Тематический форум ВМЕСТЕ

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Проза.L » Сон и Явь (роман)


Сон и Явь (роман)

Сообщений 61 страница 80 из 103

61

***
Я вернулась в город.
Моё пребывание в больнице  зимой несколько улучшило мнение родителей о моей самостоятельности. И в связи с этим, а также с тем, что у меня за этот период несколько снизилось зрение, мама решила летом  отдать меня в городской лагерь, который сформировался летом на базе их школы. Детей, пребывающих в этом лагере, было решено лечить от дефектов зрения при помощи специальной методики. Для меня «пионерский лагерь» - было неким мифологическим словосочетанием, и знала я о нём только из кинофильмов. Конечно, я с волнением ждала, как это будет: я попадаю в лагерь. Но мама объяснила мне, что ночевать мы там не будем ( что значительно снизило мою тягу к пребыванию в лагере вообще), но надо будет каждое утро вставать и идти туда, а возвращаться после полдника.
    Раннее пробуждение никогда не было для меня проблемой, и поэтому я с лёгкостью и радостью пошла в лагерь утром следующего дня, однако пребывание в лагере в первые же двадцать минут повергло меня в шок. Нас выстроили на площадке во дворе школы и велели делать зарядку. Мы должны были упорядоченно двигаться по команде воспитателя. Несколько десятков разношёрстных детей дружно поднимали по очереди руки и ноги, приседали и крутили шеями. Кажется, это было ещё хуже, чем держание «салюта» рукой возле головы на классном часе в течение всего времени, пока звучит гимн СССР. Проделав такое ужасное насилие над собой я решила, что исходя из моей внутренней морали ( а была она у меня исключительно внутренней, и никак не была связана с «моралью советского ребёнка», принятой в обществе тех лет) такого безобразия не должно повторяться больше ни разу за всю мою жизнь. Уныло добредя до столовой, я вяло позавтракала и быстренько прибежала домой, рассказывать родителям, которые были в отпуске и потому дома, что я в это дурацкое заведение больше не пойду. Но к моему удивлению родители в этот раз моё желание сбежать из лагеря не поддержали. В качестве антитезы моему решению мама привела очень сильнодействующий и очень «советский» аргумент: «Знаешь, - сказала она, - государство выделило на тебя деньги, эти деньги могли бы пойти на другого ребёнка, которому нечего есть, но их дали нашей школе и мне, потому что я хорошо работаю. Поэтому они выбрали ТЕБЯ, даже несмотря на то, что они тебя не знают. Они видят, какая я, и думают, что ты тоже хорошая». Этот аргумент действовал на меня безотказно. Я много слышала о том, что бывает, что у людей совсем нет еды, и поскольку в нашем  доме всегда была не только еда, но и часто сладости, рассказы о голоде действовали на меня особенно сильно. И что если уж «государство» выделило деньги именно на меня, то я обязательно должна их потратить. И я твёрдо пообещала маме, что завтра пойду «тратить государственные деньги». Но перед тем, как пойти, мне хотелось  узнать у неё, что приятного я могу для себя извлечь из пребывания в лагере кроме пользы от упражнений по восстановлению зрения.
- Подружись с кем-нибудь, - посоветовала мама. Есть там кто-нибудь, кто также как ты одиноко ходит? Может быть, девочка какая-нибудь?
- Нет, - сказала я, - все девочки ходят группами. Хотя есть один мальчик, Серёжа Макеев.  Но ведь он же мальчик…как же я буду с ним дружить? 
- А ты думай не о том, что он мальчик, а  о том, что он – человек. И если у тебя возникнут затруднения, ты снова вспоминай, что он – человек, и так постепенно привыкнешь.
- Хорошо,  - ответила я  и пошла спать.

По-правде сказать, я была взволнована. С одной стороны, я понимала, что мне предстоит дружить с мальчиком, и у меня захватывало дух. Более того, мне давали на это «официальное» разрешение. Потому что я дружила не с «мальчиком», а с «человеком», но ведь девочкой он от этого не становился! Больше всего в этой ситуации меня грело то, что мама считала меня взрослой ( как я была уверена), а значит – в моих глазах более взрослым становилось всё, что я делаю: и наблюдение за людьми с проделанными впоследствии выводами, и продолжение литературных проб, и острое желание быть кем-то особенным – кем были для человечества Лермонтов и Бетховен. И я снова вспомнила висящий в кабинете музыки у нас в школе  портрет Бетховена, представила его живым, бродящим где-то по улицам, ищущим глазами красоту вокруг: в небе, в рассвете, в зелёной траве. Я знала, что даже будь он жив – нам бы не удалось поговорить, потому что я не знаю того  языка, на котором говорил он,  а он не знал того, на котором говорила я, но мне казалось, что если бы я сидела рядом, а он согласился бы посидеть со мной немножко, то что-то, что делает его великим, перешло бы ко мне…и тут я в очередной раз поймала себя на странной мысли, что всякий раз, когда я думаю о нём, это что-то в меня уже переходит…И тут я сама не заметила, как подошла вплотную к качели-качалке, на которой сидел Серёжа. Я не знаю, почему он выбрал это место, может быть потому, что другие места были заняты, а он не хотел делить своё уединение с кем-то ещё. Впрочем, к нему тоже не хотели подходить ребята.
- А хочешь, - я тебя уравновешу?  - сказала я, посмотрев на него.
- А это в смысле как? – Серёжа поднял на меня удивлённый взгляд.
- А вот ты сидишь, и другой край качели поднимается, а если я сяду, то они будут равны.
Пока Серёжа пытался понять, что я имею в виду, я постаралась взгромоздиться на высокий край качалки, но…результат оказался неожиданным: качалка так и осталась в том же положении, что и была. Я посмотрела на Серёжу и поняла, что стараться бесполезно: даже по виду было видно, что мальчик, несмотря на свой небольшой рост, весит гораздо больше. Впрочем, уходить мне не хотелось.

+2

62

***
Мы с Серёжей проводили вместе почти всё время. Иногда он отходил куда-то, но лишь затем, чтобы побродить в одиночестве. В общие игры он играл неохотно, также  как и я. Когда Серёжа отходил, мне становилось скучно, но не хотелось идти за ним – я понимала его порыв быть одному, ведь со мной такое случалось очень часто.  А вот сейчас мне одной быть не хотелось. Мне хотелось подойти к одной девочке – высокой и худенькой и заговорить с ней. Но она всё время ходила парой с другой – ниже её ростом, с длинными волосами, но лица её я никак не могла запомнить. Понравившуюся мне девочку звали Наташа, а её подругу – Нина. Иногда к ним подходила третья девочка со странным именем Ляна, что-то говорила им быстро и убегала. Я жалела о том, что Наташа дружит с Ниной, и поэтому ( как мне казалось) с Наташей дружить я уже не могу. А вот Ляна этого негласного правила не соблюдала и поэтому ( с моей точки зрения) выглядела совершенно нелепо. И я даже немного жалела, что  дружила с Серёжей, и осознание, что я не могу быть в двух местах одновременно вносило толику грусти в безусловно, радующее меня общение с ним. Как же мне было приятно, когда в спальне наши с Наташей кровати оказались рядом!  Я сразу вспомнила, как спала в садике на раскладушке и мы с моим другом Женей, когда уходила воспитательница, всегда сдвигали раскладушки  друг к другу. Пожалев о нелепом законе, запрещающем девочкам спать в одной спальне с мальчиками, который не даёт мне сейчас продолжать общаться с Серёжей я, тем не менее, не могла не отметить некоей справедливости – этот же закон позволял мне общаться с Наташей, и выделял некоторое время для общения с ней. И, конечно же, я задала Наташе вопрос, который интересовал меня на тот момент больше всего:
- Как ты думаешь, это хорошо, что я дружу с мальчиком? – спросила я вот так вот сразу, без подготовки, потому что ответ для меня был очень важен, и в конечном итоге это был вопрос о том, уважает ли меня Наташа и возможно ли в дальнейшем углубление отношений с ней. И я ждала, скажет ли Наташа да или нет. Я задумалась, глядя на свои руки и ощущая, как сердце, задавая ритм каким-то тайным процессам внутри меня, послушно ускорило темп…тем неожиданнее для меня был ответ:
- А вы не дружите!
- То есть, как – не дружим?
- А вот так – не дружите вы, вы – разговариваете.
- А это разве не дружба?
- Нет. Дружить с мальчиком – это значит ходить в кино, на концерты, гулять по вечерам под ручку и ещё это значит – прятаться. А вы не прячетесь, значит -  вы не дружите. А ещё, для того, чтобы дружить с мальчиком, надо быть красивой. А ты красивая?
- Не знаю, - ответила я. А как я могу узнать, красивая я или нет?
- Ну, если ты красивая, на тебя многим людям хочется смотреть. Вот я некрасивая. Мне сказали, что я  - урод, и не просто урод, а биологический урод.
- А как это?
- Смотри, у меня чёрные глаза и светлые волосы.
- Да, я думала, что это ты так волосы красишь.
- Нет, это у меня от природы. Правильно должно быть, чтобы волосы и глаза были или тёмными или светлыми, а если они разные, то это биологический урод.
- Сами они – уроды! – решительно заявила я. - Моральные!
- А моральные уроды - это как?
- А это когда у человека тело нормальное, а с душой что-то не так.
- А так бывает?
- Бывает, у тех, кто говорит, что ты некрасива. Потому что если красив тот, на кого хочется смотреть, значит, ты очень красива,  - я сегодня на тебя целый день смотрю, и мне хочется.
    Наташа уснула, а я стала размышлять. Получается, что мы с Серёжей не дружим? А что же тогда мы делаем? Может быть, он знает? Надо будет у него спросить.

Проснувшись, я подошла к Серёже.
- Серёжа, скажи, пожалуйста, а мы – дружим?
Серёжа задумался:
- Я не знаю. Я знаю только, что мы общаемся, и мне это приятно.
- А как ты можешь узнать, дружим мы или нет?
- Друг – это тот, кто не бросит тебя в беде, например, спасёт из пожара. Или когда ты  будешь тонуть. Или, ещё какая-нибудь беда. Бывает у людей просто беда.
- А у тебя есть беда?
- Нет.
- И у меня – нет. Тогда как мы узнаем?
- Ну, это можно определить по значимым идеям.
- А что это такое?
- Вот у тебя есть что-то, о чём ты всё время думаешь. И если ты представишь себе, что этого не будет у тебя никогда больше, то ты, конечно, не умрёшь сразу, но тебе сразу же станет всё равно, жива ты или нет. Так вот, моя значимая идея должна понравиться тебе, а твоя – мне, и если это так, значит – мы дружим.
Я стала перебирать в голове то, без чего мне бы сразу расхотелось жить. Представила маму, папу, прабабушку – без них жить было бы сложно, но…нет, не расхотелось бы, наоборот, захотелось бы жить ещё сильнее, представила свою кошку, которую я очень любила, представила всех своих немногочисленных подруг и…
- Знаешь, - неожиданно для себя самой произнесла я, - я хочу стать кем-то, о ком все потом узнают…а ещё, я очень не хочу быть такой, как все. Если я узнаю, что буду такой, как все, жить я больше не хочу.
- Значит, твоей значимой идеей является известность? – попробовал вывести Серёжа.
- Сначала не такой, как всё, обязательно – не такой, а потом – чтобы об этом все узнали.
- А ведь я хочу того же самого, - радостно отозвался Серёжа. Поэтому  я занимаюсь фокусами. Я принесу завтра.

+4

63

Ура! Наконец-то продолжение романа. Спасибо. http://s2.uploads.ru/be6ST.gif

+2

64

***
Назавтра Серёжа заболел и мне пришлось провести день без него. Но я всё  равно продолжала о нём думать. Наша дружба  с ним не была похожа ни на что, что было в моей жизни прежде. Мы ничего не делали, мы только говорили. И говорили мы странно, учитывая то, что никаких общих знакомых у нас не было и вроде бы не кого было обсуждать – когда я дружила с девочками мы, если не играли, то говорили обычно о какой-нибудь девочке, которой на данный момент с нами не было, и припоминали о ней, обычно самые нелицеприятные вещи. Для чего это делалось, я не знала, но так уж было заведено. Серёжа плохо не говорил ни о ком, даже о Ляне, которая с каждым днём почему-то всё больше меня раздражала. Но сегодня я  о ней не думала. Я думала о том, куда делся Серёжа. Я в задумчивости бродила по двору школы, смотрела куда-то в неопределённость – не то, чтобы на асфальт или на деревья, но – куда-то внутрь себя…я погрузилась в свои мысли…В этих мыслях возникло видение, будто я вижу комнату, освещённую солнцем, в комнате стоит кровать, на кровати лежит Серёжа и смотрит на меня. «Интересно так» - подумала я. Пришла домой и рассказала это маме.
   Внезапное потрясение испытала я на следующий день. Когда я подошла к нашей любимой качалке, первое, что сказал мне Серёжа: «Ты мне снилась!» И когда я стала спрашивать, что именно он видел, он рассказал мне, что заснул днём, т.к. плохо себя чувствовал, и увидел, что я поднялась на второй этаж и со стороны улицы и смотрела на него сквозь оконное стекло. «У него есть СПОСОБНОСТИ!» - от этой мысли у меня перехватило дыхание. Это было для меня огромным счастьем: вдруг, найти человека, у которого тоже ЕСТЬ СПОСОБНОСТИ! А значит, мы потом обязательно научимся читать мысли, будем научными сотрудниками, и будем строить будущее! «Научными сотрудниками» чего именно  должны будем стать мы с Серёжей, я понимала смутно, и ещё менее конкретно представляла себе что означает «строить будущее», но зато я очень ярко видела в своём воображении, что мы с Серёжей летим куда-то на межгалактическом корабле, который изнутри напоминал собой высокую, цилиндрической форму комнату с конусообразной крышей. Серёжу произошедшее, по всей видимости, потрясло не меньше, но выводы, которые он сделал из этого, располагались совершенно в другой области. То, что мы так почувствовали друг друга, натолкнуло его на мысль не об уникальности нас самих, как невиданных доселе человеческих индивидов ( что мне невероятно кружило голову!) но об уникальности наших отношений ( о чём мне почему-то даже не пришло в голову подумать). Это во многом объясняло последующее его поведение. Но мне, увлечённой «нашими будущими научными открытиями» было совершенно не до этого!
Вечером того же дня я увлечённо рассказывала родителям о Серёжином сне. Девочкам я решила не говорить ничего: всё равно не поймут!

   Девочкам было не до «научных открытий». Всё утро следующего дня они запоем читали какую-то толстую книгу. На книге не было обложки и поэтому догадаться о чём она, по внешнему виду было сложно, но что меня удивило, на моё вполне рационалистическое предложение почитать книгу вслух, кто-то из девочек сказал, что это такая особая книга, которую надо читать в одиночку. Что означало «в одиночку», когда книгу читали всем отрядом, передавая одна другой, только при этом молча – я не понимала, но всё же, когда очередь дошла до меня, я решила посмотреть, о чём же собственно говорится в этой книге. Художественные произведения я не любила, поскольку большей частью то, что излагалось в них было неправдой, но зато с удовольствием читала жизнеописания великих людей ( то что там порой содержится куда бОльшая неправда, я конечно тогда ещё и думать не могла!) а то, что описано в книге обычно проверяла так: открывала на середине и смотрела, что там написано. Если написанное мне нравилось – принималась читать книгу сначала. Итак, я открыла книгу и прочла: «И поскольку в детстве ему сделали обрезание, то сейчас он…» с испугом захлопнула пожелтевший от времени томик и обрадовавшись, что этот ужас не читается на весь отряд вслух, передала книгу следующей за мной по очереди девочке. Что такое «обрезание» я не знала, но решила обязательно спросить у мамы, как только вернусь домой. Читать же жизнеописание страдающего от боли инвалида, которому ещё в детстве что-то там отрезали, мне решительным образом не хотелось. И я не переставала удивляться, что каждая девочка находила там что-то очень заманчивое для себя, ну просто ОЧЕНЬ – это я видела по их лицам.
    Придя домой, я конечно же, первым делом, спросила у мамы о прочитанном. Она рассказала мне, что на Востоке так принято – мальчикам делают обрезание.
- Как хорошо, что я живу в Советском Союзе! – радостно заключила я.
- А ты чего расстраиваешься, девочкам же ничего не отрезают!
- Нет, я думаю, что если они так любят что-нибудь отрезать, то и девочкам непременно что-нибудь отрежут! Поищут и найдут обязательно!
Но на всякий случай решила уточнить:
- Мам, а нашим мальчикам ничего не обрезают?
- Нет, а что?
- Да они конечно, дураки, но всё равно их жалко.
Мысль о том, что Серёже ничего не отрезали в детстве, меня почему-то грела.

+2

65

***
Надо сказать, что когда весь отряд собирался вместе, мы любили сидеть в школьном бомбоубежище. Сложно представить, что такое таинственное привлекало нас в эту комнату, расположенную в подвале, захлопывающуюся на железную дверь и не имеющую окон, но мы все дружно ходили туда каждый день. Садились в кружочек, и как это называлось у воспитателей, «играли в тихие игры», или рассказывали друг другу что-нибудь. Не помню, что рассказывали на этот раз, потому что я всё время смотрела на Серёжу. Серёжа, под монотонное мурлыкание рассказчицы, вертел в руках маленький цилиндр Рубика  - игрушку, смыслом которой являлось выстраивание в один ряд нескольких шариков одного цвета, заполняющих ложбинки, расположенные вдоль цилиндра. Каждый раз у него это ловко получалось, и в какой-то момент я поняла, что на данный момент моим самым заветным желанием является выпросить у него эту игрушку, чтобы он мне её подарил. Я вспомнила, как бабушка учила меня смотреть в глаза мальчику и внушать, чтобы он меня любил, и я стала внушать: «Подари мне эту вещь…подари мне эту вещь…ну, пожалуйста…подари мне  эту вещь». Серёжа в раздумье посмотрел на цилиндр и…спрятал его в карман. Я погрузилась куда-то в своих мечтах, и стала думать, как всё-таки было бы здорово, если бы все мои желания исполнялись…я не заметила, как все ребята потихонечку вышли из бомбоубежища. Я оставалась там одна. Осознав это, я очень испугалась, что тяжёлая железная дверь закроется, и я так и останусь запертой здесь, и меня никто не найдёт. Я направилась к лестнице и как только я ступила на первую ступень – погас свет. Видимо, дверь закрылась, поскольку я не видела перед собой ничего. Тем не менее, я почему-то не пошла назад, а решила всё же подняться. Держась за стену, обеими руками, я двигалась вверх по лестнице. Добравшись где-то до середины, я ощутила, что я стою на лестнице не одна. Чья-то тёплая ладонь упёрлась мне в живот и стремительно стала подниматься вверх. Почему-то я не испугалась, а скорее обрадовалась присутствию здесь ещё одного человека.
- Это кто? – удивлённо произнесла я.
- А – это ты? – я ещё больше удивилась, когда отозвавшийся голос оказался…Серёжей.
Рука, лежащая к тому моменту у меня на груди, стремительно отдёрнулась и вскоре открылась дверь, и проявившееся из замкнутого состояния пространство обдало меня свежим воздухом и слепящим солнечным светом. Серёжа быстро завернул за угол и скрылся, а я осталась стоять уже по эту сторону открывшейся двери и размышлять, было ли его стремительное действие, совершённое в темноте преднамеренным или  случайным. Если оно было случайным, то почему его рука коснулась меня, а не стены, находящейся рядом…а если оно было преднамеренным, то…то это решительным образом не вязалось с тем образом Серёжи, который уже выстроился в моём сознании. «А что, если он также, как Ира, решил поиграть…» - подумала я и вспомнила то, что произошло со мной весной и что я поклялась себе не вспоминать больше никогда в жизни…
     
        Теневая сторона за нашим домом ещё более усиливала свою темноту из-за растущего позади  высокого молодого клёна, который каждую осень одаривал наши окна залетающими в них листьями и «вертолётиками» - сухими полупрозрачными семенами. Но сейчас была весна, ветви клёна были голыми, и тень была чуть меньше. Хотя – вполне достаточной, ведь корни дерева находились в низине и были отгорожены от дороги высокой стеной, так что если подойти к дереву вплотную, тебя совершенно не будет видно. Рядом с молодым деревом располагалось старое, видимо и давшее жизнь молодому, а теперь оставившее от себя небольшую часть ствола, наклонённую так, что на неё можно было взобраться.
    - Я тут кое-что узнала – сообщила Ирочка мне, уже ждавшей её возле дерева. По её глазам было видно, что сегодня меня ожидает действительно сенсационное сообщение.
- А ты расскажешь мне это?  - с нетерпением спросила я, мгновенно подхватив её восторг.
- Я с тобой это сделаю! – решительно заявила Ирочка, и я жаром продолжила: ты знаешь, я сегодня узнала, что мальчики делают с девочками.
- Ух, ты! – Такое заявление и впрямь было сенсационным, ведь Ирочка не только узнала, что мальчики делают с девочками, но и решила сделать это со мной. И, конечно же, это было что-то очень хорошее, - плохое Ирочка мне бы не предложила.
- Ложись, - скомандовала Ирочка, и указала на ствол старого дерева. Я взобралась на дерево и прилегла, ожидая дальнейших действий подруги. Она расстегнула на мне курточку и пристегнула меня к дереву поясом.  – Мальчики всегда так делают, чтобы девочки не убежали. Убегать мне совсем не хотелось, совсем наоборот: ощущение того, что меня прикрепили к дереву, добавляло романтики дальнейшим Ирочкиным действиям.  – Закрой глаза – скомандовала Ирочка в последний раз и замолчала. Я послушно закрыла глаза. Ирочка положила ладони мне на живот и стала двигать их. Одна рука её поднималась вверх, а другая опускалась вниз. Медленно, казалось, бесконечно долго. Но мне и не хотелось быстрее. Вначале моё тело приобрело странную тяжесть, а потом я почувствовала, что думать стало сложнее. Единственное, о чём я могла думать, это чтобы Ирочка не отрывала ладоней от моего тела. Но она и не собиралась их отрывать. Обе её ладошки направились к молнии моих джинсов, скользнули по ней вниз, но расстегнуть не решились – Ирочка, видимо, боялась, что нас кто-то может увидеть. «Только бы она не отходила» - думала я, но скорее не словами, а кожей и чем-то там, глубоко внутри…мне казалось, что тело моё стремительно теряет очертания, размываясь в воздухе, и что от него остался лишь небольшой фрагмент – то место, где были сейчас её руки…и я не хотела, чтобы это прекращалось…как вдруг внезапно мне стало плохо, я глотнула воздух, и ощутила, что захлёбываюсь, задыхаюсь, но…я не могла сделать вдох…это было очень похоже на падение в бассейне, когда я не могла ни кричать, ни дышать ни плакать…но только сейчас падала моя душа, и падала она откуда-то с очень большой высоты…Внезапным порывистым движением я вытолкнула Ирочкину руку. Отстегнула пояс куртки, слезла с дерева и в совершенном бессилии села прямо на землю.
- Никогда больше так не делай! – перепуганная досмерти смотрела я на Ирочку, которая, теперь, казалось, была и сама перепугана не меньше.
- Это точно плохо? – переспросила участливо Ирочка, - а то я хотела, чтобы ты мне тоже так сделала, - она посмотрела на меня, как будто ещё надеялась исправить ситуацию.
- Это очень плохо, - обречённо выдохнула я, ощущая, как постепенно ко мне возвращаются силы, - ты можешь не вернуться.
- Откуда?
- Не знаю. Но я была где-то и это где-то явно не здесь.
Постепенно я вновь начинала чувствовать своё тело. Вначале сердце – оно билось очень сильно, как будто бы трепетало на ветру, потом руки и ноги, потом голову, ощущала, что ко мне возвращается способность мыслить. И на фоне этой способности проявилась вдруг чёткая, очень серьёзная, как мне тогда показалось, мысль:
«Она не видит, как улетает моя душа. Потом, когда-нибудь, я найду человека, который будет караулить моё тело в то время, как моя душа улетает, но это будет совершенно другой человек».
- А знаешь, - неожиданно вдруг сказала Ирочка, - это ведь Мила велела мне так с тобой сделать, а потом рассказать, что будет. А ничего не было. Ты как лежала, так и лежала.
И  тут в этой же голове, которая только минуту назад приняла решение о совершенно другом человеке, родилась иная идея, противоположная первой и казалось, - начисто её уничтожающая: «Лучше бы сама пришла!». Это было странным, абсурдным, и совершенно недоказуемым, но…что-то внутри подсказывало мне, что если бы сейчас на месте Ирочки была Мила, то чувства мои были бы совершенно другими.
   
      Я закрыла лицо руками, не то от яркого света, не то от яркости эмоций, нахлынувших на меня. Мы с Ирочкой никогда больше не вспоминали об этом, - думала я, - а что если также поступить с Серёжей? И тут меня осенило, что речь идёт о в принципе не сравнимых вещах. Поскольку Серёжино прикосновение не породило во мне никаких ощущений, ровным счётом – никаких. . А значит, - по сути – мне даже было нечего прощать. И если это так – а это так – то значит, в своих догадках по ощущениям мы с Ирочкой ошибались обе – либо ошибалась я одна, и на самом деле при взаимодействии с мальчиками ничего подобного не происходит…
  Мои размышления прервал хруст чего-то металлического, придавленного к асфальту подошвой моего босоножка: под моей ногой лежала большая, блестящая, фигурная стальная булавка. Я подняла её, и убедилась, что она цела. Я поняла, что эта булавка каким-то образом призвана заменить мне не подаренный Серёжей цилиндр, и оглядевшись по сторонам – не видно ли поблизости возможного хозяина булавки – застегнула её и проворно упрятала к себе в карман. И всё же, как бы то ни было, а после произошедшего я ощутила, что, скорее всего, никуда мы с Серёжей не полетим…
      Надо сказать об ещё одной, очень важной для меня вещи. Тогда я не обратила на неё особого внимания, а точнее – приняла за должное. А именно: в течение ещё трёх дней после нашего с Ирочкой неудачного сексуального эксперимента моё тело приобрело небывалую доселе чувствительность. Если раньше оно откликалось повышенной реакцией только на боль – даже незначительную, то сейчас всё вдруг стало иметь для него значение. Светит ли солнце  - тело чувствовало его кожей, дует ли ветер – телу казалось, что ветер дует внутри каждой его клеточки, направляя поток энергии. В какой-то момент я даже начала подозревать, что глядя на человека, тело моё стало чувствовать – куда он смотрит и даже – что он при этом думает. Но и это ещё не всё: во мне вдруг появился посторонний голос, а если быть ещё более точной – направление мысли, потому что, строго говоря, голос был мой, а вот те мысли, что он излагал, мне ( по крайней мере в той своей части, которую я знала на протяжении этих 12 лет) принадлежать явно не могли.
- Не делай так больше – холодно и властно произнёс голос, как только я пришла домой.
- Без тебя знаю! – огрызнулась я, хотя в целом это было для меня нехарактерно, но слишком уж в тот момент я была эмоционально опустошена.
- Не сердись, им – можно, тебе – нельзя.
- Хочешь сказать, им не бывает так плохо?
- Нет.
- А почему?
- Потому что тебе сейчас нельзя. Мы пришли сказать тебе, что ты необычная. И мы пришли развить твою необычность.
- Что я должна для этого делать?
- Ты должна вести себя как можно лучше. Так, как ты считаешь лучшим. И быть верной себе.
Что интересно, их появление не шокировало меня и даже не удивило. Я не спросила, откуда они и зачем появились, почему выбрали именно меня. Осознание ( а точнее – подтверждение) моей необычности затмило мне всё, что возможно затмить 12-летнему ребёнку. Оно отодвинуло родителей, подруг, интересные фильмы, возможные новые знакомства, в эти три дня я – отделилась, и даже сама не поняла, КАК. Если раньше я с каждым вопросом бежала к родителям, то теперь я обращалась к НИМ. И, надо сказать, не было ни одного вопроса, на который они не могли бы ответить.

Отредактировано Айна (04.05.15 18:03:41)

+1

66

***
Я смотрела на булавку и понимала, несмотря на то, что её выронила какая-то девочка, заигравшаяся на школьном дворе, булавка совершенно определённо была ОТ НИХ.
   В этот день Серёжу я больше не видела, а на следующий он принёс долгожданные фокусы. Там была верёвочка, которая могла разрываться на половинки и снова чудесным образом соединяться в Серёжиных руках, было ещё что-то, что я не запомнила. И был какой-то магический кубик, у которого вертелись все стеночки, и Серёжа мог точно, не глядя определить, какого цвета стеночка сейчас смотрит на зрителя. Он вертел в мешочке кубик, смотрел в это время куда-то в сторону, а потом вытаскивал и показывал зрителю одну из его сторон. Фокус с кубиком привлёк ребят больше всего, и в какой-то миг весь наш отряд практически уже поверил в то, что Серёжа действительно может видеть руками, как тут…одна из девочек, самая высокая, неожиданно приблизилась к Серёже, и с какой-то странной злобой прошипев: «Ну-ка дай сюда!», выхватила из рук мальчика магический кубик. «А вы знаете, что он нам всем врёт! В кубике – щель, и через неё всё видно!» И тут случилось нечто, повергшее меня в шок: Серёжа заплакал. Он не ударил девочку, как это сделал бы любой мальчишка в нашем классе, и даже не стал возражать. Он просто заплакал, как заплакала бы,  наверное, любая девчонка, окажись она на его месте. Весь наш отряд дружно слинял из бомбоубежища. Я осталась. Серёжа продолжал плакать ещё долго и не мог остановиться. Я сидела и смотрела на него, как вдруг услышала голос: «Сейчас ты подойдёшь и возьмёшь его за руку так, как мы велим». Я подошла и взяла Серёжу за запястье. Плакать он перестал тут же. Видимо, от неожиданности. Я же почувствовала, как сверху, просекая все этажи школы и даже многометровый потолок подвала бомбоубежища, спустился необычайной красоты голубой луч,  вошёл мне в макушку и вышел через ту руку, которой я держала Серёжу. Несколько секунд Серёжа оторопело смотрел на меня:
- Почему ты это сделала?
- Потому, что ты плачешь.
- И всё?
- А ещё потому что они…тут я осеклась. Я понимала, что, несмотря на то, что мы так много времени провели с Серёжей, общаясь на качалке, говорить о голосах я ему всё же не должна.
- Потому что они ушли? Потому что они теперь всё знают о том, что я – не настоящий? – Серёжа думал, что говоря «они» я имею в виду наш отряд. – Но ведь и ты теперь знаешь, что было видно?
- Знаю. Поначалу я думала, что ты и правда угадываешь. Но теперь, когда узнала, я всё равно думаю, что ты – настоящий. Потому что ты ХОЧЕШЬ БЫТЬ НАСТОЯЩИМ. Вот  смотри: у меня есть СПОСОБНОСТИ. И я часто стараюсь угадать мысли других людей. Но иногда у меня получается, а иногда – нет. Но это не значит, что я  - НЕ НАСТОЯЩАЯ. Это значит, что получается не всегда. А вот если бы я была НЕ НАСТОЯЩЕЙ, я бы не стремилась угадывать, я бы просто жила, как они.
- Скажи, а ты любому  могла бы так сделать…ну, вот как мне сейчас?
- Как бы я хотела мочь так любому!
- Значит, я тебе не нравлюсь? – неожиданно спросил Серёжа.
- Нет, ну что ты, нравишься, конечно, но это не важно. Важно, обладаю я способностями или нет. Знаешь, я бы хотела так: вот у человека есть боль, я приложила руку  - и боль прошла, вот что важно… а ты думал…ты думал, это ласка такая? – произнесла я неожиданно для себя.
- Ну, если честно, то да.
- Нет, это такой ПРИЁМ. Я хочу научиться так.
- Вот если бы ты сказала, что не ПРИЁМ,  это было бы красиво, - вздохнул Серёжа.
- Это было бы красиво, но это была бы неправда.  – я посмотрела в рассеянности на стену бомбоубежища: « и всё-таки мы точно никуда не полетим».

***
Блуждая во дворе лагеря на следующий день, я и не заметила, как ко мне подошла Ляна. Видимо, она направлялась ко мне стремительными шагами, что характерно для неё, но я была так увлечена своими мыслями, что не обратила на это внимания.
- Ты знаешь, - стремительно начала Ляна, - я живу с Серёжей в одном дворе, и он дружит с девочкой, а вчера вечером он сказал ей, что если он откроет новую звезду, то назовёт эту звезду её именем. А ещё, у него есть кошка и её зовут Лариса!
- Правда? – отозвалась я, - он никогда не говорил мне, что у него есть кошка. У меня тоже есть кошка, её зовут Наташа. А насчёт звезды – хорошо. Я улыбнулась, а Ляна в растерянности, отошла.
   Дождавшись сон-часа, я поведала об услышанном Наталье, но она опровергла сказанное Ляной.
- Не думаю – задумчиво шепнула она, Ляна никогда не подходила к Серёже, и если бы они жили в одном дворе, то хотя бы здоровались в лагере. К тому же, если бы он дружил с девочкой, не думаю, что они разговаривали бы на весь двор.
- Значит, она это придумала? – разочарованно произнесла я.
- Скорее всего, а ты разве не рада?
- Не рада. Я думала, что у Серёжи есть девочка. Значит, нет.
- А ты разве не хочешь быть его девочкой?
- Думаю, что не хочу. Он живёт далеко. А у меня во дворе подруги. Я не хотела бы каждый день ходить к нему во двор, потому что скоро приедет Мила.
- А кто такая Мила?
- Мила – она из другого города. У неё здесь бабушка, и она по пропуску приезжает.
- А-а, понимающе протянула Наташа, - хотя знаешь, - я бы лучше с мальчиком дружила. Только по-настоящему.

+1

67

***
   Однажды Серёжа спросил меня:
- А ты правда талант?
- Конечно! – со спокойной уверенностью отвечала я.
- А ты могла бы мне показать, как ты пишешь стихи?
- Да.
- Вот так вот сесть, и написать.
- Да.
- А как я узнаю, что это не чужой стих, а именно твой?
- Тогда ты скажи мне, о чём я должна написать, а я сяду и напишу, и ты будешь видеть, как я пишу. Только очень близко не подходи. А так – стой и смотри.
- Напиши о своей голубой  мечте. У тебя есть голубая мечта?
- Не знаю, никогда не думала об этом. Но я сейчас подумаю и напишу.
   Я села за столик и закрыла глаза:
«Дайте мне стих, пожалуйста!» - обратилась я к неведомым собеседникам, разговаривающим со мной голосами.
  Я сидела с закрытыми глазами до тех пор, пока не увидела перед собой фантастическую картину. По неведомой мне, светлой и возможно, зеркальной поверхности, тек прозрачный ручей. Прямо в ручье, в голубых туфельках стояла девочка, изящная, тоненькая, со светлой кожей, белыми волосами и голубыми как небо, глазами.  Девочка была одета в голубое платье, и в руке держала голубой платок. У неё были длинные ресницы и перламутровые губы. Причём, это был природный цвет – косметики на девочке не было. Я взяла ручку и записала:
Моя мечта, рукой махая, меня преследует во сне
Моя мечта, ты  - голубая, такою кажешься ты мне
И трудною дорогой жизни меня ты за руку ведёшь
Ко мне подходишь, улыбаясь, и за собой меня зовёшь.
То -  пропадёшь ты, то  - растаешь, то – возвращаешься ко мне,
Моя мечта, ты – голубая, такою кажешься ты мне.
Я протянула лист Серёже. Он улыбнулся: «Гениально!»

Придя домой я воссоздала стих по памяти. И рассказала маме, что видела девочку.
- Ты думаешь, она есть в действительности? – спросила мама.
- Нет, думаю – нет. Таких красивых девочек в действительности не бывает.
- А как её зовут?
- Не знаю. Наверное, её так и зовут: Голубая Мечта.
- А если бы ты была не в действительности, как бы ты выглядела?
- У меня бы были чёрные волосы с синим отливом, волнистые, и очень чёрные глаза.
- А как бы тебя звали?
- Принцесса. Я не знаю точно, какая, но какая-нибудь Принцесса.
- А в чём бы ты была одета?
- Наверное, это был бы серебристый комбинезон, который светился в темноте.
Да уж – рассмеялась мама. Какая же ты у меня ещё маленькая!
- Зато я  - поэт! – гордо возразила я.

+2

68

***

Наверное, это было необычно, но я не думала о необычности такого совпадения тогда. Скорее мне было радостно, что я получила ещё один знак от НИХ  через вполне доступные земные средства.  Неизвестно откуда мама достала странные материалы.  Это был отпечатанный на машинке через копирку текст.  Вроде бы мама не ходила на работу, не встречалась со знакомыми, текст появился неожиданно, как бы сам собой. Почему-то я не спросила, откуда он взялся. Когда он попал мне в руки, мне вдруг до странности  понравилось в нём всё – его цвет, запах, текстура бумаги – бумага была жёлтой, какой-то старой, как мне показалось.   На первой странице, вверху красовался заголовок:
                 ЗНАКИ ЗОДИАКА
и далее шли  характеристики людей, различавшиеся в зависимости от того, в какой период и какой знак попадала дата рождения человека.  Посмотрев на свою дату, я прочла: «Близнецы». Мне понравилось это. Мне всегда казалось, что я должна была быть не одна. Что где-то у меня есть  очень близкая мне девочка. До этого я спрашивала маму, не родилась ли со мной вместе девочка, но мама сказала мне, что я абсолютно точно родилась одна. И тогда я с грустью стала думать: «Почему та девочка не захотела родиться вместе со мной?».  Я стала думать, что она не родилась, но она есть где-то в другом мире. И, наверное, я должна искать её там, в другом мире и говорить с ней. Ещё я думала о том, что те, кто писал этот текст, имеют со мной что-то общее. Я также не знала, живы ли они. Но я знала, что их и меня объединяет что-то, и это что-то – больше, чем они или я в отдельности.  И потом, когда я стану взрослой, я найду это что-то и примкну к нему.  Внезапно мои мысли оборвал звук включённого телевизора.  И я услышала песню. Странным образом эта песня напомнила мне моё стихотворение, написанное днём раньше. И я также поняла, что текст песни  и текст моего стихотворения как-то связаны между собой. Я вдруг вспомнила про Ассоль, про которую рассказывала мне Юля в первом классе. Я как будто бы посмотрела, что связывает алый парус и белый и поняла что тот парус, который белый, он не связан с любовью, как алый, он связан с чем-то другим. И это друге уходит куда-то далеко. Так далеко, что мне видна лишь его часть, а которой, как на экране я и вижу свою Голубую Мечту.

+2

69

***
   Смена в лагере подходила к концу, я ждала своего Дня Рождения и приезда Милы. С Наташей мы так и не подружились. Несмотря на необычность её внешности, более ничего необычного в ней не было. По крайней мере, с моей точки зрения. Мы по-прежнему разговаривали в сон-час, но на этом наше общение и заканчивалось. Чем она жила и чем интересовалась – мне так и не довелось узнать. В лагере я  не подружилась ни с одной девочкой.
           В последний день смены было решено устроить интернациональный базар, деньги от продаж  отсылались в «Фонд Мира». Где был этот «Фонд Мира» никто из нас толком не знал, но нам это и не было особенно важно. Важно было то разнообразие вещей, которое на таких базарах обычно выставлялось, и то, что можно было купить любую понравившуюся вещь. Мне дали три рубля, чтобы я могла что-нибудь купить себе. Но пока я ходила и выбирала, что бы себе купить, ко мне подошёл Серёжа и сказал, что сейчас он хочет подарить мне подарок. Он подвёл меня к парте с выставленными на ней украшениями и купил мне необыкновенно красивую подвеску из чернёного серебра с эмалью. Эта вещь стоила 5 рублей. Окинув взглядом всю экспозицию базара, я поняла, что равноценной вещи на ней больше нет. И тогда я купила Серёже сразу две вещи: расписную закладку для книг, и деревянный сувенир: сидящего на доске гномика, в руках которого был большой белый гриб. Принеся домой и восторгом показав подарок  родителям, я узнала, что на самом деле подвеска оказалась сломанной серёжкой, что собственно, никак не уменьшало её ценности, что срок её хранения по сути бесконечен, и что хотя я самостоятельно приняла решение потратить все деньги на подарок Серёже, я поступила абсолютно правильно.
    - Вы обменялась телефонами? – спросила мама.
    - Нет.
    - Наверное, не догадались.
    - Наверное.
    - Но ведь сегодня был последний день.
    - Да.
    - Ну, ничего. У нас есть справочник, и если ты знаешь, на какой улице он живёт,
то сможешь найти его телефон и позвонить ему.
- Но бабушка говорит, что нельзя напрашиваться к мальчикам в гости?
- Бабушка не всегда бывает права. Раньше, когда она была маленькой девочкой, было нельзя, а сейчас – можно.
Я пошла в свою комнату, села на кровать, и кажется, только в этот момент осознала окончательно: Серёжу я больше не увижу. НИКОГДА.

+1

70

***

Прошло несколько дней с окончания лагерной смены. Обычно в эти дни я живу предвкушением  Дня Рождения. Но в том году было всё иначе. Впервые в своей жизни я НЕ ХОТЕЛА СТАНОВИТЬСЯ СТАРШЕ. Неделя – это так мало…но когда неделю тебя мучает боль, о которой ты не решаешься сказать никому, потому что ты знаешь, что скажи ты – и жизнь твоя бесповоротно изменится, утратив то, что тебе так дорого…
   Я в очередной раз проснулась среди ночи и подложила ладошки под грудь. «Значит теперь уже не стану…? - в очередной раз подумала я - может, потерпеть…?» но я понимала, что терпеть я не смогу, и сегодня же расскажу всё…и за это я ненавидела себя ещё больше…Я погладила себя, так нежно, как смогла, хотя по правде, мне сейчас больше хотелось себя ударить…Слёзы застыли где-то на полпути к глазам, в горле пересохло и дыхание сдавила нахлынувшая внезапно тяжесть…Многочисленные внутренние иголочки, впившиеся в мои соски, несколько приутихли, и я провалилась в беспокойный сон.
     Солнце уже светило вовсю, когда я вышла на кухню. Сквозь туго обтягивающую мой торс майку непривычно проглядывали бунтарские бугорки, которых казалось, ещё вчера не было. Мама сидела на кухне и что-то подшивала на руках. Я робко приземлилась на край табуретки.
- Я не могу больше спать на щите – выдавила я сквозь не слушающиеся губы, - я не буду героем.
-  У тебя спина болит? – мама взволнованно посмотрела на меня.
- Нет. Грудь.
Мама приподняла мою майку:
- Ой!
Мне стало не по себе. Не то от пристального взгляда мамы, не то от необратимости происходящего.
- Это конец, - обречённо уронила я.
- Отчего же конец? – улыбнулась мама.
- Я не могу спать на щите. А значит, сильной  я никогда не буду, я буду слабой.
- Ты будешь женщиной.
- Я не хочу быть женщиной! – сказала я и чуть не заплакала.
- Ну, это ты сейчас не хочешь. Что плохого в том, чтобы быть женщиной?
- Нельзя спать на щите, нельзя быть сильной, невозможно быть героем!
Мне казалось, что моя жизнь потеряла смысл. Мама подозвала отца и велела ему убрать щит. На  место же убранного щита была положена перина, которая до того лежала где-то в шкафу. Отец растрепал перину, и я снова забралась под одеяло. Я не знала, что я буду делать, если не буду героем. Мне почему-то очень не хотелось, чтобы у меня выросла такая же большая грудь, как у всех женщин по маминой линии. Мне казалось, что тогда уже мной никто не сможет любоваться, потому что ярко выраженные женские формы с образом героя в моём воображении не вязались никак. Я обязательно должна делать что-то, чтобы на меня любовались, чтобы сквозь меня шла сила – мысленно говорила я себе и кажется, теряла ощущение своего тела, окутанного периной. Кажется, на несколько минут я утратила себя, растворившись в звуках, доносившегося из окна пения утренних птиц. Оно показалось мне более отчётливым, чем обычно…А что если… - подумала я и постаралась воспроизвести в памяти звук в точности, как я его слышала. У меня получилось. Я встала и подошла к зеркалу. Оглядела комнату и погрузилась взглядом в глубину собственных зрачков: «Ты сможешь, - внушала я себе, -  ты сможешь…». Я подошла к родителям. «Я хочу запоминать песню на слух!» - сказала я так, как будто бы клялась в верности какой-то неведомой революционной организации.
- Зачем это тебе? – поинтересовалась мама.
- Чтобы не быть такой, как все.
- Ты хочешь запомнить песню с первого раза?
- Да, - решительно ответила я, - в крайнем случае – со второго.
- Хорошо, - сказала мама, всё ещё недоумевающая по поводу моего решения, но при всём при том ничего плохого в нём не находящая.

Все следующие дни были наполнены моим новым увлечением. Я запомнила уже несколько песен по маминой просьбе, записала их, благодаря чему разноцветные стены комнат наполнялись маминым пением. Я же не отходила от зеркала. Что-то новое я видела  в своих глазах и это что-то мне явно нравилось. Я перестала бродить вечерами по улицам, а всё больше оставалась дома. Я могла часами рассматривать свои ладони. Особенно я любила смотреть на них в темноте, тогда мне казалось, что от пальцев идут лучи, которые чёрными линиями уходят в ночь на несколько сантиметров. Также мне казалось, что мои глаза излучают зелёный свет, и я могла поклясться, что видела его в зеркале, но видела не глазами, а чем-то другим, спрятавшимся глубоко внутри меня и о существовании чего знала только я, а рассказывать это другим мне не хотелось. Одноклассницы по-прежнему игнорировали меня своим вниманием, да и даже если бы это было не так, мне вряд ли было бы о чём с ними говорить. В последнее время они полюбили некое странное явление, называемое дискотеками. Много народа набивалось в закрытое помещение, включалась музыка на полную громкость и все начинали танцевать – ритмично трясти телами в такт музыке. Мне было странно смотреть на это: мне казалось, нужно обладать огромной долей нечувствительности к вибрации, чтобы не ощущать неприятного воздействия сильной музыки на собственное тело. К немалому удивлению родителей я просила у них разрешения не ходить на подобные классные мероприятия. Вместе с тем  моя любовь к музыке в целом никуда не делась.  Я любила классические произведения. Проигрывателя с пластинками у нас тогда не было, и приходилось довольствоваться тем, что передавали по радио. Так, по случайному, но в целом счастливому для меня стечению обстоятельств, любимого мною ранее Бетховена в моём сознании сменил Моцарт. Я слушала с упоением его музыку, и просила родителей, не разделявших, но и не осуждавших моё увлечение, не выключать приёмник, когда звучала его музыка. Чуть позже к Моцарту добавились Лист и Шопен. А вот Чайковского я не любила. Это было странно объяснить, но его произведения, тоже игравшиеся по радио часто, напоминали мне вкус пышного бисквитного торта, влажного, и какого-то однотипно-сладкого, и вкус этот был явно не по мне. Мне было несколько неловко перед самой собой, но всякий раз, когда я слышала музыку великого композитора, радио я тут же выключала. «Он же великий -говорила я себе,  - как ты можешь его не любить!», но что-то внутри меня отвечало мне же самой: «Но ты же знаешь: он бы тебя НЕ ПОНЯЛ». В чём именно должен был меня понять Чайковский, будь он жив, я не имела ни малейшего представления.  Надо сказать, что с таким же непонятным отторжением впоследствии будут восприняты мною некоторые поэты, величия которых я также не могла не признать: Пушкин, Цветаетва, Рождественский и Вознесенский ( у последних двух – не все произведения, а только некоторые).  Чуть позже к этому списку добавятся Есенин и Маяковский. Но я буду очень любить Лермонтова, Ахматову и Блока. Сейчас же я с упоением слушала Моцарта, и очень не хотела ходить на дискотеки. Надо сказать, зародившееся ещё в младших классах осознание того, что я значительно отличаюсь от окружающих меня детей, в мои 13-14 лет возросло ещё более. Я не особенно спешила с кем-либо им делиться, оно было для меня чем-то самим собой разумеющимся, таким же естественным, как например то, что мой вес отличался от веса других детей килограммов на 10 и при порывистых ветрах зимой меня могло запросто сдуть.
    Мои эксперименты с запоминанием песен радовали меня. Но однажды мне стало страшно.
Мы с мамой слушали песню:
      Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала
     В расплавленных свечах мерцают зеркала…
    Напрасные слова я выдохну устало
   Уже погас очаг, ты новый не зажгла…

- Смотри, как интересно, - мама прервала мой процесс запоминания,  - он поёт, что зеркала отражаются в свечах, а не свечи в зеркалах, хотя подразумевает именно это.
- Подожди, - мягко одернула я маму, - я не могу думать, я запоминаю звук.
Потом я обдумала, и согласилась с мамой, что да, это было необычно. Но я уяснила для себя странную особенность: если я запоминаю, я перестаю чувствовать, эмоционально реагировать на запоминаемое явление. Я запоминала песни одну за одной. Но однажды мне захотелось эмоционально воспроизвести содержание песни для самой себя. И это была «Баллада о ледяном доме», исполняемая Валерием Леонтьевым. Я выделяла певца ещё с самых моих ранних лет. Отличаясь от всех других своей неповторимой индивидуальностью, Леонтьев казалось, напоминает мне о том Мире, в котором хотела бы жить я, Мире, где человек чувствует то, что ОН ХОЧЕТ, а не то, что правильно, или нужно. Леонтьев нёс это в сердца слушателей с такой силой, что я понимала это, и в этом у меня не было ни малейших сомнений. В тот день мы покрасили полы в двух комнатах нашей трёхкомнатной квартиры и улеглись ночевать в третьей. Отец был в командировке, а мама и прабабушка лежали на полу, на перинах. Я тоже лежала на полу, на той самой перине, на которой теперь спала. С закрытыми глазами я воспроизводила внутри себя песню. И видела мысленным взором одновременно две картины: Валерия Леонтьева, поющего со сцены и то, о чём он пел. Мне была очень странна та любовь, которую описывал автор песни в своих стихах. Человек, погибает только от того, что любит, и одна ночь, проведённая с любимой ему дороже, чем вся его жизнь, - это шут. И другой человек, который не любит, но с жадностью поглощает эмоции, энергию и саму жизнь того, кто любит, - это царица. И в какой-то миг меня накрыло пронзительное ощущение, что это ОДИН И ТОТ ЖЕ ЧЕЛОВЕК,  и что этот человек  - Я. Шут и царица существуют, но также существуют Шут и Царица как грани одного и того же сознания, одного и того же человека. Тогда я не знала слова «архетип», но именно оно подходит под описание моих ощущений как нельзя более.  Одновременно эта песня всколыхнула во мне чувство, испытанное ранее, когда я сидела с Викой Киновской на балконе, и мы рассуждали о самоубийстве. Я лежала на полу, вдыхала запах краски, доносившийся из соседних комнат, замирала, чтобы не разбудить маму и прабабушку и – плакала, от великой силы искусства.

Не перестаю удивляться, как разные люди вкладывают в одни и те же слова и музыку совершенно различную окраску и даже смысл  различный.  Филипп Киркоров. Тоже очень красиво.

+2

71

***

Приезд Милы был как всегда – неожидан и ожидаем одновременно. Её бабушка предупреждала нас обычно: скоро приедет Мила. Когда наступит это скоро – толком никто не знал. И поэтому мы просто ждали. Или ждала только я…не знаю.
Наконец она появилась во дворе. Я подошла к ней и…была немало удивлена: Мила была ниже меня на целую голову! По всем параметрам я выглядела взрослее. Обнаружившаяся ещё каких-то десять дней назад, моя грудь выросла размера, как мне казалось, на полтора, и встретившись глазами с Милой, я весьма смутилась, не привыкнув ещё к своему новому облику. Мила же, как казалось, не обращала на перемены во мне никакого внимания. Но это только казалось. Как и всегда, в ситуациях с Милой, я чувствовала диссонанс, между тем, какой бы мне хотелось, чтобы она была, и тем, какой она была в реальности. Её внешность для меня была более, чем идеальной: всё те же зелёные глаза, всё те же апельсиново-рыжие волосы, изящно закрученные в кольца самой природой, всё та же мальчишечья фигура…но вот её религиозность…
- Ты всё ещё дружишь с тем верующим мальчиком?
- Нет, мы уже поссорились.
- Ты ходишь в церковь?
- Иногда хожу.
«Может быть, это пройдёт» - успокаивала я себя. Мне было сложно принять себя, симпатизирующую ей, противоречившей моим этическим установкам в принципиально важных вещах. В это лето мне стало казаться, что это не Мила старше меня, а совсем наоборот. Ну не может же по-настоящему взрослый человек ходить в церковь!
   Не помню, о чём мы разговаривали с ней в то лето, в моей памяти не отложилось ни одного разговора. Собственно, мы обе понимали, что нам не видать в этой жизни никогда персональных замков и не носить соколов на плечах. А  о чём другом говорить – мы не знали. Не могу сказать, что чувствовала Мила, но мне хватало даже её молчания. Не то, чтобы полностью хватало, но я смотрела на неё и ни о чём не думала. Просто смотрела. Мила же, когда мы гуляли, смотрела больше в землю, разглядывала траву и иногда, приблизившись к деревьям, трогала зелёные листочки. А я – продолжала смотреть на неё, и тоже молчала. Вдруг однажды, в одну из наших прогулок, она внезапно спросила меня:
- Кем ты хочешь быть?
- Человеком! – видимо, мой ответ был ещё более неожиданным.
- Да нет, не так, я спросила…ну вот, например я хочу быть художником.
-А ты умеешь рисовать?
- Пока нет, но я научусь.
- Нет. Так не бывает. Вот я поэт. Я не научилась быть поэтом. Я им – родилась. Но я хочу быть Человеком. Чтобы не просто так. Чтобы Великой, понимаешь?
- Не уверена, - Мила снова стала изучать глазами зелень травы.
Не помню, как мы дошли до её дома, зашли в подъезд, а потом в квартиру. Бабушки не было дома. А потом Мила обратилась ко мне с весьма странной просьбой.
- Мне нужно, чтобы ты сделала одну вещь. Сейчас я лягу на пол, а ты пройдёшь через меня.
- Зачем? – удивилась я и пожалела, что надела платье, вместо привычных штанов.
- Мне очень нужно.
Мне было странно, что Мила просила меня о чём-то нелогичном и в то же время смотрела так, как будто бы в этой её просьбе заключался какой-то неведомый мне смысл.
- Может быть, завтра, я хоть штаны надену, - я почувствовала, что краснею.
- Нет, мне нужно именно сегодня.
- А что я должна ещё делать?
- Подумай о чём-нибудь. Например о том, какие мне купили туфли.
Проходя над Милой, я почувствовала её обжигающий взгляд, нырнувший мне под платье.
- Чёрные?
-Нет.
-Зелёные?
-Нет.
- А какие?
-Чёрно-зелёные!
Я отошла, а Мила встав с пола, подала мне коробку с чёрно-зелёными туфлями, очень похожими на классические мужские туфли.
Я бы такие не надела, - подумала я, и осознала, что как-то скрываю от окружающих желание быть девочкой, похожей на мальчика.
- Это не главное,  - медленно произнесла Мила, - главное, я хотела посмотреть, как ты устроена.
- И как же?
- Мила ничего не ответила на этот вопрос, только заглянула мне в глаза, как будто бы в самую их глубину и чуть дрогнувшим голосом шепнула:
- Спасибо…
«Лучше бы сама пришла» - вспомнила я свою фразу, произнесённую мысленно тогда, на дереве, с Ирой.

+3

72

***
Наступила осень. Мила уехала, Ирочка стала плохо учиться и поэтому почти не выходила на улицу – старалась наверстать упущенное на занятиях во время  выполнения домашних заданий, и я осталась одна. Несмотря на отсутствие кого-то, кто мог бы меня сопровождать во время прогулок, я всё же не отказывала себе в удовольствии выйти во двор и какое-то время прогуливаться вокруг дома. Однажды меня окликнули из-за забора соседнего дома, того, где жила Ирочка. Я пригляделась к симпатичной девушке с золотистыми волосами и немного грубоватыми чертами лица и узнала в ней Свету – нашу общую с Ирочкой подругу, с которой, однако, несмотря на длительное соседство, мы умудрились не видеться пару лет. Я испытывала смешанное чувство. С одной стороны, я конечно же, была очень рада тому, что мне не придётся теперь гулять во дворе одной. С другой стороны – воспоминания о её слишком озорном с моей точки зрения характере тревожили меня. Мне вдруг вспомнилось, как Света могла откопать мой «клад» в песочнице  - зарытые прабабушкины серёжки под стеклом. Они были дешёвыми и никакой ценности ни для того, кроме меня, не представляли. Я посмотрела на Свету, на её волосы, завитые на концах, накрашенные губы и ресницы и подумала: «Простить её что ли?». Простить в данном случае для меня означало перестать бояться, и на всякий случай я решила дать Свете шанс, предположив, что она не будет больше отрывать мой клад из-под земли. Как же я ошибалась! Впрочем, её нарушения моих правил не особо огорчили меня, скорее удивили и вселили недоумение: людям иногда приносит радость то, что по теории ( моей) совсем не должно её приносить.  Мы гуляли со Светой, и дружба с ней отличалась не только от прошлого моего периода дружбы с ней же, но и от моего общения с другими девочками: со Светой мы решительным образом ничего не делали, с ней мы только – говорили. К чему привели меня впоследствии эти разговоры, я напишу чуть позже, а пока – остановлюсь на печальной странице своей жизни. Впрочем, это тоже как посмотреть. Кто-то назвал бы этот мой период большой удачей – ведь все мы остались живы. Итак, в нашем доме случился пожар.

   Наверное, будь я старше, я бы назвала последний месяц перед пожаром предчувствием.  Но тогда я такими словами не думала. Просто было пасмурно на улице  и безрадостно дома. Мама ссорилась с папой из-за прабабушки, которая тоже в свою очередь старалась, как могла ради счастья мамы. Только счастье это она видела по-своему. Ей всё время казалось, что папа должен был делать что-то такое, что потом вскрылось бы и очень расстроило маму. Т.к. никаких улик она не находила, она волновалась её больше, обстановка нагнеталась и мама переживала. Пианино, которое когда-то мне купили, стояло теперь без дела и всё время расстраивалось. Я играла на нём редко, неумело и всем, включая меня, было понятно, что никакого музыканта из меня не будет. Никогда. В один из таких грустных вечеров к нам постучалась страховщица, желавшая застраховать нашу квартиру, как она это делала ежегодно. Но, увы – именно на нас у неё закончились бланки. Она впала в растерянность, долго извинялась и под конец сказала, что застрахует нас после Нового Года. Это стало роковым стечением обстоятельств. Потому что именно в Новый Год несуществующая страховка понадобилась нам сильнее всего.
   Папа уехал на Дальнюю Дачу со своими учениками. Мы остались одни в квартире: я, мама, прабабушка и кошка Наташка, которую мы все очень любили. Предновогодний вечер плавно перетёк в новогоднюю ночь и мы, как и тысячи других семей в это время сидели дома и смотрели телевизор. Точнее, смотрели мы с мамой, а прабабушка уже легла спать. Последнее, что он передал нам, это песню Аллы Пугачёвой, которая имела странные для праздника слова: «Стихает боль, но половину боли этой, что ещё есть в сердце где-то испытать не пожелаю никому». Потом изображение утратило звук и стало чёрно-белым. Спустя ещё пару минут мы ощутили запах гари, исходивший от корпуса телевизора. А ещё через некоторое время внутри него образовалось пламя и стало просачиваться через пластмассовую решётку корпуса. Мама побежала к телефону и стала звонить пожарным. «Накройте телевизор одеялом» - посоветовали они. Мама накрыла, но вскоре убедилась, что это бесполезно, т.к. пламя охватило и одеяло тоже. Она ещё раз позвонила и ей сказали, что пожарная машина выезжает. Она ехала долго, непростительно долго. Мне казалось – целую вечность. Моё поведение и было и не было странным. Мне не захотелось брать из дома ничего. Мне захотелось выбежать оттуда и больше не заходить. Я накинула шубу, вышла из квартиры, спустилась по лестнице и остановилась на первом этаже своего подъезда, не желая возвращаться. Но мама велела мне вернуться, разбудить прабабушку и взять то, что я посчитаю ценным. Я, у которой был полный шкаф одежды, шкатулки с украшениями, целый диван игрушек, оставшихся ещё с детства, взяла только свои стихи, тетрадь, в которой к тому времени был «первый том» моего дневника и больше не пожелала брать ничего. Мама ещё раз позвала меня вернуться, подав мне несколько кукол и шерстяного львёнка. Всё это я вынесла к подъезду на скамейку. Я стояла возле входной двери посреди ночи, обдуваемая морозным зимним ветром и думала только об одном: «Зачем они это всё спасают, рискуя жизнью?». «Мамочка, выходите!» - почти срываясь на плач, тихонько позвала я.  Мама и прабабушка вышли из подъезда и в ту же секунду, как они показались на улице, раздался оглушительный взрыв и телевизор, разбив оконное стекло, вылетел из нашей квартиры и приземлился возле дома. Соседи повыскакивали из квартир. «Сгорел наш телевизор» - сказали мы. В этот момент к дому подъехала пожарная машина. Из неё вышло двое высоких  мужчин в телогрейках, прошли мимо нас и поднимаясь по лестнице, спросили, нужно ли кого-то спасать. «Кошку!» - сказала я. Не помню, сколько времени они были в нашей квартире. Но когда вышли, сказали, что не видели кошку ни живую, ни мёртвую. Кажется, какое-то время мы были у соседей.  Когда мы вернулись, было уже раннее утро. В одной из комнат всё полностью сгорело, в другой – обуглилось и осталась только третья – та, где стояли наши с прабабушкой кровати. Я подошла к шкафу, открыла его и взглянула на себя в зеркало. Передо мной стояла бледная, измождённая девушка-подросток с незнакомым мне доселе выражением лица. Я повернулась к маме, сидевшей на кровати:
- Мама, я когда-нибудь в этой жизни буду улыбаться?
- Будешь, доченька, конечно будешь.
- Но почему я сейчас не могу?
- Потому что ты переживаешь горе.
- А когда оно пройдёт?
- Не знаю, но пройдёт обязательно.
Я прошла по квартире, заглядывая во все её углы. Наташки нигде не было.

+3

73

Пишите, пожалуйста пишите...

+2

74

katharina, спасибо. Думаю, вскоре напишу ещё несколько глав.

+1

75

Только вот так, понимаешь наши девушки самые-самые лучшие...
И самые родные, даже те которые и не очень "друзья"...все равно... :)

Отредактировано Йо-йо Лу (06.08.15 19:51:04)

+1

76

***

Наташка нашлась спустя какое-то время. Она благополучно переждала пожар на третьем этаже, в квартире, аналогичной нашей, просидев там за холодильником и вернувшись к нам на третий день, когда запах гари  большей частью уже улетучился.  Я же переживала какое-то странное для себя состояние.  Из прочитанных ранее книг и просмотренных фильмов я почерпнула то, что трудности и неприятности, произошедшие с людьми, каким-то образом трансформируют их, переплавляют их характер, делают их «другими людьми» в своих собственных глазах и «героями» в глазах остальных. Оглядываясь на произошедшее со мной, могу совершенно честно сказать читателю, что ничего подобного с моей личностью не произошло. Принятое в обиходе мнение о том, что беды выявляют характер человека, показывают, кто он – герой или предатель, сильный человек или слабый, никак не отражалось на моём реальном случае. В ситуации пожара я не проявила ни положительных ни отрицательных качеств. Я просто была собой, такой же, как во все другие дни. Но т.к. мне очень хотелось выглядеть в глазах окружающих человеком, который пережил что-то особенное и от этого сам стал в чём-то особенным, я решила показывать это другим. Но не просто решила показывать. Я совершенно чистосердечно верила в это сама. И первым человеком, которому я пожелала продемонстрировать всё торжество своего героизма, стал Серёжка Макеев.  Не без волнения я набрала его номер телефона, найденный мною в справочнике  и ждала несколько долгих гудков. Наконец он взял трубку.
  - Привет! – радостно воскликнула я. Это Лариса!
- Привет, - ответил мне звонкий Серёжкин голос. Но по нему трудно было понять, удивлён ли он, обрадован или испытывает какие-то другие эмоции. Впрочем того, что мой звонок не вызвал в нём раздражения, мне было вполне достаточно. Спросив его, как дела, я услышала вполне привычное «нормально».
- А у нас был пожар! – не без тайной гордости сообщила я. Серёжка спросил, как это произошло и по какой причине. Я рассказала ему, как загорелся телевизор, как мы собрались и вышли из квартиры, как я вынесла свои стихи.
- Бедная, - услышала я на том конце провода. Мой героизм не был отмечен никак. Впрочем, меня это особо не расстроило. Серёжка рассказал мне о том, какую замечательную книгу сейчас читает, и мне просто было интересно. Интерес мой, однако, был скорее не к книге, а к тем эмоциям, которые испытывал мальчик при её прочтении. Впрочем, склонна думать, что говори он в тот момент о чём угодно, мне было бы приятно слышать его в любом случае. Я просто была ужасно рада слышать голос своего друга. Но… он не позвал меня в гости. Я его – тоже. Расстояние из одного конца города в другой, которое сейчас бы я прошла за каких-то 15-20 минут,  в те годы казалось мне непреодолимым.
  И всё же, чего-то мне во всей этой ситуации не хватало, и я решила поведать уже Свете о разговоре с Серёжей. Придя к ней в гости, я стала рассказывать, что вот есть у меня такой знакомый…Неожиданный Светин вопрос поставил меня в тупик:
- Ты его любишь?
- Нет, я думаю, нет.
Я пришла к такому выводу после некоторых раздумий. Ведь я тогда в лагере спокойно и даже радостно отреагировала, когда мне сказали, что у него есть девочка. Значит, - не люблю. Но видимо, Света уже тогда решила устроить интригу, о которой я даже не догадывалась.
- Но ведь ты не дашь мне его номер телефона?
- Да почему же! – спокойно отвечала я. И аккуратным почерком написала Свете Серёжин номер, подумав: пусть подружатся.
А вот дальше произошло уже совсем непредвиденное: через несколько дней мне позвонил Серёжа и едва я сказала «Да!»  - моё обычное приветствие по телефону, как он просто сразил меня вопросом:
- Ты меня любишь?
- Нет, а что, - я отвечала спокойно, как будто бы меня, к примеру, спросили о том, есть ли у меня собака.
- А тут Света звонила, сказала, что ты меня любишь.
- Врёт! – бесшабашным голосом произнесла я, пребывая в недоумении, почему она это сделала.
Не помню, о чём мы говорили с Серёжей потом, но этот разговор был последним. Точно могу сказать, что мы не ссорились, говорили спокойно, но почему-то после этого звонка мне расхотелось общаться с ним, я просто утратила интерес. Вот так мы расстались. Не тогда, в лагере, в последний день нашей смены, сохранив в памяти лучшие воспоминания, а сейчас, положив трубки после нелепого телефонного разговора.

+2

77

***
Света вела себя странно. Совсем не так, как Ирочка. Ирочка была послушной. С ней всегда можно было договориться. И если бы я дала ей свой первый детский дневник с зашитыми страницами, не предназначенными для чтения, она никогда бы их не вскрыла. И нет, не потому, что не догадалась, а потому что «нельзя». Ирочка знала, что «нельзя» - это не значит будут ругаться, это, скорее всего, значит то, что человек просто не хочет кому-то чего-то говорить. Ирочка и сама могла не говорить, обходя какие-то темы или события своей жизни. Ирочка понимала, что такое тайна, а вот для Светы этого слова, похоже, не существовало вовсе.  И когда она вернула мне дневник с распоротыми нитками, которыми я аккуратно прошила несколько страниц, относящихся к своим парапсихологическим экспериментам и к своим первым серьёзным жизненным колебаниям и сомнениям, и на моё «что это?» ответила «это получилось случайно», я всерьёз озадачилась: дружить ли с ней дальше. Конечно, я понимала, что «случайно» это получиться не могло – тут у меня не сомнений не возникало. Раздумья возникли по другому поводу: 1. Смогу ли я противостоять Светиной активной самозащите. 2. Нужно ли мне разрывать дружбу с человеком, который бесспорно, интересен мне своей непохожестью на меня. Я снова решила простить ( т.е. продолжать дальше не бояться) Свету. Возможно, я была права, т.к. прямой агрессии в отличие от более раннего периода нашего взаимодействия Света не несла, но…угроза возникла неожиданно, и оттуда, откуда я её совсем не ожидала. И – перевернула всю мою жизнь.

Света была необычной во многом для меня. Она носила клетчатые яркие рубашки, джинсы, при этом её светлые волосы были всегда уложены в аккуратные локоны и украшены красивыми заколками – невидимками с камушками-стекляшками. Иногда к тому же, она носила клипсы. Плюс к этому Света красилась. Её губы были ярко-красны, глаза обведены густыми чёрными линиями, ресницы намазаны тушью, которая иногда ложилась поверх ресниц неаккуратными комочками. Во всём этом великолепии Света появлялась в своём дворе, под деревом, чтобы просто…поговорить со мной и вернуться домой. Её кроме меня больше никто не видел. Зачем она наводила всю это «красоту» - мне было совершенно непонятно. Ещё более непонятными были Светины рассказы. Она всё время говорила мне о каком-то Антоне. Этот мальчик учился в той же школе, что и она, только классом старше. И всё время ходил вместе со своим другом-одноклассником. Это было всё, что я знала о нём событийно. Всё остальное относилось к его внешности. Света могла часами расписывать, какие у него глаза, волосы, руки, плечи…Мне было странно слышать всё это о мальчике, потому что по моим представлениям мальчики совсем не были так красивы, как это видела Света. Позже она поведёт меня специально на первомайскую демонстрацию, чтобы показать Антона во всей красе, и я увижу худощавого юношу с мягкими, слегка вьющимися волосами, серовато-зеленоватыми глазами и немного стушевавшимся взглядом, явно равнодушным ко всем, кто на него смотрит, погружённым куда-то внутрь себя, но…почему-то признанным мною неглубоким…по эмоциональному своему содержанию…не знаю даже, почему. Но собственно, я не об этом...всё не об этом…Мне нравилось, как Света о нём рассказывала. Она, как и Таня, когда-то в Трускавце, становилась от этого красивее и мне казалось, что глаза её, и без того прелестного серого цвета, становятся и вовсе синими. И это было главным. Кроме того, у Светы была красивая фигура. Надо сказать, она сохранила её до сих пор. Полнота, обыкновенно следующая за женщинами после 30, её не коснулась. Света продолжает быть молодой и стройной. Итак, мне нравилось наблюдать за ней и слушать её рассказы. Света не знала границ, она была смелой и не очень вдумчивой. Она спокойно могла, скажем, сорвать ягоду с дерева и съесть её, немытой, что для меня было вовсе недопустимо. Но Света удивляла меня парадоксальностью своего поведения.
- Почему ты не подойдёшь к Антону? – недоумённо спрашивала я.
- Я не нужна ему, - многозначительно отвечала Света.
- А если ты не нужна ему, зачем он тебе нужен?
Мой вопрос оставался без ответа. Мне было решительно непонятно, почему, а главное – зачем, нужно было так долго думать о человеке, с которым тебе было бы наверняка интересно, и при этом к нему не подходить, и даже не пытаться заговорить с ним, ведь девочки, которые мне интересны, всегда оказывались сначала в поле моего внимания, а затем, в кругу моим друзей и если уж ей был так интересен мальчик, - ну бывает же и такое – так пусть она к нему подойдёт! Но Света не подходила. Впрочем, это было её личное дело. Я из тех, кто никогда бы не стал распарывать зашитые страницы дневника и звонить мальчику, с которым общается моя подруга, чтобы нести ему какую-то чепуху. Я была из тех, кто…любовался на чудесную девушку Свету, которая была красива несмотря на все её странности. А Света была красива. Особенно красивой у Светы была грудь. Её форма чудесно просматривалась через рубашку и мне всё время было интересно, как она выглядит без одежды и какого цвета у неё соски. Благо, смотрела я осторожно, а Свете не было до этого никакого дела. Впрочем, я ведь не снимала с неё рубашку, по крайней мере, я не делала этого  в действительности.

***
Это был обычный день, когда я сидела в новогорновской бабушкиной квартире, пила чай со смородиновым вареньем и размышляла о том, буду ли я всё-таки знаменитой писательницей, когда стану совсем взрослой или не буду, передумаю и стану как все.
- Баба Настя,  а…погадай! – осторожно попросила я.
- Ты никак, влюбилась в кого-то, - с хитринкой в глазах спросила баба Настя.
Я совсем не ожидала этого вопроса, т.к. думала о главных с моей точки зрения вещах, о писательстве, о знаменитости и…величии, - тайном слове, которое, разумеется, вслух произносить мне не хотелось. Поэтому от неожиданности я переспросила, что же она имеет в виду.
- Нууу,  - задумчиво протянула бабушка, - это когда тебе кто-то нравится, кажется красивым, тебе хочется сидеть рядом с ним, разговаривать, или может быть даже, тебе хочется его..раздеть. Про «раздеть» было как-то совсем неожиданно, тем более от бабушки, но я почему-то не смутилась, а спокойно так задумалась, ненадолго совсем, после чего чётко  и уверенно произнесла:
- Если это всё так, как ты говоришь, то я влюблена в свою подругу Свету.  - Мне было очень легко признать это, видимо, именно потому, что я совершенно не была влюблена в Свету по моим понятиям, потому что ничего тайного с моей опять же, точки зрения, Света в моей жизни не касалась. Влюблена я была в Милу, Наташу Люткявичуте, может быть даже в Алёну Розенберг, но явно не в Свету. Поэтому я спокойно отхлебнула чай и потянулась за плюшкой, но поднимая глаза, наткнулась – да-да, именно наткнулась на бабушкин взгляд – так натыкаются на спицу, не глядя опуская руку в пакет с клубками.
- Что? – поёжилась я.
-  Это болезнь.
- Что?!
- ЭТО – болезнь, - испуганно и как-то чрезвычайно серьёзно произнесла бабушка,  - у нас такие в психиатрии лежат, любить надо мальчиков. 
Я механически дожевала плюшку. Мысли клубились в голове. Конечно, я знала, что я больна. Больна с рождения. Что я не могу так же хорошо двигаться, как остальные, не умею кататься на коньках, чувствую боль совсем не так, как другие, боюсь вида крови, теряю сознание, я – много чего я, но чтобы это – болезнь…Нет. Нет. Нет. Но я буду молчать. Просто молчать. Чтобы никто никогда не узнал. Никто и никогда.
И я решила жить с этим. Молча.

Отредактировано Айна (07.08.15 13:10:09)

+4

78

***
Запах гари постепенно выветривался из квартиры, но ремонт мы пока ещё не сделали. Завод, выпустивший бракованный телевизор, брак признал, но деньги нам всё же не выплатил. Я постепенно приходила в себя. Первое, что я решила – отрастить волосы. Не знаю, почему, поскольку стрижку я проносила всего два года и вроде бы можно было ещё экспериментировать, но мне отчего-то вновь захотелось длинные волосы. Возможно, для меня они в тот момент воплощали жизнь, а возможно – мне захотелось выглядеть менее заметно, так или иначе, мне расхотелось быть похожей на мальчика…по крайней мере, на какое-то время.
   Я сидела за столом, блуждая скучающим взглядом по страницам книги. Отчего-то мне пронзительно захотелось весны. На дворе был февраль, в воздухе ощущалась некоторая влажность, но думаю, мало кто чувствовал весну в то время. Мне вдруг  захотелось…в Трускавец, где мы были с мамой два года назад. Неожиданный телефонный звонок заставил меня вздрогнуть: мама звонила, чтобы спросить меня…поеду ли я в Трускавец. Это было невероятным чудом. Ведь я только что об этом подумала. Я удивилась сама себе, ведь я обычно так не люблю поездки. Но этот чудесный готический город был поистине тем местом, куда рвалась моя душа и меня не останавливали даже 6 часов перелёта на не очень большом самолёте.
   
   Не помню, когда и как мы туда приехали. Не помню, какая погода там была. Помню, что в первую неделю не обнаружила грачей в городе. Их не было нигде. Наверное, они уже улетели или может быть, исчезли по какой-то другой причине, но мне их явно не хватало. Я уныло бродила по улицам города, и не понимала, что происходит: в городе не было духа готики, так манящего меня,  так вселяющего надежду на что-то чрезвычайно важное, что в моей жизни непременно должно было сбыться. Готические постройки были, а дух готики словно бы исчез. Строго говоря, постройки представляли собой не замки или соборы, а маленькие частные домики в европейском стиле. Но…два года назад мне хватало этого с лихвой. А сейчас…сейчас я бродила по городку с ощущением незаполненности души впечатлениями и эмоциями. Сейчас я думаю, что возможно, эта пустота была связана каким-то образом с отголоском чернобыльской трагедии. А может быть…ничего не изменилось в городе, изменилось во мне…
   Стеклянная галерея, соединяющая два корпуса здания уже не казалась мне такой таинственной, и свет внутри неё был другим. В этот раз я не встретила никого, кто был бы близок мне по духу. Иногда я приближалась к горстке разношёрстных девчушек, сидящих на диванчике и пыталась с ними заговорить. От нечего делать я вспомнила игру, в которую играла в более младшем возрасте и предложила девочкам. В принципе, конечно, всё это было не просто так и игра имела тайный смысл, о котором девочки во-первых, не догадывались, а во-вторых, даже если бы они об этом знали, он не имел бы для них той ценности, которую имел для меня.  Я предложила девочкам загадывать числа от одного до десяти и старалась их угадать. И вновь, как когда-то в детстве процент моего попадания  в цель явно превышал среднестатистическую норму. Так продолжалось несколько дней, пока однажды, идя по коридору, я не была буквально схвачена за плечо чьей-то цепкой костлявой рукой. Оглянувшись, я увидела очень старенькую женщину, смотрящую на меня колючим взглядом. Внутри меня что-то сжалось.   Первое, что мне пришло в голову: меня сейчас будут ругать за то, что я смотрю на девочек. Но ругать меня эта бабушка не собиралась – ведь она была мне совсем чужой. Вместо этого старушка сделала совсем уж неожиданную вещь: она буквально потащила меня по коридору в свой номер, сказав:
- Пойдём, сейчас ты сделаешь предсказание моей дочери.
- Но я не умею делать предсказания, - честно предупредила я.
- Умеешь, - со знанием дела возразила бабушка, - просто ты ещё не знаешь об этом.
Далее я была впущена в маленькую комнатушку, где у окна на стуле сидела крупная черноволосая, неприятного вида женщина с явным перебором косметики на лице.
- Садись,  - указав на плотно придвинутый ко мне стул, сказала бабушка, и в ту же секунду за моей спиной со зловещим щелчком захлопнулась дверь. Я села, поняв, что сопротивляться бесполезно, поскольку меня только что взяли в заложники и единственное, что я должна делать, чтобы выжить, это подчиняться.
- Скажи мне, пожалуйста, сколько мне лет? – протяжным голосом произнесла дочь.
- Тридцать, - почему-то без сомнения констатировала я.
- Правильно, - дочь улыбнулась и удивлённо подняла брови. Сейчас я более пристально вгляделась в её глаза. То, что я вначале приняла за злобу и агрессию, было скорее печалью и отчаянием, смешанным с обидой. До меня постепенно стало доходить, что в этом доме зла мне не хотят, наоборот, эти странные и страшные женщины обращаются ко мне, маленькой ( а я в свои 14 вдруг неожиданно почувствовала себя маленькой) за помощью, - а сколько у меня было мужей?
- Три, - отвечала я, удивлённая не меньше тем, что у меня получается что-то, смысл чего я пока сама не  понимала до конца.
- А сколько у меня будет мужей? – глаза молодой женщины словно бы погрузились в мои, стремясь буквально вытянуть из меня что-то, в результате чего в моей груди ненадолго поселился холод, сдавливающий моё дыхание.
- Ни одного, - сказала я, и передо мной в моём фантазийном представлении пролистался паспорт женщины, на листах которого было лишь три печати о браке, - ни одного официального, - поправилась я, -  но у Вас будет ещё много мужчин, без регистрации, просто так.
Взгляд моей собеседницы потеплел и стал влажным…как будто бы я дала ей надежду на что-то очень важное. Странно, что она так зависима, - подумала я и …испугалась…не так, как ещё несколько минут назад, когда входила в номер…я испугалась как-то глубинно и страх мой прошёл вглубь и одновременно вверх…и что-то сверху, войдя в мою глубь, ответило мне моим голосом: не буду.
- Ты можешь идти, - сказала пожилая женщина и, повинуясь легкому движению её руки, дверь снова открылась с тем же резким щелчком, обдав меня волной прохладного воздуха, влетевшей из коридора. Только сейчас я ощутила, как горят мои щёки.
Я попрощалась с женщинами и пошла в сторону своего номера, слыша звук собственных шагов, раздававшихся в гулкой тишине коридора. Мой номер был не заперт, мамы не было и я медленно опустилась на кровать, поверх голубого покрывала, в задумчивости гладя его ладонью. Под моей рукой мне чудились неведомые искры, посылаемые кем-то мне…или мною кому-то…всё смешалось…вошла мама.
- Мама, - произнесла я споткнувшись на полуслове…кажется я Предсказатель…
Мама ничего не ответила. И я просто рассказала ей то, что произошло.

Отредактировано Айна (24.08.15 10:40:23)

+5

79

***
Не помню, когда и как мы сделали ремонт в квартире, но постепенно она преобразилась. В двух обгоревших комнатах появились новые обои. Светлые, с абстрактным рисунком и серебристым блеском. А я к тому времени почему-то пристрастилась жечь свечи на своём столе. Залитый водой при тушении пожара магнитофон был просушен и снова начал воспроизводить музыку. На тот момент я купила много новых кассет, среди которых был альбом «Машины времени». Я не могла понять, нравится ли мне эта музыка. С одной стороны я была очарована текстами Андрея Макаревича, с другой стороны – они казались мне мрачными и безнадёжными…эта безнадёжность постепенно проникала  ко мне в душу. Не могу сказать точно, повилял ли пожар на моё эмоциональное состояние или это были возрастные изменения, но мало-помалу в мой внутренний мир проникала депрессия, чтобы впоследствии прочно там обосноваться.  Я видела, что мои мечты, сулящие мне интенсивное саморазвитие, не реализуются. Я не становлюсь вовсе необычным человеком, наделённым усиленными телепатическими способностями, я остаюсь совершенно обычным подростком, к тому же мои коммуникативные навыки не развиваются а наоборот, сворачиваются. Внутри меня поселяется молчание, которое отступает ночью в переживаниях  сновидений, которые являют мне яркую жизнь, где я  - та девушка, которой я мечтаю быть в реальной жизни, но не могу. Во сне мои собеседники ярки и красивы, со мной дружат, меня хотят видеть. В жизни меня не замечают. Мне одиноко. Я продолжаю вести дневники. Я не замечаю сама, но моя речь меняется, всё больше становясь похожей на выдержки из статей в журналах по психологии или трансляций ченнелингов, начавших уже тогда публиковаться во всё тех же журналах. Это было то время, когда на мозг совершенно не готового к этому читателя, научные открытия выливались вперемешку с идеализациями невротиков-неудачников, ничего не добившихся в своей жизни и уходящих от неё в письменность, являющуюся разновидностью внутреннего  диалога невротичного человека с самим собой. Я была ровно таким же человеком, но в силу возраста и собственной инфантильности считала этих людей чем-то высшим, идеальным,  воплощением того, к чему хотелось стремиться и от осознания, что мне, как я думала, до этого уровня весьма и весьма далеко, мне становилось всё обречённей внутри. Внешне я вела себя вполне спокойно. У меня не было конфликтов ни  с учителями ни с родителями ни со сверстниками. Выражение «трудный подросток» означало для меня что-то вроде низшего слоя общества, осознание которого у меня уже вполне сформировалось к этому периоду жизни. «Трудной»  я никогда не была. Единственную трудность для родителей представляло моё самочувствие. Периодически я ощущала слабость, учащённое сердцебиение и потемнение в глазах. Врачи ничего серьёзного не находили и ставили мне ВСД. На жизнь других людей я смотрела отчасти издали отчасти свысока. Оглядываясь теперь на этот период моей жизни, склонна утверждать, что личность моя к тому времени вполне сформировалась и впоследствии уже практически не изменится, а будет лишь дополняться знаниями и умениями.  В свои 14 лет я была уже вполне взрослым человеком. Во мне не осталось уже почти совсем ничего детского или подросткового. Впереди меня не ожидают ни «ошибки юности»  ни «бурная молодость» - ничего такого. Я как-то слишком рано стала взрослой. Надо сказать, что этому не способствовал ни жизненный опыт ни какие-то особые испытания. Это было что-то врождённое.

+5

80

***
Урок труда. Пожилая учительница, которая  работала у нас все предыдущие годы и которую я любила, сменилась молодой.  Девочки сразу же притянулись к ней – я видела, как они собирались вокруг неё в кружочек и образовывали какое-то странное женское сообщество, в котором более старшая женщина, обучавшая более молодых, передавала им не только свои практические умения, но и свою женскую энергию. Почему-то я не разделяла любви и восторга своих одноклассниц. Мне больше нравилась прежняя учительница, женщина с неопределённой фигурой, большим носом и натруженными руками. Её знания о растениях казались мне чем-то волшебным. Она напоминала мне лесную фею – я была глубоко убеждена, что не все лесные феи молоды и хороши собой. От этой пожилой женщины исходила удивительно мягкая обволакивающая энергия. Что исходило от новой молодой учительницы, мне  было совершенно непонятно, но это что-то мне явно не нравилось. Однако между душами нашими – её и моей – существовал будто негласный сговор: каждая из нас прилагала завидные усилия, чтобы другая не догадалась ни о том, что испытывает к ней первая ни о причине этой молчаливой неприязни. Лишь однажды она сказала мне фразу, которая была для меня неожиданной и которую я впоследствии помнила всю жизнь: «У тебя поразительный талант самоустраняться тогда, когда от тебя нужна помощь». Не могу сказать, что при всей моей неприязни к ней я осознанно и добровольно отказалась бы ей помогать. Правда, при одном условии: если бы я знала, что делать. А поскольку я совершенно не догадывалась о том, какие именно действия от меня требуются, единственным моим желанием, вполне оправданным и в какой-то степени даже благородным, было не болтаться под ногами. Что я и делала – увы – к  неудовольствию моей учительницы.   Вместе с тем, на уроках труда было и то, что радовало меня. А именно: нам разрешалось слушать музыку. Родители, зная мою физическую слабость и неспособность себя защитить, советовали мне не брать в школу магнитофон – всё же он был достаточной ценностью для того, чтобы я понимала, что не стоит рисковать им ради того, чтобы просто поделиться с одноклассницами своей любимой музыкой. Да и отношения с самими одноклассницами у меня были такие, что не хотелось делиться  с ними ничем, тем более, чем-то любимым. Но не все девочки в нашем классе были робкими. В частности, была у меня одноклассница, с которой в средней школе у нас  образовалась скрытая вражда. В младших классах мы не обращали друг на друга особого внимания. Но однажды в третьем классе девочка забыла в парте шапку, что случалось время от времени с нами всеми, и кто-нибудь, чаще всего, учителя, а то и сами одноклассники, возвращали шапку хозяину. Также поступила и я. Но одноклассница моя, вместо того, чтобы поблагодарить меня, посмотрела на меня как на ничего не значащий предмет и  просто молча взяла шапку. Возмущению моему не было предела, но оно осталось внутри. В конце концов, ведь не побежишь же к учительнице жаловаться просто на то, что не получил ожидаемого «спасибо» от товарища по классу. Но тогда я сразу поняла: от девочки, которая не благодарит за отданную шапку, ожидать можно чего угодно. Оправдание моих предположений не заставило себя ждать. Буквально через пару лет девочка, в общем-то хорошо учившаяся и не нарушавшая общешкольной дисциплины, ославилась на всю школу «ранним началом половой жизни», как это провозгласили взрослые. На самом деле, это был уникальный случай, когда два влюблённых друг в друга маленьких человечка пронесли своё чувство через годы и впоследствии поженились, но тогда мы об этом не знали, я же про себя навесила на девочку клеймо «проститутка» и не хотела к ней приближаться. Впрочем, как и она ко мне. Каким словом называла меня она, мне по сию пору не известно, но видимо, каким-то очень крепким словом, поскольку уже 20 лет спустя, когда ей представился случай прийти ко мне на консультацию, она прислала нескольких своих подруг, но сама так и не пришла.
    Я сидела за последней  партой, подшивая маленькую бархатную подушечку, которая предназначалась для орденов, положенных в гроб кому-нибудь из известных людей нашего городка, когда тот надумает умереть. Как всегда, погрузившись в себя, я не замечала ничего вокруг. Та самая одноклассница, тоже сидящая за последней партой, только в соседнем ряду, незаметно для меня, нажала кнопку магнитофона и вначале совсем тихонько, а затем чуть слышнее класс залило уже любимыми мною звуками «The Scorpions». Я растворилась в музыке. Невольно потянувшись в сторону магнитофона, я увидела лицо одноклассницы. Ей явно нравилось то, что звучало. Затем уже знакомое мне пение сменилось незнакомым. Привыкшая, следуя своему недавно образовавшемуся увлечению, запоминать не только слова песни, но и её мелодию и звучание каждого инструмента в отдельности, я  понимала, что песню эту слышу впервые. Вначале зазвучал гобой, потом гитара. А потом  в это прекрасное сочетание влился голос.
Нам говорили на хоре, что женский голос всегда звучит выше, чем играет инструмент. Голос   звучал ниже. Однако я точно могла уловить, что этот голос принадлежит женщине, девушке.  Очарованная, я не могла поднять глаза. Гитара, гобой и её голос….Но моя одноклассница, как она могла это слушать? Или – наоборот, как могла это слушать  я? Я, примерная девочка…и она – как мы можем любить одно и то же?...я взялась было побороться с собой… но голос волновал меня настолько, что у меня пересохло во рту.
   Через два дня всё повторилось, но только теперь я видела её.  Её показывали по телевидению. Стремительной походкой я шла из коридора в комнату, услышав же её, остановилась и затаила дыхание.  Гитара, гобой и эта девушка. Тёмные глаза, тёмные волосы, смуглая кожа, ослепительно белая рубашка и узкие чёрные брюки со стрелочками. Она была одета как мужчина. И это волновало меня ещё сильнее. «Если бы я была смелой…если бы я могла, я одевалась бы также» - думала я. Я смотрела на неё и ощущала как что-то творится с моим телом. Что-то, чего не должен был видеть никто. Я так и простояла в коридоре, замерев…

   

Много лет спустя. Та же певица. Та же песня.

Отредактировано Айна (24.08.15 11:01:40)

+5


Вы здесь » Тематический форум ВМЕСТЕ » #Проза.L » Сон и Явь (роман)