Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Художественные книги » not for joanna "Яблоко"


not for joanna "Яблоко"

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

Скачать в формате fb2   http://sf.uploads.ru/t/W9rhQ.png

not for joanna "Яблоко"

Видеть тебя обнажённой
значит воскрешать
Землю.
Федерико Гарсиа Лорка

Посвящение:
Йоханне в далекой Германии.

Пролог
Конечно, она была согласна. И он, конечно, был согласен тоже, иначе, зачем бы Сэму спрашивать, пойдет ли за него Джеки. И Джеки пошла, все этого ждали. К следующему сезону Джонсоны и Смиты вспахали и засеяли больше земли. Джеки отремонтировала свой новый дом, старый дом Сэма, перекрыла крышу, поменяла подгнившие полы, пошила занавески в цветочек, вывезла на свалку заржавленный остов старого трактора, который с незапамятных времен загораживал подъезд, почистила начавший заболачиваться пруд за домом, развела уток, разбила цветник, посадила вишни и вырастила призовых овец. И ото всех этих забот почти сразу же после свадьбы у нее подозрительно часто стала раскалываться голова.
А Ракель выскочила за Фрэнка. Завидная партия, окрутила молодого и перспективного начальника авиаперевозок в 16 квадрате. Не зря же они проторчали вдвоем в глухом лесу больше двух недель, когда у вертолета Фрэнка во время обзорного вылета вдруг начались неполадки с двигателем и он стал терять высоту. Словом, чокнутая времени не теряла, все так говорили. Фрэнк подарил ей кольцо, а потом они расписались. И Фэй расплакалась, потому что Фрэнк ей ужасно нравился, уж очень он был положительный, спокойный, взрывоопасной Ракель такой и нужен. -Ну, вот еще, - сказала Ракель, укачивая счастливую сестру, и зевнула, - будешь реветь, пойду разведусь. Она уже здорово набралась. В честь праздничка. А через пару дней, когда Фрэнк отправился на дежурство, Ракель, прихватив бутылочку Джек Дэниэлс, отправилась в кроватку Гвендолин. Чтобы не скучать.
И все они были счастливы.

Только вот не совсем. Потому что, когда Фрэнк вручил ей кольцо, Ракель принесла свою осиянную символом помолвки руку показать Джеки, а потом сорвала его с пальца и швырнула в окно. Потому что Джеки сообщила картофельным очисткам, которые длинными завитками выходили у нее из-под руки, да погромче, так чтобы слышала бабушка, хлопотавшая тут же над своим знаменитым пирогом: "Я знаю, Сэм будет делать мне предложение сегодня вечером. Я собираюсь ему отказать. Простите."
Потому что Джеки уже обручилась.

Солнце розовой жемчужиной на ободке горизонта. Горизонт - на бархатной подушечке леса. Так оно выглядело, обручальное кольцо, которое, без слов, Ракель преподнесла ей в тот вечер. И Джеки, без слов, приняла его и прижала к груди ноющей ладонью. Она сидела позади на пассажирском сиденьи и видела только румяный кусочек плеча Ракель, белые кружева подгоревшей на солнце кожи. Ее собственные плечи были темными, золотисто-ореховыми от загара, и щедро присыпаны веснушками поверх. Джеки теребила свежую мозоль на основании безымянного пальца, старательно сворачивала себя плотнее, туже, как пружину в часовом механизме, и втискивала в тот малиновый саднящий островок неуютной боли, чтобы отвлечься. Всякий раз, вспоминая маленькую мягкую ладошку Ракель, ей невольно хотелось спрятать собственные, потертые и обветренные, и она убирала их подальше в карман или отводила за спину.
-Куда ты смотришь, бестолочь? Туда смотри! - бросила Ракель через плечо и вручила ей кольцо горизонта на высоте двух тысяч метров над землей.
Видимо, это называлось любовь, с тоской думала Джеки. Ракель не собиралась ей объяснять, она просто вела свой PL-12.
Любовью Ракель были самолеты. И еще Джеки. И самолеты. И Джеки. И самолеты. И Джеки. И самолеты. И эта чертова Жаклин Элоиза Смит!

========== 1. ==========
          Яблоко раздора, или познания, один шут, Ракель сперла из корзины на сельском рынке. Впилась в него зубами и бросилась удирать, когда востроглазая торговка вдруг зычно гаркнула: -А заплатить! - и досадно легко перемахнула через собственный прилавок, чтобы сыграть в догоняшки.

Ракель, азартно лавируя в гуще зудящей рыхлой толпы покупающих и продающих, вертела головой, но белобрысая торговка все время маячила где-то неподалеку. Настырная стерва, с усмешкой подумала она, вгрызаясь, в спелую мякоть - на губах вскипал душистый кисловатый сок - из-за какого-то яблока! Игнорируя призывы остановиться, она пару раз вывернулась из протянувшихся было, чтобы схватить воровку, рук помощи и, наконец, выскочила на улицу, повернула и помчалась по мостовой. На крылечке под руку с каким-то тощеньким седовласым господинчиком мирно беседовала самостоятельный разговор пунцовая от смущения собственным достижением Фэй. Краем глаза, пробегая мимо, Ракель успела заметить, как изменилось ее изящное личико. Говорила же, есть хочу, кисло подумала она, запихивая за щеку огрызок. И подавилась, закашлялась, так, что из глаз слезы брызнули, свернула вслепую, наугад.

-Нечестно! Я плохо знаю этот городишко! - объявила она тоном артиста, который только что провалил на сцене фокус, но сохраняя лицо, обещает публике тот час исправиться. Тупик, пара мусорных бачков и старых ящиков.

-Тебе придется заплатить за яблоко, дорогуша.

Вот и публика. Обернувшись, Ракель широко улыбнулась и выплюнула в ладонь плотный свежий невысохший черенок, яблоко она проглотила целиком вместе с семечками: -У меня нет ни денег, ни яблока. Улыбка стала еще шире: -Было вкусно.

-Еще бы. У нас только лучшие фрукты и овощи, - не без гордости похвалилась торговка. Она стояла, широко по-мужски расставив ноги и сложив руки на груди, и ведь не запыхалась нисколько. -И все-таки придется заплатить.

Руки у нее были хорошо прожаренные деревенским солнцем и налитые работой на земле, рукава выцветшей клетчатой рубашки были закатаны до локтей, обнажая крепкие предплечья. По лицу, по рукам густо брызгали веснушки. Светлые, выгоревшие на солнце, волосы она стягивала в тяжелые толстые косы, но непослушные завитки нет-нет и вырывались на волю. Однако Ракель некогда было разглядывать свою яблочную Немезиду, в тупик вывалилась взъерошенная Фэй, путаясь в полах длинной юбки, дыхание у нее сбилось, волосы растрепались, она напоминала испуганный бледно-розовый цветок гладиолуса, втянутый в неравный поединок со шквальным ветром.

-С ума... сошла... тебе... бегать... - прошелестела она, выдыхая слова по одному, и пробираясь к Ракели мимо ее недвижимой стражницы, чтобы пощупать и уже на ощупь убедиться, что все в порядке.

Ракель поморщилась, досадливо отстраняя ее взволнованные пальцы, будто капризный ребенок, измученный вниманием наседки-матери.

-Это, как посмотреть, - буркнула она и отвернулась, чтобы не видеть ее широко распахнутых несчастных глаз.

И Фэй всплеснула руками, будто птичка крылышками над гнездом: -Только из больницы! Что ты делаешь?

А Ракель тех больниц, ой, как терпеть не могла! Очень уж ей хотелось забыть поскорее иголки капельниц, резким и свежим пахнущие мази, бинты, юркий огонек фонарика, от которого из-под алых на просвет век, начинали катиться слезы, белых и постных медсестриц.



Их нашли, когда они уже перестали надеяться, воображать будто слышат спасательный вертолет, считать дни. Хотя Фрэнк, кажется, продолжал процарапывать палочки на сосне, рядом с которой они устроили себе лежбище, а Ракель было все равно. Лес, неприветливый и чуждый, запустил в нее свои жадные корни и по капле вытянул из ее маленького, тонкого тельца всю жажду жизни. Да, к черту. К черту. Это должно было случиться давно.

При падении Ракель повредила ногу, Фрэнк вправил ее, как мог, однако лодыжка сильно отекла и мучила ее нещадно. Превозмогая боль, поначалу она, опираясь на толстый тяжелый ствол молодого деревца, поваленного бурей, уходила все дальше в лес, в поисках еды. Фрэнк повредил поясницу и получил сотрясение мозга, и в первое время двигаться почти не мог, его сильно мутило.

Слизывали росу с травы и листьев, собирали по капле остатки дождевой воды, скопившейся среди камней в низине, дождя ждали с остервенением шамана, забывшего себя во власти священного танца, и когда, наконец, молитвы были услышаны, бились в почти ритуальном экстазе.

По ночам было холодно. Спали на подстилке из лапника, перетаскивая ее, если хватало сил, на то место, где перед этим прогорел костер, укрываясь цветными куполами, разобранных парашютов, для тепла прижимались друг к другу.

Ракель выгнулась и зашипела, как кошка, с корнем вырывая кустики чахлой травы. -Почему ты не сказала мне? - спросил Фрэнк, когда по внутренней стороне бедра погладила ее струйка темной крови, и, просочившись, сквозь растревоженный, помятый лапник, пролилась на землю.

-Почему ты не сказала?

Он пожелал ее, повинуясь желанию жить, но к жертвоприношениям не был готов.

-А что, если б ты знал, теплее было бы?

К концу второй недели отек на ноге Ракели понемногу спал, она еще хромала, но палкой уже могла пренебречь, и все же она почти перестала вставать, Фрэнк рассказывал ей истории, говорил, говорил, пока не пересыхало горло, стараясь растормошить ее, иногда она поднималась и медленно брела в сторону сквозь подлесок, чтобы сделать ему приятное.

В больнице, среди хромированной стали и оплаченного милосердия, Фэй молча держала ее за руку. Все эти дни она сводила с ума поисковую команду; здоровые сильные мужчины ворочались без сна, с ужасом понимая, что назавтра эта хрупкая молодая женщина в длинных нескладных одеждах снова будет ждать их и снова станет жечь прожекторами своих глаз, внушая, найдите, найдите, найдите, найдите! За эти дни она растратила годовой запас красноречия, но слез было еще предостаточно. Ракель корчила ей рожи и в красках расписывала ее опухший багровый рыданиями нос, но Фэй все равно рыдала сквозь смех. А потом пришел Фрэнк, прикатив с собой стойку с капельницей. Он вставал на нее и, отталкиваясь ногой, катился, будто на самокате.

И Ракель улыбнулась.

Вскоре они обнаглели настолько, что ночная сестра как-то раз с наслаждением выплеснула на этих двоих кувшин ледяной воды, будто мартовских кошек гоняла. И все равно утренняя смена заставала их снова и снова в одной постели. Их поспешили выписать, к чертовой матери.

0

2

Жадная до денег торговка кхмыкнула, взирая на них с нетерпением крайне занятого человека, чужие проблемы не задевали ее.

- Ворую. Заплатишь ей? Фэй только теперь, казалось, впустила в круг своего внимания могучую блондинку и с недоумением переводила взгляд с правой на виноватую и обратно.

- Я сперла у нее яблоко, - сообщила Ракель.

- О боже... Фэй как-то сразу вытянулась и съежилась одновременно, чуть отстранившись от нее, принялась торопливо неловко шарить в сумке, висящей на тоненьком ремешке через плечо, лепеча: -Простите, простите...

-Я говорила тебе, что хочу есть. Фэй погладила ее рассеянным взволнованным взглядом, одновременно укоряя и оправдывая. Она наконец вытащила из сумки кошелек и умоляюще глядя на торговку двинулась к ней.

-Скучно, - заявила Ракель и бочком вывернулась из тупика. -Матерь божья, вцепилась прям как клещ!

-Эй!

-Я заплачу, я заплачу!

-Смотрю, вы здесь новенькие, дорогуша? - заметила Джеки, провожая смущенную взволнованную покупательницу съеденного яблока по узенькой тенистой улочке, засаженной липами и сиренью. Расплатившись, та вдруг растеряно огляделась по сторонам и пролепетала, что потерялась и совершенно не знает, что теперь делать. Лицо у нее сделалось таким испуганным и молящим, круглые голубые глаза и бледная кожа наводили на мысль, что сделана она не из плоти и крови, а вовсе из пены морской и облаков. Джеки предложила отвести ее на почту.

-Да... мы приехали недавно. На работу. Покупательница, говорила тихо и неуверенно, постреливая глазами по сторонам. -Я буду новым ветеринаром.

-Это замечательно! Старому Бобу тяжело справляться, он ведь один на всю округу, а скотину кто ж не держит, ездить много, далеко...

Фэй покивала, стараясь не особенно втягивать голову в плечи. Ее пугало не количество работы, количество новых людей, с которыми предстояло знакомиться и говорить.

-Что ж, ветеринар нам очень нужен, дорогуша, - тепло приветствовала ее провожатая и дружелюбно хлопнула по плечу, отчего Фэй невольно вздрогнула. -Я Джеки из Розы Ветров, это чуть севернее, - и она махнула рукой в сторону. - Мы держим лошадей. Ну, домашнюю скотину, птицу, конечно. Наверняка, не раз еще увидимся. Фей тихонько представилась и также тихонько улыбнулась. - Да и рыночных воришек нам тут тоже очень не хватало, то еще развлечение.

-Пожалуйста, не сердись на нее! - проговорила Фэй с внезапной горячностью. -Ракель хорошая. Она не всегда такая... Внезапно уши у нее залились краской. Ей вспомнилась жареная курица, которую вдруг приносила Ракель, когда они жили в Стране Дураков и по вечерам невозможно было уснуть, так громко урчал и ныл в животе голод, и дыни, и пирог с ежевикой, почему-то ей пришло в голову, что Ракели тогда не на что было покупать все эти вкусности. -Она... немного расстроена.

Джеки прыснула.

Расстроенная Ракель сидела на крыльце почтового отделения С. и с неохотой теребила списки с фамилиями и адресами, пришпиленные к планшету. Вся она, с ажурными узорами липовых листьев, заслонявших солнце, на лице, неровно, коротко обрезанными волосами - на шестой день в лесу, Фрэнк, волнуясь, срезал их успевшим затупиться перочинным ножом, и теперь они торчали в разные стороны - небрежно подобранной широкой одежде, выражала одну единственную мысль: "Да ну его. Да ну вас всех."

-Видала, - оживившись при виде зрителей, она ткнула пальцем в серый изгвазданный бинт, выглядывавший из-под штанины, и даже задрала ее повыше, чтобы Джеки могла лучше разглядеть повязку, - Если б не это, ты б меня в жизнь не догнала!

-Зачем тебе яблоки, дорогуша, когда твой организм на одной только наглости работает?

-Не хочешь для меня готовить? Я вижу ты в этом понимаешь?

Джеки фыркнула, а Ракель сверкнула улыбкой, будто выбросила и тут же спрятала лезвийце перочинного ножа, и переключила внимание на сестру: - Гляди, какой мне дали драндулет, - она ткнула пальцем на видавший виды, немытый почтовый фургон.

-Ты что же почту возить будешь? - поинтересовалась Джеки. -Не пыльно. Летчика у нас теперь нет, паром ходит раз в две недели.

-Я летчик! Я!

-Ты? И Джеки расхохоталась, весело, щедро рассыпая смешинки солнечными зайчиками. Летчик в ее представлении, особенно летчик в этом крошечном, отрезанном от внешнего мира, захолустном мирке, был не совсем человеком. Вроде, Супермена. Не то, чтобы этот образ особенно впечатлял ее, Джеки едва исполнилось 19, но романтичной ее вряд ли можно было назвать. Скорее, он тоже принадлежал к другой, невсамделишной реальности, которая мало ее трогала. Да и на самолете она никогда не летала. Видела, конечно, когда они с братом отвозили жидкие удобрения для обработки полей на взлетную полосу. Того парня, что летал здесь раньше звали неповсамделишному, Манфред, он был высокий, краснолицый, большой, он подмигнул Джеки, принимая у Макса железные бочки. Крохотный самолет, кроме редких рейсов парома, был здесь единственным бесперебойным, экстренным средством связи с внешним миром, на нем возили почту, обрабатывали поля, самолет всегда был готов доставить больного к доктору, или доктора к больному, другой связи с отдаленными концами острова не было.

Ракель не имела ничего общего ни с Суперменом, ни даже с Манфредом, она была слишком живая и слишком маленькая, это несоответствие - да не может быть! - так ее насмешило. Джеки становилась невероятно хорошенькой, когда смеялась, лицо ее озарялось изнутри, будто отдергивали темную шторку, затеняющую обычно всегдашнюю ее прелесть.

Губы у Ракель изогнулись, ноздри вздулись, будто внутри ее что-то распирало, огромное, тяжелое, больше, чем она могла вместить. В миг она оказалась напротив Джеки. -Не смей ржать, - вылетело из нее наотмашь. -Не смей ржать. Рубашка Джеки затрещала, когда она рванула ее, резко и судорожно смяв на груди. Джеки смотрела на нее, не успев еще окончательно управиться со своим телом, и рот ее все еще улыбался, и зеленые глаза все еще дразнились. Ракель вдруг отпустила ее, упрятав обратно то, что рванулось из нее, и, слегка припадая на забинтованную ногу, вернулась на крыльцо, заперла дверь почтового отделения, побросала внутрь фургона свои списки и сухо окликнула Фэй.

-Ты едешь?

Виновато улыбаясь, Фэй еще и еще оглянулась на Джеки из пассажирского окна, будто прося прощенья.





Когда Рози шагнула с крыши, ее четырехлетняя дочь спокойно спала, свив себе гнездо из материнских платьев прямо на полу, в квартирке, которую они вдвоем снимали.

Свои двадцать с небольшим Рози жила, не задумываясь, и не задумываясь, умерла. Она даже была не особенно пьяна в ту ночь, по крайней мере, не больше обычного.

Приземленная романтика - мать одиночка и влюбленный юнец - они с Бенни смотрели на звезды со дна бутылки, как вдруг Рози приложила ладони к ушам. -Я не слышу. Я же ничего не слышу, - рассеянно пробормотала она и поднялась. Бенни даже не успел испугаться, с ней такое бывало, Рози не выносила тишины, ей непременно требовалось слышать "пульс мира". Только когда она оказалась вдруг у самого края и раздраженно выкрикнула: -Здесь ничего не слышно! - он бросился за ней, но Рози уже шагнула вперед.

У Ракель остались только две ее фотографии. На одной Рози, совсем юная, кружилась в цветном длинном платье, и оттого, что выдержка у камеры была довольно длинная, фигура ее казалась окутанной разноцветным облаком, лепестками экзотических цветов или, может быть, стайкой тропических птиц. Лица ее было почти не разглядеть, но то, что Рози смеялась, было совершенно очевидно. Это было одно из самых ярких и почти единственное воспоминание Ракели о матери - она всегда смеялась, с мамой всегда было весело. Другая фотография была сделана намного позже. На ней были и мама, и сама маленькая Ракель, и тетя Эмма с дочерью Фэй. Этот день она запомнила очень хорошо, потому что тетя Эмма отвезла их с мамой в парк развлечений с каруселями и сладкой ватой, и ей, Ракель, разрешили кататься, где она только захочет. Мама тоже веселилась и, хохоча, таскала Ракель по всему парку. Даже скучная тетя Эмма прокатилась с ними несколько раз. А Фэй не каталась. Она была на 2 года старше Ракели, но почти все время сидела у матери на коленях или тихо рисовала что-то прутиком на земле неподалеку от взрослых, поэтому Ракель почти не обращала на нее внимания. На фотографии Фэй и вовсе пряталась за тетину юбку, едва можно было разглядеть ее испуганное лицо. Тетя Эмма высокая, затянутая в скучнейшем платье, сдержанно улыбалась в камеру. И Рози в слишком короткой юбке, брызжущая легкомысленной наготой во все стороны. На фотографии Ракель с мамой смеялись. Ракель казалось, она это помнит, как бегала вокруг, не желая ни минуты стоять спокойно, и мама поймала ее, подняла на руки и закружила. На фотографии она сидела у мамы на руках и тянула ее за волосы. У мамы были волшебные волосы, иногда Ракель нарочно просила ее наклониться только, чтобы можно было потрогать их. Рози красила волосы в самые невероятные цвета, сегодня они были синие, завтра красные, послезавтра фиолетовые. Однажды Ракель попыталась выкрасить собственные волосы с помощью акварельных красок, но отказалась от этой затеи. Ей не хотелось походить на мать, и ей совсем не хотелось в один прекрасный день сигануть с крыши. Она подходила к краю и заглядывала вниз, но в Ракель плескалось слишком много жизни, чтобы можно было так запросто растратить ее запас.

Эмма приезжает к Рози не за тем, чтобы устроить скандал или просить ее оставить любовника, Джей отнюдь не отличался пуританскими взглядами, и, болтаясь по стране, оставлял за собой пестрый шлейф из женщин. Эмму это нисколько не интересовало, все, чего ей хотелось, взглянуть на дочь, которую родила ее мужу та, другая женщина. Неожиданно Рози и Ракель понравились ей. Глядя, как, сбросив босоножки на высоком каблуке, Рози, хохоча, бегает с дочерью по траве в парке и ходит колесом, она вдруг почувствовала к ней искреннюю симпатию. Они были слишком разные, и все же она вдруг подумала, что понимает, почему Рози.

О ее смерти Эмма узнает случайно. Самоубийство певицы из бара в рабочем квартале не то событие, чтобы отдельно сообщать о нем, нет, просто однажды Эмма находит дверь в ее квартиру не запертой. Познакомившись с Рози однажды, она возвращается снова и снова, это странное общение, эмоциональное и искреннее, не принятое в мире спокойных масок, где живет Эмма, доставляет ей удовольствие. Во время своих посещений она чувствует себя живой.

Голос у Рози низкий с легкой хрипотцой, она поет, иногда разливает и подает напитки, иногда сидит на коленях у подвыпивших парней, иногда убирает со столов, иногда провожает перебравших клиентов проветриться, словом, крутится на подхвате. Постепенно к Эмме здесь привыкают, Рози умело сводит на нет, вспыхивающие порой конфликты, завязанные на ней. Иногда она садится рядом и, вытянув ноги, чтобы дать им немного отдыха, закрывает глаза.

-Слышишь, как бьется пульс? Здесь слышно жизнь! - говорит Рози, и, не смотря на то, что Эмма ничего такого не слышит, они выпивают вместе водки, бурбона или чего-нибудь еще крепкого. Здесь же, в зале, невзирая на шум, спит маленькая Ракель.

После закрытия Рози берет ее на руки, девочка спит крепко, и относит домой. Улицы в рабочем квартале освещены неважно, а мостовые неровные, Эмма старается держаться поближе к Рози. Она несет ее туфли, Рози шлепает босиком. Поднявшись наверх, в съемную квартиру, она укладывает дочку в кровать и вместо поцелуя на ночь трется носом о ее маленький носик, а потом сразу включает музыку.

-Ты ее не разбудишь?

Рози отрицательно мычит в ответ, раскачиваясь в такт музыке: -Мы не любим тишины.

Потом Рози поворачивается к ней спиной: -Расстегни-ка. Матерь божья, кажется, я толстею, чертово платье слишком тесное.

Эмма расстегивает молнию, и Рози высвобождает руки из рукавов, платье болтается на бедрах: -Надо выпить! - решает Рози и начинает копаться в платяном шкафу.

-Я и так пьяная, - Эмма улыбается, прислонившись к стене. Это действительно так, она ощущает, как мир вибрирует.

-Все равно, - Рози извлекает из шкафа початую бутылку джина, и, смахнув брошенные на столе вещи, на пол сыплются какие-то пузырьки, коробочки, красный пластмассовый слон, проливается шелковый халат, звонко падает вилка, ставит ее на освободившееся место. Потом стаскивает платье, оно остается лежать тут же на полу, в трусиках и лифчике она идет в ванную и приносит оттуда два стакана, разливает джин. Они пьют вместе.

-Ты хорошая женщина, - говорит Рози, глядя на нее чуть снизу вверх, - но глупая.

-А ты умная? - спрашивает Эмма.

-Я тоже глупая. И к тому же плохая.

Она поднимается на носки и, тянется, сцепив руки над головой в замок.

-Потанцуй со мной, - просит Рози, вдруг обхватив ее кольцом рук. Играет музыка, кожа Рози влажная от пота, Эмма закрывает глаза и чувствует ее цветочный запах, разбавленный алкоголем.

-Он такой слабый, такой слабый, - бормочет Рози куда-то ей за спину.

-Кто?

-Пульс! Подожди, я хочу послушать твое сердце, - она останавливается, отстраняется и сильно прижимает ладонь к ее ребрам, слегка приподняв грудь под одеждой. Она стоит так с закрытыми глазами, и Эмма начинает чувствовать, как ее сердце нарочно болтается и подпрыгивает в груди, чтобы Рози было лучше слышно. Потом Рози целует ее. Единственный раз. Секунду подержав своими губами нижнюю губу Эммы, легонько выталкивает ее языком обратно. Повернувшись к столу, Рози снова разливает джин, и они снова пьют.

-Хочешь остаться? - спрашивает Рози.

-Я должна идти, - закусив губу, Эмма покачивает стакан в ладони.

-Тогда иди, - она улыбается и все так же, двигаясь по комнате под музыку, ложится в постель рядом с дочерью. -Захлопнешь дверь, - говорит Рози и обнимает Ракель. Тогда Эмма уходит.

В следующий ее приезд дверь в квартиру Рози не заперта, стоит войти, на Эмму со всех сторон обрушивается запустение, так что она инстинктивно поднимает руки, как бы защищаясь. Рози никогда особенно не следила за порядком, вещи в ее квартире валялись повсюду, загромождая столы, стулья, любые ровные поверхности, в том числе и пол, но это был живой хаос, сама хозяйка органично вертела им изнутри. Теперь это просто вещи, бесцельно разбросанные вокруг. В солнечном луче, бьющем из комнаты, витает пыль. Эмма явственно чувствует, Рози здесь нет. На табуретке у стола стоит Ракель и смотрит, как греется вода в ковшике на электрической плитке. На ней надета несоизмеримо огромная грязная мужская футболка, ребенку она настолько велика, что чудом держится на тонких детских плечах. -Здравствуй, Ракель, - говорит Эмма.

Девочка шмыгает носом и трет глазки, у нее сонный вид: -Привет.

Эмма достает из сумки носовой платок и подносит к лицу ребенка:

-Сморкайся, - девочка послушно освобождает забитый носик.

-А что ты делаешь? - спрашивает Эмма, убирая испачканный платок обратно в сумку.

-Варю обед, - важно сообщает Ракель и, заметив, что вода начинает закипать, кричит, - Пузырьки!

Эмма не успевает спросить, где мама, на крик из ванной комнаты шумно возникает мужчина, на ходу, наспех натягивая трусы наизнанку. Он мокрый, прерывистые струйки воды, стекая, барабанят по полу, он мылся, когда Ракель позвала. Явно не ожидая увидеть здесь Эмму, - она замечает, он совсем молодой, почти мальчишка, хоть весьма рослый и широкоплечий для своего возраста - парень теряется, делает неловкое движение, намереваясь укрыться в ванной, и, бестолково взмахнув рукой, задевает длинную ручку ковша на плите. Эмма сама не понимает, как в следующую секунду держит Ракель на руках, высоко поднимая на головой, а крутой кипяток, ошпарив ее бедро, стекает на пол. Она очень хочет закричать, но, почему-то только открывает рот. Мальчик забирает у нее Ракель, и та начинает громко плакать, она сильно утомлена и к тому же, как любой ребенок, тонко чувствует напряжение, разлитое в воздухе. Оставив ребенка на разобранной постели Рози, он тащит Эмму в ванную и, задрав платье, поливает холодной водой из душа ее покрасневшее бедро. Эмма сидит на краешке ванны, холодная вода льется прямо на пол.

-Держите, - вручив ей душ, он поспешно выходит. Эмма чувствует, как кипяченый жар впитывается в кожу все глубже, на глазах у нее выступают слезы. Не столько от боли, сколько от концентрации чего-то непоправимого в атмосфере этой квартиры.

Вернувшись, мальчик выключает воду и, сев рядом на мокром полу, начинает осторожно накладывать на обожженное место какую-то воздушную прохладную мазь. Эмма молча смотрит на его коротко стриженый затылок, чувствуя себя совершенно обессиленной.

-Простите, - говорит он, наконец, не поднимая головы.

-Где Рози? - с трудом произносит Эмма.

Он молчит. Закончив обрабатывать ожог, аккуратно заворачивает крышку на баночке с мазью, встает, все так же, не поднимая головы. Он смотрит в пол, себе под ноги, когда сообщает: -Рози умерла.

В комнате Ракель захлебывается рыданиями.

Парня зовут Бенни. Он занимается борьбой, а по вечерам моет посуду в баре, где поет Рози. Он влюблен в нее так, как только может мальчишка любить зрелую женщину. Иногда она позволяет ему оставаться на ночь. Рози не любит бывать одна, тишина угнетает ее, и в ее квартире постоянно играет музыка или она сама поет и смеется. Когда петь становится некому, Бенни пытается заботиться о ее дочери, но откуда семнадцатилетнему парню знать, как следует обращаться с четырехлетними девочками. По правде, он чувствует облегчение, когда Эмма забирает Ракель к себе, хоть поначалу упрямится, и даже, мрачный и молчаливый, едет смотреть ее новый дом. И все же Бенни не может не признать, что Эмма лучше него справится с воспитанием дочери Рози.

Ракель остается с Эммой.

       
========== 2. ==========
           С тех пор, как они поселились здесь прошло месяца два.

  Старый ветеринар не мог нахвалиться на новую докторшу. Он колесил по округе и всюду расхваливал Фэй. Впрочем, он мог бы этого и не делать, Фэй понравилась. Будучи застенчивой и немногословной, подход к животным она имела, и это было видно сразу. Боб вскоре совсем передал ей дело, и счастливый отправился на покой, растить капусту, не хуже императора, любил он повторять.

Насколько Фэй была хороша и приятна, настолько нехороша была Ракель. Она неохотно, не вовремя развозила почту, не брала пассажиров, и вообще хамила на каждом шагу, понемногу возбуждая недовольство жителей С.. Это был небольшой, но все-таки городок на берегу, домов с полсотни (да меньше, чего уж там!), и все же здесь была пристань, школа, и даже собственный ресторанчик был, его держал некогда известный комик, сбежавший в глубинку от стаявшей вдруг, как мороженное на солнышке, популярности и его хохотушка жена, они же сдавали и комнаты, впрочем, желающие находились редко. Чуть в стороне вглубь острова, находился старый, запущенный ангар и полузаброшенная взлетная полоса, которая так и не была толком достроена. Кругом сколько хватало глаз поля, поля.

Бабуля частенько посылает "этой славной девочке-докторше" свежие овощи, Джеки возит. Фэй милая, хотя целиком погружена в свою работу. Вечно выуживает из карманов или рукавов, будто фокусник, отвратительных голохвостых крыс, или таскает на шее змею, как шнурок. Держит в доме всякую бесполезную мелкую живность, как-то раз Джеки нашла толстого хомяка, спящим в заварочном чайнике, и Фэй заулыбалась, как бы говоря, извини, чаем сегодня не могу угостить. Она часами может увлеченно рассказывать о популяции данаида монарх на севере Африки или еще где-нибудь у черта на рогах, но сникает, если случайный прохожий на улице невзначай спросит ее, который час.

-Совсем не обязательно, это вороны. Птиц семейства вороновых часто путают, потому что они похожи, - пускается в объяснения Фэй, а Джеки всего-навсего спросила нет ли какого надежного научного средства защитить от птиц кукурузное поле, спасу нет. - Но только на первый взгляд! У грача черное оперение, и клюв голый, а вороны, - Джеки делает вид, что внимательно слушает, ожидая, когда Фэй доберется до сути, ее прерывает вопль.

-Сними с меня эту дрянь! - орет Ракель, ввалившись на кухню. -Эта зараза меня укусила! Прибью же! - Фэй молниеносно подхватывает крупную пятнистую крысу, которая пытается удрать, ловко цепляясь лапками за одежду, и уносит куда-то в дом. Ракель сует руку под холодную воду. -Ты ее на бешенство проверь, - кричит она Фэй.

-Что ты такое говоришь! У меня все животные здоровы!

-Вдруг от меня заразилась, - Ракель сует прокушенный палец в рот и мрачно смотрит на Джеки.

-Привет, - говорит она.

Ракель бесцеремонно выбирает из привезенной Джеки корзины огурец и с хрустом откусывает почти половину, стряхивает с пострадавшей руки капельки воды. -Сидишь себе и сиди, - говорит она с набитым ртом. Джеки испытывает искреннее желание хорошенько ей наподдать, но в кухню возвращается Фэй с аптечкой, Ракель небрежно протягивает ей руку.

-Так вот, - сев рядом с ней на колени прямо на полу, вокруг колокольчиком распускается длинная юбка, Фэй обрабатывает ранку, - вороны отличаются от грачей тем, что они привязаны к одному месту...

-Матерь божья! - Ракель, доедает огурец, - Давно ты это ей втираешь? Поверь, кроме того старикана, который взял тебя на работу, эта муть никому не интересна. Она наверняка хотела узнать что-нибудь сельскохозяйственное и полезное, например, как тех грачей потравить.

Фэй бледнеет: -Ну что ты...

-Вовсе нет, - быстро врет Джеки, сочувственно глядя на нее.

-Да? Еще одна чокнутая что ли? Ну, вещай про грачей. Стряхнув с себя заботливую сестру, она уходит на улицу.

Дальнейший разговор не клеился, Фэй по-прежнему бледная, все норовила убедить ее в том, какая Ракель замечательная, хотя Джеки и не думала ей возражать. Ракель она, конечно, терпеть не могла, но спорить с Фэй тоже не собиралась. Отчаявшись выудить из нее полезные сведения, Джеки быстро распрощалась.

Ракель торчала во дворе за кустами жимолости и окликнула ее, едва Джеки спустилась с крыльца.

-Эй! Есть разговор.

Она была тощая, взъерошенная. Под глазами на полуденном солнце особенно ярко пятнали лицо черные круги. И походила она на мокрого раздраженного енота, застигнутого светом автомобильных фар на куче несъедобных отбросов, подумала Джеки, вообразив рядом с ней поваленный мусорный бак.

-Сюда иди! - Ракель нетерпеливо закатила глаза и потащила ее, ухватив за рукав, подальше в заросли.

-Что надо-то? - она равнодушно высвободилась и спокойно смотрела на нее слегка сверху вниз.

-Короче, мне нужен доктор, - и Ракель стрельнула глазами в сторону дома.

-Так иди в больницу.

-Мне нужен женский доктор, чтоб сделал аборт. Быстро. Прямо сейчас. Есть вообще в этой заднице такой, неморальный?

-Ты что, беременная? - глупо спросила Джеки.

-Нет! Заранее хочу, на всякий случай, матерь божья! Ну что, да, нет? - енот оскалился и выставил жиденький хвост метелочкой.

-Ну, допустим, я знаю, кто делает. В С. Ракель слегка расслабилась. -Только зачем тебе, ты же можешь все сделать в большом городе.

-У меня до вылета три свободных дня, мне надо сейчас, без тягомотины.

-С. город маленький, я-то никому не скажу, но рано или поздно об этом будут знать абсолютно все.

-На здоровье. Главное, чтоб она пока не знала, - Ракель махнула рукой в сторону дома. -Не обрадуется. Куда ехать?

Джеки не заметила, как получилось, что она сама везла Ракель в С., старый пикап подскакивал на сельской дороге. Ракель съехала вниз на пассажирском сиденьи, выставив острые худые коленки. Она действительно собиралась ехать туда одна и возвращаться тоже сама за рулем.

-Сдурела?

-А что, так плохо? - она зафыркала, словно выкипающий чайник, закусив губу. Все складывалось не так, как было нужно.

-Ладно, поехали.

Ракель колебалась, ей не хотелось принимать помощь, Джеки буквально запихнула ее в грузовичок.

Теперь, когда за окном пошли мелькать, сменяя друг друга, пасторали, она старалась не особенно сожалеть о том, что вмешалась. Не повезла бы, стала бы весь день мучиться, она слишком многое принимала близко сердцу. Оставался еще один вопрос, который ее тревожил.

-Послушай, дорогуша, ты уверена? Может, подумаешь? А его отец? - она бросала на нее быстрые, этакие пробные взгляды, и снова глядела на дорогу, стараясь собирать как можно меньше колдобин.

-Чей? А. Что? - она смотрела куда-то себе под ноги.

-Он-то, что говорит?

-Откуда я знаю. Я в постели трепаться не люблю.

-Ты что же, ему не сказала? - Джеки развернулась и несколько секунд сверлила ее взглядом.

-Конечно, нет, - фыркнула Ракель и отвернулась к окну.

-Он имеет право знать.

-Он имеет член и пару яиц в штанах. Плюс пара-тройка миллиардов будущих мамаш по всему миру, минус я. Нестыковки есть?

-Я просто подумала...

-Просто подумай о чем-нибудь другом. Погода сегодня ничего.

-Да. Отличный денек для убийства.

-Я уловила твою точку зрения. Дорогуша.

-Я имела в виду, что каждый раз, когда я тебя вижу, мне непременно хочется тебя придушить! - сердито рявкнула Джеки, это была чистая правда.

Ракель фыркнула. Потом усмехнулась. Потом смех посыпался из нее, будто горошины из прохудившегося мешка и раскатился по кабине, проникая даже в самые отдаленные уголки. Джеки глянула на нее и тоже улыбнулась, и сама покатилась со смеху, когда Ракель слегка шлепнула ее по плечу тыльной стороной ладони, будто оценив отличную шутку. До самого С. они больше не разговаривали, только изредка, поглядывали друг на друга и прыскали.





Поначалу она звала сводную сестру не иначе, как молью. И не только из-за того, что в отличие от яркой, живой Ракели, Фэй была тихой и незаметной. В детстве она любила проводить время в шкафу. Просто так. Когда внезапно Фэй исчезала, и Эмма с ног сбивалась в поисках дочери, Ракель точно знала, она сидит одна в платяном шкафу, подтянув колени к груди, и молчит. Можно было отыскать ее там, открыть дверь и даже прокричать что-нибудь ей в ухо, Фэй только поворачивала голову в ее сторону и молча возвращалась в исходное положение. Время от времени с ней случалось то, что Эмма специально для 6-летней Ракели называла "играть в дерево". Когда Фэй играла в дерево, она останавливалась и замирала, взгляд ее стекленел, дыхание становилось поверхностным, иногда она стремилась принять позу эмбриона и клала в рот большой палец, как это делают младенцы. Когда Фэй начинала играть в дерево, нужно было звать Эмму, и это было здорово, потому что звать ее полагалось в любое время дня и ночи, даже, когда дверь во взрослую спальню была закрыта, даже, когда у Эммы были гости или она принимала ванну - в любое время. Поначалу Ракель пыталась обманывать, заставляя Эмму, бросив все дела, бежать к дочери, когда та спокойно читала книжку или рисовала в своей комнате. Это казалось ей забавным. Она так и не уяснила, почему неправа, но прекратила так делать, потому что наказания в доме Эммы были невыносимы. Рози, когда сердилась, просто давала ребенку хорошего шлепка, и они снова могли быть друзьями, Эмма поступала иначе. Ракель не могла припомнить, чтобы она поднимала руку, Эмма просто переставала разговаривать с ней. Заглядывая в ее непроницаемое лицо, Ракель ощущала себя невидимкой. Это делало ее такой несчастной и одинокой, что она на все была готова. Больше всего на свете Ракель отчаянно боялась остаться невидимой навсегда.

Случай, который послужил первым толчком к сближению между детьми, произошел, когда Ракель было восемь. На большой перемене, собираясь прогулять урок, она приглядывала себе местечко поукромнее на школьном дворе, когда увидела Фэй. Ее новая сестра сидела на скамейке уткнувшись в книжку, изо всех сил притворяясь, что ничего больше для нее не существует, в то время, как двое мальчишек тыкали в нее палками, пытаясь растормошить, будто первооткрыватели уродливое насекомое. Вообще-то Ракель и сама могла бы такое проделать, с точки зрения живого участника процесса это было забавным, но со стороны смотрелось... отвратительно. Чувство несправедливости, испытанное впервые, неудобное и неловкое, заставило ее подойти.

-Надо так, - сказала Ракель, и, когда Фэй посмотрела на нее, взяла, стоящий тут же, возле скамьи, мусорный бак и надела на голову тому из мальчишек, который оказался ближе. Второй, полный справедливого гнева, закричал и бросился на нее, Ракель пнула его по голой коленке.

Это отнюдь не сделало их подругами. Ракель по-прежнему выводила из себя заторможенность старшей девочки. -Не ходи за мной! - кричала она на Фэй, но сестра то и дело мелькала где-нибудь неподалеку. Они так и шли в школу и из школы - впереди Ракель, позади, в десяти шагах, Фэй, опустив глаза.

Впервые они шли домой вместе, взявшись за руки, спустя почти год.

Ракель не первый раз подралась в школе, из ряда вон было другое - драку затеяла Фэй. Так утверждала пострадавшая, будто сестры набросились на нее вдвоем. Ей пришлось наложить несколько швов, и Эмма пережила немало неприятных минут, пытаясь уладить дело с ее родителями.

-Ты тоже дочка Большого Джея? - спросил у Ракель новенький. Она висела вниз головой на турнике, подметая пыль волосами, завязанными в хвост на макушке, мальчик присел рядом на корточки, разглядывать его перевернутое лицо было забавно и жутковато - там где полагалось быть глазам шевелился рот. Фэй, которая в стороне от сестры, лежала в траве и смотрела, как тянется сквозь травяные джунгли ниточка муравьев-пигмеев, подняла голову, раньше этот новенький мальчик уже пытался поговорить с ней об отце.

Новенький, Том, учился с ней в одном классе. Это был красивый мальчик из тех, что становятся кумирами школы и королями выпускных балов. Голубоглазый и светловолосый, как ни странно, он был еще не испорчен популярностью, а, напротив, казалось, нарочно испытывал судьбу, выбирал собеседника по интересам и в разговоре открыто смотрел ему прямо в глаза. С первого дня в школе он затеял дружбу со Слизняком, неуклюжим, полным мальчиком, к тому же очкариком. В начальной школе тот был весьма общительным ребенком, но несколько лет в компании одноклассников научили его одному - не высовываться, он постоянно что-то мастерил в своем углу, даже во время урока, прилаживая друг к другу какие-то таинственные железки - в результате получились подвижные модели-трансформеры: звезду можно было разложить в грузовик без колес, из паровоза получался одноногий робот - и этого было более, чем достаточно, чтобы стать изгоем. Новенький попытался завязать беседу и с Фэй. Одноклассницы с завистью смотрели на них, а она, уставившись в пол, изнывала от желания убежать, Том не услышал от нее ни слова. Он собирался расспросить ее об отце, в прошлом "Большой Джей" занимался борьбой и был довольно знаменит. Во время юношеских соревнований, куда он был приглашен почетным гостем, Джей познакомился с Рози; собственно борьбой она мало интересовалась, но любила большие скопления народа, поэтому ходила смотреть на выступления Бенни. Даже если бы захотела, Фэй смогла бы поведать об отце куда меньше, чем уже было известно Тому, фанату борьбы, - Джей появлялся дома гостем, дети его мало занимали, а Эмма и вовсе не любила упоминать о муже.

-Кого? Ракель вообще никогда не задумывалась, есть ли у нее отец, нету ли. Еще меньше она интересовалась Эмминым гостем, раз или два в году, наводнявшим дом запахами табака и терпкого одеколона, от которого хотелось чихать, и тяжелыми раскатами голоса, от которого чахли и съеживались хрупкие фарфоровые стены.

-Ну, ты же ее сестра - он указал на Фэй в стороне, и Ракель поморщилась, - значит, дочка Большого Джея. Том улыбнулся ее странному перевернутому изображению, Ракель тоже хихикнула и перевернулась на турнике, чтобы встать на ноги. -Странные вы.

-Она вообще ничья дочка. Ее взяли в дом с помойки, как щенка, - сказала вдруг девочка у нее за спиной, Ракель даже не знала, как ее зовут. Эта одноклассница Фэй была из тех, что становятся королевами выпускных балов, она красила губы прозрачным блеском и уже надевала бюстгальтер, ей не нравилось, что будущий король распыляет свое внимание.

-Повтори!

-Ты никто. У тебя нет ни отца, ни матери.

-Мать и отец есть у всех, - заметил Том.

-У меня была мама, - закричала Ракель.

-Да? Это кто же?

Ракель растерялась, все что она помнила о Рози, в ответ не годилось. Мама была самой лучшей, с мамой всегда было весело. Она пыталась вспомнить что-нибудь стоящее, но вспоминала только волшебные мамины волосы и то, как весело она смеялась.

Глядя на нее, та девочка тоже начала смеяться, ее издевательский смех звенел в ушах, бестолково смешиваясь с маминым смехом. Неожиданно перед ней возникла спина сводной сестры, никто не заметил, как она подошла, Фэй мало, кто замечал. Заслонив Ракель, она толкнула одноклассницу - "Надо так", - вспомнилось ей - совсем легонько, девочка даже не покачнулась, просто, чтобы она перестала смеяться. Она перестала: - Уйди, придурошная, - и толкнула Фэй в ответ с такой силой, что вместе с Ракель они упали на землю. -Не трогай ее! - когда Ракель, не помня себя, вскочила на ноги, началась драка.

Когда девочек удалось разнять, учителю физкультуры для этого понадобилась помощь двоих старшеклассников, Ракель тут же отправили к директору, никто не сомневался - вина за беспорядки лежит на ней. Фэй тоже пошла, без приглашения. Впервые в жизни она нарушала предписанные правила, просто прошла мимо изумленной секретарши и, вежливо постучав, проскользнула в дверь. В кабинете директора, однако, обе не проронили ни слова, только Ракель изредка хлюпала разбитым носом, наконец, он махнул на них рукой.

По дороге домой у Ракель пошла носом кровь. Крупная густая капля тяжело шлепнулась под ноги, Ракель наклонилась посмотреть и тут же испачкала кровью и без того грязную школьную рубашку. Фэй быстро прижала к ее лицу носовой платок и заставила запрокинуть голову.

-А что крови ты не боишься? - глухо пробурчала Ракель, глядя в небо.

-Боюсь.

Так они и шли, всю дорогу Ракель глазела на небо, на Фэй ей смотреть не хотелось, она держала ее за руку.

Эмма наказала обеих девочек, с самого начала она не делала различия между детьми. Конечно, с трудом верилось, что ее Фэй не то, что могла ударить кого-то, присутствовала при драке, однако состояние ее школьной формы и длинная царапина на плече, говорили об обратном.

Наказания Эммы Фэй переносила прекрасно. Наказывали ее редко, но она нисколько не тяготилась молчанием матери, и спокойно проводила время наедине с собой. В отличие от Ракели. Сейчас, предчувствуя наказание, она сжимала руку Фэй, чтобы ощущать себя живой подольше, потянуть время до того, как Эмма перестанет ее замечать. Ей никогда не удавалось угадать, когда же ее простят и снова увидят, и что для этого нужно.

Эмма молчала.

-Ну, пожалуйста! - тоненько сказала Ракель, в голосе ее звенели с трудом сдерживаемые слезы, еще чуть-чуть и выплеснутся, хлынут через край. - Я больше не буду драться! Никогда-никогда!

Эмма извлекла из шкафа чистые вещи, аккуратно разложила на кровати. Она молчала.

Ракель шмыгнула носом: -Только скажи что-нибудь! - она влезла на покрывало и изогнулась, заглядывая в непроницаемое лицо приемной матери. Эмма положила на постель свежее купальное полотенце и все так же молча вышла из комнаты. В другое время она непременно напомнила бы Ракель о необходимости пользоваться носовым платком и просила бы спустить с постели ноги в грязных ботинках, но во время наказаний она не разговаривала с детьми вовсе и не делала никаких исключений.

Ракель тихонько завыла.

0

3

За ужином она неохотно ковырялась в тарелке. Она не стала переодеваться и принимать ванну, и все это время проплакала, но Эмма, казалось, этого не замечала. Обеденный стол был накрыт  непроницаемым колпаком безмолвия.

Внезапно Ракель вскинула голову, с вызовом посмотрела на Эмму и швырнула свою тарелку на пол, крохотные помидорчики-черри брызнули по полу капельками крови. Фэй вздрогнула и беспомощно поглядела на нее. А приемная мать изящным движением промокнула салфеткой рот. По-прежнему, не проронив не слова, она поднялась и поставила перед девочкой новую порцию. Ракель смотрела на нее умоляюще, но Эмма, не замечая этого, вернулась на свое место и принялась за еду.

-Прости меня, - сдавленно сказала Ракель, - Эм... ма. Мама! Прости меня! - выкрикнула она, и вся будто вспыхнула, просияла, потянувшись к ней через стол.

Рози не стало почти шесть лет назад, но Эмму матерью она назвала впервые.

На мгновение Эмма замерла, губы у нее задрожали... в следующую секунду, она взяла себя в руки и, отломив кусочек белой воздушной булки, стала неторопливо жевать.

Ракель погасла.

Еще через час она выйдет из дому. Не скрываясь. Зачем таиться, если ты невидимка.

Не дожидаясь конца ужина, Ракель поднялась в свою комнату и вытащила из ящика стола набор акварельных красок. Она вымазала волосы всеми цветами, которые только нашлись в коробке, кроме черного. И стала совсем как мамочка. Как настоящая мамочка, Рози, которая умерла.

Невидимая Ракель вышла из дому и пошла прочь.





Когда акушерка, одновременно суровая и ласковая, укоризненная и всепрощающая, привела Ракель обратно, придерживая за плечи, краски дня уже понемногу начинали растворяться. Джеки дремала, устроившись в кузове, так чтобы можно было вытянуть ноги. Она проголодалась, но отлучиться в город не решилась, так и ждала, с беспокойством отмечая, как, распластавшись на дороге, вытягиваются тени.

Лицо Ракель было совершенно зеленое, и взгляд такой странный, сосредоточенный, но никак нельзя было понять, куда же она смотрит.

Когда Джеки осторожно выехала на сельскую дорогу, она решила ехать помедленнее, чтобы поменьше трясло, Ракель снова выставила коленки и выдавила:

-Больше никогда не буду трахаться с мужиком. Оно того не стоит.

Джеки чуть заметно покачала головой.

-Куда? - слабо взмахнув рукой, Ракель снова уронила ее. -На поле вези, в ангаре буду... Она замолчала на полуслове.

Джеки вскипела. До чего дурная девица! Чистое безумие, оставаться одной сегодня. Ближе всего ко взлетной полосе была ферма Роббинсов "Мышиный горошек", да и до нее были еще мили и мили распаханной земли. Джеки открыла было рот, чтобы велеть ей прекратить валять дурака, но вид у Ракель был такой вялый и обреченный, что она почему-то не решилась, просто развернула пикап, с тоской думая о бабушкином рагу на ужин и длинной сказке, которую они с сестренкой сочиняли по очереди каждый вечер перед сном.

Сказка была про лисицу. Пережив множество приключений, она попала в волшебный заоблачный город и встретила там своих маму и папу. Стоило ли удивляться, что, в конце концов, Би добралась до такого поворота событий. Их мать умерла, рожая третьего ребенка. Джеки тогда только исполнилось десять, отец так и не смог объяснить ей, куда уехала мама. Да и сам он будто куда уехал. Сидел рядом, но ничего перед собой не видел и не слышал.

Жену Том прихватил с собой, возвращаясь с армейской службы: "Жди с подарком!" - по пути домой слал он матери телеграммы. Дождавшись, Мэй только руками всплеснула, глядя на подарок на каблучках и в модной шляпке с бутоньеркой: -Ох, деточка, что же ты здесь делать-то будешь? В ответ Авриль беспомощно улыбнулась. Маленькая француженка неважно говорила по-английски, умела плести кружева и петь романсы, зато лихо сидела на лошади, а после работы на ферме, могла плясать хоть всю ночь. Она быстро избавилась от бутоньерки и каблуков, выучила любимую песню Мэй и рецепт ее любимой запеченной тыквы.

Молодая невестка работала в саду и в поле, шила удивительные платья, за которыми съезжались к ней смешливые девчонки, ходила за лошадьми, и все же, глядя на багряные солнечные ожоги на бледной, никак не загорающей, коже, на заострившиеся черты лица, на то, как временами она замирала, словно прислушиваясь к себе, или пополам сгибалась от кашля, Мэй качала головой и старалась поменьше нагружать ее работой. В тягости ее болезненная хрупкость становилась еще заметней. Когда родилась Джеки, Авриль много времени провела в больнице на материке. Врачи запретили ей впредь рожать, но, когда через десять лет, она забеременела снова, только отмахнулась.

Отец сидел на веранде в любимом мамином кресле и глядел, как осыпаются вьющиеся розы, которые она посадила у крыльца. В нем будто сломался какой-то несложный механизм, который заставлял его подниматься по утрам, смеяться, сочинять тарабарщину, вырезать из дерева игрушечных человечков и зверей, запускать фейерверки, есть, спать. Бабушка нянчила новорожденную Би, она была страшно занята, Макс внезапно стал считаться взрослым и, как мог, один управлялся на ферме. А Джеки взяла за руку тетю Амелию, в черное затянутую, мамину сестру, которая внезапно объявилась у них, и сказала, что станет теперь жить с ней в большом городе. В тайне она думала, что мамочка тоже там будет. Куда же еще она могла подеваться?

Но Авриль там не оказалось.

Через четыре года Джеки вернулась домой. Сама. На каблуках, с томиком французских стихов. Теперь, перелистывая их иногда, она с трудом понимала, о чем речь, отец, угас в первую же зиму от воспаления легких, пока она примеряла к себе выкройки чужой жизни, и на ферме не с кем стало беседовать по-французски. Остатки манер не пригодились на уборке кукурузы или при стрижке овец и тоже понемногу стерлись.

Про себя Джеки крепко выругалась. Тетка и ее чопорный супруг учили ее не вмешиваться в чужие дела, но она позабыла уроки вместе с произношением "ne pas s'entraider". И какого дьявола она так взбеленилась тогда из-за несчастного яблока, ну, не заметила бы, сидела бы сейчас дома, заплетала Беатрис косу на ночь, а после ужина можно было бы пойти с Максом к озеру соревноваться в стрельбе из отцовской винтовки - мелкая монетка за каждую сбитую жестянку, и главное, никакой Ракель, никаких абортов. Только не могла она не заметить, каждым зернышком выращенным на "Розе ветров" Джеки по праву гордилась страшно.

Солнце, налитое, словно переспелая вишня в компоте, било в глаза.

-Все... Иди... - Ракель вяло отмахнулась, когда Джеки, вслед за ней, вылезла из машины, и побрела к ангару, цепляясь носками конверсов за траву. Сельскохозяйственный самолетик, выкрашенный в темно-зеленый цвет, спал на поле, и Ракель пробормотала ему что-то ласковое.

Сарай, подумала Джеки, шагнув за ней сквозь открытую дверь ангара в темноту.

_______________________________________________________________

ne pas s'entraider (фр.) - не помогать друг другу

       
========== 3. ==========
         Она почти не смотрела по сторонам, разглядывая носки собственных ботинок или испачканную краской ладошку - как это Эмма ее не замечает, ведь вот же она, вот же, живая! Ракель ущипнула себя за руку, подергала за волосы и для верности еще укусила за палец - было больно, все правильно, живая, и все равно невидимая.

Она решила, что не вернется больше назад.

Вечер потихоньку остужал воздух, солнце садилось, хотя до темноты было еще далеко. Ракель устала. Пробудившийся голод вложил в ее голову новую мысль. Ей вспомнился ужин. Утка с яблочной подливкой, салат с помидорами, мягким греческим сыром и оливками. Оливки Ракель на дух не переносила, но сейчас, кажется, одну бы попробовала, быть может, они не такие уж и противные. Она подумала, что можно было бы вернуться домой поесть, а уж потом уйти навсегда, Эмма все равно не заметит. Это показалось ей вполне разумным. Однако, когда Ракель оглянулась по сторонам, оказалось, где дом, она и понятия не имеет. Она развернулась и попробовала просто пойти тем же путем обратно, но, где, когда и куда сворачивала, Ракель не помнила. Дома были совершенно другими, нисколечки не похожими на те, что стояли в квартале, где жила Эмма, высокими, со множеством окон, ни у одного из них не было газона. Ракель вертела головой, отыскивая хоть что-нибудь знакомое, мимо совсем близко, оглушив клаксоном, промчался автомобиль. Она вздрогнула, отскочила в сторонку и тут заметила, что в ее сторону направляется полицейский и, хуже того, он совершенно точно ее видит. Ничего хорошего в этом она в свою очередь не увидела, Ракель повернулась к нему спиной и бросилась бежать.

Она бежала долго, хотя полицейский не думал преследовать ее, вовсе не разбирая дороги, и остановилась потому, что услышала:

Annie had a baby, can't work no more

No, no, no, no, no, no, no...

Песня была знакомой, будто она много раз слышала ее, но не могла вспомнить, где. Доносилась она из распахнутой на улицу потемневшей от времени двери. Ракель подошла ближе и заглянула внутрь. Маленький, тесный бар. Час был довольно ранний, посетители еще не собрались, только о чем-то оживленно спорили у стойки двое, да в углу, сгорбившись сидел и, откусывая большие куски, жевал сэндвичи пожилой мужчина. Ракель вспомнила, что проголодалась, и вошла, глядя, как хлеб и ветчина исчезают у него во рту.

She had to walk with the baby

Instead of me

Talk to the baby

Instead of me

Sing to the baby

Instead of me

Cling to the baby

Instead of meеее...

Пение сделалось громче, отчетливее и все настойчивее тормошило ее память. В зал, напевая, вышел молодой широкоплечий парень с полотенцем через плечо и принялся протирать столики. Ракель уже почти добралась до заветного посетителя с сэндвичами, когда парень ее заметил.

-Откуда здесь ребенок? - громко спросил он и нахмурился. -Ты чья? Все молчали, удивленно глядя на девочку, которая вдруг только сейчас стала очевидной для всех. -Я есть хочу! - напряженно сказала Ракель и шагнула назад. -Ну-ка, иди сюда, - он двинулся к ней и протянул руку, почему-то ей показалось, вовсе не для того, чтобы сделать ей сэндвич. Ракель просквозила в сторону, на четвереньках пролезла напрямик под столиками, пока он вынужден был лавировать между ними, выскочила наружу и рванула дальше по улице.

Эти места были ей знакомы. Она бывала здесь раньше. Annie had a baby... С мамой! Красный кирпичный дом и дверь на общую лестницу, которая никогда не закрывалась. Ей вдруг представилась Рози, которая сидит на корточках и, улыбаясь, протягивает к ней руки. Конечно, здесь они жили! Can't work no more... Сначала неуверенно Ракель шагнула к двери, по лестнице наверх она уже бежала. Откуда-то взялась уверенность, что Рози непременно должна быть там, дома, где непременно играет музыка. Сейчас она поднимется в квартиру, и снова увидит маму! Взлетев на площадку, Ракель заколотила в дверь: -Мама! - закричала она. - Мамочка! Ракель осеклась. No, no, no, no, no, no, no...

Дверь отворила равнодушный зев. Внутри было тихо, никто не пел и не смеялся, противно пахло кислой капустой. На пороге громоздилась огромная толстая женщина, верхнюю губу ее украшали усы, это придавало ей сходство с моржом.

-Чего тебе? - прогудела моржиха. Ракель безуспешно пыталась заглянуть в квартиру, уже понимая, что безнадежно, но все еще надеясь, увидеть Рози. -Мы здесь жили, - сказала Ракель, - с мамой!

-Не болтай ерунды, девочка, я здесь живу! - моржиха отпихнула ее толстой ластой. -Иди домой! - и захлопнула дверь.

-Эй! - сама не зная, зачем, Ракель снова забарабанила в дверь и с досады пнула ее ногой. Мамы там не было. Хотелось плакать. Снова пошла носом кровь. Жирная капля хлюпко шлепнулась на площадку. Ракель долго глядела на нее, время от времени вытирая нос рукавом, а потом равнодушно побрела по лестнице. Вверх.

Она выбралась на крышу. Было ветрено. За крышами таких же стареньких кирпичных домов догорал вечер, где-то совсем-совсем далеко, Ракель попыталась разглядеть, должен был быть лепесток океана, но его не было видно. Не на что было смотреть. Совсем. Она медленно подошла к краю и выглянула вниз. Внизу тоже ничего не было. Она вяло подумала, что было бы здорово улететь отсюда, далеко, дальше океана. Ракель подвинулась ближе к краю. Капля крови из разбитого носа сорвалась и полетела на мостовую, она попыталась проследить за ней взглядом, но вскоре различить уже не могла.

-Рози! - завопил вдруг откуда-то надтреснутый голос. -Рози, не надо! От неожиданности она вздрогнула и покачнулась, внутри что-то оборвалось, и тогда ее рвануло прочь от края.

Фэй вцепилась в нее намертво, они лежали на крыше. Ракель восхищенно прислушивалась к тому, как то, что оборвалось связывается обратно, тугим узлом. Ей совсем не хотелось упасть туда, вниз, ей было страшно упасть, и теперь она ощущала во всем теле изумительную легкость, оттого, что не упала.

-Рози! На крышу вывалился мужчина, тот самый, который пел в баре про Энни, и чуть не споткнулся о клубок девчоночьих тел.

Он на мгновение прикрыл глаза, заморгал, будто только что вышел на свет и потер виски, глядя сверху вниз на ребенка с перемазанными краской волосами.

-Ракель? - сказал он. Ты же Ракель, правда? Ты выросла. Ты меня не помнишь? Я Бенни.

Домой шли в синей, быстро чернеющей, темноте и держались за руки.

-Откуда ты взялась?

-За тобой шла.

-Я тебя не видела, - фыркнула Ракель.

-Ты же не любишь, когда я за тобой хожу, - Фэй отвечала прерывисто, останавливаясь, делая паузы в словах. Она понемногу начала спотыкаться. Ракель остановилась, потянула ее за руку и заглянула в лицо, взгляд сестры потихоньку стекленел, на лицо наплывала безжизненная маска, воздух она вдыхала маленькими глотками. -Ты что? Ты что?! - испугалась Ракель и потрясла, будто куклу. При мысли о том, что Фэй прямо сейчас станет играть в свое дурацкое дерево, ей стало жутко. Она понятия не имела, где они, была уже почти ночь, остаться одной рядом с ее безжизненным телом было бы невыразимо ужасным. -Не надо! Не надо, а? - воскликнула Ракель и прошептала, глядя на нее умоляюще: - Мне страшно!

-Пойдем! - выкрикнула она и стала тянуть ее за руку. -Ну, иди!

Фэй явно с трудом удавалось сосредоточится на ее словах. Она медленно облизнула губы: -Поговори со мной, - попросила она.

-О чем? Что говорить?

Фэй молчала, веки ее медленно тяжело опускались и поднимались с неохотой.

-Я не знаю, - в отчаяньи выдохнула Ракель. В голове у нее было пусто, только вертелась песенка. И она громко запела: Annie had a baby, can't work no more... -Эта короткая! Подожди, я вспомню другую, ты только иди! И Фэй шла, вначале тяжело и сосредоточенно, Ракель пела и пела, и понемногу этот голос, пробивался к ее сознанию, двигаться стало легче, приступ миновал. Ракель пела всю дорогу, пока не охрипла, до самого дома.

На крыльце, на освещенном холсте дверного проема, был нарисован четкий, правильный чернильный силуэт Эммы.

0

4

Отца Ракель хоть и помнила, но знала еще меньше, чем Рози. "Он предпочитал воспитывать девочек постарше", - обычно говорила она, если ее спрашивали, каким человеком он был. Присутствие в доме ребенка, которого он нажил на стороне, нимало его не смущало, обычно детей он вовсе не замечал. Только раз он вмешался, кажется, когда отправил взрослых уже девочек в летний лагерь, в тот год ему внезапно захотелось наладить отношения с супругой, и он не придумал ничего лучше, как запереться с ней в спальне. Эмма не оценила его порыва, а Ракель была ему благодарна. Нет, правда. Она всегда так считала.

Лагерь находился в нескольких акрах от небольшого частного аэродрома.

Гвендолин была дочь летчика.

Ее отец потратил состояние на легкий DHA-3 Drover 2 модели. Любимая игрушка. Были еще у него два планера - модифицированный Grunau Baby и французский C.25S второй волны производства, выпущенный к сорок восьмому году. А дома не было. Когда жена, измученная его разрушительной страстью исчезла из его жизни, он все продал, и уехал с дочерью к своим самолетам. Двухъярусная кровать стояла прямо в ангаре. Гвендолин тогда было 6. Сейчас исполнилось 20. В сезон она частенько торчала в доме у Крейгов, хозяев лагеря. Скажем так, она была неофициальным "постоянным" ребенком много лет подряд.

У нее были светлые тонкие волосы, обрезанные выше плеч, если в зубах у нее не дымила сигарета, то вздувался и опадал пузырь жевательной резинки. В любую погоду она носила старую стертую кожаную куртку, казалось, она вообще ее не снимает.

Ракель она сразу очень понравилась. Из-за самолетов.

До того, как блуждая по лесу, она выбралась на летное поле, Ракель лагеря терпеть не могла. Потный мистер Крейг, имевший обыкновение трепать девочек по щекам, вызывал непроизвольное желание пнуть его под колено, а еще лучше между ног, пустоголовые девчонки со своими косметичками и открытыми купальничками, визгом, разговорами о мальчиках и глупым хихиканьем доводили до белого каления.

Она была городским ребенком, и природа нисколько не радовала ее, но невыносимому лагерному обществу она предпочитала бродить по лесу с Фэй, которая, стоило им удалиться от лагеря настолько, что птичьи голоса заглушали звуки присутствия людей, расцветала на глазах.

Ее не заинтересовали ни самолеты, ни Доу, их владелец. Обычно она просто сидела на траве поодаль и листала книжку или, прихватив с собой разноцветных клубков, вязала что-то длинное, пока Ракель совала свой любопытный нос во все до единого чужие летные дела. Доу был настоящий фанатик с горящим взором, быть может, поэтому привлеченный, бьющим из нее через край, восторгом, разрешал болтаться неподалеку и, понемногу привыкнув, стал объяснять, что к чему. Его собственная взрослая дочь давно освоила всю премудрость, которую он мог до нее донести, Ракель просто заняла освободившуюся нишу.

Доу и его дочь она обожала, хотя Гвендолин обращала на нее внимания не больше, чем на досадного клопа, налипшего на рукав. Чуть позже Ракель подросла в ее глазах до отцовой домашней зверушки, собачонки, которой время от времени нужно было давать что-то вкусное или бросать палку подальше, чтоб та, изнывая от удовольствия, тащила ее назад.

Потом было потом.

В обед ее снова заперли в сарае, где хранились инструменты, ведра для влажной уборки и просто разное ненужное барахло. Эта шутка была из обязательной программы. Фэй послали туда за садовыми ножницами, якобы миссис Крейг захотелось обрезать кусты, дверь со смехом захлопнулась. Она не кричала, не звала на помощь, не пыталась открыть замок, просто присела на ящик для инструментов и стала ждать. Ее не удивило это, не рассердило и не обидело.

Ракель найдет ее там через пол часа.

Девочки уже заканчивали есть, когда сестры только появились в столовой. Ракель ураганом пронеслась через раздачу, она тратила массу энергии, и все время была голодной, но сколько бы не ела, по словам Бенни, оставалась "анатомическим пособием". Фэй совсем одна стояла у всех на виду со своим подносом, ей было неловко, внутренне она вся сжалась, и была слишком сосредоточена на себе, поэтому двигалась особенно неторопливо и плавно. На ее поднос опустилось яблоко. Большое красное ароматное яблоко. В столовую они пришли слишком поздно, и на десерт можно было не рассчитывать, это яблоко было последним. Не глядя, не нарушая своей внутренней собранности, Фэй кивнула в знак благодарности, она собиралась пройти за стол, но Гвендолин преградила ей дорогу:

-Что надо сказать? - проговорила она вкрадчиво, так разговаривают с маленькими детьми. Фэй покраснела и еще сильнее сгорбилась над подносом. Тогда Гвендолин подцепила ее за подбородок и заглянула в лицо. Бывают некрасивые дети, гадкие утята, которые в юности превращаются в прекрасных лебедей, бывают, напротив, настоящие куколки, которые, с возрастом навсегда теряют детскую прелесть. Фэй не относилась ни к тем, ни к другим. Она была очаровательным ребенком, из тех, что зовут ангелочками, и выросла ангелом. Ей было шестнадцать, и тело ее уже оформилась, то что она слегка сутулилась, ничуть не портило ее, напротив, придавало ореол, какой-то пронзительной хрупкости. Она все больше походила на Эмму, с ее правильными, классическими чертами лица и точеной, как у античной статуи, фигурой.

-Спасибо, - сказала Ракель, с обожанием поглядывая на дочь пилота, и, вклинившись между ними, выхватила у сестры поднос. -Иди же ешь, все уже холодное! Со своей порцией она уже расправилась.

Ракель никого не умиляла, будучи ребенком, и в свои четырнадцать оставалась, по-прежнему, тощей и угловатой, слишком большой рот и блестящие черные глаза, делали ее похожей на лягушонка. Влекомая Ракелью, Фэй тихонько просквозила на место. Гвендолин проводила ее взглядом.

Через пару дней она снова по обыкновению, появилась в лагере. Стояла жара, и девочки отправились купаться на озеро.

Фэй сидела в стороне ото всех, она никогда не входила в воду, даже в купальник не переодевалась, просто сидела и смотрела на солнечные всплески на озерной глади.

-Почему не купаешься со всеми? - спросила Гвендолин, Фэй не заметила, как она возникла рядом и вздрогнула, понимая, что вопрос, обращен к ней.

-Она не умеет плавать, - охотно сообщила Ракель, падая рядом, она была мокрая насквозь и вся покрыта гусиной кожей.

Не замечая ее присутствия, Гвендолин слегка наклонилась к Фэй и взяла ее узкую, нежную ладонь: - Я тебя научу.

-Она боится, я пробовала, - снова вмешалась Ракель, она лежала, закрыв глаза, и впитывала тепло. Фэй осторожно извлекла свою руку и припрятала в складках юбки.

Она снова столкнулась с Гвендолин на пороге душевой, ткнулась носом в неизменную кожаную куртку и почувствовала, как тяжелая рука придержала ее за талию: -Смотри, куда идешь, - посоветовала Гвен. Фэй опустила глаза и проскользнула мимо нее внутрь.

Когда она выключила воду, полотенца на месте не оказалось. Ей вдруг стало тревожно, она явственно ощутила, что не одна здесь, и взявшись за задвижку в душевой кабине, замерла, не решаясь открыть. Что-то подсказывало ей, что пропажа полотенца не та обычная девчоночья издевка, с которыми она давно примирилась и не замечала. Громко хлопнула входная дверь: - Фэй! - позвал недовольный голос Ракели, тогда она решилась выглянуть наружу.

-О, ты еще здесь, - простонала сестра и набросила ей на плечи свое полотенце , -Я уж думала, опять сидишь в кладовке. Поймаю эту гадину - волосенки оборву. Фэй пробормотала что-то успокоительное, насчет того, что ничего не имеет против кладовок и тех, кто ее там запирал.

-Ладно, ладно, давай быстрее. Сколько можно возиться!

А вечером, когда сгустились сумерки, ее позвали к Крейгам. Мистер и миссис потихоньку уехали в город, в кино, но она этого не знала, поэтому смиренно постучала и вошла.

-Привет, - сказала Гвендолин, дверь захлопнулась.

-Здравствуйте, - Фэй смотрела в пол, - Меня звала миссис Крейг.

-Я за нее, - она бережно подняла ее головку и развернула к себе. -Ты очень красивая. Очень, - широкая ладонь нежно гладила ее по щеке. -Не бойся. Я ничего плохого тебе не сделаю. Гвендолин притянула ее к себе и вздохнула как-то особенно глубоко. Фэй напряглась, ей было неуютно, она не любила, когда ее касались чужие люди. -Расслабься. Да, не бойся ты, - касаясь губами ее плеча, Гвендолин усмехнулась, она была очень осторожной и очень нежной, все еще только начиналось. -Иди сюда, - взяв за запястье, она повлекла ее дальше от двери, - Я кое-что тебе покажу... Но этому не суждено было случиться. С решительностью и проворством, которых от вечно медлительной Фэй нельзя было ожидать, она выдернула руку и выскочила за дверь.

-Стой, дура!

Когда Гвендолин бежала за ней сквозь темный подлесок, домик Крейгов находился чуть в стороне от основного лагеря, что-то тяжелое, вдруг налетев со спины, сбило ее с ног. Упав на землю, Гвендолин вывернулась, подмяла под себя, заломив за спину тонкую ручку.

-Опять ты, пиявка? Чего тебе?

-Тронешь ее, я тебе убью, - пропыхтела Ракель, хотя рот ее был забит прошлогодней листвой со вкусом плесневелого сыра.

Гвен дернула ее за руку, так что чуть было не выдернула ее из плечевого сустава вовсе, она была в ярости, Ракель взвыла.

-Как, интересно, ты это сделаешь, - сказала она ей прямо в ухо, дыхание было возбужденным и кипяченым, - если я сейчас оторву тебе руку? А? - она дернула снова, на глазах у Ракель выступили слезы, она выгнулась, чтобы облегчить боль, но Гвендолин всем своим весом прижимала ее к земле, а она была плотная и широкая, непреодолимо сильней, дышалось тяжело.

-Я все равно тебя убью! - просипела она, но дала в конце петуха. -Убью, если ее тронешь...

Гвендолин хмыкнула и потянув еще немного, наслаждаясь ее мучениями, тем как девчонка бьется под ней, будто взволнованная муха, которой поубавили лапок, отпустила, пихнув ее вниз. Она отодвинулась и села на траву, достала сигареты и прикурила, приподняв зажженную спичку, чтобы посветить ею на Ракель.

Все еще тяжело дыша, девочка повернулась и села тоже, инстинктивно, баюкая, пострадавшую руку, плечо ныло.

Спичка догорела, лизнула пальцы, Гвен выронила ее и выругалась.

-Видишь ли, детка, - она дохнула сизым дымом, - меня это не устраивает. Я хочу развлекаться. Прямо сейчас.

Затянувшись, Гвен протянула зажженную сигарету ей. -И что же мы будем делать?

Ракель польщенная, что с ней разговаривают, как с равной о каких-то недоступных ей вещах, и одновременно напуганная - она почувствовала, Гвен не шутила, когда сказала, что оторвет ей руку, да, это не составило бы ей труда, но и она сама была более, чем серьезна, когда говорила, что готова ее убить, и была уверена, что сделает это, хотя и не представляла, как - взяла сигарету. Ее свежие легкие впервые заполнились дымом и немедленно воспротивились этому, Ракель согнулась от кашля.

-Сколько тебе лет-то, щелка? - спросила Гвен, прикуривая новую сигарету. Ракель не понимала, к чему она ведет, но на всякий случай прибавила себе год. Гвендолин усмехнулась: -Месячные хоть начались?

-Что?

-Не говори, что не знаешь, что это такое.

-Начались, - она была рада, что сейчас темно, можно краснеть сколько влезет.

-Хорошо, - Гвен затушила сигарету, придвинулась и забрала почти нетронутый окурок у Ракель. - Сейчас я покажу тебе, чего хочу, щелка, - сказала она, глядя ей в глаза, чтобы добавить веса доходчивости своим словам. - И ты сделаешь это для меня.

-Что?

-Заткнись и кивни. Господи, ты плоская, как доска! - покивав ее головой, придерживая за подбородок, Гвендолин скользнула ладонью по ее груди. -Снимай штаны.

-Зачем?

-Хочешь, чтобы я оставила ее в покое, будешь делать, как я скажу! Поняла?

Ракель кивнула и неуверенно расстегнула пуговицу на джинсах. Она возилась слишком долго, слишком медленно. Гвендолин недовольно фыркнула и, опрокинув ее в траву, быстро и грубо стянула с нее джинсы. Сердце у Ракель задергалось, желая покинуть грудную клетку, она глубоко вздохнула, ей становилось тревожно. Широкая сухая ладонь Гвендолин легла ей на бедро и так же нетерпеливо, стала снимать с нее трусы. Они были совершенно детскими с набивным рисунком в горошек, Гвен закатила глаза, девственная щелка была для нее не впервые, но дети никогда ее не возбуждали. Она любила пышные груди, крутые бедра, ей нравилось крохотное кружевное белье, вроде того, что носила миссис Крейг. Ракель закрыла глаза, открыла. Она собиралась молчать, прохладный и сырой ветерок с озера, мурашками бродил по коже. Внезапно она ощутила горячий язык скользнувший по внутренней стороне бедра и шумно втянула воздух от неожиданности. А потом и вовсе задохнулась, она не понимала, что происходит, ей захотелось помочиться, все сильнее и сильнее, в животе будто распускался цветок, вытесняя все остальное, потому что его упругим лепесткам требовалось все больше места, голова ее сама собой болталась из стороны в строну, а, когда цветок, наконец, распустился, из самой его сердцевины вырвался глубокий животный стон, сотрясая все ее существо. Она вспомнила, что должна молчать, и ладошкой закрыла себе рот, но это не помогло, стоны сочились сквозь пальцы.

Влажный и свежий запах. Прежде чем, ее клитор напрягся, пришлось повозиться, но когда ее бедра вздрогнули, из самой глубины тонкого ее тела вырвался такой тягучий, такой вязкий стон, что Гвендолин ощутила острое и горячее, требовательное возбуждение, будто тело ее вобрало в себя этот стон и теперь он сочился обратно между ног. Продолжая лизать ее, она торопливо расстегнула собственные джинсы и стала удовлетворять себя рукой. Ракель снова застонала, и она вдруг кончила, ярко и быстро. Совершенно забыв, кто перед ней, Гвен подалась наверх и поцеловала ее рот, разомкнув губы языком. Девчонка совершенно не умела целоваться и забилась под ней, мелко проглатывая воздух, собственный вкус поразил ее. Гвендолин отстранилась и, увидев перед собой ее белое худое лицо с закрытыми глазами, усмехнулась - какого черта. Мягкие длинные волосы, цеплялись за траву, понемногу смешиваясь со сгущающейся темнотой. Ее пальцы сами собой запутались среди темных прядей. Хотелось одновременно погладить Ракель по голове и, крепко схватив, ударить затылком о землю. Это чувство было для нее внове. Пока она колебалась, темные глаза распахнулись, и у Гвендолин закружилась голова, пальцы ее разжались. Она резко оставила ее и поднялась.

-Ну что, поняла? Она неторопливо уже, разделась сама и, подстелив куртку, легла на траву, закурила. - Я жду.

Девчонка ни черта не умела, все было совершенно не так, бесполезно, почувствовав, нарастающее раздражение, Гвен приподнялась, чтобы велеть ей остановиться, но неожиданно, увидев ее головку у себя между ног, ощутила острое непреодолимое желание. Зарываясь пальцами в ее мягкие волосы, она попыталась направлять ее, но все никак не могла выйти за рамки простого удовольствия, Ракель все время делала не то. Наконец, оттолкнув ее, она закончила все сама, почему-то темный взгляд этой щелки, наблюдавшей за ней, удовлетворял сильнее, чем собственные пальцы. Она расслабленно лежала на спине и слушала, как возится девчонка, одеваясь. Не говоря ни слова, не оглядываясь, Ракель побрела прочь, и Гвендолин вдруг резко метнулась за ней, схватила за щиколотку. Тонко вскрикнув, Ракель рухнула на землю лицом вниз. Гвендолин придавила ее собой, но она как-то извернулась и схватила ее шею, пытаясь душить. Гвен это насмешило. Девчонка давила и давила, тогда она просто положила свою широкую ладонь, пережимая ее дыхательное горло, и отпустила, когда Ракель перестала биться. Она кашляла, хватала воздух. -Скажешь кому - тебе конец, щелка, - прошептала Гвен ей на ушко и вдруг неожиданно для себя поцеловала, нежно, не размыкая губ. -И тогда я буду делать с твоей сестрой все, что захочу, - добавила она, улыбаясь.

Пройдет несколько дней, и Ракель заставит ее звать себя по имени.

___________________________________________________________________________

У Энни ребенок, она не может больше работать.

Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет....

Она должна гулять с ребенком

Вместо меня

Говорить с ребенком

Вместо меня

Петь ребенку

Вместо меня

Связана с ребенком

Вместо меняяя...


       
========== 4. ==========
         Ракель.

-Ракель! Ракель, просыпайся!

Пахнет кофе. Румяное лицо, широкая улыбка.

-Ох, ты только посмотри на нее! - восклицает как же, матерь божья, ее зовут, и хихикает, глядя куда-то в сторону. -Проснулась! Как ты себя чувствуешь? Вставай-вставай-вставай! Тебе же надо поесть!

Все еще не веря своим глазам, Ракель беспомощно моргает, надеясь, что видит сон, но она действительно не спит.

-Что за черт?! Реальность хуже любого кошмара, рядом с ее брошенным у стены матрасом расстелена исполинская клетчатая скатерть для пикников, вместе с пикником в придачу. -Какой джем ты любишь? Клубничный, сливовый, ежевичный, малиновый, абрикосовый, - румяная толстушка звенит баночками, шаря в необъятной корзине, - я пока не знаю, поэтому принесла все! Ой, апельсиновый забыла, растяпа!

Джеки на другом берегу скатерти, разводит руками, мол, я предупреждала С. - маленький город.

-Тебе надо поесть обязательно, - миссис, черт бы ее побрал, Хоуп! Точно!

-Откуда ты вообще? - рявкнула Ракель.

-Мы в "Гнездышке" заботимся обо всех своих клиентах! - широко улыбаясь, сообщает миссис Хоуп, хозяйка ресторана. -Еще у нас тут есть картофельный салат, сэндвичи с ветчиной и огурчиками... ну да, конечно, бульон! Его ты просто обязана съесть!

-Какого черта, она здесь делает? Какого черта, ты здесь делаешь? Какого черта, ты ее привела?!

Джеки даже не пытается вклиниться в разговор. Сидит себе, ест здоровенное пирожное с кремом, мерзавка! -Ну что ты, дорогая, она всю ночь была здесь с тобой. Я приехала утром, как только мы открылись. Пока я тебя кормлю, Донни придется управляться самому. Надеюсь, он не спалит ресторан! - хихикает миссис Хоуп и сияет, будто предполагаемый пожар в ресторане обещает быть самым радостным событием ее жизни, - Но не могу же я тебя бросить...

-Что за...

-Я всех здесь знаю, и все про всех знаю.

-Ты в Стране Дураков никогда не бывала? - бурчит Ракель, пытаясь прислушиваться к собственному телу.

-Нет, а где это? Как в книжке! Интересно, правда? Еще пирожное? - она успевает стрельнуть глазами в сторону Джеки.

Мыться. Долго-долго-долго. Мысль о ледяной струе из шланга пробирает до костей. Скорчив гримаску, Ракель встает.

-Там я нагрела тебе воды, - сообщает Джеки, безуспешно пытаясь выстроить эффективную защиту против новых пирожных, тостов с джемом или маслом с травами, бог знает, чего еще - шах и мат ставит миссис Хоуп.

Ракель прожигает ее огненным взглядом, который мог бы запросто нагреть ее чертову задницу, и, сердито сопя, бредет к жестяному ведру галлона на полтора. И вода в нем восхитительно горячая! Прихватив не очень чистое полотенце, вместе с ведром она вышла на улицу. Здесь на стене ангара на гвозде висел шланг, подсоединенный к колонке чуть в стороне, хоть воду провели, спасибо и на том. Она раздевается тут же, бросая вещи на траву, марлевая прокладка пропиталась кровью, и Ракель громко выражает свои чувства по этому поводу.

-Не злись, дорогая, это вредно. Тебе особенно.

-Слушай... - кажется, ее звали Дорис или Дороти или Долорес, Ракель запоминала их всех потихоньку, имена, адреса, лица, впрочем, Хоупы редко получали почту.

-Зови меня Пышка, - услужливо подсказала Долорес, - меня все так зовут. Да, еще я привезла тебе ваты и марли, на всякий случай.

-Я буду звать тебя Энциклопедией! - огрызнулась Ракель. -Потому что ты сильно много знаешь!

Еще через час, когда Дорис-Пышка влила-таки в Ракель свой бульон вместе с порцией житейской мудрости, Джеки совершила чудо - прихватила ее с собой, уходя.

-Она невыносима! Просто выводит меня из себя! Сил моих нет! - в сердцах восклицает Джеки, пока они идут каждая к своей машине, у Джеки пикап, старый, но ухоженный, у Пышки Фольксваген Жук, новенький, и года не прошло, разбитый в хлам.

Долорес улыбается, на локотке она несет свою корзину, фунтов на 20 веса, легко, будто ридикюльчик: -А мне она нравится!

-Тебе все нравятся.

-Да, - улыбается Пышка. -Я знаю, нет плохих людей.

Джеки качает головой.

-Брось! Ты ведь подружилась с Фэй, Фэй ее любит.

-Ядовитых змей она тоже любит, - Джеки закатывает глаза, а Пышка хохочет. -Глупышка!





Осенью в С. большой праздник. На единственной площади накрыты столы, музыка, старина Донни и его Пышка, разошлись во всю, скрипка звенит не умолкая, пиво течет рекой, фермеры веселятся, отмечая собранный урожай. С. слишком маленький город, праздники возникают здесь на пустом месте, из всякой ерунды, думает Ракель. Урожай собрали - праздник, первый снег - праздник, какой-нибудь старый хрыч рыгнул за обедом - праздник.

Долорес шумно ставит на стол дюжину полных пивных кружек, плеснув через край облаком пены, и, выставив локотки, ложится грудью на стол. -Вкусно? - улыбается она Ракель и, получив утвердительный ответ, продолжает трескотню, вдохнув поглубже, чтоб подольше хватило, -Значит, колбаски запеченные с грушами! Я запомню!

Интересно, она когда-нибудь молчит дольше двух секунд? -Я люблю все, что едят, - бурчит Ракель, - кроме вегетарианской отравы.

Но Пышка уже не слушает. -Ты посмотри только! Бедняжка Кэрри, - цепляет она кого-то за рукав, будто птичка перепархивает на новую жердочку. Невольно проследив за ее взглядом, Ракель видит, в стороне мается рыжая, как шафран, миссис Роббинс, Кэролайн, вдова. Она стоит в тени, подальше от музыкантов - скрипка, банджо, гитара и губная гармонь -, но даже отсюда хорошо видно, как нетерпеливо притопывает она носком сапожка в такт кантри.

-Джеки, ты видишь! -снова перепархивает Пышка, - С Кэролайн нужно что-то делать!

Белобрысая мегера, конечно, тоже здесь, топает мимо и на ходу жонглирует яблоками - подумаешь! - ребятишки, поразевав рты, с хохотом вертятся вокруг и подбрасывают ей новые снаряды, пока их, кажется, с полдюжины. Дешевый трюк.

-Хочет плясать, пусть пляшет, - ворчит Ракель и чувствует на себе Взгляды.

-Она уже пять лет, как не танцует, дорогуша, - холодно говорит Джеки и, ловя по одному, раздает свои яблоки детям.

-С тех пор как Джимми умер, это ее муж, - поясняет Пышка, - она танцует только со свекром. Дуг уже старый, ему не до танцев.

-Твой мистер Хоуп тоже старый, но это не мешает ему наяривать на банджо, - Ракель прячет лицо в кружке с пивом.

-Ну, что ты, дурочка, - миссис Хоуп покатывается со смеху, будто услышала лучшую в мире шутку, -Донни совсем не старый! - а разница-то между ними лет этак в двадцать точно набежит. - Он серебряный! - у того Донни еще какая серебряная грива. -Как колокольчик! Динь-динь-дон!

-Как можно быть такой черствой?! - Джеки нависает над ней, уперев в бока свои кулачонки. Ну, просто в рамку и на стену с подписью "Моя совесть".

-Матерь божья! - говорит Ракель. -Ладно.

А потом они вдвоем смотрят, как она с минуту беседует с Кэролайн Роббинс, и за руку уводит ее к танцующим. Ракель ведет. Еще через пять минут она возвращается обратно, незаметно в танце передав партнершу новому кавалеру. Шафрановая миссис Роббинс красавица, ей всего-то немногим больше 30, все эти годы она ни разу ни с кем не танцевала, свекр не в счет, хранила верность мужу, по крайней мере, ей так казалось, но на площадке она уже не в силах сопротивляться музыке. Кэролайн будет танцевать весь вечер. Старый Дуг улыбается в усы.

-Как ты это сделала? - они переглядываются.

-Я водила Фэй на выпускной, - мрачно сообщает Ракель и снова прикладывается к кружке. Надолго. На собственный выпускной она не ходила, было не до того, Ракель тогда упорно двигалась к Стране Дураков. По дороге из желтых таблеток.





-Я не пойду туда! Скрестив руки на груди, чтобы хоть как-то сдерживать внутри себя панику, Фэй прячется на кровати под одеяло - ее собственный мнимый островок безопасности.

Ракель нависает над ней неотвратимо: -Пойдешь!

-Я не могу!

-Ну, конечно, ты можешь. Том тебя пригласил.

-Я сказала ему, что не пойду. Он не придет.

-А я сказала ему, что ты пойдешь. Он сейчас будет здесь.

-Зачем ты это сделала?

-Затем, что ты идешь на выпускной.

-У меня живот болит. И голова, - торжествующе произносит Фэй и еще дальше забивается в угол кровати.

-Аспирин - лучший друг девушки. Правда, мам?

-Что такое?

-Она говорит, что не хочет идти на выпускной.

-Что за глупости. Твой кавалер уже пришел. Будь добра собирайся.

Эмма исчезает неслышно, как и появилась, и Фэй вдруг отчаянно цепляется за руку Ракели.

-Идем со мной! Пожалуйста!

-Что я там буду делать?

-Ты заварила эту кашу!

-Я?!

-Без тебя я никуда не пойду, так и знай.

Фэй замирает на лестнице, цепляясь за перила, как за последнюю возможность все отменить. Внизу маячат парочкой Том и Джерри, тот самый очкарик, Слизняк, любитель паять и клепать железки - одну он и сейчас мнет в кулаке и что-то бормочет про канифоль и контакты - родители при рождении окрестили его Джеремайя, а невесть как завязавшаяся и окрепшая дружба с Томом, позволила ему эволюционировать до Джерри и для своих одноклассников. Оба юноши в одинаковых светлых костюмах, белых, отглаженных рубашках, с галстуками-бабочками. Том спокоен и собран. Джерри сходит с ума, взгляд его, обычно сосредоточенный, мечется из стороны в сторону, очки то и дело съезжают на нос, уложенные волосы растрепались, и вихры торчат в разные стороны. Том принес орхидею. Джерри - одно из своих последних изобретений. Вообще-то, на бал он никого не пригласил, и рассчитывает сделать это прямо сейчас, хотя, что она скажет по поводу собранных им радиоуправляемых моделей, волнует его гораздо, гораздо больше.

Ракель в восторге. Машинки, синяя и красная, лежат в багажнике новенького серебристого седана Тома - подарок отца к окончанию школы, Джерри показывает ей пульт управления и торопливо объясняет принцип, пока Том, согласно правилам приличия, беседует в доме с Эммой.

-...из модулятора и генератора высокой частоты, на транзисторе по схеме хочешь пойти со мной на бал, - выдыхает Джерри сразу одним предложением, когда Том, появившись на крыльце со своей дамой, делает больше глаза "ты что же не спросил еще?"

-Придется, - вздыхает Ракель, неохотно оторвавшись от игрушки, и глядит на сестру. В длинном белом платье с цветочным узором и высокой аккуратной прической она выглядит непривычно далекой и очень красивой, будто уже потерялась где-то в своей новой, взрослой и сложной жизни. - Она без меня идти не хочет.

-Ты с нами? - улыбается Том и хлопает ее по плечу. - Отлично! Иди переодевайся, мы подождем.

Ракель глядит на свои брючки и рубашку с подвернутыми рукавами и морщится. Несколько платьев, у нее есть, конечно, Эмма регулярно пополняет ее гардероб, но надевать их она не любит - неудобно. -Да ну. Дай-ка сюда! - она ловко снимает с Тома пиджак и набрасывает на свои худые плечи. -Сойдет!

На балу положено танцевать, так ведь?

-Позволь тебя пригласить, - Том бережно берет ее ладонь, но Фэй смущенно опускает глаза и молчит. Она приросла к месту, будто статуя. Ракель, перехватив, его беспомощный взгляд, берет инициативу в свои руки: -А со мной пойдешь? Сестра, все также молча, не поднимая глаз, едва кивает. Через несколько минут, незаметно махнув Тому, она передает ему партнершу.

Играет That's Why I Love You So новая песня The Chantels, на дворе блистательный закат пятидесятых. Джерри нервничает и, как хамелеон, меняет окраску с белой на алую и обратно.

-Есть! - сообщает ему Ракель довольная собой.

-Хо-хочешь танцевать? - запинаясь выпаливает он, не глядя на нее.

-Да ну, скучно. Покажи лучше, как твои машинки работают!

Украдкой Джерри вздыхает, то ли с облегчением, то ли с тоской.

-Вы все пропустили, - говорит Том, когда спустя час или около того, вместе с Фэй присоединяется к ним на стоянке.

-Давайте устроим гонки! - восклицает Ракель с сияющими глазами, потрясая пультом, и, выхватив второй у Джерри, протягивает сестре.

-Но я же ничего в этом не понимаю, - немедленно пугается Фэй.

-Я тебе покажу, - с готовностью обещает Том. Встав позади, он невзначай обнимает ее за талию и, придерживая своей ее ручку с пультом, начинает вполголоса объяснять. Синяя машинка оживает и неуверенно делает свой первый круг.





На выезде из города в зеркале заднего вида возникает почтовый фургон.

Ракель нагоняет моментально и начинает вилять и елозить в хвосте, раз двадцать давит на клаксон и ей на нервы. Джеки ухмыляется и нарочно еще чуть-чуть сбрасывает скорость. Но, когда, наконец, выезжают на проселочную дорогу, и почтальонша выходит на обгон, она давит на педаль газа, и ухмылка ее становится еще шире - извини, дорогуша, но ты у меня будешь глотать пыль всю дорогу! Ведет она не долго, почтовая рухлядь дышит на ладан прямо на ходу, но Ракель то и дело вырывается вперед, обгоняет, не стесняясь цеплять поле. Ладно, Джеки тоже так делает, лишь бы не пропускать ее! Они идут почти вровень, время от времени, бросая взгляд-другой на соперницу за рулем. У Ракель рот просто до ушей, Джеки и сама улыбается, ее поглощает азарт. Как вдруг почтальонша, вся подавшись вперед, будто за счет этого, увеличивает скорость - впереди через овраг налажен узкий мостик, они не разъедутся здесь вдвоем - разгадав ее намерение, Джеки жмет на газ.

Ракель вылетает на мост первой, опередив ее на секунду, и Джеки резко тормозит, едва не вписавшись в ограду. -Черт! Черт! Черт! Черт!

Почтовый фургон останавливается на той стороне, Ракель, вылезает из окна едва не по пояс и машет рукой.





В последний момент Джеремайя, буквально сунувшись под руку, выворачивает пульт, и ее пальцем щелкает какой-то кнопкой, красная машинка берет дополнительный разгон и первой пересекает финишную черту, принятую по разметке стоянки.

-Ура! - орет Ракель, вскинув руки к небу, пиджак на ней раскрывается, словно надкрылья жука, готового взлететь. Никто не знает, что там, под одеждой, сами крылья у нее тоже есть. Татуировка на спине в виде пары крылышек. Ее сделала Гвендолин. - Мы выиграли! Ура! Она буквально виснет на Джерри и целует его пунцовую от смущения щеку. -Ты гений!

Фэй с Томом снисходительно улыбаются, переглядываясь. И между тем, он все еще обнимает ее.

Домой идут пешком, бросив машину на стоянке. Гуляют. Фэй смотрит на звездные россыпи, а не себе под ноги, пользуясь тем, что держит Тома под руку и тихонько улыбается. Джерри и Ракель впереди все гоняют игрушечные машинки, пихаются локтями, подпрыгивают и смеются, как дети.

Пока хриплый голос из темноты вдребезги не разбивает веселье: -Детка!

-Гвенни! - Ракель, не глядя, отдает пульт Джеремайе и, спешно перебежав пустынную улицу, улыбается ей. -Почему ты здесь? - и Гвендолин, ни слова ни говоря, наклонившись, целует ее в губы. Так, чтобы все видели.





-Почему ты здесь? - спрашивает Джеки, присаживаясь рядом на траву. Ракель смотрит мимо нее мутными глазами. О как. Теперь дорогая подружка Фэй собирается оторвать себе роль второго плана в ее жизни, не иначе. Фермерша и коровий доктор, им, наверняка, есть, что обсудить вместе. Как лучше убирать навоз, например. Ко мне-то ты, чего лезешь, зло думает Ракель.

-Надралась потому что, - Ракель кисло ухмыляется, сразу открывая карты, она сидит под деревом в стороне от общегородского веселья, - Но это не значит, что я не могу продолжать, - добавляет она, помахав в воздухе указательным пальцем, после паузы, которую тратит на то, чтобы прикончить очередную кружку. Ракель делает попытку подняться, но это дается с трудом, да еще проклятая Джеки, девчонка, деревенщина, у которой нос еще не дорос, зато сиськи и моральные принципы, будь здоров, вымахали на свежем воздухе и коровьем молоке, слегка шевельнув рукой, толкает ее обратно на землю.

-Посиди.

Ракель разбирает пьяный смех, она откидывается назад в траву, и хохочет, раскинув руки. Сквозь поредевшую листву видно небо, осенью оно поднимается выше с каждым днем, как будто там наверху сидит бородатый бог из комиксов и, когда приходит время, подтягивает его к себе за ниточки. Хотя, на самом деле, нету там никого, она видела. -Ну, давай, - говорит Ракель и тыльной стороной ладони легонько шлепает Джеки по бедру, -Ну, расскажи мне, как надо! Ты же в курсе, да? Ты точно знаешь, как надо жить? Ну, давай, объясни мне, я, дура, не разбираюсь.

-Я спрашиваю, почему ты здесь?

-Где здесь-то? Где это здесь, м? - Ракель поворачивается на бок и подпирает голову кулаком.

-В С.

-Ах, это здесь! Матерь Божья, - она трясется от смеха, - ты действительно полагаешь, что здесь, здесь, вот прямо здесь, - Ракель хлопает ладонью по траве рядом с собой и неопределенно машет куда-то в сторону площади, вестибулярный аппарат, обманутый алкоголем, подводит, она восстанавливает равновесие и снова опирается на локоть, - что-то есть?

-Да, - серьезно говорит Джеки. -Я так считаю. Поэтому я спрашиваю, что ты здесь делаешь? Ты же ненавидишь этот город.

-Какая ты умная. И сиськи у тебя классные. Чудо, а не девушка.

-Мои сиськи здесь не при чем.

-А мне нравятся.

-Завидно что ли, своих-то нет.

-Типа того. Корова ты деревенская, - Ракель чувствует, как изнутри горло плотным комом закупоривает обида (резко оттолкнувшись от земли, она садится на колени, голова кружится, ее ведет), разумеется, Джеки здесь не при чем, просто сейчас она посредничает между ней, Ракель, и тем, что вызывает у нее такое непреодолимое отвращение - собственная жизнь, - что ты знаешь, вообще? Что ты видела?

-Я ведь и врезать могу, - сообщает Джеки, не глядя на нее.

-Ну, давай, - с готовностью соглашается Ракель и нетвердо встает на ноги. - Давай, давай подеремся что ли, - схватив ее за рукав, тянет на себя. Джеки мрачно смотрит на нее снизу вверх и, шевельнув плечом, легко освобождает руку. - Скучно здесь, не могу... не могу, - она запрокидывает голову к небу, делает несколько шагов, поворачивается на месте, ее шатает, плечом она задевает ствол старого дуба, и, развернувшись к нему лицом, начинает вдруг остервенело пинать дерево.

Тогда Джеки поддевает ее за талию и отодвигает прочь.

-Я домой хочу, - у Ракель вдруг начинают дрожать губы, она почти падает, и лбом упирается ей в плечо, - Я так хочу домой!

-Куда домой-то?

-Я... не знаю, - Ракель тяжело сглатывает, чувствуя, как содержимое желудка устремляется наверх по пищеводу, - Щас блевану.

Джеки придерживает ее за талию, и свободной рукой убирает назад волосы, хотя Ракель, кажется, успевает заблевать ей рубашку. Ракель это дико смешит, не смотря на то, что желудок продолжает сжиматься уже вхолостую.

-Давай, давай, - говорит Джеки, пресекая ее попытки выпрямиться, - чем больше дряни из тебя выйдет, тем лучше.

-Из меня уже вышла, - хихикает Ракель, -Дрянь. Ничего, кроме дряни не выходит, - и внезапно расслабившись, всем своим весом повиснув на локте Джеки, падает на колени, увлекая ее за собой. Джеки придерживает ее аккуратно, чтобы, в случае чего, снова помочь наклониться, и Ракель сидит уткнувшись ей в плечо, голова пульсирует, если закрыть глаза, все начинает заворачиваться по спирали быстрее и быстрее, поэтому она нарочно принимается внимательно изучать синие и красные цветочки на рубашке Джеки, а, чтобы не сбиваться, обводит узор пальцем. У деревенщины по-мужски твердое плечо, натруженные мускулы, но грудь женственная, восхитительно мягкая, Ракель прижимается к ней щекой. Джеки пахнет летом.

-Ну, что, еще поблюешь или пойдем, умоешься?

Отчаявшись сложить в ответ осмысленное предложение, она просто отвечает: -Воды.

Джеки качает воду на колонке, и она подставляет голову прямо под струю, пьет, ловя воду губами, полощет рот, а потом сидит, прислонившись к стене какого-то дома, пока Джеки замывает пятно на рубашке.

Понемногу начинает темнеть. Осень. -Куда тебя отвезти?

-Никуда. Бездомная, - сообщает Ракель, проглатывая некоторые буквы. У нее действительно до сих пор нет здесь своего жилья. Большей частью, она, конечно, торчит у сестры, но наотрез отказывается признавать ее дом и своим тоже, спит в ангаре, в съемных комнатах Хоупов, где придется.

-То-то, я смотрю, ты мне щенка напоминаешь. Если его, слепого, от мамки оторвать... Ракель давится смехом, и ее голова безвольно болтается из стороны в сторону: -Вот! Вот, - она тычет в воздух указательным пальцем в подтверждение своих слов, - поэтому Фэй меня и любит. Как собаку.

-Давай-ка вставай, - Джеки ставит ее на ноги и, наклонившись - она выше Ракель -, чтобы закинуть ее руку себе на шею, ведет куда-то. -Куда?

-Отвезу тебя к Фэй. Холодно ночью.

Но Ракель вырывается, топнув ногой: -Ннет! Положь, где взяла, - пытается отпихнуть от себя Джеки. - Это, - она бьет кулаком себя в грудь, - ее огорчит.

-Ну, все, все, успокойся уже.

-Нет! - орет Ракель, - Не пойду туда.

На них оборачиваются. Фестиваль заканчивается, люди расходятся по домам, но на улицах довольно оживленно: -Не пойдешь, не пойдешь, - Джеки продолжает продвигаться вперед вместе с ней.

-А куда пойду?

-Куда-нибудь.

-Не к Фэй?

-Не к Фэй.

Тащить Ракель было довольно тяжело, не то, чтобы она много весила, просто совершенно невпопад передвигала ногами, Джеки едва заволокла ее в дом, не единожды пожалев, что ввязалась в это. Бабушка не спала и на шум спустилась на кухню:

-Джеки, деточка, это ты? Я думала мальчики вернулись. А это кто с тобой?

-Не узнаешь? Летчица наша. Ракель умудрилась взмахнуть рукой в знак приветствия и промямлила что-то вроде: "драсьте".

-Батюшки, - всплеснула руками Мэй, чуть не упустив цветастую шаль, которую набросила на плечи, -вот и познакомились. А я-то все спросить ее хочу, что ж она, паразитка, делает? По весне завязь идет, а она, знай себе, удобрения распыляет и распыляет! Не урожай - сплошная химия!

-У мня все по графку!

-Погоди до завтра, бабуль, - усмехнулась Джеки. - Я ее на диване положу.

-Так не годится, деточка, мальчики выпивши придут, пусть внизу лягут, - Джеки сильно сомневалась, что кто-нибудь из ее, собравшихся погостить к празднику, двоюродных братьев, не говоря уже о Максе, которого она вовсе не представляла пьяным, "придет выпивши" хуже Ракели. - Придется тебе к себе ее взять.

Наконец, уложив ее на свою кровать, Джеки снимает с нее кеды, Ракель лежит спокойно, кажется спит, но стоит попытаться встать, вдруг ловит ее за рукав и сжимает в своей ее руку. Джеки испытывает дежа-вю, раньше так делала Беатрис, ей было 3 или 4 года и, не желая засыпать, если взрослые еще не ложатся (так нечестно!), она крепко держала Джеки за руку, чтобы та не уходила и тоже спала. Джеки вздыхает, ей хочется пойти выпить чаю с бабушкой, поцеловать на ночь Би, принять горячий душ, но она остается сидеть. Ракель придвигается ближе и носом тыкается ей в колено.

-Мне стыдн, - бормочет она. "Да неужели!"

-Прости, что назвла тебя коровой. Ты красивая. Очень-очень-очень...

Джеки вдруг замечает, какая у нее маленькая и нежная ладонь, почему-то ей становится неловко за свою грубую рабочую руку в мозолях. -Очень-очень-очень-очень-очень. Сексуальная. Очень-очень-очень-очень-очень-очень...

-Спи, - шипит Джеки. Ракель кивает. И она сидит там и просто держит ее за руку.

0

5

========== 5.1. ==========
         Гвендолин ловит ее за руку. -Ну, покажи мне! Покажи, как тебе нравится, - шепчет она сбивчиво и дрожит, целует в шею. Ракель отворачивается, пряча гримасу. Ей нравится, что она больше не смотрит на Фэй, вовсе не смотрит, и можно не волноваться, она ее не тронет. Нравится, когда она делается, податливой, мягкой, как масло, вот почти как сейчас, и можно требовать, можно владеть, не ощущая границ этой власти, и получать желаемое. -Да, так, - говорит Ракель тем голосом, который, уже знает, действует особенно хорошо, хотя сейчас ей почти все равно. Цветок в животе пугает ее, ей не хочется, чтобы он расцветал, но сопротивляться она иногда, все чаще, не в силах. Сейчас ей понравилось бы окончательно разгадать, когда можно приказывать, как в тот раз, когда она огрызнулась на "щелку" и бросила ей в лицо: "Меня зовут Ракель! Я хочу, чтобы ты звала меня по имени!", - и Гвендолин смешалась: "Да, конечно. Прости. Ракель. Ракель, поцелуй меня..." - а когда нужно молчать и подчиняться, иначе будет только больней. На самом деле, Гвенни хорошая, думает, Ракель - однажды она случайно застала ее в лесу, там был мертвый звереныш, енот или барсук, Гвендолин хоронила его и плакала, потому что думала, никто не может ее видеть, жалела его. Гвенни хорошая. И правда хочет ей сделать приятно.

-Так?

-Да, да...

Ей понравилось бы, чтобы она, наконец, начала учить ее летать, она обещала. Доу об этом знать не обязательно. Да он и не узнает, совсем ничего, как всегда, он слишком занят собой.

Ракель проводит на летном поле круглые сутки, дни напролет. Гвендолин не появляется больше у Крейгов, и миссис Крейг, с каждым днем почему-то становится все более нервной и раздражительной.

Сезон в лагере скоро кончится, но Ракель будет возвращаться сюда снова и снова.





Гвен посигналила три раза подряд, и на лицо Ракель выпрыгнула улыбка, она бы где угодно узнала ее мотоцикл. До конца урока оставалось еще не меньше получаса, однако она решила, не вежливо заставлять ждать Гвендолин, поэтому просто покидала свое барахло в сумку и, прямо так, не спросясь, вылетела из класса, полностью игнорируя справедливые учительские: "В чем дело?" и "А ну, вернись!".

Особенных планов не было, просто колесили по городу, Ракель нравилось на скорости, прижимаясь к ее спине, Гвен все еще носила ту самую, старую кожаную куртку, вдыхать запах кожи, пропитанной дымом времени. Пообедали в какой-то забегаловке, обсуждая технические характеристики военно-транспортного самолета D.H.104 Dove, с которого началась серия легких многоцелевых Дроверов (Drover DHA-3 принадлежал Доу), это было в миллиард миллионов раз лучше, чем школа! Потом сидели в парке на траве, Гвен перебирала ее волосы, лениво, нежно. Было так хорошо. Ракель не заметила, рука ее напряглась, когда она вдруг спросила:

-Куда ты смотришь?

-Никуда, - сонно отозвалась Ракель.

Гвендолин продолжала гладить ее по волосам: -Она тебе нравится?

-Кто? Поняв, что она имеет ввиду, сидящую с книжкой в тени, неподалеку от них, девушку, Ракель пожала плечами.

-Ну, не знаю. Длинные волосы - это всегда красиво.

-Да? Пошли со мной, - вдруг бросила она резко, оттолкнув ее.

Гвендолин привезла ее в замусоренный переулок, в серый безликий дом. Здесь она снимала комнату. Внутри не было ничего, кроме таких же безликих серых стен, матраса на полу и умывальника, над которым висело по диагонали трещиной перечеркнутое зеркало. Ракель решила, что сейчас они будут заниматься сексом, она не возражала, только сглотнула тугой ломоть воздуха, когда Гвендолин вытащила откуда-то опасную бритву, с этой штукой они тоже уже играли, ей это не особенно нравилось, и порезанной одежды было немного жаль, просто потому что она не любила новые вещи, носила то, к чему привыкала.

Она удивилась, когда Гвендолин протянула бритву ей.

Ракель поняла, вернее, шкурой почувствовала, что-то не так, только когда любовница вдруг схватила ее за шиворот и подволокла к умывальнику. Вцепившись ей в волосы, она впихнула раскрытую бритву ей в руку, больно зажимая своим кулаком ее пальцы - Ракель чувствовала, как пластмасса рукояти врезается в ладонь - и поднесла лезвие к ее тонкой шейке, бритва была заточенная, на коже той перечеркнутой Ракели, что они обе видели в зеркале, появилась тонкая красная черточка. Испугаться она еще не успела.

-Сейчас ты возьмешь это, детка,- язык Гвендолин, скользнув по ее подбородку, забрался в ухо, - И обреешь меня налысо. Поняла?

-Гвенни, ты что?

-Заткнись, заткнись, заткнись, - повторила она почти спокойно, а потом вдруг швырнула ее на пол. Ракель вскрикнула. -Ты будешь делать, как я сказала! Гвендолин склонилась над ней и с размаху сильно ударила по лицу, встряхнула, схватив за рубашку, несколько раз Ракель ударилась затылком о грязные доски, и в глазах у нее потемнело.

-Нет... перестань, - пробормотала она, почему-то не чувствуя ни собственного тела, ни малейшей возможности или даже желания сопротивляться. -Вставай! Вставай, я сказала! - новый удар по лицу. Когда Ракель послушно попыталась подняться, она вдруг пнула ее под ребра, так что из ее хрупкого тельца вышибло дыхание, Ракель скорчилась.

-Дрянь! Шалава! - ее снова схватили за волосы, горящий взгляд желтых, хищных глаз, все поплыло, - Длинные волосы?! Длинные, блядские, волосы?! Красивые?! Вот, что тебе нравится? Так вот сейчас ты возьмешь бритву, и срежешь мне волосы под корень! А потом я тебя поимею! Мне плевать, что тебе нравится! Ты будешь раздвигать ноги, когда я скажу! Ты будешь делать, что я скажу и любить, что я скажу, потому что ты моя! Ты моя! Поняла?! Гвендолин впилась в ее рот поцелуем, больно до крови прокусила губу, Ракель всхлипнула.

-Ты поняла?! - заорала она.

-Да!

Гвен снова вложила бритву в ее ладонь и подошла к зеркалу, ее лицо исказилось. -Ну!

Ракель, пошатываясь, поднялась на ноги. - Гвенни, не надо. Я и так твоя. Пальцы, вцепившиеся в изъеденный ржой умывальник, побелели, на мгновение стало так тихо, что слышно было, как ритмично разбивают тишину капельки воды.

Это был поцелуй.

Кончик носа прохладно чиркнул по плечу, потом по коже растеклось и соскользнуло разогретое дыхание, а потом, когда Гвендолин коснулась ее губами, время, которое понемногу вытекало из нее в отстаивающуюся ночь, втянулось обратно, заполнив ее так плотно, что стало невозможно дышать. Невозможно больно дышать. У Ракель внутри взорвался крик, но она не открывала рта, чтобы выбросить его вон, он сотрясал ее изнутри, ломая ребра.

-Эй... Что?

Левый глаз по большей части закрыт экраном верхнего века, его разъедают кипящие солью слезы, так что она уже не может сдержать их.

Когда Гвен касается ее лица, Ракель каменеет.

-Я не хотела. Прости, я не хотела, - брови домиком, на широком, поскольку теперь у нее нет волос, полотне лба ясно читается беспокойство, Гвендолин выглядит такой несчастной. Тогда Ракель позволяет себе втянуть воздух, глотать его приходится понемногу, иначе - невыносимо. Перед ней укрощенная Гвен, надежно связанная веревками удовлетворения, и ее горло делает попытку исторгнуть вопль. Не смотря на то, что он вязнет в груди, затянутый обратно цепкими ручонками боли, Гвен начинает скулить, как побитый щенок. Ракель не в состоянии оценить иронию.

-Уйди! Не трогай меня! - слова, которые сыпятся из нее шумно раскатываются по полу. -Мне больно, мне больно, мне больно!

Она орет, вертится, вертится, отталкиваясь, отбрасывая, пока руки Гвендолин вовсе не соскальзывают прочь. Гвен стоит перед ней на коленях: - Я разозлилась. Я не хотела этого. Ты же понимаешь. Все пройдет. Ракель ломано, тяжко натягивает джинсы, Гвен пытается обнять ее, целовать ее голый живот, по бледной коже стекают к бедру чугунные кровоподтеки. Ракель отпихивает ее коленом.

-Ты меня, на хрен, избила! Мне разговаривать больно!

-Пожалуйста, Ракель!

-Пошла ты!

-Не уходи, нет...

Когда Ракель открывает дверь, Эмма как раз спускается по лестнице, на нижней ступеньке она замирает, они стоят друг против друга, самое время для времени развернуться и пойти обратно, как будто не было ничего естественнее для Ракели шагнуть назад, закрыть дверь и унести свои синяки обратно в утро, где они просто навсегда растворятся, или для Эммы вернуться наверх и раствориться в своих снах. Но этого не происходит.

-Ты не ночевала дома?

-Нет.

-В школу пойдешь?

-Нет.

"С тобой все в порядке?" -Нет. Но вопрос никогда не был задан, Эмма просто кивнула и исчезла в кухне.

Хотелось реветь, но даже это было сейчас слишком сложно, голову наполнял медный гул. Ракель пустила воду и долго стояла под душем, потом опустилась на пол, казалось, она никогда не встанет, столько тяжести скопилось внутри. Фэй вытащила ее оттуда со всем этим неподъемным, безвольным мусором. У нее были холодные руки, и это было приятно, пока она смазывала ее разбитое тело мазью от ушибов.

-Ракель, пожалуйста, сядь, как следует. И снимай очки в доме, тем более, за столом.

Она неохотно вытащила из-под себя ногу.

-Я тебя прошу.

Девочка вздохнула и сняла темные очки. Пожевав губами, она повернулась и смотрела прямо на Эмму, пока та не подняла глаза от тарелки с салатом.

-Боже мой, - Эмма выпустила вилку, вилка со звоном рухнула на фарфор. Эмма вздрогнула. -Ты опять подралась! С ума сойти. Ты же девушка, почти взрослая, а ведешь себя, как ребенок.

Лицо Эммы приняло страдальческое выражение, и Ракель уткнулась в тарелку.

-Когда меня вызывают в школу?

-Никогда. Это не в школе.

-Еще лучше. Немного помолчав, Эмма вновь погрузилась в глубины безмятежности, аккуратно взяв вилку, она вернулась к еде. -Думаю, тебе лучше оставаться дома. Пока ты не придешь в божеский вид.

Ракель едва заметно пожала плечами, она и не собиралась никуда выходить.

Привычка занавешивать лицо волосами сформировалась у Фэй еще в детстве. Это был прекрасный способ отгородиться от внешнего мира, когда нельзя было втиснуться в шкаф, - не замечать, а значит быть незамеченной. Выходя со школьного двора, она привычно опускала голову и сутулилась. Ей не нужно было смотреть по сторонам, она всегда шла прямо домой. Только если не была вместе с Ракелью. Тогда за руку сестра уводила в разные невероятные места, где она только и успевала изумленно глядеть по сторонам, совершенно забывая о необходимости прятаться. Вместе они слушали музыку в больших тяжелых наушниках, втиснувшись вдвоем в узенькую кабинку, где на стенах было полно странных фотографий, ели огромные пирожные с кремовыми цветами, бродили среди звонких разноцветных птичьих клеток на рынке, запускали пестрых воздушных змеев и просто ездили на автобусах по всему городу, туда и обратно, глядя в окно.

Сегодня Ракели с ней не было. Она безвылазно сидела дома уже недели две, маялась и понемногу сходила с ума. Сатурно, мотоцикл Гвендолин, ревел на улице, она подолгу простаивала под окнами вечерами. Ракель задергивала занавески и пряталась в ванной, делая вид, что часами принимает душ. Ночами она приходила к Фэй, и они засыпали вдвоем, обнявшись. Иногда, когда Ракель думала, что Фэй уже спит, она потихоньку ревела в подушку. Сестра не делала попыток ее утешить, она знала, Ракель стесняется слез.

-Где она? От неожиданности, когда ее резко тряхнули, Фэй сипло втянула воздух. За покрывалом из волос возникло бледное лицо с горящими глазами, она попятилась инстинктивно, а чудовище раздавило в ладони ее плечо.

-В школе ее нет. Я ждала возле дома, она не выходит. Где она?

Фэй что-то пролепетала, прикусив губу, и чтобы немного успокоиться Гвен втянула воздух и поглядела в небо, слегка ослабила хватку и снова уставилась на посеревшую Фэй.

-Еще раз. Ты же умеешь разговаривать. Где Ракель?

-Она не хочет тебя видеть, - выпалила Фэй ей прямо в лицо, четко и ясно.

-Что?! - от направленной на нее бессильной ярости, у Фэй слегка задрожали колени, она почти повисла в руках бритоголовой.

-Она не хочет тебя видеть. И никогда не захочет. После того, что ты сделала, - прошептала Фэй и втянула голову в плечи, глядя все же ей прямо в глаза.

Неожиданно ладонь разжалась, и она едва не рухнула на дорогу, боль по-прежнему обнимала плечо браслетом, Фэй инстинктивно помяла пальцами больное место.

-Я не хотела сделать ей больно, - тихо уронила Гвен себе под ноги. -Она же знает, что я не хотела, - как-то затравленно, даже заискивающе повторила она, пытаясь разглядеть Фэй сквозь покрывало волос. -Правда? Она нужна мне... Я должна ее видеть. Скажи ей... я должна ее видеть... Ты понимаешь? Не надо прятаться от меня... скажи ей, - она неуверенно водила пятерней в светлой колючей щетине, пробивающихся волос.

-Она не хочет тебя, - упрямо сказала Фэй и попятилась.

-Нет. Нет. Она должна понять... Фэй развернулась и побежала. Сердце колыхалось в горле, мешая дышать, она бегала, как перепуганный заяц, бестолково петляя, но Гвендолин не думала ее преследовать.


       
========== 5.2. ==========
         Синяки сошли. Желтые, коричневые, вишневые, серые, фиолетовые и синие пятна утекли в водосток, ее кожа снова стала одинаково бледной, утратившей следы поцелуев солнца от долгого пребывания под крышей. Эмма особенно не настаивала, но все-таки намекнула, что ей пора отправляться в школу. Она и сама понимала, что рано или поздно придется выйти наружу, но каждый день откладывала.

Дождь - не пойду.

У Фэй в аквариуме сдохла золотая рыбка - нельзя идти, лучше с ней посидеть, мало ли... и вообще, примета плохая.

Если мама наденет голубое платье - пойду, если зеленое - останусь.

В конце концов, голубое платье тоже не помогало. Она не могла не сознавать собственной слабости, и это больше всего выводило ее из себя. Наконец, она просто встала и вышла, и побежала, быстрее, быстрее и дальше, чтобы не было возможности передумать и повернуть обратно. Каждый раз, когда хотелось остановиться, она зажмуривалась на секунду-другую и бежала еще быстрее, пока не закололо в боку. Так легче прыгнуть с головой в ледяной омут, чем входить понемногу, цепляясь за спасительный берег. Она оказалась достаточно далеко от дома, чтобы теперь уже обратная дорога не начала вызывать беспокойство. Тогда Ракель разрешила себе маленький приз за храбрость и, оттягивая возвращение, отправилась повидаться с Бенни. Уже несколько лет он тренировал мальчишек в спортивном клубе. Ракель нравились тренировки, но душный и мягкий, будто материнская утроба, зал для борьбы, не нравился вовсе. Сейчас же она думала о нем почти с вожделением. В клубе она проторчала почти до закрытия, все разматывала и разматывала клубок времени, снова и снова расспрашивая Бенни о матери, о своем детстве, о рабочем квартале, хотя большую часть историй знала почти наизусть. Домой вернулась без приключений, в этот раз нарочно заставляя себя не бежать, идти, спокойно, медленно, и все равно, ускоряя шаг. Понемногу она расслабилась, но вместо школы все-таки каждый день проводила у Бенни. Ее непреодолимо тянуло на аэродром, но ехать туда теперь было решительно невозможно, и она старательно отвлекала себя от навязчивых мыслей.

Гвендолин она встретила случайно.

Та ее, кажется, и не искала. Шла себе куда-то, когда Ракель, выскочила из-за угла на расстоянии каких-нибудь жалких 50 футов. Обе замерли на мгновенье, глядя друг на друга. К остановке неподалеку подкатил автобус, и Ракель сорвалась с места, будто ужаленная, и юркнула внутрь. Автобус отошел, но - Гвендолин даже позы сменить не успела, так и стояла посреди улицы, сложив руки в карманы - тут же остановился, и Ракель вывалилась обратно наружу, она не собиралась кататься, и денег с собой не брала нарочно, вынуждая себя как можно дольше бродить по улицам. Обретя равновесие, она выкрикнула что-то непотребное в адрес водителя, и с разворота пнула воздух ему в след. Гвендолин так давно не видела ее, что не верилось в это и сейчас, она просто стояла и впитывала ее присутствие. А потом Ракель повернулась. И прожгла в ней дырку взглядом. По крайней мере, ей так показалось, так вдруг в животе стало больно. А Ракель выпрямилась, задрала кверху острый подбородок и пошла прямо к ней, как ни в чем не бывало.

-Прости меня, - сказала Гвен, когда она, совсем не глядя, натянутая, вот-вот разорвется, прошла мимо.

-Не знаю, - и мир замер. Пока она не добавила: - Может быть, - наверное, ощутив кожей ее отчаяние.

Гвендолин нагнала ее, окрыленная, хотела взять за руку, но Ракель снова ошпарила ее взглядом, так внезапно и яростно, что она вздрогнула.

-Не трогай меня!

-Совсем? - промямлила она.

Ракель отвернулась: - Пока я не скажу. И она согласно кивнула.

Так теперь и шли, Ракель впереди, она следом.

Татуировка была испытанием. Проверкой. Пыткой.

Видеть, как она снимает рубашку, ложится на помятую постель, и темные ее волосы разливаются вокруг, садиться на нее верхом и не касаться, только рисовать на ее обнаженной спине. Чертова сучка нарочно ее дразнила, ждала, что она сорвется. Но она терпела, она с ума сходила, но терпела, слишком хотела ее, целиком, себе, всю.

Оттого-то и было так сложно рядом. Она никогда не была жестокой с другими, ни с кем, она ни разу не поднимала руки на своих многочисленных подружек на ночь-другую, но Ракель... Ракель требовала разрушения, переворачивала ее существо, Ракель было нужно, и слишком тяжело, слишком невыносимо было, сознавать, что нужно больше, чем можешь получить. Вряд ли она смогла бы объяснить это чувство, но, когда Ракель смеялась, хотелось, чтобы сейчас же она плакала тоже, хотелось, чтобы не оставалось в ней ничего сокрытого, недоступного.

Гвендолин сама предложила татуировку, чтобы скорее доказать, что она может контролировать себя и заслуживает прощения. Она не знала, как будет трудно. Иногда в середине работы - крылья ее она рисовала старательно, перышко к перышку, а однажды сложила линии рисунка в несколько слов - Ракель бы никогда не узнала, не смогла бы прочесть, да вряд ли кто-то еще бы смог, кроме нее самой, слишком тщательно она их маскировала, ведь она никогда не сказала бы этого вслух - иногда в середине работы она чувствовала, как мозг начинает течь у нее между ног.

-Пожалуйста, - шептала она, подаваясь слегка вперед-назад.

-Нет.

-Пожалуйста... И она сама ласкала себя, упиваясь одним ее запахом, ее взглядом, как в первый раз.

Ракель снова отдалась ей только после того, как она взяла ее в небо на папашином Дровере. Сама. Если бы она знала, что так просто будет, отвезла бы ее на поле в первый же день и заперла там, в ангаре. Ракель бы, наверное, даже возражать не стала. Девчонка накинулась на нее сразу, едва они снова оказались на земле, глаза ее заволокло поволокой, словно у пьяной.

-Ну, иди же...

-М-можно? - трепетно, путаясь в звуках, образах, запахах, ощущениях, мыслях.

-Да, да, можно! - торопливо, ненасытно. Она хотела. Она так хотела принадлежать небу.

И они снова были только вдвоем. Гвендолин никогда не хватало духу считать небо третьим.

Она учила ее летать. И строила планы.

-Переезжай ко мне, - говорила она, обнимая ее в полумраке, когда они лежали в ее съемной комнате, остывая. -У меня есть кое-какие деньги, на первое время хватит. А через пару месяцев я смогу поступить в "Эйр Лайнс", потом ты закончишь школу, получишь лицензию... Можно будет переехать отсюда в настоящую квартиру. С кроватью, - она дотрагивается до особенно чувствительного местечка, и Ракель закрывает глаза и улыбается пряно. -Поедем куда-нибудь, заграницу, куда скажешь, куда захочешь... Гвен наклоняется, чтобы целовать ее, но Ракель вдруг, словно на пружинах, выскакивает из постели. -Черт! Уже так поздно! - вернее, рано, почти четыре утра, - Мама меня убьет! - врет она. Эмма ни слова не скажет, даже если заметит. Последнее время ей будто ни до чего нет дела, она только безмолвно сидит где-нибудь в глубине дома, будто рыба в аквариуме, отгородившись хрустальным бокалом с вином на просвет...

-Поэтому я и хочу, чтобы ты переехала...

-Не сейчас. Мне надо домой.

Гвендолин никогда не хватало духу считать небо.

Разве же это честно? Разве можно было предположить, что после такого романа Ракель без памяти влюбится в землю?





-Ну, - говорит Гвенни, развалившись в кресле с чашкой кофе.

Ракель сидит напротив, на кухонном столе, поджав под себя ногу, и ест омлет с креветками, держа тарелку в руке: -Вкусная хрень. Не знала, что ты умеешь готовить.

-Это доставка из ресторана, - Гвен наблюдает за ней исподлобья. Кухня у нее вся белая, дом Гвенни вообще на удивление чистый, почти прозрачный и выдержан в светлых тонах. Утром в окна льется немыслимое количество света, который в геометрической прогрессии множится белыми поверхностями. Волосы Ракель здесь единственное темное пятно.

Ракель приходит сюда раз в неделю. Вообще-то, запланировано у нее по два почтовых рейса в К., но с Гвендолин это обсуждать не обязательно, свой второй день, вернее, ночь, на материке она проводит с Фрэнком. -Матерь божья! Круто.

-Кто такой Джек? - лениво интересуется Гвен, покачивая ногой.

-Какой Джек?

-Тебе лучше знать, кого тебе так не хватало в постели.

-Может, Дэниэлс? - говорит Ракель с набитым ртом.

-Смешно.

-Слушай, отвянь, не знаю я никакого Джека. Я сплю со стариной Фрэнком, ты знаешь, он мой босс.

-Знаю, - соглашается Гвен и внезапно, резко швыряет в нее кофейную чашку. Недопитый кофе заливает белый паркет на полу. Ракель инстинктивно закрывает лицо, чашка врезается в локоть, она надсадно кашляет, подавившись омлетом. Соскользнув со стола, глухо постукивая себя кулаком по грудине, достает из холодильника бутылку минеральной воды и пьет из горлышка:

-Гвендолин, ты вообще охренела! Я чуть не сдохла! - голос у Ракель хриплый, она все еще срывается на кашель и снова подносит к губам бутылку.

Гвен обнимает ее со спины, резко, сильно, шарит у нее под футболкой, сжимает грудь пятерней, нарочно стараясь быть грубой, стремясь причинить боль. Немного воды проливается, стекает по подбородку Ракели ей за воротник.

-Отвали!

-Нет, - она впивается губами ей в шею и, по-прежнему, одной рукой больно сжимая ее грудь, другой пытается стянуть с нее трусы. Бутылка падает на пол, Ракель дергается, пытаясь освободиться, Гвен хоть и одного с ней роста, но широкостная, плотная, значительно тяжелей. Наконец, Ракель бьет ее локтем под ребра и резко разворачивает корпус, Гвен ударяется плечом о холодильник и выпускает ее. Они обе тяжело дышат.

-Сказала, отвали! - Ракель стирает с шеи слюну там, где на коже начинает проглядывать синяк. -Я не хочу!

-Что ты тогда здесь делаешь? - выдыхает Гвен.

Ракель сверкает глазами и, повернувшись, стремительно шагает к двери.

-Так и пойдешь в одних трусах?

Она оборачивается только затем, чтобы показать ей средний палец, и, рванув на себя входную дверь, выходит вон. Ранним утром земля еще не успела прогреться, дорожка к дому Гвенни, посыпанная белым песком, холодная и влажная от росы, но Ракель, не обращая на это внимания, шлепает босиком прямо к воротам.

-Штаны-то хоть одень, - кричит Гвен, стоя в дверях, держит в руках ее вещи.

Ракель оборачивается и стоит, с вызовом сложив руки на груди. Гвенни сдается и хмуро идет к ней по дорожке, швыряет ей джинсы. Ракель молча одевается.

-Кто такой Джек? - тихо спрашивает Гвен.

-Матерь божья! - Ракель садится прямо на землю и начинает шнуровать конверсы. -Ты достала. Больше я с тобой пить не буду, ты прям дикая с похмелья. Можно подумать, ты ревнуешь.

-Давай, вали в свою дыру.

-Уже. Не психуй, - чмокнув ее в коленку, Ракель встает и идет к воротам.

-Когда вернешься?

-Спроси у Фрэнка, - не оборачиваясь, она машет рукой.

Позже, в С., Ракель злится весь день. И только вечером, когда она, скрипя сердцем, отправляется ужинать вегетарианскими кушаньями Фэй, все встает на свои места.

Фэй встречает ее в дверях со своим ветеринарным чемоданчиком в руках.

-Хорошо, что ты пришла! - говорит она вместо приветствия. -Можешь отвезти меня на ферму Джека?

-Кого? - немедленно свирепеет Ракель.

-Джеки, - Фэй удивленно приподнимает брови. - У них корова не может отелиться, я должна помочь, - объясняет она, но Ракель уже не слушает.

"Джеки. Джеки. Матерь божья. Джеки. Чертова Джеки!" - вертится у нее в голове. "Только не ты! Не будет этого!"

-Поехали?

-Нет! - вскрикивает Ракель, отшатнувшись от сестры, будто та снова предлагает ей подержать змею. -Я не могу сейчас ее видеть!

-Кого?

-Корову беременную, - выпаливает она. -Ты уверена, что разбираешься в коровьих родах? Может, лучше ей другие коровы помогут, они, наверняка, понимают в этом больше...

-Ракель, ты пьяная?

-Если да, ты не заставишь меня туда ехать? - осторожно спрашивает Ракель.


       
========== 5.3. ==========
         Расставание с мужем для Эммы прошло безболезненно, почти незаметно. На девочках окончательное и бесповоротное исчезновение отца никак не отразилось. Она все уладила, когда дети уехали в лагерь на лето. Внешняя сторона была как всегда безупречной. Эмма молча протянула Джею обратно чемодан, который в один прекрасный день он вновь попытался внести в ее дом, и выслушала вкратце изложенную им версию ее семейной жизни. Как оказалось, муж много чего имел ей сказать, но ни он, ни она сама не захотели тратить на это время, поэтому он лишь по ходу подобрал несколько более ярких образов, чтобы укороченная речь не утратила выразительности. Сказанное им сейчас не тронуло ее, как и все, что ему доводилось говорить до того, но, возможно, благодаря нехарактерной для их общения экспрессии, возможно, благодаря тому, что подсознательно Эмма была согласна с ним, семена упали на благодатную почву.

Он обвинял ее в холодности, фригидности, в болезни ребенка. Так оно и было. Высокая стройная Эмма с классически правильными чертами лица, умело одевалась, следила за собой и неизменно привлекала мужское внимание. Супруг мог и испытывал некоторую гордость коллекционера, демонстрируя ее родственникам и друзьям. Образец женственности, какой обман, она оказалась не более чем сверкающей драгоценностью, из тех, что принято прятать в сейф, налюбовавшись. На большее Эмма была не способна. Сексуальная сторона семейной жизни мало привлекала ее, она уступала мужу без особой охоты, по обязанности, а после рождения дочери и вовсе старалась избегать близости. Думая о беременности, она испытывала почти физическое, до боли, отвращение. И донашивая Фэй ненавидела свой округлившийся живот. Подспудно она чувствовала свою вину в том, что ее ребенок подвержен приступам паники, страха перед окружающим миром, которые заставляют дочь замыкаться в себе. Каждый раз неадекватные реакции ребенка злили ее, но она ни разу не выдала себя. Стандарт поведения, усвоенный с детства и навязывающей ей необходимость быть хорошей матерью, ни разу не дал сбоя. Злость, которую она чувствовала по отношению к дочери, и которая не находила выхода, в конечном итоге, Эмма переносила на себя. С одной стороны, познакомившись с Рози, и убедившись, что Ракель абсолютно здорова, она вынуждена была окончательно признать, что болезнь Фэй - только ее вина; Эмме совсем не следовало иметь детей, как в тайне, она сама считала; с другой - сумбурная, совершенно не похожая на нее, с ее невообразимым образом жизни и дикими методами воспитания - маленькой Ракель позволялось едва ли не все, что душе угодно - Рози давала Эмме чувствовать свое превосходство. Потом Рози умерла. Второй ребенок в доме мало, что изменил в жизни Эммы, если бы, подрастая, девочка не походила все сильнее на свою настоящую мать. Рози сквозила во всем. Во взгляде, в наклоне головы, в манере держать вилку. Каждый день в ней вспыхивали знакомые, полустертые из памяти черты. Однажды, когда она измазала волосы краской, Эмма почувствовала, земля уходит у нее из-под ног, на нее смотрела Рози. Раньше, когда Эмма позволяла себе опускаться до маленького бара на рабочей окраине все эти свойства, жесты, оказывается подмеченные ею у Рози, не имели никакого значения, но теперь ежедневно она наблюдала за Ракель так, словно девчонка разыгрывала перед ней некую действительно захватывающую пьесу, от которой невозможно было оторваться.

Дети росли. Предписанных материнских обязанностей становилось все меньше. Даже Фэй, которая, казалось, вечно будет зависеть от нее, теперь проводила больше времени с Ракелью. По этому поводу Эмма внезапно начала ощущать все возрастающее раздражение. Странные приступы дочери сошли на нет, Фэй, темперамент которой не мог угнаться за взрывным характером сводной сестры, внезапно обнаружила собственные увлечения. Она держала дома аквариум с рыбками, черепаху и несколько отвратительных ящериц. Всяческую пушистую и пернатую живность Эмма решительно отмела, сославшись на аллергию. Кроме того, дочь, для которой Эмма решительно не видела будущего, разве что удастся удачно выдать ее замуж, начала подрабатывать в зоопарке и заявила, что собирается учиться на ветеринарного врача.

Казалось бы, когда она, наконец, могла быть предоставлена сама себе, Эмма должна была бы почувствовать себя счастливой. Но этого не произошло. Эволюция Рози в Ракель не давала ей покоя настолько, что порой она не могла спать, боясь упустить, что-то важное. Понемногу она пристрастилась к вину, открывая бутылочку, когда готовила ужин, и, приканчивая ее перед сном. Спустя некоторое время к ней добавилась и вторая.

Когда Эмма высыпала в бутылку коллекционного красного всю упаковку таблеток, рекомендованных ей врачом от бессонницы, Ракель уже, с грехом пополам, заканчивала школу. Она много прогуливала, проводила время за городом, на аэродроме. Так она говорила. Эмма не особенно этому верила, хотя Ракель несколько раз звала ее поехать туда вместе. При этом Эмма охотно врала учителям, будто дочь заболела и поэтому не посещает занятий. Ей хотелось скорее узнать продолжение истории. Откровенно говоря, она ожидала, что однажды Ракель явится домой с трагическим лицом и заявит, что беременна или больна неизлечимой болезнью или, быть может, за ней даже прибудет полицейский эскорт в машине с мигалками. С Рози непременно должно было случиться нечто подобное, в конце концов, это закон жанра.

В тот вечер Ракель собиралась на концерт с подругой. Эмма почувствовала отвращение к ней сразу, как только открыла дверь. Она сразу представила, сколько грязи насыплется на пол с ее высоких ботинок на пудовой подошве. Ее футболка выглядела так, будто она надела ее, по меньшей мере, лет 10 назад и с тех пор так ни разу и не снимала, не говоря уже о стирке. А еще девица была так коротко стрижена, что Эмма невольно ужаснулась, не в больнице ли ее обрили. Она впервые видела женщину с такой прической, на ее месте любая носила бы платок или даже парик пока волосы не отрастут. Однако, девицу это не, похоже, не волновало. На шее за левым ухом у нее была татуирована летучая мышь, висящая вниз головой.

-Мама, это Гвен, - сказала Ракель, они держались за руки.

"Господи", - подумала Эмма.

-Здрасьте, - сказала девица, у нее был тяжелый взгляд исподлобья, слово она выискивала местечко потемнее, чтобы затаиться, а после, когда вы не будете этого ждать, нанести удар в спину. Эмма почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок, будто хищница уже нависала над ней, готовясь к прыжку. Она была коренастной и крупной и, не смотря на невысокий рост, казалось, заняла все доступное пространство в прихожей. Эмма с трудом заставила себя ответить на приветствие, и Ракель забрала подружку наверх, в свою комнату, само собой, Эмма не представляла для них никакого интереса. Оставшись в одиночестве, первым делом, она налила себе бокал вина и немедленно выпила, алкоголь опускал привычную завесу спокойствия, оболакивая внутренности, но какое-то странное нехорошее предчувствие не оставляло ее, так что перехватывало дыхание. Повинуясь порыву, она сбросила туфли и медленно поднялась по лестнице наверх, из-за закрытой двери в комнату Ракель до нее долетел смех, потом сама Ракель тонко взвизгнула. Сердце Эммы почему-то забилось глухо и тяжело, совсем как тогда, единственный раз, когда Рози захотелось его послушать, несколько раз она глубоко вздохнула, чтобы выровнять дыхание, и тихонько прошла в комнату Фэй. Ящерицы в террариуме чахли в тепле жарких электрических ламп, проходя мимо, Эмма внезапно ощутила себя одной из них, лампы словно прожгли ее насквозь, оголяя нечто потаенное, неприглядное, укрытое глубоко внутри от посторонних глаз. Ванная комната у девочек была одна на двоих, Эмма вошла и немного постояла, прислушиваясь, прежде чем приоткрыть дверь, ведущую в комнату Ракели. Она была не закрыта, только притворена, поэтому поддалась легко, небольшой щели оказалось достаточно. Эмма сразу увидела их обоих, вдвоем. Они целовались взасос. Ракель обнимала подружку довольно скованно, но бритоголовая настойчиво гладила ее бедра, потом ее рука оказалась у Ракель между ног. Безрезультатно Ракель попыталась вернуть ее на прежнее место: -Ну, не надо, не надо, Гвенни, - повторяла она, пытаясь освободиться, -Не здесь. Она было выскользнула из объятий любовницы, и Эмма вздрогнула, потому что Ракель, ей показалось, посмотрела прямо на нее. Гвен обхватила ее за талию со спины и притянула обратно к себе: -Где, если не здесь? - прошептала она хрипло и поймала губами мочку ее уха, голова Ракель сама собой запрокинулась назад, волосы разметались. Гвен расстегнула молнию на ее джинсах, и Эмма увидела, Ракель по-прежнему носит белье, купленное для нее самой Эммой, она не выносила походов по магазинам, и не снисходила до них даже по таким важным поводам, как выбор нижнего белья. Бабочка на темно-зеленых трусиках захлопала крыльями, когда рука Гвен пробралась внутрь. Эмма почувствовала, как Ракель застонала: - Ладно, - сдалась она, наконец, - Только быстро, а то опоздаем! Она увидела, как улыбается Гвен, разглядывая ее Ракель, пока та стаскивала джинсы и трусики с бабочкой. Потом они исчезли из поля зрения. Постояв еще минуту Эмма осторожно вышла из ванной, закрыла дверь в комнату Фэй и спустилась обратно на кухню, где ее поджидала бутылка вина.

Она так и сидела на кухне, втянув голову в плечи, и не могла заставить себя пошевелиться, пока Фэй не вернулась домой. Когда зажегся свет на кухне, Эмма не двинулась с места.

-Мама? Почему ты сидишь в темноте?

Обычно Фэй носила свободные цветные рубашки, длинные юбки с набивными рисунками и плетеные сандалии, сейчас на ней был рабочий комбинезон, в котором она убирала клетки в зоопарке. Она достала из холодильника помидор и разрезала его пополам, недавно дочь начала питаться исключительно вегетарианской пищей.

-Ракель дома?

Эмма вздрогнула.

-Да, - сказала она и прокашлялась, голос звучал сипло. -С подругой. Они собираются на концерт.

Эмма отметила, что Фэй, уже шагнув к лестнице, вернулась обратно, села за стол и стала есть, отрезая от помидора маленькие кусочки.

-Не пойдешь? - почему-то ей хотелось, чтобы она поднялась наверх, туда, к ним.

Фэй пожала плечами. Ракель со своей "подружкой" шумно ссыпались с лестницы. Ракель опять держала ее за руку, но, увидев сестру, выпустила Гвен и обняла Фэй за плечи: -Опять ешь траву! Фэй предложила ей кусочек, и она забрала его губами. - Ладно, мы опаздываем. Пока, мам. А Эмма не могла оторвать глаз от лица бритоголовой, оно словно окаменело, когда Ракель отпустила ее ладонь.

Дверь за ними закрылась, Фэй доела свой вегетарианский ужин и ушла к себе. Время отстаивалось как мутная вода, и, когда все, наконец, стало кристально ясно, Эмма заставила себя пошевелиться. Тяжело будто через силу вылила остатки вина из бутылки в бокал и допила. Часы на стене показывали около четырех. Она сходила наверх, постояла минуту возле комнаты Фэй, ей хотелось взглянуть на дочь, но она не могла заставить себя войти туда снова, из собственной спальни она захватила таблетки, и, случайно поймав свое отражение в зеркале, не узнала женщины, которая посмотрела на нее оттуда. На кухне Эмма откупорила еще одну бутылку, аккуратно, одну за одной, вскрыла капсулы снотворного, смешала их содержимое с вином, и взболтала - какое кощунство - выбросила опустевшую упаковку в мусорное ведро и погасила свет, дом погрузился во тьму.

В начале пятого Эмма торжественно налила себе первый бокал.

-Я и так пьяная, - сказала она, прежде чем сделать глоток, и сама себе ответила, - все равно. Надо выпить.

Ракель вернулась домой к пяти утра, было еще темно. Она тихонько прошла на кухню и полезла в холодильник, стеклянный звон за спиной заставил ее вздрогнуть. Включив свет, она увидела Эмму. Приемная мать по-прежнему сидела за столом, подпирая голову рукой, длинные волосы, обычно уложенные в аккуратную прическу рассыпались по плечам, закрывая ее лицо. На столе стояла бутылка, вина там оставалось меньше половины. Звон, который привлек внимание Ракель, раздался, когда Эмма неловко толкнула бокал, и он прокатился по столу, оставляя за собой багряный винный след.

-Мам, ты что? Почему ты не спишь? - Ракель подошла и, наклонившись, бережно откинула назад ее волосы. Эмма смотрела куда-то мимо нее тусклым замутненным взглядом, она была бледна, под глазами особенно отчетливо проступили темные круги.

-Рози, - сказала Эмма и сделала попытку улыбнуться. - Рози, это ты, - медленно, трудно она подняла руку и погладила Ракель по щеке.

-Мам, это я, Ракель.

-Ты ошиблась, Рози. Я не хорошая женщина, - Эмма поймала ее нижнюю губу своими губами и, подержав секунду, вытолкнула обратно языком. Глаза ее были закрыты, Эмма безвольно уронила руки и обмякла, как тряпичная кукла.

-Мама, ты что! Мам, - Ракель потрясла ее, - Иди спать!

-Спать, - тихо повторила Эмма.

Перекинув ее руку себе через плечо, Ракель отвела ее в спальню, Эмма двигалась тяжело, медленно, но все-таки шла сама. В постели, погружаясь в сон, Эмма прошептала: -Ты должна идти, Рози. Пройдет меньше полу часа, и ее не станет.

Уложив ее, Ракель вышла из комнаты, закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и вытерла рот тыльной стороной ладони. Поморщилась и снова потерла губы, истерично резко взмахнув рукой, снова и снова, стукнулась о дверь затылком раз, другой. Постояла, прислушиваясь и, убедившись, что не разбудила Эмму, медленно, словно нехотя, шаркая по ступенькам, спустилась обратно на кухню. Села на стул, где совсем недавно сидела ее приемная мать, покатала по столу бокал, разливая остатки вина, а потом вдруг резко схватила его и замахнулась, намереваясь швырнуть в стену, уже представляя, как он разлетится вдребезги, но аккуратно поставила обратно, шуметь не хотелось. Вместо этого она сделала несколько глотков вина из бутылки, прямо из горлышка. Ракель не особенно разбиралась в винах, но ей показалось у этого был какой-то отвратительный привкус, и все же она заставила себя выпить еще, прежде чем, почувствовала сильную слабость, в глазах потемнело, тело, словно наполнилось воздухом, отказываясь подчиняться, почти на ощупь, пошатываясь, она добралась до входной двери, вышла на воздух, несколько раз глубоко вздохнула и рухнула на землю. Потом ее вырвало.

Фэй проснется через час и найдет ее лежащей на газоне возле дома, слабой, но в сознании.

Скорая отвезет всех троих в городскую больницу. И пока Ракель будут делать промывание желудка, Фэй получит свидетельство о смерти матери и прямо здесь, в приемном покое, в водовороте белых халатов, скорчившись на полу, впервые за долгое время, начнет новую "игру в дерево".

0

6

========== 6. ==========
         Увидав на набережной толпу шумных голодранцев, она морщится. Пестрые, бесполезные люди вытворяют черт знает что за мелкую монетку. Парень в дырявых штанах и девица в длинном нечистом балахоне разыгрывают какую-то глупую кукольную пьеску, детишки таращат глаза и за ручку, как завороженные, волочат своих родителей ближе. Еще один с беленым лицом замер в стороне как столб. Дальше показывают фокусы. Кто-то играет на гитаре, и тут же, прямо на мостовой, пляшут босиком. Длинная по-цыгански яркая юбка кружится-кружится, изящные щиколотки, там, кажется, даже браслет болтается, красивые ножки, и сама она маленькая и темненькая... Гвендолин отводит глаза и напоминает себе, что предпочитает высоких и светлых, с пышными формами, чтобы было за что подержаться. Да, именно такие ей всегда и нравились. Всегда.

Как там говорится? Девятая заповедь запрещает лгать? Бог поразит лжецов? Истинно так.

Столп пламени, все осветилось... но сердце у нее расплавилось, как кусок воска и, пролившись, ожгло внутренности долей секунды раньше. Ракель полощет рот от керосина и сплевывает себе под ноги. Еще двое каких-то придурков рядом с ней раскручивают пои, поэтому половина ее лица то озаряется светом, то уходит в тень, будто луна в фазе.

-О как. Что в дурдоме нынче день открытых дверей?

-У тебя пожрать ничего нет?

Они не виделись года, наверное, три... Но Гвен помнит, в последнюю встречу Ракель задала ей тот же вопрос. Когда она навещала ее в психиатрической клинике. После того, как ее чокнутая матушка отравилась.

-И что, дорогой ресторан? - Ракель нагибается к ней, улегшись на стол животом, когда метрдотель, пожелав им приятного вечера, растворяется в зале. -У меня денег нет.

-Не сомневаюсь, - Гвендолин скрипуче пытается сообразить, какого черта привела ее сюда. Только потому, что побродяжка сказала, что голодна?

-Да? Ну, классно. Пока заученно любезный официант с пластмассовым взглядом раскладывает на скатерти орнаменты из меню, Ракель сидит, положив локти на стол, и смотрит куда-то в сторону, накручивая прядь волос себе на палец. Тут темновато, музыка расплывается какая-то сонная, ей кажется они вдвоем посреди эфемерного царства мертвых, и она начинает нервничать.

Гвендолин любезно интересуется, чего бы ей хотелось.

Поесть. А еще потрогать твои нашивки "Эйр Лайнс" с серебряными крылышками. И жить твоей жизнью. Но это мелочи.

Ей мучительно хочется сесть, поджав под себя ногу, поэтому Ракель ерзает на стуле.

Последний раз они сидели вот так, друг против друга, в больничной столовке. Много затхлого света, много затхлого пространства. Ракель навалилась грудью на стол, и бесцельно возила по столешнице пальцем.

Бледная, осунувшаяся и растрепанная, запакованная в какое-то бесформенное казенное барахло, и совсем не улыбается. Но она все равно Ракель.

-Ты бы хоть пожрать принесла, - говорит все равно Ракель, будто нехотя, и начинает неритмично постукивать указательным пальцем по столу. -Я торт хочу. Большой такой. С кремом. Мне бы разрешили, пока я хорошая. Не весь, конечно, - добавляет она со вздохом.

Конечно, Гвендолин даже в голову не пришло принести ей хотя бы сигарет. Они сидят на самом виду, друг против друга, Ракель даже за ручку не дает подержаться, она ничего не может с этим сделать, непривычно скованная и аккуратная. Услышав про торт, она неожиданно расцветает. Может, когда хочет.

-Хорошо, я принесу тебе завтра.

-Завтра не разрешат, - все так же нехотя говорит Ракель, - и кладет на стол подбородок, так что теперь они смотрят друг на друга. -Завтра я уже плохая буду. И посещений не разрешат, - это ее маленький, тщательно скрываемый, триумф. Не хочет она никаких посещений.

-В смысле, плохая, хорошая?

-Ну, мне буянить пора. А то выпишут.

-Погоди-ка, - Гвен подается вперед, - Ты можешь выйти отсюда?

-Могу, конечно, я же не чокнутая.

-Нет, блять, ты чокнутая! Ты именно чокнутая! Какого хрена?! Ты хоть понимаешь, что всю жизнь себе испортила, - шипит Гвен, с трудом подавляя желание схватить ее за волосы и ударить башкой об этот проклятый стол, чтобы вколотить в ее тупую башку хоть немного ума, -Из-за сестрицы своей полоумной?!

-Заткнись!

-Ты вообще больше летать не будешь, ты в курсе?!

-Она моя семья! Я ее тут не брошу! - дергается Ракель, и металлические ножки стола с отвратительным звуком скребут по нервам. -Тебе-то откуда знать, как у нормальных людей бывает, ковырялка блядская?

-Совсем страх потеряла, - прищурившись, шипит Гвен, и Ракель улыбается криво, приподняв бровь. -Погоди, сейчас что покажу! Взвившись на месте, она пинком подбрасывает легонький стол, который бьет Гвен в грудь, не давая опомниться с ревом швыряет в нее свой стул и, оглушив, бросается со звериным рычанием, пытаясь неумело, но отчаянно рвать ее голыми руками. Гвен удается отшвырнуть ее, но бить в ответ здесь она не может, вопли, топот, какие-то люди в белых халатах. Ракель орет, катается по полу, закатив глаза, ей удается устроить настоящую свалку, прежде чем, удерживая за руки, за ноги ее уносят санитары. Болтаясь в воздухе, она запрокидывает голову и хохочет.

Посещений больше не будет.

Официант приносит ведерко со льдом и бокалы.

Ракель залпом вливает в себя шепчущее пузырьками содержимое. Она не сильна в алкогольных напитках.

-Ну, как?

-Сойдет.

-Так что, никаких историй о помешанных, буйных, спекуляции транквилизаторами, ушлых докторах? Что там вообще происходит? Электрошок еще в ходу?

-Планируешь, где отпуск провести?

Она кривит губы: -Хорошо, а как ты вышла?

-Нас выписали.

-Нас?

-Да. Нас.

Ей чертовски неуютно здесь, и разговор этот не к месту, Ракель опрокидывает один бокал за другим, это ее согревает. Глаза у нее блестят от выпитого, Гвендолин это забавляет, эта Ракель снова похожа на ту диковатую девчонку из лагеря. Она хохочет во все горло, съедает сначала свою порцию, потом тянется через стол в тарелку Гвен, ерзает и качается на стуле и, наконец, садится, поджав под себя ногу, как ей удобно, как она всегда любила. Гвендолин почти чувствует кожей ночную прохладу тихого озерка сквозь десяток лет, заказывает еще бутылку, потом еще к десерту. Эту они забирают с собой. Ракель выхватывает ее прямо из рук невозмутимого официанта, уже расплатились, уже пошли к выходу, и вот она с хохотом, подхватывает ее под руку и тащит за собой, оставляя в зале, кажется, чудовищно неприличный жест, Гвен делает заметку не заходить сюда еще долго. Еще очень долго.

Вдвоем они почти бегут по набережной, на небе разворачивается звездная карта судеб, если внимательно посмотреть, ее можно читать. Ракель читала, запрокинув голову, и ведь, кажется, понимала даже, шампанское плеснуло через край, размочив на груди ее футболку.

-Черт! Она остановилась и поставила бутылку на парапет, взмахнула рукой, словно пытаясь стряхнуть мокрое пятно. -Черт! Пятно не стряхивалось. Тогда она вот так просто сняла свою футболку: - Нет, ну ты глянь! - потрясая ей, зажав в кулаке.

И Гвендолин глядела. Глядела во все глаза, как рассеянный свет уличных фонарей очерчивает ее маленькие белые груди. Ракель никогда не носила бюстгальтер, не было его и теперь. Рот ее наполнился слюной, губы приоткрылись; сознавая вдруг с отчетливой ясностью, что именно этого она хотела с того самого момента, как узнала ее в том паноптикуме, к этому она вела, разыгрывая невыносимо длинную прелюдию, которая, наконец, была кончена, Гвен склонилась, стала лизать ее грудь, притянув к себе. Ракель замерла, впрочем, взаимность сейчас волновала Гвендолин меньше всего, а потом вдруг обхватив ее голову руками прижала к своей голой груди, маленькие соски в холодном ночном воздухе напряглись и затвердели. Гвендолин целовала ее пьяный, пьянящий рот, касаясь ее жарких обнаженных плеч, пока вдруг не прожгло насквозь, до физической боли, ревностью. К тому, что любой, хотя на маленькой набережной она не замечала никого своим замутненным взглядом, может сейчас смотреть на нее, полуодетую, возбужденную и доступную. Она быстро сняла куртку и стала прятать ее ото всех. Ракель хотелось секса сейчас, вряд ли она понимала, где они, она не желала одеваться, совсем напротив. -Подожди, подожди, мы поедем ко мне...

И поиски такси, и поездка, досадные, ненужные, она так торопилась расплатиться с таксистом, что готова была отдать ему весь кошелек целиком, со всем содержимым, но настырный старик, будто назло, обстоятельно, не торопясь, считал и считал сдачу. Потом Ракель, наконец, вошла в ее дом, она не была уже такой упрямой и нетерпеливой, но медлительные и плавные движения ее завораживали и не отпускали. Она вошла в кухню и, все также молча и томительно, легла на кухонный стол, свернулась, подтянув колени к груди. Гвен подошла и, отодвинув стул, села напротив, стала смотреть на нее. Под курткой, расстегнутой на всю длину, на ней все еще ничего не было. Гвен судорожно сглотнула, и Ракель, заметив это, взмахнула ресницами, позволяя коснуться. Что было потом, оставалось в памяти жирными, чувственными мазками животной страсти. Она рывками стаскивала с нее джинсы и прямо здесь, на кухонном столе, жадно ласкала языком между ног. Потом они отправились в постель.

Ракель была слишком пьяной и слишком послушной, но именно это возбуждало ее все сильнее, Гвен продолжала ласкать ее, даже когда Ракель заснула. На спине у нее была татуировка. Та самая. Было темно, но Гвендолин свет не был нужен, она сама ее сделала, и водя по рисунку пальцем теперь, ощущала, как, скрытые в переплетении линий, буквы покалывают кожу.

Ракель ушла рано. Она не спала, но не стала ее останавливать.

Ракель дрейфует по Стране Дураков с закрытыми глазами и становится на колени у двери в комнату, упирается виском, чувствуя шершавую, облупившуюся краску, трется головой, и хлопья краски путаются в сети ее волос. Меридианы и параллели Страны Дураков заплетаются вокруг нее. Это волшебное место. Самое место для таких как она, бывших пациентов психиатрии, которым, некуда больше пойти, у многих, пока они бродили по ту сторону, по эту - ничего не осталось. Здесь бесплатные комнаты и немного еды, время от времени, добрый дежурный психолог. Хотя денег на содержание этого пристанища для потерянных душ катастрофически не хватало. Это место создал такой же псих, как они сами, для таких же психов, как он сам. Считается, что здесь эти люди могут придти в себя, адаптироваться перед выходом в большой мир. Но многие не стремятся никуда уходить. Они так заблудились на задворках собственного сознания, что уже навсегда потеряны для жизни. Ракель сидит на полу довольно долго. Страна Дураков никогда не спит, но ранее утро относительно спокойное время. Подцепив дверную ручку, на четвереньках она перемешает себя в комнату и только потом встает. Свет из окна неровный, полупрозрачный, но ей не нужно разглядывать комнату, чтобы выучить ее наизусть много времени не потребовалось. Фэй поддерживает здесь идеальный порядок так, что иногда ей хочется нарочно все разгромить. На столе стоит чайник, вода в нем давно остыла, и Ракель пьет прямо из носика.

-Где ты была? - Фэй сидит на своей кровати в обнимку с подушкой в окружении раскрытых учебников, при таком освещении читать она, конечно, не могла.

-Трахалась, - она утирает рот. -Рассказать? - томик зоологических мудростей падает на пол довольно далеко от нее, даже уворачиваться не пришлось. -Я могу. Узнаешь, наконец, что-нибудь полезное.

-Я боялась, с тобой что-нибудь случилось, - тихо говорит Фэй.

-Случилось? Ты боялась сидеть тут одна, вот и все! Конечно, случилось, - Ракель снимает кеды и, не глядя, отшвыривает их прочь, - Знаешь новость, я долбанный год проторчала в психушке, и теперь у меня желтый билет! Все, я спать хочу, - стянув джинсы, она падает на свою кровать и заворачивается в одеяло.

С каждой минутой в комнате прибывает света. Ракель лежит, отвернувшись к стене, по стене идет длинная извилистая трещина, Фэй карандашом пририсовала к ней листочки и смешную птичку сверху.

-Ты ревешь или нет? - спрашивает Ракель.

-Нет.

-Извини, ладно.

Фэй молчит, и еще несколько тягучих минут спустя, Ракель, тяжело вздохнув, выбирается из постели и в два шага - комната для двоих ужасно тесная - садится на ее кровать. Сестра сидит в той же позе, и она, заглядывая ей в лицо снизу вверх, трется носом о ее нос: - Прости-прости-прости-прости. Давай поспи хоть чуть-чуть, ладно, - она забирает у нее подушку, без разбору скидывает учебники на пол, и укладывает Фэй спать.

Ракель снится форма. Летная форма Гвендолин.

-Тебе пора на работу, - говорит Фэй и гладит ее по плечу. Она подрабатывает в пекарне по утрам, а в остальное время учит, чтобы сдать экзамены в ветеринарном колледже, каждый день она просыпается в немыслимую рань. Ракель хочется кричать. Она лежит в кровати до последнего. Смирившись с очередным ее прогулом, Фэй, забивается в угол - Страна Дураков угнетает ее, и читает свой учебник. Ракель вдруг вскакивает, быстро собирается, на ходу давясь теплой еще булкой на завтрак. -Не дергайся больше, если не приду, - говорит она с набитым ртом, прежде чем выскочить за дверь.

На работу она, конечно, опаздывает и полтора часа к ряду ругается с управляющим, а потом просто изредка тычет в его сторону средним пальцем в резиновой перчатке, увенчанным хлопьями мыльной пены, сладострастно воображая, как окунет его тупую башку в раковину и хорошенько отполощет среди грязных горшков. Чертовой посуды в этой забегаловке просто горы. Работа мерзкая, зато сотрудников кормят бесплатно да и кое-что из продуктов она "по забывчивости" прихватывает с собой, поэтому опоздание, скрипя сердцем, приходится отрабатывать, после закрытия она битый час чистит вареные овощи для завтрашнего меню. Потом едет в спортивный клуб, тренировки давно закончились, но это не ее дело, ее дело прибирать вонючие раздевалки. Бенни не сердится из-за опозданий, главное, чтобы к открытию было чисто, говорит он. Когда она будет делать свою работу, его не волнует, хоть посреди ночи. Поэтому у Ракель есть свой ключ, она подозревает, Бенни оставил его на случай, если вдруг ей будет негде ночевать. Хотя сегодня ей меньше всего на свете хочется протирать железные шкафчики, стирать полотенца и мыть полы, но Бенни она не стала бы подводить. В его маленьком кабинете на столе она иногда находит небольшие подарки, в этот раз там лежит коробка шоколадных конфет. Приподняв крышку, Ракель дышит запахом шоколада, а потом убирает коробку в рюкзак, конфеты они будут есть вместе с Фэй. Бенни она не стала бы подводить. Если уж наплевать, так на того козла из бистро с его посудой, только сначала надо бы прихватить оттуда что-нибудь толковое, пару куриных тушек или говяжьей вырезки, чтобы нормально поесть. Она вспоминает вчерашний ужин. И что на нее нашло с этим шампанским? Но ведь было же хорошо. -Тебе... Мне было хорошо, - говорит она себе, сидя на мокром полу. Этому научил ее один усатый псих в дурке, сам бывший доктор. "Научись говорить о себе от первого лица. Переходя на "ты", подсознательно перекладываешь проблему на кого-то другого", - этому и симулировать МДП, а не просто с воплями и соплями громить все подряд. У нее хорошо получилось, к тому же в диагноз славно вписалась ее попытка самоубийства на глазах у лечащего врача Фэй, который упорно не желал допустить ее к сестре. Ракель его вынудила, она разбила окно, схватив тяжелое пресс-папье со стола в его кабинете, и воткнула осколок стекла себе в руку, кромсая вены, конечно, они держали самоубийц, конечно, ее упекли. Она сидела у Фэй и пела ей день за днем, пока не увидела узнавания в ее глазах.

Мне было хорошо. Как раньше. Как раньше. Как раньше. Инстинктивно она подносит руку к правому плечу, кажется, будто оно снова начинает ныть, с усилием Ракель проглатывает тугой комок в горле и вместе с ним тяжесть, лишившую ее возможности шевелиться, резкую боль в плече, едкий сигаретный дым, который не дает дышать. Это они преодолели. Они давно это преодолели. И было хорошо. С Гвендолин было хорошо. И у нее есть форма. У нее есть настоящая работа, у нее есть жизнь, она летает.

К ее дому Ракель подходит уже в темноте, но ворота закрыты, либо эта сволочь нарочно не открывает, набивает цену, это она всегда любила. Ракель садится прямо на землю, прислонившись к воротам, и ждет. Только Гвен действительно нет дома, через чертову уйму времени она подкатывает на такси с такой роскошной девицей, что Ракель тут же расстается с иллюзиями. С такой фигурой, с такими волосами, матерь божья, на вкус, наверное, это не женщина, а ванильное суфле. Ракель чувствует какую-то особенную легкость внутри, словно в детстве, когда внезапно оказывалось, что дантист сегодня не принимает или урок математики отменили. Волна эйфории подбрасывает ее вверх навстречу колючему взгляду Гвендолин.

-Есть разговор.

-Кто это? - интересуется ванильное суфле.

-Вообще-то, я немного занята, - сообщает Гвен и показательно тискает свою девицу. -Кто это? Но Гвенни на нее не смотрит, она смотрит на Ракель.

И Ракель, обхватив за шею, тянет ее к себе: -А мы с тобой потреплемся минутки две. Твой ужин не остынет.

Гвен, конечно, сбрасывает ее руку, но девицу в дом отсылает. Присосавшись к ней на дорожку.

-Ну, чего тебе? - Гвен провожает свой кусок мяса взглядом, и Ракель мягко разворачивает к себе ее лицо, гладит по щеке.

-Я, Гвендолин, летать хочу.

-Да что ты. Я при чем?

-Угадай.

-Интересно придумано. Детка, тебе бы романы писать.

-Я напишу. Один. Для тебя, - Ракель прижимается к ней и целует со всей страстью, предназначенной небу, и Гвен ведется, так очевидно ведется. Ракель улыбается, она забыла, что это может быть легко, так же легко, как бродить по минному полю, а Гвенни смотрит на нее таким взглядом, который пугал ее, когда Ракели, было четырнадцать, тревожил, когда было пятнадцать, и заставлял вздрагивать все последующие годы, когда она уже знала, карты у нее на руках крапленые, главное, сдавать аккуратно.

-Приходи завтра, - выдыхает Гвен и поглаживает ее через джинсы, - Посмотрим, что можно сделать.

Дверь в комнату отчего-то не желает открываться, и Ракель с силой пинает ее ногой, со скрипом, что-то тяжелое волочится по полу внутри, ей удается отвоевать пол дюйма. Вдохновившись успехом, она снова пинает дверь, изнутри слышится приглушенный вопль Фэй, будто рот у нее чем-то забит.

-Слышь, Болтанка, кончай долбить! - в коридор выкатывается сонный сосед, Фиалочка. Он выращивает цветы. В его комнате некуда ступить от цветочных горшков.

-Засохни, ботаник! Я тоже спать хочу! Вообще-то он добрый, жалко на него орать, но она слишком взвинчена.

-Ракель, это ты? - шелестит Фэй из-за двери, ее здесь прозвали Болтушкой. -Нет, американский, мать его, президент, Джон Кеннеди, с визитом! Что ты там делаешь? - спрашивает она в щель на пол тона ниже. За дверью возня, Фэй волочит по полу что-то тяжелое, и, наконец, когда дверь поддается настолько, что можно протиснуться внутрь, оказывается, сестра забаррикадировала ее с помощью стола.

-Матерь божья! Ну, ты даешь.

-Ты же сказала, что не придешь, - Фэй виновато втягивает голову в плечи, пытаясь оттащить тяжелый для нее стол обратно на место.

-Да брось ты его, - Ракель влезает на столешницу, садится, скрестив по-турецки ноги, и достает из рюкзака коробку конфет, -Смотри, что нам Бенни подарил! Иди сюда, - сорвав крышку, она сует конфетку в рот сестре, а потом и себе тоже. Фэй осторожно усаживается рядом с ней на краешек, и Ракель кладет ей в руку новую конфету, она всецело поглощена содержимым коробки. -Ты выходишь замуж, - тихо говорит Фэй в пол.

-Куда? Да ты ешь, вкусно же! - Ракель подносит к ее губам очередную конфету, внутри терпкая начинка вишня в коньяке, она глотает неуверенно, понемногу, горло оболакивает теплом.

-Ты выйдешь замуж и уедешь отсюда, да?

-С чего это? - говорит Ракель с набитым ртом.

-Ну, - Фэй косится на конфеты.

-Говорю же, Бенни подарил... Ты что, это же Бенни! С какой стати... Ракель потрясает коробкой: -Матерь божья!

-Не ночевала... потом конфеты... Мария же уехала. Так зовут девушку, которая несколько месяцев назад переехала из страны к своему приятелю. Она была на шестом месяце беременности и выглядела такой счастливой и уверенной, что никому бы и голову не пришло, что она бывшая пациентка психиатрического отделения.

-Дурочка ты, - отложив коробку в сторону, Ракель обнимает сестру, -Я не Мария. И я абсолютно точно не собираюсь вывозить отсюда гигантский живот. Это ты отсюда уедешь, когда сдашь свой экзамен и найдешь работу.

-А ты?

-А я буду дальше мыть гадскую посуду, - мрачно говорит Ракель и слезает со стола. Не раздеваясь, она ложится на кровать и кладет руки за голову. -Я, наверно, снова буду с Гвендолин.

-Зачем? - вскидывает голову Фэй, Ракель молча пожимает плечами.

Фэй бесшумным призраком материализуется из полумрака и смотрит на нее сверху вниз, Ракель нарочно не смотрит ей в лицо, хотя в темноте все равно ничего не смогла бы разобрать.

-Может, мне так нравится. Тащи сюда конфеты, доедим и спать.

       
========== 7. ==========
          Утром в воскресенье Фэй идет в церковь, на службу. Вообще-то, она не религиозна - Эмма не считала нужным водить дочерей в воскресную школу - ее маленькая личная месть Господу - но отец Август сам ее пригласил, когда она лечила его козу. Совсем простой, загорелый, в обычной клетчатой рубахе, джинсах и высоких рабочих сапогах, не было в нем ничего от Святого Отца, грозного и величественного, как она его себе представляла, отец Август лакомил свою красавицу пучком мальвы, козочки любят, поглаживая ее шейку красными узловатыми пальцами: "Да вот, ума не приложу, что с ней делать, ножки отекли. Сам-то я житель городской, все никак не привыкну толком управляться..." - и растеряно улыбался ей с крыльца. У него были голубые добрые глаза, и, когда он улыбался, морщинки в уголках глаз придавали ему особенную солнечность и теплоту. Как она могла отказаться, когда, внимательно выслушав ее рекомендации, о необходимости профилактики, сухой подстилки и, напротив, вреде влажных пастбищ при воспалении межкопытной щели, он пригласил ее заглянуть послушать проповедь. Это ничего, что в церкви никогда не бывала - все мы дети Господни.

У Ракель, конечно, нашлось свое мнение на этот счет: - Если понадоблюсь, Господь разберется, где меня найти. Всемогущий - не ошибется.

Она привыкла ложиться поздно и просыпается в дурном настроении по утрам. Но, когда Фэй ни свет, ни заря, садится на свой велосипед - никакая сила, даже Господня воля, не заставит ее сесть за руль, и крутит педали - едет в С., слушать проповеди отца Августа, Ракель хмуро расстается с одеялом и лезет латать крышу - во время дождя течет немилосердно, хотя в дранке и кровле Ракель понимает не больше, чем Фэй в причащении или литургии.

Егерьский дом еще какой старый, а за него до сих пор не уплачено. Фэй закрыла все банковские счета, которые оставались от Эммы, продали мамин дом (она потеряла сознание, когда порог переступил первый покупатель!). Фэй согласилась на это сразу, ни слова не сказала, хотя, засыпая в Стране Дураков, она каждую ночь грезила им, во сне видела, как получит работу и, наконец, сможет вернуться, отчего-то казалось, что там жизнь сразу наладится. Деньги разошлись мигом, Ракель все потратила - сдала на частную грузовую лицензию и купила, ну, что же еще, самолет, сельскохозяйственный Airtruck PL-12 (Ракель назвала его Горгульей), потому что работу нашла. В такой дикой глуши, что больше желающих торчать здесь, вдали от цивилизации, не находилось. Приняли ее только с собственным транспортом - баба, да еще сумасшедшая, кто же ей технику доверит. На оставшиеся крохи устроили Фэй. Ей повезло несказанно, что местному ветеринару потребовался помощник, до тех пор, она ни жива, ни мертва ходила, думая о том, как станет совсем одна жить, пока Ракель на своем острове летает. Только когда внесли залог за егерьский домик, чтобы выкупить его целиком, денег не хватило, Фэй, наконец, успокоилась. Лучшего места и вообразить было нельзя, лес да поле кругом, и пускай крыша течет.

-Мир вам, - здороваются друг с другом прихожане и улыбаются искренне.

Бабушка Мэй Смит с удовольствием берет Фэй под свое крыло, усаживает на скамейку рядом с внуком, и, пока перед началом службы, она оживленно беседует с соседками о прогнозе погоды, ревматизме и ценах на зерно, молодые люди молчат, со всем вниманием изучая дощатый пол.

Отец Август, совершенно светлый и сияющий в облачении, так что глаз не оторвать, за кафедрой говорит, что, когда настоящее пусто - будущее не определено, и каждое мгновение невыносимо, но, если жизнь наделена смыслом, нас достигают дары Господни, и будущее полно надеждой, Иисус среди нас, и мы можем надеяться...

Фэй поддается магии голоса и любуется им.





Подсолнухов было видимо-невидимо, целый лес. И были они высоченные, как деревья. Лисица Конни уселась на дороге, размешивая красную пыль белым кончиком пушистого хвоста, и стала глядеть, как они качают золотыми головами, полными мудростей и семян, влево-вправо, влево-вправо. Ей совсем не надо было целого поля, нужен-то ей был совсем даже один подсолнух, вернее, даже совсем одно его семечко, особенное, такое, чтобы вырос росток до самого неба, чтобы снова забраться на облако, где в облачном доме жили ее папа и мама, лис и лисица. Облака, они же теплые и мягкие, как гусиный пух. До чего удобно в них устраивать себе норы! Словом, все целиком подсолнечное поле ей было совсем без надобности, но уж больно красивое оно было. Желтое на фоне голубого-голубого неба. Конни взметнула пыль хвостом и шмыгнула меж подсолнечных стеблей. И что же, как ты думаешь, дорогуша, нашла она среди всех один-единственный особенный белый подсолнух или нет? Она пробегала целый день и устала, длинный розовый язык повис тряпочкой, да, как у нашего Шайни, Конни хромала, но все равно продолжала сновать между стройными как солдатики нежно-зелеными стеблями, каждый из которых был увенчан золотой короной. Изредка она, вскидывала голову вверх и глядела, как подсолнечное золото искрится и играет. -Не знаете, где мне найти вашего братца в белой короне? -Не знаем, не знаем. К вечеру, когда по небу, как повелось, разлили вишневый сироп и оно сладко заалело, обязательно тоже сварим, вишни в этом году много, Конни выскочила из подсолнечного леса на другой стороне. Белый подсолнух так и не явился ей. Она легла на траву и укрыла пропыленным отяжелевшим хвостом влажный нос, который был ее самым надежным другом и всегда все подсказывал, но теперь оказался не в силах помочь. Если она не найдет подсолнух, то не получит семечко, не вырастит росток, не заберется на облако и не найдет в заоблачной стране кувшин с заоблачной водой, которая нужна, чтобы спасти от засухи и пожара все лесное королевство. Как же так, ведь все звери так на нее рассчитывают? Всем так нужна заоблачная вода из кувшина, который ее мама и папа хранят с своем погребе рядом с банкой земляничного варенья и бочонком смешинок. Как, по-твоему, смешинки выглядят? Ну, так вот... Земляничное варенье - первое средство на случай, если кто заболеет. А смешинки, дорогуша, если их рассеивать из облаков вместе с грибным дождиком непременно сделают радугу. У мамы и папы в погребе хранилась масса полезных вещей... Конни так расстроилась своей неудаче, а знаешь, как она доберется до неба? На самолете! Прилетел самолет, сел и, прокатившись по траве, остановился рядом. Из кабины спустился на землю летчик и махнул ей, садись! Самолет долетел до самого облака, и Конни вовремя принесла в лес заоблачной воды. Ну, все, спи.





Джеки поила в леваде молоденьких, без году неделя, жеребят. Длиннющие нетвердые ножки неуклюже держат маленькое тельце, уже жаждущее упиваться скоростью, но еще не приспособленное к ней. Матери, тут же лениво пощипывая траву, без зазрения совести отпихивают прочь чужих отпрысков, для каждой существует только одно-единственное собственное дитя. Вот этот мраморный, уж точно от того изумительного жеребца, которого они за целое состояние привозили для случки с материка. Чистокровный! Любуясь жеребенком, она отгоняет от себя мысли о выездке, о том, какой он будет красавец, сколько призов возьмет, малыш ведь еще, пусть подольше таким остается. Что ни говори, жеребята самые чудесные создания на земле. Невозможно, нельзя быть счастливее, чем теперь, наблюдая за ними.

Краски утра вдруг обрушиваются на нее с особенной силой, Джеки улыбается и с удовольствием вдыхает полной грудью свежий запах молодой травы. Через секунду со стороны дороги слышится гул мотора. Почта. Она закрывает глаза и садится на корточки. Жеребята, немедленно привлеченные, потому что теперь она ниже, а значит, совсем неопасна и очень любопытна, обступают со всех сторон, она чувствует, как теплые мягкие губы хватают ее за рубашку, за волосы, чей-то разбитый в кровь (не рассчитал, глупыш, и с разбегу вписался в стену амбара) нос тычется в щеку.

-Эй, тебя там и не видать, - говорит Макс откуда-то сверху, он стоит по ту сторону, облокотившись на ограду и улыбается.

Джеки тоже улыбается, неохотно выныривая из своего живого убежища. Жеребята бросаются врассыпную.

-Почта пришла?

-Ну, - во рту у него покачивается травинка. -Вот, - Макс протягивает раскрытую ладонь. Там лежит какая-то гнутая железка, перевязанная красной ленточкой с бантиком.

-Что это?

-Генератор наш.

-Привезла, наконец! - старый-то на ладан дышит, того и гляди без света останешься.

-Вот все, что есть. Не повезет сказала, тяжелый, только паромом. Ну что, кто в город поедет? Монетку будем кидать?

-Как так не повезет?! Это чья работа, я не поняла?! - слышно, как неохотно чихает двигатель, Ракель заводит свою колымагу, и Джеки, перемахнув через ограду, орет во всю немалую силу легких: - А ну стой, зараза! Макс треплет по шее молоденькую пегую лошадку, которая тянется к нему, и качает головой.

В кабине рядом с Ракель сидел ящик, Джеки сидела на полу в хвосте и, на всякий случай, обнимала жиденький мешок с письмами. –Хочешь, поменяемся? - предложила Ракель, заметив ее вскинутую бровь, - Ты за штурвал, а я в хвосте посплю. Она молча прошла в грузовой отсек, списком воображая, что могла бы ей ответить. Макс уродился вовсе немногословным, а Джеки, если при случае за словом в карман и не лезла, то, когда злилась, ни звука выдавить из себя не могла. Они там внутри томились в собственном соку на медленном огне, подогреваемые злостью, и ни в какую не желали являться на свет божий. Бабуля в детстве бывало все смеялась - сидит, чисто совенок из угла таращится, и ни гу-гу, стало быть, опять что не по ней. В этот раз Ракель начисто лишила ее дара речи. Мало того, что доставлять генератор по адресу наотрез отказалась, так еще и отвезти на материк саму Джеки ее битый час уговаривать пришлось. А ведь пока суд да дело, туда-обратно морем добираться, работа стоит, не говоря уже о том, что нанимать нарочно лодку - никаких денег не напасешься.

Они так и лаялись на весь двор, а меж двух огней, повизгивая от восторга, метался Шайни, почти золотистый почти ретривер, и тоже лаял, пока бабуля не вышла. -Жаклин! А ну-ка не скандаль, не то все молоко скиснет, - она только что подоила корову и в руках держала ведро до краев полное свежим парным молоком.

-Но бабушка... Джеки немедленно ощутила себя обратно маленькой девочкой. Полным именем бабуля звала ее редко, разве что, когда сердилась или разговор предстоял серьезный.

-Раз нельзя тот генератор самолетом везти, значит нельзя, - отрезала Мэй и тут же повернулась к Ракель, - А ты, ежели не можешь сюда посылку доставить, ее к посылке увезешь, - она кивнула на внучку. - И кончен разговор, - добавила она, едва Ракель открыла было рот, чтоб возразить.

Поначалу внутренности болтались киселем где-то в горле, это был ее первый полет, и, когда основательно тряхнуло, Джеки инстинктивно вцепилась в почтовый мешок. В грузовом отсеке было темно, как в брюхе у кита, временами, когда становилось особенно неуютно, она позволяла себе посматривать на свет в конце туннеля, где в кресле пилота маячил темный силуэт Ракели.

Внезапно кисель внутренностей снова вскипел, и пролился из ушей, Джеки вжалась в пол, и сверху ее прижало еще крепче.

-Эй, уже все, - позвала со своего места среди стрелочек и рычажков Ракель вся такая сияющая и радостная, как будто на завтра было Рождество. Втиснувшись в кабину, Джеки мрачно посмотрела на нее сверху вниз, по дороге ее слегка качнуло разок-другой.

-Ты бы себя видела! Страшно, да? Страшно? Джеки показалось, она в ладоши захлопает от восторга, но Ракель вдруг резко посерьезнела и дернула ее за руку вниз: - Не маячь!

-Что теперь? - Джеки пошатнулась, оказалось, на ногах она все еще стоит не особенно твердо, и чуть было не расквасила нос о ее плечо, из кабины виднелось забетонированное поле, слева на него наступала трава, там же, в отдалении стояло небольшое двухэтажное здание, из него вышел человек и неторопливо зашагал по полю к Горгулье.

-Начальник мой, - буркнула Ракель. -Поздравляю, назад полетишь с комфортом. И с кем-нибудь другим.

-Как это? - она все еще была подавлена пережитым, неудобная поза на полу не облегчила ее положения.

-А меня уволят.

-За что?

-За тебя. У меня нет пассажирской лицензии.

-Но ты же возишь доктора Кларка.

-Угу, только малыш Фрэнки этого не знает. По инструкции мне положено вызывать вертолет. А ты думала, я из вредности с пассажирами не летаю, да?

Инструкцию Ракель нарушила уже давненько, впервые - для "соседки", Кэролайн Роббинс. Хотя, вообще-то, не собиралась, уж больно зла была на всех и вся, плевать хотела на этот недоразвитый городишко и разом всех его жителей. Совсем не о таком будущем она мечтала, и, довольствуясь крохами, раз за разом, травила себя, подглядывая за жизнью Гвендолин. Вдова Роббинс явилась на летное поле однажды вечером, верхом без седла, в длиннющей бледной ночной рубашке, отчего казалось, что рыжие ее волосы полыхают над головой языком свечи, и здоровенных мужских сапогах на босу ногу, и потребовала немедленно доставить ей доктора, который, отлучился, как на грех, проведать старушку-тещу, на другой конец острова, а папаше Дугу, видите ли, поплохело. Она всерьез грозилась разбить Ракели голову здоровенным гаечным ключом, и так насмешила, что она начисто позабыла, что надо злится. Старого Роббинса хватил удар, но он протянет еще год-другой, доктор успел вовремя. Понемногу с доктором, Стивеном Кларком, наладили радиосвязь. Ракель любила летать, и не было таких инструкций, которые могли ей запретить это.

-Вечно все из-за тебя, - в голосе Ракель послышались капризные нотки. С ней просто невозможно было иметь дело, когда ее и без того до невероятных размеров раздутый эгоизм становился по-детски всеобъемлющим и непоколебимым, это выводило Джеки из себя.

-Ах да, все время забываю, что дышу отведенным тебе кислородом.

К ее удивлению Ракель не стала изощряться в ответ, она открыла рот, закрыла его, а потом вдруг, хлопнув ее по плечу, своим обычным приказным тоном заявила: -Сиди здесь. Я уведу его в офис, подождешь там, - она махнула рукой в сторону.

Пригнувшись, Джеки следила, как, просквозив по полю, Ракель вдруг сиганула своему боссу на руки. Они целовались и целовались, потом она потащила его в служебное здание. Джеки спрыгнула на бетон, с восторгом ощущая себя вновь твердо стоящей на земле, как положено, и побрела в сторону. Она битый час провела, сидя на каких-то ящиках составленных около офиса кипой. За это время к дверям, за которыми скрылась Ракель, явился посетитель, подергав ручку, очевидно удивился, что заперто, собрался стучать, но приятель-коллега дернул его за рукав и кивнул в сторону Горгульи, понимающе переглянувшись, они прыснули со смеху и ушли куда-то.

Джеки уже совсем извелась, когда дверь, наконец, открылась, и Ракель возникла на крыльце, понемногу отступая, они все целовались и целовались, Джеки отвернулась. И не смотрела в ее сторону до тех пор, пока Ракель не хлопнула ее по плечу.

-Что вы там делали так долго? - спросила она хмуро, идя вслед за ней.

Ракель развернулась на ходу: -Обсуждали повышение надоев у коровок, - она выдула огромный пузырь из жевательной резинки, и добавила: -Хочешь поговорить об этом, детка? - когда он лопнул. Джеки закатила глаза.

-Сегодня день зарплаты! - поделилась Ракель, распахнув какую-то дверь и пропуская ее вперед. В маленьком закутке у окошка кассира томился мужчина в летной куртке. -Кого я вижу! - обрадовался он при виде Ракели. -Мадам летучий трактор! Как там рожь? - поинтересовался он, скоро пересчитывая полученные в окне купюры. -Колосится! - бодро отозвалась Ракель и шлепнула его пониже спины, когда он повернулся к выходу. Мужчина хмыкнул и исчез за дверью. Проводив его взглядом, Джеки разглядела ядовитую язву розовой жевательной резинки на форменных брюках.

В порту Джеки получила груз и тут же сдала его на рейсовый паром, который должен был прибыть в С. на неделе. Ракель, ждала ее, возлежа в почтовом фургоне - здесь, в городе, он был новенький, чуть ли не блестящий - выставив из окна ножку. Джинсы она закатала до колена, и ее бледные икры бесстыдно румянились на морском солнце.

Джеки с каким-то затаенным злорадством рванула дверцу на себя, желая, чтобы она вылетела из машины и красиво, звездочкой, шлепнулась на мостовую. Но Ракель успела вовремя убрать ногу. -Внимание вопрос, - невозмутимо ткнувшись кедом ей в бедро, проговорила Ракель, - где ты будешь ночевать?



-Здесь живет Фрэнк, - объявила Ракель, поднимаясь вперед по длинной металлической лестнице снаружи здания.

-Специалист по надоям?

Ракель зыркнула на нее через плечо: - Да. Он.

-Напомни, не ты ли говорила, что больше не станешь трахаться с мужиком? - неожиданно сказала Джеки и сама себе удивилась, ей-то какое дело.

-Тебя спросить забыла, - вяло огрызнулась Ракель.

Фургон они отогнали к почтовому отделению, и потом еще долго петляли по городу на каких-то автобусах и шли пешком, пока, наконец, Ракель не выбрала пятиэтажный облупившийся, некогда желтый, а теперь посеревший дом, опоясанный зигзагами лестниц. Они поднялись на 4 этаж и остановились у первой же двери, на площадку выходило еще только две.

-Ключей нет, - Ракель опустилась на колени и потерла большим пальцем скважину замка утопленного в хлопьях облупившейся краски. -И почему ради тебя я все время нарушаю закон? - она поглядела на нее снизу, прищурив один глаз от солнца.

-Иди ты. Почему-то Джеки чувствовала себя совершенно разбитой и несчастной.

Ракель усмехнулась, вытащила из кармана гнутый ржавый гвоздь и стала ковыряться в замке.

Площадка была не сплошной, решетчатой, Джеки поглядела себе под ноги, откуда отчетливо сквозь зарябившие в глазах площадки нижних этажей просвечивала мостовая. Это было не слишком приятно, она не боялась, но от высоты, всегда перехватывало дыхание, и голова становилась вдруг такой непривычной, словно могла скатиться с плеча и разбиться вдребезги. Когда щелкнул замок, она вздрогнула.

-Что вы делаете? - хмуро спросила девочка, выглянув на площадку из соседней квартиры.

Она была примерно одного возраста с Беатрис, но страшно худая и неухоженная. На бледной щеке отчетливо виднелась темная полоска подсохшей мыльной пены пополам с грязью, подол заношенного сарафана распоролся, вниз свисали разноцветные ниточки. Джеки немедленно захотелось ее хорошенько накормить и отмыть дочиста.

-Ломаем дверь, - невозмутимо призналась Ракель. При виде ее девочка просияла, ее тонкие губы растянулись в улыбке: - Привет, Ракель! А Фрэнк сегодня дежурит.

-Знаю. Зараза! - отчаявшись, она раздраженно отшвырнула бесполезный гвоздь и, поднявшись, со всей дури пнула замок. Тонюсенькая легкая дверная створка жалобно треснула и распахнулась, захлопала, болтаясь в петлях.

-Заходи, - Ракель махнула Джеки рукой и сама пошла вперед. Девочка скользнула следом, неприязненно коснувшись Джеки ревнивым взглядом. Она норовила потрогать Ракель худой тоненькой ручкой, но взрослая женщина не обращала на это внимания.

-А ты ночевать будешь? - спросила девочка, следуя за ней по пятам.

Переступив порог, Джеки ахнула. Квартира Фрэнка уступала городской свалке только масштабом, но не разнообразием скопившегося там, очевидно, за годы хлама. Слева от двери все было еще не так страшно - через барханы старых вещей, которые громоздились на полу, вела одинокая дорожка к дивану, самодельный стеллаж перегораживал комнату на двое, за ним виднелся краешек кровати, часть комнаты справа от двери была отведена под кухню, здесь были маленький холодильник, плитка и посуда, несметные полчища немытой посуды. Джеки шагнула вперед и подняла с полу куртку, на спине которой явственно отпечатался грязный след ботинка, под ней укрывался островок сажи и копоти, будто здесь не так давно разводили костер, подклад у куртки прогорел.

-Буду, - Ракель же немедленно влезла с ногами на подоконник, сбросив прямо на пол пару бестселлеров в мягких обложках и разобранный пыльный транзистор. Единственное окно находилось рядом с дверью и выходило на ту же площадку, откуда они вошли, Ракель подняла створку и спустила ногу на ту сторону, на улицу. Устроившись, пошарила где-то на захламленной замасленными тряпицами, жестянками из-под консервов, полными разнокалиберных шурупов, болтов и гвоздей, пожелтевшими от времени газетами и, кажется, сухими апельсиновыми корочками, полке под окном и вытащила пачку сигарет, которая на поверку оказалась пуста. Ракель выругалась.

Девочка, которая все это время стояла рядом и глядела за ее возней с немым обожанием, с готовностью извлекла сигареты и спички из кармашка своего цветастого сарафанчика и протянула ей.

-Ты еще и куришь, - проворчала Джеки из-под вороха вещей, которые она пыталась рассортировать, несколько свитеров, пляжные шорты, десяток разноцветных носков, джинсы, джинсы с прожженной прорехой, пыльный плед... -О! - указательным пальцем она подцепила и вытащила из-за диванной подушки незамысловатые женские трусы в цветочек.

-Мои, - Ракель протянула руку, будто это было самым обычным делом. Джеки подавила желание запустить ими в нее, подала, все также удерживая одним пальцем на вытянутой руке, и Ракель запихнула трусы в карман.

-Это твоя подружка? - спросила девочка, провожая Джеки оценивающим взглядом.

Ракель закашляла сизым дымом и замахала рукой. -Нет, это не моя подружка! Она слишком хороша для меня, - добавила она шепотом, наклонившись к ребенку, и покосилась на Джеки. -Откуда ты вообще знаешь, что у меня есть подружка? - спросила она, снова усаживаясь поудобнее и болтая ногой на улице. Маленькая комната быстро пропиталась сигаретным дымом.

-Ты говорила, - девочка пристально глядела на Джеки, недоумевая, что в ней хорошего.

-Как интересно, - сказала Джеки. Прекрасная тема для беседы с ребенком, не говоря уже о том, что это вовсе противоестественно, хотя меня не касается, не мое все это дело, твердила она себе.

-Я такого не говорила!

-Говорила!

Ракель предпочла сменить неблагодатную тему, она закурила новую сигарету, громко чиркнув спичкой, словно желая подвести черту.

-Сигареты я забираю. Тебе еще рано курить.

-А я не курю.

-Тогда зачем они тебе? - она щелкнула ребенка по носу.

-Для тебя, - просияла девочка.

Кое-как рассортировав вещи, Джеки кое-что свесила в шкаф, кое-что отложила в стирку, вытрясла плед на улице, и загремела посудой, залежи, громоздившиеся вокруг раковины, грозили обрушиться в любую минуту.

-Так, - сказала Ракель, очевидно, этот разговор ей тоже не понравился, - Где твоя мамаша, Скарлетт?

Девочка спокойно пожала плечами.

-Давно?

Та же реакция. Со вздохом Ракель вытащила, полученные сегодня деньги, и запихнула несколько купюр в кармашек ее сарафана: - На еду. Поняла?

Скарлетт кивнула и тут же снова просияла: -А ты голодная? Хочешь, я тебе приготовлю?

-Пойду-ка я пройдусь, - Ракель вставая, швырнула окурок прямо на улицу. -Джеки, сделай пока поесть. Пожалуйста, - добавила она, очевидно, прочитав выражение ее лица.

-Я с тобой, - тут же встрепенулась Скарлетт.

-Нет.

Когда дверь за ней захлопнулась, девочка ревниво уставилась на Джеки. -Это я всегда ей готовлю. Я знаю, как она любит.

-Правда? А можно я тебе буду немножко помогать?

Взвесив хорошенько, заслуживает ли Джеки такого доверия, она все также угрюмо, но все-таки кивнула.

Скарлетт научила Джеки варить картошку (что пришлось весьма кстати, когда Джеки потушила к ней мяса с фасолью), поведала о том, что, когда Ракель станет жена Фрэнка, они всегда будут жить здесь вместе, и о том, что, когда она вырастет, будет как Ракель, заработает много денег и вылечит маму, потому что мама много болеет, и из-за этого они так мало времени проводят вместе, но, когда мама поправится, она всегда будет дома и каждый день будет печь ореховый пирог, показала на карте все маршруты с материка на остров, рассказала, чем они отличаются, сколько времени занимает каждый и какой расход топлива требует, пояснила, что ее надо звать Скай, потому что Ракель ее так зовет, и, наконец, уснула на диване, завернувшись в плед, счастливая, сытая, чистая, в починеной одежде. Пока Джеки возилась, приводя в порядок ее сарафан, Скарлетт потихоньку отвоевала у дракона собственной совести сокровище - стащила фотографию Ракель, которую Фрэнк поставил у себя в комнате. Она спрятала ее складках купального полотенца, а потом убрала под платье, и теперь во сне прижимала к себе и улыбалась.

Ракель вернулась через несколько часов, когда солнце уже садилось.

-И где тебя носило? - сварливо поинтересовалась Джеки, приглядывая, как подогревается на плитке ужин. - Она отказывалась ложиться без тебя, так и уснула сидя.

-Матерь божья! Это другой ребенок! Что ты с ней сделала?

-Отмыла. Где ты была?

Подцепив ногой низенький табурет, Ракель придвинула его к стене и села, развалившись: -Мамашу ее искала.

-Не нашла?

-Да было б, что искать. Там она, - Ракель неопределенно махнула рукой. -В хлам. Пускай лучше проспится, я у нее деньги забрала, - она выложила грязную потертую мелочь на подоконник и приняла у Джеки тарелку, - может, приползет завтра.

-Она что, пьет? - Джеки разлила по кружкам чай, она заварила покрепче, кофе у Фрэнка не водилось, себе и Ракели. И встала, удобно облокотившись о кухонную тумбу. В комнате больше негде было присесть.

-Угу, - промычала Ракель, запихивая в рот кусок хлеба. - И, вообще, всякое, - Джеки не стала уточнять, что именно. Я Марию давно знаю, мы раньше были соседями в... одном месте. Потом она залетела и съехала. А с мужиком своим стала принимать, любил он это дело, потом он склеился, ну, и, - Ракель махнула рукой.

-Что же Скарлетт, получается, живет здесь одна? - воскликнула Джеки. -Так же нельзя!

-Ну, когда трезвая, Мария вполне ничего. И Фрэнк за ней присматривает. Вкусно! - объявила она, отставив опустевшую тарелку, и потянулась за чаем.

-Ребенок не может жить один.

-А я-то что? Ну, прицепилась она ко мне, как репей, и что теперь?

-Зачем ты так говоришь?! Она тебя очень любит! - Джеки рассердилась и, зло стукнув кружкой о столешницу, вспыхнула.

Гнетущая тишина повисла в воздухе невидимая и неприятная, будто вездесущая пыль.

-Слушай, - помолчав, спросила Ракель, чтобы стряхнуть ее прочь, - а почему бабуля назвала тебя Жаклин?

-Потому что меня так зовут! - сердито бросила Джеки, она так и кипела. -Жаклин Элоиза.

-Как?! - Ракель аж поперхнулась и вытаращила глаза. -Я-то думала ты просто Джеки, а ты Жаклин Элоиза!

-Наша мама была француженка, она всем нам давала французские имена.

-Погоди, а как же твой брат?

-Максимилиан. Беатрис - тоже французское, - добавила она, опережая вопрос.

-Матерь божья! Ты уверена, что я могу сидеть в твоем присутствии?

-Уверена, что мы тебе такого пока не дозволяли!

-А ты смешная, - и Ракель улыбнулась куда-то в сторону, и тут же встрепенулась, -А фотография?! Подскочив на месте, она сняла с полки пустую рамочку и показала ее Джеки. -Здесь была моя фотография. Вот гад, - беззлобно сказала она, поставила рамку обратно и снова развалилась на табурете, - убирает, значит, когда я не вижу. А еще врал, что любит.

Фрэнк не трогал снимка, фотография Ракели томилась теперь запазухой у спящего ребенка.

-Это ты смешная, дорогуша. Встречаешься с ним и еще с... подружкой, а туда же - про любовь.

-Не встречаюсь, а сплю, - хмыкнула Ракель, -А про любовь я никому из них не врала.

-Ты, значит, знаешь, что это такое? Любовь-то.

-Нет, тоже не знаю. Давай лучше спать, - добавила она, помолчав, и поднялась. -Я в душ.

-Посуда мне, конечно, - Джеки выпрямилась и поставила свою чашку в раковину.

-Ладно, я помою.

-Все когда-то бывает в первый раз, да?

Ракель сверкнула глазами и подлетела к ней как маленькая ручная граната, в любую минуту готовая разорваться: -Почему ты постоянно обращаешься со мной, как с дерьмом, маленькая мисс Совершенство?!

Ей было больно. У Беатрис бывало совсем такое же выражение лица, если она собиралась заплакать.

-Прости, - Джеки сгребла ее в охапку и крепко прижала к себе, чтобы избежать взрыва, и Ракель вдруг затихла, уткнувшись ей в плечо, - я думала, это ты обращаешься с собой, как с дерьмом.

-Меня... уже давно никто не обнимал просто так... - пробормотала она. -Можно... мы так еще побудем? И Джеки кивнула ей в макушку.

Джеки не знает, что творилось в башке у Ракель, когда она, распустив волосы перед сном, принялась расчесывать их извлеченным из кармана деревянным гребнем. Не видела она и не слышала, как все замерло и остановилось, кроме гребенки в ее руках, путешествующей по медово-пшеничным волнам. Пока не вздохнула Ракель за спиной, обреченно и неуверенно: -Можно потрогать? Она сложила руки на коленях и, молча ждала, теребила пальцами гребень, но прикосновения так и не почувствовала, только кровать глухо скрипнула и прогнулась. Джеки не знает, как у Ракель поехала крыша, как было ей больно и страшно, и хорошо, как она гладила ее самыми кончиками пальцев по волосам едва-едва, невесомо, и как пыталась коснуться, но не смогла.

Проснулась Джеки, потому что в комнате был кто-то еще. И Ракель рядом с ней вдруг подскочила на постели: -Вставать? Матерь божья! Фрэнк! Ты меня напугал!

Ей отвечал мягкий густой голос: -Ты меня тоже. На моем диване спит маленькая девочка, а на кровати сразу две большие.

-Ну, прости. Нам же надо было где-то ночевать, - как-то особенно мило и непривычно заворковала Ракель.

-Это твоя подружка?

-Нет! Она... из моей деревни. Завтра ее здесь не будет, обещаю.

-Это хорошо, но я со смены, ужасно хочу спать.

-А я так соскучилась, - Джеки почувствовала, как она завозилась там, зашуршали простыни, - Иди ко мне.

Тонкие волоски у нее на руках встали дыбом, она поняла, они целуются. Джеки распахнула глаза и тут же снова закрыла. Это все сон. Это просто кошмарный сон. Она старалась не слышать, но каждое их движение совсем рядом, каждый вздох, громом гремели в ушах, она старалась не видеть, но на внутренней стороне век, сквозь темноту, которую она пыталась набросить на них, все отчетливее проступали очертания.

-Ну, ты что, ты что, - очень неуверенно пробормотал мужчина, - она же проснется. Он касался ее, касался, касался, ласкал, а она в это время торопливо расстегивала его штаны.

-Не проснется, если мы не будем шуметь! Ну, давай, - Ракель притянула его к себе. Джеки подумала, что закричит сейчас, и тихонько закусила губу. Ей хотелось исчезнуть. Рука, маленькая и мягкая, скользнула по простыне. И когда, Ракель едва коснулась тыльной стороной ладони, Джеки втянула воздуха и замерла, но губы ее дрожали. Незаметно, легко Ракель подхватила костяшку ее указательного пальца своими средним и безымянным и едва пожала. Темноту разметал стон, дикий, прерывистый и густой как патока, окатил, током будто прошил все тело и оборвался, и пальцы Ракель исчезли. У Джеки глаза лихорадочно метались под веками, будто ей снизошел сон. Как боялась она выдать себя сейчас. Было жарко. Горячо.

-Подожди, подожди, - сбивчиво зашептала Ракель. -Нет... Мы ее разбудим!

-Не разбудим, если не будем шуметь, - неохотно отозвался мужчина, он был слишком занят.

-Будем. Еще как будем! Пошли!

-Там же ребенок!

-Тише!

Их присутствие невыносимое, словно тяжелое душное одеяло летней ночью, рассеялось, голоса переместились за перегородку, туда, где спала Скай. Джеки открыла глаза и позволила себе дышать.

-Ключи! Идем.

Поцелуй. Тихо скрипнула дверь.

Она выскользнула из постели и на цыпочках подошла к окну. Придерживая за эрегированный член, Ракель, как на привязи, уводила любовника, обезоруженного и послушного, в соседнюю квартиру.

Они шумели. Так, что было слышно сквозь стену.

Ракель вернулась под утро. Сквозь полуопущенные ресницы Джеки глядела, как она, растрепанная и полуодетая, в мужской футболке, возникла в сером мутном свете и скользнула в постель. Ей вспомнилась другая утренняя Ракель та, что проснулась в ее доме прошлой осенью, после того, как надралась на празднике до поросячьего визга. Ночью она стянула тесные джинсы и, продрав глаза к полудню, как была, скатилась в кухню, где, распихав, как раз отобедавших, двоюродных братьев Джеки, стала жадно пить. Ни мало не смущаясь, она вручила свой в третий раз опустевший стакан случившемуся под рукой Дереку и отправилась дальше по нужде. Джеки как раз убирала со стола, когда она хмуро прошла через кухню обратно и стала подниматься по лестнице наверх.

-Красивые ножки! - присвистнул Брэндон, разминувшись с ней в дверях.

-Да, ничего.

-Ой, прости, я думал Дерек еще здесь.

-А я для тебя не авторитет, головастик? - Джеки показала ему язык.

-Мама! - притворно завопил он, - А Джеки дразнится! - и сделал попытку шлепнуть ее, а, когда она увернулась, погнался за ней вокруг стола.

-Тетя Сара! - закричала Джеки, - Он ест лягушек! Бегая друг за другом, они хохотали как дети, пока, наконец, он не поймал ее за рубашку.

-Хорош орать, - рявкнула откуда-то сверху Ракель, - Голова трещит. Они хихикнули еще по разу и вдруг снова выросли из ребятишек в мужчину и женщину, и разошлись.

-Слушай, - сказал он как бы равнодушно, когда она, сложив грязные тарелки в бадейку, принялась намыливать их, - А как ее зовут? Познакомь.

Джеки фыркнула.

Ракель вздохнула где-то совсем близко, Джеки ощутила, как разливается в неподвижном воздухе спальни, принесенная ею с улицы прохлада.

-Где Фрэнк? - спросила Джеки и повернулась, чтобы встретиться с ее темно-вишневым взглядом.

-Так и знала, что проснешься, - она скорчила несчастную рожицу. - Прости. Марию ждет сюрприз, если она заявится домой. Ракель зевнула и улыбнулась: - Там ужасно холодно! - воскликнула она вдруг и прижалась к Джеки всем телом. И обе перестали дышать. И Ракель тут же отпрянула, выскочила из-под одеяла. -Надо вставать.

Джеки неохотно поднялась, поправляя пальцами непослушные волосы: - Я приготовлю завтрак.

-Не надо. Поехали в «Раунд Донатс», я угощаю, ужасно их люблю! Ну, давай же скорее, скорее, скорее! - затараторила она и потянула Джеки за руку.

В большом современном зале с широкими креслами отделанными кожей и блестящими хромированными поверхностями было полно народа. Краем глаза Джеки посматривала на девушек, что теперь носят, кажется, с тех пор, как она последний раз выбиралась на материк, юбки сделались короче. Она украдкой вздохнула, вдруг на минуточку ей захотелось новое платье. Хотя надевать его все равно некуда.

Ракель уминала пончики с такой скоростью, будто соревновалась с кем или боялась, что еду сейчас отберут. -Ну, как? Нравится? - спросила она с набитым ртом, к ее щеке пристал розовый кусочек глазури.

-Неплохо. Но Пышка лучше печет, - Джеки потерла пальцем щеку, показывая ей, где она испачкалась.

Ракель хохотнула, разбрызгивая кофе. Она была на своем месте. Словно вокруг нее строили, смотрелась на этом красном кожаном кресле со своими резкими торопливыми движениями, не прибранными волосами, они здорово отросли, с тех пор как они познакомились, и кусочком глазури. Она непонимающе уставилась на Джеки, так что пришлось тянуться через стол, чтобы привести ее в порядок. Ракель просияла в ответ, а она машинально слизнула сладкое и розовое с пальца.

Внезапно Ракель ухнула куда-то вниз. -Сдурела? - спросила Джеки под стол.

-Тихо ты! Там моя подружка! Джеки невольно дернулась и завертела головой, Ракель схватила ее за коленку: - Матерь божья, сиди спокойно! Гадство, - возмутилась она, пытаясь выглядывать из-за Джекиной коленки в зал, - Знает, что я всегда сюда захожу.

-А что такого? Невольно Джеки все-таки проследила за ее взглядом. У стойки пончики покупали сразу трое, не считая мужчин. Брюнетка с цветком в волосах, школьница в кудряшках и коротко стриженая блондинка в брючном костюме.

-Угадай, где я должна была сегодня ночевать! Да, не вертись ты! Она мне такое устроит, если с тобой здесь застукает!

-Почему? Ракель как-то странно зыркнула на нее и затаилась под столом, и сидела молча, пока и цветок и костюм не ушли. Школьницу Джеки отмела сразу и теперь задумалась, которая все-таки...

-У тебя глаза зеленые, - вдруг сказала Ракель, положив подбородок ей на колено и глядя на нее снизу вверх.

-Я знаю, - ей было неловко. - Встань, пожалуйста.

-А я не знала. Мне и так хорошо, - она нарочно завозилась, повернулась к ней спиной, устраиваясь поудобней, и расселась прямо под столом, облокотившись о ее ногу, прижалась щекой к ее бедру. И уже оттуда, ни мало не смущаясь, полезла за пончиком в тарелку Джеки.

У Джеки горели уши. Всю дорогу до дома. В этот раз ей позволили поменяться с ящиками и сидеть на пассажирском месте, позади пилота, но сейчас она предпочла бы спрятаться в темноте.

0

7

========== 8. ==========
         На семейном совете было решено, этой весной расчистить и распахать старый участок за озером. Земли там было много, хорошей земли, столько простояла под паром, должна родить. -Только потянем ли, деточки? - засомневалась бабушка, когда втроем они разглядывали сухой прошлогодней травой ощетинившуюся делянку.

-Конечно, потянем, - горячо сказала Джеки. - Я здесь управлюсь, дел пока не много, и пойду к Максу на поле.

-Не надо, - решил брат. -Я с Сэмом говорил. На двоих вспашем. Его участок по той стороне с нами граничит.

-Это какой Сэм? Джонсонов сынок? Ну, добро, добро.

Сэм Джонсон ведет свое нехитрое хозяйство один, и по горячей домашней пище соскучился здорово, это сразу видно. Работник он хороший, пахота у мужчин спорится, и едок из него тоже будь здоров - первое средство завоевать расположение бабушки Смит. Вечно голодная Ракель у ней тоже в любимчиках ходит. Как ни возьмется бабуля с ней про обработку полей толковать или распекать за что начнет, тут и за стол сажает: "Кушай, деточка, кушай, ты такая худенькая!" "Куда в тебя только влезает?" - ворчит про себя Джеки.

-Бабуля, я вас обожаю. И то, что вы готовите. Была б моя воля, я бы на вас женилась!

-Так ведь это внучки готовят, - смеется старая Мэй.

-Да? - Ракель делает большие глаза и глядит на восьмилетнюю Беатрис, - Тогда я подожду, пока Би подрастет!

-А разве так можно? - интересуется Беатрис от изумления хлопая ресницами, и по очереди смотрит на Ракель, на Джеки, на бабушку и, наконец, на Макса. Брат ест молча, не принимая участия в женском разговоре и не выказывая беспокойства в отношении дальнейшей судьбы сестренки. Особенных планов на взрослую жизнь у Беатрис еще нет, но Ракель не входит в них абсолютно точно.

-Она шутит, - успокаивает сестру Джеки.

Бабуля улыбается и качает головой: -Ох, и веселая ты, парни таких любят.

-Что есть, то есть, - сообщает Ракель, набивая рот. Отчего-то Джеки ужасно хочется от души пнуть ее под столом.

Джонсон, хоть поесть и не дурак, к бабушке не сватается, парень он высокий, крепкий, хотя Макс, конечно, в плечах пошире будет (все равно брат у Джеки из местных парней самый видный!), и язык в нужном месте подвешен, так что женским вниманием не обижен, скорей, избалован. Дня два всего прошло, не больше, как началась пахота, и сосед стал столоваться, а то и ночевать у Смитов, а Джеки уже съездила ему разок в челюсть с разворота - нечего рукам волю давать! Здорово кулак отбила, давно не дралась.

Детство Джеки прошло в окружении двоюродных братьев, и мальчишкам она ни в чем не уступала. Тете Амелии, чтобы племянница стала, наконец, отражать ее самаё приходилось потом день за днем шлифовать ее до зеркального блеска, не покладая рук, (от одной ее походки у французской тетушки немедленно делалась мигрень, зато осанка у Джеки всегда была королевская - результат верховой езды). Однако, когда Джеки устала от отражений и вернулась домой, она словно ящерица сбросила тщательно натянутую на нее чужую кожу и во все тяжкие пустилась наверстывать упущенное. У нее была бурная юность. Впрочем, что было, прошло, - на всю жизнь нагулялась.

В другой раз она ошпарила Сэма кипятком, правда, не нарочно, никак не ждала, что Джонсону взбредет в голову снова ее пощупать, да еще когда она на стол накрывает, даже извиняться пришлось. Но и этого оказалось мало.

В темноте, когда уже укладывались спать, она сняла чистое белье, что сушилось на заднем дворе, и, пристроив на бедре, понесла тяжелую корзину в дом. На веранде ей подмигнул распаленный огонек сигареты. Джеки не обратила на него внимания, но Джонсон преградил дорогу, и обойти не давал. Она остановилась и подняла на него сердитый взгляд, что теперь? Сэм затушил сигарету и, все так же молча, будто они оба играли пьесу и на зубок знали, какая идет следом сцена, забрал у нее корзину. "Боже", - подумала Джеки. Он внес белье за ней в темную кухню, а когда она собиралась зажечь свет, сгреб и зажал в углу. Джеки пришла в ярость и вцепилась зубами ему в губу, Сэм зарычал, но едва она отпустила, полез целоваться снова.

-Ну, чего ломаешься? Я ведь помню, какая ты горячая!

На минуточку она даже вовсе затихла. Нет, чтобы с ним, Джеки не помнила. Правда, она много, чего из того, что всего-то пару лет назад натворила, хоть убей, ни в жизнь не припомнит, больно весело гуляла. Не было такого, чтобы кто ее сумел перепить или переплясать и вообще... везде-то первая. Когда Сэм полез ей под рубашку, наверху скрипнула дверь, бабуля вышла. -Нельзя здесь, - сказала Джеки и рванула его за воротник, - в амбаре подожди. Приду. Мужчина поглядел на нее и улыбнулся, прижал напоследок и вышел. Она быстро привела в порядок одежду и волосы, включила свет.

-Не спишь еще, деточка? - спросила бабуля сверху.

-Белье вот поглажу.

-Ложилась бы.

-Сейчас.

К ночи здорово подморозило, и остывший воздух охладил ее пылающие щеки. Сэм ждал ее, сидя на тюках сена, он засветил фонарь, и по стенам в первобытном танце заметались сумасшедшие тени, когда он поднялся и шагнул к ней: - Пришла, красавица, - ухмыльнулся он. Но Джеки его оттолкнула: - Раздевайся. Его улыбка сделалась шире. Пока он расстегивал рубашку и стаскивал штаны, Джеки наблюдала, сложив руки на груди, и терзала себя задним числом: "Когда ж это я успела, ведь ни черта не помню... Ох, а не он ли?.."

Он разделся, побросав свои вещи на пол, и она толкнула его на сено, уселась верхом, но, когда Джонсон грубо схватил ее за задницу, шлепнула его по руке: -Погоди-ка, мы с тобой сыграем в одну игру...

Руки ему она связала его же собственным ремнем, и бросила там, на прощанье укусив еще разок, так что следы зубов явственно отпечатались. -Полежи поостынь, - посоветовала Джеки и, прихватив его барахло, вышла. Она нарочно не стала, хотя могла бы, сильно затягивать узел, освободится он скоро, и тогда ему придется голышом идти домой по морозцу, либо дожидаться утра, положившись на ее милость.

Джеки выгладила и разложила белье, и уже собиралась ложиться, когда взгляд ее упал на брошенные в углу, неопрятной кучей вещи Сэма. Она вздохнула. Выстирала его трусы и рубашку, хорошенько оттерла засаленный почерневший воротничок, и повесила, над плитой сушиться, чтобы к утру просохло. На штанине у него обнаружилась солидная прореха, и, скрипя сердцем, она отыскала, из чего можно сделать заплатку и села зашивать.

В кухню, зевая, вошла, хмурая со сна, Би.

-Ты чего встала, Стрекоза?

-Проснулась, - девочка подошла и обняла ее за шею, и тут же протянула руку и стала копаться в шкатулке со швейными принадлежностями, среди катушек и лоскутков.

Джеки оставила шитье и коснулась губами ее лба, чтобы проверить, нет ли температуры.

-Давай-ка я тебе молока согрею.

-А ты кому шьешь? Максу?

-Нет. Сэму.

-А можно, - оживилась сестренка, - я вот тут цветочек вышью? Она ткнула пальчиком в штанину и, не дожидаясь ответа, стала вдевать цветную нитку в иголку.

-Можно, - согласилась Джеки и поставила перед ней кружку теплого молока с медом. -И сразу в кровать, хорошо?

По утру Джонсон получил обратно свои вещи. На левой штанине, чуть выше колена, красовался розовый колокольчик, хоть и несколько кривоватый. Сэм похвалил Беатрису и в благодарность, как он сказал, принес ей забавную расписную свистульку из глины. Он так и ходил теперь в расшитых штанах. И каждый раз, когда Джеки видела его, это ее здорово смешило, но он, кажется, не смущался ни мало.

Джонсон сидел на крыльце рядом с Максом и курил, они о чем-то беседовали, когда Джеки влетела во двор верхом на сером мустанге, раскрасневшаяся от обрушившейся на нее скорости и красоты, - весь мир принадлежал ей всего минуту назад, когда вдвоем они летели по самой кромке свежераспаханного поля, - и счастливая бесконечно, ничто не могло испортить ей настроение. Глаза у нее блестели, косы расплел по дороге ветер и растрепал завитки. Джеки улыбалась всем на свете сразу, даже Сэму Джонсону, когда он потушил сигарету и пошел к ней через двор, протянул руку, чтобы помочь спешиться. Она пренебрегла его предложением и, очутившись на земле, попыталась рассердиться, хоть рядом с лошадьми это было и непросто.

-Ну, Джонсон, что дальше делать будем? Арти, мустанг, ощутив перемену ее настроения, фыркнул и затряс головой. Он отличался злобным, капризным нравом, и она, с несвойственным ей обычно злорадством, подумала, было бы здорово, если б он сейчас хорошенько укусил Сэма.

-Дружить. Виноват, прошу прощенья. Мир? - Джонсон протянул ей руку. Удивленно приподняв брови, Джеки помедлила, но все же пожала его широкую ладонь. -Ладно. Забудем. И она повела Арти на конюшню.

-Это хорошо. Нравишься ты мне, - добавил он, провожая ее взглядом.

К окончанию пахоты, бабуля сама собрала особенный ужин, и даже выставила на стол бутылку домашнего вишневого ликера, в честь праздничка, даст Бог, хороший урожай соберем. Вот тут-то Джонсон при всех и пригласил ее на свидание. Сегодня. Сейчас. Она, было, посмеялась про себя его нахальству - нет, конечно, - только бабушка неожиданно поддержала эту безумную затею, и буквально выпроводила ее из дому.

Всю дорогу в машине царило молчание, и все же на въезде в город Джеки не выдержала:

-И что это такое было?

-Благословение миссис Смит.

-Какое, к черту, благословение? На что? Что ты ей сказал?

-Сказал, что хочу ухаживать за тобой.

-Зачем это?

-Затем, что я хочу ухаживать за тобой, - сказал Джонсон и вышел из машины. Джеки выскочила за ним: -Мы разве не договорились?

-Совершенно верно. Именно поэтому я решил начать все сначала, - он усмехнулся, - Как положено.

-Поэтому ты привез меня в бар?

-Хорошие воспоминания, - тут он примирительно поднял руки, в ответ на ее сверкающий взгляд, - Забыли, так забыли, но для первого свидания, другого места не найти.

-Я не собираюсь с тобой спать.

-Я понял. Подождем до свадьбы.

-Что?!

Она не была здесь уже несколько лет, да и спиртного в рот уже давно не брала вовсе. Не хотелось. Вечерами в единственном на всю округу местечке, где можно выпить и потанцевать, яблоку негде упасть, но первое, что она увидела, когда вошла в темный прокуренный зал, была Ракель. Она сидела за столиком вместе с Кэролайн Роббинс, и что-то говорила ей, наклонившись, так близко, к самому уху, что Джеки сделалось совершенно необходимо узнать, о чем они говорят.

Джонсон, конечно, знать этого не мог, он взял ее за руку и повлек куда-то в сторону, дальше от них, пригласил танцевать. В этот момент Кэрри заметила ее и помахала со своего места, и Джеки неожиданно для себя пожала его ладонь и выдала мрачно: -Купи-ка мне лучше выпить. Тяжелый был день.

И часа не прошло, как Ракель, заливаясь смехом, вытащила ее оттуда. В баре дрались. Не зло, не серьезно, от переизбытка энергии, но шумно, с размахом. -Ты классная! Кто бы мог подумать! Она стояла совсем близко и смотрела чуть снизу вверх, и рука у нее была такая мягкая, такая маленькая. Джеки погасила улыбку, ей стало нехорошо, неуютно: -Ты на машине? Отвези меня домой.

Руки у Ракель вовсе не были самые красивые и ухоженные в мире, были там и язвочки от с мясом вырванных заусенцев, и синяки и царапины, и кожа шелушилась частенько, пока Фэй, отловив ее нарочно, не принималась смазывать их глицерином. Руки у Ракель вовсе не были самые красивые и ухоженные. Но не для Джеки.

Она опрокинула всего-то пару рюмок.

Джонсон глядел на нее и слегка улыбался, дымя сигаретой.

-Что?

-Нравишься, вот и любуюсь, - Джеки в ответ выгнула бровь. -А вот я тебе не нравлюсь. Понимаю. Дай мне шанс, - он наклонился к ней.

На другом конце зала, среди танцующих, ей показалось, промелькнули Кэрри и Ракель.

Джеки скорчила гримаску и кивнула туда, в их сторону: -Гляди. Перевелись мужики-то, - громко сказала она.

-А если я докажу тебе, что нет.

-Да я уж видела, - отмахнулась Джеки, хотя его намагниченный взгляд будто притягивал.

-Уйми свою бабу, - вдруг сказал кто-то, - больно шумная.

-Давай-ка посмотрим, кто из нас баба, дорогуша! - в голос, ни чуть не смутившись, откликнулась Джеки и развернулась. В детстве ничто не могло разозлить ее сильнее, чем, когда братья, дразнились "девчонкой". Впрочем, они это прекратили, очень-очень скоро.

Бородатый, поросший черным густым волосом, будто шерстью, мужик осклабился и сплюнул на пол. Джонсон что-то там говорил, но она не слушала, вышла и поставила на стойку свой загорелый локоток, раскрыла ладонь, приглашая его проверить, кто сильнее.

Мужик покачал головой и отвернулся.

-Ну, что я говорила! - нагло заявила Джеки.

На них уже обратили внимание и понемногу подтягивались ближе, даже музыка стихла. Бородач фыркнул презрительно и подошел, не спеша закатал рукав, выставил волосатый локоть.

-Ох, и шальная ты! - покачал головой Джонсон.

-Что, уже не нравлюсь? Жениться, значит, не будем?

-Будем, будем. И чем скорее, тем лучше.

-Придется подождать, пока я здесь не закончу, - она встала покрепче, широко расставив ноги, и, прищурившись слегка, поглядела на противника. Тот тоже встал в позу и глядел на нее насмешливо из-под косматой челки и шляпы, надвинутой до самых бровей.

Сперва он взялся несерьезно, но когда понял, что так просто ее не сломает, Джеки не шелохнулась, даже напротив, получила преимущество, усмехнулся пошире и стал отжимать ее назад. Его злило, что она сопротивлялась. Сопротивлялась так долго. Ее рука, уже под острым углом к столешнице, вся тряслась и дрожала от напряжения, но она все еще держалась, вены у нее на лбу вздулись, в голове зазвенело, потихоньку отслаивая ее от мира, будто переводную картинку. И надо было уже сдаться, просто расслабиться и дать ему сложить ее руку на стол. Для нее это даже поражением не было бы - так долго против него простоять. Зрители что-то кричали. В глазах потемнело. И в темноте она увидела Ракель и Кэролайн, и как они стоят рядом, и разозлилась. Она этого видеть не желала. И надо было срочно убрать это с глаз долой, только ей мешала рука бородача.

И Джеки положила ее на стол.

Кругом загудели. -Да! Она засмеялась, чмокнула Джонсона в щеку, и как так получилось, вдруг, оказалось, обнимается с Ракель. Ее гибкое тело, и ее дыхание вдруг обожгло кожу, и запах ее волос свежий и ветреный, приправленный какой-то пронзительной горечью. На Джеки словно ушат холодной воды опрокинули, толпа и шум, все разом обрушилось на нее, она отпрянула, заметалась, словно лисица в капкане. Бежать, глотнуть воздуха. Бородач, красный от унижения, возник перед ней и что-то бросил ей в лицо, гадкое и липкое, если бы не сейчас, если бы не обнимала ее Ракель только что, она бы в жизни, может быть, не отмылась, а теперь не услышала. Кулак Джонсона врезался в кумачовую морду и отбросил ее обладателя куда-то прочь.

-Угомонись, приятель. Проиграл, так хоть веди себя с достоинством.

Загрохотала и застонала развороченная мебель, заворчала, заворочалась, разворошенная толпа, спружинила бородатого обратно. Горячая кровь удвоила, потом утроила и учетверила обидчиков и обиженных, началась настоящая свалка. Джеки успела заехать кому-то по носу, когда ее больно пихнули в бок, прежде чем, потянуло и повлекло ее прочь от зараженной азартом драки.

-Красиво бьешь! - веселилась Ракель, выруливая со стоянки. -Никогда не забуду лицо Эриксона, когда ты его сделала!

-Кто такой Эриксон? Тот бородатый что ли? - усмехнулась Джеки, разминая разбитые пальцы.

-Да, редкостный козел. У него участок к востоку, сюда редко выбирается, и я к нему нечасто мотаюсь. Теперь, наверно, он вообще из своей берлоги не вылезет.

-А что ты там делала? - спросила Джеки, когда сквозь смех на поверхность поплавком вынырнуло нелепое раздражение.

-В баре? Наверно, то же, что и ты.

-Ходила на свидание с миссис Роббинс?!

-Так у тебя было свидание?!

Джеки фыркнула: -То, что ты делаешь со своей жизнью, твое личное дело. Может, на большой земле у всех так принято, откуда мне, убогой, знать, но тащить сюда всю эту грязь... Ты пьешь, как сапожник, спишь со своими... подружками! Со всеми подряд! И теперь еще Кэролайн... - она даже развернулась к ней на сидении, подалась вперед, зеленые глаза блестели. Хотя, по большом счету, Джеки и сама не знала, что теперь Кэролайн.

-Матерь божья! Да мы просто разговаривали! Я никогда не пью, если мне надо работать, я, вообще, не пила! И какая тебе разница, с кем я сплю?

-Да потому, что это ненормально! Ненормально! Ты что, совсем бесчувственная?!

-Полегче! По-моему, из нас двоих, это ты сегодня в ударе.

И Джеки вдруг замолчала и отшатнулась, и даже побледнела, кажется. -Прости! Я просто... Не надо было мне пить, не надо было приходить туда, и, вообще, я не имею права говорить так! Она закрыла лицо руками.

-Эй... - Ракель бросила на нее быстрый взгляд, - все, как ты сказала, ты права... Я бесчувственная и все такое.

-Нет, я не права, я не права! - резко, будто из одного чувства противоречия, чтобы возразить, вскинулась Джеки.

-Ладно, ладно... Только тогда она расслабилась на сидении и стала смотреть на свои колени. Молчали. Из темноты внезапно вылетел навстречу дождь, стукнулся в лобовое стекло и затопил все вокруг.

Когда Ракель заглушила двигатель, Джеки не пошевелилась. Она сидела, прислонившись к оконному стеклу, расчерченному пунктирами дождевых капель, спала. Ракель уронила голову на руки на руле, распущенные волосы пролились ей на плечи, вздохнула и выглянула из-под покрывала волос, посмотреть на нее. Ее губы улыбались, хоть и слегка натянуто, но глаза были несчастны. Сколько они просидели так? В темноте солнечная кожа Джеки будто светилась, вся она походила на иллюстрацию к Спящей Красавице в книжке, пририсовать только длинное платье и Принца... Стукнуло, зашуршало, забилось. Ракель вздрогнула. Мотылек, залетевший в кабину, непременно захотел выбраться наружу именно сейчас и заелозил вверх-вниз по стеклу, молотя крыльями. "Тише!" - подумала она и беспомощно оглянулась на Джеки, на него, снова на Джеки, - "Не шуми! Не шуми, чудовище!" Осторожно, стараясь не дышать, она протянула руку и стала ловить его. Невесомые крылышки щекотали ладонь, и внутри у нее что-то живое также билось и трепетало, желая чего-то своего.

-Приехали? - спросила Джеки, и она разжала ладонь. -Я задремала? - разминая мускулы, она тягуче повела плечами, и открыла дверцу.

-Там дождь, - отчаянно сказала Ракель. - Ты промокнешь!

-Ну, что ж теперь всю ночь здесь сидеть? - она вышла под дождь и не могла видеть ее лица, по которому, словно на свежей газете типографской краской, бежали строчки черным по белому: "Мы могли бы сидеть здесь всю ночь. Почему мы не можем? Почему ты не хочешь? Не уходи..."

Сырая прохлада лизнула ее за щеку, когда Джеки заглянула обратно. -Хочешь остаться на ночь? Поздно. Тебе черт знает, куда ехать. Ехать ей действительно было, куда неизвестно, быть может, даже на летное поле мимо фермы Мышиный Горошек, но приглашая ее ночевать, Джеки всего-то надеялась отвлечь внимание от своего свидания с Сэмом и избежать расспросов на эту щекотливую тему. Ракель просияла. Они вышли под дождь и побежали к дому, из ниоткуда возник на дороге пес огромный мокрый и грязный, заливаясь счастливым лаем. Он подпрыгнул, встал на задние лапы и полез к Ракель обниматься. Это он любил, заранее выбирался к дороге по утрам, когда она развозила почту, и ждал, приколачивая пыль хвостом. Джеки прикрикнула на собаку и со смехом втащила обласканную, перепачканную почтальоншу в дом.

-Ты ему нравишься! - весело заключила она, разворачивая ее туда-сюда, как куклу, чтобы рассмотреть грязные следы собачьих лап на ее сером свитерке.

"А тебе нет?"

-Погоди, я дам тебе во что переодеться.

-Джеки-Джеки-Джеки! - закричала Би, спорхнув с лестницы, и прыгнула к ней на руки. -Привет, Ракель, ты нам что-нибудь привезла? - спросила она, выглядывая из-за сестриного плеча. Джеки, смеясь, покружила ее, прежде чем опустить на пол. -Там ливень, Стрекоза, я мокрая и холодная. Почему ты еще не в кровати?

-Бабуля меня причесывала, а я хочу, чтоб ты!

-Без тебя мы не справляемся, деточка! Здравствуй, Ракель! Джеки, что же ты гостя на пороге держишь?! Идите скорей переодевайтесь в сухое. Ракель, ты голодная, деточка? Я тебя покормлю!

Джеки спала на спине, она засыпала мгновенно, едва голова касалась подушки. Ракель было удобнее на боку, обычно она сворачивалась в клубок, подтянув колени к груди. В доме прохладно, но Джеки рядом горячая, как печка. У Ракель, как в кино, когда она закрывает глаза, крутится в голове вечер у Смитов. Столько разговоров, все улыбаются друг другу, спрашивают, рассказывают о чем-то, вкусная еда на столе, и внутри так тепло делается и спокойно.

В честь ее появления в доме, Беатрис выпросила себе лишний час перед сном и притащила из своей комнаты «Скраббл», без зазрения совести разбудила Макса, который дремал на диване с какой-то книжкой, и тоже втянула в игру. Би страшно сердилась, когда он пытался поддаваться, и он выиграл. У Ракель голова шла кругом, она не знала, что бывает так. Чтобы все сразу были нужны друг другу. Даже она.

Оглушенная, сраженная наповал этим чужим счастьем, которого и ей отсыпали щедрой рукой, будто она тоже имела на него право, весь вечер Ракель сидела непривычно тихая, машинально поглаживая пальцами мягкую и теплую ткань фланелевой рубашки Джеки, в которую ее переодели. Беатриса немедленно берется ей подсказывать, Ракель слишком рассеяна, чтобы находить внутри себя слова еще и для «Скраббла», да все они незаметно помогают ей играть.

Макс выиграл и утащил сестренку наверх на закорках - спать. Потом Джеки расчесывала Би, а Би расчесывала Джеки и трещала без умолку. Ракель смотрела на них и улыбалась, как дурочка, с трудом соображая, когда девочка обращается к ней. Впрочем, она сама немедленно находила себе ответы, уцепившись за те парочку междометий, которые Ракель удавалось выдавить из себя. Понемногу она втянулась, когда Би стала расспрашивать ее про самолет, про то, что ей видно оттуда сверху, как далеко можно улететь и что там будет за океаном и какие из себя все-таки облака. Потом Беатрис ее тоже причесала и даже поцеловала на ночь, когда Джеки, наконец, разняла их, и выпроводила Ракель из детской, чтобы угомонить и уложить сестру в постель.

Едва Ракель подчинилась сну, что-то ее разбудило. Стук в окно, скрипнула рама и потянуло сквозняком. Джеки спала, положив под голову руку, и она сама выбралась из постели. Окно было приоткрыто, на полу лежал букетик солнечных нарциссов, Ракель подняла раму и высунулась наружу по пояс, но в темноте никого не увидела. Дождь перестал. Тихо. Так тихо, что можно разобрать, как твоя собственная кровь стынет в жилах. Вот и твой Принц, Спящая Красавица, вот и он.





Когда, столбом взметая за собой дорожную пыль, пролетел мимо почтовый фургон, Джеки была страшно занята, до темноты она должна была вскопать отведенный под огород участок земли у дороги. Днем воздух уже хорошо прогревался, солнце светило совсем по-летнему, она вся взмокла, и, расстегнув рубашку, завязала ее на груди. Косы она уложила и сколола сзади, чтобы не мешали, и все равно прямо на лоб выбился из прически локон, и без конца лез ей в глаза, и она то и дело убирала его локтем, но он продолжал испытывать ее терпение. Ракель сдала назад, вышла из машины и навалилась со своей стороны на забор.

-Вкалываешь, деревенщина?

-У меня нет времени, не то я съездила бы тебе по уху, дорогуша. В очередной раз проиграв собственным волосам в упрямстве, она, опершись на лопату, развернулась к Ракели: -Помоги-ка.

Почтальонша хохотнула. И протянув руку, осторожно упрятала непослушную прядь в прическу, Джеки тогда прикрыла глаза, особенно остро ощутив прикосновение ее пальцев.

-Твое самомнение такое же здоровое, как твои сиськи!

-Если б дело было в этом, твои два прыща свисали бы до колен, - невозмутимо ответила Джеки, налегая на лопату, хотя спину ломило.

-Я тоже тебя люблю, - засмеялась Ракель.

-И на свидание пойдем?

-Пошли. Джеки бросила в рыхлую землю зерно-другое смеха, но они не взошли, Ракель как никогда была серьезна, на лице у нее не было и тени улыбки.

Она вдруг почувствовала всю неизбежность этого. Они пойдут на свидание. Она и Ракель.

Если прямо сейчас земля не разверзнется у нее под ногами, не треснут пополам небеса или луна сию секунду не рухнет сверху прямо на вскопанный огород. Джеки запаниковала, Земля продолжала крутиться, солнце светить, луна не показывалась, и Ракель смотрела на нее. -Идем?

-Сейчас? - пролепетала Джеки, выпрямляясь.

-Да.

-Но я же работаю... Мне нужно хотя бы переодеться... помыться...

А Ракель через забор решительно забрала из ее вдруг ослабевших рук лопату и воткнула в землю. - Так ты возбуждаешь меня еще больше.

Когда Джеки перелезала через ограду, голова у нее кружилась будто у пьяной.

А потом Ракель вознесла ее до небес на своем самолетике, и солнце специально для нее замерло на горизонте, и лес приподнял его на бархатной ладони, и такая вокруг была красота, что сердце щемило... а она видела впереди только плечико Ракель, самый краешек, и ничего больше вместить уже не могла.

-Куда ты смотришь, бестолочь? Туда смотри! - и Джеки стала смотреть, куда ей велит любовь.

Она вернулась на землю тихой и бледной. Что-то случилось с ней там, наверху, что-то непоправимое. Ракель взяла ее за подбородок и потерла пальчиком пятнышко на щеке, где земля оставила след, а потом посмотрела прямо в глаза, и у нее заныло все внутри, будто она была скрипка и предвкушала смычок, чтобы петь, глаза расширились.

-Прекрати бояться.

Ей привиделось, сейчас Ракель ее поцелует, и губы у нее дрогнули, словно уже отвечали на прикосновение.

-Прекрати бояться. Я хороший пилот. Правда.

И Джеки улыбнулась ей растеряно и тревожно.

Сидя тихими вечерами на крыльце с чашкой чая, четверо разномастных кошек грелось подле нее, Фэй размышляла о том, как непременно разобьет цветник возле дома, прикидывая в уме, какие цветы посадит, подбирая по цвету и по сезонам, чтобы цвели до самых холодов. Пока у крыльца цветет сурепка, и лезут отовсюду неутомимые одуванчики. Она не решалась выкапывать их, в конце концов, они всегда здесь были, а она только вторглась в их владения. Мы пожинаем то, что сеем, учит отец Август, и Фэй любуется незатейливыми цветами сорной травы.

Почтовый фургон влетает во двор, и Ракель выкатывается оттуда, выкрикивая слова песни Нины Симон: - ...нет дома, нет ботинок, нет денег... - и подхватив ее, начинает кружить по двору, недовольные кошки, отодвигаются подальше: - ...есть нос, у меня есть рот, у меня есть улыбка, у меня есть язык, у меня есть подбородок, у меня есть шея, у меня есть сиськи, у меня есть сердце...

-Ты такая счастливая! - смеется Фэй, - Что-то хорошее случилось?

-Зеленые! - говорит Ракель, звонко чмокнув ее в щеку, и улыбается от уха до уха.

-Что?

-Зеленые!!! - кричит она, запрокинув лицо к небу.

       
========== 9. ==========
         А теперь "на раз-два-три". Вальс, господа.

Раз.

Она сама нажила себе проблем.

Денежных. Де-неж-ных.

Ракель нависала над расстеленной на столе в кухне Гвенни картой с рейсфедером и линейкой, делая на полях подсчеты карандашом.

Выходило и без того хреново, когда Гвендолин навалилась на нее со спины и стала целовать в шею, настойчиво поглаживая по бедру.

-Отстань.

-Что ты делаешь?

-У меня перерасход керосина. Вот такущий, - Ракель развела руки в стороны, глядя на нее через плечо, стоять было неудобно, потому что она не могла теперь разогнуться, - придется платить из своего кармана. И надо подать отчет.

Гвен фыркнула и вдруг, резко намотав ее волосы на кулак, рванула на себя от стола, Ракель задохнулась, взмахнула руками и вцепилась в ремень на ее брюках, чтобы удерживать равновесие, пряжка врезалась в ладонь.

-Ненавижу, когда ты так делаешь! Я их обрежу!

Язык Гвендолин забрался ей в ухо, свободной рукой она расстегивала молнию на ее джинсах.

-Нет, пожалуйста. Мне нравятся твои волосы.

-Пусти, ты же видишь, я занята!

Она неохотно оставила ее, Ракель застегнула штаны, отошла на несколько шагов и встала, сложив на груди руки, словно защищаясь инстинктивно.

-Сколько тебе нужно? Я дам тебе денег, и мы пойдем в постель.

-Звучит здорово, обычно ты трахаешь меня бесплатно.

-Сколько?

-Много. Мне нужно много. Я до сих пор не расплатилась за дом, а теперь еще это.

-Господи, Ракель, это такая ерунда, - Гвен пытается обнять ее, Ракель пытается уклониться.

-Я все не могла сообразить, как назвать собственную жизнь, "такая ерунда" - самое то! Гвендолин схватила ее в охапку и усадила на карту на кухонном столе, как раз над заливом. Из океана деваться ей было некуда.

-Моя малышка сегодня не в настроении? - Гвен стала целовать ее, и Ракель честно закрыла глаза. Ей нравилось, когда Гвендолин становилась такая, удивительно нежная. Тогда можно было просто отдаться ей и ни о чем не думать... Но не сейчас. Сейчас все было не так, у нее вдруг больно заныло внутри, как если бы она залпом выпила стакан уксуса или, в лучшем случае, крутого кипятку. Ракель попыталась обнять ее, но руки сами собой легли ей на плечи, не прижимая, наоборот, отталкивая.

Глаза у Гвендолин были серые.

-А что, в кино не пойдем? - выдохнула Ракель между поцелуями, лихорадочно отыскивая способ все переиграть, - Ты обещала сводить меня в кино.

-Потом.

-Нет! - наконец, вылетело из нее словно пробка. -Я не могу, я не могу, я не могу! Ракель вывернулась и, снова восстановив дистанцию, смотрела на нее широко распахнутыми глазами, слегка наклонив голову, будто загнанный зверек. Ей сделалось страшно от того, что она сейчас сказала.

-Что не так?

-Я больше не могу... с тобой спать, - сказала Ракель, отодвигаясь, сильнее наклоняя голову, так что смотрела теперь на нее искоса, исподлобья, словно Гвендолин была не Гвендолин, а Горгоной, и ей нельзя было заглядывать в лицо.

-Это почему?

Гвендолин двинулась к ней, и Ракель прыснула в сторону, чтобы между ними оказался кухонный стол.

-Иди сюда! Я сказала, иди сюда! - стол все время возникал между ними.

-Я влюбилась! - заорала Ракель, уворачиваясь, когда она попыталась схватить ее за рукав. -Понятно?

-Да ты что, - они остановились друг против друга, - В кого это?

-Какая разница?

-И верно, мне нет, никакой разницы, влюбилась ты или нет, - Гвендолин сорвалась на крик и перемахнула через столешницу, но Ракель, нырнув вниз, снова оказалась с другой стороны и швырнула с нее первое, что попалось под руку - сахарницу. - Прекрати!

-Это твой босс?

-Нет! - закричала Ракель. Уворачиваясь от целой стаи взбесившихся предметов, там были ваза с фруктами - яблоки, яблоки и яблоки раскатились по полу, газета, подставка для ножей вместе с ножами, разделочная доска.

-Кто?!

Их было слишком много, будто все кухня вспучилась и навалилась на нее, сверху посыпалось стекло из разбитой дверцы кухонного шкафчика, Ракель, отвернулась, закрывая голову руками, и тогда Гвендолин повалила ее на пол, подминая под себя. Ракель забилась под ней, абсолютно беспомощная, корчась, мотая головой, это было приятно, она прищурилась, всем телом впитывая каждое ее тугое, неловкое движение, как она хотела ее сейчас!

-Это тот урод?! Джек?!

-Да! - заорала Ракель ей прямо в лицо.

-Кто такой?

Она зажмурилась и замолчала, дыша мелко, испуганно, Гвендолин чувствовала, как у нее в крови разливается страх.

-Ладно, мне плевать. Она впилась в ее рот поцелуем, Ракель скорчилась, заскулила, заелозила.

-Нет... Нет!

-Что нет? - Гвендолин ударила ее по лицу. Не особенно сильно, но ее голова мотнулась в сторону, Ракель затихла и не шевелилась. -Что нет? - произнесла она раздельно, подняла руку, чтобы ударить снова, вышибить из нее эту дурь, но вдруг застыла. От Ракель исходил такой густой первобытный ужас, что у нее на мгновение перехватило дыхание.

Ладонь опустилась, вместо того, чтобы ударить, лаская. -Ну, все, все. Успокойся. Я больше не буду. Ну, ты сама виновата.

Она гладила ее по волосам, по лицу, целовала беспорядочно, будто маленькую девочку, которую нужно было утешить, но скоро увлеклась. Ракель больше не сопротивлялась, она открыла глаза и смотрела на нее, до тех пор, пока Гвендолин не зацепило чуть ли не до крови ее взглядом.

-Ну, что теперь?

-Мы обе знаем, что ты сильнее. Но, если ты сейчас это сделаешь, я буду ненавидеть тебя всю оставшуюся жизнь.

У нее был совершенно бесстрастный голос. Ровный и равнодушный.

Два.

Фрэнк сделал ей предложение.

Лучшего времени не нашел. В день сдачи отчета, она выскочила из дирекции вся взвинченная, и, едва завидев его, завопила: - Не говори ничего! Просто ничего не говори!

Конечно, за все это время она налетала с тем же доктором Кларком и вообще, черт знает сколько, неподотчетных часов, идиот бы не заметил, что ее PL-12 - просто черная дыра для государственного керосина. Дополнительные вылеты для сельскохозяйственных нужд, фермеры оплачивали сами, и удобрения и топливо, но ей ни разу даже в голову не пришло брать с них немного больше, чтобы покрыть остальные расходы.

А потом она сидела в его кабинете, уронив голову на руки.

-Я сказала, что не хочу говорить об этом! - рявкнула Ракель, когда Фрэнк попытался заглянуть ей в лицо.

-Прекрасно, у меня есть другая тема для разговора. Я закончил, пойдем, или будешь сидеть здесь и убиваться?

Не в ее характере было долго терзаться из-за чего бы то ни было, и как там поет Нина Симон: "... нет дома, нет ботинок, нет денег..." - зато всего остального навалом, да и шут с ним.

Фрэнк привез ее в сверкающий, ну, просто по швам готовый разойтись от собственной важности, магазин женского платья.

-Зачем это?

-Хочу сделать тебе подарок.

-Поехали к тебе, я тебе покажу, как.

-Погоди. Сегодня вечером мы идем в ресторан...

-Оооо... Ладно, я так понимаю, сейчас мы будем выбирать подарок для тебя. В чем ты меня хочешь?

Платье было сшито по последней моде, они только что появились, трапеция с короткой-прекороткой юбкой. Ракель надела его просто потому, что оно было самое дорогое, она собиралась немного подразнить Фрэнка голыми ногами, а потом влезть обратно в привычные джинсы, и поскорее уйти отсюда, магазинов она по-прежнему терпеть не могла. Если раньше ее гардеробом занималась Эмма, теперь за наличием у нее свежего белья, трусов, носков и рубашек, следила Фэй. Изредка она делала попытки одеть сестру подобающим образом, и тогда Ракель весь день моталась по острову в широкой юбке, или даже блузке в оборочках, "чтоб зрительно увеличить грудь", и так пока не пооборвет их, когда особенно допекут, или не изгваздает в машинном масле, так что отстирывать бесполезно, - смешно.

Словом, всерьез она не собиралась носить это платье, хотя оно было и намного удобнее оборочек, а Фрэнк его купил.

-Черт возьми, здесь слишком... хорошая вентиляция! Хотя могу себе представить, какие оно дает преимущества, - прошептала она ему на ухо, засунув руку в задний карман на его брюках, когда они шли к ресторану.

Настроение у нее заметно улучшилось, когда Ракель наелась. Фрэнк собирался заказать шампанского, но она отчего-то слегка побледнела и отказалась - лучше еды побольше!

Он развлекал ее разговорами обо всякой ерунде, старательно избегая горячей керосиновой темы. Получалось довольно неплохо, тем более, что у Фрэнка действительно была припасена совершенно другая тема для беседы. Когда он почувствовал, что она, наконец, прекратила злиться и сходить с ума, это всегда было так очевидно, она даже говорить начинала иначе, более мягко, певуче, он взял ее за руку.

-У меня для тебя еще кое-что есть.

-Да? - Ракель распахнула глаза, - Тогда я хочу вон тот торт со сливками. Там, на витрине, - она замахала в воздухе вилкой, указывая на соблазнительный десерт.

-Хорошо. Торт тоже будет.

-А что еще?

Когда он надел ей на палец кольцо, Ракель замерла и уставилась на свою руку, будто у нее шестой палец вырос или что-то еще в этом роде.

-Выходи-ка за меня замуж, девочка моя, - предложил Фрэнк.

-А пойдем в кино, - предложила Ракель, подняв на него глаза, - Я ужасно давно не была.

И они пошли в кино.

Она не сказала ему ни да, ни нет. Ничего.

Шел "Выпускник", новый фильм с начинающим актером, Дастином Хоффманом, в главной роли.

Это Бенджамин. Он немного обеспокоен своим будущим. Разумеется, он обеспокоен, ведь все, что заставляет его двигаться - чужая воля. Сначала воля отца, который посылает его в колледж. Когда он справляется с этой задачей, и воля отца иссякает, над ним восходит новая воля - миссис Робинсон, вереница одинаковых дней в ее одинаковой постели с одинаковым лицом. Новая воля - любовь, просто потому что это более ценно, чем постель миссис Робинсон, препятствия - преодоление чужой воли. Только в зоопарке, среди обезьян, Бен на своем месте, вот он стоит и раскачивается, такой же как и они. Умный, успешный, красивый, но бесцельный. Элейн, его любовь, тоже умна, тоже успешна, тоже красива и тоже бесцельна. Бен ли, Карл ли.

Вот чужая свадьба. Вот они, отринув гостей, бегут прочь. Автобус. Счастливые, осмысленные лица не более минуты. Они уезжают в никуда, скучая на заднем сидении.

Это Ракель. И она немного обеспокоена своим будущим, знаете ли...

Когда фильм закончился, и они выехали со стоянки, Ракель вдруг сказала, глядя куда-то себе под ноги:

-Слушай... мне надо вернуться домой... то есть на остров... сегодня.

И она вернулась сегодня.

И долго сидела в местном баре, оглушенная и потерянная. Для всех. Для себя в первую очередь.

Три.

Как у себя дома.

Ракель преспокойно лежит себе на кровати, по-детски подложив ладошки под голову, будто у себя дома. Если бы он у нее был. Джеки даже не особенно удивлена ее наглости. Действительно, будто так и надо. Так и надо, чтобы Ракель засыпала в ее постели, она безжалостно давит кривую усмешку.

-Эй, - говорит Джеки, прикрывая дверь, - откуда ты вообще взялась?

Ракель спит, Джеки смотрит.

На ней модное платье из тех, про которые бабушка, увидав в журнале, сказала: "Батюшки, скоро вовсе в белье начнут ходить."

"Ты себе такое хочешь?" - спросила бабушка, и Джеки ответила, что нет, конечно.

У Ракель голые коленки. Куда она вообще в таком ходила?!

-Эй, - Джеки трясет ее за плечо, неуверенно, потому что на самом деле не хочет разбудить.

-Джеки, - у Ракель в голосе пузырьки восторга, как в бокале шампанского, еще до того, как она открывает глаза. -Что ты здесь делаешь? От нее празднично пахнет душным и сладким, воздух вокруг Ракель тоже пьян, она улыбается.

-Мне всегда казалось, что живу.

-Опа. Как интересно получилось.

-Ты опять пьяная.

-Ммм... неееда. Чуть-чуть.

Джеки вздыхает: -Не хочешь, чтобы Фэй тебя такой видела, а передо мной не стыдно. Ракель наклоняет голову набок, будто птичка, и все улыбается, улыбается. -Я хочу спать с тобой.

Она чувствует, что краснеет, и пытается рассердиться, чтобы выиграть время, взмутить внутри взвесь раздражения и взболтать ее хорошенько, она подходит к зеркалу и принимается причесываться, краем глаза, глядя на женщину на своей кровати по ту сторону стекла. -Терпеть не могу, когда ты пьяная.

-Ууууу, - Ракель нетвердо садится, и волосы падают ей на лицо, она пытается отогнать их, словно назойливое облачко насекомых, махнув рукой.

-Это плохо, да? Да. Это плохо.

Она медленно, по-марионеточному, ставит сначала одну ногу на пол, потом вторую, затем резко подбрасывает себя вверх и ее ведет, уронив расческу, Джеки едва успевает подхватить ее.

-Куда?

-Ты меня не любишь. Ты меня. Не. Любишь, - повторяет Ракель, каждый раз легко ударяя ее указательным пальцем под ключицу в вырезе рубашки, и вдруг шумно втянув воздух, пихает свою левую руку ей прямо в лицо. -Вот. Вот что. Смотри. На безымянном пальце у нее кольцо, но Джеки не удается рассмотреть его. Оттолкнув ее, Ракель срывает свое колечко и, двигаясь размашисто и нетвердо, швыряет его в чернильницу сумерек за окном. -Ты что, потеряется! - она инстинктивно разворачивается к двери, хотя понимает, искать его сейчас в темной траве бесполезно, но Ракель тянет ее к себе, схватив за руку, прислоняется и обмякает словно сама не в состоянии держаться на ногах. - Я его не хочу, не хочу... Они стоят так близко, что Джеки чувствует, как каждое ее "не хочу" скатывается ей за воротник, а она только беспомощно моргает. -Тебе... нужно поспать, - она, наконец, вспоминает слова. Последнее "не хочу" впитывается в кожу, скользнув по ключице.

-Раздень меня, - губы Ракель едва шевелятся, голос мягкий, горячий... это почти поцелуй.

-Да... вай без этого, - она не сразу понимает, что говорит. - Просто спи.

Дрожь шелковым покрывалом соскальзывает с плеч. Ракель молчит и не двигается, глаза у нее закрыты, словно она немедленно послушалась и заснула, Джеки укладывает ее в постель.

0

8

Джеки давно уже не была девственницей, однако ее сексуальный опыт не был особенно волнующим и приятным. Половой акт она воспринимала вынужденным, физиологическим отправлением организма, вроде необходимости есть, испражняться, спать, с которыми приходилось мириться. В старшей школе, время от времени, она оставалась после уроков, и мистер Рос, учитель математики, дополнительно объяснял ей кое-какие задачки, точные науки давались ей неважно, в свою очередь, Джеки помогала ему разрешить некоторые задачи, лежащие в области естественных наук. Оба были удовлетворены взаимовыгодным сотрудничеством, но, когда Джеки закончила школу, внеклассные занятия постепенно сошли на нет. Кое-что она позволила, когда, как это называлось "ходила на танцы", не потому что хотела, потому что так полагалось, пока не пришлось за немыслимые деньги ехать на материк к женскому доктору, о том, чтобы идти со своей проблемой к местному врачу не могло быть и речи. Она чуть со стыда не сгорела, пытаясь поделикатнее обойти этот вопрос в разговоре с бабулей. Теперь она представляла себе, что такое аборт, и, недолго думая, пришла к заключению, что танцы того не стоят. Джеки без труда нашла, куда девать освободившееся время, на ферме было полно работы. Желание было ей не знакомо. Разве что однажды, когда еще подростком подсматривала в сумерках на задворках бара, как Джимми Роббинс лезет молодой жене под юбку, что-то занялось, вспыхнуло и перегорело.

А теперь биение ее сердца отражалось от стен в темноте, потому что на краешке ее постели спала Ракель.

Ракель спит, подтянув колени к груди. В темноте видно только бледный мазок плеча, клубок спутанных волос и еще обрывки тягучих снов таких же глубоких и недолгих, как прыжки в океан с обрыва, от которых кровь бьется в висках.

Утром она рассеяно досматривает их в чашке кофе. Джеки не знает, что улыбается, поэтому бабушка и Макс тоже улыбаются и молчат. Бабуля только забирает у нее перечницу, которую она трясет над своей чашкой. Макс на плече приносит со двора Беатрис завтракать. Ее не удается втянуть в молчаливый заговор, с хохотом вывернувшись из рук брата, она кричит прямо с порога: -Джеки, Джеки, смотри, что я нашла! И тогда она вздрагивает и просыпается, перченая ночная темнота плещет на столешницу. - Можно я оставлю его себе? - Би протягивает ей в ладошке колечко. -Нельзя, - личико сестренки приобретает обиженное выражение, - Это кольцо Ракель. Надо его вернуть.

-А ну-ка, деточка, дай-ка посмотреть. Это же обручальное! - бабушка выносит приговор, изучив его сквозь стекла очков. -Гляди-ка, наша Ракель собирается замуж? Надо же! За кого это?

-Не знаю, - Джеки одновременно возит салфеткой в лужице кофе и запирает ее кольцо в кармане на груди. -Би, чтобы все съела.     

-Как так не знаешь? Ну и подружки! Скажи ей, пусть к нам его приведет, познакомит.

-Хорошо, - на полпути к двери, - Скажи ей сама, бабуля. Она там спит у меня наверху.

Сбиваемся с ритма.

А теперь бабушка Мэй пойдет наверх. Чтобы вытащить эту лежебоку из постели, и хорошенько расспросить обо всем - ох, и разбирало ее любопытство.

А теперь она споткнется на ровном месте и опрокинется вниз со ступенек.

А встать не сможет.

Так больно, так больно!

Конец фигуры.

       
========== 10. ==========
         Это был нехороший перелом. В особенности, для пожилой женщины. Так сказал доктор Кларк, когда Ракель буквально за шиворот втащила его к Смитам. Бабушка Мэй сломала шейку бедра. Кое-как ее устроили на кровати, она все старалась лечь поудобней, чтоб поменьше болело, а доктор укладывал ее в совершенно нестерпимую позу - иначе неправильно срастется. Ногу, чтобы не двигалась, обложили мешочками туго набитыми песком. Лежать ей придется еще ой, как долго. Бабуля очень старалась создавать внукам, как можно меньше проблем, но иногда все-таки не выдерживала и страдальчески завывала, на морщинистых щеках блестели слезы. Беатриса ревела за двоих, и Мэй, утешала ее, ненадолго забывая о своей боли.

-Она встанет, если сама захочет, - заключил Стивен Кларк. -Скажу честно, такой перелом в зрелом возрасте почти наверняка - смертельный исход. За несколько месяцев пациенты угасают. Но, - он поднял руки, давая понять, что еще не договорил, увидев выражение на их лицах, - бывает и поднимаются, бегают как раньше, даже тростью не пользуются. У миссис Смит сильная воля к жизни, будем надеяться на лучшее.

Кому-то придется все время быть рядом с ней, следить, чтоб лежала правильно, пробовала сидеть, чтоб упражнялась, иначе мышцы ослабнут, и, главное, поддерживать ее, чтоб не отчаивалась... а ведь сейчас самая страда. Макс бы, конечно, взял на себя часть женской работы, он бы и всю взял, если бы в сутках было хотя бы еще на 24 часа больше...

Не будет урожая, придется продать лошадей, продать лошадей - неоткуда будет взять денег на семена, не будет урожая, не будет фермы...

Доктор поставил бабуле укол, чтобы она поспала, и ушел, обещав навещать больную. Когда Ракель, проводив его, вернулась в дом, они сидели молча, убитые внезапно свалившимся на них горем. Джеки смотрела в пол, руки у нее на коленях были такие обреченные, такие слабые, Макс держал на руках Би, она прислонилась к нему, непривычно тихая, личико у нее покраснело и опухло от слез.

-Я могу помочь, - говорит Ракель.

"Как?" - говорит взгляд Джеки.

-Хочешь, я с ней побуду?

-Мы справимся. Сами.

Макс укачивает сестренку: - Если ты будешь заниматься бабулей, нам придется отправить Би к тетке в М.

-Я не хочу в М.! - встрепенулась Би и завертела головой, глядя то на Джеки, то на Макса.

-Я правда хочу помочь. У меня полно свободного времени.

Джеки поглядела на нее и закусила губу. Беатрис поглядела на нее с надеждой.

-Ты же не отправишь меня в М.?!

-Там не так уж плохо.

-Нет! Я не поеду! Не поеду! Не поеду! - закричала девочка, она вскочила на ноги и выбежала во двор, когда из глаз у нее снова брызнули слезки.

-Беатрис! А ну, вернись! - Джеки ринулась за ней.

-Она слишком гордая. Привыкла все сама, да сама.

-Это глупо!

Он только развел руками, что поделаешь, такая уродилась.

-Ты вообще соображаешь, как ухаживать за больными?! – взревывала Джеки, выскакивая на двор с ведрами для дойки и только досадливо отмахивалась: «А ну тебя», - возвращаясь обратно, с порванной упряжью для починки, и исчезала наверху у бабули.

-Как-нибудь соображу! – вопила снизу Ракель.

Макс, оказываясь рядом, молчал красноречиво, «ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!» - мастерски ухватив горькую несправедливо обиженную и, сладко звенящую надеждой, просящую интонацию, тянула Би.

И они переупрямили ее все втроем. И Ракель сделалась сиделкой.

Она извлекла из доктора наиподробнейшую инструкцию, так что еще долго после, завидев ее, вместо приветствия он первым делом восклицал: "Клянусь своей бородой, я уже все тебе рассказал!" Джеки ухаживала за бабушкой, пока она наскоро разделывалась со своими обязанностями, все свободное время Ракель теперь проводила на ферме. Поначалу бабуля бывала подавленной, но отошла скоро, будто и не хворала. По ночам ее частенько мучила бессонница, и скоро Ракель стала устраивать с ней ночные бдения. На кухне, в бабушкиной спальне или еще где-нибудь у Смитов то и дело возникал теперь радиопередатчик, который принимался шипеть котом, если его потрогать. Би не раз за это влетало.

Джеки была слишком занята, но стоило на секунду остановиться, как она немедленно ощущала присутствие в доме Ракели, словно сама была передатчиком, и, завидев ее, принималась шипеть. Она была действительно благодарна ей за помощь, к концу месяца бабушка начнет потихоньку вставать с постели, но в эти дни они только и делали, что ругались. Джеки все время безотчетно отыскивала ее недостатки - ага! ты никуда не годишься! у нас не может быть ничего общего! ну, совершенно ничего!.. - придиралась к мелочам, сейчас она и без того была взвинчена и легко выходила из себя. И все-таки каждый день она ждала ее возвращения домой, и не могла дождаться, когда же она уйдет и перестанет занимать ее мысли.

Чтобы старая Мэй могла отвлечься от ноющей боли в паху, они разговаривали и разговаривали. Бабуля живо интересовалась ее женихом, а Ракель никак не могла припомнить, даже куда подевалось кольцо Фрэнка, поэтому заставляла ее поворачиваться на бок и массировала больную ногу, как научил ее Стивен Кларк. Пока Джеки однажды утром не догнала ее у машины. Догнала, взяла за руку и надела кольцо на палец.

-Что это? - внутри будто забил барабан, будто целое племя туземцев разом село стучать в свои барабаны.

-Кольцо.

Ракель никак не удавалось сформулировать следующую фразу, даже в мыслях, слова то слишком быстро проносились мимо, то их становилось чересчур много, чтоб можно было выбрать, то не оставалось вовсе. Она беспомощно взмахнула левой рукой.

-Твое кольцо. Я забыла вернуть сразу, из-за бабушки... столько всего навалилось. Вчера нашла, когда стирала.

Разумеется, Джеки не рассказывает ей всей истории, как, разбирая вещи, нащупала его в кармане, рванула застежку, как оно выскользнуло, упало на пол и бросилось удирать прочь, словно желая снова исчезнуть из ее жизни, как она догнала его и, поднимая, больно ударилась головой об угол стола, так что слезы из глаз брызнули, но она быстро взяла себя в руки - подумаешь, набила шишку, а если и плакала, это только, потому что мыло в глаза попало!

А Ракель... Ракель вовсе не помнила, как это чертово кольцо выглядит, с ужасом прикидывая, сколько оно могло стоить, она летала на материк с таким расчетом, чтобы, скорее всего, разминуться с Фрэнком, пряталась, в общем: - Я думала, я его потеряла! Спасибо! - Ракель вдруг приподнялась над землей, как на крыльях, и почти случайно почти коснулась ее губ.

Она была такая счастливая, когда получила кольцо назад, думала Джеки, возвращаясь в дом.

Когда доктор передал, что бабуле нужно побольше сидеть, Мэй не обрадовалась, боль становилась особенно нестерпимой, и она потихоньку съезжала с подушек и укладывалась поудобнее снова. Тогда Ракель втискивалась между ней и спинкой кровати, и так они сидели спина к спине, и разговаривали снова. Слова перетекали в нее по принципу сообщающихся сосудов, и Ракель своими глазами видела, как приехал сюда с молодой женой Гордон Смит, дед Джеки, как он валил лес, строил дом, пахал землю, каким он был высоким, сухощавым и крепким, словно отлитым из цельного куска закаленного железа, как в доме появились ребятишки, четверых сыновей Мэй схоронила, двоих - еще во младенчестве, Джо забрала война, Том отправился вслед за своей молодой женой, так хоть оставил ей внуков. Ракель впитала всю историю целиком и помнила туфли на каблуках француженки Авриль и Стоунхенджа, лучшего жеребца-призера - теперь его фотография висела в гостиной - выращенного на Розе ветров, блюдо, которое никак не удавалось Саре, младшей дочери Мэй, и до сих пор, по совести сказать, не удалось, любимую игрушку Джеки, деревянную расписную лошадку, ее вырезал дочери Том, и с четырех лет она ее вовсе от себя не отпускала, да, кажется, она до сих пор еще в чулане лежит, однажды Ракель ее отыщет...

Она привезла целую коробку разноцветных воздушных шаров и радужных мыльных пузырей - любимая часть лечения Беатрис, когда они втроем надували шарики или пускали пузыри, бабушке это было необходимо, чтобы воздух в легких не застаивался. Шариков было столько, что, когда Джеки приносила бабуле обед, цветная воздушная масса убегала в коридор и потом носилась по всему дому.

Понемногу они все переместились сюда, в бабулину спальню, со своими обедами и ужинами, за столом они всегда собирались вместе.

Навещая больную, улыбчивый отец Август, читал ей отрывки из Библии и что-то там проповедовал, слово божие Ракель счастливо пропускала мимо ушей, пока он не принимался зазывать ее на воскресную службу.

-Бог есть любовь и пребывающий в любви – в Боге пребывает, и Бог в нем, - объяснял ей отец Август.

-Значит у меня уже все в порядке, отче, - доверительно сообщала ему Ракель по секрету, тогда Август улыбался и звал ее "дитя".

Миссис Хоуп, иногда одна, иногда со своим Дональдом, который смешил всех незамысловатыми фокусами, вроде мячиков, к месту и не к месту, вылезающих прямо у него изо рта, или пел под гитару какие-то старые протяжные песни, приходила играть с бабушкой в бридж и трещала без умолку, снабжая ее свежими новостями.

-Как твои дела? - отчего-то спрашивала ее Пышка, и Ракель недоуменно глядела в ответ: "Мои?" Энциклопедия, разумеется, была в курсе ее денежных затруднений. Да что там, все теперь были!

Деньги за дом соберут прихожане церкви, всем миром. Вот мерзавцы! Ведь она никого ни о чем не просила! Она бы сама справилась! Сама! Ладно, когда сестра поставила перед ней ящичек с... нужной суммой, будем так это называть, она пришла, чтобы сознаться - положение отчаянное. Они, конечно, красиво все это обставили, приплели туда свои христианские истины, и доктора, и еще подобной ереси минут на десять. Ракель даже слушать не стала: "Зачем ты взяла деньги?! Кому вообще нужна эта развалюха с дырявой крышей?!" - разорялась она так, что оконные стекла дрожали от обиды. "Мне нужна, - спокойно отвечала Фэй, - потому что эта развалюха с дырявой крышей - мой дом. Он мне нравится. А прихожане отца Августа просто очень хорошие люди, которые предложили нам свою помощь." "Ну, и черт с вами! На службу с тобой я все равно ходить не буду! Делать мне больше нечего!"

Джеки тоже достает ее проклятыми деньгами. Гости, наконец, разъезжаются по домам, бабуля утомилась и теперь спит, на веранде отдыхает летний вечер, и тут она:

-Сколько тебе нужно?

-Это не твое дело! - они и двух минут вдвоем не пробыли - начинается скандал.

-Мое.

-А ты не много на себя берешь? Тебе заняться больше нечем? Иди выращивай салат!

Ракель нервничает, у нее пальцы слегка дрожат, когда она прикуривает сигарету. Джеки смотрит и думает, она ведет себя, как капризный ребенок, который устал, запутался, растерян и из кожи вон лезет, чтобы его, наконец, заметили и спасли. Ракель старше ее лет на пять. Хочется обнять ее, просто прижать к себе, как тогда в квартире Фрэнка, чтобы все проблемы растаяли, но вместо этого она орет: -Перестань!

-Что?

-Мне не нравится, что ты куришь! Не выношу сигаретного дыма.

Ракель нарочно затягивается и вся исчезает в сигаретном дыму: - Ты мне сразу список напиши, что еще тебе не нравится. Я на досуге погляжу.

Она потушила сигарету, как только Джеки ушла в дом, хлопнув дверью.

Утром, положив сверток с обедом в кабину почтового фургона, Джеки уже занялась своими делами, но передумала, вернулась, заглянула в бардачок - сигареты! Она забрала пачку и спрятала к себе в карман.

Позже она собирается выбросить их, но сохранит.

"Проведать бабушку", конечно, приходил и Джонсон, Мэй с удовольствием толковала с ним и зазывала в гости, заезжай к нам, сынок, почаще. Чтоб догадаться, зачем это он заезжает, большого ума не надо.

А Джеки сама решила, что так нужно, так будет правильно, нечего убиваться из-за чужих колец, вот свое будет, и все сразу наладится. Она прильнула к нему и поцеловала, а потом... опять расплакалась. В последнее время, глаза у нее все время были на мокром месте, она за все двадцать лет столько не наревела, как в это лето.

Вечером Джеки проваливалась в небесный ультрамарин, как будто звезды россыпью тянули ее за ниточки. Она сидела на веранде, дощатом, выскобленном полу, вытянув ноги. В траве, где-то совсем близко надрывался сверчок, казалось, его пение можно подцепить и смотать в клубок. На нее нахлынуло и заполнило до краев то самое лето, когда она едва вернулась из М., все еще на привязи шелковых чулок со стрелками, правильного французского произношения, через которое все равно прорывался на волю радостный неискоренимый акцент, стихов Рембо, сквозь которые она так и не научилась читать, и щипцов для укладки волос. Тем летом Макс методично перебирал весь дом по дощечке, по щепочке, но каждую ночь сверчок принимался свербить по новой, словно расстроенный радиоприемник, потерявший волну. Би с визгом подскакивала и, хлопая в ладоши, прыгала на кровати. Морковные, почти красные от рыжины, кудряшки облаком пыльцы порхали вверх-вниз, вверх-вниз. Мамины волосы тоже вились, таких восхитительных солнечных кудрей в целом свете было не найти, а папа тоже любил веселиться, он носил с собой по празднику в каждом кармане, когда он входил в комнату, становилось светлее. Би этого не помнит, она возносится к небесам на пружинах матраса, и радуется сверчку, возможности не спать ночью и тому, что все они, Макс, Джеки и бабушка, стоят тут же в дверях, смотрят на нее и смеются.

Джеки брала ее на руки и уносила в сад. Они засыпали вдвоем под яблоневыми деревьями, как в норе, устраиваясь на ворохе старых одеял. Одно из них было мамино, и Джеки каждый раз казалось, она чувствует ее запах, спустя столько лет, столько душистых кусков мыла, столько ночевок в поле. Би рассказывала ей сказки, и Джеки проваливалась в небесный ультрамарин, как будто звезды россыпью тянули ее за ниточки.

Макс разбудил их, когда ультрамарин поблек и смешался. В прозрачной темноте перед Беатрисой возникла волшебная мерцающая склянка, полная светлячков. Потом они вместе спускались к озеру через сонный подернутый туманом лес. Макс нес на руках Би, а Джеки волшебство, дрожащее, взволнованное. Взметнув фонтанчики песка, Беатриса промчалась по пляжу, и у самой воды светлячки моргнули и рассеялись вместе с остатками ночи.

Бабушка ждала их к завтраку, отчаянно пахло свежесвареным кофе и выпечкой. В то утро Джеки поняла, что она дома.

-Почему ты не спишь? С бабулей что-то?.. Она не заметила, как из темноты сложилась Ракель и склонилась над ней.

Еще какое-то время она просто смотрела на нее, словно не узнавая, прежде чем заставила себя окончательно вернуться с собственное тяжелое, ноющее тело.

-Все нормально. Я слишком устала, чтобы спать.

Ракель села рядом, повозила пальцем по дощатому полу, обводя невидимые в темноте прожилки струганных досок.

-Хочешь чаю? Или еще чего?

-Нет. Ей не хотелось ни разговаривать, ни шевелиться.

-Ах ты, зараза, - рявкнула Ракель и шумно шлепнула себя по руке, так что Джеки невольно дернулась.

-Чертовы комары, - объявила она и с остервенением принялась скрести повыше запястья. В желтом свете просеянном стеклом кухонного окна, Джеки разглядела, как по ее руке расплывается на глазах набухающее багровое пятно.

-Что ж ты делаешь?

-Я всегда их расчесывала! Ну, невозможно же, - она потянулась снова, наддавливая ногтями воспаленную кожу.

-Прекрати, - Джеки отбросила ее ладонь и, наклонившись, втянула припухлый покрасневший кусочек кожи в рот, трогая прохладным влажным языком. Точно так же она поступала с ранками и болячками на локтях и коленках сестренки, точно так же с самого детства обращалась с ними бабушка.

А Ракель вдруг втянула воздух и замерла, рот ее слегка приоткрылся. Она отдернула руку, порывисто, резко и выдохнула: -Не делай так!

-Почему? -недоуменно спросила Джеки.

-Почему?! - она истерично тоненько хохотнула, взметнув волосами плотный вечерний воздух. И вдруг посерьезнела мгновенно, сделалась ближе, обожгла собой, и сказала тихо: -Я тебе покажу.

А потом взяла ее за руку.

И, склонившись, прижалась лицом к ее ладони. Джеки вздрогнула. Ей представились шершавые мозоли на пальцах, въевшаяся под кожу во время работы красная пыль, ягодное пятно у запястья, ей мучительно захотелось другую руку, белую мягкую ладонь с гладкой кожей и тонкими длинными пальцами, чтобы она могла позволить Ракели держать ее сколько угодно. Джеки хотела отнять руку, но Ракель не позволила, она почувствовала ее острый маленький нос, горячий след дыхания. А потом... Потом Ракель поцеловала ее ладонь, ее запястье, язык, лаская, заскользил по нежной, непривычной к такому, коже предплечья. Джеки не могла шевельнуться, горячий воздушный шарик воспарил внутри, трепеща, пальцы другой руки сами собой сжались в кулак, стянув на бедре грубую джинсовую ткань. Джеки вдруг поняла, что если разожмет пальцы, эта ее ладонь станет касаться Ракели, требовательно и жадно, ее волос, шеи, плеч...

-Я поняла, - сказала она резко, не понятно как проглотив достаточно воздуха, чтобы говорить, не понятно как вспомнив слова, голос ее прозвучал слишком громко, слишком хрипло. Джеки быстро встала и ушла в дом, но поцелуй не прошел, он тревожил ее, медленно впитываясь в кожу до самого утра, и потом еще вспыхивал и жег временами.

Стоя на коленях, Ракель не двигалась, краешек ее рта, улыбался криво: - Ни черта ты не поняла. И никогда не поймешь.

В эту ночь она опять, опять не заснет. Не иначе подцепила бессонницу от бабушки.

Утром почтовый фургон, громыхая и вздрагивая тревожно, выезжает со двора, как на неправильно проявленной пленке из полусна выскакивают на дорогу деревья, овраг, узкий мостик – Ракель едва успевает вывернуть руль и вписаться - в машине ее начинает мягко манить в сон. Встряхнув головой, она с размаху звучно шлепает себя по щеке – алым впитывается боль с бледную кожу, и моргает, распахнув глаза широко – по-совиному. Но это все ерунда – давно уже не помогает, она совсем осоловела от недосыпа. Тогда Ракель шарит в бардачке, она не знает, что сигарет там нет больше. Выругавшись как следует, так что фургончик аж подпрыгивает на разбитой сельской дороге, она достает раскаленный прикуриватель и, втянув воздуха, быстро прижимает к предплечью, пониже локтя, орет, сквозь зубы, фургончик, вильнув в сторону, выравнивается. На левой руке у нее целый браслет из гранатовых сигаретных ожогов, теперь увенчанный пылающим рубином, кожа на глазах вспухает отвратительным белесым волдырем, зато она проснулась, зато теперь боль не даст ей заснуть. Нужно было доставить несколько ящиков, куда подальше, она все откладывала, чтобы сэкономить время на дорогу, больше тянуть нельзя. Можно работать.

Она и заснет-то всего на секунду-другую.

Когда почтовый фургон нелепо вильнул в сторону, Донни Хоуп сидел в кресле возле своего ресторана и, попивая кофе, читал "Праздник, который всегда с тобой" Эрнеста Хемингуэя, уж что, что, а по поводу праздников с писателем он был целиком и полностью солидарен. Тут Ракель, ни с того ни с сего, ткнулась в фонарный столб, и над улицей всколыхнулся возмущенный гудок.

-Нрмальн, - пробормотала она, когда перед ней всплыли взволнованные лица Хоупов. Голова слегка кружилась, она забрала у Донни чашку кофе, которую он все еще сжимал в руке, и залпом влила в себя непомерно сладкое - он всегда клал три ложки сахара - содержимое. Хоупы извлекли ее из кабины, будто устрицу, и пока они переживали друг с другом случившееся, беззащитная без своей раковины, Ракель уже крепко спала в кресле перед рестораном. Она проспит часов восемнадцать.

Ракель давно должна была вернуться, Джеки полола грядки, с беспокойством поглядывая за движением солнца по небосводу, часы ей были вовсе без надобности. Дел было полно, и, пока Би с бабушкой читали друг другу вслух, пришлось заняться хоть этим, чтобы, дождавшись ее, можно было спокойно уделить все свое внимание лошадям.

-Где тебя носит? - раздраженно бросила Джеки, когда из-за спины у нее высунулась длинная тень. - Прости, - выпрямившись, она тут же смешалась, закусила губу - я думала, это...

-Ракель, - перебила Пышка, - спит у нас дома.

-Какого черта?! Почему ее никогда нет, когда она нужна?!

Она нервно всплеснула руками, шагнула туда, обратно, словно не зная, что делать, ну, почему, ничего нельзя ей доверить, почему, почему, почему все так?!.

-Погоди, - Пышка выросла перед ней, внезапно утратив свою привычную мягкость, - ты видела ее руку? Она всю руку себе сожгла, чтобы не спать! - Джеки закрыла глаза, - А сегодня разбила почтовый фургон напротив ресторана...

-Он-на?.. - слово першило в горле.

-Представляешь, что будет, если она заснет за штурвалом?

Джеки стояла против солнца, и поэтому из глаз у нее текли слезы.

Джекиджекиджеки... Первая мысль, обозначившись едва, подбросила ее вверх, запутавшись в одеяле, Ракель с размаху рухнула на пол, разбила локоть и зашипела. Джеки! Джеки! И тут же снова рванулась к маячившей впереди двери. Она должна была вернуться! Должна была! Вернуться! Она даже не заметила чужой комнаты, где стены были обклеены афишами, и горами громоздились кругом всевозможные статуэтки, сувениры и цветочные горшки, выскочила на лестницу, вернулась, нашарила под одеялом на полу конверсы, и, волоча одеяло за собой, скатилась на улицу, к машине, босая, растрепанная и запыхавшаяся. Джеки.

Джекиджекиджекиджекиджеки… По дороге навстречу ей катит разбитый фольксваген, Пышка что-то кричит, но Ракель не слушает. Джеки!

-Джеки, прости, - говорит она, едва только входит в чисто прибранную светлую кухню Смитов, где Джеки громыхает посудой. -Я... Я заснула. Так получилось.

Но Джеки даже не поворачивается. У нее вовсе нет сердца, есть только спина, прямая и натянутая.

-Дальше мы справимся сами.

-Что?..

-Мы очень благодарны тебе за помощь, но дальше мы справимся сами. Бабуле лучше, она уже пробует ходить потихоньку, и... Она собиралась сказать это иначе, совсем иначе, но теперь уже поздно.

-Ты собираешься выставить меня только потому, я не вернулась вовремя? Один раз? Это было всего один раз! Матерь божья! Ты...

-Я сказала тебе спасибо! И занимайся своими делами. И, пожалуйста, спи!

-Я не могу больше этого выносить! - когда Ракель с размаху саданула кулаком по стене, она вздрогнула. - Да как ты… да кто ты вообще… да я… тебя видеть не могу!

-Дура! - закричала Джеки, наконец, рванувшись к ней, - Я не хочу, чтобы ты разбилась!

И время остановилось.

Джеки прижимала ее к себе так крепко, словно боялась - она исчезнет.

И Ракель показалось, она бы, и верно, растаяла сейчас в воздухе навсегда, она этого с детства боялась, если бы Джеки ее не удержала. Она стояла, оглушенная, запрокинув голову, не смея дышать. Все чувства обострились до предела, но, прежде чем, она догадалась обнять ее в ответ, сменилась эпоха.

Ракель закрыла глаза.

А потом они стали земной осью. Планета навсегда изменила угол наклона и стала вращаться быстрее, и, может быть, даже в другую сторону.

-Джеки, поцелуй меня...

Она сказала, потому что не могла не сказать. Вернее, она этого не говорила, оно само родилось в ней, а язык и губы просто сложили словами, что было необходимо. Ракель сказала и открыла глаза. Вот и все. Ей отчетливо представилось, как сейчас Джеки коснется губами ее лба или клюнет в щечку и все закончится. Все закончится. Она даже улыбнулась криво, будто уже случилось, будто надо жить дальше, и все хорошо.

Джеки вздохнула глубоко, шевельнулась, ее волосы защекотали Ракель щеку, а потом... Потом она забрала горькую улыбку с ее губ своими губами.

Когда Макс вошел в дом, они стояли в разных концах кухни и даже не смотрели друг на друга. Он выложил на стол с десяток маленьких яблочек румяных и душистых.

-Пробуйте, девчонки.

Джеки повернулась, взяла парочку и бросила одно через стол Ракели.

И они вкусили плод.


       
========== 11. ==========
         -Ты спишь?

-Нет.

-Спи немедленно!

-Иди сюда.

И вздох, и мольба, и электричество на кончиках пальцев ноет, а потом половица скрипит или бабушка во сне стонет или тень мотылька разбивается о стекло или лошади на конюшне или на озере рыба плещет...

Они не могут даже подойти друг к другу, воздух искрит, и озоновый запах грозы и соснового бора заполняет дом Смитов от погреба до чердака.

-Спи, ради Бога, спи!

Ракель спит. Она будто и наяву спит теперь, и видит длиннющий, непереносимый сон, в котором Джеки ее поцеловала, и сон этот обещал ей блаженство, но они больше не касаются друг друга, больше не остаются вдвоем. Совсем. Во сне она останавливает мир, движением ладони и, когда все замрут, кричит: "Чего ты хочешь?! Чего. Ты. От меня. Хочешь. Не мучай меня! Да или нет?"

-Это ты не мучай меня! Прекрати! Не смей! - шепчет как молитву Джеки каждое утро и каждый вечер и еще по сто раз на дню. Откуда ей знать, чего она хочет, у нее колени дрожат.

А бабуля, между тем, твердо встает на ноги. Пока еще опирается на трость, через недельку-другую она начнет забывать ее, где ни попадя, и по лестнице спускается с опаской, но сиделка ей уже не нужна.

Ракель лежит во дворе, прямо на сурепке и одуванчиках, дома, который сам Господь выкупил и на блюдечке преподнес. Лежит такая смирная, что четыре кошки устраиваются подле и довольно мурлычат - так и должно себя вести. На крыше стучат молотками Арчи и Денни, старшие сыновья миссис Роббинс. Одному пятнадцать, другому двенадцать, но получается у них, вроде, неплохо, ковчег обещает больше не давать течи, кошки и хомяки спасены. Встать бы, да пойти у них поучиться, занять себя чем-то, не то собственная крыша совсем доконает.

На помощь Ракель приходит сентябрь. Сезон охоты.

Макс набил дичи. Джеки пострелять любит, но теперь каждое утро подолгу не может заставить себя встать с постели. Всю жизнь сама все решала, а теперь, даже с какой ноги вставать, разобраться не в силах.

И вот они стоят друг против друга, Ракель с огромным свертком из "Товаров по каталогу", предлагает, и Джеки с ножом над тушкой зайца, сдирает с нее шкуру. Символично. Образно говоря. А буквально они стоят и молчат друг против друга много минут, буквально - в кухню, простукивая тишину палкой, входит бабуля.

-Ракель, деточка! Джеки, что ж ты стоишь, забери у нее посылку! - и все приходит в движение, и кончики настороженных пальцев тянутся друг к другу под прикрытием наслоений оберточной бумаги, и Джеки прячется где-то в доме, тяжело опускается на пол, в обнимку со свертком и касается его губами там, где еще теплится прикосновение Ракель.

Бабушка Мэй радушно приглашает ее вместе с сестрой на праздник, который они затевают. Внуки хотят отпраздновать ее выздоровление, у Джеки скоро день рождения, да и урожай в этом году обещает быть неплохим, отчего не порадоваться.

И правда, почему нет?

Распрощавшись с бабулей, Ракель уже собирается ехать дальше, когда Макс, задумчивый-задумчивый, словно Далай Лама, отзывает ее в сторонку. На заднем дворе, подальше, - трактор. В прицепе трактора - медведь! Медвежонок. Вертит нелепо головенкой, пытаясь глядеть на людей, и взревывает.

-Матерь божья!

-Как думаешь, твоя сестра знает, что с ним делать? - Далай Лама жует травинку. -Мать-то его застрелили. Жалко.





Праздничный стол накрыт во дворе, и там столько еды, что она забыла бы обо всем, если бы на крыльце не дымил сигаретой Джонсон. Про курево он, впрочем, тут же, в свою очередь, забывает, у него серьезный разговор к ветеринарше - удачно, что встретились, у коровы надои уж больно понизились, черт знает, что такое! Ракель проходит мимо животноводческих разговоров, в дом, где Джеки в кухне с видом художника вертит туда-сюда блюдо с тушеной зайчатиной. Завидев ее, она замирает, и Ракель кажется, она сейчас прыснет в сторону и сбежит опять прятаться в дом, как заправская родственница того самого, приготовленного ею, зайца. Пока она не успела смыться, Ракель сразу хватает ее за запястье, и Джеки дергается слабо, но ни звука не произносит, тогда Ракель достает из кармана плетеный браслет и стягивает ремешки у нее на руке.

Джеки так смотрит на нее и молчит снова, что выносить этого невозможно.

-Бабуля сказала, у тебя день рождения, я пока на мели...

-Он в октябре.

-Отлично, я привезу тебе что-нибудь красивое, что хочешь!

-Не надо. Мне нравится твой подарок, - она улыбается тихо и тепло, Ракель давно ее такой не видела, пробует пальцами плетение бусин и кожаных ремешков.

-Он очень старый. Его мама носила. Двадцать лет назад.

-Тогда я не могу его взять.

-Ты же сказала, он тебе нравится. Входит Джонсон и забирает Джеки себе, она только бросает Ракели виноватый взгляд у него из-за плеча.

Они вдруг все набиваются в дом и галдят, с одной стороны бабушка что-то ей толкует, с другой - тянет за руку Би, она видит только, как Джонсон обнимает Джеки за талию. Фэй в сопровождении Макса уходит смотреть лошадей. Она оказывается, черт знает сколько времени уже, берет уроки верховой езды... Джонсон обнимает Джеки. Или это Джеки обнимает Джонсона?

Джеки возится со свежими овощами - быстро нарезать, подать на стол, все уже собрались во дворе.

-Тебя все ждут, - Ракель у двери.

-Сейчас.

Когда Ракель прижимается к ней со спины, всего на секунду, у обеих земля уходит из-под ног. И Ракель шепчет: -Я так больше не могу. Или это Джеки думает: "Я не могу так больше." Но, когда она поворачивается, Ракель уже нет в кухне. Бабушка на улице поет какую-то старую протяжную песню, и ее сердце забывает отмереть.

После ужина Ракель сидит на веранде, переполненная через край, и Джеки возникает из дома неслышно, садится рядом. Они здесь одни. Джонсон, по случаю, повез-таки Фэй работать - смотреть корову с ее алактозом, агалактией или еще какой коровьей напастью. Макс учит Би запускать воздушного змея, Би учит бабушку, там голоса, смех, движение, красные кисти крыльями на голубом полотнище неба. И ничего не меняется, когда Джеки молча берет ее за руку. Смех, небо, слияние пальцев все отчаяннее, в этом молчаливом диалоге столько обещаний, столько вопросов, столько невысказанного. Когда они, наконец, решаются посмотреть друг на друга, третий лишний - холодный собачий нос тыкается в переплетение рук. Шайни безраздельно владеет украденной у нее лаской, Джеки рассеянно треплет его за ушами, и Ракель завидует собаке.

-Мне, наверно, пора...

-Я тебя отвезу.

В машине Ракель испытывает совершенно идиотское желание положить руку ей на колено, естественным таким жестом, ее ладонь ничего так не хочет, как отведать его округлой крепости, отличная мысль - Джеки, наверняка, так вывернет руль, что они вылетят в кювет и убьются. Она отворачивается и нарочно, спрятав руки подмышки, смотрит в окно.

-Ты очень красивая, - за окном - спелые пшеничные колосья, солнечный жар, буйство зелени, неровные мазки осенних красок - столько всего, что голова кругом.

-Ты на меня даже не смотришь.

-Мне не надо смотреть, я и так знаю.

-Перестань.

Лучшая точка для этого разговора, и обе молчат, но язык Джеки - враг Джеки, она понятия не имеет, что произносит: -Что скажет твоя подружка?

-Ничего. Она б меня убила. Но я с ней порвала.

Еще одна неплохая точка. И снова с запятой.

-Почему? "Что я делаю?!"

"Что ты делаешь?" Многоточие.

Ракель касается ее запястья, поглаживает разноцветные бусины большим пальцем. -Джеки, мне... так приятно, что он будет у тебя.

Она краснеет, краснеет неотвратимо, ей это ужасно идет, по крайней мере, Ракель так считает.

-Расскажи мне о ней.

-О маме? Ну, она была... странная, как эта штука. Я почти не помню, она умерла, когда мне было четыре. Говорят, я на нее похожа.

-Но я видела фотографию, где вы втроем с Фэй...

-Ты видела Эмму. Она меня воспитала.

И Ракель пересказывает историю, как она ее себе представляет. Эмма была хорошая, но потерянная, ничего дальше своего носа не видела, все должно было быть идеально, чтобы не нарушать равновесия.

-Сядь, как следует, Ракель, не клади локти на стол, Ракель, не ругайся, Ракель, - передразнивает Ракель. -Если сидеть правильно, можно было дома не ночевать, - ее губы сплевывают смешок, и следом выплескивается волной, как странно ей, как хорошо ей у них, на ферме Смитов, как не понятно ей, что такое бывает. -Нет, я любила ее, но, когда она отравилась этим вином... Столько всего сразу... Я была ужасно зла на нее, думала, никогда в жизни ее не прощу!

-Ты не собираешься объяснять мне, где я не права? - добавляет она после паузы.

-Думаю, с тобой я потерпела сокрушительное фиаско, - улыбается Джеки себе под нос.

-Вовсе нет. Ты сделала меня счастливой, - в этот раз Ракель не отводит глаза, и Джеки безрассудно долго не видит дороги.

Наконец, подъезжают к дому, и сидят молча, будто время вовсе остановилось, Джеки только мотор глушит. Тогда Ракель указывает пальцем на дверь почти непринужденно:

-У нее там живой медведь. Завтра его заберут на материк. Хочешь посмотреть, пока он тут?

-Медвежонок, которого Макс привез с охоты? Хочу.

-Когда она держала ящериц и хомяков это еще куда ни шло, но медведь!

Клетка - деревянный ящик на манер детского манежа стоит в прихожей, сразу напротив двери. Ракель садится рядом с медвежьим манежем прямо на пол, и медвежонок немедленно начинает волноваться, тычется носом в хлипкие прутья, встает на задние лапы, сопит и ноет.

-Он чудесный! - Джеки садится рядом. -Так жаль его мать. Обычно они не выходят так близко к людям, наши в первый раз на медведицу наткнулись. А я не ходила!

-Это же чертов медведь! Хоть и маленький. Она пытается брать его на руки, когда он тут ревет, хотя он тяжелый, как черт знает кто, и кормит из бутылочки, как младенца. Это отвратительно!

-Ты не любишь маленьких детей? - солнечный зайчик взгляда Джеки скользит по ее плечу.

-Положено врать, что люблю, да? - жаркий взгляд Ракель манит, требует ее, и Джеки не в силах противиться этому.

-Почему? Зачем врать? - говорит она тихо, глядя ей в глаза.

-Не надо?

И Ракель, торопливо облизнув губы, наклоняется медленно, тянется к ней, чтобы целовать и целовать, наконец.

Джеки ощутила ее поцелуй, мир стал ярче и проще - неизбежность, единственное, что могло случиться, должно было произойти. Один поцелуй рождает другой, новый, еще один и еще и так в геометрической прогрессии, энтропия стремительно упорядочивается, схлопнувшись до взаимного притяжения двух тел. Она желала Ракель, желание Ракели притягивало, она уже чувствовала спиной доски пола, разогретый прямоугольник солнца, поцелуй, такой жадный, будто кусок хлеба для голодного, легкую тяжесть ее тела, волосы путаются, времени слишком мало, слишком поспешно, избавиться от всего лишнего... Она слегка наклонила голову, и губы Ракель не коснулись ее, так и замерли вот-вот, едва, только дыхание не постеснялось дотронуться до уголка ее рта. Джеки не смотрела на нее больше, нельзя было смотреть: -Мне надо идти.

И ничего не случилось. Ничего не было.

-Конечно, - сказала Ракель. Она встала поспешно. -Иди, - она вышла за дверь и закрыла ее за собой. - Да, - сказала Ракель и легла прямо на пол. Солнечный прямоугольник попытался согреть ее, она улыбнулась и подтянула колени к груди. -Конечно, иди, - повторила она и закрыла глаза.





В зеркале у Джеки сидела Печаль. Она наклонилась, лицо Печали приблизилось к ней, повернулась налево-направо... Это не помогло. Ее лицо все равно оставалось ее лицом, усеянным ненавистными веснушками вдоль и поперек. И нос слишком большой. И губа треснула. Слизнула капельку крови, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Это тоже не подействовало, ее отражение осталось прежним.

Она торопливо распустила волосы, встряхнула головой, запустила пальцы в пшеничную копну - Ракель, кажется, нравились ее волосы - они были длинными, сколько не обрезай, снова до пояса отросли, непослушными, и разозлили ее еще больше, потому что не желали лежать, как положено, закручивались в разные стороны.

Ее отражение было сердитым, растрепанным, веснушчатым и несчастным, а ее впервые действительно волновало, как она выглядит.

Джеки расстегнула рубашку и простонала, поморщившись, - загорелый треугольничек выреза и бледная, нетронутая солнцем, грудь и плечи. И снова веснушки. В ней не было совершенно ничего интересного, привлекательного. Даже нижнее белье она носила простое и незатейливое, как медный грош, и цена ему была такая же. Как можно было предложить ей себя такой... никчемной и скучной. Она пошарила в ящике комода, будто могла отыскать там что-то стоящее, ей впервые в жизни действительно захотелось надеть что-нибудь особенное, захотелось нравиться.

Было уже довольно поздно, когда она выходила из дому, а когда въезжала во двор фермы Мышиный горошек и вовсе почти стемнело.

В гараже горел свет, Арчи перебирал двигатель у грузовичка, он помахал ей и кивнул в сторону дома: - Мама там, печет, - словно и не удивился, зачем она приехала так поздно. Словно все это было настолько предопределено, неизбежно, что они все уже знали.

Кэролайн тоже не удивилась. Она, припудренная мукой, тихонько слушала радио на кухне, притопывая каблуком в такт, аппетитно пахло выпечкой.

-Пробуй, - велит Кэрри и протягивает ей ложку шоколадного крема.

-Сладкий.

-По мне, тоже слишком сладко, - она слизывает остатки, - А мальчишки любят. И Джим, именно так, слаще некуда, любил. Хотя Ракель тоже нравится.

От звука ее имени Джеки становится душно.

-Слушай... Мне нужно... Продай мне белье, ну, красивое. У тебя же есть.

И от ее косноязычия Кэролайн расплывается в улыбке, глаза у нее загораются любопытством:

-Для кого?

-Какая разница?

-Джеки! Если бы не было разницы, ты бы не пришла!

-Ладно, ладно, - смеется Кэрри и тащит ее наверх по лестнице, - не хочешь, не говори, - очевидно, у нее на лице все написано. -На свадьбе скоро будем гулять!

"Вот уж это вряд ли", - и Джеки зажмуривается, чтобы разом не выложить, зачем она собирается надевать это белье. За закрытыми веками мнится ей завтра продолжится с того самого места, где они остановились. Она войдет в дом, а Ракель на полу возле клетки накроет ее ладонь своей и поцелует, поцелует, поцелует - все, проще некуда. А сейчас - некуда сложней, среди всех этих кружев и цветов, которые Кэролайн надевала для мужа последний раз уж скоро 7 лет тому будет. Ее размер немного маловат Джеки, но это неважно, она готова с этим мириться, но Кэролайн не готова, она садится тут же, немедленно, переделывать застежку и все болтает, болтает без умолку, она, пожалуй, что здорово соскучилась по приключениям, для которых все эти ухищрения и бывают нужны.





Фэй находит ее на полу. Тело Ракель вобрало в себя остатки солнечного тепла и теперь горит на углях отвергнутых чувств. Горячо, так горячо. У нее такая высокая температура, что она с трудом находит в себе силы дойти до постели, все плавится и дрожит. Сестра делает ей укол жаропонижающего, и Ракель засыпает, как будто ее отключили, чтобы на утро снова вариться в кипятке. Она мокрая как мышь, ни черта не видит и не понимает, накручивает на себя раскаленный кокон простыней и томится там, чтобы окуклиться и выйти обратно свободной. Свободной.

Фэй не разбирается в этом, у нее больная Ракель и медвежонок на руках, и руки у нее опускаются. Фэй звонит Джеки, не могла бы ты зайти посмотреть, как она, я должна отправить медвежонка в питомник на материк, лодка, люди, машина сейчас придет, и вернуться смогу только назавтра.

Могла бы. Хотела бы. Готовилась видеть ее. По горячему поводу. Хоть и не подозревала насколько.

Утром она надела платье – немодное, конечно, но, вроде, ничего, сегодня - впервые за много месяцев - старалась делать вид, что это неважно, отговариваясь, мол, зря висит, а бабуля улыбалась так заговорщицки, ты поезжай, поезжай, деточка, куда ты там собиралась. Она, конечно, догадалась, к чему эти перемены, хотя истинную причину из виду упустила. А теперь все это действительно неважно. И причина и перемены. Ракель даже не узнает ее, она живьем сгорает в своем раскаленном бреду, жаропонижающее не помогает.

Есть один старый способ - лед, вода, немного спирта, испаряясь, он охлаждает кожу.

Раздевая ее, Джеки чувствует себя моряком Вутье на развалинах амфитеатра острова Милос, когда ему открывается мраморная Афродита*.

Нет-нет, она ни разу не коснулась ее просто так, как бы ни хотели этого ее сумасшедшие руки, как бы ни стремились они обмануть ее, будто случайно, только кончиком мизинца, только плечико, только вскользь... Касаться, касаться, пробовать ее всю, такая тонкая, такая нежная, изгиб ключицы умопомрачительный и спелые твердые ягоды сосков отчаянные и локти, где кожа подгоревшая засахаренная и мягкий живот, куда хочется уткнуться лицом и больше никогда-никогда не вставать. Ей так хочется странное, знать, какая она там, ну, конечно, такая же, как все женщины, но вдруг из сплошного золота и слоновой кости, как в сказках тысячи и одной ночи. Одно ее имя перекатывается на языке, как дивная восточная сладость и грохочет и разбивает ее на осколки и терзает и мучает. Ракель. Ракель вздрагивает и выгибается каждый раз и кричит, стонет и произносит монолог Джульетты на балконе, и поет арию Мадам Баттерфляй одновременно, когда платок, смоченный в ледяном спиртовом растворе, с шипением касается ее раскаленной кожи. И тогда Джеки склоняется над ней и говорит: -(Яхочутебяхочутебяхочутебяхочутебя!.. Слышишь?!)Ты поправишься, поправишься. Все будет хорошо! Слышишь?!

А на спине у нее крылья. Руки покраснели от ледяной воды, пальцы ломит, а крылья такие горячие раскрываются, тянутся ей навстречу, и она водит и водит по линиям, чертит узор снова и снова, не касаясь, не касаясь, разве можно сейчас, нельзя, нельзя открывать подарки, пока Рождество не наступило, и желание и боль и еще что-то слезами вскипают и сквозь слезы она читает "люблю" на ее теле. Она по одной разгадывает буквы и снова чертит и чертит над ней: "Я люблю тебя", - будто шаманка заклинает и заклинает, и слова эти ядом путешествуют в ее собственной крови. И так до ночи. И так до утра.

Когда Ракель просыпается, утро еще не настало... Джеки, бледная и беззащитная, как никогда, будто розовые заросли, что охраняли Спящую Красавицу разом завяли, спит. Спит рядом. Какого дьявола! Какого черта... не надо ее, невозможно выносить ее так близко, нельзя ее никогда больше, иначе можно совсем рехнуться и симулировать ничего не придется, а рука сама тянется коснуться ее волос. Ракель кусает себя за палец, чтоб наказать его дерзость, и внутренности в узел болью скручивает от отчаяния и жажды. Тогда она понимает вдруг, что лежит под простыней только что не совсем обнаженной, и садится резко, голова кругом... ведь не может, ведь, если ушла она, если она не хотела, не могло быть такого, невозможно такого с ней сделать...

-Все хорошо? - сонно спрашивает Джеки.

-Почему я голая? - и грубо, и прямо, и не то.

-У тебя был сильный жар, я обтирала тебя, чтобы сбить температуру, - садится тоже и тянется буднично так, трогает лоб тыльной стороной ладони.

-Это нечестно, - стонет Ракель.

-Ну, знаешь, - сердится, и глаза сверкают, и локоны рассыпаются, ощетинилась, - В другой раз я не стану с тобой возиться!

-Это нечестно, нечестно, - сердись, сколько влезет, Ракель ловит ее за руку, - нечестно, потому что я хочу это помнить.

-Я хочу, хочу это помнить, - шепчет Ракель ей в ладонь и целует линии ее жизни. А дальше… Дальше нельзя, она со скрипом заставляет себя оторваться от нее, подняться, нельзя дальше... я с ума сойду. И когда она поднимает глаза, лицо Джеки так близко, одурманенное, дикое, и поцелуй ее такой жадный и такой щедрый.

И когда безрассудная рука Ракели, без конца ожидая, что ее отринут, трепетно трогает ее коленку под платьем, Джеки стонет разочарованно и нетерпеливо, и рывком задирает подол и прижимает ее ладонь к своему пылающему бедру. Ракель все еще не может поверить, что не надо искать границы, ей можно и нужно все без остатка, и Джеки сама торопливо расстегивает пуговицы, а потом с отчаянием оторвавшись от нее, срывает платье. Когда Джеки отстраняется, она, будто от боли, вскрикивает и замирает. Утренний солнечный свет тянется к ней из окна, трогает ее, гладит, упивается ее телом, Ракель желает стать светом. Джеки замирает перед ней совершенно обнаженная, избавившись от ненужного теперь кружевного белья, и это невыносимо, Ракель смотрит так... что дышать больно. Как можно поверить в то, что на нее так можно смотреть. И она закрывает глаза и тянется к ней, прижимается к ней, растворяется в ней. Поцелуйменяоцелуйменяпоцелуйменя... дайдайдайдаймнесебя...



<i>Был мрак, был вскрик, был жгучий обруч рук...

Валерий Брюсов.</i>

___________________________________________

*Статуя богини любви Афродиты из белого мрамора была найдена в 1820 г. на острове Милос (Мелос) — при следующих обстоятельствах: Французский моряк Оливье Вутье решил, сойдя на берег, поискать древности для продажи.

       
========== 12.1. ==========
         Память человечества, как раскрытая книга, мы можем читать ее, постепенно переворачивая страницы. Заглянуть вперед дано только Господу, мы же, дети Господне, пишем свою историю, чтобы помнить ее, и идем вперед, обогащенные этим знанием. Вся наша история бесконечно указывает на то, что зло, мы, люди, творим, безрассудно, иначе говоря, не утруждая себя, мыслью. Вопль Содомский и Гоморрский умножися ко Мне, вещает Бог возлюбленному пророку Своему, и греси их велицы зело. Сошед ибо узрю, аще по воплю их, грядущему ко Мне, совершаются. В суете мирской, вдали от праведного пути во благо, люди впадают в эту погрешность. Не ведая, что изначально избирают путь ложный, ибо он следует из ложного посыла, не ведая, что посыл этот - есть ложь и скверна, ибо далеки они от закона Божьего. Веруют они в благие намерения свои, веруют, что следуют единственно верным путем справедливости. Путие безумных прави пред ними, говорит Писание.

Видел я сон. Сухая бесплодная земля, лишь мертвый камень, змеями трещины, темные и глубокие изрезали, осквернили ее. И содрогнулась земля в безмолвном крике, затряслось и возопило все вокруг, да так, что ни одного даже самого черствого сердца не могло остаться равнодушным. И я стенал вместе с камнем, изнывая боли, пока не услышал голос: "Здесь души детей, убитых абортом."*

Доктор Стивен Кларк и миссис Парк, медицинская сестра, провизор и акушерка, вышли из церкви, не дожидаясь конца проповеди.





-Матерь божья... Ты такая страстная! - касаясь, губами ее плеча, - Как же я хотела тебя!.. И хочу...

"Это я хочу!" - возбуждение, впервые, овладев ею, не умирает втуне, но перерождается в нечто большее, сладостное и важное. Рядом с Ракель зерно плотской любви в ней дает росток.

-Я хочу быть с тобой, - говорит Ракель, и ее жаркий шепот ласкает кожу. Джеки кивает, в ней совсем не осталось слов, только один чистый и пьяный восторг. Росток крепнет с каждой минутой, разрастается, спутывая ей руки, и цветет, цветет, цветет, так что она вовсе теряет голову от дурманящего аромата. Ракель снова опрокидывает ее на постель, настойчиво, неизбежно, и она, конечно, снова забывает, что необходимо появиться дома, забывает обо всем менее необходимом маленьких и мягких ладоней, которые ласкают ее сквозь вишневое кружево, и подается вперед, чтобы ей было удобнее достать застежку. Закрывая глаза, она успевает подумать, как хорошо, что руки Ракель, в который раз за утро, раздевая ее снова, касаются кружева и шелка, которых они достойны.

Они были слишком заняты, чтобы обратить внимание на ирреальный, далекий шум вертолетных двигателей.

Во дворе остановилась машина, хлопнули дверцы, звякнули голоса, автомобиль развернулся и уехал, а в замок стал неумолимо ввинчиваться ключ.

Джеки вздрогнула, трудно, со скрипом приподнялась, оторвавшись от нее: -Это Фэй, - вздохнула Ракель, - И ты не хочешь, чтобы она знала, - читая ее лицо, добавила она почти без эмоций, ни горечи, ни разочарования, даже улыбнулась. -Ванна там, одевайся.

Она поспешно натягивала на себя вещи, как назло, путаясь в перекрученных лямках, петлях, вырезах, волосы падали на глаза и просто сводили с ума, но, не смотря на все это, ей никак не удавалось погасить по-дурацки счастливую улыбку, то и дело озарявшую лицо, пока не протекли в ванную голоса из-под двери. Один из них, несомненно, принадлежал мужчине, и она уже однажды слышала этот голос.

Прежде чем открыть дверь, Джеки зажмурилась. -Здравствуй, Фрэнк, - она не узнала своего голоса, и все ее тело вдруг сделалось тяжелым, неподъемным совершенно, будто земное притяжение, не желая отпустить ее витать в облаках, стало раза в четыре сильнее. Она уже видела его раньше, но разглядеть толком могла теперь впервые. Не слишком высокий, особенно крепким он тоже не выглядел, волосы нестриженные, сильно отросли, и щетина, быть может, недельной давности, ей не видно, но ботинки у него, наверняка, тоже нечищеные. В общем, ни рыба, ни мясо. Так почему же он, этот Фрэнк, придерживает Ракель, босую и полуодетую, за талию, и, кажется, только что держал ее на руках.

Фэй, раскрасневшаяся от их близости, ей неловко, но очевидно приятно видеть их вместе, явно не знает, куда деться.

-О, я тебя помню... Но не знаю, как зовут, - он слегка смутился и улыбнулся тепло, отчего в уголках глаз привычно сложились морщинки - он часто улыбался.

-Это Джеки.

-И ей пора домой, - также сухо и тяжело выронила она и, на негнущихся ногах, как могла быстро, вышла из комнаты, обрушилась вниз по лестнице.

-Ой, Джеки! Ты нас так выручила, - Фэй успела только обернуться ей вслед.

-Джеки, подожди!.. - крикнула Ракель и рванулась за ней.

-Куда ты раздетая? Температура же опять поднимется! - Фэй догоняет ее на крыльце, а пикап Джеки уже пылит на дороге. -Фрэнк! - требовательно вопит Ракель наверх по лестнице, ворвавшись обратно в дом, - Какого черта он здесь делает? - сестре и, не дождавшись ответа, - Какого черта ты здесь делаешь?! Откуда ты взялся?

-Я все-таки твой босс, мне не нужно твое разрешение на инспекцию подконтрольного участка.

-Что тут инспектировать? Как не было ни хрена, когда я заступила, так и осталось! А то ты не знаешь?!

-Что ты бесишься? Не рада меня видеть?

-Да! Нет! Черт!

Ее голос такой громкий и плотный, что вытесняет из дома все другое - дышать нечем и, кажется, непременно что-то случится. Испугавшись, что сестра со своим дурацким характером непременно испортит что-нибудь, Фэй заглянула в комнату: -Ракель, тебе надо поесть. Пообедаешь с нами, Фрэнк?

-С удовольствием.

-Не, не, не, не, - Ракель торопливо застегивает штаны и волочит его за собой вниз по лестнице, - У нас инспекция, и все такое. Некогда!

-Но я...

-Иди давай, если не хочешь есть морковку и сельдерей. Она у меня вегетарианка! - сообщает она потише, выталкивая его за дверь.

Она повезла его обедать к Хоупам, не удивительно, что Ракель была страшно голодна.

-Здесь и закусочная есть, - удивился Фрэнк. - Ты только посмотри на того мужика! - воскликнул он и пихнул ее в бок, словно мальчишка в цирке.

За маленьким столиком у окна, утопавшего в зелени (миссис Хоуп успевала, кажется, все на свете, садоводничать в том числе, ее цветы всегда выглядели яркими, свежими и радостными, как и она сама),  Донни, одетый в шикарный строгий костюм-тройку, из-под дорогого пиджака виднелся расшитый атласный жилет, при галстуке с жемчужной булавкой, читал еженедельник. Перед ним на столе рядом с кофейной парой стояла плетеная корзиночка. Время от времени, Донни, не отвлекаясь от чтения, поводил плечами и, широко взмахнув рукой, доставал изо рта, из-за уха или еще из какого-нибудь столь же не подходящего места маленькое яичко, и, не глядя, откладывал в корзинку.

-Здесь есть все, - сказала Ракель, - Это хозяин, - и помахала рукой. Хоуп поглядел на вошедших поверх своей газеты и в знак приветствия приподнял над головой невидимую шляпу.

Из кухни появилась Пышка. -Как я рада вас видеть! - засмеялась она, подлетев к Фрэнку (будучи обладательницей рубенсовских форм, двигалась она удивительно легко), схватила его левую руку и принялась рассматривать ладонь через большое увеличительное стекло в начищенной медной оправе, которое она извлекла из кармана длинного фартука. -Хм? Вот вы у нас определенно в первый раз! Новый клиент!

-Что ты делаешь? - спросила Ракель.

-Я учусь читать судьбу по руке, - завывая и растягивая слово "судьба", заявила миссис Хоуп. Она подняла голову и теперь смотрела на них сквозь свое стекло, отчего один ее глаз странно заколебался, расплылся и занял половину лица. -Давайте я вам что-нибудь почитаю!

Фрэнк засмеялся.

-Я тебе сама почитаю, - Ракель ткнула пальцем в ладонь Фрэнку. -Вот тут написано, что это мой босс, и он приехал пить мою кровь... - он не дал ей договорить, очевидно, решив соответствовать, перехватил ее запястье, привлек к себе и с рычанием ткнулся в шею. - Фрэнк, отстань!

-Не пейте крови, босс Фрэнк! - просияла Пышка и уронила лупу обратно в карман, - Я вас так накормлю, что вы обо всем на свете и думать забудете! - ловко вклинившись между ними, она, приобняв обоих, подвела их к одному из столиков, и тут же упорхнула в кухню. Скоро стол был заставлен горячей домашней едой, изумительные ароматы обещали праздник живота. Преподнеся им напоследок радостную улыбку, миссис Пышка, пританцовывая между столиков, удалилась, по пути, подарив поцелуй своему мистеру, а он вытащил яйцо у нее из прически. Звякнул колокольчик входной двери, кто-то заглянул в "Гнездышко" за свежей выпечкой.

-С ума сойти, - заключил Фрэнк.

-И?

-Странно, говорю, но занятно.

-Я не об этом.

-А о чем?

Она скорчила гримаску, закатила глаза: -Да я съем свой ботинок, если ты серьезно решил устроить мне инспекцию.

-А если решил? - он наклонился вперед и поймал ее за руку. - Я соскучился.

-Ну, не надо, пожалуйста. Просто, не надо.

-Не буду. Тут и так еды полно. Но мне не нравится, что ты от меня бегаешь.

-Я не бегаю! Я была занята!.. Он не стал слушать, как она врет: -В М. есть вакансия пилота.

-Мм?

-Ты же хотела выбраться отсюда. В М. есть рыбное место. Контора частная, но надежная, я знаю того парня, который это затеял. Толстосумы платят хорошие деньги, содержишь машину, маршруты, насколько я понял, в основном, по стране, но бывает и заграницу. Большой город, перспективы, стаж.

-Слушай, Фрэнки, - Ракель поглядела в сторону и причмокнула губами, нижняя челюсть у нее выдвинулась вперед, отчего она стала похожа на бойцовскую собаку, сделавшую стойку, - ты видел мое личное дело, - это не вопрос, но он все равно кивает. - Ага, - в подтверждение кивает и сама Ракель, - И ты, я надеюсь, понимаешь, что я хоть и чокнутая, но не совсем дура? Ага. Так что, не пошел бы ты...

-Личное дело можно потерять.

Она швырнула в него куском теплой еще булки, которую нервно крошила над своей тарелкой с жареным цыпленком.

-Потом мне, конечно, придется его восстановить, но я ведь могу и утратить страницу-другую. По ходу дела, - сказал Фрэнк и положил хлеб в рот.

-Да это ты чокнутый.

-Я дам тебе отличную характеристику.

Она молчала, изучая хлебные крошки, словно загадала на них. -Мне надо подумать, - наконец, решила Ракель.

-О чем? Если ты собираешься бросить свою деревню, это твой шанс. Другого такого может и не быть. Я тебе помогу, особо копать они не станут, устроишься. Ты же не хочешь состариться здесь?

Ракель, отхлебнув из чашки, фыркнула, поперхнулась и закашлялась, так что кофе из носа потек. Замахала рукой, к лицу ее прилила кровь, щеки стали пунцовыми.

-Нормально все? - обеспокоенно спросил Фрэнк.

-Нет, - хрипло отмахнулась она. - Сейчас, - и вышла из-за стола, на ходу вытирая лицо салфеткой.

-Помочь тебе? - он привстал, но Ракель свободной рукой толкнула его обратно на стул.

Пышка в кухне резала яблоки на пирог. Четвертовала их одно за другим безжалостной рукой. -Что такое? - она немедленно оставила их, подошла к Ракели. - Ты вся красная, будто на горячем поймали! Твой славный начальник все еще жаждет крови?

-Займи его, пока я позвоню, ладно? - ей не хотелось, чтобы он пошел за ней, еще меньше ей хотелось посвящать Энциклопедию в свой разговор. Долорес вышла, и она набрала номер, сама не заметила, как стала дышать неторопливым гудкам в унисон. Когда на том конце бабушка Мэй подняла трубку, спросила к телефону Джеки.

Когда она вернулась в небольшой обеденный зал, Пышка колдовала в этот раз над правой ладонью Фрэнка, изучая ее, то сверху, то снизу, зачем-то поднимая над головой, очевидно, читала его будущее. Она подмигнула Ракель, приложила палец к губам - для Фрэнка, будто призывая его хранить некую тайну, и снова оставила их вдвоем.

-Ты быстро. Я как раз спросил, повезет ли мне в любви.

-Знаешь, Фрэнк, - сказала она, рухнув обратно на стул, - я подумала. Я хочу здесь состариться. Мне здесь нравится.

У Донни в корзиночке пополам разломилось одно из яиц, маленькая желтая канарейка вылетела наружу и уселась на краешек, обхватив плетение тонкими розовыми пальцами.

-Здесь есть все, - повторила Ракель.

0

9

========== 12.2. ==========
         C трудом слагая два и два, чтобы получить в сумме набор необходимых действий - дома не изменилось ничего, все так же лошади хотят пить, нужно перебирать падалицу, вырезать поросль к зиме, и вообще, жить нужно, как и всегда - Джеки без конца чувствует ее запах на своей ладони и слышит ее сладкий вскрик и: "Матерь божья... Ты такая страстная!" - но конец все равно один - Фрэнк берет ее на руки.

По радио над ней издеваются Dion and the Belmonts, со своим "Влюбленным подростком". Этой песне уже лет десять. Но десять лет назад Джеки она нисколько не волновала.

I cried a tear for nobody but you

I'll be a lonely one

If you should say we're through

Well if you want to make me cry

That won't be so hard to do

If you should say goodbye

I'd still go on loving you... *

-Деточка, ты что ж, не слышишь? Ракель звонит. Тебя к телефону.

Она будто проснулась, взяла у бабули трубку и швырнула на рычаг.

-Вот те раз. Да ты что, ты что, детка? Ну-ну, - она уже ревела, громко по-детски всхлипывая и размазывая крупные горячие слезы по щекам. Бабушка обняла ее, ласково поглаживая по голове, а Джеки тряслась от рыданий, спрятав лицо у нее на плече.

В кухню заглянул брат, ей стало неловко и обидно на себя самаё - до чего же все глупо, и слезы, будто плотину прорвали, хлынули из нее так густо и плотно, что она задохнулась. -Чего случилось-то?

Бабуля замахала на него полотенцем: - Иди, иди. Нечего тебе. Наше это дело, женское. Он потоптался еще у двери, но под суровым бабулиным взглядом, бессильный помочь, вышел на крыльцо. Беатрис со двора скользнула в дом, мимо, и когда он попытался поймать ее, чтобы не лезла в пекло, вывернулась: - Мне можно! Я тоже девочка! Она крепко обняла старшую сестру и тот час же зарыдала тоже, будто, желая поддержать, даже у бабули в уголках глаз выступили слезы. -Поплачь, поплачь, милая, легче станет...

Она легла пораньше, еще светло было. Долго умывалась холодной водой, но это не помогло, лицо покраснело и опухло от слез, глаза болели, будто ветром нанесло пыли. Джеки закрыла лицо локтем и погрузилась в темноту. Еще только утром она была такой бездумно безумно счастливой.

Отлично, у них была близость, теперь нужно забыть, нет иного пути. Ей вспоминается болтовня Скарлетт о том, как хорошо будет, когда Ракель станет Фрэнку женой. Что тебя не устраивает, дура, говорит она себе, разве не получила ты, что хотела? Чего же еще? Еще. Еще и еще. Самой смешно от того, что хотелось бы привести ее в бар вечером или в "Гнездышко" на обед, обнимать при всех, держать за руку, когда угодно, может быть, даже посадить к себе на колени, пусть все, черт возьми, смотрят, привести домой и сказать, ну вот, мы встречаемся, что-то вроде того, но, сначала, конечно, отбить ее у Фрэнка, может, даже врезать ему пару раз, чтобы отстал. Как можно быть такой идиоткой, они просто немного приласкали друг друга в свободную минуту, нет никакой причины весь день лить слезы, когда же это кончится, ругает себя Джеки, а глаза у нее снова на мокром месте.

В комнату осторожно заглянула Беатрис и, увидев, что она не спит еще, юркнула под одеяло. - Ты же больше не будешь плакать?

-Не буду, - врет Джеки, смаргивая слезы.

-Я тебя люблю. Не плачь, - просит сестра, доверчиво прижимаясь к ней. -Смотри, я нарисовала, - и разворачивает подарок. Они все там, возле дома, всей семьей, себя Джеки сразу узнает по крученым как усики гороха желтым волосам. -А это кто с нами? - спрашивает она, указывая на новую для семейного портрета, пятую фигуру в композиции. Но ответ она и сама знает. Рядом с Ракелью в небе целое облако разноцветных воздушных шаров.

Би еще долго просит ее рассказывать, но тут же перебивает и берется сама, бородатые семейные истории, которые наизусть знает, еще те, что случились до ее рождения. Джеки только иногда вставляет несколько слов, и девочка тут же подхватывает и рассказывает о дедушке, о папе с мамой, о том, как французская тетя Амалия чуть что, заламывала руки и бормотала: "Patience, patience!" - и о том, как Макс пробил себе руку гвоздем, когда ему было семь, и даже не заплакал, и о том, как Ракель смешно выпячивает губы, когда выдувает мыльные пузыри. Это новая история, Джеки ее не знает, знают только Би и бабушка. Когда сестренка умаялась и уснула, пригревшись рядом, она снова развернула ее рисунок. У нарисованной Ракель огромная счастливая улыбка, едва Джеки касается пальцем ее нарисованной щеки, в окно стучит Сэм. Чертов Джонсон, Богом клянусь, выбрал неподходящее время! Разъяренная - он немедленно становится козлом отпущения, виновником всех ее напастей - она выбралась из постели, осторожно, чтобы не разбудить сестренку, и подняла оконную раму - ну, сейчас он получит! И отшатнулась в панике обратно в комнату, в тень. Весь ее гонор с грохотом рухнул на пол, будто доспех упал со средневекового рыцаря. Там Ракель за окном! А у нее лицо все зареванное, красное и уродливое. -Уйди! - чуть не выкрикнула она, но, оглянувшись на спящую девочку, понизила голос. -Уйди! Я не могу тебя видеть! Ракель наполовину в комнате: - Вообще-то я рассчитывала на: "Входи, Ракель, я рада тебя видеть!" - что-то вроде этого. Но, если ты закроешь глаза, раз уж видеть не можешь, и поцелуешь меня, это тоже подойдет, - ворчит, подтягиваясь и перелезая подоконник. Когда Ракель, наконец, встает на ноги и смотрит на нее, Джеки безумно хочется спрятать лицо, отвернуться, а еще лучше провалиться сквозь землю, но она только вздергивает подбородок и складывает руки на груди. Пусть видит без прикрас все, как есть. Пусть уходит.

-Ты плакала? - Ракель вся потянулась к ней. И ее ладони не выдержали: - Не смотри на меня! - и, опережая руки Ракель, укрыли ее лицо.

В палитре смешиваются прикосновения, объятия, учащенное дыхание, тепло, и тише, и оставь меня, ребенок спит, в какой-то момент Ракель, сраженная, стоит перед ней на коленях, впервые обнаруживая себя низверженной до самозабвенной мольбы, - все это, чтобы создать, наконец, краску поцелуя. Они творят его, и поцелуй за поцелуем не оставляют ничего больше, одни только всплески желания.

-Ох нет, ох нет, - шепчет Джеки, - здесь же Би...

Этому Ракель ничего не может противопоставить, но ясно дает понять, чего хотят они обе. Они вылезают в окно, и через пару минут в амбаре Ракель улыбается, по-особенному, так что воздух вышибает из легких, и тянет ее за собой, они падают на сено. Ракель хочет целоваться.

-Нет. Нет... - вечерний воздух слегка остудил ей голову.

-Что теперь не так?

-Я не стану просто очередной твоей подружкой! Если ты будешь летать к нему или еще, черт знает, куда, уходи сейчас!

-Ух ты! Ревнивая! - и улыбается, тянется погладить ее веснушки.

-Так не будет, дорогуша! Понятно?!

-Ну, я же к тебе пришла.

Пришла. Они обе здесь. И вместе они делают немного любви.

Джеки целует ее плечо, родинку на боку под ребрами, у основания большого пальца на левой руке, у взъема стопы, за ухом, каждый раз повторяя: "Моя! Моя! Моя! Моя! Моя!" И это слово, касаясь ее, само становится лаской, делает ее особенно чувствительной, легкой и открытой, вместо того, чтобы повиснуть на шее камнем.

-Как хорошо…

А Джеки смотрит на нее и сама не может понять, откуда в ней это. Так жжется, так больно. Она никогда не чувствовала ревности раньше. Разве что, если дело касалось земли. Дом ее, Роза Ветров, составлял самую основу, средоточие ее жизни, и абсолютно все здесь было самое-самое. Неоспоримо. Решившись однажды, изменить, раз и навсегда предопределенную, судьбу, она сама в этом убедилась, и теперь драться была готова за каждое зернышко, за каждый дюйм земли. Раньше этот неистовый жар, который несколько лет назад заставил ее броситься вдогонку рыночной воришке, вспыхивал в ней только от безраздельной любви к земле.

Теперь она любила женщину. И не могла делить ее ни с кем.

Ракель вернулась только утром и сразу за стол, ест так, будто последний раз завтракала месяц назад, хотя фасолевые оладьи и прочие тушеные овощи не входят в число ее любимых блюд. Раз аппетит хороший, значит, поправляется, но Фэй все равно спрашивает: -Как ты себя чувствуешь? Сестра машет рукой, мол, лучше не бывает и требует с набитым ртом: -Мяса хочу! Сама Фэй не ест, просто стоит рядом, насыщенные событиями последние пара дней, путешествие в большой мир, воскресная служба в церкви, ее измотали. Да еще внезапная болезнь Ракель и этот мужчина, ее жених, в доме. Она так за них переживает.

-Я думала, Фрэнк сделает тебе предложение, - говорит она огорченно. -Зачем он приезжал?

-Он сделал.

-Правда?!

-Целых два. Второе было лучше. Но я ему отказала.

-Почему?! Ты что? Он тебя так любит...

-Любит, не любит, - Ракель пожала плечами, но сестра продолжала смотреть на нее своим несчастным пронзительным взглядом, ну просто блаженная святая, хоть сейчас статую вырезай. Она проглотила последний кусок и потянула ее за руку, заставляя присесть рядом за стол, на длинной деревянной скамье с подушками, где вышиты птички и розочки. - Ты же кормишь своих кошек мясом, можно я тоже буду кошкой? Я классно умею путаться под ногами и сидеть на руках, - взмолилась Ракель и тут же завалилась на бок, в подтверждение своих слов, положив голову ей на колени, - Я даже помурлыкать могу!

-Хорошая киска, - Фэй тихо улыбнулась и погладила свою пятую кошку, по волосам, по плечу, однако, коснувшись локтя, ее ладонь вдруг настороженно замерла.

-Что?

-Ты ведь... я знаю... сделала аборт?

-Ух ты! А еще какие новости?

-Это убийство! - она всплеснула руками.

-Ну, обратно я его уже не засуну. Слава Богу, два года прошло.

-Бог уж точно не одобряет такого. Ты бы слышала, что отец Август говорил!..

-А что с маринованных грибов у меня понос, отец Август не говорил, нет? Они там со своим Богом, прям как два подростка с биноклем! - Ракель подскочила - Ни дать, ни взять, Роббинсы с крыши в окошко пялятся...

-Отец Август читал проповедь об абортах! Разумеется, он ничего не сказал, про тебя лично...

-Вот спасибо ему за это! Матерь божья, Фэй! Какие, на хрен, дети? Ты сама-то хоть представляешь меня матерью?

Сестра только беспомощно смотрит. -Ну вот видишь! - Ракель обнимает ее, покачивая слегка, думает она совершенно о другом, ореол улыбки витает над ней даже, если пытаться сохранять серьезность, -Ну, все, все, забыли!

-Но ведь это же ужасно, - Фэй пытается посмотреть ей в лицо. -Почему ты мне не сказала? Мы могли бы воспитывать его.

-Кто мы? Если хочешь ребеночка, роди его себе сама, - указательным пальцем она тычет ей в лоб, словно вкладывает туда нужную мысль. - Или заведи еще одного медведя, на худой конец.

-Я не понимаю, как ты можешь веселиться в такой момент!

-Наверно, это потому, что мне весело, - глядя в ее светящееся лицо, Фэй и сама начинает чувствовать себя счастливой и защищенной.

-А что, - она смутилась страшно, - Арчибальд и Деннис... они... правда, в окно...

-Нормальные парни же, ну, поглядели немножко. Как ты моешься. Пока я их не шуганула...

-Ракель! Я тебя убью!

О, это действительно страшно, но Ракель почему-то хохочет.





Это был самый жаркий сентябрь в истории.

Днем воздух на солнце прогревался порой до 86 градусов по Фаренгейту, а то и больше, и даже ночью до конца месяца температура не опускалась ниже 65. Они много времени проводили вместе, упиваясь друг другом, немыслимым образом выкраивая сложносочиненные моменты любви на глазах у целого острова.

Ракель была безрассудна, и Джеки не доставало здравого смысла для них обеих. Несколько раз они сбегали вдвоем на дикий пляж, где могли быть совершенно счастливы и совершенно одни. Вода была уже довольно прохладной, но Джеки этого даже не замечала, она всецело была поглощена пронзительной наготой другой женщины рядом.

А потом солнце впитывалось под кожу, вытесняя из нее дрожь океана в песок. Джеки растеклась по пляжу, словно ладонь прибоя, не ощущая больше границ собственного тела, пока ее медленно не повлекло волной обратно легкое прикосновение, когда Ракель взяла губами просоленную косточку на ее щиколотке. Прикосновения накачивали в груди воздушный шарик покорного жадного предвкушения, и он, назревая, сдавливал диафрагму. Воздух внутри сгущался, и она шумно и жарко выталкивала его из легких. Дыхание Ракель заполнило ямочку у нее под коленом. Тягучее сладкое чувство сосредоточило весь мир у ее бедер, и, когда Ракель, наконец, вкусила соков спелого плода ее тела, Джеки вся пролилась туда, где был ее сладкий и ненасытный рот.

Они и ночевали там вдвоем у костра, пренебрегая одеждой, пропитываясь насквозь друг другом и дымом. Они изучали тела друг друга с трепетной тщательностью золотоискателей Клондайка, просеивающих речные пески в поисках сокровищ снова и снова.

Джеки как магнитом притягивает татуировка, она слишком хорошо помнит этот рисунок, и тайна, сокрытая в ней, для нее не тайна. Пока Ракель отдыхает, она трогает губами спрятанные слова, сглатывая, заключенный в них смысл.

-Кто это написал? - спросит однажды Джеки.

-Что написал?

-Я тебя люблю.

И Ракель не смеет пошевелиться, боясь нарушить волшебство, это было бы слишком. Только губы ее сами собой улыбаются, но и этого достаточно, волшебство - штука хрупкая.

-Здесь написано: "Я тебя люблю".

Лицо Ракель изменилось, как небо во время урагана. Солнце улыбки заволокло тучей.

-Что? Серьезно? Твою ж мать! - она взвилась, как ужаленная, и завертелась на месте, будто собака, занятая поимкой собственного хвоста, пытаясь, заглянуть себе за спину. -Прям так и написано? Вот тварь!

-Ты что? Я лишнее сказала?

-Нет! Нет. Просто надо ее свести, - и лицо у нее такое натянутое делается, только глаза мечутся сумасшедшие, и Джеки не спрашивает больше ничего, просто обнимает ее крепко-крепко, вот и все.

Она подозревала, что с ней когда-то давно случилось что-то нехорошее, но Ракель молчала, и она сама не заводила разговора на эту тему. Однажды им удалось выкроить вечер вдвоем, они ушли через лес подальше от дома Смитов к озеру и, наконец, совершенно одни, целовались, лежа на песке. Потом Джеки оказалась сверху, она, распаляясь все больше, ласкала ее под рубашкой, но, когда потянулась к молнии на ее джинсах, вдруг почувствовала, как Ракель напряглась: "Не надо". Джеки отстранилась, ветерок плюнул в лицо сыростью от воды, Ракель дышала часто и неглубоко, казалось, все до единого ее мускулы напряжены до предела.

Она испугалась: -Я что-то не так сделала? Ракель молча покачала головой, даже это очевидно далось ей тяжело. -У тебя месячные?

Она только снова качнула головой.

-Хорошо, - Джеки просто легла на песок рядом и стала смотреть на звезды, хотя глаза ее метались без конца, желая смотреть не Волопаса или Дракона в астрономическом калейдоскопе созвездий, а всего лишь обычный профиль обычной земной женщины рядом. Она нервно перебирала пальцами песок, песчинки медленно капали из горсти и складывались в курганы, она боялась, что хоронит сейчас под этим песком что-то важное и хрупкое, вроде бабочки без крыльев. Потом Ракель придвинулась ближе: -Можешь просто обнять меня? Какое-то время они молча лежали рядом, Джеки чувствовала, она немного расслабилась и задышала ровнее, сама она боялась дышать.

-Ты пахнешь летом, - сказала Ракель. -Если ты хочешь, давай, - и добавила, нарочито выхолощенным, равнодушным голосом, - я не буду дергаться.

-Ты рехнулась?! - это было нелепо, "не буду дергаться" не укладывалось в картину ее мира и даже рассердило, - Зачем это мне, если ты не хочешь? Ракель не ответила ничего, только прижалась теснее, спрятав лицо у нее на груди.

Ракель не сведет татуировку - слишком затратно, слишком много нужно времени и денег - она добавит в переплетение линий одно только слово. Имя. И это снова будет чистая правда. Гвендолин дала ей эти крылья и открыла, как это - любить женщину, она знает, как сделать хорошо Джеки, сделать хорошо им обеим вместе. Это того стоило.

Однако с наступлением холодов выхватывать сладкие минуты наедине из потока жизни становится все труднее.

-Я не могу... я не могу... ну, нет... Не могу я здесь! - Джеки с явным усилием, потому что ей приходится убеждать не только Ракель, но и себя тоже, отворачивается, отстраняется и вовсе сбегает из постели, садится на подоконник, - Что если снова Би зайдет?

-Матерь божья! А если не зайдет? Она ничего не видела, и уже спит, вообще, - уронив голову, Ракель стонет в подушку. -Джеки, пожалуйста!

Но она действительно нервничает. Последний раз, когда Ракель среди ночи влезла к ней через окно, они уснули уже под утро, и Джеки проспала. Ее разбудила Беатрис, со смехом прыгая на ее кровати. Джеки натянула одеяло до подбородка, лихорадочно соображая, куда могла подеваться Ракель, и не обнаружится ли она внезапно в таком же бессовестно голом виде. "Матерь божья! Я отбила локоть!" - глухо пожаловалась Ракель из-под кровати, когда ей удалось выпроводить сестренку из спальни. От неожиданности она взвизгнула, и тогда за дверью с угрожающим сопением медведя-гризли стал топтаться Макс, желая узнать, что случилось и не надо ли чего. Подобных приключений больше не хотелось.

- Предлагаешь подождать, когда увидит? Кстати, у тебя же должно быть свое жилье, в конце-то концов?

-Ну, нету у меня денег на квартиру здесь! Есть матрас в ангаре, но туда ты все время мотаться не будешь, слишком далеко и холодно. Еще есть половина кровати Фэй, но это нам не подходит. Хотя там было классно. И комнаты Хоупов тебя тоже устраивают, потому что слишком заметно, да?

Ракель мрачно смотрит на нее: - Остается дурка в К.. Кто бы мог подумать, что у тебя такие фантазии.

-Дурка?

-На материке, Джеки, у меня есть шикарная комната в офигительной общаге для бывших психов, - Ракель опускает на пол руки и, поочередно переставляя их, на четвереньках придвигается к ней, прижимается к ее ноге, носом уткнувшись в колено, -Поедешь смотреть?

-Ты шутишь?

-Ты так думаешь, сладкая? - когда Ракель говорит, ее губы, а иногда язык, касаются коленки, а потом бедра Джеки, и это здорово сбивает ее, - У меня и справка есть. МДП.

-Что? - она с трудом сдерживается, чтобы не коснуться ее волос, не прижать ее к себе.

-Психоз. Маниакально-депрессивный, - Ракель жутковато улыбается, глядя на нее снизу вверх: -Разве я не похожа на маньячку? Ее ладонь, едва касаясь, поднимается от ступни по щиколотке, голени, поглаживает коленку, Ракель ласкает ее бедро, и Джеки дрожит: - Перестань, - слабо сопротивляется она. -Ты это серьезно?.. Ну... Перестань, Ракель!

Стоило коснуться ее запястья, как она вдруг послушалась, села на пол - разочарование, которое при этом чувствует Джеки такое острое, что она едва сдерживает стон. Ракель поднялась на ноги: -Детка, какого черта, ты думаешь, я торчу в этой дыре? Ради твоих прекрасных глаз - это само собой, - наклоняется и задевает ее нос кончиком своего носа, - но с диагнозом из дурки никто и нигде не возьмет меня летать. Я нужна только здесь, в этой вашей славной заднице. Ясно? Отлично. Не хочешь спать со мной - отлично! - она выходит из комнаты, и Джеки, ринувшись было за ней, вспоминает, что успела натянуть только пижамную куртку до того, как они начали целоваться, и замирает перед дверью, -Бабуля! - слышится из-за двери, - Можно я вас обниму? Не представляете, до чего мне грустно и одиноко, - бабушка что-то ей отвечает, но голоса удаляются вниз по лестнице, Джеки вздыхает и прислоняется лбом к двери.

_________________________________________________________________________

Я плакал из-за тебя одной.

И я буду одинок,

Если ты скажешь, что всё кончено.

Что ж, если хочешь заставить меня плакать,

Это не трудно,

Если ты захочешь проститься,

Я всё равно буду любить тебя...

       
========== 12.3. ==========
        А в городе снова праздник. Урожай собран, вечером на городской площади С. соберутся все. Веселье начнется еще не скоро, до вечера уйма времени, но вокруг довольно оживленно, на площади уже расставляют столы, подвозят бочки со специально сваренным к празднику пивом. Мистер Хоуп в забавной шляпе с пером чем-то занят на будущей площадке для танцев, к ботинкам у него прицеплены бубенцы, и каждый его шаг сопровождается звоном, время от времени он делает какое-нибудь замысловатое па и звонит нарочно. Макс привез Джеки пораньше, сегодня она будет помогать Пышке. Многие готовят дома, бабушка Смит с Беатрис на подхвате с утра у плиты, очередь Джеки сегодня быть на подхвате у вездесущей Долорес. Макс ставит свой грузовичок чуть в стороне от ресторана, вниз по улице, чтобы не мешать тем, кто занимается украшением площади к празднику. Там в переулке, у почтового отделения, уже припарковалась Ракель, черная от смазки, перебирает кишочки своего фургона, и вместо приветствия сразу машет Джеки: -Я вся извозилась, убери-ка мне волосы, мешают. Джеки собирает их в хвост, и Ракель это непереносимо идет, открытая шея и плечи делают ее более хрупкой так, что сломать страшно, и стремительной, что страшно упустить. -Мм... как приятно... - прикрывая глаза, стонет Ракель при всех прямо, не то, чтобы кому-то было дело. -Какие ручки... Ты сегодня чертовски хороша! - говорит она, оборачиваясь. И Джеки чувствует, что сейчас, кажется, взлетит. У нее новая длинная юбка яркого горчичного цвета и сапожки на каблучке даже, пусть и не высоком. А еще помада. Самая модная, бледно-розовая. Ей нравится, хотя до сих пор она так ни разу и не решалась накрасить губы, только попробовала и сразу стерла, но сегодня другое дело. Впервые с тех пор, как ей было пятнадцать, Джеки потратила на себя прорву денег из личных сбережений, немного жаль, обойтись бы, заказать лошадям новые попоны, она видела очень красивые, или для Беатрис игрушечную железную дорогу, которая ей так нравится, к Рождеству, но все само собой как-то вышло. 

-Ты сегодня чертовски хороша!

-Вот это верно, - с площади к ним подходит Джонсон и, поздоровавшись со всеми, Джеки целует руку, этак неторопливо и многозначительно, глядя ей в глаза, будто стремится разделить с ней некий секрет. -Здравствуй, красавица!

-О! Здравствуй, Сэм Джонсон! - и Ракель непринужденно протягивает ему свою изгвазданную смазкой ладонь. -Кстати, - говорит она тише, будто большой секрет сообщает, - я тоже женщина. И наслаждается замешательством на всю катушку. И тем, как Джеки изо всех сил старается оставаться серьезной, и как Джонсон, решает-таки держать лицо, хоть оно и вытянулось слегка, и должен целовать ей ручку, деваться некуда: -Шучу, - говорит Ракель, быстро отдернув ладонь. -Лучше убери, наконец, с подъезда трактор. А то я не выдержу - спалю его, к чертовой матери. И смотрит на Джеки. Весело так. Она будто и не ревнует совсем никогда, даже обидно делается.

-К кому это? Тебе хорошо со мной, - уверенно говорит Ракель, - С ним так никогда не будет. Ты сама знаешь.

Знает.

-Помоги-ка мне, - с легкостью присоединяясь ко всеобщему молчаливому заговору, на который Джеки, будто нарочно, внимания не обращает, оставлять ее в обществе Сэма, где бы они ни были, командует Ракель Максу и увлекает его в сторонку, - эта развалина все время глохнет. Ни черта, не пойму, свечи что ли... - и они вдвоем погружаются в начинку почтовой колымаги. Ракель, кажется, страшно занята, но Джеки кожей чувствует, что она то и дело украдкой поглядывает на них, от этого взгляда ее словно обдает жаркой волной солнечного тепла, чтобы подразнить ее немного, она увлекается беседой с Джонсоном о выездке. Джеки страшно не любит приучать лошадей к узде, сама она пользуется одним недоуздком или вовсе кордео, хоть и не раз падала уже и билась, мало ли непредвиденного на дороге может быть, особенно с молодой лошадкой. Сэм все стремится убедить ее, что без железа нельзя, а ну как понесет, но она упорствует.

Между делом Макс интересуется у Ракели, придет ли ее сестра на праздник, но она его почему-то не слышит.

Еще через полчаса Джеки прижмет изнутри дверь в кладовке у ресторана Хоупов, куда, оказывается, можно незаметно попасть с черного хода, тяжелым, доверху полным, ящиком с яблоками, и они с Ракель будут долго целоваться в темноте.

Помогать Пышке пришли сестры Флеяр, Либи и Кэти, две старые девы. У них был маленький домик на побережье, милях в шести от городка, где они жили тихо и неприметно. Либи зарабатывала на жизнь тем, что делала чертежи для какого-то конструкторского бюро, Ракель постоянно возила к ней толстые пакеты с описанием работы и от нее - еще более толстые пакеты с готовыми проектами. Когда она заступила на работу, Либи здорово обрадовалась - почтовые доставки паромом шли слишком долго и ставили ее заработок под угрозу - и с первого дня взяла за правило расхваливать ей жизнь на острове. Все ее выстраданные излияния сводились примерно к следующему: "Только не уходи от нас, только не уходи!". Она жутко раздражала! Кэти ухаживала за небольшим садом и писала акварели, ими были увешаны все стены в доме сверху донизу, уж с этого точно много не заработаешь. В местной школе она преподавала рисование детям. Би она нравилась, потому что была ужасно покладистая и никогда не ругалась. Сестры поселились на острове, когда Джеки была совсем маленькой. Они держались особняком и не привлекали к себе внимания. Были всегда приветливы и предупредительны со всеми, участвовали во всех проявлениях городской жизни, вот как сегодня, регулярно приезжали на воскресную службу в церковь, но ни с кем особенно не сошлись.

Джеки неловко и хорошо, оттого что она задержалась, у нее горят щеки, поэтому, ответив на вежливые улыбки сестер (Долорес не видно) и поскорее надев фартук, она, не поднимая головы, месит тесто и улыбается своим мыслям. На кухне стоит вкусный дух готовящегося праздника. Повернулась взять формы для выпечки - в отражении буфетного стекла вся кухня - Кэти, легкомысленная, в пене оборочек, примятых фартуком, режет лук и ревет в три ручья, ее строгая как чертежный грифель сестра бережно стирает слезинки с ее щеки, они стоят и смотрят друг на друга, о чем-то шепчутся, но вдруг, заметив, что она наблюдает, почему-то разлетаются в разные стороны резко и рвано, как шарнирные марионетки на веревочках. Кэти бросила на нее какой-то вороватый торопливый взгляд из-за плеча, и она сделала вид, что вовсе не обращает на них внимания.

С улицы возвращается Пышка, шумная и румяная. Она тащит за собой Ракель, Джеки полчаса назад рассталась с ней, но они здороваются, будто увиделись только что.

Будто ей все равно, Джеки возвращается к пирогам. -Да не умею я, не умею, не люблю я это! - безуспешно отнекивается Ракель, и правда, напрасно Пышка притащила ее, так странно и тяжело быть отстраненной и равнодушной после того, как только что ее целовала. Как в цирке идти по канату - не ошибиться, не выдать себя и ее не задеть, Ракель частенько злится: "Ты смотришь на меня, как на пустое место!" - но ведь, если иначе, ничего не стоит сорваться, как она не поймет! 

Ракель долго и тщательно отмывает руки от смазки, и Пышка вручает ей здоровенный ящик со столовыми приборами - точить ножи и чистить ложки-вилки - у нее все при деле.

Сестры Флеяр будто невзначай расходятся подальше друг от друга.

-В кладовке стена испачкана машинным маслом! – вдруг громко объявила Пышка, и Джеки невольно вздрогнула, мигом позабыв и думать и о сестрах, и о пирогах. -Ракель, дорогая, что ты там делала?

Джеки прекрасно знала, что она делала там - как, едва дверь закрылась, она стащила с себя грязный джемпер, чтобы не испачкать ее, как прижалась, подтолкнув ее к стене, но не касалась, как это заводило обеих, как хотелось - но ей отнюдь не хотелось, чтобы это выяснил кто-то еще.

-Ладно, - вилки всхлипнули, и Ракель нехотя встала, - я вымою стену.

-Не в этом дело! Мне страшно любопытно знать, что ты там делала в темноте, там же лампочка перегорела, Донни никак не заменит, я с фонарем хожу, - защебетала Пышка.

-Значит... мне надо было посидеть в темноте. И подумать.

-О чем? - улыбается Пышка, попутно взбивая в огромной миске какой-то будущий соус. Иногда эта ее детская непосредственность выводила из себя, Джеки все силы положила на то, чтобы сохранять лицо, она не заметила, как сжала блюдо, которое вытирала, так, что пальцы побелели.

-Ну... - протянула Ракель, а потом вдруг, скользнув, по ее напряженной спине взглядом, во всеуслышание заявила, - Я влюбилась.

Блюдо рухнуло на пол. Но раскололось оно еще до - она так крепко сжимала его, что обожженная глина дала трещину. Голова слегка кружилась, так что она схватилась за стол, чтобы не упасть. Либи незаметно поддержала ее под локоть, взглядом предложила воды. Но Джеки уже справилась с собой, усилием воли, такое внезапное сочувствие удивило бы ее, не будь она так взвинчена.

-Ничего-ничего, я соберу, - громко и неожиданно весело сказала Кэти с полу, - К счастью, правда?

-Конечно, к счастью! - поддержала Пышка. - Тем более, если речь о любви! Ой, Ракель, расскажи!

-А ты не знаешь? - спросила Ракель, в упор сверля ее взглядом, - Ты же в курсе всех новостей.

Кэти ссыпает осколки в ведро, и они так драматично грохочут. Джеки вдруг встречается взглядом с Либи и понимает, что тоже бледна как кусок школьного мела.     

-Это очень новая новость!

-Ну, посвежей того, что Монреаль Канадиенс нынче опять оторвали Кубок Стэнли, - Панибратски похлопав ее по плечу, Ракель повисла на ней, обхватив рукой за шею, - Мне вдруг ужасно захотелось потрещать про хоккей, я прям не знаю, почему. Напомни, Донни у нас за какую команду болеет?

-Ох, прости, я лезу не в свое дело, да?

Молодец, мол, все понимаешь - Ракель отцепилась, еще разок хлопнув напоследок ее плечико.

-Я правда не со зла! Донни говорит, я страшно легкомысленная, совсем не соображаю, когда нужно остановиться, - так она легко, как ни в чем не бывало, слово за слово, ушла от опасной темы. В кухне стало немного легче дышать.

Ракель болталась по большой ресторанной кухне весь день - когда ей удавалось выскользнуть из зоны внимания Пышки, которая все время занимала ее какой-никакой организационной работой, или ставила над плитой помешивать что-нибудь, отчего Ракель быстро соскучивалась и ныла, и тогда ее кормили чем-нибудь вкусным, как собаку, которая соглашается подавать лапу - когда ей удавалось выскользнуть из-под внимания Долорес, Джеки несколько раз ловила ее улыбку, или вдруг охватывало ее присутствием совсем рядом - Ракель у нее из-за спины тянулась, чтобы стащить со стола какой-нибудь соблазнительный кусок начинки для будущих пирогов, и ей, от кончиков волос до самых пяток, становилось не по себе, вдруг Пышка заметит, и тогда... Что тогда? 

Столы были накрыты, все съехались, собрались на площади, глава местного фермерского движения Микки Грант вышел перед музыкантами и, оглаживая усы, завел речь о рынке зерна, о прогнозах на снежную зиму и пошел и пошел, пока у него из-за спины не вякнула дудка, и вперед вылез Донни в своей смешной шляпе: - Микки, ты такую славную речь приготовил, но о главном позабыл! На лице у усатого главы проступила растерянность, как так, ведь все учитывал. - Гляди, сколько пива сварили, - Донни махнул рукой, указывая на выстроившиеся в сторонке бочки, - Надо его выпить! - и грянула музыка - праздник начался. 

На воздухе ей становится немного спокойнее, Джеки болтается в толпе, умом она понимает, что это нелепо, но не может успокоиться, положиться на разговоры о хоккее не выходит, так что в голове пусто, и прикосновение Ракель прошивает насквозь. Она чувствует ее заранее и подпрыгивает, едва ощутив, как ее пальчики дотрагиваются до плеча.

-Ты что?

-Что?

-Вдруг увидят!

-Кто увидит? Что увидит?

И тут руки Джонсона уверенно ложатся ей на талию, Ракель исчезает в толпе, а Джеки кружится, кружится среди танцующих.

Когда садятся передохнуть, пока Сэм с аппетитом ужинает, она украдкой изучает шумную площадь. Сестры Флеяр сидят за столом вместе, Кэти угощает сестру чем-то вкусным прямо со своей тарелки, они шутят и чему-то смеются вместе с сидящей напротив парой. Кто-то приглашает Элизабет на танец, и, пересев на ее место, Кэти оживленно болтает с миссис Паркер за соседним столом. И ничего не происходит. Поискав глазами Ракель, она обнаруживает ее в компании Родни Дженкинса и его приятелей, они выпивают вместе, и это ее задевает.

-Ты чего такая грустная? - Джонсон касается ее щеки. Этот интимный жест заставил ее немедленно затосковать о другой руке. -Было б, о чем грустить! В кои-то веки такой сезон выдался. Он в очередной раз не упускает случая похвалиться тем, как удачно сдал зерно, по цене выше стандартных закупочных. -А вы, я слышал, покупателя нашли на того молоденького жеребчика-аппалузца? Такой красавец, чистопородный, за такого любых денег не жалко!

Джеки молчит. У нее в голове туман.

-Ты что ж из-за него горюешь? Привязалась что ли?

0

10

Спасибо,Маруся!Читала.Шедевральная вещь)))Вторая часть-Яблочный пирог еще в процессе написания.Жду окончания.

0

11

Она молчит и отводит глаза.

-А продай его мне, - предлагает Сэм. -Пойдешь за меня, снова твой будет, - добавляет он, наклонившись к ней.

Джеки не успевает ему ответить, по обе руки от нее на скамью опускаются два молодых мужчины:

-Здравствуй, Пташка-Орешек!

-Здравствуй, Пшеничное Зернышко!

Произносят они одновременно и целуют ее в обе щеки сразу. Джонсон напрягается, конечно, и подскакивает, Джеки рекомендует ему Дерека и Брэндона, двоюродных братьев с большой земли, слегка охолонув, все еще недовольный, Сэм представляется ее женихом. И она ни слова не успевает вставить, как уже барахтается в потоке шуток, о том, что осень - это пора такая свадебная.

Стоит отвлечься, Ракель она теряет из виду. Все здесь, пол острова съехалось. И доктора Кларка видно, возле него крутится дочь, отгоняя, по мере сил, прочь незамужних дам, вдовец доктор - жених завидный, и огненные локоны Кэролайн среди танцующих, братья сообщают, что Макс снова укатил куда-то, когда высадил их с бабушкой и сестренкой, вон бабуля среди приятельниц, вон Би о чем-то шепчется с ребятней, потом их стайка бросается в рассыпную.

-Пойду посмотрю, как там ребятишки, - она тихонько встает из-за стола.

Отловив по дороге сестренку, Джеки мимоходом поправляет ее растрепанные кудри, стирает с подбородка грязное пятно и просит постараться не сильно рвать штаны, Би сообщает, что сейчас будут играть в осаду форта, поэтому она никак не может обещать ничего такого и угощает сестру конфеткой. Зато она может обещать вернуться домой героем и может показать, где видела Ракель. Ракель сидит в сторонке одна, отгородившись ото всех здоровенной бутылью виски.

-Ух ты, и кто бы это мог быть, - говорит Ракель, когда она садится напротив, - Что привело, дорогуша?

Джеки наклоняется к ней через стол: - Опять ты пьешь, дорогуша.

-Хочешь? - опрокинув стаканчик, она протягивает ей бутылку, и Джеки, забрав ее, твердо отставляет в сторону.

-Черт бы тебя побрал, проклятая Жаклин Элоиза! Иди давай! Иди отсюда, а то вдруг кто увидит, что мы тут разговариваем! - она противно растягивает слово "разговариваем" и снова делает большой глоток из бутылки, прямо из горлышка.

-Ракель, пожалуйста, прекрати так себя вести!

Тут она стукнула по столу, и голова ее размашисто качнулась вперед - ну, да! -Да чтоб я сдохла! - вдруг сказала Ракель, когда снова медленно подняла глаза. - А ну-ка ущипни меня! - она смотрела куда-то мимо, ей за спину, и Джеки обернулась. - Я что, уже набралась?

Там, в толпе, среди танцующих были Макс и Фэй. То есть вдвоем. Танцевали вместе.

-Ты тоже это видишь? Нет, серьезно, ты тоже это видишь?!

-С ума сойти! - Джеки сверкнула изумленной улыбкой и схватила ее за рукав, враз увлекшись. -Гляди, гляди!

И как только она могла не приметить, как они лучились улыбками в церкви, думает Джеки. Вообще-то, по уговору, бабулю в церковь возили по очереди - Джеки по нечетным воскресеньям, Макс по четным - однако, после бабулиной болезни уговор как-то сам собой позабылся. Джеки даже внимания поначалу не обратила, с ней случилась любовь и некогда стало вычислять нечетные воскресенья. Брат, между тем, ни слова не говоря, каждую неделю катался слушать отца Августа. По совести сказать, ездил он не слушать, а смотреть, и отнюдь не на немолодого служителя церкви, а вовсе на молодую прихожанку, греховодник. Бабушка Мэй смекнула, куда эта кривая выведет, задолго до того, как сам внучек в который раз обнаружил себя в церкви вместо сестры, и поэтому закрывала глаза на то, что Джеки совсем позабыла дорогу к храму. А когда вспомнила, в церковь поехали все вместе, брат почему-то прозевал возможность воспользоваться свободным воскресным утром, когда это стал таким набожным, удивилась Джеки. На скамеечку между бабулей и Максом села Фэй. Джеки старалась не упустить Беатрис, которая все норовила сползти под скамью, в поисках путей к отступлению на пару со своей школьной подружкой, Фи Паркер, поэтому едва ли заметила, как красноречиво молчит и сияет, напитываясь божественной благодатью, парочка по левую руку. Они молчали, смотрели в пол. И улыбались тихо. До самого начала службы. А потом еще до самого конца. И так пока не разъехались по домам, и двух слов, кажется, не сказали друг другу. Джеки тогда и в голову не пришло. Проповедь, которая ей досталась, отчего-то больно резанула по сердцу, наверное, именно там, где, по словам священника, укоренился грех. Отец Август обрадовался ей, когда встречал прихожан на пороге, уж не нарочно ли он выбрал сегодня именно эту тему? Нет, быть не может, он всегда приветлив, да и к проповеди, наверняка, готовится заранее, не может быть, чтобы он нарочно ее дожидался.

-Иисус говорит о корнях зла, которые нам, как последователям его, следует выкорчевывать и искоренять, - принялся разъяснять ей отец Август с кафедры. -Мы просто не можем и думать о том, чтобы совершить что-то во имя Бога, если в нас всё больше укореняется грех. Спросите себя: что является тем грехом, который глубоко укоренился в вашем теле и духе? Может, это сластолюбие, жадность, зависть, раздражительность, страх быть отвергнутым, заниженная самооценка, ощущение своей слабости и бесполезности?

Иисус учит нас: "Если глаз твой соблазняет тебя, вырви его". Отнюдь не физический глаз толкает нас на грех, но скорее глаз нашего слабого сердца. Только верой возможно искоренить то, что годами было взлелеяно внутри нас! "Если вы будете продолжать жить в непослушании Мне, Я больше не буду ходить с вами. Вам может казаться, что вы делаете Мое дело, но вы не будете иметь ни Моего присутствия, ни благословения, ни силы". Вера крепнет в послушании, в наличии силы, чтобы повиноваться Божьему Слову, и сатана это знает. Вот почему он хочет, чтобы вы продолжали цепляться за этот корень в вашей душе. Он знает, что это лишает вас всякой защиты, оставляя вас безоружными и слабыми, и сломленными. Наши сердца полны надеждой, полны стремлением и силой вершить добрые дела, и, взирая на дела свои, радуемся великой жатве и заполненным овчарням. Но при всём этом мы находимся в опасности, если в сердце угнездился грех, с которым мы не хотим покончить. И он обессиливает нас, лишает воли к борьбе, и когда сатана вторгается в нашу жизнь, мы сдаемся без боя. Ибо нечем защититься от него.

Ну, и пусть, украдкой, отыскав ответ на его вопрос, подумала Джеки. Ну, и пусть.

Когда Джеки повернулась снова, Ракель улыбалась ей, и она улыбнулась тоже, охваченная нежностью.

И Ракель выставила на стол локоть, предлагая ей раскрытую ладонь, недоумевая, она последовала ее примеру, и ее рука немедленно распласталась на столе, она даже и сообразить не успела, что надо сопротивляться.

-Так не честно!

-Прости, - наклонившись над столешницей, Ракель потерлась лбом, потом щекой о ее ладонь. - Я хотела взять тебя за руку.

-Ты прости. Не пей больше.

-Не буду, Джеки. Я не буду. И она вдруг переключила настроение, словно покрутила невидимую ручку настройки и добавила, ухмыляясь лихо и нахально: -Только я все равно выиграла!

-Нет!

-Да!

-Нет!

-Да!

-Еще раз?!

Близилось время фейерверков, и Джеки пришлось оставить так и не разрешенный, Ракель была чертовски азартна, спор, она встала, чтобы найти Беатрис.

Вот тогда вдруг вечерний воздух хорошенько встряхнуло и хлопнуло сначала легко и глухо, а потом раскатилось громом басовито. Сумерки окрасились цветными всполохами, в отдалении, на пустыре, что-то брызнуло огненное вверх и вперед и в стороны, у здания школы, понемногу истекая дымом, занималась крыша.

-Вот и поглядели. Фейерверк, - сказала бабушка Смит.

Форт был взят.

Собственно говоря, это и должен был быть победный залп. Ящик с пиротехникой, дожидавшийся своего часа на открытой школьной спортивной площадке, был тихонько вскрыт и пожертвовал для этой цели римскую свечу. Но она почему-то не захотела стрелять, то есть сразу не захотела, когда, разочаровавшись, ее бросили и пошли потихоньку обратно на праздник, вот тут-то она и бабахнула, и так славно, что вслед за ней бабахнул отчего-то и весь остальной пиротехнический ящик.

И дыму, и шуму, и здорово как! И даже школа горела! Потушили, конечно.

Но Джеки ни на йоту не разделяла сестриного энтузиазма по этому поводу. Когда, в рядах стихийно, но быстро, организованной пожарной команды, она отыскала мокрую и перемазанную, так что одни глаза от восторга так и сияют, Беатрис, радости ее не было предела. Обняв ее крепко-крепко, Джеки тут же пообещала, будто так ее выдерет, что Би век помнить будет. С этим девочка не могла согласиться и заявила, что она "умнасипированная" женщина, поэтому драть себя не даст. Джеки возразила, что она еще не достаточно умнасипированная, иначе не полезла бы к фейерверкам - хорошо еще не пострадал никто!

____________________________________________________________________

Использованы лейтмотивы реальных проповедей.
       
========== 13.1. ==========
        Ты и половины не знаешь. Ты и половины всего не знаешь.

-Ты не знаешь, где тут этот?..

Когда Фэй, наглухо запакованная в длинную ночную рубашку, халат и вязанную кофту, вышла из ванной, Ракель нетерпеливо звенела баночками и пузырьками из ее комода, они жалобно всхлипывали каждый раз, когда она запускала пятерню в их стройные ряды.

-Что ты ищешь?

-Ту штуку для рук.

-Глицерин?

-Ну.

Фэй подошла, и нужный пузырек сразу подвернулся ей: -Что это ты? Обычно тебя совершенно не волнует, в каком состоянии твои руки!

Смазывая обветренные ладони, Ракель пожала плечами: -Все меняется, - ей хотелось ласкать свою девочку нежно, это вдруг стало важным, - вот что изменилось. -Кстати, о переменах! - стащив штаны, на ходу, она бросила их прямо на полу и рухнула на кровать, повозилась, устраиваясь. Длинный тонкий свитерок с высоким горлом снимать она не собиралась, к концу осени заметно похолодало, и дом понемногу остывал тоже. Похлопывая рукой по одеялу, позвала ее укладываться тоже. Фэй быстро навела порядок в комоде, вытащила из небольшого террариума черепаху и, забравшись в постель, пустила ее бродить в складках одеяла, в качестве награды, предложив ей лакомый капустный лист.

-Ну, давай, - сказала Ракель и, повернувшись на бок, по-детски сложила руки под голову. - Рассказывай.

-Что?

-Я видела тебя на празднике. А говорила, не пойду, не пойду.

Она немедленно зарделась и, укрывшись за волосами, вперилась в нелегкий черепаший путь навстречу вожделенной капусте.

-Правда, не знаю, куда ты подевалась после бум-пшшшш-фью-фью-ту-ду-дуум, - она выбросила вперед раскрытую ладонь с растопыренными пальцами, изображая фейерверк.

-Я попросила Макса отвезти меня домой, - еле слышно сообщила Фэй, - я немного переволновалась...

-И что, и что?

-Что? - Фэй недоуменно покосилась на нее.

-Что было-то?

-Я покормила Симону, Лизу, Марту и Драчуна, а потом немного повязала, чтобы успокоиться...

Она фыркнула: -При чем здесь твои кошки?! Макс-то что?

-Наверное, домой поехал. А, может быть, вернулся на площадь.

Ракель застонала и, перевернувшись на спину, взмахнула руками. - Хочешь сказать, я тогда зря всю ночь проторчала на поле?

-Конечно, зря. Я вообще не понимаю, почему ты приходишь сюда, будто в гости. Это и твой дом тоже. Это наш дом.

По ее лицу пробежала тень, деньги с наследства Ракель угрохала на самолет – это больше, чем можно было мечтать, разве справедливо ей претендовать еще на что-либо. -Матерь божья, Фэй! Я думала, он тебе нравится!

-Нравится, - вздохнула она, совсем опустив голову.

-Ну!

Черепаха заплутала среди горных хребтов высоких складок на одеяле и топталась на месте, перебирая, широкими неуклюжими лапами в холостую, Ракель, соскучившись наблюдать за ее мучениями, слегка подтолкнула ее вперед. -Что делают мужчина и женщина, когда нравятся друг другу? Ты-то ему уж точно нравишься.

-Правда?

-Вы так мило, кхм, беседовали на ферме.

-Ты думаешь?

-Я думала, у меня сахарная вата из ушей полезет!

Вечером она заехала к Смитам. Почты не было, нарочно привезла подарок для Беатрис - сразу и коньки к зиме и ролики - еще можно успеть покататься, просто потому что захотелось купить все - она и без того позабыла, что у Джеки братья гостят, а тут еще застала на дворе, возле конюшни, сестру за разговорами с хозяином дома. Между ними настороженно прядала ушами молодая пятнистая, будто молоком облитая, лошадь, время от времени, она трясла головой и всхрапывала будто вставляла слово. Ракель сделала троице ручкой и прошла мимо, сворачивая шею.

После истории с фейерверком Би была наказана. Джеки построжилась еще для острастки - никаких подарков! - но потом, грозно поглядев на них обеих, все-таки разрешила и ушла в дом.

-Знаешь, какая она на меня злая! - пожаловалась девочка.

-Она не сердится, Мандаринка, - сказала Ракель, помогая ей потуже затягивать ремешки, чтобы пристегнуть роликовые коньки к ботинкам. -Она испугалась, что с тобой что-нибудь случится.

-Но не случилось же, - Би, слегка покачнувшись сперва, встала и неуверенно прокатилась вперед, развернулась и немедленно показала язык в сторону дома. Джеки в окне сделала то же самое, а потом, подняла ставень и крикнула ей вслед: -Чтобы через два часа была дома!

И Ракель тогда вдруг подумала, что Беатрис никогда не грозило стать невидимкой. В отличие от нее самой.

В доме Джеки возилась с посудой, у Смитов недавно ужинали, она вошла и сразу, чуть отодвинув занавеску, выглянула в окно - так и стоят все втроем, он, она и лошадь. -Что-то я не догоняю, и давно это?

Джеки пожимает плечами. -Матерь божья! Сколько страсти!

-Где? - она выпустила тарелку и, стряхнув капельки воды в бадейку с посудой, метнулась к окну. - Где?

-Прямо здесь, - шепчет Ракель, притянув ее к себе, прежде чем поцеловать.

-Ох... Я думала, они там что-то делают.

-Они там за ручки держатся, твой братец битый час собирался, - она снова отодвигает занавеску, так чтобы им обеим было видно, - Да обними ты ее уже, наконец! Хотя бы вот так, - свободной рукой она теснее прижимает к себе Джеки за талию.

-Ну знаешь, это они уже здорово продвинулись, - ей нравится чувствовать ее твердую и уверенную, но в то же время мягкую и покладистую, когда это нужно, руку.

-Да? - и Ракель, прижавшись к ней, шепчет, касаясь губами мочки ее уха, - Представляешь, что будет, если они узнают, что мы с тобой творим? И руки Ракель творят совершенно немыслимое, откровенно и собственнически, так что невозможно ни послать ее к черту, ни выносить этого, лаская ее сквозь одежду. Когда открывается дверь, она едва успевает отскочить в сторону, сердце частит, как сумасшедшее, тело реагирует жгучим выбросом адреналина, пробирая до самых пяток, в ожидании того, что их вот-вот застукают вместе.

Бабушка не спеша входит в дом, закрывает за собой дверь, прежде чем пойти наверх, болтает и болтает с Ракель о пустяках, наконец, поднимается по лестнице, медленно, медленно, медленно.

-Знаешь, что, дорогуша?! - шипит Джеки, когда ее шаги наверху стихают.

-Перегибаю, да? - плечом она чувствует легкую тяжесть. - Прости. Я надеялась, мы хоть немного сможем побыть вдвоем, - лоб Ракель, а потом ее щека трутся о плечо Джеки, она чувствует ее дыхание на своей шее, и ей самой отчаянно не хватает воздуха.

-Поцелуй меня, - просит Ракель. - Хотя бы поцелуй меня, пока никого нет. Конечно, Джеки с готовностью тянется к ней, они соприкасаются губами сначала едва-едва, дразнят друг друга, пока у одной из них, неясно, у кого именно, а, может быть, у обеих сразу не вырывается отчаянный стон. Ракель нарочно пытается не касаться, гладит ее волосы, ее плечи, но Джеки прижимает ее к себе так сильно, как этого требует желание.

А за дверью опять шаги, конский топот - кузены возвращаются с прогулки по окрестностям, конечно, наперегонки, во дворе весело взвизгивает Беатрис, собачий лай, Макс подзывает пса. Она погружает руки в мыльную воду, пряча лицо за волосами, чтобы выиграть немного времени и отдышаться, Ракель на другом конце кухни, берет яблоко, Ред Делишес, из корзинки - новый урожай - и вкусно разбивает какофонию звуков с улицы, откусив большой кусок, слизывает сок в уголке рта.

-Твою мать, - говорит Ракель.

-Я так хочу тебя...

-Да что ты говоришь! Ракель вздыхает: -Зря я сегодня приехала. Так мы только мучаем друг друга, - Джеки чувствует, как ее слова тяжестью ложатся где-то внутри. Раздражение накатило и тут же сменилось тягучей тоской, ну, почему она все время должна притворяться?

-Послушай... оставайся сегодня, потом, когда все уснут...

-Да брось, здесь тьма народу, они все никогда не уснут, так и будут шастать туда-сюда.

-Мне, правда, жаль.

-А мне-то!

-Ну, так что? - с завистью Ракель думала, что их-то с Максом никто не заставлял всю дорогу строить глазки чертовой лошади, раз уж такое дело.

-Ракель, перестань! Я ни о чем таком даже не думала!

-Ясное дело! Когда тебе, ты все время думаешь то о кошках, то о черепахах, - она взяла и подвинула капусту черепахе прямо к носу, та с готовностью вытянула шею и неуклюже захватила краешек своим беззубым ртом, - то о проповедниках. Ну, ладно. Неужели тебе никогда не хотелось?

-Наверно, хотелось иногда, - покосившись на сестру, она сделала несчастное лицо, наморщив лоб. -Страшно.

-Ну, тут уж я тебе ничем помочь не могу! Что страшно-то?

-Страшно.

-Ой, балда, - и Ракель обняла ее, положив голову ей на плечо.

-Нам приятно просто быть рядом друг с другом. Он очень добрый. Мне спокойно. И, понимаешь, снова ведь так уже никогда не будет. Я решила, что выберу раз, и чтобы навсегда. Так что, раз выбрала, некуда спешить...

-Выбрала?

Ракель отстранилась и поглядела на нее, Фэй, молча, кивнула, опустив глаза.

-Ну, я не знаю. Может быть, так и надо, - она потянулась, сцепив над головой руки и выгибая спину. -Сквозняк! Все-таки дует от окна! - заявила Ракель и вылезла из постели, чтобы взглянуть на оконную раму. - Я бы так не смогла, - продолжала она, - Я люблю секс. У нас все так классно с... - тут она осеклась и проглотила имя.

-С кем? - внимательно изучая ее отражение в оконном стекле.

-Не важно.

-Мне кажется, ты должна это прекратить.

-Что прекратить?

-Мм... Ты же… Я тут одну книжку читала. По психологии, - начала она, слегка запинаясь, но увлекаясь понемногу, разгорячилась. - Ты просто пытаешься вернуться к тем отношениям, которые у тебя были с Гвендолин.

Отражение, напротив, застыло в стекле.

-Потому что она была у тебя первой. Да? Только теперь ты сама в ее роли, так ведь? Я вас видела. Сегодня, перед тем, как мы поехали домой.

Они шли вдвоем к дому через лес, наверно, у озера были, и Джеки вывернулась у нее из-под руки, отстранилась. Она видела взгляд Ракель и смущенное лицо Джеки, когда они прощались. Ничего необычного, все это ей было уже знакомо.

-Так не должно быть, ты же понимаешь. А Фрэнк так тебя любит!

Отражение Ракель молчало.

-Я… никогда не понимала, зачем ты вообще с ней... Из-за полетов? Она же тебя била! А теперь... неужели ты хочешь сделать с Джеки то же самое?..

Ракель вдруг резко выбросила вперед кулак, и он прошел сквозь оконное стекло, осколки коротко вскрикнули, черепаха на одеяле выпустила капустный лист и укрыла было голову под панцирем, но быстро оправилась и, меланхоличная, вернулась к еде. -Не говори со мной.

-Что? - она сама как черепаха, сначала втянула голову в плечи от неожиданности, но ведь это же Ракель, все в порядке, ничего страшного не случилось.

-Не говори со мной. Больше никогда. Не поднимая головы, Ракель развернулась и пошла к двери. -Барахло свое потом заберу. Пол, отмечая ее путь, пятнали капли крови.

-Ракель, ты что? Ты сердишься? - она выскочила из-под одеяла, - Это нечестно! Я же права. Дай посмотрю, что с рукой.

Когда она повернулась, глаза у нее были как темные бездонные провалы, черты лица вдруг словно стерлись, и только пустотой окатило ее, будто девятый вал хлынул, с ног сшибло. Фэй споткнулась и застыла на месте, не в силах сделать ни шага больше, пустота пролилась в нее и осталась разъедать изнутри. Из разбитого окна потянуло холодом.

А Ракель ушла.

       
========== 13.2. ==========
        Проклятый фургон, как назло, заглох прямо на въезде в город. Чихнул и встал, будто спеленутый паутиной темноты. Насмерть.

-Ах ты, старая сволочь, - она даже рассердилась как-то вяло. Вылезла из кабины и побрела по улице. Ракель собиралась ехать к своей Горгулье - пешком, да еще так поздно, добираться туда было бы глупо, и она отправилась на почту. Вошла в пыльную контору, Ракель не утруждала себя уборкой с тех пор, как получила в свое распоряжение ключи, постояла немного, света не хотелось, но тьма была такой густой и плотной, что грозила пожрать ее целиком. Она протянула руку и нашарила выключатель. На обшитой деревом стене остался кровавый отпечаток ладони. Ракель уставилась на свою руку, а глядела будто мимо. Пальцы перемазанные кровью. Совсем как тогда. На запястье из-под рукава таращится на мир белый корявый шрам. И ее отшвырнуло назад во времени, в ушах загремел ее собственный вопль, звук разбитого стекла, осколок трудно и больно выгрызающий плоть, и слабость, и ускользающее ощущение триумфа, когда главврач психиатрической клиники дает указания санитарам, ее уносят в длинный белый коридор, и можно закрыть глаза... 

Она открыла глаза. Прошла через подсобку к черному ходу и на заднем дворе, где стояла бочка с дождевой водой, стала смывать кровь. Было холодно. Так холодно.

Перевязать руку было нечем. Она оторвала кусок грубой оберточной бумаги для бандеролей и неуклюже упаковала собственную ладонь, обвязала бечевкой, затянув зубами узел. Ничего хорошего не вышло. Да и посылать некому.

Ракель влезла на высокий табурет за конторкой, прислонилась к стене и попыталась, подняв колени, натянуть на голые ноги свитер. На бумаге понемногу проступали темно-коричневые от крови схемы и карты.





Она так и сказала: -Кажется, я тебя люблю. Прямо так и заявила, лежа на высохшей траве и глядя, как небо кружится и колышется, когда Смарти ее сбросил. Ладно, она сама свалилась с коня. На ровном месте. Смарти в жизни еще никого не сбрасывал, он был смирным и глубокомысленным, словно церковный пастор, иначе Джеки ни по чем не стала бы седлать его для Ракели.

Она бесцеремонно вклинилась между ними, когда застукала Джеки за увлекательной беседой с Сэмом про всякие там неподуздки, или как его там, и прочую дребедень. Они уже выводили со двора оседланных лошадей, явно собираясь верхом, черт его знает, куда, только вдвоем, и, гляди ж ты, радовались по этому поводу. Ракель заявила, что делать ей нечего, поэтому она тоже желает к черту на рога сей же момент.     

-Значит, ты все-таки ревнуешь? - спросила Джеки, когда повела ее на конюшню. Джонсон остался ждать во дворе, он не особенно обрадовался ей, но вслух ничего не сказал.

-Мм... Нет.

-Нет?

-Просто... Все, что можешь ты, я могу сделать лучше! Я могу сделать лучше тебя все, что угодно! - Ракель выдала партию Энни из старого мюзикла.*

Она рассмеялась: -Нет, не можешь.

-Нет, могу, нет, могууу! - пропела Ракель, уперев кулачки в бока.

И Джеки хохочет, это они уже проходили. Когда она показывала Ракель, как доить корову. В шутку, само собой, "все, что можешь ты, я могу сделать лучше", да и разве можно было серьезно представить Ракель за работой на ферме, но вышло так романтично, во всяком случае, она сама вспоминала об этом с приятным трепетом. Едва коснувшись вымени, Ракель, вытаращив сумасшедшие глаза, с приглушенным воплем, опрокинула скамеечку для дойки и отскочила в сторону: -Она живая, чтоб меня! Она живая и теплая! - и прижалась к Джеки, спрятав лицо, будто в поисках защиты, так неожиданно доверчиво и обезоруживающе, - Это ужасно! -Да ты что! Конечно, она живая! Тише. Напугаешь ее. Но корове было все равно, она меланхолично пережевывала свою жвачку, а Джеки шептала и шептала Ракель что-то нежное и успокоительное.

-Кажется, я люблю тебя, - сказала Ракель, когда Джеки, на ходу соскочив со своего мустанга, рухнула рядом с ней на колени.

-Ты головой ударилась? - бережно касаясь ее щеки.

-Вообще-то задницей, - она застонала и закатила глаза. - Я не смогу сидеть ближайший год.

-Ты такая смешная, - она щелкнула Ракель по носу, за то, что так ее напугала.

-Я не смешная. Я классная. И ты меня любишь.

-Люблю.

-Ура, - тихо сказала Ракель. А потом завопила вдруг, взмахнула руками и потянула ее на себя. Они смотрели друг на друга сквозь сплетенные стебельки травы и смеялись. Потому что было отчего.

На кромке поля показался Джонсон, потерявший их из виду, и Джеки помахала ему, мол все в порядке. Домой возвращались вместе. Ракель сидела впереди Джеки и беззастенчиво строила из себя неизлечимо больную, прижималась к ней, и начинала стонать и ныть, едва Джонсону удавалось мало-мальски затеять беседу. Он вел на поводу крайне обескураженного Смарти, да и сам выглядел не менее смущенным ее нечеловеческими страданиями.

Ракель уютно прислонилась к ней, устроив голову у нее на плече, ее волосы пахли дождем и ветром, и Джеки улыбалась ей в висок.

Они не могли кричать о своей любви на весь свет, но сейчас и так было хорошо.





Ты и половины не знаешь. Ты и половины всего не знаешь.

Она засмеялась. Но смеха было недостаточно, чтобы наполнить пыльную пустую коробку тесного почтового офиса. Когда смех стихнул, тишина накатила на нее со всех сторон, и сдавила. Только когда дверь открылась, она схлынула из комнаты и отпустила немного. Ракель подняла голову, на пороге стояла миссис Хоуп.

-Я увидела свет, - она улыбнулась, - Ты чего сидишь здесь одна?

Ракель пожала плечами.

-Идем к нам!

-Денег нет, - действительно не было, она все потратила на подарки для Беатрис.

-Глупая! - она вошла, простукивая пол каблуками, - Как здесь холодно! - поежилась. -Я тебе не комнату предлагаю, а в дом зову.

-А я не помешаю? - на Пышке было праздничное платье, и пышная юбка соблазнительно колыхалась в такт ее шагам.

-Нет, конечно.

-У вас, наверно, праздник какой-то...

-А с рукой что? Пошли, пошли, - Долорес стащила ее с табурета и поволокла за собой. -Я каждый вечер надеваю для Донни что-нибудь красивое, это традиция. Ракель сделала попытку освободиться, но безуспешно. -А сейчас я одна, он уехал сразу после праздника. Но я все равно жду вот так каждый вечер, вдруг вернется. Мы никогда не договариваемся заранее.

На половине хозяев Ракель однажды уже была, но тогда времени осмотреться не было. Долорес усадила ее в кресло, среди статуэток и цветов, принесла из кухни огромный поднос с чаем и пирожными, и стала распаковывать ее ладонь. В комнате отчаянно музицировал телевизор, у Хоупов был едва ли не единственный ящик на острове, остальные довольствовались радио. Музыка незаметно разделила ее на две половины, обозначив границу. Две взаимосвязанные Ракели. Одной было очень нужно что-то, что у нее только что отобрали, и она нелепо таращила глаза и разевала рот, ничего не видя и не понимая, как подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких, если снять с него кислородную маску. А другая - ничего так себе, сидела спокойно, грелась горячим чаем, слушала, что ей говорят, в голове у нее роились какие-то мысли, а на языке какие-то слова. Время от времени, Ракели менялись, первая вдруг выскакивала вперед, и, запихнув ее обратно, вторая встряхивала головой, будто в ухо ей попала вода и мешала сосредоточиться. Приняв бандероль с ее ладошкой, Пышка принялась перевязывать ее по всем правилам. Запах лекарств по-домашнему смешивался с теплым и сладким запахом пропитанных коржей и крема. -У тебя такое смелое платье! - восхитилась Пышка по ходу дела, - Прямо как у Джейн Биркин! Только кровью запачкалось, жалко, застирать надо бы. И вторая Ракель, встряхнув головой, криво улыбнулась, она понятия не имела, кто эта Джейн, но сильно сомневалась, что она имеет обыкновение разгуливать без штанов.

По ящику шел симфонический концерт. Музыканты, все как один с одинаковыми лицами, такие серьезные, что-то там наяривают такое, отчего в сон клонит - Ракель не особенно любила классическую музыку - как вдруг взвилась и пошла звенеть скрипка, совсем по-особенному, Ракель повернула голову, скрипичная трель подцепила ее и отвлекла, камера крупным планом выхватила солистку.

-Гляди-ка! Она на тебя похожа! Со скрипкой. Только злая какая-то и тощая, - воскликнула Ракель и ткнула в экран пальцем.

Долорес, не глядя, улыбнулась, затянула бинт. -Это я.

-Как это? Да ну, тебя.

-Это я, - повторила Пышка, - Правда, очень давно, это старая запись. Когда мне было восемнадцать, мне предложили играть первую скрипку сразу несколько крупнейших симфонических оркестров. Я жила музыкой. Слышишь, - она закрыла глаза, - Это Чайковский. Мое любимое! - и подняв руки, будто держит смычок и скрипку, сделала несколько движений. -Концерт для скрипки с оркестром. Соло Чайковский писал специально для своего возлюбленного, скрипача... Ты только послушай, ведь это сама любовь!..

-Ты серьезно это все? Она, конечно, похожа на тебя, но не настолько же, - отмахнулась Ракель, она устроилась поудобнее, поджав под себя ногу, склонилась над чайной чашкой, подула, так что горячий пар, поднимаясь вверх, погладил ее по щеке.

Долорес открыла глаза и загадочно покосилась на нее. -Погоди, - продолжая улыбаться, она отошла куда-то вглубь комнаты и вернулась со скрипичным футляром, извлекла скрипку, а потом, привычным жестом, уложив ее на плечо, заиграла, когда вступила солистка на экране. Ракель вытаращила глаза. - Фальшивлю, - вздохнула Пышка, опустив смычок совсем скоро, когда ей не понравилось, как сыгранная нота не легла на ее прежнюю игру, впрочем, Ракель в таких тонкостях ничего не понимала. -Я не могу больше играть. Видишь, - она отложила скрипку и показала ей ладонь, сжала кулак, безымянный палец не гнулся вместе с остальными. - Повредила руку. Теперь всегда фальшивлю. Я хотела вовсе выбросить скрипку, но Донни не позволил, - голос у нее зазвенел. - И, ты знаешь, он оказался прав. Я так ее люблю, - снова вздохнула, провела бережно пальцем по струне, укладывая ее в футляр снова. Из телевизора вырвались аплодисменты и Долорес снова засияла.

-Обалдеть! - сказала Ракель. -Если ты можешь так играть, - она снова ткнула пальцев в телевизор, - что ты вообще здесь делаешь?

-Уже не могу, - она снова улыбнулась. -Когда я впервые взяла скрипку, после того как сняли повязки, я думала, что умру. Пальцы утратили чувствительность.

     

Маме в тот день стало плохо, подскочил сахар в крови. Они ссорились. Мать полагала, ей лучше известно, в каких конкурсах стоило бы участвовать, чьи предложения принимать, как вдруг затряслась вся, побелела и рухнула вперед, подмяв под себя Долорес. Она упала, неловко вывернув руку, и получила травму запястья. -Что с рукой, что с рукой? - бормотала мать, скорчившись на полу, тяжело проглатывая воздух. Она умерла с тем же вопросом на губах.

-Моя мать умерла в больнице совсем одна, а все вокруг сходили с ума из-за моей руки. Это отвратительно. Ее похоронили, как бродягу, за государственный счет, на похоронах никого не было. Мне ужасно стыдно за это. Дирижер на экране завороженно подносит руку Пышки, только в записи она совсем не пышка, а резкая и худая будто на просвет, к губам, и она смотрит на него снисходительно и надменно. -Но тогда я даже не вспоминала о матери. Только себя жалела.

Когда-то в детстве она ненавидела скрипку, и только мать своей непоколебимой волей заставляла ее браться за смычок. Она же и отняла, что подарила. Матери не стало, и скрипка вдруг отказалась повиноваться ей. Это было немыслимо. У нее больше не было в жизни ничего. Она ничего больше не умела. От нее ничего и не требовалось. Долорес убрала инструмент в футляр и вышла из дому.

Была ночь. Самый темный ее час, в котором тонули даже огни. Она собиралась умереть, но прежде хотела умертвить скрипку, посмевшую предать ее. Этого не выходило. Она стояла на мосту и то заносила руку с футляром на водой, маялась, не способная разжать пальцы, держала его на весу, то, утомившись, опускала на мостовую подле себя. Бродила вокруг своей спящей скрипки, как волчица, возле мертвых детенышей. Доставала, укладывала обратно снова и снова принималась убивать. 

Она не сразу заметила, что странный растрепанный человек рядом повторяет ее движения. Она кричала, просила, она ругала его последними словами. Она хотела остаться одна. Наконец, когда струна в ней лопнула, она швырнула в него футляром. И Донни поймал его и поднял над водой. И она упала вдруг на колени и стала умолять его за скрипку. Лицо было мокрым от слез, голос коробил воспаленное горло. Он вернул инструмент и, на секунду обняв его, будто дитя, она, не глядя, швырнула скрипку в реку. Было тихо. Было очень-очень тихо, только у нее во рту перекатывался и елозил негромкий вой. К ее лицу, будто в детстве, поднесли платок, и она, повинуясь памяти тела, по-детски высморкалась. Всплеска не было. Долорес открыла глаза. Он стоял рядом с ней на коленях и держал перед ней раскрытый платок. Рядом была скрипка. Она всхлипнула, и он поймал ее платком за нос, а потом стал вязать ее слезы в узел, в узел еще в узел. -Ну, вот, - сказал он, и белый узелок вдруг рассыпался, исчез в его пальцах, осталась только горсть разноцветных блесток, - видишь, ничего страшного. Он подул и они вспорхнули, просыпались ей на волосы и лицо. Долорес неуверенно улыбнулась.

Она стала для него публикой в ту ночь. Когда он думал, что пришел на мост через Р. в последний раз. Он признается в этом позже. А пока нужно закрепить успех, пока на представление смотрит и улыбается единственный за долгое время зритель.

-Так мы нашли друг друга. Он старше меня почти на двадцать лет. Но я никогда не была так счастлива! Ты меня понимаешь!

-А?

-Финал Кубка Стэнли уже на носу - со временем новости перестают быть новостями. Вам надо быть осторожнее, - сообщила она шепотом, слегка наклонившись к ней, будто опасаясь лишних ушей. - У тебя помада была, вот здесь, на шее...

Ракель дернулась, будто из кресла вдруг выскочила пружина и ужалила ее: -Отлично! И что, ты собираешься читать мне мораль?

-Ну, нет же, глупая. Любовь - это же любовь! Я-то знаю. Вообще-то, я не жена Донни. То есть официально не жена. У него есть Линда и дети. Он поехал на свадьбу сына... конечно, я там совсем не желанный гость, - добавила она после небольшой паузы, опустила глаза на мгновение, но тут же снова выправилась. - С точки зрения морали, мы живем во грехе. А с точки зрения любви... Знаешь, Линда не захотела дать ему развод, поэтому, когда мы решили быть вместе, мы вернулись на мост Р.. Мы шли навстречу друг другу, он - с одного берега, я - с другого, и встретились на середине, и взялись за руки. И пока мы шли, каждый мог еще передумать и повернуть обратно, но мы дошли. Был вечер, и вдруг фонари зажглись, светло стало! Донни стал моим мужем, а я его женой. Долорес улыбнулась: - И мне все равно, если кто-то считает иначе. Если кто-то и станет тебя судить, то уж точно не я. Если вы счастливы, значит, так и должно быть. Не думаю, что все это понимают. Так много людей заблуждаются, когда начинают чертить границы - тут хорошо, а тут плохо... И тут вдруг у нее глаза так и засияли, она даже вперед слегка подалась: - Слушай, а расскажи, как это... ну, с женщиной...

-Что?.. - начала было Ракель, но Долорес отвернулась, не дослушав, она вдруг вся потянулась к окну и прошептала: -Донни! С улицы трелью вздохнула и заворковала губная гармошка. - Серенада! - воскликнула Долорес и засмеялась. -Как я выгляжу? Она заметалась по комнате, поправляя волосы, лучась собственным счастьем, срезала темно-красную розу, выращенную в горшке в комнатах, будто для нарочно для таких случаев, и вставила цветок в прическу, за руку потащила Ракель к окну - гляди, гляди! Внизу был Донни. Он вернулся домой. К жене.



Ракель позвонила и сказала, что ждет ее в "Гнездышке" совершенно не ко времени. Братья собирались поохотиться на зайца, обсуждали маршрут, готовили ружья, они собирались заночевать в лесу, и в этот раз она непременно хотела ехать с ними. Сэм Джонсон решил присоединиться тоже. Шайни, предвкушая завтрашнее событие, носился по двору будто оглашенный. Столько нужно было успеть! Она и без того завязла над домашним заданием Би по математике, отложив все дела, когда сестренка попросила помочь.

Уже пол карандаша сгрызла, пытаясь вспомнить что-нибудь полезное про обыкновенные дроби (складывать и вычитать их она умела прекрасно, но вот с делением не дружила), и тут Ракель - жду - молчит и вовсе трубку повесила. Сказала же ей, не могу, не сейчас, не получится!

Увидев, как Ракель сидит, поджав под себя ногу, ужасно похожая на птичку, она почему-то обрадовалась тому, что приехала, представилось, как сейчас хорошо было бы поцеловать ее в висок, тихо сказать: "Привет", - на ушко, и в этом не было бы ничего особенного, правда? Но она все-таки подошла и просто села напротив, стараясь, чтобы за ее улыбкой Ракель не прочла, как она хотела поздороваться с ней в самом деле, хотела и не решилась. Решилась Ракель, спорхнула со своего места, шепнула номер комнаты ей на ухо и просто ушла.

Они обсуждали это тысячу раз - не годится встречаться у Хоупов! И вот Ракель ждет ее в съемной комнате, а у нее дел куча, Джеки растерялась и рассердилась одновременно. Развернуться бы и уйти! Только она сама знала, что не сделает этого. Черт! На террасе показалась Пышка, и сердце у Джеки упало, а ну как пристанет с расспросами, что она делает здесь. "Нам с Ракель приспичило поболтать о чертовом хоккее, я как раз иду к ней", - так что ли? Но, просияв по обыкновению, Пышка вдруг, словно спохватилась, сделала вид, что не видит ее и исчезла в доме. Воровато оглядываясь, Джеки еще побродила по террасе туда-сюда, словно решила подышать воздухом - ну, конечно, специально приехала! - и, убедившись, что Долорес не увидит, проскользнула в комнату, которую указала Ракель, и, захлопнув дверь, прислонилась к ней спиной. Все это совершенно выбило ее из колеи, и Джеки начинала вскипать потихоньку.

Света в комнате было немного, Ракель задернула шторы. -Какого черта? - рявкнула Джеки, пока слова еще не окончательно выпарились из нее на огне гнева.

Тишина. Ракель лежала на кровати, подтянув колени к груди, и молчала.

-Что ты делаешь? - разглядев, что Ракель кусает себя за палец, она вдруг особенно ясно ощутила неправильность, инородность происходящего. Ей захотелось немедленно все исправить, абсолютно все, хотя бы весь мир сразу, только, чтобы так не было.

-Играю в дерево, - говорит Ракель, разжав зубы.

-Не похоже на игру, - Джеки садится рядом.

-Ты просто правила не знаешь.

-Расскажи.

-Я их уже нарушила. Деревья не разговаривают.

Она поднялась и села на колени, приблизив к ней свое лицо. Сердце у Джеки трепыхнулось, она уже позабыла, что была сердита. Что-то случилось, поняла она. Что-то случилось. Она взяла ее ладони своими, и стала целовать. Слегка потрепанный бинт, а ведь еще вчера повязки не было, на указательном пальце отчетливо виден след ее собственных зубов, старый любопытный шрам, потемневшие следы от сигаретных ожогов россыпью - слишком много боли. -Что? Скажи мне, что? Ракель молчала. -О, Господи, что? Что? Что? Что ты? Что с тобой? Они поцеловались как-то неловко и неуклюже, будто случайно, стукнувшись лбами, и обе вздрогнули, словно не знали друг друга прежде, и это поразило обеих. Вместо ответа Ракель предложила ей себя, робко, будто бы неуверенно. Хочешь?.. И они любили друг друга. Прозрачный солнечный луч с улицы, прокравшийся в комнату, грелся в любви, то прячась в прикосновении пальцев, то соскальзывая на кожу с языка и трепеща от приглушенных неровных вздохов, то подпрыгивая и дрожа, когда вдруг стягивались до предела, чтобы потом блаженно расслабиться, мускулы.  И после, когда Джеки склонилась над ней, отбросив за спину назойливо растрепанную тяжелую косу, впитывая ее черты, в ней вдруг вспыхнули и занялись, наполняя ее теплом, стихи, прочитанные, бог знает, когда:

- Je regardai, couleur de cire

Un petit rayon buissonnier

Papillonner dans son sourire

Et sur son sein, - mouche ou rosier,** - почему-то по-французски.

-Что это значит?

-Не знаю. Наверное, что я тебя люблю, - не так красиво и загадочно, может быть, но суть остается прежней. -Что-то случилось? - просит она негромко, - Скажи мне.

Ракель неохотно открыла глаза: - Фэй думает, что я принуждаю тебя спать со мной.

-Что?! - она вздрогнула. - Но как она узнала? - Джеки вскинулась и села на постели.

-Что я насилую тебя почти каждый день?

-О... - она задохнулась, прикрыла рот рукой, чтобы он не смел больше болтать ерунды. -О Боже... Прости! Это бред! С чего она, вообще, это взяла? - и замолчала, когда ей вдруг начал открываться смысл этих слов. Ракель все также смотрела на нее, в ее глазах было все ночное небо и мириады звезд.

Она вернулась домой сама не своя. Нужно было подумать. Нужно было сделать что-то.

Она отмахнулась от Брэндона, который предлагал ей сходить к озеру пристрелять ружья, и пошла на конюшню. Лошади непременно помогут ей снова нащупать почву под ногами, ей хотелось обнять кого-нибудь за длинную шею, постоять так немного, отвлечься.

На конюшне была Фэй. Она угощала Смарти яблоками, порезанными на четвертинки. 

-Джеки, я хотела поговорить с тобой, - Фэй улыбнулась, мило и ласково.

Такие эмоции, как ей в ответ, должны, казалось бы, вызывать весенние первоцветы после долгой холодной зимы. Но не теперь.

-Ты не смеешь, дорогуша! Ты не смеешь, черт возьми! - выпалила Джеки. Она хотела бы сказать что-то весомое. Ты и половины не знаешь. Ты и половины всего не знаешь. Засунь свои нелепые домыслы, куда подальше. Сейчас же, сейчас же иди к ней, исправь все, как знаешь. Не суй в чужую постель своего носа. Не лезь дальше хомяков, раз с людьми не можешь. Что-то вроде того. Но ничего не вышло.

Только: -Ты не смеешь, дорогуша! Ты не смеешь, черт возьми!

Язык не слушался, и Джеки саданула кулаком по стене со всей дури. Арти у себя в стойле, всхрапнул, взвизгнул и тонко заржав, стал бить копытом, ему тоже захотелось сокрушить что-нибудь.

-Что происходит? - спросил Макс, заглянув внутрь. Даже не видя лиц, он почувствовал непоправимое, сгустившееся, как воздух перед грозой.

-Ничего. Все уже произошло.

Она ушла в огород и до темноты вскапывала землю.

Тот самый участок возле дороги.

Где Ракель когда-то позвала ее на первое свидание.

Да, вот еще что. Сэм Джонсон вечером сделал ей предложение. И Джеки ему отказала.



______________________________________________________________________

"Энни получает ваше оружие" - Бродвейский мюзикл был впервые поставлен в 1946 году. В 1950 по нему был снят одноименный фильм. Написанная для него песня "Anything You Can Do" ("Все, что ты можешь") стала довольно популярной и была неоднократно перепета.

А я бледнел, а я, ревнуя,

Следил, как поздний луч над ней

Порхал, подобно поцелую,

То губ касаясь, то грудей.

Первый вечер. Артюр Рембо. (Première Soirée. Arthur Rimbaud.)

0

12

========== 14. ==========
          В Евангелии от Луки сказано:

Никто, зажегши свечу, не покрывает ее сосудом, или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящие видели свет.

Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы.





-Скажите-ка мне, девочки, уж простите старуху, если что не так, - без обиняков спрашивает Мэй, сдвинув очки на нос, она внимательно смотрит, как с видимым удовольствием Ракель торопливо жует, как Джеки прячет улыбку в чашке, - только есть у меня подозрение, что вы друг с дружкой в постели балуетесь. Так ли, нет?

Улыбка Джеки растворяется в кофе, Ракель продолжает увлеченно жевать, но при этом, не сводит с нее глаз. -Что ты говоришь, бабушка?! В каком смысле? - дурочку внучка плохо играет, Ракель слегка выгибает бровь.

-А в том, деточка, в котором мужу с женой после свадьбы положено.

-Нет, - слишком поспешно говорит Джеки, - Ерунда какая.

-Да, - говорит Ракель и шумно ставит чашку на стол, - Это ерунда, - на Джеки она больше не смотрит, а внучка нет-нет, да и пытается поймать ее взгляд. -Это вам, бабуля, показалось. А если вы видели, как я к ней ночью в окошко лазила, так это да, ночую у вас втихушку, иной раз. На комнату себе все никак не накоплю. Я прям не знаю, куда только деньги деваются...

Болтает она много, пытаясь увести разговор в сторону. То, что Ракель лазит в окно к Джеки для Мэй новость, ее подозрения, а теперь, пожалуй, и уверенность основываются вовсе не на том. Присматриваться к ним она стала, после того, как девочки подрались. Детали она упустила с самого начала и сперва приписала Джеки чувства к двоюродному брату. Под занавес осени, к празднику, внуки Мэй, сыновья ее младшей дочери, наезжали в гости. И младшенький возьми и зацепись за Ракель. Ясное дело, разгуливая по дому без штанов, она покорила мальчишку, да что с нее взять, дикая совсем, как зверек.

-Мне, правда, жаль, - вздыхает Джеки.

-А мне-то! - она снова прилипает к окну, любоваться на парочку и лошадь с ними, делая вид, что разговор себя исчерпал. -Ой-ей-ей-ей, да это же надолго там у них!

Исчерпал, конечно, Джеки расставляет по местам посуду, то наклоняется, то тянется к верхним полкам. Вот я бы сейчас, детка, думает Ракель, расстегнула бы эти твои пуговички, одну за одной...

-Ракель, перестань, - и Джеки замирает вдруг, будто нетерпеливые руки любовницы уже, преодолев нетвердый заслон застежек, касаются ее.

А Ракель улыбается так сладко-сладко: -Все-таки у тебя чертовски вкусные яблоки! - и протягивает ей плод вместо поцелуя.

Они ввалились в дом, хохоча, в дверях расталкивая друг друга, как раз когда Джеки приняла его и коснулась губами.

-Так это твоя машина там подъезд загораживает, Русалка? - оживленно спрашивает младший из братьев, Брэндон. Он пониже ростом, пошире в плечах, сияющий и светлый. Старший, Дерек, повыше и потемнее, едва сдерживается, чтобы не прыснуть, как ты ее назвал, олух, написано у него на лице.

Джеки вздрогнула и окаменела. Она разом почувствовала себя, будто залитая цементом в форме, да так что раствор уже схватился. Конечно, зачем Ракели угощать поцелуями статую? Яблоко осталось у нее во рту, душистый сок на языке сводит с ума, и Джеки отворачивается, прежде чем все-таки откусить кусок.

Он подсел к ним на празднике, когда девчонки развлекались тем, что боролись на руках. Джеки сразу засобиралась искать малышку Би, и ладошка Ракель обреченно соскользнула на стол. Тогда он предложил ей свою, так, забавы ради. Они немного поболтали, в основном о Смитах, о его кузине. Когда он перевел разговор на нее, заговорили о самолетах, и тут она вся как загорелась и пошла сиять не хуже того фейерверка. Бабахнуло вдруг так, что он сразу пожалел, что сидит напротив, под шумок то-то славный бы вышел предлог ее потискать. Девчонка не то, чтобы красивая, но ему запомнилась почему-то. Рванули в самую гущу, там пожар начался, крыша тлеет, все дымом заволокло, он ей, конечно, хотел сказать, чтоб не лезла, девчонка же все-таки, но она не слушала. Догнал ее уже в стороне от площади, когда она остановилась на минуту, и он увидел у нее из-за плеча, как Джеки среди криков и всполохов обнимает Беатрис. Потом пожар тушили. Он высоту не очень любил, а она вылезла после на самую крышу, и прямо как кошка там. А сама мокрая, холодно, говорит. Стащила через голову свитер, футболка и та промокла, вся светится в темноте – русалка! Он ей свою рубашку отдал, чтоб согрелась, рубашка теплая, фланелевая. В общем, классная девчонка. И еще тихо так кругом, и огни на площади.

-Отгони фургон-то, Русалка, - насмешливо просит Дерек, и они с Ракель вдвоем выходят во двор.

-Слушай, у этой девчонки кто-нибудь есть? - спрашивает у статуи кузен, она и не помнит, что делает, стоит просто, глядя перед собой.

-Эй, Земля вызывает Джеки!

-А?

-Я говорю, подружка у тебя классная. Она встречается с кем-нибудь?

-У нее и спроси, - она медленно кладет надкушенное яблоко на стол. Хуже всего, что Ракель ему действительно нравится.

-Спрошу. А что она любит?

-Самолет свой она любит!

-А еще? - он хотел было откусить кусок от ее с Ракель общего яблока, но Джеки вдруг резко сунулась и выхватила прямо из-под руки у него. -Возьми другое!

Он только глазами захлопал.

-Ну все, можно ехать, - старший брат, пропустив Ракель вперед, заглянул в кухню, сделал большие глаза и, посмеиваясь, исчез во дворе.

-Поедем с нами в город.

-Что я там не видела?

-Я не видел. Мы скоро уезжаем.

-Так сходите посмотрите.

-Я хочу, чтобы ты составила мне компанию. Считай, что это свидание.

-Матерь божья! Нравлюсь что ли? - вкрадчивым шепотом интересуется Ракель, притянув его к себе за шею.

-Нравишься. У тебя парень есть? Я Джеки спрашивал...

-И что она сказала? - Ракель повышает голос, игнорируя надсадный вопль столовых приборов, терпящих расправу от Джеки.

-Сказала, чтобы я тебя спросил.

-Вот зараза! Вот ты зараза, Жаклин! - выпустив его, Ракель отходит в сторонку и слегка, склоняет голову на бок, пытаясь заглянуть ей в лицо, - Это же простой вопрос.

-Так как?

-В город не поеду. Хочешь приударить за мной, так давай прямо здесь. Сдается мне, я здесь еще надолго, - добавляет она, снова подглядывая за занавеску, во двор на святую троицу с конем. Он расплывается в улыбке: - Пойду скажу Дерри, чтобы ехал без меня.

-Что за... - шипит Джеки, как только за ним закрывается дверь.

-Вот сейчас ты у меня получишь, - мило сообщает проклятущая Ракель, сладким голоском, выделяя и растягивая слова.

-Ты совсем...

-Заткнись, Джеки! - сердитый пальчик, отталкивая, упирается ей в грудь, - Я хочу тебя убить!

Они по всему дому проносятся ураганом, пихаясь и хватая друг друга за локти, шумно и бестолково, пока Джеки, наконец, не затаскивает ее в кладовку за шиворот и запирает дверь. Здесь тесно, темно и пахнет расфасованным в коробки временем. Где-то здесь лежит ее детство, где-то здесь хранятся истории мамы и папы. Но сейчас не до пиетета. -Это я хочу! - Джеки старается говорить потише, хотя все ее существо велит ей кричать, - Я и так от ревности кипятком писаю, зачем ты это делаешь? Я с тобой разговариваю!

-А я с тобой - нет, - пытаясь протиснуться к двери, Ракель наступает ей на ногу, Джеки стискивает ее плечо.

-Что?! Он тебя спросил, ты ему ответила. Все в порядке!

-Что я должна была ему сказать? Что у тебя нет парня, потому что у тебя есть я?

-Не знаю! - орет Ракель и дергается, пытаясь высвободиться. Джеки чувствует на своей ступне ее вес, и Ракель пинает ее под коленку. Не сильно. Могла бы сильнее.

-Девочки, это вы там буяните? - из-за двери спрашивает бабушка, и они обе оборачиваются, как по команде, кровь кипит.

-Да, - говорит Джеки, облизнув губы. - Я решила... достать твой свадебный сервиз! - быстро врет она первое, что на ум приходит, отчаявшись разглядеть что-нибудь спасительное в темноте. -Гостей в доме много...

-Хорошее дело, что ж ему зря пылиться. Ракель, деточка, тебя, вроде, Брэндон ищет.

-Иду.

Шаги за дверью удаляются и стихают.

-Он тебе нравится? - шепчет Джеки как-то испуганно.

-Дура ты.

Джеки смотрит на нее чуть сверху вниз, только глаза блестят в полумраке, и на нее накатывает слабость. Да вот же, совсем недавно, они уже были вдвоем в другой темноте другой кладовки, и было так хорошо. Теперь она чувствует и ее плечо, и напряженные мускулы, и, кажется, сама ладонь Джеки заранее ощущает прикосновение, как скользит, пропуская между пальцами легкие пряди ее волос, тыльной стороной поглаживая упрямо вздернутый подбородок, шею, изгиб ключицы и ложится на ее маленькую мягкую грудь, один в один накрывая ее целиком. Твердый сосок упирается куда-то в середину линии судьбы. Джеки проглатывает слюну.

-Да отцепись ты, - и Ракель легко стряхивает ее, околдованную этим мороком.

Вскоре Мэй обнаружила на кухне взвинченную до предела внучку. С самого детства Джеки, чем больше злилась, тем становилась молчаливее и с трудом выплевывала односложные слова. В тот раз она и вовсе не могла ни одного из себя выдавить, все бегала смотреть в окошко - посидит две минуты и там, как медведица в клетке. Оказалось, Ракель с Брэндоном пошли прогуляться к озеру. Джеки не понравилось, что Ракель принимает ухаживания, настолько, что она отправилась за ними, и дело кончилось дракой, Брэндон, пытавшийся их разнять, получил от обеих. Двоюродный брат - достаточно близкое родство, но все же допустимое, решила тогда Мэй. Джонсон парень тоже неплохой, но сердцу-то не прикажешь.

Братья уехали, и Джеки расцвела.

Они действительно подрались. Не так, как это обычно делают девчонки, если уж чего не поделили, цепляясь друг другу в волосы и визжа, эти - махали кулаками так увлеченно, что даже не заметили, когда Брэндон влез между ними. Его качнуло, в башке что твой церковный колокол разорялся, а они покатились по песку, потом Ракель вывернулась и метнулась к лесу.

-Вернись сюда!

-А ты догони! - кричит, оглядываясь убедиться, что Джеки бежит следом. И ей весело, Ракель едва сдерживает смех, прокладывая себе дорогу в зарослях.

-Вернись, - ревет Джеки, как медведица, разбуженная во время зимней спячки. Ветки хлещут ее по лицу, цепляют за волосы, но она этого вовсе не замечает.

Наконец, тяжело дыша, они вывалились на прогалину, Ракель остановилась и Джеки навалилась на нее сзади, сшибая с ног, они покатились по земле, ударяясь о выступающие корни старых сосен. Они боролись молча, сдирая горло утробным рычанием, потом Джеки ударилась головой о сосну и Ракель одержала верх. Лежала на ней, хватая ртом влажный вечерний воздух, вздрагивая от еле сдерживаемого хохота. Драться с Джеки было здорово! По-настоящему! Чертовски больно, потому что махалась она, будь здоров, при ее-то силище, но здорово! Ракель так остро вдруг ощутила себя живой. Именно этих красок она была лишена все это время, страх, который столько лет к ряду душно травил ее изнутри, исчез. Глаза у Джеки были закрыты, она тяжело дышала, ее длинная тяжелая коса расплелась, пока они продирались сквозь густой подлесок, и забилась мелким мусором, сухими листьями, веточками, хвоей, которой была устлана земля под ними. Ракель улыбнулась и ткнулась носом ей в шею, расслабилась всего на мгновение, но Джеки, будто ждала этого, резко вскинулась и перевернулась, подминая ее под себя, но Ракель не собиралась сопротивляться. Она томно выдохнула и улыбнулась: - Значит, ты сверху? - отчего натянутое тело Джеки вдруг сразу размякло и растеклось, ей стало жарко и влажно. Ракель легко высвободила колени и крепко обняла ее бедрами. Сглотнув пересохшим ртом, Джеки сладко задрожала, и, когда, наконец, Ракель коснулась ее, Джеки вскрикнула прямо ей в рот.

Когда Ракель дернулась вдруг и замерла, с неохотой отстранившись, Джеки, увидела беспомощную морщинку у нее на лбу.

-Ну, что?

-Он нас видел. Твой брат.

Видел. Но это не он бабушке проболтался. Поклялся же. Как в детстве. Даже на ладошки поплевали. Она больше испугалась, того что теперь будет, а не было ничего, просто у них появился один общий секрет. Брэндон скорее заинтересовался, даже слишком, он, скажем так, был впечатлен, откуда ей было знать, что теперь, глядя на нее, он постоянно представляет их вдвоем на земле, среди сухих листьев и прошлогодней хвои. Раньше живая привлекательность двоюродной сестры как-то ускользала от него - еще бы они вместе на слабо по очереди катались на здоровенном борове на огороде соседа, вместе получили по заряду соли каждый, вместе удили рыбу и ныряли ласточкой с обрыва высоко-высоко - теперь он еще не успел толком привыкнуть к тому, как все изменилось. Подразнил ее немного сперва, заявив, что непременно отбил бы Ракель, будь времени больше.

-Спасибо за пирог, я, пожалуй, пойду. Работа кой-какая есть, - говорит Ракель.

Джеки отчаянно пытается заглянуть ей в лицо, Мэй видит, как она вся напрягается, готовая сорваться с места вслед за ней, но остается сидеть за столом, потупившись.

-Ну, бабушка, что ты...

Внуков Мэй сама вырастила, Би так и вовсе нянчила вместо матери, но все же Джеки - внучка любимая. Потому что непутевая, не иначе, в материнскую породу пошла. А вот упрямство у нее от отца, если что решила, не отступится, никого не послушает. Мэй не стала возражать, когда она решила уехать из дому к тетке на большую землю, и вскоре приняла ее обратно с распростертыми объятиями. Когда, окончив школу, она стала частенько буянить в баре С., напиваясь до беспамятства, Мэй дожидалась ее до утра и лечила с похмелья до тех пор, пока эти ее выходки начисто себя не исчерпали. Спиртного с тех пор Джеки вовсе не пила. Теперь, поди ж ты, такую же непутевую девчонку летчицу в постель к себе уложила. Надо подождать, пока наиграется.

-Ох, деточка, врать-то ты совсем не умеешь. И Ракель зря обидела.

-Глупости ты говоришь, - Джеки не глядит на нее, делает вид, будто кофе допивает.

-Так ведь я старая, мне простительно. Ты все-таки послушай, что скажу, Жаклин, - ее полное имя редко используется, и Джеки будто съеживается. - Вижу я, ты вся светишься, да и Ракель твоя успокоилась, перестала в городе чудить, дело ваше, молодое. Только ты имей в виду, сестре нечего про такое знать, мала еще, а брат узнает, три шкуры с тебя спустит, сама понимаешь. А если дальше пойдет? Как ты людям будешь в глаза смотреть, если начнут языками трепать эти твои фемининские, или как там его, дела? Да и грешно это, деточка.

-Я не сделала ничего плохого, - пытается вставить Джеки, но бабуля останавливает ее движением руки.

-Я так считаю, замуж повыскакиваете, авось, про то и думать забудете, так что ты взвесила бы все хорошенько, может, напрасно, соседу-то нашему отказала?

-Я пойду, бабушка, - говорит Джеки, не поднимая глаз. -Дел много.

-Иди, деточка, не веревками же мне тебя вязать. Чай своя голова на плечах.

Из дому она выходит неторопливо, унося свою голову на плечах с единственной мыслью, выстукивающей внутри черепной коробки одно слово: "Ракель. Ракель. Ракель. Ракель." Как только свернула за угол, так что из кухни не видать, рванула бегом на конюшню, набросила на Арти один недоуздок только, седлать не стала, рванула прямо так через поля напрямик вслед за ней.

Ракель, конечно, тормозит, когда она нагоняет ее по кромке поля и начинает маячить в окне. Она сидит там и ждет, пока Джеки, взволнованная и запыхавшаяся - щеки у нее разрумянились, глаза сверкали, удивительно хороша - не открывает водительскую дверь.

-Не злись! Пожалуйста, не злись!

-Я не злюсь.

-Ты злишься.

-Нет!

-Ты злишься.

-Я не злюсь! Я, на хрен, в ярости! - она саданула по рулю ладонью, так что сигнал коротко вякнул. Арти недовольно покосился на них и прижал уши, ему было нечем занять себя на подмерзающем поле и хотелось лететь вперед, как только глупая Джеки этого не видит.

Глупая Джеки видит сейчас только Ракель.

-Ты знаешь, я тебя люблю. И бабушку твою. И вообще, я всех тут обожаю. Только надоело мне вот так вот, - тут она машет ладонью у себя над головой, демонстрируя, насколько, - все время трястись, что кто-нибудь узнает, как мы с тобой это... ерундой балуемся.

Джеки молчит, берет ее сердитую руку и устраивает там, у себя на бедре, где ей бы хотелось быть.

-А если увидит кто? - шепчет Ракель, когда Джеки начинает целовать ее.

-Ну и пусть, - они обе знают, она это говорит, только потому, что уверена, никто не увидит.

-Пойдем в фургон. Я дверь закрою, - и торопливая хрипотца в голосе, и воздуха в груди не хватает, тяжко и жарко, и Джеки улыбается. Она исчезает в темном нутре фургона первой и нетерпеливо протягивает к ней руки.

-Может, хотя бы с дороги съехать? - цепляется Ракель за остатки здравого смысла, но всего один взгляд, всего один нетерпеливый жест, и она едва успевает захлопнуть за собой дверь.

Там их и нашел чертов Джонсон.

Ржавый драндулет настырной почтальонши как бельмо на глазу маячит прямо посередь дороги. Сэм и сам толком не знает, отчего она так его раздражает, но раздражает - это факт. Хоть бы нарочно остановился да пнул эту колымагу разок другой. Есть у него подозрение, не подозрение даже, так мыслишка, что эта наглая баба сбила Джеки с толку. Он отчего-то уверен, это она насвистела что-то его Джеки, что он вдруг оказался нехорош. А ведь в фургоне-то и нет никого. Заглохла что ли? Пешком в город потопала, думает он с тайным злорадством, когда замечает на убранном поле вдалеке бесится от переизбытка энергии Арти. Вот те раз. Опять девки языками молотят? Он сдал назад немного, вышел, приманил коня, привел его к дороге ближе, удерживая за повод. В кабине почтового фургона никого не было, но ключи нахальная малявка оставила в зажигании - странно. Арти фыркнул, он не любил запаха бензина и недовольно заржал, ему хотелось обратно на поле. Внутри фургона что-то завозилось, послышался какой-то странный звук. Сэм набросил конский повод на зеркало заднего вида и обошел фургон. Дверь была заперта, но он был уверен, они внутри, и постучал, настойчиво и громко. Внутри все стихло. Он постучал снова. Замок на двери щелкнул, и, моргая на свет божий, словно сова, высунулась растрепанная, будто со сна Ракель.

-Чего? Джонсон? Тебе почты нет, - заявила она.

-Заглохла что ли? - добрососедски поинтересовался он, пытаясь заглянуть внутрь. Хотя Ракель, спустившись на дорогу, стояла, загораживая ему обзор, он все-таки заметил, как в темноте мелькнули светлые косы. -Джеки?

-Ну, - сказала Ракель и, поглядев куда-то в сторону, выпустила дверь, которую придерживала, чего уж теперь. -Тут Смитам письмо пришло. Заказное. А я потеряла. Ищем.

Джеки как-то неловко кивнула из фургона, отчего-то избегая смотреть на него. Сэм заглянул внутрь. - В темноте?

-У меня фонарь есть, - нашлась почтальонша и пустила лучик ему прямо в глаза.

-Ясно, - сухо заметил он, прищурившись от пролитого света. -Я-то думал, у тебя движок барахлит, а потом гляжу - старый знакомый один одинешенек по полю мечется... Словно услыхав, что речь зашла о нем, Арти нетерпеливо всхрапнул, и Джеки, отводя глаза, полезла к нему из фургона.

-Не барахлит, - Ракель убрала фонарь, заперла снаружи дверцу.

-Нашли? - спросил он, когда вместе двинули каждый к своей кабине.

-Что?

-Письмо-то.

-А. Нет. Наверно, на почте забыла, поеду, гляну.

-Ну-ну.

-Думаешь, он догадался? - спрашивает Джеки, грузовик Джонсона, между тем впереди на дороге взметнул за собой пылевую бурю, застит глаза.

-Ну, он не дурак.

       
========== 15.1. ==========
        В Евангелии от Луки сказано:

Итак, наблюдайте, как вы слушаете: ибо, кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что он думает иметь.





Джеки вскапывала землю.

В этом она прекрасно разбиралась. Сначала, наметив первую траншею шириной дюймов на десять, нужно срезать лопатой поверхностный слой с мусором и сорняками. Землей наполнить тачку и оставить ее дожидаться своего часа на дальнем конце делянки, она пригодится в самом конце. Землей из второй траншеи заполняют первую, третьей - вторую, четвертой - третью... Джеки вскрывала и ворошила и смешивала, и меняла землю местами, выворачивая наизнанку ее нутро.

Она трудилась, остервенело, сосредоточенно, не разгибая спины, не глядя по сторонам, и, несмотря на то, что к вечеру заметно похолодало, вся взмокла, капли пота, щекотали шею, дрожали, наливаясь, на кончике носа, прежде чем сорваться вниз.

Стемнело. Земля под ногами и все вокруг утонуло в темно-синих сумерках. Джеки остановилась, смахнула, стынущий на морозном воздухе, пот рукавом, ни черта вокруг видно не было. Она опустилась на колени и изо всех сжала рыхлую и податливую, растревоженную, землю в горсти - холодная. Тогда она, не разжимая пальцев, легла лицом вниз.

Джеки могла посадить и вырастить дерево. Цветок. Плод. Она знала, как позаботиться о земле, чтобы та щедро дарила в ответ своей благодатью. Она сама питалась ею, словно трава, глубоко пустившая хитросплетенные корни, стойкая и необоримая, из года в год.

И все-таки бессильная.

Она просто не могла сделать счастливыми их всех. Она никого не могла сделать счастливым, кроме яблоневых деревьев и солидаго.

Вот и не лезь дальше, если с людьми не можешь!

Джеки не могла сделать счастливой даже себя саму.

Ты не смеешь, дорогуша! Ты не смеешь, черт возьми!

Она посадила занозу.

Не в себе была, уж больно рассердилась на Фэй, давай кричать, мол, ты не смеешь. А чего не смеешь-то? Чего? Сама-то! Схватила лопату и ну копать - перчатки не взяла, конечно. Посадила занозу. Болит аж до самого сердца, и никак ее не достанешь, не дается. Сунула палец в рот, несчастная, нахохлилась. Джонсон там ее и отыскал. Взял за руку, вытащил английскую булавку, которой пристегивал в нагрудном кармане, чтоб не потерять, денежные купюры, послюнил ее и осторожно вонзил, пошевелил там что-то. Джеки поморщилась. Его большой большой палец упирался ей в ладонь, могучий и крепкий, так что ее рука как-то сама собой ослабла и стала ручка. Он подцепил занозу и стал понемногу выводить ее на поверхность, но она упрямилась.

-Сэм, - сказала Джеки, глядя на острие крохотной булавки в его большой руке, - Не задавай мне того вопроса.

Он был занят, но все же бросил на нее быстрый взгляд.

-Не спрашивай при всех. Я скажу - нет.

Булавка вонзилась особенно больно, но она даже не шелохнулась, все смотрела на него, пока заноза, злая и черная, не вышла, наконец. Он взял ее пострадавший палец в рот и потрогал прохладным языком.

-А если, сейчас спрошу?

-Нет.

-Пойдешь за меня?

-Нет.

Он вдруг привлек ее к себе, сдавил в объятиях, так что дышать стало нечем, аж голова закружилась, и поцеловал.

-Нет, - сказала Джеки и залепила ему оплеуху пострадавшей рукой. Слабенько вышло, неуверенно. - Нет...

Морозцем ударило хорошенько. По крупицам выступил повсюду, на комьях земли, на прошлогодних листьях, на штакетнике, на волосах ее, колючий с виду иней.

Она будет лежать там, пока не перестанет чувствовать собственного тела.

А с Фэй они поговорили. В тот же день. Джеки повезла ее домой, Макс попросил.

Молчали, молчали. Она ручки на коленях сложила, сгорбилась и давай алеть как маков цвет, а что у вас с Ракель? А вот уж не то, что ты, дорогуша, там себе думаешь! На запястье у Джеки - ее браслет. Вот так же ехали они по той же самой дороге, и Ракель ей свою Историю дарила... Фэй тоже кое-что преподносит. Гвендолин и самолеты, и синяки, и Фрэнка тоже. И я так надеялась, что, после всего, она будет счастлива. И объясни мне, что происходит, пожалуйста!

Это все я. Это я сбиваю ее с толку. Это я виновата. Безнадежно.

Макс отыскал ее, сгреб и принес домой: -Ну, чего ты?

Пока кипел на плите чайник, сидел на полу рядом и растирал онемевшие, стылые ступни и ладони. Только тогда ледяные ее пальцы дрогнули, и земля, наконец, просыпалась на пол из горсти прахом. В чай он плеснул виски, так что не понять, чего в питье больше. -Гадость. -Пей-пей, давай, - не дает нос воротить, придерживает кружку за донышко. Пока она, задержав дыхание, большими глотками, словно маленькая девочка - невкусное лекарство, слушалась его и пила, он на руках отнес ее наверх, уложил в постель. И еще нашел в кладовке старое мамино лоскутное одеяло. Не для тепла, она отогрелась, а просто потому что оно было теперь очень кстати. -Если что, ты мне скажи. И Джеки покивала, закрывая глаза.

Ее тепла было не достаточно.

Даже чтобы согреть мерзлую землю.

Не говоря уже о небесах.

Ты не смеешь, дорогуша! Ты не смеешь, черт возьми!

Когда грузовик Джонсона застил глаза пылью впереди на дороге, Ракель взяла ее за руку. И она вздрогнула и отняла ладонь.

-Джеки, иди домой.

-О, нет! Прости меня!

-Просто иди домой.

В четверг, когда Джеки и Ракель расстались, стояла отличная погода после дождя.

Что сразу пошло не так?

Она набралась, пока ждала, когда Ракель вернется с большой земли, пока прочитает записку, которую она оставила ей в ангаре на взлетной полосе, пока доберется до Пышкиного "Гнездышка". Долорес, передавая ей ключ, целый спектакль разыграла, одновременно, кудахтая от восторга и показательно скрытничая, как ребенок, который под Рождество готовится исхитриться застукать у елки Санту. А нету Санты, нету его, зло думает Джеки и делает очередной глоток из фляжки. "Для храбрости". А Пышка даже денег за комнату с нее брать не хотела, но она все равно оставила их на столе в ресторане. Рано или поздно - а расплатиться придется. За все. Холодно здесь что ли, почему ее так трясет.

Когда Ракель все-таки пришла, она пропустила. Просто открыла глаза, поморгала, и вот она, здесь - губы у Джеки улыбаются сами собой.

-Да ты пьяненькая, - весело говорит Ракель.

-Да!- и Джеки ее обнимает, крепко-крепко. Они сидят на полу и обнимаются. Потом Джеки начинает всхлипывать.

-Ты чего?

-Мы расстаемся, - говорит Джеки куда-то ей за спину.

-Я же только что пришла.

-Не путай меня! - она отстраняется и, взмахнув рукой, подводит черту. - Мы расстаемся. Ты и я, - касаясь рукой, она точно обозначает, кто из них "ты", а кто "я", правда, наоборот почему-то.

-А что так сразу-то? - Ракель еще не понимает, все это взаправду, - Ты опять ревнуешь?

Джеки прячет лицо, уткнувшись носом в собственные колени: -Я была в церкви, - бормочет она, пытаясь восстановить в памяти загодя придуманный разговор. За что она собиралась зацепиться?

-Иди ты! Неужто отче добрался до маринованных грибов?! - живо перебила Ракель.

-Это грех...

-Джеки, - Ракель тут же в раз посерьезнела сама в ответ на ее серьезность, - ты уверена, что Господу Богу вообще есть до нас дело? Она сделала попытку заглянуть ей в глаза:  Лично я, отродясь его не волновала.

-Как пастух поверяет стадо свое в тот день, когда находится среди стада своего рассеянного, так Я пересмотрю овец Моих и высвобожу их из всех мест, в которые они были рассеяны в день облачный и мрачный.

-Каких еще овец? - морщится Ракель. - Ты овец собралась пасти?

-Евангелие от Иезекииля.

-А. В смысле, заблудшие овцы - это я. Ты подготовилась, да?

Лицо у Джеки несчастное-несчастное, несчастная-несчастная морщинка между несчастных-несчастных бровей. Когда Ракель касается ее щеки, она закрывает глаза и ласкается к руке.

-Ваш святой отец учил меня, что Бог есть любовь, - шепчет Ракель, прежде чем коснуться губами ее несчастных-несчастных губ. И Джеки пытается сразу и целовать ее и не целовать ее - и это чересчур сложная задача. -Расслабься, он не смотрит.

-Кто?! - она взвизгнула и дернулась. Саму обожгло. И ведь так каждый раз, каждый раз, когда они вдвоем.

-Твой Бог. Как раз сейчас он занят, приглядывает за барбекю во Вьетнаме.

-Такнельзя, такнельзятак, нельзя, - и Джеки вскочила, и заметалась по комнате, обхватив голову руками. -Мы расстаемся, - глухо повторила она, когда Ракель встала у нее на пути, и отвернулась. И так уже почти весь город знает, даже бабуля, и они никогда не примут этого, и я тебя никогда не приму, и ты знаешь, что я не приму, и тебе от этого плохо, и от этого мне плохо, и все плохо, все плохо. -Все плохо... Грешно... - она только думает, что произносит всю фразу целиком.

-Прощальный поцелуй? - за ширмой слов Ракель обещает столько всего.

-Мы расстаемся! Совсем!

-Ладно, - сказала Ракель куда-то в пол, - Ладно. Ладно! - почти выкрикнула она и резко швырнула себя к двери.

И вдруг оказалась притиснута к стене, ничего понять не успела. Это, наверно, все виски. -Ты даже не поцелуешь меня... последний раз, - умоляет сбивчиво. Это уже Джеки. А, может быть, тоже виски.

-Да ты... реши...

Больше она ничего не говорит. Она целуется последний раз. С ними обоими, с Джеки и с виски, по отдельности они бы вот так целовать ее не решились. Расставание проходит бурно, и несколько шагов от двери до постели непреодолимы.

Сумерки, сумерки затопляют темно-синим комнату, такие тяжелые и густые, что не пошевелиться. Ракель лежит на полу: -Ну, - касаясь пшеничных завитков губами и кончиками пальцев, - и что теперь? Волосы Джеки пахнут яблоками, летним зноем и грехом. Упокоив голову у нее на груди, Джеки бормочет в блаженной дремоте: -Можно мы будем расставаться... завтра... и послезавтра... и... каждый день...

И Ракель кивает: -Угу. Каждый чертов день, - говорит она, кусая губу, раздельно, тщательно проговаривая слова.

Ей хочется курить, волосы Джеки пахнут яблоками, ей хочется курить, она пытается раствориться в запахе яблок, ей хочется курить, сигаретный дым, заполняет легкие, щиплет ноздри. Ей хочется курить, чтобы дымом заполнилась пустота внутри. Если не заполнить ее, ничего не останется, никакой Ракели - одна пустота.

Сигаретный дым.

Гвендолин любила это дерьмо - затянувшись, целовать ее, выдыхая дымом ей в рот. Гвендолин это забавляло, глядеть, как она задыхалась поначалу, сгибаясь от кашля, нравилось, как блестели ее глаза от выступивших слез, заводило, как она пытается оттолкнуть ее, упираясь ладонями, чтобы не дышать дымом. Она могла развлекаться так снова и снова, пока Ракель не привыкла к сигаретам.

В тот раз, на ночной улице, после выпускного вечера Фэй, Гвендолин тоже заполнила ее дымом. И тогда Ракель выучила разницу. Выучила, но, кажется, не усвоила, думает она, представляя, как дым вольготно заполняет ее, полую, изнутри. На другой стороне улицы она была счастливой девчонкой, которая шла домой со своими друзьями, играя радиоуправляемой машинкой. На этой стороне... На этой стороне был другой мир, куда не следовало заглядывать людям через дорогу. Гвендолин поцеловала ее нарочно, для них, хотя могла бы этого и не делать. С тех пор они больше не видели ни Тома, ни Джерри. Они никогда не говорили об этом, но, наверное, Фэй было грустно, все-таки Том был единственным, кому удалось протиснуться в ее жизнь сквозь заслон из волос. А Джеремайя, кажется, все-таки приходил. Один раз. В дурку. Но Ракель не может сказать наверняка, в тот раз она немного переборщила по части буйства и была так обколота лекарствами, что это, наверное, просто показалось. Наверное, она просто хотела, чтобы он был там.

-Я такая дура, - говорит Ракель. -Я понимаю. Прости меня. Джеки?

Но Джеки теперь спит.


       
========== 15.2. ==========
        Джеки спит до самой весны.

Ракель является ей во сне со странным блеском в глазах и странной стрижкой. Она обрезала волосы - потому что они схватились в банке с клеем, она спала в почтовом офисе, навалившись на конторку, и клей в незакрытой банке загустел, намертво пленив ее - и стала невыносимой - так хотелось коснуться неровно остриженных прядей, что невозможно было смотреть на нее.

Ракель "чудит", как бабушка выражается, в городе. До Джеки доходят слухи. Она видит ее только через кухонное окно, когда Ракель привозит почту, каждый раз уговаривая себя не подсматривать больше за занавеску, и каждый раз, не поддаваясь собственным уговорам. Ей хочется, чтобы Ракель вошла в дом. Даже думать о том, чтобы самой случиться во дворе, когда она там, Джеки не думает.

-А почему Ракель к нам больше не заходит? - спрашивает Би. -Ты что с ней поссорилась? Помирись! Это же так просто! Скажи, что тебе очень жаль, и ты снова хочешь быть вместе!

Она не понимает, почему Джеки закрывает лицо руками и смеется.

Ракель свалилась ночью с крыши дома Роббинсов, спьяну что ли, они там вместе с Кэрри глядели на луну (ну, это ж надо!), повредила колено и ходила теперь прихрамывая.

Подожгла-таки достославный старый трактор на подъезде у Джонсона, когда он в очередной раз загородил ей дорогу. И посылку, главное, рядышком положила.

-Это был акт самовоспламенения! Бедняга решил свести счеты со своей никчемной поросшей мхом, жизнью, - заявила Ракель, дыша сигаретным дымом ему прямо в лицо, когда разъяренный Джонсон затеял втолковать ей пару своих соображений по этому поводу.

От нее пахнет табаком. Джеки не может знать этого наверняка, ей так кажется.

Ракель курила травку с Дженкинсом и его приятелями на задворках бара. А потом, по недосмотру, ей в руки попался чей-то охотничий карабин. Сначала они все там испугались, что пристрелит кого, потом, что себе мозги вынесет к чертовой матери. Она так с ним, с этим проклятым карабином, и сидела на полу у стойки, упершись подбородком в дуло. Мистер Хоуп насилу уболтал ее, отобрать винтовку удалось только часа через три.

Она каталась по льду на озере, разбежится и скользит, рухнет и снова, пока так под лед не ушла. Би прибежала домой, звать на помощь, и сердце Джеки ушло под лед следом. Ее вытащил Арчи Роббинс. Из ребят, много кто у берега, где лед покрепче, хорошенько промерзло, катается, а эта - нет, на самую середину надо. Убила бы, убила бы, думает Джеки трясущимися руками, набрасывая на них, Ракель и Арчи в обнимочку, плед. Ракель как лист прозрачной копировальной бумаги белая, тонкая, дрожит звонко, больно, оттолкнула ее - не нужна ты - пошла к дороге, сумасшедшая, села в свой фургон и укатила, будто каждый день так.

Застудилась она, конечно, до бронхита, а то и до воспаления легких, чуть не целый месяц в городе не появлялась, Стивен Кларк перевез ее к себе в дом. Лечить.

Кэролайн Роббинс частенько ездила ее навещать, рассказывала, что у нее сильный жар и совсем нет аппетита, но доктор говорит, она поправится.

Во сне Джеки видит, как она снова мечется в горячке в раскаленной постели, недоступная и желанная. -Ты кричишь во сне, детка. Приснилось чего? Не заболела? - спрашивает бабуля.

Дочь доктора, Лив Кларк, ревностно оберегавшая своего вдового отца от предполагаемых кандидаток на его руку, повадилась закатывать скандалы, намекая, да что, намекая, требуя, от нее поскорее съехать куда-нибудь.

-Страсть, люблю бородатых мужчин! - говорит ей тогда Ракель.

Вот Лив и вкатила ей в кофе лошадиную дозу слабительного - так Ракель задержалась у доктора еще на недельку.

Имя ее подхватило потоком слухов и понесло полоскать.

К весне она повадилась летать над островом так низко, что пугала домашнюю скотину. Люди жаловались, что куры плохо несутся, у коров надои понизились. Ракель это было до лампочки, она развлекалась.

А Джеки снова ворошила, тревожила землю - весна - копала, чтобы оживить ее, когда Горгулья пронеслась, едва не над самой ее головой, казалось бы, рукой дотянись. Она испугалась страшно, что Ракель сейчас ткнется носом в поле и поминай, как звали, на она только качнула крыльями и пошла набирать высоту. Джеки смотрела ей вслед и видела розовое солнце на густо-зеленом бархате леса - обручальное кольцо, которое она будет носить всю жизнь.





Симона пропала как раз в срок. Она должна была вот-вот окотиться, и Фэй нарочно подготовила для нее несколько укромных местечек на выбор, где ей было бы удобно уединиться. Но придирчивой матери ни одно из них не приглянулось. Она раза на три уже обыскала весь дом, но ни малышей ни матери-кошки не обнаружила. Иногда где-то совсем рядом чудилось мяуканье, но это всегда хныкал кто-то из остальной кошачьей троицы. Рано или поздно Симона, конечно, приведет домой подросшее потомство, но как она могла не волноваться. Мяуканье, тонкое и тревожное послышалось снова, и Фэй оглядела свое кошачье войско, все были здесь, ютились подле нее, довольные, незатейливо вылизывали задранную кверху лапу или царственно дремали. Но где-то совсем рядом продолжала надрывно плакать кошка. Она отложила вязание, встала, прошлась по дому, пытаясь определить, откуда звук, и, наконец, вышла на улицу.

На крыльце над разобранной ступенькой сидела Ракель, она зачем-то сняла доску проступи с подступенка. А в ладонях у нее копошились новорожденные котята. Совсем еще крошечные, чуть больше двух дюймов, слепые, темные мазки глаз только наметились под веками, тянули шеи, перебирая неуклюже маленькими лапками, нежно-персиковыми, в поисках матери и громко пищали. Рыжий, пятнистый и песочно-желтый. Симона сидела тут же, недовольно охаживая ступеньку хвостом, она явно желала забраться обратно в темноту, под крыльцо, вместе со своими детьми.

-Гляди, - сказала Ракель и протянула ей котят в ладони, с таким видом, будто она сама их только что сделала и решила похвалиться, как здорово вышло.

-Как ты их нашла?! - спросила она, лучась тихой радостью, присела рядом и забрала малышей. Они были такие нежные-нежные и так беспомощно возились в руках.

-Гнездо их разорила, - сказала Ракель и вытащила из-под разобранной ступеньки жестяную коробку, Симона сердито прижала уши. - Я тут кое-какие документы держу. Вот пришла забрать. А там коты расплодились.

Фэй смотрела на нее и улыбалась. Ракель впервые заговорила с ней, спустя почти полгода, после того осеннего праздника. Она пыталась много раз, но Ракель не желала ее ни видеть, ни слышать. Даже, когда она заболела, зимой, Фэй приходила ухаживать за ней к доктору Кларку, но Ракель так раскапризничалась, когда ей стало немного лучше, словно малый ребенок, что пришлось отказаться от этой затеи. Она каждый день заходила справляться о ее здоровье, но Ракель по-прежнему не хотела ее знать.

Котята истошно пищат, мерзнут, бедняжки, рядом изводится Симона, тычется носом ей в ладони, и Фэй, заглянув под крыльцо, аккуратно укладывает новорожденных обратно в сооруженное матерью гнездо, и кошка немедленно отправляется следом за ними.

-Рози, - говорит Ракель и показывает ей фотографию, извлеченную из коробки, там кружится и смеется чему-то ее мама, -Я думала, я эту карточку потеряла. Все-таки интересно, чего она сиганула с крыши, - добавляет она, бросая на снимок еще один взгляд, прежде чем сложить обратно.

-Я по тебе очень скучала.

-Да? Это потому, что ты ко мне привыкла.

-Ты все еще сердишься на меня? Прости, пожалуйста.

Ракель чуть заметно пожала плечами. - Я не хочу говорить с тобой о Гвендолин. Вот и все.

-А... насчет Джеки? Я... Мне не надо было...

-Ничего, насчет Джеки. Я ее любила, - перебила Ракель. - Но я ее бросила! - громко сказала она и подскочила, принялась прилаживать ступеньку на место. Фэй испугалась, вдруг она снова уйдет сейчас: -А отвези меня в город? - быстро нашлась она, - Я обещала отцу Августу разбить цветник возле церкви.

По дороге, выруливая на площадь, Ракель ворчит: -Ну все, хватит на меня пялиться, будто я хомяк или щенок! Ты мне еще за ухом почеши! Фэй, боясь вспугнуть, наслаждается ее присутствием.

Они проезжают мимо ресторанчика бывших скрипачки и комика, настоящих счастливых людей. Ракель кусает губу, о чем она может думать, неподалеку от съемных комнат Хоупов, мистера и миссис.

-По школе и не скажешь, что пожар был, - замечает она невпопад - нужно себя отвлечь. -А, кстати, у Фрэнка квартира сгорела. Мария сожгла.

Они как раз подъехали к церкви, и отец Август показался на крыльце, как всегда с приветливой улыбкой. Ракель вышла из машины, поэтому Фэй не успела расспросить ее о том, что случилось. Но теперь торопиться некуда, теперь-то уж точно все наладится.

Святой Август с виду здорово им обрадовался, у него работа такая. Пока они с Фэй толковали о цветочках, она побродила среди пустых скамеек, поглазела на крест. Черный на белой стене он выглядел строгим, возвышенным и... угрожающим почему-то, будто должен был что-то перечеркнуть, уже перечеркнул или еще только собирался.

-А скажите, отец, правда, что Бог есть любовь? - спросила она, когда он подошел и тоже стал глядеть, куда она смотрит.

-И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в нее. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем, - цитирует по памяти Август.

-А что же тогда любить может быть грешно?

-Есть любовь Божья и любовь человеческая. Все ладно, когда они согласны. Как думаешь, может так быть, будто любовь человеческая не соглашается с любовью Божьей? Такая любовь, не желая, наносит ущерб тем, кто любит и любим...

-Врете вы все! - вдруг закричала Ракель, и голос ее вознесся. -Нету никакой любви! И Бога вашего тоже нет!

-В Евангелии от Луки сказано: "Так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии", - ласково сказал Август.

А Ракель затряслась вся. От смеха. От смеха, конечно.

Она вышла из церкви и прищурилась в небо, будто намеревалась разглядеть там Бога и выяснить у него все лично, впрочем отсюда видно было плохо, может, в другой раз, когда подберется к нему поближе. Пока Ракель опустила голову и, высматривая ответы в земле у себя под ногами, побрела в никуда по узенькой улочке, летом здесь цветут липы и пахнет сиренью. Мимо почтового отделения, мимо площади, улица привела ее к рынку.

Джеки грузила в машину покупки. Несколько мешков сахару, мука, крупа, кофе...

-Привет, дорогуша, - говорит Ракель, облокотившись о ее пикап и выставив бедро в сторону. Джеки кивает, не глядя, наскоро, запихнув покупки в кузов, лезет в кабину. Пытается. Ракель загораживает водительскую дверь, смотрит на нее снизу вверх так непозволительно близко, Джеки остервенело дергает замок. Когда Ракель касается ее ладони, отдергивает руку и несчастными глазами испуганно смотрит, а потом, задохнувшись, просто разворачивается и размашисто уходит прочь по улице.

-Да подожди ты, дура! Мне поговорить надо, - кричит Ракель.

-Мы поговорили. Не надо.

-По-твоему, у меня других тем для разговора не может быть?!

       
========== 15.3. ==========
        -Не спишь? - нелепо стриженная башка Ракель торчит в дверях, и Фрэнку в раз вспоминается, как они "болели" здесь вдвоем, в этой же самой больнице. Тогда она тоже была ужасно забавно стриженая, он обкорнал ее сам, кому теперь выпала такая честь, думает Фрэнк, а время как будто назад оборачивается - вот он лежит под капельницей, вот Ракель улыбается, проскальзывая в палату, на ходу, подпрыгивая, сбрасывает конверсы и быстро забирается в койку, устроив голову у него на груди.

-Привет, малышка.

-Погоди, послушаю, как ты дышишь. Живой, - через некоторое время ставит диагноз Ракель, для верности, потыкав еще и пальцем, - Я-то думала, босс на пожаре сгорел - это босс на пожаре сгорел! А ты просто на каникулах. Чем накачивают? - спрашивает она, указывая на трубку капельницы.

-Физраствор. Я скоро лопну. Ожоги у него не то, чтобы сильные, в основном II и III степени, поболит да перестанет, плохо, что руки в основном обгорели. Он полез в самое пекло, когда вернулся с дежурства, дом уже раскалился и полыхал, краснея и плавясь. Набросил куртку на голову, она тут же вскипела, сунулся в соседскую квартиру, обе они были там, и когда он тащил их на улицу, прочь, волосы и одежда сгорали и тлели, будто он решил унести с собой драгоценный кусок пожара.

Без Ракель в больнице скучно, думает Фрэнк, сбежал бы домой - одна незадача, сгорел дом.

-Весь перевязанный, - говорит Ракель, сонно, мягко, поглаживая бинты. -Мария подожгла? Сигарету не потушила, как в прошлый раз?

-Говорят, в этот раз она еще полила вокруг бензином для зажигалок.

-Сдай ее обратно в дурку к чертям собачьим!

-Не выйдет. Умерла Мария. Я ее вытащил да поздно. Через день в реанимации умерла.

-Матерь божья. Странно.

-Что странно?

-Ну... я вроде как-то привыкла к смерти. То, что Мария умерла, значит только то, что Мария умерла, - Ракель рассеянно водила пальцем в складках его обезличенной больничной робы, - Так, наверно, неправильно.

Фрэнку не удалось проследить и проследовать за колеей ее мысли, поэтому он свернул разговор на другую дорогу, нужную для живых: -А Скарлетт тут. Ей сильно досталось.

-Да?

-Слушай, Ракель, она с тобой хочет жить.

-Иди ты!

-Не говори, что не заметила, как она к тебе привязалась. Я свое тоже получил за то, что упустил тебя.

Она отмахнулась: -Куда я ее дену?

-Девочке мать нужна.

-Я похожа на мать? - приподнявшись на локте, она слегка выгибается, так что жалкий свет из больничного окна и тот принимается льнуть к ней. -И вообще, я чокнутая, вдруг я тоже что-нибудь подпалю!

-Как ты получила работу? - он смеется.

-А это потому, - сообщает Ракель и, вскинувшись, садится на него верхом - дежавю отовсюду, - что я удачливая сука. Все так думают.

Они смотрят друг на друга и улыбаются, разделяемому на двоих прошедшему времени, как вдруг, склонившись, она, стрельнув язычком, вопросительно лизнула его губы.

Он бережно отстраняет ее свободной от иголки, по которой течет жизненный сок, рукой, придерживает за подбородок от перевязок толстым и неуклюжим большим пальцем, весь он теперь будто состоит из одной сплошной антисептической мази: -Что случилось?

Ожесточение проступает на ее лице и схватывается фарфоровой маской, будто Ракель - это такая сахарница в сервизе: -Ничего.

-Ничего! Ничего! - она вертит головой, пытаясь отбросить и боднуть еще его пропитанную антисептиком руку, - Ничего! И вдруг орет: -Не нужна мне любовь! Когда ее нет, всегда знаешь, чего ожидать! Я хочу назад! Туда, где ее не бывает! Ракель шипит и плюется словами, как пожарный гидрант, изрыгая водяную струю. Его нужно крепко держать, чтобы укротить этот поток, и Фрэнк сжимает Ракель.

Они лежали так некоторое время, Фрэнк отвлекался размытыми мыслями о том, где стоило бы поискать новую квартиру, потом Ракель вздохнула поглубже, приятно пощекотав ему шею, поднялась, посмотрела ему в глаза, и он подумал, что, пожалуй, в этот раз не станет ее останавливать, хватит уже корчить из себя благородного дона, ей-богу, но она только по-детски потерлась носом о его нос, а потом встала и пошла к двери, на ходу, прыгая на одной ноге, обулась.

-Увидимся, босс.

-Скарлетт. Зайди к ней.

-Ладно, - бросила она через плечо.

Скарлетт обрадовалась ей, воссияв. Подскочила на постели и вжалась, будто вовсе хотела втиснуться целиком в ее тело, хотя, наверное, там под стерильными повязками здорово жгло от прикосновений. У нее была смешная лысая головешка, волосы сгорели. Покачивая ее слегка, Ракель тоскливо ждала, пока она перестанет всхлипывать, сквозь рыдания, извергая нечленораздельные смятые страхи и прогорелую до сухого остатка боль, так что нечем становилось дышать. Задрав полу рубашки, Ракель протянула ей: -Сморкайся.

В палату сунулась светлая, улыбчивая медсестрица.

-Здравствуй, глазастая! Ну, что же ты плачешь, опять дождик пойдет! Пора делать укол, - сообщила она, позванивая ампулками с дроперидолом. - Пусть мама в коридоре подождет, - мягко кивнула она и добавила, - Всего пять минут, - когда девочка попыталась окончательно спрятаться в Ракели.

-Я ей не мать, - Ракель пожала плечами, высвобождаясь из ненадежно дрогнувшего плена обожженных детских рук. Лица ребенка она не видела. -Мне пора идти, - по привычке хотела потрепать ее по волосам, но поняв свою ошибку, только улыбнулась кривовато, - Терпи, Скай.

И то, что девочка догнала ее в коридоре и, намертво вцепившись, дрожа, повторяла, забери меня, забери меня, пока не ослабла, и медсестра, забрала ее обратно в палату, рано еще вставать, лежать надо, вспоминать не обязательно, потому что неуютно.

-В общем... скоро ее выпишут... Может... Вы возьмете Скарлетт к себе? - они сидят друг против друга, как можно дальше, за столиком в Пышкином ресторане. И Ракель вовсе не чувствует ни призрака лицемерного неживого запаха больницы, ни вкусного запаха кофе и выпечки, она чувствует только запах яблок.

-Привози ее, - просто говорит Джеки, и Ракель улыбается, а, может быть, не улыбается, но что-то с ней происходит. -Спасибо.

И Джеки вдруг вспыхивает и пытается утонуть с головой в своей чашке кофе, а не в ее глазах: -Чего ты? - тихо так.

-Мне так хорошо рядом с тобой, - еще тише.

Ее ладошка покоится на столе, но не смеет коснуться, только воображает, будто чувствует тепло ладошки Джеки, Ракель краешком, краешком накрывает своей тень от ее руки.

-Скарлетт повезло.

А потом они шли по улице.

Не вместе.

Молча, не глядя друг на друга, не касаясь, просто шли не рядом. Не вместе.

Не вместе стояли в пустой подсобке на почте. И как они обе туда попали?

Дверь захлопнулась.

-Моя!

-Да, да!

И пуговицы, застежки, найти опору, неловко и торопливо, и сразу нужно, нужно, нужно, чуть сильнее, чуть глубже, бедра сами вздрагивают и просят, и предлагают, как и что, ты сама знаешь. Прокатилось, заполняя изнутри, будто пустой сосуд до того, всего-то навсего прикосновение руки другой женщины, сначала Ракель, а после, от нее, и Джеки. Стоном вышло оно из берегов слишком маленьких, чтобы вместить его, тел. Ракель ущипнула ее губами за шею и, постанывая, щекотала, Джеки улыбалась горячо, запрокинув голову и, закрыв глаза, будто ничего больше не существовало, кроме Ракель, ее тела и того, что случилось с ними. Любовь земная, плотская, увядшая было, вдруг распускается и плодоносит так буйно, что колени дрожат, сердце волнуется и воздуха не хватает.

Но все же, чуть позже, когда мир немного раздвинулся, пробившись к ее сознанию, улыбка Джеки увяла, будто цветок на морозе.

-Прости, - уронив голову, выдохнула она куда-то ей в висок.

-За то, что мне хорошо?

-Тебе не холодно? - желанная растрепанная нагота Ракели тревожит, поднимая внутри волну противоречий, и Джеки боится снова захлебнуться в собственной страсти.

-С тобой - нет.

-Заболеешь опять. Ты слишком легко одеваешься.

-Тебе не нравится, - она повела плечами, так что расстегнутая рубашка соскользнула.

Тыльной стороной ладони касается, закусив губу обреченно: -Нам нельзя видеться. Совсем. Не надо.

-Давай уедем, а?

-Куда?

-Какая разница? Туда, где нас никто не знает. Я буду осторожной и целомудренной, как монашка, обещаю. Никто не узнает.

-Как ты себе это представляешь?

-Я могу поискать работу на севере, где-нибудь подальше. Удобрения там распылять, конечно, ни к чему будет, но Горгулью можно немножко переделать, если убрать бак для химикатов... Она увлекается, как всегда, рассуждая о самолетах, но, замечая ее выражение, обрывает свою пылкую речь и добавляет поспешно. - А, если ничего не выйдет, уедем так.

-Здесь мой дом. Моя земля. Я не могу уехать. Как же...

-Я брошу небо, ради тебя, если будет нужно!

Джеки судорожно проглатывает слюну, складочка, потерянная и беспомощная, прочерчивает ее лоб поперек, на двое. -Я... не могу, - произносит ее рот неуверенно.

По зиме Джонсон выворотил и свез на свалку обугленный остов старого трактора. Нелепым памятником чересчур современного искусства он, отовсюду заметный, выделялся на снегу, и стал отчего-то раздражать его непомерно. На обратном пути, взведенный, он завернул в гости к Смитам. К Джеки. Она прибирала за лошадьми, и, когда мужчина резко рванул ее на себя, втиснул в деревянную стену, Арти рассердился, заметался в стойле, разволновал остальных. Она только дышала надсадно и рычала, пытаясь его сбросить.

-С бабой сподручнее тебе?! - развернув к себе ее лицо, выплюнул Джонсон. Сила ушла вся вовсе, даже глаза закрылись, словно тяжело было разомкнуть веки. Поэтому она не видела, как Макс за шиворот оторвал его, поволок за собой и на двор выкинул. Шумнули, но разошлись быстро. Лошадки перекрикивались, нервничали.

-Он правду сказал, - она потихоньку сползла вниз по стене, тяжелая и нелепая, как мешок с песком.

-Знаю я. Так что ж теперь, назад его позвать, дуреха? - сказал брат и поставил ее на ноги.

В городе она ловила взгляды краешком глаза, не раззвонил ли, впрочем, голову носила высоко. Хотя и гнело и гнуло, его слово, отвергнутого, против моего, а ну, как врать во всеуслышание придется?

-Я не могу, Ракель. Это все... пустое. Так не бывает.

Пустое. Бабушка так говорит. Вечерами приходит в ее комнату перед сном и садится в ногах кровати. Тогда Джеки дышит часто и мелко, чтоб не ревелось, зажмуривается покрепче.

-Ракель - девочка неплохая, - убаюкивает бабуля, как в детстве, будто сказку на ночь сочиняет, гладит по одеялу широкой доброй ладошкой, - Но пустоголовая и слабохарактерная. Ей, бедняжке, любви здорово не хватает, как бродячей собаке. Погладь по головке, за тобой побежит. Она к тебе потому и потянулась. А ты у меня добрая, сердце у тебя большое, только всех ведь не осчастливишь. Нельзя же так. Пустое это все, деточка. Забудь, успокойся.

-Это нечестно! - Ракель выстреливает словно римская свеча, и комната вся заполняется одной только ею. -Ты меня обманула! - она кричит, она размахивает руками, она обличает, она отталкивает Джеки сжатыми кулаками слов. -Ты сказала, что хочешь меня себе - так на, на, забирай!

Она стоит посреди пыльной комнаты секунду только и пространство стремительно сворачивается до границ ее легкого маленького тела обратно. Ракель брызгает в сторону и пинает дверной косяк, зло, разрушительно, а потом, отшвырнув двери, исчезает вовсе в тусклом, бледном отсюда выходе в мир.

А в мире, пока они были вдвоем внутри, на заднем дворе, у почты, яблоня взорвалась весной и выпустила листочки.



<i>Видеть тебя обнажённой

значит воскрешать

Землю.

Федерико Гарсиа Лорка </i>

0

13

========== 16.1. ==========
        В Евангелии от Луки сказано:

Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы.

Посему, что вы сказали в темноте, то услышится во свете; и что говорили на ухо внутри дома, то будет провозглашено на кровлях...





Скарлетт вертит настройкой радиоприемника - Don’t want your lo-o-o-o-ove anymore - Скарлетт говорит: - А когда Ракель приедет?

Джеки ждет прогноза погоды с большой земли - Don’t want your ki-i-i-i-isses, that’s for sure* - Джеки говорит: - Хочешь помочь?

Она моет во дворе Шайни, в облаках пены то и дело разевается распаренная по жаре пасть, вертится, чихает и свистит, огорченная неласковым вкусом мыла. Вот-вот и принимается отряхиваться - что-то долго ты возишься, скучно же! - Джеки промоченная и промыленная насквозь.

-Повязки не мочить, - говорит в окно Скарлетт. Ожоги у нее хорошо подживают, но перевязку нужно делать каждый день. И каждый день она просит - подождем, пока Ракель приедет, пусть она сделает. -А когда Ракель приедет?

-Съездите в город, в "Гнездышко", купите себе мороженного. Би, возьми у меня деньги в банке на комоде, - объясняет Джеки.

-Я с ней не пойду, - хмуро отвечает Беатрис. Она сидит на крыльце и вырезает, как Макс показал, себе ружье из деревянной чурочки - играть в Пьера Радиссона, под подушкой у нее книжка про знаменитого авантюриста.

Ракель не приедет. Ракель вовсе с большой земли не вернулась. Уже две недели как, почту не возит. Приемник заполняет голову рваным гулом.

-Это я с тобой не пойду.

-Дылда лысая!

Волосы у нее пробиваются потихоньку, настороженной щетиной, не голова - соцветие одуванчика.

-Беатрис! Это что за разговоры?! Тебе рот помыть с мылом?

-Она первая начала! - девочка вскочила обиженно и, поглядев на непреклонно сердитое лицо Джеки, спрыгнула с крыльца в траву, рванула за дом к огороду.

-А ну, вернись сюда!

Довольный пес, предоставленный самому себе, отряхивается так, что облачные клочья пены влетают в кухню.

-Ты всегда ее защищаешь! Так нечестно!

Нечестнонечестнонечестно. Нечестно же! И Джеки ткнулась коленями в мягкую взрыхленную землю, стала уговаривать, ты же взрослая девочка, все должна понимать. Нечестно. Потому что Ракель звала ее, Беатрис, Мандаринка, потому что подарила ей, выскочке мандаринистой, старый-престарый компас в звонком бронзовом корпусе, большущий, с ладошку размером. Нечестно. Потому что Скарлетт взяла его посмотреть, а отдавать отказалась – не могла насмотреться, то есть совсем отказалась, даже для дела, чтобы положить рядом с магнитом, поглядеть, что будет. Нечестно. Потому что, когда рыжая - он же мой – все равно протянула к нему руку, она, конечно, полезла драться. И получила, конечно, - нечестно. А потом Джеки Беатрис нечестно наказала.

А чертова, Ракель - нет ее. Джеки даже на полосу украдкой съездила, постояла возле ее ангара. Не было там ничего, один кусок бескрайнего неба, чистого и прозрачного. Без самолетов.





Она не была ни пьяная, ни накачанная, просто дерганная, будто воздушный шарик, который вдруг прокололся и, уже перестав, быть воздушным и шариком, носится дергано, резко, по инерции, выпуская пар, наполнявший его существо. Ракель ввалилась к ней, ни: "Привет, Гвендолин!" - ни: "Как твои дела? Я вот тут зашла, дай-ка, думаю, разрушу твою жизнь", - ну, ничего такого, отпихнула ее с дороги, как ни в чем не бывало, будто вчера виделись, и пошла наверх, на ходу снимая куртку. Куртка осталась на полу в кухне, на лестнице - свитер, ее ботинок шумно грохнулся со второго этажа.

Когда она, наконец, заставляет себя подняться наверх, Ракель лежит в ее постели совершенно обнаженной и болтает ногами: -Ты успела в рейс сходить, как я погляжу, - Ракель встает медленно и подходит, закабаляя собой.

-Ты ни с кем меня не путаешь, прошмандовка?

-Неа, ковырялочка, - она качнулась вперед, поймала ее губы, но Гвендолин схватила ее за плечи и оттолкнула прочь.

-Что ты делаешь?

Когда Ракель ушла, все осталось по-прежнему. Действительно ничего не изменилось. Ну, может быть, она стала раньше ложиться спать. Она не запомнила выражения ее лица, прежде чем за Ракелью закрылась дверь, не запомнила того дня вовсе. И ничего не было. Она не хотела отчаянно видеть ее, как в тот раз, когда девчонка бегала от нее, не бесилась, исходя яростью, как в тот раз, когда Ракель закатила истерику в психушке. Ничего. Она ходила в рейс, она засыпала в гостиничном номере под бормотание радиоприемника, она возвращалась домой, и этим ограничивалась ее жизнь. Пока однажды утром к ее дому не подкатил фургончик службы доставки. Она ничего не заказывала, но пользовалась их услугами постоянно, поэтому открыла.

-Я не...

-Я знаю, - курьерша улыбнулась из-под своей бейсболки, - Это вам. Не грустите.

-Что? - но женщина уже шла к своему фургону. Гвендолин уставилась на цветок у себя в руке. Она привезла ей гвоздику. Чтобы она, Гвендолин, видите ли, не грустила. Она выбросила цветок в мусорную корзину, прежде чем ушла по своим делам. И когда на следующий день вернулась из рейса, красные лепестки подернулись бордовой тенью, головка цветка будто вся съежилась, сжалась и поникла, умирая.

Гвендолин вернула его обратно, обрезала, поставила в воду и села напротив. Гвоздика, кажется, приободрилась. Хотя спасти было уже ничего нельзя.

Курьерша была невысокая, тонкая, кареглазая и темноволосая. Улыбчивая. Ее звали Бренда. Это, и еще кучу ненужных подробностей о ее жизни с угрюмым портовым рабочим и воспитании сына, Гвендолин выяснила немного позже, внезапно обнаруживая себя вместе с ней жующей омерзительный хот-дог на улице, гуляющей в парке аттракционов, опять с ней и ее одиннадцатилетним сыном, или скучающей в открытом кинотеатре, снова с ней, с Брендой. В первый раз они переспали довольно нелепо. Не собиралась она крутить с ней романов, а у Бренды вообще девочек до того не было. Поскандалили слегка: -Что, меня пожалела? А сама-то? Это ты, ты несчастлива. Иначе ты не шаталась бы со мной черт знает, где, только бы не идти домой. Ну, что я не права? В кровати помирились. Ладно, понимала она, кого ей эта женщина напоминает. И нежно все было. Тихо. Спокойно. Правильно. Как люди живут. Да и нахрена ей страсть, четвертый десяток не за горами, скоро вообще спишут за ненадобностью. И что потом? Поблядушки с разведенкой, ребеночек готовенький, взрослый уже, соображает, горшки выносить не надо. А что, у тебя были другие планы на жизнь, спрашивает она себя, затягиваясь очередной сигаретой, пока Бренда принимает душ. В общем, как-то оно так вышло, что Бренда потихоньку собиралась уходить к ней от мужа, усложняла пока себе жизнь разными моральными дилеммами, но все в общем-то было уже решено. И тут вдруг в ее постели возникла Ракель.

-Что ты делаешь?

-Я, Гвендолин, сейчас буду заниматься сексом, - тягуче, будто мед с ложки проливается, сообщает Ракель, - если ты - нет, скажи сразу, я пойду найду кого-нибудь еще.

Да. Разумеется, да, если ты так ставишь вопрос.

Спустя глоток-другой воздуха, Ракель садится на нее верхом, выгибается, начинает ласкать себя ее рукой.

-Еще.

-А как же тот парень? - она уже придумала себе, как все не сложилось, она уже знает, как Ракель начнет объяснять, что не сложилось, что нет никакой любви и все остальное, но ей так хочется это услышать. -Джек, да?

И тогда Ракель улыбается. Она никогда не видела у нее такой улыбки. От этого бросает в дрожь. Ракель улыбается и наклоняется к ней, к самому лицу, так что ее дыхание обжигает: -Джеки. Ее поцелуй причиняет боль. -Это девушка. Я бросила тебя ради другой женщины, Гвенни.

-А не я ли тебя сейчас трахаю.

Это больно, так что дышать нечем, но она все еще надеется выиграть. Ракель снова выпрямляется, начинает двигаться быстрее и издает смешок.

-Я люблю Джеки! Я обожаю Джеки! - она выгибается снова и стонет протяжно и вкусно. -Джекиджекиджекиии!.. И Ракель в самое лицо бросает ей. -А она меня нет. Это примерно, как у нас с тобой. Только наоборот.

-Ты чудовище.

-Я? Я чудовище? - Ракель хохочет. -Ты изнасиловала меня, когда мне было всего четырнадцать! Я даже не понимала, что тебе надо! Я чудовище!

Гвендолин отшвыривает ее прочь, и Ракель ржет, корчась на полу.

-Заткнись! Заткнись, сука! - она бьет ее по лицу наотмашь, еще раз, еще.

-Ну, давай, давай, ударь. Бей. Бей. Чего ты ждешь! Черт! - у нее из носа хлюпко и густо каплет густая кровь, - Бей уже, пока я не испачкала тебе ковер в крови.

Ракель бьется в истерике, смеется, запрокидывая голову, но губы ее сводит и, когда Гвендолин снова видит ее лицо, оно мокрое от слез, Ракель задыхается и кричит. Она прижимает ее к себе: -Ну, тише, тише... Все хорошо...

-Нет! Нет! Почему? Почему, она не любит меня? Почему?.. мне так больно... Помоги! Помоги мне... я не могу это выносить!..

И Гвендолин утешала ее, вытирала ее слезы, отнесла в постель, прижимала к себе, шептала какую-то ерунду, пока ее несчастная девочка не заснула, наревевшись.

И она улыбалась ей в макушку, представляя, как должно быть и будет теперь.

Утром Ракель сидит голенькая на кухонном столе, ест йогурт. -Есть будешь?

-О, да! - и Гвендолин падает перед ней ниц, целует ее ступни, ее тонкие щиколотки, синяки на коленях после вчерашнего, ее бедра, раскрывает ее как морскую раковину и вылизывает ее влажную промежность. Ракель дышит прерывисто и гладит пальцами ее волосы, теснее прижимает к себе ее лицо. Обладание Ракелью делает Гвендолин абсолютно счастливой. Когда она целует ее, Ракель морщится и ворчит: - Матерь божья, я же ем!

-Ты останешься? - осторожно спрашивает Гвендолин, как будто в темноте дорогу ощупью ищет.

И Ракель кивает, облизывая ложку.

-Мне надо уйти, я вернусь завтра ночью, дождись меня, ладно? Ракель пожимает плечами.

Болтаясь по дому, она будто примеривается к нему, как во сне, дожидаясь. Ждать, впрочем, пришлось недолго, кто-то звонит в дверь, и Ракель просыпается, как по будильнику. На пороге стоит курьерша со свежей утренней улыбкой и коробкой, в которой заперты свежие утренние булочки.

-Оплачено? Давай сюда, - Ракель забирает и булочки и улыбку, садится на кухонном столе, поджав ногу.

-Ты кто?

Ракель машет рукой нетерпеливо, давясь сдобой.

-Гвен?! - звонко спрашивает Бренда у дома.

-Нет ее. В рейсе, - Ракель плавно делает ручкой, изображая самолет Гвен в ее рейсе. Она так очевидно раздета, в слишком широкой для нее безрукавке Гвенни, что Бренда медленно отступает к двери.

-Погоди-ка, - выпустив коробку с едой, Ракель цепляет ее за рукав, - ты что, с ней спишь? - говорит она, поглядев ей в лицо. И Бренда истерично дергается.

-Стареет поблядушка. Раньше-то у ней, что ни баба - буфера - во, ноги - во. Да погоди ты, не реви. Оставив ее, Ракель натягивает штаны: - Сваливаю я, забирай. Не помогло. Но Бренда, конечно, ревет, а Ракель пихает в рот свежую теплую булку: - A это я возьму.

К вечеру она, неприкаянная, по спине Уробороса ушла еще дальше к своему прошлому. Ноги, не привычные к пешей ходьбе, за каждый шаг мстительно, от ступни до колена, протягивала боль, летать хотелось как никогда - К. город большой. Она шла по щербатой мостовой рабочего квартала, сличая со своей щербатой памятью дома. Туда, обратно и снова туда, наконец, наугад выбрала дверь. Поднималась она медленно, ступень за ступенью, стояла, смотрела на запертые двери, будто они были полотнами в музее, но ничего не чувствовала, совершенно ничего, память ее оставалась глуха. Ракель выбралась на крышу. Закат расползался медленно пролитым вином. Она приподнялась на цыпочки - океана не видно, в таких местах океанам нет места - и склонилась над мостовой. Высоко. Тогда она закрыла глаза и подождала, когда Фэй появится и спасет ее, выдернет с самого края. Она даже шагнула вперед, даже свесилась, покачнулась опасно, но отступила. Внизу были только унылые стертые камни, даже карнавал бытового мусора - цветных фантиков, оберток и окурков - под музыку ветра утих. Может быть, мама, вовсе не здесь разбилась. Она попыталась представить себе внизу Рози, неживую, чтобы потом с успехом занять ее место, но в памяти мама только кружилась на блеклой фотографии и хохотала. Мама. Ракель усмехнулась - у нее было две матери. И обе они преуспели в одном. Эмму, в ее последние минуты, неподъемную и бледную, она помнила прекрасно. Мучительно хотелось сесть, вытянуть ноги, но Ракель все-таки, через силу, спустилась вниз, поискала кисло пахнущий винный магазин, потом аптеку.

Прижимая к груди коричневый бумажный пакет с покупками, спотыкаясь на каждой ступени все восемнадцать пролетов, она вернулась обратно.

-Бенни?

Крепкий и тяжелый, Ракель было видно только широкую спину и короткостриженный затылок, он сидел на крыше и смотрел, как разливается по небу вино заката. Они почти не виделись с тех пор, как она получила настоящую работу и перестала мыть чертовы полы, но он, кажется, вовсе не изменился.

-Бенни? - прошептала, едва слышно. И он сразу обернулся, как если бы она возопила у него над ухом: - Рози?

А потом они пили закатное вино, сладкое и терпкое из одних приправ и оттенков. Бенни вынул пробку перочинным ножом, и она сделала первый глоток прямо из горлышка. Таблетки остались на смятом дне бумажного пакета. Он давно уже не жил здесь, но продолжал приходить, поднимался на крышу и слушал "пульс мира". Притворялся, что слушает.

-Я ничего не слышу, - Ракель пожала плечами, и он, на всякий случай, обнял ее крепко-крепко.

Бутылка опустела, болезненный винный закат стек за высокие крыши городского центра.

Ракель проснулась рано, оттого что в лицо ей брызнула утренняя прохлада. Бенни спал рядом и улыбался. На другом конце города в своих постелях спали его жена и дети. Он спал на крыше никчемного старого дома в никчемном старом квартале из прошлого и улыбался счастливо. Наверно, видел то, зачем приходил. Ему было уютно внутри воспоминаний, и Ракель плотнее укутала его курткой. Потянулась навстречу прозрачной, соленой небесной голубизне.

Ракель не была ни Рози, ни Эммой.

Бумажный пакет она зашвырнула в нутро мусороуборочной машины и пошла по улице, все быстрее, быстрее. Даже самые кости и те, казалось, вздрагивали и ныли и при каждом шаге.

Ракель была абсолютно живая.



______________________________________________________________________________________

Не хочу я больше твоей любви

И твоих поцелуев, это уж точно

Братья Эверли "Клоун Кэти"

       
========== 16.2. ==========
        -А когда Ракель приедет? - говорит Джеки.

На исходе второй недели Джеки видит эти четыре слова во сне, в тарелке с яичницей, в лунке вместе с семечком в земле, они прищепками виснут на бельевой веревке, комьями грязи вычищаются с лошадиных копыт. Эти четыре слова льнут к ветровому стеклу на ее пикапе, когда она выруливает на дорогу к дому ее сестры.

Только Фэй, такая же бледная и растерянная, и сама не знает. Обняла ее вдруг и стала плакать бестолково, захлебываясь какой-то своей виной.

Она даже заметила не сразу, что Ракель к церкви опустошенная вернулась, больно ей рада была. И дома только, когда Ракель, пятая кошка, носом уткнулась ей в колени, поняла, что она молчит все больше. -Я люблю Джеки, - отчаянно молчит Ракель, - я так люблю Джеки, она со мной знаться не хочет. И Фэй тогда потихоньку внушает ей прописи истин, очерчивает границы на континентах ее греха, так будет лучше, лучше, что все разрешилось, иначе и быть не могло, дальше все хорошо, все правильно будет - она действительно в это верит. Она права. Ее смутно тревожит молчание Ракель, но, когда все уже позади, плоды последнего урока, обернувшись грудой снежков, истаивают торопливо на ярком солнце будущих надежд.

-Почему я не могу быть просто я? Почему мне не может быть просто плохо, отчего мне плохо, и хорошо, отчего мне хорошо?

-Не мучай себя. Зачем ты...

-Зачем я? Вот уж не знаю. Без меня, куда лучше было бы, - перегорела Ракель. Почернела от пепла.

Никого лучше, не смотря на все разом неугодные Богу и пастве грехи, пусть их на ней, один за другим, как у иного благочестивца бусин в четках, для меня нет и не будет, думает Фэй. Сказать только об этом не сказала.

И Джеки толком не сообразила, чего она, вдруг начала молиться, по-своему, не без мелочного шантажа. Пусть с ней все будет хорошо, Господи, я ее больше никогда не коснусь, даже смотреть не стану, только верни, за Джонсона пойду, за кого хочешь пойду, каждое воскресенье буду ходить на службу, поставлю столько свечей, что они в церковь не влезут...

Часть про свечи Богу, очевидно, сразу понравилась, потому что воздух тут же вздохнул и зарокотал, зафыркал тихонько, маленький самолет поставил росчерк над кромкой леса и скрылся из виду - пошел заходить на посадку. Джеки вздохнула, сразу прикидывая, конечно, как бы немного смягчить суровые условия сделки - только разок, один разок посмотрю, как она, все в порядке ли. Вот только Господь был тверд, непримирим и принципиален.

-Это не Горгулья, - сказала Фэй, которая все еще стояла, задрав голову к небу, глядя пролетевшему самолету вслед.

-Как не Горгулья? Кто еще это может быть?!

Фэй смолчала, и она сама тревожно завертела головой, но самолет давно скрылся за деревьями. Они переглянулись и рванули к машине, пока Фэй, от волнения путаясь в своей длинной юбке, все никак не могла забраться в кабину, она уже завела, мотор ныл, прокручивая холостые обороты - пикап сорвался с места, пассажирская дверца и захлопнуться еще не успела.

Не Горгулья. Уж на что она в авиатехнике не смыслила ни черта, но тяжеленький, как сытая чайка, самолетик, затихший на ее поле, на Горгулью вовсе похож не был. И сухопарый, кислый, непрошенный, совершенно лишний тут, летчик, замаячивший в двери ее ангара, на Ракель тоже не походил. На вопрос, где она, он только пожал плечами - Джеки едва удержалась, чтобы не схватить его за грудки, да тряхнуть хорошенько - он здесь вообще временно, большую услугу всем оказывает, интересуется, есть ли в округе хоть что-нибудь, кроме лесов, полей и замшелых бирюков? В другой раз Джеки бы, может, рассердилась , но теперь не до того было. Когда сели в машину, и она снова утопила в полу педаль газа, так что пикап взвыл, бедняга, куда теперь ехать Джеки понятия не имела, просто гнала машину. Как-то само собой оказалось, что едут на пристань. Наняли лодку. Денег не хватало, но возвращаться домой, терять время, было немыслимо, Ракель уже две недели на острове не появлялась, казалось бы, куда торопиться, но все же написали расписку - подписи корявенькие вышли, сомневающиеся - надо ли ехать, знать надо ли.

Океан был спокоен и равнодушен - суета эта все, суета, а мотор вовсю психовал и надрывался - плыли в К.

Сама Джеки в большом городе едва ориентировалась, поэтому ходила за Фэй, как на веревке привязанная, и все казалось, тянет она, тянет, больно уж медленно, только время напрасно сквозь пальцы бежит. Добрались до летного поля и еще долго-долго маялись на проходной, пока дежурный вызвонил Фрэнка, пока на служебной машине кто-то отвез их до его офиса, не пойми где далеко. Фрэнк ждал, стоя в дверях. В другое время ей было бы неловко его видеть.

-Уволилась Ракель, - сказал Фрэнк. Он был на нее сердит за это, и, где она, понятия не имел. Написала чертово свое заявление и умотала, пока оформляются ее документы, в неизвестном направлении, вольная птица.

Дальше Джеки не слушала, вывалилась из офиса на солнечный свет и долго смотрела в небо.

Далеко на поле стоял зеленый самолет. Ее, может быть.

Где ты? Где ты? Где ты?

Она не сразу заметила, что Фэй спустилась с крыльца и зовет. Фрэнк обещал подвезти их обратно на проходную, и снова нужно было ждать, пока он куда-то звонил, решал свои дела.

Джеки теребила и теребила пуговичку на манжете: -Куда теперь? Что будем делать? - пока нитка не лопнула. -Она говорила, у нее где-то здесь комната. Может, туда? - и она недоуменно уставилась на бесполезную пуговицу у себя в руке. Может быть, поэтому прозевала и не заметила, как в офис Фрэнка поднялся посетитель.

А Фэй заметила, хотя визитом обратно в Страну Дураков не меньше смутилась. Ощутила. Отчего-то ей захотелось вдруг снова, как в юности, задернуть лицо шторками из волос. Коренастая, коротко подстриженная женщина, стукнула раз, другой в открытую дверь, прежде чем войти, и звук глухого удара всколыхнул внутри ощущение безотчетно-покорного страха травоядного перед хищником.

-Надо же, все ищут Ракель, - громко сказал Фрэнк, так что на улице Джеки вскинула голову и повернулась на голос.

-Пойдем, - неуверенно позвала Фэй.

-Куда? Разве мы не ждем Фрэнка?

Пока она колебалась, Гвендолин вышла на крыльцо, сощурившись на солнечный свет, прикурила сигарету. Фэй не узнала ее, нет, просто в самой своей сердцевине почувствовала, как хочется ей оказаться подальше отсюда и потянула за рукав: -Пойдем, пойдем, Джеки.

Они уже сделали пару шагов в сторону, как вдруг с крыльца ударом бича щелкнуло: -А ну-ка!

Они вспомнили друг друга одновременно, каждая не особенно затронула другую, как две планеты они разошлись по касательной, оттягивая на себя атмосферу, каждая была для другой лишней. И совсем не поэтому только прикуренная сигарета выпала из дрогнувших пальцев и, сверкнув остывающей звездой, погасла.

Имя.

-Подожди.

Имя прокатилось по ней ударом электрического тока, по крайней мере, как она себе представляла электрический ток, а то, что протявкала его сестра Ракели, взвинтило вольтаж.

-Ты, ты. Блондиночка!

Блондиночка повернулась.

Ну, конечно, конечно, отрастила патлы до самой задницы и все такое. Пустовка. Паскуда. Я знала, я всегда знала!

Фэй вклинилась было, возникла между ними не к месту, но невысокая женщина в форме в серебряными крылышками просто отодвинула ее - не мешай, и двинулась вокруг, разглядывая Джеки, будто налаживалась покупать в базарный день. Того и гляди, начнет щупать, а то и на зуб пробовать.

-Что тебе? - сложив руки на груди, Джеки чуть сверху наблюдала за ее перемещениями.

-Ага. Ага.

-Ты кто будешь, дорогуша?

Фэй снова шагнула было к ним, но в этот раз ее остановили обе, и она тоскливо посмотрела на дверь офиса, где (что он так долго!) все еще возился Фрэнк.

-Я? - Гвендолин остановилась и ужалила ее холодным взглядом. Тонкие губы треснули холодной улыбочкой. Когда она сделала знак наклониться, Джеки послушалась. И отшатнулась как от удара, ядовитый от горечи язык пощекотал ей ушко: -Передай Ракель от меня. Когда найдешь. Она это любит.

-Ты?! Это ты!

Фэй что-то говорила, потом метнулась куда-то, никто из них этого даже не заметил. Они медленно закружились друг против друга, перетекая в сторону, в сторону, настороженно и опасно, как две волчицы.

-Что ты с ней сделала? - выплюнули одно и то же почти одновременно, каждая о своей, одеревеневшей на песке звездной ночью, оголенным проводом искрящей в темноте спальни, Ракели.

Когда Фрэнк выскочил на улицу, Джеки нависала сверху, сдавив коленом ее грудную клетку и долбила кулаком, всякий раз, когда Гвендолин поворачивалась, чтобы ловчее дотянуться, выдавить совсем ее жабьи зенки. Он обхватил Джеки сзади, она брыкалась, ни дать, ни взять, молодая лошадка, не то, чтобы Фрэнку доводилось иметь дело с лошадьми, и потащил, зашвырнул в свою офисную клетушку и быстро запер дверь. Она заколотила, забилась изнутри, исходя криком, он поморщился, успел схлопотать локтем, как снаружи на дверь уже налетела вторая. Теперь потащил эту, уже в другую сторону, уговаривая: -Остынь, остынь! Сдурела! Охрану что ль позвать? Тогда только вывернулась, зыркнула из-под взъерошенной челки, малиновым фингалом, и зашагала прочь, на ходу наводя косметический лоск на безнадежно изувеченную форму. Повернулся - в окошке красная, растрепанная деревенская подружка Ракель трясет раму, и Фэй безуспешно крутится рядом, пытаясь ей помешать, как мотылек пожару.





В жизни встречаются двери, которые не открываются, когда вы в них стучите.

Дерни за веревочку - дверь откроется!

Молви друг и войди!

Оставь надежду всяк сюда входящий.

Чем дольше медлишь у двери, тем более чужим становишься.

Всякая стена — это дверь.

Разноцветно змеятся на поседевших и рассохшихся от времени досках надписи - входная дверь заколочена намертво. Когда Джеки пытается рвануть на себя "оставь надежду", ржавые гвозди скрипят и стонут, ворочаясь: -Что это?

-Здесь ходят через окно, - тихо говорит Фэй, не замечая, что снова сутулится здесь, будто что-то тяжелое несет, - нужно только найти, какое открыто сегодня.

Перед ними возвышается Страна Дураков, взмывает в недосягаемые выси и прячется за облаками еще робких и уже неоправданных надежд своих граждан. Старый кирпичный дом на тоненьких ножках доброй воли. Он гудит, он звенит изнутри голосами и плюется музыкой, машет крыльями выстиранного белья, слишком тяжелый, чтобы взлететь. Рядом на жухлой пыльной траве, убого напоминающей неважно выбритую щетину, лежит уницикл и чей-то ботинок без шнурка. Отражение Джеки, стараясь сдерживать себя и не спешить, идет по оконным стеклам вслед за Фэй вдоль стены, когда рассохшаяся рама на другом конце здания, потревоженная, звонит стеклянным набатом. И возникают ботинки, отутюженные серые штанины - свесив ноги с подоконника, мужчина, в костюме, при галстуке, спрыгивает на траву. Надев шляпу, он как ни в чем не бывало направился им навстречу и даже церемонно приподнял свой головной убор, поравнявшись - Джеки скользнула по нему взглядом, Фэй кивнула, отводя глаза - как вдруг, будто Санта подарок из мешка, вытащил на лицо улыбку. -Болтушка! - воскликнул он, заступая ей дорогу. -Надо же! И ты здесь!

Фэй замерла и, моргая, уставилась на него, Джеки подвинулась вперед на всякий случай.

-Я Фиалочка! - мужчина ткнул себя большим пальцем в грудь. -Сосед. Надо же! Болтанка и Болтушка, сестрички! Тоже обратно к нам из большого мира? - интересуется он потише, чуть к ней пригнувшись. -Я всегда подозревал, там не осталось ничего стоящего.

-Тоже? Нет-нет, - она робко вспыхнула и поспешила отказаться, - А Ракель... Болтанка здесь? - спросила она с надеждой.

-Там, - он развернулся и махнул рукой куда-то за угол. - Балуются они.

Он взял у Джеки руку и потряс положенное время, слегка растревожив налитые после драки костяшки пальцев: -Спешу на службу.

-Болтанка? - переспросила Джеки, когда, распрощавшись, они торопливо зашагали вдоль здания.

-Здесь не пользуются именами. Это вроде... невежливо.

Невежливо, потому что вовсе это не ты сумасшедший, вовсе это кто-то другой.

Прежде чем завернули за угол, Джеки зажмурилась на секунду.

Такой же чахлый пропыленный газон, пара хилых кленов и елочек, потертая скамейка - претензия на садик. В сторонке свалена куча битого кирпича и еще одна рыхлая растасканная кучка песку. Там на кирпичах, на песке сидят, стоят, нетерпеливо подскакивая и хохоча во все горло, какие-то странные громкие пестрые люди, человек шесть, кажется.

И Ракель.

Ракель тоже там.

Вдруг замирает среди всей этой свистопляски и оборачивается:

-Джеки? Джеки нелепо успевает подумать о том, какой, с разбитой челюстью, припухшей губой, в испорченной рубашке, видит Ракель ее сейчас. "Надо было хотя бы причесаться", - тоскливо соображает она, у Фрэнка только кровь и смыла, задерживаться не хотелось, и прячет в карманы, как можно дальше, сбитые кулаки. -Откуда ты... Фэй она замечает не сразу: -А я думала, ты сюда больше ни ногой, - успевает пискнуть Ракель, прежде чем целиком исчезает в ее объятьях. -Ну, чего ты, чего ты, я живая, живая. А Джеки, глядя на них, едва достает сил не дышать, быть.

Ракель.

На широкой безрукавке, явно с чужого плеча, у нее синим коряво подписано вверх ногами: "Я дурочка!" - да и руки у нее вымазаны в синем тоже.

-Погоди, - говорит Ракель, выбираясь на волю, - Мы тут играем, кто дальше плюнет. Я выигрываю!

-Что вы делаете? - скупо цедит Джеки. А Ракель, подбадриваемая нелепыми радостными людьми, которые тормошат ее и хлопают по плечам, встает на линию, проведенную на просушенной земле, и, пожевав губами, плюется, подавшись вперед. В пыли отчетливо выписаны ошметки смачных рыжих от жевательного табака кружев слюны. -Есть! Среди хлопков, вздохов и улюлюканья Ракель собирает в горсть мелкие монетки - свой выигрыш. -Веселимся, - невозмутимо сообщает она Джеки, - Валяем дурака. Это самое подходящее место.

Разношерстные проигравшие, расстаются с мелочью и со смехом тянутся прочь: -Привет, красотка! - кто-то, подхватив Фэй, кружит ее по дороге и она тоненько взвизгивает.

-Мой обед! - хвалится Ракель, позвякивая мелочью в горсти, - Пойдемте поедим! Хот-доги! Я голодная!

Они оставили Страну Дураков, вывернулись из переулочка, где она таилась, и спустились вниз по шумной улице. Ракель шла посередине, иногда выскакивая вперед, разворачиваясь на ходу, продолжала шагать, будто глаза у нее были и на затылке тоже, торопила их, тащила за собой, поймав за рукав, или обнимала за талию. Джеки старалась на нее не смотреть, отворачивалась, украдкой ощупывая свою раскроенную, набрякшую губу и вздыхала мысленно: "Спасибо, Господи! Живая! Живая!".

С полосато-красно-белого лотка взяли сосиски (Ракель столько горчицы налила, что из глаз слезы брызнули), свернули в запущенный заросший парк, прошли по аллейке и устроились у пустующей детской спортивной площадки. Здесь ребятишки по выходным гоняли мяч, рядом возвышались одна над другой скамеечки на металлическом каркасе в несколько рядов. И Ракель, конечно, выскочила вперед и сразу полезла на самый верх. Покраснела, щурит глаза от острого соуса, носом хлюпает, запястьем размазывая выступившие слезы. Улыбаться больно, Джеки прячется за встрепанными прядями, подавляя желание вынуть носовой платок и привести ее в порядок. А Фэй цепляет ее за локоть и прижимается щекой в ее плечу. Сосиски она не ест, кормит своим хот-догом сестру, горчицы в нем нет вовсе, и Ракель вздыхает разочарованно - пресноват.

-Ты... почему не вернулась? - наконец, Джеки аккуратно сворачивает свой вопрос в салфетку. - Мы... думали... вдруг... Скарлетт тебя ждет, - идет она сразу с козырей.

-А я уволилась, - бубнит Ракель с набитым ртом. - Уезжаю я.

-Куда? - встрепенулась Фэй.

-Ты нашла работу?

-Неа, - она пожала плечами, - Придумаю что-нибудь по ходу.

-Куда же ты едешь?

-Как ты жить собираешься?! - Джеки злится, так что уши пунцовеют. На растерянности и смущении злость хорошо поднимается, прет из нее наружу, как взопревшее тесто из квашни.

Ракель похлопывает по карману, где громыхают весело остатки мелочи: -У меня масса скрытых талантов.

-Ха!

Она тут же подпрыгнула, развернулась, потревожив сестру:

-Что? Хочешь попробовать? Ставлю весь свой выигрыш - я тебя переплюну!

-С какой стати? Мне делать больше нечего!

-Ты знаешь, что я все равно выиграю!

-Ха!

-Девочки, вы что? - Фэй, конечно, пытается притушить уголья, и пока ей это не удалось, Джеки звонко отбивает протянутую ладошку - по рукам.

Спускаются вниз на площадку, Фэй сверху смотрит на них круглыми глазами, а Ракель пихает себе в рот туго скрученную полоску табачного листа, другую ей подает, подносит прямо ко рту, трогает разбитую губу пальцем, и Джеки тяжело сглатывает слюну, еще не начав жевать.

-Что с лицом?

-Ничего. Не смотри, - но Ракель все равно смотрит. Так смотрит, будто ничего в жизни лучше не видела, так смотрит, что в это даже верится. -Ну, не смотри.

-Ты красивая. Очень-очень-очень-очень-очень...

А потом они плюются. Кто дальше. Распухшая губа мешает, и Джеки проигрывает. Это глупо. И смешно. Ракель строго следит, чтобы она не заступила за линию, пихается и несет всякий вздор под руку.

Джеки хохочет, запрокидывая голову, смех горчит табачным соком: - У меня во рту пересохло! - выдыхает она.

-Хочешь, поделюсь? - знойно спрашивает Ракель, бережно стирая с ее покрасневшей щеки тонкую вязь слюны, а потом целует ее вдруг быстро-быстро, горько-горько.

-Ох... - она все-таки бросает быстрый взгляд на Фэй на трибуне, голова кружится оттого, что ее поцелуй и весь остальной мир раскачиваются на весах, перевешивая друг друга туда и обратно, что важнее.

-Не переживай. Я уезжаю.

-Нет! А... А Скарлетт?

-Джеки, я не могу так больше. Слишком близко... и от этого еще дальше... Я тебя растерзаю. Нас обеих.

Так будет. Права бабуля. Разговор этот состоялся вскоре после того, как Сэм Джонсон застукал их на дороге в фургоне. Ракель показалось тогда, что теперь-то весь этот фургон и покатится и больше уже не заглохнет, она нарочно ехала поговорить с бабушкой Смит так, чтобы Джеки на глаза не попасться.

-Я люблю Джеки, - говорит она, - Вы мне не можете запретить, - готовая в любой момент, как дикобраз, выставить иголки, защищать свою диковинную дикообразную истину.

-Не могу, конечно, - сразу соглашается Мэй. - Любишь. Чего ж ее не любить. Только что тебе с этой любви? И себе жизнь поломаешь, и ей. Ты горячку-то не пори, сядь да подумай. Головой подумай, говорю.

И она думала, честно голову ломала, и, всякий раз, даже в мыслях не встречала своим желаниям достойных препятствий - глупая была, пока Джеки за двоих не решила вдруг, будто они расстаются.

-Нет...

-Ты можешь поехать со мной, - и снова, снова горячка. - Если хочешь.

Ракель качнулась назад и, пошарив в карманах, вытащила огрызок химического карандаша, сунула в рот, а потом, твердой рукой сжав ее ослабевшую руку, на внутренней стороне предплечья вывела синим дату и время.

-Я улетаю в воскресенье. В семь вечера. Я тебя ждать буду.

       
========== Эпилог ==========
        Воскресенье.

6:34. Гвендолин Доу встала пораньше, в свой выходной день, чтобы отвезти сына Бренды, Питера (его зовут Питер, Питер, это придется, черт побери, запомнить! Пи-тер.) на хоккейную тренировку.

9:52. Отец Август читал проповедь о любви.

Он говорил так: -Как-то раз встретился мне такой человек, обращаясь ко всем встреченным, снова и снова вопрошал он: "Вы меня полюбите?". И я задумался: почему так мучил его этот вопрос? Любовь дана нам от Бога, она должна от Него снизойти. Потому и утрата любви – преступление. Христос учил: «Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою». Если любовь ваша вдруг окажется тщетной, нет разрушительнее для пресветлой души боли гнева и горечи отвержения...*

11:08. Кэтрин Флеяр, урожденная Симпсон, задержалась у зеркала, проверяя ряды цветных шпилек, тонущих во взволнованных волнах прически, и тогда Элизабет бережно обняла ее отражение со спины.

13:26. Старший сын Роббинсов, бесцеремонно выдрал пучком крапивы единственную дочь Кларков, после того, как застукал ее, за попыткой подложить собачье дерьмо в праздничные туфли его матери.

13:52. Кэролайн Роббинс и Стивен Кларк решили расписаться.

14:14. Мэй Смит охнула протяжно, ощутив, будто теплая чья-то ладонь неуютно тревожит сердце. Она вышла на воздух и присела на крылечке, стерла краем передника пыль с деревянного ящичка, где хранились семейные фотографии и всяческие памятные вещицы. Его она искала, когда почувствовала по-птичьи неспокойную боль в груди.

Самые первые карточки были основательными, парадными - красивые умиротворенные и немного задумчивые лица на подложке серьезного толстого картона. Вот сама она, юная, овеянная романтическим ореолом тревоги перед таинственным фотоаппаратом, вот ее, прямой и могучий, чудом вписанный в рамки карточки, Гордон. Детки. Джо, Том, Сара. С годами карточки стали проще, бумажные легкие, какая с них память, шелуха одна. Томми, сынок, любил это - ночи дождется, занавесится одеялом в кладовой, посидит, потом картинки свои показывает. Вот Авриль, ручки-ножки тоненькие, слабенькие, а сама - огонь-девка. Все ж таки Джеки, ох, как на мать похожа. Вот и внуки пошли.

Коричневыми загрубелыми от работы нежными пальцами бабушка Мэй перебирает разрисованные детскими руками, потрепанные, подкрашенные желтизной времени листки бумаги. Вот наша ферма. А вот сосиски с ногами - это лошадки. А это семейный портрет - Беатрисина работа, над головами в небе болтается неприкаянно разноцветье воздушных шариков. Мэй вздыхает. Под рисунком прячется совсем уж недавняя фотография - Макс, внучок, снимал, освоил отцову премудрость - на карточке сама Мэй форсит с тросточкой, только встала да расходилась после перелома, а по бокам от нее - Ракель и Джеки. Ракель держит бабулю за локоток.

15:01. Джонсон выстирал штаны, отжал хорошенько над почерневшим зевом оцинкованного корыта, встряхнул, окропив все, что под руку попадется, и развесил на заднем дворе сушиться. С расправленной штанины поглядел на него подвядший вышитый колокольчик.

17:39. Мистер Хоуп вытащил из колоды червового туза. Улыбаясь, протянул его жене и, когда она забрала у него маленькое красное сердечко, его собственное сердце остановилось. Дональд Чарльз Хоуп скончался. "Умер от смеха".

И Долорес вышла на улицу со своей скрипкой, чтобы исполнить сольную партию своей любви из концерта Чайковского в его честь. Она безбожно фальшивила. Но это было совершенно неважно.

18:47. Фэй примеряла на Макса связанный для него ею свитер.

19:03. Фрэнк проводил взглядом маленький самолет Airtruck PL-12, который, набрав положенную высоту, стал забирать к северу. Смена еще только начиналась, вернувшись в свой маленький захламленный офис, он поудобнее устроился в кресле и положил ноги на стол.

19:23. Скарлетт подставила подножку, и Беатрис, падая, намертво вцепилась в ее джинсовый комбинезон - цепкая, зараза, того и гляди, совсем без штанов оставит. Скай была выше и проворней, Би сильнее и в драках куда как опытней, впрочем, надо отдать ей должное, даже в запале она старалась не трогать бинтов повязок и поменьше пользоваться левой рукой, которая у Скай здорово пострадала. Они прокатились, отчаянно мутузя друг друга, распустив хвостом каждая свой гонорок, бурей взметая песок, до самой воды, и по-вешнему ледяная вода их охолонула, приукоротив эти встопорщенные хвостишки. Выбрались на песок сохнуть, все молча, все мелко подрагивая, куда уж идти домой в таком виде.

Лежали они на берегу озера и пялились в небо. Высоко и, снизу кажется, лениво, нерасторопно там чиркнул самолет. Би подняла, в неразберихе выпрыгнувшее из большого глубокого кармана, яблоко раздора, а, быть может, познания, потерла о футболку и, сочно надкусив, протянула: -Хочешь?

Ракель смотрела вперед. Нечеткий абрис ее таял, теряясь на поле радужно-синего, голубого, ультрамарина, василькового, лазурного, перванш и индиго заполонившего вокруг все на свете до последнего уголка души.

А Джеки...



_________________________________________________________________________

Использованы лейтмотивы реальных проповедей.

+1

14

Спасибо,спасибо,спасибо. Этого мало,конечно,чтобы высказать свою признательность за прочтение этого произведения, но ....

0

15

Спасибо за книгу! А имя автора?  И есть ли что-то еще у него?

0

16

Хильда Манян|0011/7a/32/2996-1445397745.jpg написал(а):

А имя автора?

В названии темы имя автора указано - not for joanna

0

17

Спасибо!))  а я и не поняла..))

0

18

Читала как стихи!!  Красиво!!

Отредактировано Хильда Манян (27.10.15 16:40:10)

0


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Художественные книги » not for joanna "Яблоко"