Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Алана Инош Дочери Лалады. Книга 1. Осенними тропами судьбы


Алана Инош Дочери Лалады. Книга 1. Осенними тропами судьбы

Сообщений 21 страница 40 из 43

21

Ждане оставалось только поддерживать на своём плече чуть живую Младу. В путь они тронулись расстроенные и взвинченные, охваченные смесью раздражения, усталости и тревоги. Безмолвие наложило всем на уста свой холодный перст: Радятко молчал угрюмо, Мал – растерянно, а Яр притих с забавной детской самоуглублённостью. Впрочем, ненадолго: дорожную скуку он переносил значительно хуже остальных. Как у всех малышей его возраста, в одном месте у него засело шило. Он принялся докучать братьям, но сегодня даже терпеливый Мал, всегда охотно игравший с ним, был не в настроении, покашливал и морщился, жалуясь на головную боль. Радятко никогда не снисходил до возни с маленьким княжичем, а Ждана пребывала на грани крика. Внутри у неё дрожала струнка: казалось, чуть задень её – и она лопнет, выпустив крик на свободу. Млада наваливалась на неё пугающе безвольной тяжестью; Ждана никогда не видела женщину-кошку в таком беспомощном состоянии, и к её глазам едко пробивали дорогу слёзы. А тут ещё Яр обрушивал на неё мучительный град вопросов:

– Матушка, а когда мы приедем? А что такое Белые горы? А почему они белые? А батюшка за нами приедет? А что такое дроботуха?

– Скоро приедем, скоро, сынок, – только и смогла устало выдавить Ждана.

Беда не ходит одна: не успели они проехать и пяти вёрст, как хлынул дождь, а с лошадьми начало твориться неладное. Сначала они взбесились, понесли и едва не перевернули повозку, а потом одна за другой рухнули как подкошенные в дорожную грязь.

Выйдя из повозки, Ждана в оцепенении смотрела, как животные корчатся в предсмертных судорогах, истекая пеной изо ртов. В том, что им пришёл конец, она отчего-то не сомневалась. Ледяная уверенность сковала её, холодные капли струились по лицу вместо слёз, застрявших где-то на полпути. Непроглядная завеса туч давила на сердце, и только белоснежные вершины гор вдалеке неумолчно звали её. Живительное тепло дыхания Лесияры на пальцах грозило растаять недосягаемой мечтой, навсегда застрять в непроходимом бездорожье действительности... Сдерживающая струнка лопнула, и крик вырвался выпущенной из клетки птицей.

– Ну почему сейчас?! – грозя плачущим тучам обоими кулаками, взвыла Ждана.

Цветанка в отчаянии ходила вокруг умирающих лошадей, сокрушаясь:

– Да что это такое... Коняшки вы мои бедные... Сердешные мои... Что ж с вами такое приключилось-то? Куда ж мы без вас, родные?

Не вынеся вида их мучений, она достала нож и поочерёдно полоснула каждой лошади по шее. Перерезанные горла хлюпали, свистели и пузырились, а на дорогу хлынули струи крови, наполняя выемки, колеи и прочие отпечатки в грязи. Ждану привёл в себя громкий плач Яра: малыша потрясло то, как Цветанка прирезала лошадей из милосердия. Выгоревшей дотла душой Ждана уже ничего не чувствовала, а одеревеневшие холодные пальцы не могли успокоить сына. Позеленевший Мал, распахнув дверцу со своей стороны, нагнулся, и содержимое желудка хлынуло из его рта. Сурово сжатый рот Радятко не дрогнул, только немного посерел.

– Конюх, гад ползучий, – прошипела Цветанка, ожесточённо щуря мокрые от дождя ресницы. – Видать, дрянь какую-то лошадям вместе с сеном дал. То ли нарочно подсунул, то ли по разгильдяйству... Кишки бы ему, паскуде, выпустила!

Дождь лился в остекленевшие конские глаза, выдувал пузыри на кровавых лужах. Ждана в немом оцепенении смотрела, как Цветанка отпрягла мёртвых лошадей, потом зачем-то забралась под повозку, а через некоторое время оттуда выполз на брюхе огромный волкоподобный зверь и встряхнулся. Мгновенно вымокшая шерсть ощетинилась ежиными иглами. Яр завопил, и на его щеке на месте затянувшейся царапины сама собою проступила красная полоска.

– Ш-ш, – успокаивала сына Ждана, помертвевшими пальцами вороша его волосы и пряча его лицо у себя на груди.

Вцепившись зубами в лошадиную плоть, зверь оттаскивал трупы животных в сторону, на обочину. Роняя голодную слюну, он облизнулся, но глянул в сторону повозки и не тронул мяса. Жёлтые огоньки его глаз пронзили блестящую стальную завесу дождя, а в следующий миг зверь рванул по дороге назад – в сторону, откуда путники приехали.

Тёплая ладонь согрела окоченевшую руку Жданы. Глядя на неё далёким, умирающим взглядом, Млада прошептала едва слышно:

– Прости, Ждана... Подвела я тебя.

Слёзы наконец прорвались, но облегчения не принесли. Их ядовитая соль обжигала губы.

– Нет, Младушка... Только не сейчас... – бормотала Ждана, запуская пальцы в чёрные кудри, как много лет назад. – Хотя бы ради Дарёнки держись, молю тебя... Именем Лалады заклинаю, продержись ещё чуть-чуть. Мы уже почти добрались...

Ответом ей была чуть заметная, грустная и усталая улыбка. Млада ускользала в тень, и Ждана ничего не могла сделать, чтобы надёжнее зацепить её душу за земной мир.

Или могла?

Дождь одел её холодным плащом, когда она вышла под полог туч с горшком отвара в руках и кинжалом Млады в зубах. Светлые крылья, недавно носившие её душу над землёй, вновь раскрылись за спиной. Быть может, это они подсказывали Ждане делать всё то, что она стала делать, одержимая неким безумным, исступлённым порывом. Встав на колени в скользкую грязь, она надрезала себе руку кинжалом и протянула окровавленное лезвие небесам, как когда-то сделала Млада, уняв грозу при их первой встрече на дороге. Надлежащих слов Ждана не знала, поэтому взмолилась своими, из глубины отчаяния:

– Владыка ветров, властитель нашего дыхания... Помоги, прогони хмарь, расчисти воздух, сделай так, чтобы Млада могла дышать!.. Батюшка Ветроструй, будь милостив! Если нужно, возьми моё дыхание и отдай ей, только сделай так, чтобы она жила...

Клинок плакал розовыми слезами в горшок с остатками отвара, а в небе сверкнула молния, расчистив кусочек ясной синевы. К крови с дождевой водой на кинжале примешался целительный солнечный блеск, спускаясь по радуге. Опоясав небо от края до края, светлая дуга бросила отблески радости на мокрые ресницы Жданы и робкое семя благодарной улыбки на её губы. Набрав полную грудь ветрокрылой благодати и веры в исцеление, она дунула на отвар.

Вымокшая до нитки, с вымазанным грязью подолом, но с воодушевляющим светом в глазах она поднесла край горшка к губам Млады.

– Пей... Я сделала всё, что могла.

Немного сил, чтобы глотать, у женщины-кошки ещё осталось. Заботливо поддерживая её голову, Ждана щедро напоила её старым зельем, в которое она вдохнула новую силу, а потом поцелуем осушила её мокрые губы.

– Кто тебя этому научил? – прохрипела Млада.

– Никто, – проронила Ждана, сама ещё не пришедшая в себя после сделанного. Неужели у неё получилось? Неужели и она могла говорить с богами, как дочери Лалады?..

Дождь всё шёл, а сквозь окошко в тучах грустно и радужно улыбалось солнце. К тому времени, когда на дороге показался всадник, подгонявший четверых лошадей, Млада уже могла дышать свободно, хотя была по-прежнему беспомощна от слабости. Верховой приближался, и Ждана узнала в нём конюха с последнего постоялого двора. Ехал мужик без седла, без шапки, со всклокоченной бородой и выпученными от страха глазами. Поравнявшись с повозкой, конюх соскочил на землю и бухнулся ниц.

– Матушка государыня, прости холопа нерадивого! – надрывно и хрипло запричитал он. – Когда корм задавал, недоглядел... Видать, ядовитые травы в сене попались... Безвременник, белена или ещё какая дрянь... Вот, пригнал тебе свежую четвёрку! Прикажешь запрячь?

Краем глаза Ждана приметила, как под днище повозки скользнула серая желтоглазая тень. Стало понятно, почему конюх прискакал такой испуганный...

– Запрягай, запрягай, – звучно, властно и холодно прорезался голос Млады. – Но этого мало за твоё разгильдяйство. Возницей послужишь, куда скажем – туда повезёшь.

Перетрусивший конюх сразу рьяно принялся запрягать пригнанную четвёрку лошадей взамен павшей, а сердце Жданы наполнилось тихой, усталой радостью. С таким голосом не умирают, это уж точно. Другое дело – то, что пока больше ни над чем, кроме голоса, Млада не вернула себе власть, а потому её попытка снова отстранить Цветанку от управления лошадьми провалилась. Та вылезла из-под повозки уже в человеческом облике, но с ещё горящими волчьими глазами и оскаленными острыми клыками. Одной её хищной улыбки хватило, чтобы мужик перепугался окончательно. Даже не закончив запрягать, он попятился, запрыгнул на спину своей лошади, ударил её в бока пятками и ускакал.

– Нет, такой трусливый возница нам и даром не нужен, – усмехнулась Цветанка, принимаясь завершать брошенное конюхом дело. – Заметь, кошка, я и тебя выручаю... А ты меня гонишь.

– Не гоню, а пытаюсь сохранить твою юную и неразумную голову на плечах, – мрачно ответила Млада. – Когда до тебя наконец дойдёт, что едешь ты в Белые горы на свою погибель?

– А мне всё едино, – с жутковатым спокойствием ответила Цветанка, умело обращаясь с упряжью, точно всю жизнь прослужила в конюхах. – Мне только Дарёнку увидеть и надо, а там – хоть трава не расти.

– Это ещё неизвестно, успеешь ли ты её увидеть, прежде чем белогорская стрела превратит тебя в горстку слизи...

Откинув голову назад, женщина-кошка утомлённо закрыла глаза, а Ждана решительно пообещала:

– Я не позволю её убить.

– И как ты это сделаешь? – невесело усмехнулась Млада.

– Поживём – увидим, – сказала Ждана. – А беспомощность из-за хмари станет твоим извинением и объяснением, почему ты не сумела воспрепятствовать Цветанке. И никто к тебе не придерётся.

*

На вопрос Дарёны, можно ли ей отправиться на границу встречать мать и братьев, Лесияра ответила:

– Конечно, милая. Без сомнения, их дорога сюда была непростой... Тем радостнее им будет увидеть тебя сразу же, на въезде.

И вот, Дарёна дышала гулкой тишиной соснового бора, стоя у входа в лесную избушку – зимовье, расположенное ближе всего к дороге, по которой должны были приехать дорогие гости с запада. Плечи ей грела надетая внакидку новая шубка – подарок княгини, а голову Дарёна держала в холоде, чтобы шапка не мешала слушать. Где-то в лесу незримо притаился пограничный отряд Радимиры в плащах землисто-травяного цвета, а княжеские телохранительницы несли свою службу, оцепив избушку. Устойчиво расставив великолепные длинные ноги и опираясь на мечи в ножнах, на Дарёну они не обращали внимания: она находилась внутри оцепления, а их пристальные взгляды были направлены наружу, за пределы кольца. Лёгкая робость, которую девушке всегда внушал сумеречный лес, теперь отступила: чего бояться под охраной? Нельзя было не заметить, что в свою личную стражу Лесияра набрала самых ладных и статных, рослых и сильных воительниц. Дарёна ловила себя на том, что невольно любовалась гридинками.

Истекал второй день ожидания. Как бы Дарёна хотела, чтобы в миг встречи с матерью рядом с ней стояла Млада... Тогда она могла бы сказать: «Матушка, вот моя суженая, моя избранница. Прошу твоего благословения на нашу свадьбу». С мыслью о том, что синеглазая лесная сказка, мурлыча, свернётся рядом с ней на супружеском ложе и будет согревать её пушистым боком, девушка уже свыклась. Это казалось ей таким же естественным и правильным, как то, что солнце встаёт на востоке, а заходит на западе. Разлука с этими глазами, то льдисто-твёрдыми, как синие яхонты, то по-летнему глубокими и чистыми, как горная горечавка, стала для неё мучительнее, чем она предполагала. Дарёна скучала по ощущению тёплой мягкой шерсти под пальцами, по щекотному касанию обнюхивающей её усатой морды, по тяжести могучих широких лап. Лада... Да, это слово сладко ложилось в сердце и вёртким воробышком легко срывалось с языка, теперь она могла так назвать Младу. Вот только вернулась бы её любимая чёрная кошка с этого треклятого задания живой и здоровой!.. Мысль о том, что её может вдруг не стать, Дарёна отталкивала от себя со скорбным ужасом, как чёрный сгусток хмари. Бррр, нет, об этом лучше не думать.

Лучше думать о семье, с которой она скоро воссоединится. Радятко с Малом, должно быть, здорово выросли... От княгини Лесияры она узнала, что теперь у неё не двое братьев, а трое: мать стала-таки женой Вранокрыла... Стала, но приняла правильное, по разумению Дарёны, решение от него убежать. В Белых горах её ждал тёплый приём: при избушке-зимовье уже второй день поддерживалась горячей баня, чтобы гости могли сразу же по приезде прогреться и очиститься от ошмётков хмари, а на печи настаивался отвар яснень-травы. Для бани был заготовлен можжевельник, срезанный подле ближайшего святилища Лалады – особого места силы, где проводились обряды посвящения, а воду взяли из ключа, бившего в Лаладиной пещере. Такое сочетание средств смывало хмарь любой густоты и снаружи, и изнутри. Но самыми тёплыми были глаза Лесияры, блестевшие ярче прекраснейших самоцветов, когда она самолично заботилась о необходимом для встречи, проверяя всё, вплоть до последней веточки можжевельника. В этой рачительности сквозили нежность и волнение, которые княгине удавалось прятать от всех, кроме Дарёны, знавшей историю её знакомства со своей матерью.

Стоило девушке обратиться мыслями к Лесияре, как та вышла из низенького лесного домика, сложенного из толстых брёвен. В её глазах, осенённых грустной синевой сумерек, читалась тревога.

– Где же они? – вздохнула правительница женщин-кошек, вглядываясь в тёмные верхушки сосен. – Ждана сказала – два дня... Видимо, что-то их задержало. Ладно, будем ждать. Эх... – Княгиня набрала воздуха в грудь, медленно выдохнула. – Тишина-то какая здесь... Пойдём, Дарёнушка, поздно уже. Устала ты, наверно?

Вечерняя тишина и правда насквозь пропитала лес – колдовская, пронизывающе-зябкая. Если б можно было забраться на верхушку одной из этих молчаливых сосен и поглядеть, не едут ли матушка с братьями!.. Тревога беспокойным зверьком совала нос во все уголки души и не давала Дарёне покоя. Впрочем, дозорные уже и так смотрели, да не с деревьев, а повыше – с гор, и должны были сообщить княгине, как только что-то увидят.

Повинуясь ласково легшей на плечо руке Лесияры, Дарёна вернулась в домик, в густое, смолистое тепло протопленной сосновыми дровами печки. Домик состоял из единственной комнаты, которая могла служить и кухней, и спальней, и горницей. Посередине – стол, в отгороженном занавеской углу находилась походная постель княгини, в сенях на мягкой куче соломы устроились слуги, закутавшись в шерстяные дорожные одеяла, а обширные полати были застелены пуховыми перинами и такими же одеялами – для Жданы и детей.

– Ложись на моё место, мне всё равно не до сна, – сказала княгиня.

За занавеской Дарёна разделась до рубашки и забралась под одеяло. Постель владычицы Белых гор оказалась самой простой: и подушка, и тюфяк были набиты соломой вперемешку с душистыми травами и сушёными цветами, источавшими светлый, летне-медовый запах. Улеглась Дарёна не сразу: сперва сидела, уютно грея ноги под лоскутным одеялом и расчёсывая распущенные волосы, после вновь заплела косу и только потом коснулась головой подушки...

...И будто выпорхнула невесомой бабочкой из своего тела, взвившись на высоту птичьего полёта. От холодящей, головокружительной скорости хотелось кричать, но у души не было голоса, и Дарёна летела на широких, орлиных крыльях восторга, который, впрочем, скоро сменился звенящей тревогой. Широко распахнутым взглядом Дарёна обнимала сумрачную дорогу и окрестности – спящее поле и неподвижное, тёмное сосновое воинство, пока не заметила чёрную движущуюся точку... Похолодев от радости, девушка ринулась к ней: так и есть, повозка! Матушка, братья! Но что это?.. Кто правил четвёркой лошадей? Желтоглазое чудовище, волколак, по-человечески сидевший на козлах и державший в когтистых руках-лапах вожжи... Всполошённой птицей Дарёна отпрянула, но смутное узнавание горько пронзило душу. Кажется, она знала этого зверочеловека с оскаленным частоколом острых зубов... Но откуда?

Оставаясь невидимой, Дарёна прильнула к окошку дверцы. В сиреневом сумраке она разглядела бледное лицо матери, её большие глаза – два ночных озера с печальными звёздочками, мерцавшими на дне. К ней испуганно прильнул Мал – его Дарёна узнала без труда, а вот вместо Радятко напротив матери сидел, скрестив руки на груди, одетый в чёрное незнакомец с гладким, безбородым лицом и тем же желтоватым недобрым отсветом в глазах, что и у чудовища-возницы. Сходство с Радятко у него было просто жуткое.

А что же самый младший братец, княжеский отпрыск, которого Дарёна никогда не видела? Она ожидала увидеть маленького мальчика, но вместо него в повозке ехал сам Вранокрыл, только лицо у него было детски-несмышлёное, будто в теле взрослого человека ютилось недоразвитое, младенческое сознание. Выглядело это глупо и странно, и до Дарёны дошло: это сон. Наяву такой нелепицы просто не могло быть... Находился в повозке и ещё кто-то знакомый, но его Дарёна уже не успела разглядеть.

С хриплым мучительным выдохом она села в постели. За занавеской теплился уютный свет лампы, стёганое одеяло мягко обнимало тело, в тюфяке похрустывала солома... Снаружи тёмными стражами застыли сосны, где-то на заснеженной дозорной вершине вглядывались в западную сторону княжеские дружинницы, а в лесном мраке бесшумно скользили женщины-кошки из отряда Радимиры.

– Что такое, голубка? – Занавеска откинулась под властной рукой княгини, и Лесияра присела на край постели, заглядывая Дарёне в глаза. – Сон привиделся?

Девушка кивнула, поёжившись: видение оставило неприятный след в душе, горевший, как царапины от когтистой пятерни. Пальцы Лесияры коснулись её подбородка.

– Что тебе привиделось, моя хорошая? Это может быть важно.

Дарёна не сразу смогла найти слова, чтобы описать увиденное: слишком зловещим и странным оно было. Холодный мрак, наполнявший сон, просочился в горло и обездвиживал любые попытки речи.

– Ну, ну... – Ладонь княгини солнечным лучом успокаивающе скользнула по волосам девушки.

Дарёна смогла заговорить, только выпив отвара яснень-травы – ещё не вполне готового, но приятно тёплого, душистого и уже обладавшего достаточной для возвращения дара речи силой. Под бровями Лесияры залегла мрачная тень.

– Возница – Марушин пёс? – озадачилась она. – Недобрый сон. Но хорошо, что ты его увидела: пойду, предупрежу Радимиру, чтобы её дружинницы были начеку. А ты спи спокойно, яснень-трава тебя убережёт от ночных страхов.

Лесияра закуталась в плащ и беззвучной тенью покинула домик, а Дарёна сжалась в комочек под одеялом. Как ей не хватало пушистого тепла огромной чёрной кошки рядом... До чего спокойно и уютно было лежать, устроившись внутри мягкого, живого кольца, которым кошка сворачивалась, баюкая Дарёну! А сейчас... От пустоты под боком – хоть плачь, и не уснуть без молочно-тёплого «мррр» возле уха и без ежевечернего сказания о чудесах, творившихся в белогорских землях многие века тому назад. Больше всего Дарёне запомнился сказ о появлении первых оружейниц и история их причёски.

Когда дочери Лалады только начинали осваивать недра Белых гор, происходило очень много несчастных случаев, обвалов – а всё потому, что проникали они в земное чрево без должного почтения к его владычице Огуни. Однажды к женщине-кошке по имение Смилина, синеглазой красавице и обладательнице великолепной чёрной гривы волос, явилась в руднике ослепительная дева, вся охваченная рыжим пламенем.

«Опять вы тревожите мои владения! – разгневанно воскликнула она. – Вторгаетесь, как к себе домой, берёте, что хотите, а мне – никакой благодарности и почтения!»

Смилина сперва оробела от сиятельного божественного гнева, но потом, приглядевшись, восхитилась красотой девы, нагое тело которой облегали, точно прозрачная одежда, пляшущие огненные язычки. На руках у неё было не десять, а двенадцать пальцев.

«Прости, прекрасная владычица земли, и не гневайся на нас, – сказала женщина-кошка. – Мы благодарны тебе за твои щедрые дары».

И с этими словами Смилина дерзнула поцеловать огненную деву. Пламя опалило ей губы и язык, но она даже не почувствовала боли.

«Ах, нахалка! – рассмеялась Огунь. – Но сладок твой поцелуй, я б не отказалась ещё от парочки, да только боюсь, что совсем тебя сожгу... Вот, возьми!»

И богиня протянула на ладони объятый огнём уголёк, круглый, как голова. На глазах у изумлённой Смилины на нём проступило её собственное лицо, а пламя, туго охватив уголёк, скрутилось над ним в тонкую нить, похожую на рыжую косу, заплетённую на темени.

«Смотри, земной огонь хочет видеть тебя такой, – сказала богиня. – Исполни его волю, отдай ему свои волосы, оставив только одну прядь на голове. И носи такую причёску всегда в знак почтения ко мне. Взамен я подарю тебе часть своей власти над огнём и земным чревом. Прядь эту береги и никогда не срезай: через неё ты будешь связана со мною. А ежели срежешь, утратишь и данную мной силу, и мою благосклонность».

«Как прикажешь, моя госпожа», – ответила Смилина, опускаясь на колени. Гривой своей она гордилась, но без колебаний склонила голову под очистительный огонь.

Огунь коснулась её волос угольком, и волшебное пламя безжалостно поглотило их все, кроме одного пучка на темени, без ожога вылизав голову Смилины до блеска – чище любой бритвы. Несколько упавших волосков богиня недр подобрала и намотала себе на палец, а уголёк велела Смилине взять с поцелуем из своих уст и проглотить:

«Это – твоя сила, коей ты будешь отныне обладать. Мой дар и моё благоволение!»

Смилина исполнила это с наслаждением, жадно обхватив пламенные уста Огуни и проглотив уголёк, точно ягодку малины. Ладонями она нежно накрыла грудь богини, но ожогов не получила: теперь её руки стали такими жаропрочными, что в них можно было без боли и увечий наливать расплавленную сталь.

Этими волшебными руками она стала творить чудеса, управляясь с металлом, как стряпуха с тестом, придавая ему любую форму – хоть клинка для кошки-воительницы, хоть тончайшей филиграни для украшений белогорской щеголихи. Своей возлюбленной она надела на палец зачарованное кольцо собственного изготовления, с помощью которого та смогла перемещаться в пространстве так же, как это умели делать дочери Лалады.

Слухи о необычном ковале – Смилине, поцеловавшей Огунь – распространились быстро, и другие белогорские мастерицы кузнечного дела потянулись в тот рудник, чтобы тоже попросить у богини недр толику волшебной силы. Однако далеко не всем она дала испрашиваемое и не всех благословила на работу: ещё одиннадцать пальцев у неё оставались без украшения в виде тонкой прядки волос, и из множества желающих только одиннадцать вышли из рудника с гладкими головами и обожжёнными губами. Ожоги зажили, не оставив даже рубцов, а женщины-кошки из обычных кузнецов стали волшебницами. Не зря они принимали из уст богини огненный поцелуй: им не требовалось теперь даже огнива, пламя они могли просто выдувать из себя. Своё искусство они передавали по наследству, позволяя ученицам проглотить уголёк, зажжённый от своего внутреннего огня.

Итак, изначально первых мастериц было двенадцать – столько же, сколько пальцев насчитывалось на руках Огуни. Со временем их стало больше, оружейно-кузнечное и горное дело процветало, а все, кто посвящал себя ему, обязаны были брить голову, оставляя пучок на темени для заплетания в косу, дабы не утратить связи с хозяйкой недр и заручиться её благоволением. Считалось, что эта причёска оберегала от несчастного случая, а её отсутствие вызывало гнев Огуни, и потому без неё нельзя было соваться ни в рудник, ни в кузню. Мастерица Твердяна, к слову, вела свою родословную от той самой Смилины – черноволосой женщины-кошки, впервые сорвавшей с уст Огуни пламенный поцелуй. Как и достославная родоначальница, она была лучшей из первых, а от своих сестёр по оружейному делу отличалась тем, что, кроме выдувания огня, могла поджигать и одним взглядом.

Вспоминая это сказание, Дарёна на некоторое время почувствовала тепло Млады, а выступившие было слёзы высохли. Конечно, это не могло заменить живого присутствия чёрной кошки в её изголодавшихся объятиях, помогло лишь немного согреться и нырнуть в мягкую, как кошачья шерсть, дрёму. Но ненадолго. Весенним громом над Дарёной раздался радостный голос Лесияры:

– Вставай, моя хорошая. Они едут! Дозорные с горы Сторожевой доложили.

Встрепенувшись, Дарёна резко села – даже голова закружилась. В окошко по-прежнему заглядывали синие сумерки, но уже предрассветные.

Не став даже расчёсывать и переплетать косу, она быстро оделась и вышла из домика к ожидавшей у входа княгине. Улыбнувшись, Лесияра взяла девушку за руку и сказала:

– Шагай за мной.

Водянисто колышущееся пространство с уже почти привычным холодком расступилось, и Дарёна с княгиней оказались у лесной дороги. За стволами сосен девушка приметила почти сливавшиеся с окружающей обстановкой фигуры в плащах с поднятыми наголовьями – отряд Радимиры. Личная стража княгини вынырнула из синего лесного сумрака и встала, равномерно прикрыв Лесияру с Дарёной со всех сторон, только впереди оставался открытый промежуток, сквозь который девушка и смотрела на дорогу. Озябшие от волнения пальцы сплелись в тесный замок.

Синий воздух между сосновыми стволами пронзил зябко-розовый луч рассвета. Позвякивая бубенцами и отбрасывая длинные ползучие тени, на дороге показалась повозка, запряжённая четвёркой лошадей. Большинство золочёных узоров было сбито, наружная бархатная обивка доверху забрызгана грязью, а упряжь носила остатки поистрепавшейся в пути роскоши в виде испачканной бахромы, потёртых кисточек, потускневших и заляпанных золотых пластинок на ремнях... Вытянув шею, Дарёна напряжённо всмотрелась в возницу на козлах: перемазанная грязью синяя свитка, туго облегавшая туловище и перетянутая широким кушаком, решительно надвинутая на глаза шапка, знакомо великоватая своему обладателю... Нет, обладательнице. Поблёскивая тусклым, как блекнущие утренние звёзды, желтоватым светом в глазах, усталой четвёркой правила Цветанка.

Лесная тишина наполнилась звоном и трескучим стрекотом, из-за которого Дарёна не слышала даже голосов. Из повозки вышла мать... С точно такими же глазами, какие Дарёна видела во сне – как ночные озёра с колышущимися в тёмной толще воды звёздочками. В них отразилась радость, по движению губ девушка угадала своё имя.

– Дарёнка! – сквозь хруст и писк в ушах расслышала она с другой стороны.

Цветанка соскочила с козел, в её взволнованно приоткрытом рту виднелись клыки. Горестный ужас снов воплотился перед Дарёной в полный рост: то, что она до сих пор видела смутными образами, проступило до боли чётко, в осязаемой и уже непоправимой действительности... Оборотень-возница, когтистая Цветанка в тумане, «Я приду за тобой...» Ледяной корочкой отчаяния хрустнули в памяти слова Твердяны: «Тех, кто ушёл в Марушину тень, нельзя разглядеть, а из тени нет обратного пути. Если хочешь её оплакать – сделай это сейчас. Раз и навсегда. Отпусти её и иди дальше. А будешь цепляться за неё – погибнешь».

Все слёзы Дарёна уже выплакала, отдав их Нярине-утешительнице. На сердце лежала лишь бескрайняя тихая печаль, но боль снова остро всколыхнулась, едва она встретилась с подёрнутым влажной поволокой взглядом подруги. Или больше не подруги? Маруша воздвигла между ними непреодолимую стену, через которую не протянуть друг другу руки, не обняться, не обменяться поцелуем...

Шум в ушах вдруг стих, точно осыпался наземь мелкими глиняными черепками. В наставшей тишине ухо Дарёны уловило скрип тетивы, а глаз мгновенно поймал фигуру в плаще, выхваченную из густой утренней синевы солнечным лучом: непреклонный взгляд, поднятый локоть и наконечник стрелы, направленный на Цветанку.

Ни Лесияра, ни её охранницы не успели задержать Дарёну, да и не смогли бы: шаровой молнией в ней взорвалось желание мгновенно оказаться рядом с Цветанкой, и кольцо тут же услужливо помогло ей в этом – пусть и на совсем краткое расстояние. Закрывая Цветанку собой, она обняла её за шею, а стрела загудела пчелой и ударила чуть ниже правой лопатки. Даже боли Дарёна почти не ощутила, только сильный толчок, от которого разом ослабли колени, а в висках бешено и мучительно застучала, вскипая, кровь. Голову на краткий миг обдало жаром, земля ушла из-под ног. Повиснув на руках Цветанки, Дарёна слышала голос матери, вскричавшей истошно:

– Что ж вы делаете, окаянные?!

По спине струилась тёплая и густая, липкая влага, а в нос бил запах... Родной, знакомый, который Дарёна не раз вдыхала, когда они с Цветанкой лежали под одеялом из волчьих шкур...

– Дарёнка! Дарёнушка! – причитала мать, защитно обхватив обеих девушек руками, точно раскрытыми крыльями. – Не стреляйте больше, Цветанка не враг! Без неё мы не добрались бы сюда!

Чернота застилала взгляд. Под лопаткой засел коготь птицы-смерти, а лес вокруг бормотал тысячей скрипучих, ласковых голосов. До сей поры невидимые и неслышные лесные духи, полупрозрачные и скользящие, вышли из тени, приветствуя Дарёну в своём чудесном мире, звали к себе – бродить среди деревьев, смотреть на звёзды, прыгать по веткам да собираться на полянах в хороводы под луной. Самих существ было почти невозможно разглядеть среди леса, только круглые совиные глаза пялились на девушку отовсюду.

– Кто там такой меткий без приказа, Маруша вас раздери?! – прокатился свежим, холодным ветром голос Лесияры.

*

Это был уже не сон: настоящая, живая Ждана смотрела на княгиню снизу вверх полными боли тёмными глазами. Вопросительно, гневно, негодующе: почему не защитила, допустила такое?.. А Лесияре было и нечем оправдаться: стрелявшая дружинница лишь выполняла давнее негласное предписание – едва завидев любого Марушиного пса, бить его без раздумий, пощады и промаха.

Оборотень, совсем юная девчонка в мужской одежде, по-мальчишески плоская и поджарая, яростно подрагивала верхней губой, скаля клыки. Жёлтый огонь в округлившихся глазах выражал пока ещё не Марушину холодную волю, а её собственную, тёплую и живую страсть. Видно, Марушиным псом она стала недавно, и в ней пока ещё оставалось много человеческого; её вполне можно было принять за паренька, если бы не лицо, отличавшееся всё-таки девичьей пригожестью. Стоя на коленях, она поддерживала повисшую на ней Дарёну, из спины которой торчала стрела, пронзившая новенькую шубку.

Следом за Жданой из повозки выскочили трое мальчиков: двое старших – русоволосые и голубоглазые, а младшенький – тёмный, похожий на мать. Заслонив девушку-оборотня со спины, они сбились в кучку.

– Не убивайте Зайца! Она хорошая, – осмелился простуженным голосом крикнуть один из них – судя по всему, средний.

– Горлинка моя... – раздалось вдруг надломленно.

Это из повозки с трудом выбралась Млада, сама на себя не похожая – бледная, с чёрными тенями под глазами и сухими бескровными губами. Не пройдя и двух шагов, она осела наземь, так и не дотянувшись до Дарёны. Ран у неё, похоже, не было, а вот отравление хмарью – налицо.

Оставив все вопросы на потом, княгиня сокрушённо склонилась над подстреленной девушкой. С таких же серых, как и у Млады, губ срывалось поверхностное, чуть слышное дыхание, ресницы трепетали, приоткрывая белки закатившихся глаз. Угораздило же её рвануться навстречу девчонке-оборотню... Должно быть, они знали друг друга. Заяц... Нелепая кличка, учитывая волчью сущность.

– Дайте её мне, – властно, но мягко проговорила Лесияра, опускаясь на колено и протягивая руки к Дарёне, чтобы поднять её. – Она жива, её можно исцелить, хоть и трудно поддаются лечению раны от белогорского оружия... Но я сделаю всё, что смогу – с помощью Лалады, конечно.

Цветанка-Заяц ощерилась было, но мать Дарёны мягко осадила её, опустив руку на её плечо, и девушка сдержалась, лишь прикусив пухленькую нижнюю губу и затравленно стреляя вокруг мрачным взглядом: оцепление из воинов с луками усмирило её пыл.

– Государыня, как же так? – дрожащим от близких слёз голосом проронила Ждана.

Нежность тронула сердце Лесияры. Всё та же... Почти не изменилась, только в глазах стало больше печали. Но всё это – потом, а сейчас – Дарёнка.

– Всё будет хорошо, – ласково заверила княгиня Ждану. И воскликнула твёрдо и властно: – Радимира! Нашу гостью с детьми проводи в зимовье, Младу – тоже. Что касается этой... хм... Зайца. Никому не стрелять, но и не спускать глаз с девчонки! К ней у меня будет несколько вопросов. Задержать её и ждать моих приказов.

– Слушаю, государыня, – отозвалась начальница пограничной дружины, вооружённая как луком, так и мечом.

– Млада, – обратилась княгиня к синеглазой женщине-кошке, пребывавшей на грани забытья. – Вижу, ты здорово хлебнула хмари. Отвару яснень-травы стоять ещё пять дней, но у нас припасена вода из Тиши. Пей её пока, должно полегчать.

У той еле хватило сил, чтобы чуть слышно пробормотать в ответ:

– Благодарю, государыня...

Кивнув одной из стражниц, Златооке, чтоб та передала слугам распоряжение насчёт воды, Лесияра осторожно подняла Дарёну на руки, ещё раз улыбнулась полным тревоги и боли глазам Жданы и представила себе Лаладину пещеру.

– Дымка, Остроглазка – за мной, – приказала она двум стражницам. – Остальным – ждать здесь.

Шаг – и она очутилась под сверкающими сводами, озарёнными золотистым светом из невидимого источника. Свет этот, ласковый, как тягучий летний мёд, наполнял пещеру густым теплом, которое так и побуждало раздеться и подставить нагое тело его ласке. Посреди пещеры стоял алтарь из плоской каменной глыбы, а из стены бил горячий родник, наполняя водой округлую выемку в полу, заботливо обложенную камнями одинакового размера. Дальше из выемки поток низвергался в расселину.

Стражницы встали у входа. Усадив Дарёну на край алтаря, Лесияра отломила древко стрелы, а наконечник пока вытаскивать опасалась – ещё кровь хлынет, да так, что не остановишь. Осторожно поддерживая бесчувственно обмякшее тело, она освободила девушку от шубки, потом уложила лицом вниз и вспорола кинжалом пропитанную кровью одежду вокруг торчащего обломка стрелы. Чья рука ковала наконечник, та лучше всего и излечивала уязвлённую им плоть, да только пока не извлечёшь его, не узнаешь, кто мастер. Пока Лесияра могла лишь обезвредить действие оружейной волшбы, заложенной в наконечнике.

– Ничего, дитя моё, потерпи, сейчас мы всё исправим, – прошептала княгиня.

Нежная жалость колола её сердце с одной стороны, а с другой его грызла вина за случившееся: перед мысленным взглядом стояли большие глаза Жданы, полные полынно-горького упрёка. Выстрел сделала дружинница Радимиры, но ответственность Лесияра всё равно возлагала на себя. Однако как она могла предвидеть то, что Дарёна кинется заслонять собой девчонку-оборотня?

Вымыв руки в тёплой воде подземной реки, Лесияра светом Лалады разрушала убийственную волшбу, вытягивала её скользкие, переливающиеся красными сполохами нити из тела девушки, как дождевых червей, и отбрасывала в сторону. Ловить она успевала не всех «червяков»: какие-то увёртывались от пальцев и уходили вглубь раны. От золотого сияния, наполнявшего пещеру, ей стало жарко, и она скинула с плеч зимний плащ, попутно утерев рукавом взмокший лоб. Когда последний доступный «червь» был извлечён, Лесияра плеснула на рану воды из ключа, потом крепко ухватилась за обломок древка и, осторожно расшатывая стрелу, начала тянуть. Наконечник был без зазубрин и довольно скоро поддался. Как Лесияра и опасалась, кровь тут же потекла ручьями; пришлось зажимать рану рукой и долгое время направлять в неё самый сильный поток света Лалады, какой княгиня только могла через себя пропустить. Это было всё равно что удерживать в руках всю мощь порожистой горной реки, сосредоточенную в нешироком рукаве, который тянулся из ослепительного источника силы через душу правительницы Белых гор. Едва не валясь с ног, Лесияра прижигала этой силой кровоточащие сосуды.

Липкие от крови пальцы княгини устало погрузились в расслабляюще-тёплую воду, ополаскивая наконечник. И вот он, мокрый, заблестел в золотистом сиянии, явив взору Лесияры маленькое клеймо мастерицы, на котором с трудом читались мелкие буквы: «Коваль Тверд...» Твердяна, без сомнения!

Слабый стон девушки заставил Лесияру вскинуть и повернуть голову в сторону алтаря. Лёжа на животе, Дарёна смотрела мутным, потусторонним взглядом на княгиню, а её губы шевелились, пытаясь что-то произнести. Подойдя и склонившись, Лесияра поцеловала их.

– Прости, девочка... Это моя вина, я не углядела, не уберегла тебя...

– Цве... – прошелестели губы Дарёны. – Цветанка...

– Жива твоя Цветанка, – успокоила её княгиня. – Только у меня есть новость получше: твоя избранница Млада вернулась. Скоро она тебя обнимет, и всё будет хорошо.

Глаза девушки устало закрылись. Лесияра обеспокоенно склонила ухо и уловила дыхание. С облегчением выпрямившись, сказала гридинкам:

– Стерегите её, а я за Твердяной.

Той, конечно, дома не оказалось: по словам Крылинки, она даже ночевать не приходила – всё работала, а вместе с ней трудились над княжеским заказом и Горана с Огнеславой. Вежливо отказавшись от хлебосольного гостеприимства, княгиня поспешила к кузне. На стук открылось окошечко в высоких воротах, и на Лесияру вопросительно уставились суровые глаза с опалёнными бровями и ресницами.

– Огунь вам в помощь, искусницы! – стараясь перекрыть доносившийся изнутри гул, крикнула правительница женщин-кошек. – Позовите мне Твердяну! Передайте, что княгиня Лесияра просит помощи – Дарёнка ранена!

– Передам сейчас же, государыня, – отозвались за окошком. – Изволь обождать.

Утро уже разгорелось, розовые облака висели в синем небе, бросая янтарный отсвет на стволы сосен и румяня снежные шапки гор. Калитка между тем отворилась, и в проёме показалась Твердяна – как всегда, раздетая по пояс, в длинном кожаном фартуке и блестящей от пота головой.

– Рудица, брось-ка сюда мою одёжу! – крикнула она кому-то, обернувшись. Потом, шагнув за калитку и почтительно обратив чумазое лицо к княгине, спросила с поклоном: – Что стряслось, госпожа моя?

Поймав брошенную рубашку, кафтан и шапку, она оделась, а Лесияра в двух словах рассказала о случившемся и попросила:

– Пойдём, Твердяна, помоги мне. Клеймо твоё, а значит, и рана лучше всего исцелится от твоей руки. Кровь я остановила, большую часть волшбы обезвредила, а ты заверши врачевание.

Твердяна нахмурилась, поднеся к глазам наконечник, извлечённый из раны Дарёны.

– В самом деле, моя работа... Что ж, значит, мне и лечить. Идём.

*

«Всё будет хорошо», – тепло шуршал в ушах Жданы отзвук голоса Лесияры. Если глаза цвета вечернего неба обещали это, значит, так и должно было случиться.

– Прости, что так вышло, – подошла к ней тем временем Радимира. – Никто не ожидал, что она вот так рванётся... Ничего, государыня её спасёт, для неё это пустяковое дело. А теперь посторонись, отойди от оборотня... Мы должны взять её под стражу.

Ждана прямо, с вызовом посмотрела в её серые глаза и заслонила Цветанку плечом. По её знаку сыновья также плотнее обступили девушку, своими телами закрывая её от кошек-дружинниц. Мал, держа за руку Яра, ободряюще улыбнулся малышу – мол, так надо, а у самого из груди то и дело вырывался сухой, надрывно-лающий кашель.

– Никуда вы её не уведёте, – твёрдо заявила Ждана. – Цветанка пришла с миром, ей нужно только увидеться с Дарёной и перемолвиться парой слов. Никакой стражи. Она пойдёт с нами в зимовье... или куда вы там собрались нас проводить. Я пообещала ей, что она поговорит с Дарёнкой, и слово я сдержу, не будь я княгиня Воронецкая.

– Мы подчиняемся только приказам нашей княгини, госпожа, – подчёркнуто учтиво, но непреклонно ответила сероглазая начальница пограничной дружины. – А ты здесь лишь гостья.

– Значит, по закону гостеприимства желания гостей нужно исполнять, – возразила Ждана, не двигаясь с места.

– Да, если они не идут вразрез с волей хозяйки, – рассудительно заметила Радимира. – Млада! – обратилась она к синеглазой женщине-кошке. – Как вышло, что с вами прибыл Марушин пёс, и почему ты пропустила его через нашу границу? Доложи-ка, если ты в силах.

Млада уже стояла на ногах, поддерживаемая одной из дружинниц, но её налитые тяжестью веки то и дело измученно закрывались, а сухие губы будто склеились накрепко. Ни о каком докладе сейчас и речи быть не могло, а потому Ждана ответила за неё, вкратце рассказав историю своего путешествия.

– Вся ответственность за это – на мне, – заключила она. – Младу одолела хмарь, она даже не почувствовала запаха Цветанки, когда та тайком вернулась в повозку и спряталась в ларе под сиденьем. А когда Цветанка вынуждена была снова стать возницей, Млада уже не могла даже мгновенно переноситься, чтоб предупредить вас – так она была плоха. Я уверяю, что она сделала всё, чтобы Цветанка не попала в Белые горы, но я немного схитрила... Поэтому спрашивайте с меня, а не с Млады. И хватит уже допроса, Радимира! Ты же видишь, как ей до сих пор худо! Пусть ей позволят прилечь и дадут что-то от хмари!

– Как только ты отойдёшь от Марушиного пса и дашь нам взять его под стражу, будет вам всем и постель, и еда, и баня, и очищение от хмари, – ответила Радимира с ноткой нетерпения. – Всё уже давно готово, дожидается вас в зимовье, и чем меньше сейчас будет упрямства с твоей стороны, тем скорее вы разместитесь на отдых. У княгини к девчонке есть вопросы, поэтому убивать мы её не станем, если ты этого боишься. Пальцем не тронем. Даю слово.

– Она ничего не знает, – быстро сказала Ждана. – Марушиным псом она стала совсем недавно, к стае не примкнула и никаких сведений сообщить не может. Млада её уже допрашивала.

– А мы её ещё раз допросим, – многозначительно двинула бровью Радимира. – По-другому. Может, и выяснится что-нибудь. – Взгляд её вдруг потеплел от лучиков улыбки в уголках глаз: – Помню я тебя, княгиня... Как ты ещё девчонкой в свисток дунула, подняв ложную тревогу.

Воспоминание юности солнечным зайчиком коснулось сердца Жданы, губы невольно дрогнули, но она сдержала улыбку. Встряхнув головой и решительно вскинув руку, она отрезала:

– Довольно! Я не сдвинусь с места. Коли тебе так надо взять под стражу Цветанку, можешь брать вместе с нею и нас. По-иному не будет. Я всё сказала. И отпусти наконец Младу, не мучь.

Ждана оглянулась, почувствовав лёгкое головокружение. Лес тихонько зашептал ей в уши что-то загадочное, звеня хвоей, а Млада только устало покачала головой, в изнеможении поникнув на плечо дружинницы. Её бледность пугала, и то, что она вообще как-то держалась на ногах, казалось чудом. Поворачиваясь обратно к Радимире, Ждана пошатнулась: голову обнесло сосновым звоном, по телу пробежал сперва жар, а потом накрыла волна прохладного онемения.

– Тихонько! Осторожно... – Её поймали неумолимо сильные руки Радимиры.

Млада рванулась было вперёд, но едва не упала – благо, её успели подхватить. Сыновья, конечно же, тоже взволнованно кинулись следом за Жданой, и Цветанка лишилась своего живого щита. Тут-то к ней и подступили дружинницы с обнажёнными белогорскими мечами... Слабеющими кулаками Ждана пыталась отбиться от Радимиры, но та крепко держала её на руках. А Цветанка вдруг устало и ласково улыбнулась.

– Ничего, моя госпожа, пусть. Всё, что я хотела узнать у Дарёнки, я узнала без слов. Больше мне ничего не надо. – И с этими словами она позволила сковать себе руки за спиной кандалами – конечно же, не простыми, а белогорскими, пропитанными оружейной волшбой и способными обездвиживать даже дочерей Лалады.

Ждана тихо всхлипывала, уронив голову на плечо Радимиры. Проклятая слабость подкралась в самый неподходящий миг... Впрочем, сейчас, когда они наконец прибыли, не так уж и страшно было расклеиться, а вот в дороге – никак нельзя. Хвала Лаладе, что у неё всё же достало сил одолеть этот путь.

– Всё, всё, Ждана, успокойся, – вполголоса приговаривала Радимира, тепло дыша ей на ухо. – Ты устала, ребята твои тоже намаялись в дороге. Натерпелись вы немало... Я же не изверг какой, я всё понимаю. Только всё равно Марушиным псам не место в Белых горах. Может быть, она и была когда-то славной девчушкой, но скоро от той Цветанки, которую вы с Дарёной знали, ничего не останется.

– Пожалуйста, хотя бы пощадите её, – прошептала Ждана, окропляя плащ Радимиры бессильными слезами.

– Посмотрим, – ответила та. – Решать будет княгиня Лесияра.

– Не печалься обо мне, госпожа, – прозвенел среди сосен спокойно-торжественный голос Цветанки. – Всё, что я хотела, я увидела и узнала. Спасибо тебе. Вовек буду помнить тебя и твою доброту, пусть и говорят тут, что я, дескать, превращусь в бессердечное чудовище. Я буду помнить...

<center>*</center>

Не суждено было Дарёне присоединиться к сонму лесных духов: она очутилась в наполненной медово-тёплым светом пещере. Её своды, усеянные вкраплениями драгоценных камней, переливались роскошнее, чем расписные и раззолоченные княжеские палаты. Из стены бил радужно сверкающий ключ, наполняя круглое углубление в полу, а золотистый свет, как чей-то мудрый и добрый взгляд, расправлял за спиной Дарёны сияющие крылья и согревал её вместо одежды. Последняя отсутствовала: ни лоскутка не нашла на себе девушка, но собственная нагота её не смутила и не испугала. Спустив ноги с плоской каменной глыбы, на которой она лежала, Дарёна слезла на пол. Свет переплетался с её пальцами, с ним можно было играть и пересыпать его из руки в руку, как золотой песок.

– Здравствуй, Дарёнка, – приветливо сказал он вдруг человеческим голосом. – Обернись.

На перекрестье лучей стояла рослая незнакомка в длинной белой рубашке и большом, как широкополая шляпа, венке из ромашек и васильков. Ясная, как летний солнечный день, она приблизилась и окутала Дарёну донниковым золотом своих волос... а может, и не волос, а живых, вьющихся прядей, сотканных из света. Высокая, недосягаемая небесная свобода струилась из её глаз, превращая душу Дарёны в птицу и маня окунуть крылья в свои спокойно-величественные просторы.

– Я рада, что ты пришла.

Малиновые губы незнакомки не улыбались, но в голосе слышалась улыбка и нежность. Рука ласково легла на грудь Дарёны, и сердце сразу встрепенулось маленькой птахой, пойманной в тёплую ладонь.

– Не печалься, я отныне буду с тобой. И смерти не бойся: то, что люди зовут смертью, на самом деле – возвращение ко мне. Когда придёт твой час, я приму тебя в свои объятия, а пока живи и люби, как я живу и люблю – днём и ночью, каждый миг.

Уста незнакомки приблизились, и на Дарёну повеяло невыразимой ягодной сладостью, душистой, земной и тёплой. Не удержавшись от соблазна, девушка раскрыла губы навстречу ей и приняла в себя ласку, ячеисто-шершавую и вкусную, с ноткой воска, как медовые соты. В рот ей будто всыпали пригоршню спелой земляники пополам с мёдом – целебную смесь, лакомую летом и согревающую зимой, от одной ложки которой душа сворачивалась клубком и умиротворённо мурлыкала. Рукам хотелось утонуть в пушистых, дышащих прядях... Мягкой ягодкой малины поцелуй сочно растаял на языке, а по ресницам голубыми лепестками скользнула лёгкая грусть взгляда. Сердце Дарёны скорбно удивилось: откуда? Почему – грусть? Руки сами обвили вмиг ставшие родными плечи золотоволосой девы, и незнакомка, чьё имя уже бубенцом радостно позвякивало во рту девушки, подхватила её в объятия. У входа в пещеру ноги Дарёны коснулись пола, а на щеку ей холодной слезой упала снежинка. Окружённая соснами поляна, на которой летом алели душистые россыпи ягод, уснула под тонким одеялом первого снега, а из мохнатых туч сыпались белые хлопья...

– Мне пора, – вздохнула незнакомка. – Вечный круговорот – это то, что не под силу изменить даже мне. Но не печалься! – Улыбка путеводной звездой обнадёжила Дарёну и подарила земляничную горсть прощального тепла. – Весной мы снова встретимся, и я расцелую тебя с головы до ног, мрррр... – Васильково-смешливый задор заискрился в ласково смежившихся в щёлочки глазах. – Лучами солнца, дыханием ветра, лепестками яблонь. До встречи, Дарёнка.

«Зачем ты уходишь?» – хотелось горестно воскликнуть Дарёне. Но незнакомка прощалась, унося с собой щебет птиц, смех ручьёв, яблоневую пургу, колко-щекотный кузнечиковый стрекот трав... Вместе с ней уходило что-то светлое, улыбчивое, оставляя в душе длинные вечерние тени грусти.

А под лопаткой шевельнулся коготь боли, возвращая Дарёну в мучительную телесность, в беспросветную явь, на спину злому зверю тоски, который уж если взбрыкнёт – так убьёт оземь и душу, и сердце. Из слабой, скованной печалью груди выполз стон – бледная сумеречная тварь с длинным узким телом, не знавшим солнца.

– Ну, ну... ш-ш, доченька, всё уж позади, – прогудел рядом согревающе-знакомый голос. – Три дня без памяти пролежала, но справилась... Выздоровела.

Ресницы путались, цепляясь друг за друга, не хотели размыкаться. Большая шершавая ладонь, закалённая пламенем Огуни, коснулась щеки, и слёзы помогли ресницам расклеиться и пропустить немного зыбкого света масляной лампы. Призрачно-слабые руки Дарёны проползли со вздохом по телу, по-детски маленькие по сравнению с этой сильной кистью, и легли на неё доверчиво, чтобы подольше удержать её у щеки. Тычась в ладонь мокрым носом, Дарёна жалобно всхлипнула. «Цветанка», – заныло сердце.

– Ну, полно, голубка, а то и я с тобой заплачу, – растроганно промолвил голос. И добавил с задумчивым вздохом: – Говорила ж я тебе: будешь за неё цепляться – погибнешь. Так чуть и не вышло.

«Где она?» – хотела спросить Дарёна, но речь ещё не слушалась её.

– Отпустили эту оборотнюшку, – отвечая на её мысленный вопрос, сказала Твердяна, чью блестящую голову с чёрной косой Дарёна наконец разглядела над собой, выпутавшись из плена ресниц. – То, что она твою мать с братьями помогла доставить сюда, княгиня зачла ей в заслугу, а потому её оставили в живых и выпроводили восвояси.

Матушка, братья... Сердце понемногу оживало, снова впуская в себя всех дорогих людей. Самого младшего братишку Дарёна так и не разглядела, зато ей послышался голос Млады, сказавший: «Горлинка моя». Впрочем, она боялась поверить в него: а вдруг это сон? Она столько грезила о возвращении чёрной кошки, что это вполне могло ей и привидеться.

– И Млада тут, – опять ответила на её мысли Твердяна. – Отлежаться ей надо: хмари наглоталась... Ждана с детками в зимовье пока остались: колец своих им ещё две седмицы дожидаться, не споро они куются – чай, не простое украшение. Матушки-то твоей колечко у Млады сохранилось – то, которым они с нею так и не повенчались когда-то, да только княгиня ей новое заказала – от себя. А Младу она щедро наградила. Столько золота отвесила, что свадьбу можно устроить – весь белогорский край обзавидуется.

Цветанкино имя осталось шрамом на сердце, а её удаляющаяся в туман тень вызывала в глазах солёное покалывание. По страшному пути уходила васильковоглазая и ветреная подруга – пути, ведущему в ночную Марушину юдоль. Не побежать следом, не вернуть, не взять за руку и не оградить от хмари – ничего не могла Дарёна сделать для неё.

– На Нярину не забывай ходить, – напомнила Твердяна. – Великая она утешительница, все печали-кручины наши берёт, души облегчает и от тоски спасает. Целебные её слёзы тебе и здоровье укрепят.

0

22

Дарёне и в ладонь Твердяны хорошо плакалось, ничуть не хуже Нярины родительница Млады отогревала её своим угрюмоватым, но надёжным и добрым теплом. Прильнув к её руке с дочерней привязанностью, девушка уплывала в горько-солоноватую, осеннюю даль дрёмы. Там она бродила, одинокая и озябшая, по туманным лесным тропам, окликая озорную светловолосую воровку, но ответом ей было молчание промозглого сумрака и тягуче-тоскливый вороний грай. Чем дольше она бродила, тем горше надрывалась душа, втайне мечтая о том, чтобы кто-то забрал её из этого обиталища скорби... И кое-кто нашёлся.

На зов пришла чёрная кошка. Мягко выпрыгнув из-за дерева, она сорвала широкой лапой осеннюю мглу, ткнулась носом Дарёне в живот и мурлыкнула. Девушка осела как подкошенная, повиснув на шее кошки и обняв её что было сил, и затряслась от рыданий.

«Муррр, муррр, счастье моё, – утешала её кошка. – Не плачь, я здесь, я с тобой... Муррр, горлинка...»

– Я уж не чаяла увидеть тебя живой, – всхлипнула Дарёна и проснулась.

Кошка не исчезла: она лежала рядом на постели, смежив глаза в искрящиеся синью щёлочки и свесив хвост с края. Дарёна узнала комнату в доме Твердяны: с потолка смотрели мозаичные ромашки на синем поле.

– Млада... Младушка, родная моя, – роняя радостные слезинки в чёрный мех, шептала Дарёна.

Та ласково потёрлась ухом о её щёку и положила голову на лапы – очень, очень усталая кошка.

– Твердяна сказала, ты наглоталась хмари... Тебе уже лучше? – спросила Дарёна, почёсывая загривок огромного зверя.

«Получше, лада моя, – прозвучал в голове ответ. – Не могу без тебя, вот и пришла, чтоб в глазки тебе заглянуть».

Под лопаткой кольнуло, и Дарёна, не сдержав короткого стона, вынуждена была лечь. Кошка настороженно приподняла голову.

«Болит?»

– Немножко, – прошептала девушка.

«Лесияра тебя в Лаладиной пещере лечила, – сказала Млада. – А потом ещё моя родительница помогла, вместе они тебя и вытащили. Рана уж на следующий день затянулась, но спала ты долго... Шрама не останется, но ныть временами, наверно, будет. С нашим оружием шутки плохи».

Улегшись в обнимку с кошкой, Дарёна промолвила задумчиво:

– Лаладина пещера, говоришь? Мне там прекрасная дева явилась, в венке и белой рубашке, босая... Поцеловала меня и сказала, что теперь всегда будет со мной. А потом ушла... до весны.

«Мрррр... – Млада пощекотала Дарёну усами. – Вот оно как вышло. Это Лалада тебя в свой круг приняла, обычно это на предсвадебном обряде делается... В пещере этой. Там даже зимой тепло и светло, дух Лалады там живёт круглый год. Это – место силы. Оно не единственное, есть ещё несколько. Зимой, когда наша богиня уходит, без них было бы трудно».

У кошки вырвался длинный, душевный зевок. Широко разинув розовую пасть и показав огромные, в палец длиной, клыки, она с клацаньем захлопнула её.

«Можно, я посплю тут с тобой, ладушка? Нездоровится мне ещё слегка, а когда ты со мной – мне легче...»

– Спи, родная. Я буду беречь твой сон...

Вороша пальцами чёрную шерсть, Дарёна млела в тепле огромного пушистого тела рядом с собой. Под лопаткой ещё покалывало, и с этим, похоже, предстояло жить. Если Нярина и осушит её слёзы, то эта боль останется навсегда – на память о Цветанке.

*

Радятко, растянувшись на можжевеловой подстилке, подставлял спину венику, которым его усердно нахлёстывал Мал. Уже помытый Яр сидел с матерью в предбаннике и пил отвар яснень-травы с мёдом, а старшие братья прогревали косточки поосновательнее. В густой завесе пара блестели их угловатые мальчишеские тела; окуная мочалку в бадейку с отваром мыльного корня и от старания высунув язык, Мал хорошенько растирал брата, а когда проходился по рукам, вдруг заметил:

– А это у тебя что к пальцу пристало? Дай-ка, уберу.

– Не трожь, – ответил Радятко, пряча руку. – Смола это сосновая. Ноготь нарывает, вот и приложил, чтоб болячка не раздулась.

– А-а, – протянул Мал. – Понятно.

«Хоть ноготь да оставь сухим, иначе потеряем мы с тобой связь», – наказывал отец, и Радятко помнил об этом. Чем ближе они подъезжали к Белым горам, тем ярче блестели глаза матери, вызывая в душе Радятко глухой ропот негодования. Он знал этот блеск, который всегда появлялся, когда мать рассказывала о женщинах-кошках и их правительнице Лесияре; гнев достиг своего пика и впился в сердце разозлённой гадюкой, когда Радятко увидел, как мать и владычица Белых гор смотрели друг на друга при первой встрече на дороге. Соперница, из-за которой отцу не досталось оберегающей любви матери, не уступала в росте самым высоким воинам Воронецкого княжества, а в её телосложении сочеталась мужская сила и кошачье-женская гибкость. Большие глаза наполняло спокойное сияние, от которого с непривычки становилось сперва не по себе, а потом под сердцем начинала шевелиться зовущая ввысь тоска по недосягаемому небу, в котором дано летать только птицам. Смутная, беспричинная и мучительная зависть к этим птицам и к этой спокойной чистоте взгляда, которой простым смертным не достичь...

Подстреленную Дарёну княгиня Лесияра подняла бережно и любовно, как свою дочь, а мать смотрела на правительницу женщин-кошек с надеждой на спасение и с этим проклятым блеском в глазах, которого не мог добиться от неё ни один мужчина на свете... И который она так и не подарила отцу, сделав его уязвимым перед бедой.

На сердце мальчика калёным железом было выжжено: если бы не Лесияра, отец был бы сейчас с ними. Это стало неоспоримым законом, непреложной истиной, горькой и единственной правдой, о которой умолчала мать, и которую открыл Вук – отец, отрёкшийся от своего прежнего имени. Радятко стиснул зубы и закрыл глаза, стараясь отогнать от себя светлое видение лица белогорской княгини.

Хлесть! – веник больно врезался в тело пониже спины.

– Сдурел?! – взревел Радятко, подскочив на полке.

Мал трясся от хохота, блестя зубами. Возмущённо схватив другой веник, Радятко окунул его в кипяток и принялся гоняться за братом по всей парилке, в конце концов настиг и назидательно отхлестал по тому же месту.

Мать в предбаннике уже налила им по кружке отвара. От подмышек до пят она была обёрнута простынёй, плечи покрывал красный узорчатый платок, а волосы прятались под банной шапочкой. С розовым румянцем, посвежевшая и помолодевшая, она умиротворённо смотрела, как Яр таскает пальцами мёд из деревянной расписной миски.

Мальчики сели к столу. Мал взял кусочек медовых сот и принялся их посасывать, прихлёбывая горький отвар, а Яр, громко чмокая, облизывал пальцы.

– Пей, сынок, – придвинула мать отвар поближе к Радятко. – От хмари очиститься надо не только снаружи, но и изнутри.

Радятко решил, что обойдётся без подслащения: небось, не маленький – мёд сосать. Он поднёс кружку к губам и начал пить, давясь, кривясь и вздрагивая плечами от горечи.

– Медку возьми, – с тихим смешком предложила мать.

Памятуя о наказе отца, последний глоток Радятко оставил на дне. Глянув, как Яр обслюнявленными пальцами лазает в общую миску, к мёду он не стал притрагиваться.

– Ой, – икнул вдруг Мал, вытаращившись на миску и выпрямившись, будто аршин проглотил. – Узоры дышат... Как живые, шевелятся!

– Это отвар действует, – успокоила мать.

«Только бы паучки у меня там не сдохли», – подумал Радятко.

<center>*</center>

На пуховых перинах, под стёгаными одеялами братья посапывали рядом на полатях. Осмотрев маленького княжича, Лесияра сказала: «Да, Марушино семя посеяно. Но прорастёт оно или нет – трудно сказать. От ран, конечно, придётся его беречь... Ещё можно почаще давать отвар яснень-травы: быть может, вся хмарь из него постепенно выйдет, и семя захиреет».

Решено было, что до дворца Лесияры мать и сыновья трястись в колымаге по горам не будут, а поживут в зимовье близ границы, покуда им куют кольца – заодно и от хмари основательно очистятся, прежде чем продвигаться вглубь белогорских земель. Можжевеловая баня на воде из Лаладиной пещеры и дозревший через пять дней после их приезда отвар яснень-травы оказали чудесное действие, прогнав начинавшуюся у Мала хворь, которую тот, видимо, подхватил в дороге от Яра. Уже две седмицы они жили в зимовье, и никто из них больше не болел. Каждый день им доставляли яства с княжеского стола с неизменным тёплым приветом и поклоном от правительницы Белых гор, а вечерами... Наступление вечера Ждана всегда предвкушала с трепетом.

Потушив лампу и разувшись, она в густой синей полумгле забралась под тяжёлую волчью шубу на постели, устроенной на двух сдвинутых вместе лавках у печи. Не успела Ждана закрыть глаза, как в дверь тихо постучали, однако она не спешила бежать открывать, полагаясь на ночевавших в сенях княжеских слуг.

Скрипнула дверь. Уловив почтительное «слушаю, государыня», Ждана радостно встрепенулась...

– Госпожа, изволь выйти. Государыня зовёт, – послышался шёпот.

Ждана немедленно поднялась, обулась, надела платок, сверху – шапку. Шубу, которой укрывалась – на плечи, да и выскользнула за дверь.

Под ногами скрипнул лёгкий, рыхлый и пушистый первый снежок. Посреди голубоватого зимнего ковра в отороченном мехом плаще стояла Лесияра, улыбаясь и блестя глазами в лунном свете. Волосы её казались схваченными изморозью, но вблизи становилось ясно, что изморозь эта никогда не растает – забисневшие[40] пряди уже не вернут былой ржано-русый цвет.

– Прости, что разбудила тебя...

Оставив за собой стремительную цепочку следов на снегу, Ждана подлетела и вложила руки в протянутые тёплые ладони княгини. Сердце трепыхалось снегирём, щёки вспыхнули, хоть и совсем не крепкий стоял мороз: осень отсчитывала свои последние дни, и у природы состоялась лишь первая примерка зимнего наряда. Ждана шагнула следом за княгиней в колышущийся проход, и перед ними раскинулось озерцо, окружённое соснами. Коркой льда оно ещё не покрылось, а может, было из незамерзающих, и его холодная гладь отражала спящий лес в белом убранстве и серебристую дорожку луны.

Взволнованное дыхание окутало их лица голубым туманом, а губы взаимно согрелись в поцелуе.

– Государыня, я ведь ещё мужняя жена, – прошептала Ждана.

– Вранокрыл тебя не получит назад. Никогда.

Пальцы Лесияры касались её закутанных в платок щёк, губы щекотали нос, нащупывали ресницы, замирали между бровями.

– Дети спят?

Ждана кивнула. Лесияра крепко поцеловала её в лоб.

– Ну, пусть... Я и заходить в дом не стала, чтоб не будить. Завтра Дарёнка принесёт вам готовые кольца и проводит вас ко мне.

– Ах, государыня, нам и здесь, среди леса, хорошо. Лишь бы ты нас посещала каждый день. – Ждана прильнула к груди Лесияры, ловя каждое слово с её уст в серебристо-снежной тишине.

Сосны спали слишком крепко, чтобы их мог разбудить звук нового поцелуя.

– Нет, в лесу вам жить негоже, звёздочка моя. – Тихий смех прозвенел сбитым с ветки инеем...

– Я бы, наверно, смогла жить в любом месте Белых гор... Здесь везде прекрасно.

Прижимая Ждану к себе, Лесияра касалась губами её бровей и ловила в прищур ресниц лунные искры. Соглядатаи доложили, что приготовлений к войне в Воронецком княжестве замечено не было, равно как и в Светлореченском, но осмелевшие Марушины псы и уехавший куда-то с оборотнями Вранокрыл омрачали эту, на первый взгляд, безмятежную картину. Белый шёлк под вещим мечом пропитался кровью, а на дне дремотного озерца в окружении заснеженных сосен притаился призрак кошмара – чудовищных воинов, встающих из-подо льда...

Но сейчас, со Жданой у сердца, обо всём этом хотелось молчать.

– Не уходи, Лесияра... Побудем здесь ещё.

– Как пожелаешь, звёздочка. Ты не озябла?

– Нет, государыня... Обними меня покрепче.

– Так?

– Ещё крепче.

– Вот так?

– Ой... Да.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Алана Инош Дочери Лалады. Книга 2. В ожидании зимы
Алана Инош Дочери Лалады. Книга 3. Навь и Явь

+1

23

Читала с представлениями  ярких картин той эпохи и характерами героев. Метафоры впечатлительны и красочны. Спасибо автору.   http://s9.uploads.ru/JS7IE.gif   http://s8.uploads.ru/5GPNI.gif 
*пошла читать дальше*

0

24

Ramina написал(а):

Читала с представлениями  ярких картин той эпохи и характерами героев. Метафоры впечатлительны и красочны. Спасибо автору.   http://s9.uploads.ru/JS7IE.gif   http://s8.uploads.ru/5GPNI.gif
*пошла читать дальше*


И вам спасибо за отклик. Рада это слышать (читать) :)

+2

25

Алана Инош
Прочитала Дочерей Лалады на одном дыхании , это БОЖЕСТВЕННОЕ ТВОРЕНИЕ  http://s8.uploads.ru/5GPNI.gif 
Из чудесного и сказочного мира этой книги не хочется возвращаться в реальность.
Хочеться остаться в мире Лалады навсегда.

Большущее вам спасибо за ваше творчество  http://www.kolobok.us/smiles/artists/just_cuz/JC_goody.gif

Отредактировано divinity (31.08.15 13:46:07)

+1

26

divinity, и вам спасибо. Читательский отклик душевно вознаграждает автора)

0

27

Divinity
Абсолютно согласна с Вами :)
И хоть я только первую книгу прочитала, но восторгов - море))
И правда не хочется возвращаться в серые будни реальности после такой сказки((...
Автору - громадный респект и восхищение талантом!!!  :yep:  :jumping:
Обязательно прочту все Ваши книги)
Творческого Вам вдохновения и сил!

+1

28

Тина-Делла, спасибо огромное за пожелания)

+1

29

Ммм дааа, Алана Инош, таких, как Вы мало  http://arcanumclub.ru/smiles/smile9.gif ! Спасибо Вам  http://s2.uploads.ru/FuI0g.gif .

0

30

Kay Dagny, здравствуйте)
Благодарю)  http://www.kolobok.us/smiles/he_and_she/curtsey.gif

+1

31

Очень понравилось,спасибо огромное Алане!Побольше,таких книг для нас:-)
Буду читать дальше!

+1

32

lucky|0011/7a/32/2730-1443193685.jpg написал(а):

Очень понравилось,спасибо огромное Алане!Побольше,таких книг для нас:-)
Буду читать дальше!


Автор рада и польщена)  http://s7.uploads.ru/t/Z0HmO.png

0

33

Алана Инош|0011/7a/32/2745-1440833234.jpg написал(а):

Автор рада и польщена)

А.......а,я в восторге от второй книги,Вам надо печататься за рубежем,дочитываю,не могу оторваться.И еще Алан,это круто,что вы видите своих почитателей http://s7.uploads.ru/t/tQIw4.png

0

34

Ух ты! Вот это да! Алана,  спасибо Вам! Книга читается на одном дыхании.  Хоть и отошла я давно от жанра фэнтези, а тут не могла оторваться.

Для меня всегда в темных книгах и фильмах первоочередные является интерес внутри: стала бы я читать про это,если б вместо гомо речь шла о гетеро, тот же сюжет, но без темы однополых отношений. Чаще всего ответ -нет.
А в этом случае однозначно-да. Приятный,  вкусный язык, разнообразие характеров персонажей, увлекательный сюжет, продуманный мир со своими законами и очаровывающий коллрит-все воспринимается на ура.

Спасибо!

0

35

Здравствуйте)

Хоть и отошла я давно от жанра фэнтези, а тут не могла оторваться.

Думаю, дело не в жанре как таковом) Не бывает плохих и скучных жанров, бывают плохо написанные/не цепляющие тексты)
Рада, что вас "зацепило".

Pitch Black|0011/7a/32/2386-1433286309.jpg написал(а):

Для меня всегда в темных книгах и фильмах первоочередные является интерес внутри: стала бы я читать про это,если б вместо гомо речь шла о гетеро, тот же сюжет, но без темы однополых отношений. Чаще всего ответ -нет.
А в этом случае однозначно-да.


*задумалась*
Даже не знаю, стоит ли вообще относить "ДЛ" к чисто темным книгам, ведь женщин-кошек нельзя отнести ни к тому, ни к другому полу. Так что речи об однополых отношениях тут и нет, если вдуматься)) (ну, за исключением пары Дарёна+Цветанка).

Pitch Black|0011/7a/32/2386-1433286309.jpg написал(а):

Приятный,  вкусный язык, разнообразие характеров персонажей, увлекательный сюжет, продуманный мир со своими законами и очаровывающий коллрит-все воспринимается на ура.


Благодарю)

Отредактировано Алана Инош (28.09.15 09:31:39)

+1

36

Здравствуйтеснова, дорогая Алана! Дочитала все три части "Дочерей Лалады"
Спасибо Вам большое, мой мир стал богаче после прочтения этой книги!действительн, целый мир открылся-солнечный и теплый, прекрасный, полный очарования и света. Вы просто молодец!

Скажите пожалуйста, национальный колорит, который присутствует в Вашем произведении, он ближе к какой культуре? Украинской,  черногорской?  Визуально, на что стоит опираться при воспроизведении одежды, особенно для белогорских дев и избранниц женщин - кошек?

А имена,  какие имена! Чудесные)

0

37

Pitch Black|0011/7a/32/2386-1433286309.jpg написал(а):

Здравствуйтеснова, дорогая Алана! Дочитала все три части "Дочерей Лалады"
Спасибо Вам большое, мой мир стал богаче после прочтения этой книги!действительн, целый мир открылся-солнечный и теплый, прекрасный, полный очарования и света. Вы просто молодец!


Здравствуйте) Мне невообразимо приятно, спасибо за Ваш отклик)

Pitch Black|0011/7a/32/2386-1433286309.jpg написал(а):

Скажите пожалуйста, национальный колорит, который присутствует в Вашем произведении, он ближе к какой культуре? Украинской,  черногорской?  Визуально, на что стоит опираться при воспроизведении одежды, особенно для белогорских дев и избранниц женщин - кошек?

Хмм... *задумалась*
Тут, наверно, собраны элементы из разных культур, и получился некий собирательный условно-славянский образ. Историческая достоверность не стояла во главе угла, ибо книга - всё-таки фэнтези, сказка) Даже в русском национальном костюме множество вариаций - в зависимости от эпохи и конкретной местности. Черногорский? Да, пожалуй, что-то есть и оттуда)

А имена,  какие имена! Чудесные)

Благодарю) Использовала "Славянский именослов" М. Морошкина (1867 год издания) и немного своей фантазии)) Это раритетное издание. К моей радости, в сети нашлась отсканированная копия. Спасибо Михаилу Яковлевичу за его замечательный труд, очень полюбилась мне эта книга.

Отредактировано Алана Инош (01.10.15 11:40:39)

0

38

Алана Инош|0011/7a/32/2745-1440833234.jpg написал(а):

Здравствуйте) Мне невообразимо приятно, спасибо за Ваш отклик)

Хмм... *задумалась*
Тут, наверно, собраны элементы из разных культур, и получился некий собирательный условно-славянский образ. Историческая достоверность не стояла во главе угла, ибо книга - всё-таки фэнтези, сказка) Даже в русском национальном костюме множество вариаций - в зависимости от эпохи и конкретной местности. Черногорский? Да, пожалуй, что-то есть и оттуда)

Благодарю) Использовала "Славянский именослов" М. Морошкина (1867 год издания) и немного своей фантазии)) Это раритетное издание. К моей радости, в сети нашлась отсканированная копия. Спасибо Михаилу Яковлевичу за его замечательный труд, очень полюбилась мне эта книга.

Спасибо большое за ответ :)

Любопытно, мне показалось, что там все-таки больше какого-то другого, не среднерусского, так сказать, поэтому и спросила)) ну там, кокошников нет вроде бы, зато присутствуют незнакомые мне слова: чуни, например. Хотя может дело в моей неграмотности))))

Были какие-нибудь образцы,  на которые Вы опирались? Извините, что пристаю,уж больно захватил меня мир книги, хочется я лучше представить героинь))))

Спасибо Вам

0

39

Pitch Black|0011/7a/32/2386-1433286309.jpg написал(а):

Любопытно, мне показалось, что там все-таки больше какого-то другого, не среднерусского, так сказать, поэтому и спросила)) ну там, кокошников нет вроде бы

Мир "ДЛ" примерно соответствует 9-10 веку. Ну, или я так его приблизительно "датирую", ибо я не историк, а сам текст - не исторический, а фэнтезийный) Однако кокошники, как мне кажется, из более поздней эпохи, первое задокументированное употребление этого слова относится к 17 веку, но не исключено, что сам убор появился чуть ранее.
Может быть, мой метод покажется кому-то странным, но если я не могу найти точной информации о чём-либо в литературе, я как бы мысленно примеряю вещь к реальности текста и смотрю по своим интуитивным ощущениям. Кокошник туда не вписывается) (Ну, лично для меня).

Pitch Black|0011/7a/32/2386-1433286309.jpg написал(а):

Были какие-нибудь образцы,  на которые Вы опирались?

Сейчас уже точно не могу сказать о конкретных образцах. Разумеется, я рассматривала разные варианты исторических костюмов. Много вариантов. Из всего увиденного и синтезировалось то, что можно назвать "белогорским народным костюмом")

Pitch Black|0011/7a/32/2386-1433286309.jpg написал(а):

хочется я лучше представить героинь))))

А сведения, данные в тексте, недостаточны? Мне казалось, я даю описаний нарядов даже с избытком)

Pitch Black|0011/7a/32/2386-1433286309.jpg написал(а):

зато присутствуют незнакомые мне слова: чуни, например

Просто невозможно знать всё на свете) Слово "чуни" и сейчас употребляется. И сам предмет обуви вполне себе существует и носится)

Отредактировано Алана Инош (01.10.15 18:03:23)

+2

40

Большое спасибо! )) все-таки дело в моей непроцарапанности в этом вопросе )))
Будем штудировать текст ))))))
Успехов Вам во всем!

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » Золотой фонд темных книг » Алана Инош Дочери Лалады. Книга 1. Осенними тропами судьбы