Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Рассказы и повести » Тверской бульвар.


Тверской бульвар.

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

... и когда Он догонит меня, повернёт за плечо и негромко спросит, глядя в мои глаза тёплым и светлым взглядом:"Что видел ты, смертный,  за свою долгую и нелёгкую жизнь?". Я отвечу. Не задумываясь.
"Однажды невероятно тёплым декабрьским днём, среди серых деревьев бульвара, но под колокола...под колокола Иоанна Богослова я видел любовь. Я видел Любовь твою, Господи!"
....и пора было расходиться, уже темнело и январский мороз шевелил на затылке волосы, но оставалась последняя сигарета и её надо было выкурить на двоих под долгие и пространные размышления об Экклезиасте, чтоб ты уже бежала к своим камушкам, а я...посидел бы ещё пять минут, чтоб оттянуть хоть чуточку возвращение в сложное. И, глядя в начало аллеи, где маячил нерукотворный, куда тебя водили маленькую трясти соломенными кудряшками, ты помолчав осторожно погладила меня по плечу и сказала небрежно и бегло:"Я  сделала ей жемчуг, первый раз в жизни плохо, чтоб вернулась." Не знал, не знал я о ком ты и не хотел. Ты мне нравилась. Я наверно и в дружбе собственник,  поэтому тогда ты не стала продолжать. А вскинулась и пошла крутым зизгагом по булвару, отыскивая мусорную урну.  Всегда сидела на спинке лавочки, с неизбежной газетой под ногами, чтоб не запачкать.Смешная.
И мне захотелось к Александр Сергеевичу, но то самое перешеечное местечко между памятником и фонтаном, где в незапамятные времена элегантная московская старушка, с сиреневыми по той моде волосами вложила в твою ладошку капельку крови. Ты отдёрнула руку и испугалась. А на землю упал и покатился твой первый рубинчик, необычной капельной огранки, похожий на кровавую слезинку. И ты подняла его и спрятала в карман своего детского комбинезончика , чтоб через много лет оправить  в незамысловатую, но цепляющую глаз и сердце туманную вязь из розового золота, оттенком красного, всего лишь оттенком. И никогда, даже в самые нелёгкие времена, ни за какие деньги никому его не продать, какие бы деньги не предлагали. Ты выбрала судьбу, она не продаётся.
Мне нравилось бывать у тебя в семье. Ваша бывшекупеческая квартира у Сретенских ворот всегда была полна разношерстного народа -будущих гениев независимо ни от чего. Гениев и всё-будь то художник , поэт или просто балагур-рассказчик или заблудившийся к вам графоман-равно уважались все и всех вели в ванную комнату, чтоб показать массивный медный кран -львиную голову, плевавшуюся водой и такую же медную чашу вместо ванны, оставшуюся от бывших хозяев.Это было неким посвящением в местные и я помню Ахмадулину, проходившую через этот ритуал, гладившую голову уверен-загордившегося-льва.
Я обожал твоего отца -маститого иллюстратора, красивого той поздней семитской красотой, в которой пропадают все "крупности" и выделяется повадка сильного и уверенного животного. Мне нравилось ходить к нему в кабинет, когда он сажал меня напротив, выкладывал на стол свои крупные, стройные руки и вполне серьёзно, мне , скукожившемуся от важности момента, говорил всегда одну и ту же полушутливую фразу:"Ну-с , показывайте, что вы ещё "натворили". И я доставал эскизы и наброски и внутренне замирал от страха. А твой папА , ты всегда называла его на французский манер, сжимал пальцами межбровье, прикусывал нижнюю губу и в три слова определял погрешности, не забывая добавить "какой чудесный, беглый карандаш" или "какая уверенная кисть и роскошная колористика". Я краснел от похвалы и бежал к тебе наверх, в твою душную маленькую каморку под самым чердаком, первую твою мастерскую, забитую огрызками карандашей, старыми мольбертами и красками, в которой недавно появился столик с борами, мелкими щипчиками, шлифовалками, бокорезами и весами. Прибегал и, наскоро исправив свои наброски, садился смотреть, как ты работаешь. Мне нравилось сидеть за кругом умеренно -яркой лампы и смотреть на блески-переливы в твоих волшебных нервно-узловатых пальцах. И линза в глазу делала тебя похожей на загадочного и прелестного циклопа.
Мне нравилась твоя семья. Им было всёравно. Им было абсолютно наплевать, с кем и как ты спишь, они прозевали твой интерес к девочкам , перманентное увлечение чем-то чуть крепче сигарет, хоровод мечтательных хиппи , чуть не увёзших тебя в Индию навсегда. Им было главным несколько иное, то, что таилось в папиной сакраментальной фразе-"ЧТО ты "натворила". И речь шла совсем не о твоём "отвратительном" поведеньи, а о том, что из него родилось. Это и было смыслом.
Наконец ты закрывала переливчивое в бронзовую шкатулку с секретным замком и мы шли гулять по таинственно-сиреневым московским сумеркам, и это было откровеньем для обоих. Узнавать, что кто-то кроме тебя может нескончаемо читать наизусть обэриутов, было открытием для обоих. И анализ Блока, как поэта из "нескольких людей"- где ж ты встретишь такое совпаденье.
Был ли я влюблён? Нет, скорее удивлён множеству совпадений. И твоему небрежно близкому обращению со мной, способной без обиняков обнять принародно и поцеловать, куда попадут губы. Этот жест был на грани сестринского и конфузил меня, даже уже и привыкшего к твоим неожиданным порывам. Да , я привык к тебе. К твоей несерьёзности и "проходным"девочкам, каждую из которых ты оставляла счастливо уверенной в том, что ты её недостойна и гордившейся тем, что именно она стала музой очередной ювелирной коллекции. Мы с тобой жили параллельно и прочно уверенные друг в друге. В нашем непонятном родстве душ-для чего? И Тверской бульвар на многие годы стал нашей обителью, хоть на полчаса по неизменным четвергам. Нам хватало пройти его насквозь , чтобы ещё раз почуять своё пусть редкое , но отражение.
Потом появился тот самый жемчуг. Жемчуг, с которым ты никогда не работала. Не любила. Зачем?
Ты стала пропадать на месяц-два невнятно и уклончиво объясняя свои пропаданья занятостью, а я почему то был рад. Рад за тебя, потому что чуял нотку сдержанного восторга, когда ты по-детски неуверенно оправдывалась передо мной.
Жемчуг "не получался " уже полгода и с ним надо было что-то делать. И ты неожиданно -принуждённо первый раз назвала её по имени. И сама попросила встречи. Была поздняя осень, знаковое время для меня,под ногами хрустели прихваченные морозцем и не успевшие окончательно прокиснуть листья тверского ясеня и ты уже была в шубке, шоколадно-коричневой норковой шубке, искристо блестевшей воротником у неожиданно обострившегося лица. Мне нужно было слушать. Про ваши тайные встречи в отелях , когда ей удаётся сбежать от охраны, о парикмахере, почасово сдающем вам подсобку, о её муже , каком-то сказочно-богатом банкире, который догадывается и надо что-то делать, и её двух детях, которых он ни за что не отдаст...и я слушал, слушал и мне было извинительно неинтересно, потому что я понял всё с первой фразы :"Она пришла заказать мне колье..." Всё. И сразу твои глубокие иудейские глаза приобрели тот самый нежный и влажный блеск, как перед слезой , а губы неожиданно выпустили спрятавшуюся в их уголках улыбку, которую редко можно было встретить у тебя, серьёзного человечка.
Мы шли по Тверскому, странно чужому и холодному. И я завидовал. Нехорошо завидовал той женщине, которая смогла так неожиданно преобразить тебя. И раздражённо сомневался в себе-а я-то, я? Люблю ли я на самом деле, если ничто не изменилось и не дрогнуло во мне за это долгое время спокойствия и стабильности. Ты трясла меня за плечи, со свойственной тебе экспрессией и твердила, твердила рефреном, молитвой, аменом:"Я умру без неё".
И через неделю где-то, не больше ты уже рассказывала, с коротким и нервным смешком, как ты выкрала её из особняка. И как вы перетаскивали детей через трёхметровый забор. А мне...мне не верилось в этот убойный боевик с погоней и чуть ли не стрельбой-я знал тебя другой. Смирным циклопом , с огромным и лохматым от ресниц глазом в круглой лупе. Старательной и спокойной девочкой, которой подвластны камни.
Мне нужно было лететь в Америку, когда ты привела ко мне детей. Её детей. Туда же, на Тверской. И я остро, как обрезаться бритвой, увидел её, твою женщину в юном ,тонком и гибком , как лозинка существе с солнечным водопадом ласковых волос, со стрекозино-крупными, синими до фиолетовости глазами, за стёклами модных очков. Даже ребёнком она была особенна-действительно похожая на стрекозку, лёгкую и воздушную. И хотелось попросить её повернуться в поисках несуществующих крыльев. Дитя -эльф с удлинёнными, конечностями и медовой от прошлолетнего загара кожей. Я помню до сих пор, как мне хотелось отдать ей свою куртку, мне всё казалось, что она мёрзнет и что ей неуютно среди нас. Младший был более прочен и смешно похож на тебя серьёзным антрацитового цвета взглядом.
Вы тоже улетали, вас ждала Швейцария. Оставаться в Москве было несерьёзно, развод был дан, детей он не тронул, мудрый, а может быть тоже любящий мужчина. Может,  потому что на минуточку мне стало до дрожи болезненно жалко его- человека, потерявшего всё. Особенно...особенно этого рыжеватого эльфа, который страдал, я видел, что страдал. Жалко ещё и потому, что и я узнал для себя про непрочность того уютного мира, что жил недалеко отсюда, на Вспольном. И куда всё тяжелее и тяжелее шлось и я специально запутывал время в кротких лабиринтах переулочного центра. Всё тяжело, почему так тяжело, ведь казалось бы -любовь и должно быть по другому-так же искристо, светло и весело, как блещут твои бриллианты. И как блестели твои глаза ещё недавно, в короткой строке хмурого ноября.
Потом были редкие открытки. Ты беззаветно любила почту, настоящую, не электронную. И по открыткам я отслеживал ваше продвижение к Женеве. Быстро, совсем быстро вы обосновывались в чужой стране и я с удовольствием раскрывал очередной конверт и раскладывал на столе всегда по нескольку однотипных фотографий с уютными домиками , обязательно на берегу водоёма и счастливым семейством на цветущей лужайке. Мальчишка непременно клал тебе голову на плечо и только эльфик, эльфик  беспокоил меня всё больше своей отстранённостью. Ей не хватало места в вашем раю и я в телефонных беседах непременно спрашивал о ней, но ты прерывала разговор ожесточённо и даже грубо по-моему:"У неё всё есть, что ещё надо?"
И подорвала меня с постели ночью, рыдающим сквозь долгие мили звонком. Ты не могла говорить, повторяя одно и то же имя, но опять же с первых звуков голоса я понял, что крылья всё же выросли, выросли у этой малышки, которая так была похожа на ту, которую ты беспощадно вырвала из жизни ради любви. Ради любви, о которой столько говорят хорошего, столько написано музыки и книг. Через день ты выставляла коллекцию. И не отменила выставку. Хоронили на третий. Второй надо было использовать. По назначенью. Зудящее, нехорошее любопытство, такое бывает,  как "посмотреть на покойника" погнало меня в Марбелье. На показе я увидел то, что предполагал. Ты стала выше себя. Выше на голову. Я не видел подобного в искусстве и купил себе на память небольшой кулон. Рубиновую капельку в оправе из текущих золотых рек. Её отобрала у меня моя дочка. А ей, как и мне, редко нравятся украшенья.
Мне бы забыть, ведь я всё понял, но ты снова плачешь в трубке. Прошёл год. И ты одна. Всё кончилось ничем. Ничего нет. Ни искусства, ни лужаек, ни солнца. Ты просишь скайп вечером, а я боюсь посмотреть тебе в глаза. Они уже не будут ноябрьско-тверскими.
Я проживаю вас внутри. Обоих. Женщину, которую я видела только на ваших счастливых фото и которая сбежала от тебя в женевскую психиатрическую клинику. Тебя с твоими летящими в стороны осколками бриллиантов. И ещё мужчину, он мгновенно поседел тогда , мне рассказывали другие. И ещё эльфа, который видно думал, что так нельзя, поэтому и сорвался с крыши, пытаясь улететь от боли.
Даже мальчика, которого она оставила с тобой, ведь ему случилось всё же стать твоим.
И не знаю, не знаю я , можно ли всё это простить и чем оправдать. Но уж точно не тем, о чём пишутся книги и сочиняется музыка...не тем, нет..а ты просишь, просишь позвонить ей, бросаешься на колени перед трубкой, умоляешь. Ты просишь о невозможном, ведь я, я сам не простил бы, не простил бы никогда. Да и какой я волшебник, если не могу даже простить...всего то одного эльфа.
Номер пришёл смской. И я сбежал на Тверской , наш с тобой Тверской. Шёл. И вспоминал. Цена жестока. И всё золото мира, и твои рубины с бриллиантами...и тёмный вечер с кругом лампы, когда ещё можно было остановить время...можно ли? И набирал этот номер, в кровь кусая губы, немыми пальцами набирал. Потому что решалось. Сейчас решалось всё и для меня и для них...и даже для эльфа,который всё видит, я знаю видит...и гудок, долгий, тяжёлый гудок...Я только успел представиться, когда из далёкого серого мира, из-за толстых ледяных стен мне сказал бог:" Не утруждайтесь, я уже выезжаю. Я умру без неё".
И тот час же, с последнего звука этого голоса, похожего на хрустнувшую под ногами ноябрьскую льдинку , грянул колокол Иоанна Богослова и батюшка из далёкого Ярославля глянул на меня глубоким всеведующим взглядом :"Всё очищается любовью." Ливень, тот самый обещанный зимний ливень старательно мыл тротуар Тверского бульвара...
Что ты видел, грешник ,на долгом пути своём?
Однажды вечером в декабре я видел любовь твою, Господи.

+8

2

Люблю тебя...
человек мой с крыльями.

+1

3

Ну сердце то заболело,однозначно.. Мда.. Ужасно ..

+1

4

Ромашка|0011/7a/32/2312-1448116687.jpg написал(а):

Ну сердце то заболело,однозначно.. Мда.. Ужасно ..


нет-нет...
Все очищается любовью. Я помню... там в монашеском скиту.  Он нас благословил там. Год назад.

+2

5

Я просто всегда за детей)) Везде)) Ну вот натура))
А так то даа,вы вдвоем -человеки с крыльями)

+1

6

Ромашка|0011/7a/32/2312-1448116687.jpg написал(а):

Ну сердце то заболело,однозначно.. Мда.. Ужасно ..

Мы за своей любовью очень часто не видим других людей. Детей, мужей, родителей. Это какая -то страшная, но-закономерность. И подумать-для всех хорош не будешь. И подумать-любишь меня, люби и мою собаку. Но...не получается хеппи энда. Очень часто не получается.

+1

7

нереально и одновременно реалистично

+1

8

и все-таки они остались вместе...

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Рассказы и повести » Тверской бульвар.