета, формы и картины».

Сколько бы ни вспоминали и ни выдумывали знакомые Челищева о его стычках с Гертрудой, сам художник выразился предельно ясно в лекции, произнесенной им в 1951 году в Йельском университете и посвященной Стайн. Он начал ее так:

Леди и джентльмены!
Я чрезвычайно рад возможности рассказать вам о Гертруде Стайн. Она была моим большим другом; фактически, я обязан ей всем переменам, происшедшим со мной с момента нашей встречи. Из весьма незаметной личности я внезапно превратился в молодого художника, оказавшегося на виду.

Далее он отметил, как Гертруда обучала его автоматическому рисованию, которое он использовал многократно в сороковых годах; как учила настойчивости, пониманию психологии и многому другому. Закончил речь Челищев отрывком из поэмы своего друга Чарльза Форда, посвященной Бодлеру:

Бескрылый конь однажды
услышал рассказ о крылатом коне
и улетел.

* * *

Среди молодежи, кучковавшейся на улице Флерюс в конце 20-х, особое положение занимал Брейвиг Имс, начинающий литератор. Он был не то неофициальным старостой, не то секретарем, короче говоря, персоной, особо приближенной к ‘императору’. В архиве писательницы имеется письмо, в котором он в подробностях сообщает о драке в ресторане, после серьезного подпития, между Бераром, Кохно, Унье и др.

Брейвиг Имс, отучившийся два года в Дартмутском колледже, решил стать писателем и отправился в 1925 году на грузовом корабле во Францию. В Париже после нескольких недель проживания он оказался в среде таких же молодых людей, пытавшихся утвердиться в своих творческих устремлениях. Познакомившись с Челищевым, Томсоном, братьями Берман, Унье и др., он немедленно выяснил, что все они группируются вокруг Гертруды и, если он хочет добиться успеха, без ее помощи не обойтись. Придя в гости, Брейвиг произвел отличное впечатление на женщин и получил приглашение на ужин. Но не меньшее, если не большее впечатление произвела на него хозяйка, да и вся обстановка в квартире. Брейвиг Имс стал одним из самых приближенных к Стайн молодых людей, вызвав неудовольствие Челищева, решившего, что его оттирают на вторые роли. Опекали начинающего писателя довольно долго: «Мы полюбили Брейвига Имса, хотя Гертруда сказала, что его цель — льстить». Гертруда буквально ‘висела’ над ним, пытаясь выработать в нем привычку к регулярной писательской работе. Как только отцовской финансовой поддержки стало не хватать, Брейвиг начал подрабатывать, но ни на одной работе закрепиться не мог — у юноши были иные планы и увлечения, которые окончились женитьбой во время путешествия по Прибалтике. Ничего не изменилось в его поведении и после женитьбы. Реакция Гертруды не требует объяснения и демонстрирует столь обычную степень ответственности и озабоченности за судьбу молодых людей, доверившихся ее менторству:

Мой дорогой, в последний раз скажу, что я думаю. Ты и Валеска [жена] ведете себя, как дети в лесу, в ожидании, что их накормят. Я весьма разочаровалась, узнав, что ты не закончил своего Чаттертона или что-нибудь другое. Становится совсем неинтересно, если ты собираешься стать тем писателем, который сидит и ждет аванса. В любом случае у тебя было достаточно денег в этом месяце, что давало тебе возможность сделать что-нибудь, а ты не сделал. Ты знаешь, что никакая толпа не приемлет вас обоих, пока вы не придете к ней сами. Добиться успеха своим собственным путем — невеселое право, но это единственный путь для каждого.

Письмо хранится в черновике, и неясно, было ли оно отправлено адресату, но таково было настроение Гертруды. Она также посоветовала Имсу поискать надежную работу, а не воображать из себя некоего индивида, которому надлежит совершенствовать талант, сидя дома. Брейвиг признает: «То были жестокие и неприятные слова, но они сослужили мне хорошую службу». Спустя некоторое время он нашел работу переводчика, но к тому времени уже произошел разрыв с Гертрудой. Все случилось просто. Полагаясь на теплые отношения с женщинами, Брейвиг перешел черту. Не без дальнего умысла поселился с беременной женой в гостинице, недалеко от Билиньина, где Гертруда и Элис только что арендовали домик. Стоило Имсу объявить о желании отправить жену в Белли, что в нескольких километрах от Билиньина, а самому отправиться в отпуск, последовало решительное ‘нет’. Объявить запрет выпало на долю Элис. Она звонком сообщила Брейвигу, что его план обе женщины считают «невероятной наглостью» и «нахальством». А посему больше не хотят его видеть. Отправлять молодому, скажем так, бездельнику, беременную жену на попечение двух пожилых женщин трудно квалифицировать иначе — и… голова Имса слетела с плеч.

Имс понял промах и извинился. А когда 1929 году у него родилась дочь, Элис по его просьбе стала крестной матерью новорожденной. Все вернулось на прежний уровень. Гертруда и Брейвиг продолжили обмен письмами. В 1936 году Имс издал книгу воспоминаний Признание еще одного молодого человека. В ней он тепло описал пору дружбы с Гертрудой и ее советы, но профессиональным писателем он так и не стал.

* * *

Журнал Литтл Ревью в мае 1929 года провел опрос представителей творческой интеллигенции, попросив ответить на три вопроса: Самый значительный момент в вашей жизни? Что вы ожидаете от будущего? Как вы относитесь к современному искусству? Гертруда дала простые ответы, соответственно: Рождение; В основном, то же самое; Мне нравится его смотреть.

Ответы естественны и логичны, учитывая, что Гертруде было уже 55 лет. Можно ли было предвидеть, что последующие (и последние) семнадцать лет ее жизни окажутся далеко «не тем же самым».

0

10

Спокойное время в Билиньине
Начиная с 1923 года Гертруда и Элис регулярно выезжали на лето в городок Белли. Останавливались обычно в отеле мадам Пернолле, откуда совершали поездки по окрестностям, возвращаясь к вечеру в отель. Сама местность, окружающий ландшафт и добродушие местного населения настолько привлекали, что сама собой пришла мысль поселиться в этом районе. Однажды, направляясь в Ниццу навестить Пикассо и в который раз проезжая мимо Белли, в деревушке Билиньин Гертруда увидела «дом нашей мечты». Семнадцатого века каменное здание с подсобными строениями и садом казалось необитаемым. Величественность картине придавала раскинувшаяся внизу долина, а за нею — горы. Присмотревшись внимательней, Элис заметила, что занавеси на окнах время от времени колыхались — верный признак того, что дом обитаем. Что из того? Такие аргументы на Гертруду не оказывали никакого влияния. Путешественницы остановились и выяснили: действительно, там расположился лейтенант из соседнего военного гарнизона. Но домом он не владеет, а арендует. Гертруда вознамерилась выкурить лейтенанта и поселиться там. История приобретения дома, или точнее, его аренды у Токлас и Гертруды описывается несколько по-разному, но сам факт той методичной атаки, которую инициировала Гертруда для достижения своей цели, весьма характерен. Она подключила влиятельных приятелей в Париже, пытаясь либо повысить лейтенанта в звании, дабы умаслить его (тому оставалось несколько лет до пенсии, и на ее размер влиял ранг), или перевести на службу в другой гарнизон. По наводке Гертруды лейтенанта дважды тестировали для повышения в чине, но бестолковый служака оба раза терпел неудачу. В какой-то момент лейтенант уступил напору и, будучи родом из Марокко, согласился перевестись на службу в Африку с повышением жалованья.

Хитроумная затея потребовала нескольких лет, но к весне 1929 года все юридические препятствия были устранены, и Гертруда с Элис принялись за переустройство интерьера. И, конечно, огорода и сада. В письме от 7 июня 1930 года Гертруда писала Ван Вехтену, сообщая о переезде: «Мы заняты сельскохозяйственными работами, нам они нравятся».

Дом оставался почти на 12 лет местом жительства обеих женщин, и то было самое спокойное время в их жизни. Вскоре добавился и член семьи — белый пудель по кличке Баскет. Может, Гертруда рассчитывала, что собака будет носить ей корзинку (Basket (англ.) — корзинка); так или иначе, но пудель оказался верным спутником во многих прогулках. Забота о нем стала одной из первейших в хозяйстве. Куда бы ни лежал путь, собака неизменно была рядом. Известен случай, когда в одном из престижных ресторанов для Гертруды сделали исключение — пустили вместе с собакой, и Баскет терпеливо сидел под столом, пока хозяйка вела светские разговоры. Присутствует пудель на многих фотографиях, сделанных в ту пору.

Вскоре гости уже могли наслаждаться свежими ягодами и фруктами — плодами упорного труда Элис. Район, где находился Билиньин, притягивал многих путешественников, славился ресторанами с отличной кухней. Гертруда частенько устраивала для гостей кулинарные экспедиции по окрестностям. Как и в Париже, Гертруда сумела привлечь к себе внимание и стала в округе чем-то вроде местной примечательности. Юмор, добросердечие, умение разговаривать с людьми превращали случайные встречи в прочную дружбу. Как и в Париже, она создала вокруг себя атмосферу человеческого тепла, столь ей подходящую и вдохновляющую.

В упомянутом выше письме (от 7-го июня) сообщалось о том, что женщины занялись издательской работой. К очередному зигзагу их деятельности привели неудачи с публикациями Стайн.

Гертруда прилежно просматривала газеты и от случая к случаю натыкалась на приехавших во Францию американских издателей и редакторов. Она или ее литературный агент Вильям Брэдли связывались с ними, приглашали посетить либо парижскую квартиру, либо Билиньин. Гертруда обрушивала на посетителя обильный ужин с вином, сопровождаемый интеллектуальным разговором. Естественно, всплывал вопрос о публикации. Слегка ошарашенные таким приемом, полные энтузиазма посетители забирали рукопись и сулили непременно напечатать. Потом возвращались в холодный Нью-Йорк, энтузиазм при чтении исчезал, и рукопись возвращалась к Гертруде с набором стандартных извинений и оправданий.

Предпринимаемые усилия по публикации вполне понятны. В период 1925–1930 годы она продолжала писать, но печаталась мало. Невеселая судьба постигла гигантское творение Становление американцев. Молодой парижский издатель Роберт Макалмон заключил договор на выпуск полной версии романа. До выпуска всего тиража Гертруда обязалась через друзей и родственников выкупить 50 первых экземпляров. Типография отпечатала весь тираж (500 экземпляров) в сентябре 1925 года. Не выполнив предварительное условие и не согласовав с издателем (Макалмона не было во Франции), Гертруда немедленно отослала все книги в Нью-Йорк. Издатель, обнаружив нежелательное вмешательство, разорвал договор и дружбу со Стайн.

Другой американец Джозеф Брейер с энтузиазмом опубликовал сборник рассказов Полезное знание, но затраты не оправдались, и энтузиазм Брейера увял, как и надежды писательницы на солидный американский рынок.

В конце концов, оглянувшись вокруг и увидев десятки малых издательств, Элис предложила заняться самоизданием: основать собственное издательство и попытаться сбывать печатную продукцию через книгопродавцов. Элис была не только инициатором идеи, но и взвалила на себя все, связанные с производством книг обязанности: и издателя, и директора, и ответственного за маркетинг. Вначале планировалось это бремя разделить с кем-нибудь еще, но Элис не согласилась. Издательству присвоили название Плейн Эдишн. Начальный капитал составили деньги от продажи (к огорчению Токлас) картины Пикассо Девушка с веером.

Наслушавшись советов друзей и Вильяма Брэдли, начинающие издатели выбрали первую книгу — К Люси Черч дружески (Люси Черч — имеется в виду церковь в деревушке Люси (Lucie), недалеко от Белли) — романтическая новелла ни о чем, разве что упражнения Гертруды в языке. Тираж в тысячу экземпляров расходился медленно. Но книга устроилась на витринах магазинов, продававших английскую литературу. Один вид ее доставлял Гертруде «детское удовольствие». Относительную неудачу с продажей Элис объясняла частично плохим оформлением и переплетом. Затем последовало 120 копий «перевода» Enfances Унье под длинным названием Прежде чем увядают цветы дружбы, увядает дружба (1931) и Как писать (1931).

Амбиции Элис росли, и она вознамерилась напечатать серию из трех произведений, начиная с Оперы и пьесы (1932), затем Матисс, Пикассо и Гертруда Стайн, с двумя рассказами (1933). Все эти издания увидели свет, на сей раз с помощью опытного печатника.

Увы, смелая затея Токлас не оправдалась, затраты превышали доходы от продажи, но все-таки определенный эффект был заметен. На выпущенные книги появлялись рецензии в газетах и журналах (в основном, от знакомых), и имя писательницы держалось на плаву в литературной среде.

Издательство вскоре прекратило свое существование. Особого смысла оставаться в Париже не было, и женщины теперь большую часть года проводили в Билиньине, туда же зачастили и гости. На сей раз контингент посетителей значительно изменился, как и условия приема. На улицу Флерюс любой из принятого круга или гость с рекомендательным письмом мог объявиться почти без предупреждения и на короткое время. Билиньин же отстоял от Парижа на 500 с лишним километров, и добираться поездом, да еще на ‘минутку’, не выходило. Требовалась предварительная договоренность с хозяевами. Гертруда и раньше была разборчива в приглашениях, но ныне присмотр за домом, серьезный возраст и усиленная работа над рукописью воспоминаний вынудили ее быть разборчивей в выборе приглашенных. Да и круг прежних знакомых сузился.

Павла Челищева уже ‘переправили’ к Эдит Ситвелл. Хотя к художнику, не без помощи патронессы (ангел-хранитель, по выражению Челищева), пришел финансовый успех, он писал отчаянные письма Гертруде, сравнивая свое положение ‘русского’ с положением негров в Америке. Томсон получил ‘двухлетний’ отпуск, художнику Жене Берману дали понять, что Гертруда утратила интерес к его живописи. Еще ранее канули в небытие и Мейбл Додж, и Мейбл Викс, и Этта Коун — всех не перечислить. Складывается впечатление, что к началу 30-х годов теряется регулярность проведения парижских субботних вечеров.

В январе 1931 года Гертруда констатировала в письме к Ван Вехтену: «В остальном, всерьез поссорившись с нашими юными друзьями, мы наладили мирную жизнь».

Летом 1931 года в Париж приехали американский композитор Аарон Копленд и будущий писатель и музыкант Пол Боулз. Перед Боулзом, молодым, очаровательным, безупречно одетым и богатым человеком, открывались в Париже все двери, но особенно его привлекла Гертруда Стайн. Он пожил в Билиньине две недели, во время которых Гертруда подвергла разбору и критике его раннюю поэзию. Боулз согласился с доводами и занялся своим основным увлечением — сочинением музыки и прозой. К поэзии он вернулся гораздо позже, в зрелом возрасте, будучи уже сложившимся писателем. В обширном, двухчастном интервью, данном в 1995–1996 году, он признал влияние Стайн на свое творчество. Вот отрывок из интервью:

Вопрос: Вы действительно в молодом возрасте восхищались Гертрудой Стайн?
Ответ: Да, конечно. И очень.
Вопрос: В какой области вашего творчества наиболее заметно ее влияние?
Ответ: Что ж, я научился у нее ценить простоту в языке, отбрасывать все ненужные слова. Самое важное понять, что слова доносят то, что вы хотите знать, а не как вы должны чувствовать.

Так уж сложилось, что интервью Боулз дал в Марокко, куда за 65 лет до этого Гертруда рекомендовала ему и Аарону Копленду отправиться.
Не все юные друзья, однако, ушли в забытье. Об одном из них — художнике Франсисе Роузе — она беспокоилась всю свою жизнь, другой — Бернар Фей, французский ученый и литератор, стал ее единомышленником и в определенной степени наставником.

Появившись как-то в Париже — надо было показать Баскета ветеринару, — Гертруда, не пропускавшая ни одну встреченную на пути картинную галерею, заглянула к Жану Бонжану. Там она увидела живопись сэра Франсиса Роуза, которая целиком захватила ее внимание, да настолько, что она купила одну, а затем почти все выставленные там картины. Пришлось даже нанимать такси, чтобы привезти их на улицу Флерюс. Вечером Токлас занялась перевешиванием картин Пикассо, Сезанна и Гриса, чтобы расчистить место для нового приобретения. «Я нашла Франсиса Роуза единственным интересным художником среди рисующей молодежи, — писала Гертруда. — Он — врожденный художник, и с раннего детства рисовал не как ребенок, а как сложившийся мастер». Особенно покорил ее цвет на картинах Роуза — он соответствовал ее настроению.

Гордая очередным открытием, она показала картины Пикассо. Тот, уже ставший мэтром и приобретший широкую известность, не был снисходителен. Взглянув на один из пейзажей, Пикассо поинтересовался стоимостью. Ответ ‘300 франков’, вызвал у него полуулыбку: «За такую цену можно приобрести что-нибудь довольно приличное». Но сарказм Пабло не произвел никакого эффекта. Скорее наоборот. Личное знакомство Гертруды и сэра Франсиса Роуза состоялось примерно через полгода, когда очередной период пребывания в Билиньине закончился и пара вернулась в Париж. За чаем у общего знакомого, художника Геварры, Франсиса представили женщинам. К концу вечера Гертруда обратилась к Роузу: «Хотите взглянуть на свои картины». Художник, ошеломленный, согласился, и вся компания отправилась на улицу Флерюс.

Франсис вспоминал: «Она не хотела знакомиться с новым художником, но так уж получилось, и мы встречались дальше. Уединенная жизнь начинала надоедать ей, она позвала Элис для совета. ‘Да, — согласилась Элис, — Франсис Роуз должен приходить’».
С тех пор Роуз обрел покровителей, которые остались с ним на многие годы, вплоть до последних дней жизни.
Сын шотландского баронета, убитого во время Первой мировой войны, Франсис Сирил Роуз, 1909 года рождения, воспитывался в иезуитском колледже Бомон и частными учителями. В юношеском возрасте переехал вместе с матерью, родом из испанской королевской династии, во Францию. Уроки живописи Франсис брал у художника Пикабия, а, познакомившись с Дягилевым, участвовал в оформлении нескольких балетов и разработке одежды. А там уж он перезнакомился со всеми молодыми художниками упоминавшейся выше группы неоромантиков.

Увлекшись работами Роуза, Стайн предпринимала обычные в таких случаях шаги, обсуждала его работы, постоянно подталкивала к более серьезному занятию живописью. Искала заказы, знакомила с нужными людьми и т. п. Талант Роуза развился довольно рано, и уже в 1930–31 годах он дважды выставлялся в галерее Мари Кутолли в Париже.

Роуз частенько проводил время в Билиньине, рисовал на природе, общался с другими гостями, посещавшими Билиньин.
Гертруда оставалась самым лояльным его другом, заняла место матери и неизменно поддерживала художника. «Я думаю, — писал он, — она была единственным человеком, кто понял трансформацию, происшедшую со мной». А характер у Роуза был нелегкий, юноша был склонен к различным эскападам. Они частенько ссорились, но каждый раз, как и положено матери и сыну, мирились. Гертруда в Автобиографии всякого приводит случай, как после одной из таких размолвок Роуз появился у них в Билиньине с новой картиной. Гертруда поблагодарила его и поцеловала. Потом, проводив, поцеловала опять.

Будучи после смерти матери финансово обеспеченным, Роуз постоянно путешествовал, но не забывал написать пару слов в Билиньин, а иногда и послать ‘вещественный’ привет, к примеру, мед из Цейлона.

В 1936 году Гертруда писала Роджерсу: «Франсис Роуз выслал мне все работы, сделанные им в Индокитае…. Он все еще остается моим фаворитом среди молодых художников». В том же году Гертруда организовывает выставку картин Франсиса в галерее Пьера Лоба, а спустя год-два расстается с несколькими работами Челищева, Бермана и другого художника, Кристианса Тонни, чтобы расширить свою коллекцию Роуза: «…он, безусловно, самый большой [художник] из этого поколения».

«Изобразительное искусство 19 века создали французы, искусство начала 20-го века — испанцы, а искусство, устремленное в первую половину 20-го века, создает ныне англичанин», — так охарактеризовала Гертруда творчество художника и баронета, сэра Франсиса Роуза. Слова эти сказаны в 1939 году, и мало кто к ним прислушался. Спустя 10 лет критик журнала Тайм писал о новой выставке родовитого художника: «В последнюю неделю все обстояло по-иному. Новая экспозиция Роуза в небольшой, но престижной галерее Гимпел Филс вылилась в триумф».

После кончины Гертруды, Фредерика, жена Франсиса, послала соболезнование Токлас, где упоминала, что «Мисс Стайн была основой его жизни, матерью-защитницей и матерью вдохновения».

Роуз сделал несколько прижизненных портретов Стайн и Токлас, иллюстрировал британское издание книги Мир круглый и Поваренную книгу Токлас. В 1968 году в Лондоне вышла из печати небольшая (32 страницы) брошюра, написанная самим Роузом, под названием Гертруда Стайн и живопись с предисловием Элис Токлас (предисловие написано в 1963 году, книга вышла с опозданием). Текст полон признательности своей благодетельнице.

Не исключено, что Роуз принял прямое участие в судьбе наших героинь, но об этом чуть позже. Умер Роуз в Лондоне в 1979 году.
Несколько строк следует уделить происхождению известной фразы Гертруды Rose is a rose is a rose — Роза есть роза есть роза, поскольку многие соотносят ее появление с именем Франсиса Роуза, чья фамилия (Rose) и название цветка идентичны.

Строчка эта впервые появилась в поэме Святая Эмили (1913), но опубликована гораздо позже, в 1922 году, в сборнике География и пьесы. Понятно, что художник Франсис Роуз, равно как и соседская по Билиньину девочка Розе д’Эги, которой Гертруда посвятила книгу Мир круглый, тут ни при чем.

Шапка в виде венка, образованного предложением Роза есть роза есть роза, появилась как фирменный знак на писчей бумаге Гертруды Стайн в феврале 1917 года по подсказке Элис.

* * *

Участие Гертруды в жизненных и творческих усилиях молодежи 20-х и 30-х годов, помощь советом и делом, несомненно, доставляли ей удовольствие. Одним она была матерью, другим учителем, третьим абсолютно искренней советчицей. Но в профессиональном отношении сложившаяся практика общения с молодыми дарованиями представляла улицу с односторонним движением — совсем немногое могла она почерпнуть для себя. Однако в череде новых знакомых оказался человек, ставший ее равноправным другом, а в какой-то степени промоутером и охранителем. Дружба Бернара Фея и Стайн заслуживает отдельного повествования.

В отношении даты знакомства существуют разногласия, скорее всего 1926 год (некоторые указывают другую дату — 1924 года) (в архиве Стайн автор обнаружил приглашение Фея к чаю для личного знакомства, датированное 26 мая 1926 года). В первое время точек соприкосновения у них не находилось. Бернар изредка посещал улицу Флерюс, стремясь стать частью того молодого интеллектуального мира, которым управляла, если можно так выразиться, Гертруда. Но с весьма важным отличием от остальной публики — за его плечами был магистерский диплом Гарварда. К другим его достоинствам следует отнести огромную эрудицию и амбицию необыкновенного масштаба. Американская литература была одним из его главных профессиональных увлечений. Работоспособность ученого поражала всех. Уже в 1922 году в 25-летнем возрасте он занял должность профессора истории университета Клермон-Феррана, а позднее заведовал кафедрой американской цивилизации в Collège de France — Колледже Франции.

Фей был католиком, убежденным монархистом и злейшим врагом масонов. В книге Франклин, апостол современности Фей исследовал масонское движение в Америке, воспользовавшись доступом к нескольким библиотекам Великой ложи. В своих изысканиях Фей доказывал, что масоны явились основной причиной французской революции, а потому они и есть возмутители спокойствия.

Но ревностный католик Фей был ‘нечист’, попросту говоря, был скрытым гомосексуалистом, и такое сочетание оставило в его душе и поведении незатухающую тревогу. Он практиковал однополую связь, еще будучи студентом Гарвардского университета (в 1945 году в бумагах Фея обнаружили документ, описывающий его интимные отношения с рядом американских студентов во время лекционного турне по Америке. Там же нашли и текст обращения к Богу с мольбой о прощении за ‘нечистую любовь’). Нетрудно предположить, что уверенная в себе, полная жизни лесбиянка Гертруда послужила ему утешительной гаванью.

Подружившись со Стайн, умный и расчетливый Фей сразу понял все преимущества принадлежности к ее кругу. Он мог стать мостом между американской и французской литературой, рупором современных веяний на обоих континентах — ведь тогдашние начинающие американские писатели, вившиеся вокруг Гертруды, могли стать (и становились) ведущими фигурами американской литературы.
Политические взгляды профессора никоим образом не смущали Гертруду. Скорее наоборот, она сама придерживалась правых взглядов и потому во многом была единодушна с Бернаром.

Интеллект Фея с трудом переносил шумные и переполненные вечера на улице Флерюс, все эти, как он выразился, «thés de dames» и «thés littéraires» (дамские чаи, литературные чаи (фр.)) . Предпочитал беседовать с Гертрудой один на один.

Фей оказался удачным знакомством на пути писательницы к славе. Почти каждый год, начиная с 1931-го, он публиковал по несколько статей о Стайн. Взаимный интерес, общность взглядов привели обоих к искренней (с ее стороны, вне сомнения) и длительной дружбе.

Брейвиг Имс, помогавший одно время Бернару Фею работать над книгой о президенте Франклине, заметил: «Он льстил в силу привычки, и это упрощало ему путь к цели». По мнению Имса, Гертруда вела себя естественно, как она чувствовала, тогда как Бернар был расчетлив и рассудочен. «Все просто, — поучал Фей молодого Брейвига, — вначале выбираете людей, с которыми в конечном итоге хотите подружиться; затем выбираете их друзей. Начинаете дружить с последними, конечно, и, как только они представят вас своим друзьям, вы бросаете прежних. Каждый год составляйте новый список и бросайте старых, по мере приобретения более важных».

Гораздо более образованный и искушенный в сфере общественных и личных отношений, Фей немедленно взял бразды дружбы в свои руки. И уже 12 ноября 1930 года в Гарварде состоялась лекция профессора Фея Гертруда Стайн и часовня на улице Флерюс.

В 1932 году Фей с помощью баронессы Сейлиер перевел на французский язык Становление американцев — все 925 страниц. Спустя год книга с купюрами вышла из печати. Гертруда была более чем счастлива:

Я прочла весь перевод — от слова до слова. Он изумителен, и я целиком и полностью, как только могу, счастлива и довольна… Дорогой Бернар, я — ваш должник, наша дружба стала поворотной точкой в моей жизни. У меня легко на сердце, я обрела уверенность после долголетних сомнений…

Фей зачастил в Билиньин. Гертруда и гость часто отправлялись в длительные прогулки по холмам между Билиньином и соседним Белли. Именно тогда в интимной беседе она высказывалась откровенней, приятели обсуждали самые ‘скользкие’ темы.

В 1932 году Фей подал документы на должность заведующего кафедрой в Коллеже Франции. В противостоянии с другим кандидатом Бернар каждодневно консультировался со Стайн относительно очередного шага, полагаясь на ее острый ум и накопленное годами понимание человеческой натуры. Должность эту он выиграл, и их дружба получила новый импульс.

Постепенно Фей становится в определенной степени, несмотря на разницу в возрасте, ментором Гертруды, во многом влияя на ее политические и жизненные взгляды. Нет сомнения, что в решающем шаге писательницы к обретению мировой славы Бернар Фей приложил свою руку.

Проводя время в Билиньине, Гертруда смогла ограничить прием гостей, тем самым обеспечив себе определенный режим жизни и работы. С началом 30-х годов мир и покой воцарились в Билиньине. Гертруда писала: «Была бы написана Автобиография Элис Б. Токлас, не будь одного замечательного и необычайно сухого октября в Билиньине… в 1932 году, за которым последовали необычайно сухие и удивительные первые две недели ноября? Возможно, но не тогда».

Из этой цитаты Гертруды следует, что она написала Автобиографию за шесть недель. Возможно, но неубедительно, ведь в то же время она написала Стансы в размышлениях. Но сроки не так уж важны, важно появление книги, принесшей славу, признание и столь необходимое финансовое вознаграждение. Автобиография — первая из книг, которую Гертруда характеризует как «открытую», написанную для публики. И стиль и форма являют собой явное отступление от всего, вышедшего до сих пор из-под пера писательницы. Неудивительно, что авторство произведения долгое время подвергалось и подвергается исследованию.

Форма повествования в Автобиографии довольно необычна. Она позволяет Гертруде, используя разговорный стиль Элис Токлас (это особенно заметно в автобиографических воспоминаниях самой Токлас То, что запомнилось), выражать свои мысли и свои идеи. И самое главное: любое автобиографическое повествование почти всегда приводит к появлению элементов эгоцентризма, самовосхваления, нарциссизма. В Автобиографии же Элис — якобы «автор», и ей позволено говорить о Гертруде все, что захочется.

Черновики автобиографии содержат многие правки и замечания, сделанные рукой Элис. Но даже, где их нет, очевидно, что совместное проживание в течение 25 лет сказалось в описании тех сторон повседневной жизни, которые целиком находились на попечении Токлас; например, кулинария, питание, одежда, садовые и прочие дела, разговоры с ‘женами гениев’, как выразилась Элис. Заметим, что в некоторых случаях из текста трудно понять, кому сказанные слова принадлежали в действительности.

Сама Гертруда на последней странице мемуаров пытается запутать, а точнее, запутала и читателей и исследователей рассуждениями об авторстве. Она вкладывает в уста Токлас следующие слова:

Она стала подначивать меня и говорить, что, вот если бы я написала мою автобиографию, это было бы здорово. Только подумай, говорила она мне, какую кучу денег ты могла бы заработать. <…> Потом тон у нее стал серьезным, и она сказала, да нет, послушай, я серьезно, ты просто обязана написать автобиографию. В конце концов она взяла с меня слово, что, если этим летом у меня будет время, я сяду и напишу свою автобиографию.

По Ван Вехтену, Гертруда неизменно напоминала Токлас, что та не сможет написать даже поваренную книгу, и высмеяла ее до такой степени, что Элис при жизни писательницы не осмеливалась писать длинные письма.

В 1958 году американский критик и литератор Джордж Викс посетил Токлас. Зашел разговор об Автобиографии, и Элис призналась, что начала наговаривать книгу под давлением Гертруды как бы в шутку. Гертруда записывала сказанные слова, затем правила текст. Книге присвоили предварительное название Мои 25 лет с Гертрудой Стайн. Если верить 80-летней Токлас (и Джорджу Виксу), когда журнал Атлантик Мансли согласился печатать отрывки, Элис уступила авторство Гертруде и никогда не сожалела о своем решении. Рукопись хранит первоначальное заглавие и последнюю строчку ‘Искренне ваша, Элис Токлас’. Каково участие каждой из женщин в создании рукописи, установить не удалось.

Так что присутствие ее имени в заглавии оправдано и может даже считаться некой данью тому вкладу, который Элис внесла в рукопись.
Элис тщательно оберегала реноме Гертруды как писателя и избегала упоминания своего имени в публикациях. В 1938 году Гертруда издала книгу о Пикассо на французском языке. Когда же этой книгой заинтересовалось британское издательство, перевод на английский язык сделала сама Токлас, но особо оговорила, чтобы ее имя никогда не упоминалось. Факт этот стал известен лишь в 1970 году при переиздании.

Сомнений в успехе мемуаров не было, и от Вильяма Брэдли настойчиво требовалось найти издателя в Америке.

Слухи о готовящейся журнальной публикации автобиографии распространились зимой 1932/1933 года. Джанет Фланнер, старая знакомая и приятельница обеих женщин, регулярно сообщавшая о происшествиях и сплетнях парижской светской жизни, послала заметку в журнал Нью-Йоркер. Упомянув, что содержание мемуаров тщательно оберегается, Джанет сообщила, что среди тех, кому удалось ознакомиться с рукописью, уже разгорелись страсти и споры. Фигурирует там и Хемингуэй. Стало известно, что все побывавшие на улице Флерюс 27, так или иначе подвергнутся язвительной критике. Хемингуэй, живший по другую сторону земного шара, всполошился. Эрнест, всегда остро и болезненно воспринимавший всякую критику в свой адрес, немедленно попытался перейти в контрнаступление, еще не ознакомившись (!) с самим текстом. Первой реакцией стали два письма — Джанет Фланнер в Париж и своему издателю в Нью-Йорк.

Хемингуэй в характерной для него манере строит хитроумный аппарат доказательства. Гертруда, видите ли, вбила себе в голову, что всякий хороший писатель должен быть странным. И коли этой странности не видно, значит, он всего лишь скрывает ее. Поскольку Хемингуэй, в ее представлении, хороший писатель, то в нем должны быть странности: «Последний раз, когда я ее видел, она сказала мне, что слышала о каком-то инциденте, какой-то гомосексуальной истории; это будто бы со всей несомненностью доказывает, что я и в самом деле очень странный».

В заключение обоих писем он упреждает адресатов о якобы трансформации личности Гертруды после менопаузы, приведшей к потере лесбиянкой здравого смысла в суждениях. Все это, напомним, написано до появления книги. Окончательную же схватку он отложил на поздний срок. Текст писем оказался верным только в том смысле, что слухи и сплетни о Хемингуэе и так кочевали по всему Парижу, но вовсе не из-за предстоящего выхода в свет означенных мемуаров.

В сокращенном виде Автобиография появилась в 1933 году в четырех выпусках журнала. Сразу же из Америки понеслись восторженные письма. И Вильяму Брэдли не составило труда заключить договор с издательством Харкур Брейс.

Но прежде нужно было преодолеть небольшую юридическую закорючку. Центральная фигура первого десятилетия воспоминаний — Пикассо и его богемная жизнь в Бато Лавуар. Весной 1931 года Фернанда Оливье, многолетняя любовница Пикассо, к тому времени впавшая в нищету, попросила Стайн написать предисловие к ее собственным воспоминаниям о жизни с Пикассо, надеясь опубликовать их и в Америке. Отрывки из рукописи уже появились в парижской газете Ле Суар. Пикассо сумел остановить газетную публикацию (но не книгу), а Гертруда отказалась — не менять же испытанную дружбу с художником на благорасположение покинутой любовницы! В ответ Оливия обвинила Гертруду в плагиате и угрожала иском. До суда дело так и не дошло. Прямых доказательств нет, но, возможно, появление мемуаров Фернанды натолкнуло и Гертруду на мысль самой написать воспоминания. Основной текст в Автобиографии закручен именно вокруг Пикассо и Оливии.

Оливия ненароком все равно ‘отомстила’. Когда появились отрывки из Автобиографии, Гертруда поспешила их прочесть (в своем переводе) в присутствии Пабло и Ольги Хохловой. Стоило рассказу дойти до периода жизни с Оливией, Ольга не выдержала и вышла. Пикассо поспешил за ней. Размолвка затянулась на два года, дружба восстановилась лишь после неформального развода Пикассо с Хохловой.
Целиком Автобиография вышла ранней осенью 1933 года. В одночасье вокруг Гертруды все изменилось.

Широкая картина интеллектуальной жизни Парижа первой четверти века, заполненная именами Андерсона, Пикассо, Хемингуэя, Фитцджеральда, Матисса и многих других, насыщенная живыми картинками из личной жизни отдельных знаменитостей и монпарнасской тусовки в целом, ничего равного себе не имела и привлекла широкий круг читателей. Финансовый успех был оглушителен.
К 1935 году английский вариант книги выдержал четыре тиража, затем вышел в Британии, во Франции (в переводе Бернара Фея). Воспользовавшись удачным моментом, Вильям Брэдли предложил тому же издательству и Становление американцев. Роман в сокращенной форме появился в 1934 году.

Теперь Гертруда смогла купить новый автомобиль и заменить прислугу — нанять двоих, мужчину и женщину.

Ван Вехтен писал: «С выходом Автобиографии и Трех жизней Вы на языке каждого, как Грета Гарбо».

Отклики в газетах включали весь спектр критики, но в основном были положительными. Во многих отзывах присутствовала метафора ‘превращения гадкого утенка в прекрасного лебедя’, т. е. отказ от эксцентричного стиля привел к успеху. Один, более сдержанный критик из нью-йоркской газеты Таун Криер выразил недовольство, назвав стиль «детским в его банальной простоте», посетовал на отсутствие пунктуации и временами «хаос в построении предложений». Замечание по существу, из всех знаков препинания чести присутствовать в тексте удостоилась лишь точка. Критику следовало бы добавить как недостаток и отсутствие дат, что за неимением строгой хронологической последовательности вносит путаницу при описании событий.

Гертруда ожидала возможной негативной реакции некоторых персонажей Автобиографии и не ошиблась.

Февральский номер (1935) парижского журнала Транзишн напечатал специальное приложение под заглавием Свидетельство против Гертруды Стайн. Памфлет предваряется абзацем, написанным Эженом Жола и имевшим целью разъяснить позицию протестующих, включавших Марию и Эжена Жола (владельцы журнала), Анри Матисса, Жоржа Брака, Тристана Тцара и Андре Сальмона.

По-видимому, Эжен Жола и был организатором антистайновской кампании. Вот несколько сокращенный текст вступления:

Мемуары мисс Гетруды Стайн, опубликованные в прошлом году под заглавием Автобиография Элис Б. Токлас, привели к появлению некоторого числа спорных комментариев. Транзишн предоставил свои страницы тем, кого Стайн упомянула, и кто, включая и нас, находят, что материалам, изложенным в книге, недостает точности. Сей факт, как и прискорбная возможность того, что многие менее информированные читатели, возможно, воспримут свидетельство мисс Стайн о своих современниках [как должное], делает разумным уточнить эти моменты, с которыми мы знакомы, прежде чем книга примет характер исторически достоверного документа.

Мы рады предоставить господам Анри Матиссу, Тристану Тцара, Жоржу Браку, Андре Сальмону возможность опровергнуть те моменты в книге мисс Стайн, которые, по их мнению, того заслуживают.

Эти документы [свидетельства] делают несостоятельной претензию воспоминаний Токлас-Стайн на какое-нибудь участие в формировании той эпохи, которую она пытается описать. Существует единое мнение, что у нее отсутствует представление о том, что в действительности происходило, и что мимо ее внимания целиком и полностью прошла мутация идей, скрытых под внешними проявлениями очевидных контактов и столкновений личностей. Ее участие в зарождении и развитии таких движений, как фовизм, кубизм, дадаизм, сюрреализм, транзишн никогда не было идеологически глубоко личным и, как подчеркивает месье Матисс, она [Стайн] представляет ту эпоху, «не ощущая ее и безотносительно к реальности».

Автобиография Элис Б. Токлас с ее пустопорожней, показной богемностью и эгоцентричными вывертами вполне может стать однажды символом декаданса, порхающим вокруг и около современной литературы.

Эжен Жола.
Париж, Февр.1935

За вступлением следуют заявления пятерых ‘подписантов’ (за исключением Эжена Жола).

В патетически составленном манифесте бросается в глаза попытка исключить Стайн из интеллектуальной жизни Европы того времени. Далее. Вопреки заявлению, Гертруда никогда не претендовала на ‘участие в зарождении’ перечисленных движений, за исключением кубизма. К примеру, слово сюрреализм встречается в тексте всего трижды, а дадаизм и того меньше — дважды в одном и том же предложении. А о движении транзишн Гертруда и не слыхала. Ни о каком «едином мнении» говорить не приходится. Имя Пикассо, к примеру, как и многие другие имена, упомянутые в книге, отсутствует.

Эгоцентризм Гертруды, пожалуй, единственное, в чем можно безоговорочно согласиться с Эженом Жола. Впрочем, это характерно для любой автобиографии.

Индивидуальные заявления носят вполне определенный характер личной обиды, подвергаются нападкам стиль жизни женщин, их вкусы и одежда.

Журнал Транзишн (не путать с движением, если таковое имелось) был создан Эллиотом Полом и практически публиковал в основном произведения Гертруды Стайн; после его ухода и с приходом Марии и Эжена Жола ее перестали печатать. «Транзишн умер» — констатировала в книге Гертруда. Прочесть такое, да еще сторонникам противного лагеря (лагеря Джойса) было невыносимым. Это небольшое заявление подверглось пространному осуждению Марией Жола.

Жорж Брак, в первую очередь, хотя и завуалировано, оспаривает первенство Пикассо в разработке кубизма в таком стиле: «Она совершенно не понимает кубизм, рассматривая его с точки зрения личностей… В первые дни кубизма <…> часто происходило так, что непрофессионалы принимали картины Пикассо за мои, а мои — за Пикассо». То есть, на равенство с Пикассо в изобретении кубизма он соглашался, но не менее того. И к тому же «Мисс Стайн никогда не знала французского языка по-настоящему, и это всегда являлось барьером». Типичный удар ниже пояса. А как же Мария Жола, то есть урожденная Мария Макдональд из Кентукки, логично спросить? И как в подписантах оказался Тристан Тцара, сам эмигрант, один из зачинателей движения Дада? Его-то и упомянули в Автобиографии по случаю, три-четыре раза. Как он решился обвинить Гертруду в «литературной проституции»? Да еще, обзывать женщин ‘старыми девами’? Матисса еще можно понять: оскорбили его жену. «Она была стройной, смуглой женщиной с вытянутым лицом и твердым большим ртом, свисающим, как у лошади», — неосторожно написала Гертруда. И Матисс пустился в пространное описание жены, ничем в своих строках не противореча портрету в Автобиографии. Матисс попытался ‘приписать’ инициативу покупки картины Женщина в шляпе своему адепту, заступнице и обожательнице Саре Стайн. Но все знали, что ‘особое’ расположение Матисса к Саре вызвано финансовой и организационной помощью ее мужа в создании школы учеников для художника. Поэт Сальмон представляется в Автобиографии на известном банкете в честь художника Руссо малозначительной фигурой, к тому же безрассудным пьяницей. Стоит обратить внимание, как он ответствует в Манифесте: «Очевидно, что [Стайн] ничего не поняла, разве что своеобразным, только ей присущим поверхностным образом. Ее описание моего пьяного состояния целиком неправильное… Очевидно, что она поняла недостаточно хорошо довольно необычный французский язык, которым мы изъясняемся по таким случаям. Более того, мы видели ‘Стайнов’, как мы обычно называли ее и мисс Токлас, очень редко».

Тут уже к ‘необычному языку’ пьяниц (!) добавился и ‘джентльменский’ намек на лесбийство. Андре Сальмон еще не подозревал, сколь часто его тогдашнее почти бессознательное состояние на банкете появится в воспоминаниях многих его современников.

Конечно, о деталях можно спорить сколько угодно, и наверняка Гертруда далеко не всегда точна в описании (например, был тент на картине Сезанна или не был и т. п.). Но организаторы этой акции не захотели понять, что Автобиография не была дневниковой записью, а художественным произведением, в котором Гертруда Стайн с блеском и юмором описала тот уникальный период в жизни творческой интеллигенции Франции. Читатели уловили замысел писательницы и приняли книгу.

Многочисленные обвинения в неточностях, хотя и имеют под собой почву, никак не ослабляют заключения Гертруды о картинах. Если упомянутая группа художников придерживалась теории единства художника, объекта и зрителя, как они утверждают в манифесте, Стайн практически реализовала в Автобиографии это положение.

Единственным человеком, по настоящему обойденным, почувствовал себя Лео. В то время он проживал в Италии с женой Ниной, и их ситуация оставляла желать гораздо лучшего: «Мое моральное настроение великолепно, физическое состояние так себе, финансовое плачевное» — писал он. С Гертрудой они не встречались (В 1931 году их дороги перекрестились. Гертруда в открытой машине ожидала на перекрестке, а в то же время Лео переходил улицу. Он приподнял шляпу, увидев ее. Она встала и поклонилась, узнав его), как бы вычеркнули друг друга из своих жизней. Ознакомившись с Автобиографией, Лео пришел в раздражение. В письме к Мейбл Викс он написал: «На днях я прочел автобиографию Гертруды и подумал, она хорошо сохраняет на всем протяжении тон забавной болтовни, достигая временами уровня довольно приятной комедии. Но, боже, что она за лгунья!» Далее Лео перечисляет хронологические несовпадения, заключив: «Практически все сказанное о наших делах до 1911 года, неверно — как фактически, так и по сути, но одна из ее коренных проблем, о которой, я полагаю, ты кое-что знаешь, сделала необходимым практически исключить меня [из Автобиографии]». Последняя фраза и содержит ключ к резко негативной реакции Лео на выход Автобиографии. В другом письме сквозит явное неудовольствие по поводу отсутствия в книге признания его роли в открытии постимпрессионистов и кубизма. Сравнивая себя и Гертруду, он приходит к малоприятному для сестры выводу:

Гертруда и я полная противоположность. Она в основе своей глупа, а я — интеллектуал. Но некое громадное самолюбование и частично самоуверенность помогли ей построить на этом фундаменте нечто продуктивное. Я же из-за отягчающих и опустошающих последствий ужасного невроза ничего существенного не смог извлечь из своего интеллекта; он проявлялся только фрагментарно и в виде искаженных элементов.

Немедленная реакция Хемингуэя на книгу выразилось в виде нескольких мелких замечаний иронического характера в статьях, опубликованных в журнале Эсквайр. Основной сатирический заряд он решил выпустить в виде очередной пародии под названием Автобиография Элис Б. Хемингуэй.

Повествование ведется от имени Элис, жены Хемингуэя. Она познакомилась с ним в Париже. Хемингуэй тогда носил черную кожаную куртку и якобы служил шофером у маршала Петэна. И постоянно посещал салон Гертруды. На вопрос супруги, чем они там занимаются, он отвечает, что основное время все разговаривают, обсуждают работы Гертруды и возможности их публикации. У Гертруды, оказывается, есть подруга, которую тоже зовут Элис. Она строгая, главенствует в хозяйстве и, по словам Пикассо, сокрушила Гертруду. Элис весьма амбициозна. Она нравится мне, а я ей — нет. Гертруда, недовольная тем, что ее писания не оценили по достоинству, изобрела новый и легкий способ писать, просто переиначивая слова каждый день. Она приводит уйму причин для оправдания такого стиля, но на самом-то деле причина одна — она невероятно ленива, а потому, пописывая таким образом, никогда не терпит неудач. Элис, жена Хемингуэя, уговаривает мужа написать об этом, но он отказывается, поскольку на самом деле она ему нравится. Жена решает написать сама, но за нее это сделал Хемингуэй.

Пародия, явно не оконченная, достаточно путано написана, и потому, очевидно, запрещена самим Хемингуэем к публикации (рукопись хранится в Библиотеке президента Кеннеди в Бостоне). Видимо, он почувствовал, что в критике Гертруды Стайн ‘перебрал’. Чего, например, стоит скрытое обвинение в утере языка: «И замечала ли ты… если [родной] язык в течение долгого времени не был их языком, люди не в состоянии ясно излагать свои истории?».

Заодно Хемингуэй обвинил в подхалимаже Луиса Бромфилда, поместившего в газете Нью-Йорк Геральд Трибюн похвальную рецензию на Автобиографию, и Бернара Фея, взявшегося переводить ее на французский язык.
В конце наброска говорится, что, прибыв однажды к женщинам неожиданно, он подслушал разговор между ними и в свое время расскажет об этом Элис.

Время это при жизни Хемингуэя так и не пришло. Лишь в 1964 году вдова писателя Мэри — отредактировала и опубликовала его мемуарную книгу Праздник, который всегда с тобой с упоминанием подслушанного разговора. Но что произнесла Токлас, Хемингуэй так и не открыл.
Ярость же Хемингуэя вызвал нижеследующий отрывок из Автобиографии:

Они оба [Андерсон и Стайн] считали, что Хемингуэй трус, он, уверяла Гертруда Стайн, совсем как тот лодочник с Миссисипи, которого описал Марк Твен. Но какая вышла бы книга, мечтательно вздыхали они, если бы где-нибудь вышла истинная история Хемингуэя, не то, что он про себя пишет, а истинная исповедь Эрнеста Хемингуэя. Она, конечно, была бы адресована совсем не той аудитории, для которой пишет Хемингуэй сейчас, но книга вышла бы чудесная. А потом они. оба соглашались, что у них к Хемингуэю слабость, потому что он такой прекрасный ученик. Он отвратительный ученик, начинала спорить я (предположительно, Токлас). Нет, ты не понимаешь, говорили они оба, это же так лестно, когда твой ученик не понимает, что делает, но все же делает, другими словами, он поддается дрессировке, а всякий, кто поддается дрессировке, ходит у тебя в любимчиках…. выглядит он совсем как современный художник, а пахнет от него музеем.

Андерсон не разделял резкости высказывания, понимая, что строки эти вызовут у Эрнеста приступ гнева. Ник чему это было мягкому по натуре Андерсону. Да и Хемингуэй был на вершине известности. Поэтому в письме к Стайн он выразил некоторую симпатию к Хемингуэю: «С удовольствием читаю Автобиографию в журнале — немного почувствовал огорчение и жалость, прочитав на ночь тот номер, где вы деликатным движением ножа отхватили такие большие куски кожи Хемми. Но в целом — большая удача».

Оскорбило Хемингуэя и сравнение с матросами из романа Твена Жизнь на Миссисипи. Ссылка на ‘матросов’ достаточно прозрачна. Мальчишка, подплыв к самоходной барже, наблюдает не очень-то серьезную драку пары распетушившихся матросов, изображавших индейцев и выкрикивавших всевозможные угрозы. Оба осторожно отступали друг от друга, издавая нечто вроде рыканья и тряся головами, угрожая покончить с противником самым невероятным образом. Но третий из наблюдавших за этой сценой не выдержал и крикнул: «Ну-ка, вы, пара боязливых трусов, подойдите-ка сюда, я превращу в лепешку обоих».

Многие из парижского литературного круга придерживались примерно такого же, как и Гертруда, мнения. Джейн Хип, писательница и совладелица парижского литературного журнала Литтл Ревью, например, сравнила Хемингуэя с трусливым кроликом. И добавила: «Что касается его любви к боксу и бою быков — все это не более чем [усилия] собаки рыть землю задними лапами после совершения нужды».

Отныне Хемингуэй в каждом своем новом произведении ухитрялся ‘цеплять’ Гертруду. Известно и его двустишие: Gertrude Stein was never crazy / Gertrude Stein was very lazy (Гертруда Стайн никогда не была сумасшедшей, Гертруда Стайн была очень ленивой). В 1934 году издатель журнала Эсквайр Арнольд Гингрич обратился к Хемингуэю с просьбой дать статью о Стайн, которая совершала тур по Соединенным Штатам. Хемингуэй отказался: «Стрелять по тому, кто когда-то был моим другом, даже если он в конце оказался вшивым, против моей натуры». Признав, что некогда она была «чертовски приятной женщиной», он не захотел портить ей времяпровождение в стране. Но сослался на то, что наган держит заряженным, знает все ее уязвимые («жизненно важные») места, но весь компромат держит запертым в Париже. И еще: «Чертовски приятное чувство превосходства заключается в ощущении, что ты можешь прикончить любого, когда захочешь, но пока этого не делать». Фраза целиком совпадает с мнением и Андерсона и Стайн, обвинивших охотника Хемингуэя в инстинкте ‘убивать’ соперников.
Частично свой пистолет Хемингуэй разрядил в романе Зеленые холмы Африки, вышедший в свет в 1935 году; во всяком случае в рукописи для печати. Он ‘наградил’ Гертруду мало лестными эпитетами и лишь по просьбе издателя Максвелла Перкинса смягчил текст. Но сам ответ Перкинсу ясно показывает, что Хемингуэй воспринял критику близко к сердцу. Впоследствии нигде, даже в мемуарном романе Праздник, который всегда с тобой, он и близко не высказывал подобной степени раздражения, гнева и ожесточения. Вот отрывок из письма от 7 сентября 1935:

Касательно Стайн — я просто пытаюсь быть абсолютно честным. Я не упоминаю ее имя, и ничто не доказывает, что речь идет о Гертруде (Роман Зеленые холмы Африки). Что ты прикажешь мне использовать вместо [слова] сука? Жирная сука? Паршивая сука? Старая сука? Сука-лесбиянка? Какое прилагательное улучшит это выражение? Я не знаю, чем заменить слово сука. Разумеется, не шлюха. Если когда-то и существовала сука, то это именно она. Посмотрю, смогу ли я заменить (прямо сейчас нашел это место, перечитал и не вижу, о чем шумиха). Разве что критикам даст повод изрыгнуть что-нибудь. Нельзя быть популярным все время, как Голсуорси, если делаешь карьеру и т. д. Я переживу эту непопулярность и с очередной хорошей книгой рассказов (только они должны быть наполнены действиями, да так, чтобы их можно было понять) и одним хорошим романом, ты опять на том месте, где им снова придется есть дерьмо. Мне плевать, популярен я или нет. Ты же знаешь, я никогда к этому не стремился. Меня единственно беспокоит, чтобы твои партнеры не потеряли нынешнюю веру в меня, и поняли, что я работаю на будущее, а не гонюсь за ежесекундной популярностью, как мистер Рузвельт…

К концу письма он поостыл и пообещал исправить («да и деньги мне тоже нужны» — добавил прагматик Хэм).

В опубликованном варианте книги (часть 2, глава 3) беседа ‘Бедной Старой Мамы’, как называет Хемингуэй вторую жену Полин, с приятелем дается в несколько смягченном виде. Гертруда представляется ревнивой и злостной писательницей, которой Хемингуэй помог печататься и которая выучилась у него диалогам. Пошли в ход и эпитеты ‘мерзкая баба’, ‘ревнивая злюка’. В этом же отрывке читатель обнаружит и причину авторского сарказма: «В благодарность она тебя же трусом обозвала» (В русском издании слово ‘трус’ заменено на ‘сопляк’).

В 1940 году вышел в свет один из лучших романов Хемингуэя По ком звонит колокол.

Один из центральных образов, женщина, руководительница группы республиканцев-партизан, явно списан с Гертруды Стайн. Читаем: «пятидесяти лет, с массивной фигурой, лицо которой могло бы послужить моделью для гранитной скульптуры; черные курчавые волосы, в завитушках; язык как бич — ошпаривает и кусает». «Настоящая ведьма», — заключает цыган Рафаэль. Вместе с тем эта женщина может временами быть сердечной, внимательной, понимающей, и в тоже время в ответственную минуту на нее можно положиться при принятии важнейших решений. Имя у неё соответствующее — Pilar, сокращенно от английского pillar — колонна, опора. Однако самое очевидное упоминание о Гертруде Стайн содержится в начале 24-ой главы, где Роберт и Августин беседуют о луке и Роберт обыгрывает известную фразу Стайн и ее фамилию, в переводе с немецкого означающее ‘камень’: «Лук — это лук — это лук, — весело сказал Роберт Джордан, а сам подумал: ‘Камень — это камень [stein], это скала, это валун, это галька’».

Гертруда же публично не выступала больше против Хемингуэя. Сердце у нее всегда лежало к Хэму. В 1934 году в интервью молодому канадскому журналисту Джону Престону она уделила много внимания личности писателя. По словам Гертруды, творчество Хэма пошло на спад после выхода романа Прощай, оружие. И, ссылаясь на тематику произведений после 1925 года, не отнесла его к истинно американским писателям. Характеризуя самого писателя, она назвала его жестокость «напускной», вызванной тем, что Хемингуэй стыдился себя и был чувствительным. Его одержимость сексом и смертью служила лишь прикрытием того, что в действительности было «нежностью и чистотой».

В Билиньине гости могли наблюдать такую картину: Гертруда доставала носовой платок, махала им перед носом Баскета, пытавшегося ухватить его, и приговаривала: «Изобрази Хемингуэя, будь яростным».

0

11

La Gloire

Шумный успех Автобиографии, кроме приятных перемен, принес много раздумий и испытаний, как моральных, так и бытовых.

Гертруда признавалась, что внутри нее все изменилось, появилось ощущение, что она действительно создала нечто ценное, на что люди обратили внимание и за что готовы платить. Одно дело, когда «вы есть, кто вы есть, потому что ваша собачка знает вас». Другое дело, когда публика готова платить человеку за его достижения. Происходит изменение личности, а с ним появляются и определенные проблемы.

Процесс самоидентификации у Гертруды усложнился неспособностью вернуться к привычной жизни. Она испытала чувство, будто исписалась, слов внутри не находилось. Исчезла сама потребность писать. Чуть позднее она объяснила причину происшедшего переменой в самоощущении после успеха Автобиографии: «Я полностью потеряла себя, я не осознавала себя, я потеряла свою личность». Волновало, как воспринимают ее окружающие, как заставить их понимать ту, «которая всегда жила внутри себя и внутри своего творчества».

Не оставляли в покое и бытовые происшествия (или приключения, если угодно). Лето 1933 года пошло кувырком из-за смены прислуги. К концу сентября сменилось четыре пары. Наконец, все вроде утихомирилось с прибытием служанки-польки и ее мужа Жана-чеха. Но прошло всего несколько спокойных недель, как у одной гостьи и у самой хозяйки в одночасье вышли из строя машины: кто-то в них покопался. Осенью мадам Пернолле, жена хозяина отеля, к которой Гертруда привязалась за то время, что останавливалась у них, непонятным образом вывалилась из окна на цементный двор отеля и разбилась насмерть. И, наконец, англичанка, приехавшая в гости к соседям, застрелилась в близлежащем овраге. И во все эти события Гертруда и Элис были так или иначе вовлечены.

Раздражавшие пертурбации того года странным образом вывели писательницу из периода «застоя». Она, любившая читать детективные истории, оказалась в центре таковой сама. Немедленно сев за стол, Гертруда сочинила свой собственный детектив Кровь на полу в столовой. Точнее говоря, полусочинила, поскольку сюжет, как и все написанное ею, взят из жизни (Вся цепь событий лета 1933 года описана также во второй автобиографии Стайн и Поваренной книге Элис Токлас). Случившееся преступление, если оно и было таковым, осталось нераскрытым, точно так же и в произведении. Текст полон игры словами и особенного, стайновского юмора. Читать его, даже не вдаваясь в содержание прочитанного, доставляет удовольствие.

Книга увидела свет в 1948 году, после смерти писательницы.
С окончанием работы над детективом ушел в прошлое период неуверенности и страха, жизнь вернулась в прежнее русло.

В течение всего этого жаркого, в прямом и переносном смысле, лета гости не оставляли в покое Билиньин. И хотя прием посетителей доставлял достаточно мороки и ей и Токлас, нескольким визитерам она была особенно рада. И в первую очередь французскому художнику Франсису Пикабия.

Франсис Пикабия был наполовину французом и наполовину испанцем (Гертруда была неравнодушна к испанцам). Единственный сын аристократа из Севильи и француженки из буржуазной семьи ученых Шарко, он получил отличное образование. Вдобавок, у Пикабия обнаружился дар живописца. Мальчик, в раннем возрасте оставшись без матери и бабушки, воспитывался в мужском окружении. Дед, соавтор нескольких изобретений в области фотографии, часто брал внука в путешествия по музеям и странам, увлекая его фотографией. Франсис все свободное время уделял рисованию. Не зная никаких затруднений, в поисках иной жизни он весьма юным тайком отправился в Швейцарию. Там вместе с Тцара он стоял у истоков дадаизма. Вернувшись в Париж, уже вместе с женой Габриель, он какое-то время примыкал к парижским дадаистам и участвовал в их манифестациях, потом пришел кубизм. В одной такой акции, после представления балета композитора-авангардиста Сати, автор и Пикабия в ответ на аплодисменты появились на сцене в автомобиле.

Участие в Армори шоу привело к знакомству с Гертрудой. Мейбл Додж и Стеглиц приложили к этому руку. Встреча весной 1913 года прошла весьма дружественно, хотя их взгляды на искусство во многом разнились. Гертруда позднее призналась, что ей не понравилась какая-то безостановочность Пикабия и то, что она назвала «вульгарностью затянувшегося переходного возраста». Пикабия особенно нападал на Сезанна, с чем Гертруда согласиться не могла.

Стайн писала:

«Пикабия первым поставил перед собой задачу добиться того, чтобы линия вибрировала как музыкальный звук и эта вибрация шла от восприятия человеческого лица и тела как чего-то настолько зыбкого, что линия, которая описывает и лицо и тело, вибрировала сама по себе». Этот, прямо-таки экспериментальный подход родился после того, как в 1909 году Пикабия познакомился с будущей женой Габриель Буффе́, изучавшей музыку у нескольких известных композиторов (Габриэля Форе, Венсана д’Энди и Ферручио Бузони). Габриель, склонная к модернизму в музыке, и Пикабия вместе пытались слить живопись и музыку. Усилия художника выработать собственный стиль привлекли Гертруду, но во время Первой мировой войны они потеряли друг друга. Контакт восстановился летом 1931 года.

К моменту возобновления знакомства (после 18-летнего перерыва) Пикабия уже сложился как художник. Он попробовал себя в рисовании машин и механизмов, кубизме, импрессионизме и фигуративном искусстве, периодически переключаясь с одного на другое.

Как заметил один из биографов художника, «острый ум мадам Стайн и интерес к работам Пикабия был для него удвоенной радостью». Гертруда написала представление к его выставке в декабре 1932 года. В следующем году даже намечался некий совместный проект, который не осуществился.

При поддержке Стайн в 1933 году Пикабия получил Орден Почетного легиона. В благодарность художник создал ее портрет, довольно простой и непритязательный. Гертруда продолжала оказывать дружеские услуги Пикабия. Будучи в Америке, она не забыла о художнике и договорилась об устройстве его выставки в Чикаго. Выставка состоялась в Клубе искусств в январе 1936 года. В свою очередь Пикабия затратил много усилий и времени в поисках продюсера для постановки пьесы Стайн Прислушайтесь ко мне.

В период с середины 30-х годов и до начала Второй мировой войны содержание картин Пикабия носило случайный характер, оставаясь в принципе фигуративным. На картинах заметны то чистый реализм, то ‘слоистые’ изображения — сквозь один слой просвечивает другой, присутствуют наложенные сетки и узоры. Гертруда заметила перемену и в 1937 году, будучи в жюри всемирной выставки в Пти Палэ, остановила выбор на Пикабия. Ей предстояло стать критиком. Придя к выводу, что время дадаистов, импрессионистов, сюрреалистов как новаторов прошло, она сумела выторговать, против желания некоторых членов жюри, два места для художника.

Одинаковая степень политического консерватизма, те же друзья — Бернар Фей и Франсис Роуз, общая любовь к животным сблизила Пикабия и Гертруду. Кстати говоря, у художника в хозяйстве водились птицы и небольшие собаки, и он презентовал ей двух щенков чихуахуа — вначале Байрона, а после его смерти другого, черного, названного Пепе.

Пикабия и его подруга Ольга Молер (Ольгу наняли как гувернантку к сыну Лоренцо в декабре 1925 года. Пикабия и Ольга сочетались браком 14 июня 1940 года в дни падения Парижа) были большими непоседами. Пара постоянно курсировала между Францией, Германией, Швейцарией и Испанией, хотя более-менее постоянная резиденция находилась в Каннах, где у Пикабия была яхта. И направляясь на юг или возвращаясь на север, художник ‘заворачивал’ в Билиньин, встречи доставляли особое удовольствие обоим. Не было недостатка и в переписке.

Дело близилось к войне, и в конце июля 1939 года Пикабия и Ольга, находясь в Сан-Тропе, загрузили последние работы в машину и отправились в Швейцарию навестить родных Ольги. Картины же предназначались для запланированной выставки в Париже, в галерее Леонса Розенберга. Поскольку Билиньин находился рядом со Швейцарией, супруги решили не таскать картины с собой, а заскочить в Билиньин, выгрузить их в местном отеле, оставив под присмотром Гертруды. В Швейцарии их, однако, застало объявление войны, а немецкий паспорт Ольги не позволил немедленно вернуться во Францию. Спустя два месяца благодаря заключению брака им удалось вырваться, и они направились прямо в Канны, не заезжая в Билиньин. Выставка в Париже, однако, не состоялась, большинство картин из отеля исчезло.
Пикабия, находясь в Каннах, в вишистской зоне Франции, несмотря на военное время, усиленно работал зимой 1939–1940 года. Итогом стала выставка там же в апреле 1941 года с предисловием к каталогу, написанном Стайн.

Последнее письмо Пикабия к Гертруде датировано 1946 годом. Ее письма к художнику не сохранились.

* * *

Шумиха вокруг Автобиографии на какое-то время отвлекла Гертруду от другого важного события — премьеры оперы Четверо святых. Пролетело уже пять лет со дня окончания партитуры, и Гертруда потеряла всякую надежду. А между тем Томсон предпринимал окончательные шаги и усилия для постановки их творения. 7 февраля 1934 года прошла генеральная репетиция, и в тот же день Ван Вехтен отправил восторженное письмо в Париж: «Я не видел более восхищенной толпы со времен Весны священной… Негры были божественны, как у Эль Греко, более испанцы, более святые; оперные певцы [негры] в своем величии, простоте и необычайной пластике превзошли всех иных исполнителей, даже белых». Ван Вехтен отметил также декорации и костюмы. «Опера, — заключил он, — полный триумф». Оценке Вехтена следует доверять, поскольку он все-таки был профессиональным музыкальным критиком.

На следующий день в Хартфорде прошла успешная премьера. За ней последовало шесть представлений подряд, а 20 февраля опера дебютировала в Нью-Йорке.

Отсутствие сюжета повергло многих критиков в шок. Один из них написал, что ‘за либретто вполне мог сойти список вин’, другой обозвал либретто ‘шпинатом’. Разумеется, были и положительные отклики, приветствовавшие инновации Стайн и Томсона. Издатель Альфред Харкур писал Гертруде: «Тосканини сидел в оркестровом кресле сзади меня… он, казалось, был полностью поглощен представлением и энергично аплодировал».

После выхода Автобиографии и оперы Четверо святых в трех актах личность Гертруды приобрела широкую известность в Америке. Эти два события укрепили ее позицию в глазах американской публики, в первую очередь как американки, а не эмигрантки. Ее имя постоянно фигурировало в американских газетах и журналах, десятки критиков шерстили старые и новые произведения Стайн. Пришла пора лично предстать перед американской публикой, встретиться со старыми друзьями, познакомиться с новой литературной волной и дать бой критикам, никогда ее не видевшим. Почти три десятилетия минуло, как обе женщины покинули родную страну. Но только сейчас Гертруда могла появиться там, появиться как победительница — она добилась gloire, она взошла на пьедестал.

Неизвестно, кто впервые озвучил идею поездки. Вполне возможно, Ван Вехтен — годами он с друзьями уговаривал Стайн посетить Америку, но она отказывалась.

Перед отъездом из Парижа Гертруда Стайн заявила: «Раньше я говорила, что не поеду в Америку, пока не стану настоящей львицей; в то время я, конечно, на самом деле и не думала, что буду таковой. Но сейчас мы едем, и я собираюсь ею стать».

Частный визит отпадал по многим причинам, оставался организованный тур, нечто вроде поездки ‘по приглашению’.

Условия начал отрабатывать Вильям Брэдли. Организация лекционных туров европейских знаменитостей с оплатой была второй стороной его деятельности. Сохранилось письмо-отказ Колстона Ли, руководителя Бюро по организации лекций, от февраля 1933 года и его же согласие спустя 9 месяцев. Разница в ответах объясняется просто: в промежутке вышла в свет Автобиография, готовился к публикации роман Становление американцев, не за горами была и премьера оперы Четверо святых.

Длительная подготовка с участием самого Брэдли, Ван Вехтена, Роджерса, Бернара Фея, переговоры с потенциальными организациями, желавшими услышать новоявленную звезду, привела к консенсусу между организаторами тура и Гертрудой. Особенно старался Бернар Фей, читавший лекции в Америке и обладавший большими связями в научных и университетских сферах страны. В отличие от Брэдли, интересовавшимся только финансовой стороной поездки, Фей пытался обеспечить Гертруде Стайн и моральное удовлетворение. Он, в частности, приложил немало усилий для присвоения Стайн звания почетного доктора Чикагского университета.

Так уж вышло, что Ван Вехтен к моменту приезда своих друзей почти полностью сменил профессию. В начале 30-х годов мексиканский художник Мигуэль Коварубиас подарил ему фотоаппарат. Карл начал усиленно фотографировать, благо среди его знакомых было много знаменитостей. Оказалось, что фотоаппаратом можно было достаточно зарабатывать — в фотографиях нуждались газеты, журналы, книги, реклама и т. п. Узнав о визите Гертруды, Ван Вехтен помчался в Билиньин и сделал серию фоторепортажей. Так что к моменту прибытия знаменитой пары американцы познакомились и с портретом Гертруды и с портретом Элис. Конечно, и саму поездку Ван Вехтен освещал достаточно подробно.

Поддержало визит и издательство Рэндом Хаус, планировавшее к осени 1934 года выпуск книги Гертруды Портреты и молитвы и несколько других.

Не без опаски решились обе женщины на поездку. Соберет ли она полные аудитории, как-то воспримут ее рядовые американцы? К тому же, обе — еврейки, а антисемитизм в те годы, годы депрессии, расцвел со всей силой. У Элис Токлас был дополнительный повод для тревоги — как отнесутся к ‘беглянке’ многочисленные родственники и друзья — ведь Элис уезжала на непродолжительное время, а отсутствовала 26 лет!

Тематику лекций предложила Гертруда. Выступления об изобразительном искусстве, театре, английской литературе, рассуждения о грамматике, включавшие отношение к повторам, временам и т. п., представлялись ей интересными для американской образованной аудитории.

Инициативный Фей предложил подготовить пресс-релиз каждой лекции для распространения среди представителей прессы города, где предполагалось выступление. Он нашел и помощника — 20-летнего студента Гарварда, будущего писателя и издателя Джеймса Лафлина, гостившего летом 1934 года в Европе. Джеймс, земляк Гертруды, работавший с профессором Уайтхедом, пришелся весьма кстати. Месяц потратил Лафлин в Билиньине, переводя, как он выразился, со стайнианского языка на газетный. Оба работали по утрам — Гертруда над составлением очередной лекции, Джеймс — над пресс-релизом. Вспоминая то время, Лафлин отметил динамизм и необычайную, харизматическую личность писательницы.

Все условия обсуждались с Элис Токлас, как более практичной и сметливой в денежных делах. Поток писем по обе стороны океана не прекращался. Вопросы, вопросы, сомнения, сомнения…

Предполагалось, что Гертруда проведет цикл лекций в нескольких университетах и музеях страны. Обе женщины тщательно подготовились к поездке. Токлас занялась обновлением гардероба, включая бесконечное количество перчаток, и через неделю плавания по Атлантическому океану 24 октября 1934 года знаменитая пара прибыла в Нью-Йорк. Уже на корабле их признали, даже предложили обедать за капитанским столиком. А у причала собралась толпа репортеров и друзей. Сойти немедленно на берег гостям не удалось. В фойе французского лайнера Шамплейн Гертруда дала интервью дюжине репортеров из различных газет. Беседа продолжалось около часа, писательница сумела с ходу взять нужный тон, в какой-то степени обескуражив присутствующих своими ответами. К их удивлению, она говорила на нормальном английском языке, коснулась своей биографии и литературной деятельности, отметив, что ее произведения и сама личность подвергались осмеянию, презрению и прочим нападкам. «Почему же вы не пишите, как говорите», — поинтересовался один из присутствующих. «Но я так и делаю, — без задержки парировала Гертруда. — В конце концов, надо научиться читать». Вместо того, чтобы бормотать о помешательстве, она посоветовала читать ее чаще. И добавила, нисколько не смущаясь: «В конце концов, помешанные люди частенько нормальные во всем, за исключением своей собственной разновидности помешательства». Гертруда упомянула, что не собирается ни на кого влиять, никакой школы или тенденции в литературе не придерживается. Литературный материал всегда под боком, объявила она, надо знать, как с ним обращаться.

Описав свой обычный день (поздний подъем и завтрак, прогулку с собакой, занятость сочинительством во второй половине дня и пр.), Гертруда отметила, и довольно остроумно, что не скучает по Нью-Йорку или Америке: «Если вы по уши заняты в Нью-Йорке, вам некогда скучать по Чикаго». Избегала Гертруда и политики. «Она, несомненно, испытывала удовольствие, эта ‘Сивилла Монпарнаса’», — выразился корреспондент газеты Нью-Йорк Таймс. Не меньшее удовольствие испытала и Элис Токлас, которую Гертруда представила как секретаря. ‘Секретарь’, как и положено, держалась в тени, но, по словам корреспондента, «не сводила восхищенных глаз с Гертруды Стайн, умело отражавшей все выпады в свою сторону». Один из спонсоров поездки, ответственный редактор издательства Рэндом Хаус Беннет Серф, писал: «Гертруда управлялась с толпой фотографов и журналистов как истинный мастер, каковым и являлась на самом деле».

Нью-Йорк встретил Стайн огнями в буквальном смысле слова. Имя высвечивалось новостной рекламой на Таймс Сквере бегущей строкой, как бы копируя прием повторения: «Гертруда Стайн прибыла в Нью-Йорк, Гертруда Стайн прибыла в Нью-Йорк…».

Вся пятерка — обе женщины, Роджерс, Вехтен и Серф, отбившись от репортеров, уехали в город. Серф несколько недель, пока гости были в Нью-Йорке, постоянно сопровождал их.

На следующий день большинство ведущих газет сообщило крупными буквами о появлении Гертруды Стайн, иногда, правда, под странными заголовками, подражающими ее стилю. Но в тексте отдавалась дань блестяще проведенному интервью, а саму писательницу наградили многими эпитетами. Не забыли упомянуть внешний вид и стиль одежды приехавших.

Гостей разместили в отеле Алгоквин. Имея впереди свободную неделю (свободную от лекций, но не от визитов), они знакомились с городом. По уверениям Гертруды, их все узнавали, вплоть до водителей такси. Разве что лифтер в здании, где размещалось издательство Рэндом Хаус, куда они направлялись, не поинтересовавшись их намерением, остановил лифт напротив агентства по найму на работу обслуги. «Этот лифтер, балда, решил, что мы — пара кухарок», — прокомментировала Гертруда.

Не было отбою и от приемов и встреч с известными литераторами.

Организационными вопросами занималась Токлас, хотя предварительно эти обязанности возлагались на Марвина Росса, приятеля Фея. Марвин согласился вести тур по стране, но полностью все запутал, не отвечал вовремя на запросы колледжей, и Элис пришлось прямо на месте устранять возникшие неувязки.

Наступило время первой лекции. Первого ноября, нарядно одевшись (в понимании Гертруды — шелковое платье вместо обычного, простого покроя костюма, туфли, пусть и без каблуков, но не сандалии!), Гертруда нацепила брошь, упрятала текст лекции об искусстве в новый кожаный портфель, и в сопровождении Элис отправилась пешком в Колони Клаб. Там, под эгидой Музея современного искусства, и состоялось первое выступление новой знаменитости.

По договоренности с организаторами тура за лекцию в колледже Гертруде полагалось 100 долларов, в остальных местах —200. Количество присутствующих ограничивалось 500-ми человек.

Журналист Томас Меттьюс дал подробный отчет об одной из лекций. Под ним могло бы подписаться подавляющее большинство присутствующих (лишь незначительная часть покинула выступление, не дождавшись конца) как на этой лекции, так и на всех последующих.

Первый же взгляд на нее, как только она поднимается на трибуну, вполне вселяет в вашу душу успокоение. <…>

И хотя это ее первый за 31 год визит домой, говор безошибочно американский. <…>. Иностранная речь совсем не повлияла на нее, она говорит абсолютно обычным американским тоном, как какая-нибудь тетушка со Среднего Запада. <…> Она рассказывает о себе, пытаясь объяснить, к чему стремилась все это время. И как так вышло, что пишет таким образом. Поначалу все кажется наполнено здравым смыслом. Она пишет, по ее утверждению, как говорит, и пытается иллюстрировать это чтением соответствующих отрывков из своих книг. Но немедленно, с первого же примера, замечаем разницу. Невыразительность, придающая некоторую дурацкую черту ее писаниям, решительно отсутствует при чтении вслух. Она читает и в самом деле с преувеличенной выразительностью, подчеркивая интонацией курсивы, запятые и тире, которые в тексте сознательно не употребляла. Отрывки, которые она читает, приобретают вдруг удивительно определенный смысл. На нас начинает нисходить прозрение; зная, что акцентировать, где сделать паузу, мы можем докопаться до некоторого смысла Гертруды Стайн. <…> Общее впечатление, вынесенное от встречи: мы имеем дело с фундаментально серьезным — а может, и страдающим манией величия писателем; и в самом деле, неужели все серьезные люди мегаломаны? — который вернулся домой со счастливым сознанием, что он, наконец, одержал победу.

Пара оставалась в Нью-Йорке в течение почти целого месяца, периодически наезжая в штаты Коннектикут, Нью-Джерси, город Филадельфию, уголки Новой Англии. Не обошлось и без некоторых проблем. Например, в Колумбийском университете на одно из выступлений продали около полутора тысяч билетов, что нарушало условия договора на проведение лекций.

Прием следовал за приемом — у владельцев Рэндом Хауса, у Ван Вехтена, Артура Харкура, владельца другого издательства и т. п. Объясняя Харкуру ажиотаж, сопровождавший ее поездку, Гертруда высказала здравую мысль: «Необычайный прием, оказываемый мне, проистекает не из книг, которые она [публика] понимает, как, например, Автобиография, а из тех, кои она не понимает».

Особый интерес вызвало у гостей представление Четверо святых в Чикагской опере. Лететь туда пришлось на самолете, чего Гертруда отчаянно боялась, но Карл Ван Вехтен убедил ее в безопасности перелета — понравилось, да еще как! С тех пор они использовали авиалинии, где только представлялась возможность. Вид земли из окна самолета напомнил ей картины кубистов. А вот опера вдохновила ее меньше: «Это была моя опера, но как далека от меня!». Для них была выделена ложа, устроен прием и обед на двадцать персон. Блюда полностью пришлись по вкусу Элис, выразившей свое удовлетворение словами «совершенная кухня».

В ноябре 1934 года в Чикаго произошла встреча с Торнтоном Уайлдером. Трудно было предположить, что у таких разных литературных фигур возникнет взаимный интерес и симпатия. И дело даже не в возрастной разнице (23 года). Уайлдер уже считался признанным литератором, обладателем престижной Пулитцеровской премии по литературе (1927 год) за роман Мост короля Людовика Святого. Гертруда же только начинала приобретать известность в Америке. Ни он, ни она не были осведомлены о литературных вкусах и делах друг друга, хотя Торнтон читал Автобиографию. Он бывал и в Европе, в Париже и личность Стайн ему была не внове. Однако оба быстро сошлись. Несомненно, Торнтона привлекла тематика лекций Гертруды под общим названием Что такое английская литература — Торнтон сам уже несколько лет занимался лекторской деятельностью, разъезжая по стране и за рубежом.

Президент Чикагского университета Роберт Хатчинс, убедившись в успехе первой лекции Стайн, пригласил ее вторично. Стайн приняла приглашение и в феврале 1935 года вновь прилетела туда, на сей раз на 10 дней. Торнтон устроил новым знакомым теплый прием и представил им свою квартиру. Элис и Торнтон кашеварили на кухне, вместе музицировали (Торнтон, как и Токлас, прекрасно играл на пианино). Гертруда же готовилась к выступлениям. Уайлдер подобрал различную аудиторию для 4-х лекций. Позднее университет напечатал эти лекции под общим название Повествование.

Выступления следовали одно за другим, город сменялся городом, восточное побережье — западным. Свыше трех десятков университетов принимали у себя ставшую знаменитой Гертруду Стайн.

Путешествие по восточному побережью принесло много интересных встреч.

Рождественские праздники гостьи провели в Балтиморе — в самом дорогом для Стайн месте. Там еще проживали родственники отца и матери. Особую привязанность она испытывала к кузену Джулиану и его жене Роуз Эллен. Джулиан следил за финансами сестры и перечислял ей деньги в Париж, а Роуз, знавшая шрифт Брайля, переводила Автобиографию на язык для слепых. У них в доме, в пригороде Пайксвиль женщины и остановились. То ли болезнь Джулиана тому виной, то ли многочисленные посещения родни, особенно материнской, но гостьи не увиделись с бывшей, преданной подругой Эттой Коун. Сестры Коун, унаследовав изрядное состояние, активно продолжали пополнять свою коллекцию европейской живописи (всю свою коллекцию живописи сестры Коун передали Музею искусств в Балтиморе).А именно в тот период Гертруда вынуждена была продавать (в т. ч. и сестрам) прежние приобретения для поддержки финансового равновесия или покупки других картин. Улучшению атмосферы такая ситуация не способствовала — бизнес и дружба редко уживаются, а тут еще и конкуренция.

В 1924 году Гертруда предложила Этте купить за 1000 долларов рукопись сборника Три жизни, ссылаясь на возможную сентиментальную привязанность подруги — ведь она же ее печатала! Этта отказалась и частенько пересказывала это предложение, ставя в укор Гертруде попытку продать ей рукопись, ею же напечатанную.

К 1933 году все было кончено. Когда Этта с родственниками оказались на юге Франции, Этта отклонила приглашения свидеться. Причина неизвестна. Небольшой намек можно уловить в ее письме к Гертруде после прочтения Автобиографии (в ней Этта обозначена как ‘дальняя родственница’): «Я была польщена, увидев в Автобиографии, что ты запомнила мое, однажды высказанное замечание о моей способности простить, но не забыть. С тех пор я не изменилась», — ядовито заключила Этта. Что уж там приключилось, остается догадываться.

По словам Хиршланд, внучатой племянницы Этты, последняя в знак примирения предложила свое поместье и гостеприимство старым друзьям по Парижу. Гертруда с таким явным пренебрежением отказалась, что изумленная и расстроенная вконец Этта уехала на время визита из города, оставив свой билет на лекцию упомянутой племяннице. Скорее всего, однако, то была ‘заслуга’ второго члена команды — часовой Элис Б. Токлас твердо стоял на страже своих интересов. Не удостоилась внимания и давняя подруга по Парижу Мейбл Викс. Придя на лекцию в Колумбийский университет, Мейбл подсела к Токлас: «Разве я не встречусь с Гертрудой?» (Токлас в воспоминаниях характеризует тон вопроса наречием ‘очень собственнически’, что в контексте происшедшего означает, будто бы Мейбл Викс имела какие-то права на Гертруду. И добавляет, что Гертруда не собиралась встречаться с Мейбл). «Простите, но я не знаю», — уклонилась от ответа Элис. Достаточно вежливый отказ по сравнению с ответом Этте Коун.

И третьей подруге, Мейбл Додж, столь много сделавшей для Гертруды в начале ее карьеры, было решительно отказано. Додж написала несколько писем с просьбой о встрече. В одном из последних она советовала «… зарыть топор войны (если это топор) и нанести визит». Мейбл попыталась напрямую поговорить с Гертрудой и позвонила, когда пара остановилась в отеле в Калифорнии. Токлас повела себя непреклонно. Знала ли Гертруда о разговоре, делалось ли это с ее ведома и согласия, неизвестно.

Странным образом, и сам город Балтимор, включая университет Джонса Гопкинса, как-то не привечал свою бывшую жительницу — прежнюю студентку и нынешнюю знаменитость. Ни от властей города, ни от руководства университета никаких приглашений не последовало.

Но своего любимца Фитцджеральда Стайн не обошла. Скотт с женой Зельдой тогда жили в Болтон Хилле, предместье Балтимора. Скотт послал ей формально-шутливое приглашение: «У меня небольшое, но толково функционирующее заведение, и я буду более чем счастлив устроить для вас ленч — только для вас, обед только для вас, ленч для вас совместно с группой выбранных вами людей, и обед для вас с группой выбранных вами людей». Родственница Стайн, развозившая гостей по городу и его окрестностям, вспоминала, что в маленькой гостиной стояла елка, а на полу возилась дочурка Скотти. Гертруда извинилась, что не приготовила рождественского подарка, поскольку не ожидала встречи. Скотти не растерялась и попросила на память карандаш.

Гости поболтали некоторое время, вспоминая былые времена. К вечеру появилась Зельда, жена Фитцджеральда, которую отпустили из больницы на несколько дней. Дело ограничилось вечерним чаем. Скотт попросил Зельду показать Гертруде свои живописные работы. И, не советуясь с женой, предложил ей выбрать несколько на память. Гертруда выбрала две, но оказалось, что они уже были обещаны лечащему врачу. Настойчивые уверения Скотта, что картины, находясь в Париже, сделают Зельду знаменитой, успеха не принесли, и Гертруде пришлось довольствоваться двумя другими. Кузина Стайн, Эллен, вспоминала: «Когда мы уходили, Фитцджеральд вышел с нами помочь [Гертруде] пробраться через сугробы к машине. Закрывая дверь машины, он с чувством произнес: ‘Спасибо. Ваше появление у меня было равносильно приходу в мой дом Иисуса Христа’».

Днями позже Фитцджеральд послал благодарственное письмо за визит: «Он многое значил для Зельды, придал вполне ощутимый импульс смыслу ее собственного существования; как и то, что Вам понравились картины настолько, что Вы захотели их иметь. Каждый ощутил, что Сочельник в компании с Вашей замечательной личностью удался на славу».

А что же Хемингуэй? Во время тура Эрнест проживал на острове Кий Уэст, у южной оконечности Флориды. Гертруде встречаться с ним после недавней публикации Автобиографии было не с руки, да и контакта между ними не было.

Из Балтимора путь лежал в Вашингтон. Там их ожидало приглашение на чай в Белый дом и прием с женой Президента, госпожой Элеонор Рузвельт. Прием оказался, по мнению Гертруды, пресноватым и неинтересным.

В Америке Гертруда дважды (чаще, несмотря на все попытки, встретиться не удалось из-за несовпадения расписания) встречалась с Андерсоном — в Миннесоте и Нью-Орлеане. Особенно запомнилась встреча в Орлеане: «Он [Андерсон] принес двадцать пять апельсинов за двадцать пять центов. Они были сладкие, мы вместе ели их, и это доставило нам большое удовольствие». Шервуд повозил их на своем автомобиле, показал город, старый квартал, местный базар. Практически все время в Нью-Орлеане они провели с Андерсоном.

Лекции в университете Лос-Анджелеса свели Гертруду с Чарли Чаплиным. Одна из приятельниц Карла Ван Вехтена, Лилиан Мэй Эрман, устроила обед в Голливуде. «Скольких людей и кого вы предпочитаете встретить?» — поинтересовалась она у Гертруды. «Не более восьми, включая Чаплина и Дешила Хэммета», — последовал ответ. В ту пору Гертруда почитала Хэммета больше, чем его супругу Лилиан Хеллман. С Чаплиным Гертруда нашла общий язык: оба пришли к заключению, что немые фильмы интереснее озвученных. Великий артист сумел оценить и юмор писательницы. Во время ужина Чаплин неосторожным движением опрокинул чашку с кофе на великолепную бельгийскую кружевную скатерть хозяйки. Артист несколько смутился, но Гертруда, сидевшая от пролитого кофе поодаль, с серьезным видом прокомментировала: «Не волнуйтесь, до меня оно не добралось». Разговор же с Хэмметом касался некоторых аспектов создания детективных историй, которыми он был известен. Стайн польстила ему, сказав, что он — единственный писатель в Америке, кто пишет о женщинах.

Родные места всегда влекут к себе, особенно, если не был в них три десятка лет. По настоянию Элис Гертруда арендовала автомобиль, и они отправились на свидание с детством и юностью. К удивлению Элис, очаровательная деревушка Монтерей, где она некогда проводила время, превратилась в город с автомобильным движением и дорожными знаками, которые Гертруда не очень-то соблюдала. Найти старый глинобитный домик мадам Бонифацио, как и розовый куст Шермана, не удалось — исчезли вместе с молодостью Элис. Дом, где жила Гертруда, сохранился, но не вызвал у нее сентиментальных чувств — прошлое не взволновало, его там не было. Гертруда прокомментировала увиденное фразой в своей манере: «There is nothing there there» — Нет там, того что было. И эта фраза добавилась к словарю популярных афоризмов Стайн. Домик на 2300 Калифорния-стрит, где Элис жила с отцом и братом в 1895–1899 годах, сохранился, но они его не нашли.

Лекции в Сан-Франциско собрали многих друзей обеих женщин. Приемы стали надоедать, усталость брала свое.

К концу апреля 1935 года Гертруда и Элис объехали почти всю Америку, включая и такие штаты, как Айдахо и Небраска, миновав родной штат Карла Ван Вехтена — Айову. Но Ван Вехтен беспрерывно находился рядом с ними, и вся троица настолько сдружилась, что впору было присваивать им общую семейную фамилию. Что они и сделали по инициативе самого Вехтена, назвавшего себя Папа Вуджюмс, Гертруду — Малышка Вуджюмс, Элис — Мама Вуджюмс и Фаню Маринофф, жену Ван Вехтена, — Императрица или Мадам Вуджюмс.

С тех пор в письмах между собой они использовали именно эти имена. Провожая весной 1935 года своих Вуджюмс, папа Вуджюмс и не предполагал, что видит их в последний раз. Но получилось именно так.

«Американский тур был необычайно успешным; Стайн оказалась дружелюбным и увлекательным человеком», — написал журнал Стори. В обширном интервью газете Нью-Йорк Геральд Трибюн от 30 апреля 1935 года под заголовком Гертруда Стайн обожает США, но не Калифорнию журналист писал: «Гертруда Стайн вернулась вчера в Нью-Йорк, повторно открыв Америку, которая, кажется, привела ее в восторг, больший, чем Колумба… ‘Я не знаю места в мире более прекрасного. И я оставила мое сердце в Техасе’, — заявила она…».

Тур еще не закончился, а издательство Рэндом Хаус опубликовало сборник ее только что прочитанных лекций. Колумбийский университет выпустил три пластинки с выступлениями 4-го мая 1935 года на том же корабле Шамплейн, оставив позади себя массу друзей и знакомых, позировавшая несчетное число раз, растормошившая всю интеллектуальную Америку, полная воспоминаний и впечатлений, Гертруда Стайн, добившись славы и признания в стране своего рождения, отплыла во Францию.

Интервью продолжились и во Франции, где местные корреспонденты выпытывали впечатления от поездки. Вот некоторые из ее высказываний, данные уже в Париже: «Американцы — горячий и добросердечный народ одновременно», «Да, я жената на Америке… и в будущем намерена вернуться», «Это все равно как холостяк живет нормально 25 лет, а затем решает жениться. Именно так я чувствую себя по отношению к Америке».

Гертруда Стайн посчитала поездку одним непрерывным рождественским праздником. Прожив вдалеке от Америки более тридцати лет, она не растеряла своего, присущего янки энтузиазма.

0

12

Автобиография каждого

Вернувшись во Францию, Гертруда нашла Париж изменившимся, хотя на самом деле изменилась она. Лето 1935 года как обычно провели в Билиньине. Но спокойная жизнь ушла в прошлое. Добавилась обширная переписка с новыми заокеанскими знакомыми. Признанная у себя на родине, она приобрела большое число новых адресатов — студентов, начинающих и достаточно известных писателей, артистов. Пошли запросы на публикацию других книг. Возросший авторитет и вес в литературе после поездки укрепил Гертруду в намерении сосредоточить весь свой интерес на систематической писательской работе.

Практически начиная с этого года, Стайн полностью переключается на литературное творчество, коллекционирование отходит на второй план. Вдохновленная выступлениями в Америке, успехом Автобиографии, она приступила к написанию очередной биографии.
Контакты с художниками становятся редкими. Хуан Грис умер, Челищев покинул Европу. Многие молодые художники, прежде нуждавшиеся в поддержке и патронаже, вышли на самостоятельный путь.

Пикассо, разведясь с Ольгой Хохловой, погрузился в свои личные дела. После Первой мировой войны Гертруда не приобрела ни одной его картины. К тому времени Пикассо стал знаменит, цены на его картины взлетели вверх. К тому ж, у нее уже собралось немало его работ. Начиная с середины 1930-х годов, Гертруда и Пабло почти не переписываются. Возможно, сказалось широкое распространение телефона, а с 1938 года и близость проживания. Разве что Пикабия, да верный Франсис Роуз оставались в сфере влияния Гертруды.

Гертруда и Элис вернулись в Европу, наполненную слухами о предстоящих переменах. Гертруда, казалось, ничего не замечала. Разве что приход к власти во Франции коалиционного правительства социалистов и коммунистов во главе с Леоном Блюмом привлек ее внимание. Опасаясь возможных волнений и прочих катаклизмов, Гертруда для сохранности постепенно переправляла рукописи Ван Вехтену. Токлас не отрывалась от машинки, перепечатывая их. Войны Гертруда не боялась и не верила в ее начало. А вот революций и возможных пертурбаций опасалась — вдруг восставший пролетариат реквизирует и картины и рукописи.

Одобряя некоторые реформы, проводимые Гитлером, она игнорировала (или старалась не замечать) антисемитские законы, введенные еще в 1933 году и оформленные официально в 1935-м — в том самом, когда состоялся американский тур. В том же году немецкие войска вторглись в Рейнскую область, а режим Муссолини оккупировал Эфиопию.

Майкл с семьей незамедлительно вернулся в Америку как раз после возвращения оттуда Гертруды. Вряд ли до нее дошел смысл его слов: «… я хочу разговаривать с почтальоном и садовником по-английски». Майкл ссылался на пошатнувшееся здоровье, но трудно представить себе, что одновременно он не видел, что случилось в соседней Германии и чем это кончится во Франции. Ведь поток немецких беженцев-евреев возрастал с каждым днем.

Но все происходившее, казалось, не касалось писательницы. Творческие планы переполняли ее. Она старалась смотреть на перемены в жизни оптимистически.

Градус известности по приезде из США зашкалил. Не оставляли в покое как старые друзья — Бернар Фей, Ван Вехтен, Вильям Роджерс, таки новые знакомые: писатель Торнтон Уайлдер, профессор литературы Сэмуэль Стюард, известный британский фотограф Сесиль Битон и др.
Первым из списка новых приятелей летом 1935 года появился Уайлдер. В течение 10-дневного пребывания в Билиньине у обоих было достаточно тем для обсуждения.

При близком знакомстве Стайн пришла в восторг. «Ужасно приятный, — отреагировала она в письме к Ван Вехтену, — полезный во многом». Гертруда в свою очередь произвела большое впечатление на Уайлдера, и они довольно быстро стали друзьями; завязавшаяся между ними постоянная переписка продолжалась 12 лет.

Неизвестно, каким образом Торнтон повлиял на стиль Гертруды и повлиял ли вообще. Но постоянные беседы с ним в Париже и Билиньине легли в основу ее книги Географическая история Америки или Соотношение человеческой натуры и человеческого ума.
Из бесед и собственных размышлений она определила два противоположных термина — индивидуальность, определяемая историей, памятью и личными интересами в определенный промежуток времени, и некую внутреннюю сущность, независимую от каких-либо условий.
Соответственно она различает человеческую натуру, привязанную к пространству и времени (индивидуальность), и человеческий ум, относящийся к сути существования и созидания.

К моменту их встречи Торнтон около восьми лет не писал ничего заслуживающего внимания, превратившись фактически в ‘летающего’ по всей стране лектора. Встреча с Гертрудой расшевелила его. Она рекомендовала уйти от определенной ограниченности, свойственной лектору, специализировавшемуся на одной и той же тематике. Она уговорила Торнтона дать волю воображению, вернуться к писательской деятельности, прекратить работать на других: «Ну почему, почему вы — общественный деятель?»

Гертруда также заметила в беседе, что жизнь каждого — ее и его включая — полна историй. Они, хотя привлекательны, но сами по себе не так уж интересны. На самом деле интересно, как каждый рассказывает свои истории. Уайлдер посчитал эту встречу, откровенные разговоры в течение многих часов и влияние ее идей и принципов «великой удачей». Позднее он признался: «Насколько я помню, она прочитала всего лишь одну мою книгу… Тем не менее, она взяла на себя труд превратить меня в писателя. В произведениях, написанных мной впоследствии, ее влияние, возможно, и не видно на поверхности, но куда важнее: оно заложено внутри».

В результате частых общений (Торнтон подолгу бывал в Европе и гостил неделями у Стайн) Торнтон решил написать трехактную пьесу Наш городок из жизни городка в штате Нью-Гемпшир. В письме к Гертруде он сообщает: «… третий акт основан на ваших идеях как основополагающих. И сознаете ли Вы или нет <…> Вы уже глубоко завязли в сотрудничестве».

Неудивительно, что обеим сторонам (Токлас особенно боготворила Уайлдера) не терпелось узнать результаты премьеры: «Мой дорогой Торнтон, где, о, где та телеграмма, как прошло представление, как все прошло, мы встречаем каждое утро словами, почему от Торнтона нет ни слова…»

Волноваться никому не следовало, пьеса прошла с успехом и выдержала 338 представлений.

В 1942 году состоялась премьера другой пьесы Уайлдера На волосок от гибели. Критики немедленно заметили схожесть пьесы с романом Джойса Поминки по Финнегану. Но еще до премьеры, зная, что критика, несмотря на военное время, дойдет до Франции, драматург счел необходимым немедленно исповедаться: «Там много пассажей, написанных под знаком Гертруды <…> Сейчас я вижу, где Фрейд и Джойс ошибались. И отбрасывая свою неверность, припадаю к Вашим дорогим ногам и никогда не буду больше блуждать при лунном свете». Письмо, датированное 25-м марта 1942 года, дошло до Билиньина.

Дневник, который вел Торнтон Уайлдер в течение 1939–1961 годов, содержит неоднократные ссылки на Гертруду Стайн.

Ну, а интерес Стайн к Уайлдеру? Прагматический, несомненно, во всяком случае, первоначально. Такая удача! Человек с престижем в литературных кругах, знакомый с множеством издателей в разных концах страны. Да тут и литературный агент не нужен. И действительно, вскоре Торнтон Уайлдер полностью погрузился в издательские дела Гертруды, рассылая ее рукописи, уговаривая издателей и вербуя читателей самого высокого ранга. И года не прошло после их первой встречи, как он с гордостью сообщал: «Я превратил многих в энтузиастов [творчества Стайн]».

В результате дружбы Уайлдера и Стайн родился замечательный проект, инициатором которого стал Торнтон. Благодаря его идее, усилиям и положению удалось уговорить Йельский университет стать хранилищем рукописей, писем и других документов, составляющих ныне драгоценный литературный архив писательницы. В 1937 году, предвидя войну в Европе, он рекомендовал Гертруде заняться сбором и пересылкой имеющихся документов в Нью-Хейвен. У Гертруды возражений не было — такой проект приносил ей бессмертие! (Ныне этот архив хранится в библиотеке редких книг и рукописей Бейнеке при Йельском университете как часть коллекции американской литературы).

Хотя Стайн предварительно намечала Торнтона быть душеприказчиком ее литературного наследства, но годы войны их разлучили, и им стал Ван Вехтен.

Тем же летом 1935 года Билиньин посетили английские знакомые, весьма влиятельные баронет и баронесса Эбди и пригласили Гертруду дать лекции в Оксфордском и Кембриджском университетах. Уже приобретшая солидный опыт таких выступлений, писательница с энтузиазмом согласилась. Колебаний, подобных тем, какие сопровождали поездку десятилетие назад, не было и в помине. В январе 1936 года она отправилась в Англию с лекцией Что такое шедевры и почему их так мало. Гертруда отметила присутствие в аудитории многих американцев в обоих университетах. В Кембридже почти все слушатели были американцами.

Поездка родила новый проект. Композитор лорд Джеральд Бернерс, у которого гостьи останавливались, предложил написать музыку к пьесе Стайн Они должны быть женаты. На их жене. Согласие последовало незамедлительно и вскоре Фредерик Эштон, используя музыку Бернерса и текст Стайн, поставил балет Свадебный букет. Балет повествует о французской провинциальной свадьбе начала 20-го века. Главная героиня, несколько ‘тронутая’ девушка Юлия, когда-то отдалась распутнику-жениху, у которого ныне другая невеста. Брошенная Юлия, теперь донимает его на свадьбе своими притязаниями. Свадебное веселье заканчивается, безутешная девушка остается одна, собачка — ее единственное утешение. Странноватый балет сопровождался хором и рассказчиком. Премьера состоялась весной 1937 года. Гертруда и Элис присутствовали на премьере (по иным сведениям, на генеральной репетиции). Особого впечатления на них постановка балета не произвела, но все равно Гертруда осталась довольна: аудитория несколько раз вызывала на сцену создателей спектакля. Ее сопровождала столь любимая Gloire: «Затем мы отправились куда-то, перезнакомились со всеми, а ведь мне всегда нравится быть львицей. Мне это постоянно нравилось, и это такое умиротворение, когда добиваешься успеха».

Летом 1936 года Беннет Серф навестил Билиньин. Речь зашла об издании антологии напечатанных произведений (Антология вышла в 1946 году).

Осенью Гертруда давала лекцию в местном университете, а в конце года закончила рукопись Стансы в размышлениях.

И, наконец, в 1937 году подошла к концу работа над очередной автобиографией под названием — Автобиография каждого.

«Элис Б. Токлас выполнила свою работу, а теперь каждый сделает свою», — таким предложением начинается вторая автобиография, как бы продолжение первой. Литературный пейзаж меняется, Стайн уже главенствует, продолжает встречаться со знаменитыми и интересными людьми. В повествование вплетено достаточное количество сведений из ее прошлой жизни, но главный упор делается на собственный успех, достигнутый во время американского тура. «Кто такой гений? — спрашивает она, — Пикассо и я часто обсуждали это». У читателя не должно остаться сомнений в ответе на этот вопрос.

Стайн продолжает сагу своей жизни, на сей раз за более короткий период, намереваясь развить коммерческий успех, вызванный первой автобиографией. Книга эта подходом и стилем напоминает первую, но дополнена рассуждениями, наблюдениями, выводами. Названием автор как бы отождествляет себя с остальным человечеством, пытаясь соединить личное и общее. Многие критики расценили книгу как «дополнение» к Автобиографии, кто-то назвал ее необычным путеводителем. Упреки касались и нарочитого упоминания, к месту и нет, имени многих знаменитостей, что, по мысли автора, должно было придать соответствующий статус и ей самой. Особенно характерен эпизод с чтением стихов Пикассо. Влюбившись в Мари-Терез, Пикассо перестал рисовать и стал сочинять стихи на французском и испанском языках. И попросил Гертруду выказать свое мнение. Во время чтения Гертруда следила за текстом по тетрадке и повторяла que cʼest beau (это, это замечательно).

Ни Гертруда, ни Уайлдер, бывший там же, обменявшись мнениями, не одобрили усилия Пикассо. Спустя некоторое время у Гертруды появился Сальвадор Дали и после длительной болтовни спросил, что она думает о поэзии Пикассо. Гертруда выложила все, зная наверняка, что Дали доложит Пикассо. Так и произошло. При следующей встрече Пабло поинтересовался, почему Гертруда доверилась Дали, а не ему. Ответ был готов: «Ты прекрасно знаешь, что умному человеку объяснять не надо, объясняют обычно глупому».

В наступившем споре между Пикассо, Браком и Гертрудой о том, могут ли художники сочинять поэзию, Гертруда предстает во всем своем величии. Она как бы походя ‘побивает’ и Пикассо и Брака (оба уже весьма знамениты в середине 30-х) и менторски наставляет (оригинальный текст представлен в виде диалога):

Гертруда: Ага, но ты способный в определенных пределах, а твои пределы в данном случае [в поэзии] тоже необычные [малы]. Ты это знаешь, так же, как и я. Ты все делаешь, чтобы избежать порядком надоевших тебе проблем. Ладно, ладно, продолжай делать, что делаешь, но не пытайся убедить меня, что все это поэзия.
Пикассо: Допустим, я все это знаю. Что же мне делать?
Гертруда (целуя его): Что тебе делать? Продолжай в том же духе, пока твое настроение не улучшится, а затем…
Пикассо: Что затем?
Гертруда: А затем ты создашь замечательную картину и не одну. (Целует его опять).
Пикассо: Ну да.

Бедный Пикассо! Что делал бы маститый художник без наставлений и поцелуев Гертруды (если они и в самом деле наличествовали)!
Первое издание вышло тиражом в количестве 3000 экземпляров. Однако повторить успех предыдущей автобиографии не удалось.

В 1938 году одно из американских издательств обратилось к Стейнбеку, Хемингуэю, Стайн и другим писателям с просьбой написать книгу для детей. Отозвалась лишь Стайн, поскольку рукопись уже упоминавшейся книжки Мир круглый была готова. Первоначальный американский тираж в 350 экземпляров вышел в футляре с автографами художника Харда и Гертруды. В середине 30-х Гертруда написала новеллу Миссис Рейнольдс, изданную после войны.

В целом годы 1935–1939 предстают плодотворными и полными спокойствия. В Билиньине Гертруда стала весомой фигурой. В деревушке все обращались к ней за советами, будь то болезни, рождения, смерти, разводы или что иное. Один из посетителей заметил: «Гертруда правила курятником».

Вильям Роджерс, предпринявший в 1937 году вместе с женой и обеими женщинами повторное путешествие по Южной Франции, писал спустя 10 лет: «Спокойствие, с которым мисс Стайн управлялась в этом мире и в этой жизни, нарушалось только событиями, относящимися к ее собакам». Отдадим должное Роджерсу: воспоминания были написаны сразу же после смерти Гертруды, и очевидно его желание воздерживаться от всякого негатива касательно поведения Гертруды. Тем не менее, все 27 страниц, посвященных путешествию, переполнены описанием, весьма осторожным, постоянных стычек и конфликтов. А разногласия в поездке касались всего: когда отправляться в путь, какую выбирать дорогу и т. п. Подытоживая поездку и знакомство с бытом обеих женщин, Вильям Роджерс прокомментировал:

Их партнерство было непобедимым, если оно противостояло внешнему миру; каждая женщина была неуступчивой, когда они противостояли друг другу. Следовало только наблюдать за этими двумя, чтобы понять, что происходит, когда необоримая сила наталкивается на неподвижный объект. Иногда одна уступала, иногда другая, но искры летели во все стороны.

Совсем не та картина, которую нарисовал Хемингуэй в своем романе. Феноменальный успех поездки в Америку и новые творческие достижения (не приносящие, впрочем, заметных дивидендов) привели к перемене в характере Гертруды. Рост самоуверенности, самонадеянности, категоричности суждений Гертруды заметили многие, не только Роджерс.

Незадолго до войны всемогущий американский литературный критик и радиокомментатор Александр Вуллкотт попросил встречи с Гертрудой Стайн. В беседе Стайн иногда прерывала гостя, и он заметил: «Люди обычно не спорят с Вуллкоттом». Собеседница отреагировала без задержки: «Я не ‘люди’, я — Гертруда Стайн».


* * *

Сэм Стюард едва ли не последним из близких друзей-американцев навестил Билиньин непосредственно перед началом войны. Он дважды побывал там (в 1937 и 1939 годах), оба раза по нескольку недель. Профессор словесности и начинающий писатель настолько пришелся по душе обеим женщинам, что они сразу привечали его как сына и иначе как Сэмми не звали. Гертруда постаралась познакомить его с влиятельными людьми в Париже, включая Пикассо. Она также ходатайствовала о предоставлении Стюарду стипендии Гуггенхайма для работы над очередной книгой (желая помочь начинающим писателям — Оутсу, Имсу, Чарльзу Форду и др., Стайн обращалась несколько раз к фонду Гуггенхайма).

В июне 1939 года нанес очередной визит Уайлдер. В конце августа, как раз перед началом Второй Мировой войны, в Билиньине в гостях оказались сразу трое приятелей: Сэмюэль Стюард, Сесиль Битон и Франсис Роуз. Сесиль Битон нашел дом в идеальном порядке, обитатели жили все в том же размеренном режиме. Элис вставала в пять утра, собирала свежие овощи с огорода, планировала еду на день, ухаживала за цветами. К 9 часам утра все вазы напоминали загадочные натюрморты. Война? «Она [Гертруда] даже и слышать не хочет о войне. Упоминание о предстоящих мрачных событиях и ужасной перспективе — почти нарушение этикета», — записал в дневнике Битон. «О, нет, нет. Война нелогична, никто не хочет войны», — заключила Гертруда. И только после звонка мясника с сообщением, что все мясо реквизировали для армии и он не сможет выполнить заказ, в доме запаниковали.

Битон однако не упоминает об одном эпизоде, свидетельствующем о том, как самоотверженно заботилась Гертруда о благополучии своих гостей и подопечных. И не упоминает в первую очередь потому, что именно он доставил Гертруде бессонную ночь и уйму неприятностей. Стюард же, скрупулезно и каждодневно записывая увиденное за день, оставил подробное описание одного инцидента.

Незадолго до обеда обнаружилось исчезновение Битона. Зная его склонность к пьянству, можно было ожидать, что Сесиль запил. Гертруда и Стюард немедленно отправились в Белли. Там она отдала распоряжение Стюарду оставаться в городке и обследовать все бистро, одно за другим. А сама подняла на ноги жандармерию, мэра и когда те не помогли, примчалась в казарму, где размещался полк сенегальских солдат. Гертруда приложила невообразимую силу убеждения и уговорила командира выслать на поиски Сесиля грузовик сенегальцев с фонариками. Солдаты отправились на поиски, балагуря на своем наречии и получая удовольствие от прогулки, хоть и в непогоду. А вскоре обнаружился и сам Сесиль в компании двух верзил-сенегальцев, бредущих по дороге к дому: все трое в стельку пьяные. Оказывается, Битон с полудня сидел в казарме, где устроил с солдатами попойку.

И вся казарма об этом знала.

После войны Сэмюэль Стюард поддерживал регулярный контакт с Элис Токлас, навещал ее в Париже. В 1993 году, незадолго до смерти, Стюард, много и часто публиковавшийся под различными псевдонимами, дал интервью, в котором тепло отозвался о Гертруде Стайн: «Я обожал ее… В литературе она была гигантом… Я ощущал ее тепло, ко мне она относилась почти по-матерински».

Встречи встречами, гости гостями, но повседневные заботы не оставляли женщин. В конце 1937 года истек контракт на аренду квартиры на улице Флерюс, и хозяин попросил их выехать. Квартира понадобилась его сыну, собиравшемуся жениться. Не желавшие переезжать женщины упорствовали, но вынуждены были отступить. «Думаю, 27 уйдет в историю. Она [квартира] просто не могла нас долго выдержать», — сообщала Стайн в письме к Андерсону. Приятель помог найти другое жилье на небольшой улочке Кристин между рю Дофин и рю де Гранз-Огюстен около Дворца Правосудия. Площади в новой квартире оказалось гораздо меньше, и места на стенах нашлось только для 99 картин из 131. Большую часть стен украшали работы Пикассо, Пикабия, Гриса и Франсиса Роуза. Остальные пришлось упрятать в чулан.

Вскоре после переезда умер Баскет. Потерю любимца обе женщины перенесли особенно тяжело: «просто рыдали, рыдали и рыдали». Ветеринар посоветовал приобрести другую собаку, похожую на прежнюю, но Пикассо отговаривал их. По его мнению, второй Баскет только принесет мучительные воспоминания. «Представьте, — приводил довод Пикассо, — я умру, а Гертруда заведет другого Пабло».

Все-таки они последовали совету ветеринара; другой пудель, похожий на своего предшественника, получил ту же кличку — Баскет.

Затем пришло известие из Америки — умер ее старший брат Майкл. И трудно сказать, по ком Гертруда горевала больше — по брату или собаке.

В Париже во всех разговорах превалировала одна тема — Германия и агрессивные планы Гитлера. «Гитлер, — продолжала уверять Гертруда молодого журналиста Эрика Севарейда, — никогда не начнет войну. Он — романтик. Ему нужна иллюзия победы и власти, славы и блеска…; он не выносит крови, а война предполагает ее. Но Муссолини, вот кто опасен, он итальянский реалист. Его ничто не остановит».

И с приходом весны, как обычно, они переехали в Билиньин.

В 1939 году только слепой мог не видеть, что Европа на грани войны, пока европейской. Однако, ни аншлюс Австрии, ни временное умиротворение Гитлера сдачей Чехословакии (Мюнхенский сговор), ни призывы посольства США к американским гражданам покинуть Европу, ни массовый исход евреев из Германии, в первую очередь во Францию (на постоянное житье или используя страну как транзитный пункт) не убедили Гертруду. Безуспешными оказались и попытки американских друзей (Ван Вехтена, Роджерса, Уайлдера и др.) уговорить женщин переехать в Америку. В апреле 1939 года Гертруда писала Роджерсу:

Я не верю, что на европейском континенте существует хоть одно человеческое существо, желающее всеобщей европейской войны, даже армия и флот любой европейской страны, и поскольку никто из них войны не хочет, шансы таковы, что ее и не будет. Конечно, стычки могут случиться, и щепки могут лететь…, но это убеждение позволило сохранять спокойствие во время Мюнхена и позволяет сохранить его и теперь.

0

13

Война, которую Гертруда видела

Пришел сентябрь 1939 года, и Германия напала на Польшу. Англия и Франция, связанные с Польшей договором о взаимной помощи и поддержке, немедленно объявили войну Германии.

В тот день Гертруда и Элис гостили у своих друзей; там их и настигла новость о начале войны. Ужас охватил Стайн, она тут же воскликнула: «Им [Франции] не надо было этого делать». Друзья, тоже расстроенные, но хранившие надежду, пытались успокоить ее.
Обе женщины решили пересидеть неясное с их точки зрения время в Билиньине, но прежде заскочили на два дня в Париж запастись зимней одеждой, уладить кое-какие другие дела и запереть квартиру.

Первая зима в Билиньине тревог не вызвала. С питанием проблем не было, прогулки и книги заполняли время. Озвучила то время Гертруда как вполне благополучное: «У нас было достаточно знакомых для общения, мы беседовали о войне, хотя и не часто, у нас был радиоприемник, мы его слушали, но тоже не много, и вскоре зима подошла к концу». Письма приходили довольно регулярно.

Спокойная, без потрясений жизнь в тот период объясняется отсутствием военных действий. Первые 9 месяцев (т. н. странная или сидячая война) ни одна из враждующих сторон не предпринимала никаких боевых действий, за исключением мелких стычек на границе. Германия же пока успешно покоряла скандинавские страны.

Гертруда твердо верила в скорое окончание войны. Может, необъяснимое спокойствие на фронте подтверждало мнение Гертруды о невозможности всеобщей войны.

С приходом весны начались огородные работы: сажать зелень, картофель, подрезать кусты и пр. Жизнь в который раз напоминала прежнюю. Можно предположить, что в тот период Гертруду мало интересовала политическая ситуация в Европе — писатель взял в ней верх над политиком.

В предвоенные годы Стайн, как ни в чем ни бывало, интенсивно работала. В конце 1939 года закончила книгу Париж, Франция (вышла из печати в июне 1940 года в Лондоне), летом 1940 — роман Ида и повесть Миссис Рейнольдс. Примерно тогда же Гертруда приступила к новой книге для детей.

Она пыталась гнать мысли о войне, включала приемник лишь трижды в день, чтобы выслушать французское коммюнике о состоянии на фронте.

Ну, а в мае 1940 года Германия вторглась во Францию. Бомбардировки стали слышны в их районе. Война подходила все ближе, в их городок начали приходить похоронки.

Вступление в войну Италии вконец напугало Гертруду. Вдруг выяснилось, что они живут на перекрестке военных дорог. «Пора убираться», — решила Гертруда и позвонила в консульство. Консул в Лионе не колебался: «Я подготовлю паспорта. Не мешкайте — уезжайте». И они отправились за документами в Лион, где их снабдили паспортами для беспрепятственного транзита по Испании.

На обратном пути их регулярно останавливал военный патруль, шло передвижение войск, повсюду наблюдались приготовления к войне. Но сомнения не оставляли Гертруду. Им обеим, особенно Гертруде, было далеко за 60 лет. В таком возрасте сниматься с насиженного и уютного места совсем нелегко — к тому ж в Билиньине сложился небольшой, но тесный круг знакомых. Оставлять картины в Париже?

Окончательно убедил женщин никуда не ехать местный доктор Шабу. Доктор прочел им небольшую лекцию и закончил словами: «Тут вас все знают. Все вас любят. Мы все поможем вам». Его речь оказалась решающей.

Сказанное доктором подтвердил и соседский фермер с неотразимой для Гертруды логикой: «Зачем вам, женщинам, уезжать? Все будет в порядке… У нас есть коровы, молоко, куры, мука… Вы чем-то поможете нам, мы поможем вам. В этом маленьком уголке мы — одна семья». И они остались: «О, боже, как бы я ненавидела себя, если бы уехала».

Поддержал и Бернар Фей: «…Вы поступили разумно, оставшись пока в Билиньине. В Париже спокойно. Немцы ведут себя вежливо, но жизнь нелегка».

На что же рассчитывали две женщины — американки, еврейки, да еще к тому же лесбиянки. Они знали, что творил с евреями гитлеровский режим в Германии, Париж был переполнен немецкими беженцами-евреями. Не лучшая судьба ожидала и гомосексуальные пары. Наконец, в случае вступления в войну Америки они становились гражданами враждебной стороны и подлежали интернированию (по меньшей мере). Но «Америка — наша родина, Франция — наш дом», — этому старому лозунгу Гертруда и последовала.
Началось сражение под Лионом, и вся атмосфера в деревне изменилась, жителей охватило нервозное состояние. В соседнем Белли появились германские войска. Правда, за три недели их присутствия не произошло ни одного инцидента. Но когда они ушли, все вздохнули с облегчением.

Какое-то время было относительно спокойно. Письма, хотя и с перерывами, приходили. Гертруда жадно интересовалась новостями из Америки, а пока все это время продолжала писать. Для журнала Атлантик Мансли (ноябрьский выпуск 1940 года) она подготовила очерк Победитель проигрывает: Картина оккупированной Франции. В подробностях описывая свою жизнь в местечке, она заканчивает очерк словами: «Как хорошо знает всякий француз, победитель проигрывает, и каждый, как все французы, будет целиком и полностью занят ежедневными заботами, и этого достаточно».

Письмо Андерсона в январе 1941 года принесло последние новости: успех новой книги Хемингуэя и неожиданная смерть Скотта Фитцджеральда. «У бедняги Скотта, — сообщал Андерсон, — наступило трудное время. Его жена сошла с ума, да и он сам развалился, уйдя в запой». Смерть от инфаркта застала Фитцджеральда за работой над новым романом о Голливуде.

А следом — трагическое известие о смерти самого Андерсона от перитонита, случившегося во время путешествия в Южную Америку. Его жена переслала последнее письмо от Шервуда, подготовленное им к отправке незадолго до смерти, с собственной припиской: «Он часто и с любовью говорил о Вас».

Гертруда поместила о друге прочувствованный некролог Сладкий вкус Шервуда.

Вторжение Германии во Францию привело к заключению перемирия, по которому Францию рассекли на две половины — оккупационную, под управлением германской администрации, и не оккупационную, под управлением маршала Петэна. На две половины раскололся и французский народ. Одни посчитали действия правительства, сдавшего Германии страну без сопротивления, предательством и участвовали в подпольной войне за освобождение. Другие ставили в заслугу спасение от бессмысленного кровопролития и сотрудничали как с немцами, так и с правительством Петэна, расположившимся в городе Виши. Гертруда стала на сторону Петэна: «Петэн был прав, заключив перемирие, и мало-помалу я поняла это…. во-первых, так было гораздо удобнее для нас — тех, кто жил здесь, а, во-вторых, это стало важным элементом в итоговом поражении немцев».

Корреспондентка американского журнала Вог, каким-то образом посетившая Стайн в начале 1942 года, нашла в жизни женщин мало изменений. Деньги из Балтимора и от издателя Беннета Серфа, проделав неимоверный зигзаг по нескольким странам, доходили в конечном итоге до Билиньина. Стайн много читала (детективы и приключенческие романы) и много писала в то время. Полноценные продукты питания, конечно, уступили место заменителям: древесный алкоголь вместо — эссенции, виноградный сахар вместо сахара и т. п. Да и у самой Гертруды раскатистый, сердечный смех сменился мирной, тихой улыбкой. Заточения, впрочем, как не бывало: крестьяне из ближних домов и издалека заходили к ней поболтать и поделиться невеликими деревенскими новостями.

До ноября 1942 года в юго-восточной части Франции немецкие войска практически не квартировали. Карьера Бернара Фея при Петэне вознеслась — он занял весьма престижную должность директора Национальной библиотеки, постоянно находился в Париже, но регулярно навещал Виши как советник президента.

По его словам, сказанным после окончания войны, он постоянно оказывал всяческую протекцию обеим женщинам, посылал им дополнительное питание. В своих мемуарах Фей упоминает беседу между ним и Петэном, в которой он просил о помощи талантливой Гертруде Стайн, прозябающей в нищете. В результате Петэн якобы продиктовал письмо помощнику префекта того района, где проживали американки, прося защитить их от возможных неприятностей.

Трудно сказать, до какой степени Гертруда продолжала полагаться на суждения Фея и была под его влиянием. Но достоверно известно, что по его наущению Гертруда работала над заданием для Петэна: переводила речи Маршала для американской версии сборника и сочинила вступление к нему. Вступление было неприкрытым панегириком престарелому Петэну. В нем утверждалось, что всякий во Франции под его руководством постепенно восстанавливает свое здоровье и силу, обретает свободу и прежнюю жизнеспособность. «Я должна заявить, — писала она в заключение, — что мало-помалу даже наиболее критически настроенные и агрессивные из нас постепенно стали поступать так, как просил французов Маршал — верить в него и в то, что Франция будет жить».

Фей надеялся, что фамилия Стайн в материалах будет способствовать поддержке Петэна американцами. Не исключено, что и перевод всего сборника предполагалось отдать Стайн. Сотрудничество Гертруды с Петэном, пусть и под влиянием Фея, несомненно, вызвано ‘скользким’ положением женщин в период войны.

В ноябре 1942 года Германия оккупировала Вишистскую зону Франции, влияние Петэна резко уменьшилось. Резко уменьшились и возможности Фея. А уж о переписке с американскими корреспондентами нельзя было и думать — Америка вступила в войну с Германией.

Для Стайн и Токлас, как и для большинства населения, наступили тяжелые времена. Вдобавок владельцы дома в Билиньине потребовали его освободить. Видимо, зная происхождение и статус своих жильцов, хозяева постарались оградить себя от возможных неприятностей при появлении в местечке немцев. Женщины, привязавшиеся к своему жилищу за долгие годы проживания, перенесли эту новость с большим трудом, даже пытались отсудить свое право оставаться в доме, но безуспешно; история только привлекла нежелательное внимание властей. Их постоянный адвокат в Билиньине передал послание от помощника префекта в Белли: «Посоветуйте женщинам незамедлительно бежать в Швейцарию; если возможно, завтра, иначе попадут в концлагерь». Местные власти даже гарантировали свободный проход в рядом расположенную Швейцарию, но упрямицы себе не изменили и решили испытывать судьбу далее: перебрались в начале февраля 1943 года в соседний городок Кулоз. Друзья нашли им обширный особняк с двумя проживавшими там сестрами; одна колдовала на кухне, другая следила за домом. Гертруда и Элис были безутешны — ни знакомых, ни их любимого огорода. Похоже, наличие неподалеку немецкого центра контрразведки беспокоило их меньше.

В местной мэрии их зарегистрировали как француженок. Мэр прекрасно знал, с кем имеет дело, но обещал закрыть глаза на ‘необходимый’ обман: — послать двух крайне пожилых женщин в лагерь означало, по его разумению, послать их на верную смерть.

Тяжело было начинать на новом месте; прилежащий участок засеяли картофелем и другими овощами; купленная коза снабжала ежедневным молоком. В Билиньине они общались с фермерами, в Кулозе в основном с рабочими-железнодорожниками. Приходилось часто ездить в соседние городки, например, в Шамбери́, к зубному врачу или за хлебом, и каждый раз надо было оформлять бумаги на проезд, подвергаясь опасности. При перебоях с транспортом Гертруда не один раз покрывала нужное расстояние пешком (иногда до 16 км). Ежедневные долгие прогулки поддерживали приемлемую физическую форму. Деньги не всегда помогали — среди местных жителей был распространен бартер, принимавший временами характер тройного обмена.

Постоянные дружеские беседы с местными жителями помогли наладить добрососедские отношения. Среди местного населения женщины воспринимались как ‘симпатичные незнакомки’. Несмотря на все страхи, соседи приняли Гертруду и Элис на новом месте вполне, вполне дружелюбно. Мэр Кулоза и его обитатели умели держать язык за зубами. Никто из 250 немецких солдат и офицеров, расквартированных в Кулозе, не подозревал о национальности новых поселенцев. Местные французские власти уничтожили все регистрационные бумаги и «делали все возможное, чтобы нас защитить». Но иллюзий относительно своего положения Гертруда не строила: «Каждый сосед доносил на соседа за незаконные делишки или кражу».

Токлас вспоминала, как однажды у них в особняке поселились немцы — два офицера и их денщики. В спешке приготовили для них комнаты, но все продукты спрятали. Спрятали и английские книги. К радости всех обитателей дома, через две недели нежданные гости, так и не дознавшись, у кого столовались, убрались.

В августе 1943 года пришло известие от молодого французского издателя Тавернье, временами печатавшего на свой риск и страх некоторые отрывки из Автобиографии каждого. На сей раз он извещал Гертруду, что она попала в т. н. ‘лист Отто’ (В сентябре 1940 германский посол в Виши Отто Абетц обнародовал перечень фамилий писателей, чьи произведения подлежали запрету на публикации). Мизерная сумма за публикации во франкоязычных изданиях, в основном статей, исчезла. Начались серьезные материальные трудности. Никаких денежных переводов из США не поступало. Иногда приходили письма от Фея с вложенными в конверт талонами на хлеб. Соседский бизнесмен Поль Женен, интересовавшийся литературой, попытался получить деньги по чеку, выписанному Гертрудой. Но убедившись в небезопасности процедуры, предложил помощь без всяких условий. В течение шести месяцев он переводил им небольшие суммы денег, достаточные, чтобы сводить концы с концами. В какой-то момент пришлось продать работу Сезанна — портрет его жены. Картину купил швейцарский житель, перешедший границу. Гертруда с благодарностью вернула Женену деньги. Токлас прокомментировала продажу весьма выразительно: «Мы ‘съели’ мадам Сезанн». Со второй картиной, портретом работы Пикассо, расстаться никто не захотел.

Подробности жизни в период 1942–1944 содержатся в книге Войны, которые я видела. Книгу Гертруда начала писать как дневник в период оккупации, дописывала каждый день и окончила немедленно после освобождения. Рукопись не перепечатывали, поскольку, как наивно полагала Гертруда, «если рукопись попадет к немцам, они не смогут разобрать ее почерк».

В книге дается достаточно правдивая, безыскусная картина жизни в вишистской и оккупационной зонах Франции без излишнего драматизма. Это своего рода очередная автобиография, поскольку туда вкраплены воспоминания о детских и юношеских годах, и одновременно дневник, с регулярными, хотя и редко упоминаемыми датами.

Зарисовки событий, встреч и бесед с жителями чередуются с размышлениями о тех войнах, которые случились при ее жизни: испано-американская, русско-японская, бурская война, китайско-японская, две балканские, война в Абиссинии, гражданская в Испании и, наконец, две мировые войны. Достаточно для одной человеческой жизни, бесспорно. Но ограничилась Гертруда всего лишь впечатлениями отдельного индивидуума, не прибегая к серьезному анализу и обобщениям. Зато появились религиозные мотивы, пророчества Святой Одили (Одилии) и т. п. В книге не найти упоминания о концентрационных лагерях, гибели миллионов людей и т. п.

Заключение Стайн о войнах: «Странная штука, эти войны, они должны быть различными, но это не так».

Легко проследить, как менялись настроения французов и стиль повествования в зависимости от положения на фронте. С теплотой она пишет о бойцах сопротивления, о маки, хотя иногда трудно разобрать, кто маки, а кто нет, все вооружены. Однажды спасаясь от шторма в придорожном кафе, она познакомилась с двумя испанцами, борцами за освобождение Франции. Они слышали о Хемингуэе, а при упоминании о дружбе с Пикассо встали и торжественно пожали ей руку.

Наконец, наступило освобождение юга Франции, начавшееся высадкой американских войск 15 августа на побережье между Тулоном и Каннами. «Мы поем Glory, glory, hallelujah (Рефрен боевого гимна Республиканских войск во время Гражданской войны в Америке), — радостно записала Гертруда. — Все звонят, чтобы поздравить нас с днем рождения, который не сейчас, но мы все знаем, что они имеют в виду».

Пока власть и порядки менялись, Гертруда срочно дописывала книгу, а Элис без устали перепечатывала на машинке рукопись — пришла пора собираться в дорогу, назад в Париж.

Первая встреча с американскими войсками состоялась 31 августа 1944 года. Отправившись за последними новостями в соседний Белли, женщины выяснили, что в городе появились американцы и якобы остановились в отеле. В переполненном отеле, заполненном французскими бойцами маки, мэром города и другими жителями, Гертруда обратилась к толпе: «Есть ли здесь американцы?». Их оказалось трое, и после дружеских объятий Гертруда пригласила соотечественников к себе переночевать.

А в это время в Билиньине и его окрестностях рыскал в поисках американской писательницы ее довоенный знакомый, молодой журналист Эрик Севарейд вместе с тремя коллегами. Наткнувшись на следующий день, 1-го сентября, на полковника Перри и узнав о местопребывании Гертруды, он упросил полковника не лишать его и товарищей журналистского хлеба, позволить им первыми сообщить в Америку необычную и радостную новость.

Вот как вспоминал встречу Севарейд:

Знакомая коричневая вельветовая шапочка висела над входом, но собачка, откликнувшаяся на звонок, не была той же самой собачонкой, которую я помнил по Парижу. Гертруда встретила нас криками и медвежьими объятиями. Элис Токлас — кошечка — все та же хрупкая, маленькая, что-то нежно шепчущая, заметно ссутулившаяся… Мы, конечно, проговорили вечность. Говорила скорее Гертруда, а мы слушали, и то была прежняя дружеская беседа.

На следующее утро все главные газеты Америки сообщили основную новость дня: «Найдена Гертруда Стайн. Только что закончила книгу».

Спустя два дня Севарейд привез Гертруду в Вуарон, в 65 км от Кулоза, где располагался американский центр радиовещания, и она произнесла речь, обращаясь к народу Соединенных Штатов:

Что за день сегодня, что за день был позавчера, что за день! Могу уверить каждого, что никто из вас не представляет, что означает родная земля, если вы на годы от нее отрезаны.

Речь продолжалась около получаса и закончилась словами: «Я так счастлива говорить с Америкой, так счастлива!». Отдала она должное и французам, сражавшимся в маки. «Глаза обеих престарелых женщин светились, как у детишек на пикнике», — вспоминал Севарейд.

Гертруда Стайн не упустила возможности передать с журналистами только что отпечатанную рукопись книги Войны, которые я видела в Нью-Йорк, издательству Рэндом Хаус.

В сентябре 1944 года телеграммой дал о себе знать Ван Вехтен, и переписка возобновилась. Все предвоенные и послевоенные годы Ван Вехтен по-прежнему прилагал массу усилий, ‘продвигая’ публикации ‘малышки Вуджюмс’. После всеамериканского тура это стало делать легче.

Он едва ли не первый прочел ее книгу Войны, которые я видела и в полном восторге написал: «Ты танцуешь свой танец в этой грандиозной книге. Мне жаль, что Гершвин умер, вот бы он написал музыку на эти страницы».

* * *

Освобождение, кроме радости, принесло и огорчение: ее верного друга Бернара Фея арестовали в августе 1944 года за сотрудничество с германскими властями в период оккупации Франции и предали суду за коллаборационизм, антисемитизм и прочие порочащие деяния. Фею ставилось в вину прямое участие в смерти сотен членов масонских лож (С 1940 года Фей числился официальным агентом Гестапо, занесенным в разряд VM FRI (Vertrauensmann Französisch — заслуживающий доверия француз).

Общество т. н. вольных каменщиков представляло собой скрытую и достаточно мощную организацию во Франции.

Масонство практиковало либеральные и демократические принципы. Члены каждой ложи были крепко спаяны друг с другом и оказывали всестороннюю помощь членам своего братства. Религией как таковой масонство не является, и члены ложи могут при желании исповедовать любую религию, в том числе и иудейскую, но клерикализм не приветствовался. Либерализм, как и секретность организации, всегда вызывали гонения церкви и правителей тоталитарных государств, а наличие в масонских организациях евреев (в весьма незначительном количестве) давало повод обвинить общество в проникновении ‘еврейского’ менталитета. ‘Жидомасонство’ — любимый термин черносотенцев всех времен, стран и религий.

Таковым он был и для Фея — антимасона и антисемита.

Официально масоны (франкмасоны) во Франции запрещены не были, но, следуя политике Германии, власти в Виши обрушились на общество, обвинив его членов (и заодно евреев) в сознательном подталкивании Франции к войне с Германией.

Будучи назначенным в 1941 году главой Бюро секретной службы (в дополнение к обязанностям директора Национальной библиотеки), Фей под прикрытием ‘спасения’ исторических документов обработал захваченные архивы масонских лож. Составив списки всех участников, он передал их немецкой администрации. Фея сочли виновным в преследовании и уничтожении масонов. Шестьдесят тысяч франкмасонов подверглись расследованию, 6 тысяч заключены в тюрьму, 989 были депортированы, а 545 — расстреляны или погибли в лагерях.

Добавили в ‘послужной список’ Фея также редакторство в нацистском пропагандистском журнале La Gerbe, финансируемом немецкой администрацией.

Неизвестно, что знала, а чего не знала Гертруда о профашистской деятельности Фея и как к ней относилась. В послевоенном письме к Франсису Роузу Стайн, например, признавала: «Фей, конечно, делал кое-что, чего бы не следовало делать, но что он когда-либо доносил на кого-нибудь, нет, я не верю; скорее, знаю наверняка, он так не поступал, он был монархистом, верующим, всегда страстным патриотом». Но вернее будет сказать, что именно эти качества и послужили моральной основой Фею для доносительства на всех инакомыслящих, инородцев и пр.

Преданная старой дружбе, закрыв глаза на преступления Фея, Гертруда обратилась с письмом в суд. В нем она отметила заслуги обвиняемого в спасении ее парижской коллекции (засвидетельствованном Пикассо), его верность франко-американскому сотрудничеству и якобы желание победы союзникам, высказанное подсудимым лично ей в сентябре 1943 года (неудивительно, разгром немцев под Сталинградом заставил призадуматься многих коллаборационистов). Приводит в явное недоумение, почему в своей записке-свидетельстве она ни словом не упомянула о роли Фея в спасении их жизней.

В свидетели женщины не вызывались, поскольку не являлись гражданками Франции. Но, как могли, ходатайствовали перед высокими лицами, пытаясь облегчить участь их друга, посылая продукты и сладости заключенному, неустанно рассылая письма всемогущим лицам. В нижеприведенном отрывке из письма Токлас одному из друзей с просьбой помочь Фею делается попытка откреститься от его политических взглядов:

Вы знаете, что Гертруда долгие годы поддерживала близкую дружбу [с Феем]… Гертруда была целиком не согласна с его политическими идеями — достаточно левыми для США и роялистскими для Франции; она также не принимала и ряд других его идей.

Элис отважилась не причислять к преступлениям антимасонство и антикоммунизм (в послевоенной, коммунистической Франции!). И якобы Фей был другом Петэна, но не Вишистского правительства (!) и т. д. и т. п. Фея присудили к пожизненной каторге, которую после апелляции заменили 20-летним тюремным заключением.

В 1966 году вышла в свет книга воспоминаний Фея Les Précieux — Самое дорогое. Слова Фея в ней — единственное свидетельство (но не доказательство!) его помощи двум американкам во время войны, иных источников нет. Фей написал: «Во время ужасного периода оккупации, бедствий и возникшей гражданской войны, мои два друга жили мирной жизнью. У них было достаточно храбрости, ума, чувства реальности и угля». Касательно ‘угля’, т. е. снабжения, можно без колебаний согласиться лишь до конца 1942 года. Но как быть, когда власть Петэна пришла в упадок?

Точного ответа, как выжили две еврейки, лесбиянки, к тому ж граждане враждебной державы, не найти. Справедливости ради, следует отметить, что известны многие примеры, когда евреям, схоронившимся в заброшенных селеньях под чужими именами, удалось выжить (к примеру, тому же Даниелю Кенвайлеру). В данном же случае так произошло благодаря стечению обстоятельств, но с одним уточнением — эти обстоятельства Гертруда создала сама. Близкая дружба с несколькими влиятельными, провишистски настроенными соседями, пособничество Петэну и полнейшее умолчание своего еврейства явно в их числе. Умолчания, по всей видимости, не хватало для налаживания социальных контактов с местным населением, пришлось разделять веру деревенских жителей во всякого рода предсказания святых (из письма Вильяму Роджерсу): «Я недавно соприкоснулась с многими из новых старинных предсказаний, поскольку каждый приносит их ко мне, каждый рассказывает мне о них, и мне это нравится». Такое единство верования с местным католическим населением воспринималось жителями по меньшей мере как сочувствие к их религиозным убеждениям.

Ну, а может быть прав сэр Франсис Роуз, верный и испытанный друг Гертруды и Элис? В мемуарах Рассказывая о жизни, вышедших в 1961 году, сэр Франсис Роуз на последней странице повествует о встрече незадолго до войны с Германом Герингом, с которым был близко знаком:

Прежде чем я ушел, он [Геринг] обещал, что случись что-нибудь с Францией, он проследит, чтобы Гертруда Стайн и Элис Токлас находились в безопасности и не испытывали финансовых затруднений. Он также пообещал безопасность Бернару Фею. И рассмеялся тогда над моими страхами [касательно Франции], но, направляясь в машине к аэродрому, поджидавшему нас, я почувствовал, что смех его был не искренен, а сам он охвачен беспокойством. Я был убежден, что его планы ни к чему не приведут. Однако обещание он сдержал, как поступал всегда в подобных случаях.

Многие не склонны доверять Роузу и его словам.
Кто рассудит, где правда?

0

14

Со смертью начинает история

Вернулись женщины в Париж в середине декабря 1944 года. Задержку вызвало письмо от соседки по квартире на улице Кристин. Соседка, американская художница Катрин Дадли, сообщила, что разыскала их прежнего мастерового, русского эмигранта Швидко, и тому потребуется несколько недель для приведения в порядок квартиры. В отсутствие хозяев многие предметы исчезли — немцы, оставляя Париж, грабили квартиры. Но волею случая картины уцелели. Дадли живописала, как их спасли; помогла девушка, работавшая по соседству и услышавшая шаги немцев:

Они пытались выставить ее за дверь, но девушка не унималась. Немцы разъярились при виде картин Пикассо, вопя, что разрежут их на куски и сожгут: ‘De la saloperiejuive. bon à bruler!’(Гребаные евреи, годятся для костра (фран.). Ha большую картину обнаженной в розовых тонах — ‘cette vache’! Они узнали ваш портрет, сделанный Роузом — у них была ваша фотография. <…> Девушка помчалась в свой офис, вызвала по телефону полицию, и через 10 минут, к вящему удовольствию толпы, у дверей появился комиссар полиции с 30 агентами. В этот момент гестаповцы в спальне примеряли ваши китайские пальто.

Немцы, выпотрошив несколько чемоданов, ретировались, заперев квартиру на ключ. Но девушка, дождавшись их ухода, вставила новый замок.

Бернар Фей в интервью 1973 года добавил детали к сказанному. Пикассо позвонил ему и попросил уберечь картины от мародеров. Фей связался с графом Меттернихом, ответственным за охрану произведений искусства во время оккупации. Коллекция Гертруды числилась в реестре Германской администрации по еврейской собственности. Меттерних попросил опечатать квартиру, что и было сделано после длительной бюрократической борьбы между двумя администрациями. Коллекция была спасена.

Прождав месяц, загрузив все, что можно было, в грузовик, продрожав всю холодную и дождливую ночь в поездке, вся троица (не забудем Баскета) вернулась в Париж. По дороге их остановили бойцы Сопротивления, желая выяснить, кто они такие и куда направляются. Открыли портрет Пикассо. Элис предупредила: «Осторожней, это картина Пикассо, не повредите ее». Упоминания имени знаменитого художника, к тому времени ставшего членом коммунистической партии Франции, оказалось достаточным для пропуска: «Поздравляем вас, мадам, вы можете проезжать»

Их квартира была на замке, все было приведено в порядок. Утренний осмотр на кухне выявил отсутствие серебряных подсвечников и других ценных предметов утвари. Исчезло постельное белье, кухонные принадлежности.

Узнав о приезде, собрались прежние знакомые: консьержка и секретарь владельца дома, переплетчик — все прибежали с вопросами и рассказами о том, как приходили гестаповцы.

Немедленно появился Пикассо. Они обнялись. Все пришли в радостное волнение. Привезенный с собой большой красивый стол времен Генриха IV отдали Пабло, в квартире места для него не нашлось.

Неожиданно на пороге возник Хемингуэй: «Привет, Гертруда, я стар и богат. Давай прекратим цапаться». На что она ответила: «Я не стара. Я не богата. Давай продолжим схватку».

Франсис Роуз приехал в Париж в связи с предстоящей выставкой и, уж конечно, навестил своих обожательниц. Немедленно откликнулся и Брейвиг Имс. Бывший шалопай с нескрываемой гордостью сообщил, что во время войны работал в Информационном бюро, вещавшем на Францию, а ныне открывает в Шербуре радиостанцию (Любимец французских радиослушателей работал всего 2 года. 29 мая 1946 года на скользкой горной дороге джип не вписался в поворот, ударился в дерево и перевернулся. Брейвиг погиб мгновенно).

Стали приходить письма от друзей, жаждавших узнать о самочувствии женщин и расспросить о подробностях жизни в оккупации.
А затем на улицу Кристин посыпались визитеры — как старые знакомые, так и американские журналисты. Похоже, что четырехлетняя жизнь в покоренной Франции, из которой два года в полном отрыве от внешнего мира, добавили популярности Гертруде. Среди посетителей были и два Дональда, оба литературоведы — Сазерленд и Геллап, оба будущие биографы Стайн.

Но особенно популярной Гертруда стала у солдат. Летом 1945 года, каждый раз отправляясь в парк на прогулку (с собакой, естественно) она останавливала солдат на улице, расспрашивала, откуда родом, как служилось, что намереваются делать.
Преисполненные глубокой благодарности к освободителям женщины открыли им свои сердца и дом. Материнский инстинкт никогда не покидал обеих. Не было дня, чтобы кто-нибудь из военнослужащих, в одиночку или группами — иногда по приглашению, иногда случайно — не появлялся у них. Некоторые из посетителей читали свои стихи. Чай, пирожные, иногда ленчи, сопровождаемые историями о пережитых военных годах и рассказами о коллекции. Многие из солдат впоследствии поддерживали связь с Гертрудой, посылая благодарственные письма, делясь событиями их мирной жизни.

Один из ее любимчиков, капитан Джозеф Бэрри, изучал прежде журналистику в Мичиганском университете, а теперь готовил диссертацию в Сорбонне. Прекрасно изъяснявшийся на обоих языках, компанейский парень стал «приемным племянником» женщин. Стоило одной журналистке написать очевидную ложь, критикуя Стайн за неприветливость к солдатам, как Бэрри тотчас же послал письмо редактору в защиту Гертруды. Он также взял на себя обязанности по координации выступлений Гертруды в местах дислокации американских военных частей. По просьбе журнала Лайф в июне 1945 года женщины посетили за 4 дня множество мест в Германии и Австрии, перелетая из города в город на специальном самолете, представленном командованием Американских войск в Германии. Они побывали в Кельне, Кобленце, Франкфурте, Гейдельберге, Зальцбурге.

Интервью следовали одно за другим, от автографов уставала рука. В Берхтесгадене женщины посетили резиденцию Гитлера; военные забавлялись, лазая по дому и по крыше, тогда как Гертруда с Элис уселись в креслах на балконе. Там же временно расположилась коллекция картин, собранная Герингом. Осмотрев ее, Гертруда пришла в восторг и отметила, что коллекция отбиралась под весьма профессиональным руководством. Выступая перед солдатами, писательница, как обычно, не стеснялась говорить, что думает, и в Гейдельберге заявила следующее:

Сержант Сантьяни, пригласивший меня сюда, пожаловался, что я запутала им [солдатам] мозги. <…> Я очень рассердилась на них, они признались, что немцы нравятся им больше, чем другие европейцы. Конечно, сказала я, они льстят вам и слушаются вас, в то время как другие страны вас не любят и говорят так. <…> Могу поспорить, что 4-го июля они [немцы] поднимут наш флаг, и вы, как малые дети, будете польщены целиком и полностью, вусмерть, я говорю об этом с горечью, потому что вам потом придется сражаться с ними опять. Да ладно, сказал один мне, по крайней мере, мы на вершине. Да, ответила я, но на земле есть места поопаснее, чем вершина.

И в другой раз:

Генерал Осборн спросил меня после победы, что, по моему мнению, надо сделать, чтобы просветить немцев. Я сказала, что надо предпринять только одно: научить их непослушанию; пока они послушны, рано или поздно какой-нибудь негодяй прикажет, и тогда случится несчастье. Научите их непослушанию, сказала я, заставьте каждого немецкого ребенка усвоить, что ему надлежит, по крайней мере, один раз в день сотворить доброе дело, и не верить тому, что говорит их отец или учитель; внесите смятение в их умы и, возможно, тогда они будут непослушны и воцарится мир. Послушные воюют, непослушные любят мир…

Несмотря на усталость, Гертруда, казалось, приобрела второе дыхание.

В марте 1945 года вышла из печати книга Войны, которые я видела. Разошлась тиражом около 10 тысяч в течение месяца. В Британии публикация принесла дополнительный гонорар. Стайн купила новый автомобиль, на сей раз полностью оснащенный всеми необходимыми приборами. Проезжая однажды по улице Гранз-Огюстен, они встретили Пикассо. Художник удивился, ведь он советовал ей купить подержанный автомобиль. Она и раньше не слишком воспринимала советы, а уж теперь… «Это именно то, что я хотела. Прощай, Пабло», — и укатила. Так состоялась последняя встреча двух выдающихся личностей в истории литературы и искусства первой половины XX века. Их дружба прошла через взлеты и падения, но оба ею дорожили до самого конца. Гертруда ощущала себя старшей сестрой Пикассо. Они великолепно понимали друг друга, хотя в раздражении иногда говорили ужасные вещи.

Гертруда посвятила художнику два словесных портрета: Пабло Пикассо: Если бы я сказала ему и книгу Пикассо (1938).

Обоим предстояла мировая известность: Пикассо — прижизненная, Гертруде — посмертная.

Сохранилось теплое воспоминание художника о Гертруде и ее понимании живописи:

Она была необыкновенным существом. Входила в комнату, и та мгновенно заполнялась, даже если была целиком пустой. Она разбиралась в живописи. И покупала мои картины, когда никто другой во всем мире не хотел. Она была другом. И писателем первостепенной важности. Подумайте, что она сотворила задолго до Джойса.

Об уважении Пикассо к Гертруде свидетельствует Франсуаза Жило, очередная пассия Пикассо, с которой он познакомился в 1943 году:
Одним весенним утром он сказал мне: «На этой неделе мы навестим Гертруду. Это тебя развлечет. К тому же я очень доверяю ее суждению. Если она одобрит тебя, мое хорошее мнение о тебе только укрепится».

С того момента у Франсуазы пропало всякое желание встречаться с Гертрудой Стайн. Но визит писательнице они нанесли.
Вдохновленная послевоенным вниманием американских солдат и беседами с ними, Гертруда приступила к написанию нового произведения Брюси и Вилли, в которой дала обобщенный портрет американских солдат, оказавшихся в Европе, их ощущения, характер и язык.

Одновременно возобновилось сотрудничество с Вирджилом Томсоном по созданию новой оперы по заказу Колумбийского университета. Стайн хотела создать либретто о президенте Гранте, но после обсуждения с композитором остановилась на образе лидера суфражистского движения Сюзен Б. Энтони.

Название будущей оперы звучит символически — Мать всем нам. Томсон невольно идентифицировал Стайн с Энтони: «Она [Гертруда] показала мне Сюзен Энтони в сцене из домашней жизни, и это вполне могла быть сама Гертруда и Токлас, обсуждающие карьеру Стайн». И не ошибся. Позднее Дональд Геллап, библиограф Йельского университета, бывший в 1945 году постоянным посетителем дома на улице Кристин и присутствовавший при обсуждении замысла оперы, подтвердил, как рождались действующие лица — все прототипы, включая себя и Элис, Гертруда выбирала из числа знакомых.

Либретто было закончено в марте 1946 года. Томсону оно понравилось: «Очень драматично, очень красиво…».

Писательнице предстоял еще один перелет, на сей раз в Бельгию, Брюссель, для встречи с американскими солдатами. Это появление на публике стало последним. Гертруда почувствовала себя скверно. Доктор посоветовал обратиться к специалисту, но Гертруда наотрез отказалась.

В конце концов, ее убедили отправиться на отдых. Джозеф Бэрри повез женщин на виллу, принадлежавшую Бернару Фею, намереваясь вернуться домой поездом. Но вернуться и немедля пришлось всем — в дороге Гертруде стало хуже. Элис позвонила племяннику. В Париже, у ворот дома ждала скорая помощь, и Гертруду поместили в Американский госпиталь в Нейи.

Три последние новости — предисловие Ван Вехтена к одной из книг Стайн, два сигнальных экземпляра только что вышедшего романа Брюси и Вилли и сообщение о предстоящей постановке в Америке пьесы Да, это для очень молодого человека доставили больной приятные мгновения.

Со слов Элис известны последние дни и часы писательницы. Анализы, проведенные в больнице, показали далеко продвинутую стадию рака матки. Врачи посчитали операцию чересчур сложной и отказались ее делать. Гертруда пришла в ярость, стала угрожать (как и 30 лет тому назад, когда нападали на ее прозу, отметила Токлас). Наконец, два хирурга согласились. Один из них признался: «Я сказал мадам Стайн, что прооперирую ее. Если вы даете слово чести женщине такого характера, то обязаны его выполнить. Я ее прооперирую».

К тому времени Гертруда Стайн уже пребывала в затуманенном сознании. Токлас пишет: «Я сидела около нее. После полудня она спросила: ‘Так каков ответ?’ Я промолчала. ‘В таком случае, — спросила она — каков вопрос?’».

Ее увезли на каталке в операционную, больная впала в кому, и врачи не смогли ее оживить.

Гертруда Стайн скончалась 27 июля 1946 года. Причиной смерти по заключению доктора явилась карцинома матки. До похорон тело поместили в склеп при Американском Кафедральном соборе. Поскольку никакой предварительной договоренности касательно места захоронения предпринято не было, потребовалось два месяца, прежде чем было получено место на кладбище Пер-Лашез, как того добивалась Элис. Погребение состоялось в середине октября. Дизайн надгробия (скромного, но красивого своими пропорциями, по словам Элис) сделал Франсис Роуз. А буквы вырезаны в стиле надписи на Арке римского императора Трояна в Беневенто.

Лео узнал о смерти сестры из газет. Он пережил ее всего на год с небольшим и скончался 29 июля 1947 года от перитонита, возникшего после операции по поводу рака желудка. Незадолго до смерти был опубликован его долголетний труд, содержавший воспоминания и рассуждения об эстетическом подходе к современному искусству. Естественно, не обошлось и без упоминания имени Гертруды, к тому времени ушедшей из жизни.

* * *

«Со смертью начинается история», — писала Гертруда Стайн.

История Гертруды только начиналась.

Все крупнейшие газеты откликнулись на ее смерть. Газета Нью-Йорк Таймс в некрологе сообщила читателям о смерти «знаменитой женщины-писательницы, одной из самых противоречивых фигур в американской литературе». Французское радио посвятило ей получасовую передачу.

Друзья забросали Токлас письмами и телеграммами со словами соболезнования и утешения.

За 4 дня до смерти, 23 июля, Стайн написала завещание. В нем содержались следующие пункты:

Оплатить все надлежащие долги.

Портрет работы Пикассо передать Музею Метрополитен в Нью-Йорке.

Рукописи и письма (50 записных книжек и 172 папки), находящиеся в квартире на момент смерти, надлежит передать Йельскому университету.

Ван Вехтен назначался литературным душеприказчиком. Ему предстояло издать неопубликованные произведения. Для этой цели Ван Вехтену предоставлялась полная свобода в использовании денежных средств от наследства по своему усмотрению.

Все наследство переходило к Аллану Стайну, ее племяннику, с условием выделения ежемесячного пособия Элис для поддержания соответствующего уровня жизни: «Я уполномачиваю душеприказчиков выплачивать ей доход с моего наследства, для чего позволяю получать денежный эквивалент от [продажи] картин и другой собственности».

На тот момент у Гертруды хранились ценные бумаги на сумму 20 тысяч долларов и 6650 долларов наличными.

Душеприказчиками наследства Стайн назначила Элис Токлас и Аллана Стайна. После смерти Токлас все переходило к Аллану, а затем к его возможным детям.

Завещание — штука замысловатая и, как ни старайся предусмотреть все возможные обстоятельства, судьба всегда подбросит каверзу. В данном случае ранняя смерть Аллана (в 1951 году) доставила Элис немало хлопот — пришлось иметь дело с его второй женой. К тому же, видимо, пытаясь избежать французской системы налогообложения, а также из-за очевидных патриотических чувств, Стайн заявила себя гражданкой США, «юридически прописанной в Балтиморе, штат Мериленд, но проживающей по улице Кристин, Париж». И, как следствие, контроль за расходованием средств осуществлялся юридической фирмой в Балтиморе, и в некоторых случаях требовалось решение французского суда. Из-за юридического крючкотворства и Элис (ей полагалась ежемесячная сумма в $400), и Ван Вехтен частенько испытывали трудности в своевременном получении необходимых денежных сумм. А назначив и распорядителя наследством (по странному совпадению, юриста звали Алан Эдгар По — внук писателя), Гертруда лишила Элис права самостоятельно продавать картины. Посмертная инвентаризация показала 29 картин и рисунков Пикассо, 7 картин Хуана Гриса, один рисунок Матисса, остальные картины — менее значительные (по их тогдашней стоимости).

Забвение миновало Гертруду Стайн. Многие художники и театральные режиссеры искали и находили в ее сочинениях достаточно материала для всплеска своего творчества. Короткие зарисовки Стайн, т. н. пьесы, можно было легко поставить, и они ставились в малых театрах и небольших коллективах. Разговорный стиль, простор для широкой интерпретации, некий скрытый мистицизм, метафизичность, иными словами, раздолье для режиссерской фантазии пришлись по вкусу многим театральным работникам. И в наши дни имя Гертруды Стайн все время на слуху. Современные художники-концептуалисты обнаружили клад в ее мыслях, рассуждениях и произведениях и попытались реализовать какие-то находки. Назовем, к примеру, звуковую скульптуру Человеческий камертон № 4 (Human Tuning Fork #4, 2004 год), созданную Терри Берлиером. Глен Лигон создал целую серию инсталляций, навеянных рассказами Стайн. Одна из них (2005 год) представляет собой два электрических шнура и между ними неоновую лампу, сделанную в виде слов «negro sunshine» — словосочетание из Меланкты. Свет, исходящий из неоновой лампы, визуально отражает, по мысли художника, ренессанс негритянской культуры. Широко известны в наше время и работы Эда Руши (Рушея), во многих из которых он пытался воплотить элементы литературного стиля писательницы. Создавая знаменитую портретную серию выдающихся евреев 20-го века, Энди Уорхол включил туда и портрет Гертруды. В сфере музыки, кроме работ уже упомянутых Вирджила Томсона и Джеральда Бернерса, следует назвать композитора М. Купфермана (одноактная опера В саду, 1952), Вильяма Банфилда (Гертруда Стайн изобретает прыжок раньше всех), Джонатана Шеффера (Кровь на полу столовой) (Премьера состоялась в 1999 году в Нью-Йорк Сити Опера)  и ряд других, менее значимых музыкальных произведений.

Успех сопутствовал и еще одной пьесе Доктор Фауст зажигает огни, поставленной в Германии.

Начинающим и зрелым филологам не надо ломать голову, чем заниматься. Многие произведения писательницы представляют собой достаточно трудные и увлекательные загадки, решение которых служит незаменимым материалом для подготовки и усовершенствования лингвистов всех рангов. Жизнь и творчество Гертруды Стайн — нескончаемая тема для исследований; эссе, статьи, диссертации и книги появляются ежегодно.

С 1990 года в Нью-Йорке существует Репертуарный театр Гертруды Стайн, задача которого поддержать новые веяния и новые технологии в области современного визуального искусства.

Даже известный кинорежиссер Вуди Аллен не удержался — парижская жизнь после первой мировой войны и личности Стайн, Фитцджеральда, Хемингуэя оказались притягательными. Его фильм Полночь в Париже стал заметным событием в киноиндустрии.

Хотела Гертруда Стайн или нет, но ее жизнь и имя стали лозунгом многих клубов, объединяющих людей с нестандартной сексуальной ориентацией. Самый известный из них — Демократический клуб Гертруды Стайн в Вашингтоне, существующий с 1976 года.

Когда нью-йоркские власти решили установить в Брайан-Парке первый памятник, посвященный женщине, выбор пал на Гертруду Стайн. Метровая скульптура писательницы, сидящей в позе Будды (по скульптуре Джо Дейвидсона), была открыта 5 ноября 1992 года.

Свыше 30 лет тому назад в США предприняли попытку издать т. н. Библиотеку Америки, включающую лучшие произведения американской литературы. Творчество Гертруды Стайн нашло достойное место в проекте — 99-й и 100-й тома общим объемом в 1785 страниц.

Апофеозом стайнианы можно считать две огромные выставки, устроенные в 2011 году. Одна — персональная в Сан-Франциско, необычайно большая по объему информации, под названием Обозревая Гертруду Стайн, была посвящена жизни и деятельности писательницы. Другая — Коллекция Стайнов — отразила усилия всей знаменитой семьи по коллекционированию и пропаганде художников-модернистов первой половины XX века — Сезанна, Матисса, Пикассо, Гриса и других. Обе выставки состоялись на родине Стайнов — в Сан-Франциско. Неполная коллекция, около 200 работ (включая 40 Пикассо и 60 Матисса), отправилась в Париж, затем вернулась в Нью-Йорк. «Невозможно переоценить заслугу этой эксцентричной американской семьи как покровителей изобразительного искусства в Париже XX века, — заявила куратор выставки Джанет Бишоп, — Стайны стали истинными лидерами модернизма, впитав и защитив новое искусство в самом его зародыше, задолго до того, как оно получило широкое признание».

0

15

Токлас. Жизнь в одиночестве

Осиротевшая Элис писала: «Баскет и я остаемся жить одни (Не совсем точно, строго говоря, до осени 1951 года с Элис проживала служанка Габриелла).

С уходом Гертруды в доме никогда больше не будет счастья». Горечь по поводу смерти любимого человека так и не покидала Элис до конца жизни. Гертруда незримо присутствовала во всех ее письмах, мыслях и деяниях: «Существует еще кое-что, что я должна сделать для Гертруды; в противном случае у меня не было бы смысла продолжать жить». А сделать предстояло немало.

Во-первых, надо было решить судьбу портрета Гертруды работы Пикассо. Во-вторых, привести в порядок литературное наследие писательницы. В-третьих, не оставлять в беде Бернара Фея, сидевшего в тюрьме.

Оповестив ближайших друзей и издателей о завещании Гертруды, Элис принялась за выполнение воли своей подруги. Потребовался большой объем переписки и помощь друзей. И те — Ван Вехтен, Торнтон Уайлдер, Роджерс, Геллап, Сазерленд, Фланнер и другие — старались бескорыстно помочь.

Перед отправкой портрета Элис позвонила Пикассо, жившему неподалеку, и спросила, не захотел бы он взглянуть на свою работу в последний раз.

Он тут же примчался. После небольшого разговора решительно вскочил, обежал взором стены и надолго впился глазами в изображение покойной, как бы впитывая его. Затем в эмоциональном порыве, совершенно для него нехарактерном, повернулся к Элис. «О, боже, — сказал он, — мы больше ее не увидим, ни ты, ни я». Затем поцеловал Элис руку и вылетел из комнаты.

То было прощание не только с портретом, не только с покойной — оборвалась еще одна ниточка, связывавшая его с молодостью.
Прошел, однако, не один год, прежде чем творение Пикассо приобрело постоянное жилище в Музее Метрополитен. Токлас с помощью друзей отбила все поползновения администрации Музея современного искусства получить картину.

Ван Вехтен получил от Токлас пожелание покойной издать неопубликованные рукописи и подробные инструкции, связанные с публикацией. Какое-то время он колебался. В ответ на нерешительность Ван Вехтена она подтвердила: «Нет, Гертруда определенно хотела напечатать все. <…> Она сказала, что полностью доверяет тебе и никому больше». Сомнения Ван Вехтена вполне понятны. Между ним и Уайлдером существовала некоторая ревность, желание быть главным, если не единственным доверенным лицом умершей писательницы. В Автобиографии каждого Гертруда вроде намекала на Торнтона Уайлдера как своего литературного душеприказчика. Но после Второй мировой войны она изменила прежнее намерение. С началом войны и в первые годы после нее Уайлдер был весьма занят на военной службе. Токлас знала, что чувствительный Торнтон считал Ван Вехтена неспособным на такое предприятие, но обошлось без конфликта.
В конце концов, Ван Вехтен согласился взять на себя огромный труд по подготовке к публикации неизданных произведений. Их надо было собрать, отредактировать, написать комментарии. Предстояло также разыскать все письма, фотографии и другие памятные вещи.

Еще при жизни Гертруды Йельский университет согласился стать хранителем рукописей и остальных документов, и потому многое туда уже было переправлено.

В помощь Ван Вехтену был создан попечительский совет, состоявший из Торнтона Уайлдера, Дональда Сазерленда и Дональда Геллапа.
Благодаря неутомимой Элис, усилиям Ван Вехтена и особенно Геллапа, ставшего хранителем и куратором архива Стайн при библиотеке Бейнике Йельского университета, с 1951 по 1958 год вышло 8 томов неопубликованных произведений писательницы. Предисловие к каждому из них писал кто-нибудь из ее друзей.

Одну рукопись Элис утаила от биографов. Точнее, пыталась утаить. То было первое произведение Гертруды — Q.E.D.

Гертруда отдала его Токлас и попросила нигде не упоминать о нем. Что Токлас и сделала. Тем не менее, прижатая к стенке Геллапом, она вынуждена была признаться, что хранит рукопись и готова отдать для публикации, но только после своей смерти: «Я не хотела бы ее читать, а потому и печатать при моей жизни». Все-таки рукопись с купюрами опубликовали в 1950 году, но читала ее Токлас или нет, неведомо.
Элис зорко следила не только за публикацией работ Гертруды, но и за появлением критических статей о ней и вмешивалась, когда чувствовала, что критические стрелы несправедливы.

Так было в случае с Джульеном Сойером, в своих лекциях анализировавшим сексуальные мотивы в работах Гертруды. Так произошло и в случае явно негативной статьи журналистки Катрины Портер, назвавшей стиль писательницы монотонным и обвинившей ее «в отсутствии интереса к любым идеям, кроме своих, и в бесконечном потоке страниц». Досталось и старому другу Вильяму Роджерсу за его книгу-воспоминание. Упреки относились к авторским (и нежелательным для Токлас) изменениям в тексте, после того, как рукопись была согласована с нею.

Но оставалась еще одна забота и статья расходов и о ней следует поговорить.

В письмах Токлас повторяла одну и ту же мысль: «Я делаю только то, что сделала бы Гертруда». А Гертруда неустанно беспокоилась бы о судьбе верного друга Бернара Фея. И, зная ее характер, предприняла бы усилия по его освобождению. Со времени смерти Хуана Гриса не было для Гертруды большего несчастья, чем заключение Бернара Фея в тюрьму. Для Элис спасение Фея стало «святым делом».
Она написала ряду весьма ответственных людей, прося их о помощи, но безуспешно.

Письма и просьбы не могли сделать то, что сделали деньги.

Вначале Вирджил Томсон через друга, юриста Министерства иностранных дел, добился перевода Фея из крепости на острове Ре в тюрьму близлежащего города Анжер. Затем тихая, скромная Токлас продала несколько рисунков Пикассо. На вырученные деньги наняли людей. И в 1951 году Бернар Фей бежал из тюрьмы, точнее из тюремной больницы, куда его поместили из-за жалобы на ухудшение (симуляция?) здоровья.

Известны лишь немногие подробности побега, тщательно скрываемые.

В 1968 году Бернс, один из ведущих специалистов-стайноведов отправился во Францию в поисках писем Элис Токлас. Беседуя со многими свидетелями, знавшими ее, он постепенно вышел на след женщины, прояснившей, спустя 17 лет, участие Токлас в деле спасения Бернара Фея. У Дениз Эме-Азам, в девичестве Коэн, еврейки, перешедшей по настоянию Фея в католичество, имелись веские причины помочь Фею. Она дважды побывала в концлагере Дранси, чудом избежала смерти. И по ее свидетельству, Фей принял участие в ее спасении от депортации. Дениз яростно защищала своего благодетеля на суде, а после приговора пыталась помочь Фею. Она-то и подтвердила, что Элис продала несколько рисунков Пикассо, чтобы раздобыть деньги. Обе женщины обеспечили финансовую поддержку и планирование спасательной операции.

В своих мемуарах Бернар Фей написал, что в 1951 году его здоровье ухудшилось, и его перевели в больницу. 29 сентября под окном палаты, где находился заключенный, заметили молодую женщину в форме сотрудницы Красного Креста. На следующий день после воскресного богослужения Фей якобы случайно столкнулся с той же самой женщиной, заслужив замечание от сопровождавшего его охранника. В возникшей сутолоке он передал женщине записку. Возвратившись в палату, Бернар попросился в туалет, расположенный в конце длинного и темного коридора. Видя, как его подопечный, едва пошатываясь, ходит, охранник не возражал. Спохватился он только через 15 минут — заключенный больной бежал. Один из интернов впоследствии вспомнил, что видел, как молодая женщина выводила пожилого человека через боковой выход из больницы. Поднятая на ноги полиция оказалась бессильной, задержать беглеца не удалось. Первого октября, одетый в сутану, Бернар Фей перешел границу со Швейцарией и оказался в объятиях друзей, еще раньше покинувших Францию (полиция арестовала трех сообщников, помогавших Фею бежать).

Была ли при этом замешана церковь или нет, неизвестно. Радостная Токлас дважды летала навещать Фея в Швейцарию (Фей был амнистирован президентским указом Рене де Соти в 1959 году).

Любопытный (недокументированный) эпизод приводится в одном из воспоминаний о Токлас. Вскоре после побега Фея Токлас рассчитала служанку Габриеллу. Ходили слухи, что Фея в машине поджидала женщина, полностью скрытая густой вуалью. Служанка предполагала, что под вуалью скрывалась ее госпожа.


* * *

Социальной жизнью Элис не была обделена. Двери квартиры не закрывались, особенно в первые годы после смерти Гертруды. Визиты новых и старых друзей, обширная переписка (сотни и сотни писем) и литературная работа заполняли ее время. Элис, бывшая долгие годы тенью Гертруды, обрела свой голос. Не написавшая самостоятельно практически ни одного большого письма при жизни подруги, Элис затеяла оживленную и интересную переписку со старыми друзьями. И если первые письма касались только Гертруды, то затем они превратились в длинные и детальные отчеты и воспоминания о людях и событиях.

Литературная работа в первые годы заключалась в подготовке (иногда перепечатке) рукописей и отправке их в библиотеку Йельского университета. Переняла Элис и менторство Гертруды, привечая молодых литераторов. Комментируя их приток в Париж, она писала:

Ныне среди молодых американских писателей в Париже есть и многие ДжиАй (G.l. — кличка американского солдата) с Биллем о правах и вторым романом на выходе, изучающие в Сорбонне курс французской цивилизации, по окончании которого они получат сертификат прослушивания. Есть и более серьезные литературоведы, стипендиаты Фулбрайта, пишущие тома по своим диссертациям. Есть и молодой, очень молодой человек по фамилии Отто Фридрих, который работает над своим четвертым романом и легко может стать в будущем важной фигурой. И молодой Джордж Джон, чьи ранние поэтические успехи в значительной степени поразили Гертруду Стайн и чей теперешний прогресс она предвосхитила. Хорошо было бы закончить на этой обнадеживающей ноте, но нельзя целиком игнорировать достаточно пеструю группу [людей] в кафе и около него на Сен-Жермен дю Пре, хоть их писания подверглись всего лишь одной короткой рецензии. Их можно спокойно игнорировать как «непредсказуемое будущее».

Упомянутый Отто Фридрих стал постоянным визитером у Элис. Она представила его Торнтону Уайлдеру и Ван Вехтену и старалась сделать его имя известным на американском рынке.

В 1948 году Элис познакомилась с молодым иракским художником, а через него — с его матерью, принцессой Зейд, женой иракского посла в Англии. И рекомендовала знакомым приобретать его картины.

Одна за другой стали появляться биографии Стайн, и как следствие, просьбы об интервью. Токлас давала их весьма неохотно, сообщая скупые детали.

Письмо от некоего жителя, приславшего (по рекомендации Розеншайн) рисунок дома, где она жила с родителями в конце XIX века и подружилась с Аннетт, дал ей повод восстановить переписку с подругой молодости. Наладилась переписка и с Гарриет. Гарриет работала над собственными воспоминаниями и справлялась у Токлас касательно некоторых подробностей их совместной жизни в Калифорнии.

Опубликованные мемуары 920 OʼFarrell Street Гарриет Леви прислала Токлас. Элис осталась недовольна: «Она должна была воздержаться подольше [от публикации] <…> Хуже всего, она может писать» (совершенно очевидно, Токлас пришелся не по душе описанный выше эпизод в Монтерее).

Другая книга воспоминаний Гарриет о парижской жизни вышла из печати в 2011 году, 61 год спустя после ее смерти.

Франсис Роуз не покинул Токлас (а может, правильней сказать, Элис не оставила Франсиса в беде).

Поначалу Элис казалось, что после женитьбы он остепенился и забросил свою эксцентричность. Художник, кроме надгробья Гертруде, иллюстрировал ее книгу, вышедшую в Англии, сделал портрет Элис, затем занялся разработкой узоров для продукции текстильной промышленности. Фредерика, жена Роуза, уехав на Корсику, просила Элис проследить за мужем. Как там Элис следила, сказать трудно, да только жизнь Франсиса в начале 50-х годов пошла вкривь и вкось. Токлас в 1952 году в письме к Самуэлю Стюарду определила его частную жизнь как несколько «фантастическую». ‘Фантастичность’ выразилась в разводе с женой, затем Роуз вознамерился усыновить своего юного валета и любовника, чтобы передать ему при совершеннолетии титул испанской аристократии. После участия в какой-то драке он попал в военной госпиталь, затем влип в политический скандал. Все его приключения так или иначе затрагивали Элис Токлас — звонки, письма, просьбы о помощи.

Случались длительные поездки с различными друзьями — в Испанию в 1952 году с Джо Бэрри и его женой. На следующий год опять в Испанию, на сей раз с супругами-американцами Напик. В 1948 году чета Напик переехала в Париж, Гарольд совершенствовал музыкальное образование, а его жена Вирджиния работала в американском посольстве. В 1957 году Дональд Сазерленд с женой взяли Элис в путешествие по городкам в долине Луары.

Среди новых знакомых следует выделить Доду Конрада (Конрад Фрёйнд), оперного певца, который принял самое непосредственное участие в судьбе Токлас в последние годы ее жизни.

С Додой Конрадом Элис познакомилась при довольно неожиданных обстоятельствах. Однажды Конрад оказался в очереди в кинотеатр. Впереди себя он заметил старую маленькую женщину с неподражаемой пышной шляпкой, увенчанной страусиными перьями, в странных желтых сандалиях. Конрад немедленно распознал одиозную и известную фигуру Токлас. Видя, что она запуталась, в какую кассу ей надлежало обратиться с пригласительным билетом, он помог разобраться. Себя он не назвал. Оба уселись в зале рядом и побеседовали до начала фильма. По окончании Конрад опять помог Токлас, на сей раз с такси. Благодарная Элис представила себя и заметила: «Ваше имя должно быть Дода, поскольку вы удивительно похожи на певца Доду Конрада». Польщенный, Конрад напросился в гости. Спустя неделю он появился на улице Кристин 5, подивился на шедевры, все еще украшавшие стены, на дорогой серебряный чайный сервиз; насладился сэндвичами и пирожными, непринужденной радушной атмосферой.

Токлас проживала вместе с преданной служанкой Мадлен в квартире, по словам Конрада, «высокого класса».

В беседе выяснилось, что предки Токлас и Конрада, польского еврея, жили довольно близко друг от друга. Расчувствовавшись, Элис ‘потеряла’ бдительность и сообщила, что ребенком посетила деда с отцовской стороны, который был ни много ни мало — раввином в местечке Острув (Ostrów). Токлас в своей автобиографии То, что запомнилось, касаясь этой поездки, забывает упомянуть эту немаловажную деталь. Немаловажную потому, что принимая католичество, утверждала, что не перешла в него, как следует из ее прошлого, а как бы вернулась в лоно церкви.

Естественно, Токлас рассказала о жизни с Гертрудой, отметив «простые и человеческие отношения между лесбиянками».
Мать Доды была примерно того же возраста, что и Элис, а потому он пригласил к себе Токлас, и обе женщины подружились.

* * *

Друзья неоднократно пробовали уговорить Элис написать свои воспоминания, но безрезультатно. Время для них еще не наступило. Зато еще в 1947 году возникла мысль издать поваренную книгу, о чем Токлас поведала Уайлдеру. Она собирала свои рецепты, кое-что заимствовала из старых книг. Издательство Харпер согласилось напечатать книгу, но потребовало увеличить ее объем в два раза. Элис пришлось обращаться к друзьям за дополнительными рецептами. Им она посвятила отдельную главу, озаглавленную Рецепты от друзей. Пытаясь обеспечить солидный тираж, издательство рекомендовало расцветить описание эпизодами из жизни. Книга под названием Поваренная книга Элис Б. Токлас вышла из печати в 1954 году и была переведена на многие языки. Иллюстрировал ее не кто иной, как Франсис Роуз. Впрочем, рекламу обеспечило одно блюдо с использованием гашиша, включенное в книгу по совету приятельницы. В американском издательстве редакторы удалили каверзный рецепт, а в британском не заметили. Разразился, разумеется, скандал, способствовавший, как и следовало ожидать, объему продажи.

Вспоминая былое в конце книги, Токлас заметила с иронией и, возможно, обидой, что лишь два друга верили в ее способности писать. Но имен не привела.

В 1956 году по приглашению нескольких организаций она отправилась в Бельгию, где прочла лекцию Воспоминания об улице Флерюс.

А следом, спустя два года, появилась вторая ‘рецептурная’ книга Ароматы и вкус прошлого и настоящего (книга писалась несколько лет с помощью литературного сотрудника журнала House Beautiful). Никаких воспоминаний на сей раз, чисто кулинарная тема. В том же году она начала сотрудничать с Максом Уайтом, старым приятелем, согласившимся помочь ей написать собственные мемуары. Проработав, однако, несколько месяцев, Макс Уайт отказался продолжать — он понял, что Токлас упрямо сворачивает на воспоминания о жизни Гертруды Стайн. Тем не менее, в 1963 году короткая (186 страниц) мемуарная запись То, что запомнилось, в сотрудничестве с редактором издательства Робертом Лешером, вышла из печати. Написанная в стиле Автобиографии, книга в значительной своей части повторяет сказанное в ней. Говоря о работе над воспоминаниями, Элис заметила: «Я — ничто, кроме памяти о ней [Гертруде]». Так-то оно так, да только читая То, что запомнилось, ощущаешь за каждой строкой невысказанные слова Токлас: «Это же самое я писала и в Автобиографии».

В том же году появились и две статьи Элис — одна 50 лет французской моды в журнале Атлантик, вторая по вопросам политики — Улица Дофин отвергает революцию. Элис анализирует смутное время в Париже, вызванное войной за независимость в Алжире, и волнения алжирцев, поселившихся в Париже.

* * *

Долгие годы Элис вела довольно обеспеченную жизнь, иногда позволяя себе даже роскошествовать: посещала фешенебельные рестораны, покупала дорогие духи, дизайнерскую одежду, а впоследствии делала крупные пожертвования церкви. Хотя имелась опись имущества квартиры на улице Флерюс, она ухитрялась что-нибудь продавать, но постоянно выражала желание сохранить всю коллекцию целиком, надеясь пристроить ее в картинной галерее Йельского университета. С согласия Аллана Токлас продала в 1947 году три картины — Челищева (Портрет Элис Токлас и натюрморт Виноград) и Кристианса Тонни Пьяный Корабль. В 1954 году Токлас сбыла без шума и по заниженной цене серию рисунков Пикассо (1903–1907), около 40 листов, бывших на выставке в Париже.

Постоянный посетитель демонстрации мод, она одевалась со вкусом, заказывала одежду у любимого дизайнера Пьера Балмена. Оперы и концерты по-прежнему оставались для нее важными социальными событиями. Несмотря на миниатюрную фигурку, она доминировала везде, где появлялась. Вот как описывает Токлас журналистка Поппи Кеннон, помогавшая ей в середине 50-х годов в работе над книгой о рецептах:

В самых фешенебельных местах, как Максим или Ле Мутье на Сен-Жермен или на дегустации в виноградниках Коньяка или Шампани, где мы бывали вместе, все головы поворачивались в ее сторону. И не имело значения, тихо или медленно она говорила, все слушали.

Со старостью пришло и осознание смерти. Что же делать? Она как-то напомнила Вирджилу Томсону слова Гертруды: «Когда еврей умирает, он мертв». Неужто не предвидится встречи с Гертрудой? То ли дело католичество! Токлас, живя в отрыве от семьи, не практиковала ни иудейство, ни католичество. В воспоминаниях многих, посещавших знаменитую пару, трудно найти упоминание о наличии у них сколько-нибудь серьезных религиозных отправлений. Элис нигде в своих книгах и статьях не упоминает о своем происхождении или вероисповедании. Лишь однажды проскочила оговорка в письме к Томсону. Говоря о евреях, она написала ‘мы’. Гертруда же, не стесняясь, в своих записях называет Элис «моя маленькая еврейка», «моя драгоценная еврейская детка». Элис пошла на заведомую ложь, утверждая в письме к Ван Вехтену (в декабре 1957 года), что в детстве (при родителях, регулярно посещавших синагогу!) ее крестили. Оправдывая беспардонность подобного утверждения, Токлас в другом месте описывает момент игры с подружкой-католичкой, которая якобы случайно окропила ее святой водой, что по канонам католицизма может считаться крещением.

Возможно, эта ложь упростила процедуру перехода в католичество. Неустанное обхаживание Бернара Фея, Дениз Азам и других приятелей-католиков сделали свое дело. В декабре 1957 года в 80-летнем возрасте Элис Токлас исповедалась и получила причастие. Отныне ей была обеспечена жизнь после смерти, желательно в раю. Бернар Фей добился успеха с Токлас, хотя потерпел явную неудачу со Стайн.

А как же вожделенная встреча с Гертрудой? В 1958 году Элис писала Вильяму Альфреду, американскому поэту и драматургу:

Первые шаги в францисканском мистицизме предсказывают мне долгую и счастливую дорогу впереди. <…>. Вы и Бернар Фей — мои крестные на всю жизнь. Касательно места Гертруды. Вначале существовала неопровержимая убежденность, что у нее нет будущей жизни. Достопочтенный отец Тейлор, принявший мою исповедь, и Бернар, оба сказали, что она — в раю, и мне следует молиться за нее. Это для меня большое утешение.

Остается надеяться, что души обеих женщин соединились.
Последние годы жизни Элис Б. Токлас оказались тяжкими. Катаракта и артрит замучили, но разум не оставлял ее. 1961 год принес 84-летней старушке сплошные горести.

Вернувшись из Италии, где она гостила несколько месяцев в римском монастыре и лечила артрит, принимая солнечные ванны, Элис обнаружила в квартире пустые стены. В ее отсутствие Рубина, не поставив в известность Токлас, проникла туда и, сверив наличие картин с инвентарным списком, составленным после смерти Гертруды, обнаружила отсутствие некоторых рисунков и прочих предметов. В то время в Париже за три месяца состоялось два крупных и дерзких ограбления произведений искусства. Для страховой компании и суда отсутствие соответствующего надзора по охране застрахованных ценностей (отъезд Токлас) послужило достаточным основанием для вывоза картин. Картины поместили в сейф парижского отделения Чейз Манхеттен банка. Элис увидела в поступке Рубины злой умысел, пыталась апеллировать к суду, но два юриста и ссылки на необходимость пребывания Элис в Италии для лечения суд не убедили.

В августе 1961 года Токлас известила письмом приятельницу: «Картины ушли навсегда. Мое слабое зрение не может их видеть. К счастью, живая память видит».

Что могла сделать старая женщина, силы и здоровье которой были на исходе? Пользуясь ее бессилием, жена Аллана, Рубина отказалась вернуть кое-какие предметы, включая и некоторые рисунки, которые Токлас одолжила Аллану сразу же после смерти Гертруды. Подозревая, что Рубина попробует ‘приложиться’ и к остальным личным вещам, Токлас постаралась избавиться от двух небольших кресел XVIII века, к которым в конце 20-х годов вышила чехлы по эскизу Пикассо. Токлас с ехидством писала: «Маленькие кресла Пикассо вне досягаемости армянки. Мне их будет не хватать» (вторая жена Аллана Стайна была, по-видимому, армянского происхождения).

Кресла стали частью коллекции Йельского университета.

В том же, 1961 году, после долгого сопротивления и по решению суда Элис выселили из квартиры. Владелец продал дом, предложив жильцам выкупить каждому занимаемую ими жилплощадь. Элис, понятно, позволить себе этого не могла. Женщина, купившая квартиру, прислала судебного исполнителя. Веря, что из-за преклонного возраста ее не тронут, Элис отказалась покидать жилище: «Я родилась в 1877 году. Если я оставлю квартиру, то только чтобы отправиться на Пер-Лашез», — заявила она судебному приставу. Благодаря вмешательству друзей процедуру выселения откладывали, и обращения Джо Бэрри и Дода Конрада к министру культуры Мальро и президенту де Голлю не помогли. После долгого сопротивления, ее все-таки выселили и как раз в тот момент, когда она лежала в больнице с переломом ноги.

Джанет Фланнер и Дода Конрад нашли ей комнатку на улице Конвенсьон, в современном доме с лифтом, но со скверной изоляцией, ей даже не разрешили повесить единственную оставшуюся у нее картину — ее портрет работы Доры Маар (ныне висит в читальном зале библиотеки Бейнике).

Из письма от 4-го ноября 1964 года:

Я проиграла иск, меня выгнали с улицы Кристин. После 3-х месяцев в Американской больнице и более двух недель реабилитации, где меня лечил слепой массажист, Мадлен перевезла сюда мою мебель и остальную утварь. Что ж, я здесь, в моем возрасте в новой квартире, модерновой, но без права вбить гвоздь в стену — в стране картин!

Спасибо Бэрри, он нашел Мадлен — последнюю и самую удачную экономку и помощницу: с несколькими предыдущими у Элис были большие проблемы.

Конрад предпринял усилия, чтобы добраться до прежних друзей Элис как во Франции, так и в США и попросить помощи. Пока Элис негде было жить, она оставалась в больнице, что требовало дополнительной оплаты. Все щедро откликнулись. Пикассо прислал в больницу чек на тысячу долларов. Практически и Конрад и Фланнер взяли на себя контроль финансовых дел Элис, иначе она отдала бы все деньги церкви.
Токлас регулярно падала, один раз сломала бедро, второй раз — колено, а на третий — палец. Глазная операция восстановила достаточное для чтения зрение, правда, с помощью увеличительного стекла. После снятия повязки она первым делом перечитала Трагическую музу любимого Генри Джеймса.

Под конец жизни Элис прекратила курить, с трудом передвигалась даже по комнате.

Друзья приготовили к ее 90-летию красиво оформленный фолиант из поздравлений и отрывков из ее писем, каллиграфически переписанных. Вручить его юбиляру не удалось. В квартире на Конвенсьон, 16, в нескольких километрах от улицы Кристин, обнищавшая, не в состоянии ходить и говорить, Элис умерла 7 марта 1967 года, едва не дотянув до 90-летия.

Всех близких она помянула в завещании, распределив между ними некоторые оставшиеся у нее предметы посуды и домашнего обихода — скромные свидетельства любви и благодарности.

Похоронили Токлас рядом с Гертрудой Стайн. На обратной стороне существующего надгробья высекли имя и даты жизни Элис Токлас.

* * *

Ну, а какова судьба коллекции Гертруды Стайн? Смерть Элис официально сделала наследниками картин трех детей Аллана Стайна. Рубина немедленно призвала на помощь юриста. Необходимо было найти решение, как поделить наследство. Старший сын, Даниель, от первого брака, жил на западном побережье Америки, тогда как сын и дочь от второго брака проживали во Франции. У Даниеля был свой юрист, Тевис Джейкобс. Но прежде следовало каталогизировать и вывезти из Франции хотя бы картины Пикассо. В соответствии с французским тогдашним законодательством, если картина умершего художника находилась во Франции более 50-ти лет, она считалась национальным достоянием и подлежала запрету на вывоз. Особенно, если речь шла о знаменитых художниках. В 1967 году, когда скончалась Токлас, самому Пикассо было уже 86 лет (он прожил еще 6 лет), и многие его картины, выполненные более 50 лет тому назад, стали известными. Спустя несколько месяцев удалось найти банк в Лондоне, согласившийся хранить у себя коллекцию, и ее вывезли из Франции.

Каталогизация принесла неожиданный результат — шестьдесят работ: 40 Пикассо, из которых шесть, выполненных на бумаге, тринадцать работ Гриса, семь Пикабия. Неожиданный, если сравнить с инвентаризационным списком, приведенным выше (В 2010 году, при подготовке новой выставки, посвященной коллекции картин, собранных семейством Стайн, в квартире внука Майкла и Сары Стайн обнаружили 5 полотен работы Франсиса Роуза, на обратной стороне которых имеется надпись ‘Собственность Гертруды Стайн’).

Оба юриста никак не могли придти к согласию. Один настаивал на распродаже имущества на аукционе Сотбис. Джейкобс, коллекционер искусства и глава музея при университете в Беркли, противился распродаже картин через аукцион, желая сохранить коллекцию целиком.
Схватка за приобретение коллекции шла между попечительским советом Музея современного искусства в Нью-Йорке, Лондонской галереей изящного искусства Марлборо и аукционным домом Сотбис.

Сотбис отказалось гарантировать Рубине определенную сумму денег от продажи. Галерея Марлборо предложила 6 миллионов долларов, но не сразу. Джейкобс же соглашался на сделку только, если предварительно Рубина выплатит его клиенту, Даниелю Стайну, причитающуюся ему ⅓, т. е. 2 миллиона. У Рубины таких денег не оказалось, остался один покупатель. В 1968 году после длительных переговоров стоимость коллекции определили в 6,25 миллиона долларов. Был образован синдикат, состоявший из 5 человек, внесших требуемую сумму, который включал Давида и Нельсона Рокфеллеров. И дети Аллана Стайна получили свою долю.

Путем несложной процедуры каждый из членов синдиката по очереди выбирал себе картину. По общей договоренности 6 картин были зарезервированы как подарок Музею. В 1970 году коллекция Гертруды Стайн вместе с картинами, приобретенными Лео, Майклом и Сарой Стайн (в основном, Матисс), составила ядро выставки Четверо американцев в Париже в Музее современного искусства. В конечном счете, спустя десятилетия большая часть из коллекции Гертруды там и оказалось.

0

16

Гертруда/Элис. Штрихи к портрету лесбийской пары

Как уже отмечалось, Наполеоновский кодекс не предусматривал наказания за гомосексуализм. Гомосексуальная практика встречалась в belle époque как среди мужчин, так и среди женщин. Равным образом, она не различалась и классовой принадлежностью.

Местные власти, несмотря на отсутствие законов, вводили ряд собственных запретов, ограничивающих сексуальную свободу. Могли наказываться кроссдрессинг и проявление элементов лесбийства в общественных организациях (школах, больницах, тюрьмах и т. п.). Публичные дома существовали, но проституткам запрещались эротические отношения между собой. Известен случай, когда владелицу борделя лишили лицензии, обнаружив ее во время проверки в кровати с одной из девиц (Benstock S. Women of the Left Bank. University of Texas Press, Austin, 1986.).

В высших слоях парижского общества гомосексуальное поведение зачастую скрывалось в силу принятой этики, необходимости оградить репутацию семьи и детей. Но даже если оно становилось известно, то носило лишь характер социального скандала и сплетен. Положение и связи предохраняли замешанных лиц от юридической ответственности. Для женщин средних и особенно низших классов проявление лесбийства могло повлечь за собой официальное наказание.

Большинство пар с нетрадиционной сексуальной ориентацией испытывали негативное отношение, как со стороны знакомых, так и родственников — отторжение, презрение, насмешки.

Профессор Техасского университета Сари Бенсток, описывая лесбийское общество Парижа, выделяет два характерных направления в образе жизни и поведения женщин-эмигранток в первой четверти XX века. Самый распространенный образ лесбиянки — женщина, стремящаяся выглядеть мужчиной: в монокле, смокинге, коротко подстриженные волосы, сигарета в руках. Термин ‘инверсия’, используемая этими женщинами для описания своих сексуальных наклонностей, означал гомосексуальное влечение внутренне, но с гетеросексуальными внешними атрибутами.

Другое направление характеризовалось открытым (обычно в своем социуме) признанием нестандартной сексуальной ориентации. Быть элегантно и модно одетой (и только в женскую одежду), быть женственной и привлекательной, обладать артистической жилкой — вот отличительные признаки этой группы. Натали Барни, ее лидер, поощряла неограниченную свободу поведения, лишь бы оно приносило удовольствия женщине сообразно ее фантазиям.

Гертруда и Элис не принадлежали ни к одной из этих групп и резко выделялись на их фоне. В первую очередь длительностью своего союза. Он продолжался около 40 лет и окончился только со смертью одного из партнеров, тогда как подавляющее большинство подобных союзов оказывалось недолговечным. И неудивительно, поскольку проявление лесбийства во многом было следствием неудачной гетеросексуальной любви. Иногда увлечение лесбийством носило протестный характер, направленный против мужского шовинизма (результат феминистских убеждений), а иногда и элементы эпатажа. Первая четверть XX столетия в Париже явила многие примеры тому.

Далее. В ту пору, при относительной свободе взглядов, гомосексуальные связи, однако, старательно скрывались от широкой публики. Гертруда и Элис открыто демонстрировали свой образ жизни (хотя и не афишировали его).

Они сумели отстоять независимость и держаться в стороне от всяческого участия в политических организациях, особенно феминистских. Для феминистского движения и его адвокатов семейная пара Стайн-Токлас представляла особую проблему, ибо, оставалась абсолютно не заинтересованной в женском движении за политические права и равноправие. Их никак нельзя было завлечь под знамена феминизма. Гертруда отчетливо представляла себе, что феминизм — идеология, теория, внутренние же отношения между людьми — практическая сторона жизни. Характерно, что в отличие от большинства лесбийских пар, в дружеский круг Гертруды и Элис входили главным образом мужчины.

Женщины сумели построить совместную жизнь по примеру традиционной гетеросексуальной семьи, где четко распределялись обязанности между мужем и женой. Гертруда обеспечивала финансовое благополучие семьи, отвечала за социальное положение и контакты, а Токлас вела хозяйство, следила за питанием, вела переписку, помогала печатать ее произведения, способствовала продвижению и известности своего партнера. На вечерах и приемах она — ‘жена’ — всегда присоединялась к женской половине гостей. В сочинении Поднимая живот, самого смелого, пронзительно лирического, остроумного текста о лесбийской сексуальности, найдем постулат «муж да ослушается своей жены».

Элис была музой Гертруды, поддерживала в ней уверенность в гениальности ее дарования. Во всем, что касалось своей роли в союзе, она проявляла безграничную преданность, продемонстрировав, каков, по ее мнению, должен быть эталон взаимоотношений семьи с друзьями и внутри семьи. Всем последующим поведением Гертруда доказала, что хорошо усвоила наставление Элис. Любое нарушение лояльности к одной из них со стороны друзей и знакомых вызывало немедленное и безоговорочное отлучение.

Ну, не повод ли такое распределение обязанностей и такие взаимоотношения для обвинения Гертруды в ‘мужском’ шовинизме? Так некоторые феминистки и поступили, укоряя Гертруду в ‘унижении’ Элис, чуть ли не в рабстве, что было абсолютной выдумкой.
Следует предостеречь от упрощения образа Элис, низводя ее до безмолвною и покорного исполнителя воли Гертруды. Как раз наоборот. Элис добивалась своего во всех вопросах, принципиально для нее важных. Это точно подметила еще Мейбл Додж:

Он [Лео] всегда испытывал особое отвращение, видя, как слабый покоряет сильного, как было в их случае. Элис делала все, чтобы сберечь Гертруде даже малейшее движение… обеспечив силу, движущую хозяйство, и Гертруда постепенно становилась беспомощной и взбалмошной, отвыкая что-нибудь делать сама (Luhan Mabel Dodge, Moves and Shakers, Harcourt, NY, 1936.)

Ее место около Гертруды еще только намечалось, а Элис уже предприняла шаги для устранения возможной соперницы — Гарриет. Девушка вместе с подружкой Керолайн собиралась на побывку в Калифорнию. Элис, оставшись наедине с Керолайн, без обиняков попросила ее позаботиться, чтобы Гарриет не вернулась обратно. Следующей жертвой стал Лео, за ним последовали и остальные.

Для несведущего или случайного посетителя улицы Флерюс 27, могло показаться, что из двух женщин одна — сильная, а другая — хрупкая, одна считает себя гением, а другая — ее тенью, лишь одна говорит, а другая — внимает. На самом деле во внутренних делах доминировала Элис, а Гертруда и в своем поведении и в своей работе следовала ее советам.

Вильям Роджерс, совершивший почти двухнедельное путешествие с женщинами по югу Франции после окончания Первой мировой войны, вспоминает постоянные стычки между его спутницами: «Стайн вела себя как шаловливый ребенок, ищущий любых приключений, а Токлас — как взрослая женщина, с постоянно поджатыми губами. <…> Если одна являла собой созидательную натуру, другая — необычайно практичную. Ego сидело на переднем сиденье… Alter ego — на заднем» (Rogers, W When This You See Remember Me, New York, Rinehart [1948]).

Вспомним известный эпизод ссоры женщин, свидетелем которого стал Хемингуэй [Праздник, который всегда с тобой]. По всей видимости, он услышал резкую и не очень-то цензурную фразу из уст Элис, выговаривающую Гертруде. Да настолько резкую, что та покорно просила прощения. Гертруда однажды недовольно высказалась: «Ты всегда права. Разве ты от этого не устаешь?».

Катарина Стимпсон (Stimpson, C. Gertrice/Altrude в сборнике Mothering the mind: twelve studies of writers and their silent partners, New York, Holmes & Meier, 1984.) , проанализировав произведения Стайн, пошла еще дальше и заговорила о влиянии Элис на литературное творчество Гертруды:

Элис оказалась женщиной с твердым характером, и Гертруда стремилась угождать ей. В автобиографической зарисовке Добрые годы Элис говорит: «Ты не должна это вставлять в книгу». Таков мог быть образец запретов Элис в области лингвистики; ведь сам императив фразы демонстрирует и ее силу.

Вот почему воспоминания некоторых парижских эмигрантов того времени, обвинявших именно Гертруду в неожиданном прекращении дружеских связей, надо принимать скептически. Элис, будучи по натуре воинственной, была готова сражаться и вполне возможно, получала от сражения с врагами удовольствие, не меньшее, чем от общения с друзьями. Элис никак не хотела делить подругу ни с кем. Она даже ухитрилась при единственной встрече с племянницей Гертруды попенять той за первое имя. Племяннице при рождении дали имя Гертруда Стайн, и ‘винить-то’ надо было мать — Берту Раффель.

Морис Гроссер, принимавший участие в постановке оперы Четверо святых и неоднократно посещавший Париж, винил во всех скандалах и разрывах именно Элис (Maurice Grosser on Gertrude Stein and Alice Toklas in The company they kept: writers on unforgettable friendships, New York, New York Review Books).

Но ошибется тот, кто посчитает Элис просто сварливой женщиной, эдакой сократовской Ксантиппой. По всей видимости, у нее были основания для некоторых скандалов и раздоров.

Твердо стояла Элис на страже супружеской верности и испытывала ревность ко всякому, кто приближался чересчур близко к ее божеству. И была при этом бескомпромиссна. Посещение салона Натали Барни и знакомство с ее посетителями, точнее посетительницами, убедили Элис, что надо держать ухо востро. Об истории с Мейбл Додж, Эттой Коун уже говорилось выше. Но обратимся к признанию Аннетт Розеншайн.

В середине 20-х годов Аннетт появилась с визитом на Флерюс. К тому времени она серьезно увлекалась скульптурой и привезла несколько своих небольших работ показать Гертруде. Она установила образцы в отдаленном углу комнаты и показала Элис. Ответную реакцию Аннетт описала как «мертвую тишину». А в тот момент, когда позвали Гертруду, Элис отключила верхний свет, оставив салон в полутемноте. Лишь позднее Розеншайн поняла, что таким образом Токлас хотела положить (и положила) конец ее близости к Гертруде (Rosenshine Annette Life is not a Paragraph, manuscript, Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University.)  Оскорбленная Аннетт, вернувшись домой, уничтожила все ранние письма Токлас.

И уж совсем необычный пример приводит Дайдоу, одна из исследовательниц творчества Стайн (Dydo, U. Stanzas in Meditation: The Other Autobiography. Chicago Review, Vol. 35, No. 2 (Winter, 1985), Chicago. 1985.)

Анализируя написанное в 1932 году произведение Стансы в размышлениях и сравнивая рукопись с опубликованным текстом, Дайдоу наткнулась на нечто первоначально труднообъяснимое: везде, где можно было, модальный глагол ‘may’ был заменен на другой модальный глагол ‘сап’. Хотя такая замена в ряде случаев почти равноценна, иногда она делает текст менее понятным. Но совершенно абсурдным казалось исправление месяца ‘May’ на ‘day’ (день) или ‘today’ (сегодня). Догадка могла придти в голову только глубокому знатоку жизни Гертруды Стайн. А заключалась она в следующем. Когда Элис обнаружила (в самом начале 30-х) неопубликованную повесть Q.E.D., она пришла в ярость и потребовала от Гертруды уничтожить все письма Мэй Букстейвер. Этого ей показалось недостаточным — стереть, стереть, где только возможно. Имя Мэй (May, may) вызывало у Токлас приступ паранойи, и кажется несомненным, что она заставила Гертруду убрать всякое упоминание имени соперницы, хотя бывшей и незнакомой. Напомним, что Элис после смерти Гертруды пыталась скрыть рукопись, оттягивая момент публикации. Сокрытие самого факта ранней любви Гертруды к другой женщине Токлас сочла предательством и нарушением клятвы. Именно с весны 1932 года друзья заметили, что Элис и Гертруда время от времени ссорились, и так продолжалось несколько лет.

Угроза союзу могла проистекать, по мысли Токлас, и со стороны мужского пола. В упомянутой поэме Поднимая живот Гертруда (скрывшаяся под фамилией Фаттуски) рисует себя женщиной с исключительно сильной сексуальной потенцией, привлекательной как для мужчин, так и для женщин. Да-да, и мужчин тоже! К примеру, для Хемингуэя.

Дональду Сазерленду, одному из первых биографов Стайн, удалось в 1962 году побеседовать с престарелой Токлас. В дружеском разговоре и воспоминаниях (у Элис сохранилась отличная память) зашел разговор о Хемингуэе. «Я заставила Гертруду избавиться от него», — заметила без экивоков Токлас. Сазерленд это знал, но знал и нечто другое: отношения между Стайн и Хемингуэем в одно время вышли за рамки литературной дружбы или привязанности. Ему стало известно содержание письма Хемингуэя, написанное после смерти Гертруды Вильяму Роджерсу (29 июля 1948): «… я всегда хотел трахнуть ее, она знала об этом; то было хорошее и здоровое желание и имело куда больше смысла, чем многое в наших разговорах» (Hemingway Е. Selected letters, 1917–1961. Scribner, New York, NY, 1981.)

А дальше следует неожиданная исповедь Сазерленда:

Мне не составило труда поверить этому, поскольку во время второй [моей] встречи, она [Гертруда] подошла чересчур близко ко мне и моя сексуальная реакция была недвусмысленной, а принимая во внимание, что мне было девятнадцать, а ей шестьдесят, ошеломляющей. Она написала в книге Автобиография каждого, что я выглядел нервным при нашей первой встрече[Сазерленд умолчал, что она назвала его и очень красивым.]. В тот [второй] раз слово ‘нервный’ и близко не отражало мое состояние[Sutherland, D. Alice and Gertrude and Others, Prairie Schooner, Vol. 45, No. 4 (Winter 1971/72). University of Nebraska Press. Lincoln, Nebraska.].

Сазерленд прозрачно намекает, что Гертруду привлекали мужчины. Элис и сама догадывалась об этом, потому и разрубила треугольник или зарождавшуюся любовную интригу с Хемингуэем. «И когда подумаешь, сколько у него было жен! Я думаю, была права», — таково искреннее признание Элис.

* * *

Внешняя сторона жизни ‘супругов’ достаточно хорошо известна из многочисленных свидетельств. Но биографов, литературоведов и психологов различных специализаций интересовала интимная сторона их союза, а еще точнее, сексуальный ее аспект. Начиная с середины 1990-х годов гомосексуальная ориентация начала приобретать некоторый статус открытости и приятия определенной частью общества, повысился и интерес исследователей к интимной жизни Стайн-Токлас. Действительно ли, как полагали многие, просто-напросто пара старых дев приняла решение жить вдвоем — и всё? И ни о какой лесбийской эротике речь не должна идти — ведь ни в опубликованных творениях Стайн, ни в ее корреспонденции, ни в воспоминаниях современников никаких прямых указаний на сексуальный характер отношений пары не находилось. Друзья знали, но хранили молчание. Разве что Хемингуэй впервые и лишь чуть-чуть приоткрыл тайную завесу. Гертруда как-то высказалась вполне откровенно. В один морозный день, уютно устроившись в теплой студии Стайнов, Хемингуэй получил наставление от хозяйки, которое пролило свет на тогдашнее понимание Гертрудой вопросов гомосексуализма. В цитате из его романа [Праздник, который…] Гертруда осуждает мужской гомосексуализм, но благосклонно говорит о лесбийстве: «Вы, в сущности, ничего не смыслите в этом, Хемингуэй, — сказала она. — Вы встречали либо преступников, либо больных, либо порочных людей. Но главное в том, что мужская однополая любовь отвратительна и мерзка; и впоследствии мужчины противны сами себе. Они пьют и употребляют наркотики, чтобы забыться на время, но все равно этот акт им противен, они постоянно меняют партнеров и счастливыми быть не могут. У женщин совсем по-другому. Они не делают ничего противного, ничего вызывающего отвращение, и потому им хорошо и они могут быть по-настоящему счастливы вдвоем».

Первым публичным свидетельством интимной жизни женщин стала вышедшая в 1977 году книга воспоминаний С. Стюарда[S. Steward. Dear Sammy: Letters from Gertrude Stein and Alice B. Toklas, Houghton Mifflin, Boston, 1977], еще в юные годы ставшего почитателем Гертруды. Стюард приводит слова, сказанные ему Гертрудой в конце 30-х годов прошлого столетия:

Мы окружены гомосексуалистами, они успешны во всех видах искусства… Я люблю всех, кто творит, такова и Элис; что они делают в постели — это их собственное дело, а что мы делаем — наше. <…> Большинство наших истинных друзей всё знает, и их это не беспокоит. Но, возможно, принимая во внимание Святого Павла, и не следовало бы говорить об этом, скажем, пока не пройдет лет 20 после моей смерти; разве что всё не обнаружится раньше или изменятся времена. Но если ты будешь жив и станешь писателем, тогда — вперед и расскажи об этом. Я бы предпочла, чтобы это исходило от друга, а не от врага или незнакомого.

Времена хоть изменились, но не радикально. Сэмюель Стюард стал писателем, поведал об этом, а сказанное им подтвердилось впоследствии, но лишь после смерти обеих женщин.

В 1971 году вышло фундаментальное исследование Ричарда Бриджмена Гертруда Стайн в деталях (Bridgman, Richard. Gertrude Stein in Pieces, Oxford University Press, USA, 1971) . В нем автор выстроил в хронологическом порядке все произведения Стайн. Сравнив очередность их написания с жизнью писательницы, он пришел к выводу, что по сути своей все они автобиографичны. А поскольку 1913–1918 годы пришлись на период зарождения и наибольшего расцвета взаимной любви женщин, Бриджмен стал искать отражение любовных переживаний Гертруды в ее произведениях. И предположил, что почти все поэмы Гертруды, написанные в этот период, несут эротический характер.
Гертруда построила отношения с Элис по гетеросексуальному образцу; она и в своей любовной лирике предстает ‘мужчиной’. Но одновременно зашифровывает текст, стараясь скрыть истинный смысл сказанного. Стайн прибегала, как ей казалось, к шифрованию многих событий и слов, не только посвященных любви. Стайноведы, руководствуясь фрейдистским положением, что эротические элементы подсознательного позволяют взаимодействовать с сознательно выраженным желанием поделиться внутренним состоянием, ‘прошерстили’ почти все произведения писательницы и составили список фраз и выражений, без которых даже опытному лингвисту, знакомому с модернизмом Гертруды Стайн, трудно разобраться в смысле (там, где таковой имеется) ее произведений.

К наиболее эротичным можно отнести Цветное кружево, Радость красного арбуза, Собственный случай и Нет. Особенно показательна и характерна в этом смысле поэма Поднимая живот, написанная в 1915–1917 годах.

Название поэмы мало что говорит читателю, как англоязычному, так и русскоязычному. Но через несколько страниц и повторов становится понятно: поэма — гимн лесбийской сексуальности, лесбийской любви вообще и любви к Элис, в частности. Не останавливаясь подробно на стилистике и автобиографичности поэмы, обратимся лишь к эротическому ее аспекту. Словосочетание ‘поднимая живот’ употребляется в относительно небольшой поэме (50 страниц) несколько сот раз (Около 450-ти, по сбивчивым подсчетам автора) и принимает самые разнообразные значения. Несомненно ‘поднимая живот’ — есть движение коитуса, и Гертруда снабжает его соответствующими эпитетами: сильное, желанное, успокаивающее, теплое, возбуждающее и т. п.

Один из любовников описан как «яростный и нежный», другой скрывается под словом «сестра». Пылкие любовники творят спектакль.
Стайн изобретает слова, под которыми легко угадываются Элис, женские сексуальные органы, элементы сексуальных ласк. Набор этих ‘шифров’ невелик. Например, слово cow (корова) может означать эякуляцию и оргазм, выражение lifting belly — кроме коитуса, синоним мастурбации и т. п. Стиль изложения вполне отражает главенствующую роль ‘мужчины’ в половом акте, хотя в самом тексте поэмы, как и в остальных произведениях Стайн подобного рода, символ фаллоса отсутствует.

Насколько приведенная трактовка произведений Гертруды верна? Относится ли она к личной жизни Гертруды и Элис или это обычная проза писательницы-лесбиянки, плод фантазии?

Ответ был получен в начале 80-х годов. Библиотека Бейнике при Йельском университете впервые открыла для публики до того скрытую коллекцию любовных записок, которыми обменивались между собой женщины. Всего их до настоящего времени насчитывается 312, из которых 295 написаны Гертрудой и 17 — Элис. В 1995 году записки были каталогизированы.

Выяснилось, что все годы совместной жизни женщины обменивались любовными посланиями. Хотя даты и не установлены, их временной период начинается предположительно в 1914 году (упоминается медовый месяц) и заканчивается в военные годы (упоминается городок Шамбери́, вблизи которого женщины жили в 1943–1944 годах). Кей Тернер, профессор Техасского университета, отобрала лучшие (по ее мнению) записки и получила право на публикацию (Turner К. Baby Precious Always Shines, St. Martin’s Press. New York, NY. 1999.) Сохранились, по всей вероятности, далеко не все записки, но и имеющихся достаточно, чтобы установить интимный характер их содержания. По образному выражению одного из критиков, в интимных отношениях обе женщины освободились от брони, подавляющей желание, фантазию, нежность и игру.

Записки, часто в поэтической форме, отражают бесконечную любовь и уважение друг к другу, освещают детали их близости. В целом они представляют собой комплекс любовных эротических высказываний и сродни витиеватым любовным строчкам древности. Там есть музыка, ритмика и выражение глубокой преданности партнеров друг к другу.

Прежде всего, подтвердился их статус отношений как семейной пары. Гертруда обращается к Элис ласково, называя ее ‘wifey’ (женушка), но чаще всего уменьшительно-ласкательно: ‘baby precious’ (драгоценная деточка). Токлас называет ее ‘husband’ — (муж).
Например:

Пожалуйста, старайся не забывать, что ты — самый замечательный и необыкновенный муж, которого когда-либо имела трудолюбивая жена.
Любовные обращения пересыпаны нежными метафорами: ‘птичка’, ‘сладость моя’, ‘анютины глазки’ и т. п. В некоторых записках среди строчек с выражением любви и заботы можно найти и свидетельства их обыденной жизни. Вот, уходя поздно спать, Гертруда предупреждает Токлас:
My precious, be careful not                       Моя драгоценная будь осторожна
to slip on the floor downstairs                    He поскользнись внизу на полу
because Basket has been                         Потому что Баскет
hunting slabs of butter every                     Таскал повсюду куски масла
where, oh my baby I love you                    О, моя детка, я так люблю тебя
so and the butter is slippery my                 Масло скользкое а моя
precious baby is all well precious              Драгоценная крошка очень дорога мне
     Y.D. [your darling]                                                  Твоя драгоценная

В записках, написанных наскоро, иногда в спешке, грамматические правила не соблюдены, встречаются ошибки, описки, повторы, искажения слов. Все это вполне понятно.

An incredible sweet wife loved by an incredibly loving husband.
He walked up and down and he did not frown
Not once.
He treated his wifey to have a cow now
At once.
That is what he did.
And now his eyes are closed with sleepiness
And love of his wifey

Поразительно сладостная жена любимая невероятно любящим мужем
Он ходил взад-вперед и не хмурился
Ни разу
Он обращался со своей женушкой так чтобы она имела корову сейчас же
Именно так он и поступил
А сейчас его глаза сомкнулись от желания спать
и с любовью к своей женушке.

Заметим: Гертруда представляется мужчиной, употребляя соответствующие местоимения he, his — он, его. Появилась и уже знакомая нам корова и ‘гуляет’ она почти в каждом из посланий. Вот выражения наугад: «моя драгоценная детка, ты чувствуешь, как за тобой ухаживали, ухаживали, чтобы ты имела корову целиком и полностью», «дитя должна получить сладостную корову, сильную корову, приятную корову, настоящую корову, а не молоко» и т. д. Расшифровав ‘корову’ и другие слова, стайноведы наконец-то смогли понять и смысл многих произведений Гертруды Стайн, прежде представавшими ‘непровариваемыми’ текстами. К примеру, стал ясен смысл зарисовки Когда у жены есть корова с ее повторами и ритмикой как описание коитуса и оргазма.

Послания Элис немногочисленны, как уже указывалось, печатались они на машинке, в отличие от рукописных, сочиненных Гертрудой. В каждой содержатся уверения в любви. Для описания бытовых деталей Элис использовала прозаический стиль. К примеру, одна, рифмованная, написанная по совсем понятному поводу, может трактоваться читателем в зависимости от воображения:

Baby love
Call your dove.
Sheʼs your own
She’s not gone Just quietly waiting
Knowing always sheʼs mating
With her doredown boy
(Элис ради ритма выпустила букву а в слове adored)

Вот приблизительный перевод: «Бэби любовь/ приди к своей ласточке/ она твоя, она никуда не ушла/ терпеливо ждет/ зная, что она всегда совокупляется/ со своим собственным обожаемым мальчиком».

Благодаря этим запискам и наново прочитанным текстам, литературоведы и критики ‘успокоились’: был доказан сексуальный характер союза Гертруды и Элис. Как сказал французский поэт Реми де Гурмон, «целомудрие — самая неестественная из сексуальных аберраций».
Гертруда и Элис их избежали.

0

17

Особенности литературного стиля

Гертруду Стайн иногда называют Матерью Модернизма. Ее проза с бесчисленными повторами и необычной структурой предложений, однако, не есть полная бессмыслица, как иногда воспринимают стайновский модернизм некоторые литературоведы. Или хуже того, уличают в психологической неустойчивости. Стайн использует язык, чтобы выйти за пределы принятых норм в литературе. Другими словами, вместо представления реальности, они сами и есть реальность. Повторяйте несколько раз ее фразы и не удивляйтесь, если вдруг возникнет другое слово или словосочетание. Известны слова Гертруды: «Мои сочинения ясны как муть. Но муть осядет, а чистый поток побежит…».

В подавляющем большинстве произведений Гертруда Стайн отказалась от традиционной техники и практики литературного творчества. Благодаря ее экспериментированию она создала не только свой оригинальный стиль, скорее несколько их, но все они глубоко индивидуальны и неповторимы.

Творчество Гертруды Стайн в последние пятьдесят лет, особенно после выхода в свет ее неопубликованных материалов, постоянно изучается специалистами английского языка и литературы. У нее есть пылкие сторонники и полные сарказма хулители.

Писала ли она ‘потоком сознания’? Писала ли она из ‘подсознательного’? Был ли ее язык языком лесбийства? Был ли он литературным кубизмом?

Гертруду Стайн относили (и относят) то к дадаистам, то к сюрреалистам, то к символистам и т. п. Сама она ни к одному из модных тогда направлений себя не причисляла — она была просто самостью в литературе, по-своему используя всяческие возможности английского языка, хотя техника автоматического письма, своего рода ‘потока сознания’, подобно дадаистам, служила ей вдохновением некоторое время. Действительно, кое-что из ранее написанного Гертрудой Стайн вполне согласуется с фразой Джеймса, ее профессора по учебе в Радклиффе: «Я беру вещи таковыми, как они есть, и они выходят обратно таким же образом, независимо от моего сознания».

Незадолго до смерти Гертруда Стайн написала краткое предисловие к изданию своих избранных произведений: «Как ужасно волнительны были каждое из них в начале, когда они писались, потом напряженное ощущение того, что они несут смысловую нагрузку, затем приходилось в этом сомневаться и затем каждый раз убеждаться, что они действительно понимаемы».

Смысловую нагрузку и в самом деле непросто различить в произведениях Гертруды Стайн. Во многих случаях писательница принимала лингвистические ухищрения, чтобы скрыть свои мысли и сделать прозу непроницаемой.

Принято делить прозу Стайн на две категории: обычную (или простую для чтения) и более трудную, хотя такое деление довольно условно. К ‘простым’ можно отнести произведения, написанные в манере, близкой к реалистической, например Три жизни, Q.E.D, Автобиографию Алисы Б. Токлас, Автобиографию каждого, Париж Франция, Войны, которые я видела. С трудностями понимания этих текстов заинтересованные читатели справляются без больших проблем.

К нелегким для чтения относят произведения, написанные примерно между 1913 и 1933 годами. Их читают исключительно продвинутые читатели, их изучают студенты-филологи, специалисты-литературоведы и, конечно, профессиональные критики.

Если следовать разъяснениям Гертруды, то произведения первой группы написаны ею ради успеха (включая, финансовый) и для широкой аудитории читателей (audience writing, по терминологии писательницы) в отличие от написанных ради выражения собственных мыслей и идей (writer writing). В последнем случае требуется поистине гигантское терпение и умение расшифровать, если удается, задумки писательницы.
Отдавая предпочтение непосредственно стилю, Стайн не проявляла особого пиетета к принятым принципам литературоведения, как-то: наличию конфликта, структуре повествования, пейзажным зарисовкам и т. п. Характер и действия не связаны между собой, события появляются и исчезают без следа.

Первейшим интересом писательницы был сам язык, еще точнее американский английский, и вопрос о том, как в нем можно использовать слова. Проза Гертруды зачастую весьма нерепрезентативна — язык в таких произведениях должен цениться сам по себе. Вместо того, чтобы создавать характеры и разрабатывать фабулу, она использует знакомые лично ей обстоятельства и лица. По почти единодушному мнению стайноведов, все ее произведения исключительно автобиографичны. Ее жизнь и творческая продукция взаимозаменяемы.

Стайн, особенно в начале своего пути, экспериментировала с языком, делая все как бы ‘наоборот’, вступая в противоречие с литературными конвенциями. Она постоянно меняла порядок слов, в результате чего предложение приобретало либо иной, либо двоякий смысл. Некоторые предложения необычно коротки и в результате стали максимами и афоризмами. Они проникли в американский английский язык благодаря емкости выражений и их необычности. Многие даже использовались в свое время в рекламных объявлениях.

Она сознательно сужает словарь, нарушает синтаксис, отбрасывает прилагательные, наречия и пунктуацию — за исключением точек. Её язык обходится чаще всего достаточно простыми приемами обычной речи: повторение, смена ударения и смысла предложения, отсутствие описания и последовательного повествования. Если обычно писатели стремятся продемонстрировать богатство языка, она ограничивалась минимальным набором слов. Ее проза лишена цветистости. Язык во многих случаях, кажется, существует без содержательной нагрузки.
Даже у самых настойчивых читателей многочисленные повторы одной и той же фразы вызывают утомление и досаду. Один из критиков, как бы отвечая на это обвинение, приводит пример из медитации, когда первые минуты скучны, тягучи, но чем дальше она продолжается, тем менее докучной и более интересной она становится.

Стайн же уверена, что повтор концентрирует внимание читателя на сказанном. Нечто подобное используют проповедники в своих лекциях, особенно телеевангелисты (проповедникам надо отдать должное — они повторяют одно и то же предложение несколько раз, тогда как Стайн делает это десятки раз).

Во многих ритмических текстах соседние слова, как и весь набор слов, никак семантически не связаны. Лишь при чтении вслух выявляется единство произношения, ритма или аллитерации.

Идея заключается, по словам Гертруды, в том, чтобы создавать как можно больше грамматических возможностей и подкреплять текст, используя эти возможности как можно чаще, пока не исчерпаешь их, и все-таки продолжать изобретать еще. Конструкция ее предложения и порядок слов для пытливого читателя суть череда нескончаемых каламбуров и игры слов. Ее ‘инквизиторская’ способность чувствовать слова, несомненно, проистекает из ее ‘многоязычия’ — это объясняют венгерские и немецкие гувернантки, чех-учитель, детские и юношеские годы, проведенные в Австрии, США и Франции.

В 1926 году после выступления в Англии критик Гилберт Армитедж один из первых уловил идею писательницы:

Когда мисс Стайн выступала в Церкви Христовой, она разнесла вдребезги парочку нынешних заблуждений о себе. Во-первых, указывая на интерес к ее работам в течение 20 лет, она доказала требующим доказательств, что она — истинный человек творчества, а не шарлатан. Во-вторых, отвечая на один из вопросов, она сказала, что использует слова в их самом обычном или производном значении — свидетельство, что она достаточно чувствительна, чтобы попытаться — в чем некоторые из ее бесстрашных ‘модернистских адептов’ обвиняли — отделить слова от их смысла. Она не страдает деменцией и не какой-то там мистический математик, который пробует путем спорного и произвольного соединения слов создать литературу абстрактного образца (Цит. по статье Barker W. Stein put down hecklers after University lecture, Lost Generation Journal, Winter, 1976.)

В результате беспощадной игры со словами и грамматикой у Гертруды Стайн происходит смешение жанров. Часто названия зарисовок вроде бы не имеют отношения к тексту, а отражают некоторое свойство предмета в заглавии. Либретто Четверо святых в трех актах она называет ‘оперой, которую надо петь’. На самом деле там 27 святых и пять актов. Ни на какое либретто оно не похоже — ни действий, ни выделенных текстов для исполнителей. В детективном рассказе Кровь на полу гостиной так и не узнать, кого убили и кто убийца. Роман Брюси и Вилли на самом деле состоит в основном из диалогов. Ее так называемые пьесы лишены театральной конструкции, описания костюмов, декораций, движений и прочих театральных аксессуаров. Поэмы иногда включают рифмованные строки, иногда нет.

Произведения Стайн не имеют подобных себе в американской литературе. В 1938 году она повторила свое стародавнее утверждение, что люди не меняются от поколения к поколению, за исключением того, как они воспринимают [окружающее] и как видят их самих. В соответствии с этим она использует теорию т. н. «prolonged present», т. е. ‘продолжающегося настоящего’. Все люди неизменны, изменяется разве что окружение (composition, по Стайн), в котором мы живем.

Некоторые лингвисты находят ‘продолжающееся настоящее’ в какой-то степени характерным для американской речи с ее частыми повторениями, причастиями настоящего времени и предложными оборотами. Они полагают, что в 20-х годах она пыталась убедить Андерсона, Хемингуэя и других чаще использовать идиомы, сделав их заметной частью американской речи, и тем самым отклониться от обычной манеры повествования.

Торнтон Уайлдер в предисловии к книге Стайн Четверо в Америке приводит следующий эпизод из лекционной практики писательницы. После одной из лекций на недоуменный вопрос студента, как толковать бессмысленное, по его словам, классическое ‘Роза есть роза есть роза’, Стайн разразилась следующей тирадой, которая во многом проливает свет на ее литературный стиль:

В чем трудность? Просто читайте слова на бумаге. Они на английском. Просто прочтите их. Будьте попроще и вы поймете эти вещи! <…>

А теперь послушайте! Разве вы не замечаете, что это — новый язык, так же произошло с Чосером и Гомером; поэт использует название вещи, но существует ли она на самом деле? Он мог сказать: ‘О, луна’, ‘О, море’, ‘О, любовь’, и луна и море и любовь действительно существовали. И разве вы не замечаете, после того как прошли сотни лет и написаны тысячи поэм, он, используя их, обнаружит, что это просто-напросто износившиеся литературные слова? Волнующая чистота испарилась; они превратились в черствые литературные слова… Поэт должен вернуть эту интенсивность в язык. Мы знаем, что необходимо внести некоторую необычность, иногда неожиданность, в структуру предложения для того, чтобы вернуть жизненность существительному. Но недостаточно быть причудливым. Необычность в предложении должна проистекать от поэтического дара тоже. Вот почему дважды трудно быть поэтом в позднем возрасте.

Теперь. Вам известны сотни поэм о розах, и вы чувствуете кожей, что это не розы; их там нет.

<…> Послушайте! Я не дура! Я знаю, что в ежедневной жизни мы не говорим ‘есть… есть… есть…’. Да, я не дура; но я полагаю, что в этой фразе впервые за много лет в английской поэзии ощущается алый цвет.

Свои взгляды на литературный процесс Гертруда Стайн изложила в нескольких книгах: Сочинение как объяснение, Как писать, Как пишется произведение, Лекции в Америке, Повествование, Что такое шедевры. Не пытайтесь, однако, найти четко изложенные правила или рекомендации в этих книгах. Создается впечатление, что к любому выбранному подходу и анализу сочинений Стайн у нее всегда можно найти подходящую цитату. В этом, как и во всем остальном, она провокативна и уникальна.

Литературный кубизм

По всей видимости, идея мимикрии кубизму возникла у Стайн под влиянием Аполлинера, частого гостя и близкого знакомого Гертруды, неоднократно у нее бывавшего. В 1913 году в книге Les Peintres cubistes он утверждал: «Новые художники не стремятся больше, чем их предшественники, стать геометрами. Но можно утверждать, что геометрия так соотносится с пластическим искусством как грамматика с искусством, писателя». В другой статье он пишет, что идея кубизма заключается в уходе от реалистической живописи для создания «единственных, индивидуальных и весьма открытых для интерпретации произведений искусства. Для художника кубистского направления похожесть больше не важна, потому что все приносится в жертву ради истин, ради требований высшей природы…».

Искусство становится не искусством рисования, а искусством концепта.

Гертруда попыталась в языке скопировать историю модернистского искусства. Ее перестановки слов и синтаксические изменения могут рассматриваться как аналог техники кубизма, которая нарушает перспективу при взгляде на изображенный и узнаваемый предмет. Как и в искусстве, такая техника не только искажает реальность, но и упрощает, делает ‘плоской’ форму произведения, будь то картина или проза. Время и пространство при этом не являются главенствующими категориями.

По мнению критиков, как кубизм реорганизовал визуальное пространство, так и Стайн реорганизовала литературную форму. И как кубизм вынуждает зрителя обращать внимание на композицию в плоскости, так и предложения Стайн всегда привлекают читателя прежде всего языком. Как и современные ей художники-модернисты, Гертруду больше интересовали не новые идеи или тематика как таковые, а новые возможности восприятия написанного.

С такой вот установкой Гертруда и попыталась воплотить идеи кубизма в своей прозе. Она создала литературные зарисовки, назвав их по аналогии с изобразительным искусством Портреты. Всего исследователи до сих пор насчитали около 132. Они несколько различаются по стилю, но во всех подчеркивается настоящее время, повторы и перестановка слов, похожие на повторы графических элементов у кубистов, простой и весьма фрагментарный язык. Подчеркивая влияние Сезанна, Гертруда заимствует у художника идею о том, что каждая одиночная деталь так же важна, как и вся вещь целиком. В Лекциях в Америке она писала: «И затем медленно… я пришла к Сезанну. Яблоки были как яблоки и стулья выглядели как стулья и все это ни с чем никак не было связано». С этим, однако, нелегко согласиться. У Сезанна почти во всех картинах яблоки ‘связаны’ в единое целое присутствием вазы, скатерти, стола и т. п.

Кубистским стиль Стайн можно именовать в том смысле, что набор слов, компоновка фразы (и то, как она слышит эту фразу) сокращают до минимума базовую ее форму. Характерно для ‘портретной’ прозы и отсутствие имен, что придает тексту ощущение абстракционизма, хотя на самом деле Стайн описывает то, что видит.

Вот образец литературного кубизма, к тому же следовавшего принципу продолжающегося настоящего (Портрет Пикассо, 1909):

This one was working and something was coming then, something was coming out of this one then. This one was one and always there was something coming out of this one and always there had been something coming out of this one. This one had never been one not having something coming out of this one. This one was one having something coming out of this one. This one had been one whom some were following. This one was one whom some were following. This one was being one whom some were following. This one was one who was working.

Используя один и тот же набор слов, Стайн, переставляя их, только слегка меняет смысл, подчеркивая и усиливая сказанное в первом предложении. Прочесть приведенный выше абзац и разобраться в нем с точки зрения искусного и преданного читателя кажется приемлемым, хотя и малопривлекательным занятием, но когда таких абзацев свыше дюжины (как в полном тексте), читать портрет становится argumentum admisericordiam — призывом к милосердию!

В рассказе Хемингуэя У нас в Мичигане трудно не заметить черты литературного кубизма Гертруды (курсив мой, И.Б.):

Лиз очень нравился Джим Гилмор. Ей нравилось смотреть, как он идет из кузницы, и она часто останавливалась в дверях кухни, поджидая, когда он появится на дороге. Ей нравились его усы. Ей нравилось, как блестят его зубы, когда он улыбается.
Ей очень нравилось, что он не похож на кузнеца. Ей нравилось, что он так нравится Д. Дж. Смиту и миссис Смит. Однажды, когда он умывался над тазом во дворе, ей понравилось, что руки у него покрыты черными волосами, и то, что они белые выше линии загара. И, почувствовав, что это ей нравится, она смутилась. (Пер. М. Лорие)

Специалисты расходятся в вопросе, в какой степени Гертруде удалось следовать методу и технике кубизма. Профессор Венди Стайнер, тщательно проанализировав тексты Стайн, пришла к выводу, что, несмотря на определенную схожесть в методах исполнения и подходе, портретные зарисовки писательницы не являются в конечном итоге аналогичными кубизму в живописи (Steiner W., Exact resemblance to Exact resemblance: The Literary Portraiture of Gertrude Stein, New Haven, Yale University Press, 1978.)

Языковые игры

Стараясь сосредоточить внимание читателя, Гертруда насыщает предложения игрой слов. Текст становится интересным для чтения и приобретает юмористический оттенок. Особенно характерен детективный рассказ Кровь на полу столовой.

Вот выбранные наугад строчки из первых же страниц рассказа.

• After a while everybody went away that is to say nobody did stay who was not living there any way in the country house anyway.
• Mind with her mind, she withered with her mind.
• In a hotel one cooks and the other looks…
• But they said. She is dead was found dead, and not in her bed.

А вот и целиком стихотворный абзац оттуда же

In this way one day she tried to find the night beside and when
she tried to find the night beside, she cried.

Полюбуйтесь на такую фразу:

And so the whole account in count and county. Forgive forget,
forewarn foreclose foresee, for they may they be met to bait

А это пример аллитерации из портрета о Вирджиле Томсоне:

Which is a weeding weeding a walk walk may do done delight does in welcome

Рената Стендаль приводит анализ стихотворной поэмы Сузи Асадо[Stendhal, R. ed., Gertrude Stein in Words and Pictures. Chapel Hill: Algonquin Books, 1994].

Первый куплет звучит так:

Sweet sweet sweet sweet sweet tea.
Susie Asado
Sweet sweet sweet sweet sweet tea.
Susie Asado
Susie Asado which is a told tray sure.

Знающие английский язык, прочитав текст подряд несколько раз, несомненно, уловят ритмичные звуки танца фламенко. Поэма и написана в 1913 году во время пребывания женщин в Испании. Первые четыре строчки переводятся легко, хотя смысл не ясен:

Сладкий сладкий сладкий сладкий сладкий чай
Сузи Асадо
Сладкий сладкий сладкий сладкий сладкий чай
Сузи Асадо
А последняя строчка? Буквальный перевод:
Сузи Асадо которая есть сказанный поднос верно.

Что с этим делать? В окончании первой строчки, если читать быстро, слышится sweetie — сладость моя, дорогая, любимая. А tray sure по звучанию напоминает treasure — богатство. Тогда куплет можно переписать как

Sweet sweet sweet sweet sweetie.
Susie Asado
Sweet sweet sweet sweet sweetie.
Susie Asado
Susie Asado which is a told treasure.

Все становится на место. В дополнение к ‘открытию’ Ренаты Стендаль читатель может заменить told на gold и тогда последняя строчка, а с ней и весь куплет приобретает смысл и очарование: Сузи Асадо — золотое богатство.

А имя? Susie Asado — you see as I do — еще одно предположение.

Насколько правомерна такая трактовка? А вот это и есть другое проявление стайновского стиля, открытое для интерпретации. Впрочем, знакомые с текстами Гертруды охотно согласятся с этой трактовкой. Чего стоят, например, такие стайновские находки как знак & (ampersand) — am per se and, nuisance — new sense и т. п. В одном из текстов Стайн прелестно зашифровала фамилию Хемингуэя: He mingled with a way — Heming [led with a] way.

В начале 1946 года Гертруда Стайн дала так называемое Трансатлантическое интервью Роберту Хаасу. Поскольку надежной коммуникации еще не существовало, Хаас отослал вопросы Гертруде, а она записала ответы и отослала обратно в Америку через посредника.

В этом длинном, не всегда понятном интервью примечателен следующий отрывок:

Я вскоре поняла, что не существует такой вещи, как писать их [слова] бессмысленно. Невозможно соединять их без смысла. Я предпринимала бесчисленные усилия писать слова без смысла и нашла это невозможным сделать. Всякое человеческое создание, предавая слова бумаге, должен придать им смысл.

Что это? Запоздалое признание в ошибочности прежних инноваций? Или все-таки следует продолжать анализ и искать скрытый смысл в ее произведениях?

Прошло больше 65 лет со дня смерти Гертруды Стайн. Дискуссии о ее творчестве не прекращаются, симпозиумы, диссертации, аналитические статьи множатся. А читательские ряды? Скользкий вопрос. Дадим и уклончивый ответ — никакой статистики нет. Можно только утверждать, что творчество Гертруды Стайн являет собой величайший парадокс в литературе XX века — она один из самых знаменитых, самых изучаемых и, однако ж, один из самых мало читаемых широкой публикой писателей.

0

18

О политических симпатиях и еврействе Гертруды Стайн

В 2010 году в Филадельфии открылся великолепный музей Истории американского еврейства. Среди портретов знаменитых американцев еврейского происхождения висит и портрет Гертруды Стайн. И вроде бы занимает законное место. Тем не менее, находится существенное число людей, которые ставят под сомнение правомерность присутствия ее портрета в музее.

В 1995 году в среде почитателей писательницы и стайноведов разразилась буря: в небольшом израильском политическом журнале Натив появилась заметка-интервью шведского ученого Густава Хендрикксена, бывшего члена шведского комитета по присуждению нобелевских премий. Критикуя решения нобелевского комитета, присудившего премии Ицхаку Рабину, Шимону Пересу и Ясеру Арафату, престарелый профессор, преподававший когда-то Библию в университете города Уппсала, упомянул и Гертруду Стайн. По его словам[См. J. Mahler, How Gertrude Stein Sought Nobel Prize for Hitler, Forward. New York, NY. Feb.2. 1996.], Гертруда возглавила в 1938 году кампанию по присуждению Адольфу Гитлеру Нобелевской премии мира, обратившись за поддержкой к ряду знакомых интеллектуалов. Комитет якобы отверг это предложение вежливо, но твердо. Никаких доказательств в подтверждение своих слов ни профессор, ни журнал не привели. На сайте Комитета (http://www.nobelprize.org) в базе данных имя профессора Хендрикксена не числится. В анналах Нобелевского комитета обращения Гертруды Стайн также не зарегистрировано. Имеется лишь обращение члена шведского парламента Е. Брандта в 1939 году, предложившего (в знак протеста против политических дебатов в Швеции) и тут же отозвавшего кандидатуру Адольфа Гитлера. Скорее всего, преклонного возраста профессор Хендрикксен (в период интервью он находился в доме престарелых) что-то напутал, да и журналист мог поместить непроверенные факты.

Нигде и никем слова Хендрикксена не подтверждены, никто и нигде не упоминал инициативы Гертруды. Да и маловероятно, чтобы она могла предпринять подобного рода действия — она знала свое место: одно дело царствовать в парижском салоне на улице Флерюс, 27, другое — затевать политические кампании, которых она всегда сторонилась. И уж наверняка нашлись бы адресаты, к которым Гертруда обращалась.
Статуя закачалась, но не свалилась, общественность успокоилась. Однако, заявление Хенрикксена побудило к дальнейшему розыску и… последовал очередной скандал. В газете Нью-Йорк Таймс Мегэзин от 6 мая 1934 года обнаружилась статья журналиста Лансинга Уоррена, который приводит слова, сказанные ему Гертрудой Стайн: «Я считаю, что Гитлер заслуживает [нобелевской] премии за мир, потому что он удаляет все элементы соперничества и борьбы в Германии. Изгоняя евреев, а также демократические и левые элементы, он удаляет все, что подстрекает к подобным действиям».

Вот так! Не более и не менее. Журналист не приводит никакого объяснения сказанному, все просто и буднично. И ни опровержения, ни разъяснения не последовало! Конечно, надо иметь в виду, что в 1934 году имя Гитлера было популярно в большинстве стран мира, особенно в Соединенных Штатах Америки. Никто не верил (или не хотел верить и видеть) в начавшуюся антисемитскую кампанию в Германии.
Голоса специалистов-стайноведов разделились. Большинство не решилось развенчивать литературную икону и поспешило заявить, что слова Гертруды, несмотря на ее запутанную политическую позицию, следует рассматривать не иначе как черный юмор, нечто вроде иронии или сарказма. Действительно, наделив фразу звуковой интонацией, можно изменить смысл сказанного, но возможную иронию не упоминает ни журналист, ни сама Гертруда.

Оправдательные изыски вроде ‘черного юмора’ звучат неубедительно. Возможно, до самой Америки информация о событиях в Германии еще не дошла, но Франция и Париж в те годы открыли границу и служили прибежищем для начавшегося потока немецких евреев и антифашистов, бежавших от преследования нацистских властей. Вставив в интервью фразу «изгоняя евреев», она тем самым продемонстрировала, что прекрасно знала, что происходило у соседей. Тут уж здравому человеку не до иронии. Да и не заметить этого Гертруда, хоть и жившая по полгода в сельской местности и без радио, но регулярно читавшая газеты, не могла. Элис Токлас в Поваренной книге, выпущенной в 1954 году, как бы мимоходом открывается: «Это случилось в 1936 году, и мы уже знали странного (! И.Б.) Гитлера». Вполне понятна реакция возмущенного рецензента на книгу Стайн Войны, которые я видела, написавшего в газете Нью-Йорк Таймс: «Неужто мисс Стайн так никогда и не видела в Париже, начиная с 1933 года, ограбленных, избитых, измученных беженцев? Где же были глаза мисс Стайн, те глаза, которые смогли безошибочно распознать значимость Пикассо?»

Пиетет, высказанный Гертрудой Стайн германскому канцлеру, подтверждается и рядом других свидетельств.
Джеймс Лафлин, американский писатель и журналист, продолжительное время гостил у Гертруды в середине 1930-х годов, примерно в то же время, когда бралось приведенное выше интервью:

Когда на выходные дни из Парижа приезжал Бернар Фей, тогда-то по-настоящему и начинались дискуссии. Два старых приятеля знали друг друга настолько хорошо, что могли соревноваться, подтрунивая над интересами и увлечениями другого. Их дуэт доставлял истинное удовольствие. Элис и я всегда внимательно слушали. Но обмен мнениями, который довелось подслушать однажды под вечер, причинил мне беспокойство. Они беседовали о Гитлере, говорили о нем как о великом человеке, сравнимом разве что с Наполеоном. Как такое могло произойти? Преследование фюрером евреев к тому времени уже широко освещалось во Франции. Мисс Стайн была еврейкой, а Фея чуть не убили боши. Я не мог поверить такому странному разговору. Но позднее все прояснилось, особенно касательно Фея[См. J. Mahler, How Gertrude Stein Sought Nobel Prize for Hitler, Forward. New York, NY. Feb.2. 1996.].

Анализ самой обширной и доверительной переписки Гертруды с Ван Вехтеном ничего в опровержение сказанного Ленсингу Уоррену обнаружить не смог. А вот в подтверждение стоит упомянуть открытку, посланную Ван Вехтену в конце мая 1936 года. И что же она выбрала? Открытку с изображением Der Volkskanzler Adolf Hitler — народного канцлера Адольфа Гитлера! Видимо, зная ее пристрастие к фюреру, Торнтон Уайлдер в начале сентября 1935 года послал из Австрии, еще до аншлюса, похожую открытку с изображением Unser Volkskanzler Adolf Hitler.

Американский писатель и публицист Джеймс Лорд приводит слова рассерженного и недоумевающего Пикассо, сказанные им в 1945 году: «Гертруда — настоящий фашист. У нее всегда была слабость к Франко. Представляешь! И к Петэну тоже. Знаешь, она писала речи Петэну. Можешь вообразить такое? Американка. Да еще еврейка»[Lord J. Six Exceptional Women: Further Memoirs. Farrar, Straus and Giroux, New York, NY, 1994.].

Разумеется, ‘фашист’ уж чересчур сильно сказано по поводу ‘слабости’ к генералиссимусу, но негодование французского испанца-коммуниста вполне объяснимо. История, впрочем, зарегистрировала немало евреев, совершивших куда больший грех — например, служивших Гитлеру или бывших злостными антисемитами. Гертруда не была антисемиткой, не скрывала своего происхождения. Впрочем, и не афишировала тоже, что в предвоенной и особенно военной Франции к добру не приводило.

Нельзя согласиться и с теми, кто называет ее предательницей. Она никого не предала, из-за нее никто не погиб. Да, она дружила со многими французами правого толка. Да, она помогала Петэну, переводя его речи, но вреда эти переводы никому не нанесли. Не повлияли они и на американо-французские отношения. Впрочем, и большая часть французов относилась к Петэну с пониманием и поддержкой.

Если не появится каких-то иных доказательств, что вряд ли произойдет, утверждения и расхожие слухи о том, что Стайн номинировала Гитлера на премию мира или предпринимала какие-либо шаги в этом направлении, можно считать полным вымыслом. Это, однако, не меняет того факта, что вождь нацистов, стремившийся к истреблению евреев, пользовался, во всяком случае одно время, в 1934–1935 годах, симпатией еврейки Гертруды Стайн. Но никаких действий по номинации его на Нобелевскую премию она не предпринимала.

Еврейкой же Гертруда была разве что по рождению. Ни в религиозном (к примеру, посещение синагоги), ни в политическом (участие в еврейских организациях), ни в этническом (соблюдение праздников или использование рецептов еврейской кухни) отношении ее к еврейскому этносу причислить трудно.

Гертруда нигде не упоминает об антисемитизме в школьные годы. Лео более откровенен: «Я настрадался от еврейского комплекса, от ощущения того, что я — еврей. <…>. Я был единственным еврейским мальчиком в классе»[Journey into self: being the letters, papers, and journals of Leo Stein Crown Publishers, New York, NY 1950.]. Лео всегда считал ассимиляцию единственным и необходимым решением еврейской проблемы. Неудивительно, что сестра вторила ему. Двадцатидвухлетней студенткой колледжа в Радклиффе она представила эссе под длинным названием Современный еврей, который отказался от веры своих отцов, может в разумных пределах и постоянно верить в изоляцию[108]. Эссе со всей очевидностью демонстрирует познания Гертруды и в Библии и в еврейских традициях — результат ее воспитания. Смысл статьи сводится к двум аспектам еврейской жизни, дихотомии ее еврейского миропонимания: одной стороной, обращенной к обществу, среди которого евреи находятся, и другой — внутренней, направленной к иудаизму. По мнению Стайн тогдашнего образца, ассимиляция как внешняя сторона жизни вкупе с агностицизмом, когда «иудаизм не есть символ веры, а религия стремления к достижениям», вполне приемлема. Внутренняя же сторона еврейской жизни не должна допускать смешанных браков, т. е. евреи должны жить в изоляции, сохраняя тем самым еврейскую расу от исчезновения. Под расой, по всей видимости, Гертруда понимала нечто вроде еврейской ‘общности’. Гертруда отвечает ‘да’ на все вопросы, касающиеся несоблюдения [выделено мною, И.Б.] еврейских правил, традиций и вероучения: при этом она полагает, можно оставаться евреем.

И в шутку и всерьез можно подытожить эти слова следующим образом: Гертруда исполнила сказанное в 1895 году в точности: отмела всякую внешнюю связь с еврейством, т. е. ассимилировалась, и «женилась» на еврейке, соблюдая изоляцию! Призыв в конце статьи «Пусть иудаизм означает единство людей, образующих между собой братство…» в течение последующих лет для себя она исключила.

После Первой мировой войны Гертруда однажды вернулась к проблемам еврейства и, в частности, к созданию еврейского государства. Свои тогдашние мысли она изложила в небольшой работе-эссе Грезы сиониста, датированной 1920 годом[109]. Эссе состоит из 16 строк, содержание его местами довольно туманно, и трактовать его можно по-разному. Речь, безусловно, идет о возникшем после войны 1914–1918 годов движении за создание еврейского государства. И на этом фоне Гертруда заявляет в предпоследней строчке: «Я не хочу отправляться в Сион». И еще одна фраза оттуда, эхо ранней Гертруды: «Иудаизм должен определяться религией». Можно понимать эту фразу и так: если не исповедуешь иудаизм, то не можешь считаться евреем.

Она отстранилась от еврейства и в своих произведениях. Один из литературоведов высказался таким образом: «Если вы сможете найти еврейство у Стайн, вы сможете найти его везде».

Линда Вагнер-Мартин указывает, что имевшиеся в черновиках романа Становление американцев прилагательные ‘еврейский’, ‘еврейская’ Гертруда в процессе правки постепенно заменяла на ‘германские’. Так же она поступила и с именами, так что к концу работы над романом в тексте едва ли остались ощутимые сведения о том, что речь идет о еврейских семьях[110].

Такая необъяснимая позиция писательницы удивила многих ее современников. В письме к Александру Вуллкотту в сентябре 1933 года Торнтон Уайлдер, тогда еще лично не знакомый с Гертрудой Стайн, спрашивает:

Говоря о Фее, я вспомнил о его лучшем друге — Гертруде Стайн. Я полагаю, ты прочел Элис Б. Токлас. Так вот, Гертруда Стайн — крупная, спокойная, приятная дама, не так ли? Не предубежденная, не обращающая внимания на мнение остального мира — будь оно хорошим или плохим. ТОГДА: Почему она никогда не упоминает, что она или Мисс Токлас — еврейки? И почему в той куче страниц, которые я оказался в состоянии осилить из 1000 — страничного произведения («первая великая книга, написанная в будущем») Становление американцев, она не упоминает, что семья, которую она анализирует в таких деталях, есть семья еврейская. И почему, присваивая фиктивную фамилию для своей семьи, она придумывает такую, которую едва ли можно назвать еврейской[Письмо Т. Уайлдера Александру Вуллкотту от 16 сентября 1933 года. Papers of Alexander Woollcott, Houghton Library, Harvard University, Cambridge, Massachusetts.].

Публично, как говорилось выше, Гертруда от еврейства не отказывалась. Случайные упоминания, даже проблески гордости за принадлежность к еврейству можно найти в переписке. Например, в одном из писем к своим приятелям, супругам Эбди, она с удовольствием сообщает, что Пикассо назвал ее «настоящей еврейской матерью»[G/Stein to R & D. Abdys (April 15, 1938). Gertrude Stein and Alice B. Toklas Collection, Yale Collection of American Literature, Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Box 9, file 99, letter № 13.]. Известно выражение Гертруды: «Евреи произвели на свет трех оригинальных гениев: Христа, Спинозу и меня».

Вирджил Томсон, хорошо знавший Стайн, уделил ее еврейству страничку в своих воспоминаниях[Thomson V. Virgil Thomson A. A. Knopf, NY, 1966.]. Упоминая евреев, с которыми у Стайн сложились теплые отношения, он перечисляет франкоязычного поэта Тристана Тцара — румынского еврея, одного из основателей дадаизма («как двоюродный брат»), скульпторов Джо Дейвидсона и Жака Липшица и др. При этом он добавляет: «[она] не чувствовала себя солидарной с еврейством. <…>. И хотя хорохорилась, называя себя ‘плохой еврейкой’, во всяком случае, не представлялась христианкой».

В своей книге Les Precieux Бернар Фей уделил дружбе с Гертрудой отдельную главу, символично назвав ее Запах розы[Fay В. Les Precieux. Librairie Academique Perrin, Paris, 1966.]. Рассказывая о совместных долгих прогулках и происходивших одновременно дискуссиях, он особо выделяет один момент. Гертруда повернулась к нему, посмотрела прямо в глаза и сказала: «Выложи правду, Бернар, признайся, ты чересчур умен, чтобы не быть евреем». Фей пытался убедить ее в обратном, но безуспешно.

Нечто подобное вспоминал и близкий друг Гертруды Ван Вехтен. Она искала еврейские корни у родителей Авраама Линкольна, что, по ее словам, прояснило бы многое в его карьере[Kellner B. Baby Woojums in Iowa. Books at Iowa 26 (April 1977).].

Сэмюэль Стюард оставил любопытное свидетельство — разговор с Гертрудой Стайн, где явственно ощущается латентный отзвук комплекса неполноценности, именно еврейской. Американец Стюард пожаловался, что ему не удавалось наладить контакт с британцами. Гертруда объяснила, что наличие у него шотландской крови делает его в глазах британцев полукровкой, вроде безродной дворняжки. «Высшие классы, — пояснила Гертруда, — и относятся к тебе как к таковому. А низшие классы рассматривают тебя стоящим на низшей по сравнению с их высшим классом ступени». И продолжала:

… У меня прошлое ортодоксальной еврейки, и я никогда не скрывала этого. Когда я отправилась в Англию читать лекции в Кембридже, я прекрасно провела время там, потому что никто не ожидал от меня быть кем-то иным, как еврейкой[S. Steward. Dear Sammy: Letters from Gertrude Stein and Alice B. Toklas, Houghton Mifflin, Boston, 1977.].

Изменилось ли мировоззрение 70-летней Гертруды после Второй мировой войны, можно только догадываться. Но, по всей видимости, кое-что можно выяснить по последним книгам Франция, Париж и Войны, которые я видела — и в последней заметке Рассуждения об атомной бомбе.

В книге Войны, которые я видела[G. Stein. Wars I have seen. Random House, New York, 1945.] она впервые и открыто касается темы преследования евреев, включая упоминание о деле Дрейфуса. Стайн как бы невзначай рассказывает о случае с еврейской женщиной, хорошо известной в парижской среде. При начавшемся преследовании евреев в Париже она с семьей скрылась в Шамбери́. Когда же немцы полностью оккупировали Францию и евреев заставили иметь специальную отметку в документах, женщина явилась в префектуру с просьбой занести этот ‘факт’ (выражение Гертруды) в ее удостоверение. Префект отказался удовлетворить просьбу, поскольку она не смогла представить доказательства своего еврейства! «Таким было большинство французских чиновников», — заключает Гертруда, тем самым предоставляя читателю верить, что в противном случае она сама пошла бы в префектуру. Но посмотрим, как она объясняет причину преследования евреев:

В мире всегда существовало огромное стремление к пассионарности[Стайн использует слова publicity, что в данном контексте можно перевести как пассионарность.], и те, кто преуспевал лучше, обладал лучшими инстинктами к достижению известности, у тех появлялась большая вероятность оказаться преследуемыми, и это вполне естественно (курсив мой, И.Б); здесь, я думаю, и кроется первопричина притеснения избранного народа.

То есть, евреи сами виноваты — сидели бы тихо, ассимилировались, и все было бы в порядке.

Имя Гитлера часто приводится в упомянутой выше книге и, как обычно, одновременно с Наполеоном, старые увлечения не отмирают легко. Однажды для него даже нашлось слово ‘чудовище’. Пытаясь изменить впечатление у тех, кто обладает хорошей памятью и помнит ее оценку довоенного Гитлера, Гертруда отсылает читателя к эпизоду 1935 года. Тогда, во время многолюдного обеда у них дома, она якобы предсказала намерение Гитлера разрушить Германию, поскольку он — австриец, а австриец в сердце своем несет ненависть к Германии.

Трудно избежать резкой оценки подобного высказывания 70-летней женщины, полностью оторванной от реальности.

* * *

Благосклонность, проявленная Гертрудой к Гитлеру в 30-е годы, есть результат полнейшей ассимиляции и крайне правой позиции писательницы в вопросах политической власти. Она была республиканкой, не одобряла Новый курс Рузвельта, равно как и всю его политику, боялась социалистов и коммунистов. Политику Рузвельта считала патерналистской[В 1937 году Гертруду посетил тайный осведомитель и оставил запись: «она, кажется, не настроена националистически, но противница Рузвельта». Цит. по В. Will. Unlikely Collaboration. Columbia University Press, New York, 2011].

Интеллектуалов не следует допускать к управлению государством: «У них ментальный перекос». Стайн полагала, что интеллектуалам мешают их интеллект, идеи и теории, тогда как при управлении в практической деятельности следует руководствоваться инстинктом: «Лучшими руководителями являются люди, следующие своим инстинктам, а в демократиях это еще более необходимо, чем где бы то ни было». Признавая за ‘саксонским’ элементом стремление к доминированию, она находила истинными демократиями лишь Америку и Францию. И далее: «Что важно, так это соревнование, борьба, интересы, активность, которая заставляет людей жить и получать удовлетворение в соответствии с инстинктами, которые наилучшим образом обеспечивают эмоционально благоприятную атмосферу для каждого индивидуума. Возведение Китайской стены всегда плохо. Протекция, патернализм и подавление естественных поступков и соревнования ведут к скудоумному существованию и стагнации. Это верно в политике, литературе и искусстве».

В 1940 году, когда пал Париж, она писала: «Сколь много я ни напишу, этого будет недостаточно, чтобы подчеркнуть, насколько важно быть консервативным, хранить традиции, чтобы быть свободным. Свобода и эмоциональность в искусстве вполне уживаются с консерватизмом в политической жизни»[G. Stein. Paris France. Charles Scribner’s Sons. New York. 1940.]. Война не изменила ее мнения. Свою длинную тираду касательно иммигрантов в книге Войны, которые я видела она заканчивает следующим утверждением:

Натурализация — глупость <…> Пусть у них [иммигрантов] будут все права на проживание в стране, право на труд, на все удовольствия, предоставляемые этой страной, но не право стать гражданином. Гражданство есть право по факту рождения и должно оставаться таковым.

В коротеньком эссе Размышления об атомной бомбе, написанном в 1946 году, сразу же после атомной бомбардировки Японии, обнаруживается та же индифферентность перед неизбежным: «Меня спросили, что я думаю об атомной бомбе.
Я ответила, что не обнаружила у себя никакого интереса к этому. <…> Существует столь многое, чего следует бояться, так что за прок беспокоиться об этом».

Тексты, указанные выше, отмечены переменчивостью рассуждений. И если попытаться найти общий знаменатель для них, то на ум придет слово безразличие — скрываемое или истинное. Да еще вызванная войной «волнительность». Гертруда как автор наблюдательна и тщательна в деталях при описании войны, но избегает своего ‘присутствия’ в ней, воздерживаясь от характеристики, оценки или какого-нибудь заключения. Ничто для нее не важно, просто «повседневная жизнь и земля, питающая их и защищающая от врагов». В одном месте проскальзывают слова надежды: «Возможно, эта война заставит поколения быть более разумными».

Политическая мешанина всегда приводит к противоречиям. Ратуя за сильную власть и одобряя Гитлера, Гертруда на минуточку ‘забывала’, что нацистские законы запрещали не только современное искусство (‘дегенеративное’, по их определению), но и гомосексуализм. Следуя инстинкту и мнению Гертруды, человечеству, наверное, надлежит презирать сексуальные меньшинства, хотя бы из-за их ‘нетрадиционности’. Однако она не только находила нормальным лесбийство в своей личной жизни, но и привечала людей с нестандартной сексуальной ориентацией. Среди ее близких друзей немало гомосексуалистов: художник Челищев и его друг Таннер, писатели Сэмуэль Стюард и Торнтон Уайлдер, композитор Вирджил Томсон и др. Гертруда стала одной и едва ли не первой из весьма малочисленной группы американских писателей, которая открыто устанавливала контакты с чернокожими американцами-интеллектуалами в годы неприкрытого и массового расизма. Уже упоминалась ее дружба с Полем Робсоном. Ричард Райт, известный американский писатель-негр, неоднократно писал о дружбе со Стайн и ее влиянии на свое творчество. Он признал это открыто и на конгрессе американских писателей в 1937 году. Когда Райт переселился во Францию в 1946 году, Гертруда и Элис, обе были членами комитета, организовавшего его прием. Можно вспомнить и приглашение певцов-негров для исполнения ролей в опере Томсона-Стайн Четверо святых и т. п.

Противоречивой она была, таковой и сохранится в истории литературы. А ее портрет пусть остается в музее американского еврейства. В конце концов, она была американкой, еврейкой и, чего тоже не отнять, знаменитой.

+1

19

Иллюстрации
Дети Стайн. Слева направо: Гертруда, гувернантка-венгерка, Берта, Саймон, учитель-чех, Майкл: лежит Лео
http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973239/i_001.jpg/0

Гертруда и Лео. Кембридж, Массачусетс, 1897

http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973239/i_002.jpg/0

Студентка университета Джонса Гопкинса. Балтимор, конец 1899

http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973239/i_003.jpg/0

Лео Стайн во дворе на улице Флерюс, 27. Около 1905 года

http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973239/i_004.jpg/0

Семья Стайн в Париже, 1907 Слева направо: Лео, Гертруда, родственница Стайнов — Тереза Еленко, Сара (Салли), Майкл; стоит впереди Аллан — сын Майкла и Сары

http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973239/i_005.jpg/0

Гертруда за микроскопом, 1901 год

http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973239/i_006.jpg/0

Выпуск медицинского факультета Джонса Гопкинса 1903 года. Гертруда третья справа в верхнем ряду

http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973239/i_007.jpg/0

Элис Токлас в начале 1900-х годов

http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973239/i_011.jpg/0

Элис незадолго до приезда в Париж
http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973239/i_012.jpg/0

Стены квартиры на улице Флерюс, 1907 На верхней фотографии видна картина Пикассо «Девочка на шаре», приобретенная Иваном Морозовым в 1913 г. Картина ныне находится в Музее изобразительных искусств имени Пушкина в Москве

http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973240/i_014.jpg/0
http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973240/i_015.jpg/0

Одна из диаграмм характеров, разработанных Стайн в процессе работы над романом «Становление американцев»

http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973240/i_016.png/0

Париж, 1914 г.
http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973240/i_017.jpg/0

Гертруда и Элис в Венеции. 1908 г.
http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973240/i_018.jpg/0

Гертруда за рулем «Тетушки», приспособленной под грузовик Красного Креста. Слева стоит Элис. Предположительно 1917 г.
http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973240/i_019.jpg/0

Среди медицинского персонала больницы в Ниме, 1918 г.
http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973240/i_020.jpg/0

1922 г.
http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973240/i_021.jpg/0

Прибытие в Нью-Йорк. 24 октября 1934 г.

http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973240/i_029.jpg/0

С Ван Вехтеном в Америке. 1934 г.

http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973240/i_030.jpg/0

Спокойное лето в Билиньине. 1938 г.

http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973240/i_036.jpg/0

С Элис, незадолго до смерти. 1946 г.

http://www.litmir.co/BookBinary/189757/1389973240/i_037.jpg/0

+1

20

Краткая хронология жизни Гертруды Стайн
1874, 3-го февраля Гертруда Стайн родилась в Аллегейни, штат Пенсильвания, пятым и последним ребенком в семье Амелии и Даниеля Стайн. До нее родились и выжили Майкл (1865), Саймон (1867), Берта (1870) и Лео (1872).
1875 Семья Стайн переезжает в Вену, Австрия.
1877,30 апреля Элис Бабетта Токлас родилась в Сан-Франциско, штат Калифорния.
1878 Стайны переезжают в Пасси, пригород Парижа.
1879 Семья Стайнов возвращается в Северную Америку, в Балтимор.
1880 Семья оседает в Окленде, штат Калифорния. Там Гертруда посещает школу.
1888 Умирает Амелия Стайн. Лео и Гертруда посещают среднюю школу (1 год).
1890 Семья Токлас переезжает в Сиэттл, штат Вашингтон, несколько лет спустя возвращается в Сан-Франциско.
1891 Умирает Даниель Стайн. Майкл, старший из детей, принимает на себя заботу об оставшихся детях.
1892 Гертруда перебирается жить в Балтимор, штат Мериленд, к родственникам матери.
1893 Гертруда поступает в филиал Гарвардского университета (позднее известный как Радклифф колледж), находящийся в Кембридже, штат Массачусетс. Там уже учился ее брат Лео.
1895 Лео Стайн совершает кругосветное путешествие со своим двоюродным братом Фредом Стайном.
1896 Гертруда отправляется в Европу, где проводит время с Лео и той же осенью возвращается в Америку.
1897 Гертруда поступает на медицинское отделение университета Джонса Гопкинса.
1898 Получает степень бакалавра, сдав задолженность за колледж.
1902 Оставляет учебу на последнем курсе университета, не получив диплома.
1902–1903 Гертруда путешествует по Европе. Проводит длительное время в Лондоне. Из Лондона возвращается в Америку. В конце концов она поселяется в Париже, где окончательно обосновался Лео.
1904 Семья старшего брата Майкла переселяется из Америки в Париж.
1903–07 Гертруда с братом обживают квартиру на улице Флерюс, 27. Начало серьезной писательской деятельности Гертруды. Начало совместного коллекционирования картин Сезанна, Матисса, Пикассо и др. Весной 1905–1906 года Пикассо создает известный портрет Гертруды Стайн.
1907 Элис Токлас вместе с подругой Гарриет Леви приезжает в Париж. Встреча с Гертрудой 8 сентября 1907 года.
1908 Вся семья Стайнов проводит лето на вилле Барди в Фьезоле, вблизи Флоренции. Недалеко от них на вилле Риччи отдыхают Элис и Гарриетт. Гертруда и Элис признаются друг другу в любви.
1908–09 Первая публикация — сборник Три жизни в издательстве Графтон Пресс (США).
1910 Элис поселяется на улице Флерюс вместе с Лео и Гертрудой.
1912–1913 Гертруда и Элис отдыхают в Испании.
1913, февраль Выставка модернистов в Нью-Йорке. Публикация словесных портретов Пикассо и Матисса, написанных Гертрудой. Статья Мейбл Додж в журнале Art and Decoration о творчестве Стайн.
1913 Раскол между Гертрудой и Лео достиг финальной стадии. Лео переезжает в Сеттиньяно, Италия, вместе со своей любовью Ниной Озиас.
1914, март В Нью-Йорке опубликованы Нежные почки.
1914 Начало Первой мировой войны застает женщин в Лондоне. Возвращение в Париж откладывается до октября.
1915–16 Гертруда и Элис проводят время на Майорке. Они скрепляют свой союз. В произведениях Гертруды появляются ярко выраженные элементы эротики.
1917–18 По возвращении в Париж Гертруда и Элис принимают участие в добровольной работе Фонда по оказанию помощи пострадавшим в войне.
1919, Май Женщины возвращаются в Париж после работы в Перпиньяне, Ниме и Эльзасе.
1921 Знакомство с Шервудом Андерсоном.
1922 Знакомство с Эрнестом Хемингуэем.
1922–1923 Пребывание в Сан-Реми.
1921–1930 Гертруда продолжает писательскую работу, пополняя свою библиографию, хотя печатается мало. Они с Элис окружают себя талантливой творческой молодежью, создав литературно-художественный салон, широко известный в Париже.
Обе проводят лето в поселке Билиньин, на юге Франции. В конце 1929 года арендуют там дом.
1930 Гертруда и Элис создают собственное издательство Плейн Эдишн и начинают печатать произведения Гертруды.
1932 Написана Автобиография Элис Б. Токлас. Изданная в Америке в 1933 году книга становится бестселлером.
1934, 8 февраля Премьера в Хартфорде, штат Коннектикут, оперы Четверо святых в трех актах, музыка к которой написана Вирджилом Томсоном в конце 1920-х годов.
1934, октябрь — май 1935 Лекционный тур по Америке, прошедший с большим успехом.
1936 Лекции в Англии в университетах Кембридж и Оксфорд.
1937 Переезд с улицы Флерюс на улицу Кристин.
1938 Смерть Майкла Стайна в Сан-Франциско.
1939–44 С началом войны пара проживала в Билиньине, а после полной оккупации Франции — в соседнем городке Кулоз.
1944, декабрь Возвращение в освобожденный Париж.
1945, июнь Гертруда и Элис совершают поездку по Германии, встречаясь с американскими солдатами.
1946, 27-го июля Смерть Гертруды в Американском госпитале в Нейи. Похороны на кладбище Пер-Лашез 22 октября.
1947, 29 июля Смерть Лео Стайна.
1946–67 Элис Токлас живет в Париже, посвятив себя целиком литературном наследию Гертруды Стайн. Публикует три книги и ряд статей.
1967, 7-го марта Смерть Элис Б. Токлас.

+1


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Документальная литература » Жизнь и время Гертруды Стайн (Илья Басс)