Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Алана Инош Дочери Лалады. Книга 3. Навь и Явь


Алана Инош Дочери Лалады. Книга 3. Навь и Явь

Сообщений 1 страница 20 из 68

1

книга публикуется с разрешения автора
полная редакция за 2015 год

http://i65.fastpic.ru/big/2015/0831/d7/e93a696d5740815d90b7d345a8bf67d7.png

Вся книга ТХТ http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

Скачать в формате fb2   http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

Алана Инош Дочери Лалады. Книга 1. Осенними тропами судьбы
Алана Инош Дочери Лалады. Книга 2. В ожидании зимы

Описание:
Два мира долго шли разными путями, но настало время им схлестнуться в схватке за выживание. Длинная у песни дорога: через поле брани, на котором восставший из Мёртвых топей полководец услышит голос смелой певицы; мимо твёрдого сердца женщины-оборотня, которую белогорская игла проведёт к непокорной вершине; над Тихой Рощей, из которой ушедшие предки всё же иногда возвращаются... Много земель облетит песня, чтобы вернуть родную душу из-за той грани, за которой открываются тайны богинь.

+1

2

========== 1. Ворчун-гора. Дочь Медведицы и укротительница огня ==========

        Полная аннотация (в шапке она сокращена): 

Два мира, один – тёплый и светлый, другой – холодный и тёмный, долго шли разными путями, но настало время им схлестнуться в решающей схватке за выживание. Однако борьбой Света и Тьмы или Добра и Зла это противостояние назвать было бы слишком просто: у каждой стороны – своя правда, а у каждой тёмной тучи... некая изнанка.

Длинная у песни дорога: через поле брани, на котором восставший из Мёртвых топей полководец услышит голос смелой певицы; мимо твёрдого сердца женщины-оборотня, которую белогорская игла проведёт по трудной дороге к непокорной вершине; над Тихой Рощей, из которой ушедшие предки всё же иногда возвращаются... Много земель облетит песня, чтобы вернуть родную душу из-за той грани, за которой открываются тайны богинь.

______________________________



Наливным яблоком катилось солнце по летнему небосклону, щедро одаривая золотым мёдом своих живительных лучей каждое дерево, каждый куст, каждую травинку. Ветки чёрной смородины в саду прогибались от тяжести гроздей, каждая ягодка в которых была столь ядрёна и крупна, что приближалась по размерам к вишне. Чтобы ветки не сломались под весом такого урожая, их пришлось подвязать к деревянным перекладинам. Крылинка, прохаживаясь вокруг кустов, окидывала их хозяйским взглядом: пожалуй, большая часть ягод налилась, пора собирать.

– Рагна, Зорька! – позвала она зычно, уперев руки в бока. – Несите корзины, смородину будем брать!

– Сей же час идём, матушка Крылинка! – высунувшись из открытого кухонного окна и весело щурясь от солнечных лучей, отозвалась Зорица.

Яркая, светлая зелень смородиновой листвы колыхалась в струях тёплого ветерка, насыщая воздух вокруг себя душистыми чарами лета. Дюжина кустов, и каждый сверху донизу отягощён бременем ягод, похожих на чёрную икру диковинных размеров, густой блестящей бахромой повисшую на ветвях... Тут хватит и засушить на зиму для пирогов и взваров, и в меду заготовить, да и просто так наесться – в свежем виде.

Ветви тихонько вздрагивали, и смородина, сорванная ловкими и трудолюбивыми пальцами женщин, сыпалась в корзинки. Но сбор ягод – работа кропотливая и нудная, как тут без песни обойтись? А по дорожке между грядками как раз шагала Дарёна.

– А ну-ка, певица, спой нам что-нибудь, чтоб не скучно было, – подмигнула Рагна. – С песнею-то, чай, веселее да скорее дело пойдёт.

При виде ягод у девушки в глазах зажглись тёплые искорки предвкушения: черешня и жимолость отошли, подоспела смородина, и её руки потянулись к тяжёлым гроздям, нагретым солнцем и оставляющим на пальцах душистый чёрный налёт. Угощаться плодами сада ей как будущей матери было разрешено в любое время, в любом количестве и без спроса – это разумелось само собою, а потому никто не возразил против того, чтобы она съела миску смородины со сметаной и половиной ложки мёда: всё-таки ягода эта была кисловата – не малина.

– Ну вот, теперь и спеть можно, – улыбнулась Дарёна, заиграв ямочками на щеках.

Не успела она это вымолвить, а Рада – тут как тут, с гуслями. Молчаливая девочка-кошка протянула их Дарёне, выжидательно заглядывая ей в глаза: что-то она споёт сейчас? Дарёна же, устроившись в шелестящей яблоневой тени на берёзовом чурбаке, служившем вместо стула, ласково коснулась струн своими шершавыми, исколотыми вышивальной иглой пальцами. Её взгляд, ловя небесную беззаботность, плыл вместе с облачными мечтами в вышине – нездешний, одухотворённо-задумчивый. Вздохнул ветер в кроне яблони, зазвучали гусли, и звон их переплёлся с прохладным серебристым ручейком нежного голоса.



То не солнце в волосах запуталось
Да златым мне гребнем расчесало их;
То не сосенка смолой заплакала
В чаще леса тихого, премудрого –
Пролилась то песня легкокрылая,
Легкокрылая да поднебесная.
Заблудилась песенка в семи ветрах,
Среди птиц да облаков стремительных,
Не найдёт она пути-дороженьки
К ладе-ладушке моей единственной...


О холодный камень спотыкнулась я,
Из лукошка ягоды просыпала,
А из глаз моих ручьями тёплыми
Стон-мольба на клевер заструилася:
«Ой ты ж птица-горлица летучая,
Крылья твои легче ветра быстрого!
Над землёй летаешь и всё ведаешь,
Помоги ж беде моей да горюшку:
Донеси ты сквозь разлуку чёрную
К ладе песню светлую, любовную».


Подхватила птица серокрылая
Песню, словно плат, цветами вышитый,
И покрылось небо над дубравою
Будто бы парчою златотканою.
Самоцветами словечки падали
В горсть к бесценной ладе, точно ягодки,
И ласкала поцелуем шёлковым
Песня сердце, что в разлуке плакало,
И улыбка, с уст родных спорхнувшая,
Встала над землёй зарёю ясною.






Заблудилась песенка в листве яблоневой, журчала и ласкалась к щеке задумавшейся Зорицы, осенила крылом заслушавшуюся Раду... Игривым золотом переливалась она на струнах, целовала щиплющие их пальцы, дышала сладкой чистотой росистого утра, а сама певица, окружённая ореолом мягкого света, дарила саду тепло своих глаз и души. На мгновение оторвавшейся от сбора ягод Крылинке вдруг почудилось, что под яблоней сидела ослепительно-светлая дева в венке из полевых цветов и в рубашке, превосходящей по белизне самые чистые снега горных вершин. Голос её дышал переливами весенней капели, хрустальным звоном ручьёв, ласковым материнским поцелуем будил в сердце воспоминания юности...

Глядь – а корзинки все были уж полнёхоньки! Не заметили женщины, околдованные песней, когда они успели собрать все ягоды, а Дарёна скромно опустила глаза к смолкшим струнам – ни дать ни взять молодая чаровница, впервые пробующая свои силы. То ли время промелькнуло жаркой летней круговертью, то ли чудо подкралось незаметно и в одно мгновение стряхнуло смородину с веток...

– Н-да, – промолвила Крылинка, окидывая взглядом собранный урожай. – Непроста твоя песня, певунья ты наша... Ох, хитрая песенка! Никогда прежде такой не слыхала.

– Ты и не могла её слышать, матушка Крылинка, – ответила Дарёна. – Я её только сегодня и сложила-то.

– Славно поёшь, – задумчиво похвалила Рагна. – За душу берёт... А голосок у тебя – как ручеёк серебряный.

– Это, наверно, вода чудесная из Тиши, которую я пью, – предположила девушка. – Прежде у меня и половины такого голоса не было.

Пять корзин ягод они собрали: три из них рассыпали для просушки, дабы было из чего зимой печь духовитые, пахнущие летом пирожки, одну смешали с мёдом – также в зимнее хранение, а последнюю оставили, чтоб полакомиться сейчас. А между тем солнце перекатилось за полуденную метку; Дарёна отправилась к себе в лесной домик, чтобы попотчевать Младу обедом, а Рада, как всегда, потащила в кузню корзину, полную снеди. Кошки дневали и ночевали на работе: непростым делом оказалось восстановление вещего меча княгини Лесияры... Да и прочих дел и заказов никто не отменял.

Не успела Крылинка, сидя у самого светлого окна, наложить и нескольких стежков на прореху в одной из застиранных рабочих рубашек своей супруги, как в комнату ворвалась Рада – без корзинки, взъерошенная, с круглыми испуганными глазами. Холодные объятия тревоги сомкнулись вокруг вещего сердца Крылинки, шепнувшего ей о беде. И случилась эта беда с той, чью рубашку женщина сейчас штопала...

– Ой... бабуля... ой! – уткнувшись Крылинке в колени, забормотала Рада. – Иди скорее в кузню! Там...

Не став дослушивать, Крылинка вскочила на ноги с несвойственной для её величаво-дородной фигуры резвостью. Рубашка с воткнутой в неё иглой упала на пол.

Из-за охранной волшбы на воротах кузни проход привёл не прямо к Твердяне, а к началу каменной лестницы. Проклятые ступеньки! Крылинка никогда не любила их, но сейчас её грудь вздымалась, качая воздух, подобно кузнечному меху, и женщина почти не заметила подъёма, словно её вознесли невидимые крылья из соснового духа. Кузнечная гора звенела привычным подземным гулом, а огромные деревянные ворота встали на пути Крылинки преградой.

– Откройте! Впустите! Это я! – заколотила она кулаками в калитку, стараясь перекричать стальной перезвон, бивший молотом по вискам.

Окошечко открылось, и на Крылинку посмотрели чьи-то глаза – всего лица нельзя было рассмотреть. Но на дне этих глаз она прочла отблеск беды...

Мгновение – и калитка отворилась, явив Крылинке могучую фигуру её дочери Гораны – как всегда, раздетую по пояс, с прикрытой кожаным фартуком грудью. Много лет назад крошечная пятерня новорождённой дочки цеплялась за материнский палец, а сейчас большие рабочие руки уже совсем взрослой и зрелой Гораны подхватили пошатнувшуюся Крылинку и помогли ей устоять на ногах.

– Матушка, не бойся, родительница Твердяна жива и почти невредима, – услышала женщина. – Ох уж эта Рада... Убежала всё-таки с вестью к тебе!

– Что?.. Что стряслось? – сорвалось с помертвевших губ Крылинки, а от сердца всё же немного отлегло, смертельные крылья беды выпустили из своего плена солнце и небо, разжали тиски, дав Крылинке вздохнуть свободно. Жива – и это главное...

– Волшбою ей глаза повредило, – ответила Горана. – Отскочили от молота брызги...

Тут уж её руки не удержали мать, и та, воспользовавшись открытой калиткой, ворвалась в святая святых – кузню, в которую был воспрещён вход всем, кто там не работал. Даже жён не впускали дальше калитки, но не столько потому, что хотели оградить от их непосвящённого взгляда тайны кузнечного мастерства, сколько ради того, чтобы уберечь их самих от волшбы, с которой там каждый день имели дело. Юной же Раде позволялось ненадолго входить лишь потому, что через пару лет ей предстояло принести свои волосы в жертву Огуни и стать подмастерьем: это было уже делом решённым. Горана не успела остановить Крылинку, и та оказалась на просторном, ярко залитом солнечными лучами дворе, где под навесами взмахивали тяжёлыми молотами блестящие от пота работницы. Едва войдя, женщина чуть не оглохла от стоявшего в сухом жарком воздухе тугого гула и грома: наложенная на стальные петли и кованую оправу ворот волшба поглощала значительную часть шума, и снаружи он слышался уже не так сильно. Чумазые молодые подмастерья кормили углём несколько плавильных печей, похожих на застывших огнедышащих зверей, и качали, сменяясь время от времени, огромные кузнечные меха. «Пуфф, пуфф», – дышали печи, стреляя искрами пламени и переваривая в своей раскалённой утробе железную руду. Они были наглухо заложены кирпичами сверху, но имели внизу отверстия для подачи воздуха и топлива. Гудели и трещали горны, накаляя добела стальные заготовки; когда их доставали из огня огромными длинными клещами, они светились, словно солнца. «Бом, бом, бом!» – оглушительно били по ним молоты, придавая нужную форму. Если холодная сталь казалась твёрже камня, то из раскалённой можно было лепить что угодно, как из теста. И волшебные руки мастериц, не защищённые никакими рукавицами, спокойно брали доведённые до красно-белого каления болванки, вытягивая их в длинные пруты и проволоку, вязали из них решётки, закручивали жгутами и плющили... Молот использовался для первоначальной обработки, а дальше шли в ход именно руки, наделённые силой Огуни.

Двор представлял собой каменную площадку: огромную часть горы Кузнечной много веков назад выдалбливали, пока не получился обширный уступ. Но двор был не единственным местом работы. Кузнечная имела вырубленную в своей толще полость – рукотворную пещеру, в которой творилось основное священнодействие – доведение заготовок изделий до окончательного вида и вплетение волшбы в оружие.

Странное дело! Вокруг продолжала кипеть работа, словно ничего и не случилось. Может, не так уж страшно и непоправимо было то, что приключилось с Твердяной, и Крылинка зря переполошилась? Раны заживали на дочерях Лалады быстро и почти без следов, и лишь оружейная волшба оставляла шрамы – один из таких когда-то изуродовал лицо Твердяны... Озираясь в поисках своей супруги, Крылинка увидела её в тени одного из навесов: та преспокойно сидела на скамеечке у низенького и колченогого, грубо сколоченного столика, на котором стоял принесённый Радой обед. Сердце Крылинки сжалось: вот блины с рыбой, каша с курятиной, кисель, хлеб – всё, что она с любовью готовила своими руками... Твердяна, приникнув к крынке, долго и жадно пила молоко, и белые капельки стекали по её подбородку.

Во всём этом не было бы ничего необычного, если бы Твердяна не делала это с завязанными серой тряпицей глазами.

Миг – и Крылинка, не ощущая веса своего грузноватого тела, упала на колени подле супруги. Палящее пекло двора сменилось невесомой прохладой тени навеса, но её щёки пылали так, что струившиеся по ним слёзы едва ли не испарялись, достигнув подбородка.

– Родненькая моя, – всхлипнула Крылинка, боязливо протягивая дрожащие пальцы и чуть касаясь ими щеки супруги. К повязке она притронуться не смела.

Твердяна, ощутив прикосновение и узнав голос, выпрямилась.

– Крылинка? Ты что тут делаешь, мать, а? Кто тебя пустил? – суровым громовым раскатом прогудел её голос. – А ну, живо домой! Я приду скоро.

Даже если бы и захотела Крылинка повиноваться повелению, то не смогла бы: опуститься-то на колени она сумела неведомо как, а вот встать уже не выходило. Силы словно ушли в землю от пронзившего её горя, и она могла только цепляться за руки и плечи супруги и сотрясаться от рыданий.

– Как же это так... Глазки, глазоньки твои, родная моя! – бормотала она, и от всхлипов колыхалась её необъятная грудь с сердоликовыми бусами. – Как же это так вышло-то... Ох, горе-беда...

– Ну, ну, мать, не хлюпай, люди кругом, – с нарочитой грубоватостью отвечала Твердяна, утирая с подбородка молочные капли. – Ты как сюда попала?

– Это я её впустила, – призналась подошедшая Горана. – Нечаянно вышло, уж не серчай. Рада, видать, рассказала ей, вот матушка и прибежала.

– Вот ведь маленькая зараза, – проворчала оружейница. – Когда надо слово молвить, молчит, как рыба об лёд, а когда язык за зубами попридержать следует... Эх, что уж теперь говорить! Не хотела я тебя, мать, пугать прежде времени, велела подмастерьям за Радой последить, да не уследили, видать. Ну, ну... Успокойся.

Твердяна встала, помогла безутешной Крылинке подняться и усадила её на своё место. Тут же ей подставили другую скамеечку, и она устроилась рядом с супругой, ласково обнимая её за плечи и уж не ругая за проникновение в недозволенное место.

– Ну всё, всё, сердешная моя, уймись, – смягчая свой грозный голос, утешала она Крылинку. – Не разводи сырость, а то железо кругом – ещё ржой, чего худого, покроется...

От этой неповоротливой шутки Крылинка только пуще расплакалась. Гладя трясущимися пальцами суровое и отмеченное шрамами, но столь любимое лицо, она с ужасом обходила повязку, боясь причинить боль повреждённым глазам. Увечья, нанесённые оружейной волшбой, не так-то просто излечивались: свидетельством тому был бугристый рубец Твердяны, с которым она жила с незапамятных времён. Хоть он и уменьшился за годы пользования примочками с целебными отварами на воде из Тиши, но так до конца и не изгладился. Душа Крылинки обращалась в глыбу льда от мысли о том, что супруга может потерять зрение навсегда. Как же ей работать тогда? Как жить?

– Водичкой-то... водичкой целебной промывали? – оглянувшись на старшую дочь, спросила женщина.

– Первым делом и промыли, а то как же, – кивнула та. – Волшбу тоже сразу обезвредили. Поглядим, что далее будет. Может, и отойдут глаза-то, снова видеть начнут.

А Твердяна тем временем невозмутимо принялась за обед, словно ничего страшного и грозного с нею и не случилось – так, пустяковая царапина, а не слепота. Отсутствие зрения ей как будто совсем не мешало: она со звериной чуткостью находила еду по запаху и ухитрялась даже ложку мимо рта не пронести. Крылинка поначалу порывалась помочь, подсказать, но супруга мягко отстранила её руку:

– Я сама, моя голубка. Всё хорошо. Может, тоже поешь? А то тут столько всего, что нам и не осилить.

Но Крылинке кусок не лез в горло, а слёзы всё не унимались, катились ручьями и щипали своей солью кожу. Твердяна пригласила к обеду Горану со Светозарой и Шумилкой, княжну Огнеславу, а также гостью с севера, Тихомиру. Последняя, не разделяя с остальными привычки ходить в кузне раздетыми до пояса, всегда была в рубашке, какое бы пекло вокруг ни царило. Ей не хватило сиденья, и она без смущения устроилась прямо на шершавом камне двора-площадки.

После обеда Твердяна сказала:

– Ну, ладно... Так уж вышло, что не работница я сегодня больше. Без глаз-то несподручно, хочешь не хочешь – а придётся домой идти. Меч государыни Лесияры отложим пока, а с прочими делами вы тут и без меня управитесь.

– Управимся, будь спокойна, – заверила её Горана, которая давно уж по уровню своего мастерства вышла из учениц, но кузню своей родительницы не покидала: ей предстояло принять её в наследство, когда Твердяна отойдёт от дел.

– Ну, тогда оставайся тут за старшую, – кивнула ослепшая оружейница. И, протянув руку Крылинке, вздохнула: – Ну что? Пошли, мать... Хоть и не по душе мне лодырничать, да делать нечего – отдохнуть, видимо, всё ж таки придётся.

Торопливо вытерев влажные щёки, Крылинка поднялась и приняла большую, шершавую руку своей супруги в обе свои ладони. Тёплое спокойствие, непоколебимо величественное, как горы, утешительно скользнуло ей на плечи, разглаживая и смягчая тугой комок горя, засевший под сердцем, и Крылинке даже стало совестно за свои слёзы перед сдержанными кошками.

– Ну и отдохнёшь, не всё ж на работе надрываться! – Только далёкому чистому небу было известно, какого усилия ей стоило взять себя в руки и придать голосу бодро-деловитое звучание.

Супруги вместе шагнули в проход, который вывел их в родной двор. По-прежнему беззаботно шелестели в солнечном мареве яблони, наливались алым соком бока вишенок в глубине дышащей и поблёскивающей тёмно-зелёной листвы... Ненужными стали перекладины над опустевшими кустами смородины, но не было времени их убрать.

Твердяна чуть споткнулась, вслепую переступая порог, и Крылинка, поддерживавшая её под руку, всем телом напряглась в порыве подхватить её.

– Тихонько... Порожек... На лавочку пойдём... Вот сюда шагай, налево...

– Свой дом я на ощупь знаю: сама строила, каждый камушек мне в нём знаком, – молвила оружейница, без труда находя лавку и садясь.

А Крылинка, не давая Зорице и Рагне времени на ахи и охи, велела им немедля принести воды из Тиши – снова промыть Твердяне глаза. Веровала она крепко в чудесную целительную силу подземной реки, в водах которой омывали свои корни сосны в Тихой Роще.

– Да полоскали уж, – махнула рукой Твердяна.

– Ещё раз прополощем, – упрямо ответила Крылинка. – Сколько потребуется, столько раз и будем мыть. Не припомню такого случая, чтоб водица сия не помогала.

– С оружейной волшбой не так просто дело обстоит, моя милая, – невесело покачала головой Твердяна, осторожно щупая повязку. – Ну да ладно, вреда всё равно не будет.

Сердце Крылинки сжалось от холодящего дыхания, которым повеял этот страшный миг: узел развязался и серая тряпица соскользнула с глаз Твердяны, застывших белыми льдинками без зрачков. Тонкая струнка надежды с тихим стоном лопнула: нет, не могли эти помертвевшие очи снова увидеть свет солнышка... Долго Крылинка не могла ничего вымолвить и не вытирала катившихся по щекам слёз; никогда не обманывал её тихий голос души, которому она научилась внимать и полагаться на его подсказки. Веки остались целы, даже ресниц не тронула волшба, но отняла самое драгоценное – зрение.

Тёплая вода из священной подземной реки не согрела озябших ладоней Крылинки, когда она набрала пригоршню, чтобы промыть потухшие глаза супруги.

– Откинь голову назад...

Светлая струйка полилась прямо в широко распахнутые, но ничего не видящие очи. Веки Твердяны оставались открытыми, терпеливо принимая целебную воду, которая стекала по щекам и мочила рубашку на груди и плечах. Рагна с Зорицей, ещё совсем недавно весело собиравшие смородину, а теперь бледные и примолкшие, стояли рядом. Послышался то ли вздох, то ли всхлип: это Зорица, выпрямившись натянутой стрункой, впитала в свои заблестевшие глаза весь солнечный свет, который лился в окна. Её искусные пальцы, вплетавшие в вышивку узор Лаладиной любви, сейчас были средоточием тёплой целебной силы. Золотой летний загар сбежал с них, и они наполнились сиянием, особенно ярким на кончиках...

– Государыня родительница моя, госпожа Твердяна, прими мою помощь... всю, какую я только могу тебе дать во имя Лалады! – слетело с дрогнувших губ Зорицы.

Сияющие пальцы легли на незрячие глаза, и веки под ними сомкнулись. Всю свою дочернюю нежность вливала в них Зорица, склоняясь над родительницей с улыбкой, мерцавшей сквозь светлую пелену слёз... Всё дыхание своё, всю жизнь до последнего стука её любящего сердца она отдала бы, если бы Твердяна не накрыла её пальцы своими и не отняла их мягко от своего лица, прервав лечение. И вовремя, потому что Зорица покачнулась, точно от головокружения, и с измученным горьким вздохом осела на лавку. Её цветущий облик юной девы тронуло дыхание тлена: первые морщинки пролегли около её больших глаз.

– Не усердствуй так, милая, – сказала Твердяна, нежно склоняя её голову к себе на плечо и осторожно сжимая изящные пальчики дочери своей загрубевшей от работы рукой. – Зоренька, счастье моё, благодарю тебя... Но тут сил твоих маловато будет, чтобы помочь. Побереги их, они тебе самой ещё понадобятся.

Жертвенность Зорицы перекинулась и на Крылинку, перехватив ей дыхание, словно могучий порыв предгрозового ветра. Она сама легла бы тотчас замертво, лишь бы ясные очи её супруги снова смогли видеть, но её останавливала грустная мысль: ведь ежели она угаснет, отдав свои силы, как же Твердяна останется без неё, одна-одинёшенька? Они обе были уже не в тех летах, когда легко найти утешение с кем-то другим. Слишком большой совместный путь лежал у них за плечами, чтобы на оставшемся отрезке протянуть руку иному попутчику...



* * *



Сравнить Крылинку со стройной берёзкой никому и никогда не пришло бы в голову. Даже на заре своей юности, будучи девкой на выданье, она была крепко сбитой, налитой жизненными соками, которые так переполняли её, что от сладкого вздоха полной грудью порой трещала по швам рубашка. Никогда в своей жизни она не знала, что такое обморок: тугая мощь, пропитавшая её тело, неизменно держала её сознание в бодрой ясности. Лишь худосочные девицы, которым следовало в ветреную погоду сидеть дома, дабы не быть унесёнными в небо, были склонны к подобному – так считала неисправимая хохотушка Крылинка.

Да, посмеяться она любила, иногда даже слишком. Смеху она отдавалась так страстно, что кошки-холостячки таращились на её колыхавшуюся под рубашкой грудь, а она ещё пуще веселилась при виде их ошалелых и восхищённых взглядов. Была она заводилой и первой певицей на посиделках и гуляньях: её густого, нутряного голоса, шедшего из подсердечных глубин, не мог перекрыть никто, и лился он вязкой и тёплой медовой струёй. В пляске Крылинка ничуть не уступала своим худеньким ровесницам и могла проплясать весь вечер без устали: когда другие уже с ног валились, она ещё вовсю наяривала, отбивая ногами дроби и сияя маковым румянцем разгоревшихся щёчек. Пушистые дуги тёмных бровей, толстая коса ниже пояса, сверкающие жемчуга зубов – как в такую девушку не влюбиться?.. Стоило ей игриво двинуть округлым и покатым плечом – и любая кошка падала к её ногам. Да только нужна ли была ей любая? Хоть за неудержимую жизнерадостность и любовь к веселью и приклеилась к ней слава разбитной девки, однако невинность свою Крылинка блюла неукоснительно. А уж мечтающих лишить её этого достоинства всегда было предостаточно. Знала Крылинка, что играет с огнём, но беспечно не придавала большого значения щиту из скромности, который во все времена оберегал девичью честь. Хохотала, без удержу плясала на посиделках и однажды доигралась...

Её родное село, Седой Ключ, лежало высоко в горах, и его жители пасли на шелковисто-зелёных коврах лугов огромные стада овец и коз. Своё название село получило за близость к великолепному водопаду, который низвергался с огромной высоты подобно длинным седым космам какой-то великанши, обратившейся в камень в незапамятные времена. И в один солнечный день встретила там Крылинка свою односельчанку – молодую пастушку Вояту, обладательницу тёмных мягких кудрей и янтарно-золотых глаз, а также сильного и чистого, как тот водопад, голоса, которым уж давно Крылинка заслушивалась на гуляньях. Выделяла девушка Вояту среди прочих молодых кошек и за живой, лёгкий нрав, уменье лихо плясать и за светлую улыбку, от которой в душе расцветали яблоневые сады. Воята тоже засматривалась на Крылинку... А впрочем, не делал этого лишь слепой. Однако не вошла она в брачный возраст, следовало ей ещё немного набраться ума-разума и прочно встать на ноги, перед тем как обзавестись семьёй, но молодое сердце и плоть изнывали по любви. Живя по три столетия, созревали женщины-кошки тоже долго – до тридцати лет, но то была телесная зрелость, с которою их семя получало свою дарующую жизнь силу; дополнительные пять лет белогорский обычай им добавлял на окончательное взросление – общественное, дабы к появлению у неё деток кошка успевала обрести мудрость и независимость. Пока же тридцатилетняя лоботряска Воята пасла овец своей родительницы, звонко пела на посиделках и заглядывалась на девушек.

– Крылинка, ты не бойся, я тебя не трону, – жарко зашептала она, завладевая рукой девушки. – Подари только поцелуй свой сладкий, хоть один-единственный! Давно уж на тебя смотрю, не ем, не пью, только ты в моих мыслях, красавица...

Водопад грохотал, сияя радугой на облаке брызг, деревья вздыхали густыми кронами и манили своей прохладной тенью... Чудный день для поцелуев, но Крылинка напустила на себя суровый вид.

– Рано тебе ещё, – ответила она, отворачиваясь. – В голове один ветер гуляет... Повзрослей сперва, дом построй, хозяйством своим обзаведись, ума накопи, а потом уже и подкатывай с поцелуями.

– Зачем нам ради одного поцелуя столько ждать? – удивилась Воята. – Это ж не сговор, не помолвка! Неизвестно, как в грядущем всё сложится, а кровь наша бурлит сейчас и возраста не спрашивает! Ну, голубушка моя, ягодка сладкая, всего один разочек... От тебя не убудет. Нешто тебе впервой?

Холодок недоумения обнял Крылинку за плечи, заставил сдвинуть красивые брови.

– Не ведаю, на что ты намекаешь, – отрезала она, вскинув голову и окатив кошку холодом взгляда. – Знаю я вас, шельм этаких: сначала поцелуй, а потом и всё остальное подавай! Я девушка честная, себя растрачивать прежде времени не намереваюсь, а то суженой ничего не достанется. Не зря ведь говорят: женщина, подобная нераспечатанному сосуду, Лаладину силу хранит и в полной мере потомству передаёт. Ступай прочь и более о таком не помышляй!

– Да ладно тебе, – не унималась Воята, приближаясь к Крылинке и игриво теребя рукав её рубашки. – Ишь, недотрога выискалась! А на гуляньях-то глазками так и стреляешь... Ох, свели твои глазки меня с ума!

Жадно стиснув пышное тело Крылинки в объятиях, она насильно впилась ртом в её губы, а та так обомлела, что не сразу сумела вырваться. Да и не смогла бы, наверное: хоть и молода была Воята годами, но силы уже – хоть отбавляй. Однако Крылинка не растерялась – прокусила ей губу до крови. Взвыв, кошка отскочила, звериный разрез её глаз недобро сузился.

– Ну, погоди же, – прошипела она. – Ещё вспомнишь ты это...

Не став дослушивать, Крылинка кинулась под сень зелёной рощи. Пробежав некоторое время, она запнулась о торчавший из земли корень, упала и в кровь расцарапала себе колени и ладони. Кроны деревьев, даря прохладу, укоризненно колыхались: «Ну что, допрыгалась, плясунья? Дозаигрывалась с холостыми кошками? Не внимала ты матушкиным наставлениям, а матушка-то говорила...» Много чего говорила матушка, уча Крылинку, да только та пропускала это мимо ушей. А точнее, не верила в то, что безобидное веселье может сыграть с нею злую шутку. Ведь ничего по-настоящему плохого она как будто не делала, только пела да плясала...

Прошло несколько дней. Отходчивая и беззаботная Крылинка уже почти и думать забыла об этом случае, когда на очередном гулянье её ущипнула другая холостячка, Ванда – светловолосая и голубоглазая кошка с чувственными ласковыми губами и родинкой на щеке.

– Прогуляемся в роще? – подмигнула она. – Найдём местечко с мягкой травкой... Хорошо будет!

Крылинка как плясала, так и застыла каменным изваянием среди веселящейся молодёжи. Ещё никто не подкатывал к ней со столь откровенными предложениями! С чего вдруг Ванда решила, что она – распутная и жадная до плотских утех девка, с которой можно давать волю страстям и набираться опыта в любовных делах перед вступлением в брак? Такие встречались в Белых горах крайне редко; пускались во все тяжкие они из-за не сложившегося счастья, если их половинка так и не нашлась. Впрочем, у них был и другой выбор – например, скрасить одиночество какой-нибудь кошки-вдовы, и чаще всего именно это вековуши [1] и предпочитали. К распутницам уважения было мало.

– Ты за кого меня принимаешь?

Хлоп! Ванда не успела уклониться от увесистой пощёчины, которую влепила ей Крылинка со всего размаху. Силой девушка была наделена немалой – хоть подковы и не гнула, но могла свить кочергу петлёй и распрямить снова.

– Эй, полегче, красавица! – отшатнулась холостячка, схватившись за пострадавшую половину лица. – Чего дерёшься? Вояте в роще дала побаловаться, а я чем её хуже?

– Чего-о-о?! – не обращая внимания на то, что все уже на них посматривают, взревела Крылинка.

Ярость кипящей смолой обварила нутро. Тёплый летний вечер удивлённо разомкнул свои объятия: никогда прежде он не видел Крылинку охваченной таким сильным гневом. Просторный навес с соломенной крышей, устроенный для общих гуляний, освещали жаровни и лампы, подвешенные на столбах, и в их рыжем отблеске девушка высматривала знакомое улыбчивое лицо... Боль раскалёнными клещами стиснула сердце: неужели за этим светлым и миловидным обликом могла скрываться подлость?

Ничего не подозревавшая Воята отплясывала в кругу девушек-односельчанок и нависшей над нею угрозы не чуяла. Хлопнув её по плечу, Крылинка дождалась, когда та обернётся, и от всей своей оскорблённой души ударила... Кулак, налившийся жаркой, чугунной силой, угодил Вояте в глаз, и если бы не девушки, подставившие руки, молодая холостячка растянулась бы на земляном полу во весь рост. Её приятельницы-кошки в предвкушении знатной драки обернулись было, но увидели совсем не то, чего ожидали. Турнув от себя испуганных девиц и оседлав Вояту, Крылинка впечатывала в её лицо удар за ударом с неженской силой и слепым бешенством.

– Лгунья! – перекрывая музыку, слышался её низкий, раскатисто-грудной рык. – Подлюка! Скотина! Будешь ещё про меня сплетни пускать? Будешь? Будешь?!

Столь страшна была она в ярости, что несколько мгновений к ней никто не решался приблизиться, и прежде чем трое сильных кошек её оттащили, поваленной навзничь Вояте крепко досталось. И не только ей: разнимающие тоже получили свою долю тумаков, царапин и укусов от неистово сопротивлявшейся Крылинки, но втроём они её всё-таки одолели и выволокли из-под навеса – освежиться на вечернем воздухе.

Исступление опутало девушку огненно-кровавой лентой, ослепило и оглушило, и только прохлада высокой травы и стрекот кузнечиков немного остудили это безумие. Чьи-то руки гладили её по плечам и щекам вдалеке от уютного золотистого света под навесом. Узнав в сумраке Ванду, Крылинка вновь ощутила испепеляющее дыхание гнева и сбросила её руки с себя.

– Не трогай меня! – раненым зверем рыкнула она.

– Крылинка, голубушка, прости, – с ласковой вкрадчивостью мурлыкала Ванда, ловко уклоняясь от пощёчин. – Ну, прости меня! Не знала я, что Воята тебя оговорила, небылиц наплела. Ты нас тоже пойми: не так-то просто до тридцати пяти ждать, любовь только в мечтах да снах видя... У меня вот скоро свой дом будет готов – как дострою, так, может, уговорю родителей позволить мне начать поиски своей суженой. Милая моя, хорошая, ну всё, всё...

Слёзы залили клокочущее жерло негодования, и бешеная сила в руках Крылинки иссякла. Только жалкие шлепки теперь доставались Ванде, которая нарочно подставляла лицо и грудь под удары:

– Ну, бей меня, бей... Выплесни гнев, успокойся, сердце остуди.

Осев в траву, Крылинка изнеможённо всхлипывала. Уже не осталось сил препятствовать Ванде, которая целовала мягкими губами её разбитые о зубы Вояты руки.

– Однако, и силища же у тебя! – посмеивалась она. – В кулачном бою тебе б цены не было... Да только не девичья это забава. И обидчице морду чистить – тоже не девичье дело... Ну, скажи, как мне свою вину перед тобою загладить? Хочешь, я Вояту прощенья у тебя просить заставлю? Ежели считаешь, что мало она от тебя получила, так я ей ещё горяченьких отсыплю. Будет знать, как девушку бесчестить, молву о ней пускать!

С этими словами Ванда исчезла неслышной тенью, и Крылинка осталась наедине со звенящей травой и звёздным небом. Костяшки кулаков саднили, а в груди засела безысходная и бескрайняя, как эта тёмная бездна над головой, горечь. Низко пала в её глазах Воята, поступком своим навек подорвав доброе к себе отношение. Мало, видать, её воспитывали, всю дурь из головы не выбили – вот и выросла она такой...

А между тем к ней приближались рослые, стройные тени шестерых или семерых кошек, и сердце девушки загнанно трепыхнулось в недобром предчувствии – а чего хорошего от этих шалопаек ожидать? Веры им больше не было.

– Крылинка, ты тут? Не бойся, голубка, это я, Ванда, – мурлыкнул знакомый голос, а одна из теней, получив тычок в спину, бухнулась наземь – на колени. – Ну что, Воята, проси прощенья у Крылинки! При свидетельницах проси. Кому небылицы свои болтала, перед теми теперь и повинись в лжи своей. Ну? Не слышу!

В носу у Вояты булькала кровь вперемешку с соплями. Несколько раз шмыгнув, она прогнусавила:

– Крылинка, прости меня... И вы, подруги, простите. Набрехала я всё. Неправда это.

– Что неправда? – сурово потребовала уточнений Ванда.

– Ну... что Крылинка в роще... отдалась мне, – пробубнила в ответ Воята. – Не было такого.

– Осознаёшь, что честь её чуть не запятнала?

– Да... Простите... Не со зла я... По дурости.

– Ладно, встань.

Воята неуклюже поднялась, зажав расквашенный нос, а Ванда заняла её место у ног Крылинки. Мягко завладев её пальцами, она приложилась к ним губами.

– И я прошу прощения, что попалась на эту удочку и обидела тебя словами недостойными, – произнесла она проникновенно, и её голос бархатной лапкой тронул сердце девушки. – Ты честная и чистая, и всякий, кто посмеет чернить твоё имя, будет иметь дело со мной. Клянусь в этом!

В ту ночь Крылинка пришла домой тихая и задумчивая. На словах она помирилась с кошками и приняла дружбу Ванды, пообещавшей опекать её по-сестрински и стоять на страже её чести, но в глубине сердца её доверие к ним пошатнулось. Мать сразу почуяла неладное и пристала с расспросами, и Крылинка, не желая рассказывать всей неловкой правды, отделалась выдумкой:

– Да ничего не случилось... С подружкой поссорилась, а потом помирилась. Устала я, матушка. Дозволь спать идти.

О том, чтобы поведать о случившемся другой своей родительнице, Крылинка и помыслить не смела. Из опочивальни доносился храп: то спала уставшая от дневной работы мастерица кожевенных дел Медведица. Крылинка и две её старшие сестры уродились в неё и выросли такими же кряжистыми и могутными; однако если сёстрам-кошкам такая стать была вполне к лицу, то Крылинке как белогорской деве не помешало бы чуть больше изящества, но чем уж наделила природа, тем и приходилось довольствоваться. Щупленькая и хрупкая, низкорослая матушка Годава всё жалела, что дочь не пошла в её тонкокостный род, а Медведица в ответ на такие воздыхания шутливо шлёпала младшенькую по попе и говорила: «Чего тебе не нравится, мать? Красавица она. А широкая кость – это сила жизненная! И рожать легко будет. Крепок наш корень». Сама она походила на тяжёлый дубовый стол, стоявший у них на кухне. Впрочем, иной и не выдержал бы страсти, с которой Медведица зачала всех своих дочерей – сломался бы в самый ответственный миг.

0

3

Впитав в себя при зачатии дубовую крепость стола и природную медвежью мощь своей родительницы, Крылинка не могла похвастаться точёной фигуркой, зато взяла и красой лица, и весёлым, как жаркий костерок, нравом. Увы, предстояли ей теперь дни уныния: когда она уже полагала, что история с Воятой похоронена, матушка пришла от колодца взвинченная до предела.

– Что я слышу от чужих людей, дочь! – накинулась она на Крылинку. – Ты устроила драку на гулянье и ни словом нам не обмолвилась! Что ты творишь?! Разве девушке пристало себя так вести? Такая слава о тебе идёт, а ведь ты невеста!

Выговор за потасовку оказался ещё половиной беды: пришлось рассказать, из-за чего всё стряслось. Когда всплыли подробности, мать схватила полотенце и в сердцах отхлестала им Крылинку по всем местам, какие ей подворачивались.

– Так я и знала, что не доведут до добра эти посиделки! И куда ты теперь с такой славой подашься? Кто тебя в жёны возьмёт?

– Так Воята же созналась, что соврала! – вскричала Крылинка, закрываясь руками.

– Молва всё переиначит по-своему, всё наизнанку вывернет, стоит только словечко заронить пустобрёхам – уж они его погонят по белу свету! – уронив полотенце, расплакалась мать.

Разумеется, она всё рассказала Медведице, когда та пришла из мастерской на обед. Вместо того чтобы присоединиться к супруге и отругать дочь, глава семейства расхохоталась.

– Молодец, девка! Сумела за себя постоять. А как же иначе? Обидчикам спускать с рук нельзя. Умница, доченька... Одной всыпала – остальным неповадно будет тебя задевать. А ежели кто снова забудется, так ты покажи, как ты умеешь кочерёжки гнуть...

Украшала ли такая сила девушку-невесту? Иногда Крылинке хотелось быть послабее, понежнее, чтобы не самой за себя стоять, а быть под защитой у доброй и благородной кошки – не такой, как Воята, а намного лучше и порядочнее. После случившегося мать запретила ей посещать гулянья, да ей и самой надолго расхотелось веселиться. На молодых кошек Крылинка смотреть не могла: всюду ей мерещился подвох... Однако суженую – ту самую, единственную – она втайне всё же ждала. А кто не ждал?

Долго не слышали под навесом заразительного смеха Крылинки: загрустив, она совсем забросила посиделки и предпочитала свободное от домашней работы время проводить в своём саду за рукодельем. Миновал год, и подкрался на кошачьих лапах Лаладин день, ознаменованный большой гульбой молодых жительниц Белых гор, ищущих себе пару. «Не пойду», – решила Крылинка, затаив в сердце тоску и хмуря брови. Подружки много раз приходили и звали её, но она отказывалась:

– Матушка не велит.

Впрочем, матушка была уже готова отказаться от своего запрета, видя, что Крылинка в последнее время стала сама не своя – погрустнела, осунулась, замкнулась в себе и забыла, что такое смех... Шумный и пёстрый праздник перевалил за свою половину, когда она сама подошла к Крылинке и предложила:

– Иди, дочка, сходи... Весь век в светёлке ведь не просидишь. Свою судьбу искать как-то надо.

Не очень-то и хотелось Крылинке идти, привыкла она к уединению и одиночеству, а песни да пляски казались ей теперь донельзя глупым времяпрепровождением. Посреди зелёной лужайки был вкопан в землю еловый ствол с обрубленными ветками, увитый венками из первых весенних цветов; вокруг него то и дело носились хороводы нарядных девушек и щегольски одетых кошек в ярких кафтанах, а на столах под открытым небом – праздничных яств видимо-невидимо!.. Выпила Крылинка сладкого хмельного мёда – закружилась голова, заныло в тоске сердце, устремляясь в чистое прохладное небо. Не пелось ей, не плясалось, и казалось ей, печальной: отсмеялась она своё, больше никогда не колыхнётся её грудь, восхищая и соблазняя всех вокруг... Чужой чувствовала Крылинка себя на этом празднике. Были здесь и Воята с Вандой, по-прежнему подруги – не разлей вода, а то, как вторая заставляла первую просить у Крылинки прощения, за год превратилось в иссохший рисунок на берёсте... Сколько было в этом правды, а сколько – показухи? Крылинка отвернулась и отпустила прошлое к ласковому солнцу, а своё неверие попыталась утопить в чистых струях лесного ручья, которому она привыкла рассказывать свои думы и отдавать печаль-кручину. Вот и сейчас она, покинув праздник, пришла к излюбленному местечку у корней старой сосны, уселась и стала слушать звенящую тишину, пронизанную струнами солнечных лучей.

Но недолго она оставалась в одиночестве: скольжение чёрной тени привлекло её внимание и зажало сердце в холодные тиски испуга. С противоположного берега неширокого ручья на неё смотрела незнакомка в чёрной барашковой шапке, кожаных штанах, белой рубашке и вышитой безрукавке, опоясанная алым кушаком с кисточками. Незабудковый лёд её глаз сверкающим клинком вспорол уютное гнёздышко одиночества, в которое Крылинка себя загнала, и покой лопнул, как проткнутый пузырь... А незнакомка в три кошачьих прыжка по каменным глыбам перебралась через ручей и выпрямилась перед девушкой во весь свой великолепный рост. Крылинка вскрикнула: прекрасные глаза смотрели на неё с лица, изуродованного обширным ожогом, охватывавшим щёку и часть лба, а за кушаком грозно сверкал длинный кинжал в богатых ножнах.

Жужжащий колпак лесной жути с примесью холодящего восторга-предчувствия накрыл Крылинку, и она уже не слышала, что произнесли шевельнувшиеся губы незнакомки. Невидимая сила вздёрнула её над поющей землёй, и она увидела подозрительно знакомую девушку могучего телосложения, которая отломила у самого корня деревцо-сухостой, отчего-то погибшее в молодом возрасте, и взяла его наперевес, как дубину. Незнакомка с ожогом отступила, выставив вперёд ладонь – мол, всё, всё, ухожу, не бей. И действительно ушла, напоследок сверкнув в улыбке белизной крепких клыков.

Эта-то улыбка, как вынутый из ножен клинок, и пригвоздила Крылинку, вернув обратно на землю. Дубина выпала из её рук... прямо на ногу, заставив окончательно почувствовать себя живой, из плоти и крови, а не сотканной из мысли. Прохладное онемение тела прошло, боль вернула Крылинку в явь, и девушка запрыгала на одной ноге, ругаясь и шипя.

– Едрить твою... дыру в заборе!

А всё-таки неплохое впечатление она произвела на эту белозубую кошку... да и на саму себя, пожалуй. Оглядев сломанное деревцо, Крылинка подивилась: и откуда только силушка такая взялась? Со страху, что ли? Ствол был толщиною с её собственную ногу.

Но почему ей казалось, что синеглазая незнакомка и не испугалась вовсе? Несмотря на дикий и страшноватый, разбойничий вид, чувствовалось в ней светлое, спокойное достоинство – внутренний стержень, которого недоставало Вояте и Ванде, да и прочим их приятельницам-ровесницам. Судя по всему, она давно вошла в пору зрелости, а помыслы Крылинки в последнее время как раз перекинулись на кошек постарше – тех, чьи головы уже точно освободились от юной дури и ветреных проказ.

Ей вдруг захотелось вернуться на праздник. Эта встреча впрыснула ей в сердце свежее, светлое волнение и жажду жизни, как будто чья-то невидимая рука сорвала с Крылинки тёмное покрывало печали, в которое она куталась слишком долго. Она ощутила себя прежней – лёгкой на подъём, весёлой, смешливой... Окинув окрестности посветлевшим взором, девушка встряхнула головой и побежала на гулянье. Живительная песня земли вливалась в кровь и ускоряла ей шаг, точно у Крылинки выросли крылья на ногах.

А тем временем на еловый столб водрузили два вращающихся кольца с множеством ленточек. Участницы гулянья, держась за свободные концы, вприпрыжку носились двумя движущимися в противоположных направлениях хороводами – внешним, состоявшим из женщин-кошек, и внутренним, в котором были только девушки. В этой пляске соприкасались пальцы, встречались взоры, мелькали улыбки, а с венков падали лепестки, усыпая траву; когда чьи-то руки крепко сцеплялись, получившаяся пара выбывала из круга, а новые желающие пытались проскользнуть сквозь хороводы к столбу, чтобы ухватиться за освободившиеся ленточки. Несколько мгновений Крылинка просто смотрела, но желание принять участие в веселье нарастало в груди тёплой волной. Была не была!

Проскочить в середину удалось быстро, ни с кем не столкнувшись, и вожделенная ленточка оказалась у Крылинки в руке. Влившись в вереницу девушек, она радостно понеслась вокруг столба, ощущая себя лёгкой, прыгучей горной козочкой. О её ладонь шлёпались ладони бежавших ей навстречу кошек, и какая-то из этих рук должна была сомкнуться и выдернуть Крылинку из круга. Но что это? Сквозь мелькание лиц она увидела синеглазую незнакомку из леса: та стояла за внешним кругом в гордом одиночестве, со снисходительной усмешкой наблюдая за весельем и, по-видимому, не собираясь присоединяться. Ноги Крылинки вздрогнули и едва не споткнулись, а сердце зацепилось за острый незабудковый крючок взгляда... Хвать! Чья-то рука сжалась вокруг её запястья, и девушка очутилась вне круга.

– Попалась! Как же я по тебе соскучилась, Крылинка! Давно же ты не показывала своего ясного личика на гуляньях!

Мягкие губы Ванды прильнули к её губам, а ветер обвился медово-цветочным дыханием вокруг её косы. Видение синеглазой кошки с обожжённым лицом пропало, и Крылинка вмиг словно осиротела. Ей было не в радость бежать туда, куда её влекла Ванда: хотелось отыскать незнакомку и рассмотреть поближе.

А между тем после «весенней ели» – так звался столб с ленточками – им с Вандой предстояло вдвоём прыгнуть через подожжённое кольцо, после чего какая-нибудь другая кошка должна была попытаться отбить у Ванды Крылинку, а та – отстоять своё право плясать с нею дальше. Чем ближе были круглые врата очищающего огня, тем сильнее стучало сердце девушки: в пылающем кольце стояла обладательница пронзительно-синих глаз-льдинок.

В прыжке их с Вандой руки нечаянно разъединились. Крылинка словно умерла перед огненным кольцом, а родилась уже по другую сторону – в мире, озарённом этими глазами. Шрамы не пугали – они щекотали какие-то струнки в душе, заставляя их ныть и содрогаться болезненно и сладко...

Подвернувшаяся нога Крылинки испортила волшебство мгновения, но упасть ей не дали крепкие, налитые жаркой силой руки.

– Ай! – взвизгнула девушка, только сейчас заметив, что во время прыжка сквозь кольцо у неё занялся рукав.

– Не бойся, дай огонь мне, – раздался хрипловатый сильный голос, звук которого погладил сердце Крылинки, как шершавая ладонь.

Каково же было её изумление, когда озорной пламенный зверёк, принявшийся жадно пожирать рукав её рубашки, послушно перескочил в руку незнакомки со шрамом! На ткани осталась лишь обугленная дырка, а огонь рыжим котёнком-егозой свернулся в горсти у синеглазой дочери Лалады; судя по совершенно спокойному лицу кошки, та не испытывала никакой боли, держа голой рукой живое пламя, и неясно было, чем оно там питалось, на чём существовало и дышало. Рот Крылинки сам собою открылся в ошеломлении, а кошка усмехнулась и сжала руку в кулак. Пламя потухло, и незнакомка показала совершенно чистую и здоровую ладонь без каких-либо ожогов.

– Как это так?! – вскричала девушка, уставившись на укротительницу огня.

– Это сила Огуни, – ответила та, с поклоном снимая шапку. – По роду занятий я – коваль, а звать меня Твердяной.

Из-под шапки блеснула на солнце гладко выбритая голова с длинным и чёрным как смоль пучком волос на темени. Чёрной змеёй коса упала Твердяне на плечо, и полный образ незнакомки из леса раскрылся перед Крылинкой во весь рост, дохнув на неё тёплой, обволакивающей и влекущей за собою силой.

– Позволь спросить твоё имя, – вновь учтиво поклонилась оружейница.

– Крылинка я, – пролепетала девушка.

На глазах у возмущённой до оторопи Ванды Твердяна взяла Крылинку за руку и кивнула в сторону весёлой пляски, развернувшейся совсем рядом.

– Присоединимся? – пригласила она.

Тут Ванда наконец снова обрела дар речи, которого её на несколько мгновений лишило напористое и впечатляющее появление Твердяны. Она, конечно, ожидала попытки отбить у неё девушку, но не такой наглой и уверенной: оружейница словно и не сомневалась ни мгновения, что Крылинка пойдёт с нею.

– Эй! – охрипшим от негодования голосом воскликнула светловолосая кошка. – По-моему, кто-то слишком много о себе возомнил! Ты, я вижу, здесь в гостях... Гостье не помешало бы чуть больше скромности!

– Ты это мне? – двинула густой чёрной бровью Твердяна.

– Тебе, тебе, головешка обгоревшая, – подтвердила Ванда, беря один из составленных шалашиком деревянных шестов для праздничных шуточных схваток. – Сперва покажи, на что способна, а потом и увидим, кто с девицей плясать пойдёт.

Оскорбительное обращение наложило на лицо Твердяны печать непроницаемого холода. Одной рукой выбрав себе шест, другой она подцепила от огненного кольца горсть пламени и провела пылающей ладонью по всей длине палки. Та легко вспыхнула, точно обмазанная смолою, а Твердяна, взявшись за её середину, сделала несколько вращений вокруг себя. Ванда слегка опешила, но отступать не собиралась, хотя схватка из шуточной грозила превратиться в самую настоящую. Она скакала козой и изворачивалась змеёй, уклоняясь от горящей палки, а Твердяна была стремительна и по-кошачьи изящна. Зрители, предчувствуя, что сейчас кого-то придётся тушить, кинулись за водой.

От взмахов языки пламени на шесте не гасли, а только сильнее разгорались, трепеща и развеваясь трескучей гривой. Шест Твердяны порхал, как крылья огненной бабочки, и противница еле успевала отбивать удары. После пары пропущенных тычков Ванда принялась кататься по прохладной сочной траве, чтобы потушить занявшуюся рубашку, после чего снова ринулась в бой. С гулом и свистом палка Твердяны описала дугу над её головой, и прожорливые рыжие зверьки сразу перекинулись на золотисто-ржаную шапку волос Ванды. Та с получеловеческим, полукошачьим воплем заметалась, забегала из стороны в сторону, пока не наткнулась на подставленную ей заботливыми односельчанками полуведёрную братину с квасом. С тихим «пш-ш-ш» огненные зверьки погибли в напитке, а Ванда, встряхнув изрядно пострадавшей гривой, оскалилась и с новой яростью бросилась на противницу.

– Всё никак не угомонишься? – хмыкнула Твердяна, описывая около себя шестом жаркий круг. – Ну, тем хуже для тебя.

Она легко подскочила, уходя от подсечки, и одним мощным тычком в грудь сшибла Ванду с ног, после чего красивым скользящим движением погасила своё оружие, собрав огонь ладонью и задушив его в кулаке. С усмешкой склонившись над Вандой, она убедилась, что схватка окончена: соперница только ловила по-рыбьи разинутым ртом воздух и корчилась от боли на траве. Крылинка в порыве сострадания кинулась к поверженной кошке, но была оттолкнута прочь.

– Ну и проваливай отсюда со своей поджаренной, дура, – прошипела Ванда.

– А вот грубить девушкам нехорошо, – неодобрительно заметила Твердяна. – Разве Крылинка виновна в том, что ты сражаться как следует не умеешь?

Выругавшись сквозь зубы, Ванда шаткой походкой удалилась с места схватки, и Крылинка осталась с победительницей. Зрители вокруг радостно шумели, поздравляя оружейницу и требуя для неё законной награды – поцелуя девушки, из-за которой сыр-бор и разгорелся. Под сердцем у Крылинки возбуждённо ворохнулся жаркий комочек, когда пропитанные твердокаменной мощью Огуни руки легли на её стан, но стоило обожжённому лицу приблизиться, как непреодолимая суровая сила остановила девушку всего в половине вершка от губ Твердяны. Это не было отвращение: лицо Крылинке зверски обожгло, будто она сунула его в раскалённый горн. Отголосок давней слепящей боли, которую испытала оружейница, получив свой ожог, простёр чёрные крылья над девушкой, и она смогла издать сдавленным горлом лишь короткий хрип. Почва под её ногами провалилась в скорбную пустоту, а спустя несколько мгновений вернувшаяся явь встретила её сильным и жёстким плечом Твердяны, на котором Крылинка лежала щекой. Отпрянув от синеглазой женщины-кошки, она прижала ладони к пылающему лицу.

– Ну-у, – разочарованно протянули зрители.

– Да я не в обиде, – вздохнула Твердяна. – С тех пор как я, ещё будучи подмастерьем, по своей же глупости получила пучок волшбы в лицо, поцеловать меня не всякая девушка пожелает.

Душу Крылинки глодала злая печаль: как горько было не оказаться той «не всякой», способной преодолеть боль и дотянуться до губ Твердяны!

Некоторое время спустя она жевала большой прямоугольный пряник, шагая по каменистой тропинке рядом с оружейницей. Та заботливо подавала ей руку на особенно крутых и труднопроходимых местах и изредка с улыбкой отщипывала белыми зубами кусочки пряника, когда девушка в порыве щедрости протягивала его к её рту. Шли они по чудесным местам: сосны одухотворённо тянулись в чистую недосягаемость неба, на зелёном бархате молодой травы хотелось растянуться и заснуть, а приветливое солнце любовно обнимало землю лучами. Узнав, что родительница Крылинки – кожевенных дел мастерица Медведица, Твердяна оживилась:

– Так я как раз её и разыскиваю: мне тридцать самых прочных кож надобны для защитных передников работницам моей кузни. Когда мы с тобою у ручья повстречались, я спросить у тебя хотела, правильно ли я в Седой Ключ иду: в первый раз я в ваших местах... А ты меня чуть дубиной не огрела! Грозная какая!

Вновь пронзительно-сладкий лучик её белозубой улыбки юрко пробрался Крылинке за пазуху и отыскал сердце, вызволив на свободу смех, смущённый и отрывистый. Она удивилась его звуку, ставшему для неё таким непривычным...

– Испугалась, что ль? – усмехнулась Твердяна.

– Сама не знаю, – чуть слышно проронила Крылинка. – Я... людям не очень-то верю теперь. Доводилось обжигаться...

Призраки былых обид приподнялись было из своих могил... и тут же лопнули радужными пузырями в свете ласкового взгляда Твердяны. Холодная выбоина в душе, которую они занимали весь этот год, заполнилась ожиданием чего-то прекрасного, волнующего, из неприглядной ямы став чистым прудом с белыми чашами кувшинок и снежнокрылыми птицами-лебедями...

– Когда ж ты обжечься-то успела, такая юная? – задумчиво коснулась её щеки шероховатыми пальцами Твердяна.

– В том году, – вздохнула девушка, но вспоминать былое, подёрнутое горькой дымкой, уже не хотелось.

– Меня ты не бойся, – серьёзно сказала оружейница. – Я плохого тебе не желаю и зла не замышляю.

А тем временем они подошли к дому. Мать выпучила глаза и поперхнулась, увидев вошедшую следом за Крылинкой гостью, но сделала над собою усилие и улыбнулась.

– Э... здрава будь, гостья незнакомая, – поклонилась она. – Как тебя звать-величать? С чем пожаловала к нам?

– И тебе здравия, хозяйка, – с достоинством молвила оружейница, кланяясь в ответ и обнажая голову. – Твердяной Черносмолой меня кличут. Дело у меня к супруге твоей, Медведице: кожи надобны.

– Ах! Уф... Кожи, говоришь? – всплеснула мать руками с видимым облегчением. – Так этого добра у Медведицы полно, найдётся всё, что нужно. От нас ещё никто не уходил недовольным!

Про себя она, видимо, подумала, что Крылинка с Лаладиного гулянья суженую себе привела, и слегка испугалась грозной и внушительной носительницы ожоговых шрамов. Однако услышав, что цель у той чисто деловая, сразу приободрилась и пригласила Твердяну отобедать.

К обеду явилась с работы глава семейства. Медвежевато ввалившись в дом, она ополоснула лицо из поданного супругой тазика, утёрлась вышитым рушником и только потом заметила гостью.

– Это к тебе за кожами пришли, – тут же сочла нужным сообщить мать Крылинки.

– Добро! – кивнула Медведица. – Товар найдётся. А как покупательницу звать?

Твердяна представилась. Хозяйка дома с поклоном молвила:

– Наслышана я о твоём славном роде, ведущем начало от самой Смилины... А велика ли кузня у тебя?

– Двадцать девять работниц, я сама – тридцатая, – ответила Твердяна. – Это пока... В грядущем, быть может, и расширимся. Я пещеру Смилины на Кузнечной горе хочу снова в дело пустить, кузню там возродить: сильное это место, дух Огуни там пребывает. Лучшего для кузнечного дела и не найти.

Обед был роскошен: блины с рыбой, молодой барашек со свежей весенней зеленью, кулебяка, пироги, кисель, меды да зелья хмельные... Все светлые дни Лаладиного гулянья мать старалась, готовя праздничные кушанья: а ну как Крылинка судьбу свою найдёт? Встретить дорогую гостью следовало достойно в любой из дней, вот Годава и не жалела ни снеди, ни сил, стряпая разносолы и накрывая щедрый стол. Старшие сёстры Крылинки, как две капли воды похожие на Медведицу, только помоложе, уплетали всё за обе щеки, нахваливая матушкины вкусности, а та, затаив вздох, поглядывала на Твердяну со смесью опасливого любопытства и уважительного трепета.

После обеда занялись делом. Готовых кож требуемой выделки и толщины нашлось только двадцать, а за недостающими покупательнице было предложено подойти попозже, когда они подоспеют – на том и порешили. Медведица радушно пригласила Твердяну погостить в доме несколько деньков: отпрыском уж очень славного рода была оружейница, и Медведица с супругой почли за честь принимать её у себя. Чинно поблагодарив, Твердяна приняла приглашение.

– Истопи-ка баньку к вечеру погорячее, мать, – распорядилась глава семейства, обращаясь к супруге. – Надобно гостью уважить, попарить вволюшку.

– А то как же! Обязательно надо, – с приветливой готовностью отозвалась та. – Всенепременно будет сделано, не изволь беспокоиться!

Отдохнув, Медведица со старшими дочерьми-кошками снова ушли на работу, а Годава как бы невзначай полюбопытствовала:

– А ты сама семейная аль холостая будешь, гостьюшка дорогая?

С удовольствием цедя из кубка крепкий брусничный мёд на душистых травах, Твердяна отвечала:

– Нет у меня покуда супруги. Не обзавелась ещё, но знаки в снах мне уж приходили.

– Значит, скоро судьбу свою встретишь, – с улыбкой вздохнула мать Крылинки. – А что родительницы твои – живы, здравствуют ли?

– Благодарю, обе здравствуют, – сказала Твердяна. – Две сестры есть у меня ещё: одна в Светлореченском княжестве замуж вышла, а другая посвятила жизнь служению Лаладе – на роднике при Тихой Роще нашла свою стезю.

Ночь тихо дышала звёздным покоем, но не было мира на душе у Крылинки. Мерещилось ей в сладостной бессоннице, что стояла она на пороге светлого дома, в котором жило золотое, нестерпимо сияющее существо – счастье. Так рвалось сердце в наполненный тихим светом терем, чтобы дотронуться до полупрозрачных пальцев этого чуда, что не улежала Крылинка в постели и вышла в сад. Там она, обняв шершавый ствол яблони, устремила взор на мерцающий драгоценными россыпями бархатно-чёрный полог неба, и губы её от зовущей вдаль светлой тоски шевельнулись... Песня расправила крылья и вырвалась из груди – сперва беззвучно, а потом голос проснулся, прорезался после годичных блужданий по чертогу молчаливых размышлений и одиночества. Этот год, в течение которого она ни разу не разомкнула губ для весёлых песнопений, казался пыльной и серой дорогой длиною в вечность, а сейчас Крылинка наконец свернула с неё в высокое разнотравье, наполненное кузнечиковым звоном...

Она пела негромко и нежно, её голос змеился меж яблоневых листьев, стряхивая капельки росы ей на пылающие щёки – освежающую замену слезам. В далёком звёздном тереме жило её счастье – не докричаться, не доплакаться... Может, хоть стремительная и всепроникающая песня долетит до этой холодной безответной выси и призовёт его.

Кончики крыльев песни ласково коснулись её сердца, и щемящий ком в горле вышел легко и блаженно вместе с тёплыми слезами. Впервые ей нравилось плакать: это было дрожащее и влажно плывущее, солёное наслаждение, в которое она до мурашек по плечам, до мучительно-сладкого забытья, до поднимающего над землёй исступления погружалась всё глубже, всё неотвратимее. И чудо выглянуло из двери своего небесного терема.

– Крылинка... Ты плачешь тут, что ль? Что с тобою? – прозвучал в свежей ночной тиши голос Твердяны.

Она старалась говорить тихо, но звук её голоса чёрным бархатом окутывал девушку, вызывая перед её мысленным взором горделивый, величественно-грозный образ оружейницы – от блестящей макушки головы до изящных носков чёрных, вышитых серебром сапог. Крылинка почему-то боялась открыть глаза и любовалась Твердяной в своём воображении: ей казалось, если она взглянет на неё, то в тот же миг упадёт замертво.

– Прости, ежели моя песня потревожила твой сон, – только и сумела она пробормотать, отворачивая лицо в спасительный мрак яблоневой кроны.

– Она ласкала мой слух, – ответила женщина-кошка. – Но потом я услыхала всхлипы. Отчего ты не спишь? Что-то тяготит твоё сердце?

– Нет, мне хорошо, – шепнула Крылинка.

Тёплые, но железно-твёрдые пальцы взяли её за подбородок и повернули лицо. Веки разомкнулись, и ночь в приглушённых красках нарисовала перед девушкой настоящую, а не воображаемую Твердяну. Её глаза мерцали в полумраке строгими, пристальными лазоревыми искорками, как два самоцвета. Нет, не упала Крылинка замертво, а только сомлела, ощущая тепло руки, сжавшей её пальцы.

– Прости, что не смогла поцеловать тебя, – сказала она, поражаясь собственной смелости. – Я бы хотела попытаться ещё раз... коли позволишь.

– Не насилуй себя, – печально качнула Твердяна гладкой головой.

Что-то тёплое уверенно развернулось в груди у девушки, окрылило её, наполнив душу сумрачно-звёздным, таинственным восторгом. Всё казалось осуществимым – легко, как никогда в жизни: всего лишь поднять руки, сомкнуть кольцом вокруг шеи Твердяны, приблизить губы и продраться сквозь мертвящую огненную стену мучения.

– Мне ведомо, как тебе было больно... Я чувствую, – вспыхивали и падали листья-слова, рассыпаясь на земле пеплом. – Я не боюсь... Я хочу.

Влажная мягкость поцелуя сдёрнула боль, как старую занавеску, а золотое существо улыбалось сверху из своего недосягаемого терема. Увы, чудо было кратким: посторонний шорох ледяными когтями выдернул Крылинку из головокружительного забытья, и она, вздрогнув, прильнула к груди Твердяны.

– Ой... Что там?

Это не ветер шуршал листвой: в саду кто-то прятался. Твердяна хмыкнула, подошла к смородиновым кустам и вытащила из них за шиворот Ванду. Та с рассерженным шипением вырвалась и по-кошачьи встряхнулась.

– Ты что тут делаешь? – с холодным неприятным удивлением спросила Крылинка. – Чего тебе надо? Да ещё средь ночи?

– Уже ничего, – мрачно ответила светловолосая кошка. И, поколебавшись одно мгновение, добавила: – Я была груба с тобою днём... Прощенья попросить хотела. Вот, подарок принесла... – К ногам Крылинки мягко упал небольшой узелок. – Но вижу, надобности в этом уже нет.

До Крылинки долетел печальный вздох – то ли ночного ветра, то ли Ванды, которая бесшумно шагнула в проход и исчезла. Подобрав узелок, девушка развязала его. Мягкая ткань узорчатого платка шелковисто ластилась к её рукам – жаль, ночь растворяла все цвета, не позволяя толком оценить красоты рисунка. Впрочем, Крылинка угадывала девичьим чутьём: платок был хорош. Однако, приложив его к щеке, она не почувствовала тепла.

– Ступай-ка ты спать, утро вечера мудренее, – шепнула Твердяна.

Лишь перед рассветом сон мучительно склеил девушке веки, а утро насмешливо бросило ей в глаза нарядные узоры платка, небрежно оставленного ею на лавке. Луч солнца лежал на нём, как огромный рыжий кот, напоминая о ночных событиях. Поцелуй диковинной птицей ворвался в душу, перевернул в ней всё вверх дном – и как, спрашивается, жить дальше?..

Но что творилось в доме? Она проспала, а её даже никто не разбудил!.. Утренние хлопоты на кухне прошли без неё, завтрак, по-видимому, тоже... Небывалое дело. Что же случилось? Умывшись и одевшись, Крылинка вышла из опочивальни. Обычно её родительница-кошка чуть свет уходила на работу, но сейчас она сидела в горнице во главе стола, сплетя замком сильные грубоватые пальцы, навсегда пропахшие кожей и дубильными растворами. Матушка сидела за столом слева от неё, и настороженная сосредоточенность на её лице сразу повергла Крылинку в пучину беспокойства. Стоило девушке войти, как мать вскинула на неё взгляд, заставив её почувствовать себя без вины виноватой.

– Доброго утра вам, – поприветствовала родительниц Крылинка, не забывая о почтительности. – Что-то неспокойно мне, глядя на вас... Неужели стряслось что-то? А где Твердяна?

Звук этого имени заставил матушку измениться в лице, а Медведица оставалась непроницаемо-спокойной, как и почти всегда: она редко выражала свои чувства явно и сильно.

– Гостья наша кожами занята, переносит их к себе, – ответила она. – А нам тебя кое о чём спросить надобно, доченька. Скажи, не было ли у тебя... ну... обморока? Ты понимаешь, что мы имеем в виду.

Крылинка понимала более чем хорошо. Шла Лаладина седмица, и каждая родительница, у которой дочка вошла в брачный возраст, ждала счастливого события. Вот только Крылинка, хоть убей, не могла припомнить, что когда-нибудь падала в обморок при встрече с женщиной-кошкой. Знак, который издревле удостоверял, что сошлись две предназначенные друг другу половинки, не посещал её, но она отчего-то даже не думала об этом, покуда ей не напомнили.

– Только, чур, честно! – погрозив пальцем, добавила Медведица.

– Ежели честно, то нет, – вынуждена была признать Крылинка.

У матушки Годавы вырвался долгий, печальный вздох, а Медведица потемнела лицом, и её кустистые, с морозно блестящими прожилками седины, суровые брови нависли над глазами ещё более угрюмо, чем обычно.

– Да что стряслось-то? – воскликнула Крылинка.

– Да вот стряслось... Гостья-то наша, Твердяна, утресь посваталась, – тихо и невесело сообщила матушка Годава. – Просит, чтоб отдали тебя в жёны ей. Мы-то, может, и не против, да знак был ли? Без этого никак нельзя, сама понимаешь. Ежели не было его, знака-то, обморока, как же тогда понять, твоя ли судьбинушка у дверей стучится? Коль без знака браком сочетаетесь – быть беде, вестимо! Вся жизнь наперекосяк пойти может, ежели ошибка вышла...

Мать выдавала грустной скороговоркой свои рассуждения, а Крылинка слышала и понимала через слово... Ослепительная весть: Твердяна посваталась! Переполненное сердце разлетелось на кусочки, ноги провалились в пустоту, а душа пропала в светлом тереме счастья. Она знала, чувствовала, что иного не суждено, что суровая оружейница со шрамом, в чьи объятия она попала, прыгнув сквозь огненное кольцо, пришла не просто так. А обморок... Да никогда в жизни она не обнаруживала такой слабости, слишком крепка была душою и телом для этого.

– Я-то вот, когда с родительницей твоею повстречалась, в такое забытье впала, что все кругом испужались, не испустила ли я дух, – тем временем рассказывала матушка Годава. – А ты, Медведица, ещё сказала тогда, почесав в затылке: «Чегой-то мелкая какая-то, как воробушек... Боюсь, как бы не задавить её!» Помнишь, э? – И она с квохчущим смешком толкнула супругу локтем в бок. – Да вот, не задавила же, живём, и детушек народили...

Медведица с добродушной усмешкой кивнула воспоминаниям, но не сказала ничего, ограничившись хмыканьем. В отличие от словоохотливой супруги, в речах она была скупа и выдавливала их из себя с неохотой.

– Вот и не знаем мы, что делать, – подытожила матушка Годава, снова обращаясь к Крылинке. – Всем Твердяна взяла, достоинствами не обделена, да и роду-племени она почтенного и славного, но... Твоя ли она судьба? Ежели обморока у тебя не было, боюсь, как бы отказом ей ответить не пришлось. А его точно не было? Вспомни-ка получше!

Тут и вспоминать было нечего. При встрече у ручья Крылинка не теряла своего крепко сидящего в сильном и здоровом теле сознания, только видела себя словно со стороны, причём не лежащей на земле, а отламывающей сухое деревцо – как видно, для обороны от жутковатой незнакомки. Да и как бы она поняла, что это обморок, ежели ни разу в жизни в него не падала?

– Нет, – слетел с её губ еле слышный шелест.

– Ну, на нет и суда нет, – развела руками Медведица. – Мы с матерью тебе счастья желаем, дочка, чтоб ты свою суженую уж точно нашла. Хоть и завидной Твердяна избранницей могла бы быть, да как бы тебе на ложную тропинку не вступить в жизни...

Это прогремело, как приговор небес. Счастье сорвалось из окошка своего звёздного терема, стремительно прочертило к земле огненную дугу падучей звезды и разбилось вдребезги, а Крылинка вышла из дома, не тронув дверной ручки: как шагала, так и положила дверь плашмя, не моргнув глазом и не ощутив удара.

Ручей утешал её – не утешил. Трава вытирала ей слёзы – не смогла осушить. Сосны сочувственно качали ветвями, да только какой прок был Крылинке в их сочувствии? Словно соболезнуя ей, погода испортилась: солнце закрыли бескрайние серые тучи, а ветер разгулялся, словно хмельной буян. Деревья гнулись под его необузданными порывами, а Крылинка стояла, как скала, с высохшими глазами и повисшими вдоль тела руками, из которых ушла вся сила. Хлестнул ливень, и девушка вымокла в считанные мгновения.

– А ну-ка, живо домой! – сказала появившаяся из прохода родительница, озабоченно хмуря брови. – Непогода вон какая разыгралась...

Крылинка в необъятном, как затянутое тучами небо, безразличии шагнула за Медведицей следом и очутилась дома. Похоронным светочем озарил её разбитое сердце взор Твердяны, которая при появлении девушки встала с лавки, а мать уже толкала Крылинку в светёлку с ворчанием:

– Переоденься-ка в сухое. Тоже мне радость – в непогоду гулять...

Весь день бушевало ненастье, разогнав гулянье; только к вечеру рассеялась завеса туч, открыв окровавленное багровым закатом небо и позволив заблестеть мокрой листве. Горела вечерняя заря в лужах, ослабевший ветер едва колыхал ветки, а воздух пропитала сырая пронзительная свежесть. Твердяна решила не задерживаться в доме, где ей отказали, и без дальнейшего промедления перенеслась в свои края, а Крылинка не нашла в себе сил собрать осколки сердца и выйти попрощаться.





Вместо уныния и затворничества она ударилась в веселье, не пропуская ни одних посиделок, но чувствовался в её неудержимой удали горький надрыв, и даже в самых весёлых и светлых песнях, которыми она чаровала слух односельчанок, сквозила боль. По-прежнему никто не мог перепеть и переплясать её, а холостые кошки смотрели влюблёнными глазами, как она горделиво шагала по улице, неся свою незримую печаль бережно, как хрустальный кубок. Кручина, точившая Крылинку изнутри, слегка подсушила её тело, сделав его более поджарым и лёгким, но могучая стать и сила, доставшаяся ей от Медведицы, оставалась с нею. Щёчки-яблочки слегка осунулись, больше и темнее стали глаза, ищущие, тоскующие, пронзительные. Как это ни удивительно, но не подурнела, а лишь похорошела Крылинка от своей беды. Ни с кем нарочно она не заигрывала, но помимо её воли молодые кошки теряли головы от её печальной красоты и внутреннего надлома, на котором она жила и дышала вопреки всему. Да что там – казалось, даже лужи и слякоть разбегались от неё, когда она шагала вперёд, гордо неся себя навстречу новым дням.

Однажды, охваченная коварным хмелем, она обнаружила себя под кустами калины, на влажной траве, а сверху на неё наваливалась Ванда. Руки женщины-кошки блуждали по её телу, мяли ей грудь, а жадный рот горячо скользил по шее, подбираясь к губам. На свет под навесом летели ночные мотыльки – туда, где под крышей продолжалось беспечное веселье, частью которого Крылинка больше не была. Она лежала здесь, в неприятно намокшей на спине рубашке, придавленная тяжестью кошки, такой же хмельной, как она сама. В небесном тереме жил лишь призрак разбившегося счастья, и его золотые глаза смотрели сверху с мягким укором: «Как же ты тут оказалась? Как до такого докатилась?»

Жар пробежал по её жилам, ужалив в сердце и очистив разум, а с ним вернулась к ней и сила. Раскатисто рявкнув, Крылинка оттолкнула Ванду, да так, что сбросила её с себя.

– Не прикасайся! Уйди!

Подёрнутые хмельной поволокой глаза светловолосой кошки уставились на неё в жутковато-пристальном прищуре, ночное небо зажигало в них горькие искорки.

– Что же ты со мною творишь-то, а? – глухо процедила Ванда. – Издеваешься надо мною... То поманишь, то оттолкнёшь! Это уже невыносимо!

– Не ври! – поднимаясь на ноги, рыкнула Крылинка. – Никогда не манила я тебя, не звала, не обнадёживала, ничего не обещала. Это ты ко мне приклеилась, домогаешься меня! Ступай прочь, не люба ты мне и никогда не была! Не моя ты судьба!

Растрёпанная, наполовину распущенная коса рассыпалась по её плечу и груди, ночная свежесть отрезвляла и высвечивала перед нею пустой и одинокий путь, не согретый теплом родного сердца.

Из весны в весну матушка Годава всю Лаладину седмицу пекла, жарила и варила, не оставляя надежды, что дочь приведёт однажды в дом суженую. Плясала Крылинка, пела и напивалась хмельным, но не подходил к ней никто, не брал за руку и не говорил ласково: «Крылинка, ты – моя судьба. Стань моей женой!» А всё потому, что та, чьи синие очи запали ей в сердце, покинула их дом пять лет тому назад с двадцатью кожами, а за оставшимся десятком так и не зашла. Родители сказали «нет», обрубив тёплую пуповину, которая связывала Крылинку с единственно верной стороной, где жило её счастье, когда-то такое осязаемое, а сейчас уже далёкое, ушедшее за завесу сверлящей душу горечи.

– Ни к чему это, матушка, – сказала она, окинув взглядом кухонный стол, в очередной раз полный праздничной снеди. – Для кого ты всё это стряпаешь? Кого ты ждёшь? Вы же сами прогнали ту, к кому лежала моя душа!

– Не отчаивайся, доченька, – спокойно ответила мать, раскатывая тесто. – Сколько надо, столько и подождём. Твоя истинная половинка просто ещё не нашла к тебе дорогу, но вот увидишь, однажды ты её встретишь, и обморок подскажет тебе, что это и есть оно – твоё счастье, твоё и больше ничьё!

– Да дался вам этот обморок! – швырнув горсть муки, крикнула Крылинка. – Что за... глупости! К кому загорелась душа – та и есть судьба моя!

– Не глупости, а знак, – невозмутимо возразила матушка Годава. – Уж сколько веков он подсказывает нам правильный выбор! Глупость – это как раз не принимать его во внимание. А страсти порой вспыхивают, это бывает. Но они недолговечны, не стоит принимать их за любовь... Так что жди, доченька, жди и не унывай. Встретишь ты свою половинку.

0

4

Ещё несколько лет прошло в этом ожидании. Вернее, это матушка ждала встречи, а Крылинка отсчитывала время разлуки. Искусной хозяйкой стала она, умела приготовить и будничную пищу, и целый праздничный пир, а уж вышивальщицей она была и вовсе непревзойдённой. К ней даже приходили из других сёл и заказывали белогорское шитьё на рубашку, скатерть, платок, наволочку... Все уходили довольными, а некоторые возвращались, чтобы поблагодарить дополнительным подношением сверх скромной платы: рыбой, мясом, хлебом, плодами садовыми. Хворые шли на поправку, печальные забывали свою кручину, неудачливые находили счастье – и всё это приписывали чудесной вышивке Крылинки. Она и рада была приносить людям пользу, да вот саму себя от печали исцелить не могла.

Годы пролетали, как облака в небе. Ванда уж давно оставила её в покое, а потом как-то незаметно обзавелась супругой, взяв её из соседнего Светлореченского княжества. Так же незаметно исчезла светловолосая кошка и с гуляний, увязнув в семейной жизни, но на опустевшее место всегда приходил кто-то новый: подрастала другая молодёжь, которая смеялась новым шуткам и слагала новые песни. А матушка, твердившая Крылинке «не отчаивайся», сама уже понемногу начала терять надежду, а потому, когда в их дом постучалась вдова Яруница, державшая свою небольшую кузню в Седом Ключе, была рада и такой доле для своей дочери.

В одну из Лаладиных седмиц, которые Крылинка посещала уже просто по привычке, к ней подошла стройная, сухотелая кошка с добрыми светло-серыми глазами, в которых светилась мягкая мудрость прожитых лет. Была она ещё крепка, её плечи и осанка сохраняли молодую прямоту и стать, а походка – хищную кошачью плавность. Из-под барашковой шапки виднелись виски, словно схваченные инеем – то проступала чуть приметная щетина. Чёрный кафтан с золотой вышивкой ловко сидел на ней, перетянутый алым кушаком, а на ногах красовались сапоги с тугими голенищами, подчеркивавшими худобу поджарых икр.

– Здравствуй, милая, – поклонилась кошка Крылинке. – Вижу, пригорюнилась ты тут одна, скучаешь.

– И тебе здравия на долгие лета, тётя Яруница, – усмехнулась Крылинка. – По-молодецки выглядишь сегодня!

– А мне что – приодеться только, и опять вроде как молодая, – с добродушным смешком ответила та, слегка смущённо оправляя полы нарядного кафтана.

В Лаладину седмицу гуляла молодёжь, ещё не нашедшая своих избранниц, так что же привело сюда Яруницу, которой перевалило уже за две сотни? Отчего она так щеголевато принарядилась, не оставляя ни у кого сомнений, что она ещё вполне ничего и даже – ого-го?

– Зачем одной скучать? Пойдём-ка, посидим где-нибудь, – пригласила она. – До плясок и забав я уж не охотлива, а вот угощений тут полно – найдём, чем челюсти занять...

Чтобы «занять челюсти», Яруница прихватила с одного из столов целого запечённого гуся, а Крылинка – несколько ватрушек и блинов с разной начинкой. Не забыли они и кувшин хмельного мёда в придачу, дабы беседа стала ещё приятнее. Вдали от шумного праздника, под прохладной сенью деревьев Яруница расстелила белый, пахнувший чистотою платок, и они разложили на нём еду, а сами устроились прямо на мягкой травке. Солнечные зайчики беззаботно мельтешили вокруг, звенели голоса птиц, ветер обнимал за плечи; какого-то подвоха от тёти Яруницы, которую Крылинка знала с самого своего детства, ждать казалось нелепым. Хоть была она в основном мастером по мирным приспособлениям – скобам, дверным петлям, гвоздям, кухонным ножам, топорам, плугам и прочей нужной в каждодневном быту утвари, но изредка, под настроение, делала кинжалы и простенькие украшения. У Крылинки в шкатулочке ещё хранились скромные серёжки с кошачьим глазом, подаренные ей Яруницей.

– Вижу, тоскуешь ты, девонька, – молвила кошка, наполняя мёдом чарки. – И меня печаль язвит: супругу мою уж давно погребальный костёр взял, дети выросли да из родительского гнезда разлетелись... Только и есть у меня утешения, что две отрочицы способные, коих я приняла в учёбу.

Она смолкла, выпила, утёрла рот и задумчиво стащила шапку: день был тёплый. Пепельная коса распрямилась вдоль её спины, а череп серебрился, видимо, не бритый уже дня три-четыре. Под морозной дымкой щетины проступала пара небольших шрамов, кои не были редкостью у тружениц молота и наковальни: с оружейной волшбой шутки, как известно, плохи, да и у опытного мастера случаются порой осечки.

– Ты это к чему клонишь, тёть Ярунь? – также осушив свою чарочку, спросила Крылинка, хотя догадка уже обрисовывалась в её голове.

Яруница улыбнулась, отчего её приятное и доброе лицо стало ещё приветливее и светлее.

– Догадаться, к чему я клоню, не составляет труда, – сказала она. – Ступай ко мне в жёны, дитя моё, я тебя не обижу. Ты меня сызмальства знаешь, я тебя тоже – почитай, выросла ты у меня на глазах... Нужды мои скромны: лишь бы была чистая рубашка да пирог на столе, вот и всё. На ложе супружеском докучать тебе не стану, коли не пожелаешь; веку моего осталось не так уж много, детей заводить не обязательно. Ну, а ежели благословит нас Лалада дитятком – что ж, не откажемся от такого утешения.

Горьким подарком легло на сердце Крылинки это предложение. Защемило в груди, и она невесело усмехнулась:

– Почему именно я, тёть Ярунь? Что, считаешь – всё уж? Упустила я своё счастье молодое?

Яруница замялась – видно, подбирала слова помягче. По своей доброте она не любила говорить людям огорчительные вещи.

– Одна ты до сих пор, дитятко, а годики-то летят – не заметишь, как молодость кончится, – промолвила она наконец. – Весь свой век коротать в родительском доме тоже не станешь, пора своей семьёй жить. Да что рассуждать, – перебила она себя, видя нахмуренные брови Крылинки и подозрительную влагу в уголках глаз, – давай-ка вот лучше медку отведаем!

Пока она опять наполняла чарки и отрезала от гуся удобные для еды кусочки, Крылинка украдкой наблюдала за её руками. Наверно, огонь в них был таким же покорным зверем, как в руках незабвенной Твердяны, чей образ не изгладился из сердца Крылинки и ничуть не поблёк в нём за минувшие годы.

– Не знаю я, тёть Ярунь, – вздохнула она. – Да, знакомы мы с тобою целую вечность, и даже люблю я тебя по-своему – по-дочернему, по-добрососедски, по-дружески. Но так, чтобы супругой твоей стать... Не знаю.

– Этого достаточно, моя милая, – улыбнулась Яруница. – А как ты представляешь себе семейную жизнь? Поверь моему опыту, дитя моё: страсти утихают, а дружба остаётся. – И добавила, пододвигая Крылинке гусятину: – Кушай вот лучше... Самый мягкий кусочек.

Крылинка отпила глоток душистого мёда, прочувствовала, как он обольстительно растекается внутри, утешая и согревая, а потом принялась жевать мясо. Щурясь от шаловливых солнечных зайчат, норовивших ослепить её, она попыталась оценить Яруницу другими глазами – не девочки-соседки, а молодой женщины, уже давно созревшей для любви и семьи. Если не считать седины и ласковых морщинок у глаз, была эта кошка вполне недурна собою – ясна глазами, стройна станом, быстра в движениях и ещё полна тёплой и твёрдой жизненной силы, а общий с Твердяной род занятий подкупал Крылинку и действовал, как наваждение.

– Тёть Ярунь... а ты умеешь огонь в руках держать? – спросила она после новой чарки мёда, закушенной блином с солёной сёмгой.

– Ну так... не умела б, не трудилась бы ковалем, – усмехнулась Яруница, осушая свою чарку до дна и утирая губы.

– А покажи, пожалуйста! – попросила Крылинка. – Всегда диву давалась, как это у вас, оружейниц, получается!

– То не мы, то – сила Огуни, – ответила Яруница. – Ну, изволь...

Собрав кучку сухих веточек, листьев и хвои, она пощёлкала пальцами, и Крылинка явственно увидела искры, вылетавшие с каждым щелчком. От кучки пошёл дымок, а потом вынырнули вертлявые язычки пламени, прозрачные и слабенькие – ровно такие, каким им позволяло быть малое количество топлива. Яруница голой рукой подняла огонь в горсти, перелила его в другую ладонь, словно воду, а потом прихлопнула и показала Крылинке, что с руками у неё всё в порядке. Тлеющую кучку она потушила, просто дунув на неё.

– Здорово, тёть Ярунь! – засмеялась Крылинка. – Тебе и огнива не нужно, чтоб костёр развести!

Яруница улыбалась ей, как маленькой девочке, которую только что позабавила своими умениями. А Крылинка, выпив ещё чарочку, ощутила, как собранное в тугой комок нутро расслабляется, а узда, в которой до сих пор держались слёзы, ослабевает... Только бы не заплакать, только бы не пожалеть себя! Но песня не спрашивала её ни о чём, а просто полилась к небу сквозь колышущиеся просветы в лесном шатре.

Ой, за что ж мне, молодой, такая долюшка?
Ледяная, как сугроб, моя постелюшка,
Да не бегают по саду малы детушки,
То не лебеди в пруду, а вороньё летит.

А за окнами светает, и весна-красна
Осыпает цветом белым все дороженьки,
Голубок с голубкою милуется,
А моя-то лада не спешит ко мне...

Где ж ты, лада, где же заблудилась ты?
Меч ли острый иль стрела калёная
У моей любви тебя похитили?
Иль другой зазнобы чары хитрые?


Вышивала я рубашку красную –
Про беду свою сложила песенку;
Гаснет светоч, рвётся нитка долгая,
Не дождаться сердцу лады суженой...


Ты прости-прощай, родная матушка!
Обернусь я горлинкой печальною,
Полечу за море, за зелёный лес,
В облаках найду приют единственный...




Не думала Крылинка на занимающейся заре своей юности, что у неё когда-нибудь будет повод петь эту песню. Уж таковы были чары мёда, впитавшего силу солнечных лугов и терпкого разнотравья, что не сумела она им воспротивиться и умылась тёплыми слезами, хотя меньше всего на свете хотела сейчас выглядеть жалкой и сломленной, плачущей во хмелю.

– Ну, ну, не горюй, голубка, – утешала Яруница, вытирая ей щёки жёсткими пальцами. – Нечего тебе в облаках делать. Не лучше ли другой приют поискать – на моей груди, к примеру? Всё теплее, чем в небе-то. Ах ты, моя пташка-горлинка...

Приговаривая это, она гладила Крылинку по голове, как дитя, а потом заключила в объятия. В памяти у той вспыхнула далёкая ночь, когда она обменялась с Твердяной единственным поцелуем – через боль к нежности. Это было странно – обнимать кого-то другого, чувствовать тепло груди, биение сердца, силу рук, а потом твёрдые губы Яруницы сдержанно прильнули к её устам. Может, в юности-то и сладкой ягодой-малиной срывались поцелуи с этих губ, бывших когда-то и жарче, и нежнее, но молодых лет уж не вернуть – вышло суховато и пресно, будто чёрствый мякиш коснулся рта Крылинки.

– Торопить я тебя не стану, думай, – ласково шепнула кошка. – Весна уж на исходе, лето не за горами... В первые дни разноцвета [2] зайду к вам, чтоб узнать, что ты решила.

Лаладина седмица вновь закончилась, и матушка Годава вздохнула: опять не пришлось встречать праздничным пиром избранницу, надежда на обретение которой таяла с каждой новой весной. Поэтому, когда в третий день разноцвета, как и обещала, к ним пришла Яруница, она радостно всплеснула руками:

– Крылинка, что ж ты ничего не сказала-то?!

Вдова зашла вечером, когда и у неё самой, и у Медведицы работа была окончена. Явилась она снова щеголевато одетой, на сей раз в кафтане цвета синих сумерек; пепельная коса пряталась под шапкой, от серебристой щетины не осталось и следа, а в тускнеющем вечернем свете её лицо казалось молодым. «Ежели не слишком вглядываться в морщинки у глаз, то совсем она и не старая», – думалось Крылинке. Да и при чём тут был возраст? Пристрастный взгляд искал и находил в ней общие черты с Твердяной, а истосковавшееся сердце соглашалось в них поверить.

Обе родительницы одобряли союз дочери с Яруницей. Медведица лишь спросила:

– Сама-то ты, дочка, как – согласна?

Крылинка, взглянув в кроткое и ласковое, улыбающееся лицо Яруницы, потупилась и проронила тихо:

– Согласна...

– Ну, раз невеста не против, то за нами дело тоже не станет, – сказала глава семейства. – Будем считать сговор состоявшимся.

Кошки пожали друг другу руки и поцеловались, скрепляя устный договор, и после небольшого совещания с матушкой Годавой назначили помолвку на середину лета, после Дня поминовения. Ну, а осенью, как водится, после сбора урожая – свадьба.

– Ну, хоть за вдову – и то хвала Лаладе, – сказала Годава, расчёсывая Крылинке перед сном волосы. – А то я уж начала опасаться, что ты так в девках у нас и останешься...

А Крылинка горько усмехнулась:

– Такого счастья ты мне желала, матушка, когда отказывала Твердяне?

– А ты всё о ней думаешь? Полно тебе! Знака-то ведь не было... – Наткнувшись на спутанные волоски, мать принялась разбирать узелок пальцами, а Крылинка морщилась от боли, когда та дёргала слишком резко. – Да она уж поди давно семьёй обзавелась, в отличие от тебя. Не стоит горевать, дитятко моё! Ежели уж по правде сказать, то страшноватая она, угрюмая... Что у неё на уме, один леший ведает. А вот Яруница хоть и не молода, а добрее её не сыскать. Как с супругой своею она жила душенька в душеньку, так и тебя обижать не станет.

Лето обнимало Крылинку солнечными лучами, шептало душистыми травами, стрекотало кузнечиками колыбельные: «Смирись, всё не так уж и плохо!» Она стала пропускать гулянья: холостые забавы ей как сговорённой невесте были уже не к лицу; встречая на улице Яруницу, на её поклон она отвечала приветливой улыбкой и останавливалась, чтобы перемолвиться парой приятных и учтивых слов. Лето волхвовало, творило ягодные заклинания и цветочные чары, утешая её и помогая принять свою долю, и Крылинка, умиротворённая его сладкими зельями, уже почти свыклась с мыслью, что следует радоваться всему, чем располагаешь, даже если это только синица в руках.

Она не ждала чудес, но журавль упал с неба прямо в её сон: она увидела огромный сверкающий меч, вонзённый в землю. Клинок, словно разумное существо, звал её колдовским шёпотом, и Крылинка в летнем солнечном мареве пошла на его зов, точно заворожённая. Опустившись в тёплую траву на колени, она дотронулась до усыпанной самоцветами рукояти, а меч сказал ей звучным голосом со знакомой, берущей за сердце хрипотцой:

«Крылинка, ты – моя. Судьбе было угодно, чтобы нам пришлось ждать, но время решений настало. Сейчас или никогда».

Крылинка проснулась и ещё долго лежала в предрассветных сумерках, полная отзвуков дорогого голоса. Хлопоча с матушкой у печки и готовя завтрак для сестёр и Медведицы, она решилась спросить:

– А что значит такой сон – меч, вонзённый в землю? К добру он или к худу?

Матушка, выкладывая в горшок с кашей кусочки обжаренной с луком баранины, многозначительно двинула бровями.

– М-м... Это добрый сон, доченька, и означает он, что вскорости у тебя будет ребёнок. Земля – это женщина, а меч – это... хм... – Матушка хитро подмигнула. – То, что её оплодотворяет.

Уж в чём в чём, а в таких делах Годава толк знала: трудилась она повитухой и обладала умением снимать боль при схватках, а все знаки, предвещавшие пополнение в семействе, знала наперечёт.

О голосе, шедшем из меча, и о словах, сказанных им, Крылинка умолчала. Они разметали в щепы хлипкую лачужку покоя, которую она кое-как выстроила в своей душе, а сердце-смутьян кричало: «Довольствоваться синицей? Вздор, ибо журавль ближе, чем ты думаешь! Только протяни руку и поймай!»

Три дня и три ночи она жила, дышала и бредила этим сном. Посуда билась в её руках, иголка вонзалась в пальцы, пища пригорала, а в довершение всего Крылинка споткнулась на ровном месте и подвернула лодыжку. Мятеж сердца захлестнул её всецело, а лето из утешителя превратилось в разрушителя привычного уклада жизни. Каждый цветок шептал ей: «Очнись! Что ты творишь со своей судьбой?» Каждое дерево скрипело подобием голоса Твердяны: «Решай! Сейчас или никогда! На какой путь свернёшь, по тому и пойдёшь!»

Настал День поминовения. С самого утра Крылинка с матушкой Годавой, соблюдая обычай тишины, в молчании готовили праздничные кушанья и варили кутью, потом всей семьёй посетили Тихую Рощу, поклонившись упокоенным в деревьях предкам. Растревоженная душа Крылинки, ощутив дышащую, живую силу этого места и биение разума в жутковато-величественных соснах с человеческими лицами, пришла в окончательное смятение. Хотела бы она спросить совета у предков, да покой их не следовало нарушать по пустякам. Уж наверняка им, пребывающим душою в вечности, Крылинкины метания показались бы безделицей, не стоящей беспокойства...

Семья уселась отдыхать на окраине Рощи, а Крылинку послали на родник за водой из Тиши, которая, по поверью, в День поминовения обладала особенной силой. Окружённый соснами небольшой водопад высотой в два человеческих роста закрывал вход в пещеру, словно серебристая занавеска; здесь собралась изрядная толпа народу, и Крылинке пришлось встать в очередь, чтобы добраться до места, где можно было зачерпнуть воду без опасности в неё свалиться со скользких камней. Когда она наконец пробилась к источнику, струи воды чудесным образом раздвинулись, повинуясь рукам с длинными тонкими пальцами, и из пещеры появилась черноволосая жрица необыкновенно высокого для белогорских дев роста. Ловко и бесстрашно ступая по крутым камням, она величаво вскинула изящно очерченный подбородок и обвела собравшихся проницательным взглядом сине-яхонтовых глаз, больших, спокойных и прохладных, отрешённых от суеты будней. Когда они остановились на Крылинке, та обомлела: случись Твердяне родиться девой, а не кошкой, она выглядела бы точь-в-точь так. Сходство настолько ошарашило Крылинку, что она забыла о необходимости смотреть себе под ноги и едва не упала на каменные глыбы, по которым текли седые струи.

– Осторожно, дитя моё, – сказала жрица.

Взяв у Крылинки кувшин, она оказала ей честь – собственноручно набрала для неё воды. Как все служительницы Лалады, волосы она носила распущенными, и они иссиня-чёрными волнами, схваченными через лоб скромной тесёмкой-очельем, ниспадали до середины её бёдер. Возвращая полный сосуд озадаченной Крылинке, дева загадочно молвила:

– Надумаешь – приходи.

Голос её был подобен хрустальному перезвону весенних ручьёв; ворвавшись в душу Крылинки свежей струёй, он поставил всё в ней на свои места. К своей семье дочь Медведицы вернулась с кувшином чудесной воды в руках и готовым решением в сердце.

На следующий день она сказала матушке Годаве, что идёт собирать целебные травы, и та, ничего не подозревая, отпустила её. Сбор трав – дело долгое и кропотливое, а значит, времени у Крылинки было достаточно.

Лето! Соблазнительная зелень горных лугов, сверкание ослепительных вершин под чистым куполом неба, кровь ярких маков и жёлто-белые облака ромашек, томный блеск озёр и мудрая седина водопадов... Крылинка вдохнула медовый воздух и решительно набрала охапку цветов, улыбаясь родным местам, и струнка прощания звучала в песне ветра, выдувавшего слёзы из её глаз. Он хотел заставить её плакать, а она упрямо улыбалась всему вокруг: небу, вершинам, деревьям и лугам, птицам и зверям. Закрыв глаза, она воскресила перед собой желанный облик, с которого все эти годы бережно сдувала пылинки и поддерживала во всём его первозданном сиянии; кольцо открыло зыбкие объятия прохода, и Крылинка, набрав воздуха в грудь, шагнула в него, как в леденящую бездну.

Когда колышущееся марево рассеялось, а радужная расплывчатость уступила место чётким очертаниям, Крылинка огляделась. Перед ней уходили вверх величественные древние ступени, поросшие мхом и казавшиеся предназначенными для ног великанов; старая, выветренная, а потому уже невысокая гора в зелёном одеянии леса выглядела спокойно и уютно, залитая солнечным светом и окутанная хвойным дыханием сосен. «Бом-м, бом-м», – пели камни под ногами молодой женщины, и перезвон этот шёл словно из самой утробы горы. Крылинка ожидала, что кольцо перенесёт её прямо к Твердяне, но оружейницы рядом не было видно... Впрочем, она чувствовала: цель близко – сильная и звонкая, как тысяча подземных колоколов.

Это в зрелые годы, слегка погрузнев и расплывшись, она будет питать неприязнь к ступенькам, а сейчас радостное волнение наделило её лёгкостью на подъём, и Крылинка почти взлетела по лестнице к огромным воротам, сделанным из дуба и окованным сталью. Гул и грохот слышался уже совсем близко, отдаваясь эхом у неё в груди, а ноги чувствовали дрожь камня. «Это, видно, и есть та самая Кузнечная гора и пещера Смилины, где Твердяна хотела возродить кузню», – подумалось Крылинке. Стоя перед воротами, она чувствовала себя недоростком: столь велики и мощны они были.

Едва она подняла руку, чтобы постучать, как калитка в воротах отворилась, и появилась незнакомая кошка, смутив Крылинку блеском своего раздетого по пояс, разгорячённого работой великолепного тела и гладкой головы, с которой свисала до самого пояса светло-русая коса. Грудь её прикрывал кожаный передник, спускавшийся почти до самых носков её тяжёлых рабочих сапогов – должно быть, сшитый из купленной у Медведицы кожи. А может, и из другой: столько лет уж прошло, те передники могли и износиться... А Крылинке казалось, что всё это было только вчера.

– Да принесу, принесу, – крикнула чумазая и потная работница кузни в приоткрытую калитку. А увидев Крылинку, окинула её взглядом и двинула бровью. – О, красавица какая... Вижу, не из наших мест! Зачем пожаловала, да ещё с цветочками? Учти, внутрь тебе нельзя. Там волшба оружейная.

– Мне бы... Твердяну увидеть, – робко сказала Крылинка, отчего-то вдруг засомневавшись. Безумная мысль: а вдруг синеглазой оружейницы здесь нет, и всё это – ловушка её воображения? Сон?

А взгляд кошки, теплея и всё ярче искрясь смехом, так и мазал по ней, оценивая округлые роскошества её фигуры.

– Подаришь поцелуй, красавица, – позову тебе её, – игриво пошевелила бровями эта любительница шалостей.

– Ещё чего! – возмутилась Крылинка, замахиваясь цветами, но скорее для острастки, нежели для удара.

– Ладно, шучу я, – засмеялась кошка. И, просунув голову за калитку, громко крикнула: – Эй там, кто-нибудь! Твердяну позовите! К ней гостья пришла!

Выполнив просьбу посетительницы, она подмигнула и исчезла в проходе, а Крылинка сквозь нарастающий звон волнения ощутила, что едва держится на ногах. Нет, похоже, всё-таки не сон. Но как унять разбушевавшееся сердце, тарабанившее до писка в ушах, за что ухватиться, чтобы не упасть? Грохочущая, как обвал в горах, вечность лопнула, стоило блестящему плечу Твердяны задеть туго натянутые струнки ожидания. Коса – чёрная змея с серебряной брошью-накосником на конце, тугие ветви жил под кожей сильных рук, пристально-прохладная озёрная синева глаз под сумрачными бровями и неизменно блестящий, изящный и гладкий череп – оружейница ничуть не изменилась, по-прежнему великолепная и суровая. Матушка Годава считала её страшноватой и угрюмой, но только эти руки Крылинка желала чувствовать на себе, только эти чистые, как горный ветер, очи испепеляли ей душу и тут же нежно воскрешали её. Добра была Яруница, но вкусом сухой хлебной корки отдавал её поцелуй, а рот Твердяны, лишь с виду жёсткий, обещал впиться глубоко, жарко и по-настоящему. Крылинка ловила безнадёжно онемевшими губами какие-то слова, но в голове сияла лишь солнечная пустота, а сердце горело, точно замурованное в плавильной печи.

– Здравствуй, лада, – просто и серьёзно сказала Твердяна. И, глянув на себя, крикнула в калитку: – Одёжу бросьте мне!

Поймав скомканную рубашку, она повернулась к Крылинке спиной и сняла передник, а та зачарованно любовалась шелковисто-упругой игрой мускулов. Рука сама потянулась и легла на чуть липкую от пота кожу, а Твердяна обернулась через плечо, и уголок её губ приподнялся в усмешке. Накинув рубашку, оружейница повернулась к Крылинке, склонилась и вдохнула запах цветов, а после щекотно обнюхала и саму их владелицу.

– Ты – как глоток свежего ветра, – улыбнулась она. – Пахнешь лугом и мёдом.

Слова бессильно осыпались к ногам Крылинки, так и не слетев с языка. Да, всё случилось вчера: чудесное укрощение огня, пламенная птица горящего шеста, прогулка по крутой каменистой тропинке, поцелуй в ночном саду и горькое расставание в багровых лучах заката. Не было этих лет бессмысленного одиночества: их вырезала золотая рука счастья, которое снова улыбалось в своём небесном тереме.

Сидя на берегу голубого, сверкающего под солнцем озера, Крылинка плела из своих цветов венок. Одежда и сапоги Твердяны, стремительно сброшенные на бегу, лежали рядом, и она могла в любой миг зарыться носом в рубашку, чтобы ощутить запах сильного тела кошки – крепкий и терпкий, родной. Затенив глаза сложенной козырьком ладонью, Крылинка смотрела в ослепительно-солнечную даль озёрной глади, туда, где плескалась и ныряла Твердяна, смывая рабочий пот. Женщина-кошка помахала рукой, зовя Крылинку к себе, но та со смехом отрицательно замотала головой. Тогда Твердяна нырнула и надолго скрылась, заставив Крылинку изрядно поволноваться. Впрочем, опасения оказались напрасными: вскоре оружейница показалась у самого берега с большой трепыхавшейся рыбиной в зубах. Вода стекала струйками и падала сверкающими каплями с её тела, неприкрытая нагота которого пробудила в Крылинке жаркое томление... Меч, вонзённый в землю. Женщина и то, что её оплодотворяет.

Сплюнув чешую, Твердяна растянулась на траве и подставила себя жаркому солнышку. Наверное, она знала, что смущает и волнует Крылинку, но преград для воссоединения уже не осталось, только свободная широкая дорога лежала впереди. Плоский подтянутый живот, сильные бёдра, стройные голени, голубые жилки под кожей ступней, коричневато-розовые соски – всё это она позволяла Крылинке хорошо разглядеть, тягуче выгнувшись с ленивым кошачьим изяществом и зарывшись пальцами ног в траву. Отжав косу, она повернулась на живот, а Крылинка водрузила готовый венок ей не на голову, а на тугие полушария ягодиц, к которым прилипли сухие былинки. Смех помог ей преодолеть смущение, очистил от напряжённого комка неловкости и подарил тёплую свободу.

Как всё-таки хорошо смеяться – слаще, чем малина! Снова, как прежде, колыхалась её грудь, приковав к себе взгляд Твердяны. С лукаво-хищным блеском в глазах та повалила Крылинку на траву, поймав её, как зазевавшуюся пташку. Ощущая на себе тёплую тяжесть тела кошки, Крылинка сладостно обмерла. Ни страха, ни возмущения – только радостное осознание, что всё правильно, всё так и должно быть. Её губы поддались ласковому натиску и впустили второй поцелуй, отделённый от первого долгими годами.

– Запеки мне рыбу, есть хочу, – сказала Твердяна. – И с тобою побыть хочу. Раз пришла моя женщина, работа, пожалуй, подождёт.

Иначе быть просто и не могло.

Большой двужилый дом Твердяны стоял посреди просторного, обнесённого невысокой каменной изгородью участка. Садом это было назвать пока нельзя, разве что огородом: там зеленела всего одна яблоня и пара кустов смородины, да ещё раскинулись несколько грядок с овощами, зато имелся собственный колодец. А воображение Крылинки уже засаживало свободное пространство новыми плодовыми деревьями и ягодными кустами; шагая по выложенной каменными плитками дорожке к дому, она уже знала, где что будет расти. Вокруг дома – яблони и груши, вдоль ограды – малина и вишня; смородины будет не меньше десяти кустов, а к ней – крыжовник и жимолость. Грядок можно было разбить и побольше – места хватало, а вот перед навесом-гульбищем, протянувшимся в обе стороны от крыльца, следовало непременно сделать цветник.

– Можно и цветник, – послышался ласково-хрипловатый голос Твердяны. – Всё будет, как ты захочешь. А хозяюшки тут не хватает – что есть, то есть.

Крылинка смущённо зарделась: оказывается, она проговаривала свои замыслы вслух. Твердяна с лучащимися улыбкой глазами распахнула перед нею дверь, и будущая хозяйка окунулась в приятную прохладу основательно построенного дома. В каменной кладке были заложены брусочки зачарованной стали, благодаря которым в летний зной внутри было не жарко, а в зимнюю стужу хорошо сохранялось тепло.

– Тут можно бы вторую печку сделать, – прикинула Крылинка, осмотревшись на просторной кухне и показав пальцем в подходящий угол. – У нас дома две кухонных печки: здорово выручает, когда сразу много всего приготовить надо – скажем, к празднику.

– Как скажешь, лада, – усмехнулась оружейница. – А пока, чтоб рыбу испечь, и одной хватит.

Пока Крылинка хлопотала, Твердяна куда-то исчезла, а когда вернулась, невзрачную рабочую одежду сменил голубой вышитый кафтан и нарядные сапоги с кисточками. За поясом красовался внушительной длины кинжал в богатых ножнах – без сомнения, её собственной работы. Вдохнув горячий парок, исходивший от готовой рыбины, Твердяна сказала:

– Ну, добро. Будет нам свадебный пир: двоим много ли надо?

Крылинка непонимающе уставилась на неё, а у самой сердце так и заколотилось...

– А к чему нам широкое гулянье? Тебя ж к обеду домой ждут, – пронзая Крылинку ясновидящим холодком, молвила Твердяна спокойно. – А сестрица моя на роднике в любой день нас ждёт, чтоб венцом света Лалады соединить. До обеда как раз успеем.

Водопад-занавеска, черноволосая дева-жрица с глазами Твердяны... «Надумаешь – приходи». Крылинке почудилось, что попала она в чьи-то колдовские сети, и объял её сперва жутковатый озноб, который, впрочем, тут же мягко победило тепло руки Твердяны.

– Не пугайся, лада. Откуда я знаю то, чего ты мне не сказывала? Так уж получается, что я вижу невидимое и слышу не произнесённое. У сестры тоже такой дар, оттого она и выбрала стезю – Лаладе служить.

– Тогда ты знаешь и о том, что я сговорена уж с вдовой одной, – ошеломлённо пролепетала Крылинка запоздалое и виноватое признание. (Мысль о Ярунице больно уколола сердце. Стыдно перед ней, светлой и доброй...)

– Сговор – не помолвка, – нежно привлекая Крылинку к себе, успокоила Твердяна. – Большого греха нет. Хоть и жаль будет огорчать твою избранницу, да не на свой кусочек она рот разевает, не выйдет добра из такого дела.

– Почему... что ж ты в прошлый раз ушла, не забрала меня, ежели знала, что я тебе принадлежать должна? Отчего столько ждать пришлось? – вырвался из груди Крылинки невыносимо горьким комом назревавший много лет вопрос.

– В тот раз лучше было оставить всё как есть, – шевельнулись губы женщины-кошки в щекотной, греющей близости от её губ. – А теперь и мы изменились, и люди вокруг нас, и обстоятельства. Забери я тебя тогда против воли твоих родительниц, не миновать бы между вами большой обиды длиною в жизнь, а сейчас всё обойдётся. Не опасайся.

Голова Крылинки шла кругом: не ожидала она, что уже сегодня попадёт на собственную свадьбу, но ей страстно хотелось верить во всё, что говорила Твердяна, а уж противиться своему счастью было бы глупо. Вот только ей хотелось ещё знать:

– И что же... вот так просто, без праздника, без гостей? А твои родительницы что скажут? Благословят ли нас?

– Главный праздник – в наших сердцах, – ответила женщина-кошка. – А благословение уже давно с нами. Пойдём, родительница Роговлада просила показать ей тебя.

Шаг в проход – и они оказались в Тихой Роще, среди величественного молчания согретой Тишью земли и горьковато-чистого, смолистого духа. Светлая грусть тронула сердце Крылинки, когда Твердяна подвела её к совсем свежему упокоению: об этом говорила гладкость и сияющая живость лица, на котором ещё можно было разглядеть даже мелкие морщинки в уголках глаз.

– Чтобы пробудить её, нужно прикосновение любящей женщины, помнишь? – шепнула Твердяна, ласково подталкивая Крылинку к сосне. – Не робей. Просто дотронься. – И добавила, игриво пощекотав губами её ухо: – Заодно и проверим, любишь ты меня или нет.

Конечно, последнее было сказано в шутку, но Крылинке казалось кощунственным любое сомнение в том, что она сумела взрастить, взлелеять и пронести сквозь время свои чувства. Впрочем, лёгкая заноза возмущения тут же растаяла в потоке благоговения и света, когда её ладонь легла на тёплую, как человеческая кожа, морщинистую кору. Недра ствола отозвались протяжным стоном, и Крылинка отпрянула. Ей ещё не доводилось видеть, как пробуждаются упокоенные: нарушать их сон разрешалось лишь в самом крайнем случае, а на веку Крылинки таких случаев не представлялось.

– Ещё не всё, – подбодрила её Твердяна согревающей тяжестью своих рук у неё на плечах. – Поцелуем надо распечатать уста, тогда родительница сможет говорить.

До соснового лица Крылинке было не дотянуться, и она с глубоким трепетом приложилась губами к стволу, после чего отступила на несколько шагов; дерево смотрело на неё живыми человеческими глазами такого же цвета, как у Твердяны. Если бы Крылинка умела падать в обморок, это зрелище непременно отправило бы её в него, но её душа лишь сжалась в околдованный комочек под взором этих очей, ещё совсем недавно созерцавших светлые чертоги Лалады.

– Государыня родительница, светлого тебе отдыха в Тихой Роще! Мы прервали твой покой по твоей же просьбе, – сказала Твердяна. – Это Крылинка, она вот-вот станет моей супругой.

Светлые неземные глаза задумчиво созерцали вещественный мир, и в их глубине медленно проступало припоминание. Когда их взор снова остановился на Крылинке, та почувствовала, как её охватывает блаженная слабость – совсем не страшная, а приятная и умиротворяющая. Солнечным зайчиком мелькнула мысль: должно быть, так чувствуют себя упокоенные, освободившись от телесных страстей.

– Сама пришла или ты её забрала? – раздался из дерева немного скрипучий, но приятный и звучный голос.

– Сама пришла, – ответила Твердяна.

– Значит, любит, коль сама... после стольких лет, – молвила сосна. – Тяжко мне говорить... Будьте счастливы, дети мои. Я за вас спокойна.

Скрипуче-древесный голос смолк. Во взгляде Роговлады отразился незримый чертог запредельного покоя, в котором пребывала душа, веки отяжелели и опустились, и лицо снова застыло, бесстрастное и чуждое земной суеты.

Крылинка долго приходила в себя после этой встречи. Сидя рядом с Твердяной на тёплом камне в окружении молодых сосенок, она пробормотала:

– Как же так?.. Не дождалась твоя родительница дня твоей свадьбы...

– Устала, вестимо, – обнимая её за плечи, вздохнула оружейница. – Подвела она итоги и решила, что хорошую жизнь прожила, всё выполнила, можно и на покой отправляться. Перед уходом в Тихую Рощу сказала мне: «Избранницу ко мне приведи, хоть там на неё взгляну да за вас порадуюсь». А матушка Благиня за год до этого на погребальный костёр легла, перед этим тоже мне своё благословение оставив.

А совсем недалеко журчал водопад, светлые струи которого скрывали от взгляда пещеру. Добраться до последней можно было только по ласкаемым водой скользким камням, с которых Крылинка, чувствуя себя недостаточно ловкой, опасалась упасть, и Твердяна внесла её в пещеру на руках, пока её сестра-жрица по имени Вукмира с улыбкой держала «занавеску». Водный поток в её руках был послушен, как ткань у искусной швеи.

Свет Лалады, растворённый в воде игривыми светлячками, омочил их губы и пролился в горло. (После этого Крылинка ещё примерно год не могла вымолвить ни одного ругательного слова). Пещера, наполненная золотым сиянием из невидимого источника и вся переливающаяся от самоцветов в её стенах, одевала голос Вукмиры в тёплые отзвуки.

– О великая мать Лалада, ниспошли венец света твоего на главы Твердяны и Крылинки, дабы преисполнились они бессмертной твоей любовью!

Когда разумный, внимательно-ласковый сгусток сияния начал надвигаться на Крылинку из-под сводов пещеры, украшенных мерцающими каменными сосульками, ту накрыло густым облаком бесчувственности. Ни рук, ни ног, ни головы – одной сплошной мыслью стала Крылинка, но мыслью счастливой и радостной. Крошечной звёздочкой она лежала в чьей-то огромной ладони, соприкасаясь с бескрайним разумом, вмещавшим в себя целые миры... Что здесь значило время, когда вокруг дышала и мыслила живая вечность?

Крылинке было даже немного жаль возвращаться в своё тело с его ограничениями, но любящий взгляд Твердяны возместил ей всё с лихвой. Та, держа её в объятиях, улыбнулась:

– Ну вот, а говорила, что обморок – это не про тебя.

– Так вот он какой, – пробормотала плохо слушающимися, словно чужими губами Крылинка. – Знаешь... а когда мы с тобою у ручья впервые встретились, я на себя словно бы со стороны смотрела и видела, как я отломила то деревце... Непохоже на обморок, правда? Тело ведь должно было упасть...

– Не обязательно, – послышался голос Вукмиры, и та склонилась над Крылинкой, до дрожи похожая на Твердяну. – В миг вашей встречи кругозор твоей души расширился, потому что её связь с телом ослабела на краткое время. У прочих девушек происходит то же самое, только памяти о случившемся не остаётся. А ты не только сохранила воспоминания, но и не утратила способности управлять своим телом в те мгновения.

– Ежели б кто-то объяснил это моим родительницам тогда, – вздохнула Крылинка.

– Такое слишком редко встречается, вот и проворонили они знак, – сказала Вукмира. – Ты же просто не могла знать этого в силу своей юности, а о том, что почувствовала себя в тот миг как-то необычно, умолчала.

– Признаться, я тоже не сразу разобралась, что моя Крылинка – особенная, – добавила Твердяна. – Даже сомнения сперва закрались... Теперь-то уж я такую осечку не допустила бы. Мудрость да опыт, вестимо, не сразу приходят.

– Но всё закончилось хорошо, хвала Лаладе, – улыбнулась Вукмира. – Любовь тем слаще, чем труднее дорожка к ней. Отныне вы – законные супруги пред светлым ликом богини нашей. Ступайте и живите в любви и согласии много лет и зим.

Впрочем, перед тем как последовать этому напутствию, им предстояло ещё одно дело.

Домой Крылинка успела как раз вовремя: ещё чуть-чуть, и её хватились бы. Вместо охапки целебных трав она держала за руку свою супругу. Войдя в дом, Твердяна учтиво сняла шапку и поклонилась Медведице, матушке Годаве и Ярунице, которую те, как оказалось, позвали в гости. Видя недоумение в глазах своих родительниц, Крылинка с поклоном объявила:

– Прошу любить и жаловать – супруга моя, Твердяна Черносмола. Мы с нею только что на роднике при Тихой Роще обвенчались светом Лалады. Простите, государыни родительницы, что сделали мы всё без вашего ведома, и не гневайтесь. Только иного пути у нас не было.

– Как же так, Крылинка?! – воскликнула матушка Годава, поднимаясь из-за стола и негодующе сверкая очами. – Знака-то, обморока-то ведь не было!

– Ошиблась ты, матушка, – подала голос Твердяна. – Был знак, да только необычный, вот и прошёл неопознанным, а Крылинка по неопытности промолчала. В недоумении пребывала какое-то время и я, но исправлять ошибки, к счастью, не всегда бывает слишком поздно.

И она передала всё то, что объяснила им Вукмира, добавив, что родительницы Крылинки могли посетить родник и спросить у её сестры-жрицы обо всём самолично – в случае, ежели им необходимо подтверждение. Матушка Годава как стояла, так и села обратно с застывшим от потрясения взглядом, а после закрыла лицо маленькими худыми ладошками и заплакала. У Крылинки тоже заволокло взгляд влажной солёной пеленой, когда она, преодолевая стыд и горечь, посмотрела на Яруницу.

– Прости, тёть Ярунь, что так вышло, – только и смогла она пробормотать.

Ни обиды, ни гнева не выказала владелица маленькой кузни, лишь грустью затуманились её светлые глаза. Встав, она сердечно обняла Крылинку и прижала к своей груди.

– Не держу я зла, голубка. Ты всё правильно сделала, и я только радуюсь, что ты на свою настоящую дорожку наконец свернула. А мне кроме твоего счастья ничего и не нужно.

Твердяна поклонилась своей сестре по ремеслу.

– Благодарю за мудрость твою и рассудительность. Уж не обессудь, что так получилось... Почту за счастье, ежели дружбу мою примешь.

– Отчего ж не принять, – улыбнулась Яруница, обмениваясь с Твердяной троекратным поцелуем. – Славен род великой Смилины! Как твоя родительница Роговлада поживает? Знаменитая она мастерица, доводилось мне у неё советов спрашивать. В здравии ли она?

– В Тихой Роще она уж нашла свой последний приют, – ответила оружейница.

– Вот как, – проронила Яруница. – Что ж, да пребудет она в чертоге Лалады в мире и покое.

Медведица переварила услышанное и увиденное сдержанно и молчаливо, а когда настал её черёд говорить, выразилась она, как всегда, немногословно, зато по существу:

– Ну, раз так приключилось... Живите, чего уж там.

Ясный день сменился тихим вечером. Не пропала испечённая Крылинкой рыбина, став первым совместным ужином новобрачных: большая её часть досталась Твердяне, а Крылинка удовольствовалась парой кусочков, слишком вымотанная свалившимся на неё в одночасье счастьем. Хлопоты по переправке её скарба ещё предстояли им, и пока она имела лишь то, что было на ней надето, но гостьей в этом доме себя уже не чувствовала. Вместе с золотым существом в небесном тереме она умиротворённо смотрела, как Твердяна ест приготовленную ею рыбу, а о том, что женщина-кошка насытилась, возвестило тягучее ласковое урчание. И это было даже больше, чем Крылинка могла мечтать.

Розово-синий вечер перетёк в звёздную летнюю ночь, и Крылинка трепетно и чуть стыдливо, но доверчиво отдала своё сохранённое в неприкосновенности девство супруге, которая приняла его бережно, как великий подарок. Засыпая под мерный звук дыхания Твердяны, она обнимала её горячее обнажённое тело, а проснулась оттого, что ей стало трудно дышать. Оказалось, что на ней по-хозяйски лежала огромная и тяжёлая пушистая лапа, а рядом на подушке Крылинка в синей предрассветной мгле увидела чёрную усатую морду. Нежность и восхищение красотой великолепного спящего зверя сплелись в ней тёплый клубочек, но дышать под этим драгоценным весом было всё-таки не очень удобно. Крылинка тихонько поцеловала и пощекотала лапищу.

– Мрр-мррр-мррр-ммм, – сонно промурчала чёрная кошка и перевернулась на спину.

Не обмануло Крылинку прощальное предчувствие, нашёптанное ей ветром на лугу: вскоре со всем своим приданым она навсегда поселилась в доме супруги, и с той поры эти места тоже стали ей родными. Взяла она из сада в родительском доме черенки яблонь и груш, корневые отпрыски малины и вишни, размножила смородину, приручила голубую жимолость и сладкий горный крыжовник. Живительная сила Лалады в нежных руках белогорских дев приобретала особое свойство: она заставляла всё расти с необычайной скоростью, и уже через год у Крылинки с Твердяной был добротный плодоносящий сад и изобильный огород, а весной и летом в открытые окна струился душистый ветер, пропитанный чарами цветника. На создание такого хозяйства обычным образом потребовалось бы лет десять. И пшеница у них колосилась, и домашняя скотина паслась на сочных лугах, а всех своих дочерей, как и предсказывала Медведица, Крылинка родила благополучно и без слишком долгих мучений.

В зимний День поминовения (Крылинка в то время вынашивала свою старшенькую, Горану) они с Твердяной, как всегда, посещали предков, покоившихся в могучих, причудливо изогнувших свои ветви бессмертных соснах. Накануне Крылинке приснилась Яруница, и ей отчего-то до щемящей тревоги захотелось её навестить, проведать, жива ли она, здорова ли.

– Отчего ж не навестить, – согласилась Твердяна. И заботливо спросила, кивая на её опустившийся в преддверии скорых родов живот: – А не тяжко тебе? Может, лучше домой пойдём?

– Да нет, терпимо, – прислушавшись к себе, решила Крылинка.

Наделённая жизненной силой с избытком, не привыкла она сидеть сложа руки и долго отдыхать, а потому и на сносях не давала себе никаких поблажек – работа кипела и спорилась у неё всегда. Матушка-земля, вода из Тиши да солнышко красное – вот три лучших друга, благодаря которым она оставалась весёлой и здоровой. А четвёртым стала любовь её супруги.

– Ну ладно, коль так, – сказала Твердяна. – Идём тогда.

Однако, выйдя из прохода, они не покинули пределов Тихой Рощи... Перед ними стояла сосна, лицо которой Крылинка сразу с сердечным трепетом узнала. Добрые глаза и улыбчивые губы были закрыты в заоблачном покое, а трудовые руки, когда-то сделавшие для Крылинки серёжки с кошачьим глазом, превратились в могучие ветки с покрытой сверкающими росинками хвоей. Взгляд Крылинки помимо воли затуманился влажной дымкой, но это были светлые слёзы, тёплые и очистительные.

Когда её живот внезапно скрутила боль, она зажала себе рот и впилась в руку зубами, боясь потревожить сон Яруницы.

– Тихонько, тихонько, – подхватила её под локоть Твердяна. – Давай-ка домой, живо.

– Печку в бане затопи, – сквозь зубы простонала Крылинка.

– Затоплю, затоплю, – отозвалась супруга ласково. – Матушку Годаву позвать?

– Позови, пожалуй... Ох, пресветлая Мила, Лаладина супруга, помоги мне...

Скорчившаяся в три погибели Крылинка и бережно поддерживающая её Твердяна шагнули в проход и уже не видели, что светло-серые глаза мерцали из-под таинственно приоткрытых век, а одеревеневшие губы пересекла трещинка: сосна улыбалась...

0

5

* * *



До двенадцати лет Твердяна росла свободной и неудержимой, как ветер, приходя домой только чтобы поесть и поспать. Её влекли шелестящие тайны леса, его живая суть, в которую она погружалась с головой, и он всякий раз рассказывал ей новую сказку. Кошкой-подростком она рыскала по его тенистым чащам, ловя мелких зверюшек и птиц. Старательно следуя наставлениям родительницы Роговлады, начинающая охотница всякий раз благодарила добрый и мудрый лес за то, что тот щедро открывал ей свои угодья и делился с ней богатствами.

Любила она и горы с их сверкающим холодом вершин и не тающими снегами, соседствовавшими с зелёной травой и цветами. Эту любовь с ней разделяла её сестра-близнец Вукмира, частенько увязываясь за Твердяной в горы. Они вместе выслеживали там диких баранов – сильных и осторожных, покрытых густой коричневой шерстью с белыми «чулками» до колен и наделённых великолепными, круто изогнутыми рогами. Лишь по самым опасным горным тропкам Твердяна не разрешала Вукмире за собой следовать, оберегая сестру, но и та порой возвращалась с таких прогулок с шишками, синяками и ссадинами. Матушка Благиня ворчала:

– Ну ты-то куда лезешь, Вукмира? Ежели у твоей сестры шило в одном месте, это не значит, что ты должна делать всё то же, что и она!

Но близнецов, словно связанных невидимой тёплой пуповиной, было не оторвать друг от друга. Они строили шалаши и играли в семью: Вукмира как будущая хранительница очага ждала «дома» и шила что-нибудь, коротая время, пока Твердяна рыскала по горам в поисках добычи. Иногда она приносила молодого барашка, птицу или рыбину, а порой возвращалась лишь с красивыми цветами, какие находила в укромных нетронутых местечках по соседству со сверкающим на солнце снегом. Вукмира изображала рассерженную супругу, уперев руки в бока:

– И что мы сегодня будем есть на обед? Цветочки жевать?

– Да ладно, будет тебе ругаться! – смеялась Твердяна. – Зато смотри, какие они чудесные!

Чмокнув сестру в щёку, она с обезоруживающей улыбкой протягивала ей нарядную, пёструю охапку цветов, перед которой та не могла устоять, таяла и прощала легкомысленную добытчицу. Охотилась Твердяна как в облике кошки, так и с луком и стрелами; когда ей везло, они с Вукмирой жарили мясо на костре и наслаждались им под открытым небом. Лучшей приправой был чистый воздух, пропитанный льдисто-снежной свежестью горных вершин. Рыбачила Твердяна без снастей, просто ныряя и по-звериному хватая рыбу зубами. Подсмотрев медвежий способ ловли, она слегка видоизменила его: устраивалась на большом камне посреди бурлящего потока и упражнялась в метании остроги. Во время нереста она любила лакомиться свежей икрой, вспарывая рыбьи брюха и выгребая её оттуда. Сестрёнка от сырой икры воротила носик, и Твердяна, слизывая с пальцев прозрачно-янтарные бусинки, остро пахнувшие рыбьим нутром, говорила:

– Ну и зря отказываешься. Вкуснятина. Даже без соли...

Острием охотничьего ножа она осторожно взрезала скользкую плёночку-мешок и вынимала икринки, сразу кладя их себе в рот и с наслаждением давя языком, пока Вукмира возилась с чисткой рыбьей тушки и жарила её на костре.

Однажды Твердяна и несколько её приятельниц решили посоревноваться в подлёдном плавании и выбрали для этой забавы высокогорное озеро Сморозь, покрытое вечным льдом. Места эти были суровы и холодны: ели, росшие по берегам, казались седыми, и даже самое солнечное и тёплое лето не освобождало это озеро из ледяных оков. Говорили, что заморозила его озёрная владычица, которая не любила вторжений в свои владения, а нарушителей покоя могла утянуть под лёд. Среди юных кошек возник раскол, и только пять самых смелых из них дерзнули бросить вызов таинственному озеру и проплыть от проруби до проруби. Была среди них и Твердяна, а Вукмира, как всегда, увязалась за ней. Взрослым, разумеется, о задуманном ничего не сказали.

На берегу развели большой костёр, чтобы сразу же согреться возле него после заплыва. Твердяна сказала сестрёнке:

– Ты в воду не лезь, жди тут.

Девочка, ёжась в леденящем дыхании озера, смотрела на неё с тревогой.

– Ох, неспокойно мне, сестрица, – вздохнула она. – А ежели утащит вас к себе владычица? Неладное вы затеяли!

– Ничего, выплывем, я верю, – успокоительно пожав озябшие пальцы Вукмиры, сказала Твердяна. – Жди на берегу и за костром следи.

В вечном льду сделали две широких проруби в пятидесяти саженях друг от друга – такое расстояние юные кошки себе назначили в качестве испытания, одолеть которое следовало честно, не пользуясь проходами.

– Ох, сестрица, боюсь я, – не унималась Вукмира, неотступно следуя за Твердяной.

– Тебе-то чего бояться, ты ж не поплывёшь, – усмехнулась та. – Иди на берег, к костру!

– Не лезь туда, Твердянушка, боязно мне за тебя! – И в голосе, и на глазах Вукмиры дрожали слёзы.

– Да ну тебя, – грубовато ответила Твердяна, сбрасывая сапоги и распоясываясь.

Последним, что она видела перед тем как прыгнуть в зеленоватую толщу неизвестности, были влажные, как подтаявшие голубые льдинки, глаза сестры и её стиснутые в нервный замок пальцы.

Её объял обжигающий холод. Серебристый ледяной потолок простирался над головой, а внизу была зелёная бездна... Следовало пошевеливаться, и Твердяна поплыла что было мочи, сразу вырвавшись вперёд. Четверо остальных двигались чуть поодаль, и их волосы причудливо колыхались в воде. Краем глаза Твердяна вдруг заметила пятую пловчиху – в длинной рубашке и с чёрной косой... Это верная Вукмира прыгнула следом за ней, вместо того чтобы ждать на берегу! Её безрассудная храбрость и восхитила, и возмутила Твердяну: нечего было делать сестрёнке в этом заплыве, ибо белогорской деве не потягаться в силе и выносливости с кошками...

Мысленно зарычав от досады, будущая оружейница повернула назад. О победе теперь можно было забыть из-за упущенного времени, но сестру следовало вытащить из воды немедленно. Подплыв к ней и схватив её за руку, Твердяна открыла проход...

Но вместо берега они очутились на ещё большей глубине. Толща воды сдавливала грудь, бесстрастный зелёный сумрак раскинулся во все стороны, и уже не видно стало мутного света, сочившегося сквозь лёд. Догадка мертвящим дыханием коснулась сердца: это могла быть только владычица озера. Она захватила их... Одной рукой стискивая запястье сестры, другой Твердяна отчаянно гребла, пытаясь продвинуться вверх, но леденящая сила неумолимо тянула их вниз. Новый проход открылся, но они не могли к нему приблизиться: их волокло на глубину, а грудь невыносимо распирало от желания сделать вдох. Твердяну осенило: а если открыть проход внизу и просто упасть в него, раз уж их и так тащит ко дну? Это была хорошая мысль, но невыполнимая, потому что хитрая глубинная сила позволяла проходу открываться только сверху или сбоку. Чья-то невидимая власть устанавливала здесь свои законы, против которых они оказались бессильны.

«Пропали», – мелькнуло в голове.

И вдруг из донного мрака всплыло что-то огромное, очень длинное, излучающее приятный серебристый свет. Жемчужно-серое с перламутровым отливом чешуйчатое тело тянулось и тянулось, и казалось, что ему не будет конца. Вот показались паутинно-прозрачные, колышущиеся мелкими волнами плавники – сначала одна пара, размахом сажени в три, а потом вторая, поистине исполинская. Голова серебристого существа была как у ящерицы, и венчал её розоватый гребень-корона, а лап имелась всего одна пара – передних. В сравнении с туловищем они казались крошечными. Вдоль змеино-узкой спины чудовища тянулся длинный ряд очень крупных чешуек, а на конце хвоста раскинулся двумя ребристыми лопастями широкий жёсткий плавник, отливавший сиреневым. Он поднялся, как ладонь, и подхватил барахтающихся сестёр, а чудо-юдо выдуло из зубастой пасти радужно переливающийся и наполненный неярким светом пузырь. Он накрыл Твердяну с Вукмирой, после чего в голове у девочки-кошки послышался голос:

«Можете дышать без опаски».

Свет, которым был наполнен пузырь, оказался плотнее и тяжелее обычного воздуха и втекал в лёгкие, почти как вода. Ощущения были странными, поначалу девочки захлебнулись, но когда их груди наполнились этим светом до конца, стало легче. Через несколько вдохов они приноровились к этому необычному «воздуху». А сквозь стенку пузыря на них смотрели дивные глаза, переливавшиеся всеми цветами радуги, с круглыми человеческими зрачками. Твердяне казалось, что кто-то очень внимательный перебирает в её голове все мысли, читая её душу, но делает это бережно и мягко.

«Ты... владычица озера? – мысленно обратилась к существу Твердяна. – Не гневайся на нас, прости, что вторглись в твои владения...»

«Владычица озера? – отозвался водяной змей. – Ну, можете и так звать меня, раз уж так привыкли. Но во мне сочетается мужское и женское естество. Гнева на вас я не испытываю. А ваш способ передвижения в этих водах действует неправильно, здешнее пространство искажает его. Вы, я вижу, ещё дети... Делать вам здесь нечего, возвращайтесь на поверхность и не балуйтесь больше».

Краем глаза Твердяна заметила ещё двух таких же ящеров, приближавшихся из глубины. Перламутровый змей также заметил своих сородичей и поспешно начал подниматься, трепеща прозрачными плавниками и держа сестёр на хвосте. Вскоре стало светлее: это показался лёд, который стремительно надвигался. Прорубь лучисто сияла. Хвост пружинисто подбросил сестёр, и пузырь лопнул, соприкоснувшись со льдом. А уже в следующее мгновение они обе ловили ртами обыкновенный воздух, казавшийся удивительно лёгким после его странного заменителя, который выдул из себя серебристый змей. Ослепительно сияло солнце, а прорубь обступили четверо приятельниц Твердяны.

– Вы живые! – радостно кричали они. – А мы уж думали, вас владычица утащила!

Им помогли выбраться на лёд. Сёстры кашляли, и водянисто-густой «воздух», которым они дышали в пузыре, выходил из них через ноздри и рты. Встретившись со своим более лёгким собратом, вёл он себя не как вода, а расползался седым дымком...

Все так радовались их спасению, что уже и не вспомнили, кто приплыл первым.

Слышать не сказанное и видеть невидимое – этот дар открылся у сестёр одновременно вскоре после этого погружения. Твердяна немало озадачивала приятельниц, отвечая на ещё не заданные вопросы или уличая в неискренности. Она и сама толком не знала, как истинные мысли людей проникали к ней в голову – просто чувствовала их, как собственные. Это казалось ей таким же естественным, как дыхание, и удавалось без особых усилий, как будто взгляд переливчато-радужных глаз озёрного змея, роясь в её голове, что-то задел там... или нарочно изменил, заставив работать по-другому. Они с Вукмирой понимали одна другую без слов, и им было легко друг с другом, а вот с окружающими становилось всё труднее. Как-то сами собой начали понемногу «отваливаться» подруги, которым не всегда нравилось, что Твердяна и её сестра способны в любой миг вывести их на чистую воду или узнать сокровенные помыслы. Безнаказанно соврать или просто прихвастнуть рядом с ними стало невозможно: они не только умели распознать малейшую неправду, но и могли припечатать хвастунишку острым словом. Вскоре у Твердяны и Вукмиры остались всего две-три приятельницы, а остальные предпочли отдалиться от столь «неудобных» подруг. Впрочем, это сестёр мало огорчало: лучшими друзьями для них всегда были лес и горы, которые неизменно принимали их в свои объятия, выслушивали и своей хрустальной тишиной помогали думать. Матушка Благиня советовала дочерям быть снисходительнее к людским ошибкам и слабостям и не пугать никого своей проницательностью:

– Иной раз лучше смолчать, чем правду рубить: она же, вестимо, глаза колет. Кто ж любит, когда его обличают? Этак только кучу врагов себе нажить можно...

Роговлада ей возражала:

– А притворством да подхалимством истинных друзей не нажить. Уж лучше пусть их будет мало, но настоящих, чем множество, но, что называется, до первой невзгоды.

– Да я ж не говорю о том, чтоб льстили они да душой кривили, – оправдывалась матушка Благиня. – Просто осторожней надобно быть. Знать следует, когда слово прямиком молвить, а когда язык сдержать. Оно ведь и ранить может, слово-то.

– Правда всегда на первом месте должна быть, – настаивала Роговлада, горячась. – Человек должен и сам голосу правды следовать, и от других того же требовать!

– Требовать чего-то можно только от себя, моя родненькая, – мягко гнула своё матушка Благиня. – А к людям терпимее надо быть.

– Снисхождение к кривде – первый шаг к всеобщей несправедливости! – не сдавалась глава семейства.

– Чья-то кривда – для кого-то правда, – отвечала Благиня. – И наоборот. У каждого правда – своя.

– Правда для всех едина, – доказывала её супруга. – Ежели правд много будет, это ж какой беспорядок настанет!

А Твердяна с Вукмирой, слушая споры родительниц, прямодушной Роговлады и осмотрительной Благини, мотали себе на ус, что не так-то всё просто в жизни.

Тем временем кончилось привольное и легкокрылое детство, а значит, беззаботному житью пришёл конец. Первой свою жизненную стезю нашла Вукмира: когда они всей семьёй в летний День поминовения посещали Тихую Рощу, на роднике к ним подошла жрица Лалады и о чём-то вполголоса заговорила с матушкой Благиней.

– О чём вы там шептались? – спросила позже Роговлада.

Матушка Благиня ответила не сразу. Её взгляд, устремлённый на Вукмиру, был подёрнут задумчивой дымкой.

– Хотела я нашей Вукмирушке простого бабьего счастья, как у всех – половинку свою найти да деток нарожать, а хранительница родника мне сказала, что иной ей путь уготован – Лаладе служить, – вздохнула она. – Увидела она в ней что-то этакое... И просит, чтоб мы её в ученицы отдали.

– А чего ты вздыхаешь, мать? Ты гордиться должна, что дочка у нас особенная, – сказала Роговлада. – Не каждой девице выпадает такая доля почётная! Что думаешь, Вукмира?

Синие глаза девочки устремились в сторону Рощи, замкнуто-прохладные, чуть рассеянные. Их взор, впитавший в себя снежные горные просторы и зелёную тайну лесов, не всякий мог выдержать; хоть и красавицей она росла, но сторонились её молодые кошки. И неудивительно: ей не подмигнёшь запросто, как остальным девчонкам, не обнимешь, не чмокнешь шутя – испепелит своими очами нездешними, заставит устыдиться и о многом задуматься. До глубины души проберёт, ни слова не сказав – невесело с нею, нелегко.

– Ежели девой Лалады захочешь стать, придётся тебе забыть думки о любви земной, о семье да детушках: только Лаладе да премудростям волхвования посвящена будет твоя жизнь, – предупредила матушка Благиня. – Мяса служительницы Лалады не едят, чтоб живых тварей не убивать – только хлеб, плоды сада-огорода да молоко у них на столе. Хмельного тоже не приемлют они, а пьют лишь воду из Тиши.

Опустив пушистые ресницы, Вукмира хранила молчание. Лишь когда они пришли домой к праздничному обеду, попросила она у родительниц дозволения провести отведённое на размышление время в горах – с ночёвкой. Матушка Благиня, конечно, сперва встревожилась, но Роговлада сказала:

– Пусть идёт, коль хочет. В горах думается лучше.

Совсем одну Вукмиру, правда, не отпустили – отправили с нею Твердяну, чтоб оберегала сестру. Как и прежде, они лазали по крутым опасным тропкам, играли в вечном высокогорном снегу, рыбачили, а когда на склоны лёг вечерний розово-янтарный свет заката, отыскали свой шалашик и развели костёр. Твердяна поворачивала на вертеле тушку рыбы, источавшую дразнящий вкусный дух, а Вукмира плела венок из белых и жёлтых цветов, которых они бесстрашно нарвали на холодяще-головокружительном краю ущелья. Слова рождались где-то в чистой вышине и летели за край земли на сильных крыльях ветра... Твердяна ни о чём не спрашивала: сердце ей уже подсказывало, что решила сестра. Горький дымок костра, пропитывая своим запахом одежду и волосы, предрекал долгую разлуку.

Нарушая молчание засыпающего вечернего неба ответом на повисший в воздухе вопрос, Вукмира проронила:

– То счастье, которого матушка мне хотела бы – семья, детишки – не для меня оно. Я много размышляла о своём пути и недоумевала, как поступить... А эта дева Лалады нынче разрешила моё недоумение. Вот и пришёл ответ, что мне делать дальше. Мне понятна матушкина печаль... Придётся навек проститься с родным домом и с вами, а покуда я буду в учении, я даже изредка не смогу с вами видеться. Но ты не тоскуй, сестрица. Гуляй в горах по нашим тропкам, вспоминай меня и знай, что и я там о тебе тоже думаю. Придёт время – и мы снова встретимся. А уйдём мы из этого мира в один день.

Гулким отголоском туманного грядущего отдались эти слова в сердце Твердяны, но страх не шелохнулся, даже не поднял голову: слишком величественна была сила розовокрылого заката, горевшего на снежных склонах.

– Не печалься... Это случится ещё очень, очень нескоро. У тебя будет большая крепкая семья, – с мягкой грустноватой улыбкой прорицала Вукмира. – И дом – полная чаша, и дело любимое. Будешь счастлива ты, сестрица, не сомневайся.

В этот вечер, в окружении мудрых гор, озарённых солнечной улыбкой Лалады, и приобрела Вукмира свой будущий облик – невозмутимый, кроткий, чуть отрешённый от будничной суеты.

Они отдавали свои думы молочно-туманным струям ручья, катившегося по замшелому скалистому ложу, и не перебивали его говор ни единым словом. Да и не нужны стали меж ними слова: всё чувствовалось с полувзгляда, полувздоха, полудвижения. От хлынувшего дождя они не стали прятаться – напротив, с наслаждением подставляли ему лица и ловили его в раскрытые объятия и смеющиеся рты. Смех щекотал им рёбра, но и в его властной дрожи сквозила горечь грядущего расставания.

Когда они вошли в дом – перепачканные, снова проголодавшиеся, пропахшие дымом костра и горным ветром, мать только всплеснула руками. Дождливое небо дохнуло не летним холодом, и у Вукмиры зуб на зуб не попадал; баня помогла ей и прогреться, и привести себя в порядок.

В чистых рубашках, наевшиеся калача с молоком, они нырнули в тепло постели. Месяц заглядывал в окошко, убаюкивающе жужжала матушкина прялка, и совсем не хотелось думать, что разлука уже бродила вокруг дома, закутанная в плащ ночи. Была мягкость подушки, успокаивающий запах травяного отвара от волос Вукмиры и греющая уверенность, что завтра они снова будут исследовать неиссякаемые горы, открывая для себя всё новые и новые прекрасные уголки...

Заснув с сестрой под боком, проснулась Твердяна одна. Затянутая тучами тревога неба коснулась сердца своим холодящим дыханием: неужели всё? Ушла Вукмира к жрицам? Выглянув в окно, Твердяна увидела сестрёнку в её лучшей рубашке с плетёным красным пояском, поверх которой её плечи покрывал простой и грубый шерстяной плащ с откинутым наголовьем. Подходя по очереди ко всем деревьям в саду, Вукмира обнимала их стволы и прижималась к ним щекой в порыве прощальной нежности, а матушка, утирая подозрительно красные глаза уголком передника, сидела на большой дорожной корзине с крышкой.

Торопливо натянув портки и обмотав ремешки чуней вокруг голеней, Твердяна выскочила на крыльцо. К счастью, она успела: Вукмира всё ещё прощалась с садом, что-то ласково шепча деревьям и кустам.

– Ну, не горюй, – приобняв Благиню за плечи, молвила подошедшая из кузни Роговлада. – Радуйся, что дочь на свою стезю в жизни вступает.

– Да я радуюсь, радуюсь, – проронила та, утирая следом за припухшими глазами и нос. – Только вот мечталось мне на свадьбе её погулять... Не судьба, видно.

На это Роговлада, ласково и многозначительно переместив ладонь с её плеча на талию, утешительно мурлыкнула:

– Коль тебе так свадьбу сыграть охота – у нас ведь есть ещё Твердяна. Настанет час – и она свою половинку сыщет. Да и ты ещё не старуха, козочка моя. Ещё народим дочек – устанешь у всех на свадьбах плясать.

А Вукмира тем временем закончила прощаться и подошла к родительницам.

– Я готова идти.

Матушка Благиня тяжко вздохнула, а Роговлада повесила корзину себе за плечи и кивнула Твердяне:

– Пошли, проводим твою сестрицу.

Сырой ветер трепал волосы Твердяны и полы плаща Вукмиры, а под серым пологом туч реяла птица-разлука. Шаг в проход – и из пасмурной тревоги они попали в безоблачную, залитую солнцем приветливость Тихой Рощи. Невысокий плетень и калитка меж двумя соснами преградили им дорогу к возвышавшемуся вдали исполинскому чудо-дереву, чей необъятный ствол оброс, словно грибами, полувисячими деревянными постройками. Они были соединены между собой мостиками-переходами, которые казались издали хрупкими и до мурашек по коже шаткими. Могучие, словно скрученные из нескольких обычных стволов, ветки образовывали широкую развилку-площадку, отчего дерево казалось торчавшей из земли рукой с открытой навстречу небу ладонью и поросшими густой хвоей пальцами. Во все стороны от огромного, как сторожевая башня, дерева-жилища раскинулись огороды, на которых белели стройные фигуры трудившихся там дев Лалады. Только зерно привозили им жители близлежащих сёл, а в остальном жили жрицы плодами земли, на которой они работали наравне со всеми. За огородами тянулись обширные бортевые угодья, где в долблёных колодах, подвешенных к стволам сосен, жили пчёлы, неустанно летавшие над вечно цветущим зелёным ковром, который устилал Тихую Рощу. Особый тихорощенский мёд всегда оставался вязко-текучим и хрустально-прозрачным, как слеза, а волшебные свойства имел те же, что и вода из Тиши. Живой свет Лалады наполнял его переливчато-солнечным сиянием, и за один маленький туесок этого сладкого чуда давали пять мешков жита. Тонкое, щемящее благоухание его было светлым и цветочно-сладким, с едва ощутимой примесью горьковатого, смолистого покоя бессмертных сосен Тихой Рощи.

– Да пребудет с вами свет Лалады! – громко, но почтительно обратилась Роговлада в солнечное пространство, ставя на тропинку корзину.

Не успело сердце Твердяны сделать и пары ударов, как из-за ствола дерева появилась жрица – та самая, что подошла к матушке Благине с предложением отдать Вукмиру в ученицы. Солнце играло рыжеватым золотом на волнистых прядях её волос и притаилось тёплыми искорками в светло-зелёных глазах.

– И с вами пусть вечно пребывает свет, – с лёгким кивком ответила она на приветствие. – Хорошо, что привели девочку. Идём со мной, Вукмира, ничего и никого не стесняйся. Теперь твой дом – с нами.

С этими словами жрица показала на жилое дерево-великан и приотворила калитку, пропуская девочку внутрь. Вукмира широко распахнутыми от благоговейного изумления глазами уставилась на необыкновенное дерево, и её пальцы выскользнули из руки Твердяны. Тот небольшой скарб, который матушка собрала для неё, жрица отвергла, покачав головой и положив руку на корзину воспрещающим движением.

– Вещи оставьте себе, всё необходимое у неё и так будет.

– Но как же... – растерянно начала было матушка Благиня. – Хоть что-нибудь на память о родном доме!

– Ничто не должно отвлекать её от учёбы, – мягко ответила жрица. – Она более не принадлежит ни вам, ни остальному миру – только Лаладе.

А Вукмира, не сводя очарованных глаз с чудо-дерева, уже делала первые робкие шаги по тропинке, словно влекомая невидимой силой. С грузом светлой печали провожала её Твердяна взглядом, мысленно моля: «Обернись... Хоть разок на прощанье!» Услышав этот невысказанный зов, Вукмира подарила родным кроткую и ласковую, но уже далёкую, нездешнюю улыбку. Поравнявшись с нею, жрица взяла её за руку, и они вместе неторопливо зашагали прочь от калитки: дева Лалады светлой лебёдушкой плыла по земле, и девочка старательно подражала её лёгкой скользящей поступи.

С уходом Вукмиры дома стало тихо, грустно и пусто, и от этой звенящей тишины Твердяна каждый день бежала в горы – к горько-сладкому, пронзительному, овеянному ветрами одиночеству среди горделивых вершин. Лето поспело, налилось соками и вошло в свой золотой закат, и в один из таких светлых, пропитанных медово-яблочным духом дней родительница Роговлада сказала Твердяне за обедом:

– Хватит тебе лоботрясничать, настала пора к делу приучаться да к мастерству приобщаться. Пойдёшь завтра со мною в кузню. – И добавила, обращаясь к матушке Благине: – Расчёсывай ей, мать, кудри в последний раз.

Зубья гребешка погрузились в густую и волнистую чёрную гриву длиной до плеч. Там, где волосы спутались, ласковые матушкины пальцы разбирали узелки ловко, быстро и совсем не больно.

– Ах вы, кудри-кудряшечки, – вздыхала она. – Хороши вы, да быть вам с буйной головки срезанными и в жертву Огуни принесёнными...

Сидя у окна на лавке, Твердяна покачивалась на волнах дрёмы: расчёсывание всегда усыпляло её. Яблони в саду клонились к земле под весом урожая, солнечные зайчики дремотно колыхались на земле, а где-то в Тихой Роще Вукмира постигала премудрости светлого волхвования – училась вплетать в сны частый звёздный узор, прясть пряжу из серебристых струй водопада и смешивать зелье из загадки лунного света и румяной зябкости утренней зари... А Твердяне предстояло познать тайну рождения звонкой поющей стали.

Ночь прошла в томительной бессоннице. Ворочаясь с боку на бок в жаркой постели, Твердяна торопила рассвет: уж скорее бы грядущий день открыл то, что ей было уготовано! Когда чернота ночи начала рассеиваться, уступая место светлеющей синеве, сон тёплым дуновением сомкнул ей веки, но всего на миг: матушкины руки и голос нежно, но непреклонно вернули её к яви.

– Поднимайся, Твердянушка, пора на работу собираться.

Зыбкое марево сна не спешило рассеиваться, кружило и отягощало голову, прочно склеивало веки. Кое-как со стоном сев в тёплой постели, ночью казавшейся ей ненавистной, а сейчас ставшей такой желанной, Твердяна на ощупь натянула портки и обулась. Глаза никак не хотели открываться.

Затопленная печь уже дышала теплом, Роговлада с треском соскребала с черепа щетину, глядясь в мутноватое медное зеркало.

– Со льдом ей водички дай, мать, – бросила она через плечо, покосившись на сонную Твердяну. – Живо глаза-то откроются.

Матушка Благиня спустилась в погреб и принесла оттуда полную миску колотого высокогорного льда и снега, которые помогали сохранять припасы свежими. Высыпав лёд в тазик с водой, она поднесла его Твердяне:

– На-ка, умойся, прогони сон.

Ух! От пригоршни талого снега со льдом глаза Твердяны тут же выпучились, а по плечам пробежала властная судорога. Бррр! Она мгновенно проснулась. Роговлада, отложив бритву, для проверки скользнула ладонью по голове и осталась удовлетворена. Твердяна поёжилась, ожидая своей очереди, но, видно, время расставания с волосами ещё не настало. Настало время завтрака.

– Ешь как следует, чтоб до обеда дотерпеть, – наставляла Роговлада. – Это дома ты в любое время кусочек перехватить можешь, чтоб червячка заморить, а на работе так не получится. Там работать надобно, а не об еде думать.

Матушка проворно метала со сковородки на блюдо вкусно дымящиеся ноздреватые оладушки: шлёп, шлёп, шлёп! Обмакивая их в мёд и запивая простоквашей, Твердяна наелась хоть и не до отвала, но весьма плотно – до уютной тяжести в животе, которая сразу начала склеивать веки снова. Эх, сейчас бы назад под пуховое одеялко да в сладкие объятия дрёмы! Но родительница поднялась из-за стола, поцеловала матушку Благиню и поблагодарила её, после чего кивнула дочери:

– Идём.

Кузня стояла на окраине села, огороженная высоким бревенчатым тыном. Открыв калитку в тяжёлых воротах, Роговлада впустила Твердяну внутрь. Кузнечная мастерская представляла собой длинную каменную постройку с широкими навесами вдоль стен. Несколько работниц раздували в горнах жар, другие раскаляли в них заготовки докрасна и переносили на наковальни, сжимая в больших клещах, а третьи с размаху били по ним большими тяжёлыми молотами.

– Это будет охотничий нож, – проводя Твердяну мимо наковален, рассказывала Роговлада. – Из вот этого куска будем делать кинжал, этот пойдёт на косу, а вон тот – на серп. А вон ту рухлядь, – она показала на кучу каких-то старых железяк, – переплавим и на гвозди пустим. Не пропадать же добру.

Попутно она отвечала на приветствия работниц, а Твердяна дивилась про себя: как же рано те сегодня встали, если работа, судя по всему, шла уже давно? Видно, ещё затемно...

– Все ли собрались? – спросила Роговлада.

– Все тут, – отозвалось несколько голосов.

– Тогда будем принимать новую сестру в наши ряды – дочку мою Твердяну. Пока в подмастерьях побудет, а там, глядишь, кое-чему и научится. Ежели хорошей мастерицей станет, примет от меня сию кузню в наследство. Точи нож, Добрена.

Точильный круг со скрежетом пришёл в движение, и широкое лезвие ножа, коснувшись его, брызнуло искрами. Жар охватил щёки Твердяны, а пальцы её заледенели, когда она, раздетая по пояс, оказалась сидящей на подставленной кем-то скамеечке. Руки родительницы решительно и сурово – далеко им было до вкрадчивой нежности матушки Благини! – захватили пучок волос на темени Твердяны и заплели в косичку. Наточенный до бритвенной остроты нож холодно блеснул и срезал первую прядь как можно ближе к голове. Одной рукой натягивая волосы, другой Роговлада подрезала их и складывала на блюдо у Твердяны на коленях. Кучка чёрных кудрей росла, а голове Твердяны становилось всё прохладнее.

– Ну вот, теперь надо завершить дело, – сказала Роговлада.

Твердяна нерешительно дотронулась до затылка: там топорщилась довольно длинная щетина – жалкие остатки роскошной чёрной копны, которая почти вся перекочевала к ней на колени, только на темени осталась короткая косичка. А родительница, к ужасу Твердяны, зачерпнула голой рукой горсть огня из раскалённого горна. Поднеся трепещущее пламя к голове дочери, она усмехнулась:

– Не робей, не обожгу. Обычай таков – в самый первый раз голову огнём очищать следует. Потому что огонь – это Огунь.

Твердяна застыла с одеревеневшей и напряжённой до боли спиной. Ласково приговаривая: «Ну, ну, да не трусь ты», – родительница принялась опаливать остатки волос: одной рукой прикладывала огонь, а другой тут же убирала, не позволяя ему обжечь голову Твердяны. Пахло при этом так, будто палили курицу, а кожу головы временами жгло, но огонь в руках родительницы был чудесно послушен и пожирал только то, что та ему приказывала. Отряхнув голые плечи Твердяны, она наконец объявила:

– Готово. Одевайся. Да возьми волосы с собою.

Натягивая рубашку, Твердяна случайно коснулась своего черепа – непривычно безволосого и чуть шершавого. Теперь до мурашек чувствовалось любое дуновение ветерка.

Самое главное должно было совершиться на Кузнечной горе – в пещере Смилины. По преданию, её когда-то выдолбила сама великая оружейница, устроив там для себя новую кузню. Старую пришлось оставить: столь великую силу прародительница получила от Огуни, что от ударов её молота дрожала земля, а люди в испуге думали, будто это горы вокруг них начали рушиться и раскатываться по камешку. И Смилина перенесла своё рабочее место подальше, дабы не беспокоить соседей страшным громом.

И вот они – замшелые древние ступени, выбитые прямо в поросшем соснами пологом склоне горы. Ветерок холодил затылок Твердяны и ласкался к вискам, первые рассветные лучи румянили далёкие снежные вершины, застывшие в торжественном молчании. Конечно, горы всё знали и радовались за неё – в этом Твердяна не сомневалась ни мгновения. Поднявшись по каменной лестнице вдвоём с родительницей, она увидела обширную площадку-уступ, в рукотворности которой не приходилось сомневаться, равно как и в том, что пещера также образовалась не по воле природы. Обернувшись и глянув на убегающую вниз лестницу, Твердяна ощутила холодок в коленях, а разверстый тёмный зев пещеры веял на неё присутствием кого-то древнего, как мир, живого и вечного. Казалось, это был рот горы, который вёл в её глубокую утробу.

В пещере поместилось бы три кузни Роговлады, а на площадке – четвёртая. Мягко ступая кожаными чунями по пыльному полу и до боли ощущая подошвами каждый камушек, Твердяна невольно держалась поближе к родительнице: прохладный каменный сумрак смотрел на них со всех сторон. Или это разыгралось её воображение? Посреди пещеры угадывались очертания большой чёрной глыбы, похожей на наковальню; может быть, много столетий назад на ней что-то ковали, но теперь она стояла как выходец из древних преданий, тусклый, хмурый и жутковато-разлапистый, с торчащим сбоку толстым рогом. Никто из ныне живущих оружейниц не смог бы ею пользоваться с удобством: даже родительнице Роговладе, на полголовы возвышавшейся над прочими кошками, её рабочая поверхность приходилась выше пояса.

– Роста Смилина была небывалого, – отразившись от стен эхом, раздался голос Роговлады. – Ныне уж не рождаются такие, как она... Да, это её наковальня. А вот и молот.

К чёрной глыбе была прислонена исполинская кувалда с бойком размером с человеческую голову. Её кряжистая рукоять своими очертаниями выражала богатырскую силу и хранила на себе потёртости – следы от работавших ею рук; мысль о том, что в этих местах кувалду сжимали ладони самой Смилины, окутала плечи Твердяны мурашками благоговения. Бережно и уважительно смахнув серую завесу пыльных тенёт, Роговлада не без труда подняла кувалду, крякнула, замахнулась и так хватила ею по наковальне, что вся пещера откликнулась гулом. Звонкое и светлое ядро этого гула родилось в глубинах наковальни, а низкие и густые, как рокот горных недр, отголоски прокатились по полу, стенам, потолку и отозвались толчком у Твердяны под сердцем.

– Огунь, мать огня, владычица утробы земной, приди, прими в своё лоно новую дочь! – воскликнула Роговлада. – Даруй ей силу и часть власти твоей, сделай её крепче камня и твёрже стали, чтоб тело её не боялось ни огня, ни железа калёного! Сохрани её под своею защитой, дабы с именем твоим на устах проникла она во все тайны ремесла нашего.

С этими словами она положила на наковальню три уголька, принесённые ею с собой из кузни. Когда последний отзвук эха стих, они сами собою вспыхнули, породив такой высокий столб пламени, какой не поднялся бы и от целого мешка угля. Кончиками кисейно-прозрачных языков огонь трескуче лизал потолок пещеры, дыша Твердяне в лицо иссушающим, колючим жаром. Рыжая трепещущая сущность смотрела на неё слепяще-белыми глазами и разевала алую пасть, из которой, извиваясь шёлковой лентой, высунулся язык.

Твердяна, зачарованная огненным существом, попала под власть его жгучих щупалец. Гул и треск вытеснил все мысли, страх обратился в пепел, а из-за колышущейся горячей стены густого воздуха до неё донеслось:

– Скорми волосы огню... «Владычица Огунь, я в твоей власти», – скажи это!

«Пых!» – фыркнула пасть, слизнув с блюда красной змейкой языка кучку волос. Пересохшие, готовые вот-вот лопнуть губы Твердяны пролепетали:

– Владычица Огунь... я в твоей власти.

Пламя заискрилось, захохотало, весело беснуясь и сияя белыми глазницами. Из его пасти покатились рыжие шарики – белоглазые, с лапками-языками, ни дать ни взять – его детки. Шустрые малыши принялись карабкаться по ногам Твердяны, как когтистые котята, и облепили ей плечи, облизывая щёки и уши. Они не жглись, лишь горячо щекотали, и это пламенное чудо исторгло у Твердяны из груди смех. Огненные «детки» резвились на её ладонях, обвивали пальцы рыжими отростками, не причиняя боли и не нанося ожогов.

Слепящая белая вспышка – и всё пропало.

На наковальне крупными ягодами малины тлели угольки. Взяв один из них, Роговлада поднесла его ко рту Твердяны. Та, всё ещё находясь в жарком коконе чуда, даже не дёрнулась, не удивилась: ей казалось, её собственный язык стал алой огненной лентой... Нутро пыхтело жаром, как пасть кузнечного горна – что ему какой-то уголёк? Он рассыпался тёплыми искрами у Твердяны во рту и прошёл внутрь. Обжёг или нет – не имело значения. Боли не было.

Спускаясь по ступеням, Твердяна с наслаждением втягивала в грудь сладкий сосновый воздух.

– Фу-фф, – шумно выдохнула она, проветривая и остужая раскалённые лёгкие, и из её рта вылетела струйка пламени.

– Учись владеть огнём в себе, – сказала родительница Роговлада. – А то всё вокруг спалишь.

Цветок у тропинки, к которому Твердяна потянулась рукой, тут же скорчился и засох от невесть откуда взявшегося смертельного зноя. Отдёрнув пальцы от погубленной красоты, Твердяна тихо ахнула.

– Прикажи себе мысленно: «Пламя, утихни», – подсказала родительница. – А когда тебе, наоборот, надо что-то зажечь, то скажи: «Огонь, гори!»

Много же премудростей Твердяне предстояло постичь!

В кузне их встретили радостно: новая ученица получила дюжину дружеских хлопков по плечам, сильных, как удар медвежьей лапы. Роговлада вернулась к работе, а Твердяна поступила под опеку старших учениц. В первый свой рабочий день ей пришлось делать самое простое – одно поднести, другое унести, за третьим сбегать, угля подбросить, воды натаскать, пол подмести. Присесть было некогда, ноги гудели, щёки горели от раскалённого дыхания горна, а от гула и грохота она едва не оглохла.

– Ты дело делай, а сама в оба глаза смотри, в оба уха слушай, – дала ей краткое наставление родительница.

Твердяна завидовала старшим подмастерьям, которым уже доверяли первичную ковку заготовок. Они работали со сталью, а она лишь смотрела со стороны... Однако сколько она ни просила разрешить ей хоть разочек стукнуть молотом, ей этого не позволили.

– Куда тебе! Рано, нос не дорос. Гляди в оба да смекай, что к чему!

Да и не по силам пока была Твердяне ковка, как ни крути – только и оставалось смотреть да запоминать. С самых низов начался её путь, но по-другому и не могло быть.

Однако скучать было некогда. Твердяна своими глазами увидела, как творится оружейная волшба, и её сердце сразу и навеки загорелось этим делом. На кончиках пальцев родительницы искрились светлые огоньки, когда она сплетала на поверхности стальной пластинки чудесный сияющий узор... Три пластинки она таким образом оплела, соединила их, и они словно приклеились друг к другу, накрепко связанные волшбой. Прогревание в горне докрасна – и снова ковка; пластинки постепенно под ударами молота вытягивались, но получалось это ох как медленно! Пока заготовка мало походила на сверкающее лезвие белогорского кинжала, тусклая и рябая от ударов молота, но то и дело по ней бегали озорные искорки. Дзинь! Одна искорка отлетела, но Роговлада ловко уклонилась и осталась цела.

– От волшбы не отгородишь себя, не защитишь, – пояснила она, улыбнувшись вздрогнувшей Твердяне. – Чувствовать её надо, слышать её песню, быть с нею и душой, и телом в единстве, иначе ничего не выйдет.

Несколькими ударами молота она согнула заготовку пополам, вложив между половинками ещё одну оплетённую волшбой пластинку.

– Это сердцевина клинка. Она в нём – самое главное.

После проковки Роговлада прокалила будущий клинок в горне и опустила его в масло, и оно мгновенно забурлило вокруг стали, вскипев.

– Теперь отложим клинок: волшба должна созреть.

– А сколько она будет созревать? – хотелось знать Твердяне.

– Месяц, – был ответ. – Потом наложим ещё один слой, прокалим, остудим – и снова отложим на созревание. И так – семь раз.

Итак, на изготовление клинка кинжала уходило семь месяцев. Потом – отделка: доведение до зеркального блеска, украшение рукояти и ножен, вытравливание клейма, заточка... Итого – год. Меч делался намного дольше.

– Ну, что встала столбом? Замешивай глину, – приказала Роговлада.

Твердяна проворно исполнила поручение. Глиняным тестом до половины заполнили узкий деревянный ящичек, опустили туда обёрнутый промасленной тканью клинок на двух подставках-скобках (чтоб не проваливался на дно), после чего залили остатками глины и поставили на просушку. В таком кирпиче клинку предстояло пролежать до наложения следующего слоя волшбы.

Между тем подошло обеденное время. Гулкий, гудящий день бился в висках, а в ушах ещё стоял звон наковален, и казалось, что с утреннего умывания водой со льдом прошла целая седмица. Твердяна так увлеклась, что ей даже не хотелось покидать кузню, но червячок голода настойчиво грыз нутро. К тому же, никакой особо срочной работы сейчас не было, и все расходились на обед по домам – не оставаться же в пустой кузне одной...

На столе их уже ждали тазики с подогретой водой и полотенца. Матушка Благиня, увидев новую причёску Твердяны, задумчиво погладила её по затылку и вздохнула.

– Ну вот и кончилось детство твоё беззаботное...

Прикосновение её тёплой ладошки отозвалось приятным мурашечным трепетом вдоль спины. Склонившись над тазиком, Твердяна сама себя не узнала: на воде колыхалось отражение круглой сизой головы со свесившейся с темени смешной короткой косичкой. Вглядевшись в своё чумазое лицо, Твердяна усмехнулась и поскребла шершавый затылок. Это была её причёска на всю оставшуюся жизнь – разве что коса через несколько лет достигнет пояса.

Уже на следующее утро, когда за окном густо синело предрассветное небо, Твердяна в свете лампы скоблила череп подарком родительницы – новенькой, зеркально блестящей бритвой с костяной ручкой, украшенной резными узорами. В первый раз с затылком ей помогла Роговлада.

– Ничего, приноровишься сама. Я уж и без зеркала, и с закрытыми глазами могу.

Работа в кузне шла с понедельника по шесток [3], а неделя [4] была днём отдыха. В будние дни Твердяна до того уставала, что на прогулки не оставалось сил, да и времени тоже, но свой выходной она неизменно проводила в скитаниях по горам. Их седоглавый, нескончаемый, головокружительный простор с раннего детства пленил её сердце, порожистые гремучие ручьи и вольные реки, серебряноструйные водопады и чистые голубые озёра манили хрустальной прохладой. Цветочные ковры колыхались под ветром, а рядом с ними сверкал вечный снег. Белая, жёлтая, алая камнеломка цветущими подушками покрывала голые скалы, пушистая бескрайность облаков стелилась под ногами – как можно было не любить эту красу всей душой, не стремиться к ней? И как тихи, как умиротворённо-янтарны были закаты, а рассветы – золотисто-дымчаты, все в драгоценно сверкающих россыпях росы! Как вкусна казалась рыба, зажаренная на костре и пахнущая дымом... Лишь Вукмиры не хватало горам, и это был их единственный и невосполнимый недостаток.

Нарвав цветов и не зная, что с ними дальше делать, Твердяна сидела на утёсе над озарённой солнцем долиной реки. Зелёные склоны, белые вершины, сверкающая лента воды... Ах, если бы сестру сюда! Та сплела бы венок из этих цветов, сидя у входа в шалаш, и они бы запекли рыбу в глине. Тоска расправила крылья и рванулась из груди, властно подняв Твердяну на ноги. Путеводной звездой сияли из-за облаков родные, нездешне-синие глаза...

Проход привёл её к калитке, возле которой они простились: видно, охранная волшба вокруг поселения жриц не пропустила её прямиком к Вукмире. Ну и хитроумны же эти девы Лалады – и не найдёшь их, если они сами не желают того. Вытянув шею и щуря глаза, Твердяна всмотрелась в лоскутное одеяло огородов у подножья чудо-дерева в надежде отыскать среди светлых крошечных фигурок сестру. Впрочем, надежда эта была несбыточной: что можно разглядеть с такого расстояния? Вспомнив приветственные слова, которыми обращалась к жрицам родительница, Твердяна произнесла:

– Да пребудет с вами свет Лалады!

Щебет птиц, вздох ветра, пляска солнечных зайчиков под ногами... А через одно шелестяще-летнее мгновение из-за соседнего дерева шагнула незнакомая дева с ромашково-золотыми волосами.

– И с тобой да пребудет свет, дитя моё, – картаво журчащим, как ручеёк, ласковым голосом ответила она, подойдя к калитке. – Что привело тебя?

– Я... мне... – оробев под внимательным взором лазоревой вечности, сиявшей в глазах девы, залепетала Твердяна. – Я сестра Вукмиры, она у вас тут в ученицах с нынешнего лета. Нельзя ли... увидеться с ней?

Пшенично-золотые брови жрицы приподнялись, придав её взору сердечную сочувственность.

– Ведомо мне, как ты скучаешь, – мягко молвила она. – Но сестру твою беспокоить нельзя первые двадцать лет. Нельзя нарушать её единение с Лаладой и сосредоточение.

Двадцать лет... Двадцать плодовитых медовых заревов, двадцать сытных, но дождливых листопадов, двадцать пронзительно-вьюжных сеченей и столько же звонких снегогонов – без неё.

– Ну... хоть цветы эти можно ей передать? – сдавленно и глухо спросила Твердяна.

Дева с грустновато-ласковой улыбкой качнула головой.

– Нет, дитя моё, не стоит этого делать. Погоди-ка, я кое-что тебе дам...

На краткое время жрица исчезла, а вскоре вернулась с узорчатым туеском в руках. Выйдя за калитку, она вручила его Твердяне, и та, ощутив его тёплую тяжесть и околдовывающий запах поднебесно-цветочной свежести, сочившийся из-под крышки, сразу догадалась, что в нём.

– Не кручинься, дитя. Прими в подарок драгоценный мёд тихорощенский: пусть целебная сладость любви Лаладиной скрасит горечь разлуки.

Твердяна пробормотала слова благодарности и покинула Тихую Рощу. Ах, разве мог мёд утолить тоску по Вукмире, пусть даже самый вкусный на свете?! Обыкновенный, наверно, не мог, но этот... Приоткрыв крышку и подцепив на палец прозрачную, как вода, капельку, Твердяна попробовала. Сладко, но без свойственной мёду шершаво-тёплой приторности, даже чуть приметная хвойная горчинка оттеняла цветочную нежность. А запах... Это был запах светлого тихорощенского покоя, пропитанного мудростью предков, согретой водами Тиши земли и щедро разбросанных по ней ягодных сокровищ. Если ко всему этому добавить доброе прикосновение солнца и мягкость рук дев Лалады – это и будет чудесный мёд, созревающий в этом чертоге упокоения.

Тихо, исподволь, на мягких кошачьих лапах в голову закралась мысль о Нярине... В самом ли деле она исцеляла печали? Матушка Благиня обрадовалась драгоценному мёду и припрятала его для особых случаев, а Твердяна устремилась на овеянную светлой славой гору, вечно источавшую горячие слёзы своих источников.

Скинув одежду, она погрузилась в прогревающие до самого сердца объятия воды, с невозмутимо-зеркальной поверхности которой поднимался парок. Расслабляющая нега окутала тело, веки отяжелели, и Твердяна сквозь усталый полусонный прищур разглядела деву в белых одеждах и сверкающем венце на голове. Пушистые кончики её чёрных кос погрузились в воду, когда она села на край каменной купели, с ласковой улыбкой глядя на Твердяну.

«Отдай мне твои слёзы, я выплачу их за тебя, – серебристо прозвенело в голове будущей оружейницы. – Отдай свои печали, я исцелю твоё сердце».

Блестящие, как мокрые вишенки, раскосые глаза излучали бесконечную, всепрощающую доброту. Их мягкая власть была велика: они сумели выманить наружу слёзы Твердяны, глубоко запрятанные и оставшиеся далеко в раннем детстве. Тёплые ручейки устремились вниз по щекам, наполняя сложенную горстью ладонь изящноглазой девы; выпив солёную влагу, она устремила взор к небу, и теперь уже на её щеках заблестели струйки. Капли падали, тревожа широкими кругами туманное зеркало купели, а тоска разжала свои когти, и сердце Твердяны забилось спокойно и размеренно.

Вода заливала глаза, уши, ноздри.

– Брр! Фу... – вынырнула Твердяна, отфыркиваясь и откашливаясь.

Что это? Она уснула и соскользнула под воду? Похоже, так оно и было... Но какой настоящей, осязаемой казалась дева! Высокие скулы и раскосые глаза-вишенки, чёрный шёлк кос, целомудренная грудь под серебряной вышивкой белого наряда, тяжёлые серьги и драгоценный венец – тёплое и живое наваждение, ласковое, как девичья ладошка.

0

6

Рухнув в колышущееся разноцветье солнечного луга, Твердяна слушала себя. Раскинутые в стороны руки запутались пальцами в душистых травах, а облака щекотали своими тенями лицо. Тоска порвалась и соскользнула с души, как тенёта, и где-то в глубине рождалась лёгкая и сладкая, не обременяющая сердце влюблённость в прекрасную Нярину. Нет, она не позволит покрыть поцелуями свои игрушечно-хрупкие пальчики, прохладный шёлк покрывала укроет её скуластые щёчки от жадных губ, но это, наверно, и к лучшему. Пусть она останется окутанной дымкой недосягаемости, пусть попирает ножками вершину своей огромной могилы, вот уже тысячи лет осенённой крыльями древней, как сама земля, сказки...

Нет, Вукмира не ушла за поволоку забвения, но на душу Твердяны опустился покой и осознание: так надо. Так дóлжно. И это была лишь малая часть чего-то огромного, как небо, и столь же светлого.

Потекли дни, полные стального гула и грохота. Выполняя в кузне самые скучные и непочётные работы, Твердяна постепенно постигала всю мудрость расчёта родительницы, поставившей её в такое положение. Как ещё, если не с самых азов, она могла начать осваивать тонкости кузнечного дела? С чего, если не с подметания железной крошки на полу кузни? Впитать это всё, прокоптиться сажей, закалиться жаром, слушать и смотреть – и уж потом только брать в руки молот.

Осень принесла с собой добрую весть: Твердяна узнала, что у неё будет сестричка. Живот матушки Благини округлился, походка стала неспешно-утиной, вразвалочку, а глаза лучились тёплым золотом – точь-в-точь как тихорощенский мёд. Медок этот, кстати, она кушала по ложечке в день и говорила, что он наполняет её небывалой силой – хоть горы сворачивай. И, похоже, это не было преувеличением: по хозяйству матушка успевала всё и даже больше, никогда не жаловалась на усталость, хотя хлопоты её заканчивались ближе к полуночи, а вставала она ещё затемно.

Весна ворвалась в души и сердца снегопадами из яблоневых лепестков. Однажды Твердяна с родительницей Роговладой пришли домой к обеду, как обычно; как обычно же, матушка подала им умыться, услужливая и ласковая, как и прежде, вот только отчего-то временами морщилась.

– Что ты, моя козочка? – обеспокоилась Роговлада. – Болит что-то у тебя?

– Да нет, всё хорошо, – беспечно отмахнулась матушка Благиня, с улыбкой расправив сведённые брови.

А вечером, вернувшись с работы, они застали в доме повитуху Рябину, дородную тётку с грудным голосом и густыми чёрными бровями. Она сидела за столом, шумно прихлёбывая квас из кружки и заедая его калачом.

– Поздравляю с пополнением, – проговорила она с набитыми щеками.

Твердяна вслед за родительницей кинулась к матушке. Та, навалившись спиной на подушки, держала у своей груди чмокающий свёрточек и утомлённо улыбалась.

– Ах ты ж моя... – Голос Роговлады растроганно прервался, и она присела рядом, обняв матушку за плечи и заглядывая в крошечное личико новорождённой.

Твердяна с щекочущим рёбра любопытством тоже поглядела на сестричку. Не понять, на кого похожа: глазки-щёлочки, носик приплюснут, малюсенькие пальчики в какой-то белёсой смазке...

Малышка росла тихой и нетребовательной, а когда просила есть, не кричала, а робко мяукала – даже не сразу услышишь. В основном кормила её матушка Благиня, но и у Роговлады было молоко. Время от времени она, чтобы позволить утомлённой супруге выспаться ночью, давала дочке грудь, и та после такого кормления никого не беспокоила до самого утра. Впрочем, дочерью Лалады это её не сделало: свой первый глоток молока она получила от матушки Благини, а это значило, что быть ей белогорской девой.

Листопад за листопадом – срывались с веток годы. Сестрёнка, которую назвали Милой в честь супруги Лалады, подрастала, и Твердяна испытывала к ней неудержимую, осенне-грустную нежность. Девочка отвечала ей горячей привязанностью: когда Твердяна приходила домой с работы, подбегала к ней и с размаху обнимала, уткнувшись личиком и смешно, по-котёночьи урча. Выучилась она этому, подражая мурлыканью родительницы и сестры, а может, и молоко Роговлады так сказывалось.

Часто Твердяна ловила себя на том, что ищет в сестрёнке черты Вукмиры. Однако несмотря на внешнее сходство, Мила росла иной – пугливой, застенчивой и домашней: в отличие от Вукмиры, в горы её и калачом нельзя было заманить.

– Ну чего нам дома сидеть? Смотри, какой денёк! – в один из своих выходных уговаривала её Твердяна. – Я тебе покажу барашков... Диких. Видела бы ты, какие у них рога! У-у! А на ногах – словно чулочки белые. И цветочков там уйма. Ох и красивые же! Пойдём? М?

Мила задумалась. Горных барашков она никогда не видела, а цветы очень любила... Видя, что колебания младшей сестрицы вот-вот качнутся в пользу прогулки, Твердяна подхватила её в объятия, покружила и чмокнула в губы.

– Пойдём, Мила, ничего не бойся. Знаешь, как там хорошо? О-о! Один раз увидев, полюбишь эту красоту навеки!

Сестрёнка согласилась. Твердяне уже казалось, что она сломила в ней дух домоседства, но не тут-то было. Потянувшись к ярким цветам, за их колышимой горным ветром благоуханной стеной Мила увидела холодящую душу пропасть. Её лицо стало белее чулочков на ногах у диких баранов, и она зашаталась.

– Ты чего? – подхватив её на руки, удивилась Твердяна. – Смотри, какой простор!

Но Мила, цепляясь за шею старшей сестры, жалобно простонала:

– Пойдём домой... Голова кружится... Высоко...

Твердяне, привыкшей карабкаться по узким и опасным уступам, страх сестрёнки был непонятен, и она не спешила отходить от края пропасти. Сама она держалась на ногах непоколебимо и крепко прижимала девочку к себе – чего тут можно было бояться?

– Родная, да ты только глянь – что за красота! – убеждала она испуганно жавшуюся к ней сестрёнку.

– Мне худо... Домой... – только и смогла ответить та.

Её глаза обморочно закатились, голова начала откидываться назад, и Твердяне пришлось вернуться с Милой домой. Узнав, что случилось, матушка Благиня отругала её.

– Не таскай её больше с собой в горы! Не видишь – она высоты боится?

Твердяна не могла взять в толк: как можно жить в горах и бояться высоты? Это не укладывалось у неё в голове, но пришлось смириться и о подобных прогулках забыть – ради спокойствия матушки. Лишь к ближайшей речке да в соседний лесок Мила могла выбраться без головокружения, а окрыляющей душу красоте гор суждено было остаться для неё недоступной.

Но и помимо гор вокруг было много завораживающих мест, и каждый выходной сёстры куда-нибудь отправлялись. Твердяна ощущала сладкую щекотку нежности, когда сестрёнка доверчиво прижималась к ней; у неё быстро уставали ноги, и половину прогулки приходилось нести её на руках, но это было Твердяне лишь в радость. Обнимая старшую сестру за шею, Мила имела обыкновение осыпать её градом вопросов:

– А почему солнышко светит?

– А почему деревья шумят?

– А откуда берётся дождик?

– А откуда взялись Белые горы?

– А почему у тебя голова лысая?

– А почему из твоих пальцев искры вылетают?

Перед доброй, но строгой родительницей Роговладой Мила слегка робела, а за Твердяной бегала хвостиком и тормошила её едва ли не каждое мгновение, даже когда той хотелось отдохнуть после длинного рабочего дня. Засыпать она соглашалась только на пушистом ложе из чёрного кошачьего меха, под долгое убаюкивающее мурчание. В зверином облике Мила родительницу и сестру не различала – лишь бы тёплая урчащая кошка была под боком, и они баюкали её по очереди: один вечер – Твердяна, другой – Роговлада, смотря по тому, кто из них меньше устал.

Подрастая, Мила из девочки превращалась в красивую девушку – как и все в её роду, синеглазую и черноволосую; конечно же, она начала бегать на гулянья, и в обязанность Твердяны входило встречать её и присматривать, чтобы кто-нибудь сестру не обидел. В кузне она уже вышла из должности «подай-принеси», научившись владеть молотом и тянуть сталь руками. Начала она и понемногу узнавать, что такое волшба, училась плести сияющие узоры и слышать их песни. У каждого узора было своё назначение, своё имя и своя песня; названия составлялись из имён богинь Лалады и Огуни, к которым прибавлялись обычные человеческие имена. На имени «Огунь» основывалась по большей части оружейная волшба, а «Лалада» чаще служила для волшбы охранной, хотя встречались и их сочетания. Песня узора звучала в голове у мастерицы – без слов, один лишь тягучий звон, который складывался в ряды и лады. Отдалённо он напоминал звук пилы, которую сгибают и разгибают, играя на ней смычком, как на гудке. Пробовала себя Твердяна и в изготовлении украшений; свои первые серёжки она преподнесла Миле, и та, до сих пор не слишком избалованная подарками от родителей, очень обрадовалась и стала носить их с гордостью, хоть и были они весьма скромны и украшены недорогим камнем – бирюзой, под цвет её глаз.

Что с волшбой шутки плохи, Твердяна прочувствовала на собственной шкуре, и за это знание ей пришлось дорого заплатить. Один неловкий удар молота по оплетённой узором заготовке клинка – и кожу с половины лица словно содрала жестокая когтистая лапа. От боли Твердяна на несколько мгновений лишилась всех чувств, ослепнув и оглохнув – только многощупальцевое огненное чудовище терзало половину черепа, проникая сквозь кожу и стремясь прогрызть кости.

–...впредь наука тебе будет, – гудел голос родительницы, пробиваясь сквозь густую пелену визжащего шума. – На своих ошибках только и можно учиться.

Твердяна сцепила зубы и зашипела: кто-то словно вытягивал из её лица жилы и нервы. К одному глазу зрение вернулось раньше, чем к другому, и она увидела обрывки светящегося узора на пальцах у Роговлады. Его-то она и вытаскивала из лица неудачливой ученицы.

– Терпи, терпи, – сурово молвила она. И добавила уже чуть мягче, с тёплыми утешительными нотками: – Ничего... У нашей сестры без шрамов не бывает, дитятко. Обычное дело. И у бывалых мастериц промахи случаются, не только у подмастерьев неопытных.

Твердяне, одолеваемой болью, уж не до работы было, и родительница отпустила её домой, когда солнце стояло ещё высоко – в самый разгар дня. Матушка Благиня, увидев её замотанное тряпицей лицо, так и села на лавку, а Мила, дрожащими пальцами дотронувшись до повязки, со слезами пролепетала:

– Что... что стряслось, сестрица?

– Покорябало слегка волшбой, – нехотя ответила Твердяна. И попыталась отшутиться: – Да чего там! Суженая меня и такою полюбит, коль настоящая она моя половинка.

Лишь к вечеру она решилась заглянуть под повязку и, увидев своё отражение в медном зеркале, поняла: нелегко придётся суженой, когда та увидит свою избранницу.

– Экая образина, – хмыкнула молодая оружейница, трогая кончиками пальцев бугристую, синевато-багровую кожу.

Ровно половина лица превратилась в незнамо что. Глаз на этой стороне, к счастью, не пострадал, но видок стал – мороз по коже... Как бы не испугалась суженая и не убежала куда глаза глядят от такой «красоты»!

– Ничего, ничего, водичка из Тиши всё излечит, – не теряла надежды матушка Благиня.

Чудесная вода прогнала остатки боли, сняла покраснение и убрала блестящие, сочащиеся прозрачной жидкостью волдыри. Лишь сиреневая жилистая сеточка осталась на пострадавшей половине, да неровности никак не изглаживались. Кожа напоминала поверхность ноздреватого блина. На работу Твердяна приходила с замотанным повязкой лицом, хоть и уговаривали её сёстры по ремеслу:

– Да ладно тебе! Тут все свои, стесняться некого. А с лица не воду пить...

У многих из них тоже имелись шрамы, но им повезло больше, чем Твердяне: ни у кого не было так сильно изуродовано лицо. Однако убеждения возымели действие, и Твердяна сняла повязку.

Сестринского и семейного долга также никто не отменял, и она по-прежнему встречала Милу с гуляний. Она старалась держаться в тени, подальше от огня и любопытных взглядов, но однажды кто-то спросил:

– Милка, это что за страхолюдина тебя ждёт?

Ядовитым шипом вонзились в сердце Твердяны эти слова... Голос был знакомым, но лицо говорившей её не интересовало. Хотелось поскорее забрать сестру и уйти.

– Не смей так говорить, – негодующе прозвенел голос Милы. – Это Твердяна, моя сестра. Её в кузне волшбой оружейной задело.

– Не повезло, – хмыкнула молодая кошка в ответ. – Не сыскать ей теперь себе невесты...

Твердяна выдохнула из лёгких мертвящий жар. Гнев рыжегривым конём встал на дыбы, и одновременно с этим всплеском все жаровни и светочи под летним навесом пыхнули огромными снопами пламени, взвившимися под самый потолок. Завизжали испуганные девушки, и гуляющая молодёжь бросилась врассыпную – благо, навес имел всего две стены, а вместо остальных были столбы. Твердяна со сжатыми кулаками, в которых чувствовался горячий стук крови, смотрела на разбушевавшийся огонь, когда на грудь ей кто-то упал, а шею обняли девичьи руки.

– Ох... Твердянушка, что же это такое?!

Узнав голос и запах сестры, Твердяна опомнилась. «Огонь, утихни», – мысленно приказала она, и тот повиновался. «Надо держать себя в руках, а то этак и до беды недалече», – вздохнула она про себя.

Прошло две седмицы после несчастного случая. Настала неделя – законный выходной, и Твердяна с Роговладой позволили себе встать чуть позже обычного. Матушка и Мила хлопотали на кухне, по обычаю готовя большой обед с кучей разносолов: так у многих было заведено. День отдыха – небольшой праздник, и по этому случаю женщины расстарались: напекли блинов, пирожков да ватрушек, сделали кулебяку, наварили киселя, выставили на стол мёд-вишняк и брагу из берёзового сока – гулять так гулять! Гостей не звали, но кто-то вдруг постучался.

– Кто бы это мог быть? – озадаченно проговорила матушка Благиня, направляясь к двери.

А сердце Твердяны заныло и провалилось в солнечную, медово-хмельную радость. Хоть и не ждали они праздника, но праздник сам прилетел светлокрылой птицей – спустя двадцать лет и столько же зим.

На пороге стояла высокая дева с длинной лебедино-белой шеей, величавой посадкой головы и чистыми, как яркие синие яхонты, глазами. Схваченные через лоб очельем иссиня-чёрные пряди струились по её плечам и спине, почти достигая колен, а белая рубашка была перепоясана золотым плетёным кушаком с кистями. В руках гостья держала туесок с мёдом.

– Здравствуй, матушка Благиня, – прокатился по дому свежий и сильный, как ветер со снежных вершин, молодой голос. – Учёба моя окончилась, и получила я разрешение навестить родной дом и повидать всех, кого я здесь знаю... и кого ещё нет.

При этих словах она с чуть приметной улыбкой обратила свой светлый взор на Милу, которая из любопытства последовала за матушкой к двери и теперь во все глаза смотрела на гостью. А у матушки, от счастья лишившейся дара речи, вырывался то плач, то смех.

– Здравствуй, доченька! – радостно воскликнула подошедшая Роговлада. – Что за счастливый день сегодня! Мила, – обратилась она к младшей дочери, – это твоя старшая сестрица Вукмира, которая избрала путь служения Лаладе.

Мила знала о сестре только по рассказам родных; весь её облик выражал и застенчивую радость, и смущение, и любопытство. Она слегка оробела перед этой стройной и прямой, горделиво-спокойной девой Лалады, ростом не уступавшей Роговладе, но ласковая улыбка и яхонтовые искорки во взгляде Вукмиры прогнали эту робость.

– Рада наконец тебя увидеть, сестрица, – сказала Вукмира, троекратно расцеловавшись с Милой. – Я чувствовала, что у нас в семье прибавление, но познакомиться с тобой смогла только теперь. Матушка, – обратилась она к Благине, – ну, полно тебе плакать! Возьми-ка вот лучше... Мёд – наш, из Тихой Рощи.

Вытирая краешком передника счастливые слезинки, матушка Благиня подхватила тяжёлый туесок, а Вукмира спросила:

– А где Твердяна? Она дома, я знаю. Почему она не выходит? Я недавно почувствовала очень сильную боль... Лицо так и горело огнём. Что стряслось?

Твердяна пряталась под лестницей, не в силах показаться перед сестрой в своём нынешнем виде. Вукмира стала такой невыносимо прекрасной, преисполненной достоинства и света... Это была уже не сестрёнка, с которой Твердяна исходила горы вдоль и поперёк, а молодая служительница Лалады, окутанная невидимым плащом из благодати и распространяющая вокруг себя волны умиротворения и радостного ожидания чуда.

– Да дома она, куда ж она денется, – сказала Роговлада. И, возвысив голос, позвала: – Твердяна, ну куда ты там запропастилась? Выйди к нам, твоя сестра нас посетила!

Осознав бессмысленность и глупость своего положения, Твердяна собралась с духом и всё-таки предстала пред светлы очи долгожданной гостьи. Улыбка сбежала с лица Вукмиры, а губы вздрогнули, и на мгновение из жрицы Лалады она снова стала сестрёнкой... Да, тот же взгляд, те же движения! Узнавание согрело сердце Твердяны и освободило улыбку из плена напряжённой сдержанности.

– Ну, здравствуй, сестрица, – проговорила она. – Прости, не сразу решилась я тебе показаться – сама видишь... Это оружейная волшба в лицо мне отскочила.

Тёплые пальцы солнечными зайчиками защекотали рубцы, опахала густых ресниц затрепетали, а с губ Вукмиры слетал шелестящий шёпот:

– Именем Лалады, светом её, силой её повелеваю... уйди, боль-хвороба, уйдите, шрамы...

Это было блаженство – стоять и впитывать тепло и целительный свет, струившийся из рук Вукмиры. Но могла ли она, даже став жрицей Лалады и изучив все премудрости волхвования, справиться с последствиями могущественной оружейной волшбы?

Уродливая багрово-фиолетовая сеточка сосудов растворилась, по краям кожа заметно разгладилась, отвоевав у шрамов почти треть площади.

– Ну и ну, сестрёнка, – усмехнулась Твердяна, глядя на себя в медное зеркало и не веря своим глазам. – Хорошей ты стала врачевательницей.

– Видимо, недостаточно хорошей, – вздохнула Вукмира, недовольная воздействием своих усилий.

– Такова уж природа оружейной волшбы: даже если её обезвредить, след всё равно останется, – сказала Роговлада. – Даже самому искусному врачевателю его до конца не изгладить.

– Ничего, время и упорство сделают своё дело, – подумав, ответила Вукмира с упрямым блеском в глазах, таким родным и с детства знакомым Твердяне. – Хорошо, что я захватила с собой наш мёд. Вот что, сестрица: ежедневно накладывай его на шрамы и вбивай пальцами так, чтоб больно было их от лица отрывать. После этого подержи мёд ещё немного, не смывай сразу. Должно со временем стать лучше.

– Думаешь? Уж если даже вода из Тиши не помогла... – начала Твердяна.

– Вода из священной реки – хорошо, а мёд тихорощенский – ещё лучше, – уверенно кивнула Вукмира. – Я сама его из наших колод собираю и знаю, каков он в деле. И не отчаивайся – это самое главное. А как закончится этот туесок – приходи к Дом-дереву и позови меня, я тебе ещё принесу. Никаких товаров взамен не нужно: для тебя, Твердянушка, всё даром, по-родственному.

– Благодарю тебя, сестрица, за помощь и совет добрый, – сказала Твердяна.

– Да что же это мы? Там же обед стынет давно! – спохватилась матушка Благиня. – Вукмира, доченька, откушай с нами! Сегодня неделя, труженицы наши отдыхают, вот мы с Милой и наготовили яств всяких!

Вукмира не стала отказываться и села за стол вместе со всеми; мясного и рыбного она, правда, есть не стала, отведала только пирожков с земляникой и киселя с молоком. Семейное застолье продолжалось полдня: матушка не могла досыта наговориться с Вукмирой и не успокоилась, пока не выложила все новости, накопившиеся за годы. Лишь ближе к вечеру Твердяне удалось наконец урвать и свою долю общения с сестрой, бродя с нею по знакомым горным тропинкам и вдыхая полной грудью свободу этого увенчанного белоснежными шапками простора.

– А Мила почему с нами не пошла? – спросила Вукмира.

– Она высоты боится, – усмехнулась Твердяна. – Её в горы не затащишь.

Бессчётное число раз представляла она себе эту встречу... Она полагала, что им будет о чём поговорить – ещё бы, за двадцать-то лет разлуки! – но, как и всегда, слова оказались излишними. Лишь слепящий блеск горных вершин, зелёная трава и снег, цветы и бездонные пропасти, рокот водопадов и окрыляющий, зовущий в небо крик птиц – и горьковатое молчание сосен-свидетельниц, мудрых слушательниц и верных подруг.

– Мне пора, – сказала Вукмира, когда янтарная вечерняя заря образовала с синевой её глаз удивительный тёплый сплав. – С родительницами и Милой прощаться не стану – плакать будут... Поцелуй их от меня. А захотите меня увидеть – приходите в Тихую Рощу, я теперь при роднике Восточный Ключ служу.

Улыбнувшись на прощание, она белокрылым призраком растворилась в закате.

Хоть и недоставало Твердяне непоколебимой веры в исцеление, но тихорощенским мёдом свои шрамы она по совету сестры-жрицы всё-таки стала мазать. От похлопывания пальцами по липкой коже рубцы начинали гореть, но это было приятное жжение. Мгновенного улучшения не произошло, но, всматриваясь в себя время от времени, Твердяна подмечала едва различимые изменения. Капля камень точит, и шрамы, как ей казалось, мало-помалу стали разглаживаться и таять, особенно с краёв: если раньше они сплошняком охватывали пол-лица, то через год от них остались только два небольших островка на щеке и на лбу, которые упорно не желали уходить. Матушка Благиня не давала Твердяне забросить лечение и приносила из Тихой Рощи новые и новые туески – не только для смазывания шрамов, но и для еды: уж очень она полюбила этот удивительный мёд.

Миле не пришлось слишком долго ходить в невестах. К матушкиной радости, с поисками своей половинки у неё всё сложилось как нельзя лучше. Когда матушка полюбопытствовала, не являлись ли ей уже какие-либо знаки о будущем супружестве, Мила ответила:

– Моя судьба приедет верхом и грянется с седла наземь.

Так как дочери Лалады в седле не путешествовали, это могло значить, что суженого следовало ждать с востока – из соседних земель Светлореченского княжества. Набрали цвет яблони в садах, и в эту-то весеннюю пору, ясным прохладным вечером заехал во двор дома всадник – добротно одетый, но смертельно бледный и усталый молодой человек.

– Мир вашему дому... не позволите ли путнику остановиться... – начал он, но вдруг закачался в седле, и, если бы Роговлада с Твердяной его не подхватили, непременно грянулся бы оземь – точь-в-точь по предсказанию Милы. Шапка свалилась с его головы, открыв густые, вьющиеся крупной волной кудри цвета спелой ржи.

Гостя отнесли в дом и уложили в постель, и через некоторое время он открыл глаза и слабым голосом поведал, что звали его Гориславом, и был он сыном купца из Светлореченской земли. Захотелось ему посмотреть Белые горы, и батюшка отпустил его в путешествие, но не одного, а с дядькой, да вот только слуга захворал дорогой и остался в приграничной деревеньке выздоравливать. Горислав отправился дальше один, да промок под дождём, озяб по весенней обманчивой погоде, три дня ехал в лихорадке и полубреду, пока судьба не привела его сюда... При слове «судьба» Роговлада с матушкой Благиней переглянулись, а измученный путешественник снова впал в забытье.

А дальше всё было так, как это обыкновенно и случается в сказаниях о любви: проснувшись, гость увидел склонившуюся над ним прекрасную девушку, которая собиралась напоить его отваром целебных трав, и его ещё немного замутнённый хворью взгляд заволокло хмельком безоглядного восхищения. Эти травки вкупе с целительским даром белогорской девы в считанные дни вернули молодому путешественнику здоровье, но, поправившись, сердце своё он сложил к ногам обладательницы синеяхонтовых глаз и чёрной, как самая непроглядная ночь, косы.

Выпорхнула Мила из родительского дома, как птенец из гнезда, и снова матушка Благиня затосковала. Теперь все её надежды возлагались на Твердяну, которая уж вошла в брачный возраст, да пока не спешила с поисками суженой. Вот уж Мила привезла к бабушке в гости внуков, а Твердяна всё ходила в холостячках. Гуляний не посещала – работала в кузне за троих, стремясь получить звание мастерицы. Да и к чему, думалось ей, ходить на посиделки? Чтобы смущать девушек своими шрамами? Хоть и уменьшились они со временем, став менее заметными, но полностью так и не исчезли.

Немало прошло лет, прежде чем Роговлада наконец сказала ей:

– Нет больше ничего такого, чему я могла бы тебя ещё научить. Ты владеешь всем. Признаю: можешь зваться мастерицей оружейного дела безо всяких оговорок.

По-прежнему любила Твердяна одинокие прогулки в горах, охоту и рыбалку. В облике чёрной кошки она с наслаждением валялась в высокогорном снегу, съезжая со склонов на хвосте, на боку и на спине, а потом каталась по траве, приминая цветы... Так она забавлялась, уверенная, что никто её не видит, пока однажды вдруг не услышала женский смех. От изумления Твердяна даже не заметила, как снова приняла человеческий облик и, нагая, стояла на четвереньках в снегу. «Ха-ха-ха!» – так и звенело у неё в ушах, грудное и густое, заливисто-заразительное... Кто это мог быть и над чем он, а точнее, она смеялась? Может, над тем, как Твердяна только что кубарем скатилась по склону в холодном белом облаке лавины, а потом чихала, крутя перемазанной снегом чёрной мордой? Стряхивая с себя наваждение, она набирала снег пригоршнями и растиралась им, вскрикивала и ёжилась от обжигающего холода, после чего, смущённая и задумчивая, оделась. Больше в тот день она повторять свои кошачьи забавы не решилась.

А спустя какое-то время, уже почти позабыв об этом случае, она снова отправилась в горы, но стоило ей разок прокатиться кверху лапами вниз по сверкающему снежному одеялу, как снова до её слуха донёсся этот смех. Не могла быть его обладательница тоненькой и хрупкой: слишком он был для этого сочным и густым, низким, тягуче-сладким, как тёмный хвойный мёд.

– Эй! – окликнула Твердяна, перекидываясь в человека. – Ты где? А ну, выходи! Сама не выйдешь – всё равно отыщу и... и как поцелую! Будешь знать, как надо мной потешаться!

Сколько ни бегала она, сколько ни искала – никого... Ни следа женской ножки, ни запаха, ни тени присутствия. Померещилось... Или – знак?

– Ну погоди же, хохотушка! – погрозила она в пустоту. – Вот ужо найду я тебя!

А исподволь созрела мысль, что пора бы заняться строительством своего дома. Место она уже присмотрела, оставалось только раздобыть камень... Прочные стены, много комнат, а в кладке – несколько брусочков стали, оплетённых узором «Лалада-Берегиня», чтоб в жару было прохладно, а в стужу – тепло. А как же иначе? Не в родительский же дом жену вести... Колодец свой – обязательно, чтоб хозяюшке близко было воду брать. Да, а женой сделать вот эту невидимую любительницу посмеяться!

Только сперва разыскать бы её... Ну, да за этим дело не станет.


* * *

Обломки вещего меча отражали кроваво-рыжие отблески огня и играли тревожными багряными сполохами, покоясь на стальном бруске, снабжённом жёлобом по форме клинка. Край к краю, так что и комар носа не подточит, подогнаны они были друг к другу, и места разломов казались волосками на зеркальной поверхности оружия. Внимательная, чуткая ладонь Твердяны скользила в воздухе над обломками, и жар Огуни из сердца оружейницы оживлял узор волшбы на них. «Тук, тук, тук», – стучало сердце, и в такт ему мигала светящаяся сетка завитков на блестящей стальной глади. Она проступала тусклым рисунком, но иначе и быть не могло: разбитому клинку невозможно сиять так же ярко, как целому. С натугой билось сердце, соединённое с жилами узора, с трудом прогоняло по ним свет силы. Обломки были сложены тщательно, так чтобы рисунок сходился жилка в жилку.

– Позволь помочь, – сказала Тихомира.

Твердяна кивнула, принимая помощь своей северной сестры по ремеслу. Она отправила ей по жилам узора сгусток силы, и он прошёл туго: целостность рисунка на разбитом клинке была нарушена. Но не зря они так старательно сложили обломки: жилки от прогона по ним силы восстанавливались, срастаясь, и сияющий жар проходил от сердца к сердцу всё быстрее и свободнее раз за разом. На губах молодой оружейницы проступила улыбка.

– Так-то лучше, – молвила она.

Твердяна была за работой молчалива и сосредоточенно-угрюма, но живой блеск глаз Тихомиры вливал в дело светлую струйку радости. Молодая мастерица относилась к сломанному мечу с нежностью, и в каждом её взгляде, в каждом движении сквозила бережная сострадательность, как будто она перевязывала рану дорогому другу.

– Ничего, ничего, скоро будешь как новенький, – приговаривала она, обращаясь к обломкам.

Внешний слой волшбы восстановился, куски узора срослись в единое целое, и Твердяна положила сверху другой брусок с таким же жёлобом. Удар молота – и половинки намертво сцепились между собой, удерживаемые волшбой.

– Можно мне? – попросила Тихомира.

Твердяна кивнула. Взор молодой северянки сиял такой увлечённостью, таким жаром, страстью и жаждой работы, что не уступить ей было невозможно, и оружейница позволила ей перенести болванку с заключёнными в ней обломками меча в трескучую гущу огня. Сиреневатая синь глаз Тихомиры тлела горячими искрами, зрачки дышали мощью Огуни, а жилы сложенных на рукояти молота рук вздулись в ожидании. Когда брусок раскалился докрасна, Тихомира вынула его из горна голыми руками и бережно уложила на наковальню. По её невредимым ладоням бегали колючие огоньки. Замахнувшись, она обрушила на брусок мощный удар, от которого тот опоясала продольная трещина: половинки разъединились. Твердяна приподняла верхнюю, и взорам обеих оружейниц предстал сияющий узор, покрывавший внутреннюю поверхность желобов. Волшба пристала к пышущей алым жаром болванке, а обломки меча даже не нагрелись. Узор не рвался, а упруго тянулся при размыкании половинок, оставаясь целым, и по его жилам, словно по кровеносным сосудам, текла сияющая сила; пока Твердяна держала крышку стального «гроба», Тихомира доставала обломки клинка, на котором стало на один слой волшбы меньше.

Двенадцать слоёв – двенадцать болванок, и это был только внешний кожух волшебной оплётки меча. Внутренние слои переплетались со слоями стали, и их предстояло соединить потом в точно таком же порядке: каждому слою стали – своя волшба. Малейшая ошибка лишила бы меч его силы.

Оружейницы отделяли по одному слою в день. Сперва описанным выше образом снимали волшбу на стальную болванку, после чего Твердяна, соединившись сердцем с нижележащим узором, пускала в него мощный толчок силы. Дзинь! Слой стали, державшийся на нём, сам отскакивал, открывая под собой рисунок из мерцающих завитков и волн. Его переплавляли в пластинку и укладывали в жёлоб болванки с соответствующей ему волшбой, после чего половинки соединяли, чтобы узор снова врос в сталь.

Работа шла тяжело. Голова гудела, как наковальня, а сердце, один из главных рабочих инструментов, бухало, как молот. Твердяна с Тихомирой трудились по очереди, проверяли и перепроверяли соответствие волшбы слоям стали, ведь одна ошибка – и всё пошло бы насмарку. И вот, последний слой сошёл, открыв сердцевину клинка... Твердяна с изумлением увидела, что завитки узора на ней закручивались в обратную сторону. Это был узор «Лалада» наоборот.

– Что за... – начала она, подключая сердце к странному «неправильному» узору, чтобы услышать его песню. Песня тоже звучала шиворот-навыворот, и её звук отдавался в груди саднящим эхом, ослепительным и оглушительным, сбивающим с ног.

– Что это? – пробормотала не менее удивлённая Тихомира, хмуря золотисто-пшеничные брови.

– Сдаётся мне, что это – узор «Маруша», – глухо проговорила Твердяна.

Узор этот не использовался при изготовлении клинков уже целую бездну времени: когда сёстры-богини разошлись по разным мирам, узор был тоже изгнан из оружейного дела.

– Лалада и Маруша, – пробормотала Тихомира с задумчиво потемневшими глазами. – Кому-то пришло в голову соединить их снова в этом мече! Не кажется ли тебе, Твердяна, что потому этот клинок и вещий? В нём сведено несводимое...

Твердяна, впрочем, не спешила с выводами. Она отсоветовала любопытной Тихомире пытаться воспроизвести запретный узор на стальной пластинке, и не зря: сердцевину меча нельзя было даже взять голыми руками – волшба, казалось, впивалась в ладони ядовитыми шипами. Но Тихомира не послушала: так сильно ей хотелось попробовать и увидеть, что из этого выйдет. Однако, едва взявшись за дело, она схватилась за грудь, с хрипом пошатнулась и рухнула на пол.

– Нет... Сердце не выдюжит, разорвётся, – с кашлем вырвались из её горла слова, когда она немного пришла в себя. – Как же государыня сумела создать такое, когда ковала свой меч? Ума не приложу...

Твердяна не рискнула повторить опыт Тихомиры. С сердцевиной они провозились много дней, сращивая жилы узора: прогон силы по ним изматывал до мертвящего жжения в груди, почти до обморока, и долго работать на грани разрыва сердца не получалось при всём желании. Песня узора надрывала душу: казалось, это кричало от боли небо со всеми звёздами, вся земля и вода...

– Не знаю, как ты, а я больше не могу, – простонала Тихомира. – С ума сойти можно...

– Отдохни пока, а я сама поработаю, – ответила Твердяна.

– Нет, так дело не пойдёт, – устало покачала головой северянка. – Одна ты замертво упадёшь. Отложим до завтра.

День за днём они понемногу выносили эту муку, надрывая себе сердца и оседая на колени около наковальни почти без чувств. Когда они, смертельно измотанные, приползали из кузни домой, Твердяна черпала отдохновение в тревожно-ласковой глубине глаз Крылинки и в хлебном тепле её рук, а Тихомира любила слушать шелест сада. А порой, когда в гости заглядывала Дарёна, она внимала её песням, и при этом её глаза цвета мышиного горошка заволакивались горьковатой дымкой, устремляясь взором к снежным вершинам гор.

– Вот слушаю я, и мнится мне: бьётся моё сердце, покуда она поёт, а едва смолкнет – и сердце остановится, – как-то раз задумчиво призналась она Огнеславе, когда они стояли вдвоём у открытого окна и смотрели в сад, где Дарёна, напевая, помогала матушке Крылинке, Рагне и Зорице полоть грядки.

– Гляди, не влюбись, – усмехнулась княжна-оружейница. – Была б она девица свободная, тогда ещё ничего, а то ведь – чужая жена. Да ещё и с дитём в утробе.

– Сердцу доводы рассудка неведомы, – вздохнула Тихомира, устремляя полный нежной тоски взор в сад и сквозь пшеничный прищур ресниц любуясь присевшей около грядки Дарёной. – Да полно, не беспокойся. Думаешь, я стану к ней в душу вторгаться и покой её рушить? Нет, ни словом, ни взглядом не потревожу. Но слушать её для меня всё равно что воздухом дышать – так же необходимо.

Голос Дарёны весёлой пташкой порхал с ветки на ветку, бабочкой летал в цветнике, солнечным зайчиком беспокоил и щекотал сердца слушательниц. С его звуками в души вливался свет радости, а печаль и тревога высыхали, как роса в полдень, и понемногу около ограды собирались соседки, привлечённые и очарованные песней. Певица, заметив это, застенчиво умолкла, но её стали уговаривать:

– Просим тебя, пой ещё! Любо нам тебя слушать!

Дарёна не могла отказать, и песня целительно заструилась вновь. Расправив крылья, она взмыла в облака, потом камнем упала на дно ручья и устремилась вдаль юркой серебряной рыбкой, разгоняя печаль поникших ив. А певица, ловкими пальцами дёргая пырей и осот, то и дело загоралась смущённым румянцем в перекрестье стольких зачарованных и восхищённых взглядов. И это она ещё не видела глаз цвета мышиного горошка, что с ласковой грустью смотрели на неё из окна...

Наконец все жилки узора на сердцевине вещего меча срослись, и порядком измученные оружейницы смогли заключить её в стальную болванку. Но их ждала новая странность: сколько они ни нагревали её, та оставалась холодной. Вот уже полдня непрерывно полыхал огонь в горне, а болванке хоть бы хны!

– Чудеса в решете! – озадаченно скребя затылок, проговорила Твердяна.

Может, причиной такой зловещей невосприимчивости к теплу стала леденящая сила имени Маруши, заключённая в узоре, а может, и что-то иное, но как бы то ни было, лишь к исходу третьих суток болванка начала понемногу нагреваться. Когда она достаточно раскалилась, её вынули из горна, остудили, и Твердяна взялась за молот сама, готовясь бить. Что-то подсказывало ей, что Тихомиру лучше отстранить, хотя та и рвалась нанести удар, раскалывающий болванку на половинки.

– С этаким узором надо поосторожнее, а то мало ли! – сказала Твердяна. – Лучше я сама, а ты отойди-ка в сторонку.

От удара молота из молниеносно образовавшейся щели брызнули белые искры, и Твердяна вскрикнула, ослеплённая как будто бы сотней ледяных игл, вонзившихся ей в глаза...

Тихомира успела подхватить выпавший из рук Твердяны молот, а саму оружейницу поймала подбежавшая на крик Горана. Через несколько мгновений вокруг них столпились все работницы, и Тихомире пришлось отстранять их:

– Отойдите, отойдите! И так дышать нечем!

Грудь Твердяны тяжко вздымалась от сдерживаемого рыка: Горана уже вытаскивала из её глаз светящиеся нити волшбы и сама шипела от боли, которую причиняли обрывки узора.

– Воды из Тиши, живо! – приказала она.

Кто-то тут же кинулся исполнять повеление, а Тихомира с опаской приблизилась к болванке с сердцевиной меча. Щель уже погасла, а сталь была на ощупь непривычно ледяной, словно долго пролежала на трескучем морозе. Взяться за неё без опасности оставить на ней кожу с подушечек пальцев не представлялось возможным.

Глаза Твердяны страшно выцвели, и сколько в них ни лили горячую целебную воду из подземной реки, они не оживали. Даже зрачки исчезли – всё затянула мертвенная ледяная белизна.

– Ничего не вижу, – простонала оружейница вмиг пересохшими губами.

– Выпей. – Горана поднесла к её рту ковшик.

Сделав несколько глотков, Твердяна смогла подняться на ноги. Боль, похоже, отступила, и она успокоительно погладила встревоженную дочь по плечу и щеке.

– Ничего, дитя моё, ничего, – прохрипела она. – Мне б на воздух...

Горана с Тихомирой вывели хозяйку кузни из пещеры на залитую палящим солнцем площадку и усадили в тени навеса. Властный взмах руки Твердяны – и работа вокруг продолжилась как ни в чём не бывало: никто не смел её ослушаться.

– Что бы ни случилось, дело должно делаться, – сказала Твердяна. И, возвысив голос, добавила: – Никому болванку не трогать! Волшба на сердцевине меча слишком уж опасная, голыми руками не возьмёшь.

Грохотали молоты, сотрясая пропитанное солнцем пространство, трещал огонь, пела сталь, а Горана, Огнеслава и Тихомира по очереди прикладывали руки к глазам Твердяны, пытаясь светом Лалады исцелить их и вернуть им зрение. Не тут-то было.

– Что же это за узор такой? – дивилась Горана, рассматривая свои пальцы, покрытые волдырями. – Отродясь такой злой и зубастой волшбы не видала...

– Её уж много веков никто не видал, – отозвалась Твердяна. – Не так-то просто с нею справиться. Смочи какую-нибудь тряпицу в целебной воде да глаза завяжи мне. Боль хорошо утоляет.

Пока она сидела с примочкой, её дочь, невестка и гостья с севера были не в силах сразу же вернуться к работе, потрясённые, огорчённые и озабоченные. Так всем в душу запал ужасный вид помертвевших глаз Твердяны, что просто руки опускались.

– Матушка Огнеслава, бабушка Твердяна! Я вам обед принесла! – раздался звонкий голосок, пробиваясь сквозь рабочий гул и грохот кузни.

К ним спешила Рада, волоча тяжёлую корзинку с едой. Княжна Огнеслава встрепенулась и устремилась навстречу дочке, преграждая ей путь к пещере, где находился источник грозной волшбы. Одной рукой подняв Раду, а другой – корзинку, она направилась под навес.

– Посиди-ка тут, моя радость, – сказала она. – В пещеру не ходи, там сейчас опасно.

Рада тут же заметила повязку на глазах Твердяны и встревожилась:

– А что у тебя с глазками?

– Устали мои глазки, милая, – ответила та. – Отдыхают.

Но Раду было не так-то просто обмануть. Почуяв беду, она соскользнула с колен родительницы и взобралась на колени к Твердяне, ластясь и чмокая её в шрамы. Как ни старалась та мягко отстранить настойчивые и вёрткие детские пальчики от своего лица, девочка-кошка всё-таки умудрилась оттянуть влажную ткань и заглянуть под повязку. То, что она там увидела, перепугало её до полусмерти. Вскрикнув, Рада судорожно обняла Твердяну за шею и мелко затряслась.

– Ну-ну, – прижимая дрожащее тельце внучки к себе и ласково ероша ей волосы, проговорила оружейница. – Всё заживает... Заживёт и это.

Огнеслава поспешила забрать дочку к себе. Встав и выйдя с нею на руках из-под навеса, она громким сердитым шёпотом отчитывала девочку:

– Ты что творишь, а?! Прямо под повязку лезть – это куда годно?! Бабушке Твердяне ведь больно, а ты...

Впрочем, нравоучение её оборвали слёзы Рады – та разрыдалась от сострадания, то и дело оборачиваясь и не сводя с Твердяны мокрых покрасневших глаз.

– Не плачь, свет мой, всё пройдёт, всё заживёт, – дрогнувшим от нежной жалости голосом сказала та. И добавила, обращаясь к остальным: – Займите её чем-нибудь, пусть пока посидит тут. Не будем тревогу прежде времени подымать, жёнок пугать.

Кое-как успокоив Раду, Огнеслава перепоручила её подмастерьям и наказала им присмотреть за ребёнком. Из корзинки соблазнительно пахло, и кошки разложили на столике кушанья.

– Правильно, мои родные, поешьте – авось, тоже успокоитесь, – одобрила Твердяна, с улыбкой принюхиваясь. – Когда чувства улягутся, думается легче.

Но как ни мягок был свежевыпеченный хлеб, как ни густ кисель, как ни манили усесться к столу пышные ватрушки и блины с рыбой, кошкам было сейчас не до еды. Всем не давала покоя болванка, оставшаяся на наковальне, и Тихомира с Гораной всё-таки решились к ней приблизиться. Северянка клещами разомкнула половинки, а дочь Твердяны осторожно, стараясь не зацепиться руками за узор, другими клещами достала обломки сердцевины. Волшба распространяла вокруг себя морозное дыхание, от которого поднимались дыбом все волосы на теле.

– Вот же зараза, – процедила Горана, разглядывая тугую светящуюся вязь волшбы. – Что это за узор? Вроде как «Лалада», только завитки наоборот закручены...

– Твердяна говорит – это узор «Маруша», который запрещено использовать уже много веков, – шепнула ей Тихомира. – И думается мне, что единство Лалады с Марушей в одном клинке и делает его таким особенным.

– Надо же, – озадаченно молвила Горана. – Вот оно, оказывается, что! Думаю, об этом следует пока помалкивать: мало ли!..

С переплавкой обломков сердцевины пришлось повозиться, как и с нагревом болванки: сталь так пропиталась Марушиным холодом, что расплавить её удалось не сразу. А пока оружейницы работали, Раде удалось улизнуть от присматривавших за ней подмастерьев, и вскоре в калитку кто-то бешено заколотил. Ворота страшно сотрясались от ударов, словно их били таранным бревном; никто не сомневался, что так стучать могла лишь дочь Медведицы.

– Ещё матушки тут не хватало, – обеспокоилась Горана. – Лучше б её спровадить домой как-нибудь...

Какое там! Матушка Крылинка ворвалась, сметая всех и вся на своём пути, и даже не заметила, как сшибла троих работниц – на блестящей от пота спине у одной из них остался пыльный след её ноги. Тихомире показалось, что эта женщина-ураган сейчас разнесёт по камешку всю Кузнечную гору и сравняет её с землёй, но вместо этого Крылинка, бухнувшись на колени возле супруги, всего лишь расплакалась. Успокаивая её, Твердяна объявила обеденный перерыв, после которого отправилась домой: вслепую работать было невозможно.

Родившись на севере Белых гор, Тихомира привыкла к долгим морозам, от которых птицы замерзали в полёте, и к незаметно пролетавшему прохладному и дождливому лету, а потому здесь ей казалось жарковато. Впрочем, опыт перековки вещего меча того стоил: молодая оружейница и мечтать не могла о том, что ей когда-нибудь откроется тайна клинка, который рождался раз в несколько веков. Никто и никогда до сегодняшнего дня не перековывал подобное оружие и не проникал, снимая слой за слоем, в самую его сердцевину. Вдоль стены пещеры покоились, сложенные в подобие поленницы, болванки с заключённой в них волшбой и «родными» для неё слоями стали. День за днём они с Твердяной расщепляли клинок, и Тихомира преисполнялась нежности и боли, чувствуя его, как живое, страдающее существо. Это было всё равно что распотрошить человека и сшить заново, а потом оживить – останется ли он прежним после этого? Не утратит ли воскрешённое тело свою вечную душу и разум – ту божественную искру, которая и отличает его от простого безмозглого куска плоти? Точно так же и с вещим клинком: сохранит ли он после восстановления свою способность прорицать или умолкнет навсегда, став пусть и очень хорошим, но обыкновенным белогорским мечом?

Кру́глы камушки: все облизаны
струй серебряных
языком.
Дни, как бусины, ниткой снизаны
в ожерелье-жизнь...
Бубенцом
в ней звенит любовь, не кончается,
сном малиновым
говорит;
Вереск вó поле колыхается –
поцелуя цвет,
цвет зари...


Одуванчиков жёлто-солнечных
на постель ты мне
настели.
Вышивала я путь иголочкой –
путь от месяца
до земли.
И горят сердца, будто вишенки
на заре, в лучах
золотых...
Ветер бесится, да не слышно им:
в колыбельке спит
счастье их. 

0

7

Ах, этот голос! Эти песни! В каждый вздох, в каждую мысль норовили они вклиниться, оплести вьюнком, влиться в кровь медовыми чарами. Ничего не могла поделать с этим Тихомира, хоть и знала, что Дарёна – жена Млады, средней дочери Твердяны.

Млада – кошка-отшельница с твёрдым блеском синеяхонтовых глаз, который перетекал в незабудковую нежность при взгляде на молодую супругу; приветливая с родными и ласковая с Дарёной, она могла порой казаться весёлой и открытой, но в её глазах часто сквозил отсвет замкнутой, вечно устремлённой к лесному уединению души, оберегающей свою самодостаточную, никому не принадлежащую сердцевину. Кошка, гуляющая сама по себе, но не чуждая привязанности и любви.

Горана – вылитая Твердяна, только мягче, улыбчивее, с душой не то чтобы совсем нараспашку, но и не такой загадочно-мрачноватой, как у Млады. Крепкая и умелая хозяйка, опора семьи, любящая родительница и добрая супруга; снаружи – пушистая и тёплая кошачья шубка, внутри – стальной стержень.

Зорица – стройная, как яблонька, искусная рукодельница, её супруга – скромная княжна Огнеслава, которая стезе государственной службы предпочла оружейное дело.

Крылинка – матушка для всех и каждого, с щедрой душою, как накрытый для праздничного пира стол, кряжистый и прочный, способный принять и сроднить между собой множество людей...

Будучи гостьей в доме, Тихомира могла лишь временно согреваться чувством принадлежности к этому большому и дружному семейству, но беда, которая его постигла, в полной мере касалась и её. Нельзя было допустить, чтобы смолкли песни Дарёны, чтобы глаза матушки Крылинки выцвели от слёз, чтобы маленькая Рада не играла и не баловалась, а ходила печальная...

Ночью, когда все разошлись по постелям, только глава семьи и её старшая дочь хранили бодрствование за столом. Отблеск пламени масляной плошки мерцал в глазах Твердяны, превратившихся в слепые ледышки; медленно высвободив руку из-под ладони Гораны, она нащупала кувшин с хмельным, налила себе, чуть расплескав, и единым духом осушила кружку.

– Ох, не ко времени эта слепота, не ко времени, – горько вздохнула она. – В самый разгар работы!..

– Ничего, вылечишься, – желая её утешить, сказала Горана. – Вода из Тиши всё исцеляет.

– Исцеляет, да не всё, – покачала головой Твердяна. – Тут что-то другое нужно.

– Что?

– Подумать надо...

Тихомира остановилась на пороге, взглядом спрашивая позволения присоединиться. Горана кивнула, и гостья села к столу. Твердяна незряче шевельнула по-кошачьи чутким ухом.

– А, это ты, Тихомира... Тоже не спится? Что ж, посиди, выпей с нами. Только невесёлое это питие, сама понимаешь.

Летняя ночь вкусом вишнёвой браги согрела нёбо, и северянка, собравшись с мыслями, сказала:

– Есть в наших краях вершина огнедышащая, Ворчун-горой зовётся. Макушка у неё в виде широкой чаши, в которой огненное озеро плещется и булькает. Годами тихо стоит гора, а порой разворчится, загремит что-то у неё в брюхе, и жидкий огонь из недр земных течёт через край по склонам алыми лентами... Это нечасто случается, но даже в спокойные годы никогда не гаснет озеро огненное в жерле – ночами на вершине сияет алое зарево. Клокочет в каменной чаше живая кровь Огуни, и если в неё окунуться, можно исцелиться от всего. Сама я не пробовала, но в наших краях есть поверье: надо нырнуть в жерло Ворчун-горы, выбраться и погрузиться в волшебный сон-оцепенение, дав крови Огуни застыть тонкой корочкой на коже. Когда скорлупа остынет, её нужно разбить, и под ней откроется обновлённое и исцелённое тело. Вот я и думаю, Твердяна: ежели вода из Тиши оказалась бессильна, так может быть, Огунь твоим глазам прозреть поможет?

Задумчивая складка пролегла на лбу ослепшей оружейницы; Твердяна опустила голову, и ледяной блеск мертвенно-белых глаз скрылся в тени мрачно нависших бровей – так луна прячется за пологом клочковатых зимних туч.

– Слыхала я что-то краем уха про эту гору, – молвила она наконец. – Но не знала, что она может исцелять. Верно говорят: век живи – век учись... Может, и правда стоит попробовать.

– Конечно, стоит! – с уверенностью поддержала Тихомира, чувствуя тёплую искорку надежды, зажёгшуюся в сердце. – Не только сила Лалады может прогонять хвори, но и наша покровительница Огунь жаром своего пламенного сердца умеет исцелять тех, кто вверил свою жизнь под её власть и защиту, кто служит ей и почитает её.

– Что думаешь, дитя моё? – обратилась Твердяна к дочери, хотя внутренний свет решимости уже озарил её лицо, сделав его черты сосредоточенно-острыми.

– Тебе решать, – ответила Горана. – Больше ничего в голову не приходит, как ни крути.

– Значит, остаётся только возложить наши надежды на Огунь, – заключила Твердяна. – Благодарю тебя, Тихомира, за добрый совет... Ну, утро вечера мудренее – идёмте сейчас отдыхать, а на рассвете отведёшь нас на Ворчун-гору.

Сказано – сделано. Твердяна поднялась из-за стола и, бережно поддерживаемая дочерью под руку, поклонилась гостье и вышла. Тихомире оставалось только последовать их примеру и отправиться в свою комнату.

Лечь-то она легла, да только сон не шёл. Все мысли беспокойным роем устремлялись к огнедышащей горе, чьё алое дымящееся жерло стало средоточием их чаяний, и Тихомира, покинув мягкую постель, перенеслась на свой родной суровый север – под звёздный купол глубокого чёрного неба. Шагнув из прохода и ощутив сквозь подошвы обуви горячую шероховатость камней, она окунулась лицом в палящее дыхание раскинувшегося перед нею круглого озера лавы, которое озаряло желтовато-красным отсветом края огромной впадины на вершине горы. Было оно шириною около версты, а окружала его узкая полоса берега. На поверхности озера темнели причудливо-складчатые наплывы остывающей лавы, в трещины между которыми сочилось ярко-рыжее сияние и нестерпимый, пахнущий серой жар. Лишь в двух местах у самой кромки берега прорывалась наружу раскалённая кровь земли, кровь Огуни. Вспучиваясь и сердито бурля, она ломала корку и пускала извилистые лучи новых трещин, а из недр горы слышался низкий, рокочущий гул, от которого ступни Тихомиры ощущали дрожь каменной тверди.

Сама Ворчун-гора не отличалась большой высотой, её пологие склоны поросли пушистым ковром из трав и невысоких редких кустиков. Издали она очертаниями напоминала огромный нарыв на лице земли, из плоско срезанной вершины которого в ночное небо поднимался тревожными воспалённо-кровавыми клубами дым. На сотню вёрст окрест не было ни одной, даже самой захудалой деревушки, а потому, когда гора захлёбывалась и давилась жгучими соками своего нутра, выплёскивая их вниз по склонам, ничья жизнь не подвергалась опасности. Пустынные это были места... Только дух Огуни витал над рокочущим и окутанным дымными крыльями пожара жерлом. Мысленно поговорив с богиней и попросив её о помощи, Тихомира вернулась в дом Твердяны.

Когда дым над вершиной горы стал розовато-пепельным в первых лучах простуженной северной зари, ноги незрячей оружейницы ступили на складчатый рисунок застывшей лавы на берегу огненного озера. Сопровождали её Горана с Тихомирой, а матушка Крылинка, проводив их лишь полным слёз взглядом, осталась дома. Чем ближе они подходили к кромке бурлящей лавы, тем гуще и страшнее становился жар, словно они попали в огромную плавильную печь.

– Припекает, – усмехнулась Твердяна, прислушиваясь к гулу огнедышащей горы. – Но нам ли, детям Огуни, бояться горячего? – И добавила, со скрипом сминая в руке пригоршню серебристо-чёрной лавовой крошки: – Ты права, Тихомира, сильное это место... Не обманывают ваши северные предания – дух богини недр здесь обитает, я чувствую. Веди меня.

– Да пребудет с тобой Огунь, – шепнула Горана. – Я верю, всё получится.

Ноги Твердяны в мягких чунях чутко ощупывали небольшой каменный уступ как раз над пламенеющим проломом в корке, в котором дымилась и булькала, разбрасывая кроваво-алые брызги, огненная жижа. Любая живая плоть, упав в неё, тут же обуглилась бы и превратилась в прах, но только не плоть того, кто посвятил себя богине земных недр. Зная это, Тихомира всё-таки не могла не чувствовать жаркий ток волнения, струившегося в жилах, как расплавленный металл.

– Прямо, – прошептала она, стоя у Твердяны за плечом.

Оружейница чуть кивнула, напряжённо двинув лопатками и напружинив в коленях ноги. Казалось, она созерцала опустевшими глазами только ей видимые чертоги... Кто знает – может, она сейчас лицезрела саму Огунь, поднимающуюся из недр на лепестках огненного цветка, в платье, сотканном из текучего и подвижного, дышащего пламени?

Взмах рук – прыжок – брызги – гром горной утробы...

Гулкая, наполненная биением сердца тишина в ушах Тихомиры.

Лава сомкнулась над Твердяной, поглотив её. Мгновения, огромные, как горы, рокотали под ногами, скрипели на зубах песком, закладывали уши. Тугое давление времени, огнедышащая вечность...

«Бух, бух, бух», – раздавалось то ли в глубине горы, а то ли в висках Тихомиры.

На берегу открылся проход, и из него шагнула жутковатая фигура – оживший сгусток лавы с руками и ногами. Он рухнул рядом с Гораной, повернулся на спину и замер; грудь поначалу вздымалась, но по мере остывания лавы делала это всё реже и натужнее.

– Она задохнётся! – взволнованно вскричала Горана, касаясь тонкой серебристой плёнки на поверхности человекообразного сгустка, под которой ещё дышала красным жаром «кровь Огуни». – Корка застынет и сдавит ей грудь!

Древнее сказание ничего не говорило о том, как дышать под панцирем отвердевшей лавы; вся надежда была на волшебный сон, который наступал после погружения в огненное озеро. О том, что творилось под слоем медленно остывающей жижи, покрывавшей тело Твердяны, Тихомира с Гораной могли только гадать, и им оставалось лишь довериться преданию о целительной силе крови Огуни. Горана, переживая за родительницу, то и дело порывалась освободить её из плена лавы, но Тихомира удерживала её от этого.

– Погоди, погоди. Видимо, всё так и должно быть, как же иначе? Матушка Огунь не позволит случиться беде. Не трогай, не прерывай исцеление. Зря, что ли, твоя родительница в огненном озере купалась?

Солнце поднималось тяжёлым багровым шаром над дымящейся каменной чашей, и поверхность лавового озера казалась в дневном освещении совсем чёрной, как пустая глазница. Полный тревоги взгляд Гораны не отрывался от Твердяны, которая застыла на берегу рухнувшей статуей.

– Ох, не знаю, не знаю, что из этой затеи выйдет, – бормотала она. – Неспокойно мне что-то.

– Сама же говорила, что веришь в добрый исход, – напомнила Тихомира.

– Да я просто родительницу как-то поддержать хотела, – вздохнула Горана.

Когда корка на теле оружейницы немного остыла и схватилась, они перенесли её с горы в кузню. Изумлённые работницы бросились по приказу Гораны расчищать большой рабочий стол под навесом; когда на него опустили Твердяну, все, оставив работу, столпились вокруг.

– Что же это с хозяйкой нашей кузни стряслось? Неужто окаменела? – переговаривались работницы, со страхом глядя на Твердяну, и правда похожую на каменное изваяние.

– Она окунулась в огненное озеро на Ворчун-горе, – объяснила Тихомира. – Будем надеяться, что сила Огуни ей поможет, и она освободится от этой корки здоровой и зрячей.

Ей с Гораной стоило немалого труда заставить всех вернуться к работе. Ещё бы! Фигура Твердяны, покрытая серебристо-серой бронёй, притягивала взгляд, завораживала и погружала в оцепенение своей таинственной жутью. Казалось, это искусный каменщик вырубил из куска скалы точное подобие оружейницы в полный рост, а потом нанёс серую краску, смешанную с истолчённым в мельчайшую крошку стеклом.

Когда рабочий день уже клонился к концу, Горана подошла к Тихомире. Её волнение выражалось теперь лишь в нервной дрожи ноздрей и желваках, бугрившихся под скулами.

– Сколько ей так лежать? – вполголоса спросила она. – Что ваше северное поверье говорит насчёт этого?

– Точно не знаю. Вестимо, пока корка совсем не застынет, – ответила Тихомира.

Горана постучала по плечу родительницы пальцем – послышался звон, в котором сквозила высокая, чистая стеклянная гулкость.

– Твёрдая уж, – сказала она, хмурясь.

Между тем подошли её дочери-близнецы, поблёскивая стройными, ладно вылепленными туловищами. Вдумчивая Светозара старательно изучала кузнечное дело, а непоседа Шумилка говорила, что она здесь временно: если всё же начнётся война, она вступит в дружину Радимиры. Боязливо тронув мерцающее покрытие, она спросила:

– Бабушка Твердяна хоть живая там?

– Не знаю, – грозно поблёскивая глазами, отозвалась Горана. – Это наша гостья с севера, Тихомира, надоумила её в огненное озеро на Ворчун-горе окунуться... Надеюсь, она знает, что говорит.

Холодящая пелена мурашек скользнула по лопаткам северянки, а сердце едва не треснуло, словно покрывшись такой же мерцающей корочкой, какая скрывала под собой Твердяну. Однако в его глубине сияло горячее ядро безоглядной веры в чудотворную силу богини-покровительницы.

– Огунь не попустит беды, – с глухим упрямством повторила она.

Небо, словно чувствуя всеобщую тревогу, закрылось тучами, задышало сырой зябкостью и спустило на землю серый занавес из холодных нитей... Яблони беспокойно шелестели мокрыми кронами и с каждым порывом ветра роняли маленькие зелёные завязи, вода скатывалась в серебристые капли в ложбинках широких бархатистых листьев капусты, а промокшие рубашки неуютно липли к плечам; шагая по влажно блестящим плиткам дорожки к дому, кошки заранее содрогались от мысли, что сейчас придётся успокаивать матушку Крылинку. В окне мелькнули её сердоликовые бусы: она напряжённо ждала возвращения оружейниц.

Горана с порога обняла мать, полагая, видимо, что нежностью сумеет сладить с её волнением. А Крылинка, переводя огромные испуганные глаза с одной кошки на другую, пролепетала посеревшими дрожащими губами:

– Так я и знала... Чуяло моё сердце, что Твердяна не вернётся...

– Матушка, погоди ты плакать, – успокаивала её старшая дочь. – Исцеление ещё не завершилось, на это требуется время. Она сейчас в кузне, прийти не может... Но вернётся. Непременно.

– Когда? – прозвенел тревожным ледком голос Млады.

Чернокудрая кошка обнимала за плечи Дарёну, не менее перепуганную, чем матушка Крылинка. Тихомира, утонув в золотистом янтаре глаз певицы-чародейки, ощутила тёплую истому, пушисто защекотавшую сердце.

– Точно нельзя сказать... Но всё идёт как надо. Всё хорошо, – проговорила она.

И снова она не смогла совладать с собой – отвечая на вопрос Млады, не сводила глаз с Дарёны и обращалась скорее к ней, нежели к её супруге-кошке. Впрочем, тот же вопрос раскалённо искрился и в зрачках Дарёны.

Прослезившись, матушка Крылинка всё же взяла себя в руки, подала кошкам-оружейницам умыться и пригласила всех ужинать. В окна струилась дождливая сырость сада, серый сумрак вздыхал и хлюпал, а мысли Тихомиры устремлялись к Твердяне, лежавшей сейчас в кузне. Навес укрывал её от дождя, но её место было здесь, дома – за столом вместе с любящей семьёй.

Тихомире взгрустнулось. Там, на севере, без неё встретил короткое промозглое лето старый дом, построенный ещё прабабкой. По хозяйству управлялась младшая сестра с её супругой, а кузня в тёмном ельнике осталась на двух подмастерьях. Хоть сама Тихомира ещё не так давно получила звание мастерицы, но отказывать молодым кошкам, попросившимся к ней в ученицы, не стала – рассудила, что помощницы не будут лишними. Азам кузнечного дела они уже обучились и сейчас, должно быть, мало-мальски обслуживали деревню в отсутствие своей наставницы.

От дум о доме её отвлёк приветливый взгляд Дарёны, от которого по жилам Тихомиры разлилось медовое тепло, точно она выпила хмельного зелья. Сама собой на её губах расцвела улыбка, а ледяная корочка грусти стаяла с сердца, освобождая пушистые, как у сон-травы, лепестки нежности. Бессонная ночь сказывалась тупой ноющей болью в висках, но в постель идти не хотелось: душа рвалась на простор, в прохладу дождливого неба...

И снова не нашла Тихомира покоя на подушке. Перекинувшись в белую с рыжими подпалинами кошку, она бродила по сосновым склонам гор, хмелея от запахов ночи – цветов, трав, дождя, хвои. Горьковатое питьё тревоги вливалось в кровь, а где-то на краю неба, мучимого далёкими грозовыми сполохами, свежей трелью малиновки звенела песня. Всё смешалось в сердце Тихомиры: волнение за Твердяну, очарованность кареглазой певицей, мысли о вещем мече, покоившемся сейчас в разобранном виде в пещере на Кузнечной горе... Сливаясь в единый тоскливый зов, всё это побуждало к беспрестанному движению, надрывало душу и распирало грудь.

Утром площадка перед пещерой темнела от влаги, и только под навесами было сухо. Дождевая вода ушла по желобкам-водоотводам, а Твердяна всё так же недвижимо лежала на столе, где её оставили днём ранее. Приблизившись к ней, Тихомира радостно вздрогнула: затвердевшая корка подёрнулась трещинами! Северянка хотела позвать Горану, но та уже сама спешила к ней вместе с Огнеславой и близнецами.

– Пошло дело! – обрадованно воскликнула она, сверкнув глазами и белыми зубами в улыбке. – А ну-ка, посмотрим...

При лёгком постукивании молоточком панцирь покрывался всё более густой сетью трещинок. Когда на нём не осталось ни одного нетронутого местечка, Горана попробовала осторожно отковырнуть кусочек ножом. Получилось: несколько обломков корки с сухим стуком отвалились, но, к общему удивлению, под ними открылась не живая кожа, которую Горана боялась поранить, а ещё одно твёрдое покрытие. Оно блестело, как ледяная глазурь.

– Это ещё что за дела? – нахмурилась Горана озадаченно.

Тихомира в порыве нетерпения выхватила у неё нож и сама стала отщеплять корку, орудуя то острием, то ногтями. Первым делом она очистила лицо Твердяны, казавшееся серебристо мерцающей маской. Лоб, гладкая голова, подбородок, щёки, глаза, брови – всё было словно выточено из белого мрамора. Даже складочки зажмуренных век проступали.

– И впрямь окаменела, – ахнул кто-то.

Горана с яростным рычанием ударила обоими кулаками по твёрдой груди своей родительницы, оскалилась на Тихомиру.

– Ну, что?! – рявкнула она. – Это и есть твоё хвалёное исцеление?!

– Да погоди ты... – начала было Тихомира, но увесистый тумак сшиб её с ног.

Разъярённую Горану с трудом оттащили обе её дочери, Огнеслава и ещё пара работниц кузни, а Тихомира на несколько мгновений улетела в путешествие по гудящей, как колокол, переливчато-звёздной бездне, в которую её отправил удар. Звуки слились в смазанную круговерть, а тело, словно бы действуя отдельно от души, с пьяной неуклюжестью поднялось на четвереньки. Качая головой, она по частям стряхивала с себя эту оглушённость: сначала с глаз, потом с ушей, а затем и с прочих чувств. Горана, окружённая всеобщим сочувствием, сидела поодаль на скамеечке, вцепившись зубами в собственную косу...

Тихомира шатко встала на ноги и с сосредоточенным упорством, не обращая внимания на звон в голове и привкус крови во рту, продолжила счищать корку. Нет, не могло такого быть! Твердяна не окаменела, это что-то другое, без сомнения. Постепенно открылось всё тело, на котором не осталось ни клочка одежды: она то ли сгорела в лаве, то ли растворилась в ней.

– Нет, нет, не может быть, – бормотала Тихомира, стряхивая последние приставшие кусочки корки.

Блестящее и гладкое, молочно-белое чудо – лежащая статуя Твердяны – было прекрасно, но теплилась ли в его глубине жизнь? Приложив ухо к каменной груди, Тихомира вслушалась... Тишина. Взор Гораны раскалённым прутом сверлил ей спину, и она не решалась обернуться и встретиться с ним.

– Она поверила тебе, – проговорила Горана глухо и сипло. – Мы все поверили. И что теперь?..

Тихомира всё же повернулась к ней.

– Да погоди горевать! Может, это просто вторая корка, которую тоже надо разбить?

Цепляясь за ускользающий хвост птицы-надежды, она схватила молоток и постучала по каменному плечу... Тщетно. Мерцающая поверхность даже не примялась, белая фигура лишь отозвалась гулким звоном.

– Значит, должен быть какой-то иной способ, – сказала северянка, озираясь в поисках чего-то, что, как ей казалось, должно было непременно помочь.

Вокруг были только растерянные, хмурые и печальные лица. Не у кого спросить совета... А лоб Твердяны блестел, словно ледяной.

Лёд!

– Отчего тает лёд? – подумала молодая оружейница вслух, не в силах удержать диковатой, сумасбродной улыбки.

Все смотрели на неё так, словно считали спятившей, а Тихомира сама себе ответила:

– Правильно, от тепла. А что теплее всего на свете? Нет, не огненное озеро на Ворчун-горе, отнюдь. Есть кое-что погорячее! Зовите сюда матушку Крылинку!

– Ты рехнулась? – рыкнула Горана, блестя серебристой поволокой боли в затуманенных глазах. – Хочешь, чтобы она прямо тут сошла с ума от горя?!

– Этого не будет, – улыбаясь всё шире от внезапно накрывшей её сердце волны тепла, сказала Тихомира. – Я чувствую... Я знаю. Ну же, позовите её! Да захватите для Твердяны что-нибудь из одёжи!

Все нерешительно мялись, боясь принять за правду её слова. Лишь Огнеславу Тихомира сумела расшевелить и заразить своей верой: княжна-оружейница шагнула вперёд и опустила руку на плечо северянки.

– Кажется, я смекаю, к чему ты клонишь, – сказала она с теплом в голосе и искоркой понимания в глубине зрачков.

Она стремительно вышла за калитку и исчезла в проходе, а Тихомира осталась стоять возле Твердяны, всё с той же улыбкой поглаживая её мраморно-белые пальцы. Горана молчала, но её взгляд начал медленно просветляться: может быть, она тоже что-то поняла, а может, просто собирала осколки последней надежды в ожидании чуда.

Калитка распахнулась, и на площадку вихрем ворвалась счастливая Крылинка, но свет радости сменился на её лице растерянностью, а узелок с одеждой упал к её ногам, едва она увидела вместо живой супруги мраморное изваяние. Её колени подкосились, и если бы не Огнеслава, шедшая следом, матушка Крылинка рухнула бы там, где остановилась.

– Не робей, подойди, – ласково сжав её похолодевшие руки, сказала Тихомира. – Она жива, только её надо освободить. И я думаю, ты знаешь, как это сделать.

Услышав это, Крылинка на глазах у всех вынырнула из омута растерянной слабости. Ещё мгновение назад она горестно висела на руках у Огнеславы с Тихомирой, а сейчас встрепенулась и, оправдывая своё крылатое имя, подлетела к безжизненной фигуре под навесом. Упав ей на грудь, она омочила дорогое лицо тёплыми слезами. Дрожь губ, дрожь пальцев, трепет мокрых ресниц, и вдруг – крак! Не поддавшаяся ударам молотка белая глазурь лопнула с лёгкостью яичной скорлупы, покрывшись сеточкой тончайших трещин. С шорохом, как опадающие листья, льдисто-мраморная шелуха посыпалась с груди Твердяны, сделавшей первый судорожно-хриплый вдох. И вот она – живая кожа, которую они все искали под верхней грубой коркой!

– Родненькая моя... – Заплаканная улыбка Крылинки сияла, как солнце сквозь просвет в дождевых тучах. – А я уж и не чаяла...

Одно движение сильного плеча – и скорлупа осыпалась с тела Твердяны, гладкого и невредимого; ни одного ожога не оставила на нём огнедышащая кровь Огуни, ни единый волосок в косе не пострадал. Приподнявшись на локте, оружейница посмотрела на супругу прежними, яхонтово-синими глазами, из которых бесследно ушла жуткая морозная пустота.

– Я вижу... Вижу тебя, – с ласковой хрипотцой сказала она, касаясь пальцами щеки своей жены.

А та, смеясь и плача одновременно, обнаружила ещё одно чудо:

– Шрамы... Их нет, Твердянушка! Ушли подчистую!

Сладко потянувшись, как после долгого и крепкого, освежающего сна, Твердяна блеснула зубами в широкой улыбке и впилась поцелуем в губы Крылинки с молодой страстью. Её нагота была лишь отчасти прикрыта складками одежды обнимающей её жены, и оружейница, оглядев себя, сказала:

– Чего это я нагишом? Одёжка какая-нибудь есть?

– Есть, есть, моя ненаглядная, – опомнилась Крылинка, смахивая слезинки с ресниц и расторопно подбирая принесённый из дома узелок. – Вот, накинь.

Твердяна облачилась в застиранную рабочую рубашку и портки, а запасная пара сапогов нашлась в кузне. Обновлённая, с сияющим молодостью лицом, женщина-кошка обвела светлым взглядом родных и протянула руку старшей дочери, стоявшей чуть поодаль с блестящей плёнкой счастливых слёз на глазах. Судорожный вздох облегчения вырвался из груди Гораны, и она заключила родительницу в крепкие объятия.

– Испугалась, дитятко моё? – поглаживая её по лопаткам, молвила Твердяна. – Ну ничего, ничего, вот и обошлось всё.

Кузня наполнилась смехом и радостными криками. Твердяну с Крылинкой обступили со всех сторон – не протиснуться, но Тихомира и не стремилась пробиться к виновнице всеобщего ликования. Волна напряжения схлынула, оставив после себя приятную усталость в теле и тепло под сердцем.

– Ну... прости уж меня, что ли, – подошла к ней смущённая Горана. – Водичкой целебной из Тиши умойся – и пройдёт синяк.

– Ладно, забудем, – улыбнулась Тихомира, пожимая протянутую руку. – Что было, то прошло, быльём поросло.

Хоть и витал над Кузнечной горой светлый дух праздника, располагавший к веселью, но Твердяна, едва придя в себя и утолив голод краюхой хлеба с молоком, тут же погнала всех работать: не терпела она безделья, проводя все дни в труде. Впрочем, добро на праздничный ужин она Крылинке дала.

– Так уж и быть, стряпай... Такой случай и отметить не грех.





И вот настал день, когда болванки-хранилища с частями клинка были раскованы на половинки, и слои волшбы искусством рук Твердяны воссоединились с соответствующими слоями стали. Нагрев, проковка – и части слились в единую заготовку, которой предстояло некоторое время спустя согнуться пополам и обрести сердцевину. Последняя ждала своей очереди, пока волшба восстанавливала свои прежние межслойные связи. Заготовку заключили в глиняный защитный кожух и отложили до поры до времени.

Однажды после обеда – в самый разгар рабочего дня – в кузню постучались. Одна из учениц прибежала с круглыми глазами в пещеру:

– Государыня Лесияра пожаловала! Спрашивает тебя, мастерица Твердяна!

Отложив работу, та вышла на площадку и сделала знак впустить высокопоставленную гостью, а Тихомира из любопытства последовала за ней. Встав за одним из столбов навеса, она наблюдала, как в калитку вошла, сверкая на солнце драгоценным венцом, величавая женщина-кошка в красных с золотой вышивкой сапогах. Багряные складки плаща ласкались на ветру к её стройным ногам, а в золотисто-русых волнах рассыпанных по плечам волос сверкали серебряные прядки. Дымчатая синева её глаз была внимательной и строгой, но смягчилась приветливой улыбкой, когда княгиня раскланялась с Твердяной и поцеловалась с дочерью, княжной Огнеславой.

– Огунь вам в помощь, труженицы, – сказала она. – Слыхала я, что тебе глаза волшбой повредило, Твердяна...

– Было дело, – кивнула оружейница сдержанно.

– Я безмерно счастлива видеть, что твоё драгоценное зрение восстановилось и давние отметины изгладились, – молвила Лесияра с дружески-ласковой обходительностью. – Весьма сожалею, что тебе пришлось такое перенести из-за моего меча. Как идёт перековка?

– Идёт понемногу, моя госпожа, – ответила Твердяна. – Соединили сталь с внутренней волшбой, сердцевину пока ещё не вложили. Кстати, о сердцевине...

Знаком подозвав Тихомиру, она пригласила княгиню отойти в сторонку.

– Это моя помощница, молодая мастерица из полунощных земель [5], – представила оружейница северянку, которая при этих словах учтиво поклонилась повелительнице Белых гор. – Звать её Тихомирой, мы вместе с нею работаем над твоим вещим мечом, государыня. Раз уж заговорили мы о сердцевине, то хотела бы я тебя вот о чём спросить: для чего ты, куя свой клинок, на сердцевину наложила узор «Маруша»? Как ты, наверно, знаешь, он не используется с незапамятных времён, поскольку чрезвычайно опасен. Им-то мне глаза и повредило, да так сильно, что даже вода из Тиши не смогла помочь, и пришлось прибегнуть к крови Огуни, что плещется на вершине огнедышащей Ворчун-горы. Тихомира тому свидетельница, не даст соврать... Что скажешь, государыня?

Лесияра, казалось, была удивлена.

– «Маруша», говоришь? – пробормотала она озадаченно, потирая горделиво-мужественную ямочку на подбородке. – Даже не знаю, что тебе ответить! Помнится мне, что не накладывала я сознательно, по своей воле, такого узора... Мне бы даже в голову не пришло его намеренно использовать, клянусь тебе. Объяснение этому у меня только одно: вещий меч рождается у того мастера, которого сам выберет для своего появления на свет. Откуда в нём берётся такое необыкновенное свойство? Это остаётся тайной и для того, кто его куёт. Я не помню, чтоб когда-нибудь оплетала сердцевину или иные части клинка древним узором, о котором ты говоришь... Должно быть, он зародился сам собою, как бы странно это ни звучало из моих уст.

– Я допускаю всё, госпожа, – проговорила Твердяна. – Странность – это всего лишь то, для чего мы не можем найти объяснения, которое, впрочем, не перестаёт существовать от нашего незнания.

– Ты, безусловно, права... Однако, как любопытно выходит! – отозвалась Лесияра, воодушевлённо блестя глазами. – Маруша и Лалада сошлись в одном клинке! До сего дня ещё никто не перековывал вещего меча, и если бы он не сломался, мы бы, возможно, так и не узнали, что он скрывает в своём сердце... Это лишний раз подтверждает, что всё в мире едино, всё взаимосвязано. Удивительно!

– Да, моя госпожа, мы тоже были немало поражены, обнаружив сию особенность твоего оружия, – кивнула Твердяна задумчиво.

– А когда я могу рассчитывать на полное восстановление меча? – поинтересовалась княгиня. – Хотя бы приблизительный срок?

– Не могу ответить точно, государыня, – развела руками хозяйка кузни. – Всё будет зависеть от того, как скоро срастётся волшба. То, что было насильно разъединено, можно связать снова, но это непросто. Боюсь, к зиме не успеем.

Брови Лесияры сдвинулись, отягощённые тенью суровой озабоченности.

– Это скверно...

– Но у Тихомиры есть для тебя подарок, – сообщила Твердяна с улыбкой, едва наметившейся в уголках губ. – И его мы надеемся вручить тебе уже очень скоро.

– Вот как! – оживилась повелительница женщин-кошек. – И что же это?

– Меч Предков, госпожа, – наконец подала с поклоном голос Тихомира, до сего мгновения хранившая скромное и вежливое молчание. – Это последний клинок великой оружейницы Смилины. Она начала работать над ним на склоне своей жизни, но завершить его не успела: подошёл срок её ухода в Тихую Рощу. Она завещала моей прародительнице доделать меч, и с тех пор он передавался в моём роду из поколения в поколение. Над ним трудились мои предки, я тоже приложила к нему руку, а завершающий слой волшбы нанесла Твердяна. Осталась лишь окончательная отделка и заточка, и этот славный клинок будет готов для вручения тебе.

– О! – восхищённо воскликнула Лесияра, блестя улыбкой. – Без сомнения, это будет всем мечам меч! Благодарю тебя, Тихомира, и тебя, Твердяна, за эту прекрасную новость. Жду не дождусь, когда я наконец увижу это удивительное оружие!

– Это случится уже совсем скоро, – сказала Твердяна. – Непростой это меч, государыня, живой... У него есть душа, которую он приобрёл в своём долгом пути к тебе. Как люди сходятся, чувствуя друг с другом духовное родство, так и тебе с этим клинком предстоит найти общий язык. Это великое оружие, моя госпожа, и настолько же велика его любовь... И ежели меч отдаст её тебе, то вы с ним станете верными друзьями навеки.

– Я волнуюсь, словно молодая холостячка перед встречей со своей избранницей, – засмеялась Лесияра.

– О да, эта любовь способна сравниться с любовью к женщине, – усмехнулась оружейница. – А может, и превзойти её. Остаётся только надеяться, что твой прежний меч не приревнует тебя к новому.

Княгиня задумчиво хмыкнула.

– Мда... Видно, на роду мне написано делить себя пополам между любимыми, будь то женщина или оружие.

– Уверена, ты найдёшь достойный выход, – поклонилась Твердяна, и Тихомира последовала её примеру, также отвесив низкий поклон.

Её снедало любопытство, но задавать княгине личные вопросы она, конечно, не посмела. Если даже у простых людей есть тайны сердца, то правительница Белых гор уж подавно имела право на таковые.

________________________

            Комментарий к 1. Ворчун-гора. Дочь Медведицы и укротительница огня

1 вековуша – старая дева

2 разноцвет – июнь

3 шесток – суббота

4 неделя – воскресенье

5 полунощный – здесь: северный

       
========== 2. Княжна-изобретательница и две смуглянки ==========

        Ветер трепал волосы Светолики, солнце путалось в них золотыми нитями, а перед княжной необъятно раскинулась долина горной реки. Синяя водная лента холодно блестела, по берегам кучерявились деревья и кусты, русло огибало зелёные островки и песчаные косы. Простор щекотал душу зябким трепетом и наполнял желанием раскинуть руки и взлететь...

– Ну, довольно прохлаждаться, приступим, – сказала княжна, сплюнув последнюю косточку и отдавая шапку с крупной, глянцево-красной черешней Истоме.

Истома и Будина, загорелые кошки-близнецы с белыми, как одуванчиковый пух, головами, принялись помогать княжне с лямками и ремнями парящего крыла. Целую седмицу они возились, переделывая и заново обтягивая кожей его остов: прошлые испытания показали, что необходимо слегка изменить очертания крыла для лучшей управляемости. И вот, обновлённое крыло было готово к новым пробам.

Оттолкнувшись ногами от края обрыва, Светолика поймала струю воздуха и ощутила под собою гулкую пустоту. Солнечно-ослепительное чувство полёта наделяло душу крыльями, небо раскрывало навстречу ей свои безоблачные объятия, и всё казалось возможным. Из горла Светолики вырвался крик восторга: она летела подобно птице, и ветер пел свою песню, властно и упруго упираясь ей в грудь. Воздух – владение бога Ветроструя – покорился её дерзкому натиску, внизу блестела река и зеленела трава, а снежные вершины гор дивились новоявленному чуду: человек взлетел в поднебесье. Древние мудрые горы, наблюдая за полётом, гадали: упадёт смелая кошка или не упадёт? Однако княжна всё продумала, и на случай неудачи внизу ждала пышная копна душистого сена; стоило только открыть к ней проход в пространстве – и мягкое приземление было обеспечено.

Помощницы-сёстры остались далеко на обрыве и сейчас, наверное, следили за испытанием крыла в подзорные трубы – в три раза меньше той, что стояла на вершине башни. Будучи верными последовательницами княжны, Истома с Будиной первыми получали от Светолики знания, которые та черпала в земных книгах и чудесном потустороннем источнике, открывшемся ей в юности. Они вместе ломали голову над чертежами, испытывали изобретения; часто, не отрываясь от работы, ели и пили с княжной, а порой и засыпали в покоях для научных занятий, чтобы с утра с новыми силами приняться за дело. Происходили эти кошки из рода оружейниц, но семейное дело не продолжили, предоставив это своим сёстрам. Истому привлекало зодчество и градостроительство, а у Будины обнаружилась удивительная способность к языкам, и благодаря покровительству княжны она отправилась на обучение в Великую Библиотеку в Евнаполе – городе на берегу тёплого Зелёного моря, омывавшего страну Еладию. Когда-то и сама княжна училась там, да и сейчас нередко посещала этот храм науки. Будина перевела и переписала немало трудов, которые пополнили собрания книг княжны и её родительницы Лесияры, а Истома построила в южном городе Заряславле водопровод. Лесияра, заметив её одарённость, привлекла эту умелицу для прокладки оного и в столицу, дабы наладить бесперебойное снабжение Белого города водой из чистейших горных источников.

Крыло плавно скользило над долиной, как огромная хищная птица, несущая в лапах добычу. Его тень плыла по зелёной земле над пасущимися стадами, и княжна ликовала: кажется, последние исправления в расчётах оказались правильными, и им наконец удалось довести устройство летательного приспособления до ума. Нелишним оказалось и введение в остов стальных частей с особой волшбой, помогающей крылу лучше держаться в воздухе и преодолевать зависимость от направления ветра. Растворяясь душой в величественной красоте долины, Светолика предавалась размышлениям: стал ли этот полёт возможным с милостивого позволения богов или являлся вызовом им? Природа не наделила ни людей, ни женщин-кошек крыльями, и небо не входило в их владения, но не оттого ли им ещё сильнее хотелось устремить в неосвоенные пространства свои дерзновенные исследовательские усилия?

Треугольная рама под крылом слушалась малейшего нажима, и Светолика, изменяя направление полёта, не могла нарадоваться творению своих рук. Кажущаяся простота его устройства была итогом большой работы, множества испытаний, падений... Не всегда удавалось вырулить точно в копну сена, и княжна с помощницами набили себе немало шишек, пока не привели крыло к его нынешнему виду. Успех зависел от незаметных на первый взгляд мелочей: угла между частями остова, ширине крыла, натяжении кожаных полотен, прочности узлов... Полвершка там, полвершка сям – и всякий раз крыло вело себя в воздухе иначе. Расчёты порой показывали одно, а на деле получалось совсем по-другому.

Но сейчас всё наконец-то шло как нельзя лучше. Светолика летела над колосящимися полями, сочно-зелёными пастбищами, изобильными садами. А вот и горное село, раскинувшееся по обе стороны длинной узкой впадины, которая с высоты птичьего полёта казалась лишь морщинкой на лице земли... Белёные каменные домики, лоскутное одеяло огородов и полей, стадо овец вдали. Жительницы задирали головы к небу, с изумлением вглядываясь: что за птица такая? На орла вроде не похожа... Княжна засмеялась и стала снижаться, чтобы дать селянкам рассмотреть себя получше. Народ в окрестностях её усадьбы уже привык к испытательным полётам и почти не обращал на кошек-лётчиц внимания, зная о «чудачествах» наследницы белогорского престола, но сегодня Светолика избрала новую местность для проб, весьма удалённую от своих владений. Княжну-изобретательницу до смешливой щекотки под рёбрами забавляло удивление, с которым местные таращились на неё; какая-то пастушка так задрала голову и вывернула шею, что обронила шапку и опрокинулась навзничь, и Светолика с хохотом качнула крылом... Зря она забыла о равновесии! Коварные струи воздуха сразу властно заиграли ею, как могучие волны жалкой щепкой, небо и земля слились в одну тошнотворную круговерть – не иначе, бог ветра показывал ей, кто в поднебесье хозяин... Всё произошло так стремительно, что Светолика не успела даже подумать о проходе.

Треск веток – и исцарапанная княжна повисла, запутавшись в ремнях. Над нею шелестела яблоневая крона, пропуская ослепительные солнечные лучи, а внизу раскинулся большой, старый куст крыжовника; его шипы, длиною едва ли не со швейную иглу, были грозно нацелены в нависший над кустом зад потерпевшей крушение лётчицы. Яблоко, сорвавшись с ветки, весомо стукнуло Светолике по лбу.

– Уйй, – прошипела она, потирая ушибленное место. И пробормотала: – Нет, на сей раз это не ошибка в расчётах... Нечего на расчёты пенять, коли руки кривы.

Молодой звонкий смех, словно хлыст, огрел её меж лопаток. Это была та самая пастушка, которую зрелище полёта заставило потерять шапку и упасть, и теперь настал её черёд потешаться. Чёрный кафтан с короткими рукавами облегал её стройный стан, а тугие, как чулки, голенища мягких сапогов выгодно обрисовывали изящные икры; из-под рукавов кафтана белели рукава рубашки, а воротник-стойку украшала искусная вышивка. Белая барашковая шапка была уже на своём месте – на темноволосой кучерявой голове пастушки, которая хохотала над Светоликой во весь свой белозубый рот. Раскаты её смеха, словно гром сияющего на солнце водопада, поразили сердце княжны своей чистой, освежающей прозрачностью, и Светолика, очарованная этим звуком, даже забыла обидеться. В один этот смех можно было влюбиться.

– Лучше б помогла мне слезть, хохотушка, – хмыкнула она.

Молодая кошка, сверкая тёмными, как мокрая чёрная смородина, глазами, оскалилась в клыкастой улыбке, и рот Светолики тоже весело растянулся от уха до уха: смешливая «зараза» распространялась молниеносно. Но тут – крак! – крепления ремней не выдержали, и княжна с получеловеческим, полукошачьим воем рухнула прямо в куст крыжовника.

– Рряуу-яууу!

Боль от множества чудовищных шипов свела тело судорогой. От движений становилось ещё больнее, и Светолика замерла, с ужасом думая о том, как ей придётся выбираться из этой ловушки. Пастушка смеялась уже с оттенком сострадания, и на её темнобровом, подвижном лице выразилась искренняя жалость к мукам незадачливой лётчицы.

– Обожди, не дёргайся! – посоветовала она, окидывая княжну взглядом и соображая, как её лучше вызволить. – А то шипы ещё сильнее вонзятся.

– Да я уж догадалась, – прорычала Светолика. – Сними меня с этих... копий!

Теперь она на своей шкуре прочувствовала, каково бывает зверю, рухнувшему в яму с кольями. Пастушка склонилась и предложила княжне обхватить её за шею – авось, как-нибудь удастся подняться.

– Аррр... Мрряяяя! – взвыла та, когда темноглазая кошка рывком сдёрнула её с шипов, на которых она была распластана бабочкой. – Ты сдурела – так резко?!

– Лучше резко и быстро, чем медленно и мучительно, – усмехнулась пастушка.

Растянувшись на животе, Светолика блаженно прильнула щекой к прохладной траве, а пастушка, присев рядом, принялась заботливо вытаскивать из её зада шипы.

– Что ж-ж з-за крыж-жовник у вас рас-стёт, – шипела княжна, морщась и вздрагивая. – Колючки вместо гвоздей забивать можно... Как вы ягоды-то собираете? Яу!

– Тш-ш, терпи, – хмыкнула пастушка. – Куст не виноват, что вырос на том месте, где тебе вздумалось рухнуть с неба... – И спросила в свою очередь, косясь на застрявшее на яблоне крыло: – Это что за приспособа такая?

– Парящее крыло, – ответила Светолика, кривясь и сцепив зубы от боли. – С его помощью можно плыть по воздуху, как птица, раскинувшая крылья. Испытывала я его в деле, да вот на тебя отвлеклась и не справилась с управлением.

– Это тебе урок, – покачала головой пастушка. – Не дано людям быть властелинами ветра – нечего и богов гневить.

– Пытаться, моя любезная, всегда стоит, – поучительно молвила княжна. – Как тебя звать, кстати?

– Вéсной меня кличут, – последовал ответ.

– А чей это сад? – пожелала узнать старшая дочь Лесияры.

– Моей родительнице он принадлежит, – сказала Весна. – А ты кто будешь?

Подумав, Светолика не стала пока говорить, что она – наследница белогорского престола, чтоб не смущать темноглазую пастушку, и ограничилась лишь именем. Сад, уютно шелестевший вокруг, раскинулся весьма широко; росли тут и яблони, и груши, и ягодные кусты, а цветы благоухали не в отдельном цветнике, а были рассыпаны свободно у подножий деревьев, среди травы. В тенистых уголках притаилась, покачивая в дыхании ветерка бархатными листочками, душистая мята; высокие, выше человеческого роста, кусты малины кое-где оплёл белый вьюнок.

– Хорошо у вас тут, – вдохнув полной грудью, улыбнулась Светолика. – А чем ты занимаешься, Весна?

– Покуда в брачный возраст не вошла – пасу стада моей родительницы, – ответила молодая кошка. – А найду супругу – своим домом жить стану, свои стада буду пасти.

– Знаешь, а по сердцу ты мне, – сказала княжна. – По глазам, по лицу вижу – славная ты. Была бы рада тебя в сёстрах иметь.

Весна блеснула ясноглазой улыбкой, солнечной и бесхитростно-приветливой.

– И ты мне люба, хоть и свалилась ты с небес на чуднóм приспособлении, коего я в жизни не видывала... Дозволь тебя в дом пригласить.

Посреди обширного сада стоял большой, окружённый тенистыми старыми яблонями каменный дом. На натянутой меж стволами верёвке развешивала свежевыстиранное бельё невысокая, изысканно красивая женщина; густые чёрные брови горделиво изгибались роскошными дугами, а большие тёмно-карие глаза с томными, словно бы усталыми веками смотрели сосредоточенно и серьёзно. Чем-то она напомнила Светолике прекрасных дев жаркой Еладии – таких же чернобровых, с точёными, благородными носиками и бездонно-тёмными, как южная ночь, бархатными глазами. С одной из этих дев княжна в пору своей учёбы в Евнапольской библиотеке целовалась под старой оливой...

– Матушка Деянира, – обратилась к женщине Весна, – это Светолика, наша гостья. Попала она в наши места необычным способом – по воздуху... Примем её, как подобает?

– Отчего не принять, коли гостья знатная, – улыбнулась та, и по её произношению Светолика заподозрила, что говорила она на неродном для себя языке. Да и чужеземное имя наводило на мысли... Знакомое имя!

А в окошке девичьей светёлки наверху на миг показалось столь же темноглазое личико. Выглянув, как солнышко из-за туч, оно тут же скрылось, взволновав сердце княжны и до крайности возбудив её любопытство. Хорошенькие девушки были её слабостью, при виде их Светолика хмелела и проваливалась в сладкий, головокружительный плен пушистых ресниц и нежных губ. Вот и сейчас по её коже пробежала сначала волна бодрящего холодка, а после низ живота наполнился беспокойным жаром, словно там страстно распускался огненный цветок.

Мозаичные стены и потолки дома дышали приятной прохладой. Деянира, опустив опахала тенистых ресниц, поднесла Светолике братинку с мёдом-вишняком.

– Не побрезгуй, княжна, отведай, – поклонилась она, качнув длинными янтарными серёжками, которые оттягивали розовые мочки её ушей, выглядывавшие из-под белого головного платка.

Глаза Весны изумлённо распахнулись.

– Княжна?!

Светолика замешкалась, провалившись в ночную бездну взгляда Деяниры, а на лестнице, ведущей наверх, послышалось шуршание женской одежды и тихое, сдавленное «ах!» Быстрая дробь удаляющихся шагов – как копытца горной козочки... Что её спугнуло – приход незваной гостьи или слово «княжна», сорвавшееся сначала с уст Деяниры, а потом и Весны? Светолика расправила плечи, дрогнула ноздрями, как зверь, почуявший добычу, и окликнула обладательницу лёгкой поступи:

– Чего ты испугалась, красавица?

Она непременно устремилась бы следом за девушкой, если бы не тёплая ладонь, опустившаяся ей на плечо и мягко придержавшая её.

– Пусть идёт, – предостерегающе качнув головой, сказала Деянира. – Это моя младшая... Застенчивая она у нас. Коли захочет – спустится потом.

А Светолика пошатнулась под ураганом охвативших её чувств, которые смешались в один жаркий, пьянящий клубок. Если мать Весны узнала её, значит, это действительно она. Только имя её произносилось тридцать лет назад иначе...

Тем временем вернулась глава семейства – рослая, голубоглазая кошка с золотисто-русыми волосами, своим обликом отдалённо напоминавшая саму Светолику. Узнав, что в гости пожаловала наследница белогорского престола, Пауница почтительно поклонилась и велела супруге накрывать щедрый стол.

– Чем богаты, тем и рады тебя потчевать, госпожа! Чем мы обязаны такой честью?

Светолика, блестя беспечной улыбкой и приправляя свою речь весёлыми остротами, принялась рассказывать, какими ветрами – в буквальном смысле! – её занесло сюда. Хотя её зад ещё побаливал от колючек, но она сумела изрядно потешить хозяйку дома, описывая своё падение в крыжовник. Не щадя собственной княжеской особы, Светолика стремилась выставить себя в самом смехотворном свете – отчасти чтобы побороть смятение от нахлынувших воспоминаний и волнение при мысли о милой девушке, стеснительно прятавшейся наверху. Может быть, та снова подкралась к лестнице и слушала разговор? Светолике мерещилось, что она слышит лёгкое девичье дыхание и чует сладкий запах юной шёлковой кожи.

– Испытывая свои изобретения, я нередко нахожу приключения себе на... гм, одно место, – разглагольствовала она, чувствуя на себе пристальный взор матери семейства. – Что есть, то есть!

Этот взор и отрезвлял, и вгонял в оцепенение, перед ним Светолика была вся как на ладони. Глубокие и тёмные, как тёплый небосвод над ночным Евнаполем, очи читали все её сокровенные мысли, угадывали малейшие намерения, и их чуть приметная грустноватая насмешливость выбивала у княжны почву из-под ног. Таила ли эта женщина обиду? Тридцать лет прошло, но Светолика вспомнила те мимолётные поцелуи так, словно это случилось вчера.

– Однако и крыжовник у вас! – едва не подавившись большим глотком мёда, хмыкнула княжна. – Его колючки меня чуть насквозь не пропороли!

– Это дикий крыжовник, мы его прямо с гор взяли, – пояснила, посмеиваясь, Пауница. – Прижился, растёт... Шипы у него только через несколько поколений послабее станут, зато он и слаще, и душистее садового.

Когда обед был подан, застенчивая обитательница светёлки наконец решилась выйти в горницу. Ничего не взяв от своей родительницы-кошки, обликом она уродилась в Деяниру – Светолика остолбенела, словно попав в прошлое. Брови – как пушистый, лоснящийся соболий мех, носик – само совершенство, достойное быть увековеченным в мраморе, а глаза – почти чёрная небесная бездонность с удивительными, тёплыми золотинками янтаря. Такой была Деянира, когда Светолика жадно приникала к её устам в ночном саду, под оливой... Даже оттенок кожи тот же – с лёгким налётом южной, не белогорской смуглости, которая, в отличие от загара, не выцветала даже зимой.

– Гóринка, девица на выданье, – с гордостью представила свою дочь Пауница. – Красавица, каких поискать! Вся в матушку.

Едва густые щёточки ресниц девушки поднялись, как тут же её взгляд подёрнулся обморочной дымкой, и Горинка повалилась на поспешно подставленные руки Светолики. Давным-давно княжна, увлечённая науками, не посещала весенних гуляний и уже почти позабыла, что сие явление означало, но ей, конечно же, радостно напомнили.

– О, кажется, кто-то встретил свою половинку! – засмеялась Пауница, помогая дочери усесться за стол и ласково похлопывая её по щёчкам, дабы та скорее пришла в чувство.

Юная смуглянка, открыв глаза, обвела мутным, ничего не узнающим взором вокруг себя, а Светолика вдруг растерялась. Ещё совсем недавно она созерцала простор речной долины на краю обрыва, готовая к полёту, не связанная никакими узами, и только ветер бестолково ласкал и путал пряди её волос, как вдруг – лицо в окошке, девица на выданье, обморок и замаячивший вдали призрак шумных свадебных торжеств. Липкая и вязкая, как мёд, неизбежность засасывала её – не двинуть рукой, не вздохнуть, не выбраться... Вот это влипла так влипла!.. Неужто отгуляла свой холостяцкий век? Светолике смутно помнилось, что встрече с суженой вроде бы должны предшествовать какие-то знаки – сны, видения... Ничего подобного она не испытывала. Ни снов, ни видений, ни предчувствий – сплошная свобода, насквозь пропахшая ветром и горным простором.

А в руку ей уже кто-то вложил тёплые девичьи пальчики – тоненькие, почти детские и оттого пугающе хрупкие. Княжна боялась их слишком сильно сжать, причинив боль, а потому держала в своей ладони осторожно, едва-едва обхватывая.

– Совет да любовь, – прогудел над ухом голос Пауницы, а Деянира неулыбчиво молчала, вопрошающе сверля княжну своими невыносимо бездонными очами.

О чём они спрашивали, эти глаза?.. Может быть, о том, как провела Светолика эти три десятка лет разлуки? С кем встречалась, кого любила, о чём думала и мечтала? Сколько книг прочла, сколько рассветов встретила? Далёкая страна, шелест моря, пальмы, оливы и душистый жасмин, город с величественно прямыми улицами и гулкими мостовыми, хмельное дыхание звёздной ночи, горячий влажный плен женских губ и слова любви на чужом языке... Сморгнув наваждение из прошлого, Светолика с озадаченной улыбкой молвила:

– Да, я вечная жертва собственных изобретений, чего только со мной не случалось... Но это – всем приключениям приключение! Я отправилась испытывать парящее крыло, а нашла невесту... – И засмеялась: – Нет, правда! Только со мной могло такое стрястись!

Вишнёвый мёд лился за обедом рекой. Глава семейства на радостях изрядно выпила, Весна тоже порядком окосела и уже совсем по-родственному обнимала Светолику за плечи, а вот княжну хмель как будто не брал. Её отрезвляла гулкая бездна глаз Деяниры.

– Ох, я ведь совсем забыла! – спохватилась она. – Меня ведь там Истома с Будиной заждались, потеряли уж, наверное! Подождите меня немного, я отлучусь на мгновение – только скажу им, чтоб не беспокоились...

– Так зови их сюда, чего они там одни сидеть будут? – тут же предложила Весна, слегка заплетаясь языком. – Чем больше гостей, тем за столом веселей!

– Посмотрим, – пробормотала Светолика, шагая в проход.

Это было ей необходимо, чтобы глотнуть вольного воздуха и опомниться: казалось, ещё немного этого звенящего предсвадебного угара – и она сойдёт с ума. Помощницы, однако, ждали её с большим удобством, сидя у расстеленной на траве скатерти, изобиловавшей кушаньями. Истома как раз вонзила зубы в баранью ногу, а Будина лила себе в рот брагу из кубка, когда княжна шагнула из прохода.

– Сидите, сидите, – сказала она помощницам, приподнявшимся было с травы. – Я там это... задержусь малость в гостях, не ждите меня.

– А крыло где, госпожа? Как испытание прошло? Снова переделывать, поди, придётся? – обрушили на неё кошки град вопросов.

– Да всё ладно с крылом, – торопливо ответила Светолика, плеснув и себе полкубка. – На сей раз мы сделали всё как надо. Сама, по своей оплошности на дерево грохнулась: не надо было по сторонам глазеть и ворон считать. Но не в этом дело... – Единым духом осушив кубок и крякнув, княжна многозначительно помолчала и договорила: – Встретила я кое-кого.

Глаза сестёр игриво и понимающе заискрились.

– Так-так... Опять девица какая-нибудь подвернулась?

– Подвернулась – не то слово, – усмехнулась Светолика, всё ещё не в силах выпутаться из тенёт наваждения. – Влипла я, как муха в мёд. Кажись, женюсь я, подруги мои.

Белокурые кошки потрясённо повскакивали со своих мест.

– Вот это новости! Госпожа, а на ком?!

– После, всё после, – отмахнулась Светолика. – Мне пора, а то невеста моя там заскучает, боюсь... А хотя... Берите-ка, сестрицы, свои пожитки и айда со мной. Вы тоже на пир званы.

Помощницы не заставили просить себя дважды. Проворно свернув свой обед, они проследовали сквозь пространство за княжной и были радушно встречены на другом конце прохода хлебосольными хозяевами.

После ещё нескольких кубков мёда было решено отправиться в сад – проветриться и разогнать хмель, да чтобы еда в животах лучше улеглась. Самой трезвой оставалась Светолика, которая под взглядом Деяниры постоянно ощущала себя словно на краю пропасти, причём без крыла за плечами. Один неосторожный шаг, потеря равновесия – и...

– Так вот, покачиваюсь я, значит, на ремнях, а вот эта голубушка так и хохочет, так и потешается надо мною, – снова рассказывала княжна, подведя всех к яблоне, в кроне которой торчало застрявшее крыло.

– Ага, а зад как раз над крыжовником завис, – с хохотом поддержала Весна.

– Бедный старый куст! Примяла я его преизрядно, – с напускным сожалением вздохнула Светолика и подмигнула смущённо улыбавшейся Горинке. – Признаться честно, Весна, когда я тебя увидала, мне захотелось спросить: а нет ли у тебя сестрицы на выданье? Уж больно ты по душе мне пришлась с первого взгляда...

0

8

Нет, видно, хмель всё-таки брал своё: кажется, она несла жуткую чушь... Порядком пьяненьким кошкам, может быть, её болтовня и казалась верхом остроумия, и они с удовольствием хохотали над рассказом точно так же, как и в первый раз, но две смуглянки – мать и дочь – держались так, будто им было невыносимо неловко всё это слушать. Деянира молчала загадочно, а Горинка – учтиво, и Светолике вдруг захотелось увлечь её подальше от всех, в какой-нибудь тихий лесной уголок, чтобы там уже без свидетелей жарким шёпотом говорить в это изящное ушко всяческие пошлости, пока оно не покраснеет. Впрочем, княжна удержалась от исполнения этого разнузданного желания и лишь приложилась губами к пальчикам новообретённой невесты.

Как странно звучало это слово – невеста! Ещё сегодня утром Светолика и не помышляла о том, чтобы остепениться, и вдруг, как гром среди ясного неба – этот обморок. Но... какая девушка! Утопая в её очах, княжна тщетно пыталась нащупать дно у этого вязкого и сладкого омута, ей не хватало воздуха, собственный смех казался искусственным, а речи – несусветной, бессвязной дичью.

Мудрая и внимательная хозяйка, окинув взглядом сидящих за столом и увидев, что хмельное питьё уже готово политься из них обратно, ласково и вкрадчиво предложила:

– А не пора ли отдохнуть? Уж вечер на пороге, да и выпито немало. Постели готовы, перины взбиты – пожалуйте на боковую!

Кошки, конечно же, зашумели, что могут выпить столько же, а потом ещё два раза по столько – всё им нипочём и горы по плечо, но мягкая непреклонность Деяниры действовала, как волна, гладко обтачивающая гальку. Взяв супругу под руку, она повлекла её в сторону опочивальни, и Пауница, понемногу поддаваясь голосу женской мудрости, согласилась пойти спать. Икая и выписывая ногами кренделя, она с поддержкой жены покинула горницу. Близнецам их комнату показала Горинка, а Весна уснула прямо за столом, уронив голову на руки, и растолкать её, похоже, было делом безнадёжным.

Светолике предоставили отдельную опочивальню: дом был просторен и мог вместить много гостей. Провожавшая княжну Горинка проявляла удивительную вёрткость, уклоняясь от поцелуев и выскальзывая из её хмельных объятий.

– Не надо, госпожа, не надо, – смущённо лепетала она. – Отдыхай сейчас... ты изволила много выпить.

– Ну хотя бы побудь со мною, – упрашивала Светолика, пытаясь поймать и сжать в руках неуловимые, как бабочки, пальчики избранницы.

– Отдохни, госпожа, поспи, – втекал ей в уши ласковый и обволакивающий, как тёплое молоко, полушёпот.

Горинка выскользнула из комнаты, и княжна осталась в одиночестве, покачиваясь на тошнотворных волнах головокружения. Она тонула, захлёбывалась в перине, проваливаясь в неё, как в бездонный сугроб, а где-то вдали, за кромкой памяти, шелестело тёплое море, покачивались пальмы, благоухал жасмин и позвякивали золотые запястья на руках танцующей с покрывалом девы.

Хмельной дурман выветривался долго и мучительно. Светолика со стоном оторвала гудящую голову от подушки, когда на сад уже спустилась голубая дымка сонных сумерек, и только далёкий край неба розовел остатками вечерней зари. Лоб горел, словно в лихорадке, боль разламывала череп, а во рту стояла полынно-горькая сушь. Княжна покинула опостылевшую постель и, ударяясь попутно обо все дверные косяки, поплелась на свежий воздух.

Вечерняя прохлада живительным снадобьем наполнила грудь и освежила голову. Светолика умылась из дождевой бочки возле дома, в которую вода стекала по желобам на крыше; прогуливаясь по сумрачным дорожкам, она вздрогнула: на резной скамеечке среди вишнёвых деревьев сидела задумчивая Деянира. Странно было видеть на ней не спускающийся вольными складками наряд её родной страны, сшитый из полувоздушных, струящихся тканей, а белогорскую одежду... Ушла в прошлое затейливая и сложная причёска в виде венца из туго накрученных, лоснящихся локонов – теперь чёрный шёлк кос скромно прятался под белым платком и вышитой шапочкой жены и матери.

– Боги великие, сколько лет прошло! – пробормотала Светолика. – А ты ничуть не изменилась... Всё так же прекрасна.

Дурман этих очей не уступал по своей силе самому сногсшибательному хмелю. Их манящая тьма, как лесная чаща, влекла своей грустной шелестящей тайной, и Светолика с трудом преодолела желание упасть к ногам этой женщины и покрыть её колени поцелуями.

– Какие шутки порой играет с нами жизнь, – проронила Деянира, и по её губам скользнул призрак улыбки. – Я бы скорее поверила, что реки потекут вспять, чем в то, что когда-нибудь снова встречу тебя... даже будучи здесь.

– Как же тебя занесло в Белые горы? – присаживаясь рядом и накрепко запрещая себе касаться руки Деяниры, спросила Светолика.

– Не поверишь... отправилась следом за тобой, – усмехнулась та. – Тоска по тебе заставила меня покинуть родные края. Меня задержали на границе, и я месяц прожила в городке-крепости, пока туда не прибыла Пауница. Было это весною... В эту пору вы как раз празднуете Лаладин день. Уж не знаю, как она меня разыскала, только сказала она, что я по всем признакам – её суженая... Что она видела меня во сне, и сердце подсказало ей, где меня искать. И когда наши глаза встретились, на меня что-то накатило... в точности так, как сегодня – на Горинку.

– А вот у меня не было никаких снов и подсказок сердца, – подумала Светолика вслух. – Почему так?

– Пути судьбы загадочны, – устремив туманный взор в вечереющую даль, молвила Деянира. – Нам лишь кажется, что мы знаем, куда приведёт нас дорога... Я погналась за тобой, а встретила свою супругу. Ты отправилась испытывать своё летающее крыло, но судьбе было угодно, чтобы оно подвело тебя именно над нашим садом.

Слушая звук её голоса, княжна словно смаковала сдобренное пряностями заморское вино; когда они расстались, Деянира знала всего несколько слов и выражений, которым её научила Светолика, а теперь изъяснялась безупречно, и только лёгкий иноземный выговор выдавал её происхождение.

Почти неуловимая тень улыбки горчила в уголках губ Деяниры. Деанейра – так на родном языке произносилось её имя тридцать лет назад, когда Светолика жила в доме её родителей, проходя обучение в Евнапольской библиотеке...



*

– Я всегда полагала, что человечество делится только на мужчин и женщин. Вы, жительницы Белых гор, удивительные существа...

Светолика, до сих пор учившая еладийский язык у себя дома, дивилась звукам живой речи, вившейся кружевным узором, как затейливая музыка этих краёв. Она не всегда могла всё разобрать в беглом говоре, но пробелы в понимании легко восполнялись красотой плавных движений, улыбкой обольстительных губ, запахом благовонных масел и трепетом ресниц.

Их тела обнимала тёплая душистая вода каменной купели, а над головами возвышались величественные колонны. Чистоплотность жителей этого края Светолике как женщине-кошке пришлась по душе: в этом вопросе два народа были схожи. Однако бани здесь походили на дворцы – с богатой лепниной сводчатых потолков, искусным узором мозаик и гладким мрамором полов. Капельки розового масла и лепестки колыхались на поверхности воды, а в глубине угадывались очертания живота и бёдер Деяниры.

– Чем же вы зачинаете детей, хотелось бы мне знать, – промолвила девушка, проводя губкой по безупречной коже, лоснившейся от влаги.

– Могу показать, – усмехнулась Светолика.

Она погрузилась в воду с головой и на глубине, в зеленоватой дымке, открыла глаза. Тело Деяниры, беззащитно-нагое, находилось в её власти, в полной досягаемости, стоило только протянуть руки и скользнуть по крутым изгибам бёдер – весьма упитанных, надо сказать. Но полнота эта выглядела здоровой, и даже небольшой запас жира на выпуклом животике лишь подчёркивал изящество талии, а точёные щиколотки и маленькие ступни вызывали в глубинах души Светолики щемящую нежность. Наполовину погружённая в воду грудь двумя чашами примыкала к серебристо колышущейся поверхности, и ладони Светолики с наслаждением примяли её. Деянира сперва дёрнулась, а потом в ожидании замерла, по-видимому, одолеваемая любопытством...





...Пламя плясало в многочисленных плошках, озаряя рыже-янтарным светом пространство дома. Струилась песня струн, оттеняемая серебристым звоном бубна, и до лица Светолики долетали волны воздуха от покрывала, которым взмахивала Деянира. Девушки-служанки умело сопровождали её танец, двигаясь более скромно и сдержанно, и тем выгоднее среди них смотрелась яркая, блистающая очами и украшениями хозяйская дочь. Родители благосклонно взирали на неё: они не возражали против того, чтобы Деянира показала гостье из далёкой страны танцы Еладии. Это был приятный семейный вечер, похожий на маленький праздник; отщипывая от грозди крупные, брызжущие липким сладким соком виноградины, Светолика не отрывала жадного взора от ножек девушки, выписывавших на полу диковинный неуловимый узор. Угощения уже пресытили её, и всё, чего она сейчас хотела – это созерцать девичью пляску бесконечно.

Дыхание Деяниры было чище ветра, пропитанного колдовским духом жасмина и сирени, смазанные оливковым маслом губки влажно и призывно блестели, а глаза мерцали тёплыми агатами под сенью густых ресниц. Её родители воспринимали Светолику как женщину и даже не помышляли о том, что сердцу их дочери могло что-то угрожать... Сама княжна усердно занималась учёбой и делала вид, будто ничто, кроме науки, её не волнует, но вокруг было столько прелестных девушек, что Светолика во власти их красоты частенько теряла голову и таяла под жарким солнцем, как кусок масла на сковородке – не спасали ни фрукты, ни прохладительные напитки. Сосредоточиться в таких условиях было временами трудновато.

Вечер перетёк в ночь, и огромная луна сияла над садом, серебрясь в сонных струях фонтана, вытекавших из разверстых пастей каменных чудовищ. Несколько стволов древней оливы причудливо переплетались, и ночной сумрак придавал им ещё более диковинный и даже страшноватый вид, нежели днём. Крона таинственно шептала что-то на непонятном языке, и казалось, что чудовищное дерево вот-вот оживёт, вытянет из земли свои корни и, поскрипывая, зашагает прочь. Прислонившись к прохладной замшелой коре, Светолика скользнула пальцами по щеке Деяниры, покрытой нежным персиковым пушком. Зарываясь носом в её атласные локоны, она утопала в сладких чарах жасминового масла, запах которого исходил от волос и лебедино-гибкой шеи девушки. Губы Деяниры сами доверчиво тянулись к ней, и княжна не смогла отказаться от этого подарка – накрыла их своими и погрузилась в жаркую глубину ротика, ещё не знавшего поцелуев. Их дыхание смешалось, лунный свет играл на самозабвенно сомкнутых ресницах, а пальцы сплелись.

– С того дня, как я тебя увидела, мужчины перестали меня привлекать, – стыдливо потупившись, призналась Деянира. – Раньше я любовалась юношами и размышляла о том, что кто-то из них однажды станет моим мужем... Я спокойно жила с этим представлением о своём будущем, считая его единственно возможным, пока ты не ворвалась в мою душу и не перевернула в ней всё с ног на голову. Ты – совершенство, дивное творение природы, я люблю тебя!

Возносясь душой к луне, Светолика окунулась в жаркий шёлк нового поцелуя. Она была готова поклясться, что тоже любит, и пронзила бы мечом всякого, кто сказал бы, что это не так. Перекинувшись в кошку, она катала Деяниру на себе по саду верхом, а потом улеглась на спину и позволила девушке всё. Та с тихим смехом тискала и чесала её, целовала в нос и уши, зарываясь пальцами в мех на тёплом кошачьем животе.





Неслышно проскользнув в спальню, Светолика в облике кошки улеглась на постель рядом с девушкой. Ресницы Деяниры разомкнулись, меж век заискрилось пробуждение, а на губах медленно проступила томная полуулыбка: красавица не испугалась спросонок огромного зверя и была рада его приходу. Она шептала непонятные ласковые слова и нежные прозвища, а Светолика ублажала её языком, пока девушка не начала глубоко дышать и постанывать. В миг наивысшего упоения Деянира, забывшись, безжалостно вцепилась в шерсть Светолики, но княжна-кошка не подала вида, что ей больно, продолжив ласково мурлыкать.

Днём они сидели в саду с миской птичьей вишни – удивительно вкусных ягод глубокого красно-чёрного оттенка.

– Забери меня с собой в Белые горы, – прильнув к плечу Светолики, сказала Деянира. – Сделай своей женой...

Дразня её ягодками-близняшками на сросшихся плодоножках, княжна вздохнула.

– У нас слишком холодные зимы для тебя, а ты – теплолюбивая пташка. Ты выросла в жаркой стране, моя милая... Боюсь, как бы ты не заболела и не зачахла.

– Я не заболею! Что значит холод? Меня будет греть любовь! – пылко настаивала девушка.

Она пыталась поймать губами ягоды, а княжна в шутку не давала ей этого сделать, отдёргивая сладкую парочку черешен от её рта. Уста Светолики сковала угрюмая печать молчания: в безоблачном небе темнокрылой птицей нависла грозная необходимость принять какое-то решение... Бесконечно продолжаться эта сказка, увы, не могла.

Однажды гостеприимный дом, приютивший Светолику на время учёбы, посетила княгиня Лесияра: захотелось ей проведать дочь, узнать, как у неё успехи. Родители Деяниры, люди весьма зажиточные, приняли правительницу далёкой Белогорской земли приветливо, дав в её честь роскошный праздничный приём с щедрым угощением, музыкой и плясками, который продлился целый день и ещё добрую половину ночи. Княжна старалась не подавать вида, что между ней и хозяйской дочкой что-то происходит, но, видимо, чем-то влюблённые всё-таки выдали себя, потому что на следующее утро родительница вызвала Светолику для серьёзного разговора.

– Скажи мне, дитя моё: для чего ты здесь? Ты пришла сюда учиться или соблазнять девушек? – без обиняков спросила она княжну. – Или, быть может, тебя уже посещали какие-то знамения скорой встречи с суженой?

Соблазн солгать, что знаки указали именно на Деяниру, был велик, но... Светолика слишком хорошо знала свою родительницу, чтобы пытаться её обмануть. Лесияра распознавала ложь своим чутким сердцем.

– Нет, каких-либо предзнаменований я пока не видела, – вынуждена была признаться княжна с каменной тяжестью на сердце. – Но Деянира – такая прекрасная девушка, что я... не удержалась. Прости, государыня.

Внимательно заглянув Светолике в глаза, княгиня покачала головой и вздохнула.

– В таком случае твои отношения с нею обречены. Для чего ты вообще их начинала, зачем вскружила и заморочила девушке голову надеждами, которым не суждено сбыться? Ежели знаков не было, то она – не твоя судьба. Дитя моё, я вынуждена просить тебя вести себя благоразумнее и ответственнее относиться к учёбе... С этого дня жить ты будешь дома, а библиотеку посещать только для работы с книгами и встреч с твоими наставниками. Унижать тебя слежкой за каждым твоим шагом я не стану, но надеюсь, что ты не ослушаешься меня и не продолжишь встречаться с Деянирой за моей спиной.

Умом Светолика понимала, что родительница права, но сердце бунтовало, не желая мириться с этим. Хоть она и соскучилась по родным краям, по знакомым и привычным ягодам и цветам, по снегу и весенним ручьям, но жаркая Еладия манила её к себе снова и снова. Зима в ней не слишком отличалась от лета, только ветер ощутимее дышал прохладой, да чаще перепадали дожди; одним таким дождливым вечером в самом конце зимы княжна объяснила Деянире, почему им не следует больше встречаться. Девушка сначала разрыдалась, потом обрушила на плечи Светолики град яростных ударов и наконец, став белее савана, без сил осела на мокрые каменные плиты около фонтана... Откинув влажные пряди волос, прилипшие к её лбу, Светолика поцеловала её меж бровей и ушла, срезав перед этим несколько черенков птичьей вишни. Уж очень вкусна была эта южная, требовательная к теплу ягода, и княжна хотела попробовать вырастить её на Белогорской земле – в память о прекрасной Деянире и о счастливых днях и ночах, проведенных с нею.



*

– Ну вот, как видишь, я не заболела и не зачахла, – сказала Деянира. – Я, уроженка жарких краёв, живу в Белых горах, и снежные зимы меня не страшат.

Спустя тридцать лет после того дождливого вечера они сидели рядом на лавочке среди вишняка и наблюдали, как угасает заря.

– А знаешь, я всё-таки вырастила черешню, – проронила Светолика. – У меня теперь целый сад черешневых деревьев. Наверно, ты права: даже теплолюбивые пташки поют в холодных странах, если их окружать любовью и заботой...



* * *

На свой восемнадцатый день рождения Светолика получила Заряславль с окрестными землями – точно так же, как когда-то её родительница Лесияра. Город этот стал личным имением наследниц белогорского престола, в котором они учились править и хозяйствовать, набирались опыта. К молодой градоначальнице Лесиярой были приставлены три мудрые советницы из Старших Сестёр, которые давали княжне ненавязчивые подсказки и помогали во всём. В начале своей служебной стези Светолика придерживалась обычая руководства, издревле прижившегося в Белогорской земле, и старалась подражать своей родительнице, перенимая её приёмы, привычки и управленческий почерк. Она стремилась стать такой же рачительной, доброй и внимательной хозяйкой в своих владениях, каковою славилась государыня Лесияра, и прилагала все усилия, чтобы заслужить уважение и любовь народа. Светолика самолично обходила свои земли, беседовала как с жительницами города, так и с селянками, узнавала, как им живётся, чего не хватает, чтобы учесть это в будущем. Благодаря этому мало кто во владениях Светолики не знал её в лицо.

Ежемесячно княжна являлась к государыне с докладом о положении дел в Заряславле, участвовала в советах Старших Сестёр, и Лесияра одобряла её усердие. Однако ежели жить одними только трудами, недолго и заработаться до искр в глазах, и хорошо отдохнуть наследница тоже была не прочь. Установив себе два выходных дня в седмицу, Светолика использовала их для весёлого и приятного времяпрепровождения: пиров, рыбалки, прогулок по горам и ратных состязаний. Девушки... О, это всегда была особая статья в приходно-расходной книге её сердца. Они кружили княжне голову с младых ногтей и всегда служили для неё источником вдохновения; даже просто полюбовавшись красавицей, Светолика чувствовала прилив сил и готовность к новым подвигам.

Поохотиться в зверином облике, как и все кошки, княжна тоже любила. Примерно раз в месяц где-то под сердцем зарождался горячий клубок охотничьего азарта, а клыки нервно звенели от желания впиться в живую плоть и обагриться свежей, парной кровью... Перекинувшись в рыжую в белых «носочках» кошку, княжна рыскала по лесу в поисках добычи: в такие мгновения она не променяла бы влажную, солоновато-сладкую мягкость сырого мяса ни на какие прочие яства, пусть даже самые вкусные и роскошные, но приготовленные на огне.

Пушистое ушко косули чутко вслушивалось в звенящий покой леса, точёное копытце замерло, чуть приподнятое над влажной травой. Солнечная безмятежность, струясь между старых, замшелых стволов, выхватывала из зелёной сени дрожащую паутинку между ветками, цедилась сквозь перистый лист папоротника, ласково выискивала спрятавшиеся в траве алые бусинки земляники; какая-то пташка, чуя беду, испуганно чирикнула и вспорхнула быстрой тенью, а опустевшая ветка ещё некоторое время слегка колыхалась... Лес хранил молчание, а косуля, не переставая сторожко внимать тишине, склонила шею и принялась пощипывать траву. Время от времени она отрывалась от еды и вскидывала голову, вся напряжённо-пружинистая, собранная и готовая при малейшем намёке на опасность сорваться в бешеный бег.

На солнце наползали тучи, свет время от времени мерк, и в лесу становилось пасмурно и тревожно. Косуля немного послушала, кося тёмным влажным глазом, и снова склонилась к траве; в один из пасмурных промежутков наконец показалась между стволами, чуть дыша, её рыжая в белых «носочках» погибель. Пышный хвост и мягкие сильные лапы, хрустально-холодный блеск голубых глаз, туго перекатывающиеся под шерстью мускулы – такова была смерть косули, неслышно стлавшаяся по траве, словно дым.

Княжна-кошка подобралась к легконогой козочке так, что та не могла ни услышать, ни почуять её. Любуясь издали изящной красотой животного, пушистая охотница ощущала, как пасть наполняется слюной, а клыки готовятся стать смертельным оружием. Ещё пара мгновений созерцания стройных ног косули – и она смертоносной рыжей молнией метнулась вперёд. Слишком поздно лесная красавица почуяла опасность, а потому успела сделать всего несколько пружинисто-высоких, отчаянных скачков, прежде чем Светолика её настигла. Тёплая кровь добычи хлынула кошке в горло. Раздирая тушу, она привередливо выбирала только самые лучшие, нежные куски, а из потрохов полакомилась лишь печёнкой. Облизывая окровавленные усы, княжна-кошка улеглась на траву и сыто замурчала. Нетронутого мяса после трапезы осталось ещё много – то-то обрадуется вороньё да звери-падальщики, рыскающие по лесу в поисках лакомого кусочка...

Переваривание прошло в уютных объятиях сытой дрёмы. Вечерело, кошачий бок пригревало солнце, и княжна слилась с летним стрекочущим пространством, плывя на волнах благодарности земле, горам, небу и лесу. Впрочем, солнце всё чаще пряталось, ощутимо веяло холодом, и усиливающиеся порывы ветра принудили Светолику проснуться. Пропитанные серой влагой тучи плыли неспокойно и стремительно, а вскоре небесная утроба раскатисто загрохотала, словно где-то опрокинулась огромная повозка с камнями. Первые редкие капли тяжелыми смачными плевками зашлёпали по листьям и траве, а через несколько мгновений с неба обрушился такой поток, что Светолика немедленно перекинулась в человека и перенеслась к одиноко стоявшей старой ели, где под пёстрым от лишайника камнем она оставила свою одежду, кинжал и цепочку с подвеской-капелькой. Широкий и плотный, смолистый шатёр тёмно-зелёных, мрачно нависших лап спасал от нещадно хлеставшего серебристо-серого безумия; одеваясь, Светолика уловила сквозь сырое дыхание дождя слабый запах: кто-то притаился по другую сторону толстого ствола.

– Эй! – окликнула княжна.

Послышался тоненький всхлип. Заглянув за ствол, Светолика увидела боязливо прижавшуюся к морщинистой и шершавой коре девочку лет десяти. Мышасто-русая косичка намокла, превратившись в жалкий крысиный хвостик, болотно-зелёные глазищи в пол-лица смотрели настороженно; своей хрупкостью и напряжённой пугливостью она напомнила Светолике недавно заваленную косулю. Зябко поёживаясь, девочка молчала – то ли от страха, то ли от застенчивости. Приглядевшись, княжна её узнала: это была Зденка, младшая дочь оружейницы Мечаты, чью мастерскую Светолика посещала несколько дней назад.

– Ты чего тут сидишь? Почему домой не идёшь? – спросила княжна. – Вон какая гроза разыгралась!

Вопрос был излишним: кольца на руке девочки не оказалось.

– А где твоё колечко? – Светолика, взяв Зденку за подбородок, внимательно заглянула ей в глаза, в грязно-зелёной глубине которых плясали болотными кикиморами колючие и диковатые искорки.

Та плаксиво сморщилась и горестно всхлипнула:

– Я... потеряла...

– Как же это тебя угораздило? – покачала головой Светолика. – Негоже волшебным кольцом этак-то разбрасываться... Родительница твоя его для тебя со старанием и любовью делала, а ты не сберегла!

Зденка виновато опустила мокрые от выступивших слёз ресницы, шмыгая носом. К сердцу княжны урчащим котёнком приласкался пушистый комочек тепла, захотелось обнять и утешить девчушку. Шутливо ущипнув её за нос, Светолика усмехнулась:

– Ничего, найдёте его потом вместе с родительницей. А ты разве не знаешь, что в одиноко стоящие деревья молния может попасть? Давай-ка лучше перепрячемся.

Чуть выше по склону темнел плотный строй горделивых елей, но чтобы туда попасть, нужно было пересечь обширное пространство, заполненное густой дождевой тканью. Без кольца Зденка не могла проследовать за Светоликой в проход, а ветер так и бесновался, так и гнул деревья – даже в груди холодело от его безудержных порывов. Княжна с девочкой сидели на серых каменных глыбах, а под ногами у них журчали потоки воды, не успевавшей впитываться в пресыщенную влагой землю и струившейся вниз по склону.

– Ух, как ненастье-то разбушевалось, – озадаченно молвила Светолика, обнимая оробевшую Зденку за плечи. – Высунешь из-под ёлки нос – пожалуй, в один миг до нитки промокнешь. Пережидать придётся.

– А как же молния, госпожа? Вдруг... ударит? – В болотной зелени глаз девчонки всколыхнулась озабоченность и забегали огоньки страха.

– От молнии попробуем поставить защиту, – сказала Светолика.

Конечно, она могла и попросить Ветроструя унести грозу подальше, но слишком часто такое проделывать – это не по-хозяйски: поля, леса и сады пострадают, не получив необходимой им влаги. «Пусть землица пьёт», – решила княжна, доставая из ножен кинжал. Вспышка молнии облизнула клинок холодным голубоватым светом, когда Светолика, очерчивая им защитный купол вокруг себя и Зденки, мысленно обратилась к оружию с просьбой о помощи: «Защити нас силою Огуни и светом Лалады!» Невидимый щит воздвигся над ними, натянувшись прозрачным парусом над макушкой укрывавшей их ели и окутав дерево от верха до самого подножья. Светолика вонзила кинжал в землю.

– Всё, теперь даже если молния ударит в то место, где мы сидим, то просто стечёт по куполу защиты и уйдёт в земную твердь, – ободрила она изрядно трусившую девочку.

Зденка хлопала ресницами, озадаченно всматриваясь вверх, но, само собой, ничего не видела. Однако уверенный вид княжны успокаивал её: уж госпожа Светолика-то, поди, знает, что делает, а значит, беспокоиться не о чем. Впрочем, от ветра и временами залетающих под еловый шатёр брызг незримый купол их не спасал, и Светолика накинула Зденке на плечи свой плащ, заботливо укутав девочку им с головы до ног. Вышло что-то вроде свёртка, из которого выглядывало лишь личико.

– Так теплее? – спросила княжна.

– Благодарю тебя, госпожа, – улыбнулась дочка Мечаты.

Едва она вымолвила это, как раздался страшный треск и гул: это загудел защитный купол, подёрнувшийся сетью голубовато светящихся молний. Пронзительный визг Зденки заставил Светолику от неожиданности откинуться назад; поскользнувшись, она упала на локоть, и свесившаяся с её шеи цепочка коснулась рукояти торчавшего из земли кинжала...





Её щека покоилась на прохладном шёлке зелёной травы, бесконечная синь солнечного неба манила повернуться к ней лицом и раскинуть руки... Светолика так и сделала, заодно убедившись, что жива, хотя телесные ощущения странно притупились. Вот только ни старой ели, ни Зденки поблизости не было видно. «Уж не переместилась ли я куда-то по проходу?» – проползла в голове ленивая мысль.

Светолика стала лёгкой и пустой, как пузырёк воздуха в воде, и нежилась в лучах солнца. Маленькой беспокойной занозой заныла мысль о Зденке, но Светолика почему-то была уверена, что с девочкой всё хорошо сейчас. Да и сама княжна чувствовала себя необычно, но тоже вполне уютно и спокойно.

«Здравствуй, Светолика, – раздался в её голове приятный женский мыслеголос. – Рада тебя видеть».

Солнечный свет заслонила собой изящная фигура в белом платье до пят. Края подола и колоколообразно расширенных рукавов золотились широкой тесьмой, а на бёдрах незнакомки лежал сверкающий вышитый пояс, спереди изгибаясь клином книзу. Большие и чистые глаза удивительного голубовато-сиреневого оттенка смотрели на княжну внимательно и ласково, а красивые светло-розовые губы приветливо улыбались. Волосы незнакомки окутывали её фигуру золотисто-пшеничным плащом почти до колен. Охватившее княжну восхищение смягчило и обезболило страшноватую догадку: а может, её убило молнией? Кто эта озарённая солнцем дева, ясноликая и прекрасная? Неужели... сама Лалада?

«Нет, меня зовут Нэя, – прозвенело в голове Светолики. – Ты не умерла, просто твоя душа временно оказалась за пределами грубого телесного мира. Я наблюдаю за тобой с самого твоего рождения, оберегаю тебя и иногда даю подсказки».

Светолика вцепилась пальцами в траву – та была совершенно осязаема, да и солнце вполне ощутимо грело кожу, вонзаясь тысячами крошечных тёплых игл.

«Это пространство имеет иные свойства, нежели телесный мир, и чувственные способности твоей души сейчас работают по-другому, – ответил на её не заданный вопрос мыслеголос Нэи. – Но ощущения получаются в итоге похожими на привычные: так уж устроено твоё восприятие. Всё, что тебя окружает – плод созидательной способности твоего воображения. Здесь мысль имеет воплощающую силу».

Светолика, очарованная журчанием голоса Нэи в своей голове, перебирала пальцами розовато-белые головки клевера. Букашка ползла по травинке, вдалеке ослепительно сверкала река, а на дальнем берегу колыхалась на ветру зелёная роща. Неужели всё это, такое настоящее – на самом деле выдумка?

«Нет, не выдумка. Каждый человек – творец своего бытия, – сказала Нэя, присаживаясь рядом на траву. – Просто это пространство более отзывчиво к колебаниям мысли. Оно податливо, как воск, и из него можно лепить силой воображения всё что угодно».

«Вообще всё?» – также мысленно переспросила Светолика.

Нэя кивнула.

«И ты тоже... придумана мной?» – озадачилась княжна.

«Нет, я сама создала себе облик, – улыбнулась ясноглазая дева. – Так уж вышло, что он совпал с твоими вкусами».

Огонёк любознательности не давал Светолике покоя, жёг изнутри, требовал действий, и она, повинуясь его зову, попыталась представить в своей руке ожерелье из синих яхонтов – во всех мелочах, до последнего серебристого завитка оправы, до малейшей острой искорки внутри переливчато сияющих камней. Получилось! Ожерелье засверкало на ладони, и Светолика, по-детски радуясь, засмеялась.

«Возьми, это тебе», – протянула она украшение Нэе.

«Схватываешь на лету», – улыбнулась та, принимая подарок.

А Светолику уже влекло к сверкающей под солнцем реке: ей хотелось изучить здешнюю воду, узнать, так ли она мокра и текуча, как в телесном мире. Может быть, воображаемая вода – какая-то другая? Не успела она об этом подумать, как в мгновение ока преодолела пространство цветущего луга, и это было похоже на перемещение с помощью прохода. С виду – самая обычная река, заросшая по берегам осокой и оплакиваемая склонёнными над водой ивами, длинные листья которых блестели серебристой изнанкой, когда ветер ворошил кроны.

«Ты придаёшь пространству свойства привычного тебе окружения, – прозвенело в голове княжны. – И то, что у тебя в итоге получается, не может отличаться от знакомого тебе мира, поскольку ты даже в воображении не выходишь за рамки своих представлений. Ты не видела миров с иными свойствами, а потому можешь представить себе только то, что сама когда-либо ощущала на своём опыте».

Нэя стояла рядом, и ветер играл прядями её волос, а солнце вплетало в них нити расплавленного золота.

«То есть, сухую воду я не смогу создать, даже если очень постараюсь себе её представить?» – усмехнулась Светолика.

«В твоём распоряжении только те образы и те связи между предметами и явлениями, которые имеются в твоём жизненном опыте, – ответила Нэя. – Они и являются кирпичиками, из которых ты строишь этот уголок. То, чего нет в освоенном тобой мире, не может появиться и здесь. Впрочем, – добавила она, присев в блестящую взъерошенную осоку и погрузив пальцы в воду, – то, что ты видишь перед собой – не совсем река. Точнее, оно лишь имеет такой облик, потому что твоему сознанию так удобнее его воспринимать».

«А что это?» – сразу насторожилась княжна, зачарованно любуясь красотой своей собеседницы и пытаясь за умиротворяющим видом солнечной реки разглядеть таинственную суть этого неведомого явления.

«Река – это иносказание, предложенное твоим сознанием взамен того, чего ты не можешь себе представить, – улыбнулась Нэя, ласково щуря на солнце золотые щёточки ресниц. – Твоё воображение подставляет знакомый образ реки под явление, для коего нет даже названия в твоём языке. Назовём его Рекой Времён – хранилищем всех знаний и достижений, когда-либо выработанных людьми. Там можно найти знания как из прошлого, так и из будущего... И даже знания из иных миров».

Светлый трепет охватил душу княжны, когда она, следуя примеру Нэи, присела около воды и позволила волнам лизать её пальцы. Тихая и спокойная, озарённая светом ясного дня мечта всей её жизни величественно текла мимо, пряча в своей прохладной толще то, чего Светолика так жаждала – мудрость.

«Надо сказать, весьма своеобразно ты представляешь себе вместилище знаний, – заметила Нэя, роняя с пальцев алмазно сверкающие капли. – Гораздо более ожидаемым образом могла бы стать библиотека, но для тебя, по-видимому, знания – не скопище пыльных книг, а живая и подвижная сила, растворённая в окружающем мире... В каждой травинке, в воздухе, в воде, в солнечном свете. И этот образ, как ни странно, гораздо ближе к истине. Мне нравится ход твоих мыслей. Он отличает тебя от большинства...»

«А мне нравишься ты», – сказала Светолика первое, что пришло ей в голову при взгляде на безупречные черты ясноглазой девы.

«Хотя некоторая взбалмошность и непостоянство тебе тоже порой свойственны», – закончила Нэя свою мысль, и уголок её свежих, чистых губ тронула усмешка.

«Уж какова есть, не обессудь», – рассмеялась княжна и, недолго думая, бросилась в сияющие волны Реки Времён.

То, что внешне поразительно походило на воду, на деле оказалось каким-то густым воздухом: Светолика не задыхалась, сколько ни плавала в колышущихся отблесках света. А может, просто её воображаемое тело не нуждалось в дыхании? Как бы то ни было, Светолика баловалась, как дитя, кувыркалась и с лёгкостью рыбы рассекала это наполненное загадкой пространство, пока не ошалела от неожиданности: на неё с леденящей скоростью мчалось испускающее дым чудовище на колёсах. Своё змеиное тело оно тащило по странной дороге, похожей на растянутую по земле лестницу, издавая при этом мерный грохот: «Тудух-тудух... тудух-тудух...» Дёрнувшись в сторону, Светолика увидела над собой другое чудовище – на сей раз крылатое, гладкое брюхо которого серебристо поблёскивало среди... облаков? Да, стальная птица летела в небе, а внутри её головы сидели двое людей с непонятными круглыми приспособлениями на ушах. Гул «птица» издавала оглушительный: волной звука Светолику отбросило вниз, прямо на полупрозрачную башню с круглой «тарелкой» под крышей. На «блюде» чернели двенадцать числовых знаков, а посередине были прикреплены две стрелы – короткая и длинная. Вращаясь по кругу, они указывали на числа. «Что это?» – спросила Светолика у живой, дышащей «воды», и в её голове тут же вспыхнула светлой молнией мысль: «Часы». Мысль эта была явно не её собственная: это Река Времён так отвечала ей, не иначе. Светолике стало жаль, что она не успела спросить о стальной птице и змее на колёсах...

А между тем ей уже открылось внутреннее устройство часов. Бесплотным призраком Светолика проникла в башню сквозь стену, и её взгляду предстало множество хитроумно сцепленных между собою частей, которые двигались без участия человека и заставляли вращаться стрелки. Гул и лязг механизма нарастал, пока княжне не стало невыносимо тошно. Зубастая боль стиснула челюсти на её черепе, а глубина Реки разверзалась под ногами всё шире и затягивала в бездну... Сердце пискнуло пойманной в силки птахой: неужели тяга к знаниям завела её в смертельную ловушку?

Чья-то невидимая рука схватила Светолику за шиворот и дёрнула кверху, как крошечного котёнка – так ей показалось. Солнце раскалённым золотом выжигало глаза, и княжна сморщилась. Хвала богам, засасывающей бездны под ногами больше не было.

«Погружаться в Реку Времён не так-то просто, – живительным ручейком тепла влился в её голову мыслеголос Нэи. – Слишком много впечатлений может обрушиться на тебя за краткие мгновения, и на это у души уходит много сил. Для первого раза тебе достаточно».

Снова – берег и поникшие серебристые ивы, шелковисто блестящая осока и режущий глаза расплав солнца на поверхности воды... Впрочем, теперь Светолика взглянула на реку совсем иными глазами: она знала, какое чудо скрывалось под этой безмятежной гладью.

«Не всё сможет уложиться в твоей голове, – сказала Нэя, чаруя княжну сиреневой глубиной мягкого и мудрого взора. – Для некоторых знаний ты ещё не созрела, а что-то будет просто неуместным или несвоевременным для твоего мира. С этим следует быть осторожной...»

Нежась в лучах красоты Нэи, Светолика переваривала впечатления. Внутри всё клокотало, рвалось, бунтовало, чувства ворочались огромным беспокойным зверем.

«А боги? – вдруг ощутив новый укол любознательности, встрепенулась она. – Я могу их здесь как-то увидеть, ощутить?»

«Те, кого вы зовёте богами – это духовные сущности высшего порядка, – качая Светолику на волнах золотого очарования своих ресниц, молвила Нэя. – И они – тоже творцы, только в неизмеримо большем размахе, чем отдельно взятый человек. Точно так же, как ты сейчас создала свой уголок, – Нэя искрящимся тёплым взглядом окинула берег реки и цветущие травы, – они порождают целые миры, совершенствуясь в этом искусстве. И ощущать их ты можешь каждое мгновение. Впрочем... Всякому знанию – своё время и место, Светолика. Ты всё узнаешь в свой час, а пока ты ещё в самом начале своего пути».





– Госпожа Светолика... Встань, поднимись, прошу тебя...

Вместо безоблачного неба – еловый купол, вместо шелковистой травки под спиной – жёсткие сырые камни, а Нэя превратилась в заплаканную дочку Мечаты. Приподнявшись на локте, Светолика застонала от боли. Одежда висела обугленными клочьями, порванные сапоги дымились неподалёку от княжны, а на её босых ногах алели влажные трещины: кожа лопнула, открыв кровоточащую плоть. Страшный ливень стих, громовые раскаты глухо ворчали вдалеке, а взъерошенный грозой лес прохладно вздыхал. Звук падения каждой капли больно отдавался в гудящей голове наследницы белогорского престола.

– Ты живая, госпожа Светолика! – возликовала Зденка, от радости забыв о почтительности и повиснув на шее княжны. – А я уж подумала, что молоньёй тебя убило...

Этот вопль счастья и облегчения вонзился в мозг Светолики раскалённым клинком.

– Ох, что ж ты так орёшь-то, – простонала она, садясь и поглаживая девочку по отсыревшей косичке и хрупким выступающим лопаткам.

На шее и груди горела полоска ожога, а цепочка с кулоном исчезла – видимо, расплавилась и испарилась. Кинжал, однако, удар молнии выдержал и остался невредим: крепкой оказалась волшба. От него исходил парок: это кипела вода, пропитавшая землю, в которую он был вонзён. До рукояти невозможно было дотронуться.

Светолика стиснула зубы и сдавила руками раскалывающийся от боли череп. Сквозь туманную дымку дурноты призрачно сиял сиреневато-голубой свет мудрых глаз Нэи... Неужели ей всё это привиделось, пока она лежала без чувств? Или действительно её душа выскочила на время из тела и витала где-то в ином мире?

– Ты-то сама как? Цела? – запоздало спросила княжна девочку.

– Цела, госпожа... Что мне сделается-то, – отозвалась Зденка, боязливо прижимаясь к Светолике.

Чудо... Всю свою силу молния обрушила на княжну, а дрожавшую рядом дочку Мечаты не затронула. Вся одежда на Светолике превратилась в обугленные лохмотья, сапоги слетели с ног, а плащ, в который Зденка была закутана, даже не занялся.

– Ладно... Непогода как будто унялась, – сказала Светолика. – Посиди тут, а я пришлю к тебе кого-нибудь из дружины, чтоб проводили тебя домой.

Но стоило ей привстать, как девочка отчаянно вцепилась в неё и разревелась, не желая отпускать.

– Госпожа Светолика, не уходи... Мне боязно... А вдруг гроза вернётся и молонья снова ударит? Не уходи, не оставляй меня одну!

– Глупенькая, гроза прошла уж, – попыталась ласково успокоить её княжна. – Не вернётся она, не выдумывай.

Но девочкой словно безумие овладело. Рыдая, она цеплялась за остатки одежды Светолики, и разжать её судорожно стиснутые руки, не изломав хрупких пальчиков, было невозможно. Вздохнув, Светолика обняла Зденку, успокоительно гладя по спине и мелко вздрагивающим плечам. Отчасти она понимала девочку: увидеть, как рядом с тобой в кого-то попала молния – зрелище не из приятных; однако, с другой стороны, не сидеть же им здесь до скончания времён? Зденка вцепилась мёртвой хваткой – ни туда, ни сюда не сдвинуться.

– Ну, ну... Тихо. Я с тобой.

Постепенно дрожь Зденки унялась, но она по-прежнему отказывалась разомкнуть объятия, и во всём её тонком тельце чувствовалось каменное напряжение – казалось, она готова была вот-вот лопнуть, будто до предела натянутая струнка. Пронзительная смесь страха, тревоги и мольбы в её глазах захлестнула Светолику за сердце невидимой петлёй: у неё просто не хватало духу силой оторвать девочку от себя.

– Что же с тобой делать-то, бедолажка ты моя? – вздохнула княжна, гладя её по голове.

Огромные глаза Зденки остекленело и растерянно уставились вдаль, она съёжилась в жалкий комочек, подрагивая, как промокшая собачонка – ну, как её оставить? Светолика немного погрела своим дыханием её озябшие ручонки, размышляя о том, как выйти из положения. Будь у девочки кольцо – всё оказалось бы намного проще, а если идти пешком... Мысль об этом вызывала содрогание. До дома Зденки было версты три-четыре, не более; казалось бы, невелика прогулка, но это – для здоровых ног. Края лопнувшей кожи широко разошлись, открывая зияющие раны, похожие на глубокие порезы, нанесённые изуверской рукой.

Оставалось единственное средство – кинжал. Созданное, чтобы убивать и ранить, белогорское оружие при этом обладало способностью на время снимать боль.

Светолика коснулась губами светлого клинка и обратилась к богиням, чья сила текла в узоре волшбы.

– Именем Лалады и Огуни заклинаю тебя, мой верный кинжал, возьми мою муку, избавь от страдания, – прошептала княжна.

Рисунок волшбы проступил сплетением светящихся жилок, и Светолика приложила клинок к своим ранам. По сетке рисунка побежал красный свет, наполняя собой каждый завиток и придавая кинжалу зловещий окровавленный вид, а боль словно впитывалась в оружие, уходя из надтреснутой плоти.

– Благодарю тебя, друг, – шепнула Светолика кинжалу и убрала его в ножны.

Ступни охватило лёгкое онемение, по коже прохладными лапками бежали мурашки. Подтащив к себе надорванные в нескольких местах сапоги, Светолика осторожно всунула в них ноги. Это удалось сделать безболезненно.

– Ну, пошли домой, что ли, – сказала она Зденке.

Крепкие порывы ветра трепали лохмотья одежды Светолики, каким-то чудом ещё державшиеся на ней. Гроза ощутимо охладила воздух, и княжна, получше укутав девочку в свой плащ, вышла с нею на руках из-под елового шатра.

– Благодарю тебя, бабушка-ель, за приют, – улыбнулась она дереву.

Высунув из-под плаща холодные ручонки, Зденка обняла её за шею, и Светолика ей ободряюще подмигнула. Оставалось только надеяться, что обезболивающего действия кинжала хватит до дома Мечаты.

Небо тем временем расчищалось. Солнце сверкало на мокрой листве и траве, смотрелось в лужи и дрожало в паутинках, и Зденка понемногу приободрилась. Светолика шагала, не чувствуя боли, лишь небольшое жжение напоминало о трещинах. Белокрылой голубкой реяло над её головой воспоминание-видение – Нэя в золотом плаще волос, стоящая у тихой воды... Сердце пылало светлым жаром, ноги пружинисто толкали землю, по жилам струилась сила, грудь щекотал изнутри смех, Светолике хотелось крушить горы и поворачивать вспять реки – одним словом, она снова чувствовала на себе живительное действие женской красоты.

А между тем вдалеке показались дома в окружении пышной зелени садов. Зденка оживилась, выбросив вперёд руку с вытянутым указательным пальцем:

– Мы пришли! Вон, вон там я живу!

– Знаю, – усмехнулась Светолика. – Я заходила к вам недавно в гости, дорогу помню.

На каменных плитках дорожки, ведущей к дому, она спустила девочку с рук, чувствуя покалывание в ступнях. Зденка со всех ног кинулась к крыльцу с криком:

– Матушка! Матушка Свентава, дай госпоже Светолике какую-нибудь одёжу!

Прихрамывая, княжна вошла в уютный и светлый, чисто прибранный дом и сразу же оказалась в плену вкусных запахов: видно, хозяйка готовила ужин. Когда из кухни вышла супруга Мечаты, Светолика смутилась от своего неприглядного облика: сквозь отрепья проглядывало голое тело. Впрочем, даже в самом ветхом и нищем рубище она оставалась княжной Светоликой, и Свентава приветствовала её низким поклоном. Хороша собой была хозяюшка: солнечно-голубые глаза излучали летнее тепло, скромно сомкнутый розовый рот учтиво удерживал в себе вот-вот готовые вырваться вопросы, а на затылке, охваченном узкой полосой белого платка, покоились в золотой сеточке тяжёлые льняные косы.

– Что стряслось, госпожа? – только и позволила она себе спросить.

– Гроза нас со Зденкой настигла в лесу, – ответила княжна, невольно любуясь мягкой и тёплой, как свежевыпеченный хлеб, светлой красотой женщины. – Она колечко своё где-то обронила, а одна идти боялась.

– Вот же растяпа! – нахмурилась Свентава. – Ох, не стоило трудиться, госпожа... Эта растеряха сама бы домой дошла, ничего бы с нею, право слово, не случилось! Уж третий раз кольцо теряет...

У Светолики вырвался стон: боль, словно вздувшаяся по весне река, опрокинула плотину, на время воздвигнутую кинжалом, и пробилась наружу. Заботливо подхваченная Свентавой под локоть, княжна прошла к лавке и, морщась, села. В обуви что-то влажно хлюпало. Свентава осторожно потянула правый сапог с её ноги, и Светолика еле сдержала крик.

– Нет, этак мне не разуться, – прокряхтела она, вынимая кинжал из ножен.

Пришедших в негодность сапогов было уже не жаль, и она просто разрезала их, после чего смогла стащить с ног. Крови оказалось столько, что Свентава испуганно отпрянула, ахнув, а на полу возле лавки тут же натекла алая лужица.

– Прости, хозяюшка, что напачкала тебе тут, – криво усмехнулась Светолика, кусая губы от боли. – Это молния в меня угодила, вот кожа и лопнула. Сама удивляюсь, каким чудом я осталась жива. Видно, всё-таки кинжал беду отвёл...

Свентава быстро справилась с первым испугом. Она расторопно принесла тазик с водой и кусок чистого полотна, обмыла ноги княжны и перевязала. Вода в посудине тут же покраснела, а на полосках ткани, туго наматываемых ловкими пальцами Свентавы, проступили пятна. Губы женщины беззвучно шевелились, и по их движению Светолика узнала заговор на остановку крови. Повязки стянули ноги панцирем, боль жгуче билась и стучала, но тепло, струившееся из пальцев женщины, прогоняло её. Светолика наклонилась вперёд, а Свентава настороженно подняла голову, и их губы очутились в волнующей близости, разделённые только прослойкой из тёплого дыхания... Впрочем, рядом крутилась любопытная Зденка, и княжна с улыбкой откинулась назад, втайне наслаждаясь смущением Свентавы.

Переодевшись в гостеприимно поднесённые ей рубашку и портки главы семейства, Светолика устроилась на печной лежанке.

– Оставайся у нас, госпожа, пока твои ноги не заживут, – предложила Свентава. И, покачав головой, добавила: – Ох, как же ты шла-то?! Страшно представить... А всё из-за Зденки... Право же, не стоило такую боль терпеть, её до дома провожая!

– Да ничего, – улыбнулась княжна, удобно располагая многострадальные ноги на подушке, заботливо подложенной Свентавой. – Идти мне нетрудно было, кинжал на время боль снял.

Вскоре из кузни пришла Мечата с двумя старшими дочерьми. Её пепельно-русая коса развернулась и повисла, когда оружейница с поклоном сняла шапку; белокурые и светлоглазые дочери-кошки также поклонились гостье, которая всё-таки кое-как слезла с печки, несмотря на уговоры Свентавы не беспокоить ноги передвижениями. Узнав, что младшенькая опять посеяла кольцо, Мечата вздохнула:

– Ох и разинюшка же ты, Зденка. Ладно, не тужи, найдём.

Ругать дочку она не стала. В её глазах точь-в-точь такого же болотно-зелёного цвета тихо светилась ласка, большая рабочая рука тяжело скользнула по головке Зденки и шутливо подёргала за косичку, а та уже взахлёб рассказывала о своём приключении в грозу и о том, как в Светолику попала молния.

– Ну надо же, – озадаченно молвила Мечата. – Похоже, лишь чудом ты осталась жива, госпожа. А за Зденку признательна я тебе безмерно... Мы только рады будем, ежели ты погостишь у нас. Оставайся столько, сколько будет необходимо, наш дом – твой дом.

– Благодарствую на гостеприимстве, – кивнула Светолика. – Надолго я вас не обременю, раны заживут уже к завтрашнему вечеру, а может, и скорее: то заслуга исцеляющих рук твоей прекрасной супруги.

И снова, будто тень от стремительно плывущего облака в солнечный день, на лице Свентавы промелькнуло смущение. На ужин она подала пшённую кашу с кусочками куриного мяса, пирожки с земляникой и кисель с молоком. Вечерняя трапеза легла и в желудок, и на душу княжны тёплым и добрым грузом, а на печке она вновь унеслась мыслями в тот светлый уголок, где качались ивы и сверкала река, а всезнающие глаза Нэи видели её насквозь. Лениво поскрипывал сверчок, по полу ползло пятно лунного света, а Светолике думалось: а может, всё это – сон почившего Рода? «Может, трава, луна, сосны и реки, люди с их чувствами и метаниями – всё это лишь снится ушедшему на покой богу, а мы думаем, что это происходит с нами на самом деле», – плыло в её отягощённой новыми знаниями голове.

Кто-то маленький и вёрткий карабкался на печку.

– Госпожа Светолика... Можно к тебе? – послышался шёпот Зденки.

– Иди сюда, малявка, – шепнула в ответ княжна, приподнимая руку, чтобы девочка могла устроиться рядышком.

Пыхтя и сопя, та тёмным колобком с косичкой подкатилась к ней под бок. Некоторое время они вместе слушали стрекот ночи, а потом Зденка чуть слышно спросила:

– А тебе больно было, когда молонья в тебя ударила, госпожа?

– Нет, моя хорошая, не больно, – ответила княжна даже не вполголоса, а в его четвертинку. – Я... как бы это сказать... уснула.

Зденка поворочалась, шмыгнула носом, утерла его пальцем.

– Уснула? А тебе что-нибудь снилось?

– Ага... Дивный сон, – дохнула ей в макушку Светолика. – Чудесное место: чистое небо, луг и река, над которой склонились плакучие ивы... А на воде нестерпимо сверкает солнце. А рядом со мной – прекрасная дева с такими волосами... ну, почти как у твоей матушки Свентавы. И глаза очень похожи, только потемнее... как синий колокольчик. Мы с нею разговаривали, разговаривали...

– А о чём, госпожа? – полюбопытствовала Зденка.

– Про это тебе ещё рано знать. Спи давай, егоза.

Прислонившись к пушистому боку дрёмы, Светолика пару раз вздрогнула: натруженное и уставшее за день тело расслаблялось перед сном. Ступни почти не беспокоили её, несильная боль прокалывала их только при резком неосторожном движении. Стараясь лишний раз не шевелить ногами, Светолика поудобнее устроила щёку на подушке и закрыла глаза...

...А открыла в таинственной колыхающейся толще воды, чувствуя себя лёгкой и бесплотной. Растворённый повсюду нежно-сиреневый свет с лиловыми и розовыми отблесками ласкал глаза, а на княжну надвигались башенные часы... или это она летела прямо на них? Чёрные стрелки, украшенные затейливыми завитками, стали похожи на усы, а числа заморгали, словно глаза; изумлённую до полного оцепенения Светолику втянуло внутрь, и она опять увидела перед собой огромные колёса с зубцами, валы, цепи и гири. В глубинах души Светолики зародился нестерпимый зуд познания – ей захотелось подробно изучить механизм и понять, как вся эта совокупность частей действует вместе и какую роль исполняет каждая часть в отдельности.

«Нет ничего проще, – словно бы ответила сиреневая вода Реки Времён. – Смотри».

Не то чтобы Светолика услышала какие-то слова – скорее, почувствовала сердцем или уловила краем сознания. Время тянулось, как тесто, струясь в бесконечность; княжна уж и забыла о нём, поглощённая изучением устройства часов... Ум её сам начал работать, как эти часы – чётко и остро, проницательно ухватывая суть взаимодействия движущихся частей. Лишь на первый взгляд всё казалось сложным и непонятным, а если присмотреться как следует и понаблюдать, то неясности рассеивались, а на их месте вспыхивало понимание, озаряя душу радостью. Светолика пересчитала все зубцы у колёс, измерила пальцами все длины, ширины и поперечники, и на это у неё ушло... может, час, а может, и много лет. Время текло здесь как-то иначе, оно стало живым разумным существом, склонившимся вместе с княжной над воображаемым чертежом. На полупрозрачном полотне Светолика рисовала пальцем все эти колёса и валы, и всё начерченное начало оживать, двигаться. Оно работало.

Это много позже княжна будет изучать в Евнапольской библиотеке труды иноземных учёных, описывающих законы движения тел, узнает много иноязычных названий для предметов и явлений, а сейчас она просто жила и дышала вместе с этими безымянными штуковинами, она понимала, как и почему они движутся и каким образом влияют друг на друга, и это казалось таким же простым и естественным, как спать и есть. Это знание впиталось в неё, прижилось и пустило корни. Лишь об одном она жалела, всплывая на поверхность яви и возвращаясь к телесным ощущениям – о том, что она не успела увидеться с Нэей. Она чувствовала, что посетила тот же самый неземной чертог, в который попала после удара молнии, а значит, и прекрасная хранительница и наставница её души должна была находиться где-то неподалёку, но... Увы, глаза Светолики открылись навстречу телесному миру с его звуками, запахами и чувствами.

В окна ещё струился голубой предрассветный сумрак, а вся семья была уже на ногах. Соблазнительно пахло разогретой пищей: это Свентава накрывала стол к завтраку, спокойная, лучезарная и так чарующе похожая на Нэю, что Светолика долго не могла оправиться от наваждения, уставившись на неё с печки. Почувствовав на себе взгляд, женщина застыла на мгновение с блюдом пирожков в руках, и княжна утонула в блёклой полуденной голубизне её очей.

– Хорошо ли спала-почивала, госпожа? – взяв себя в руки, учтиво спросила супруга Мечаты. – Как твои раны?

– Благодарю, спала я славно, – всеми силами стараясь сдержать очарованную улыбку, ответила княжна. Сев на лежанке и спустив с печки затянутые кровавыми повязками ноги, она добавила: – Раны не болят – твоими стараниями, прекрасная хозяюшка.

Пятна на повязках стали тёмно-бурыми, и это был хороший знак: за ночь свежей крови из трещин не пролилось. Мечата помогла Светолике спуститься и на руках отнесла за стол, чтоб княжна ходьбой не бередила начавшие заживать раны.

На пальчике Зденки снова блестело кольцо: родительнице не составило труда его отыскать, ведь она сама его ковала для дочери, а значит, всегда могла просто перенестись к нему с помощью прохода, где бы оно ни находилось.

– В дырку в трухлявом пеньке провалилось, – сообщила девочка, любуясь своим сокровищем. – Я его больше никогда-никогда не потеряю, как зеницу ока беречь буду!

– Ты и предыдущие два раза так говорила, – усмехнулась Свентава.

– Нет, теперь уж точно – всё! Не потеряю, – твёрдо пообещала Зденка.

– Ну, поглядим, как ты своё слово сдержишь, – ласково потрепав её по косичке, сказала Мечата.

0

9

А Светолику жгло и лишало покоя её ночное видение. Её подхлёстывало желание воочию увидеть и пощупать руками то, что до сих пор лишь колыхалось призраком в толще вод загадочной Реки, и не имело значения, сколько времени и усилий уйдёт на воплощение замысла. Горячая искорка беспокойства зажглась под сердцем, приводя в готовность ум и тело, и никакие раны на ногах не могли остановить деятельную княжну.

– У меня к тебе дельце одно, Мечата, – сказала она.

– Слушаю тебя, госпожа, – отозвалась оружейница.

– Да нет, ты сейчас ступай на работу, а я пока набросаю свою задумку... нарисую, что да как. А когда придёшь домой к обеду, тогда и поговорим.

– Хорошо, княжна, как скажешь.

Когда Мечата с дочерьми-подмастерьями ушла в кузню, Светолика подозвала Зденку, усадила к себе на колени и подмигнула.

– Не в службу, а в дружбу, девица... Скажи-ка, ведь ты видела мою усадьбу?

Девочка живо закивала. Она бывала в тех местах.

– Ну, тогда тебе будет нетрудно сбегать туда, а теперь, когда колечко к тебе вернулось, это и времени много не отнимет. Скажи моим домочадцам, что тебя послала я с поручением. Пусть мне принесут сюда свиток писчей кожи пошире да письменный прибор.

Зденка в порыве исполнительности соскочила с колен княжны и козочкой запрыгала к выходу.

– Да пусть одёжу мне принесут и какую-нибудь обувь помягче! – успела со смехом крикнуть ей вслед Светолика.

– Ага! – весело прозвенел голосок девочки уже из-за порога.

Зденка исполнила всё быстро и толково. Скоро явились три девушки-служанки со всеми названными вещами; увидев кровавые повязки на ногах госпожи, они заохали, но Светолика прервала их причитания и заодно ответила на ещё не заданные, но уже готовые сорваться с уст вопросы.

– Не хныкать... Заживёт, никуда не денется! Вот что, красавицы мои... Дела у меня кое-какие тут. Когда дома буду, не знаю: может, нынче к ужину, а может, и завтра – наперёд точно сказать не могу. Ну, ступайте. Ежели мне что-то понадобится, девочка вам передаст.

Девушки ушли, а Свентава обратилась к княжне:

– Повязки сменить не надобно ли, госпожа?

– Потом, чуть попозже, – рассеянно отозвалась Светолика: ей не терпелось скорее взяться за дело.

Переодевшись в свои вещи и обув мягкие кожаные чуни, она расстелила на столе прямоугольный кусок тонкой кожи шириною в полтора локтя [6] и длиною в два. Дорогую привозную бумагу Светолика на чертежи решила не переводить: при надобности с кожи чернила можно было смыть, а испорченный листок пришлось бы выбросить.

Опасения, что увиденное во сне устройство воспроизвести не удастся, оказались напрасными: живой чертёж, который Светолика выводила пальцем на прозрачном полотне, вставал перед глазами чётко и ярко, стоило лишь мысленно к нему обратиться. Он был словно высечен у неё в мозгу. Сперва княжна обозначила основные линии с помощью иглы и узкой дощечки для разметки строк, а уж потом, убедившись, что всё точно, взялась за писало и чернила. Сверху она начертила часовой механизм в собранном виде, а под ним – все его части по отдельности, причём в двух видах – спереди и сбоку. Изобразила она и «лицо» часов с двенадцатью делениями и стрелками; его она предполагала сделать наподобие круглой рамы-оконницы, в ячейки которой вставлены листы слюды. Слюда будет пропускать свет в помещение с «внутренностями» часов, и дополнительные окна не понадобятся, а в тёмное время суток можно будет подсвечивать «лицо». В довершение Светолика нарисовала общий вид башни – точно такой же, какую она видела в Реке.

Зденка крутилась около стола с горящими любопытством глазёнками и внимательно следила за работой Светолики, то и дело отвлекая её вопросами.

– Не лезь госпоже под руку, – строго одёрнула её мать, когда девочка локтем чуть не смахнула на пол чернильницу. – Иди вон лучше за прялку да делом займись. Чтоб к обеду мне целый моток напряла!

На личике Зденки живо отобразилось разочарование: гораздо увлекательнее было наблюдать за созданием чертежа, чем слушать усыпляющее жужжание прялки и тянуть бесконечную нить. Светолика затаила вздох: облик строгой хозяйки и воспитательницы был Свентаве не менее к лицу, чем самая лучистая из улыбок.

Время за работой пролетело незаметно, подошёл обед, и на крыльце раздались шаги Мечаты и её дочерей-помощниц. Подойдя к столу, оружейница с любопытством рассмотрела чертёж.

– Это что, госпожа?

– Башенные часы, – пояснила Светолика. – Они будут показывать время и днём, и ночью, и в ясную погоду, и в хмурую. Устроить их можно в любой из башен моей усадьбы, более всего подходит сторожевая. Вот смотри...

Светолика принялась разъяснять Мечате, как работает часовой механизм, а та слушала с почтительным вниманием. В её глазах постепенно разгорался огонёк интереса – почти как у Зденки, только девочка смотрела на чертёж с всеохватывающим детским любопытством, а Мечата окидывала его взглядом мастера, пытающегося уложить у себя в голове новую задачу.

– Никогда прежде таких часов не видала, – молвила она.

– А таких у нас и нет пока нигде, – ответила княжна. – Эти будут первыми.

– Ну и голова у тебя, госпожа, – усмехнулась оружейница. – Это ж надо такое выдумать!

– Твоя тоже неплохо соображает, потому я к тебе с этим делом и хочу обратиться, – улыбнулась Светолика, не став пока вдаваться в подробности об источнике своего изобретательского озарения. – Как думаешь, сможем мы такое сделать?

– Да попробовать-то можно, – почесала в затылке Мечата. – Вот только одной мне эта работа будет не под силу, даже если дочек привлеку на помощь...

– Что за беда! Других мастериц пригласим, – заверила Светолика. – Об этом не беспокойся, это моя забота. Найду столько помощниц, сколько потребуется.

– Хорошо, – кивнула оружейница. – Сперва надо бы маленькие часы сделать – поглядеть, как оно выйдет, а ежели всё получится, тогда и за большие можно браться.

– Верно мыслишь, – согласилась Светолика.

К вечеру она сняла повязки: от страшных трещин уже ничего не осталось. Когда Свентава смыла с её ног запёкшуюся кровь, на месте ран розовела свежая кожа. Прикосновение мягких рук женщины будило в Светолике звонкие струнки волнения, и она опять с головой провалилась в чистую безоблачность этих глаз...

Не ошиблась Светолика с выбором исполнительницы для своей задумки: ум у Мечаты действительно был светлым и цепким. Около месяца у неё ушло на изготовление уменьшенного образца часов; трудилась она увлечённо и не стеснялась обращаться к княжне-разработчице с вопросами, если что-то не ладилось. Светолика ежедневно наведывалась в кузню, где на стене висела кожа с чертежом, тщательно растянутая и прибитая гвоздиками.

И вот настал день, когда княжна смогла увидеть первое пробное воплощение своего замысла: на деревянной подставке высотой в человеческий рост, условно изображающей башню, тикали часы. Стрелки с завитушками, круглое слюдяное «лицо» – всё вышло точь-в-точь так, как она себе представляла! А самое главное – новые часы исправно шли и показывали полдень: Мечата уже сверилась с солнечными и выставила нужное время. Она поднесла снизу зажжённую лампу, и круглая слюдяная рама озарилась светом. Из груди княжны вырвался радостный смех.

– Умница же ты, Мечата! – обняв мастерицу, воскликнула Светолика.

– Да я-то что, – усмехнулась та. – Я лишь исполнила то, что задумала ты, госпожа.

– Чтоб толково исполнить, надо иметь ясную голову и умелые руки, – сказала княжна. – А у тебя есть и то, и другое!

Настала пора приступать к изготовлению и сборке больших часов. К этому времени Светолика выполнила более подробные и усовершенствованные чертежи, а также ввела в часовой механизм музыкальное устройство для отбивания времени, причём с разной громкостью. Утром и днём часы должны были бить звонко и раскатисто, а ночью – приглушённо, чтобы не будить народ в округе. Княжна пригласила в помощь Мечате ещё семь оружейниц, причём четверо из них были молодыми, недавно получившими звание мастера и согласными на любую работу. Впрочем, невзирая на молодой возраст, они оказались сообразительными и без особого труда разобрались в устройстве часов уже на наглядном пособии – уменьшенном образце с недавно добавленным боем.

Светолика лично руководила всеми работами. Для начала потребовалось проделать большую круглую дыру в стене сторожевой башни; смотровую площадку можно было по-прежнему использовать по назначению, а помещение под нею начали обустраивать под часовой механизм. Оружейницы тем временем приступили к изготовлению всех необходимых частей – уже в настоящую величину.

Мастерицы были слишком загружены работой, чтобы отлучаться домой на обед, и служанки княжны приносили им еду в корзинках сначала в кузню, а когда началась сборка часов – на башню. Мечате с дочерьми обед приносила сама Свентава, и её приход озарял всё вокруг медово-мягким летним светом, заставляя сердце молодой влюбчивой холостячки Светолики биться чаще. Умом княжна осознавала, что Свентава не свободна, что она – любящая супруга и мать троих дочерей, но чувства буйствовали, заставляя кружиться и голову. Однажды во время обеда Свентаве вздумалось взойти на смотровую площадку, чтобы поглядеть на окрестности с высоты; поев и отдохнув, оружейницы продолжили работу, а ноги княжны сами повлекли её туда, куда рвалось сердце – следом за Свентавой. Та всё ещё самозабвенно любовалась залитыми солнцем лугами и лесом, стоя у зубчатого ограждения, и от неожиданности вздрогнула, когда Светолика коснулась её плеча.

– Ах! – вскрикнула она, глянув вниз и пошатнувшись.

– Я держу тебя, – засмеялась Светолика, крепко обхватив её сзади за талию и разворачивая к себе лицом.

– Голова что-то... закружилась, – пробормотала супруга Мечаты.

Держа её в объятиях, княжна никак не могла в своём сердце выбрать, кто лучше – Нэя или она. При мысли о Нэе душу охватывала светлая, летучая тоска, хотелось покинуть землю и взмыть в небеса, в далёкую заоблачную страну, где обитала синеокая хранительница – может быть, самую чуточку занудная и велеречивая, но преисполненная манящего света знаний; Свентава же – земная, близкая и тёплая... Её пышная мягкая грудь взволнованно вздымалась, прижатая к груди Светолики, кожа пахла яблоками и мёдом, а руки – хлебом и травами. Перед мысленным взором княжны вмиг ожила недавно подсмотренная картинка: Свентава срывала губами малину в саду, полагая, что её никто не видит – столь чувственно, соблазнительно и трогательно... Этот яркий и сладкий от ягодного сока ротик так и манил, так и просил поцелуя! Находясь во власти неукротимого желания и жарко дыша, словно в хмельном бреду, Светолика без дальнейших раздумий прильнула к податливо-нежным, шелковисто-влажным губам Свентавы.

Она сорвала этот поцелуй, как сочную ягодку малины, но всего один: отвернув лицо, Свентава упёрлась Светолике руками в плечи. Как дивно хороша она была с пятнышками румянца на щеках и колючими искорками возмущения в ясных глазах! Но первые ощущения княжну не обманывали: красавица поддалась поцелую, не отвергла его сразу, и лишь потом разум взял в ней верх над бессознательными чувствами.

– Что ты делаешь, госпожа! Пусти! – зашептала Свентава, вырываясь.

– Не рвись так сильно, а то мы обе упадём, – сказала Светолика, игриво двинув бровью.

Женщина снова глянула вниз и обмякла, ослабела в её руках.

– Ох...

– Тебе нечего бояться, я крепко тебя держу, – дохнула ей в губы Светолика.

Она чувствовала своей грудью бешеное сердцебиение Свентавы, а испуганно-негодующий блеск чудесных глаз с пушистыми ресницами веселил княжну. Однако она разжала объятия, и супруга Мечаты, тут же воспользовавшись свободой, открыла проход и исчезла в нём.

Светолика ждала новой встречи с нетерпением. Механизм был собран, круглая слюдяная рама со стрелками установлена, и до пуска часов оставалось совсем немного – только щели в стене заделать да пол подмести. На следующий день все работы завершили, и Светолика с Мечатой торжественно установили правильное время и завели часы. Княжна выплатила всем, кто потрудился над ними, щедрое вознаграждение.

– Славно мы поработали, – сказала она, с улыбкой окидывая взглядом движущиеся части часового механизма. – Надо это отметить! Пусть все, кто приложил руку к созданию этих часов, приходят послезавтра ко мне на пир!

– А в какое время, раз уж у нас теперь есть такой точный измеритель? – с улыбкой спросила Мечата.

– Начало – в три часа пополудни, – подумав, добавила княжна.

– А что с маленькими часами прикажешь делать? – осведомилась оружейница.

– Хм, – задумалась Светолика. – Ну, пускай у тебя в кузне стоят и время тебе показывают.

Она составила список тех, кого хотела бы видеть за своим столом, и велела дружинницам ко всем наведаться с приглашением. Позвала она, конечно, и своих родительниц; матушка Златоцвета была, правда, в то время на сносях, и княгиня Лесияра тут же прислала дочери через дружинницу ответ: «Ежели Злата хорошо себя чувствовать будет, непременно придём».

В загородной усадьбе Светолики закипела подготовка к приёму гостей: множество домашней птицы и скотины попало под мясницкий нож, дружинницы несли свежедобытую дичь и рыбу, а кухарки с ног сбились, стряпая праздничные кушанья... Княжна, удалившись от всей этой кутерьмы, бродила по лугу среди цветущего разнотравья, и ей вдруг вспомнилась Нэя. Как ей захотелось погрузиться в мудрую колокольчиковую синеву её глаз и растянуться на траве возле сверкающей на солнце Реки Времён, слушая сказания о богах и людях! Светолика была готова принести жертву Ветрострую и молить его, чтобы тот нагнал грозовых туч, и тогда она без страха и с радостью подставилась бы под молнию, лишь бы снова очутиться в чудесном неземном чертоге, озарённом ласковым светом недосягаемой Нэи.

Впрочем, вместо этого княжна перенеслась к дому Мечаты – к другой, более близкой и земной, но не менее прекрасной женщине. Оружейница была на работе в кузне, и её ясноглазая супруга, мурлыкая что-то себе под нос, развешивала во дворе выстиранное бельё. Увидев незваную гостью, она вскрикнула и метнулась в малинник, но этим только пробудила в Светолике кошку-охотницу. Княжна вся исцарапалась о колючие, выше человеческого роста, ветки, но настигла «добычу» и через мгновение вновь ощущала мягкость её груди и чистый, сладкий запах её кожи.

– Госпожа, не надо, молю тебя, – слабо отбиваясь, стонала Свентава. – Не принуждай меня...

– Только если ты сама хочешь этого, – лаская дыханием её шею и нежный, чуть заметный пушок на щеках, шепнула Светолика. – А ты хочешь, я чувствую... Ты выдала себя тогда, на башне: поцелуй всё сказал лучше любых слов. Прекраснее тебя я ещё не видела никого!

– Для чего я тебе? – всхлипнула женщина. – Позабавиться? Ты ещё найдёшь свою суженую, ещё полюбишь по-настоящему... А я...

Стирая тёплые солёные капельки с её щёк, княжна помертвела от горестного холода, разливавшегося внутри. Нет, не этого она хотела, не затем сюда шла, чтобы видеть эти невинные, лучистые глаза полными слёз.

– Прости меня, – касаясь губами лба Свентавы, вздохнула Светолика. – Не плачь, прошу тебя... Я не хочу, чтобы ты горевала и корила себя за измену супруге, которую ты, я верю, любишь. И Мечату я слишком уважаю, чтобы так поступать с нею. Я не трону тебя... Прости.

Нырнув в проход и вновь оказавшись на солнечном лугу, княжна с рычанием кинулась в траву. Оставался только один способ сбросить теперь уже никому не нужное сладострастное напряжение, и она им здесь, вдали от чужих глаз, воспользовалась.

Впрочем, зато ей было не совестно смотреть в глаза Мечате на пиру, который, к слову, удался на славу. Столы смотрелись богато и едва ли не трещали от угощений, а гости глазели на башенные часы, разинув рты и задрав головы. Когда раздался красивый тягучий перезвон, все подумали, что на башне кто-то бьёт в колокола, но Светолика пригласила всех сомневающихся внутрь, дабы они воочию убедились, что там нет ни души, а часы бьют сами.

Родительницы на пир не прибыли. Незадолго до его начала княгиня Лесияра прислала весточку: «У твоей матушки Златоцветы начались схватки, а посему, возможно, припозднюсь». А между тем гости уже в который раз пили за здравие наследницы белогорского престола, прославляя её изобретательность и ум:

– Это ж надо было такое выдумать!

Светолика подняла свой кубок, но нутром ощутила укол совести: а заслужила ли она все эти похвалы? Она лишь почерпнула сведения в Реке Времён, не имея понятия, кому и в каком веке на самом деле принадлежало это изобретение. А может, это было и вовсе иномирное знание... Но сделанного не воротишь – часы шли, звучно отбивая время, и иного их создателя, кроме Светолики, мир пока не знал. Княжна пила, стараясь хмелем заполнить тоскливую пустоту внутри: не было рядом ни единой живой души, которой она могла бы доверить свои сомнения... Одна лишь Нэя, наверное, и знала ответы на её вопросы, но как до неё снова достучаться?

Правительница Белых гор явилась на пир уже почти под конец, но с её прибытием праздник получил новый виток, а к отяжелевшим от съеденного и выпитого гостям чудесным образом вернулась бодрость.

– Прошу прощения за опоздание, – сказала Лесияра. – У меня добрая весть: моя супруга Златоцвета благополучно разрешилась от бремени двойней!

На её немного бледном лице ещё лежала печать переживаний и усталости, но глаза сияли счастьем, и Светолика первой поспешила её поздравить. Родительница ответила ей крепкими объятиями, а вокруг поднялся весёлый гвалт. Радостная новость впрыснула в застолье новые соки, и гости с неведомо откуда взявшимися силами принялись пить за пополнение в семействе государыни.

– Ну, а ты по какому поводу гуляешь? – спросила княгиня у дочери.

Как раз в это мгновение часы начали бить, и Светолика с улыбкой вывела родительницу под озарённое последним отблеском заката небо. На первый взгляд казалось, что на сторожевой башне золотисто светится огромное круглое окно, но на этом окне чернели двенадцать отметок и затейливые стрелки.

– Вот эти часы мы с Мечатой и ещё семью мастерицами закончили устанавливать позавчера, – объявила Светолика. – Отмечаем окончание работы.

– Вот так диковинка, никогда прежде такого не видела, – озадаченно молвила Лесияра.

– Как видишь, солнце скрылось, а они показывают время, – уже в который раз за день пояснила княжна. – До полуночи осталось совсем немного – один час. Ежели пожелаешь, можем посмотреть, как эти часы устроены внутри.

– Было бы весьма любопытно взглянуть на их устройство, но... кажется, придётся отложить это до другого раза, – со смущённой усмешкой ответила княгиня, прикрывая праздничным плащом с богатой сверкающей вышивкой два влажных пятнышка на рубашке. – У Златы оказалось мало молока, и одну из твоих сестричек буду кормить я. Прости, я тебя покину... Надобно переодеться.

– Да, государыня, конечно, не смею тебя задерживать... Передавай привет матушке Златоцвете и поцелуй от меня сестричек, – проронила княжна, приподняв уголки губ в улыбке. – Очень хотелось бы их поскорее увидеть...

Лесияра уже повернулась, чтобы открыть проход, но вдруг остановилась и устремила на Светолику проницательно-ласковый взор.

– Мне это чудится, или тебя снедает какая-то печаль? Иди-ка сюда, дитя моё, обними меня...

Княжна, прогоняя хмурые тени с лица, от души обняла родительницу, и пятнышки от молока прохладно коснулись её груди.

– Всё хорошо, я не печалюсь ни о чём, государыня, – сказала она, с удивлением чувствуя, что тягостная пелена усталости сползает с души. – Я рада, что ты заглянула.

В конце концов, ради чего она всё это сделала? Не ради славы, нет! Не ради похвал и всеобщего восхищения... Ею двигала жажда познания и деятельности, стремление к совершенству и желание приносить пользу. Теперь люди в любую погоду, днём и ночью могли узнавать время. Осознав всё это, Светолика ощутила мир в своём сердце.

Гости упились до бесчувствия, и всех пришлось размещать на ночь в усадьбе, включая Мечату с дочерьми и прочих оружейниц, работавших над созданием часов. Светолика переборола свой хмель на ногах, опасаясь дурноты и головокружения в постели; проглянувшие звёзды застали её на смотровой площадке сторожевой башни, где она, кутаясь от ночной прохлады в плащ, устремляла взгляд к мерцающей тёмной бездне, а мысли – к недостижимому сияющему чертогу, в котором жила Нэя.





Ища лекарство от своих сердечных терзаний, Светолика с головой окунулась в дела, но ещё долго к ней приходил призрак Свентавы, закутанный в плащ из яблочно-медового духа, оплетённый колдовским шелестом трав и озарённый малиновыми лучами заката. Княжна старалась без крайней надобности не заходить к Мечате, а если требовалось встретиться, предпочитала приглашать оружейницу к себе, чтобы не идти в хлебосольный дом, где всегда было тепло и витали вкусные запахи. Так она держалась от сердечной боли подальше.

Но одна обитательница этого дома не желала прерывать завязавшейся между ними дружбы. Зеленоглазым оленёнком она резвилась неподалёку от усадьбы, искала грибы и ягоды в лесу, норовя как бы случайно встретиться с охотящейся княжной-кошкой. У Светолики не хватало духу прогнать Зденку, а сердце невольно согревалось при виде девочки, которая спешила к ней, забыв корзинку с земляникой... Растянувшись на солнцепёке в кошачьем облике, княжна нежилась под прикосновениями чешущих и ласкающих рук, позволяла озорной Зденке играть со своим хвостом и могла стерпеть от неё всё, даже дутьё в уши и нос, а также щекотание чувствительных подушечек лап.

Так пролетели три или четыре весны, шурша белоснежными крыльями и устилая землю душистой метелью яблоневых лепестков. Решив основательно отдохнуть от дел, княжна отправилась на долгую рыбалку со своими советницами и дружинницами; несколько дней кряду кошки соревновались, кто выловит самую крупную рыбину, а в промежутках между ловлей поглощали хмельное питьё в огромных количествах. Голова Светолики гудела в этой нескончаемой круговерти: вечером – властные объятия хмеля и искры, летящие в тёмное небо от костра, а поутру – отрезвление в ледяной воде горного родника. На шестой или седьмой день, отяжелевшая и уставшая от затяжного загула, Светолика сидела на камне и смотрела, как дружинницы чистят рыбу и насаживают её на вертелы над кострами; в голове стоял надсадный комариный писк, от которого никак нельзя было отделаться. Вдруг сквозь дымную завесу – или это мерещилось княжне? – проступили очертания знакомой девчоночьей фигурки. Высокая, голенастая и худенькая, с толстой пепельно-русой косой, Зденка, казалось, медлила на излёте своего детства, а порог девичества не торопилась перешагивать; под её рубашкой на груди едва-едва наметились два бугорка, все её движения ещё были полны детской порывистости, но время от времени в них уже сквозило отдалённое подобие кошачьей женственной плавности. Она шагала к костру Светолики, смущаясь от присутствия множества изрядно выпивших женщин-кошек, а её руку оттягивала корзинка, полная спелой лесной земляники.

– Ты? – удивилась княжна. – Ты чего пришла, козочка? Случилось что-нибудь?

Она не ожидала, что у Зденки достанет смелости явиться на эту рыбалку-попойку; это было не самое подходящее место для девочки, а взгляды, которые дружинницы бросали на неё, заставили княжну нахмуриться и напрячься.

– Ничего не случилось, госпожа, – тихо ответила Зденка, на миг потупив взор и ставя корзинку на береговой песок. – Просто соскучилась по тебе, захотелось тебя увидеть... Мне не следовало приходить?

Взглянув в эти жгуче-испытующие, пристально-зелёные очи, в которых уже проступала недетская, девичья томность, Светолика провалилась в вязкую глубь слегка хмельной озадаченности. А девочка-то подросла – уже не ребёнок, но ещё и не женщина. Трогательно угловатая хрупкость плеч, худоба длинных ножек и синие жилки на тоненьких запястьях – всё это вызывало у княжны щемящее желание прижать Зденку к себе и укрыть от посторонних взглядов.

– Это что за красавица к нам пожаловала? – послышался развязный голос советницы Солнцеславы. – Госпожа, тебя что, на совсем молоденьких потянуло?

Зденка вздрогнула и невольно придвинулась ближе к Светолике, увидев за своим плечом грозную женщину-кошку в высоких рыбацких сапогах, с угрюмым огнём в золотисто-карих глазах и со шрамами от когтей на щеке, оставшимися после давней схватки с Марушиным псом близ границы. Мудрая проседь в тёмных кудрях не старила её, а весь облик говорил о том, что эта кошка – умелый воин и многое на своём веку пережила.

Брошенные Солнцеславой слова привлекли внимание остальных кошек, и в их взглядах появился подогреваемый хмелем насмешливо-пошловатый огонёк. Глухое негодование зарокотало в душе Светолики, бешеным зверем встало на дыбы желание раздать оплеух и затрещин всем, кто позволил себе усмехнуться и косо посмотреть на её юную приятельницу... А потом вдруг какой-то трезвый, рассудительный внутренний голос сказал укоризненно: «А не твоя ли в том, княжна, вина?» Надо было или заканчивать с этой дружбой, или... что-то с этим делать, чтобы защитить честь невинной девочки, не позволить даже тени чужих похабных мыслей опорочить её чистый облик.

С непроницаемо-угрюмым лицом княжна многозначительно положила ладонь на рукоять кинжала на своём поясе, и все напряглись: что же сейчас будет?.. Клинок с грозным лязгом сверкнул, вынутый из ножен, и вонзился в кусок рыбы, поджариваемой на углях. Все выдохнули.

– Солнцеслава, я уважаю тебя и всегда ценю твои советы, – проговорила Светолика, дуя на горячее розовое мясо, пахнущее дымком костра. – Я понимаю: все мы тут не вполне трезвы, а потому с языка может легко сорваться непотребное... Но прими мой совет на будущее: следи за тем, что говоришь, когда дело касается этой девочки. Она – моя названная сестра, и я не позволю никому марать её честь даже малейшим подозрением на... гм, на то, о чём вы все, пошлячки, подумали. Зденка, – добавила княжна, сменив грозный тон на ласковый, – иди сюда, сядь рядом...

Обняв девочку за плечи, она протянула ей пласт рыбы на кинжале, и та осторожно и скромно отщипнула кусочек, боясь даже посмотреть на Солнцеславу.

– Хм... Я прошу прощения, госпожа, – между тем молвила та. – И вправду, не подумав брякнула.

Поклонившись, она отошла, дабы более не смущать своим присутствием нахохлившуюся и настороженную Зденку.

– Не бойся, я не позволю никому тебя обидеть, – шепнула Светолика. – Не обращай внимания... Мы тут уже целую седмицу не просыхаем, совсем распоясались. Я тоже по тебе соскучилась, моя козочка, но сейчас и правда... не лучшее время и место. Уж не обижайся... От таких гулянок тебе лучше держаться подальше.

– Мне уйти? – подобравшись и потемнев лицом, спросила Зденка.

– Да, иди-ка домой, увидимся в другой раз... Хотя погоди, – княжна удержала за руку поднявшуюся и шагнувшую было прочь Зденку, а потом засмеялась смущённо и растерянно. – Сама не знаю... Не хочется тебя отпускать, хотя следовало бы.

– Угощайся, госпожа, – предложила вмиг повеселевшая Зденка, снова садясь подле княжны и ставя себе на колени корзинку. – С тобой я никого и ничего не боюсь.

Бросив в рот щепоть душистых ягод, Светолика чмокнула девочку в висок – туда, где под тонкой загорелой кожей щекотно билась голубая жилка. Поймав губами её биение и вдохнув запах травяного отвара от волос Зденки, она поплыла на волнах застарелого, многослойного хмеля, а девочка шепнула, доверчиво прильнув к её плечу:

– После того, как я увидела, как в тебя попала молния, меня уже ничто не сможет напугать. Но разве мы смешивали нашу кровь, чтобы ты называла меня сестрой, госпожа?

– Просто надо было как-то тебя оградить... от домыслов, – усмехнулась Светолика. – Но сделать это никогда не поздно.

Лезвие кинжала прорезало кожу, но боли княжна не почувствовала. Под сердцем урчала нежность при взгляде на изящный изгиб этих пушистых ресниц, на очертания маленького ушка с розовой мочкой, просвечивающей на солнце... Зденка последовала её примеру, порезав себе палец, и её лицо на краткий миг исказилось от боли, но она, закусив губку, даже не пискнула. Их пальцы соединились, и кровь смешалась липко и влажно, а в порезах стучал пульс.

– Ну вот, теперь мы с тобою породнились, – сказала Светолика. – Не зови меня госпожой, зови сестрицей.

Сквозь хмельную дрёму слипающихся ресниц она с усмешкой наблюдала, как осмелевшая Зденка щедро раздавала всем свою землянику, поднося корзинку то одной кошке, то другой, и те с улыбками принимали угощение. Только перед Солнцеславой Зденка сперва замешкалась, не решаясь к ней подойти, но потом всё же предложила ягод и ей.

– Ну вот, всё раздала, – усмехнулась советница, заглянув в почти опустевшую корзинку. – Домой-то что понесёшь?

– Ничего, себе я ещё наберу – благо, земляники в лесу много, – пролепетала девочка. – Бери, госпожа, угощайся...

Взяв себе горсть ягод, обладательница боевых шрамов поцеловала Зденку в щёчку, а та, смущённая, вернулась к Светолике.

– Ты Солнцеславы не бойся, – устало мурлыкнула княжна, обнимая плечи новоиспечённой сестрёнки и грея её в своих объятиях. – Тоскует она... Два года назад овдовела, а её младшая дочка – твоя ровесница.

Быстрокрылыми журавлями пролетели ещё несколько вёсен, превратив Зденку из нескладной девочки-подростка в милую большеглазую девушку, исполненную спокойной, чуть печальной, молчаливой красоты. Пепельно-русую косу толщиной в руку украшали вплетённые нити бисера, в ушах покачивались серёжки с алыми, как заря, лалами; на гуляньях она была тише воды, ниже травы – отмалчивалась где-нибудь в сторонке, плясать не любила. Озабоченные кошки-холостячки побаивались к ней приставать: все знали, что её названная сестра, княжна Светолика, горой за неё.

А Светолике не давали покоя сны о Реке Времён. Из всех виденных ею там вещей больше всего запала княжне в душу труба для дальнего видения, и она загорелась мыслью сделать её. Но где взять для неё стёкла? Княжна отправилась в путешествие в населённую узкоглазым народом Хину, откуда торговые гости привозили удивительные прозрачные кувшины и вазы, а также бумагу. Там она посетила стекловаренные мастерские и своими глазами наблюдала рождение изящнейших хрупких изделий, достойных украшать княжеские покои. Удалось ей и подсмотреть, как делается бумага, и по возвращении домой княжна озадачила заряславских мастериц новыми целями: научиться делать свою бумагу и своё стекло.

Это оказалось сложнее, чем башенные часы. Лишь через несколько лет упорного труда Светолика наконец получила в свои руки изогнутые стёкла с нужными свойствами, и сторожевую башню увенчала знаменитая подзорная труба – та самая, в которую Дарёна будет рассматривать черешневый сад и окрестный лесок.

Путешествуя по жарким странам с горячими песчаными пустынями и великолепными дворцами, Светолика пленилась роскошным и прихотливым, как закутанная в покрывало восточная девица, цветком – розой. Пышные, шелковисто-нежные бутоны цвели на колючих кустах, бросая своей неприступностью вызов пытливой княжне. Этот цветок был словно прихотливая женщина, сердце которой не так-то просто завоевать, и Светолика не устояла перед этими чарами и похитила предмет своей страсти, а попросту говоря – выкопала несколько кустов и посадила у себя в цветнике. Такое обращение с собой привередливая красавица сочла слишком грубым и начала чахнуть, сбросив все бутоны. Княжна была опечалена и озадачена. Разглядывая кусты и размышляя, что же им надо для благополучной жизни и обильного цветения, она вдруг услышала нежный, как воркование голубки, девичий голос:

– Не ладится что-то, сестрица? Может, я могу чем-то помочь?

Живо обернувшись, Светолика увидела скромницу Зденку, стоявшую в нескольких шагах от цветника и застенчиво теребившую кончик косы. Нежность властной волной сразу захлестнула сердце, и уже в следующее мгновение княжна кружила названную сестру на руках, а та осыпала всё вокруг серебристыми блёстками своего смеха.

– Будь они неладны, эти странствия! – воскликнула Светолика, поставив девушку на ноги и ласково сжав её пальчики. – Как же долго я тебя не видела! Какая ты стала...

Слова вдруг иссякли, утонув в тёплой, вопросительной глубине зрачков Зденки. «Какая ты красивая», – хотела Светолика сказать, но осеклась. Уместно ли это? Позволительно ли пожирать девушку, клятвенно смешавшую с ней свою кровь, совсем не сестринским взглядом? Как бы то ни было, Зденка расцвела, и хоть её неброскую красу нельзя было сравнить с ярким великолепием розы, но нежное очарование скромного, проникновенно-душистого ландыша вполне подходило для описания её набравшей полную силу девичьей прелести.

– Ну, как ты тут жила-поживала без меня? Наверно, уж сватался к тебе кто-то? – спросила Светолика, ощутив, к своему удивлению, укол ревности при мысли о том, что Зденка может стать чужой супругой. Казалось бы, что в том плохого? Ум понимал, что за девушку следовало бы в этом случае только порадоваться, но зеленоглазый змий-собственник вгрызался острыми зубами в сердце...

– Нет, сестрица Светолика, пустое это всё, – вздохнула Зденка, и тень грусти заволокла ясный свет её очей.

– Это отчего ж? – насторожилась княжна, беря её за подбородок. – А ну-ка, посмотри на меня... Почему пустое-то?

– А не судьба мне, – мёртвым осенним листом сорвались с губ Зденки слова, и среди ясного летнего дня вдруг потянуло промозглым холодом.

– Да почему не судьба-то? Кто тебе такое сказал? – нахмурилась княжна. – У тебя ещё всё впереди, козочка, рано тебе такие печальные думы в свою душу пускать... Ты ведь ещё и не искала толком свою половинку!

Жгучим холодом тревоги облилось сердце Светолики от взгляда Зденки, исполненного сдержанной тоски и смирения. Откуда взялось в глазах столь юной девы подобное уныние? Отчего такая мрачная картинка грядущего?

– Не выдумывай, сестрёнка, – только и смогла пробормотать Светолика, привлекая Зденку к себе и щекоча дыханием её лоб: тот как раз был на уровне губ княжны. – Не зарекайся. Судьба ещё постучится в твою дверь обязательно, вот увидишь.

Горькая улыбка тронула губы Зденки – усмешка безнадёжного больного, которому все твердят: «Ничего, не унывай, ты поправишься!» Да только он-то знает, что не дожить ему до следующей весны...

– Да ну, Зденка, перестань, – тряхнув волосами, решительно сказала Светолика. – Знаешь, ты мне ближе моих родных сестёр, и я хочу, чтобы у тебя всё сложилось хорошо! Не вздумай кручиниться по выдуманному поводу.

– Сердце не обманешь, – чуть слышно прошелестел грустный голос Зденки.

– Глупости, – отрезала княжна. – Какие твои годы! Рано записывать себя в старые девы, всё может ещё сто раз измениться. – И, чтобы перевести разговор в другое русло, подошла к привередливым кустам: – Глянь-ка вот лучше: добыла я в далёкой жаркой стране цветок невиданной красы. Хотела, чтобы в Белых горах он прижился и глаз нам радовал, да видать, не нравится ему здесь.

– А как цветок этот зовётся? – полюбопытствовала Зденка.

– У него на родине кличут его «гуль», а иные народы зовут розою или триандафилом – цветком о тридцати лепестках, – ответила Светолика. – Может, можно что-нибудь сделать? Влить, к примеру, в него силу Лалады, как это вы, девы, умеете?

Зденка подошла к кустам, задумчиво разглядывая их. Присев на корточки, она ласково щекотала и теребила тёмно-зелёные, блестящие на солнце листья, укололась о шип и тихо ойкнула.

– Своенравный цветок, – хмыкнула она.

А Светолика с замиранием сердца ждала чуда. Дочери Лалады обладали даром исцелять людей, а белогорские девы вливали во всё, что растёт на земле, живительную силу. Может быть, этот согревающий свет, заключённый в хрупких, полупрозрачных пальчиках Зденки, оживит розы и заставит их цвести на чужбине так же, как они цвели в своём родном краю?

– Ну же, – шептала девушка, осторожно касаясь листьев, – расскажите мне, что вас гнетёт? Вы тоскуете? Вам плохо? Чего вам не хватает?

Безветренное солнечное пространство натянулось и звенело золотой струной, а кусты вдруг зашелестели, словно отвечая Зденке и на что-то жалуясь. Та внимательно слушала их вздохи и шёпот, а потом улыбнулась и приняла на свои ладони протянувшиеся к ней веточки.

– С твоего позволения, сестрица, я сама буду за ними ухаживать, – сказала она, выпрямляясь. – Их любить надобно, поливать, разговаривать с ними... А как ударит первый морозец, потребуется кусты подрезать и хорошенько укутать. Под снежным одеялом они перезимуют, а весной, как освободим их из-под укрытия, проснутся и зацветут. Этим летом цветов мы от них уж не дождёмся: привыкнуть розам надо к новому месту, освоиться, прижиться, пропитаться духом нашей земли.

С тех пор каждое утро Светолика, пробуждаясь, сразу же выглядывала в окно, из которого был виден цветник. Первый румянец ещё только начинал заниматься на восточном краю неба, готовясь спугнуть росистую прохладу и разбудить птиц, а Зденка уже была около розовых кустов – удобряла, полола, рыхлила, а раз в семь дней обильно поливала. Нежно пропуская меж пальцев листочки, она шептала растениям ласковые слова, и мягкий, как утренняя заря, свет её улыбки вливал в кровь княжны пьянящее зелье. Кусты не цвели, но и не чахли, напротив – пускали новые зелёные побеги, разрастаясь всё пышнее, и в их шелесте слышалось довольство, когда девичьи ладошки подносили им в горстях чудесное питьё – свет Лалады. Но их будущее цветение зависело от того, как они перенесут свою первую зиму на чужбине.

Тихим, прохладным утром в конце лета Светолика, как всегда, выглянула в окно, чтобы полюбоваться Зденкой, хлопочущей около розовых кустов; каково же было её удивление, когда она увидела, что девушка там не одна. Советница Солнцеслава, носительница воинственных шрамов, склонилась к её ушку и что-то вкрадчиво и настойчиво говорила ей, а Зденка слушала, сдержанно опустив ресницы и стискивая в руках маленькую лопатку и грабельки, которыми она рыхлила почву под кустами. Солнцеслава пыталась заглянуть ей в глаза и, видно, добивалась от неё ответа на какой-то вопрос, но девушка хранила напряжённое молчание и избегала встречаться с женщиной-кошкой взглядом. Рассудив, что этот разговор Зденке неприятен, Светолика сочла нужным незамедлительно вмешаться.

Девушка вздрогнула, когда княжна неожиданно шагнула к ним из прохода, а Солнцеслава поклонилась.

– Доброго тебе утра, госпожа, – проговорила она почтительно. – Ты не подумай чего дурного... По сердцу мне твоя названная сестрица, а я, как ты знаешь, вдовствую. Я была бы счастлива, если бы Зденка озарила своим светом остаток моего жизненного пути. Вот и пришла я спросить у неё, как она к этому относится... Ничего плохого у меня и в мыслях нет, госпожа, поверь.

– А тебе не приходило в голову, что этим, возможно, ты сбиваешь её с предназначенного ей пути, а у кого-то отнимаешь будущую невесту? – нахмурилась княжна. – У неё вся жизнь впереди, и судьба её ещё не стучалась у порога.

– Так я и хотела узнать, не было ли у неё каких-либо знаков, предчувствий, – пояснила Солнцеслава. – И она сказала, что нет.

– Вот именно, ПОКА нет, – прикрывая Зденку плечом, сказала Светолика. – И вполне возможно, они ещё будут, поэтому не советую тебе спешить с предложениями. Кто знает, а вдруг у неё другая дорога, не связанная с тобой? Подождём ещё.

Пришлось Солнцеславе уйти несолоно хлебавши – лишь её угрюмоватые глаза колко блеснули, а ноздри дрогнули. Когда она исчезла из виду, Зденка облегчённо выдохнула.

– Благодарю тебя, сестрица, что замолвила за меня слово, – сказала она смущённо. – Солнцеслава уж давно посматривает на меня и делает намёки... Даже домой к нам приходила, с родительницами моими вела разговоры – мол, не против ли они.

– Похоже, не на шутку запала ты ей в душу, – усмехнулась княжна. – Знаешь, а она была бы тебе неплохой парой... Но, разумеется, ежели это не идёт вразрез с твоими чувствами.

– Ты взаправду так считаешь? – дрогнувшим голосом спросила Зденка, помрачнев.

– Слушай своё сердце, – вздохнула Светолика, нежно скользнув пальцами по её бархатистой щёчке. – Может быть, оно ещё подскажет тебе другой путь.

– Мой путь мне уже известен, – проронила девушка, присаживаясь около кустов и возобновляя свою работу.

– Опять ты за своё! – покачала головой княжна. – Ничего ещё не известно, запомни это.

Руки Зденки деловито орудовали лопаткой и грабельками, но от Светолики не укрылось подозрительно частое моргание и влажность её ресниц. Сердце княжны содрогнулось от нежной жалости, и она не сдержала порыв – прикоснулась тыльной стороной кисти к взволнованно рдеющей щёчке девушки. Спина Зденки напряжённо выпрямилась, словно та проглотила портновский аршин, веки затрепетали и блаженно сомкнулись, а потом пылающая щека прильнула к руке княжны. Столько отчаянной нежности, столько боли было в этом движении, а в горьком изломе едва наметившейся улыбки проступала такая обречённость, что Светолика окаменела, сражённая догадкой...

– Нет... Зденка, уж не вообразила ли ты себе, что... – начала она и осеклась под хлёстким, как пощёчина, взглядом болотно-зелёных глаз.

Слова были не нужны: пронзительные искорки в глубине печальных девичьих очей сказали всё. Светолика отступила, чувствуя, будто тяжесть всех Белых гор опустилась ей на плечи невидимым грузом.

– Дитя моё, это невозможно, – вздохнула она. – Мы смешали свою кровь, этим связав себя нерасторжимыми узами родства. Даже если бы я пожелала всем сердцем, я не смогла бы взять в жёны свою названную сестру.

Вонзив лопатку в старательно разрыхлённую землю, Зденка вскочила и бросилась бежать в сторону пруда. Светолике не составило труда настигнуть и поймать её в объятия; сперва пришлось вытерпеть кратковременный град ударов девичьих кулачков, а потом подставить грудь под поток слёз.

– Я знаю, – всхлипывала Зденка. – Я знаю, что это невозможно... Но не могу приказать себе не любить! Это ослепляет меня... Я не увижу знаков и не разгляжу в будущем иной судьбы для себя, пока ты властвуешь в моём сердце...

– Ну, ну... Тш-ш, – успокаивала её Светолика, покрывая мокрое от слёз лицо девушки лёгкими поцелуями. – Эта пелена мешает тебе видеть сейчас, но рано или поздно она поредеет и спадёт... Нужно только подождать и дать себе успокоиться. Ты обязательно найдёшь свою половинку. А я... увы, я не могу стать для тебя ею.

Эти слова вызвали новый взрыв рыданий, и Светолика крепко прижала Зденку к себе.

– Зденка, козочка моя... Я люблю тебя. Ты – моя сестрёнка... Самая родная на свете.

Лето кончилось, сад вспыхнул осенним пламенем, а потом сбросил свой прощальный наряд. Печальная Зденка по-прежнему приходила к розам и готовила их к зимовке – окучивала, насыпала у корней горки смешанного с опилками песка, обрывала не опавшие листья, чтоб розы перестали дышать и погрузились в зимний сон, подрезала ветки. Кусты пригнули воткнутыми в землю дугами, укрыли еловым лапником, а сверху щедрая зима намела толстое белоснежное одеяло. Теперь даже самый трескучий мороз не мог повредить нежные ветки восточной красавицы.

Но не вечно холоднокрылой птице-зиме царствовать: пригрело солнышко, обросли крыши прозрачной бородой сосулек, проклюнулись на проталинах белоголовые подснежники. На Масленой седмице к Светолике постучалась румяная, закутанная в яркий узорчатый платок Зденка – в красных сапожках, в вышитом бисером нарядном полушубочке... Загляденье, а не девица. А в руках у этой чаровницы было блюдо с горкой дымящихся блинов, на которой таял в золотистой лужице кусок масла.

– С весной тебя, сестрица, – поклонилась она вышедшей на крыльцо Светолике.

– М-м, – мурлыкнула княжна, вытащила из стопки блин, обмакнула его в масло и с урчанием съела. – Сама испекла?

– Сама, сестрица, – скромно улыбнулась Зденка, потупившись. – Но не просто так я пришла... Дозволь о деле с тобою поговорить.

Насторожившись, Светолика пригласила девушку в покои, усадила на лавку, а сама устроилась рядом.

– Слушаю тебя.

Немного помявшись, Зденка собралась с мыслями и начала:

– Не хочу я быть обузою своей семье, а потому ищу себе работу. Ключница твоя Листимира уже в весьма почтенном возрасте, и помощница была бы ей не лишней... А потом, когда она совсем служить не сможет, я бы её заменила. С самой Листимирою я переговорила – она не против. Слово за тобой, сестрица.

– Постой, – нахмурилась Светолика, – постой-ка... С каких это пор ты стала своей семье обузой? Из дома тебя, что ль, гонят? Нелады вышли с родными?

– Да нет, всё у нас ладно, никто меня не гонит, – отвечала Зденка, пряча взгляд под ресницами. – Я сама так пожелала. Любо мне за садом твоим ухаживать, вот и хотела бы я у тебя трудиться. Ты не сомневайся, хозяйство вести я умею! Пока в помощницах у Листимиры похожу – освоюсь здесь, а потом и сама управительницей твоих домашних дел смогу стать.

– Не могу взять в толк, для чего тебе это понадобилось, – озадаченно потёрла подбородок Светолика.

– Просто хочу при деле быть, – сказала девушка. – Пользу приносить, чтоб какой-никакой прок от меня был, раз уж судьба моя не складывается...

– Зденка! Сколько раз я тебе твердила – брось эти разговоры! – рассердилась княжна. – Не складывается, потому что ты сама себе это в голову втемяшила и иного видеть не хочешь. Не пойму я, зачем тебе ко мне в услужение идти... А за садом ты, ежели хочешь, и так можешь ухаживать, я всегда рада видеть тебя там, порхающую среди цветов, словно бабочка.

Из глаз Зденки хлынули ручьи слёз, она бухнулась перед княжной на колени и взмолилась:

– Прошу тебя, сестрица, заклинаю светлым сердцем Лалады... Опостылела мне моя светлица, душно мне дома! Рвётся моя душа сюда, к тебе – ступать ногами по полам, по которым ходишь ты, хлеб тебе печь, рубашки для тебя вышивать! Всё, что повелишь ты, исполнять... К тебе ближе быть хочу. Не избранницей, так служанкою готова твоей быть...

– А ну-ка... это ещё что такое! – нахмурилась Светолика, поднимая девушку с колен и заставляя её снова сесть на лавку. – Ну, ну, козочка... Вот, скушай блинок, возьми себя в руки.

Светолика велела подать мёда, и им принесли два кубка. Зденка так дрожала, что часть напитка пролилась мимо её рта. Княжна почти силой заставила её съесть пару блинов, чтобы та, жуя, успокоилась.

– Зденка, милая, ежели ты хочешь жить со мной – я буду рада взять тебя в свой дом, – сказала Светолика, когда девушка после нескольких глубоких вдохов наконец овладела собой. – Но только на правах моей сестры, а не служанки. Ты будешь такой же госпожой, как и я. Всё моё – твоё. Распоряжайся здесь всем, веди хозяйство, ежели тебе это нравится, копайся в саду – словом, делай всё, что тебе заблагорассудится. А коли вдруг случится такое счастье, и судьба всё же постучится в твоё окошко, ты вольна будешь покинуть мой дом, чтобы зажить своей семьёй.

Перед тем как забрать Зденку из родного дома, Светолике пришлось поговорить с её родительницами. Когда она перешагнула порог, погрузившись в тёплые чары знакомых запахов, среди которых главенствовал один – дразнящий медово-яблочный запах светлоокой хозяйки, когда-то так волновавшей её сердце, княжна с удивлением обнаружила, что отболела и зажила давняя рана, опустело гнездо, в котором ворочалась тоска. Спокойно смотрела Светолика на свою былую зазнобу, и уже ничто не сжималось болезненно в груди, только отголосок далёкой нежности аукнулся там кличем журавлиной стаи...

– За девичью честь вашей дочки можете не тревожиться, – заверила она. – Я и сама на неё покуситься не посмею, и никому другому не позволю обидеть. Даю слово, что будет она жить привольно и сытно, ни в чём не нуждаясь – не служанка, но хозяйка в моём доме. А коли встретит она свою судьбу, свадьбу устрою достойную. Ежели вы не против, то отныне все заботы о Зденке я сниму с ваших плеч и возьму на свои, ибо люблю её всей душой, как родную сестру.

Мечата со Свентавой были весьма удивлены желанием дочери покинуть родительский дом ещё до свадьбы, но княжне удалось развеять все их сомнения и подозрения. В тот же месяц Зденка поселилась в своих собственных богатых покоях, получив полное право отдавать повеления слугам наравне с владелицей усадьбы. Впрочем, девушка оставалась скромна в своих запросах и, когда домочадцы княжны обращались к ней «госпожа», смущалась и тяготилась этим. Она стремилась всё делать сама, прислуживать себе не позволяла, а со сходом снега почти всё время стала проводить в саду.

0

10

Светолика волновалась, когда с розовых кустов снимали пожелтевший под снегом лапник. Выдержали ли гостьи из тёплых краёв белогорскую зиму? Зденка переживала не меньше княжны и сразу бросилась расчищать песок с опилками, освобождая кусты. К каждому из них она приложила свои чудотворные руки, вливая в растения тёплую силу и живительный свет, а потом удовлетворённо кивнула:

– Живы... Надеюсь, милостью Лалады они нынче зацветут.

Она не ошиблась в своих предчувствиях. Скоро кусты зазеленели, выпустили новые побеги; весна оказалась коварной, и розы прихватило лёгкими заморозками, но Зденка выходила их, ежедневно вливая в них целительный свет Лалады, и дело пошло на лад. К началу лета на кустах показались первые тугие бутоны – белые, светло-розовые, ярко-малиновые и алые.

– Зацвели, красавицы мои! – радовалась Светолика. – А куда б вы делись, ежели за вами присматривает такая кудесница!

С этими словами княжна крепко чмокнула смущённую Зденку в щёчку.

– Да, хорошо прижились... Попробуем нынче размножить их, – сказала та, очаровательно зардевшись и опустив ресницы.

Она нарезала с кустов зелёных черенков, и усилия её волшебных рук принесли плоды: черенки успешно укоренились и в то же лето принялись расти с необычайной скоростью, щедро подпитываемые светом Лалады. Семь материнских кустов дали жизнь целому розарию, который по приказу княжны был обнесён изящной решётчатой оградой.

Зденка черпала радость в возне с цветами. Тоска почти улетучилась из её взгляда, лишь изредка он затуманивался задумчивостью, которая, впрочем, надолго не задерживалась – улетала прочь, словно влекомое ветром облако. Все обитатели усадьбы полюбили девушку за её скромность, приветливость и добрый нрав, а сад с её приходом начал быстро преображаться. В каждом его уголке чувствовалась рука хозяйки-волшебницы. Всюду распускались новые цветы, деревья обильно плодоносили, появилось несколько новых беседок, оплетённых живописным вьюнком, а на пруд однажды прилетела пара лебедей. Они смело подплывали на зов Зденки и брали из её рук пищу, а потом – чудо! – лебёдушка показалась с выводком смешных пушистых птенцов.

– Всем госпожа Зденка хороша, – сказала однажды Светолике пожилая ключница Листимира. – Счастье в доме вместе с нею поселилось... Зацвело всё вокруг, и дышится легко: в воздухе точно песня звенит. Да вот только не место здесь другой хозяюшке. Что будет, когда ты избранницу приведёшь?

– Да ну тебя, – засмеялась Светолика. – Зденка вперёд меня свою судьбу встретит, вот увидишь. Улетит, как пташка из родительского гнезда, и не придётся в доме двум хозяюшкам тесниться.

– А может, оплошала ты, госпожа, сестрицею-то её назвав? – проницательно предположила седовласая Листимира, задев потаённые струнки глубоко в душе княжны. – Ведь томится она от любви к тебе, хоть и улыбается для виду... Да и ты вся сияешь, когда смотришь на неё. Пара она тебе, самая что ни на есть подходящая пара! Да вот только одна беда – смешали вы кровь, породнились, и теперь этой любви ходу нет. Эхе-хе...

Старая ключница ушла, шаркая ногами, а Светолика погрузилась в невесёлые думы. Сквозь её безграничную сестринскую нежность к Зденке временами пробивалась шальная искра, подталкивавшая княжну пересечь черту родственных отношений – прижать девушку где-нибудь в тенистом и укромном уголке сада и впиться в её истосковавшиеся, отчаянно ждущие поцелуя губы... Но Светолика тут же одёрнула себя, насупив брови. Её сдерживала не только капелька общей крови, которая теперь текла в их жилах, но и обещание, данное родительницам Зденки – не прикасаться к ней иначе, чем как к сестре.

А тем временем подросли родные сёстры Светолики – близнецы Огнеслава и Лебедяна. С ними она виделась не очень часто – лишь когда посещала стольный город, прибывая ко двору своей родительницы на советы Старших Сестёр. Огнеславу готовили в наследницы и обучали так же, как когда-то саму Светолику, но к государственным делам у той душа явно не лежала. Лебедяна... А что Лебедяна? Весёлая попрыгунья, ласковая, как котёнок – вот и всё, что Светолика могла о ней сказать. Юная сестрица шумно радовалась подаркам, которые княжна ей приносила, висла на её шее и чмокала всюду, куда только могла дотянуться. Будоражащий сгусток смеха, подвижный солнечный зайчик, непоседливый шалун-ветерок – её невозможно было не обожать.

Зденку княжеское семейство приняло, вопреки опасениям девушки, благосклонно и приветливо; одного взгляда Лесияре оказалось достаточно, чтобы насквозь увидеть её чистую и светлую душу.

– Я была бы счастлива иметь такую дочь, – сказала княгиня. – Заботься о ней хорошо, Светолика. А коли недоглядишь – спрошу с тебя по всей строгости, так и знай.

Зденка провела в гостях у хлебосольной правительницы Белых гор целый месяц. Впрочем, роскошь княжеского дворца не пустила корней в её сердце, и она вернулась в усадьбу под Заряславлем всё той же простой дочерью оружейницы, какой она всегда была. Девушка не жаждала занять сколько-нибудь заметное место в правящей семье, не искала выгоды в своём положении. Она нашла своё призвание в том, чтобы создавать домашний уют для Светолики и колдовать в саду, превращая его в сказочный уголок для отдыха.

Желая восполнить пробелы в своём образовании, Светолика спросила разрешения у родительницы Лесияры отправиться в Евнапольскую библиотеку, дабы изучать там труды иноземных учёных: она уповала найти там какие-нибудь предпосылки или хотя бы намёки на вещи, которые ей грезились в снах о Реке Времён. Разрешение было ей дано, и жаркая Еладия распахнула княжне свои объятия; голова Светолики распухла от новых знаний, а в сердце к ней ослепительной звездой ворвалась Деянира... Песни, звуки, запахи и вкусы Еладии надолго пленили Светолику, она совершенно увязла в жарких чарах этой страны и – что греха таить! – влюбилась по уши в одну из её прекрасных жительниц, чьи губы были слаще черешни.

Впрочем, счастливо это приключение закончиться не могло, и с чужбины Светолика вернулась с разбитым сердцем и несколькими черенками птичьей вишни. Вручая их своей названной сестре, она сказала:

– Ну что, козочка, попробуем вырастить? Розу мы с тобой сумели приручить, вот ещё одна гостья из жарких краёв.

Тёплые ладошки Зденки легли сверху на руки княжны, сжимавшие пучок черенков, а оливковая зелень её глаз потемнела. Пристально глядя снизу вверх на Светолику, она спросила:

– Это она тебе дала?

Княжна вздрогнула. Она не обмолвилась Зденке о Деянире ни единым словом, зная, что это причинит ей боль, но та своим чутким любящим сердцем улавливала отголоски произошедшего, а может, прочитала всё по следам печали, оставшимся на лице Светолики.

– Нет, родная, это я сама срезала, – ответила княжна, склоняясь и приникая губами к дрожащим пальчикам Зденки. – Очень вкусные плоды у этого дерева, вот и захотелось мне его на нашей земле вырастить. С виду похожи на вишню, только сладкие. Я верю в эти чудесные, полные света Лалады руки.

Светолика расцеловала каждый палец на упомянутых руках, после чего медленно преклонила колени и прильнула головой к животу Зденки.

– Ты – моя твердыня... Моя надёжная скала, – прошептала она.

Черенки они сажали весной вместе: Светолика копала лунки, а Зденка втыкала веточки в землю и поливала водой из Тиши. Светлая волшба её рук снова совершила чудо: все черенки укоренились и уже в первый год стали небольшими деревцами в человеческий рост высотой.

Ещё несколько раз улетели и вернулись журавли. Огнеслава полюбила оружейное дело и принесла волосы в жертву Огуни, видя даже в собственном имени знак, указывающий на жизненный путь; родительница Лесияра не стала возражать против того, чтобы она овладела этим искусством. Для Лебедяны настала пора искать себе пару, и она нашла её в лице князя Искрена: тот, пленённый её очарованием и весёлым нравом, выразил желание породниться со своей могущественной соседкой, повелительницей женщин-кошек. Это был его второй брак: первая его супруга умерла бездетной.

А во владениях Светолики шумел уже огромный черешневый сад: весь он состоял из потомков самых первых деревьев, выращенных из черенков, которые княжна добыла в Еладии. Урожаи они давали баснословные – хватало, чтобы и самим наесться, и весь Заряславль накормить. Черешня пришлась жительницам города и его окрестностей по вкусу, многие захотели попробовать вырастить её в своих садах, и княжна поделилась черенками со всеми желающими. Зрела птичья вишня рано, в самом начале лета, и в это время около сада Светолики шныряли, облизываясь, ребятишки.

– Не вели их прогонять, – сказала однажды Зденка. – Урожаи огромные, некуда девать – пусть детки кушают.

Так и повелось с тех пор – звать на сбор урожая всех местных жительниц целыми семьями. Детям разрешалось есть черешню прямо с веток – вволю, пока обратно не полезет. Ух и рады же были ребятишки этому празднику! Вся малышня обожала княжну Светолику и её названную сестрицу за эту щедрость.

Вот уже Искрен с Лебедяной стали родителями, Огнеслава сыграла свадьбу с младшей дочерью Твердяны, а Зденка всё так же жила домом, садом и Светоликой, не помышляя о чём-то ином. Гуляний в Лаладину седмицу не посещала, словно и правда махнула рукой на своё личное счастье. Светолика пыталась вытаскивать её за пределы усадьбы хотя бы по праздникам – какое там!.. Зденка упрямо твердила:

– Мне и так хорошо.

От грустноватого света нежной преданности в её глазах сердце княжны сжималось, и его начинал исподтишка глодать зубастый зверь – вина.

– Не смотри на меня так, козочка, – вздохнула Светолика. – Ежели ты никого не найдёшь себе в супруги, я... всю жизнь буду себя корить.

– Не вини себя ни в чём, сестрица, – улыбнулась в ответ Зденка. – Я давно говорила и сейчас повторю: это и есть моя судьба. И я счастлива тем, что имею.

– Я поверю, что ты счастлива, только когда печаль уйдёт из твоих глаз, – покачала головой княжна. – А она не уходит. Значит, тебе чего-то недостаёт. Ты достойна быть любимой.

– Я любима, – невозмутимо ответила Зденка. Улыбка растаяла на её губах, но осталась задумчивым светом во взоре. – Разве ты не любишь меня? Разве все в усадьбе и в округе меня не любят?

– Да, но я говорю о семье, – с горечью молвила Светолика. – О твоей собственной. О супруге, которая носила бы тебя на руках, о детишках, которым передался бы этот чудесный свет, который наполняет тебя... Я хочу видеть на земле твоё продолжение!

– А разве это всё, – Зденка показала в сторону черешневого сада, потом обернулась и обвела лебедино-плавным движением руки цветник с розами, – не моё продолжение? Я уйду, но эти деревья будут напоминать обо мне. Эти розы будут цвести и радовать всех, и люди, глядя на них, станут вспоминать меня добрым словом. Наши дела – это тоже наши дети.

Светолика читала в Евнапольской библиотеке целые труды, посвящённые искусству риторики и ведения спора, но тут применить свои познания не могла: у Зденки на всё находился ответ. Всё, что княжне оставалось – это каждый день выражать ей свою нежность, баловать подарками и покрывать поцелуями её руки, сотворившие столько чудес.

А тут случилось горе: скончалась при родах матушка Златоцвета, оставив Лесияру с новорождённой дочкой на руках. Глядя на окружённую пучками полевых цветов и можжевеловых веток родительницу, Светолика ловила себя на безумной мысли: была бы тут Зденка, она непременно спасла бы матушку, как неоднократно спасала прихваченные морозом цветы и деревья. Но Зденка испросила разрешения остаться дома: присутствовать у погребального костра она не нашла в себе мужества, да и не чувствовала себя полноправным членом княжеской семьи...

Вернувшись с похорон, Светолика долго не могла заговорить: слова застыли ледяной коркой на охваченном скорбью сердце. Лишь тёплая вода из Тиши, которой её умыли ласковые руки Зденки, смягчила это окаменение горла.

– Мне очень тебя не хватало там, – только и смогла она вымолвить. – Знаешь, мне казалось, стоит тебе лишь коснуться её, и она оживёт, как оживали эти розы.

– Увы, людей воскрешать из мёртвых я не могу, – вздохнула Зденка. – Прости, что не пошла с тобой. Это... слишком тяжело и грустно для меня. Утешает лишь одно: твоя матушка теперь с Лаладой. Она счастлива там.

Кто-то топит грусть в хмельном питье, а Светолика, как всегда, окунулась в каждодневные труды с утра до ночи, дабы не оставалось времени для печали. Ей хотелось сделать для людей что-нибудь полезное, и она принялась строить снегоудерживающие приспособления на склонах, чтобы защитить горные селения от схода лавин. Выполнив расчёты и разметку на местности, она руководила строительством стены над селом Беловьюжное, а также ещё в нескольких местах; работа шла неспешно, а между тем уже веяло осенней прохладой, и следовало поднажать, чтобы успеть до первого снега. Солнечные деньки, впрочем, ещё стояли, но прощальная грусть сквозила в остывших лучах; стоя на возвышении, Светолика смотрела на работающих женщин-кошек и думала о том, как бы заставить их пошевеливаться. «Право слово, впору опять самой спускаться и хвататься за камни и раствор! Как сонные мухи», – думала она недовольно.

Работницы были из местных, многим супруги приносили на стройку обед, и те, рассаживаясь на травке, принимались неспешно трапезничать, а за едой любили вести длинные беседы. Эта неторопливость раздражала Светолику, её жажда деятельности клокотала в ней и выплёскивалась через край, заставляя княжну то и дело подгонять строительниц, а частенько и подавать им личный пример, засучив рукава и обдирая о камни холеные руки. Нрав у здешних жительниц был и вправду медлителен – может быть, в силу какой-то колдовской неги, разлитой в воздухе этих мест. Как сладкий хмельной мёд, этот воздух расслаблял и способствовал ленивой размеренности мыслей и движений, склонял задумчиво любоваться богатой на оттенки красотой горных склонов, наполняя грудь мягкой осенней прохладой. Работать беловьюжанки умели, клали стену на совесть, но делали это, по мнению Светолики, слишком уж нерасторопно.

– Для себя же самих делаете, едри вас лешие и домовые налево коромыслом через кривой плетень да в навозную кучу! – теряя терпение, сердилась княжна. – Чтобы снегом с гор ваши домишки не понакрывало зимой! Шевелитесь!

– Ты не гони, госпожа, – невозмутимо отвечали ей. – Поспешишь – людей насмешишь, как известно.

В общем, чем дальше шла работа – тем длиннее становились ругательства Светолики, а строительницы только уважительно качали головами и цокали языками:

– Эк ты, княжна, загибаешь!.. Забористо! Красота...

Впрочем, они и сами умели возводить многоступенчатые ругательные сооружения, переговариваясь между собой, чем пополнили словарный запас Светолики на много лет вперёд. Однажды, когда селянкам их жёны принесли обильный обед, который, как всегда, затянулся на два часа, княжна собралась было их слегка поторопить, но вдруг услышала нежный, как дыхание яблоневого цвета вешним днём, голос:

– Ты, госпожа, на моё слово не серчай: коль все обедают, то им не докучай. Ведь помаленьку трудятся они, не бьют баклуши, а ты пока вот угощенья моего откушай.

Голос принадлежал девушке с двумя корзинками, стоявшей в двух шагах от Светолики и улыбавшейся во все тридцать два крепких белых зуба. Волосы этой прелестницы, распущенные по плечам и схваченные очельем через лоб, были столь насыщенного и тёмного красно-рыжего цвета, что невольно закрадывалось подозрение: а не выдержали ли их в густом отваре луковой шелухи? Живым осенним огнём они струились до самого пояса незнакомки, чьё лицо покрывала россыпь светло-охряных веснушек, а прозрачные, бирюзово-зеленоватые глаза весело поблёскивали. Всего одна тягучая, как мёд, улыбка ягодно-красных губ – и Светолика ощутила жаркое биение в низу живота, а душу накрыл лёгкий и светлый, золотистый хмель.

– И чем же угостить меня ты пришла, красавица? – не в силах сдержать ответной улыбки, спросила она.

А девушка уже расстелила на траве чистую белую скатёрку, на которой разложила снедь из одной корзинки: калач, сладкую печёную репу, пироги с грибами и какой-то отвар в кувшинчике. Другая корзинка была полна совершенно белых ягод размером не крупнее рябины.

– Угощайся, госпожа: вся ядомь [7] моя свежа. Вот, отведай-ка калач: съешь его – помчишься вскачь! Вот и пареная репа – силам добрая укрепа. Есть в корзинке пироги – и румяны, и туги! Не с горохом да бобами, глянь-ка – с белыми грибами. А целебный мой отвар снимет у́стали угар.

Светолика зачарованно слушала складный поток её речи, дивясь напевности и доброй, приветливой и душевной глубине голоса, произносившего слова, будто заклинания... Заклинания осенних чар.

– А что за ягоды? – полюбопытствовала она, с улыбкой присаживаясь у края скатерти.

– То белоягода целебная – бодрящая она, волшебная, – убаюкивающе-ласково прожурчал ответ незнакомки.

Поддавшись очарованию девушки и погожего осеннего денька в горах, Светолика принялась с наслаждением уплетать эту простую еду, будто редкие праздничные разносолы на княжеском пиру. Рыжую незнакомку, как выяснилось, звали Лугвеной, и была она дочкой местной травницы – матери-одиночки. Она и сама в травах знала толк, и доказательством тому стало ощущение окрыляющей бодрости, заструившееся по жилам Светолики после нескольких глотков терпкого духовитого отвара. А ещё княжну охватила искрящаяся, радужно-светлая весёлость, когда она бросила в рот несколько белых ягодок. На вкус они были вполне ничего – сладковатые с выраженной кислинкой, а пахли неописуемо – щемяще, свежо, с оттенком яблочной проникновенности и земляничной солнечности. Обвела Светолика вокруг себя взглядом, и подумалось ей: что за места здесь чудесные, красками осени дивно расцвеченные и благостно озарённые нежарким солнышком! А посмотрела на девушку – чудо как хороша... Конопатая колдунья с влекущими, сочными, как малина, губками.

– А я вот, княжна, тут сижу и гадаю: с избранницей ты аль ещё холостая? – придвигаясь к Светолике и шаловливо накручивая на пальчик травинку, спросила Лугвена.

– И откуда ты только взялась на мою голову, такая смелая? – рассмеялась Светолика. И ответила, невольно подражая песенно-складной речи своей собеседницы: – Свободна я, как ветер – вольная, ношусь средь гор, как... э-э... малахольная!

– Что малахольна ты – приму легко на веру, – дерзко и насмешливо заметила Лугвена. – Живёшь в шатре, хотя кругом жилья – без счёта и без меры!

– А я волю люблю, – не обижаясь, пояснила Светолика. – Воздух, землю... Слушай, а может, этот отвар с ягодками нашим работницам дадим? А то совсем не шевелятся! Может, хоть так дело быстрее пойдёт, а? А то ведь с такой скоростью и до зимы не успеем закончить. Нельзя ли их тоже угостить?

– Нельзя? Ну отчего же? Легко мы это можем, – подмигнула девушка и, подхватив кувшин и корзинку с ягодами, прыгучей козочкой помчалась к обедающим у недостроенной стены кошкам. Снизу донёсся светлый звон её голоса: – Эй, вы, сони, эге-гей! Оживайте побыстрей! Уймись скорее, сытая икота! Нужна усердная и спорая работа! А чтоб работалось легко и дружно, отвара чарочку принять всем нужно! А белоягода чудесная прогонит лень – за это отвечаю честно я!

Развеселившись, Светолика резво сбежала по склону: с ягод ли, с отвара ли, но за спиной точно раскинулись сотканные из света крылья.

– Чего вы развалились да зеваете? Нам стену надо строить, сами знаете! – зычно крикнула она, уперев руки в бока. И со смехом тряхнула волосами: – Тьфу ты, заразилась!

Отвар разлился в чарки – по полглоточка каждой работнице, да и ягоды рыжеволоска тоже умудрилась поделить на всех без обиды. Кошки, посмеиваясь, поднимались с насиженных мест.

– Ну, коли Лугвенка пришла, не видать нам покоя, – говорили они. – От её зелий и вприсядку пойдёшь, и замертво упадёшь...

Работая вместе со всеми, Светолика полюбопытствовала у одной из кошек:

– А эта девушка... Она всегда так... э-э... разговаривает?

– Лугвенка-то? Да частенько, – был ответ. – Как блажь ей в темечко стукнет, так и начинаются... лады-склады. А может и по-простому, как все, говорить. Хорошая она девка, чудная только малость.

Огненное волшебство, привнесённое Лугвеной в строительные будни, словно ускорило течение времени, превратив его в пёстрый, весёлый клубок, которым играла рыжая кошка – осень. Светолика не задумываясь пила отвар, который девушка ежедневно приносила ей, а к белым ягодам даже пристрастилась; расшевелились как будто и работницы – вместо двух часов стали управляться с обедом за один.

А однажды, когда склоны гор укутались в серо-стальные сумерки, Лугвена неслышно, как охотящаяся куница, скользнула в шатёр к Светолике. Та в это время раздевалась, собираясь влезть в бочку с нагретой водой, чтобы помыться; днюя и ночуя на строительстве, княжна на время забыла о бане и мылась наскоро, по-полевому. Поволока сумрака придала взгляду Лугвены колдовскую пристальность, и Светолика замерла перед ней, забыв о своей наготе.

– Ты что же это... – начала она, но девичий пальчик прервал её, прижав ей губы.

Отвар мыльного корня, который княжна собиралась вылить в бочку, едва не пролился мимо... Бульк! Струя всё же попала куда нужно, направленная рукой Лугвены, а красный кушак и чёрная клетчатая юбка-понёва упали к ногам девушки. Скинув вышитую безрукавку и распустив завязки на рубашке, она просто вышагнула из одежды, тоненькая и гибкая. При виде её сосков, вызывающе торчащих кверху и чуть в стороны, у Светолики пересохло во рту.

В бочке хватило места им обеим. Сначала Лугвена растирала княжне плечи, бока и грудь липовой мочалкой, потом её мокрые руки обвили шею Светолики жарким кольцом, а чистое, пахнущее каким-то цветком дыхание обожгло ей губы. Сердце княжны бухало, как кузнечный молот, а нутро скручивалось сладострастным вихрем оттого, что их тела под водой плотно прижимались друг к другу. Усевшись верхом на чуть выставленную вперёд и согнутую в колене ногу Светолики, Лугвена начала двигаться. На походном столике рядом с бочкой стоял кувшин с отваром, и княжна, чтобы промочить безумно пересохшее горло, потянулась к нему. Не сразу ей удалось до него добраться: оседлав её колено, девушка без стыда доставляла себе удовольствие и дразнила Светолику самозабвенно полуоткрытыми ярко-малиновыми губами. Наконец скользкие пальцы княжны сомкнулись на горлышке кувшина, и она влила в себя несколько огромных глотков. На лице Лугвены отобразилось блаженство, и она замерла, а потом выдохнула и обмякла. Светолика поднесла отвар и ей, и девушка не отказалась.

Их губы слились в первом поцелуе уже на походной постели княжны. Светолика закутала нагую Лугвену в одеяло: всё-таки осенний вечер царил за пологом шатра... А земля плыла, шептала, звенела золотыми колоколами, и Светолика, окутанная исходившим от неё жаром, даже не подумала одеться – просто не чувствовала холода. Глаза девушки стали томными и хмельными, на губах блуждала, то разгораясь, то угасая, полубезумная улыбка. Лугвена была в каком-то пьяном исступлении, жарко и лихорадочно дышала, а когда руки княжны раздвинули ей колени, лишь издала грудной стон. Хмель закрутился тёмной, ярко-звёздчатой пеленой, и Светолика, безнадёжно запутавшись в ней, излила из себя жар, скопившийся под подбородком. Тело дёрнулось, словно вытянутое ударом кнута, и растаяло в звенящем забытьи.

Потом, разглядывая безмятежное лицо спящей девушки в свете лампы, княжна мучилась головной болью и думала: что же за безумие охватило их обеих? Может, отвар виноват? Череп гудел и раскалывался, словно Светолика отчаянно перебрала хмельного. Укутавшись в свой плотный шерстяной плащ, а одеяло оставив Лугвене, княжна забылась короткой и мучительной, как горячечный бред, дрёмой до рассвета.

Утром в шатёр пробрался пронизывающий холод, и княжна проснулась оттого, что прижавшаяся к ней девушка дрожала и стучала зубами.

– Ух, замёрзла-то как, – прошептала Светолика, прижимая её к себе и грея её озябшие пальцы дыханием. И усмехнулась: – Ну что, травница, одурманила меня? Что же ты такое забористое в своё зелье добавляешь, что у меня теперь голова как медный котёл?

– Синюху столистную, – пробормотала Лугвена. – Кажется, переборщила в этот раз... Боги, что я натворила! Зачем я снова выпила!

И, скинув с себя одеяло, она начала лихорадочно одеваться, а Светолика, озадаченно ероша всклокоченную со сна золотистую гриву волос, пыталась понять, что сейчас творилось в душе девушки. Та была похожа на человека, чьи сказочные ожидания только что лоб в лоб столкнулись с жестокой действительностью.

– Лугвена... Ты чего? – только и решилась спросить Светолика, попытавшись поймать рыжеволоску за кушак.

– Ничего, – неожиданно неприветливо огрызнулась та. – Не ищи меня и не жди, я не приду больше.

– Вот так поворот, – нахмурилась княжна. Вдруг её осенило: – Постой, что значит «снова выпила»? Ты хочешь сказать, что... сама увлекаешься своими зельями? Так вот почему ты так разговариваешь! А сейчас тебя отпустило, и ты говоришь обычно, без этих твоих...

Лицо Лугвены болезненно скривилось. Выдернув конец своего кушака у Светолики, она выскользнула из шатра.

Оставшись одна, княжна долго сидела, стиснув больную голову руками. Из кувшина она вытряхнула себе в рот только одну капельку отвара... А пересохшее горло требовало влаги – Светолика выпила бы сейчас целую реку.

Больше Лугвена не появлялась на стройке, но и без её зелья работа спорилась. В воздухе всё крепчал дух предзимья, и кошки-строительницы поторапливались – Светолике не приходилось даже понукать их. Перестав принимать отвар и есть ягоды, княжна ощутила всей душой холод прозрения, пелена дурмана упала с глаз, но вместе с тем мир вдруг изрядно потерял краски. Под сердцем скреблась дождливая тоска по огневолосой и веснушчатой, странно разговаривающей девушке, и княжна, не выдержав, перенеслась к ней сквозь проход. Туда, где бы та сейчас ни находилась...

Проход привёл её к стоявшему на отшибе невзрачному домику, окружённому небольшим огородом. Опустевшие после сбора урожая грядки смотрелись тоскливо, во дворе меж столбов зябко колыхалось на верёвке бельё... Толкнув дверь, Светолика попала в довольно бедное, пропахшее травами и снадобьями жилище с мутными оконцами, пропускавшими мало света. Услышав наверху голоса, она поднялась по лестнице и вошла в горницу, увешанную по стенам вениками душистых трав.

Там за столом сидели трое: улыбающаяся Лугвена, её мать и, как ни странно, советница Солнцеслава. Мать девушки, крепкая и дородная, сильная телом женщина с хищновато-хитрыми и цепкими, рысьими глазами, не носила «замужнего» головного убора – её тёмно-русая коса без единого седого волоска спускалась ей на пышную, вольно дышащую грудь, а лоб украшало простое плетёное очелье-тесьма. Принаряженная и слегка нарумяненная Лугвена, увидев Светолику, перестала улыбаться и потупилась, а Солнцеслава поднялась со своего места.

– Здравствуй, госпожа... Не меня ли ты ищешь?

– Да нет, я за травкой целебной зашла, – хмыкнула княжна. – А тут ты.

Вышла заминка, которую, словно запутанный донельзя узел, разрубил грудной голос травницы:

– В счастливый миг ты пришла, дорогая гостья. Я-то вот век свой девкой прожила, дочку без супруги вырастила, а ей повезло больше, чем мне: госпожа знатная к ней посваталась, хочет её в жёны взять.

– Вот оно что, – пробормотала Светолика. – Что ж, поздравляю.

И стремглав выскочила из дома в проход.

Стену над Беловьюжным достроили в срок. В последний день осени сыграли свадьбу Солнцеславы с Лугвеной, и как раз на следующее утро на землю лёг первый снежок – успели до ухода Лалады на зиму.

А ровно через семь месяцев после свадьбы Лугвена родила дочку. Никто на эти сроки не обратил внимания: мало ли, может быть, супруги ещё до бракосочетания умудрились «набедокурить»... Солнцеслава с обретением молодой жены преобразилась: ледяная корочка угрюмости в её глазах растаяла, а в дочурке она души не чаяла и взялась сама выкармливать, чтобы из неё выросла женщина-кошка. Светолика увидела ребёнка через полгода, будучи в гостях у своей советницы. Глаза у малышки были не зеленовато-бирюзовые, как у Лугвены, и не желтовато-янтарные, как у другой родительницы, а цвета голубого горного хрусталя... Светолика словно в зеркало глянула.

Больше никаких девиц, решила она про себя. С каждой из них на её сердце оставалась новая трещинка, а ведь оно не каменное – может когда-нибудь и разбиться окончательно. Всю свою нежность Светолика отдавала Зденке, которая всё знала, всё видела, но не говорила ни слова упрёка. Кроткий свет её глаз, мудрых и прозорливых, как у Нэи, никогда не переставал сиять, даже когда чувственное затишье, воцарившееся в сердце Светолики, было потревожено Дарёной. В день, когда кареглазая певица забралась в черешневый сад, а потом была приглашена Светоликой на прогулку по её заряславским владениям, Зденка укрылась в своих покоях, и молодая супруга Млады её не увидела, но вечером княжна сама пришла к названной сестре. Та полулежала на подушках, снова и снова прослушивая хрустальный перезвон нового «изобретения» Светолики, выловленного ею в Реке Времён, – музыкальной шкатулки, под крышкой которой две игрушечные заводные фигурки угловато и неуклюже исполняли танец.

– Нет, козочка... Не думаешь же ты, что мне нужна чужая жена, да ещё и беременная? – вздохнула княжна, присаживаясь рядом и пытаясь поймать взгляд Зденки. – Ей ягод захотелось, а женщину с плодом во чреве из сада гнать грех, вот я её и угостила...

– Тебе не в чем передо мною оправдываться, – вскинув на Светолику взгляд из-под грустно поникших ресниц, улыбнулась Зденка. – Ты не можешь жить без занозы в сердце, твой взгляд тускнеет, когда в нём нет никакой зазнобы. Чувства для тебя всё равно что дрова для огня или путеводная звезда для мореплавателя... Все эти девушки, какими бы мимолётными ни были твои встречи с ними, – твои вдохновительницы.

– Ты – моя величайшая вдохновительница, – завладевая пальцами Зденки и держа их бережно, как сияющее сокровище, молвила Светолика. – И моя совесть.

* * *

Окунув голову в ведро с холодной водой, Светолика зарычала, по-звериному встряхнулась и окропила всё вокруг себя тучей сверкающих на солнце брызг. Заслонившись рукой, Зденка засмеялась:

– В чьём хлебосольном доме тебя угораздило так набраться-то? И Будина с Истомой туда же... Эх вы, гуляки!

Сад томно вздыхал, солнце путалось в листве, ветерок приятно обдувал лоб княжны, пробирался под рубашку и гладил её взмокшие лопатки. Искупаться бы сейчас, смыть пот... Недолго думая, Светолика окатила себя из ведра.

– Что ж ты делаешь-то, сестрица... Ну вот, вся вымокла до нитки, – обеспокоилась Зденка.

Стоя в мокрой одежде, Светолика рассмеялась.

– Принесёшь мне переодеться и опохмелиться – скажу, где мы гуляли.

– Да какое мне дело, где вы бражничали, – фыркнула Зденка.

– Сама ж спрашивала, «в каком хлебосольном доме», – осклабилась в улыбке наследница престола.

Зденка поворчала, но сухую одежду и кружку крепкого полынного пива она княжне всё же принесла. Светолика сперва обсохла голышом на солнышке, валяясь на траве и потягивая пиво, а после, одевшись, сжала руки Зденки в своих и вздохнула.

– Даже не знаю, как сказать... Испытывала я парящее крыло и упала на яблоню в саду. А у хозяйки того сада есть дочка, Горинкой её зовут. Увидела она меня и в обморок упала... Похоже, козочка моя, на сей раз мне не отвертеться – придётся свадьбу играть.

Светолика рассказывала полушутливо, но в глазах Зденки не промелькнуло даже тени улыбки – они смотрели на княжну пытливо и серьёзно.

– А в твоём сердце что-то дрогнуло? Зажглась искорка? – спросила она. – Какие-то предчувствия были? Знаки?

Светолика пожала плечами.

– Да как-то... не припомню ничего особенного. Но девушка чудо как хороша! Может, ну их к лешему, эти знаки? Ну, может, я просто неспособна их видеть? У неё-то обморок ведь был – и ладно. Значит, всё правильно.

– Знаешь, что? Пригласи-ка всё семейство к нам в гости, – сказала Зденка, задумчиво щурясь вдаль. – Выбери удобный миг и мысленно позови эту девушку, стоя у неё за спиной. Коли обернётся – значит, её душа тебя чувствует, тогда – твоя она избранница.

Задумано – сделано. На следующий день Светолика устроила праздничный обед в честь Горинки и её родных; чтобы легче переваривалось обильное угощение, она пригласила всех на прогулку в сад. Увидев янтарно-жёлтую, просвечивающую на солнце черешню на ветках, Горинка радостно обернулась к Светолике и спросила:

– Ой, можно? Я такой никогда не пробовала...

– Конечно, милая, угощайся, – улыбнулась княжна.

Девушка принялась рвать сочные черешенки и отправлять в рот, а Светолика, следуя совету Зденки, мысленно окликнула её всей душой по имени. «Горинка!» – полетел от сердца к сердцу неслышный зов, но обломал крылья, уткнувшись меж лопаток юной смуглянки. Та продолжала увлечённо есть птичью вишню, но через некоторое время, словно почувствовав спиной взгляд, всё же неуверенно оглянулась и одарила княжну детски-светлой, робкой улыбкой.

«Сработало или нет?» – гадала Светолика.

Вроде оглянулась... Но услышала ли?

________________________

            Комментарий к 2. Княжна-изобретательница и две смуглянки

6 локоть – примерно 45,5-47,5 см

7 ядомь (диалектн. устар.) – еда, снедь

       
========== 3. Бешеная. Острие иглы ==========

        Ветер бросал сетку ряби на холодную водную гладь, тревожно колыхал тёмные верхушки елей. Налетая могучими порывами на каменную грудь обрыва, он пытался сдуть прижавшуюся к скале человеческую фигуру.

Нащупав ногами маленький выступ, Северга почувствовала себя увереннее: вечно держаться на одной левой руке даже при всей её силе и выносливости она не смогла бы. Леденящий миг падения отодвинулся, и грудь задышала свободнее, хотя крючковатые когти страшной боли драли её правую руку. Игла сломалась, и кончик засел внутри. Он жёг побледневшую плоть так, словно палач-изувер загонял Северге под кожу раскалённые спицы. Сквозь оскаленные от страдания и напряжения зубы прорвался рык... Чёрной крылатой тварью устремилось в небо проклятие, чтобы догнать и пасть на голову Жданы.

– Дым! – хрипло крикнула Северга.

Ни топота копыт, ни ржания.

Видимо, засевший в руке обломок белогорской иглы был виной тому, что Северге не удавалось воспользоваться помощью хмари. Женщина-оборотень давно бы выбралась, придав ей вид ступенек, но белогорская волшба, струясь по её жилам, сказывалась на её способностях плачевным образом: то, что раньше казалось простым и естественным, как дыхание, стало вдруг недоступным. И, что хуже всего, этот белогорский яд лишал её сил, которые словно вытекали из неё, как из дырявой бочки, а это означало, что висеть ей осталось недолго. Острые камни внизу злорадно ожидали этого мига, готовясь сокрушить кости Северги, а холодная вода раскрывала свои усыпляющие смертельным сном объятия. Кто знает – быть может, из-за проклятого обломка у неё и раны больше не смогут заживать так же быстро, как раньше? Если бы не он, падение с высоты не стало бы для неё большой бедой, а теперь... Теперь ей оставалось только считать вдохи, ловить каждый миг бытия и молить свою левую руку подержаться ещё чуть-чуть. На поясе у Северги висела свёрнутая верёвка. Будь Дым здесь, она набросила бы петлю на могучую шею коня, и верный друг вытянул бы её. Увы, даже эта предусмотрительность и запасливость оказалась бесполезной. Ни коня, ни возможности шевельнуть свободной рукой...

Какое-то движение наверху заставило её прищуриться и всмотреться. Студёный ветер выдувал из её глаз слёзы, и сквозь их пелену Северга разглядела всклокоченную соломенно-русую мальчишескую голову, склонившуюся над краем обрыва. Чумазое веснушчатое личико, большие и странно спокойные, как у незрячего, глаза... Северга узнала паренька из деревни, которую она сожгла – сына знахарки, пострадавшей от копыт Дыма. Имя вертелось в голове юрким зайчишкой и ускользало.

– Что, пришёл поглядеть, как я упаду? – От жгучей, злобной горечи у Северги даже пересохли губы. – Ну, радуйся...

С обрыва донёсся голос мальчика:

– Я могу на время взять себе твою боль. Тогда ты сможешь бросить сюда свою верёвку и выбраться по ней.

Это было выше понимания Северги. Она ждала чего угодно – злорадства, мести, но только не помощи. Или... Ядовитым паучком на сердце шелохнулась догадка: неспроста всё это. Должен быть какой-то подвох.

Ладно. Даже если тут что-то нечисто, она потом с этим разберётся, а сейчас надо выкарабкиваться отсюда.

– Будь добр, сделай это, славный мальчик! – стараясь придать своему голосу как можно больше приветливости, крикнула Северга.

Ветер всё так же свистел и трепал кончик её косы, гнал стадо серых туч в небе, по поверхности воды бежала тошнотворная рябь волн – ничего не изменилось, кроме одного: голодное чудовище боли прекратило глодать руку Северги. Звенящая лёгкость ошеломила её на миг, и Северга, наслаждаясь ею, вслушивалась в свои ощущения. Чудо! Она пошевелила пальцами: рука чувствовалась словно слегка онемевшей, но повиновалась вполне сносно. Не теряя больше драгоценных мгновений, Северга нащупала верёвку и приготовилась бросать.

– Эй, парень! Привяжи конец к ближайшему дереву, – крикнула она вверх. – Да покрепче!

Добросить верёвку до края обрыва получилось не с первого раза: несмотря на отсутствие боли, рука двигалась с трудом, словно сквозь тесто, а не воздух. Преодолев деревянную неподатливость суставов и размахнувшись, Северга чуть не потеряла опору под ногами – вниз полетела каменная крошка, а измученная и усталая левая рука, цеплявшаяся за древесный корень, едва не разжалась. Моток взлетел, разворачиваясь в воздухе, и – о счастье! – упал на твёрдую землю где-то там, за пределами видимости Северги. Шорох шагов... Мальчишка взял верёвку и, вероятно, принялся привязывать её к дереву.

– Готово, – простонал он, склонившись над обрывом снова. В его голосе скрежетнуло страдание: похоже, он и впрямь взял себе боль Северги.

Навья подёргала за верёвку, проверяя прочность узла. Кажется, крепко. Трупно-бледная, с мертвенной фиолетовой сеткой жил, правая рука была значительно слабее левой, да и та устала держать её на отвесной каменной стене. В общем, обе руки испытывали не самые лучшие свои времена, но желание выбраться подставляло Северге невидимое плечо помощи. Скрежеща зубами от натуги и упираясь ногами в бугристые каменные складки, женщина-оборотень принялась подтягивать своё тело вверх.

До неё донёсся стон: должно быть, паренёк там корчился от боли.

– Потерпи, малец, – пропыхтела Северга. – Потерпи ещё, пока я выберусь...

Её тело не досталось на растерзание речным камням, вода не утянула её на дно: одна нога Северги в окованном сталью сапоге, звякнув шпорой, ступила на буреющую осеннюю траву, за нею последовала вторая, а рука в следующий миг стиснула горло мальчишки.

– Говори, гадёныш, что ты задумал? – приподняв его над землёй, прошипела женщина-оборотень. – Зачем ты мне помог?

Светлые и незряче-спокойные глаза не отразили и тени испуга, а боль запела спущенной тетивой и вернулась в тело Северги в полной мере. Прожорливый зверь вонзил ядовитые зубы в руку, и Северга, выпустив мальчишку, со стоном осела наземь. Колени упёрлись в траву, коса чёрной змеёй соскользнула со спины, и стальной шипованный накосник, служивший в бою чем-то вроде кистеня, больно ударил Севергу по пальцам. Она завидовала ногам мальчишки, так уверенно упиравшимся в землю, и его лохматой голове, подпиравшей собою серое небо; ей оставалось только дивиться прохладной осенней невозмутимости его глаз, в которых ей ещё мерещился колкий отблеск пожара. «Боско», – малиновым угольком обожгло Севергу его имя.

Содержимое желудка исторглось из неё мерзко-тепловатой, розовой струёй. Утробно икая и роняя с губ кислую слюну, женщина-оборотень прохрипела:

– Что тебе от меня нужно? Мой конь ударил твою мать, я сожгла твою деревню... Зачем тебе спасать меня?

Боско молчал, глядя на Севергу сверху вниз с этим своим чудаковатым спокойствием, так бесившим её.

– Ты – дурак? – рыкнула она. – Что уставился? Отвечай!

Но в том ли она была положении, чтобы требовать ответов? Она скрючилась в три погибели на траве, а Боско стоял прямо. Он не испытывал никакой боли, а она была отравлена белогорской дрянью и даже не могла впустить себе в ранку на ладони спасительную хмарь: та просто не приходила на её зов.

– Пойдём, я провожу тебя в дом, где тебе помогут, – сказал наконец мальчик.

– Так я тебе и поверила... – Севергу снова мучительно вывернуло, но блевать было уже нечем.

Пропитанный вонью смерти и гари плащ был расстелен на земле. Светлым, сладким пятном в этой смеси сиял запах Жданы: она лежала здесь, такая мягкая и податливая внешне, но затаившая несгибаемый стержень внутри. Такой ли уж несгибаемый? Испытать бы его на ломкость, узнать бы, из чего он сделан... Покорить эту женщину, прогнуть под себя, владеть ею, входить в неё, терзать и кусать, зализывать и зацеловывать раны, а потом снова мучить, пока этот непокорный колючий блеск в глазах не сменится мягкой, тусклой тенью подчинения. Хлестать плетью, чтобы белая кожа покрывалась алыми полосами; обвешивать драгоценностями и укутывать нарядами только для того, чтобы потом сорвать всё зубами и унижать в жестоких играх снова и снова, наслаждаясь властью...

Она ползла по следам своего коня, который не откликался на зов. Дым всегда прибегал, стоило только свистнуть; это горькое молчание ельника дышало скорбью, и Северга уже не чаяла найти коня живым. Пелена боли застилала мир, правая рука заледенела, скрючилась и походила на жуткую конечность мертвеца. Перекинуться в зверя не получалось, хмарь шарахалась от неё в стороны, а вместо крови по жилам текло расплавленное железо.

Наткнувшись на кучку праха, на которой покоилась сбруя и шлем Дыма, Северга застыла. Пальцы вцепились в траву, нутро скрутило жгутом, а с языка закапала жёлчь. Запах женщины-кошки огрел её вдоль спины, как кнут, а след белогорского оружия звенел в пространстве, впиваясь в душу злым жалом.

Догнать, вспороть горло проклятой кошке и напиться её тёплой крови. Освежевать, снять кожу и повесить её дома на стене, а кишки очистить и набить мелко нарубленным мясом. А из мозгов сделать жаркое – Темань любит жареные мозги, ей понравится.

Нет, уже не догнать: слишком ослабели ноги, слишком много в крови желчи, слишком горько и сухо во рту. Пальцы побелели, покрытые прахом Дыма, словно мукой, а боль завоёвывала новые лоскутки её плоти, прорастая в них сетью-грибницей. Холод сумерек крался между стволами...

– Коня твоего уже не вернёшь. И дядьку Вечелю тоже. И всех, кого ты порубила. Но свою жизнь ты ещё можешь спасти, если пойдёшь со мной.

Боско вырос перед ней, как гриб, и суд его прозрачных глаз с чёрными зрачками, из которых сочился колдовской холод, придавил Севергу, как червя. Кто были все эти люди, о которых он говорил? Букашки, расплющив которых, она даже не заметила бы этого... раньше. А сейчас её грызли сотни маленьких пастей, и она завертелась, словно её поджаривали на сковородке. Пытаясь стряхнуть с себя всех этих тварей, она выла, и слёзы на её лице мешались со слюной, кровью и жёлчью, а перед ней тянулась вереница всех, кого она убила за свою жизнь. В тусклых и тёмных глазницах мертвецов зияла пустота, а застывшие в холодец раны алели разинутыми пастями, норовившими сожрать её душу по кусочкам. Раны-рты присасывались к ней, пили её силы, и Северга в изнеможении рухнула на землю. Её сопротивление захлёбывалось.

– Хватит... Убери своих чудовищ, – хрипела она, пытаясь поймать мальчишку за ногу. – Они жрут мой рассудок... Не насылай их больше на меня!

Лицо мальчика, светлое и недетски-величавое, склонилось над ней.

– Я здесь ни при чём. Это ТВОИ чудовища.

– Что это? ЧТО? Что со мной? – Вывернутое наружу нутро Северги опаливало пламя, на раны лился рассол, сердце пронзали сотни раскалённых спиц.

– Это урок. Возможно, последний в твоей жизни, но тебе придётся через него пройти.

Вместо леса – потолок и увешанные вениками трав стены, за оконцем – ночь, под спиной – перина; колышущийся свет лучины и лица двух женщин, одно из которых было знакомо Северге. Малина, знахарка... Живёхонька и, кажется, даже невредима, а ведь копыто Дыма пробило ей череп, это Северга видела своими глазами. Потом тело лежало, прикрытое какой-то рогожей, а затем оттуда выскользнула чёрная кошка.

– Ты же сама сказала, что ведьму не так-то просто убить. – Полные, чувственные губы женщины сложились в усмешку. – Ты права. Это я, Малина, а это – моя сестра Вратена. Ты в её доме, в Лиходеевке. А Змеинолесское почти цело: Дубрава с Боско огонь уняли. Только пять дворов там и успело сгореть дотла, а у остальных лишь крыши да сараи пострадали. Ничего, отстроятся.

Черты лица Вратены были грубее и мясистее, да и выглядела она старше, но точно такой же ведьминский огонёк тлел в глубине её зрачков. Как Северга сюда попала? Время дороги словно проглотила чёрная пустота из глазниц мертвецов; ещё несколько мгновений назад женщина-оборотень корчилась в ельнике на месте гибели Дыма, и вот – уже без доспехов, в одной рубашке, лежала в тёплой постели в чужом доме, наполненном запахом снадобий и трав.

– Испей-ко. – Сестра Малины поднесла к губам Северги чашку, полную кроваво-красной кашицы. – Клюква с мёдом.

Кисло-сладкая ночь царапала и согревала горло, подмигивая огоньком лучины, а тёплые ладони Малины щекотно завладели посиневшей мертвенной правой рукой Северги. Палец скользил по линиям, словно играя в «сороку-ворону». Большая мягкая грудь с крупными бусами, молочно-медовая вязкость голоса, а в глазах – пляшущие огненные человечки.

– Кончик иглы маленький слишком, глазу не разглядеть. Ушёл он глубоко в твоё тело и движется к сердцу. Как только достигнет – оно остановится.

– Сколько мне осталось? – прохрипела Северга.

– Никто не знает. Может, седмица, а может, и год. Как долго будет блуждать обломок в тебе – этого ни я не могу предречь, ни сестрица. Мы только дурманным зельем боль твою можем уменьшить – вот и всё, чем мы тебе способны помочь.

От завораживающей ласки рук Малины Севергу клонило в сон, и даже известие о надвигающейся гибели прозвучало как сквозь толстую шерстяную кудель. Похоже, зелье уже делало своё дело, струясь в крови Северги: из всех ощущений в руке остался только холод и онемение, а боль ушла за мутную пелену прошлого. Тело было погружено в обволакивающую беспомощность – о том, чтобы встать с постели, надеть доспехи и двинуться вперёд, не могло быть и речи.

Куда лежал её путь? Следом за Жданой, разумеется: иного пути Северга не видела. Только эта мучительная тропинка и осталась перед нею, а все остальные дороги словно кто-то отсёк невидимым мечом и погрузил во тьму. За плечом стояло, дыша холодом, невесть откуда взявшееся знание: не увидеть ей больше родную сумрачную Навь, последние шаги по земле и последние вдохи предстояло ей сделать здесь.

* * *

Глаза Северги впервые увидели свет Макши в семье женщины-зодчего, что уже само по себе было редкостью: мало кто из этих мастеров связывал себя брачными узами. Вóромь была уже в зрелом возрасте и оставила половину души в своих творениях, когда на её пути встретился Бáрох, бывший наложник Владычицы Дамрад. Всех своих отставных любимчиков Великая Госпожа пристраивала, ни одного не бросала на произвол судьбы; вызвав Воромь к себе, Дамрад сказала:

– Сестра! (Воромь приходилась ей очень дальней родственницей, но степень этого родства была слишком неудобопроизносимой, и Владычица использовала это короткое и обобщённое слово). Меня печалит твоё одиночество, и я считаю, что твой род достоин того, чтобы быть продолженным. Прошу, не откажись взглянуть на одного славного паренька, который и согрел бы твоё ложе, и стал бы отцом для твоего потомства.

– Госпожа, тебе прекрасно известно, что всю себя я отдаю возведению построек, и на семейную жизнь меня уже не хватит, – с почтительным поклоном молвила Воромь. – Дворцы и дома, построенные мною, и есть моё потомство, в каждом из них – частичка моей души.

От одного изгиба брови Дамрад холодок заструился по её жилам: когда правительница говорила «прошу, не откажись», это было равнозначно приказу. Хлопок в ладоши отозвался под сводами величественного тронного зала хлёстким эхом, и с последним его отзвуком пред ясны очи Владычицы явился этот «славный паренёк» – а точнее, великолепный самец с чёрной как смоль гривой до пояса. Его мускулистое туловище блестело от благовонного масла, ухоженные когти были подрезаны, а обтягивающие кожаные штаны выгодно подчёркивали все достоинства телосложения.

– Повернись, Барох, – приказала Дамрад и шлёпнула по подтянутой, упругой заднице «славного паренька», подмигнув Вороми – дескать, не пропадать же такому добру! – Ну как, хорош мерзавец? Детки от него красивые будут – ты только посмотри, какая стать! А личико! – С этими словами Дамрад взяла Бароха за подбородок и стиснула так, что его и без того пухлые губы сжались пышным бантиком. – Ты мой сладенький!

«Сладенький» только хлопал пушистыми чёрными ресницами, позволяя госпоже мять и тискать своё лицо, щипать себя за щёки и шлёпать по всем выступающим частям тела. Одной из этих частей, весомо бугрившейся в штанах, Дамрад коснулась с особым трепетом.

– Вот оно, вместилище драгоценного семени!

Почему она решила отделаться от этого во всех отношениях прекрасного наложника, отборнейшего самца? Ни для кого не была тайной страсть Владычицы Дамрад ко всему новому; очевидно, Барох ей просто наскучил, и она взяла на его место другого, а ему дала отставку. Но не в её правилах было выбрасывать своих мужчин на обочину жизни, как изношенные тряпки – всем им она обеспечивала безбедное существование.

– Покрутись ещё, золотце, покажись твоей будущей супруге во всей красе, – сказала Дамрад Бароху.

Снова звонкий хлопок в ладоши – и зазвучала музыка, под которую черноволосый оборотень принялся изящно и соблазнительно двигаться, играя мускулами и извиваясь со змеиной гибкостью. Он прошёлся колесом, встал на руки и широко развёл в стороны ноги, как бы прося обратить внимание на его основное достоинство. Сильное, выносливое, красивое тело работало и блестело в танце, переполненное жизненными соками, а Дамрад уже деловитым тоном сообщила Вороми:

– Приданое за ним я даю приличное – три сундука золота, так что ты не думай, будто я навязываю его тебе, как обузу. Вдобавок к этому я обеспечу тебя заказами до конца твоей жизни, так что тебе больше не придётся искать их самой. Это будет не мелочь какая-нибудь, а заказы, достойные твоего дарования. Как тебе такое деловое предложение?

Да, Дамрад знала, каких струнок в душе Вороми следовало касаться. Каждый зодчий был свободным художником и сам искал, куда вложить свою душу и способности; изредка попадалось что-то действительно стоящее, но намного чаще приходилось браться за заказы только ради заработка. Платили зодчим, к слову, прилично – не так много, чтобы делать их сказочными богачами, но достаточно, чтобы они не бедствовали. Независимо от того, дворец строила Воромь или конюшню, душу она вкладывала в любую из своих работ добросовестно... Но, конечно, гораздо приятнее было бы сосредоточиться на дворцах.

– Отказаться, я так понимаю, у меня права нет? – Впрочем, ответ Воромь уже предугадывала, а поинтересовалась только порядка ради.

– В случае твоего отказа, боюсь, наши отношения могут испортиться, – с многозначительным, недобро-ледяным звоном в голосе проговорила Дамрад. – А ты, я полагаю, знаешь, что со мной лучше дружить, чем враждовать. Мне ничего не стоит сделать так, чтобы заказы сыпались на тебя в изобилии, но с такой же лёгкостью я могу устроить и обратное. И тогда... Сама понимаешь. Впрочем, не будем о грустном. – Правительница приподняла уголки губ в усмешке, но глаза её оставались холодно-пронзительными, как зимний ветер. – Что ты с ним будешь делать – это уже меня не касается. Можешь даже не делить с ним ложе, если не хочешь – дело твоё. Я знаю, как важна для тебя твоя работа, но многого от тебя я и не требую: мне нужно лишь, чтоб парень был пристроен в надёжные руки, чтобы был сыт и одет. Просто возьми его себе.

Барох присутствовал при разговоре с изящно-усталым равнодушием, как будто его нисколько не коробило отношение к себе, как к живому товару: купит его эта надменная госпожа с красивым, но замкнутым и задумчиво-отрешённым лицом – хорошо, а нет – не беда, другая найдётся.

– Твоё слово – закон, Великая Госпожа, – вздохнув, поклонилась Воромь. – Мужчины, конечно, мало занимают меня, приверженность к семейным ценностям – тоже не одно из моих главных качеств, но твоя воля для меня священна. Благодарю тебя, Госпожа, за внимание ко мне и участие в моей судьбе.

– Ну, вот и славно, – потирая руки, заключила Дамрад. По мановению её когтистого пальца музыка смолкла. – Барох, поди сюда, выкажи почтение к своей будущей супруге!

Красавец-оборотень преклонил перед озадаченной и смущённой Воромью колени и поцеловал ей руку. Прикосновение его мягких губ не то чтобы взволновало её, но вызвало в её душе доселе неизвестные чувства. Её рукам, привыкшим ласкать и одухотворять холодный камень, было странно ощущать касание чего-то тёплого, живого, податливого.

– Милый мой, хочу тебя предупредить, – молвила она, – работа для меня всегда будет на первом месте. Ревновать меня к моему делу бесполезно, тебе придётся с этим смириться.

– Как тебе будет угодно, госпожа, – ответил Барох.

Нельзя сказать, что бархатная хрипотца его голоса возбуждала и трогала душу Вороми; холодное эхо мраморных стен ласкало ей слух намного больше, но... Случилось то, что случилось. Прежде Воромь и не помышляла о том, что когда-нибудь наденет вышитый золотом чёрный свадебный наряд и сверкающие сапоги, а её прямые от природы белокурые волосы уложат в украшенную перьями торжественную причёску в виде сложной корзины локонов; не думала она, что однажды в храме Маруши жрица объявит её супругой этого «славного паренька», но это произошло.

Супружеский долг? К своему уже зрелому возрасту Воромь оставалась девственной, потому как знала: плотские отношения будут отнимать часть её сил у работы. По этой причине она пустила Бароха на своё ложе неохотно, и это затаённое раздражение помешало ей получить удовольствие. Было немного больно, но на её гладком, не тронутом временем и страстями лице ничто не дрогнуло. Лаская пальцами её щёки, супруг шептал:

– Ты прекрасна, моя госпожа...

О своей внешности Воромь не задумывалась, все её помыслы были отданы работе. Она привыкла оценивать лишь красоту строений, степень их света и одухотворённости, а к красоте живых существ была в целом равнодушна. То есть, здоровых, соразмерно сложенных сородичей с правильными чертами лица она, конечно, отличала от выглядящих посредственно – в своём роде они могли считаться красивыми, но особого отклика в её душе это не вызывало.

В первое время Воромь противилась зачатию. Её нежелание отвлекаться на рождение и воспитание ребёнка способствовало выделению внутренних соков, убивавших семя супруга; любая жительница Нави могла таким образом предотвращать беременность, но злоупотреблять такой возможностью не следовало: каждой женщине предписывалось продолжить свой род хотя бы один раз в жизни. Воромь была законопослушной и чтила обычаи; не хотелось ей также и того, чтобы муж чувствовал себя бесполезным и ненужным, а потому попробовала перебороть в себе сопротивление деторождению. Она старалась внушить себе, что ребёнок – это такое же произведение искусства, как все воздвигнутые ею постройки, на создание которого требуется время и силы, и это сработало. На третьем году семейной жизни Воромь ощутила в себе зарождение нового существа.

Впрочем, беременность отнюдь не порадовала её. Это состояние Воромь нашла крайне неприятным и неудобным, оно снижало её творческие способности и мешало работать – некое подобие болезни, которую приходилось не лечить, а терпеть. Старшая сестра Вугуда предостерегала её от работы во время вынашивания ребёнка, но Воромь не могла ни дня без своего дела.

В то время как жена вкалывала и, даже будучи беременной, горела душой на работе в буквальном смысле этого выражения, Барох ничем особенным не занимался. Единственной своей обязанностью он считал ублажение госпожи в постели и услаждение её взора танцем, а всё остальное время предавался праздности. Ежемесячно ему выдавалась сумма денег, которую он волен был потратить как угодно, а основная часть средств супруги находилась под охраной живого дома. На двери каморки, где хранились деньги, даже не висело замка: дом, одушевлённый своим зодчим, не позволял её открывать никому, кроме хозяйки. Как ни старался Барох взломать заветную дверь, ничего не выходило.

Роды застигли Воромь на работе, и ложем ей стали холодные каменные плиты строящегося дома. Повитуха, которую к ней срочно вызвали, сказала, что переносить роженицу нельзя; сквозь стиснутые от боли зубы Воромь велела продолжать строительные работы и не обращать на неё внимания, и никто не посмел её ослушаться. Единственное, что она потребовала себе – это толстый соломенный тюфяк, который впитал бы кровь. Белоснежный облицовочный мрамор не следовало пачкать ни одной капелькой.

Роды были быстрыми: она «отстрелялась» всего за два часа. Ещё не отошёл послед, а Воромь уже норовила встать и продолжить работу; изумлённая повитуха её остановила:

– Госпожа, ты с ума сошла? Куда ты рвёшься? Какая из тебя работница сегодня? Как только всё, что положено, отойдёт, изволь домой – отдыхать! Самое главное сейчас для тебя – твоё дитя!

Она впервые видела мать, которая даже не поинтересовалась, кого произвела на свет – мальчика или девочку.

Впрочем, Воромь не могли остановить никакие увещевания – едва почувствовав себя способной встать, она сделала это. Рабочая одежда была испачкана кровью, и она надела ту, в которой прибыла из дома. К её досаде, повитуха оказалась права: вскоре Воромь накрыл жужжащий купол дурноты, а в себя она пришла на руках у рабочих.

– И правда: шла б ты, госпожа, домой, – сказал один из строителей. – Вон, дочка твоя кричит – должно быть, кушать просит...

Как всё это было не к месту и не ко времени! Но уж если Воромь бралась за что-то, то всегда доводила до конца – даже нелюбимые вещи, которые она строила без вдохновения. Она всегда делала всё на совесть, вот и сейчас эта совесть не позволила ей бросить новорождённую голодной. Так странно: вот этот красный пищащий комочек – её произведение? Это совсем не походило на её обычных «детей» – величественные сияющие здания, полные души и света. Есть ли в этом кричащем кусочке плоти душа?

В тот день ей пришлось пораньше вернуться домой. Что там творилось! Шум, гам, музыка, вопли... Залитые вином скатерти, разбросанные по полу объедки. Барох пригласил в гости кучу своих приятелей и веселился вовсю, полагая, что жена, как обычно, придёт далеко за полночь, и они успеют к этому времени закруглиться. Воромь не запрещала ему звать гостей, но при условии, что к её приходу должна воцариться тишина, необходимая ей для восстановления сил. Шатаясь и икая, пьяный супруг вытаращил глаза на попискивающий свёрток у Вороми на руках.

– А... госпожа, ты это... Я думал, ты... Ты что-то рановато сегодня!

В это время парочка таких же нетрезвых приятелей Бароха, повисая друг на друге, врезалась ему в спину и разразилась дурацким ржанием.

0

11

– Ой... жёнушка явилась – не запылилась, гы-гы-гы!

А Барох всё никак не мог оправиться от изумления. Икая после каждого слова и показывая пальцем на малышку, он спросил:

– А... это... кто?

– Наша дочь, дуралей, – холодно ответила Воромь. И, поморщившись с презрительным раздражением, приказала: – Так, сворачивай весь этот балаган. Чтоб сей же час духу их здесь не было! И мне, и ребёнку нужен покой.

Раздухарившиеся приятели, недовольные непредвиденно скорым окончанием вечеринки, не сразу подчинились. Щелчок пальцев рассерженной хозяйки дома – и пол покоев, где происходило веселье, распахнулся, как крышка погреба. Вся развесёлая шайка-лейка вместе со столами, грязной посудой и раскиданными объедками провалилась вниз, и устройство для выдворения назойливых гостей вышвырнуло их за пределы дома. Столы, покрытые чистыми скатертями, вернулись на свои места, и в доме воцарилась звенящая, сладкая тишина, которой Воромь так жаждала после нелёгкого трудового дня, осложнённого ещё и родами. Уложив дочку в колыбельку в заранее подготовленной детской, она обратилась к дому:

– Если ей что-то понадобится, дай мне знать. Я – спать.

«Да, госпожа, – отозвался голос в её голове. – Твоя постель уже готова, вода в купели согрета для омовения».

Не рассчитывая на помощь обормота-мужа, она наняла для дочери няню. Кушала малышка всего два раза в день, но обильно, а между кормлениями спала, и Воромь продолжала быть верной своему призванию, почти не отвлекаясь на родительские обязанности.

«Больше никаких детей», – решила она для себя.

В каждый кирпич, в каждую плиту и колонну она вкладывала душу, лаская ладонями холодную гладкую поверхность. Камень не предавал, не подводил, не разочаровывал и никогда не надоедал. Высшей радостью для неё было видеть, как свет разума наполнял постройку, в которой поселялась частичка её самой.

Северга росла, предоставленная самой себе. Мать уходила рано утром, а возвращалась почти ночью; случалось, её не было дома по несколько дней. Короткий поздний ужин был единственным временем, которое она находила, чтобы переброситься с дочерью парой слов, но чаще в течение всей трапезы предпочитала молчать. Приходила она вымотанной, с угасшим взглядом, каждый раз оставляя за порогом часть себя. Дома её становилось всё меньше и меньше, а где-то там, далеко – всё больше. Не рядом с семьёй текла её настоящая жизнь: дома Воромь только отсыпалась.

Что видела Северга в своей семье? Отец не изменял своему праздному образу жизни. Запросы его росли, и он выклянчил у матери почти двойную прибавку к своему месячному содержанию. Глядя на папашу – бездельника и никчёмного прожигателя жизни – и его таких же приятелей, Северга с детства проникалась презрением к мужчинам. Когда семья собиралась за ужином, она не удостаивала его и взглядом, а при необходимости обращалась к нему не иначе, чем «эй, ты!»

– Обращайся к своему отцу уважительным образом, – выйдя из своей вечной задумчивости, однажды сделала ей замечание мать.

– А за что мне его уважать, матушка? – спросила Северга с вызывающей усмешкой. – Что он сделал в жизни? Ты хотя бы строишь дома, а он... ест и пьёт за твой счёт, тянет из тебя деньги на гулянки со своими дружками – такими же тунеядцами, как он. Кто он? Твой иждивенец, твой придаток. Ты сама считаешь его пустым местом – так почему его должна уважать я?

Потусторонний, рассеянный взгляд матери приобрёл осмысленное выражение, в нём зажглась искорка жизни – большая редкость для неё, почти не удостаивавшей домашних своим полным, осознанным присутствием.

– Он твой отец, – подумав, сказала она. – Он дал тебе жизнь.

– Невелика заслуга – один раз поработать членом, – съязвила девочка.

Бах! На голову обрушился удар, во рту стало солоно: от отцовского подзатыльника Северга до крови прикусила язык.

– Замолчи, маленькая неблагодарная дрянь, – сквозь оскаленные клыки прошипел отец.

Мать вскочила, со стуком опрокинув тарелку, и влепила супругу такой хлёсткий удар хмарью, что тот опрокинулся вместе со стулом. Никогда прежде Северга не видела её такой разгневанной: светлые глаза сверкали яростными льдинками, верхняя губа подрагивала, обнажая презрительный оскал белых клыков. Это было странное, будоражащее и дышащее морозом чудо, и Северга застыла от восторга. В гневе мать была великолепна, превратившись из вечно витающего в облаках зодчего, принадлежащего лишь своей работе, в прекрасную женщину-оборотня, в навью с волчьими клыками и заострёнными ушами. Этот миг вдруг высветил в ней доселе незнакомую Северге леденящую красоту, и девочка залюбовалась. Домашний кафтан с завышенной талией подчёркивал по-девичьи упругую грудь матери, высокие сапожки облегали стройные голени, а костяшки пальцев побелели, сжимая столовый нож.

– Тронешь дочь хоть пальцем, оскорбишь хоть словом – вышвырну на улицу, – негромко, но весомо отчеканила она, словно молотком вбивая в отца каждое слово. – Я не шучу, голубчик. Останешься с голым задом и без гроша в кармане – может, твои приятели приютят тебя? Да, да, те самые, которые клянутся тебе в вечной дружбе, пока ты тут их привечаешь и щедро угощаешь, но тут же отвернутся от тебя нищего.

Горло отца зарокотало гортанным «гр-р-р», его великолепная чёрная грива вся вздыбилась, и он процедил, сверля мать взглядом высветленных злобой волчьих глаз:

– Чтоб тебе сквозь дыру в междумирье провалиться...

– Что ты сказал? – грозно двинув бровью, переспросила мать. Удар толстого кнута показался бы ласкающим поглаживанием по сравнению с этим взглядом.

– Прости, госпожа, – тут же поджал хвост отец. – Но по-моему, наша дочь слишком уж дерзка на язык.

– Да, кажется, есть немного, – остывая и возвращаясь к своему обычному чудаковато-отстранённому и самоуглублённому виду, молвила мать. – Надо мне будет как-нибудь ею заняться... Работа съедает всё моё время, увы. Сегодня я слишком устала, простите. Я пойду спать.

Северга ещё долго пребывала под впечатлением от настоящего лица матери, с которого упала маска мягкотелой, рассеянной зодчей – создания не от мира сего, позволяющего алчному и праздному мужу помыкать собой и пускать на ветер не им заработанные деньги. Возбуждённая бессонница не давала ей сомкнуть глаз, и девочка, не вытерпев, прокралась в спальню родительницы. Та покоилась на пышном высоком ложе под балдахином в гордом и холодном одиночестве: Барох спал в другом конце дома, посещая супругу, лишь когда та была в настроении, а такое случалось в последнее время нечасто. Северга боялась дышать, любуясь лицом цвета топлёного молока с налётом сонной пенки; голубоватые тени печатью утомления лежали под глазами, но рот, всегда казавшийся Северге каким-то вялым и безвольным, теперь приобрел твёрдость, а возле уголков губ ещё не изгладились жёсткие складочки. Где-то в кишках у Северги тепло ёкнуло, и невидимая сила потянула её к лицу спящей матери, сокращая расстояние между их губами.

– Что ты здесь делаешь? Что ты хотела?

Мать проснулась и смотрела на Севергу в упор. Та вздрогнула от неожиданности и отпрянула.

– Я... э... Мне приснился дурной сон, и я боюсь снова засыпать, – не моргнув глазом, сочинила она на ходу.

– Ох, беда мне с тобой, – вздохнула мать. – Ты уже слишком большая девочка, чтобы бояться плохих снов, но... ладно, можешь лечь со мной, если тебе так будет спокойнее. Но сплю я чутко, так что не вертись с боку на бок. К утру мне нужно встать отдохнувшей. Завтра много работы.

У матери всегда было много работы, которая по капельке выпивала её душу. Для восстановления сил ей требовался глубокий и продолжительный сон в одиночестве, и сегодняшнее исключение показалось Северге удивительным. Скоро мать уснула снова, а ей всё не спалось: горячий комочек разбухал и неустанно тлел в низу живота. Самым естественным, самым прекрасным ей казалось женское тело, а от мысли о мужском к горлу подступал сгусток тошноты. Эти грубые волосатые лапы и этот... отросток. Брр.

Мать была единственным существом, чье расположение она хотела бы завоевать, но та оставалась недосягаемой и холодной, как Макша в небе. Для неё существовала только работа. С отцом у Северги установились неприязненные отношения: с её стороны было презрение, с его – тихая злоба. Его лицемерная слащавость, которую он источал ей в глаза, не могла обмануть Севергу: он и мать так же тихо ненавидел у неё за спиной, хотя жил полностью на её содержании, не проработав в жизни и дня.

– Скорее бы уж моя стерва отдала остатки своей души своим обожаемым камням, – разглагольствовал он в тёплом обществе изрядно подвыпивших приятелей, во всём ему поддакивавших. – Все её денежки и дом достанутся мне – заживу тогда!

– А если она дочке всё завещает? – подначивали друзья. – Останешься вдовцом с голой жопой...

Слыша все эти разговоры, Северга ожесточалась сердцем. Ей хотелось плюнуть в лицо отцу, и однажды она не вытерпела – вошла в обеденные покои, где тот бражничал с приятелями, и в лоб спросила:

– За что ты так ненавидишь матушку? Что плохого она тебе сделала? Она исполняет все твои прихоти, ты всегда сыт, одет, пьян и делаешь всё, что тебе вздумается, не утруждая себя работой. Почему ты желаешь ей смерти? Ты готов нож ей в спину вонзить!

– А я скажу тебе, дорогая, – недобро прищурившись и вперив в Севергу пристально-нетрезвый, ядовитый взгляд, ответил отец. Осушив кубок, он с резким, злым стуком припечатал его к столу. – Да, доченька, эта сука кормит меня, обувает и одевает, но делает это с таким видом, что у меня, веришь ли... кусок в горле застревает! Вот здесь! – Отец, остервенело скалясь и бешено выкатив глаза, сдавил рукой своё горло. – Мне хочется блевануть, когда она чинно сидит напротив меня за ужином, всем своим видом говоря мне: «Ты ничтожество, букашка, ты моя собственность. Захочу – буду кормить, а надоест – выброшу на улицу!» Даже если она не говорит этого вслух, у неё всё написано на её красивом, но холодном, как ледышка, высокомерном личике. И так – каждый день, каждый растреклятый день!

Натужная пьяная ярость дрожала и клокотала у него в горле, вздувала вены на его когда-то красивом, а теперь потрёпанном от разгульной жизни лице, и он харкнул на пол – прямо под ноги Северге. Отступив от плевка, та со спокойным презрением сказала:

– Но ты и есть ничтожество. Матушка никогда не считала в твоём рту кусков, не выдумывай. Она ни разу не обругала тебя, ни единым словом не упрекнула за все эти гулянки, которые ты тут устраиваешь; всё, чего она когда-либо просила – это тишина, чтоб она могла спать. Не знаю, зачем она тебя терпит и ещё требует от меня уважения к тебе... Тебя не за что уважать. На её месте я б тебя давно вышвырнула.

Глаза отца налились кровавой яростью, когтистая рука-лапа потянулась к горлу Северги, но накрытый стол оказался непреодолимой преградой.

– Ах ты, соплячка... Тварь малолетняя! – прохрипело отцовское горло, дыша хмельным перегаром. – Вы слышите? Слышите, ребята, какие словечки батюшке родному её поганый язычок говорить поворачивается?! Мать-то не ругается... Да, мать у нас вся такая учёная-преучёная! А эта сопля даже наук осилить не может. Читать-писать маленько научилась и думает, что ей этого в жизни хватит... Нет, милая, с такими знаниями ты будешь как твой отец! Женщина – высшее существо! Ха! Да плевать я хотел на вас, женщин!

– Ну так попробуй, плюнь, – колко усмехнулась Северга. – Иди, покажи, на что способен. Заработай деньги сам, а потом поговорим о твоём месте. Или нет? Батюшка предпочитает пить, гулять, бездельничать и тратить матушкины денежки? Ну тогда сиди и помалкивай.

– Ах ты, гадина...

Отец хотел перелезть через стол, но слишком много выпил для этого. Перемазавшись в кушаньях и облившись хмельной настойкой, он нелепо грохнулся на пол.

– Да ладно тебе хорохориться, приятель, – раздался чей-то насмешливый голос, столь непохожий на согласно подвывающие голоса отцовых дружков. – Девчонка права, ты никто. Более того, ты сам позволил себе стать ничтожеством в глазах твоей женщины. Всё, что ты умеешь – это спариваться и вилять задом, изображая пляску. Твоя супруга разбаловала тебя, слишком много тебе позволяя, а ты, падаль, ешь её хлеб и её же трусливо поносишь за глаза. Как ты смеешь так говорить о ней, если сам палец о палец не ударил, чтобы сравняться... да какое там сравняться, хотя бы немного приблизиться к ней? Ты пустое место, твоей дочери и правда не за что тебя уважать.

Голос принадлежал гостю в воинском облачении. Он оказался лицом новым, до этого дня Северга не видела его среди дружков отца, да и не вписывался он как-то в эту стаю: слишком много в нём было насмешливости, силы, спокойного достоинства. Копна мелких, рыжевато-русых косичек, словно бы припорошённых пылью, была подбрита на висках и схвачена сзади золотой заколкой, наручи и пластины брони на могучей груди грозно сверкали, а шея казалась поистине бычьей. При этом – не сказать чтобы красавец: нос приплюснут и сломан, лицо в шрамах, глаза – небольшие, припухлые, с короткими, почти незаметными светлыми ресницами, но вместе с бронёй они составляли единый жесткий доспех, внушающий уважение одним своим блеском. «Пыль» на его волосах при ближайшем рассмотрении оказалась проседью. Его присутствие на этой гулянке вызывало недоумение. Что он забыл здесь, среди этих ничтожеств – он, ничтожеством отнюдь не казавшийся? Случайное знакомство? Или какой-то корыстный интерес?

Отец, цепляясь за край стола, пытался подняться на ноги. Скатерть поехала, посуда посыпалась на пол.

– Э, дружок, тихонько! Не позорься. – Незнакомец в броне встал, легко подхватил хозяина застолья под мышки и поставил на ноги.

Отец стоял, пошатываясь и щурясь – видимо, старался изобразить грозный взгляд, но выходил лишь нелепый и мутный.

– Ты кто вообще такой? – спросил он, ткнув пальцем гостю в грудь и едва не сломав коготь о броню.

– Кто я такой? – усмехнулся гость. – Это ты у меня спрашиваешь? Думаю, это тебе надо задаться вопросом, кто таков ты сам. Впрочем, ответ на него уже дан: никто.

– Ты... дерзкая задница, – рыкнул отец. – Пьёшь и ешь здесь... так изволь вести себя.

Слова уже не связывались на его заплетающемся языке, его опьянение достигло той степени, когда тело падает и погружается в хмельное бесчувствие, но каким-то чудом он ещё держался на ногах, колыхаясь, как дерево на ветру. Но стоило воину шутливо ткнуть его пальцем в плечо – и тот с грохотом рухнул.

Мать, вернувшись с работы, застала вечеринку ещё не разогнанной и велела всем выметаться: она хотела поужинать и лечь спать. Необычный гость с поклоном молвил:

– Прекрасная госпожа, прости нас, недостойных твоего гостеприимства. Мы немедленно освободим твои покои. Ещё я приношу тебе извинения от имени твоего супруга, который... – Гость оглянулся с усмешкой на Бароха, лежавшего лицом в тарелке. – Который сам уже не в состоянии их произнести.

Уголок бесстрастного рта матери прорезала усмешка – невиданное дело. Похоже, гость ей приглянулся чем-то, потому что она сказала:

– Эти пусть выметаются. А ты можешь приходить снова.

В животе у Северги снова что-то сладко сжалось: даже снисходительность, повисшая на ресницах матери заносчивым грузом, выглядела чарующе. Отец, как выяснилось, лишь казался бесчувственным телом – подняв голову из тарелки, он рявкнул:

– Эту мразь я не желаю здесь больше видеть! – И снова упал щекой в жаркое.

– Вон оно что, – усмехнулась мать. – Кажется, кто-то наконец сказал тебе правду в глаза вместо лести. – И, обращаясь к гостю, спросила: – Кто ты?

Незнакомца звали Гы́рдан, и он был воином на службе Её Величества Владычицы Дамрад, а сюда пришёл с одним из знакомых Бароха.

– Можешь бывать здесь, – повторила мать. – А сейчас прости, я устала на работе. Мне нужно выспаться.

– Благодарю, госпожа, не смею мешать твоему отдыху. Удаляюсь, – поклонился Гырдан. Мать ушла в свои покои, а он принялся пинать приятелей отца: – Ну, чего расселись, ублюдки? Хватит злоупотреблять терпением хозяйки! Поднимайте свои пьяные задницы и тащите их прочь из этого дома!

Разогнав вечеринку, он поволок отца в его спальню, предварительно осведомившись у Северги, где эта комната находится.

– Вон там, – показала та.

Отец нечленораздельно мычал, пытался брыкаться, но стальные руки гостя скрутили его. Перекинув Бароха через плечо, Гырдан не особо бережно брякнул его на постель. В щель приоткрытой двери Северге было видно, как отец, вдруг сменив гнев на милость, принялся стаскивать с себя штаны.

– Ты такой... м-м... сильный, – томно бормотал он в полубеспамятстве. – Возьми меня...

Северга замерла. Неужели гость достанет из штанов свой прибор и вставит отцу, пользуясь его опьянением?

– Несмотря на твой потасканный вид, задница у тебя ещё красивая, – усмехнулся Гырдан. – Но я должен уважать того, кого сношаю. К тебе у меня уважения нет. Отдыхай, дружок, ты перебрал.

Отца вырвало на пол, и гость, брезгливо поморщившись, покинул спальню. Встретившись у двери с Севергой, он задержался около неё на миг.

– Одну умную вещь твой отец всё-таки сказал, – заметил он. – Чтобы кем-то стать в этой жизни, надо хоть чему-то учиться. Учись, девочка. Тебе самой выбирать свой путь, и только от тебя зависит, кем ты станешь.

С науками у Северги дела и правда шли неважно. Особых дарований и склонностей у неё не обнаруживалось, а больше всего она любила лазать в одиночестве по скалам и купаться в ледяных реках. Местные мальчишки боялись её как огня, и это лишний раз убеждало её в том, что мужчины – никчёмные создания. Впрочем, её представления слегка пошатнул этот гость, в котором сила сочеталась с достоинством и уверенностью в себе. Учтивость и почтение к женщине украшали его, оттеняя его облик грубого мужлана приятной чёрточкой. Искупавшись голышом в мертвяще-холодных волнах и обсыхая на берегу в тусклом свете Макши, Северга думала: почему в отцы ей достался этот слизняк Барох?

Мать по-прежнему отдавала себя по частям неживым, но более долговечным, чем жизнь любого навия, вещам – камням. Усталость была её вечным спутником, виновником синих теней под глазами; тающая душа едва теплилась в ещё красивом теле, и единственным благом и жизненной необходимостью для неё являлся сон. За одним из ужинов она снизошла до разговора с дочерью.

– Я не могу отделаться от чувства сожаления, когда думаю о тебе. Я не собиралась становиться ни женой, ни матерью – так вышло. Боюсь, со своей работой я совсем упускаю из виду твоё воспитание. Для тебя близится время выбора жизненного пути, но я не нахожу в тебе особенных способностей ни в одной из областей. Даже предположить не могу, кем бы ты хотела стать. У тебя самой есть какие-то соображения на этот счёт?

– Я хочу стать воином, – ответила Северга.

Это решение зрело в ней с того мига, когда она впервые увидела Гырдана. В ней не было этой запредельной, нездешней увлечённости её матери – какому занятию она могла бы посвятить себя с такой же самоотверженностью? Северга всей душой отвергала скользкие щупальца родства со своим бездельником-отцом, но, похоже, презренные семена праздности прорастали в ней. Отец олицетворял собой то будущее, которое ждало её в том случае, если она даст волю этим росткам – будущее, недостойное женщины.

Ледяная глазурь отрешённости во взгляде матери дала трещину, она перестала жевать и отодвинула тарелку, хмурясь. Серебристо-молочный свет, исходивший от стен дома, придавал ей болезненный вид, к её коже не лип даже землистый загар от Макши, делавший всех навиев смугловатыми. Северге нравились такие мгновения: душа матери словно всплывала из глубины её зрачков, пробуждалась от спячки.

– Я не ослышалась? – потирая бледными пальцами виски, переспросила мать. – Ты сказала – воином?

– Да, матушка, ты расслышала верно, – сказала Северга.

– Но почему? Война – грязное дело, женщине не место в бою, – проговорила Воромь, щурясь, словно бы от головной боли. – Разве нет других занятий, более благородных и приличествующих твоему положению?

– Но ты же сама верно заметила, матушка: у меня нет особых способностей, – усмехнулась Северга. – Я не чувствую склонности ни к чему, но и праздной быть не желаю. – При этих словах она скосила насмешливый взгляд в сторону отца, который сидел за столом с мятым, небритым лицом и вяло ковырялся в своей тарелке.

– Мда... – Уголок рта матери приподнялся в горькой усмешке. – Я тружусь во имя созидания, а моя дочь будет разрушительницей... Вот оно, хвалёное продолжение рода, на котором так настаивала Владычица Дамрад.

– Война ведётся не ради разрушения, – осмелилась заметить Северга. – Она нужна для защиты своих земель и присоединения новых. Для расширения и обогащения государства. Выходит, это тоже в некотором роде созидание.

Ресницы матери дрожали, словно она пыталась стряхнуть с них не то слезу, не то какую-то мысль. Впрочем, слёз на её глазах Северга никогда не видела.

– Хм... У тебя, несомненно, есть ум, но он какой-то извращённый, – сказала Воромь, откидываясь на спинку стула. – Видимо, сестра всё же была права, и мне не стоило работать во время беременности: быть может, расходуя свою душу, я каким-то образом потратила и часть твоей. Обогащение... А жизнь для тебя имеет какую-то ценность?

– Чья именно? – уточнила Северга.

– Ничья. Просто жизнь. – Отпив глоток травяного отвара, мать задумчиво отодвинула кружку в сторону.

– Это слишком общий вопрос, матушка. Когда дело доходит до драки, общие вопросы уступают место частным. Не бывает «просто жизни». Есть моя, твоя, чья-то ещё. И тут уже надо смотреть, чья жизнь имеет большее значение.

Северга давно заметила: если говорить жёсткие и спорные вещи, идущие вразрез с представлениями матери, та оживала. Эта проклятая отстранённость лопалась, как кокон, и мать спускалась на землю, в «здесь и сейчас». Для этого её приходилось тормошить, и только самые острые слова могли пробить эту корку отчуждённости.

– Да... Мне жаль, что я не говорила с тобой. – Руки матери с длинными холеными когтями устало легли на крышку стола. – У тебя есть ум, но у меня не было ни сил, ни времени его заточить и направить... И выросло то, что выросло. Но, пожалуй, ты впишешься в ту область, в которой хочешь занять место. Поступай как знаешь, это твоя жизнь.

Немногие женщины выбирали путь воина, но Северге было на это плевать. Её сердце покрылось панцирем, а тело закалилось скалолазанием и плаванием в ледяной воде. Она обратилась к Гырдану, и тот сказал:

– Не знаю, зачем тебе это нужно, но могу посодействовать. В Туманном Гнезде есть школа для воинов Её Величества Владычицы Дамрад, я сам её прошёл и имею там кое-какие связи. Могу тебя туда устроить, но учти – там тебе придётся забыть о том, что ты женщина. К тебе будут относиться так же, как ко всем – никаких исключений и преимуществ.

– Я согласна, – сказала Северга.

Туманное Гнездо – нечто среднее между селом и маленьким городишком – лежало над горным ущельем, леденящая глубина которого отчасти скрадывалась завесой вечного тумана. В тех горах вили гнёзда драмáуки – огромные ящеро-орлы, опасные твари, частенько нападавшие на навиев. Их яйца размером с конскую голову считались вкуснейшим лакомством в любом виде – сыром, варёном или жареном; кроме того, желтки ускоряли рост волос в три-четыре раза, а в составе различных снадобий обладали свойством снимать самую страшную боль. Охота за этими яйцами была опасным удовольствием: ящеро-орлы хватали зазевавшихся обидчиков своими мощными лапами, мгновенно раздавливая грудную клетку; прежде чем навий успевал что-то предпринять для своего спасения, его сердце лопалось, а это означало верную смерть.

Высокая каменная стена и мощные ворота, увитые чёрным плющом, от прикосновения к которому на коже вскакивали болезненные и долго не заживающие язвы – такова была угрюмая и холодная наружность места, куда лежал путь Северги. Внутри этих стен ей предстояло пройти жестокую переплавку, ковку и выйти из этого горнила твёрдым и смертоносным клинком.

Она мокла под ледяным дождём, стоя в строю вместе с тремя сотнями новичков на площади для общих сборов. Над головами раздавался хрипловато-зычный голос, внушительно сопровождаемый грохотом непогоды:

– Ну что, дохляки и засранцы, сунули свои любопытные сопливые носы в прибежище головорезов Дамрад? Захотелось стать сильными, да? Так вот, слушайте, что я вам скажу, и это будет правда, для кого-то – без сомнения, горькая. Вы – ничтожества. Сопляки. Вонючие кучки дерьма. Не скулить! Сейчас вы именно это из себя и представляете. Жалкие говнюки и больше ничего.

Внешне девушка слилась с толпой вновь прибывших, но внутри у неё, как и у всех остальных, клокотало раскалённое, как лава, негодование, а ноздри раздувались. Струи воды неприятно ползли по телу, ветер выдувал из костей остатки тепла, мокрая одежда липла к коже, а здоровенный сутулый дядька с блестящей лысой макушкой, глубоко посаженными угольками свирепых глаз и мощной челюстью добавлял к телесным неудобствам ещё и душевные, поливая новичков потоками оскорблений и язвительных слов.

– Ваши кулаки сейчас, небось, чешутся, чтобы мне врезать? Хо-хо! Я знаю. Ещё как чешутся! Спешу вас обрадовать: не всем придётся терпеть меня до конца обучения, потому что не все дойдут до этого самого конца. Вы сунулись сюда – что ж, пеняйте на себя. Никто не будет вытирать вам сопли и мыть ваши вонючие задницы, когда вы обгадитесь от нагрузки. Если ваши кости треснут – это не моя забота. Если ваше сердце лопнет – это не моя забота. Если ваши кишки вывалятся наружу, я не буду их засовывать обратно. Всё это – ваша и только ваша забота. Сдохнете – туда вам и дорога, никто не станет о вас плакать. Владычице нужны только лучшие, а на всех остальных, возомнивших о себе слишком много, мне насрать. Всем всё понятно? Ну, тогда вас ждёт обряд посвящения!

Северге показалось, будто начался камнепад: со всех сторон на них полетели воины в устрашающих шлемах в виде чудовищных черепов. Как серая волна, они сомкнулись вокруг испуганного стада новичков, а дядька, произнёсший перед строем радушную приветственную речь, крикнул:

– Все, кто останется стоять на ногах – приняты! – И смылся под шумок.

Полетели во все стороны зубы, кровь, слюна. Удары, крики, хруст костей... «Хорошенькое посвящение», – сверкнула в голове Северги мысль и тут же потухла: кулак в шипованной перчатке прилетел будущей ученице школы головорезов Дамрад в живот, и дыхание резко оборвалось, как вода, выплеснутая из ведра.

Лопатки встретились с каменной брусчаткой площади, а рядом с лицом Северги шлёпнулся то ли ошмёток чьей-то плоти, то ли просто сгусток крови. Потоки дождя тут же размыли его в широкую розовую лужу, в середине которой лежали несколько зубов с куском десны, а над Севергой склонился, занося кулак для нового удара, стройный воин. Ядовитая зелень глаз светилась сквозь прорези в забрале шлема, на длинных густых щёточках ресниц повисли то ли капли пота, то ли – дождя... Пространство с чмокающим звуком выбросило оснащённый шипами кулак Северге в лицо; движение головы в сторону – и кулак впечатался в брусчатку рядом. Северга оплела своими ногами ноги воина, крутанулась – и её противник упал. Забрало шлема откинулось, и Северга поняла, что перед ней – женщина. Хищный нос с горбинкой, приобретённой, должно быть, от перелома, злая зелень глаз, жёсткий рот с тонкими и бледными, сухими губами, шрамик через бровь – нет, не красавица, определённо, но жестокая выразительность этих суровых черт завораживала до холодного кома в кишках. Их с Севергой ноги нечаянно переплелись в недвусмысленной позе – словно бы для совокупления, и зеленоглазая незнакомка криво ухмыльнулась:

– Рановато ещё, но мне нравится ход твоих мыслей.

Северга, ошеломлённая хлёстким, как пощёчина, дерзким взглядом женщины-воина, зазевалась и пропустила зуботычину. Ударившись затылком о брусчатку, она ощутила вкус крови во рту, а безжалостные губы шевельнулись около её щеки:

– Не советую геройствовать, если хочешь пройти это испытание. Прикинься мёртвой, тогда тебе не так крепко достанется. А когда услышишь удар колокола – вставай.

Дождь растворял Севергу, размывал, как лужу крови, а губы незнакомки сложились в змеино-скользкую улыбочку.

– Урок первый, детка: война – это не только бесстрашие и умение драться, это ещё и хитрость, сберегающая силы. Дамрад нужны лучшие бойцы, да. Но желательно, чтобы у них ещё и голова соображала. И ещё – мой тебе совет, – добавила она, понизив голос. – Не расставайся с ножом ни днём, ни ночью. Особенно ночью.

Хлопнув Севергу по плечу, женщина-воин надвинула забрало и растаяла в дожде.

Вероломный налёт закончился так же внезапно, как начался: небо расколол колокольный гул – холодный, с железным вкусом крови. Тяжёлым шаром прокатившись в голове Северги, он вонзил в неё жало осознания: «Встать!» Если она хотела остаться здесь, нужно было встретить этот грозный, тоскливо-тягостный звук стоя.

Бок, локоть, колено. Дрожащая слабость ног, твёрдая воля в позвоночном столбе. Дерзость поднятого подбородка, солёный жар окровавленных губ.

– Ну, соплежуи, как вам понравился наш тёплый приём? – Лысый дядька от смеха потряхивал животом, туго подпоясанным широким ремнём. – Все, кто остался способным стоять на ногах, прошли первый отбор и условно годны для обучения. Почему условно? Потому что с каждой новой ступенью ваше число будет уменьшаться. Это жёсткая игра на выбывание: останутся сильнейшие, а слабым здесь не место.

Дождь кончился, изрядно потрёпанные новички выстроились у края туманной пропасти. Северга чувствовала себя так, словно попала под обвал в горах, хотя теперь стало ясно, что ей досталось совсем не сильно по сравнению с другими: зеленоглазая женщина, можно сказать, не побила её, а дружески помяла. Воины, нападавшие на них, теперь вели себя мирно – перетаскивали к пропасти искалеченные тела тех, кто не выдержал натиска. Нутро Северги дрожало, как студень: это были даже не тела, а груды кровавой плоти – без лиц, с вывороченными из суставов конечностями.

– Меня зовут Бо́ргем Ро́глав Четвёртый, и я покажу вам, что здесь всё по-настоящему! – рыкнул лысый.

По рядам избитых новичков прокатился потрясённый ропот: воины сбросили тела в пропасть. Ещё недавно эти ребята были живы и надеялись стать бойцами Владычицы Дамрад, а теперь их поглотила туманная бездна. Боргем Роглав Четвёртый, задрав чудовищный подбородок, торжествующе окидывал ряды бегающим взглядом кровожадных глазок и упивался всеобщим ужасом.

– Путь воина – это путь смерти! Они, – Боргем показал себе за спину, где только что исчезли пятнадцать несостоявшихся учеников, – как и вы, дерзнули вступить на него, но испытание показало, что воины из них вышли бы никудышные. Они стояли первыми в очереди к смерти – так какая разница, раньше она их настигнет или позже? А у вас, – его тёмный коготь, торчавший из пальца обрезанной перчатки, вскинулся в указующем движении, – отныне две дороги: сдохнуть или стать лучшими.

Внутри у Северги бился, расширяясь на всё сознание, раскалённый ком ярости. Шагнув из строя, она выплюнула гневные слова:

– Что вы делаете?! Мы ещё ничему не обучены, нас застигли врасплох и устроили бойню! Это бесчестно!

Боргем очень неторопливым, прогулочным шагом вразвалочку подошёл к ней, окинул взглядом.

– М-м, вы только посмотрите, кто почтил своим присутствием презренное обиталище грязных убийц! – с кисло-сладкой усмешкой протянул он. – Прекрасная госпожа, прошу прощения за это неприятное зрелище! Весьма сожалею, что таким ужасным образом ранил твои чувства и заставил пережить тягостные мгновения. Как мне загладить эту, несомненно, вопиющую вину перед тобой? Может быть, тебя устроит обед из четырёх блюд, отдельная комната с купелью для омовений и удобной постелью? Такие условия тебя удовлетворят?

– Было бы неплохо, – ответила Северга, удивлённая столь любезным тоном.

Боргем расхохотался, обнажая жёлтые клыки. Он не шевельнул и пальцем, лишь устремил на неё взгляд своих холодных кабаньих глазок, а Севергу сбил с ног шар света, врезавшийся ей в живот. Земля дала ей пощёчину, а изо рта едва не вылетели все кишки. Кашляя и ловя помутневшим взглядом широко расставленные перед нею ноги в сапогах, она поднялась на четвереньки. Грубые когтистые пальцы взяли её за подбородок и до боли задрали ей голову.

– Х*р тебе в рот, а не условия! – Маска любезности вмиг слетела с Боргема, и Северга увидела его истинное лицо – безжалостное и насмешливое. – Войдя в стены этой школы, ты сделала выбор. Забудь о своей женской сути, а все свои выкрутасы засунь себе в п*ду. Здесь нет твоей матушки, плакаться и жаловаться на судьбу тебе будет некому.

Насчёт отдельной комнаты и удобств он, конечно же, пошутил: спать Северге предстояло в общей казарме на несколько сотен мест. Кровати стояли в три яруса; желторотых загоняли наверх, ученики постарше спали на нижних местах. В свой первый день в школе Северга схлопотала кучу самой непочётной и грязной работы: мытьё полов, стирка, а в довершение всего ей и ещё пятерым новичкам выпала «удача» чистить выгребные ямы отхожих мест.

– Вычерпывать дерьмо? – возмутился один из её товарищей по несчастью. – Я сюда учиться боевому искусству пришёл, а не дерьмо вёдрами таскать.

Двое старших учеников, приставленных к ним в качестве надзирателей, только хмыкнули и переглянулись между собой, а уже в следующий миг своенравный новичок барахтался в выгребной яме – по уши в том самом, что он отказывался вычерпывать. Конечно, он выкарабкался при помощи ступенек из хмари, но всё же успел изрядно наглотаться, и его тут же вывернуло.

– Где тут... можно помыться? – прохрипел он, весь с головы до ног коричневый – только губы и веки светлые.

– У вас работы много, подождёт мытьё до вечера, – насмешливо ответили ему. – Да и смысл тебе мыться сейчас? Всё равно ещё успеешь в говне вывозиться.

– Я так не могу! – взвыл бедолага.

Ученики-надзиратели недобро прищурились.

– Это был урок, усёк? Почтение к старшим и послушание – железное правило школы. Не будешь его выполнять – придётся жрать дерьмо ложкой. Мы можем тебе это устроить, поверь.

Пришлось Северге и четверым парням трудиться в обществе своего пахучего товарища. Впрочем, скоро и они сами пахли так, и весь воздух в округе, и вода, и земля. Они сливали содержимое ям в пузатый двадцативедёрный котёл с крышкой, поставленный на тележку, и вручную катили его к выложенному каменной плиткой наклонному жёлобу. Котёл опрокидывали, и зловонная жижа текла по жёлобу в пропасть.

– А ты зачем в «головорезы Дамрад» подалась? – спросил Нунгор, молодой белокурый оборотень со светлыми, как голубоватые льдинки, глазами. – Несладко тебе тут придётся. А потом ещё на войну какую-нибудь отправят...

– Тебе-то какое до этого дело? – неприветливо буркнула Северга, выливая свои вёдра в котёл. Запах не располагал к беседам, да и усталость уже начала сказываться.

– Ну... просто любопытно, – пожал плечами парень. – Редко женщину среди воинов встретишь.

– Надо было так, вот и подалась, – ответила Северга сухо.

Что-то ей в этом парне казалось странным, но она пока не могла сообразить, что именно: с виду вроде простак, ясноглазый и весёлый, а в зрачках – чёрная бездна. Да и не в том Северга была расположении духа, чтобы завязывать дружбу и предаваться досужей болтовне: вне всяких сомнений, эту подставу с чисткой выгребных ям ей устроил этот лысый урод Боргем. Видимо, не по нутру ему пришлась её дерзость, вот он и решил её таким образом наказать и усмирить. Наверняка он в душе женоненавистник, а тут – такой случай... Северге везде мерещился отец.

А ещё её мысли то и дело возвращались к зеленоглазой незнакомке. Почему она помогла ей? Вспомнив чужие зубы с куском десны, Северга содрогнулась и провела кончиком языка по своим: покуда все целы, только губу разбитую пощипывало. Но это – пустяк, к утру заживёт.

Наконец все ямы были очищены, но об отдыхе речи ещё не шло. Их подвели к большой груде камней у подножья головокружительно высокой лестницы и велели перетаскать их все до одного наверх – своими руками, без всяких ухищрений с хмарью. Выяснять цель этой работы они не решились, наученные опытом своего товарища, который всё ещё маялся, покрытый высохшей коркой дерьма, и просто принялись за дело. Громоздкие и тяжёлые камни было неудобно носить, приходилось делать несколько передышек, а надзиратели – уже другие – покрикивали снизу:

– Эй, шевелите задницами! Живее, что вы как полудохлые?

Старые кряжистые деревья, что росли около верхней площадки, сочувственно колыхали корявыми ветвями. Наверно, немало пота пролилось на эти ступени за всё время существования школы... Когда Северга заволокла свой камень наверх и спустилась за следующим, один из надсмотрщиков вдруг остановил её вопросом:

– Сколько ступенек на этой лестнице?

Северга опешила: все её усилия были направлены на то, чтобы дотащить камень, а уж количество ступенек её волновало меньше всего.

– Откуда мне знать? Я не считала, – пожала она плечами.

И, как выяснилось, напрасно. От тумака она отлетела на десяток шагов и грохнулась навзничь.

– Не смей поднимать руку на женщину!

Отшвырнув свой камень, Нунгор с ледяным блеском негодования в светлых глазах набросился на старшего ученика, чтобы задать ему трёпку, но был отброшен невидимым ударом хмари на верхнюю площадку лестницы. В три прыжка старший ученик очутился рядом с новичком и прижал его своим весом, больно держа за волосы.

– Здесь нет женщин, сопливец, есть только воины. Так что – отставить женопочитание. Ну что? – хмыкнул он, спускаясь и толкая носком ноги Севергу. – Поняла, в чём твоя ошибка, или объяснить?

– Поняла, – буркнула та, поднимаясь на ноги. – Надо считать ступеньки.

От следующего тумака она успела увернуться. Надсмотрщик усмехнулся.

– Твоё тело учится быстрее мозгов, вот почему я действую на твои мозги через тело. Подумай ещё раз и ответь, тупица.

– Двести сорок пять ступенек, – сказал молчаливый, коренастый и темноволосый Зáраб. – Четыре дерева наверху лестницы. Двадцать четыре отхожих места. От них до сточного жёлоба шестьдесят шагов. У тебя на голове восемнадцать косичек.

Невидимый кнут из хмари огрел его меж лопаток.

– Девятнадцать, – сказал надсмотрщик. – Всё остальное – правильно. – И кивнул Северге на товарища: – Учись у него наблюдательности. Воин должен всё запоминать и мысленно срисовывать! От этого умения часто будет зависеть твоя жизнь.

Внизу куча камней уменьшалась, а наверху – росла. Когда на неё лёг последний камень, пришли новые надзиратели и приказали перетаскивать всё обратно.

– Мы вам что, носильщики? – не вытерпел ещё один из парней, на сей раз – рыжевато-русый и сероглазый Вáйдсул. – Какой прок в том, чтобы таскать камни туда-сюда?

– Выполнять! – рявкнул бритоголовый надсмотрщик, прожигая его ледяными голубыми молниями глаз. – Будешь вякать – пересчитаешь все ступеньки своей башкой.

– Все двести сорок пять, – тихонько хмыкнул Зараб. – Не связывайся, братишка, бери и тащи, куда скажут. Раз говорят таскать – значит, для чего-то это нужно.

У Северги был большой соблазн взять один из камней и запустить сверху в этот блестящий череп, но поднять глыбу хотя бы до груди у неё уже не хватало сил. Каждая из двухсот сорока пяти ступенек горела в её мышцах, стучала в висках, пожирала лёгкие и рвала жилы. Пошатнувшись, она чуть не уронила камень и сама кое-как устояла на лестнице. Сильные руки Нунгора подхватили её ношу.

– Давай, помогу...

Северга не успела поблагодарить его даже взглядом: огретый меж лопаток кнутом из хмари, белокурый оборотень сдавленно вскрикнул и упал на колено, но камень удержал.

– Не помогать друг другу! Каждый работает за себя и на себя!

Лишь когда холодный шар Макши спрятался за горами, их отпустили. Выкупавшийся в выгребной яме Гóбрад отмылся в речке, и Северге тоже захотелось окунуться, чтобы избавиться от ненавистной вони, но как раздеться при надсмотрщиках? «Здесь нет женщин», – кажется, так сказал один из них; недолго поколебавшись, Северга решительно скинула одежду. Спиной она чувствовала жжение пристальных взглядов, но объятия волн взяли её под свою ледяную защиту. Ей доставляла удовольствие борьба с сильным и бурным течением – как раз то, что она так часто делала, ещё будучи дома. Этот глоток домашней свободы успокоил её и даже внушил мысль, что не так здесь, быть может, и плохо. Последние лучи Макши озаряли вершины гор серебристо-зимним отблеском и играли на чёрных стенках воронки в небе; любуясь холодной красотой этих мест, Северга вылезла из воды одной из последних и с неприятным удивлением не обнаружила на берегу своей одежды. Судя по довольным рожам надзирателей, это было их рук дело.

– Отдайте! – попросила девушка, стараясь держаться в рамках почтительности: всё-таки старшие ученики, правила школы.

Те гоготали, скаля клыки и держась за животы, а взгляды их так и мазали по обнажённому телу Северги, и та почувствовала себя словно под толстым слоем мерзкого жира... или соплей.

– Озабоченные вы тут все, что ли? – с неприязнью хмыкнула она. – А ну, отдайте! Или...

– Или что? – потешались шутники. – Поколотишь нас?

– Сделаю всё возможное, чтобы вы пожалели о сделанном, – пообещала Северга.

Но это оказалось легче сказать, чем выполнить: попробуй-ка отобрать узел с одеждой у молнии или урагана! Вёрткие и стремительные, старшие ученики прыгали вокруг неё по ступенькам из хмари, перебрасывали комок вещей друг другу, и от этих мельтешащих метаний у Северги закружилась голова.

– Эй, хватит валять дурака! – крикнул Нунгор, вступаясь за неё. – Верните ей одежду, это не смешно!

– А ты не лезь на рожон, – посоветовали ему.

Но белокурый оборотень оказался настырным – за что и пострадал при попытке отобрать у старших учеников одежду Северги. Он ещё не умел молниеносно ставить щит от дубины из хмари, удар которой отшвырнул его на камни. Его падение вызывало у Северги болезненное содрогание: уж не сломался ли его хребет? Но навия не так-то просто вывести из строя, и Нунгор поднялся – взъерошенный и снова готовый к драке. Другие парни сперва в сомнениях стояли поодаль, но потом, решив, что численный перевес на стороне новичков, кинулись на помощь.

Боргем Роглав Четвёртый сказал: «Здесь всё по-настоящему», – и не соврал. Длинный кинжал, свистнув холодной молнией, вонзился в сердце Нунгора. Звериная ипостась вспыхнула в нём на мгновение, высветив в его лице волчьи черты, но уже в следующий миг погасла: парень рухнул на каменистый берег реки. Сердце было уязвимым местом навия – пронзённое насквозь, оно переставало быть средоточием жизни.

– Вы что творите?! – Руки Северги превратились в лапы, и она чёрным волком бросилась на убийцу Нунгора.

Бледный шар Макши вдруг вскочил из-за гор и обрушился с неба ей на голову.

Съёженный комочек сознания вспыхнул кровавым проблеском, распластанный на каменном полу.

Чудовище-боль, чавкая, жрало её плечи и обгладывало позвоночник, лизало раздвоенным языком нервы.

Чёрная плитка пола насмешливо молчала, а белые мраморные вставки в стенах излучали свет души зодчего. Вряд ли мать приложила руку к строительству этого страшного места: слишком уж это не в её духе. Она любила светлые и красивые постройки.

Запястья онемели и не чувствовали оков, но звон выдавал присутствие цепей. Северга почти висела на них с растянутыми чуть вверх и в стороны руками, а холодное пожатие ножных колодок, ввинченных в пол, сводило на нет все попытки встать.

Несколько пар ног в сапогах... Гладкие мускулистые туловища старших учеников расплывчато лоснились в свете жаровни, на которой раскалялось зигзагообразное клеймо. Пытаясь сморгнуть мутную пелену, Северга разглядела среди своих мучителей кого-то знакомого, белокурого... Он, заметив её взгляд, подошёл и присел перед нею на корточки. Белые клыки заблестели в улыбке, а в светлом льде его глаз – в этих озёрах такого обманчивого простодушия! – зияли язвительные червоточины зрачков.

– Нунгор? – Губы Северги с трудом разомкнулись, горькие и смертельно пересохшие.

Лишь небольшой свежий шрам на его груди удостоверял, что ей не приснилась эта схватка на берегу реки. Она своими глазами видела, как кинжал вошёл белокурому оборотню в сердце.

– Нет, не в сердце, – словно прочитав её мысли, сказал тот. – Удар был тщательно рассчитан и не причинил мне вреда. Достоверно получилось, правда?

Выпрямившись с озорным видом, будто отмочил отличную шутку, он отошёл к старшим ученикам. А как убедительно он разыгрывал новичка... Осознание дёрнулось вздыбленным мучеником: вот что Северге показалось в этом парне странным! Из «обряда посвящения» он вышел совсем чистым – даже ни одного кровоподтёка на лице, будто его вообще не тронули в той бойне. А может, он был среди нападавших?..

Когтистые пальцы сжали ей подбородок, и глаза Боргема впились в неё острыми иголочками из-под угрюмой тени бровей.

– Гырдан не ошибся: ты из бешеных, – проговорил он. – Из таких, как ты, получаются превосходные воины, самые свирепые и безжалостные, самые ценные. Мы проверяли тебя. В тебе – яростный дух. С тобой будет трудно, но дело стоит того.

Тьма смыкалась вокруг Северги, щекоча её дюжинами рук. Одна пара этих рук держала ей голову, другая плела косички, а бритвенно-острый и холодный, стальной язык шершаво слизывал её волосы по бокам. А потом проснулась красная ярость тьмы и в одно жгучее касание посадила на высоко выбритый висок огненный росчерк-метку. Запах палёной кожи смешался с привкусом крови во рту, а рык боли надорвал горло Северги и прокатился в пространстве, отражаясь от пастей каменных чудовищ и схлёстываясь волнами эха под сводчатым потолком подземелья.

0

12

Пить. Пить! Губы пересохли, язык шершаво тёрся о нёбо, неповоротливый и вялый, как медведь в берлоге. Мертвенно-смуглая с желтоватым оттенком рука, свесившись с низкой лежанки, потянулась к чашке с клюквенным морсом. Та стояла вроде бы совсем близко, на круглой тумбочке из выдолбленного изнутри берёзового чурбака, но рука была слишком слабой. Беспокойные пальцы, заканчивавшиеся загнутыми звериными когтями, беспомощно царапали безответное дерево.

Северга вынырнула из дурмана обезболивающего отвара на светлую, режущую глаз поверхность серого дня, струившегося в оконце с решетчатой рамой. Чёрная хохочущая пучина бредовых видений ненадолго отпустила её, и женщина-оборотень лицом к лицу встретилась со своей болью – мёртвой девой в белых одеждах, вцепившейся костяными пальцами ей в руку. Улыбчивый оскал белого, гладко обточенного смертью черепа насмехался: «Попробуй, победи меня!»

Нитями белой плесени боль прорастала в плоть и была не столько сильной, сколько изматывающей. Северга уже почти смирилась с ней, а молчаливая костлявая сиделка у её ложа стала привычной частью комнаты. Отвар сначала погружал тело в блаженную бесчувственность, но потом начиналось мучительное путешествие в мир чудовищных призраков, которые принимались с завыванием водить хороводы вокруг Северги, мерцая холодными огоньками в пустых чёрных глазницах. Призраки сменялись кровожадными зверями, рвавшими её тело на куски; Северга теперь уже почти без страха, а порой и с равнодушной усмешкой наблюдала, как огромный медведеволк жуёт её руку, будто и не её это была конечность, а чужая. Подходил лосеястреб и расклёвывал грудную клетку, добираясь до сердца, а маленькие ежи с пёсьими мордами фырчали и обгладывали ей ступни. Этот зверинец со временем даже стал забавлять Севергу, тем более, что боли она при этом не испытывала; гораздо страшнее были разлагающиеся мертвецы, которые склонялись над постелью и роняли на Севергу гниющие части своих тел – то склизкое глазное яблоко, то отвалившийся нос, то дрожащий, как студень, вонючий язык. Их руки тянулись к её горлу, и Севергу охватывал мертвящий звон удушья.

Так она умирала раз за разом, а пробуждаясь, обнаруживала себя невредимой. Ни зловонных останков на постели, ни ран от звериных зубов... Только веники из трав, лица Малины и Вратены, попеременно склоняющиеся над нею, а временами её касались нежные девичьи руки. Севергу давно мучил неразрешимый вопрос: было ли девушек две, или же к ней являлась одна и та же, но в разных обличьях? Когда дурманящее действие отвара её отпускало, тихая, пропахшая зельями явь подсказывала, что девушка всё-таки одна, а после нескольких очередных глотков снадобья Северга уже не ручалась за своё восприятие мира.

Порой над ней склонялась черноволосая и светлоглазая красавица, чертами лица очень похожая на неё саму, но без ледяного жестокого блеска во взгляде, мягкая и вместе с тем сильная, выросшая на лоне природы. Её плоть и кровь, выстраданная дочь, Рамут. Скрюченные пальцы тянулись, чтобы погладить девушку по щеке, но видение, словно сдутое лёгким порывом ветерка, рассеивалось...

Телом владела слабость. Былая сила, ловкость и неистовая порывистость движений улетели за серую завесу снежных туч, остался только неловкий, почти неуправляемый костяной остов да сухие мускулы и мёртвые нервы в придачу. Ладонь скользнула по голове, на которой сверху топорщился взъерошенный ёжик волос, а на затылке и висках пальцы Северги ощутили едва приметную щетину. Косы больше не было: её отрезали для удобства ухода за больной. Где теперь было это красивое оружие, с помощью которого Северга легко ломала височную кость противника? Должно быть, закончило свои дни в топке печи.

Рука дотянулась до чашки, но неловкие, непослушные пальцы не справились с задачей: посуда со стуком запрыгала, закрутилась на полу, а морс, вместо того чтобы спасти Севергу от жажды, растёкся лужей. Кряхтя, женщина-оборотень свесилась с края постели, жилы на её лбу натужно вздулись от усилий. Помертвевшая правая рука была согнута в локте и поджата к боку, словно в трупном окоченении. Скрюченная кисть торчала птичьей лапой.

На звук падения тела никто не пришёл. Северга лежала на полу, пытаясь языком дотянуться до лужи морса: плевать на гордость, когда от жажды пересыхало не только горло, но, как ей казалось, и мозги, которые превратились в съёженный солёный комок в черепе. Отвар, будь он и благословен, и проклят, вызывал не только видения, но и эту всеохватывающую, безумную, непобедимую сушь.

Она почти дотянулась, оставалось только повернуться на живот... И плевать, что лежанка казалась неприступной вершиной – лишь бы эта сводящая с ума мука отступила. Увы, лужа почти вся быстро впиталась в поры некрашеных половиц, только от клюквенной кислоты свело скулы. Мысль о том, чтобы позвать на помощь, Северга отвергла с презрением: она никогда не унижалась до просьб – либо брала желаемое сама, либо оно само приходило в руки.

Её глаза привыкли к яркости Яви за то время, которое она провела в этом мире, выполняя задания Дамрад, но этот холодный, ломящий глазницы свет серого неба был мучителен. И всё же её тянуло наружу, за порог, на свежий воздух, а душное тепло бревенчатых стен сдавливало виски. Собрав остатки сил, она поползла по-пластунски к двери; основная опора приходилась на здоровую левую руку и колени, а правая ютилась у груди обездвиженным калекой, жалкая, мертвенно-сиреневая.

Белизна снега на несколько мгновений ослепила её. Крупные хлопья, медленно кружась, повисали на ресницах, таяли холодными капельками на сухих губах, щекотали лоб и залетали за ворот рубашки; пушистое покрывало лежало на ступеньках низенького крылечка, свежее и полупрозрачное, и костлявая дева-боль, испугавшись его холода, отпрянула внутрь дома. Северга, обрадовавшись, что та на миг отстала, устремилась во двор, навстречу небу и зимнему простору.

Она совсем потеряла счёт времени. Больших сугробов не было – значит, или самый конец осени, или первые дни зимы. Кое-где под неглубоким снежным покровом темнели опавшие листья. Набрав горсть снега, Северга ела это пушисто-холодное чудо, наслаждаясь им, как лакомством, которое и утоляло жажду, и прогоняло горько-мутную пелену бреда.

Дом стоял на окраине села, до леса было рукой подать: только пересечь заснеженную полянку – и вот он, тихий и задумчивый, чистый, выбеленный зимним торжеством. Маяками горели кисти рябин, яркими шариками прыгали по веткам снегири, настороженно слушал пространство заяц-беляк... Испугался чего-то и юркнул в глубь леса, подальше от людей. Морозная свежесть струилась в грудь, Северга почти задохнулась от напора воздуха, оказавшегося слишком резким после домашнего затхлого тепла. Она захлебнулась восторгом: вот бы умереть там, на краю леса, в тишине, на чистой снежной простыне, под толстым одеялом седых туч... Где сейчас блуждал обломок иглы? Наверняка уже близко к сердцу. Добраться бы до этих красавиц-рябин, выковырять бы из снега несколько сладковато-терпких красных ягод! Замереть, слушая птичий писк, блуждать гаснущим взглядом по сочувственно-молчаливым тёмным стволам, и пусть войны канут в мёртвую бездну междумирья. Да воздвигнется стена тишины и лесного сказочного покоя!

А из глубины этого зимнего молчания, окутанная снежным серебром и блёстками, шагала к ней Ждана – в белой шубе и царственно сверкающей драгоценными камнями шапке с белым меховым околышем. Кружащиеся в воздухе хлопья осыпали ей плечи, дрожали на ресницах, оттеняя тёплый янтарь глаз – сон это или явь? Северга застыла, забыв дышать, уже не чаяла поймать и удержать своё сердце, рванувшееся из груди навстречу прекрасному видению, слишком яркому и правдоподобному, чтобы быть порождением бреда. Это настоящая, живая Ждана манила её в лес, к рябинам, и не имело значения, как и зачем она здесь оказалась: Северга поползла к ней с одним желанием – ощутить на своих щеках тепло её ладоней.

Локоть – правое колено – левое колено. Локоть – правое колено – левое колено. И так – раз за разом, а снег казался Северге рассыпанным из вспоротой перины пухом. Путеводной звездой ей была щекотно манящая ласка ресниц и кроткая скромность твёрдо сложенного рта, который Северга молила лишь об одной милости, об одном снисхождении – о легковесном касании... О том, чтобы проникнуть языком в горячую сладкую глубину этого рта, она и помыслить не смела, но жажда поцелуя горела в ней, заставляя делать «локоть – правое колено – левое колено» снова и снова, снова и снова.

Снегири испуганно взлетели с веток, когда Северга с рыком вцепилась в рябиновый ствол здоровой рукой. На гладкой коре остались полоски царапин от когтей.

– Ненавижу... Ненавижу... Умри... Сдохни, дрянь! – рокотал её рёв, отдаваясь эхом в зимнем лесу.

Проклятая игла, проклятые пальцы вышивальщицы. Если бы не они, сжала бы Северга сейчас меч, размахнулась и снесла бы голову княгине в белой шубе, чтобы эти тёплые карие глаза не мучили её, не выпивали душу, не терзали жаждой, как обезболивающий отвар. Трепетная, умирающая нежность сменилась ненавистью, ярость хлестнула меж лопаток бичом, и Северга, словно пришпоренная тысячей раскалённых игл, поднялась на ноги, держась за рябину. Птицы разлетелись от её звериного рыка, а видение Жданы растаяло, спугнутое оскалом стиснутых зубов. С той же исступлённой силой, с которой Северга мечтала о поцелуе, она теперь жаждала убить княгиню – виновницу своей скорой гибели.

Выжить и отомстить так, как только она, Северга, умела.

Соскальзывая по холодному стволу, женщина-оборотень во всех жестоких подробностях представляла себе свою месть. Она мысленно насиловала, рвала зубами плоть, хлестала кнутом, сдирала заживо кожу и в довершение всего насадила ещё живое тело на копьё, вкопанное в землю.

– Ты как сюда добралась?! А ну-ка, домой!

Голубовато-серые, широко распахнутые глаза с длинными рыжевато-каштановыми ресницами, чуть вздёрнутый носик, покрытый золотистой россыпью веснушек, свежий яркий рот и разрумяненные морозцем щёчки – совсем как грудки этих снегирей... Закутанная в тёплый платок девушка поставила корзину с выполосканным бельём и кинулась, чтобы подхватить оседающую в снег Севергу. Жалость в её глазах полоснула женщину-оборотня по сердцу, едко и остро напомнив о приближающейся смерти, и она из оставшихся сил отпихнула девушку от себя. От грубого толчка в грудь та не устояла на ногах и упала.

– Что, жалеешь меня? – на волне ещё не успевшей остыть ненависти прорычала Северга. – Рано! Рано меня жалеть... Я ещё вас всех переживу!

Силы утекли в стылую землю, и она завалилась на бок, а девушка, встав и деловито отряхнувшись, отломила прутик и принялась нахлёстывать им Севергу по заду – не злобная, но мило рассерженная.

– Вот тебе, вот! – пыхтела она. – Я ж тебе помочь хочу, а ты пихаешься, злюка! На-ка, получи! Будешь в следующий раз думать, прежде чем в лес убегать... Как я тебя назад-то потащу?!

Удары опоясывали поясницу и ягодицы Северги приятным согревающим жжением, напоминая о том, что она ещё всё-таки жива. Запыхавшись, девушка присела рядом на корточки.

– Ну, куда ты поползла-то? – огорчённо склонившись над Севергой, вздохнула она. – Ишь, чего удумала – в снегу замёрзнуть... Э, нет, так дело не пойдёт. Ох... Матушка-то с тёткой Малиной хворого лечить на три дня ушли, а я совсем ненадолго выскочила – бельё вот только прополоскать... А ты – вон чего! Шустрая какая!

Отхлёстанный зад Северги горел, а ненависть лопнула, как проколотый пузырь, с появлением этой девушки. Лёжа на снегу, женщина-оборотень пыталась выудить из замутнённых отваром глубин памяти её имя.

– Так, давай-ка вставать будем. – Кряхтя и пыхтя от натуги, девушка принялась тормошить Севергу, помогая ей подняться. – Уф... Тяжёлая ты! Хоть мало ешь и исхудала вся, а всё одно не лёгонькая... О чём ты думала-то, когда сюда ползла? Как вот мне теперь тебя до дому волочить?

От усилий у Северги потемнело в глазах, зимнее кружево леса уплыло за размытую пелену, а сердце жгла горечь.

– Она... жизнь мою отняла, ты понимаешь? – сорвалось с её сухих губ. – Это была моя жизнь... Какая-никакая, а моя!

– Ты про княгиню? – Девушка закинула руку Северги себе на плечи. – Так ведь оборонялась она от тебя – в чём её вина-то? Себя вини. Давай, потихоньку... Идём. Надо нам с тобой как-нибудь домой попасть.

Если на край леса Северга добралась на волне какого-то исступлённого восторга, сама не заметив преодолённого расстояния, то каждый шаг обратной дороги дался ей дорогой ценой. Она висла всей тяжестью слабого тела на плечах девушки, которая ещё и ухитрялась нести корзину с бельём; ноги спотыкались и волочились, дыхание то и дело перехватывало, а сердце, казалось, превратилось в тяжёлый камень, от ударов которого Севергу бросало из стороны в сторону. Этот маятник перевешивал, и в конце концов женщина-оборотень упала, увлекая за собой и девушку. Растянувшись на холодной снежной постели, она искала взглядом покой среди туч, ловила ртом белые хлопья, нежно щекотавшие ей щёки. Девушка тяжело переводила дух, сидя рядом.

– Ну что ж ты, – измученно и горько вздохнула она. – Уже ведь почти пришли... Совсем немного дошагать осталось!

Она попыталась поднять Севергу снова, но обессиленно рухнула на колени и поникла головой.

– Нет, не дотащить мне тебя... И матушка-то с тёткой далеко, как назло! Пока бегаю за ними, ты застынешь тут насмерть...

Северга хотела сказать, что холод ей не страшен, но отчаяние во взгляде девушки укололо сердце женщины-оборотня непонятным щемящим чувством. Та так старалась помочь, выбивалась из сил, волоча Севергу на себе, и вот так подвести её было... грустно.

– Прости... Я попробую собраться с силами и встать, – хрипло пообещала Северга.

Улыбка алых девичьих губ согрела её, а в голове наконец всплыло имя – Голуба, дочь Вратены. Не сказать чтобы красавица, но миленькая и светлая, ясноглазая, крепко сложенная – намного крепче своей двоюродной сестры, тоненькой, как юная берёзка. Та уж совсем невесомая и хрупкая, а эта девица – в теле, есть за что подержаться... А вот и разрешился сам собой занимавший Севергу вопрос о количестве девушек. Две. Похоже, у каждой сестры-ведьмы было по дочери.

Приказав своим нервам и мускулам сосредоточиться для победного рывка, Северга закрыла глаза. Голуба вновь закинула её руку себе на плечи, и одновременно с ней женщина-оборотень сделала усилие. Румянощёкое и светлоглазое тепло девушки помогло ей – Северга, пошатываясь, стояла босыми ногами на снегу, не чувствуя холода.

– Получилось! – Радость, сверкнув в зрачках Голубы, заронила в сердце Северги улыбчивую искорку. – Ну, вот и умница... А теперь пошли, пошли потихоньку.

Где-то в глубинах тела блуждал обломок белогорской иглы – семя смерти, готовое прорасти в любой миг, достигнув сердца. Маленький, незаметный глазу осколочек, доставшийся ей в подарок от женщины, ненависть к которой в душе Северги боролась с неясным, но могучим и властным чувством. Оно мягким живым комочком притаилось внутри, то сжимаясь в зовущей к небу тоске, то горячо расширяясь и заполняя собой женщину-оборотня без остатка. Оно не походило на обыкновенное плотское желание, которое – чего уж тут скрывать! – тоже присутствовало, мучая Севергу бесплодными мечтаниями; чувство это вызывало в ней нелепое стремление упасть к ногам Жданы и покрыть поцелуями её пальцы, шепча, как в бреду, её имя. Оно подстрекало угрюмую навью дождаться поры подснежников, нарвать целую охапку этих цветов и пересечь с ними границу Белых гор. Пусть кошки-пограничницы изрешетят её своими стрелами, пусть! Она всё равно дойдёт и рухнет к ногам княгини, протягивая ей окроплённые своей кровью подснежники... Ничего более глупого Северга и представить не могла. Эта зараза растекалась в её крови, как безумие, как болезнь рассудка. Похоже, этот осколок не только медленно разрушал её тело, но и что-то сделал с разумом.

Но стоило ей подумать об обломке иглы, как по её жилам заструилось тепло, и она с невесть откуда взявшимися силами зашагала, опираясь на плечи Голубы: всё-таки её заметно шатало. Однако вопреки всему в ней открылся неведомый источник бодрости, впрыскивавший ей в кровь светлый, золотистый жизненный сок.

– Вот так, ещё чуть-чуть! Шагай, мы почти пришли! Умница! – хвалила девушка, радуясь успеху. – Дом уже совсем близко!

Переступая порог, Северга споткнулась и растянулась на полу. Голуба засуетилась вокруг неё, а грудь навьи сотрясал негромкий и сиплый смех. Хохотом эти судороги назвать было нельзя – так, тихий скрип умирающего дерева. Во взгляде Голубы опять отразилась эта уязвляющая жалость, смешанная с испугом: видно, она решила, что Северга сошла с ума. А Северга уже и сама не знала, в своём она уме или уже нет... Чувство-чужак, пригревшееся под сердцем непрошеным гостем, переворачивало всё с ног на голову. Она дорого бы дала, чтобы вернуть прежнюю себя – умную, злую, холодную тварь, без всех этих подснежниковых соплей! Прихлопнуть и размазать рукой в латной перчатке этого бесцеремонного жильца с пушистыми крылышками ночной бабочки – так, чтобы даже пыльцы не осталось.

Вместо сильной, неуязвимой, холодной твари на полу в домике сельской знахарки лежали жалкие останки, облачённые вместо доспехов в женскую сорочку, с парой клочков волос на голове – подобие тела, корчащегося и издающего почти спавшимися лёгкими какое-то нелепое подобие смеха.

– Ну давай, ещё чуточку, – уговаривала Голуба. – Вот она, постель-то твоя... Давай, добирайся до своего места.

Как покорить недосягаемую вершину? У себя в Нави Северга взбиралась на самые высокие горы даже без помощи ступенек из хмари, а тут... всего лишь лежанка. Но для слабого тела даже это было непростой задачей.

– Оставь, надорвёшься, – прохрипела Северга, отпихивая от себя Голубу, пыхтевшую от попыток затащить больную на постель.

Снова вышло грубовато. Взгляд Северги упал на веник: вот уж им-то можно так огреть! Не то что тем прутиком в лесу... Впрочем, Голуба не рассердилась, только огорчилась до слёз – в уголках её ясных глаз заблестела влага. Наказывать Севергу веником она даже не подумала, просто отвернулась и принялась с напускной деловитостью развешивать на верёвке выполосканные вещи из корзины. Предоставленная самой себе, Северга сумела приподняться и забросить на постель руку, а с нижней половиной тела дела обстояли неважно. Отдыхая, женщина-оборотень искоса поглядывала на девушку – та даже обижалась очаровательно. Хотелось впиться поцелуем в эти надутые губки, искусать их до крови...

– Ладно, красавица, не серчай, – усмехнулась она. – Прости, ежели что не так. Не получается у меня без тебя на лежанку вскарабкаться. Не пособишь?

Она, мрачная гордячка, просила о помощи? Выходит – да, просила. От Голубы исходил молочно-нежный запах невинности, от него Северга просто пьянела. Это было её личное безумие, всякий раз кружившее ей голову. Скольких деревенских простушек она лишила девственности – не счесть... В этом она находила особую сладость, недоступную в Нави: в родных краях девушки пахли не так пленительно. Появляясь на лесной тропинке перед испуганной девицей, собравшейся по ягоды-грибы, она оплетала её холодными чарами, пуская в ход всё своё тёмное обаяние, и глупышка велась. Сперва девушки принимали Севергу в её воинском облачении за мужчину, но когда открывалась правда – это был неповторимый, ни с чем не сравнимый смак. Некоторые визжали и вырывались, испуганные необычностью происходящего, но находились и такие, кто входил во вкус «противоестественных» ласк и был готов бегать на свидания снова и снова. Впрочем, двух-трёх раз Северге хватало, чтобы пресытиться девушкой, и она отправлялась искать новую неискушённую жертву. Несколько покинутых дурочек даже наложили на себя руки, но на это Северга могла только хмыкнуть и пожать плечами. Они сами делали свой выбор.

Голуба между тем мило покряхтывала, пытаясь закинуть ноги Северги на постель. От прикосновения её рук костлявая сиделка-боль отступила, и женщина-оборотень на время забыла о своей немощи: она растворялась в блаженстве. Пожалуй, запах Голубы дурманил ещё сильнее обезболивающего зелья.

– Ох, беда мне с тобой, – ворчала девушка.

Наконец её усилия увенчались успехом – Северга вся целиком оказалась на лежанке. Укрыв её одеялом, Голуба принялась хлопотать по хозяйству, а Северге оставалось только лежать и думать. Давно у неё не было столько свободного времени, и мысли в голову лезли безостановочно.

– Так... Тебе по нужде не надобно ли? – между тем склонилась над нею Голуба. – А то давай, помогу на горшок слезть.

– Нет, – скривилась Северга, отворачиваясь.

Стыд выгрызал ей нутро. Все похотливые помыслы горестно съёжились, сражённые наповал этой отвратительной беспомощностью. Какие уж там девушки, когда из-под лежанки появился вонючий горшок, напомнив Северге, что она сейчас – просто комок слабой, умирающей плоти? Как только Голубе не противно на всё это смотреть и всё это убирать?

– Давай, оправься, – настаивала девушка. – А то когда потом терпеть сил не будет – не успеешь до горшка-то добраться... Мне ж потом стирать, не тебе.

Оставалось утешиться лишь мыслью, что это – естественно, а значит, не безобразно.

Сумеречная синь сгущалась за окном. В дверь постучали, и Северга застыла в ожидании. Всякий раз, когда кто-то приходил, ей мерещились мужики с острогами, вилами и зажжёнными светочами, пришедшие мстить за своих убитых односельчан. Будь Северга на ногах и при оружии, она бы и бровью не повела, но теперь... Теперь с ней мог справиться даже ребёнок. Слегка успокаивало лишь то, что находилась она сейчас в другом селе, но новости – всё равно что птицы.

– Не открывай, – проскрежетала она сквозь зубы выглянувшей в окошко Голубе.

– Ты чего? Там бабка Вишеня опять за травкой для своего хворого внука пришла, – сказала девушка. – Сейчас я ей всё что надо дам и тебе покушать принесу.

Старушечье бормотание доносилось до напряжённого слуха Северги вместе с холодным дыханием зимы. Дальше сеней Голуба посетительницу не пустила; прошмыгнув мимо женщины-оборотня в кладовку, она вернулась оттуда с холщовым мешочком.

– Бабусь, не забыла, как отвар готовить-то? Заваривать крутым кипятком, настаивать на тёплой печке с заката до рассвета, – прозвенел нежный Голубин голосок из сеней. – Трижды в день давать по три глотка. Можно медку добавлять – и вкус, и польза добрая.

– Помню, помню, дитятко. Благодарствую, милушка моя... Поклон тебе низкий, – прошамкала бабка.

Напряжение растаяло и отпустило, лишь когда дверь закрылась. Пшённая каша с маслом не лезла в горло, но Северга, понимая, что без еды совсем обессилеет, заставляла себя глотать. Голуба кормила её с ложечки, как ребёнка, ласково приговаривая при этом:

– Вот так... Кушай кашку из пшена золотого, солнышком напоенного, землицей напитанного. Коровушка по лугу гуляла, сочную травушку щипала, молочко давала, а я его в маслице сбивала.

С этакими присказками она могла накормить кого угодно и чем угодно. Северга терпеть не могла каш, не считая их за достойную пищу, но в руках этой девушки любая еда приобретала особый вкус и ложилась в желудок тепло и сытно.

– Скажи, для чего вы меня выхаживаете? Какие у вас цели? – поев, спросила Северга.

– Хворая ты, вот потому и выхаживаем, – опустив пушистые ресницы, ответила Голуба.

– А глазки прячешь почему? – хмыкнула женщина-оборотень. – Не верю я в бескорыстие, милая. Это сказки для дураков. Впрочем, можешь не отвечать. Правду ты всё равно не скажешь, а врать тебе тяжело.

Неловкий разговор нарушил хрупкое очарование домашнего вечера. Голуба уселась за шитьё, а к Северге опять подкралась боль – неусыпный страж с пустыми глазницами.

– Невмоготу мне, – прохрипела женщина-оборотень.

– Отвару дать? – встрепенулась Голуба.

– Нет, от него дурман тяжкий, – облизнув сухие губы, качнула головой Северга. – Поговори со мной, что ли.

– Да не знаю я, о чём говорить, – смутилась девушка. – Лучше ты говори, если хочешь, а я послушаю. Расскажи что-нибудь.

*

С чёрного неба, озарённого молниями, сыпались тучи стрел – Северга еле успевала прикрываться щитом, пробираясь сквозь гущу боя к Икмаре, услышав её зов. Под ногами проминались мягкие животы, хрустели пальцы, сапоги вязли в грязи, смешанной с кровью.

Икмаре требовалась помощь.

Войско Дамрад победоносно шествовало по Западной Челмерии; Восточная сразу сложила оружие, согласившись стать частью нового объединённого государства. Облюбовав новый край и желая присоединить его, владычица всегда сначала высылала его главе предложение подчиниться бескровным путём, и только в случае отказа шла войной. Завоевав так несколько мелких княжеств, она прослыла грозной властительницей с непобедимым войском, и некоторые из страха перед ней сдавались без сопротивления – под милостивую и мудрую власть Дамрад, обещавшую мир, богатство, процветание и защиту от набегов соседей.

Объединённое государство, названное впоследствии Дланью, ещё не приобрело свои окончательные границы, но заявило о себе на всю Навь весьма громко и дерзко.

Это был первый настоящий боевой поход Северги. Городок Чáхрев отчаянно сопротивлялся: на защиту вышла не только дружина градоначальницы, но и все жители – те, кто мог держать оружие. Все – смертники, и они знали об этом, но вышли биться.

Наступив в чьи-то выпущенные кишки, Северга поскользнулась и чуть не полетела кувырком. Срубленная голова вытаращилась на неё мёртвыми глазами.

Икмара лежала, пригвождённая к земле копьём – ещё живая, но мученическая зелень её глаз молила: «Помоги». Сцепив зубы, Северга с рыком выдернула копьё, и кровь хлестанула из раны, забрызгав ей лицо. Заткнув дыру в животе спасительным сгустком хмари и остановив им кровь, Икмара прохрипела:

– Ты вовремя. Самой мне было бы не встать.

Они сражались бок о бок: Северга прикрывала раненую однокашницу щитом и мечом, а та обороняла её с тыла. В бой шли наспех вооружённые и необученные горожане, и крошить их в кровавое месиво было любо-дорого.

– С такими защитничками город падёт через час! – хрипло хохотнула Северга.

– Раньше, – отозвалась Икмара.

Они, прошедшие суровую школу головорезов Дамрад, вместе добывавшие яйца драмауков и делившие постель, не боялись ничего. Они слизывали кровь с клинков, хохоча в лицо противнику, и горожане в ужасе роняли оружие.

«Война – это весело», – думала Северга, и удачный поход укреплял её в этой мысли. Они брали город за городом, а где-то далеко, в глубоком тылу, матушка по-прежнему самозабвенно воздвигала свои дома и дворцы, непричастная к «грязным делам».

Северга рубила, колола, отшвыривала тела... Она с головы до ног покрылась чужой кровью. Глухой гортанный вскрик позади – и Икмара повалилась ей на руки с торчащей из глаза стрелой. Та попала точнёхонько в прорезь шлема, пронзив мозг – один из трёх смертельных для навия ударов.

...

Кровавая пелена залила прошлое. Алые потёки запятнали ту дождливую ночь, когда на Севергу в казарме навалились несколько потных похотливых туш с членами наготове; её собратья по школе для воинов решили устроить ей ещё один «обряд посвящения». Они не знали, что Северга вняла совету зеленоглазой женщины-воина держать при себе нож круглосуточно. Клинок погрузился в бычью шею насильника в месте её перехода в плечо и вышел из раны, влажно блестя от крови – не смертельно для навия, но весьма чувствительно. Его сообщники растерзали бы Севергу, если бы в казарму не ворвались старшие ученики. Злоумышленники от ударов полетели в разные стороны. Половина казармы проснулась и взбудораженно гудела, а те, кто находился далеко от места стычки, продолжали дрыхнуть после тяжёлого, полного суровых нагрузок дня.

В ту же ночь все предстали перед главным наставником школы – и несостоявшиеся насильники, и виновница переполоха, Северга. Точнее, сама она себя ни в чём виновной не считала, а вот Боргем приказал бросить её наравне с её обидчиками в яму.

– А меня-то за что?! – захлебнувшись от жарко прилившего к щекам негодования, вскричала Северга.

– Вот за этот вопрос, – хмыкнул Боргем.

Ямы находились под открытым небом, в каждую из них помещалось по одному узнику. Сверху – решётка, несокрушимая даже для удара хмарью, а под ногами – грязь. Подкоп сквозь стены из твердейшего камня был невозможен. Также ямы сообщались друг с другом маленькими слуховыми отверстиями на уровне пола; в эти дырки не пролезла бы и кошка, зато все запахи прекрасно через них переносились. И в этом был особый умысел: мало узнику своей вони, так пусть ещё чужую понюхает.

– Как тут спать? Прямо в это дерьмо и ложиться, что ли? – возмущались обидчики Северги.

– Захочешь спать – уснёшь где угодно, – усмехнулся проходивший мимо старший ученик. – Воин должен уметь отдыхать в любом месте.

По нужде их не выпускали, приходилось справлять естественные надобности прямо в яме. Северга терпела два дня, надеясь, что их скоро выпустят, но этого не случилось.

– Да вы оправляйтесь, не стесняйтесь, – посмеивались сверху старшие. – Только сами потом своё дерьмо убирать будете. Никто за вас этого не станет делать.

На третий день Северга не утерпела. И, как назло, проскользнув сквозь крупную ячейку решётки, в яму шлёпнулась рыбина.

– Твой обед! – крикнули сверху.

Как ни голодна была Северга, она ни за что не стала бы есть пищу, испачканную телесными нечистотами. Рыбина так и осталась лежать на грязном дне ямы, привлекая назойливых насекомых. Рой жужжащих тварей днём и ночью досаждал узнице, и только дождь порой разгонял их. Бывшие обидчики, а ныне собратья Северги по заключению целыми днями переругивались друг с другом и обещали своей несостоявшейся жертве весёлую жизнь.

– Из-за тебя мы здесь спим в дерьме, жрём дерьмо и дышим дерьмом! Вот погоди, выйдем отсюда – во все дыры тебя вы*бем!

– А по-моему, мы здесь из-за вашего неумения держать свои похотливые причиндалы при себе, – не оставалась в долгу Северга. – Сунетесь ко мне – отрежу яйца.

За все восемь дней, которые длилось заключение, она ни разу не притронулась к пище, швыряемой через решётку, и ни разу толком не выспалась. Поили их через день: нужно было ловить ртом струю воды, лившуюся сверху. А однажды Северге пролилось в рот что-то тёплое и солёное. Пока она отплёвывалась, надзиратель, стоя над ямой и посмеиваясь, застёгивал штаны.

Настал день, когда ненавистную решётку отперли. На краю ямы Севергу встретила обладательница зелёных насмешливых глаз, давшая ей самый первый урок во время «обряда посвящения».

– Меня зовут Икмара, я старшая ученица. Тебя закрепили за мной, я буду обучать тебя. – И, подмигнув, добавила: – Неплохое начало. Едва поступила – и сразу в яму! Тебе не помешало бы помыться.

В отличие от новичков, старшие ученики жили в отдельных каморках, оснащённых купелями для омовений. Велев Северге раздеться, Икмара нажала рычаг, и из торчавшего в стене желобка в купель полилась вода – вполне уютно, почти по-домашнему. Северга не заставила приглашать себя дважды: желая скорее смыть следы заключения, она забралась в купель и натёрлась брусочком мыла, сваренного из жира, золы и извести. Дома она привыкла к дорогому душистому мылу, но сейчас была рада и простому. Да что там – она согласилась бы и на стиральный щёлок, лишь бы избавиться от грязи и вони.

– У тебя хорошее тело. – Руки Икмары скользнули по голым плечам Северги, растирая их. – Крепкое, выносливое. В ученье это тебе пригодится.

Она оказалась права. Северге пришлось пройти через множество тяжёлых упражнений, казавшихся поначалу издевательскими – перетаскивание камней было одним из таких. Икмара гоняла Севергу нещадно, до седьмого и десятого пота, до боли в теле и потемнения в глазах. Новоиспечённой ученице не терпелось заняться изучением настоящих боевых приёмов, но наставница сказала:

– Сперва нужно выковать тело, способное на всё.

Старшие ученики обучали младших, а сами учились у мастеров-наставников. Жаловаться не приходилось: так здесь готовили всех, но выдерживали первоначальную «переплавку» далеко не все. Уже через месяц отсеялась пятая часть новобранцев.

Помимо тяжёлых учебных нагрузок Северге приходилось всё время быть настороже: обещание насильников довести дело до конца повисло над ней, заставляя даже спать с ножом под подушкой. Эти ребята затаились, но затишье было худшей пыткой для Северги – намного хуже, чем открытое противостояние.

Однажды к Северге подошёл один из малознакомых новичков и сказал, что его послала Икмара.

– Она ждёт тебя за прачечной. Явись незамедлительно, у неё к тебе важный разговор.

Небольшой пустырь за прачечной казался безлюдным – даже тени Икмары там не было. Северге с самого начала всё это не понравилось, и она заранее достала из-за сапога нож.

– Я обещал выдрать тебя во все дыры – я это сделаю, – раздался грубый голос. – Я всегда держу своё слово.

Из-за чанов с мокнущим бельём показались молодые оборотни. Каждую из этих бесстыжих морд Северга узнала, и все её мускулы закаменели в ожидании схватки, а под ногами словно пронеслась ледяная позёмка. В прошлый раз парни навалились на неё с единственным «оружием» – своими членами, а теперь они вооружились как следует: один помахивал цепью, другой – кистенём, у третьего блестел кинжал... Быстрый взгляд вокруг – на помощь позвать некого, да и не привыкла Северга о чём-то просить. Значит, придётся или справиться самой, или позорно сдохнуть.

– Ну что, ребята, повеселимся?

У «веселья» были зубы, когти и могучие тела с мускулистыми плечами и толстыми шеями, а оружие в считанные мгновения могло превратить Севергу в кучку переломанных костей и окровавленной плоти. Вихрь напряжения, закрутившийся у неё в груди, притянул к себе сгустки хмари, которые собрались в один большой светящийся ком. Никто этому не учил Севергу, она действовала по наитию, защищаясь от окруживших её оборотней; она не прикасалась к главарю и пальцем, просто направила в него этот шар из хмари, и противник далеко отлетел и шмякнулся на землю, точно сбитый таранным бревном. Но были ещё другие – много других! В воздухе что-то свистнуло, и тяжёлый удар горячо обрушился на плечо Северги – рука отнялась и повисла сухой веткой... Другой удар пришёлся в колено, сбив Севергу с ног. И без того тусклый свет Макши заслонили собой широкие туловища.

– А ну, прекратить безобразие!

Этот голос порывом ледяного ветра сдул горячий ком хлещущей боли, в котором задыхалась Северга. Точные, направленные удары сгустков хмари посыпались на оборотней-новичков, вышибая из них дух, и льдисто-зелёный блеск глаз Икмары озарил «поле боя». Обидчики лежали, разбросанные мощным натиском, и среди этих бесчувственных тел, темневших неподвижными глыбами, поднялась на ноги Северга, вся в кровоподтёках, угрюмая, но не сломленная.

– Да, похоже, эти ребята не успокоятся, пока не уработают тебя, – хмыкнула Икмара. – Надо поговорить с их наставниками: видать, маловато они их гоняют, раз у них ещё силы на всякие глупости остаются.

«Всякими глупостями» она назвала жестокое избиение с попыткой изнасилования. Впрочем, не имело значения, как это называлось: «на ковёр» к Боргему опять попали все – и виновные, и пострадавшая. Блестя лысым черепом, главный наставник школы испустил такой рык, что строй новичков пошатнулся, как хлипкий заборчик под ураганным порывом ветра.

– Вы опять за своё?! Запомните: здесь дерутся только тогда, когда <b>Я</b> скажу! Всё остальное – незаконно! Всех – в ямы на десять дней!

Из каменного сумрака стен шагнула Икмара, сдержанно поблёскивая холодными изумрудами глаз.

– Прости, Учитель, но Северга не виновата. Она не намеревалась драться, на неё напали...

– Молчать! – Ковшеобразная нижняя челюсть Боргема выпятилась так, что между его верхними и нижними зубами легко поместилась бы ладонь, ноздри приплюснутого носа затрепетали от разъярённого свиста. – Мне плевать, кто первый начал. Этим тупорылым соплякам следует крепко усвоить: сражаться они должны только по приказу! Они – будущие воины Дамрад, а не шайка разбойников! Порядок – вот что превыше всего, иначе войско превратится в неуправляемую толпу!

Он гневно чеканил слова, вбивая их тычками пальца в воздухе. Икмара отступила, склонив голову в знак покорности; она сделала всё, что смогла, и Северга оценила это.

Она ещё более оценила кусок мяса, осторожно просунутый ночью сквозь решётку ямы. Днём надзиратели бросали еду как попало и когда попало, и та шмякалась на грязный пол, если Северга не успевала её поймать на лету; обычно это была солёная рыбина или кусок чёрствого хлеба – когда как. Зная, что соль усилит жажду, рыбу Северга не трогала, тем более, что вода проливалась в яму не каждый день. Учуяв свежайшее мясо, она сперва не поверила – решила, что это очередное изощрённое издевательство, но шёпот Икмары уверил её в обратном.

– На, поешь... Это половина моего обеда. Раз уж я твоя наставница, то и наказание разделю с тобой.

Кроме мяса были ещё варёные овощи и пресная лепёшка. Икмара велела Северге съесть всё тут же без остатка, чтобы никто не заметил уловки, а потом напоила её водой вдосталь.

От соседей по ямам, впрочем, это не укрылось. Их наставники и не думали им помогать, и на следующий же день во время кормёжки Северга услышала ябедливый голос одного из своих обидчиков:

– А Северге ночью Икмара жратву приносила. Разве так можно? Почему нас кормят всякой тухлятиной, а ей – такое послабление?

– Разберёмся, – ответил надзиратель.

Это была первая и последняя попытка Икмары подкормить Севергу. Но даже не это удручало молодую ученицу – больше всего она опасалась, как бы и Икмаре не досталось от бешеного Боргема. Чего худого, и её бросят в яму... Впрочем, если новичков драли в хвост и в гриву, то старших учеников уже не подвергали таким унизительным наказаниям, да и не за что их было, собственно, наказывать: вышколенные суровым воспитанием Боргема, они почти никогда не нарушали правил. Но Икмара не только осмелилась возражать главному наставнику, но и попыталась смягчить Северге пребывание в яме. Неужели ей это сойдёт с рук? Северга почти не спала, мучимая иголками беспокойства, а тут ещё соседи по ямам – уже не однокашники, а самые настоящие недруги – донимали её своим злорадством:

– Ну что, сука, съела? Думала, тебе легче будет? Не-е-ет, будешь сидеть наравне с нами, нюхать дерьмо и жрать то же, что и все!

А потом над решёткой показалось, вызвав затмение Макши, подпоясанное ремнём барабанно-тугое пузо самого Боргема. Осмотрев внутренность ямы и отметив разлагающуюся кучку нетронутой пищи, он хмыкнул.

– Гордая, значит? Сдохнешь, но с пола жрать не будешь? Ну, поглядим, поглядим.

Впрочем, наученная опытом первого заключения, Северга ловила еду ещё до того, как та касалась загрязнённого нечистотами пола; однако не всегда бросаемое надзирателями было пригодно в пищу: зачастую узникам швыряли подпорченные остатки и объедки. Не утерпишь, сожрёшь – и кучка дерьма в углу увеличится вдвое за одну ночь, а рези в животе окончательно лишат и без того хрупкого сна. Слушая стоны своих соседей, сопровождаемые сногсшибательной утробной вонью, Северга предпочитала голод. Да и зловоние, плотным облаком окружавшее ямы, порой отбивало всякое желание есть.

Она подтягивалась на решётке, чтобы не терять мышечную силу из-за вынужденной малоподвижности в своём вонючем каменном «гробу», причём использовала два способа: двести раз – на руках, ещё двести – вниз головой, прочно зацепившись за ячейки ступнями. Потом – небольшой отдых, после чего – ещё столько же упражнений. Выполняя утром три таких подхода, а вечером – два, Северга и некоторым образом спасалась от скуки, и не давала своему телу сникнуть. Еда порой всё-таки была годной, и силы мало-помалу восполнялись, а когда уж совсем невозможно было притронуться к обеду, Северга глотала комочки хмари: они снимали головокружение и проясняли ум, разливая по телу волны живительного тепла.

По окончании срока наказания Северга, в отличие от своих врагов, выбралась из ямы без посторонней помощи – ничуть не ослабевшая, злая, мрачная и готовая огрызаться. Однако её грозный рык соскользнул в смешной щенячий скулёж, когда она увидела Икмару, встречавшую её у края темницы. На её безмолвный вопрос: «Как ты? Тебе тоже досталось?» – зеленоглазая наставница только устало улыбнулась. И снова – каменная купель, вода с травяным отваром и простое мыло. Намылив мочалку, Икмара сама растирала Севергу, и её чуткие сильные пальцы попутно изучали мышцы ученицы. Одобрительная улыбка отразилась в её глазах.

– После таких отсидок изрядное количество времени уходит на восстановление, но у тебя обошлось почти без потерь. Занималась?

Северга кивнула.

– Нет ничего губительнее, чем неподвижность, – проговорила Икмара, с задумчивой лаской прощупывая каждый бугорок, каждую впадинку. – Тело должно работать. Твоё тело – сокровище. Хотела бы я таким обладать!

Колдовски-ядовитая сладость зелени её глаз приблизилась, и Северга ощутила на своих губах её дыхание. Нечто странное? Нет, скорее, нечто родное и знакомое, давно желанное – то, к чему втайне лежала душа Северги с самых первых проблесков самосознания. Кожа матери цвета топлёного молока и пьянящее совершенство женского тела, нежного и сильного одновременно, прекрасного и грозного, животворного и смертоносного.

В тот же вечер она снова предстала перед Боргемом – замкнутая, недоверчивая, враждебная ко всем и всему. Главный наставник не кричал, не брызгал пенной слюной, не сверкал угольками глаз и не выпячивал устрашающе ковш своей челюсти; глянув на Севергу спокойно и проницательно, он усмехнулся:

– Что, злишься на меня? А зря. Из всего можно извлечь урок. Пройдя через это, ты уже мало чего будешь бояться на свете. Никакой вражеский плен тебя не сломит. Да, да, я знаю, что ты сейчас скажешь, – перебил он открывшую было рот Севергу насмешливым взмахом руки: – «Я лучше сдохну, чем попаду в плен!» Все вы так говорите, забывая о том, что не обязательно умирать. Можно выжить и вернуться. Ступай.

Продолжилось ли противостояние Северги и её недругов? Оно могло длиться бесконечно, но через короткое время после отсидки в яме Чéзмил, верховодивший всей этой шайкой, сорвался в ущелье и разбился насмерть – его расколотый вдребезги череп и разбрызганные по камням мозги не оставляли ему никакой возможности выжить. Особого расследования не проводилось, всё списали на несчастный случай, хотя у Северги вопросов было много, и в частности – почему он при падении не воспользовался мостом из хмари? Значило ли это, что он падал, будучи без сознания? Вывод напрашивался сам, сладко язвя сердце Северги и впрыскивая ей в кровь тёмную радость и холодящее удовлетворение.

Она ворвалась в комнату Икмары без стука. Та нежилась в купели, и Северга застыла в немом восхищении перед грозной красотой её нагого тела, обнимаемого горячей водой. Кожа – нет, не топлёное молоко, темнее; скорее – травяной отвар, чуть-чуть подкрашенный молоком. Каждый мускул читался под нею, пружинисто-твёрдый, шелковистый, тугой. Обманчивая хрупкость ключичных ямок над водой, нахально вздёрнутые коричневые соски... А рука, отдыхающая на краю купели! О, сердце Маруши, что за сила пропитывала эти изгибы! Не грубоватая, а особая, изящно-коварная, опасная, какая могла быть только у женщины-воина. Расслабленное, блестящее от испарины лицо застыло в маске покоя: кисловатая, хитрая зелень глаз пряталась под сомкнутыми ресницами, и даже жёсткая линия сурового, почти мужского рта казалась мягче.

– Что тебе? – бархатно-грудным, растомлённым голосом спросила Икмара, приоткрыв веки.

А Северга уже забыла, что хотела спросить. Откровенная красноречивость её взгляда отразилась в глубине глаз Икмары лукавой искоркой; пошевелившись в воде, она подмигнула Северге.

– Иди сюда. Мне скучно одной мыться, да и спинку потереть некому...

Что это? Просьба, приказ? Впрочем, это не имело значения, потому что Северга уже сбросила куртку-безрукавку и вышагнула из штанов, околдованная и потерявшая волю. Вода мягко, ласково и щекотно обняла и её, а тут ещё – ноги Икмары переплелись с её ногами... Совсем как во время «обряда посвящения», когда та сказала: «Рановато, но мне нравится ход твоих мыслей».

Сейчас, очевидно, было в самый раз.

Влажная ладонь легла Северге на затылок и пригнула её голову вперёд. Эти такие твёрдые на вид губы оказались властными и жадно-ласковыми, а язык – горячим, шершавым и вертлявым. Под водой они сближались, крепче сплетаясь ногами и вжимаясь друг в друга; Икмара закинула ногу Северги себе на плечо, а той пришлось вцепиться в края купели, чтобы не погрузиться в воду. Было жёстко, неудобно, тесно, напряжённо... щекотно. Щёки Северги мучительно и сухо горели, а край купели до боли врезался в рёбра.

Наверно, она не поняла, не распробовала, только смутилась и едва не захлебнулась, когда Икмара толкнула её так, что руки Северги соскользнули с краёв. Пуская пузыри, она забарахталась в воде, и рука наставницы довольно жёстко и безжалостно подняла её за волосы.

– Сложновато для тебя, да? Ну, давай попробуем что попроще...

«Попроще» оказалось больно. Два пальца Икмары обагрились кровью, и она змеино-ловким языком слизнула её.

– М-м... Нет ничего изысканнее сока девственности!

Это позже Северга сама войдёт во вкус и пристрастится к этому «соку», а пока она неловко ворочалась и пыхтела под Икмарой, тщетно стараясь отыскать во всём этом удовольствие. Но когда к двум пальцам присоединился третий, шаловливо защекотав, у Северги вдруг вырвался вскрик. Удар под дых? Вроде нет, но от этого она почти так же сбилась с дыхания. Молния по телу? Пожалуй, да. Молния-вертел, на которую Северга насадилась, как на раскалённую ось. Попадание в точку, растерзавшее её и распластавшее пополам...

А сверху уже задабривал, заласкивал, чаровал и щекотал поцелуй – жарким снегом с неба, стремительным падением в пропасть, пьющим дыхание и отнимающим силы. И – словно жёсткий, размазывающий бросок о холодную стену:

– Так что ты хотела?

0

13

Разве не коварство – сперва сладко надломить, запутать, закружить, а потом – вот так рвануть сердце из груди?

– Уже неважно, – прочистив горло, пробормотала Северга.

– Нет, ты хотела что-то спросить, – поворачивая её лицо за подбородок, настаивала Икмара. – Но я тебя, кажется, сбила с толку.

Северге не хотелось впускать неуместные мысли в их щекотное единение под водой, но – слишком поздно: те уже вползли, расстилая ядовитые чёрные завитки щупалец.

– Мне кажется, Чезмил был уже мёртв, когда падал. Живой непременно воспользовался бы хмарью.

Зелень в глазах Икмары заволокло холодной, опасной тьмой, уголок губ приподнялся в усмешке.

– Почему нас с тобой это должно занимать? Слишком много бузил парень, вот и допрыгался. Туда ему и дорога, разве не так? Больше он не будет к тебе лезть, вот что главное.

Дразнящий яд, угрожающий лёд, наползающий мрак – всё это лилось из зрачков Икмары и стучало в висках Северги. Неужели слишком крутая правда, чтобы взять её за рога?..

А почему бы нет?

– Это ты его убила? – Северга навалилась на Икмару и придавила собой. Грудь плющилась о грудь, соски твердели и пульсировали, взгляды скрестились мечами. Два меча – изумрудный и голубовато-стальной.

Из-под насмешливой верхней губы – плотоядные клыки, из горла – пробирающий до морозных мурашек хохоток. Откинув голову, Икмара дразнила Севергу хитрыми искорками в зрачках.

– Да какая разница, кто его пристукнул? Никто о нём не будет жалеть. Забудь.

– Мне важно это знать! – рыкнула Северга. И добавила уже тише и серьёзнее: – Я никому не скажу.

Мокрая ладонь Икмары легла тяжело ей на голову.

– Не имеет значения, кто это сделал, детка. Я, мой отец, кто-то ещё – неважно.

– Отец? – ошарашенно выгнула бровь Северга.

– Ну да. – Икмара спокойно пожала плечами. – Боргем Роглав Четвёртый, главный наставник школы. Это не тайна.

– Ну... – Северга озадаченно отодвинулась в угол купели. – Может, для кого-то и не тайна, а я впервые слышу.

– Меня сызмальства занимала работа отца. – Икмара снова расслабленно откинулась на изголовье купели, свесив локоть с края. – Отец воспитывал меня один, и я ещё ребёнком бегала в этой школе... Не могу сказать, что впитала этот дух с молоком матери – матери своей я не видела никогда – но, войдя в возраст, я уже знала, кем хочу стать. Отец не возражал.

– А что случилось с твоей матерью? Она... умерла? – осторожно поинтересовалась Северга.

– Не знаю, – опять пожала плечами наставница. – Отец не называл мне даже её имя. Это какая-то высокородная особа, которую он умудрился когда-то подцепить. Видимо, их связь оказалась не без последствий. – Икмара мрачно усмехнулась. – Родив ребёнка, она отдала его отцу... И вот она – я.

С этого дня Северга всегда мылась в купели Икмары. Ласки в воде становились долгожданной сладкой наградой за пот, боль и кровь, за самоотдачу и усердие в учёбе, но не смягчали и не облегчали каждодневных мытарств. Как наставница Икмара была весьма крута, требовательна и сурова, оставляя за дверью комнаты всё, что происходило между ними вдали от чужих глаз. Северге порой даже чудились в ней черты Боргема – особенно в привычке задирать подбородок; хоть у Икмары не было лысого черепа и увесистого брюшка, зато властности – хоть отбавляй.

После гибели Чезмила его сообщники один за другим отсеялись или, лучше сказать, устранились: кто-то не выдержал нагрузок, кто-то просто исчез – странно и бесследно. Северга больше не задавала вопросов; с утра до вечера она рвала пупок, чтобы стать лучшим воином Дамрад, головорезом из головорезов, а перед отбоем сливалась в купели с Икмарой в единое целое. Та из наставницы превращалась в наездницу, владычицу и богиню, то жестокую и стервозную, то вкрадчиво-нежную, но никогда – равнодушную.

<center>...</center>

Чахрев пал через час. Штурмующим не требовалось лестниц: они перелетали через городские стены по ступенькам из хмари. Ни смола, ни кипяток не останавливали их. Северга, забрызганная свежей кровью Икмары, шла по пустынной улочке – с мёртвым блеском стали в глазах, в чёрном плаще, мрачными крыльями развевавшемся за её плечами. Грохот её шагов отдавался эхом меж стен, полы плаща реяли над мостовой, как истрёпанное окровавленное знамя.

– Госпожа... Ты, должно быть, устала и голодна. Пойдём со мной, я умою, накормлю тебя и перевяжу твои раны.

Северга остановилась. Откуда среди этой мертвенной, как пустой череп, безлюдной улицы такой нежный, хрустально-чистый девичий голос? Синие глаза, корона золотых волос, светло-голубой кафтанчик с серебряным пояском, острые каблучки... Дивное существо, чьё место – в княжеском дворце, а не на улице осаждённого – да что там, уже взятого города. Холеная ручка с длинными коготками манила, розовые губы приветливо улыбались, а глаза... Странные. Пустые, как лужи, в которых отражалось небо.

Северга шагнула за девушкой... а за углом её поджидал десяток вооружённых мужчин, которые тут же с воплями окружили её. Взмах руки – и все отпрянули, ослеплённые круговым ударом хмарью, который Северга нанесла спокойно и холодно. Что ей кучка необученных горожан, выпрыгнувших на неё, как стая диких собак?

Девушка тоненько пищала, стиснув пальцами виски: на её глазах страшная, окровавленная женщина-воин сносила подкараулившим её жителям Чахрева головы. «Уыхх, уыхх», – свистел в воздухе багровый клинок; «хрясь, хрясь», – врубался он в шеи несчастных. На кафтанчик кучно ложились алые брызги – гроздь за гроздью, с каждым взмахом меча. Стоя среди десятка обезглавленных тел, девушка блеяла от ужаса.

– Это война, милая, – сказала женщина-воин, и светлая, ледяная сталь блестела в её глазах, смешанная с жутковатым отсветом безумия. – Нечего было соваться не в своё дело. А уж коли сунулась – не обессудь.

Ядовитым зубом кинжал вспарывал светлую ткань одежды, и кровь горожан на ней смешивалась с кровью Икмары. Одна рука в окованной стальными пластинками перчатке накрыла оголённую девичью грудь, а другая скользнула в пах. Крик боли – и женщина-воин с безумными глазами слизнула «сок девственности» со своих пальцев.

Ночью горели погребальные костры, и город окутал запах смерти. Перекинувшись в зверя, Северга покидала это место: с разрешения своего сотенного она увозила тело Икмары в Туманное Гнездо. Отец должен был сам хоронить свою дочь.

Пять дней и ночей она мчалась без остановки, впряжённая в повозку, и хмарь верным другом и помощником расстилалась под лапами, ускоряя бег. Знакомые горы, ущелье, туман. Лучи Макши серебристо искрились на снежных шапках вершин, но больше Икмаре не суждено было любоваться закатом. Её лицо скрывало забрало шлема, под которым запеклась на смертельной ране кровь.

Остановившись перед воротами, Северга испустила к закатному небу долгий, холодящий душу вой. Ученики-привратники, глянув сверху, поспешили впустить повозку с павшим воином.

Наверно, Боргем что-то почувствовал, потому что сам вышел навстречу. Больше не поддерживаемая лентой хмари, повозка опустилась на землю, а рядом осел на колени главный наставник школы головорезов Дамрад. Откинув забрало шлема, он взглянул в залитое смертельной бледностью лицо со страшной почерневшей ямой вместо одного глаза.

– Ты встретила ту смерть, которой для себя и желала, – проронил он. – Путь воина – путь смерти. Свой ты прошла достойно, дитя моё.

В школе на день были отменены все занятия. Бродя по знакомым местам, где каждый камень знал вкус её пота, Северга предавалась воспоминаниям. Вот на эту плиту они с Икмарой упали, выдохшиеся и смертельно усталые после вылазки за яйцами драмауков... Успешной вылазки, но тогда Северге крепко досталось от птицеящера, и если бы не меткий выстрел Икмары, угодивший чудовищу прямо в глаз, не видать бы ей больше света Макши. Заверещав, драмаук разжал лапу, стискивавшую грудную клетку Северги не хуже стальных обручей, и та, получив свободу, тут же воспользовалась мостиком из хмари, чтобы вернуться на горный склон. Скатившись по мостику, как с ледяной горки, Северга под прикрытием наставницы бросилась улепётывать с яйцами в мешке... Она уносила добычу, а Икмара пускала стрелы в кружащих над ними драмауков. Четыре огромных яйца они добыли тогда. Белок поджарили и съели, пригласив на угощение однокашников, а из желтков получилось несколько банок ценной обезболивающей мази. Толстая скорлупа тоже не пропала втуне: растёртая в порошок и смешанная со смолой, она шла на изготовление зубных пломб.

На площадке для общих сборов воздвигли огромный погребальный костёр. Он высился тёмной громадой, сложенный в виде ступенчатой пирамиды, наподобие храма-усыпальницы Махруд. Брусчатка площади блестела от мелкой сеющейся мороси, но когда тело подняли на вершину, хлынул такой ливень, что дрова мгновенно промокли и не загорались, сколь усердно их ни пытались поджечь.

– Видно, не судьба нам тебя сегодня похоронить, дитя моё, – вздохнул Боргем, стоя на высокой лестнице, приставленной к костру.

Капельки дождя скатывались с его блестящей лысины, застревали на кустистых бровях, повисали на носу, струились по щекам. Подняв лицо к рыдающему в три ручья небу, он проговорил:

– Благодарю тебя, дождь, за совет. Я сначала не хотел этого делать, но если ты настаиваешь, что ж...

Что именно он не хотел делать, Боргем не пояснил. Спустившись с приставной лестницы, он подозвал знаком одного из старших учеников и о чём-то с ним зашептался. Северга мокла под холодными потоками небесной влаги и смотрела, как тело снимают с дровяной пирамиды и уносят в укрытие; её плащ отсырел и отяжелел, превратившись в ещё одну часть доспехов.

А на следующий день в школу прибыла закутанная в чёрный плащ и тёмно-лиловую головную накидку особа. Судя по количеству телохранителей, она принадлежала к кругу высокой знати; нижняя часть лица до самых глаз была скрыта заколотым драгоценной брошью краем накидки, руки прятались под длинными перчатками, и весь облик этой женщины дышал ледяным высокомерием и властью. Высокородная особа, пожелавшая остаться неузнанной... Уж не мать ли это Икмары? Её взгляд, скользнув по присутствующим, задержался на Северге, и та невольно ощутила бег мурашек по лопаткам. Тёмная бездна ледяного междумирья смотрела из этих глаз, густо очерченных чёрной тушью...

Погода, словно повинуясь приказу свыше, разгулялась, небо расчистилось, и среди поблёскивавших луж на главной площади за какой-нибудь час возвели пирамиду из новых сухих дров – чтобы уж точно всё прошло без накладок, раз на похороны прибыла неизвестная, но могущественная госпожа. Пока незнакомка поднималась к телу, лестницу страховали телохранители. Из-под края плаща показался изящный сапожок с высоким каблуком и острым мыском, и в животе у Северги ёкнуло: восхитительные очертания голени позволяли дорисовать в воображении и всё остальное, не менее совершенное. Но что за легковесные думы одолевали Севергу? Погибла её наставница и подруга, а она глазеет на женскую ножку и предаётся грёзам.

Влиятельная незнакомка между тем поднялась на самый верх и склонилась над телом. Она долго, внимательно всматривалась в мёртвое лицо Икмары, дотронулась затянутой в перчатку рукой до её лба, пропустила между пальцев прядь волос, а потом молча, знаком потребовала зажжённый светоч. Телохранитель тут же подскочил к госпоже и вручил ей требуемый источник огня.

Одновременно с незнакомкой к костру подступили старшие ученики с такими же светочами. По другой лестнице поднялся Боргем, и они с закутанной в покрывало женщиной долго смотрели друг другу в глаза, стоя по разные стороны тела. Факелы трещали в их руках, и никто из них не решался первым поджечь последнее ложе Икмары. Наконец рука отца дрогнула и опустилась, пламя рьяно принялось лизать дрова, и гостья поступила по его примеру – поднесла свой светоч к краю смертного ложа.

Старшие ученики ждали только знака. Гостье при спуске с лестницы учтиво подали руку её телохранители, а Боргем слез сам, неуклюже переваливаясь. Кивок головы – и два десятка светочей подпалили дровяную пирамиду. Хорошо просушенные дрова весело затрещали, занимаясь, и вскоре посреди площади ревел столб пламени, дерзновенно устремляя светло-рыжие языки к воронке в небе.

Заворожённая его жаркой мощью, Северга не заметила, как рядом с ней оказалась властная незнакомка. Вздрогнув и опомнившись, женщина-оборотень повернулась к ней и опустилась на колено в порыве почтения. Она была удостоена великой чести коснуться губами руки со слегка оттопыренным мизинцем, царапнувшим ей щёку. Сквозь бархатную ткань перчатки чувствовалось тепло. Даже странно: в глазах – кромешный лёд междумирья, а руки обычные, как у всех – тёплые.

– Это Северга, дочь Вороми, одна из лучших... гм, выпускников школы, – пробасил Боргем, поколебавшись и всё же выбрав мужской род. – Икмара была её наставницей на начальной ступени обучения.

Милостивым кивком Северге был дан знак встать. Незнакомка оказалась несколько ниже её, и Северга смутилась оттого, что ей приходилось смотреть сверху вниз на столь высокопоставленную гостью.

Незнакомка, сев в переносной кузов, задёрнула кружевную занавеску на дверце, и восемь дюжих псов, подняв ложе госпожи за жерди, умчали её прочь с места похорон. А Боргем, вручив Северге скреплённый печатью свиток и кошелёк, сказал:

– Тут тебе приказ от Великой Госпожи Дамрад.

Северга сломала печать и развернула свиток. Это был приказ о месячном отпуске в награду за храбрость, проявленную в походе. В кошельке звякали отпускные деньги.

Дома ничего не изменилось: мать всё так же пропадала на работе, отец бездельничал и кутил. Переступив порог родного дома, Северга застала отца за его любимым занятием – выпивкой в кругу друзей, а точнее, подхалимов, лизоблюдов, льстецов и пройдох. Они восхваляли его и пили за его здоровье, пока он был в состоянии всё это оплачивать.

Когда Северга, высокая, мрачная, в чёрном плаще и тёмных доспехах, вошла и сняла шлем, шум застолья унялся: все уставились на грозную женщину-воина. Отец только по воцарившейся тишине догадался повернуть голову; если бы не это, он даже не посмотрел бы в сторону Северги: ну, вошёл кто-то и вошёл. Гости приходили и уходили, он давно не обращал на это внимания.

– О, а кто это? Ребята, да это же моя дочурка, едри её в хлебало, домой вернулась! – воскликнул он с пьяненькой слащавостью. – Ну что, Северга, навоевалась уже? Или так, на побывку?

– В отпуск, – кратко ответила женщина-оборотень.

– А-а... Ну тогда садись, выпей с нами, вояка! – Отец хлопнул по столу ладонью. – Эй, там, засранцы! Налейте моей дочери полный кубок! Чтоб до краёв было!

Северга присела к столу с неохотой, брезгливо приняла залапанный множеством жирных пальцев кубок. Отпив несколько глотков горького, забористого зелья, она отставила его в сторону.

– Ну, расскажи, что видела, где бывала, – подпирая кулаком подбородок, сказал отец. – Что там поделывает войско нашей Владычицы? Как успехи?

– Успехи есть, – нехотя бросила Северга. – Изрядные. Весь юг Западной Челмерии, считай, уже наш.

Отец цокнул языком и щёлкнул пальцами, как бы говоря: «Ну? Разве следовало ожидать чего-то другого?»

– Говорили же им: сдайтесь сами, – прогнусавил он. – Согласились бы на тихое, мирное присоединение – не потребовалось бы лить кровь! Если наша Владычица обещает стране процветание и благополучие под своим мудрым управлением, лучше это принять как подарок. О! Предлагаю выпить за нашу славную Госпожу Дамрад!

Конечно, каждый счёл святым долгом осушить свой кубок до дна; Северге не доставляло никакого удовольствия пить в этом обществе, но тост за Владычицу она не могла пропустить. Как она и ожидала, к ней начали приставать с просьбами рассказать какую-нибудь занимательную историю. А что она могла рассказать? О том, как стрела, попав в прорезь забрала шлема, вонзилась Икмаре в мозг? Или о том, как девушка в голубом кафтанчике взвизгивала при каждом ударе меча, сносившего голову с плеч?

– Когда отрубают голову, тело ещё некоторое время двигается и может даже пройти несколько шагов, – сказала она. – Мы брали приступом Чахрев. Один из защитников города снёс черепушку с плеч нашему воину. Кровища из разрубленной шеи – струёй. Так наш, уже обезглавленный, насадил чахревца на свой меч, как на вертел. Прямо в сердце. Вот так они и убили друг друга.

Слушатели, видимо, ждали какой-нибудь забавной байки; от этого рассказа все примолкли, улыбки сбежали с лиц, кто-то даже побледнел. Отец за кашлем в кулак попытался скрыть приступ тошноты.

– Ещё что-нибудь рассказать? – Северга вопросительно изогнула бровь.

– Что-нибудь... повеселее, – кашлянул отец.

– Повеселее? – Северга допила остатки зелья, со стуком поставила кубок. – Извольте. Взяли мы другой город, Стрегну. Один наш так оголодал – невтерпёж прямо свой отросток кому-нибудь вставить. Догнал на улице какую-то девчонку, скрутил и ну её сношать! А у неё там всё сжалось со страху... Ну и застрял наш бедолага. Всунуть-то всунул, а вот как обратно достать? Вопрос! А девчонка-то непростой оказалась – дочка самой градоначальницы. Уж как она на улице оказалась – понятия не имею. Охранники отстали малость от неё в толпе, а когда догнали – диву дались. Ну, один нашего скрутил, держит, а другой ножом ему причиндалы отпилил. Тот наземь грохнулся, кровь из причинного места хлещет, а бугаи-охранники девчонку уводят... Та хромает, идти неудобно: елдак-то в ней, внутри остался. А наш руку вслед тянет – отдайте, мол! А сотенный ему: «Поделом тебе, кобель. Обратно не пришьёшь, жди – авось новый отрастёт!» Клянусь священной печёнкой Махруд, это было очень смешно!

Кто-то выдавил из себя неловкое дурацкое «гы-гы», но тут же смолк, поперхнувшись. Желание жевать и глотать у всех явно улетучилось от таких рассказов, хотя на столе было полно вкусной снеди – хоть объедайся. Решив, что с отца и его гостей хватит, Северга встала.

– Ладно, друзья-забулдыжники, приятного вам вечера. Пойду, помоюсь – и спать. Устала с дороги. И, ради священного покоя Махруд, шумите потише!

Умный дом приветствовал её:

«С возвращением, госпожа. Твоя купель для омовений готова, постель расстелена. Приятного отдыха».

– Единственный, кого я здесь могу назвать другом – это ты сам, дом, – буркнула Северга. – Только у тебя и есть голова на плечах, если можно так сказать о доме. Никогда не подводишь.

«Благодарю за доверие, госпожа. Но своим существованием я обязан госпоже Вороми, построившей меня, значит, и она – твой друг тоже».

Тень печали коснулась сердца Северги, и она, хмурясь, позволила дому разоблачить себя от доспехов. Тёплая вода приятно обняла тело, на мокрых пальцах поселился запах душистого отвара, и Северга закрыла глаза, нежась в волнах домашнего тепла. Забавно: в детстве она совсем не ценила его, стремясь скорее вырваться из родного гнезда, и только сейчас, пройдя сквозь кровь и огонь, она обнаружила, что дома вовсе не так уж плохо. Даже отец с шумным сборищем приятелей не так раздражал, как раньше: он казался неотъемлемой частью домашнего бытия, как старый, сломанный предмет обихода, который не выбрасывают из жалости, потому что к нему привыкли.

Да, свежая мягкая постель была, на первый взгляд, лучше, чем голая земля или пучок соломы. Ноги утопали в шёлковых струях простыней, бока грела пуховая перина, а вот не шёл сон к Северге в этой роскошной спальне – и всё тут. То ли она отвыкла от удобств, то ли заснуть не давала настырная иголочка неясной тревоги. Шум отцовской гулянки не слишком мешал – жизнь воина приучила Севергу засыпать в любых условиях; однако она проворочалась с боку на бок достаточно долго, прежде чем соскользнула в лёгкую головокружительную дрёму.

...Узы коей, впрочем, порвались быстро и бесцеремонно. Дом ходил ходуном, словно его громили стенобитными орудиями. Привыкшая вскакивать и включаться в бой в любой миг, Северга спросонок схватилась за меч, прислонённый к изголовью постели. За окнами чернела глубокая ночь, мерклый глаз Макши ушёл за край земли.

Приятели отца перепились и затеяли драку. Сам хозяин давно валялся в бесчувственности где-то под столом, а его хмельные дружки, что-то не поделив, смачно мутузили друг друга; в ход уже пошли стулья, угрожая целостности окон. Меч был, пожалуй, излишним – с этих слизняков хватило и хмари, от ударов которой они разлетелись в стороны, врезаясь в стены и опрокидывая посуду.

– А ну, выметайтесь отсюда! – раздавая тумаки направо и налево, рычала рассерженная Северга.

Устройство для выпроваживания нежелательных гостей работало только по приказу Вороми, а той всё ещё не было дома. Видно, опять мать заработалась – впрочем, как всегда. Пришлось Северге вручную вышвыривать этих нахлебников, самые наглые из которых ещё и ерепенились, не желая уходить.

Восстановив в доме покой, Северга отправилась обратно в постель, но лёгкая дрожь нервов помешала ей быстро заснуть. Звон тишины вгрызался в душу тонким сверлом, а постель казалась, пожалуй, слишком мягкой – на вытертом до толщины лепёшки соломенном тюфяке она скорее погрузилась бы в сон. Утопая в сугробе перины, Северга на грани сна и яви всё время ощущала, будто куда-то проваливается до холода под ложечкой; свернув одеяло и расстелив его на полу, женщина-воин наконец-то нашла подобие той постели, к которой она привыкла.

Утро ворвалось под её сомкнутые веки печальным звоном серебристых струн – это пел дом, возвещая о посетителе. Почёсываясь спросонок, Северга натянула одежду. Это не могла быть мать: дом впускал её с совсем другим напевом. Пришёл явно кто-то чужой... Минуя трапезный зал, Северга мимоходом проверила: столы сияли чистыми скатертями, а отец, видимо, таки дополз до своей опочивальни.

Холодный рассвет тускло тлел за широкими плечами незнакомца в длинном плаще. Блеснув угрюмыми искорками глаз из-под сросшихся в одну чёрную линию бровей, тот сказал:

– У меня печальное известие для супруга госпожи Вороми.

– Кхм, супруг хозяйки дома соизволит дрыхнуть, можно передать мне, – прочищая горло от сонной хрипотцы, ответила Северга. – Я её дочь. Что там стряслось?

– Тогда тебе, наверно, лучше проследовать за мной, госпожа.

Своды сияющего холодно-молочным светом зала возвращали каждый звук чечёточным эхом. Гордое, как хвалебная песнь, здание обескураживало длиной лестниц и завораживало причудливой россыпью стройных колонн, а в маленьком уютном углублении между двумя фонтанами застыла вросшая в стену мраморная статуя. Белый мерцающий камень вобрал в себя остатки заснувшей души, а зрителю оставил светлое, разглаженное величественным покоем лицо, сквозь сомкнутые веки которого просачивалось далёкое, умиротворённое сияние. Северга дотронулась до волшебных рук, скрещенных на груди: чистота тонких пальцев и их безупречная белизна была подёрнута сеточкой мерцающих жилок, подобных подкожным сосудам... Женщина-зодчий влилась телом и духом в своё последнее творение и упокоилась в нём навеки.

Мать больше никогда не вернётся домой с работы, поняла Северга.

– Это – мой новый дворец по имени Белая Скала, – студёным водопадом пролился с верхней площадки лестницы женский голос. – Воромь превзошла саму себя, воздвигая его, и он станет вечным памятником её дарованию.

По ступенькам плыла, спускаясь, женщина в рогатом шлеме. Её глаза льдисто мерцали из-под тяжёлых век, полуопущенных не то сонно, не то высокомерно, и Севергу обожгло узнавание... Она уже видела эти глаза совсем недавно!

– На колени, перед тобой Владычица Дамрад! – шепнул незнакомец, принёсший Северге прискорбную весть.

Вмиг одеревеневшие ноги согнулись с трудом, а перед лицом Северги оказалась рука правительницы, протянутая для поцелуя. Прикладываясь к ней губами, Северга ощутила, как отставленный в сторону мизинец снова царапнул ей щёку. Нет, это не могло быть ошибкой. Тогда, на похоронах Икмары, незнакомка с укутанным в покрывало лицом точно так же отставляла самый маленький палец... Икмара – дочь Дамрад?! Но почему Владычица скрывала это, не признавая своё материнство? Впрочем, разгадка могла быть весьма простой: наследство. Имущество, которое придётся делить между детьми. К чему лишняя наследница? Сбагрить её папаше, пусть воспитывает – вот и все дела.

Однако... Ну и поворот! Боргем и Дамрад?! Этот толстопузый боров и она, тонкая, красивая, изысканно-холодная? Северга не могла представить их вместе. Хотя... Кто его знает, быть может, когда-то главный наставник школы головорезов Дамрад был не лысым боровом, а вполне пригожим воином.

– Твоя мать достойно завершила свою жизнь, – молвила между тем Дамрад, кивком разрешая Северге встать. – Лучшего конца нельзя и придумать! Такое несуетное, благородное, возвышенное упокоение!

Северга последовала за Владычицей, которая, видимо, желала показать ей свой новый дворец. Они проходили покой за покоем, чертог за чертогом, и слова замирали на языке, а сердце скорбно холодело от печального величия этой застывшей музыки. Время от времени воображение поражал неожиданный, крутой изгиб лестницы или странное, на первый взгляд беспорядочное расположение колонн, а потом всё снова становилось чинным и спокойным ровно до очередного выверта – к примеру, жутковатой арки в виде огромной разверстой волчьей пасти или головокружительно высокого зала с обособленной круглой площадкой на вершине спирально завитой колонны. Вычурность здесь причудливо и текуче сочеталась с общепринятостью, но в песне очертаний этого дворца слышалась надрывная, плачущая нотка – надлом в голосе тоскующего одиночки, желающего хотя бы напоследок быть услышанным. Во всём этом растворилась душа Вороми, её последний вздох, последняя мысль.

– Разве это не прекрасно? – обводя вокруг себя ртутно-тяжёлым, леденящим взором, проговорила Дамрад. – Разве это не достойно остаться в веках великолепным образцом могучего дарования? Да, я просила Воромь построить что-то незабываемое, но даже вообразить себе не могла, что это будет настолько поразительно, настолько умопомрачительно! Я не в силах подобрать достойные слова, которые были бы под стать этому творению.

Будь Северга на месте Дамрад, она не смогла бы жить здесь. Для повседневной жизни подошёл бы простой, удобный и добротный, но скромный дом без зодческих причуд, а это произведение искусства слишком било по нервам, слишком болезненно цепляло внутренние струнки души. Им следовало просто любоваться, приходя время от времени, а не постоянно живя в нём.

Между тем они вернулись к углублению, в котором упокоилась создательница этой застывшей надрывно-прекрасной, повергающей в холодящее благоговение песни. Щели меж сомкнутых век сияли тихим светом, и казалось, там теплится разум, успокоенный и отрешённый от мирской суеты.

– Я готова склониться перед великой силой этого дара, – молвила Дамрад, останавливаясь напротив мраморной фигуры, наполовину погружённой в стену. – Воромь, твоя последняя работа – невообразимо прекрасный подарок всем нам. Это чудо, к ступеням которого хочется припасть и... молчать в глубоком трепете и потрясении. Молчать, ибо таких слов просто нет.

Сказав это, правительница и в самом деле медленно опустилась на колени перед белым изваянием, олицетворявшим собой нерушимый, недостижимый покой. Стоять в полный рост, когда повелительница на коленях, подданные не имели права, и Северга последовала примеру Дамрад. Она склонилась перед матерью, ставшей частью своего последнего творения, но так и не подарившей своей дочери хотя бы одну-единственную искреннюю улыбку.

Дом встретил её сиротливым звоном открывающихся дверей. Он каким-то образом уже узнал о кончине своей хозяйки, хотя чернобровый незнакомец и не сказал об этом прямо. В трапезной уже опять шумели дружки отца, и Северга поморщилась от раздражения. Матери не стало, а это существо, называвшееся её отцом, волновала только собственная потребность в возлияниях.

«Согласно установленному порядку, госпожа Северга, я должен открыть тебе завещание твоей матери, – послышался мыслеголос дома. – Прочти его и вступи в наследство».

Комната, доступ в которую так жаждал получить отец, чтобы добраться до денег жены, открылась сама, и в руки Северге опустился изящный ларчик, мерцающий отделкой из драгоценных камней. Внутри лежал свиток, скреплённый печатью: это и была последняя воля матери.

Основная часть состояния Вороми доставалась Северге, а также она становилась безраздельной хозяйкой дома. Отцу супруга отписала небольшую сумму и маленький домик на окраине города.



<i>«Всю жизнь ты был у меня на полном содержании, Барох, но после моей смерти тебе придётся самому добывать себе пропитание. Ты отказывался взрослеть, пока я была рядом, и теперь, когда меня больше нет, ты будешь вынужден сделать это. У меня есть слабая надежда, что ты всё же способен на это».</i>



Зачитав завещание отцу, Северга скатала свиток и окинула взглядом притихших гостей.

– Ну что, ребята? Теперь я – хозяйка этого дома. Хватит вам тут пить и гулять за чужой счёт. Выметайтесь-ка все до одного и чтоб духу вашего здесь больше не было. Моя мать терпела вас, а я не буду.

Хмель в считанные мгновения слетел с отца. Смахнув стоящие перед ним блюда на пол, он зарычал:

– И родного отца ты тоже вышвырнешь на улицу? Ты всегда была неблагодарной и дерзкой дрянью!

– За что мне тебя благодарить? За то, что сделал моей матери меня? – Северга с холодным спокойствием направилась к двери. – Что ж, я благодарю тебя за это, но считаю, что весь долг уже получен тобой даже сверх причитающегося. Ты злоупотреблял терпением матери, но у меня столько терпения нет. И не преувеличивай: на улице ты не остаёшься, кров над головой у тебя будет, пусть и не такой большой и красивый, как этот дом. Свою часть денег ты получишь завтра, а пока...

Перешагнув порог трапезной, она сказала:

– Дом, всех вон. И никого не впускать, пока я не скажу.

«Слушаюсь, госпожа».

Теперь вышвыривающее устройство сработало и по её приказу. Пол провалился, и трапезная вмиг опустела. Настала тишина, которую так любила мать.

Окна брезжили зябким светом Макши, ставшим к вечеру зеленоватым. Что такого особенного в окнах? Они были глазами дома, построенного матерью, и Северге мерещилось в них живое осмысленное выражение. Сейчас в них была разлита спокойная печаль.

– Дом, откуда ты узнал, что она... Что её больше нет? – Ладонь Северги скользила по стене, пытаясь уловить излучения родной души или хотя бы её отдалённый отсвет.

«Все произведения одного зодчего объединены общей памятью о нём, госпожа, – ответил дом. – То, что знает Белый Дворец, знаю и я».

– То есть... – Северга двинула бровью, поглаживая шероховатую выбоинку на стене, оставленную, должно быть, отцом во время одной из его шумных вечеринок. – То есть, ты знаешь, что происходит сейчас во всех домах, построенных моей матерью?

«Знаю, госпожа, но не имею права докладывать. Дома обязаны оберегать частную жизнь их владельцев. Сдержанность заложена в нас создателем».

– Жаль, – усмехнулась Северга. – А я так хотела полюбопытствовать, чем сейчас занята Владычица Дамрад.

Ночь прошла в тягостном бодрствовании. Зачем ей такой длинный отпуск? Чем она будет заниматься, куда себя денет? Северга не представляла себе, как и на что убить столько свободного времени, дарованного ей Владычицей. Великодушный подарок, но, как часто случается с подарками, малополезный. Мысли женщины-воина возвращались к той девушке в голубом кафтанчике, она представляла её себе танцующей с покрывалом, и призрак воображаемых ножек скользил по рисунку зеркально отшлифованного каменного пола. Сосущее чувство пустоты разъедало душу изнутри.

Отец, протрезвевший за ночь на улице, проголодавшийся и озябший, поскрёбся в дверь дома с первыми лучами рассвета. Дом доложил о его приходе и спросил распоряжений, но Северга не спешила. Она нежилась в купели с тёплой водой и выскакивать по первому требованию не намеревалась, и вскоре отец, потеряв терпение, начал барабанить в дверь кулаками и пятками, крича:

– Открывай, безмозглый каменный короб! Я не чужак, не гость! Я живу здесь, ты не можешь меня не пустить!

«Безмозглый короб», однако, ждал распоряжений новой хозяйки, не велевшей никого пускать до особого приказа, и новоиспечённый вдовец, потеряв все полномочия, превратился из постоянного жильца в крайне назойливого гостя. Устав шуметь, он присел на ступеньки крыльца.

– Да что это такое?! – слезливо жаловался Барох утреннему зябкому воздуху и озарённой молниями воронке в небе. – Мало того что овдовел, так теперь ещё и домой не пускают... Ни пожрать, ни выпить, ни согреться... И кто не пускает? Родная дочурка, чтоб её драмауки сожрали!

Наконец дверь открылась. Сперва Барох увидел высокие сапоги с холодно поблёскивавшими чешуйками брони, потом – стройные и сильные, великолепные бёдра, обтянутые чёрными кожаными штанами, кожаный пояс с пряжкой и кожаную же облегающую безрукавку, не прикрывавшую пупка. Скрещенные на груди мускулистые руки и пальцем не шевельнули, чтобы помочь ему встать, а у Бароха, как назло, вступило в поясницу. Годы разгульной и невоздержанной жизни давали о себе знать и превратили его из умопомрачительного красавца в обрюзгшего бедолагу, заросшего седеющей щетиной, с залысинами на лбу, брюшком и вечным похмельным недомоганием.

– Ну что, доченька, выгнала батьку, да? – кисло ухмыльнулся он, струхнув от грозного вида женщины-воина, прислонившейся плечом к дверному косяку. – Даже погреться не пустишь?

– У тебя свой дом есть. – Угрюмые чёрные брови Северги даже не шелохнулись. – Волю матери я не нарушу, отдам тебе все причитающиеся по завещанию деньги и ключи от твоего нового жилища.

Перед Барохом упал, увесисто звякнув, туго набитый монетами мешочек и связка ключей с подвеской из гладко обточенного кусочка мрамора в форме яйца.

– Этими ключами воспользуешься в первый раз, чтобы подтвердить свои права на дом. Дальше он будет уже сам открывать все двери. Где он находится, ты знаешь. Денег хватит на первое время, а там... Кормись сам, довольно сидеть на чужой шее.

Подобрав деньги и ключи, Барох с кряхтением кое-как разогнулся. Боль в пояснице скрутила его не на шутку.

– Ничего... Ничего, твой батька ещё кое на что годен, – проскрежетал он зубами. – Вот увидишь, бабёнки ещё будут виться вокруг меня, чтобы заполучить в мужья!

Северга хмыкнула, вся олицетворённое презрение.

– Да на что ты там годен, пень ты трухлявый! Кто согласится посадить себе на шею великовозрастное дитё, пропившее последние мозги? Впрочем, если дело выгорит, искренне порадуюсь твоему успеху. Удачи.

И дверь захлопнулась.

<center>...</center>

Не зная, куда деть свой отпуск, Северга скучала дни напролёт, думая о красотке, которую она лишила девственности прямо на улице Чахрева, среди обезглавленных тел. Прикинув так и сяк, она пришла к выводу, что ей не хватает под боком кого-то тёплого. Выйдя рано утром на крыльцо в полном воинском облачении и натягивая перчатки, Северга приказала дому:

– Никого не впускать до моего возвращения.

Её путь лежал в завоёванный Чахрев.

Она без труда отыскала то место: дожди даже ещё не смыли кровь с мостовой. Потом всё помнящая хмарь ей подсказала, куда девушка направилась после, и вскоре Северга, перемахнув высокую ограду, служившую скорее для обозначения владений, нежели для защиты, уже стучала в дверь довольно богатого трёхэтажного дома, похожего на её собственный. Дом, конечно, отозвался приятным хрустальным перезвоном, но никто и не думал отдавать ему приказ впустить гостью. Северга нутром чуяла – внутри кто-то притаился в страхе.

– Милая, не прикидывайся, что тебя нет дома! – насмешливо крикнула она, зная, что её голос слышен хозяевам, передаваясь по звуководу. – Это я! Помнишь меня? Ты, кажется, обещала накормить и напоить меня. Предложение ещё в силе?

Никто не отозвался, а волна страха отчётливо передалась по хмари, вызвав у Северги довольную ухмылку. Обходя вокруг дома и всматриваясь в окна, она разглядела тень девичьей фигурки, и близость цели обожгла её жарким биением в низу живота. Она хорошо знала устройство таких домов на примере собственного; при попытке проникновения на окнах молниеносно падали мощные, тяжёлые решётки, которые могли и пригвоздить замешкавшегося злоумышленника. Открыть или выломать их не было никакой возможности: в Нави умели делать решётки, способные противостоять сокрушительной силе оборотней; таким образом, дом превращался в своего рода крепость. Подыскав крупный камень среди обломков городской стены, Северга обернула его петлёй из хмари и рассчитанным броском разбила окно первого этажа. Тут же с лязгом и грохотом упали решётки. Каменная глыба сослужила свою службу: подперев собой решётку, она оставила достаточный зазор, чтобы Северга могла сквозь него пролезть.

Грохот её окованных сталью сапогов гулко раздавался в притихшем доме. Снова мелькнула тень, и испуганный стук каблучков заставил Севергу резко ускориться: ведь стоило девушке заскочить в комнату и приказать дому держать дверь запертой, ничто не помогло бы Северге её вскрыть. Крепостью дом был как снаружи, так и изнутри. Чтобы вышибить такую дверь, требовался таран и усилия дюжины воинов.

– Попалась, пташка.

Северга поймала девушку в нескольких пядях от двери: ещё мгновение – и та спряталась бы в надёжном укрытии. Её юная, свежая кожа изысканно пахла дорогим мылом, пушистый плащ льняных волос мягко щекотал Севергу, заставляя её рычать в предвкушении. Впрочем, лёгкой добычей красавица становиться не собиралась: томная глубина её глаз подёрнулась звериным блеском, а белые клыки обагрились кровью Северги. Пришлось сделать ершистой девице больно.

– Не трепыхайся, зверёныш, – хмыкнула женщина-воин, зализывая прокушенную руку, а здоровой поддерживая повисшую без сознания девушку, сражённую ударом хмари. – Целее будешь.

А пол между тем грозно загудел, и волны гула передавались мелкой дрожью по нервам похитительницы. Похоже, дом перешёл в состояние защиты, а это значило, что следовало быть начеку, чтобы не попасть в смертоносную ловушку. Падающие решётки и огромные топоры, внезапно открывающиеся под ногами ямы с длинными копьями-шипами и тому подобные прелести – всё это учили обходить в школе головорезов Дамрад: старшие ученики на завершающей ступени осваивали и ремесло взломщика на самом высоком уровне. Все возможные места расположения ловушек будущие воины зубрили наизусть, а проходить через них невредимыми могли к концу обучения уже с закрытыми глазами. Защитное устройство этого дома оказалось, впрочем, не самым изощрённым: всего две решётки, три топора, одно пронзающее сердце копьё и одна яма с железными кольями – всего семь ловушек, тогда как особо продвинутые дома могли скрывать в себе и до сорока, а то и пятидесяти всевозможных опасных неожиданностей.

Прохождение через череду этих препятствий не составило бы Северге никакого труда, если бы не было осложнено драгоценным грузом у неё на руках. Прижимая к себе бесчувственную девушку, похитительница проскользнула под решётками, причём вторая пригвоздила подол девичьего домашнего кафтанчика. Пришлось оставить его на месте. Яма с кольями была, видимо, рассчитана на невнимательных увальней, а Северга проскочила над ней по мостику из хмари. Под первый топор она поднырнула, второй перепрыгнула, а третий таки отрубил ей край плаща. Копье свистнуло у пригнувшейся Северги над головой, зацепив одну из её косичек.

– Глупый дом! – крикнула она. – Своими ловушками ты подверг опасности и свою хозяйку! Если бы не моя ловкость, девчонка уже давно была бы мертва или ранена. Или тебе важнее поймать вора любой ценой?

Когда она протаскивала свою добычу через окно, подпиравший решётку камень вывалился. То ли дом внял её доводам, то ли защитное устройство дало сбой – как бы то ни было, вместо того чтобы упасть, решётка поднялась, оставив девушку невредимой, и Северга благополучно вытащила её наружу.

– Всё хорошо, моя красавица, – проговорила она грубовато-ласково, укладывая её на повозку и укрывая своим плащом. – Твой дурацкий дом в попытке меня поймать чуть не угробил и тебя, но под конец, кажется, понял свою ошибку, что делает честь его разуму.

Слышала ли её девушка? Она лежала, отправленная в глубокое забытье рассчитанным ударом, и Северге это было на руку: меньше возни в дороге. Перекинувшись в зверя и впрягшись в повозку, она помчалась домой.

Девушка пришла в себя на роскошной постели под балдахином. Обведя вокруг себя непонимающим взглядом, она поморщилась от головной боли, а потом, увидев похитительницу, вздрогнула, съёжилась и натянула на себя одеяло, как будто оно могло её защитить.

– Твоё гостеприимство оставляло желать лучшего, милая. – Северга, взявшись за столбы балдахина, качнулась вперёд и с наслаждением и хрустом потянулась. – Надеюсь, моё ответное гостеприимство тебе понравится. Я – Северга. А как твоё имя?

Девчонка надула губки и отвернулась, изображая отвагу и гордость.

– Не хочешь представиться? Хорошо, как тебе будет угодно. Тогда мне придётся выбрать тебе прозвание по своему усмотрению. Я буду звать тебя... Ну, скажем, маленькой прошмандовкой. Как тебе? – И Северга вопросительно-насмешливо двинула бровью.

О, какой огонь сразу полыхнул в этих прекрасных и загадочных, как озёрная глубина, глазах! Северга про себя посмеивалась, но держала на лице невозмутимое выражение.

– Я не эта... как ты изволила сказать, – процедила девушка сквозь очаровательно ровные и белые, жемчужно-мелкие зубки. Повторить это слово ей было, очевидно, противно. – Меня зовут Довги́рда.

– Совсем другое дело, – кивнула Северга. – Добро пожаловать в мой дом. Если будешь умницей, у нас с тобой всё будет замечательно.

– Моя мать – госпожа Яктóра, казначейша и помощница градоначальницы, – прошипела Довгирда, колко сверкая глазами. – Она найдёт меня и спасёт, а тебя разорвут на клочки!

– Насколько мне известно, все власти Чахрева сейчас под стражей, – сказала Северга, присаживаясь на край постели. – Если они откажутся сотрудничать, их казнят. Мне очень жаль, милая... У твоей матушки в ближайшее время не будет возможности заняться твоими поисками.

Пухленькие губки Довгирды посерели, словно вымазанные пудрой, и затряслись, но она прикусила их, изо всех сил стараясь не заплакать. Юное создание хорошо держалось, вызывая в Северге смутное тёплое чувство сродни уважению.

– Ты моя стойкая маленькая девочка, – задумчиво проговорила она, касаясь тыльной стороной пальцев нежного пушка на её щеке. – Хоть ты и весьма коварно поступила со мной в нашу первую встречу, всё же ты мне нравишься. Ты засела у меня в мозгу, словно заноза... Красивая заноза.

Рявк! Огрызнувшись, девушка по-волчьи клацнула зубами, но Северга, смеясь, успела отдёрнуть руку. Прояви она медлительность – и пары пальцев она бы точно лишилась.

– Какие мы грозные, – хмыкнула она. – Ты по душе мне, маленький волчонок. С норовом, но тем занятнее будет тебя укрощать. Спляшешь для меня?

– Как бы не так, – рыкнула пленница. Или гостья? Северга сама не определилась.

Воздушно-прозрачное, мерцающее золотыми блёстками покрывало для танца она тут же изодрала в лоскуты и попыталась выпрыгнуть в окно, но наткнулась на решётку: Северга предусмотрительно привела в готовность защитное устройство. Впрочем, она велела дому не пускать в ход ловушки, а только укрепить все выходы и входы. Затравленно озираясь, Довгирда осела на пол и обхватила колени руками.

– Малышка, я вовсе не хочу истязать тебя и причинять боль, – мягко проговорила Северга. – Я хочу, чтобы всё было хорошо.

– Что тебе от меня надо? – В голосе девушки слышался нервный надрыв.

– Мне очень одиноко и скучно. – Северга присела около неё, снова пытаясь погладить светловолосую милашку по щеке. – Мне нужна женщина. Наложница. А возможно, если всё хорошо сложится, и постоянная подруга.

– Если тебе нужна наложница, роди дочь и делай с ней всё, что хочешь. Так у вас, кажется, заведено? – Девушка гордо и неприязненно отвела взгляд.

– Твой совет мог бы быть дельным, если б не три обстоятельства: во-первых, слишком долго ждать, а я хочу заиметь грелку для постели и сносную собеседницу за столом уже сейчас; во-вторых, я воин, и мой ребёнок будет обречён на сиротство; в-третьих – я не большая поклонница родственной связи, хоть это и одобрено самой Владычицей Дамрад.

Разговаривали они на общенавьем языке, но и западночелмерский говор был для Северги вполне понятен. Милое картавое произношение девушки даже нравилось ей. В первый день она не стала навязывать Довгирде своё общество слишком надолго, снабдила её едой и питьём и оставила в покое, а сама отправилась на прогулку. В том, что сбежать ей из дома не удастся, Северга была уверена.

Убежать девушка не смогла, но и к еде не притронулась. Загнанным зверьком она сидела в своей комнате, и слов из неё было не вытянуть и клещами: развлекать Севергу беседой она явно не собиралась. Усевшись за полный кушаний стол, Северга у неё на глазах принялась есть.

– Присоединяйся, – предложила она девушке.

Та отвернулась, но нервный трепет её ноздрей выдавал голод с головой. Северге хотелось узнать, как скоро падёт эта крепость. Она не сомневалась: рано или поздно гордость будет послана подальше под действием настойчивого жжения в желудке.

Эта картина повторялась семь дней кряду: Довгирда не трогала оставляемую ей еду и не разговаривала с хозяйкой дома, не выказывая при этом признаков истощения – ни осунувшихся щёк, ни голодного блеска глаз. Ходить ей при этом разрешалось по всем комнатам, кроме денежного хранилища; также в доме имелась богатая библиотека, из которой сама Северга прочла за всю жизнь книг десять, не больше: до поступления в школу воинов она предпочитала лазать по горам и купаться, а потом ей стало не до чтения. Заскучав, она решила проверить одну догадку.

Как мать не утруждалась стряпнёй, заказывая уже готовую еду на дом, так и Северга каждое утро принимала у доставщика из той же проверенной харчевни корзину свежей, ещё горячей снеди. Нежданно-негаданно заглянув среди ночи на кухню, где съестное лежало в изобилии, она обнаружила там Довгирду. Застигнутая врасплох девушка уронила тонкую лепёшку с завёрнутым в неё мясом, которую она жевала, и залилась очаровательным румянцем, а потом на её глазах злыми алмазами засверкали слёзы. Северга беззлобно рассмеялась.

– Ах ты, хитрюга! И давно ты так ловчишь? Пускаешь мне пыль в глаза – мол, лучше сдохну с голоду, но покажу, какая я гордая! Я было поверила, забеспокоилась даже. А ты тут втихомолку наворачиваешь... Думала, отщипнёшь кусочек, чтобы никто не заметил в общей куче? Ты права, лепёшек я действительно не считаю. Но дом-то всё видит, глупенькая ты моя.

Довгирда порывисто отвернулась и закрыла лицо руками.

– Да ладно тебе. Кушай на здоровье. – Северга приблизилась к ней, встав у неё за спиной. – Заметь, это не я морю тебя голодом, это ты сама зачем-то передо мной представление разыгрываешь.

Её руки опустились на вздрагивавшие девичьи плечики. Довгирда вся напряжённо застыла, но не дёрнулась, и Северга скользнула ладонями ниже, на талию... Но, похоже, она поторопила события: гостья зашипела, оставила у неё на шее горящие полоски царапин и убежала в свою комнату. Северга не стала её преследовать. Ей хотелось добиться добровольной отдачи: в насилии, как она убедилась, было мало интересного. Хотя что есть похищение? Тоже насилие, но в такие тонкости Северга не вдавалась, ей было достаточно того, чтобы руки девушки сами поднялись и обняли её за шею, а колени раздвинулись, допуская к источнику «сладкого сока». В первый раз она, кажется, не успела в спешке как следует распробовать Довгирду и надеялась теперь вкусить её прелестей основательно, ничего не упуская.

Ночное разоблачение подействовало благотворно: на следующий день Довгирда неуверенно, как бы нехотя присоединилась к Северге за столом. Улучшение наблюдалось также и в разговорчивости: они даже перебросились несколькими словами.

– У тебя много книг, – заметила Довгирда. – Можно мне их читать, чтоб хоть как-то развеять скуку?

– Здесь всё к твоим услугам, – ответила Северга. – Ты, видимо, образованная девушка, любишь книжки... А у меня вот с детства науки как-то не пошли. Не сказать чтобы я была совсем тёмной, грамоте я обучена, да только применять её мне особо негде.

Она не спешила. На следующий день их разговор продлился почти час: Северга попросила Довгирду рассказать о прочитанном. У девушки оказалась потрясающая память, и она почти слово в слово передала содержание страниц из сборника летописей, на который пал её выбор. Закатное небо с огромной воронкой выглядело завораживающе и жутковато, и Довгирда залюбовалась им, стоя у окна. Решив не упускать такой красивой возможности, Северга склонилась и накрыла её губы своими. Поначалу эти мягкие, словно тёплый хлеб, губки раскрылись под её натиском, а в следующий миг Северга еле успела спасти свой язык от острых зубов красотки.

– А ты опасный зверёк, – засмеялась она, вдогонку успев шлёпнуть Довгирду по заду.

На следующий день дом доложил о приходе гостьи. Предварительно заперев девушку в комнате, Северга впустила посетительницу – величавую зрелую женщину, облачённую во всё чёрное. Откинув наголовье длинного плаща, отделанного по краям золотой каймой, гостья открыла строго и гладко причёсанную голову: золотой узел кос отягощал ей затылок, а на висках это золото смешивалось с серебром. Морозно-голубые, глубоко посаженные глаза, чёткие брови с серьёзной складочкой, сурово сжатый тонкий рот, безупречно правильный нос с хищными ноздрями, страстная ямочка на крупноватом для женщины подбородке – всё это выдавало в ней железную волю и привычку к властности, сдерживаемую новыми печальными обстоятельствами.

– Я проделала нелёгкий и опасный путь к твоему дому, но я нашла тебя, – проговорила незнакомка. – Мне известно, что здесь находится моя дочь Довгирда.

– Госпожа казначей? – Северга озадаченно выгнула бровь. – Это то, о чём я подумала? Ты в своей прежней должности?

– Да, ты не ошиблась, – кивнула гостья. – Я свободна и вернулась к работе. И выражаю признательность за то, что ваши воины не подвергли город разграблению и сожжению.

– А смысл нам бесчинствовать на новоприобретённой земле? Чтобы потом всё самим восстанавливать? – хмыкнула Северга. – Что ж, я рада, что ты проявила разумность. Было бы жаль оставлять твою прекрасную дочурку сиротой.

Яктора при этих словах осталась неподвижна, только глаза оживились и напряжённо сверкнули.

– Зачем ты забрала мою девочку? Что ты с нею сделала? Да, вы – завоеватели, но это не значит, что вам можно всё! – Сдержанная горечь и негодование звенели в её голосе, холодные ясные глаза затуманились гневом, кулаки стиснулись... Казалось, ещё чуть-чуть – и гостья ударит Севергу.

– Вам было предложено присоединиться к нам миром. Вы выбрали путь обречённого на поражение сопротивления, – холодно отчеканила Северга. – А твоя дочь в тепле и сытости, читает книжки и спит до полудня.

– Прошу тебя, верни её. Я могу заплатить выкуп, у меня достаточно денег! Умоляю, только отпусти!

Да, не любила эта женщина просить, и в этом Северга находила её сходство с собою. Даже в словах мольбы звенела ледяная сталь привыкшего приказывать голоса. Однако, едва вымолвив это, мать Довгирды пошатнулась: на её пальцах, судорожно скользнувших под плащ, влажно заблестели алые пятна. Рана была, судя по всему, совсем свежей. Заткнув её новым куском хмари, Яктора вновь подняла на хозяйку дома тяжёлый, замутнённый болью взгляд.

– Да, похоже, твой путь действительно был нелёгок, – проговорила Северга. – Мне по душе твоя стойкость. Где-то у меня было одно снадобье, которое снимает любую боль...

У неё ещё сохранилась баночка мази из желтков яиц драмауков. Вручив её гостье, она сказала:

– Хорошо, я отдам тебе твою дочь, но только после того как она разделит со мною ложе. А ты будешь спать в соседней комнате, не мешая нашим утехам.

– Ты чудовище, – прошипела казначейша, отшвырнув банку. – Не нужно мне твоих снадобий! Отдай мою дочь, или...

– Или – что? – Северга склонилась над осевшей на пол женщиной. – Сдаётся мне, ты не в том положении, чтобы ставить условия.

Несмотря на болезненную рану и кровопотерю, у Якторы достало сил проследовать за ней к комнате Довгирды. Едва дверь открылась, мать и дочь бросились навстречу друг другу, но Северга воскликнула:

– Дом, решётка!

В дверном проёме с лязгом упала решётка, по одну сторону которой оказалась Довгирда с Севергой, а по другую – Яктора.

– Матушка, ты жива! Тебя отпустили из темницы? – радовалась девушка даже вопреки разделившей их преграде. – И госпожу градоначальницу тоже?

– Да, дитя моё, пришлось принять новую власть, – ответила мать. – Прежде всего я думала о тебе... Сама я не боюсь смерти, меня волнует только твоя судьба. Всё хорошо, скоро мы с тобой пойдём домой... только потерпи чуть-чуть.

Довгирда тянула к ней руку сквозь ячейку решётки, но Яктора отдалялась, не сводя с неё печального и усталого взгляда.

– Матушка, ты куда?! – закричала девушка. – Не уходи! Не оставляй меня!

– Всё будет хорошо, не бойся. – Когда-то властное, а теперь совершенно сломленное выражение лица Якторы озарилось слабой улыбкой. – Ты, главное, не вырывайся. Чем больше сопротивляешься, тем больнее будет...

Когда она скрылась из вида, Довгирда с ужасом повернулась к Северге, впечатываясь спиной в решётку.

– В комнате, где сейчас находится твоя мать – ловушка, – шепнула женщина-воин, касаясь её губ своим дыханием. – Падающий потолок с копьями. А дверь заперта. Ей не уйти, это верная смерть. Если ты скажешь мне «нет», моя сладкая девочка, я отдам дому приказ, и твоя мать умрёт. Ну, что?

Стоило видеть, как выражение полудетского испуга и растерянности сменяется на пленительном личике Довгирды отчаянной, обречённой решимостью. Пушистые опахала ресниц трепетно закрылись, напряжение длинной изящной шеи обмякло, плечи опустились... Её наполняла отрешённая, жертвенная готовность ко всему, и в сердце Северги разлилась грусть.

– Хотела бы я иметь такую мать, как у тебя, – вздохнула она.

Глаза Довгирды открылись, полные недоумения. Теперь уже ничто не мешало свершиться полноценному поцелую, и Северга, воспользовавшись замешательством девушки, с наслаждением нырнула языком в её ротик. Сладострастное напряжение, слившееся с нервным в безумную игру, достигло точки кипения, перелилось через край и волнами захлёстывало Севергу, накрывая её множественными вспышками.

Неистово целующиеся губы разомкнулись. Дыхание Северги сбивчиво хрипело, в висках стучало, ноги блаженно подкашивались, как после яростного соития. Придя в себя и отступив на шаг, она глухо приказала:

– Дом, убрать решётку.

Довгирда недоверчиво-потрясённым взглядом проводила поднимающуюся преграду, совсем недавно мешавшую ей воссоединиться с матушкой. Застыв с немым вопросом в широко распахнутых глазах и нервной полуулыбкой на дрожащих губах, она воззрилась на Севергу.

– Иди. Вы обе свободны, – сказала та. – Я оценила твоё маленькое представление с голодовкой... Как видишь, я тоже умею устраивать розыгрыши, хотя моё понятие о смешном, наверное, мрачновато для тебя. – Северга дрогнула уголком губ в угрюмой ухмылке. – Телесно я уже познала тебя там, на улице твоего родного города, поэтому не думаю, что открою для себя что-то новое. А сейчас произошло то, что доставило мне иного рода наслаждение, быть может, малопонятное тебе. Больше ничего мне не нужно. Вместе нам всё равно не суждено остаться: мой отпуск подходит к концу, скоро мне снова отбывать на войну, где меня, к твоей радости, однажды убьют. Давай, ступай к матушке. И цени её, пока она рядом.

Девушке хватило нескольких мгновений, чтобы прийти в себя. Она бросилась прочь из комнаты, а Северга, плюхнувшись на кровать и закинув руки за голову, устало отдала приказ:

– Дом, выпустить их.

А звуковод услужливо донёс до неё голоса с крыльца:

– Она так быстро отпустила тебя, дитя моё... Я не понимаю! Она что, пошутила?

– Она не тронула меня, матушка, только поцеловала и отпустила. Я тоже ничего не поняла. Пойдём скорее домой! Ой, у тебя кровь...

– Пустяки, девочка. Заживёт. Идём.

0

14

***
– Ничего, ничего, старушка, жить будешь.

Зима, шатёр, костры, жажда. Смутно знакомое пятно лица, загрубевшая рука на покрытом испариной лбу Северги. Горький отвар, а на искорёженном под обломками рухнувшей каменной стены теле – толстый слой желтковой мази.

Гырдан. Его руки ободраны до крови: ими он, ломая когти, расшвыривал камни, чуть не ставшие её могилой.

– Чудом череп цел остался, а всё остальное до свадьбы заживёт.

Разлепив колючие губы, Северга прохрипела ссохшимся горлом:

– До чьей свадьбы?

– Да хоть до нашей с тобой, – тепло фыркнул Гырдан в щекотной близости от её уха. – Я знаю, ты не очень жалуешь мужчин, но, может, не все они такие ничтожества?

Стоило пройти через десяток походов, чтобы оказаться в сотне у Гырдана. С него начался её путь воина и им же чуть было не закончился, но не таков был Гырдан простак, чтобы легко отдать Севергу в лапы смерти.

– Ты, пожалуй, единственный из мужчин, на кого мне всегда хотелось равняться, – сорвалось с её пересохших губ неожиданное признание. – Я всегда жалела, что ты не мой отец.

Может, ей впоследствии и пришлось бы пожалеть об этих высокопарных словах, но сейчас вся наносная суровость сошла с неё, как скорлупа, а душа обнажилась. А Гырдан усмехнулся, вороша шершавыми пальцами её волосы:

– У тебя ко мне только дочерние чувства?

Хороший вопрос. Северга всегда с отвращением думала о соитии с мужчиной, но Гырдан у неё отторжения не вызывал. Его запах сроднился в её памяти с запахом хлеба и мяса, он был основой, на которой зиждилось её становление как воина и как личности. Это было что-то родное, вечное, нерушимое. Это текло в её крови.

Впрочем, сейчас следовало сосредоточиться на выздоровлении. Через седмицу – бросок войска через горы, к этому времени нужно было не только встать на ноги, но и успеть полностью окрепнуть. Северга злилась, что Гырдан только смачивал ей губы и язык, не давая глотать воду, а он терпеливо твердил:

– Сейчас лучше не есть и не пить: тебя может вырвать. Ты же не хочешь захлебнуться собственной блевотиной во сне или беспамятстве?

Когда он, сморённый усталостью, задремал, Северга выползла на снег. Гырдан сказал, что на её теле не осталось живого места, но, судя по тому, что оно ещё могло ползать, кое-какие живые места всё же сохранились. Шатры и костры, дремлющие воины, вкусное варево в походных котлах. Пальцы судорожно вцепились в пушистое снежное покрывало, зубы заломило от холода. Снег таял на языке капелькой холодного света.

Время стоянки стремительно истекало. Раны затянулись медленнее, чем обычно – за три дня вместо одного; однако попробовав встать, Северга едва не ослепла от вспышки безумной боли. Даже о нескольких самостоятельных шагах не могло быть и речи.

– Видимо, кости неправильно срослись, – сокрушённо качал головой Гырдан. – Тебя бы к костоправу хорошему. К тётке Бенéде. Она кости ломает и правильно их ставит... Но она живёт в Верхней Гéнице, туда семь дней пути. Даже не знаю...

А между тем подошла пора трогаться в путь. Последняя ночь ворожила метелью над шатром, а Гырдан возился около Северги, раздвигая ей колени и причиняя ей этим ещё большую боль.

– Ты... что творишь, гад?! Спятил? Нашёл время... – Руки у неё, к счастью, не так сильно пострадали, и кулак свистнул в вершке от его скулы – воин еле успел уклониться.

– Успокойся, это не похоть. Я попробую подлечить тебя, как умею, – пыхтел он, вскарабкиваясь на Севергу и расстёгивая штаны. – Отдам тебе чуток своей силы, авось, не так больно будет.

– Мазью... намажь!

– Мазь кончилась. Тихо... Верь мне, детка. Потерпи.

Северге показалось, что её таз раздавливает огромная каменная глыба. Чтобы не орать от боли, она вцепилась зубами себе в руку. Гырдан пыхтел, роняя капли пота, и они смешивались у Северги на лице со слезами.

Наконец он отвалился в сторону.

– Всё...

На зубах у Северги розовела кровь: она прокусила себе руку насквозь. Раздавленная, как лягушка, она даже помыслить боялась о движении, но когда Гырдан осторожно поправил её ноги, ожидаемой вспышки боли не последовало. Легчайшая изморозь седины на его волосах за считанные мгновения, взбесившись снежным бураном, полностью выбелила несколько косичек.

– Ты... – пробормотала Северга, дотрагиваясь до этой сияющей в сумраке седины.

– Ничего, старушка, ничего, – устало улыбнулся он. – Крепости во мне ещё довольно. Главное, чтоб тебе полегчало.

К утру Северга смогла кое-как встать, но передвигалась хромой прыгающей походкой.

– Мда... Какие уж тут горы, – озадаченно промычал Гырдан. – Если не разгуляются, не разомнутся твои ноги, воин из тебя – никакой.

– Я... разомнусь, – скрипела Северга зубами. – Всё будет как надо.

Она отправилась в бросок вместе со всеми, но скоро стало ясно, что даже при помощи хмари ей горы не преодолеть. Заснеженные склоны ранили её своей неприступной враждебностью, подкарауливали коварством, убивали непостижимым высокомерием. С горечью Северга вспоминала ту лёгкость, с которой ей прежде повиновались ноги, а она даже не замечала этого и не ценила... А идти нужно было наравне с остальными, не отставая и никого не задерживая. Боль вернулась, и Гырдан велел двум воинам взять Севергу на носилки. Во время привала он сказал решительно:

– Ну, голубушка, застряли мы с тобой. Не ходок ты, а бросить тебя я не могу.

– Не мучайтесь со мной. Прикончите – и все дела, – глухо проронила Северга, уставившись в свод шатра, озаряемый светом жаровни. – Я калека. Какой от меня теперь прок...

– Нет, так дело не пойдёт, – вздохнул Гырдан. – Вот что... Отправим-ка мы тебя к Бенеде. Я, как только смогу, тебя навещу.

С горами пришлось распрощаться. Северга горько завидовала быстрым лапам соратников, впряжённых в повозку: ей самой такая скорость и свобода была уже недоступна. Через семь дней и ночей повозка остановилась в глухой деревушке, во дворе добротного дома, построенного простым каменщиком, а не вдохновенным зодчим. Над Севергой склонилась высокая, могучего телосложения женщина средних лет, с грубым мясистым лицом и коричневой бородавкой на щеке. Из бородавки рос длинный чёрный волос. «Да... Такая и жгутом скрутит, и узлом завяжет, и все кости переломает!» – подумала Северга не без уважения. Одни ручищи цвета обожжённой глины чего стоили!

– Крепко покорёжило тебя, милочка, – прогудела эта бабища низким и сочным, холодно-грудным голосом. И добавила, обращаясь к привёзшим Севергу оборотням: – Ладно, оставляйте её... Значит, живой ещё Гырдан, не убили пока? Ну, привет тогда племянничку от меня.

По стенам висели связки сушёных грибов, каких-то листьев, трав. В доме было жарко натоплено, и Северга не озябла, когда Бенеда её раздела с помощью одного из своих сыновей. Костоправка долго щупала её бёдра и таз, к чему-то принюхиваясь и хмуря густые чёрные брови.

– Э, дитятко, не так-то просто всё... Отложить придётся лечение.

– Почему? – Северга обеспокоенно приподняла голову с лежанки.

Бенеда хмыкнула.

– Вестимо, почему. Ежели я тебя сейчас ломать начну, потеряешь ребёночка.

– К-какого... ребёночка? – Северга даже заикаться начала от ошеломления.

– Твоего, какого же ещё! Беременная ты. – Костоправка набросила на голую Севергу колючее шерстяное одеяло. – Первая неделя только пошла, но моя чуйка на эти дела промашек не даёт.

Уж каким сверхъестественным чутьём Бенеда определила у Северги беременность, да ещё на таком маленьком сроке – это так и осталось тайной, а та сквозь зубы костерила Гырдана всеми ругательными словами, какие только знала. Сказал, что лечит, а сам... подарочек преподнёс! Ох и получит же он, когда навещать явится...

– Не нужен мне никакой ребёнок, – рыкнула она. – Я воин. Какие у меня могут быть дети?!

– Ты – женщина, – ласково ответила Бенеда, и её грубое лицо осветила улыбка. – Хоть и задавила ты в себе своё естество, почти мужиком стала, а оно всё ж как-то не умерло, сохранилось. Ты не рявкай, а радуйся – матерью будешь!

– Да какая я мать, тётка Бенеда, ты что?! – Разволновавшись, Северга неловко повернулась, и боль снова пронзила её.

– Осторожнее тебе надо быть, – молвила костоправка. – Уж потерпи как-нибудь девять месяцев, а там мы тебя сломаем и вмиг заново срастим. Ходить будешь и бегать как прежде.

– Какие девять месяцев?! Мне нужно сейчас! – Злые слёзы брызнули из глаз Северги – может, от боли, а может, от негодования на это маленькое, ещё не рождённое существо, из-за которого откладывалось столь необходимое ей лечение.

А войско шло через горы без неё – не догнать уж, не докричаться: «Стойте!»

– Ты, девонька, не пори горячку-то, – проворчала Бенеда. – Коли стряслось с тобой такое – значит, неспроста. И дитё это тебе не просто так судьбой послано, а чтоб ты вспомнила, что ты всё-таки женщина, а не мужик. А то – ишь... В незнамо что себя превратила.

Слова Бенеды падали тяжело, как удары кистеня, как каменные глыбы, и в душе что-то с хрустом ломалось. Слёзы высохли, а щёки пылали сухим жаром. А костоправка уже всё решила:

– Поживёшь у меня, покуда не родишь. А как родишь, так и поставим тебе всё на место. Пока – нельзя, пойми ты это. Слишком твои увечья близки к матке, и что-то там делать сейчас опасно для ребёнка.

Потянулись дни, полные невыносимой, кинжальной боли. Стоило неосторожно повернуться, «не так» шагнуть – и из горла рвался острый, как сосулька, крик. Но жить хотелось до слёз, до содранных костяшек, до искусанных в кровь губ!.. Один из двух мужей Бенеды соорудил для Северги костыли, и она скоро наловчилась почти бегать на них, а точнее, скакать, чаще опираясь на правую ногу: та беспокоила меньше. Чтоб Северга не сходила с ума от скуки и безделья, тётка Бенеда поручала ей несложные задания по хозяйству: дыру заштопать, тесто замесить, посуду помыть. У Северги, не любившей домашнюю работу, всё валилось из рук.

– У-у, белоручка! – ворчала на неё костоправка. – Ничего-то ты не умеешь, руки – будто из жопы... Мечом только махать горазда.

Скажи Северге такие слова кто-то другой, меч был бы тут же выхвачен из ножен, и полетела бы головушка наглеца с плеч, а перед тёткой Бенедой суровая женщина-воин только понуро молчала, с опаской косясь на её кулачищи. А про себя обижалась: и вовсе она не белоручка – воин должен уметь всё. Неужели не видно, что ей, калеке, просто трудно даже встать и сесть?! Как, опираясь на костыли под мышками, месить тесто?! А вот поди-ка, изловчись, а то получишь взбучку от грозной хозяйки.

Беременность протекала тяжело. Севергу мутило, тошнило, коробило и выкручивало. Не всегда она могла удержать в себе свой завтрак... Однажды весной, пересекая раскисший от слякоти двор, она поскользнулась и грохнулась в грязь вместе со своими костылями. Боль её накрыла такая, будто сломались разом все кости, а из глаз брызнули слёзы. Она, непобедимая Северга, чьи глаза всегда оставались сухи и холодны, ревела, как маленькая, да ещё и всхлипывала так жалобно и судорожно. Нутро от падения страшно сотряслось – не повредило ли это ребёнку?

Так, а почему она, собственно, должна опасаться за этот комочек плоти? Даже будет лучше, если она потеряет его... Не придётся ждать ещё сколько-то там месяцев (Северга не считала срок), и тётка Бенеда наконец поставит ей кости на место. Она вернётся в войско, и всё будет как раньше.

Однако как ни падала она, как ни поднимала тяжести, а этой козявке, которая завелась у неё в животе – хоть бы хны. Крепко цеплялась козявка за жизнь, не хотела с кровью и болью исторгаться наружу, Северга только синяков и шишек зря себе набила. А Бенеда, заметив эти уловки, так наорала на горе-мамашу, что та только голову в плечи вжала, а по окончании выговора пощупала лавку под собой – не мокрая ли.

– Ишь, что удумала! – уже тише гремела, как уходящая гроза, тётка Бенеда. – Дурища ты несусветная!

А на следующий день она собрала в дорожную корзинку немного еды, одела Севергу потеплее и позвала сыновей – четверых из шести. Северга было подумала, что её выгоняют, но всё оказалось заковыристее.

– Надо тебе Чёрную Гору посетить – может, дух великой матушки Махруд тебя на ум-разум наставит, – сказала Бенеда. – А то выдумала тоже – от ребёнка избавиться... Я шесть раз рожала – и ничего. Вот только ни одной девки судьба мне не послала, всё парни да парни! Даже не знаю, кому мастерство своё по наследству передавать буду... В племяше Гырдане, правда, есть что-то эдакое, только он не по той дорожке пошёл – на войну подался. А мог бы лекарем стать.

«Да уж, хорош лекарь, – хмыкнула про себя Северга. – Подлечил меня, нечего сказать».

Её уютно устроили на носилках: подложили подушку, укутали одеялом, на ноги нацепили тёплые чуни. Сыновья Бенеды, здоровенные ребята, бежали по слою хмари ровно, выносливо и быстро, и через пять дней взгляду Северги предстала зеркально блестящая в лучах Макши чёрная ступенчатая пирамида гробницы Махруд. По негласному правилу, подниматься на неё следовало на своих ногах, и паломники из глубинки замешкались у подножия, раздумывая, как поступить.

– С сердечным сокрушением пришла ты, дитя, знаю, – прозвучало рядом.

Голос принадлежал закутанной в белый с красной подкладкой плащ жрице. Возраста не поймёшь: лицо без глубоких морщин, но сухое – кожа обтягивала череп; глаза – пронзительно-прохладные и светлые, как сталь, умные и ясные, рот – тонкий, спокойно сжатый. Из-под наголовья виднелась, колыхаясь на ветру, иссиня-чёрная прядь волос.

– Мы приходим в мир учиться любить. И не верь, если тебе скажут, что навии этого не умеют... Не умеют те, кто, будучи объят гордыней, не пожелал учиться. Наша богиня Маруша принесла себя в жертву, став хмарью. Хмарь вездесуща, проникает в иные миры и впитывает в себя опыт, и мы, живя и дыша ею, учимся. Поколение за поколением растёт, как трава: есть добрые ростки, есть и пустые. Не отвергай того, что грядёт к тебе по судьбе. Тяжёл урок, да плод его сладок, хоть и мнится он иным гордецам да верхоглядам горше самых горьких слёз. И в гибельной доле есть своя наука для души. Гордая голова, кверху поднятая – пустой колос, а светом мысли отягощённая – полный. Только из него хлеб и родится.

Слушая, Северга отвлеклась на поднимавшихся по лестнице паломников – завидовала их здоровым ногам, способным донести их до святая святых – комнаты-усыпальницы, где в многовековом сне сидела высушенная временем, нетленная Махруд.

– Кто ноги имеет – наверх подымется, а к тем, кто не может, Махруд сама спустится, ибо не гордая, – мягким эхом раскатился смешок.

Северга вскинула взгляд: там, где стояла жрица, теперь только ветерок гулял, поднимая пыльные вихри.

– А где... Эй, ребята, вы тут жрицу не видели? – дёргая сыновей Бенеды за плащи, всполошилась Северга.

Те изумлённо оглядывались.

– Никого тут нет и не было. Приснилось тебе, видать. Ну, побыли тут, и ладно. Будет с тебя.

Они повернули обратно, так и не поднявшись на Чёрную Гору. Ветер засвистел в ушах Северги, а в голове эхом перекатывались слова неуловимой жрицы с пронзительными глазами. Что же это за такая загадочная штука – любовь? Может, это когда раненая Яктора, истекая кровью, мчалась вызволять из плена свою дочь? Или когда Довгирда была готова хоть голову на плаху положить, лишь бы матушка осталась жива? Достижимы ли для неё, Северги, эти сияющие вершины? Или ей туда не вскарабкаться, как на эти проклятые горы, которые она в этот раз не сумела одолеть?

Слишком много вопросов, ни одного ответа, а живот всё рос, и в нём копошилось что-то живое, беспокойное. Переползая из одного дня в другой сквозь боль, Северга стискивала зубы и глотала слёзы, но таскала на измученном остове неправильно сросшихся костей двойную тяжесть – свою и этого непрошеного гостя, вздумавшего ценой её страданий прийти в этот мир. Мрачный лес, подступавший к деревне, рассказывал страшные сказки, от промозглой погоды клонило в сон, ветер норовил дунуть в спину и опрокинуть в грязь, дождь заставлял ёжиться и зябнуть, а внутри кто-то вёрткий и сердитый – не иначе, тоже будущий воин – то и дело принимался отрабатывать удары кулаками. Это было похуже самых жестоких дней учёбы в школе головорезов.

Косички тётка Бенеда Северге расплела, и волосы вздыбились смехотворной мелковолнистой гривой. Даже после мытья вся эта красота топорщилась одуванчиком. Не сбривать же, в конце концов!

– Ничего, маслице всё выпрямит, – заверила Бенеда.

Несколько раз она пропитывала гриву Северги маслом, прочёсывала отяжелевшие пряди редким гребнем и заплетала в одну-единственную толстую косу. С жирными волосами приходилось разгуливать по три-четыре дня и только потом, промывая, проверять, насколько они распрямились. В масло Бенеда добавляла желток яйца драмаука – ценнейшее для волос средство, в разы ускорявшее их рост, и вскоре даже подбритые виски Северги заросли настолько, что пряди можно было худо-бедно зачёсывать в косу.

– Красавица же, – одобрительно кивала костоправка, стоя у неё за плечом и вместе с ней любуясь отражением в миске с водой.

Может быть, и была бы Северга красавицей, если бы не боевые отметины: здесь шрам, там рубец... А в глаза лучше не смотреть: из них лился кромешный, междумирный холод – точь-в-точь такой, как у Владычицы Дамрад.

В одно дождливое утро, ковыляя к колодцу – захотелось Северге свежей холодненькой водички, – она едва не уронила костыли: перед ней стоял Гырдан. Живой, здоровёхонький, только шрамов прибавилось да ещё несколько косичек побелели. Улыбался, засранец! Кулаки жарко налились кровью, и врезала бы Северга старому другу в челюсть, да живот захлестнула властная петля боли. Из горла вырвался гортанный крик.

– Ты что, старушка? – кинулся к ней Гырдан, подхватывая её.

– «Что», «что»! – рявкнула Северга. – Повезло тебе, гаду, что я рожаю, а то я б тебя...

Она была не в том положении, чтобы отвергать помощь – пришлось ей позволить Гырдану отнести себя в дом. Костыли так и остались валяться у колодца.

– Так, в мыльню её, живо! – деловито приказала Бенеда. – Там чище всего.

Две составленные вместе лавки, выстланные соломой – вот и всё родильное ложе. Выгнав всех мужчин, Бенеда раздела Севергу донага и обмыла целебным отваром.

– Увечья твои, родная, самой тебе родить не дадут, – сообщила она с леденящим спокойствием, и Севергу среди банного тепла словно в прорубь погрузили. – Сузился просвет межкостный, не пройдёт дитё. Ну да ничего, мы его у тебя из брюха через разрез вынем. Э, чего побледнела? Не трусь! Сильная ты, выдюжишь. А боль твоя у меня – вот где!

Тяжёлый взгляд костоправки словно сковал Севергу железными обручами, а перед лицом сжался кирпично-красный кулак: «Вот где!» – с колодезной гулкостью отдалось в ушах, и в руку Бенеды и правда с присвистом всосалась вся боль. Северга знала, что её режут по живому, но тело жутковато занемело до мурашек и ничего не чувствовало. Рассечённая плоть раздвинулась, внутрь проскользнула ручища Бенеды и вытащила из Северги красное, склизкое существо, держа его за ножки. Костоправка шлёпнула существо по попке, и оно заорало.

– Девка, – прогудел одобрительный бас Бенеды. – Вот везёт же некоторым! Я шесть раз рожала, но одних парней, а у кого-то с первого раза сразу наследница получилась!

Склизкий орущий комочек на некоторое время скрылся из поля зрения Северги: Бенеда держала его ниже уровня её тела.

– Надо, чтоб кровь обратно стекла в дитё. Тогда оно здоровеньким и полнокровным будет.

Наконец толстый студенисто-сосудистый жгутик, тянувшийся к пупку младенца, был перерезан. Могучая рука снова нырнула в рану и принялась там орудовать, словно бы желая вытянуть из Северги все потроха. В ведро шмякнулась синюшная лепёшка, вся в тёмных извилистых сосудах, а Бенеда утёрла тыльной стороной окровавленной руки лоб. «Что она вытащила? Печень, почку?» – гадала Северга. Оказалось – послед.

Пока Бенеда работала иглой, ушивая рану, Северга разглядывала ту, по чьей милости ей пришлось девять месяцев жить калекой и терпеть боль. Крошечная девочка уже перестала кричать и спокойненько позёвывала у груди матери.

– Вот козявка, а! – сорвалось с пересохших губ Северги, до глубины души поражённой таким нахальством. – Такое со мной столько месяцев вытворяла, а теперь – поглядите-ка на неё!.. Разлеглась и зевает, как будто так и надо. Сейчас ещё, чего доброго, есть попросит!

– А то как же, – добродушно усмехнулась Бенеда, отрезая нить. – Ну всё, матушка, отдыхай немножко – и топай на своё место. У меня ещё уборки уйма... Развели мы с тобой тут кровищу!

– Это Гырдана ребёнок, – сама не зная зачем, призналась Северга.

– Тоже мне, тайну открыла, – хмыкнула костоправка. – Это с самого начала ясно было.

«Топать» своими ногами у Северги не получилось, из бани в постель её перенёс главный виновник девятимесячного кошмара. Кроху положили в заранее приготовленную люльку, но девочка тут же снова закричала.

– Возьми её, подержи ещё, – посоветовал Гырдан, сунув ребёнка Северге. – Она – всё ещё часть тебя и хочет быть рядом с тобой. Ты разве не чувствуешь?

Северга уже не знала, что чувствует. Всё ушло куда-то вдаль, за тёмный лес, даже злость на Гырдана, казалось, вытекла из неё вместе с потерянной кровью.

Едва она успела немного оправиться после родов, как Бенеда решила, что настала пора для долгожданного лечения. Снова колдовская тёмная жуть её взгляда сковала Севергу по рукам и ногам, а кулак поймал боль, как муху; стоя над Севергой, Бенеда закрыла глаза и набрала полную грудь воздуха, будто старалась впитать в себя всю хмарь, что была разлита вокруг сияющими тяжами. Искалеченная женщина-воин думала, что эти кирпичные ручищи сейчас будут выкручивать и ломать ей кости, но Бенеда просто положила ладони ей на бёдра и вся затряслась – от натуги на её лбу даже вздулись жилы.

Боли не было, но внутри страшно раздавалось: «Крак! Хрясь! Хруп!» Что-то ломалось и ходило ходуном, и один из сыновей костоправки, стоявший рядом с дощечками и верёвками наготове, пояснил обомлевшей Северге:

– Не бойся, это кости на место встают.

Жуткая невидимая сила орудовала у неё внутри, ломала и ворочала кости, а по лбу Бенеды катились, застревая на кустистых бровях, капли пота. Гырдан был рядом, и его невозмутимое спокойствие передавалось и Северге. Вероятно, ему приходилось видеть работу своей тётки не раз. Наконец та отшатнулась, открыла мутные глаза и, словно во сне, смахнула со лба пот. Повинуясь едва заметному знаку, сыновья костоправки обездвижили Севергу, туго стянув дощечками и верёвками. Бенеда, пошатываясь, ушла куда-то.

– Устала тётушка, до завтрашнего дня её нельзя беспокоить, – сказал Гырдан. – Придётся тебе полежать так, а завтра видно будет.

Боль накрыла Севергу позже, ближе к ночи, выдавив из её горла глухой стон. Не почувствовав свои свежие переломы сразу во время работы костоправки, она ощутила всё сполна сейчас. От скрежета её зубов поднял голову Гырдан, задремавший у её постели.

– Ну, ну, старушка. Чего заохала? – Его рука легла на лоб Северги. – У, да ты вся горишь! Ничего, так и должно быть. Это идёт выздоровление, потерпи.

– Да что ж это такое?! – сдавленно рычала Северга.

– Отложенная боль. Так бывает. Потерпи. – Гырдан успокоительно гладил её по лбу и волосам.

– Только бы эта маленькая зараза не проснулась, – прошипела Северга, косясь на колыбельку. – Мне ж ей даже грудь сейчас не дать – так меня стянули...

Гырдан с улыбкой склонился над ребёнком.

– Нет, спит как убитая. Кстати, как назовём-то нашу «заразу»?

– Мрекойя – «мучительница», – сквозь зубы хмыкнула Северга и охнула: смеяться было невыносимо больно. – Из-за неё я такого натерпелась!

– Нет, пусть лучше её зовут Рамут – «выстраданная». – В морщинках у глаз Гырдана залегли лучики непривычной теплоты.

– Ну вот скажи, зачем ты со мной это сделал? – хныкнула Северга: даже рычать уже не осталось сил. Если б она могла дотянуться, непременно оттаскала бы этого гада за косички. – Взрослый уж, должен бы знать, что от этого дети бывают! Лекарь сраный!

– Мужчина женщине свою силу отдаёт через это самое, – смущённо улыбнулся Гырдан. – Невмоготу мне было смотреть на твои муки, вот и решил помочь... хоть как-нибудь.

– «Как-нибудь» ты помог, это да, – отдыхая в просвете между приступами боли, задумчиво проговорила женщина-воин. – Мало-мальски встать я после этого и правда смогла. Вот только цена у твоего «лечения» вышла... Ладно, что уж теперь говорить. Сделанного не воротишь.

Утром малышка проснулась, но не завопила во всю силу своих лёгких, а принялась забавно попискивать и покряхтывать. Стянутая досками и верёвками Северга не могла даже немного приподняться, чтобы покормить её, но с помощью Гырдана ей удалось приложить дочь к груди лёжа. Ощущая своим соском крошечный ротик, она наконец уложила у себя в голове огромную, громоздкую, странную мысль. Мыслищу: наверно, всё-таки стоило помучиться, чтобы привести в мир одну новую жизнь. Она-то привыкла отнимать, делая это легко и без зазрения совести... Ломать – не строить. Убивать – не рожать.

Тем временем вышла тётка Бенеда, уже бодрая и отдохнувшая, готовая к тысяче дел. Ощупав Севергу, она удовлетворённо кивнула.

– Всё идёт как надо. Сегодня после обеда освободим тебя, но сразу вставать и прыгать тебе будет ещё нельзя. А вот завтра, думаю, встанешь.

– Завтра я ухожу, – с сожалением сообщил Гырдан. – Отпуск кончается.

– Я с тобой пойду, – сказала Северга. – Наотдыхалась уже.

– Куды собралась? – сурово сдвинула брови Бенеда, и от молний в её глазах Северга опять сжалась, как маленький ребёнок, испугавшийся грозы. – Шустрая какая! А дитё на кого оставишь?

– Тёть Беня, помнишь, ты говорила, что девочку хотела? – озвучила давно вызревавшее решение Северга. – Вот и возьми её себе, тем более что она – твоя родная кровь, внучатая племянница. Мы с её отцом оба – воины, другого ремесла не знаем, этим и кормимся... Менять что-то уж поздно теперь. А погибнем – с малой что будет? А у тебя семья хорошая, дом крепкий. Лучшего и не пожелаешь.

Скрестив на груди могучие руки, Бенеда неодобрительно-задумчиво качала головой, словно не желая соглашаться с этими доводами. Северга продолжала увещевать:

– Ну сама подумай, что её ждёт со мной? Мне и воспитывать-то её будет некогда. – Вспомнив свою мать, она вздохнула. – Я не хочу, чтобы она повторяла мою судьбу. Нет, я сама ни о чём не жалею, но пусть у неё всё будет... не так, как у меня. Лучшее, что я могу для неё сделать – это отдать её тебе.

Гырдан молчал: решающее слово было за женщинами.

– Может, ты и права, – вздохнула наконец Бенеда. – Разумом понимаю, что так лучше, но всё равно скверно это всё... Плохо, что мать своё дитё бросает. Не должно быть так.

– Но так получается, – угрюмо проронила Северга.

– Ладно, – решительно сказала костоправка. – Возьму её себе, но при одном условии: шесть месяцев ты ещё проведёшь здесь и будешь её кормить сама. А там уж и у меня молоко подоспеет... Шестеро лоботрясов у меня, и так уж вышло, что седьмое дитё на подходе – три месяца срок, четвёртый пошёл. Может, хоть в этот раз девка получится... А молока у меня и на двоих хватит.

Может, ставя это условие, Бенеда втайне надеялась, что Северга, кормя свою дочь, привыкнет, прикипит к ней сердцем и уже не захочет оставлять? Как бы то ни было, следующий день показал, что Северге так или иначе пришлось бы это условие принять: хоть и срослись теперь её кости правильно, но за девять месяцев она изрядно ослабела. «Нет ничего губительнее неподвижности», – сказала Икмара и оказалась права. Руки и плечи, правда, от постоянного орудования костылями даже укрепились, а вот с ногами дела обстояли намного хуже, да и жирок лишний кое-где повис.

За шесть месяцев вернуть себе прежнее, неутомимое, словно выкованное из стали тело? «Легко», – решила Северга. Тем более, что больше ничто не препятствовало движениям и не причиняло боль – костыли стали не нужны.

Тёмные деревья-великаны перешёптывались в лесу, в небе мерцала сетью молний воронка, а Северга дремала. Завтра предстоял трудный день: куча дел по хозяйству, возня с ребёнком, а также много упражнений. Разрабатывать и восстанавливать ноги – непременно, иначе о ремесле воина придётся забыть. А больше ничего она не умела.

Снилось ей, что у Бенеды снова родится мальчик, и костоправка досадливо махнёт рукой: «Ай! Ладно. Видать, на роду мне написано без наследницы помереть... Впрочем, может, и из твоей девки какой-то толк выйдет».

Грезилось Северге среди вздохов старого леса, что через несколько лет она потеряет Гырдана, причём не в бою, а в глупой драке в мирное время. Те отданные силы и преждевременная седина сыграют свою роковую роль... Внезапная слабость одолеет её старого друга и отца её дочери, и это сыграет его противнику на руку. Приобретя за десять лет походов множество новых шрамов и новый толстый панцирь на сердце, слегка размягчившемся после рождения ребёнка, она вернётся в свой старый дом, понежится в купели и хорошо выспится, а потом отыщет убийцу Гырдана и вызовет его на поединок. Побеждённый, он будет молить о пощаде, и она заберёт его дочь Темань к себе в «жёны».

Виделось ей, что Владычица Дамрад подарит ей шелковисто-чёрного и превосходящего по быстроте любого навия чудо-коня Дыма, стоящего, как целый особняк в столице – в награду за добычу свежих сведений о Яви в целом и о Белых горах в частности (быстро выучить чужой язык ей поможет паучок в ухе). Вскормленный молоком женщины-оборотня, чудовищно-великолепный и преданный зверь прослужит ей двадцать лет – до самой своей гибели от белогорского оружия в осеннем лесу. Также узнает Северга, что хмарь на жителей Яви действует иначе: если для навиев она – свет и жизнь, то для жителей мира с ярким солнцем – тьма и зло. Две грани одного лезвия, две руки – правая и левая, две ветви одного дерева...

Снилась ей и красавица Рамут, светлоокая и черноволосая – юная, но очень способная ученица костоправки. Заехав как-то во время отпуска в гости к Бенеде, Северга увидит высокую, статную и сильную девушку, идущую с вёдрами от колодца, и панцирь на сердце даст трещинку. Может, сойти с ума, выгнать Темань и отдать всё этой ясноглазой богине, нанять ей лучших учителей и заставить прочесть всю библиотеку, завалить нарядами и драгоценностями, чтобы из неё получилась... нет, не Воромь. Никогда из этой деревенской дикарки, по-своему, по-лесному мудрой, не получится городская щеголиха, никогда не поверит девушка, глядя в ледяные глаза своей матери, что она – лучшее её достижение, рядом с которым военная слава и близко не стояла, а мать не решится сказать этих слов. Темань, конечно, останется на своём месте – в постели Северги и на своей должности письмоводителя у градоначальницы. А между тем Севергу вызовет к себе Владычица Дамрад – так же, как много лет назад она пригласила её мать. Она покажет ей голубоглазого и русоволосого оборотня, угрюмого и дикого красавца по имени Вук – бывшего пленника, захваченного в Яви, и своего наложника. Точно так же, как она «пристроила» отца Северги, Дамрад предложит ей Вука, но на сей раз в качестве зятя, а приданым послужит роскошный дом в столице. Переселить Рамут в город? Безумие. Однако с Дамрад не поспоришь, и Северга будет вынуждена согласиться. Но если Барох так и остался великовозрастным ребёнком, то Вук окажется своевольным, хватким, целеустремлённым; смириться с ролью «придатка» женщины ему, воспитанному в ином мире, будет не по нутру. Северга проверит его в поединке и получит достойный отпор. Тень Гырдана померещится ей в этом сильном оборотне, и она скажет ему только: «Обидишь мою дочь – голову отрежу». А Вук, живя в столице недалеко от дворца Дамрад и, по-видимому, не теряя связи с Владычицей, постепенно добьётся многого при её дворе. Рамут родит от него двух дочерей, но не сможет найти себе применения в городской жизни и вернётся с девочками в Верхнюю Геницу, в ставший для неё родным дом тётушки Бенеды. Так они и будут жить порознь: она – в деревне у старого леса, а он – в столице, выслуживаясь перед Великой Госпожой и метя всё выше и выше.

Северга не откажется исполнить просьбу зятя, подкреплённую письмом Дамрад, и снова отправится в Явь, чтобы найти и доставить в Белые горы Ждану, княгиню Воронецкую.

Ждану, чья игла оставит в ней свой обломок – решающую веху на её пути.

Пути, который Северге ещё только предстояло пройти.

Нет, не снилось ей ничего из вышесказанного, но могло бы присниться, если бы люди и оборотни умели видеть сны о будущем. Пока она набиралась сил перед новым днём, и в тёплом сумраке рядом с её постелью посапывала в колыбельке малышка Рамут, убаюканная сказками старого леса.



* * *

В потолке над постелью Северги торчал крюк. Назначение его оставалось для неё неясным, но она уже придумала, как его использовать.

– Принеси-ка верёвку да жёрдочку какую-нибудь не очень длинную, – обратилась она к Голубе.

– А для чего тебе? – В глазах девушки тепло зажглись искорки любопытства.

– Да хочу через вон тот крюк перекинуть, – неохотно пояснила женщина-оборотень. И спросила: – Для чего он там?

– На него люльку вешали, когда я маленькая была... Постой! – Голуба вытаращилась на Севергу, испуганно захлопав пушистыми ресницами. – Ты что ж это такое удумала? Зачем тебе верёвку на него закидывать? Ты что... удавиться хочешь? Нет, нет, даже не проси, не дам!

Северга раздражённо фыркнула.

– Дурища. Ежели б мне надо было вешаться, жердь я бы не попросила, в этом деле она ни к чему. Ну, неси же!

Озадаченная девушка принесла требуемое, и Северга велела ей привязать середину верёвки к крюку, а концы – к концам перекладины. Жёрдочка повисла над грудью Северги так, что та смогла бы ухватиться за неё и подтянуться. Пожирая сосредоточенным взглядом это приспособление, навья внимательно слушала своё тело и собирала остатки сил, чтобы попробовать осуществить свой замысел. Она посылала каждому мускулу приветствие, и отзывы тёплыми мурашками бежали по нервам. Голуба с любопытством наблюдала – вылитое дитя, только засунутого в рот пальца не хватало.

– Ну и зачем это тебе? – спросила она.

– Сейчас увидишь, – буркнула Северга.

Как тяжело раненый воин, охваченный бредом, её тело слишком слабо откликалось на призывы воли, но Северге всё же удалось уцепиться здоровой рукой за перекладину. «Ну же, давайте», – ласково уговаривала она свои мышцы. На запястье взбухли синие шнурки вен, заиграли сухожилия, костяшки пальцев побелели... Свистя от натуги носом и скрипя зубами, Северга зарычала. Локтевой угол сокращался, плечо вздулось твёрдыми желваками, всё тело тряслось напряжённой дрожью, пока выпяченный, стремящийся вверх подбородок не коснулся перекладины.

Постель приняла её падение без осуждения. Да уж, это не Боргем, рычать не будет. Одно-единственное подтягивание отняло все силы: сердце зашлось в бешеном стуке, дыхание разрывало грудь, и закрытые веки Северги трепетали.

Вечером вернулись сёстры-ведуньи. Вратена, заметив перекладину, подошла и качнула её.

– Это что за забава?

Вскинувшаяся рука Северги поймала жёрдочку. От резкости этого движения Вратена моргнула и вздрогнула.

– Фух, – фыркнула она, отступая. – Вот вечно она меня пужает! Нет чтобы спокойненько сказать!

– Я должна встать, – скрежетнула зубами женщина-оборотень. – Мне нужно разработать тело.

– Силы твои с каждым днём уменьшаются, – вздохнула хозяйка дома. – Угасаешь ты. Боюсь, не подняться уж тебе.

– Да погоди ты, – вполголоса проронила Малина, толкая сестру локтем. – Глянь, как очи у неё горят. Точно у волка! Но это хорошая злость. Может, и правда встанет.

– Осколок иглы убивает её, – покачала головой Вратена.

– Он убивает тело, но дух её жив, – задумчиво молвила Малина. – А сильный дух может вытянуть даже умирающее тело обратно в жизнь. То, что делается вопреки погибели – сильнее всего.

На ночь Северге дали отвар, и костлявый страж в белом балахоне – её боль – отступил во тьму. Пользуясь временным облегчением и приливом сил, она снова попыталась подтянуться на одной руке, причём так, чтобы ноги оставались прямыми и упирались в постель лишь пятками. Определённо, с отваром это было гораздо легче проделать, чем без него: он как будто разгонял кровь по жилам, делая тело отзывчивым на малейший порыв воли. Да, скоро придут чудовища-призраки, а потом покойники заведут свой жуткий хоровод вокруг неё, но до их появления в её распоряжении – эта блаженная и светлая, несмотря на окружающий мрак, лёгкость и сила.

Она подтянулась один раз, перевела дух. А ну-ка, выйдет ли снова? Получилось. Мышцы горели, суставы скрипели, но повиновались, призванные на бой со смертью. Это была битва, обречённая на поражение, но Северга, сцепив зубы, ввязалась в неё: разве ей пристало умирать лёжа? Позорно и глупо испустить дух на одре болезни. Лучше стоя принять гибель от оружия – единственный достойный воина конец.

Сияющая во мраке рука шелковисто скользнула по её поющим от боли мускулам, и Северга сорвалась с перекладины. Упав на подушку, она широко распахнутыми глазами уставилась на светлую женскую фигуру, склонившуюся над нею... Нет, это была не костлявая дева с пустыми глазницами и вечным оскалом зубов: ласковый янтарь взгляда обдал её теплом.

– Ждана...

Животворная сила подбросила Севергу, и она, дивясь былой лёгкости, вернувшейся к её телу, вскочила с постели. Здоровая рука скользнула по бархату щеки, большой палец касался улыбчивых губ, утопая в их влекущей мягкости, а Ждана не вырывалась, не отбивалась, а только всё больше дразнила Севергу взглядом.

– Только не улетай, пташка, только не покидай меня, – прохрипела женщина-оборотень, ловя ртом тепло её дыхания.

Вёрткой серебряной змейкой Ждана выскользнула, маня её за порог, в метель. Северга замерла на миг в сомнениях... Шаг – и ноги понесли её без запинок, а вместо крови по жилам струился хмельной жар. Взмах вышитого платочка – и буран позёмкой пополз на брюхе, как усмирённый белый пёс, а там, где ступали украшенные бисером сапожки княгини Воронецкой, поднимали сияющие головки нежные цветы – подснежники. Северга потянулась к ним, и собственная рука показалась ей отталкивающей чудовищной лапой. И всё-таки она рвала их, чтобы преподнести той, чьи ресницы вынимали душу из её груди, и мановению чьих пальцев повиновались стихии. Ждана, серебристо смеясь, зажигала на снегу своей пляской светящиеся узоры, и искрящееся зимнее покрывало пронзали всё новые и новые ростки. Там, где княгиня задерживалась немного, обнажалась земля, и на проталинках распускались пучки подснежников, сплочённые, как маленькие отряды. Эти бойцы с зимой звенели и пели, плакали капелью, и их свет превращал снег в прозрачную ледяную крошку. Северга, коленопреклонённая среди этой ночной сказки, протянула Ждане охапку белых предвестников весны.

– Зачем? Срывая, ты их убиваешь! – Брови Жданы нахмурились, повергая Севергу в покаянный трепет.

Нежная, но властная рука широким взмахом бросила цветы, и те, пропитанные её живительным светом, тут же пустили корни и прижились. Стоило Северге зазеваться, глядь – а её ноги тоже ощетинились серебристо-белыми отростками, устремившимися сквозь снег к земле, чтобы пить её соки. Разрывая эти живые путы и отдирая то и дело прирастающие ступни, Северга во что бы то ни стало хотела повторить сияющий узор пляски, выписанный самыми прекрасными на свете ножками. Тонкие пальцы вышивальщицы не побоялись сплестись с пальцами женщины-оборотня, и Северга, окрылённая лаской всепрощающего взгляда, легко понеслась по снежной перине.

Вдруг вдохновенный полёт пляски оборвался: Ждана испуганно заметалась среди надвигавшихся на неё чёрных чудовищ с жёлтыми огоньками глаз. Бесформенные, похожие на шагающие деревья с уродливыми стволами, они тянули свои чёрные щупальца к прекрасному сияющему лицу княгини; знакомая готовность к бою жарко охватила Севергу, а рядом как раз рос из снега великолепный клинок, увитый подснежниками. Выдернув его здоровой рукой, Северга бросилась на защиту Жданы. Полетели обрубки щупалец, снег обагрился кровью; одинаково хорошо владея мечом с помощью обеих рук, Северга не испытывала неудобств от своей вынужденной леворукости и успешно оттеснила врага. Ждана прижалась к ней, и тёплая глубина её взгляда туго скрутила нутро Северги, обожгла её тысячей крошечных озорных искорок. Она знала этот взгляд: так могла смотреть только по уши влюблённая, согласная на всё женщина.

Полчище чудовищ рассеялось, как горький дым пожара, а вокруг княгини с Севергой выросла увитая белоснежными цветами беседка. Вместо рубашки на женщине-оборотне сверкали светлые доспехи, а Ждана подносила ей сладкое зелье в драгоценном кубке, но слаще любых напитков были её губы, улыбка которых осветила сердце Северги. Но что это? Тёмное море плескалось у основания беседки, и лунные отблески играли на волнах... Нет, это было огромное войско, ждавшее её приказа: латы сверкали, плащи реяли, частокол копий щетинился в небо. Северга стояла над безупречно выстроенными полками, и ветер играл пышным шелковистым украшением из перьев на её шлеме – шлеме военачальницы. Стоило ей простереть руку, и по рядам воинов прокатился приветственный гул. На какую войну они отправлялись? Представление об этом смутным тревожным призраком щекотало сердце Северги, окатывало бодрящим холодком и звенело в нервах. К ней подвели коня, и навья вздрогнула всей душой: это был вылитый Дым! Лаская перчаткой атласную гриву, она обернулась к Ждане, скорбно-напряжённой и печальной. Капельками смолы в её глазах застыло прощание. Перед тем как вскочить в седло, Северга впилась в губы княгини огромным, как жадный глоток воды в жаркий день, поцелуем.

Серый свет зимнего дня взрезал её веки холодным лезвием, и в ссохшееся от жажды горло пролился лишь тёплый воздух. Снова деревянная расписная чашка с морсом стояла на берёзовом чурбаке рядом с постелью – повторное испытание для её умирающего тела; дева-боль насмешливо скалилась из своего угла и таращила мёртвые глазницы: как-то Северга справится нынче? Опять всё опрокинет, поди!

Нет, она не опрокинет. Стиснув зубы, Северга повернулась на бок и приподнялась на локте... правой руки?! В этой скрюченной, мертвенно-сиреневой конечности, оказывается, ещё теплилась жизнь, и она могла служить подпоркой для тела. Да, пускай через боль, но могла. Но что это значило? Или рука изначально отнялась не вся, или этой ночью произошло чудо и Северга отвоевала у смерти верхнюю её часть, от плеча до локтя. Сердце трепыхнулось: неужели Ждана стала её целительницей?

Нет, это бред. Ночная сказка – плод одурманенного отваром сознания, только и всего. Это светлое войско подснежников, эти узоры на снегу – лишь сон; улыбка, глаза, поцелуй – всё это тоже привиделось ей. Чудом можно было считать только то, что бред сменился с устрашающего на прекрасный. Если так пойдёт и дальше, то она, пожалуй, станет пить этот отвар с радостью, а пока ей надо было дотянуться до чашки со спасительным морсом.

Полумёртвая рука работала как опора, а здоровая сосредоточенно карабкалась по чурбаку вперёд, подбираясь к чашке. Сейчас бы только ловко ухватить её, не перевернув, и подтянуть к себе! Ну же, пальцы, не подведите.

И они не подвели – уцепились за край чашки, чуть погрузившись в морс, но это – не беда. Теперь оставалось согнуть руку и поднести чашку ко рту.

– Уфф... – Северга отдохнула несколько мгновений.

Любопытно, сколько подтягиваний удалось сделать ночью? Наверно, немало, раз мышцы сейчас болят – в точности так, будто она много часов кряду махала мечом в кровопролитной битве. Так, довольно отдыхать, нужно срочно выпить морс.

– Давай, родненькая, – ласково говорила Северга со своей рукой. – Доставь сюда чашку, да не расплескай ни капли! Или я просто подохну от этой проклятой жажды.

Трясясь от натуги, Северга пододвинула чашку ближе, одновременно вытягивая шею и губы. Лоб взмок – надо же, а ей казалось, будто уже никакой влаги не осталось в теле, высушенном отваром.

– Это всего лишь чашка, а не ведро, – пыхтела Северга. – Поднять её – пара пустяков... Остаётся только снова поверить, что я это могу.

Когда-то она была способна легко поднимать увесистые каменные глыбы и швырять их, словно гальку, а сейчас ей приходилось скручивать все силы в один трещащий от натуги жгут, чтобы поднести к губам чашку с морсом. Кислая влага наконец разлилась во рту, проникла в горло бодрящей струёй, а попадавшиеся ягодки Северга глотала не жуя.

– Ну что, видала? – измученно подмигнула она костлявой сиделке в белом балахоне. – Нет, родимая, ещё не скоро ты меня возьмёшь. Не пришёл мой час. Как там говорится? На-кося, выкуси!

И она скрутила кукиш. Пустая чашка со стуком вернулась на чурбак.

Рухнув на подушку, Северга долго ждала, пока успокоится всполошённое сердце. Сквозь звездчатую пелену было непросто разглядеть перекладину, но она поймала её угасшим взглядом. Перевести дух и попробовать подтянуться, что ли? Пока грудь дышит, а глаза видят, надо пытаться.

– Кончается власть зимы, в воздухе уж весной запахло! – Бодрый девичий голос, словно свежая струя морозного ветра, прозвенел в сенях. – Скоро Масленая седмица, блины печь будем.

Северга зарычала сквозь зубы: как всегда, Голуба сбила ей весь настрой. Блины ещё какие-то там. А на обед – опять каша, на сладкое – пареная репа и взвар из сушёных яблок и вишен, кислый и тёплый. А вот рябина с мёдом – вполне недурна. Разомлев от еды, Северга провалилась было в дрёму, но боль, бдительный страж, не позволила ей слишком долго оставаться праздной. Голуба уселась за вязание и принялась частить спицами, а женщина-оборотень, преодолевая тяжесть в желудке, попыталась снова сосредоточиться на упражнениях.

– Скоро уж довяжу тебе безрукавку тёплую, – мурлыкнула девушка, не отрывая взгляда от работы. – Весна грядёт, надо тебе воздухом вольным дышать, а как на воздух без одёжи выйдешь? Весна-то коварная, простудой веет.

– Ты можешь помолчать? – рыкнула Северга. – Мне нужно упражняться, а от твоего голоса... руки опускаются.

– А чем тебе мой голос не по нраву? – усмехнулась Голуба, деловито нанизывая петлю за петлёй.

– Раздражает, – буркнула навья.

– Да упражняйся, кто ж тебе не даёт, – равнодушно пробубнила себе под нос Голуба, поглощённая вязанием.

– При тебе я не могу! – взвыла Северга. – Уйди куда-нибудь, а?

– Выдумала тоже – не может она, – хмыкнула Голуба. – Отговорки всё это. Ленишься просто. Хотела б по-настоящему – ничто бы тебе не мешало.

Злой огонь пробежал по жилам, и Северга, ухватившись за перекладину, с рычанием подтянулась и коснулась её грудью. Злость требовала новых движений для разрядки, и навья на одном подтягивании не остановилась – сделала ещё четыре раза, прежде чем упасть почти бездыханной на постель.

– Ну вот, а говорила, что не можешь, – стрельнула насмешливым взглядом из-под ресниц Голуба.

Пять раз – это был предел для умирающей Северги, но просто смехотворно для женщины-воина, когда-то способной сделать это тысячу раз в два подхода: пятьсот – отдых – ещё пятьсот. А девчонка – хитрая зараза. Сумела разозлить. Без этого подстёгивающего хлыста Северга, наверно, и одного раза не подтянулась бы.

Вратена с сестрой целыми днями пропадали у больных, а когда их вызывали в дальние сёла, могли отсутствовать дома и седмицу-другую. Голуба оставалась на хозяйстве и ухаживала за Севергой. Иногда её заботливость раздражала, и Северга временами рявкала на неё, отчего потом, снедаемая сожалениями, становилась ещё угрюмее. А Голуба, заметив виноватый вид своей подопечной, всё прощала и не вспоминала обид.

А между тем в воздухе, холодной волной доносившемся до Северги из открываемой двери, всё отчётливее чувствовался весенний дух – тонкий, зябко-тревожный, свежий. Сёстры ехидничали:

– Ну что, навья, чуешь, как власть Маруши над землёй слабеет? Это весна, дева светлая, идёт – богиню твою прочь гонит!

Северга не снисходила до споров, морщилась и отворачивалась. Что эти женщины знали о Маруше? Они считали её злой властительницей тьмы, смерти, холода – так же, как здесь привыкли думать все. Князья Воронецкие довели поклонение искажённому образу богини до безумных пределов, и у них были на то самые простые и неприглядные причины: запуганным народом легче править. Откуда жителям Яви было знать то, что открыла Северге Махруд? Смогла бы почитаемая в этом мире Лалада так же, как её сестра, пожертвовать собой, чтобы научить своих детей любить? Воздвигая вокруг себя горькую стену отчуждения, навья высокомерно сжимала губы, но мягкое эхо голоса касалось её сердца: «Гордая голова – пустой колос, смотрящий кверху».

Она не бросала упражнений и теперь могла подтянуться уже не пять раз в день, а двадцать пять – мало по сравнению с тысячей, но и скромные достижения радовали. Костлявая сиделка по-прежнему выжидательно пялила на неё свои пустые глазницы, напоминая каждый день о неотвратимости конца, но с каждым упражнением видение блёкло, становясь всё более призрачным – сквозь него просвечивали брёвна стен. Согнув колени, Северга сказала Голубе:

– Сядь-ка на мои ноги.

– Зачем? – недоуменно подняла брови девушка.

– Надо. Держи их, чтобы они не отрывались от постели.

Тёплая тяжесть девичьего тела была приятна. Закинув руки за голову (неподвижность правой упорно сохранялась только в кисти), Северга с рыком приподняла туловище. Тугое, горячее напряжение охватило мышцы живота, сердце заколотилось до темноты в глазах, и навья упала на постель, тяжело дыша, но не сдалась. Тело уже немного окрепло от подтягиваний и лишь по привычке устраивало представление под названием «Да ты что, я умираю! Я такое не могу!» Северга раскусила его хитрость. Если двадцать пять упражнений с перекладиной стали ей по силам, то и с этим движением она справится. А ну-ка...

0

15

Второй раз, третий, четвёртый... На пятом лёгкие горели огнём, сердце разрывалось, тело охватила натужная дрожь, но Северга ломала этого лентяя и притворщика, выжимая из него всё возможное. Десять. Пятнадцать.

– Ой, хватит уж, – раздался обеспокоенный голос Голубы. – Помаленьку надо.

У Северги не осталось сил даже рычать на неё. Впрочем, девчонка была права: как бы не переусердствовать. Если раньше Северга знала всё или почти всё о своём теле, то теперь не знала ничего. Холодящая душу мысль коснулась её морозным дыханием: а если упражнениями она ускорит продвижение обломка иглы, этим приблизив свой конец?

Эта мысль заставила её провести несколько дней в неподвижности, но костлявая дева начала возвращать себе плотность и непрозрачность, и это заставило Севергу возобновить упражнения. А тем временем настал праздник конца зимы – Масленая седмица, и дом наполнился сизым чадом; женщины хлопотали у печки, и на столе росла горка тонких золотисто-ноздреватых блинов, исходивших вкусным парком.

– Тебе, поди, такая пища не по нутру будет, навья, – посмеивались сёстры-ведуньи. – Блин – это солнышко красное, а вы солнышко не любите.

Северга не чувствовала к блинам отвращения: завернуть бы в них мясо – вполне приличная еда вышла бы. Рот наполнился слюной. Поймав голодный взгляд Северги, Голуба свернула свежеиспечённый блин треугольничком, окунула в чашку с растопленным коровьим маслом и поднесла ко рту женщины-оборотня. «Да, с мясом было бы лучше, но и так вполне неплохо», – подумала та, с удовольствием жуя.

– Что, вкусно? – серебряными колокольцами прозвенел смех девушки. – Ещё хочешь?

Северга не отказалась от ещё нескольких блинов, и они мягко, сытно и тепло легли к ней в желудок, наполнив его приятной, клонящей в сон тяжестью. Когда Голуба подобрала с её губ излишки масла полотенцем, глаза Вратены и Малины удивлённо округлились.

– Вот так диво! Они ж должны вышивок как огня бояться...

На полотенце алели петушки и солнышки – опасное и тонкое оружие, в котором была заложена чуждая навиям волшба, но сейчас никакого действия они на Севергу не оказывали. Она спокойно вытерла о вышивку пальцы и без особого стеснения сыто отрыгнула.

– Экая странность... Может, обломочек иглы, что в ней засел, так действует? – задумалась Малина, забыв о жарящемся блине.

– Э! Подгорит! – вернула её к делам насущным сестра.

– Ой! – Малина кинулась переворачивать блин, да поздно: на нём уже чернели горелые пятнышки. Женщина махнула рукой: – Ин ладно, сама съем.

На блины к Вратене пришли гости – Дубрава с Боско, которых Малина, временно переселившись к сестре, оставила дома на хозяйстве. Дочь Малины, щеголяя толстой льняной косой, павой проплыла по горнице и уселась к столу, а её ресницы, словно схваченные инеем, постоянно скрывали истинное выражение её глаз. Гибкая, как юное вишнёвое деревце, она совсем не походила ни на мать, ни на тётку, и в голову Северги закралось подозрение: а не приёмная ли она, как её младший братец Боско? Последний, кстати сказать, при виде блинов оживился, засверкал глазёнками и стал обычным мальчишкой, а не стариком-кудесником в отроческом теле, каким он показался Северге тогда, у обрыва.

Девушки сплели из соломы куклу, одели в платьице и платочек, глаза ей сделали из пуговиц, а рот нарисовали свёклой. За тоненькими пальчиками Дубравы было любо-дорого наблюдать: движения их звенели песней, выдавая в ней искусную мастерицу – ткачиху, вышивальщицу и швею, а вот глаза обжигали Севергу льдом враждебности. Голуба, более пухлая, тёплая и мягкая, смотрелась рядом с ней как свежеиспечённая пышка рядом с морковкой, и Северга в этом случае отдавала предпочтение сдобе, а не овощам.

Судьба куклы была незавидна: сперва вокруг неё, усаженной на ведро со снегом, водили хороводы с приветствующими весну песнопениями, а потом на хлебопекарной лопате сунули в печку – прямо в ревущее пламя.

Гости остались ночевать. Девушки, решив, видно, что Северга уснула после нескольких глотков отвара, принялись шептаться.

– Вот что, сестричка... Видала я, как ты на навью смотришь. Что, жалеешь её? – Шёпот Дубравы раздался морозным посвистом метели.

– А чего ж не жалеть? Жалею: помирает ведь она. – Со стороны Голубы донёсся вздох.

– Если б видала ты своими глазами, как она людей порубила, вмиг бы твоя жалость испарилась, – прошипела Дубрава.

– Может, и хорошо, что не довелось мне этого увидеть, – ответила Голуба. – Оттого и не сужу её. Какой бы она ни была раньше, теперь всё позади. Не та уж она теперь.

– Такие, как она, никогда не меняются! Не раскаиваются, не жалеют – ни о чём и никого. Дурочка ты. – Светловолосая девушка поворочалась, сопя, и добавила сквозь зубы: – Моя б воля – удавила б её...

– Ну и чем ты после этого лучше её? – хмыкнула Голуба.

– Она матушку едва не убила и чуть деревню не спалила! – стояла на своём её двоюродная сестра. – Хорошо хоть мы с Боско нитью заговорённой Змеинолесское обнесли и огонь унять успели, не дали ему слишком больших бед натворить...

– Так ведь не убила же – жива тётка Малина, хоть и получила удар копытом... Конь вышивок боялся, вот и взбеленился, – спокойно отвечала Голуба. – А навья его удержать не сумела.

– Да как ты можешь её оправдывать?! Она зверя своего плетью настёгивала, на матушку натравливала! – настаивала Дубрава.

– Навья сказывала, что он только этой плётки и слушался – всегда унимался, ежели его ею огреть. А про деревню я слыхала другое, сестрица: люди сами на навью напали, вот и пришлось ей обороняться. А потом эти люди дверь банную подпёрли да баню подпалить собрались. Навью вместе с княгиней Жданой живьём сжечь хотели, а уж та-то им точно ничего плохого не сделала... Я тебе так скажу, Дубравушка: у каждого своя правда, и каждый за эту правду глотку другому человеку перегрызть готов. И покуда это будет продолжаться, не видать роду человеческому ни мира, ни покоя. Ох... Всё, сестрёнка, давай-ка спать: ночь уж.

Молвив это, Голуба отвернулась от Дубравы и затихла.

Ничем не выдала своего бодрствования Северга, слыша этот разговор, даже глаза держала закрытыми. Насчёт плети девушка не выдумывала: в случае неудержимого бешенства или страха Дым усмирялся только с её помощью. Плётка была не простая, а с острыми шипами, пропитанная соком произраставшего лишь в Нави конского корня – сильнейшего средства, в больших количествах способного вызвать глубокий дурманный сон, а в маленьких внушавшего спокойствие. Попадая в кровь, сок мгновенно утихомиривал и расслаблял зверя, а царапины уже через час заживали без следа, но в тот раз плётка не сразу сработала: то ли конь был перевозбуждён, то ли вышивка оказалась слишком сильной... Впрочем, не о знахарке Северга пеклась в тот миг, а стремилась успокоить взбудораженного и напуганного Дыма.

Тем временем начал действовать отвар, и навья, открыв глаза, очутилась на заснеженной поляне, сплошь поросшей подснежниками, а навстречу ей, оставляя за собой талую тёмную дорожку, плыла в белой шубе Ждана.

Глухие тучи разошлись, открыв холодную синь весеннего неба, и слепящее Севергу солнце хлынуло в окна, озаряя лучами танец пылинок в воздухе. Выбивая во дворе пёстрые домотканые дорожки, Голуба переговаривалась с женщиной-оборотнем через распахнутую настежь дверь.

– Хорошо-то как стало! Светло! Эх, а подснежников-то в лесу сколько! Песню б сложить про них, да жаль, не умею.

– Они как светлая рать, побеждающая зиму, – сорвалось с губ Северги. Вспомнив свои видения, она замерла в чарующем оцепенении.

– Ух ты! – капелью прозвенел со двора смех Голубы. – А у тебя, поди, и получилось бы песню-то сложить. Красиво говоришь.

– Да нет, песни слагать и я не мастер, – вздохнула Северга. И попросила: – Отведи-ка меня на ту поляну, где ты подснежники видела.

– У, это для тебя далеко, не осилишь дороги, – махнула рукой девушка.

– А расстояние какое? – настаивала Северга.

– Ну, может, с версту пройти надо.

Дальше, чем опушка леса с рябинами, но попытаться можно, решила Северга. К изумлению Голубы она, ухватившись за перекладину, сама села на постели.

– Помоги мне одеться.

Голуба сперва заупрямилась: мол, свалишься по дороге, как я тебя обратно тащить буду?

– Я уж окрепла малость, смотри. – И Северга поднялась на ноги – немного шатко, словно новорождённый жеребёнок, но уже почти уверенно.

– Вот это да! – восхитилась дочь Вратены. – Ежели так и дальше пойдёт, ты скоро и бегать начнёшь!

– Насчёт бегать пока не знаю, – хмыкнула Северга, – но от постели оторвусь непременно. Хватит уже лежать.

– А вот это ты дело говоришь! – с жаром поддержала Голуба.

Бросив дорожки, она принялась рьяно помогать Северге с одеждой. Разглядывая свои ноги, снова облачённые в кожаные штаны, женщина-оборотень на пару согревающих мгновений ощутила себя прежней, однако вместо тяжеловатых сапогов Голуба надела ей несуразные, но толстые и тёплые чуни с шерстяными онучами... Штаны стали великоваты в поясе, и пришлось затянуть шнурок потуже. Длинная вязаная безрукавка была уже давно готова, и Голуба напялила её на Севергу поверх короткой стёганки, которую та носила под латами. В довершение всего опоясав навью кушаком, девушка осталась удовлетворена:

– Вот теперь не озябнешь!

Опираясь одной рукой на плечо Голубы, а другой – на посох, сделанный из корявой толстой палки, Северга прошла первые несколько шагов по двору.

– Шапку надвинуть на глаза надобно посильнее, – обеспокоилась девушка. – Вдруг встретим кого-нибудь злопамятного...

Она словно читала мысли Северги. Хоть и соседнее село, а глаза и у птиц есть.

Шаг за шагом, шаг за шагом по ломкому, жёсткому, ослепительно-льдистому снегу – так Северга вновь ощупывала ногами землю, которая раньше не казалась ей чем-то живым, а теперь была полна чувств и мыслей. О чём же думала пробуждающаяся земля? О небе, таком хрустально-прозрачном, далёком, чистом? О солнце, жаркими иглами лучей язвившем глаза Северги? Захлебнувшись светом и почти ослепнув, навья замерла. Голуба тоже остановилась, не торопя её.

– У тебя сейчас такое лицо, будто ты хочешь чихнуть, – хихикнула она.

– Ваш мир ярковат для меня, – пробормотала женщина-оборотень. – Я уж привыкла немного, но в солнечные дни бывает трудновато видеть.

– А ты закрой глаза и просто доверься чутью, – посоветовала девушка. – Слушай всем – ушами, душой, сердцем, всеми чувствами.

Так и пришлось поступить. Сквозь головокружение, сквозь дурноту и бешеное биение сердца Северга шла к белым цветам, чтобы увидеть их уже наяву, а не в бредовых видениях. Она ступала по радугам сомкнутых ресниц, преодолевая мертвящее стремление тела рухнуть наземь, спасала глаза от солнца просвечивающим красным щитом век, но прошла эту версту и опустилась в снег на колени. Протянув вперёд зрячие ладони, она касалась ими прохладных головок, пропускала между пальцами острые лезвия листиков, осторожно ощупывала шелковистые лепестки. В болезненно-сладком венце из солнечных лучей ей улыбались янтарные глаза Жданы.

– Да, это подснежники. – В голосе Голубы тоже слышалась улыбка.

– Я знаю. – Северга согнулась и коснулась цветов губами, ловя едва ощутимый дух золотой весенней пыльцы и представляя себе ток сока по жилкам.

Что означала эта слепящая нежность, эта щекотная боль, эта ломота в сердце, этот зуд между лопаток, будто там резались крылья? Как называлась эта немая тоска, этот ледяной восторг, эта предельная острота всех чувств, вырезающая на сердце светящиеся узоры? Каково имя этого высокогорного покоя и осознанности, мудрой печали и всезнания?

– Это любовь, Северга.

Пальцы Голубы сплелись с её пальцами над цветами, а губами навья ощутила щекотное тепло девичьих губ. Ныряя в поцелуй, она видела не дочь Вратены, а россыпи солнечно-терпкого янтаря из сокровищницы княгини Воронецкой.

– Нет, девочка. Такие, как я, никогда не меняются, не раскаиваются, не жалеют ни о чём и никого. Не заблуждайся насчёт меня.

Жёсткая, покрытая мозолями от оружия рука на мгновение обхватила округлый девичий подбородок, но ласка не состоялась: рука отстранила лицо Голубы. Стиснув челюсти и крепко опершись на посох, Северга поднялась на ноги. Она не противилась рукам, обнявшим её сзади, не оттолкнула прильнувшую к её спине девушку, просто хранила ледяное молчание.

Эта верста (а точнее, две – туда и обратно) отняла у неё столько сил, что Северга несколько дней приходила в себя, отложив упражнения, но все эти дни она жила и дышала подснежниковой поляной. Томительный, тревожащий дух свежести, смешанный с запахом невинности от Голубы, преследовал её каждый миг, не оставляя ни во сне, ни наяву, а ещё из-под снега проклюнулся, воскреснув в памяти, запах Жданы – совсем иной, зрелый, чувственно-сладкий, пьянящий.

Вместе с первой клейкой листвой окончательно распустилось, став ясным, и решение: она должна как можно скорее покинуть эти места. Вот только сердце рвалось пополам, не зная, кого выбрать для последнего свидания – Рамут или Ждану? От княгини Севергу отгородили неприступные Белые горы, границу которых крепко стерегли кошки; вряд ли они дадут ей добраться до Жданы, рассудила Северга. Оставалась дочь – нежданный подарок судьбы, ценность и красота которого едва ли укладывалась в её сердце и голове. Нечто огромное, непостижимо прекрасное, яркое пришло в мир из её чрева – гораздо ярче и больше её самой, настолько величественное и чудесное, что Северге не верилось в их с Рамут кровное родство. Она, ничего и никого на свете не боявшаяся, трепетала только перед двумя женщинами – перед тёткой Бенедой и перед собственной дочерью. А Ждана стала её далёкой и светлой вершиной, одолеть которую у неё вряд ли хватило бы сил и душевного величия.

Её схватка с костлявым стражем в белом балахоне продолжалась. Отжимаясь от пола на одной руке, каждым движением Северга делала призрак чуть более прозрачным, но совсем исчезать тот, похоже, не собирался.

– Эй, Голуба! – позвала она.

– Ау? – откликнулась та, заглянув в дверь.

– Сядь-ка мне на спину. Попробую с утяжелением.

Число её ежедневных подтягиваний на перекладине перевалило уже за сотню, а отжиманий от пола – за полторы, но с девушкой на спине она смогла сделать только двадцать раз. Голуба хихикала, ёрзала, взвизгивала, и Северга не утерпела:

– Тихо ты! Так шумишь, что можно подумать, будто я тебя здесь... щекочу.

Голуба, хохоча, блеснула белыми зубками.

– Раз ты такая сильная стала, то может, поможешь мне с дровами? Там в лесу сосна упавшая, надобно её распилить, на поленья расколоть и домой перетаскать. Упражняться – так уж с пользой для дела.

Дневной лес слепил Севергу мельтешащим золотом солнечных зайчиков, и она больше полагалась на чутьё, чем на зрение. Весёлая берёзовая рощица сменилась сумрачным ельником, на мшистой, прохладно-мрачноватой зелени которого глаза Северги отдыхали. Среди старых стволов катил по древним камням молочно-седые струи ручей.

– Ну и где твоя сосна? Тут ёлки кругом, – усмехнулась Северга.

Присев у воды, девушка погрузила в неё пальцы, зачерпнула пригоршню, умыла щёки, вдруг подёрнувшиеся малиновым румянцем. На глазах у оторопевшей Северги она принялась медленно раздеваться, пока не осталась в одной нижней сорочке – судя по всему, новёхонькой, недавно сшитой. Под лёгкой льняной тканью бугрились соски, ветерок играл подолом, а Голуба, рдея всё сильнее, дрожащими пальцами теребила и расплетала косу.

– Эй, красавица, ты чего это задумала? – заглядывая ей в глаза, усмехнулась Северга.

Опустив пушистые метёлочки ресниц, Голуба проронила:

– Моя невинность большой силой наделена. Тот, кому она достанется, может исцелиться от хвори. Я отдаю её тебе, чтобы ты поправилась и смогла уйти... Ведь ты хочешь найти ту, кого любишь всей душой? Вот и иди к ней.

Северге хотелось обнять эти дрожащие плечи, расцеловать стыдливо опущенные ресницы, а потом по-матерински отстегать юную соблазнительницу по попе.

– Ты это брось, – нахмурилась навья. – Может, я и хотела бы уйти, но... не такой ценой.

Что с нею творилось? Ещё не так давно она не знала колебаний: когда ей отдавались – брала, когда подставляли губы – целовала, но Голуба была подснежником, сорвать который у неё не поднималась рука.

– Отказываясь от моего дара, ты лишаешь его целительной силы, – грозно сверкая сосредоточенно-отчаянными, полными слёз глазами, сказала девушка. – Уже больше никому я не смогу его отдать, он станет бесполезен.

– Горе ты моё горькое... – Пальцы Северги заскользили по щеке Голубы, мозолистая ладонь ласково накрыла пылающее, как уголёк, ушко. – Кто тебя просил за меня всё решать?

Поцелуем поймав слезинку, Северга прижала девушку к себе и просто стояла с нею в обнимку. Она впитывала дрожь тёплого, мягко-податливого тела, пила его жар, наполняясь лёгким, ярким хмелем, а болотная зелень ельника окружила их покоем тихой спальни. Что ей оставалось делать, если подснежник сам доверчиво тянулся к ней, щедро предлагая свою чистоту? А отвергнешь – завянет... Вот и поди пойми это девичье сердце, безрассудное, жертвенное и великодушное.

Ей оставалось лишь принять этот дар со всей нежностью, на которую она только была способна. Бережно освободив девушку от сорочки и любуясь наготой её тела, пробуя её на ощупь подушечками пальцев, она щекотала дыханием пупок Голубы, исследовала кучерявую поросль – даже та пахла подснежниками. Кожу окутывала тонкая дымка запаха трав: видно, девушка готовилась к этому дню – мылась в бане и натиралась шариками из мяты, душицы и тимьяна. Это было совершенно излишним: невинность Голубы и без дополнительных ухищрений ласкала обоняние навьи трогательной смесью молока и мёда.

Пышные бёдра, мягкие складочки живота, девственная, никем ещё не ласканная грудь – всё это в обрамлении волнистого плаща медно-русых волос покорно ждало первых прикосновений, но Северга не спешила: всю свою нежность и благодарность она изливала поцелуями. Приглушённое золото солнца едва сочилось сквозь густую хвою, а Северга пыталась разбить это пугливое оцепенение и бездеятельную покорность, с которой Голуба принимала ласки. Девушка была совершенно неискушённой, даже правильно целоваться приходилось её учить – терпеливо и ласково. Впрочем, усваивалась эта сладкая наука легко.

– Я понимаю, ты пришла сюда лечить меня, а не получать удовольствие, но полезное можно и соединить с приятным, – шепнула навья, раздвигая колени девушки.

Всю ловкость своего длинного, искусного в ублажении языка приложила Северга, чтобы добиться от Голубы одного пискляво-испуганного «ой». Внимательно слушая прерывистое дыхание и по нему безошибочно читая все оттенки чувств, женщина-оборотень продолжила и углубила свой поцелуй взасос, которым она обхватила розовые горячие складочки. И она достигла цели: пальцы Голубы неуклюже скользнули ей в волосы. Радость растеклась теплом по жилам: ну, хоть какой-то отклик!

– Не спеши только отдавать, прими и от меня хоть что-то взамен, – ныряя взглядом в глубину затуманенных, хмельных глаз Голубы, улыбнулась Северга и выскользнула из штанов.

Может быть, не самым действенным, но уж точно самым приятным из упражнений для неё было размещение тяжёлой, пухленькой ножки Голубы у себя на плече. Несколько мягких, пробных движений бёдрами – и Северга нашла нужную глубину и частоту, от которых по нервам бежали раскалённые белые молнии. В глазах девушки отразилось недоумение и смущение, но скоро они закатились и обморочно затрепетали ресницами. Опавшая хвоя шершаво жалила колени, еловые лапы сомкнулись, образовав зелёное укрытие, а ручей обещал никому не рассказывать о том, что происходило на его берегу.

Почти до предела измотанная наслаждением, Северга опустилась рядом с разморённой Голубой. Закутавшись в распущенные волосы и порозовев, словно в парилке, та проронила:

– Я не такая красивая, как моя сестра...

Северга чтила святое право девушек нести чушь до, после и уж тем более во время соития, но в ответ на эти слова едва не хохотнула.

– Милая моя, женщина в такие мгновения прекрасна. Любая женщина становится самой красивой на свете, когда открывается для ласк. Меня не волнует твоя сестра: сейчас я с тобой и я наслаждаюсь.

Вынимая из солнечно-янтарных прядей застрявшие хвоинки, она целовала Голубу то в сливочно-белое круглое плечико, то в розовое колено, а потом снова добралась до губ и надолго лишила этот ротик возможности говорить глупости. Плевать она хотела на эту белобрысую морковку, когда под ней вскрикнула мягкая, тёплая и уже почти родная пышечка Голуба. Северга сама содрогнулась всем телом и душой и обняла затрясшуюся мелкой дрожью девушку – впрочем, нет, уже женщину. Слизнуть с пальцев «сок девственности», как она любила, навья не удосужилась: было не до того – тут успокоить бы тоненько, совсем по-девчоночьи всхлипывавшую Голубу. Неполноту объятий из-за плохо повинующейся правой руки Северга восполняла нежностью губ, ласковым трением носа о нос и доверчивым замиранием щекой к щеке.

Старые ели вдруг зашептались, качая верхушками, закружились хороводом вокруг навьи, и она провалилась в смолисто-прохладную яму сна. Её ноги превратились в корни и вросли в землю, а туловище вытянулось сосновым стволом; тёплые слёзы Рамут поили её, а внучки качались на ветках-руках...

Разбудили её пальцы, нежно ворошившие ей волосы. Приподняв голову с уютных колен Голубы, Северга первым делом потянулась к ней губами и получила самый искренний, сердечный и жаркий поцелуй. Девушки всегда оставались довольны, даже те, у кого «это» случалось в первый раз; не вышло осечки и сейчас – взгляд дочери Вратены говорил сам за себя.

– Долго ты проспала. Ну да ничего, зато силушки набралась – и от землицы-матушки, и от меня. – В глазах Голубы по-вечернему сияло тихое и умиротворённое счастье.

Почему она, обладая таким ценным для Северги, таким спасительным даром, решилась на это только сейчас? Наверно, лишний вопрос. Она сделала это, почувствовав себя готовой к такому шагу. И, судя по тому, какой длинный они с Севергой прошли путь от стегания хворостинкой в лесу до первой обжигающей близости на берегу ручья, решение зрело у девушки долго и трудно.

А солнце за стволами уже клонилось к закату. Прохладно и таинственно было в ельнике – точно в сказочном водном царстве, только вместо водорослей всюду зеленел мох; лишь какая-то пичужка, похожая на голубя, порхала с ветки на ветку, своим взволнованным курлыканьем нарушая лесной покой.

– Ох, это сестрица моя, Дубрава, – всполошилась вдруг Голуба. – Горлицею обернулась и за нами проследила. Теперь матушка с тёткой всё узнают...

– И что ж такого страшного они сделают, коли узнают? – усмехнулась Северга. – Розгами высекут? Не бойся, не дам тебя в обиду, да и за себя постоять смогу. Не беспомощная я уж теперь.

Хочешь не хочешь, а домой идти было надо: вечерело. Вслух Северга смеялась и подтрунивала над уныло-встревоженным видом Голубы, а сама внутренне прислушивалась к своим ощущениям. Сил и правда прибавилось: ноги упруго и уверенно толкали земную твердь, грудь легко и с наслаждением втягивала воздух, а одышки через каждую сотню шагов как не бывало. Желая себя проверить, Северга подскочила и ухватилась левой рукой за ветку, раскачалась и спрыгнула, придав себе изрядное ускорение. Пружинисто приземлившись, навья весело встряхнулась.

– Ух, да ты и впрямь меня исцелила, Голубушка! Ну... Почти.

Мертвенная синева ещё проступала на правой руке, а пальцы не могли сжаться в кулак, хотя подвижность в плече и локте восстановилась. Осколок иглы всё ещё сидел в ней, грозя вонзиться в сердце, но думать об этом не хотелось. От прилива бодрости она была готова бежать вприпрыжку, но приходилось подстраиваться под понурый шаг Голубы, которая с приближением к дому становилась всё печальнее.

Вратена встречала их, грозно уперев руки в бока и в раздражённом нетерпении притопывая ногой. Едва Голуба переступила порог, как мать вцепилась ей в косу и так дёрнула, что у девушки брызнули из глаз слёзы.

– Ах ты, дрянь, ах ты, гулёна, ах, блудница бесстыжая! Нашла кому своё сокровище отдать!

Она поносила дочь и ещё более грязными словами, нещадно таская её за волосы, а Малина, охая, пыталась встрять между ними. Всё оружие и доспехи Северги лежали под потолком, заброшенные на полати, и до недавнего времени эта высота была непреодолимым препятствием для навьи: при попытке вскарабкаться туда у неё до дурноты кружилась голова. Сейчас она с былой лёгкостью подскочила, схватила кнут, и тот, чёрной разъярённой змеёй свистнув в воздухе, вытянул Вратену между лопаток. Рубашка лопнула, заалела кровь.

– А ну, не смей на неё руку поднимать! – рявкнула Северга.

Вратена в пылу гнева не ощутила первого удара, но последующие несколько укротили её. Вжавшись в стену, она только закрывала лицо руками.

– Не надо, молю тебя, хватит! – повиснув на руке Северги, вскричала Голуба.

Кнут, сделав своё дело, покорно свернулся, и навья тихонько поцеловала заплаканную девушку в висок, а Вратена, исступлённо трясясь, протяжно взвыла:

– Во-о-он... Вон отсюда, волчица проклятая! Чтоб сей же час твоего духу здесь не было...

– Не беспокойся, я уйду, – усмехнулась Северга. – Я достаточно окрепла, чтобы покинуть ваш гостеприимный дом. Благодарю вас за всё, не смею больше быть вам обузой.

– Сестрица, остынь малость, – увещевала Малина. – Давай-ка на двор выйдем, потолкуем.

Вратена неохотно повиновалась вкрадчиво-мягкой руке сестры, и обе женщины вышли за дверь дома.

– Ох, беда мне! – С горестным возгласом Голуба повисла на шее Северги.

Пленительное кольцо её мягких рук жарко сомкнулось, взбудораженная дрожь тела передавалась навье, вызывая у неё грустную усмешку. Гладя девушку по затылку и лаская шёлковый толстый жгут её косы, она шепнула:

– Не слушай матушку, плюнь и разотри. Ты – чудо. Ты мудрее их всех, вместе взятых. Я благодарна тебе за твою помощь и за это маленькое счастье.

Рыжеватое золото доверчивой веснушчатой улыбки хотелось спрятать в ладонях от ветра и гроз, приласкать, отогреть поцелуями, и Северга вновь с наслаждением прильнула к губам Голубы. Сколько ей осталось жить? Неделю? Месяц? Полгода? Длина оставшегося отрезка пути не волновала женщину-оборотня, имело значение лишь то, куда этот путь её приведёт – к сияющим снежной чистотой горным вершинам или в чёрную пустоту небытия.

Их с Голубой поцелуй прервало злое шипение:

– А ну, руки прочь от неё!

Вернулись сёстры-ведуньи. Вратена хоть и смотрела на Севергу волчицей, но руки распускать больше не решалась: навья всё ещё сжимала свёрнутый кнут. Говорить старшей из сестёр, видимо, мешала злость, и слово взяла младшая, Малина.

– Значит, так, навья... Посовещались мы и решили: на ноги ты встала, окрепла и можешь о себе позаботиться сама. Дальше кормить и держать у себя мы тебя не сможем: и так уж в селе пересуды пошли – кто, дескать, ты такова да откуда взялась. Врать приходится, изворачиваться и даже отвод глаз людям делать, но сколько верёвочку ни вить, а кончику быть. Ежели до Змеинолесского долетит весть, что ты тут, несдобровать тебе, да и нам заодно достаться может: до сей поры люди на тебя зло держат, сердце у них не успокоилось. Ступай-ка ты на все четыре стороны. Эту ночь ещё ночуй, а на восходе солнца отправляйся в дорогу. Мы тебе больше не помощницы.

– Благодарствую и на том, – с лёгким полупоклоном усмехнулась Северга.

Она достала свои доспехи, пылившиеся на полатях, и весь вечер приводила их в порядок, чистила оружие и разминалась: двести отжиманий и столько же подтягиваний, растяжка, прыжки. Освежив в телесной памяти боевые приёмы, Северга решила, что для нынешнего своего состояния она держится неплохо. Ослаблена, но пока не настолько, чтобы позволять призрачной сиделке запускать костлявые пальцы в ещё живое сердце.

Когда вечерняя синева загустела до ночной черноты и кузнечики завели свою убаюкивающую песню, в дом постучались двое – мужчина и женщина. Ахнув, Голуба успела набросить одеяло на доспехи Северги, разложенные на самом видном месте, пока гости не вошли в горницу. Закутанная в тёмный вдовий платок женщина, ещё не старая и пригожая собою, была утомлена дорогой и попросила водицы; половину лица её спутника скрывала борода с редкими нитями проседи, но глаза сверкали упрямо и молодо.

Женщина пришла за советом по «бабьим делам»: что-то «там» её беспокоило, докучали то какие-то рези, то ноющая боль, зачастили нездоровые выделения. Получив целебные травы и подробные наставления по лечению, она поблагодарила сестёр и скромно подвинула к ним узелок с подарком.

– Ночь уж на дворе, куда вы пойдёте? – гостеприимно озаботилась Вратена. – Оставайтесь.

– Да мы у родичей тут остановились, – уклончиво ответила женщина.

Не став задерживаться, поздние гости покинули дом, а за ними следом в сени выскользнула Голуба. Вернулась она скоро, молчаливая и встревоженная.

– Ну, чего там? – спросила её мать.

– Обернулась я птицей-совой и за гостями нашими проследила, – ответила девушка. – Слышала я их разговор. Женщина говорила, мол, не она это. У той, мол, лицо другое совсем было, глаза ледяные и злющие – такие нескоро забудешь. А у этой – иные: угрюмые, но не злые. И волосы короткие, а у той коса была. А мужик-то ей: «Косу-то и обрезать можно». А баба ему: «Можно-то можно, но те глаза я из тысяч других узнаю, не перепутаю. Неужто я убийцу моего мужа и твоего брата в лицо не признала б? Я сама в неё навозом швыряла. Она, проклятущая, ещё деньги мне предлагала за мужа убитого».

Вратена недобро зыркнула в сторону Северги.

– Ну, видишь сама теперь, что слухи уж пошли. Эта баба из Змеинолесского сюда не за советом да лечением приходила, а нарочно – на тебя посмотреть. Уходить тебе пора. Эта не признала – другие признать могут.

– Уйду, не беспокойся, – хмыкнула навья.

0

16

Рассматривая своё отражение в миске с водой, она думала: неужели так преобразили её месяцы противостояния с костлявой девой, что эта красивая вдова, глядя в глаза убийцы своего мужа, не узнала её? Ну да, лицо осунулось слегка от болезни, седина поблёскивала в коротко остриженных волосах, но в целом она осталась прежней. «Иные глаза»... Может, конечно, со стороны и виднее, но особых изменений в своих глазах Северга не замечала.

Или ведуньи тут что-то наколдовали?..

– Горе этой бабы сделало её глаз острым, на него пелену обмана никакими заговорами уж не накинешь, – вздохнула Малина. – Даже если б хотели мы, ничего сделать не смогли бы. Просто не узнала она тебя.

Ночь была полна кузнечикового бодрствования и мерцания далёких звёзд над лесом. Когда Северга, сидя на крылечке, ловила дыхание ночного неба и перекатывала в груди зябкий комочек своего одиночества, её локоть защекотало что-то невесомое и тёплое, шелковисто-ласковое. Оказалось – прядь распущенных волос Голубы. Пропуская это струящееся волшебство меж пальцев, навья улыбнулась.

– Не говори, что ты проигрываешь своей сестре в красоте. Каждая из вас хороша по-своему, но твоя красота мне ближе.

В молчании Голубы горчила разлука, а звёздный свет печально мерцал в её глазах.

– Видела ту женщину? Я правда убила её мужа, – сказала Северга, проверяя, дрогнет ли эта подснежниковая чистота, отвернётся ли, отвергнет ли её с отвращением. – Он в числе прочих полез на меня с вилами. Я уже не помню его, да и вдову его с трудом узнала.

– У каждого своя правда. Так всегда было, есть и будет. – Тёплая ладошка Голубы легла на щёку Северги. – Я люблю тебя, навья.

– Ты всё ещё пахнешь, как девственница, – пробормотала навья, погружая губы в мягкую подушечку этой ладони.



* * *

Уснув на плече Северги, Голуба проснулась на крылечке одна, закутанная в намокшее от росы одеяло. Над тёмной стеной леса розовела заря, подрумянив краешек неба, и сердце сжалось: неужели уже ушла?

Бух... Бух... Бух... Тяжёлые шаги приближались, и вот – рядом остановились сапоги, поблёскивавшие чешуйками брони. Край чёрного плаща обмёл ступеньки, и высокая жутковатая фигура в доспехах, поравнявшись с девушкой, спустилась с крыльца. В одной руке женщина-воин держала шлем, а на другой, покалеченной, чернела кожаная перчатка. Меч висел справа, чтобы его было удобнее вынимать из ножен левой рукой.

Отяжелевшее от холодной влаги одеяло соскользнуло к ногам Голубы. Встав, девушка сверлила взглядом спину Северги, пока та не остановилась. Сердце ёкнуло, а Северга обернулась – суровая и незнакомая в воинском облачении.

– Так смотришь – аж спина чешется. – Твёрдые, горько и жёстко сложенные губы чуть покривились в усмешке.

Неужели не вернётся, не взойдёт снова на крыльцо, не сожмёт в объятиях? Вчерашняя Северга, в светлой льняной рубашке, в чунях с онучами и без этого скрывающего тело и душу панциря доспехов, наверно, и вернулась, и обняла бы, а эта, отчуждённая и страшноватая – вряд ли. Горечь спустилась холодной седой паутинкой на сердце Голубы.

Зажав шлем под мышкой, Северга протянула девушке руку – будто прочла её мысли. Паутинка горечи осветилась грустным солнцем: нет, это всего лишь доспехи придавали Северге воинственный и непривычный для Голубы вид, глаза же оставались прежними и принадлежали той, кому она подарила свою невинность в тихом ельнике. Левая, непокрытая рука навьи была тёплой, а мертвящий холод правой чувствовался даже сквозь перчатку.

– Голуба! – Суровый оклик матери, вспоров утреннюю тишину, хлестнул девушку между лопаток, и она съёжилась. – Иди в дом сей же час!

– Останься. И расправь плечи, – шепнула Северга. – Я хочу запомнить тебя такой – мудрой, спокойной, непоколебимо светлой. Твой облик поможет и мне сохранять твёрдость в трудный час.

И снова:

– Голуба, паршивка такая! Я с кем разговариваю? Ты что, оглохла?!

Пальцы Северги, придержавшие подбородок Голубы, не дали ей обернуться в сторону матери. Всем телом, душой и сердцем потянулась дочь Вратены к навье, и дыхание Северги защекотало ей веки. Целомудренный поцелуй в глаза – и женщина-оборотень отступила. Рука выскользнула из руки, а крапива уронила с жгучих листьев росу, задетая краешком чёрного плаща.

Обе сестры-ведуньи стояли на крыльце, провожая взглядом уходящую Севергу. Когда тёмная фигура растворилась в лесу, Вратена молвила:

– Солнце покажется – и двинемся следом. Она хочет повидаться с дочерью, а значит, пойдёт в Навь.

– А хозяйство на кого оставим? – растерянно спросила Голуба.

От взгляда матери ей стало жутко и тоскливо.

– Какое хозяйство, дурочка? Нам не суждено вернуться домой. Что такое четыре жизни супротив многих и многих тысяч? Капля в море. И если нужно пожертвовать четырьмя жизнями, чтобы не дать случиться страшному кровопролитию – мы это сделаем. Собирайся в путь.

Когда Северга спала, одурманенная обезболивающим отваром, мать с тёткой Малиной через её душу пытались соприкоснуться с Душой Нави и прочесть там заклинание, запирающее Калинов Мост. Пока навья в бреду бормотала имя Жданы, над нею склонялись сёстры-ведуньи и, дрожа веками жутко закатившихся глаз, силились выловить в бескрайнем и тёмном, холодном, тоскливом пространстве заветные слова.

И однажды им это удалось. Причудливый, страшноватый звук этих слов на навьем языке превратился в огненные письмена в памяти Голубы, пока она повторяла их за матерью, заучивая для будущего произнесения. Четыре стороны света – четверо сильных: мать, тётка Малина, Дубрава и она, Голуба. Четыре скалы воздвигнутся над Калиновым Мостом и закроют проход в Навь навеки, не позволив грядущей оттуда беде случиться. Нужны были только слова заклинания, и они их заполучили. Но где находился Калинов Мост? Точное его расположение не знал никто, а Душа Нави не могла дать таких сведений. Оставалось только одно: дождаться, пока Северга окрепнет, и проследить за ней, когда она отправится домой. Куда ей, в самом деле, было ещё стремиться? В бреду она звала то княгиню, то Рамут – «выстраданную дочь». Прилагая всё своё искусство, ведуньи качали эти весы, стараясь утяжелить чашу Рамут, чтобы Северга уж точно отправилась в Навь, а не рванула к Ждане.

Прыг-скок, прыг-скок – серый зайчишка юркнул в незакрытую калитку и обернулся Боско.

– Я с вами! – выпалил запыхавшийся мальчик.

– Ты-то куда? – нахмурилась Малина.

– Авось, пригожусь.

Оставленная Севергой безрукавка лежала на лавке. «Забыла, не взяла», – надломленно заныло сердце Голубы. Зарывшись в собственноручно связанную вещь лицом, она вдохнула запах женщины-оборотня – смесь волчьего пота, свежего духа мокрой травы, горького дыма и еловой терпкости. Встретив решительно прищуренными глазами ластящийся к окну рассвет, девушка надела безрукавку на себя.



       
========== 4. Калинов мост ==========

        Совиный облик трепетал прозрачным плащом, дышал хвоей и смолой, но перья и крючковатый клюв лишь мерещились любому случайному наблюдателю: внутри кокона из ведьминского морока летела над лесом девушка, а не птица. Раскинув руки-крылья, она перелетала с дерева на дерево, уверенная в том, что остаётся незримой для женщины-оборотня в доспехах и чёрном плаще, шагавшей по лесной тропинке

Поодаль, такой же колдовски-незаметный, скакал зайчишка. Не роняя ни одной росинки с травы и чутко ловя каждый шорох длинными пушистыми ушками, он петлял меж стволов, а его тёмные глаза поблёскивали, как мокрая ежевика.

Дубрава-горлица, Боско-заяц, Малина-кошка, Голуба-сова и её мать в облике лисы – все они неотступно следовали за Севергой на её пути в Навь, а в том, что она идёт именно домой, никто из пятёрки соглядатаев не сомневался. Направление с высоты птичьего полёта просматривалось уже сейчас – на северо-восток, в сторону Волчьих Лесов.

Они крались за Севергой, пока она шла, и останавливались, когда она делала привал. Хоть навья и была ослаблена, но идти могла целый день без устали, а отдыхала всего часа два-три, не больше. Чутьё у неё оставалось острым, но ведуньям и мальчику служило их колдовское искусство, окутывавшее их пеленой невидимости. Лишь однажды Боско едва не стал обедом Северги – неосторожно высунулся из-за пенька и чуть не был подстрелен навьей из лука. Стрела угодила в пень, а перепуганный Боско снова нырнул под защиту волшбы. Голуба-сова с высокой ветки наблюдала за охотой женщины-оборотня, и сердце её сжималось от холодящего восхищения звериной бесшумностью и плавностью движений навьи. Северга умело выследила зазевавшуюся лесную козочку; короткая, хлёсткая песня тетивы – и тонконогая красавица рухнула в траву, сражённая стрелой. Всплеск ледяного ужаса смерти на мгновение накрыл Голубу, но Северга знала толк в правильной охоте: склонившись над добычей, она придавила ей пальцами веки и прошептала:

– Благодарю тебя, лес, за пищу. Прими дух этой косули и упокой его в своих тихих чащобах.

Этот шёпот прозвенел и осыпался успокоительным серебром – только лёгкий вихрь взлохматил чёрные с проседью волосы навьи. Подвесив тушу на ветку дерева, Северга ловко освежевала её и разделала на куски. Самые лучшие, порезав тонкими полосками, развесила на сооружённой из палок перекладине для копчения, а требуху запекла: выкопала ямку, выложила её дно и стенки камнями, сложила туда печёнку, лёгкие и сердце, накрыла ещё одним плоским камнем, а сверху развела костёр. Требуха пеклась, мясо коптилось, а Северга, привалившись спиной к поваленному стволу, задумчиво грызла травинку. Чувствуя предательское жжение под ложечкой, Голуба вернулась к остальным.

– Давайте-ка перекусим, что-то голод разыгрался, – прошептала она.

Костры они опасались разводить, дабы не выдать себя; впрочем, это им и не требовалось: сухарям да орехам всё равно готовка не нужна. Сидя под зелёным шатром кустов, сёстры-ведуньи, их дочери и Боско с хрустом грызли питательные плоды лещины, то и дело замирая: не слишком ли громкие звуки издавали их челюсти, перемалывая орехи и сушёный хлеб? Не услышит ли их чуткое ухо навьи?

Голубу послали за водой к ручью. Перед тем как наполнить кувшин, девушка вдохнула полной грудью позднелетнюю лесную грусть, уловила краем уха одинокий плач кукушки.

– Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось? – с щемящей тоской под сердцем шёпотом спросила Голуба.

Далёкое, гулкое «ку-ку» смолкло. Горчащий холодок наполнил грудь Голубы, но она отмахнулась от эха тревоги, зазвеневшего между стволов. Глупость все эти приметы...

– Ох! – вырвалось у неё.

Черпая воду, она в задумчивости не заметила, как обронила вышитый платочек, и небыстрое, но властное течение лесного ручья подхватило кусочек льняной ткани и понесло его прочь – туда, где остановилась на отдых Северга. Спотыкаясь, путаясь в траве и оскальзываясь на камнях, девушка погналась за платочком, но дотянуться до него уже не сумела даже палкой.

– Ф-фу, – пропыхтела Голуба, растерянно останавливаясь. – Ещё этого не хватало...

Оставался только плащ из волшбы и поток живого ветра, который она и призвала себе на помощь. Раскинулись руки-крылья, тело стало щекотно лёгким и взмыло над водой, отражавшей зелень лесного шатра с тёмными прожилками ветвей, и крючковатый клюв схватил улику, которая могла бы выдать их всех с головой.

– Что-то долго ты, – хмуро буркнула мать, принимая у Голубы кувшин, полный свежей, холодной воды. – Тебя только за смертью и посылать...

Снова кукушечье молчание аукнулось в груди.

– Мы правда все умрём, закрывая Калинов мост, матушка? – Впрочем, ответ холодным дождём скрёбся в сердце Голубы.

– Почто спрашиваешь, коли сама знаешь? – угрюмо блеснула мать глазами из-под сурово сведённых бровей. – Вся наша сила уйдёт на закрытие, все души целиком будут потрачены, чтобы воздвигнуть над проходом нерушимые скалы. Только эти камни и останутся от нас.

Жизнь мелела, как пересыхающий ручей, деревья прощально дышали тенистой прохладой, и даже птицы погрузились в торжественно-скорбное молчание. Сколько ударов сердца, сколько шагов им осталось? Не давала ответа лесная чаща, призадумались цветы, роняя росистые слёзы... Сурово молчала Дубрава, сосредоточенно и отстранённо пряча взгляд в инее ресниц; она, должно быть, уже приготовилась принести себя в жертву, а сердце Голубы отчаянно рвалось из груди, хотело ещё жить и биться. И любить.

Долго коптил костёр Северги. Сдвинув его с камней, она достала испёкшиеся потроха и ела их, отрезая кусочки, а Голуба-сова, взгромоздившись на ветку, больше всего на свете желала сидеть рядом и брать зубами мясо с этого ножа, а потом уснуть с навьей под одним плащом. Ей хотелось сорвать с себя пелену невидимости, соскочить в траву в людском облике и рассыпать своё сердце тысячей сверкающих росинок, но Северга не должна была знать, что они рядом и следят за ней. Всё, что ей оставалось – это пить взглядом молоко седины с её волос и тихонько посылать со своих губ ветерок дрёмы, заставляя веки Северги тяжелеть.

Ночь протянула холодные щупальца мрака между стволов. Серебро луны тонко звенело в густой листве, и Северга, закутавшись в плащ, дремала. Передвигаться она предпочитала в основном в сумраке и темноте: так было удобнее для её глаз; однако сейчас, скованная сытым оцепенением сна, навья всё-таки клевала носом. «Жить! Жить!» – плакало, требовало, кричало сердце Голубы. Пить свежий воздух, гладить стволы деревьев, пропускать между пальцев волосы той, что стала ей так нужна... Бесшумно слетев с ветки, Голуба сбросила совиный облик и стряхнула с плеч подарок, который Северга забыла взять с собой. От обиды у девушки горчило во рту. Гори оно всё огнём! Навь, Калинов мост, матушкины замыслы...

Нет, так нельзя. Закусив губу, Голуба мяла в руках безрукавку, а её жаждущее жизни сердце металось, не в силах сделать выбор. Её взгляд упал на бельевой узелок Северги, а в следующий миг она уже знала, как поступить. Свернув безрукавку, она сунула её между чистыми рубашками – авось, навья не заметит сразу, а когда увидит, то решит, что сама взяла подарок Голубы. «Только это и справедливо, только так и должно быть», – решило сердце, а решив, успокоилось. Ресницы Северги не дрогнули и не разомкнулись, когда по её лицу скользнула тень ласкающей руки...

Навья пробудилась только через час. Сложив мясо в мешок, она привязала его к палке, на которой уже висел узелок со сменой белья, разметала погасший костёр и двинулась в путь. Она по-прежнему не видела пять теней, что скользили за ней по пятам: беззвучную мягкокрылую сову, неприметную горлицу, хитрую лисицу, ловкую кошку и быстроногого зайца.

Продвижение вперёд продолжалось весь остаток ночи и утро. Ясный, солнечный полдень вынудил Севергу снова сделать привал, чтобы переждать слишком яркое для её глаз время суток. Настал черёд Боско сторожить, а остальные расположились в заброшенной медвежьей берлоге на отдых. Похрустев орехами и сухарями, Голуба подложила под голову свой узелок и, утомлённая бессонной ночью, нырнула под шуршащий лиственный покров дрёмы.

...И провалилась в рыжую круговерть солнечного леса. Хоровод стволов сливался в плотный, навевающий дурноту забор, птичье чириканье осыпалось яркой черепицей с ветвей, а живое, текучее золото солнечных зайчиков смеялось под ногами. Бежать, плясать, виться вихрем! Грудь забыла, как дышать, а сердце взорвалось ослепительной жар-птицей и покорно упало в руки навьи, шагнувшей из-за дерева. Солнце ласкало светлый лён её вышитой рубашки, стройные сильные голени были обвиты вперехлёст ремешками чуней, а насмешливый, пронзительно-злой лёд глаз преобразился в тихий, грустный свет туманного утра. Пальцы Голубы утонули в лоснящихся, спутанных чёрных прядях волос, присыпанных первым снегом седины.

«Почему ты не взяла безрукавку? Я вязала её для тебя с любовью... чтобы ты не зябла холодными ночами, – вырвался из её сердца горестно-укоризненный вздох. – И чтобы помнила обо мне».

«Прости, милая, – покаянно опустились ресницы Северги, и тёплая ладонь стёрла со щеки девушки слезу. – Я и так не забуду тебя никогда».

Солнечная нежность поцелуя слила их губы в одно целое, а холод правой руки Северги при объятиях вырвал у Голубы рыдание. Судорожно обняв её за шею и впечатавшись своей щекой в её щёку, она вжималась в навью всем телом.

«Я хочу жить... Я хочу быть с тобой... Спаси меня, умоляю тебя! – плакало сердце, разбиваясь на сотни смолисто-янтарных брызг. – Матушка с тёткой Малиной и Дубравой хотят закрыть Калинов мост, чтобы не было кровопролития... Нужны четверо сильных, чтобы стать скалами над ним. Мы все окаменеем... Я не хочу умирать! Я ещё так мало жила! Я едва успела познать любовь! Спаси меня от погибели!»

Шёпот леса леденящим плащом мурашек окутал девушку, а в спокойных льдинках глаз Северги разлился жутковатый отсвет далёкой грозы, нависшей над миром. Кончики пальцев ласкали щёку Голубы, меж бровей пролегла мрачная тень, а побледневшие, твёрдые губы шевельнулись:

«Никто не должен отнимать у тебя жизнь или заставлять тебя жертвовать ею против твоей воли. Никакая благая цель не стоит этого».

«Я не хочу... – Слёзы тёплыми струйками катились по щекам Голубы, слова с рыданием надломленно вырывались из груди. – Не хочу превращаться в камень... Я хочу жить... хочу любить!»

«Ты будешь жить. – Губы Северги защекотали брови девушки, дыхание согрело ей веки, осушая слёзы. – Я всё сделаю для этого, моя девочка. Они не найдут Калинов мост».

– Встаём! Двигаемся в путь! – беспокойным ветром ворвался в уши Голубы голос Боско. – Живее!

Ошеломлённая, растерянная, охваченная чарующим оцепенением сна Голуба никак не могла вернуться в горькую явь и осознать необходимость встать и продолжать слежку. Корни деревьев словно оплели ей ноги, а лес нашёптывал печальные сказки и звал её раствориться в зеленоватой, шелестящей тишине между стволами. Дубрава тормошила её и подгоняла, и в звонко-льдистом прищуре её глаз Голубе чудилось какое-то подозрение.

И снова – плащ из совиных перьев и хитроумный щит невидимости: с ветки на ветку перелетала Голуба, не теряя из виду навью. Не отставали и остальные, но вот беда: движению не было видно конца и края. Вот уж ночь набросила на небосклон полог сине-звёздной прохлады, а Северга всё шла без привала, на ходу жуя копчёное мясо и утоляя жажду из встречных ручейков и даже луж. У Голубы уж руки-ноги болели, а утомлённые веки моргали с песочным скрежетом, но остановиться на отдых не представлялось случая. То ли Северга спешила, то ли... изматывала их. Медовые нити того сна-встречи всё ещё тянулись за Голубой, размазывая её сознание, как кусок подтаявшего масла, а под сердцем белокрылым мотыльком билась тревога: Северга нашла безрукавку и обо всём догадалась? Или этот разговор во сне сбылся? «Девочка моя...» – гулко и сладко шептало эхо, и Голуба умывалась тёплыми слезами. Неужели навья её тоже любит? Боясь спугнуть призрак счастья, дочь Вратены не решалась даже вздохнуть полной грудью.

Усталость брала своё. Голубе в совином «плаще» стало душно, точно в парилке, тело отяжелело, и при каждом перелёте с ветки на ветку её тянуло вниз страхом падения. К жаркой тяжести добавилась жажда, а чёрный плащ Северги всё так же неумолимо скользил по траве. Мать, тётка, сестра и Боско тоже изрядно выдохлись, но из последних сил продолжали двигаться вперёд.

Вот уже новый рассвет озарил край неба, проступая над морем леса зябким румянцем, а навья не останавливалась, словно подпитываемая неиссякаемым источником силы. Всё светлее становилось в лесу с каждым часом, проснулись птицы и украсили пространство своим беззаботным гомоном, и Голуба цеплялась за него, как за спасительную золотую нить.

К полудню небо затянулось облаками, и лес наполнился пасмурным влажным шелестом дождя. Встряхнув волосами, Северга подставила лицо каплям и провела по нему ладонями, будто умываясь. Её передышка у дерева кончилась быстро: подняв наголовье, навья крылатой чёрной тенью заскользила дальше, а Голуба была ей благодарна даже за эту кратковременную остановку. «Я больше не могу!» – кричало тело, а по щекам, мешаясь с дождём, текли слёзы.

Влажная одежда, словно панцирь, тянула к земле, вися на плечах и сковывая движения. Голод, заглушённый усталостью, растворился призрачным теплом в животе. Когда истекли первые сутки непрерывного преследования, Боско начал отставать.

– Давай, сынок, – подбадривала его Малина. – Держись!

– Я... устал, – выдохнул мальчик-зайчик.

– Мы все устали, – сурово отозвалась Вратена. – Но если мы остановимся на отдых, мы потеряем навью из виду. Сам вызвался с нами идти – на себя и пеняй.

А Голуба всей душой устремлялась к Северге, мысленно моля: «Остановись хоть на несколько мгновений!» Навья будто услышала её и чуть помедлила у ручья, чтобы умыться и напиться воды. Эта долгожданная возможность обрушилась на соглядатаев неподъёмным счастьем, и они, тяжко дыша, упали на берегу ниже по течению. Боско был не в силах даже зачерпнуть воды, и Дубрава напоила его из своих рук.

– Она слишком торопится, – переводя дух, проговорила Вратена. – Будто что-то чует.

– Думаешь, она нас заметила? – Тётка Малина плеснула себе водой в лицо, и капельки повисли на её бровях и кончике носа.

– Не знаю.

А Дубрава сверлила глазами Голубу, и у той от её взгляда пот превращался на коже в иней.

Трое суток длилась эта гонка на износ. Три ночи без сна, без пищи и почти без воды – пятёрка соглядатаев держалась лишь на силе духа, и когда Северга наконец соизволила расположиться на привал, они измученно упали на прохладную перину травы, даже не выставив часового для слежки за навьей. Вечерний лес колыхался над Голубой, шепча колыбельную, тело таяло и словно утекало в землю; блаженство обездвиженности дышало тревогой и опасностью, но девушка увязла в нём, не в силах пошевелить и пальцем. Беспомощная слабость владела ею и в тот миг, когда из зеленовато-синего сумрака вынырнула зловещая фигура в чёрном плаще и склонилась над нею. Тень скрывала лицо, и пространство под наголовьем казалось жутковатой пустотой, но Голубе и не нужно было ничего видеть: две ладони – тёплая и мертвенно-холодная – нежно коснулись её щёк, а губы влажно защекотал поцелуй. Сон и явь сплелись в обморочное наваждение...

...Из которого её вышибли хлёсткие пощёчины.

– Вставай, соня несчастная! Мы её упустили!

Меж стволов горели косые янтарные лучи зари, рассерженная мать рвала и метала. Дубрава с Боско виновато молчали, а тётка Малина, как всегда, с кошачьей вкрадчивостью старалась успокоить сестру.

– Тихо, не шуми... Не уйдёт далеко, нагоним. Похоже, Калинов мост где-то в Волчьих Лесах скрывается, туда навья путь и держит.

– «Где-то»! – негодующе воздев руки, вскричала мать. – Волчьи Леса – огромны! Мы в них вечно плутать будем, пока нас Марушины псы не загрызут! А морок, что Калинов мост окружает? Нам через него без оборотня-проводника не пройти: закружит, заколдует он всякого, кто в те места забрёл! Ох ты ж, засоня такая! – обрушилась она на растерянную со сна Голубу. – Ты почему дрыхла, почему за навьей не следила? Из-за тебя мы её и упустили!

Голуба раскрыла было рот, чтобы сказать, что вины её здесь нет: они все так устали, что рухнули без сил и уснули, даже не договорившись, кто будет сторожить Севергу; жгучая пощёчина выбила из её глаз едкие, горько-злые слёзы.

– А меня кто-нибудь спросил, хочу ли я во всём этом принимать участие?! – вспыхнула она, вскакивая на ноги. – Хочу ли я превращаться в камень?! Я не посмела тебя ослушаться, чтя твою родительскую власть, но... я жить хочу, матушка.

Две ледяные молнии ударили её в сердце, вылетев из беспощадных и твёрдых, как зачарованные самоцветы, глаз матери, и девушка, попятившись, села в траву. А мать, испепеляя её взором, прошипела сквозь свирепо стиснутые зубы:

– Вот как ты заговорила? И тебе плевать на многие тысячи жизней, которые могут оборваться?! На реки крови, которые могут пролиться на земле? Тебе, соплячка, твоя никчёмная жизнишка дороже, да? В кои-то веки службу великую можешь людям сослужить – и вот каким боком ты поворачиваешься! Стыдись!

Хлёсткая, как кнут, отповедь размазала Голубу, разбила жизнелюбивое, полное смятения, тоски и нежности сердце на тысячу солёных брызг. Куда она ни устремляла затянутый пеленой слёз взор, всюду натыкалась на суровое, непреклонное осуждение. Дубрава, скрестив руки на груди, смотрела на неё едва ли не с презрением из-под своих зимне-белёсых ресниц, Боско насупился, и даже тётка Малина, вечная миротворица, глядела неодобрительно. Куда ей было деться, куда спрятаться от этого суда? А судили её за то, что она не хотела умирать...

– А безрукавка твоя где? – осиновым колом вонзился ей в грудь вопрос Дубравы.

– Потеряла, видать, – пробормотала Голуба, страшась сказать правду.

– Не лги! – Крик двоюродной сестры сорвался на визг.

Тут и мать с тёткой насторожились, принялись допытываться с пристрастием, куда делась безрукавка.

– Я её для навьи вязала... А она, когда уходила, позабыла её взять. Вот я и вернула ей подарок мой потихоньку. В узелок с бельём незаметно сунула. – Вымолвив последнее слово, Голуба вся съёжилась, ожидая удара или гневного окрика.

Но мать только потрясённо охнула, горестно хлопнув себя по бёдрам.

– Ну не дурища ли... Ох, горе мне с тобою, горе! Ты понимаешь, что ты натворила, девка пустоголовая? Ты ж нам всё дело загубила!

– Навья в узелок и не заглядывала, – осторожно попыталась оправдаться Голуба. – Не до того ей было. Может, и ни при чём тут безрукавка.

О разговоре с Севергой во сне она поведать не посмела – побоялась, что мать её и вовсе на месте убьёт.

– Ладно, что теперь толку ругаться, – вздохнула тётка Малина. – Сделанного не воротишь. Сестрица, а может, блюдечко волшебное нам покажет, где сейчас навья?

– Не покажет, – вместо Вратены упавшим голосом ответила Дубрава. – Оно над Навью и её жителями силы не имеет.

– Что ж делать-то? – Вратена закусила ноготь, а её бегающий взгляд словно считал стволы вокруг.

– Давайте-ка у птиц спросим, – сказала тётка Малина. – Может, они видели что-то?

Из её сложенных дудочкой губ вылетел хрустально-звонкий, затейливый посвист, золотистой крылатой змейкой скользнул на ветку, а вскоре яркие самоцветы птичьих приветов посыпались на траву. Две пташки спорхнули с деревьев и уселись на гостеприимно подставленные им пальцы Малины. Та слушала их щебет, понимающе кивая головой.

– Они говорят, что навья провалилась сквозь землю, – сказала она.

– То есть, просто пропала? – нахмурилась Вратена.

– Видимо, так, – вздохнула её сестра. Отпуская птиц, она воскликнула им вслед: – И на том спасибо, родимые!

*

Толкуя птичий ответ, сестры-ведуньи перемудрили, пошли по сложному пути, тогда как следовало понимать слова «провалилась сквозь землю» самым прямым образом. В то время как четверо женщин и один мальчик растерянно озирались вокруг, Северга продвигалась по длинному подземному ходу, прорытому здесь в незапамятные времена «верхними» оборотнями, дневными псами Маруши, что жили в Яви. Занимаясь разведкой, навья неплохо изучила и составила подробную карту разветвлённой сети этих ходов, большая часть которой была уже давно заброшена. Должно быть, псы вырыли их когда-то, чтобы передвигаться по ним в солнечные дни и скрываться от чужих глаз.

Северга с самого начала спиной почуяла погоню, но не подала виду – выжидала, желая понять, кто её преследует и что ему нужно. Коптя мясо на привале, она до щекотных мурашек по лопаткам ощущала чей-то взгляд, но сдерживала жгучее желание оглянуться и делала вид, будто ни о чём не подозревает. Она ждала ошибки, верила, что соглядатай сам выдаст себя. Так и случилось.

Спала она вполглаза – неприметное колыхание травинки было способно её разбудить. Большая тень ширококрылой птицы скользнула по её лицу; веки Северги дрогнули, но не разомкнулись, только готовая к встрече с врагом рука легла под плащом на рукоять меча. Но вступать в бой не пришлось: сладкий медово-молочный запах Голубы знакомо ударил ей в ноздри. Девушка даже не подозревала, каким оглушительно громким в лесной тишине было её взволнованное дыхание; не знала она и того, что навья не спит, а сквозь сетку смежённых ресниц наблюдает за ней. Ну конечно! Безрукавка... Смех, нежность, печаль – всё это смешалось в груди Северги в живой, беспокойно-яркий комок, но она владела собой и не выдала своих всколыхнувшихся чувств ни единым движением.

Но червячок подозрительности всё же грыз её изнутри. Она охотно поверила бы в то, что Голуба способна следовать за ней, чтобы тайком подсунуть забытый подарок, если бы у девушки не было хитрой, остроглазой, цепкой мамаши-ведьмы, которая приютила и выхаживала Севергу явно не по доброте душевной, а с некой целью.

Не верила навья в бескорыстие людей, и следующий день только укрепил её в этом убеждении, подтвердив её догадки. До подземных ходов было ещё далеко, и ей пришлось сделать привал: солнце норовило выклевать, как злая хищная птица, её глаза. Погрузившись в спасительную дрёму, Северга и здесь не теряла власти над своей душой и думами; выпорхнув бабочкой из тела, она устремилась к Голубе, которая, вне всяких сомнений, сейчас тоже отдыхала после беспокойной ночи. Проникновение в сон девушки было столь же лёгким и сладким, как близость с нею. Там было так же солнечно, как наяву, но сила её любви заставила дневное светило быть намного мягче к глазам навьи. В собственных снах Северга морщилась от яркого солнца, а здесь смогла насладиться и суетливо-текучим медовым золотом пляшущих на земле зайчиков, и уютным, покалывающим теплом пробивающихся сквозь лесной шатёр лучей.

Горячая, трепетная, доверчивая птица большой мягкой тенью слетела с дерева и обернулась Голубой. Живые золотые искорки плясали на её волосах, а в широко распахнутых глазах застыл полудетский страх и мольба о спасении. Вид жалобного «домика» бровей и растерянно приоткрытых губ захлестнул Севергу горячим желанием заключить Голубу в объятия и защитить от всех посягательств.

«Спаси меня, – нежным хрусталём струился голос девушки. – Я не хочу умирать... Они собираются закрыть Калинов мост... Мы все умрём, все окаменеем!»

Не хотела она приносить в жертву свою юную жизнь, едва проклюнувшуюся, как подснежник сквозь холодный весенний наст. Она охотно пошла бы на любые муки ради близких – тех, кого любила, а далёкие, невнятные образы незнакомых ей людей, которым грозила смертельная опасность – что они значили для неё? Они оставались бестелесными призраками, брошенными её матерью-ведьмой на чашу весов её совести, и собственная жизнь для Голубы перевешивала. Не была она готова к добровольному самопожертвованию ради тех, кого в глаза не видела, и никто не имел права принуждать её к этому – так рассудило сердце Северги, а губы закрепили этот приговор поцелуем.

«Ну, ну... Ты будешь жить. Я сделаю всё для этого, моя девочка». – Заключив Голубу в объятия, Северга ласкала пальцами шёлковое плетение её тугой толстой косы.

Только молчаливые деревья знали, чего ей стоил этот трёхдневный бросок без единого привала. Наверно, ради этого она и разрабатывала своё тело, отрывая его от смертного одра вопреки убийственной слабости и на виду у костлявой девы в белом балахоне. Не зря она отвоёвывала себя у своей мертвенной сиделки – каждый день по вдоху, по удару сердца, по лоскутку кожи, по мышечному волоконцу. Тело надламывалось, горело, стонало, но Северга шла, стремясь к подземным ходам. Каждую маленькую победу над болью и усталостью она посвящала Голубе – в отплату за бесценный подарок, который та сделала навье в ельнике у ручья.

Она изматывала своих преследователей – и Голубу в их числе, но что значила безостановочная трёхдневная погоня в качестве платы за сохранённую жизнь? Пустяковая цена, да и знала Северга: молодая, здоровая Голуба выдержит. А вот в себе навья уже не так крепко была уверена: работавшее на износ, на разрыв сердце каждый миг захлёбывалось кровью, предостерегая её от нового шага угрозой остановки. Северга слышала, чувствовала, понимала, но не прекращала движения. Она не боялась умереть в пути. Если её смерть помешает ведьмам осуществить их саморазрушительный замысел, Северга была согласна приблизить своё поражение в противостоянии с костлявой девой.

Нет, не ради себя навья пару раз всё-таки остановилась – она хотела дать роздыху Голубе. Зачерпывая воду из ручья, она знала, что где-то неподалёку упали на землю обессиленные, измученные ведуньи. Холодный плащ ночи покрыл её плечи, остудил лоб густым дуновением печали, а мягкий мох расстелился под ногами пружинящей подушкой, поглощая звук шагов. Скользя между стволов, Северга слушала дыхание леса, и каждая травинка пела ей о том, что Голуба где-то близко.

И вот – знакомые медово-молочные чары выступили из-за полога ночной свежести с яркостью утренней зари. Чтобы преждевременно не спугнуть, не разбудить это чудо, навья замерла, ловя и ухом, и сердцем нежные, как пальчики самой Голубы, струйки этого волшебства. Искреннее тепло парного молока сливалось с янтарной тягучей целебностью мёда, и это была самая счастливая, самая светлая действительность, какая только могла существовать.

Древние седые космы тумана стлались рваными рукавами и окутывали лес молчаливой мглой; белые пальцы ночи ласкали взъерошенные вихры утомлённого мальчика, уснувшего с шапкой в изголовье. Слипшиеся прядки волос прилипли к его лбу, из уголка рта самозабвенно повис прозрачный тяж слюны. Умаялся парень. Северга осторожно перешагнула через Боско, не потревожив его сон, и остановила неприязненный взгляд на сёстрах-ведуньях, уснувших по разные стороны от дорожной корзины. Откуда, из каких пространств они выудили заклинание для закрытия прохода в Навь? Притом, что его не знала ни Северга, ни прочие рядовые навии – только жрицы Маруши и владели той тайной.

Ноги Северги бесшумно ступали между спящих, край чёрного плаща задел Дубраву, но та не пробудилась. Словно схваченная инеем снежная дева, лежала она, сомкнув льдисто-светлые ресницы, ласкаемая со всех сторон травой с россыпью мелких белых цветочков – непримиримая, твёрдая в своей ненависти к навье, и ничто не могло смягчить её сердце. Впрочем, Северга слишком устала, чтобы пытаться что-то доказать им всем, замкнутым в своей правде.

Всем, кроме милой её сердцу Голубы, которая спала чуть поодаль, охраняемая объятиями корней старого дерева. Нет, не затмевала её тёплая, юная краса света ясной и животворной, но строгой, далёкой и недосягаемой звезды по имени Ждана, не могла сравниться с её весенним величием, но и не требовал этот скромный цветок от женщины-оборотня никаких объяснений и оправданий, не судил и не укорял – просто любил её такой, как есть.

У ведьм было заклинание, а у Северги – меч, который мог бы заставить их смолкнуть навеки. Пара взмахов – и уже никто не посмеет покуситься на жизнь Голубы и попытаться принести её в жертву... Но поймёт ли девушка, простит ли, примет ли спасение такой ценой? Рука Северги соскользнула с рукояти оружия, так и не вынув его из ножен.

Веки Голубы приоткрылись, затрепетали, а из груди вырвался тягучий стон. Её мозг наполовину спал, в мутном взгляде сквозь ресницы тускло блестело придавленное, одурманенное сном сознание. Присев рядом, Северга склонилась над нею. Как не дать им загубить эту светлую и чистую жизнь? Уничтожить их? Так поступила бы вчерашняя Северга. Нынешняя, с осколком иглы под сердцем, только нежно и грустно прильнула к губам девушки в прощальном поцелуе и ускользнула неслышным чёрным призраком, чтобы «провалиться сквозь землю».

Они не должны найти Калинов мост. Они не найдут его без провожатого-оборотня, а если и отыщут каким-то чудом, то охранный морок не пропустит их к проходу. Он разумен – случайного гостя просто выкинет назад на то место, где он вошёл. «Нет, без проводника им не найти даже тот лес – обиталище морока, опасения излишни, – успокоила себя Северга. – Какой оборотень согласится проводить их туда? Бред. Не найдётся такого ни в одном из миров». Раздвинув густую, свирепо-колючую стену кустов, навья нырнула в узкую каменную щель; холодная подземная сырость охватила её со всех сторон, просочилась в грудь и зябкой паутиной прилипла к лицу. Стоило Северге мысленно призвать хмарь, как тьма озарилась ласковым радужным сиянием.

* * *

Алый шёпот наполнял лес, кроваво-клюквенный туман застилал пространство между стволами, небо виднелось ярко-розовыми, как воспалённые дёсны, лоскутками сквозь листву. Пружинистая подушка мха тоже пропиталась этим красным безумием, и зубы Цветанки драли её в исступлении, однако вместо вожделенной живой крови во рту разливалась лишь сырость и землисто-травяной вкус.

...Ночью Невзора добыла кабана, и они, наевшись до отвала, завалились спать, но пробившиеся сквозь оконце рассветные лучи обожгли Цветанку, словно удар плетью. Сколько она ни тёрла глаза, ей не удавалось отделаться от красных точек, плясавших всюду, будто стая голодной мошкары. Невзора занималась починкой сетки, огораживавшей уголок маленькой Светланки: непоседливый Смолко умудрился её порвать вчера, играя с молочной сестрёнкой. Подрастая, малыш-оборотень набирал силу, и порой приходилось ограждать от него девочку, чтоб тот нечаянно не навредил ей. Нравом он обладал вспыльчивым и, сердясь, выпускал когти, но не всегда мог быстро вернуть рукам человеческий вид, а потому в такие мгновения Светланку следовало держать подальше от него, покуда он не успокоится. Впрочем, подолгу злиться он не умел, и уже совсем скоро становился прежним – весёлым и беспокойным, любопытным и игривым, как все малыши.

– Ты чего такая смурная? – ловко орудуя крючком, спросила Цветанку Невзора. – Дурной сон приснился, что ль? Говорила ж тебе: не ешь так много. На переполненный желудок спится худо.

Желудок Цветанки легко справился бы и с целой кабаньей тушей, если б мог растянуться до таких размеров. На пищеварение она никогда не жаловалась, всё дело было в этих красных «мошках», к которым добавлялся зуд в клыках и смутное беспокойство. Слушая звенящую песню этой тревожной струнки у себя внутри, Цветанка задумчиво ерошила не стриженные с весны волосы, выросшие во всклокоченную копну соломенного цвета.

– Да нет, вроде улеглось всё, – пробормотала она, заглядывая в «загон», где в обнимку дрыхли дети.

Смолко во сне непроизвольно превратился в зверя, а Светланка вцепилась пальчиками в его густую шерсть, положив на его тёплый бок голову, будто на подушку.

– Негоже им вместе спать, – шепнула Цветанка, косясь на внушительные когти Смолко. – Не ровен час, оцарапает он её...

Этот страх въелся ей в душу так, что ничем его нельзя было вытравить. Глаза Невзоры понимающе и проницательно кольнули её из-под мрачно нависших бровей, но, глянув на сладко спящего сына, чёрная волчица вздохнула и не стала его тревожить.

– Пусть уж спят, – молвила она с ласковыми морщинками в уголках век. – Хоть в тишине побыть. А коль растормошить их – всё. Прощай, покой.

Уголок для Светланки она сделала сама из деревянных брусков и натянутой между ними прочной сетки, когда в плетёной люльке подросшей девочке стало тесно и скучно. Новое место Светланке понравилось: там она могла и спать, раскинув ручки и ножки, и кататься с боку на бок, и играть, и ползать. Игрушками ей служили погремушки, сделанные из набитых сухим горохом козьих пузырей, нехитрые соломенные куколки да фигурки из желудей и сосновых шишек. Цветанка наловчилась их делать: шишка – туловище, голова – жёлудь, а вместо ног и рук – прутики, вклеенные меж чешуек смолой. Ломала Светланка этих человечков часто, да и Смолко был не прочь попробовать их на зуб, вот и приходилось воровке-оборотню постоянно пополнять запасы этих простеньких игрушек. Освоив их изготовление, Цветанка от человечков перешла к лошадкам, лесным зверям и птичкам.

Лёгкая, паутинно-тонкая дрожь сводила пальцы Цветанки, лежавшие на одном из столбиков сетчатой ограды. Опасное, скользкое ощущение. Красные мошки распухали, превращаясь в шмелей, сливаясь в кровавые сгустки и заставляя взгляд синеглазой воровки то застывать, то беспокойно бегать.

– А ну, глянь на меня прямо, – нахмурилась Невзора. – У... Иди-ка ты в лес, дорогуша. Подальше от дома. И не возвращайся, пока оно не успокоится.

– Что – оно? – Впрочем, Цветанка уже нутром чуяла: один из приступов, о которых предупреждала Радимира, был близок.

– Сама знаешь. Иди, выпусти из себя это. – И Невзора как ни в чём не бывало вернулась к починке сетки, проворно работая крючком.

Красное одиночество обступило Цветанку со всех сторон лесным молчанием. Воздух наливался клюквенным туманом, кисловатая горечь засела у корня языка, и не оставалось ничего иного, как только бежать, бежать, бежать вперёд, не оглядываясь.

Она пыталась этим безумным бегом выгнать, выжечь красное безумие из тела, но оно, похоже, засело в душе. Корни зубов горели и постукивали в такт сердцу, и успокоить их могла только тёплая кровь из свежей раны. У деревьев не было крови, но клыки царапали и драли кору, стремясь выломать, вычесать нарастающий зуд ярости с наименьшими жертвами. Уж пусть лучше пострадают бессловесные стволы, чем кто-нибудь живой, дышащий, с бьющимся сердцем...

Впрочем, деревья плохо утоляли кровавый голод: он требовал хоть муравья раздавить, ему нужна была чужая боль, чтобы уняться. Хотя бы хруст косточек маленькой пташки на зубах, хотя бы жизнь червяка, а лучше всего – кого-то покрупнее: в большом теле больше боли.

А может, холодная вода собьёт этот жар?.. В бреду алого тумана Цветанка-оборотень с разбегу прыгнула в лесной ручей, тёрлась боками о жёсткое каменистое дно, глотала освежающую прохладу, но на её кипящее нутро это не действовало. Ярость бурлила и клокотала в ней, норовя хлынуть горлом или вырваться через разрушительное бешенство.

Выскочив на берег, она встряхнулась, и мокрая шерсть вздыбилась ежовыми иглами на загривке, повисла тающими сосульками на животе. Время растворилось, распластанное, освежёванное, нарезанное на куски-часы, которые не лезли в горло. День? Вечер? В алой дымке всё спуталось. И вдруг волна нежного, дразнящего, вкусного запаха тёплой девичьей ладошкой пощекотала трепещущие ноздри Цветанки, вырвав её на мгновение из гибельного болота кровавой жажды. Застыв, она просто наслаждалась, захлёстнутая светлым изумлением: девушка? Здесь, в этой глуши? Сюда не забредали даже самые отчаянные и отважные собиратели грибов и ягод, вооружённые крепкими дубинками... А вот поди ж ты – забрело веснушчатое чудо, с чистыми, как подснежники на могиле Нежаны, глазами.

Но кровожадное чудовище внутри недолго пребывало в оцепенении. Рр-гам! Челюсти с лязгом сомкнулись, но ухватили лишь воздух: девушка раскинула руки и вспорхнула мягкокрылой, бесшумно-молниеносной совой. Осенённая тенью её крыльев-объятий, Цветанка ощутила в горле ледяной ком, который, скользнув внутрь, разлил в животе блаженную прохладу. Гибельный туман капал с ресниц розовыми слезами, а между деревьев стлался вечер, пронизанный румяными косыми лучами заката – спокойными, не режущими, а ласкающими глаз. Шур-шур-шур – на мягких быстрых лапках прошмыгнула мимо лесная тайна, хитрая, вёрткая и неуловимая. Лишь белые цветочки качнули головками ей вслед...

Неужели приступ разрешился без кровавой жертвы? Свернувшись на уютном пушистом ковре из сочной травы, Цветанка опасливо вслушивалась в своё нутро, ещё совсем недавно бесновавшееся и жаждавшее насилия, а теперь странно затихшее и умиротворённое. Вдоль хребта разливалась приятная усталость, лапы гудели и жарко вторили ударам сердца. Ещё бы – целый день в беготне... Даже хвост лежал безвольно, не в силах отогнать приставучую муху.

А пока мохнатое тело отдыхало, мысли Цветанки беспокойным роем вились вокруг девушки-совы. Образ этой большеглазой лесной колдуньи ласково впился горячим шипом где-то под сердцем, жалил и подстёгивал, разжигал былую страсть, будил в Цветанке уже подзабытую в заботах о малышке ветреность. Неугомонный, неисправимый Заяц, увивающийся за каждой хорошенькой девицей, снова распрямлялся в ней во весь рост. Может, найти?..

Да! Лапы тут же ответили на этот порыв, пружинисто и сосредоточенно подняв тело с приятного, расслабляющего травяного ложа. Да, отыскать эту девушку во что бы то ни стало и... Да хотя бы просто рассмотреть получше, а то лишь этими подснежниковыми глазищами и успела Цветанка плениться, а всё остальное съел красный туман. Прыжок – и воровка-оборотень мягко заскользила между стволами, ловя чутьём тёплый, трогательно-сладкий запах не то молочной каши с мёдом, не то пирогов с земляникой. Много граней переплелось в нём, и Цветанка трепетала от окрыляющего восторга, идя по лёгкому следу в воздухе.

А вечерний лес плёл янтарные чары, подстилал под бегущие лапы цветочный ковёр, загадочно шелестел кустами и усмехался ясными проблесками неба в густом плетении веток. Каково же было удивление застывшей на месте Цветанки, когда она обнаружила, что вожделенный след вёл её домой! В нескольких прыжках от избушки волчьи лапы превратились в руки и ноги, а их обладательница притаилась за деревом, вслушиваясь и принюхиваясь. Похоже, в доме были гости.

Достав из-под камня одежду, Цветанка облачилась и решительно открыла дверь. Её взгляду предстала умиротворяющая картина: затопленная печка трещала, в горшке пыхтела каша, а за столом расположились четверо женщин и один мальчик. Хоть прошло и немало времени с той встречи, но Цветанка узнала знахарку Малину, живую и здоровую, несмотря на полученный удар копытом в голову, её дочь Дубраву и приёмыша Боско; незнакомой оказалась сурового вида женщина, чертами лица отдалённо схожая с Малиной, но хмурая и настороженная. И, конечно же, к радости воровки, подснежниковое тепло глаз девушки-совы тут же окутало её плотной волной.

– Мы – люди, – сказала Невзора. – Наш звериный облик – лишь оболочка, которая вас пугает. Но вот здесь, – женщина-оборотень приложила руку к груди, – мы люди. Может, и трудно в это поверить, но сердце мы стараемся сохранить в себе человечье.

Ничуть не стесняясь своей наготы, она даже не побеспокоилась накинуть на себя что-нибудь, и Цветанка едва не фыркнула при виде смущённо бегающего взгляда Боско.

– Ты б хоть при гостях оделась, – хмыкнула она, бросая Невзоре сорочку.

– А я у себя дома, – невозмутимо отозвалась та. – Как хочу, так и хожу.

Впрочем, заметив пунцовые щёки мальчика, она неохотно надела рубашку, помешала кашу, попробовала, бросила щепотку соли. А Цветанка с поклоном молвила, обращаясь к Малине:

– Рада видеть тебя живой-здоровой, добрая женщина. Помнится, при прошлой нашей встрече тебя конь лягнул...

– Всё зажило, прошло, быльём поросло, – сдержанно отвечая на поклон, улыбнулась знахарка. – И я тебя припоминаю, синеглазка. Очи твои ясные не вдруг забудешь, увидев даже только единый раз.

Цветанку игриво и пряно царапнуло по сердцу это откровенное признание. Недурна была собой Малина – цветущая, полнокровная, с туго налитой грудью и лёгкой горчинкой сладострастия в очертаниях чувственных губ, однако же юные весенние чары девушки-совы затмевали все эти прелести. Цветанка не могла оторвать взгляда от приятных сдобных округлостей её тела, от тяжёлой медно-русой косы, пушистых ресниц и очаровательных веснушек.

– Это сестра моя, Вратена, а это – дочь её, Голуба, – представила Малина двух незнакомок.

– А меня Цветанкой звать, – присаживаясь поближе к девушке, подмигнула воровка. – Но можно и Зайцем кликать. Прозвище это у меня с малых лет.

0

17

Голуба напустила на себя неприступный вид, чем только позабавила Цветанку. Душевная теплота исходила от неё, как жар от свежеиспечённого пирога; рядом со своей стройной и изысканно-прелестной, как юная яблонька, белокурой сестрицей она выглядела простушкой, но простота эта располагала к себе. С такими девицами Заяц-повеса не слишком долго церемонился – уже на первом свидании целовал и исследовал все соблазнительные места.

Любуясь девушкой, Цветанка вполуха слушала рассказ Малины. Шли они к Калинову мосту, чтобы заклинанием закрыть его и не допустить великой беды, которая грозила миру из Нави, да на пути своём заблудились. Услышав имя Северги, воровка застыла в каменном напряжении и стала слушать внимательнее.

– Всё из-за этой дурёхи, – дополнила рассказ матери Дубрава, бросая неодобрительный, осуждающий взгляд на Голубу. – Она втрескалась в эту убийцу и испортила нам всё дело – подложила ей безрукавку, чтобы та, видите ли, не зябла ночью... Вестимо, навья сразу сообразила, что к чему, и как сквозь землю провалилась.

При слове «втрескалась» Цветанка ощутила знакомый комок сладострастного жара в низу живота, а Невзора задумчиво заметила:

– Чтобы не зябла? Марушины псы не боятся холода.

– Хуже того – она ещё и отдалась ей! – не унималась правдорубка Дубрава, словно желая выставить сестру в самом невыгодном свете и этим ещё пуще пристыдить её. – Подарила своё девство этому чудовищу, у которого нет ни сердца, ни души...

Какое пламя полыхнуло в глазах кроткой Голубы! Стиснув кулачки и заиграв ноздрями, девушка процедила сквозь зубы:

– Не говори так о Северге, сестрица, ты не права. – И добавила, обращаясь к Цветанке и Невзоре: – Если б вы видели её, если б знали, что она вынесла, вы бы ни на миг не усомнились, что и душа, и сердце у неё есть. И это сердце умеет любить... В отличие от твоего, Дубравушка – холодного, ожесточённого. Твоё-то и не знает, что это такое – любовь.

– Ты просто струсила, – ответила Дубрава, льдисто блестя светлыми глазами. – И ежели мы не отыщем Калинов мост, не закроем его, случится великая беда. И виновата в этом будешь ты!

– Погоди-ка, красавица, – перебила её Невзора, ставя пышущий жаром тяжёлый горшок с кашей на стол. – Погоди бросать слова обидные, лучше вот – покушай горяченького, нутро отогрей. Голодные вы, поди, с дороги-то.

Наверно, гости не ждали от Марушиных псов такой щедрости и заботы – все, кроме, пожалуй, Голубы, которая с удовольствием наполнила свою миску и, дуя на ложку, принялась есть.

– Хороша каша, – похвалила она. – Благодарствую на угощении! Матушка, тётя Малина, отведайте! Дубрава, Боско, и вы тоже поешьте. Не всё ж орехи с сухарями грызть!

Из огороженного угла послышалась возня и писк. Смолко, учуяв вкусный запах, перескочил через сетку, перекинулся в человека и устремился к столу – как был, голышом и босиком. Невзора усадила сына к себе на колени и, подув на ложку, поднесла её ко рту малыша. Он уже обзавёлся жевательными зубами и вовсю уплетал и кашу, и мясо, и хлеб, но и от материнского молока пока не отказывался – любил полакомиться на пару со Светланкой, а Невзора не спешила отнимать его от груди.

Конечно, девочка тут же громко подала голос, давая знать, что тоже не прочь поужинать. Невзора передала Смолко Цветанке, а сама, достав Светланку из-за сетки, раздвинула прорезь в рубашке и открыла сосок. Кроха тут же утихла и зачмокала. Кормя вертлявого Смолко, Цветанка грелась в лучах улыбки Голубы, которая с теплом во взгляде любовалась детишками, тогда как её спутницы и Боско оставались задумчиво-настороженными. Впрочем, и они постепенно расслаблялись, по мере того как их желудки наполнялись горячей сытой тяжестью от пшённой каши, сдобренной маслом.

Наконец подала голос Вратена, на подобревшем лице которой от сытости разгладились суровые складки:

– Ну что ж, благодарствуем на гостеприимстве. Путь мы держим в Волчьи Леса, где, по поверьям, и прячется под покровом морока Калинов мост. Людям сквозь тот морок не пройти... ежели только какой-то Марушин пёс не согласится стать проводником.

– Морок и на нас действует, – сказала Невзора. – Не каждый Марушин пёс сможет через него пробраться. Я бы, может, и попробовала вам помочь, но сами видите – сынок малый у меня. А у Цветанки – Светлана, она и вовсе грудная ещё – как её оставишь?

– А что за беда грозит миру, ежели Калинов мост не закрыть? – полюбопытствовала Цветанка, в чьей памяти снежной бурей взвился горько-леденящий образ Серебрицы с озарёнными безумием ядовито-зелёными глазами.

– Сон мне был вещий, – коротко ответила Вратена. – Война грядёт.

Взор её подёрнулся холодным мраком, а в ушах Цветанки отдалось жуткое эхо слов Серебрицы: «Навь умирает. Ночные псы придут наверх... И кто тогда будет поклоняться Лаладиному солнцу? Кто станет рисовать его знаки и вышивать на одежде? Всё поглотит Макша – холодное солнце Нави...»

– Вот потому-то мы, синеглазочка, и хотим попытаться закрыть проход в Навь, – вздохнула Малина, облокачиваясь и налегая грудью на край стола. – Ежели этого не сделать, вся земля покроется кровью, и не будет ни одной семьи, которой не коснулись бы горе и смерть.

– Это затронет всех. Никому не удастся отсидеться, – угрюмо заключила Вратена. И, бросив из-под нависших бровей тяжёлый взгляд на сопевшую у груди Невзоры Светланку и притихшего Смолко, добавила: – И от вас зависит, в каком мире жить вашим детям.

Эти слова повисли тяжёлой, гнетуще-душной тенью в воздухе, и сочившийся в окна синий сумрак стал пронзительно-зловещ, тревожен и не по-летнему холоден.

– Оставайтесь ночевать, утро вечера мудренее, – молвила Невзора, мрачновато-задумчивая, сдержанная. – Ежели хотите, можем баньку для вас истопить – хоть дорожную пыль смоете.

– Благодарим, помыться было бы и впрямь неплохо, – согласилась Вратена, а Малина одобрительно кивнула. – Сколько уж дней идём – запылились, пропотели...

После бани гости стали устраиваться на отдых. Невзора с Цветанкой уступили им лучшие места, а сами улеглись на соломе в сенях. Впрочем, обеим было не до сна. Подкрался Смолко и, пыхтя, свернулся пушистым клубочком под боком Невзоры; поглаживая его между ушами, та смотрела в темноту бессонными мерцающими глазами.

Леденящая неизбежность нависла над Цветанкой крылом звёздной ночи. Всё скрутилось в хлёсткий жгут: и выкрикнутое в приступе безумия пророчество Серебрицы, и его подтверждение, пришедшее в виде вещего сна Вратены, и странно спокойные глаза Голубы, на дне которых таилась искорка печали о весне, коей не суждено настать... Снова непоседливая стайка мыслей воровки ринулась к девушке, удивительно тёплой, светлой, мягкой, окрылённой любовью... В своём воображении лаская влекущие изгибы тела Голубы, Цветанка со вздохом призналась себе самой, что, пожалуй, немножко влюбилась. Впрочем, эта влюблённость, лёгкая, ничего не требующая и ни к чему не обязывающая, не мешала ей хранить в сердце святую верность Нежане и с горечью вспоминать о Дарёне. При мысли о Северге Цветанку жалили зависть и недоумение: как угрюмой навье удалось завоевать это чистое сердце?

Игривые думы вскоре сдул ветер тревоги. Его невидимые холодные пальцы угрожающе простёрлись над сопевшей в своей постельке Светланкой, и Цветанка не могла отогнать это чудовище прочь, просто сидя здесь, в лесу. Нужно было действовать.

– Я должна им помочь, – прошептала воровка-оборотень Невзоре. – Я должна пойти с ними и провести их к Калинову мосту.

Та, казалось, была охвачена дремотой, но при звуке голоса Цветанки тут же вонзила в неё мрачные искорки глаз.

– А Светланка? Ты о ней подумала?

– О ней я и думаю. О её будущем. – Цветанка, стряхивая остатки ночной ленивой истомы, села на соломенной подстилке. – Ведь если всё, что говорят наши гостьи, сбудется, ни у нас, ни у наших детишек будущего может не быть вовсе.

Она поднялась, отворила дверь и вышла навстречу молчаливому лесу. Втягивая нервно дрожащими ноздрями воздух, в котором уже чувствовалась предосенняя зябкость, она устремила взгляд к тонкому острому серпу месяца. Невзора неслышной тенью выскользнула следом.

– Ты хоть сама-то знаешь, куда идти?

Цветанка ласково провела пальцем по шраму, пересекавшему когда-то красивое лицо.

– Точно не знаю, но как-нибудь найду дорогу. Лесные духи мне подскажут. Помнишь, ты говорила, что надо их слушать? Я отыщу Калинов мост и вернусь к вам. Пригляди тут за Светланкой, ладно?

Когда рассвет лизнул раму мутноватого оконца ярко-розовым языком, Невзора подсушивала в растопленной печке нарезанный ломтиками хлеб. Гости завтракали разогретой вчерашней кашей, запивая её отваром из смородинового листа и сушёной малины.

– В дорогу возьмёте, а то припасов у вас уж не осталось. – Невзора ссыпала сухари в мешочек, завязала его и вручила Голубе. – А в остальном вас лес прокормит. Ягод да грибов нынче полно, а коли мясца захочется – Цветанка дичь добудет.

Девушка сверкнула ясной улыбкой и порывисто обняла женщину-оборотня – может, просто из благодарности, а может и потому что напомнила ей Невзора дорогую её сердцу навью. И правда, было у них с Севергой немало общего: хмурый стальной взгляд, высокий рост, сила, шрам... Если Невзора успела стать Цветанке почти родной, так может, и Голуба разглядела в суровой, безжалостной навье что-то такое, что остальные в упор не желали видеть?..

После завтрака гости собрались в путь. Цветанка, склонившись над малышкой, ласково пощекотала ей пяточку, и девочка захихикала, дёрнув ножкой. Однако уже через мгновение веселье на её личике сменилось тревогой, и когда воровка взяла Светланку на руки, та громко разревелась – видно, чувствовала расставание.

– Ну, ну... Я скоро вернусь, не печалься, – поглаживая ребёнка по спинке, пробормотала Цветанка, чувствуя в горле острый и нелепый, горький ком, засевший неловко и мучительно.

Солнце причиняло боль, но воровка-оборотень нашла выход: соорудив из куска древесной коры что-то вроде козырька, она привязала его над глазами. Яркий день оставался по-прежнему тяжёлым испытанием для её зрения, но так убийственные лучи хотя бы не лились сверху слепящим потоком. Солнечные зайчики были её злыми врагами, а сверкающие струи встречного лесного ручейка заставили Цветанку сморщиться и отвернуться. Она с нетерпением ждала, когда вечером сила солнца пойдёт на убыль.

Направление на Волчьи Леса подсказывала Дубрава, время от времени превращаясь в горлицу и взмывая в небесную высь. Впрочем, Цветанка и без её подсказок нашла бы путь: разве она могла забыть холодный шелест Северного моря, принесшего ей беду в лице Серебрицы? Теперь она кожей чуяла леденящее дыхание его серых волн, а вслушиваясь, различала среди беззаботного дневного гомона мрачный шёпот и далёкое биение сердца тьмы, таящейся в неприступной глубине тех лесов.

Первый день пути таял в синей вечерней дымке. Истерзанные солнцем глаза Цветанки блаженствовали, и она прибавила ходу, забыв о том, что её спутники – люди, неспособные потягаться с нею в силе и выносливости. Вратена, впрочем, упорно шагала вперёд, превозмогая усталость, а вот Боско и Голуба уже еле переставляли ноги.

– Передохнуть бы, – едва слышно проронил мальчик. – И кушать очень хочется...

– Ну, тогда привал, – объявила Цветанка. – Могу поймать кого-нибудь на ужин.

– Нет уж, у нас сухари есть, – повела плечом Дубрава.

– А пусть словит, – решила Вратена. – Зачем отказываться, коли есть возможность поесть как следует?

– Я плоть живых существ есть не могу, – передёрнулась девушка.

– Ты – как хочешь, – пожала плечами её тётка. – Ешь сухари, а мы мяском силы подкрепим.

Остальные не возражали, и Цветанка отправилась на охоту. Бродя по лесу в облике зверя, она наткнулась на уединённое озерцо, одетое тишиной и заросшее камышом. Зеленоватый туман плыл над водой, а в небе дремали беззаботно-розовые облака, подрумяненные последним отблеском заката – чудесная картина, но охотнице было не до красот природы: её намного больше привлекала стая диких гусей, дремавшая в камышах. Дабы не вспугнуть птиц шорохом и плеском, Цветанка велела хмари расстелиться над водой тонким слоем.

Цап! Бульк! Подкравшись к гусям, Цветанка ухватила одного за шею, а остальные тут же с переполошённым криком взлетели. Недолго птица била мощными крыльями: одно движение челюстей – и её полупудовое тело обмякло, а голова повисла на перекушенной шее. Вернув себе человеческий облик, Цветанка уселась на берегу и принялась ощипывать ещё тёплую тушку.

Когда она вернулась к месту стоянки, там уже весело потрескивал костёр, играя рыжими вихрами пламени: видно, ему не терпелось что-нибудь поджарить или сварить. Вручив женщинам птицу, Цветанка с усмешкой уселась у подножья дерева. Дубрава с подчёркнутым равнодушием грызла сухари, а вот Голуба с Боско в предвкушении сытного ужина охотно поучаствовали в его приготовлении. Гуся опалили, выпотрошили и разрезали на куски, чтобы мясо лучше прожарилось на вертеле.

Дымок с вкусным духом жарящейся гусятины плыл над травой, густо-медный отблеск огня лежал на ближних стволах, а Цветанка растянулась на прохладной земле. Лишь день прошёл, а сердце уже грызла тоска по Светланке... Как она там сейчас? Наплакалась, наверно, до хрипоты и дрыхнет. Память у маленьких детей короткая – а что, если девочка уже и помнить Цветанку не будет, когда та вернётся? Это опасение печальной льдинкой царапнуло сердце, и воровке стало неуютно на ложе из лесных цветов.

Кусок поджаренного мяса на палочке дразняще повис над её носом: это Голуба уселась рядом, окутанная таинственным сумраком. Лесные духи светлячками липли ей на косу, мерцающим венком украшали голову – ни дать ни взять лесная кудесница склонилась над Цветанкой.

– Что закручинилась? По дочке скучаешь? – словно прочитав мысли воровки, спросила девушка.

– Светланка не кровная мне, – уточнила Цветанка, ловя зубами мясо. – Ты ж видела, что её Невзора кормит, а не я.

– Ну, откуда ж мне было знать... Может, у тебя молока просто нет, – улыбнулась Голуба. – Всяко бывает.

– Это дочка Нежаны, подруги моей. – Это имя далось Цветанке с нежной болью и тоской. – Умерла она в родах.

– Не печалься, – ласково молвила Голуба. – Душа твоей подруги рядом с ребёнком.

Мясо не лезло в горло, хлёсткая тоска обвила сердце, словно плеть с шипами. Да и не успела Цветанка ещё толком проголодаться после недавней ночной трапезы: наевшись от пуза в зверином облике, она обычно забывала о голоде на три дня. Возможно, завтра в животе и зашевелится жгучий уголёк, а пока воровка лишь из вежливости отщипнула несколько мясных волокон и мягко отвела руку девушки.

– Не голодна я, благодарю, – проронила она, снова укладываясь на траву.

Продолжить путь в прохладе и полумраке было бы в самый раз, но приходилось подстраиваться под людей, которые едва ли могли двигаться по три дня кряду без отдыха, а ночами привыкли спать.

Одиночество неотступно стрекотало в ушах. Летающие огоньки, стоило их мысленно окликнуть, устремлялись к Цветанке, щекоча ей ладонь; чтобы услышать их голоса, ей пришлось напрячь все душевные силы и отдаться чарам лесного мрака, выкинув из головы все мысли. Духи разговаривали не словами, они стучались прямо в сердце, царапая его беззвучными намёками и зовущим, тревожным зудом. «Иди за нами», – скорее, улавливала душой, чем слышала Цветанка. Но как идти? Не бросать же остальных! Будут ли духи видны днём – вот что беспокоило её.

Путники поднялись затемно, когда утренняя синь начинала светлеть только на небе, а земля ещё оставалась погружённой в сонный мрак. Заботливо разметав погасший костёр, они двинулись в дорогу.

Между деревьями прорезалась заря. С каждым шагом источник наводящего жуть морока становился чуть ближе, а Цветанке пришло в голову завязать себе глаза: щекотное, призрачное наитие осенило её, подсказывая способ и спастись от слепящего солнца, и увидеть растворённых в этом нестерпимом сиянии духов. Удивительная картина предстала перед ней! Крошечные огоньки облепляли собой всё вокруг, будто муравьи – каждую травинку, каждое дерево, и у воровки отвисла от восторга челюсть при виде волшебно мерцающих очертаний леса, словно обрисованных какой-то светящейся краской. Её глаза были плотно завязаны тряпицей, сквозь которую не просачивался даже самый маленький лучик света, но у неё открылось совершенно новое, иное зрение. Благодаря ему она различала всё – вплоть до корней и ямок под ногами, а потому могла не опасаться, что споткнётся.

– Ты нас поведёшь вслепую? – Тёплая ладошка скользнула ей под локоть, и нежность голоса Голубы слилась с её сладким запахом в единую нить золотых весенних чар.

– Я, оказывается, и с закрытыми глазами вижу, – заворожённо отозвалась Цветанка. – Только по-другому...

«Ну, ведите меня», – обратилась она к духам-светлячкам. Те светящимися струйками потекли к ней отовсюду, обвивая её туловище сказочными вихрями, а потом свились в сплошной поток, маня Цветанку в звёздно искрящуюся бархатно-чёрную даль. Забавно: перед ней простиралась мерцающая ночь, а щекой воровка ощущала скольжение солнечных лучей по коже. Тепло и прохлада чередовались – это, должно быть, тени деревьев мелькали мимо.

Ей до мурашек по спине понравилось передвигаться таким необычным образом. Цветанка ни мгновения не сомневалась в том, что «светлячки» ведут её правильно: зачем духам леса лгать? А вскоре Дубрава, горлицей вспорхнув в небо и сверив направление, подтвердила:

– Всё верно, с пути ты и с завязанными глазами не сбилась. Скажи: коли ты не видишь, что тебя ведёт тогда?

Цветанка предпочла напустить на себя загадочный вид и о духах-огоньках умолчала: надо же и ей было щегольнуть перед ведуньями хоть каким-то необычным умением!

– У нас, Марушиных псов, есть особое внутреннее зрение, – уклончиво ответила она.

Видела она и своих спутников, точно так же облепленных огоньками с головы до ног, и могла даже отличить Малину от Вратены и Дубраву от Голубы. Впрочем, последняя скоро разбила венец таинственности, водружённый Цветанкой на свой способ передвижения:

– А я, кажется, догадываюсь... Однажды, гуляя в лесу, я упала без чувств, и моя душа вылетела на время из тела. И я видела множество огоньков, которые летали повсюду, похожие на светлячков. Когда мы в своём теле, мы не можем их видеть. Чтобы разглядеть этих существ, человеку надобно шагнуть за порог смерти. А оборотни, наверно, и так могут их видеть, не умирая.

– Ну вот! – надулась Цветанка, раздосадованная разоблачением тайны, коей она чрезвычайно гордилась. – Взяла и раскусила меня...

Тёплый и золотистый, как цветочная пыльца, смех девушки тотчас смыл её недовольство. Сердиться на Голубу было немыслимо.

Следовать за потоком «светлячков» оказалось очень удобно и приятно: дневной свет не беспокоил чувствительные глаза Цветанки, а лес выглядел завораживающе, превратившись в зачарованное царство ночи. Она так увлеклась, что забыла о голоде и усталости, а также о том, что людям передышки требовались намного чаще, чем ей.

– Что-то мы всё лесом да лесом идём, никакой дороги торной да жилья людского не видать окрест, – заметил Боско.

– Так огоньки-то эти – как раз духи леса и есть, – объяснила ему Цветанка. – А за его пределами им делать нечего. Вот и ведут они нас по своим землям. Ну, да так оно даже и лучше: от людей одно беспокойство. Не так страшны дикие звери, как лихие люди.

– Что верно, то верно, – вздохнула Малина. – Давай-ка, синеглазка, привал сделаем, а то притомились мы уж, целый день идём...

Пришлось Цветанке снять повязку с глаз: превращаться в зверя в ней было неудобно – свалилась бы. Впрочем, вечернее солнце уже не так слепило, а в толще речной воды, куда воровка-оборотень, передумав перекидываться, нырнула за рыбой, оно разливалось приятной мягкой зеленью. Применив свою излюбленную уловку с сетью из хмари, она вытянула из придонной илистой мглы пудового сазана. Заколов огромную рыбину ударом своего засапожника, воровка с гордостью бросила добычу на траву перед восхищёнными женщинами. Она сама выпотрошила сазана, вспоров его золотистое брюхо.

– Жаль, котелка не захватили, а то б ухи можно было наварить, – вздохнула Малина. – Ну да ладно, и жареная рыбка хороша.

– Запечём её по-походному, – предложила Цветанка. – В ямке под костром.

В прошлый раз она вернулась к уже разведённому огню, а сейчас стала свидетельницей колдовства: пошептав и пощёлкав пальцами, Вратена высекла искру, от которой мгновенно вспыхнули сухие листья и хворост.

Запечённый в глине сазан удался на славу. Хватило всем, и даже прожорливая звериная ипостась Цветанки после ужина сыто урчала, не прося добавки. Малина умудрилась даже отыскать в лесу нужные душистые травы, а брюхо рыбины набила брусникой. Довольная Цветанка, переваривая эту дивную трапезу, призналась себе, что путешествие выходит весьма славным.

Что до лесных опасностей, то встречались им на пути и волки, и медведи. Дубрава с Голубой обращались в птиц и вспархивали на деревья, а их матерей и Боско Цветанке приходилось оборонять на земле, причём только от волков, а медведи от жутковато-колдовского взгляда Вратены сами шли на попятную. Волчья же братия оказалась гораздо более нахрапистой и малочувствительной, да и не охватить было ведунье взором всю окружавшую их стаю одновременно: если один зверь отступал, другие в это же время приближались. Пришлось Цветанке на глазах у своих спутников перекинуться в Марушиного пса и прикончить пару волков для острастки, одним нажатием челюстей сломав им хребты. Один из убитых хищников оказался вожаком, и стая отступила, а Цветанка снова убедилась: полузвериная, получеловеческая суть оборотней настораживала и пугала животных. Таким, как она, не было места ни среди тварей бессловесных, ни среди рода людского.

Своих собратьев она чуяла за версту и старалась провести людей так, чтобы не встретиться с лесными оборотнями. Те, впрочем, и сами не стремились обнаруживать своё присутствие – видимо, осторожничали. Вопреки жутким рассказам о свирепости и пристрастию к человеческому мясу, Марушины псы на самом деле людей предпочитали сторониться. Буйствовать могли только недавно обращённые бедолаги, ещё не освоившиеся со зверем в себе, да те, кто во власти «кровавого голода» подходил близко к людскому жилью. Этим безумцам было всё равно, на кого бросаться, будь то домашняя скотина или загулявшийся допоздна ребёнок. Такие случаи и порождали страшные слухи, а в спокойном расположении духа оборотни держались от человека подальше. Эта нелюдимость окрепла и в Цветанке: ни её саму, ни Невзору не тянуло в деревню без необходимости, лишь изредка воровка выменивала там на рыбу масло, муку и крупу, с переменным успехом пытаясь отучить себя от страсти тащить всё, что плохо лежит.

Долго ли, коротко ли шли они, а Цветанку влекло к Голубе всё сильнее. Даже не телесное вожделение одолевало её, а душевное блаженство: рядом с этой девушкой её нутро наполнялось светом и весенним благоуханием, будто воровка оказывалась в цветущем яблоневом саду. Однажды во время одного из ночных привалов, лёжа на траве рядом с Голубой, Цветанка легонько накрыла её руку своею. Девушка не отодвинулась, не отдёрнула руку, и воровка осторожно пошла дальше. Поцелуй вышел неловким, смазанным, а в следующий миг тёплые пальцы Голубы накрыли губы Цветанки, отстраняя их. Дочь Вратены не закричала, не принялась сопротивляться, просто грустно и кротко улыбнулась в лесном шелестящем сумраке, и у Цветанки отпала всякая охота пытаться овладеть ею. Ну не могла она навязывать себя девушке, чьё сердце занято и тоскует по далёкой любимой! Без отклика, без ответного желания не было смысла в ласках. Стыд впился в сердце тысячей раскалённых спиц, и воровка, пробормотав «прости», отвернулась.

Её долго била зябкая дрожь, липкая и холодная сырость воздуха пробирала до костей, а вот лоб и щёки сухо горели. Это было похоже на начало простудной лихорадки, но Цветанка не болела с тех самых пор, как превратилась в оборотня. Нет, то не хворь её донимала, а властная лапа печали корёжила и душу, и тело, скатывая нити чувств в спутанные клубки.

– Не могу я, понимаешь?.. – Тёплый шёпот коснулся её уха, девичья ладошка сладко и мучительно прижала ей плечо. – Ты славная, Цветик, собою пригожая, отважная, сердце у тебя живое и светлое, человечье... Но не могу я.

– Ну вот скажи, чем она тебя взяла? – Оставив в лесном дёрне яростный отпечаток своего кулака, Цветанка повернулась к девушке и впилась в неё горьким взглядом сквозь мрачную завесу ночи. – Что ты в ней нашла?

– Даже не могу слов подобрать... – Голуба, пряча глаза и теребя косу, улыбалась то ли задумчиво, то ли игриво, вспоминая, должно быть, поцелуи навьи. Как это бесило Цветанку! – В её теле засел осколок белогорской иглы. Он продвигается к сердцу, а когда достигнет его, оно остановится. Когда навья к нам попала, она была очень слаба, но упражнениями укрепила своё тело и вопреки надвигающейся погибели встала с одра болезни. В её душе не осталось гнева и злобы на ту, что ранила её иглой, только любовь. – С губ девушки сорвался грустный вздох, но взгляд оставался светел, как день. – Да, не меня она любит, но я счастлива, что хоть чем-то смогла ей помочь. Знаешь, Северга рассказывала, как рожала свою дочь... Я б, наверное, не вытерпела таких мук! Её тело было изувечено, она не могла ступить и шагу без костылей. Костоправка сказала, что лечение придётся отложить, пока ребёнок не родится. И навья девять месяцев терпела боль, вынашивая своё дитя, а когда пришла пора, увечье не позволило ей родить так, как все рожают. Знахарка вырезала у неё дитя из чрева. Знаешь, Цветик, однажды она захотела увидеть подснежники. Она была ещё слаба, но дошла до той полянки! Из-за яркого весеннего солнышка она даже не могла открыть глаза и трогала цветы пальцами... Вот тогда-то я и поняла, что дорога она мне, как никто другой в целом свете.

Каждое слово Голубы впивалось Цветанке под сердце ядовитым шипом, но под конец боль притупилась, а потом и совсем прошла, только печальное онемение осталось – с мурашками, как в отсиженной ноге. Что ж, не судьба так не судьба, и Цветанка со вздохом выпустила птицу-печаль из клетки своих рёбер. Это была их последняя ночь перед прибытием в Волчьи Леса.

Затянутое тучами небо дышало близостью Северного моря, а глаза Цветанки наконец-то отдыхали от жестокого солнца. От серого дневного света, правда, немного ломило в глазницах, но это была уже не та слепящая резь, подобная тысячам безжалостных, зеркально сверкающих клинков. Слегка щурясь, воровка окинула взглядом тропинку, что виляла меж старыми разлапистыми елями и таяла в мрачной глубине леса. Она зажмурилась, и во мраке сомкнутых век проступили мерцающие очертания деревьев, обозначенные плотно облепившими их духами-светлячками. Повязку Цветанка не стала надевать, лишь временами крепко закрывая глаза и сверяясь с направлением потока огоньков.

– Мы уже близко, – сказала она, и лесное эхо пустилось в пляс с её словами, отскакивая от стволов.

– Чую, – кивнула Вратена, озираясь.

Её глаза заволокло тёмной пеленой решимости, рот сурово сжался. Малина стала задумчиво-встревоженной, Дубрава шагала прямо, несгибаемо, словно к её спине доску привязали, Боско растерянно шмыгал носом, а Голуба... Её глаза то ярко сверкали, то тоскливо тускнели, а пальцы время от времени касались вскользь то ствола, то ветки ласковым, прощальным движением.

И вдруг, зажмурив в очередной раз глаза, Цветанка не увидела огоньков. Засасывающая тьма встала перед ней стеной, поток «светлячков» оборвался. Воровка несколько раз открывала и сжимала веки, тёрла их кулаками, но тщетно: духи леса будто испарились.

– Морок, – осенило её. – Он начинается здесь!

Все замерли, слушая звон невидимых струн, пронизывавших лесное пространство, и, оробев, не решались сделать новый шаг. Лес с виду казался обычным, но что-то зловещее, невидимое таилось за каждым деревом, под каждым кустом, готовое выскочить и наброситься на незваных гостей. Вратена рукой преградила путь остальным:

– Погодь! Подумать надо, прежде чем входить.

– А что тут думать? – Цветанка решительно тряхнула слипшимися в сосульки соломенными космами и шагнула вперёд, не обращая внимания на окрик «стой!»

Несколько шагов в нарастающем звоне тишины – и прозрачный, но непробиваемый купол одиночества накрыл её. Цветанка оторопело обернулась – ни Вратены, ни Малины, ни Голубы... Никого! Будто она за эти несколько шагов прошла много вёрст в сапогах-скороходах. Воровка заметалась, окликая спутников, но лишь насмешливое эхо издевалось над ней, превращая её голос в нелепые отзвуки.

– Эй, кто-нибудь! – позвала Цветанка.

– ...нибудь... нибудь... дурой не будь, – скоморошничало эхо.

– Кто тут? – возмущённо рыкнула воровка, озираясь.

– ...тут... тут... г*на в тебе с пуд, – отозвался ехидный невидимка.

Нет, это не могло быть эхо! Какой-то наглый насмешник прятался за деревом и выводил её из себя, забавляясь, и Цветанка решила непременно найти нахала и задать ему хорошую трёпку.

– Ну погоди, я тебя достану! – грозилась она, бегая по лесу в поисках наглеца-пересмешника, но не обнаруживая ни одной живой души.

– ...стану... стану... мозгов бы твоему жбану, – дразнился несуразный писклявый голос.

Его отзвук роем невидимых пчёл загудел вокруг Цветанки, щекоча ей и уши, и душу горячим ужасом. Она задёргалась, замахала руками, отчётливо чувствуя на себе тысячи крошечных лапок и крылышек, но никого и ничего по-прежнему не видя.

– Отстаньте! – завопила она, принимаясь кататься по земле.

Незримые лапки всё равно щекотали её, и её ёрзанью не было видно конца и края. Крутясь волчком, Цветанка вдруг наткнулась на чьи-то широко расставленные ноги. Слава богам! Воровка было выдохнула с облегчением, решив, что наконец-то нашла остальных.

– Вратена, а я уж думала...

Однако вместо Вратены над нею зловеще склонилась долговязая худая фигура с козлиной бородкой и мертвенным глазом, затянутым бельмом.

– Что, оладушка моя сладенькая, думала, что утопила меня? – зловонно дыхнул рот, полный гнилых зубов. – Меня-то беленой опоила, да только совесть свою не задушишь, не отравишь!

Вопль вырвался безумной птицей, взвился к верхушкам деревьев, и Цветанка бросилась бежать... Но из-за каждого дерева выскакивали всё новые и новые Гойники – и живые, и распухшие зеленолицые утопленники в ошмётках подштанников, воплощая один из её ужасов. Много времени прошло с тех пор, когда Цветанка вздрагивала при мысли о всплывшем трупе вора, но этот выдавленный на задворки души образ пожелал мучить её именно теперь! Он брал количеством, давил целым войском двойников, скаливших безобразные зубы и тянувших к Цветанке длинные и склизкие, как лапша, пальцы со всех сторон.

– Ты мёртв! Тебя нет! – хлестнула она кнутом истошного вопля это видение.

Нет, оно не разбилось от её голоса – Гойники продолжали наступать и окружать, и Цветанка, как загнанный зверь, зарычала и выхватила засапожник. Взмах за взмахом, удар за ударом – Гойники даже не сопротивлялись, падали один за другим, а Цветанка покрывалась липкой, тёплой кровью с головы до ног. Но меньше врагов не становилось, новые двойники шагали из-за деревьев, дыша ей в лицо смрадом утробы и усмехаясь: «Ы-ы-ы...»

– Лгунья, бессовестная маленькая обманщица, – шипели они. – Как же ты людям в глаза смотришь? Как тебя с твоей ложью земля-матушка носит? Смотри, смотри, что ты в себе пестуешь годами!

Цветанка глянула себе под ноги и не увидела земли. Потоки бурой мерзко воняющей жижи обнимали ей щиколотки, пенились, а из лопающихся пузырей с зеленоватым дымком выходил такой мощный смрад, какой могла издавать только огромная куча гниющих трупов. Цветанка взвизгнула от чувства липкой гадливости, но ей было даже не за что ухватиться, чтобы подняться над этой мерзостью: ни одной ветки поблизости, ни одного камня. Множество Гойников потешалось над нею с деревьев, высовывая длинные синюшные языки. Лес наполнился гулким, протяжным скрипом: это стонали старые ели и сосны, вытягивая из земли корни. Даже ими овладело омерзение, и они брезгливо отряхивали зловонную жижу, шагая корнями-ногами. Цветанка, увидев кочку, островком выглядывавшую из бурого моря вони, устремилась к ней, но поскользнулась и плюхнулась в пахучее месиво во весь рост.

Странно, но оно пахло землёй и травой, а также было щекотным, как головки мелких цветов под её лицом... Мерзкое видение растаяло, но лес погрузился в молочную завесу тумана, из которой торчали отовсюду коряги и мёртвые сучья. Сухие веточки хрустели под шагами Ярилко, который, роняя с пальцев клюквенно-алые капли крови, с жуткой усмешкой надвигался на Цветанку из глубины леса. Красным платком обвивала его шею глубокая ножевая рана, тёмным нагрудником пропитывая ткань рубашки, а с серых шевелящихся губ слетал шелест:

– Подлый крысёныш... Напал на меня, когда я был пьян и безоружен! Это, по-твоему, было честно? По-братски?

Кровь пузырилась на ране, когда он говорил, а голос полубеззвучно сипел: нож, видимо, повредил ему связки. Ноги Цветанки онемели, словно отсиженные, и она на одних руках оттаскивала тело назад, пока не наткнулась спиной на шершавый ствол дерева. Мёртвое безумие шипело из выпученных глаз Ярилко, бескровные губы кривились в немых проклятиях, а рука тянулась к горлу Цветанки.

– Ты убил бабушку! – хрипло крикнула та, выставляя это обвинение ледяным невидимым щитом перед собой.

– Просто пришло её время, а я был лишь орудием в руках этой ведьмы! – пробулькала рана, чмокая, как влажный рот. – Она сама хотела, чтобы я помог ей сдохнуть! Едва я вошёл, как её чары захомутали меня, и дальше я был уже не я. И за это ты меня прирезал, Заяц... Или как тебя на самом деле зовут?

– Ведьмак, ведьмак, – захохотала чернобородая рожа Жиги, высунувшись из-за плеча воровского главаря. – Говорил я тебе, Ярилушко, не связывайся с ним!

Бах! Рожа Жиги и чавкающая рана Ярилко взорвались красным месивом, одев Цветанку в ещё один липкий слой крови. Земля тем временем подёрнулась льдом, под которым ходили серебристые пузыри воздуха и булькала тёмная бездна воды. Крак! Зазмеились трещины, и зеленоватую корку пробила бледная рука. Обезумевшая Цветанка что было сил цеплялась за дерево, чтобы не соскользнуть, а к ней тянулся убитый ею сыщик в отяжелевшей от воды шубе. Она панцирем сковывала его движения, но на его пальцах росли железные когти – он с разрывающим мозг скрежетом царапал ими лёд и всё-таки полз.

– У меня осталась семья, – хрипел он, тараща на воровку глаза со смёрзшимися в сосульки ресницами. – Жена и детки малые. Кто их будет кормить? Кто их будет беречь? Ты, мразь воровская, отнял меня у них.

Только писк вырывался из стиснутого судорогой горла Цветанки, а губы тряслись и растягивались в горькое подобие ухмылки. Она отпихивала ногами сыщика, а он цеплялся, стаскивая с неё сапоги. И вдруг – мученический стон... Холодное веяние коснулось лба, и Цветанка закусила губу, увидев позади сыщика сиротливую фигурку Нетаря в грязных лохмотьях одежды. Весь избитый, покрытый кровавыми ссадинами, с вывороченными из плеч руками, он стоял с петлёй на шее и бормотал распухшими, рассечёнными губами:

– Я ничего не сказал... Я не выдал тебя...

– Хватит! – рявкнула Цветанка и одним рывком свернула сыщику голову.

Живой человек умер бы мгновенно, а тот только ухмылялся с жутко вывернутой в жгут шеей. Голова вращалась, вытягивая этот жгут и делая его ещё тоньше, дразнящийся язык вывалился изо рта, обложенный не то белёсым налётом, не то инеем.

Цветанка побежала прочь от этого безумия, но из-за каждого дерева её хлестал хохот. Хохотал весь лес, всё туманное пространство, земля гудела эхом, а путь Цветанке преградил конный отряд скелетов в богатых, отделанных мехом кафтанах. Возглавлял отряд скелет с остатками бороды и сохранившимися глазными яблоками. Клацая зубами, он прорычал:

– Моя жена – что вздумается мне, то с ней и делаю! Хочу – учу, хочу – наказываю! Ишь, песенки свои петь в саду затеяла, полюбовничка своего ими звать! Не тебя ли, молокосос?!

И костлявый палец указующе вытянулся в сторону Цветанки.

– Стойте! – вскричала та. – Я убила только одного из вас! Только вот этого! – И она указала на главаря в самой богатой одежде. – Бажен! Твоих людей я не трогала!

– На нас напала стая волков, – глухо и мрачно ответил один из скелетов. – Огромная, голодная стая. Мы проиграли битву с ними. Ты видишь то, что от нас осталось.

– Да идите вы к лешему, вас мне ещё только не хватало! – взревела Цветанка, перекидываясь в зверя.

Несколько ударов мощных лап – и кости полетели в разные стороны. Скелеты коней вставали на дыбы, сбруя звякала, копыта норовили проломить Цветанке-оборотню череп, но та с остервенением повторяла про себя: «Сон! Это всё мне снится! Они не настоящие!» Это придало ей сил, и вскоре от мёртвого отряда осталась только груда костей. Переливчатой песней свирели пролетел мимо ветер и обратил останки в пыль, подхватил и унёс с собой...

Несчастная, заплутавшая Цветанка устало брела по туманному лесу, не чая выбраться к ведуньям с дочерьми и Боско. Страшный сон не кончался, мгла не рассеивалась, сердце висело в груди полуистлевшей ветошью, измученное грузом ошибок и грехов.

– Скажи мне, кто твой злейший враг? – прокаркал кто-то из пустоты.

Цветанка замерла, озираясь, но только белёсая бесконечность тумана и молчаливые стволы окружали её. Голос прозрачной птицей носился вокруг, требуя ответа:

– Кто? Твой? Злейший? ВРАГ?!

– Я! – устало отмахнулась воровка, оседая в холодную сырую траву. – Я сама себе враг... Я поняла это, Серебрица. А ты оставила здесь часть себя, я помню.

Невидимка печально и ласково соскользнул к её ногам, и до Цветанки донеслись тихие всхлипы, но утешить и приголубить было некого. Она протянула руку наугад и погладила воздух...

– Заинька, – позвало её нежное серебро полузабытого голоса.

Цветанка вскинула голову и подняла нахмуренные брови:

– Ива?

В белой сорочке, цветастом платке и красных сапожках стояла неподалёку её «ладушка-зазнобушка» с корзинкой, полной гостинцев с рынка: бубликов, пряников, пирогов, яиц... Удивлённо взирая на воровку, девушка спросила:

– Ты обманул меня, Заинька? Ты... представился отроком, а на самом деле ты – девица? Это правда?

– Неужели ты сама никогда не замечала ничего странного? Слова словами, но глаза-то твои где были? – горько усмехнулась Цветанка, у которой уже не осталось сил удивляться. Она обречённо ждала новых обличителей, новых судей, понимая: этот лес – её одиночная темница, где от себя не убежать.

– Я поверила тебе, и моя вера ослепила меня, – качая головой с печальным укором в красивых глазах, молвила Ива. – Я любила тебя. А ты... Вся твоя любовь оказалась ложью, гадким обманом.

– Прости, Ивушка, – только и смогла ответить Цветанка.

А за спиной Ивы из тумана выступила ватага беспризорных ребят – всех, кого Цветанка подкармливала в Гудке и кому давала приют холодными ночами. «Неужто и они все до единого умерли?» – горестно дрогнуло сердце. Или морок показывал ей не только мёртвых, но и живых?

– Она – лгунья, – кривя губы и показывая на Цветанку пальцем, сказал всклокоченный белобрысый Олешко. – Она врала, когда рассказывала байки про сумасшедшую бабушку и умершую внучку Цветанку! Даже бабулю Чернаву оболгала, напраслину не постыдилась возвести, чтоб свою тайну скрыть! Ну скажи, Заяц, разве отвернулись бы мы от тебя, если б узнали правду? Ты нам делала только добро, за что нам тебя презирать? За то, что ты – девка, а не парень?

– Ребятушки, простите, – чуть слышно проронила измученная Цветанка. – Я боялась, что вы нечаянно кому-нибудь проговоритесь. Тем же ворам... А те меня бы не пощадили. Гойник всё понял и стал домогаться меня, и мне пришлось заставить его умолкнуть навек. Я зубами выгрызала у судьбы каждый кусок хлеба... Не для себя – для вас!

– Ты бросила нас, – глядя на воровку исподлобья, упрекнул её Хомка.

– А что мне оставалось делать? – Тёплый солёный ком в горле мешал Цветанке говорить, но она пила до дна чашу этого суда. – Кровь Ярилко – на моих руках. Я боялась, что выдам себя... А одной мне против целой шайки было бы не устоять. Вы думаете, лучше бы они нас с Дарёной прикончили? А заодно и вас как свидетелей?! Но вы не одни остались, с вами была Берёзка. Неужели она вам не помогала?

– Цветик... – послышался с другой стороны знакомый до жгучей душевной боли голос. – Из-за твоих измен я выплакала все глаза. Что давали тебе эти мимолётные победы? Чего тебе не хватало?

Далёкий образ Дарёны, озарённый отблеском белогорских снегов, колыхался между стволов. В сияющем наряде невесты, в роскошных переливах драгоценных камней, красивая и уже совсем чужая, бывшая возлюбленная смотрела на Цветанку с мягкой укоризной. А ту вдруг осенило: это морок! Настоящая Дарёна давно всё простила, заслонив свою ветреную подругу от стрелы, а это наваждение – проделки морока и её собственной совести. Тысячелетние чары, воздвигнутые вокруг Калинова моста, сводили с ума любого бесконечным потоком ужасов, мелкие грешки раздувая до страшных преступлений, а настоящие злодеяния обращая против совершившего их человека с сокрушительной силой.

– Морок! – рыкнула Цветанка, стискивая кулаки и сверля взглядом туман, будто тот был разумным существом. – Ты хочешь, чтобы я рехнулась и плутала в лесу до самой смерти? Или, обезумев, нанесла себе увечья и истекла кровью? Ты до этого меня доводишь? Я раскусила твою игру! Я не отдам тебе свой рассудок. Я вижу тебя! – И она ткнула пальцем в безответную, но горьковато-насмешливую пелену.

Впечатывая в мшисто-мягкую землю злые, решительные шаги, она двинулась куда глаза глядят. Из-за деревьев то и дело выскакивали обвинители, сплетаясь в жуткой пляске, но Цветанка в их пустых глазах видела лишь мрак вместо живых душ. Раздражённо и устало отмахиваясь от видений, как от назойливых насекомых, она продолжала путь, хотя толком не знала, куда идти. Временами земля превращалась то в булькающее озеро крови, то в смердящее болото, полное живых останков, тянувших к ней костлявые руки с ошмётками плоти... Призраки мешали идти, но Цветанка старалась не поддаваться на эти игры разума, хватаясь за спасительную мысль: на самом деле там обыкновенная почва – твёрдая, покрытая травой. Иногда у неё получалось пробиться силой рассудка в действительность, а порой её засасывало в ловушку, и сознание плыло лужицей масла, дробясь на золотые капли при встрече с каждым препятствием.

Как сохранить себя целостной, как не разбиться на тысячи крупиц, как донести себя до цели, не расплескав душу по пути? Шагая по ступенькам бреда, Цветанка наткнулась на огромную мраморную статую Нежаны, застывшую среди елей со страдальчески поднятыми к небу глазами. Кто её здесь воздвиг, какой безумный зодчий увековечил эту чистую, вишнёво-медовую песню сердца? Морок хотел, чтобы воровка винила себя в смерти своей первой любви, но мягкий янтарный свет долетал из вечернего чертога даже сюда, в эту глухую обитель скорби.

– Матушка, – умываясь тёплыми слезами, шептала упавшая в траву Цветанка. – Матушка, Нежана... Ежели вы слышите меня, то пособите мне. Тону я, погибаю...

Её последняя исступлённая надежда умирала на кончике ножа, которым она царапала замшелый и обросший дружным грибным семейством пень.

– И ты думаешь, что ежели пустишь слезу и признаешь поражение, тебе станет легче? – послышался сверху насмешливый голос. – Размазня размазнёй, а ещё примеряет на себя мужскую шкуру!

Узнавание этого голоса диким зверем встало в ней на дыбы. Едкий, язвительный, холодный звук, от которого хотелось надавать этой заносчивой твари по морде, пластал душу Цветанки на ломтики для обжаривания. Рычание клокотало у неё в горле, в кулаках горячо билась жажда поединка, но когда она подняла голову, всё её нутро съёжилось в комочек. На пеньке сидело обросшее шерстью чудовище с полузвериной, получеловеческой мордой, смертоносными крючками когтей и леденящей синевой безжалостных глаз. Неужели это существо видела перед собой Нежана ночами? Неужто у Дарёны остались какие-то добрые чувства, когда оно предстало перед ней на козлах колымаги её матери?

– Что, ненавидишь меня? – гортанно прорычало чудовище, медленно распрямляясь и грозно нависая над Цветанкой. – Считаешь меня недостойной любви и дружбы? Ну так докажи, что всех этих благ достойна ты сама!

Удар шаровой молнией ослепил Цветанку. Врезавшись в дерево, она без дыхания и почти без чувств сползла в траву, и струи тумана целебной прохладой окутывали отбитое тело. Чудовище, встав на четвереньки, перетекло в звериный облик и с горловым «гр-р-р» надвигалось на оцепеневшую Цветанку.

Холодные пальцы, из которых испуганно отхлынула вся кровь, протянулись и тронули мохнатую морду.

– Ты достойна всего, – пролепетали пересохшие и ничего, кроме мурашек, не чувствовавшие губы. – Хоть вид твой страшен, но у тебя человеческое сердце. Ты ошибалась, делала близким больно, но они простили тебя за это. Прощаю и я. Будь мне другом.

Как когда-то прикованная заклятием к Озёрному Капищу Невзора, синеглазый зверь издал горлом удивлённый скулёж. Под ласкающей ладонью Цветанки его морда медленно преображалась, возвращаясь к человеческим чертам, и воровка увидела своего двойника – такого же растерянного, взлохмаченного и чумазого, с полными тоски васильковыми глазами. Чувствуя в себе светлый, лучистый сгусток тепла, мудрости и твёрдой уверенности, она раскрыла своему отражению объятия, и два близнеца заплакали, гладя друг друга по лопаткам и ероша волосы. А потом они, озарённые золотым сиянием, слились в одного человека с прямой спиной и спокойным, гордым взглядом, который поднялся на ноги и с улыбкой осмотрелся вокруг. Он победил.

Больше не было тумана, лес наполнился пением птиц, а на палец Цветанки села бабочка. Полюбовавшись ею, та подкинула крылатую красавицу в воздух и несколько мгновений следила за её затейливым полётом. Зажмурив глаза, она покрылась тёплым плащом восторженных мурашек: мерцающие в бархатной тьме очертания леса вернулись, и поток огоньков указывал путь.

– Вратена! Малина! Голуба! – уже без издёвок весело плясало меж прямых стволов эхо. – Где вы? Я нашла его!

Цветанке казалось, что она шла несколько лет и стёрла в пути ноги до костей, но перепуганная пятёрка обнаружилась всего в нескольких шагах от неё. Или они неотступно следовали за ней, или Цветанка сама оставалась на месте... Впрочем, это уже не имело значения. Воровка принялась радостно тормошить своих спутников, хлопая по щекам и приводя в чувство:

– Эй! Малина, узнаёшь меня? Это я! Вратена, посмотри на меня! Я тебе не мерещусь, я настоящая! Голубушка, всё хорошо, не бойся...

Присев около девушки, Цветанка ласково накрыла её похолодевшие руки своими. Как ледышки, право слово! А в глазах студнем дрожал ужас, бессловесный, невыразимый, затмевающий сознание. Непросто оказалось достучаться до людей, скованных чарами морока, но ей это всё-таки удалось. Первой пришла в себя Голуба и тут же, трясясь мелкой дрожью, повисла на шее Цветанки.

– Ох, Цветик, что же это за место такое гиблое...

– Голубка, это морок, – нежно гладя пальцами её бархатистые щёки, успокаивающе шептала Цветанка. – Но его можно преодолеть! Твой злейший враг – это ты сама и твои страхи.

Ужас в глазах девушки медленно таял, как снег на солнце, сменяясь осознанностью. Воровка узнала наконец её прежний взгляд и облегчённо засмеялась.

– Надо идти, – пробормотала Вратена, блестя лёгкой сумасшедшинкой в застывших глазах, но страх понемногу отпускал и её. Вскочив, она суетливо поднимала остальных: – Вставайте! Идём, нельзя останавливаться!

– Я снова вижу лесных духов, – подбодрила всех Цветанка. – У входа в морок они пропали, но теперь вернулись и указывают дорогу к Калинову мосту.

– Надо нам чем-то обвязаться, чтобы не потерять друг друга, – предложила Голуба, мыслившая сейчас яснее прочих. – Дубрава, у тебя твои нитки не с собою?

Девушка-горлица, преодолевая заторможенность, запустила вялую руку в свою холщовую сумочку и выудила оттуда клубочек тонкой льняной пряжи. Голуба проворно обвязала всех нитью вокруг пояса, накинула петлю и на себя, а свободный кончик протянула Цветанке.

– Веди нас, Цветик! Ниточка эта не обычная – зачарованная. Уж не знаю, как тебе удалось морок победить, но свет разума твоего по ней и нам передастся.

Намотав нитку себе на палец, Цветанка зашагала вперёд, с усмешкой посматривая через плечо на следовавших за нею гуськом людей. Выглядело это забавно, и улыбка ещё долго не сходила с её лица. По пути она сорвала бархатисто-синий лесной колокольчик и закусила стебелёк зубами, уже не думая о том, кому эта привычка когда-то принадлежала.

Скоро лишь сказка сказывается, а путникам, дерзнувшим вступить на земли морока, пришлось четыре дня и четыре ночи продвигаться без тропинок по нехоженой чащобе, продираясь сквозь колючие заросли и покрываясь новыми и новыми горящими полосками царапин.

– Не порвалась бы нитка, – беспокоилась Голуба.

Но чудесная нить, объединявшая их, была прочна: на славу постаралась рукодельница Дубрава. Сердца холодели и замирали, когда нитка цеплялась за сучья; приходилось осторожно освобождать её и следить за тем, чтобы она встречала на пути как можно меньше препятствий.

Пройдя сквозь ужасы морока, Цветанка была и телесно, и душевно измотана, но вместе с тем на её сердце опустился грустноватый покой, горчивший болью утрат, а от былых страстей и сомнений остался только терпкий след – память. Ушёл страх перед лохматым чудовищем, сидевшим у неё внутри, а на его место пришло примирение и единство всех частей многострадального «я» воровки, расколотого на мужское и женское, людское и звериное. Этот новый сплав был твёрд, как скала, и в то же время гибок, как клинок.

– Как вы там? – спрашивала Цветанка, оборачиваясь на вереницу своих подопечных. – Жуть не мерещится?

– Нет, Цветик, – отзывалась Голуба. – Свет души твоей по ниточке нам передаётся и тьму рассеивает.

Сёстры-ведуньи молчали: нечего им было сказать в ответ на эти слова, не имели они ни сил, ни желания присоединиться к приветливому свету, излучаемому Голубой по отношению к Марушиному псу. Не разделяли они ни любви к навье, тихо сиявшей в душе девушки-совы, ни этого казавшегося им диким дружелюбия к исчадию Маруши. Горькими каплями смолы упали на раскрытую ладонь Цветанки эти чувства ведомых ею людей, и мысли их враждебным шёпотом врывались ей в уши. Даже будучи вынуждены отдаться на её милость, они не до конца доверяли ей, за человеческой внешностью видя того зверя, с которым Цветанка в себе примирилась, пройдя испытание мороком...

Утром пятого дня пути лесная чащоба начала редеть, и в зябкой туманной завесе путникам открылось озерцо всего лишь с полверсты в поперечнике, тёмно-синим пронзительным оком глядевшее в небо из круглой каменной чаши в земной коре. Должно быть, много веков или даже тысячелетий назад вместо воды здесь дышало паром и серой раскалённое жерло, извергая на поверхность потоки алого испепеляющего жара. Ноги Цветанки зарылись в необыкновенно крупный тёмно-серый песок, полосой окружавший скалистые берега таинственного водоёма.

– Вот мы и пришли, – сорвалось с губ воровки-оборотня.

Зажмурившись, она увидела мерцающее кольцо духов-светлячков, обрамлявшее земную купель с водой. Значит, это он и был – Калинов мост. Неужели вход – под водой? И вода ли это? С виду – как будто она и есть, обыкновенная, спокойная до жути, затянутая белой мглой.

Очертания ровного круга нарушал полуостровок, соединённый с берегом узким перешейком. На нём особняком росли, отражаясь в холодной озёрной глади, несколько сосен с тёмными лохматыми кронами, а одно упавшее дерево, наполовину погружённое, выдавалось далеко в воду. Цветанка выпустила нить и устремилась по крутому спуску туда, принюхиваясь и осматриваясь, а робкая кучка её спутников осталась на берегу.

Волна хитрым языком лизнула пальцы воровки, а холод пошёл дальше, коснувшись сердца. Из туманной глади смотрел на Цветанку её близнец с немытой, нечёсаной копной волос грязно-соломенного цвета, а в глазах приглушённо тлела морозная синь зимнего неба. Пытаясь разгадать тайну, скрытую в зрачках своего отражения, Цветанка сама не заметила, как окунула голову в воду. В бурливой стайке пузырей она несколько мгновений моргала, тяжело смыкая и размыкая веки в этой затягивающей, выпивающей душу колдовской полумгле, пока одним волевым рывком не вернулась на поверхность. Легкомысленная капель с мокрых волос разбила отражение, а лёгкие судорожно всасывали воздух – не могли надышаться после этой молчаливой вечности, глухим коконом окутавшей Цветанку на время погружения.

0

18

– Ну что, не видно Навь? – гулко и насмешливо раздался сверху голос Вратены.

Цветанка по-звериному встряхнулась, окатив ведунью снопом брызг с волос и заставив её проворно отскочить.

– Не-а, там только глубь бездонная, – ответила воровка-оборотень, подмигнув Голубе, робко выглядывавшей из-за плеча матери. – С виду – озеро как озеро. Но духи леса окружили его кольцом, а значит, далее идти некуда. На месте мы.

– Значит, это и есть Калинов мост, – обводя взглядом затянутые молочно-седой дымкой берега, молвила Вратена задумчиво. И, торжественно возвысив голос, объявила: – Ну что ж, родные мои... Стало быть, и судьбе здесь надлежит вершиться.

Эхо её слов прокатилось тоскливым крылатым призраком над водой, заставив остальных зябко поёжиться.

– Не забыли заклинание? – грозно вскинув подбородок, спросила старшая ведунья.

– Помним, сестрица, – отозвалась Малина.

– Помним, – откликнулась Дубрава, а Голуба лишь грустно кивнула.

– Хорошо, – сказала Вратена и, стрельнув колким взором в сторону Цветанки и Боско, велела: – Все, кроме нас четверых – в сторону!

Боско трепыхнулся, в его глазах всплеснулась тёмная, как ночное небо, печаль, но Цветанка взяла его за руку и отвела на берег. Мальчик, вытянув шею, неотрывно следил с тоской во взоре за женщинами. А те, взявшись за руки, встали в кружок и хором произнесли (так послышалось Цветанке):

Ан лаквану камда ону,
Нэв фредео лока йону,
Гэфру олийг хьярта й сэлу,
Мин бру грёву миа мэлу...


Их голоса, сливаясь, зазвенели надгробной песнью – горестно и торжественно, надрывно, но были грубо перерублены клинком крика:

– Нет!

Едва не сбив Цветанку и Боско с ног, мимо промчался чёрный вихрь – как показалось воровке, нечто вроде огромной летучей мыши на распростёртых перепончато-кожистых крыльях. Вихрь этот, расстилая вокруг смешанный горький запах гари, железа, дублёной кожи и крови, метнулся к женщинам, подхватил и закружил Голубу.

– Не смейте этого делать, дуры! Сами погибнете и её убьёте!

Цветанка узнала и голос, и запах, навсегда въевшийся в память вместе с рыжим призраком пожара. Этот чёрный плащ развевался в обжигающем мареве, когда его обладательница, холодноглазая навья, рассылала по крышам деревни огненные стрелы.

– Северга! – вешним колокольчиком прозвенел голос Голубы.

Чем эта страшная женщина-оборотень заслужила такие пылкие, исступлённо-нежные девичьи объятия? Какой обворожительной силой приковывала к своему лицу полный горечи и любви взгляд Голубы? Недоумение сухими шипами впилось в сердце Цветанки при виде поцелуя, которым девушка жадно прильнула к жёстким, иссушенным войнами губам навьи... Светлая, чистая горлинка в когтях коршуна – ни дать ни взять!

– Оставь её! – зычно крикнула Вратена, кидаясь с кулаками на Севергу. – Ты не посмеешь помешать нам! Мы творим благое дело, ничто и никто не встанет у нас на пути!

Навья лишь слегка двинула рукой, но ведунья отлетела, словно от мощного толчка в грудь, откатившись к кромке воды. Боско вырвался и отважно ринулся на Севергу, но тоже был отброшен невидимым ударом... Взгляд Дубравы жарко хлестнул Цветанку возмущённым призывом: «Сделай же что-нибудь!»

Да, следовало разбить эти объятия, освободить Голубу из плена хищных рук женщины-оборотня немедленно. Девушка слепо летела мотыльком на губительный огонь, не ведая, кому дарит своё сердце, и негодование собралось в груди Цветанки в жаркий сгусток силы, направленный против Северги. Серебрица не учила воровку наносить удары хмарью, но радужный комок вылетел сам из её сердца через руку, словно камень, выпущенный из пращи, и поражённая в голову навья на глазах у перепуганной Голубы рухнула наземь. Дубрава тут же ловко обмотала её руки и ноги нитью:

– Вот так... Это её усмирит на какое-то время, и она не помешает нам сделать наше дело.

Плеснув воды в лицо Вратене, она привела её в чувство, и ведунья, кряхтя, поднялась на ноги. Некоторое время она стояла, пошатываясь и болезненно щурясь, поддерживаемая рукой девушки, а Цветанка попыталась тихонько отстранить беззвучно плачущую Голубу от Северги. Дёрнув плечом, та сбросила руку воровки и хлестнула её леденяще-горьким упрёком в глазах.

– Сестрица, как ты? – заглядывая в посеревшее лицо Вратены, обеспокоенно спросила Малина.

– Цела, – коротко выдохнула та. – Давайте закончим заклинание. В круг! Боско, в сторону!

Голуба не сразу смогла подняться. Охваченная скорбным оцепенением, она сидела около бесчувственно распростёртой на земле Северги, не сводя с неё тоскливого взора, затянутого пеленой слёз, и Дубрава принялась тормошить сестру:

– Вставай, вставай! Из-за тебя всё чуть не пропало, так хоть сейчас не подводи нас!

Голуба, будто пригибаемая к земле невидимой тяжестью, с трудом поднялась и выпрямилась. Коготь тревоги царапнул сердце Цветанки: дочь Вратены была так бледна, словно шла на казнь. Память услужливо, но запоздало воскресила эхо слов Северги: «И сами погибнете, и её убьёте...» А над озером, воплощая в туманном воздухе жутковатый призрак навьего языка, осколками льда зазвенело заклинание, произнесению которого уже ничто не мешало:

Ан лаквану камда ону,
Нэв фредео лока йону,
Гэфру олийг хьярта й сэлу,
Мин бру грёву миа мэлу.
Ляхвин арму ёдрум хайм,
Фаллам онме ана стайм.


Глаза матери ледяными огоньками жгли душу Голубы, взгляд клещами палача вытягивал из её груди слова заклинания на чужом языке. С каждым словом девушка всё хуже чувствовала собственные губы, а тело окуналось в бездну мурашек. Едва заклинание стихло, как туман над озером мягко засиял радужными переливами, заклубился плотными, живыми сгустками, из которых медленно проступали очертания чьей-то головы и рук. Душа и тело Голубы утонули в тягучем безвременье, и она с холодком изумления обводила взглядом застывших изваяниями мать, тётку и сестру. Нет, они не превратились в камень, просто остекленело замерли, точно кто-то всемогущий щёлкнул пальцами и остановил бег времени. Ноги Голубы утопали в радужном тумане, под пеленой которого не было видно ни земли, ни воды, а клубящийся столб принял вид человеческой фигуры в длиннополых одеждах. Из мглистых рукавов, колыхавшихся широкими раструбами, мраморной белизной сияли руки, а прекрасное и молодое, но печальное лицо в обрамлении длинных морозно-седых прядей лучилось сапфирово-синим взором. Бесцветные ресницы были словно схвачены инеем, во лбу меж белёсых бровей чистой слезой сиял маленький хрустальный цветок, и Голуба невольно устремилась душой в светлую чашу этих раскрытых ладоней.

«Кто ты?» – не языком, но сердцем спросила она, в обморочном восторге любуясь прекрасной седовласой девой, рождённой из всеохватывающего, вездесущего тумана.

Бескрайней печалью ответили ей синие глаза.

«Из всех четверых лишь ты пришла с любовью в душе, дитя, – пророкотал звучный, прохладно-серебристый голос. – Ты не знаешь языка Нави, но твоё сердце – зрячее. Лишь твоя душа способна подняться над множеством людских правд и разглядеть истину. Только ты и есть “сильная”, а те, кто произнёс заклинание вместе с тобой, не должны были этого делать, ибо они не понимают сути сказанных ими слов. Их души я не смогу спасти».

«Кто же ты?!» – дрогнуло сердце Голубы, облившись сперва неземным холодом, а после – живительным жаром.

«Я – та, чьё имя дети Яви поминают со страхом и чью душу отягощают своими страстями, гневом и ненавистью, – ответила сиятельная дева. – Встань на место своей сестры, посмотри на меня её глазами».

Ноги Голубы наконец обрели подвижность: радужный туман отпустил их. Шаг вбок дался ей легко, и она оказалась за плечом у Дубравы. Тотчас же свет померк, и девушку окружила угольно-чёрная тьма, пронзаемая ветвистыми гневными молниями, мертвенные вспышки которых озаряли огромную, покрытую седой шерстью женщину-волчицу с кровавыми угольками глаз и оскаленной пастью. Низко пригнув лобастую голову, она опаляла Голубу ядовитой волшбой своего взора.

«Её ненависть делает меня такой, – прогремел звериный рык, отражаясь каменным эхом от клубов сизого дыма, бурлившего под ногами Голубы. – Это – её правда, от которой она никогда не откажется, не желая взглянуть на вселенную иначе. А теперь вернись на своё место».

Шаг обратно – и грозная тьма рассеялась, а чудовищный зверь, олицетворявший её суть, обернулся синеокой девой в одеянии из светлого переливчатого тумана.

«Твои близкие пришли с гневом и ненавистью в душе, и заклинание обернётся против них. Но не печалься, дитя, твоя жертва не останется напрасной. – Улыбка небесной просини в глазах девы словно погладила Голубу по сердцу. – Мои дети считают меня уснувшей навеки, но я лишь перешла в иной вид бытия, в котором мне трудно говорить с ними. То, что вы зовёте хмарью – моя душа, которая впитывает отовсюду любовь, чтобы наполнить ею мой мир и этим исцелить его. То, что излучает свет, видится ярким, а то, что поглощает – тёмным. Время, когда хмарь станет светом для всех, ещё не пришло, но капелька твоей любви поможет и мне, и Нави. Благодарю тебя, дитя моё. Всё, что я могу сделать для тебя – это даровать покой твоей душе».

С нарастающим потрясением Голуба наблюдала, как мать, тётка и сестра превратились в ледяные статуи и заплакали весенней капелью в сиянии небесного взора девы. Черты их лиц оплывали, а солнечные отблески до боли светло и пронзительно играли внутри их прозрачных фигур. Головы, тая, стали размером с яблоко, руки истончились, истекая водой, и вот уже ничего похожего на человеческие тела не осталось в очертаниях ледяных круглышей, обточенных светом, будто береговая галька. Голуба не смогла даже вскрикнуть, переполненная горечью, но её подхватила, ласково баюкая, широкая сияющая лента и оплела по рукам и ногам.

«Покой... покой», – эхо обещания отдавалось в ушах и в душе, и Голубе показалось, что и она сама точно так же тает, растворяясь в этом неземном свете. Всё уходило за пелену мглы: ужас, недоумение, печаль, тревога... «Умирать совсем не страшно», – хотелось сказать ей в утешение всем, кто оставался на земле и боялся этого перехода. Блаженная лёгкость наполнила её, и все прочие чувства казались лишь едва приметной рябью на залитой солнцем поверхности воды. Река покоя медленно разоблачала её, снимая с души слой за слоем, вымывая земную суету и телесные стремления, пока не осталось лишь невозмутимое, наполненное любовью ядро. Оно и устремилось в потоке таких же мерцающих сгустков к далёкому свету новой надежды, зажжённому чьей-то мудрой рукой среди молчаливой звёздной бесконечности.



...Ослеплённая вспышкой света, Цветанка ткнулась лицом в сырую, пахнущую росистой свежестью траву. Едкая, жгучая боль в глазах стучала вместе с сердцем, слух терзал и грыз разнообразный звон и писк, будто несметные полчища комаров со всего света собрались в одно густое бескрайнее облако. В этом хоре выделялся один плаксивый звук – не то стон, не то хныканье. Выскребая пальцами остатки боли из глаз, Цветанка сперва упёрлась в землю локтями, а потом села.

Зрение не сразу вернулось к ней, и она вся превратилась в слух. Рядом плакал Боско, и его всхлипы далеко разносило озёрное эхо; где-то в невидимой лесной глубине отдавались маленькие отзвуки, словно мальчишки-воры, сверкавшие пятками в бегстве с места преступления. Цветанка нашарила рукав мальчика, скользнула пальцами по его мокрой щеке, и сердце сначала застыло в леденящем предчувствии, а потом заколотилось до жаркого удушья. Ощупью обследуя траву вокруг себя, она наткнулась на маленький клочок ткани. Платок? Обрывок одежды? Края ровные, обшитые – значит, платок. И, судя по запаху, принадлежал он Голубе.

– Голуба! Вратена! Малина! – позвала Цветанка.

Ответом ей было сиротливое эхо, юркой белкой взлетевшее к вершинам деревьев. Зрение наконец начало пробиваться сквозь искрящуюся пелену, но было сужено до маленького круглого оконца, будто воровка глядела сквозь свёрнутую трубкой берёсту. Трава словно покрылась инеем – странным, серым и совсем не холодным. Поднеся испачканную им руку поближе к глазам, Цветанка рассмотрела его... Это был пепел.

Ничего не изменилось вокруг: озеро всё так же дремотно отражало тёмную стену леса, покоясь под туманным одеялом, сосны на островке по-прежнему подпирали кронами холодный купол неба. Боско, сидя на пятках, размазывал по щекам слёзы, а ведуньи с дочерьми будто сквозь землю провалились... или рассеялись пеплом по траве. Поражённая страшной догадкой, Цветанка вскочила, загнанно озираясь. Лес замер в тишине, молчало и озеро, а в нескольких шагах от воровки лежала с закрытыми глазами опутанная нитью Северга.

– Где... Где все? – затрясла Цветанка Боско, но тот только нечленораздельно мычал в ответ, будто лишившись дара речи.

Она металась по полуостровку, словно за ней гонялся рой бешеных пчёл, пока ноги не подкосились. Боль от падения на колени притуплённо царапнула кожу, а дыхание рвалось из груди, будто после отчаянного забега. Из-за спины донёсся стон: навья пошевелилась, возвращаясь из забытья. Она попробовала приподнять голову, но тут же сморщилась – по-видимому, от боли.

– Похоже, я сглупила, повернувшись к тебе спиной... – Веки Северги разомкнулись, и сквозь них прорезался замутнённый взгляд. – Ты набрала силу с нашей последней встречи.

Цветанка смотрела на неё вблизи и не узнавала. Плащ и доспехи были знакомы, запах тоже, но лицо казалось совершенно другим. Может, память подводила воровку? Вместо длинной чёрной косы на голове Северги осталась взъерошенная, как у самой Цветанки, копна коротких волос, тронутых серебряным дыханием зимы, а из взгляда исчез тот безжалостный, наводящий жуть лёд. Немного придя в себя, навья тоже принялась искать глазами женщин и, не найдя, снова воззрилась на Цветанку – пронзительно, с живой, саднящей болью. Её зубы обнажились в клыкастом оскале, лицо исказилось маской страдания и ярости, а горло издало клокочущий, раскатистый рык. Однако сколько она ни билась, волшебная нить сковывала её, будто толстая цепь.

– Балбеска! Зачем ты остановила меня?! – рявкнула Северга, и эхо хлёстко рассекло тишину толстым кнутом. – Ты помогла этим трём сумасшедшим бабам сдохнуть самим и погубить Голубу!

Цветанка съёжилась и отползла к кромке бесстрастной воды, скованная ледяными кандалами горя. Оно накрыло её глухим колпаком, отгородив от всего мира, и только волна лизала ей висок, как бы утешая.

– Я... не знала. – Сухой шёпот рвал связки и царапал Цветанке горло. – Они не сказали мне...

– Что они тебе не сказали? – раненым зверем ревела Северга, и туманное пространство наполнялось рокотом грозовых раскатов. – Что идут на погибель и тащат её за собой?! Она единственная из всех вас... из всех нас была достойна жить! Светлая, мудрая девочка... Родная... Голубка моя...

Нет, наверно, память всё-таки дурачила воровку, выводя образ навьи как существа, не знающего сострадания и тёплых чувств. Она упрямо воскрешала перед Цветанкой серый стальной щиток взгляда женщины-оборотня, в котором, как в зеркале, отражалось столь же бесчувственное и холодное осеннее небо. А между тем в нескольких шагах корчилось и рвалось на волю совсем другое создание, охваченное скорбью и яростью.

– Надо было мне сразу оторвать этим трём курицам головы! Пусть бы я этим заслужила твою ненависть, Голуба, зато ты осталась бы жива! Проклятье... Да развяжите меня, вы, недоумки!

Но никто не спешил ей на помощь. Цветанка, съёжившись калачиком, слушала свою боль, жгучим ядом струившуюся по жилам, а Боско сидел с застывшим взглядом и придурковато приоткрытым ртом. Вид у него был такой, будто он тронулся рассудком. Мерно раскачиваясь из стороны в сторону, он ныл сквозь стиснутые зубы, а потом вдруг по-заячьи вскрикнул, вскочил и дал стрекача.

Сколь ни велико было горе Цветанки, вскоре ей также пришлось вскочить и приготовиться к самозащите: сила в отрезке нити, видимо, иссякла, и Северга освободилась. Окинув бешено сверкающим взглядом озеро, она глухо прорычала:

– Проход по-прежнему открыт! Гибель этих дур была напрасной... И Голубы тоже.

В следующий миг она схватилась за рукоять своего кнута и обернулась к Цветанке, готовая броситься на неё. Скорбь скорбью, а зверь внутри воровки умирать не хотел, и рассёкший пространство длинный чёрный язык кнута хлестнул лишь землю: Цветанка была уже на другом конце полуостровка, полная пружинистой готовности к бою.

– Да они ж ничего не сказали мне! – завопила она. – Клянусь, если б я знала, что это обойдётся в такую цену... ни за что б не повела их сюда!

– Слишком поздно для оправданий! – рявкнула Северга, занося руку для нового удара.

«Уыхх!» – пропел кнут, и на плече Цветанки вспух горящий рубец, а лопнувшая рубашка заалела кровавым пятном. Двигаться следовало шустрее, и воровка бросилась на берег, но не тут-то было: оттолкнувшись от мостика из хмари, Северга сделала ошеломительный прыжок с переворотом и приземлилась как раз перед нею. Бах! Тысячи шаровых молний взорвались в глазах Цветанки, а под дых словно врезалось таранное бревно. Вода обступила со всех сторон, хлынула в уши и в горло, и Цветанка суматошно забарахталась, стремясь на поверхность, к соснам и небу, но чья-то рука больно вцепилась ей в волосы и целенаправленно окунула её снова. Распластав тело тряпкой, воровка изобразила забытьё: чутьё ей подсказывало, что Северга жаждала яростного сопротивления, а над бесчувственным или мёртвым противником глумиться не стала бы. И точно: стоило обморочно расслабиться, растечься киселём, как хватка железной руки ослабела. Цветанка позволила навье выволочь себя на берег и даже вытерпела несколько увесистых оплеух – так Северга, видимо, пыталась привести воровку в чувство. Собрав в груди всю волю к удару, всю ярость и тоску, Цветанка с именем Светланки в сердце швырнула в живот Северге радужный сгусток хмари, каменно-тяжёлый и опасный. Ради маленького и тёплого, родного комочка, голосистого и непоседливого, она должна была выжить и вернуться домой.

Удара навья не ожидала, но отчасти его силу приняли на себя доспехи. Отлетев на изрядное расстояние, она тут же вскочила, но Цветанка в это время уже мчалась мимо головокружительного частокола деревьев. На бегу она успешно увернулась от нескольких ударов хмари, пущенных ей вслед Севергой, а потом её захлестнуло радужной петлёй. Больно цепляясь за коряги и ударяясь о торчавшие камни, воровка катилась кубарем под откос, пока не хрястнулась о дерево. Она не успела понять, остался ли целым хребет: Северга её уже настигла, оседлала, стальной хваткой левой руки вцепилась в горло и принялась колотить затылком о землю. Мох пружинил, и голове не было больно, но мозги тошнотворно сотрясались в черепе, превращаясь в булькающее и ничего не соображающее месиво. Но Северга, похоже, вовсе не преследовала цель убить Цветанку, ей нужно было лишь выпустить пар. Приступ ярости иссяк, и навья, впечатав несколько ударов кулака в прохладную землю, с рыком откатилась в сторону.

Они долго сидели под одним деревом, измученно прислонившись спинами к противоположным сторонам толстого ствола, обросшего зелёной бородой мха.

– Надо было мне раньше повернуть назад, – проронила навья. – Успела бы перехватить вас ещё до входа в земли морока... И Голуба была бы сейчас жива.

– Почему у них не получилось закрыть Калинов мост? – Цветанка теребила кусочек мха, раздирая его на отдельные волокна, а под сердцем у неё глухо ныла тоска. – Может, заклинание неправильное было?

– Понятия не имею, – отозвалась Северга. – Мне неизвестны его слова. Должно быть, что-то они сделали не так... Что именно – этого мы уже не узнаем.

«Клинк... клинк... клинк...» – звенел меч под точильным бруском. Поплевав на камень, Северга проводила им по лезвию, пытаясь, должно быть, таким образом отвлечься. Цветанка терзала мох, а навья занималась своим оружием.

– У меня была возможность убить их, – процедила она. – Жалею, что сдержала тогда свою руку. Да, это сделало бы Голубу сиротой, но... Лучше прожить остаток жизни, будучи ненавидимой ею, чем оплакивать её теперь. Тем более, что жить-то мне осталось...

Рукоять меча она прижимала к колену запястьем правой руки, обтянутой кожаной перчаткой.

– Что с тобой? – спросила Цветанка.

– Белогорская игла, – кратко ответила Северга. – Не могу сжать пальцы в кулак. Прости, что потрепала тебя... Накатило что-то.

– Ладно уж, – хмыкнула воровка. – Меня и похуже твоего трепали. Куда ты теперь? Домой, в Навь?

– Вряд ли, – задумчиво молвила Северга. – Нечего мне там делать. Мне уже нигде места нет.

– А я – домой, – вздохнула воровка, поднимаясь на ноги. – Жалко Голубу, аж сердце рвётся в клочья, но у меня Светланка маленькая. Ради неё и живу на этом свете.

– Дочь? – В уголке суровых губ Северги проступило сдержанное и бледное подобие усмешки.

– Не моя. Моей подруги, – уточнила Цветанка, хмурясь от странного хоровода, который вдруг устроили деревья вокруг неё. Ладонь ощутила прохладу шершавой коры, а земля закачалась под ногами. – Умерла она родами... Ращу вот теперь кровинку её.

– Так ты, выходит, счастливая, – прогудел из-за зелёной шепчущей завесы голос Северги. – А меня уже никто и нигде не ждёт. Дочь выросла, уж свои дети у неё. Не думаю, что я нужна ей.

Это был уже не морок, это лес склонился над Цветанкой и начал стрекотать песни, шелестеть что-то колдовски-призывное на оба уха, а земля так и манила прилечь и уснуть вечным сном. «Встать, идти, жить», – приказывал крошечный невидимый военачальник, трубя в рог, и воровка из последних сил цеплялась за дерево. Твёрдое плечо выросло из пустоты нежданной, но прочной опорой, а голос навьи прозвучал над ухом:

– Проход сквозь морок даром не даётся. Знатно попила из тебя силушки земля эта. Ладно уж, так и быть, помогу тебе добраться до твоей Светланки.

Лес звенел, оплетая Цветанку тенётами сна, и она сдалась, позволив ему затянуть себя в звёздные глубины. Покачиваясь на убаюкивающих волнах, она плыла по сказочному царству, расцвеченному диковинными подвижными узорами, которые дышали и мерцали, будто сложенные из духов-светлячков, а рядом, утешая Цветанку ясным сиянием кроткой улыбки, летела девушка-сова с человеческой головой и птичьим телом. Струйки светлых, тёплых слёз щекотали щёки воровки, и она непослушными, неповоротливыми губами пыталась пробормотать Голубе: «Останься, не уходи!» – но накрепко слипшийся рот мог только умоляюще мычать. Пухово-мягкие крылья Голубы смахивали ей слезинки, а из больших и грустных, всезнающих, нечеловечески мудрых глаз лилось успокоительное тепло.

Может, год прошёл, а может, и вечность; сквозь дебри спутанных ресниц Цветанка разглядела лесной шатёр, который плыл над нею, по-вечернему озарённый косыми янтарными лучами матушкиного взгляда. Тело жадно вслушалось в действительность и определило себя живым, тёплым, но измученным. На Севергу морок, видно, не действовал, и она несла воровку, привязав к себе плащом: ослабленная правая рука не позволяла ей полноценно поддерживать обмякшую, полубесчувственную Цветанку под спину. Голуба-сова оказалась сном, а вот слёзы были настоящими: их соль щипала кожу под глазами. Шмыгнув носом, Цветанка уткнулась в жёсткое плечо навьи, а та проговорила:

– Поплачь, сестрёнка, и за меня. Мне уже нечем плакать.

И снова мягкие совиные крылья сна понесли Цветанку сквозь зачарованное царство. Чудесные живые деревья, улыбаясь в мшистые бороды, качали верхушками и бормотали скрипуче и басовито: «Хмм...» Духи-светлячки чествовали её многоголосым жужжащим хором, и весь лес до последней травинки оживал, чтобы посмотреть на это диво – прошедшую сквозь морок воровку-оборотня.

Когда она в другой раз вынырнула из сна, над ней плыло высокое и безмятежное, бескрайнее небо, в котором висели лёгкие облачка, подрумяненные зарёй – то ли вечерней, то ли утренней, не разобрать. Под головой по-прежнему было твёрдое и сильное плечо, но запах хлынул Цветанке в ноздри уже совсем другой – мужской. Её везли через поле в открытой коляске, запряжённой не лошадьми, а огромной серебристой волчицей, которая мчалась по полосе из хмари с холодящей сердце скоростью. Колени Цветанки грела тяжёлая медвежья шкура, а её плечи бережно и ласково обнимала тёплая рука. Расшитый бисерным узором отворот рукава, богатый воротник кафтана, молодецкие кудри и усы... Сказка, нашёптанная старыми елями, которые хранили матушкин вечный покой, ожила и зашелестела зелёными крыльями, а далёкая яснень-трава закачала одуванчиково-жёлтыми головками, серебрясь в лунном свете.

– Батюшка... – Нос воровки зашмыгал, и на ярко-синем сукне добротного кафтана Соколко остались мокрые пятнышки. – Ты ведь знаешь, что ты – мой отец?

– Знаю, родненькая, всё знаю, – мягко прогудел бархатисто-низкий голос. – Был я по торговым делам в Марушиной Косе, Серебрицу на рынке встретил и на ней ожерелье увидал – подарок мой единственный твоей матушке. По пятам за нею пошёл, не отстал, покуда она мне всё не рассказала... На могилку моей Любушки отвезла. Поклонился я елям мудрым, что сон её вечный стерегут, да и отправился тебя искать. Нашли мы с Серебрицей домик твой, Светланку повидали. А Невзора говорит, что ты, дескать, Калинов мост искать ушла... Ну, мы с Серебрицей следом рванули. Ох и не хотела же она сперва в Волчьи Леса снова идти, упиралась, да уговорил я её, молил слёзно. Вот ведь как бывает на свете – и Марушины псы сердце имеют людское!

– А Северга? – встрепенулась Цветанка. – Та женщина-воин в чёрном плаще?

– Она тебя из леса как раз выносила, – ответил Соколко, ласково вороша волосы Цветанки и щекоча ей дыханием висок. – С рук на руки мне передала, а сама пошла своей дорогой.

– А Боско? Мальчугана такого конопатенького по дороге случайно не встретили? – вспомнила воровка. И добавила на всякий случай: – Зайцем оборачиваться умеет.

– Не знаю, о ком ты говоришь, – покачал головой Соколко.

С печалью на сердце опустила Цветанка тяжёлую от слабости голову на широкое, тёплое плечо отца. Оставалось только гадать, какая судьба постигла мальчика-зайчика. Может, выбрался он благополучно из земель морока, а может, навек остался блуждать там... И вдруг среди ковыля и полевых трав поднялась ошеломительной стеной мысль: а может, и Соколко – сон, как и Голуба? Слишком уж счастливая, слишком прекрасная встреча у них вышла, о какой Цветанка могла только мечтать... А потом ещё более жуткая, гулкая, как пещерное эхо, мысль накрыла воровку тёмным колпаком: а что, если всё это от начала до конца – бред, навеянный мороком, и они до сих пор вшестером бродят в Волчьих Лесах, ища потерянный рассудок? Страшная это была дума, и только одно согревало истерзанное и усталое сердце: если это правда, то и Голуба жива, а значит, есть ещё надежда...

Не успев додумать, Цветанка нырнула в баюкающее тепло медвежьей шкуры и проснулась только ночью. Среди поля горел костерок, Соколко жарил на вертеле пойманного Серебрицей гуся, а сама седая волчица лежала неподалёку и щурила на огонь ядовито-горькие щёлочки своих зелёных глаз. Цветанка обрадовалась ей, как старому другу, не виня и не упрекая её ни в чём. Шатёр тёмного неба своими звёздными объятиями роднил их всех, травы стрекотали свою ночную песню, и воровка, прислонившись спиной к колесу повозки, впервые за долгое время основательно промочила горло квасом из отцовских припасов. Даже если это сон, то хороший, хоть и грустный...

Очередное пробуждение застало воровку под светящимися оконцами лесной избушки, ставшей ей родным пристанищем.

– Топи баню, хозяйка, – сказал Соколко вышедшей на порог Невзоре. – Притомились мы, а Цветанка ещё и прихворнула.

Горячие мозолистые ладони Невзоры дотронулись до щёк воровки, а огоньки волчьих глаз зажглись над нею.

– Жива – и ладно, а хворь пройдёт, – сказала она.

Банный жар уже не был частью морока, Цветанка чувствовала это и сердцем, и рассудком, и телом. Подстилка из душистого сена приятно колола кожу, на соседнем полке растянулась Серебрица в человеческом облике, покусывая сухую ромашку, а Невзора поддавала пару и вымачивала веники в кипятке. Соколко плескался за перегородкой, в мыльне, шумно фыркая и окатываясь водой.

Явью была и знакомая печная лежанка с периной, и биение сердечка спящей Светланки, которую Невзора положила Цветанке под бок. Всё в доме стихло, лишь поскрипывал сверчок, а на дереве неподалёку сидела сова – бессонный страж, простёрший свои крылья над людьми и оборотнями, мирно отдыхавшими под одной крышей.

Когда первая бледная желтизна зари высветлила край неба над лесом, объятия сна наконец разомкнулись, и Цветанка уселась на крылечке, поёживаясь от предутренней прохлады и хлопая комаров. Чувствуя себя отоспавшейся на год вперёд, она молча приветствовала новый день с горьковато-солёным, тёплым комом в горле. Со светлеющего неба ей ласково мерцали глаза Голубы, а локтя что-то коснулось шелковисто-щекотно – это оказалась пепельная прядь чисто промытых в бане распущенных волос Серебрицы. Присев рядом, та устремила взор вдаль, туда, где за стволами занималось утро. Новых слов между ними не прозвучало, всё было давно сказано, только локти соприкасались, да воздух, которым они дышали, был общий, пронизанный свежестью лесной зари.

Навстречу первым лучам солнца открыл глазки и путеводный свет сердца Цветанки – Светланка. Сперва она громко потребовала молока, а потом пожелала играть. Облокотившись на край сетчатой перегородки, внутри которой малышка возилась со своими фигурками из шишек, Соколко прятал в усах задумчиво-ласковую улыбку.

– Как же вы тут, в лесу диком, растить-то её будете? Цветик, езжай со мной, а? Хоромы у меня богатые, поселитесь со Светланкой в высоком тереме, и заживём мы втроём припеваючи! Пока я по делам торговым разъезжать стану, вы дома хозяйничать будете.

Светлая печаль подступила к сердцу воровки. С неуклюжей нежностью прильнув к плечу Соколко, она вздохнула:

– Не место мне в теремах высоких, батюшка. И средь людей не место... Марушин пёс я, и человеком мне снова уж не стать.

Сынок Невзоры в зверином облике подошёл, потёрся пушистым боком о ногу большого и доброго дяди и поднял на него круглые простодушно-смешные глазёнки, как бы прося: «Почеши меня за ушком!» Соколко, конечно же, не устоял – потрепал маленького оборотня по голове, почесал ему за обоими ушами, погладил по спине и бокам. Тот издал довольное урчание и весело тявкнул.

– Надо же, какой ласковый, – усмехнулся Соколко.

– Чует он, что добрый ты человек, – молвила Невзора, подхватывая сына под мохнатое брюшко и поднимая на руки. И, устремив на гостя колючий прищур внимательно-холодных, испытующих глаз, спросила: – Ты, поди, за зверей диких нас принимаешь? Не звери мы, а люди, и Светланка человеком вырастет, не беспокойся.

А малышка, протянув Соколко шишечного медвежонка, сказала громко и отчётливо:

– На!

В её золотисто-карих, как крепкий ромашковый отвар, глазках промелькнул ярко-зелёный отблеск северных зорников, что пылали на небе в день её рождения.

– Благодарствую за подарок, – улыбнулся Соколко, беря фигурку. И пробормотал, задумчиво теребя ус: – Не простой она, видать, у вас человечек.

На завтрак была каша с мясом и пироги с сушёной земляникой. За столом Невзора спросила:

– Ну, что там с Калиновым мостом-то? Удалось ли всё, как ведуньи хотели?

Горечь совиным крылом коснулась Цветанки, и разомкнуть губы ей было тяжело, как никогда.

– Не выгорело дело, – кратко ответила она, умалчивая о тягостных подробностях, дабы пища не встала ни у кого в горле комом. – Видать, заклинание неправильное было. Не получилось проход закрыть.

– Хм, вон оно как, – промычала Невзора, двинув мрачной бровью.

Она не стала продолжать расспросы, и завтрак прошёл в гнетущем и неловком молчании – даже непоседа Смолко притих, уплетая кашу из миски.

Долго Соколко с Цветанкой гуляли по лесным тропкам и не могли наговориться досыта, а солнце, будто чувствуя их потребность побыть вместе, прикрылось тучами и не язвило воровке-оборотню глаза. Вскоре воздух наполнился шелестом и влажной свежестью, а широкие перистые листья папоротников заблестели: начал накрапывать дождик. Отец и дочь укрылись в лесной пещере у ручья.

– Значит, не хочешь в моём дому поселиться? – вздохнул Соколко с печалью. – Горько мне, едва тебя обретя, тут же снова разлучаться...

– Не горюй, батюшка, – просовывая ладонь под его локоть, сказала Цветанка. – Пойми, не уживусь я с людьми. Ночной облик мой ты видел, и только благодаря сердцу своему отцовскому не устрашился, а чужие люди бояться станут. Да и мне неуютно будет. Мне для счастья и того довольно, что ты жив-здоров и знаешь обо мне... А ты, ежели хочешь, в гости к нам приезжай, всегда рады тебе будем. В дне пути от нас деревня есть, Зайково, там и останавливаться можешь. Живёт там Медвяна с мужем – хорошие это люди, меня знают. К ним и постучись, ежели что.

Открытое, смелое лицо Соколко омрачилось грустью, но он заставил себя улыбнуться и накрыл руку Цветанки своей большой и тёплой ладонью.

– Ещё в тот раз, когда мы с бабкой твоей Гудок от хвори спасали, за яснень-травой ездили, ёкнуло моё сердце при виде тебя. Вроде впервые вижу, а будто родное что-то откликается. И всё равно мне, кто ты теперь – зверь дикий иль человек... Ты – кровь и плоть моя, Цветик. Матушку твою любил я всей душой, и ты – о ней живое напоминание.

Этот хмурый, дождливый денёк в лесу стал для Цветанки самым ярким, самым благодатным: он подарил ей нежданное, простое счастье плакать, уткнувшись в родное плечо. Жизнь-мачеха требовала от неё силы, стойкости и жёстких не по годам решений, а сейчас она могла со слезами и теплом в сердце окунуться в детство – не сражаться, не рвать у судьбы зубами каждый кусок, не бежать, не прятаться, не скалить клыки. Просто быть дочерью.

Потом Цветанка сидела на крылечке и сдувала с носа прядки, которые щекотно падали из-под клацающих ножниц Серебрицы, блестя первыми морозно-белыми ниточками седины. Раз уж зеленоглазая брадобрейша из Марушиной Косы заглянула в эти места, то грех было не воспользоваться её услугами, тем более что отрастающие волосы лезли в лицо и раздражали Цветанку всё больше: и в косу не заплести, и в пучок не собрать – одним словом, маета, и вернуть себе прежнюю удобную стрижку «под горшок» давно стало заветной мечтой воровки. Трогая пальчиком её свежевыбритые виски и затылок, Светланка удивлённо поднимала бровки домиком, а воровка ёжилась от щекотки и чмокала кроху в пухлые щёчки.

А между тем за беседами да прогулками незаметно подкралось время расставания.

– Что ж, пора мне, – вздохнул Соколко. – У меня в Марушиной Косе обоз с товарами, а на торговле я приказчика своего оставил. Хорошо тут с вами, да дела ждут. Ежели и вправду будете вы рады мне, то позвольте будущей весной, как распутица кончится, опять к вам в гости наведаться. Авось подольше удастся побыть.

– Конечно, батюшка, приезжай в любое время, как заблагорассудится тебе. Будем тебя ждать. – Голос Цветанки от колючего кома в горле прозвучал глуховато, но она удержала слёзы и улыбнулась дрогнувшими губами.

– Ежели что, дом у меня – в стольном городе Зимграде, – взяв дочь за подбородок и ласково заглянув ей в глаза, молвил Соколко. – Там меня любая собака знает. Коль передумаешь или нужда настигнет – мои двери всегда для тебя и Светланки открыты. Домашним я наказ сделаю, и они тебя даже в моё отсутствие примут.

Крепко прижав Цветанку к себе на прощание, Соколко надвинул шапку и вскочил в повозку, а Серебрица, снова принявшая звериный облик, пронзила воровку острой зеленью глаз и неторопливо тронулась с места, лавируя меж деревьями. Сердце Цветанки рвалось следом за удаляющейся повозкой, но она сдержала свои резвые ноги и не бросилась вдогонку. В домике громко лепетала Светланка и слышалось задорное тявканье Смолко.

– Ты не договорила утром, что с ведуньями стало, – вдруг сказала Невзора. – Разошлись вы, стало быть, разными дорогами?

– Можно и так сказать, – вздохнула Цветанка. – И снова нашим путям не суждено сойтись уж больше никогда.


       
========== 5. Тучи на западе ==========

        Обласкав Цветанку с маленькой Светланкой звоном солнечных струн, полетела песня из мрачного леса через всё Воронецкое княжество. На пути своём подхватывала она на крылья золото цветочной пыльцы, пила свободное дыхание полевых трав и развеивала грусть отягощённых урожаем яблонь в садах. Песня быстра, как мысль, и уже совсем скоро её тень заскользила по склонам Белых гор, заставляя сердца девушек сладко сжиматься в предчувствии судьбоносных встреч, а чашечки цветов – вздрагивать и ронять скопившуюся за ночь росу.

На одном из этих цветущих склонов, щедро залитых лучами солнца, встретились двое влюблённых: мастерица золотых дел Искра и Лебедяна, княгиня Светлореченская. Горный ветер парусом надувал подпоясанную льняную рубашку женщины-кошки, солнце сияло на её гладком черепе и шелковистой тёмной косе, а на счастливом лице княгини зажигало тёплый свет улыбки.

«Я так тоскую по родной земле, – чувственно лаская кончиками пальцев щеку Искры, вздохнула Лебедяна. – Лучше и краше Белых гор нет на свете страны! Иссохло моё сердце вдали от них, иссякла жизненная сила. Вот бы вернуться домой... навсегда!»

«Это возможно, моя лада, – окидывая её пристально-ласковым взглядом тёмных глаз, ответила Искра. – Кольцо-то на что? Просто открой проход – и ты дома».

«Ах, счастье моё, страшно и горько мне на это решиться! – Светлая синь глаз княгини омрачилась тенью тревоги и смятения, во власти которого она пребывала несколько месяцев. – Это всё равно что резать по живому. Страшно рвать многолетние узы и рушить то, что воздвигалось так долго...»

Травы дышали горьковатым мёдом, вершины гор сияли недосягаемой белизной, а пальцы Искры плели венок – душистый, многоцветный, полный летней волшбы.

«Тот дворец уже шатается давно, готовый рухнуть и под своими обломками похоронить всех, кто в нём живёт, – проговорила женщина-кошка. – Пора переселиться в дом, двери которого с радостью распахнуты для тебя. Он поскромнее дворца, зато прочно стоит на земле и способен сберечь тепло сердец».

Лебедяна со сладкой тоской в сердце пыталась проникнуть под сень густых ресниц, прятавших сосредоточенный взгляд любимой, которая, казалось, была всецело поглощена венком. Уже не юный ветреный восторг, а зрелая, жаркая нежность вспыхивала в ней при виде этих длинных сильных ног, через ступни которых матушка-земля питала кошку силами. Прохладная пелена грусти нависала на ресницах, когда Лебедяна любовалась полными спелого сока губами, и душе не давала покоя мысль: «А не слишком ли я стара?» Может, уже отговорили, отпели её яблоневые вёсны, безвозвратно умчавшись вместе с молодыми годами за край неба? Не ушла ли пора любви? Не растеряла ли она жизненный пыл, пока пыталась осилить шагами свою стезю? Не выпили ли дети вместе с молоком из неё и солнечную страсть, способность радоваться и дурачиться, делать глупости, смеяться и дышать полной грудью?

А травы шептали, светло и улыбчиво напоминая о хрупкости и бренности изношенных, изживших себя уз, по ошибке наложенных на неё когда-то. Стоит лишь двинуть плечом – и ветхие цепи упадут, рассыплются ржавой пылью, освободив и очистив сосуд души и тела для желанного света, который после долгих блужданий во мгле всё же нашёл её.

«Колечко для Златы у меня уж готово, – сказала Искра. – Только дай знак, и я передам его тебе».

Их пальцы сплелись над венком, а губы сблизились, поймав в ловушку луч солнца. Взор утопал во взоре, сердце тянулось к сердцу, а снега горных вершин сомкнулись защитным куполом, ограждая любовь от недоброго ветра чужих взглядов. Поцелуй зародился розовой зарёй, но ледяная вспышка выдернула Лебедяну из горьковато-тёплого облака счастья и вернуло в явь, грохотавшую непогодой и пронизываемую молниями.

Ложе из подушек отрывисто озаряли холодные отблески молний, по окнам струились ручьи дождевой воды, на рукодельном столике умирал язычок пламени дотлевающей лампы. Казалось, весь мир сотрясался от ревущего ненастья, получая удары его яростных чёрных лап, а бледные ветвистые трещины молний раскалывали небо, будто больную голову. Встав с ложа, Лебедяна подошла к окну и приложила ладонь к слюдяной раме, словно бы желая приласкать разбушевавшегося зверя – грозу. Тот бешено ластился к её руке по ту сторону окна, словно прося почесать дождевые космы своей гривы. Душа княгини сжималась в комочек перед величием ненастной ночи.

Мрак над землёй был огромен, но кольцо делало любые расстояния ничтожными. Лебедяне ничего не стоило сейчас открыть проход и очутиться рядом с Искрой, тем более что муж отсутствовал дома уже вторую седмицу – проверял готовность войска у восточной границы. Чёрная, давящая тень угрозы висела над землёй, делая тусклым самый ясный и солнечный день; ни одна душа не знала, кто и когда должен был напасть, и оттого тревога становилась ещё страшнее. Она засела острой, безжалостной сосулькой под сердцем у Лебедяны, а Искрен с этими приготовлениями совсем перестал бывать дома. Мёртвые топи считались пустынной землёй, и возможность нападения оттуда казалась невероятной, но князь уверовал в предсказание вещего меча Лесияры. «Значит, не так уж эти топи безжизненны, как мы думаем», – повторял он. Из Белых гор поступало всё новое и новое зачарованное оружие: мечи, наконечники для стрел и копий, топоры, кинжалы, секиры, сулицы [8]; три сотни кошек-воительниц расположились станами по берегу речки Мороши, что протекала с севера на юг в ста вёрстах от Мёртвых топей: чувствительность белогорских жительниц к хмари не позволяла им ближе подступиться к этой земле. Трое дружинниц Лесияры постоянно пребывали при дворе князя для обмена быстрыми сообщениями между двумя главами государств.

Княжичи были далеко: этой весной Искрен отправил их по разным городам учиться управлять и набираться опыта в государственных делах, прикрепив к ним мудрых наставников. Со светлой печалью приняло материнское сердце разлуку с сыновьями: рано или поздно все дети вырастают, обретают свои крылья и вылетают из родительского гнезда, вот и её мальчики возмужали, обзавелись пушистыми юношескими усами и, как это неизбежно случается, устремились навстречу взрослой жизни, оставляя родную матушку дома, у осиротевшего очага. Ростислав забрал свой зверинец – спасённого Лесиярой медвежонка, хромого оленя, косулю, двух слепых лисиц, волчонка и множество певчих птиц; без питомцев он уезжать не желал, и отец разрешил ему взять животных с собой. Всех четвероногих друзей княжич подобрал в лесу ранеными, брошенными и хворыми детёнышами, выходил и приручил, ну а зверю, привыкшему к человеку сызмальства, в диком лесу уж не место.

Непогода за окном не тревожила крепкий и спокойный сон Златы: малышка посапывала на тёплой печке, и её уютный детский мирок был далёк от бурных потрясений, то и дело корёживших взрослый мир. В глазах склонившейся над дочкой Лебедяны отразилась нежная боль, тоска и горечь, а унизанная перстнями и драгоценными запястьями рука пухово-лёгкими касаниями ласкала пружинистые золотые кудряшки. Нет, не должен был маленький и хрупкий, как едва распустившийся цветок, мирок Златы пошатнуться, исказиться, дрогнуть и сжаться от страха под тяжёлой поступью беды. И они, взрослые, обязаны сделать всё, чтобы сохранить его безмятежным и неприкосновенным.

Один шаг в туманную зыбь пространства – и Лебедяна ступила на каменную площадку перед домиком, ютившимся на покрытом тёмным ельником склоне горы. В глубине туманной долины в лунном свете дремотно мерцала извилистая лента реки, и от необъятной шири этого горного приволья хотелось раскинуть руки крыльями и закричать во всю мочь лёгких... Обнесённый невысоким плетнём цветник дышал росистой свежестью, а окна манили тёплым золотистым светом. Сердце княгини Светлореченской согрелось, а на глазах выступили слёзы нежности: здесь её всегда ждали.

Она вошла без стука, просто толкнув дверь. Лёгкими шагами она преодолела лестницу и очутилась в горнице, где за столом сидела Искра и при свете масляной лампы штопала рубашку. Драгоценное ожерелье из бусинок-встреч, большая часть которых состоялась в снах, обвило горло Лебедяны и ласково стиснуло в предчувствии рыдания, но она сдержалась и с дрожащей на губах улыбкой сказала:

– Разве лучшей в Белых горах мастерице золотых дел пристало самой штопать одежду? Если захочешь, я сошью тебе дюжину новых рубашек, украсив их вышивкой, которая сбережёт тепло нашей любви.

Взволнованный взмах ресниц – и в таинственной тёмной глубине взора Искры зажглись приветливые огоньки.

– Это всё потому, что нет в моём доме хозяюшки, – ответила она. – Холостая я до сих пор, вот и некому сшить мне новую рубашку.

Присев на лавку подле возлюбленной, Лебедяна нежно завладела её рукой и, лаская шероховатые рабочие пальцы женщины-кошки, молвила:

– Эти искусные руки приспособлены для того, чтобы создавать дивные украшения, нанося огранку на самые твёрдые самоцветы, но тонкая ниточка в них рвётся, а ткань их не слушается.

– Так уж водится, что каждому – своё дело. Зато твои ручки созданы для вышивки, моя лада.

Лебедяна закрыла глаза, всем сердцем впитывая поцелуи, которыми Искра покрывала её пальцы. Всего несколько живых, осязаемых встреч было у них, несколько драгоценных мгновений близости, да и те повисли на душе княгини неизбывной тяжестью измены.

– Ты пришла насовсем, счастье моё? – Вопрошающие глаза женщины-кошки были полны радостной надежды. – А где Злата?

– Я не могу вот так, тайком, сбежать от мужа: это будет вероломством, – вздохнула Лебедяна. – Прежде я должна поговорить с князем и во всём ему честно открыться. Я верую в его великодушие... Быть может, он даст мне свободу, и мы с тобою и Златой сможем зажить семьёй.

– А ежели он не отпустит? – нахмурилась Искра.

– Всё равно уйду, – решительно вскинув голову, ответила княгиня. – Возьму Злату и вернусь в Белые горы, к тебе. Три года жизни порознь освобождают супругов от брачных уз. Но я верю, что он не станет меня держать. Искрен вспыльчив, но отходчив и добр сердцем. Дай-ка...

Она взяла из рук Искры рубашку и принялась сама штопать прореху. Её стежки ложились быстро, ловко и искусно – намного опрятнее и тоньше размашистого холостяцкого шитья женщины-кошки. Пора бушующих страстей миновала, решение вызревшим плодом сладко отягощало сердце Лебедяны, но холодок тревоги всё же змеился по жилам. Если муж упрётся, придётся рвать многолетние связи с болью и кровью... Но отступать было уже некуда: за спиной раскинулась смертоносная пропасть – без воздуха, без любви, без света. Княгиня стояла на развилке, предполагавшей выбор пути. Или – или.

– Ладно у тебя выходит, – ласково усмехнулась Искра, наблюдая за работой пальцев Лебедяны, проворно орудовавших иголкой. – У меня так не получается.

– Всякому – своё дело, – с весёлой лукавинкой в уголках глаз и губ ответила княгиня Светлореченская.

Искра поднялась, мягко выскользнула из горницы и совсем скоро вернулась со шкатулочкой в руках. Поставив мерцающий самоцветами сундучок на стол, она подвинула его к Лебедяне.

– Подарок тебе, – застенчиво опустив ресницы, сказала она.

Это чистое, почти детское, девственное смущение на лице сильной женщины-кошки, служительницы Огуни, выглядело очаровательно и забавно, и Лебедяна не смогла сдержать нежного смеха.

– Что там? – улыбчиво изогнув бровь, спросила она.

– Открой – и увидишь, – скованная внезапным волнением и неловкостью, хмыкнула Искра.

Пальцы Лебедяны оставили штопку и в предвкушении коснулись крышечки шкатулки, лаская каждый камушек в затейливом узоре, впитывая сердечный жар и полёт души мастерицы, вложенный в эту работу. Шкатулка открылась, будто алая пасть сказочного змея, покрытого сверкающей бронёй: на маковом шёлке всеми цветами радуги переливался и горел драгоценный свадебный венец. В хитрое плетение алмазных ветвей и листьев были заключены камни-червецы [9], огранённые в виде спелых яблок.

– Ты – дивная яблоня, каждый плод которой внушает любовь, – сказала Искра.

– Увы, уже не юная и цветущая, – вырвался у Лебедяны мечтательно-грустный вздох.

– В каждой поре – своя красота. – Губы женщины-кошки щекотным теплом дыхания согрели щёку княгини.

Поцелуй соединил их уста сладостью яблочных половинок. Пламя лампы потрескивало и трепетало, отбрасывая шальные тени; белогорская игла, воткнутая в рубашку, мерцала в полумраке серебристым огнём волшбы, которую вдохнули в неё шершавые пальцы мастерицы-оружейницы.

– Но это свадебный венец, а с нашей свадьбой ещё ничего не решено, – проговорила Лебедяна, любуясь великолепной работой Искры.

– Она будет, и в каждый завиток, в каждый камень этого венца вплетена её неизбежность. – Глаза Искры горели твёрдым, тёплым, уверенным огнём, вселявшим и в Лебедяну веру в это долгожданное счастье. – Я делала его с мыслями о нашей будущей жизни, и они не могут не сбыться. Ковать судьбу – вершина мастерства, которой можно достичь только по особому благоволению Огуни, и мне верится, что оно на меня ныне снизошло.

Ночное дыхание цветника ласково осушало слёзы тревоги на глазах Лебедяны, а её плечи сладко отягощало тепло любимой руки. Мгновение за мгновением таяло в горной предрассветной дымке, а облака пропитывались призрачным золотом грядущей зари.

– Ох, нелёгкое, неподходящее нынче время для таких решений, – проговорила княгиня Светлореченская со вздохом, прижимаясь к плечу возлюбленной. – Князь вооружает войско и ждёт нападения неизвестного врага, а тут ещё я... вздумала от него уйти. Всё сплелось в такой узел, что даже больно становится. Тяжкий груз ляжет на его плечи.

Тугой клубок кровеносных жил бился под сердцем, но неотвратимость решительного шага леденила виски и серебрила их изморозью лет. Необходимость перемен давно назрела, и дальнейшее промедление вгрызалось в душу острыми ядовитыми зубами одиночества – наказания за бездействие.

– Свет мой, уже ничего не повернуть вспять, – жарко прогудел голос Искры над её ухом, а губы коснулись виска. – Узелки судьбы завязались, и сеть плетётся. Делая венец для тебя, я заклинала Огунь свести нас вместе, и волшба уже творится. Не бойся ничего, родная! Что бы ни встало у нас на пути, сеть судьбы не порвётся ни от вражеского меча, ни от людских козней.

– Ты – моя судьба, – выдохнула Лебедяна, что было сил стискивая Искру.

Та ответила столь же жаркими объятиями, и рассвет стал свидетелем их очередного поцелуя.

– Дай мне кольцо, которое ты выковала для Златы, – попросила Лебедяна. – Как ни сладок каждый миг с тобою, а пора мне идти.

Крошечная шкатулочка легла ей на ладонь, и Искра тёплым пожатием сомкнула пальцы княгини вокруг неё.

– Держи, лада. Верю, что моих родных пташек не удержат никакие стены, никакие клетки. Я жду вас обеих.

– Мы придём, – пообещала Лебедяна, на прощание скользнув пальцами по щеке женщины-кошки. – Так суждено, и так будет.

С потаённым вздохом попрощалась она с позолоченными зарёй елями, улыбнулась птицам и приласкала головки цветов, после чего перенеслась в свои покои.

...И окунулась в плотную, душную волну переполоха: вся женская прислуга бегала и причитала. Застывшая на пороге девушка-горничная всплеснула руками.

– Ах, государыня! Где же ты пропадала?! Князь-батюшка на исходе ночи домой вернулся – а тебя нет как нет!

– Гуляла я, родные места навещала, – сухо ответила Лебедяна, чувствуя, как смыкается на её груди привычный панцирь несвободы. Нет, нельзя было допустить, чтоб застёжки щёлкнули и сомкнулись!

– Ох и гневен, ох и сердит государь! – испуганно выпучив глаза, сообщила девушка. – В Престольной палате восседать изволит. – И, понизив голос до дрожащего шёпота, добавила: – Осторожнее с ним, госпожа! Вельми пьян князь возвернулся и до сего часа хмель свой зельем горьким подогревает.

– Мне не привыкать, – процедила Лебедяна.

Постылые дворцовые стены своей холодной роскошью давили на душу, которая рвалась в простой горный домик с цветником, к дорогой и желанной Искре, но шаги княгини твёрдо и гулко отдавались под мерцающими сводами.

Стражники застывшими глыбами стояли у входа в Престольную палату и не воспрепятствовали княгине. Жаркая волна ужаса на мгновение обожгла ей сердце, когда отголосок тяжкого, злого хмеля докатился до неё от угрюмо и сутуло восседавшего на троне Искрена. Знаком отпустив отрока, подливавшего крепкое зелье ему в кубок, князь молвил:

– Вот так, значит, ты блюдёшь свой долг, княгиня? Жена должна мужа встречать, даже ежели он нежданно прибыл... а ты?! Где шляешься ты?

– Прости, государь, что не встретила тебя, – сдержанно поклонилась Лебедяна. – Тоска по родным землям меня взяла; в Белых горах я гуляла, силушкой напитывалась, кручину развеивала.

– Опостылел тебе, выходит, дом твой супружеский? – Искрен сверлил её тяжёлым, немигающим взором, в котором застыла предгрозовая тьма. – А может, и муж тебе стал немил?! М? Скажи правду, не запирайся!

Лебедяна пыталась отыскать достойные слова под этим натиском плохо обузданной мужней ярости. Ей вдруг бросилось в глаза, как сильно Искрен в последнее время осунулся и сдал; он едва спал, мало ел, зато пил больше обычного, пытаясь заглушить хмелем овладевший его сердцем страх перед неизвестной угрозой. Месяцы ожидания измотали его, превратив из цветущего зрелого мужчины в старика. Сытое тугое брюшко растаяло, и широкий кожаный пояс обтягивал теперь почти по-юношески поджарую талию, на шее набрякли дряблые складки кожи и сильнее выпирал щетинистый кадык, румянец сменился восковой желтизной; князь начал сутулиться, чего раньше за ним не наблюдалось, а походка стала старческой, семенящей. То ли суставы донимали Искрена, то ли иная внутренняя боль...

– Знаю я, что не ко времени всё это приключилось, – проговорила Лебедяна с усталым вздохом. – Но долее молчать я не могу, княже, ибо это и меня тяготит, и на тебя налагает незримый груз. Прими правду, какой бы горькой она ни была...

Печальным осенним ручьём полился её рассказ об ошибке, которую невозможно было выявить светом Лалады, поскольку в святилища мужчины не допускались; о встрече с Искрой и о страсти, вспыхнувшей между ними с опустошительной мощью погребального костра; о разбивающем сердце расставании и о нежданном подарке судьбы – Злате. Лебедяна не щадила себя, стараясь взять всю ответственность на свои плечи, когда поведала мужу тайну своего выздоровления: она сказала, что сама всё придумала, а Искра и Лесияра только исполнили её замысел. Искрен выпивал сверкающими, по-ястребиному пронзительными глазами её душу, свистя ноздрями и поджимая нервно дрожащие губы, но не перебивал.

– Прости, государь мой, что несвоевременно преподнесла тебе правду – теперь, когда тебя одолевают тревоги и заботы, – заключила Лебедяна. – Но нарыв созрел. Всё, о чём я прошу тебя – это отпустить меня и Злату с миром. Мы прожили с тобою долгую и хорошую жизнь, княже, вырастили прекрасных сыновей, но... это не моя стезя. Я безвременно увядаю на ней, я гибну вдали от Белых гор без живительной силы Лалады, которую может мне дать только моя возлюбленная. Я взываю к твоему благородству, господин мой Искрен: не держи меня около себя, я задыхаюсь здесь. Я отдала тебе всё, что могла, и сверх этого уже ничего не могу дать.

С этими словами Лебедяна приникла к коленям мужа, согбенная горечью и виной, но получила яростный толчок в грудь и упала на ковровую дорожку. Исполненный негодования Искрен поднялся с престола и двинулся на неё, намереваясь то ли забить ногами, то ли ударить кулаком – так показалось княгине, и она в ужасе поползла: встать на ноги у неё не выходило, она всё время наступала на собственный подол.

– Ошибка?! – взревел Искрен раненым кабаном, с молниями во взоре надвигаясь на княгиню. – Все эти годы – ошибка? И наши дети – тоже ошибка? И как ты хочешь, чтобы я объяснил это людям? Мол, ошиблись, с кем не бывает? А то, что ты покрыла меня, князя Светлореченского, позором измены – это как ты предлагаешь преподнести? Как, я тебя спрашиваю?!

Лебедяне наконец удалось встать на ноги и вернуть себе достойный вид.

– Всей правды людям можно и не говорить, – сказала она, ненавидя себя за изобретение лживых объяснений, но всё-таки вынужденная их изыскивать. – Можно объявить, что моё здоровье пошатнулось, и я не могу жить вдали от Белых гор: это отчасти действительно так. Коли тебя столь беспокоит, что подумают о тебе люди, выдумай что угодно, и они это примут. И ежели в тебе есть хоть капля великодушия и любви ко мне, ты не дашь мне иссохнуть прежде времени и умереть на твоих глазах.

– Лучше бы ты умерла... Клянусь громами и молниями Ветроструя, лучше бы тебе умереть, чем так поступать со мной! – надломленно вскричал Искрен, потрясая стиснутыми кулаками. – Мне было бы во сто крат легче оплакивать твою кончину, нежели изгнать тебя и похоронить заживо в своём сердце, предательница!

Резкая бледность превратила его лицо в мраморную маску мучения, а рука невольно прижалась к груди.

– Что с тобою, княже? – испугалась Лебедяна, пытаясь поддержать пошатнувшегося мужа.

– Не трожь меня, – прокряхтел тот, оседая на пол. – Не желаю видеть ни тебя, ни это... кошачье отродье! Я чувствовал... Сердце мне подсказывало, что она чужая, но разум не желал слушать, боясь позора...

Но как князь ни гнал её от себя, Лебедяна не могла покинуть его, сражённого внезапной болью. Ледяной язык страха лизнул ей рёбра: неужели давняя хворь вернулась? Та самая болезнь, смертельный огонь которой княгине Светлореченской удалось потушить ценой собственной молодости...

– Старая язва открылась, – простонал Искрен. – Я уже две седмицы почти не могу есть, вся пища исторгается наружу... А Мёртвые топи грозят бедой, от которой меч Лесияры разнесло на куски со страшной, гибельной силой! И в такие времена ты решила меня покинуть, Лебедяна? А как же клятва, что ты давала на свадьбе – «быть рядом до смертного одра»?

Тёплые солёные ручейки уже струились по щекам княгини, охваченной состраданием и раскаянием. Гладя дрожащими пальцами выбеленные сединой виски Искрена и вороша жёсткие волоски бороды, она шептала сквозь рыдания:

– Прости, мой государь, прости за всю боль, что я причинила тебе! Позволь мне помочь тебе, облегчить твою муку и отогнать недуг, так некстати вернувшийся...

Много лет назад она впервые увидела чёрную точку в желудке у князя; сейчас, пронизывая его взором насквозь, она с горечью наблюдала многократно разросшийся очаг, пустивший в теле Искрена отростки – чудовище с десятками щупалец, пожиравшее её мужа изнутри. Излечив его в прошлый раз, она отогнала страшное подозрение, но теперь оно возникло с новой силой. Похоже, у «язвы» князя было другое название...

Она позвала охрану, и Искрена перенесли в опочивальню. Скорбную тишину нарушало только перешёптывание домочадцев.

– Все вон, – властно приказала Лебедяна.

Оставшись с мужем наедине, она сокрушённо всматривалась в его мертвенное лицо с заострившимися чертами. Угасший взор Искрена из-под полуопущенных век язвил ей сердце немым укором.

– Тебе нужны силы и здравие, дабы победить нечисть, что угрожает нашей земле. – Склонившись над князем, Лебедяна ласково перебирала пряди его волос и гладила бледные впалые щёки. – Я сделаю всё, что смогу.

Искра ждала её в горном домике с цветником, но разве могла Лебедяна обрести своё счастье такой ценой? Закрыв глаза и устремившись душой к источнику неиссякаемого света, она бросила цветок своего сердца в голодное пламя недуга.

Когда её веки разомкнулись, на восковые щёки Искрена вернулся лёгкий румянец, а чёрный очаг болезни уменьшился в размерах. «Щупалец» тоже стало меньше, но полностью они не растаяли. Взгляд князя был прикован к лицу Лебедяны.

– Ты опять постарела, – молвил он печально.

Морщины и седина не имели значения: войску нужен был полководец, а народу – владыка. Лебедяна улыбнулась и сжала пальцы Искрена, коснувшиеся её щеки.

– Полегчало, – сказал он ожившим голосом, к которому вернулась прежняя полнозвучность. – Боль ушла... Ты сызнова спасаешь меня, княгиня. Спасаешь моё тело, но убиваешь моё сердце.

– Ты ещё не до конца исцелён, княже, – ответила Лебедяна глухим от кома в горле голосом. – Отдыхай пока, а я подумаю, что ещё можно сделать.

Она спрятала слёзы от всех, закрывшись в своих покоях. Ноги слабели от леденящего, отчаянного осознания: одной ей на сей раз не справиться, даже если она отдаст жизнь за жизнь. А под рёбрами нарастало злое жжение, но Лебедяна принимала его за горечь от отодвинутого на задворки собственного счастья. Шкатулочка с кольцом для Златы сиротливо стояла на столике для рукоделия, но надежда на его использование сгорала, как масло в лампе.

Княгиня пыталась отвлечься от боли вышивкой, но жжение за грудиной только возрастало. Из покоев словно исчез воздух, и Лебедяна, по-рыбьи разевая рот и шатаясь от стены к стене, устремилась в сад, но и там стало нечем дышать. Рухнув под яблонями, она видела сквозь жужжащую дымку, как над нею склоняются кошки-дружинницы. Тёплая ладонь влила ей в грудь и воздух, и остудила подрёберный жар, а до затуманенного хрустящей пеленой слуха гулко донёсся голос:

– Госпожа, прикажешь позвать твою родительницу тебе на помощь?

– Да, – только и смогла выдохнуть Лебедяна.

Белой бабочкой душа выпорхнула из надломленного, измученного тела и заплясала в лучах золотого света, пропитанного любовью. В мгновение ока она преодолела расстояние и очутилась над домиком Искры. О, с какой грустноватой радостью невидимые руки Лебедяны обнимали сильные плечи женщины-кошки, возившейся в цветнике! Увы, Искра чувствовала лишь прохладное дыхание ветерка и озадаченно хмурилась, гадая, отчего вдруг её окатило волной мурашек...

– Лебедяна, дитя моё! Ты слышишь меня? – раскатисто пропели горы, и эхо взвилось до небес, встало на дыбы сказочным конём. Затерявшись в его золотой гриве, Лебедяна ощутила, будто её засасывает с тошнотворной скоростью в бесконечный колодец с радужными стенами.

Это было похоже и на проход сквозь пространство при помощи кольца, и на падение с небес. Разбитая вдребезги, Лебедяна даже помыслить не могла о движении, но первый хриплый вдох сам надломил ей грудь.

– Жива, моя родная, – тёплым вешним ветром согрел её голос родительницы.

Золотые пятна солнечного света лежали на стенах, зажигая сотни искорок на узорной россыпи каменьев. Шкатулка с кольцом стояла нетронутая на столике, а тело Лебедяны утопало в постели, на краю которой сидела Лесияра, полная нежного беспокойства.

– Ты едва не сожгла своё сердце, доченька, – вздохнула она. Её ресницы отягощала задумчивая печаль. – Не жертвуй своим счастьем, прошу тебя.

– Я не могу оставить Искрена, пока он хвор. – Голос взрезал горло, как острое лезвие, и Лебедяна закашлялась.

Несколько глотков воды из Тиши, которую Лесияра принесла с собою в кувшинчике, с золотистым звоном влили в княгиню Светлореченскую тёплый сгусток силы.

– Ты уже видела его, государыня? – Лебедяна с облегчением смогла приподняться на локте, тут же утонувшем в пуховой глубине перины. – Он плох, как никогда.

0

19

– Да, дело скверное, – невесело вздохнула владычица Белых гор.

– Ты думаешь о том же, о чём и я? – Любой страх после внетелесного полёта в Белые горы теперь казался смешным, но горькое дыхание печали всё же коснулось обожжённого сердца Лебедяны. – Это не язва, ведь так?

– Это смертоносный недуг, который еладийские учёные называют «каркинос» или, по-нашему, рак, – молвила Лесияра. – В прошлый раз тебе удалось повернуть его вспять, но, как видно, это лишь до поры остановило хворь. Тревоги и заботы, которые терзали князя в последнее время, разбудили этого зверя, и он принялся за старое, разбросав в теле твоего мужа множество своих «деток». Ты пропустила его губительную силу через своё сердце, и оно не выдержало. Ежели б мои кошки чуть замешкались, тебя уже не было бы с нами, дитя моё.

Осознание, что она была на пороге гибели, почему-то не трогало Лебедяну своим ледяным дыханием. Что-то изменилось в ней, и мысли заструились в новом русле, прожжённом по её сердцу. Смерть оказалась совсем не страшной и походила на прекрасный сон, полный окрыляющей лёгкости, света и любви.

– Помоги Искрену, государыня, – шепнула Лебедяна, прильнув щекой к тёплой ладони родительницы. – На сей раз его недуг слишком силён для меня.

– Я попробую помочь, только если ты пообещаешь не приносить в жертву свою любовь, – с печальным светом нежности в мудрых глазах молвила Лесияра.

Сквозь обезболивающее облако внетелесных истин пробилась в душу Лебедяны щемящая тоска, и слёзы согрели ей глаза солёной дымкой.

– Сейчас не время, – сдавленно пробормотала она. – Я должна быть рядом с мужем. Мне не следовало заговаривать об этом в столь нелёгкий час...

– Посмотрим, что можно сделать, – загадочно и обтекаемо проронила Лесияра, оставив Лебедяну терзаться тревогой. – Отдыхай, родная, а я навещу Искрена.

*

Твёрдая поступь белогорской владычицы отдавалась под сводами княжеского дворца, а чёрный плащ мёл краем зеркально гладкий каменный пол. Известие о тяжёлом состоянии Лебедяны застигло Лесияру во время краткого отдыха между делами, и она не успела переодеться во что-либо более нарядное и подходящее для похода в гости – как прогуливалась по саду в простом шерстяном плаще, так и помчалась спасать дочь. Несколько мгновений сердце Лебедяны не билось, но княгине-кошке удалось запустить его светом Лалады и жаром своей родительской любви. Самое страшное осталось позади, омертвевший участок сердечной мышцы после лечения должен был восстановиться через пару дней, но колени Лесияры ещё ощущали отголоски мертвящей дурноты и страха за жизнь Лебедяны...

Князь Светлореченский возлежал на пышном ложе под бархатным навесом, обложенный подушками. Тяжёлая ткань глубокого вишнёвого цвета подчёркивала его бледноватый нездоровый вид, но на умирающего Искрен был уже не похож: целительное прикосновение Лебедяны изрядно уменьшило чёрную пасть недуга, съедавшего нутро князя. Завидев тёщу, Искрен с оскорблённым видом отвернулся.

– Даже не поздороваешься? – усмехнулась Лесияра.

– Ты всё знала, государыня... Знала и покрывала это, – процедил Искрен. – Ведала ты, что моя жена чинит мне измену, и попустительствовала этому! Не ждал от тебя такого удара в спину.

– Не бросайся громкими словами, любезный зять, – сухо ответила княгиня. – Никто не бил тебя в спину, я лишь спасала свою дочь от гибели неминучей. Только сила Лалады и любовь избранницы могла вернуть её на тропу жизни... Но всё ж прошу прощения за то, что скрытно провела Искру в твой дом под видом лекаря: иначе мы тогда поступить не могли. Лебедяна, ежели ты забыл, оказалась на грани смерти оттого, что отдала силы на твоё исцеление. Вот и сейчас она была на волосок от погибели, помогая тебе снова. И она готова отказаться от своей любви и остаться с тобой.

– Мне ни к чему её жертвы, – буркнул князь, глядя в сторону и щурясь от яркого солнечного света, струившегося в высокие окна. – Поверь, Лесияра, ей совсем не надобно платить своей жизнью за мою. Я готов принять свою судьбу такой, какова она есть.

– В тебе говорит уязвлённая гордость и обида, – молвила княгиня. – Отодвинь завесу тьмы со своего сердца, и ты увидишь в себе любящего мужчину, готового отпустить свою женщину, чтобы спасти ей жизнь. Подумай об этом, а я пока сделаю всё возможное, чтобы сохранить народу князя, а войску – предводителя. Ты нам нужен живым и здоровым, дорогой зятюшка.

Лесияра устремила мысленный взор в надбровья, где сиял источник вечной любви, и представила себя водонапорным рукавом, сквозь который бьёт мощный поток целительного тепла. Ослепительная струя смыла чёрные бляшки в груди Искрена, как комочки обычной грязи, засевшей в его желудке, лёгких, печени и почках.

После лечения ей требовалось перевести дух и подкрепиться, и по её знаку дружинницы поднесли ей кусок хлеба с солёной сёмгой и кубок горького пива. С наслаждением жуя нежное, розовое мясцо и прополаскивая горло забористым напитком, Лесияра наблюдала преображение Искрена, который на глазах из смертельно больного старика превращался в полного сил и моложавого мужчину зрелых лет. Ушёл ли недуг навсегда или мог ещё вернуться спустя какое-то время – этого она не могла предвидеть. По крайней мере, «просвечивающий» взгляд не отмечал сейчас никаких признаков хвори – нутро князя очистилось и туго налилось жизненным соком, как у двадцатилетнего молодца, хотя Искрену было уже три раза по двадцать.

– А ну-ка, – молвил он, садясь и спуская ноги с постели. – Эй! Подайте мне одеться, что ли!

Тотчас прибежали слуги с государевой одёжей и помогли ему облачиться. Тот прошёлся по опочивальне, дыша полной грудью так, что его ноздри трепетали и раздувались.

– Молодцом глядишь, княже, – усмехнулась Лесияра. – Так-то лучше... А то ишь – запомирал! Рановато тебе на тот свет отправляться.

– Да вишь, язва старая открылась, – сказал князь, встав у окна и созерцая солнечный денёк с наслаждением человека, только что прочувствовавшего драгоценность жизни. – Житьё походное доконало: ни поесть, ни поспать толком... Вот и скрутило.

Не ведал Светлореченский владыка, что едва не был побеждён недугом намного более грозным, нежели язва, а Лесияра рассудила, что и ни к чему ему об этом знать, коли хворь прошла. А князь отвесил ей низкий поклон:

– Что ж, любезная моя государыня Лесияра, премного благодарен тебе, что на ноги меня поставила. Раз уж такое дело, то не буду держать камня за пазухой... Не должно быть промеж нас противоречий перед ликом беды, что грозит нашим землям. Нам ещё сражаться вместе, прикрывая друг друга на бранном поле.

– Дело говоришь. – Поднявшись, Лесияра пожала протянутую руку. – А насчёт жены твоей и Златы скажу тебе так: в Белых горах им безопаснее будет, нежели здесь, потому не держи их – таков мой тебе совет.

Рот Искрена затвердел, брови посуровели и нависли над помрачневшими глазами.

– Мысль здравая. Отпустить – отпущу, но о разводе пусть и не мечтает. Не дам.

– Ох, упрямство в тебе говорит, княже, – покачала головой Лесияра. – Сердце остудишь – может, и иная дума придёт.

– А я спокоен, как чистый пруд в ясный день, – ответил Искрен холодно. – И таково моё решение. Забирай свою дочь и внучку к себе, пущай живут в Белых горах, покуда беда не минует.

– Не миновать она может и через три года, – заметила княгиня. – Но тогда уж не муж ты ей будешь – сам знаешь, закон таков.

– Поглядим, – молвил Искрен.

*

Лёгкая дрёма слетела с Лебедяны от ласкового прикосновения губ ко лбу. Грезилось ей, что склонилась над нею Искра, но то была родительница.

– Что-то сердечко твоё трепыхнулось, – озаботилась Лесияра. – А ему сейчас покой надобен.

В груди у Лебедяны кольнуло от затаённого вздоха. Какой уж тут мог быть покой!..

– Что Искрен? – спросила она. – Ты исцелила его?

– Сделала всё, что в моих силах, – ответила родительница. – Князь почувствовал себя бодрым и снова отправился к войску. Тебе он просил передать, что отпускает тебя со Златой в Белые горы – отсидеться на время возможной войны, но развода не даёт.

Лебедяна откинулась на подушки. Под рёбрами снова саднило, но уже не смертельно, а Лесияра склонилась над нею, нежно заглянула в глаза и поцеловала в губы.

– Ну-ну, не тужи, милая. Авось, остынет его обида – и одумается он. Ты отдыхай, доченька, набирайся сил, а я с тобою побуду. Как окрепнешь – возьмём Злату и домой отправимся.

Вместо предполагаемой пары дней слабость одолевала Лебедяну ещё целую седмицу, но сложа руки она не сидела: готовила новые рубашки для Искры. Скроила и сшила она полную свадебную дюжину, но вышивкой украсить успела пока только три.

– Ну что, родная, идём домой? – с улыбкой спросила родительница, заглядывая ей в лицо.

– Да, государыня, надо идти, – со вздохом кивнула Лебедяна. – Довольно уж мне в постели валяться.

Одевая дочку, она рассказывала ей о чудесных Белых горах – о том, как там красиво и хорошо, какие леса и водопады, как весело там будет гулять и собирать целые охапки цветов, ловить рыбу и купаться в холодных бурливых речках. Малышка была не против отправиться в гости к женщинам-кошкам, а о батюшке совсем не спрашивала – должно быть, привыкла к его постоянному отсутствию. Не баловал Искрен вниманием маленькую княжну, а потому она его почти не знала и зачастую дичилась, когда он изредка снисходил до неё. К бабушке Лесияре Злата быстро прониклась горячей привязанностью, и Лебедяна надеялась, что и с Искрой они так же скоро подружатся. А там и правду рассказать будет можно.

С хмурого неба накрапывал дождик, ветер трепал полы плаща Лесияры, из-под которого выглядывала золотая головка девочки. Крошечное колечко село ей на пальчик как влитое; устроено оно было хитро – по мере роста обладательницы его можно было раздвигать, подкручивая потайной винтик. Шаг – и все трое очутились в саду при княжеском дворце в Белом городе – на мостике через лебединый пруд. Лесияра спустила Злату с рук, а Лебедяна зашептала, показывая в сторону важных, чванно-неторопливых птиц, жеманно приглаживавших перья и на людей не обращавших никакого внимания:

– Смотри, смотри! Лебеди какие!

Злата, вцепившись ручками в нижнюю перекладину перил мостика – до верхней дотянуться ей не позволял малый рост, – во все глаза уставилась на великолепных птиц, а Лесияра молвила дочери:

– Раз Искрен развода тебе не дал, ты всё ещё мужняя жена, а значит, не могу я пока позволить тебе поселиться с Искрой и жить с нею семьёй. Уж не обессудь, милая. Но не тужи: встречам вашим я препятствовать не стану. Излишней опекой тебе тоже докучать не буду, ты у меня уже большая девочка.

– Благодарю тебя, государыня. Всё тобою решено по справедливости, – кивнула Лебедяна со сдержанной грустью.

Приветливо-солнечной улыбкой встретила их новая супруга Лесияры, Ждана. Окружённая детьми, принаряженная, свежая и цветущая, она раскрыла Лебедяне объятия, а Злату поцеловала в щёчку.

– Добро пожаловать домой, Лебедяна, – сказала она. – Матушкой твоей зваться не смею, но надеюсь, что ты меня полюбишь, как сестру.

Давняя обида растаяла в сердце княгини Светлореченской под вешним теплом лучей, струившихся из этих глубоких тёмных глаз с золотисто-янтарными искорками. После всего пережитого не смела Лебедяна осуждать свою родительницу за эту позднюю любовь, осенним яблоком сорвавшуюся ей в руки, поскольку и сама теперь знала, каково это – полюбить вопреки брачным узам, долгу и здравому смыслу.

Любима сперва нахмурилась ревниво, но потом овладела собою и поприветствовала Лебедяну, как положено:

– Добро пожаловать, сестрица. Ты как – в гости к нам или насовсем?

– Мы надолго, – улыбнулась Лебедяна. – А насовсем или нет – это уж как судьбе будет угодно. Вот, познакомься: это твоя племянница Злата... Я её в честь нашей незабвенной матушки назвала. Злата, а это твоя тётушка Любима.

Обе девочки мерили друг друга пристально-изучающими взглядами, пока Злата не застеснялась и не спряталась за материнским подолом. Оттуда она одним глазом наблюдала за тётей, удивляясь, видно, почему сия родственница лишь чуть-чуть старше её.

– А ты быстро у меня растёшь, – засмеялась Лесияра, подхватывая младшую дочку на руки. – Смотри-ка – уже тёткой стала!

За нежный поцелуй и полный обожания взор родительницы юная княжна была, пожалуй, готова смириться с очередным неожиданным пополнением их семейства, собранного под одной крышей. К Ждане она, видимо, пока не спешила питать дочерние чувства, но сестра есть сестра, и Лебедяне девочка благосклонно позволила поцеловать себя в щёчку.

– Любима у нас весьма ревнивая юная особа, а также жуткая собственница в отношении своей родительницы, – с усмешкой сказала Лесияра. – Но она трудится над собою, чтоб стать приветливее и мудрее. Правда же, дитя моё?

Девочка с забавной суровостью выпятила нижнюю губу и насупилась, вызвав у всех лишь улыбку.

– Любовь нашей родительницы я у тебя не отниму, не беспокойся, – шутливо молвила Лебедяна. И пробормотала вполголоса: – Мне б со своей любовью разобраться...

После обеда Лебедяна уложила Злату на дневной сон, но дочка долго не могла угомониться: видно, новое место и знакомство с новыми родичами взбудоражило ей нервы. Разместили её в комнате, смежной с опочивальней Любимы, и юная тётушка пришла посмотреть на укладывание Златы.

– Засыпай давай, – сказала она малышке строгим и наставительным тоном. – Такая мелюзга, как ты, должна после дневной трапезы спать. Вон, Яр уже дрыхнет!

– Да и тебе, сестрица, не мешало бы во сне обед переварить, – улыбнулась Лебедяна.

– Я уже большая, – заявила девочка.

Природа всё-таки взяла своё, и пушистые ресницы сытой и усталой от впечатлений Златы через полчаса наконец сами сомкнулись.

– Уснула, – прошептала Любима. И, лукаво прищурив один глаз, спросила: – А теперь, сестрица, скажи правду: ты что, со своим мужем поругалась?

Лебедяна про себя подивилась женской проницательности юной княжны, а вслух ответила:

– Да нет, просто самочувствие моё уже не то, что прежде. Вдали от Белых гор тяжко мне живётся, вот и отпустил меня супруг в родительский дом – силушкой от родной земли подпитаться.

– Эти сказки ты рассказывай кому-нибудь другому, – хмыкнула Любима, устремив лисий взгляд на старшую сестру, по возрасту годившуюся ей в матери. – А мне можешь сказать всё как есть: мы ж, как-никак, родные с тобою. Ежели боишься, что я проболтаюсь – напрасно. Я не из сплетниц. А мужчин я и сама не очень-то долюбливаю. Взять хотя бы Радятко с Малом... Такие дурни да остолопы – сил моих нет! А хочешь – тайну взамен на тайну? Скажи мне свою, а я тебе свою поведаю. Тогда, коли я проболтаюсь, можешь и ты мою тайну выдать.

– И что же у тебя за тайна? – улыбаясь всё шире, полюбопытствовала Лебедяна. Она не могла налюбоваться на эту прелестную плутовку, смышлёную не по годам – уже настоящую женщину в теле маленькой девочки.

– Нет, ты мне сперва свою скажи, – настаивала Любима.

– Ну ладно, – вздохнула Лебедяна. – Ты угадала: я ушла от своего супруга, потому что... люблю женщину-кошку. Только ты об этом – тс-с! – И княгиня Светлореченская предостерегающе приложила к губам палец.

– Так я и знала! – торжествующе сверкая глазами, громко прошептала младшая княжна. И незамедлительно засыпала старшую сестру вопросами: – А кто она? Как её зовут? А она красивая?

– Звать её Искрой, она очень пригожа собою, а трудится мастерицей золотых и серебряных дел – украшения делает, – сказала Лебедяна. – Ну, так что же? У тебя-то какая тайна?

– У меня-то? М-м, – промычала девочка задумчиво, и невольно закрадывалось подозрение, что «тайну» свою она изобретала прямо сейчас, на ходу. – А я люблю мою телохранительницу Ясну. Когда я вырасту, я стану её женой, вот! Я пока государыне не говорю, потому что ей это не понравится, и она станет ругаться. А этот болван Радятко вообразил, что мне по сердцу он, а не Ясна!

– Вот когда ты войдёшь в возраст, тебе будут приходить знаки о твоей будущей половинке, – привлекая юную сестрицу к себе и усаживая её на свои колени, сказала Лебедяна. – Сначала сны... потом прочие озарения и подсказки. Только с ними надо внимательной быть, очень внимательной! Ежели неверно их истолкуешь – большая беда в твоей жизни приключится. Хлебнёшь горя, со своей истинной дорожки не туда свернув.

– А ты... свернула? – вскинув брови напряжённо-сочувственным домиком, прошептала Любима.

– Случилось мне заблудиться, – вздохнула та. – И лишь совсем недавно я свою любовь встретила, да только уже замужем была... не за тем человеком. Думала – он и есть моя судьба, ан нет. И имена у них схожи: Искра и Искрен.

– Ты со своей Искрой будешь счастлива, я могу тебе это наколдовать! – с живым участием обняв Лебедяну за шею, пообещала девочка. – Мысли, если их сильно-сильно думать, сбываются. Я буду каждый день и каждую ночь думать об этом. И никому не скажу, коли ты не хочешь, чтобы кто-то знал.

– Благодарю тебя, моя хорошая.

Они посидели ещё немного – просто молча дышали, уткнувшись лоб в лоб, пока не пришла родительница.

– О чём это вы тут шепчетесь, мои родные? – спросила Лесияра вполголоса, обнимая обеих дочерей.

– Да так... о своём, о девичьем, – с усмешкой ответила Лебедяна.

– А я заглянула узнать, удобно ли Злате. – Княгиня склонилась над спящей малышкой, осторожно пробежала пальцами по пружинистым кудряшкам. – А то на новом месте деткам, знаете ли, порой не по себе бывает. Да и не только деткам – взрослым иногда тоже.

– Злату долго сон-угомон не брал, – сообщила Любима.

– Правда? – Лесияра двинула бровью и устремила на младшую дочку взор, полный игриво-нежных искорок. – Но теперь она, как я вижу, дрыхнет напропалую. Да и ещё кое-кому тут после обеда всхрапнуть не помешало бы.

С этими словами Лесияра подхватила Любиму в непреодолимо сильные объятия и унесла её, вырывающуюся и по-котёночьи пищащую. В дверях княгиня улыбнулась Лебедяне через плечо.

Насыщенный и непростой день рыжим масленым блином прокатился по небосклону и растаял в сиреневато-розовом умиротворённом закате, пропитанном влажной цветочной чистотой. В саду Лебедяна встретилась с родительницей, отдыхавшей после длинного совещания со Старшими Сёстрами. Та стояла на мостике, кутаясь в мерцающий золотой и бисерной вышивкой плащ для торжественных приёмов, и кидала хлебные крошки лебедям. При виде дочери её губы тронула чуть усталая, но ласковая, как вечернее солнце, улыбка.

– Ну как, удалось Злату уложить? – спросила она.

Бревенчатый мостик поскрипывал под шагами, плакучие ивы вздыхали зелёными гривами в дуновениях сонного ветерка. Подойдя к родительнице, Лебедяна встала рядом и облокотилась на перила, чтобы посмотреть на изящных белоснежных птиц.

– Уснула. А вот Любима не хочет засыпать, пока ты не придёшь и не расскажешь ей сказку, государыня. Я думала, что сама справлюсь, ан нет: тебя ждёт.

– Сказка на ночь – это мой святой долг. – Лесияра откинула с плеч кудри с проседью, провожая смеющимся взглядом отплывающих лебедей. – Что ж, коли так, надо идти.

– Я... хотела тебя спросить, государыня, – вспыхивая тёплым румянцем смущения, обратилась Лебедяна к родительнице. – Могу ли я навестить Искру?

– Тебе необязательно спрашивать у меня дозволения на каждый свой шаг: чай, не девица уж, – целуя её, улыбнулась владычица Белых гор. И, озорно подмигнув, спросила: – К рассвету-то хоть возвратишься?

Маковый жар залил щёки княгини Светлореченской, а Лесияра издала мягкий мурлычущий смешок и приобняла дочь за плечи.

– Ступай, родная моя, ступай. Люби, пока любится.

На лёгких крыльях сердца помчалась Лебедяна в горы, и кольцо, как всегда, служило ей надёжным средством, помогающим преодолевать расстояния в мгновение ока. Входная дверь домика была не заперта, но Искра, видимо, ещё работала в мастерской. Лебедяна зажгла свет, разложила на столе вкусные гостинцы, глянула на себя в медное зеркальце, прихорашиваясь, и подивилась оживлённому блеску собственных глаз, полных тихого счастья. Рубец на сердце покалывал, будто заноза, но прохладное колдовство горных сумерек обвивало ей плечи и щекотало лопатки, смывая все горести и растворяя их в своей бодрящей свежести.

Дверь скрипнула, и Лебедяна затряслась, как сжатая пружина. Внизу раздался любимый голос:

– Счастье моё, это ты здесь ждёшь меня?

Шаги на лестнице – и через мгновение нетерпеливые, изголодавшиеся по ласке ладони Лебедяны гладили щёки Искры, нежно мяли ей уши, скользили по слегка колючему от небольшой щетины затылку, прощупывая каждый родной бугорок, каждую впадинку на черепе.

– К чему спрашиваешь? Разве ты не чуешь меня? – выдохнула она в тёплой близости от губ женщины-кошки.

– Чую за сто вёрст, – последовал приглушённо-ласковый ответ, и крепкие руки обвили княгиню, будто ожившая лоза, гибкая и сильная. – Просто хотелось услышать твой голосок, ладушка.

Блины с икрой, жареная перепёлка, пирог с осетриной и кувшин двадцатилетнего мёда – всё осталось нетронутым на столе, а три вышитых рубашки были забыты на лавке: перина, набитая душистыми травами, хрустела под весом вжатых в неё тел. Раздвинув колени, Лебедяна впустила в себя сильный горячий язык Искры, и от нежных внутренних толчков на её лицо ложилась улыбка-крик, улыбка-солнце, улыбка-полёт. Раскинув руки по широкой лежанке и отпустив на волю спутанные косы, она сбросила с себя все имена и титулы, а потом одним полногрудным вздохом сломала панцирь, державший её в своей холодной тюрьме столько лет.

Она ещё долго слушала звенящий покой гор и тёплое сопение Искры на своём плече. Привыкшие к пуховым перинам изнеженные бока почёсывались от торчавших наружу тончайших соломинок, но горьковато-медовый, вольный и чистый дух трав Лебедяна не променяла бы на затхлый запах птичьего пера. Лучше с любимой на душистом сене, чем с постылым на пышном ложе, набитом гусиным и лебяжьим пухом.

Светлую, дышащую тишину горного домика нарушил тревожно-звонкий, требовательный детский голосок:

– Матушка! Ты тут?

Наверно, Злата проснулась, не нашла мать, испугалась и отчаянно пожелала оказаться рядом с ней... А кольцо возьми да и сработай. Лебедяна всполошённо растолкала задремавшую Искру:

– Лада, проснись! Златка явилась!

Женщина-кошка выскользнула из постели, будто и не засыпала вовсе. Проворно натянув штаны и рубашку, она устремилась навстречу девочке, в голосе которой уже дрожал слезливый надрыв.

– Иду, моя родненькая! Иду, кровинка. Матушка тут, всё хорошо!

Пока Искра успокаивала ребёнка и поднималась с ним на руках по лестнице, у Лебедяны было несколько мгновений, чтобы накинуть сорочку и убрать косы под повойник. Огниво мёртво искрило и валилось из дрожащих рук княгини, но не зря же женщина-кошка владела силой Огуни! Один щелчок пальцами – и фитилёк лампы задышал робким, колышущимся пламенем, отблеск которого отразился в глазах Златы – круглых блестящих пуговках. Малышка доверчиво обнимала родительницу-кошку за шею и вертела головкой, озираясь с изумлением и страхом, а Искра успокоительно мурчала ей на ушко.

– Золотко моё, ты чего прибежала? – Лебедяна раскрыла навстречу дочке объятия, и та тут же зябко прильнула к её груди. – Матушка здесь, никуда не делась. Только в гости ушла.

– А у нас тут вкусненькое есть, – подмигнула Искра и игриво цокнула языком.

Гостинцы пригодились: скушав блин и кусочек пирога, Злата окончательно успокоилась и без зазрения совести уснула, устроившись на постели между двух родительниц.

– Ты пока её дочкой не зови, – шепнула Лебедяна, с теплом в сердце любуясь лучиками-морщинками, что сияли в уголках глаз Искры. Та тихонько ворошила весёлые кудряшки спящей девочки. – Она ещё всей правды не знает.

– По батюшке, наверно, скучать будет. – Искра насупилась, и меж её бровей пролегла тень грусти.

– Она батюшку почти и не видела. По ком скучать? – Лебедяна нежно разгладила складочку на лбу женщины-кошки и тихонько чмокнула в неё. – Нет меж ними связи прочной, как меж родительницей Лесиярой и сестрицей Любимой. Видно, сердцем Искрен не чуял в ней свою кровь, вот и не жаловал младшенькую.

– Ну ничего, зато теперь есть кому её и любить, и жаловать, – усмехнулась Искра, зарываясь губами в волосы дочки. – Значит, отпустил тебя князь?

– Отпустить отпустил, только развода не дал, – вздохнула Лебедяна. – Упёрся, обида в нём играет. А ведь я, Искорка моя, чуть не осталась с ним!

– Это почему? – нахмурилась женщина-кошка, вскинув на княгиню Светлореченскую твёрдый и колкий, как не огранённый самоцвет, взор.

– Занемог он смертельно. Хвала Лаладе, родительница Лесияра недуг изгнала, и теперь, быть может, ждут Искрена ещё долгие годы здравия.

– Вон оно как...

Пальцы Лебедяны быстро скользили по голове Искры и заигрывающе почёсывали под подбородком, пока та не сощурилась в довольной улыбке и не замурлыкала.

– Ты не думай худого, лада. – Лебедяна потёрлась носом о нос возлюбленной. – От тебя я уж никуда не денусь... Отдала я сыновьям и мужу всё, что могла; сынки выросли, в своих городах заправляют, а муж, слава Лаладе, опять здоров и в седле. Пора мне и своё счастье ловить. С истинной тропинки я уж не сверну, не бойся.

* * *

Осень принесла не только слякоть и дожди, но и раскинула над Гудком плотный, непробиваемый для солнца полог живых туч, которые извивались и клубились на небе жуткими, дышащими складками. Никто доселе не видел ничего подобного, и горожане толпами высыпали на улицы посмотреть на мрачное диво, пропитанное леденящим ядом беды. Земля погрузилась в полумрак, сильно похолодало, а полдень не отличался от вечерних сумерек, и души людей наполнялись растерянностью, граничащей с ужасом.

– Что-то батюшка Ветроструй нахмурился, – говорили старики. – Ишь, тучи какие диковинные пригнал!

Складчатая пелена на небе нависла гнетуще и страшно, и ни одного мгновения необычные тучи не находились в покое: корчились, скручиваясь в завитки, шли волнами, пучились огромными шишкообразными выростами, постоянно перетекая из одной формы в другую. День, второй, третий жители Гудка ёжились, поглядывая на странное жутковатое небо, а солнце всё не проглядывало. Ни один живительный лучик не прорезал светлым лезвием этот угрюмый покров, а вскоре в сговор с небом вступила и земля, загудев под ногами жителей мерным гулом. «Бух, бух, бух», – охала она, и люди испуганно сбивались в кучки, поверив, что настал конец всему. Крики, беготня, давка – в бурлящем Гудке начался переполох.

И только дозорные на городском частоколе, венчавшем земляной вал, первыми узнали причину всполошившего всех гула и земной дрожи: к городу подступила чужеземная рать. Рослые, могучие воины были облачены в тёмные доспехи, а головы их покрывали шлемы в виде чудовищных звериных морд. В едином ритме передние ряды ударяли копьями о щиты, а задние били в землю тяжёлыми, окованными сталью сапогами – то ли приветствовали город таким странным способом, то ли стремились нагнать на людей страху. Как раз во втором они и преуспели: ужас чёрным призраком реял над улицами и проник в каждый дом.

Островид, исхудавший и высохший, подкошенный гибелью Бажена, сидел в своей приёмной палате, вцепившись костлявыми пальцами в резные подлокотники кресла, и слушал, как под окнами глашатай гнусаво-козлиным голосом зачитывал взволнованной дружине его приказ:

– Я, посадник княжеский Островид сын Жирославов, именем поставившего меня владыки Вранокрыла повелеваю: рать иноземную в город впустить, препон воинам не чинить, отпора не давать, во всём им содействовать и власть их безоговорочно принять...

Голос глашатая утонул в негодующем ропоте.

– Как так – власть принять?! – возмутились дружинники. – Стало быть, велят нам город сдать чужакам без боя? Владыка Островид умом тронулся, видать! Что ещё за хозяева на нашу землю явились? С какого перепугу мы к ним в рабы должны податься?

Из гудящего роя голосов выделился один – зычный, начальственный, грозно-вопрошающий:

– Владыка Островид, покажись перед нами! Подтверди своими устами то, что проблеял этот козёл! Ведь ежу ясно: не с миром к нам сия рать пришла – с войной!

Островид узнал голос Владорха – начальника его дружины. Сам посадник был не полководцем, а лишь хозяйственником и управленцем, в военных делах полагаясь на своего воеводу. И вот, в его рокочущем, как буря, голосе глава Гудка слышал яростные дрожащие нотки – предвестники неповиновения.

Стоило ему только щёлкнуть пальцами, как писарь, косой мужичок с бородавкой на щеке, в своём узком чёрном кафтане похожий на таракана, расторопно подал ему с заваленного бумагами стола нужный свиток. Одна сухая старческая рука стиснула грамоту, а вторая толкнула дверь, и в лицо посаднику дохнул тревожный ветер, едва не сорвав с него роскошную шапку с пушистым меховым околышем. Дружина сгрудилась около высокого крыльца, а светлобородый и синеглазый Владорх, подбоченившись с богатырской статью, поставил ногу на первую ступеньку.

«Стук-скрип, стук-скрип», – спускался Островид под сенью украшенного резьбой навеса, и шуба – дар с княжеского плеча – мела длинными парчовыми полами деревянные ступеньки, которые жалобно крякали под тяжестью опускавшихся на них добротных, расшитых бисером серых сапогов. Не дойдя до воеводы трёх шагов, городской управитель сверху вниз протянул ему свиток.

– Это приказ князя Вранокрыла. Читай сам.

Владорх взял бумагу, пробежал её глазами. По мере чтения его светло-пшеничные густые брови всё больше хмурились, а в зрачках нарастал ледяной блеск. Дочитав до конца, воевода вскинул подбородок и хлестнул вокруг себя взором, полным стального негодования. С сухим жалобным шелестом свиток в его руках расползся, будто ветошь, и Владорх вызывающе поднял трепетавшие на пронзительном ветру половинки.

– Как ты смеешь?! – побагровел Островид, задохнувшись от ярости.

– Ты нас за телят неразумных держишь, посадник? – прогремел Владорх. – Скотину бессловесную в жертву приноси, а мы – воины и люди вольные, а потому пришельцев своими хозяевами признавать отказываемся. Всем давно известно, что вместо князя-владыки на престоле сидит какой-то самозванец, а Вранокрыла псы из Нави незнамо куда девали. Целый год терпеливо ждали мы его обещанного возвращения, да видать, в живых его уж нет! Не мог он в здравом уме такой указ подписать – наверняка тот пёс-ставленник подпись подделал, а печатью беззаконно воспользовался. Ребята, вы как думаете?

– Подделал, как пить дать! – поддержали дружинники. – Надоело нам, Островид, в безвластии таком жить! Или князя живого подавай, или катись отсюдова, шкура продажная!

– Братцы! – Воевода обвёл сверкающим взглядом воинов. – Разве верите вы, что Вранокрыл отдал бы свою землю и свой народ инородцам на поругание?

– Не верим, не мог он! – уверенно раздалось в рядах.

– Слыхал? – Пощёчина взгляда воеводы обожгла посадника, как перцовая настойка. – Мы не верим в предательство князем своего народа, а значит, остаётся только одно... – Рука Владорха легла на рукоять меча, и Островид отшатнулся, скованный ледяными обручами ужаса. – Предатель – ты, пёсий поддакальщик! Ты в сговоре с самозванцем!

Эхо этих слов хлестнуло посадника по сердцу кнутом, и он невольно попятился, спотыкаясь и цепляясь за перила.

– Это что... мятеж? – хрипло каркнуло его пересохшее горло.

– Называй как хочешь, – ответил Владорх. – А мы не сдадим город!

Светлый клинок, с холодным лязгом извлечённый из ножен, дерзко взметнулся к небу, словно грозясь вспороть брюхо беспокойных туч, после чего, помедлив, склонился и указал на Островида.

– Взять его! Вяжи изменника! – крикнул воевода, остервенело оскалив крепкие зубы.

Наступая на полы собственных пышных одежд, посадник принялся карабкаться по лестнице. Единственной силой, всегда стоявшей за него горой и обеспечивавшей его властью, была дружина, и вот – её у него не стало. Оскалившаяся частоколом сосулек пасть зимы поглотила его сына, а мятежный ветер из-под мученически корчащегося неба унёс всё остальное.

*

Прялка Берёзки жужжала всегда – зимой и летом, при ясном свете солнца и при тускловатом отблеске лучины; не оборвалась зачарованная нить и в дни страха, накрывшего Гудок пологом живых, ртутно-текучих и тяжёлых туч. Милева не находила себе места, охала, бросая жалобно-тревожный взгляд в окна:

– Да что ж это такое творится?! Неужто последние дни на земле настали? Да где же мужики-то наши, куда запропастились?

Стоян с Первушей утром ушли на рынок торговать товаром, и она боялась, как бы с ними не случилось чего худого, а пальцы Берёзки всё так же невозмутимо тянули чудесную нить. Под высоко повязанным передником ещё даже не намечалось округление живота, но биение новой жизни наполняло молодую кудесницу теплом.

– Придут, матушка, куда они денутся? – мягко успокоила она свекровь.

Боско с напряжённо-прямой спиной сидел за столом и перебирал пшено для каши. Мальчика этого принесло к ним в конце лета; упав без сил на пороге дома, он выглядел совершенным оборвышем, а вместо связных слов с его языка срывались лишь невнятные звуки вперемешку с нервной икотой. Беда, отнявшая у паренька речь, реяла за его плечами тёмным стягом, Берёзка чуяла её холодное дыхание и силу, способную лишить разума кого угодно. Она и без слов чувствовала: Боско пришёл именно к ней. Он откуда-то знал её, но не сразу смог объяснить. Семейство ложкаря не выставило пришельца вон, а приютило и обогрело, Берёзка же отпоила его целебными отварами. Если в первый день он смог с великим трудом, судорожно тряся головой, выдавить из себя лишь своё имя, то спустя месяц его опечатанные потрясением уста произнесли первые слова.

«Калинов мост... Матушка Малина, сестрица Голуба... закрыть... закрыть его хотели, – пробормотал он. – Заклинание... Не удалось, погибель их ждала... Мост их сожрал... Закрыть его надобно! Война... Не допустить её!»

Мало что можно было понять из этого бессвязного лепета, но постепенно отвар и тёплая волшба Берёзки сделали своё дело.

«В случае неудачи тётка Вратена велела мне отыскать бабку Чернаву, что живёт в Гудке, – смог более или менее внятно пояснить мальчик. – Нужно собрать новую четвёрку сильных, чтобы закрыть проход в Навь. Война грядёт оттуда».

«Бабули нет больше, – вздохнула Берёзка. – Я приняла её силу в наследство. Теперь я вместо неё ведовством в Гудке промышляю».

Как набрать новую четвёрку сильных? Берёзка не знала никого, кто обладал бы колдовским искусством – просто не успела ещё познакомиться с сёстрами по ремеслу, тихо и уединённо живя замужней жизнью в Гудке и не выбираясь за его пределы. Страждущие сами приходили к ней, нередко из дальних мест, и она просто старалась помочь им всем, чем могла. Травы она знала неплохо, но лучше всего у неё получалось прясть чудесную пряжу, вкладывая в неё посредством тонких и ловких пальцев тепло своего сердца и добрую волю к помощи. Солнечное чудо само вселялось в нить, поднимая веретено над полом; в чём человек нуждался, то пряжа и делала.

Последние дни лета падали спелыми яблоками, а Берёзке снились яркие, насмешливо-прохладные и твёрдые, как голубой хрусталь, глаза; сердце же устремлялось на восток, в сторону Белых гор. Пытаясь распутать клубок своей тоски и понять, куда та её манит, она ласково улыбалась своему молодому супругу Первуше, простому, доброму и работящему парню; где уж ему было понять её думы... А Боско ещё пуще растревожил Берёзкино сердце, принеся весть о Цветанке-Зайце. От него услышала она, что синеглазая воровка, ставшая Марушиным псом, живёт теперь с черноволосой женщиной-оборотнем в лесной глуши, воспитывая малышку Светлану. Впрочем, Берёзка лишь грустно вздохнула над своей детской любовью; когда-то такой сурово-прекрасный, такой нужный Заяц стал теперь бесконечно далёким. Он шёл своей одинокой звериной дорогой и вёл свою борьбу, в которой Берёзка уже ничем ему помочь не могла.

Сердце звало её на восток, туда, где Дарёна нашла своё кошачье счастье, но набухшее под сердцем семечко выпустило росток. Берёзка не спешила сообщать Первуше, что он станет отцом: что-то мягко смыкало ей уста, будто невидимый палец. Маленькая тайна поселилась в ней и вела себя тихо, не обнаруживая своего присутствия перед окружающими и не особенно беспокоя её саму. А когда земная утроба под Гудком задрожала от мерного «бух, бух, бух», холодное напряжение стиснуло Берёзке живот и рёбра острым желанием любой ценой спасти крошечное, но дорогое и светлое сокровище, росшее у неё внутри.

Пол ощутимо вздрагивал под их ногами, будто под землёй билось, рвалось на свободу огромное чудовище с каменными кулаками, и Милева заметалась в ужасе, рыдая:

– Да где же они?! Первушенька, Стоянушка! Родненькие мои, только вернитесь домой...

Ещё утром жизнь в городе текла своим чередом, невзирая на причудливо-пугающие тучи, а теперь улицы бурлили взволнованной толпой побросавших все свои дела людей. Драгаш, по крови – братец, а по жизненным обстоятельствам – сын, в испуге прильнул к Берёзке:

– Матушка, что это так грохочет?

Что она могла ему ответить? Безымянная беда стучалась в каждый дом, и не было от неё спасения ни на земле, ни в небе, ни в лесу, ни в воде. Вдруг дверь распахнулась, и ввалились Первуша со Стояном, а следом за ними – ясноглазый гость с молодецкими усами и в богато расшитом кафтане. Вместе с ним в память Берёзки ворвалась ночь, пропитанная дымом яснень-травы и запахом погребальных костров, а к горлу подступил горький, как зола, ком.

– Соколко я, – напомнил своё имя сей пригожий удалец. И, отвечая на ещё не озвученный, но дрожащий у всех на устах вопрос, снял шапку и молвил: – Горе пришло на нашу родину: понабежала рать чужеземная, иномирная, и стоит на подступах к Гудку. От собратьев-купцов слыхал я, что из Нави то воинство прибыло, а прочие города по-разному держатся: кто-то сдаётся без боя, кто-то пытается дать отпор... Да только без толку: не устоять никакому войску против вражьего оружия, превращает оно человека в глыбу льда с одного удара. Бают люди, что якобы сам князь Вранокрыл допустил супостата в свои владения, а градоправители получили приказы за его подписью и печатью, кои предписывают нам не противиться сим воинам, а размещать их у себя и содействовать им во всём. Да только что-то сомнения меня одолевают: не поддельные ли они, приказы-то? Вот такие дела, друзья мои.

Свекровь тихо всхлипывала на плече тестя, а тот похлопывал её по лопатке:

– Ну, ну, мать... Живые мы, покуда на своих ногах стоим. – А у самого в растерянных глазах зияла страшная, тревожная пустота.

– Драгаш, Боско, – шепнула Берёзка, – сбегайте-ка в подпол за квасом для гостя.

Мальчики живо исполнили поручение, и Соколко жадно приник к ковшику, роняя янтарные капли с усов. Крякнув и утерев рот, он поблагодарил ребят и устало присел на лавку. Тяжкая дума бороздила ему лоб, а блестящие, живые глаза сверлили то стену, то пол, то скитались взором по потолку...

– Островид, посадник ваш, повелел дружине без боя город сдать, – проговорил Соколко, нервным движением потирая себе ладонями колени. – Да только не пальцем эти ребята деланы, чтобы перед врагом дрожать и пятиться, пусть тот и числом превосходит, и с оружием непобедимым пришёл. Вышла из повиновения дружина, а самого Островида повязали и в темницу бросили. А я по старой памяти к бабке Чернаве завернул, да вспомнил, что нет её уж в живых. Сказали мне, что вместо неё теперь – ты, Берёзонька.

– Я, – кивнула Берёзка, стискивая свои вмиг похолодевшие руки. – И помогу, чем смогу.

Решимость охватывала её с неотвратимостью надвигающейся зимы, подёргивая нутро леденящей сединой инея. Милева умоляюще замотала головой: «Не ввязывайся!» – но Берёзка поднялась с лавки.

– Есть у меня пряжа зачарованная, – сказала она. – Ежели обнести ею город, то, быть может, враг через неё переступить не сумеет. Пряжи много, не на один раз хватит.

Соколко светло улыбнулся, складки на его лбу расправились.

– Это хорошо, Берёзонька, – сказал он. – А ещё народ следует созвать – может, у кого запасы яснень-травы остались... Запалить надобно костры с нею, от хмари воздух городской почистить. Довелось мне с Марушиными псами рядом побыть, и повадки ихние я маленько разузнал; так вот, хмарь они умеют использовать вместо лестниц и мостов – отталкиваются от неё, будто от тверди земной. Войско это, ежели захочет, через любую крепостную стену перемахнёт, и никто ему воспрепятствовать не сможет. А коли мы травушкой подымим, авось и не сумеют они к нам подступиться.

– Для общего сбора в вечевой колокол ударь, гость, – подал голос Стоян. – На восточной башне он висит. Может, народ хоть малость одумается да успокоится.

– А первый костёр очистительный можно прямо на той башне под колоколом и разложить, – оживился Соколко, сжимая жаждущие действия руки в кулаки. – Берёзка, у тебя-то травка чудесная есть?

– Найдётся, а как же, – отозвалась юная колдунья, направляясь в кладовку, где у неё был припасён большой мешок с сушёной яснень-травой.

– Ну, а мы с Первушей берём на себя нить, – сказал Стоян. – Пряжи у Берёзки – полные закрома.

Ветер сразу враждебно толкнул Берёзку в грудь, едва она вышла на улицу охваченного страхом города. Кутаясь в наспех наброшенный летник, она проводила взглядом отряды дружинников; гулко чеканя шаг, они с каменной решимостью на лицах прогремели мимо Берёзки по деревянной мостовой.

– Скорее, милая, – поторапливал её Соколко.

Подъём по винтовой лестнице на самый верх башни дался ей неожиданно тяжко. В животе что-то набухло ноющей болью, но Берёзка одолевала ступеньку за ступенькой, сцепив зубы. Боско с Драгашем тащили следом вязанки хвороста и дров, Соколко тоже был нагружен топливом для костра, как вьючная лошадь, а Берёзка прижимала к себе драгоценную траву.

– Давай, давай, родная, совсем чуть-чуть осталось, – подбадривал её торговый гость.

Колокол навис над ними огромной глубокой чашей. Берёзка зябко съёжилась, окидывая сквозь тревожный прищур родной город, подёрнутый дымкой безумного ужаса. Ветер норовил выжать из её глаз слёзы, текучие тучи корчились в леденящих душу судорогах, а где-то в сумрачной дали раскинулась несметная тёмная сила, вздыбившая щетину копий. Страшное «бух, бух, бух» то затихало, то принималось греметь опять. Дрожь земли докатывалась даже сюда и отдавалась у Берёзки внутри тягучим, студенисто-холодным сотрясением...

– Запугивают, – процедил Соколко, сбрасывая на каменный пол вязанку дров и мешок земли вперемешку с сырой травой и тряпками. – Ну ничего, мы тоже не лыком шиты. Гудок так просто не сдастся.

Дымовую кучу они сложили не под колоколом, а поближе к стене, чтоб не мешала звонить. Берёзка клала яснень-траву щедро, смешивая её с землёй и ботвой, а мальчики подбрасывали дрова слоями.

– Ветерок хороший, это нам как раз и надо. – Соколко взялся за верёвку, примеряясь для удара в колокол. – Поджигай!

Куча занялась весёлыми язычками пламени, а вскоре повалил густой, горький грязно-желтоватый дым – и весь прямо на Соколко. Тот, чихая и кашляя, раскачал огромный язык колокола, и по округе разнёсся протяжный, надрывно-призывный гул. «Бом-м, бом-м», – гудело нутро Берёзки, болезненно сжимаясь от каждого удара, и череп тоже полнился литой болью и гуканьем. Ветроструя на помощь звать не требовалось: дымовая пелена сама понеслась на сизых крыльях над улицами, а набатный зов обгонял её, заставляя народ настораживаться и поворачивать головы в сторону башни. «Все сюда, все сюда!» – звал колокол, и люди понемногу начали подтягиваться к площади перед башней. Всем сейчас нужен был этот звук, чистый, властный и холодно-волевой; порвав удавку страха, он упорядочил слепую, бесцельную беготню. Берёзке сверху было хорошо видно, как по улицам-сосудам текла тёмная кровь – толпа.

– Люди собираются! – надрывая горло, крикнула она Соколко.

Тот услышал и знаком велел Боско подойти и заменить его. Мальчик продолжил звонить, а Соколко оглядел с высоты площадь, заполнявшуюся горожанами. Взмах руки – и Боско, поняв, отпустил верёвку. Последнее «бом» прокатилось заключительным словом.

– Все вниз! – приказал Соколко.

Спуск был стремителен. Берёзка отстала, оступилась и едва не упала, но её будто поддержала невидимая рука... Сердце ухнуло в горячую тьму ужаса, отголоски которого рассеялись по телу злыми колючками.

Сотни взглядов устремились на них, когда они ступили на землю. Пропахший дымом, с раскрасневшимися до слёз глазами, Соколко вскочил на бочку и зычно крикнул:

– Народ Гудка, слушай моё слово! Уймите свой страх, люди, настала пора защищать свои дома и землю. У стен стоит враг, а посадник Островид предал вас, приказав дружине сдать город, но те его не послушали. Трус и предатель низложен и брошен в темницу, а храбрая дружина будет грудью стоять за всех нас. Но и мы с вами не должны сидеть сложа руки! Враг силён, и оружие его смертоносно, но спасение есть, и это – яснень-трава! Помните мор, что захлестнул Гудок и чуть не опустошил его? Стоило окурить город дымом от сожжённой чудо-травы, и смертельная хворь отступила. Есть ли у вас запасы? Я не верю, что после того случая никто не набрал себе этой целебной травы, которая и теперь сможет защитить нас!

– Есть, добрый человек! – раздалось несколько голосов. – Есть травушка...

– Хорошо! – просиял Соколко. Его могучий голос не хуже колокольного звона разносился над головами горожан: – Все – слышите меня? – все, у кого есть яснень-трава, не жалейте своих запасов, раскладывайте дымовые кучи прямо на улицах! Пусть враг захлебнётся в дыму! Пусть Гудок очистится от хмари, подспорья навиев! Все меня поняли?

– Поняли, чего ж тут непонятного? – откликнулись из толпы.

Толкаясь локтями и пыхтя, к Соколко пробились Стоян с Первушей. Сын прижимал к себе мешок, набитый мотками пряжи, а отец, возвысив голос, крикнул:

– Кто с нами – охранную нить вкруг города разматывать? Невестка моя, кудесница Берёзка, эту пряжу пряла, и врагу через нить чудесную не перешагнуть!

Их сразу обступила куча желающих, и Стояна единогласно выбрали начальником отряда. Тягучий ледяной шёлк ветра лентами лизал глаза Берёзки, и сквозь стынущие на ресницах слёзы она улыбнулась Первуше, а тот подмигнул ей в ответ: ничего, мол, не горюй – прорвёмся.

*

Навье войско не спешило начинать приступ. Смоляной живой тучей растянулось оно под городскими стенами и гнало волну ужаса, бряцая оружием и топая ногами. Поднявшийся на тын Владорх онемел: куда ни кинь взор, везде громыхали полчища навиев, колыхаясь угрюмым, удушающим и гнетущим морем. Пчелиный рой? Воронья стая? Сравнения разбивались о тусклые наконечники вражеских копий. Кряжистые, здоровенные тела воинов были прикрыты воронёной бронёй, и чёрные стяги реяли над их плотными рядами, будто раздвоенные змеиные языки.

– Нам не выстоять, воевода, – услышал Владорх севший от потрясения голос сотника Грача. – Вон их сколько... А нас – всего три сотни!

От пересечённого шрамом лица Грача отхлынула кровь, мясистые губы подёрнулись мертвенной серостью, а прядь чернявых волос прилипла к взмокшему лбу. Двое других сотников, также стоявших рядом на дощатых полатях [10], хранили сосредоточенное молчание, остро блестя глазами из-под шлемов.

– Ты мне эти трусливые речи брось, – сурово отрезал Владорх. – Воин ты или дитя? Ежели суждено костьми лечь – ляжем, такова наша воинская доля!

А из рядов навьего войска мощно пророкотал, отражаясь хлёстким эхом от клубящихся туч, голос:

– Ващь кинясь обещайть содействие! Город намерен размещайть нас?

Отзвук родных слов, жестоко исковерканных надменным чужеземным выговором, змеёй вползал на тын и жалил воинов в сердца. Ответным выстрелом прозвучал голос Владорха:

– Ни о каком приказе князя слыхом не слыхивали! А ваш ставленник, что Зимградский престол занял, – не указ нам. Никакого содействия вам тут не будет! Вороги вы, а с ворогом только один разговор – бой смертный!

Оглушительным горным обвалом прогремела эта краткая и суровая речь, а когда последний её звук обрушился на звериные шлемы навиев, по их рядам пробежала быстрая волна.

– Подлый душонка – ващь кинясь! – рявкнули в ответ Владорху. – Не дьержат свой обещьйаний – ньизост, достойный смертной кара! Мы сравнят эта городьищка с земльа!

«Рорхам дьюрам!» – каменным ядром прокатился приказ на чужом языке, и навье войско пришло в движение. Не успел Владорх отдать своим воинам повеление вскинуть копья на изготовку, как навии, будто огромный рой пчёл, начали взмывать в воздух. Они словно взбегали по невидимым лестницам и сыпались на головы воинам Владорха, и от разящих направо и налево ударов раненые дружинники в мгновение ока обращались в ледяные статуи. Оледенение запечатлевало предсмертные позы бойцов: одного оно заставало с занесённым мечом, другого – с разинутым в мучительном крике ртом, третьего – с выпученными глазами... Седая волна мертвящей стыни, рождаясь в ране, мгновенно поглощала всё тело, и ледяные фигуры, падая, разлетались вдребезги.

Дрогнули сердцами мужи Владорха при виде столь смертоносного колдовского оружия, да всё равно не обратились в бегство. Однако их мечи ломались, будто слюдяные, от соударения с мечами навиев, а копья разлетались в щепы; хоть и не ранен был воевода, но окоченел в горестном потрясении, глядя, как гибнут его люди. Полчаса такого безнадёжного боя – и от доблестной дружины не осталось бы и мокрого места, но тут вдруг потянуло терпким, тревожно-горьким дымом... Ноздри Владорха нервно раздулись: пожар, что ли, в городе? Светлое изумление накрыло его сердце: дым, от которого он сам только чихнул, производил на навиев ошеломительное действие. Воины, успевшие перемахнуть через тын, хрипели, корчились и падали на колени, изрыгая хлопья белой пены. Их, судорожно катающихся по земле, обалдевшие от радости дружинники обезглавливали, а ещё не успевшие хлебнуть дыма навии застывали в нерешительности на грани отступления. А между тем над тыном по невидимым лестницам поднимались вражеские лучники, собираясь облить город дождём стрел. Скрипнули и пропели тетивы, и воздух сухо зашелестел молниеносной смертью...

– Не зевай, воевода!

0

20

Владорха заслонила тень, и лишь глухой звук вонзившейся в дерево стрелы возвестил ему о том, что гибель прошла стороной. Широкоплечий молодец с лихо закрученными усами и жарко сверкающим взором закрыл воеводу крепкой деревянной крышкой от бадьи, служившей ему вместо щита. Две пары глаз одновременно уставились на морозно мерцающий наконечник, веявший ледяным дыханием: стрела прошила подручный «щит» насквозь и застряла в нём.

– Кому я обязан своей жизнью? – глухо выдохнул Владорх. – Проси любую награду, друг.

– Соколко меня звать, – ответил усатый удалец. – А награда... Ежели выйдем оба живыми из боя, дозволь мне Островида в темнице навестить. Пару слов к нему имею.

– Будь по-твоему, – без колебаний согласился воевода. – А что за дым такой?

– Яснень-трава, – последовал краткий, но ёмкий ответ.

Налетел ветер, неся с собой такую густую дымовую завесу, что даже люди Владорха начали кашлять, а навии падали как подкошенные и корчились с пеной у рта, будто сражённые смертельным бешенством. Они пытались воздвигать свои невидимые лестницы, дабы перенестись через частокол за пределы города, но оказывались пленниками очищенного от хмари пространства. Не из чего им было делать себе незримые опоры, дым отнимал у них силы, и воодушевлённая таким оборотом дела дружина с протяжным воплем и рыком перешла из обороны в наступление.

– Вперё-ё-ёд, братцы! – взревел Владорх, сам обрушиваясь на врагов с гибельной удалью.

Навии отступали, но продолжали осыпать город тучами стрел, и защитникам Гудка приходилось то и дело вскидывать над собою щиты. Спасения от страшного оружия не было никакого: самая крошечная царапинка тут же распространяла вокруг себя белёсую область оледенения, которая стремительно увеличивалась, охватывая всё тело. Один из дружинников, которого стрела легонько зацепила по костяшкам пальцев, с мученическим рёвом отрубил себе начавшую замерзать кисть. Кровь хлынула струями из рассечённого запястья, но эта жертва спасла мертвенно посеревшего лицом бойца от обращения в лёд. Рухнув на колени, он попытался зажать рану, как вдруг к нему подбежал щупленький отрок – лохматый, чумазый, с веснушками на бледном лице. Своим поясом он туго перетянул обрубок руки ратника и забормотал:

– Скачет конь карь, копытом бьёт хмарь, и ты, кровь, не кань... Пойдём, пойдём, дяденька, я тебя перевяжу!

Раненый со стоном опёрся о плечо мальчика и, оскалив от боли зубы, кое-как поднялся. Щит его остался на земле, да поднимать уж стало некогда; стрелы густым дождём свистели вокруг них, но ни одна не задевала: конопатый паренёк был будто заговорённый.

– Боско, а ну, в укрытие! – прогремел из-за дымовой занавеси голос Соколко.

– Иду, иду, дяденька, – отозвался отрок.

*

– Внученька...

Берёзка обернулась на голос: на мостовой полулежала старушка. Жилистые пальцы с распухшими суставами вцепились в клюку, которою старая женщина пыталась помочь себе подняться, другая же рука протягивала Берёзке крошечный засаленный узелок.

– Возьми, внученька, – прошамкала старушка. – Тут яснень-трава – всё, что у меня осталось... Лечилась я ею, вот и израсходовала. Маленько тут совсем, да всё равно пригодится супротив врага!

Берёзка приняла узелок из трясущейся руки и помогла старушке подняться.

– Благодарю, бабуся... Сгодится твоя травка, в дело пойдёт. А ты домой иди, нечего тебе на улице делать!

К старушке уже бежали ребятишки; та беззвучно заплакала, протягивая к ним руки – видимо, внуков узнала. Передав пожилую женщину на их попечение, Берёзка направилась к одной из куч, чтобы подбросить щепотку яснень-травы... Свист чёрной тени с неба – и в утробу ей вонзилась ледяная стрела боли, от которой подкосились колени, а взор застелила искрящаяся коричневая пелена с кровавыми прожилками. А когда она рассеялась, парила Берёзка в воздухе над дымящимся городом, будто охваченным десятками пожаров. Высвободившиеся незримые крылья понесли её над улицами, по которым бежали горожане, вооружённые рогатинами, кольями да ослопами [11]; вот Соколко с дубиной наперевес возглавлял отряд мужиков, вот перепуганные девочки пытались помочь обессилевшему старику... Всё это мельком видела Берёзка сверху, мчась к Первуше, который под градом стрел пытался разматывать с внутренней стороны тына волшебную пряжу. В десяти шагах от него кипел бой: дружина шла в наступление на воинов в тёмных доспехах, а те, спотыкаясь и падая, блевали розоватой от крови обильной пеной. «Ага, не нравится дымок-то!» – сверкнула в крылатой душе Берёзки радость.

– Осторожно, не порви нить-то! – кричал Первуше Стоян.

Нить прижимали к земле кирпичами, досками, корзинами – всем, что попадалось под руку. Вражеские воины, сумевшие добежать до этой границы, шарахались от нити прочь и перешагнуть рубеж не смели – а тут и дым подоспевал, накрывая их светлой силой яснень-травы, и приходил навиям конец: упавших добивали дружинники, срубая им головы с плеч.

Горестным звоном запели небо и земля: это Первуша упал на пропитанную кровью деревянную мостовую, сражённый стрелой. Древко торчало у него из-под лопатки, и от раны быстро распространялась гибельная изморозь... Если б могла Берёзка, то закричала бы, но не было у неё голоса: весь он ушёл в крылья, что носили её над сражающимся за свою свободу Гудком. Где-то под нею выл Стоян, рухнувший на колени подле сына, а отряд продолжал тянуть нить, неся потери, но не прерывая своего дела. Дымили костры, кричали бабы, воины рубились насмерть; Соколко сражался плечом к плечу с воеводой, и одного взгляда на этих двоих было достаточно, чтобы понять: Гудок не будет сдан. Владорх поведёт дружину, а Соколко – народ, заражая людей своим мужеством и являя собой пример бесстрашия.

Надломились от скорби крылья Берёзки, и рухнула она в своё скорчившееся на земле тело. Подол пропитался кровью, низ живота был туго налит болью, а под сердцем рождался бабий крик: опустело чрево, не стало в нём больше тёплого комочка жизни – одна метель вдовьей безысходности завывала в груди. Белые вихри поднимались медвежьими лапами, хлеща пространство и вливая в Берёзку неведомую ей доселе разрушительную силу. Незаметно для себя она очутилась на ногах, которые несли её в гущу боя, навстречу смерти. За Первушу, за нерождённое дитя, за все осиротевшие в этот день семьи секла Берёзка навиев длинными и тягучими, гибкими, как лозы, молниями, свет которых наполнял вражеские глаза остекленелой белизной слепоты.

– Смерть! Смерть врагу! – с сокрушительностью бури рычало её горло, а из груди вырвался луч света.

Ударив в подвижные облака, он отразился от них огненным столбом, который шарахнул в самую середину навьего войска. Дрогнули ночные псы, и над головами людей светлой жар-птицей порхнуло ликование:

– Отступают...

Дым ластился к сапогам воеводы, а ветер трепал его плащ. Вспышка света поразила чувствительные глаза навиев, и многие из них, потеряв способность видеть, растерянно бегали по полю. Копошащаяся тьма отхлынула от городских стен, но надолго ли? И всё же усталая радость наполняла всех. Владорх, сорвав шлем, яростно швырнул его себе под ноги и торжествующе рявкнул:

– Что, струсили, пёсьи морды?! То-то же!

Его взгляд встретился с ясным взором Соколко, и воевода, соскочив с полатей, посреди всеобщего ликования обнялся с усатым храбрецом.

Облачные складки на небе разгладились и замерли, хотя покрывало туч и не стало тоньше и светлее; холодные капли тяжело зашлёпали Берёзку по щекам, смешиваясь со слезами. Опустошённая, выжженная болью, осела она на мокрые, розовые от крови доски мостовой и ловила колючими сухими губами беспросветный осенний ливень. Струйки змеились по трясущимся пальцам, воздетым к небу в горестном вопрошении: «Почему?!» Вместо сердца дымилось пепелище, на кладбищенской пустоши которого поднимал венчик и разворачивал огненные лепестки дар – тот самый, что должен раскрываться через боль, а с неживых, восковых губ Берёзки сухим листом сорвалась песня про соловушку:

Там, где кровушку
Ладо родный мой пролил,
Алым ягодкам нету числа.
Белы косточки
Чёрный ворон растащил,
Верный меч мурава оплела..
.

Сломанным деревом скрипел голос молодой ведуньи, певшей своему нерождённому ребёнку эту песню – и колыбельную, и тризненную. Дитя покинуло её, оставив лишь кровавое пятно на подоле, а муж Первуша лежал где-то под дождём подтаявшей глыбой льда, становясь всё меньше с каждой новой каплей с небес. Не извлечь стрелу, не перевязать рану, не отпоить травами, не отмолить у богов – ничего уж нельзя было для него сделать. «Велик дар – велика и плата за него», – тёплым утешительным эхом аукнулся в ушах Берёзки призрак голоса давно ушедшей бабули.

– А вот и наша спасительница! – весенним громом грянул радостный голос, и её подхватили сильные мужские руки. – Да ты никак ранена, голубка?

Соколко куда-то нёс её стремительными шагами – Берёзка лишь сжимала бледные веки с мокрыми ресницами, когда на них с похоронной тяжестью падали капли. Прилюдным обнажением показался ей подъём на деревянный помост к воеводе, который жаждал увидеть ту, чья сила обратила врага в бегство – впрочем, как и все опалённые огнём боя люди, собравшиеся вокруг. Ей хотелось спрятаться в нору, уйти семенем под землю, а по весне улыбнуться солнцу ромашковыми всходами, но её тормошили, прославляли, благодарили. Вместо замораживающего боль покоя – сотни шальных, горьковато-просветлённых глаз и мокрых лиц, среди которых туманный взор Берёзки выхватил одно – лицо отца, потерявшего своего сына. Вымокшие волосы прилипли ко лбу Стояна, кончик носа и брови набрякли каплями, а застывший, высветленный скорбью взгляд устремился на неё. Не высказать, не вышептать было ему эту страшную весть, и Берёзка проронила:

– Я всё знаю, батюшка.

Её ноги коснулись досок помоста, служившего время от времени для наказания плетьми провинившихся жителей. Под одну руку её поддерживал Соколко, а под другую – воевода.

– Супруг твой пал смертью храбрых, дитя моё, – молвил Владорх, и его низкий, прохладно-суровый голос бархатно смягчила сдержанная печаль. – А сама ты явила спасительное чудо, от коего мы все опомниться не можем. Великая кудесница ты! Даже не знал, что у нас в городе такая есть. Но вижу кровь на тебе... Ты ранена?

– Я цела, господин. – Слова сухо царапали стеснённое горло, но Берёзка подчинила себе и надломленный голос, и одеревеневшие губы. – Дитя я потеряла. Исторглось оно из моей утробы прежде положенного срока.

Владорх опустил светло-русую голову, не найдя средства лучше, чем сочувственное молчание.

– Соболезную твоему горю, – проговорил он наконец. – Ступай-ка ты домой. Отлежаться тебе надобно, отдохнуть. Сама понимаешь, помощь твоя нам может ещё потребоваться: кто знает, как скоро враги очухаются? Может статься, что они снова на нас полезут или дороги перекроют, чтоб город от снабжения отрезать. Мало ли... – Шершавые пальцы приподняли лицо Берёзки за подбородок, а в ясных и суровых, как синий вешний лёд, глазах воеводы замерцала тёплая искорка беспокойства. – Не вздумай только помирать, поняла? Мы без тебя пропадём.

Обмётанные суховатой травяной горечью губы Берёзки сложились в неожиданную для неё самой улыбку – бледную, как больной лучик осеннего солнца.

– Не помру, господин.

Морщинки ответной улыбки прорезались в уголках глаз Владорха, глубоко посаженных под мокрыми пшеничными кустиками густых бровей.

– Ну, так-то лучше, – сказал он. – Ступай, подлечись. Я за тобой опосля колымагу вышлю. Пользу великую ты нынче нам принесла и можешь ещё сделать немало.

«Славный, смелый, удалой», – думалось Берёзке по дороге домой сквозь пелену усталости и боли. Затронул воевода своим мужественным голосом и взглядом соколиным живительные женские струнки в ней, но не игралось ей нынче на гуслях души, не пелось: погибли все её песни в сегодняшнем бою за город, утекли в землю вместе с растаявшим телом Первуши.

*

Ночью дождь перешёл в снег. Забравшись на стол, со звериной тоской глядел Островид в крошечное зарешеченное оконце под потолком своей темницы. Пустым, недвижимым, полубезумным взором сверлил он холодную тьму, в которой что-то вершилось, но уже без его участия. Сводящая с ума тишина была его бессменным стражем: не доносился сюда ни грохот сражения, ни предсмертные крики, ни боевые кличи. Лишь сырые стены в пятнах мха и плесени согласились стать его немыми, терпеливыми слушателями, и он говорил, говорил, говорил с ними, пока голос не рассохся, как старая доска.

Каменная кладка выслушала рассказ о временах, когда он был наделён властью бросать сюда кого угодно. Судьба криво усмехнулась – и он оказался по другую сторону решётки.

У него было всё: власть, деньги, семья. Скатывание с вершины началось с заезжего гостя, чья неотразимая мужская стать пленила сердце его молодой жены. Он-то, старый дурак, возрадовался рождению ребёнка! Правда была острее ножа и горше брыда [12] болотного. Он сам сделал всё, чтобы жизнь изменницы стала невыносимой, и сам же поставил камень на её могиле – её и маленького ублюдка, выловленных вместе из реки. Гулкое, как мёрзлый камень, сердце не сомневалось в справедливости воздаяния, но слишком зубастыми стали ночи, а луны – слишком страшными, как разбухшие лица утопленников. А потом волчица-зима сожрала его сына и похитила беременную невестку, его самого превратив в старика с жестоким взглядом и крючковатыми загребущими пальцами. Он везде ревностно искал измену, везде вынюхивал предательство, и вот – то, чего он ждал денно и нощно, свершилось.

Но судьба приготовила ему поистине изощрённую издёвку, открыв дверь темницы и впустив к нему того самого залётного гостя, обладателя молодецких усов, лихой изгиб которых кружил женские головки.

– Ну, здравствуй, Островид Жирославич.

Мерзавец был всё так же хорош: не тронутые сединой кудри упруго вились, пристально-выпуклые, горящие жизнелюбием очи насмешливо сверкали. Грудь Островида не вынесла напора ярости и сипло сдулась, как порванные мехи, а ноги ощутили всю тяжесть лет, прожитых невоздержанно и расточительно. Они тоже предали его, похолодев от стариковской слабости. Ничего не мог бывший посадник противопоставить своему молодому сопернику, и бессилие вкрадчивым языком-лезвием лизнуло его по сердцу, оставив кровоточащий порез. Ушла былая сила из сухого, немощного тела, и некому стало отдать приказ схватить негодяя и бросить в тюрьму: Островид сам стал узником.

Гость со стуком припечатал ладонью к столу женский костяной гребень, украшенный резьбой и жемчугом. Странно смотрелась эта изящная вещица в сыром сумраке узилища, озарённом тусклым отблеском еле чадящей лампы – будто драгоценная пуговица на нищенском рубище.

– Ты всю жизнь топтал чужую могилу, Островид. Вот это, – гость кивнул на гребень, – я взял на настоящей гробнице Любушки. Она спрятана в чистой лесной тиши, окружённая елями, где ты её никогда не найдёшь и не осквернишь. А дочка жива... Синеглазая такая, вся в неё.

Гул этого голоса издевательски корёжил тишину зарешеченного каменного склепа, вонзаясь в мозг Островида сотнями светлых зеркальных осколков. Он мог дробить камни, этот голос. Молодой, сильный... Не то что Островидово старческое сипение.

– Я жалею только об одном – о том, что не увёз тогда Любушку, оставил её с тобой, душегубцем. Сегодня на общем сходе было решено повесить тебя на стене твоих же хором. Это позорная смерть, Островид, и ты её сполна заслужил. Но каждый человек – сам себе судья, и собственный суд может быть суровее суда людского. Оставляю тебя наедине с твоей совестью. Время до рассвета у тебя есть.

Дверь с громыханием закрылась. Гость исчез, как видение горячечного бреда, но гребень остался на столе и блестел ярким пятнышком, будто тихий, светлый укор чьего-то кроткого взгляда. Островид с рыком смахнул его на пол и запустил пальцы себе в бороду.

Его взгляд зацепился за странный выступ в очертаниях гребня на сумрачном полу. Безобидная женская побрякушка таила в себе лезвие, которое при падении выскочило из потайного углубления. Клинок, с виду совсем игрушечный, оказался острым как бритва: на подушечке большого пальца бывшего градоначальника проступила тёмная, точно вишнёвый сок, капля. Сперва безумная радость озарила душу узника дикой молнией: поднять шум, а когда придёт охрана, всадить этот ножичек кому-нибудь в глаз... А дальше? Свобода?

«Пустота», – ответили заплесневелые стены, разливая во рту Островида затхлый вкус сырых кирпичей. И ненастная ночь была того же мнения.

Костляво-морщинистые пальцы с острыми по-птичьи ногтями, пересчитавшие немало монет на своём веку, занимались теперь счётом других блестящих круглышей – пуговиц на расшитом бисером зарукавье, под которым натужно бугрились тёмные извилистые вены запястья.

На каменный пол закапала кровь.

*

Пальцы Берёзки сучили и свивали в нить сгусток света, который вырвался у неё из груди, стоило ей лишь вспомнить кровь на своём подоле и оледеневшее тело Первуши. Пристроив сияющее облачко вместо кудели, Берёзка творила пряжу, какой ей ещё никогда не доводилось прясть.

– Ох, сыночек Первушенька... Ни голбца от тебя не осталось, ни могилочки... Ни косточки, ни завиточка волос кучерявого! – стоя у окна, горестно вздыхала свекровь. Её глаза не просыхали ни на миг, и под ними уже набрякли красные мешки.

Берёзка не плакала. Вместо погребального вытья она трудилась над новой волшбой, рождённой из разлома её собственной души, а готовые светящиеся моточки опускала в кувшины с маслом. Чёрный кот, похожий на бабушкиного Уголька, урчал и тёрся о ноги тёплым боком, но молодой чародейке в новеньком вдовьем платке некогда было приласкать пушистого мурлыку: её пальцы занимались созданием оружия. Холодные лапки озноба бегали по её коже, а низ живота тревожно поднывал, но неважное самочувствие не стало поводом для безделья.

– Охти! – приглушённо вскрикнула Милева, что-то или кого-то увидав в окно.

– Что там, матушка? – не отрываясь от работы, спросила Берёзка.

– Сам воевода приехал! – был испуганный ответ.

Владорх обещал прислать колымагу, но вместо этого прибыл сам. Следом за ним в дом вошли, топоча сапогами и бряцая оружием, несколько дружинников, а последним появился Соколко, который уже успел помыться и переодеться в новый кафтан.

– Соболезную, матушка, – первым делом поклонился воевода матери Первуши, после чего отвесил поклон и Берёзке. – Процветания тебе желаю, мастерица-кудесница. Как твоё здоровье?

– Лучше, господин, – ответила Берёзка, вставая с места. – Вот, маслице для тебя и твоих воинов готовлю. Одна его капля на зажжённый светоч – и яркая молонья обеспечена. Конечно, поменьше той, что у меня в первый раз вышла, но глаза супостата на какое-то время она ослепит, и вам будет легче с ним справиться. Тучи тёмные, для солнца непроницаемые – не простые, волшба сильная за ними чувствуется. Это, думаю я, вражеских рук дело: видать, сумрак навиям больше люб, нежели день ясный.

Воевода заглянул в кувшины, и отблеск вечерней зари, лившийся из их горлышек, заплясал на его лице.

– А попробовать можно? – спросил начальник дружины. – Чтоб поглядеть, как оно будет.

– Пробуй, господин, только осторожно. – Берёзка окунула лучину в масло и протянула её Владорху, после чего предупредила всех, кто стоял поблизости: – Глаза прикрывайте.

Воевода, заслонившись широкой ладонью, опасливо поднёс промасленный кончик лучины к огню лампы. Пых! Даже сквозь сомкнутые веки свет резко и колюче ударил по глазам. Проморгавшись, Владорх одобрительно протянул:

– Да... Знатная молонья. Вот только как бы нас самих она не ослепила! Ну да ладно, что-нибудь придумаем.

Он задумчиво любовался Берёзкой с затаёнными в уголках глаз ласковыми лучиками улыбки, хотя губы его оставались суровыми. Смущённая его взором, та поспешила добавить:

– И вот ещё что, господин мой Владорх. Назрела надобность призвать на помощь Белые горы. Издавна наши земли спиной друг к другу стояли, но на пороге общей беды самое время повернуться лицом. Четверо моих сестёр по ремеслу хотели закрыть проход в Навь, дабы не дать разразиться кровопролитию, но не удалось им это, погибли они. Я приняла их завет – довести дело до конца. Сёстры-ведуньи пытались не допустить навиев к нам, но, поскольку те уже здесь, надобно хотя бы тёмную пелену с неба убрать. Я вижу, что корни сей великой тьмы тянутся за пределы нашего мира – в Навь, и ежели проход закроется, пуповина, питающая тьму, пересечётся. И снова станет светло.

– Правильно! – пылко поддержал Соколко. – Зенки у навиев к яркому свету уж больно непривычные, и сражаться им станет несподручно. Вот тут-то мы и зададим им жару!

– Всё это так, но Белые горы-то тут при чём? – нахмурился воевода. – Ежели кто-либо из нас – они иль мы – границу перейдёт, это будет означать объявление войны. Так в древнем договоре прописано.

– Договор тот давно нарушен, господин, – сказала Берёзка. – Известно мне, что граница пересекалась, но войну никто не объявил. Дарёна, девица из нашего Воронецкого княжества, попала в Белые горы и даже обручилась там с женщиной-кошкой.

– Не слыхал про такое. Но даже ежели ты предоставишь неопровержимые доказательства сего, отпустить тебя в Белые горы я не могу, – покачал головой Владорх. – Ты нужна нам здесь.

– Так масло-то на что?! – позабыв о почтительности, вскричала Берёзка: в нутро ей вгрызались беспокойные буравчики отчаяния. – И пряжу оградительную я вам оставляю. Хоть и не вечна её сила, но хватит надолго! У вас есть всё, чтобы сдерживать врага продолжительное время, а я постараюсь как можно скорее привести помощь. Я чувствую... нет, я знаю, дочери Лалады не откажутся нам помочь, ибо грозит им та же беда – нашествие ночных псов! А уж их-то чудесное белогорское оружие сможет противостоять оружию навиев. Найдётся там и новая четвёрка сильных, чтобы закрыть проклятый Калинов мост...

– Прости, не могу.

Владорх выпрямился, сверкнув посуровевшими глазами, и властным знаком велел дружинникам следовать за ним на улицу. В дверях он приостановился и сухо бросил через плечо:

– За масло благодарю тебя. Нынче вечером пришлю людей за ним.

Соколко, поймав умоляющий взгляд Берёзки, попытался остановить уходящего воеводу, но тот только отмахнулся. Во дворе он вскочил в седло, а девушка кусала губы, стоя на пороге. Робкая рука легла ей на локоть:

– Доченька, не надо, не ввязывайся во всё это... А то ещё погибнешь, как Первуша...

Мягко отстранив расплакавшуюся у неё на плече свекровь, Берёзка решительно бросилас