Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Алана Инош Дочери Лалады. Книга 2. В ожидании зимы


Алана Инош Дочери Лалады. Книга 2. В ожидании зимы

Сообщений 21 страница 27 из 27

1

книга публикуется с разрешения автора
полная редакция за 2015 год

http://s7.uploads.ru/t/j1tpX.png

Вся книга ТХТ http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

Скачать в формате fb2   http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

Алана Инош Дочери Лалады. Книга 1. Осенними тропами судьбы
Алана Инош Дочери Лалады. Книга 3. Навь и Явь

Описание:
Осенние тропы судьбы ведут в край дочерей Лалады, где живёт чёрная кошка – лесная сказка, которая преданно любит и терпеливо ждёт рождённую для неё невесту. Встреча женщины-кошки и её избранницы горчит прошлым: зажившая рана под лопаткой у девушки – вечное напоминание о синеглазой воровке, вступившей на путь оборотня. А призрак зимы ждёт своего часа, только откуда придёт предсказанная вещим мечом беда – с запада или с востока? Когда сломается лёд ожидания и что поднимется из-под его толщи?

+1

21

Некоторое время Лебедяна лежала, пытаясь удержать перед мысленным взглядом прекрасные начальные картины сна: жёлтый от цветущей сурепки луг, солнце, ноги Искры и тёплую тяжесть её рук на своих плечах. Сладостная тоска подступила к сердцу, а к глазам – солёная влага, но вторая, тревожная часть сна коршуном налетела на душу и разбила пленительную любовную истому вдребезги. Лебедяна попыталась пошевелить пальцами ног и не смогла... Только холод притаился под одеялом.

Княгине Светлореченской принесли воду с ромашковым отваром для умывания, но плохо слушающиеся руки только расплескали всё по постели, и Лебедяна, морщась, велела перенести себя из опочивальни в светлицу, на ложе для дневного отдыха: не лежать же на мокром. Четверо девушек перетащили её туда на полотенцах, пропущенных под спиною и коленями, после чего взбили подушки повыше, чтоб Лебедяна могла сидеть, навалившись на них.

Сердце ныло: Искра, Искра... К чему этот сон? Закат жизни уже отбрасывал длинные тени, озаряя её лицо последним светом воспоминаний – зачем снова эта тревога, эти мучения и сожаления? Она так от них устала... Вдруг взлетев над поверхностью своих мыслей к сияющим высотам прозрения, Лебедяна ужаснулась от самой себя: «Думаю, как старуха». Скрюченные пальцы стиснули одеяло. Это дряхлое, разваливающееся тело – лишь клетка для души, ещё не старой, но невольно начавшей угасать тоже. Маленькая Злата, прибежавшая в светлицу со своими тряпичными куклами, никак не желала понять, что матушка не может встать и поиграть с ней, и пришлось позволить ей забраться на ложе.

– Ох, не наваливайся на меня так, доченька, – простонала Лебедяна с измученным смешком. – Большая ты уж стала, тяжёленькая... Задавишь меня.

Впрочем, эта возня была ей в радость. А в груди волной нарастала щемящая материнская тоска: совсем недолго им оставалось так играть... Лебедяна не боялась успокаивающих объятий смерти, её душа болела лишь оттого, что приходилось оставлять Злату сиротой.

– Матушка, отчего ты плачешь? – спросила дочка, оставив куклу и уставившись на Лебедяну большими удивлёнными глазами.

– Я не плачу, моя родненькая, – поспешила вытереть мокрые ресницы Лебедяна. – Просто глаза слезятся.

– А отчего они у тебя слезятся? – не унималась малышка.

– Слезятся и всё, – вздохнула княгиня Светлореченская.

Но отделаться от маленькой почемучки подобным ответом было не так-то просто. Запутавшись в объяснениях, Лебедяна привлекла Злату к себе и обняла. Теперь можно было немного дать волю чувствам, и она лишь зажмурилась и закусила губу, чтобы не затрястись от рыданий слишком сильно. Разумеется, о том, чтобы посмотреть в лицо дочери, и речи сейчас быть не могло. Выручила нянька, пришедшая со словами:

– Княжна Злата, обедать пора! А матушка пущай отдохнёт от тебя.

Лебедяна хотела сказать, что ничуть не устала, но горло было стиснуто сдерживаемым рыданием. Отпустив Злату от себя, она проводила её тоскливо-жадным, прощающимся взглядом до двери, будто хотела запечатлеть в памяти облик девочки, а потом обессиленно откинула голову на подушку.

Ах, этот сон... Как проворачивающийся в ране кинжал, он язвил душу Лебедяны своей последней, страшной частью. Искра, облачённая в доспехи, удалялась от неё за пелену снегопада, а Лебедяна ничего не могла сделать, чтобы это остановить, удержать её, не пустить, спасти... А в небе – то ли чёрная туча, то ли вороньё, сбившееся в небывалых размеров стаю. Поёжившись от холодящего дыхания беды, Лебедяна погрузилась в мучительное прокручивание картин сна и ещё долго не могла оторваться от этого занятия, доводившего её до душевного изнеможения, до стона сквозь зубы, до едких слёз, соль которых щипала щёки.

Стук в дверь вернул её в явь. Послышался голос Искрена:

– Лебедяна, это я, муж твой! Со мною родительница твоя, Лесияра. Как ты себя чувствуешь? Можешь ли принять нас?

В этом голосе, который она слышала уже много лет и изучила до последнего звука, звенела искренняя забота, а между тем Лебедяна знала, что князь удовлетворял свои мужские потребности с молодыми девками, которых возили ему дружинники. Искрен был ещё полон сил и телесных желаний – во многом благодаря ей, Лебедяне, но она теперь не могла разделять с ним ложе из-за болезни. Она отдала ему все свои силы, дважды вытащив с берега смерти, и у неё не осталось больше ничего.

Собравшись с духом, Лебедяна попросила князя и родительницу дать ей время одеться: она лежала под одеялом в одной рубашке.

– Кафтан мой подайте, – осипшим голосом позвала она. – Да повойник другой, понаряднее – тот, что с бисером...

Девушки всё быстро и ловко исполняли – Лебедяне осталось только просунуть руки в рукава. Вместо простого повойника ей покрыли голову богато расшитым и украшенным бисерной бахромой и подвесками из жемчуга, после чего снова укрыли одеялом. Голос на миг изменил княгине, и она знаками попросила дать ей что-нибудь из рукоделия. Ей вручили пяльцы с незаконченной вышивкой и воткнутой в ткань иголкой. Это было только для видимости: сделать хотя бы один стежок она сейчас всё равно не смогла бы – разве что только на ощупь.

– Подушки... повыше, – прохрипела Лебедяна. – Усадите меня ровнее...

Всё было сделано по её слову. Окинув себя взглядом и убедившись, что выглядит пристойно, Лебедяна наконец разрешила служанке открыть дверь.

Вопреки словам князя, вошли не двое, а трое: он сам, княгиня Лесияра и вооружённая мечом дружинница в шлеме, почти скрывавшем её лицо.

– Вот, целительницу мы тебе привели, она тебе поможет, – сказал Искрен, жестом приглашая дружинницу подойти к Лебедяне.

Княгиня Светлореченская удивилась: странная целительница – в полном воинском облачении... Хотя кто его знает... Но даже если кто-то из дружинниц её родительницы и мог обладать выраженным даром исцеления, то уж точно не превосходил по силе саму правительницу Белых гор. Зачем матушке Лесияре приводить кого-то другого, когда она сама – лучшая целительница в своих землях?

– Пусть все выйдут, – подала между тем голос дружинница.

От негромкого звука этого голоса Лебедяна сперва вся насквозь заледенела, а потом в глубине охваченной стужей груди ожил тёплый комочек сердца. Князь принялся выпроваживать служанок, а Лебедяна впитывала тепло карих глаз «целительницы», оживая и расцветая под лучами этого взгляда, который она узнала бы из десятков и сотен тысяч взглядов.

– И ты тоже выйди, княже, – сказал знакомый голос. – И ты, государыня Лесияра.

В уголках глаз своей родительницы Лебедяна уловила чуть заметную улыбку: не иначе, эта встреча была её рук делом. Владычица Белых гор направилась к двери, увлекая за собой Искрена.

– Целительница и больная должны остаться наедине, и пусть никто их не беспокоит, – сказала она. – Идём, княже, нам надо с тобой многое обсудить.

На лице князя была написана простодушная обеспокоенность. Не узнавая «дружинницу», он рьяно прогонял девушек подальше от покоев супруги – старался сделать как лучше.

Воздух врывался в грудь Лебедяны с такой силой, что от его свежести у неё поплыла голова. Это был ветер из её сна – тот самый, который колыхал сурепку и нёс на своих крыльях песню... А может, она и сейчас спала? Отыскав где-то в глубинах задыхающейся груди голос, она сипло и дребезжаще вывела:

Ой, да не шумите, травы летние,
Не вздыхай ты, ветер исподоблачный...


А «целительница» подхватила, поднимая руку к шлему, чтобы снять его:

Дай же голос милой мне услышати,
Что голубкой белой к сердцу ластится
Да цветёт под звёздами небесными...


Освобождённая коса размоталась и упала, и Лебедяна, обомлев, увидела Искру из второй части своего сна – в доспехах и с мечом. Следующим её ожиданием было увидеть чёрную тучу шириной во всё небо и ощутить холодное дыхание злого ветра разлуки, но вместо этого тёплые губы Искры прильнули к её пальцам. Опустившись на колени подле ложа, та покрывала поцелуями руку Лебедяны.

– Не уходи на войну... молю тебя, – пробормотала Лебедяна сквозь колючий ком в горле, который невозможно было выплакать. Наяву у неё получилось сказать вслух то, что во сне украла бессильная немота.

– Я с тобой, лада, я никуда не ухожу, – ласково и чуть удивлённо ответила Искра, присаживаясь на край ложа и завладевая второй рукой княгини Светлореченской. – Я здесь, чтобы помочь тебе, вернуть тебя к жизни, сделать тебя снова здоровой, молодой и прекрасной... Чтобы ты жила ещё долго, очень долго.

Ростки раскаяния, взошедшие во сне, наяву заколосились, роняя слёзы-семена. Ком в горле таял острой ледышкой.

– Я не заслуживаю этого, – прошептала Лебедяна горько, отворачивая лицо. – Я причинила тебе боль...

– Гораздо больше боли и горя ты мне причинишь, если уйдёшь раньше времени, – настойчиво и нежно заглядывая ей в глаза, сказала Искра. – Я хочу, чтобы ты жила... Пусть далеко, пусть не со мною, но жила. Без тебя для меня не станет ни солнца, ни неба, ни весны... Ничего.

– Прости меня...

Слова, не произнесённые, но когда-то отданные ветру, сорвались с губ Лебедяны. Она не противилась объятиям, в которые Искра её осторожно заключила, приподняв с подушек; в этих руках можно было позволить себе слабость и немощь, безбоязненно отдаться им полностью, ибо Лебедяна точно знала: они не причинят ответной боли, не обидят в отместку за обиду, не оттолкнут, даже будучи сами отвергнутыми.

– Дай мне вон ту шкатулку, что на столике для рукоделия стоит, – попросила она.

Родные руки исполнили просьбу незамедлительно. Сняв с шеи ключик, Лебедяна открыла шкатулку, и на её трясущихся пальцах засверкали кроваво-алые лалы в виде сердечек, подвешенных к общей нити на цепочках, в звенья которых были оправлены ослепительно-радужные адаманты. Семь сердец – одно большое и шесть меньшего размера.

– Это самый дорогой подарок... Горы самоцветов и золота не стоят одного из этих сердечек, – прошептала она, прижимая ожерелье к щеке и орошая его слезами.

– Надень его, лада, – предложила Искра с задумчивой улыбкой. – Всю мою любовь я вложила в это ожерелье. Я хочу видеть его на тебе.

Она помогла Лебедяне застегнуть украшение на шее и окинула её восхищённым взглядом.

– Ты – чудо из чудес, моя любимая. Ты прекрасна.

– Ах, – с горечью вырвалось у Лебедяны. – Как ты можешь такое говорить... Я – уродливая старуха...

– Ты – это ты, в любом облике, – защекотал ей ухо нежный шёпот Искры. – Но позволь мне вернуть тебе радость юности, влить в тебя силу Лалады и избавить от всех этих страданий, которые тебя одолевают.

Лебедяна посмотрела на свои руки, которые Искра недавно покрывала поцелуями, и вместо старческих скрюченных пальцев увидела пальцы молодой женщины – гибкие, подвижные, изящные. Схватившись за лицо, она нащупала по-прежнему дряблую кожу и мешки под глазами, но Искра уже работала над исправлением этой беды, жарко целуя Лебедяну в лоб, в щёки, в губы. Лебедяна скользнула пальцами по её затылку, лаская его и нащупывая колючие пеньки сбритых волос – так она всегда любила делать, когда они целовались.

– Нет, Искра, я больше не могу так поступать, – с болью отвернулась она наконец. – Мой муж... Он не виноват в том, что я ошиблась в выборе. Это... неправильно и несправедливо по отношению к нему.

В потемневших глазах Искры зажглись колючие мрачновато-печальные огоньки.

– А сводить себя в могилу раньше времени – справедливо? – приглушённым от взволнованного дыхания голосом промолвила она. – А оставлять меня вдовой – правильно?

– Мы не супруги, ты же знаешь, – простонала Лебедяна.

– По людскому закону – нет, но вот здесь... – Искра прижала ладонь к груди. – Здесь – да! Ты – моя лада, а я – твоя. А о Злате ты подумала?

Лебедяна вздрогнула.

– Ты знаешь, что она...

– Да, – перебила, не дослушав, Искра. – Ты ничего не сказала мне о ней... Хвала государыне Лесияре – она открыла мне глаза. А о ней, о своей родительнице, ты подумала? А обо всех, кто тебя любит? Твой час не настал, любимая, сейчас не время уходить! Ты не хочешь изменять мужу? Опомнись, лада, ты уже ему изменила! Ты поступила так, потому что не могла иначе.

– Я не должна была... – Голос Лебедяны сорвался на рыдание.

– Сделанного не переделать, моя радость, – мягко понизив голос, молвила Искра. – Так было суждено. Ты – моя избранница, благословлённая Лаладой, и всегда ею останешься. Мне важно лишь одно – знать, что ты любишь меня. С этим знанием я смогу выдержать всё... Даже разлуку с тобою.

У Лебедяны не было сил противиться рукам, исполненным тёплой земной мощи Огуни. Они подхватили её и понесли в опочивальню, опустили на ещё немного влажную после неудачного умывания перину.

– Постель мокрая, – прошептала Лебедяна.

– А мы перевернём перину на другую, сухую сторону, – улыбнулась Искра. – Помоги-ка.

Лебедяна помогла ей снять наручи, расстегнув ремешки, а кольчугу та стащила сама. Несколько мгновений – и на самой княгине Светлореченской осталось только ожерелье, а кафтан и рубашка упали на пол рядом с одеждой Искры. Каждый миг вздрагивая – а если кто-то войдёт? – она ощутила на себе тяжесть тела женщины-кошки, а на своих губах – шелковисто-влажное начало поцелуя. Только сейчас она заметила, что сил у неё уже прибавилось и с каждым мгновением становилось всё больше. Горячие ладони Искры, скользя по её телу, вливали в неё бескрайнюю радость и небесный восторг, и на их прикосновения в ней отзывалась глубоко запрятанная и давно замолкшая струнка желания. Вспыхнув горьким стыдом от вида своей груди, потерявшей былую упругость, Лебедяна закрыла её руками, но Искра ласково отвела их в стороны.

– Ничего, ничего, ладушка... Дай мне немножко времени – и станут как наливные яблочки.

Она осушала поцелуями жгучие слёзы, струившиеся по щекам Лебедяны то ли от предвкушения сладости соития, то ли от осознания неправедности творимого ею. Впрочем, княгиня уже сама запуталась, что праведно, а что нет, где заблуждение, а где верный путь... Она плакала не переставая – от прикосновений, от поцелуев, от счастья. От щекотки кончиком косы, от золотисто-янтарной нежности в глазах Искры, от окрыляющей свежей силы, струившейся в неё из твёрдых ладоней возлюбленной. Руки, способные брать горстями расплавленное золото, трудились над Лебедяной, как над прекраснейшим из украшений, и каждое касание отражалось во взоре белогорской мастерицы светом любящей улыбки.

Они пошли до конца. Лебедяна впустила в себя язык Искры, приняла и впитала его животворную влагу, как целительный дар Лалады, благословляя каждый огненный завиток наслаждения, распускавшийся у неё внутри. И тут без слёз тоже не обошлось.

– Ну что же ты, лада, – с ласковым смешком вытерла ей щёки женщина-кошка, когда они разъединились и немного перевели дух. – Уже и другая сторона перины мокрая!

Лебедяна и плакала, и смеялась одновременно, гладя голову Искры, а та льнула щекой к её ладони и мурлыкала. Ткнувшись княгине носом в ухо и щекотно дохнув в него, она шепнула:

– На кровинку нашу взглянуть дозволишь?

Лебедяна вытерла слёзы и села в постели – сама, без помощи. Казалось, с того времени, когда её, слабую, переносили на полотенцах, миновало сто лет.

– Пойдём. Только оденься и шелом свой не забудь. Няньки тебя, наверно, помнят... Лучше им не видеть твоего лица.

– Да уж ясное дело, – ответила Искра, натягивая порты и обуваясь.

Рубашку надеть она ещё не успела, и Лебедяна провела рукой по её сильной спине, любуясь движением мускулов под кожей. Искра обернулась через плечо, уголок её губ дрогнул в улыбке.

– Что, моя ненаглядная?

– Ты самая прекрасная на свете, – еле слышным от нежности голосом проронила Лебедяна.

Искра повернулась к ней лицом, сияя клыкастой улыбкой. Надев рубашку, она опустилась на колени и поцеловала Лебедяну в бедро, в пушистый треугольник лобка, в пупок, в плечо...

– Нет, лада моя, это ты прекрасней всех. – Последний поцелуй она запечатлела на губах княгини Светлореченской.

Хоть Лебедяна могла теперь одеваться сама, Искра подала ей рубашку и кафтан. Просунув руки в рукава, Лебедяна повернулась и обняла её за шею. Тревога из сна всколыхнулась, и ей не хотелось отпускать любимую от себя. Обнимала Искра в ответ крепко, так что даже дышать стало трудно, но Лебедяне было сладко и уютно в этой тесноте. Её губы разгорелись и припухли от множества поцелуев, но она ненасытно слилась с Искрой в ещё одном.

– Ну, пойдём, – сказала она приглушённо, с муками и кровью сердца отрываясь от груди, на которой была так счастлива.

Злата посапывала на печке в послеобеденном сне. Завидев княгиню Светлореченскую, няньки всплеснули руками:

– Ахти, госпожа! Сама встала, родненькая!.. А похорошела-то как!..

– Тсс, – шикнула на них Лебедяна. – Злату разбудите... А ну-ка, нянюшки, выйдите-ка вон на время. Давайте, живенько...

Те, с любопытством поглядывая на женщину-кошку в шлеме, повиновались. Лебедяна, встав на деревянную лесенку, заглянула дочке в личико: та крепко спала, пуская слюнки из уголка губ.

– Смотри, – прошептала княгиня, подзывая Искру и уступая ей место на лесенке.

Выражения лица женщины-кошки не было видно из-за шлема, но Лебедяна сердцем и кожей чуяла её волнение. Когда рука Искры, прикрытая с тыльной стороны кисти стальным щитком, протянулась к девочке, её пальцы подрагивали. Нежно вороша кудряшки Златы, Искра промолвила вполголоса:

– Жаль, что спит... Хотела бы я ей в глазки посмотреть. Они правда мои?

– Правда, – улыбнулась Лебедяна. – Твои, вылитые.

А Злата вдруг пробудилась и, увидев над собой кого-то незнакомого в страшном шлеме, заревела. Угадав причину её испуга, Искра сняла шлем и подхватила малышку на руки, но та продолжала отчаянно и громко плакать, отворачиваясь.

– Злата, тш-ш, тш-ш, не бойся, – принялась успокаивать её Лебедяна. «Сейчас как набегут няньки на крик и всё увидят...» – всполошённо думала она.

Искра между тем нежно ткнулась носом в ушко девочки и замурчала. Злата удивлённо смолкла, всё ещё время от времени судорожно вздрагивая.

– Мррр... чуешь родную кровь? – мурлыкнула Искра. – Чуешь, чуешь, умница. – И добавила с теплотой, обращаясь к Лебедяне: – Правду ты сказала, лада: глаза – мои.

Девочка была так зачарована мурлыканьем, что позволила ей себя поцеловать. А опасения Лебедяны оправдались: дверь приоткрылась, и внутрь просунулась голова одной из нянек. Лебедяна запустила в неё своим башмачком, и голова, ойкнув, исчезла.

– Ну вот, увидела, – с досадой процедила княгиня Светлореченская. – Теперь эти кумушки шептаться станут... А потом и до князя дойти может... Ох, быть беде!

Нося дочку по комнате на руках и баюкая её, Искра молвила:

– А ты не бойся и не думай об этом. Князю сейчас не до перешёптываний нянек будет, другие заботы начнутся.

Лебедяна, похолодев, не посмела спросить, что за заботы. Чёрная туча из недавнего сна и злой ветер, треплющий седые космы снегопада, заставили её внутренне сжаться в предчувствии неладного... Слёзы опять навернулись на глаза солёной паволокой.

– Да что же это такое, – шутливо возмутилась Искра. – Только одну успокоила, как вторая сырость разводить принялась... Лада! Ш-ш, иди ко мне.

Уткнувшись в плечо возлюбленной, Лебедяна прильнула к её груди. А та, одной рукой держа Злату, другой бережно обнимала княгиню. Девочка уже опять посапывала: так на людей действовало мурлыканье дочерей Лалады. Особенно восприимчивы к нему были дети – убаюкивались мгновенно.

– Вы мои родные, – нежно прошептала Искра, поцеловав сперва головку дочери, а потом прильнув губами ко лбу Лебедяны.

Потом они долго сидели у окна: Злата спала у Искры на коленях, а та с улыбкой любовалась её личиком. Лебедяна, устроившись на лавке рядом, просунула руку под локоть женщины-кошки и склонила голову ей на плечо.

– Что же дальше, Искорка моя? – вздохнула она. – Увижу ли я тебя ещё?

– Увидишь обязательно, – твёрдо и ласково ответила та. – Я к тебе в сон приду. Ох и зацелую ж я тебя, моя ладушка!..

– М-м, хочу наяву.

Лебедяна протянула ей губы. Последовал долгий, тёплый поцелуй, постепенно набиравший глубину и страсть.

– Княгиня Лесияра мне ожерелье и серёжки заказала для Златы, – шепнула Искра. – Ты не против?

– Я буду только счастлива, – вздохнула Лебедяна.

Искра нахмурилась.

– Что ты так вздыхаешь, милая? Будто навек прощаешься... Я приду к тебе, когда скажешь – только позови. Или ты ко мне приходи сама. А ожерелье не снимай: через него я поддерживать тебя буду, сил тебе придавать.

– Тошно мне, Искорка, оттого что всё так сложилось, – проронила Лебедяна. – Не смогу я долее лицемерить перед мужем, невыносимо это.

– Что бы ты ни решила, лада моя, я горой за тебя – до последнего издыхания, – целуя её в лоб, сказала женщина-кошка. – Скажи только: любишь меня?

– Ты и сама знаешь, что люблю пуще жизни, – прошептала княгиня.

– Это всё, что мне нужно, свет мой. И за дочку спасибо тебе.





Искрен замешкался у двери в покои жены: его рука, готовая вот-вот постучать, зависла в воздухе.

– Не знаю, можно ли уже входить, – пробормотал он.

– Думаю, уже можно, княже, – улыбнулась Лесияра.

На стук никто не отозвался, никто не открыл. Изгнанные из покоев служанки не показывались, и тогда решено было войти без спроса. Осторожно отворив дверь, Искрен вошёл, а Лесияра последовала за ним в тишину светлицы, наполненной запахом женщины-кошки. К этому запаху примешивался едва ощутимый терпко-чувственный оттенок семени, и Лесияра поняла: всё получилось, влюблённые соединились. Князь же, не обладая такой тонкостью обоняния, мог судить о происходившем лишь исходя из видимого, а увидел он только итог лечения – дремавшую на дневном ложе жену. Это была уже не печальная и немощная старуха, а молодая женщина, спокойно дышащая во сне высокой и упругой грудью, обтянутой золотой вышивкой кафтана. Непринуждённое изящество кошачье-женственного изгиба, который тело Лебедяны невольно приняло во сне, притягивало взгляд и чаровало, заставляя простить ей такую недопустимую для замужней женщины вольность, как непокрытые косы, разметавшиеся по ложу. Это зрелище стоило того: ни единого серебряного волоска не блестело в волосах Лебедяны, к ним вернулся их тёмно-пшеничный цвет, полный мягких солнечных переливов. Пушистые метёлочки ресниц отбрасывали тень на свежие, покрытые лёгким розовым румянцем щёки, высокий гладкий лоб сиял молочной белизной, а на девически-пухлых губах проступала задумчивая полуулыбка, как будто Лебедяна видела во сне что-то прекрасное.

– Священное сердце Лалады! – прошептал князь потрясённо. – Чудо! Это та женщина, на которой я женился много лет назад!

В его взоре сияло такое восхищение и обожание, что Лесияра едва сдержала горький вздох. Знай князь, кто свершил это чудо, его радость была бы омрачена болью и гневом...

– Но где же твоя целительница? – недоуменно спросил Искрен, озираясь по сторонам. – Я хочу выразить ей мою благодарность и наградить её! Она спасла мою супругу, и я обязан ей по гроб жизни!

Вероятно, Искра покинула княжеский дворец и была уже в Белых горах.

– Она очень скромная и избегает похвал, – проговорила Лесияра. – Я обязательно передам ей твои слова, а щедрая награда не заставит себя ждать.

– Надо же, какая скромница, – хмыкнул князь. – Ну ладно, будь по-твоему... А всё-таки при случае я был бы не прочь поблагодарить её лично.

Вздох всё же сорвался с уст повелительницы Белых гор, а Лебедяна чуть шевельнулась и что-то пролепетала во сне. Искрен с Лесиярой замерли и насторожили слух. Лебедяна томно застонала, и с её губ слетело сонное: «Искр...» Волна холодящих мурашек пробежала по лопаткам Лесияры, а князь Светлореченский склонился над женой и прошептал:

– Я здесь, Лебёдушка... Всё хорошо.

Знал бы он, что не его имя шептала супруга в сонном забытье!

С Лесиярой они договорились до следующего: Искрен пока не предпринимает резких шагов, но потихоньку, без лишней шумихи подтягивает войска к восточной границе своих земель, приводя их в полную боевую готовность. В ближайшее время в восточную часть Светлореченского княжества прибудет три сотни кошек-воительниц, расположившись на терпимом расстоянии от хмаревой завесы Мёртвых топей, а в случае необходимости к ним незамедлительно присоединится ещё столько, сколько потребуется для отражения возможного удара. Также главы двух княжеств заключили договор на поставку белогорского оружия для светлореченских воинов. Всё это следовало осуществить, стараясь привлекать как можно меньше внимания во избежание страха среди народа; впрочем, условие это было трудновыполнимо, если не сказать невозможно: несмотря на все усилия Лесияры, в Белых горах уже нарастала тревога и пошли разговоры о грядущей войне. Ну и разумеется, Лесияра обязывалась продолжать внимательно наблюдать за Воронецкими землями: ни у Искрена, обнаружившего в Мёртвых топях кольцо князя Вранокрыла, ни у неё самой не осталось сомнений, что восточная угроза имеет западные корни.

А князь, заметив на жене ожерелье из алых сердечек-лалов, которое она уже давно хранила в шкатулке и не носила, задумчиво насупил брови. Ожерелье это было сделано мастерицей золотых дел... как же её? Искрой.

– Хм, – промычал Искрен, потеребив бородку. И, посветлев лицом, добавил с усмешкой: – Значит, и правда поправилась, коли украшения снова полюбила носить!





Опираясь на перила мостика через замёрзший пруд, Лесияра ловила ртом студёную свежесть зимнего воздуха. Ветер колыхал седые ветки плакучих ив, стряхивая с них радужно сверкающие искорки инея и усыпая ими плечи повелительницы женщин-кошек. Когда-то на этом самом месте Златоцвета показала княгине две звезды на воде – заходящую и восходящую... Напряжённый холод медленно отпускал сердце, когти тревоги разжимались: Лебедяна, едва не повторившая судьбу своей матери, была спасена. Морозные звёздочки усеивали пряди волос Лесияры, а по мосту к ней приближалась вторая и последняя звезда её души – Ждана. В шубе внакидку, в шапке с пушистым околышем, надетой поверх белоснежного платка, и с улыбкой на ласковых губах, она надвигалась на Лесияру, подобная приходу весны: тепло излучали её глаза, нежным яблоневым цветом пахло от неё, а голос прозвенел, как вешняя капель.

– Что пригорюнилась, моя государыня? Что стоишь тут одна, печаль свою мне не поведаешь?

Ответная улыбка невольно тронула губы Лесияры. Выпрямившись, она протянула Ждане руки и приняла на свои ладони её лёгкие пальцы.

– Печаль ты мою и так ведаешь, лада: утрата вещего меча меня тяготит, – ответила она со вздохом. – Вот думаю, нельзя ли его как-нибудь восстановить... Уж коли кто и способен в Белых горах перековать такое оружие, так это только мастерица Твердяна Черносмола. К ней и думаю обратиться.

Пожатие рук Жданы окрепло, потеплело.

– Твердяна – великая мастерица, – задумчиво молвила она. – Попробуй... А вдруг получится меч возродить?

– Не знаю, любовь моя, – покачала в сомнениях головой Лесияра. – Доселе ещё никто и никогда таких мечей не перековывал. Возможно ли это вообще? Вот в чём вопрос.

– Не попробуешь – не узнаешь, – чуть улыбнулась Ждана, опустив ресницы так загадочно и очаровательно, что Лесияре захотелось их расцеловать. Склонившись, она ощутила губами их щекотный трепет, а потом прильнула к тёплым устам возлюбленной, которые раскрылись навстречу с ласковой готовностью.

Краем глаза во время поцелуя княгиня заметила что-то тёмное, мелькнувшее за стволами заиндевевших деревьев. Скрип снега под стремительно удаляющимися шагами заставил её прерваться и насторожиться, но сладкий плен объятий Жданы вернул её к приятному занятию, и поцелуй возобновился.

– Примешь меня сегодня ночью, лада? – распаляясь, шепнула Лесияра в жаркой близости от приоткрытых губ любимой. – Не могу долее терпеть...

С самого прибытия Жданы в Белые горы чувственное напряжение между ними росло, струнка страсти натягивалась всё невыносимее, но самое большее, что они себе позволяли – это поцелуи. Лесияра не торопила событий, ждала готовности Жданы, слова или какого-то знака от неё, но та была уклончива, всё раздумывала, медлила. Напором действовать Лесияре не хотелось, но после того как во время помолвки Дарёны готовая вот-вот случиться близость сорвалась из-за перелома носа у Любимы, ниточка терпения внутри у княгини лопнула. Вся подвешенная на этой нити страсть, всё желание, вся нежность, вся жажда единения с любимой женщиной обрушилась на неё, как обвал в горах.

От прямолинейности вопроса у Жданы проступили на скулах розовые пятнышки смущённого румянца, но отказа в её глазах Лесияра не видела.

– Государыня... Я, право же... – опуская ресницы, пролепетала Ждана. – Ох...

– Прости, что смущаю тебя этими речами, – молвила Лесияра, чуть не скрипнув зубами. – Наверно, я слишком тороплюсь. Давай пройдёмся по саду...

Казалось, Ждана испытала облегчение оттого, что Лесияра не стала настаивать на своём. Удручённая и разочарованная правительница Белых гор подставила ей свою руку для опоры, и они медленно пошли по заметённым снегом дорожкам под сонными деревьями в зимнем уборе. Гуляя, Лесияра исподволь направлялась туда, где она приметила подозрительное движение и слышала шаги: следы многое могли рассказать о том, кто за ними подсматривал.

– А когда ты собираешься к Твердяне, государыня? – спросила Ждана. – Дозволь пойти с тобою: мне с Дарёнкой повидаться хотелось бы.

– Сегодня после обеда, – ответила Лесияра, настораживая все чувства по мере приближения к нужному месту. – Разумеется, лада, пойдём вместе, коли желаешь.

Вот они, следы – небольшие, принадлежавшие, скорее всего, отроку. Не кошке-подростку, не девушке, а, судя по запаху и ощущениям, мальчику, прибывшему с запада: Лесияра напряглась, словно почуяв хмарь. Но откуда в Белых горах хмарь? Явного её присутствия, конечно, не было, но чувства княгиню охватили очень странные. Как будто здесь побывал Марушин пёс.

На обеде присутствовали военные советницы – Мечислава, Орлуша и Ружана, а также начальница пограничной дружины Радимира. Собственно, это было в большей мере совещание, нежели обед: Лесияра обсудила с Сёстрами свой разговор с Искреном, итоги разведки в Мёртвых топях и дальнейшие действия по подготовке к отражению возможного нападения. Решили, что в Светлореченское княжество для военного присутствия отправится по сотне кошек от каждой дружины – от Мечиславы, от Орлуши и от Ружаны. Дружинницам Радимиры предписывалось усиленно стеречь западную границу.

– А трёх сотен не мало ли будет, государыня? – заметила опытная седовласая Ружана.

– Пока хватит, – сказала Лесияра. – Пошлём лучших, а остальные должны быть готовы в любой миг переброситься на восток на подмогу. Если что-то начнётся, мы узнаем об этом сразу же, а перенестись туда – дело одного мгновения. Орлуша, тебя назначаю ответственной за оружейный вопрос. Искрену мы поставим столько оружия, сколько необходимо для оснащения двадцатипятитысячного войска. Мастерам придётся снова поднапрячься – да поможет им Огунь... Задействуем все до последней кузни, какие только есть в Белых горах. Заниматься им сейчас следует только оружием, прочая же утварь подождёт.

– Будет сделано, госпожа, – поклонилась Орлуша. – Разговоры, конечно, идут уж...

– Что поделать – шила в мешке не утаишь, – молвила Лесияра. – Мечислава, что говорят твои лазутчицы? Что делается к западу от Белых гор?

Грозная и воинственная, кареглазая Мечислава ответила:

– Достоверно известно, что Вранокрыл в отъезде, вместо него всем заправляет некий Вук, из Марушиных псов – якобы наместник князя, поставленный им на время своего отсутствия. Признаков того, что Воронецкое княжество собирается воевать, по-прежнему нет. Всё тихо.

– Не нравится мне эта тишина, – пробормотала Лесияра, потирая подбородок.

Когда совещание завершилось, княгиня и Сёстры наконец воздали должное яствам на столе. Лесияра велела пригласить к столу Ждану, и вскоре та вошла в услужливо распахнутые перед нею двери – светлая, как утренняя заря, полная достоинства и скромности. Повелительница Белых гор встала, приветствуя её, и Сёстры последовали её примеру, также поднявшись со своих мест.

– Приветствуем тебя, княгиня Воронецкая, – с поклоном молвила Ружана. – Здрава будь...

– И вы будьте здравы, Старшие Сёстры, – серебристо прожурчал в ответ голос Жданы. – Только я более не княгиня Воронецкая, не зовите меня так. Да будет вам известно, что родом я из Светлореченского княжества, но была похищена во время моего пребывания в Белых горах по приказу Вранокрыла, а женою его стала по принуждению. Независимо от того, жив он или мёртв, я более не считаю себя обязанной хранить ему верность, а потому отрекаюсь от него и прошу государыню Лесияру оказать мне честь, позволив стать жительницей Белых гор навсегда. Клянусь любить и чтить этот благословенный Лаладой край, как свой родной, и присягаю на верность владычице этого края до последнего моего издыхания. Вас же, уважаемые и любезные Сёстры, прошу стать свидетельницами моей клятвы.

Видимо, Ждана давно готовила и обдумывала эти слова, ожидая подходящего времени. Произнеся их, она торжественно приблизилась к Лесияре и опустилась перед нею на колени.

– Встань, встань, ладушка, – взволнованно зашептала Лесияра, поднимая её на ноги. И добавила в полный голос, чтоб слышали все: – Мне не остаётся ничего иного, как только принять твою клятву, Ждана. Принять с радостью и одобрением, потому что Воронецкое княжество – не твой дом, для тебя эта земля всегда была и останется чужбиной. А новой твоей родиной отныне станут Белые горы.

Сердце княгини стучало, кровь жарким бурливым потоком струилась по жилам, дыханию было тесно в груди... До неё вдруг дошло: вот почему Ждана медлила, не шла на близость. Давно следовало это понять! Она была достойна того, чтобы жить при Лесияре на правах не любовницы, но законной невесты. Сияющие глаза Жданы ободрили княгиню, согрели и придали сил пойти до конца и сказать не менее, а может, и ещё более важные слова. Встав лицом к советницам и сжав руку любимой, она произнесла:

– Сёстры... Открою вам тайну моего сердца: в нём живёт любовь к этой прекраснейшей из женщин. Не хочу и не могу это долее скрывать. Сейчас вы присутствовали при клятве Жданы, так будьте уж тогда и свидетельницами того, как я спрошу её: Ждана, согласна ли ты стать моей женой?

Выбор – жизнь или смерть – висел на кончиках этих опущенных ресниц, от них зависело, будет ли сердце Лесияры биться дальше или обуглится и замрёт от горя. Впрочем, наедине с княгиней Ждана уже сказала своё «да», но сможет ли она повторить его при свидетелях – настороженных, ещё не вполне ей доверяющих?..

– Да, – нежно прозвенел ответ, поднявший душу княгини на светлых крыльях выше облаков.

Ружана крякнула, Орлуша с Мечиславой промолчали. А вот Радимира вышла из-за стола с кубком мёда.

– Что, Сёстры, не радуетесь за госпожу нашу? – обратилась она к советницам. – Что вас смущает? То, что Ждана прибыла с запада? Так это чужая для неё земля. Я, в отличие от вас, знала её ещё до того, как она стала княгиней Воронецкой. Свет Лалады живёт в её душе, и на протяжении всех этих лет, проведённых ею в западных землях, он сохранял её чистой и неприкосновенной для хмари. Пью этот кубок за неё! У нашей государыни – достойная и прекрасная избранница.

Подняв кубок, Радимира приникла к нему губами и единым духом выпила до дна. Утерев рот, она склонилась и поцеловала Ждану в щёку.

– Благодарю тебя, Радимира, – молвила Лесияра, признательная начальнице пограничной дружины за эту поддержку.

Советницы переглянулись. Ружана как самая старшая взяла кувшин и наполнила свой кубок, а также кубки Орлуши и Мечиславы.

– Ну, тогда порадуемся и мы, – сказала она. – У меня нет причин не верить тебе, Радимира: хоть и молода ты, но мудра не по годам, коли что-то говоришь – значит, так оно и есть. Пью за государыню и её избранницу.

Она осушила свой кубок, а следом за ней то же самое сделали и две другие Старшие Сестры.

– Благодарю и вас, Сёстры, – поклонилась Лесияра. – Рада, что вы приняли мою наречённую невесту. Вы знаете, как ваша поддержка важна для меня.

Прогуливаясь после обеда под руку с Жданой, Лесияра снова остановилась на своём любимом мостике под шатром из морозного ивового кружева. То и дело взгляд её устремлялся в сторону деревьев, за которыми она видела следы отрока. То место казалось окутанным странным, призрачным мороком, невидимой дымкой хмари, пугающей в силу кажущейся невозможности её присутствия в Белых горах. Догадка о том, кому могли принадлежать следы, была только одна...

Из задумчивости Лесияру вывело нежное, многообещающее пожатие пальцев Жданы.

– Государыня... Приходи в полночь, буду ждать тебя.

Скромно потупленные ресницы скрывали под собою искорки страсти, сосредоточенно сомкнутый рот сдерживал много невысказанного... Приподняв лицо Жданы за подбородок, Лесияра нырнула взглядом в глубину её глаз, тёплых, как летний закат.

– Не бойся быть счастливой, лада, – сказала она, проводя кончиком большого пальца по нижней губе любимой. – Счастье – слишком редкая птица, чтобы гнать её от себя. Теперь, когда ты стала моей законной наречённой, можно ничего не опасаться. Прости, мне следовало подумать об этом сразу. – И шепнула, вдыхая тонкий, сладко-плодовый запах от щёк Жданы: – Я приду. Жду не дождусь, когда настанет полночь...

Настало время отправляться к Твердяне. Шаги Лесияры гулко отдавались под сводами Оружейной палаты, когда она подходила к статуе девы-воительницы, державшей на каменном подносе обломки вещего меча и оплакивавшей его слезами, которые сочились из камня... Много других великолепных старинных мечей хранилось в палате: все они тоже были выкованы с использованием оружейной волшбы высочайшего уровня, точно так же зеркально сверкали их никогда не тускнеющие клинки, отражая холодный свет зимы, а драгоценные камни, украшавшие их рукояти и ножны, делали их настоящими произведениями искусства. Ни ржа, ни тлен не брали их; самому «молодому» из мечей было триста лет, самому старому – восемьсот. Над каждым из них мастерицы в былые времена трудились годами, неторопливо и тщательно накладывая на каждый слой стали слой волшбы, который, медленно созревая, складывался в особый нерукотворный узор, способный излучать свет. Это была так называемая большая выдержка, требовавшая от мастерицы незаурядного искусства, опыта и немалых усилий. На изготовление одного такого меча уходило до двадцати пяти лет, и стоил он как целое родовое имение. Мечи попроще – средней (семилетней) и малой (четырёхлетней) выдержки – были доступны любой жительнице Белых гор; когда маленькая кошка появлялась на свет, её родительницы, как правило, сразу заказывали для неё меч такой закалки и выдержки, какая была семье по карману. В глубокую старину существовала ещё великая выдержка – пятидесяти- и даже столетняя, но теперь она уже не применялась, а изготовленные таким образом мечи давно покоились вместе со своими владелицами в Тихой Роще. На вооружение же воинов Искрена оставалось слишком мало времени, поэтому одну пятую часть клинков для них предполагалось поставить из старых запасов, а остальные четыре пятых предстояло изготавливать по ускоренному способу. Подобные мечи, конечно, не шли ни в какое сравнение с добротными образцами оружейного искусства, но даже такой «скороспелый» белогорский меч был неизмеримо лучше простого хотя бы тем, что ковался с применением волшбы и пропитывался силой Лалады и Огуни. Да, много превосходного и дорогого оружия окружало Лесияру в этой палате, но ничто не могло сравниться с вещим мечом, не имевшим цены...

– Ну что ж, верный мой друг, попробуем тебя возродить, – вздохнула Лесияра, лаская кончиками пальцев холодные и потерявшие свой зеркальный блеск осколки клинка. – Никогда прежде ничего подобного не делали, но всё когда-то бывает в первый раз...

Лесияра собрала осколки в ножны и бережно подняла обеими руками, поддерживая рукоять, чтобы не выпала. Медленным шагом она пересекла палату и кивнула Ждане, ожидавшей за дверью:

– Идём к Твердяне, лада.

Яблони в саду спали белоснежным сном в кружевных нарядах из инея, а застенчивая молчунья Рада в барашковой шапке и щегольских чёрных сапожках с серебряным шитьём орудовала метлой, расчищая ступеньки крыльца. Завидев гостей, она посторонилась и отвесила низкий поклон.

– Здравствуй, здравствуй, дитя моё, – улыбнулась Лесияра, ласково щекоча внучку за ушком. – Скажи, Твердяна дома?

Рада только отрицательно мотнула головой.

– Ага... Значит, в кузне работает? – предположила княгиня.

Ответом был быстрый кивок.

– Неудобно, конечно, отрывать её от работы, но придётся, – молвила повелительница Белых гор. – Не могла бы ты, моя хорошая, сбегать до кузни и позвать её сюда? Скажи, княгиня Лесияра просит прощения за беспокойство, но дело чрезвычайной важности. Слово в слово передай, договорились?

Рада несколько раз живо кивнула, прислонила метлу к стене и исчезла – только проход в пространстве замерцал и колыхнулся.

– Вот же молчунья, – усмехнулась ей вслед Лесияра. – Впрочем, это лучше, чем если бы она была болтушкой.

А тем временем дверь открылась, и на пороге показалась Дарёна – в бирюзовом очелье, таких же серёжках и в шапочке-плачее, которую ей предстояло снять только в день свадьбы. Волосы в её перекинутой на грудь косе стали выглядеть намного глаже и послушнее: видимо, мягкая белогорская вода укротила и смягчила их ершистый нрав.

– Здрава будь, государыня Лесияра! – чинно поклонилась девушка. – Здравствуй, матушка! Заходите, гостями дорогими будете!

Княгиня с улыбкой отметила про себя, что Дарёна значительно похорошела и поправилась, за что следовало благодарить как купания в источнике на Нярине, так и щедрую, душевную и сытную стряпню матушки Крылинки. «Откормили, отогрели лаской, вот и расцвела», – подумалось Лесияре с теплотой. Дарёна больше не походила на недоверчивого отощавшего зверька с угрюмым блеском во взгляде, в ней появилось исконно белогорское полнокровие, спокойная плавность движений, даже степенность. Ещё бы: живой пример матушки Крылинки был у неё постоянно перед глазами – тут и не захочешь, а переймёшь. Черты лица её не изменились, конечно, но их озарял и украшал теперь внутренний тёплый свет, родственный тому, какой пленил Лесияру в её матери Ждане.

– Рада видеть тебя, милая, – сказала княгиня, с подступившей к сердцу родительской нежностью целуя девушку. – Красавицей-то какой стала... Прямо загляденье.

Дарёна смущённо потупилась, на щеках у неё вспрыгнули очаровательные смешливые ямочки. Надо же, а Лесияра и не замечала их у неё прежде... Наверно, потому что девушка крайне редко улыбалась. Да и щёчки у неё теперь округлились, налились соком.

Вышла сама матушка Крылинка.

– Ох, а мы только что отобедали, – всплеснула она руками. – Ну ничего, мы быстренько новый стол-то соберём, не изволь беспокоиться, государыня!

– Я к мастерице Твердяне по важному делу, – объяснила Лесияра. – Не хлопочи, матушка Крылинка, мы сыты.

Впрочем, чтоб не обижать хозяйку, они с Жданой не отказались от небольшого потчевания. Солёная сёмга, блины с капустой и крутыми яйцами, пирожки с земляникой, мёд-вишняк и мятный квас – всё это тут же появилось на столе, соблазняя откусить хоть кусочек, выпить хоть глоточек. А вскоре послышались шаги главы семейства, и она вошла – в тяжёлых рабочих сапогах, с блестящим от пота чумазым лицом. Поклонившись Лесияре и Ждане со сдержанным, спокойным достоинством, она попросила супругу подать ей умыться. Ждана с Дарёной ушли в светлицу – поговорить о своём, о девичьем, а матушка Крылинка удалилась на кухню. Лесияра, оставшись с Твердяной наедине, взяла с лавки ножны с осколками вещего меча.

– Дело у меня к тебе, Твердяна, а точнее, просьба, – начала она. – Меч мой вещий раскололся. Возможно ли его перековать? Знаю, никогда прежде такого не делалось, но... А вдруг получится его восстановить?

– Хм, – насупила Твердяна чёрные брови, потирая подбородок в угрюмоватом раздумье.

– Почему я обращаюсь именно к тебе? – продолжила Лесияра. – Хоть я и сама ковала этот меч, но для восстановления клинков нужна особая сноровка. Перековывать гораздо труднее, чем ковать в первый раз; я не уверена, что смогу это сделать. Думаю, только ты и способна на это, твоим искусным рукам под силу всё.

С горестной бережностью княгиня извлекла осколки из ножен и разложила их на подушке. Твердяна долго рассматривала их, касаясь острых краёв тёмными, рабочими пальцами, а после спросила:

– Как же это приключилось?

– Была я у моего зятя Искрена, показывала ему, как клинок кровоточит при направлении его на восток, – поведала Лесияра. – И вдруг меч не выдержал... Разнесло его на куски. Все до единого обломки были собраны, все они здесь, перед тобою. Утрата этого меча для меня... – Княгиня запнулась и смолкла, чувствуя невыносимую горечь, подступившую к горлу и отнявшую дар речи.

– Я всё вижу, госпожа моя, и чувствую твоё горе, – смягчая суровую, шероховатую хрипотцу своего голоса, сказала оружейница.

Её тяжелая горячая рука опустилась сочувственно на плечо княгини. Справившись с комом в горле и дрожью губ, Лесияра спросила приглушённо:

– Так что ты скажешь, Твердяна? Возьмёшься ли ты перековать этот меч?

– Хмм... мда, – промычала та, поглаживая отливающий голубизной череп. – Ну и задачку ты мне задала, государыня. Это ж... не просто взять, расплавить всё, снова отлить и выковать! В каждом слое стали – своя волшба. Это всё равно что в разорванном теле все жилки кровеносные заново сшивать-соединять, чтоб кровь по ним опять течь могла...

– Я представляю, как это трудно, – промолвила Лесияра.

– Нет, госпожа моя, не представляешь, – покачала головой Твердяна. – Проще новый меч сделать, чем сломанный перековать.

– Второй такой меч в ближайшее время вряд ли родится, – печально вздохнула княгиня.

– В том-то и дело. – Твердяна снова потрогала осколки. – Попытаться-то, конечно, можно... Но даже ежели я перекую клинок и восстановлю волшбу, неизвестно, останется ли он по-прежнему вещим или утратит это свойство. Да и времени это займёт... не знаю, сколько, государыня. Не могу сказать.

– Сколько бы ни заняло... на тебя вся моя надежда, – тихо проронила Лесияра.

Также они обговорили новый срочный заказ на оружие для светлореченских воинов. Это означало, что Твердяне и её помощницам снова придётся дневать и ночевать на работе, но оружейница спокойно и безропотно восприняла эту новость.

– Что ж, нам не привыкать, – кивнула она. – Надо так надо, от работы мы никогда не отлынивали, не откажемся и сейчас.

– Тебя я освобождаю от всей прочей работы, чтобы ничто тебя не отвлекало от перековки вещего меча, – сказала Лесияра. – А с заказом и без тебя справятся.

– Воля твоя, государыня, – склонила голову Твердяна.

0

22

Любима хныкала:

– Я хочу гулять только с тобой... А ежели Ждана тоже пойдёт, я уйду! Ноги моей там не будет...

Пока няньки одевали княжну, Лесияра ждала у окна. Ей пришло в голову устроить семейную прогулку с детьми в саду; впрочем, слушая вопли Любимы, теперь она уже пожалела об этой затее. Всё ещё снедаемая ревностью младшая дочка наотрез отказывалась проводить время вместе с Жданой, и приходилось едва ли не силой тащить её на эту прогулку.

– Милая, Ждана – моя избранница, – вздохнула Лесияра. – Она – моя невеста, а впоследствии станет женой, это уже решённое дело. Я люблю вас обеих, поэтому надо вам как-то подружиться. Зря ты так упрямствуешь, доченька... Ждану весьма печалит то, что ты никак не хочешь её принять. Она бы очень хотела стать тебе любящей матушкой.

– Не хочу... Она никогда не заменит матушку, – плакала Любима.

Она знала Златоцвету только со слов Лесияры, но благодаря красочности, сердечному теплу и нежности, которыми княгиня наполняла свои рассказы о супруге, девочка полюбила покойную мать так, будто помнила её сама. Она вырывалась, отказываясь надевать шубку, и няньки уже выбились из сил от возни с такой непослушной подопечной.

– Речь и не идёт о замене, родная, – терпеливо пыталась объяснить княгиня. – Матушка Златоцвета останется в наших сердцах на своём месте, никто и никогда её не забудет. Но найдётся место и для Жданы. Подумай: прежде семья была – только ты да я, а у Светолики, Огнеславы да Лебедяны свои заботы, они уж отделились и редко нас навещают... А теперь нас станет много. Ты, я, Ждана и мальчики – согласись, так ведь намного веселее!

Слёзы брызнули из глаз Любимы ручьями. Она принялась топать ножками, неуправляемо крича:

– Не хочу, не хочу, не хочу-у-у!..

Сердце Лесияры было отнюдь не из камня, слёзы любимой дочки всегда терзали его, как раскалённые щипцы. Как итог – там, где, быть может, следовало бы проявить твёрдость и строгость, Лесияра, тая от жалости и нежности, спешила успокоить Любиму и дать ей требуемое. Понимая, что этим только балует и портит дочь, она, тем не менее, не могла выносить слёз княжны. Вот и сейчас, потрясённая силой рыданий Любимы, она присела и протянула к ней руки, чтобы заключить в объятия.

– Любима... родная моя, ну что ты!

– Не хочу... пусти, пусти! – верещала девочка, противясь рукам родительницы.

Няньки качали головами:

– Ай-ай-ай, княжна, разве так можно себя вести!

Любима не внимала никаким увещеваниям. Охваченная припадком возбуждения, она превзошла саму себя: вырываясь от Лесияры, она стукнула её кулачком, вскользь угодив по скуле. Няньки в ужасе сгрудились в кучку... Ещё никогда княжна Любима не выходила из повиновения настолько, что осмеливалась бы поднять руку на свою родительницу. Это было уже слишком, и за таким поведением могло последовать только суровое наказание.

Удар детской ручки был слабым, но достаточным, чтобы терпение Лесияры лопнуло. Она никогда не наказывала дочь телесно, действуя с ней лаской, и сейчас тоже чувствовала себя не вправе подвергать маленькую княжну порке. «Сама виновата, избаловала – вот и получай теперь, пожинай посеянное», – стукнула в виски горькая мысль, а сердце покрылось ледяной корочкой негодования и на саму себя, и на дочь. Как же так вышло, что она, повелительница женщин-кошек, справлялась с государственными и военными делами, но не могла справиться с одной маленькой девочкой?..

– Хорошо, не хочешь – как хочешь, – сказала княгиня сухо, отступая. – Никто тебя не неволит. Но ты огорчаешь меня, доченька, ты разбиваешь мне сердце. Ты сделала мне очень больно... Гулять мы пойдём без тебя, а ты будешь сидеть в своих покоях под надзором. Никаких кукол, никаких игр. Сказки на ночь тоже не будет, спать ты ляжешь сама, без меня.

Крик уже прекратился, Любима застыла с дрожащими на глазах слезами, по-видимому, осознав, что зашла слишком далеко и сделала нечто страшное и непростительное. Гораздо ужаснее любых телесных наказаний для неё была холодность и отдаление Лесияры, и она засеменила следом за уходящей родительницей, протягивая к ней руки.

– Государыня, прости меня... Не уходи, не покидай меня, умоляю тебя!

Лесияре стоило невероятного усилия над собой не обернуться на этот отчаянный, рвущий сердце вопль, не подхватить Любиму на руки и не прижать к себе. Слыша за спиной уже вполне искренние горестные рыдания, она сама чуть не плакала. Однако белогорская правительница всё-таки закрыла дверь и отдала приказ телохранительнице Ясне проследить за тем, чтобы княжна не покидала своих покоев до дальнейших указаний.

– Не утешать, не развлекать, не играть, – распорядилась княгиня. – Княжна повела себя недопустимо, она наказана.

«Сама виновата, сама виновата», – язвило ей душу эхо неутешительных мыслей. Слишком сильно любила, слишком многое позволяла и прощала – и вот до чего они докатились. Она, великая повелительница Белых гор, княгиня Лесияра, получала тумаки от собственной дочери. Да ещё при няньках в качестве свидетелей... Позор. «Ежели какое дитя поднимет руку на родителя, сечь сего негодного отпрыска плетьми либо розгами нещадно и не даровать немедленное прощение, а дать хлебнуть своего бесчестья досыта», – гласил старый закон, но Лесияра не могла применить его к Любиме, своему избалованному, но обожаемому сокровищу. Бить её, такую маленькую и беззащитную, до алых рубцов на спине, до лопнувшей кожи – Лесияра с содроганием отвергала малейшую возможность этого, а вот дать ей «хлебнуть своего бесчестья досыта», пожалуй, следовало. Если, конечно, было ещё не слишком поздно для этого.

В голубых сумерках зачарованный инеем сад выглядел сказочно и таинственно. Радятко с Малом катали снежную бабу из огромных, почти неподъёмных комьев, а Яр лепил целое семейство маленьких снеговичков.

– А где Любима? – спросила Ждана, когда Лесияра появилась рядом с ними.

– Она не пожелала к нам присоединиться, – сдержанно ответила княгиня.

Ударенная маленькой княжной скула ещё немного ныла, а душа Лесияры сокрушалась. Ждана, с беспокойством заглянув ей в глаза, вздохнула:

– Всё бунтует?

– Не то слово, – хмыкнула Лесияра, невольно потирая щёку. – Целая битва разразилась... Впрочем, это целиком моя вина: я слишком долго позволяла ей вить из меня верёвки. И вот... допозволялась.

Краем глаза она приметила: следы Радятко на снегу точь-в-точь совпадали с теми, которые она видела днём.

– Ничего, потихоньку протопчем тропинку к её сердцу, – молвила Ждана.

А сердце Лесияры отяжелело от печали и разрывалось между Любимой и Жданой. Наверняка маленькая княжна сейчас плакала у себя, и от этого Лесияре всё было не в радость, даже предвкушение полуночной встречи с любимой женщиной не грело. Потихоньку присматриваясь к Радятко, она не могла отделаться от этого неуютного чувства – призрака присутствия хмари, как будто невидимые волчьи глаза враждебно смотрели ей в спину.

Вечером, около того часа, когда Любима обычно укладывалась спать, Лесияра поймала себя на не поддающейся доводам разума тоске. Эта тоска влекла её в покои дочери, чтобы обнять, поцеловать, вытереть полотенцем умытое личико Любимы, а потом рассказывать сказки и мурлыкать, пока девочка не уснёт. Княгиня всегда чувствовала сосущую пустоту под сердцем, когда по какой-либо причине не могла завершить свой день укладыванием дочки спать. Это было святое, некий умиротворяющий обряд, которого она сегодня сама себя лишила и – потеряла покой и радость. Не утерпев, она тихонько подошла к двери и прислушалась. Звука рыданий, которые она так боялась услышать, не было. На пушистых лапах подкрался соблазн открыть дверь, проскользнуть внутрь и полюбоваться хотя бы на спящую дочку, но Лесияра сказала себе: «Нельзя! Или покажешь себя в глазах Любимы бесхребетной тряпкой, неспособной исполнить даже собственные слова». Коль уж она решила быть твёрдой, то не следовало тут же идти на попятную.

И вот – полночь... Заветный, долгожданный час, когда следовало быть во всеоружии, а у Лесияры опускались и руки, и всё остальное. Она не могла быть счастливой, если не видела улыбки дочери и не слышала её смеха, не могла наслаждаться, зная, что Любима чувствует себя обделённой и покинутой. Это убивало всякое желание. Вот сейчас она придёт к Ждане... и что?.. Но уговор есть уговор, и Лесияра перенеслась в покои своей избранницы.

Опочивальню освещал дрожащий огонёк масляной лампы. Пахло душистыми травами, и Лесияра окунулась в тёплое и уютное спокойствие, сразу утолившее существенную долю её смятения и тоски. Ждана сидела в постели с непокрытой головой и расчёсывала волосы, тронутые дыханием зимы... Если Искра вернула здоровье и молодость Лебедяне, то кто вдохнёт омолаживающую силу Лалады в Ждану, прогнав седину из её кос? Только она, Лесияра: больше некому. А Ждана, завидев её, ласково улыбнулась.

– Время бессильно перед твоей красотой, моя лада, – проронила повелительница женщин-кошек, задумчиво пропуская между пальцами длинные пряди волос.

– Время меня не щадит, государыня, – качнула та головой, разделяя гребешком этот шёлковый водопад на отдельные струи.

– Ничего, скоро оно для тебя повернётся вспять. – Лесияра расстегнула кожаный пояс с кинжалом, сняла кафтан, оставшись в рубашке, но далее раздеваться медлила.

Присев на постель, она долго любовалась Жданой и целовала прядки её волос, которые на глазах темнели: иней седины таял под прикосновениями губ княгини.

– Ты выглядишь утомлённой и печальной, государыня... – В тёплом голосе Жданы прозвенела озабоченность. – Вижу, тебе не до меня сегодня. Любима принесла тебе огорчение?

У княгини вырвался вздох, пальцы вновь почесали скулу.

– Она ударила меня, лада... Это позор. Удар в лицо – это тяжкое оскорбление мне и как родительнице, и как княгине. И от кого? От собственной дочери. Правда, она потом сама ужаснулась содеянному, это по её глазам было видно, но... Мне некого винить, кроме себя; следовало держать её в строгости сызмальства – возможно, сейчас был бы толк. Я посадила её под стражу в её покоях и не разговариваю с ней – вот и всё, что я смогла сделать. Наказывать её телесно я не могу, меня бьёт дрожь от одной мысли о причинении ей боли.

– Думаю, наказывая её таким образом, ты только отдалишь её от себя, – промолвила Ждана, нежным скольжением касаясь щеки Лесияры. – Ежели такого наказания прежде никогда не было, а сейчас вдруг начнётся, станет лишь хуже.

– Вот и я так же думаю, лада. – Княгиня поймала пальцы любимой и прильнула к ним губами. – Не поднимется у меня рука... И язык не повернётся отдать такой приказ. Ума не приложу, как поделить себя между вами, чтобы Любима поняла, что моя любовь к ней никуда не делась и ни капли не уменьшилась, да и тебя чтобы не обидеть...

– Терпение, государыня, только терпение, – улыбнулась Ждана. – Ласка и строгость в обращении с ребёнком должны идти рука об руку. На всё требуется время. Мгновенно она меня не полюбит, но постепенно свыкнется. Она девочка не злая, хоть и избалованная чуточку, но сердце у неё светлое.

– А у тебя сердце мудрое, – прошептала Лесияра, вдыхая молочно-медовое тепло кожи Жданы в укромном местечке на шее, за щекотной завесой волос.

Откуда в Ждане были эти чары? Несколько ласковых касаний – и вот уже Лесияра растаяла, отпустив свои тревоги и поверив, что всё наладится; один янтарно-мягкий взгляд – и княгиня ощутила возвращение той мучительно-сладкой напряжённости, которая предшествовала расцвету желания.

– По-моему, ты колдунья, лада, – пробормотала Лесияра, придвигаясь ближе и нащупывая под рубашкой мягкие изгибы тела Жданы, блуждая по ним пальцами и ловя ладонями стук сердца и трепет дыхания. – То, что ты со мною делаешь, иначе, чем волшбой, назвать нельзя.

– Я не волхвую, не умею наводить чары, моя государыня, – согрел Лесияру шёпот Жданы. – Всё, что я делаю – это просто люблю тебя.

Соприкосновение губ выбило ту искру, которой не хватало княгине, чтобы оживить уставшее за день пламя. Только что она сокрушалась и беспокоилась о том, с каким настроением пойдёт к любимой женщине, но теперь эта досада ей самой казалась смешной. Стоило ей увидеть Ждану, коснуться её, поплыть в головокружении от её запаха, как всё воскресло, задышало, расправило крылья. Одежда раздражала, мешала почувствовать любимую всей кожей, и Лесияра скинула всё, скользнув под одеяло обнажённой. Ждана, однако, не спешила снимать рубашку, хотя Лесияра распознавала волнение в её участившемся, но остававшемся по-весеннему лёгким дыхании. Ресницы снова укутали взгляд Жданы, пряча блеск ответного желания, и это девичье целомудрие в зрелой женщине восхитило княгиню.

– Поклоняюсь тебе, – прошептала она, покрывая поцелуями колени возлюбленной. – Ты – моя вторая богиня после Лалады.

Последняя преграда в виде рубашки была сметена, и Лесияра наконец увидела Ждану нагой и беззащитной, открытой для ласки, доверчиво-смущённой. Её тело радовало хорошо сохранившейся упругостью, тут пока мало что требовало существенного омоложения, но сила Лалады ещё никому не вредила, и Лесияра с нежностью вдохнула в пупок Жданы тёплую струйку из ослепительного источника света. Голова Жданы откинулась, открывая шею для поцелуев, и Лесияра не смогла устоять – заскользила губами по тёплой коже, чувствуя быстрое биение жилок под нею. Когда горячий рот Жданы завладел соском княгини, это было как снятие свадебного покрывала с невесты. Паволока целомудрия соскользнула, открывая нерастраченные богатства чувственности, которые Ждана не отдала ни одному из двух мужей – сберегла для Лесияры... Гибкие и озорные пальцы искусной вышивальщицы стремительно осваивали новое полотно для работы, и княгиня, оказавшись снизу, сполна испытала на себе узор наслаждения, который те рисовали на ней. Она отдалась полностью в хитроумную сеть этого узора, позволила себя оплести и изнутри, и снаружи. Колдовство продолжалось, и Лесияра упивалась своей принадлежностью Ждане, впуская её и раскрываясь под ней до самых сокровенных недр души. И вот, их жилы соединились, кровоток стал общим, сердца-половинки прижались друг к другу и слились воедино.

– Как же я жила без тебя все эти годы? – прошептала Лесияра, медленно возвращаясь на поверхность ночной яви из светлых далей этого путешествия. – Не знаю...

– И мне не ведомо, как я жила без тебя, – эхом отозвалась Ждана. – Как во сне, наверное... И только теперь я проснулась.

Трогательно открытое плечо, ямочка под хрупкой ключицей, мягкие очертания чуть приметно вздымающейся груди, волосы, казавшиеся усыпанными золотой мерцающей пылью... Любуясь Жданой, Лесияра готовилась разрешиться от томно ноющего и пускающего по всему телу горячие стрелы вожделения комка под подбородком. Медленно спускаясь поцелуями по животу Жданы, она шепнула:

– Ты позволишь, лада?

Колени Жданы раздвинулись под ласковым нажимом рук Лесияры, и рот княгини с голодной жадностью прильнул к входу в лоно. «Не спешить, не спешить», – осаждала себя Лесияра. Сперва насладиться мягкостью этих складочек, чутко слушая отклик тела Жданы, вызывать у неё движение бёдрами и блаженный стон, задев чувствительное местечко и сосредоточив своё внимание на нём... Затем, растягивая удовольствие, проникнуть неглубоко, самым кончиком, далее – пробираться вглубь, ощущая тугой охват горячих стенок и... Ослепительная вспышка света превратила Лесияру в облако, каждая капелька которого пела от счастья. Кто-то светлый, огромный, любящий находился рядом, благословляя это счастье, а потом обратился в искорку, которая мерцала на дне души княгини.

Тихо-тихо, как две снежинки, они спустились из сияющего чертога на землю, очнувшись в объятиях друг друга. Лёгкими крыльями бабочки пальцы Жданы касались лица княгини, вызывая медово-тягучую улыбку.

– Лада, – подставляя лицо этим изучающим прикосновениям, выдохнула Лесияра.

Разморенное, отяжелевшее от тёплой истомы тело не желало двигаться, и она закрыла глаза, касаясь губами волос Жданы над лбом и дыша чарующими струйками дрёмы, которые те источали.

...Лесияра пробиралась по выжженной дочерна земле. Под ногами хрустели какие-то обломки, кости, остовы обугленных деревьев тянули к заслонённому чёрным пологом туч небу скрюченные и застывшие в предсмертной судороге ветви-пальцы, а ветер носил в воздухе горький пепел, и тот скрипел на зубах, забивался в ноздри и глаза. Лесияра не знала своего врага в лицо, но чувствовала его невидимый волчий взгляд...

Какая-то тень скользнула справа, и Лесияра повернулась туда, чтобы встретить опасность лицом к лицу. В угольном сумраке ничего нельзя было толком разглядеть, только очертания человека в плаще померещились княгине во время вспышки молнии. Мертвенный свет выхватил на мгновение из тьмы незнакомца, который бесшумно прыгнул в сторону – только полы плаща взметнулись зловещими крыльями. Лесияра хотела обнажить меч, но вынула из ножен лишь обломок клинка. «Не успела Твердяна перековать...» – подумалось княгине, и сердца коснулось холодное дуновение безнадёжного отчаяния.

А опасность леденящей волной толкнула её в грудь: незнакомец стоял прямо перед ней, и его жёлтые волчьи глаза излучали густую и едкую ненависть. Молния озарила черты его гладко выбритого лица, словно выточенные из тёмно-серого гранита – твёрдые, застывшие маской беспощадной, непримиримой враждебности. Ядовитым зубом сверкнул в его руке кинжал.

«Я вырежу твоё сердце из груди», – как ледяное змеиное шипение, вполз в голову Лесияры голос незнакомца.

Лесияра приготовилась обороняться хотя бы обломком меча, но её вдруг выбросило из этого обугленного пространства в тёплую постель, под бок к Ждане. Открыв глаза, она наяву увидела занесённый над собой кинжал – свой собственный, оставленный ею вместе с поясом на лавке.

Она перехватила тонкое мальчишеское запястье и повалила Радятко навзничь. Сев на него верхом и прижав обе его руки к полу, она обездвижила его. Мальчишка мог сколько угодно брыкать и сучить ногами: ни встать, ни повернуться у него не получилось бы всё равно. Мимо охраны он прошмыгнул, используя, по-видимому, кольцо; да и кто мог подумать, что он замыслил такое?

– Ох! – послышался испуганный возглас Жданы. – Радятко... Ты что тут делаешь?

– Ненавижу, ненавижу, – рычал мальчик с перекошенным до неузнаваемости лицом. – Из-за тебя с батюшкой это случилось! Ты украла у него любовь моей матери!

Удерживая его, Лесияра как можно спокойнее сказала Ждане:

– Лада, накинь на себя что-нибудь и дёрни вон за ту верёвку с кисточкой, что на стене возле ложа висит...

Быстро надев рубашку, Ждана дёрнула за верёвку, даже не спросив, зачем: так она была изумлена и напугана поведением сына, у которого возле рта белели клочья пены.

– Радятушка... Тихо, тихо, не надо так, – пыталась она успокоить его.

Тот зыркнул на неё жутко выпученными, обезумевшими глазами и прорычал, пуская пенную слюну:

– И тебя ненавижу... Ты не любила батюшку... Если б любила, он не стал бы Марушиным псом!..

Верёвка с кисточкой была протянута в помещение дворцовой охраны и заканчивалась там колокольчиком. Сразу несколько дружинниц появились из прохода в пространстве, и Лесияра передала им бьющегося и извивающегося Радятко. Руки и ноги мальчика сковали зачарованными кандалами, и княгиня наконец смогла скрыть свою наготу одеждой – прежде ей было не до того. Ждана сидела на постели, натянув на себя одеяло и глядя на сына с ужасом.

– На Прилетинский родник его, – коротко приказала Лесияра дружинницам.

Уже через несколько мгновений Радятко пускал пузыри, погружённый в тёплую воду купели в Прилетинской пещере. Лесияра, засучив рукава рубашки, за волосы окунала его и поднимала, давая глотнуть воздуха, а жрицы Лалады молча, будто прочитав мысли княгини, поднесли большую чашку с отваром яснень-травы, приготовленном на родниковой воде.

– Благодарю вас, очень кстати, – сказала Лесияра.

Купая Радятко, она приметила кусочек сосновой смолы, прилепленный к ногтю на мизинце мальчика. Лесияра раскусила эту хитрость: даже когда Радятко с головы до ног промокал, ноготь его оставался сухим под смолой, и из-за этого очищение его от хмари прошло не полностью.

– Так вот оно что, – процедила княгиня.

Она отскребла смолу и вымыла этот палец в купели. Мальчик вдруг задёргался, жалобно скуля и мотая головой, будто череп его был готов вот-вот расколоться; Лесияре оставалось только удерживать его за плечи и ждать, что будет.

– Ай... а-а-ай! – в муках кричал Радятко.

Из его уха и внутреннего уголка глаза выбежали ему на лицо с гадким писком две паукообразных твари, и Лесияра передёрнулась от омерзения. Таких тварей не водилось не только в Белых горах, но и в озаряемом солнцем мире. Родом гады могли быть лишь из Нави: густой, убийственной хмарью веяло от них. До сей поры не изгнанная капелька тьмы, благодаря которой они и жили в Радятко, исчезла, и им стало нечем «дышать».

– Ага, мрази, не нравится вам этак-то? – торжествующе прошипела княгиня.

Просто прихлопнуть их, как обычных пауков, Лесияра опасалась, а потому плеснула на них отваром яснень-травы. Помогло: «пауки» с шипением и дымком испарились.

Радятко затих и только мелко дрожал, сидя в воде Тиши, изливавшейся на поверхность в Прилетинской пещере. Когда Лесияра поднесла к его рту отвар, он выпил, не сопротивляясь. Его ещё немного покоробило, он половил ртом воздух, блуждая по пещере затуманенным взглядом, но постепенно его глаза прояснились, холодящее кровь бешенство ушло из них. Наставал тот миг отрешённого просветления и успокоения страстей, когда человек готов ответить на все вопросы и понять умом и сердцем всё, что ему говорят. Миг этот не следовало упускать.

– Зачем ты хотел это сделать, Радятко? – спросила Лесияра.

– Батюшка... сказал, что если он съест твоё сердце и выпьет твою кровь, он сможет снова стать человеком, – пробормотал мальчик. – Он пришёл в мой сон. Я хотел... ему помочь. Вынуть твоё сердце и отнести ему.

– И как бы ты отнёс ему моё сердце? – усмехнулась Лесияра. – Ты знаешь, что кольцо не перенесёт тебя через западную границу Белых гор? В ту сторону оно не работает, мой дорогой.

– Я... не знал этого, – мелко и часто моргая ресницами, ответил Радятко.

– Что это были за паучки? – продолжила Лесияра допрос.

– Их подсадил мне батюшка... – Радятко слегка передёрнулся, как от воспоминания о чём-то гадком. – С их помощью он мог видеть и слышать всё, что вижу и слышу я.

– Ты, верно, очень скучаешь по нему? – проникаясь тоской мальчика по отцу, проронила Лесияра.

– Да... Я хочу быть с ним, – сказал Радятко. – И он хочет вернуться ко мне, снова став человеком.

Лесияра вздохнула.

– Радятко, дитя моё, быть может, я скажу тебе жестокую вещь, но это правда. Услышь и прими её как есть. Того отца, которого ты любишь, больше нет. Добродан умер в тот миг, когда он принял новое имя – Вук. А Вук – уже не твой отец, его душа поглощена хмарью, в ней не осталось ничего человеческого. Он не умеет любить: любовь – это свет, а им владеют лишь тёмные страсти. Он солгал тебе: обратного пути нет, Марушин пёс никогда не сможет снова стать человеком. Вук обманул и использовал тебя для своих целей.

– Я не верю, – вздрогнул Радятко. – Батюшка не мог меня обмануть...

– Батюшка не мог, – печально кивнула княгиня. – А Вук – запросто. Пойми ты, Вук и Добродан – это вовсе не один и тот же человек! Он помнит свою прошлую жизнь, когда он ещё не был Марушиным псом, и это всё, что у него осталось общего с твоим отцом. Душа у него уже не та... Она выродилась в сгусток хмари. Он помнит людей, которых когда-то любил, но любить их по-прежнему, по-человечески, больше не умеет. Он может лишь притворяться, будто испытывает прежние чувства. И при надобности он убьёт тех, кого любил, не моргнув и глазом.

– Нет... нет...

Радятко всхлипывал. Особое состояние душевной тишины и восприимчивости проходило, улёгшиеся чувства снова оживали и овладевали им, но уже не столь бурно. Бешенство сменилось горькими слезами, и Лесияра погладила мальчика по мокрым волосам.

– А матушка твоя ни в чём не виновата, – добавила она. – В жёны твоему отцу её отдали против воли. Добродан был хорошим человеком, и она пыталась его полюбить, но не смогла. Нельзя неволить сердце, и ничего с этим не поделаешь.

Возвращение во дворец было тихим. Лесияра отвела Радятко в отдельную комнату и велела снять и просушить на печке мокрую одежду.

– Волшебное кольцо для перемещений придётся у тебя на время забрать, – сказала она. – Давай его сюда.

С мокрого, притихшего и подавленного Радятко слетела вся его дерзость – он понуро снял кольцо и положил его на ладонь княгини. У двери Лесияра поставила пару дружинниц и отдала им приказ не выпускать мальчика из комнаты без сопровождения.

Когда она вернулась в покои Жданы, та сразу же с тревогой бросилась к ней:

– Государыня!.. Что с Радятко? Что на него вдруг накатило? Где он сейчас?

Унимая этот взволнованный град вопросов, Лесияра устало поцеловала Ждану в лоб.

– Всё благополучно, не беспокойся, лада. Я почистила его на роднике и поговорила с ним, сейчас он здесь, сидит под стражей... Что накатило? Вук постарался. Настроил его против нас с тобой, обманул и использовал как своего соглядатая. Но теперь этому безобразию, я думаю, настал конец.

В глазах Жданы, ставших огромными от тревоги, тёмными волнами плескался страх.

– И что теперь с ним будет? Ведь он покушался на тебя... Ты бросишь его в темницу? Казнишь?

Лесияра ласково скользнула пальцами по её волосам.

– Ну что ты... Он был обманут, ладушка, – сказала она. – Возможно, действовал не по своей воле, а исполнял чужую... Он сам – не злоумышленник, ему просто заморочили голову. Вода из Тиши, полагаю, прочистила ему и ум, и душу от этого наваждения.

– Так мы же все чистились ею и отваром яснень-травы, когда только прибыли в Белые горы, – удивилась Ждана.

– А он не до конца был очищен, – пояснила Лесияра. – Налепил себе на палец смолу, вот и остался не омытый кусочек, который и сохранил в нём малую, почти незаметную каплю хмари, нужную Вуку. Сам Радятко до такого додуматься не мог, наверняка Вук его надоумил. Свободу его пришлось пока ограничить... Понаблюдаем за ним. Когда станет видно, что он чист от хмари, не связан с Вуком и снова в своём уме – выпустим.

– Так вот почему мне мерещилось, будто Вук смотрит из глаз Радятко, – пробормотала Ждана, прижимаясь к груди княгини.

– Не мерещилось, – вздохнула Лесияра. – Он и правда смотрел.

Остаток этой беспокойной ночи прошёл бессонным. В сумерках раннего зимнего утра Лесияра отправилась к покоям Любимы. Ясна доложила:

– Полночи не спала, плакала. Уснула под утро, а когда встала, кушать отказалась.

Княгиня подавила в себе отчаянное желание пойти к дочке, немедленно обнять и успокоить её. Проступок Любимы был тяжким, и она должна была понять, что не всё ей будет сходить с рук просто так.

День выдался полным дел и забот. Лесияра посетила пограничные городки-крепости, проверяя их готовность к обороне, встретилась с несколькими оружейницами – владелицами крупных кузнечных мастерских, убедилась, что работа уже идёт полным ходом. Беседовала она также с градоначальницами, да и просто гуляла по улицам, вот уже в который раз проверяя настроения среди своего народа. Жизнь в Белых горах пока шла своим обычным чередом, хотя тревожность звенела невидимой стрункой в воздухе...

Вернувшись домой, за обедом она встретилась со Старшими Сёстрами, выслушала доклады, рассмотрела прошения – словом, работала обычным образом. Маленькой печальной тучкой на небосклоне её мыслей всё время маячила Любима, и ближе к вечеру, разделавшись с основным объёмом дневных забот, она справилась у Ясны о княжне и услышала невесёлые новости: Любима не обедала, не играла, весь день сидела у окна или лежала на постели, пребывая в подавленном настроении. С одной стороны, дочь так и должна была себя чувствовать, совершив столь прискорбный и вопиющий проступок, а с другой... С другой – Лесияра была бы намного счастливее и спокойнее, видя свою любимицу оживлённой, радостной и сияющей, как сгусток солнечного света. Любима плакала – и всё вокруг тускнело, солнце заболевало и куталось в одеяло туч, печально умолкали птицы, а ветер заводил заунывно-тревожные песни в дымоходах.

Посетила Лесияра и взятого под стражу Радятко. Когда она вошла в комнату, с мальчиком сидела Ждана, и тот плакал, уткнувшись матери в грудь.

– Он боится, что ты велишь заключить его в тюрьму или казнишь, – шепнула Ждана.

Радятко не смел посмотреть Лесияре в глаза, пряча лицо на плече у матери, и княгиня мягко повернула его к себе за подбородок. Его взгляд хоть и был затуманен слезами, но посветлел, в нём растаяли холод и волчья угрюмость – одним словом, Радятко стал совсем другим человеком.

– Я учитываю то, что ты был под чужим влиянием и не вполне чист от хмари, – сказала Лесияра. – Принимая это во внимание, я никак не стану наказывать тебя, но волшебное кольцо смогу вернуть тебе лишь через некоторое время, когда окончательно удостоверюсь, что ты освободился от власти Вука и не исполняешь никакие его просьбы или поручения. Предписываю тебе ежедневный приём отвара яснень-травы в течение месяца – он будет очищать тебя изнутри. Лада, – обратилась она к Ждане, – ты проследишь за этим?

– Да, государыня, непременно, – с готовностью ответила та. – Будем поить его отваром столько, сколько потребуется.

Её глаза засияли и потеплели от огромного облегчения, когда она услышала, что Радятко не будут наказывать.

– Хорошо, – кивнула Лесияра. И добавила: – Не хочешь ли ты, Радосвет, попросить прощения у княжны Любимы? Ты был груб с ней на ледяной горке и ударил её.

Радятко смущённо шмыгал носом и вытирал его рукавом, позабыв о приличиях. Вопросительно поглядев на Ждану, он увидел поощрительный кивок и неуверенно поднялся на ноги.

– Идём. – Лесияра взяла мальчика за руку.

Любима лежала на постели одетая, свернувшись сиротливым клубочком: внушения нянек, что ложиться разрешается только когда пора спать, не имели действия. Она села и устремила на Лесияру вопросительно-печальный взгляд огромных влажных глаз, но при виде Радятко и Жданы сразу насупилась.

– Радятко пришёл, чтобы попросить прощения, – сказала Лесияра, с сердечным трепетом наблюдая за живой игрой чувств на личике дочери.

Мальчик мялся, не решаясь подойти к княжне и мучительно подбирая слова. Попросить прощения оказалось для него делом чрезвычайной трудности – проще было снова преодолеть путь от Зимграда до Белых гор.

– Я... Это... На горке стукнул тебя, – пробормотал он. – Я... не ведал, что творил. Сильно твой нос болит?

– Было больно, – очаровательно дуя губки, но уже с лучиком оживления в глазах сказала Любима. – Но всё уже зажило.

– Прости меня, ладно? – выдал наконец Радятко самые тяжёлые слова.

Права была Ждана, сказавшая, что сердце у Любимы не злое и светлое. Неуверенно и чуть хмуро улыбнувшись, девочка ответила:

– Ладно...

– Обнимитесь и поцелуйтесь в знак мира, – подсказала Лесияра.

Радятко, ещё ни разу в жизни не целовавший девочек, засопел и маково зарделся, став сам как красна девица. Губы Жданы подрагивали от еле сдерживаемой улыбки, Лесияре тоже стало весело от этого зрелища. Сопя и пыхтя, Радятко быстро чмокнул княжну и отвернулся, смутившись почти до слёз. Румянец выступал на его щеках яркими лихорадочными плитами.

– Ну, вот и славно, – молвила Лесияра, кивнув Ждане, чтобы та проводила сына в его комнату.

От вопрошающего взгляда Любимы сердце Лесияры болело, будто пронзённое сотней шипов. Девочка замерла, не зная, то ли броситься к родительнице с объятиями, то ли оставаться на месте, но её глаза так и кричали: «Ты прощаешь меня? Ты больше не уйдёшь?» Наверно, вот такой же светлой и открытой была Златоцвета в детстве...

– Я прощаю тебя, доченька, – сказала Лесияра. – Но чтобы такое было в первый и последний раз. Прошу тебя впредь не забываться, потому что ежели ты не уважаешь и не чтишь меня, твою родительницу, ты ведёшь себя недостойно, бесчестя и себя, и меня. Не думай, что всё и всегда тебе будет прощаться. Люди не глупы и не слепы, они всё видят – вздорных, буйных и невоспитанных никто не любит, их сторонятся. Коли ты не научишься обуздывать свой нрав, терпения не хватит даже у самых близких, и ты растеряешь их дружбу, оставшись одна на целом свете. Ну всё, дитя моё... Время ложиться спать. Добрых тебе снов, Любима.

Поцеловав дочь, Лесияра ограничилась этим серьёзным и сдержанным разговором, оставив нежности и сказки на потом. Любима была разочарована до слёз, когда княгиня уходила, но... Урок должен был закрепиться.





Княжна Добронега извивалась и царапалась бешеной кошкой, не давая Вуку себя поцеловать. Блестящая чёрная коса в руку толщиной, перевитая бисерными нитями, гордые чёрные брови вразлёт, большие карие глаза, точёный носик – дочь Вранокрыла была весьма недурна собою, и это привлекло Вука с первого взгляда, ещё когда он мельком увидел княжну в своё первое посещение дворца. Сопроводив князя до входа в Навь, он вернулся в Зимград, чтобы стать его наместником в Воронецких землях. Свою новую семью он собирался переправить из Нави чуть позднее.

– Ну, ну, голубка, не бей крылышками, – рычаще посмеивался Вук, заламывая девушке руки. – Всё равно ведь доберусь до твоих сладких уст!..

Добронега жила затворницей и была весьма скромной девицей, и он ожидал от неё испуга и покорности, но не тут то было. В тихом омуте водились такие бесенята, что оставалось лишь диву даваться. Вук зашипел: на его щеке взбухли красные полоски от ногтей.

– М-м, кошечка умеет выпускать коготки, – хмыкнул он.

Хоть и велик был соблазн потешиться с неиспорченной красоткой, но Вук понимал и риск. Вранокрыл, узнав, что сотворили с его дочкой, мог бы и выйти из повиновения. Конечно, его снова быстро приструнили бы, но это стоило бы лишних хлопот.

Старая нянька княжны, мамка Любава, набросилась на него и заколотила кулаками по спине:

– Ах ты, супостат проклятый, вражина бритомордый! А ну, убери от неё свои поганые руки!

Удары сухих старческих кулачков были Вуку не чувствительней стрельбы вишнёвыми зёрнышками. Он отпихнул няньку, и та упала с тяжким оханьем, а княжна, колюче сверкая глазами, бросилась ей на помощь. Ах, что за очи! Тёмные омуты с отражением ночных звёзд... Однако Вук обуздал свои желания и покинул светлицу.

Его шаги гулко отдавались в пустоте и неуютной тишине княжеского дворца. Свой чёрный плащ он не снимал даже в помещении: так он казался себе более внушительным и властным. Пышная русая грива волос падала ему на плечи, пряди на висках были заплетены в две тонкие косички, в правом ухе покачивалась и холодно блестела серёжка из чёрного, как слёзы непроглядной ночи, смоляного камня [33] в виде капли.

Устроившись на Вранокрыловом троне, он самодовольно усмехнулся. Ударил в ладоши, и едва стихло хлёсткое эхо хлопка, как к нему подбежал тощий ключник Кощей, начальник над дворцовой челядью – сам, на полусогнутых от раболепия и страха ногах, как последний холоп.

– Чего изволишь, господин?

Вук сам пока не знал, чего он изволит. Подумав, он велел:

– А пусть-ка мне принесут из княжеских погребов самого что ни на есть выдержанного мёда, самого лучшего и хмельного, какой только сыщется.

Кощей низко поклонился:

– Будет сделано, господин!

Кубок ему подали на золотом, украшенном драгоценными камнями подносе. Отпив глоток, Вук признал: мёд хорош, а вот кубок подкачал – могли бы и более достойную посуду выбрать. Кощей повалился на пол, держась за голову, по которой Вук съездил пришедшимся ему не по нраву сосудом.

– Ойййй... господин, не изволь гневаться-я-ааа, – гнусаво заканючил он. – Самый лучший кубок, какой только есть, тебе подали... Самый лучший после Вранокрылова... Государев кубок взять не посмели...

– А вот зря, потому что я теперь вам вместо государя! – рыкнул Вук. – Я вам теперь и за мать, и за отца, людишки несчастные!..

Та пора, когда он был здесь княжеским ловчим, канула в чёрную реку прошлого. Время в Нави текло по-иному, чем в Яви: там каждый «верхний» год шёл за три.

Выгнав всех, Вук остался один на троне. Настало время проверить, что творилось в Белых горах, и он закрыл глаза, настраиваясь на Радятко, мысленно вызывая его и соединяя его зрение и слух со своими. Он продолжал чувствовать своё тело сидящим на троне, но мысленно склонялся над Лесиярой, в объятиях которой спала Ждана. Обе лежали нагими – судя по всему, отдыхали после близости. Вук ощутил не то чтобы ревность, а просто ядовитое презрение к ним обеим. Задушить бы их во сне, вот так взять Ждану за нежное горлышко и удавить... А Лесияре вырезать сердце из груди и поднять его, ещё трепещущее, окровавленной рукой... Нет, сначала вырезать княгине сердце на глазах у Жданы, чтобы бывшая жена смотрела, как её дорогая Лесияра умирает, а после убить и её. А это что? Кожаный пояс с кинжалом в ножнах. Рука Радятко ощупала рукоять, вынула кинжал из ножен. «Рано! Рано, мальчишка! Куда! У тебя не достанет ни сил, ни ловкости!» – едва не вскричал Вук, но воспрепятствовать не мог. Связь у них ещё недостаточно окрепла, Вук не владел до конца волей Радятко, только отголоски его настроения и холодная злоба передавались мальчику и заставляли его вести себя странно для окружающих.

Удар не состоялся. Обнажённая Лесияра сидела верхом на Радятко и стискивала руками его запястья с железной силой кандалов... Вук немного ошалел от зрелища нагой женщины-кошки: подобное тело он видел лишь у своей тёщи Северги – с тем отличием, что на коже Лесияры не было шрамов. У Вука закружилась голова: Радятко куда-то поволокли. Вода... Пузыри, зелёная глубь, снова поверхность. Похоже, Радятко окунали с головой, а потом вытаскивали, давая подышать.

Вук с воплем упал с престола: глаза горели, словно в них плеснули кипятком. Ослепнув и оглохнув, он катался по полу, но никто не спешил на помощь: все боялись.

– Воды... Воды! – пытался звать Вук, сам себя не слыша.

Наконец кто-то удосужился принести тазик воды. Вук нащупал его и стал усиленно и обильно промывать себе глаза, стараясь унять это жжение. Похоже, паучкам настал конец. Кусочек смолы на ногте Радятко... Наверно, его сняли, и белогорская вода оказала своё убийственное действие на тот маленький запас хмари, которого было достаточно паучкам, чтобы жить.

Когда гул в ушах стих, а звёздчатая пелена перед глазами расступилась, Вук вскарабкался на трон, тяжко дыша и роняя капли воды с пальцев и подбородка. Холодное лицо как будто таяло, истекая этими ручейками, и на нём медленно проступала, словно выходя из-под ледяной корки, ухмылка. Пара паучков, которых носил Радятко, были самцом и самкой: в глазу сидел он, а в ухе – она. А глубоко в сердце мальчика – так, что не достанет никакая зачарованная вода – притаилась кладка яиц. Родители их погибли, но яйца были выносливее живых пауков и выдерживали без подпитки хмарью очень долго, находясь в «спячке». Сколько она продлится, нельзя было сказать наверняка, но рано или поздно тысячи крошечных паучков вылупятся, вместе с кровотоком будут разнесены по всему телу, и тогда... Руки Радятко станут руками Вука, ноги – его ногами, а тело приобретёт силу, равную силе самого Вука.

Пусть они думают, что избавились от него. Его время ещё настанет.

_________________________

            Комментарий к 9. Сломанный меч. Искрен и Искра. На чистую воду

31 лал – одно из устар. названий рубина

32 гридница – помещение для дружинников

33 смоляной камень – старинное название обсидиана

0

23

========== 10. Князь-рыба ==========

        Последние дни месяца снегогона [34] воздвигли над землёй хрустально-голубой купол ясного, умытого вешнего неба. Сквозь дымку прищуренных ресниц Млада обводила взглядом отражающую закат водную гладь, чувствуя в волосах освежающие струи ветра. Широко раскинулась река Ясница: с одного берега не видать противоположного... Юг Белых гор уже оделся нежной, невесомой дымкой первой, едва проклюнувшейся зелени, а реки бурлили мутной водой, несущейся в радостном весеннем безумии.

Над головой стоявшей на пристани Млады белел спущенный парус, а к сердцу ласкалась радость и вера в хорошее: угроза миновала, они пережили зиму благополучно. Лёд сломался, но ничего из-под него не появилось... Многие вздохнули с облегчением, но тень тревоги ещё маячила тёмным крылом на краю неба. Эта зима кончилась, но впереди была новая – ещё далёкая, слабо различимая в тумане грядущего. Впрочем, думать о ней сейчас не хотелось: как вода во вздутых реках, в жилах бурлила разогнанная ласковой силой весны кровь, хмельная и жаркая.

Румяные, полупрозрачные облачка плыли в небе, цепляясь за холодные пики снежных шапок на далёких горных вершинах. Две ладьи стояли рядышком у причала: одна, нарядная, украшенная резьбой и росписью, собиралась понести по реке Лесияру, княжну-наследницу Светолику и Старших Сестёр, а на второй, поскромнее и поменьше, предстояло плыть Младе с Радимирой и её дружинницами. Лесияра приняла решение сыграть две свадьбы в один день – свою и синеглазой женщины-кошки. Согласно обычаю, за седмицу до бракосочетания обручённые прощались с холостой жизнью: невеста – на девичнике, а её избранница-кошка – на предсвадебном веселье, которое звалось гульбою. Твердяна с Гораной и княжной Огнеславой участие в этом не принимали: у них в кузне было всё ещё очень много работы, но молодых учениц, Шумилку со Светозарой, отпустили на гульбу, и они плыли вместе с Младой. В это время в Яснице нерестилась белуга, и Лесияра удостоила чернокудрую кошку чести принимать участие в лове этой ценной рыбы.

Княжеская ладья была оснащена приспособлением для забрасывания и выборки сети, разместить которое на судне пришло в голову Светолике.

– Хм, ну и в чём достоинство сего устройства? – спросила Лесияра, задержавшись на ступеньках сходней.

– А в том, государыня, что ежели руками невод забрасывать, а потом вытягивать, тяжко это: белуга – рыбина большая, силой великой обладающая, – учтиво отвечала княжна. – Устройство сие облегчает труд рыболовный и увеличивает улов.

– Для большого промысла, должно быть, весьма полезное орудие, – молвила княгиня, осматривая надстройку, похожую на огромную удочку – грузовую стрелу. – Но нам-то много рыбы не нужно – только самим насытиться да гостей наших потешить-попотчевать.

Светолика, многозначительно блеснув прохладно-острым голубым хрусталём глаз, отвечала:

– Ну, лишнюю рыбу можно и обратно в воду отпустить. Однако чем больше её в невод попадётся, тем вероятнее, что там окажется князь-рыба.

– Хитро придумано, – усмехнулась Лесияра. – Только князь-рыба, дитя моё, бьётся острогой с привязанной к ней толстой вервью – таков обычай. Поединка с собою она требует.

– Ох уж эти обычаи, – хмыкнула в свою очередь княжна. – Чтоб острогу в ход пускать, сперва рыбу заветную заприметить надо. Сетью проще и быстрее, государыня, согласись.

– Может, и проще, – задумчиво молвила Лесияра, глядя в вечереющую даль, где зеленела полоска берега. – Да не всякому рыба сия в руки даётся – только храброму сердцем, а не хитромудрому и искушённому разумом.

Князь-рыбой называли огромную столетнюю белугу, лишённую окраски, которая, по поверью, попадалась только раз в жизни, да и то не каждому. Серебристая самка с полным золотой икры брюхом звалась белой княгиней. Считалось, что князь-рыба сама выбирает того, кто достоин её выловить, и следовало ценить это как великий дар Матери-воды. А уж тот, кто накануне свадьбы сего дара удостоился, считался благословлённым самой природой на выдающиеся дела и подвиги. На мелководье князь-рыба не плавала, любила простор да глубину, а потому за счастьем своим ловцу приходилось заплывать далеко.

Слушая на пристани разговор правительницы и её старшей дочери, Млада ощущала в жилах дерзкий, горячий ток крови, а сердце отсчитывало удары в предвкушении судьбоносного лова.

– Дозволь слово молвить, госпожа, – набравшись смелости, обратилась женщина-кошка к княгине.

Лесияра обернулась и глянула на Младу сверху, стоя на сходнях.

– Говори, что хочешь сказать, – разрешила она с кивком.

– Слышала я ваши с княжной речи про князь-рыбу и спор о способе её добычи, – начала Млада, прочистив пересохшее от возбуждения горло. – А нельзя ли нам устроить соревнование? С одной ладьи сетью ловить станем, а с другой – по старинке, острогой. Вот и увидим, кого князь-рыба выберет – смелую или хитрую ловительницу.

– Хм, – задумалась княгиня, потирая подбородок. И подмигнула: – Что думаешь, Светолика? Былое против нынешнего, обычаи против новшеств – каково?

Старое против нового, пружинистые чёрные кудри против мягких золотисто-русых волн... Княжна стояла на палубе, а Млада смотрела на неё с причала снизу вверх; речной ветер трепал волосы обеих, а их синие глаза разных оттенков искрились вызовом и задором.

– Ладно, – согласилась Светолика. – Спорим.

– На что? – спросила Млада.

– Ежели мне князь-рыба попадётся, ты дозволишь мне твою невесту в уста поцеловать, – с озорным прищуром ответила Светолика.

Млада нахмурилась и выпрямилась, ощутив горячий толчок негодования под сердцем; похоже, судьба издевалась, играя с ней одну и ту же шутку снова и снова. Впрочем, улыбка Лалады в густо-янтарных лучах зари согрела её своей ободряющей лаской: если со Жданой им не суждено было остаться вместе, то нынешнюю невесту подарила и благословила сама богиня. Даже имя девушки было говорящим: Дарёна – дарованная. А Лалада не отбирала своих подарков.

– А ежели она не захочет твоих поцелуев, что тогда? – всё ещё хмурясь, спросила Млада. – Я не могу против её воли учинять такой спор, госпожа Светолика, не серчай.

Высокий, звонкий смех княжны светло прокатился над волнами в вечернем речном покое.

– Думаю, она не рассердится, – блеснула она ровным рядом зубов. И, подначивая, лукаво двинула бровью: – Или ты боишься проиграть спор, а, Млада? Ну, признайся: трусишь, да? Сетью мы быстрее поймаем князь-рыбу, вот увидишь!

– Я не трушу, княжна, мне важнее чувства моей невесты, – сдержанно ответила чернокудрая женщина-кошка. – Я лучше сама ударю в грязь лицом и уроню свою честь, чем позволю кому бы то ни было вгонять её в краску. Со всем почтением к тебе вынуждена сказать «нет». Ты должна понимать, что ты просишь непозволительного, госпожа.

– Тогда признавай себя побеждённой, – не унималась развеселившаяся княжна. – Проиграла не только ты, но и обычаи, которые ты отстаиваешь в своём лице. Новое всегда берёт верх над старым, ничего не поделаешь. Так ведь, государыня?

Лесияра, до сих пор хранившая молчание с усмешкой в уголках глаз, подала голос:

– Обычаям ни жарко, ни холодно от вашего спора, дитя моё. И князь-рыбе тоже. Млада может признать себя проигравшей, но серебристая белуга найдёт своего ловца независимо от этого. А может быть, этого сегодня и вовсе не случится – как знать?

– Ронять свою честь Младе не придётся, – раздался ясный и льдисто-звучный голос. – Поскольку служит она под моим началом, то это и меня касается. Я поддерживаю Младу. Поглядим, кому выпадет сегодня великая удача выловить князь-рыбу. Последнее слово только за государыней.

Спокойной прохладой привычно веяло от этого голоса. Млада обернулась, устремив благодарный взгляд вверх на свою начальницу Радимиру, которая стояла на палубе соседней ладьи и невольно слышала весь разговор.

– Ну, коли так, то соревнованию – быть, – сказала Лесияра, решительно оттолкнувшись от последней ступеньки сходней и взойдя на палубу горделиво-щегольской, крутобокой ладьи. – Только без всяких легкомысленных споров, Светолика. – Княгиня двинула бровью и скосила взгляд в сторону дочери. – Всё бы тебе чужих невест целовать... Свою собственную уж давно пора подыскивать.

– Как скажешь, государыня, – с улыбчивой ямочкой, вспрыгнувшей на щеке, поклонилась Светолика, ничуть не смущённая таким оборотом дела. Как с гуся вода! Будто и не было никакого спора...

Повинуясь знаку Радимиры, Млада поднялась на борт своей ладьи. В тёплой тяжести руки начальницы, опустившейся ей на плечо, чувствовалось одобрение и поддержка; впрочем, Млада и не помышляла о каком-то ином ответе, кроме «нет», хотя коготки неловкости всё же неприятно поскрёбывались у неё на душе. Она всегда старалась следовать урокам своей родительницы Твердяны, много раз говорившей, что следует наперёд взвешивать свои слова и думать о последствиях; коварную же шутку сыграло с ней будоражаще-солнечное зелье весеннего дня, струившееся в крови! Оно-то, наверное, и дёрнуло её за язык, заставив ляпнуть это предложение насчёт соревнования. Стоило перед этим только вспомнить задумчиво-нежный взгляд, который Светолика бросала на Дарёну на помолвке, чтобы предугадать... Млада возмущённо фыркнула. «Поцеловать в уста». Экое нахальство! Ну уж нет. Пусть княжна-холостячка ищет свою избранницу, вместо того чтобы соваться с поцелуями к уже просватанным девушкам...

Впрочем, неспешное, баюкающее скольжение ладьи по дремотному речному простору скоро прогнало угрюмые и неприятные думы. Из воды выпрыгивали, щеголяя гребневидными рядами щитков вдоль спин, огромные рыбины. Были они намного крупнее осетров, с крошечными кротовьими глазками на чудовищных усатых мордах; поднимаясь вверх по течению реки, самки стремились освободиться от драгоценного груза икры, тяготившего их животы, и дать жизнь маленьким белужатам; самцы не отставали от них, чтобы сделать вторую половину дела. Грудь Млады чешуйчато щекотал изнутри и распирал весёлый восторг от размеров этих водных тварей, длинные серые тела которых время от времени показывались из воды. Бултых!.. Могучий хвостище поднял тучу брызг так близко от ладьи, что они чуть не попали в лицо свесившейся через борт Млады.

– Сбавь ход! – приглушённо раздался приказ Радимиры. – Не плескать веслом! Рыбу испугаете...

Ладья разогналась и начала обходить княжескую, а этого не следовало допускать: неучтиво. Дружинницы стали налегать на вёсла медленнее и осторожнее, погружая лопасти в воду почти бесшумно. Млада с внутренним трепетом дотрагивалась до разложенных на палубе острог-трезубцев с зазубринами на остриях, подбирая из них парочку по своей руке. Верёвка привязывалась к кольцу в основании наконечника, а другой её конец наматывался на вал, закреплённый на палубе. Скинув плащ, женщина-кошка осталась в рубашке и с острогою в руке стала высматривать в воде белужьи спины.

Тем временем с княжеской ладьи заметнули сеть и закрепили якорем к дну. Поплавки заплясали на воде, по мере того как сеть расправлялась, перегораживая течение. Ладья плавно описала широкий круг, вернувшись к месту замёта. Невод сомкнулся сначала под водою, снизу, затем его стянули сверху, как мешок; вода в нём так и кипела, так и бурлила от плескавшейся рыбы. Устройство Светолики заработало – точнее, лебёдку приводили в движение три десятка сильных рук. Подъёмная стрела опустилась, и её крюком подцепили верхний, плавучий край сети. Вот уже показались светлые рыбьи брюха, розоватые в закатных лучах...

– Повезло, отборнейших белужин взяли, да только многовато попалось для одного раза, – заметила Радимира, стоя за плечом у Млады. – Или сеть порвётся, или подъёмник этот переломится... Им бы лучше теперь баграми по одной рыбине доставать, а не всех скопом наверх тащить – этак и ладью перевернуть недолго.

– А ежели князь-рыба затаилась в самом низу, под остальными? – возразила Млада. – И наверх носа не высовывает? Нет, хочешь не хочешь, а придётся всё вытаскивать, хоть и тяжко это.

– Пожалуй, – согласилась Радимира, зорко наблюдая за подъёмом сети.

Белуги попались разного размера: самые мелкие – со зрелого осетра, а самые крупные тянули пудов на пятьдесят – настоящие чудовища. Они так сильно бились и рвались, пытаясь высвободиться, что ладья хоть и не перевернулась, но начала заметно накреняться. Однако всю рыбу всё же затянули, и судно выровнялось; грузовая стрела тоже с честью выдержала испытание, не сломалась под тяжестью улова.

– Знатно порыбачили, – пробормотала Млада.

Впрочем, почти всех пойманных рыбин отпустили обратно в реку, оставив только пару самых больших. Князь-рыбы пока не нашли.

– Одна – сорок пудов, а вторая – все пятьдесят, как есть, – измерила на глаз Радимира.

Даже одной такой белуги хватило бы, чтоб накормить всех участниц гульбы, а уж сколько в ней было икры... Несколько бочек! Наблюдая за ловом на ладье-сопернице, Млада так увлеклась, что на время забыла об остроге у себя в руке.

– А ну-ка, и мы примемся за дело, – спохватилась Радимира. – Не посрамим нашу дружину! Смотрящие – глядеть в оба глаза! Мелочёвку пропускать, нам нужна крупная рыба.

Скоро показалась чудовищная тёмно-серая туша. Это чудо-юдо плеснулось в десяти саженях от ладьи, и в него полетели сразу две остроги, выкованные с использованием оружейной волшбы, а потому не знающие промаха.

– Тащи! – приказала Радимира, сверкая кошачьими глазами и раздувая чуткие ноздри.

Не тут-то было. Загарпуненная белуга поволокла ладью с тридцатью дружинницами сама, и натянутые верёвки дрожали от её зверской глубинной мощи. В пространстве яростной струной пела боль, вода заалела от крови, и Млада, так и не бросившая свою острогу, сама вытянулась и каменно напряглась. Свои силы она берегла для броска по единственной цели – князь-рыбе.

– Пусть тянет, пока не утомится, – решила Радимира. И прибавила с тихим восхищением: – Вот же рыбища... Зверюга! Пудов в сотню будет, если не больше.

Изматывая белугу, они позволили ей метаться на верёвках и тащить за собой ладью – не шибко, но с неодолимой, первобытной силой. Хоть и не князь-рыба это была, но упускать такую здоровенную и роскошную добычу – грех. Постепенно метания белуги стихали, она билась всё слабее, теряя кровь и силы, и дружинницы понемногу вываживали её, подтаскивая к ладье. Чесали озадаченно в затылках:

– Как её, такую громадину, выволакивать-то?

Сразу поднять рыбину в ладью не вышло. Едва начали вытягивать её из воды, как она, будто почуяв близкую кончину, забеспокоилась, мощно забилась последними отчаянными рывками, чуть не срываясь с острог и раскачивая небольшое судно. «Экая образина», – подумалось Младе при взгляде в широкую, страшноватую белужью харю с малюсенькими холодными глазками, прожорливой пастью и розоватыми усиками на носу.

– Пузом кверху её! – подсказывала Радимира. – Млада, что застыла? Чай, не гостья ты тут... Ну-ка, пособи!

Млада стряхнула с себя невидимые чары холодного, как глубинная вода, оцепенения. Водяное чудовище зацепили и стали поворачивать... Помогло: перевёрнутая вверх брюхом рыба затихла, будто уснув, и её принялись заволакивать в ладью при помощи багров и намёток. Сердце Млады в бешеном биении плющилось о грудную клетку, когда она, подцепив багром белугу под жабры, надрывно тащила вместе со всеми эту огромную тушу наверх. Сейчас бы, наверное, пригодилось подъёмное устройство Светолики, но приходилось управляться своими силами.

И вот исполинская рыбина, блеснув светлым серебристым брюхом, тяжко шлёпнулась на палубу. По доскам поползли ручейки крови, а ещё живая белуга принялась снова судорожно биться. Чувствуя, как к горлу подступает сырое и горькое, как тина, сострадание к живой твари, Млада потянулась к ней и чуть не получила удар богатырским хвостом. От такой оплеухи она далеко отлетела бы, не удержавшись на ногах, – как пить дать.

– Да прибейте её кто-нибудь уже, – прохрипела Млада, отшатываясь. – Чтоб не мучилась бедолага...

Воздав Матери-воде должную благодарность, рыбу закололи копьём. Она оказалась самцом – ценной чёрной икры не удалось добыть.

– Две с половиною сажени! – объявила Радимира, измерив тушу верёвкой. – Вот это белужина!..

Длина эта равнялась росту трёх не самых высоких дружинниц. Знатная добыча, но – не князь-рыба, увы... А на княжеской ладье тем временем опять тянули полный невод рыбы – не только белуги, но и мелочи, попавшейся попутно. То, что подъёмная стрела перегружена, было видно сразу: снасти жалобно скрипели, дерево трещало, ладья начала давать крен, а на подмогу к изнемогающим дружинницам уже кинулись и Старшие Сёстры. Общий порыв рыболовного азарта объединил все сословия: плечом к плечу трудились и простые гридинки, и знатные советницы Лесияры, и сама княгиня. Княжна Светолика как разработчица подъёмного устройства, знавшая его от и до, руководила выборкой сети, отдавая короткие властные приказы, и никто не возражал. Даже владычица Белых гор на время стала подчинённой собственной дочери и, засучив рукава, в одной рубашке вместе со всеми увлечённо налегала на рычаги лебёдки.

Вдруг до слуха Млады донёсся крик:

– Князь-рыба!..

Камешком-блинчиком этот возглас проскакал по водной глади и ударил женщину-кошку в сердце. Неужто проиграли? Заветная рыба попалась в сети хитроумной Светолики, а значит, новшества победили обычаи?.. Изобретательность одержала верх над смелостью?

– Князь-рыба, – зашептались и на палубе ладьи Радимиры.

Все всматривались в набитую рыбой сеть, похожую на пузо какого-то обожравшегося водяного чудища. Что-то блеснуло сквозь ячеи... Ноздри Млады ожесточённо дрогнули, а кулаки сжались: вот оно, длинное, могучее тело той самой рыбы, выделявшееся среди прочих потрясающими размерами и светлой, серебристой окраской. Вернее сказать, окраска отсутствовала – тем и славилась эта полусказочная, овеянная духом преданий белуга.

– Налегай, налегай, ещё, ещё! – ликовала на мачте возбуждённая, растрёпанная Светолика, излучавшая радость победы. – Поднажмите, Сёстры! Она наша! Князь-рыба – наша! Государыня, я же говорила тебе!..

– А ну, все дружно! – вскричала Лесияра, подавая пример самоотверженного усердия остальным. – Раз, два – взяли!

Под скрип с трудом выдерживающих снастей слышалось «...взяли!.. взяли!..», скалились от неимоверных усилий стиснутые зубы, искажались от натуги лица... Скрипели зубами и дружинницы Радимиры, наблюдая за тем, как с каждым «взяли!» великая удача была всё ближе к другой ладье.

– Не будем завидовать, – молвила начальница пограничной дружины, чутко улавливая настроения на своём судне. – Лучше порадуемся за княжну Светолику, наследницу белогорского престола: её ждут великие дела, и она станет более чем достойной преемницей её родительницы Лесияры. Разве это не прекрасно?.. Порадуемся же!

Журавлём в небе летела эта радость, а синица ускользала из рук. Впрочем, призыв Радимиры к великодушию не пропал даром: и лица, и взоры дружинниц прояснились, принимая тёплый отсвет вечерней зари. Рука Радимиры ободряюще опустилась на плечо Млады – одновременно с прохладной пеленой белогорского спокойствия и мира, тихо ложившегося ей на душу.

– Да будет так, – шевельнулись губы Млады, а рука опустила острогу.

А в следующий миг стало ясно, что рановато она сделала это. Серебристый хвост князь-рыбы прорвал сеть и высунулся наружу, извиваясь и помогая остальному телу выскальзывать дальше. Его движения качали сеть, державшуюся на предельно натянутых канатах, и казалось, будто рыбина нарочно стремится раскачать её ещё сильнее. Трах! Случилось то, что уже вот-вот грозило произойти: снасти лопнули и «горловина» сети свесилась в воду. Нижняя часть ещё держалась, закреплённая на ладье, но улов неумолимо терялся: рыба, почуяв запах свободы, рванулась из сети. А впереди всех, возглавляя освобождённых белуг, победно выпрыгнула из воды серебряная князь-рыба.

– Ушла, зараза! – ахнули на палубе ладьи Радимиры.

Едва скрылась в тёмной воде светло-перламутровая спина чудо-рыбы, рука Млады сжала острогу, а грудь туго наполнилась жарким биением охотничьего пыла. Без раздумий, на одном ослепительном порыве она прыгнула в воду. Сейчас или никогда.

Холодный бездонный сумрак охватил её со всех сторон и ослепил. Зрение было бесполезно, приходилось полагаться только на внутреннее чутьё, следуя за тонкой серебряной нитью – следом князь-рыбы, невидимым взору, но ощутимым душой и сердцем. «А верёвку-то к остроге привязать забыла», – вспыхнуло в голове Млады. Поздно... Негоже поворачивать назад: повернёшь – упустишь. Только вперёд, сейчас или никогда. Схватка с этой серебристой глыбой? Ну что ж, так тому и быть.

Натыкаясь на белужьи тела, она проплыла немного вслепую, а после открыла проход в воде. Знакомый холодок на лице – значит, он впереди, а на том его конце – льдисто сверкающая, прекрасная и опасная в своей мощи рыба. Рыба-предвестник, рыба-судьба, воплощённая воля водного простора, белый дух воды. Если захочет – дастся в руки, а нет – ускользнёт, вильнув хвостом...

Пущенным из пращи камнем Млада вылетела из тягучих радужных переливов прохода прямо в холодную толщу речного мрака. «Рыба, князь-рыба, великий дар Матери-воды, где ты?» – распирало ей грудь безумной жаждой дыхания. Словно бы невидимая властная рука вытолкнула женщину-кошку на поверхность, и чистая синь вечернего неба с росяными блёстками звёзд спасительно влилась в её лёгкие. Но что это? По небу плыла, взмахивая плавниками, словно крыльями, птицерыба, серебристо-лебединая, вся до кончика хвоста перламутровая, чуть тронутая румянцем зари. Звёзды сияли на рядах её спинных и боковых чешуек, будто помещённые туда рукой неизвестного древнего мастера. Рука эта ковала лёд на реках, плела скань морозных узоров на окнах, расписывала небеса закатными красками и щедро разбрасывала по полянам душистые сокровища лета; что ей стоило создать это чудо, способное как плавать по волнам, так и летать по небу?.. А рыба, описав дугу над головой Млады, с тучей брызг вошла в воду, и женщина-кошка вынырнула из наваждения, замедлившего вокруг бег времени.

– Князь-рыба! – отплёвываясь и ловя ртом воздух, прохрипела она, устремляясь за серебристой белугой туда, куда та только что нырнула.

Снова мрак... Что-то огромное прошло под нею, больно царапнув. Костяные щитки на спине князь-рыбы, не иначе! Шаря рукой вокруг себя, Млада наткнулась на плавник, скользнула ладонью по рыбьему боку... Белуга плавала вокруг неё, то удаляясь, то приближаясь, и пространство пело от ожидания. Небесный купол звенел: «Вот оно, твоя судьба пришла и ждёт... Возьми её!»

Но как взять? Вонзить в белую рыбу острогу, чтобы вода пропиталась вкусом крови, и чтобы перламутровое чудо-юдо умерло в муках? Млада с опустошающим душу удивлением поняла, что не может поднять руку на это изумительное создание, тогда как всё вокруг словно ждало от неё удара – в том числе и сама рыба. Мать-вода поднесла ей этот дар на своих мягких и в то же время безжалостно сильных ладонях, а у неё не хватало духу его принять.

«Возьми его», – улыбались звёзды, а зубчатая спина белой рыбы пилой взрезала водную поверхность.

Взыграв, князь-рыба вновь выпрыгнула из воды, и в этот миг чья-то стрела, пропев, нежданно-негаданно вонзилась ей в бок. Ошалело обернувшись, Млада увидела княжескую ладью неподалёку и княжну Светолику на её борту – с луком в руках. Не мытьём, так катаньем?.. Ну уж нет!.. Лохматым зверем во Младе проснулось и заворочалось соперничество, и она, одной рукой ласково скользнув по белужьему боку, другою с мысленным «прости» всадила в рыбину острогу. Стрела лишь легко ранила белугу, она была ей как заноза в боку, а вот трезубец вошёл глубоко в прохладную рыбью плоть. Вся вода вокруг Млады окрасилась кровью, а рыба дёрнулась и понесла женщину-кошку, вцепившуюся в копьё, в сторону от княжеской ладьи.

Что было мочи держась за острогу и ощущая волнообразные движения огромного сильного тела, Млада чувствовала: пожалуй, и этого удара маловато, чтобы убить князь-рыбу. Серебристая белуга была слишком велика и мощна, чтобы сразу умереть, она могла долго проплыть с торчащей из неё острогой, испытывая охотницу на прочность... Сколько ещё она продержится на рыбе? Плечи горели, кисти рук изнемогали, чёрный холод удушья то и дело захлёстывал Младу, когда белуга уходила на глубину. Держаться было невыносимо тяжело, но мысль о том, чтобы сдаться, ещё сильнее язвила Младу и выворачивала наизнанку лицом к лицу с речной тьмой. Отпустить белугу и обречь на медленную смерть от раны? Нет, она не могла ответить такой чёрной неблагодарностью на дар Матери-воды...

Внезапно всё кончилось. Мощная тяга вперёд, вырывавшая руки из плеч, прекратилась: древко остроги осталось у Млады, а наконечник уносила в себе смертельно раненная князь-рыба. Вот и всё... Стыд перед остальными кошками ничего не стоил по сравнению с неподъёмной, удушающей виной перед Матерью-водой и её прекрасным порождением – белой рыбой. Вина эта давила со всех сторон так, что рёбра трещали и стало нечем дышать. Не зная, что делать дальше, Млада медленно поплыла по течению куда глаза глядят. На ладью возвращаться не хотелось.

И вдруг... Зубчатая перламутрово-белая спина взрезала воду на расстоянии полутора саженей от Млады, а вокруг расплывалось, покачиваясь, кровавое облако. Князь-рыба вернулась... Но для чего? Просила добить её? Ни одно живое существо, на которое Млада когда-либо охотилась в своей жизни, не вело себя так. Все боролись до последнего, убегали от своей гибели, но тут!..

– Что ты делаешь? – дрожа подбородком то ли от весеннего холода воды, то ли от нахлынувших чувств, пробормотала женщина-кошка. – Зачем ты?..

Даже если рыба хотела, чтоб её добили, Млада уже не могла ей помочь. Даже древко куда-то уплыло. Пришлось бы вернуться за новой острогой, но какая-то стена горького невозвращения удерживала Младу здесь, в реке. Круги, которые нарезала белуга около охотницы, угрожающе сужались, и Млада рёбрами ощущала давление вины. Упрёк захлёстывал её кровавой петлёй, словно рыба стыдила её: «Ну, что же ты? Я выбрала тебя, я – дар тебе от моей родной стихии, которая была мне колыбелью, а ты даже убить меня как следует не можешь!» Горестно втягивая голову в плечи, Млада сжималась перед ликом этого необъятного позора до размеров маленького котёнка – она, сильная, зрелая женщина-кошка, считавшая себя опытной охотницей и воином.

Бах! Что-то ткнулось Младе в грудь с такой силой, что дыхание заклинило, а поле зрения начала пожирать искрящаяся пелена. Может, хвост князь-рыбы? Или нет, скорее, её морда... В мутной воде нельзя было понять. «Ну же, сделай что-нибудь, прекрати мои страдания!» – угадывала Млада в горестном звоне темнеющего вечернего неба. Не успела она перевести дух от первого удара, как тут же на неё обрушился второй – уже по спине, словно жёсткая ладонь великана хлопнула её по лопаткам. А вот это уже точно хвост.

Всё, что у неё осталось из оружия – это кинжал, подарок родительницы Твердяны на совершеннолетие. С этим клинком Млада была неразлучна, и сейчас он по-прежнему висел у неё на поясе, впрочем... В длину он имел всего две пяди – что они значили для такой туши? Всё равно что колоть медведя швейной иглой.

Но и в кинжале был прок, коли знать, куда бить.





Лесияра скрипела зубами от натуги, налегая всем весом на рычаг. Рядом с нею, плечом к плечу, пыхтела воинственная Мечислава, не отставая от своей государыни. Всем Старшим Сёстрам пришлось рвать пупок наравне с простыми дружинницами: кушать рыбку они любили, но порой приходилось самим попотеть, чтобы её добыть. Ноги скользили по накренившейся палубе, такое положение делало вращение лебёдки почти невозможным, но каким-то чудом они продолжали её вращать.

– Ничего себе! Хорошенькое... облегчение рыболовного труда! – пропыхтела княгиня.

– С весом рыбы малость не рассчитали, государыня, – послышался смеющийся голос Светолики с мачты. – Я не ожидала, что улов будет столь велик!

– В следующий раз лучше... рассчитывай! – прокряхтела Лесияра.

И тут кто-то крикнул:

– Князь-рыба!

Лесияра едва не выпустила рычаг и еле удержалась, чтобы не кинуться к борту и не посмотреть на чудо. Ей не верилось, что серебристая белуга попалась в сеть; княгиня до последнего надеялась, что обычай останется незыблемым, но... Светолика с её изобретениями поставила всё с ног на голову. Молодой, звонкий голос дочери прозвучал хлёстко и радостно:

– Налегай, налегай, ещё, ещё! Поднажмите, Сёстры! Она наша! Князь-рыба – наша! Государыня, я же говорила тебе!..

Сердце Лесияры согрелось радостью за наследницу: всё-таки умница она, и хорошо, что князь-рыба досталась ей. А обычаи... Ну что ж, старому можно иногда и потесниться, уступая дорогу свежим веяниям.

– А ну, все дружно! – властно возвысив голос, вскричала княгиня. – Раз, два – взяли!

Снасти натужно заскрипели, словно жалуясь, и сердце Лесияры кольнула холодная иголочка предчувствия... Всеобщее «ах!» шевельнуло все волосы на её теле. Но что произошло? Это князь-рыба так впечатлила дружину или всё же снасти порвались?

– Держите, держи... Ах, проклятье! – Голос Светолики горестно и досадливо оборвался, она проворно слезла с мачты и кинулась к борту.

Снасти не выдержали, и освобождённые белуги уходили из сети, а впереди маячила белая спина князь-рыбы... Сквозь лёгкую завесу досады Лесияра всё же не могла не восхититься жутковатой силищей этих созданий – самых больших рыб на свете.

С другой ладьи кто-то прыгнул в воду. Хоть княгиня и не успела рассмотреть, но ни одного мгновения не сомневалась в том, что никто, кроме Млады, сделать этого не мог. Слишком уж ярко и воодушевлённо сверкали её сапфировые глаза, когда она заводила речь о соревновании, слишком непокорно и дерзко вились под дыханием ветра смоляные кудри, чтобы предположить, что теперь она осталась безучастна.

Сперва Млада скрылась под водой, но уже через миг её голова показалась над поверхностью – как раз под взметнувшейся в прыжке серебристой белугой. «Проход», – догадалась Лесияра.

– Нет, нет, она моя! – ревниво воскликнула Светолика. – Я первая поймала эту рыбу!

Лесияра не успела заметить, как в её руках оказался лук. Скрипнула тетива, наконечник стрелы искал цель...

– Светолика, что ты делаешь? – попыталась остановить её Лесияра, осенённая нехорошей мыслью...

– Хочу подстрелить белугу, – сказала Светолика, целясь.

– Стрелы в такую рыбину пускать бесполезно, – покачала головой княгиня, мысленно ругнув себя за столь нелепые и чёрные думы о собственной дочери, красавице и умнице, светлой душе. – Тут острога нужна, дитя моё, как ни крути.

Увы, самонадеянная княжна не позаботилась о другом способе добычи рыбы, уверенная в победе своего механизма, и на ладье не оказалось ни одной остроги. Да если бы и нашёлся хоть единственный трезубец, расстояние для броска было великовато, следовало подойти к рыбе ближе.

– Посмотрим, – сосредоточенно проронила Светолика.

Между тем Млада исполняла в воде какую-то странную пляску с рыбой – так казалось издали. А может, это белуга обхаживала охотницу, словно танцевала с нею, то подплывая, то удаляясь... Это могло значить лишь одно: князь-рыба сделала выбор.

– Светолика, осторожнее, – только и смогла сказать Лесияра. – Не попади в Младу.

– Не бойся, государыня, – твёрдо ответила дочь, собранная и решительная перед выстрелом. – Ежели ты думаешь, что я из-за своих изобретений совсем разучилась стрелять, то ты ошибаешься.

Владеть луком Светолика не разучилась: стрела красиво попала в подрумяненный закатом бок белуги как раз во время её прыжка – в верхней его точке. Однако был ли от выстрела какой-то толк?

– Есть! – радостно воскликнула княжна.

На воде расплывалось кровавое пятно... Пожалуй, слишком большое для раны от стрелы, подумалось Лесияре. Уж не Млада ли постаралась? А уже через несколько мгновений черноволосая голова женщины-кошки быстро заскользила над водой, но это плыла не сама Млада, это её волокла ещё вполне живая и сильная добыча. А когда князь-рыба немного вспрыгнула, стало ясно, за что Млада уцепилась: в боку у белуги торчала острога.

– Вперёд, к ним! – распорядилась Светолика. – Острога не привязана, Младе не справиться!

Гребцы налегли на вёсла, и расстояние между ладьёй и серебристой белугой стало сокращаться. Рыбина сумела освободиться от древка остроги и рванула прочь от Млады, но трезубец по-прежнему оставался в ране. А потом истекающая кровью князь-рыба вдруг повернула назад, к безоружной Младе... Светолика вскинула лук с новой стрелой, но Лесияра опустила руку ей на плечо.

– Погоди, доченька. Обожди стрелять. – И добавила, обращаясь к дружинницам и Сёстрам: – Никому ничего не предпринимать!

Княгиня открыла проход и по другую его сторону ступила на палубу ладьи Радимиры. Едва нога Лесияры коснулась досок, как она протянула руку и потребовала:

– Острогу мне!

Ей тут же вручили трезубец с закреплённой на кольце верёвкой. Княгиня кинула взгляд на деревянную ось, на которую был намотан другой конец: судя по толщине мотка, верёвки должно было хватить.

– Государыня... – начала было Радимира, шагнув вперёд, но взгляд Лесияры заставил её смолкнуть.

Княгиня сбросила сапоги, сняла для свободы движений и пояс. Снова шаг в проход – и Лесияру охватила бодряще холодная вода, а до Млады и рыбины было уже рукой подать. Несколькими широкими взмахами повелительница Белых гор достигла цели. Замах, удар – и наконечник второй остроги вошёл в другой бок князь-рыбы.

– Благодарю, государыня, – послышался глуховатый голос Млады.

Женщина-кошка склонила голову на белужью спину, устало обхватив её рукою с окровавленным кинжалом.





– Нет, всё-таки охота с острогой – вот настоящее дело, а лов сетью – так... промысел ради набивания желудка, – изрекла Мечислава, осушив кубок хмельного мёда на клюкве и мяте.

Ночные костры лизали рыжими языками звёздное небо и распространяли по берегу запах жарившейся рыбы. Пока дружинницы хлопотали около них, Лесияра со Старшими Сёстрами и Светоликой расположились у входа в княжеский шатёр, по-походному подстелив плащи. Усталые от непривычно тяжкой работы Сёстры быстро охмелели; отяжелевшая от выпитого Мечислава удобно оперлась на плечо коротышки Орлуши, а та, тоже порядком осоловевшая и благодушно настроенная, не возражала. Светолика пила мало и отмалчивалась, а когда Мечислава высказалась насчёт лова сетью, голубой хрусталь её глаз превратился в насмешливый ледок.

– Значит, не любо тебе было ловить с нами, Мечислава? – усмехнулась она. – А мне показалось, вышло всё лучше некуда.

– Кхм, – прочистила горло кареглазая Сестра. – Я этого не говорила, княжна. Пойми меня верно... Это твоё устройство... и вообще, вся эта работа... без сомнения, очень увлекательна. В этом есть своя... хм... своё... – Выпив, Мечислава становилась несколько косноязычной и испытывала трудности с подбором слов. – Своя заманчивость. Но это именно тяжкий труд, а с острогою... это бой! Это поединок. Особенно с такой рыбищей, как белуга. Кровь бурлит... Сердце стучит... Понимаешь?

Не дождавшись ответа, Мечислава с удовольствием выпила ещё один кубок.

– А я вот так и не поняла, кому белая княгиня ныне досталась, – промямлила Ружана, пьяненько нюхая кончик своей седой косы. – Младе, княжне Светолике или нашей государыне?

– Думаю, все трое руку к её добыванию приложили, – раздался голос Радимиры.

Начальница пограничной дружины подошла с блюдом, полным соблазнительно дымящейся белужатины, зажаренной на костре с солью и душистыми травами. Мечислава сразу оживлённо заблестела глазами, выждала, пока княгиня первая возьмёт, а потом потянулась за рыбой сама:

– О, давай-ка, Сестра, давай-ка сюда... Закусить давно пора, а то, на голодный желудок мёдом угощаясь, малость окосели мы.

Радимира поставила блюдо, и Мечислава, насадив на нож большой кусок, подула на него и с урчанием вонзила зубы. После этого блюдо пошло по рукам, и каждой из Сестёр тоже досталось по куску.

– Присядь с нами, хватит уж тебе у костра дымом коптиться, – просто, почти по-родственному пригласила княгиня Радимиру.

Сердце Лесияры окутывал приятный умиротворяющий покой после насыщенного и тяжёлого дня, а лёгкий согревающий хмелёк усиливал дружеские чувства и оттенял их, как духовитая приправа. Радимира с улыбкой поблагодарила и уселась, приняв тут же поданный ей кубок.

Двадцать пудов редкой золотой икры было добыто из брюха серебристой белуги. Вся она была засолена прямо на ладье и отправлена в бочонках в столицу к свадебному пиру двух сочетающихся браком пар – Лесияры со Жданой и Млады с Дарёной. Туда же отправилось почти всё мясо белой княгини, переложенное высокогорным льдом для сохранения свежести.

– А где же наша удалая охотница, где Млада? – утерев губы, осведомилась всё более хмелеющая Мечислава. – Поединок с белугою у неё знатный вышел... Не удивлюсь, ежели всё-таки именно её белая княгиня и выбрала, чтоб стать её добычей... Хочу с нею выпить! Пусть её позовут сюда!

– Последний раз я видела её у костра, она жарила себе кусок рыбы, – сказала Радимира.

Она знаком подозвала одну из своих дружинниц и отдала шёпотом распоряжение. Та кивнула и ускользнула бесшумной тенью в сторону костров, своей весёлой, дышащей пляской разгоняющих звёздный покой весенней ночи. Спустя короткое время она вернулась с докладом:

– Госпожа, Млады здесь нет.

<center>*</center>

– Плакать невеста должна перед свадьбой, чтоб всю жизнь потом не плакать: таков обычай, – заявила Крылинка, весьма озадачив Дарёну.

Девичник проходил весело – с песнями, плясками, а мимо столов, расставленных в саду под яблонями, нельзя было пройти, не сглотнув слюну. Дарёна раздавала совершенно незнакомым девушкам из Кузнечного шёлковые ленточки, а потом закружилась с ними в пёстром хороводе: белые рубашки с вышивками мелькали бабочками-капустницами, венки из весенних горных цветов сливались в одну яркую, душистую круговерть. Посетили девичник и молодые холостые кошки – как говорится, заглянули на огонёк на девушек поглядеть, да заодно и себя показать. Близился Лаладин день, гуляния молодёжи были не за горами, а тут такой праздник – как не воспользоваться возможностью попытать свою судьбу?

День расщедрился на солнышко. Из набухших почек в саду уже проглядывали краешки маленьких клейких листочков, а кусты смородины вовсю зеленели раньше всех, радуя своим терпко-травяным, густым и светлым, ласкающим сердце запахом. Гуляя по дорожкам и ловя лицом невесомые тени от яблоневых веток, Дарёна успокаивала зачастившее от смущения сердце: ещё бы, не каждый день ей приходилось привлекать столько всеобщего внимания! Каждого гостя надо было приветить словом, выслушать ответные речи, достойно отразить шуточки и подколы кошек-холостячек...

А вот и они – в который раз за день.

– Что-то невеста в уголке сада прячется – знать, что-то задумала, хитрая? Али укромного местечка для поцелуев ищет, м-м? Шали, балуйся, невеста, покуда свободная!..

Гости ели и пили за столами на открытом воздухе, а к Дарёне приближалась щегольски разодетая незнакомка, которая привлекла её внимание ещё в самом начале девичника. Была она в красном с жёлтой вышивкой кафтане, алых сапогах с загнутыми носами и с кисточками, а белую барашковую шапку носила чуть заломленной на одно ухо, открывая чисто выбритый висок. Судя по причёске, незнакомка имела отношение к оружейному делу – впрочем, кто в Кузнечном занимался чем-то иным? Но каким-то новоприобретённым белогорским чутьём Дарёна уловила, что незнакомка – чужая здесь. С прочими гостями она не особенно общалась, никого здесь, по-видимому, не зная, и как будто ждала чего-то.

Запас ответных острот у Дарёны иссяк, а потому она просто сдержанно улыбнулась и приняла дар незнакомки – похожий на крупный колокольчик цветок, который рос только в Белых горах около уединённых озёр. Его одиночный лилейно-белый венчик склонялся фонариком на тёмно-зелёном стебельке, а края имел густо-махровые, пушистые; звался он Лаладиным сном. Млада недавно как раз показывала Дарёне одно такое озерцо, берега которого белели, сплошь поросшие этим цветком; в этом тихом, светлом месте хотелось прикорнуть и уснуть безмятежным сном под невидимым, но надёжным крылом Лалады...

– Хорошо у вас тут, тепло уже, – молвила незнакомка, щурясь в солнечное небо. – А у нас ещё снег лежит.

Оттенок её больших спокойных глаз напоминал цветущий мышиный горошек, светлые ресницы казались осыпанными золотой пылью, а изгибы пшеничных бровей навевали мысли о бескрайних колосящихся полях.

– А, вот ты где, Тихомира, – послышался голос Твердяны.

Имя гостьи легло на её образ легко и естественно – вошло, как меч в ножны. Тихий мир наставал на душе при взгляде в эти глаза.

– Тихомира – мастерица не здешняя, в гостях она у нас, – представила Твердяна незнакомку Дарёне, окончательно подтвердив её догадку. – Она – продолжательница славного оружейного рода, знаменитого на севере Белых гор. Несмотря на свои молодые годы, она уже слывёт искусной умелицей перековывать сломанные клинки. Задала мне наша государыня непростую задачу – попросила её вещий меч восстановить, вот я и решила Тихомиру себе в помощь пригласить: одна голова – хорошо, а две, как говорится, лучше.

– Перековка вещего меча государыни Лесияры – такой опыт, какого я больше никогда и нигде не получу, – с поклоном ответила гостья.

– Ну, идём, обсудим наши дела, – кивнула Твердяна. – А то с этим весельем и работать некогда... Не скучай, милая невестушка, иди к людям, нечего тут одной вздыхать.

С этими словами оружейница поцеловала Дарёну в щёку и собралась уже было увести с собою Тихомиру, как вдруг взгляд её упал на белый цветок в руке у девушки.

– Хм, Лаладин сон? – молвила она задумчиво, насупив мрачноватые брови. – Откуда он у тебя?

– Это я осмелилась невесте поднести, – смущённо ответила Тихомира вместо Дарёны.

– Цвет этот хорош, и означает он признание в любви большой, но это – смотря по тому, кто дарит, – сказала Твердяна. – Невесте перед свадьбой его вручать может только её наречённая избранница. А ежели кто иной преподнесёт – значит, путь к счастью нелёгким будет.

– Эге, – нахмурилась гостья и невольно поскребла под шапкою затылок. – Клянусь, не ведала я про сию примету. В наших северных краях такие цветочки не растут, а по вашим местам бродя да на красоты ваши любуясь, наткнулась я на такую прелесть... Приглянулся мне цветок, думала невесту нашу им порадовать, а оно вон как вышло... Уж простите великодушно. Счастья желаю тебе, Дарёна, и твоей избраннице тоже.

Девушка поёжилась: лопатки ей лизнуло посреди солнечного дня не по-весеннему ледяное веяние.

– Что пригорюнилась, красавица? – улыбнулась Твердяна, ободряюще обнимая её за плечи и ласково прикладываясь шершавыми губами к виску. – Не кручинься, родная. Будет тебе счастье, куда ж оно денется...

Оставшись одна, Дарёна иными глазами посмотрела на нежный белый цветок. Тогда, наедине с Младой, она восторгалась россыпями Лаладиного сна на берегах лазурного озерца, защищённого со всех сторон белоснежно сверкающими горами, а сейчас ей мерещился в глубине дышащей свежестью чашечки зловещий призрак печали. И сразу день померк, зябкая дрожь поползла по плечам, и ей захотелось и впрямь забиться в какой-нибудь укромный уголок, чтобы наедине с собою предаться тревожным думам... Но не сбегать же с собственного девичника? Ах, если бы рядом была Млада в кошачьем облике! Дарёна уткнулась бы в пушистый чёрный мех, греясь под тёплым боком огромного зверя, чьё завораживающее мурчание прогнало бы всю тоску-кручину... Но у Млады был сейчас свой «девичник», а точнее – гульба. К сердцу девушки подступила щемящая ревность к женщинам-кошкам, которые на время украли у неё избранницу... «На гульбе невесте не место», – сказала утром Крылинка, и Дарёна всё ещё хмурилась от этой несправедливости. Почему им предписывалось прощаться с холостой жизнью отдельно друг от друга? Каким забавам предавались там кошки, при которых ей не следовало присутствовать? Дарёну снедало и любопытство, и недоуменная обида.

Лаладин сон выскользнул из повисшей руки Дарёны и упал у ствола яблони. Тут же ей стало жалко ни в чём не повинный цветок, но подобрать она его уже не успела: к ней подбежали трое девушек в венках с подаренными ею цветными ленточками.

– Айда, тебя плясать зовут!..

Её под руки повели к свободному пространству перед столами, где досыта употчеванные, весёлые и хмельные гости пустились в пляс – не хватало только невесты, под ручку с которой хотел пройтись каждый. Скользнув взглядом вдоль столов, Дарёна нашла матушку: та чинно сидела на своём месте, в перстнях и жемчугах, в белоснежном шёлковом покрывале на голове и драгоценном очелье... Никогда Дарёна не видела её такой молодой – ну, чем не старшая сестра? Она о чём-то беседовала с Крылинкой, восседавшей за столом в многорядных бирюзовых бусах и тяжёлых серёжках из того же камня; заметив взгляд Дарёны, обе женщины закивали и одобрительно заулыбались – мол, пляши, пляши, невеста. Затаив вздох, девушка положила руку в чью-то протянутую ладонь.

Её закрутили, окружили, довели до изнеможения, выжали досуха. Звонкая небесная высь качалась над головой, ноги гудели в запылившихся сапожках, а горло стало таким же сухим, как утоптанная земля двора... Но отдыхать было ещё нельзя: не со всеми гостями поплясала. Перед глазами плыли яркие пятна, и из-за них Дарёна уже не видела, в чьи ладони она в очередной раз вложила свои руки. А ноги вдруг предали её и подломились.

– Ох ты, – сказала обладательница этих ладоней, подхватывая девушку. – Что ж ты падаешь-то...

Золотая пыль ресниц, мышиный горошек глаз, брови-колосья... Обняв сильные плечи Тихомиры, Дарёна позволила ей унести себя из самой гущи пляски.

– Эй! – окликали гости. – Куда?..

– Всё, всё, невеста притомилась, – решительно отрезала та.

Соскользнув из спасительных объятий на лавку у стола, Дарёна выдохнула:

– Уфф...

Белозубая улыбка блеснула ей в ответ.

– Может, питья какого желаешь? – спросила Тихомира. – Мёду, квасу, сыты [35]?

– Водицы простой бы, – пробормотала девушка.

– Сей же час будет, – ответила гостья с севера и шагнула в проход.

Вернулась она действительно скоро – не успела Дарёна и толком дух перевести. Расписной деревянный ковшичек, который она поднесла к губам утомлённой невесты, был полон чистейшей, насыщенной ослепительным солнечным золотом воды. Первый жадный глоток обдал горло Дарёны холодом родниковых недр и бросил ей на плечи лёгкий плащ мурашек.

– Осторожно пей, а то горлышко застудишь, – ласково молвила Тихомира. – Из горного ключа водичка.

Холодная вода прогнала предобморочное марево, и Дарёна почувствовала себя освежённой и взбодрившейся. Утерев рот, она смущённо поблагодарила женщину-кошку и вернула ей ковшик. Та выпила остатки воды и улыбнулась влажно заблестевшими на солнце губами.

– А ты... семейная? Или, может быть, избранница у тебя есть? – взбрело вдруг в голову Дарёне спросить. И тут же она внутреннее съёжилась: «Что за чушь я несу...»

– Нету у меня пока никого, – ответила Тихомира, опуская удивительные золотые ресницы. – Работа и за семью, и за избранницу мне. Родительница моя в минувшем году в Тихой Роще упокоилась – позднее я у неё дитя, – а потому пришлось мне принимать нашу кузню в наследство и полное владение.

Светлая грусть коснулась смолистым дыханием сердца Дарёны при упоминании Тихой Рощи, где у подножий сосен круглый год росла самая сладкая земляника. Неловкое молчание запечатало уста девушки, а палец выводил на скатерти закорючки. Не принято было в Белых горах выражать соболезнования родным ушедших в Рощу дочерей Лалады, ибо смертью это, строго говоря, не являлось.

– А я вот скоро супругой обзаведусь, – не найдя, что сказать ещё, ответила Дарёна и тут же фыркнула, поняв, какую очевидность ляпнула – что-то вроде «вода мокрая». И, чтобы скорее отвлечь внимание от этой несуразности, спросила: – А что женщины-кошки на гульбе делают? Не знаешь?

– Ну... гуляют, вестимо, – уклончиво усмехнулась Тихомира.

– А как гуляют? – не удовлетворилась этим ответом Дарёна. – Напиваются, поди... вдрызг?

– Всякое случается, – вновь спрятав взгляд под золотыми щёточками ресниц, – сама скромность! – сказала оружейница-северянка. – Невестам этого лучше не ведать.

– Ну вот, опять «лучше не ведать»! – надулась Дарёна.

Однако не успела она как следует отдохнуть, как её опять подхватили под белы рученьки – и на реку с девушками. Возглавляла это шествие матушка Крылинка.

– Чтоб потом не плакать, перед свадьбой все слёзы надобно вылить, – повторила она озадачившие Дарёну накануне слова.

Дарёне предписывалось сесть у воды и голосить, расплетая волосы. Оплакивание косы – так это называлось, но, каким бы ни было название у этого обряда, он казался Дарёне нелепым, ненужным и невыполнимым. На глазах не чувствовалось и намёка на слёзы – даже близко не было, а притворный вой звучал наигранно и глупо.

– Надо, моя голубка, надо, – квохтала Крылинка. – Девушки тебе пособят.

И они пособили... Так пособили, что хоть уши затыкай! Кто котёночьи-тоненько, кто однозвучно и гнусаво, кто заливисто и на разные лады, а кто неожиданно басовито – завыли, заплакали девушки, и только Дарёна посреди всего этого «горя» корчилась и зажимала рот, чтобы сдержать невыносимо щекотный смех.

– Не смейся – плачь! – сердилась Крылинка, уперев руки в бока. – Сейчас не выплачешься – опосля слёзы лить придётся...

Девушки с воем расплетали Дарёне волосы, пропускали пряди меж пальцев, осыпали лепестками цветов из своих венков. Некоторые так ответственно отнеслись к этому делу и так прониклись духом обряда, что по щекам у них катились взаправдашние слёзы...

– Нет, матушка Крылинка, ну бред же! – сквозь смех взмолилась Дарёна. – Не могу я плакать, когда на душе светло и птицы поют!

– Эх, ты, – вздохнула та. – Вот помяни моё слово – наплачешься...

– Нет, матушка Крылинка, – ласково сжимая её руку меж своих ладоней, заверила Дарёна. – Не наплачусь. Мы с Младой любим друг друга и в ладу жить будем. Она не обидит меня!

Крылинка лишь покачала головой, а Дарёна нежилась на солнышке и щурилась от нестерпимого блеска водной глади... Чудесный всё-таки день выдался, весна в силу вошла, а там и лето на пороге.

Всё кончается – завершился и девичник; вытянулись тени на земле, загустело золото солнца, становясь янтарём. Гостьи потрезвее, заботясь об односельчанках, провожали домой тех, кто основательно набрался, а то, не ровен час, спьяну и проход не туда выведет; для них праздник был кончен, а вот хозяевам осталось ещё много хлопот – уборка и мытьё посуды. Тихомира оставалась в доме Твердяны на время работы над перековкой меча, и они стояли под яблоней, провожая народ и что-то вполголоса обсуждая. Северянка сняла шапку, чтобы остудить голову посвежевшим вечерним воздухом, и вдоль её спины повисла белокурая коса – светлее белёного льна. Хороша была Тихомира, и девушки по ней, должно быть, вздыхали и сохли, но сердце Дарёны принадлежало чёрной кошке с синими яхонтами глаз.

Вот уже и ночь смотрела сверху многоглазой звёздной бездной, а Дарёне всё не спалось... Ёжась у открытого окна, – не до конца прогревшаяся земля ещё дышала холодом по ночам – Дарёна считала звёзды и думала. Нырять памятью в пёстрый поток минувшего дня было и сладко, и тягостно. «Как-то там Лаладин сон оброненный – завял, поди, или, быть может, затоптали его, бедненького?.. Надо будет на то озерцо сходить, прощенья у его собратьев попросить... – Шмыганье носом, зябкое движение плеч – и новый виток дум: – Какая у Тихомиры голова гладкая, даже синим не отливает – так светлы её волосы... Глаза – мышиный горошек. Хм, что-то гороху захотелось сладенького, в хрустких сочных стручках – когда-то он ещё будет... Всё лето впереди... Матушка опять вещей детских подсунула. Одеяльце лоскутное в колыбельку... Все ждут, когда дитя под сердцем понесу: и она, и Крылинка, и Рагна с Зорицей. Стоит пошатнуться, побледнеть, а они уже: “Крови месячные когда последний раз были?” Ох... Что там Млада поделывает, хотелось бы мне знать?»

Поняв, что сон убежал от неё далеко, Дарёна решила позаниматься шитьём, чтоб скоротать тягучее ночное время. Зажгла лампу (хоть матушка Крылинка и говорила беречь масло), уселась за столик для рукоделия, привычно отыскала у себя в груди тёплый комочек света Лалады и покормила иголку, уколов палец – ряд этих действий вызвал у неё долгий сладкий зевок. А может, лечь всё же? Или – ладно уж, раз села за работу... Последнюю рубашку для Млады осталось довышивать.

Не успела она вышить и одной петушиной головки, как за плечом у неё мелькнуло что-то белое с красным. Хоть и видела Дарёна, что в Белых горах бояться некого, но игольчатый холодок испуга всё же царапнул её.

– Что не спишь, Дарёнушка? Из окошка дует – простудишься, лада... Этого ещё нам не хватало накануне свадьбы!

Знакомый и любимый голос тепло защекотал ей шею, но к нему примешивался запах хмельного питья, да и выговор был не совсем тот, что всегда... Дарёна обернулась и застыла: Млада влезла к ней в окно в мятой и сырой одежде, заляпанной кровью так, словно женщина-кошка купалась в чане с потрохами. Взгляд был отнюдь не мутным от выпитого, напротив – сверкал голубыми молниями, и Дарёны коснулось солоноватое будоражащее веяние, пахнувшее пóтом, травами, ветром, свободой и дымом.

– Млада! – шёпотом ахнула девушка. – Ты что? Что стряслось, ты ранена?

– Ой... – Глянув на себя, женщина-кошка только сейчас обнаружила, в каком она виде, хмыкнула, фыркнула, и её глаза превратились в блестящие смешливые щёлочки. – Нет... Ты не бойся, ладушка. С рыбалки я, рыбья это кровь. Так соскучилась по тебе, так... м-м... – Млада дохнула чувственным стоном Дарёне в губы. – Так спешила к тебе, что даже и не глянула, что переодеться надобно... Прости, милая.

Её кудри пропитались запахом дыма и речной воды, а от рук, которыми она, стоя на коленях, беспорядочно ласкала лицо и плечи Дарёны, пахло рыбой.

– Крови столько, будто ты с медведем подралась, – пробормотала девушка.

– А ты белугу видела? – с хмельной пристальной серьёзностью уставилась на неё Млада. И после короткого молчания продолжила, слегка спотыкаясь: – Она в длину... вот... как от этой стены и до той. Пр... представляешь, сколько в этой туше крови? Разделывала я её, вот и испачкалась... маленько... Тебя захотелось увидеть, счастье моё, Дарёнка моя... Сил моих не было терпеть! Вот так вот вышло...

– Понятно всё с тобой, – усмехнулась Дарёна. – Вы там все такие пьяные?

– Все до одной! – Млада тряхнула головой так неистово, что её качнуло. – Я-то ещё ничего, а вот кое-кто уже в дымину... Уффф. Не буду называть их достославных имён... Ты прости, не сердись, горлинка. М?.. Стосковалась по тебе... не могу без тебя...

Очутившись в настойчивых объятиях своей хмельной избранницы, Дарёна принялась полушутливо, полувозмущённо отбиваться.

– Млада, пусти... У тебя руки холодные, одёжа мокрая и в крови... Фу, у тебя изо рта рыбой пахнет... Ты что, её сырьём ела?

– Ну, поела чуть-чуть... Я же кошка, – мурлыкнула Млада, щекотно тычась носом Дарёне в самые чувствительные местечки на шее.

В итоге незаконченная рубашка с воткнутой в неё иглой осталась на столике, а Дарёна с Младой, целуясь, упали на постель. Впрочем, вскоре Млада отяжелела и ткнулась носом девушке в грудь.

– Мм... Горлинка... Я отдохну чуточку, ладно? Мне вернуться надобно...

– Так... Это ещё куда? – нахмурилась Дарёна, беря её лицо в свои ладони и поднимая, чтобы в него заглянуть.

– Туда... На реку, – мурлыкнула та с измученно закрытыми глазами. – Я ведь не спросясь к тебе ушла... Нехорошо выйдет, ежели не вернусь... Ты разбуди меня через часок, ладно?

– Ладно, – вздохнула Дарёна, тут же про себя непоколебимо решив не будить Младу и никуда её не отпускать в этаком разудалом виде.

Мурлыканье начало перемежаться похрапываньем, а Дарёне вдруг пришло в голову: а ведь Млада в грязной одежде лежит на чистой постели! Непорядок. С кряхтеньем ворочая тяжёлое тело, девушка принялась стаскивать с женщины-кошки сапоги, портки, рубашку. Это растормошило Младу, и она возобновила свои поползновения.

– Дарён... ну куда ты всё время ускольза... м-м... Иди ко мне...

– Ш-ш, ш-ш, отдыхай, – устраиваясь рядом, зашептала Дарёна.

Млада вдруг открыла глаза, в которых на миг беспокойно проступило почти трезвое выражение.

– Только разбуди меня, ладно? – повторила она свою просьбу, подчёркивая её важность поднятым к потолку пальцем.

– Ладно, ладно, – успокоительно вороша чёрные кудри, заверила девушка.

Откинув голову на подушку, Млада сомкнула веки, и вскоре её лицо разгладилось в безмятежном сне. Она и не подозревала, что из-за коварства своей невесты беспробудно проспит до самого утра и на реку, конечно же, не вернётся – куда уж там!..

Во сне Млада широко раскинулась на всю постель с угла на угол, а Дарёна, всё ещё чувствуя дрожь взбудораженных нервов, кое-как притулилась у неё под боком в скрюченном положении. Пожалуй, правду сказала матушка Крылинка: на этой гульбе ей было не место.

0

24

– Уф, ну, вроде, всё, – сказала матушка Крылинка, окидывая усталым, но удовлетворённым взглядом чисто прибранную большую горницу. – Можно теперь и нам на боковую.

Не успела она это произнести, как дом сотряс страшный удар, будто кто-то с размаху долбанул таранным бревном в дверь. Зорица с Рагной вздрогнули.

– Ахти мне! – испуганно всплеснула руками матушка Крылинка. – Кто это там в дом ломится?

Женщины кинулись к входной двери. И что же они увидели? На животе, растянувшись через порог и сплющив одну щеку о пол, лежала мертвецки упившаяся Шумилка, а над нею беспомощно топталась её сестра-близнец Светозара.

– А ну, вс-ставай, – шипела она, пытаясь поднять Шумилку за шиворот. – Ну что же ты... Два шага уже осталось, ползи! А то бабуля нам так вставит... по самое не могу...

Видно, сёстры хотели вернуться домой потихоньку, незаметно прошмыгнув мимо строгой бабушки, но непреодолимое препятствие сорвало их хитрый замысел. Они не учли одного: для такого количества хмельного, плескавшегося внутри молодых холостячек, порог дома оказался слишком высок. В отличие от Шумилки, Светозара ещё могла держаться на ногах, но весьма шатко; завидев грозно подбоченившуюся матушку Крылинку, она с испуганно-пьяненьким выражением уцепилась за дверной косяк, чтоб стоять прямее. 

– Ой... Шумилка, мы пропали, бабуля уже здесь...

– С кем ты разговариваешь, гуляка ты бесстыжая? – покачала головой матушка Крылинка. – Она тебя не слышит – в отключке лежит!

– Бабуля, прости, пожалуйста, – невнятной скороговоркой пробормотала Светозара, состроив виновато-унылую мину, привычную ещё с детства – такую они с сестрой всегда делали, напроказив. – Мы вот... тут... вот так вот.

– Вижу я, что вы «вот так вот», – проворчала Крылинка. – Полюбуйся, Рагна! Отпустили, называется, на гульбу... Нахрюкались, голубушки!

– Ох, горе мне с вами, – устало вздохнула мать близнецов.

– Да ладно тебе, матушка... Не каждый же день у Млады свадьба, – попыталась оправдаться Светозара, пошатываясь. – Ик!

Одна Зорица посмеивалась, глядя на вернувшихся с гульбы племянниц. Она потихоньку позвала свою супругу, княжну Огнеславу, и они перетащили бесчувственную Шумилку с порога на лавку.

– Ничего, матушка Крылинка, к утру проспится, – сказала княжна. – На то она и гульба, чтоб гулять.





– ...Вот так всё и обстоит. В восстановимости самого клинка у меня сомнений нет – это трудно, но возможно, а вот останется ли он после перековки прежним?.. Это вопрос посложнее, на который у меня пока нет ответа.

Гости разошлись, дом погрузился в молчание ночи, и только Твердяна с Тихомирой не спали и вполголоса беседовали при свете лампы. Тусклый огонёк отбрасывал рыжеватый отблеск на их серьёзные, задумчивые лица, а тени придавали им причудливый вид.

– Думаю, вместе мы отыщем ответ, – молвила светловолосая гостья с севера.

– Я тоже на это надеюсь, – проронила Твердяна, привычным движением трогая затылок. – Но работа может затянуться – боюсь, до зимы не успеем. А случись что – с чем государыня в бой пойдёт? Других хороших мечей много, но все они – не то, что потребуется ей в лихой час...

Тихомира склонилась и достала из-под лавки длинный узкий ящик. Поставив его перед Твердяной, она сказала:

– У меня как раз на этот случай есть кое-что... Оно ждало своего часа много веков.

Глаза черноволосой оружейницы сверкнули из-под угрюмых бровей.

– Неужто Меч Предков? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Он самый, – с тенью улыбки в уголках губ кивнула её собеседница.

Пальцы хозяйки дома взволнованно дрожали, когда она дотронулась до гладко оструганной сосновой крышки, а во взоре проступили теплота и восхищение. Непросто было произвести такое впечатление на многоопытную мастерицу Твердяну Черносмолу из рода чёрных синеглазых кошек... Для этого в ящике должно было находиться нечто непостижимое человеческому уму.

– Вот уж не думала, что когда-нибудь увижу его, – прошептала она. – Всю жизнь гадала, существует ли он на самом деле или же всё, что о нём люди бают, – сказки... Твой род сохранил его, Тихомира! Глазам своим не верю...

Впрочем, видела она в ящике пока только большой вытянутый кирпич из глины, внутри которого, по-видимому, и покоился древний клинок, обмотанный промасленным полотном и покрытый заливкой из пчелиного воска. Вся эта многослойная укупорка была призвана защищать от внешних воздействий вызревающую волшбу. Чтобы достать меч, требовалось разбить глину, наглухо закрывавшую его со всех сторон.

– Так он ещё в работе? – взметнула Твердяна взволнованно-колючий взгляд на Тихомиру.

– Великая оружейница Смилина не успела доделать этот меч и перед своим уходом в Тихую Рощу завещала моей прародительнице завершить работу, – ответила та. – Всё это время клинок передавался в нашей семье от родительницы к дочери, и мастерицы продолжали трудиться над ним. Остался последний слой волшбы. Думаю, его должна наложить ты, Твердяна.

– То, что это великая честь для меня, будет ещё слабо сказано, – сверкнула Твердяна белыми клыками в ясной, молодой улыбке.

____________________

            Комментарий к 10. Князь-рыба

34 снегогон – апрель

35 сыта – вода, подслащённая мёдом, иногда с добавлением пряностей, ягодного сока, отваров душистых трав

       
========== 11. Двойная свадьба и лукошко черешни ==========

        Янтарный румянец зари залил серые, покрытые пёстрыми пятнами лишайников каменные глыбы у входа в пещеру Прилетинского родника, голоса птиц пронизывали драгоценным узором утреннюю сосновую тишину. Высокая, статная Светлоока, хранительница родника и жрица Лалады, вышла из пещеры навстречу кроткому рассвету, и её спокойно сомкнутые розовые губы тронула улыбка. Свет утра наполнил её большие бирюзовые глаза, позолотил длинные пшеничные волосы, заиграл на складках подола белой вышитой рубашки, перетянутой узким плетёным кушаком. Венок из весенних цветов на её голове драгоценно сверкал капельками росы. Ничьей Светлоока не могла стать женой: красота этой девы принадлежала одной лишь богине Лаладе, свет которой почивал на ней денно и нощно, мягко лучась в её глазах и наполняя сердца окружающих тихим благоговением. При виде хранительницы родника Дарёне вдруг вспомнилось видение, пригрезившееся ей в пещере после ранения стрелой... Сама Лалада тогда озарила её теплом своего взора, послала свою силу через целительные руки княгини Лесияры и не дала умереть от раны. В облике Светлооки чувствовалось ясное и живое, величественное присутствие богини, а в улыбке, обращённой к двум сочетающимся браком парам, сквозила древняя, проницательная умудрённость.

Всю минувшую ночь Дарёна не сомкнула глаз от волнения, и сейчас голову ей слегка обносило сладко-обморочное, томное кружение. Темнота ушла в свою берлогу, свернулась там калачиком и уснула до следующего заката, а Дарёна, измученная счастливой бессонницей, зябко ёжилась от утренней свежести, от которой совсем не спасало лёгкое шёлковое покрывало, окутывавшее её с головы до самых пят. Весенний холод земли бодрил, на лоб давил обруч драгоценного свадебного венца, к щекам ласкались жемчужные нити подвесок. Похолодевшие пальцы девушки грела рука её избранницы: Млада стояла рядом в щегольском синем кафтане с золотой вышивкой, перепоясанном нарядным кушаком. Лёгкие лапки мурашек пробежали по лопаткам Дарёны от важности совершаемого жизненного шага: сейчас они войдут в пещеру, а выйдут оттуда уже супругами... Поймав тёплый ободряющий взгляд чернокудрой женщины-кошки, девушка улыбнулась дрогнувшими губами.

Прочитав сокровенные думы молодой невесты, небесно-синий взор Светлооки обратился на вторую пару – зрелую, за плечами которой реяла призрачным стягом горечь многолетней разлуки. По разным дорогам шли Лесияра и Ждана к светлому дню своего воссоединения, и дороги эти были трудны и извилисты, но ни злые метели, ни холодные дожди, ни шепчущие листопады не вытравили из их сердец любви, выдержало их чувство испытание временем и болью. Хоть и привычно горделивой, царственной была осанка княгини, а наряд блистал неприступной роскошью, глаза её горели юным задором: казалось, ещё миг – и сиятельная повелительница Белых гор подхватит свою избранницу на руки и пустится с нею в пляс. А глаза той излучали спокойное, умиротворённое счастье – и оттого, что сегодня она наконец-то становилась супругой своей возлюбленной, и оттого, что рядом стояла её дочь в свадебном облачении, а её рука лежала на самой надёжной руке, какая только могла существовать. Двойной радостью билось сердце Жданы; она не могла налюбоваться и на свою будущую супругу, и на Дарёну с Младой, благословляя решение Лесияры устроить двойную свадьбу.

– За Лаладиным венцом пришли? – улыбнулась Светлоока, и её голос прожурчал весенней трелью, растворившись в свежем воздухе между стволами старых сосен. – Что ж, проходите в пещеру.

По старшинству сперва вошли Лесияра с Жданой, а за ними – Дарёна и Млада. У купели их встречали ещё две жрицы, и каждой из пар они подали на подносах по кубку родниковой воды. Заглянув в кубок, Дарёна изумилась: вода была наполнена золотистым сиянием, словно множество крошечных светлячков плавали в ней.

– Испейте света Лалады, – сказала жрица, державшая поднос.

Когда чудесная вода пролилась в горло девушки, всё её волнение улеглось, а тяжесть горевших от бессонной ночи век улетучилась. По жилам заструилась тёплая, спокойная сила, а сердце согрелось от нежности к незабудковым глазам, смотревшим на неё.

– Я люблю тебя, – сорвалось с губ Дарёны невольно.

А губы Млады, влажные от воды, шепнули в ответ:

– И я тебя, моя горлинка.

Поцелуй соединил их в сияющее, наполненное миром и любовью целое. Стены пещеры исчезли, вместо них вокруг вился вихрь из белых лепестков, и в душистом весеннем головокружении Дарёна сникла на грудь Млады. Крепкие руки женщины-кошки обняли её и поддержали.

А Лесияра с Жданой ещё стояли, не в силах разъединить губ и оторваться друг от друга: такие необоримые любовные чары влила в них вода из кубка. Светлоока с улыбкой терпеливо ждала, не прерывая поцелуя и позволяя влюблённым насладиться им до самого дна, до последней капли. Она сделала знак своим помощницам, и все три жрицы, воздев ладони, обратились с молитвой к золотому свету, наполнявшему пещеру.

– Пресветлая мать наша Лалада, приди, наполни радостью нас, наполни любовью твоей, светом твоим! – полевым колокольчиковым звоном выводила Светлоока.

– ...светом твоим, – утренней птичьей песней вторили помощницы.

– Благослови брачные союзы Лесияры и Жданы, Млады и Дарёны! Скрепи их узами нерушимыми на веки вечные! – продолжала хранительница родника, всю душу вкладывая в свои слова.

– ...на веки вечные, – вторило нежное эхо двух других голосов.

– О, великая мать Лалада, ниспошли венец света твоего на главы их, дабы преисполнились они бессмертной твоей любовью! – чуть возвысила голос Светлоока.

– ...бессмертной твоей любовью, – поставили помощницы последнюю точку.

– Опуститесь на колени, – подсказала главная жрица княгине с Жданой.

Те, опомнившись наконец, повиновались. Дарёна, охваченная щекотным предчувствием чуда, затаила дыхание и смотрела во все глаза... И чудо свершилось. Золотой свет под сводами пещеры начал сгущаться, превращаясь в лучистое облачко, которое медленно снизилось и зависло над головами коленопреклонённой пары, как маленькое солнышко. В глазах княгини и Жданы зажглись отблески-светлячки, придав их лицам одухотворённое, безоблачно-счастливое выражение.

– Лалада скрепила ваш союз, – ласково сияя глазами, молвила Светлоока. – Теперь вы – законные супруги перед светлым ликом её, а большего и не нужно.

Держась за руки, новобрачные поднялись с колен. Из глаз Жданы катились слёзы, а губы дрожали в улыбке.

– Ты что, ладушка? – смахнула Лесияра блестящие капельки с её щёк.

– Это чудо, – прошептала та. – Это... у меня не находится слов, чтоб описать...

Дарёна почувствовала, как и её глаза защипало от близких слёз, а к горлу подступил колючий, горько-сладкий ком. Чудесное, светлое таинство бракосочетания озарило её душу ярче солнца, согрело и вознесло в такие сияющие выси, коих и птицам не достать...

Колени девушки сами подогнулись, когда настала их с Младой очередь принимать Лаладин венец. Она трепетала, словно находясь под чьим-то пристальным взглядом, которому было подвластно прочесть все её тайные помыслы, все глубинные желания.

– Открой сердце своё Лаладе, – золотисто прошелестел шёпот возле уха. – Ежели какие сомнения у тебя, венец не снизойдёт. Богиня скрепляет брачными узами лишь тех, чьи чувства искренни и взаимны.

Сомнения? Видно, слово это было обронено мудрой жрицей намеренно, как искушение покопаться в себе, вспомнить синеглазую воровку... Ведь матушке она ничего такого не сказала, а вот Дарёне шепнула зачем-то. Откуда она знала? Каким непостижимым образом она умудрилась всколыхнуть со дна её души то, что там было похоронено и упокоено ласковыми чарами Нярины-утешительницы? Грустный вздох прошлого коснулся лопаток девушки тревожащим холодком, но ему было уже не пошатнуть, не подкосить светлые столпы, на которых прочно зиждилось её настоящее и будущее, связанное с Белыми горами и Младой. Дарёна с улыбкой устремила свой взор к свету, ожидая, когда тот начнёт превращаться в солнечный сгусток. Уверенность, что это непременно случится, возрастала с каждым звенящим мигом, а пожатие тёплой руки Млады ещё более укрепляло Дарёну в этой вере. И прошлое, постояв за плечом, потихоньку отступило.

«Ну же, ну же, сгущайся», – умоляла Дарёна золотой свет под потолком. Напрягая сердце и душу, она сжимала руку Млады и устремлялась к этому сиянию всеми помыслами, чтобы оно увидело, что у неё нет сомнений, а чувства неподдельны. Кто-то незримый ласково и задумчиво улыбался ей, а потом одним мягким дыханием заставил золотой свет затрепетать. И – вот они, острые лучики, играющие радужными переливами, вот он, сияющий венец!.. Дарёне показалось, что от его блеска её глаза начали таять, как кусочки льда, солёные ручейки защекотали губы, а торжественный голос Светлооки распростёр над ней белоснежные крылья желанных слов:

– Млада и Дарёна, Лалада скрепила ваш союз. Отныне вы – законные супруги перед светлым ликом её.

Ещё долго эхо этого голоса бродило и отдавалось в душе Дарёны, освещая все тёмные закоулки, а девушка никак не могла поверить, что всё это наконец свершилось. Может, этот удалой, широкий свадебный пир в княжеских палатах ей снился? Может, эти бессчётные гости были призраками, которых унесёт одно дуновение ветра? А вдруг вкус белужьего мяса мерещился ей?

– А ты знаешь, что ешь сейчас самую настоящую белую княгиню, милая новобрачная? – свежим дыханием прорезал пелену наваждения знакомый голос. – Твоя супруга её собственноручно изловила, гордись!..

Голубой хрусталь глаз княжны Светолики вернул Дарёну в вещественный мир, и она наконец поверила в происходящее. А Млада, кланяясь, ответила:

– Ну, в её поимке мы все поучаствовали, госпожа.

– Не скромничай, это твоя добыча по праву, – засмеялась Светолика, уже слегка хмельная. И прибавила, задумчивостью стерев улыбку с лица: – И супруга вон какая чудесная тебе досталась. Столько счастья – да в одни руки!..

– И к тебе счастье придёт, княжна, не сомневайся, – сдержанно молвила Млада в ответ.

– Эх, где вот только оно бродит, счастьюшко-то моё? – полушутливо, полусерьёзно вздохнула наследница престола, улыбаясь Дарёне. – Может, не народилось на свет ещё, а может, в колыбельке спит... Хоть бы весточку какую оно мне подало, приснилось, глазками подмигнуло! Вон, к примеру, Мечислава: она свою суженую нашла, когда та ещё молоко своей матушки сосала. – Светолика кивнула в сторону кареглазой Старшей Сестры, чинно сидевшей за столом со своей супругой. – Увидела во сне и город, и улицу, и дом, где её половинка родилась. Ну, нрав у неё решительный... Смотра невест ждать не стала, в дом зашла гостьей незваной, да так с порога и заявляет родителям, мол, на суженую свою пришла поглядеть. А там суженая – дитя в люльке! Глазки вылупило и смотрит... – Светолика усмехнулась. – Мечислава кроху только поцеловала и ушла – ждать, когда подрастёт невеста. А как девица в возраст вошла, так и она в дверь постучалась со сватовством. А мне вот даже не снился до сих пор никто... Видно, время не пришло.

Любопытство заставило Дарёну присмотреться к этой паре – грозной, сверкающей глубокими тёмными очами Мечиславе и её жене Беляне, обладательнице огромных серых глаз и пушистых ресниц. Красота Беляны была строгой, по-зимнему холодной и отточенной, как клинок, в её зрачках словно поблёскивали искорки инея; судя по всему, она имела над своей супругой большую власть. Мечислава, выпив пару-тройку кубков хмельного зелья, распалилась, пошла в пляс, и её, словно челнок в бурном течении, понесло в сторону чужих жён и девиц. Уж как она увивалась около них, как стремилась приблизиться, задеть за рукав, подмигнуть!.. И пошло-поехало: одна, другая, третья гостья становилась ей на несколько мгновений парой, а разошедшаяся Мечислава вихрем неслась вперёд, стараясь подцепить и покружить в танце как можно больше женщин. Скулы её порозовели, глаза горели янтарным пламенем, тёмные шелковистые волны волос пружинисто вздрагивали, метались и плясали, когда она задорно вскидывала голову на длинной гордой шее... Дарёна даже залюбовалась невольно, хотя ещё хорошо помнила тот неласковый приём, оказанный ей этой Сестрой, когда девушка впервые перешагнула порог княжеского дворца. Лихой плясуньей была Мечислава, но недолго ей пришлось веселиться: из-за стола за ней ревностно следил серый ледок жениного взгляда. Поднявшись, Беляна поплыла лебёдушкой, приплясывая со всеми встречными и исподволь, медленно, но верно направляясь в сторону раздухарившейся супруги. Величественная и царственно-неторопливая, в многослойном наряде и высокой кике с жемчужными подвесками и покрывалом, она приблизилась к Мечиславе и, подбоченившись одной рукой, другою поманила её. Завидев тонкую, сурово выгнутую тёмную бровь и грозящий пальчик с крупным перстнем, та сразу как-то сдулась, сникла, весь задор её померк... Дарёна не верила своим глазам: воинственная, властная и удалая Мечислава начала пробираться к жене – бочком, бочком, лавируя между танцующими и удаляясь от женского «цветника». Лицо у неё сделалось виноватым, как у нашкодившего подростка, застуканного в самый разгар проделок, но при этом она старалась сохранять непринуждённый и независимый вид, будто вовсе и не жена её поманила, а ей самой надоело кружиться в пляске.

– Подумать только! Оказывается, Мечислава-то – подкаблучница, – хихикнула Дарёна, прикрывая пальцами улыбку.

– Да уж, жёнушка у неё – ух!.. – прищурила Светолика в сторону красавицы Беляны глаза, полные упруго дышащего хмельного огня. – Выросла суженая из колыбельки своей и превратилась вот в такую строгую госпожу... Да разве возможно не повиноваться столь прекрасному пальчику?! Кто угодно побежал бы за нею, как на верёвочке!

Вот чем княжна Светолика так странно, до замешательства и холодка по коже напоминала Дарёне Цветанку – этой неизменной, преданной очарованностью женскими прелестями, то и дело сквозившей в её взгляде. Восхищаясь каждой красивой женщиной, Светолика не считала необходимым это скрывать, и выходило это у неё так искренне, непосредственно и смело, что ни у кого не хватало духу её в этом упрекать и сердиться на неё. Казалось, она была влюблена во всех красавиц сразу.

Между тем Мечислава плясала теперь только с Беляной – чинно и сдержанно, без намёка на недавнюю залихватскую вольность. Исподтишка она стреляла вокруг себя беспокойным взглядом: не заметил ли кто-нибудь того, как её только что приструнила супруга? А Светолика, посмеиваясь, шутливо толкнула Младу локтем:

– Гляди, вот попадёшь в жёнушкины сети! Это поначалу они все тихонькие да покорные, а потом и не заметишь, как они начинают верховодить да верёвки из тебя вить...

– Сперва сама супругой обзаведись, княжна, вот и узнаешь на деле, каково оно, – усмехнулась Млада, увлекая Дарёну за собой в пляску.

Дыхание пронизывало грудь жаром, ноги почти не чуяли пола, и Дарёна полностью отдавалась рукам Млады. Она верила им и следовала за ними, не в силах освободиться от тёплых незабудковых чар.





...Эти чары продолжали окутывать её и в медовый месяц. Она дышала ими, блуждая, как во сне, по лесным тропинкам и вплетая в чёрные кудри женщины-кошки все весенние цветы, какие только находила. А ещё этой весной она увидела цветы, на которые прежде не обращала внимания.

Солнечный, почти по-летнему тёплый день завёл новобрачных в тихий ельник, где изредка перезванивались птичьи голоса, а ветер, казалось, задремал под раскидистыми бахромчатыми лапами. Впрочем, порой он всё же пробуждался и начинал лениво веять, рассеивая в воздухе золотой цветень – еловую пыльцу, которая колдовски усыпала собою всё вокруг. Верхние ветки были украшены ярко-малиновыми шишками, а на боковых и нижних росли жёлтые.

– Не каждый год ели цветут, – молвила Млада, ласково теребя пальцами отягощённую соцветиями ветку.

– Какая красота, – прошептала Дарёна, жмурясь от солнца, в луче которого медленно кружились пылинки.

– Вот эти, красные – это женские шишки, – сказала Млада, поднимая взгляд к верхушке дерева. – А жёлтые – оплодотворяющие, они-то и сеют цветень. А растут те и другие на одном дереве...

«Как у дочерей Лалады», – подумалось Дарёне.

Расстелив под еловым шатром свой плащ, женщина-кошка уселась и протянула руку Дарёне. Вложив в неё свою, девушка ощутила жар её ладони, и кожу на спине и плечах ей словно обожгли тысячи золотых пылинок. Ноги подогнулись, и Дарёна опустилась рядом с Младой, чувствуя и сердцем, и душой, и телом раскалённое дыхание солнца. Они не пресыщались друг другом, напротив, бесконечно жаждали слияния каждый день, и всякий раз оно возносило их на своём костре к небу так, будто это случалось впервые. Соприкоснувшись с бедром Млады, Дарёна напряглась от чувственной дрожи, но женщина-кошка не торопилась – созерцала цветение елей с задумчиво-мечтательным видом. Их бёдра тепло примыкали друг к другу, лесное золото весеннего дня плыло в хмельной дымке предвкушения, и Дарёна, переплетая свои пальцы с пальцами супруги, думала: нет ничего прекраснее и естественнее, чем испытывать желание и ощущать пыл взаимности. Лалада скрепила их союз, слив их в одно целое, и Дарёне теперь даже дышалось тяжело без Млады, когда та отлучалась на службу.

Зачем чернокудрая женщина-кошка дремотно жмурилась, лениво обхватив рукой колени? Её с головой выдавали ноздри, чуткие и подвижные, и по их колыханию Дарёна уже научилась улавливать оттенки настроения Млады. Изнемогая от нетерпения, девушка тихонько подула ей в ухо. Это был запретный приём: какой кошке могло понравиться подобное? Впрочем, Млада не рассердилась, только фыркнула и чуть двинула ухом.

– Ой, сделай так ушком ещё! – засмеялась Дарёна. – Я думала, ты только в кошачьем облике так умеешь...

Наверно, старая ель диву давалась, что это за хихиканье и возня начались под юбкой её цветущей кроны. Там слышалось прерывистое, сильное и шумное дыхание, а потом воцарилась тишина, лишь изредка нарушаемая влажным звуком поцелуя.

– Жарко... Я взопрела вся, – прозвенел голос Дарёны.

– Ну, так разденься, моя горлинка, – отозвалась Млада приглушённо и сипловато. – Сними всё, кого тут стесняться?

– А ты? – шаловливо хихикнула девушка.

– А я – уже!

Шуршание одежды, дыхание, поцелуи.

– Ой, а теперь зябко... Ветерок-то прохладный, – пожаловалась Дарёна.

– Ничего, радость моя, сейчас согреешься... Я не дам тебе замёрзнуть.

– Мла...

Голос девушки прервался, заглушённый ненасытными губами женщины-кошки. К лесным звукам присоединилось нежное перешёптывание, лёгкие стоны, томные вздохи... Снова мягко расплылась тишина, обильно посыпаемая еловым золотом, а потом дыхание начало приобретать размеренность и нарастающий ритм, вырываясь всё с большей страстью.

– Ах... ах... – серебристо звенели вздохи Дарёны, а спустя несколько жарких мгновений тугой узел двух дыханий разрешился долгим: – Аааах...

Настал покой, тёплый и медово-густой. Стрекотали кузнечики, а двое под елью, прильнув друг к другу, опять утонули в ленивых тягучих поцелуях. Потом женщина-кошка появилась на открытом пространстве меж деревьев – обнажённая, с красными пятнышками на коленях. Стряхнув с ног приставшие хвоинки, она выпрямилась и улыбнулась оставшейся под елью девушке.

– А хочешь, перекинусь в кошку? – блестя сапфирами глаз, мурлыкнула она.

– А так тоже можно? – томно пролепетала Дарёна, ещё не успевшая перевести дух.

– Ты же сама хотела, – приподняла бровь женщина-кошка. – Сны всякие игривые видела...

Она блеснула клыками в улыбке, перекувырнулась на траве, и уже в следующий миг солнце заиграло на угольно-чёрной, лоснящейся шерсти, густой и пушистой. Огромный зверь, текуче и плавно двигаясь, направился назад, под ель. Гортанное ласковое мурчание заглушило писк, который вырвался у девушки.

– Ой... Млада... Щекотно! Ха-ха-ха!

Дарёна выскочила из-под елового шатра, ловя волнами распущенных волос медный отблеск солнца; от мытья в чудесной белогорской воде они с небывалой быстротой отросли ниже пояса и теперь прикрывали незагорелую спину и молочно-белые ягодицы. Семеня стройными ногами по траве, Дарёна обернулась с шаловливым блеском в янтарно-карих глазах. Это было слишком явное приглашение поиграть в догонялки, чтобы чёрная кошка его не приняла; в три мягких прыжка она настигла девушку, схватила широкими лапищами и повалила в траву. Охнув, Дарёна заливисто расхохоталась, и её смех, летучей стайкой одуванчиковых пушинок взметнувшись к небу, спугнул лесное молчание. Низко и гулко ухнула в таинственной глубине ельника какая-то птица, с другой стороны откликнулся трескучий стрекот, а завершилось всё холодящим кровь хохотом.

– Ой... – съёжилась Дарёна от этих звуков.

– Мурррр, мурррр, – урчала кошка, щекоча её усами.

Растянувшись на траве и прикусив чувственно заалевшую нижнюю губку, Дарёна ждала с потемневшими от волнения глазами, и видно было, как кожа на её втянутом животе вздрагивала от мощных и частых толчков сердца. Кошка тыкалась носом в пушистую рыжеватую поросль, прося раздвинуть колени, и Дарёна сдалась, раскрываясь навстречу сильному и широкому языку.

Сухие травинки и хвоинки запутались в её волосах, по всей длине их усыпала еловая пыльца, но Дарёне было лень причёсываться. Она сидела на берегу незнакомого озерца, подставляя тело солнцу, а Млада уже в человеческом облике плавала и ныряла. Давнишний «игривый» сон о кошке сбылся... Дарёна сжимала ноги вместе, всё ещё испытывая отголоски мучительно-сладкой игры, заставившей её стонать на весь лес.

На траву шлёпнулась большая рыбина и забилась, напугав Дарёну. Сплюнув попавшие в рот чешуйки, Млада в торжествующей улыбке обнажила розовые от рыбьей крови зубы.

– Запеки её в пироге, горлинка, м?

– Ладно, – боязливо отодвигаясь от бьющейся рыбины, сказала Дарёна. – Только ты её сама почисти. А я уж испеку.

Что-что, а рыбные пироги Млада любила, как никакое иное блюдо, и была готова есть их хоть каждый день. Плотоядный блеск её синих кошачьих глаз не оставлял сомнений в том, что она с удовольствием слопала бы добычу прямо сейчас, сырьём, но отныне женщина-кошка обязана была думать не только о себе, но и о своей молодой супруге. По-звериному встряхнувшись, она села рядом с Дарёной и шутливо поймала её за нос.

– Почищу, – согласилась она.

Дарёна не гнушалась никакой работой, но чистка рыбы не была её любимым занятием, и эту обязанность Млада взяла на себя – тем более, что управлялась она с этим ловко и умело. Мясо тоже разделывала она, а Дарёне оставалось только готовить.

– Фу, от тебя сырой рыбой пахнет, – уклонилась девушка от надвигавшихся губ Млады. – Сперва рот прополощи...

Кто бы её слушал! Её придушили таким поцелуем, что едва нижнюю челюсть не заклинило, и под ласковым, но сильным нажимом Дарёна снова опустилась на траву. Не успела она одеться, и вот – пришлось опять всё скидывать, потому что противостоять мурчащей нежности не было сил.

...Солнце спускалось по ступенькам из багровых облаков за озеро Синий Яхонт, когда Дарёна достала из печи румяный, пышущий жаром пирог. Глаза Млады, дремавшей на лавке у стены, сразу приоткрылись блестящими щёлочками, а ноздри оживлённо задрожали.

– Учуяла вкусненькое? – с нежностью почесав ей за ухом, засмеялась Дарёна.

Млада с мурлыканьем прильнула щекой к её руке, а потом стряхнула с кудрей остатки дрёмы и поднялась. Широким охотничьим ножом она взрезала пирог и откинула верхнюю корочку.

– Мрррр... р-р-рыбка, – заурчала она, вдыхая вкусный парок, поднимавшийся от ломтиков запечённой рыбы, переложенных колечками лука.

Не дав пирогу даже немного остыть, Млада отхватила себе огромный кусок, а Дарёна, подперев голову руками, сидела напротив и смотрела, как она ест. Хороший, насыщенный день сегодня выдался, сколько дел они с Младой вместе переделали! Починили деревянный настил перед домом, перебрали припасы в погребе и выкинули всё подпорченное, прибрались на чердаке... А в сырой норке под углом дома они обнаружили ужа. Дарёна сперва испугалась змеи, но Млада её успокоила: «Ужики полезны, они мышей ловят не хуже кошек: пролезут в любую щёлку и мышиную норку, кошке недоступную. Пущай живёт». Преодолев холодящую дрожь, которую у неё вызывали все ползучие гады, Дарёна попробовала подружиться с новым соседом, но тот, похоже, был не в настроении знакомиться – брызнул в неё на редкость мерзко пахнущей жидкостью и прикинулся дохлым. Девушка отскочила, морщась от вони и тряся обрызганной рукой, а Млада покатывалась со смеху, выставляя напоказ весь свой великолепный набор белых и крепких, хищноватых зубов. «Не привык он к тебе, вот и испугался, – сказала она. – Ужи всегда так делают, защищаясь. Ничего, мало-помалу подружитесь...»

Разморённая от приятной усталости, Дарёна поела совсем немного. Щёки горели от возни у растопленной печи, кожу на лице немного стянуло жаром, а натруженные ноги гудели. Вставать не хотелось... Вот бы кто-нибудь перенёс её с лавки прямо в постель! Но нет, отход ко сну откладывался: их ещё ждала баня. В пропитанной можжевеловым и травяным духом парилке девушку развезло окончательно, и она лениво вытянулась на душистой соломе. Когда Млада прильнула к ней влажным от пота и пара телом и защекотала губами шею, Дарёна простонала:

– У тебя ещё какие-то силы остались?

– Ненасытная я, да? – тихонько засмеялась Млада, касаясь дыханием её уха. – Совсем замучила тебя, бедняжку, своей любовью...

– Не замучила, что ты! – из последних сил прижимаясь к её щеке своею, вздохнула Дарёна. – Любо мне с тобой быть, и ласки твои сладки мне. Но сегодня я... ммм... уже устала немножко.

– Ну, коли устала, тогда отдыхай, моя родная, – сказала Млада, ограничиваясь сдержанно нежным поцелуем. – Лежи, а я тебя попарю и спинку тебе потру...

Позже, чистые и разрумяненные, они сидели в предбаннике, остывая от томительного влажного жара и потягивая прохладный квас.

– Солнышко хорошо припекать уж начало, гриву мне подстричь надобно, – сказала Млада.

Дарёна помогла ей с этим, изрядно укоротив отросшие волосы сзади над шеей, чтоб та не потела в зной. Чёрные влажные завитки падали на пол, и девушке было их жаль: она так любила наматывать их на пальцы... Впрочем, на голове женщины-кошки оставалось ещё немало волос, и Дарёна утешилась этим.

Утром, чуть свет, она провожала Младу на службу. Заворачивая кусок вчерашнего пирога в чистую тряпицу, она отчаянно зевала: ночь промелькнула, как единый миг, где уж тут выспаться всласть... Впрочем, так всегда бывало после выходного дня у супруги. Спохватившись, что спросонок не убрала волосы, Дарёна потянулась за платком, но Млада, ласково чмокнув её на прощанье в нос, со смешком шепнула:

– Да не суетись, потом приберёшься... Тут все свои, стесняться некого.

Девичьи привычки понемногу оставались в прошлом: теперь Дарёне следовало плести две косы и убирать их под белый платок и вышитую шапочку с сеткой-волосником на затылке. Платок, имевший вид неширокой, но длинной, как рушник, полосы ткани, проходил под подбородком, охватывал шапочку сверху и завязывался сзади, под свёрнутыми в сетке косами. Так ходили матушка Крылинка, Рагна и Зорица, а теперь и Дарёне приходилось привыкать к такому убору, означавшему её новое положение. Сеточка, в которой покоились волосы, была выполнена из тонких, но прочных золотых нитей с вплетёнными в ячейки жемчужинами, и её позволялось оставлять открытой. Ушей платок тоже не скрывал полностью, чтоб можно было без помех носить серёжки.

Дни шли, всё жарче и веселее пригревало солнышко. Отцвели яблони в садах, но Белые горы не подурнели от этого. На смену вешним цветам пришли раннелетние, и Дарёна не уставала поражаться их благоухающему изобилию и щедрой головокружительной пестроте. Млада не запрещала ей гулять одной, и она, бродя по лесу, наткнулась однажды на полянку, всю сплошь белую от цветущей черемши.

– Ах, – восторженно вырвалось у неё.

Мелкие цветочки собирались в шаровидные головки, а листья походили на ландышевые. Дарёна с улыбкой брела по этому белому ковру без конца и края и вдыхала вкусный, пряный, остро-чесночный запах, оставшийся на пальцах от сорванного стебелька. Этот запах возбуждал голод, который в последнее время стал необычайно жгучим и выкидывал странные коленца: то Дарёне хотелось свежих ягод (и неважно, что они ещё не созрели), то вдруг её охватывала любовь к квашеной капусте, которую она прежде не особо жаловала, а временами начиналась и вовсе пугающая страсть – пожевать, к примеру, глину. А вот мясного ей совершенно не хотелось, более того – от одного вида куска мяса, сочащегося кровью, начинало мутить, и Дарёне было порой трудновато готовить для Млады. Присев на поваленный ствол, она принялась плести венок и, конечно же, не удержалась – зажевала пару стебельков. Душистая, острая черемша раздразнила, раздула пожар в животе. Эх, сейчас бы пирога с крыжовником, луком, яйцами, солёными грибами. Да и рыба там не помешала бы, а также земляника... тоже солёная. Да зелени, зелени побольше: от неё и польза, и вкус приятнее, и пахнет хорошо! Хм... и мёду чуток. И брюквенной ботвы, и крапивы, и одуванчиков, и огурцов... Улиток?! Да, улиток. А ещё – клевер... (Ну и что ж, что им питаются коровы?) Словом, это была сумасшедшая начинка, но именно такое сочетание казалось Дарёне желанным, и она, придумывая всё новые и новые составные части, истекала слюной. Впрочем, вздумай она на самом деле испечь такой пирог, матушка Крылинка наверняка подняла бы её на смех: мало того, что такие вещи вместе не кладут, так некоторые ещё и не едят вовсе... А в самом деле, к чему все эти сложности, разносолы? Самое простое – ломоть свежеиспечённого, ещё тёплого, ноздреватого и пышного хлеба с парным молоком, а больше ничего и не надо.

Распалив себя мыслями о еде, Дарёна вдруг ощутила приступ дурноты. Черемша слишком пьянила своим запахом – даже голова закружилась и разболелась, и девушка решила перенестись подальше отсюда. Хотелось посидеть у какого-нибудь тихого, уединённого озера.

Озерцо, которое она нашла, отражало невыносимо чистую небесную лазурь, а по берегам поросло похожей на осоку травой, которая тоже вошла в пору цветения. Цвела она необычными цветами, похожими на пышные пучочки тончайшей белой шерсти. Дарёна вспомнила её название – пушица. Пуховки мягко защекотали ладонь Дарёны, как детские волосики, и ей вдруг пришла в голову блажь – сшить подушечку с перинкой и  набить их этими лёгкими, как гусиный пух, комочками. И непременно вышить наволочку охранными узорами... Кстати, Зорица подскажет, какую вышивку лучше сделать, надо бы у неё спросить.

Задумано – исполнено. Дарёна при помощи кольца перенеслась в Кузнечное, к дому Твердяны. Кошачья половина семейства была, конечно, на работе в кузне, а матушка Крылинка с Рагной и Зорицей трудились в огороде – пололи грядки. Свежий хлеб и молоко для проголодавшейся Дарёны тут же нашлись, но едва она проглотила первый кусочек, как желудок вывернуло, скрутило тошнотой и изжогой в жгут.

– Так-так, – с любопытством прищурилась матушка Крылинка. – А ну-ка... Зорюшка, принеси-ка воды из родника.

Пока Зорица ходила за водой, Дарёна сидела под яблоней на берёзовом чурбаке, слегка сникшая и вялая от колпака мурашек и звона, накрывшего её внезапно следом за дурнотой в животе. На грядках зеленели всходы, и по подросшей ботве уже можно было издали отличить, где что посажено.

– А вот и водичка...

Вернулась Зорица. Вода в ковшике нестерпимо блестела на солнце и была тёплой.

– Испей, испей, водица из Тиши всё как рукой снимет, – уговаривала матушка Крылинка.

Несколько глотков подземной белогорской влаги и правда мгновенно успокоили взбунтовавшееся нутро Дарёны, и она смогла спокойно доесть свой хлеб с молоком. Втайне она не отказалась бы от чего-нибудь ещё, но просить постеснялась.

– Подушечку с перинкой, говоришь? Хм... Так-так, – опять сощурилась Крылинка, когда Дарёна поведала ей о пушице у озера и своём внезапном желании пустить её на набивку. – Ну, голубушка моя, радуйся: это не твоя блажь, а дитя хочет на такой подушечке и перинке спать.

– К-какое дитя? – заикнулась Дарёна, едва не выронив кружку с остатками молока.

– Да нешто тебе неясно? – рассмеялась матушка Крылинка, весело переглядываясь с двумя другими женщинами. – Сама-то признаков не примечаешь?

Дарёна вспомнила, прикинула, посчитала. А ведь и правда, похоже на то... Посреди жаркого летнего дня ей стало вдруг зябко, но не от страха, а от светлого, радостного волнения. А матушка Крылинка расторопно сходила в дом и вернулась с отрезом белёного льняного полотна.

– Дитяти угождать следует... Коль хочет оно такую постельку себе – значит, шей, – сказала она, с поклоном вручая ткань Дарёне.

– Так у меня ж приданое... – начала было та.

– Приданое-то приданым, а полотно это не простое, с благословения Милы, всех матерей защитницы, вытканное, – вкладывая отрез Дарёне в руки, перебила Крылинка. – Надобно теперь тебе её призывать на помощь, и госпожа светлая, богини нашей Лалады любимая супруга, тебя с дитятком твоим беречь станет, разродиться поможет да от хворей спасёт и тебя, и чадо.

– Благодарю, матушка Крылинка, – пробормотала Дарёна.

В доме царила приятная прохлада, погружаться в которую из дневного зноя было сущим блаженством. Зорица разложила на столике для рукоделия образцы охранных вышивок, и у Дарёны в глазах зарябило от затейливых узоров.

– Они все годны, но для младенцев лучше всего подходит вот эта, с месяцем да звёздами. – Образец придвинулся к Дарёне ближе. – Лалада – солнышко ясное, а супруга её возлюбленная – месяц светлый, мрак ночной разгоняющий. Да когда вышивать станешь, смотри, не забудь приговаривать: «Мила, сердцу Лалады милая, стань защитой дитяти моему, укрой, сбереги, от напастей упаси».

Они вместе скроили и сшили оболочки для подушечки и перинки, а наволочку Дарёне предстояло украсить вышивкой собственноручно: Зорица дала ей образец с собой. Пошатываясь, как былинка под ветром, она рвала на берегу озера белые пуховки и набивала ими детскую постель, пока счастливая слабость не принудила её сесть. Скорее бы вечер, скорее бы вернулась Млада...

Но Млада была на службе, и вся нежность Дарёны доставалась рубашке женщины-кошки – одной из двенадцати, сшитых девушкой к свадьбе. Стоя на коленях на краю деревянного причала, она полоскала в водах Синего Яхонта выстиранные вещи, и виделось ей в бирюзовой глади воды отражение любимого лица. Мудрые горы своими белоснежными вершинами смотрелись в озеро, по зеркальной поверхности которого – Дарёна подняла голову и улыбнулась – плыли лебеди. Горделивые птицы с гибкими длинными шеями сияли, словно высеченные рукой неведомого мастера из глыб белого льда.

– Ах!

Залюбовавшись лебедями, Дарёна едва не упустила рубашку. Вытянув её за рукав, она принялась выкручивать и отжимать её, время от времени прерываясь, чтобы взглянуть на птиц. Невозможно было оторвать глаз от этого зрелища. Среди стаи Дарёна приметила одну пару – лебедя с лебёдушкой, которые в сторонке от остальных миловались, поглаживая друг друга клювами. «Вот как оно устроено... И у птиц – совсем как у людей», – думалось ей, а в глазах всё плыло от солёной дымки умилённых слёз. Всё сложилось вместе: их с Младой свадьба, наполненные теплом и любовью дни, прогулки по цветущим Белым горам, ребёнок, лебеди... Счастье сияло в груди у Дарёны, как солнечный сгусток света – Лаладин венец, а слёзы были сладко-солёными. Обняв большую корзину с мокрым бельём, словно дорогого друга, Дарёна улыбалась и вытирала беспрестанно струившиеся по щекам тёплые ручейки. Как же прекрасен Синий Яхонт и отражающиеся в нём снеговые шапки гор!.. Каким покоем дышат леса и цветущие поляны! Что за удивительная трава – пушица...

Развешивая бельё на верёвках, натянутых меж столбов возле дома, она всё ещё улыбалась, а слёзы высохли. Лишь сосны были свидетелями того, как она целовала влажные рукава рубашки Млады и прижималась к ним щекой, а доски настила поскрипывали от её приплясывающих весёлых шагов, когда Дарёна с пустой корзиной возвращалась в дом. Сев к окну, она разложила перед собою на столике образец вышивки и долго всматривалась, изучала узор, чтобы перенести его на наволочку для детской подушечки. Теперь они с Младой стали настоящей семьёй...

За работой она не заметила, как свечерело. День теперь стал длинным, вечера – светлыми, и зажигать лучину или лампу требовалось только с приближением ночи. Солнце ещё горело на самых верхушках сосен, а у земли уже густела голубая тень, когда тихонько стукнула дверь. Дарёна тотчас отложила вышивку и пружинисто встрепенулась: Млада... Радость окрылила её, повлекла вниз по лестнице, а сердце стучало: «Сейчас... Сейчас я преподнесу ей эту весть!»

Млада в сенях снимала своё воинское облачение.

– Здравствуй, горлинка, – с усталой лаской улыбнулась она, когда Дарёна подбежала к ней и принялась расстёгивать наручи. – Ну, как ты тут? Не скучала?

– Скучать некогда было, Младушка, – ответила Дарёна, помогая ей стаскивать тяжёлую кольчугу.

«Скажи! Скажи это!» – трепетал внутри комочек волнения, но Дарёна вдруг растеряла все слова. Казалось бы, ничего не было проще, чем сказать: «У нас будет ребёнок!» – но сладкая, счастливая растерянность накатила на неё и лишила дара речи. А Млада, освободившись от всей этой грозной, холодной стали, которая так напрягала и тревожила её молодую жену, взяла лицо Дарёны в свои тёплые ладони и поцеловала её в губы.

– Погоди ужин накрывать, – сказала она. – Принеси-ка мой новый лук и колчан со стрелами: надобно мне кое-куда сбегать...

– Это ещё куда? – сразу насторожилась Дарёна, холодея. – Что стряслось?

– Ничего страшного не стряслось, ладушка, – засмеялась женщина-кошка. – Я скоро.

Она взяла лук, подаренный ей к свадьбе градоначальницей Радославой, сестрой Радимиры, повесила за спину колчан и без каких-либо дальнейших объяснений выскользнула из дома, оставив жену в тревожном недоумении. Дарёна никогда особо не любила оружие, а с некоторых пор начала чувствовать наводящий мертвенную жуть холод, исходивший от него. Меч Млады она обходила стороной за версту, старалась не прикасаться к нему и даже не глядеть в его сторону, иначе этот холод вонзался ей под сердце невидимой острой сосулькой и подолгу не таял. Разговоры около страшного слова «война» вроде поутихли, но тревога ещё бродила вокруг, днём прячась, а ночами выходя из укрытия и приветствуя луну протяжным воем. Дожидаясь Младу, Дарёна ни разу не присела – всё расхаживала из угла в угол, не находя себе места. Что же случилось? Зачем Младе лук и стрелы? Не поохотиться же ей вздумалось на ночь глядя? Хотя порой она приносила добычу и с ночного дозора...

И вот – дверь снова открылась, и Дарёна застыла в ожидании. Млада вернулась с головы до ног мокрая, держа за лапы лебедя с торчавшей из-под крыла стрелой. Кровь алела на белоснежных перьях и стучала у Дарёны в висках.

– Ну вот, и лук новый опробовала, – сказала Млада весело. – Что ты так смотришь, Дарёнка? За добытой лебёдкой пришлось в воду лезть, оттого и мокрая я.

А у Дарёны стояли перед глазами милующиеся лебеди, которых она видела на озере днём... Каким-то непостижимым образом она была уверена, что Млада подстрелила лебёдушку именно из этой пары: мысль эта, минуя трезвый разум, безрассудно ударила ей прямо в сердце. Что-то горячее лопнуло в груди, в горле колючим ежом свернулся невыносимый комок.

– Млада... зачем ты? – трясущимися, мокрыми от набегающих слёз губами пролепетала Дарёна. – Зачем ты её?.. А лебедь... вдовым остался... без своей супруги! Не найдёт он теперь себе другую возлюбленную... Не будет у него больше лебедяточек малых...

– Дарёнка, чего это ты вдруг? – удивилась Млада, сначала усмехнувшись, а потом озадаченно нахмурившись.

– А если бы меня кто-нибудь... вот так? – со вскипающим сквозь слёзы горьким гневом вскричала Дарёна. – Что бы ты почувствовала? Скоро бы утешилась?

Усмешка окончательно стёрлась с губ Млады, сменившись тревожной серьёзностью. Положив добычу на лавку и прислонив к стене лук и стрелы, она принялась ласково вытирать слёзы со щёк Дарёны.

– Дарёнушка, ну что ты такое говоришь... При чём тут это? Что с тобой? Ты прямо сама не своя сегодня... Так из-за птицы убиваться! Неужто ты лебедя жареного не кушала никогда?

Дарёна и сама не могла объяснить, отчего вдруг так расчувствовалась. Отец её был княжеским ловчим и, разумеется, часто приносил к своему столу лесную дичь и птицу; лебедя он тоже порой добывал, матушка запекала, а Дарёна ела – да что там говорить, просто уплетала за обе щеки без особого душевного трепета и зазрения совести. Теперь же всё изменилось бесповоротно.

– Прошу тебя, пожалуйста, Млада... – всхлипывала она, до боли под ключицами вздрагивая плечами. – Обещай мне больше никогда лебедей не трогать... Они же... как люди! Тоже любят друг друга... Ты лебедушку убила, а лебедь любимой своей лишился!.. Я сегодня бельё на озере полоскала, а они плавали там... Клювами друг друга гладили, ласкали... А теперь вот... – Кивнув на убитую птицу, безжизненно свесившую с лавки голову на длинной шее, Дарёна закрыла лицо руками и затряслась от рыданий.

– Ш-ш... Ну всё, всё. – Мягко отняв руки Дарёны от лица, Млада покрыла её мокрые щёки градом быстрых поцелуев. – Не плачь, горлинка, не убивайся... Откуда ж мне было знать, что ты у меня такая жалостливая? А гусей да уток ты мне тоже запретишь добывать? А может, и прочего зверя? Да и рыбу уж заодно? Что же мы тогда кушать будем, а, ладушка? Ты учти: я на кашах да овощах не протяну – озверею!

Говорила она это полушутливо, гладя Дарёну по щекам и легонько чмокая в брови и нос, но не обнимая из-за своей мокрой одежды. А Дарёна всё гнула своё:

– Обещай лебедей не убивать. Прошу тебя!

– Хорошо, родная, будь по-твоему, – вздохнула Млада. – Только не горюй так. Обойдёмся и без лебедей... Гуси да утки, пожалуй, даже повкуснее будут. Хотя и лебедь тоже ничего, особливо если его сначала в уксусе ячменном выдержать...

– Готовить меня не проси, лебедя печь не стану, – всхлипнула Дарёна, постепенно успокаиваясь. – И есть тоже.

– Ладно, сама сготовлю, – согласилась Млада, скидывая мокрую одежду. – Ощипать надо, пока тёплый...

Предоставив ей самой возиться с птицей, Дарёна поднялась наверх, села к рукодельному столику, прижала к себе детскую постельку и замерла. Остро-горькие позывы к слезам время от времени накатывали на неё, и она, устроив голову на подушечке, тихо вздрагивала в глухом, сумрачном одиночестве. Хотелось сжаться в комочек от обступившей её со всех сторон тоски. Она понимала, что запрещать чёрной кошке охотиться – всё равно что выкинуть рыбу на сушу; охота была у Млады в крови, но следовало отдать ей должное: она никогда не убивала сверх надобности – ровно столько, чтобы насытиться самой и накормить Дарёну. Вот только отчего сегодня она избрала своей жертвой эту прекрасную лебёдушку?! Боясь промочить подушечку насквозь, Дарёна уткнулась себе в руку.

...Шагов Млады она не услышала, поэтому вздрогнула, ощутив тепло её дыхания на своей щеке. Подхватив Дарёну на руки, женщина-кошка уселась на её место у столика, а её саму усадила к себе на колени.

– Не стала я возиться с птицей: раз ты её есть отказалась, то и мне она ни к чему... Отнесла матушке Крылинке, пусть они съедят. – Помолчав, Млада нежно ткнулась губами Дарёне в шею и смешливо мурлыкнула: – Заодно и узнала, что с тобою такое... Ну, и чего мы молчим, м? Подушечки набиваем, а сами словно воды в рот набрали?

По-другому Дарёна представляла себе всё это. Она думала, что будет волнующе, с бурей чувств, ослепительно и оглушительно, а вышло... вот так.

– Я сама только сегодня узнала. Собиралась сказать, как только ты придёшь домой, – шмыгнула она носом. – А тут... эти лебеди...

Млада прижала её к себе крепче, словно стремясь укутать в свои объятия потеплее.

– Прости, – щекотно дохнула она Дарёне на ухо. – Прости, ежели огорчила тебя... Я больше не стану на лебедей охотиться, обещаю. Слово даю. Веришь?

Дарёна только кивнула в сгущающемся сумраке и обняла Младу за шею, привычно запустив пальцы ей в кудри.

– Не сердишься? – спросила та, пытливо ловя её взгляд. – Потому что ежели сердишься, я ведь места себе не найду, пока не простишь.

– Нет, не сержусь. – Дарёна прильнула щекой к щеке своей супруги, а внутри у неё наконец-то разливалось тепло, которое прогоняло то убийственное, отгораживающее от мира вселенское одиночество.

– Ты моя горлинка... – Поцелуй в висок – и Млада решительно подхватила Дарёну на руки снова. – Давай-ка на отдых устраиваться, поздно уж.

Только в раннем детстве Дарёну так заботливо укладывали в постель, когда она, сморённая посреди весёлой игры всевластным сном, оказывалась не в состоянии добраться до опочивальни и раздеться сама. Сильные руки Млады умели быть нежнее матушкиных, когда освобождали Дарёну от одежды и расчёсывали волосы, обмывали ей в тазике ноги и взбивали подушки, чтоб было мягче лежать.

– Я скоро приду, лада. Помоюсь быстренько... Баню топить не буду – ополоснусь и так.

– Воду бери из большой бочки... Она на солнце за день нагрелась, – посоветовала Дарёна.

– Угу. – Чмок в губы, и Млада выскользнула из дома.

Оставшись одна, Дарёна растянулась в постели. Ох и денёк... Тело гудело от усталости и жаждало сна, а вот живот и не думал угомониться – снова требовательно забурчал, лёгким жжением давая знать, что хотел бы наполниться. И он был в своём праве: Дарёна от переживаний из-за лебедей так и не поужинала.

На кухонном столе обнаружились гостинцы: крынка свежего молока, медовый калач, пирожки с рыбой и кисель с мочёной клюквой. Матушка Крылинка неустанно подкармливала их с Младой, хотя Дарёна и сама прилично умела готовить, да и съестных припасов у них всегда было вдосталь. Наверно, в глазах этой доброй женщины они обе оставались детьми, нуждающимися в заботе... Как бы то ни было, сейчас гостинцы пришлись Дарёне весьма кстати. Сначала она навернула пирожков с рыбой, заедая их киселём, потом налила миску молока и накрошила туда калач...

Руки Млады опустились ей на плечи, и Дарёна, вздрогнув, икнула.

– Кушай, кушай, – с мягким смешком мурлыкнула женщина-кошка. – Ты теперь не только себя кормишь, лада.





Лето только начинало раскрывать земле свои объятия, а потому ещё не успело отдать всех своих сокровищ; увы, Дарёна не могла заставить смородиновые кусты поднатужиться и за одну ночь превратить зелёные ягодки в чёрные. На вишне едва виднелись крошечные завязи, до созревания которых был ещё целый месяц, а малина пока лишь выпустила скромные и мелкие цветочки.

– Ягод хочу, – хныкала Дарёна, уткнувшись в плечо Млады. – Так хочу, что они мне даже ночами снятся!

– Где ж я тебе их возьму, горлинка? – разводила та руками. – Не созрели ещё, сама видишь... Кушай пока клюкву и бруснику мочёную, а там и свежий урожай подоспеет.

– Не хочу прошлогодней клюквы, – вздыхая, кривилась Дарёна. – Сладкой ягоды хочу... Малины.

– Ладушка, будет тебе и малина, и смородина, и вишня – всё будет, – терпеливо утешала женщина-кошка. – Всему есть своё назначенное время у природы, против неё не попрёшь.

Умом Дарёна это понимала, но внутри у неё сидел кто-то очень требовательный и прихотливый, и для него не имели значения время суток, время года и законы природы. Если он чего-то хотел, следовало ему это непременно дать, а все попытки договориться приводили к дурному настроению и такому же самочувствию.

– Это не ты привередничаешь, это дитя просит, – объясняла матушка Крылинка, гораздо более опытная в таких делах, нежели Дарёна. – Кушай всё, чего хочется. Сад наш – вот он, и всё, что в нём растёт – твоё. Приходи, рви и кушай, даже не спрашивая. – Она широким движением руки обвела окрест, стоя под самой большой и старой яблоней, на которой зеленели ещё совсем крошечные плоды. – А ежели у нас чего-то не сыщется, что тебе по вкусу – в любом другом саду можешь попросить, и никто тебе не откажет. Скажи только, что ребёночка ждёшь – и всё тебе дадут, досыта накормят.

– Как это? – удивилась Дарёна.

Это был обычай Белых гор: беременной женщине позволялось и прощалось всё. По неписаному правилу её оберегали, оказывали помощь, удовлетворяли её желания и прихоти, которые считались потребностями растущего внутри неё ребёнка. Но начало лета есть начало лета, и свежих ягод, по которым так страдала Дарёна, взять было пока негде. Оставалась только набившая оскомину клюква прошлогоднего урожая, хранившаяся в бочонках с водой, но на неё Дарёна уже смотреть не могла. Ей хотелось чего-то эдакого... Такого... А какого – она сама толком ещё не поняла.

Но выкрутасы желудка были ещё половиной беды. Дарёна испытывала постоянную усталость, всё валилось из рук, и сколько она ни спала, а всё равно не могла выспаться, словно сражённая непонятной хворью, тянущей из неё силы. Долго мучиться не пришлось: матушка Крылинка подсказала чудодейственное средство – всё ту же воду из Тиши, которая не только избавляла от тошноты, но и наполняла бодростью. В доме Твердяны Дарёну в любое время ждал ковшик этой воды, ежедневно бегать за которой подрядили самого младшего члена семейства – Раду. Навсегда забылась утренняя пытка подъёмом, когда Дарёне казалось, будто какие-то призрачные чудовища с когтями отрывают её душу от тела, а оно кричит и стонет в предсмертной муке. Всего несколько глотков с вечера – и утром она открывала глаза легко и радостно, с птичьими песнями на душе, со свежей головой и солнечным настроением, готовая к тысяче дневных дел. Млада не могла не заметить эту перемену в Дарёне.

– Вот такой ты мне больше нравишься, лада, – мурлыкнула она, когда они сидели вечером на берегу Синего Яхонта и любовались тихим, ясным закатом. – А то, когда тебе неможется, я места себе не нахожу, на службе все мысли о тебе одной – хоть совсем из дома не уходи.

– А мне любо, когда ты дома, – прильнула Дарёна к её плечу. – Может, Радимира даст тебе отпуск?

Млада вздохнула.

– Нельзя сейчас в отпуск, горлинка, не время. За западной границей надо смотреть в оба глаза.

Вечерняя прохлада дохнула Дарёне в спину тревогой. Сонно колыхалась высокая трава, небо безмятежно рдело остатками зари, а вершины гор дремали, как мудрые, но очень усталые старцы, присутствовавшие при зарождении мира. Больно было видеть на чистом, гладком челе Млады тень этой тревоги, хотелось расправить её помрачневшие брови, нависшие над глазами, совсем как у Твердяны. Разглаживая пальцем складочки меж ними, Дарёна с грустной, робкой надеждой прошептала:

– А может, ещё уладится всё? И не будет ничего дурного?

– Мне бы этого тоже хотелось, милая, – проронила Млада в ответ.

Слова не находились – видно, разбежались по озёрному простору. От досады, что не получалось развеселить Младу, Дарёна всхлипнула. Когда женщина-кошка хмурилась, день меркнул, а её белозубо-клыкастая улыбка была Дарёне нужнее воздуха. Если глоток воды из Тиши спасал от дурноты и слабости, то эта улыбка воином-победителем уничтожала все невзгоды и душевное смятение. На ней держалось счастье Дарёны, от неё зависели покой её сердца и уверенность в будущем.

– Ничего, ладушка, – сказала Млада, расправляя брови и чуть приподнимая уголки губ. – Просто устала чуток сегодня, вот и взгрустнулось... У меня есть ты, а скоро появится на свет наша дочка – чего мне ещё желать для счастья?

А Дарёне не хватало для счастья... вишни. Но не простой, а сладкой, как малина, и эта новая прихоть настигла её среди ночи очередным кошмаром. Лёжа рядом с Младой, она грезила о великолепных деревьях, на которых росли тёмно-красные глянцевые ягоды, по виду – точь-в-точь вишня, а на вкус – слаще мёда. Дарёна понятия не имела, существовали ли такие ягоды на свете, но сидевший у неё внутри привередливый Кто-то желал именно их: «Хоть на край света иди, а добудь. Хочу!» – требовал он.

«А ежели такие ягоды не растут нигде?» – растерялась Дарёна.

«Ничего не знаю, – отрезал Кто-то. – Ищи где хочешь».

Вкус так ярко и правдоподобно представлялся Дарёне во всех его оттенках, что её рот наяву невольно наполнялся слюной. «Вот же опять напасть», – думала она измученно, а луна усмехалась в окно, мудрая и далёкая от всех этих страстей. Вконец дойдя до изнеможения, Дарёна решилась разбудить Младу.

– М-м? – отозвалась та, устало приподнимая веки, и в лунном свете её глаза замерцали, наполненные голубым драгоценным сиянием. – Что, горлинка? Тебе нехорошо?

Дарёне было стыдно называть истинную причину, по которой она прервала отдых супруги, но Кто-то сурово хмурил брови и ставил вопрос ребром: или сладкая вишня, или завтра будет гадкий день с тошнотой, слабостью и отвратительным настроением – словом, с полным набором «радостей».

0

25

– Младушка, а бывают ли такие ягоды... Ну вот, представь себе: на вид – как обычная вишня, но по вкусу – сладкая, точно малина? – спросила Дарёна, робко рисуя на плече супруги загадочные каракульки.

Ожидая ответа, она затаила дыхание: рассердится или нет?.. Конечно, не годилось будить усталую Младу среди ночи из-за каких-то ягод, которые могли оказаться выдуманными, да и быть рабыней своих прихотей Дарёне порядком поднадоело, но её отчасти успокаивали слова Крылинки: «Это не ты привередничаешь, это дитя просит».

Кажется, Млада не рассердилась. Её лицо, озарённое луной, казалось бледноватым и усталым, растерянным, заспанно-грустным – каким угодно, но не сердитым.

– М-м... Слыхала я о таких ягодах, – промолвила она. – Зовутся они птичьей вишней, но растут в более тёплых краях, чем наши. В Белых горах для них слишком холодные зимы, которых им не пережить – вымерзнут.

– Жалко, – вздохнула Дарёна, устраивая голову на тёплом плече Млады. Впрочем, оно было твердоватым, для того чтобы служить подушкой.

– Спи, горлинка, – пробормотала женщина-кошка и вскоре снова заснула.

А от Дарёны сон улетучился: услышав, что созданные её вкусовыми причудами ягоды – не плод воображения, а действительно существуют, она потеряла покой.

«Ну вот, видишь? Они есть, – не унимался Кто-то. – И ты должна их для меня добыть, чего бы тебе это ни стоило!»

Сунув голову под подушку, Дарёна рыкнула сквозь зубы. Ох уж этот Кто-то! Намучилась же она из-за него...

С самого утра все её мысли были только об этой птичьей вишне. Ей казалось, будто она перекатывает во рту сочную, упруго-прохладную ягоду, медленно разминая, лаская, обсасывая сладкую мякоть, пока на языке не осталась одна косточка... Воображение работало бессовестно ярко, подбрасывая ощущения во всех подробностях и заставляя её ловить призрак вкуса и жаждать его наяву. А потом ей вдруг пришло в голову: а кольцо? Ведь Дарёна достаточно хорошо представляла себе желанную ягоду – и вид её, и даже вкус! Наверняка этого будет довольно, чтобы попасть с помощью кольца в то место, где она растёт. Была не была!

Кольцо привычно заработало, открывая водянисто колышущийся проход, в который Дарёна смело шагнула... Не без мурашек волнения, конечно. Кто знал, в каких краях она могла оказаться и какие люди там жили? Но опасения были напрасны: по другую сторону прохода раскинулся огромный тенистый сад – неизмеримо больше, чем у Твердяны. Солнце грело здесь намного жарче, и в его лучах шелестели лощёными кронами прекрасные деревья, ветви которых гнулись книзу под тяжестью спелых ягод – точь-в-точь как в мечтах Дарёны. Она воровато огляделась... Вокруг – как будто никого, только слышалось сонное перешёптывание листвы и писк пташек. Наверняка никто не заметит, если она нарвёт себе горсточку чудо-вишни: много ли ей было нужно? Лишь удовлетворить своего внутреннего мучителя, требовавшего всяких вкусных диковинок... Прямо к лицу Дарёны склонялась ветка, готовая вот-вот отломиться: столько на ней висело тёмно-красных, почти чёрных ягод. Их гладкие бока поблёскивали, маня: «Сорви нас! Съешь!» – ну как не повиноваться этому призыву?

Дарёна боязливо сорвала одну ягодку... И тут же вжала голову в плечи, ожидая громов, молний и появления ужасных карающих сил, готовых обрушить на неё всю тяжесть своего возмездия. Однако ничего жуткого не произошло: всё так же привольно сияло над головой высокое чистое небо, солнце разливало по коже горячий мёд своих лучей, а ветерок гонял меж деревьев густое, душноватое тепло. Пахло нагретой землёй и травой, пичуги переливали в своих горлышках хрустальные капельки звонких песен, а одинокая ягодка лежала на ладони, сияя в солнечных лучах, как крупный тёмный лал. Назад на ветку её было уже, конечно, не приставить, оставалось только положить в рот, что Дарёна и сделала. Подумать только! Выдуманный вкус, преследовавший её в воображении, в точности совпадал с настоящим, который чарующе растёкся в её рту, играя кислыми и сладкими нотками; вторые в нём преобладали, отличая эти ягоды от обычной вишни.

– М-м! – восхитилась Дарёна. – Какое чудо!

Она воодушевлённо принялась есть птичью вишню, забыв об осторожности, хотя следовало бы поглядывать по сторонам, чтобы при малейшем подозрении на опасность переместиться домой. Требовательный Кто-то, упоённый вкусом ягод, заставлял её тянуться к ним снова и снова, рвать, есть и – вот ребячество! – весело стрелять косточками. Увлекшись, Дарёна не заметила колыхания веток, раздвинутых чьими-то руками, и чуть не поперхнулась, когда карающие силы возникли перед нею в лице незнакомой женщины-кошки. Высокая, с прямыми пшеничными волосами, подхваченными через лоб шнурком, незнакомка носила льняную рубашку с широким красным кушаком, а её стройные голени обвивали ремешки мягких кожаных чуней. В одной руке она сжимала посох выше человеческого роста: им она, должно быть, прогоняла птиц, которые тоже были не прочь полакомиться ягодами. Увидев Дарёну, она строго свела густые светлые брови, золотившиеся на солнце.

– Это ещё что за воришка тут? Чужими ягодками угощаемся?

Отвертеться было невозможно: следы преступления горели у Дарёны на губах и вокруг них в виде ярких пятен сока. Сильная рука женщины-кошки крепко взяла её повыше локтя:

– А ну-ка, пойдём со мной.

«Ну вот, доигралась», – проплыла обречённая мысль в голове похолодевшей Дарёны. Бессовестный Кто-то! Измучил её грёзами об этих ягодах, вогнал в исступление, помутил ей разум и в итоге довёл своими причудами до беды.

– Не бей меня, добрая госпожа, прошу, – только и смогла она пролепетать со слезами. – Я... Я ребёночка жду... Ягод захотелось, вот я и...

Железная хватка пальцев на её руке ослабела, сурово сдвинутые брови незнакомки расправились.

– Не госпожа я. Садовницей старшей тут состою, – сказала она, смягчаясь. И усмехнулась: – С чего ты взяла, что я стану тебя бить? А ежели ягод тебе хотелось, так к хозяйке сада обратиться надо было и попросить, как положено.

Дарёна вздрагивала от покаянных рыданий. И в самом деле, отчего ей не пришло в голову сперва найти владелицу этих деревьев и не спросить разрешения сорвать ягодку-другую? Матушка Крылинка ведь говорила: «Только попроси – и всё дадут». Вот именно – «попроси»! А она совсем обнаглела – без спросу в чужой сад вторглась...

– Ну-ну, не реви, – сказала садовница грубовато, но беззлобно и взяла Дарёну за руку уже по-другому – мягко и в большей степени приглашающе, нежели требовательно. – Идём.

– Куда? – всхлипнула Дарёна, всё ещё боясь воздаяния за свой проступок.

– В дом хозяйский, вестимо, – ответила садовница. – Да ты не бойся, ничего тебе не сделают... Подумаешь, несколько ягодок съела! У женщин в тягости и не такие причуды бывают. Но госпоже нашей ты представиться обязана, коль уж в гости заглянула.

Пожатие большой руки садовницы было тёплым и приятным, и Дарёна последовала за нею почти без робости, восхищённо осматриваясь вокруг. Сколько здесь росло деревьев со сладкой птичьей вишней – не счесть! А ягоды встречались разных цветов: не только тёмно-красные, но и желтоватые с розовым румянцем, и даже совсем светлые, медовые. Значит, ошиблась Млада – могли они расти в Белых горах... Вот только кому принадлежал этот сад, полный не только птичьей вишни, но и иных плодовых деревьев и ягодных кустов? Они с садовницей шли и шли по его дорожкам, а он всё не кончался...

Встречались им попутно и другие женщины-кошки. Все они занимались делами: поливали, пололи, окучивали, подрезали, что-то сгребали граблями, копали, сажали.

– Это кто с тобою, Ярена? – окликнули садовницу. – Зарёванная такая...

– Да вот, воровку поймала, – с усмешкою отвечала та. – Черешнею лакомилась.

– Вот негодница! Всыпать ей розгами по мягкому месту, чтоб неповадно было! – послышались неодобрительные голоса.

Стыд покрыл щёки Дарёны отчаянным, раскалённым до головной боли жаром, под взглядами работниц она беззащитно ёжилась и втягивала голову в плечи: а ну как им вздумается устроить ей воспитательную порку прямо здесь и сейчас?.. С них, пожалуй, станется... Но следовало отдать старшей садовнице должное, она не забыла сделать оправдательное пояснение:

– Нельзя её сейчас розгами: с приплодом она во чреве.

– А, ну тогда – ладно, – сказали работницы, возвращаясь к своим делам.

Между тем показался дом, а точнее, белокаменный и златоглавый дворец – поменьше и существенно поскромнее княжеского, но тоже очень красивый и светлый, с башенками, высоким крыльцом и прудом, в котором плавали лебеди, томно чистя пёрышки. Дарёна залюбовалась ухоженным цветником, в котором за белой решетчатой оградой росли кусты роз разных расцветок, а также пленилась деревянными беседочками с ажурной резьбой, притаившимися в прохладной тени раскидистых клёнов и лип. Возле крыльца были посажены молодые пушистые ёлочки с голубоватой хвоей. Ярена проводила Дарёну в одну из беседок и велела подождать, а сама исчезла в проходе.

Дарёна присела за круглый столик, накрытый вышитой скатертью. В чьи же владения она попала? Может, тут жила одна из знатных Старших Сестёр? Других объяснений не находилось... Тёплый ветерок доносил цветочные запахи, задумчиво шелестел в лиственном шатре, а потом принёс свежий молодой голос:

– Поздравляю с пополнением семейства, Дарёнушка!

На столик встала глубокая миска, с горкой полная черешен двух видов – тёмно-красных и медово-жёлтых, а у ног Дарёны присела на корточки княжна Светолика, с ясной улыбкой глядя на неё снизу вверх. Завладев руками девушки, она ласково сжала их.

– Будь моей гостьей, прошу тебя! Вижу, черешня пришлась тебе по вкусу? Кушай, не стесняйся, её здесь полно!

Дарёна хотела было вскочить, но княжна мягко надавила ей на плечи:

– Куда ты? Сиди, сиди...

Светолика предстала перед Дарёной, одетая по-простому, в скромную рубашку с кушаком – не отличить от работниц в саду, только вместо кожаных чуней на ней были сапоги, украшенные ярким узором. От задорного блеска её глаз Дарёну сначала бросило в жар, а потом сердце словно ухнуло в прохладный колодец.

– Я... лучше домой... – пробормотала она, не оставляя попыток встать. – Прости, госпожа...

– Дарёнушка, нешто ты испугалась чего-то? – засмеялась княжна, не выпуская её рук из своих. – Останься, покушай, это для тебя! Законы я уважаю: ежели в сад пришла женщина с ребёнком под сердцем, не угостить её растущими в нём плодами – позор и грех. Присядь... Вот так. Тебе нечего бояться, никто тебя тут не обидит, клянусь.

Под её бархатисто-ласковым, убедительным напором Дарёна сдалась и села. Это прекрасное место словно держало её в обольстительных объятиях, а рука сама тянулась к миске с черешней.

– Кушай, – пододвигая ягоды к ней, кивнула Светолика. – Тебе сейчас это необходимо. Просто чудо, что тебя сюда занесло! Мне радостно видеть тебя в своём логове...

«Логовом» княжна называла это великолепное поместье, расположенное под южным городом Заряславлем, который основала родительница Лесияры, княгиня Заря. Здесь Светолика предавалась своим учёным занятиям, трудилась над изобретениями и разводила теплолюбивые, редкие и чужеземные растения. Попробовав черешню далеко на западе, в жаркой приморской стране Еладии, она загорелась замыслом вырастить её в Белых горах, и южная их оконечность подходила для этого как нельзя лучше: зима здесь была мягкой, а лето – умеренно жарким. Её стараниями теплолюбивое дерево хоть и не сразу, но прижилось, Светолика даже вывела несколько сортов с плодами разного цвета. Теперь княжна была гордой обладательницей огромного черешневого сада. Эти ягоды поспевали, когда всех прочих ещё и в помине не было; чтобы собрать урожай, княжна звала жительниц из всей округи, и каждой доставалось по корзинке. Особенно любила Светолика угощать черешней детей, поэтому на уборку урожая приходили целыми семьями; пока взрослые занимались сбором, детишкам позволялось кушать ягоды прямо с веток – сколько влезет.

– Скоро опять сюда толпа малышни набежит, – с улыбкой сказала княжна. – Сад громадный, деревьев – не счесть, с каждого дерева в хороший год можно получить до трёх пудов ягод – куда мне одной столько? Пускай ребятня радуется.

Вдруг издалека донёсся светлый и красивый, гулкий перезвон колоколов. Звук этот отдался в груди у Дарёны мощно и тревожно, и она едва не подавилась косточкой.

– Полдень, – сказала Светолика. – Это башенные часы бьют.

– А... а за что их бьют? Разве они кого-то обидели? – изумилась Дарёна.

Светолика заливисто расхохоталась, хлопнув себя по колену, и щёки Дарёны вновь ощутили жар, а внутрь закрался холодок неловкости: что же за диковинную глупость она сморозила, что княжна так потешается? Светолика между тем встала, знаком приглашая девушку следовать за ней.

– Идём... Идём, я тебе покажу! – вытирая выступившие от смеха слёзы и протягивая Дарёне руку, сказала она. – И черешню можешь взять с собой, пошли! Сама увидишь, как их... бьют! Ох-ха-ха-ха! Избиение часов! Ох, не могу...

Дарёна взяла со стола миску с ягодами и вложила руку в протянутую ладонь княжны, рдея от смущения и недоумения. Они вместе шагнули в проход и оказались внутри сумрачного помещения, наполненного огромными движущимися шестернями, валами, барабанами, колёсами... Свет проникал сквозь очень узкие высокие окна, похожие на крепостные бойницы. Огромный механизм заставлял звенеть колокола разных размеров.

– Где это мы? – спросила Дарёна, озираясь.

– В часах, – ответила Светолика. – Ты видишь их устройство изнутри. Эти часы установлены на башне и отбивают колоколами время. Их звон разносится далеко, и каждый, кто его слышит, может узнать по количеству ударов, который час. В отличие от солнечных часов, они показывают время и в пасмурную погоду, и в темноте, а преимущество перед песочными у них в том, что за ними не нужно постоянно следить, переворачивая, только заводить. Теперь ты видишь, Дарёнушка, что никто их не бьёт – они бьют сами. То есть, звонят.

Дарёна уже сама смеялась над своей оплошностью. Она как заворожённая наблюдала за движением часового механизма, а Светолика объясняла, как он работает:

– Вот это – пружина, её сжимают, и пока она медленно разжимается, часы идут. Завода хватает на две седмицы, потом часы надо снова заводить, иначе они встанут. Это – спуск, он преобразует вращательные движения шестерни в колебательные движения маятника. А вот это колесо двигает стрелку...

Дарёна никогда не видела подобных часов, от сложности их устройства у неё пухла голова, а в груди щекотало восхищение умом, разработавшим всё это. Потом они по винтовой лестнице поднялись на открытую всем ветрам башенную площадку, где Дарёна увидела ещё одно занимательное приспособление в виде закреплённой на треноге трубы, расширенной на одном конце. Тренога располагалась на встроенном в пол колесе и могла вращаться вдоль всей окружности площадки.

– Это труба дальнего видения, – объяснила Светолика. – В неё я осматриваю свои владения и вижу, где что творится. Её можно поворачивать в любую сторону за вот эти ручки.

Заглянув в узкий конец трубы, Дарёна вскрикнула: трава на земле виделась так близко, словно она лежала, уткнувшись в неё носом. А вот – сад с черешневыми деревьями... Старшую садовницу Ярену Дарёна видела как будто на расстоянии нескольких шагов и даже могла разглядеть вышивку на её рубашке. А ягоды... Казалось, стоило только протянуть руку – и вот они! Но рука Дарёны ловила только пустоту.

– Как это получается? – вскричала она, отнимая глаз от трубы. – Это чудо! Она... волшебная?

– Вовсе нет, – улыбнулась Светолика. – Никакого волшебства, действие трубы основано на свойствах изогнутых стёкол, которые вставлены внутрь. Они-то и позволяют видеть всё столь близким.

Разглядывание окрестностей оказалось таким захватывающим занятием, что Дарёна долго не могла оторваться. Бросая в рот ягодку за ягодкой, она со смехом наводила трубу на дальний лесок и пыталась сосчитать деревья, потом подглядывала за работницами в саду, которые расстелили на земле скатерть, разложили на ней съестное и уселись перекусить под деревом... А затем вдруг в поле её зрения попали трое женщин-кошек на сочно-зелёной лужайке, возившихся со странным приспособлением, представлявшим собою обтянутый кожей остов, очертаниями похожий на огромные птичьи крылья размахом сажени в четыре. «Крылья» крепились к треугольной раме и были связаны с нею несколькими длинными ремнями и верёвками.

– Ой, а что это? – спросила Дарёна.

Глянув в трубу, Светолика ответила:

– Это парящее крыло, с его помощью можно летать по воздуху. Но оно ещё в разработке, мы его испытываем и вносим исправления в его устройство...

– А что это они делают? – полюбопытствовала девушка, имея в виду женщин-кошек у летательного приспособления.

– Чинят крыло после... гм, последнего испытательного полёта, – усмехнулась княжна. – Он вышел не очень удачным.

– А как на нём летают? – ощущая в груди свежий, волнующий холодок восторга, пожелала узнать Дарёна. Вновь приникнув к трубе, она предположила: – Этими крыльями надо махать, как птица, да?

– Нет, крыло просто парит в воздухе, – прозвучал голос Светолики в щекотно-тёплой близости от её уха. – Говоря в двух словах, надо взобраться на возвышенное место – гору, холм или обрыв – и позволить ветру подхватить крыло. С помощью руля – вот эта треугольная рама и есть он – можно управлять полётом. Ветер, само собою, должен быть хорошим.

– Ну и ну, – восторженно пробормотала Дарёна. – Удивительно!

– И довольно опасно, – заметила княжна. – Ежели упадёшь на землю, можно все кости себе переломать или вовсе до смерти убиться. Нужна большая сноровка, чтобы управляться с крылом.

– Ох, – вздрогнула Дарёна и отпрянула от трубы с захолонувшим сердцем.

Руки Светолики с затаённой лаской опустились на её плечи.

– Да. Поэтому даже не проси меня дать тебе попробовать полетать на нём. Я скорее сама разобьюсь в лепёшку, чем позволю, чтобы с тобою что-нибудь стряслось... Особенно теперь.

Дарёна несколько мгновений выдерживала тёплое прикосновение ладоней Светолики, а потом смущённо высвободила плечи.

– А эти твои изобретения... – начала она.

– Нельзя сказать, что они в полной мере мои, – перебила княжна. – Как ты, быть может, помнишь, я вылавливаю их... в мутной реке времени. Я только читаю их там и пытаюсь воплотить в жизнь. В тех временах, откуда они приплывают ко мне, люди уже не прибегают к помощи волшбы: её им заменяет наука – достижение человеческого ума, дерзкого, беспокойного, ищущего... Да и самих богов, кажется, уже нет.

Крепкий высотный ветер трепал волосы Светолики и концы её кушака, а в её глазах, устремлённых в солнечную безмятежную даль, Дарёна увидела тень той же тревоги, которая омрачала лоб Млады.

– Как это – нет? – прошептала она.

– Боги засыпают, – вздохнула княжна. – Отец всех наших богов, Род, заснул уже так давно, что никто не может сказать, когда именно... Хотя знаешь, я не совсем уверена, что образы этих изобретений приходят мне из нашего мира. Порой мне кажется, что это какой-то иной мир.

– Иной? А разве их много? – ощущая холод мурашек от этих откровений, едва слышно спросила Дарёна.

– Кто знает, – молвила Светолика, задумчиво прикусив губу и ловя в прищур ресниц летний простор, залитый жарким солнцем. – Это не исключено... Есть же, к примеру, Навь, созданная сама знаешь кем. – По-видимому, Светолика не стала произносить имя тёмной богини, чтобы оно не вторгалось в этот светлый и ласковый день своим леденящим присутствием. – Может, есть и другие миры... Впрочем, всё это лишь догадки.

Жутковато-холодной тайной веяло от её слов, и Дарёна невольно поёжилась среди густой летней жары. Далее последовала долгая прогулка по владениям княжны: Дарёна увидела зелёные нивы, обещающие дать изобильный урожай огороды, привольные пастбища... Всюду княжну приветствовали почтительно, но с искренними улыбками, а она не заносилась перед простыми работницами, держась со всеми просто и дружески. Судя по тем разговорам, которые она заводила, Светолика была сведуща во многих областях: с земледельцами она могла со знанием дела беседовать о посевах, погодных приметах, тонкостях хозяйствования на земле, со скотоводами – о заготовке кормов, о болезнях скота, о молоке, мясе и шерсти, а кузни были предметом её особого внимания. Княжна собрала у себя много молодых мастериц, открытых ко всему новому и готовых на дерзкие опыты; они ковали составные части к загадочным устройствам, не столько повинуясь приказу госпожи, сколько из неподдельной пытливости ума и жажды познания. Будучи сама увлечённой и деятельной, Светолика умела увлечь и других. Чистый голубой хрусталь её взгляда обладал свойством зажигать свет воодушевления в глазах всех, кто с нею говорил: этот огонёк передавался им и уже не угасал.

– Ты столько всего делаешь, госпожа, – сказала Дарёна, поражаясь размаху этой кипучей деятельности. – Как тебя на всё это хватает?

– На самом деле не хватает, – со смехом ответила та. – Как бы я желала, чтобы день длился в три раза дольше! Сколько бы тогда можно было успевать! Неизмеримо больше...

В круговерти впечатлений Дарёна забыла обо всём на свете. Этот день обрушил на неё такую яркую мощь солнца, ветра и неба, что она мучительно захлебнулась в ней и пошла ко дну. Её словно завалило ослепительно сверкающими глыбами льда, под которыми не было сил двигаться и дышать; ещё несколько мгновений назад она склонялась к бутонам роз в цветнике, чтобы их понюхать, и вдруг очутилась в незнакомой комнате, расписанной по стенам и потолку золотыми жар-птицами. Её ослабевшее тело тонуло в мягких просторах роскошной постели, а над нею склонилось встревоженное лицо Светолики.

– Ох, Дарёнушка, прости! Я увлеклась и совсем запамятовала, что тебя следует беречь. Ты, должно быть, утомилась.

Несколько глотков родниковой воды с горем пополам привели Дарёну в чувство, а пробившие три часа пополудни колокола на башне гулко ошарашили её: ужин! Млада! Ей давно следовало быть дома и хлопотать у печки, чтобы к возвращению супруги успеть всё приготовить.

– Благодарю тебя за ягоды, княжна, и за твоё гостеприимство, – пробормотала она. – Задержалась я у тебя, а о том и забыла, что домашних дел невпроворот... Пора мне.

– Отдыхать тебе сейчас нужно, а не по хозяйству надрываться, – серьёзно покачав головой, сказала Светолика.

От её взгляда Дарёну накрыло звенящей лихорадкой.

– Я вовсе не надрываюсь, мне это в радость, госпожа, – поспешила заверить она. – Счастье и любовь сил придают. Это я на солнышке, видать, перегрелась, вот и нехорошо стало... Я воду из реки Тишь пью, с ней я горы своротить могу!

– А... Ну, это другое дело, – улыбнулась Светолика. – Тишь – великая сила. Ну что ж, спасибо, что заглянула в гости, Дарёнушка... Рада была с тобою повидаться. Завтра будет сбор черешни, приходи с корзинкой, ежели захочешь. Всё, что соберёшь – твоё.

На прощанье она хотела подарить Дарёне охапку роз из цветника, но та отказалась: что могла подумать Млада, увидев цветы?

На кухонном столе лежала свежая рыбина, уже почищенная и выпотрошенная. В животе у Дарёны нехорошо ёкнуло: значит, Млада заглядывала в обеденное время, а её не было дома... Чувство вины мягкой, но беспощадной лапой сдавило сердце. Ничего дурного она как будто не сделала, но дышать стало так трудно, словно она втягивала в лёгкие не воздух, а тесто. Нельзя было потакать бессовестному лакомке, сидевшему у неё внутри, не следовало так много времени проводить со Светоликой. Как двусмысленно это выглядело со стороны!

Кромсая рыбину на пласты, Дарёна выронила нож. Усталость давила на плечи и виски, поясница и ноги гудели. Несколько глотков чудесной воды стали бы её спасением, но она отчего-то боялась идти в Кузнечное... Ей мерещился осуждающий взор матушки Крылинки, от которой, как и от её супруги Твердяны, ничего нельзя было скрыть. Уж наверняка она скажет: «Ты теперь не свободная девица, а жена. Нельзя вести себя подобно легкомысленной ветрогонке и бросать тень на себя и супругу такими встречами!» Пахнущими рыбой пальцами Дарёна смахнула слезинку. Надломно ныла переносица, словно тая в себе ядовитый зародыш воспаления, а дыхание вырывалось лихорадочным бредом, суша губы.

Порванными бусами остатки сил раскатились по полу, но Дарёна собрала их в горсть и кое-как испекла пирог.

...Ей виделся черешневый сад, полный бегающих детей. Солнце заливало его косыми лучами, играя на багряных и янтарно-жёлтых гроздьях ягод, и детские руки тянулись к этим сверкающим сокровищам. Озорные кошки-подростки с перемазанными соком ртами носились, играя в догонялки, юные белогорские девы чинно собирали ягоды в маленькие туески, чтобы потом медленно и вдумчиво смаковать их, стоя в сторонке, а среди всего этого весёлого беспорядка смеялась княжна Светолика. Окружённая детьми, она сияла им вечерним теплом ясного взора, соревновалась с ними в стрельбе косточками, а самых маленьких катала на себе и кружила, подбрасывая в воздух. Такая Светолика нравилась Дарёне куда больше той загадочно-задумчивой, недосягаемо умной изобретательницы, сыпавшей мудрёными словами – простая, весёлая, тёплая, обожаемая детьми за этот ежегодный праздник урожая, который она устраивала в своём саду. И всё-таки странным образом похожая на Цветанку...

Дождливый сумрак влажно шелестел, а попытка пошевелиться на печной лежанке вызвала у Дарёны тоскливый тошнотный отклик внутри, словно её с позором изгнали из черешневого сада... Горьковато-сладкое, ягодно-солнечное послевкусие внезапно кончившегося сна наложилось на явь с её серыми мокрыми сумерками, запахом рыбного пирога и... забытым снаружи на верёвке бельём.

Дарёна выскочила во двор, шатаясь от слабости. Слишком поздно: развешанные для просушки вещи намокли до нитки и отяжелели от воды, к чему их уже снимать? Пусть уж теперь полощутся... На несколько мгновений растерянность задержала её под струями дождя, и Дарёна едва сама не вымокла, но пересилила неподатливую заторможенность тела и укрылась под навесом, прилаженным над дверью. Блестящие от влаги доски настила скрипнули под шагами, и она вздрогнула всем сердцем, увидев вымазанные грязью носки сапогов и полы плаща травянисто-болотного цвета.

– Ладушка, ты чего тут стоишь? Меня, что ли, встречаешь?

Стальные щитки на груди Млады обожгли оружейным холодом ладони Дарёны, а глаза острыми сапфировыми гранями взрезали набухший, раздувшийся нарыв с виной. Обвив руками плечи женщины-кошки, покрытые сырой тканью плаща, она забормотала шершавыми, пересохшими губами:

– Младушка... прости меня. Помнишь, я тебя про сладкую вишню спрашивала? Очень мне её хотелось... И я нашла её с помощью кольца. Черешнею она зовётся, а растёт в саду у княжны Светолики. Я в гостях у неё побывала... Она мне всё показала... Часы башенные, трубу дальнего видения, парящее крыло, на котором человек может летать в поднебесье... Цветник с розами. Поля и огороды свои... Словом, все владения... Мы гуляли долго, разговаривали... Я черешни наелась. Долго я там пробыла, но ты не беспокойся, ужин состряпать я успела! Пирог ждёт тебя... Прости, Младушка, я не должна была с княжной видеться... но очень уж мне ягод хотелось! Так хотелось, что я не... мо... гу...

Последние слова, прерывистые от слёз, почти слились с шёпотом дождливого леса. Влажный холод порождал дрожь, челюсти сводило, щёки лихорадочно горели, а пальцы сковало ледяной невыносимостью... И невозможным, непостижимым спокойствием глаз Млады.

– Давай-ка в дом. Ну-ну, шагай, нечего здесь мокнуть...

Домашнее тепло казалось преувеличенным, рыбно-клейким, душным, но Дарёна считала себя недостойной его: уж лучше бы ей мокнуть снаружи, как забытое ею бельё. Млада снимала воинское облачение, а в её взгляде звенело суровое поднебесное спокойствие снежных шапок на вершинах гор.

– Вкусные ягоды? – только и спросила она, вешая промокший плащ к тёплой печке.

Дарёна смогла ответить лишь дрожащим от слёз кивком.

– Ну и на здоровье. А свобода – это испытание, ладушка... Не каждому она по плечу.

Смысл слов ускользал от ума Дарёны, но сердце смутно чуяло его подоплёку и мучительно болело. А Млада, переобувшись в домашние чуни, устало оперлась на колени руками.

– Где-то принято держать жену в строгости и каждый её шаг проверять, а мы даём ей волю и доверяем, – молвила она. – Я тебе верю.

– А я подвела тебя, – сорвалось с губ Дарёны, подёрнутых плёнкой сухой горечи.

Млада поднялась и положила ладони на печной бок, греясь теплом домашнего очага.

– Ты рассказала всё или что-то утаила? Что-то ещё было? – спросила она через плечо.

– Ничего больше, – проронила Дарёна.

– Значит, не подвела. Ну, давай пирог, что ли.

Сжавшееся в холодный плачущий комочек сердце медленно оживало... Ставя пирог на стол, Дарёна едва не уронила его на пол – к счастью, Млада успела подхватить.

– Но-но! Не надо ронять наш ужин! – воскликнула она. И усмехнулась: – Не ела ты, что ли, целый день, что руки ничего не держат?

– Да так, слабость немножко, – пролепетала Дарёна, у которой от усилий по переноске пирога дыхание превратилось в беспорядочно-мучительную ловлю ртом воздуха.

– Воду-то пила? – озабоченно сдвинулись брови Млады.

– Сегодня – ещё нет, – чуть слышно ответила девушка. – Некогда было...

– Так, кушай – и на печку.

Дарёна не смогла до конца осилить огромный кусок, который Млада ей отрезала. Бельё так и осталось мокнуть под дождём, а её окутал уют жаркой печной лежанки; Млада после ужина куда-то исчезла, закутавшись в плащ, но у Дарёны не осталось сил даже на тревогу. Впрочем, скоро женщина-кошка вернулась и поднесла к её губам ковшик.

– Матушка Крылинка беспокоилась, оттого что ты не пришла сегодня испить воды из Тиши. Я сказала ей, что у тебя дел было много, так она взялась меня стыдить – мол, не берегу тебя, не помогаю, всю работу по дому на твои плечи взвалила, а сама пальца о палец не ударю, – с усмешкой сообщила Млада, поддерживая ковшик в руке Дарёны, пока та пила. – Завтра мне в ночной дозор, а день свободный выходит, так что отдыхать будешь, а я уж как-нибудь сама управлюсь по хозяйству.

О Светолике и черешне не было сказано больше ни слова.

Утро сияло умытым, расчистившимся небом, солнечные лучи густо струились меж сосновых стволов. Дарёна снимала с верёвки бельё, которое она вчера проворонила, а Млада, сидя на ступеньках босиком и с закатанными рукавами, надраивала до блеска горшки: мочалка и озёрный песок были ей в помощь. Уже начищенные пять горшков гордо стояли ровным рядком, оставалось почистить ещё три.

– Ты что, опять голодная? Недавно ж завтракали вроде, – хмыкнула Дарёна, заметив хищный блеск в косом взгляде Млады на пташку, беспечно севшую на перила. – Там ещё полпирога есть.

– И то правда... Пойду-ка, ополовиню эту половину, – согласилась женщина-кошка, поднялась и прошлёпала босыми ногами в дом.

– Обжора, – тихо усмехнулась Дарёна ей вслед, а пташка упорхнула.

Вздох, вырвавшийся из её груди, чуть приметно колыхнул наволочку на верёвке. Наверняка в черешневом саду Светолики уже вовсю шёл сбор урожая... Хотела бы Дарёна сейчас вместе с тамошними детишками рвать полные летней свежести, блестящие на солнце ягоды и чувствовать кожей озорную улыбку княжны! Вдох... А на выдохе этот порыв сложил крылья. В душе Дарёны, как на тихой глади Синего Яхонта, сияло отражение нового осознания: пусть всё достанется ребятишкам! Доверие Млады стоило дороже лукошка черешни.

День, дыша солнцем и звеня в соснах, перевалил на свою вторую половину; Млада с Дарёной взяли с собой остатки пирога и выбрались на полянку, покрытую сиреневым ковром цветущих колокольчиков. Наевшись, Млада чёрным пушистым зверем растянулась в цветах и подставила спину и бока чешущим и ласкающим рукам Дарёны.

– Мур, мур, киса, – с нежностью ворковала та.

Кошка свернулась, и Дарёна устроилась внутри пушистого ложа, опустив голову на плечо зверя, как на мягкую и тёплую, живую подушку. Её наполняло урчащее счастье, когда одним ухом она вслушивалась в размеренное биение кошачьего сердца, а другое в это время грелось в луче солнца...

А дома их ждала светловолосая гостья в красном кушаке: Млада видела её впервые, а Дарёна сразу вспомнила её имя – Ярена. Старшая садовница с поклоном сказала:

– Мир вашему дому... Я послана княжной Светоликой, чтобы передать Дарёне этот гостинец.

Лукошко тёмно-красных черешен вперемешку с янтарно-жёлтыми стояло на дощатом настиле перед домом. Лёгкая грусть щемяще-сладким ягодным привкусом растаяла на языке: Светолика, должно быть, надеялась, что Дарёна примет её приглашение, но сбор урожая в саду прошёл без неё...

– Что ж, передай княжне нашу благодарность, – ответила Млада. Холодным дыханием седых вершин повеяло от её голоса, а брови мрачно нависли над глазами, снова придав ей поразительное сходство с Твердяной.

Ярена ещё раз поклонилась и, не задерживаясь долее, шагнула в проход.

За неприступным блеском снежных шапок скрывалась спокойная мудрость, непоколебимая, как сами Белые горы: Дарёна всегда чувствовала её, когда устремляла взгляд в затянутую голубой дымкой даль, что лежала за Синим Яхонтом. Она не знала, могли ли горы увидеть её улыбку и почувствовать тепло, но в том, что всё это увидит и почувствует её супруга, сомневаться не приходилось.

– Ты же веришь мне? – с робко дрогнувшей в голосе надеждой спросила она.

Млада не спешила с ответом. Попробовав одну ягоду из лукошка, она хмыкнула. А Дарёна, подняв корзинку за ручку, сказала со светлой и твёрдой уверенностью, спустившейся ей на сердце с заоблачной вышины:

– Я скоро. Только отдам ягоды Светолике и вернусь.

– Нехорошо обижать дарителя, отказываясь от подарка, – двинула бровью чернокудрая женщина-кошка.

– Не всегда приходится делать так, как нам велят обычаи, – ответила девушка. – Я поступлю так, как велит мне сердце.

Шагнув в проход, она словно попала в свой вчерашний сон: солнечное шелестящее пространство сада было полно детского гомона. Дарёну чуть не сбили с ног две девочки-кошки, затеявшие беготню среди деревьев, и несколько ягодок просыпалось из качнувшегося лукошка.

– Вроде кошки, а носитесь, как кони, – не удержалась Дарёна от замечания.

– Гы-ы, – осклабились те в клыкастых улыбках и помчались дальше.

Под множеством рвущих рук урожай с веток перекочёвывал в корзины. Взрослые собирали ягоды со смехом, шутками и песнями; дети постарше им усердно помогали, то и дело отправляя попутно в рот ягодку-другую, а малыши лишь веселились и ели. В точности как во сне, толпа ребятишек окружила княжну Светолику, которая им что-то живо рассказывала, сопровождая свою речь выразительными движениями рук. Дарёне показалось, что в пальцах она сжимала прозрачный кусочек льда, обточенный в виде круга и выпуклый с одной стороны.

– ...Стекло собирает солнечные лучи в одну точку, и точка эта столь горяча, что ею даже можно костёр развести! Ежели изогнутые стёкла вставить в трубку определённым образом, получится труба дальнего видения – как та, что стоит у меня на башне с часами. А коли вставить стёкла по-другому, можно, напротив, рассматривать даже пылинки... Они будут выглядеть величиною с небольшого жучка!

Заметив приближение Дарёны, Светолика смолкла; улыбка медленно таяла на её губах, пока не осталась лишь в глубине глаз в виде тёплых, по-вечернему задумчивых искорок.

– Я думала, ты уже не придёшь, вот и послала тебе корзинку черешен.

– Благодарю тебя за гостинец, госпожа, но принять его я не могу, – пробормотала Дарёна.

Под светом этих искорок её решимость предательски слабела, но она нашла способ и избавиться от лукошка, и отвлечь от себя пристальное внимание дюжины любопытных глаз.

– Кому черешни? А ну, налетай! – весело воскликнула она, протягивая корзинку детям.

Уловка удалась: лукошко тут же пошло по рукам, и ягоды из него начали убывать с огромной скоростью, исчезая в ребячьих ртах. «Тьфу, тьфу, тьфу», – летели в разные стороны косточки. А искорки в глазах княжны грустно померкли.

– Прости, госпожа, – тихо сказала Дарёна. – Не серчай. Пойми меня: в супружестве я состою и не могу принимать от тебя подарков, не огорчая этим мою супругу и не подрывая её доверие ко мне. Ещё раз прими мою благодарность за вчерашний день... Прощай, не поминай лихом.

Она вложила руку в протянутую ладонь Светолики, несколько мгновений впитывала её тепло, а потом, преодолевая пожатие, мягко, но решительно высвободила.

Домой она вернулась с успокоившимся, лёгким сердцем, но, к своему удивлению, не обнаружила там Млады. Оружие и снаряжение женщины-кошки было на месте, а самой её и след простыл, только лёгкий призрак печали висел в смолисто-сосновом воздухе. Опустившись на ступеньки и спрятав лицо в ладонях, Дарёна заплакала, сама не зная отчего. Всхлипы вырывались горькими толчками, а в ушах звенело, словно где-то в горах разбивались прекрасные ледяные фигурки...

– Лада, что стряслось? Отчего ты тут плачешь? Она тебя обидела?! – услышала она родной голос, полный тревоги.

Все разбитые фигурки растаяли от облегчения, тёплой волной накрывшего Дарёну. Она со смехом прильнула к щеке Млады своею.

– Никто меня не обидел, просто я вернулась, а тебя нет...

Только сейчас она увидела, что пришла женщина-кошка не с пустыми руками: на коленях у Дарёны оказался берестяной туесок, с горкой наполненный отборными черешнями карминно-красного цвета. Капельки воды хрустально блестели на них, а волосы и рубашка Млады были сырыми, словно она где-то попала под дождь.

– Надо было мне сразу про них вспомнить, когда ты ягод захотела, – усмехнулась она, щекоча губами висок Дарёны.

– Откуда они? – изумилась та.

– Издалека, – кратко ответила Млада. – Не с Белых гор. Кушай, горлинка... А захочешь – ещё принесу. Их там ещё много.

0

26

========== 12. Воронка в небе. Смертельное оружие и погружение под лёд ==========

        Неподвижная, бесстрастная луна озаряла холодным тусклым серебром своего света кривые голые ветви деревьев и ледяную гладь замёрзшего болота. Морозный покой этого места заключал попавшую в него душу под звенящий купол молчания, ночь мерцала колючими искорками мёртвых глазниц; некому было протянуть руку помощи провалившемуся под лёд человеку, который окоченевшими скрюченными пальцами пытался найти хоть какую-нибудь опору, чтобы уцепиться и выбраться. Тщетно. Намокшая одежда сковывала тело обжигающе холодным панцирем и тянула вниз, а обломки льда вставали дыбом и переворачивались при попытке за них ухватиться. Мороз пускал свои мертвящие ростки меж рёбрами человека, пробираясь к загнанно стучавшему сердцу...

Лунный свет блеснул на перстне-печатке, озарив раскинутые крылья изображённого на нём ворона. Рука безнадёжно искала, за что бы схватиться, но везде был скользкий, коварный лёд, лишь с виду казавшийся прочным. Выпученные глаза, полные ужаса и отчаяния, судорожно хватающий воздух рот, тёмная щетина на бритом подбородке, налипшие на лоб мокрые пряди волос – таким луна увидела лицо владыки Воронецких земель, князя Вранокрыла.

Мёртвые топи хранили столь же мёртвое, зимнее молчание.

Обрывки памяти реяли в схваченной инеем тишине, как чёрные ошмётки пожара.

*

Всю дорогу Вранокрыл провёл в холодном оцепенении. Сознание билось, как птица в клетке, в неподвижном теле, у которого, казалось, даже кровоток остановился... Голод и жажда стали призрачными воспоминаниями, прочие телесные нужды словно застыли от одного взгляда Марушиного пса по имени Вук.

Время затерялось где-то в тучах, застилавших луну. Сколько дней бежали звери, впряжённые в колымагу? Может, сотню, а может, и один. Днём движение останавливалось, и псы прятались: видно, их глаза не выносили яркого света. Потом князя выволокли наружу и набросили на голову мешок, и чёрная пустота проглотила его тело, сердце и душу.

Падение было жёстким, словно Вранокрыла спустили кубарем с каменной лестницы, заставив пересчитать рёбрами добрую дюжину ступенек. Боль пробилась сквозь онемение: тело понемногу оживало. А из тьмы доносились низкие голоса, разговаривавшие на какой-то тарабарщине, из которой князь не мог понять ни слова. Жуткий язык! Его звуки чёрными щупальцами опутывали душу, пауками заползали в уши и копошились в мозгу, выедая его изнутри.

Снова его куда-то везли. Лёжа на мягкой подстилке, Вранокрыл пытался понемногу разрабатывать пальцы, разгонять в них кровь. Из-за этого проклятого мешка он ничего не видел, но чувствовал леденящую скорость, с которой мчалось неведомое средство передвижения. Ни скрипа колёс, ни цокота копыт он не слышал.

Вместо мыслей – глазастая тьма изнутри и снаружи.

Вместо чувств – рука этой тьмы на сердце.

Прошло немало времени, прежде чем он смог пошевелить рукой. Какой же благословенной казалась та пора, когда это действие было столь лёгким и естественным!.. Сейчас же он превратился в одно сплошное усилие.

Вместо воли – черепки.

Вместо жизни – обрыв над бездной, полной чёрного тумана.

Тужась до кровавого привкуса во рту, он кое-как добрался до своей головы. Одеревеневшие пальцы едва чувствовали шершавую грубую ткань, когда он стаскивал мешок. Не пальцы, а вялые отростки, мягкие, словно бескостные; ухватить такими что-либо – непростая задача... Приходилось заново учить их подчиняться.

Ветер охладил его лоб, скользнул студёными струями по коже. Такого страшного и странного неба Вранокрыл не видел нигде: водянисто поблёскивая, над ним зависла дышащая жутью огромная воронка – небесный «водоворот» цвета воронёной стали, по которому проскакивали извилистые жилы ветвистых, мертвенно-голубоватых молний. Это небо словно высасывала наружу какая-то внешняя сила, но вращение воронки было медленным и сонным, привычным для окружающего.

Вместо света – вечный сумрак.

Вместо солнца – бледно-желтоватое, как круглый кусок масла, тусклое светило.

Вранокрыл не мог оторвать заворожённого взгляда от небесной воронки. Она словно затягивала его, сковывая своими пристальными пугающими чарами. Небо – словно пучина... Мимо плыли тёмные, сутулые глыбы скал и угрюмые очертания деревьев с мощными толстыми ветвями, похожими на руки с искорёженными больными суставами.

Вместо звёзд – жёлтые глаза Марушиных псов. Чёрная хвостатая свита сопровождала его в этом странном мире с небом, закрученным в воронку.

Этот ночной мир удивил князя замком завораживающей красоты, сложенным из испускающего бледный, молочно-лунный свет камня. Застывшей музыкой, причудливой, холодной и непонятной, вырастал он на скалах и казался вырубленным прямо в горной породе, хотя разница была очевидна: туманные глыбы, на которых замок гнездился, не излучали серебристого света, просто он так естественно вписывался в них. Сложно устроенный, состоящий из множества частей, он выглядел как целый городок, а острые шпили обледенелых башен сосульками вонзались в небо. Только сейчас Вранокрыл почувствовал, что замёрз: дыхание вырывалось изо рта белёсым паром, а бортики повозки мерцали, ощетинившись бахромой инея.



*

– ...Ну, теперь понимаешь меня?

Злой клинок женского голоса пощекотал ему сердце своим острием. Ещё никогда прежде Вранокрыл не был ниспровергнут столь низко – на гладкий, холодный пол из этого странного светящегося камня с вставками из чёрного мрамора, которые складывались в узор-паутину. Мрачна была застывшая музыка, украшавшая эту палату с колоннами и необозримо высоким сводчатым потолком. Ни одного знакомого лада нельзя было уловить в ней: чудным и беспорядочным казалось расположение колонн, собранных в пучки, как огромные свечи – это придавало покоям вид пещеры с каменными выростами-«сосульками». Всё здесь тянулось вверх – острое, суровое, подавляющее своей высотой и угрюмым величием и созданное, должно быть, какими-то сумасшедшими зодчими...

– Слышишь меня?!

Чёрные и длинные, крючковатые ногти больно впивались в кожу. Перстни со смоляными камнями блестели, как всезнающие очи мрака. Кожа – смугло-серая, мертвенная. Рука подняла голову Вранокрыла за выбритый подбородок, и он увидел гранитно-неподвижный, заносчивый женский лик и шлем, украшенный толстыми, круто изогнутыми рогами.

Вместо воли – сломанный хребет.

Вместо мыслей – лихой ветер.

Вместо чувств – чёрное кострище.

Мужчины бород здесь не носили: все были одинаково смуглыми и гладколицыми, и князя привели к подобному же виду, затем облачили в причудливый наряд из кожи, меха и чёрного сукна, а в ухо запустили паукообразную тварь. Чудовищная тарабарская речь стала вдруг понятна ему, но сказать Вранокрыл пока ничего не мог, оставаясь безвольной куклой в руках у Марушиных псов.

А сейчас эта властная женщина с замашками единоличной повелительницы мира требовала от него каких-то слов. Её стройный стан и девичьи-упругую грудь облегал кожаный доспех, а с плеч ниспадал обильными складками белый плащ. Из-под рогатого шлема струились ниже пояса серебристо-белые пряди волос. Вранокрыл уцепился за длинную ногу в высоком сапоге, которую женщина выставила чуть вперёд. Его грубо отпихнули и опрокинули на спину, и сапог встал ему на грудь.

– Человек ты или бессловесная тварь?.. Дай ответ!

Вместо языка – плеть.

Вместо слюны – змеиный яд.

– Я... Вранокрыл, повелитель Воронецких земель, – проскрежетал князь. Если бы он мог, он впился бы зубами этой рогатой дряни прямо в промежность. – Убери ногу, баба.

– Это в Яви ты был повелитель, – насмешливо скривились тонкие, покрытые серебристо-сиреневой краской губы. – А это Навь, и здесь ты – никто. Привыкай.

Толстый кнут чёрной игольчатой болью до крови рассёк ему лицо. Над князем склонился длинноволосый незнакомец в чёрном плаще и с украшением из перьев на голове.

– Как ты посмел назвать владычицу Дáмрад?

Его рука в перчатке с длинным раструбом снова занесла кнут для удара, но властный взмах когтистых пальцев пресёк его движение.

– Довольно, Рхумор. Хоть наш гость и грубиян, но следует отнестись к нему снисходительно. Он ещё послужит нам.

Ни одного светильника не было в зале: безжизненный серебристый свет шёл от стен, пола, потолка. Вранокрыл сосчитал: восемь мужчин и одна женщина, которая всеми повелевала. Баба, напялившая штаны и воинственные сапоги, а на голове таскавшая рога от какого-то барана диковинных размеров... Наружность её была бы приятна, если бы не эта маска ледяной надменности, которая превращала её лицо в каменное изваяние. Точёный нос с благородной горбинкой и большие тёмно-зелёные глаза с жёлтыми искорками в глубине казались безупречными, а вот рот подкачал: слишком тонкий и жестокий. И имя странное – не мужское и не женское.

Полоса от удара кнутом горела. Сердце тлело, выталкивая загустевшую от ярости кровь.



*

«Ты голоден, гость?» – раздалось в голове у Вранокрыла.

Озираясь, князь сел на широкой постели под чёрным балдахином. В роскошно обставленных, но угрюмоватых покоях не было кроме него ни души. Стены излучали лунный свет, в высокое стрельчатое окно заглядывал жёлтый шар Макши – так называлось местное солнце, холодное и мерклое. Впрочем, его света было, по-видимому, вполне довольно здешним растениям для существования, и даже что-то вроде землистого загара появлялось от него на коже. Странный загар – зимний. Руки Вранокрыла приобрели тот же мертвенно-смуглый оттенок, каким щеголяли здесь все. В зеркало он себя не видел, но щупал щетину на подбородке; он выкрутил бы на дыбе руки тому, кто выскоблил ему лицо по местному обычаю. Значило ли это, что князь застрял тут надолго?..

Его ноги утопали в густом мехе: пол комнаты был устлан чёрными шкурами. Какому зверю они принадлежали, князь понять не мог. Таких не водилось в его землях...

«Ежели пожелаешь, тебе будут поданы еда и питьё».

– Кто тут? Кто это? – спрашивал Вранокрыл, обводя взглядом лунный мрамор стен. Невидимка пугал его до мурашек, но князь храбрился, готовый к бою.

«Я – дом, – был призрачный ответ. – Стены, на которые ты смотришь, пол, по которому ходишь, крыша, которая тебя укрывает. Это всё – я. Так ты желаешь есть или пить?»

Князь вжался спиной в подушки. Имей его собеседник людской облик, он мог бы ему что-то противопоставить – не оружие, так хотя бы свои кулаки, но тут... Что он мог сделать пустоте?

– Говорящий дом? – пробормотал он. – Как это так?

«Душу в меня вдохнул мой зодчий, вот как, – снова прозвучало в голове у Вранокрыла. – И сам упокоился во мне, замурованный в стену. Я был его последней песней, после которой творцу можно заканчивать жизнь, ибо вершина достигнута. Я – дворец Белая Скала, таково моё имя, а моя хозяйка – владычица Дамрад».

Дверь распахнулась, и в покои сам по себе вплыл накрытый стол, покачивая краями скатерти. Князь долго не решался подойти, оцепенев от изумления, и издали приглядывался к кушаньям. На золотом блюде возвышались горкой куски жареного мяса, а по краям свисали тёмно-зелёные кожистые листья – должно быть, для украшения; на соседнем блюде свернулась жутковатая птица с мощным клювом и длинной тонкой шеей, запечённая целиком; непонятный зверь в окружении коричневатых плодов наподобие яблок уставился на князя чёрным щетинистым рылом. Вид у мяса был привлекательный, поджаристая корочка жирно блестела, но князь не спешил пробовать: а ну как отравлено?..

«Яда в угощении нет, можешь быть спокоен, гость, – сказал дворец. – Это пища со стола самой владычицы Дамрад».

Обоняния Вранокрыла достиг вкусный запах, и его нутро ожило, оттаяло после долгой спячки: в дороге он не ел, не пил, не отправлял естественных надобностей. Отщипнув совсем маленький кусочек, он принюхался к нему, лизнул, почмокал. Вкус жареного мяса наполнил рот предчувствием сытости. «Яда, может, и нет, а вот какой-нибудь дурман...» – подумалось Вранокрылу. Впрочем, в животе уже пылал голод, слишком сильный, чтобы остановиться.

Воронецкий владыка съел пару кусочков мяса, потом поднёс к носу кожистый лист с края блюда: в ноздри ему ударил крепкий кислый дух. На вкус лист напоминал квашеную капусту, только с каким-то противным горьковато-маслянистым привкусом. Есть это было решительно невозможно, и князь, скомкав надкушенный лист, пристроил его назад на блюдо. Птица с огромным клювом выглядела пугающе, но он оторвал у неё крылышко и обглодал его, причмокивая. Неплохо! На вкус её мясо напоминало рябчика. Голод ещё не унялся, продолжая впиваться жадной зубастой пастью в его нутро, но Вранокрыл решил, что для первого раза довольно. Слишком много незнакомой пищи он есть опасался.

Из напитков на столе стояло тёмно-красное зелье, пахнувшее хвоей и ягодами. Плеснув на дно кубка, князь попробовал самую капельку. Оживился: несомненно, хмельное. А вот это хорошо, это очень кстати...

...Опустевший кувшин лежал на боку, на скатерти расплылось красное пятно. Отяжелевший Вранокрыл сидел в кресле у стены, вертя в руке кубок и разглядывая его с одним прищуренным глазом. Хмель не разогнал тягостных дум, только повис невидимым грузом на душе и в целом лишь усугубил угнетённое расположение духа, в котором пребывал князь.

Гость или пленник?

Чего от него хотят?

Не наломает ли там дров этот бывший ловчий? Охотничье дело он знал хорошо, а вот как насчёт государственных?

Маруша. Это вездесущее имя тысячеглазой бездной с паучьими лапами смотрело на него, следило за каждым шагом, вплеталось паутиной в мысли, вливало в кровь убийственный яд уныния. Оно, как выпивающее волю заклятье, лишило его разума и заставило повиноваться псам. Он подписал всё, что ему подсунули, оставил жену и детей на попечении слуг, сел в колымагу и...

Позыв в мочевом пузыре нарушил удобство тела, вторгся в сумрачное оцепенение хмеля. Пальцы князя нащупывали завязку на штанах, а невидимый слуга-дом, словно заметив его возню, выдвинул из-под кровати ночной горшок.

– О! – сказал Вранокрыл, подняв палец. – Это ты вовремя, братец.

*

Ночь в Нави отличалась от дня тем, что в изуродованном воронкой небе не было «солнца». Блёклое светило заходило, и падал чёрный полог глубокой тьмы, слепой и жестокой. Лишь иногда в небе проблёскивали молнии на воронке.

Вместо надежды – выжженная земля.

Вместо тепла – вечно зябнущие пальцы.

Вранокрыл всегда плохо спал на новом месте, а этот никогда не рассеивающийся сумрак погрузил его в нескончаемую сонливость, которая, впрочем, не находила удовлетворения. Едва он касался головой подушки, как его глаза выпучивались и сверлили пространство. Во дворце никогда не было полной тьмы, стены излучали свет постоянно, что тоже с непривычки не давало спать и выворачивало мозг наизнанку.

Вот и сейчас Воронецкий владыка, устав мучиться в постели, встал и подошёл к окну. Отсвет редких молний озарял водянисто блестящую поверхность небесного омута. Зрелище завораживало и повергало в холодное оцепенение. Какая же неведомая сила сотворила такое с небом?

Лёгкий скрип двери заставил его круто обернуться. Он жил в постоянной готовности к подвоху, в изматывающем напряжении; всё его пугало, всё заставляло холодеть и сжимать кулаки и зубы. Однако то, что он увидел, изумило его. И нельзя было сказать, что неприятно.

В комнату вошла девица с пышной копной чёрных волос, заплетённых в мелкие косички. На концах кос поблёскивали золотые зажимы, а лоб красотки охватывал драгоценный венец. Из одежды на ней было только несколько ремешков и кусочков кожи, прикрывавших грудь и лобок. И словно бы в противовес оголённому, маслянисто блестящему телу – сапоги почти до середины бедра. «Экая срамотища», – подумалось князю, но отвести взор от полуобнажённых прелестей он не мог – так и мазал глазами по округлой, призывно вздымающейся груди, по поджарому животу со вставленным в пупок голубым яхонтом, по стройным и сильным ногам... Девица, блеснув большими глазами непонятного болотного цвета, растянула рот в хищной волчьей улыбке.

– Не спится, княже? – молвила она со сладострастным придыханием. – Я пришла скрасить твоё одиночество.

Виляющей походкой она прошла к кровати, скользнула рукою по резному столбу балдахина, ухватилась за него и шаловливо покачалась, отклонившись вбок. Князь, невольно ощутив жар в штанах, смутился от её бесстыжего, пристально-изучающего взора.

– У вас тут все девицы в таком виде разгуливают? – хмыкнул он с усмешкой.

– Здесь не принято стыдиться своего тела, как у вас, в Яви, – ответила та. – Я – Свигнéва, дочь владычицы Дамрад. Послана тебе в подарок на эту ночь.

Вранокрыл хотел по привычке потеребить бороду, но пальцы наткнулись на голый подбородок, и он досадливо поморщился.

– Знатный подарочек, – ухмыльнулся он через мгновение. – Однако ж не пойму я твою матушку: то я у неё никто, пустое место, то вдруг – дочку свою посылает... Темнит что-то государыня! Не знаешь, что у неё на уме, а?

– Это не моё дело, – сказала Свигнева, переключая своё внимание со столба на плечи князя. – А вот проверить, что ты из себя представляешь как мужчина – это дельце как раз по мне!

Её ладони обжигали даже через одежду, а кончик языка влажно блестел, когда она скользила им по губам, покрытым светло-розовой краской с перламутровым отливом. Бледные губы здесь, видно, считались верхом красоты, потому что даже мужчины красили рты. «Как у покойников», – думал Вранокрыл об этом странном обычае.

– А чего меня проверять – вот он я, – хрипловато мурлыкнул князь. – И готов попробовать подарочек.

А про себя он рад был уцепиться за что-то знакомое и привычное: уж это-то дело всюду одинаково. Баба – она везде баба: две сиськи, зад, две ноги... ну, и то, что между ними. Князь быстренько разоблачился, а девице было почти нечего снимать, кроме того кусочка кожи на ремешках, который прикрывал ей срам. Окинув Вранокрыла оценивающим взглядом, Свигнева отозвалась о его статях не слишком лестно:

– Рыхловат будешь, княже. Из-за пуза-то хоть свой кончик видишь?

С этими словами она похлопала князя по круглому брюшку, покрытому тёмной седеющей порослью. А уже в следующий миг плюхнулась на кровать, брошенная волосатой рукой рассерженного Воронецкого владыки.

– Следи за своим языком, девка, – процедил он жёстко. – За такие слова я тебя во все дыры так отжарю, что месяц сидеть не сможешь!

– О-о, а ты на такое способен, седой кобель? – блестя белыми клыками, рассмеялась девица. – Я вся в нетерпении, жги, наяривай, коль сил достанет!..

Князь обомлел от такой дерзости и непочтительности: стоя над сладострастно извивающейся на постели развратницей, он так сопел, что ещё немного – и в небе появилась бы вторая воронка, сделанная его ноздрями. Однако, и распалила же она его!.. Добилась своего! Вранокрыл жаждал наказать эту клыкастую дрянь немедленно. Взгромоздившись на девицу, он устремился было к цели, но запутался в ремешках кожаной повязки, преграждавшей путь. Пока князь пыхтел, пытаясь развязать их, Свигнева хохотала, извивалась и выскальзывала, натёртая каким-то маслом.

– Долго же ты копаешься, княже! Ежели уж в одёжке моей заблудился, то дальше дорогу-то и не найдёшь, поди!..

– Не одёжа, а... хрен знает что, – прокряхтел Вранокрыл.

Был бы у него с собою нож – разрезал бы эти треклятые ремешки, и всё. Увы, оружие ему как гостю не полагалось иметь, а потому – хоть зубами грызи...

– Тебе помочь? – насмешливо спросила Свигнева.

Она дёрнула за кончик одного из ремешков, и хитро запутанные узлы распустились. Красный и потный от досады и смущения Вранокрыл сорвал повязки с её бёдер и груди, после чего наконец вонзился в скользкое, вёрткое и ненавистно-желанное тело со всей злостью.

Он пыхтел, потел, кряхтел. Задыхался, всаживал, долбил. Добился, зажмурился, крякнул – и обмяк. Он вложил все свои силы, показал свою мужскую мощь! И ушатом ледяной воды на него вылилось пренебрежительное разочарование:

– И это всё?

Выжатый, выдохшийся до искр перед глазами Вранокрыл был готов вскричать: «А что ещё надо-то?!» Отвалившись в сторону, он умирающе ловил ртом воздух, а девице – хоть бы хны! Она выглядела так, словно ничего с нею и не делали: даже малейшей капельки пота не выступило на её гладком смуглом лбу, а на лице замерла маска презрения. Сев в постели, Свигнева встряхнула своими косичками, словно клубком тонких чёрных змеек.

– У вас в Яви все такие скорые? – ехидно скривила губы она. – Молодец, княже, нечего сказать! Поелозил для своего удовольствия, а я даже не поняла, что это было!..

– Слушай, ты, шлюшка языкастая!.. – огрызнулся в ответ уязвлённый князь. – Что ты мне тут брешешь? Уж я-то, поди, знаю, как бабу покрывать надо!

– «Покрывать»! Ха! – хмыкнула девица. – Оно и видно, что только это ты и умеешь.

– Да чего тебе ещё надо, сладострастница балованная?! – не выдержал Вранокрыл.

Болотная зелень глаз девицы зажглась морозными белыми искорками, а уголок губ пополз вверх в недоброй ухмылке.

– Изволь, княже, я тебе покажу, как я люблю это делать.

– Меня на второй раз не хватит, – со стыдом сознался Вранокрыл, который уж и не рад был «подарочку», такому непочтительному, нахальному и дерзкому на язык. – Годы уж не те, чтоб без остановки, как кобель, спариваться...

– Ничего, пару капель из тебя выжать ещё можно, – глумливо хихикнула Свигнева.

Откуда-то взялся длинный и тонкий, как вожжа, ремень; Вранокрыл не сразу понял, где она его прятала: не так уж много на её теле имелось мест для этого. (Видно, всё-таки в сапоге: вон какие они высоченные! Там вполне себе и ножичек какой-нибудь мог прятаться. И даже, пожалуй, не один). Серединой ремня Свигнева туго скрутила князю руки, а концы привязала к столбам в изголовье кровати.

– Ты... это... это ещё зачем? – пытался возмущаться удивлённый Вранокрыл.

– Не рыпайся, старый пердун, – цыкнула девица, обнажив белоснежный оскал. – Сейчас всё узнаешь.

Вскочив на постель и слегка пружиня на ней ногами, она достала из сапога плётку со складной рукояткой. В свёрнутом виде она занимала совсем немного места, а вот в полную свою длину произвела на князя весьма ошеломляющее и не слишком приятное впечатление. Он встревоженно переводил взгляд с пушистого треугольника чёрных волос на плеть и обратно.

– Ты что задумала, окаянная?!

Плётка свистнула в воздухе, но удар пришёлся по подушке совсем рядом с головой князя: чуть правее, и Воронецкий владыка заработал бы второй рубец на лице.

– Твою усталую плоть надо малость взбодрить, – оскалилась Свигнева.

– Э-э! – закричал князь. – Не смей, гадюка! Ударишь меня – шею сверну!

Ледяных искорок в глазах девицы эта угроза не прогнала, пощады её взгляд не обещал. Две белые молнии хлестнули Вранокрыла, и его самолюбие скукожилось в жалкий комочек. Его холеные, сытые бока и откормленное брюшко покрылись полосками от ударов... Впрочем, хлестали его не до крови, а только до покраснения кожи, но и этого было довольно для невообразимого, жгучего унижения, смешанного с яростью. Вранокрыл ругался последними словами, брызгал слюной, брыкался, пытался достать Свигневу ногой и спихнуть на пол, но та с торжествующим хохотком охаживала его плетью снова и снова.

– Так, так тебе, хряк ты жирный! – добавляла она к телесному оскорблению ещё и словесное. – Ну вот, оживаешь мало-помалу! Еле шевелился, а теперь гляди-ка, как задёргался!

Её гибкий стан лоснился, высокая грудь с вызывающе вздёрнутыми сосками покачивалась при каждом взмахе плетью... Вранокрыл ненавидел каждую упругую ямочку на её полнокровном, здоровом теле, словно созданном для соблазнения и плотских утех; будь это в его власти, он в кровь исполосовал бы толстым пастушьим кнутом эти круто изогнутые, виляющие бёдра и округлый, подтянутый задок, а потом подвесил бы эту дрянь за руки, чтоб они с хрустом вывернулись из плечевых суставов...

– Сука... шлюха... ненавижу, – рычал он. – Удавил бы тебя, гадина!

– Да, да, княже, я такая сука, каких ещё поискать надо! – смеялась та, а плётка со свистом оставляла на коже князя новые и новые полоски.

Каждый удар поднимал воображение Вранокрыла на дыбы, и он представлял себе изощрённейшие пытки, коим он непременно подверг бы Свигневу за все эти издевательства и оскорбления его княжеской особы. Он мысленно вливал ей в горло кипящее масло, сдирал кожу, варил в кипятке, потрошил заживо... И с каждой новой картинкой этих кровавых расправ в паху у него всё сильнее разгорался похотливый огонь.

– О, а вот и зверь проснулся! – хохотнула Свигнева, а князь залился пунцовой краской, увидев свой уд, бесстыдно торчавший в железном стояке.

Дочка владычицы взобралась на князя задом наперёд, показав ему упругие ягодицы, и уселась Вранокрылу на лицо.

– Ты что творишь, зараза?! Это что за... – придушенно вскричал тот, но тут же охнул, ощутив руки девицы, которые, видимо, рассчитывали выжать из него намного больше, чем пару капель.

– Работай языком, старый хрыч, а то откушу тебе твой отросток – назад не пришьёшь! – рыкнула Свигнева.

Вранокрыл испил чашу унижения до дна. Нутро негодовало: «Что ты, мужчина, позволяешь бабёнке с тобой вытворять?» – но вскоре внутренний голос заткнулся. Руки и рот Свигневы знали своё дело и вили из него верёвки, заставляя делать то, что ему даже не пришло бы в голову делать для ублажения женщины: он привык только сам получать желаемое, а до таких способов не снисходил. Впрочем, трудного в этом ничего не было, и он глотал этот странный, извращённый напиток, в котором смешались издевательство и блаженство. Каждый глоток жестоко всверливался ему в кишки, насмехался над ним, обнажал его постыдные слабости и выявлял пороки. Как будто в него вколачивали его же собственный член.

И ему нравилось. До крика, до судорог, до взрыва сознания.

– Ох... етить твою через плетень... – вырвалось у него, когда черноволосая мучительница освободила его из плена своих чресл и отвязала от столбов. – Дрянная девка, что ты творишь-то, а? Кто ж тебя замуж возьмёт, развратница?

Грудь Свигневы ходила ходуном от глубокого и удовлетворённого дыхания. Совсем не усталая, а лишь запыхавшаяся после этих упражнений, она весело плюхнулась на постель рядом с князем.

– Что значит – кто возьмёт? Я сама возьму сколько угодно мужей – столько, сколько пожелаю, и они ещё будут драться за возможность стать моими! Это Навь, дядя! – Свигнева со смехом щёлкнула Вранокрылу по носу. – Здесь у нас иные обычаи, чем у вас!

– Какой я тебе дядя? – проворчал князь, неприятно поражённый. – Ишь, племянница выискалась... Это как же так можно – чтобы у бабы было много мужей?

– У нас в Нави – так, – пожала Свигнева плечами. – Глава семьи – женщина. У моей матери вот, к примеру, пять мужей и двенадцать наложников, а раз в семь дней во дворец прибывают соискатели, и между ними устраивается состязание... Победитель отправляется к матушке в постель, а после она решает, что с ним делать дальше – оставить у себя в наложниках или отправить восвояси. Также она может выгнать наскучивших наложников и взамен выбрать новых. Мужья, само собою, остаются при ней всегда. Завтра, кстати, состоится очередное состязание за право разделить с владычицей ложе. Может, попытаешь счастья? – Свигнева подмигнула.

– Нет уж, меня сие не прельщает, – буркнул Вранокрыл. – Ежели глава семьи у вас баба, то кто же воюет? Тоже она?

– Нет, воюют мужчины, – отвечала Свигнева. – А мы управляем. Встречаются и среди нас воительницы – это их выбор. Но истинное предназначение женщины – давать новую жизнь, хранить и приумножать благосостояние рода, а также сберегать мудрость и знания, передавая их потомкам. Женщина строит и сохраняет, а мужчина в основном тратит ею созданное и накопленное... Впрочем, и грязную работу тоже делает он; война – одна из таких грязных работ. Ну и, конечно, он помогает женщине зачать потомство.

Рука Вранокрыла в который раз по привычке потянулась к усам и бороде, но ни того, ни другого больше не было. Князь плюнул с досады.

– Кто же придумал такие вывернутые наизнанку законы? – процедил он.

Спокойная ленца во взгляде Свигневы сменилась блеском морозных молний, от которых у князя зашевелились все волосы на теле.

– Ты говори, да не заговаривайся, княже, – холодно отчеканила она. – Твой род издревле поклоняется нашей богине Маруше, мог бы проявить и поболее уважения. Маруша создала Навь, заселила её живыми тварями, она же и дала своим детям закон, по которому мы живём теперь. Ты здесь в гостях, а гость должен уважать и хозяина, и установленные им порядки. Ежели какие-то обычаи чужды или непонятны тебе, это не повод их хулить.

– Гость? Вернее будет сказать – пленник, – угрюмо отозвался Вранокрыл. – Которому до сей поры неясно, зачем его похитили и какая доля ему уготована.

– Ты всё узнаешь в свой час, княже, не спеши, – изящно откидываясь на подушки, успокоила его Свигнева. – Ты приглашён на завтрашнее состязание; ежели не хочешь поучаствовать, то просто посмотришь на то, как это у нас бывает.


*

Престольная палата во дворце владычицы Дамрад достигала размеров рыночной площади в Зимграде – так показалось Вранокрылу, когда он под руку со Свигневой в числе прочих гостей миновал главный вход, ни дать ни взять – крепостные ворота. Если бы существовал пчелиный улей размером с небольшой город, то он издавал бы точно такой же гул, который наполнял это необъятное помещение. Привычный к роскошному многоцветию нарядов своих приближённых, здесь Вранокрыл тонул в скучном однообразии чёрного, оттенков серого и приглушённого коричневого, бурого, тёмно-болотного, дымчато-сизого – впрочем, к чему пестрота в мире вечного сумрака? Белый цвет носила только владычица, восседавшая на троне с пятисаженной спинкой. Это стремление к баснословно огромным размерам во внутренней обстановке дворца поражало князя: его собственное самомнение ещё не разрослось до такой степени, чтобы жить в доме, построенном словно бы для великанов. То, что было призвано создавать величие, лишь подчёркивало мелкость.

Сопровождавшая Вранокрыла Свигнева была на сей раз одета несколько более пристойно – в чёрное, шелковисто блестящее платье с пышными рукавами и глубоким вырезом на груди. Впрочем, то, что сзади выглядело как платье, оказалось весьма странным нарядом, ибо подол спереди тоже имел вырез от самого пояса, открывая ноги в узких кожаных штанах и вчерашних сапогах до середины бедра. Косички были собраны наверх и сплетены в замысловатую корзинку, увенчанную хохолком из пушистых чёрных перьев. Дочь правительницы провела князя к одной из свободных лавок в первом ряду недалеко от трона – по-видимому, это было место для почётных гостей – и сделала знак садиться.

К престолу владычицы вела лестница, покрытая ковровой дорожкой. По ступенькам были разложены подушки с кисточками, на которых сидели пятеро холеных, крепко сложенных мужчин с гладко выбритыми по здешнему обычаю лицами. Все они носили длинные волосы, передние пряди которых были заплетены в косички и украшены перьями и подвесками из самоцветов; в ушах у них поблёскивали серьги, а на когтистых пальцах – перстни.

– А почему у них глаза чёрным обведены? – склонившись к уху Свигневы, спросил князь.

– Чтобы казались больше и красивее, вестимо, – небрежно проронила та. И добавила снисходительно-насмешливо: – На что только не идут мужчины, чтобы женщина заметила и выбрала их!

Мужчины здесь носили украшения и пользовались тушью и румянами, наращивали мускулы и следили за красотой тела ради одной цели – быть приятными женскому взору. Вранокрыл плюнул и ругнулся про себя: не желал бы он жить в этом мире и лезть из кожи вон, чтобы понравиться бабе... А всё ради чего? Чтобы в итоге получить тёпленькое местечко пятого мужа и ублажать свою госпожу раз в месяц, когда дойдёт очередь? Ну уж нет.

– А который из них – твой родитель? – спросил он Свигневу.

– Мой отец – Рхумор, старший муж, – ответила та. – Он сидит ближе всех к матушке.

Челюсти и кулаки Вранокрыла невольно сжались: тот самый негодяй в чёрно-белом головном уборе из перьев и наградил его следом от удара кнута во всё лицо... Потом, правда, ему дали целебную мазь, которая в считанные дни заживила и почти изгладила шрам, но уязвлённую гордость нельзя было исцелить никакими снадобьями. Вранокрыл с удовольствием расквасил бы ударом кулака эту смазливую мордаху с большими, светло-серыми подкрашенными глазами, правильным точёным носом и ямочкой на гладком подбородке.

Мужей своих владычица подобрала с большим вкусом: все они были отменными красавцами. Трое – со светло-русыми гривами, один – с рыжевато-каштановой, а проклятый Рхумор обладал жгуче-чёрными волосами с благородными прожилками серебра в косичках. В окружении мужей в тёмных нарядах сама Дамрад сияла снеговой белизной плаща, струившегося с её плеч до самых ступенек, а кожу оголённых рук покрывали голубые узоры, напоминавшие сетку трещин на пересохшей земле. Эти «трещинки» выползали и из-под широкого кожаного ошейника, пересекая сильную и жестокую линию нижней челюсти. Тёмные брови пушистыми, ухоженными дугами поднимались над глубоко посаженными глазами, тяжёлые веки которых были постоянно полуопущены, придавая взору владычицы в сочетании с презрительно изогнутым тонким ртом сонливо-надменный вид. Ну и, конечно, рогатый шлем – куда ж без него...

Вранокрыл разглядывал владычицу с заведомой неприязнью. Мало ей пяти мужей и дюжины наложников – так ещё и эти смотры-состязания, приносившие ей свеженького любовника каждую седмицу. А эти подкаблучники? Сидят на своих подушках, как красивые истуканы, и даже слова против не скажут. Пусть их повелительница хоть каждую ночь развлекается с новыми чужаками – они и бровью не поведут.

Так он думал, пока жуткий, как искажённое воронкой небо Нави, взгляд Дамрад не встретился с его взглядом. Желтоватые искорки мерцали из-под устало набрякших век владычицы, но и они не оживляли бездонный морозный мрак в её глазах – нечеловеческий, всезнающий, древний. Вранокрыл словно провалился в ледяную воду: перед ним сидело существо – пол его уже был неважен – с тёмными крыльями Маруши за плечами и безымянной, бестелесной жутью во взоре. Чуть приметный высокомерный кивок – вот всё, чем оно удостоило князя, и тот, не чуя ног под собою, изобразил в ответ нескладный полупоклон.

«Бом-м!» – прогудело огромное медное блюдо, подвешенное у стены: Марушин пёс с блестящим мускулистым туловищем ударил по нему молотом на длинной ручке.

– Состязание... в честь нашей Великой Госпожи... объявляется... начатым! – торжественно, с расстановкой пронеслось по неохватному пространству престольной палаты. – Сегодня... за право разделить с Великой Госпожой ложе... поборются: Хумо Светлое Ухо из крепости Тёмный Лог! Деуш Вырвиглаз из города Мертворечье! Ставро Паромщик из местечка Чёрный Туман!

Голос выкликал имена, и на середину палаты выходили один за одним высокие, богатырски сложённые Марушины псы – ровно шестнадцать соискателей. Они были раздеты по пояс, дабы Великая Госпожа и зрители могли видеть всё выпукло очерченное великолепие их смазанных маслом и разукрашенных узорами тел. Тонкие в талии и широкие в плечах, они становились в ряд перед троном, и взгляд владычицы оценивающе скользил по ним. «Так знаток рассматривает породистых жеребцов, выбирая, которого из них купить», – подумалось Вранокрылу.

К соискателям подошла полуголая девушка с мешком в руках; с её пояса спереди и сзади свисала густая бахрома из тончайших золотых цепочек, соски прикрывались небольшими золотыми чашечками, а на голове колыхалась целая корона из чёрных перьев. Каждый из псов бросил ей в мешок глиняный черепок с какими-то письменами.

– На черепках написаны имена соискателей, – пояснила Свигнева князю. – Сейчас определят, кто с кем будет драться.

Девица с перьями на голове поднялась по ступенькам к престолу, опустилась на колени и протянула мешок владычице Дамрад так, чтобы той не приходилось слишком наклоняться для вынимания жребиев. Изящной лебединой шеей рука правительницы изогнулась и просунулась в мешок, поворошила черепки и наугад достала два из них.

– Деуш Вырвиглаз против Ставро Паромщика! – льдистым перезвоном прокатился по престольной палате голос Дамрад.

Названные псы поклонились ей и друг другу, после чего отошли в сторону.

– Хумо Светлое Ухо против Явора Смутьяна! – провозгласила Дамрад следующих противников.

Соискатели, чьи имена прозвучали, также отошли. Таким же образом все остальные были разбиты на пары, и посередине палаты слуги начали проворно устанавливать сооружение, состоявшее из четырёх столбов на устойчивых широких крестовинах и подвешенной к ним на цепях площадки размером две на две сажени. Столбы огородили бортиками, внутрь которых насыпали несколько бочек железных шариков с шипами. Предугадав вопрос Вранокрыла, Свигнева дала очередное пояснение:

– Побеждает тот, кто удержался на помосте. А проигравшему весьма больно падать...

«Бом-м!» – снова прогудело блюдо. Всё тот же грозно-торжественный голос объявил:

– Главное условие... как и всегда... драться честно... используя лишь свои силы! Хмарь в качестве оружия или вспомогательного приспособления... использовать во время схватки воспрещается! Нарушивший правило... изгоняется с позором вон... и не допускается более до состязаний!

Первым драться выпало Деушу Вырвиглазу и Ставро Паромщику. Деуш, светловолосая нервная бестия с блёкло-красными узорами на руках и плечах, ткнул пальцем в своего противника и процедил сквозь белые клыки, беспрестанно поигрывая мускулами и презрительно приподняв верхнюю губу:

– Твоя задница отведает ежей, недоносок!

Ежами, видимо, называли шарики с шипами, на которые предстояло падать проигравшим. Ставро Паромщик, непроницаемо-спокойный и неторопливый, с гривой тёмно-каштановых волос до пояса, ничего не ответил своему самоуверенному противнику. Пружинисто вспрыгнув на ограждение, следующим скачком он вознёсся на висячую площадку и уже оттуда отвесил владычице Дамрад поклон. Светловолосый пёс, сверкнув голубыми льдинками глаз, тоже легко заскочил на помост, вскинул в приветствии мускулистую руку с толстыми шнурами жил и поклонился повелительнице.

Снова гулкое «бом-м!» – и противники бросились друг на друга. Подвешенный на цепях помост раскачивался, сцепившиеся псы шатались, стремясь подтолкнуть друг друга к краю, и железные бугры мышц перекатывались под их атласно-гладкой, молодой кожей. В начале схватки не было ясно, кто возьмёт верх: Деуш и Ставро боролись с одинаковым остервенением и звериной силой; Вранокрыл поначалу наблюдал за происходящим с отстранённым любопытством, но потом поймал себя на том, что болеет за спокойного и немногословного Ставро, а светловолосому хвастуну желает проигрыша. Впрочем, какое ему было дело до того, кто в эту ночь отправится в опочивальню к владычице? Само состязание занимало его гораздо больше. Князь и у себя дома любил иногда устраивать богатырские игрища – правда, на кону стояли немалые деньги и почётное звание победителя; вот и здесь, отвлёкшись на время от своей тревоги, он следил за борьбой этих молодцев со звериным оскалом и заострёнными волосатыми ушами.

– Ах, этот Деуш – такой славный, – сквозь гул, ахи и охи зрителей пробился к уху Вранокрыла щекотный шёпот Свигневы. – Хоть бы он победил!

«Ну и дурища, – презрительно подумал князь. – А ещё в управительницы метит. Мозгов бы прежде набралась! А! Баба, что с неё взять... Ей лишь бы мордашка посмазливее была – вот и победитель». А вслух он пробурчал себе под нос:

– Бахвальщик он и напоказ играет. А вот второй – тот и есть боец настоящий. Готов биться об заклад, что он всех и победит ныне.

Заинтересованно двинув бровью, Свигнева тут же спросила:

– Об заклад, говоришь? И что же ты готов поставить на Ставро?

– Да что угодно, – не особо раздумывая над своими словами, бросил Вранокрыл.

– А готов поспорить на исполнение желания? – с плутовским прищуром улыбнулась Свигнева. – Победит Ставро – мы исполняем твоё желание. Проиграет – уж не обессудь, будешь исполнять наше.

Вранокрыл хоть и увлёкся схваткой, а нюха не потерял – сразу сдал назад, завидев этот хитрющий блеск в глазах девицы.

– Э, дорогуша, ты меня за язык не хватай! Мало ли, что вы от меня потребуете... Ежели уж ставить что-то на кон, так всё с самого начала понятно должно быть, а не с этими вашими... уловками. Ха! Нашла дурачка... Нет, милочка, втёмную играть я не согласен.

– Ну, как знаешь, княже, – сухо отозвалась Свигнева, отодвигаясь. – Придётся мне владычице доложить, что трусоват ты.

– Ну и докладывай, что хочешь, – невозмутимо пожал плечами Вранокрыл. – Я перед вами выкобениваться и что-то вам доказывать не обязан.

Он кожей чувствовал: его прощупывали, проверяли. Пытались на чём-то подловить, вот только пока князь не мог понять, на чём именно. Каждый миг он ждал подвоха, и это затянувшееся ожидание в сумрачном мире изматывало и нервы, и силы. Неуютный холод полз по спине, спускаясь и охватывая ступни, точно Вранокрыл поставил босые ноги на лёд. Ныла поясница, хотелось откинуться, но лавка не имела спинки, и князь утомлённо облокачивался то на одно колено, то на другое. Схватку Ставро и Деуша он досмотрел равнодушно; когда светловолосый пёс шмякнулся с подвесной площадки на «ежей» и взвыл благим матом, а торжественный голос невидимки раскатисто объявил победу Ставро Паромщика, сердце князя даже не дрогнуло, ни одной тёплой иголочки удовлетворения не кольнуло ему душу. Ему стало всё равно.

– Хм, надо признать, ты угадал, княже, – усмехнулась Свигнева. – Ставро и правда победил. Но это пока первая схватка, ему предстоит сразиться с новыми противниками. Посмотрим, дойдёт ли он до самого конца.

Все последующие поединки, которые были достаточно короткими, Вранокрыл смотрел вполглаза, ни за кого особо не болея. А между тем в окружении владычицы появилось новое лицо – высокая сероглазая девушка в длинном жемчужно-сером платье с открытыми руками и плечами. Её тонкий, изящно выточенный стан охватывал сверкающий пояс с драгоценными камнями, а с головы ниспадали восемь чёрных кос. В округлом, как луна, большеглазом лице угадывалось сходство с Рхумором. Девушка села на принесённую с собой подушку у самых ног Дамрад и с улыбкой вложила в протянутую руку владычицы свои тонкие пальчики, заканчивающиеся острыми коготками, и та их расцеловала, бросая на девушку плотоядный взор. Чудо: её злые губы, почти незаметные на лице из-за светлой краски, наконец-то тронуло подобие улыбки. Девушка устремила взгляд больших холодных глаз на качающийся помост, где в это время боролась очередная пара соискателей. Это был уже второй круг: победители первых восьми схваток сражались друг с другом. Девушка порой что-то говорила владычице, а та благосклонно слушала, слегка наклонив ухо. Приподняв лицо своей собеседницы за подбородок, она приблизила свои губы к её рту, и тот с готовностью раскрылся, принимая жадный и долгий поцелуй. Вранокрыл неприязненно содрогнулся.

– Это ещё что за... – пробормотал он.

– А это матушкино сокровище, моя старшая сестра Санда, – пояснила Свигнева. – Её тут так и называют – Сокровище.

– Это что – ещё один ваш обычай? – с плохо скрываемым отвращением усмехнулся Вранокрыл. – Ну и нравы у вас...

– Да, так у нас, навиев, заведено, – спокойно ответила Свигнева. – Старшая дочь нередко остаётся в своей семье и не заводит себе мужей. Она во всём помогает матери и часто разделяет с нею ложе. Вижу, тебе это неприятно? Ничего не поделаешь, это Навь. И коль уж ты к нам попал, лучше держи своё мнение при себе.

А между тем Ставро Паромщик вышел в третий круг, в котором оставались только две схватки. В качестве противника ему достался пёс с красиво серебрящимися пепельно-русыми волосами и чёрной повязкой на правом глазу. Увечье не мешало ему быть великолепным бойцом, что он и доказал, победив в первом и втором кругах.

– Ставро Паромщик против Бигрена Одноглазого! – прогремел объявляющий голос.

Если предыдущих противников Ставро сбросил на «ежей» довольно лихо, то схватка с одноглазым псом затянулась. Верх брал то один, то другой; зрители в напряжении охали и выкрикивали имена борцов – в зависимости от того, кому они желали победы. А Вранокрыл думал: «Отчего я хочу, чтобы победил этот Ставро? Чем он мне так приглянулся? Он даже не человек, он – Марушин пёс, навий». А вот поди ж ты – отчего-то хотелось князю, чтобы этот невозмутимый и угрюмоватый оборотень остался на шаткой площадке, поборов всех, кто выходил против него. И что-то подсказывало ему, что так и случится: уж очень уверенно шёл Ставро к победе, не показывая даже тени страха или сомнений. Он просто обрушивался на соперника и давил его своей медвежьей силой, оставаясь незыблемым, как гора, и внушая ужас каменной маской свирепости на лице. Ни злобы, ни ярости не отражалось в его взгляде, только спокойное леденящее предупреждение: «Я вас всех на одну ладонь положу, другой прихлопну – мокрого места не останется. Уж не серчайте: коли вышли против меня, так пеняйте на себя».

«Будь он человек – славный был бы молодец, взял бы такого в дружину», – проплыло в голове князя.

Бигрен оказался непростым противником для Ставро: он был крупнее и мощнее на вид. На его широкой, бугрящейся мускулами спине уместились бы, наверно, два таких человека, как Вранокрыл. Желая скорее добиться победы, он коварно пустил в ход зубы, и Ставро издал раскатистый рявк – звериный крик боли. Воспользовавшись его слабостью, Бигрен повалил темноволосого оборотня, и они принялись кататься по опасно качавшейся площадке, сцепленные в единый рычащий клубок. Казалось, борцы вот-вот упадут на «ежей» вместе, кубарем скатившись с края... Или один утащит второго за собой.

– Ну, ну, давай, – шептал Вранокрыл, сжимая кулаки. – Поднажми!

Словно услышав его, Ставро извернулся под соперником, ударил... И оказался на ногах. Но коварства Бигрену было не занимать: он принялся раскачивать площадку, вынуждая Ставро потерять равновесие. Однако тот не оробел – ухватился за цепь и взметнулся на столб, держась на его плоской, но очень узкой вершине каким-то чудом.

– Эй, слезай оттуда! – крикнул Бигрен. – Струсил?

Но Ставро взобрался туда не от страха. Высоко взлетев в прыжке, он мощным приземлением расколол площадку пополам, и Бигрен с воплем рухнул на «ежей». Сам же темноволосый пёс избежал падения, повиснув на одной из половинок.

– Ого! – гулко выдохнула вся палата.

Впечатлённые зрители хлопали в ладоши и топали ногами, отчего ступни Вранокрыла ощутили щекотную дрожь пола.

– Победа за Ставро Паромщиком! – протрубил ведущий-невидимка. – Но помост сломан... Нужно время... на его починку!

Ставро между тем лихо спрыгнул на пол за пределами ограждения и поклонился владычице. Та задумчиво теребила подбородок, а в её взгляде зажёгся интерес. Перемолвившись несколькими словами с Сандой, она приветствовала победителя этой схватки милостивым кивком.

Пока сломанный помост сколачивали, зрителей развлекали полуголые девицы, исполнявшие дикую, необузданную пляску под звуки бубна, трещоток и барабанов. Вранокрылу эта пляска показалась судорожными корчами взбесившихся ведьм: девицы взмахивали волосами, сверкали выпученными глазами, скалили клыки и сотрясали своими прелестями так, что князь, чувствуя неловкость, отвёл взгляд.

Помост починили, и началась вторая схватка третьего круга. Глядя на двух дюжих псов, пыхтевших от усилий, Вранокрыл гадал: кто же из них достанется Ставро в соперники в решающем поединке? Может, вот этот детина с коротко выстриженными висками и копной мелких светлых косичек? Ну и шея у него – как у быка! А зад – маленький, поджарый, с тугими полушариями ягодиц, плотно обтянутых кожаными штанами. Или, быть может, его противник – чернявый, с орлиным носом и светло-карими глазами янтарно-жёлтого оттенка?

– А-а! – взревел светловолосый, грохнувшись с площадки.

По его телу струились ручейки крови, а на спине и боку он вынес, выкарабкиваясь из ограждения, нескольких застрявших «ежей». Прочих увечий падение ему не нанесло: кости у него были, по-видимому, просто железные.

Чернявого победителя звали Джеслов Мясник. Может, он и правда трудился мясником, а может, получил это прозвание за свирепость – об этом Вранокрылу оставалось только гадать. Двигался он то гибко и текуче, то вдруг резко подсекал, стараясь зацепить соперника за ноги. За всю схватку Ставро несколько раз был на грани падения, но каким-то сверхъестественным усилием оставался на площадке, показывая не только свою непробиваемую, сметающую всё на своём пути медвежью силу, но и ловкость. Он принимал способ борьбы противника, подстраивался под него; наблюдая за предыдущими поединками, он успел изучить то, как Джеслов двигался, в чём был силён, а в чём – не очень. Впрочем, оба уже несколько выдохлись после трёх кругов, а потому яркое и напряжённое начало боя перетекло в вялое противостояние. Псы просто старались сдвинуть друг друга с места и подтолкнуть к краю, что удавалось им с переменным успехом. Нужно было что-то резкое и неожиданное, чтобы этот тугой узел развязался.

Вдруг Ставро отлетел к краю площадки и едва не сорвался вниз, но успел ухватиться за цепь и повис. От Вранокрыла ускользнуло, почему это произошло: чернявый пёс не наносил явного удара рукой или ногой – Ставро как будто отбросила некая невидимая сила.

– Запрещённый прием! – громовым раскатом раздался грозный голос. – Джеслов Мясник... использовал невидимый удар... хмарью! Он думал... что этого никто не заметит?! Позор! Правила нарушены!

Разочарованное «ах» прокатилось холодящей волной, а Джеслов вскричал:

– У меня это вышло невольно! Простите!

Владычица поднялась на ноги, и все взоры тревожно устремились на неё.

– Вольно или нет, но это противоречит правилам, – щёлкнули, как хлыст, её слова. – Позор ему!

Под свист и улюлюканье Джеслова выпроводили вон, а усталый Ставро спустился на пол и, пошатываясь, приблизился к престолу. Не доходя нескольких шагов до лестницы, он опустился на колени – весь в кровоподтёках, с разбитой губой и пьяным от изнеможения взглядом.

– Встань, победитель, – сказала ему владычица Дамрад, простирая руку вперёд величавым движением. – Тебя проводят в мои покои, омоют и накормят. А завтра, отдохнувший и с зажившими ранами, ты предстанешь передо мной.

*

– Да... Вырождаются князья Воронецкие.

Вонзив острые клыки в мясо на косточке, Дамрад оторвала кусок и принялась сосредоточенно жевать. Длинный стол, за который могла усесться не одна сотня гостей, был накрыт только на двоих; между кушаньями стояли масляные плошки с тлеющими фитильками, и их колышущееся тусклое пламя отражалось острыми искорками в глазах владычицы. С высокой спинки её троноподобного кресла на Вранокрыла пялились уродливые хари вырезанных из дерева чудовищ – полуящеров, полульвов.

Мясо было слабой прожарки, с кровью; Вранокрылу такое не нравилось, и он налегал на птицу и тонкие подслащённые лепёшки, которые пеклись здесь вместо привычного князю хлеба. Рыба тоже оказалась съедобной, невзирая на свой облик чёрной, скользкой и длинной, как змея, гадкой твари. К рыбе был подан незнакомый овощ – горячие печёные клубни, покрытые тонкой серой кожурой, под которой скрывалась золотистая рассыпчатая сердцевина. Назывались эти клубни земняками, так как росли в земле.

– Предок твой, Орелец, присягнув на верность Маруше, служил ей верой и правдой, благодаря ему на вашей земле и установилась её прочная власть, – сказала Дамрад, наливая себе в кубок кроваво-алое зелье. – А о тебе слышала я, что искал ты родства с кошками Лалады. Хотел жену себе взять из Белых гор... Да, не те стали князья Воронецкие, не те. Измельчали.

Алая струя устремилась в кубок Вранокрыла, а древняя жуть во взоре владычицы перелистывала страницы его жизни и скребла ему душу, как острое писало.

– Выпьем за нашу богиню, – произнесла Дамрад.

Князь поднёс кубок ко рту, но вздрогнул и отпрянул от него: не хмельное зелье это было, а кровь. Но ледяная тьма взгляда Дамрад заставила его снова окунуть дрожащие губы в ещё тёплую, солоноватую жидкость и, насилуя своё давящееся горло, сделать несколько глотков. Владычица же легко выпила всё до дна и со зловещим стуком, гулко отозвавшимся внутри у Вранокрыла, поставила кубок на стол. Её тонкие губы алели кровавой полоской.

– Незабвенная наша богиня... Пусть ей крепко спится в пустоте, – глухо промолвила она. И, царапнув князя пристальным прищуром глаз, пояснила: – Буду с тобою откровенна, Вранокрыл, и скажу правду, которой даже не все навии знают. Хоть и выглядишь ты недоростком по сравнению со своими предками, но ты – последний из преданного Маруше княжеского рода, и больше некому на земле Яви исполнить то, что необходимо будет исполнить. Поэтому ты должен знать всё как есть...

Вранокрыл, проглотивший вместе с тошнотворной кровью и горькие, язвящие его гордость упрёки, застыл, внимая тревожной тайне, готовой вот-вот открыться. В голосе Дамрад отдавалась угрюмым эхом гулкая печаль.

– Нет больше Маруши. Она уснула очень давно, и всё, что у нас осталось от неё – это хмарь. Хмарь – рассеявшаяся в пространстве душа богини, остатки её силы, которая питает нас. Пойдём со мной.

Вранокрыл не верил своим ушам. Маруши нет? А может, Дамрад просто выжила из ума в своём сумеречном мире и несёт бред? Сказанное ею не укладывалось у него в голове, разрывая череп изнутри: годы поклонения несуществующему божеству встали перед ним дико и страшно в своей невероятной нелепости. Даже предположить жутко – не то что поверить...

0

27

А между тем перед его взором раскинулись огромные пустые покои, наполненные тусклым зимним светом стен. Зеркальный простор гладкого пола отражал в себе ребристые колонны, напоминавшие природные каменные выросты в пещере, а посередине, в мерцающем круге из тлеющих лампад, на высоком круглом подножии белела статуя волчицы, выполненная всё из того же светящегося камня. Волчица была изображена беременной: с её раздутого брюха свисали набухшие соски.

– Маруша и Лалада были сёстрами-близнецами – светлыми богинями, только Маруша избрала волчью ипостась, – молвила Дамрад. Отзвук её голоса льдисто звенел, одинокий и сиротливый в этом огромном пространстве. – Отец Род завещал сёстрам беречь равновесие и порядок в мире и быть половинками друг друга, правой и левой рукой, ветвями одного древа. Но Маруше хотелось большего. Она желала сама стать творцом мира – другого, но не хуже, чем отцовская Явь. И она создала Не-Явь – Навь. То, что у неё вышло из этого, ты видишь вокруг себя. Населив мир живыми тварями и вдохнув в них душу и разум, Маруша научила их многому, но удалось ей не всё. Мы, навии, не знаем чувства, которое зовётся у вас любовью. У нас есть только плотское желание, телесная чувственность и жажда обладания – зови, как хочешь. Маруша старалась делать всё по-своему – так, чтобы её мир отличался от Яви, но собственное творение не удовлетворило её. Вышло не так, как она хотела, но ничего исправить она уже не могла. Она была очень суровой к нам, её детям, часто гневалась на нас, когда мы не оправдывали её ожиданий. Её гнев и горечь стали переполнять Навь, разрушая её изнутри и отравляя нас... Здесь сохранилось очень много этого гнева, растворённого в воздухе, земле и воде; впустив его внутрь, любое живое существо неизбежно меняется. Просочился он и в Явь – потому-то создания, которых вы зовёте Марушиными псами, так свирепы. А потом, пресыщенная горечью и разочарованием, Маруша уснула. Уничтожить своё творение у неё не поднялась рука, и она предпочла уйти сама. И мы остались одни... В мире, который продолжает разрушаться, в мире с израненной душой. С её уходом ушёл и свет: наше солнце потускнело и стало таким, каким ты его видишь. Душа Нави стонет, а сам мир трещит по швам. Стали образовываться дыры, высасывающие Навь в пустоту междумирья... Мы, насколько нам позволяет наше умение, латаем эти прорехи стяжками из волшбы, чтобы предотвратить гибель Нави. Воронка в небе – самая старая и самая опасная дыра. Она еле держится, в ней есть небольшая утечка, которую мы устранить не можем, потому что трогать воронку нельзя: малейшая попытка исправления приведёт к разрушению стяжек. Мы не знаем, сколько Навь ещё простоит. Пока она держится, но это не будет длиться вечно. Однажды настанет предел, и она погибнет вместе со всеми нами. Поэтому, княже, нам нужен новый дом, ибо старый разрушается без своей создательницы и скоро похоронит нас под своими обломками. Нам необходимо новое пространство для жизни. Единственный выход для нас – покорить Явь: больше нам некуда идти. Каждое дышащее существо хочет выжить, и мы не исключение.

Голос Дамрад смолк, давая Вранокрылу время осмыслить услышанное. А князь слушал и погружался в тёмную пучину холодной обречённости... «Война» – это слово поднималось из мрака стоглазым, многоруким чудовищем с огромной прожорливой пастью.

– Необходимость переселения стала ясна мне уже давно, – продолжила Дамрад, медленно шагая по залу и скользя краем белого плаща по ледяной глади пола. – Навь – огромный мир, состоящий из разрозненных государств и терзаемый войнами за передел владений. Готовясь к будущему походу, я объединила под своей властью пять земель размером с твоё княжество, чтобы иметь достаточное войско... Новое, объединённое государство, в котором я правлю, зовётся Дланью: пять земель – пять пальцев. Главы прочих государств пока не спешат присоединяться к походу: кто-то колеблется, а кто-то пока уповает на то, что нам удастся неограниченно долго сдерживать образование дыр и что Навь простоит ещё много веков нерушимой. Что ж, это их выбор. Но и без них в моих руках сосредоточена большая сила, достаточная для покорения пространства, равного или даже превосходящего Длань по размерам. Если по ходу дела кто-то из соседей пожелает присоединиться – что ж, тем лучше, возражать не буду. Если всех навиев спасти я не смогу, то выведу из обречённого мира хотя бы тех, кто захочет этого и деятельно поучаствует в освоении новых земель.

Серый, безграничный сумрак затянул её взгляд, от беспощадной решительности которого становилось холодно и страшно, а в очертаниях жёстко сжатых губ читалось: «Ничто меня уже не остановит». Вранокрыл видел и чувствовал: она не шутит.

– Осмелюсь спросить: а я каким боком здесь? – нарушил он торжественно-мрачное молчание колонн и покой исполинской каменной волчицы. – Зачем тебе нужен я?

Дамрад повернулась и зашагала в другую сторону, заложив под плащом руки за спину.

– Кошки с их белогорским оружием – орешки, которые не так-то просто разгрызть, – проговорила она. – С тех древних пор, когда Лалада и Маруша были сёстрами – не разлей вода, прошла бездна времени, и наши с ними пути разошлись бесповоротно. У них есть сила, способная уничтожать нас, обращая в прах, но и мы способны кое-что противопоставить этой силе... В Мёртвых топях похоронено стотысячное войско, которое полегло в великой Битве пяти народов; за тысячи лет хмарь растворила их души в себе и теперь струится в их жилах. Она способна заставить их сердца биться, а тела двигаться. Эти воины не мертвы, они просто спят, упокоенные глубоким Марушиным сном. Их разум – это тоже хмарь, через которую им можно передавать свою волю и направлять в бой. Древняя сила Павшего войска способна противостоять силе дочерей Лалады. Мы заставим спящих воинов восстать из топей, и они с востока двинутся на Белые горы, попутно сминая и уничтожая Княжество светлых рек, а мы пойдём с запада, зажимая таким образом кошек в тиски. Главное – разбить дочерей Лалады, а прочие сдадутся под нашим натиском легко и скоро. Людям не выстоять против навиев. А поведёшь древнее войско в бой ты – вот зачем ты нам нужен, Вранокрыл. Твои земли останутся нетронутыми, обещаю. Как-никак, в них почитают нашу богиню – это вам зачтётся.

Древнее сказание раскрыло над князем свои мрачные крылья, на которых летел сквозь века горький отголосок того страшного побоища. Обильная жатва была тогда у смерти... Один из воевод увёл с поля битвы своё войско, а четыре остальных погрузились в воду, неустанными потоками ниспровергаемую с неба. В кого или во что превратились павшие воины, покоясь под холодной толщей болотной жижи? Неужели топи не переварили их в своей утробе, а сохранили нетленными и способными подняться для новой битвы под чужим для них знаменем Нави?

– Тревожить покой павших – ужасно, – проронил Вранокрыл. – Они уже отмучились, отстрадали своё, зачем поднимать их из могилы и впутывать в войну, к которой они никакого отношения не имеют?

– А тебе лишь бы найти предлог, чтобы уклониться от дела, предназначенного тебе уже самой твоей принадлежностью к роду князей Воронецких, присягнувших на верность Маруше, – уничижительно дёрнула уголком мертвенных губ Дамрад.

– Вот именно – Маруше, – сказал князь. – Маруше, а не навиям. А если, как ты говоришь, богиня заснула, то я не обязан участвовать во всём этом.

Скрестив руки на груди, Дамрад вскинула подбородок, показывая его властно-упрямые, жёсткие очертания. Её глаза мерцали непоколебимой беспощадностью из-под тяжёлых, презрительных век, не обещая Вранокрылу ничего хорошего.

– Дело твоё, княже, – молвила она ровным, пугающе спокойным голосом. – Не желаешь – не участвуй, но учти, что когда всё начнётся, никто не даст за твоё княжество и ломанного гроша. Твоё участие в походе – это твёрдый залог безопасности твоих владений и твоего народа. Ежели ты отказываешься – что ж, воля твоя, но при этом Воронецкое княжество постигнет участь всех остальных земель, которые мы намерены покорить. Выбор за тобой. Я как государыня Длани считаю себя ответственной за доверившихся мне навиев точно так же, как если бы они были моими детьми. И я сделаю всё, чтобы избавить их от смертельной угрозы, под которой они живут здесь. Готов ты или нет так же позаботиться о своём народе и, если потребуется, пойти ради него на жертвы – это и покажет, состоятелен ли ты как государь. Думай, Вранокрыл. А пока ты думаешь, я покажу тебе ещё одно наше оружие, на которое мы делаем ставку в будущем походе на Явь. Надеюсь, это развеет твои сомнения насчёт того, можем ли мы рассчитывать на победу. Идём.

И снова – день, похожий на ночь. Тусклое пятно Макши озаряло дворцовые постройки, ярко белевшие лунным мрамором, а пронзаемая молниями воронка в небе нависла над миром немой угрозой. Край плаща Дамрад скользил по множеству ступенек высокого крыльца, у подножия которого нетерпеливо били копытами два коня – угольно-чёрный и белоснежный. Марушины псы и сами передвигались очень быстро в своей звериной ипостаси, а лошадей использовали только воины при необходимости сражаться в человеческом облике и доспехах. Разумеется, и государыня ездила верхом: не к лицу было правительнице бегать на своих четырёх, как простые псы.

Коней под уздцы держал Рхумор, и у Вранокрыла сразу ожил под сердцем тлеющий уголёк затаённой злобы... Впрочем, великолепные кони отвлекли его от тяжких дум и послужили бальзамом для уязвлённой души – могучие, высокие, с буграми развитых мускулов. Их лоснящиеся атласные гривы достигали колен, а хвосты подметали кончиками каменную плитку площадки перед крыльцом; у чёрного на голове красовался шлем из тёмной брони с хохолком из чёрных перьев, а на морде белого серебрился светлый с белыми перьями, украшенными блёстками. Рхумор поддерживал стремя, когда Дамрад садилась на белого коня, а Вранокрыл вскарабкался в царственно-роскошное, высокое седло сам: ему стремянного не предоставили.

Они выехали из высоких белых ворот, выполненных в виде двух соединённых волчьих голов с неестественно широко разинутыми пастями, и поскакали по каменному мосту на головокружительной высоте над туманным ущельем – замковым рвом эту холодящую до мурашек бездну язык не поворачивался назвать. Ноздри коней испускали белёсые клубы пара, копыта гулко звенели подковами, а владычица Дамрад сидела в седле как влитая. Нельзя было не залюбоваться её сильными, изящно вылепленными ногами в высоких сапогах, но картинка её поцелуя с Сандой заслонила это красивое зрелище и вновь вызвала у князя тошнотворное отторжение.

Копыта звенели по выложенной светящимся камнем дороге, а по правую и левую руку от всадников проплывал сияющий лунной белизной город. В его зодчестве господствовала всё та же устремлённая в небо заострённость и странные, словно истаявшие формы, так что здания казались выточенными из льда. Их морозная красота дышала вечной зимой, и Вранокрылу было трудно представить, что на чёрных голых деревьях иногда появлялась листва. Холодным и чужим был этот мир, а его небо пугало и грозило лениво вращавшейся воронкой. Впрочем, эта величественно-жутковатая лень таила в себе дремлющую силу, которую с трудом сдерживала натужная сетка молний-нервов, натянутых до предела.

Дамрад остановила коня на высокой, огороженной перилами площадке, с которой открывался захватывающий дух вид на белокаменный город. Около площадки лепилось несколько деревьев – кряжистых, узловатых стариков с могучими стволами. Вранокрыл тоже остановился, с трудом удерживая своего грозного, норовистого коня, который вёз его как будто из одолжения и повиновался с неохотой. В красных глазах-угольках этого зверя светился отнюдь не лошадиный ум... Или, быть может, это мерещилось князю?

– Посмотри, Вранокрыл! – торжественно воскликнула Дамрад, простирая руку в длинной замшевой перчатке над величественным свидетельством искусности мастеров-зодчих, создавших этот город словно бы из луны, раздробленной на кирпичи и блоки. – Видел ли ты у себя в Яви что-то подобное? Моя душа скорбит при мысли о том, что эта красота должна погибнуть... Что ты так смотришь? Да, ты не ослышался. Навии отнюдь не бесчувственны, хотя их чувства и отличаются от привычных тебе.

– Я не отказываю вам в способности чувствовать, – ответил Вранокрыл. – И ничего подобного я никогда не видел. Давно хотел спросить: как зовётся этот чудесный сияющий камень, из которого у вас всё построено?

– В самом камне чуда нет, а сиять его заставляет искусство зодчих, – ответила владычица. – При этом они отдают своим творениям часть души, которая уже не восстанавливается. А когда зодчий истратит всего себя, он обретает вечный покой в стене своей последней работы. Он не умирает, а продолжает жить в том, что им построено.

– Он? Значит, ваши зодчие – мужчины? – спросил Вранокрыл.

– Этот дар встречается среди навиев обоих полов, – проронила Дамрад, словно бы досадуя на такое распределение способностей. – Это – призвание, которое забирает у мастера всю жизнь, требуя преданного служения, и потому зодчие часто не создают семью. Они отдают себя своему делу. Но едем дальше!.. – Дамрад повернула своего коня, и звонкие копыта зацокали по каменным плиткам. – Мне не терпится показать тебе, чем мы будем побеждать дочерей Лалады.

Они выехали за пределы города, где раскинулась чаша каменистого пустыря. Завидев ржавый отблеск света на складчатой стене скал, окружавших это место, Вранокрыл насторожился, а донёсшийся до его ушей гулкий железный перезвон подтвердил его догадку. Они приблизились к огромному котловану, в котором была устроена небывалых размеров многоярусная кузня с плавильными печами, похожими на чудовищ с огненными пастями. Здесь гнули спины тысячи рабочих, которые сверху казались не больше муравьёв. Гул, грохот, звон, шипение и треск, отрывистые крики – работа шла полным ходом.

В самом сердце кузни-котлована зияло тёмное горло земной воронки – родной сестры небесной, только меньшего размера и как бы подёрнутой полупрозрачной пеленой с голубоватыми светящимися прожилками. Сквозь пелену могучими грузовыми стрелами опускали клетки-кубы, внутри которых переливались радужные пузыри какого-то вещества легче воздуха, а вытечь ему не позволяла густая сеть молний, оплетавшая стенки кубов. Когда их доставали из воронки, вещество в них затвердевало, напоминая своим светлым блеском серебро. Его отправляли в плавильные печи.

– Сила богов – в борьбе против невозможности! В создании миров в кажущейся пустоте! – перекрывая голосом гул и гром, воскликнула Дамрад, глаза которой зажглись рыжим огнём кузни, а подсвеченное снизу лицо казалось уродливой алчной маской. – А сила нашего нового оружия – в возможности невозможного! Хмарь никогда не бывает в твёрдом состоянии, но при погружении в дыру затвердевает. Кромешный холод междумирья делает с нею то, чего, казалось бы, никогда не может произойти. Твёрдую хмарь можно плавить и ковать из неё любое оружие.

– Я думал, хмарь – чёрная, – пробормотал Вранокрыл.

– Ты теперь по другую сторону Калинова моста, – сказала Дамрад. – И видишь истинный цвет Марушиной души нашими глазами. У вас, в Яви, представления о ней вывернуты наизнанку. Хмарь в Нави – это свет, в то время как вы у себя считаете её тьмой.

В котлован можно было спуститься на грузовой площадке. К ним подбежал один из грузчиков – чумазый, потный, в шрамах от ожогов, и схватил коней под уздцы.

– Великая Госпожа! – раболепно поклонился он, кривя в улыбке-оскале изуродованные губы. – Ты с проверкой? У нас всё в порядке, работа кипит!

– Это хорошо, – усмехнулась Дамрад, спешиваясь. – Спусти-ка нас.

– Будет исполнено, Великая Госпожа!

Вранокрыл тоже слез с седла и с опаской встал на площадку. Загрохотали цепи, и они с владычицей начали медленно, с толчками, опускаться в гремящее и гудящее огненное пекло. Горячий воздух шевелил волосы, жар печей стягивал кожу, и уже спустя несколько мгновений Вранокрыл был на грани обморока. Как только рабочие сами не плавились в этом горниле? Как они здесь дышали? Несмотря на то, что котлован находился под открытым небом, в воздухе кузни можно было, наверное, печь хлеб – так казалось шатавшемуся от дурноты князю.

А вот владычица, казалось, чувствовала себя отлично. В развевающемся в потоках раскалённого воздуха плаще она шагала по узкому мостику к круглой каменной купели, в которой лежали выкованные мечи. Выглядели они пока не слишком изысканно – все рябые, в следах от ударов молота, словно покрытые оспинами лица: видно, им ещё предстояла окончательная отделка, но чёрное сердце потаённой грозной силы уже билось в них. Подняв один из клинков, Дамрад окинула его пытливым, ласкающим взглядом.

– Выглядит, как обычная сталь, но это хмарь, – сказала она. – Спасения от такого оружия нет ни для кого, даже для дочерей Лалады. Малейшая рана, нанесённая таким клинком, должна неминуемо губить их.

– Почём вам знать, что оно для них смертельно? – пропыхтел задыхающийся Вранокрыл. – Вы что, уже испытывали это оружие на них?

Губы Дамрад покривились в заносчивой усмешке.

– Нет, на дочерях Лалады мы его, конечно, не испытывали, – язвительно отчеканила она. – Но нам удалось добыть несколько образцов белогорского оружия. Так вот, клинки из твёрдой хмари способны прекрасно противостоять его волшбе. А если ударить умеючи, то белогорский клинок может и вовсе разлететься на куски. Можно себе представить, какие раны нанесёт твёрдая хмарь кошкам, если на обычных людей она действует... сейчас ты увидишь, как!

По приказу владычицы привели раба – худого, забитого мужичка с растрёпанной копной завшивленных волос и безнадёжно свалявшейся в колтуны бородой. На его тощих, покрытых сыпью боках можно было пересчитать все рёбра, а впалые глаза во тьме измождённых глазниц испуганно поблёскивали, когда несчастный затравленно озирался.

– Это пленник из Яви, – пояснила Дамрад Вранокрылу. – Не беспокойся, он не из твоего княжества. Смотри же!

Глаза невольника страдальчески выпучились, а горло издало короткий хрип: клинок вошёл в его тощий живот с сивой полоской мохнатой поросли и вышел из спины.

«Вот тебе и баба, – мелькнуло в раскалённой до одури голове князя. – Ударчик-то – ого-го... Экая силища».

Владычица Дамрад между тем мощным, резким движением выдернула клинок, и пленник рухнул на колени – вроде бы, ничего сверхъестественного, но тут произошло то, отчего князя в этом невыносимом пекле охватил пронизывающий холод. Сначала у раба застыли глаза, побелев и словно схватившись ледяной глазурью; затем морозная волна высеребрила ему все волосы, а после в считанные мгновения охватила всё тело, обратив его в неподвижное изваяние. Владычица постучала костяшкой указательного пальца по бледному, мерцающему инеем лбу – раздался гулкий звук. Потные, раздетые по пояс рабочие огромной двуручной пилой развалили тело от макушки до паха пополам, а владычица в ответ на полный ужаса и отвращения взгляд князя усмехнулась:

– Даже оттаяв, он всё равно не ожил бы. А так, коли охота, можно изучать строение внутренностей тела, хе-хе!

Ледяное изваяние в кузнечном пекле таяло на глазах: в считанные мгновения у него не стало пальцев рук и ног, оплыли волосы и лицо. Розовато-жёлтая лужа блевотины излилась на мостик из мучительно вывернувшегося желудка князя, забрызгав ему мыски сапогов. Ухватившись за нагретые перила, он ронял тягучую слюну, содрогался, передёргивался и икал. Сквозь жаркое облако дурнотного жужжания до его слуха донёсся насмешливый голос Дамрад:

– Ну-ну, какой наш гость впечатлительный!

Никому не было дела до случившегося: вокруг продолжалась работа, гул и грохот не смолкал. Владычица протянула меч Вранокрылу:

– Желаешь посмотреть поближе?

Князя накрыло волной тяжёлого, потустороннего холода, которым веяло от клинка, а свирепая дурнота-мясник острым ножом подрезала ему внутренности, готовясь вытянуть их наружу. Вранокрыл отшатнулся от протянутого меча, а Дамрад клыкасто расхохоталась.

– Плох тот воин, который боится оружия! Как же ты станешь во главе Павшего войска, княже, ежели от одного вида настоящего боевого клинка готов упасть в обморок?!

Вранокрыл и сам не мог понять, что за слабость на него накатила. Никогда он не боялся ни крови, ни потрохов – ни скотских, ни человеческих, а тут словно его самого освежевали живьём и заставили жрать собственную требуху. От одного взгляда на неотшлифованный, грубый клинок с замёрзшей на нём кровью душа расползалась на полосы, хотелось взрезать себе горло, лишь бы не прикасаться к этой смертоносной тьме, принявшей вид меча. А может, просто чудовищный жар кузни на него так действовал? Настала пора отсюда выбираться.

– Государыня, мне с непривычки нехорошо стало от жары да духоты, а вовсе не от вида оружия, – глухо пробормотал он немеющими и сухими, непослушными губами. – Глоток свежего воздуха – вот и всё, что мне сейчас требуется.

– Что ж, пойдём на свежий воздух, коли так, – сказала владычица Дамрад, колко-проницательным прищуром показывая, что ничуть не обманута таким объяснением, но из вежливости принимает его. – Ты видел достаточно, теперь думай.



*

Чернота гробницы Махруд была столь глубока, что казалась подвижной и живой, подчинённой какому-то внутреннему дыханию – то расширяющейся, то сужающейся, как зрачок. Эта ступенчатая пирамида состояла из семи ярусов, а к её верхушке вела длиннейшая лестница, подъём по которой стоил, должно быть, немалых сил. На первом, самом крупном и мощном из ярусов лестницу перегораживали высокие врата в виде башенки с зубчатым верхом.

Желтоватый блин Макши завис над вершиной гробницы, венчая её снопом мутного света, в лучах которого внешняя отделка башни зеркально поблёскивала. По лестнице медленно и задумчиво поднимались и спускались навии, и среди них можно было заметить целые семьи – жён с двумя-тремя мужьями и детьми разных возрастов. Посетители текли к пирамиде неиссякаемым потоком; перед тем как начать восхождение, все облачались в чёрные плащи с наголовьями. Те же, кто спускался оттуда, имели не то сосредоточенный, не то потрясённый вид: с заторможенными, устремлёнными в одну точку взорами они рассаживались и отдыхали на обломках каменных блоков, раскиданных широко окрест гробницы и оставшихся здесь, по-видимому, со времён её строительства.

Вранокрыл с владычицей Дамрад приехали сюда в двухместных носилках, представлявших собою крытый кузов на двух жердях. Шестеро псов-носильщиков бесшумно и неутомимо бежали с раннего утра, чтобы доставить Великую Госпожу и её гостя к гробнице главной жрицы Маруши.

– Махруд – последняя из Великих Жриц, служивших Маруше до её успения, – рассказывала Дамрад, мерно покачиваясь на своём месте. – Она застала и само успение – это случилось на её веку. Махруд приносила многие жертвы и устраивала великие службы, пытаясь вернуть богиню, пробудить её, но всё было тщетно. Тогда она собрала своих учениц и помощниц в главном храме Чёрная Гора и сказала им: «Я ухожу вслед за Матерью нашей: не нахожу в себе сил жить далее в скорби, ибо опустел мир без неё. Я исчерпала все средства, стараясь пробудить Мать». С этими словами она назначила свою преемницу из числа присутствовавших и завещала ученицам и их последовательницам содержать её тело в храме и ухаживать за ним, как за живым – обмывать, переодевать, причёсывать. Потом она села, закрыла глаза и просто перестала дышать. Несколько дней ученицы во главе с новой Великой Жрицей наблюдали и ждали, не задышит ли Махруд, не откроет ли глаза... Но та сидела безжизненная и недвижимая, нерушимо сохраняя то же самое положение. Её тело не расслаблялось, не падало, суставы оставались гибкими, а кожа – тёплой. Но ни сердцебиения, ни дыхания не улавливалось.

Ожидание продолжалось: все думали, что Махруд погрузилась в сон, как Маруша. Её пытались разбудить – окликали, тормошили, прикладывали лёд и даже кололи иголками, но всё было бесполезно. Кто-то, стараясь вернуть её к жизни, сделал небольшой надрез на её коже... Выступившая кровь имела не текучий, а студенистый вид, тогда как руки Великой Жрицы всё ещё хранили тепло. А между тем, прошло уже две седмицы. Махруд не двигалась, не дышала, не ела и не пила. Помощницы, находившиеся около неё денно и нощно и сменявшие друг друга по мере усталости, наблюдали внимательно и заметили бы признаки жизни, ежели бы таковые проявились.

Через месяц Махруд явилась во сне к новой Великой Жрице. Она просила не скорбеть о ней и не ждать её возвращения. Шли дни, которые складывались в годы, а тело Махруд оставалось нетленным и всё в том же положении. Жрицы, обмывавшие её и менявшие на ней одежду, дивились теплоте её рук. Она сидела как живая, хотя вот уже несколько десятилетий не принимала ни пищи, ни питья. Даже если она и дышала незаметно для всех, то давно должна была умереть от голода и жажды.

Спустя семьдесят лет после успения Махруд новая Великая Жрица приняла решение захоронить её в храме, для чего тело поместили всё так же, сидя, в деревянный короб, крышку которого заколотили наглухо, а потом опустили в гробницу, под каменную плиту. Там Махруд провела ещё семьдесят лет.

Великая Жрица снова сменилась. Когда заметили, что из щелей вокруг надгробной плиты на могиле Махруд начала сочиться хмарь, решили открыть крышку... И что же? Тело пребывало в неизменном виде, только чуть подсохло и похудело. Его вынули из короба, поражаясь тому, что суставы легко гнулись, а кожа оставалась тёплой. Долго выслушивали сердце и дыхание – ничего... А хмарь всё сочилась и сочилась из тела беспрестанно в течение месяца. Потом это прекратилось на целый год, а затем возобновилось. Тогда было решено построить новый главный храм, а Чёрную Гору навеки оставить гробницею Махруд. Раз в год в одно и то же время тело начинает источать хмарь, и к нему из разных краёв и земель стекаются навии, дабы увидеть своими глазами чудо. Каждый навий считает своим долгом хотя бы раз в жизни совершить путешествие к гробнице и посетить Махруд, сидящую без какой-либо поддержки в неизменном положении...

Заворожённый этим рассказом и почти убаюканный покачиванием носилок, Вранокрыл примолк. Когда голос Дамрад стих, он, разлепив ссохшиеся губы, полюбопытствовал:

– И сколько она уже так сидит?

– Одиннадцать веков, – последовал ответ.

Внутри кузова царил почти полный мрак: окошки на дверцах были прикрыты бархатными занавесками. Чуть отодвинув одну из них, Дамрад задумчиво смотрела наружу, закутанная на сей раз в плащ глубочайшего чёрного цвета. Вранокрылу выдали такой же: видно, он был обязательным предметом одежды при посещении гробницы.

Разминая затёкшее во время долгой поездки тело, князь выбрался из носилок. Чёрная пирамида, вяло ласкаемая лучами Макши, нависла над ним зловещей громадой, чей покой был незыблем уже много веков. Она казалась олицетворением самой Нави – такая же тёмная, жутковатая и дышащая незримой опасностью. Располагалась гробница на каменистой безжизненной равнине, где не росло ни кустика, ни травинки, лишь вдалеке, на границе неба и земли темнели невысокие холмы.

Четверо псов остались у носилок, а двое пошли с владычицей и Вранокрылом в качестве сопровождения. Поднимаясь по древним, выщербленным, избитым временем ступеням, князь пыхтел, отдувался и завидовал Дамрад, которая словно скользила по воздуху над лестницей. Её окутанная чёрным плащом фигура не отличалась от прочих, а лицо было скрыто низко надвинутым наголовьем, и потому никто не узнавал её, не кланялся и не падал ниц: все посетители с самоуглублённым выражением на лицах неспешно одолевали ступеньки.

Когда они проходили через врата, по плечам Вранокрыла скользнула холодная тень. Ему чудился пристальный взор кого-то невидимого, устремлённый на него не то сверху, не то сбоку... Он не мог понять точно, откуда. Пространство смотрело на него со всех сторон.

Их путь лежал в прямоугольную постройку на вершине пирамиды. Могучие створки деревянных, окованных сталью дверей были распахнуты, впуская внутрь вереницу молчаливых паломников. Смешавшись с прочими навиями, Дамрад с Вранокрылом и сопровождающими их Марушиными псами попали в просторный проход, по обе стороны которого на высоких узких тумбах покоились шары из светящегося камня. В стене, мимо которой шагал князь, плыло его отражение: внутренняя отделка была столь же гладкой, как и внешняя, только здесь стены мерцали серебристыми прожилками.

Миновав ещё одни распахнутые двери, они оказались в покоях с довольно невысоким плоским потолком. Здесь стены тоже торжественно и угрюмовато блестели чёрным мрамором, а в отделанном светящимся камнем углублении на ступенчатом престоле сидел кто-то в белых одеждах и высоком, драгоценно мерцающем головном уборе. Посетители подходили, задерживались на краткое время, глядя вверх на сидящую фигуру; ни одного звука не срывалось с их благоговейно сомкнутых губ, а выходили все с одинаковым выражением на лицах, словно пережили величайшее потрясение в своей жизни. Вранокрыл сперва не мог взять в толк, чем все были так впечатлены, но когда приблизился к нише...

Старицей эту женщину назвать не поворачивался язык: на её лице не было заметно глубоких морщин, только кости черепа несколько выпирали, туго обтянутые кожей янтарно-желтоватого оттенка. Сидела она, подвернув ноги калачиком и расположив на коленях кисти сухих рук с худыми узловатыми пальцами. Длинные изогнутые ногти блестели, имея вполне живой и здоровый вид, а волосы были скрыты островерхой шапкой с высоким околышем, изукрашенным золотой вышивкой и драгоценными камнями. Глазные яблоки под впалыми веками, должно быть, давно иссохли, но Вранокрыла охватила ледяная жуть, а ощущение незримого взгляда возобновилось и усилилось до наводящей оцепенение невозможности. Да, именно она, эта женщина в белом шёлковом балахоне с широкими рукавами и с тонкой цыплячьей шеей, видневшейся из треугольного ворота, смотрела на него отовсюду, и ей для этого не требовались глаза. Бестелесный, вездесущий взгляд читал его мысли и душу.

«Ежели ты истинный государь и отец народа своего, ты ради него примешь не только меч в руку свою, но и смерть в тело своё».

Но что видели другие, глядя на эти нетленные мощи, и чего не видел Вранокрыл? Истечение хмари. Едва стоило князю подумать об этом, как он тотчас же узрел радужные струйки, выползавшие из складок одежды, из узких хищных ноздрей тонкого горбатого носа и из-под сомкнутых век Великой Жрицы. Подобно ртути, это вещество собиралось в мелкие шарики, которые в свою очередь объединялись в крупные пузыри и длинные тяжи, распространяясь по покоям и вытекая через дверной проём. Вранокрыл стоял по колено в живой, подвижной радужной сущности, но не чувствовал от неё ни холода, ни тепла.

«Бух... бух... бух», – ощущал он толчки какого-то огромного сердца, которое, казалось, скрывалось где-то в недрах пирамиды. Его биение наполняло всё вокруг, и пространство дышало ему в такт, захватывая власть над всем живым. Во внезапно упавшей чёрно-мраморной тишине Вранокрыл обострившимся до головокружения слухом улавливал дыхание навиев: оно тоже сообразовывалось с толчками невидимого сердца... Да и сам князь невольно начал чувствовать, что дышать иным чередом не мог: ощущал дурноту и взрывное распирание под рёбрами, если не старался попасть в лад с глубинным биением.

Так он стоял и дышал.

Бух – вдох. Бух – выдох...

И все вокруг него дышали так же.

Он становился частью всего этого действа. Разум растворялся в потоках радужной «ртути», тело стремилось двигаться одновременно с остальными, вплоть до совпадения малейшей дрожи пальцев, а сердце, замедляясь, бухало в лад с подземным.

Чья-то рука повлекла его прочь, а его ноги не желали уходить – заплетались и спотыкались, норовя повернуть обратно, под спокойно-зловещие, древние чары желтолицей женщины в белом, которая – постижимо ли уму? – сидела так уже более тысячи лет.

...Он выплыл из наваждения, когда упругий холодный ветер откинул наголовье его плаща и упрямой ладонью упёрся ему в грудь. Рот оставался немым, по-рыбьи ловя воздух, а впереди лежал длинный головокружительный спуск.

– Некоторые полагают, что Махруд жива, просто погружена в подобие беспробудного сна, когда телесная жизнь приостанавливается, но душа не покидает землю, – коснулся его слуха голос Дамрад, приглушённый ветром. – И что она может вернуться, чтобы помочь навиям в лихую для них годину. Не знаю... Казалось бы, куда уж хуже? Навь покрыта шрамами и незаживающими увечьями, дыры образуются одна за другой, и тысячи навиев гибнут, прежде чем мудрые жрицы успевают создать для очередной прорехи заплатку. По моему разумению, более лихие времена трудно себе вообразить. На месте Великой Жрицы я бы давно вернулась! Но она не возвращается. Что ж, пусть те, кто хочет верить, верят в это.

*

Пламя светочей озаряло искрящиеся ледяные сокровища пещеры, казавшейся бесконечной. С потолка свисали мерцающие занавеси застывших водопадов, пушистые сгустки инея, полупрозрачные бороды сосулек, а с пола тянулись вверх причудливые выросты, до оторопи напоминавшие целые семейства людей, обращённых в ледяные столпы смертоносным касанием клинка из хмари – мужчин, женщин, детей. Вранокрыл, ёжась от холода и поскальзываясь, пробирался среди каменных и ледяных глыб следом за ловкой Дамрад, которая горной козочкой скакала по всем этим препятствиям. Шестеро Марушиных псов бесшумно сопровождали их.

В потолке пещеры раскинулось небывалое чудо – небольшое перевёрнутое озерцо. В обрамлении из застывших водопадов колыхалась водянистая поверхность, и Вранокрылу показалось, будто его подвесили за ноги вниз головой: слишком невероятной казалась мысль, что он стоял на полу, а водное зеркало блестело над ним. Но, тем не менее, это было так.

– Вот мы и пришли, – сказала Дамрад, и пещера окрасила её голос в звенящие ледяные тона. – Это Калинов мост, вид со стороны Нави. С вашей стороны он выглядит иначе... По сути своей это такая же дыра, как и остальные, которые образовались от гнева Маруши, только открывается она не в междумирье, а в Явь. Это самая безопасная из всех дыр. Мы её закроем, когда великое переселение навиев завершится – для этого есть заклинание, которое хранится в Душе Нави. Прочие дыры мы так закрыть не можем: междумирье не даёт. Но, закрыв Калинов мост, мы можем уже не беспокоиться, что разрушение из Нави каким-то образом поползёт за нами следом и заразит Явь.

Отблеск огня светочей плясал и сворачивался у неё в глазах маленькими ящерками, дыша Вранокрылу в лицо обездвиживающими чарами. Невидимые ледяные обручи сковывали князя по рукам и ногам, а язык лежал во рту как мёртвый.

– В Яви Калинов мост окружён мороком, не пропускающим нежелательных гостей, – затягивая Вранокрыла в колдовскую бездну своего взора, сказала владычица. – Уж прости, придётся тебя снова погрузить в оцепенение и завязать глаза... Эта мера – для твоей же защиты, дабы морок не отнял у тебя рассудок.

Вранокрыл ощутил на своём теле крепкие когтистые руки навиев. Не успел он и моргнуть глазом, как на голову ему упала душная чернота.

...И снова – колымага, запряжённая Марушиными псами, снова полумёртвая неподвижность и тягучая дорожная тоска. Когда мешок с головы Вранокрыла сняли, он почувствовал на своих привыкших к тьме глазах, каково жителям Нави здесь, в этом мире. Небо затянули тучи, часто валил снег, но даже тусклый и пасмурный зимний день был для навиев слишком ярок. Дабы не прерывать путешествие долгими остановками, они завязывали морды отрезками полупрозрачной чёрной ткани и так бежали, везя колымагу со скоростью, какая коням даже не снилась. Владычица Дамрад днём задёргивала занавески на дверцах; малейшее их колыхание, пропускавшее внутрь свет, заставляло её хмуриться и зажмуривать веки.

– Как же вы собираетесь воевать, если наш свет слишком ярок для ваших глаз? – спросил Вранокрыл, когда язык начал его мало-мальски слушаться.

– Пусть тебя это не беспокоит, – хмыкнула она. – Мы знаем, как сделать ваш мир удобным для нас на время завоевания. А потом понемногу приспособимся. Ведь когда-то и Навь была такой же светлой, как Явь... У нас уже есть опыт привыкания к вашему свету: наши соглядатаи испытали это на себе с успехом. Не так уж много на это потребовалось времени.

Они ехали на восток днём и ночью, с короткими передышками: Марушины псы переводили дух и кормились. «Бух... бух... бух», – стучало сердце гробницы внутри у Вранокрыла, а луна сквозь дымку туч выхватывала из тьмы половину лица Дамрад – отрешённого, с сурово поджатым ртом.

Вранокрыл высунул голову из дверцы и сморщился, получив оплеуху вьюги, полную колких снежных крупиц. Его взгляду открылась сумрачно-мертвенная даль замёрзшего моря и скалистый берег, поросший соснами. Пусто, снежно и безответно...

– Белые горы придётся огибать по льду, отойдя далеко от берега, – сказала Дамрад, соскакивая на снег и откидывая плащ, полы которого нещадно трепал ледяной пронзительный ветер.

Князь стучал зубами в колымаге, кутаясь в медвежью шкуру, а владычица встречала непогоду гордо и смело – грудью, прикрытой лишь кожаным доспехом. Её глаза высветлились и поблёкли, принимая в себя суровую белизну северного морского берега.



*

«Ежели ты истинный государь и отец народа своего...»

Трясясь в седле купленного в одной из светлореченских деревень вороного коня, Вранокрыл нёс на своих плечах горький груз вызревающего решения. Дамрад пожелала ехать в колымаге одна, и князя пересадили в седло, опоясав мечом из хмари и предоставив клочок холодной свободы и зимнего одиночества для раздумий. На одном из привалов он соорудил себе из медвежьей шкуры что-то вроде тёплой телогрейки, которую теперь натянул под чёрный плащ с мехом на плечах – обновку из Нави, и теперь ветер не беспокоил его. К его поясу был пристёгнут жезл в виде рогатого волчьего черепа, искусно выточенного из смоляного камня, чёрного, как ночь в Нави, и зеркально блестящего, как отделка гробницы Махруд.

Дамрад клятвенно обещала, что не тронет Воронецкое княжество, если оно окажет ей помощь в её походе. Четыре древних павших полководца, покоившихся подо льдом, ждали встречи с пятым – живым.

Мёртвые топи раскинулись перед ними, озарённые луной и посеребрённые инеем. Редкие чахлые деревья в зимнем убранстве казались вышедшими из какой-то мрачной сказки с плохим концом.

– Так что ты надумал, Вранокрыл? – спросила Дамрад, останавливаясь у кромки замёрзшего болота, около мёртвых стеблей травы, выбеленных изморозью.

Князь чуть натянул поводья, сдерживая коня. Решение отяжелевшим плодом сорвалось с его губ:

– Что я должен делать?

Мертвенный тонкий рот владычицы дрогнул в улыбке, а глаза излучали нездешний и холодный, навий свет. Узоры на её шее и нижней челюсти колдовски мерцали в лунных лучах.

– Выезжай на лёд.

Вранокрыл не думал о прочности ледяной корки на топях. Его сердце бухало в лад с сердцем в недрах гробницы Махруд, а взгляд пытался рассмотреть подо льдом лица воевод древней битвы. Дамрад выкинула вперёд руку с растопыренными пальцами, и князь покачнулся, будто от незримого удара; управляющий жезл у него на бедре, присоединяясь к биению, вдруг содрогнулся толчками: «Бух... Бух...»

Крак! Молниеносная трещина зазмеилась под ногами у коня, и Мёртвые топи раскрыли ему и всаднику объятия тёмной хляби [36]. Одно бездонное мгновение – и Вранокрыл оказался по пояс в мертвяще-студёной воде, а его конь, пытаясь выкарабкаться, лишь дробил копытами кромку льда.

– Помогите! – вырвалось из горла князя, охрипшего от мороза.

Ледяная пасть смерти смыкалась вокруг него, и в её удушающей глубине пойманным в силки зверем билось скорбное недоумение. Что это? Случайное несчастье или... всё так и было задумано?!

– Мужайся, княже, – прозвучал полунасмешливый, полуторжественный голос Дамрад с берега. – Это – ради твоего народа, ради твоих земель. Прими свою судьбу, исполни своё предназначение!

– Подлая тварь! – сдавленно каркнул тонущий князь, пытаясь высвободить ноги из стремян. Коня уже не спасти, так хоть самому бы выбраться... – Ты не говорила, что это будет... вот так!

Владычица стояла на покрытой заиндевевшей травой кочке, похожей на лохматую макушку утонувшего в болоте великана; она даже не намеревалась протянуть Вранокрылу руку помощи, а её верные слуги-псы – и подавно.

– А как ты хотел? – усмехнулась она. – Чтобы встать во главе Павшей рати, тебе придётся разделить участь её воинов... Но это не конец, нет! Это только начало великой битвы, которая будет высечена на скрижалях времени, и твоё имя увековечится в летописях огромными буквами. Жди своего часа в Мёртвых топях и будь готов восстать, когда протрубит рог войны!

Конь совсем ушёл под воду, а Вранокрыл, освободившийся от стремян, ещё барахтался в широком проломе среди льдин. Всё, что он увидел, впитал и понял, рвалось последним стоном из скованной могильной стынью груди.

– Вы... обречены! – крикнул он, не узнавая собственного голоса, слабого и осипшего от холода; челюсти сводило, язык заплетался, словно от хмельного. – Вы и ваш мир – плод Марушиной гордыни... Она хотела создать подобие дочерей Лалады... но получились вы! Вы строите чудесные дома... Ваши зодчие отдают души своим творениям... но в них нет любви! Они холодны! Вам не победить... Навь погибнет... и вы вместе с нею! Вы обречены! Обречены... Обрече...

Его голос прервался влажным клокотаньем в горле: невидимая безжалостная лапа перехватила ему дыхание. Глянув на свою руку, князь увидел синеватую с фиолетовыми прожилками пятерню какого-то чудовища... Лишь перстень, свободно болтавшийся на длинном костлявом пальце с кривым когтем, удостоверял, что эта страшная конечность принадлежала ему. Последний судорожный взмах – и печатка слетела и застучала, прыгая по льду, чтобы позже быть найденной соглядатаями князя Искрена... Рука же, напоследок оставив пять царапин, покрытых ледяной крошкой, ушла в пропитанную хмарью глубину Мёртвых топей.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Алана Инош Дочери Лалады. Книга 1. Осенними тропами судьбы
Алана Инош Дочери Лалады. Книга 3. Навь и Явь

+1


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Алана Инош Дочери Лалады. Книга 2. В ожидании зимы